Абзац: Найповніший		URL: https://lib.co.ua/classic/pushkinas/polnoesobraniesochineniy.jsp

	Полное собрание сочинений с критикой

 А.С. Пушкин 	Полное собрание сочинений с критикой
 	РАЗДЕЛЫ

 Стихотворения
 Романы, повести, очерки etc
 Драматические произведения
 Поэмы
 Сказки
 Исторические произведения
 Переписка и деловые бумаги
 Критика и публицистика
 Наброски, отрывки, планы
 Приписываемые Пушкину
 Дневники и воспоминания

 ОГЛАВЛЕНИЕ ПО НАЗВАНИЯМ
 "А в ненастные дни" Аделе ("Играй, Адель") Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной ("Земли достигнув наконец") Аквилон ("Зачем ты, грозный аквилон") Актеон Александр Радищев Алексееву ("Мой милый, как несправедливы") Альманашник "Альфонс садится на коня" Амур и Гименей (сказка) ("Сегодня, добрые мужья") Амур и Гименей ("Сегодня, добрые мужья") Ангел ("В дверях эдема ангел нежный") "Англия есть отечество карикатуры..." Анджело Андрей Шенье ("Меж тем, как изумленный мир") Анне Н. Вульф ("Увы! напрасно деве гордой") Анчар ("В пустыне чахлой и скупой") "Аптеку позабудь ты для венков лавровых" Арап Петра Великого Арион ("Нас было много на челне")
 "A son amant Eglй sans rйsistance" Байрон Бакуниной ("Напрасно воспевать мне ваши имянины") "Бал" Баратынского Баллада ("Что ты, девица, грустна") (коллективное) Баратынский Баратынскому. Из Бессарабии ("Сия пустынная страна") Баратынскому ("О ты, который сочетал") Баратынскому ("Я жду обещанной тетради") Барышня-крестьянка (Повести Белкина) Батюшкову ("В пещерах Геликона") Бахчисарайский фонтан Безверие ("О вы, которые с язвительным упреком") Безвредная ссора ("За кость поссорились собаки") (Нравоучительные четверостишия, 10) Бесы ("Мчатся тучи, вьются тучи") Битва у Зеницы-Великой ("Радивой поднял желтое знамя") (Песни западных славян, 3) "Блажен в златом кругу вельмож" Блаженство ("В роще сумрачной, тенистой") "Блестит луна, недвижно море спит" "Близ мест, где царствует Венеция златая" Б. М. Федорову ("Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи") Бова Бова (отрывок из поэмы) ("Часто, часто я беседовал") "Бог веселый винограда" Богородицыны дочки "Больны вы, дядюшка? Нет мочи" Бонапарт и черногорцы ("Черногорцы? что такое?") (Песни западных славян, 9) Борис Годунов Бородинская годовщина ("Великий день Бородина") "Брадатый староста Авдей" Братья-разбойники "Брови царь нахмуря" "Брожу ли я вдоль улиц шумных" Будрыс и его сыновья ("Три у Будрыса сына, как и он, три литвина") "Будь подобен полной чаше" Буря ("Ты видел деву на скале") "Бывало в сладком ослепленье" "Была пора: наш праздник молодой" "Был и я среди донцов" "[ было мне твое влиянье]" (отрывок) Вадим Вадим (отрывок) Вакхическая песня ("Что смолкнул веселия глас") В альбом ("Гонимый рока самовластьем") В альбом ("Долго сих листов заветных") В альбом ("Пройдет любовь, умрут желанья") В альбом А. О. Смирновой ("В тревоге пестрой и бесплодной") В альбом Илличевскому ("Мой друг! неславный я поэт") В альбом кж. А. Д. Абамелек ("Когда-то (помню с умиленьем)") В альбом Пущину ("Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок") В альбом Сосницкой ("Вы съединить могли с холодностью сердечной") "Вам объяснять правления начала" Вастола, или Желания, повесть в стихах, сочинение Виланда "В беспечных радостях, в живом очарованьи" (отрывок) "[В глаза ]" (отрывок) "[Вдали тех пропастей глубоких]" (отрывок) "В еврейской хижине лампада" "Ведите же прежде телят вы к вымени юницы" (отрывок) "Везувий зев открыл дым хлынул клубом пламя" "Венец желаниям! Итак, я вижу вас" (отрывок) Верное предсказание ("LПройдет ли мой недуг?v лев у осла спросил" (Нравоучительные четверостишия, 2) "Вертоград моей сестры" Веселый пир ("Я люблю вечерний пир") "Весна, весна, пора любви" Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком. "Вечерня отошла давно" Видение короля ("Король ходит большими шагами") (Песни западных славян, 1) Vie, Pойsies et pensйеs de Joseph Delorme; Les consolations, pойsies par Sainte-Beuve Вино (Ион Хиосский) ("Злое дитя, старик молодой, властелин добронравный")
 Виноград ("Не стану я жалеть о розах") Вишня ("Румяной зарею") (dubia) "В крови горит огонь желанья" "Вкус верный, острый ум и нравов? чистота" (отрывок) Влах в Венеции ("Как покинула меня Парасковья") (Песни западных славян, 5) В. Л. Давыдову ("Меж тем как генерал Орлов") В. Л. Пушкину ("Любезнейший наш друг, о ты, Василий Львович") (коллективное)
 В. Л. Пушкину ("Что восхитительней, живей") "В мои осенние досуги" "В начале жизни школу помню я" "В начале 1812 года" "Внемли, о Гелиос, серебряным луком звенящий" "...Вновь я посетил" "Во глубине сибирских руд" Вода и вино ("Люблю я в полдень воспаленный") "........во дни Дадона" (отрывок) "Воды глубокие" (отрывок) Воевода ("Поздно ночью из похода") Воевода Милош ("Над Сербией смилуйся ты, боже") (Песни западных славян, 12) Возражение критикам "Полтавы" Возражение на статьи Кюхельбекера в "Мнемозине" Возражение на статью А. Бестужева "Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начала 1825 годов" Возражение на статью "Атенея" Возрождение ("Художник-варвар кистью сонной") Война ("Война! Подъяты наконец") "Волненьем жизни утомленный" (отрывок) Вольность. Ода ("Беги, сокройся от очей") Вольтер. (Correspondance inйdite de Voltaire avec le prйsident de Brosses, etc, Paris 1836). Воображаемый разговор с Александром I "Ворон к ворону летит" Воспоминание ("Когда для смертного умолкнет шумный день") Воспоминание (к Пущину) ("Помнишь ли, мой брат по чаше") Воспоминания в Царском Селе ("Воспоминаньями смущенный") Воспоминания в Царском Селе ("Навис покров угрюмой нощи") "Восстань, боязливый" "Восстань, восстань, пророк России" "Восстань, о Греция, восстань" "Вот Виля он любовью дышет" "Вот Коцит, вот Ахерон" "Вот Муза, резвая болтунья" "В пещере тайной, в день гоненья" (отрывок) "В поле чистом серебрится" "В прохладе сладостной фонтанов" "В пустыне" "В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера" "В рюмке светлой предо мною" (отрывок) Всеволожскому ("Прости, счастливый сын пиров") "Всегда так будет, как бывало" (dubia) "Всем красны боярские конюшни" "Все в жертву памяти твоей" "Все кончено: меж нами связи нет" "Все призрак, суета" "Все так же ль осеняют своды" "В славной в Муромской земле" (отрывок) "В степи мирской, печальной и безбрежной" Встреча с Кюхельбекером В. С. Филимонову при получении поэмы его "Дурацкий колпак" ("Вам Музы, милые старушки") "В твою светлицу, друг мой нежный" Второе послание к цензору ("На скользком поприще Тимковского наследник!" В 179* году возвращался я Вурдалак ("Трусоват был Ваня бедный") (Песни западных славян, 13) В. Ф. Раевскому ("Недаром ты ко мне воззвал") (отрывок) В. Ф. Раевскому ("Ты прав, мой друг напрасно я презрел") "В часы забав иль праздной скуки" "Вы за "Онегина" советуете, други" Выздоровление ("Тебя ль я видел, милый друг?") Выстрел Вяземскому ("Язвительный поэт, остряк замысловатый") Гавриилиада Гайдук Хризич ("В пещере, на острых каменьях") (Песни западных славян, 6) Гараль и Гальвина ("Взошла луна над дремлющим заливом") (dubia) "Гауншильд и Энгельгард" (коллективное) "Генерал не попал" (отрывок) Генералу Пущину ("В дыму, в крови, сквозь тучи стрел") Герой ("Да, слава в прихотях вольна") "Глухой глухого звал к суду судьи глухого" Гнедич ("С Гомером долго ты беседовал один") Городок ( к ***) ("Прости мне, милый друг") "Город пышный, город бедный" Гости съезжались на дачу... Г. Раич счел за нужное... Граф Нулин Графу Олизару ("Певец! издревле меж собою") "Гречанка верная! не плачь, он пал героем" Гроб Анакреона ("Все в таинственном молчаньи") Гроб Анакреона ( "Все в таинственном молчаньи" ) Гробовщик (Повести Белкина) Гроб юноши ("...........Сокрылся он") Гр. Орловой-Чесменской ("Благочестивая жена") (dubia) Гусар ("Скребницей чистил он коня") Давыдову ("Нельзя, мой толстый Аристип") "Дай, Никита, мне одеться" (отрывок) "Дар напрасный, дар случайный" Д. В. Давыдову ("Тебе певцу, тебе герою") 27 мая 1819 ("Веселый вечер в жизни нашей") Движение ("Движенья нет, сказал мудрец брадатый") Двум Александрам Павловичам ("Романов и Зернов лихой") (dubia) Дева ("Я говорил тебе: страшися девы милой!") 19 октября 1827 ("Бог помочь вам, друзья мои") 19 октября ("Роняет лес багряный свой убор") 19 октября 1828 ("Усердно помолившись Богу") Делибаш ("Перестрелка за холмами") Делия ("Ты ль предо мною") Деловые бумаги 18171826 гг. Деловые бумаги 18281831 гг. Деловые бумаги 18321834 гг. Деловые бумаги 18351837 гг. Дельвиг Дельвигу ("Друг Дельвиг, мой парнасский брат") Дельвигу ("Любовью, дружеством и ленью") Дельвигу ("Мы рождены, мой брат названый") Демон ("В те дни, когда мне были новы") Денису Давыдову ("[Красноречивый забияка]") (отрывок) Денису Давыдову ("Певец-гусар, ты пел биваки") Денница Деревня ("Приветствую тебя, пустынный уголок") Десятая заповедь ("Добра чужого не желать") Детская книжка Джон Теннер Дионея ("Хромид в тебя влюблен; он молод и не раз") "Dis moi, pourquoi l'Escamoteur" (стихотворения, написанные до поступления в лицей) "Для берегов отчизны дальной" Дневник 1833 1835 гг. Добрый человек ("Ты прав несносен Фирс ученый") Домик в Коломне Домовому ("Поместья мирного незримый покровитель") Дон ("Блеща средь полей широких") Дорида ("В Дориде нравятся и локоны златые") Дориде ("Я верю: я любим; для сердца нужно верить") Дорожные жалобы ("Долго ль мне гулять на свете") Дочери Карагеоргия ("Гроза луны, свободы воин") "Друг сердечный мне намедни говорил" (отрывок) Дружба ("Что дружба? Легкий пыл похмелья") Друзьям ("Богами вам еще даны") Друзьям ("Вчера был день разлуки шумной") Друзьям ("К чему, веселые друзья") Друзьям ("Нет, я не льстец, когда царю") "Дубравы, где в тиши свободы" Дубровский Дяде, назвавшему сочинителя братом ("Я не совсем еще рассудок потерял") Евгений Онегин (роман в стихах)
	Глава первая
	Глава вторая
	Глава третья
	Глава четвертая
	Глава пятая
	Глава шестая
	Глава седьмая
	Глава осьмая Отрывки из "Путешествия Онегина"
	Глава десятая Египетские ночи Ее глаза ("Она мила скажу меж нами") Езерский Ек. Н. Ушаковой ("Когда бывало в старину") Ек. Н. Ушаковой ("В отдалении от вас") Е. Н. Ушаковой ("Вы избалованы природой") Е. П. Полторацкой ("Когда помилует нас бог") "Если ехать вам случится" "Если жизнь тебя обманет" Если звание любителя отечественной литературы... "Если с нежной красотой" "Есть в России город Луга" "[Есть место на земле]" (отрывок) "Есть роза дивная: она" "Еще в ребячестве [бессмысленно лукавом]" "[Еще дуют холодные ветры]" "Еще одной высокой, важной песни" Ex ungue leonem ("Недавно я стихами как-то свистнул")
 "J'ai possйdй mаоtresse honnкte" Жалоба ("Ваш дед портной, ваш дядя повар") "Je chante ce combat que Toly remporta" (стихотворения, написанные до поступления в лицей) "Желал я душу освежить" (отрывок) Желание ("Медлительно влекутся дни мои") Желание славы ("Когда, любовию и негой упоенный") Жених ("Три дня купеческая дочь") Je suppose sous un gouvernement despotique... (Предполагаю под управлением деспотического правительства...) Жив, жив Курилка! ("Как! жив еще Курилка журналист?") "Жил на свете рыцарь бедный" "[Жуковской]" Жуковскому ("Когда, к мечтательному миру") "Забыв и рощу и свободу" Завещание Кюхельбекера ("Друзья, простите! Завещаю") (dubia) "Завидую тебе, питомец моря смелый" Заздравный кубок ("Кубок янтарный") Заклинание ("О, если правда, что в ночи") Закон природы ("Фиалка в воздухе свой аромат лила") (Нравоучительные четверостишия, 11) Заметка о "Графе Нулине" Заметка о Катенине Заметка о холере Заметки и афоризмы разных годов Заметки при чтении "Нестора" Шлецера Заметки при чтении "Описания земли Камчатки" С. П. Крашенинникова Заметка при чтении т. VII гл. 4 "Истории государства Российского" Заметки по русской истории Заметки по русской истории XVIII века Заметки при чтении книги М. Ф. Орлова "О государственном кредите" Замечания на Анналы Тацита "За Netty сердцем я летаю" "За нею по наклону гор" ("Таврида", II) Записка к Жуковскому ("Раевский, молоденец прежний") Записки бригадира Моро-де-Бразе (касающиеся до Турецкого похода 1711 года)
 Записки молодого человека Записки П. В. Нащокина, им диктованные в Москве, 1830 Записки Чухина, сочинение Фаддея Булгарина Запись о 18 брюмера "За старые грехи наказанный судьбой" (отрывок) "Заступники кнута и плети" "За ужином объелся я" (dubia) "Заутра с свечкой грошевою" "Зачем, Елена, так пугливо" "Зачем ты послан был и кто тебя послал" "Зачем я ею [очарован]" Земля и море ("Когда по синеве морей") "Земля недвижна неба своды" (Подражания Корану, V) "Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю" Зимнее утро ("Мороз и солнце; день чудесный") Зимний вечер ("Буря мглою небо кроет") Зимняя дорога ("Сквозь волнистые туманы") Золото и булат ("LВсе моеv, сказало злато") "Зорю бьют... из рук моих" "Иван-царевич по лесам" (отрывок) "И вот ущелье мрачных скал" И. В. Сленину ("Я не люблю альбомов модных") Ignorance des seigneurs russes... (Невежество русских вельмож...) "Играй, прелестное дитя" (отрывок) "И дале мы пошли и страх обнял меня" (I); II. "Тогда я демонов увидел черный рой" " и дурак" (отрывок) Из автобиографических записок (Вышед из Лицея...) Из автобиографич. записок (...лины печатью вольномыслия) Из альбома А. П Керн Из Alfieri ("Сомненья, страх, порочную надежду") (Из Анакреона) Отрывок ("Узнают коней ретивых") Из Ариостова "Orlando furioso" ("Пред рыцарем блестит водами") Из Афенея ("Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хоров") Из А. Шенье ("Покров, упитанный язвительною кровью") Из Байрона ("Нет ветра синяя волна") (отрывок) Из Barry Cornwall ("Пью за здравие Мери") Из Вольтера ("Короче дни, а ночи доле") Из Гафиза ("Не пленяйся бранной славой") Из записки к А. О. Россет ("От вас узнал я плен Варшавы") Из Кишиневского дневника Из Ксенофана Колофонского ("Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают")
 Из лицейского дневника 1815 г. Измены ("Все миновалось") Из Пиндемонти ("Не дорого ценю я громкие права") Из письма к Алексееву ("Прощай, отшельник бессарабской") Из письма к Вигелю ("Проклятый город Кишенев") Из письма к Вигелю ("Скучной ролью Телемака") (dubia) Из письма к В. Л. Пушкину ("Христос воскрес, питомец Феба") Из письма к В. П. Горчакову ("Зима мне рыхлою стеною") Из письма к Вульфу ("Здравствуй, Вульф, приятель мой!") Из письма к Вяземскому ("В глуши, измучась жизнью постной") Из письма к Вяземскому ("Любезный Вяземский, поэт и камергер") Из письма к Вяземскому ("Сатирик и поэт любовный") Из письма к Гнедичу ("В стране, где Юлией венчанный") Из письма к Жуковскому ("Веселого пути") (отрывок) Из письма к кн. П. А. Вяземскому ("Блажен, кто в шуме городском") Из письма к Плетневу ("Ты издал дядю моего") Из письма к Родзянке ("Прости, украинской мудрец") Из письма к Соболевскому ("У Гальяни иль Кольони") Из письма к Яковлеву ("Смирдин меня в беду поверг") И. И. Пущину ("Мой первый друг, мой друг бесценный") Илиада Гомерова, переведенная Н. Гнедичем, членом императорской Российской академии и пр. Имянины ("Умножайте шум и радость") Иностранке ("На языке тебе невнятном") "И останешься с вопросом" "И путник усталый на бога роптал" (Подражания Корану, IX) Исповедь бедного стихотворца ("LКто ты, мой сын?v Отец, я бедный однодворец") (dubia) Истинна ("Издавна мудрые искали") История Петра. Подготовительные тексты "История поэзии" С. П. Шевырева История Пугачева История Пугачева: Замечания о бунте История Пугачева: Иллюстрации, приложенные Пушкиным Приложения к "Истории Пугачева" (Манифесты, указы и рескрипты, относящиеся к Пугачевскому бунту) Материалы к "Истории Пугачева" (записи устных рассказов, преданий, песен)
 Материалы к "Истории Пугачева" (дневники и записки) Материалы к "Истории Пугачева" (помесячные выписи из архивных дел) Материалы к "Истории Пугачева" (архивные документы) Материалы к "Истории Пугачева" (конспекты, выписки, наброски и приложение)
 История русского народа, сочинение Николая Полевого. Том I История села Горюхина История стихотворца ("Внимает он привычным ухом") "Итак я счастлив был, итак я наслаждался") И ты тут был (отрывок) "И я бы мог, как шут [на]" (отрывок) "И я слыхал, что божий свет" К *** ("Зачем безвремянную скуку") К ***. Керн ("Я помню чудное мгновенье") К *** ("Не спрашивай, за чем унылой думой") К *** ("Нет, нет, не должен я, не смею, не могу") К *** ("Счастлив, кто близ тебя, любовник упоенный") К ** ("Ты богоматерь, нет сомненья") К А. Б*** ("Что можем на скоро стихами молвить ей?") Кавалерист-девица, происшествие в России Кавказ ("Кавказ подо мною. Один в вышине") Кавказский пленник "Какая ночь! Мороз трескучий" "Как брань тебе не надоела" "Как быстро в поле, вкруг открытом" "Как жениться задумал царский арап" "Как наше сердце своенравно!" "Каков я прежде был, таков и ныне я" "Как редко плату получает" "Как сатирой безымянной" "Как сладостно!.. но, боги, как опасно" "Как счастлив я, когда могу покинуть" "Как узник, Байроном воспетый" (отрывок) "Как широко" (отрывок) Калмычке ("Прощай, любезная калмычка") Каменный гость Канон в честь М. И. Глинки ("Пой в восторге, русский хор") (коллективное)
 Капитанская дочка Карелия, или заточение Марфы Иоановны Романовой. Описательное стихотворение в четырех частях Федора Глинки. Катенину ("Кто мне пришлет ее портрет") К. А. Тимашевой ("Я видел вас, я их читал") К Баратынскому ("Стих каждый в повести твоей") К бар. М. А. Дельвиг ("Вам восемь лет, а мне семнадцать было") К Батюшкову ("Философ резвый и пиит") К бюсту завоевателя ("Напрасно видишь тут ошибку") К вельможе ("От северных оков освобождая мир") К Вяземскому ("Так море, древний душегубец") К Галичу ("Пускай угрюмый рифмотвор") К Делии ("О Делия драгая") К Дельвигу ("Блажен, кто с юных лет увидел пред собою") К Дельвигу ("Послушай, муз невинных") К другу стихотворцу ("Арист! и ты в толпе служителей Парнасса") К Е. Н. Вульф ("Вот, Зина, вам совет: играйте") Кж. В. М. Волконской ("On peut trиs bien, mademoiselle") К живописцу ("Дитя Харит и вображенья") Кж. С. А. Урусовой ("Не веровал я троице доныне") (dubia) К Жуковскому ("Благослови, поэт!.. В тиши парнасской сени") Кинжал ("Лемносской бог тебя сковал") Кипренскому ("Любимец моды легкокрылой") Кирджали Кирджали ("В степях зеленых Буджака") К Каверину ("Забудь, любезный мой Каверин") К Каверину ( " Забудь, любезный мой Каверин " ) "К кастрату раз пришел скрыпач" Клеветникам России ("О чем шумите вы, народные витии") Клеопатра ("Чертог сиял. Гремели хором") К Лицинию (с латинского) ("Лициний, зришь ли ты? на быстрой колеснице") Ключ к Истории государства Российского Н. И. Карамзина "Клянусь четой и нечетой" (Подражания Корану, I) К Маше ("Вчера мне Маша приказала") К моей чернильнице ("Подруга думы праздной") К молодой актрисе ("Ты не наследница Клероны") К молодой вдове ("Лида, друг мой неизменный") К Морфею ("Морфей, до утра дай отраду") К морю ("Прощай, свободная стихия" К Наталье ("Так и мне узнать случилось") К Наташе ("Вянет, вянет лето красно") К Н. Г. Ломоносову ("И ты, любезный друг, оставил") Кн. Голицыной. Посылая ей оду "Вольность" ("Простой воспитанник Природы")
 К ней ("В печальной праздности я лиру забывал") К ней ("Эльвина, милый друг, приди, подай мне руку") Кн. Козловскому ("Ценитель умственных творений исполинских") Кн. М. А. Голицыной ("Давно об ней воспоминанье") Кн. П. А. Вяземскому ("Зачем, забывши славу") (коллективное) Кн. П. П. Вяземскому ("Душа моя Павел") Княгине З. А. Волконской ("Среди рассеянной Москвы") "Князь Г со мною [не знаком]" Князю А. М. Горчакову ("Встречаюсь я с осьмнадцатой весной") Князю А. М. Горчакову ("Пускай, не знаясь с Аполлоном") К Н. Я. Плюсковой ("На лире скромной, благородной") "Кобылица молодая" Коварность ("Когда твой друг на глас твоих речей") К Овидию ("Овидий, я живу близ тихих берегов") К Огаревой, которой митрополит прислал плодов из своего саду ("Митрополит, хвастун бесстыдный") "Когда б не смутное влеченье" "Когда б писать ты начал сдуру" "Когда владыка ассирийский" "Когда в листах воспоминанья" (отрывок) "Когда в объятия мои" "Когда за городом, задумчив, я брожу" Когда Макферсон издал Стихотворения Оссиана... (Dubia) "Когда порой воспоминанье" "Когда Потемкину в потемках" "Когда сожмешь ты снова руки" "Когда так нежно, так сердечно" "Когда твои младые лета" Козак ("Раз, полунощной порою") Козлову ("Певец! Когда перед тобой") Кокетке ("[И вы поверить мне могли]") Коллективное (18161817) Коллективное (18171825) Коллективное (18261836) "Колокольчики звенят" Колосовой "О ты, надежда нашей сцены") (отрывок) Кольна (Подражание Оссиану) ("Источник быстрый Каломоны") "Коль ты к Смирдину войдешь" (коллективное) Комедия Загоскина "Недовольные" "[Конечно] презирать не трудно" Конь ("Что ты ржешь, мой конь ретивый") (Песни западных славян, 16) Кораблю ("Морей [красавец] окриленный") К письму ("В нем радости мои; когда померкну я") [К переводу Илиады] ("Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера") К портрету Вяземского ("Судьба свои дары явить желала в нем") К портрету Дельвига ("Се самый Дельвиг тот, что нам всегда твердил") К портрету Жуковского ("Его стихов пленительная сладость") К портрету Каверина ("В нем пунша и войны кипит всегдашний жар") К портрету Молоствова ("Не большой он русский барин") (dubia) К портрету Чедаева ("Он вышней волею небес") К Пущину (4 мая) ("Любезный именинник") "Краев чужих неопытный любитель" Красавица ("Все в ней гармония, все диво") Красавица перед зеркалом ("Взгляни на милую, когда свое чело") Красавице, которая нюхала табак ("Возможно ль? вместо роз, Амуром насажденных")
 Кривцову ("Не пугай нас, милый друг") К Родзянке ("Ты обещал о романтизме")
 "Кристал, поэтом обновленный" "Критон, роскошный гражданин" К Сабурову ("Сабуров, ты оклеветал") К сестре ("Ты хочешь, друг бесценный") К сну ("Знакомец милый и старинный") "Кто видел край, где роскошью природы" "Кто, волны, вас остановил" "Кто знает край, где небо блещет" "Кто из богов мне возвратил" "Кто на снегах взрастил Феокритовы нежные розы" "Кто ты .............. не смей?" (отрывок) "[Кто хочет, пой]" (отрывок)
 Couplets ("Quand un pоиte en son extase") Куплеты. На слова: "Никак нельзя ну так и быть" ("Я прав, он виноват; решите") (коллективное) Куплеты. На слова "С позволения сказать" ("С позволения сказать") Кхлбкр. (Кюхельбекеру) ("Да сохранит тебя твой добрый Гений") (отрывок) К Чедаеву ("Любви, надежды, тихой славы") К Шишкову ("Шалун, увенчанный Эратой и Венерой") К Щербинину ("Житье тому, любезный друг") Кюхельбекеру ("В последний раз, в тиши уединенья") К Языкову ("Издревле сладостный союз") К Языкову ("К тебе сбирался я давно") К Языкову ("Языков, кто тебе внушил") Лаиса Венере, посвящая ей свое зеркало ("Вот зеркало мое прими его, Киприда") "Лаиса, я люблю твой смелый, [вольный] взор" La libйration de l'Europe... (Освобождение Европы...) Лебедь и гусь ("Над лебедем желая посмеяться") (Нравоучительные четверостишия, 7) Леда (кантата) ("Средь темной рощицы, под тенью лип душистых") "Лизе страшно полюбить" Лиле ("Лила, Лила! я страдаю") Литературное известие ("В Элизии Василий Тредьяковский") "Лихой товарищ наших дедов" Лицейские стихотворения, переделанные в 18171829 гг. и напечатанные Пушкиным
 Лицинию ("Лициний, зришь ли ты: на быстрой колеснице") "Лишь розы увядают" "Лищинский околел отечеству беда" Л. Пушкину ("Брат милый, отроком расстался ты со мной") "Люблю ваш сумрак неизвестный" "Любовь одна веселье жизни хладной" Любопытный ( Что ж нового? "Ей-богу, ничего") "Мадам Ризнич с римским носом" (отрывок) Мадона ("Не множеством картин старинных мастеров") Мадригал М. . . . ой ("О вы, которые любовью не горели") Мальчику (Из Катулла) ("Пьяной горечью Фалерна") Мансурову ("Мансуров, закадычный друг") Марко Якубович ("У ворот сидел Марко Якубович") (Песни западных славян, 8) Марья Шонинг Мартышка ("Мартышка, с юных лет прыжки свои любя") (Нравоучительные четверостишия, 8) Материалы для заметок в газете "Дневник" Материалы к "Отрывкам из писем, мыслям и замечаниям" Медный всадник Медок. (Медок в Уаллах) "Попутный веет ветер. Идет корабль") "Меж горных стен? несется Терек" "Менко Вуич грамоту пишет" Месяц ("Зачем из облака выходишь") Метель (Повести Белкина) Мечтатель ("По небу крадется луна") Мечтателю ("Ты в страсти горестной находишь наслажденье") М. Е. Эйхфельдт ("Ни блеск ума, ни стройность платья") "Милый мой, сегодня" (отрывок) Мирская власть ("Когда великое свершалось торжество") Младенцу ("Дитя, не смею над тобой") "Мне бой знаком люблю я звук мечей" "Мне жаль великия жены" Мнение И. E. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной...
 Мое завещание. Друзьям ("Хочу я завтра умереть") Моему Аристарху ("Помилуй, трезвый Аристарх") Мои замечания об русском театре Мои мысли о Шаховском "Мой друг, забыты мной следы минувших лет" "Мой друг, уже три дня" "Мой пленник вовсе не любезен" (отрывок) Монастырь на Казбеке ("Высоко над семьею гор") Монах ("Хочу воспеть, как дух нечистый Ада") Mon portrait ("Vous me demandez mon portrait") Мордвинову ("Под хладом старости угрюмо угасал") Москва была освобождена Моцарт и Сальери Моя родословная ("Смеясь жестоко над собратом") Моя эпитафия ("Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою") Мстислав Мстительность ("Пчела ужалила медведя в лоб") (Нравоучительные четверостишия, 4) Муза ("В младенчестве моем она меня любила") "Мы добрых граждан позабавим" (dubia) "Мы недавно от печали" (отрывок) Мы проводили вечер на даче На А. А. Давыдову ("Иной имел мою Аглаю") На Александра I ("Воспитанный под барабаном") На Аракчеева ("Всей России притеснитель") На Аракчеева ("В столице он капрал, в Чугуеве Нерон") (dubia) На Баболовский дворец ("Прекрасная! пускай восторгом насладится") Наброски и планы поэм Наброски к замыслу о Фаусте Наброски к ненаписанным Подражаниям Корану (отрывок) Наброски предисловия к "Борису Годунову" Наброски статьи о русской литературе На Булгарина ("Не то беда, что ты поляк") На Великопольского ("Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций") На возвращение государя императора из Парижа в 1815 году ("Утихла брань племен; в пределах отдаленных") На Воронцова ("Певец-Давид был ростом мал") На Воронцова ("Полу-милорд, полу-купец") На Воронцова ("Сказали раз царю, что наконец") На выздоровление Лукулла. Подражание латинскому ("Ты угасал, богач младой")
 На Гнедича ("С тобою в спор я не в ступаю") (dubia) На гр. А. К. Разумовского ("Ах! боже мой, какую") "Надеждой сладостной младенчески дыша" Наденьке ("С тобой приятно уделить") (dubia) Надинька "Надо мной в лазури ясной" (отрывок) На Дондукова-Корсакова ("В Академии наук") "Надо помянуть, непременно помянуть надо" (коллективное) Надпись к беседке ("С благоговейною душой") Надпись к воротам Екатерингофа ("Хвостовым некогда воспетая дыра") (dubia) Надпись на стене больницы ("Вот здесь лежит больной студент") Наездники ("Глубокой ночи на полях") На женитьбу генерала Н. М. Сипягина ("Убор супружеский пристало") (dubia) "На Испанию родную" "Накажи, святой угодник" На картинки к "Евгению Онегину" в "Невском альманахе": 1. "Вот перешед чрез мост Кокушкин"; 2. "Пупок чернеет сквозь рубашку" _1_29 На Каченовского ("Бессмертною рукой раздавленный зоил") На Каченовского ("Клеветник без дарованья") На Каченовского ("Хаврониос! ругатель закоснелый") На К. Дембровского ("Когда смотрюсь я в зеркала") (dubia) На кн. А. Н. Голицына ("Вот Хвостовой покровитель") На Колосову ("Все пленяет нас в Эсфири") На Ланова ("Бранись, ворчи, болван болванов") На Надеждина ("В журнал совсем не европейский") На Надеждина ("Надеясь на мое презренье") "На небесах печальная луна" На перевод Илиады ("Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи") Наперсник ("Твоих признаний, жалоб нежных") "Наперсница волшебной старины" "Наперсница моих сердечных дум" Наполеон на Эльбе (1815) ("Вечерняя заря в пучине догорала") Наполеон ("Чудесный жребий совершился") "Напрасно ахнула Европа" "Напрасно, милый друг, я мыслил утаить" "Напрасно я бегу к сионским высотам" На Пучкову ("Зачем кричишь ты, что ты дева") На Пучкову ("Пучкова, право, не смешна") "На разность утренних одежд" (отрывок) На Рыбушкина ("Бывало, прежних лет герой") Насилу выехать решились из Москвы (отрывок) Наслажденье ("В неволе скучной увядает") На статую играющего в бабки ("Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено") На статую играющего в свайку ("Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый") На Стурдзу ("Вкруг я Стурдзы хожу") На Стурдзу ("Холоп венчанного солдата") На трагедию гр. Хвостова, изданную с портретом Колосовой ("Подобный жребий для поэта") На углу маленькой площади... На Ф. Н. Глинку ("Наш друг фита, Кутейкин в эполетах") На Фотия ("Полу-фанатик, полу-плут") (dubia) "На холмах Грузии лежит ночная мгла" Начало автобиографии Начало I песни "Девственницы" ("Я не рожден святыню славословить") Начало статьи о В. Гюго "На это скажут мне с улыбкою неверной" Н. Д. Киселеву ("Ищи в чужом краю здоровья и свободы") "Не видала ль, девица" "Не вижу я твоих очей" (отрывок) Невский альманах на 1830 год "Недавно бедный музульман" "Недавно тихим вечерком" "Недавно я в часы свободы" "Не даром вы приснились мне" (Подражания Корану, VI) "Не дай мне бог сойти с ума" "Недвижный страж дремал на царственном пороге" Недокончанная картина ("Чья мысль восторгом угадала") "Не знаю где, но не у нас" "Ненастный день потух; ненастной ночи мгла" Ne pas admettre... (Не признавать...) "Не пой, красавица, при мне" Непоколебимость ("Познай, светлейший лев, смятения вину") (Нравоучительные четверостишия, 5) Нереида ("Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду") "Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем" Несчастие Клита ("Внук Тредьяковского Клит гекзаметром песенки пишет") "Нет, нет, напрасны ваши пени" "Нет ни в чем вам благодати" "Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем" "Не угрожай ленивцу молодому" Нимфодоре Семеновой ("Желал бы быть твоим, Семенова, покровом") Н. Н. ("Примите LНевский Альманах+v" N. N. В. В. Энгельгардту ("Я ускользнул от Эскулапа") Новоселье ("Благословляю новоселье") "[Но вы во мне почтили годы]" (отрывок) Новые выходки... (Dubia) Note sur la rйvolution d'Ipsylanti (О восстании Ипсиланти)

 Note sur Penda-Dйка (Заметка о Пенда-Деке) "Но ты забудь меня, мой друг" (отрывок) "Ночной зефир" Ночь ("Мой голос для тебя и ласковый и томный") "Ночь светла; в небесном поле" (отрывок) Ноэль на лейб-гусарский полк ("В конюшнях Левашова") Нравоучительные четверостишия (коллективное) "Ну послушайте, дети: жил-был в старые годы" (отрывок) Няне ("Подруга дней моих суровых") Об альманахе "Северная Лира" Об Альфреде Мюссе Об Андре Шенье Обвал ("Дробясь о мрачные скалы") "О бедность! затвердил я наконец" Об "Истории Пугачевского бунта" (разбор статьи, напечатанной в "Сыне отечества" в январе 1835 года) "О боги мирные полей, дубров и гор" Об обязанностях человека. Сочинение Сильвио Пеллико. [Обозрение обозрений.] Общая судьба ("Во ржи был василек прекрасный") (Нравоучительные четверостишия, 9) Общество московских литераторов Объяснение Объяснение по поводу заметки об Илиаде О вечном мире О втором томе "Истории русского народа" Полевого "О вы, которые любили" О Генеральных штатах О г-же Сталь и о г. А. М Ве. Ода его сият. гр. Дм. Ив. Хвостову ("Султан ярится. Кровь Эллады") Ода LVI ("Поредели, побелели") Ода LVII ("Что же сухо в чаше дно") О дворянстве "О дева-роза, я в оковах" "Один, один остался я" "Одни стихи ему читала" (отрывок) "Одна черта руки моей" (отрывок) О драмах Байрона О Железной Маске "О, жены чистые пророка!" (Подражания Корану, II) О журнальной критике О записках Видока О записках Самсона Окно ("Недавно темною порою") О критике (Критика вообще. Крит."ика" наука) Олегов щит ("Когда ко граду Константина") О. Массон ("Ольга, крестница Киприды") О Мильтоне и Шатобриановом переводе "Потерянного рая" "О муза пламенной сатиры!" Она ("Печален ты; признайся, что с тобой?" "Она мила, твоя подруга" (отрывок) "Она подарила" (отрывок) "Она тогда ко мне придет" (dubia) О народной драме и драме "Марфа Посадница" О народном воспитании О народности в литературе "Он вежлив был в иных прихожих" (отрывок) "Он далече далече плывет в печальном тумане" (отрывок) "О LНекрологии генерала от кавалерии Н. Н. Раевскогоv" "О нет, мне жизнь не надоела" "Они твердили: пусть виденья" (Наброски к ненаписанным Подражаниям Корану, 2) (отрывок) О ничтожестве литературы русской "Он между нами жил" О новейших блюстителях нравственности О новейших романах О переводе романа Б. Констана "Адольф" Опытность ("Кто с минуту переможет") Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений О поэзии классической и романтической О поэтическом слоге "Опять увенчаны мы славой" О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова Опровержение на критики О прозе О. С. Пушкиной ("Семейственной любви и нежной дружбы ради") О публикации Бестужева-Рюмина в "Северной Звезде" О "Путешествии в Сибирь" Шаппа д'Отроша "Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений" О "Разговоре у княгини Халдиной" Фонвизина "Орлов с Истоминой в постеле" Орлову ("О ты, который сочетал") О романах Вальтера Скотта О "Ромео и Джюльете" Шекспира О Сальери Осгар ("По камням гробовым, в туманах полуночи") Осеннее утро ("Поднялся шум; свирелью полевой") Осень (Отрывок) ("Октябрь уж наступил уж роща отряхает") "Оставь, о Лезбия, лампаду!" (отрывок) О статьях кн. Вяземского "О сколько нам открытий чудных" (отрывок) О стихотворении "Демон" О Татищеве (dubia) Ответ ("Я вас узнал, о мой оракул") Ответ А. И. Готовцевой ("И недоверчиво и жадно") Ответ анониму ("О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье") Ответ Катенину ("Напрасно, пламенный поэт") Ответ Ф. Т***. ("Нет, не черкешенка она") "От всенощной вечор идя домой" "От западных морей до самых врат восточных" "От меня вечор Леила" "От многоречия отрекшись добровольно" О трагедии (Изо всех родов сочинений) О трагедии Олина "Корсер" Отрок ("Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря") Отрывок (Не смотря на.......) Отрывок из воспоминаний о Дельвиге Отрывок из литературных летописей Отрывок из письма к Д. Отрывок ("Не розу Пафосскую") Отрывки из писем, мысли и замечания Отрывки и наброски (проза) Отрывки стихотворений 1817 1826 гг. "Отцы пустынники и жены непорочны" От этих знатных господ (отрывок) О французской революции О французской словесности "Охотник до журнальной драки" Очерк истории Украины Паж или пятнадцатый год ("Пятнадцать лет мне скоро минет") П. А. О***. (Осиповой) ("Быть может, уж недолго мне") Папесса Иоанна (набросок поэмы) Певец ("Слыхали ль вы за рощей глас ночной") Певец ( " Слыхали ль вы за рощей глас ночной " ) Перевод из К. Бонжура (отрывок) "Перед гробницею святой" Переписка 18151821 гг. Переписка 1822 г. Переписка 1823 г. Переписка 1824 г. Переписка 1825 г. Переписка 1826 г. Переписка 1827 г. Переписка 1828 г. Переписка 1829 г. Переписка 1830 г. Переписка 1831 г. Переписка 1832 г. Переписка 1833 г. Переписка 1834 г. Переписка 1835 г. Переписка 1836 г. Переписка 1837 г. Переписка dubia (18201825) Переписка dubia (18341837) Песни западных славян Песни о Стеньке Разине Песнь о вещем Олеге ("Как ныне сбирается вещий Олег") "Песнь о полку Игореве" Песня о Георгие Черном ("Не два волка в овраге грызутся") (Песни западных славян, 11) Пиковая дама Пир во время чумы Пир Петра Первого ("Над Невою резво вьются") Пирующие студенты ("Друзья! досужный час настал") Писатели, известные у нас под именем аристократов... "Писать я не умею" (коллективное) Письмо к издателю Письмо к издателю "Литературной газеты" Письмо к издателю "Литературных прибавлений к LРусскому инвалидуv" Письмо к издателю "Московского Вестника" Письмо к издателю "Сына Отечества" Письмо к издателям "Северных Цветов на 1829 год" о стихотворении "Старая быль" Письмо к Лиде ("Лишь благосклонный мрак раскинет") План записок План истории русской литературы План статьи о правах писателя План статьи о русских песнях План статьи о цивилизации Планы ненаписанных произведений Платоническая любовь ("Я знаю, Лидинька, мой друг") Плетневу ("Ты мне советуешь, Плетнев любезный") Плетневу ("Ты хочешь, мой [наперсник строгой]") Повести Белкина Повесть из римской жизни "Погасло дневное светило" Погреб ("О сжальтесь надо мною") "Под каким созвездием" "Под небом голубым страны своей родной" Подражание арабскому ("Отрок милый, отрок нежный") Подражание италиянскому ("Как с древа сорвался предатель-ученик") Подражания Корану "Подъезжая под Ижоры" "Поедем, я готов; куда бы вы, друзья" "Пожарский, Минин, Гермоген" "Позволь душе моей открыться пред тобою" "[Пока в нас сердце замирает]" (отрывок) "Пока супруг тебя, красавицу младую" "Покойник, автор сухощавый" Полководец ("У русского царя в чертогах есть палата") Полтава "Полюбуйтесь же вы, дети" "Пора, мой друг, пора! [покоя] сердце просит" Портрет ("Вот карапузик наш, монах") Портрет ("С своей пылающей душой") Послание В. Л. Пушкину ("Скажи, Парнасский мой отец") Послание Дельвигу ("Прими сей череп, Дельвиг, он") Послание к А. И. Тургеневу ("В себе все блага заключая") (отрывок) Послание к Великопольскому, сочинителю "Сатиры на игроков" ("Так элегическую лиру") Послание к Галичу ("Где ты, ленивец мой") Послание к кн. Горчакову ("Питомец мод, большого света друг") Послание к Л. Пушкину "[Что же? будет] ли вино" Послание к Юдину ("Ты хочешь, милый друг, узнать") Послание Лиде ("Тебе, наперсница Венеры") Послание цензору ("Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой") Последний из свойственников Иоанны д'Арк Послесловие к "Долине Ажитугай" "Послушай, дедушка, мне каждый раз" (отрывок) Похоронная песня Иакинфа Маглановича ("С богом, в дальнюю дорогу") (Песни западных славян, 7) Поэма о гетеристах Поэт ("Пока не требует поэта") Поэт и толпа ("Поэт по лире вдохновенной") Поэту ("Поэт! не дорожи любовию народной") Предисловие к запискам Н. А. Дуровой "Пред испанкой благородной" Предчувствие ("Снова тучи надо мною") "Презрев и голос ? укоризны" Прелестнице ("К чему нескромным сим убором") Presque toutes les rйligions... (Почти все религии...) "Придет ужасный час" Признание ("Я вас люблю, хоть я бешусь") Приложения к переписке 18281831 гг. Приложения к переписке 18321834 гг. Приложения к переписке 18351837 гг. Приметы ("Старайся наблюдать различные приметы") Приметы ("Я ехал к вам: живые сны") Примечание о памятнике князю Пожарскому и гражданину Минину Примечания к "Цыганам" "Примите новую тетрадь" Принцу Оранскому ("Довольно битвы мчался гром") Причинами, замедлившими ход нашей словесности... "Приют любви, он вечно полн" (отрывок) Приятелю ("Не притворяйся, милый друг") Приятелям ("Враги мои, покамест я ни слова") Пробуждение ("Мечты, мечты") Пробуждение ("Мечты, мечты") Программа автобиографии Прозаик и поэт "О чем, прозаик, ты хлопочешь?" Прозерпина ("Плещут волны Флегетона") Prologue ("Я посетил твою могилу") (план ненаписанного стихотворения) Пророк ("Духовной жаждою томим") Про себя ("Великим быть желаю") (dubia) "[Проснулся я:][последний сон]" (отрывок) "Простите, верные дубравы!" "Простишь ли мне ревнивые мечты" Прощание ("В последний раз твой образ милый") Птичка ("В чужбине свято наблюдаю") "Пускай увенчанный любовью красоты" Путешествие в Арзрум Путешествие В. Л. П. Путешествие N. N. в Париж и Лондон, писанное за три дни до путешествия Путешествие из Москвы в Петербург беловая редакция Путешествие из Москвы в Петербург черновая редакция "Путешествие к св. местам" А. Н. Муравьева Путешествия (Отрывок из письма к Д.) "Quand au front du convive, au beau sein de Dйlie" Равновесие ("О мирный селянин! В твоем жилище нет") (Нравоучительные четверостишия, 1) Разговор книгопродавца с поэтом ("Стишки для вас одна забава") Разговор о критике Разговор Фотия с гр. Орловой ("Внимай, что я тебе вещаю") (dubia) "Раззевавшись от обедни" Разлука ("В последний раз, в сени уединенья") Разлука ("Когда пробил последний счастью час") Рассудок и любовь ("Младой Дафнис, гоняясь за Доридой") "Расходились по поганскому граду" (dubia) Редакционные заметки, связанные с изданием "Современника" "Редеет облаков летучая гряда" Рефутация г-на Беранжера ("Ты помнишь ли, ах, ваше благородье") Рифма ("Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея") "Рифма звучная подруга" Родословная моего героя (Отрывок из сатирической поэмы) ("Начнем ab ovo: мой Езерский") Родриг ("Чудный сон мне бог послал") Роза ("Где наша роза") Роза ( " Где наша роза " ) Роман в письмах Роман на Кавказских водах Романс ("Под вечер, осенью ненастной") Рославлев Российская Академия "Румяный критик мой, насмешник толстопузый" Русалка Русалка ("Над озером, в глухих дубровах") Руслан и Людмила Русская девушка и черкес Русский Пелам Русскому Геснеру ("Куда ты холоден и сух") Сапожник. (Притча) ("Картину раз высматривал сапожник") Сафо ("Счастливый юноша, ты всем меня пленил") "Сват Иван, как пить мы станем" "Свободы сеятель пустынный" "Сводня грустно за столом" "Сегодня бал у Сатаны" "Сегодня я по утру дома" "Сей белокаменный фонтан" (отрывок) Сестра и братья ("Два дубочка выростали рядом") (Песни западных славян, 14) Сила и слабость ("Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей") (Нравоучительные четверостишия, 6) "Символы верности любя" (отрывок) "Сиятельный Аристофан" (отрывок) "Скажи, какие заклинанья" (Наброски к замыслу о Фаусте, I) Скажи, какой судьбой друг другу мы попались? "Скажи мне, Ночь, зачем твой тихой мрак" (отрывок) "[Скажи] не я ль тебя заметил" (отрывок) Сказка о золотом петушке Сказка о медведихе Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях Сказка о попе и о работнике его Балде Сказка о рыбаке и рыбке Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и прекрасной царевне Лебеди Сказки. Nолl. ("Ура! в Россию скачет") Скупой рыцарь "Слаб и робок человек" (Наброски к ненаписанным Подражаниям Корану, 1) (отрывок) Слеза ("Вчера за чашей пуншевою") Словарь о святых, прославленных в российской церкви, и о некоторых сподвижниках благочестия местно-чтимых "[Словесность русская больна]" Слово милой ("Я Лилу слушал у клавира") "Смеетесь вы, что девой бойкой" (отрывок) "Смутясь, нахмурился пророк" (Подражания Корану, III) Сновидение ("Недавно, обольщен прелестным сновиденьем") Собрание насекомых ("Мое собранье насекомых") LСобрание насекомыхv, стихотворение А. С. Пушкина Собрание сочинений Георгия Кониского, архиепископа Белорусского, изд. протоиереем Иоанном Григоровичем. Совет ("Поверь: когда слепней и комаров") Сожженное письмо ("Прощай, письмо любви! прощай: она велела") Соловей ("Соловей мой, соловей") (Песни западных славян, 10) Соловей и кукушка ("В лесах, во мраке ночи праздной") Соловей и роза ("В безмолвии садов, весной, во мгле ночей") Сонет ("Суровый Дант не презирал сонета") Сон (отрывок) ("Пускай Поэт с кадильницей наемной") Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина "С перегородкою коморки" (отрывок) С португальского ("Там звезда зари взошла") Справедливость пословицы ("Одна свеча избу лишь слабо освещала") (Нравоучительные четверостишия, 3) Сравнение ("Не хочешь ли узнать, моя драгая,") Сраженный рыцарь ("Последним сияньем за лесом горя") Stabilitй premiиre condition... (Устойчивость первое условие...) "Стамбул гяуры нынче славят" Stances ("Avez-vous vu la tendre rose") Старик ("Уж я не тот любовник страстный") Стансы ("В надежде славы и добра") Стансы (из Вольтера) ("Ты мне велишь пылать душою") Стансы Толстому ("Философ ранний, ты бежишь") Станционный смотритель (Повести Белкина) Старик (из Марота) ("Уж я не тот Философ страстный") Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы ("Мне не спится, нет огня") Стихотворения 1813 г. Стихотворения 1814 г. Стихотворения 1815 г. Стихотворения 1816 г. Стихотворения 1817 г. Стихотворения неизвестных годов и отрывки Стихотворения 1817 г. Стихотворения 1817 апрель 1820 г. Стихотворения 1818 г. Стихотворения 1819 г. Стихотворения 1820 г. Стихотворения 1821 г. Стихотворения 1822 г. Стихотворения 1823 г. Стихотворения 1824 г. Стихотворения 1825 г. Стихотворения 1817 1825 Стихотворения 1826 г. Стихотворения 1827 г. Стихотворения 1828 г. Стихотворения 1829 г. Стихотворения 1830 г. Стихотворения 1831 г. Стихотворения 1832 г. Стихотворения 1833 г. Стихотворения 1834 г. Стихотворения 1835 г. Стихотворения 1836 г. Стихотворения Евгения Баратынского 1827 г. С тобой мне вновь считаться довелось... "С тобою древле, о всесильный" (Подражания Корану, IV) "Сто лет минуло, как тевтон" "Стою печален на кладбище" Странник ("Однажды странствуя среди долины дикой") "Страшно и скучно" " строгий свет" (отрывок) "Стрекотунья белобока" Сцена из Фауста ("Мне скучно, бес") Сцены из рыцарских времен "Счастлив ты в прелестных дурах" Table-Talk Таврида "Тадарашка в вас влюблен" Тазит "Так "нрзб." слезами" (отрывок) "Так старый хрыч, цыган Илья" (отрывок) Талисман ("Там, где море вечно плещет") "Там громкой славою" (коллективное) "Там на брегу, где дремлет лес священный" "Там у леска, за ближнею долиной" "Твое соседство нам опасно" "Твои догадки сущий вздор" Твой и мой ("Бог весть, за что философы, пииты") "Тебя зову на томной лире" (отрывок) Телега жизни ("Хоть тяжело под час в ней бремя" Тень Фон-Визина ("В раю, за грустным Ахероном") "Т прав, когда так верно вас" "Теснится средь толпы еврей сребролюбивый" (отрывок) "Tien et mien, dit Lafontain" "Тимковский царствовал и все твердили вслух" "То было вскоре после боя" Товарищам ("Промчались годы заточенья") To Dawe, Esq. ("Зачем твой дивный карандаш") " .... Толпа глухая" (отрывок) "Тому [одно, одно] мгновенье" (отрывок) "Торгуя совестью пред бледной нищетою" (Подражания Корану, VIII) Торжество Вакха ("Откуда чудный шум, неистовые клики") "Торжество дружбы или оправданный Александр Анфимович Орлов" "Тошней идиллии и холодней чем ода" "Три повести" H. Павлова Труд ("Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний") "Трудясь над образом прелестной Ушаковой" (отрывок) "Туманский ?, Фебу и Фемиде" Тургеневу ("Тургенев, верный покровитель") Туча ("Последняя туча рассеянной бури") "Ты вновь со мною, наслажденье" ("Таврида", I) "Ты вянешь и молчишь; печаль тебя снедает" Ты и вы ("Пустое вы сердечным ты" "Ты мне велишь открыться пред тобою" (отрывок) "Ты просвещением свой разум осветил" "Увы! за чем она блистает" "[Увы! язык любви болтливый]" "Угрюмых тройка есть певцов" Уединение ("Блажен, кто в отдаленной сени") "Узнают коней ретивых" Узник ("Сижу за решеткой в темнице сырой") "У Кларисы денег мало" "Улыбка уст, улыбка взоров" (отрывок) "Умолкну скоро я!.. Но если в день печали" "Уродился я, бедный недоносок" Усы. Философическая ода ("Глаза скосив на ус кудрявый") Утопленник ("Прибежали в избу дети") "Участь моя решена. Я женюсь" Фавн и Пастушка. Картины ("С пятнадцатой весною") Фазиль-Хану ("Благословен твой подвиг новый") Феодор и Елена (Песни зап. славян, 4) Фиал Анакреона ("Когда на поклоненье") Ф. Н. Глинке ("Когда средь оргий жизни шумной") Фонтану Бахчисарайского дворца ("Фонтан любви, фонтан живой!") Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова. 1836. Французская Академия "Французских рифмачей суровый судия" "Хоть впрочем он поэт изрядный" "Хотя стишки на именины" "Храни меня, мой талисман" Христос воскрес ("Христос воскрес, моя Ревекка!") Художнику ("Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую") "Царей потомок Меценат" Царское Село ("Хранитель милых чувств и прошлых наслаждений") Царскосельская статуя ("Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила") Царь Никита и сорок его дочерей ("Царь Никита жил когда-то") "Царь увидел пред собой" Цветок ("Цветок засохший, безуханный") "Цветы последние милей" Циклоп ("Язык и ум теряя разом") Цыганы (поэма) Цыганы ("Над лесистыми брегами") Часто думал я Чедаеву ("В стране, где я забыл тревоги прежних лет") Чедаеву ("К чему холодные сомненья?" "Чем чаще празднует лицей" Через неделю буду в Париже непременно Черная шаль ("Гляжу, как безумный, на черную шаль") [Чиновник и поэт] ("Куда вы? за город конечно") "Что белеется на горе зеленой" "Что в имени тебе моем" "Что с тобой, скажи мне, братец?" "Что-то грезит Баратынский" (отрывок) "Чугун кагульский, ты священ" "Чу, пушки грянули! крылатых кораблей" Шишкову ("Шалун, увенчанный Эратой и Венерой") "Шляпа с розами" (отрывок) "Шумит кустарник... на утес" Щербинину ("Житье тому, мой милый друг") Эвлега ("Вдали ты зришь утес уединенный") Экспромпт на Агареву ("В молчаньи пред тобой сижу") Элегия ("Безумных лет угасшее веселье") Элегия ("Воспоминаньем упоенный") Элегия на смерть Анны Львовны ("Ох, тетинька! ох, Анна Львовна") (коллективное)
 Элегия ("Опять я ваш, о юные друзья") Элегия ("Счастлив, кто в страсти сам себе") Элегия ("Я видел смерть; она в молчаньи села") Элегия ("Я думал, что любовь погасла навсегда") "Эллеферия, пред тобой" Эпиграмма ("Арист нам обещал трагедию такую") Эпиграмма ("Журналами обиженный жестоко") Эпиграмма (Из Антологии) ("Лук звенит, стрела трепещет") Эпиграмма ("Лечись иль быть тебе Панглосом") Эпиграмма ("Мальчишка Фебу гимн поднес") Эпиграмма (На А. А. Давыдову) ("Оставя честь судьбе на произвол") Эпиграмма (На гр. Ф. И. Толстого) ("В жизни мрачной и презренной") Эпиграмма (На Карамзина) ("Послушайте, я сказку вам начну") Эпиграмма на смерть стихотворца ("Покойник Клит в раю не будет") Эпиграмма на Шаликова ("Князь Шаликов, газетчик наш печальный") (коллективное)
 Эпиграмма ("Не то беда, Авдей Флюгарин") Эпиграмма (подражание французскому) ("Супругою твоей я так пленился") Эпиграмма ("Седой Свистов! ты царствовал со славой") Эпиграмма ("LСкажи, что нового.v Ни слова.") Эпиграмма ("Там, где древний Кочерговский") Эпитафия младенцу кн. Н. С. Волконскому ("В сиянии и в радостном покое") Эхо ("Ревет ли зверь в лесу глухом") "Юноша! скромно пируй и шумную Вакхову влагу" "Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила" "Юрий Милославский, или русские в 1612 году." Юрьеву ("Здорово, Юрьев, имянинник") Юрьеву ("Любимец ветреных Лаис") "Я был свидетелем златой твоей весны" "Я вас любил: любовь еще, быть может" "Я видел Азии бесплодные пределы" "Я возмужал [среди] печальных бурь" "Я думал, сердце позабыло" "Я здесь, Инезилья" "Я знаю край: там на брега" "[Я клялся на свободной лире?]" (отрывок) "Я не люблю твоей Корины" Янко Марнавич ("Что в разъездах бей Янко Марнавич") (Песни западных славян, 2) Яныш королевич ("Полюбил королевич Янош") (Песни западных славян, 15) "Я памятник себе воздвиг нерукотоворный" "Я пережил свои желанья" "Я сам в себе уверен"
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1813
 К НАТАЛЬЕ.

 Pourquoi craindrais-j'e de ie dire? C'est Margot qui fixe mon gоъt.
 	Так и мне узнать случилось, Что за птица Купидон; Сердце страстное пленилось; Признаюсь - и я влюблен! Пролетело счастья время, Как, любви не зная бремя, Я живал да попевал, Как в театре и на балах, На гуляньях иль в воксалах Легким зефиром летал; Как, смеясь во зло Амуру, Я писал карикатуру На любезный женской пол; Но напрасно я смеялся, Наконец и сам попался, Сам, увы! с ума сошел. Смехи, вольность - все под лавку Из Катонов я в отставку, И теперь я - Селадон! Миловидной жрицы Тальи Видел прелести Натальи, И уж в сердце - Купидон!
 	Так, Наталья! признаюся, Я тобою полонен, В первый раз еще, стыжуся, В женски прелести влюблен. Целый день, как ни верчуся Лишь тобою занят я; Ночь придет - и лишь тебя Вижу я в пустом мечтаньи, Вижу, в легком одеяньи Будто милая со мной; Робко, сладостно дыханье, Белой груди колебанье, Снег затмивший белизной, И полуотверсты очи, Скромный мрак безмолвной ночи - Дух в восторг приводят мой!.. Я один в беседке с нею, Вижу... девственну лилею, Трепещу, томлюсь, немею... И проснулся... вижу мрак Вкруг постели одинокой! Испускаю вздох глубокой, Сон ленивый, томноокой Отлетает на крылах. Страсть сильнее становится И, любовью утомясь, Я слабею всякой час. Все к чему-то ум стремится, А к чему? - никто из нас Дамам в слух того не скажет, А уж так и сяк размажет. Я - по-свойски объяснюсь.
 	Все любовники желают И того, чего не знают; Это свойство их - дивлюсь! Завернувшись балахоном, С хватской шапкой на бекрень Я желал бы Филимоном Под вечер, как всюду тень, Взяв Анюты нежну руку, Изъяснять любовну муку, Говорить: она моя! Я желал бы, чтоб Назорой Ты старалася меня Удержать умильным взором. Иль седым Опекуном Легкой, миленькой Розины, Старым пасынком судьбины, В епанче и с париком, Дерзкой пламенной рукою Белоснежну, полну грудь... Я желал бы... да ногою Моря не перешагнуть. И, хоть по уши влюбленный, Но с тобою разлученный, Всей надежды я лишен.
 	Но, Наталья! ты не знаешь Кто твой нежный Селадон, Ты еще не понимаешь, Отчего не смеет он И надеяться? - Наталья! Выслушай еще меня:
 	Не владетель я Сераля, Не арап, не турок я. За учтивого китайца, Грубого американца Почитать меня нельзя, Не представь и немчурою, С колпаком на волосах, С кружкой, пивом налитою, И с цыгаркою в зубах. Не представь кавалергарда В каске, с длинным палашом. Не люблю я бранный гром: Шпага, сабля, алебарда Не тягчат моей руки За Адамовы грехи.
 	- Кто же ты, болтун влюбленный? Взглянь на стены возвышенны, Где безмолвья вечный мрак; Взглянь на окны загражденны, На лампады там зажженны... Знай, Наталья! - я... монах!
 МОНАХ.
 ПЕСНЬ ПЕРВАЯ. СВЯТОЙ МОНАХ, ГРЕХОПАДЕНИЕ, ЮБКА.
 	Хочу воспеть, как дух нечистый Ада Оседлан был брадатым стариком; Как овладел он черным клобуком, Как он втолкнул Монаха грешных в стадо.
 	Певец любви, фернейской старичок, К тебе, Вольтер, я ныне обращаюсь. Куда, скажи, девался твой смычок, Которым я в Жан д'Арке восхищаюсь, Где кисть твоя, скажи, ужели ввек Их ни один не найдет человек? Вольтер! Султан французского Парнасса, Я не хочу седлать коня Пегаса, Я не хочу из муз наделать дам, Но дай лишь мне твою златую лиру, Я буду с ней всему известен миру. Ты хмуришься и говоришь: не дам. А ты поэт, проклятый Аполлоном, Испачкавший простенки кабаков, Под Геликон упавший в грязь с Вильоном Не можешь ли ты мне помочь, Барков? С усмешкою даешь ты мне скрыпицу, Сулишь вино и музу пол-девицу: "Последуй лишь примеру моему". - Нет, нет, Барков! скрыпицы не возьму, Я стану петь, что в голову придется, Пусть как-нибудь стих за стихом польется.
 	Не в далеке от тех прекрасных мест, Где дерзостный восстал Иван-великой, На голове златой носящий крест, В глуши лесов, в пустыне мрачной, дикой, Был монастырь; в глухих его стенах Под старость лет один седой Монах Святым житьем, молитвами спасался И дней к концу спокойно приближался. Наш труженик не слишком был богат, За пышность он не мог попасться в ад. Имел кота, имел псалтирь и четки, Клобук, стихарь да штоф зеленой водки. Взошедши в дом, где мирно жил Монах, Не золота увидели б вы горы, Не мрамор там прельстил бы ваши взоры Там не висел Рафаель на стенах. Увидели б вы стул об трех ногах, Да в уголку скамейка в пол-аршина, На коей спал и завтракал Монах. Там пуховик над лавкой не вздувался. Хотя монах, он в пухе не валялся Меж двух простынь на мягких тюфяках. Весь круглый год святой отец постился, Весь божий день он в кельи провождал, "Помилуй мя" в полголоса читал, Ел плотно, спал и всякой час молился.
 	А ты, Монах, мятежный езуит! Красней теперь, коль ты краснеть умеешь, Коль совести хоть капельку имеешь; Красней и ты, богатый Кармелит, И ты стыдись, Печерской Лавры житель, Сердец и душ смиренный повелитель... Но, лира! стой! - Далеко занесло Уже меня противу рясок рвенье; Бесить попов не наше ремесло.
 	Панкратий жил счастлив в уединеньи, Надеялся увидеть вскоре рай, Но ни один земли безвестный край Защитить нас от дьявола не может. - И в тех местах, где черный сатана Под стражею от злости когти гложет, Узнали вдруг, что разгорожена К монастырям свободная дорога. И вдруг толпой все черти поднялись, По воздуху на крыльях понеслись - Иной в Париж к плешивым Картезианцам С копейками, с червонцами полез, Тот в Ватикан к брюхатым италианцам Бургонского и макарони нес; Тот девкою с прелатом повалился, Тот молодцом к монашенкам пустился. И слышал я, что будто старый поп, Одной ногой уже вступивший в гроб, Двух молодых венчал перед налоем. Чорт прибежал Амуров с целым роем, И вдруг дьячок на крылосе всхрапел, Поп замолчал - на девицу глядел, А девица на дьякона глядела. У жениха кровь сильно закипела, А бес всех их к себе же в ад повел.
 	Уж темна ночь на небеса всходила, Уж в городах утих вседневный шум, Луна в окно Монаха осветила. - В молитвенник весь устремивший ум, Панкратий наш Николы пред иконой Со вздохами земные клал поклоны. - Пришел Молок (так дьявола зовут), Панкратия под черной ряской скрылся. Святой Монах молился уж, молился, Вздыхал, вздыхал, а дьявол тут как тут. Бьет час, Молок не хочет отцепиться, Бьет два, бьет три - нечистый все сидит. "Уж будешь мой",- он сам с собой ворчит. А наш старик уж перестал креститься, На лавку сел, потер глаза, зевнул, С молитвою три раза протянулся, Зевнул опять, и... чуть-чуть не заснул. Однако ж нет! Панкратий вдруг проснулся, И снова бес Монаха соблазнять, Чтоб усыпить, Боброва стал читать. Монах скучал, Монах тому дивился. Век не зевал, как богу он молился. Но - нет уж сил, кресты, псалтирь, слова, - Все позабыл; седая голова, Как яблоко, по груди покатилась, Со лбу рука в колени опустилась, Молитвенник упал из рук под стол, Святой вздремал, всхрапел, как старый вол.
 	Несчастный! спи... Панкратий вдруг проснулся Взад и вперед со страхом оглянулся, Перекрестясь с постели он встает, Глядит вокруг - светильня нагорела; Чуть слабый свет вокруг себя лиет; Что-то в углу как будто забелело. Монах идет - что ж? юбку видит он.
 	"Что вижу я!... иль это только сон? - Вскричал Монах, остолбенев, бледнея. - Как! это что?..." и, продолжать не смея, Как вкопаный, пред белой юбкой стал, Молчал, краснел, смущался, трепетал.
 	Огню любви единственна преграда, Любовника сладчайшая награда И прелестей единственный покров, О юбка! речь к тебе я обращаю, Строки сии тебе я посвящаю, Одушеви перо мое, любовь!
 	Люблю тебя, о юбка дорогая, Когда меня под вечер ожидая, Наталья, сняв парчовый сарафан, Тобою лишь окружит тонкий стан. Что может быть тогда тебя милее? И ты, виясь вокруг прекрасных ног, Струи ручьев прозрачнее, светлее, Касаешься тех мест, где юный бог Покоится меж розой и лилеей.
 	Иль, как Филон, за Хлоей побежав, Прижать ее в объятия стремится, Зеленый куст тебя вдруг удержав... Она должна, стыдясь, остановиться. Но поздно все, Филон, ее догнав, С ней на траву душистую валится И пламенна, дрожащая рука Счастливого любовью пастуха Тебя за край тихонько поднимает. Она ему взор томный осклабляет, И он... но нет; не смею продолжать. Я трепещу, и сердце сильно бьется, И, может быть, читатели, как знать? И ваша кровь с стремленьем страсти льется. Но наш Монах о юбке рассуждал Не так, как я (я молод, не пострижен И счастием нимало не обижен). Он не был рад, что юбку увидал, И в тот же час смекнул и догадался, Что в когти он нечистого попался.
 ПЕСНЬ ВТОРАЯ. ГОРЬКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ, СОН, СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ.
 	Покаместь ночь еще не удалилась, Покаместь свет лила еще луна, То юбка все еще была видна. Как скоро ж твердь зарею осветилась, От взоров вдруг сокрылася она.
 	А наш Монах, увы, лишен покоя. Уж он не спит, не гладит он кота, Не помнит он церковного налоя, Со всех сторон Панкратию беда. "Как, - мыслит он, - когда и собачонки В монастыре и духа нет моем, Когда здесь ввек не видывал юбчонки, Кто мог ее принесть ко мне же в дом? Уж мнится мне... прости, владыко, в том! Уж нет ли здесь... страшусь сказать... девчонки". Монах краснел и, делать что, не знал. Во всех углах, под лавками искал. Все тщетно, нет, ни с чем старик остался, Зато весь день, как бледна тень, таскался, Не ел, не пил, покойно и не спал.
 	Проходит день, и вечер наступая Зажег везде лампады и свечи. Уже Монах, с главы клобук снимая, Ложился спать. - Но только что лучи Луна с небес в окно его пустила И юбку вдруг на лавке осветила, Зажмурился встревоженный Монах И, чтоб не впасть кой-как во искушенье, Хотел уже на век лишиться зренья, Лишь только бы на юбку не смотреть. Старик кряхтя на бок перевернулся И в простыню тепленько завернулся, Сомкнул глаза, заснул и стал храпеть.
 	Тот час Молок вдруг в муху превратился И полетел жужжать вокруг него. Летал, летал, по комнате кружился И на нос сел монаха моего. Панкратья вновь он соблазнять пустил. Монах храпит и чудный видит сон.
 	Казалося ему, что средь долины, Между цветов, стоит под миртом он, Вокруг него Сатиров, Фавнов сонм. Иной смеясь льет в кубок пенны вины; Зеленый плющ на черных волосах, И виноград на голове висящий, И легкий фирз, у ног его лежащий, - Все говорит, что вечно-юный Вакх, Веселья бог, сатира покровитель. Другой, надув пастушечью свирель, Поет любовь, и сердца повелитель Одушевлял его веселу трель. Под липами там пляшут хороводом Толпы детей и юношей, и дев. А далее, ветвей под темным сводом, В густой тени развесистых дерев, На ложе роз, любовью распаленны, Чуть-чуть дыша, весельем истощенны, Средь радостей и сладостных прохлад, Обнявшися любовники лежат.
 	Монах на все взирал смятенным оком То на стакан он взоры обращал, То на девиц глядел чернец со вздохом, Плешивый лоб с досадою чесал - Стоя, как пень, и рот в сажень разинув. И вдруг, в душе почувствовав кураж И на бекрень взъярясь клобук надвину:. В зеленый лес, как бело-усый паж, Как легкий конь, за девкою погнался.
 	Быстрей орла, быстрее звука лир Прелестница летела, как зефир. Но наш Монах Эол пред ней казался, Без отдыха за новой Дафной гнался. "Не дам, - ворчал, - я промаха в кольцо". Но леший вдруг, мелькнув из-за кусточка, Панкратья хвать юбчонкою в лицо. И вдруг исчез приятный вид лесочка. Ручья, холмов и Нимф не видит он, Уж Фавнов нет, вспорхнул и Купидон, И нет следа красоточки прелестной. Монах один в степи глухой, безвестной, Нахмуря взор; темнеет небосклон, Вдруг грянул гром, монаха поражает - Панкратий: "Ах!...", и вдруг проснулся он.
 	Смущенный взор он всюду обращает: На небесах, как яхонты, горя, Уже восток румянила заря. И юбки нет. - Панкратий встал, умылся И, помолясь, он плакать сильно стал, Сел под окно и горько горевал. "Ах! - думал он, - почто ты прогневился? Чем виноват, владыко, пред тобой? Как грешником, вертит нечистый мной. Хочу не спать, хочу тебе молиться, Возьму псалтирь, а тут и юбку вдруг. Хочу вздремать и ночью сном забыться, Что ж снится мне? смущается мой дух. Услышь мое усердное моленье, Не дай мне впасть, господь, во искушенье!" Услышал бог молитвы старика, И ум его в минуту просветился. Из бедного седого простяка Панкратий вдруг в Невтоны претворился. Обдумывал, смотрел, сличал, смекнул И в радости свой опрокинул стул. И, как мудрец, кем Сиракуз спасался, По улице бежавший бос и гол, Открытием своим он восхищался И громко всем кричал: "нашел! нашел!" "Ну! - думал он, - от бесов и юбчонки Избавлюсь я - и милые девчонки Уже меня во сне не соблазнят. Я заживу опять монах монахом, Я стану ждать последний час со страхом И с верою, и все пойдет на лад". Так мыслил он - и очень ошибался. Могущий Рок, вселенной Господин, Панкратием, как куклой, забавлялся.
 	Монах водой наполнил свой кувшин, Забормотал над ним слова молитвы И был готов на грозны ада битвы. Ждет юбки он - с своей же стороны Нечистый дух весь день был на работе И весь в жару, в грязи, в пыли и поте Предупредить спешил восход луны.
 ПЕСНЬ ТРЕТИЯ. ПОЙМАННЫЙ БЕС.
 	Ах, отчего мне дивная природа Корреджио искусства не дала? Тогда б в число Парнасского народа Лихая страсть меня не занесла. Чернилами я не марал бы пальцы, Не засорял бумагою чердак, И за бюро, как девица за пяльцы, Стихи писать не сел бы я никак. Я кисти б взял бестрепетной рукою И, выпив вмиг шампанского стакан, Трудиться б стал я с жаркой головою, Как Цициан иль пламенный Албан. Представил бы все прелести Натальи, На полну грудь спустил бы прядь волос, Вкруг головы венок душистых роз, Вкруг милых ног одежду резвей Тальи, Стан обхватил Киприды б пояс злат. И кистью б был счастливей я стократ!
 	Иль краски б взял Вернета иль Пуссина; Волной реки струилась бы холстина; На небосклон палящих, южных стран Возведши ночь с задумчивой луною, Представил бы над серою скалою, Вкруг коей бьет шумящий океан, Высокие, покрыты мохом стены; И там в волнах, где дышет ветерок, На серебре, вкруг скал блестящей пены, Зефирами колеблемый челнок. Нарисовал бы в нем я Кантемиру, Ее красы... и рад бы бросить лиру, От чистых муз навеки удалясь. Но Рубенсом на свет я не родился, Не рисовать, я рифмы плесть пустился. М"артынов" пусть пленяет кистью нас, А я - я вновь взмостился на Парнас. Исполнившись иройскою отвагой, Опять беру чернильницу с бумагой И стану вновь я песни продолжать.
 	Что делает теперь седой Панкратий? Что делает и враг его косматый? Уж перестал Феб землю освещать; Со всех сторон уж тени налетают; Туман сокрыл вид рощиц и лесов; Уж кое-где и звездочки блистают... Уж и луна мелькнула сквозь лесов... Ни жив, ни мертв сидит под образами Чернец, молясь обеими руками. И вдруг бела, как вновь напавший снег Москвы реки на каменистый брег, Как легка тень, в глазах явилась юбка... Монах встает, как пламень покраснев, Как модинки прелестной ала губка. Схватил кувшин, весь гневом возгорев, И всей водой он юбку обливает. О чудо!.. вмиг сей призрак исчезает - И вот пред ним с рогами и с хвостом, Как серый волк, щетиной весь покрытый, Как добрый конь с подкованным копытом Предстал Молок, дрожащий под столом, С главы до ног облитый весь водою, Закрыв себя подолом епанчи, Вращал глаза, как фонари в ночи. "Ура! - вскричал монах с усмешкой злою, Поймал тебя. подземный чародей. Ты мой теперь, не вырвешься, злодей. Все шалости заплатишь головою. Иди в бутыль, закупорю тебя, Сейчас ее в колодез брошу я. Ага, Мамон! дрожишь передо мною". - "Ты победил, почтенный старичок, - Так отвечал смирьнехонько Молок. - Ты победил, но будь великодушен, В гнилой воде меня не потопи. Я буду ввек за то тебе послушен, Спокойно ешь, спокойно ночью спи, Уж соблазнять тебя никак не стану". - "Все так, все так, да полезай в бутыль, Уж от тебя, мой друг, я не отстану, Ведь плутни все твои я не забыл". - "Прости меня, доволен будешь мною, Богатства все польют к тебе рекою. Как Банкова, я в знать тебя пущу, Достану дом, куплю тебе кареты, Придут к тебе в переднюю поэты; Всех кланяться заставлю богачу, Сниму клобук, по моде причешу. Все променяв на длинный фрак с штанами, Поскачешь ты гордиться жеребцами, Народ, смеясь, колесами давить И аглинской каретой всех дивить. Поедешь ты потеть у Шиловского, За ужином дремать у Горчакова, К Нарышкиной подправливать жилет. Потом всю знать (с министрами, с князьями Ведь будешь жить, как с кровными друзьями) Ты позовешь на пышный свой обед". - "Не соблазнишь! тебя я не оставлю, Без дальних слов сей час в бутыль иди". - "Постой, постой, голубчик, погоди! Я жен тебе и красных дев доставлю". - "Проклятый бес! как? и в моих руках Осмелился ты думать о женах! Смотри какой! но нет, работник ада, Ты не прельстишь Панкратья суетой. За все, про все готова уж награда, Раскаешься, служитель беса злой!" - "Минуту дай с тобою изъясниться, Оставь меня, не будь врагом моим. Поступок сей наверно наградится, А я тебя свезу в Иерусалим". При сих словах Монах себя не вспомнил. "В Иерусалим!" - дивясь он бесу молвил. - "В Иерусалим! - да, да, свезу тебя". - "Ну, естьли так, тебя избавлю я".
 	Старик, старик, не слушай ты Молока, Оставь его, оставь Иерусалим. Лишь ищет бес поддеть святого с бока, Не связывай ты тесной дружбы с ним. Но ты меня не слушаешь, Панкратий, Берешь седло, берешь чепрак, узду. Уж под тобой бодрится чорт проклятый, Готовится на адскую езду. Лети, старик, сев на плеча Молока, Толкай его и в зад и под бока, Лети, спеши в священный град востока, Но помни то, что не на лошака Ты возложил свои почтенны ноги. Держись, держись всегда прямой дороги, Ведь в мрачный Ад дорога широка.
 НЕСЧАСТИЕ КЛИТА.
 Внук Тредьяковского Клит гекзаметром песенки пишет, Противу ямба, хорея злобой ужасною дышет; Мера простая сия все портит, по мнению Клита, Смысл затмевает стихов и жар охлаждает пиита. Спорить о том я не смею, пусть он безвинных поносит, Ямб охладил рифмача, гекзаметры ж он заморозит.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1814
 	 К ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ.
 	Арист! и ты в толпе служителей Парнасса! Ты хочешь оседлать упрямого Пегаса; За лаврами спешишь опасною стезей, И с строгой критикой вступаешь смело в бой!
 	Арист, поверь ты мне, оставь перо, чернилы, Забудь ручьи, леса, унылые могилы, В холодных песенках любовью не пылай; Чтоб не слететь с горы, скорее вниз ступай! Довольно без тебя поэтов есть и будет; Их напечатают - и целый свет забудет. Быть может и теперь, от шума удалясь И с глупой музою навек соединясь, Под сенью мирною Минервиной эгиды (1) Сокрыт другой отец второй "Телемахиды". Страшися участи бессмысленных певцов, Нас убивающих громадою стихов! Потомков поздных дань поэтам справедлива; На Пинде лавры есть, но есть там и крапива. Страшись бесславия! - Что, естьли Аполлон,
 Услышав, что и ты полез на Геликон, С презреньем покачав кудрявой головою, Твой гений наградит - спасительной лозою?
 	Но что? ты хмуришься и отвечать готов; "Пожалуй, - скажешь мне, - не трать излишних слов; Когда на что решусь, уж я не отступаю, И знай, мой жребий пал, я лиру избираю. Пусть судит обо мне, как хочет, целый свет, Сердись, кричи, бранись, - а я таки поэт".
 	Арист, не тот поэт, кто рифмы плесть умеет И, перьями скрыпя, бумаги не жалеет. Хорошие стихи не так легко писать, Как Витгенштеину французов побеждать. Меж тем как Дмитриев, Державин, Ломоносов. Певцы бессмертные, и честь, и слава россов, Питают здравый ум и вместе учат нас, Сколь много гибнет книг, на свет едва родясь! Творенья громкие Рифматова, Графова С тяжелым Бибрусом гниют у Глазунова; Никто не вспомнит их, не станет вздор читать, И Фебова на них проклятия печать.
 	Положим, что, на Пинд взобравшися счастливо, Поэтом можешь ты назваться справедливо: Все с удовольствием тогда тебя прочтут. Но мнишь ли, что к тебе рекой уже текут За то, что ты поэт, несметные богатства, Что ты уже берешь на откуп государства, В железных сундуках червонцы хоронишь И, лежа на боку, покойно ешь и спишь? Не так, любезный друг, писатели богаты; Судьбой им не даны ни мраморны палаты, Ни чистым золотом набиты сундуки: Лачужка под землей, высоки чердаки - Вот пышны их дворцы, великолепны залы. Поэтов - хвалят все, питают - лишь журналы; Катится мимо их Фортуны колесо; Родился наг и наг ступает в гроб Руссо; Камоэнс с нищими постелю разделяет; Костров на чердаке безвестно умирает, Руками чуждыми могиле предан он: Их жизнь - ряд горестей, гремяща слава - сон.
 	Ты, кажется, теперь задумался немного. "Да что же, - говоришь, - судя о всех так строго, Перебирая все, как новый Ювенал, Ты о Поэзии со мною толковал; А сам, поссорившись с Парнасскими сестрами, Мне проповедовать пришел сюда стихами? Что сделалось с тобой? В уме ли ты, иль нет?" Арист, без дальных слов, вот мой тебе ответ:
 	В деревне, помнится, с мирянами простыми, Священник пожилой и с кудрями седыми, В миру с соседями, в чести, довольстве жил И первым мудрецом у всех издавна слыл. Однажды, осушив бутылки и стаканы, Со свадьбы, под вечер, он шел немного пьяный; Попалися ему навстречу мужики. "Послушай, батюшка, - сказали простяки, - Настави грешных нас - ты пить ведь запрещаешь Быть трезвым всякому всегда повелеваешь, И верим мы тебе; да что ж сегодня сам..." - "Послушайте,- сказал священник мужикам,- Как в церкви вас учу, так вы и поступайте, Живите хорошо, а мне - не подражайте".
 	И мне то самое пришлося отвечать; Я не хочу себя нимало оправдать: Счастлив, кто, ко стихам не чувствуя охоты, Проводит тихой век без горя, без заботы, Своими одами журналы не тягчит, И над экспромптами недели не сидит! Не любит он гулять по высотам Парнасса, Не ищет чистых муз, ни пылкого Пегаса, Его с пером в руке Рамаков не страшит; Спокоен, весел он, Арист, он - не пиит.
 	Но полно рассуждать - боюсь тебе наскучить И сатирическим пером тебя замучить. Теперь, любезный друг, я дал тебе совет, Оставишь ли свирель, умолкнешь, или нет?.. Подумай обо всем и выбери любое: Быть славным - хорошо, спокойным - лучше вдвое.
 	 КОЛЬНА. 	 (ПОДРАЖАНИЕ OCСИАНУ).
 	(Фингал послал Тоскара воздвигнуть на берегах источника Кроны памятник победы, одержанной им некогда на сем месте. Между тем как он занимался сим трудом, Карул, соседственный государь, пригласил его к пиршеству; Тоскар влюбился в дочь его Кольну; нечаянный случай открыл взаимные их чувства и осчастливил Тоскара).
 	Источник быстрый Каломоны, Бегущий к дальним берегам, Я зрю, твои взмущенны волны Потоком мутным по скалам При блеске звезд ночных сверкают Сквозь дремлющий, пустынный лес, Шумят и корни орошают Сплетенных в темный кров древес. Твой мшистый брег любила Кольна, Когда по небу тень лилась: Ты зрел, когда, в любви невольна, Здесь другу Кольна отдалась.
 	В чертогах Сельмы царь могущих Тоскару юному вещал: "Гряди во мрак лесов дремучих, Где Крона катит черный вал, Шумящей прохлажден осиной. - Там ряд является могил: Там с верной, храброю дружиной Полки врагов я расточил. И много, много сильных пало: Их гробы черный вран стрежет. Гряди - и там, где их не стало, Воздвигни памятник побед!" Он рек, и в путь безвестный, дальный Пустился с бардами Тоскар, Идет во мгле ночи печальной, В вечерний хлад, в полдневный жар. - Денница красная выводит Златое утро в небеса, И вот уже Тоскар подходит К местам, где в темные леса Бежит седой источник Кроны И кроется в долины сонны. - Воспели барды гимн святой; Тоскар обломок гор кремнистых Усильно мощною рукой Влечет из бездны волн сребристых, И с шумом на высокой брег В густой и дикой злак поверг; На нем повесил черны латы, Покрытый кровью предков меч, И круглый щит, и шлем пернатый, И обратил он к камню речь:
 	"Вещай, сын шумного потока, О храбрых поздним временам! Да в страшный час, как ночь глубока В туманах ляжет по лесам, Пришлец, дорогой утомленный, Возлегши под надежный кров, Воспомнит веки отдаленны В мечтаньи сладком легких снов! С рассветом алыя денницы, Лучами солнца пробужден, Он узрит мрачные гробницы... И грозным видом поражен, Вопросит сын иноплеменный: "Кто памятник воздвиг надменный И старец, летами согбен, Речет: "Тоскар наш незабвенный, Герой умчавшихся времен!"
 	Небес сокрылся вечный житель, Заря потухла в небесах; Луна в воздушную обитель Спешит на темных облаках; Уж ночь на холме - берег Кроны С окрестной рощею заснул: Владыко сильный Каломоны, Иноплеменных друг, Карул Призвал Морвенского героя В жилище Кольны молодой Вкусить приятности покоя И пить из чаши круговой. Близь пепелища все воссели; Веселья барды песнь воспели. И в пене кубок золотой Крутом несется чередой. - Печален лишь пришелец Лоры, Главу ко груди преклонил: Задумчиво он страстны взоры На нежну Кольну устремил - И тяжко грудь его вздыхает, В очах веселья блеск потух, То огнь по членам пробегает, То негою томится дух; Тоскует, втайне ощущая Волненье сильное в крови На юны прелести взирая, Он полну чашу пьет любви.
 	Но вот уж дуб престал дымиться, И тень мрачнее становится, Чернеет тусклый небосклон, И царствует в чертогах сон. Редеет ночь - заря багряна Лучами солнца возжена; Пред ней златится твердь румяна: Тоскар покинул ложе сна; Быстротекущей Каломоны Идет по влажным берегам, Спешит узреть долины Кроны И внемлет плещущим волнам. И вдруг из сени темной рощи, Как в час весенней полунощи Из облак месяц золотой, Выходит ратник молодой. - Меч острый на бедре сияет, Копье десницу воружает: Надвинут на чело шелом, И гибкой стан покрыт щитом: Зарею латы серебрятся Сквозь утренний в долине пар.
 	"О юный ратник! - рек Тоскар, - С каким врагом тебе сражаться? Ужель и в сей стране война Багрит ручьев струисты волны? Но все спокойно - тишина Окрест жилища нежной Кольны". "Спокойны дебри Каломоны, Цветет отчизны край златой; Но Кольна там не обитает, И ныне по стезе глухой Пустыню с милым протекает, Пленившим сердце красотой". "Что рек ты мне, младой воитель? Куда сокрылся похититель? Подай мне щит твой!" - И Тоскар Приемлет щит, пылая мщеньем. Но вдруг исчез геройства жар; Что зрит он с сладким восхищеньем? Не в силах в страсти воздохнуть, Пылая вдруг восторгом новым... Лилейна обнажилась грудь, Под грозным дышуща покровом... - "Ты ль это?..." - возопил герой, И трепетно рукой дрожащей С главы снимает шлем блестящий - И Кольну видит пред собой.
 	 ЭВЛЕГА.
 	Вдали ты зришь утес уединенный; Пещеры в нем изрылась глубина: Темнеет вход, кустами окруженный, Вблизи шумит и пенится волна. Вечор, когда туманилась луна, Здесь милого Эвлега призывала; Здесь тихий глас горам передавала Во тьме ночной печальна и одна:
 	"Приди, Одульф, уж роща побледнела. На дикой мох Одульфа ждать я села, Пылает грудь, за вздохом вздох летит. О! сладко жить, мой друг, душа с душою. Приди, Одульф, забудусь я с тобою, И поцелуй любовью возгорит.
 	Беги, Осгар, твои мне страшны взоры, Твой грозен вид, и хладны разговоры. Оставь меня, не мною торжествуй! Уже другой в ночи со мною дремлет, Уж на заре другой меня объемлет, И сладостен его мне поцелуй.
 	Что ж медлит он свершить мои надежды? Для милого я сбросила одежды! Завистливый покров у ног лежит. Но чу!... идут - так! это друг мой нежный. Уж начались восторги страсти нежной, И поцелуй любовью возгорит".
 	Идет Одульф; во взорах - упоенье, В груди - любовь, и прочь бежит печаль; Но близ его во тьме сверкнула сталь, И вздрогнул он - родилось подозренье: "Кто ты? - спросил, - почто ты здесь? Вещай, Ответствуй мне, о сын угрюмой ночи!"
 	"Бессильный враг! Осгара убегай! В пустынной тьме что ищут робки очи? Страшись меня, я страстью воспален: В пещере здесь Эйлега ждет Осгара!" Булатный меч в минуту обнажен, Огонь летит струями от удара...
 	Услышала Эвлега стук мечей И бросила со страхом хлад пещерный. "Приди узреть предмет любви твоей! - Вскричал Одульф подруге нежной, верной. - Изменница! ты здесь его зовешь? Во тьме ночной вас услаждает нега, Но дерзкого в Валгалле ты найдешь!"
 	Он поднял меч... и с трепетом Эвлега Падет на дерн, как клок летучий снега, Мятелицей отторженный со скал! Друг на друга соперники стремятся, Кровавый ток по камням побежал: В кустарники с отчаяньем катятся. Последний глас Эвлегу призывал, И смерти хлад их ярость оковал.
 	 ОСГАР.
 По камням гробовым, в туманах полуночи, Ступая трепетно усталою ногой, По Лоре путник шел, напрасно томны очи Ночлега мирного искали в тьме густой. Пещеры нет пред ним, на береге угрюмом Не видит хижины, наследья рыбаря; В дали дремучий бор качают ветры с шумом, Луна за тучами, и в море спит заря.
 Идет, и на скале, обросшей влажным мохом, Зрит барда старого - веселье прошлых лет: Склонясь седым челом над воющим потоком, В безмолвии времен он созерцал полет. Зубчатый меч висел на ветьви мрачной ивы. Задумчивый певец взор тихий обратил На сына чуждых стран, и путник боязливый Содрогся в ужасе и мимо поспешил.
 "Стой, путник! стой! - вещал певец веков минувших: - Здесь пали храбрые, почти их бранный прах! Почти геройства чад, могилы сном уснувших!" Пришлец главой поник - и, мнилось, на холмах Восставший ряд теней главы окровавленны С улыбкой гордою на странника склонял. "Чей гроб я вижу там?" - вещал иноплеменный И барду посохом на берег указал.
 Колчан и шлем стальной, к утесу пригвожденный, Бросали тусклый луч, луною озлатясь. "Увы! здесь пал Осгар! - рек старец вдохновенный, - О! рано юноше настал последний час! Но он искал его: я зрел, как в ратном строе Он первыя стрелы с весельем ожидал И рвался из рядов, и пал в кипящем бое: Покойся, юноша! ты в брани славной пал.
 Во цвете нежных лет любил Осгар Мальвину, Не раз он в радости с подругою встречал Вечерний свет луны, скользящий на долину, И тень, упадшую с приморских грозных скал. Казалось, их сердца друг к другу пламенели; Одной, одной Осгар Мальвиною дышал; Но быстро дни любви и счастья пролетели, И вечер горести для юноши настал.
 Однажды, в темну ночь зимы порой унылой, Осгар стучится в дверь красавицы младой И шепчет: "Юный друг! не медли, здесь твой милый!" Но тихо в хижине. Вновь робкою рукой Стучит и слушает: лишь ветры с свистом веют. "Ужели спишь теперь, Мальвина? - мгла вокруг, Валится снег, власы в тумане леденеют. Услышь, услышь меня, Мальвина, милый друг!"
 Он в третий раз стучит, со скрыпом дверь шатнулась. Он входит с трепетом. Несчастный! что ж узрел? Темнеет взор его, Мальвина содрогнулась, Он зрит - в объятиях изменницы Звигнел! И ярость дикая во взорах закипела: Немеет и дрожит любовник молодой. Он грозный меч извлек, и нет уже Звигнела, И бледный дух его сокрылся в тьме ночной!
 Мальвина обняла несчастного колена, Но взоры отвратив: "Живи! - вещал Осгар, - Живи, уж я не твой, презренна мной измена, Забуду, потушу к неверной страсти жар". И тихо за порог выходит он в молчанье, Окован мрачною, безмолвною тоской - Исчезло сладкое навек очарованье! Он в мире одинок, уж нет души родной.
 Я видел юношу: поникнув головою, Мальвины имя он в отчаяньи шептал; Как сумрак, дремлющий над бездною морскою, На сердце горестном унынья мрак лежал. На друга детских лет взглянул он торопливо; Уже недвижный взор друзей не узнавал; От пиршеств удален, в пустыне молчаливой Он одиночеством печаль свою питал.
 И длинный год провел Осгар среди мучений. Вдруг грянул трубный глас! Оденов сын, Фингал, Вел грозных на мечи, в кровавый пыл сражений. Осгар послышал весть и бранью воспылал. Здесь меч его сверкнул, и смерть пред ним бежала; Покрытый ранами, здесь пал на груду тел. Он пал - еще рука меча кругом искала, И крепкий сон веков на сильного слетел.
 Побегли вспять враги - и тихий мир герою! И тихо все вокруг могильного холма! Лишь в осень хладную, безмесячной порою, Когда вершины гор тягчит сырая тьма, В багровом облаке, одеянна туманом, Над камнем гробовым уныла тень сидит, И стрелы дребезжат, стучит броня с колчаном, И клен, зашевелясь, таинственно шумит".
 	 РАССУДОК И ЛЮБОВЬ.
 Младой Дафнис, гоняясь за Доридой, "Постой, - кричал, - прелестная! постой, Скажи: "Люблю" - и бегать за тобой Не стану я - клянуся в том Кипридой!" "Молчи, молчи!" - Рассудок говорил, А плут Эрот: "Скажи: "ты сердцу мил!"
 "Ты сердцу мил!" - пастушка повторила, И их сердца огнем любви зажглись, И пал к ногам красавицы Дафнис, И страстный взор Дорида потупила. "Беги, беги!" - Рассудок ей твердил, А плут Эрот: "Останься!" - говорил.
 Осталася - и трепетной рукою Взял руку ей счастливый пастушок. "Взгляни, - сказал, - с подругой голубок Там обнялись под тенью лип густою!" "Беги! беги!" - Рассудок повторил, "Учись от них!" - Эрот ей говорил.
 И нежная улыбка пробежала Красавицы на пламенных устах И вот она с томлением в глазах К любезному в объятия упала... "Будь счастлива!" - Эрот ей прошептал. Рассудок что ж? Рассудок уж молчал.
 	 К СЕСТРЕ.
 	Ты хочешь, друг бесценный, Чтоб я, поэт младой, Беседовал с тобой И с лирою забвенной, Мечтами окриленный, Оставил монастырь И край уединенный, Где непрерывный мир Во мраке опустился И в пустыни глухой Безмолвно воцарился С угрюмой тишиной. (2) И быстрою стрелой На невской брег примчуся С подругой обнимуся Весны моей златой, И, как певец Людмилы, Мечты невольник милый, Взошед под отчий кров, Несу тебе не злато (Чернец я небогатый), В подарок пук стихов.
 	Тайком взошед в диванну, Хоть помощью пера, О, как тебя застану, Любезная сестра? Чем сердце занимаешь Вечернею порой? Жан-Жака ли читаешь, Жанлиса ль пред тобой? Иль с резвым Гамильтоном Смеешься всей душой? Иль с Греем и Томсоном Ты пренеслась мечтой В поля, где от дубравы В дол веет ветерок, И шепчет лес кудрявый, И мчится величавый С вершины гор поток? Иль моську престарелу, В подушках поседелу, Окутав в длинну шаль И с нежностью лелея, Ты к ней зовешь Морфея? Иль смотришь в темну даль Задумчивой Светланой Над шумною Невой? Иль звучным фортепьяно Под беглою рукой Моцарта оживляешь? Иль тоны повторяешь? Пиччини и Рамо?
 	Но вот уж я с тобою, И в радости немой Твой друг расцвел душою, Как ясный вешний день. Забыты дни разлуки, Дни горести и скуки, Исчезла грусти тень.
 	Но это лишь мечтанье! Увы, в монастыре, При бледном свеч сиянье, Один пишу к сестре. Все тихо в мрачной кельи: Защелка на дверях, Молчанье, враг веселий, И скука на часах! Стул ветхой, необитый, И шаткая постель, Сосуд, водой налитый, Соломенна свирель - Вот все, что пред собою Я вижу, пробужден. Фантазия, тобою Одной я награжден, Тобою пренесенный К волшебной Иппокрене, И в келье я блажен.
 	Что было бы со мною, Богиня, без тебя? Знакомый с суетою, Приятной для меня, Увлечен в даль судьбою, Я вдруг в глухих стенах, Как Леты на брегах, Явился заключенным, На веки погребенным, И скрыпнули врата, Сомкнувшися за мною, И мира красота Оделась черной мглою!.. С тех пор гляжу на свет, Как узник из темницы На яркий блеск денницы. Светило ль дня взойдет, Луч кинув позлащенный Сквозь узкое окно, Но сердце помраченно Не радует оно. Иль позднею порою, Как луч на небесах, Покрытых чернотою, Темнеет в облаках, - С унынием встречаю Я сумрачную тень И с вздохом провожаю Скрывающийся день!.. Сквозь слез смотрю в решетки, Перебирая четки.
 	Но время протечет, И с каменных ворот Падут, падут затворы, И в пышный Петроград Через долины, горы Ретивые примчат; Спеша на новоселье, Оставлю темну келью, Поля, сады свои; Под стол клобук с веригой - И прилечу расстригой В объятия твои.
 	 КРАСАВИЦЕ, КОТОРАЯ НЮХАЛА ТАБАК.
 Возможно ль? вместо роз, Амуром насажденных, 	 [Тюльпанов гордо наклоненных,] Душистых ландышей, ясминов и лилей, 	 [Которых ты всегда] любила 	 [И прежде всякой день] носила 	 На мраморной груди твоей - 	 Возможно ль, милая Климена, Какая странная во вкусе перемена!..... Ты любишь обонять не утренний цветок, 	 А вредную траву зелену, 	 Искусством превращенну 	 В пушистый порошок! - Пускай уже седой профессор Геттингена, На старой кафедре согнувшися дугой, Вперив в латинщину глубокой разум свой, 	 Раскашлявшись, табак толченый Пихает в длинный нос иссохшею рукой; 	 Пускай младой драгун усатый 	 [Поутру, сидя у] окна, 	 С остатком утреннего сна, Из трубки пенковой дым гонит сероватый; Пускай красавица шестидесяти лет, У Граций в отпуску, и у любви в отставке, Которой держится вся прелесть на подставке, Которой без морщин на теле места нет, 	 Злословит, молится, зевает И с верным табаком печали забывает, - А ты, прелестная!.. но если уж табак Так нравится тебе - о пыл воображенья! - 	 Ах! если, превращенный в прах, 	 И в табакерке, в заточеньи, Я в персты нежные твои попасться мог, 	 Тогда б в сердечном восхищеньи Рассыпался на грудь под шелковый платок И даже... может быть... Но что! мечта пустая. 	 Не будет этого никак. 	 Судьба завистливая, злая! 	 Ах, отчего я не табак!...
 	 ЭПИГРАММА.
 Арист нам обещал трагедию такую, Что все от жалости в театре заревут, Что слезы зрителей рекою потекут. 	 Мы ждали драму золотую. И что же? дождались - и, нечего сказать, Достоинству ее нельзя убавить весу, Ну, право, удалось Аристу написать 	 Прежалкую пиесу.
 	 КОЗАК.
 Раз, полунощной порою, 	Сквозь туман и мрак, Ехал тихо над рекою 	Удалой козак.
 Черна шапка на бекрене, 	Весь жупан в пыли. Пистолеты при колене, 	Сабля до земли.
 Верный конь, узды не чуя, 	Шагом выступал; Гриву долгую волнуя, 	Углублялся вдаль.
 Вот пред ним две, три избушки, - 	Выломан забор; Здесь - дорога к деревушке, 	Там - в дремучий бор.
 "Не найду в лесу девицы, - 	Думал хват Денис: - Уж красавицы в светлицы 	На ночь убрались".
 Шевельнул Донец уздою, 	Шпорой прикольнул, И помчался конь стрелою, 	К избам завернул.
 В облаках луна сребрила 	Дальни небеса; Под окном сидит уныла 	Девица-краса.
 Храбрый видит красну деву; 	Сердце бьется в нем, Конь тихонько к леву, к леву - 	Вот уж под окном.
 "Ночь становится темнее, 	Скрылася луна. Выдь, коханочка, скорее, 	Напои коня".
 "Нет! к мужчине молодому 	Страшно подойти, Страшно выдти мне из дому, 	Коню дать воды".
 "Ax! небось, девица красна, 	С милым подружись!" "Ночь красавицам опасна". 	"Радость! не страшись!
 Верь, коханочка, пустое; 	Ложный страх отбрось! Тратишь время золотое; 	Милая, небось!
 Сядь на борзого, с тобою 	В дальний еду край; Будешь счастлива со мною: 	С другом всюду рай".
 Что же девица? Склонилась, 	Победила страх, Робко ехать согласилась. 	Счастлив стал козак.
 Поскакали, полетели. 	Дружку друг любил; Был ей верен две недели, 	В третью изменил.
 	 КНЯЗЮ А. М. ГОРЧАКОВУ.
 	Пускай, не знаясь с Аполлоном, Поэт, придворный философ, Вельможе знатному с поклоном Подносит оду в двести строф; Но я, любезный Горчаков, Не просыпаюсь с петухами, И напыщенными стихами, Набором громозвучных слов, Я петь пустого не умею Высоко, тонко и хитро, И в лиру превращать не смею Мое - гусиное перо! Нет, нет, любезный князь, не оду Тебе намерен посвятить; Что прибыли соваться в воду, Сначала не спросившись броду, И в след Державину парить? Пишу своим я складом ныне Кой-как стихи на именины.
 	Что должен я, скажи, в сей час Желать от чиста сердца другу? Глубоку ль старость, милый князь, Детей, любезную супругу, Или богатства, громких дней, Крестов, алмазных звезд, честей? Не пожелать ли, чтобы славой Ты увлечен был в путь кровавый, Чтоб в лаврах и венцах сиял, Чтоб в битвах гром из рук метал, И чтоб победа за тобою, Как древле Невскому герою, Всегда, везде летела вслед? Не сладострастия поэт Такою песенкой поздравит, Он лучше муз навек оставит! Дай бог любви, чтоб ты свой век Питомцем нежным Эпикура Провел меж Вакха и Амура! А там - когда Стигийской брег Мелькнет в туманном отдаленьи, Дай бог, чтоб в страстном упоеньи, Ты с томной сладостью в очах, Из рук младого Купидона Вступая в мрачный чолн Харона, Уснул..... Ершовой на грудях!
 	 ОПЫТНОСТЬ.
 Кто с минуту переможет Хладным разумом любовь, Бремя тягостных оков Ей на крылья не возложит. Пусть не смейся, не резвись, С строгой мудростью дружись; Но с рассудком вновь заспоришь, Хоть не рад, но дверь отворишь, Как проказливый Эрот Постучится у ворот.
 Испытал я сам собою Истину сих правых слов. "Добрый путь! прости, любовь! За богинею слепою, Не за Хлоей, полечу, Счастье, счастье ухвачу!"- Мнил я в гордости безумной. Вдруг услышал хохот шумный, Оглянулся... и Эрот Постучался у ворот.
 Нет! мне, видно, не придется С богом сим в размолвке жить, И покамест жизни нить Старой Паркой там прядется, Пусть владеет мною он! Веселиться - мой закон. Смерть откроет гроб ужасный, Потемнеют взоры ясны, И не стукнется Эрот У могильных уж ворот!
 	 БЛАЖЕНСТВО.
 	В роще сумрачной, тенистой, Где, журча в траве душистой, Светлый бродит ручеек, Ночью на простой свирели Пел влюбленный пастушок; Томный гул унылы трели Повторял в глуши долин....
 	Вдруг из глубины пещеры Чтитель Вакха и Венеры, Резвых Фавнов господин, Выбежал Эрмиев сын. Розами рога обвиты, Плющ на черных волосах, Козий мех, вином налитый, У Сатира на плечах. Бог лесов, в дугу склонившись Над искривленной клюкой, За кустами притаившись, Слушал песенки ночной, В лад качая головой. -
 	"Дни, протекшие в весельи! (Пел в тоске пастух младой) Отчего, явясь мечтой, Вы, как тень, от глаз исчезли И покрылись вечной тьмой?
 	Ах! когда во мраке нощи, При таинственной луне, В темну сень прохладной рощи, Сладко спящей в тишине, Медленно, рука с рукою, С нежной Хлоей приходил, Кто сравниться мог со мною? Хлое был тогда я мил!
 	А теперь мне жизнь - могила, Белый свет душе постыл. Грустен лес, поток уныл..." Хлоя - другу изменила!... Я для милой.... уж не мил!..."
 	Звук исчез свирели тихой; Смолк певец - и тишина Воцарилась в роще дикой; Слышно, плещет лишь волна, И колышет повиликой Тихо-веющий зефир... Древ оставя сень густую Вдруг является Сатир. Чашу дружбы круговую Пенистым сребря вином, Рек с осклабленным лицом: "Ты уныл, ты сердцем мрачен; Посмотри ж, как сок прозрачен Блещет, осветясь луной! Выпей чашу - и душой Будешь так же чист и ясен. Верь мне: - стон в бедах напрасен. Лучше, лучше веселись, В горе с Бахусом дружись!" И пастух, взяв чашу в руки, Скоро выпил все до дна. О могущество вина! Вдруг сокрылись скорби, муки, Мрак душевный вмиг исчез! Лишь фиял к устам поднес, Все мгновенно пременилось, Вся природа оживилась, Счастлив юноша в мечтах! Выпив чашу золотую, Наливает он другую; Пьет уж третью.... но в глазах Вид окрестный потемнился - И несчастный.... утомился. Томну голову склоня, "Научи, Сатир, меня, - Говорит пастух со вздохом, - Как могу бороться с роком? Как могу счастливым быть? Я не в силах вечно пить". - "Слушай, юноша любезный, Вот тебе совет полезный: Миг блаженства век лови; Помни дружбы наставленья: Без вина здесь нет веселья, Нет и счастья без любви; Так поди ж теперь с похмелья С Купидоном помирись; Позабудь его обиды И в объятиях Дориды Снова счастьем насладись!"
 	 ЛАИСА ВЕНЕРЕ, ПОСВЯЩАЯ ЕЙ СВОЕ ЗЕРКАЛО.
 Вот зеркало мое - прими его, Киприда! Богиня красоты прекрасна будет ввек, Седого времени не страшна ей обида: 	 Она - не смертный человек; 	 Но я, покорствуя судьбине, Не в силах зреть себя в прозрачности стекла 	 Ни той, которой я была, 	 Ни той, которой ныне.
 	 К НАТАШЕ.
 Вянет, вянет лето красно; Улетают ясны дни; Стелется туман ненастный Ночи в дремлющей тени; Опустели злачны нивы, Хладен ручеек игривый; Лес кудрявый поседел; Свод небесный побледнел.
 Свет-Наташа! где ты ныне? Что никто тебя не зрит? Иль не хочешь час единый С другом сердца разделить? Ни над озером волнистым, Ни под кровом лип душистым Ранней - позднею порой Не встречаюсь я с тобой.
 Скоро, скоро холод зимный Рощу, поле посетит; Огонек в лачужке дымной Скоро ярко заблестит; Не увижу я прелестной И, как чижик в клетке тесной, Дома буду горевать И Наташу вспоминать.
 	 ПИРУЮЩИЕ СТУДЕНТЫ.
 Друзья! досужный час настал; 	Все тихо, все в покое; Скорее скатерть и бокал! 	Сюда вино златое! Шипи, шампанское, в стекле. 	Друзья! почто же с Кантон Сенека, Тацит на столе, 	Фольянт над фолиантом? Под стол холодных мудрецов, 	Мы полем овладеем; Под стол ученых дураков! 	Без них мы пить умеем.
 Ужели трезвого найдем 	За скатертью студента? На всякой случай изберем 	Скорее президента. В награду пьяным - он нальет 	И пунш, и грог душистый, А вам, спартанцы, поднесет 	Воды в стакане чистой! Апостол неги и прохлад, 	Мой добрый Галич, vale! Ты Эпикуров младший брат, 	Душа твоя в бокале. Главу венками убери, 	Будь нашим президентом, И станут самые цари 	Завидовать студентам.
 Дай руку, Дельвиг! что ты спишь? 	Проснись, ленивец сонный Ты не под кафедрой сидишь, 	Латынью усыпленный. Взгляни: здесь круг твоих друзей; 	Бутыль вином налита, За здравье нашей Музы пей, 	Парнасской волокита. Остряк любезный! по рукам! 	Полней бокал досуга! И вылей сотню эпиграмм 	На недруга и друга.
 А ты, красавец молодой, 	Сиятельный повеса! Ты будешь Вакха жрец лихой, 	На проччее - завеса! Хотя студент, хотя я пьян. 	Но скромность почитаю; Придвинь же пенистый стакан, 	На брань благословляю.
 Товарищ милый, друг прямой, 	Тряхнем рукою руку, Оставим в чаше круговой 	Педантам сродну скуку: Не в первый раз мы вместе пьем, 	Нередко и бранимся, Но чашу дружества нальем - 	И тотчас помиримся. -
 А ты, который с детских лет 	Одним весельем дышешь, Забавный, право, ты поэт. 	Хоть плохо басни пишешь; С тобой тасуюсь без чинов, 	Люблю тебя душою, Наполни кружку до краев, - 	Рассудок! бог с тобою!
 А ты, повеса из повес, 	На шалости рожденный, Удалый хват, головорез, 	Приятель задушевный, Бутылки, рюмки разобьем 	За здравие Платова, В козачью шапку пунш нальем - 	И пить давайте снова!..
 Приближься, милый наш певец, 	Любимый Аполлоном! Воспой властителя сердец 	Гитары тихим звоном. Как сладостно в стесненну грудь 	Томленье звуков льется!.. Но мне ли страстью воздохнуть? 	Нет! пьяный лишь смеется!
 Не лучше ль, Роде записной, 	В честь Вакховой станицы Теперь скрыпеть тебе струной 	Расстроенной скрыпицы? Запойте хором, господа, 	Нет нужды, что нескладно; Охрипли? - это не беда: 	Для пьяных все ведь ладно!
 Но что?... я вижу все вдвоем: 	Двоится штоф с араком; Вся комната пошла кругом; 	Покрылись очи мраком... Где вы, товарищи? где я? 	Скажите, Вакха ради... Вы дремлете, мои друзья, 	Склонившись на тетради... Писатель за свои грехи! 	Ты с виду всех трезвее; Вильгельм, прочти свои стихи, 	Чтоб мне заснуть скорее.
 	 БОВА. 	 (ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ).
 	Часто, часто я беседовал С болтуном страны Эллинския И не смел осиплым голосом С Шапеленом и с Рифматовым Воспевать героев севера. Несравненного Виргилия Я читал и перечитывал, Не стараясь подражать ему В нежных чувствах и гармонии. Разбирал я немца Клопштока И не мог понять премудрого! Не хотел я воспевать, как он; Я хочу, чтоб меня поняли Все от мала до великого. За Мильтоном и Камоэнсом Опасался я без крил парить; Не дерзал в стихах бессмысленных Херувимов жарить пушками, С сатаною обитать в раю, Иль святую богородицу Вместе славить с Афродитою. Не бывал я греховодником! Но вчера, в архивах рояся, Отыскал я книжку славную, Золотую, незабвенную, Катехизис остроумия, Словом: Жанну Орлеанскую Прочитал, - и в восхищении Про Бову пою царевича.
 	О Вольтер! о муж единственный! Ты, которого во Франции Почитали богом некиим, В Риме дьяволом, антихристом Обезьяною в Саксонии! Ты, который на Радищева Кинул было взор с улыбкою, Будь теперь моею Музою! Петь я тоже вознамерился, Но сравняюсь ли с Радищевым?
 	Не запомню, сколько лет спустя После рождества Спасителя, Царь Дадон со славой царствовал В Светомире, сильном городе. Царь Дадон венец со скипетром Не прямой достал дорогою, Но убив царя законного, Бендокира Слабоумного. (Так бывало верноподданны Величали королей своих, Если короли беспечные, Не в постеле и не ночкою Почивали с камергерами). Царь Дадон не Слабоумного Был достоин злого прозвища, Но тирана неусыпного, Хотя, впрочем, не имел его. Лень мне все его достоинства И пороки вам показывать: Вы слыхали, люди добрые, О царе, что двадцать целых лет Не снимал с себя оружия, Не слезал с коня ретивого, Всюду пролетал с победою, Мир крещеный потопил в крови, Не щадил и некрещеного, И в ничтожество низверженный Александром, грозным ангелом, Жизнь проводит в унижении И, забытый всеми, кличется Ныне Эльбы императором: - Вот таков-то был и царь Дадон.
 	Раз, собрав бородачей совет (Безбородых не любил Дадон), На престоле пригорюнившись, Произнес он им такую речь: "Вы, которые советами Облегчили тяжесть скипетра Усладили участь царскую (Не горька она была ему), Мудрые друзья, сподвижники! К вам прибегнуть я решаюся: Что мне делать ныне? - Слушайте".
 	Все привстали, важно хмуряся, Низко, низко поклонилися И, подправя ус и бороду, Сели на скамьи дубовые.
 	"Вам известно,- продолжал Дадон, - Что искусством и неправдою Я достиг престола шаткого Бендокира Слабоумного, Сочетался с Милитрисою, Милой женкой Бендокировой, И в темницу посадил Бову, Принца крови, сына царского. Легче, легче захватить было Слабоумного златой венец, Чем, надев венец на голову, За собою удержать его. Вот уже народ бессмысленный, Ходя в праздники по улицам, Меж собой не раз говаривал: Дай бог помочь королевичу. Ведь Бова уже не маленькой, Не в отца своей головушкой, Нужды нет, что за решеткою, Он опасен моим замыслам. Что мне делать с ним? скажите мне, Не оставить ли в тюрьме его?"
 	Все собранье призадумалось, Все в молчаньи потупили взор. То-то, право, золотой совет! Не болтали здесь, а думали: Арзамор, муж старый, опытный, Рот открыл было (советовать Знать хотелось поседелому), Громко крякнул, но одумался И в молчаньи закусил язык. Ко лбу перст приставя тщательно, Лекарь славный, Эскулапа внук, Эзельдорф, обритый шваб, зевал, Табакеркою поскрыпывал, Но молчал, - своей премудрости Он пред всеми не показывал. Вихромах, Полкан с Дубынею, Стража трона, славны рыцари, Все сидели, будто вкопаны. Громобурь, известный силою, Но умом непроницательный, Думал, думал и нечаянно Задремал... и захрапел в углу. Что примера лучше действует? Что людьми сильней ворочает? Вот зевнули под перчаткою Храбрый Мировзор с Ивашкою, И Полкан, и Арзамор седой... И ко груди преклонилися Тихо головами буйными... Глядь, с Дадоном задремал совет... Захрапели много-мыслящи!
 	Долго спать было советникам, Если б немцу не пришлось из рук Табакерку на пол выронить. Табакерка покатилася И о шпору вдруг ударилась Громобуря, крепко спавшего, Загремела, раздвоилася, Отлетела в разны стороны... Храбрый воин пробуждается, Озирает все собрание... Между тем табак рассыпался, К носу рыцаря подъемлется, И чихнул герой с досадою, Так что своды потрясаются, Окны все дрожат и сыплются, И на петлях двери хлопают... Пробуждается собрание!
 	"Что тут думать, - закричал герой: - Царь! Бова тебе не надобен, Ну, и к чорту королевича! Решено: ему в живых не быть. После, братцы, вы рассудите, Как с ним надобно разделаться". Тем и кончил: храбры воины Речи любят лаконически. "Ладно! мы тебя послушаем, - Царь промолвил, потянувшися, - Завтра, други, мы увидимся. А теперь ступайте все домой".
 	Оплошал Дадон отсрочкою. Не твердил он верно в азбуке: Не откладывай до завтрого, Что сегодня можешь выполнить. Разошлися все придворные. Ночь меж тем уже сгущалася, Царь Дадон в постелю царскую Вместе с милой лег супругою, С несравненной Милитрисою, Но спиной оборотился к ней: В эту ночь его величеству Не играть, а спать хотелося.
 	Милитрисина служаночка, Зоя, молодая девица, Ангел станом, взором, личиком, Белой ручкой, нежной ножкою, С госпожи сняв платье шелково, Юбку, чепчик, ленты, кружева, Все под ключ в комоде спрятала И пошла тихонько в девичью. Там она сама разделася, Подняла с трудом окошечко И легла в постель пуховую, Ожидая друга милого, Светозара, пажа царского: К темной ночке обещался он Из окна прыгнуть к ней в комнату. Ждет, пождет девица красная: Нет, как нет все друга милого. Чу! бьет полночь - что же Зоинька? Видит - входят к ней в окошечко... Кто же? друг ли сердца нежного? Нет! совсем не то, читатели! Видит тень иль призрак старого Венценосца, с длинной шапкою, В балахоне вместо мантии, Опоясанный мочалкою, Вид невинный, взор навыкате Рот разинут, зубы скалятся, Уши длинные, ослиные Над плечами громко хлопают; Зоя видит и со трепетом Узнает она, читатели, Бендокира Слабоумного.
 	Трепетна, смятенья полная. Стала на колени Зоинька, Съединила ручку с ручкою, Потупила очи ясные Прочитала скорым шопотом То, что ввек не мог я выучить: Отче наш и Богородице, И тихохонько промолвила: "Что я вижу? Боже! Господи.... О Никола! Савва мученик! Осените беззащитную. Ты ли это, царь наш батюшка? Отчего, скажи, оставил ты Ныне царствие небесное?"
 	Глупым смехом осветившися, Тень рекла прекрасной Зоиньке: "Зоя, Зоя, не страшись, мой свет, Не пугать тебя мне хочется, Не на то сюда явился я С того света привидением. - Весело пугать живых людей, Но могу ли веселиться я, Естьли сына Бендокирова, Милого Бову царевича, На костре изжарят завтра же?"
 	Бедный царь заплакал жалобно. Больно стало доброй девушке. "Чем могу, скажи, помочь тебе. Я во всем тебе покорствую". - "Вот что хочется мне, Зоинька! Из темницы сына выручи, И сама в жилище мрачное Сядь на место королевича, Пострадай ты за невинного. Поклонюсь тебе низехонько И скажу: спасибо, Зоинька!"
 	Зоинька тут призадумалась: За спасибо в темну яму сесть! Это жестко ей казалося. Но, имея чувства нежные, Зоя втайне согласилася На такое предложение.
 	Так, ты прав, оракул Франции, Говоря, что жены, слабые Против стрел Эрота юного, Все имеют душу добрую, Сердце нежно непритворное. "Но скажи, о царь возлюбленный! Зоя молвила покойнику: - Как могу (ну, посуди ты сам) Пронестись в темницу мрачную, Где горюет твой любезный сын? Пятьдесят отборных воинов Днем и ночью стерегут его. Мне ли, слабой робкой женщине, Обмануть их очи зоркие?" "Будь покойна, случай найдется, Поклянись лишь только милая, Не отвергнуть сего случая, Если сам тебе представится". "Я клянусь!" - сказала девица. Вмиг исчезло привидение, Из окошка быстро вылетев Воздыхая тихо Зоинька Опустила тут окошечко И в постеле успокоившись Скоро, скоро сном забылася.
 	 К БАТЮШКОВУ.
 	Философ резвый и пиит, Парнасский счастливый ленивец, Харит изнеженный любимец, Наперсник милых Аонид, Почто на арфе златострунной Умолкнул, радости певец? Ужель и ты, мечтатель юный, Расстался с Фебом наконец?
 	Уже с венком из роз душистых. Меж кудрей вьющихся, златых, Под тенью тополов ветвистых, В кругу красавиц молодых, Заздравным не стучишь фиалом, Любовь и Вакха не поешь, Довольный счастливым началом. Цветов Парнасских вновь не рвешь; Не слышен наш Парни Российской!.. Пой, юноша - Певец Тиисской В тебя влиял свой нежный дух. С тобою твой прелестный друг, Лилета, красных .дней отрада: Певцу любви любовь награда. Настрой же лиру. По струнам Летай игривыми перстами, Как вешний Зефир по цветам, И сладострастными стихами, И тихим шепотом любви Лилету в свой шалаш зови. И звезд ночных при бледном свете, Плывущих в дальней вышине, В уединенном кабинете, Волшебной внемля тишине, Слезами счастья грудь прекрасной, Счастливец милый, орошай; Но, упоен любовью страстной, И нежных муз не забывай; Любви нет боле счастья в мире: Люби - и пой ее на лире.
 	Когда ж к тебе в досужный час Друзья, знакомые сберутся, И вины пенные польются, От плена с треском свободясь: Описывай в стихах игривых Веселье, шум гостей болтливых Вокруг накрытого стола, Стакан, кипящий пеной белой, И стук блестящего стекла. И гости дружно стих веселый, Бокал в бокал ударя в лад, Нестройным хором повторят.
 	Поэт! В твоей предметы воле, Во звучны струны смело грянь, С Жуковским пой кроваву брань И грозну смерть на ратном поле. И ты в строях ее встречал, И ты, постигнутый судьбою, Как Росс, питомцем славы пал! Ты пал, и хладною косою Едва скошенный не увял!.. *
 	Иль, вдохновенный Ювеналом. Вооружись сатиры жалом, Подчас прими ее свисток, Рази, осмеивай порок, Шутя, показывай смешное И, естьли можно, нас исправь. Но Тредьяковского оставь В столь часто рушимом покое. Увы! довольно без него Найдем бессмысленных поэтов, Довольно в мире есть предметов, Пера достойных твоего!
 	Но что!... цевницею моею, Безвестный в мире сем поэт, Я песни продолжать не смею. Прости - но помни мой совет: Доколе музами любимый, Ты Пиэрид горишь огнем, Доколь, сражен стрелой незримой, В подземный ты не снидешь дом, Мирские забывай печали, Играй: тебя младой Назон, Эрот и Грации венчали. А лиру строил Аполлон.
 * Кому неизвестны Воспоминания на 1807 год?
 	 ЭПИГРАММА. 	 (ПОДРАЖАНИЕ ФРАНЦУЗСКОМУ)
 Супругою твоей я так пленился, Что естьли б три в удел достались мне, Подобные во всем твоей жене, То даром двух я б отдал сатане Чтоб третью лишь принять он согласился.
 	 К Н. Г. ЛОМОНОСОВУ.
 И ты, любезный друг, оставил Надежну пристань тишины, Челнок свой весело направил По влаге бурной глубины: Судьба на руль уже склонилась, Спокойно светят небеса, Ладья крылатая пустилась - Расправит счастье паруса. Дай бог, чтоб грозной непогоды Вблизи ты ужас не видал, Чтоб бурный вихорь не вздувал Пред челноком шумящи воды! Дай бог, под вечер к берегам Тебе пристать благополучно И отдохнуть спокойно там С любовью, дружбой неразлучно! Нет! ты не можешь их забыть! Но что! Не скоро, может быть, Увижусь я, мой друг, с тобою Укромной хаты в тишине; За чашей пунша круговою Подчас воспомнишь обо мне: Когда ж пойду на новоселье (Заснуть ведь общий всем удел), Скажи: "дай бог ему веселье! Он в жизни хоть любить умел".
 	 НА РЫБУШКИНА.
 	 Бывало, прежних лет герой, Окончив славну брань с противной стороной, Повесит меч войны средь отческия кущи: А трагик наш Бурун, скончав чернильный бой, 		 Повесил уши.
 	 ВОСПОМИНАНИЯ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ.
 	 Навис покров угрюмой нощи 	 На своде дремлющих небес; В безмолвной тишине почили дол и рощи, 	 В седом тумане дальний лес; Чуть слышится ручей, бегущий в сень дубравы, Чуть дышет ветерок, уснувший на листах, И тихая луна, как лебедь величавый, 	 Плывет в сребристых облаках.
 	 Плывет - и бледными лучами 	 Предметы осветила вкруг. Алеи древних лип открылись пред очами, 	 Проглянули и холм и луг; Здесь, вижу, с тополом сплелась младая ива И отразилася в кристале зыбких вод; Царицей средь полей лился горделива 	 В роскошной красоте цветет.
 	 С холмов кремнистых водопады 	 Стекают бисерной рекой, Там в тихом озере плескаются наяды 	 Его ленивою волной; А там в безмолвии огромные чертоги, На своды опершись, несутся к облакам. Не здесь ли мирны дни вели земные боги? 	 Не се ль Минервы Росской храм?
 	 Не се ль Элизиум полнощный, 	 Прекрасный Царско-сельской сад, Где, льва сразив, почил орел России мощный 	 На лоне мира и отрад? Увы! промчалися те времена златые, Когда под скипетром великия жены Венчалась славою счастливая Россия, 	 Цветя под кровом тишины!
 	 Здесь каждый шаг в душе рождает 	 Воспоминанья прежних лет; Воззрев вокруг себя, со вздохом Росс вещает: 	 "Исчезло все, Великой нет!" И в думу углублен, над злачными брегами Сидит в безмолвии, склоняя ветрам слух. Протекшие лета мелькают пред очами, 	 И в тихом восхищеньи дух.
 	 Он видит, окружен волнами, 	 Над твердой, мшистою скалой Вознесся памятник. Ширяяся крылами. 	 Над ним сидит орел младой. И цепи тяжкие, и стрелы громовые Вкруг грозного столпа трикраты обвились; Кругом подножия, шумя, валы седые 	 В блестящей пене улеглись.
 	 В тени густой угрюмых сосен 	 Воздвигся памятник простой. О, сколь он для тебя, Кагульской брег, поносен! 	 И славен родине драгой! Бессмертны вы вовек, о Росски исполины, В боях воспитанны средь бранных непогод! О вас, сподвижники, друзья Екатерины, 	 Пройдет молва из рода в род.
 	 О громкий век военных споров, 	 Свидетель славы Россиян! Ты видел, как Орлов, Румянцев и Суворов, 	 Потомки грозные Славян, Перуном Зевсовым победу похищали; Их смелым подвигам страшась дивился мир; Державин и Петров Героям песнь бряцали 	 Струнами громозвучных лир.
 	 И ты промчался, незабвенный! 	 И вскоре новый век узрел И брани новые, и ужасы военны; 	 Страдать - есть смертного удел. Блеснул кровавый меч в неукротимой длани Коварством, дерзостью венчанного царя; Восстал вселенной бич - и вскоре лютой брани 	 Зарделась грозная заря.
 	 И быстрым понеслись потоком 	 Враги на русские поля. Пред ними мрачна степь лежит во сне глубоком, 	 Дымится кровию земля; И селы мирные, и грады в мгле пылают, И небо заревом оделося вокруг, Леса дремучие бегущих укрывают, 	 И праздный в поле ржавит плуг.
 	 Идут - их силе нет препоны, 	 Все рушат, все свергают в прах, И тени бледные погибших чад Беллоны, 	 В воздушных съединясь полках, В могилу мрачную нисходят непрестанно, Иль бродят по лесам в безмолвии ночи.... Но клики раздались!... идут в дали туманной! - 	 Звучат кольчуги и мечи!...
 	 Страшись, о рать иноплеменных! 	 России двинулись сыны; Восстал и стар и млад: летят на дерзновенных 	 Сердца их мщеньем возжены. Вострепещи, тиран! уж близок час паденья! Ты в каждом ратнике узришь Богатыря. Их цель иль победить, иль пасть в пылу сраженья 	 За веру, за царя.
 	 Ретивы кони бранью пышут, 	 Усеян ратниками дол, За строем строй течет, все местью, славой дышут, 	 Восторг во грудь их перешел. Летят на грозный пир; мечам добычи ищут, И се - пылает брань; на холмах гром гремит, В сгущенном воздухе с мечами стрелы свищут, 	 И брызжет кровь на щит.
 	 Сразились. - Русской - победитель! 	 И вспять бежит надменный Галл; Но сильного в боях небесный Вседержитель 	 Лучем последним увенчал, Не здесь его сразил воитель поседелый; О Бородинские кровавые поля! Не вы неистовству и гордости пределы! 	 Увы! на башнях Галл кремля!...
 	 Края Москвы, края родные, 	 Где на заре цветущих лет Часы беспечности я тратил золотые, 	 Не зная горестей и бед, И вы их видели, врагов моей отчизны! И вас багрила кровь и пламень пожирал! И в жертву не принес я мщенья вам и жизни; 	 Вотще лишь гневом дух пылал!...
 	 Где ты, краса Москвы стоглавой, 	 Родимой прелесть стороны? Где прежде взору град являлся величавый, 	 Развалины теперь одни; Москва, сколь Русскому твой зрак унылый страшен! Исчезли здания вельможей и царей, Все пламень истребил. Венцы затмились башен, 	 Чертоги пали богачей.
 	 И там, где роскошь обитала 	 В сенистых рощах и садах, Где мирт благоухал, и липа трепетала, 	 Там ныне угли, пепел, прах. В часы безмолвные прекрасной, летней нощи Веселье шумное туда не полетит, Не блещут уж в огнях брега и светлы рощи: 	 Все мертво, все молчит.
 	 Утешься, мать градов России, 	 Воззри на гибель пришлеца. Отяготела днесь на их надменны выи 	 Десница мстящая Творца. Взгляни: они бегут, озреться не дерзают, Их кровь не престает в снегах реками течь; Бегут - и в тьме ночной их глад и смерть сретают, 	 А с тыла гонит Россов меч.
 	 О вы, которых трепетали 	 Европы сильны племена, О Галлы хищные! и вы в могилы пали. - 	 О страх! о грозны времена! Где ты, любимый сын и счастья и Беллоны, Презревший правды глас и веру, и закон, В гордыне возмечтав мечем низвергнуть троны? 	 Исчез, как утром страшный сон!
 	 В Париже Росс! - где факел мщенья? 	 Поникни, Галлия, главой. Но что я зрю? Герой с улыбкой примиренья 	 Грядет с оливою златой. Еще военный гром грохочет в отдаленьи, Москва в унынии, как степь в полнощной мгле, А он - несет врагу не гибель, но спасенье 	 И благотворный мир земле.
 	 Достойный внук Екатерины! 	 Почто небесных Аонид, Как наших дней певец, славянской Бард дружины, 	 Мой дух восторгом не горит? О, естьли б Аполлон пиитов дар чудесный Влиял мне ныне в грудь! Тобою восхищен, На лире б возгремел гармонией небесной 	 И воссиял во тьме времен.
 	 О Скальд России вдохновенный, 	 Воспевший ратных грозный строй, В кругу друзей твоих, с душой воспламененной, 	 Взгреми на арфе золотой! Да снова стройный глас Герою в честь прольется, И струны трепетны посыплют огнь в сердца, И Ратник молодой вскипит и содрогнется 	 При звуках бранного Певца.
 	 РОМАНС.
 Под вечер, осенью ненастной, В далеких дева шла местах И тайный плод любви несчастной Держала в трепетных руках. Все было тихо - лес и горы, Все спало в сумраке ночном; Она внимательные взоры Водила с ужасом кругом.
 И на невинное творенье, Вздохнув, остановила их... "Ты спишь, дитя, мое мученье, Не знаешь горестей моих - Откроешь очи и тоскуя Ко груди не прильнешь моей, Не встретишь завтра поцелуя Несчастной матери твоей.
 Ее манить напрасно будешь!.. Стыд вечный мне вина моя - Меня навеки ты забудешь; Тебя не позабуду я; Дадут покров тебе чужие И скажут: "Ты для нас чужой!" - Ты спросишь: "Где ж мои родные?" И не найдешь семьи родной.
 Мой ангел будет грустной думой Томиться меж других детей! - И до конца с душой угрюмой Взирать на ласки матерей; Повсюду странник одинокой, Предел неправедный кляня, Услышит он упрек жестокой... Прости, прости тогда меня...
 Быть может, сирота унылый. Узнаешь, обоймешь отца. Увы! где он, предатель милый, Мой незабвенный до конца? - Утешь тогда страдальца муки, Скажи "ее на свете нет - Лаура не снесла разлуки И бросила пустынный свет". -
 Но что сказала я?... быть может, Виновную ты встретишь мать - Твой скорбный взор меня встревожит! Возможно ль сына не узнать? Ах, если б рок неумолимый Моею тронулся мольбой... Но, может быть, пройдешь ты мимо - Навек рассталась я с тобой.
 Ты спишь - позволь себя, несчастный, К груди прижать в последний раз. Закон неправедный, ужасный К страданью присуждает нас. Пока лета не отогнали Беспечной радости твоей - Спи, милый! горькие печали Не тронут детства тихих дней!"
 Но вдруг за рощей осветила Вблизи ей хижину луна... С волненьем сына ухватила И к ней приближилась она; Склонилась, тихо положила Младенца на порог чужой, Со страхом очи отвратила И скрылась в темноте ночной.
 	 ЛЕДА. 	 (КАНТАТА).
 Средь темной рощицы, под тенью лип душистых, В высоком тростнике, где частым жемчугом 	 Вздувалась пена вод сребристых, 	 Колеблясь тихим ветерком, 	 Покров красавицы стыдливой, Небрежно кинутый, у берега лежал, И прелести ее поток волной игривой 	 С весельем орошал.
 	 Житель рощи торопливый, 	 Будь же скромен, о ручей! 	 Тише, струйки говорливы! 	 Изменить страшитесь ей!
 	 Леда робостью трепещет, 	 Тихо дышет снежна грудь, 	 Ни волна вокруг не плещет, 	 Ни зефир не смеет дуть.
 	 В роще шорох утихает, 	 Все в прелестной тишине: 	 Нимфа далее ступает, 	 Робкой вверившись волне.
 Но что-то меж кустов прибрежных восшумело, И чувство робости прекрасной овладело; Невольно вздрогнула, не в силах воздохнуть. И вот пернатых царь из-под склоненной ивы, 	 Расправя крылья горделивы, К красавице плывет - веселья полна грудь; С шумящей пеною отважно волны гонит, 	 Крылами воздух бьет, 	 То в кольцы шею вьет, То гордую главу смирясь пред Ледой клонит. 	 Леда смеется. 	 Вдруг раздается 	 Радости клик. 	 Вид сладострастный! 	 К Леде прекрасной 	 Лебедь приник. 	 Слышно стенанье, 	 Снова молчанье. 	 Нимфа лесов 	 С негою сладкой 	 Видит украдкой 	 Тайну богов.
 Опомнясь наконец красавица младая Открыла тихий взор, в томленьях воздыхая, И что ж увидела? - На ложе из цветог. Она покоится в объятиях Зевеса; 	 Меж ними юная любовь, - И пала таинства прелестного завеса.
 	 Сим примером научитесь, 	 Розы, девы красоты; 	 Летним вечером страшитесь 	 В темной рощице воды:
 	 В темной рощице таится 	 Часто пламенный Эрот; 	 С хладной струйкою катится, 	 Стрелы прячет в пене вод.
 	 Сим примером научитесь, 	 Розы, девы красоты; 	 Летним вечером страшитесь 	 В темной рощице воды.
 	 STANCES.
 Avez-vous vu la tendre rose, L'aimable fille d'un beau jour, Quand au printemps а peine йсlose, Elle est l'image de l'amour?
 Telle а nos yeux, plus belle encore. Parut Eudoxie aujourd'hui; Plus d'un printemps la vit йсlore, Charmante et jeune comme lui.
 Mais, hйlas! les vents, les temркtes, Ces fougueux enfants de l'Hiver. Bientфt vont gronder sur nos tкtes, Enchainer l'eau, la terre et l'air.
 Et plus de fleurs, et plus de rose! L'aimable fille des amours Tombe fanйе, а peine йсlose; Il a fui, le temps des beaux jours!
 Eudoxie! airnez, le temps presse; Profitez de vos jours heureux! Est-ce dans la froide vieillesse Que de l'amour on sent les feux?
 	 MON PORTRAIT.
 Vous' me demandez mon portrait, Mais peint d'aprиs nature; Mon cher, il sera bientфt fait, Quoique en miniature.
 Je suis un jeune polisson, Encore dans les classes; Point sot, je le dis sans fазоn Et sans fades grimaces.
 Onc il ne fut de babillard, Ni docteur en Sorbonne - Plus ennuyeux et plus braillard. Que moi-мкме en personne.
 Ma taille а celles des plus longs Ne peut кtre йgalйе; J'ai le teint frais, les chevenz blonds Et le tкte bouclйе.
 J'aime et le monde et son fracas, Je hais la solitude; J'abhorre et noises, et dйbats, Et tant soit peu l'йtude.
 Spectacles, bals me plaisent fort Et d'aprйs ma pensйе, Je dirais ce que j'aime encor... Si n'йtais au Lyсйе.
 Aprиs celа, mon cher ami, L'on peut me reconnаоtre: Oui! tel que le bon dieu me fit, Je veux toujours parаоtre.
 Vrai dймоn pour l'espiиglerie, Vrai singe par sa mine, Beaucoup et trop d'йtourderie. Ma foi, voilа Pouchkine.
 	 Примечания
 (1) Т. е. в школе. (2) после этого стиха нескольких стихов не сохранилось.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1815
 	 ГОРОДОК. 	 (К * * *).
 	Прости мне, милый друг, Двухлетнее молчанье: Писать тебе посланье Мне было недосуг. На тройке пренесенный Из родины смиренной В великой град Петра, От утра до утра Два года все кружился Без дела в хлопотах, Зевая, веселился В театре, на пирах, Не ведал я покоя, Увы! ни на часок, Как будто у налоя В великой четверток Измученный дьячок. Но слава, слава богу! На ровную дорогу Я выехал теперь; Уж вытолкал за дверь Заботы и печали, Которые играли, Стыжусь, столь долго мной; И в тишине святой Философом ленивым, От шума вдалеке, Живу я в городке, Безвестностью счастливом. Я нанял светлый дом С диваном, с камельком; Три комнатки простые - В них злата, бронзы нет, И ткани выписные Не кроют их паркет. Окошки в сад веселый, Где липы престарелы С черемухой цветут; Где мне в часы полдневны Березок своды темны Прохладну сень дают; Где ландыш белоснежный Сплелся с фиалкой нежной, И быстрый ручеек, В струях неся цветок, Невидимый для взора, Лепечет у забора. Здесь добрый твой поэт Живет благополучно; Не ходит в модный свет: На улице карет Не слышит стук докучный: Здесь грома вовсе нет: Лишь изредка телега Скрыпит по мостовой, Иль путник, в домик мой Пришед искать ночлега, Дорожною клюкой В калитку постучится...
 	Блажен, кто веселится В покое, без забот, С кем втайне Феб дружится И маленький Эрот; Блажен, кто на просторе В укромном уголке Не думает о горе, Гуляет в колпаке, Пьет, ест, когда захочет, О госте не хлопочет! Никто, никто ему Лениться одному В постеле не мешает; Захочет - Аонид Толпу к себе сзывает; Захочет - сладко спит, На Рифмова склоняясь И тихо забываясь. Так я, мой милый друг, Теперь расположился; С толпой бесстыдных слуг Навеки распростился; Укрывшись в кабинет, Один я не скучаю И часто целый свет С восторгом забываю. Друзья мне - мертвецы, Парнасские жрецы; Над полкою простою Под тонкою тафтою Со мной они живут. Певцы красноречивы, Прозаики шутливы В порядке стали тут. Сын Мома и Минервы, Фернейский злой крикун, Поэт в поэтах первый, Ты здесь, седой шалун! Он Фебом был воспитан, Издетства стал пиит: Всех больше перечитан, Всех менее томит; Соперник Эврипида, Эраты нежной друг, Арьоста, Тасса внук - Скажу ль?... отец Кандида - Он все; везде велик Единственный старик! На полке за Вольтером Виргилий, Тасс с Гомером Все вместе предстоят. В час утренний досуга Я часто друг от друга Люблю их отрывать. Питомцы юных Граций - С Державиным потом Чувствительный Гораций Является вдвоем. И ты, певец любезный, Поэзией прелестной Сердца привлекший в плен, Ты здесь, лентяй беспечный, Мудрец простосердечный, Ванюша Лафонтен! Ты здесь - и Дмитрев нежный, Твой вымысел любя, Нашел приют надежный С Крыловым близ тебя. - Но вот наперсник милый Психеи златокрылой! О добрый Лафонтен, С тобой он смел сразиться... Коль можешь ты дивиться, Дивись: ты побежден! Воспитанны Амуром Вержье, Парни с Грекуром Укрылись в уголок. (Не раз они выходят И сон от глаз отводят Под зимний вечерок). Здесь Озеров с Расином, Руссо и Карамзин, С Мольером-исполином Фон-Визин и Княжнин. За ними, хмурясь важно, Их грозный Аристарх Является отважно В шестнадцати томах. Хоть страшно стихоткачу Лагарпа видеть вкус, Но часто, признаюсь, Над ним я время трачу.
 	Кладбище обрели На самой нижней полки Все школьнически толки, Лежащие в пыли, Визгова сочиненья, Глупона псалмопенья, Известные творенья Увы! одним мышам. Мир вечный и забвенье И прозе и стихам! Но ими огражденну (Ты должен это знать) Я спрятал потаенну Сафьянную тетрадь. Сей свиток драгоценный, Веками сбереженный, От члена русских сил, Двоюродного брата, Драгунского солдата Я даром получил. Ты, кажется, в сомненьи... Нетрудно отгадать; Так, это сочиненьи, Презревшие печать. Хвала вам, чады славы, Враги Парнасских уз! О князь, наперсник Муз, Люблю твои забавы; Люблю твой колкий стих В посланиях твоих, В сатире - знанье света И слога чистоту, И в резвости куплета Игриву остроту. И ты, насмешник смелый, В ней место получил, Чей в аде свист веселый Поэтов раздражил, Как в юношески леты В волнах туманной Леты Их гуртом потопил; И ты, замысловатый Буянова певец, В картинах толь богатый И вкуса образец; И ты, шутник бесценный, Который Мельпомены Котурны и кинжал Игривой Тальи дал! Чья кисть мне нарисует, Чья кисть скомпанирует Такой оригинал! Тут вижу я с Чернавкой Подщипа слезы льет; Здесь Князь дрожит под лавкой, Там дремлет весь совет; В трагическом смятеньи Плененные цари, Забыв войну, сраженьи, Играют в кубари... Но назову ль детину, Что доброю порой Тетради половину Наполнил лишь собой! О ты, высот Парнасса Боярин небольшой, Но пылкого Пегаса Наездник удалой! Намаранные оды, Убранство чердаков, Гласят из рода в роды: Велик, велик - Свистов! Твой дар ценить умею, Хоть право не знаток; Но здесь тебе не смею Хвалы сплетать венок: Свистовским должно слогом Свистова воспевать; Но, убирайся с богом, Как ты, в том клясться рад, Не стану я писать.
 	О вы, в моей пустыне Любимые творцы! Займите же отныне Беспечности часы. Мой друг! весь день я с ними, То в думу углублен, То мыслями своими В Элизий пренесен. Когда же на закате Последний луч зари Потонет в ярком злате, И светлые цари Смеркающейся ночи Плывут по небесам, И тихо дремлют рощи, И шорох по лесам, Мой гений невидимкой Летает надо мной; И я в тиши ночной Сливаю голос свой С пастушьею волынкой. Ах! счастлив, счастлив тот, Кто лиру в дар от Феба Во цвете дней возьмет! Как смелый житель неба, Он к солнцу воспарит, Превыше смертных станет, И слава громко грянет: "Бессмертен ввек пиит!"
 	Но ею мне ль гордиться, Но мне ль бессмертьем льститься?... До слез я спорить рад, Не бьюсь лишь об заклад, Как знать, и мне, быть может, Печать свою наложит Небесный Аполлон; Сияя горним светом, Бестрепетным полетом Взлечу на Геликон. Не весь я предан тленью; С моей, быть может, тенью Полунощной порой Сын Феба молодой, Мой правнук просвещенный, Беседовать придет И мною вдохновенный На лире воздохнет.
 	Покаместь, друг бесценный, Камином освещенный, Сижу я под окном С бумагой и с пером, Не слава предо мною, Но дружбою одною Я ныне вдохновен. Мой друг, я счастлив ею. Почто ж ее сестрой, Любовию младой Напрасно пламенею? Иль юности златой Вотще даны мне розы, И лить навеки слезы В юдоле, где расцвел Мой горестный удел?... Певца сопутник милый, Мечтанье легкокрыло! О, будь же ты со мной, Дай руку сладострастью И с чашей круговой Веди меня ко счастью Забвения тропой: И в час безмолвной ночи, Когда ленивый мак Покроет томны очи, На ветреных крылах Примчись в мой домик тесный, Тихонько постучись, И в тишине прелестной С любимцем обнимись! Мечта! в волшебной сени Мне милую яви, Мой свет, мой добрый гений, Предмет моей любви, И блеск очей небесный, Лиющих огнь в сердца, И Граций стан прелестный И снег ее лица; Представь, что, на коленях Покоясь у меня, В порывистых томленьях Склонилася она Ко груди грудью страстной, Устами на устах, Горит лицо прекрасной, И слезы на глазах!... Почто стрелой незримой Уже летишь ты вдаль? Обманет - и пропал Беглец невозвратимый! Не слышит плач и стон И где крылатый сон? Исчезнет обольститель, И в сердце грусть-мучитель.
 	Но все ли, милый друг, Быть счастья в упоеньи? И в грусти томный дух Находит наслажденье: Люблю я в летний день Бродить один с тоскою, Встречать вечерню тень Над тихою рекою И с сладостной слезою В даль сумрачну смотреть; Люблю с моим Мароном Под ясным небосклоном Близь озера сидеть, Где лебедь белоснежный, Оставя злак прибрежный, Любви и неги полн, С подругою своею, Закинув гордо шею, Плывет во злате волн. Или, для развлеченья, Оставя книг ученье, В досужный мне часок У добренькой старушки Душистый пью чаек, Не подхожу я к ручке, Не шаркаю пред ней; Она не приседает, Но тотчас и вестей Мне пропасть наболтает. Газеты собирает Со всех она сторон, Все сведает, узнает: Кто умер, кто влюблен, Кого жена по моде Рогами убрала, В котором огороде Капуста цвет дала, Фома свою хозяйку Не за что наказал, Антошка балалайку Играя разломал. - Старушка все расскажет; Меж тем как юбку вяжет, Болтает все свое; А я сижу смиренно В мечтаньях углубленный, Не слушая ее. На рифмы удалого Так некогда Свистова В столице я внимал. Когда свои творенья Он с жаром мне читал, Ах! видно, бог пытал Тогда мое терпенье!
 	Иль добрый мой сосед, Семидесяти лет, Уволенный от службы Майором отставным, Зовет меня из дружбы Хлеб-соль откушать с ним. Вечернею пирушкой Старик, развеселясь, За дедовскою кружкой В прошедшем углубясь, С Очаковской медалью На раненой груди, Воспомнит ту баталью, Где роты впереди Летел на встречу славы, Но встретился с ядром И пал на дол кровавый С булатным палашом. Всегда я рад душою С ним время провождать, Но, боже, виноват! Я каюсь пред тобою, Служителей твоих, Попов я городских Боюсь, боюсь беседы И свадебны обеды Затем лишь не терплю, Что сельских иереев, Как папа иудеев, Я вовсе не люблю, А с ними крючковатый Подьяческий народ, Лишь взятками богатый И ябеды оплот.
 	Но, друг мой, естьли вскоре Увижусь я с тобой, То мы уходим горе За чашей круговой; Тогда, клянусь богами, (И слово уж сдержу) Я с сельскими попами Молебен отслужу.
 	 ВОДА И ВИНО.
 Люблю я в полдень воспаленный Прохладу черпать из ручья И в роще тихой, отдаленной Смотреть, как плещет в брег струя. Когда ж вино в края поскачет, Напенясь в чаше круговой, Друзья, скажите,- кто не плачет, Заране радуясь душой?
 Да будет проклят дерзновенный, Кто первый грешною рукой, Нечестьем буйным ослепленный, О страх!.. смесил вино с водой! Да будет проклят род злодея! Пускай не в силах будет пить, Или, стаканами владея, Лафит с Цымлянским различить!
 	 ИЗМЕНЫ.
 	"Все миновалось! Мимо промчалось Время любви. Страсти мученья! В мраке забвенья Скрылися вы. Так я премены Сладость вкусил: Гордой Елены Цепи забыл. Сердце, ты в воле! Все позабудь; В новой сей доле Счастливо будь. Только весною Зефир младою Розой пленен; В юности страстной Был я прекрасной В сеть увлечен. Нет, я не буду Впредь воздыхать, Страсть позабуду; Полно страдать! Скоро печали Встречу конец. Ах! для тебя ли, Юный певец, Прелесть Елены Розой цветет?.. Пусть весь народ, Ею прельщенный, Вслед за мечтой Мчится толпой; В мирном жилище, На пепелище, В чаше простой Стану в смиреньи Черпать забвенье И - для друзей Резвой рукою Двигать струною Арфы моей".
 	В скучной разлуке Так я мечтал, В горести, в муке Себя услаждал; В сердце возженный Образ Елены Мнил истребить. Прошлой весною Юную Хлою Вздумал любить. Как ветерочек Ранней порой Гонит листочек С резвой волной, Так непрестанно Непостоянный Страстью играл, Лилу, Темиру, Всех обожал, Сердце и лиру Всем посвящал. - Что же? - напрасно С груди прекрасной Шаль я срывал. Тщетны измены! Образ Елены В сердце пылал! Ах! возвратися, Радость очей, Хладна, тронися Грустью моей. - Тщетно взывает Бедный певец! Нет! не встречает Мукам конец... Так! до могилы Грустен, унылый, Крова ищи! Всеми забытый, Терном увитый Цепи влачи.........
 	 К ЛИЦИНИЮ. 	 (С ЛАТИНСКОГО).
 	Лициний, зришь ли ты? на быстрой колеснице, Увенчан лаврами, в блестящей багрянице, Спесиво развалясь, Ветулий молодой В толпу народную летит по мостовой. Смотри, как все пред ним усердно спину клонят, Как ликторов полки народ несчастный гонят. Льстецов, сенаторов, прелестниц длинный ряд С покорностью ему умильный мещут взгляд, Ждут в тайном трепете улыбку, глаз движенья, Как будто дивного богов благословенья: И дети малые, и старцы с сединой Стремятся все за ним и взором и душой, И даже след колес, в грязи напечатленный, Как некий памятник им кажется священный.
 	О Ромулов народ! пред кем ты пал во прах? Пред кем восчувствовал в душе столь низкой страx? Квириты гордые под иго преклонились!... Кому ж, о небеса! кому поработились?... Скажу ль - Ветулию! - Отчизне стыд моей, Развратный юноша воссел в совет мужей, Любимец деспота Сенатом слабым правит, На Рим простер ярем, отечество бесславит. Ветулий, римлян царь!... О срам! о времена! Или вселенная на гибель предана?
 	Но кто под портиком, с руками за спиною, В изорванном плаще и с нищенской клюкою, Поникнув головой, нахмурившись идет? Не ошибаюсь я, философ то Дамет. "Дамет! куда, скажи, в одежде столь убогой Средь Рима пышного бредешь своей дорогой?"
 	"Куда? не знаю сам. Пустыни я ищу. Среди разврата жить уж боле не хочу; Япетовых детей пороки, злобу вижу, Навек оставлю Рим: я людства ненавижу".
 	Лициний, добрый друг! не лучше ли и нам, Отдав поклон мечте, Фортуне, суетам, Седого стоика примером научиться? Не лучше ль поскорей со градом распроститься, Где все на откупе: законы, правота, И жены, и мужья, и честь, и красота? Пускай Глицерия, красавица младая, Равно всем общая, как чаша круговая, Других неопытных в любовну ловит сеть; Нам стыдно слабости с морщинами иметь. Летит от старика любовь в толпе веселий. Пускай бесстыдный Клит, вельможей раб Корнелий, Оставя ложе сна с запевшим петухом, От знатных к богачам бегут из дома в дом; Я сердцем римлянин, кипит в груди свобода, Во мне не дремлет дух великого народа. Лициний, поспешим далеко от забот, Безумных гордецов, обманчивых красот, Докучных риторов, Парнасских Геростратов; В деревню пренесем отеческих пенатов; В тенистой рощице, на берегу морском Найти нетрудно нам красивый, светлый дом, Где. больше не страшась народного волненья, Под старость отдохнем в тиши уединенья, И там, расположась в уютном уголке, При дубе пламенном, возженном в камельке, Воспомнив старину за дедовским фиялом, Свой дух воспламеню Петроном, Ювеналом, В гремящей сатире порок изображу И нравы сих веков потомству обнажу.
 	О Рим! о гордый край разврата, злодеянья, Придет ужасный день - день мщенья, наказанья; Предвижу грозного величия конец, Падет, падет во прах вселенныя венец! Народы дикие, сыны свирепой брани. Войны ужасной меч прияв в кровавы длани, И горы, и моря оставят за собой И хлынут на тебя кипящею рекой. Исчезнет Рим: его покроет мрак глубокой; И путник, обратив на груды камней око, Речет задумавшись, в мечтаньях углублен: "Свободой Рим возрос - а рабством погублен".
 	 БАТЮШКОВУ.
 В пещерах Геликона Я некогда рожден; Во имя Аполлона Тибуллом окрещен, И светлой Иппокреной С издетства напоенный Под кровом вешних роз, Поэтом я возрос.
 Веселый сын Эрмия Ребенка полюбил, В дни резвости златые Мне дудку подарил. Знакомясь с нею рано, Дудил я непрестанно: Нескладно хоть играл, Но Музам не скучал.
 А ты, певец забавы И друг Пермесских дев, Ты хочешь, чтобы, славы Стезею полетев, Простясь с Анакреоном, Спешил я за Мароном И пел при звуках лир Войны кровавый пир.
 Дано мне мало Фебом: Охота, скудный дар. Пою под чуждым небом, Вдали домашних Лар, И, с дерзостным Икаром Страшась летать не даром, Бреду своим путем: Будь всякой при своем.
 	 НАПОЛЕОН НА ЭЛЬБЕ (1815).
 Вечерняя заря в пучине догорала, Над мрачной Эльбою носилась тишина, Сквозь тучи бледные тихонько пробегала 	 Туманная луна: Уже на западе седой, одетый мглою, С равниной синих вод сливался небосклон. Один во тьме ночной над дикою скалою 	 Сидел Наполеон. В уме губителя теснились мрачны думы, Он новую в мечтах Европе цепь ковал И, к дальним берегам возведши взор угрюмый, 	 Свирепо прошептал:
 "Вокруг меня все мертвым сном почило, Легла в туман пучина бурных волн, Не выплывет ни утлый в море чолн, Ни гладный зверь не взвоет над могилой - Я здесь один, мятежной думы полн...
 О, скоро ли, напенясь под рулями, Меня помчит покорная волна, И спящих вод прервется тишина?... Волнуйся, ночь, над Эльбскими скалами! Мрачнее тмись за тучами, луна!
 Там ждут меня бесстрашные дружины. Уже сошлись, уже сомкнуты в строй! Уж мир лежит в оковах предо мной! Прейду я к вам сквозь черные пучины И гряну вновь погибельной грозой!
 И вспыхнет брань! за галльскими орлами, С мечом в руках победа полетит, Кровавый ток в долинах закипит, И троны в прах низвергну я громами И сокрушу Европы дивный щит!...
 Но вкруг меня все мертвым сном почило, Легла в туман пучина бурных волн, Не выплывет ни утлый в море чолн, Ни гладный зверь не взвоет над могилой - Я здесь один, мятежной думы полн...
 	О счастье! злобный обольститель, И ты, как сладкой сон, сокрылось от очей, 	 Средь бурей тайный мой хранитель 	 И верный пестун с юных дней! 	 Давно ль невидимой стезею 	 Меня ко трону ты вело 	 И скрыло дерзостной рукою 	 В венцах лавровое чело! 	 Давно ли с трепетом народы 	 Несли мне робко дань свободы, 	 Знамена чести преклоня; 	 Дымились громы вкруг меня, 	 И слава в блеске над главою 	 Неслась, прикрыв меня крылом?... Но туча грозная нависла над Москвою, 	 И грянул мести гром!... Полнощи царь младой! - ты двигнул ополченья, И гибель вслед пошла кровавым знаменам, 	Отозвалось могущего паденье, 	И мир земле, и радость небесам, 	 А мне - позор и заточенье! 	 И раздроблен мой звонкой щит, 	 Не блещет шлем на поле браней; 	 В прибрежном злаке меч забыт 	 И тускнет на тумане. И тихо все кругом. В безмолвии ночей Напрасно чудится мне смерти завыванье, 	 И стук блистающих мечей, 	 И падших ярое стенанье - Лишь плещущим волнам внимает жадный слух; 	 Умолк сражений клик знакомый, 	 Вражды кровавой гаснут громы, 	 И факел мщения потух. Но близок час! грядет минута роковая! Уже летит ладья, где грозный трон сокрыт; 	 Кругом простерта мгла густая, 	 И, взором гибели сверкая, Бледнеющий мятеж на палубе сидит. Страшись, о Галлия! Европа! мщенье, мщенье! Рыдай - твой бич восстал - и все падет во прах. Все сгибнет, и тогда, в всеобщем разрушенье, 	 Царем воссяду на гробах!"
 Умолк. На небесах лежали мрачны тени, И месяц, дальних туч покинув темны сени, Дрожащий, слабый свет на запад изливал - Восточная звезда играла в океане, И зрелася ладья, бегущая в тумане 	 Под сводом Эльбских грозных скал. И Галлия тебя, о хищник, осенила; Побегли с трепетом законные цари. Но зришь ли? Гаснет день, мгновенно тьма сокрыла 	 Лицо пылающей зари, Простерлась тишина над бездною седою, Мрачится неба свод, гроза во мгле висит, Все смолкло... трепещи! погибель над тобою, 	 И жребий твой еще сокрыт!
 	 К ПУЩИНУ. 	 (4 МАЯ).
 	Любезный именинник, О Пущин дорогой! Прибрел к тебе пустынник С открытою душой; С пришельцем обнимися - Но доброго певца Встречать не суетися С парадного крыльца. Он гость без этикета, Не требует привета Лукавой суеты; Прими ж его лобзанья И чистые желанья Сердечной простоты! Устрой гостям пирушку; На столик вощаной Поставь пивную кружку И кубок пуншевой. Старинный собутыльник! Забудемся на час. Пускай ума светильник Погаснет ныне в нас; Пускай старик крылатый Летит на почтовых: Нам дорог миг утраты В забавах лишь одних!
 	Ты счастлив, друг сердечный! В спокойствии златом Течет твой век беспечный, Проходит день за днем; И ты в беседе Граций, Не зная черных бед, Живешь, как жил Гораций, Хотя и не поэт. Под кровом небогатым Ты вовсе не знаком С зловещим Гипократом, С нахмуренным попом; Не видишь у порогу Толпящихся забот; Нашли к тебе дорогу Веселость и Эрот; Ты любишь звон стаканов И трубки дым густой, И демон метроманов Не властвует тобой. Ты счастлив в этой доле. Скажи, чего же боле Мне другу пожелать? Придется замолчать...
 	Дай бог, чтоб я, с друзьями Встречая сотый май, Покрытый сединами, Сказал тебе стихами: Вот кубок; наливай! Веселье! будь до гроба Сопутник верный наш, И пусть умрем мы оба При стуке полных чаш!
 	 К ГАЛИЧУ.
 	Пускай угрюмый рифмотвор, Повитый маком и крапивой, Холодных од творец ретивый, На скучный лад сплетая вздор, Зовет обедать генерала, - О Галич, верный друг бокала И жирных утренних пиров, Тебя зову, мудрец ленивый, В приют поэзии счастливый, Под отдаленный неги кров. Давно в моем уединеньи, В кругу бутылок и друзей, Не зрели кружки мы твоей, Подруги долгих наслаждений, Острот и хохота гостей. В тебе трудиться нет охоты. Садись на тройку злых коней, Оставь Петрополь и заботы, Лети в счастливый городок. Зайди к жиду Золотареву, В его, всем общий, уголок; Мы там, собравшися в кружок, Прольем вина струю багрову, И с громом двери на замок Запрет веселье молодое.
 И гордый на столе пирог Друзей стесненными рядами, Сверкая светлыми ножами, С тобою храбро осадим И мигом стены разгромим; Когда ж, вином отягощенный, С главой, в колени преклоненной, Захочешь в мире отдохнуть И, опускаяся в подушку, Дабы спокойнее заснуть, Уронишь налитую кружку На старый бархатный диван, - Тогда послания, куплеты, Баллады, басенки, сонеты Покинут скромный наш карман, И крепок сон ленивца будет!... Но рюмок звон тебя разбудит, Ты вскочишь с бодрой головой, Оставишь смятую подушку, Подымешь милую подружку - И в келье снова пир горой.
 	О Галич, время невозвратно, И близок, близок грозный час, Когда, послыша славы глас, Покину кельи кров приятный, Татарской сброшу свой халат. Простите, девственные Музы! Прости, приют младых отрад! Надену узкие рейтузы, Завью в колечки гордый ус, Заблещет пара эполетов, И я - питомец важных Муз - В числе воюющих корнетов! О Галич, Галич! поспешай! Тебя зовут и сон ленивый, И друг ни скромный, ни спесивый, И кубок полный через край!
 	 МЕЧТАТЕЛЬ.
 По небу крадется луна, 	 На холме тьма седеет, На воды пала тишина. 	 С долины ветер веет, Молчит певица вешних дней 	 В пустыне темной рощи, Стада почили средь полей, 	 И тих полет полнощи;
 И мирный неги уголок 	 Ночь сумраком одела, В камине гаснет огонек, 	 И свечка нагорела; Стоит богов домашних лик 	 В кивоте небогатом, И бледный теплится ночник 	 Пред глиняным Пенатом.
 Главою на руку склонен, 	 В забвении глубоком, Я в сладки думы погружен 	 На ложе одиноком: С волшебной ночи темнотой, 	 При месячном сияньи, Слетают резвою толпой 	 Крылатые мечтаньи,
 И тихой, тихой льется глас; 	 Дрожат златые струны. В глухой, безмолвный мрака час 	 Поет мечтатель юный: Исполнен тайною тоской, 	 Молчаньем вдохновенный, Летает резвою рукой 	 На лире оживленной.
 Блажен, кто в низкой свой шалаш 	 В мольбах не просит Счастья! Ему Зевес надежный страж 	 От грозного ненастья; На маках лени, в тихой час, 	 Он сладко засыпает, И бранных труб ужасный глас 	 Его не пробуждает.
 Пускай, ударя в звучный щит 	 И с видом дерзновенным, Мне Слава издали грозит 	 Перстом окровавленным, И бранны вьются знамена, 	 И пышет бой кровавый - Прелестна сердцу тишина; 	 Нейду, нейду за Славой.
 Нашел в глуши я мирный кров 	 И дни веду смиренно; Дана мне лира от богов, 	 Поэту дар бесценный; И Муза верная со мной: 	 Хвала тебе, богиня! Тобою красен домик мой 	 И дикая пустыня.
 На слабом утре дней златых 	 Певца ты осенила, Венком из миртов молодых 	 Чело его покрыла, И, горним светом озарясь, 	 Влетала в скромну келью И чуть дышала, преклонясь 	 Над детской колыбелью.
 О, будь мне спутницей младой 	 До самых врат могилы! Летай с мечтаньем надо мной, 	 Расправя легки крылы; Гоните мрачную печаль, 	 Пленяйте ум... обманом, И милой жизни светлу даль 	 Кажите за туманом!
 И тих мой будет поздний час: 	 И смерти добрый гений Шепнет, у двери постучась: 	 "Пора в жилище теней!.." Так в зимний вечер сладкой сон 	 Приходит в мирны сени, Венчанный маком, и склонен 	 На посох томной лени...
 	 МОЕ ЗАВЕЩАНИЕ. 	 ДРУЗЬЯМ.
 	Хочу я завтра умереть И в мир волшебный наслажденья, На тихой берег вод забвенья, Веселой тенью отлететь... Прости навек, очарованье, Отрада жизни и любви! Приближьтесь, о друзья мои, Благоговенье и вниманье! - Певец решился умереть. - Итак, с вечернею луною, В саду не льзя ли дерн одеть Узорной белой пеленою? На темный берег сонных вод, Где мы вели беседы наши, Не льзя ль, устроя длинный ход, Нести наполненные чаши? Зовите на последний пир Спесивой Семелеи сына, Эрота, друга наших лир, Богов и смертных властелина, Пускай веселье прибежит, Махая резвою гремушкой, И нас от сердца рассмешит За полной пенистою кружкой. Пускай игривою толпой Слетят родные наши музы; Им первый кубок круговой, Друзья! священны нам их узы; До ранней утренней звезды, До тихого лучей рассвета Не выйдут из руки поэта Фиалы братской череды; В последний раз мою цевницу, Мечтаний сладостных певицу, Прижму к восторженной груди. В последний раз, томимый нежно, Не вспомню вечность и друзей; В последний раз на груди снежной Упьюсь отрадой юных дней!
 	Когда ж восток озолотится Во тьме денницей молодой, И белый топол озарится, Покрытый утренней росой, Подайте грозд Анакреона; Он был учителем моим: И я сойду путем одним На грустный берег Ахерона... Простите, милые друзья, Подайте руку; до свиданья! И дайте, дайте обещанье, Когда навек укроюсь я, Мое исполнить завещанье. Приди, певец мой дорогой, Воспевший Вакха и Темиру. Тебе дарю я лень и лиру; Да будут Музы над тобой... Ты не забудешь дружбы нашей, О Пущин, ветреный мудрец! Прими с моей глубокой чашей Увядший миртовый венец! Друзья! вам сердце оставляю И память прошлых красных дней, Окованных счастливой ленью На ложе маков и лилей; Мои стихи дарю забвенью, Последний вздох, о други, ей!..
 	На тихой праздник погребенья Я вас обязан пригласить; Веселость, друг уединенья, Билеты будет разносить... Стекитесь резвою толпою, Главы в венках, рука с рукою, И пусть на гробе, где певец Исчезнет в рощах Геликона, Напишет беглый ваш резец: "Здесь дремлет Юноша-Мудрец, Питомец Нег и Аполлона".
 	 К НЕЙ.
 Эльвина, милый друг, приди, подай мне руку, Я вяну, прекрати тяжелый жизни сон; Скажи - увижу ли.... на долгую ль разлуку 	 Я роком осужден?
 Ужели никогда на друга друг не взглянет, Иль вечной темнотой покрыты дни мои? Ужели никогда нас утро не застанет 	 В объятиях любви?
 Эльвина, почему в часы глубокой ночи Я не могу тебя с весельем обнимать, На милую стремить томленья полны очи 	 И страстью трепетать?
 И в радости немой, в восторгах наслажденья Твой шопот сладостный и тихой стон внимать И тихо в скромной тьме для неги пробужденья 	 Близ милой засыпать?
 	 К МОЛОДОЙ АКТРИСЕ
 	Ты не наследница Клероны, Не для тебя свои законы Владелец Пинда начертал; Тебе не много бог послал, Твой голосок, телодвиженья, Немые взоров обращенья Не стоят, признаюсь, похвал И шумных плесков удивленья; Жестокой суждено судьбой Тебе актрисой быть дурной. Но, Клоя, ты мила собой. Тебе во след толпятся смехи, Сулят любовникам утехи - Итак, венцы перед тобой, И несомнительны успехи.
 	Ты пленным зрителя ведешь Когда без такта ты поешь, Недвижно стоя перед нами, Поешь - и часто не в попад. А мы усердными руками Все громко хлопаем; кричат: "Bravo! bravissimo! чудесно!" Свистки сатириков молчат, И все покорствуют прелестной.
 	Когда в неловкости своей, Ты сложишь руки у грудей, Или подымешь их и снова На грудь положишь, застыдясь; Когда Милона молодого, Лепеча что-то не для нас, В любви без чувства уверяешь; Или без памяти в слезах, Холодный испуская ах! Спокойно в креслы упадаешь, Краснея и чуть-чуть дыша, - Все шепчут: ах! как хороша! Увы! другую б освистали: Велико дело красота. О Клоя, мудрые солгали: Не все на свете суета.
 	Пленяй же, Клоя, красотою; Стократ блажен любовник тот, Который нежно пред тобою, Осмелясь, о любви поет; В стихах и прозою на сцене Тебя клянется обожать, Кому ты можешь отвечать, Не смея молвить об измене; Блажен, кто может роль забыть На сцене с миленькой актрисой Жать руку ей, надеясь быть Еще блаженней за кулисой!
 	 ВОСПОМИНАНИЕ. 	 (К ПУЩИНУ).
 Помнишь ли, мой брат по чаше, Как в отрадной тишине Мы топили горе наше В чистом, пенистом вине?
 Как, укрывшись молчаливо В нашем темном уголке, С Вакхом нежились лениво, Школьной стражи вдалеке?
 Помнишь ли друзей шептанье Вкруг бокалов пуншевых, Рюмок грозное молчанье - Пламя трубок грошевых?
 Закипев, о, сколь прекрасно Токи дымные текли!.. Вдруг педанта глас ужасный Нам послышался вдали...
 И бутылки вмиг разбиты, И бокалы все в окно - Всюду по полу разлиты Пунш и светлое вино.
 Убегаем торопливо - Вмиг исчез минутный страх! Щек румяных цвет игривый, Ум и сердце на устах,
 Хохот чистого веселья, Неподвижный, тусклый взор Изменяли час похмелья, Сладкой Вакха заговор.
 О друзья мои сердечны! Вам клянуся, за столом Всякой год в часы беспечны Поминать его вином.
 	 ПОСЛАНИЕ К ГАЛИЧУ.
 	Где ты, ленивец мой? Любовник наслажденья! Ужель уединенья Не мил тебе покой? Ужели мне с тобой Лишь помощью бумаги Минуты провождать И больше не видать Парнасского бродяги? На Пинде мой сосед, И ты от Муз укрылся, Минутный домосед, С пенатами простился! Уж темный уголок И садик опустели, Где мы под вечерок За рюмками шумели; Где Ком нас угощал Форелью, пирогами, И пенистый бокал Нам Бахус подавал. Бегут за днями дни Без дружеских собраний; Веселых пирований Веселые сыны С тобой разлучены; И шумные беседы, И долгие обеды Не столь оживлены. 	Один в каморке тесной Вечерней тишиной Хочу, мудрец любезный, Беседовать с тобой. Уж темна ночь объемлет Брега спокойных вод; Мурлыча, в келье дремлет Спесивый, старый кот. Покамест сон прелестный, Под сенью тихих крил, В обители безвестной Меня не усыпил, Морфея в ожиданьи, В постеле я лежу И беглое посланье Без строгого старанья Предателю пишу. Далече той станицы, Где Фебовы сестрицы Мне с негой вьют досуг, Скажи - среди столицы Чем занят ты, мой друг? Ужель приют поэта Теперь средь вихря света, Вдали родных полей И ближних, и друзей? Ужель в театре шумном, Где дюжий Аполлон Партером полуумным Прославлен, оглушен, Измученный напевом Бессмысленных стихов, Ты спишь под страшным ревом Актеров и смычков? Или, мудрец придворный, С улыбкою притворной Пред лентою цветной Поникнув головой, С вертушкою слепой Знакомиться желаешь? Иль Креза за столом В куплете заказном Трусливо величаешь?.. Нет, добрый Галич мой! Поклону ты не сроден. Друг мудрости прямой Правдив и благороден; Он любит тишину; Судьбе своей послушный, На барскую казну Взирает равнодушно, Рублям откупщика Смеясь веселым часом, Не снимет колпака Философ пред Мидасом. Пускай не дружен он С Фортуною коварной, Но Вакхом награжден Философ благодарный, Когда сей бог младой Вечернею порой Лафит и грог янтарный С улыбкой на устах В стекле ему подносит И каплю выпить просит Качаясь на ногах. Мечтанье обнимая, Любовь его ведет, И дружба молодая Венки ему плетет. И счастлив он, признаться, На деле, не в мечтах, Когда минуты мчатся Веселья на крылах; Когда друзья-поэты С утра до ночи с ним Шумят, поют куплеты, Пьют мозель разогретый, Приятелям своим Послания читают И трубку разжигают Безрифминым лихим!..
 	Оставь же город скучный, С друзьями съединись И с ними неразлучно В пустыне уживись. Беги, беги столицы, О Галич мой, сюда! Здесь розовой денницы Не видя никогда, Ленясь под одеялом, С Тибурским мудрецом Мы часто за бокалом Проснемся - и заснем. Смотри: тебе в награду Наш Дельвиг, наш поэт, Несет свою балладу, И стансы винограду, И к лилии куплет. И полон становится Твой малый, тесный дом Вот с милым остряком Наш песельник тащится По лестнице с гудком, И все к тебе нагрянем - И снова каждый день Стихами, прозой станем Мы гнать печали тень. Подруги молодые Нас будут посещать; Нам жизни дни златые Не страшно расточать. Поделимся с забавой Мы веком остальным, С волшебницею-славой И с Вакхом молодым.
 	 МОЯ ЭПИТАФИЯ.
 Здесь Пушкин погребен; он с музой молодою, С любовью, леностью провел веселый век, Не делал доброго, однакож был душою, 	 Ей богу, добрый человек.
 	 СРАЖЕННЫЙ РЫЦАРЬ.
 Последним сияньем за лесом горя, Вечерняя тихо потухла заря, 	 Безмолвна долина глухая; В тумане пустынном клубится pека, Ленивой грядою идут облака, 	 Меж ими луна золотая.
 Чугунные латы на холме лежат, Копье раздробленно, в перчатке булат, 	 И щит под шеломом заржавым, Вонзилися шпоры в увлаженный мох: - Лежат неподвижно, и месяца рог 	 Над ними в блистаньи кровавом.
 Вкруг холма обходит друг сильного - конь; В очах горделивых померкнул огонь - 	 Он бранную голову клонит. Беспечным копытом бьет камень долин - И смотрит на латы - конь верный один, 	 И дико трепещет, и стонет.
 Во тьме заблудившись, пришелец идет, С надеждою робость он в сердце несет - 	 Склонясь над дорожной клюкою, На холм он взобрался, и в тусклую даль Он смотрит, и сходит - и звонкую сталь 	 Толкает усталой ногою.
 Хладеет пришелец - кольчуги звучат. Погибшего грозно в них кости стучат, 	 По камням шелом покатился, Скрывался в нем череп... при звуке глухом Заржал конь ретивый - скок летом на холм - 	 Взглянул... и главою склонился.
 Уж путник далече в тьме бродит ночной, Все мнится, что кости хрустят под ногой... 	 Но утро денница выводит - Сраженный во брани на холме лежит, И латы недвижны, и шлем не стучит, 	 И конь вкруг погибшего, ходит.
 	 К ДЕЛЬВИГУ.
 	Послушай, муз невинных Лукавый духовник: Жилец полей пустынных, Поэтов грешный лик Умножил я собою, И я главой поник Пред милою мечтою; Мой дядюшка-поэт На то мне дал совет И с музами сосватал. Сначала я шалил, Шутя стихи кроил, А там их напечатал, И вот теперь я брат Бестолкову пустому, Тому, сему, другому Да я ж и виноват!
 	Спасибо за посланье - Но что мне пользы в том? На грешника потом Ведь станут в посмеянье Указывать перстом! - Изменник! с Аполлоном Ты, видно, заодно; А мне прослыть Прадоном Отныне суждено. Везде беды застану! Увы, мне, метроману, Куда сокроюсь я? Предатели-друзья Невинное творенье Украдкой в город шлют И плод уединенья Тисненью предают, - Бумагу убивают! Поэта окружают С улыбкой остряки. "Ах, сударь! мне сказали, Вы пишете стишки; Увидеть их не льзя ли? Вы в них изображали, Конечно, ручейки, Конечно, василечик, Иль тихой ветерочик, И рощи, и цветки...."
 	О Дельвиг! начертали Мне Музы мой удел; Но ты ль мои печали Умножить захотел? В объятиях Морфея Беспечный дух лелея, Еще хоть год один Позволь мне полениться И негой насладиться, - Я, право, неги сын! А там, хоть нет охоты, Но придут уж заботы Со всех ко мне сторон: И буду принужден С журналами сражаться, С газетой торговаться, С Графовым восхищаться... Помилуй, Аполлон!
 	 РОЗА.
 Где наша роза? Друзья мои! Увяла роза, Дитя зари!... Не говори: Вот жизни младость, Не повтори: Так вянет радость, В душе скажи: Прости! жалею..... И на лилею Нам укажи.
 	НА ВОЗВРАЩЕНИЕ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА 		ИЗ ПАРИЖА В 1815 ГОДУ.
 	Утихла брань племен: в пределах отдаленных Не слышен битвы шум и голос труб военных; С небесной высоты, при звуке стройных лир, На землю мрачную нисходит светлый Мир. Свершилось!.. Русской царь, достиг ты славной цели! Вотще надменные на родину летели; Вотще впреди знамен бесчисленных дружин В могущей дерзости венчанный исполин На гибель грозно шел, влек цепи за собою: Меч огненный блеснул за дымною Москвою! Звезда губителя потухла в вечной мгле, И пламенный венец померкнул на челе! Содрогся счастья сын, и, брошенный судьбою, Он землю русскую не взвидел под собою. - Бежит... и мести гром слетел ему во след; И с трона гордый пал... и вновь восстал... и нет!
 	Тебе, наш храбрый царь, хвала, благодаренье! Когда полки врагов покрыли отдаленье, Во броню ополчась, взложив пернатый шлем, Колена преклонив пред вышним алтарем, Ты браней меч извлек и клятву дал святую От ига оградить страну свою родную. Мы вняли клятве сей; и гордые сердца В восторге пламенном летели вслед отца И смертью роковой горели и дрожали; И россы пред врагом твердыней грозной стали!...
 	"К мечам!" раздался клик, и вихрем понеслись; Знамены, восшумев, по ветру развились; Обнялся с братом брат: и милым дали руку Младые ратники на грустную разлуку; Сразились. Воспылал свободы ярый бой, И смерть хватала их холодною рукой!... А я.... вдали громов, в сени твоей надежной... Я тихо расцветал, беспечный, безмятежный! Увы! мне не судил таинственный предел Сражаться за тебя под градом вражьих стрел!.... Сыны Бородина, о Кульмские герои! Я видел, как на брань летели ваши строи; Душой восторженной за братьями спешил. Почто ж на бранный дол я крови не пролил? Почто, сжимая меч младенческой рукою, Покрытый ранами, не пал я пред тобою И славы под крылом наутре не почил? Почто великих дел свидетелем не был?
 	О, сколь величествен, бессмертный, ты явился Когда на сильного с сынами устремился; И, челы приподняв из мрачности гробов, Народы, падшие под бременем оков, Тяжелой цепию с восторгом потрясали И с робкой радостью друг друга вопрошали: "Ужель свободны мы?.... Ужели грозный пал... Кто смелый? Кто в громах на севере восстал?.." И ветхую главу Европа преклонила, Царя-спасителя колена окружила Освобожденною от рабских уз рукой, И власть мятежная исчезла пред тобой!
 	И ныне ты к сынам, о царь наш, возвратился, И край полуночи восторгом озарился! Склони на свой народ смиренья полный взгляд - Все лица радостью, любовию блестят. Внемли - повсюду весть отрадная несется, Повсюду гордый клик веселья раздается; По стогнам шум, везде сияет торжество, И ты среди толпы, России божество! Встречать вождя побед летят твои дружины. Старик, счастливый век забыв Екатерины, Взирает на тебя с безмолвною слезой. Ты наш, о русской царь! оставь же шлем стальной И грозный меч войны, и щит - ограду нашу; Излей пред Янусом священну мира чашу, И, брани сокрушив могущею рукой, Вселенну осени желанной тишиной!... И придут времена спокойствия златые, Покроет шлемы ржа, и стрелы каленые, В колчанах скрытые, забудут свой полет; Счастливый селянин, не зная бурных бед, По нивам повлечет плуг, миром изощренный; Суда летучие, торговлей окриленны, Кормами рассекут свободный океан, И юные сыны воинственных славян Спокойной праздности с досадой предадутся, И молча некогда вкруг старца соберутся, Преклонят жадный слух, и ветхим костылем И стан, и ратный строй, и дальний бор с холмом На прахе начертит он медленно пред ними, Словами истины, свободными, простыми, Им славу прошлых лет в рассказах оживит И доброго царя в слезах благословит.
 	 * * *
 Итак я счастлив был, итак я наслаждался, Отрадой тихою, восторгом упивался... 	 И где веселья быстрый день? 	 Промчался летом сновиденья, 	 Увяла прелесть наслажденья, И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!
 	 СЛЕЗА.
 Вчера за чашей пуншевою 	 С гусаром я сидел, И молча с мрачною душою 	 На дальний путь глядел.
 "Скажи, что смотришь на дорогу? - 	 Мой храбрый вопросил. - Еще по ней ты, слава богу, 	 Друзей не проводил".
 К груди поникнув головою, 	 Я скоро прошептал: "Гусар! уж нет ее со мною!..." 	 Вздохнул - и замолчал.
 Слеза повисла на реснице 	 И канула в бокал. - "Дитя! ты плачешь о девице. 	 Стыдись!" - он закричал.
 "Оставь, гусар... ох! сердцу больно. 	 Ты, знать, не горевал. Увы! одной слезы довольно, 	 Чтоб отравить бокал!...."
 	 * * *
 Угрюмых тройка есть певцов - Шихматов, Шаховской, Шишков, Уму есть тройка супостатов - Шишков наш, Шаховской, Шихматов, Но кто глупей из тройки злой? Шишков, Шихматов, Шаховской!
 	 К БАР. М. А. ДЕЛЬВИГ.
 Вам восемь лет, а мне семнадцать било. И я считал когда-то восемь лет; Они прошли. - В судьбе своей унылой, Бог знает как, я ныне стал поэт. Не возвратить уже того, что было, Уже я стар, мне незнакома ложь: Так верьте мне - мы спасены лишь верой. Послушайте: Амур, как вы, хорош; Амур дитя, Амур на вас похож - В мои лета вы будете Венерой. 	Но если только буду жив, 	Всевышней благостью Зевеса, 	И столько же красноречив - 	Я напишу вам, баронесса, 	В латинском вкусе мадригал, 	Чудесный, вовсе без искусства - 	Не много истинных похвал, 	Но много истинного чувства. 	Скажу я: "Ради ваших глаз, 	О баронесса! ради балов, 	Когда мы все глядим на вас, 	Взгляните на меня хоть раз 	В награду прежних мадригалов 	Когда ж Амур и Гименей 	В прелестной Марии моей 	Поздравят молодую даму - 	Удастся ль мне под старость дня, 	Вам посвятить эпиталаму?
 	 МОЕМУ АРИСТАРХУ.
 	Помилуй, трезвый Аристарх Моих бахических посланий, Не осуждай моих мечтаний И чувства в ветренных стихах: Плоды веселого досуга, Не для бессмертья рождены, Но разве так сбережены Для самого себя, для друга, Или для Хлои молодой. Помилуй, сжалься надо мной - Не нужны мне твои уроки. Я знаю сам свои пороки. Конечно беден гений мой: За рифмой часто холостой, На зло законам сочетанья, Бегут трестопные толпой На аю, ает и на ой. - Еще немногие признанья: Я ставлю (кто же без греха?) Пустые часто восклицанья, И сряду лишних три стиха; Нехорошо, но оправданья Не льзя ли скромно принести? Мои летучие посланья В потомстве будут ли цвести? Не думай, цензор мой угрюмый, Что я, беснуясь по ночам, Окован стихотворной думой, Покоем жертвую стихам; Что, бегая по всем углам, Ерошу волосы клоками, Подобно Фебовым жрецам Сверкаю грозными очами, Едва дыша, нахмуря взор, И засветив свою лампаду, За шаткой стол, кряхтя, засяду, Сижу, сижу три ночи сряду И высижу - трестопный вздор... Так пишет (молвить не в укор) Конюший дряхлого Пегаса Свистов, Хлыстов или Графов, Служитель отставной Парнасса, Родитель стареньких стихов, И од не слишком громозвучных, И сказочек довольно скучных.
 	Люблю я праздность и покой, И мне досуг совсем не бремя; И есть и пить найду я время. Когда ж нечаянной порой Стихи кропать найдет охота, На славу Дружбы иль Эрота, - Тотчас я труд окончу свой. Сижу ли с добрыми друзьями Лежу ль в постеле пуховой, Брожу ль над тихими водами В дубраве темной и глухой, Задумаюсь - взмахну руками На рифмах вдруг заговорю - И никого уж не морю Моими резвыми стихами... Но ежели когда-нибудь, Желая в неге отдохнуть, Расположась перед камином, Один, свободным господином, Поймаю прежню мысль мою, - То не для имени поэта Мараю два иль три куплета, И их вполголоса пою.
 	Но знаешь ли, о мой гонитель, Как я беседую с тобой? Беспечный Пинда посетитель, Я с Музой нежусь молодой... Уж утра яркое светило Поля и рощи озарило; Давно пропели петухи; В полглаза дремля - и зевая, Шапеля в песнях призывая, Пишу короткие стихи, Среди приятного забвенья Склонясь в подушку головой, И в простоте, без украшенья, Мои слагаю извиненья Немного сонною рукой. Под сенью лени неизвестной Так нежился певец прелестный, Когда Вер-Вера воспевал, Или с улыбкой рисовал В непринужденном упоеньи Уединенный свой чердак. В таком ленивом положеньи Стихи текут и так и сяк. Возможно ли в свое творенье, Уняв веселых мыслей шум, Тогда вперять холодный ум, Отделкой портить небылицы, Плоды бродящих резвых дум, И сокращать свои страницы? -
 	Анакреон, Шолье, Парни, Враги труда, забот, печали, Не так, бывало, в прежни дни Своих любовниц воспевали. О вы, любезные певцы, Сыны беспечности ленивой, Давно вам отданы венцы От музы праздности счастливой, Но не блестящие дары Поэзии трудолюбивой. На верьх Фессальския горы Вели вас тайные извивы; Веселых Граций перст игривый Младые лиры оживлял, И ваши челы обвивал Детей Пафосских рой шутливый. И я - неопытный поэт - Небрежный ваших рифм наследник, За вами крадуся вослед... А ты, мой скучный проповедник, Умерь ученый вкуса гнев! Поди, кричи, брани другого И брось ленивца молодого, Об нем тихонько пожалев.
 	 ТЕНЬ ФОН-ВИЗИНА.
 	В раю, за грустным Ахероном, Зевая в рощице густой, Творец, любимый Алоллоном, Увидеть вздумал мир земной. То был писатель знаменитый, Известный русской весельчак, Насмешник, лаврами повитый, Денис, невежде бич и страх. "Позволь на время удалиться, - Владыке ада молвил он, - Постыл мне мрачный Флегетон, И к людям хочется явиться". "Ступай!" в ответ ему Плутон; И видит он перед собою: В ладье с мелькающей толпою Гребет наморщенный Харон Челнок ко брегу; с подорожной Герой поплыл в ладье порожной И вот - выходит к нам на свет. Добро пожаловать, поэт!
 	Мертвец в России очутился, Он ищет новости какой, Но свет ни в чем не пременился. Все идет той же чередой; Все так же люди лицемерят, Все те же песенки поют, Клеветникам как прежде верят, Как прежде все дела текут; В окошки миллионы скачут, Казну все крадут у царя. Иным житье, другие плачут, И мучат смертных лекаря, Спокойно спят архиереи, Вельможи, знатные злодеи, Смеясь в бокалы льют вино, Невинных жалобе не внемлют, Играют ночь, в сенате дремлют, Склонясь на красное сукно; Все столько ж трусов и нахалов, Рублевых столько же Киприд, И столько ж глупых генералов, И столько ж старых волокит.
 	Вздохнул Денис: "О боже, боже! Опять я вижу то ж да то же. Передних грозный Демосфен, Ты прав, оратор мой Петрушка: Весь свет бездельная игрушка, И нет в игрушке перемен. Но где же братии-поэты. Мои парнасские клевреты, Питомцы Граций молодых? - Желал бы очень видеть их". Небес оставя светлы сени, С крылатой шапкой на бекрене, Богов посланник молодой Слетает вдруг к нему стрелой. "Пойдем, - сказал Эрмий поэту, - Я здесь твоим проводником, Сам Феб меня просил о том; С тобой успеем до рассвету Певцов российских посетить, Иных - лозами наградить. Других - венком увить свирели". Сказал, взвились и полетели.
 	Уже сокрылся ясный день, Уже густела мрачна тень, Уж вечер к ночи уклонялся, Мелькал в окошки лунный свет, И всяк, кто только не поэт, Морфею сладко предавался. Эрмий с веселым мертвецом Влетели на чердак высокой; Там Кропов в тишине глубокой С бумагой, склянкой и пером Сидел в раздумьи за столом На стуле ветхом и треногом И площадным, раздутым слогом На наши смертные грехи Ковал и прозу и стихи. - "Кто он?" - "Издатель "Демокрита"! Издатель право пресмешной, Не жаждет лавров он пиита, Лишь был бы только пьян порой. Стихи читать его хоть тяжко, А проза, ох! горька для всех; Но что ж? смеяться над бедняжкой, Ей богу. братец, страшный грех; Не лучше ли чердак оставить, И далее полет направить К певцам российским записным?" - "Быть так, Меркурий, полетим". И оба путника пустились И в две минуты опустились Хвостову прямо в кабинет. Он не спал; добрый наш поэт Унизывал на случай оду, Как божий мученик кряхтел, Чертил, вычеркивал, потел, Чтоб стать посмешищем народу. Сидит; перо в его зубах, На ленте Анненской табак, Повсюду разлиты чернилы, Сопит себе Хвостов унылый. "Ба! в полночь кто катит ко мне? Не брежу, полно ль, я во сне! Что сталось с бедной головою! Фон-Визин! ты ль передо мною? Помилуй! ты... конечно он!" - "Я, точно я, меня Плутон Из мрачного теней жилища С почетным членом адских сил Сюда на время отпустил. Хвостов! старинный мой дружище! Скажи, как время ты ведешь? Здорово ль, весело ль живешь?" - "Увы! несчастному поэту, - Нахмурясь отвечал Хвостов, - Давно ни в чем удачи нету. Скажу тебе без дальних слов: По мне с парнасского задору Хоть удавись - так в ту же пору. Что я хорош, в том клясться рад, Пишу, пою на всякой лад, Хвалили гений мой в газетах, В "Аспазии" боготворят. А все последний я в поэтах, Меня бранит и стар и млад, Читать стихов моих не хочут, Куда ни сунусь, всюду свист - Мне враг последний журналист, Мальчишки надо мной хохочут. Анастасевич лишь один, Мой верный крестник, чтец и сын, Своею прозой уверяет, Что истукан мой увенчает Потомство лавровым венцом. Никто не думает о том. Но я - поставлю на своем. Пускай мой перукмахер снова Завьет у бедного Хвостова Его поэмой заказной Волос остаток уж седой, Геройской воружась отвагой, И жизнь я кончу над бумагой И буду в аде век писать И притчи дьяволам читать". Денис на то пожал плечами; Курьер богов захохотал И, над свечей взмахнув крылами, Во тьме с Фон-Визиным пропал. Хвостов не слишком изумился, Спокойно свечку засветил - Вздохнул, зевнул, перекрестился, Свой труд доканчивать пустился, По утру оду смастерил, И ею город усыпил.
 	Меж тем поклон отдав Хвостову, Творец, списавший Простакову, Три ночи в мрачных чердаках В больших и малых городах Пугал российских стиходеев. В своем боскете князь Шальной, Краса писателей-Морфеев, Сидел за книжкой записной, Рисуя в ней цветки, кусточки, И, движа вздохами листочки, Мочил их нежною слезой; Когда же призрак столь чудесный Очам влюбленного предстал, За платье ухватясь любезной, О страх! он в обморок упал. И ты Славяно-Росс надутый, О Безглагольник пресловутый, И ты едва не побледнел, Как будто от Шишкова взгляда; Из рук упала Петриада, И дикой взор оцепенел. И ты, попами воскормленный, Дьячком псалтире обученный, Ужасный критикам старик! Ты видел тени грозный лик, Твоя невинная другиня, Уже поблекший цвет певиц, Вралих Петрополя богиня, Пред ним со страхом пала ниц. И ежемесячный вздыхатель, Что в свет бесстыдно издает Кокетки старой кабинет, Безграмотный школяр-писатель, Был строгой тенью посещен; Не спас ребенка Купидон: Блюститель чести муз усердный Его журил немилосердно И уши выдрал бедняка; Страшна Фон-Визина рука!
 	"Довольно! нет во мне охоты, - Сказал он, - у худых писцов Лишь время тратить; от зевоты Я снова умереть готов; Но где певец Екатерины?" - "На берегах поет Невы". - "Итак стигийския долины Еще не видел он?" - "Увы!" - "Увы? скажи, что значит это?" - "Денис! полнощный лавр отцвел, Прошла весна, прошло и лето, Огонь поэта охладел; Ты все увидишь сам собою; Слетим к певцу под сединою На час послушать старика". Они летят, и в три мига Среди разубранной светлицы Увидели певца Фелицы. Почтенный старец их узнал. Фон-Визин тотчас рассказал Свои в том мире похожденья. "Так ты здесь в виде привиденья?... - Сказал Державин, - очень рад; Прими мои благословенья... Брысь, кошка!.. сядь, усопший брат; Какая тихая погода!... Но кстати вот на славу ода, - Послушай, братец" - и старик, Покашляв, почесав парик, Пустился петь свое творенье, Статей библейских преложенье; То был из гимнов гимн прямой. Чета бесплотных в удивленьи Внимала молча песнопенье, Поникнув долу головой:
 	"Открылась тайн священных ёдверь! Из бездн исходит Луцифер, Смиренный, но челоперунный. Наполеон! Наполеон! Париж, и новый Вавилон, И кроткий агнец белорунный, Превосходясь, как дивий Гог, Упал как дух Сатанаила, Исчезла демонская сила!... Благословен господь наш бог!".....
 	"Ого! - насмешник мой воскликнул, - Что лучше эдаких стихов? В них смысла сам бы не проникнул Покойный господин Бобров; Что сделалось с тобой, Державин? И ты судьбой Невтону равен, Ты бог - ты червь, ты свет - ты ночь... Пойдем, Меркурий, сердцу больно; Пойдем - бешуся я невольно". И мигом отлетел он прочь.
 	"Какое чудное явленье!" Фон-Визин спутнику сказал. - "Оставь пустое удивленье, - Эрмий с усмешкой отвечал. - На Пинде славный Ломоносов С досадой некогда узрел, Что звучной лирой в сонме россов Татарин бритый возгремел, И гневом Пиндар Холмогора, И тайной завистью горел. Но Феб услышал глас укора, Его спокоить захотел, И спотыкнулся мой Державин Апокалипсис преложить - Денис! он вечно будет славен, Но, ах, почто так долго жить?"
 	"Пора домой, - вещал Эрмию Ужасный рифмачам мертвец, - Оставим наскоро Россию: Бродить устал я наконец". Но вдруг близь мельницы стучащей, Средь рощи сумрачной, густой, На берегу реки шумящей Шалаш является простой: К калитке узкая дорога; В окно склонился древний клен, И Фальконетов Купидон Грозит с усмешкой у порога. "Конечно, здесь живет певец, - Сказал обрадуясь мертвец, - Взойдем!" Взошли и что ж узрели? В приятной неге, на постеле Певец Пенатов молодой С венчанной розами главой, Едва прикрытый одеялом С прелестной Лилою дремал И подрумяненный фиалом В забвеньи сладостном шептал. - Фон-Визин смотрит изумленный. "Знакомый вид; но кто же он? Уж не Парни ли несравненный, Иль Клейст? иль сам Анакреон?" "Он стоит их, - сказал Меркурий, - Эрата, Грации, Амуры Венчали миртами его, И Феб цевницею златою Почтил любимца своего; Но лени связанный уздою, Он только пьет, смеется, спит И с Лилой нежится младою, Забыв совсем, что он пиит". - "Так я же разбужу повесу," Сказал Фон-Визин рассердясь И в миг отдернул занавесу. Певец, услыша вещий глас, С досадой весь в пуху проснулся, Лениво руки протянул, На свет насилу проглянул, Потом в сторонку обернулся И снова крепким сном заснул. Что делать нашему герою? Повеся нос, итти к покою И только про себя ворчать. Я слышал, будто бы с досады Бранил он русских без пощады И вот изволил что сказать: "Когда Хвостов трудиться станет, А Батюшков спокойно спать, Наш гений долго не восстанет, И дело не пойдет на лад".
 	 ГРОБ АНАКРЕОНА.
 	Все в таинственном молчаньи, Холм оделся темнотой, Ходит в облачном сияньи Полумесяц молодой. Темных миртов занавеса Наклонилася к водам; В их сени, у входа леса, Чью гробницу вижу там? Розы юные алеют Камня древнего кругом, И Зефиры их не смеют Свеять трепетным крылом. Вижу: лира над могилой Дремлет в сладкой тишине, Лишь порою звон унылый, Будто лени голос милый, В мертвой слышится струне. Вижу: горлица на лире, В розах кубок и венец... Други, други! в вечном мире Здесь Теосской спит мудрец. Посмотрите: на гробнице Сын отрад изображен. Здесь на ветреной цевнице Резвый наш Анакреон, Красотой очарованный, Нежно гимны ей поет, Виноградом увенчанный, В чашу сок его лиет. Здесь он в зеркало глядится, Говоря: "Я сед и стар; Жизнью дайте ж насладиться - Жизнь, увы! не вечный дар!.." Здесь, на лиру кинув длани И нахмуря важно бровь, Хочет петь он бога брани, Но поет одну любовь. - Здесь готовится природе Тяжкой долг он заплатить; Старый пляшет в хороводе, Жажду просит утолить: Вкруг философа седого Девы пляшут и поют; Он у времени скупого Крадет несколько минут. Вот и музы, и хариты В гроб любимца увели, Плющем, розами повиты, Игры, смехи вслед ушли; Он исчез, как наслажденье, Как невнятный вздох любви. Смертный! век твой - сновиденье: Счастье резвое лови, Наслаждайся! наслаждайся! Чаще кубок наливай, Страстью нежной утомляйся, А за чашей отдыхай.
 	 ПОСЛАНИЕ К ЮДИНУ.
 	Ты хочешь, милый друг, узнать Мои мечты, желанья, цели И тихой глас простой свирели С улыбкой дружества внимать. Но можно ль резвости поэту, Невольнику мечты младой, В картине быстрой и живой Изобразить в порядке свету Все то, что в юности златой Воображение мне кажет?
 	Теперь, когда в покое лень, Укрыв меня в пустынну сень, Своею цепью чувства вяжет, И век мой тих, как ясный день, Пустого неги украшенья Не видя в хижине моей, Смотрю с улыбкой сожаленья На пышность бедных богачей И, счастливый самим собою, Не жажду горы серебра, Не знаю завтра, ни вчера, Доволен скромною Судьбою И думаю: "К чему певцам Алмазы, яхонты, топазы, Порфирные пустые вазы, Драгие куклы по углам? К чему им сукны Альбиона И пышные чехлы Лиона На модных креслах и столах, И ложе шалевое в спальней? Не лучше ли в деревне дальней, Или в смиренном городке, Вдали столиц, забот и грома, Укрыться в мирном уголке, С которым роскошь незнакома, Где можно в праздник отдохнуть!" О, если бы когда-нибудь Сбылись поэта сновиденья! Ужель отрад уединенья Ему вкушать не суждено? Мне видится мое селенье, Мое Захарово; оно С заборами в реке волнистой С мостом и рощею тенистой Зерцалом вод отражено. На холме домик мой: с балкона Могу сойти в веселый сад, Где вместе Флора и Помона Цветы с плодами мне дарят, Где старых кленов темный ряд Возносится до небосклона, И глухо тополы шумят - Туда зарею поспешаю С смиренным заступом в руках, В лугах тропинку извиваю, Тюльпан и розу поливаю - И счастлив в утренних трудах: Вот здесь под дубом наклоненным, С Горацием и Лафонтеном В приятных погружен мечтах. Вблизи ручей шумит и скачет, И мчится в влажных берегах, И светлый ток с досадой прячет В соседних рощах и лугах. - Но вот уж полдень. - В светлой зале Весельем круглый стол накрыт; Хлеб-соль на чистом покрывале, Дымятся щи, вино в бокале, И щука в скатерьти лежит. Соседи шумною толпою Взошли, прервали тишину, Садятся; чаш внимаем звону: Все хвалят Вакха и Помону И с ними красную весну...
 	Вот кабинет уединенный, Где я, Москвою утомленный, Вдали обманчивых красот, Вдали нахмуренных забот И той волшебницы лукавой, Которая весь мир вертит, В трубу немолчную гремит, И - помнится - зовется Славой - Живу с природной простотой, С философической забавой И с музой резвой и младой... Вот мой камин - под вечер темный, Осенней бурною порой, Люблю под сению укромной Пред ним задумчиво мечтать, "Вольтера, Виланда читать, Или в минуту вдохновенья Небрежно стансы намарать И жечь потом свои творенья... Вот здесь... но быстро привиденья, Родясь в волшебном фонаре, На белом полотне мелькают; Мечты находят, исчезают, Как тень на утренней заре. - Меж тем, как в келье молчаливой Во плен отдался я мечтам, Рукой беспечной и ленивой Разбросив рифмы здесь и там, Я слышу топот, слышу ржанье. - Блеснув узорным чепраком, В блестящем ментии сияньи Гусар промчался под окном... И где вы, мирные картины Прелестной сельской простоты? Среди воинственной долины Ношусь на крыльях я мечты, Огни во стане догорают; Меж них, окутанный плащом, С седым, усатым казаком Лежу - вдали штыки сверкают, Лихие ржут, бразды кусают, Да изредка грохочет гром, Летя с высокого раската... Трепещет бранью грудь моя, При блеске бранного булата, Огнем пылает взор, - и я Лечу на гибель супостата. - Мой конь в ряды врагов орлом Несется с грозным седоком - С размаха сыплются удары. О вы, отеческие Лары, Спасите юношу в боях! Там свищет саблей он зубчатой, Там кивер зыблется пернатый; С черкесской буркой на плечах, И молча преклонясь ко гриве, Он мчит стрелой по скользкой ниве, С цыгаррой дымною в зубах...
 	Но лаврами побед увиты, Бойцы из чаши мира пьют. Военной славою забытый, Спешу в смиренный свой приют; Нашед на поле битв и чести Одни болезни, костыли, На век оставил саблю мести... Уж вижу в сумрачной дали Мой тесный домик, рощи темны, Калитку, садик, ближний пруд, И снова я, философ скромный, Укрылся в милый мне приют И, мир забыв и им забвенный, Покой души вкушаю вновь...
 	Скажи, о сердцу друг бесценный, Мечта ль и дружба и любовь? Доселе в резвости беспечной Брели по розам дни мои; В невинной ясности сердечной Не знал мучений я любви, Но быстро день за днем умчался Где ж детства ранние следы? Прелестный возраст миновался Увяли первые цветы! Уж сердце в радости не бьется При милом виде мотылька, Что в воздухе кружит и вьется С дыханьем тихим ветерка, И в беспокойстве непонятном Пылаю, тлею, кровь горит, И все языком, сердцу внятным, О нежной страсти говорит... Подруга возраста златого, Подруга красных детских лет, Тебя ли вижу, взоров свет, Друг сердца, милая "Сушкова"? Везде со мною образ твой, Везде со мною призрак милый: Во тьме полуночи унылой, В часы денницы золотой. То на конце аллеи темной Вечерней, тихою порой, Одну, в задумчивости томной, Тебя я вижу пред собой, Твой шалью стан не покровенный, Твой взор, на груди потупленный, В щеках любви стыдливый цвет. Все тихо; брежжет лунный свет; Нахмурясь топол шевелится, Уж сумрак тусклой пеленой На холмы дальние ложится, И завес рощицы струится Над тихо-спящею волной, Осеребренною луной. Одна ты в рощице со мною, На костыли мои склонясь, Стоишь под ивою густою, И ветер сумраков, резвясь, На снежну грудь прохладой дует, Играет локоном власов И ногу стройную рисует Сквозь белоснежный твой покров... То часом полночи глубоким, Пред теремом твоим высоким, Угрюмой зимнею порой, Я жду красавицу драгую - Готовы сани; мрак густой; Все спит, один лишь я тоскую, Зову часов ленивый бой... И шорох чудится глухой, И вот уж шопот слышу сладкой, - С крыльца прелестная сошла, Чуть-чуть дыша; идет украдкой, И дева друга обняла. Помчались кони, вдаль пустились, По ветру гривы распустились, Несутся в снежной глубине, Прижалась робко ты ко мне, Чуть-чуть дыша; мы обомлели, В восторгах чувства онемели... Но что! мечтанья отлетели! Увы! я счастлив был во сне...
 	В отрадной музам тишине Простыми звуками свирели, Мой друг, я для тебя воспел Мечту, младых певцов удел. Питомец Муз и вдохновенья, Стремясь Фантазии вослед, Находит в сердце наслажденья И на пути грозящих бед. Минуты счастья золотые Пускай мне Клофо не совьет; В мечтах все радости земные! Судьбы всемощнее поэт.
 	 К ЖИВОПИСЦУ.
 Дитя Харит и вображенья, В порыве пламенной души, Небрежной кистью наслажденья Мне друга сердца напиши;
 Красу невинности небесной, Надежды робкия черты, Улыбку душеньки прелестной И взоры самой красоты.
 Вкруг тонкого Гебеи стана Венерин пояс повяжи, Сокрытой прелестью Альбана Мою царицу окружи.
 Прозрачны волны покрывала Накинь на трепетную грудь, Чтоб и под ним она дышала, Хотела тайно воздохнуть.
 Представь мечту любви стыдливой, И той, которою дышу, Рукой любовника счастливой Внизу я имя подпишу.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1816
 Заутра с свечкой грошевою Явлюсь пред образом святым: Мой друг! остался я живым, Но был уж смерти под косою: Сазонов был моим слугою, А Пешель - лекарем моим.
 	 УСЫ. ФИЛОСОФИЧЕСКАЯ ОДА.
 Глаза скосив на ус кудрявый, Гусар с улыбкой величавой На палец завитки мотал; Мудрец с обритой бородою, Качая тихо головою, Со вздохом усачу сказал:
 "Гусар! все тленно под луною; Как волны следом за волною, Проходят царства и века. Скажи, где стены Вавилона? Где драмы тощие Клеона? Умчала все времен река.
 За уши ус твой закрученный, Вином и ромом окропленный, Гордится юной красотой, Не знает бритвы; выписною Он вечно лоснится сурьмою, Расправлен гребнем и рукой. -
 Чтобы не смять уса лихого, Ты к ночи одою Хвостова Его тихонько обвернешь, В подушку носом лечь не смеешь, И в крепком сне его лелеешь, И утром вновь его завьешь. -
 На долгих ужинах веселых, В кругу гусаров поседелых И черноусых удальцов, Веселый гость, любовник пылкий, За чье здоровье бьешь бутылки? Коня, красавиц и усов.
 Сраженья страшный час настанет, В ряды ядро со треском грянет; А ты, над ухарским седлом, Рассудка, памяти не тратишь: Сперва кудрявый ус ухватишь, А саблю верную потом.
 Окованный волшебной силой, Наедине с красоткой милой Ты маешься - одной рукой, В восторгах неги сладострастной, Блуждаешь по груди прекрасной, А грозный ус крутишь другой.
 Гордись, гусар! но помни вечно, Что все на свете скоротечно - Летят губительны часы, Румяны щеки пожелтеют, И черны кудри поседеют, И старость выщиплет усы".
 "ИЗ ПИСЬМА К КН. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ"
 Блажен, кто в шуме городском Мечтает об уединеньи, Кто видит только в отдаленьи Пустыню, садик, сельской дом, Холмы с безмолвными лесами, Долину с резвым ручейком И даже... стадо с пастухом! Блажен, кто с добрыми друзья Сидит до ночи за столом, И над славенскими глупцами Смеется русскими стихами; Блажен, кто шумную Москву Для хижинки не покидает... И не во сне, а на яву Свою любовницу ласкает!..
 ИЗ ПИСЬМА К В. Л. ПУШКИНУ.
 	Христос воскрес, питомец Феба! Дай бог, чтоб милостию неба Рассудок на Руси воскрес; Он что-то, кажется, исчез. Дай бог, чтобы во всей вселенной Воскресли мир и тишина, Чтоб в Академии почтенной Воскресли члены ото сна; Чтоб в наши грешны времена Воскресла предков добродетель; Чтобы Шихматовым на зло Воскреснул новый Буало - Расколов, глупости свидетель; А с ним побольше серебра И золота et caetera.
 	Но да не будет воскресенья Усопшей прозы и стихов. Да не воскреснут от забвенья Покойный господин Бобров, Хвалы газетчика достойный, И Николев, поэт покойный, И беспокойный граф Хвостов, И все, которые на свете Писали слишком мудрено, То есть, и хладно и темно, Что очень стыдно и грешно!
 	ПРИНЦУ ОРАНСКОМУ.
 Довольно битвы мчался гром, Тупился меч окровавленный, И смерть погибельным крылом Шумела грозно над вселенной!
 Свершилось... взорами царей Европы твердый мир основан; Оковы свергнувший злодей Могущей бранью снова скован.
 Узрел он в пламени Москву - И был низвержен ужас мира, Покрыло падшего главу Благословенного порфира.
 И мглой повлекся окружен; Притек, и с буйной вдруг изменой Уж воздвигал свой шаткой трон... И пал отторжен от вселенной.
 Утихло все. - Не мчится гром, Не блещет меч окровавленный, И брань погибельным крылом Не мчится грозно над вселенной.
 Хвала, о юноша герой! С героем дивным Альбиона Он верных вел в последний бой И мстил за лилии Бурбона.
 Пред ним мятежных гром гремел, Текли во след щиты кровавы; Грозой он в бранной мгле летел И разливал блистанье славы.
 Его текла младая кровь, На нем сияет язва чести: Венчай, венчай его, любовь! Достойный был он воин мести.
 	 СОН. 	(ОТРЫВОК).
 	Пускай Поэт с кадильницей наемной Гоняется за счастьем и молвой, Мне страшен свет, проходит век мой темный В безвестности, заглохшею тропой. Пускай певцы гремящими хвалами Полубогам бессмертие дают, Мой голос тих, и звучными струнами Не оглашу безмолвия приют. Пускай любовь Овидии поют, Мне не дает покоя Цитерея, Счастливых дней Амуры мне не вьют: Я сон пою, бесценный дар Морфея - И научу, как должно в тишине Покоиться в приятном, крепком сне.
 	Приди, о Лень! приди в мою пустыню. Тебя зовут прохлада и покой; В одной тебе я зрю свою богиню; Готово все для гостьи молодой. Все тихо здесь - докучный шум укрылся За мой порог; на светлое окно Прозрачное спустилось полотно, И в темный ниш, где сумрак воцарился, Чуть крадется неверный свет дневной. Вот мой диван. Приди ж в обитель мира; Царицей будь, я пленник ныне твой. Все, все твое: вот краски, кисть и Лира, - Учи меня, води моей рукой.
 	А вы, друзья моей прелестной музы, Которыми любви забыты узы, Которые владычеству земли Конечно сон спокойный предпочли, О мудрецы! дивиться вам умея, Для вас одних я ныне трон Морфея Поэзии цветами обовью, Для вас одних блаженство воспою. Внемлите же с улыбкой снисхожденья Моим стихам, урокам наслажденья.
 	В назначенный природой неги час Хотите ли забыться каждый раз В ночной тиши, средь общего молчанья, В объятиях игривого мечтанья? Спешите же под сельской мирный кров, Там можно жить и праздно и беспечно, Там прямо рай; но прочь от городов, Где крик и шум ленивцев мучит вечно. Согласен я: в них можно целый день С прелестницей ловить веселья тень; В платок зевать, блистая в модном свете: На бале в ночь вертеться на паркете, Но можно ли вкушать отраду снов? Настала тень, - уснуть лишь я готов, Обманутый призраками ночными, И вот уже, при свете фонарей, На бешеной четверке лошадей. Стуча, гремя колесами златыми, Катится Спесь под окнами моими. Я дремлю вновь, вновь улица дрожит - На скучный бал Рассеянье летит... О боже мой! ужели здесь ложатся, Чтобы всю ночь бессонницей терзаться Еще стучат, а там уже светло, И где мой сон? не лучше ли в село? Там рощица листочков трепетаньем, В лугу поток таинственным журчаньем, Златых полей, долины тишина: В деревне все к томленью клонит сна. О сладкой сон, ничем не возмущенный! Один петух, зарею пробужденный, Свой резкой крик подымет, может быть: Опасен он - он может разбудить. Итак, пускай, в сералях удаленны, Султаны кур гордятся заключенны Иль поселян сзывают на поля: Мы спать хотим, любезные друзья. Стократ блажен, кто может сном забыться Вдали столиц, карет и петухов! Но сладостью веселой ночи снов Не думайте вы даром насладиться Средь мирных сел, без всякого труда. Что ж надобно? - Движенье, господа!
 	Похвальна лень, но есть всему пределы. Смотрите: Клит, в подушках поседелый, Размученный, изнеженный, больной, Весь век сидит с подагрой и тоской. Наступит день; несчастный, задыхаясь, Кряхтя, ползет с постели на диван; Весь день сидит; когда ж ночной туман Подернет свет, во мраке расстилаясь, С дивана Клит к постеле поползет. И как же ночь несчастный проведет? В покойном сне, в приятном сновиденье? Нет! сон ему не радость, а мученье; Не маками, тяжелою рукой Ему Морфей закроет томны очи, И медленной проходят чередой Для бедного часы угрюмой ночи. Я не хочу, как общий друг Берту, Предписывать вам тяжкие движенья: Упрямый плуг, охоты наслажденья. Нет, в рощи я ленивца приглашу: Друзья мои, как утро здесь прекрасно! В тиши полей, сквозь тайну сень дубрав, Как юный день сияет гордо, ясно! Светлеет все: друг друга перегнав, Журчат ручьи, блестят брега безмолвны; Еще роса над свежей муравой; Златых озер недвижно дремлют волны. Друзья мои! возьмите посох свой, Идите в лес, бродите по долине, Крутых холмов устаньте на вершине, И в долгу ночь глубок ваш будет сон.
 	Как только тень оденет небосклон, Пускай войдет отрада жизни нашей, Веселья бог с широкой, полной чашей, И царствуй, Вакх, со всем двором своим. Умеренно пируйте, други, с ним: Стакана три шипящими волнами Румяных вин налейте вы полней; Но толстый Ком с надутыми щеками, Не приходи стучаться у дверей. Я рад ему, но только за обедом, И дружески я в полдень уберу Его дары; но, право, ввечеру Гораздо я дружней с его соседом. Не ужинать - святой тому закон, Кому всего дороже легкий сон. Брегитесь вы, о дети мудрой лени! Обманчивой успокоенья тени. Не спите днем: о горе, горе вам, Когда дремать привыкли по часам! Что ваш покой? бесчувствие глубоко. Сон истинный от вас уже далеко. Не знаете веселой вы мечты; Ваш целый век - несносное томленье, И скучен сон, и скучно пробужденье, И дни текут средь вечной темноты.
 	Но ежели в глуши, близ водопада, Что под горой клокочет и кипит, Прелестный сон, усталости награда, При шуме волн на дикой брег слетит, Покроет взор туманной пеленою, Обнимет вас, и тихою рукою На мягкой мох преклонит, осенит: О! сладостно близ шумных вод забвенье. Пусть долее продлится ваш покой, Завидно мне счастливца наслажденье.
 	Случалось ли ненастной вам порой Дня зимнего, при позднем, тихом свете, Сидеть одним, без свечки в кабинете: Все тихо вкруг; березы больше нет; Час-от-часу темнеет окон свет; На потолке какой-то призрак бродит; Бледнеет угль, и синеватый дым, Как легкий пар, в трубу виясь уходит; И вот, жезлом невидимым своим Морфей на все неверный мрак наводит. Темнеет взор; "Кандид" из ваших рук, Закрывшися, упал в колени вдруг; Вздохнули вы; рука на стол валится, И голова с плеча на грудь катится, Вы дремлете! над вами мира кров: Нежданный сон приятней многих снов!
 	Душевных мук волшебный исцелитель, Мой друг Морфей, мой давный утешитель! Тебе всегда я жертвовать любил, И ты жреца давно благословил: Забуду ли то время золотое, Забуду ли блаженный неги час, Когда, в углу под вечер притаясь, Я призывал и ждал тебя в покое... Я сам не рад болтливости своей, Но детских лет люблю воспоминанье. Ах! умолчу ль о мамушке моей, О прелести таинственных ночей, Когда в чепце, в старинном одеянье, Она, духов молитвой уклоня, С усердием перекрестит меня И шопотом рассказывать мне станет О мертвецах, о подвигах Бовы... От ужаса не шелохнусь бывало, Едва дыша, прижмусь под одеяло, Не чувствуя ни ног, ни головы. Под образом простой ночник из глины Чуть освещал глубокие морщины, Драгой антик, прабабушкин чепец И длинный рот, где зуба два стучало, - Все в душу страх невольный поселяло. Я трепетал - и тихо наконец Томленье сна на очи упадало. Тогда толпой с лазурной высоты На лотке роз крылатые мечты, Волшебники, волшебницы слетали, Обманами мой сон обворожали. Терялся я в порыве сладких дум; В глуши лесной, средь муромских пустыней Встречал лихих Полканов и Добрыней, И в вымыслах носился юный ум...
 	Но вы прошли, о ночи безмятежны! И юности уж возраст наступил... Подайте мне Альбана кисти нежны, И я мечту младой любви вкусил. И где ж она? Восторгами родилась, И в тот же миг восторгом истребилась. Проснулся я; ищу на небе день, Но все молчит; луна во тьме сокрылась И вкруг меня глубокой ночи тень. Но сон мой тих! беспечный сын Парнаса В ночной тиши я с рифмою не бьюсь, Не вижу ввек ни Феба, ни Пегаса, Ни старый двор каких-то старых муз.
 	Я не герой, по лаврам не тоскую: Спокойствием и негой не торгую, Не чудится мне ночью грозный бой; Я не богач - и лаем пес привратный Не возмущал мечты моей приятной; Я не злодей, с волненьем и тоской Не зрю во сне кровавых приведений, Убийственных детей предрассуждений И в поздний час ужасный бледный Страх Не хмурится угрюмо в головах.
 	 КЖ. В. М. ВОЛКОНСКОЙ.
 	 On peut trиs bien, mademoiselle, Vous prendre pour une maquerelle, 	 Ou pour une vieille guenon, Mais pour une grвсе, - oh, mon Dieu, non.
 	ЭКСПРОМПТ НА АГАРЕВУ.
 В молчаньи пред тобой сижу. Напрасно чувствую мученье, Напрасно на тебя гляжу: Того уж верно не скажу, Что говорит воображенье.
 	 ОКНО.
 Недавно темною порою, Когда пустынная луна Текла туманною стезею, Я видел - дева у окна Одна задумчиво сидела, Дышала в тайном страхе грудь, Она с волнением глядела На темный под холмами путь.
 Я здесь! - шепнули торопливо. И дева трепетной рукой Окно открыла боязливо..... Луна покрылась темнотой. - "Счастливец! - молвил я с тоскою: Тебя веселье ждет одно. Когда ж вечернею порою И мне откроется окно?"
 	 К ЖУКОВСКОМУ.
 	Благослови, поэт!... В тиши Парнасской сени Я с трепетом склонил пред музами колени: Опасною тропой с надеждой полетел, Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел. Страшусь, неопытный, бесславного паденья, Но пылкого смирить не в силах я влеченья, Не грозный приговор на гибель внемлю я: Сокрытого в веках священный судия,* Страж верный прошлых лет, наперсник Муз любимый И бледной зависти предмет неколебимый Приветливым меня вниманьем ободрил; И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил; И славный старец наш, царей певец избранный,** Крылатым Гением и Грацией венчанный, В слезах обнял меня дрожащею рукой И счастье мне предрек, незнаемое мной. И ты, природою на песни обреченный! Не ты ль мне руку дал в завет любви священный? Могу ль забыть я час, когда перед тобой Безмолвный я стоял, и молнийной струей - Душа к возвышенной душе твоей летела И, тайно съединясь, в восторгах пламенела, - Нет, нет! решился я - без страха в трудный путь Отважной верою исполнилася грудь. Творцы бессмертные, питомцы вдохновенья!... Вы цель мне кажете в туманах отдаленья, Лечу к безвестному отважною мечтой, И, мнится, Гений ваш промчался надо мной!
 	Но что? Под грозною Парнасскою скалою Какое зрелище открылось предо мною? В ужасной темноте пещерной глубины Вражды и Зависти угрюмые сыны, Возвышенных творцов Зоилы записные Сидят - Бессмыслицы дружины боевые. Далеко диких лир несется резкой вой, Варяжские стихи визжит Варягов строй. Смех общий им ответ; над мрачными толпами Во мгле два призрака склонилися главами. Один на груды сел и прозы и стихов - Тяжелые плоды полунощных трудов, Усопших од, поэм забвенные могилы! С улыбкой внемлет вой стопосложитель хилый: Пред ним растерзанный стенает Тилимах; Железное перо скрыпит в его перстах И тянет за собой Гекзаметры сухие, Спондеи жесткие и Дактилы тугие. Ретивой Музою прославленный певец, Гордись - ты Мевия надутый образец! Но кто другой, в дыму безумного куренья, Стоит среди толпы друзей непросвещенья? Торжественной хвалы к нему несется шум: А он - он рифмою попрал и Вкус и Ум; Ты ль это, слабое дитя чужих уроков, Завистливый гордец, холодный Сумароков, Без силы, без огня, с посредственным умом, Предрассуждениям обязанный венцом И с Пинда сброшенный и проклятый Расином? Ему ли, карлику, тягаться с исполином? Ему ль оспоривать тот лавровый венец, В котором возблистал бессмертный наш певец, Веселье россиян, полунощное диво?..*** Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо, Уж на челе его забвения печать, Предбудущим векам что мог он передать? Страшилась Грация цинической свирели, И персты грубые на лире костенели. Пусть будет Мевием в речах превознесен - Явится Депрео, исчезнет Шапелен.
 	И что ж? всегда смешным останется смешное; Невежду пестует Невежество слепое. Оно сокрыло их во мрачный свой приют; Там прозу и стихи отважно все куют, Там все враги Наук, все глухи - лишь не немы, Те слогом Никона печатают поэмы, Одни славянских од громады громоздят, Другие в бешеных Трагедиях хрипят, Тот, верный своему мятежному союзу, На сцену возведя зевающую Музу, Бессмертных Гениев сорвать с Парнасса мнит. Рука содрогнулась, удар его скользит, Вотще бросается с завистливым кинжалом, Куплетом ранен он, низвержен в прах Журналом, - При свистах Критики к собратьям он бежит.... И маковый венец Феспису ими свит. Все, руку положив на том "Тилимахиды", Клянутся отомстить сотрудников обиды, Волнуясь восстают неистовой толпой. Беда, кто в свет рожден с чувствительной душой! Кто тайно мог пленить красавиц нежной лирой, Кто смело просвистал шутливою сатирой, Кто выражается правдивым языком, И русской Глупости не хочет бить челом!. Он враг Отечества, он сеятель разврата! И речи сыплются дождем на сопостата.
 	И вы восстаньте же, Парнасские жрецы Природой и трудом воспитанны певцы В счастливой ереси и Вкуса и Ученья, Разите дерзостных друзей Непросвещенья. Отмститель Гения, друг истинны, поэт! Лиющая с небес и жизнь и вечный свет, Стрелою гибели десница Аполлона Сражает наконец ужасного Пифона. Смотрите: поражен враждебными стрелами, С потухшим факелом, с недвижными крылами К вам Озерова дух взывает: други! месть!.. Вам оскорбленный вкус, вам Знанья дали весть - Летите на врагов: и Феб и Музы с вами! Разите варваров кровавыми стихами; Невежество, смирясь, потупит хладный взор, Спесивых риторов безграмотный собор...
 	Но вижу: возвещать нам истины опасно, Уж Мевий на меня нахмурился ужасно, И смертный приговор талантам возгремел. Гонения терпеть ужель и мой удел? Что нужды? смело в даль, дорогою прямою, Ученью руку дав, поддержанный тобою, Их злобы не страшусь; мне твердый Карамзин, Мне ты пример. Что крик безумных сих дружин? Пускай беседуют отверженные Феба; Им прозы, ни стихов не послан дар от неба. Их слава - им же стыд; творенья - смех уму; И в тьме возникшие низвергнутся во тьму.
 * Карамзин. ** Державин. *** Ломоносов.
 	 ОСЕННЕЕ УТРО.
 Поднялся шум; свирелью полевой Оглашено мое уединенье, И с образом любовницы драгой Последнее слетело сновиденье. С небес уже скатилась ночи тень Взошла заря, блистает бледный день - А вкруг меня глухое запустенье... Уж нет ее.... я был у берегов, Где милая ходила в вечер ясный; На берегу, на зелени лугов Я не нашел чуть видимых следов, Оставленных ногой ее прекрасной; Задумчиво бродя в глуши лесов, Произносил я имя несравненной; Я звал ее - и глас уединенный Пустых долин позвал ее в дали. К ручью пришел, мечтами привлеченный; Его струи медлительно текли, Не трепетал в них образ незабвенный. - Уж нет ее!... До сладостной весны Простился я с блаженством и с душою. - Уж осени холодною рукою Главы берез и лип обнажены, Она шумит в дубравах опустелых; Там день и ночь кружится желтый лист, Стоит туман на волнах охладелых, И слышится мгновенный ветра свист. Поля, холмы, знакомые дубравы! Хранители священной тишины! Свидетели моей тоски, забавы! Забыты вы.... до сладостной весны!
 	 РАЗЛУКА.
 	Когда пробил последний счастью час, Когда в слезах над бездной я проснулся, И, трепетный, уже в последний раз К руке твоей устами прикоснулся - Да! помню все; я сердцем ужаснулся, Но заглушал несносную печаль; Я говорил: "Не вечная разлука Все радости уносит ныне в даль. Забудемся, в мечтах потонет мука; Уныние, губительная скука Пустынника приют не посетят; Мою печаль усладой Муза встретит; Утешусь я - и дружбы тихой взгляд Души моей холодный мрак осветит".
 	Как мало я любовь и сердце знал! Часы идут, за ними дни проходят, Но горестям отрады не приводят И не несут забвения фиал. О милая, повсюду ты со мною: Но я уныл и в тайне я грущу. Блеснет ли день за синею горою, Взойдет ли ночь с осеннею луною - Я все тебя, прелестный друг, ищу; Засну ли я, лишь о тебе мечтаю, - Одну тебя в неверном вижу сне; Задумаюсь - невольно призываю, Заслушаюсь - твой голос слышен мне. Рассеянный сижу между друзьями, Невнятен мне их шумный разговор, Гляжу на них недвижными глазами, Не узнает уж их мой хладный взор!
 	И ты со мной, о Лира, приуныла Наперсница души моей больной! - Твоей струны печален звон глухой, И лишь любви ты голос не забыла!.. О верная, грусти, грусти со мной, Пускай твои небрежные напевы Изобразят уныние мое, И, слушая бряцание твое, Пускай вздохнут задумчивые девы.
 	 ИСТИНА.
 Издавна мудрые искали Забытых Истины следов И долго, долго толковали Давнишни толки стариков. Твердили: "Истина нагая В колодез убралась тайком", И, дружно воду выпивая, Кричали: "Здесь ее найдем!"
 Но кто-то, смертных благодетель (И чуть ли не старик Силен), Их важной глупости свидетель, Водой и криком утомлен, Оставил невидимку нашу, Подумал первый о вине И, осушив до капли чашу, Увидел Истину на дне.
 	 НА ПУЧКОВУ.
 Зачем кричишь ты, что ты дева На каждом девственном стихе? О, вижу я, певица Эва, Хлопочешь ты о женихе.
 ДЯДЕ, НАЗВАВШЕМУ СОЧИНИТЕЛЯ БРАТОМ.
 Я не совсем еще рассудок потерял От рифм бахических - шатаясь на Пегасе - Я не забыл себя, хоть рад, хотя не рад. 	 Нет, нет - вы мне совсем не брат: 	 Вы дядя мне и на Парнасе.
 	 НАЕЗДНИКИ.
 	Глубокой ночи на полях Давно лежали покрывала, И слабо в бледных облаках Звезда пустынная сияла. При умирающих огнях, В неверной темноте тумана, Безмолвно два стояли стана На помраченных высотах. Все спит; лишь волн мятежный ропот Разносится в тиши ночной, Да слышен из дали глухой Булата звон и конской топот. - Толпа наездников младых В дубраве едет молчаливой, Дрожат и пышут кони их, Главой трясут нетерпеливой. Уж полем всадники спешат, Дубравы кров покинув зыбкой, Коней ласкают и смирят И с гордой шепчутся улыбкой. - Их лица радостью горят, Огнем пылают гневны очи: Лишь ты, воинственный поэт, Уныл, как сумрак полуночи, И бледен, как осенний свет. С главою, мрачно преклоненной, С укрытой горестью в груди, Печальной думой увлеченный, Он едет молча впереди. -
 	"Певец угрюмый, что с тобою? Один пред боем ты уныл; Поник бесстрашною главою, Бразды и саблю опустил! Ужель, невольник праздной неги, Отрадней мир душе твоей, Чем наши бурные набеги И ночью бранный стук мечей? - Стезя войны пускай опасна, Завиден гордый наш удел. Тебе ли ныне смерть ужасна? Ты ввек средь боев не бледнел. Тебя мы зрели под мечами С спокойным, дерзостным челом, Всегда меж первыми рядами, Все там, где битвы падал гром. С победным съединяясь кликом. Твой голос нашу славу пел - А ныне ты в уныньи диком, Как беглый ратник, онемел". -
 	Но медленно певец печальный Главу и взоры приподнял, Взглянул угрюмо в сумрак дальный И вздохом грудь поколебал.
 	"Глубокой сон в долине бранной; Одни мы мчимся в тьме ночной, Предчувствую конец желанный! Меня зовет последний бой! Расторгну цепь судьбы жестокой, Влечу я с братьями в огонь, Влечу грозой! - и одинокой В долину выбежит мой конь.
 	О вы, которым здесь со мною Предел могильный положен, Скажите: милая слезою Ваш усладит ли долгой сон? Но для меня никто не дышит, Меня настигнет тишина... Эльвина смерти весть услышит И втайне не вздохнет она. -
 	А вы, хранимые Судьбами Для счастья жизненных отрад, Пускай любовницы слезами Благословится ваш возврат! За чашей сладкого спасенья, О братья! вспомните певца, Его любовь, его мученья И славу грозного конца!"
 	 ЭЛЕГИЯ.
 Счастлив, кто в страсти сам себе Без ужаса признаться смеет; Кого в неведомой судьбе Надежда робкая лелеет; Кого луны туманный луч Ведет в полночи сладострастной; Кому тихонько верный ключ Отворит дверь его прекрасной!
 Но мне в унылой жизни нет Отрады тайных наслаждений; Увял надежды ранний цвет: Цвет жизни сохнет от мучений! Печально младость улетит, Услышу старости угрозы, Но я, любовью позабыт, Моей любви забуду ль слезы!
 	 МЕСЯЦ.
 Зачем из облака выходишь, Уединенная луна, И на подушки, сквозь окна, Сиянье тусклое наводишь? Явленьем пасмурным своим Ты будишь грустные мечтанья, Любви напрасные страданья И гордым разумом моим Чуть усыпленные желанья. Летите прочь, воспоминанья! Засни, несчастная любовь! Уж не бывать той ночи вновь, Когда спокойное сиянье Твоих таинственных лучей Сквозь темный ясень проницало, И бледно, бледно озаряло Красу любовницы моей. Что вы, восторги сладострастья, Пред тайной прелестью отрад Прямой любви, прямого счастья Примчатся ль радости назад? Почто, минуты, вы летели Тогда столь быстрой чередой? И тени легкие редели Пред неожиданной зарей? Зачем ты, месяц, укатился И в небе светлом утонул? Зачем луч утренний блеснул? Зачем я с милою простился?
 		 ПЕВЕЦ.
 Слыхали ль вы за рощей глас ночной Певца любви, певца своей печали? Когда поля в час утренний молчали, Свирели звук унылый и простой - 	 Слыхали ль вы?
 Встречали ль вы в пустынной тьме лесной Певца любви, певца своей печали? Прискорбную ль улыбку замечали, Иль тихий взор, исполненный тоской, - 	 Встречали вы?
 Вздохнули ль вы, внимая тихой глас Певца любви, певца своей печали? Когда в лесах вы юношу видали, Встречая взор его потухших глаз - 	 Вздохнули ль вы?
 	 К СНУ.
 Знакомец милый и старинный, О сон, хранитель добрый мой! Где ты? Под кровлею пустынной Мне ложе стелет уж покой В безмолвной тишине ночной. Приди, задуй мою лампаду, Мои мечты благослови, До утра только дай отраду Моей мучительной любви. Сокрой от памяти унылой Разлуки грустный приговор, Пускай увижу милый взор, Пускай услышу голос милый. Когда ж умчится ночи мгла, И ты мои покинешь очи, - О, если бы душа могла Забыть любовь до новой ночи.
 	 СЛОВО МИЛОЙ.
 Я Лилу слушал у клавира; Ее прелестный, томный глас Волшебной грустью нежит нас, Как ночью веянье Зефира. Упали слезы из очей, И я сказал певице милой: "Волшебен голос твой унылый, Но слово милыя моей Волшебней нежных песен Лилы".
 	 * * *
 	Любовь одна - веселье жизни хладной, Любовь одна - мучение сердец. Она дарит один лишь миг отрадный, А горестям не виден и конец. Стократ блажен, кто в юности прелестной Сей быстрый миг поймает на лету; Кто к радостям и неге неизвестной Стыдливую преклонит красоту!
 	Но кто любви не жертвовал собою? Вы, чувствами свободные певцы! Пред милыми смирялись вы душою, Вы пели страсть - и гордою рукою Красавицам несли свои венцы. Слепой Амур, жестокий и пристрастный, Вам терния и мирты раздавал; С Пермесскими царицами согласный, Иным из вас на радость указал; Других навек печалями связал И в дар послал огонь любви несчастной.
 	Наследники Тибулла и Парни! Вы знаете бесценной жизни сладость; Как утра луч, сияют ваши дни. Певцы любви! младую пойте радость, Склонив уста к пылающим устам, В объятиях любовниц умирайте; Стихи любви тихонько воздыхайте! Завидовать уже не смею вам.
 	Певцы любви! вы ведали печали, И ваши дни по терниям текли; Вы свой конец с волненьем призывали; Пришел конец, и в жизненной дали Не зрели вы минутную забаву; Но, не нашед блаженства ваших дней, Вы встретили по крайней мере славу, И мукою бессмертны вы своей!
 	Не тот удел судьбою мне назначен: Под сумрачным навесом облаков, В глуши долин, в печальной тьме лесов, Один, один брожу уныл и мрачен. В вечерний час над озером седым В тоске, слезах, нередко я стенаю; Но ропот волн стенаниям моим И шум дубрав в ответ лишь я внимаю. Прервется ли души холодный сон, Поэзии зажжется ль упоенье, - Родится жар, и тихо стынет он: Бесплодное проходит вдохновенье Пускай она прославится другим, Один люблю, - он любит и любим!... Люблю, люблю!... но к ней уж не коснется Страдальца глас; она не улыбнется Его стихам небрежным и простым. К чему мне петь? под кленом полевым Оставил я пустынному зефиру Уж навсегда покинутую лиру, И слабый дар как легкий скрылся дым.
 		 ЭЛЕГИЯ.
 Я видел смерть; она в молчаньи села У мирного порогу моего; Я видел гроб; открылась дверь его; 	 Душа, померкнув, охладела... 	 Покину скоро я друзей, 	 И жизни горестной моей 	 Никто следов уж не приметит; 	 Последний взор моих очей 	 Луча бессмертия не встретит, И погасающий светильник юных дней 	 Ничтожества спокойный мрак осветит. Прости, печальный мир, где темная стезя 	 Над бездной для меня лежала - Где вера тихая меня не утешала, 	 Где я любил, где мне любить нельзя!
 Прости, светило дня, прости, небес завеса, Немая ночи мгла, денницы сладкий час, Знакомые холмы, ручья пустынный глас, 	 Безмолвие таинственного леса, 	 И все. . . . прости в последний раз.
 А ты, которая была мне в мире богом, Предметом тайных слез и горестей залогом, Прости! минуло все..... Уж гаснет пламень мой, 	 Схожу я в хладную могилу, 	 И смерти сумрак роковой С мученьями любви покроет жизнь унылу.
 А вы, друзья, когда лишенный сил, Едва дыша, в болезненном бореньи, Скажу я вам: "О друга! я любил!..." И тихой дух умрет в изнеможеньи, Друзья мои, - тогда подите к ней: Скажите: взят он вечной тьмою... И, может быть, об участи моей Она вздохнет над урной гробовою.
 	 ЖЕЛАНИЕ.
 Медлительно влекутся дни мои, И каждый миг в унылом сердце множит Все горести несчастливой любви И все мечты безумия тревожит. Но я молчу; не слышен ропот мой; Я слезы лью; мне слезы утешенье; Моя душа, плененная тоской, В них горькое находит наслажденье. О жизни час! лети, не жаль тебя, Исчезни в тьме, пустое привиденье; Мне дорого любви моей мученье - Пускай умру, но пусть умру любя!
 	 ДРУЗЬЯМ.
 К чему, веселые друзья, Мое тревожить вам молчанье? Запев последнее прощанье, Уж Муза смолкнула моя: Напрасно лиру брал я в руки Бряцать веселье на пирах И на ослабленных струнах Искал потерянные звуки... Богами вам еще даны Златые дни, златые ночи, И на любовь устремлены Огнем исполненные очи; Играйте, пойте, о друзья, Утратьте вечер скоротечный; И вашей радости беспечной Сквозь слезы улыбнуся я.
 		 ЭЛЕГИЯ.
 Я думал, что любовь погасла навсегда, Что в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный, Что дружбы наконец отрадная звезда Страдальца довела до пристани надежной. Я мнил покоиться близ верных берегов, Уж издали смотреть, указывать рукою 	 На парус бедственный пловцов, 	 Носимых яростной грозою. 	 И я сказал: "Стократ блажен, Чей век, свободный и прекрасный, 	 Как век весны промчался ясной 	 И страстью не был омрачен, 	 Кто не страдал в любви напрасной, 	 Кому неведом грустный плен. 	 Блажен! но я блаженней боле. 	 Я цепь мученья разорвал, 	 Опять я дружбе - я на воле - 	 И жизни сумрачное поле 	 Веселый блеск очаровал!" Но что я говорил..... несчастный! Минуту я заснул в неверной тишине, Но мрачная любовь таилася во мне, 	 Не угасал мой пламень страстный. Весельем позванный в толпу друзей моих, Хотел на прежний лад настроить резву лиру, Хотел еще воспеть прелестниц молодых, 	 Веселье, Вакха и Дельфиру. Напрасно!... я молчал; усталая рука Лежала, томная, на лире непослушной, Я все еще горел - и в грусти равнодушной На игры младости взирал из далека. 	 Любовь, отрава наших дней, 	Беги с толпой обманчивых мечтаний. 	 Не сожигай души моей, 	 Огонь мучительных желаний. Летите, призраки . .. .. Амур, уж я не твой, Отдай мне радости, отдай мне мой покой... Брось одного меня в бесчувственной природе, Иль дай еще летать Надежды на крылах, Позволь еще заснуть и в тягостных цепях 	 Мечтать о сладостной свободе.
 	НАСЛАЖДЕНЬЕ.
 В неволе скучной увядает Едва развитый жизни цвет, Украдкой младость отлетает, И след ее - печали след. С минут бесчувственных рожденья До нежных юношества лет Я все не знаю наслажденья, И счастья в томном сердце нет.
 С порога жизни в отдаленье Нетерпеливо я смотрел: "Там, там, - мечтал я, - наслажденье!" Но я за призраком летел. Златые крылья развивая, Волшебной нежной красотой Любовь явилась молодая И полетела предо мной.
 Я вслед.... но цели отдаленной, Но цели милой не достиг!.... Когда ж весельем окриленный Настанет счастья быстрый миг? Когда в сияньи возгорится Светильник тусклый юных дней И мрачный путь мой озарится Улыбкой спутницы моей?
 	 К МАШЕ.
 Вчера мне Маша приказала В куплеты рифмы набросать И мне в награду обещала Спасибо в прозе написать.
 Спешу исполнить приказанье, Года не смеют погодить: Еще семь лет - и обещанье Ты не исполнишь, может быть.
 Вы чинно, молча, сложа руки, В собраньях будете сидеть И, жертвуя богине Скуки, С воксала в маскерад лететь -
 И уж не вспомните поэта!... О Маша, Маша, поспеши - И за четыре мне куплета Мою награду напиши!
 ЗАЗДРАВНЫЙ КУБОК.
 Кубок янтарный Полон давно - Пеною парной Блещет вино; Света дороже Сердцу оно: Ну! за кого же Выпью вино?
 Пейте за славу. Славы друзья! Браней забаву Любит не я. Это веселье Не веселит, Дружбы похмелье Грома бежит.
 Вы, Геликона Давни жильцы! За Аполлона Пейте, певцы! Резвой Камены Ласки - беда; Ток Иппокрены, Други, вода.
 Пейте за радость Юной любви - Скроется младость, Дети мои... Кубок янтарный Полон давно. Я - благодарный - Пью за вино.
 ПОСЛАНИЕ ЛИДЕ.
 Тебе, наперсница Венеры, Тебе, которой Купидон И дети резвые Цитеры Украсили цветами трон, Которой нежные примеры, Улыбка, взоры, нежный тон Красноречивей, чем Вольтеры, Нам проповедают закон И Аристипов, и Глицеры, - Тебе приветливый поклон, Любви венок и лиры звон. Презрев Платоновы химеры, Твоей я святостью спасен, И стал апостол мудрой веры Анакреонов и Нинон: Всего.... но лишь известной меры. - Я вижу: хмурится Зенон, И вся его седая свита: И мудрый друг вина Катон, И скучный раб Эпафродита, Сенека, даже Цицерон Кричат: "Ты лжешь, профан! мученье - Прямое смертных наслажденье!" Друзья, согласен: плач и стон Стократ, конечно, лучше смеха; Терпеть великая утеха; Совет ваш вовсе не смешон: Но мне он, слышите ль, не нужен, За тем, что слишком он мудрен; Дороже мне хороший ужин Философов трех целых дюжин: Я вами, право, не прельщен. - Собор угрюмый рассержен. Но пусть кричат на супостата, Их спор - лишь времени утрате Кто их примером обольщен? Люблю я доброго Сократа! Он в мире жил, он был умен; С своею важностью притворной Любил пиры, театры, жен; Он, между проччим, был влюблен И у Аспазии в уборной (Тому свидетель сам Платон), Невольник робкий и покорный, Вздыхал частехонько в хитон, И ей с улыбкою придворной Шептал: "Все призрак, ложь и сон: И мудрость, и народ, и Слава; Что ж истинно? одна Забава, Поверь: одна любовь не сон!" Так ладан жег прекрасной он, И ею..... бедная Ксантипа! Твой муж, совместник Аристипа, Бывал до неба вознесен. Меж тем, на милых грозно лая. Злой Циник, негу презирая, Один всех радостей лишен, Дышал от мира отлучен. Но с бочкой странствуя пустою Вослед за Мудростью слепою, Пустой чудак был ослеплен; И воду черпая рукою, Не мог зачерпнуть счастья он.
 АМУР И ГИМЕНЕЙ. (СКАЗКА).
 Сегодня, добрые мужья, Повеселю вас новой сказкой. Знавали ль вы, мои друзья, Слепого мальчика с повязкой? Слепого?... вот помилуй. Феб! Амур совсем, друзья, не слеп, Но шалости - его забавы: Ему хотелось - о лукавый! - Чтоб, людям на смех и на зло, Его Дурачество вело. Дурачество ведет Амура; Но скоро богу моему Наскучила богиня дура, Не знаю верно почему. Задумал новую затею: Повязку с милых сняв очей, Идет проказник к Гименею... А что такое Гименей? Он из Кипридиных детей, Бедняжка, дряхлый и ленивый, Холодный, грустный, молчаливый, Ворчит и дремлет целый век, И впрочем - добрый человек, Да нрав имеет он ревнивый. - От ревности печальный бог Спокойно и заснуть не мог; Все трусил маленького брата, За ним подсматривал тайком И караулил сопостата, Шатаясь вечно с фонарем. Вот мальчик мой к нему подходит И речь коварную заводит: "Помилуй, братец Гименей! Что это? Я стыжусь, любезный, И нашей ссоры бесполезной, И вечной трусости твоей: Ну, помиримся, будь умней; Забудем наш раздор постылый, Но только навсегда - смотри! Возьми ж повязку в память, милый, А мне фонарь свой подари". И что ж? Поверил бог унылый; Амур от радости прыгнул, И на глаза со всей он силы Обнову брату затянул. С тех пор таинственные взоры Не страшны больше красотам, Не страшны грустные дозоры, Ни пробужденья по ночам. Спокоен он, но брат коварный, Шутя над честью и над ним, Войну ведет, неблагодарный, С своим союзником слепым. Лишь сон на смертных налетает, Амур в молчании ночном Фонарь любовнику вручает, И сам счастливца провождает К уснувшему супругу в дом; Сам от беспечного Гимена Он охраняет тайну дверь... Пожалуйста, мой друг Елена, Премудрой повести поверь!
 ФИАЛ АНАКРЕОНА.
 Когда на поклоненье Ходил я в древний Пафос, Поверьте мне, я видел В уборной у Венеры Фиал Анакреона. Он Вакхом был наполнен Светлеющею влагой - Кругом висели розы, Зеленый плющ и мирты, Сплетенные рукою Царицы наслаждений. На краюшке я видел Коварного Амура - Смотрел он пригорюнясь На пенистую влагу. "Что смотришь ты, проказник, На пенистую влагу? - Спросил я Купидона, - Скажи, что так утихнул? Иль хочется зачерпнуть Тебе вина златого, Да ручка не достанет?" "Нет, - отвечал малютка, - Резвясь, я в это море Колчан, и лук, и стрелы Все бросил не нарочно, А плавать не умею: Вон, вон на дне блистают; Ох, жалко мне - послушай, Достань мне их оттуда!" "О, нет, - сказал я богу, - Спасибо, что упали; Пускай там остаются".
 	 К ШИШКОВУ.
 Шалун, увенчанный Эратой и Венерой, Ты ль узника манишь в владения свои, В поместье мирное меж Пиндом и Цитерой, Где нежился Шолье с Мелецким и Парни? Тебе, балованный питомец Аполлона, С их пеньем соглашать игривую свирель: Веселье резвое и Нимфы Геликона Твою счастливую качали колыбель. 	 И ныне, в юности прекрасной, С тобою верные сопутницы твои. Бряцай, о Трубадур, на арфе сладострастной 	 Мечтанье раннее любви, Пой сердца юного кипящее желанье, Красавицы твоей упорство, трепетанье, Со груди сорванный завистливый покров, 	Стыдливости последнее роптанье И страсти торжество на ложе из цветов, - Пой. в неге устремив на деву томны очи. 	 Ее волшебные красы, В объятиях любви утраченные ночи - 	 Блаженства быстрые часы... Мой друг, она - твоя, она твоя награда. Таинственной любви бесценная отрада! 	 Дерзну ль тебя я воспевать, 	 Когда гнетет меня страданье, 	 Когда на каждое мечтанье Унынье черную кладет свою печать. Нет, нет! Друзей любить открытою душою, В молчаньи чувствовать, пленяться красотою - Вот жребий мой: ему я следовать готов, Покорствую судьбам, но сжалься надо мною, 	Не требуй от меня стихов. Не вечно нежиться в прелестном ослепленьи, Уж хладной истинны докучный вижу свет. По доброте души я верил в упоеньи Волшебнице-Мечте, шепнувшей: ты поэт, - И, презря мудрости угрозы и советы, С небрежной легкостью нанизывал куплеты, Игрушкою себя невинной веселил; Угодник Бахуса, с веселыми друзьями Бывало пел вино водяными стихами, В дурных стихах дурных писателей бранил, Иль Дружбе плел венок - и дружество зевало И сонные стихи впросонках величало, И даже, - каюсь я, - пустынник согрешил, - Я первой пел любви невинное начало, Но так таинственно, с таким разбором слов, 	С такою скромностью стыдливой, 	Что, не краснея боязливо, Меня бы выслушал и девственный К"озлов". Но скрылись от меня парнасские забавы!.. 	Не долго был я усыплен, Не долго снились мне мечтанья Муз и Славы: Я строгим опытом невольно пробужден. Уснув меж розами, на тернах я проснулся, Увидел, что еще не гения печать - Охота смертная на рифмах лепетать. Сравнив стихи твои с моими, улыбнулся - 	 И полно мне писать.
 ПРОБУЖДЕНИЕ.
 Мечты, мечты, Где ваша сладость? Где ты, где ты, Ночная радость? Исчезнул он, Веселый сон, И одинокой Во тьме глубокой Я пробужден!... Кругом постели Немая ночь; Вмиг охладели, Вмиг улетели Толпою прочь Любви мечтанья; Еще полна Душа желанья И ловит сна Воспоминанья. Любовь, любовь! Пусть упоенный, Усну я вновь, Обвороженный, И поутру, Вновь утомленный, Пускай умру, Непробужденный!...
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1817
 К КАВЕРИНУ.
 	 Забудь, любезный мой Каверин, Минутной резвости нескромные стихи. 	 Люблю я первый, будь уверен, 	 Твои гусарские грехи. Прослыть апостолом Зенонова ученья, Быть может, хорошо - но ни тебе, ни мне. 	 Я знаю, что страстей волненья 	 И шалости, и заблужденья Пристали наших дней блистательной весне. 	Пускай умно, хотя неосторожно, 	Дурачиться мы станем иногда - 	 Пока без лишнего стыда 	 Дурачиться нам будет можно. 	 Всему пора, всему свой миг, 	Все чередой идет определенной: 	 Смешон и ветреный старик, 	 Смешон и юноша степенный. Насытясь жизнию у юных дней в гостях, Простимся навсегда с Веселием шумливым, С Венерой пылкою, и с Вакхом прихотливым, 	 Вздохнем об них, как о друзьях, И Старость удивим поклоном молчаливым. 	 Теперь в беспечности живи, Люби друзей, храни об них воспоминанье, 	 Молись и Кому и Любви, 	 Минуту юности лови И черни презирай ревнивое роптанье. Она не ведает, что можно дружно жить С стихами, с картами, с Платоном и с бокалом, Что резвых шалостей под легким покрывалом И ум возвышенный и сердце можно скрыть.
 	 ЭЛЕГИЯ.
 	Опять я ваш, о юные друзья! Туманные сокрылись дни разлуки: И брату вновь простерлись ваши руки, Ваш резвый круг увидел снова я. Все те же вы, но сердце уж не то же: Уже не вы ему всего дороже, Уж я не тот... невидимой стезей - Ушла пора веселости беспечной, Ушла навек, и жизни скоротечной Луч утренний бледнеет надо мной. - Веселие рассталося с душой. Отверженный судьбиною ревнивой, Улыбку, смех, и резвость, и покой - Я все забыл: печали молчаливой Покров лежит над юною главой... Напрасно вы беседою шутливой И нежностью души красноречивой Мой тяжкой сон хотите перервать, Все кончилось, - и резвости счастливой В душе моей изгладилась печать. Чтоб удалить угрюмые страданья, Напрасно вы несете лиру мне; Минувших дней погаснули мечтанья, И умер глас в бесчувственной струне. Перед собой одну печаль я вижу! Мне страшен мир, мне скучен дневный свет; Пойду в леса, в которых жизни нет, Где мертвый мрак - я радость ненавижу; Во мне застыл ее минутный след. Опали вы, листы вчерашней розы! Не доцвели до месячных лучей. Умчались вы, дни радости моей! Умчались вы - невольно льются слезы, И вяну я на темном утре дней.
 	О Дружество! предай меня забвенью; В безмолвии покорствую судьбам, Оставь меня сердечному мученью, Оставь меня пустыням и слезам.
 К МОЛОДОЙ ВДОВЕ.
 Лида, друг мой неизменный, Почему сквозь легкой сон Часто, негой утомленный, Слышу я твой тихой стон? Почему, в любви счастливой Видя страшную мечту, Взор недвижный, боязливый Устремляешь в темноту? Почему, когда вкушаю Быстрый обморок любви, Иногда я замечаю Слезы тайные твои? Ты рассеянно внимаешь Речи пламенной моей, Хладно руку пожимаешь, Хладен взор твоих очей... О бесценная подруга! Вечно ль слезы проливать, Вечно ль мертвого супруга Из могилы вызывать? Верь мне: узников могилы Там объемлет вечный сон; Им не мил уж голос милый, Не прискорбен скорби стон; Не для них - весенни розы, Сладость утра, шум пиров, Откровенной дружбы слезы И любовниц робкий зов... Рано друг твой незабвенный Вздохом смерти воздохнул И блаженством упоенный На груди твоей уснул. Спит увенчанный счастливец; Верь любви - невинны мы. Нет, разгневанный ревнивец Не придет из вечной тьмы; Тихой ночью гром не грянет, И завистливая тень Близ любовников не станет, Вызывая спящий день.
 	 БЕЗВЕРИЕ.
 	О вы, которые с язвительным упреком, Считая мрачное безверие пороком, Бежите в ужасе того, кто с первых лет Безумно погасил отрадный сердцу свет; Смирите гордости жестокой исступленье: Имеет он права на ваше снисхожденье, На слезы жалости; внемлите брата стон, Несчастный не злодей, собою страждет он. Кто в мире усладит души его мученья? Увы! он первого лишился утешенья! Взгляните на него - не там, где каждый день Тщеславие на всех наводит ложну тень, Но в тишине семьи, под кровлею родною, В беседе с дружеством иль темною мечтою. Найдите там его, где илистый ручей Проходит медленно среди нагих полей; Где сосен вековых таинственные сени, Шумя, на влажный мох склонили вечны тени. Взгляните - бродит он с увядшею душой, Своей ужасною томимый пустотой, То грусти слезы льет, то слезы сожаленья. Напрасно ищет он унынью развлеченья; Напрасно в пышности свободной простоты Природы перед ним открыты красоты; Напрасно вкруг себя печальный взор он водит: Ум ищет божества, а сердце не находит.
 	Настигнет ли его глухих Судеб удар, Отъемлется ли вдруг минутный счастья дар, В любви ли, в дружестве обнимет он измену И их почувствует обманчивую цену: Лишенный всех опор отпадший веры сын Уж видит с ужасом, что в свете он один, И мощная рука к нему с дарами мира Не простирается из-за пределов мира...
 	Несчастия, Страстей и Немощей сыны, Мы все на страшный гроб родясь осуждены. Всечасно бренных уз готово разрушенье; Наш век - неверный день, всечасное волненье. Когда, холодной тьмой объемля грозно нас, Завесу вечности колеблет смертный час, Ужасно чувствовать слезы последней Муку - И с миром начинать безвестную разлуку! Тогда, беседуя с отвязанной душой, О Вера, ты стоишь у двери гробовой, Ты ночь могильную ей тихо освещаешь, И ободренную с Надеждой отпускаешь... Но, други! пережить ужаснее друзей! Лишь Вера в тишине отрадою своей Живит унывший дух и сердца ожиданье. "Настанет! - говорит,- назначено свиданье!"
 	А он (слепой мудрец!), при гробе стонет он, С усладой бытия несчастный разлучен, Надежды сладкого не внемлет он привета, Подходит к гробу он, взывает... нет ответа!
 	Видали ль вы его в безмолвных тех местах, Где кровных и друзей священный тлеет прах? Видали ль вы его над хладною могилой, Где нежной Делии таится пепел милый? К почившим позванный вечерней тишиной, К кресту приникнул он бесчувственной главой Стенанья изредка глухие раздаются, Он плачет - но не те потоки слез лиются, Которы сладостны для страждущих очей И сердцу дороги свободою своей; Но слез отчаянья, но слез ожесточенья. В молчаньи ужаса, в безумстве исступленья Дрожит, и между тем под сенью темных ив, У гроба матери колена преклонив, Там дева юная в печали безмятежной Возводит к небу взор болезненный и нежный, Одна, туманною луной озарена, Как ангел горести является она; Вздыхает медленно, могилу обнимает - Все тихо вкруг его, а, кажется, внимает. Несчастный на нее в безмолвии глядит, Качает головой, трепещет и бежит, Спешит он далее, но вслед унынье бродит.
 	Во храм ли вышнего с толпой он молча входит, Там умножает лишь тоску души своей. При пышном торжестве старинных алтарей, При гласе пастыря, при сладком хоров пенье, Тревожится его безверия мученье. Он бога тайного нигде, нигде не зрит, С померкшею душой святыне предстоит, Холодный ко всему и чуждый к умиленью С досадой тихому внимает он моленью. "Счастливцы! - мыслит он, - почто не можно мне Страстей бунтующих в смиренной тишине, Забыв о разуме и немощном и строгом, С одной лишь верою повергнуться пред богом!"
 	Напрасный сердца крик! нет, нет! не суждено Ему блаженство знать! Безверие одно, По жизненной стезе во мраке вождь унылый, Влечет несчастного до хладных врат могилы. И что зовет его в пустыне гробовой - Кто ведает? но там лишь видит он покой.
 	 К ДЕЛЬВИГУ.
 Блажен, кто с юных лет увидел пред собою Извивы темные двухолмной высоты, Кто жизни в тайный путь с невинною душою 	 Пустился пленником мечты! Наперснику богов безвестны бури злые, Над ним их промысел, безмолвною порой Его баюкают Камены молодые И с перстом на устах хранят певца покой. Стыдливой Грации внимает он советы И, чувствуя в груди огонь еще младой, Восторженный поет на лире золотой. 	 О Дельвиг! счастливы поэты!
 Мой друг, и я певец! и мой смиренный путь В цветах украсила богиня песнопенья, 	 И мне в младую боги грудь 	 Влияли пламень вдохновенья. В младенчестве моем я чувствовать умел, 	 Все жизнью вкруг меня дышало, 	 Все резвый ум обворожало. И первую черту я быстро пролетел. 	 С какою тихою красою 	 Минуты детства протекли; Хвала, о боги! вам, вы мощною рукою От ярых гроз мирских невинность отвели. 	Но все прошло - и скрылись в темну даль 	 Свобода, радость, восхищенье; 	 Другим и юность наслажденье: 	 Она мне мрачная печаль! Так рано зависти увидеть зрак кровавый И низкой клеветы во мгле сокрытый яд. 	 Нет, нет! ни счастием, ни славой Не буду ослеплен. Пускай они манят На край погибели любимцев обольщенных. 	 Исчез священный жар! 	 Забвенью сладких песней дар 	 И голос струн одушевленных! 	 Во прах и лиру и венец! Пускай не будут знать, что некогда певец, Враждою, завистью на жертву обреченный, 	 Погиб на утре лет. 	 Как ранний на поляне цвет, 	 Косой безвременно сраженный. И тихо проживу в безвестной тишине; Потомство грозное не вспомнит обо мне, И гроб несчастного, в пустыне мрачной, дикой, Забвенья порастет ползущей повиликой!
 	 СТАНСЫ. 	(ИЗ ВОЛЬТЕРА).
 Ты мне велишь пылать душою: Отдай же мне протекши дни, С моей вечернею зарею Мое ты утро съедини!
 Мой век невидимо проходит, Из круга Смехов и Харит Уж Время скрыться мне велит И за руку меня выводит -
 Не даст оно пощады нам. Кто применяться не умеет Своим изменчивым годам, Тот их несчастья лишь имеет.
 Счастливцам резвым, молодым Оставим страсти заблужденья; Живем мы в мире два мгновенья - Одно рассудку отдадим.
 Вы, услаждавшие печали Минутной младости моей, Любовь, мечтанья первых дней - Ужель навек вы убежали?
 Нам должно дважды умирать: Проститься с сладостным мечтаньем - Вот Смерть ужасная страданьем! Что значит после не дышать?
 На пасмурном моем закате, Среди пустынной темноты, Так сожалел я об утрате Обманов милыя мечты.
 Тогда на голос мой унылый Мне Дружба руку подала, Она Любви подобна милой В одной лишь нежности была.
 Я ей принес увядши розы Отрадных юношества дней, И вслед пошел, но лил я слезы Что мог итти вослед лишь ей!
 ПОСЛАНИЕ В. Л. ПУШКИНУ.
 	Скажи, парнасский мой отец, Неужто верных муз любовник Не может нежный быть певец И вместе гвардии полковник? Ужели тот, кто иногда Жжет ладан Аполлону даром, За честь не смеет без стыда Жечь порох на войне с гусаром И, если можно, города? Беллона, Муза и Венера, Вот, кажется, святая вера Дней наших всякого певца. Я шлюсь на русского Буфлера И на Дениса храбреца, Но не на Глинку офицера, Довольно плоского певца; Не нужно мне его примера... Ты скажешь: "Перестань, болтун! Будь человек, а не драгун; Парады, караул, ученья - Все это оды не внушит, А только душу иссушит, И к Марину для награжденья, Быть может, прямо за Коцит Пошлют читать его творенья. Послушай дяди, милый мой: Ступай себе к слепой Фемиде Иль к дипломатике косой! Кропай, мой друг, посланья к Лиде, Оставь военные грехи И в сладостях успокоенья Пиши сенатские решенья И пятистопные стихи; И не с гусарского корнета, - Возьми пример с того поэта, С того, которого рука Нарисовала Ермака В снегах незнаемого света, И плен могучего Мегмета, И мужа модного рога, Который, милостию бога, Министр и сладостный певец, Был строгой чести образец, Как образец он будет слога". Все так, почтенный дядя мой, Почтен, кто глупости людской Решит запутанные споры; Умен, кто хитрости рукой Переплетает меж собой Дипломатические вздоры И правит нашею судьбой. Смешон, конечно, мирный воин, И эпиграммы самой злой В известных "Святках" он достоин. Но что прелестней и живей Войны, сражений и пожаров, Кровавых и пустых полей, Бивака, рыцарских ударов? И что завидней бранных дней Не слишком мудрых усачей, Но сердцем истинных гусароь Они живут в своих шатрах, Вдали забав и нег и граций, Как жил бессмертный трус Гораций В тибурских сумрачных лесах; Не знают света принужденья, Не ведают, что скука, страх; Дают обеды и сраженья, Поют и рубятся в боях. Счастлив, кто мил и страшен миру; О ком за песни, за дела Гремит правдивая хвала; Кто славил Марса и Темиру И бранную повесил лиру Меж верной сабли и седла. Но вы, враги трудов и славы, Питомцы Феба и забавы, Вы, мирной праздности друзья Шепну вам на-ухо: вы правы, И с вами соглашаюсь я! Бог создал для себя природу, Свой рай и счастие глупцам, Злословие, мужчин и моду, Конечно, для забавы дам, Заботы знатному народу, Дурачество для всех, - а нам Уединенье и свободу!
 	ПИСЬМО К ЛИДЕ.
 Лишь благосклонный мрак раскинет Над нами тихой свой покров, И время к полночи придвинет Стрелу медлительных часов, Когда не спит в тиши природы Одна счастливая любовь: Тогда моей темницы вновь Покину я немые своды... Летучих остальных минут Мне слишком тягостна потеря - Но скоро Аргусы заснут, Замкам предательным поверя, И я в обители твоей... По скорой поступи моей, По сладострастному молчанью, По смелым, трепетным рукам, По воспаленному дыханью И жарким, ласковым устам Узнай любовника - настали Восторги, радости мои!.. О Лида, если б умирали С блаженства, неги и любви!
 	КНЯЗЮ А. М. ГОРЧАКОВУ.
 	Встречаюсь я с осьмнадцатой весной. В последний раз, быть может, я с тобой, Задумчиво внимая шум дубравный, Над озером иду рука с рукой. Где вы, лета беспечности недавней? С надеждами во цвете юных лет, Мой милый друг, мы входим в новый свет; Но там удел назначен нам не равный, И розно наш оставим в жизни след. Тебе рукой Фортуны своенравной Указан путь и счастливый, и славный, - Моя стезя печальна и темна; И нежная краса тебе дана. И нравиться блестящий дар природы, И быстрый ум, и верный, милый нрав; Ты сотворен для сладостной свободы, Для радости, для славы, для забав. Они пришли, твои златые годы, Огня любви прелестная пора. Спеши любить и, счастливый вчера, Сегодня вновь будь счастлив осторожно; Амур велит: и завтра, если можно, Вновь миртами красавицу венчай... О, скольких слез, предвижу, ты виновник! Измены друг и ветреный любовник, Будь верен всем - пленяйся и пленяй.
 	А мой удел... но пасмурным туманом Зачем же мне грядущее скрывать? Увы! нельзя мне вечным жить обманом И счастья тень, забывшись, обнимать. Вся жизнь моя - печальный мрак ненастья Две-три весны, младенцем, может быть, Я счастлив был, не понимая счастья; Они прошли, но можно ль их забыть? Они прошли, и скорбными глазами Смотря на путь, оставленный навек, - На краткий путь, усыпанный цветами, Которым я так весело протек, Я слезы лью, я трачу век напрасно, Мучительным желанием горя.
 	Твоя заря - заря весны прекрасной; Моя ж, мой друг, - осенняя заря. Я знал любовь, но не знавал надежды, Страдал один, в безмолвии любил. Безумный, сон покинул томны вежды, Но мрачные я грезы не забыл. Душа полна невольной, грустной думой: Мне кажется: на жизненном пиру Один с тоской явлюсь я, гость угрюмый, Явлюсь на час - и одинок умру. И не придет друг сердца незабвенный В последний миг мой томный взор сомкнуть, И не придет на холм уединенный В последний раз с любовию вздохнуть! Ужель моя пройдет пустынно младость? Иль мне чужда счастливая любовь? Ужель умру, не ведая, что радость? Зачем же жизнь дана мне от богов? Чего мне ждать? В рядах забытый воин, Среди толпы затерянный певец, Каких наград я в будущем достоин И счастия какой возьму венец?
 	Но что?.. Стыжусь!.. Нет, ропот - униженье. Нет, праведно богов определенье! Ужель лишь мне не ведать ясных дней? Нет! и в слезах сокрыто наслажденье, И в жизни сей мне будет утешенье: Мой скромный дар и счастие друзей.
 	 В АЛЬБОМ.
 Пройдет любовь, умрут желанья; Разлучит нас холодный свет; Кто вспомнит тайные свиданья, Мечты, восторги прежних лет?.. Позволь в листах воспоминанья Оставить им минутный след.
 В АЛЬБОМ ИЛЛИЧЕВСКОМУ.
 	Мой друг! неславный я поэт, Хоть христианин православный. Душа бессмертна, слова нет, Моим стихам удел неравный - И песни Музы своенравной, Забавы резвых, юных лет, Погибнут смертию забавной, И нас не тронет здешний свет!
 	Ах! ведает мой добрый гений, Что предпочел бы я скорей Бессмертию души моей Бессмертие своих творений.
 	Не властны мы в судьбе своей, По крайней мере, нет сомненья, Сей плод небрежный вдохновенья, Без подписи, в твоих руках На скромных дружества листках Уйдет от общего забвенья... Но пусть напрасен будет труд, Твоею дружбой оживленный - Мои стихи пускай умрут - Глас сердца, чувства неизменны Наверно их переживут!
 	 ТОВАРИЩАМ.
 	Промчались годы заточенья Недолго, мирные друзья, Нам видеть кров уединенья И Царскосельские поля. Разлука ждет нас у порогу, Зовет нас дальний света шум, И каждый смотрит на дорогу С волненьем гордых, юных дум. Иной, под кивер спрятав ум, Уже в воинственном наряде Гусарской саблею махнул - В крещенской утренней прохладе Красиво мерзнет на параде, А греться едет в караул; Другой, рожденный быть вельможей, Не честь, а почести любя, У плута знатного в прихожей Покорным плутом зрит себя; Лишь я, судьбе во всем послушный, Счастливой лени верный сын, Душой беспечный, равнодушный, Я тихо задремал один... Равны мне писари, уланы, Равны Законы, кивера, Не рвусь я грудью в капитаны И не ползу в ассесора: Друзья! немного снисхожденья - Оставьте красный мне колпак, Пока его за прегрешенья Не променял я на шишак, Пока ленивому возможно, Не опасаясь грозных бед, Еще рукой неосторожной В июле распахнуть жилет.
 НАДПИСЬ НА СТЕНЕ БОЛЬНИЦЫ.
 Вот здесь лежит больной студент; Его судьба неумолима. Несите прочь медикамент: Болезнь любви неизлечима!
 	 В АЛЬБОМ ПУЩИНУ.
 Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок, 	 Исписанный когда-то мною, На-время улети в лицейский уголок 	 Всесильной, сладостной мечтою. Ты вспомни быстрые минуты первых дней, Неволю мирную, шесть лет соединенья, Печали, радости, мечты души твоей, Размолвки дружества и сладость примиренья... 	 Что было и не будет вновь... 	 И с тихими тоски слезами 	 Ты вспомни первую любовь. Мой друг, она прошла... но с первыми друзьями Не резвою мечтой союз твой заключен; Пред грозным временем, пред грозными судьбами, 	 О милый, вечен он!
 	 КЮХЕЛЬБЕКЕРУ.
 	 В последний раз, в тиши уединенья, 	 Моим стихам внимает наш Пенат! 	 Лицейской жизни милый брат, 	 Делю с тобой последние мгновенья! Итак, они прошли - лета соединенья; - Итак, разорван он - наш братский верный круг! 	 Прости!... хранимый тайным небом, 	 Не разлучайся, милый друг, 	 С фортуной, дружеством и Фебом, - 	 Узнай любовь - неведомую мне - 	 Любовь надежд, восторгов, упоенья: 	 И дни твои полетом сновиденья 	 Да пролетят в счастливой тишине! Прости.... где б ни был я: в огне ли смертной битвы, При мирных ли брегах родимого ручья, 	 Святому братству верен я! И пусть.... (услышит ли Судьба мои молитвы?) Пусть будут счастливы все, все твои друзья!
 	 К ПОРТРЕТУ КАВЕРИНА.
 В нем пунша и войны кипит всегдашний жар, На Марсовых полях он грозный был воитель, Друзьям он верный друг, красавицам мучитель, 	 И всюду он гусар.
 	 К ПИСЬМУ.
 В нем радости мои; когда померкну я, Пускай оно груди бесчувственной коснется: 	 Быть может, милые друзья, 	 Быть может сердце вновь забьется.
 	 СНОВИДЕНИЕ.
 Недавно, обольщен прелестным сновиденьем, В венце сияющем, царем я зрел себя; 	 Мечталось, я любил тебя - 	 И сердце билось наслажденьем. Я страсть у ног твоих в восторгах изъяснял. Мечты! ах! отчего вы счастья не продлили? Но боги не всего теперь меня лишили: 	 Я только - царство потерял.
 	 ОНА.
 "Печален ты: признайся, что с тобой". - Люблю, мой друг! - "Но кто ж тебя пленила?" - Она. - "Да кто ж? Глицера ль, Хлоя, Лила?" - О, нет! - "Кому ж ты жертвуешь душой?" - Ах! ей! - "Ты скромен, друг сердечный! Но почему ж ты столько огорчен? И кто виной? Супруг, отец, конечно..." - Не то, мой друг! - "Но что ж?" - Я ей не он.
 СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ГОДОВ (1813-1817)
 	 СТАРИК. 	(ИЗ МАРОТА).
 Уж я не тот Философ страстный, Что прежде так любить умел, Моя весна и лето красно Ушли - за тридевять земель! Амур, свет возраста златого! Богов тебя всех боле чтил: Ах! естьли б я родился снова, Уж так ли бы тебе служил.
 	 К ДЕЛИИ.
 	О Делия драгая! 	Спеши, моя краса; 	Звезда любви златая 	Взошла на небеса; Безмолвно месяц покатился; Спеши, твой Аргус удалился, И сон сомкнул его глаза.
 	Под сенью потаенной 	Дубравной тишины, 	Где ток уединенный 	Сребристыя волны Журчит с унылой Филомелой, Готов приют любви веселый И блеском освещен луны.
 	Накинут тени ночи 	Покровы нам свои, 	И дремлют сени рощи, 	И быстро миг любви Летит, - я весь горю желаньем, Спеши, о Делия! свиданьем, Спеши в объятия мои.
 	ДЕЛИЯ.
 Ты ль передо мною, Делия моя! Разлучен с тобою - Сколько плакал я! Ты ль передо мною, Или сон мечтою Обольстил меня?
 Ты узнала ль друга? Он не то, что был: Но тебя, подруга! Все ж не позабыл - И твердит унылый: "Я любим ли милой, Как бывало был?"
 Что теперь сравнится С долею моей! Вот слеза катится По щеке твоей - Делия стыдится?... Что теперь сравнится С долею моей!
 ФАВН И ПАСТУШКА. КАРТИНЫ.
 С пятнадцатой весною, Как лилия с зарею, Красавица цветет; И томное дыханье, И взоров томный свет, И груди трепетанье, И розы нежный цвет - Все юность изменяет. Уж Лилу не пленяет Веселый хоровод: Одна у сонных вод, В лесах она таится, Вздыхает и томится, И с нею там Эрот. Когда же ночью темной Ее в постеле скромной Застанет тихий сон, С волшебницей мечтою; И тихою тоскою Исполнит сердце он - И Лила в сновиденьи Вкушает наслажденье И шепчет "О Филон!"
 	 II. Кто там, в пещере темной, Вечернею порой, Окован ленью томной Покоится с тобой? Итак, уж ты вкусила Все радости любви; Ты чувствуешь, о Лила, Волнение в крови, И с трепетом, смятеньем, С пылающим лицом, Ты дышешь упоеньем Амура под крылом. О жертва страсти нежной, В безмолвии гори! Покойтесь безмятежно До пламенной зари. Для вас поток игривый Угрюмой тьмой одет, И месяц молчаливый Туманный свет лиет; Здесь розы наклонились Над вами в темный кров; И ветры притаились, Где царствует любовь...
 	 III. Но кто там, близ пещеры В густой траве лежит? На жертвенник Венеры С досадой он глядит; Нагнулась меж цветами Косматая нога; Над грустными очами Нависли два рога. То Фавн, угрюмый житель Лесов и гор крутых, Докучливый гонитель Пастушек молодых. Любимца Купидона - Прекрасного Филона Давно соперник он.... В приюте сладострастья Он слышит вздохи счастья И неги томный стон. В безмолвии несчастный Страданья чашу пьет, И в ревности напрасной Горючи слезы льет. Но вот ночей царица Скатилась за леса, И тихая денница Румянит небеса; Зефиры прошептали - И фавн в дремучий бор Бежит сокрыть печали В ущельях диких гор.
 	 IV. Одна поутру Лила Нетвердою ногой Средь рощицы густой Задумчиво ходила. "О, скоро ль, мрак ночной, С прекрасною луной Ты небом овладеешь? О, скоро ль, темный лес, В туманах засинеешь На западе небес?" Но шорох за кустами Ей слышится глухой, И вдруг - сверкнул очами Пред нею бог лесной! Как вешний ветерочек, Летит она в лесочек: Он гонится за ней. И трепетная Лила Все тайны обнажила Младой красы своей; И нежна грудь открылась Лобзаньям ветерка, И стройная нога Невольно обнажилась. Порхая над травой, Пастушка робко дышет; И Фавна за собой Все ближе, ближе слышит. Уж чувствует она Огонь его дыханья... Напрасны все старанья: Ты Фавну суждена! Но шумная волна Красавицу сокрыла: Река - ее могила... Нет! Лила спасена.
 	 V. Эроты златокрылы И нежный Купидон На помощь юной Лилы Летят со всех сторон; Все бросили Цитеру, И мирных сел Венеру По трепетным волнам Несут они в пещеру - Любви пустынный храм. Счастливец был уж там. И вот уже с Филоном Веселье пьет она, И страсти легким стоном Прервалась тишина... Спокойно дремлет Лила На розах нег и сна, И луч свой угасила За облаком луна.
 	 VI. Поникнув головою, Несчастный бог лесов Один с вечерней тьмою Бродил у берегов: "Прости, любовь и радость! - Со вздохом молвил он: - В печали тратить младость Я роком осужден!" Вдруг из лесу румяный, Шатаясь, перед ним Сатир явился пьяный С кувшином круговым; Он смутными глазами Пути домой искал И козьими ногами Едва переступал; Шел, шел и натолкнулся На Фавна моего, Со смехом отшатнулся, Склонился на него.... "Ты ль это, брат любезный? - Вскричал Сатир седой: - В какой стране безвестной Я встретился с тобой?" "Ах! - молвил Фавн уныло: Завяли дни мои! Все, все мне изменило, Несчастен я в любви". "Что слышу? От Амура Ты страждешь и грустишь, Малютку-бедокура И ты боготворишь? Возможно ль? Так забвенье В кувшине почерпай, И чашу в утешенье Наполни через край!" И пена засверкала И на краях шипит, И с первого фиала Амур уже забыт.
 	 VII. Кто ж, дерзостный, владеет Твоею красотой? Неверная, кто смеет Пылающей рукой Бродить по груди страстной, Томиться, воздыхать И с Лилою прекрасной В восторгах умирать? Итак, ты изменила? Красавица, пленяй, Спеши любить, о Лила! И снова изменяй.
 	 VIII. Прошли восторги, счастье, Как с утром легкий сон; Где тайны сладострастья? Где нежный Палемон? О Лила! вянут розы Минутныя любви: Познай же грусть и слезы, И ныне терны рви. В губительном стремленьи За годом год летит, И старость в отдаленьи Красавице грозит. Амур уже с поклоном Расстался с красотой, И вслед за Купидоном Веселья скрылся рой. В лесу пастушка бродит Печальна и одна: Кого же там находит? Вдруг Фавна зрит она. Философ козлоногий Под липою лежал И пенистый фиал, Венком украсив роги, Лениво осушал. Хоть Фавн и не находка Для Лилы прежних дет, Но вздумала красотка Любви раскинуть сеть: Подкралась, устремила На Фавна томный взор И, слышал я, клонила К развязке разговор. Но Фавн с улыбкой злою, Напеня свой фиал, Качая головою, Красавице сказал: "Нет, Лила! я в покое - Других, мой друг, лови; Есть время для любви, Для мудрости - другое. Бывало я тобой В безумии пленялся, Бывало восхищался Коварной красотой. И сердце, тлея страстью, К тебе меня влекло. Бывало.... но, по счастью, Что было - то прошло".
 	 ПОГРЕБ.
 О сжальтесь надо мною, Товарищи друзья! Красоткой удалою В конец измучен я.
 Всечасно я тоскую, Горька моя судьба, Несите ж круговую, Откройте погреба.
 Там, там во льду хранится Бутылок гордый строй, И портера таится Боченок выписной.
 Нам Либер, заикаясь, К нему покажет путь, - Пойдемте все, шатаясь, Под бочками заснуть!
 В них сердца утешенье, Награда для певцов, И мук любви забвенье, И жар моих стихов.
 	 * * *
 И останешься с вопросом На брегу замерзлых вод: "Мамзель Шредер с красным носом Милых Вельо не ведет?"
 	 * * *
 От всенощной вечор идя домой, Антипьевна с Марфушкою бранилась; Антипьевна отменно горячилась. "Постой, - кричит, - управлюсь я с тобой; Ты думаешь, что я уж позабыла Ту ночь, когда, забравшись в уголок, Ты с крестником Ванюшкою шалила? Постой, о всем узнает муженек!" - Тебе ль грозить! - Марфушка отвечает: Ванюша - что? Ведь он еще дитя; А сват Трофим, который у тебя И день, и ночь? Весь город это знает. Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна, А всякого словами разобидишь; В чужой.... соломинку ты видишь, А у себя не видишь и бревна.
 	 * * *
 Я сам в себе уверен, Я умник из глупцов, Я маленькой Каверин, Лицейской Молоствов.
 	 * * *
 	 COUPLETS.
 Quand un pоиte en son extase Vous lit son ode ou son bouquet, Quand un conteur trаоne sa phrase, Quand on йсоute un perroquet, Ne trouvant pas le mot pour rire, On dort, on baille en son mouchoir, On attend le moment de dire: Jusqu'au plaisir de nous revoir.
 Mais tкte-а-tкte avec sa belle, Ou bien avec des gens d'esprit, Le vrai bonheur se renouvelle, On est content, l'on chante, on rit. Prolongez vos paisibles veilles, Et chantez vers la fin du soir A vos amis, а vos bouteilles: Jusqu'au plaisir de nous revoir.
 Amis, la vie est un passage Et tout s'йсоule avec le temps, L'amour aussi n'est qu'un volage, Un oiseau de notre printemps; Trop tфt il fuit, riant sous cape - C'est pour toujours, adieu l'Espoir! On ne dit pas dиs qu'il s'йсhappe: Jusqu'au plaisir de nous revoir.
 Le temps s'enfuit triste et barbare Et tфt ou tard on va lа-hout. Souvent - le cas n'est pas si rare - Hasard nous sauve du tombeau. Des maux s'йloignent les cohortes Et le squelette horrible et noir S'en va frappant а d'autres portes: Jusqu'au plaisir de nous revoir.
 Mais quoi? je sens que je me lasse En lassant mes chers auditeurs, Allons, je descends du Parnasse - Il n'est pas fait pour les chanteurs, Pour des couplets mon feu s'allume, Sur un refrain j'ai du pouvoir, C'est bien assez - adieu, ma plume! Jusqu'au plaisir de nous revoir.
 ЭПИГРАММА.
 	 "Скажи, что нового". - Ни слова. 	 "Не знаешь ли, где, как и кто?" - О братец, отвяжись - я знаю только то, 	Что ты дурак... но это уж не ново.
 	 * * *
 "Больны вы, дядюшка? Нет мочи, Как беспокоюсь я! три ночи, Поверьте, глаз я не смыкал". - "Да, слышал, слышал: в банк играл.
 НАДПИСЬ К БЕСЕДКЕ.
 С благоговейною душой Приближься, путник молодой, Любви к пустынному приюту. Здесь ею счастлив был я раз - В восторге пламенном погас. И время самое для нас Остановилось на минуту.
 	 * * *
 Вот Виля - он любовью дышет, 	 Он песни пишет зло, Как Геркулес, сатиры пишет, 	 Влюблен, как Буало.
 НА ГР. А. К. РАЗУМОВСКОГО.
 	 Ах! боже мой, какую 	 Я слышал весть смешную: Разумник получил ведь ленту голубую. 	- Бог с ним! я недруг никому: Дай бог и царствие небесное ему.
 НА БАБОЛОВСКИЙ ДВОРЕЦ.
 Прекрасная! пускай восторгом насладится В объятиях твоих российский полубог. 	 Что с участью твоей сравнится? Весь мир у ног его - здесь у твоих он ног.
 	 * * *
 Пожарский, Минин, Гермоген, или Спасенная Россия. Слог дурен, темен, напыщен - И тяжки словеса пустые.
 ЭПИГРАММА НА СМЕРТЬ СТИХОТВОРЦА.
 Покойник Клит в раю не будет: Творил он тяжкие грехи. - Пусть бог дела его забудет, Как свет забыл его стихи!
 	 ПОРТРЕТ.
 Вот карапузик наш, монах, 	Поэт, писец и воин. Всегда, за все, во всех местах, 	Крапивы он достоин: С Мартыном поп он записной, 	С Фроловым математик; Вступает Энгельгардт-герой - 	И вмиг он дипломатик.
 	 СРАВНЕНИЕ.
 	Не хочешь ли узнать, моя драгая, Какая разница меж Буало и мной? &_0003_164_039_1
 	 НА ПУЧКОВУ.
 	 Пучкова, право, не смешна: 	 Пером содействует она Благотворительным газет недельных видам, Хоть в смех читателям, да в пользу инвалидам.
 	 ТВОЙ И МОЙ.
 Бог весть, за что философы, пииты На твой и мой давным-давно сердиты. Не спорю я с ученой их толпой, Но и бранить причины не имею То. что дарит мне радость и покой. Что, ежели б ты не была моею? Что, ежели б я не был, Ниса, твой?
 	 * * *
 Тошней идиллии и холодней чем ода, От злости мизантроп, от глупости поэт - Как страшно над тобой забавилась природа, 	 Когда готовила на свет. Боишься ты людей, как черного недуга, О жалкой образец уродливой мечты! Утешься, злой глупец! иметь не будешь ты 	 Ввек ни любовницы ни друга.
 ОТРЫВКИ

	1814 ***
 Мы недавно от печали, Пущин, Пушкин, я, барон, По бокалу осушали И Фому прогнали вон.
 1816.
 НОЭЛЬ НА ЛЕЙБ-ГУСАРСКИЙ ПОЛК. (1)
 	 В конюшнях Левашова 	 Рождается Христос. 	 Звезда сияет снова, 	 Все с шумом понеслось. 	Иосиф отпер ворота: 	"........ потише, господа, 	 Ведь вы здесь не в харчевне".
 	 Христос спросил косого: 	 "...................................." 	 "Из Голубцовых я!" ...... вскричал Спаситель удивленный: 	"........ его обнять готов. 	Он мне сказал: "я из глупцов", 	 Вот малый откровенный". 	 Изрек хлыстом махая 	 Полковник филантроп. 	Я славной Пукаловой друг 	.............. - хоть тысячи услуг. 	 Вдруг сабля застучала, 	 Сияет аксельбант, 	 Лихого генерала 	 Вбегает адъютант. "..................... - мой генерал доволен, 	Что, здесь..................Христос живет? 	.........................а сам он не придет, 	 От дев немного болен".
 Примечания (1)многоточиями обозначен несохранившийся текст
 DUBIA.
 ДВУМ АЛЕКСАНДРАМ ПАВЛОВИЧАМ.
 Романов и Зернов лихой, 	Вы сходны меж собою: Зернов! хромаешь ты ногой, 	Романов головою. Но что, найду ль довольно сил 	Сравненье кончить шпицом? Тот в кухне нос переломил, 	А тот под Австерлицом.
 ГАРАЛЬ И ГАЛЬВИНА.
 Взошла луна над дремлющим заливом, В глухой туман окрестности легли; Полночный ветр качает корабли И в парусе шумит нетерпеливом. Взойдет заря - далек их будет строй. Остри свой меч, воитель молодой!
 Где ты, Гараль? Печальная Гальвина Ждет милого в пещерной темноте. Спеши, Гараль, к унылой красоте! Заря блеснет, - и гордая дружина Умчится вдаль, грозящая войной. Где ты, где ты, воитель молодой?
 Гальвина с ним. О, сколько слез печали, И сколько слез восторгов и любви! Но край небес бледнеет, и в дали Редеет тень. Уж латы зазвучали; Близка заря; несется шум глухой... Что медлишь ты, воитель молодой?
 Призывному Гальвина клику внемлет, Тоски, надежд и робости полна, Едва дыша, разлуки ждет она: Но юноша на персях девы дремлет. Призывы битв умолкли за горой, - Не слышал их воитель молодой.
 Уже суда покинуть брег готовы, К ним юноши с веселием бегут; Прощальну длань подругам подают; Златой зари раскинулись покровы; Но, утомлен любовью и тоской, Покоится воитель молодой.
 Пылает день. Он открывает очи Гальвина мнит ласкающей рукой Сокрыть от глаз досадный свет дневной. "Прости, пора! сокрылись тени ночи; Спешу к мечам!" воскликнул - и стрелой Летит на брег воитель молодой.
 Но тихо все, лишь у пустого брега Подъемлется шумящая волна; Лишь дева там, печальна и бледна, И вдалеке плывут ладьи набега. О, для чего печальной красотой Пленялся ты, воитель молодой?
 Она в слезах; в немой воитель думе. "О милый друг! о жизнь души моей! Что слава нам? что делать средь мечей? Пускай другой несется в бранном шуме; Но я твоя, ты вечно, вечно мой!... Забудь войну, воитель молодой!"
 Гараль молчал. Надменное ветрило Его звало к брегам чужой земли; Но с бурею так быстро корабли Летели вдаль, и дева так уныло Его влекла трепещущей рукой... Все, все забыл воитель молодой!
 И он у ног своей подруги нежной Сказал: "Пускай гремят набег и брань: Забыла меч ослабленная длань!" Их дни слились в отраде безмятежной; Лишь у брегов терзаемых волной Дрожа, краснел воитель молодой.
 Но быстро дни восторгов пролетели. Бойцы плывут к брегам родной земли; Сыны побед с добычей притекли, И скальды им хваленья песнь воспели. Тогда поник бесславною главой На пиршествах воитель молодой.
 Могучие наперсники судьбины К ногам невест повергли меч и щит; Кровавый меч героев не лежит У ног одной оставленной Гальвины. Красавица вздохнула, - и другой Ее пленил воитель молодой.
 С тех пор один бродил Гараль унылый; Умолк его веселый прежде глас, Лишь иногда в безмолвный ночи час Уединен шептал он имя милой. Война зажглась, - и встречи роковой Пошел искать воитель молодой.
 ИСПОВЕДЬ БЕДНОГО СТИХОТВОРЦА.
 	 Священник. Кто ты, мой сын?
 	 Стихотворец. 			 Отец, я бедный однодворец, Сперва подьячий был, а ныне стихотворец. Довольно в целый год бумаги исчертил; Пришел покаяться - я много нагрешил.
 	 Священник. Поближе; наперед скажи мне откровенно, Намерен ли себя исправить непременно?
 	 Стихотворец. Отец, я духом слаб, не смею слова дать.
 	 Священник. Старался ль ты закон господний соблюдать И кроме Вышнего не чтить другого бога?
 	 Стихотворец. Ах, с этой стороны я грешен очень много; Мне богом было - я, любви предметом - я, 	 я заключалися и братья и друзья, 	 Лишь я был мой и царь и демон обладатель; А что всего тошней, лишь я был мой читатель.
 	 Священник. Вторую заповедь исполнил ли, мой сын?
 	 Стихотворец. Кумиров у меня бывало не один: Любил я золото и знатным поклонялся, Во всякой песенке Глафирами пленялся, Которых от роду хотя и не видал, Но тем не менее безбожно обожал.
 	 Священник. А имя божие?
 	 Стихотворец. 		 Когда не доставало Иль рифмы иль стопы, то, признаюсь, бывало И имя божие вклею в упрямый стих.
 	 Священник. А часто ль?
 	 Стихотворец. 		 Да во всех элегиях моих: Там можешь, батюшка, прочесть на каждой строчке "Увы!" и "се", и "ах", "мой бог!", тире да точки.
 	 Священник. Нехорошо, мой сын! А чтишь ли ты родных?
 	 Стихотворец. Не много; да к тому ж не знаю вовсе их, Зато своих я чад люблю и чту душою.
 	 Священник. Как время проводил?
 	 Стихотворец. 			 Я летом и зимою Пять дней пишу, пишу, печатаю в шестой, Чтоб с горем пополам насытиться в седьмой. А в церковь некогда: в передней Глазунова Я по три жду часа с лакеями Графова.
 	 Священник. Убийцей не был ли?
 	 Стихотворец. 			 Ах, этому греху, Отец, причастен я, покаюсь на духу. Приятель мой Дамон лежал при смерти болен. Я навестил его; он очень был доволен; Желая бедному страдальцу угодить, Я оду стал ему торжественно твердить. И что же? Бедный друг! Он со строфы начальной Поморщился, кряхтел... и умер.
 	 Священник. 					 Не похвально! Но вот уж грех прямой: да ты ж прелюбодей! Твои стихи...
 	 Стихотворец. 		 Все лгут, а на душе моей, Ей-богу, я греха такого не имею; По моде лишний грех взвалил себе на шею А правду вымолвить - я сущий Эпиктет, Воды не замутить, предобренький поэт.
 	 Священник. Да, лгать нехорошо. Скажи мне, бога ради, Соблюл ли заповедь хоть эту: не укради?
 	 Стихотворец. Ах, батюшка, грешон! Я краду иногда! (К тому приучены все наши господа), Словцо из Коцебу, стих целый из Вольтера, И даже у своих; не надобно примера. Да как же без того бедняжкам нам писать? Как мало своего - придется занимать.
 	 Священник. Нехорошо, мой сын, на счет чужой лениться, Советую тебе скорее отучиться От этого греха. На друга своего Не доносил ли ты и ложного чего?
 	 Стихотворец. Лукавый соблазнил. Я малый не богатый - За деньги написал посланье длинновато, В котором Мевия усердно утешал - Он, батюшка, жену недавно потерял. Я публике донес что бедный горько тужит, А он от радости молебны богу служит.
 	 Священник. Вперед не затевай, мой сын, таких проказ. Завидовал ли ты?
 	 Стихотворец. 			Завидовал не раз, Греха не утаю, - богатому соседу. Хоть не ослу его, но жирному обеду И бронзе, деревням и рыжей четверне, Которых не иметь мне даже и во сне. Завидовал купцу, беспечному монаху, Глупцу, заснувшему без мыслей и без страху, И, словом, всякому, кто только не поэт.
 	 Священник. Худого за собой не знаешь больше?
 	 Стихотворец. 						 Нет. Во всем покаялся; греха не вспомню боле, Я вечно трезво жил, постился поневоле, И ближним выгоду не раз я доставлял: Частенько одами несчастных усыплял.
 	 Священник. Послушай же теперь полезного совета: Будь добрый человек из грешного поэта.
 ВИШНЯ.
 Румяной зарею Покрылся восток, В селе за рекою Потух огонек.
 Росой окропились Цветы на полях, Стада пробудились На мягких лугах.
 Туманы седые Плывут к облакам, Пастушки младые Спешат к пастухам.
 С журчаньем стремится Источник меж гор, Вдали золотится Во тьме синий бор.
 Пастушка младая На рынок спешит И вдаль, припевая, Прилежно глядит.
 Румянец играет На полных щеках, Невинность блистает На робких глазах.
 Искусной рукою Коса убрана, И ножка собою Прельщать создана.
 Корсетом покрыта Вся прелесть грудей, Под фартуком скрыта Приманка людей.
 Пастушка приходит В вишенник густой И много находит Плодов пред собой.
 Хоть вид их прекрасен Красотку манит, Но путь к ним опасен - Бедняжку страшит.
 Подумав, решилась Сих вишен поесть, За ветвь ухватилась На дерево взлезть.
 Уже достигает Награды своей И робко ступает Ногой меж ветвей.
 Бери плод рукою - И вишня твоя, Но, ах! что с тобою, Пастушка моя?
 Вдали усмотрела, - Спешит пастушок; Нога ослабела, Скользит башмачок.
 И ветвь затрещала - Беда, смерть грозит! Пастушка упала, Но, ах, какой вид.
 Сучек преломленный За платье задел; Пастух удивленный Всю прелесть узрел.
 Среди двух прелестных Белей снегу ног, На сгибах чудесных Пастух то зреть мог,
 Что скрыто до время У всех милых дам, За что из эдема Был выгнан Адам.
 Пастушку несчастну С сучка тихо снял И грудь свою страстну К красотке прижал.
 Вся кровь закипела В двух пылких сердцах, Любовь прилетела На быстрых крылах.
 Утеха страданий Двух юных сердец, В любви ожиданий Супругам венец.
 Прельщенный красою Младой пастушек Горячей рукою Коснулся до ног.
 И вмиг зарезвился Амур в их ногах; Пастух очутился На полных грудях.
 И вишню румяну В соку раздавил, И соком багряным Траву окропил.
 ЗАВЕЩАНИЕ К"ЮХЕЛЬБЕКЕРА".
 Друзья, простите! Завещаю Вам все, чем рад и чем богат; Обиды, песни - все прощаю, А мне пускай долги простят.
 СТИХОТВОРЕНИЯ, НАПИСАННЫЕ ДО ПОСТУПЛЕНИЯ В ЛИЦЕЙ
 1809-1811
 Dis moi, pourquoi l'Escamoteur fist-il sifflй par le parterre? Нйlas! c'est que le pauvre auteur L'escamota de Moliйre.
 	 * * *
 Je chante ce combat, que Toly remporta, Oщ inaint guerrier рйrit, ощ Paul se signala, Nicolas Maturin et la belle Nitouche, Dont la main fut ie prix d'une horrible escarmouche.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) О волшебство первой любви!.. 	 Виланд (нем.) (2) Ноэль (Святочная песенка.) (3) "Твой и мой, говорит Лафонтен 	 Расторгло узы всего мира". 	 Что до меня, я этому отнюдь не верю. 	 Что было бы, моя Климена, 	 Если бы ты больше не была моей, 	 Если б я больше не был твоим?
 (4) Любовнику Аглая без сопротивления 	 Уступила, но он бледный и бессильный 	 Выбивался из сил, наконец, в изнеможении, 	 Совсем запыхавшись, удовлетворился... поклоном. 	 Ему Аглая высокомерным тоном: 	 "Скажите, милостивый государь, почему же мой вид 	 Вас леденит? не объясните ли причину? 	 Отвращение?" Боже мой, не то. 	 "Излишек любви?" Нет, излишек уважения.
 (5) У меня была порядочная любовница, 	 Я ей служил как "ей""?" подобает, 	 Но головы ей не кружил, 	 Я никогда не метил так высоко.
 (6) Возврати мне юность мою! (нем.) (7) Горячие закуски. (8) St сокращенное Saint: Сэн-Пере.
 (9) Когда на челе пирующего, на прекрасной груди Делии 	 Ослепительная "?" роза кончила жизнь свою
 	 Вдруг [отрываясь] от родного стебля 	 Как легкий вздох ее нежная душа испаряется, 	 У берегов [Элизийских] благоуханные тени ее 	 Зачаруют безжизненные берега Леты.
 (10) Варианты в честь мадмуазель Н.Н. (11) По когтям "узнают" льва. (лат.)
 (12) Так, когда я был печальным и пленным, моя лира все же 	 Пробуждалась...
 (13) Как последний луч, как последнее веяние 	 Оживляет вечер прекрасного дня, 	 У подножья эшафота я еще пробую свою лиру. 	 (См. Последние стихи Андрея Шенье).
 (14) Авель, милый наперсник моих юношеских тайн (Элегия I): (15) Фанни, одна из любовниц Андрея Шенье. См. оды, к ней обращенные. (16) См. Юная Пленница (М-ль де Куэньи). (17) См. его ямбы. Шенье заслужил ненависть мятежников. Он прославлял Шарлотту Кордэ, клеймил Колло д'Эрбуа, нападал на Робеспьера. Известно, что король испрашивал у Конвента письмом, исполненным спокойствия и достоинства, права апеллировать к народу на вынесенный ему приговор. Это письмо, подписанное в ночь с 17 на 18 января, составлено Андреем Шенье.
 (А. де ла Туш.) (18) В свои последние минуты они беседовали о поэзии. Она была для них, после дружбы, прекраснее всего на свете. Предметом их разговора и последнего их восхищения был Расин. Им захотелось декламировать его стихи. Выбрали они первую сцену Андромахи.
 (А. де ла Туш.) (19) Все же у меня здесь кое-что было. (20) Пресыщение есть покой (лат.) (21) Гонзаго (португ.) (22) Мама. (23) Сомнительные, приписываемые (лат.)
 ЛИЦЕЙСКИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ, ПЕРЕДЕЛАННЫЕ В 1817-1829 ГОДАХ И НАПЕЧАТАННЫЕ ПУШКИНЫМ
 	 ЛИЦИНИЮ.
 	Лициний, зришь ли ты: на быстрой колеснице, Венчанный лаврами, в блестящей багрянице, Спесиво развалясь, Ветулий молодой В толпу народную летит по мостовой? Смотри, как все пред ним смиренно спину клонят. Смотри, как ликторы народ несчастный гонят! Льстецов, сенаторов, прелестниц длинный ряд Умильно вслед за ним стремит усердный взгляд; Ждут, ловят с трепетом улыбки, глаз движенья, Как будто дивного богов благословенья: И дети малые и старцы в сединах, Все ниц пред идолом безмолвно пали в прах: Для них и след колес, в грязи напечатленный, Есть некий памятник почетный и священный.
 	О Ромулов народ, скажи, давно ль ты пал? Кто вас поработил и властью оковал? Квириты гордые под иго преклонились. Кому ж, о небеса, кому поработились? (Скажу ль?) Ветулию! Отчизне стыд моей, Развратный юноша воссел в совет мужей; Любимец деспота сенатом слабым правит, На Рим простер ярем, отечество бесславит; Ветулий римлян царь!... О стыд, о времена! Или вселенная на гибель предана?
 	Но кто под портиком, с поникшею главою, В изорванном плаще, с дорожною клюкою, Сквозь шумную толпу нахмуренный идет? "Куда ты, наш мудрец, друг истины, Дамет!" - "Куда: не знаю сам; давно молчу и вижу; На век оставлю Рим: я рабство ненавижу".
 	Лициний, добрый друг! Не лучше ли и нам, Смиренно поклонясь Фортуне и мечтам, Седого циника примером научиться? С развратным городом не лучше ль нам проститься, Где все продажное: законы, правота, И консул, и трибун, и честь, и красота? Пускай Глицерия, красавица младая, Равно всем общая, как чаша круговая, Неопытность других в наемну ловит сеть! Нам стыдно слабости с морщинами иметь; Тщеславной юности оставим блеск веселий: Пускай бесстыдный Клит, слуга вельмож, Корнелий Торгуют подлостью и с дерзостным челом От знатных к богачам ползут из дома в дом! Я сердцем римлянин: кипит в груди свобода; Во мне не дремлет дух великого народа. Лициний, поспешим далеко от забот, Безумных мудрецов, обманчивых красот! Завистливой судьбы в душе презрев удары, В деревню пренесем отеческие лары! В прохладе древних рощ, на берегу морском, Найти нетрудно нам укромный, светлый дом, Где, больше не страшась народного волненья. Под старость отдохнем в глуши уединенья, И там, расположась в уютном уголке, При дубе пламенном, возженном в камельке, Воспомнив старину за дедовским фиялом, Свой дух воспламеню жестоким Ювеналом, В сатире праведной порок изображу И нравы сих веков потомству обнажу.
 	О Рим, о гордый край разврата, злодеянья! Придет ужасный день, день мщенья, наказанья Предвижу грозного величия конец: Падет, падет во прах вселенныя венец. Народы юные, сыны свирепой брани, С мечами на тебя подымут мощны длани, И горы и моря оставят за собой И хлынут на тебя кипящею рекой. Исчезнет Рим: его покроет мрак глубокой; И путник, устремив на груды камней око, Воскликнет, в мрачное раздумье углублен: "Свободой Рим возрос, а рабством погублен".
 	 СТАРИК.
 Уж я не тот любовник страстный, Кому дивился прежде свет: Моя весна и лето красно На век прошли, пропал и след. Амур, бог возраста младого! Я твой служитель верный был; Ах, если б мог родиться снова, Уж так ли б я тебе служил!
 	РОЗА.
 Где наша роза, Друзья мои? Увяла роза, Дитя зари. Не говори: Так вянет младость! Не говори: Вот жизни радость! Цветку скажи: Прости, жалею! И на лилею Нам укажи.
 	ГРОБ АНАКРЕОНА.
 Все в таинственном молчаньи; Холм оделся темнотой; Ходит в облачном сияньи Полумесяц молодой. Вижу: лира над могилой Дремлет в сладкой тишине; Лишь порою звон унылый, Будто лени голос милый, В мертвой слышится струне. Вижу: горлица на лире, В розах кубок и венец... Други, здесь почиет в мире Сладострастия мудрец. Посмотрите: на порфире Оживил его резец! Здесь он в зеркало глядится, Говоря: "Я сед и стар, Жизнью дайте ж насладиться: Жизнь, увы, не вечный дар!" Здесь, подняв на лиру длани И нахмуря важно бровь, Хочет петь он бога брани, Но поет одну любовь. Здесь готовится природе Долг последний заплатить: Старец пляшет в хороводе, Жажду просит утолить. Вкруг любовника седого Девы скачут и поют; Он у времени скупого Крадет несколько минут. Вот и музы, и хариты В гроб любимца увели; Плющем, розами увиты, Игры вслед за ним пошли. Он исчез, как наслажденье, Как веселый сон любви. Смертный, век твой привиденье: Счастье резвое лови; Наслаждайся, наслаждайся; Чаще кубок наливай; Страстью пылкой утомляйся И за чашей отдыхай!
 	 ПЕВЕЦ.
 Слыхали ль вы за рощей глас ночной Певца любви, певца своей печали? Когда поля в час утренний молчали, Свирели звук унылый и простой 	 Слыхали ль вы?
 Встречали ль вы в пустынной тьме лесной Певца любви, певца своей печали? Следы ли слез, улыбку ль замечали, Иль тихий взор, исполненный тоской, 	 Встречали вы?
 Вздохнули ль вы, внимая тихой глас Певца любви, певца своей печали? Когда в лесах вы юношу видали: Встречая взор его потухших глаз, 	 Вздохнули ль вы?
 	 К МОРФЕЮ.
 Морфей, до утра дай отраду Моей мучительной любви. Приди, задуй мою лампаду, Мои мечты благослови! Сокрой от памяти унылой Разлуки страшный приговор! Пускай увижу милый взор. Пускай услышу голос милый. Когда ж умчится ночи мгла, И ты мои покинешь очи, О, если бы душа могла Забыть любовь до новой ночи!
 	 ДРУЗЬЯМ.
 Богами вам еще даны Златые дни, златые ночи, И томных дев устремлены На вас внимательные очи. Играйте, пойте, о друзья! Утратьте вечер скоротечный; И вашей радости беспечной Сквозь слезы улыбнуся я.
 АМУР И ГИМЕНЕЙ.
 Сегодня, добрые мужья. Повеселю вас новой сказкой. Знавали ль вы, мои друзья, Слепого мальчика с повязкой? Слепого?.. Вот? Помилуй, Феб! Амур совсем, друзья, не слеп: Но шалуну пришла ж охота, Чтоб, людям на смех и на зло, Его безумие вело. Безумие ведет Эрота: Но вдруг, не знаю почему, Оно наскучило ему. Взялся за новую затею: Повязку с милых сняв очей, Идет проказник к Гименею... А что такое Гименей? Он сын Вулкана молчаливый, Холодный, дряхлый и ленивый, Ворчит и дремлет целый век, А впрочем добрый человек, Да нрав имеет он ревнивый. От ревности печальный бог Спокойно подремать не мог; Все трусил маленького брата, За ним подсматривал тайком И караулил сопостата С своим докучным фонарем. Вот мальчик мой к нему подходит И речь коварную заводит: "Развеселися, Гименей! Ну, помиримся, будь умней! Забудь, товарищ мой любезный, Раздор смешной и бесполезный! Да только навсегда, смотри! Возьми ж повязку в память, милый, А мне фонарь свой подари!" И что ж? Поверил бог унылый. Амур от радости прыгнул, И на глаза со всей он силы Обнову брату затянул. Гимена скучные дозоры С тех пор пресеклись по ночам; Его завистливые взоры Теперь не страшны красотам; Спокоен он, но брат коварный, Шутя над честью и над ним, Войну ведет неблагодарный С своим союзником слепым. Лишь сон на смертных налетает, Амур в молчании ночном Фонарь любовнику вручает И сам счастливца провожает К уснувшему супругу в дом; Сам от беспечного Гимена Он охраняет тайну дверь... Пойми меня, мой друг Елена, И мудрой повести поверь!
 	 ШИШКОВУ.
 Шалун, увенчанный Эратой и Венерой, Ты ль узника манишь в владения свои, В поместье мирное меж Пиндом и Цитерой, Где нежился Тибулл, Мелецкий и Парни? Тебе, балованный питомец Аполлона, С их лирой соглашать игривую свирель: Веселье резвое и нимфы Геликона Твою счастливую качали колыбель. 	Друзей любить открытою душою, В молчаньи чувствовать, пленяться красотою - Вот жребий мой; ему я следовать готов, 	 Но, милый, сжалься надо мною, 	 Не требуй от меня стихов! Не вечно нежиться в приятном ослепленьи: Докучной истины я поздний вижу свет. По доброте души я верил в упоеньи 	 Мечте шепнувшей: ты поэт,- И, презря мудрые угрозы и советы, С небрежной леностью нанизывал куплеты, Игрушкою себя невинной веселил; Угодник Бахуса, я, трезвый меж друзьями, Бывало, пел вино водяными стихами: Мечтательных Дорид и славил и бранил, Иль дружбе плел венок, и дружество зевало И сонные стихи в просонках величало. Но долго ли меня лелеял Аполлон? Душе наскучили парнасские забавы; Не долго снились мне мечтанья муз и славы; И, строгим опытом невольно пробужден, Уснув меж розами, на тернах я проснулся, Увидел, что еще не гения печать - Охота смертная на рифмах лепетать, Сравнив стихи твои с моими, улыбнулся: 	 И полно мне писать.
 ПРОБУЖДЕНИЕ.
 Мечты, мечты, Где ваша сладость? Где ты, где ты, Ночная радость? Исчезнул он, Веселый сон, И одинокой Во тме глубокой Я пробужден. Кругом постели Немая ночь. Вмиг охладели, Вмиг улетели Толпою прочь Любви мечтанья. Еще полна Душа желанья И ловит сна Воспоминанья. Любовь, любовь, Внемли моленья: Пошли мне вновь Свои виденья, И поутру, Вновь упоенный, Пускай умру Непробужденный.
 	 ЛЮБОПЫТНЫЙ.
 - Что ж нового? "Ей-богу, ничего". - Эй, не хитри: ты верно что-то знаешь, Не стыдно ли, от друга своего, Как от врага, ты вечно все скрываешь. Иль ты сердит: помилуй, брат, за что? Не будь упрям: скажи ты мне хоть слово "Ох! отвяжись, я знаю только то, Что ты дурак, да это уж не ново".
 	 К КАВЕРИНУ.
 	 Забудь, любезный мой Каверин, Минутной резвости нескромные стихи. 	 Люблю я первый, будь уверен, 	 Твои счастливые грехи. 	Все чередой идет определенной, 	 Всему пора, всему свой миг: 	 Смешон и ветреный старик, 	 Смешон и юноша степенный. 	 Пока живется нам, живи, 	 Гуляй в мое воспоминанье; 	 Молись и Вакху и любви И черни презирай ревнивое роптанье: Она не ведает, что дружно можно жить С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом, 	 Что ум высокий можно скрыть Безумной шалости под легким покрывалом.
 	 ДЕЛЬВИГУ.
 	 Любовью, дружеством и ленью 	 Укрытый от забот и бед, 	 Живи под их надежной сенью: В уединении ты счастлив: ты поэт. Наперснику богов не страшны бури злые: Над ним их промысел высокий и святой; Его баюкают камены молодые И с перстом на устах хранят его покой. О милый друг, и мне богини песнопенья 	 Еще в младенческую грудь 	 Влияли искру вдохновенья 	 И тайный указали путь: 	 Я лирных звуков наслажденья 	 Младенцем чувствовать умел, 	 И лира стала мой удел. 	Но где же вы, минуты упоенья, 	 Неизъяснимый сердца жар, Одушевленный труд и слезы вдохновенья! 	 Как дым исчез мой легкой дар. Как рано зависти привлек я взор кровавый И злобной клеветы невидимый кинжал! 	 Нет, нет, ни счастием, ни славой, 	 Ни гордой жаждою похвал Не буду увлечен! В бездействии счастливом Забуду милых муз, мучительниц моих; Но может быть вздохну в восторге молчаливом, 	 Внимая звуку струн твоих.
 	 В. Л. ПУШКИНУ.
 Что восхитительней, живей Войны, сражений и пожаров, Кровавых и пустых полей, Бивака, рыцарских ударов? И что завидней кратких дней Не слишком мудрых усачей, Но сердцем истинных гусаров? Они живут в своих шатрах, Вдали забав и нег и граций, Как жил бессмертный трус Гораций В тибурских сумрачных лесах; Не знают света принужденья, Не ведают что скука, страх; Дают обеды и сраженья, Поют и рубятся в боях. Счастлив, кто мил и страшен миру: О ком за песни, за дела Гремит правдивая хвала: Кто славил Марса и Темиру И бранную повесил лиру Меж верной сабли и седла!
 	 РАЗЛУКА.
 	В последний раз, в сени уединенья. 	Моим стихам внимает наш пенат. 	 Лицейской жизни милый брат, 	Делю с тобой последние мгновенья. 	 Прошли лета соединенья; 	 Разорван он, наш верный круг. 	 Прости! Хранимый небом, 	 Не разлучайся, милый друг, 	 С свободою и Фебом! 	Узнай любовь, неведомую мне, 	Любовь надежд, восторгов, упоенья: 	И дни твои полетом сновиденья 	Да пролетят в счастливой тишине! Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы, При мирных ли брегах родимого ручья, 	 Святому братству верен я. И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?), Пусть будут счастливы все, все твоя друзья!
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1817
 Есть в России город Луга Петербургского округа; Хуже не было б сего Городишки на примете, Если б не было на свете Новоржева моего.
 	 * * *
 Простите, верные дубравы! Прости, беспечный мир полей, И легкокрылые забавы Столь быстро улетевших дней! Прости, Тригорское, где радость Меня встречала столько раз! На то ль узнал я вашу сладость, Чтоб навсегда покинуть вас? От вас беру воспоминанье. А сердце оставляю вам. Быть может (сладкое мечтанье!), Я к вашим возвращусь полям, Приду под липовые своды, На скат тригорского холма, Поклонник дружеской свободы, Веселья, граций и ума.
 	 * * *
 Орлов с Истоминой в постеле В убогой наготе лежал. Не отличился в жарком деле Непостоянный генерал. Не думав милого обидеть, Взяла Лаиса микроскоп И говорит: "Позволь увидеть, Чем ты меня, мой милый, "- -"".
 К ОГАРЕВОЙ, КОТОРОЙ МИТРОПОЛИТ ПРИСЛАЛ ПЛОДОВ ИЗ СВОЕГО САДУ.
 Митрополит, хвастун бесстыдный, Тебе прислав своих плодов, Хотел уверить нас, как видно, Что сам он бог своих садов.
 Возможно все тебе - Харита Улыбкой Дряхлость победит, С ума сведет митрополита И пыл желаний в нем родит.
 И он, твой встретив взор волшебный, Забудет о своем кресте И нежно станет петь молебны Твоей небесной красоте.
 ЭПИГРАММА. "НА КАРАМЗИНА"
 "Послушайте: я сказку вам начну Про Игоря и про его жену, Про Новгород и Царство Золотое, А может быть про Грозного царя..." - И, бабушка, затеяла пустое! Докончи нам "Илью-богатыря".
 ТУРГЕНЕВУ.
 	Тургенев, верный покровитель Попов, евреев и скопцов, Но слишком счастливый гонитель И езуитов, и глупцов, И лености моей бесплодной, Всегда беспечной и свободной, Подруги благотворных снов! К чему смеяться надо мною, Когда я слабою рукою На лире с трепетом брожу И лишь изнеженные звуки Любви, сей милой сердцу муки, В струнах незвонких нахожу? Душой предавшись наслажденью, Я сладко, сладко задремал. Один лишь ты с глубокой ленью К трудам охоту сочетал; Один лишь ты, любовник страстный И Соломирской, и креста*, То ночью прыгаешь с прекрасной, То проповедуешь Христа. - На свадьбах и в Библейской зале, Среди веселий и забот, Роняешь Лунину на бале, Подъемлешь трепетных сирот; Ленивец милый на Парнассе, Забыв любви своей печаль, С улыбкой дремлешь в Арзамасе И спишь у графа де-Лаваль; Нося мучительное бремя Пустых иль тяжких должностей, Один лишь ты находишь время Смеяться лености моей.
 	Не вызывай меня ты боле К навек оставленным трудам. Ни к поэтической неволе, Ни к обработанным стихам. Что нужды, если и с ошибкой И слабо иногда пою? Пускай Нинета лишь улыбкой Любовь беспечную мою Воспламенит и успокоит! А труд и холоден и пуст: Поэма никогда не стоит Улыбки сладострастных уст.
 * Креста, сиречь не Анненского и не Владимирского - а честнаго и животворящаго.
 К ***.
 Не спрашивай, за чем унылой думой Среди забав я часто омрачен, За чем на все подъемлю взор угрюмый, За чем не мил мне сладкой жизни сон;
 Не спрашивай, за чем душой остылой Я разлюбил веселую любовь И никого не называю милой - Кто раз любил, уж не полюбит вновь;
 Кто счастье знал, уж не узнает счастья. На краткой миг блаженство нам дано: От юности, от нег и сладострастья Останется уныние одно...
 	 * * *
 Краев чужих неопытный любитель И своего всегдашний обвинитель, Я говорил: в отечестве моем Где верный ум, где гений мы найдем? Где гражданин с душою благородной, Возвышенной и пламенно свободной? Где женщина - не с хладной красотой, Но с пламенной, пленительной, живой? Где разговор найду непринужденный, Блистательный, веселый, просвещенный? С кем можно быть не хладным, не пустым? Отечество почти я ненавидел - Но я вчера Галлицыну увидел И примирен с отечеством моим.
 К НЕЙ.
 В печальной праздности я лиру забывал, Воображение в мечтах не разгоралось, С дарами юности мой гений отлетал, И сердце медленно хладело, закрывалось Вас вновь я призывал, о дни моей весны, Вы, пролетевшие под сенью тишины, Дни дружества, любви, надежд и грусти нежной, Когда, поэзии поклонник безмятежный, На лире счастливой я тихо воспевал Волнение любви, уныние разлуки - 	И гул дубрав горам передавал 	 Мои задумчивые звуки... Напрасно! Я влачил постыдной лени груз, В дремоту хладную невольно погружался, Бежал от радостей, бежал от милых муз И - слезы на глазах - со славою прощался! 	 Но вдруг, как молнии стрела, 	 Зажглась в увядшем сердце младость, 	 Душа проснулась, ожила, Узнала вновь любви надежду, скорбь и радость. Все снова расцвело! Я жизнью трепетал; 	Природы вновь восторженный свидетель, Живее чувствовал, свободнее дышал, 	 Сильней пленяла добродетель... 	 Хвала любви, хвала богам! Вновь лиры сладостной раздался голос юный, И с звонким трепетом воскреснувшие струны 	 Несу к твоим ногам!..
 ВОЛЬНОСТЬ. ОДА.
 Беги, сокройся от очей, Цитеры слабая царица! Где ты, где ты, гроза царей. Свободы гордая певица? - Приди, сорви с меня венок, Разбей изнеженную лиру... Хочу воспеть Свободу миру, На тронах поразить порок.
 Открой мне благородный след Того возвышенного галла, Кому сама средь славных бед Ты гимны смелые внушала. Питомцы ветреной Судьбы, Тираны мира! трепещите! А вы, мужайтесь и внемлите, Восстаньте, падшие рабы!
 Увы! куда ни брошу взор - Везде бичи, везде железы, Законов гибельный позор, Неволи немощные слезы: Везде неправедная Власть В сгущенной мгле предрассуждений Воссела - Рабства грозный Гений И Славы роковая страсть.
 Лишь там над царскою главой Народов не легло страданье, Где крепко с Вольностью святой Законов мощных сочетанье; Где всем простерт их твердый щит, Где сжатый верными руками Граждан над равными главами Их меч без выбора скользит
 И преступленье с высока Сражает праведным размахом; Где не подкупна их рука Ни алчной скупостью, ни страхом. Владыки! вам венец и трон Дает Закон - а не природа; Стоите выше вы народа, Но вечный выше вас Закон.
 И горе, горе племенам, Где дремлет он неосторожно, Где иль народу иль царям Законом властвовать возможно! Тебя в свидетели зову, О мученик ошибок славных, За предков в шуме бурь недавных Сложивший царскую главу.
 Восходит к смерти Людовик В виду безмолвного потомства, Главой развенчанной приник К кровавой плахе Вероломства. Молчит Закон - народ молчит, Падет преступная секира..... И се - злодейская порфира На галлах скованных лежит.
 Самовластительный Злодей! Тебя, твой трон я ненавижу, Твою погибель, смерть детей С жестокой радостию вижу. Читают на твоем челе Печать проклятия народы, Ты ужас мира, стыд природы; Упрек ты богу на земле.
 Когда на мрачную Неву Звезда полуночи сверкает, И беззаботную главу Спокойный сон отягощает, Глядит задумчивый певец На грозно спящий средь тумана Пустынный памятник тирана, Забвенью брошенный дворец -
 И слышит Клии страшный глас За сими страшными стенами, Калигуллы последний час Он видит живо пред очами, Он видит - в лентах и звездах, Вином и злобой упоенны Идут убийцы потаенны, На лицах дерзость, в сердце страх.
 Молчит неверный часовой, Опущен молча мост подъемный, Врата отверсты в тьме ночной Рукой предательства наемной.... О стыд! о ужас наших дней! Как звери, вторглись янычары!... Падут бесславные удары... Погиб увенчанный злодей.
 И днесь учитесь, о цари: Ни наказанья, ни награды, Ни кров темниц, ни алтари Не верные для вас ограды. Склонитесь первые главой Под сень надежную Закона, И станут вечной стражей трона Народов вольность и покой.
 	 * * *
 Не угрожай ленивцу молодому. Безвременной кончины я не жду. В венке любви к приюту гробовому Не думав ни о чем, без робких слез иду.
 Я мало жил, я наслаждался мало... Но иногда цветы веселья рвал - 	Я жизни видел лишь начало
 КРИВЦОВУ.
 Не пугай нас, милый друг, Гроба близким новосельем: Право, нам таким бездельем Заниматься недосуг. Пусть остылой жизни чашу Тянет медленно другой; Мы ж утратим юность нашу Вместе с жизнью дорогой; Каждый у своей гробницы Мы присядем на порог: У пафосския царицы Свежий выпросим венок, Лишний миг у верной лени, Круговой нальем сосуд - И толпою наши тени К тихой Лете убегут. Смертный миг наш будет светел; И подруги шалунов Соберут их легкой пепел В урны праздные пиров.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1818
 ТОРЖЕСТВО ВАКХА.
 Откуда чудный шум, неистовые клики? Кого, куда зовут и бубны и тимпан? Что значат радостные лики И песни поселян? В их круге светлая свобода Прияла праздничный венок. Но двинулись толпы народа... Он приближается... Вот он, вот сильный бог! Вот Бахус мирный, вечно юный! Вот он, вот Индии герой! О радость! Полные тобой Дрожат, готовы грянуть струны Не лицемерною хвалой!....
 Эван, эвое! Дайте чаши! Несите свежие венцы! Невольники, где тирсы наши? Бежим на мирный бой, отважные бойцы! Вот он! вот Вакх! О час отрадный! Державный тирс в его руках; Венец желтеет виноградный В черно кудрявых волосах... Течет. Его младые тигры С покорной яростью влекут; Кругом летят эроты, игры - И гимны в честь ему поют. За ним теснится козлоногий И фавнов и сатиров рой, Плющом опутаны их роги; Бегут смятенною толпой Во след за быстрой колесницей, Кто с тростниковою цевницей, Кто с верной кружкою своей; Тот оступившись упадает И бархатный ковер полей Вином багровым обливает При диком хохоте друзей.- Там дале вижу дивный ход! Звучат веселые тимпаны; Младые нимфы и сильваны, Составя шумный хоровод, Несут недвижного Силена.... Вино струится, брызжет пена, И розы сыплются кругом: Несут за спящим стариком И тирс, символ победы мирной, И кубок тяжко-золотой, Венчанный крышкою сапфирной - Подарок Вакха дорогой.
 Но воет берег отдаленный. Власы раскинув по плечам, Венчанны гроздьем, обнаженны, Бегут вакханки по горам. Тимпаны звонкие, кружась меж их перстами, Гремят - и вторят их ужасным голосам. Промчалися, летят, свиваются руками, Волшебной пляской топчут луг, И младость пылкая толпами Стекается вокруг.
 Поют неистовые девы; Их сладострастные напевы В сердца вливают жар любви; Их перси дышут вожделеньем; Их очи, полные безумством и томленьем, Сказали: счастие лови! Их вдохновенные движенья Сперва изображают нам Стыдливость милого смятенья, Желанье робкое - а там Восторг и дерзость наслажденья. Но вот рассыпались - по холмам и полям; Махая тирсами несутся; Уж издали их вопли раздаются, И гул им вторит по лесам: Эван, эвое! Дайте чаши! Несите свежие венцы! Невольники, где тирсы наши? Бежим на мирный бой, отважные бойцы!
 Друзья, в сей день благословенный Забвенью бросим суеты! Теки, вино, струею пенной В честь Вакха, муз и красоты! Эван, эвое! Дайте чаши! Несите свежие венцы! Невольники, где тирсы наши? Бежим на мирный бой, отважные бойцы!
 КН. ГОЛИЦЫНОЙ. ПОСЫЛАЯ ЕЙ ОДУ "ВОЛЬНОСТЬ"
 Простой воспитанник Природы, Так я бывало воспевал Мечту прекрасную Свободы И ею сладостно дышал. Но вас я вижу, вам внимаю, И что же?... слабый человек!.. Свободу потеряв навек, Неволю сердцем обожаю.
 	 * * *
 Когда сожмешь ты снова руку. Которая тебе дарит На скучный путь и на разлуку Святую Библию Харит? Амур нашел ее в Цитере, В архиве Шалости младой. По ней молись своей Венере Благочестивою душой. Прости, эпикуреец мой! Останься век, каков ты ныне, Лети во мрачный Альбион! Да сохранят тебя в чужбине Христос и верный Купидон! Неси в чужой предел Пената, Но, помня прежни дни свои, Люби недевственного брата, Страдальца чувственной любви!
 	 ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ.
 	 Тебя ль я видел, милый друг? Или неверное то было сновиденье, Мечтанье смутное, и пламенный недуг Обманом волновал мое воображенье? В минуты мрачные болезни роковой Ты ль, дева нежная, стояла надо мной В одежде воина с неловкостью приятной? Так, видел я тебя; мой тусклый взор узнал Знакомые красы под сей одеждой ратной: И слабым шопотом подругу я назвал... Но вновь в уме моем стеснились мрачны грезы, Я слабою рукой искал тебя во мгле... И вдруг я чувствую твое дыханье, слезы И влажный поцелуй на пламенном челе... 	 Бессмертные! с каким волненьем Желанья, жизни огнь по сердцу пробежал! 	 Я закипел, затрепетал... 	 И скрылась ты прелестным привиденьем! Жестокой друг! меня томишь ты упоеньем: 	 Приди, меня мертвит любовь! 	 В молчаньи благосклонной ночи Явись, волшебница! пускай увижу вновь Под грозным кивером твои небесны очи, 	 И плащ, и пояс боевой, И бранной обувью украшенные ноги. Не медли, поспешай, прелестный воин мой, Приди, я жду тебя. Здоровья дар благой 	 Мне снова ниспослали боги, 	 А с ним и сладкие тревоги Любви таинственной и шалости младой.
 	ЖУКОВСКОМУ.
 Когда, к мечтательному миру Стремясь возвышенной душой, Ты держишь на коленях лиру Нетерпеливою рукой; Когда сменяются виденья Перед тобой в волшебной мгле, И быстрый холод вдохновенья Власы подъемлет на челе, - Ты прав, творишь ты для немногих, Не для завистливых судей, Не для сбирателей убогих Чужих суждений и вестей, Но для друзей таланта строгих, Священной истины друзей. Не всякого полюбит счастье, Не все родились для венцов. Блажен, кто знает сладострастье Высоких мыслей и стихов! Кто наслаждение прекрасным В прекрасный получил удел И твой восторг уразумел Восторгом пламенным и ясным.
 К ПОРТРЕТУ ЖУКОВСКОГО.
 Его стихов пленительная сладость Пройдет веков завистливую даль, И, внемля им, вздохнет о славе младость Утешится безмолвная печаль И резвая задумается радость.
 "НА КАЧЕНОВСКОГО."
 Бессмертною рукой раздавленный зоил, Позорного клейма ты вновь не заслужил! Бесчестью твоему нужна ли перемена? Наш Тацит на тебя захочет ли взглянуть? Уймись - и прежним ты стихом доволен будь, Плюгавый выползок из гузна Дефонтена!
 	 * * *
 Могущий бог садов - паду перед тобой, Прияп, ты, коему все жертвует в природе"?" Твой лик уродливый поставил я с мольбой 	 [В моем смиренном огороде],
 Не с тем, чтоб удалял ты своенравных коз И пти[чек] от [плодов] и нежных "и" незрелых, Тебя украсил "я" венком "из" диких роз 	 При пляске поселян веселых
 	 * * *
 	 O Zauberei der ersten Liebe!.. 			 Wieland.
 	Дубравы, где в тиши свободы Встречал я счастьем каждый день, Ступаю вновь под ваши своды, Под вашу дружескую тень. - И для [меня] воскресла радость, И душу взволновали вновь Моя потерянная младость, Тоски мучительная сладость [И сердца первая] любовь.
 	Любовник муз уединенный, В с"ени пленительных" дубрав, Я был свидетель умиленный Ее [младенческих] забав. Она цвела передо мною, И "я" чудесной красоты Уже отгадывал мечтою Еще неясные черты, И мысль об ней одушевила [Моей] цевницы первый звук [И тайне сердце научила].
 	 МЕЧТАТЕЛЮ.
 Ты в страсти горестной находишь наслажденье: 	 Тебе приятно слезы лить, Напрасным пламенем томить воображенье И в сердце тихое уныние таить. Поверь, не любишь ты, неопытный мечтатель. О если бы тебя, унылых чувств искатель, Постигло страшное безумие любви; Когда б весь яд ее кипел в твоей крови: Когда бы в долгие часы бессонной ночи, На ложе, медленно терзаемый тоской, 	 Ты звал обманчивый покой, 	 Вотще смыкая скорбны очи, Покровы жаркие рыдая обнимал И сохнул в бешенстве бесплодного желанья, - 	 Поверь, тогда б ты не питал 	 Не благодарного мечтанья! 	 Нет, нет! в слезах упав к ногам 	 Своей любовницы надменной, 	 Дрожащий, бледный, исступленный, 	 Тогда б воскликнул ты к богам: "Отдайте, боги, мне рассудок омраченный, Возьмите от меня сей образ роковой! Довольно я любил; отдайте мне покой!" Но мрачная любовь и образ незабвенный 	 Остались вечно бы с тобой.
 К Н. Я. ПЛЮСКОВОЙ.
 На лире скромной, благородной Земных богов я не хвалил И силе в гордости свободной Кадилом лести не кадил. Свободу лишь учася славить, Стихами жертвуя лишь ей, Я не рожден царей забавить Стыдливой Музою моей. Но, признаюсь, под Геликоном, Где Касталийский ток шумел, Я, вдохновенный Аполлоном, Елисавету втайне пел. Небесного земной свидетель, Воспламененною душой Я пел на троне добродетель С ее приветною красой. Любовь и тайная Свобода Внушали сердцу гимн простой. И неподкупный голос мой Был эхо русского народа.
 	 К***.
 Счастлив, кто близ тебя, любовник упоенный, Без томной робости твой ловит светлый взор, Движенья милые, игривый разговор 	 И след улыбки незабвенной.
 	 * * *
 И я слыхал, что божий свет Единой дружбою прекрасен, Что без нее отрады нет, Что жизни б путь нам был ужасен, Когда б не тихой дружбы свет. Но слушай - чувство есть другое: Оно и нежит и томит, В трудах, заботах и в покое Всегда не дремлет и горит: Оно мучительно, жестоко, Оно всю душу в нас мертвит, Коль язвы тяжкой "и" глубокой Елей надежды не живит.... Вот страсть, которой я сгораю!.. Я вяну, гибну в цвете лет, Но исцелиться не желаю...
 	 * * *
 Как сладостно!... но, боги, как опасно Тебе внимать, твой видеть милый взор!... Забуду ли улыбку, взор прекрасный И огненный, [волшебный] разговор! Волшебница, зачем тебя я видел - [Узнав тебя], блаженство я познал - И счастие мое возненавидел.
 	 СКАЗКИ. 	 NOЛL.
 	 Ура! в Россию скачет 	 Кочующий деспот. 	 Спаситель горько плачет, 	 За ним и весь народ. Мария в хлопотах Спасителя стращает: 	"Не плачь, дитя, не плачь, сударь: 	Вот бука, бука - русской царь!" 	 Царь входит и вещает:
 	 "Узнай, народ российской, 	 Что знает целый мир: 	 И прусский и австрийский 	 Я сшил себе мундир. О радуйся, народ: я сыт, здоров и тучен; 	Меня газетчик прославлял; 	Я пил, и ел, и обещал - 	 И делом не замучен.
 	 Послушайте в прибавку, 	 Что сделаю потом: 	 Лаврову дам отставку, 	 А Соца - в желтый дом: Закон постановлю на место вам Горголи, 	И людям я права людей. 	По царской милости моей, 	 Отдам из доброй воли".
 	 От радости в постеле 	 Расплакался дитя: 	 "Неуж то в самом деле? 	 Неуж то не шутя?" А мать ему: "Бай-бай! закрой свои ты глазки; 	Уснуть уж время наконец, 	Ну, слушай же, как царь-отец 	 Рассказывает сказки".
 	 ПРЕЛЕСТНИЦЕ.
 К чему нескромным сим убором, Умильным голосом и взором Младое сердце распалять И тихим, сладостным укором К победе легкой вызывать? К чему обманчивая нежность, Стыдливости притворный вид, Движений томная небрежность И трепет уст и жар ланит? Напрасны хитрые старанья; В порочном сердце жизни нет... Невольный хлад негодованья Тебе мой роковой ответ. Твоею прелестью надменной Кто не владел во тьме ночной? Скажи: у двери оцененной Твоей обители презренной Кто смелой не стучал рукой? Нет, нет, другому свой завялый Неси, прелестница, венок; Ласкай неопытный порок, В твоих объятиях усталый; Но гордый замысел забудь: Не привлечешь питомца музы Ты на предательную грудь! Неси другим наемны узы, Своей любви постыдный торг, Корысти хладные лобзанья И принужденные желанья, И златом купленный восторг!
 	 К ЧЕДАЕВУ.
 Любви, надежды, тихой славы Недолго нежил нас обман, Исчезли юные забавы, Как сон, как утренний туман; Но в нас горит еще желанье, Под гнетом власти роковой Нетерпеливою душой Отчизны внемлем призыванье. Мы ждем с томленьем упованья Минуты вольности святой, Как ждет любовник молодой Минуты верного свиданья. Пока свободою горим, Пока сердца для чести живы, Мой друг, отчизне посвятим Души прекрасные порывы! Товарищ, верь: взойдет она, Звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, И на обломках самовластья Напишут наши имена!
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1819
 Лаиса, я люблю твой смелый, [вольный] взор, Неутолимый жар, открытые "?" желанья 	 И непрерывные лобзанья 	 И страсти полный разговор. Люблю горящих уст я вызовы немые, 	 Восторги быстрые, живые
 ЭЛЕГИЯ.
 Воспоминаньем упоенный, С благоговеньем и тоской Объемлю грозный мрамор твой, Кагула памятник надменный. Не смелый подвиг россиян, Не слава, дар Екатерине, Не задунайский великан Меня воспламеняют ныне... 	 27 МАЯ 1819.
 Веселый вечер в жизни нашей Запомним, юные друзья; Шампанского в стеклянной чаше Шипела хладная струя. Мы пили - и Венера с нами Сидела прея за столом. Когда ж вновь сядем в четвером С б"......", вином и чубуками?
 	"НА СТУРДЗУ."
 Холоп венчанного солдата, Благодари свою судьбу: Ты стоишь лавров Герострата И смерти немца Коцебу.
 	"O. МАССОН."
 	Ольга, крестница Киприды. Ольга, чудо красоты, Как же ласки и обиды Расточать привыкла ты! Поцалуем сладострастья [Ты, тревожа сердце в нас,] Соблазнительного счастья Назначаешь тайный час. Мы с горячкою любовной Прибегаем в час условный, В дверь стучим - но в сотый раз Слышим твой коварный шопот И служанки сонный ропот, И насмешливый отказ.
 	Ради резвого разврата, Приапических затей. Ради неги, ради злата, Ради прелести твоей, Ольга, жрица наслажденья, Внемли наш влюбленный плач - Ночь восторгов, ночь забвенья Нам наверное назначь.
 	"МАНСУРОВУ."
 Мансуров, закадышный друг, 	Надень венок терновый! Вздохни - и рюмку выпей вдруг 	За здравие Крыловой.
 Поверь, она верна тебе. 	Как девственница Ласси, Она покорствует судьбе 	И госпоже Казасси.
 Но скоро счастливой рукой 	Набойку школы скинет, На бархат ляжет пред тобой 	И "...................".
 	 * * *
 Позволь душе моей открыться пред тобою И в дружбе сладостной отраду почерпнуть. Скучая жизнию, томимый суетою, [Я жажду] близ тебя, друг нежный, отдохнуть... Ты помнишь, милая, - зарею наших лет, 	 Младенцы, мы любить умели... 	 Как быстро, [быстро] улетели 	 "				 "
 В кругу чужих, в немилой стороне, Я мало жил и наслаждался мало! И дней моих печальное начало Наскучило, давно постыло мне! К чему мне жизнь, я не рожден для счастья, [Для радостей], для дружбы, для забав, 					 избежав, Я хладно пил из чаши сладо"страстья".
 	 ДОРИДА.
 В Дориде нравятся и локоны златые, И бледное лицо, и очи голубые.... Вчера, друзей моих оставя пир ночной, В ее объятиях я негу пил душой: Восторги быстрые восторгами сменялись, Желанья гасли вдруг и снова разгорались: Я таял; но среди неверной темноты Другие милые мне виделись черты, И весь я полон был таинственной печали, И имя чуждое уста мои шептали.
 	 N. N. "В. В. ЭНГЕЛЬГАРДТУ"
 Я ускользнул от Эскулапа Худой, обритый - но живой: Его мучительная лапа Не тяготеет надо мной. Здоровье, легкой друг Приапа, И сон, и сладостный покой, Как прежде, посетили снова Мой угол тесный и простой. Утешь и ты полу-больного! Он жаждет видеться с тобой, С тобой, счастливый беззаконник, Ленивый Пинда гражданин, Свободы, Вакха верный сын, Венеры набожный поклонник И наслаждений властелин! От суеты столицы праздной, От хладных прелестей Невы, От вредной сплетницы молвы, От скуки, столь разнообразной, Меня зовут холмы, луга, Тенисты клены огорода, Пустынной речки берега И деревенская свобода. Дай руку мне. Приеду я В начале мрачном сентября: С тобою пить мы будем снова, Открытым сердцем говоря Насчет глупца, вельможи злого, Насчет холопа записного, Насчет небесного царя, А иногда насчет земного.
 	 ОРЛОВУ.
 О ты, который сочетал С душою пылкой, откровенной (Хотя и русской генерал) Любезность, разум просвещенный; О ты, который, с каждым днем Вставая на военну муку, Усталым усачам верьхом Преподаешь царей науку; Но не бесславишь сгоряча Свою воинственную руку Презренной палкой палача, Орлов, ты прав: я забываю Свои гусарские мечты И с Соломоном восклицаю: Мундир и сабля - суеты! На генерала Киселева Не положу своих надежд, Он очень мил, о том ни слова, Он враг коварства и невежд; За шумным, медленным обедом Я рад сидеть его соседом, До ночи слушать рад его; Но он придворный: обещанья Ему не стоят ничего. Смирив немирные желанья, Без долимана, без усов, Сокроюсь с тайною свободой, С цевницей, негой и природой Под сенью дедовских лесов; Над озером, в спокойной хате, Или в траве густых лугов, Или холма на злачном скате, В бухарской шапке и в халате Я буду петь моих богов, И буду ждать. - Когда ж восстанет С одра покоя бог мечей, И брани громкой вызов грянет, Тогда покину мир полей; Питомец пламенный Беллоны, У трона верный гражданин! Орлов, я стану под знамены Твоих воинственных дружин; В шатрах, средь сечи, средь пожаров, С мечом и с лирой боевой Рубиться буду пред тобой И славу петь твоих ударов.
 	 К ЩЕРБИНИНУ.
 	Житье тому, любезный друг, Кто страстью глупою не болен, Кому влюбиться недосуг, Кто занят всем и всем доволен; Кто Надиньку, под вечерок, За тайным ужином ласкает, И жирный страсбургский пирог Вином душистым запивает; Кто, удалив заботы прочь, Как верный сын пафосской веры Проводит набожную ночь С младой монашинкой Цитеры. По утру сладко дремлет он, Читая листик Инвалида; Весь день веселью посвящен, А в ночь - вновь царствует Киприда.
 	И мы не так ли дни ведем, Щербинин, резвый друг забавы, С Амуром, Шалостью, вином, Покаместь молоды и здравы. Но дни младые пролетят, Веселье, нега нас покинут, Желаньям чувства изменят, Сердца иссохнут и остынут. Тогда - без песен, без подруг, Без наслаждений, без желаний, Найдем отраду, милый друг, В туманном сне воспоминаний! Тогда, качая головой, Скажу тебе у двери гроба: "Ты помнишь Фанни, милый мой?" И тихо улыбнемся оба.
 	 ДЕРЕВНЯ.
 Приветствую тебя, пустынный уголок, Приют спокойствия, трудов и вдохновенья, Где льется дней моих невидимый поток 	 На лоне счастья и забвенья. Я твой - я променял порочный двор Цирцей, Роскошные пиры, забавы, заблужденья На мирный шум дубров, на тишину полей, На праздность вольную, подругу размышленья.
 	 Я твой - люблю сей темный сад 	 С его прохладой и цветами, Сей луг, уставленный душистыми скирдами, Где светлые ручьи в кустарниках шумят. Везде передо мной подвижные картины: Здесь вижу двух озер лазурные равнины, Где парус рыбаря белеет иногда, За ними ряд холмов и нивы полосаты, 	 Вдали рассыпанные хаты, На влажных берегах бродящие стада, Овины дымные и мельницы крилаты; 	 Везде следы довольства и труда...
 Я здесь, от суетных оков освобожденный, Учуся в Истине блаженство находить, Свободною душой Закон боготворить, Роптанью не внимать толпы непросвещенной, Участьем отвечать застенчивой Мольбе 	 И не завидывать судьбе Злодея иль глупца - в величии неправом.
 Оракулы веков, здесь вопрошаю вас! 	 В уединеньи величавом 	 Слышнее ваш отрадный глас. 	 Он гонит лени сон угрюмый, 	 К трудам рождает жар во мне, 	 И ваши творческие думы 	 В душевной зреют глубине.
 Но мысль ужасная здесь душу омрачает: 	 Среди цветущих нив и гор Друг человечества печально замечает Везде Невежества убийственный Позор. 	 Не видя слез, не внемля стона, На пагубу людей избранное Судьбой, Здесь Барство дикое, без чувства, без закона, Присвоило себе насильственной лозой И труд, и собственность, и время земледельца. Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам, Здесь Рабство тощее влачится по браздам 	 Неумолимого Владельца. Здесь тягостный ярем до гроба все влекут, Надежд и склонностей в душе питать не смея, 	 Здесь девы юные цветут 	Для прихоти бесчувственной злодея. Опора милая стареющих отцов, Младые сыновья, товарищи трудов, Из хижины родной идут собой умножить Дворовые толпы измученных рабов. О, если б голос мой умел сердца тревожить! Почто в груди моей горит бесплодный жар, И не дан мне судьбой Витийства грозный дар? Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный И Рабство, падшее по манию царя, И над отечеством Свободы просвещенной Взойдет ли наконец прекрасная Заря?
 	 * * *
 Нет, нет, напрасны ваши пени, Я вас люблю, все тот же я. Дни наши, милые "друзья", Бегут как утренние тени, [Как воды быстрого ручья]. Давно ли тайными судьбами Нам жизни чаша подана! Еще для нас она полна, К ее краям прильнув устами, Мы пьем восторги и любовь, Для "?" нас "?" надежды, наслажденья, "				 " Как новы	 заблужденья! Мы наслаждаемся, цветем, Но память ищет оживляться "?", Но сердце	 [тихим] сном В минувшем любит забываться.
 	 ДОМОВОМУ.
 Поместья мирного незримый покровитель, 	Тебя молю, мой добрый домовой, Храни селенье, лес и дикой садик мой 	И скромную семьи моей обитель! Да не вредят полям опасный хлад дождей И ветра позднего осенние набеги; 	 Да в пору благотворны снеги 	 Покроют влажный тук полей! Останься, тайный страж, в наследственной сени, Постигни робостью полунощного вора 	 И от недружеского взора 	 Счастливый домик охрани! Ходи вокруг его заботливым дозором, Люби мой малый сад и берег сонных вод, 	 И сей укромный огород С калиткой ветхою, с обрушенным забором! 	 Люби зеленый скат холмов, Луга, измятые моей бродящей ленью, 	 Прохладу лип и кленов шумный кров - 	 Они знакомы вдохновенью.
 "НА СТУРДЗУ."
 Вкруг я Стурдзы хожу, Вкруг библического, Я на Стурдзу гляжу Монархического. (1)
 	 "ЮРЬЕВУ."
 Здорово, Юрьев имянинник! Здорово, Юрьев лейб-улан! Сегодня для тебя пустынник Осушит пенистый стакан. Здорово, "Юрьев имянинник! Здорово, Юрьев лейб-улан!"
 Здорово, рыцари лихие Любви, Свободы и вина! Для нас, союзники младые, Надежды лампа зажжена, Здорово, "рыцари лихие Любви, Свободы и вина!"
 Здорово, молодость и счастье, Застольный кубок и бордель, Где с громким смехом сладострастье Ведет нас пьяных на постель. 3дор"ово, молодость и счастье, Застольный кубок и бордель!"
 	 РУСАЛКА.
 Над озером, в глухих дубровах, Спасался некогда Монах, Всегда в занятиях суровых, В посте, молитве и трудах. Уже лопаткою смиренной Себе могилу старец рыл - И лишь о смерти вожделенной Святых угодников молил.
 Однажды летом у порогу Поникшей хижины своей Анахорет молился богу. Дубравы делались черней; Туман над озером дымился, И красный месяц в облаках Тихонько по небу катился. На воды стал глядеть Монаx.
 Глядит, невольно страха полный; Не может сам себя понять... И видит: закипели волны И присмирели вдруг опять... И вдруг... легка, как тень ночная, Бела, как ранний снег холмов, Выходит женщина нагая И молча села у брегов.
 Глядит на старого Монаха И чешет влажные власы. Святой Монах дрожит со страха И смотрит на ее красы. Она манит его рукою, Кивает быстро головой... И вдруг - падучею звездою - Под сонной скрылася волной.
 Всю ночь не спал старик угрюмый И не молился целый день - Перед собой с невольной думой Все видел чудной девы тень. Дубравы вновь оделись тьмою; Пошла по облакам луна, И снова дева над водою Сидит, прелестна и бледна.
 Глядит, кивает головою, Целует из дали шутя, Играет, плещется волною, Хохочет, плачет, как дитя, Зовет Монаха, нежно стонет... "Монах, Монах! Ко мне, ко мне!..." И вдруг в волнах прозрачных тонет; И все в глубокой тишине.
 На третий день отшельник страстный Близ очарованных брегов Сидел и девы ждал прекрасной, А тень ложилась средь дубров... Заря прогнала тьму ночную: Монаха не нашли нигде, И только бороду седую Мальчишки видели в воде.
 НЕДОКОНЧАННАЯ КАРТИНА.
 Чья мысль восторгом угадала, Постигла тайну красоты? Чья кисть, о небо, означала Сии небесные черты?
 Ты, гений!.. Но любви страданья Его сразили. Взор немой Вперил он на свое созданье И гаснет пламенной душой.
 	 УЕДИНЕНИЕ.
 Блажен, кто в отдаленной сени, Вдали взыскательных невежд, (2) Дни делит меж трудов и лени, Воспоминаний и надежд; Кому Судьба друзей послала, Кто скрыт, по милости Творца, От усыпителя глупца, От пробудителя нахала.
 	ВЕСЕЛЫЙ ПИР.
 Я люблю вечерний пир, Где Веселье председатель, А Свобода, мой кумир, За столом законодатель, Где до утра слово пей! Заглушает крики песен, Где просторен круг гостей, А кружок бутылок тесен.
 ВСЕВОЛОЖСКОМУ.
 	Прости, счастливый сын пиров, Балованный дитя Свободы! Итак, от наших берегов, От мертвой области рабов, Капральства, прихотей и моды Ты скачешь в мирную Москву, Где наслажденьям знают цену, Беспечно дремлют на яву И в жизни любят перемену. Разнообразной и живой Москва пленяет пестротой, Старинной роскошью, пирами, Невестами, колоколами, Забавной, легкой суетой, Невинной прозой и стихами. Ты там на шумных вечерах Увидишь важное Безделье, Жеманство в тонких кружевах И Глупость в золотых очках, И тяжкой Знатности веселье, И Скуку с картами в руках. Всего минутный наблюдатель, Ты посмеешься под рукой; Но вскоре, верный обожатель Забав и лени золотой, Держася моего совета И волю всей душой любя, Оставишь круг большого света И жить решишься для себя. Уже в приюте отдаленном Я вижу мысленно тебя: Кипит в бокале опененном Аи холодная струя; В густом дыму ленивых трубок, В халатах, новые друзья Шумят и пьют! - задорный кубок Обходит их безумный круг, И мчится в радостях Досуг: А там египетские девы Летают, вьются пред тобой; Я слышу звонкие напевы, Стон неги, вопли, дикий вой Их исступленные движенья, Огонь неистовых очей И все, мой друг, в душе твоей Рождает трепет упоенья... Но вспомни, милый: здесь одна, Тебя всечасно ожидая, Вздыхает пленница младая; Весь день уныла и томна, В своей задумчивости сладкой Тихонько плачет под окном От грозных Аргусов украдкой, И смотрит на пустынный дом, Где мы так часто пировали С Кипридой, Вакхом и тобой, Куда с надеждой и тоской Ее желанья улетали. О, скоро ль милого найдут Ее потупленные взоры, И пред любовью упадут Замков ревнивые затворы? 	А наш осиротелый круг. Товарищ, скоро ль оживится? Когда прискачешь, милый друг? Душа во след тебе стремится. Где б ни был ты, возьми венок Из рук младого Сладострастья И докажи, что ты знаток В неведомой науке счастья.
 	 * * *
 Там у леска, за ближнею долиной, Где весело теченье светлых струй, Младой [Эдвин] прощался там с Алиной; Я слышал их последний поцелуй.
 Взошла луна - Алина там сидела, И тягостно ее дышала грудь. Взошла заря - Алина все глядела [Сквозь] белый пар на опустелый путь.
 Там у ручья, под ивою прощальной, Соседних сел пастух ее видал, Когда к ручью волынкою печальной В полдневный жар он стадо созывал.
 Прошли года - другой уж в половине; И вижу я - вдали Эдвин идет. Он шел грустя "?" к дубраве по долине, Где весело "теченье светлых" вод.
 Глядит Эдвин - [под ивою], где с милой Прощался он, стоит святой чернец, Поставлен крест над новою могилой, И на кресте завялых роз венец.
 И в нем душа стеснилась вдруг от страха. [Кто здесь сокрыт?] - читает надпись он Главой поник... упал к ногам монаха, И слышал я его последний стон...
 	 * * *
 Все призрак, суета, 	Все дрянь и гадость; Стакан и красота - 	Вот жизни радость.
 Любовь и вино Нам нужны равно; Без них человек Зевал бы весь век.
 К ним лень еще прибавлю, Лень с ими заодно; [Любовь] я с нею славлю, Она мне льет вино.
 ПЛАТОНИЧЕСКАЯ ЛЮБОВЬ.
 	Я знаю, Лидинька, мой друг, Кому в задумчивости сладкой Ты посвятила свой досуг, Кому ты жертвуешь украдкой От подозрительных подруг. Тебя страшит проказник милый, Очарователь легкокрылый, И хладной важностью своей Тебе несносен Гименей. Ты молишься другому богу, Своей покорствуя Судьбе: Восторги нежные к тебе Нашли пустынную дорогу. Я понял слабый жар очей, Я понял взор полузакрытый, И побледневшие ланиты, И томность поступи твоей.... Твой бог не полною отрадой Своих поклонников дарит. Его таинственной наградой Младая скромность дорожит. Он любит сны воображенья, Он терпит на дверях замок, Он друг стыдливый наслажденья, Он брат любви, но одинок. Когда бессонницей унылой Во тме ночной томишься ты, Он оживляет тайной силой Твои неясные мечты, Вздыхает нежно с бедной Лидой И гонит тихою рукой И сны, внушенные Кипридой, И сладкий, девственный покой. В уединенном наслажденьи Ты мыслишь обмануть любовь. Напрасно! - в самом упоеньи Вздыхаешь и томишься вновь.
 	Амур ужели не заглянет В неосвященный свой приют? Твоя краса, как роза, вянет; Минуты юности бегут. Ужель мольба моя напрасна? Забудь преступные мечты, Не вечно будешь ты прекрасна, Не для себя прекрасна ты.
 "ЗАПИСКА К ЖУКОВСКОМУ."
 Раевский, молоденец прежний, А там уже отважный сын, И Пушкин, школьник неприлежный Парнасских девственниц-богинь, К тебе, Жуковский, заезжали, Но к неописанной печали Поэта дома не нашли - И, увенчавшись кипарисом, С французской повестью Борисом Домой уныло побрели. Какой святой, какая сводня Сведет Жуковского со мной? Скажи - не будешь ли сегодня С Карамзиным, с Карамзиной? - На всякой случай - ожидаю, Тронися просьбою моей, Тебя зовет на чашку чаю Раевский - слава наших дней.
 СТАНСЫ ТОЛСТОМУ.
 Философ ранний, ты бежишь Пиров и наслаждений жизни, На игры младости глядишь С молчаньем хладным укоризны.
 Ты милые забавы света На грусть и скуку променял И на лампаду Эпиктета Златой Горациев фиал.
 Поверь, мой друг, она придет, Пора унылых сожалений, Холодной истины забот И бесполезных размышлений.
 Зевес, балуя смертных чад, Всем возрастам дает игрушки: Над сединами не гремят Безумства резвые гремушки.
 Ах, младость не приходит вновь! Зови же сладкое безделье И легкокрылую любовь, И легкокрылое похмелье!
 До капли наслажденье пей, Живи беспечен, равнодушен! Мгновенью жизни будь послушен. Будь молод в юности твоей!
 "НА КОЛОСОВУ."
 Все пленяет нас в Эсфири: Упоительная речь, Поступь важная в порфире, Кудри черные до плеч, Голос нежный, взор любови, Набеленная рука, Размалеванные брови И огромная нога!
 	 ВОЗРОЖДЕНИЕ.
 Художник-варвар кистью сонной Картину гения чернит И свой рисунок беззаконный Над ней бессмысленно чертит.
 Но краски чуждые, с летами, Спадают ветхой чешуей; Созданье гения пред нами Выходит с прежней красотой.
 Так исчезают заблужденья С измученной души моей, И возникают в ней виденья Первоначальных, чистых дней.
 	 * * *
 Напрасно, милый друг, я мыслил утаить Обманутой [души] холодное волненье. Ты поняла меня - проходит упоенье, 	 Перестаю тебя любить...... [Исчезли навсегда часы очарованья,] 	 Пора прекрасная прошла, 	 Погасли юные желанья, 	 Надежда в сердце умерла.
 	 * * *
 "Tien et mien, - dit Lafontaine - Du monde a rompu le lien". - Quant а moi, je n'en crois rien. Que serait ce, ma Cliмйne, Si tu n'йtais plus la mienne, Si je n'йtais plus le tien?
 ПОСЛАНИЕ К КН. ГОРЧАКОВУ.
 Питомец мод, большого света друг, Обычаев блестящий наблюдатель, Ты мне велишь оставить мирный круг, Где, красоты беспечный обожатель, Я провожу незнаемый досуг. Как ты, мой друг, в неопытные лета, Опасною прельщенный суетой, Терял я жизнь и чувства и покой; Но угорел в чаду большого света И отдохнуть убрался я домой. И, признаюсь, мне во сто крат милее Младых повес счастливая семья, Где ум кипит, где в мыслях волен я, Где спорю вслух, где чувствую живее, И где мы все - прекрасного друзья, Чем вялые, бездушные собранья, Где ум хранит невольное молчанье, Где холодом сердца поражены, Где Бутурлин - невежд законодатель, Где Шепинг - царь, а скука - председатель, Где глупостью единой все равны. Я помню их, детей самолюбивых, Злых без ума, без гордости спесивых, И, разглядев тиранов модных зал, Чуждаюсь их укоров и похвал!.. Когда в кругу Лаис благочестивых Затянутый невежда-генерал Красавицам внимательным и сонным С трудом острит французский мадригал, Глядя на всех с нахальством благосклонным, И все вокруг и дремлют, и молчат, Крутят усы и шпорами бренчат Да изредка с улыбкою зевают, - Тогда, мой друг, забытых шалунов Свобода, Вакх и музы угощают. Не слышу я бывало-острых слов, Политики смешного лепетанья, Не вижу я изношенных глупцов, Святых невежд, почетных подлецов B мистики придворного кривлянья!.. И ты на миг оставь своих вельмож И тесный круг друзей моих умножь. О ты, харит любовник своевольный, Приятный льстец, язвительный болтун, Попрежнему остряк небогомольный, Попрежнему философ и шалун.
 	 * * *
 Недавно тихим вечерком Пришел гулять я в рощу нашу И там у речки под дубком Увидел спящую Наташу. Вы знаете, мои "друзья" "?", К Наташе подкра[вшись]"я", Поцеловал два раза "смело""?", Спокойно девица м"оя""?" Во сне вздохнула, покраснела; Я дал и третий "поцелуй""?", [Она проснуться не ж"елала""?"], Тогда я ей "нрзб." И тут уже затр"епетала""?".

 Примечания (1) дальнейший текст неизвестен (2) в рукописном тексте: Вдали тиранов и невежд
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1817 - апрель 1820
 	 ЛИЛЕ.
 Лила, Лила! я страдаю Безотрадною тоской, Я томлюсь, я умираю, Гасну пламенной душой; Но любовь моя напрасна: Ты смеешься надо мной. Смейся, Лила: ты прекрасна И бесчувственной красой.
 ИСТОРИЯ СТИХОТВОРЦА.
 Внимает он привычным ухом 	 Свист; Марает он единым духом 	 Лист; Потом всему терзает свету 	 Слух; Потом печатает - и в Лету 	 Бух!
 МАДРИГАЛ М....ОЙ.
 О вы, которые любовью не горели, Взгляните на нее - узнаете любовь. О вы, которые уж сердцем охладели, Взгляните на нее: полюбите вы вновь.
 ИМЯНИНЫ.
 Умножайте шум и радость; Пойте песни в добрый час: Дружба, Грация и Младость Имянинницы у нас. Между тем дитя крылато, Вас приветствуя, друзья, Втайне думает: когда-то Имянинник буду я!
 	 К. А. Б***.
 Что можем на скоро стихами молвить ей? Мне истина всего дороже. Подумать не успев, скажу: ты всех милей; Подумав, я скажу все то же.
 	"В АЛЬБОМ СОСНИЦКОЙ."
 Вы съединять могли с холодностью сердечной Чудесный жар пленительных очей. Кто любит вас, тот очень глуп, конечно; Но кто не любит вас, тот во сто раз глупей.
 	 " БАКУНИНОЙ. "
 Напрасно воспевать мне ваши имянины При всем усердии послушности моей; Вы не милее в день святой Екатерины За тем, что никогда не льзя быть вас милей.
 "НА АРАКЧЕЕВА"
 Всей России притеснитель, Губернаторов мучитель И Совета он учитель, А царю он - друг и брат. Полон злобы, полон мести, Без ума, без чувств, без чести, Кто ж он? Преданный без лести, Б"- - - -" грошевой солдат.
 "НА КН. А. Н. ГОЛИЦЫНА."
 Вот Хвостовой покровитель, Вот холопская душа, Просвещения губитель, Покровитель Бантыша! Напирайте, бога ради, На него со всех сторон! Не попробовать ли сзади? Там всего слабее он.
 	"НИМФОДОРЕ СЕМЕНОВОЙ."
 Желал бы быть твоим, Семенова, покровом, Или собачкою постельною твоей, - 	 Или поручиком Барковым. - 	 Ах, он поручик! ах, злодей!
 	ДОБРЫЙ СОВЕТ.
 Давайте пить и веселиться, Давайте жизнию играть, Пусть чернь слепая суетится, Не нам безумной подражать. Пусть наша ветреная младость Потонет в неге и в вине, Пусть изменяющая радость Нам улыбнется хоть во сне. Когда же юность легким дымом Умчит веселья юных дней, Тогда у старости отымем Все, что отымется у ней.
 	 ТЫ И Я.
 Ты богат, я очень беден; Ты прозаик, я поэт; Ты румян, как маков цвет, Я как смерть и тощ, и бледен. Не имея в век забот, Ты живешь в огромном доме; Я ж средь горя и хлопот Провожу дни на соломе. Ешь ты сладко всякой день, Тянешь вины на свободе, И тебе не редко лень Нужный долг отдать природе; Я же с черствого куска, От воды сырой и пресной, Сажен за сто с чердака За нуждой бегу известной. Окружен рабов толпой. С грозным деспотизма взором, Афедрон ты жирный свой Подтираешь коленкором; Я же грешную дыру Не балую детской модой И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру.
 "ЗАПИСКА К ЖУКОВСКОМУ."
 Штабс-капитану, Гете, Грею, Томсону, Шиллеру привет! Им поклониться честь имею, Но сердцем истинно жалею, Что никогда их дома нет.
 ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК.
 Ты прав - несносен Фирс ученый, Педант надутый и мудреный - Он важно судит обо всем, Всего он знает по немногу. Люблю тебя, сосед Пахом - Ты просто глуп, и слава богу.
 	 "К ПОРТРЕТУ ДЕЛЬВИГА."
 Се самый Дельвиг тот, что нам всегда твердил, Что, коль судьбой ему даны б Нерон и Тит, То не в Нерона меч, но в Тита сей вонзил - Нерон же без него правдиву смерть узрит.
 	 "К ПОРТРЕТУ ЧЕДАЕВА."
 	 Он вышней волею небес 	 Рожден в оковах службы царской; Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, 	 А здесь он - офицер гусарской.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1820
 	 ДОРИДЕ.
 Я верю: я любим; для сердца нужно верить. Нет, милая моя не может лицемерить; Все непритворно в ней: желаний томный жар, Стыдливость робкая, Харит бесценный дар, Нарядов и речей приятная небрежность И ласковых имен младенческая нежность.
 	 * * *
 Мне бой знаком - люблю я звук мечей; От первых лет поклонник бранной Славы, Люблю войны кровавые забавы, И смерти мысль мила душе моей. Во цвете лет свободы верный воин, Перед собой кто смерти не видал, Тот полного веселья не вкушал И милых жен лобзаний не достоин.
 	ЮРЬЕВУ.
 Любимец ветреных Лаис, Прелестный баловень Киприды - Умей сносить, мой Адонис, Ее минутные обиды! Она дала красы младой Тебе в удел очарованье, И черный ус, и взгляд живой, Любви улыбку и молчанье. С тебя довольно, милый друг. Пускай, желаний пылких чуждый, Ты поцалуями подруг Не наслаждаешься, что нужды? В чаду веселий городских, На легких играх Терпсихоры К тебе красавиц молодых Летят задумчивые взоры. Увы! язык любви немой, Сей вздох души красноречивый. Быть должен сладок, милый мой, Беспечности самолюбивой. И счастлив ты своей судьбой. А я, повеса вечно-праздный, Потомок негров безобразный, Взрощенный в дикой простоте, Любви не ведая страданий, Я нравлюсь юной красоте Бесстыдным бешенством желаний; С невольным пламенем ланит Украдкой нимфа молодая, Сама себя не понимая, На фавна иногда глядит.
 	 * * *
 Я видел Азии бесплодные пределы, Кавказа дальный край, долины "?" обгорелы, Жилище [дикое]черкесских табунов, Подкумка знойный брег, пустынные вершины, Обвитые венцом летучим облаков, 	 И закубанские равнины!
 [Ужасный край чудес]!.... там жаркие ручьи 	 Кипят в утесах раскаленных, 	 Благословенные струи! Надежда верная болезнью изнуренных. 	[Мой взор встречал] близ дивных берегов Увядших юношей, отступников пиров, На муки тайные Кипридой осужденных, И юных ратников на ранних костылях, И хилых стариков в печальных сединах.
 	 * * *
 Аптеку позабудь ты для венков лавровых И не мори больных, но усыпляй здоровых.
 	 * * *
 Увы! за чем она блистает Минутной, нежной красотой? Она приметно увядает Во цвете юности живой... Увянет! Жизнью молодою Не долго наслаждаться ей; Не долго радовать собою Счастливый круг семьи своей, Беспечной, милой остротою Беседы наши оживлять И тихой, ясною душою Страдальца душу услаждать... Спешу в волненьи дум тяжелых, Сокрыв уныние мое, Наслушаться речей веселых И наглядеться на нее; Смотрю на все ее движенья, Внимаю каждый звук речей - И миг единый разлученья Ужасен для души моей.
 	 К***
 Зачем безвремянную скуку Зловещей думою питать, И неизбежную разлуку В уныньи робком ожидать? И так уж близок день страданья! Один, в тиши пустых полей, Ты будешь звать воспоминанья Потерянных тобою дней! Тогда изгнаньем и могилой, Несчастный! будешь ты готов Купить хоть слово девы милой, Хоть легкий шум ее шагов.
 	 * * *
 Мне вас не жаль, года весны моей, Протекшие в мечтах любви напрасной, - Мне вас не жаль, о таинства ночей, Воспетые цевницей сладострастной;
 [Мне вас не жаль], неверные друзья, Венки пиров и чаши круговые, - Мне вас не жаль, изменницы младые, - Задумчивый, забав чуждаюсь я.
 Но где же вы, [минуты] умиленья, Младых надежд, сердечной тишины? [Где прежний жар] и слезы вдохновенья?.. Придите вновь, года моей весны!
 	 * * *
 	 Погасло дневное светило; На море синее вечерний пал туман. 	Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан. 	 Я вижу берег отдаленный, Земли полуденной волшебные края; С волненьем и тоской туда стремлюся я, 	 Воспоминаньем упоенный... И чувствую: в очах родились слезы вновь; 	 Душа кипит и замирает; Мечта знакомая вокруг меня летает; Я вспомнил прежних лет безумную любовь, И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило, Желаний и надежд томительный обман... 	Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан. Лети, корабль, неси меня к пределам дальным По грозной прихоти обманчивых морей, 	 Но только не к брегам печальным 	 Туманной родины моей, 	 Страны, где пламенем страстей 	 Впервые чувства разгорались, Где музы нежные мне тайно улыбались, 	 Где рано в бурях отцвела 	 Моя потерянная младость, Где легкокрылая мне изменила радость И сердце хладное страданью предала. 	 Искатель новых впечатлений, 	Я вас бежал, отечески края; 	Я вас бежал, питомцы наслаждений, Минутной младости минутные друзья; И вы, наперсницы порочных заблуждений, Которым без любви я жертвовал собой, Покоем, славою, свободой и душой, И вы забыты мной, изменницы младые, Подруги тайные моей весны златыя, И вы забыты мной... Но прежних сердца ран, Глубоких ран любви, ничто не излечило... 	Шуми, шуми, послушное ветрило, Волнуйся подо мной, угрюмый океан...
 	 ДОЧЕРИ КАРАГЕОРГИЯ.
 	 Гроза луны, свободы воин, 	 Покрытый кровию святой. Чудесный твой отец, преступник и герой, И ужаса людей, и славы был достоин. 	 Тебя, младенца, он ласкал На пламенной груди рукой окровавленной; 	 Твоей игрушкой был кинжал - 	 Братоубийством изощренный.... Как часто, возбудив свирепой мести жар, Он, молча, над твоей невинной колыбелью Убийства нового обдумывал удар - И лепет твой внимал, и не был чужд веселью... Таков был: сумрачный, ужасный до конца. Но ты, прекрасная, ты бурный век отца Смиренной жизнию пред небом искупила: 	 С могилы грозной к небесам 	 Она, как сладкий фимиам, Как чистая любви молитва, восходила.
 К ПОРТРЕТУ ВЯЗЕМСКОГО.
 Судьба свои дары явить желала в нем, В счастливом баловне соединив ошибкой Богатство, знатный род - с возвышенным умом И простодушие с язвительной улыбкой.
 	 ЧЕРНАЯ ШАЛЬ.
 Гляжу, как безумный, на черную шаль, И хладную душу терзает печаль.
 Когда легковерен и молод я был, Младую гречанку я страстно любил;
 Прелестная дева ласкала меня, Но скоро я дожил до черного дня.
 Однажды я созвал веселых гостей; Ко мне постучался презренный еврей;
 "С тобою пируют (шепнул он) друзья; Тебе ж изменила гречанка твоя."
 Я дал ему злата и проклял его И верного позвал раба моего.
 Мы вышли; я мчался на быстром коне. И кроткая жалость молчала во мне.
 Едва я завидел гречанки порог, Глаза потемнели, я весь изнемог...
 В покой отдаленный вхожу я один... Неверную деву лобзал армянин.
 Не взвидел я света; булат загремел.... Прервать поцелуя злодей не успел.
 Безглавое тело я долго топтал, И молча на деву, бледнея, взирал.
 Я помню моленья.... текущую кровь.... Погибла гречанка, погибла любовь!
 С главы ее мертвой сняв черную шаль, Отер я безмолвно кровавую сталь.
 Мой раб, как настала вечерняя мгла, В дунайские волны их бросил тела.
 С тех пор не цалую прелестных очей, С тех пор я не знаю веселых ночей.
 Гляжу, как безумный, на черную шаль И хладную душу терзает печаль.
 	 * * *
 Когда б писать ты начал с дуру, Тогда б наверно ты пролез Сквозь нашу тесную цензуру, Как внидишь в царствие небес.
 "НА КАЧЕНОВСКОГО."
 Хаврониос! ругатель закоснелый, Во тьме, в пыли, в презреньи поседелый, Уймись, дружок! к чему журнальный шум И пасквилей томительная тупость? Затейник зол, с улыбкой скажет Глупость. Невежда глуп, зевая, скажет Ум.
 	 * * *
 Как брань тебе не надоела? Расчет короток мой с тобой: Ну так! я празден, я без дела, А ты бездельник деловой.
 ЭПИГРАММА. "НА ГР. Ф. И. ТОЛСТОГО"
 В жизни мрачной и презренной Был он долго погружен, Долго все концы вселенной Осквернял развратом он. Но, исправясь по не многу, Он загладил свой позор, И теперь он - слава богу Только что картежный вор.
 	 НЕРЕИДА.
 Среди зеленых воля, лобзающих Тавриду, На утренней заре я видел Нереиду. Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть: Над ясной влагою - полубогиня грудь Младую, белую как лебедь, воздымала И пену из власов струею выжимала.
 	 * * *
 Редеет облаков летучая гряда; Звезда печальная, вечерняя звезда, Твой луч осеребрил увядшие равнины, И дремлющий залив, и черных скал вершины; Люблю твой слабый свет в небесной вышине: Он думы разбудил, уснувшие во мне. Я помню твой восход, знакомое светило, Над мирною страной, где все для сердца мило, Где стройны тополы в долинах вознеслись, Где дремлет нежный мирт и темный кипарис, И сладостно шумят полуденные волны. Там некогда в горах, сердечной думы полный, Над морем я влачил задумчивую лень, Когда на хижины сходила ночи тень - И дева юная во мгле тебя искала И именем своим подругам называла.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1821
 К."нязь" Г- со мною [не знаком]. Я не видал такой негодной смеси: Составлен он из подлости и спеси, Но подлости побольше спеси в "нем". В сраженьи трус, в трахтире он бурлак, В передней он подлец, в гостиной он дурак.
 ЗЕМЛЯ И МОРЕ.
 Когда по синеве морей Зефир скользит и тихо веет В ветрила гордых кораблей И челны на волнах лелеет; Забот и дум слогая груз, Тогда ленюсь я веселее - И забываю песни Муз: Мне моря сладкий шум милее. Когда же волны по брегам Ревут, кипят и пеной плещут, И гром гремит по небесам, И молнии во мраке блещут - Я удаляюсь от морей В гостеприимные дубровы; Земля мне кажется верней, И жалок мне рыбак суровый; Живет на утлом он челне, Игралище слепой пучины. А я в надежной тишине Внимаю шум ручья долины.
 КРАСАВИЦА ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ.
 Взгляни на милую, когда свое чело Она пред зеркалом цветами окружает, Играет локоном - и верное стекло Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.
 	 МУЗА.
 В младенчестве моем она меня любила И семиствольную цевницу мне вручила. Она внимала мне с улыбкой - и слегка, По звонким скважинам пустого тростника, Уже наигрывал я слабыми перстами И гимны важные, внушенные богами, И песни мирные фригийских пастухов. С утра до вечера в немой тени дубов Прилежно я внимал урокам девы тайной, И, радуя меня наградою случайной, Откинув локоны от милого чела, Сама из рук моих свирель она брала. Тростник был оживлен божественным дыханьем И сердце наполнял святым очарованьем.
 	 * * *
 Я пережил свои желанья, Я разлюбил свои мечты; Остались мне одни страданья, Плоды сердечной пустоты.
 Под бурями судьбы жестокой Увял цветущий мой венец - Живу печальный, одинокой, И жду: придет ли мой конец?
 Так, поздним хладом пораженный, Как бури слышен зимний свист, Один - на ветке обнаженной Трепещет запоздалый лист!...
 	 ВОЙНА.
 	 Война! Подъяты наконец, 	 Шумят знамены бранной чести! 	Увижу кровь, увижу праздник мести; Засвищет вкруг меня губительный свинец. 	 И сколько сильных впечатлений 	 Для жаждущей души моей! 	 Стремленье бурных ополчений, 	 Тревоги стана, звук мечей, 	 И в роковом огне сражений 	 Паденье ратных и вождей! 	 Предметы гордых песнопений 	 Разбудят мой уснувший гений! - Все ново будет мне: простая сень шатра, 	Огни врагов, их чуждое взыванье, Вечерний барабан, гром пушки, визг ядра 	 И смерти грозной ожиданье. Родишься ль ты во мне, слепая славы страсть, Ты, жажда гибели, свирепый жар героев? Венок ли мне двойной достанется на часть, Кончину ль темную судил мне жребий боев? И все умрет со мной: надежды юных дней, Священный сердца жар, к высокому стремленье, Воспоминание и брата и друзей, И мыслей творческих напрасное волненье, И ты, и ты, любовь!... Ужель ни бранный шум, Ни ратные труды, ни ропот гордой Славы, Ничто не заглушит моих привычных дум? 	Я таю, жертва злой отравы: Покой бежит меня, нет власти над собой, И тягостная лень душою овладела... 	Что ж медлит ужас боевой? Что ж битва первая еще не закипела?
 	 ДЕЛЬВИГУ.
 Друг Дельвиг, мой парнасский брат, Твоей я прозой был утешен, Но признаюсь, барон, я грешен: Стихам я больше был бы рад. Ты знаешь сам: в минувши годы Я на брегу парнасских вод Любил марать поэмы, оды, И даже зрел меня народ На кукольном театре моды. Бывало, что ни напишу, Все для иных не Русью пахнет; Об чем цензуру ни прошу, Ото всего Т"имковский" ахнет. Теперь едва, едва дышу! От воздержанья муза чахнет, И редко, редко с ней грешу. К неверной Славе я хладею; И по привычке лишь одной Лениво волочусь за нею. Как муж за гордою женой. Я позабыл ее обеты, Одна свобода мой кумир, Но все люблю, мои поэты, Счастливый голос ваших лир. Так точно, позабыв сегодня Проказы младости своей, Глядит с улыбкой ваша сводня На шашни молодых б"- - - - -".
 "ИЗ ПИСЬМА К ГНЕДИЧУ."
 В стране, где Юлией венчанный И хитрым Августом изгнанный Овидий мрачны дни влачил; Где элегическую лиру Глухому своему кумиру Он малодушно посвятил: Далече северной столицы Забыл я вечный ваш туман, И вольный глас моей цевницы Тревожит сонных молдаван. Все тот же я - как был и прежде; С поклоном не хожу к невежде, С Орловым спорю, мало пью, Октавию - в слепой надежде - Молебнов лести не пою. И Дружбе легкие посланья Пишу без строгого старанья. Ты, коему судьба дала И смелый ум и дух высокой, И важным песням обрекла, Отраде жизни одинокой; О ты, который воскресил Ахилла призрак величавый, Гомера Музу нам явил И смелую певицу славы От звонких уз освободил - Твой глас достиг уединенья, Где я сокрылся от гоненья Ханжи и гордого глупца, И вновь он оживил певца, Как сладкий голос вдохновенья. Избранник Феба! твой привет, Твои хвалы мне драгоценны; Для Муз и дружбы жив поэт. Его враги ему презренны - Он Музу битвой площадной Не унижает пред народом; И поучительной лозой Зоила хлещет - мимоходом.
 	 * * *
 Наперсница моих сердечных дум, О ты, чей глас приятный и небрежный Смирял порой [страстей] [порыв] мятежный И веселил [порой] [унылый] ум, О верная, задумчивая лира
 	 КИНЖАЛ.
 	 Лемносской бог тебя сковал 	 Для рук бессмертной Немезиды, Свободы тайный страж, карающий кинжал, Последний судия Позора и Обиды.
 Где Зевса гром молчит, где дремлет меч Закона, 	Свершитель ты проклятий и надежд, 	 Ты кроешься под сенью трона, 	 Под блеском праздничных одежд.
 	Как адской луч, как молния богов, Немое лезвие злодею в очи блещет, 	 И озираясь он трепещет, 	 Среди своих пиров.
 Везде его найдет удар нежданный твой: На суше, на морях, во храме, под шатрами, 	 За потаенными замками, 	 На ложе сна, в семье родной.
 Шумит под Кесарем заветный Рубикон, Державный Рим упал, главой поник Закон: 	 Но Брут восстал вольнолюбивый: Ты Кесаря сразил - и мертв объемлет он 	 Помпея мрамор горделивый.
 Исчадье мятежей подъемлет злобный крик: 	 Презренный, мрачный и кровавый, 	 Над трупом Вольности безглавой 	 Палач уродливый возник.
 Апостол гибели, усталому Аиду 	 Перстом он жертвы назначал, 	 Но вышний суд ему послал 	 Тебя и деву Эвмениду.
 О юный праведник, избранник роковой, 	 О Занд, твой век угас на плахе; 	 Но добродетели святой 	 Остался глас в казненном прахе.
 В твоей Германии ты вечной тенью стал, 	 Грозя бедой преступной силе - 	 И на торжественной могиле 	 Горит без надписи кинжал.
 	 * * *
 Все так же "ль" осеняют своды [Сей храм] [Парнасских] трех цариц? Все те же ль клики юных жриц? Все те же "ль" вьются хороводы?... Ужель умолк волшебный глас Семеновой, сей чудной Музы? Ужель, навек оставя нас, Она расторгла с Фебом узы, И славы русской луч угас? Не верю! вновь она восстанет. Ей вновь готова дань сердец, Пред нами долго не "увянет" Ее торжественный венец. И для нее любовник"?" славы, Наперсник важных Аонид"?", Младой Катенин воскресит Эсхила гений величавый И ей [порфиру] возвратит.
 	 * * *
 Я не люблю твоей Кори"ны", Скучны"?" любезности"?" картины. В ней только слезы да печаль [И] фразы госпожи де Сталь. Милее мне жив"ая" "?" м"ладость" "?", Рассудок с сердцем пополам, Приятной"?" лести жар"?" и сладость"?", И смелость едких эпиграм, Веселость шуток и рассказов, Воображенье, ум и вкус. И для того, мой Б"езобразов" "?", К тебе
 	 * * *
 "Хоть впрочем он поэт изрядный, Эмилий человек пустой". - "Да ты чем полон, шут нарядный? А, понимаю: сам собой: Ты полон дряни, милый мой!"
 	"В. Л. ДАВЫДОВУ"
 	Меж тем как генерал Орлов - Обритый рекрут Гименея - Священной страстью пламенея, Под меру подойти готов; Меж тем как ты, проказник умный, Проводишь ночь в беседе шумной, И за бутылками Аи Сидят Раевские мои - Когда везде весна младая С улыбкой распустила грязь, И с горя на брегах Дуная Бунтует наш безрукой князь... Тебя, Раевских и Орлова, И память Каменки любя - Хочу сказать тебе два слова Про Кишинев и про себя. -
 	На этих днях, [среди] собора, Митрополит, седой обжора, Перед обедом невзначай Велел жить долго всей России И с сыном Птички и Марии Пошел христосоваться в рай... Я стал умен, [я] лицемерю - Пощусь, молюсь и твердо верю, Что бог простит мои грехи, Как государь мои стихи. Говеет Инзов, и намедни Я променял парна"сски" бредни И лиру, грешный дар судьбы, На часослов и на обедни, Да на сушеные грибы. Однакож гордый мой рассудок Мое раска"янье" бранит, А мой ненабожный желудок "Помилуй, братец"?", - говорит, - Еще когда бы кровь Христова Была хоть, например, лафит... Иль кло-д-вужо, тогда б ни слова, А то - подумай, как смешно! - С водой молдавское вино". Но я молюсь - и воздыхаю... Крещусь, не внемлю Сатане... А все невольно вспоминаю, Давыдов, о твоем вине...
 	Вот эвхаристия [другая], Когда и ты, и милый брат, Перед камином надевая Демократической халат, Спасенья чашу наполняли Беспенной, мерзлою струей, И за здоровье тех и той До дна, до капли выпивали!.. Но те в Неаполе шалят, А та едва ли там воскреснет... Народы тишины хотят, И долго их ярем не треснет. Ужель надежды луч исчез? Но нет! - мы счастьем насладимся, Кровавой чаш"ей" причастимся - И я скажу: Христос воскрес.
 	 ДЕВА.
 Я говорил тебе: страшися девы милой! Я знал, она сердца влечет невольной силой. Неосторожный друг! я знал, нельзя при ней Иную замечать, иных искать очей. Надежду потеряв, забыв измены сладость, Пылает близ нее задумчивая младость; Любимцы счастия, наперсники Судьбы Смиренно ей несут влюбленные мольбы; Но дева гордая их чувства ненавидит И очи опустив не внемлет и не видит.
 	 КАТЕНИНУ.
 Кто мне пришлет ее портрет, Черты волшебницы прекрасной Талантов обожатель страстный, Я прежде был ее поэт. С досады, может быть, неправой: Когда одна в дыму кадил Красавица блистала славой, Я свистом гимны заглушил. Погибни злобы миг единый, Погибни лиры ложный звук: Она виновна, милый друг, Пред Селименой и Моиной. Так легкомысленной душой, О боги! смертный вас поносит: Но вскоре трепетной рукой Вам жертвы новые приносит.
 К МОЕЙ ЧЕРНИЛЬНИЦЕ.
 	Подруга думы праздной, Чернильница моя; Мой век разнообразный Тобой украсил я. Как часто друг веселья С тобою забывал Условный час похмелья И праздничный бокал: Под сенью хаты скромной, В часы печали томной, Была ты предо мной С лампадой и Мечтой. - В минуты вдохновенья К тебе я прибегал И Музу призывал На пир воображенья. Прозрачный, легкой дым Носился над тобою, И с трепетом живым В нем быстрой чередою "		 " Сокровища мои На дне твоем таятся. Тебя я посвятил Занятиям досуга И с Ленью примирил: Она твоя подруга. С тобой успех узнал Отшельник неизвестный... Заветный твой кристал Хранит огонь небесный; И под вечер, когда Перо по книжке бродит, Без вялого труда Оно в тебе находит Концы моих стихов И верность выраженья; То звуков или слов Нежданное стеченье, То едкой шутки соль, То Правды слог суровый, То странность рифмы новой, Неслыханной дотоль. С глупцов сорвав одежду, Я весело клеймил Зоила и невежду Пятном твоих чернил... Но их не разводил Ни тайной злости пеной, Ни ядом клеветы. И сердца простоты Ни лестью, ни изменой Не замарала ты.
 	Но здесь, на лоне лени, Я слышу нежны пени Заботливых друзей... Ужели их забуду, Друзей души моей, И им неверен буду? Оставь, оставь порой Привычные затеи, И дактил, и хореи Для прозы почтовой. Минуты хладной скуки, Сердечной пустоты, Уныние разлуки, Всегдашние мечты, Мои надежды, чувства Без лести, без искусства Бумаге передай... Болтливостью небрежной И ветреной и нежной Их сердце утешай...
 	Беспечный сын природы, Пока златые годы В забвеньи трачу я, Со мною неразлучно Живи благополучно, Наперсница моя.
 	Когда же берег ада На век меня возьмет, Когда на век уснет Перо, моя отрада. И ты, в углу пустом Осиротев, остынешь И на всегда покинешь Поэта тихий дом... Чедаев, друг мой милый, Тебя возьмет унылый; Последний будь привет Любимцу прежних лет. - Иссохшая, пустая, Меж двух его картин Останься век немая, Укрась его камин. - Взыскательного света Очей не привлекай, Но верного поэта Друзьям напоминай.
 ХРИСТОС ВОСКРЕС.
 Христос воскрес, моя Реввека! Сегодня следуя душой Закону бога-человека, С тобой цалуюсь, ангел мой. А завтра к вере Моисея За поцалуй я не робея Готов, еврейка, приступить - И даже то тебе вручить, Чем можно верного еврея От православных отличить.
 	 ЧЕДАЕВУ.
 	В стране, где я забыл тревоги прежних лет, Где прах Овидиев пустынный мой сосед, Где слава для меня предмет заботы малой, Тебя недостает душе моей усталой. Врагу стеснительных условий и оков, Не трудно было мне отвыкнуть от пиров, Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет, И правду пылкую приличий хлад объемлет. Оставя шумный круг безумцев молодых, В изгнании моем я не жалел об них; Вздохнув, оставил я другие заблужденья, Врагов моих предал проклятию забвенья, И, сети разорвав, где бился я в плену, Для сердца новую вкушаю тишину. В уединении мой своенравный гений Познал и тихой труд, и жажду размышлений. Владею днем моим; с порядком дружен ум; Учусь удерживать вниманье долгих дум: Ищу вознаградить в объятиях свободы Мятежной младостью утраченные годы И в просвещении стать с веком наровне. Богини мира, вновь явились Музы мне И независимым досугам улыбнулись; Цевницы брошенной уста мои коснулись; Старинный звук меня обрадовал - и вновь Пою мои мечты, природу и любовь, И дружбу верную, и милые предметы, Пленявшие меня в младенческие леты, В те дни, когда, еще незнаемый никем, Не зная ни забот, ни цели, ни систем, Я пеньем оглашал приют забав и лени И царскосельские хранительные сени.
 	Но Дружбы нет со мной. Печальный вижу я Лазурь чужих небес, полдневные края; Ни музы, ни труды, ни радости досуга - Ничто не заменит единственного друга. Ты был целителем моих душевных сил; О неизменный друг, тебе я посвятил И краткий век, уже испытанный Судьбою, И чувства - может быть спасенные тобою! Ты сердце знал мое во цвете юных дней; Ты видел, как потом в волнении страстей Я тайно изнывал, страдалец утомленный; В минуту гибели над бездной потаенной Ты поддержал меня недремлющей рукой; Ты другу заменил надежду и покой; Во глубину души вникая строгим взором, Ты оживлял ее советом иль укором; Твой жар воспламенял к высокому любовь; Терпенье смелое во мне рождалось вновь; Уж голос клеветы не мог меня обидеть, Умел я презирать, умея ненавидеть. Что нужды было мне в торжественном суде Холопа знатного, невежды "при" звезде, Или философа, который в прежни лета Развратом изумил четыре части света, Но просветив себя, загладил свой позор: Отвыкнул от вина и стал картежный вор? Оратор Лужников, никем не замечаем, Мне мало досаждал своим безвредным лаем Мне ль было сетовать о толках шалунов, О лепетаньи дам, зоилов и глупцов И сплетней разбирать игривую затею, Когда гордиться мог я дружбою твоею? Благодарю богов: прешел я мрачный путь; Печали ранние мою теснили грудь; К печалям я привык, расчелся я с Судьбою И жизнь перенесу стоической душою.
 	Одно желание: останься ты со мной! Небес я не томил молитвою другой. О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки? Когда соединим слова любви и руки? Когда услышу я сердечный твой привет?... Как обниму тебя! Увижу кабинет, Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель. Приду, приду я вновь, мой милый домосед, С тобою вспоминать беседы прежних лет, Младые вечера, пророческие споры, Знакомых мертвецов живые разговоры; Поспорим, перечтем, посудим, побраним, Вольнолюбивые надежды оживим, И счастлив буду я; но только, ради бога, Гони ты Шепинга от нашего порога.
 	 * * *
 Кто видел край, где роскошью природы Оживлены дубравы и луга. Где весело шумят "и" блещут воды И мирные ласкают берега, Где на холмы под лавровые своды Не смеют лечь угрюмые снега? [Скажите мне: кто видел край прелестный, Где я любил, изгнанник неизвестный]?
 Златой предел! любимый край Эльвины, К тебе летят желания мои! Я помню скал прибрежные стремнины, Я помню вод веселые струи, И тень, и шум - и красные долины, Где [в тишине] простых татар семьи Среди забот и с дружбою взаимной Под кровлею живут гостеприимной.
 Все живо там, все там очей отрада, Сады татар, селенья, города: Отражена волнами скал громада, В морской дали теряются суда, Янтарь висит на лозах винограда; Б лугах шумят бродящие стада... И зрит пловец - могила Митридата Озарена сиянием заката.
 И там, где мирт шумит над падшей урной, Увижу ль вновь сквозь темные леса И своды скал, и моря блеск лазурный. И ясные, как радость, небеса? Утихнет ли волненье жизни бурной? Минувших лет воскреснет ли краса? Приду ли вновь под сладостные тени Душой уснуть на лоне мирной лени?*
 *В последней незавершенной рукописной редакции четвертая строфа читается так:
 Когда луны сияет лик двурогой И луч ее во мраке серебрит Немой залив и [склон горы] отлогой И хижину, где поздний огнь горит - И с седоком приморского дорогой Привычный конь над бездною бежит... И в темноте, как призрак безобразный, Стоит вельблюд, вкуш"ая" отдых праздный.
 	 * * *
 Раззевавшись от обедни, К К"атакази" еду в дом. Что за греческие бредни, Что за греческой содом! Подогнув под "----" ноги, За вареньем, средь прохлад, Как египетские боги, Дамы преют и молчат.
 "Признаюсь пред всей Европой, - Хромоногая кричит: - М"аврогений" толсто"---"ый Душу, сердце мне томит. Муж! вотще карманы грузно Ты набил в семье моей. И вотще ты пятишь гузно, М"аврогений" мне милей".
 Здравствуй, круглая соседка! Ты бранчива, ты скупа, Ты неловкая кокетка, Ты плешива, ты глупа. Говорить с тобой нет мочи - Все прощаю! бог с тобой; Ты с утра до темной ночи Рада в банк играть со мной.
 Вот еврейка с Тадарашкой. Пламя пышет в подлеце, Лапу держит под рубашкой, Рыло на ее лице. Весь от ужаса хладею: Ах, еврейка, бог убьет! Если верить Моисею, Скотоложница умрет!
 Ты наказана сегодня, И тебя пронзил Амур, О чувствительная сводня, О краса молдавских дур. Смотришь: каждая девица Пред тобою с молодцом, Ты ж одна, моя вдовица, С указательным перстом.
 Ты умна, велеречива, Кишеневская Жанлис, Ты бела, жирна, шутлива, Пучеокая Тарсис. Не хочу судить я строго, Но к тебе не льнет душа - Так послушай, ради бога, Будь глупа, да хороша.
 	 * * *
 	 Недавно бедный музульман 	 В Юрзуфе жил с детьми, с женою; Душевно почитал священный Алькоран 	 И счастлив был своей судьбою; Мехмет (так звался он) прилежно целый день 	 Ходил за ульями, за стадом 	 И за домашним виноградом, 	 Не зная, что такое лень; Жену свою любил - "Фатима" это знала, И каждый год ему детей она рожала - По-нашему, друзья, хоть это и смешно, 	Но у татар уж так заведено. - 	Фатима раз - (она в то время 	 Несла трехмесячное бремя,- А каждый ведает, что в эти времена И даже самая степенная [жена] Имеет прихоти то эти, "то" другие, 	 И, боже упаси, какие!) Фатима говорит умильно муженьку: "Мой друг, мне хочется ужасно каймаку. 	 Теряю память я, рассу"док", 	 Во мне так и горит желудок; Я не спала всю ночь - и посмотри, душа, Сегодня, верно, "я" совсем нехорошо. 	 Всего мне [должно опасаться]: 	 Не смею даже почесаться, Чтоб крошку не родить с сметаной на носу - 	 Такой я муки не снесу. Любезный, миленькой, красавец, мой дружочек, Достань мне каймаку хоть крохотный кусочек". Мехмет [разнежился], собрался, завязал 	 В кушак тарелку жестяную, Детей благословил, жену поцеловал И мигом "?" в ближнюю долину побежал, 	 Чтобы порадовать больную. Не шел он, а летел - зато в обратный путь Пустился по горам, едва, едва шагая; И скоро стал искать, совсем изнемогая, 	 Местечка, где бы отдохнуть. 	 По счастью, на конце долины 	 Увидел он ручей, Добрел до берегов и лег в тени ветвей. 	 Журчанье вод, дерев вершины, Душистая трава, прохладный бережок, 	 И тень, и легкой "?" ветерок - 	 Все нежило, все говорило: "Люби иль почивай!" - Люби! таких затей 	 Мехмету в ум не приходило, 	Хоть [он] и мог "?". - Но спать! вот это мило - 	 Благоразумн"ей" и верней.- 	За то Мехмет, как царь, уснул в долине; Положим, что царям [приятно спать] дано 	 Под балдахином "на перине", 	 Хоть это, впрочем, мудрено.
 	 "ВЯЗЕМСКОМУ."
 Язвительный поэт, остряк замысловатый, И блеском [колких слов], и шутками богатый, Счастливый В"яземский", завидую тебе. Ты право получил, благодаря судьбе, Смеяться весело над Злобою ревнивой, Невежество разить анафемой игривой.
 	 * * *
 Эллеферия, пред тобой 3атми"лись" прелести другие, Горю тобой, я"?" [вечно] [твой]. Я твой на век, Эллеферия!
 "Тебя" пугает света шум, Придворный блеск	 неприятен; Люблю твой пылкий, правый"?"ум, И сердцу голос твой понятен.
 На юге, в мирной темноте Живи со мной, Эллеферия, Твоей		 красоте Вредна холодная Россия.
 	 * * *
 Примите новую тетрадь, Вы, юноши, и вы, девицы, - Не веселее [ль] вам читать Игривой Музы небылицы, Чем пиндарических похвал Высокопарные страницы - Иль усыпительный журнал, Который [был когда-то в моде], [А нынче] так тяжел и груб, - [Который] [вопреки природе] Быть хочет зол и только глуп.
 	 * * *
 О вы, которые любили Парнасса тайные цветы И своевольные "мечты" Вниманьем слабым наградили, Спасите труд небрежный мой - Под сенью	 "покрова""?" От рук Невежества слепого, От взоров Зависти косой. Картины, думы и рассказы Для вас я вновь перемешал, Смешное с важным сочетал И бешеной любви проказы В архивах ада отыскал...
 	 ДИОНЕЯ.
 Хромид в тебя влюблен; он молод, и не раз Украдкою вдвоем мы замечали вас; Ты слушаешь его, в безмолвии краснея; Твой взор потупленный желанием горит, 	 И долго после, Дионея, Улыбку нежную лицо твое хранит.
 	 * * *
 Если с нежной красотой "Вы" чувствительны душою, Если горести чужой Вам ужасно быть виною, Если тяжко помнить вам Жертву [тайного] страданья - Не оставлю сим листам Моего воспоминанья.
 "ДЕНИСУ ДАBЫДОВУ."
 Певец-гусар, ты пел биваки, Раздолье ухарских пиров И грозную потеху драки, И завитки своих усов; С веселых струн во дни покоя Походную сдувая пыль, Ты славил, лиру перестроя, Любовь и мирную бутыль.
 Я слушаю тебя и сердцем молодею, Мне сладок жар твоих речей, Печальный "?" снова "?" пламенею Воспоминаньем прежних дней.
 [Я все люблю язык страстей], [Его пленительные] звуки [Приятны мне, как глас друзей] Во дни печальные разлуки.
 	 * * *
 Вот Муза, резвая болтунья, Которую ты столь любил. Раскаялась моя шалунья, Придворный тон ее пленил; Ее всевышний осенил Своей небесной благодатью Она духовному занятью Опасной жертвует игрой. Не [удивляйся], милый мой, Ее израельскому платью - Прости ей прежние грехи И под заветною печатью Прими [опасные] стихи.
 ГЕНЕРАЛУ ПУЩИНУ.
 В дыму, в крови, сквозь тучи стрел 	Теперь твоя дорога; Но ты предвидишь свой удел, 	Грядущий наш Квирога! И скоро, скоро смолкнет брань 	Средь рабского народа, Ты молоток возьмешь во длань 	И воззовешь: свобода! Хвалю тебя, о верный брат! 	О каменщик почтенный! О Кишенев, о темный град! 	Ликуй, им просвещенный!
 	 * * *
 A son amant Eglй sans resistance Avait сйdй - mais lui pale et perclus Se dймйnait - enfin n'en pouvant plus Tout essouflй tira... sa rйvйrance, - "Monsieur, - Eglй d'un ton plein d'arrogance, Parlez, Monsieur; pourquoi donc mon aspect Vous glace-t-il? m'en direz vous la cause? Est-ce dйgоыt?" - Mon dieu, c'est autre chose. "Exсиs d'amour?" - Non, exсиs de respect.
 ЭПИГРАММА
 Лечись - иль быть тебе Панглосом, Ты жертва вредной красоты - И то-то, братец, будешь с носом, Когда без носа будешь ты.
 	 * * *
 J'al possйdй mаоtresse honnкte, Je la servais comme il "lui" "?" faut, Mais je n'ai point tournй de tкte, - Je n'ai jamais visй si haut.
 	 * * *
 Умолкну скоро я!... Но если в день печали Задумчивой игрой мне струны отвечали; Но если юноши, внимая молча мне, Дивились долгому любви моей мученью: Но если ты сама, предавшись умиленью, Печальные стихи твердила в тишине И сердца моего язык любила страстный... Но если я любим... позволь, о милый друг, Позволь одушевить прощальный лиры звук Заветным именем любовницы прекрасной!... Когда меня навек обымет смертный сон, Над урною моей промолви с умиленьем: Он мною был любим, он мне был одолжен И песен и любви последним вдохновеньем.
 	 * * *
 Мой друг, забыты мной следы минувших лет И младости моей мятежное теченье. Не спрашивай меня о том, чего уж нет, Что было мне дано в печаль и в наслажденье, 	Что я любил, что изменило мне. Пускай я радости вкушаю не в полне: Но ты, невинная, ты рождена для счастья. Беспечно верь ему, летучий миг лови: Душа твоя жива для дружбы, для любви, 	 Для поцелуев сладострастья: Душа твоя чиста; унынье чуждо ей; Светла, как ясный день, младенческая совесть. К чему тебе внимать безумства и страстей 	 Не занимательную повесть? Она твой тихий ум невольно возмутит; Ты слезы будешь лить, ты сердцем содрогнешься: Доверчивой души беспечность улетит. И ты моей любви... быть может ужаснешься. Быть может, навсегда... Нет, милая моя, Лишиться я боюсь последних наслаждений. Не требуй от меня опасных откровений: Сегодня я люблю, сегодня счастлив я.
 	ГРОБ ЮНОШИ.
 .....................Сокрылся он, Любви, забав питомец нежный; Кругом его глубокой сон И хлад могилы безмятежной...
 	Любил он игры наших дев, Когда весной в тени дерев Они кружились на свободе; Но нынче в резвом хороводе Не слышен уж его припев.
 	Давно ли старцы любовались Его веселостью живой, Полупечально улыбались И говорили меж собой: "И мы любили хороводы, Блистали также в нас умы; Но погоди: приспеют годы, И будешь то, что ныне мы; Как нам, о мира гость игривый, Тебе постынет белый свет; Теперь играй..." Но старцы живы, А он увял во цвете лет, И без него друзья пируют, Других уж полюбить успев; Уж редко, редко именуют Его в беседе юных дев. Из милых жен, его любивших, Одна быть может слезы льет И память радостей почивших Привычной думою зовет... К чему?... 	 Над ясными водами Гробницы мирною семьей Под наклоненными крестами Таятся в роще вековой. Там, на краю большой дороги, Где липа старая шумит, Забыв сердечные тревоги, Наш бедный юноша лежит...
 	Напрасно блещет луч денницы, Иль ходит месяц средь небес, И вкруг бесчувственной гробницы Ручей журчит и шепчет лес: Напрасно утром за малиной К ручью красавица с корзиной Идет и в холод ключевой Пугливо ногу опускает: Ничто его не вызывает Из мирной сени гробовой...
 	 * * *
 Тадарашка в вас влюблен 	И для ваших ножек, Говорят, заводит он 	Род каких-то дрожек. Нам приходит не легко; 	Как неосторожно! Ох! на дрожках далеко 	Вам уехать можно
 	 НАПОЛЕОН.
 Чудесный жребий совершился: Угас великой человек. В неволе мрачной закатился Наполеона грозный век. Исчез властитель осужденный, Могучий баловень побед, И для изгнанника вселенной Уже потомство настает.
 О ты, чьей памятью кровавой Мир долго, долго будет полн, Приосенен твоею славой, Почий среди пустынных волн.... Великолепная могила! Над урной, где твой прах лежит, Народов ненависть почила, И луч бессмертия горит.
 Давно ль орлы твои летали Над обесславленной землей? Давно ли царства упадали При громах силы роковой; Послушны воле своенравной, Бедой шумели знамена, И налагал ярем державный Ты на земные племена?
 Когда надеждой озаренный От рабства пробудился мир, И галл десницей разъяренной Низвергнул ветхий свой кумир; Когда на площади мятежной Во прахе царский труп лежал, И день великий, неизбежный - Свободы яркий день вставал -
 Тогда в волненьи бурь народных Предвидя чудный свой удел, В его надеждах благородных Ты человечество презрел. В свое погибельное счастье Ты дерзкой веровал душой, Тебя пленяло самовластье Разочарованной красой.
 И обновленного народа Ты буйность юную смирил, Новорожденная свобода, Вдруг онемев, лишилась сил; Среди рабов до упоенья Ты жажду власти утолил, Помчал к боям их ополченья. Их цепи лаврами обвил.
 И Франция, добыча славы, Плененный устремила взор, Забыв надежды величавы, На свой блистательный позор. Ты вел мечи на пир обильный; Все пало с шумом пред тобой: Европа гибла - сон могильный Носился над ее главой.
 И се, в величии постыдном Ступил на грудь ее колосс. Тильзит!... (при звуке сем обидном Теперь не побледнеет росс) - Тильзит надменного героя Последней славою венчал, Но скучный мир, но хлад покоя Счастливца душу волновал.
 Надменный! кто тебя подвигнул? Кто обуял твой дивный ум? Как сердца русских не постигнул Ты с высоты отважных дум? Великодушного пожара Не предузнав, уж ты мечтал, Что мира вновь мы ждем, как дара: Но поздно русских разгадал...
 Россия, бранная царица, Воспомни древние права! Померкни, солнце Австерлица! Пылай, великая Москва! Настали времена другие, Исчезни, краткий наш позор! Благослови Москву, Россия! Война по гроб - наш договор!
 Оцепенелыми руками Схватив железный свой венец, Он бездну видит пред очами, Он гибнет, гибнет наконец. Бежат Европы ополченья! Окровавленные снега Провозгласили их паденье, И тает с ними след врага.
 И все, как буря, закипело; Европа свой расторгла плен; Во след тирану полетело, Как гром, проклятие племен. И длань народной Немезиды Подъяту видит великан: И до последней все обиды Отплачены тебе, тиран!
 Искуплены его стяжанья И зло воинственных чудес Тоскою душного изгнанья Под сенью чуждою небес. И знойный остров заточенья Полнощный парус посетит, И путник слово примиренья На оном камне начертит,
 Где, устремив на волны очи, Изгнанник помнил звук мечей И льдистый ужас полуночи, И небо Франции своей; Где иногда, в своей пустыне Забыв войну, потомство, трон, Один, один о милом сыне В уныньи горьком думал он.
 Да будет омрачен позором Тот малодушный, кто в сей день Безумным возмутит укором Его развенчанную тень! Хвала! он русскому народу Высокий жребий указал, И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал.
 	 * * *
 Гречанка верная! не плачь, - он пал героем, 	Свинец врага в его вонзился грудь. Не плачь - не ты ль ему сама пред первым боем 	Назначила кровавый Чести путь? Тогда, тяжелую предчувствуя [разлуку], Супруг тебе простер торжественную руку, Младенца своего в слезах благословил, Но знамя черное Свободой восшумело. Как Аристогитон, он миртом меч обвил, Он в сечу ринулся - и падши совершил 	Великое, святое дело.
 	 К ОВИДИЮ.
 	Овидий, я живу близ тихих берегов, Которым изгнанных отеческих богов Ты некогда принес и пепел свой оставил. Твой безотрадный плач места сии прославил; И лиры нежный глас еще не онемел; Еще твоей молвой наполнен сей предел. Ты живо впечатлел в моем воображеньи Пустыню мрачную, поэта заточенье, Туманный свод небес, обычные снега И краткой теплотой согретые луга. Как часто, увлечен унылых струн игрою, Я сердцем следовал, Овидий, за тобою! Я видел твой корабль игралищем валов И якорь, верженный близ диких берегов, Где ждет певца любви жестокая награда. Там нивы без теней, холмы без винограда: Рожденные в снегах для ужасов войны, Там хладной Скифии свирепые сыны, За Истром утаясь, добычи ожидают И селам каждый миг набегом угрожают. Преграды нет для них: в волнах они плывут И по льду звучному бестрепетно идут. Ты сам (дивись, Назон, дивись судьбе превратной!), Ты, с юных лет презрев волненье жизни ратной, Привыкнув розами венчать свои власы И в неге провождать беспечные часы, Ты будешь принужден взложить и шлем тяжелый, И грозный меч хранить близ лиры оробелой. Ни дочерь, ни жена, ни верный сонм друзей, Ни Музы, легкие подруги прежних дней, Изгнанного певца не усладят печали. Напрасно Грации стихи твои венчали, Напрасно юноши их помнят наизусть: Ни слава, ни лета, ни жалобы, ни грусть, Ни песни робкие Октавия не тронут; Дни старости твоей в забвении потонут. Златой Италии роскошный гражданин. В отчизне варваров безвестен и один, Ты звуков родины вокруг себя не слышишь; Ты в тяжкой горести далекой дружбе пишешь: "О возвратите мне священный град отцов И тени мирные наследственных садов! О други, Августу мольбы мои несите, Карающую длань слезами отклоните, Но если гневный бог досель неумолим, И век мне не видать тебя, великой Рим.- Последнею мольбой смягчая рок ужасный, Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной! Чье сердце хладное, презревшее Харит, Твое уныние и слезы укорит? Кто в грубой гордости прочтет без умиленья Сии элегии, последние творенья, Где ты свой тщетный стон потомству передал?
 	Суровый славянин, я слез не проливал, Но понимаю их; изгнанник самовольный, И светом, и собой, и жизнью недовольный, С душой задумчивой я ныне посетил Страну, где грустный век ты некогда влачил. Здесь, оживив тобой мечты воображенья, Я повторил твои, Овидий, песнопенья И их печальные картины поверял; Но взор обманутым мечтаньям изменял. Изгнание твое пленяло в тайне очи, Привыкшие к снегам угрюмой полуночи. Здесь долго светится небесная лазурь; Здесь кратко царствует жестокость зимних бурь. На скифских берегах переселенец новый, Сын юга, виноград блистает пурпуровый. Уж пасмурный декабрь на русские луга Слоями расстилал пушистые снега; Зима дышала там - а с вешней теплотою Здесь солнце ясное катилось надо мною; Младою зеленью пестрел увядший луг; Свободные поля взрывал уж ранний плуг: Чуть веял ветерок, под вечер холодея; Едва прозрачный лед над озером тускнея, Кристаллом покрывал недвижные струи. Я вспомнил опыты несмелые твои. Сей день, замечанный крылатым вдохновеньем. Когда ты в первый раз вверял с недоуменьем Шаги свои волнам, окованным зимой... И по льду новому, казалось, предо мной Скользила тень твоя, и жалобные звуки Неслися издали, как томный стон разлуки.
 	Утешься; не увял Овидиев венец! Увы, среди толпы затерянный певец, Безвестен буду я для новых поколений, И, жертва темная, умрет мой слабый гений С печальной жизнию, с минутною молвой... Но если обо мне потомок поздний мой Узнав, придет искать в стране сей отдаленной Близ праха славного мой след уединенный - Брегов забвения оставя хладну сень, К нему слетит моя признательная тень, И будет мило мне его воспоминанье. Да сохранится же заветное преданье: Как ты, враждующей покорствуя судьбе, Не славой - участью я равен был тебе. Здесь, лирой северной пустыни оглашая, Скитался я в те дни, как на брега Дуная Великодушный грек свободу вызывал, И ни единый друг мне в мире не внимал; Но чуждые холмы, поля и рощи сонны, И музы мирные мне были благосклонны.
 	 ПРИМЕТЫ.
 Старайся наблюдать различные приметы: Пастух и земледел в младенческие леты, Взглянув на небеса, на западную тень, Умеют уж предречь и ветр, и ясный день, И майские дожди, младых полей отраду, И мразов ранний хлад, опасный винограду. Так, если лебеди, на лоне тихих вод Плескаясь вечером, окличут твой приход, Иль солнце яркое зайдет в печальны тучи, Знай: завтра сонных дев разбудит дождь ревучий, Иль бьющий в окны град - а ранний селянин, Готовясь уж косить высокой злак долин, Услыша бури шум, не выдит на работу И погрузится вновь в ленивую дремоту.
 "НА КАЧЕНОВСКОГО."
 Клеветник без дарованья, Палок ищет он чутьем, А дневного пропитанья Ежемесячным враньем.
 	 КОКЕТКЕ.
 [И вы поверить мне могли. Как простодушная Аньеса? В каком романе вы нашли, Чтоб умер от любви повеса?] Послушайте: вам тридцать лет, Да, тридцать лет - немногим боле. Мне за двадцать; я видел свет, Кружился долго в нем на воле; Уж клятвы, слезы мне смешны; Проказы утомить успели; Вам также с вашей стороны Измены верно надоели; Остепенясь, мы охладели, Не к стати нам учиться вновь. Мы знаем: вечная любовь Живет едва ли три недели. С начала были мы друзья, Но скука, случай, муж ревнивый... Безумным притворился я, И притворились вы стыдливой, Мы поклялись... потом... увы! Потом забыли клятву нашу; Клеона полюбили вы, А я наперсницу Наташу. Мы разошлись; до этих пор Все хорошо, благопристойно, Могли б мы жить без дальних ссор Опять и дружно и спокойно; [Но нет! сегодня поутру Вы вдруг в трагическом жару Седую воскресили древность - Вы проповедуете вновь Покойных рыцарей любовь, Учтивый жар и грусть и ревность. Помилуйте - нет, право нет. Я не дитя, хоть и поэт.] Когда мы клонимся к закату, Оставим юный пыл страстей - Вы старшей дочери своей, Я своему меньшому брату: Им можно с жизнию шалить И слезы впредь себе готовить; Еще пристало им любить, А нам уже пора злословить.
 ЭПИГРАММА "НА А. А. ДАВЫДОВУ."
 Оставя честь судьбе на произвол, "Давыдова" "?", живая жертва фурий. От малых лет любила чуждый пол. И вдруг беда! казнит ее Меркурий, Раскаяться приходит ей пора, Она лежит, глаз пухнет по немногу, Вдруг лопнул он; что ж дама? - "Слава богу Все к лучшему: вот новая дыра!"
 	 ПРИЯТЕЛЮ.
 Не притворяйся, милый друг, Соперник мой широкоплечий! Тебе не страшен лиры звук, Ни элегические речи. Дай руку мне: ты не ревнив, Я слишком ветрен и ленив, Твоя красавица не дура; Я вижу все и не сержусь: Она прелестная Лаура, Да я в Петрарки не гожусь.
 	 АЛЕКСЕЕВУ.
 Мой милый, как несправедливы Твои ревнивые мечты: Я позабыл любви призывы И плен опасной красоты: Свободы друг миролюбивый, В толпе красавиц молодых, Я, равнодушный и ленивый, Своих богов не вижу в них. Их томный взор, приветный лепет Уже не властны надо мной. Забыло сердце нежный трепет И пламя юности живой. Теперь уж мне влюбиться трудно, Вздыхать неловко и смешно, Надежде верить безрассудно, Мужей обманывать грешно. Прошел веселый жизни праздник. Как мой задумчивый проказник, Как Баратынский, я твержу: "Нельзя ль найти подруги нежной? Нельзя ль найти любви надежной?" И ничего не нахожу. Оставя счастья призрак ложный, Без упоительных страстей. Я стал наперсник осторожный Моих неопытных друзей. Когда любовник исступленный. Тоскуя, плачет предо мной И для красавицы надменной Клянется жертвовать собой; Когда в жару своих желании С восторгом изъясняет он Неясных, темных ожиданий Обманчивый, но сладкий сон И, крепко руку сжав у друга, Клянет ревнивого супруга, Или докучливую мать, - Его безумным увереньям И поминутным повтореньям Люблю с участием внимать: Я льщу слепой его надежде, Я молод юностью чужой И говорю: так было прежде Во время оно и со мной.
 	 * * *
 В твою светлицу, друг мой нежный, Я прихожу в последний раз. Любви счастливой, безмятежной Делю с тобой последний час. Вперед одна в надежде томной Не жди меня средь ночи темной, До первых утренних лучей 	Не жги свечей.
 ДЕСЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ.
 Добра чужого не желать Ты, боже, мне повелеваешь: Но меру сил моих ты знаешь - Мне ль нежным чувством управлять? Обидеть друга не желаю, И не хочу его села, Не нужно мне его вола, На все спокойно я взираю: Ни дом его, ни скот, ни раб, Не лестна мне вся благостыня. Но ежели его рабыня, Прелестна... Господи! я слаб! И ежели его подруга Мила, как ангел во плоти, - О боже праведный! прости Мне зависть ко блаженству друга. Кто сердцем мог повелевать? Кто раб усилий бесполезных? Как можно не любить любезных? Как райских благ не пожелать? Смотрю, томлюся и вздыхаю, Но строгий долг умею чтить, Страшусь желаньям сердца льстить, Молчу... и втайне я страдаю.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1822
 БАРАТЫНСКОМУ. ИЗ БЕССАРАБИИ.
 Сия пустынная страна Священна для души поэта: Она Державиным воспета И славой русскою полна. Еще доныне тень Назона Дунайских ищет берегов; Она летит на сладкий зов Питомцев Муз и Аполлона, И с нею часто при луне Брожу вдоль берега крутого: Но, друг, обнять милее мне В тебе Овидия живого.
 	 * * *
 Чугун кагульский, ты священ Для русского, для друга славы - Ты средь торжественных знамен Упал горящий и кровавый, Героев севера губя
 БАРАТЫНСКОМУ.
 Я жду обещанной тетради: Что ж медлишь, милый трубадур! Пришли ее мне, Феба ради, И награди тебя Амур.
 "НА А. А. ДАВЫДОВУ."
 Иной имел мою Аглаю За свой мундир и черный ус, Другой за деньги - понимаю, Другой за то, что был француз, Клеон - умом ее стращая, Дамис - за то, что нежно пел. Скажи теперь, мой друг Аглая. За что твой муж тебя имел?
 	 "НА ЛАНОВА."
 Бранись, ворчи, болван болванов, Ты не дождешься, друг мой Ланов, Пощечин от руки моей. Твоя торжественная рожа На бабье гузно так похожа, Что только просит киселей.
 	 * * *
 У Кларисы денег мало, Ты богат - иди к венцу: И богатство ей пристало, И рога тебе к лицу.
 	 ДРУЗЬЯМ.
 Вчера был день разлуки шумной, Вчера был Вакха буйный пир, При кликах юности безумной, При громе чаш, при звуке лир.
 Так! Музы вас благословили, Венками свыше осеня, Когда вы, други, отличили Почетной чашею меня.
 Честолюбивой позолотой Не ослепляя наших глаз, Она не суетной работой, Не резьбою пленяла нас;
 Но тем одним лишь отличалась, Что, жажду скифскую поя, Бутылка полная вливалась В ее широкие края.
 Я пил - и думою сердечной Во дни минувшие летал И горе жизни скоротечной, И сны любви воспоминал;
 Меня смешила их измена: И скорбь исчезла предо мной Как исчезает в чашах пена Под зашипевшею струей.
 ПЕСНЬ О ВЕЩЕМ ОЛЕГЕ.
 Как ныне сбирается вещий Олег 	Отмстить неразумным хозарам, Их селы и нивы за буйный набег 	Обрек он мечам и пожарам; С дружиной своей, в цареградской броне, Князь по полю едет на верном коне.
 Из темного леса на встречу ему 	Идет вдохновенный кудесник, Покорный Перуну старик одному, 	Заветов грядущего вестник, В мольбах и гаданьях проведший весь век. И к мудрому старцу подъехал Олег.
 "Скажи мне, кудесник, любимец богов, 	Что сбудется в жизни со мною? И скоро ль, на радость соседей-врагов, 	Могильной засыплюсь землею? Открой мне всю правду, не бойся меня: В награду любого возьмешь ты коня".
 "Волхвы не боятся могучих владык, 	А княжеский дар им не нужен: Правдив и свободен их вещий язык 	И с волей небесною дружен. Грядущие годы таятся во мгле; Но вижу твой жребий на светлом челе.
 Запомни же ныне ты слово мое: 	Воителю слава - отрада; Победой прославлено имя твое; 	Твой щит на вратах Цареграда: И волны и суша покорны тебе; Завидует недруг столь дивной судьбе.
 И синего моря обманчивый вал 	В часы роковой непогоды, И пращ, и стрела, и лукавый кинжал 	Щадят победителя годы... Под грозной броней ты не ведаешь ран; Незримый хранитель могущему дан.
 Твой конь не боится опасных трудов: 	Он, чуя господскую волю, То смирный стоит под стрелами врагов, 	То мчится по бранному полю. И холод и сеча ему ничего... Но примешь ты смерть от коня своего".
 Олег усмехнулся - однако чело 	И взор омрачилися думой. В молчаньи, рукой опершись на седло, 	С коня он слезает, угрюмый; И верного друга прощальной рукой И гладит и треплет по шее крутой.
 "Прощай, мой товарищ, мой верный слуга, 	Расстаться настало нам время; Теперь отдыхай! уж не ступит нога 	В твое позлащенное стремя. Прощай, утешайся - да помни меня. Вы, отроки-други, возьмите коня,
 Покройте попоной, мохнатым ковром, 	В мой луг под устцы отведите; Купайте: кормите отборным зерном: 	Водой ключевою поите". И отроки тотчас с конем отошли, А князю другого коня подвели.
 Пирует с дружиною вещий Олег 	При звоне веселом стакана. И кудри их белы, как утренний снег 	Над славной главою кургана... Они поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они...
 "А где мой товарищ? - промолвил Олег: - 	Скажите, где конь мой ретивый? Здоров ли? все так же ль легок его бег? 	Все тот же ль он бурный, игривый?" И внемлет ответу: на холме крутом Давно уж почил непробудным он сном.
 Могучий Олег головою поник 	И думает: "Что же гаданье? Кудесник, ты лживый, безумный старик! 	Презреть бы твое предсказанье! Мой конь и до ныне носил бы меня". И хочет увидеть он кости коня.
 Вот едет могучий Олег со двора, 	С ним Игорь и старые гости, И видят - на холме, у брега Днепра, 	Лежат благородные кости; Их моют дожди, засыпает их пыль, И ветер волнует над ними ковыль.
 Князь тихо на череп коня наступил 	И молвил: "Спи, друг одинокой! Твой старый хозяин тебя пережил: 	На тризне, уже недалекой, Не ты под секирой ковыль обагришь И жаркою кровью мой прах напоишь!
 Так вот где таилась погибель моя! 	Мне смертию кость угрожала!" Из мертвой главы гробовая змия 	Шипя между тем выползала; Как черная лента, вкруг ног обвилась, И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
 Ковши круговые, запенясь, шипят 	На тризне плачевной Олега; Князь Игорь и Ольга на холме сидят; 	Дружина пирует у брега: Бойцы поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они.
 	 * * *
 Мой друг, уже три дня Сижу я под арестом И не видался я Давно с моим Орестом. Спаситель молдаван, Бахметьева наместник, Законов провозвестник, Смиренный Иоанн, За то, что ясской пан, Известный нам болван Мазуркою, чалмою, Несносной бородою - И трус и грубиан - Побит немножко мною, И что бояр пугнул Я новою тревогой, - [К моей канурке] строгой Приставил караул. "			"* Невинной суеты "?", А именно - мараю Небрежные черты, Пишу каррикатуры, - Знакомых столько лиц, - Восточные фигуры "......" кукониц И их мужей рогатых, Обритых и брадатых!
 * Здесь не хватает четырех - пяти стихов.
 ЦАРЬ НИКИТА И СОРОК ЕГО ДОЧЕРЕЙ.
 	Царь Никита жил когда-то Праздно, весело, богато, Не творил добра, ни зла, И земля его цвела. Царь трудился по немногу, Кушал, пил, молился богу И от разных матерей Прижил сорок дочерей, Сорок девушек прелестных, Сорок ангелов небесных, Милых сердцем и душой. Что за ножка - боже мой, А головка, темный волос, Чудо - глазки, чудо - голос, Ум - с ума свести бы мог. Словом, с головы до ног Душу, сердце все пленяло. Одного не доставало. Да чего же одного? Так, безделки, ничего. Ничего иль очень мало, Все равно - не доставало. Как бы это изъяснить, Чтоб совсем не рассердить Богомольной важной дуры, Слишком чопорной цензуры? Как быть?... Помоги мне, бог! У царевен между ног... Нет, уж это слишком ясно И для скромности опасно, - Так иначе как-нибудь: Я люблю в Венере грудь, Губки, ножку особливо, Но любовное огниво, Цель желанья моего... Что такое?.. Ничего!.. Ничего, иль очень мало... И того-то не бывало У царевен молодых, Шаловливых и живых. Их чудесное рожденье Привело в недоуменье Все придворные сердца. Грустно было для отца И для матерей печальных... А от бабок повивальных Как узнал о том народ - Всякий тут разинул рот, Ахал, охал, дивовался, А иной, хоть и смеялся, Да тихонько, чтобы в путь До Нерчинска не махнуть. Царь созвал своих придворных, Нянек, мамушек покорных - Им держал такой приказ: "Если кто-нибудь из вас Дочерей греху научит, Или мыслить их приучит, Или только намекнет, Что у них недостает, Иль двусмысленное скажет, Или кукиш им покажет, - То - шутить я не привык - Бабам вырежу язык, А мужчинам нечто хуже, Что порой бывает туже". Царь был строг, но справедлив, А приказ красноречив; Всяк со страхом поклонился, Остеречься всяк решился, Ухо всяк держал востро И хранил свое добро. Жены бедные боялись, Чтоб мужья не проболтались; Втайне думали мужья: "Провинись, жена моя!" (Видно, сердцем были гневны). Подросли мои царевны. Жаль их стало. Царь - в совет; Изложил там свой предмет: Так и так - довольно ясно, Тихо, шопотом, негласно, Осторожнее от слуг. Призадумались бояры, Как лечить такой недуг. Вот один советник старый Поклонился всем - и вдруг В лысый лоб рукою брякнул И царю он так вавакнул: "О, премудрый государь! Не взыщи мою ты дерзость, Если про плотскую мерзость Расскажу, что было встарь. Мне была знакома сводня (Где она? и чем сегодня? Верно тем же, чем была). Баба ведьмою слыла, Всем недугам пособляла, Немощь членов исцеляла. Вот ее бы разыскать; Ведьма дело все поправит: А что надо - то и вставит". - "Так за ней сейчас послать!" Восклицает царь Никита. Брови сдвинувши сердито: - "Тотчас ведьму отыскать! Если ж нас она обманет, Чего надо не достанет, На бобах нас проведет, Или с умыслом солжет, - Будь не царь я, а бездельник, Если в чистый понедельник Сжечь колдунью не велю: И тем небо умолю".
 	Вот секретно, осторожно, По курьерской подорожной И во все земли концы Были посланы гонцы. Они скачут, всюду рыщут И царю колдунью ищут. Год проходит и другой - Нету вести никакой. Наконец один ретивый Вдруг напал на след счастливый. Он заехал в темный лес (Видно, вел его сам бес), Видит он: в лесу избушка, Ведьма в ней живет, старушка. Как он был царев посол, То к ней прямо и вошел, Поклонился ведьме смело, Изложил царево дело: Как царевны рождены И чего все лишены. Ведьма мигом все смекнула... В дверь гонца она толкнула, Так примолвив: "Уходи Поскорей и без оглядки, Не то - бойся лихорадки... Через три дня приходи За посылкой и ответом, Только помни - чуть с рассветом". После ведьма заперлась, Уголечком запаслась, Трое суток ворожила, Так что беса приманила. Чтоб отправить во дворец, Сам принес он ей ларец, Полный грешными вещами, Обожаемыми нами. Там их было всех сортов, Всех размеров, всех цветов, Все отборные, с кудрями... Ведьма все перебрала, Сорок лучших оточла, Их в салфетку завернула И на ключ в ларец замкнула, С ним отправила гонца, Дав на путь серебреца. Едет он. Заря зарделась... Отдых сделать захотелось, Захотелось закусить, Жажду водкой утолить: Он был малый аккуратный, Всем запасся в путь обратный. Вот коня он разнуздал И покойно кушать стал. Конь пасется. Он мечтает, Как его царь вознесет, Графом, князем назовет. Что же ларчик заключает? Что царю в нем ведьма шлет? В щелку смотрит: нет, не видно - Заперт плотно. Как обидно! Любопытство страх берет И всего его тревожит. Ухо он к замку приложит - Ничего не чует слух; Нюхает - знакомый дух... Тьфу ты пропасть! что за чудо? Посмотреть ей-ей не худо. И не вытерпел гонец... Но лишь отпер он ларец, Птички - порх и улетели, И кругом на сучьях сели И хвостами завертели. Наш гонец давай их звать, Сухарями их прельщать: Крошки сыплет - все напрасно (Видно кормятся не тем): На сучках им петь прекрасно, А в ларце сидеть зачем? Вот тащится вдоль дороги, Вся согнувшися дугой, Баба старая с клюкой. Наш гонец ей бухнул в ноги: "Пропаду я с головой! Помоги, будь мать родная! Посмотри, беда какая: Не могу их изловить! Как же горю пособить?" Вверх старуха посмотрела, Плюнула и прошипела: "Поступил ты хоть и скверно, Но не плачься, не тужи... Ты им только покажи - Сами все слетят наверно". "Ну, спасибо!" он сказал... И лишь только показал - Птички вмиг к нему слетели И квартирой овладели. Чтоб беды не знать другой, Он без дальних отговорок Тотчас их под ключ все сорок И отправился домой. Как княжны их получили, Прямо в клетки посадили. Царь на радости такой Задал тотчас пир горой: Семь дней сряду пировали, Целый месяц отдыхали; Царь совет весь наградил, Да и ведьму не забыл: Из кунсткамеры в подарок Ей послал в спирту огарок, (Тот, который всех дивил), Две ехидны, два скелета Из того же кабинета... Награжден был и гонец. Вот и сказочки конец.
 	 * * *
 	Люблю ваш сумрак неизвестный И ваши тайные цветы, О вы, поэзии прелестной Благословенные мечты! Вы нас уверили, поэты, Что тени легкою толпой От берегов холодной Леты Слетаются на брег земной И невидимо навещают Места, где было все милей, И в сновиденьях утешают Сердца покинутых друзей; Они, бессмертие вкушая, Их поджидают в Элизей, Как ждет на пир семья родная Своих замедливших гостей...
 	Но, может быть, мечты пустые - Быть может, с ризой гробовой Все чувства брошу я земные, И чужд мне будет мир земной; Быть может, там, где все блистает Нетленной славой и красой, Где чистый пламень пожирает Несовершенство бытия, Минутных жизни впечатлений Не сохранит душа моя, Не буду ведать сожалений, Тоску любви забуду я?..
 ТАВРИДА. 				 Gieb meine Jugend mir zurьк!
 	 "I"
 Ты вновь со мною, наслажденье; [В душе] утихло мрачных дум Однообразное волненье! Воскресли чувства, ясен ум. Какой-то негой неизвестной, Какой-то грустью полон я; Одушевленные поля, Холмы Тавриды, край прелестный - Я [снова] посещаю [вас]... Пью томно воздух сладострастья, Как будто слышу близкой глас Давно затерянного счастья.
 	 --
 Счастливый край, где блещут воды, Лаская пышные брега, И светлой роскошью природы Озарены холмы, луга, Где скал нахмуренные своды
 	 "II"
 За нею по наклону гор Я шел дорогой неизвестной, И примечал мой робкой взор Следы ноги ее прелестной - Зачем не смел ее следов Коснуться жаркими устами, Кропя их жгучими "?" [слезами "?"]
 Нет, никогда средь бурных дней Мятежной юности моей Я не желал [с таким] волненьем Лобзать уста младых Цирцей И перси, полные томленьем
 	 * * *
 Накажи, святой угодник, Капитана Борозду, Разлюбил он, греховодник, Нашу матушку "-----".
 	 * * *
 Один, один остался я. Пиры, любовницы, друзья Исчезли с легкими мечтами - Померкла молодость моя С ее неверными дарами. Так свечи, в долгу ночь горев Для резвых юношей и дев, В конце безумных пирований Бледнеют пред лучами дня.
 "В. Ф. РАЕВСКОМУ."
 Не тем горжусь я, мой певец, Что [привлекать] умел стихами [Вниманье] [пламенных] [сердец], Играя смехом и слезами,
 Не тем горжусь, что иногда Мои коварные напевы Смиряли в мыслях юной девы Волненье страха "и" стыда,
 Не тем, что у столба сатиры Разврат и злобу я казнил, И что грозящий голос лиры Неправду в ужас приводил,
 Что непреклонным "?" вдохновеньем И бурной [юностью моей] И страстью воли и гоненьем Я стал известен меж людей -
 Иная, [высшая] [награда] Была мне роком суждена - [Самолюбивых дум отрада! Мечтанья суетного сна!..]
 	 * * *
 На тихих берегах Москвы Церквей, венчанные крестами, Сияют ветхие главы Над монастырскими стенами. Кругом простерлись по холмам Вовек не рубленные рощи, Издавна почивают там Угодника святые мощи.
 	 ГРЕЧАНКЕ.
 Ты рождена воспламенять Воображение поэтов, Его тревожить и пленять Любезной живостью приветов, Восточной странностью речей, Блистаньем зеркальных очей И этой ножкою нескромной... Ты рождена для неги томной, Для упоения страстей. Скажи - когда певец Леилы В мечтах небесных рисовал Свой неизменный идеал, Уж не тебя ль изображал Поэт мучительный и милый? Быть может, в дальной стороне, Под небом Греции священной, Тебя страдалец вдохновенный Узнал, иль видел, как во сне, И скрылся образ незабвенный В его сердечной глубине? Быть может, лирою счастливой Тебя волшебник искушал; Невольный трепет возникал В твоей груди самолюбивой, И ты, склонись к его плечу... Нет, нет, мой друг, мечты ревнивой Питать я пламя не хочу: Мне долго счастье чуждо было, Мне ново наслаждаться им, И, тайной грустию томим, Боюсь: неверно все, что мило.
 "ИЗ ПИСЬМА К Я. Н. ТОЛСТОМУ."
 Горишь ли ты, лампада наша, Подруга бдений и пиров? Кипишь ли ты, златая чаша, В руках веселых остряков? Все те же ль вы, друзья веселья, Друзья Киприды и стихов? Часы любви, часы похмелья По прежнему ль летят на зов Свободы, лени и безделья? В изгнаньи скучном, каждый час Горя завистливым желаньем, Я к вам лечу воспоминаньем, Воображаю, вижу вас: Вот он, приют гостеприимный, Приют любви и вольных муз, Где с ними клятвою взаимной Скрепили вечный мы союз, Где дружбы знали мы блаженство, Где в колпаке за круглый стол Садилось милое равенство, Где своенравный произвол Менял бутылки, разговоры, Рассказы, песни шалуна: И разгорались наши споры От искр и шуток и вина. Вновь слышу, верные поэты, Ваш очарованный язык... Налейте мне вина кометы, Желай мне здравия, калмык!
 	 "В. Ф. РАЕВСКОМУ."
 Ты прав, мой друг - напрасно я презрел 	Дары природы благосклонной. Я знал досуг, беспечных Муз удел, 	И наслажденья лени сонной,
 Красы лаис, заветные пиры, 	И клики радости безумной, И мирных Муз минутные дары, 	И лепетанье славы шумной.
 Я дружбу знал - и жизни молодой 	Ей отдал ветреные годы, И верил ей за чашей круговой 	В часы веселий и свободы,
 Я знал любовь, не мрачною [тоской], 	Не безнадежным заблужденьем, Я знал любовь прелестною мечтой, 	Очарованьем, упоеньем.
 Младых бесед оставя блеск и шум, 	Я знал и труд и вдохновенье, И сладостно мне было жарких дум 	Уединенное волненье.
 Но все прошло! - остыла в сердце кровь, 	В их наготе я ныне вижу И свет и жизнь и дружбу и любовь, 	И мрачный опыт ненавижу.
 Свою печать утратил резвый нрав, 	Душа час от часу немеет; В ней чувств уж нет. Так легкой лист дубрав 	В ключах кавказских каменеет.
 Разоблачив [пленительный] кумир, 	Я вижу призрак безобразный. Но что ж теперь тревожит хладный мир 	Души бесчувственной и праздной?
 Ужели он казался прежде мне 	Столь величавым и прекрасным, Ужели в сей позорной глубине 	Я наслаждался сердцем ясным!
 Что ж видел в нем безумец молодой, 	Чего искал, к чему стремился, Кого ж, кого возвышенной "душой" 	Боготворить не постыдился!
 Я говорил пред хладною толпой 	Языком Истинны [свободной], Но для толпы ничтожной и глухой 	Смешон глас сердца благородный.
 Везде ярем, секира иль венец, 	Везде злодей иль малодушный, Тиран		 льстец 	Иль предрассудков раб послушный.
 	 ПОСЛАНИЕ ЦЕНЗОРУ.
 	Угрюмый сторож Муз, гонитель давний мой, Сегодня рассуждать задумал я с тобой. Не бойся: не хочу, прельщенный мыслью ложной, Цензуру поносить хулой неосторожной; Что нужно Лондону, то рано для Москвы. У нас писатели, я знаю, каковы: Их мыслей не теснит цензурная расправа, И чистая душа перед тобою права.
 	Во-первых, искренно я признаюсь тебе, Не редко о твоей жалею я судьбе: Людской бессмыслицы присяжный толкователь, Хвостова, Буниной единственный читатель, Ты вечно разбирать обязан за грехи То прозу глупую, то глупые стихи. Российских авторов нелегкое встревожит: Кто английской роман с французского преложит, Тот оду сочинит, потея да кряхтя, Другой трагедию напишет нам шутя - До них нам дела нет: а ты читай, бесися, Зевай, сто раз засни - а после подпишися.
 	Так, цензор мученик: порой захочет он Ум чтеньем освежить; Руссо, Вольтер, Бюфон, Державин, Карамзин манят его желанье, А должен посвятить бесплодное вниманье На бредни новые какого-то враля, Которому досуг петь рощи да поля, Да связь утратя в них, ищи ее с начала, Или вымарывай из тощего журнала Насмешки грубые и площадную брань, Учтивых остряков затейливую дань.
 	Но цензор гражданин, и сан его священный: Он должен ум иметь прямой и просвещенный; Он сердцем почитать привык алтарь и трон; Но мнений не теснит и разум терпит он. Блюститель тишины, приличия и нравов, Не преступает сам начертанных уставов, Закону преданный, отечество любя, Принять ответственность умеет на себя: Полезной Истине пути не заграждает, Живой поэзии резвиться не мешает. Он друг писателю, пред знатью не труслив, Благоразумен, тверд, свободен, справедлив.
 	А ты, глупец и трус, что делаешь ты с нами? Где должно б умствовать, ты хлопаешь глазами; Не понимая нас, мараешь и дерешь; Ты черным белое по прихоти зовешь; Сатиру пасквилем, поэзию развратом, Глас правды мятежом, Куницына Маратом. Решил, а там поди, хоть на тебя проси. Скажи: не стыдно ли, что на святой Руси, Благодаря тебя, не видим книг доселе? И если говорить задумают о деле, То, славу русскую и здравый ум любя, Сам государь велит печатать без тебя. Остались нам стихи: поэмы, триолеты, Баллады, басенки, элегии, куплеты, Досугов и любви невинные мечты, Воображения минутные цветы. О варвар! кто из нас, владельцев русской лиры, Не проклинал твоей губительной секиры? Докучным евнухом ты бродишь между Муз; Ни чувства пылкие, ни блеск ума, ни вкус, Ни слог певца Пиров, столь чистый, благородный - Ничто не трогает души твоей холодной. На все кидаешь ты косой, неверный взгляд. Подозревая все, во всем ты видишь яд. Оставь, пожалуй, труд, ни мало не похвальный: Парнасс не монастырь и не гарем печальный. И право никогда искусный коновал Излишней пылкости Пегаса не лишал. Чего боишься ты? поверь мне, чьи забавы - Осмеивать Закон, правительство иль нравы, Тот не подвергнется взысканью твоему; Тот не знаком тебе, мы знаем почему - И рукопись его, не погибая в Лете, Без подписи твоей разгуливает в свете. Барков шутливых од тебе не посылал, Радищев, рабства враг, цензуры избежал, И Пушкина стихи в печати не бывали; Что нужды? их и так иные прочитали. Но ты свое несешь, и в наш премудрый век Едва ли Шаликов не вредный человек. За чем себя и нас терзаешь без причины? Скажи, читал ли ты Наказ Екатерины? Прочти, пойми его; увидишь ясно в нем Свой долг, свои права, пойдешь иным путем. В глазах монархини сатирик превосходный Невежество казнил в комедии народной, Хоть в узкой голове придворного глупца Кутейкин и Христос два равные лица. Державин, бич вельмож, при звуке грозной лиры Их горделивые разоблачал кумиры; Хемницер Истину с улыбкой говорил, Наперсник Душеньки двусмысленно шутил, Киприду иногда являл без покрывала - И никому из них цензура не мешала. Ты что-то хмуришься; признайся, в наши дни С тобой не так легко б разделались они? Кто ж в этом виноват? перед тобой зерцало: Дней Александровых прекрасное начало. Проведай, что в те дни произвела печать. На поприще ума нельзя нам отступать. Старинной глупости мы праведно стыдимся, Ужели к тем годам мы снова обратимся, Когда никто не смел Отечество назвать, И в рабстве ползали и люди, и печать? Нет, нет! оно прошло, губительное время, Когда Невежества несла Россия бремя. Где славный Карамзин снискал себе венец, Там цензором уже не может быть глупец... Исправься ж: будь умней и примирися с нами.
 	"Все правда, - скажешь ты, - не стану спорить с вами: Но можно ль цензору по совести судить? Я должен то того, то этого щадить. Конечно, вам смешно - а я нередко плачу, Читаю да крещусь, мараю на удачу - На все есть мода, вкус; бывало, на пример, У нас в большой чести Бентам, Руссо, Вольтер, А нынче и Милот попался в наши сети. Я бедный человек; к тому ж жена и дети..."
 	Жена и дети, друг, поверь - большое зло: От них все скверное у нас произошло. Но делать нечего: так если невозможно Тебе скорей домой убраться осторожно, И службою своей ты нужен для царя, Хоть умного себе возьми секретаря.
 	ИНОСТРАНКЕ.
 На языке тебе невнятном Стихи прощальные пишу, Но в заблуждении приятном Вниманья твоего прошу: Мой друг, доколе не увяну, В разлуке чувство погубя, Боготворить не перестану Тебя, мой друг, одну тебя. На чуждые черты взирая, Верь только сердцу моему, Как прежде верила ему, Его страстей не понимая.
 	 * * *
 Наперсница волшебной старины, Друг вымыслов игривых и печальных, Тебя я знал во дни моей весны, Во дни утех и снов первоначальных. Я ждал тебя; в вечерней тишине Являлась ты веселою старушкой, И надо мной сидела в шушуне, В больших очках и с резвою гремушкой. Ты, детскую качая колыбель, Мой юный слух напевами пленила И меж пелен оставила свирель, Которую сама заворожила. Младенчество прошло, как легкой сон. Ты отрока беспечного любила, Средь важных Муз тебя лишь помнил он, И ты его тихонько посетила; Но тот ли был твой образ, твой убор? Как мило ты, как быстро изменилась! Каким огнем улыбка оживилась! Каким огнем блеснул приветный взор! Покров, клубясь волною непослушной, Чуть осенял твой стан полу-воздушный; Вся в локонах, обвитая венком, Прелестницы глава благоухала; Грудь белая под желтым жемчугом Румянилась и тихо трепетала...
 	 Ф. Н. ГЛИНКЕ.
 Когда средь оргий жизни шумной Меня постигнул остракизм, Увидел я толпы безумной Презренный, робкий эгоизм. Без слез оставил я с досадой Венки пиров и блеск Афин, Но голос твой мне был отрадой, Великодушный Гражданин! Пускай Судьба определила Гоненья грозные мне вновь, Пускай мне дружба изменила, Как изменяла мне любовь, В моем изгнаньи позабуду Несправедливость их обид: Они ничтожны - если буду Тобой оправдан, Аристид.
 	 * * *
 Недавно я в часы свободы Устав наездника читал И даже ясно понимал Его искусные доводы; Узнал я резкие черты Неподражаемого слога; Но перевертывал листы И - признаюсь - роптал на бога. Я думал: ветреный певец, Не сотвори себе кумира, Перебесилась наконец Твоя проказливая лира, И, сердцем охладев навек, Ты, видно, стал в угоду мира Благоразумный человек! О горе, молвил я сквозь слезы, Кто дал Д"авыдов"у совет Оставить лавр, оставить розы? Как мог унизиться до прозы Венчанный Музою поэт, Презрев и славу прежних лет, И Б"урц"овой души угрозы! И вдруг растрепанную тень Я вижу прямо пред собою, Пьяна, как в самый смерти день, Столбом усы, виски горою, Жестокой ментик за спиною И кивер чудо набекрень.
 	АДЕЛЕ.
 Играй, Адель, Не знай печали; Хариты, Лель Тебя венчали И колыбель Твою качали; Твоя весна Тиха, ясна; Для наслажденья Ты рождена; Час упоенья Лови, лови! Младые лета Отдай любви И в шуме света Люби, Адель, Мою свирель.
 	 УЗНИК.
 Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой. Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном,
 Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: "Давай, улетим!
 Мы вольные птицы; пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора, Туда, где синеют морские края, Туда, где гуляем лишь ветер... да я!..."
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1823
 "ИЗ ПИСЬМА К В. П. ГОРЧАКОВУ."
 Зима мне рыхлою стеною К воротам заградила путь; Пока тропинки пред собою Не протопчу я как-нибудь, Сижу я дома, как бездельник; Но ты, душа души моей, Узнай, что будет в понедельник, Что скажет наш Варфоломей.
 	 ПТИЧКА.
 В чужбине свято наблюдаю Родной обычай старины: На волю птичку выпускаю При светлом празднике весны.
 Я стал доступен утешенью; За что на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Я мог свободу даровать!
 	 "Л. ПУШКИНУ"
 Брат милый, отроком расстался ты со мной - В разлуке протекли медлительные годы; [Теперь ты юноша] - и полною душой Цветешь для радостей, для света, для свободы. Какое поприще открыто пред тобой, Как много для тебя восторгов, наслаждений И сладостных забот, и милых заблуждений! Как часто новый жар твою волнует кровь! Ты сердце пробуешь, в надежде торопливой, [Зовешь, вверя"ясь" "им" "?",] и дружбу и любовь.
 [ЧИНОВНИК и ПОЭТ.]
 "Куда вы? за город конечно, Зефиром утренним дышать И с вашей Музою мечтать Уединенно [и] беспечно?" - Нет, я сбираюсь на базар, Люблю базарное волненье, Скуфьи жидов, усы болгар И спор и крик, и торга жар, Нарядов пестрое стесненье. Люблю толпу, лохмотья, шум - И жадной черни [лай"?"] свободный. "Так - наблюдаете - ваш ум И здесь вникает в дух народный. Сопровождать вас рад бы я, Чтоб слышать ваши замечанья; Но службы долг зовет меня, Простите, [нам] не до гулянья". - Куда ж? - 	 "В острог - сегодня мы Выпровождаем из тюрьмы [За молдаванскую границу]. 			 [Кирджали]".
 	 * * *
 "Внемли, о Гелиос, серебряным луком звенящий, Внемли, боже кларосской, молению старца, погибнет Ныне, ежели ты не предыдишь слепому вожатым". Рек и сел на камне слепец утомленный. - Но следом Три пастуха за ним, дети страны той пустынной, Скоро сбежались на лай собак, их стада стерегущих. Ярость уняв их, они защитили бессилие старца; Издали внемля ему, приближались и думали: "Кто же Сей белоглавый старик, одинокой, слепой - уж не бог ли? Горд и высок: висит на поясе бедном простая Лира, и голос его возмущает волны и небо." Вот шаги он услышал, ухо клонит, смутясь, уж Руки простер для моленья странник несчастный. "Не бойся, Ежели только не скрыт в земном и дряхлеющем теле Бог, покровитель Греции - столь величавая прелесть Старость твою украшает, - вещали они незнакомцу; - Если ж ты смертный - то знай, что волны тебя [принесли] К людям				 [дружелюбным]".
 "М. Е. ЭЙХФЕЛЬДТ."
 Ни блеск ума, ни стройность платья Не могут вас обворожить; Одни двоюродные братья Узнали тайну вас пленить! Лишили вы меня покоя, Но вы не любите меня. Одна моя надежда - Зоя: Женюсь, и буду вам родня.
 	 ЦАРСКОЕ СЕЛО.
 Хранитель милых чувств и прошлых наслаждений, О ты, певцу дубрав давно знакомый Гений, Воспоминание, рисуй передо мной Волшебные места, где я живу душой, Леса, где [я] любил, где [чувство] развивалось, Где с первой юностью младенчество сливалось И где, взлелеянный природой и мечтой, Я знал поэзию, веселость и покой...
 Другой пускай поет [героев] и войну, Я скромно возлюбил живую тишину И, чуждый призраку блистательныя славы, [Вам], Царского Села прекрасные дубравы, Отныне посвятил безвестной Музы друг И песни мирные и сладостный досуг.
 Веди, веди меня под липовые сени, Всегда любезные моей свободной лени, На берег озера, на тихий скат холмов!.. Да вновь увижу я ковры густых лугов И дряхлый пук дерев, и светлую долину, И злачных берегов знакомую картину, И в тихом [озере], средь блещущих зыбей, Станицу гордую спокойных лебедей.
 	 * * *
 Сегодня я по утру дома И жду тебя, любезный мой. Приди ко мне на рюмку рома, Приди - тряхнем мы стариной. Наш друг Тардиф, любимец Кома, Поварни полный генерал, Достойный дружбы и похвал Ханжи, поэта, балагура,- Тардиф, который Коленкура И откормил, и обокрал,- Тардиф, полицией гонимый За неуплатные долги, - Тардиф, умом неистощимый На entre-mets, на пироги -
 	 ЖАЛОБА.
 Ваш дед портной, ваш дядя повар, А вы, вы модный господин - Таков об вас народный говор, И дива нет - не вы один. Потомку предков благородных - Увы, никто в моей родне Не шьет мне даром фраков модных И не варит обеда мне.
 	 * * *
 Кто, волны, вас остановил, Кто оковал [ваш] бег могучий, Кто в пруд безмолвный и дремучий Поток мятежный обратил? Чей жезл волшебный поразил Во мне надежду, скорбь и радость [И душу] [бурную] [Дремотой] [лени] усыпил? Взыграйте, ветры, взройте воды, Разрушьте гибельный оплот - Где ты, гроза - символ "свободы"? Промчись поверх невольных вод.
 	 НОЧЬ.
 Мой голос для тебя и ласковый и томный Тревожит поздное молчанье ночи темной. Близ ложа моего печальная свеча Горит; мои стихи, сливаясь и журча, Текут, ручьи любви; текут полны тобою. Во тьме твои глаза блистают предо мною, Мне улыбаются - и звуки слышу я: Мой друг, мой нежный друг... люблю... твоя... твоя!..
 	 * * *
 Завидую тебе, питомец моря смелый, Под сенью парусов и в бурях поседелый! Спокойной пристани давно ли ты достиг - Давно ли тишины вкусил отрадный миг - [И вновь тебя зовут заманчивые волны]. [Дай руку - в нас сердца единой страстью полны.] Для неба дального, для [отдаленных] стран [Оставим "берега"] Европы обветшалой; Ищу стихий других, земли жилец усталый; Приветствую тебя, свободный Океан. -
 "ИЗ ПИСЬМА К ВИГЕЛЮ."
 Проклятый город Кишенев! Тебя бранить язык устанет. Когда-нибудь на грешный кров Твоих запачканных домов Небесный гром конечно грянет, И - не найду твоих следов! Падут, погибнут пламенея, И пестрый дом Варфоломея И лавки грязные жидов: Так, если верить Моисею, Погиб несчастливый Содом. Но с этим милым городком Я Кишенев равнять не смею, Я слишком с библией знаком, И к лести вовсе не привычен. Содом, ты знаешь, был отличен Не только вежливым грехом, Но просвещением, пирами, Гостеприимными домами И красотой не строгих дев! Как жаль, что ранними громами Его сразил Еговы гнев! В блистательном разврате света, Хранимый богом человек, И член верховного совета, Провел бы я смиренно век B Париже ветхого завета! Но в Кишиневе, знаешь сам, Нельзя найти ни милых дам, Ни сводни, ни книгопродавца. - Жалею о твоей судьбе! Не знаю, придут ли к тебе Под вечер милых три красавца; Однакож кое-как, мой друг, Лишь только будет мне досуг, Явлюся я перед тобою; Тебе служить я буду рад - Стихами, прозой, всей душою, Но, Вигель - пощади мой зад!
 	 * * *
 [Мое] беспечное незнанье Лукавый"?" демон возмутил, И он мое существованье С своим на век соединил. Я стал взирать [его глазами], Мне жизни дался бедный клад, С его неясными словами Моя душа звучала в лад. Взглянул на мир я взором [ясным] И изумился в тишине: Ужели он казался мне Столь величавым и прекрасным? Чего, мечтатель молодой, Ты в нем искал, к чему стремился, Кого восторженной душой Боготворить не устыдился? [И взор я бросил на] людей, Увидел их надменных, низких, [Жестоких] ветреных судей, Глупцов, всегда злодейству близких. Пред боязливой их толпой, [Жестокой], суетной, холодной, [Смешон] [глас] правды благо"родны"й, Напрасен опыт вековой. Вы правы, мудрые народы, К чему свободы воль"ный" клич! Стадам не нужен дар свободы, [Их должно резать или стричь], Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками "да бич".
 	 * * *
 Бывало в сладком ослепленье Я верил избр."анным" душам, Я мнил - их тай"ное" рожденье Угодно (властным) небесам, На них указывало мненье - Едва приближился я к ним
 	 * * *
 	Надеждой сладостной младенчески дыша, Когда бы верил я, что некогда душа, От тленья убежав, уносит мысли вечны, И память, и любовь в пучины бесконечны, - Клянусь! давно бы я оставил этот мир: Я сокрушил бы жизнь, уродливый кумир, И улетел в страну свободы, наслаждений, В страну, где смерти нет, где нет предрассуждений, Где мысль одна плывет в небесной чистоте...
 	Но тщетно предаюсь обманчивой мечте; Мой ум упорствует, надежду презирает... Ничтожество меня за гробом ожидает... Как, ничего! Ни мысль, ни первая любовь! Мне страшно!... И на жизнь гляжу печален вновь, И долго жить хочу, чтоб долго образ милый Таился и пылал в душе моей унылой.
 	 * * *
 Придет ужасный [час]... твои небесны очи Покроются, мой друг, туманом вечной ночи, Молчанье вечное твои сомкнет уста, Ты навсегда сойдешь в те мрачные места, Где прадедов твоих почиют мощи хладны. Но я, дотоле твой поклонник безот"радный", В обитель скорбную сойду [я] за тобой И сяду близ тебя, печальный и немой, У милых"?" ног твоих - себе их на колена Сложу - и буду ждать [печаль"но"]... [но чего?] Чтоб силою			 мечтанья моего
 	 * * *
 Вечерня отошла давно, [Но в кельях тихо и] темно. Уже и сам игумен строгой Свои молитвы прекратил И кости ветхие склонил, Перекрестись, на одр убогой. Кругом и сон и тишина, Но церкви дверь отворена; Трепе"щет"	луч лампады И тускло озаряет он И темну живопись икон И позлащенные оклады.
 И раздается в тишине То тяжкой вздох, "то" шопот важный, И мрачно дремлет в вышине Старинный свод, глухой и влажный.
 Стоят за клиросом "чернец" И грешник - неподвижны оба - И шопот"?" их, как глас "из" "гроба"?", И грешник бледен, как мертвец.
 	 М."онах". Несчастный - полно, перестань, Ужасна исповедь злодея! Заплачена тобою дань Тому, кто в мщеньи"?" свирепея"?" Лукаво грешника блюдет - И к вечной гибели ведет. Смирись! опомнись! [время, время], 				 покров "?" Я разрешу тебя - грехов Сложи мучительное "бремя".
 	 ДЕМОН
 В те дни, когда мне были новы Все впечатленья бытия - И взоры дев, и шум дубровы, И ночью пенье соловья - Когда возвышенные чувства, Свобода, слава и любовь И вдохновенные искусства Так сильно волновали кровь, - Часы надежд и наслаждений Тоской внезапной осеня, Тогда какой-то злобный гений Стал тайно навещать меня. Печальны были наши встречи: Его улыбка, чудный взгляд, Его язвительные речи Вливали в душу хладный яд. Неистощимой клеветою Он провиденье искушал; Он звал прекрасное мечтою; Он вдохновенье презирал; Не верил он любви, свободе; На жизнь насмешливо глядел - И ничего во всей природе Благословить он не хотел.
 	 * * *
 Простишь ли мне ревнивые мечты, Моей любви безумное волненье? Ты мне верна: зачем же любишь ты Всегда пугать мое воображенье? Окружена поклонников толпой, Зачем для всех казаться хочешь милой, И всех дарит надеждою пустой Твой чудный взор, то нежный, то унылый? Мной овладев, мне разум омрачив, Уверена в любви моей несчастной, Не видишь ты, когда, в толпе их страстной, Беседы чужд, один и молчалив, Терзаюсь я досадой одинокой; Ни слова мне, ни взгляда... друг жестокой! Хочу ль бежать: с боязнью и мольбой Твои глаза не следуют за мной. Заводит ли красавица другая Двусмысленный со мною разговор: Спокойна ты; веселый твой укор Меня мертвит, любви не выражая. Скажи еще: соперник вечный мой, На едине застав меня с тобой, Зачем тебя приветствует лукаво?... Что ж он тебе? Скажи, какое право Имеет он бледнеть и ревновать?... В нескромный час меж вечера и света, Без матери, одна, полу-одета, Зачем его должна ты принимать?... Но я любим.... На едине со мною Ты так нежна! Лобзания твои Так пламенны! Слова твоей любви Так искренно полны твоей душою! Тебе смешны мучения мои; Но я любим, тебя я понимаю. Мой милый друг, не мучь меня, молю: Не знаешь ты, как сильно я люблю, Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.
 	 * * *
 	 Изыде сеятель сеяти семена своя.
 	Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды; Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя - Но потерял я только время, Благие мысли и труды.....
 	Паситесь, мирные народы! Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.
 Кн. М. А. ГОЛИЦЫНОЙ.
 Давно об ней воспоминанье Ношу в сердечной глубине, Ее минутное вниманье Отрадой долго было мне. Твердил я стих обвороженный, Мой стих, унынья звук живой, Так мило ею повторенный, Замечанный ее душой. Вновь лире слез и тайной муки Она с участием вняла - И ныне ей передала Свои пленительные звуки... Довольно! в гордости моей Я мыслить буду с умиленьем: Я славой был обязан ей - А может быть и вдохновеньем.
 	 * * *
 Как наше сердце своенравно! 		 томимый вновь, Я умолял тебя недавно Обманывать мою любовь, Участьем, нежностью притворной Одушевлять свой дивный взгляд, Играть душой моей покорной, В нее вливать огонь и яд. Ты согласилась, негой влажной Наполнился твой томный взор; Твой вид задумчивый и важный, Твой сладострастный разговор И то, что дозволяешь нежно, И то, что запрещаешь мне, Все впечатлелось неизбежно В моей сердечной глубине.
 	 * * *
 Т"уманский""?", Фебу и Фемиде Полезно посвящая дни, Дозором ездит по Тавриде И проповедует Парни.
 	ТЕЛЕГА ЖИЗНИ.
 Хоть тяжело под час в ней бремя, Телега на ходу легка; Ямщик лихой, седое время, Везет, не слезит с облучка.
 С утра садимся мы в телегу; Мы рады голову сломать И, презирая лень и негу, Кричим: пошел!......
 Но в полдень нет уж той отваги; Порастрясло нас; нам страшней И косогоры и овраги; Кричим: полегче, дуралей!
 Катит по прежнему телега; Под вечер мы привыкли к ней И дремля едем до ночлега - А время гонит лошадей.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1824
 Все кончено: меж нами связи нет. В последний раз обняв твои колени, Произносил я горестные пени. Все кончено - я слышу твой ответ. Обманывать себя не стану "вновь", Тебя тоской преследовать не буду, Про"шедшее" быть может позабуду - Не для меня сотворена любовь. Ты молода: душа твоя прекрасна, И многими любима будешь ты.
 	 * * *
 	 1.
 Недвижный страж дремал на царственном пороге, Владыка севера один в своем чертоге Безмолвно бодрствовал, и жребии земли В увенчанной главе стесненные лежали, 	 Чредою выпадали И миру тихую неволю в дар несли, -
 	 2.
 И делу своему Владыка сам дивился. Се благо, думал он, и взор его носился От Тибровых валов до Вислы и Невы, От сарско-сельских лип до башен Гибралтара: 	 Все молча ждет удара, Все пало - под ярем склонились все главы.
 	 3.
 "Свершилось! молвил он. Давно ль народы мира Паденье славили Великого Кумира, 	 4.
 Давно ли ветхая Европа свирепела? Надеждой новою Германия кипела, Шаталась Австрия, Неаполь восставал, За Пиренеями давно ль судьбой народа 	 Уж правила Свобода, И Самовластие лишь север укрывал?
 	 5.
 Давно ль - и где же вы, зиждители Свободы? Ну что ж? витийствуйте, ищите прав Природы, Волнуйте, мудрецы, безумную толпу - Вот Кесарь- где же Брут? О грозные витии. 	 Цалуйте жезл России И вас поправшую железную стопу".
 	 6.
 Он рек, и некий дух повеял невидимо, Повеял и затих, и вновь повеял мимо, Владыку севера мгновенный хлад объял, На царственный порог вперил, смутясь, он очи - 	 Раздался бой полночи - И се внезапный гость в чертог царя предстал.
 	 7.
 То был сей чудный муж, посланник провиденья, Свершитель роковой безвестного веленья, Сей всадник, перед кем склонилися цари, Мятежной Вольности наследник и убийца, 	 Сей хладный кровопийца, Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари.
 	 8.
 Ни тучной праздности ленивые морщины, Ни поступь тяжкая, ни ранние седины. Ни пламя бледное нахмуренных очей Не обличали в нем изгнанного героя, 	 Мучением покоя В морях казненного по манию царей.
 	 9.
 Нет, чудный взор его, живой, неуловимый, То вдаль затерянный, то вдруг неотразимый, Как боевой перун, как молния сверкал; Во цвете здравия и мужества и мощи, 	 Владыке полунощи Владыка запада, грозящий, предстоял.
 	 10.
 Таков он был, когда в равнинах Австерлица Дружины севера гнала его десница, И русской в первый раз пред гибелью бежал, Таков он был, когда с победным договором 	 И с миром и с позором Пред юным он царем в Тильзите предстоял.
 	 ДАВЫДОВУ.
 Нельзя, мой толстый Аристип: Хоть я люблю твои беседы, Твой милый нрав, твой милый хрип, Твой вкус и жирные обеды, Но не могу с тобою плыть К брегам полуденной Тавриды. Прошу меня не позабыть, Любимец Вакха и Киприды! Когда чахоточный отец Немного тощей Энеиды Пускался в море наконец, Ему Гораций, умный льстец. Прислал торжественную оду, Где другу Августов певец Сулил хорошую погоду. Но льстивых од я не пишу; Ты не в чахотке, славу богу: У неба я тебе прошу Лишь аппетита на дорогу.
 	 * * *
 Зачем ты послан был и кто тебя послал? Чего, добра иль зла, ты верный был свершитель? 	 Зачем потух, зачем блистал, 	 Земли чудесный посетитель?
 Вещали книжники, тревожились "цари", 	 Толпа пред ними волновалась, Разоблаченные пустели алтари, 	 [Свободы буря] подымалась.
 И вдруг нагрянула... Упали в прах и в кровь, 	 Разбились ветхие скрижали, Явился Муж судеб, рабы затихли вновь, 	 Мечи да цепи зазвучали.
 	 И горд и наг пришел Разврат, 	 И перед"?" ним"?" сердца застыли, 	 За власть"?" Отечество забыли, 	 За злато продал брата брат. 	 Рекли безумцы: нет Свободы, 	 И им поверили народы. 	 [И безразлично, в их речах,] 	 Добро и зло, все стало тенью - 	 Все было предано презренью, 	 Как ветру предан дольный прах.
 	 КОРАБЛЮ.
 Морей [красавец] окриленный! Тебя зову - плыви, плыви И сохрани залог бесценный Мольбам, надеждам и любви. Ты, ветер, утренним дыханьем Счаст"ливый" парус напрягай. Ты		 колыханьем Ее груди не утомляй.
 	 * * *
 О боги мирные полей, дубров и гор, Мой Аполлон ваш любит разговор, Меж вами я нашел и Музу молодую, Подругу дней моих невинную, простую, Но чем-то милую - не правда ли, друзья? И своенравная волшебница моя, Как тихой ветерок иль пчелка золотая, Иль беглый поцелуй, туда, сюда летая
 "НА ВОРОНЦОВА."
 Полу-милорд, полу-купец, Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.
 "НА ВОРОНЦОВА."
 Певец-Давид был ростом мал, Но повалил же Голиафа, Кот"орый""?" был"?" и генерал"?", И, положусь"?", не про"ще""?" гр"афа".
 ПРОЗЕРПИНА.
 Плещут волны Флегетона, Своды тартара дрожат, Кони бледного Плутона Быстро к нимфам Пелиона Из аида бога мчат. Вдоль пустынного залива Прозерпина вслед за ним, Равнодушна и ревнива, Потекла путем одним. Пред богинею колена Робко юноша склонил. И богиням льстит измена: Прозерпине смертный мил. Ада гордая царица Взором юношу зовет, Обняла - и колесница Уж к аиду их несет: Мчатся, облаком одеты; Видят вечные луга, Элизей и томной Леты Усыпленные брега. Там бессмертье, там забвенье, Там утехам нет конца. Прозерпина в упоенье, Без порфиры и венца, Повинуется желаньям, Предает его лобзаньям Сокровенные красы, В сладострастной неге тонет И молчит и томно стонет... Но бегут любви часы: Плещут волны Флегетона, Своды тартара дрожат: Кони бледного Плутона Быстро мчат его назад. И Кереры дочь уходит. И счастливца за собой Из элизия выводит Потаенною тропой; И счастливец отпирает Осторожною рукой Дверь, откуда вылетает Сновидений ложный рой.
 "ИЗ ПИСЬМА К ВУЛЬФУ."
 Здравствуй, Вульф, приятель мой! Приезжай сюда зимой, Да Языкова поэта Затащи ко мне с собой Погулять верхом порой, Пострелять из пистолета. Лайон, мой курчавый брат (Не Михайловской приказчик), Привезет нам, право, клад... Что? - бутылок полный ящик. Запируем уж, молчи! Чудо - жизнь анахорета! В Троегорском до ночи, А в Михайловском до света: Дни любви посвящены, Ночью царствуют стаканы, Мы же - то смертельно пьяны То мертвецки влюблены.
 	К ЯЗЫКОВУ.
 	 (Михайловское, 1824)
 Издревле сладостный союз Поэтов меж собой связует: Они жрецы единых муз, Единый пламень их волнует; Друг другу чужды по судьбе, Они родня по вдохновенью. Клянусь Овидиевой тенью: Языков, близок я тебе. Давно б на Дерптскую дорогу Я вышел утренней порой И к благосклонному порогу Понес тяжелый посох мой, И возвратился б оживленный Картиной беззаботных дней, Беседой вольно-вдохновенной И звучной лирою твоей. Но злобно мной играет счастье: Давно без крова я ношусь, Куда подует самовластье: Уснув, не знаю, где проснусь. - Всегда гоним, теперь в изгнаньи Влачу закованные дни. Услышь, поэт, мое призванье, Моих надежд не обмани. В деревне, где Петра питомец, Царей, цариц любимый раб И их забытый однодомец, Скрывался прадед мой Арап, Где, позабыв Елисаветы И двор и пышные обеты, Под сенью липовых аллей Он думал в охлажденны леты О дальней Африке своей, Я жду тебя. Тебя со мною Обнимет в сельском шалаше Мой брат по крови, по душе, Шалун, замеченный тобою; И муз возвышенный пророк, Наш Дельвиг все для нас оставит. И наша троица прославит Изгнанья темный уголок. Надзор обманем караульный, Восхвалим вольности дары И нашей юности разгульной Пробудим шумные пиры, Вниманье дружное преклоним Ко звону рюмок и стихов, И скуку зимних вечеров Вином и песнями прогоним.
 РАЗГОВОР КНИГОПРОДАВЦА С ПОЭТОМ.
 	Книгопродавец. Стишки для вас одна забава, Немножко стоит вам присесть, Уж разгласить успела слава Везде приятнейшую весть: Поэма, говорят, готова, Плод новый умственных затей. Итак, решите: жду я слова: Назначьте сами цену ей. Стишки любимца муз и граций Мы вмиг рублями заменим И в пук наличных ассигнаций Листочки ваши обратим... О чем вздохнули так глубоко? Не льзя ль узнать?
 	 Поэт. 		 Я был далеко: Я время то воспоминал, Когда, надеждами богатый, Поэт беспечный, я писал Из вдохновенья, не из платы. Я видел вновь приюты скал И темный кров уединенья, Где я на пир воображенья, Бывало, музу призывал. Там слаще голос мой звучал: Там доле яркие виденья, С неизъяснимою красой, Вились, летали надо мной В часы ночного вдохновенья!.. Все волновало нежный ум: Цветущий луг, луны блистанье, В часовне ветхой бури шум, Старушки чудное преданье. Какой-то демон обладал Моими играми, досугом; За мной повсюду он летал, Мне звуки дивные шептал, И тяжким, пламенным недугом Была полна моя глава; В ней грезы чудные рождались; В размеры стройные стекались Мои послушные слова И звонкой рифмой замыкались. В гармонии соперник мой Был шум лесов, иль вихорь буйный, Иль иволги напев живой, Иль ночью моря гул глухой, Иль шопот речки тихоструйной. Тогда, в безмолвии трудов, Делиться не был я готов С толпою пламенным восторгом, И музы сладостных даров Не унижал постыдным торгом; Я был хранитель их скупой: Так точно, в гордости немой, От взоров черни лицемерной Дары любовницы младой Хранит любовник суеверный.
 	Книгопродавец. Но слава заменила вам Мечтанья тайного отрады: Вы разошлися по рукам. Меж тем как пыльные громады Лежалой прозы и стихов Напрасно ждут себе чтецов И ветреной ее награды.
 	 Поэт. Блажен, кто про себя таил Души высокие созданья И от людей, как от могил, Не ждал за чувство воздаянья! Блажен, кто молча был поэт И, терном славы не увитый, Презренной чернию забытый, Без имени покинул свет! Обманчивей и снов надежды, Что слава? шопот ли чтеца? Гоненье ль низкого невежды? Иль восхищение глупца?
 	Книгопродавец. Лорд Байрон был того же мненья; Жуковский то же говорил; Но свет узнал и раскупил Их сладкозвучные творенья. И впрям, завиден ваш удел: Поэт казнит, поэт венчает; Злодеев громом вечных стрел В потомстве дальном поражает; Героев утешает он; С Коринной на киферской трон Свою любовницу возносит. Хвала для вас докучный звон; Но сердце женщин славы просит: Для них пишите; их ушам Приятна лесть Анакреона: В младые лета розы нам Дороже лавров Геликона.
 	 Поэт. Самолюбивые мечты, Утехи юности безумной! И я, средь бури жизни шумной Искал вниманья красоты. Глаза прелестные читали Меня с улыбкою любви: Уста волшебные шептали Мне звуки сладкие мои... Но полно! в жертву им свободы Мечтатель уж не принесет; Пускай их юноша поет. Любезный баловень природы. Что мне до них? Теперь в глуши Безмолвно жизнь моя несется; Стон лиры верной не коснется Их легкой, ветреной души: Не чисто в них воображенье: Не понимает нас оно, И, признак бога, вдохновенье Для них и чуждо и смешно. Когда на память мне невольно Придет внушенный ими стих, Я так и вспыхну, сердцу больно: Мне стыдно идолов моих. К чему, несчастный, я стремился? Пред кем унизил гордый ум? Кого восторгом чистых дум Боготворить не устыдился?.....
 	Книгопродавец. Люблю ваш гнев. Таков поэт! Причины ваших огорчений Мне знать не льзя: но исключений Для милых дам ужели нет? Ужели ни одна не стоит Ни вдохновенья, ни страстей, И ваших песен не присвоит Всесильной красоте своей? Молчите вы?
 	 Поэт. 	 Зачем поэту Тревожить сердца тяжкой сон? Бесплодно память мучит он. И что ж? какое дело свету? Я всем чужой!..... душа моя Хранит ли образ незабвенный? Любви блаженство знал ли я? Тоскою ль долгой изнуренный, Таил я слезы в тишине? Где та была, которой очи, Как небо, улыбались мне? Вся жизнь, одна ли, две ли ночи?. И что ж? Докучный стон любви, Слова покажутся мои Безумца диким лепетаньем. Там сердце их поймет одно, И то с печальным содроганьем: Судьбою так уж решено. Ах, мысль о той души завялой Могла бы юность оживить И сны поэзии бывалой Толпою снова возмутить!... Она одна бы разумела Стихи неясные мои; Одна бы в сердце пламенела Лампадой чистою любви! Увы, напрасные желанья! Она отвергла заклинанья, Мольбы, тоску души моей: Земных восторгов излиянья, Как божеству, не нужно ей!...
 	Книгопродавец. Итак, любовью утомленный, Наскуча лепетом молвы, Заране отказались вы От вашей лиры вдохновенной. Теперь, оставя шумный свет, И Муз, и ветреную моду, Что ж изберете вы?
 	 Поэт. 		 Свободу.
 	Книгопродавец. Прекрасно. Вот же вам совет; Внемлите истинне полезной: Наш век - торгаш; в сей век железный Без денег и свободы нет. Что Слава? - Яркая заплата На ветхом рубище певца. Нам нужно злата, злата, злата: Копите злато до конца! Предвижу ваше возраженье; Но вас я знаю, господа: Вам ваше дорого творенье, Пока на пламени Труда Кипит, бурлит воображенье; Оно застынет, и тогда Постыло вам и сочиненье. Позвольте просто вам сказать: Не продается вдохновенье, Но можно рукопись продать. Что ж медлить? уж ко мне заходят Нетерпеливые чтецы; Вкруг лавки журналисты бродят, За ними тощие певцы: Кто просит пищи для сатиры, Кто для души, кто для пера; И признаюсь - от вашей лиры Предвижу много я добра.
 	 Поэт. Вы совершенно правы. Вот вам моя рукопись. 	Условимся.
 	 К МОРЮ.
 Прощай, свободная стихия! В последний раз передо мной Ты катишь волны голубые И блещешь гордою красой.
 Как друга ропот заунывный. Как зов его в прощальный час, Твой грустный шум, твой шум призывный Услышал я в последний раз.
 Моей души предел желанный! Как часто по брегам твоим Бродил я тихий и туманный Заветным умыслом томим!
 Как я любил твои отзывы, Глухие звуки, бездны глас И тишину в вечерний час, И своенравные порывы!
 Смиренный парус рыбарей, Твоею прихотью хранимый, Скользит отважно средь зыбей: Но ты взыграл, неодолимый, И стая тонет кораблей.
 Не удалось навек оставить Мне скучный, неподвижный брег, Тебя восторгами поздравить И по хребтам твоим направить Мой поэтической побег!
 Ты ждал, ты звал... я был окован: Вотще рвалась душа моя: Могучей страстью очарован, У берегов остался я...
 О чем жалеть? Куда бы ныне Я путь беспечный устремил? Один предмет в твоей пустыне Мою бы душу поразил.
 Одна скала, гробница славы... Там погружались в хладный сон Воспоминанья величавы: Там угасал Наполеон.
 Там он почил среди мучений. И вслед за ним, как бури шум, Другой от нас умчался гений, Другой властитель наших дум.
 Исчез, оплаканный свободой, Оставя миру свой венец. Шуми, взволнуйся непогодой: Он был, о море, твой певец.
 Твой образ был на нем означен, Он духом создан был твоим: Как ты, могущ, глубок и мрачен, Как ты, ничем неукротим.
 Мир опустел... Теперь куда же Меня б ты вынес, океан? Судьба людей повсюду та же: Где благо, там уже на страже Иль просвещенье, иль тиран.
 Прощай же, море! Не забуду Твоей торжественной красы И долго, долго слышать буду Твой гул в вечерние часы.
 В леса, в пустыни молчаливы Перенесу, тобою полн, Твои скалы, твои заливы, И блеск, и тень, и говор волн.
 	ГРАФУ ОЛИЗАРУ.
 	Певец! издревле меж собою Враждуют наши племена: То [наша] стонет сторона, То гибнет ваша под грозою.
 	И вы, бывало, пировали Кремля [позор и]	 плен, И мы о камни падших стен Младенцев Праги избивали, Когда в кровавый прах топтали Красу Костюшкиных знамен.
 И тот не наш, кто с девой вашей Кольцом заветным сопряжен; Не выпьем мы заветной чашей Здоровье ваших красных жен; [И наша дева молодая,] Привлекши сердце поляка, [Отвергнет,] [гордостью пылая,] Любовь народного врага.
 Но глас поэзии чудесной Сердца враждебные дружит - Перед улыбкою небесной Земная ненависть "?" молчит, При сладких "?" звуках вдохновенья, При песнях		 "лир"... И восстают благословенья, На племена "?" [ни] сходит мир....
 	 КОВАРНОСТЬ.
 Когда твой друг на глас твоих речей Ответствует язвительным молчаньем; Когда свою он от руки твоей, Как от змеи, отдернет с содроганьем; Как, на тебя взор острый пригвоздя, Качает он с презреньем головою, - Не говори: "он болен, он дитя, Он мучится безумною тоскою"; Не говори: "неблагодарен он: Он слаб и зол, он дружбы недостоин; Вся жизнь его какой-то тяжкой сон"... Ужель ты прав? Ужели ты спокоен? Ах, если так, он в прах готов упасть, Чтоб вымолить у друга примиренье. Но если ты святую дружбы власть Употреблял на злобное гоненье; Но если ты затейливо язвил Пугливое его воображенье И гордую забаву находил В его тоске, рыданьях, униженье; Но если сам презренной клеветы Ты про него невидимым был эхом; Но если цепь ему накинул ты И сонного врагу предал со смехом, И он прочел в немой душе твоей Все тайное своим печальным взором, - Тогда ступай, не трать пустых речей - Ты осужден последним приговором.
 "ИЗ ПИСЬМА К ПЛЕТНЕВУ."
 Ты издал дядю моего: Творец опасного соседа Достоин очень "был" того, Хотя покойная Беседа И не заметила его. - Теперь издай [меня], приятель, [Плоды] пустых моих трудов, Но ради Феба, мой Плетнев, Когда ж ты будешь свой издатель?
 	 * * *
 Как жениться задумал царский арап, Меж боярынь арап похаживает, На боярышен арап поглядывает. Что выбрал арап себе сударушку, Черный ворон белую лебедушку. А как он арап чернешенек, А она-то душа белешенька.
 	 * * *
 О дева-роза, я в оковах; Но не стыжусь твоих оков: Так соловей в кустах лавровых, Пернатый царь лесных певцов, Близ розы гордой и прекрасной В неволе сладостной живет И нежно песни ей поет Во мраке ночи сладострастной.
 	 * * *
 	T- прав, когда так верно вас 	 Сравнил он с радугой живою: 	 Вы милы, как она, для глаз 	И как она пременчивы душою; И с розой сходны вы, блеснувшею весной: 	 Вы так же, как она, пред нами 	 Цветете пышною красой 	 И так же колетесь, бог с вами. Но более всего сравнение с ключом 	 Мне нравится - я рад ему сердечно: Да, чисты вы, как он, и сердцем и умом, 	 И холодней его конечно. Сравненья прочие не столько хороши; Поэт не виноват - сравненья не удобны. Вы прелестью лица и прелестью души 	 К несчастью бесподобны.
 	 * * *
 Мне жаль великия жены, Жены, которая любила [Все роды славы:] дым войны И дым Парнасского кадила. Мы ей		одолжены И просвещеньем и Тавридой, И посрамлением "?" Луны, И мы	 прозвать "должны" Ее Минервой, Аонидой. В аллеях Сарского села Она с Державиным, с Орловым Беседы мудрые "?" вела - 				 [чай пила] С Делиньем - иногда с Барковым "?". Старушка милая жила Приятно и немного блудно, Вольтеру первый друг была, Наказ писала, флоты жгла, И умерла, садясь на судно. [С тех пор]	 мгла. Россия, бедная держава, Твоя удавленная слава С Екатериной умерла.
 ВИНОГРАД.
 He стану я жалеть о розах, Увядших с легкою весной: Мне мил и виноград на лозах, В кистях созревший под горой, Краса моей долины злачной, Отрада осени златой, Продолговатый и прозрачный, Как персты девы молодой.
 ФОНТАНУ БАХЧИСАРАЙСКОГО ДВОРЦА.
 Фонтан любви, фонтан живой! Принес я в дар тебе две розы. Люблю немолчный говор твой И поэтические слезы.
 Твоя серебряная пыль Меня кропит росою хладной: Ах, лейся, лейся, ключ отрадный! Журчи, журчи свою мне быль...
 Фонтан любви, фонтан печальный! И я твой мрамор вопрошал: Хвалу стране прочел я дальной; Но о Марии ты молчал...
 Светило бледное гарема! И здесь ужель забвенно ты? Или Мария и Зарема Одни счастливые мечты?
 Иль только сон воображенья В пустынной мгле нарисовал Свои минутные виденья, Души неясный идеал?
 	 * * *
 Пока супруг тебя, красавицу младую, Между шести других еще не заключил, - 	 Ходи к источнику могил 	 И черпай воду ключевую, 	 И думай, милая моя: 	 Как невозвратная струя 	 Блестит, бежит и исчезает - 	 Так жизни время "?" убегает, 	 В гареме так исчезну я.
 	 Ночной зефир 	 Струит эфир. 	 Шумит, 	 Бежит 	 Гвадалквивир. 	Вот взошла луна златая, 	Тише... чу... гитары звон... 	Вот испанка молодая 	Оперлася на балкон.
 	 Ночной зефир 	 Струит эфир. 	 Шумит, 	 Бежит 	 Гвадалквивир.
 	Скинь мантилью, ангел милый, 	И явись как яркой день! 	Сквозь чугунные перилы 	Ножку дивную продень!
 	 Ночной зефир 	 Струит эфир. 	 Шумит, 	 Бежит 	 Гвадалквивир.
 	 * * *
 Охотник до журнальной драки, Сей усыпительный Зоил Разводит опиум чернил Слюнею бешеной собаки.
 	 * * *
 Лихой товарищ наших дедов, Он друг Венеры и пиров, Он на обедах - бог обедов, В своих садах - он бог садов.
 	 * * *
 Ненастный день потух; ненастной ночи мгла По небу стелется одеждою свинцовой; Как привидение, за рощею сосновой 	 Луна туманная взошла... Все мрачную тоску на душу мне наводит. Далеко, там, луна в сиянии восходит; Там воздух напоен вечерней теплотой; Там море движется роскошной пеленой 	 Под голубыми небесами... Вот время: по горе теперь идет она К брегам, потопленным шумящими волнами; 	 Там, под заветными скалами, Теперь она сидит печальна и одна... Одна... никто пред ней не плачет, не тоскует; Никто ее колен в забвеньи не цалует; Одна... ничьим устам она не предает Ни плеч, ни влажных уст, ни персей белоснежных. Никто ее любви небесной не достоин. Не правда ль: ты одна... ты плачешь... я спокоен; Но если..........................................
 	 * * *
 Презрев и голос"?" укоризны, И зовы сладос"тных" надежд, Иду в чужбине прах отчизны С дорожных отряхнуть одежд. У [молкни], сердца шопот сонный, Привычки давной слабый "?" глас, Прости, предел неблагосклонный, Где свет узрел я в первый раз! Простите, сумрачные сени, Где дни мои "текли" "?" в тиши, Исполнены страстей и лени И снов задумчивых души. - Мой брат, в опасный день разлуки Все думы сердца - о тебе. В последний "раз" сожмем же руки И покоримся мы судьбе. Благослови побег поэта "				" 	где-нибудь в волненьи "света""?" Мой глас "?" [вос]помни иногда
 Умолкнет он под небом дальным 				 сне"?", Один		 печальным Угаснет в чуждой стороне.
 Настанет	 час желанный И благоск"лонный" "?" славянин К моей могиле безъимянной
 "К САБУРОВУ."
 Сабуров, ты оклеветал Мои гусарские затеи, Как я с Кавериным гулял, Бранил Россию [с] Молоствовым, С моим Чедаевым читал, Как, все заботы отклоня, Прове"л" меж ими год я круглый, Но Зубов не прельстил меня Своею задницею смуглой.
 	МЛАДЕНЦУ.
 Дитя, не смею над тобой Произносить благословенья. [Ты] взором, [мирною"?" душой,] [Небесный] ангел утешенья.
 Да будут ясны дни твои, Как [милый] взор "твой""?" ныне ясен. [Меж] [лу"чших""?"] жребиев земли Да [б"удет"] жребий твой прекрасен.
 ПОДРАЖАНИЯ КОРАНУ. (1) ПОСВЯЩЕНО П. А. ОСИПОВОЙ.
 	 I.
 Клянусь четой и нечетой, Клянусь мечом и правой битвой, Клянуся утренней звездой, Клянусь вечернею молитвой: (2)
 Нет, не покинул я тебя. Кого же в сень успокоенья Я ввел, главу его любя, И скрыл от зоркого гоненья?
 Не я ль в день жажды напоил Тебя пустынными водами? Не я ль язык твой одарил Могучей властью над умами?
 Мужайся ж, презирай обман, Стезею правды бодро следуй, Люби сирот, и мой Коран Дрожащей твари проповедуй.
 	 II.
 О, жены чистые пророка, От всех вы жен отличены: Страшна для вас и тень порока. Под сладкой сенью тишины Живите скромно: вам пристало Безбрачной девы покрывало. Храните верные сердца Для нег законных и стыдливых, Да взор лукавый нечестивых Не узрит вашего лица!
 А вы, о гости Магомета, Стекаясь к вечери его, Брегитесь суетами света Смутить пророка моего. В пареньи дум благочестивых, Не любит он велеречивых И слов нескромных и пустых: Почтите пир его смиреньем, И целомудренным склоненьем Его невольниц молодых. (3)
 	 III.
 Смутясь, нахмурился пророк, Слепца послышав приближенье: (4) Бежит, да не дерзнет порок Ему являть недоуменье.
 С небесной книги список дан Тебе, пророк, не для строптивых; Спокойно возвещай Коран, Не понуждая нечестивых!
 Почто ж кичится человек? За то ль, что наг на свет явился, Что дышит он недолгой век, Что слаб умрет, как слаб родился?
 За то ль, что бог и умертвит И воскресит его - по воле? Что с неба дни его хранит И в радостях и в горькой доле?
 За то ль, что дал ему плоды И хлеб, и финик, и оливу, Благословив его труды И вертоград, и холм, и ниву?
 Но дважды ангел вострубит; На землю гром небесный грянет: И брат от брата побежит, И сын от матери отпрянет.
 И все пред бога притекут, Обезображенные страхом: И нечестивые падут. Покрыты пламенем и прахом.
 	 IV.
 С тобою древле, о всесильный, Могучий состязаться мнил, Безумной гордостью обильный; Но ты, господь, его смирил. Ты рек: я миру жизнь дарую, Я смертью землю наказую, На все подъята длань моя. Я также, рек он, жизнь дарую, И также смертью наказую: С тобою, боже, равен я. Но смолкла похвальба порока От слова гнева твоего: Подъемлю солнце я с востока; С заката подыми его!
 	 V.
 Земля недвижна - неба своды, Творец, поддержаны тобой, Да не падут на сушь и воды И не подавят нас собой. (5)
 Зажег ты солнце во вселенной, Да светит небу и земле, Как лен, елеем напоенный, В лампадном светит хрустале.
 Творцу молитесь; он могучий: Он правит ветром; в знойный день На небо насылает тучи; Дает земле древесну сень.
 Он милосерд: он Магомету Открыл сияющий Коран, Да притечем и мы ко свету, И да падет с очей туман.
 	 VI.
 Не даром вы приснились мне В бою с обритыми главами, С окровавленными мечами, Во рвах, на башне, на стене.
 Внемлите радостному кличу, О дети пламенных пустынь! Ведите в плен младых рабынь, Делите бранную добычу!
 Вы победили: слава вам, А малодушным посмеянье! Они на бранное призванье Не шли, не веря дивным снам.
 Прельстясь добычей боевою, Теперь в раскаяньи своем Рекут: возьмите нас с собою; Но вы скажите: не возьмем.
 Блаженны падшие в сраженьи: Теперь они вошли в эдем И потонули в наслажденьи, Не отравляемом ничем.
 	 VII.
 	 Восстань, боязливый: 	 В пещере твоей 	 Святая лампада 	 До утра горит. 	 Сердечной молитвой, 	 Пророк, удали 	 Печальные мысли, 	 Лукавые сны! 	 До утра молитву 	 Смиренно твори; 	 Небесную книгу 	 До утра читай!
 	 VIII.
 Торгуя совестью пред бледной нищетою, Не сыпь своих даров расчетливой рукою: Щедрота полная угодна небесам. В день грозного суда, подобно ниве тучной, 	 О сеятель благополучный! Сторицею воздаст она твоим трудам.
 Но если, пожалев трудов земных стяжанья, Вручая нищему скупое подаянье, Сжимаешь ты свою завистливую длань - Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной, 	 Что с камня моет дождь обильный, Исчезнут - господом отверженная дань.
 	 IX.
 И путник усталый на бога роптал: Он жаждой томился и тени алкал. В пустыне блуждая три дня и три ночи, И зноем и пылью тягчимые очи С тоской безнадежной водил он вокруг, И кладез под пальмою видит он вдруг.
 И к пальме пустынной он бег устремил, И жадно холодной струей освежил Горевшие тяжко язык и зеницы, И лег, и заснул он близ верной ослицы - И многие годы над ним протекли По воле владыки небес и земли.
 Настал пробужденья для путника час; Встает он и слышит неведомый глас: "Давно ли в пустыне заснул ты глубоко?" И он отвечает: уж солнце высоко На утреннем небе сияло вчера: С утра я глубоко проспал до утра.
 Но голос: "О путник, ты долее спал; Взгляни: лег ты молод, а старцем восстал; Уж пальма истлела, а кладез холодный Иссяк и засохнул в пустыне безводной, Давно занесенный песками степей: И кости белеют ослицы твоей".
 И горем объятый мгновенный старик, Рыдая, дрожащей главою поник... И чудо в пустыне тогда совершилось: Минувшее в новой красе оживилось; Вновь зыблется пальма тенистой главой: Вновь кладез наполнен прохладой и мглой.
 И ветхие кости ослицы встают, И телом оделись, и рев издают; И чувствует путник и силу, и радость; В крови заиграла воскресшая младость; Святые восторги наполнили грудь: И с богом он дале пускается в путь.
 	 * * *
 Лизе страшно полюбить. Полно, нет ли тут обмана? Берегитесь - может быть, Эта новая Диана Притаила нежну страсть - И стыдливыми глазами Ищет робко между вами, Кто бы ей помог упасть.
 "ИЗ ПИСЬМА К РОДЗЯНКЕ."
 Прости, украинской мудрец, Наместник Феба и Приапа! Твоя соломенная шляпа Покойней, чем иной венец; Твой Рим - деревня; ты мой папа, Благослови ж меня, певец!
 ПОСЛАНИЕ К Л. ПУШКИНУ.
 	[Что же? будет] ли вино? [Лайон, жду] его давно. Знаешь ли какого рода? У меня закон один: Жажды полная свобода И терпимость всяких вин. Погреб мой гостеприимный Рад мадере золотой И под пробкой смоленой St Пере бутылке длинной. В лета "красные" мои, В ле"та" юности безумной, Поэтической Аи Нравился мне пеной шумной, Сим подобием любви! 		 вспомнил о поэте И напененный"?" бокал Я тогда всему на свете, Милый брат, предпочитал.
 	Ныне нет во мне пристрастья - Без разбора за столом"?", Друг разумный сладост"растья", Вина обхожу кругом - [Все люб"лю" "?" я Понемногу - Часто двигаю стакан, Часто пью - но сла"ва богу" Редко, редко лягу пьян.]
 	 * * *
 Ты вянешь и молчишь: печаль тебя снедает: На девственных устах улыбка замирает. Давно твоей иглой узоры и цветы Не оживлялися. Безмолвно любишь ты Грустить. О, я знаток в девической печали; Давно глаза мои в душе твоей читали. Любви не утаишь: мы любим, и как нас, Девицы нежные, любовь волнует вас. Счастливы юноши! Но кто, скажи, меж ими Красавец молодой с очами голубыми, С кудрями черными?... Краснеешь? Я молчу, Но знаю, знаю все: и если захочу, То назову его. Не он ли вечно бродит Вкруг дома твоего и взор к окну возводит? Ты втайне ждешь его. Идет, и ты бежишь, И долго вслед за ним незримая глядишь. Никто на празднике блистательного мая, Меж колесницами роскошными летая, Никто из юношей свободней и смелей Не властвует конем по прихоти своей.
 	 ЧЕДАЕВУ.
 К чему холодные сомненья? Я верю: здесь был грозный храм, Где крови жаждущим богам Дымились жертвоприношенья; Здесь успокоена была Вражда свирепой Эвмениды: Здесь провозвестница Тавриды На брата руку занесла; На сих развалинах свершилось Святое дружбы торжество, И душ великих божество Своим созданьем возгордилось. Чедаев, помнишь ли былое? Давно ль с восторгом молодым Я мыслил имя роковое Предать развалинам иным? Но в сердце, бурями смиренном, Теперь и лень и тишина, И, в умиленьи вдохновенном, На камне, дружбой освященном, Пишу я наши имена.
 	 АКВИЛОН.
 Зачем ты, грозный аквилон, Тростник прибрежный долу клонишь? Зачем на дальний небосклон Ты облачко столь гневно гонишь?
 Недавно черных туч грядой Свод неба глухо облекался, Недавно дуб над высотой В красе надменной величался...
 Но ты поднялся, ты взыграл, Ты прошумел грозой и славой - И бурны тучи разогнал, И дуб низвергнул величавый.
 Пускай же солнца ясный лик Отныне радостью блистает, И облачком зефир играет, И тихо зыблется тростник.
 	 * * *
 Пускай увенч"анный" любов"ью" красоты В завет"ном" зол"оте" хранит ее черты И письма тайные, награда долгой муки, Но в тихие часы томит"ельной" разл"уки" Ничто, ничто моих не радует очей, И ни единый дар возлюбл"енной" моей, Святой залог любви, утеха грусти нежной - Не лечит ран любви безум"ной", безнаде"жной".
 ВТОРОЕ ПОСЛАНИЕ К ЦЕНЗОРУ.
 	На скользком поприще Т"имковского" наследник! Позволь обнять себя, мой прежний собеседник. Недавно, тяжкою цензурой притеснен, Последних, жалких прав без милости лишен, Со всею братией гонимый совокупно. Я, вспыхнув, говорил тебе немного крупно, Потешил дерзости бранчивую свербежь - Но извини меня: мне было не в терпеж. Теперь в моей глуши журналы раздирая, И бедной братии стишонки разбирая (Теперь же мне читать охота и досуг), Обрадовался я, по ним заметя вдруг В тебе и правила, и мыслей образ новый! Ура! ты заслужил венок себе лавровый И твердостью души, и смелостью ума. Как изумилася поэзия сама, Когда ты разрешил по милости чудесной Заветные слова божественный, небесный, И ими назвалась (для рифмы) красота, Не оскорбляя тем уж Господа Христа! Но что же вдруг тебя, скажи, переменило И нрава твоего кичливость усмирило? Свои послания хоть очень я люблю, Хоть знаю, что прочел ты жалобу мою, Но, подразнив тебя, я переменой сею Приятно изумлен, гордиться не посмею. Отнесся я к тебе по долгу моему: Но мне ль исправить вас? Нет, ведаю, кому Сей важной новостью обязана Россия. Обдумав наконец намеренья благие, Министра честного наш добрый царь избрал, Шишков наук уже правленье восприял. Сей старец дорог нам: друг чести, друг народа, Он славен славою двенадцатого года; Один в толпе вельмож он русских муз любил, Их, незамеченных, созвал, соединил; Осиротелого венца Екатерины От хлада наших дней укрыл он лавр единый. Он с нами сетовал, когда святой отец, Омара да Гали прияв за образец, В угодность господу, себе во утешенье, Усердно задушить старался просвещенье. Благочестивая, смиренная душа Карала чистых муз, спасая Бантыша, И помогал ему Магницкой благородный, Муж твердый в правилах, душою превосходный, И даже бедный мой Кавелин-дурачок, Креститель Галича, [Магницкого] дьячок. И вот, за все грехи, в чьи пакостные руки Вы были вверены, печальные науки! Цензура! вот кому подвластна ты была!
 	Но полно: мрачная година протекла, И ярче уж горит светильник просвещенья. Я с переменою несчастного правленья Отставки цензоров, признаться, ожидал, Но сам не зная как, ты видно устоял. Итак, я поспешил приятелей поздравить, А между тем совет на память им оставить.
 Будь строг, но будь умен. Не просят у тебя, Чтоб, все законные преграды истребя. Все мыслить, говорить, печатать безопасно Ты нашим господам позволил самовластно. Права свои храни по долгу своему. Но скромной Истине, но мирному Уму И даже Глупости невинной и довольной Не заграждай пути заставой своевольной. И если ты в плодах досужного пера Порою не найдешь великого добра, Когда не видишь в них безумного разврата, Престолов, алтарей и нравов супостата, То, славы автору желая от души, Махни, мой друг, рукой и смело подпиши.
 	 * * *
 Тимковский царствовал - и все твердили вслух, Что в свете не найдешь ослов подобных двух. Явился Бируков, за ним вослед Красовский: Ну право, их умней покойный был Тимковский!
 ПРИМЕЧАНИЯ (1) "Нечестивые, пишет Магомет (глава Награды ), думают, что Коран есть собрание новой лжи и старых басен". Мнение сих нечестивых, конечно, справедливо: но, не смотря на сие, многие нравственные истины изложены в Коране сильным и поэтическим образом. Здесь предлагается несколько вольных подражаний. В подлиннике Алла везде говорит от своего имени, а о Магомете упоминается только во втором или третьем лице. (2) В других местах Корана Алла клянется копытами кобылиц, плодами смоковницы, свободою Мекки, добродетелию и пороком, ангелами и человеком и проч. Странный сей реторический оборот встречается в Коране поминутно. (3) "Мой пророк, прибавляет Алла, вам этого не скажет, ибо он весьма учтив и скромен: но я не имею нужды с вами чиниться" и проч. Ревность араба так и дышит в сих заповедях. (4) Из книги Слепец. (5) Плохая физика; но за то какая смелая поэзия!
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1825
 СОЖЖЕННОЕ ПИСЬМО.
 Прощай, письмо любви! прощай: она велела. Как долго медлил я! как долго не хотела Рука предать огню все радости мои!... Но полно, час настал. Гори, письмо любви. Готов я; ничему душа моя не внемлет. Уж пламя жадное листы твои приемлет... Минуту!... вспыхнули! пылают - легкой дым Виясь теряется с молением моим. Уж перстня верного утратя впечатленье, Растопленный сургуч кипит... О провиденье! Свершилось! Темные свернулися листы; На легком пепле их заветные черты Белеют... Грудь моя стеснилась. Пепел милый, Отрада бедная в судьбе моей унылой, Останься век со мной на горестной груди...
 	 * * *
 Твое соседство нам опасно, Хоть мило, м"ожет" б"ыть", оно [Так утверждаю не "напрасно"] [И доказать не "мудрено"]. Твой дом, учтивая беседа И шутки с желчью "?" пополам Напоминают [живо] нам И впрямь Опасного соседа.
 "HA Ф. H. ГЛИНКУ."
 Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах, Бормочит нам растянутый псалом: Поэт Фита, не становись фертом! Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах!
 	 * * *
 Quand au front du convive, au beau sein de Dйlie La rose йblouissante"?" a terminй sa vie.
 Soudain [se dйtachant] de sa tige natale Comme un lйger soupir sa douce вме s'exhale, Aux rives [Elysйеs] ses мвnes parfuмйs Vont charmer du Lethй les bords inaniмйs.
 	 * * *
 Лишь розы увядают, Амврозией дыша, [В Эл"изий"] улетает Их [легкая] душа.
 И там, где волны сонны Забвение несут, Их тени благовонны Над Летою цветут.
 "НА ВОРОНЦОВА"
 Сказали раз царю, что наконец Мятежный вождь, Риэго, был удавлен. "Я очень рад, сказал усердный льстец: От одного мерзавца мир избавлен". Все смолкнули, все потупили взор, Всех рассмешил проворный приговор. Риэго был пред Фердинандом грешен, Согласен я. Но он за то повешен. Пристойно ли, скажите, сгоряча Ругаться нам над жертвой палача? Сам государь такого доброхотства Не захотел улыбкой наградить: Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить И в подлости осанку благородства.
 	 ПРИЯТЕЛЯМ.
 Враги мои, покамест я ни слова... И, кажется, мой быстрый гнев угас; Но из виду не выпускаю вас И выберу когда-нибудь любого: Не избежит пронзительных когтей, Как налечу нежданый, беспощадный. Так в облаках кружится ястреб жадный И сторожит индеек и гусей.
 "НАБРОСКИ К ЗАМЫСЛУ О ФАУСТЕ."
 	 "I"
 "Скажи, какие заклинанья Имеют над тобою власть?" - Все хороши: на все призванья Готов я как бы с неба пасть. Довольно одного желанья - Я, как догадливый холоп, В ладони по-турецки хлоп, Присвистни, позвони, и мигом Явлюсь. Что делать - я служу, Живу, кряхчу под вечным игом, Как нянька бедная, хожу За вами - слушаю, гляжу.
 	 "II"
 - Вот Коцит, вот Ахерон, Вот горящий Флегетон. Доктор Фауст, ну смелее, Там нам будет веселее. - - Где же мост? - Какой тут мост, На вот - сядь ко мне на хвост.
 	 - Кто идет? - Солдат. 	 - Это что? - Парад. 	 - Вот обер-капрал, 	 Унтер-генерал.
 	 - Что горит во мгле? 	 Что кипит в котле? 	 - Фауст, ха ха ха, 	 Посмотри - уха, 	 [Погляди] - цари. 	 О вари, вари!...
 	 "III"
 - Сегодня бал у Сатаны - На имянины мы званы - [Смотри как эти два бесенка Усердно жарят поросенка], А этот бес - как важен он, Как чинно выметает вон Опилки, серу, пыль и кости. - Скажи мне, скоро ль будут гости?
 - Так вот детей земных изгнанье? Какой порядок и молчанье! Какой огромный сводов ряд, Но где же грешников варят? Все тихо.- Там, гораздо дале. - Где мы теперь? - В парадной зале.
 - Что козырь? - Черви. - Мне ходить. - Я бью. - Нельзя ли погодить? - Беру. - Кругом нас обыграла. - Эй, смерть! Ты право сплутовала. - Молчи! ты глуп и молоденек. Уж не тебе меня ловить. [Ведь] мы играем не "из""?" денег, А только б вечность проводить!
 - Кто там? - Здорово, господа! - Зачем пожаловал сюда? - Привел я гостя. - Ах, создатель!.. - Вот докт."ор" Ф."ауст", наш приятель - - Живой! - Он жив, да наш давно - Сегодня ль, завтра ль - все равно. - Об этом думают двояко; Обычай требовал однако Соизволенья моего, Но впроччем это ничего. Вы знаете, всегда [я] другу [Готова] оказать услугу... Я дамой... - Крой! - Я бью тузом... - Позвольте, козырь. - Ну, пойдем...
 	 * * *
 Я был свидетелем златой твоей весны; Тогда напрасен ум, искусства не нужны, И самой красоте семнадцать лет замена. Но время протекло, настала перемена, Ты приближаешься к сомнительной поре, Как меньше [женихов] толпятся на дворе, И тише звук похвал твой [слух обворожает], А зеркало сильней грозит и [устрашает]. Что делать	 утешься и смирись, От милых прежних прав заране откажись, Ищи других побед - успехи пред тобою, Я счастия тебе желаю всей душою, 			 а опытов моих, Мой дидактический, благоразумный стих.
 	 СОВЕТ.
 Поверь: когда слепней и комаров Вокруг тебя летает рой журнальный, Не рассуждай, не трать учтивых слов, Не возражай на писк и шум нахальный: Ни логикой, ни вкусом, милый друг, Никак нельзя смирить их род упрямый. Сердиться грех - но замахнись и вдруг Прихлопни их проворной эпиграмой.
 	 "O. С. ПУШКИНОЙ."
 Семейственной любви и нежной дружбы ради Хвалю тебя, сестра! не спереди, а сзади.
 VARIANTES EN L'HONNEUR DE M-lle NN.
 Почтения, любви и нежной дружбы ради Хвалю тебя, мой друг, и спереди и сзади.
 	 * * *
 Напрасно ахнула Европа, Не унывайте, не беда! От п"етербургского" потопа Спаслась П."олярная" З."везда". Бестужев, твой ковчег на бреге! Парнасса блещут высоты; И в благодетельном ковчеге Спаслись и люди и скоты.
 	 ОДА ЕГО СИЯТ. 	 ГР. ДМ. ИВ. ХВОСТОВУ.
 	Султан ярится. (1) Кровь Эллады И резвоскачет, (2) и кипит. Открылись грекам древни клады, (3) Трепещет в Стиксе лютый пит. (4) И се - летит продерзко судно И мещет громы обоюдно. Се Бейрон, Феба образец. Притек, но недуг быстропарный, (5) Строптивый и неблагодарный Взнес смерти на него резец.
 	Певец бессмертный и маститый, Тебя Эллада днесь зовет На место тени знаменитой, Пред коей Цербер днесь ревет. Как здесь, ты будешь там сенатор, Как здесь, почтенный литератор, Но новый лавр тебя ждет там, Где от крови земля промокла: Перикла лавр, лавр Фемистокла; Лети туда, Хвостов наш! сам.
 	Вам с Бейроном шипела злоба, Гремела и правдива лесть. Он лорд - граф ты! Поэты оба! Се, мнится, явно сходство есть. - Никак! Ты с верною супругой (6) Под бременем Судьбы упругой Живешь в любви - и наконец Глубок он, но единобразен, А ты глубок, игрив и разен. И в шалостях ты впрям певец.
 	А я, неведомый Пиита, В восторге новом воспою Во след Пиита знаменита Правдиву похвалу свою, Моляся кораблю бегущу, Да Бейрона он узрит кущу, (7) И да блюдут твой мирный сон (8) Нептун, Плутон, Зевс, Цитерея, Гебея, Псиша, Крон, Астрея, Феб, Игры, Смехи, Вакх, Харон.
 	ЖИВ, ЖИВ КУРИЛКА!
 Как! жив еще Курилка журналист? - - Живехонек! все так же сух и скучен, И груб, и глуп, и завистью размучен, Все тискает в свой непотребный лист И старый вздор и вздорную новинку.- - Фу! надоел Курилка журналист! Как загасить вонючую лучинку? Как уморить Курилку моего? Дай мне совет.- Да... плюнуть на него.
 	 КОЗЛОВУ.
 	Певец! когда перед тобой Во мгле сокрылся мир земной, Мгновенно твой проснулся Гений, На все минувшее воззрел И в хоре светлых привидений Он песни дивные запел.
 	О милый брат, какие звуки! В слезах восторга внемлю им. Небесным пением своим Он усыпил земные муки; Тебе он создал новый мир, Ты в нем и видишь, и летаешь, И вновь живешь, и обнимаешь Разбитый юности кумир.
 	А я, коль стих единый мой Тебе мгновенье дал отрады, Я не хочу другой награды - Недаром темною стезей Я проходил пустыню мира; О нет! недаром жизнь и лира Мне были вверены судьбой!
 	 ЖЕЛАНИЕ СЛАВЫ.
 Когда, любовию и негой упоенный, Безмолвно пред тобой коленопреклоненный, Я на тебя глядел и думал: ты моя; Ты знаешь, милая, желал ли славы я; Ты знаешь: удален от ветреного света, Скучая суетным прозванием поэта, Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал Жужжанью дальнему упреков и похвал. Могли ль меня молвы тревожить приговоры, Когда, склонив ко мне томительные взоры И руку на главу мне тихо наложив, Шептала ты: скажи, ты любишь, ты счастлив? Другую, как меня, скажи, любить не будешь? Ты никогда, мой друг, меня не позабудешь? А я стесненное молчание хранил. Я наслаждением весь полон был, я мнил, Что нет грядущего, что грозный день разлуки Не придет никогда... И что же? Слезы, муки, Измены, клевета, все на главу мою Обрушилося вдруг... Что я, где я? Стою, Как путник, молнией постигнутый в пустыне, И все передо мной затмилося! И ныне Я новым для меня желанием томим: Желаю славы я, чтоб именем моим Твой слух был поражен всечасно, чтоб ты мною Окружена была, чтоб громкою молвою Все, все вокруг тебя звучало обо мне, Чтоб, гласу верному внимая в тишине, Ты помнила мои последние моленья В саду, во тьме ночной, в минуту разлученья.
 	EX UNGUE LEONEM.
 Недавно я стихами как-то свистнул И выдал их без подписи моей; Журнальный шут о них статейку тиснул, Без подписи ж пустив ее, злодей. Но что ж? Ни мне, ни площадному шуту Не удалось прикрыть своих проказ: Он по когтям узнал меня в минуту, Я по ушам узнал его как раз.
 	 П. А. О***. 	"ОСИПОВОЙ"
 Быть может, уж недолго мне В изгнаньи мирном оставаться, Вздыхать о милой старине И сельской музе в тишине Душой беспечной предаваться.
 Но и в дали, в краю чужом Я буду мыслию всегдашней Бродить Тригорского кругом, В лугах, у речки, над холмом, В саду под сенью лип домашней.
 Когда померкнет ясный день, Одна из глубины могильной Так иногда в родную сень Летит тоскующая тень На милых бросить взор умильный.
 	 * * *
 Храни меня, мой талисман. Храни меня во дни гоненья, Во дни раскаянья, волненья: Ты в день печали был мне дан.
 Когда подымет океан Вокруг меня валы ревучи, Когда грозою грянут тучи - Храни меня, мой талисман.
 В уединеньи чуждых стран, На лоне скучного покоя, В тревоге пламенного боя Храни меня, мой талисман.
 Священный сладостный обман, Души волшебное светило.... Оно сокрылось, изменило.... Храни меня, "мой" талисман.
 Пускай же в век сердечных ран Не растравит воспоминанье. Прощай, надежда; спи, желанье; Храни меня, мой талисман.
 АНДРЕЙ ШЕНЬЕ. ПОСВЯЩЕНО Н. Н. РАЕВСКОМУ.
 	 A insi, triste et caplif, ma lyre 	toutefois s'йveillait...
 Меж тем, как изумленный мир На урну Байрона взирает, И хору европейских лир Близ Данте тень его внимает,
 Зовет меня другая тень, Давно без песен, без рыданий С кровавой плахи в дни страданий Сошедшая в могильну сень.
 Певцу любви, дубрав и мира Несу надгробные цветы. Звучит незнаемая лира, Пою. Мне внемлет он и ты.
 Подъялась вновь усталая секира И жертву новую зовет. Певец готов; задумчивая лира В последний раз ему поет. (9)
 Заутра казнь, привычный пир народу; Но лира юного певца О чем поет? Поет она свободу: Не изменилась до конца!
 "Приветствую тебя, мое светило! Я славил твой небесный лик, Когда он искрою возник, Когда ты в буре восходило. Я славил твой священный гром, Когда он разметал позорную твердыню И власти древнюю гордыню Развеял пеплом и стыдом: Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу, Я слышал братский их обет, Великодушную присягу И самовластию бестрепетный ответ. Я зрел, как их могущи волны Все ниспровергли, увлекли, И пламенный трибун предрек, восторга полный, Перерождение земли. Уже сиял твой мудрый гений, Уже в бессмертный Пантеон Святых изгнанников входили славны тени, От пелены предрассуждений Разоблачался ветхий трон; Оковы падали. Закон, На вольность опершись, провозгласил равенство, И мы воскликнули: Блаженство! О горе! о безумный сон! Где вольность и закон? Над нами Единый властвует топор. Мы свергнули царей. Убийцу с палачами Избрали мы в цари. О ужас! о позор! Но ты, священная свобода, Богиня чистая, нет,- не виновна ты, В порывах буйной слепоты, В презренном бешенстве народа, Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд Завешен пеленой кровавой: Но ты придешь опять со мщением и славой, - И вновь твои враги падут; Народ, вкусивший раз твой нектар освященный, Все ищет вновь упиться им; Как будто Вакхом разъяренный, Он бродит, жаждою томим; Так - он найдет тебя. Под сению равенства В объятиях твоих он сладко отдохнет; Так буря мрачная минет! Но я не узрю вас, дни славы, дни блаженства: Я плахе обречен. Последние часы Влачу. Заутра казнь. Торжественной рукою Палач мою главу подымет за власы Над равнодушною толпою. Простите, о друзья! Мой бесприютный прах Не будет почивать в саду, где провождали Мы дни беспечные в науках и в пирах И место наших урн заране назначали. 	 Но, други, если обо мне 	 Священно вам воспоминанье. Исполните мое последнее желанье: Оплачьте, милые, мой жребий в тишине; Страшитесь возбудить слезами подозренье; В наш век, вы знаете, и слезы преступленье: О брате сожалеть не смеет ныне брат. Еще ж одна мольба: вы слушали стократ Стихи, летучих дум небрежные созданья, Разнообразные, заветные преданья Всей младости моей. Надежды и мечты, И слезы, и любовь, друзья, сии листы Всю жизнь мою хранят. У Авеля, у Фанни (10) , Молю, найдите их; невинной музы дани Сберите. Строгий свет, надменная молва Не будут ведать их. Увы, моя глава Безвременно падет: мой недозрелый гений Для славы не свершил возвышенных творений; Я скоро весь умру. Но, тень мою любя, Храните рукопись, о други, для себя! Когда гроза пройдет, толпою суеверной Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный, И, долго слушая, скажите: это он; Вот речь его. А я, забыв могильный сон, Взойду невидимо и сяду между вами, И сам заслушаюсь, и вашими слезами Упьюсь... и, может быть, утешен буду я Любовью; может быть, и Узница моя, (11) Уныла и бледна, стихам любви внимая..."
 Но, песни нежные мгновенно прерывая, Младой певец поник задумчивой главой. Пора весны его с любовию, тоской Промчалась перед ним. Красавиц томны очи И песни, и пиры, и пламенные ночи, Все вместе ожило; и сердце понеслось Далече... и стихов журчанье излилось:
 "Куда, куда завлек меня враждебный гений? Рожденный для любви, для мирных искушений, Зачем я покидал безвестной жизни тень, Свободу и друзей, и сладостную лень? Судьба лелеяла мою златую младость; Беспечною рукой меня венчала радость, И муза чистая делила мой досуг. На шумных вечерах друзей любимый друг, Я сладко оглашал и смехом, и стихами Сень, охраненную домашними богами. Когда ж, вакхической тревогой утомясь И новым пламенем незапно воспалясь, Я утром наконец являлся к милой деве И находил ее в смятении и гневе; Когда, с угрозами, и слезы на глазах, Мой проклиная век, утраченный в пирах, Она меня гнала, бранила и прощала: Как сладко жизнь моя лилась и утекала! Зачем от жизни сей, ленивой и простой, Я кинулся туда, где ужас роковой, Где страсти дикие, где буйные невежды, И злоба, и корысть! Куда, мои надежды, Вы завлекли меня! Что делать было мне, Мне, верному любви, стихам и тишине, На низком поприще с презренными бойцами! Мне ль было управлять строптивыми конями И круто напрягать бессильные бразды? И что ж оставлю я? Забытые следы Безумной ревности и дерзости ничтожной. Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный, Ты, слово, звук пустой... О, нет! Умолкни, ропот малодушный! Гордись и радуйся, поэт: Ты не поник главой послушной Перед позором наших лет; Ты презрел мощного злодея; Твой светоч, грозно пламенея, Жестоким блеском озарил Совет правителей бесславных; (12) Твой бич настигнул их, казнил Сих палачей самодержавных: Твой стих свистал по их главам; Ты звал на них, ты славил Немезиду; Ты пел Маратовым жрецам Кинжал и деву-эвмениду! Когда святой старик от плахи отрывал Венчанную главу рукой оцепенелой, Ты смело им обоим руку дал, И перед вами трепетал Ареопаг остервенелый. Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь, Моей главой играй теперь: Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный: Мой крик, мой ярый смех преследует тебя! Пей нашу кровь, живи, губя: Ты все пигмей, пигмей ничтожный. И час придет... и он уж недалек: Падешь, тиран! Негодованье Воспрянет наконец. Отечества рыданье Разбудит утомленный рок. Теперь иду... пора... но ты ступай за мною; Я жду тебя".
 Так пел восторженный поэт. И все покоилось. Лампады тихий свет Бледнел пред утренней зарею, И утро веяло в темницу. И поэт К решотке поднял важны взоры... Вдруг шум. Пришли, зовут. Они! Надежды нет! Звучат ключи, замки, запоры. Зовут... Постой, постой; день только, день один: И казней нет, и всем свобода, И жив великий гражданин Среди великого народа (13) . Не слышат. Шествие безмолвно. Ждет палач. Но дружба смертный путь поэта очарует (14) . Вот плаха. Он взошел. Он славу именует... (15) Плачь, муза, плачь!..
 	"K РОДЗЯНКЕ."
 	Ты обещал о романтизме, О сем парнасском афеизме, Потолковать еще со мной, Полтавских муз поведать тайны, А пишешь мне об ней одной... Нет, это ясно, милый мой, Нет, ты влюблен, Пирон Украйны!
 	Ты прав: что может быть важней На свете женщины прекрасной? Улыбка, взор ее очей Дороже злата и честей, Дороже славы разногласной... Поговорим опять об ней.
 	Хвалю, мой друг, ее охоту, Поотдохнув, рожать детей, Подобных матери своей; И счастлив, кто разделит с ней Сию приятную заботу: Не наведет она зевоту, Дай бог, чтоб только Гименей Меж тем продлил свою дремоту.
 	Но не согласен я с тобой, Не одобряю я развода! Во-первых, веры долг святой, Закон и самая природа... А во-вторых, замечу я, Благопристойные мужья Для умных жен необходимы: При них домашние друзья Иль чуть заметны, иль незримы. Поверьте, милые мои, Одно другому помогает, И солнце брака затмевает Звезду стыдливую любви.
 	 К***. 	 "КЕРН"
 Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.
 В томленьях грусти безнадежной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный, И снились милые черты.
 Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты. И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты.
 В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви.
 Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты.
 И сердце бьется в упоенье, И для него воскресли вновь И божество и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.
 	 * * *
 Блестит луна, недвижно море спит, Молчат сады роскошные Гассана. Но кто же там во мгле дерев сидит На мраморе печального фонтана? Арап-эвнух, гарема страж седой, И с ним его товарищ молодой.
 	"[Мизрур], недуг тоски душевной 	Не от меня сокроешь ты. 	Твой мрачный взор, твой ропот гневный, 	Твои свирепые мечты 	Уже давно мне все сказали. 	Я знаю - жизнь тебе тяжка. 	А что виной твоей печали? 	Мой сын, послушай старика".
 ЖЕНИХ.
 Три дня купеческая дочь 	Наташа пропадала; Она на двор на третью ночь 	Без памяти вбежала. 	Вопросами отец и мать К Наташе стали приступать. 	Наташа их не слышит, 	Дрожит и еле дышит.
 Тужила мать, тужил отец, 	И долго приступали, И отступились наконец, 	А тайны не узнали. Наташа стала, как была, Опять румяна, весела, 	Опять пошла с сестрами 	Сидеть за воротами.
 Раз у тесовых у ворот, 	С подружками своими, Сидела девица - и вот 	Промчалась перед ними Лихая тройка с молодцом. Конями, крытыми ковром, 	В санях он стоя правит 	И гонит всех, и давит.
 Он, поровнявшись, поглядел, 	Наташа поглядела, Он вихрем мимо пролетел, 	Наташа помертвела. Стремглав домой она бежит. "Он! он! узнала! - говорит, - 	Он, точно он! держите, 	Друзья мои, спасите!"
 Печально слушает семья, 	Качая головою; Отец ей: "Милая моя, 	Откройся предо мною. Обидел кто тебя, скажи, Хоть только след нам укажи". 	Наташа плачет снова. 	И более ни слова.
 Наутро сваха к ним на двор 	Нежданая приходит. Наташу хвалит, разговор 	С отцом ее заводит: "У вас товар, у нас купец; Собою парень молодец, 	И статный, и проворный, 	Не вздорный, не зазорный.
 Богат, умен, ни перед кем 	Не кланяется в пояс, А как боярин между тем 	Живет, не беспокоясь: А подарит невесте вдруг И лисью шубу, и жемчуг, 	И перстни золотые, 	И платья парчевые.
 Катаясь, видел он вчера 	Ее за воротами; Не по рукам ли, да с двора, 	Да в церковь с образами?" Она сидит за пирогом, Да речь ведет обиняком, 	А бедная невеста 	Себе не видит места.
 "Согласен, - говорит отец; - 	Ступай благополучно, Моя Наташа, под венец: 	Одной в светелке скучно. Не век девицей вековать, Не все косатке распевать, 	Пора гнездо устроить, 	Чтоб детушек покоить".
 Наташа к стенке уперлась 	И слово молвить хочет - Вдруг зарыдала, затряслась, 	И плачет и хохочет. В смятеньи сваха к ней бежит, Водой студеною поит 	И льет остаток чаши 	На голову Наташи.
 Крушится, охает семья. 	Опомнилась Наташа И говорит: "Послушна я, 	Святая воля ваша. Зовите жениха на пир, Пеките хлебы на весь мир, 	На славу мед варите, 	Да суд на пир зовите".
 "Изволь, Наташа, ангел мой! 	Готов тебе в забаву Я жизнь отдать!" - И пир горой; 	Пекут, варят на славу. Вот гости честные нашли, За стол невесту повели; 	Поют подружки, плачут, 	А вот и сани скачут.
 Вот и жених - и все за стол. 	Звенят, гремят стаканы, Заздравный ковш кругом пошел; 	Все шумно, гости пьяны.
 	 Жених.
 "А что же, милые друзья, Невеста красная моя 	Не пьет, не ест, не служит: 	О чем невеста тужит?"
 Невеста жениху в ответ: 	"Откроюсь на удачу. Душе моей покоя нет, 	И день, и ночь я плачу. Недобрый сон меня крушит". Отец ей: "Что ж твой сон гласит? 	Скажи нам, что такое, 	Дитя мое родное?"
 "Мне снилось, - говорит она, - 	Зашла я в лес дремучий, И было поздно; чуть луна 	Светила из-за тучи; С тропинки сбилась я: в глуши Не слышно было ни души, 	И сосны лишь да ели 	Вершинами шумели.
 И вдруг, как будто наяву, 	Изба передо мною. Я к ней, стучу - молчат. Зову - 	Ответа нет; с мольбою Дверь отворила я. Вхожу - В избе свеча горит; гляжу - 	Везде сребро да злато, 	Все светло и богато".
 	 Жених. "А чем же худ, сказки, твой сон? 	Знать жить тебе богато".
 	 Невеста. "Постой, сударь, не кончен он. 	На серебро, на злато, На сукна, коврики, парчу, На новгородскую камчу 	Я молча любовалась 	И диву дивовалась.
 Вдруг слышу крик и конский топ.. 	Подъехали к крылечку. Я поскорее дверью хлоп, 	И спряталась за печку. Вот слышу много голосов... Взошли двенадцать молодцов, 	И с ними голубица 	Красавица-девица.
 Взошли толпой, не поклонясь, 	Икон не замечая; За стол садятся, не молясь 	И шапок не снимая. На первом месте брат большой, По праву руку брат меньшой, 	По леву голубица 	Красавица-девица.
 Крик, хохот, песни, шум и звон, 	Разгульное похмелье..."
 	 Жених. "А чем же худ, скажи, твой сон? 	Вещает он веселье".
 	 Невеста. "Постой, сударь, не кончен он. Идет похмелье, гром и звон, 	Пир весело бушует, 	Лишь девица горюет.
 Сидит, молчит, ни ест, ни пьет 	И током слезы точит, А старший брат свой нож берет, 	Присвистывая точит; Глядит на девицу-красу, И вдруг хватает за косу, 	Злодей девицу губит, 	Ей праву руку рубит".
 "Ну, это, - говорит жених,- 	Прямая небылица! Но не тужи, твой сон не лих, 	Поверь, душа-девица". Она глядит ему в лицо. "А это с чьей руки кольцо?" 	Вдруг молвила невеста, 	И все привстали с места.
 Кольцо катится и звенит, 	Жених дрожит бледнея; Смутились гости. - Суд гласит: 	"Держи, вязать злодея!" Злодей окован, обличен, И скоро смертию казнен. 	Прославилась Наташа! 	И вся тут песня наша.
 	 * * *
 Если жизнь тебя обманет, Не печалься, не сердись! В день уныния смирись: День веселья, верь, настанет.
 Сердце в будущем живет; Настоящее уныло: Все мгновенно, все пройдет; Что пройдет, то будет мило.
 	 * * *
 Заступники кнута и плети, [О знаменитые"?"] князь"я", [За "все" "?"] жена [моя] [и] дети [Вам благодарны] как "и я""?". За вас молить [я] бога буду И никогда не позабуду. Когда	 позовут Меня на полную"?" расправу, За ваше здравие и славу Я"?" дам"?" царю"?" мой первый кнут.
 	 * * *
 [Словесность русская больна] Лежит в истерике она И бредит языком мечтаний, [И хладный между тем зоил Ей Каченовский застудил] Теченье месячных изданий.
 	 * * *
 На небесах печальная луна Встречается с веселою [зарею], Одна горит, другая холодна. Заря блестит невестой молодою, Луна пред ней, как мертвая, бледна. Так встретился, Эльвина, я с тобою.
 "ИЗ ПИСЬМА К ВЯЗЕМСКОМУ."
 Сатирик и поэт любовный, Наш Аристип и Асмодей, Ты не племянник Анны Львовны, Покойной тетушки моей. Писатель нежный, тонкий, острый, Мой дядюшка - не дядя твой, Но, милый, - музы наши сестры, Итак, ты все же братец мой.
 ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ.
 	Что смолкнул веселия глас? 	Раздайтесь, вакхальны припевы! 	Да здравствуют нежные девы И юные жены, любившие нас! 	Полнее стакан наливайте! 	 На звонкое дно 	 В густое вино 	Заветные кольца бросайте! Подымем стаканы, содвинем их разом! Да здравствуют музы, да здравствует разум! 	Ты, солнце святое, гори! 	Как эта лампада бледнеет 	Пред ясным восходом зари, Так ложная мудрость мерцает и тлеет 	Пред солнцем бессмертным ума. Да здравствует солнце, да скроется тьма!
 	 Н. Н.
 Примите "Невский Альманах". Он мил и в прозе, и в стихах: Вы тут найдете Полевого, Вел"икопольского", Х"вост"ова; К"няжевич", дальний ваш родня, Украсил также книжку эту; Но не найдете вы меня: Мои стихи скользнули в Лету. Что слава мира?.. дым и прах! Ах, сердце ваше мне дороже!.. Но, кажется, мне трудно тоже Попасть и в этот альманах.
 	 САФО.
 Счастливый юноша, ты всем меня пленил: Душою гордою и пылкой и незлобной, И первой младости красой женоподобной.
 	 * * *
 Цветы последние милей Роскошных первенцев полей. Они унылые мечтанья Живее пробуждают в нас. Так иногда разлуки час Живее сладкого свиданья.
 	 19 ОКТЯБРЯ.
 Роняет лес багряный свой убор, Сребрит мороз увянувшее поле, Проглянет день как будто по неволе И скроется за край окружных гор. Пылай, камин, в моей пустынной келье; А ты, вино, осенней стужи друг, Пролей мне в грудь отрадное похмелье, Минутное забвенье горьких мук.
 Печален я: со мною друга нет, С кем долгую запил бы я разлуку, Кому бы мог пожать от сердца руку И пожелать веселых много лет. Я пью один; вотще воображенье Вокруг меня товарищей зовет: Знакомое не слышно приближенье, И милого душа моя не ждет.
 Я пью один, и на брегах Невы Меня друзья сегодня именуют... Но многие ль и там из вас пируют? Еще кого не досчитались вы? Кто изменил пленительной привычке? Кого от вас увлек холодный свет? Чей глас умолк на братской перекличке? Кто не пришел? Кого меж вами нет?
 Он не пришел, кудрявый наш певец, С огнем в очах, с гитарой сладкогласной: Под миртами Италии прекрасной Он тихо спит, и дружеский резец Не начертал над русскою могилой Слов несколько на языке родном, Чтоб некогда нашел привет унылый Сын севера, бродя в краю чужом.
 Сидишь ли ты в кругу своих друзей, Чужих небес любовник беспокойный? Иль снова ты проходишь тропик знойный И вечный лед полунощных морей? Счастливый путь!.. С лицейского порога Ты на корабль перешагнул шутя, И с той поры в морях твоя дорога, О, волн и бурь любимое дитя!
 Ты сохранил в блуждающей судьбе Прекрасных лет первоначальны нравы: Лицейский шум, лицейские забавы Средь бурных волн мечталися тебе: Ты простирал из-за моря нам руку, Ты нас одних в младой душе носил И повторял: "На долгую разлуку Нас тайный рок, быть может, осудил!"
 Друзья мои, прекрасен наш союз Он как душа неразделим и вечен - Неколебим, свободен и беспечен Сростался он под сенью дружных муз. Куда бы нас ни бросила судьбина, И счастие куда б ни повело, Все те же мы: нам целый мир чужбина; Отечество нам Царское Село.
 Из края в край преследуем грозой, Запутанный в сетях судьбы суровой, Я с трепетом на лоно дружбы новой. Устав, приник ласкающей главой... С мольбой моей печальной и мятежной, С доверчивой надеждой первых лет, Друзьям иным душой предался нежной; Но горек был небратский их привет.
 И ныне здесь, в забытой сей глуши, В обители пустынных вьюг и хлада, Мне сладкая готовилась отрада: Троих из вас, друзей моей души, Здесь обнял я. Поэта дом опальный, О Пущин мой, ты первый посетил; Ты усладил изгнанья день печальный, Ты в день его Лицея превратил.
 Ты, Горчаков, счастливец с первых дней, Хвала тебе - фортуны блеск холодный Не изменил души твоей свободной: Все тот же ты для чести и друзей. Нам разный путь судьбой назначен строгой; Ступая в жизнь, мы быстро разошлись: Но невзначай проселочной дорогой Мы встретились и братски обнялись.
 Когда постиг меня судьбины гнев, Для всех чужой, как сирота бездомный, Под бурею главой поник я томной И ждал тебя, вещун пермесских дев, И ты пришел, сын лени вдохновенный, О Дельвиг мой: твой голос пробудил Сердечный жар, так долго усыпленный, И бодро я судьбу благословил.
 С младенчества дух песен в нас горел, И дивное волненье мы познали; С младенчества две музы к нам летали, И сладок был их лаской наш удел: Но я любил уже рукоплесканья, Ты гордый пел для муз и для души; Свой дар как жизнь я тратил без вниманья, Ты гений свой воспитывал в тиши.
 Служенье муз не терпит суеты; Прекрасное должно быть величаво: Но юность нам советует лукаво, И шумные нас радуют мечты... Опомнимся - но поздно! и уныло Глядим назад, следов не видя там. Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было, Мой брат родной по музе, по судьбам?
 Пора, пора! душевных наших мук Не стоит мир; оставим заблужденья! Сокроем жизнь под сень уединенья! Я жду тебя, мой запоздалый друг - Приди; огнем волшебного рассказа Сердечные преданья оживи; Поговорим о бурных днях Кавказа, О Шиллере, о славе, о любви.
 Пора и мне... пируйте, о друзья! Предчувствую отрадное свиданье; Запомните ж поэта предсказанье: Промчится год, и с вами снова я, Исполнится завет моих мечтаний; Промчится год, и я явлюся к вам! О сколько слез и сколько восклицаний, И сколько чаш, подъятых к небесам!
 И первую полней, друзья, полней! И всю до дна в честь нашего союза! Благослови, ликующая муза, Благослови: да здравствует Лицей! Наставникам, хранившим юность нашу, Всем честию, и мертвым и живым, К устам подъяв признательную чашу, Не помня зла, за благо воздадим.
 Полней, полней! и сердцем возгоря, Опять до дна, до капли выпивайте! Но за кого? о други, угадайте... Ура, наш царь! так! выпьем за царя. Он человек! им властвует мгновенье. Он раб молвы, сомнений и страстей; Простим ему неправое гоненье: Он взял Париж, он основал Лицей.
 Пируйте же, пока еще мы тут! Увы, наш круг час от часу редеет; Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет; Судьба глядит, мы вянем; дни бегут; Невидимо склоняясь и хладея, Мы близимся к началу своему... Кому ж из нас под старость день Лицея Торжествовать придется одному?
 Несчастный друг! средь новых поколений Докучный гость и лишний, и чужой, Он вспомнит нас и дни соединений, Закрыв глаза дрожащею рукой... Пускай же он с отрадой хоть печальной Тогда сей день за чашей проведет, Как ныне я, затворник ваш опальный, Его провел без горя и забот.
 "ИЗ ПИСЬМА К ВЯЗЕМСКОМУ."
 	В глуши, измучась жизнью постной, Изнемогая животом, Я не парю - сижу орлом И болен праздностью поносной.
 	Бумаги берегу запас, Натугу вдохновенья чуждый, Хожу я редко на Парнас, И только за большою нуждой.
 	Но твой затейливый навоз Приятно мне щекотит нос: Хвостова он напоминает, Отца зубастых голубей, И дух мой снова позывает Ко испражненью прежних дней.
 	 * * *
 Брови царь нахмуря, Говорил: "Вчера Повалила буря Памятник Петра". Тот перепугался. "Я не знал!.. Ужель?" - Царь расхохотался. "Первый, брат, апрель!"
 Говорил он с горем Фрейлинам дворца: "Вешают за морем За два "----"!.. То есть разумею, - Вдруг примолвил он, - Вешают за шею, Но жесток закон". -
 СОЛОВЕЙ И КУКУШКА.
 В лесах, во мраке ночи праздной Весны певец разнообразный Урчит и свищет, и гремит; Но бестолковая кукушка, Самолюбивая болтушка, Одно куку свое твердит, И эхо вслед за нею то же. Накуковали нам тоску! Хоть убежать. Избавь нас, боже, От элегических куку!
 	 ДВИЖЕНИЕ.
 Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить; Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит: Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однако ж прав упрямый Галилей.
 	 * * *
 Все в жертву памяти твоей: И голос лиры вдохновенной, И слезы девы воспаленной, И трепет ревности моей, И славы блеск, и мрак изгнанья, И светлых мыслей красота, И мщенье, бурная мечта Ожесточенного страданья.
 СЦЕНА ИЗ ФАУСТА. БЕРЕГ МОРЯ. ФАУСТ И МЕФИСТОФИЛЬ.
 	 Фауст. Мне скучно, бес.
 	 Мефистофель. 			 Что делать, Фауст? Таков вам положен предел, Его ж никто не преступает. Вся тварь разумная скучает: Иной от лени, тот от дел; Кто верит, кто утратил веру: Тот насладиться не успел, Тот насладился через меру, И всяк зевает да живет - И всех вас гроб, зевая, ждет. Зевай и ты.
 	 Фауст. 		 Сухая шутка! Найди мне способ как-нибудь Рассеяться.
 	 Мефистофель. 		 Доволен будь Ты доказательством рассудка. В своем альбоме запиши: Fastidium est quies - скука Отдохновение души. Я психолог... о вот наука!.. Скажи, когда ты не скучал? Подумай, поищи. Тогда ли, Как над Виргилием дремал, А розги ум твой возбуждали? Тогда ль, как розами венчал Ты благосклонных дев веселья И в буйстве шумном посвящал Им пыл вечернего похмелья? Тогда ль, как погрузился ты В великодушные мечты, В пучину темную науки? Но - помнится - тогда со скуки, Как арлекина, из огня Ты вызвал наконец меня. Я мелким бесом извивался, Развеселить тебя старался, Возил и к ведьмам и к духам, И что же? все по пустякам. - Желал ты славы - и добился, Хотел влюбиться - и влюбился. Ты с жизни взял возможну дань, А был ли счастлив?
 	 Фауст. 			 Перестань. Не растравляй мне язвы тайной. В глубоком знаньи жизни нет - Я проклял знаний ложный свет, А слава... луч ее случайный Неуловим. Мирская честь Бессмысленна, как сон... Но есть Прямое благо: сочетанье Двух душ...
 	 Мефистофель. 		 И первое свиданье, Не правда ль? Но не льзя ль узнать, Кого изволишь поминать, Не Гретхен ли?
 	 Фауст. 		 О сон чудесный! О пламя чистое любви! Там, там - где тень, где шум древесный, Где сладко-звонкие струи - Там, на груди ее прелестной Покоя томную главу, Я счастлив был...
 	 Мефистофель. 			 Творец небесный! Ты бредишь, Фауст, на яву! Услужливым воспоминаньем Себя обманываешь ты. Не я ль тебе своим стараньем Доставил чудо красоты? И в час полуночи глубокой С тобою свел ее? Тогда Плодами своего труда Я забавлялся одинокой, Как вы вдвоем - все помню я. Когда красавица твоя Была в восторге, в упоенье, Ты беспокойною душой Уж погружался в размышленье (А доказали мы с тобой, Что размышленье - скуки семя). И знаешь ли, философ мой, Что думал ты в такое время, Когда не думает никто? Сказать ли?
 	 Фауст. 		 Говори. Ну, что?
 	 Мефистофель. Ты думал: агнец мой послушный! Как жадно я тебя желал! Как хитро в деве простодушной Я грезы сердца возмущал! - Любви невольной, бескорыстной Невинно предалась она... Что ж грудь моя теперь полна Тоской и скукой ненавистной?.. На жертву прихоти моей Гляжу, упившись наслажденьем, С неодолимым отвращеньем: - Так безрасчетный дуралей, Вотще решась на злое дело, Зарезав нищего в лесу, Бранит ободранное тело; - Так на продажную красу, Насытясь ею торопливо, Разврат косится боязливо... Потом из этого всего Одно ты вывел заключенье...
 	 Фауст. Сокройся, адское творенье! Беги от взора моего!
 	 Мефистофель. Изволь. Задай лишь мне задачу: Без дела, знаешь, от тебя Не смею отлучаться я - Я даром времени не трачу.
 	 Фауст. Что там белеет? говори.
 	 Мефистофель. Корабль испанский трехмачтовый, Пристать в Голландию готовый: На нем мерзавцев сотни три, Две обезьяны, бочки злата, Да груз богатый шоколата, Да модная болезнь: она Недавно вам подарена.
 	 Фауст. Все утопить.
 	 Мефистофель. 		 Сей час.
 	 (Исчезает)
 ЗИМНИЙ ВЕЧЕР.
 Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя: То, как зверь, она завоет, То заплачет, как дитя, То по кровле обветшалой Вдруг соломой зашумит, То, как путник запоздалый, К нам в окошко застучит.
 Наша ветхая лачужка И печальна, и темна. Что же ты, моя старушка, Приумолкла у окна? Или бури завываньем Ты, мой друг, утомлена, Или дремлешь под жужжаньем Своего веретена?
 Выпьем, добрая подружка Бедной юности моей, Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей. Спой мне песню, как синица Тихо за морем жила; Спой мне песню, как девица За водой поутру шла.
 Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя; То, как зверь, она завоет. То заплачет, как дитя. Выпьем, добрая подружка Бедной юности моей, Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей.
 	 * * *
 Вертоград моей сестры, Вертоград уединенный; Чистый ключ у ней с горы Не бежит запечатленный. У меня плоды блестят Наливные, золотые; У меня бегут, шумят Воды чистые, живые. Нард, алой и киннамон Благовонием богаты: Лишь повеет аквилон, И закаплют ароматы.
 	 * * *
 В крови горит огонь желанья, Душа тобой уязвлена, Лобзай меня: твои лобзанья Мне слаще мирра и вина. Склонись ко мне главою нежной, И да почию безмятежный, Пока дохнет веселый день И двигнется ночная тень.
 	 БУРЯ.
 Ты видел деву на скале В одежде белой над волнами, Когда, бушуя в бурной мгле, Играло море с берегами. Когда луч молний озарял Ее всечасно блеском алым, И ветер бился и летал С ее летучим покрывалом? Прекрасно море в бурной мгле И небо в блесках без лазури; Но верь мне: дева на скале Прекрасней волн, небес и бури.
 ПРОЗАИК И ПОЭТ.
 О чем, прозаик, ты хлопочешь? Давай мне мысль какую хочешь: Ее с конца я завострю, Летучей рифмой оперю, Взложу на тетиву тугую, Послушный лук согну в дугу, А там пошлю наудалую, И горе нашему врагу!
 "ИЗ ВОЛЬТЕРА."
 	Короче дни, а ночи доле, [Настала скучная] пора, И солнце будто поневоле Глядит на убранное поле. Что делать в зимни вечера, Пока не подали "нам" кушать? Хотите ли теперь послушать, Мои почтенные друзья, Рассказ про доброго Роберта, Что жил во время Дагоберта?
 	Из Рима ехал он домой, Имея очень мало денег. Сей рыцарь был хорош собой, Разумен, хоть и молоденек.
 	В то время деньги
 	И дабы впредь не смел чудесить, Поймавши истинно повесить И живота весьма лишить.
 	 * * *
 Хотя стишки на именины Натальи, Софьи, Катерины Уже не в моде, может быть: Но я, ваш обожатель верный, Я в знак послушности примерной Готов и ими вам служить. Но предаю себя проклятью, Когда я знаю, почему Вас окрестили благодатью! Нет, нет, по мненью моему. И ваша речь, и взор унылый, И ножка (смею вам сказать) - Все это чрезвычайно мило, Но пагуба, не благодать.
 	 * * *
 	Под каким созвездием, Под какой планетою Ты родился, юноша? Ближнего Меркурия, Аль Сатурна дальнего, Марсовой, Кипридиной?
 	Уродился юноша Под звездой безвестною, Под звездой падучею, Миг один блеснувшею В тишине небес.
 	 * * *
 Что с тобой, скажи мне, братец? Бледен "ты" как святотатец, Волоса стоят горой! Или с девой молодой Пойман был [ты у забора], И, приняв тебя за вора, Сторож гнался за тобой? Иль смущен ты привиденьем, Иль за тяжкие грехи, Мучась диким вдохновеньем, Сочиняешь ты стихи?
 С ПОРТУГАЛЬСКОГО.
 Там звезда зари взошла, Пышно роза процвела. Это время нас, бывало, Друг ко другу призывало.
 И являлася она У дверей иль у окна Ранней звездочки светлее, Розы утренней свежее.
 На постеле пуховой, Дева сонною рукой Протирала томны очи, Удаляя грезы ночи.
 Лишь ее завижу я, Мнилось, легче вкруг меня Воздух утренний струился; Я вольнее становился.
 Меж овец деревни всей Я красавицы моей Знал любимую овечку - Я водил ее на речку.
 На тенистые брега, На зеленые луга; Я поил ее, лелеял, Перед "ней" цветы я сеял.
 Дева издали ко мне Приближалась в тишине, Я, [прекрасную] встречая, Пел гитаррою бряцая:
 "Девы, радости моей Нет! на свете нет милей, Кто посмеет под луною Спорить в счастии со мною.
 Не завидую царям, Не завидую богам. Как увижу очи томны, Тонкий стан и косы темны".
 Так певал [бывало] ей, И красавицы моей Сердце песнью любовалось; Но блаженство миновалось.
 Где ж красавица моя! Одинокий плачу я - Заменили песни нежны Стон и слезы безнадежны.
 				 Gonzago
 НАЧАЛО I ПЕСНИ "ДЕВСТВЕННИЦЫ".
 	Я не рожден святыню славословить, Мой слабый глас не взыдет до небес; Но должен я вас ныне приготовить К услышанью Йоанниных чудес. Она спасла французские лилеи. В боях ее девической рукой Поражены заморские злодеи. Могучею блистая красотой, Она была под юпкою герой. Я признаюсь - вечернею порой Милее мне смиренная девица - Послушная, как агнец полевой; Йоанна же была душою львица, Среди трудов и бранных непогод Являлася всех витязей славнее И, что всего чудеснее, труднее, Цвет девственный хранила круглый год.
 	О ты, певец, сей чудотворной девы, Седой певец, чьи хриплые напевы, Нестройный ум и бестолковый вкус В былые дни бесили нежных муз, Хотел бы ты, о стихотворец хилый, Почтить меня скрыпицею своей, Да не хочу. Отдай ее, мой милый, Кому-нибудь из модных рифмачей.
 "АННЕ Н. ВУЛЬФ."
 Увы! напрасно деве гордой Я предлагал свою любовь! Ни наша жизнь, ни наша кровь Ее души не тронет твердой. Слезами только буду сыт, Хоть сердце мне печаль расколет. Она на щепочку "------", Но и "--------" не позволит.
 	 "ПРИМЕЧАНИЯ" 	(1) Подражание г. Петрову, знаменитому нашему лирику. 	(2) Слово, употребленное весьма счастливо Вильгельмом Карловичем Кюхельбекером в стихотворном его письме к г. Грибоедову. 	(3) Под словом клады должно разуметь правдивую ненависть нынешних Леонидов, Ахиллесов и Мильтиадов к жестоким чалмоносцам. 	(4) Г. Питт, знаменитый английский министр и известный противник Свободы. 	(5) Горячка. 	(6) Графиня "А. И." Хвостова, урожденная княжна Горчакова, достойная супруга маститого нашего Певца. Во многочисленных своих стихотворениях везде называет он ее Темирою (см. последн. замеч. к оде: "Заздр. кубок"). 	(7) Подражание е. высокопр. действ. тайн. сов. Ив. Ив. Дмитриеву, знаменитому другу гр. Хвостова: 	К тебе я руки простирал 	Уже из отческия кущи, 	Взирая на суда бегущи. 	(8) Здесь поэт, увлекаясь воображением, видит уже Великого нашего лирика, погруженного в сладкий сон и приближающегося к берегам благословенной Эллады. Нептун усмиряет пред ним предерзкие волны; Плутон исходит из преисподней бездны, дабы узреть того, кто ниспошлет ему в непродолжительном времени богатую жатву теней поклонников Лже-пророка; Зевес улыбается ему с небес; Цитерея (Венера) осыпает цветами своего любимого певца; Геба подъемлет кубок за здравие его; Псиша, в образе Иполита Богдановича, ему завидует; Крон удерживает косу, готовую разить; Астрея предчувствует возврат своего царствования; Феб ликует; Игры, Смехи, Вакх и Харон веселою толпою следуют за судном нашего бессмертного Пииты. (9) Comme un dernier rayon, comme un dernier zйрhyre 	 Anime le soir d'un beau jour, Au pied de l'йсhafaud j'essaie encor ma lyre. 			 (V. Les derniers vers d'Andrй Chйnier). (10) У Авеля, у Фанни.
 Abel, doux confident de mes jeunes mystиres (El. I): один из друзей А. Ш.
 Fanni, l'une des maitresses d'An. Ch. Voyez les odes qui lui sont adressйеs. (11) И Узница моя. 	V. La jeune Captive (M-lle de Coigny). (12) Voyez ses iambes. 	Chйnier avait мйritй la haine des factieux. Il avait сйlebrй Charlotte Corday, flйtri Collot d'Herbois, attaquй Robespierre. - On sait que le Roi avait demandй а l'Assemblйе, par une lettre pleine de caime et de dignitй, le droit d'appeler au peuple du jugement qui le condamnait. Cette lettre signйе dans la nuit du 17 au 18 janvier est d'Andrй Chйnier. 						 (H. de la Touche.) (13) Он был казнен 8 термидора, т. е. накануне низвержения Робеспиерра. (14) На роковой телеге везли на казнь с Ан. Шенье и поэта Руше, его друга. Ils parlиrent de pолsie а leur derniers moments: pour eux aprйs l'amitiй c'йtait la plus belle chose de la terre. Racine fut l'objet de leur entretient et de leur derniere admiration. Ils voulurent rйсiter ses vers. I1s choisirent la premiere sсиne d'Andromaque. 				 (H. de la Touche.) (15) На месте казни он ударил себя в голову и сказал: pourtant j'avais quelque chose lа.
 СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ГОДОВ (1817-1825)
 НА ТРАГЕДИЮ ГР. ХВОСТОВА, ИЗДАННУЮ С ПОРТРЕТОМ КОЛОСОВОЙ
 Подобный жребий для поэта И для красавицы готов: Стихи отводят от портрета, Портрет отводит от стихов.
 	 * * *
 От многоречия отрекшись добровольно, В собраньи полном слов не вижу пользы я: Для счастия души, поверьте мне, друзья, Иль слишком мало всех, иль одного довольно.
 	 * * *
 Нет ни в чем вам благодати, С счастием у вас разлад: И прекрасны вы не к стати. И умны вы не в попад.
 	 * * *
 О муза пламенной сатиры! Приди на мой призывный клич! Не нужно мне гремящей лиры, Вручи мне Ювеналов бич! Не подражателям холодным, Не переводчикам голодным, Не безответным рифмачам Готовлю язвы эпиграм! Мир вам, несчастные поэты, "				 " "				 " Мир вам, журнальные клевреты, Мир вам, смиренные глупцы! А вы, ребята подлецы, - Вперед! Всю вашу сволочь буду Я мучить казнию стыда! Но, если же кого забуду, Прошу напомнить, господа! О, сколько лиц бесстыдно-бледных, О, сколько лбов широко-медных Готовы от меня принять Неизгладимую печать!
 "НА АЛЕКСАНДРА I."
 Воспитанный под барабаном, Наш царь лихим был капитаном: Под Австерлицем он бежал, В двенадцатом году дрожал, Зато был фрунтовой профессор! Но фрунт герою надоел - Теперь коллежский он асессор По части иностранных дел!
 	 ДРУЖБА.
 Что дружба? Легкий пыл похмелья, Обиды вольный разговор, Обмен тщеславия, безделья Иль покровительства позор.
 DUBIA

	1818 НА ЖЕНИТЬБУ ГЕНЕРАЛА Н. М. СИПЯГИНА.
 Убор супружеский пристало Герою с лаврами носить, Но по несчастью так их мало, Что нечем даже плешь прикрыть.

	1819 НА АРАКЧЕЕВА.
 В столице он - капрал, в Чугуеве - Нерон: Кинжала Зандова везде достоин он.
 	 * * *
 За ужином объелся я, А Яков запер дверь оплошно - Так было мне, мои друзья, И кюхельбекерно, и тошно.
 1817-1819
 Мы добрых граждан позабавим И у позорного столпа Кишкой последнего попа Последнего царя удавим.
 1817-1820
 НАДЕНЬКЕ.
 С тобой приятно уделить Часок, два, три уединенью: Один желаньям посвятить, А два последних наслажденью.
 	 * * *
 Она тогда ко мне придет, Когда весь мир угомонится, Когда все доброе ложится, И все недоброе встает.
 ПРО СЕБЯ.
 Великим быть желаю, Люблю России честь, Я много обещаю - Исполню ли? Бог весть!
 "К ПОРТРЕТУ МОЛОСТВОВА."
 Не большой он русский барин, Дураком он не был ввек, Он татарин, он татарин, А не русский человек.
 	 * * *
 Всегда так будет как бывало: Таков издревле белый свет: Ученых много - умных мало, Знакомых тьма - а друга нет!
 НА К. ДЕМБРОВСКОГО.
 Когда смотрюсь я в зеркала, То вижу, кажется, Эзопа, Но стань Дембровский у стекла, Так вдруг покажется там "----".
 НА ГНЕДИЧА.
 	С тобою в спор я не вступаю, Что жесткое в стихах твоих встречаю; 	 Я руку наложил, 	 Погладил - занозил.
 1822-1824
 РАЗГОВОР ФОТИЯ С ГР. ОРЛОВОЙ.
 "Внимай, что я тебе вещаю: Я телом евнух, муж душой". - Но что ж ты делаешь со мной? "Я тело в душу превращаю".
 ГР. ОРЛОВОЙ-ЧЕСМЕНСКОЙ.
 Благочестивая жена Душою богу предана, А грешной плотию Архимандриту Фотию.

	1824 "ИЗ ПИСЬМА К ВИГЕЛЮ."
 Скучной ролью Телемака Я наскучил, о друзья, О Москва, Москва-Итака! Скоро ли тебя увижу я?
 НА ФОТИЯ.
 Полу-фанатик, полу-плут; Ему орудием духовным Проклятье, меч, и крест, и кнут. Пошли нам, господи, греховным Поменьше пастырей таких, - Полу-благих, полу-святых.

	1825 Расходились по поганскому граду, Разломали темную темницу.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 "К Наталье" (эпиграф). (1) Почему мне бояться сказать это? 	 Марго пленила мой вкус.
 "Пирующие студенты".
 (2)	Будь здоров.
 Stances (Стансы). (3)Видали ль вы нежную розу, Любезную дочь ясного дня, Когда весной, едва расцветши, Она являет образ любви?
 Такою глазам нашим, еще прекраснее, Ныне явилась Евдокия: Не раз видела весна, как она расцветала, Прелестная и юная, подобная ей самой.
 Но увы! ветры и бури, Эти лютые дети Зимы, Скоро зареву над нашими головами, Окуют воду, землю и воздух.
 И нет более цветов, и нет более розы! Любезная дочь любви, Завянув, падает, едва расцветшая: Миновала пора ясных дней!
 Евдокия! любите! Время не терпит: Пользуйтесь вашими счастливыми днями? В хладной ли старости Дано нам ведать пыл любви?
 Mon portrait (Мой портрет). (4)Вы просите у меня мой портрет, Но написанный с натуры; Мой милый, он быстро будет готов, Хотя и в миниатюре.
 Я молодой повеса, Еще на школьной скамье: Не глуп, говорю, не стесняясь, И без жеманного кривлянья.
 Никогда не было болтуна, Ни доктора Сорбонны - Надоедливее и крикливее, Чем собственная моя особа.
 Мой рост с ростом самых долговязых Не может равняться; У меня свежий цвет лица, русые волосы И кудрявая голова.
 Я люблю свет и его шум, Уединение я ненавижу; Мне претят ссоры и препирательства, А отчасти и учение.
 Спектакли, балы мне очень нравятся, И если быть откровенным. Я сказал бы, что я еще люблю... Если бы не был в Лицее.
 По всему этому, мой милый друг, Меня можно узнать. Да, таким как бог меня создал, Я и хочу всегда казаться.
 Сущий бес в проказах, Сущая обезьяна лицом. Много, слишком много ветренности - Да, таков Пушкин.
 Кж. В. М. Волконской. (5)Сударыня, вас очень легко Принять за сводню Или за старую обезьяну. Но за грацию, - о боже, нет.
 Couplets (Куплеты). (6)Когда поэт в восторге Читает вам свою оду или поздравительные стихи, Когда рассказчик тянет фразу, Когда слушаешь попугая, Не находя, чему посмеяться, - Засыпаешь, зеваешь в платок, Ждешь минуты, когда можно сказать:
 "До приятного свидания".
 Но наедине со своей красавицей, Или среди умных людей, Истинное счастие оживает, Бываешь довольным, смеешься, поешь. Длите ваши мирные бдения И пойте на исходе вечера Вашим друзьям, вашим бутылкам: "До приятного свидания".
 Друзья, жизнь мимолетна, И все уплывает вместе с временем. Любовь тоже летун, Птица нашей весны. Слишком рано она исчезает, смеясь украдкой, И навсегда - прощай Надежда, Когда она упорхнет, не скажешь более: "До приятного свидания".
 Время бежит, печальное и жестокое, - И рано или поздно отправляешься на тот свет. Иногда - это бывает не так уж редко - Случай спасает нас от могилы, Удаляются полчища страданий, И черный ужасный скелет Уходит стучаться в другие двери: "До приятного свидания".
 Но что? я чувствую, что утомился, Утомляя моих дорогих слушателей. Хорошо, я спускаюсь с Парнаса, Он создан не для певцов. Меня вдохновляют куплеты. У меня власть над припевом. Довольно - прощай, перо! "До приятного свидания".
 "Dis moi, pourquoi..." (7)Скажите мне, почему "Похититель" Освистан партером? Увы, потому что бедный автор Похитил его у Мольера.
 "Je chante ce combat..." (8)Пою сей бой, в котором Толи одолел, Где погиб не один воин, где Поль отличился, Николая Матюрена и прекрасную Нитуш, Рука которой была трофеем ужасной стычки.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1826
 К БАРАТЫНСКОМУ.
 Стих каждый в повести твоей Звучит и блещет, как червонец. Твоя Чухоночка, ей-ей, Гречанок Байрона милей, А твой Зоил прямой чухонец.
 "ИЗ ПИСЬМА К ВЕЛИКОПОЛЬСКОМУ."
 С тобой мне вновь считаться довелось, Певец любви то резвый, то унылый; Играешь ты на лире очень мило, Играешь ты довольно плохо в штос. Пять сот рублей, проигранных тобою, Наличные свидетели тому. Судьба моя сходна с твоей судьбою; Сей час, мой друг, увидишь почему.
 	 К Е. Н. ВУЛЬФ.
 Вот, Зина, вам совет: играйте, Из роз веселых заплетайте Себе торжественный венец - И впредь у нас не разрывайте Ни мадригалов, ни сердец.
 "ИЗ АРИОСТОВА "ORLANDO FURIOSO"." CANTO XXIII
 	 Ott. 100.
 Пред рыцарем блестит водами Ручей прозрачнее стекла, Природа милыми цветами Тенистый берег убрала И обсадила древесами.
 	 101.
 Луга палит полдневный зной, Пастух убогой спит у стада, Устал под латами герой - Его манит ручья прохлада. Здесь мыслит он найти покой. И здесь-то, здесь нашел несчастный Приют жестокой и ужасный.
 	 102.
 Гуляя, он на деревах Повсюду надписи встречает. Он с изумленьем в сих чертах Знакомый почерк замечает; Невольный страх его влечет, Он руку милой узнает... И в самом деле в жар полдневный Медор с китайскою царевной Из хаты пастыря сюда Сам друг являлся иногда.
 	 103.
 Орланд их имена читает Соединенны вензелом; Их буква каждая гвоздем Герою сердце пробивает. Стараясь разум усыпить, Он сам с собою лицемерит, Не верить хочет он, хоть верит, Он силится вообразить, Что вензеля в сей роще дикой Начертаны все - может быть - Другой, не этой Анджеликой.
 	 104.
 Но вскоре, витязь, молвил ты: "Однако ж эти мне черты Знакомы очень... разумею, Медор сей выдуман лишь ею, Под этим прозвищем меня Царевна славила, быть может". Так басней правду заменя, Он мыслит, что судьбе поможет.
 	 105.
 Но чем он более хитрит, Чтоб утушить свое мученье, Тем пуще злое подозренье Возобновляется, горит; Так в сетке птичка, друг свободы, Чем больше бьется, тем сильней, Тем крепче путается в ней. Орланд идет туда, где своды Гора склонила на ручей.
 	 106.
 Кривой, бродящей повиликой Завешен был тенистый вход. Медор с прелестной Анджеликой Любили здесь у свежих вод В день жаркой, в тихой час досуга Дышать в объятиях друг друга, И здесь их имена кругом Древа и камни сохраняли; Их мелом, углем иль ножом Везде счастливцы написали.
 	 107.
 Туда пешком печальный граф Идет и над пещерой темной Зрит надпись - в похвалу забав Медор ее рукою томной В те дни стихами начертал; Стихи, чувств нежных вдохновенье, Он по-арабски написал, И вот их точное значенье:
 	 108.
 "Цветы, луга, ручей живой, Счастливый грот, прохладны тени, Приют любви, забав и лени, Где с Анджеликой молодой, С прелестной дщерью Галафрона, Любимой многими - порой Я знал утехи Купидона. Чем, бедный, вас я награжу? Столь часто вами охраненный, Одним лишь только услужу - Хвалой и просьбою смиренной.
 	 109.
 Господ любовников молю, Дам, рыцарей и всевозможных Пришельцев, здешних иль дорожных, Которых в сторону сию Фортуна заведет случайно, - На воды, луг, на тень и лес Зовите благодать небес, Чтоб нимфы их любили тайно, Чтоб пастухи к ним никогда Не гнали жадные стада".
 	 110.
 Граф точно так, как по-латыне, Знал по-арабски. Он не раз Спасался тем от злых проказ, Но от беды не спасся ныне.
 	 111.
 Два, три раза, и пять, и шесть Он хочет надпись перечесть; Несчастный силится напрасно Сказать, что нет того, что есть, Он правду видит, видит ясно, И нестерпимая тоска, Как бы холодная рука, Сжимает сердце в нем ужасно, И наконец на свой позор Вперил он равнодушный взор.
 	 112.
 Готов он в горести безгласной Лишиться чувств, оставить свет. Ах, верьте мне, что муки нет, Подобной муке сей ужасной. На грудь опершись бородой, Склонив чело, убитый, бледный, Найти не может рыцарь бедный Ни вопля, ни слезы одной.
 	 * * *
 Кристал, поэтом обновленный Укрась мой мирный уголок, Залог поэзии священной И дружбы сладостный залог. В тебе таится жар целебный
 Едва уста красноречивы Тебя коснулися, и вмиг Его ума огонь игривый В тебя таинственно проник.
 	 * * *
 Под небом голубым страны своей родной 	 Она томилась, увядала... Увяла наконец, и верно надо мной 	 Младая тень уже летала; Но недоступная черта меж нами есть. 	 Напрасно чувство возбуждал я: Из равнодушных уст я слышал смерти весть, 	 И равнодушно ей внимал я. Так вот кого любил я пламенной душой 	 С таким тяжелым напряженьем, С такою нежною, томительной тоской, 	 С таким безумством и мученьем! Где муки, где любовь? Увы! в душе моей 	 Для бедной, легковерной тени, Для сладкой памяти невозвратимых дней 	 Не нахожу ни слез, ни пени.
 	К ВЯЗЕМСКОМУ.
 Так море, древний душегубец, Воспламеняет гений твой? Ты славишь лирой золотой Нептуна грозного трезубец. Не славь его. В наш гнусный век Седой Нептун Земли союзник. На всех стихиях человек - Тиран, предатель или узник.
 	К ЯЗЫКОВУ.
 Языков, кто тебе внушил Твое посланье удалое? Как ты шалишь, и как ты мил, Какой избыток чувств и сил, Какое буйство молодое! Нет, не кастальскою водой Ты воспоил свою Камену; Пегас иную Иппокрену Копытом вышиб пред тобой. Она не хладной льется влагой, Но пенится хмельною брагой; Она разымчива, пьяна, Как сей напиток благородный, Слиянье рому и вина, Без примеси воды негодной, В Тригорском жаждою свободной Открытый в наши времена.
 ПЕСНИ О СТЕНЬКЕ РАЗИНЕ.
 	 1.
 Как по Волге реке, по широкой Выплывала востроносая лодка, Как на лодке гребцы удалые, Казаки, ребята молодые. На корме сидит сам хозяин, Сам хозяин, грозен Стенька Разин Перед ним красная девица, Полоненная персидская царевна. Не глядит Стенька Разин на царевну, А глядит на матушку на Волгу. Как промолвил грозен Стенька Разин: "Ой ты гой еси, Волга, мать родная! С глупых лет меня ты воспоила, В долгу ночь баюкала, качала, В волновую погоду выносила. За меня ли молодца не дремала, Казаков моих добром наделила. Что ничем еще тебя мы не дарили". Как вскочил тут грозен Стенька Разин Подхватил персидскую царевну, В волны бросил красную девицу, Волге-матушке ею поклонился.
 	 2.
 Ходил Стенька Разин В Астрахань город Торговать товаром. Стал воевода Требовать подарков. Поднес Стенька Разин Камки хрущатые, Камки хрущатые - Парчи золотые. Стал воевода Требовать шубы. Шуба дорогая: Полы-то новы, Одна боброва, Другая соболья. Ему Стенька Разин Не отдает шубы. "Отдай, Стенька Разин, Отдай с плеча шубу! Отдашь, так спасибо; Не отдашь - повешу Что во чистом поле, На зеленом дубе Да в собачьей шубе". Стал Стенька Разин Думати думу: "Добро, воевода. Возьми себе шубу. Возьми себе шубу, Да не было б шуму".
 	 3.
 Что не конский топ, не людская молвь, Не труба трубача с поля слышится, А погодушка свищет, гудит, Свищет, гудит, заливается. Зазывает меня, Стеньку Разина, Погулять по морю, по синему: "Молодец удалой, ты разбойник лихой, Ты разбойник лихой, ты разгульный буян Ты садись на ладьи свои скорые, Распусти паруса полотняные, Побеги по морю по синему. Пригоню тебе три кораблика: На первом корабле красно золото, На втором корабле чисто серебро, На третьем корабле душа-девица".
 	 * * *
 Будь подобен полной чаше, [Молодых счастливый дом] - Непонятно счастье ваше, Но молчите ж обо всем.
 Что за диво, что за каша Для рассудка моего - Чорт возьми! но, воля ваша, Не скажу я ничего.
 То-то праздник мне да Mаше, Другу сердца моего; Никогда про счастье наше Мы не скажем ничего.
 Стойте - тотчас угадаю Горе сердца твоего. Понимаю, понимаю! - Не болтай же ничего.
 Строгий суд "и" слово ваше Ценим более "всего". Вы ль одни про счастье наше Не сказали ничего!
 	 --
 Он мне ровесник, он так мил, Всегда видала в нем я брата, Он, как сестру, меня любил. Скажите, чем я виновата.
 Нет, Маша, ты не виновата.
 	 --
 И этой свадьбе не бывать.
 	 ПРИЗНАНИЕ.
 Я вас люблю, - хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам..... Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам Болезнь любви в душе моей: Без вас мне скучно, - я зеваю; При вас мне грустно, - я терплю; И, мочи нет, сказать желаю, Мой ангел, как я вас люблю! Когда я слышу из гостиной Ваш легкий шаг, иль платья шум, Иль голос девственный, невинный, Я вдруг теряю весь свой ум. Вы улыбнетесь, - мне отрада; Вы отвернетесь, - мне тоска; За день мучения - награда Мне ваша бледная рука. Когда за пяльцами прилежно Сидите вы, склонясь небрежно, Глаза и кудри опустя, - Я в умиленьи, молча, нежно Любуюсь вами, как дитя!...... Сказать ли вам мое несчастье, Мою ревнивую печаль, Когда гулять, порой в ненастье. Вы собираетеся в даль? И ваши слезы в одиночку, И речи в уголку вдвоем, И путешествия в Опочку, И фортепьяно вечерком?...... Алина! сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, Мой ангел, я любви не стою! Но притворитесь! Этот взгляд Все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!........ Я сам обманываться рад!
 	 ПPOPOK.
 Духовной жаждою томим, В пустыне мрачной я влачился, - И шестикрылый серафим На перепутьи мне явился. Перстами легкими как сон Моих зениц коснулся он. Отверзлись вещие зеницы, Как у испуганной орлицы. Моих ушей коснулся он, - И их наполнил шум и звон: И внял я неба содроганье, И горний ангелов полет, И гад морских подводный ход. И дольней лозы прозябанье. И он к устам моим приник, И вырвал грешный мой язык, И празднословный, и лукавый, И жало мудрыя змеи В уста замершие мои Вложил десницею кровавой. И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул. Как труп в пустыне я лежал, И бога глас ко мне воззвал: "Восстань, пророк, и виждь, и внемли, Исполнись волею моей, И, обходя моря и земли, Глаголом жги сердца людей".
 К. А. ТИМАШЕВОЙ.
 Я видел вас, я их читал, Сии прелестные созданья, Где ваши томные мечтанья Боготворят свой идеал. Я пил отраву в вашем взоре, В душой исполненных чертах, И в вашем милом разговоре, И в ваших пламенных стихах; Соперницы запретной розы Блажен бессмертный идеал... Стократ блажен, кто вам внушал Не много рифм и много прозы.
 	 "НЯНЕ."
 Подруга дней моих суровых, Голубка дряхлая моя! Одна в глуши лесов сосновых Давно, давно ты ждешь меня. Ты под окном своей светлицы Горюешь, будто на часах, И медлят поминутно спицы В твоих наморщенных руках. Глядишь в забытые вороты На черный отдаленный путь: Тоска, предчувствия, заботы Теснят твою всечасно грудь. То чудится тебе
 "ИЗ ПИСЬМА К СОБОЛЕВСКОМУ."
 У Гальяни иль Кольони Закажи себе в Твери С пармазаном макарони, Да яишницу свари.
 На досуге отобедай У Пожарского в Торжке, Жареных котлет отведай (именно котлет) И отправься на легке.
 Как до Яжельбиц дотащит Колымагу мужичок, То-то друг мой растаращит Сладострастный свой глазок!
 Поднесут тебе форели! Тотчас их варить вели, Как увидишь: посинели, - Влей в уху стакан шабли.
 Чтоб уха была по сердцу, Можно будет в кипяток Положить немного перцу, Луку маленькой кусок.
 Яжельбицы - первая станция после Валдая. - В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,
 У податливых крестьянок (Чем и славится Валдай) К чаю накупи баранок И скорее поезжай.
 	 * * *

 Как счастлив я, когда могу покинуть Докучный шум столицы и двора И убежать в пустынные дубровы, На берега сих молчаливых вод.

 О, скоро ли она со дна речного Подымется, как рыбка золотая?

 Как сладостно явление ее Из тихих волн, при свете ночи лунной! Опутана зелеными власами, Она сидит на берегу крутом. У стройных ног, как пена белых, волны Ласкаются, сливаясь "и" журча. Ее глаза то меркнут, то блистают, Как на небе мерцающие звезды; Дыханья нет из уст ее, но сколь Пронзительно сих влажных синих уст Прохладное лобзанье без дыханья. Томительно и сладко - в летний зной Холодный мед не столько сладок жажде. Когда она игривыми перстами Кудрей моих касается, тогда Мгновенный хлад, как ужас, пробегает Мне голову, и сердце громко бьется, Томительно любовью замирая. И в этот миг я рад оставить жизнь, Хочу стонать и пить ее лобзанье - А речь ее.... Какие звуки могут Сравниться с ней - младенца первый лепет, Журчанье вод, иль майской шум небес, Иль звонкие Бояна Славья гусли.
 "ИЗ ПИСЬМА К АЛЕКСЕЕВУ."
 	 Прощай, отшельник бессарабской 	 Лукавый друг души моей - Порадуй же меня не сказочкой арабской 	 Но русской правдою твоей.
 	 "И. И. ПУЩИНУ"
 Мой первый друг, мой друг бесценный! И я судьбу благословил, Когда мой двор уединенный, Печальным снегом занесенный, Твой колокольчик огласил.
 Молю святое провиденье: Да голос мой душе твоей Дарует то же утешенье, Да озарит он заточенье Лучом лицейских ясных дней!
 	СТАНСЫ.
 В надежде славы и добра Гляжу вперед я без боязни; Начало славных дней Петра Мрачили мятежи и казни.
 Но правдой он привлек сердца, Но нравы укротил наукой, И был от буйного стрельца Пред ним отличен Долгорукой.
 Самодержавною рукой Он смело сеял просвещенье, Не презирал страны родной: Он знал ее предназначенье.
 То академик, то герой, То мореплаватель, то плотник, Он всеобъемлющей душой На троне вечный был работник.
 Семейным сходством будь же горд; Во всем будь пращуру подобен: Как он неутомим и тверд, И памятью, как он, незлобен.
 	ОТВЕТ Ф. Т***.
 Нет, не черкешенка она; Но в долы Грузии от века Такая дева не сошла С высот угрюмого Казбека.
 Нет, не агат в глазах у ней, Но все сокровища Востока Не стоят сладостных лучей Ее полуденного ока.
 ЗИМНЯЯ ДОРОГА.
 Сквозь волнистые туманы Пробирается луна, На печальные поляны Льет печально свет она.
 По дороге зимней, скучной Тройка борзая бежит, Колокольчик однозвучный Утомительно гремит.
 Что-то слышится родное В долгих песнях ямщика: То разгулье удалое, То сердечная тоска......
 Ни огня, ни черной хаты, Глушь и снег.... На встречу мне Только версты полосаты Попадаются одне...
 Скучно, грустно..... завтра, Нина, Завтра к милой возвратясь, Я забудусь у камина, Загляжусь не наглядясь.
 Звучно стрелка часовая Мерный круг свой совершит, И, докучных удаляя, Полночь нас не разлучит.
 Грустно, Нина: путь мой скучен, Дремля смолкнул мой ямщик, Колокольчик однозвучен, Отуманен лунный лик.
 	 * * *
 В евр"ейской" хижине лампада В одном углу бледна горит, Перед лампадою старик Читает библию. Седые На книгу падают власы. Над колыбелию пустой Еврейка плачет молодая. Сидит в другом углу, главой Поникнув, молодой еврей, [Глубоко] в думу погруженный. В печальной хижине старушка Готовит позднюю трапезу. Старик, закрыв святую книгу, Застежки медные сомкнул. Старуха ставит бедный ужин На стол и всю семью зовет. Никто нейдет, забыв о пище. Текут в безмолвии часы. Уснуло все под сенью ночи. Еврейской хижины одной Не посетил отрадный сон. На колокольне городской Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой Стучатся к ним. Семья вздрогнула, Младой евр"ей" встает и дверь С недоуменьем отворяет - И входит незнакомый странник. В его руке дорожный пос"ох".
 	 К**.
 Ты богоматерь, нет сомненья, Не та, которая красой Пленила только дух святой, Мила ты всем без исключенья; Не та, которая Христа Родила не спросясь супруга. Есть бог другой земного круга - Ему послушна красота, Он бог Парни, Тибулла, Мура, Им мучусь, им утешен я. Он весь в тебя - ты мать Амура, Ты богородица моя!
 	 "МОРДВИНОВУ."
 Под хладом старости угрюмо угасал Единый из седых орлов Екатерины. В крылах отяжелев, он небо забывал 	 И Пинда острые вершины.
 В то время ты вставал: твой луч его согрел, Он поднял к небесам и крылья и зеницы И с шумной радостью взыграл и полетел 	 Во сретенье твоей денницы.
 М"ордвинов", не вотще Петров тебя любил, Тобой гордится он и на брегах Коцита. Ты лиру оправдал, ты ввек не изменил 	 Надеждам вещего пиита.
 Как славно ты сдержал пророчество его! Сияя доблестью и славой, и наукой, В советах недвижим у места своего, 	 Стоишь ты, новый Долгорукой.
 Так, в пенистый поток с вершины гор скатясь, Стоит седой утес, вотще брега трепещут, Вотще грохочет гром и волны, вкруг мутясь, 	 И увиваются, и плещут.
 Один, на рамена поднявши мощный труд, Ты зорко бодрствуешь над царскою казною Вдовицы бедный лепт и дань сиб"ирских" руд 	 Равно священны пред тобою.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1827
 Во глубине сибирских руд Храните гордое терпенье, Не пропадет ваш скорбный труд И дум высокое стремленье.
 Несчастью верная сестра, Надежда в мрачном подземелье Разбудит бодрость и веселье, Придет желанная пора:
 Любовь и дружество до вас Дойдут сквозь мрачные затворы, Как в ваши каторжные норы Доходит мой свободный глас.
 Оковы тяжкие падут, Темницы рухнут - и свобода Вас примет радостно у входа, И братья меч вам отдадут.
 	 СОЛОВЕЙ И РОЗА.
 В безмолвии садов, весной, во мгле ночей, Поет над розою восточный соловей. Но роза милая не чувствует, не внемлет, И под влюбленный гимн колеблется и дремлет. Не так ли ты поешь для хладной красоты? Опомнись, о поэт, к чему стремишься ты? Она не слушает, не чувствует поэта; Глядишь, она цветет; взываешь - нет ответа.
 	ЭПИГРАММА. 	(ИЗ АНТОЛОГИИ)
 Лук звенит, стрела трепещет, И клубясь издох Пифон; И твой лик победой блещет, Бельведерский Аполлон! Кто ж вступился за Пифона, Кто разбил твой истукан? Ты, соперник Аполлона, Бельведерский Митрофан.
 	 * * *
 Есть роза дивная: она Пред изумленною Киферой Цветет румяна и пышна, Благословенная Венерой. Вотще Киферу и Пафос Мертвит дыхание мороза - Блестит между минутных роз Неувядаемая роза...
 "ЕК. Н. УШАКОВОЙ."
 	 Когда бывало в старину 	 Являлся дух иль привиденье, 	 То прогоняло сатану 	 Простое это изреченье: 	"Аминь, аминь, рассыпься!". В наши дни Гораздо менее бесов и привидений; Бог ведает, куда девалися они. 	 Но ты, мой злой иль добрый гений 	 Когда я вижу пред собой Твой профиль и глаза, и кудри золотые, 	 Когда я слышу голос твой 	 И речи резвые, живые - 	 Я очарован, я горю 	 И содрогаюсь пред тобою, 	 И сердцу, полному мечтою, 	"Аминь, аминь, рассыпься!" говорю.
 КНЯГИНЕ З. А. ВОЛКОНСКОЙ.
 Среди рассеянной Москвы, При толках виста и бостона, При бальном лепете молвы Ты любишь игры Аполлона. Царица муз и красоты, Рукою нежной держишь ты Волшебный скипетр вдохновений, И над задумчивым челом, Двойным увенчанным венком, И вьется и пылает гений. Певца, плененного тобой, Не отвергай смиренной дани, Внемли с улыбкой голос мой, Как мимоездом Каталани Цыганке внемлет кочевой.
 "КН. П. П. ВЯЗЕМСКОМУ."
 Душа моя Павел, Держись моих правил: Люби то-то, то-то, Не делай того-то. Кажись, это ясно. Прощай, мой прекрасный.
 "ЕК. Н. УШАКОВОЙ"
 В отдалении от вас С вами буду неразлучен, Томных уст и томных глаз Буду памятью размучен; Изнывая в тишине, Не хочу я быть утешен, - Вы ж вздохнете ль обо мне, Если буду я повешен?
 	 * * *
 В степи мирской, печальной и безбрежной Таинственно пробились три ключа: Ключ Юности, ключ быстрый и мятежный Кипит, бежит, сверкая и журча. Кастальской ключ волною вдохновенья В степи мирской изгнанников поит. Последний ключ - холодный ключ Забвенья Он слаще всех жар сердца утолит.
 АРИОН
 Нас было много на челне; Иные парус напрягали, Другие дружно упирали В глубь мощны веслы. В тишине На руль склонясь, наш кормщик умный В молчаньи правил грузный чолн; А я - беспечной веры полн - Пловцам я пел.... Вдруг лоно волн Измял с налету вихорь шумный .... Погиб и кормщик и пловец! - Лишь я, таинственный певец, На берег выброшен грозою, Я гимны прежние пою И ризу влажную мою Сушу на солнце под скалою.
 АНГЕЛ.
 В дверях эдема ангел нежный Главой поникшею сиял, А демон мрачный и мятежный Над адской бездною летал.
 Дух отрицанья, дух сомненья На духа чистого взирал И жар невольный умиленья Впервые смутно познавал.
 "Прости, он рек, тебя я видел, И ты недаром мне сиял: Не все я в небе ненавидел, Не все я в мире презирал".
 	 * * *
 	Какая ночь! Мороз трескучий, На небе ни единой тучи; Как шитый полог, синий свод Пестреет частыми звездами. В домах все темно. У ворот Затворы с тяжкими замками. Везде покоится народ; Утих и шум, и крик торговый; Лишь только лает страж дворовый Да цепью звонкою гремит.
 	И вся Москва покойно спит, Забыв волнение боязни. А площадь в сумраке ночном Стоит, полна вчерашней казни. Мучений свежий след кругом: Где труп, разрубленный с размаха, Где столп, где вилы; там котлы. Остывшей полные смолы; Здесь опрокинутая плаха; Торчат железные зубцы, С костями груды пепла тлеют, На кольях, скорчась, мертвецы Оцепенелые чернеют... [Недавно кровь со всех сторон Струею тощей снег багрила,] И подымался томный стон, Но смерть коснулась к ним, как сон Свою добычу захватила. Кто там? Чей конь во весь опор По грозной площади несется? Чей свист, чей громкий разговор Во мраке ночи раздается? Кто сей? - Кромешник удалой. Спешит, летит он на свиданье, В его груди кипит желанье. Он говорит: "Мой конь лихой, Мой верный конь! лети стрелой! Скорей, скорей!..." Но конь ретивый Вдруг размахнул плетеной гривой И стал. Во мгле между столпов На перекладине дубовой Качался труп. Ездок суровый Под ним промчаться был готов. Но борзый конь под плетью бьется, Храпит, и фыркает, и рвется Назад. "Куда? мой конь лихой! Чего боишься? Что с тобой? Не мы ли здесь вчера скакали, Не мы ли яростно топтали, Усердной местию горя, Лихих изменников царя? Не их ли кровию омыты Твои булатные копыты! Теперь ужель их не узнал? Мой борзый конь, мой конь удалый. Несись, лети !..." И конь усталый В столбы		 проскакал.
 	 * * *
 Весна, весна, пора любви, Как тяжко мне твое явленье, Какое томное волненье В моей душе, в моей крови... Как чуждо сердцу наслажденье... Все, что ликует и блестит, [Наводит] скуку и томленье.
 	 --
 Отдайте мне метель и вьюгу И зимний долгой мрак ночей.
 "КИПРЕНСКОМУ."
 Любимец моды легкокрылой, Хоть не британец, не француз, Ты вновь создал, волшебник милый, Меня, питомца чистых Муз, - И я смеюся над могилой, Ушед на век от смертных уз.
 Себя как в зеркале я вижу, Но это зеркало мне льстит. Оно гласит, что не унижу Пристрастья важных Аонид. Так Риму, Дрездену, Парижу Известен впредь мой будет вид.
 АКАФИСТ ЕКАТЕРИНЕ НИКОЛАЕВНЕ КАРАМЗИНОЙ.
 Земли достигнув наконец, От бурь спасенный провиденьем. Святой владычице пловец Свой дар несет с благоговеньем. Так посвящаю с умиленьем Простой, увядший мой венец Тебе, высокое светило В эфирной тишине небес, Тебе, сияющей так мило Для наших набожных очес.
 	 ПОЭТ.
 	Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно погружен; Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он.
 	Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел. Тоскует он в забавах мира, Людской чуждается молвы, К ногам народного кумира Не клонит гордой головы; Бежит он, дикой и суровый, И звуков и смятенья полн, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы...
 	 * * *
 Близ мест, где царствует Венеция златая, Один, ночной гребец, гондолой управляя, При свете Веспера по взморию плывет, Ринальда, Годфреда, Эрминию поет. Он любит песнь свою, поет он для забавы, Без дальных умыслов; не ведает ни славы, Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн, Умеет услаждать свой путь над бездной волн. На море жизненном, где бури так жестоко Преследуют во мгле мой парус одинокой, Как он, без отзыва утешно я пою И тайные стихи обдумывать люблю.
 ИЗ ALFIERI.
 Сомненье, страх, порочную надежду Уже в груди не в силах я хранить; Неверная супруга я Филиппу И сына я его любить дерзаю!... Но как же зреть его и не любить? Нрав пылкий, добрый, гордый, благородный, Высокий ум, с наружностью прекрасной Прекрасная душа... Зачем природа И небеса таким тебя создали? Что говорю? Ах! так ли я успею Из глубины сердечной милый образ Искоренить? - О, если пламень мой Подозревать он станет! Перед ним Всегда печальна я; но избегаю Я встречи с ним. Он знает, что веселье В Испании запрещено. Кто может В душе моей читать? Ах, и самой Не можно мне. И он, как и другие, Обманется - и станет, как других, Он убегать меня... Увы, мне, бедной!... Другого нет мне в горе утешенья, Окроме слез, и слезы - преступленье. Иду к себе: там буду на свободе... Что вижу? Карл! - Уйдем, мне изменить И речь, и взор - все может: ах, уйдем.
 ПОСЛАНИЕ ДЕЛЬВИГУ.
 	Прими сей череп, Дельвиг, он Принадлежит тебе по праву. Тебе поведаю, барон, Его готическую славу.
 	Почтенный череп сей не раз Парами Вакха нагревался: Литовский меч в недобрый час По нем со звоном ударялся; Сквозь эту кость не проходил Луч животворный Аполлона; Ну словом, череп сей хранил Тяжеловесный мозг барона, Барона Дельвига. Барон Конечно был охотник славный, Наездник, чаши друг исправный, Гроза вассалов и их жен. Мой друг, таков был век суровый, И предок твой крепкоголовый Смутился б рыцарской душой, Когда б тебя перед собой Увидел без одежды бранной, С главою, миртами венчанной, В очках и с лирой золотой.
 	Покойником в церковной книге Уж был давно записан он, И с предками своими в Риге Вкушал непробудимый сон. Барон в обители печальной Доволен впрочем был судьбой, Пастора лестью погребальной, Гербом гробницы феодальной И эпитафией плохой. Но в наши беспокойны годы Покойникам покоя нет. Косматый баловень природы, И математик, и поэт, Буян задумчивый и важный, Хирург, юрист, физиолог, Идеолог и филолог, Короче вам - студент присяжный, С витою трубкою в зубах, В плаще, с дубиной и в усах Явился в Риге. Там спесиво В трактирах стал он пенить пиво, В дыму табачных облаков; Бродить над берегами моря, Мечтать об Лотхен, или с горя Стихи писать, да бить жидов. Студент под лестницей трактира В каморке темной жил один; Там, в виде зеркал и картин, Короткий плащ, картуз, рапира Висели на стене рядком. Полуизмаранный альбом, Творенье Фихте и Платона Да два восточных лексикона Под паутиною в углу Лежали грудой на полу, - Предмет занятий разнородных Ученого да крыс голодных. Мы знаем: роскоши пустой Почтенный мыслитель не ищет; Смеясь над глупой суетой, В чулане он беспечно свищет. Умеренность, вещал мудрец, Сердец высоких отпечаток. Студент однако ж наконец Заметил важный недостаток В своем быту: ему предмет Необходимый был... скелет, Предмет, философам любезный, Предмет приятный и полезный Для глаз и сердца, слова нет; Но где достанет он скелет? Вот он однажды в воскресенье Сошелся с кистером градским И, тотчас взяв в соображенье Его характер и служенье, Решился подружиться с ним. За кружкой пива мой мечтатель Открылся кистеру душой И говорит: "Не льзя ль, приятель, Тебе досужною порой Свести меня в подвал могильный. Костями праздными обильный, И между тем один скелет Помочь мне вынести на свет? Клянусь тебе айдесским богом: Он будет дружбы мне залогом И до моих последних дней Красой обители моей". Смутился кистер изумленный. "Что за желанье? что за страсть? Итти в подвал уединенный, Встревожить мертвых сонм почтенный И одного из них украсть! И кто же?... Он, гробов хранитель! Что скажут мертвые потом?" Но пиво, страха усыпитель И гневной совести смиритель, Сомненья разрешило в нем. Ну, так и быть! Дает он слово, Что к ночи будет все готово, И другу назначает час. Они расстались. 	 День угас; Настала ночь. Плащом покрытый, Стоит герой наш знаменитый У галлереи гробовой, И с ним преступный кистер мой, Держа в руке фонарь разбитый, Готов на подвиг роковой. И вот визжит замок заржавый, Визжит предательская дверь - И сходят витязи теперь Во мрак подвала величавый; Сияньем тощим фонаря Глухие своды озаря, Идут - и эхо гробовое, Смущенное в своем покое, Протяжно вторит звук шагов. Пред ними длинный ряд гробов; Везде щиты, гербы, короны; В тщеславном тлении кругом Почиют непробудным сном Высокородные бароны...
 	Я бы никак не осмелился оставить рифмы в эту поэтическую минуту, если бы твой прадед, коего гроб попался под руку студента, вздумал за себя вступиться, ухватя его за ворот, или погрозив ему костяным кулаком, или как-нибудь иначе оказав свое неудовольствие; к несчастию похищенье совершилось благополучно. Студент по частям разобрал всего барона и набил карманы костями его. Возвратясь домой, он очень искусно связал их проволокою и таким образом составил себе скелет очень порядочный. Но вскоре молва о перенесении бароновых костей из погреба в трактирный чулан разнеслася по городу. Преступный кистер лишился места, а студент принужден был бежать из Риги, и как обстоятельства не позволяли ему брать с собою будущего, то, разобрав опять барона, раздарил он его своим друзьям. Большая часть высокородных костей досталась аптекарю. Мой приятель Вульф получил в подарок череп и держал в нем табак. Он рассказал мне его историю и, зная, сколько я тебя люблю, уступил мне череп одного из тех, которым обязан я твоим существованием.
 Прими ж сей череп, Дельвиг, он Принадлежит тебе по праву. Обделай ты его, барон, В благопристойную оправу. Изделье гроба преврати В увеселительную чашу, Вином кипящим освяти, Да запивай уху да кашу. Певцу Корсара подражай И скандинавов рай воинской В пирах домашних воскрешай, Или как Гамлет-Баратынской Над ним задумчиво мечтай: О жизни мертвый проповедник, Вином ли полный иль пустой, Для мудреца, как собеседник, Он стоит головы живой.
 	 * * *
 	Всем красны боярские конюшни: Чистотой, прислугой и конями; Всем довольны добрые кони: Кормом, стойлами и надзором. Сбруя блещет на стойках дубовых, В стойлах лоснятся борзые кони. Лишь одним конюшни непригожи - Домовой повадился в конюшни. По ночам ходит он "в" ко"нюшни" Чистит, холит коней боярских, Заплетает гриву им в косички, Туго хвост завязывает в узел. Как не взлюбит он вороно"го". На вечерней заре с водопою Обойду я боя"рские" конюшни И зайду в стойло к вороному - Конь стоит исправен и смирен. А поутру отопрешь конюшню, Конь не тих, весь "в" мыле, жаром пышет, С морды каплет кровавая пена. Во всю ночь домовой на нем ездил По горам, по лесам, по болотам, С полуночи до белого света - До заката месяца
 	Ах ты, старый конюх [неразумный], Разгадаешь ли, старый, загадку? Полюбил красну девку младой конюх, Младой кон"юх", разгульный парень - Он конюшню ночью отпирает, Потихонько вороного седлает, Полегонько выводит за вороты, На коня на борзого садится, К [красной девке] [в гости] скачет.
 	 * * *
 Блажен в златом кругу вельмож Пиит, внимаемый царями. Владея смехом и слезами, Приправя горькой правдой ложь, Он вкус притупленный щекотит И к славе спесь бояр охотит, Он украшает их пиры, И внемлет умные хвалы. Меж тем, за тяжкими"?" дверями, Теснясь у черного"?" крыльца, Народ, [гоняемый] слугами, Поодаль слушает певца.
 	 * * *
 В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера, Стройные сосны кругом склонились ветвями, и тенью Вход ее заслонен на воле бродящим в извивах Плющем, любовником скал и расселин. С камня на камень Звонкой струится дугой, пещерное дно затопляет Резвый ручей. Он, пробив глубокое русло, виется Вдаль по роще густой, веселя ее сладким журчаньем.
 	 * * *
 Сводня грустно за столом 	Карты разлагает. Смотрят барышни кругом, 	Сводня им гадает: "Три девятки, туз червей 	И король бубновый - Спор, досада от речей 	И при том обновы...
 А по картам - ждать гостей 	Надобно сегодня". Вдруг стучатся у дверей; 	Барышни и сводня Встали, отодвинув стол, 	Все толкнули "-----", Шепчут: "Катя, кто пришел? 	Посмотри хоть в щелку".
 Что? Хороший человек... 	Сводня с ним знакома, Он с б"-----" целый век, 	Он у них, как дома. [Б"----"] в кухню [руки мыть] 	Кинулись прыжками, [Обуваться, пукли взбить], 	Прыскаться духами.
 Гостя сводня между тем 	Ласково встречает, Просит лечь его совсем. 	Он же вопрошает: "Что, как торг идет у вас? 	Барышей довольно?" Сводня за щеку"?" взялась 	И вздохнула больно:
 "Хоть бывало худо мне, 	Но такого горя Не видала и во сне, 	Хоть бежать за море. Верите ль, с Петрова дня 	Ровно до субботы Все девицы у меня 	Были без работы.
 Четверых гостей, гляжу, 	Бог мне посылает. Я б"-----" им вывожу, 	Каждый выбирает. Занимаются всю ночь, 	Кончили, и что же? Не платя, пошли все прочь, 	Господи, мой боже!"
 Гость ей: "Право мне вас жаль. 	Здравствуй, друг Анета, [Что за шляпка!], что за шаль, 	Подойди, Жанета. А, Луиза, - поцалуй, 	Выбрать, так обидишь; Так на всех и "------ ---", 	Только вас увидишь".
 "Что же, - сводня говорит, - 	Хочете ль Жанету? В деле так у ней горит. 	Иль возьмете эту?" Бедной сводни гость в ответ: 	"Нет, не беспокойтесь, Мне охоты что-то нет, 	Девушки, не бойтесь".
 Он ушел - все [стихло] вдруг, 	Сводня приуныла, Дремлют девушки вокруг, 	Свечка Сводня карты вновь берет, 	Молча вновь гадает, Но никто, никто нейдет - 	Сводня засыпает.
 	19 ОКТЯБРЯ 1827.
 Бог помочь вам, друзья мои, В заботах жизни, царской службы, И на пирах разгульной дружбы, И в сладких таинствах любви!
 Бог помочь вам, друзья мои, И в бурях, и в житейском горе, В краю чужом, в пустынном море, И в мрачных пропастях земли!
 РЕФУТАЦИЯ Г-НА БЕРАНЖЕРА.
 Ты помнишь ли, ах, ваше благородье, Мусье француз, г"-------" капитан, Как помнятся у нас в простонародьи Над нехристем победы россиян? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 Ты помнишь ли, как за горы Суворов Перешагнув, напал на вас врасплох? Как наш старик трепал вас, живодеров, И вас давил на ноготке, как блох? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 Ты помнишь ли, как всю пригнал Европу На нас одних ваш Бонапарт-буян? Французов видели тогда мы многих "----", Да и твою, г"-------" капитан! Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 Ты помнишь ли, как царь ваш от угара Вдруг одурел, как бубен гол и лыс, Как на огне московского пожара Вы жарили московских наших крыс? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 Ты помнишь ли, фальшивый песнопевец, Ты, наш мороз среди родных снегов И батарей задорный подогревец, Солдатской штык и петлю казаков? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 Ты помнишь ли, как были мы в Париже, Где наш казак иль полковой наш поп Морочил вас, к винцу подсев поближе, И ваших жен похваливал да "--"? Хоть это нам не составляет много, Не из иных мы прочих, так сказать; Но встарь мы вас наказывали строго, Ты помнишь ли, скажи, "---- ----"?
 ТАЛИСМАН.
 Там, где море вечно плещет На пустынные скалы, Где луна теплее блещет В сладкий час вечерней мглы, Где, в гаремах наслаждаясь, Дни проводит мусульман, Там волшебница, ласкаясь, Мне вручила талисман.
 И, ласкаясь, говорила: "Сохрани мой талисман: В нем таинственная сила! Он тебе любовью дан. От недуга, от могилы, В бурю, в грозный ураган, Головы твоей, мой милый, Не спасет мой талисман.
 И богатствами Востока Он тебя не одарит, И поклонников пророка Он тебе не покорит; И тебя на лоно друга, От печальных чуждых стран, В край родной на север с юга Не умчит мой талисман....
 Но когда коварны очи Очаруют вдруг тебя, Иль уста во мраке ночи Поцалуют не любя - Милый друг! от преступленья, От сердечных новых ран, От измены, от забвенья Сохранит мой талисман!"
 "БАРАТЫНСКОМУ."
 О ты, который сочетал С глубоким чувством вкус толь верный, И точный ум, и [слог примерный], [О, ты, который] избежал [Сентиментальности] манерной [И в самый легкой"?" мадригал Умел]
 	 * * *
 Я знаю край: там на брега Уединенно море плещет; Безоблачно там солнце блещет На опаленные луга; Дубрав не видно - степь нагая Над морем стелется одна.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1828
 ДРУЗЬЯМ.
 Нет, я не льстец, когда царю Хвалу свободную слагаю: Я смело чувства выражаю, Языком сердца говорю.
 Его я просто полюбил: Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил Войной, надеждами, трудами.
 О нет, хоть юность в нем кипит, Но не жесток в нем дух державный: Тому, кого карает явно, Он втайне милости творит.
 Текла в изгнаньи жизнь моя, Влачил я с милыми разлуку, Но он мне царственную руку Простер - и с вами снова я.
 Во мне почтил он вдохновенье, Освободил он мысль мою, И я ль, в сердечном умиленьи, Ему хвалы не воспою?
 Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: Он горе на царя накличет, Он из его державных прав Одну лишь милость ограничит.
 Он скажет: презирай народ, Глуши природы голос нежный, Он скажет: просвещенья плод - Разврат и некий дух мятежный!
 Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу.
 ПОСЛАНИЕ К ВЕЛИКОПОЛЬСКОМУ, СОЧИНИТЕЛЮ "САТИРЫ НА ИГРОКОВ".
 Так элегическую лиру Ты променял, наш моралист, На благочинную сатиру? Хвалю поэта - дельно миру! Ему полезен розги свист. - Мне жалок очень твой Арист: С каким усердьем он молился И как несчастливо играл! Вот молодежь: погорячился, Продулся весь и так пропал! Дамон твой человек ужасный. Забудь его опасный дом, Где впрочем, сознаюся в том, Мой друг, ты вел себя прекрасно: Ты никому там не мешал, Ариста нежно утешал, Давал полезные советы И ни рубля не проиграл. Люблю: вот каковы поэты! А то, уча безумный свет, Порой грешит и проповедник. Послушай, Персиев наследник, Рассказ мой: 	 Некто мой сосед, В томленьях благородной жажды, Хлебнув кастальских вод бокал, На игроков, как ты, однажды Сатиру злую написал И другу с жаром прочитал. Ему в ответ его приятель Взял карты, молча стасовал, Дал снять, и нравственный писатель Всю ночь, увы! понтировал. Тебе знаком ли сей проказник? Но встреча с ним была б мне праздник: Я с ним готов всю ночь не спать И до полдневного сиянья Читать моральные посланья И проигрыш его писать.
 	 * * *
 	Сто лет минуло, как тевтон В крови неверных окупался; Страной полночной правил он. Уже прусак в оковы вдался, Или сокрылся, и в Литву Понес изгнанную главу.
 	Между враждебными брегами Струился Немен; - на одном Еще над древними стенами Сияли башни, и кругом Шумели рощи вековые, Духов пристанища святые. Символ германца - на другом Крест веры, в небо возносящий Свои объятия грозящи, Казалось, свыше захватить Хотел всю область Палемона И племя чуждого закона К своей подошве привлачить.
 	С медвежей кожей на плечах, В косматой рысьей шапке, с пуком Каленых стрел и с верным луком, Литовцы юные, в толпах, Со стороны одной бродили И зорко недруга следили. С другой, покрытый шишаком, В броне закованный, верхом, На страже немец, за врагами Недвижно следуя глазами, Пищаль, с молитвой, заряжал.
 	Всяк переправу охранял. Ток Немена гостеприимный, Свидетель их вражды взаимной, Стал прагом вечности для них; Сношений дружных глас утих, И всяк, переступивший воды, Лишен был жизни иль свободы. Лишь хмель литовских берегов, Немецкой тополью плененный, Через реку, меж тростников, Переправлялся дерзновенный, Брегов противных достигал И друга нежно обнимал. Лишь соловьи дубрав и гор По старине вражды не знали И в остров, общий с давних пор, Друг к другу в гости прилетали.
 ЭПИТАФИЯ МЛАДЕНЦУ. "КН. Н. С. ВОЛКОНСКОМУ"
 	В сиянии и в радостном покое, 	 У трона вечного творца, С улыбкой он глядит в изгнание земное, Благословляет мать и молит за отца.
 	 * * *
 	 Kennst du das Land... 		 Wilh. Meist.
 	 По клюкву, по клюкву, 	 По ягоду, по клюкву...
 	Кто знает край, где небо блещет Неизъяснимой синевой, Где море теплою волной Вокруг развалин тихо плещет; Где вечный лавр и кипарис На воле гордо разраслись; Где пел Торквато величавый; Где и теперь во мгле ночной Адриатической волной Повторены его октавы; Где Рафаэль живописал; Где в наши дни резец Кановы Послушный мрамор оживлял, И Байрон, мученик суровый, Страдал, любил и проклинал? - - - - - - - - - - - - - - - - Волшебный край, волшебный край, Страна высоких вдохновений, "Людмила" зрит твой древний рай, Твои пророческие сени.
 	На берегу роскошных вод Порою карнавальных оргий Кругом ее кипит народ; Ее приветствуют восторги. Людмила северной красой, Все вместе - томной и живой, Сынов Авзонии пленяет И поневоле увлекает Их пестры волны за собой.
 	На рай полуденной природы, На блеск небес, на ясны воды, На чудеса немых искусств В стесненьи вдохновенных чувств Людмила светлый взор возводит, Дивясь и радуясь душой, И ничего перед собой Себя прекрасней не находит. Стоит ли с важностью очей Пред флорентийскою Кипридой, Их две... и мрамор перед ней Страдает, кажется, обидой. Мечты возвышенной полна, В молчаньи смотрит ли она На образ нежный Форнарины, Или Мадоны молодой, Она задумчивой красой Очаровательней картины...
 	Скажите мне: какой певец, Горя восторгом умиленным, Чья кисть, чей пламенный резец Предаст потомкам изумленным Ее небесные черты? Где ты, ваятель безымянный Богини вечной красоты? И ты, Харитою венчанный, Ты, вдохновенный Рафаэль? Забудь еврейку молодую, Младенца-бога колыбель, Постигни прелесть неземную, Постигни радость в небесах, Пиши Марию нам другую, С другим младенцем на руках.
 В. С. ФИЛИМОНОВУ при получении поэмы его "ДУРАЦКИЙ КОЛПАК."
 Вам Музы, милые старушки, Колпак связали в добрый час. И, прицепив к нему гремушки, Сам Феб надел его на вас. Хотелось в том же мне y6oре Пред вами нынче щегольнуть И в откровенном разговоре, Как вы, на многое взглянуть; Но старый мой колпак изношен, Хоть и любил его поэт; Он поневоле мной заброшен; Не в моде нынче красный цвет. Итак, в знак мирного привета, Снимая шляпу, бью челом, Узнав философа-поэта Под осторожным колпаком.
 	 * * *
 [Увы! Язык любви болтливый, Язык неполный "?" и простой, Своею прозой нерадивой Тебе докучен, ангел мой. Но сладок уху милой девы Честолюбивый Аполлон. [Ей милы] мерные напевы, [Ей сладок] рифмы гордый звон.] Тебя страшит любви признанье, Письмо любви ты разорвешь, Но стихотворное посланье С улыбкой нежною прочтешь. Благословен же будь отныне Судьбою вверенный мне дар. Доселе "в" жизненной пустыне, [Во мне питая сердца] жар, Мне навлекал одно гоненье, "			 " [Иль клевету, иль] заточенье, И редко хладную хвалу.
 	 ТО DAWE, ESQr.
 Зачем твой дивный карандаш Рисует мой арапский профиль? Хоть ты векам его предашь, Его освищет Мефистофиль.
 Рисуй Олениной черты. В жару сердечных вдохновений, Лишь юности и красоты Поклонником быть должен гений.
 	 ВОСПОМИНАНИЕ.
 Когда для смертного умолкнет шумный день, 	 И на немые стогны града Полупрозрачная наляжет ночи тень 	 И сон, дневных трудов награда, В то время для меня влачатся в тишине 	 Часы томительного бденья: В бездействии ночном живей горят во мне 	 Змеи сердечной угрызенья; Мечты кипят; в уме, подавленном тоской, 	 Теснится тяжких дум избыток; Воспоминание безмолвно предо мной 	 Свой длинный развивает свиток; И с отвращением читая жизнь мою, 	 Я трепещу и проклинаю, И горько жалуюсь, и горько слезы лью, 	 Но строк печальных не смываю.
 	ТЫ И ВЫ.
 Пустое вы сердечным ты Она обмолвясь заменила, И все счастливые мечты В душе влюбленной возбудила. Пред ней задумчиво стою, Свести очей с нее нет силы; И говорю ей: как вы милы! И мыслю: как тебя люблю!
 	 * * *
 	 26 мая 1828.
 Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена?
 Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем взволновал?...
 Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум.
 И. В. СЛЕНИНУ.
 Я не люблю альбомов модных; Их ослепительная смесь Аспазий наших благородных Провозглашает только спесь. Альбом красавицы уездной, Альбом домашний и простой, Милей болтливостью любезной И безыскусной пестротой. Ни здесь, ни там, скажу я смело, Являться впрочем не хочу; Но твой альбом другое дело, Охотно дань ему плачу. Тобой питомцам Аполлона Не из тщеславья он открыт: Цариц ты любишь Геликона И ими сам не позабыт; Вхожу в него прямым поэтом, Как в дружеский, приятный дом, Почтив хозяина приветом И лар молитвенным стихом.
 	 * * *
 [Еще дуют холодные ветры] И наносят утренни морозы. Только что на проталинах весенних Показались ранн"ие" цветочки, Как из чудного царства воскового, Из душистой келейки медовой Вылетела первая пчелка, Полетела по ранним цветочкам О красной весне поразведать, Скоро ль будет гостья дорогая, Скоро ли луга позеленеют, Скоро ль у кудрявой у березы Распустятся клейкие листочки, Зацветет черемуха душиста.
 	 * * *
 Кобылица молодая, Честь кавказского тавра, Что ты мчишься, удалая? И тебе пришла пора; Не косись пугливым оком, Ног на воздух не мечи, В поле гладком и широком Своенравно не скачи. Погоди; тебя заставлю Я смириться подо мной: В мерный круг твой бег направлю Укороченной уздой.
 	 ЕЕ ГЛАЗА.
 Она мила - скажу меж нами - Придворных витязей гроза, И можно с южными звездами Сравнить, особенно стихами, Ее черкесские глаза. Она владеет ими смело, Они горят огня живей; Но, сам признайся, то ли дело Глаза Олениной моей! Какой задумчивый в них гений, И сколько детской простоты, И сколько томных выражений, И сколько неги и мечты!... Потупит их с улыбкой Леля - В них скромных граций торжество; Поднимет - ангел Рафаэля Так созерцает божество.
 	 * * *
 Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной: Напоминают мне оне Другую жизнь и берег дальный.
 Увы! напоминают мне Твои жестокие напевы И степь, и ночь - и при луне Черты далекой, бедной девы...
 Я призрак милый, роковой, Тебя увидев, забываю; Но ты поешь - и предо мной Его я вновь воображаю.
 Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной: Напоминают мне оне Другую жизнь и берег дальный.
 	 К ЯЗЫКОВУ.
 	К тебе сбирался я давно В немецкий град, тобой воспетый, С тобой попить, как пьют поэты, Тобой воспетое вино. Уж зазывал меня с собою Тобой воспетый Киселев, И я с веселою душою Оставить был совсем готов Неволю невских берегов. И что ж? Гербовые заботы Схватили за полы меня, И на Неве, хоть нет охоты, Прикованным остался я. О юность, юность удалая! Могу ль тебя не пожалеть? В долгах, бывало, утопая, Заимодавцев убегая, Готов был всюду я лететь; Теперь докучно посещаю Своих ленивых должников, Остепенившись проклинаю Я тяжесть денег и годов.
 	Прости, певец! играй, пируй, С Кипридой, Фебом торжествуй, Не знай сиятельного чванства, Не знай любезных должников И не плати своих долгов По праву русского дворянства.
 	 "Н. Д. КИСЕЛЕВУ."
 Ищи в чужом краю здоровья и свободы, 	 Но Север забывать грешно, Так слушай: поспешай карлсбадские пить воды, 	 Чтоб с нами снова пить вино.
 	 ПОРТРЕТ.
 С своей пылающей душой, С своими бурными страстями, О жены Севера, меж вами Она является порой И мимо всех условий света Стремится до утраты сил, Как беззаконная комета В кругу расчисленном светил.
 	 НАПЕРСНИК.
 Твоих признаний, жалоб нежных Ловлю я жадно каждый крик: Страстей безумных я мятежных Как упоителен язык! Но прекрати свои рассказы, Таи, таи свои мечты: Боюсь их пламенной заразы, Боюсь узнать, что знала ты!
 	КИРДЖАЛИ.
 В степях зеленых Буджака, Где Прут, [заветная] река, Обходит русские владенья, При [бедном] устьи ручейка Стоит безвестное селенье. Семействами болгары тут [В беспечной дикости] живут, Храня родительские нравы, Питаясь		трудом, И не заботятся о том, Как ратоборствуют державы И грозно правят их судьбой.
 	 * * *
 А в ненастные дни Собирались они 	 Часто. Гнули, "----" их "---"! От пятидесяти 	 На сто.
 И выигрывали И отписывали 	 Мелом. Так в ненастные дни Занимались они 	 Делом.
 ПРЕДЧУВСТВИЕ.
 Снова тучи надо мною Собралися в тишине; Рок завистливый бедою Угрожает снова мне... Сохраню ль к судьбе презренье? Понесу ль навстречу ей Непреклонность и терпенье Гордой юности моей?
 Бурной жизнью утомленный, Равнодушно бури жду: Может быть, еще спасенный, Снова пристань я найду.... Но предчувствуя разлуку, Неизбежный, грозный час, Сжать твою, мой ангел, руку Я спешу в последний раз.
 Ангел кроткий, безмятежный, Тихо молви мне: прости, Опечалься: взор свой нежный Подыми иль опусти; И твое воспоминанье Заменит душе моей Силу, гордость, упованье И отвагу юных дней.
 УТОПЛЕННИК.
 Прибежали в избу дети, В торопях зовут отца: "Тятя! тятя! наши сети Притащили мертвеца." "Врите, врите, бесенята, - Заворчал на них отец: - Ох, уж эти мне робята! Будет вам ужо мертвец!
 Суд наедет, отвечай-ка; С ним я ввек не разберусь; Делать нечего; хозяйка, Дай кафтан; уж поплетусь... Где ж мертвец?" - "Вон, тятя, э-вот!" В самом деле, при реке, Где разостлан мокрый невод, Мертвый виден на песке.
 Безобразно труп ужасный Посинел и весь распух. Горемыка ли несчастный Погубил свой грешный дух, Рыболов ли взят волнами, Али хмельный молодец, Аль ограбленный ворами Недогадливый купец?
 Мужику какое дело? Озираясь, он спешит; Он потопленное тело В воду за ноги тащит, И от берега крутого Оттолкнул его веслом, И мертвец вниз поплыл снова За могилой и крестом.
 Долго мертвый меж волнами Плыл качаясь, как живой; Проводив его глазами, Наш мужик пошел домой. "Вы, щенки! за мной ступайте! Будет вам по калачу, Да смотрите ж, не болтайте, А не то поколочу".
 В ночь погода зашумела, Взволновалася река, Уж лучина догорела В дымной хате мужика, Дети спят, хозяйка дремлет, На полатях муж лежит, Буря воет; вдруг он внемлет: Кто-то там в окно стучит.
 "Кто там?" - "Эй, впусти, хозяин!"- "Ну, какая там беда? Что ты ночью бродишь, Каин? Чорт занес тебя сюда; Где возиться мне с тобою? Дома тесно и темно." И ленивою рукою Подымает он окно.
 Из-за туч луна катится - Что же? голый перед ним: С бороды вода струится, Взор открыт и недвижим, Все в нем страшно онемело, Опустились руки вниз, И в распухнувшее тело Раки черные впились.
 И мужик окно захлопнул: Гостя голого узнав, Так и обмер: "Чтоб ты лопнул!" Прошептал он задрожав. Страшно мысли в нем мешались, Трясся ночь он напролет, И до утра все стучались Под окном и у ворот.
 Есть в народе слух ужасный: Говорят, что каждый год С той поры мужик несчастный В день урочный гостя ждет; Уж с утра погода злится, Ночью буря настает, И утопленник стучится Под окном и у ворот.
 	 * * *
 Рифма, звучная подруга Вдохновенного досуга, Вдохновенного труда, [Ты умолкла, онемела]; [Ах], ужель ты улетела, Изменила навсегда!
 В прежни дни твой милый лепет Усмирял сердечный трепет - Усыплял мою печаль, Ты [ласкалась], ты манила, И [от] мира уводила В очарованную даль.
 Ты, [бывало, мне] внимала, За мечтой моей бежала, Как послушная дитя; То, свободна и ревнива, Своенравна и ленива, [С нею] спорила шутя.
 Я с тобой не расставался, Сколько раз повиновался Резвым прихотям твоим; Как любовник добродушный, Снисходительно послушный, Был я мучим "и" любим.
 О, когда бы ты явилась В дни, как [на небе] толпилась Олимпийская семья! Ты бы с нею обитала, [И божественно б] сияла Родословная твоя.
 Взяв божественную лиру, [Так] поведали бы миру Гезиод или Омир: Феб однажды [у] Адмета Близ тенистого Тайгета Стадо пас, угрюм и сир.
 [Он бродил] во мраке леса, [И никто], страшась Зевеса, [Из богинь иль из] богов Навещать его не смели - Бога лиры и свирели, Бога света и стихов.
 Помня первые свиданья, Усладить его страданья Мнемозина притекла. И подруга Аполлона В тихой "?" роще Геликона [Плод восторгов] родила.
 	"Б. М. ФЕДОРОВУ."
 Пожалуй, Федоров, ко мне не приходи; Не усыпляй меня - иль после не буди.
 	 * * *
 Ворон к ворону летит, Ворон ворону кричит: Ворон! где б нам отобедать? Как бы нам о том проведать?
 Ворон ворону в ответ: Знаю, будет нам обед; В чистом поле под ракитой Богатырь лежит убитый.
 Кем убит и от чего, Знает сокол лишь его, Да кобылка вороная, Да хозяйка молодая.
 Сокол в рощу улетел, На кобылку недруг сел, А хозяйка ждет милого Не убитого, живого.
 	 * * *
 Город пышный, город бедный, Дух неволи, стройный вид, Свод небес зелено-бледный, Скука, холод и гранит - Все же мне вас жаль немножко, Потому что здесь порой Ходит маленькая ножка, Вьется локон золотой.
 "ИЗ АЛЬБОМА А. П. КЕРН."
 ***
 Если в жизни поднебесной Существует дух прелестный, То тебе подобен он; Я скажу тебе резон: 	 Невозможно!
 ***
 Amour, exil - Какая гиль!
 ***
 Не смею вам стихи Баркова Благопристойно перевесть, И даже имени такого Не смею громко произнесть!
 ***
 Когда, стройна и светлоока, Передо мной стоит она... Я мыслю: "в день Ильи-пророка Она была разведена!"
 ***
 Вези, вези, не жалей, Со мной ехать веселей.
 	 --
 	 Мне изюм 	 Нейдет на ум, 	 Цуккерброд 	 Не лезет в рот, Пастила нехороша Без тебя, моя душа.
 "19 ОКТЯБРЯ 1828."
 Усердно помолившись богу, Лицею прокричав ура, Прощайте, братцы: мне в дорогу, А вам в постель уже пора.
 	 * * *
 Уродился я, бедный недоносок, С глупых лет брожу я сиротою; Недорослем меня бедного женили; Новая семья не полюбила; Сударыня жена не приласкала.
 	 * * *
 В прохладе сладостной фонтанов И стен, обрызганных кругом, Поэт бывало тешил ханов Стихов гремучим жемчугом.
 На нити праздного веселья Низал он хитрою "рукой" Прозрачной лести ожерелья И четки мудрости златой.
 [Любили] Крым сыны Саади, Порой восточный [краснобай] Здесь развивал [свои] тетради И удивлял Бахчисарай.
 Его рассказы [расстилались], Как эриванские ковры, [И ими] ярко [украшались] Гиреев ханские [пиры].
 Но ни один волшебник [милый], Владетель умственных даров, Не вымышлял с такою силой, Так хитро сказок и стихов,
 Как прозорливый "и" [крылатый] Поэт той чудной стороны, Где мужи грозны и косматы, А жены гуриям равны.
 КЛЕОПАТРА.
 	Чертог сиял. Гремели хором Певцы при звуке флейт и лир. Царица голосом и взором Свой пышный оживляла пир; Сердца неслись к ее престолу, Но вдруг над чашей золотой Она задумалась и долу Поникла дивною главой...
 	И пышный пир как будто дремлет: Безмолвны гости. Хор молчит. Но вновь она чело подъемлет И с видом ясным говорит: - В моей любви для вас блаженство. Блаженство можно вам купить... Внемлите ж мне: могу равенство Меж нами я восстановить. Кто к торгу страстному приступит? Свою любовь я продаю; Скажите: кто меж вами купит Ценою жизни ночь мою? -
 	Рекла - и ужас всех объемлет, И страстью дрогнули сердца. Она смущенный ропот внемлет С холодной дерзостью лица, И взор презрительный обводит Кругом поклонников своих... Вдруг из толпы один выходит, Вослед за ним и два других. Смела их поступь; ясны очи; Навстречу им она встает; Свершилось: куплены три ночи, И ложе смерти их зовет.
 	 --
 	Благословенные жрецами, Теперь из урны роковой Пред неподвижными гостями Выходят жребии чредой. И первый - Флавий, воин смелый, В дружинах римских поседелый; Снести не мог он от жены Высокомерного презренья; Он принял вызов наслажденья, Как принимал во дни войны Он вызов ярого сраженья. За ним Критон, младой мудрец, Рожденный в рощах Эпикура, Критон, поклонник и певец Харит, Киприды и Амура. Любезный сердцу и очам, Как вешний цвет едва развитый, Последний имени векам Не передал. Его ланиты Пух первый нежно отенял; Восторг в очах его сиял; Страстей неопытная сила Кипела в сердце молодом... И грустный взор остановила Царица гордая на нем.
 	 --
 	- Клянусь, о матерь наслаждений, Тебе неслыханно служу, На ложе страстных искушений Простой наемницей всхожу. Внемли же, мощная Киприда, И вы, подземные цари, О боги грозного Аида, Клянусь - до утренней зари Моих властителей желанья Я сладострастно утомлю И всеми тайнами лобзанья И дивной негой утолю. Но только утренней порфирой Аврора вечная блеснет, Клянусь - под смертною секирой
	Глава счастливцев отпадет. 	 --
 	И вот уже сокрылся день. Восходит месяц златорогий. Александрийские чертоги Покрыла сладостная тень. Фонтаны бьют, горят лампады, Курится легкий фимиам, И сладострастные прохлады Земным готовятся богам. В роскошном сумрачном покое, Средь обольстительных чудес, Под сенью пурпурных завес, Блистает ложе золотое.
 АНЧАР*.
 В пустыне чахлой и скупой, На почве, зноем раскаленной, Анчар, как грозный часовой, Стоит - один во всей вселенной.
 Природа жаждущих степей Его в день гнева породила, И зелень мертвую ветвей И корни ядом напоила.
 Яд каплет сквозь его кору, К полудню растопясь от зною, И застывает ввечеру Густой прозрачною смолою.
 К нему и птица не летит И тигр нейдет - лишь вихорь черный На древо смерти набежит И мчится прочь уже тлетворный.
 И если туча оросит, Блуждая, лист его дремучий, С его ветвей уж ядовит Стекает дождь в песок горючий.
 Но человека человек Послал к анчару властным взглядом, И тот послушно в путь потек И к утру возвратился с ядом.
 Принес он смертную смолу Да ветвь с увядшими листами, И пот по бледному челу Струился хладными ручьями;
 Принес - и ослабел и лег Под сводом шалаша на лыки, И умер бедный раб у ног Непобедимого владыки.
 А князь тем ядом напитал Свои послушливые стрелы, И с ними гибель разослал К соседям в чуждые пределы.
 * Древо яда.
 ОТВЕТ КАТЕНИНУ.
 Напрасно, пламенный поэт, Свой чудный кубок мне подносишь И выпить за здоровье просишь: Не пью, любезный мой сосед! Товарищ милый, но лукавый, Твой кубок полон не вином, Но упоительной отравой: Он заманит меня потом Тебе во след опять за славой. Не так ли опытный гусар, Вербуя рекрута, подносит Ему веселый Вакха дар, Пока воинственный угар Его на месте не подкосит? Я сам служивый - мне домой Пора убраться на покой. Останься ты в строях Парнасса; Пред делом кубок наливай И лавр Корнеля или Тасса Один с похмелья пожинай.
 ОТВЕТ А. И. ГОТОВЦЕВОЙ.
 И недоверчиво и жадно Смотрю я на твои цветы. Кто, строгий стоик, примет хладно Привет харит и красоты? Горжуся им - но и робею; Твой недосказанный упрек Я разгадать вполне не смею. Твой гнев ужели я навлек? О сколько б мук себе готовил Красавиц ветреный зоил, Когда б предательски злословил Сей пол, которому служил! Любви безумством и волненьем Наказан был бы он; а ты Была всегда б опроверженьем Его печальной клеветы.
 ЦВЕТОК.
 Цветок засохший, безуханный, Забытый в книге вижу я; И вот уже мечтою странной Душа наполнилась моя:
 Где цвел? когда? какой весною? И долго ль цвел? и сорван кем, Чужой, знакомой ли рукою? И положен сюда зачем?
 На память нежного ль свиданья, Или разлуки роковой, Иль одинокого гулянья В тиши полей, в тени лесной?
 И жив ли тот, и та жива ли? И нынче где их уголок? Или уже они увяли, Как сей неведомый цветок?
 	 * * *
 Брадатый староста Авдей С поклоном барыне своей Заместо красного яичка Поднес ученого скворца. Известно вам: такая птичка Умней иного мудреца. Скворец, [надувшись] величаво, Вздыхал о царствии небес И приговаривал картаво: "Хр"истос" в"оскрес!" Хр"истос" в"оскрес"!"
 	 * * *
 За Netty сердцем я летаю 	 В Твери, в Москве - И R и О позабываю 	 Для N и W.
 	 * * *
 	Как быстро в поле, вкруг открытом, Подкован вновь, мой конь бежит! Как звонко под его копытом Земля промерзлая звучит! Полезен русскому здоровью Наш укрепительный мороз: Ланиты, ярче вешних роз, Играют холодом и кровью.
 	Печальны лес и дол завялый, Проглянет день - и уж темно, И, будто путник запоздалый, Стучится буря к нам в окно...
 ПОЭТ И ТОЛПА. 	 Procul este, profani.
 	Поэт по лире вдохновенной Рукой рассеянной бряцал. Он пел - а хладный и надменный Кругом народ непосвященный Ему бессмысленно внимал.
 И толковала чернь тупая: "Зачем так звучно он поет? Напрасно ухо поражая, К какой он цели нас ведет? О чем бренчит? чему нас учит? Зачем сердца волнует, мучит, Как своенравный чародей? Как ветер песнь его свободна, Зато как ветер и бесплодна: Какая польза нам от ней?"
 	 Поэт. 	Молчи, бессмысленный народ. Поденщик, раб нужды, забот! Несносен мне твой ропот дерзкой, Ты червь земли, не сын небес; Тебе бы пользы все - на вес Кумир ты ценишь Бельведерской. Ты пользы, пользы в нем не зришь. Но мрамор сей ведь бог!... так что же? Печной горшок тебе дороже: Ты пищу в нем себе варишь.
 	 Чернь. 	Нет, если ты небес избранник, Свой дар, божественный посланник, Во благо нам употребляй: Сердца собратьев исправляй. Мы малодушны, мы коварны, Бесстыдны, злы, неблагодарны; Мы сердцем хладные скопцы, Клеветники, рабы, глупцы; Гнездятся клубом в нас пороки. Ты можешь, ближнего любя, Давать нам смелые уроки, А мы послушаем тебя.
 	 Поэт. 	Подите прочь - какое дело Поэту мирному до вас! В разврате каменейте смело, Не оживит вас лиры глас! Душе противны вы как гробы. Для вашей глупости и злобы Имели вы до сей поры Бичи, темницы, топоры; - Довольно с вас, рабов безумных! Во градах ваших с улиц шумных Сметают сор, - полезный труд! Но, позабыв свое служенье, Алтарь и жертвоприношенье, Жрецы ль у вас метлу берут? Не для житейского волненья, Не для корысти, не для битв, Мы рождены для вдохновенья, Для звуков сладких и молитв.
 	 * * *

 Tel j'йtais autrefois et tel je suis encor.
 Каков я прежде был, таков и ныне я: Беспечный, влюбчивый. Вы знаете, друзья, Могу ль на красоту взирать без умиленья, Без робкой нежности и тайного волненья. Уж мало ли любовь играла в жизни мной? Уж мало ль бился я, как ястреб молодой, В обманчивых сетях, раскинутых Кипридой, А не исправленный стократною обидой, Я новым идолам несу мои мольбы.......
 	 * * *
 Лищин"ский" околел - отечеству беда! Князь Сергий жив еще - утешьтесь, го"спода".
 	 * * *
 Покойник, автор сухощавый, Писал для денег, пил из славы.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1829
 E. H. УШАКОВОЙ.
 Вы избалованы природой; Она пристрастна к вам была, И наша вечная хвала Вам кажется докучной одой. Вы сами знаете давно, Что вас любить немудрено, Что нежным взором вы Армида, Что легким станом вы Сильфида, Что ваши алые уста, Как гармоническая роза... И наши рифмы, наша проза Пред вами шум и суета. Но красоты воспоминанье Нам сердце трогает тайком - И строк небрежных начертанье Вношу смиренно в ваш альбом. Авось на память поневоле Придет вам тот, кто вас певал В те дни, как Пресненское поле Еще забор не заграждал.
 "Е. П. ПОЛТОРАЦКОЙ."
 Когда помилует нас бог, Когда не буду я повешен, То буду я у ваших ног, В тени украинских черешен.
 	 * * *
 Подъезжая под Ижоры, Я взглянул на небеса И воспомнил ваши взоры, Ваши синие глаза. Хоть я грустно очарован Вашей девственной красой, Хоть вампиром именован Я в губернии Тверской, Но колен моих пред вами Преклонить я не посмел И влюбленными мольбами Вас тревожить не хотел. Упиваясь неприятно Хмелем светской суеты, Позабуду, вероятно, Ваши милые черты, Легкий стан, движений стройность, Осторожный разговор, Эту скромную спокойность, Хитрый смех и хитрый взор. Если ж нет... по прежню следу В ваши мирные края Через год опять заеду И влюблюсь до ноября.
 	ПРИМЕТЫ.
 Я ехал к вам: живые сны За мной вились толпой игривой, И месяц с правой стороны Сопровождал мой бег ретивый.
 Я ехал прочь: иные сны..... Душе влюбленной грустно было; И месяц с левой стороны Сопровождал меня уныло.
 Мечтанью вечному в тиши Так предаемся мы, поэты; Так суеверные приметы Согласны с чувствами души.
 ЛИТЕРАТУРНОЕ ИЗВЕСТИЕ.
 В Элизии Василий Тредьяковский (Преострый муж, достойный много хвал) С усердием принялся за журнал. В сотрудники сам вызвался Поповский, Свои статьи Елагин обещал; Курганов сам над критикой хлопочет, Блеснуть умом "Письмовник" снова хочет; И, говорят, на-днях они начнут, Благословясь, сей преполезный труд, И только ждет Василий Тредьяковский, Чтоб подоспел Михайло Каченовский.
 	 ЭПИГРАММА.
 Журналами обиженный жестоко, Зоил Пахом печалился глубоко; На цензора вот подал он донос; Но цензор прав, нам смех, зоилу нос. Иная брань конечно неприличность, Не льзя писать: Такой-то де старик, Козел в очках, плюгавый клеветник, И зол, и подл: все это будет личность. Но можете печатать, например, Что господин парнасский старовер, (В своих статьях), бессмыслицы оратор, Отменно вял, отменно скучноват, Тяжеловат и даже глуповат; Тут не лицо, а только литератор.
 "НА ВЕЛИКОПОЛЬСКОГО."
 Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций, Проигрывал ты кучки ассигнаций, И серебро, наследие отцов, И лошадей, и даже кучеров - И с радостью на карту б, на злодейку, Поставил бы тетрадь своих стихов, Когда б твой стих ходил хотя в копейку.
 	ЭПИГРАММА.
 Там, где древний Кочерговский Над Ролленем опочил, Дней новейших Тредьяковский Колдовал и ворожил: Дурень, к солнцу став спиною, Под холодный Вестник свой Прыскал мертвою водою, Прыскал ижицу живой.
 	 * * *
 	(При посылке бронзового Сфинкса.)
 Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы? 	В веке железном, скажи, кто золотой угадал? Кто славянин молодой, грек духом, а родом германец? 	Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!
 	 * * *
 На холмах Грузии лежит ночная мгла; 	 Шумит Арагва предо мною. Мне грустно и легко; печаль моя светла; 	 Печаль моя полна тобою, Тобой, одной тобой... Унынья моего 	 Ничто не мучит, не тревожит, И сердце вновь горит и любит - оттого, 	 Что не любить оно не может.
 КАЛМЫЧКЕ.
 Прощай, любезная калмычка! Чуть-чуть, на зло моих затей, Меня похвальная привычка Не увлекла среди степей Вслед за кибиткою твоей. Твои глаза конечно узки, И плосок нос, и лоб широк, Ты не лепечешь по-французски, Ты шелком не сжимаешь ног; По-английски пред самоваром Узором хлеба не крошишь, Не восхищаешься Сен-Маром, Слегка Шекспира не ценишь, Не погружаешься в мечтанье, Когда нет мысли в голове, Не распеваешь: Ma dov'и, Галоп не прыгаешь в собранье... Что нужды? - Ровно полчаса, Пока коней мне запрягали, Мне ум и сердце занимали Твой взор и дикая краса. Друзья! не все ль одно и то же: Забыться праздною душой В блестящей зале, в модной ложе, Или в кибитке кочевой?
 "ФАЗИЛЬ-ХАНУ."
 	Благословен твой подвиг новый, Твой путь на север наш суровый, Где кратко царствует весна, [Но где Гафиза и Саади] [Знакомы	 имена].
 	 --
 	[Ты посетишь наш край] полночный [Оставь же след] Цветы фантазии восточной Рассыпь на северных снегах.
 	 * * *
 Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой.
 Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему.
 Путешествуя в Женеву, На дороге у креста Видел он Марию деву, Матерь господа Христа.
 С той поры, сгорев душою, Он на женщин не смотрел, И до гроба ни с одною Молвить слова не хотел.
 С той поры стальной решетки Он с лица не подымал И себе на шею четки Вместо шарфа привязал.
 Несть мольбы Отцу, ни Сыну, Ни святому Духу ввек Не случилось паладину, Странный был он человек.
 Проводил он целы ночи Перед ликом пресвятой, Устремив к ней скорбны очи, Тихо слезы лья рекой.
 Полон верой и любовью, Верен набожной мечте, Ave, Mater Dei кровью Написал он на щите.
 Между тем как паладины Ввстречу трепетным врагам По равнинам Палестины Мчались, именуя дам,
 Lumen coelum, sancta Rosa! Восклицал всех громче он, И гнала его угроза Мусульман со всех сторон.
 Возвратясь в свой замок дальный, Жил он строго заключен, Все влюбленный, все печальный, Без причастья умер он;
 Между тем как он кончался, Дух лукавый подоспел, Душу рыцаря сбирался Бес тащить уж в свой предел:
 Он-де богу не молился, Он не ведал-де поста, Не путем-де волочился Он за матушкой Христа.
 Но пречистая сердечно Заступилась за него И впустила в царство вечно Паладина своего.
 ИЗ ГАФИЗА.
 	 (Лагерь при Евфрате).
 Не пленяйся бранной славой, О красавец молодой! Не бросайся в бой кровавый С карабахскою толпой! Знаю, смерть тебя не встретит: Азраил, среди мечей, Красоту твою заметит - И пощада будет ей! Но боюсь: среди сражений Ты утратишь навсегда Скромность робкую движений, Прелесть неги и стыда!
 	 * * *
 Критон, роскошный гражданин Очаровательных Афин, Во цвете жизни предавался Всем упоеньям бытия. Однажды, - слушайте, друзья, - Он по Керамику скитался, И вдруг из рощи вековой, Красою девственной блистая, В одежде легкой и простой Явилась нимфа молодая. Пред банею, между колонн, Она на миг остановилась И в дом вошла. Недвижим он Глядит на дверь, куда, как сон, Его красавица сокрылась.
 "НА КАРТИНКИ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ" В "НЕВСКОМ АЛЬМАНАХЕ"."
 	 1.
 Вот перешед чрез мост Кокушкин, Опершись "-----" о гранит, Сам Александр Сергеич Пушкин С мосье Онегиным стоит. Не удостоивая взглядом Твердыню власти роковой, Он к крепости стал гордо задом: Не плюй в колодец, милый мой.
 	 2.
 Пупок чернеет сквозь рубашку, Наружу титька - милый вид! Татьяна мнет в руке бумажку, Зане живот у ней болит: Она затем поутру встала При бледных месяца лучах И на подтирку изорвала Конечно "Невский Альманах".
 ОЛЕГОВ ЩИТ.
 Когда ко граду Константина С тобой, воинственный варяг, Пришла славянская дружина И развила победы стяг, Тогда во славу Руси ратной, Строптиву греку в стыд и страх, Ты пригвоздил свой щит булатный На цареградских воротах.
 Настали дни вражды кровавой; Твой путь мы снова обрели. Но днесь, когда мы вновь со славой К Стамбулу грозно притекли, Твой холм потрясся с бранным гулом, Твой стон ревнивый нас смутил, И нашу рать перед Стамбулом Твой старый щит остановил.
 	 * * *
 Как сатирой безымянной Лик зоила я пятнал, Признаюсь: на вызов бранный Возражений я не ждал. Справедливы ль эти слухи? Отвечал он? Точно ль так? В полученьи оплеухи Расписался мой дурак?
 	 * * *
 Опять увенчаны мы славой, Опять кичливый враг сражен, Решен в Арзруме спор кровавый. В Эдырне мир провозглашен.
 И [дале] двинулась Россия, И юг державно облегла, И пол-Эвксина вовлекла [В свои объятия тугие].
 	 * * *
 Восстань, о Греция, восстань. Недаром напрягала силы, Недаром потрясала брань Олимп и Пинд и Фермопилы.
 Под сенью ветхой их вершин Свобода юная возникла, На гробах	 Перикла, На	 мраморных Афин.
 Страна героев и богов Расторгла рабские вериги При пеньи пламенных стихов Тиртея, Байрона и Риги.
 	 * * *
 Зорю бьют... из рук моих Ветхий Данте выпадает, На устах начатый стих Недочитанный затих - Дух далече улетает. Звук привычный, звук живой, Сколь ты часто раздавался Там, где тихо развивался [Я давнишнею порой.]
 	 * * *
 Счастлив ты в прелестных дурах, В службе, в картах и в пирах; Ты St.-Priest в карикатурах, Ты Нелединский в стихах; Ты прострелен на дуеле, Ты разрублен на войне, - Хоть герой ты в самом деле, Но повеса ты вполне.
 "НА НАДЕЖДИНА."
 Надеясь на мое презренье, Седой зоил меня ругал, И, потеряв [уже] терпенье, Я эпиграммой [отвечал]. Укушенный желаньем славы, Теперь, надеясь на ответ, [Журнальный шут], холоп лукавый, Ругать бы также стал. - О, нет! Пусть он, как бес перед обедней, Себе покоя не дает: Лакей, сиди себе в передней, А будет с барином расчет.
 	 * * *
 Был и я среди донцов, Гнал и я османов шайку; В память битвы и шатров Я домой привез нагайку.
 [На походе, на войне] Сохранил я балалайку - С нею рядом, на стене Я повешу и нагайку.
 Что таиться от друзей - Я люблю свою хозяйку, Часто думал я об ней И берег свою нагайку.
 САПОЖНИК. (притча)
 	Картину раз высматривал сапожник И в обуви ошибку указал; Взяв тотчас кисть, исправился художник. Вот, подбочась, сапожник продолжал: "Мне кажется, лицо немного криво... А эта грудь не слишком ли нага?".... Тут Апеллес прервал нетерпеливо; "Суди, дружок, не свыше сапога!"
 	Есть у меня приятель на примете: Не ведаю, в каком бы он предмете Был знатоком, хоть строг он на словах, Но чорт его несет судить о свете: Попробуй он судить о сапогах!
 "НА НАДЕЖДИНА."
 	В журнал совсем не европейский, Над коим чахнет старый журналист, 	С своею прозою лакейской 	Взошел болван семинарист.
 ДОН.
 Блеща средь полей широких, Вон он льется!... Здравствуй, Дон! От сынов твоих далеких Я привез тебе поклон.
 Как прославленного брата, Реки знают тихий Дон; От Аракса и Евфрата Я привез тебе поклон.
 Отдохнув от злой погони, Чуя родину свою, Пьют уже донские кони Арпачайскую струю.
 Приготовь же, Дон заветный, Для наездников лихих Сок кипучий, искрометный Виноградников твоих.
 ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ.
 Долго ль мне гулять на свете То в коляске, то верхом, То в кибитке, то в карете, То в телеге, то пешком?
 Не в наследственной берлоге, Не средь отческих могил, На большой мне, знать, дороге Умереть господь судил,
 На каменьях под копытом, На горе под колесом, Иль во рву, водой размытом, Под разобранным мостом.
 Иль чума меня подцепит, Иль мороз окостенит, Иль мне в лоб шлагбаум влепит Непроворный инвалид.
 Иль в лесу под нож злодею Попадуся в стороне, Иль со скуки околею Где-нибудь в карантине.
 Долго ль мне в тоске голодной Пост невольный соблюдать И телятиной холодной Трюфли Яра поминать?
 То ли дело быть на месте, По Мясницкой разъезжать, О деревне, о невесте На досуге помышлять!
 То ли дело рюмка рома, Ночью сон, поутру чай; То ли дело, братцы, дома!... Ну, пошел же, погоняй!...
 МЕДОК. (МЕДОК В УАЛЛАХ)
 Попутный веет ветр. - Идет корабль, - Во всю длину развиты флаги, вздулись Ветрила все, - идет, и пред кормой Морская пена раздается. - Многим Наполнилася грудь у всех пловцов. Теперь, когда свершен опасный путь, Родимый край они узрели снова; Один стоит, вдаль устремляя"?" взоры, И в темных очерках ему рисует Мечта давно знакомые предметы, Залив и мыс, - пока недвижны очи Не заболят. Товарищу другой Жмет руку и приветствует с отчизной, И господа благодарит, рыдая. Другой, безмолвную творя молитву Угоднику и [деве] пресвятой, И милостынь и дальних поклонений Старинные обеты обновляет, [Когда] найдет он все благополучно. Задумчив, нем и ото всех далек, Сам Медок погружен в воспоминаньях О славном подвиге, то в снах надежды, То в горестных предчувствиях и страхе. Прекрасен вечер, и попутный ветр Звучит меж вервей, "и" корабль надежный Бежит, шумя, меж волн. 		 Садится солнце.
 	 * * *
 Стрекотунья белобока, Под калиткою моей Скачет пестрая сорока И пророчит мне гостей.
 [Колокольчик небывалый У меня звенит в ушах,] На заре	 алой, [Серебрится] снежный прах.
 	 * * *
 	 (2 ноября)
 Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю Слугу, несущего мне утром чашку чаю, Вопросами: тепло ль? утихла ли метель? Пороша есть иль нет? и можно ли постель Покинуть для седла, иль лучше до обеда Возиться с старыми журналами соседа? Пороша. Мы встаем, и тотчас на коня, И рысью по полю при первом свете дня; Арапники в руках, собаки вслед за нами; Глядим на бледный снег прилежными глазами; Кружимся, рыскаем и поздней уж порой, Двух зайцев протравив, являемся домой. Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет; Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет; По капле, медленно глотаю скуки яд. Читать хочу; глаза над буквами скользят, А мысли далеко... Я книгу закрываю; Беру перо, сижу; насильно вырываю У музы дремлющей несвязные слова. Ко звуку звук нейдет... Теряю все права Над рифмой, над моей прислужницею странной: Стих вяло тянется, холодный и туманный. Усталый, с лирою я прекращаю спор, Иду в гостиную; там слышу разговор О близких выборах, о сахарном заводе; Хозяйка хмурится в подобие погоде, Стальными спицами проворно шевеля, Иль про червонного гадает короля. Тоска! Так день за днем идет в уединеньи! Но если под вечер в печальное селенье, Когда за шашками сижу я в уголке, Приедет издали в кибитке иль возке Нежданая семья: старушка, две девицы (Две белокурые, две стройные сестрицы), - Как оживляется глухая сторона! Как жизнь, о боже мой, становится полна! Сначала косвенно-внимательные взоры, Потом слов несколько, потом и разговоры, А там и дружный смех, и песни вечерком, И вальсы резвые, и шопот за столом, И взоры томные, и ветреные речи, На узкой лестнице замедленные встречи; И дева в сумерки выходит на крыльцо: Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо! Но бури севера не вредны русской розе. Как жарко поцалуй пылает на морозе! Как дева русская свежа в пыли снегов!
 ЗИМНЕЕ УТРО.
 Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись!
 Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, На мутном небе мгла носилась; Луна, как бледное пятно, Сквозь тучи мрачные желтела, И ты печальная сидела - А нынче..... погляди в окно:
 Под голубыми небесами Великолепными коврами, Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет, И ель сквозь иней зеленеет, И речка подо льдом блестит.
 Вся комната янтарным блеском Озарена. Веселым треском Трещит затопленная печь. Приятно думать у лежанки. Но знаешь: не велеть ли в санки Кобылку бурую запречь?
 Скользя по утреннему снегу, Друг милый, предадимся бегу Нетерпеливого коня И навестим поля пустые, Леса, недавно столь густые, И берег, милый для меня.
 	 * * *
 Зачем, Елена, так пугливо, С такой ревнивой быстротой, Ты всюду следуешь за мной И надзираешь торопливо Мой каждый шаг? [я твой]
 ЭПИГРАММА.
 Седой Свистов! ты царствовал со славой; Пора, пора! сложи с себя венец: Питомец твой младой, цветущий, здравый, Тебя сменит, великий наш певец! Се: внемлет мне маститый собеседник, Свершается судьбины произвол, Является младой его наследник: Свистов II вступает на престол!
 ЭПИГРАММА.
 Мальчишка Фебу гимн поднес. "Охота есть, да мало мозгу. А сколько лет ему, вопрос?" - "Пятнадцать". - "Только-то? Эй, розгу!" За сим принес семинарист Тетрадь лакейских диссертаций, И Фебу в слух прочел Гораций, Кусая губы, первый лист. Отяжелев, как от дурмана, Сердито Феб его прервал И тотчас взрослого болвана Поставить в палки приказал.
 	 * * *
 Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем; Но пусть она вас больше не тревожит; Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим; Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.
 ВОСПОМИНАНИЯ В ЦАРСКОМ СЕЛЕ.
 	 Воспоминаньями смущенный, 	 Исполнен сладкою тоской, Сады прекрасные, под сумрак ваш священный 	 Вхожу с поникшею главой. Так отрок библии, [безумный] расточитель, До капли истощив раскаянья фиал, Увидев наконец родимую обитель, 	 Главой поник и зарыдал.
 	 В пылу восторгов скоротечных, 	 В бесплодном вихре суеты, О, много расточил сокровищ я сердечных 	 За недоступные мечты, И долго я блуждал, и часто, утомленный, Раскаяньем горя, предчувствуя беды, Я думал о тебе, предел благословенный, 	 Воображал сии сады.
 	 Воображаю день счастливый, 	 Когда средь вас возник лицей, И слышу наших игр я снова шум и"гривый""?" 	 И вижу вновь семью друзей. Вновь нежным отроком, то пылким, то ленивым, Мечтанья смутные в груди моей тая, Скитаясь по лугам, по рощам молчаливым, 	 Поэтом забываюсь я.
 	 И въявь я вижу пред собою 	 Дней прошлых гордые следы. Еще исполнены Великою Женою, 	 Ее любимые сады Стоят населены чертогами, вратами, Столпами, башнями, кумирами богов И славой мраморной, и медными хвалами 	 Екатерининских орлов.
 	 Садятся призраки героев 	 У посвященных им столпов, Глядите; вот герой, стеснитель ратных строев, 	 Перун кагульских берегов. Вот, вот могучий вождь полунощного флага, Пред кем морей пожар и плавал и летал. Вот верный брат его, герой Архипелага, 	 Вот наваринский Ганнибал.
 	 Среди святых воспоминаний 	 Я с детских"?" лет"?" здесь возрастал, А глухо между тем поток народной брани 	 Уж бесновался(?) и роптал. "Нрзб." обняла кровавая забота, Россия двинулась и мимо нас "нрзб." И тучи конные, брадатая пехота, 	 И пушек светлые ряды.
 	 ---
 На юных ратников завистливо взирали, Ловили с жадностью "мы" брани [дальний] звук И детство		 негодуя проклинали 	 И узы строгие наук.
 	 ---
 И многих не пришло. При звуке песней новых Почили славные"?" в полях Бородина, На кульмских вы"сотах", в лесах "нрзб." суровых, 	 Вблизи Монмар"тра" "нрзб."
 	 * * *
 Поедем, я готов; куда бы вы, друзья, Куда б ни вздумали, готов за вами я Повсюду следовать, надменной убегая: К подножию ль стены далекого Китая, В кипящий ли Париж, туда ли наконец, Где Тасса не поет уже ночной гребец, Где древних городов под пеплом дремлют мощи, Где кипарисные благоухают рощи, Повсюду я готов. Поедем... но, друзья, Скажите: в странствиях умрет ли страсть моя? Забуду ль гордую, мучительную деву, Или к ее ногам, ее младому гневу, Как дань привычную, любовь я принесу? - - - - - - - - - - -
 	 * * *
 Еще одной высокой, важной песни Внемли, о Феб, и смолкнувшую лиру В разрушенном святилище твоем Повешу я, да издает "она""?", Когда столбы его колеблет буря, Печальный звук! Еще единый гимн - Внемлите мне, пенаты, - вам пою Обетный гимн. Советники Зевеса, Живете ль вы в небесной глубине, Иль, божества всевышние, всему Причина вы, по мненью мудрецов, И следуют торжественно за вами Великой Зевс с супругой белоглавой И мудрая богиня, дева силы, Афинская Паллада, - вам хвала. Примите гимн, таинственные силы! Хоть долго был изгнаньем удален От ваших жертв и тихих воз"лияний", Но вас любить не остывал"?" я, боги, И в долгие часы пустынной грусти Томительно просилась отдохнуть У вашего святого пепелища Моя душа -	 там мир. Так, я любил вас долго! Вас зову В свидетели, с каким святым вол"неньем" Оставил я	 [людское] племя, Дабы стеречь ваш огнь уединенный, Беседуя с самим собою. Да, Часы неизъяснимых наслаждений! Они дают мне знать сердечну глубь"?", В могуществе и немощах его, Они [меня] любить, лелеять учат Не смертные, таинственные чувства, И нас они науке первой учат - Чтить самого себя. О нет, вовек Не преставал молить благоговейно 	Вас, божества домашние.
 	 * * *
 Брожу ли я вдоль улиц шумных, Вхожу ль во многолюдный храм, Сижу ль меж юношей безумных, Я предаюсь моим мечтам.
 Я говорю: промчатся годы, И сколько здесь ни видно нас, Мы все сойдем под вечны своды - И чей-нибудь уж близок час.
 Гляжу ль на дуб уединенный, Я мыслю: патриарх лесов Переживет мой век забвенный, Как пережил он век отцов.
 Младенца ль милого ласкаю, Уже я думаю: прости! Тебе я место уступаю; Мне время тлеть, тебе цвести.
 День каждый, каждую годину Привык я думой провождать, Грядущей смерти годовщину Меж их стараясь угадать.
 И где мне смерть пошлет судьбина? В бою ли, в странствии, в волнах? Или соседняя долина Мой примет охладелый прах?
 И хоть бесчувственному телу Равно повсюду истлевать, Но ближе к милому пределу Мне все б хотелось почивать.
 И пусть у гробового входа Младая будет жизнь играть, И равнодушная природа Красою вечною сиять.
 КАВКАЗ.
 Кавказ подо мною. Один в вышине Стою над снегами у края стремнины; Орел, с отдаленной поднявшись вершины, Парит неподвижно со мной наравне. Отселе я вижу потоков рожденье И первое грозных обвалов движенье.
 Здесь тучи смиренно идут подо мной; Сквозь них, низвергаясь, шумят водопады; Под ними утесов нагие громады; Там ниже мох тощий, кустарник сухой; А там уже рощи, зеленые сени, Где птицы щебечут, где скачут олени.
 А там уж и люди гнездятся в горах, И ползают овцы по злачным стремнинам, И пастырь нисходит к веселым долинам, Где мчится Арагва в тенистых брегах, И нищий наездник таится в ущельи, Где Терек играет в свирепом весельи;
 Играет и воет, как зверь молодой, Завидевший пищу из клетки железной; И бьется о берег в вражде бесполезной, И лижет утесы голодной волной..... Вотще! нет ни пищи ему, ни отрады: Теснят его грозно немые громады.
 ОБВАЛ.
 Дробясь о мрачные скалы, Шумят и пенятся валы, И надо мной кричат орлы, 	 И ропщет бор, И блещут средь волнистой мглы 	 Вершины гор.
 Оттоль сорвался раз обвал, И с тяжким грохотом упал, И всю теснину между скал 	 Загородил, И Терека могущий вал 	 Остановил.
 Вдруг, истощась и присмирев, О Терек, ты прервал свой рев; Но задних волн упорный гнев 	 Прошиб снега... Ты затопил, освирепев, 	 Свои брега.
 И долго прорванный обвал Неталой грудою лежал, И Терек злой под ним бежал, 	 И пылью вод И шумной пеной орошал 	 Ледяный свод.
 И путь по нем широкий шел: И конь скакал, и влекся вол, И своего верблюда вел 	 Степной купец, Где ныне мчится лишь Эол, 	 Небес жилец.
 ДЕЛИБАШ.
 Перестрелка за холмами; Смотрит лагерь их и наш; На холме пред казаками Вьется красный делибаш.
 Делибаш! не суйся к лаве, Пожалей свое житье; Вмиг аминь лихой забаве: Попадешься на копье.
 Эй, казак! не рвися к бою: Делибаш на всем скаку Срежет саблею кривою С плеч удалую башку.
 Мчатся, сшиблись в общем крике. Посмотрите! каковы?.... Делибаш уже на пике, А казак без головы.
 МОНАСТЫРЬ НА КАЗБЕКЕ.
 	Высоко над семьею гор, Казбек, твой царственный шатер Сияет вечными лучами. Твой монастырь за облаками, Как в небе реющий ковчег, Парит, чуть видный, над горами.
 	Далекий, вожделенный брег! Туда б, сказав прости ущелью, Подняться к вольной вышине! Туда б, в заоблачную келью, В соседство бога скрыться мне!..
 	 * * *
 	Меж горных "стен""?" несется Терек, Волнами точит дикий берег, Клокочет вкруг огромных скал, То здесь, [то там] дорогу роет, Как зверь живой, ревет и воет - И вдруг утих и смирен стал.
 	Все ниже, ниже опускаясь, Уж он бежит едва живой. Так, после бури истощаясь, Поток струится дождевой. И вот		 обнажилось Его кремнистое русло.
 	 * * *
 И вот ущелье мрачных скал Пред нами"?" шире становится, Но тише Терек злой стремится, Луч солнца ярче засиял.
 	 * * *
 Страшно и скучно Здесь новоселье, Путь и ночлег. Тесно и душно. В диком ущелье - Тучи да снег.
 Небо чуть видно, Как из тюрьмы. Ветер шумит. [Солнцу обидно]
 СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ.
 	 Какие крохотны коровки! 	Есть, право, менее булавочной головки. 	 Крылов.
 Мое собранье насекомых Открыто для моих знакомых: Ну, что за пестрая семья! За ними где ни рылся я! Зато какая сортировка! Вот "Глинка" - божия коровка, Вот "Каченовский" - злой паук, Вот и "Свиньин" - российский жук, Вот "Oлин""?" - черная мурашка, Вот "Раич""?" - мелкая букашка. Куда их много набралось! Опрятно за стеклом и в рамах Они, пронзенные насквозь, Рядком торчат на эпиграммах.
 	 * * *
 Когда твои младые лета Позорит шумная молва, И ты по приговору света На честь утратила права;
 Один, среди толпы холодной, Твои страданья я делю И за тебя мольбой бесплодной Кумир бесчувственный молю.
 Но свет... Жестоких осуждений Не изменяет он своих: Он не карает заблуждений, Но тайны требует для них.
 Достойны равного презренья Его тщеславная любовь И лицемерные гоненья: К забвенью сердце приготовь;
 Не пей мутительной отравы; Оставь блестящий, душный круг; Оставь безумные забавы: Тебе один остался друг.
 К БЮСТУ ЗАВОЕВАТЕЛЯ.
 Напрасно видишь тут ошибку: Рука искусства навела На мрамор этих уст улыбку, А гнев на хладный лоск чела. Недаром лик сей двуязычен. Таков и был сей властелин: К противочувствиям привычен, В лице и в жизни арлекин.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1830
 "Циклоп."
 Язык и ум теряя разом, Гляжу на вас единым глазом: Единый глаз в главе моей. Когда б Судьбы того хотели, Когда б имел я сто очей, То все бы сто на вас глядели.
 	 * * *
 Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальный, Как звук ночной в лесу глухом.
 Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке.
 Что в нем? Забытое давно В волненьях новых и мятежных Твоей душе не даст оно Воспоминаний чистых, нежных.
 Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я......
 ОТВЕТ.
 Я вас узнал, о мой оракул! Не по узорной пестроте Сих неподписанных каракул, Но по веселой остроте, Но по приветствиям лукавым, Но по насмешливости злой И по упрекам... столь неправым, И этой прелести живой. С тоской невольной, с восхищеньем Я перечитываю вас И восклицаю с нетерпеньем: Пора! в Москву, в Москву сейчас! Здесь город чопорный, унылый, Здесь речи - лед, сердца - гранит; Здесь нет ни ветрености милой Ни муз, ни Пресни, ни харит.
 	 * * *
 В часы забав иль праздной скуки, Бывало, лире я моей Вверял изнеженные звуки Безумства, лени и страстей.
 Но и тогда струны лукавой Невольно звон я прерывал, Когда твой голос величавый Меня внезапно поражал.
 Я лил потоки слез нежданных, И ранам совести моей Твоих речей благоуханных Отраден чистый был елей.
 И ныне с высоты духовной Мне руку простираешь ты, И силой кроткой и любовной Смиряешь буйные мечты.
 Твоим огнем душа палима Отвергла мрак земных сует, И внемлет арфе серафима В священном ужасе поэт.
 	 * * *
 	Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем, Восторгом чувственным, безумством, исступленьем, Стенаньем, криками вакханки молодой, Когда, виясь в моих объятиях змией, Порывом пылких ласк и язвою лобзаний Она торопит миг последних содраганий!
 	О, как милее ты, смиренница моя! О, как мучительно тобою счастлив я, Когда, склоняяся на долгие моленья, Ты предаешься мне нежна без упоенья, Стыдливо-холодна, восторгу моему Едва ответствуешь, не внемлишь ничему И оживляешься потом все боле, боле - И делишь наконец мой пламень по неволе!
 	 СОНЕТ.
 	 Scorn not the sonnet, critic. 		 Wordsworth.
 Суровый Дант не презирал сонета; В нем жар любви Петрарка изливал; Игру его любил творец Макбета; Им скорбну мысль Камоэнс облекал.
 И в наши дни пленяет он поэта: Вордсворт его орудием избрал, Когда вдали от суетного света Природы он рисует идеал.
 Под сенью гор Тавриды отдаленной Певец Литвы в размер его стесненныи Свои мечты мгновенно заключал.
 У нас еще его не знали девы, Как для него уж Дельвиг забывал Гекзаметра священные напевы.
 "НА БУЛГАРИНА."
 Не то беда, что ты поляк: Костюшко лях, Мицкевич лях! Пожалуй, будь себе татарин, - И тут не вижу я стыда; Будь жид - и это не беда; Беда, что ты Видок Фиглярин.
 	 * * *
 	Шумит кустарник... На утес Олень веселый выбегает, [Пугливо] он подножный лес С вершины острой озирает, Глядит на светлые "луга", Глядит на синий свод небесный И на днепровские брега, Венчанны чащею древесной. Недвижим, строен [он] стоит И чутким ухом шевелит......
 	Но дрогнул он - незапный звук Его коснулся - [боязливо] [Он шею] [вытянул] и [вдруг] [С вершины прянул]
 	 К ВЕЛЬМОЖЕ.
 	 (Москва)
 	От северных оков освобождая мир, Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир, Лишь только первая позеленеет липа, К тебе, приветливый потомок Аристиппа, К тебе явлюся я; увижу сей дворец, Где циркуль зодчего, палитра и резец Ученой прихоти твоей повиновались И вдохновенные в волшебстве состязались.
 	Ты понял жизни цель: счастливый человек, Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век Еще ты смолоду умно разнообразил, Искал возможного, умеренно проказил; Чредою шли к тебе забавы и чины. Посланник молодой увенчанной Жены, Явился ты в Ферней - и циник поседелый, Умов и моды вождь пронырливый и смелый, Свое владычество на Севере любя, Могильным голосом приветствовал тебя. С тобой веселости он расточал избыток, Ты лесть его вкусил, земных богов напиток. С Фернеем распростясь, увидел ты Версаль. Пророческих очей не простирая вдаль, Там ликовало все. Армида молодая, К веселью, роскоши знак первый подавая, Не ведая, чему судьбой обречена, Резвилась, ветреным двором окружена. Ты помнишь Трианон и шумные забавы? Но ты не изнемог от сладкой их отравы: Ученье делалось на время твой кумир: Уединялся ты. За твой суровый пир То чтитель промысла, то скептик, то безбожник. Садился Дидерот на шаткий свой треножник, Бросал парик, глаза в восторге закрывал И проповедывал. И скромно ты внимал За чашей медленной афею иль деисту, Как любопытный скиф афинскому софисту.
 	Но Лондон звал твое внимание. Твой взор Прилежно разобрал сей двойственный собор: Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый, Пружины смелые гражданственности новой.
 	Скучая, может быть, над Темзою скупой, Ты думал дале плыть. Услужливый, живой, Подобный своему чудесному герою, Веселый Бомарше блеснул перед тобою. Он угадал тебя: в пленительных словах Он стал рассказывать о ножках, о глазах, О неге той страны, где небо вечно ясно, Где жизнь ленивая проходит сладострастно, Как пылкой отрока восторгов полный сон, Где жены вечером выходят на балкон, Глядят и, не страшась ревнивого испанца, С улыбкой слушают и манят иностранца. И ты, встревоженный, в Севиллу полетел. Благословенный край, пленительный предел! Там лавры зыблются, там апельсины зреют... О, расскажи ж ты мне, как жены там умеют С любовью набожность умильно сочетать, Из-под мантильи знак условный подавать; Скажи, как падает письмо из-за решетки, Как златом усыплен надзор угрюмой тетки; Скажи, как в двадцать лет любовник под окном Трепещет и кипит, окутанный плащом.
 	Все изменилося. Ты видел вихорь бури, Падение всего, союз ума и фурий, Свободой грозною воздвигнутый закон, Под гильотиною Версаль и Трианон И мрачным ужасом смененные забавы. Преобразился мир при громах новой славы. Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер, Превратности судеб разительный пример, Не успокоившись и в гробовом жилище, Доныне странствует с кладбища на кладбище. Барон д'Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот, Энциклопедии скептической причот, И колкой Бомарше, и твой безносый Касти, Все, все уже прошли. Их мненья, толки, страсти Забыты для других. Смотри: вокруг тебя Все новое кипит, былое истребя. Свидетелями быв вчерашнего паденья, Едва опомнились младые поколенья. Жестоких опытов сбирая поздний плод, Они торопятся с расходом свесть приход. Им некогда шутить, обедать у Темиры, Иль спорить о стихах. Звук новой, чудной лиры, Звук лиры Байрона развлечь едва их мог.
 	Один все тот же ты. Ступив за твой порог, Я вдруг переношусь во дни Екатерины. Книгохранилище, кумиры, и картины, И стройные сады свидетельствуют мне, Что благосклонствуешь ты музам в тишине, Что ими в праздности ты дышишь благородной. Я слушаю тебя: твой разговор свободный Исполнен юности. Влиянье красоты Ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты И блеск Алябьевой и прелесть Гончаровой. Беспечно окружась Корреджием, Кановой, Ты, не участвуя в волнениях мирских, Порой насмешливо в окно глядишь на них И видишь оборот во всем кругообразный.
 	Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной. В тени порфирных бань и мраморных палат, Вельможи римские встречали свой закат. И к ним издалека то воин, то оратор, То консул молодой, то сумрачный диктатор Являлись день-другой роскошно отдохнуть, Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь.
 	НОВОСЕЛЬЕ.
 Благословляю новоселье, Куда домашний свой кумир Ты перенес - а с ним веселье, Свободный труд и сладкий мир.
 Ты счастлив; ты свой домик малый. Обычай мудрости храня, От злых забот и лени вялой Застраховал, как от огня.
 	 * * *
 Когда в объятия мои Твой стройный стан я заключаю, И речи нежные любви Тебе с восторгом расточаю, Безмолвна, от стесненных рук Освобождая стан свой гибкой, Ты отвечаешь, милый друг, Мне недоверчивой улыбкой; Прилежно в памяти храня Измен печальные преданья, Ты без участья и вниманья Уныло слушаешь меня... Кляну коварные старанья Преступной юности моей И встреч условных ожиданья В садах, в безмолвии ночей. Кляну речей любовный шопот, [Стихов таинственный напев], И [ласки] легковерных дев, И слезы их, и поздний ропот.
 ПОЭТУ.
 Поэт! не дорожи любовию народной. Восторженных похвал пройдет минутный шум; Услышишь суд глупца и смех толпы холодной, Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.
 Ты царь: живи один. Дорогою свободной Иди, куда влечет тебя свободный ум, Усовершенствуя плоды любимых дум, Не требуя наград за подвиг благородный.
 Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд; Всех строже оценить умеешь ты свой труд. Ты им доволен ли, взыскательный художник?
 Доволен? Так пускай толпа его бранит И плюет на алтарь, где твой огонь горит, И в детской резвости колеблет твой треножник.
 МАДОНА.
 Не множеством картин старинных мастеров Украсить я всегда желал свою обитель, Чтоб суеверно им дивился посетитель, Внимая важному сужденью знатоков.
 В простом углу моем, средь медленных трудов, Одной картины я желал быть вечно зритель, Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков, Пречистая и наш божественный спаситель -
 Она с величием, он с разумом в очах - Взирали, кроткие, во славе и в лучах, Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.
 Исполнились мои желания. Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона, Чистейшей прелести чистейший образец.
 	 * * *
 Полюбуйтесь же вы, дети, Как в сердечной простоте Длинный Фирс играет в эти, Те, те, те и те, те, те.
 Черноокая Россети В самовластной красоте Все сердца пленила эти, Те, те, те и те, те, те.
 О, какие же здесь сети Рок нам стелет в темноте: Рифмы, деньги, дамы эти, Те, те, те и те, те, те.
 БЕСЫ.
 Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна. Еду, еду в чистом поле; Колокольчик дин-дин-дин... Страшно, страшно поневоле Средь неведомых равнин!
 "Эй, пошел, ямщик!..." - "Нет мочи Коням, барин, тяжело; Вьюга мне слипает очи; Все дороги занесло; Хоть убей, следа не видно; Сбились мы. Что делать нам! В поле бес нас водит, видно, Да кружит по сторонам.
 Посмотри; вон, вон играет, Дует, плюет на меня; Вон - теперь в овраг толкает Одичалого коня; Там верстою небывалой Он торчал передо мной; Там сверкнул он искрой малой И пропал во тьме пустой".
 Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна. Сил нам нет кружиться доле; Колокольчик вдруг умолк; Кони стали... "Что там в поле ?" - "Кто их знает? пень иль волк?"
 Вьюга злится, вьюга плачет; Кони чуткие храпят; Вот уж он далече скачет; Лишь глаза во мгле горят; Кони снова понеслися; Колокольчик дин-дин-дин... Вижу: духи собралися Средь белеющих равнин.
 Бесконечны, безобразны, В мутной месяца игре Закружились бесы разны, Будто листья в ноябре... Сколько их! куда их гонят? Что так жалобно поют? Домового ли хоронят, Ведьму ль замуж выдают?
 Мчатся тучи, вьются тучи; Невидимкою луна Освещает снег летучий; Мутно небо, ночь мутна. Мчатся бесы рой за роем В беспредельной вышине, Визгом жалобным и воем Надрывая сердце мне...
 ЭЛЕГИЯ.
 	Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье. Но, как вино - печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней. Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море.
 	Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать; И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И может быть - на мой закат печальный Блеснет любовь улыбкою прощальной.
 ОТВЕТ АНОНИМУ.
 О, кто бы ни был ты, чье ласковое пенье Приветствует мое к блаженству возрожденье, Чья скрытая рука мне крепко руку жмет, Указывает путь и посох подает; О, кто бы ни был ты: старик ли вдохновенный, Иль юности моей товарищ отдаленный, Иль отрок, музами таинственно храним, Иль пола кроткого стыдливый херувим, - Благодарю тебя душою умиленной. Вниманья слабого предмет уединенный, К доброжелательству досель я не привык - И странен мне его приветливый язык. Смешон, участия кто требует у света! Холодная толпа взирает на поэта, Как на заезжего фигляра: если он Глубоко выразит сердечный, тяжкий стон, И выстраданный стих, пронзительно-унылый, Ударит по сердцам с неведомою силой, - Она в ладони бьет и хвалит, иль порой Неблагосклонною кивает головой. Постигнет ли певца незапное волненье, Утрата скорбная, изгнанье, заточенье, - "Тем лучше, - говорят любители искусств, - Тем лучше! наберет он новых дум и чувств И нам их передаст". Но счастие поэта Меж ими не найдет сердечного привета, Когда боязненно безмолвствует оно... - - - - - - -
 ТРУД.
 Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. 	 Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня? Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный, 	 Плату приявший свою, чуждый работе другой? Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи, 	 Друга Авроры златой, друга пенатов святых?
 ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ СТАТУЯ.
 	Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила. 	Дева печально сидит, праздный держа черепок. Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой; 	Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит.
 	 * * *
 Глухой глухого звал к суду судьи глухого, Глухой кричал: "Моя им сведена корова!" - "Помилуй, - возопил глухой тому в ответ: - Сей пустошью владел еще покойный дед". 	Судья решил: "Чтоб не было разврата, Жените молодца, хоть девка виновата".
 ПРОЩАНИЕ.
 В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать, Будить мечту сердечной силой И с негой робкой и унылой Твою любовь воспоминать.
 Бегут меняясь наши лета, Меняя все, меняя нас, Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас.
 Прими же, дальная подруга, Прощанье сердца моего, Как овдовевшая супруга, Как друг, обнявший молча друга Пред заточением его.
 ПАЖ или ПЯТНАДЦАТЫЙ ГОД. 	 C'est l'вge de Chйrubin...
 Пятнадцать лет мне скоро минет; Дождусь ли радостного дня? Как он вперед меня подвинет! Но и теперь никто не кинет С презреньем взгляда на меня.
 Уж я не мальчик - уж над губой Могу свой ус я защипнуть; Я важен, как старик беззубый; Вы слышите мой голос грубый, Попробуй кто меня толкнуть.
 [Я нравлюсь дамам, ибо скромен, И между ими есть одна..... И гордый взор ее так томен, И цвет ланит ее так темен, Что жизни мне милей она.]
 Она строга, властолюбива, Я [сам дивлюсь] ее уму - И ужас как она ревнива; Зато со всеми горделива И мне доступна одному.
 Вечор она мне величаво Клялась, что если буду вновь Глядеть налево и направо, То даст она мне яду; - право - Вот какова ее любовь!
 Она готова хоть в пустыню Бежать со мной, презрев молву. Хотите знать мою богиню, Мою севильскую графиню?.. Нет! ни за что не назову!
 	 * * *
 	Румяный критик мой, насмешник толстопузый, Готовый век трунить над нашей томной музой, Поди-ка ты сюда, присядь-ка ты со мной, Попробуй, сладим ли с проклятою хандрой. Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогой, За ними чернозем, равнины скат отлогой, Над ними серых туч густая полоса. Где нивы светлые? где темные леса? Где речка? На дворе у низкого забора Два бедных деревца стоят в отраду взора, Два только деревца. И то из них одно Дождливой осенью совсем обнажено, И листья на другом, размокнув и желтея, Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея. И только. На дворе живой собаки нет. Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед. Без шапки он; несет подмышкой гроб ребенка И кличет издали ленивого попенка, Чтоб тот отца позвал да церковь отворил. Скорей! ждать некогда! давно бы схоронил. Что ж ты нахмурился? - Нельзя ли блажь оставить! И песенкою нас веселой позабавить? -
 	 --
 	Куда же ты? - В Москву - чтоб графских именин Мне здесь не прогулять. 		 - Постой - а карантин! Ведь в нашей стороне индийская зараза. Сиди, как у ворот угрюмого Кавказа Бывало сиживал покорный твой слуга; Что, брат? уж не трунишь, тоска берет - ага!
 [К ПЕРЕВОДУ ИЛИАДЫ.]
 [Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера, 	Боком одним с образцом схож и его перевод.]
 	 * * *
 Я здесь, Инезилья, Я здесь под окном. Объята Севилья И мраком и сном.
 Исполнен отвагой, Окутан плащом, С гитарой и шпагой Я здесь под окном.
 Ты спишь ли? Гитарой Тебя разбужу. Проснется ли старый, Мечом уложу.
 Шелковые петли К окошку привесь... Что медлишь?... Уж нет ли Соперника здесь?...
 Я здесь, Инезилья, Я здесь под окном. Объята Севилья И мраком и сном.
 	 РИФМА.
 Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея. 	 Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал. Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога; 	 Меж говорливых наяд, мучась, она родила Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина. 	 Резвая дева росла в хоре богинь-аонид, Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой, 	 Музам мила; на земле Рифмой зовется она.
 	 ОТРОК.
 Невод рыбак расстилал по брегу студеного моря; 	 Мальчик отцу помогал. Отрок, оставь рыбака! Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы: 	 Будешь умы уловлять, будешь помощник царям.
 	 * * *
 Два чувства дивно близки нам - В них обретает сердце пищу - Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам.
 Животворящая святыня! Земля была "б" без них мертва, Как		 пустыня И как алтарь без божества.
 	 * * *
 Когда порой воспоминанье Грызет мне сердце в тишине, И отдаленное страданье Как тень опять бежит ко мне; Когда людей вблизи видя В пустыню скрыться я хочу, Их слабый ум возненавидя, - Тогда забывшись"?" "я""?" лечу Не в светлый кр"ай", где н"ебо блещет" Неизъя"снимой" си"невой", Где "море" те"плою волной" На мрамор ветхой тихо плещет, И лавр и тем"ный" ки"парис" На воле пыш"но" разрослись, Где пел Т"орквато величавый", Где и теперь "во" мг"ле" но"чной" Далече звонкою скалой [Повторены] пловца октавы. Стрем"люсь" привычною меч"тою" К студеным север"ным" волн"ам". Меж белоглавой их толпою Открытый"?" остров вижу там. Печальный остров - берег дикой Усеян зимнею"?" брусникой, Увядшей тундрою покрыт И хладной пеною подмыт. Сюда порою [приплывает] [Отважный северный рыбак], Здесь рыбарь"?" невод расстилает [И свой] разводит он очаг. Сюда погода волновая Заносит [утлый"?"] мой"?" челнок.
 	ЭПИГРАММА.
 Не то беда, Авдей Флюгарин, Что родом ты не русский барин, Что на Парнасе ты цыган, Что в свете ты Видок Фиглярин: Беда, что скучен твой роман.
 	ЗАКЛИНАНИЕ.
 О, если правда, что в ночи, Когда покоятся живые, И с неба лунные лучи Скользят на камни гробовые, О, если правда, что тогда Пустеют тихие могилы - Я тень зову, я жду Леилы: Ко мне, мой друг, сюда, сюда!
 Явись, возлюбленная тень, Как ты была перед разлукой, Бледна, хладна, как зимний день, Искажена последней мукой. Приди, как дальная звезда, Как легкой звук иль дуновенье, Иль как ужасное виденье, Мне все равно, сюда! сюда!...
 Зову тебя не для того, Чтоб укорять людей, чья злоба Убила друга моего, Иль чтоб изведать тайны гроба, Не для того, что иногда Сомненьем мучусь... но тоскуя Хочу сказать, что все люблю я, Что все я твой: сюда, сюда!
 	 * * *
 	Стамбул гяуры нынче славят, А завтра кованой пятой, Как змия спящего, раздавят И прочь пойдут и так оставят. Стамбул заснул перед бедой.
 	Стамбул отрекся от пророка; В нем правду древнего Востока Лукавый Запад омрачил - Стамбул для сладостей порока Мольбе и сабле изменил. Стамбул отвык от поту битвы И пьет вино в часы молитвы.
 	Там веры чистый луч потух: Там жены по базару ходят, На перекрестки шлют старух, А те мужчин в харемы вводят, И спит подкупленный евнух.
 	Но не таков Арзрум нагорный, Многодорожный наш Арзрум: Не спим мы в роскоше позорной, Не черплем чашей непокорной В вине разврат, огонь и шум.
 	Постимся мы: струею трезвой Одни фонтаны нас поят; Толпой неистовой и резвой Джигиты наши в бой летят. Мы к женам, как орлы, ревнивы, Харемы наши молчаливы, Непроницаемы стоят.
 	Алла велик! 	 К нам из Стамбула Пришел гонимый янычар - Тогда нас буря долу гнула, И пал неслыханный удар. От Рущука до старой Смирны, От Трапезунда до Тульчи, Скликая псов на праздник жирный, Толпой ходили палачи; Треща в объятиях пожаров, Валились домы янычаров; Окровавленные зубцы Везде торчали; угли тлели; На кольях скорчась мертвецы Оцепенелые чернели. Алла велик. - Тогда султан Был духом гнева обуян.
 	 "ДЕЛЬВИГУ."
 Мы рождены, мой брат названый, Под одинаковой звездой. [Киприда, Феб и Вакх румяный] Играли нашею судьбой.
 Явилися мы рано оба На ипподром, а не на торг, Вблизи Державинского гроба, И шумный встретил нас восторг.
 Избаловало нас начало. И в гордой лености своей Заботились мы оба мало Судьбой гуляющих детей.
 Но ты, сын [Феба] беззаботный, Своих возвышенных затей Не предавал рукой расчетной Оценке хитрых торгашей.
 В одних журналах нас "ругали", Упреки те же слышим мы: Мы любим славу"?" да в б"окале" Топить разгульные умы.
 Твой слог могучий и кры"латый""?" Какой-то дразнит пародист, И стих, надеждами"?" "богатый""?", Жует беззубый журналист.
 СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ.
 Мне не спится, нет огня; Всюду мрак и сон докучный. Ход часов лишь однозвучный Раздается близ меня. Парки бабье лепетанье, Спящей ночи трепетанье, Жизни мышья беготня... Что тревожишь ты меня? Что ты значишь, скучный шопот? Укоризна, или ропот Мной утраченного дня? От меня чего ты хочешь? Ты зовешь или пророчишь? Я понять тебя хочу, Смысла я в тебе ищу...
 	 ГЕРОЙ. 		 Что есть истина?
 	 Друг. 	Да, слава в прихотях вольна. Как огненный язык, она По избранным главам летает, С одной сегодня исчезает И на другой уже видна. За новизной бежать смиренно Народ бессмысленный привык; Но нам уж то чело священно, Над коим вспыхнул сей язык. На троне, на кровавом поле, Меж граждан на чреде иной Из сих избранных кто всех боле Твоею властвует душой?
 	 Поэт. 	Все он, все он - пришлец сей бранный, Пред кем смирилися цари, Сей ратник, вольностью венчанный, Исчезнувший, как тень зари.
 	 Друг. 	Когда ж твой ум он поражает Своею чудною звездой? Тогда ль, как с Альпов он взирает На дно Италии святой; Тогда ли, как хватает знамя Иль жезл диктаторский; тогда ль, Как водит и кругом и вдаль Войны стремительное пламя, И пролетает ряд побед Над ним одна другой вослед; Тогда ль, как рать героя плещет Перед громадой пирамид, Иль как Москва пустынно блещет. Его приемля, - и молчит?
 	 Поэт. 	Нет, не у Счастия на лоне Его я вижу, не в бою, Не зятем кесаря на троне; Не там, где на скалу свою Сев, мучим казнию покоя, Осмеян прозвищем героя, Он угасает недвижим, Плащом закрывшись боевым. Не та картина предо мною! Одров я вижу длинный строй, Лежит на каждом труп живой, Клейменный мощною чумою, Царицею болезней... он, Не бранной смертью окружен, Нахмурясь, ходит меж одрами И хладно руку жмет чуме, И в погибающем уме Рождает бодрость... Небесами Клянусь: кто жизнию своей Играл пред сумрачным недугом, Чтоб ободрить угасший взор, Клянусь, тот будет небу другом, Каков бы ни был приговор Земли слепой...
 	 Друг. 			 Мечты поэта - Историк строгой гонит вас! Увы! его раздался глас, - * И где ж очарованье света!
 	 Поэт. 	Да будет проклят правды свет, Когда посредственности хладной, Завистливой, к соблазну жадной, Он угождает праздно! - Нет! Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман... Оставь герою сердце! Что же Он будет без него? Тиран...
 	 Друг. Утешься..................
 	 29 сентября 1830 		 Москва.
 * Мймоires de Bourrienne.
 	 * * *
 В начале жизни школу помню я; Там нас, детей беспечных, было много; Неровная и резвая семья.
 Смиренная, одетая убого, Но видом величавая жена Над школою надзор хранила строго.
 Толпою нашею окружена, Приятным, сладким голосом, бывало, С младенцами беседует она.
 Ее чела я помню покрывало И очи светлые, как небеса. Но я вникал в ее беседы мало.
 Меня смущала строгая краса Ее чела, спокойных уст и взоров, И полные святыни словеса.
 Дичась ее советов и укоров, Я про себя превратно толковал Понятный смысл правдивых разговоров,
 И часто я украдкой убегал В великолепный мрак чужого сада, Под свод искусственный порфирных скал.
 [Там] нежила меня [теней] прохлада; Я предавал мечтам свой юный ум, И праздномыслить было мне отрада.
 Любил я светлых вод и листьев шум, И белые в тени дерев кумиры, И в ликах их печать недвижных дум.
 Все - мраморные циркули и лиры, Мечи и свитки в мраморных руках, На главах лавры, на плечах порфиры -
 Все наводило сладкий некий страх Мне на сердце; и слезы вдохновенья. При виде их, рождались на глазах.
 Другие два чудесные творенья Влекли меня волшебною красой: То были двух бесов изображенья.
 Один (Дельфийский идол) лик младой Был гневен, полон гордости ужасной, И весь дышал он силой неземной.
 Другой женообразный, сладострастный, Сомнительный и лживый идеал - Волшебный демон - лживый, но прекрасный,
 Пред ними сам себя я забывал; В груди младое сердце билось - холод Бежал по мне и кудри подымал.
 Безвестных наслаждений темный голод Меня терзал - уныние и лень Меня сковали - тщетно был я молод.
 [Средь отроков] я молча целый день Бродил угрюмый - все кумиры сада На душу мне свою бросали тень.
 НА ПЕРЕВОД ИЛИАДЫ.
 Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи; 	 Старца великого тень чую смущенной душой.
 	 * * *
 Для берегов отчизны дальной Ты покидала край чужой; В час незабвенный, в час печальный Я долго плакал пред тобой. Мои хладеющие руки Тебя старались удержать; Томленье страшное разлуки Мой стон молил не прерывать.
 Но ты от горького лобзанья Свои уста оторвала; Из края мрачного изгнанья Ты в край иной меня звала. Ты говорила: "В день свиданья Под небом вечно голубым, В тени олив, любви лобзанья Мы вновь, мой друг, соединим".
 Но там, увы, где неба своды Сияют в блеске голубом, Где [тень олив легла] на воды, Заснула ты последним сном. Твоя краса, твои страданья Исчезли в урне гробовой - А с "ними" поцалуй свиданья... Но жду его; он за тобой...
 ОТРЫВОК.
 Не розу Пафосскую, Росой оживленную, Я ныне пою; Не розу Феосскую, Вином окропленную, Стихами хвалю; Но розу счастливую, На персях увядшую [Элизы] моей....
 ИЗ BARRY CORNWALL.
 	 Here's a health to thee, Mary.
 Пью за здравие Мери, Милой Мери моей. Тихо запер я двери И один без гостей Пью за здравие Мери.
 Можно краше быть Мери, Краше Мери моей, Этой маленькой пери; Но нельзя быть милей Резвой, ласковой Мери.
 Будь же счастлива, Мери, Солнце жизни моей! Ни тоски, ни потери, Ни ненастливых дней Пусть не ведает Мери.
 	 * * *
 Пред испанкой благородной Двое рыцарей стоят. Оба смело и свободно В очи прямо ей глядят. Блещут оба красотою, Оба сердцем горячи, Оба мощною рукою Оперлися на мечи.
 Жизни им она дороже И, как слава, им мила; Но один ей мил - кого же Дева сердцем избрала? "Кто, реши, любим тобою?" - Оба деве говорят И с надеждой молодою В очи прямо ей глядят.
 МОЯ РОДОСЛОВНАЯ.
 Смеясь жестоко над собратом, Писаки русские толпой Меня зовут аристократом. Смотри, пожалуй, вздор какой! Не офицер я, не асессор, Я по кресту не дворянин, Не академик, не профессор; Я просто русской мещанин.
 Понятна мне времен превратность, Не прекословлю, право, ей: У нас нова рожденьем знатность, И чем новее, тем знатней. Родов дряхлеющих обломок (И по несчастью не один), Бояр старинных я потомок; Я, братцы, мелкий мещанин.
 Не торговал мой дед блинами, Не ваксил царских сапогов, Не пел с придворными дьячками, В князья не прыгал из хохлов, И не был беглым он солдатом Австрийских пудреных дружин; Так мне ли быть аристократом? Я, слава богу, мещанин.
 Мой предок Рача мышцой бранной Святому Невскому служил; Его потомство гнев венчанный, Иван IV пощадил. Водились Пушкины с царями; Из них был славен не один, Когда тягался с поляками Нижегородский мещанин.
 Смирив крамолу и коварство, И ярость бранных непогод, Когда Романовых на царство Звал в грамоте своей народ, Мы к оной руку приложили, Нас жаловал страдальца сын. Бывало нами дорожили; Бывало.... но - я мещанин.
 Упрямства дух нам всем подгадил: В родню свою неукротим, С Петром мой пращур не поладил И был за то повешен им. Его пример будь нам наукой: Не любит споров властелин. Счастлив князь Яков Долгорукой, Умен покорный мещанин.
 Мой дед, когда мятеж поднялся Средь петергофского двора, Как Миних, верен оставался Паденью третьего Петра. Попали в честь тогда Орловы, А дед мой в крепость, в карантин, И присмирел наш род суровый, И я родился мещанин.
 Под гербовой моей печатью Я кипу грамот схоронил И не якшаюсь с новой знатью, И крови спесь угомонил. Я грамотей и стихотворец, Я Пушкин просто, не Мусин, Я не богач, не царедворец, Я сам большой: я мещанин.
 	 Роst scriptum.
 Решил Фиглярин, сидя дома, Что черный дед мой Ганнибал Был куплен за бутылку рома И в руки шкиперу попал.
 Сей шкипер был тот шкипер славный, Кем наша двигнулась земля, Кто придал мощно бег державный Рулю родного корабля.
 Сей шкипер деду был доступен, И сходно купленный арап Возрос усерден, неподкупен, Царю наперсник, а не раб.
 И был отец он Ганнибала, Пред кем средь чесменских пучин Громада кораблей вспылала, И пал впервые Наварин.
 Решил Фиглярин вдохновенный: Я во дворянстве мещанин. Что ж он в семье своей почтенной? Он?... он в Мещанской дворянин.
 ЦЫГАНЫ.
 Над лесистыми брегами, В час вечерней тишины, Шум и песни под шатрами, И огни разложены.
 Здравствуй, счастливое племя! Узнаю твои костры; Я бы сам в иное время Провождал сии шатры.
 Завтра с первыми лучами Ваш исчезнет вольный след, Вы уйдете - но за вами Не пойдет уж ваш поэт.
 Он бродящие ночлеги И проказы старины Позабыл для сельской неги И домашней тишины.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1831
 Перед гробницею святой Стою с поникшею главой... Все спит кругом; одни лампады Во мраке храма золотят Столбов гранитные громады И их знамен нависший ряд.
 Под ними спит сей властелин, Сей идол северных дружин, Маститый страж страны державной. Смиритель всех ее врагов, Сей остальной из стаи славной Екатерининских орлов.
 В твоем гробу восторг живет! Он русской глас нам издает; Он нам твердит о той године, Когда народной веры глас Воззвал к святой твоей седине: "Иди, спасай!" Ты встал - и спас...
 Внемли ж и днесь наш верный глас, Встань и спасай царя и нас, О, старец грозный! На мгновенье Явись у двери гробовой, Явись, вдохни восторг и рвенье Полкам, оставленным тобой!
 Явись и дланию своей Нам укажи в толпе вождей, Кто твой наследник, твой избранный! Но храм - в молчанье погружен, И тих твоей могилы бранной Невозмутимый, вечный сон...
 КЛЕВЕТНИКАМ РОССИИ.
 О чем шумите вы, народные витии? Зачем анафемой грозите вы России? Что возмутило вас? волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою, Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою, Вопрос, которого не разрешите вы.
 Уже давно между собою Враждуют эти племена; Не раз клонилась под грозою То их, то наша сторона. Кто устоит в неравном споре: Кичливый лях, иль верный росс? Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет? вот вопрос.
 Оставьте нас: вы не читали Сии кровавые скрижали; Вам непонятна, вам чужда Сия семейная вражда; Для вас безмолвны Кремль и Прага; Бессмысленно прельщает вас Борьбы отчаянной отвага - И ненавидите вы нас... За что ж? ответствуйте; за то ли, Что на развалинах пылающей Москвы Мы не признали наглой воли Того, под кем дрожали вы? За то ль, что в бездну повалили Мы тяготеющий над царствами кумир И нашей кровью искупили Европы вольность, честь и мир?....
 Вы грозны на словах - попробуйте на деле! Иль старый богатырь, покойный на постеле, Не в силах завинтить свой измаильский штык! Иль русского царя уже бессильно слово? Иль нам с Европой спорить ново? Иль русской от побед отвык? Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды, От финских хладных скал до пламенной Колхиды, От потрясенного Кремля До стен недвижного Китая, Стальной щетиною сверкая, Не встанет русская земля?... Так высылайте ж нам, витии, Своих озлобленных сынов: Есть место им в полях России Среди нечуждых им гробов.
 "ИЗ ПИСЬМА К ВЯЗЕМСКОМУ."
 Любезный Вяземский, поэт и камергер... (Василья Львовича узнал ли ты манер? Так некогда письмо он начал к камергеру, Украшенну ключом за Верность и за Веру) Так солнце и на нас взглянуло из-за туч! На заднице твоей сияет тот же ключ. Ура! хвала и честь поэту-камергеру. Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.
 "ИЗ ЗАПИСКИ К А. О. РОССЕТ."
 От вас узнал я плен Варшавы. "			 " Вы были вестницею славы И вдохновеньем для меня.
 БОРОДИНСКАЯ ГОДОВЩИНА.
 Великий день Бородина Мы братской тризной поминая, Твердили: "Шли же племена, Бедой России угрожая; Не вся ль Европа тут была? А чья звезда ее вела!... Но стали ж мы пятою твердой И грудью приняли напор Племен, послушных воле гордой, И равен был неравный спор.
 И что ж? свой бедственный побег, Кичась, они забыли ныне; Забыли русской штык и снег, Погребший славу их в пустыне. Знакомый пир их манит вновь - Хмельна для них славянов кровь; Но тяжко будет им похмелье; Но долог будет сон гостей На тесном, хладном новоселье, Под злаком северных полей!
 Ступайте ж к нам: вас Русь зовет! Но знайте, прошеные гости! Уж Польша вас не поведет: Через ее шагнете кости!..." Сбылось - и в день Бородина Вновь наши вторглись знамена В проломы падшей вновь Варшавы; И Польша, как бегущий полк, Во прах бросает стяг кровавый - И бунт раздавленный умолк.
 В боренье падший невредим; Врагов мы в прахе не топтали, Мы не напомним ныне им Того, что старые скрижали Хранят в преданиях немых; Мы не сожжем Варшавы их; Они народной Немезиды Не узрят гневного лица И не услышат песнь обиды От лиры русского певца.
 Но вы, мутители палат, Легкоязычные витии, Вы, черни бедственный набат, Клеветники, враги России! Что взяли вы?... Еще ли росс Больной, расслабленный колосс? Еще ли северная слава Пустая притча, лживый сон? Скажите: скоро ль нам Варшава Предпишет гордый свой закон?
 Куда отдвинем строй твердынь? За Буг, до Ворсклы, до Лимана? За кем останется Волынь? За кем наследие Богдана? Признав мятежные права, От нас отторгнется ль Литва? Наш Киев дряхлый, златоглавый, Сей пращур русских городов, Сроднит ли с буйною Варшавой Святыню всех своих гробов?
 Ваш бурный шум и хриплый крик Смутили ль русского владыку? Скажите, кто главой поник? Кому венец: мечу иль крику? Сильна ли Русь? Война, и мор, И бунт, и внешних бурь напор Ее, беснуясь, потрясали - Смотрите ж: все стоит она! А вкруг ее волненья пали - И Польши участь решена...
 Победа! сердцу сладкий час! Россия! встань и возвышайся! Греми, восторгов общий глас!... Но тише, тише раздавайся Вокруг одра, где он лежит, Могучий мститель злых обид, Кто покорил вершины Тавра, Пред кем смирилась Эривань, Кому суворовского лавра Венок сплела тройная брань.
 Восстав из гроба своего, Суворов видит плен Варшавы; Вострепетала тень его От блеска им начатой славы! Благословляет он, герой, Твое страданье, твой покой, Твоих сподвижников отвагу, И весть триумфа твоего, И с ней летящего за Прагу Младого внука своего.
 	 ЭХО.
 Ревет ли зверь в лесу глухом, Трубит ли рог, гремит ли гром, Поет ли дева за холмом - 	 На всякой звук Свой отклик в воздухе пустом 	 Родишь ты вдруг.
 Ты внемлешь грохоту громов И гласу бури и валов, И крику сельских пастухов - 	 И шлешь ответ; Тебе ж нет отзыва... Таков 	 И ты, поэт!
 	 * * *
 Чем чаще празднует лицей Свою святую годовщину, Тем робче старый круг друзей В семью стесняется едину, Тем реже он; тем праздник наш В своем веселии мрачнее; Тем глуше звон заздравных чаш, И наши песни тем грустнее.
 Так дуновенья бурь земных И нас нечаянно касались, И мы средь пиршеств молодых Душою часто омрачались; Мы возмужали; рок судил И нам житейски испытанья, [И смерти дух] средь нас ходил И назначал свои закланья.
 Шесть мест упраздненных стоят, Шести друзей не узрим боле, Они разбросанные спят - Кто здесь, кто там на ратном по Кто дома, кто в земле чужой, Кого недуг, кого печали Свели во мрак земли сырой, И надо всеми мы рыдали.
 И мнится, очередь за мной, Зовет меня мой Дельвиг милый, Товарищ юности живой, Товарищ юности унылой, Товарищ песен молодых, Пиров и чистых помышлений, Туда, в толпу теней родных Навек от нас утекший гений.
 Тесней, о милые друзья, Тесней наш верный круг составим, Почившим песнь окончил я, Живых надеждою поздравим, Надеждой некогда опять В пиру лицейском очутиться, Всех остальных еще обнять И новых жертв уж не страшиться.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1832
 	 I.
 И дале мы пошли - и страх обнял меня. Бесенок, под себя поджав свое копыто, Крутил ростовщика у адского огня.
 Горячий капал жир в копченое корыто. И лопал на огне печеный ростовщик. А я: "Поведай мне: в сей казни что сокрыто?"
 Виргилий мне: "Мой сын, сей казни смысл велик: Одно стяжание имев всегда в предмете, Жир должников своих сосал сей злой старик
 И их безжалостно крутил на вашем свете." Тут грешник жареный протяжно возопил: "О, если б я теперь тонул в холодной Лете!
 О, если б зимний дождь мне кожу остудил! Сто на сто я терплю: процент неимоверный!" - Тут звучно лопнул он - я взоры потупил.
 Тогда услышал я (о диво!) запах скверный, Как будто тухлое разбилось яйцо, Иль карантинный страж курил жаровней серной.
 Я, нос себе зажав, отворотил лицо. Но мудрый вождь тащил меня все дале, дале - И, камень приподняв за медное кольцо, Сошли мы вниз - и я узрел себя в подвале.
 	 II.
 Тогда я демонов увидел черный рой, Подобный издали ватаге муравьиной - И бесы тешились проклятою игрой:
 До свода адского касалася вершиной Гора стеклянная, [как Арарат] остра - И разлегалася над темною равниной.
 И бесы, раскалив как жар чугун ядра, [Пустили вниз его смердящими] когтями Ядро запрыгало - и гладкая гора,
 Звеня, растрескалась колючими звездами. Тогда других чертей нетерпеливый рой За жертвой кинулся с ужасными словами.
 Схватили под руки жену с ее сестрой, И заголили их, и вниз пихнули с криком И обе сидючи пустились вниз стрелой...
 Порыв отчаянья я внял в их вопле диком; Стекло их резало, впивалось в тело им - А бесы прыгали в веселии великом.
 Я издали глядел - смущением томим.
 МАЛЬЧИКУ. (ИЗ КАТУЛЛА)
 	 Minister vetuli, puer.
 Пьяной горечью Фалерна Чашу мне наполни, мальчик! Так Постумия велела, Председательница оргий. Вы же, воды, прочь теките И струей, вину враждебной, Строгих постников поите: Чистый нам любезен Бахус.
 "В АЛЬБОМ А. О. СМИРНОВОЙ."
 В тревоге пестрой и бесплодной Большого света и двора Я сохранила взгляд холодный, Простое сердце, ум свободный И правды пламень благородный И как дитя была добра; Смеялась над толпою вздорной, Судила здраво и светло, И шутки злости самой черной Писала прямо набело.
 "В АЛЬБОМ КЖ. А. Д. АБАМЕЛЕК."
 Когда-то (помню с умиленьем) Я смел вас няньчить с восхищеньем, Вы были дивное дитя. Вы расцвели - с благоговеньем Вам ныне поклоняюсь я. За вами сердцем и глазами С невольным трепетом ношусь И вашей славою и вами, Как нянька старая, горжусь.
 	 "ГНЕДИЧУ."
 С Гомером долго ты беседовал один, 	 Тебя мы долго ожидали, И светел ты сошел с таинственных вершин 	 И вынес нам свои скрижали. И что ж? ты нас обрел в пустыне под шатром, 	 В безумстве суетного пира, Поющих буйну песнь и скачущих кругом 	 От нас созданного кумира. Смутились мы, твоих чуждаяся лучей. 	 В порыве гнева и печали Ты проклял ли, пророк, бессмысленных детей, 	 Разбил ли ты свои скрижали? О, ты не проклял нас. Ты любишь с высоты 	 Скрываться в тень долины малой, Ты любишь гром небес, но также внемлешь ты 	 Жужжанью пчел над розой алой. [Таков прямой поэт. Он сетует душой 	 На пышных играх Мельпомены, И улыбается забаве площадной 	 И вольности лубочной сцены,] То Рим его зовет, то гордый Илион, 	 То скалы старца Оссиана, И с дивной легкостью меж тем летает он 	 Во след Бовы иль Еруслана.
 	 КРАСАВИЦА.
 Все в ней гармония, все диво, Все выше мира и страстей; Она покоится стыдливо В красе торжественной своей; Она кругом себя взирает: Ей нет соперниц, нет подруг; Красавиц наших бледный круг В ее сияньи исчезает.
 Куда бы ты ни поспешал, Хоть на любовное свиданье, Какое б в сердце ни питал Ты сокровенное мечтанье, - Но встретясь с ней, смущенный, ты Вдруг остановишься невольно, Благоговея богомольно Перед святыней красоты.
 	 К ***
 Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться; Спокойствие мое я строго берегу И сердцу не даю пылать и забываться; Нет, полно мне любить; но почему ж порой Не погружуся я в минутное мечтанье, Когда нечаянно пройдет передо мной Младое, чистое, небесное созданье, Пройдет и скроется?... Ужель не можно мне Любуясь девою в печальном сладострастье. Глазами следовать за ней и в тишине Благословлять ее на радость и на счастье, И сердцем ей желать все блага жизни сей, Веселый мир души, беспечные досуги, Все - даже счастие того, кто избран ей, Кто милой деве даст название супруги.
 	 В АЛЬБОМ
 Гонимый рока самовластьем От пышной далеко Москвы, Я буду вспоминать с участьем То место, где цветете вы. Столичный шум меня тревожит; Всегда в нем грустно я живу - И ваша память только может Одна напомнить мне Москву.
 (ИЗ КСЕНOФАНА КОЛОФОНСКОГО.)
 Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают; Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь, Ладана сладостный дым; другой открывает амфору, Запах веселый вина разливая далече; сосуды Светлой студеной воды, золотистые хлебы, янтарный Мед и сыр молодой - все готово; весь убран цветами Жертвенник. Хоры поют. Но в начале трапезы, о други, Должно творить возлиянья, вещать благовещие речи, Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душою Правду блюсти: ведь оно ж и легче. Теперь мы приступим: Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!
 	 (ИЗ АФЕНЕЯ.)
 Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хоров 	Старец, ослепший от лет, некогда Скирпал родил И, вдохновенный, нарек младенца Феоном. За чашей 	Сладостно Вакха и муз славил приятный Феон. Славил и Ватала он, молодого красавца: прохожий! 	Мимо гробницы спеша, вымолви: здравствуй Феон!
 	 * * *
 Бог веселый винограда Позволяет нам три чаши Выпивать в пиру вечернем. Первую во имя граций, Обнаженных и стыдливых, Посвящается вторая Краснощекому здоровью, Третья дружбе многолетной. Мудрый после третьей чаши Все венки с [главы] слагает И творит уж возлиянья Благодатному Морфею.
 	В АЛЬБОМ.
 Долго сих листов заветных Не касался я пером; Виноват, в столе моем Уж давно без строк приветных Залежался твой альбом. В именины, очень кстати, Пожелать тебе я рад Много всякой благодати, Много сладостных отрад, - На Парнасе много грома, В жизни много тихих дней И на совести твоей Ни единого альбома От красавиц, от друзей.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1833
 Юноша! скромно пируй, и шумную Вакхову влагу 	С трезвой струею воды, с мудрой беседой мешай.
 ВИНО. (ИОН ХИОССКИЙ).
 Злое дитя, старик молодой, властелин добронравный, 	Гордость внушающий нам, шумный заступник любви!
 	 * * *
 Царей потомок Меценат, Мой покровитель стародавный, Иные колесницу мчат В ристалище под пылью славной И, заповеданной ограды Касаясь жгучим колесом, Победной ждут себе награды [И] [мнят быть] [равны] [с божеством]. Другие на свою главу Сбирают титла знамениты, Непостоянные квириты Им предают	 молву.
 ГУСАР.
 Скребницей чистил он коня, А сам ворчал, сердясь не в меру: "Занес же вражий дух меня На распроклятую квартеру!
 Здесь человека берегут, Как на турецкой перестрелке, Насилу щей пустых дадут, А уж не думай о горелке.
 Здесь на тебя как лютый зверь Глядит хозяин, а с хозяйкой - Не бось, не выманишь за дверь Ее ни честью, ни нагайкой.
 То ль дело Киев! Что за край! Валятся сами в рот галушки, Вином - хоть пару поддавай, А молодицы-молодушки!
 Ей-ей, не жаль отдать души За взгляд красотки чернобривой. Одним, одним не хороши..." - А чем же? расскажи, служивый.
 Он стал крутить свой длинный ус И начал: "Молвить без обиды, Ты, хлопец, может быть, не трус, Да глуп, а мы видали виды.
 Ну, слушай: около Днепра Стоял наш полк; моя хозяйка Была пригожа и добра, А муж-то помер, замечай-ка!
 Вот с ней и подружился я; Живем согласно, так что любо: Прибью - Марусинька моя Словечка не промолвит грубо;
 Напьюсь - уложит, и сама Опохмелиться приготовит; Мигну бывало: Эй, кума! - Кума ни в чем не прекословит.
 Кажись: о чем бы горевать? Живи в довольстве, безобидно; Да нет: я вздумал ревновать. Что делать? враг попутал видно.
 Зачем бы ей, стал думать я, Вставать до петухов? кто просит? Шалит Марусинька моя; Куда ее лукавый носит?
 Я стал присматривать за ней. Раз я лежу, глаза прищуря, (А ночь была тюрьмы черней, И на дворе шумела буря)
 И слышу: кумушка моя С печи тихохонько прыгнула, Слегка обшарила меня, Присела к печке, уголь вздула
 И свечку тонкую зажгла, Да в уголок пошла со свечкой, Там с полки скляночку взяла И, сев на веник перед печкой,
 Разделась донага; потом Из склянки три раза хлебнула, И вдруг на венике верхом Взвилась в трубу - и улизнула.
 Эге! смекнул в минуту я: Кума-то, видно, басурманка! Постой, голубушка моя!... И с печки слез - и вижу: склянка.
 Понюхал: кисло! что за дрянь! Плеснул я на пол: что за чудо? Прыгнул ухват, за ним лохань, И оба в печь. Я вижу: худо!
 Гляжу: под лавкой дремлет кот; И на него я брызнул склянкой - Как фыркнет он! я: брысь!... И вот И он туда же за лоханкой.
 Я ну кропить во все углы С плеча, во что уж ни попало; И все: горшки, скамьи, столы, Марш! марш! все в печку поскакало.
 Кой чорт! подумал я; теперь И мы попробуем! и духом Всю склянку выпил; верь не верь - Но к верху вдруг взвился я пухом.
 Стремглав лечу, лечу, лечу, Куда, не помню и не знаю; Лишь встречным звездочкам кричу: Правей!.. и на земь упадаю.
 Гляжу: гора. На той горе Кипят котлы; поют, играют, Свистят и в мерзостной игре Жида с лягушкою венчают.
 Я плюнул и сказать хотел... И вдруг бежит моя Маруся: Домой! кто звал тебя, пострел? Тебя съедят! Но я, не струся;
 Домой? да! чорта с два! почем Мне знать дорогу? - Ах, он странный! Вот кочерга, садись верьхом И убирайся, окаянный.
 - Чтоб я, я сел на кочергу, Гусар присяжный! Ах ты, дура! Или предался я врагу? Иль у тебя двойная шкура?
 Коня! - На, дурень, вот и конь. - И точно; конь передо мною, Скребет копытом, весь огонь, Дугою шея, хвост трубою.
 - Садись. - Вот сел я на коня, Ищу уздечки, - нет уздечки. Как взвился, как понес меня - И очутились мы у печки.
 Гляжу; все так же; сам же я Сижу верьхом, и подо мною Не конь - а старая скамья: Вот что случается порою".
 И стал крутить он длинный ус, Прибавя: "Молвить без обиды, Ты, хлопец, может быть, не трус, Да глуп а мы видали виды".
 	 * * *
 	Царь увидел пред собой Столик с шахмат"ной" доской.
 	Вот на шахматную доску Рать солдатиков из воску Он расставил в стройный ряд. Грозно куколки стоят, Подбоченясь на лошадках, В [коленкоровых] перчатках, В оперенных шишачках, С палашами на плечах.
 	Тут лохань перед собою Приказал налить водою; Плавать он пустил по ней Тьму прекрасных кораблей, Барок, каторог и шлюпок Из ореховых скорлупок - "		 " "		 " А прозрачные ветрильцы Будто бабочкины крильцы.
 	 * * *
 	Французских рифмачей суровый судия, О классик Депрео, к тебе взываю я: Хотя постигнутый неумолимым роком В своем отечестве престал ты быть пророком, Хоть дерзких умников простерлася рука На лавры твоего густого парика; Хотя, растрепанный новейшей вольной школой, К ней в гневе обратил ты свой затылок голый, Но я молю тебя, поклонник верный твой - Будь мне вожатаем. Дерзаю за тобой Занять кафедру ту, с которой в прежни лета Ты слишком превознес достоинства сонета, Но где торжествовал твой здравый приговор Глупцам минувших лет, вранью тогдашних пор. [Новейшие врали вралей старинных стоят - И слишком уж меня их бредни беспокоят. Ужели все молчать, да слушать? О беда!.... Нет, все им выскажу однажды за всегда.]
 	О вы, которые, восчувствовав отвагу, Хватаете перо, мараете бумагу, Тисненью предавать труды свои спеша, Постойте - наперед узнайте, чем душа У вас исполнена - прямым ли вдохновеньем Иль необдуманным одним поползновеньем, И чешется у вас рука по пустякам, Иль вам не верят в долг, а деньги нужны вам. Не лучше ль стало б вам с надеждою смиренной Заняться службою гражданской иль военной, С хваленым Ж"уковым" табачный торг завесть И снискивать в труде себе барыш и честь, Чем объявления совать во все журналы, [Вельможе пошлые [кропая] мадригалы, Над меньшей собратьей в поту лица острясь, Иль выше мнения отважно вознесясь, С оплошной публики (как некие писаки) Подписку собирать - на будущие враки...]
 	 * * *
 В поле чистом серебрится Снег волнистый и рябой, [Светит месяц], тройка мчится По дороге столбовой.
 Пой: в часы дорожной скуки, На дороге, в тьме "ночной" Сладки мне родные звуки Звонкой песни удалой.
 Пой, ямщик! Я [молча], жадно Буду слушать голос твой. Месяц ясный светит хладно, Грустен ветра дальный вой.
 [Пой: "Лучинушка, лучина, Что же не светло горишь?"]
 	* * *
 Сват Иван, как пить мы станем, Непременно уж помянем Трех Матрен, Луку с Петром, Да Пахомовну потом. Мы живали с ними дружно, Уж как хочешь - будь что будь - Этих надо помянуть, Помянуть нам этих нужно. Поминать, так поминать, Начинать, так начинать, Лить, так лить, разлив разливом. Начинай-ка, сват, пора. Трех Матрен, Луку, Петра В первый"?" раз"?" помянем пивом, А Пахомовну потом Пирогами да вином, Да еще ее помянем: Сказки сказывать мы станем - Мастерица ведь была И откуда что брала. А куды разумны шутки, Приговорки, прибаутки, Небылицы, былины Православной старины!... Слушать, так душе отрадно. И не пил бы и не ел, Все бы слушал да сидел. Кто придумал их так ладно? Стариков когда-нибудь (Жаль, теперь нам "не" досужно) Надо будет помянуть - Помянуть и этих нужно... Слушай, сват, начну первой, Сказка будет за тобой.
 	 * * *
 Чу, пушки грянули! крылатых кораблей Покрылась облаком [станица боевая], Корабль вбежал в Неву - и вот среди зыбей Качаясь плавает, как [лебедь молодая].
 [Ликует русский флот. Широкая Нева Без ветра, в ясный день глубоко взволновалась.] Широкая волна плеснула в острова
 	БУДРЫС И ЕГО СЫНОВЬЯ.
 Три у Будрыса сына, как и он, три литвина. 	Он пришел толковать с молодцами. "Дети! седла чините, лошадей проводите, 	Да точите мечи с бердышами.
 Справедлива весть эта: на три стороны света 	Три замышлены в Вильне похода. Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков, 	А на русских Кестут воевода.
 Люди вы молодые, силачи удалые 	(Да хранят вас литовские боги!), Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу; 	Трое вас, вот и три вам дороги.
 Будет всем по награде: пусть один в Новеграде 	Поживится от русских добычей. Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах; 	Домы полны; богат их обычай.
 А другой от прусаков, от проклятых крыжаков, 	Может много достать дорогого, Денег с целого света, сукон яркого цвета; 	Янтаря - что песку там морского.
 Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха: 	В Польше мало богатства и блеску, Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда 	Привезет он мне на дом невестку.
 Нет на свете царицы краше польской девицы. 	Весела - что котенок у печки - И как роза румяна, а бела, что сметана; 	Очи светятся будто две свечки!
 Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже 	И оттуда привез себе жонку; Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю 	Про нее, как гляжу в ту сторонку."
 Сыновья с ним простились и в дорогу пустились. 	Ждет, пождет их старик домовитый, Дни за днями проводит, ни один не приходит. 	Будрыс думал: уж видно убиты!
 Снег на землю валится, сын дорогою мчится, 	И под буркою ноша большая. "Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?" 	- "Нет, отец мой; полячка младая".
 Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится, 	Черной буркой ее покрывая. "Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?" 	- "Нет, отец мой; полячка младая."
 Снег на землю валится, третий с ношею мчится, 	Черной буркой ее прикрывает. Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не хочет, 	А гостей на три свадьбы сзывает.
 	 ВОЕВОДА.
 Поздно ночью из похода Воротился воевода. Он слугам велит молчать; В спальню кинулся к постеле; Дернул полог... В самом деле! Никого; пуста кровать.
 И, мрачнее черной ночи, Он потупил грозны очи, Стал крутить свой сивый ус... Рукава назад закинул, Вышел вон, замок задвинул; "Гей, ты, кликнул, чортов кус!
 А зачем нет у забора Ни собаки, ни затвора? Я вас, хамы! - Дай ружье; Приготовь мешок, веревку, Да сними с гвоздя винтовку. Ну, за мною!.... Я ж ее!"
 Пан и хлопец под забором Тихим крадутся дозором, Входят в сад - и сквозь ветвей, На скамейке у фонтана, В белом платье, видят, панна И мужчина перед ней.
 Говорит он: "Все пропало, Чем лишь только я, бывало, Наслаждался, что любил: Белой груди воздыханье, Нежной ручки пожиманье... Воевода все купил.
 Сколько лет тобой страдал я, Сколько лет тебя искал я! От меня ты отперлась. Не искал он, не страдал он; Серебром лишь побряцал он, И ему ты отдалась.
 Я скакал во мраке ночи Милой панны видеть очи, Руку нежную пожать; Пожелать для новоселья Много лет ей и веселья, И потом навек бежать."
 Панна плачет и тоскует, Он колени ей целует, А сквозь ветви те глядят, Ружья на земь опустили, По патрону откусили, Вбили шомполом заряд.
 Подступили осторожно. "Пан мой, целить мне не можно," Бедный хлопец прошептал: - "Ветер, что ли; плачут очи, Дрожь берет; в руках нет мочи, Порох в полку не попал." -
 - "Тише ты, гайдучье племя! Будешь плакать, дай мне время! Сыпь на полку.... Наводи.... Цель ей в лоб. Левее.... выше. С паном справлюсь сам. Потише; Прежде я; ты погоди".
 Выстрел по саду раздался. Хлопец пана не дождался; Воевода закричал, Воевода пошатнулся..... Хлопец видно промахнулся: Прямо в лоб ему попал.
 	 * * *
 Когда б не смутное влеченье Чего-то жаждущей души, Я здесь остался б - наслажденье Вкушать в неведомой тиши: Забыл бы всех желаний трепет, Мечтою б целый мир назвал - И все бы слушал этот лепет, Все б эти ножки целовал....
 	 * * *
 Колокольчики звенят, Барабанчики гремят, 	А люди-то, люди - 	Ой люшеньки-люли! 	А люди-то, люди На цыганочку глядят.
 А цыганочка то пляшет, В барабанчики то бьет, То ширинкой алой машет, Заливается-поет: "Я плясунья, я певица, Ворожить я мастерица".
 	 ОСЕНЬ. 	 (отрывок)
 	Чего в мой дремлющий тогда не входит ум? 	 Державин.
 	 I.
 Октябрь уж наступил - уж роща отряхает Последние листы с нагих своих ветвей; Дохнул осенний хлад - дорога промерзает. Журча еще бежит за мельницу ручей, Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает В отъезжие поля с охотою своей, И страждут озими от бешеной забавы, И будит лай собак уснувшие дубравы.
 	 II.
 Теперь моя пора: я не люблю весны; Скучна мне оттепель; вонь, грязь - весной я болен; Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены. Суровою зимой я более доволен, Люблю ее снега; в присутствии луны Как легкий бег саней с подругой быстр и волен, Когда под соболем, согрета и свежа, Она вам руку жмет, пылая и дрожа!
 	 III.
 Как весело, обув железом острым ноги, Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек! А зимних праздников блестящие тревоги?... Но надо знать и честь; полгода снег да снег, Ведь это наконец и жителю берлоги, Медведю надоест. Нельзя же целый век Кататься нам в санях с Армидами младыми, Иль киснуть у печей за стеклами двойными.
 	 IV.
 Ох, лето красное! любил бы я тебя, Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи. Ты, все душевные способности губя, Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи; Лишь как бы напоить, да освежить себя - Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи, И, проводив ее блинами и вином, Поминки ей творим мороженым и льдом.
 	 V.
 Дни поздней осени бранят обыкновенно, Но мне она мила, читатель дорогой, Красою тихою, блистающей смиренно. Так нелюбимое дитя в семье родной К себе меня влечет. Сказать вам откровенно, Из годовых времен я рад лишь ей одной, В ней много доброго; любовник не тщеславный, Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.
 	 VI.
 Как это объяснить? Мне нравится она, Как, вероятно, вам чахоточная дева Порою нравится. На смерть осуждена, Бедняжка клонится без ропота, без гнева. Улыбка на устах увянувших видна; Могильной пропасти она не слышит зева; Играет на лице еще багровый цвет. Она жива еще сегодня, завтра нет.
 	 VII.
 Унылая пора! очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса - Люблю я пышное природы увяданье, В багрец и в золото одетые леса, В их сенях ветра шум и свежее дыханье, И мглой волнистою покрыты небеса, И редкий солнца луч, и первые морозы, И отдаленные седой зимы угрозы.
 	 VIII.
 И с каждой осенью я расцветаю вновь; Здоровью моему полезен русской холод; К привычкам бытия вновь чувствую любовь: Чредой слетает сон, чредой находит голод; Легко и радостно играет в сердце кровь, Желания кипят - я снова счастлив, молод, Я снова жизни полн - таков мой организм (Извольте мне простить ненужный прозаизм).
 	 IX.
 Ведут ко мне коня; в раздолии открытом, Махая гривою, он всадника несет, И звонко под его блистающим копытом Звенит промерзлый дол, и трескается лед. Но гаснет краткий день, и в камельке забытом Огонь опять горит - то яркий свет лиет, То тлеет медленно - а я пред ним читаю, Иль думы долгие в душе моей питаю.
 	 X.
 И забываю мир - и в сладкой тишине Я сладко усыплен моим воображеньем, И пробуждается поэзия во мне: Душа стесняется лирическим волненьем, Трепещет и звучит, и ищет, как во сне, Излиться наконец свободным проявленьем - И тут ко мне идет незримый рой гостей, Знакомцы давние, плоды мечты моей.
 	 XI.
 И мысли в голове волнуются в отваге, И рифмы легкие навстречу им бегут, И пальцы просятся к перу, перо к бумаге, Минута - и стихи свободно потекут. Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге, Но чу! - матросы вдруг кидаются, ползут Вверх, вниз - и паруса надулись, ветра полны; Громада двинулась и рассекает волны.
 	 XII.
 Плывет. Куда ж нам плыть?.... 	 * * *
 Не дай мне бог сойти с ума. Нет, легче посох и сума; 	Нет, легче труд и глад. Не то, чтоб разумом моим Я дорожил; не то, чтоб с ним 	Расстаться был не рад:
 Когда б оставили меня На воле, как бы резво я 	Пустился в темный лес! Я пел бы в пламенном бреду, Я забывался бы в чаду 	Нестройных, чудных грез.
 И я б заслушивался волн, И я глядел бы, счастья полн, 	В пустые небеса; И силен, волен был бы я, Как вихорь, роющий поля, 	Ломающий леса.
 Да вот беда: сойди с ума, И страшен будешь как чума, 	Как раз тебя запрут, Посадят на цепь дурака И сквозь решетку как зверка 	Дразнить тебя придут.
 А ночью слышать буду я Не голос яркий соловья, 	Не шум глухой дубров - А крик товарищей моих Да брань смотрителей ночных Да визг, да звон оков.
 	 * * *
 	 "Дук." Вам объяснять правления начала Излишним было б для меня трудом - Не нужно вам ничьих советов. - Знаньем Превыше сами вы всего. Мне только Во всем на вас осталось положиться. Народный дух, [законы], ход правленья Постигли вы верней, чем кто б то ни был. Вот вам наказ: желательно б нам было, Чтоб от него не [отшатнулись] вы. Позвать к нам Анджело. 		 Каков он будет По мненью вашему на нашем месте? Вы знаете, что нами он назначен Нас заменить в отсутствии, что мы И милостью "и" страхом облекли Наместника всей нашей власти, что же Об нем вы мните?
 	 Е"скал." 		 Если в целой Вене Сей почести достоин кто-нибудь, Так это Анджело.
 	 "Дук." 		 Вот он идет.
 	 А"нджело." Послушен вашей милостивой воле, Спешу принять я ваши приказанья.
 	 "Дук." Анджело, жизнь твоя являет То, что с тобою совершится впредь.
 	 "ПЛЕТНЕВУ."
 Ты хочешь, мой [наперсник строгой], Боев парнасских судия, Чтоб	 тревогой "			 " На прежний лад	 настроя, Давно забытого героя, Когда-то бывшего в чести, Опять на сцену привести. Ты говоришь: Онегин жив, и будет он Еще нескоро схоронен. О нем вестей ты много знаешь, [И с Петербурга и Москвы] [Возьмут оброк его главы]
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1834
 Я возмужал [среди] печальных бурь, И дней моих поток, так долго мутный, [Теперь утих] [дремотою минутной] И отразил небесную лазурь.
 [Надолго ли?... а кажется прошли Дни мрачных бурь, дни горьких искушений]
 	 * * *
 Пора, мой друг, пора! [покоя] сердце просит - Летят за днями дни, и каждый час уносит Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем Предполагаем жить, и глядь - как раз - умрем. На свете счастья нет, но есть покой и воля. Давно завидная мечтается мне доля - Давно, усталый раб, замыслил я побег В обитель дальную трудов и чистых нег.
 	 * * *
 	 Он между нами жил Средь племени ему чужого, злобы В душе своей к нам не питал, и мы Его любили. Мирный, благосклонный, Он посещал беседы наши. С ним Делились мы и чистыми мечтами И песнями (он вдохновен был свыше И с высока взирал на жизнь). Нередко Он говорил о временах грядущих, Когда народы, распри позабыв, В великую семью соединятся. Мы жадно слушали поэта. Он Ушел на запад - и благословеньем Его мы проводили. Но теперь Наш мирный гость нам стал врагом - и ядом Стихи свои, в угоду черни буйной, Он напояет. Издали до нас Доходит голос злобного поэта, Знакомый голос!... боже! освяти В нем сердце правдою твоей и миром И возврати ему
 	 * * *
 Везувий зев открыл - дым хлынул клубом - пламя Широко развилось, как боевое знамя. Земля волнуется - с шатнувшихся колонн Кумиры падают! Народ, гонимый [страхом], Под каменным дождем, [под воспаленным прахом], Толпами, стар и млад, бежит из града вон.
 	 * * *
 Стою печален на кладбище. Гляжу кругом - обнажено Святое смерти пепелище И степью лишь окружено. И мимо вечного ночлега Дорога сельская лежит, По ней рабочая телега 		 изредка стучит. Одна равнина справа, слева. Ни речки, ни холма, ни древа. Кой-где чуть видятся кусты. Немые камни и могилы И деревянные кресты Однообразны и унылы.
 ПЕСНИ ЗАПАДНЫХ СЛАВЯН.
 Предисловие.
 	Большая часть этих песен взята мною из книги, вышедшей в Париже в конце 1827 года, под названием La Guzla, ou choix de Pойsies Illyriques, recueillies dans la Dalmatie, la Bosnie, la Croatie et l'Herzйgowine. Неизвестный издатель говорил в своем предисловии, что, собирая некогда безыскусственные песни полудикого племени, он не думал их обнародовать, но что потом, заметив распространяющийся вкус к произведениям иностранным, особенно к тем, которые в своих формах удаляются от классических образцов, вспомнил он о собрании своем и, по совету друзей, перевел некоторые из сих поэм, и проч. Сей неизвестный собиратель был не кто иной, как Мериме, острый и оригинальный писатель, автор Театра Клары Газюль, Хроники времен Карла IX, Двойной Ошибки и других произведений, чрезвычайно замечательных в глубоком и жалком упадке нынешней французской литературы. Поэт Мицкевич, критик зоркий и тонкий и знаток в словенской поэзии, не усумнился в подлинности сих песен, а какой-то ученый немец написал о них пространную диссертацию. 	Мне очень хотелось знать, на чем основано изобретение странных сих песен: С. А. Соболевский, по моей просьбе писал о том к Мериме, с которым был он коротко знаком и в ответ получил следующее письмо:
 			 Paris. 18 janvier 1835. 	Je croyais, Monsieur, que la Guzla n'avait eu que sept lecteurs, vous, moi et le prote compris; je vois avec bien du plaisir que j'en puis compter deux de plus ce qui forme un joli total de neuf et confirme le proverbe que nul n'est prophfиte en son pays. Je rйроndrai candidement а vos questions. La Guzla a ete cornposйе par moi pour deux motifs, dont le premier йtait de me moquer de la couleur locale dans laquelle nous nous jetions а plein collier vers l'an de grвсе 1827. Pour vous rendre compte de l'autre motif je suis obligй de vous conter une histoire. En cette мкме annйе 1827, un de mes amis et moi nons avions forмй le projet de faire un voyage en Italie. Nous йtions devant une carte trазаnt au crayon notre itinйraire; arrivйs а Venise, sur la carte s'entend, et ennuуйs des anglais et des allemands que nous rencontrions, je proposai d'aller а Trieste, puis de lа а Raguse. La proposition fut adoptйе, mais nous йtions fort lйgers d'argent et cette "douleur nompareille" comme dit Rabelais nous arrкtait au milieu de nos plans. Je proposai alors d'йсrire d'avance notre voyage, de le vendre а un libraire et d'employer le prix а voir si nous nous йtions beaucoup tromрйs. Je demandai pour ma part а colliger les pойsies populaires et а les traduire, on me mit au dйfi, et le lendemain j'apportai а mon compagnon de voyage cinq ou six de ces traductions. Je passais l'automne а la campagne. On dйjeunait а midi et je me levais а dix heures, quand j'avais fuмй un ou deux cigares ne sachant que faire, avant que les femmes ne paraissent au salon, j'йсrivais une ballade. Il en rйsulta un petit volume que je publiai en grand secret et qui mystifia deux ou trois personnes. Voici les sources ощ j'ai puisй cette couleur locale tant vantйе: d'abord une petite brochure d'un consul de France а Bonialouka. J'en ai oubliй le titre, l'analyse en serait facile. L'auteur cherche а prouver que les Bosniaques sont de fiers cochons, et il en donne d'assez bonnes raisons. Il cite par-ci par-lа quelques mots illyriques pour faire parade de son savoir (il en savait peut-кtre autant que moi). J'ai recueilli ces mots avec soin et les ai mis dans mes notes. Puis j'avais lu le chapitre intitulй. De'costumi dei Morlachi, dans le voyage en Dalmatie de Fortis. Il a donnй le texte et la traduction de la complainte de la femme de Hassan Aga qui est rйеllement illyrique; mais cette traduction йtait en vers. Je me donnai une peine infinie pour avoir une traduction littйrale en comparant les mots du texte qui йtaient rйрйtйs avec l'interprйtation de l'abbй Fortis. A force de patience, j'obtins le mot а mot, mais j'etais embarrassй encore sur quelques points. Je m'adressai а un de mes amis qui sait le russe. Je lui lisais le texte en le prononзаnt а l'italienne, et il le comprit presque entiиrement. Le bon fut, que Nodier qui avait dйterrй Fortis et la ballade Hassan Aga, et l'avait traduite sur la traduction pойtique de l'abbй en la pойtisant encore dans sa prose, Nodier cria comme un aigle que je l'avais pillй. Le premier vers illyrique est:
 	 Scto se bieli u gorje zelenoi
 Fortis a traduit:
 	 Che mai biancheggia nel verde Bosco
 Nodier a traduit bosco par plaine verdoyante; c'etait mal tomber, car on me dit que gorje veut dire colline. Voilа mon histoire. Faites mes excuses а M. Pouchkine. Je suis fier et honteux а la fois de l'avoir attraрй, и проч.
 	 1.
 ВИДЕНИЕ КОРОЛЯ. (1)
 	Король ходит большими шагами Взад и вперед по палатам; Люди спят - королю лишь не спится: Короля султан осаждает, Голову отсечь ему грозится И в Стамбул отослать ее хочет.
 	Часто он подходит к окошку; Не услышит ли какого шума? Слышит, воет ночная птица, Она чует беду неминучу, Скоро ей искать новой кровли Для своих птенцов горемычных.
 	Не сова воет в Ключе-граде, Не луна Ключ-город озаряет, В церкви божией гремят барабаны, Вся свечами озарена церковь.
 	Но никто барабанов не слышит, Никто света в церкви божией не видит, Лишь король то слышал и видел; Из палат своих он выходит И идет один в божию церковь.
 	Стал на паперти, дверь отворяет... Ужасом в нем замерло сердце, Но великую творит он молитву И спокойно в церковь божию входит.
 	Тут он видит чудное виденье: На помосте валяются трупы, Между ими хлещет кровь ручьями, Как потоки осени дождливой. Он идет, шагая через трупы, Кровь по щиколку (2) ему досягает...
 	Горе! в церкви турки и татары И предатели, враги богумилы. (3) На амвоне сам султан безбожный, Держит он на-голо саблю, Кровь по сабле свежая струится С вострия до самой рукояти.
 	Короля незапный обнял холод: Тут же видит он отца и брата. Пред султаном старик бедный справа, Униженно стоя на коленах, Подает ему свою корону; Слева, также стоя на коленах, Его сын, Радивой окаянный, Басурманскою чалмою покрытый (С тою самою веревкою, которой Удавил он несчастного старца), Край полы у султана целует, Как холоп, наказанный фалангой. (4)
 	И султан безбожный, усмехаясь, Взял корону, растоптал ногами, И промолвил потом Радивою: "Будь над Боснией моей ты властелином, Для гяур-християн беглербеем". (5) И отступник бил челом султану, Трижды пол окровавленный целуя.
 	И султан прислужников кликнул И сказал: "Дать кафтан Радивою! (6) Не бархатный кафтан, не парчевый, А содрать на кафтан Радивоя Кожу с брата его родного". Бусурмане на короля наскочили, До-нага всего его раздели, Атаганом ему кожу вспороли, Стали драть руками и зубами, Обнажили мясо и жилы, И до самых костей ободрали, И одели кожею Радивоя.
 	Громко мученик господу взмолился: "Прав ты, боже, меня наказуя! Плоть мою предай на растерзанье, Лишь помилуй мне душу, Иисусе!"
 	При сем имени церковь задрожала, Все внезапно утихнуло, померкло, - Все исчезло - будто не бывало.
 	И король ощупью в потемках Кое-как до двери добрался И с молитвою на улицу вышел.
 	Было тихо. С высокого неба Город белый луна озаряла. Вдруг взвилась из-за города бомба, (7) И пошли бусурмане на приступ.
 	 2.
 ЯНКО МАРНАВИЧ.
 	Что в разъездах бей Янко Марнавич? Что ему дома не сидится? Отчего двух ночей он сряду Под одною кровлей не ночует? Али недруги его могучи? Аль боится он кровомщенья?
 	Не боится бей Янко Марнавич Ни врагов своих, ни кровомщенья. Но он бродит, как гайдук бездомный С той поры, как Кирила умер.
 	В церкви Спаса они братовались, (8) И были по богу братья; Но Кирила несчастливый умер От руки им избранного брата.
 	Веселое было пированье, Много пили меду и горелки; Охмелели, обезумели гости, Два могучие беи побранились,
 	Янко выстрелил из своего пистоля, Но рука его пьяная дрожала. В супротивника своего не попал он, А попал он в своего друга. С того времени он тоскуя бродит, Словно вол, ужаленный змиею.
 	Наконец он на родину воротился И вошел в церковь святого Спаса. Там день целый он молился богу, Горько плача и жалостно рыдая. Ночью он пришел к себе на дом И отужинал со своей семьею, Потом лег и жене своей молвил; "Посмотри, жена, ты в окошко. Видишь ли церковь Спаса отселе?" Жена встала, в окошко поглядела И сказала: "На дворе полночь, За рекою густые туманы, За туманом ничего не видно". Повернулся Янко Марнавич И тихонько стал читать молитву.
 	Помолившись, он опять ей молвил: "Посмотри, что ты видишь в окошко?" И жена, поглядев, отвечала: "Вижу, вон, малый огонечек Чуть-чуть брезжит в темноте за рекою". Улыбнулся Янко Марнавич И опять стал тихонько молиться.
 	Помолясь, он опять жене молвил: "Отвори-ка, женка, ты окошко: Посмотри, что там еще видно?" И жена, поглядев, отвечала: "Вижу я на реке сиянье, Близится оно к нашему дому". Бей вздохнул и с постели свалился. Тут и смерть ему приключилась.
 	 3.
 БИТВА У ЗЕНИЦЫ-ВЕЛИКОЙ. (9)
 	Радивой поднял желтое знамя: Он идет войной на бусурмана. А далматы, завидя наше войско, Свои длинные усы закрутили, На бекрень надели свои шапки И сказали: "Возьмите нас с собою: (10) Мы хотим воевать бусурманов". Радивой дружелюбно их принял И сказал им: "Милости просим!" Перешли мы заповедную речку, Стали жечь турецкие деревни, А жидов на деревьях вешать. (11) Беглербей со своими бошняками Против нас пришел из Банялуки; (12) Но лишь только заржали их кони, И на солнце их кривые сабли Засверкали у Зеницы-Великой, Разбежались изменники далматы; Окружили мы тогда Радивоя И сказали: "Господь бог поможет, Мы домой воротимся с тобою И расскажем эту битву нашим детям". Стали биться мы тогда жестоко, Всяк из нас троих воинов стоил; Кровью были покрыты наши сабли С острия по самой рукояти. Но когда через речку стали Тесной кучкою мы переправляться, Селихтар (13) с крыла на нас ударил С новым войском, с конницею свежей. Радивой сказал тогда нам: "Дети, Слишком много собак-бусурманов, Нам управиться с ними невозможно. Кто не ранен, в лес беги скорее И спасайся там от Селихтара". Всех-то нас оставалось двадцать, Все друзья, родные Радивою, Но и тут нас пало девятнадцать; Закричал Георгий Радивою: "Ты садись, Радивой, поскорее На коня моего вороного; Через речку вплавь переправляйся, Конь тебя из погибели вымчит". Радивой Георгия не послушал, Наземь сел, поджав под себя ноги. Тут враги на него наскочили, Отрубили голову Радивою.
 	 4.
 ФЕОДОР И ЕЛЕНА. Стамати был стар и бессилен, А Елена молода и проворна; Она так-то его оттолкнула, Что ушел он охая да хромая. По делом тебе, старый бесстыдник! Ай да баба! отделалась славно!
 	Вот Стамати стал думать думу: Как ему погубить бы Елену? Он к жиду лиходею приходит, От него он требует совета. Жид сказал: "Ступай на кладбище, Отыщи под каменьями жабу И в горшке сюда принеси мне".
 	На кладбище приходит Стамати, Отыскал под каменьями жабу (14) И в горшке жиду ее приносит. Жид на жабу проливает воду, Нарекает жабу Иваном (Грех велик христианское имя Нарещи такой поганой твари!). Они жабу всю потом искололи, И ее - ее ж кровью напоили; Напоивши, заставили жабу Облизать поспелую сливу.
 	И Стамати мальчику молвил: "Отнеси ты Елене эту сливу От моей племянницы в подарок". Принес мальчик Елене сливу, А Елена тотчас ее съела.
 	Только съела поганую сливу, Показалось бедной молодице, Что змия у ней в животе шевелится. Испугалась молодая Елена; Она кликнула сестру свою меньшую. Та ее молоком напоила, Но змия в животе все шевелилась.
 	Стала пухнуть прекрасная Елена, Стали баить: Елена брюхата. Каково-то будет ей от мужа, Как воротится он из-за моря! И Елена стыдится и плачет, И на улицу выдти не смеет, День сидит, ночью ей не спится, Поминутно сестрице повторяет: "Что скажу я милому мужу?"
 	Круглый год проходит, и - Феодор Воротился на свою сторонку. Вся деревня бежит к нему на встречу, Все его приветно поздравляют; Но в толпе не видит он Елены, Как ни ищет он ее глазами. "Где ж Елена?" наконец он молвил; Кто смутился, а кто усмехнулся, Но никто не отвечал ни слова.
 	Пришел он в дом свой - и видит, На постеле сидит его Елена. "Встань, Елена", говорит Феодор. Она встала, - он взглянул сурово. "Господин ты мой, клянусь богом И пречистым именем Марии, Пред тобою я не виновата, Испортили меня злые люди".
 	Но Феодор жене не поверил: Он отсек ей голову по плечи. Отсекши, он сам себе молвил: "Не сгублю я невинного младенца, Из нее выну его живого, При себе воспитывать буду. Я увижу, на кого он походит, Так наверно отца его узнаю И убью своего злодея".
 	Распорол он мертвое тело. Что ж! - на место милого дитяти, Он черную жабу находит. Взвыл Феодор: "Горе мне, убийце! Я сгубил Елену понапрасну: Предо мной она была невинна, А испортили ее злые люди".
 	Поднял он голову Елены, Стал ее целовать умиленно, И мертвые уста отворились, Голова Елены провещала:
 	"Я невинна. Жид и старый Стамати Черной жабой меня окормили". Тут опять уста ее сомкнулись, И язык перестал шевелиться.
 	И Феодор Стамати зарезал, А жида убил, как собаку, И отпел по жене панихиду.
 	 5.
 ВЛАХ В ВЕНЕЦИИ.
 	Как покинула меня Парасковья, И как я с печали промотался, Вот далмат пришел ко мне лукавый: "Ступай, Дмитрий, в морской ты город, Там цехины, что у нас каменья.
 	Там солдаты в шелковых кафтанах, И только что пьют да гуляют; Скоро там ты разбогатеешь И воротишься в шитом долимане С кинжалом на серебряной цепочке.
 	И тогда-то играй себе на гуслях; Красавицы побегут к окошкам И подарками тебя закидают. Эй, послушайся! отправляйся морем; Воротись, когда разбогатеешь".
 	Я послушался лукавого далмата. Вот живу в этой мраморной лодке. Но мне скучно, хлеб их мне, как камень, Я неволен, как на привязи собака.
 	Надо мною женщины смеются, Когда слово я по-нашему молвлю; Наши здесь язык свой позабыли, Позабыли и наш родной обычай; Я завял, как пересаженный кустик.
 	Как у нас бывало кого встречу, Слышу: "Здравствуй, Дмитрий Алексеич!" Здесь не слышу доброго привета, Не дождуся ласкового слова; Здесь я точно бедная мурашка, Занесенная в озеро бурей.
 	 6.
 ГАЙДУК ХРИЗИЧ.
 В пещере, на острых каменьях Притаился храбрый гайдук Хризич. (16) С ним жена его Катерина, С ним его два милые сына, Им нельзя из пещеры выдти. Стерегут их недруги злые. Коли чуть они голову подымут, В них прицелятся тотчас сорок ружей. Они три дня, три ночи не ели, Пили только воду дождевую, Накопленную во впадине камня. На четвертый взошло красно-солнце, И вода во впадине иссякла. Тогда молвила, вздохнувши, Катерина: "Господь бог! помилуй наши души!" И упала мертвая на землю. Хризич, глядя на нее, не заплакал, Сыновья плакать при нем не смели; Они только очи отирали, Как от них отворачивался Хризич. В пятый день старший сын обезумел, Стал глядеть он на мертвую матерь, Будто волк на спящую козу. Его брат, видя то, испугался. Закричал он старшему брату: "Милый брат! не губи свою душу; Ты напейся горячей моей крови, А умрем мы голодною смертью, Станем мы выходить из могилы Кровь сосать наших недругов спящих". (17) Хризич встал и промолвил: "Полно! Лучше пуля, чем голод и жажда". И все трое со скалы в долину Сбежали, как бешеные волки. Семерых убил из них каждый, Семью пулями каждый из них прострелен; Головы враги у них отсекли И на копья свои насадили, - А и тут глядеть на них не смели. Так им страшен был Хризич с сыновьями.
 	 7.
 ПОХОРОННАЯ ПЕСНЯ ИАКИНФА МАГЛАНОВИЧА.
 С богом, в дальнюю дорогу! Путь найдешь ты, слава богу. Светит месяц; ночь ясна; Чарка выпита до дна.
 Пуля легче лихорадки; Волен умер ты, как жил. Враг твой мчался без оглядки; Но твой сын его убил.
 Вспоминай нас за могилой, Коль сойдетесь как-нибудь; От меня отцу, брат милый, Поклониться не забудь!
 Ты скажи ему, что рана У меня уж зажила; Я здоров, - и сына Яна Мне хозяйка родила.
 Деду в честь он назван Яном; Умный мальчик у меня; Уж владеет атаганом И стреляет из ружья.
 Дочь моя живет в Лизгоре; С мужем ей не скучно там. Тварк ушел давно уж в море; Жив иль нет, - узнаешь сам.
 С богом, в дальнюю дорогу! Путь найдешь ты, слава богу. Светит месяц; ночь ясна; Чарка выпита до дна.
 	 8.
 МАРКО ЯКУБОВИЧ.
 	У ворот сидел Марко Якубович; Перед ним сидела его Зоя, А мальчишка их играл у порогу. По дороге к ним идет незнакомец, Бледен он и чуть ноги волочит, Просит он напиться, ради бога. Зоя встала и пошла за водою, И прохожему вынесла ковшик, И прохожий до дна его выпил, Вот, напившись, говорит он Марке: "Это что под горою там видно?" Отвечает Марко Якубович: "То кладбище наше родовое". Говорит незнакомый прохожий: "Отдыхать мне на вашем кладбище, Потому что мне жить уж не долго". Тут широкий розвил он пояс, Кажет Марке кровавую рану. "Три дня, - молвил, - ношу я под сердцем Бусурмана свинцовую пулю. Как умру, ты зарой мое тело За горой, под зеленою ивой. И со мной положи мою саблю, Потому что я славный был воин".
 	Поддержала Зоя незнакомца, А Марко стал осматривать рану. Вдруг сказала молодая Зоя: "Помоги мне, Марко, я не в силах Поддержать гостя нашего доле". Тут увидел Марко Якубович, Что прохожий на руках ее умер.
 	Марко сел на коня вороного, Взял с собою мертвое тело И поехал с ним на кладбище. Там глубокую вырыли могилу И с молитвой мертвеца схоронили. Вот проходит неделя, другая, Стал худеть сыночек у Марка; Перестал он бегать и резвиться, Все лежал на рогоже да охал. К Якубовичу калуер приходит, - Посмотрел на ребенка и молвил: "Сын твой болен опасною болезнью; Посмотри на белую его шею: Видишь ты кровавую ранку? Это зуб вурдалака (19) , поверь мне".
 	Вся деревня за старцем калуером Отправилась тотчас на кладбище; Там могилу прохожего разрыли, Видят, - труп румяный и свежий, - Ногти выросли, как вороньи когти, А лицо обросло бородою, Алой кровью вымазаны губы, - Полна крови глубокая могила. Бедный Марко колом замахнулся, Но мертвец завизжал и проворно Из могилы в лес бегом пустился. Он бежал быстрее, чем лошадь, Стременами острыми язвима; И кусточки под ним так и гнулись, А суки дерев так и трещали, Ломаясь, как замерзлые прутья.
 	Калуер могильною землею (20) Ребенка больного всего вытер, И весь день творил над ним молитвы. На закате красного солнца Зоя мужу своему сказала: "Помнишь? ровно тому две недели, В эту пору умер злой прохожий".
 	Вдруг собака громко завыла, Отворилась дверь сама собою, И вошел великан, наклонившись, Сел он, ноги под себя поджавши, Потолка головою касаясь. Он на Марка глядел неподвижно, Неподвижно глядел на него Марко, Очарован ужасным его взором; Но старик, молитвенник раскрывши, Запалил кипарисную ветку, И подул дым на великана. И затрясся вурдалак проклятый, В двери бросился и бежать пустился, Будто волк, охотником гонимый.
 	На другие сутки в ту же пору Пес залаял, дверь отворилась, И вошел человек незнакомый. Был он ростом, как цесарский рекрут. Сел он молча и стал глядеть на Марко; Но старик молитвой его прогнал.
 	В третий день вошел карлик малый, - Мог бы он верьхом сидеть на крысе, Но сверкали у него злые глазки. И старик в третий раз его прогнал, И с тех пор уж он не возвращался.
 	 9.
 БОНАПАРТ И ЧЕРНОГОРЦЫ.
 "Черногорцы? что такое? - Бонапарте вопросил: - Правда ль: это племя злое, Не боится наших сил?
 Так раскаятся ж нахалы: Объявить их старшинам, Чтобы ружья и кинжалы Все несли к моим ногам".
 Вот он шлет на нас пехоту С сотней пушек и мортир, И своих мамлюков роту, И косматых кирасир.
 Нам сдаваться нет охоты, - Черногорцы таковы! Для коней и для пехоты Камни есть у нас и рвы......
 Мы засели в наши норы И гостей незваных ждем, - Вот они вступили в горы, Истребляя все кругом. Идут тесно под скалами. Вдруг, смятение!... Глядят: У себя над головами Красных шапок видят ряд.
 "Стой! пали! Пусть каждый сбросит Черногорца одного. Здесь пощады враг не просит: Не щадите ж никого!"
 Ружья грянули, - упали Шапки красные с шестов: Мы под ними ниц лежали, Притаясь между кустов.
 Дружным залпом отвечали Мы французам. - "Это что? - Удивясь, они сказали; - Эхо, что ли?" Нет, не то!
 Их полковник повалился. С ним сто двадцать человек. Весь отряд его смутился, Кто, как мог, пустился в бег.
 И французы ненавидят С той поры наш вольный край И краснеют, коль завидят Шапку нашу не взначай.
 	 10.
 СОЛОВЕЙ.
 Соловей мой, соловейко, Птица малая лесная! У тебя ль, у малой птицы, Незаменные три песни, У меня ли, у молодца, Три великие заботы! Как уж первая забота, - Рано молодца женили; А вторая-то забота, - Ворон конь мой притомился; Как уж третья-то забота, - Красну-девицу со мною Разлучили злые люди. Вы копайте мне могилу Во поле, поле широком, В головах мне посадите Алы цветики-цветочки, А в ногах мне проведите Чисту воду ключевую. Пройдут мимо красны девки, Так сплетут себе веночки. Пойдут мимо стары люди, Так воды себе зачерпнут.
 	 11.
 ПЕСНЯ О ГЕОРГИЕ ЧЕРНОМ.
 Не два волка в овраге грызутся, Отец с сыном в пещере бранятся. Старый Петро сына укоряет: "Бунтовщик ты, злодей проклятый! Не боишься ты господа бога, Где тебе с султаном тягаться, Воевать с белградским пашою! Аль о двух головах ты родился? Пропадай ты себе, окаянный, Да зачем ты всю Сербию губишь?" Отвечает Георгий угрюмо: "Из ума, старик, видно, выжил, Коли лаешь безумные речи". Старый Петро пуще осердился, Пуще он бранится, бушует. Хочет он отправиться в Белград, Туркам выдать ослушного сына, Объявить убежище сербов. Он из темной пещеры выходит; Георгий старика догоняет: "Воротися, отец, воротися! Отпусти мне невольное слово". Старый Петро не слушает, грозится - "Вот ужо, разбойник, тебе будет!" Сын ему вперед забегает, Старику кланяется в ноги. Не взглянул на сына старый Петро. Догоняет вновь его Георгий И хватает за сивую косу. "Воротись, ради господа бога: Не введи ты меня в искушенье!" Отпихнул старик его сердито И пошел по белградской дороге. Горько, горько Георгий заплакал, Пистолет из-за пояса вынул, Взвел курок, да и выстрелил тут же. Закричал Петро, зашатавшись: "Помоги мне, Георгий, я ранен!" И упал на дорогу бездыханен. Сын бегом в пещеру воротился; Его мать вышла ему на встречу. "Что, Георгий, куда делся Петро?" Отвечает Георгий сурово: "За обедом старик пьян напился И заснул на белградской дороге (21) ". Догадалась она, завопила: "Будь же богом проклят ты, черный, Коль убил ты отца родного!" С той поры Георгий Петрович У людей прозывается Черный.
 	 12.
 ВОЕВОДА МИЛОШ.
 Над Сербией смилуйся ты, боже! Заедают нас волки янычары! Без вины нам головы режут, Наших жен обижают, позорят, Сыновей в неволю забирают, Красных девок заставляют в насмешку Распевать зазорные песня И плясать басурманские пляски. Старики даже с нами согласны: Унимать нас они перестали, - Уж и им нестерпимо насилье. Гусляры нас в глаза укоряют: Долго ль вам мирволить янычарам? Долго ль вам терпеть оплеухи? Или вы уж не сербы, - цыганы? Или вы не мужчины, - старухи? Вы бросайте ваши белые домы, Уходите в Велийское ущелье, - Там гроза готовится на турок, Там дружину свою собирает Старый сербин, воевода Милош.
 	 13.
 ВУРДАЛАК.
 Трусоват был Ваня бедный: Раз он позднею порой, Весь в поту, от страха бледный, Чрез кладбище шел домой.
 Бедный Ваня еле дышет, Спотыкаясь, чуть бредет По могилам; вдруг он слышит, Кто-то кость, ворча, грызет.
 Ваня стал; - шагнуть не может. Боже! думает бедняк, Это верно кости гложет Красногубый вурдалак.
 Горе! малый я не сильный; Съест упырь меня совсем, Если сам земли могильной Я с молитвою не съем.
 Что же? вместо вурдалака - (Вы представьте Вани злость!) В темноте пред ним собака На могиле гложет кость.
 	 14.
 СЕСТРА И БРАТЬЯ. (22)
 Два дубочка выростали рядом, Между ими тонковерхая елка. Не два дуба рядом выростали, Жили вместе два братца родные: Один Павел, а другой Радула. А меж ими сестра их Елица. Сестру братья любили всем сердцем, Всякую ей оказывали милость; Напоследок ей нож подарили Золоченый в серебряной оправе. Огорчилась молодая Павлиха На золовку, стало ей завидно Говорит она Радуловой любе: "Невестушка, по богу сестрица! Не знаешь ли ты зелия такого, Чтоб сестра омерзела братьям?" Отвечает Радулова люба: "По богу сестра моя, невестка, Я не знаю зелия такого; Хоть бы знала, тебе б не сказала; И меня братья мои любили, И мне всякую оказывали милость". Вот пошла Павлиха к водопою, Да зарезала коня вороного И сказала своему господину: "Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ей подарки: Извела она коня вороного". Стал Елицу допытывать Павел: "За что это? скажи бога ради". Сестра брату с плачем отвечает: "Не я, братец, клянусь тебе жизнью, Клянусь жизнью твоей и моею". В ту пору брат сестре поверил. Вот Павлиха пошла в сад зеленый, Сивого сокола там заколола И сказала своему господину: "Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ты ей подарки: Ведь она сокола заколола". Стал Елицу допытывать Павел: "За что это? скажи бога ради". Сестра брату с плачем отвечает: "Не я, братец, клянусь тебе жизнью, Клянусь жизнью твоей и моею!" И в ту пору брат сестре поверил. Вот Павлиха по вечеру поздно Нож украла у своей золовки И ребенка своего заколола В колыбельке его золоченой. Рано утром к мужу прибежала, Громко воя и лицо терзая. "Сам себе на зло сестру ты любишь, На беду даришь ты ей подарки: Заколола у нас она ребенка. А когда еще ты мне не веришь, Осмотри ты нож ее злаченый". Вскочил Павел, как услышал это, Побежал к Елице во светлицу: На перине Елица почивала, В головах нож висел злаченый. Из ножен вынул его Павел, - Нож злаченый весь был окровавлен Дернул он сестру за белу руку: "Ой, сестра, убей тебя боже! Извела ты коня вороного И в саду сокола заколола, Да за что ты зарезала ребенка?" Сестра брату с плачем отвечает; "Не я, братец, клянусь тебе жизнью, Клянусь жизнью твоей и моею! Коли ж ты не веришь моей клятве, Выведи меня в чистое поле, Привяжи к хвостам коней борзых, Пусть они мое белое тело Разорвут на четыре части". В ту пору брат сестре не поверил; Вывел он ее в чистое поле, Привязал ко хвостам коней борзых И погнал их по чистому полю. Где попала капля ее крови, Выросли там алые цветочки; Где осталось ее белое тело, Церковь там над ней соорудилась. Прошло малое после того время, Захворала молодая Павлиха. Девять лет Павлиха все хворает, - Выросла трава сквозь ее кости, В той траве лютый змей гнездится, Пьет ей очи, сам уходит к ночи. Люто страждет молода Павлиха; Говорит она своему господину: "Слышишь ли, господин ты мой, Павел, Сведи меня к золовкиной церкви, У той церкви авось исцелюся". Он повел ее к сестриной церкви, И как были они уже близко, Вдруг из церкви услышали голос: "Не входи, молодая Павлиха, Здесь не будет тебе исцеленья". Как услышала то молодая Павлиха, Она молвила своему господину: "Господин ты мой! прошу тебя богом, Не веди меня к белому дому, А вяжи меня к хвостам твоих коней И пусти их по чистому полю". Своей любы послушался Павел, Привязал ее к хвостам своих коней И погнал их по чистому полю. Где попала капля ее крови, Выросло там тернье да крапива; Где осталось ее белое тело, На том месте озеро провалило. Ворон конь по озеру выплывает, За конем золоченая люлька, На той люльке сидит сокол-птица, Лежит в люльке маленький мальчик; Рука матери у него под горлом, В той руке теткин нож золоченый.
 	 15.
 ЯНЫШ КОРОЛЕВИЧ. (23)
 	Полюбил королевич Яныш Молодую красавицу Елицу, Любит он ее два красные лета, В третье лето вздумал он жениться На Любусе, чешской королевне. С прежней любой идет он проститься. Ей приносит с червонцами черес, Да гремучие серьги золотые, Да жемчужное тройное ожерелье; Сам ей вдел он серьги золотые, Навязал на шею ожерелье, Дал ей в руки с червонцами черес, В обе щеки поцеловал молча И поехал своею дорогой. Как одна осталася Елица, Деньги наземь она пометала, Из ушей выдернула серьги, Ожерелье на-двое разорвала, А сама кинулась в Мораву. Там на дне молодая Елица Водяною царицей очнулась И родила маленькую дочку, И ее нарекла Водяницей.
 	Вот проходят три года и боле, Королевич ездит на охоте, Ездит он по берегу Моравы; Захотел он коня вороного Напоить студеною водою. Но лишь только запененную морду Сунул конь в студеную воду, Из воды вдруг высунулась ручка: Хвать коня за узду золотую! Конь отдернул голову в испуге, На узде висит Водяница, Как на уде пойманная рыбка, - Конь кружится по чистому лугу, Потрясая уздой золотою; Но стряхнуть Водяницы не может. Чуть в седле усидел королевич, Чуть сдержал коня вороного, Осадив могучею рукою. На траву Водяница прыгнула. Говорит ей Яныш королевич: "Расскажи, какое ты творенье: Женщина ль тебя породила, Иль богом проклятая Вила?" Отвечает ему Водяница: "Родила меня молодая Елица. Мой отец Яныш королевич, А зовут меня Водяницей".
 	Королевич при таком ответе Соскочил с коня вороного, Обнял дочь свою Водяницу И, слезами заливаясь, молвил: "Где, скажи, твоя мать Елица? Я слыхал, что она потонула". Отвечает ему Водяница; "Мать моя царица водяная; Она властвует над всеми реками, Над реками и над озерами; Лишь не властвует она синим морем, Синим морем властвует Див-Рыба". Водянице молвил королевич: "Так иди же к водяной царице И скажи ей: Яныш королевич Ей поклон усердный посылает И у ней свидания просит На зеленом берегу Моравы. Завтра я заеду за ответом". Они после того расстались.
 	Рано утром, чуть заря зарделась, Королевич над рекою ходит; Вдруг из речки, по белые груди, Поднялась царица водяная И сказала: "Яныш королевич, У меня свидания просил ты: Говори, чего еще ты хочешь?" Как увидел он свою Елицу, Разгорелись снова в нем желанья, Стал манить ее к себе на берег. "Люба ты моя, млада Елица, Выдь ко мне на зеленый берег, Поцелуй меня по прежнему сладко, По прежнему полюблю тебя крепко". Королевичу Елица не внимает, Не внимает, головою кивает: "Нет, не выду, Яныш королевич, Я к тебе на зеленый берег. Слаще прежнего нам не целоваться, Крепче прежнего меня не полюбишь. Расскажи-ка мне лучше хорошенько, Каково, счастливо ль поживаешь С новой любой, молодой женою?" Отвечает Яныш королевич: "Против солнышка луна не пригреет, Против милой жена не утешит".
 	 16.
 КОНЬ.
 	"Что ты ржешь, мой конь ретивый, Что ты шею опустил, Не потряхиваешь гривой, Не грызешь своих удил? Али я тебя не холю? Али ешь овса не вволю? Али сбруя не красна? Аль поводья не шелковы, Не серебряны подковы, Не злачены стремена?"
 	Отвечает конь печальный: "Оттого я присмирел, Что я слышу топот дальный, Трубный звук и пенье стрел; Оттого я ржу, что в поле Уж не долго мне гулять, Проживать в красе и в холе, Светлой сбруей щеголять; Что уж скоро враг суровый Сбрую всю мою возьмет И серебряны подковы С легких ног моих сдерет; Оттого мой дух и ноет, Что наместо чапрака Кожей он твоей покроет Мне вспотевшие бока".
 	 Примечания.
 	(1) Фома I был тайно умерщвлен своими двумя сыновьями Стефаном и Радивоем в 1460 году. Стефан ему наследовал. Радивой, негодуя на брата за похищение власти, разгласил ужасную тайну и бежал в Турцию к Магомету II. Стефан, по внушению папского легата, решился воевать с турками. Он был побежден и бежал в Ключгород, где Магомет осадил его. Захваченный в плен, он не согласился принять магометанскую веру, и с него содрали кожу. 	(2) Щиколодка, по московскому наречию щиколка. 	(3) Так называют себя некоторые иллирийские раскольники. 	(4) Фаланга, палочные удары по пятам. 	(5) Радивой никогда не имел этого сана; и все члены королевского семейства истреблены были султаном. 	(6) Кафтан, обыкновенный подарок султанов. 	(7) Анахронизм. 	(8) Трогательный обычай братования, у сербов и других западных славян, освящается духовными обрядами. 	(9) Неизвестно, к какому происшествию относится эта песня. 	(10) Потеря сражения приписывается далматам, ненавистным для влахов. 	(11) Жиды в турецких областях суть вечные предметы гонения и ненависти. Во время войны им доставалось от мусульман и христиан. Участь их, замечает В. Скотт, походит на участь летучей рыбы. - М"ериме". 	(12) Банялука, прежняя столица Боснийского пашалыка. 	(13) Селихтар, меченосец. 	(14) Все народы почитали жабу ядовитым животным. 	(15) Мицкевич перевел и украсил эту песню. 	(16) Гайдук, глава, начальник. Гайдуки не имеют пристанища и живут разбоями. 	(17) Западные славяне верят существованию упырей (vampire). См. песню о Марке Якубовиче. 	(18) Мериме поместил в начале своей Guzla известие о старом гусляре Иакинфе Маглановиче; неизвестно, существовал ли он когда-нибудь; но статья его биографа имеет необыкновенную прелесть оригинальности и правдоподобия. Книга Мериме редка, и читатели, думаю, с удовольствием найдут здесь жизнеописание славянинапоэта.

 Notice sur Hyacinthe Maglanovich.
 	Hyacinthe Maglanovich est le seul joueur de guzla que j'aie vu, qui fыt aussi pоиte; car la plupart ne font que rйрйter d'anciennes chansons, ou tout au plus ne composent que des pastiches en prenant vingt vers d'une ballade, autant d'une autre, et liant le tout au moyen de mauvais vers de leur fазоn. 	Notre pоиte est nй а Zuonigrad, comme il le dit lui-мкме dans sa ballade intitulйе L'Aubйрine de Veliko. Il йtait fils d'un cordonnier, et ses parents ne semblent pas s'кtre donnй beaucoup de mal pour son йducation, car il ne sait ni lire ni йсrire. A l'вge de huit ans il fut enlevй par des tchingйnehs ou bohймiens. Ces gens le menйrent en Bosnie, оъ ils lui apprirent leurs tours et le convertirent sans peine а l'islamisme, qu'ils professent pour la plupart [tous ces dйtails m'ont йtй donnйs en 1817 par Maglanovich lui-мкме]. Un ayan ou maire de Livno le tira de leurs mains et le prit а son service, оъ il passa quelques annйеs. 	Il avait quinze ans, quand un moine catholique rйussit а le convertir au christianisme, au risque de se faire empaler s'il йtait dйсоuvert; car les Turcs n'encouragent point les travaux des missionnaires. Le jeune Hyacinthe n'eut pas de peine а se dйсider а quitter un mаоtre assez dur, comme sont la plupart des Bosniaques; mais, en se sauvant de sa maison, il voulut tirer vengeance de ses mauvais traitements. Profitant d'une nuit orageuse, il sortit de Livno, emportant une pelisse et le sabre de son mаоtre, avec quelques sequins qu'il put dйrober. Le moine, qui l'avait rйbaptisй, l'accompagna dans sa fuite, que peutкtre il avait conseillйе. 	De Livno а Scign en Dalmatie il n'y a qu'une douzaine de lieues. Les fugitifs s'y trouvиrent bientфt sous la protection du gouvernement vйnitien et а l'abri des poursuites de l'ayan. Ce fut dans cette ville que Maglanovich fit sa premiиre chanson: il сйlйbra sa fuite dans une ballade, qui trouva quelques admirateurs et qui commenза sa rйрutation [j'ai fait de vains йfforts pour me la procurer. Maglanovich lui-мкме l'avait oubliйе, ou peut-кtre eut-il honte de me rйсiter un premier essai dans la pойsie]. 	Mais il йtait sans ressources d'ailleurs pour subsister, et la nature lui avait donne peu de gоыt pour le travail. Grвсе а l'hospitalitй morlaque, il vйсut quelque temps de la charitй des habitants des campagnes, payant son йсоt en chantant sur la guzla quelque vieille romance qu'il savait par coeur. Bientфt il en composa lui-мкме pour des mariages et des enterrements, et sut si bien se rendre nйсеssaire, qu'il n'y avait pas de bonne fкte si Maglanovich et sa guzla n'en йtaient pas. 	Il vivait ainsi dans les environs de Scign, se souciant fort peu de ses parents, dont il ignore encore le destin, car il n'a jamais йtй а Zuonigrad depuis son enlйvement. 	A vingt-cinq ans c'йtait un beau jeune homme, fort, adroit, bon chasseur et de plus pоиte et musicien сйlиbre; il йtait bien vu de tout le monde, et surtout des jeunes filles. Celle qu'il prйfйrait se nommait Marie et йtait fille d'un riche morlaque, nomмй Zlarinovich. Il gagna facilement son affection et, suivant la coutume, il l'enleva. Il avait pour rival une esрисе de seigneur du pays, nomмй Uglian, lequel eut connaissance de l'enlиvement projetй. Dans les moeurs illyriennes l'amant dйdaignй se console facilement et n'en fait pas plus mauvaise mine а son rival heureux; mais cet Uglian s'avisa d'кtre jaloux et voulut mettre obstacle au bonheur de Maglanovich. La nuit de l'enlйvement, il parut accompagnй de deux de ses domestiques, au moment оъ Marie йtait dйjа montйе sur un cheval et prкte а suivre son amant. Uglian leur cria de s'arrкter d'une voix menазаnte. Les deux rivaux йtaient arмйs suivant l'usage. Maglanovich tira le premier et tua le seigneur Uglian. S'il avait eu une famille, elle aurait йроusй sa querelle, et il n'aurait pas quittй le pays pour si peu de chose; mais il йtait sans parents pour l'aider, et il restait seul exposй а la vengeance de toute la famille du mort. Il prit son parti promptement et s'enfuit avec sa femme dans les montagnes, ощ il s'associa avec des heyduques [esрисе de bandits]. 	Il vйсut longtemps avec eux, et мкме il fut blessй au visage dans une escarmouche avec les pandours [soldats de la police]. Enfin, ayant gagnй quelque argent d'une maniиre assez peu honnкte, je crois, il quitta les montagnes, acheta des bestiaux et vint s'йtablir dans le Kotar avec sa femme et quelques enfants. Sa maison est prиs de Smocovich, sur le bord d'une petite riviйre ou d'un torrent, qui se jette dans le lac de Vrana. Sa femme et ses enfants s'occupent de leurs vaches et de leur petite ferme; mais lui est toujours en voyage; souvent il va voir ses anciens amis les heyduques, sans toutefois prendre part а leur dangereux мйtier. 	Je l'ai vu а Zara pour la premiиre fois en 1816. Je parlais alors trиs facilement l'illyrique, et je dйsirais beaucoup entendre un pоиte en rйрutation. Mon ami, l'estimable voivode Nicolas * * *, avait rencontrй а Biograd, оъ il demeure, Hyacinthe Maglanovich, qu'il connaissait dйjа, et sachant qu'il allait а Zara, il lui donna une lettre pour moi. Il me disait que, si je voulais tirer quelque chose du joueur de guzla, il fallait le fair boire; car il ne se sentait inspirй que lorsqu'il йtait а peu prиs ivre. 	Hyacinthe avait alors prиs de soixante ans. C'est un grand homme, vert et robuste pour son вge, les йраules larges et le cou remarquablement gros; sa figure est prodigieusement basanйе; ses yeux sont petits et un peu relevйs du coin; son nez aquilin, assez enflamмй par l'usage des liqueurs fortes, sa longue moustache blanche et ses gros sourcils noirs forment un ensemble que l'on oublie difficilement quand on l'a vu une fois. Ajoutez а cela une longue cicatrice qu'il porte sur le sourcil et sur une partie de la joue. Il est trиs extraordinaire qu'il n'ait pas perdu l'oeil en recevant cette blessure. Sa tкte йtait rasйе, suivant l'usage presque gйnйral, et il portait un bonnet d'agneau noir: ses vкtements йtaient assez vieux, mais encore trиs propres. 	En entrant dans ma chambre, il me donna la lettre du voivode et s'assit sans сйrймоnie. Quand j'eus fini de lire: vous parlez donc l'illyrique, me ditil d'un air de doute assez мйрrisant. Je lui rйроndis sur-le-champ dans cette langue que je l'entendais assez bien pour pouvoir apprйсier ses chansons, qui m'avaient йtй extrкмемеnt vantйеs. Bien, bien dit-il; mais j'ai faim et soif: je chanterai quand je serai rassasiй. Nous dinвмеs ensemble. Il me semblait qu'il avait jеыnй quatre jours au moins, tant il mangeait avec aviditй. Suivant l'avis du voivode, j'eus soin de le faire boire, et mes amis, qui йtaient venus nous tenir compagnie sur le bruit de son arrivйе, remplissaient son verre а chaque instant. Nous esрйrions que quand cette faim et cette soif si extraordinaires seraient apaisйеs, notre homme voudrait bien nous faire entendre quelques uns de ses chants. Mais notre attente fut bien tromрйе. Tout d'un coup il se leva de table et se laissant tomber sur un tapis prиs du feu (nous йtions en dйсемbre), il s'endormit en moins de cinq minutes, sans qu'il y еыt moyen de le rйveiller. 	Je fus plus heureux, une autre fois: j'eus soin de le faire boire seulement assez pour l'animer, et alors il nous chanta plusieurs des ballades que l'on trouvera dans ce recueil. 	Sa voix a dы кtre fort belle; mais alors elle йtait un peu cassйе. Quand il chantait sur sa guzla, ses yeux s'animaient et sa figure prenait une expression de beautй sauvage, qu'un peintre aimerait а exprimer sur la toile. 	Il me quitta d'une fазоn йtrange: il demeurait depuis cinq jours chez moi, quand un matin il sortit, et je l'attendis inutilement jusqu'au soir. J'appris qu'il avait quttй Zara pour retourner chez lui; mais en мкме temps je m'aperзus qu'il me manquait une paire de pistolets anglais qui, avant son dйраrt prйсipitй, йtaient pendus dans ma chambre. Je dois dire а sa louange qu'il aurait pu emporter йgalement ma bourse et une montre d'or qui valaient dix fois plus que les pistolets, qu'il m'avait pris. 	En 1817 je passai deux jours dans sa maison, ощ il me rезut avec toutes les marques de la joie la plus vive. Sa femme et tous ses enfants et petits-enfants me sautиrent au cou et quand je le quittai, son fils аоnй me servit de guide dans les montagnes pendant plusieurs jours, sans qu'il me fыt possible de lui faire accepter quelque rйсомреnse.
 	(19) Вурдалаки, вудкодлаки, упыри, мертвецы, выходящие из своих могил и сосущие кровь живых людей. 	(20) Лекарством от укушения упыря служит земля, взятая из его могилы. 	(21) По другому преданию, Георгий сказал товарищам: "Старик мой умер; возьмите его с дороги". 	(22) Прекрасная эта поэма взята мною из Собрания сербских песен Бука Стефановича. 	(23) Песня о Яныше королевиче в подлиннике очень длинна и разделяется на несколько частей. Я перевел только первую, и то не всю.
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1835
 (ИЗ АНАКРЕОНА). (отрывок)
 Узнают коней ретивых По их выжженным таврам, Узнают парфян кичливых: По высоким клобукам; Я любовников счастливых Узнаю по их глазам: [В них сияет пламень томный - Наслаждений знак нескромный.]
 ОДА LVI. (ИЗ АНАКРЕОНА)
 Поредели, побелели Кудри, честь главы моей, Зубы в деснах ослабели, И потух огонь очей. Сладкой жизни мне немного Провожать осталось дней: Парка счет ведет им строго, Тартар тени ждет моей. Не воскреснем из-под спуда, Всяк навеки там забыт: Вход туда для всех открыт - Нет исхода уж оттуда.
 ОДА LVII.
 Что же сухо в чаше дно? Наливай мне, мальчик резвый, Только пьяное вино Раствори водою трезвой. Мы не скифы, не люблю, Други, пьянствовать бесчинно: Нет, за чашей я пою Иль беседую невинно.
 	 * * *
 Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила; 	К ней на плечо преклонен, юноша вдруг задремал. Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея. 	И улыбалась ему, тихие слезы лия.
 	 * * *
 Что белеется на горе зеленой? Снег ли то, али лебеди белы? Был бы снег - он уже"?" бы растаял, Были б лебеди - они б улетели. То не снег и не лебеди белы, А шатер Аги Асан-аги. Он лежит в нем, весь люто изранен. Посетили его сестра и матерь, Его люба не могла, застыдилась. Как ему от боли стало легче, Приказал он своей верной любе: "Ты [не] ищи меня в моем белом доме, В белом доме, ни во всем моем роде". Как [услышала] мужнины речи, Запечалилась бедная Кадуна. Она слышит, на двор едут кони; Побежала Ас"ан"-агиница, Хочет броситься, бедная, в окошко, За ней вопят две милые дочки: "Воротися, милая мать наша, Приехал не муж Асан-ага, А приехал брат твой Пинтор"ович""?"." Воротилась Асан-агиница, И повисла она брату на шею - "Братец милый, что за посрамленье! Меня гонят от пятерых деток."
 	 ПОЛКОВОДЕЦ.
 	У русского царя в чертогах есть палата: Она не золотом, не бархатом богата; Не в ней алмаз венца хранится за стеклом: Но сверху до низу, во всю длину, кругом, Своею кистию свободной и широкой Ее разрисовал художник быстро-окой. Тут нет ни сельских нимф, ни девственных мадон, Ни фавнов с чашами, ни полногрудых жен, Ни плясок, ни охот, - а все плащи, да шпаги, Да лица, полные воинственной отваги. Толпою тесною художник поместил Сюда начальников народных наших сил, Покрытых славою чудесного похода И вечной памятью двенадцатого года. Нередко медленно меж ими я брожу И на знакомые их образы гляжу, И, мнится, слышу их воинственные клики. Из них уж многих нет; другие, коих лики Еще так молоды на ярком полотне, Уже состарелись и никнут в тишине Главою лавровой... 		 Но в сей толпе суровой Один меня влечет всех больше. С думой новой Всегда остановлюсь пред ним - и не свожу С него моих очей. Чем долее гляжу, Тем более томим я грустию тяжелой.
 	Он писан во весь рост. Чело, как череп голый, Высоко лоснится, и, мнится, залегла Там грусть великая. Кругом - густая мгла; За ним - военный стан. Спокойный и угрюмый, Он, кажется, глядит с презрительною думой. Свою ли точно мысль художник обнажил, Когда он таковым его изобразил, Или невольное то было вдохновенье, - Но Доу дал ему такое выраженье.
 	О вождь несчастливый!... Суров был жребий твой: Все в жертву ты принес земле тебе чужой. Непроницаемый для взгляда черни дикой, В молчаньи шел один ты с мыслию великой, И в имени твоем звук чуждый не взлюбя, Своими криками преследуя тебя, Народ, таинственно спасаемый тобою, Ругался над твоей священной сединою. И тот, чей острый ум тебя и постигал, В угоду им тебя лукаво порицал... И долго, укреплен могущим убежденьем, Ты был неколебим пред общим заблужденьем; И на полу-пути был должен наконец Безмолвно уступить и лавровый венец, И власть, и замысел, обдуманный глубоко,- И в полковых рядах сокрыться одиноко. Там, устарелый вождь! как ратник молодой, Свинца веселый свист заслышавший впервой, Бросался ты в огонь, ища желанной смерти, - Вотще! - (1) 	О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха! Жрецы минутного, поклонники успеха! Как часто мимо вас проходит человек, Над кем ругается слепой и буйный век, Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и в умиленье!
 ТУЧА.
 Последняя туча рассеянной бури! Одна ты несешься по ясной лазури. Одна ты наводишь унылую тень, Одна ты печалишь ликующий день.
 Ты небо недавно кругом облегала, И молния грозно тебя обвивала; И ты издавала таинственный гром И алчную землю поила дождем.
 Довольно, сокройся! Пора миновалась, Земля освежилась, и буря промчалась, И ветер, лаская листочки древес, Тебя с успокоенных гонит небес.
 	 ИЗ А. ШЕНЬЕ.
 Покров, упитанный язвительною кровью, Кентавра мстящий дар, ревнивою любовью Алкиду передан. Алкид его приял, В божественной крови яд быстрый побежал. Се - ярый мученик, в ночи скитаясь, воет; Стопами тяжкими вершину Эты роет; Гнет, ломит древеса; исторженные пни Высоко громоздит; его рукой они В костер навалены; он их зажег; он всходит; Недвижим на костре он в небо взор возводит; Под мышцей палица; в ногах немейский лев Разостлан. Дунул ветр; поднялся свист и рев; Треща горит костер; и вскоре пламя, воя, Уносит к небесам бессмертный дух героя.
 	 * * *
 	 I.
 На Испанию родную Призвал мавра Юлиан. Граф за личную обиду Мстить решился королю.
 Дочь его Родрик похитил, Обесчестил древний род; Вот за что отчизну предал Раздраженный Юлиан.
 Мавры хлынули потоком На испанские брега. Царство готфов миновалось, И с престола пал Родрик.
 Готфы пали не бесславно: Храбро билися они, Долго мавры сомневались, Одолеет кто кого.
 Восемь дней сраженье длилось; Спор решен был наконец: Был на поле битвы пойман Конь любимый короля;
 Шлем и меч его тяжелый. Были найдены в пыли. Короля почли убитым, И никто не пожалел.
 Но Родрик в живых остался, Бился он все восемь дней - Он сперва хотел победы, Там уж смерти лишь алкал.
 И кругом свистали стрелы, Не касаяся его, Мимо дротики летали, Шлема меч не рассекал.
 Напоследок, утомившись, Соскочил с коня Родрик, Меч с запекшеюся кровью От ладони отклеил,
 Бросил об земь шлем пернатый И блестящую броню. И спасенный мраком ночи С поля битвы он ушел.
 	 II.
 От полей кровавой битвы Удаляется Родрик; Короля опередила Весть о гибели его.
 Стариков и бедных женщин На распутьях видит он; Все толпой бегут от мавров К укрепленным городам.
 Все, рыдая, молят бога О спасеньи христиан, Все Родрика проклинают; И проклятья слышит он.
 И с поникшею главою Мимо их пройти спешит, И не смеет даже молвить: Помолитесь за него.
 Наконец на берег моря В третий день приходит он. Видит темную пещеру На пустынном берегу.
 В той пещере он находит Крест и заступ - а в углу Труп отшельника и яму, Им изрытую давно.
 Тленье трупу не коснулось, Он лежит окостенев, Ожидая погребенья И молитвы христиан.
 Труп отшельника с молитвой [Схоронил]	 король, И в пещере поселился Над могилою его.
 Он питаться стал плодами И водою ключевой; И себе могилу вырыл, Как предшественник его.
 Короля в уединеньи Стал лукавый искушать, И виденьями ночными Краткий сон его мутить.
 Он проснется с содроганьем, Полон страха и стыда; Упоение соблазна Сокрушает дух его.
 Хочет он молиться богу И не может. Бес ему Шепчет в уши звуки битвы Или страстные слова.
 Он в унынии проводит Дни и ночи недвижим, Устремив глаза на море, Поминая старину.
 	 III.
 Но отшельник, чьи останки Он усердно схоронил, За него перед всевышним Заступился в небесах.
 В сновиденьи благодатном Он явился королю, Белой ризою одеян И сияньем окружен.
 И король, объятый страхом, Ниц повергся перед ним, И вещал ему угодник: "Встань - и миру вновь явись.
 Ты венец утратил царской, Но господь руке твоей Даст победу над врагами, А душе твоей покой".
 Пробудясь, господню волю Сердцем он уразумел, И, с пустынею расставшись, В путь отправился король.
 	 * * *
 Менко Вуич грамоту пишет Своему	 побратиму: "Берегися, Черный Георгий, Над тобой подымается туча, Ярый враг извести тебя хочет, Недруг хитрый, Милош Обренович Он в Хотин подослал потаенно Янка младшего с Павл."ом"
 	 --
 Осердился Георгий П."етрович", Засверкали черные очи, Нахмурились черные брови -
 "HA ДОНДУКОВА-КОРСАКОВА.)
 В Академии наук Заседает князь Дундук. Говорят, не подобает Дундуку такая честь; Почему ж он заседает? Потому что "----" есть.
 	 * * *
 	Кто из богов мне возвратил Того, с кем первые походы И браней ужас я делил, Когда за призраком свободы Нас Брут отчаянный водил? С кем я тревоги боевые В шатре за чашей забывал И кудри, плющем увитые, Сирийским мирром умащал?
 	Ты помнишь час ужасный битвы, Когда я, трепетный квирит, Бежал, нечестно брося щит, Творя обеты и молитвы? Как я боялся! как бежал! Но Эрмий сам незапной тучей Меня покрыл и вдаль умчал И спас от смерти неминучей.
 	А ты, любимец первый мой, Ты снова в битвах очутился... И ныне в Рим ты возвратился В мой домик темный и простой. Садись под сень моих пенатов. Давайте чаши. Не жалей Ни вин моих, ни ароматов. Венки готовы. Мальчик! лей. Теперь не кстати воздержанье: Как дикий скиф хочу я пить. Я с другом праздную свиданье, Я рад рассудок утопить.
 	 СТРАННИК.
 	 I.
 	Однажды странствуя среди долины дикой, Незапно был объят я скорбию великой И тяжким бременем подавлен и согбен, Как тот, кто на суде в убийстве уличен. Потупя голову, в тоске ломая руки, Я в воплях изливал души пронзенной муки И горько повторял, метаясь как больной: "Что делать буду я? Что станется со мной?"
 	 II.
 	И так я сетуя в свой дом пришел обратно. Уныние мое всем было непонятно. При детях и жене сначала я был тих И мысли мрачные хотел таить от них; Но скорбь час от часу меня стесняла боле; И сердце наконец раскрыл я по неволе.
 "О горе, горе нам! Вы, дети, ты жена! - Сказал я, - ведайте; моя душа полна Тоской и ужасом, мучительное бремя Тягчит меня. Идет! уж близко, близко время: Наш город пламени и ветрам обречен; Он в угли и золу вдруг будет обращен И мы погибнем все, коль не успеем вскоре; Обресть убежище; а где? о горе, горе!"
 	 III.
 	Мои домашние в смущение пришли И здравый ум во мне расстроенным почли. Но думали, что ночь и сна покой целебный Охолодят во мне болезни жар враждебный. Я лег, но во всю ночь все плакал и вздыхал И ни на миг очей тяжелых не смыкал. Поутру я один сидел, оставя ложе. Они пришли ко мне; на их вопрос, я то же, Что прежде, говорил. Тут ближние мои, Не доверяя мне, за должное почли Прибегнуть к строгости. Они с ожесточеньем Меня на правый путь и бранью и презреньем Старались обратить. Но я, не внемля им, Все плакал и вздыхал, унынием тесним. И наконец они от крика утомились И от меня, махнув рукою, отступились Как от безумного, чья речь и дикий плач Докучны, и кому суровый нужен врач.
 	 IV.
 	Пошел я вновь бродить - уныньем изнывая И взоры вкруг себя со страхом обращая, Как узник, из тюрьмы замысливший побег, Иль путник, до дождя спешащий на ночлег. Духовный труженик - влача свою веригу, Я встретил юношу, читающего книгу. Он тихо поднял взор - и вопросил меня, О чем, бродя один, так горько плачу я? И я в ответ ему: "Познай мой жребий злобный: Я осужден на смерть и позван в суд загробный - И вот о чем крушусь; к суду я не готов, И смерть меня страшит." 			- "Коль жребий твой таков, - Он возразил, - и ты так жалок в самом деле, Чего ж ты ждешь? зачем не убежишь отселе?" И я: "Куда ж бежать? какой мне выбрать путь?" Тогда: "Не видишь ли, скажи, чего-нибудь" - Сказал мне юноша, даль указуя перстом. Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, Как от бельма врачом избавленный слепец. "Я вижу некий свет", - сказал я наконец. "Иди ж, - он продолжал; - держись сего ты света; Пусть будет он тебе [единственная] мета, Пока ты тесных врат [спасенья] не достиг, Ступай!" - И я бежать пустился в тот же миг.
 	 V.
 	Побег мой произвел в семье моей тревогу, И дети и жена кричали мне с порогу, Чтоб воротился я скорее. Крики их На площадь привлекли приятелей моих; Один бранил меня, другой моей супруге Советы подавал, иной жалел о друге, Кто поносил меня, кто на смех подымал, Кто силой воротить соседям предлагал; Иные уж за мной гнались; но я тем боле Спешил перебежать городовое поле, Дабы скорей узреть - оставя те места, Спасенья верный путь и тесные врата.
 	 * * *
 К кастрату раз пришел скрыпач, Он был бедняк, а тот богач. "Смотри, сказал певец без "-----", - Мои алмазы, изумруды - Я их от скуки разбирал. А! к стати, брат, - он продолжал, - Когда тебе бывает скучно, Ты что творишь, сказать прошу." В ответ бедняга равнодушно: - Я? я "----" себе чешу.
 	 "ПЛЕТНЕВУ."
 Ты мне советуешь, Плетнев любезный, Оставленный роман [наш] продолжать [И строгой] век, расчета век железный, Рассказами пустыми угощать. Ты думаешь, что с целию полезной Тревогу славы можно сочетать, И что		 нашему собрату Брать с публики умеренную плату.
 Ты говоришь: пока Онегин жив, Дотоль роман не кончен - нет причины Его прервать... к тому же план счастлив -
 	 * * *
 Вы за "Онегина" советуете, други, Опять приняться мне в осенние досуги. Вы говорите мне: он жив и не женат. Итак, еще роман не кончен - это клад: Вставляй в просторную"?", вместительную раму Картины новые - открой нам диораму: Привалит публика, платя тебе за вход - (Что даст еще тебе и славу и доход).
 [Пожалуй - я бы рад -] 			 [Так некогда поэт]
 	 * * *
 В мои осенние досуги, В те дни, как любо мне писать, Вы мне советуете, други, Рассказ забытый продолжать. Вы говорите справедливо, Что странно, даже неучтиво Роман не конча перервать, Отдав уже его в печать, Что должно своего героя Как бы то ни было женить, По крайней мере уморить, И лица прочие пристроя, Отдав им дружеский поклон, Из лабиринта вывесть вон.
 Вы говорите: "Слава богу, Покамест твой Онегин жив, Роман не кончен - понемногу Иди вперед; не будь ленив. Со славы, вняв ее призванью, Сбирай оброк хвалой и бранью [Рисуй и франтов городских И милых барышень своих, Войну и бал, дворец и хату, И келью		и харем И с нашей публики [меж тем] Бери умеренную плату, За книжку по пяти рублей - Налог не тягостный, ей"-ей"."
 	 * * *
 	 ... Вновь я посетил Тот уголок земли, где я провел Изгнанником два года незаметных. Уж десять лет ушло с тех пор - и много Переменилось в жизни для меня, И сам, покорный общему закону, Переменился я - но здесь опять Минувшее меня объемлет живо, И, кажется, вечор еще бродил Я в этих рощах. 		Вот опальный домик, Где жил я с бедной нянею моей. Уже старушки нет - уж за стеною Не слышу я шагов ее тяжелых, Ни кропотливого ее дозора.
 	Вот холм лесистый, над которым часто Я сиживал недвижим - и глядел На озеро, воспоминая с грустью Иные берега, иные волны... Меж нив златых и пажитей зеленых Оно синея стелется широко; Через его неведомые воды Плывет рыбак и тянет за собой Убогой невод. По брегам отлогим Рассеяны деревни - там за ними Скривилась мельница, насилу крылья Ворочая при ветре... 		 На границе Владений дедовских, на месте том, Где в гору подымается дорога, Изрытая дождями, три сосны Стоят - одна поодаль, две другие Друг к дружке близко, - здесь, когда их мимо Я проезжал верхом при свете лунном, Знакомым шумом шорох их вершин Меня приветствовал. По той дороге Теперь поехал я, и пред собою Увидел их опять. Они все те же, Все тот же их, знакомый уху шорох - Но около корней их устарелых (Где некогда все было пусто, голо) Теперь младая роща разрослась, Зеленая семья; [кусты] теснятся [Под сенью их как дети.] А вдали Стоит один угрюмый их товарищ Как старый холостяк, и вкруг него По-прежнему все пусто. 		 Здравствуй, племя Младое, незнакомое! не я Увижу твой могучий поздний возраст, Когда перерастешь моих знакомцев И старую главу их заслонишь От глаз прохожего. Но пусть мой внук Услышит ваш приветный шум, когда, С приятельской беседы возвращаясь, Веселых и приятных мыслей полон, Пройдет он мимо вас во мраке ночи И обо мне вспомянет.
 	 * * *
 Я думал, сердце позабыло Способность легкую страдать, Я говорил: тому, что было, Уж не бывать! уж не бывать! Прошли восторги, и печали, И легковерные мечты..... Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты.
 	 * * *
 О бедность! затвердил я наконец Урок твой горький! Чем я заслужил Твое гоненье, властелин враждебный, Довольства враг, суровый сна мутитель?.. Что делал я, когда я был богат, О том упоминать я не намерен: В молчании добро должно твориться, Но нечего об этом толковать. Здесь пищу я найду для дум моих, Я чувствую, что не совсем погибнул Я с участью моей. -
 	 * * *
 Если ехать вам случится От ****	 на *, Там, где Л. струится Меж отлогих берегов, - От большой дороги справа, [Между полем и холмом], Вам представится дубрава, Слева сад и барской дом.
 Летом, в час, как за холмами Утопает солнца шар, Дом [облит] его лучами, Окна блещут как пожар, И, ездой скучая [мимо] 		 развлечен, Путник смотрит невидимо На семейство, на балкон.
 НА ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ ЛУКУЛЛА. 	ПОДРАЖАНИЕ ЛАТИНСКОМУ.
 Ты угасал, богач младой! Ты слышал плач друзей печальных. Уж смерть являлась за тобой В дверях сеней твоих хрустальных. Она, как втершийся с утра Заимодавец терпеливый, Торча в передней молчаливой, 	Не трогалась с ковра.
 В померкшей комнате твоей Врачи угрюмые шептались. Твоих нахлебников, цирцей Смущеньем лица омрачались; Вздыхали верные рабы И за тебя богов молили, Не зная в страхе, что сулили 	Им тайные судьбы.
 А между тем наследник твой, Как ворон к мертвечине падкой, Бледнел и трясся над тобой, Знобим стяжанья лихорадкой. Уже скупой его сургуч Пятнал замки твоей конторы; И мнил загресть он злата горы 	В пыли бумажных куч.
 Он мнил: "Теперь уж у вельмож Не стану няньчить ребятишек; Я сам вельможа буду тож; В подвалах, благо, есть излишек. Теперь мне честность - трын-трава! Жену обсчитывать не буду, И воровать уже забуду 	Казенные дрова!"
 Но ты воскрес. Твои друзья, В ладони хлопая ликуют; Рабы как добрая семья Друг друга в радости целуют; Бодрится врач, подняв очки; Гробовый мастер взоры клонит; А вместе с ним приказчик гонит 	Наследника в толчки.
 Так жизнь тебе возвращена Со всею прелестью своею; Смотри: бесценный дар она; Умей же пользоваться ею; Укрась ее; года летят, Пора! Введи в свои чертоги Жену красавицу - и боги 	Ваш брак благословят.
 	 * * *
 	Когда владыка ассирийский Народы казнию казнил, И Олоферн весь край азийский Его деснице покорил, - Высок смиреньем терпеливым И крепок верой в бога сил, Перед сатрапом горделивым Израил выи не склонил; Во все пределы Иудеи Проникнул трепет. Иереи Одели вретищем алтарь. Народ завыл, объятый страхом, [Главу покрыв] золой и прахом, И внял ему всевышний царь.
 	Притек сатрап к ущельям горным И зрит: их узкие врата Замком замкнуты непокорным; Стеной, "как" поясом узорным, Препоясалась высота.
 	И над тесниной торжествуя, Как муж на страже, в тишине Стоит, белеясь, Ветилуя В недостижимой вышине.
 	Сатрап смутился изумленный - И гнев в нем душу помрачил... И свой совет разноплеменный Он - любопытный - вопросил: "Кто сей народ? и что их сила, И кто им вождь, и отчего Сердца их дерзость воспалила, И их надежда на кого?..." И встал тогда сынов Аммона Военачальник Ахиор [И рек] - и Олоферн [со] трона Склонил "к нему" и слух и взор.
 ПИР ПЕТРА ПЕРВОГО.
 Над Невою резво вьются Флаги пестрые судов; Звучно с лодок раздаются Песни дружные гребцов; В царском доме пир веселый; Речь гостей хмельна, шумна; И Нева пальбой тяжелой Далеко потрясена.
 Что пирует царь великий В Питербурге-городке? Отчего пальба и клики И эскадра на реке? Озарен ли честью новой Русской штык иль русской флаг? Побежден ли швед суровый? Мира ль просит грозный враг?
 Иль в отъятый край у шведа Прибыл Брантов утлый бот, И пошел навстречу деда Всей семьей наш юный флот, И воинственные внуки Стали в строй пред стариком, И раздался в честь Науки Песен хор и пушек гром?
 Годовщину ли Полтавы Торжествует государь, День, как жизнь своей державы Спас от Карла русский царь? Родила ль Екатерина? Именинница ль она, Чудотворца-исполина Чернобровая жена?
 Нет! Он с подданным мирится; Виноватому вину Отпуская, веселится; Кружку пенит с ним одну; И в чело его цалует, Светел сердцем и лицом; И прощенье торжествует, Как победу над врагом.
 Оттого-то шум и клики В Питербурге-городке, И пальба и гром музыки И эскадра на реке; Оттого-то в час веселый Чаша царская полна, И Нева пальбой тяжелой Далеко потрясена.
 	 * * *
 На это скажут мне с улыбкою неверной: Смотрите, вы поэт уклонный, лицемерный, Вы нас морочите - вам слава не нужна, Смешной и суетной Вам кажется она; Зачем же пишете? - Я? для себя. - За что же Печатаете вы? - Для денег. - Ах, мой боже! 	 Как стыдно! - Почему ж?
 ПОДРАЖАНИЕ АРАБСКОМУ.
 Отрок милый, отрок нежный, Не стыдись, навек ты мой; Тот же в нас огонь мятежный, Жизнью мы живем одной. Не боюся я насмешек: Мы сдвоились меж собой, Мы точь в точь двойной орешек Под единой скорлупой.
 	 * * *
 - Не видала ль, девица, Коня моего? - Я видала, видела Коня твоего. - Куда, красна девица, Мой конь пробе"жал?""?" - Твой конь пробе"жал""?" На Дунай реку - 	 ___
 [Бежа"л" твой конь, Тебя проклинал - Тебя проклинал]
 	 Примечания
 (1) вместо этих строк в беловом автографе было: Там, устарелый вождь! как ратник молодой, Искал ты умереть средь сечи боевой. Вотще! Преемник твой стяжал успех, сокрытый В главе твоей. - А ты, всепризнанный, забытый Виновник торжества, почил - и в смертный час С презреньем, может быть, воспоминал о нас!
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1836
 	Д. В. ДАВЫДОВУ.
 Тебе певцу, тебе герою! Не удалось мне за тобою При громе пушечном, в огне Скакать на бешеном коне. Наездник смирного Пегаса, Носил я старого Парнаса Из моды вышедший мундир: Но и по этой службе трудной, И тут, о мой наездник чудный, Ты мой отец и командир. Вот мой Пугач - при первом взгляде Он виден - плут, казак прямой! В передовом твоем отряде Урядник был бы он лихой.
 	 ХУДОЖНИКУ.
 Грустен и весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую: 	 Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе: Сколько богов, и богинь, и героев!... Вот Зевс Громовержец, 	 Вот из подлобья глядит, дуя в цевницу, сатир. Здесь зачинатель Барклай, а здесь совершитель Кутузов 	 Тут Аполлон - идеал, там Ниобея - печаль.... Весело мне. Но меж тем в толпе молчаливых кумиров - 	 Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет; В темной могиле почил художников друг и советник. 	 Как бы он обнял тебя! как бы гордился тобой!
 	 МИРСКАЯ ВЛАСТЬ.
 Когда великое свершалось торжество, И в муках на кресте кончалось божество, Тогда по сторонам животворяща древа Мария-грешница и пресвятая дева, 	 Стояли две жены, В неизмеримую печаль погружены. Но у подножия теперь креста честнаго, Как будто у крыльца правителя градскаго, Мы зрим - поставлено на место жен святых В ружье и кивере два грозных часовых. К чему, скажите мне, хранительная стража? - Или распятие казенная поклажа, И вы боитеся воров или мышей? - Иль мните важности придать царю царей? Иль покровительством спасаете могучим Владыку, тернием венчанного колючим, Христа, предавшего послушно плоть свою Бичам мучителей, гвоздям и копию? Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила Того, чья казнь весь род Адамов искупила, И, чтоб не потеснить гуляющих господ, Пускать не велено сюда простой народ?
 "ПОДРАЖАНИЕ ИТАЛИЯНСКОМУ."
 Как с древа сорвался предатель ученик, Диявол прилетел, к лицу его приник, Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной И бросил труп живой в гортань геенны гладной... Там бесы, радуясь и плеща, на рога Прияли с хохотом всемирного врага И шумно понесли к проклятому владыке, И сатана, привстав, с веселием на лике Лобзанием своим насквозь прожег уста, В предательскую ночь лобзавшие Христа.
 	 * * *
 Напрасно я бегу к сионским высотам, Грех алчный гонится за мною по пятам... Так "?", ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий, Голодный лев следит оленя бег пахучий.
 	(ИЗ ПИНДЕМОНТИ.)
 Не дорого ценю я громкие права, От коих не одна кружится голова. Я не ропщу о том, что отказали боги Мне в сладкой участи оспоривать налоги, Или мешать царям друг с другом воевать; И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура. Все это, видите ль, слова, слова, слова. (1) Иные, лучшие мне дороги права; Иная, лучшая потребна мне свобода: Зависить от властей, зависить от народа - Не все ли нам равно? Бог с ними. 				Никому Отчета не давать, себе лишь самому Служить и угождать; для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи; По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья. 	 - Вот счастье! вот права...
 	 * * *
 Отцы пустынники и жены непорочны, Чтоб сердцем возлетать во области заочны, Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв, Сложили множество божественных молитв; Но ни одна из них меня не умиляет, Как та, которую священник повторяет Во дни печальные Великого поста; Всех чаще мне она приходит на уста И падшего крепит неведомою силой: Владыко дней моих! дух праздности унылой, Любоначалия, змеи сокрытой сей, И празднословия не дай душе моей. Но дай мне зреть мои, о боже, прегрешенья, Да брат мой от меня не примет осужденья, И дух смирения, терпения, любви И целомудрия мне в сердце оживи.
 	 * * *
 Когда за городом, задумчив, я брожу И на публичное кладбище захожу, Решетки, столбики, нарядные гробницы, Под коими гниют все мертвецы столицы, В болоте кое-как стесненные рядком, Как гости жадные за нищенским столом, Купцов, чиновников усопших мавзолеи, Дешевого резца нелепые затеи, Над ними надписи и в прозе и в стихах О добродетелях, о службе и чинах; По старом рогаче вдовицы плач амурный, Ворами со столбов отвинченные урны, Могилы склизкие, которы также тут Зеваючи жильцов к себе на утро ждут, - Такие смутные мне мысли все наводит, Что злое на меня уныние находит. Хоть плюнуть да бежать... 			 Но как же любо мне Осеннею порой, в вечерней тишине, В деревне посещать кладбище родовое, Где дремлют мертвые в торжественном покое. Там неукрашенным могилам есть простор; К ним ночью темною не лезет бледный вор; Близ камней вековых, покрытых желтым мохом. Проходит селянин с молитвой и со вздохом; На место праздных урн и мелких пирамид, Безносых гениев, растрепанных харит Стоит широко дуб над важными гробами, Колеблясь и шумя...
 	 * * *
 	 Exegi monumentum.
 Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не заростет народная тропа, Вознесся выше он главою непокорной 	 Александрийского столпа.
 Нет, весь я не умру - душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит - И славен буду я, доколь в подлунном мире 	 Жив будет хоть один пиит.
 Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой 	 Тунгуз, и друг степей калмык.
 И долго буду тем любезен я народу, Что чувства добрые я лирой пробуждая, Что в мой жестокой век восславил я Свободу 	 И милость к падшим призывал.
 Веленью божию, о муза, будь послушна, Обиды не страшась, не требуя венца, Хвалу и клевету приемли равнодушно, 	 И не оспоривай глупца.
 РОДОСЛОВНАЯ МОЕГО ГЕРОЯ. (ОТРЫВОК ИЗ САТИРИЧЕСКОЙ ПОЭМЫ.)
 Начнем ab ovo: 	 Мой Езерский Происходил от тех вождей, Чей в древни веки парус дерзкий Поработил брега морей. Одульф, его начальник рода, Вельми бе грозен воевода (Гласит Софийский Хронограф). При Ольге сын его Варлаф Приял крещенье в Цареграде С приданым греческой княжны. От них два сына рождены, Якуб и Дорофей. В засаде Убит Якуб, а Дорофей Родил двенадцать сыновей.
 Ондрей, по прозвищу Езерский Родил Ивана да Илью И в лавре схимился Печерской. Отсель фамилию свою Ведут Езерские. При Калке Один из них был схвачен в свалке А там раздавлен как комар Задами тяжкими татар. Зато со славой, хоть с уроном, Другой Езерский, Елизар, Упился кровию татар, Между Непрядвою и Доном, Ударя с тыла в табор их С дружиной суздальцев своих.
 В века старинной нашей славы, Как и в худые времена, Крамол и смут во дни кровавы Блестят Езерских имена. Они и в войске и в совете. На воеводстве, и в ответе (2) Служили доблестно царям. Из них Езерский Варлаам Гордыней славился боярской; За спор то с тем он, то с другим, С большим бесчестьем выводим Бывал из-за трапезы царской, Но снова шел под тяжкий гнев И умер, Сицких пересев. (3)
 Когда от Думы величавой Приял Романов свой венец, Как под отеческой державой Русь отдохнула наконец, А наши вороги смирились, - Тогда Езерские явились В великой силе при дворе, При императоре Петре.... Но извините: статься может, Читатель, вам я досадил; Ваш ум дух века просветил, Вас спесь дворянская не гложет, И нужды нет вам никакой До вашей книги родовой.
 Кто б ни был ваш родоначальник, Мстислав, князь Курбский, иль Ермак, Или Митюшка целовальник, Вам все равно. Конечно, так; Вы презираете отцами, Их славой, частию, правами Великодушно и умно; Вы отреклись от них давно, Прямого просвещенья ради, Гордясь (как общей пользы друг) Красою собственных заслуг, Звездой двоюродного дяди, Иль приглашением на бал Туда, где дед ваш не бывал.
 Я сам - хоть в книжках и словесно Собраться надо мной трунят - Я мещанин, как вам известно, И в этом смысле демократ; Но каюсь: новый Ходаковский, (4) Люблю от бабушки московской Я толки слушать о родне, О толстобрюхой старине. Мне жаль, что нашей славы звуки Уже нам чужды; что спроста Из бар мы лезем в tiers-йtat, Что нам не в прок пошли науки, И что спасибо нам за то Не скажет, кажется, никто.
 Мне жаль, что тех родов боярских Бледнеет блеск и никнет дух; Мне жаль, что нет князей Пожарских, Что о других пропал и слух, Что их поносит и Фиглярин, Что русский ветреный боярин Считает грамоты царей За пыльный сбор календарей, Что в нашем тереме забытом Растет пустынная трава, Что геральдического льва Демократическим копытом Теперь лягает и осел: Дух века вот куда зашел!
 Вот почему, архивы роя, Я разбирал в досужный час Всю родословную героя, О ком затеял свой рассказ, И здесь потомству заповедал. Езерский сам же твердо ведал, Что дед его, великий муж, Имел двенадцать тысяч душ; Из них отцу его досталась Осьмая часть, и та сполна Была давно заложена И ежегодно продавалась; А сам он жалованьем жил И регистратором служил.
 	 * * *
 От западных морей до самых врат восточных Не многие умы от благ прямых и прочных Зло могут отличить... [рассудок] редко нам [Внушает]
 			 --
 "Пошли мне долгу жизнь и многие года!" Зевеса вот о чем и всюду и всегда Привыкли вы молить - но сколькими бедами Исполнен дол"гой""?" век! Во-первых, [как] рубцами, Лицо [морщинами покроется] - оно 				 превращено.
 	 "КН. КОЗЛОВСКОМУ. "
 Ценитель умственных творений исполинских, Друг бардов английских, любовник муз латинских, Ты к мощной древности опять меня манишь, [Ты снова мне]			 велишь. Простясь с	 мечтой и бл"едным""?" идеалом, Я приготовился бороться с Ювеналом, Чьи строгие стихи, неопытный поэт, [Стихами] перевесть я было дал обет. Но, развернув его суровые творенья, Не мог я одолеть пугливого смущенья... [Стихи бесстыдные] прияпами торчат, В них звуки странною гармонией трещат -
 	 * * *
 Была пора: наш праздник молодой Сиял, шумел и розами венчался, И с песнями бокалов звон мешался, И тесною сидели мы толпой. Тогда, душой беспечные невежды, Мы жили все и легче и смелей, Мы пили все за здравие надежды И юности и всех ее затей.
 Теперь не то: разгульный праздник наш С приходом лет, как мы, перебесился, Он присмирел, утих, остепенился, Стал глуше звон его заздравных чаш; Меж нами речь не так игриво льется. Просторнее, грустнее мы сидим, И реже смех средь песен раздается, И чаще мы вздыхаем и молчим.
 Всему пора: уж двадцать пятый раз Мы празднуем лицея день заветный. Прошли года чредою незаметной, И как они переменили нас! Недаром - нет! - промчалась четверть века! Не сетуйте: таков судьбы закон; Вращается весь мир вкруг человека, - Ужель один недвижим будет он?
 Припомните, о други, с той поры, Когда наш круг судьбы соединили, Чему, чему свидетели мы были! Игралища таинственной игры, Металися смущенные народы; И высились и падали цари; И кровь людей то Славы, то Свободы, То Гордости багрила алтари.
 Вы помните: когда возник лицей, Как царь для нас открыл чертог царицын, И мы пришли. И встретил нас Куницын Приветствием меж царственных гостей,- Тогда гроза двенадцатого года Еще спала. Еще Наполеон Не испытал великого народа - Еще грозил и колебался он.
 Вы помните: текла за ратью рать, Со старшими мы братьями прощались И в сень наук с досадой возвращались, Завидуя тому, кто умирать Шел мимо нас... и племена сразились, Русь обняла кичливого врага, И заревом московским озарились Его полкам готовые снега.
 Вы помните, как наш Агамемнон Из пленного Парижа к нам примчался. Какой восторг тогда [пред ним] раздался! Как был велик, как был прекрасен он, Народов друг, спаситель их свободы! Вы помните - как оживились вдруг Сии сады, сии живые воды, Где проводил он славный свой досуг.
 И нет его - и Русь оставил он, Взнесенну им над миром изумленным, И на скале изгнанником забвенным, Всему чужой, угас Наполеон. И новый царь, суровый и могучий, На рубеже Европы бодро стал, [И над землей] сошлися новы тучи, И ураган их
 НА СТАТУЮ ИГРАЮЩЕГО В СВАЙКУ.
 Юноша, полный красы, напряженья, усилия чуждый, 	Строен, легок и могуч, - тешится быстрой игрой! Вот и товарищ тебе, дискобол! Он достоин, клянуся, 	Дружно обнявшись с тобой, после игры отдыхать.
 	НА СТАТУЮ ИГРАЮЩЕГО В БАБКИ.
 Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено 	Бодро оперся, другой поднял меткую кость. Вот уж прицелился..... прочь! раздайся, народ любопытный, 	Врозь расступись; не мешай русской удалой игре.
 	 * * *
 	Альфонс садится на коня; Ему хозяин держит стремя. "Сеньор, послушайтесь меня: Пускаться в путь теперь не время. В горах опасно, ночь близка, Другая вента далека. Останьтесь здесь: готов вам ужин; В камине разложен огонь; Постеля есть - покой вам нужен, А к стойлу тянется ваш конь". - "Мне путешествие привычно И днем и ночью - был бы путь, - Тот отвечает, - неприлично Бояться мне чего-нибудь. Я дворянин, - ни чорт, ни воры Не могут удержать меня, Когда спешу на службу я". И дон Альфонс коню дал шпоры, И едет рысью. Перед ним Одна идет дорога в горы Ущельем тесным и глухим. Вот выезжает он в долину; Какую ж видит он картину? Кругом пустыня, дичь и голь, А в стороне торчит глаголь, И на глаголе том два тела Висят. Закаркав, отлетела Ватага черная ворон, Лишь только к ним подъехал он. То были трупы двух гитанов, Двух славных братьев-атаманов, Давно повешенных и там Оставленных в пример ворам. Дождями небо их мочило, "А" солнце знойное сушило, Пустынный ветер их качал, Клевать их ворон прилетал. И шла молва в простом народе, Что, обрываясь по ночам, Они до утра на свободе Гуляли, мстя своим врагам.
 	Альфонсов конь всхрапел и боком Прошел их мимо, и потом Понесся резво, легким скоком, С своим бесстрашным седоком.
 	 * * *
 Забыв и рощу и свободу, Невольный чижик надо мной Зерно клюет и брызжет воду, И песнью тешится живой.
 "ИЗ ПИСЬМА К ЯКОВЛЕВУ"
 	 Смирдин меня в беду поверг; У торгаша сего семь пятниц на неделе. 	 Его четверг на самом деле 	 Есть после дождичка четверг.
 	 * * *
 От меня вечор Леила Равнодушно уходила. Я сказал: "Постой, куда?" А она мне возразила: "Голова твоя седа". Я насмешнице нескромной Отвечал: "Всему пора! То, что было мускус темный Стало нынче камфора". Но Леила неудачным Посмеялася речам И сказала: "Знаешь сам: Сладок мускус новобрачным, Камфора годна гробам".
 	 Примечания
 (1) Hamlet. (2) в посольстве. (3) Пересесть кого, старинное выражение, значит занять место выше (4) известный любитель древности, умерший несколько лет тому назад
 СТИХОТВОРЕНИЯ 1830-1836
 	Зачем я ею [очарован]? Зачем расстаться должен с ней? Когда б я не был избалован Цыганской жизнию моей.
 		 --
 	Она [глядит на] вас так нежно, Она лепечет так небрежно, Она так тонко весела, Ее глаза так полны чувством, Вечор она с таким искусством Из-под накрытого стола Мне свою ножку подала.
 	 * * *
 Ты просвещением свой разум осветил,
 Ты	 правды лик увидел, И нежно чуждые народы возлюбил,
 И мудро свой возненавидел.
 Когда безмолвная Варшава поднялась,
 И бунтом		 опьянела, И смертная борьба	 началась,
 При клике "Польска не згинела!"
 Ты руки потирал от наших неудач,
 С лукавым смехом слушал вести, Когда		 бежали вскачь,
 И гибло знамя нашей чести.
 	 Варшавы бунт 				 в дыме Поникнул ты "главой""?" и горько возрыдал, 	 Как жид о Иерусалиме.
 РОДРИГ.
 	Чудный сон мне бог послал - С длинной белой бородою В белой ризе предо мною Старец некой предстоял И меня благословлял. Он сказал мне: "Будь покоен, Скоро, скоро удостоен Будешь царствия небес. [Скоро странствию земному] Твоему придет конец. Уж готов"ит" ангел смерти Для тебя святой венец... Путник - ляжешь на ночлеге, В "гавань""?", плаватель, войдешь. [Бедный] пахарь утомленный, Отрешишь волов от плуга На последней борозде.
 	Ныне грешник тот великой, О котором предвещанье Слышал ты		давно - Грешник ждан"ный" [Наконец] к тебе [приидет] Исповедовать себя, И получит разрешенье, И заснешь ты вечным сном".
 	Сон отрадный, благовещный Сердце жадное не смеет И поверить и не верить. Ах, ужели в самом деле Близок я к [моей кон"чине"]? И страшуся и надеюсь, Казни вечныя страшуся, Милосердия надеюсь: Успокой меня, творец. Но твоя да будет воля, Не моя. - Кто там идет?..
 	 * * *
 О нет, мне жизнь не надоела, Я жить люблю, я жить хочу, Душа не вовсе охладела, Утратя молодость свою. Еще хранятся наслажденья Для любопытства моего, Для милых снов воображенья, [Для чувств]		 всего.
 СТИХОТВОРЕНИЯ РАЗНЫХ ГОДОВ (1814-1836)
 Там на брегу, где дремлет лес священный, 	 Твое я имя повторял; Там часто я бродил уединенный И в даль глядел... и милой встречи ждал.
 ЗОЛОТО И БУЛАТ.
 "Все мое", - сказало злато; "Все мое", - сказал булат. "Все куплю", - сказало злато; "Все возьму", - сказал булат.
 	 * * *
 Не знаю где, но не у нас, Достопочтенный лорд Мидас, С душой посредственной и низкой, Чтоб не упасть дорогой склизкой, Ползком прополз в известный чин И стал известный господин. Еще два слова об Мидасе: Он не хранил в своем запасе Глубоких замыслов и дум; Имел он не блестящий ум, Душой не слишком был отважен; За то был сух, учтив и важен. Льстецы героя моего, Не зная, как хвалить его, Провозгласить решились тонким...
 РУССКОМУ ГЕСНЕРУ.
 Куда ты холоден и cyx! Как слог твой чопорен и бледен! Как в изобретеньях ты беден! Как утомляешь ты мой слух! Твоя пастушка, твой пастух Должны ходить в овчинной шубе: Ты их морозишь налегке! Где ты нашел их: в шустер-клубе. Или на Красном кабачке?
 "ЩЕРБИНИНУ."
 Житье тому, мой милый друг, Кто страстью глупою не болен, Кому влюбиться недосуг, Кто занят всем и всем доволен - Его не ведает печаль; Его забавы бесконечны, Он создал мысленно сераль И в нем блаженствует, беспечный!
 	 * * *
 Твои догадки - сущий вздор: Моих стихов ты не проникнул. Я знаю, ты картежный вор, Но от вина ужель отвыкнул?
 	 * * *
 Когда Потемкину в потемках Я на Пречистенке найду, То пусть с Булгариным в потомках Меня поставят наряду.
 	 * * *
 Когда так нежно, так сердечно, Так радостно я встретил вас, Вы удивилися, конечно, Досадой хладно воружась.
 [Вечор в счастливом усыпленьи "			 " Мое живое сновиденье Ваш милый образ озарил.]
 С тех пор я	 слезами Мечту прелестную зову. Во сне был осчастливлен вами И благодарен наяву.
 ОТРЫВКИ

	1826 ***
 Восстань, восстань, пророк России, В позорны ризы облекись, Иди, и с вервием на выи К у."бийце""?" г."нусному""?" явись.
 ***
 И я бы мог, как [шут на]
 ***
 На разность утренних одежд
 ***
 [Пока в нас сердце замирает]

	1827 ***
 Символы верности любя, Она с"упруга""?" почитает

	1828 ***
 Но ты забудь меня, мой друг, Забудь меня, как забывают Томительный печальный сон, Когда [по утру отлетают] [И тень и ]
 ***
 [Но вы во мне почтили годы]
 ***
 Волненьем жизни утомленный, Оставя заблуждений путь, Я сердце"м" алчу отдохнуть И близ тебя, мой друг бесценный
 ***
 [Проснулся я -] [последний сон] [Исчез] -	 [улетает], [Но]		 [небосклон] Еще		 почивает
 ***
 В рюмке светлой предо мною Брыжжет, пенится вино.

	1829 ***
 Трудясь над образом прелестной Ушаковой
 ***
 [	было мне твое влиянье]
 ***
 О сколько нам открытий чудных Готовят просвещенья дух И Опыт, [сын] ошибок трудных, И Гений, [парадоксов] друг, [И Случай, бог изобретатель]

	1830 *** 		 В пустыне [Пробился ключ], Обложен камнями простыми.
 ***
 Тому [одно, одно] мгновенье Она цвела, свежа, пышна - И вот уж вянет - и 			 [опалена] Иль жар твоей груди Младую розу опалил -
 ***
 "Тебя зову на томной лире, [Но] где найду мой идеал? И кто поймет меня в сем мире?" Но Анатоль не понимал...
 ***
 Надо мной в лазури ясной Светит звездочка одна, Справа - запад темно-красный, Слева - бледная луна.
 ***
 			 строгий свет Смягчил свои предубежденья, Или простил мне заблужденья Давно минувших темных лет.
 ***
 [Есть место на земле]
 ***
 		 и дурак 		 "та"к и сяк 		 боже"?" 		 "дру"зья "?"

	1831 ***
 Так старый хрыч, цыган Илья, Глядит на удаль плясовую Да чешет голову седую, Под лад плечами шевеля.
 ***
 Ну, послушайте, дети: жил-был в старые годы 	 Живописец, католик усердный

	1832 ***
 Одни стихи ему читала, И щеки рделися у ней, И тихо грудь ее дышала: "Приди - жених души моей".
 ***
 Желал я душу освежить, Бывалой жизнию пожить В забвеньи сладком близ друзей Минувшей юности моей. 	 ____
 Я ехал в дальные края; [Не шумных	 жаждал я], Искал не злата, не честей, В пыли средь копий и мечей

	1833 ***
 В славной, в Муромской земле, В Карачарове селе Жил-был дьяк с своей дьячихой. Под конец их жизни тихой Бог отраду им послал - Сына им он даровал.
 ***
 				 Толпа глухая, Крылатой новизны любовница [слепая], [Надменных] [баловней] меня[ет] каждый день И			 с ступени на ступень Летят кумиры их, увенчанные ею.

	1835 ***
 То было вскоре после боя, Как "счастье" бросило героя, И рать побитая кругом Лежала
 ***
 Как редко плату получает [В"еликой" д(обрый) чел"овек) "				 " 			 в кой-то век 	 ____
 За все заботы и досады (И то дивиться всякий рад!) Берет достойные награды Или достоин сих наград.
 ***
 Не вижу я твоих очей, И сладострастных и суровых
 1830-1836
 ***
 Друг сердечный мне намедни говорил: По тебе я, красна девица, изныл, На [жену] свою взглянуть я не хочу А я все-таки
 ***
 [Конечно] презирать не трудно Отдельно каждого глупца, Сердиться так же безрассудно И на отдельного страмца. 	 ____
 Но что		 чудно - Всех вместе презирать и трудно - 	 ____
 Их эпиграммы площадные, Из Бьеврианы занятые
 ***
 Воды глубокие Плавно текут. Люди премудрые Тихо живут.
 ***
 Сей белокаменный фонтан, Стихов узором испещренный, [Сооружен и изваян] "				 " [Железный ковшик] "				 " 		[цепью прицепленный] [Кто б ни был ты: пастух, Рыбак иль странник утомленный], Приди и пей.
 ***
 Еще в ребячестве [бессмысленно лукавом] Я встретил старика с плешивой головой, С очами быстрыми, зерцалом мысли зыбкой, С устами, сжатыми наморщенной улыбкой.
 1824-1836
 ***
 Ночь светла; в небесном поле Ходит Веспер золотой. Старый дож плывет в гондоле С догарессой молодой.
 ПЛАН НЕНАПИСАННОГО СТИХОТВОРЕНИЯ
 1835-1836
 PROLOGUE.
 	Я посетил твою могилу - но там тесно; les morts m'en distarai"en"t - теперь иду на поклонение в Ц."арское" С."ело" и в Баб"олово." 	Ц."арское" С."ело"!... (Gray) les jeux du Lyсйе, nos lезоns... Delvig et Kuchel"becker", la pойsie - 	Баб"олово"
 DUBIA

	1827 "КЖ. С. А. УРУСОВОЙ."
 Не веровал я троице доныне: Мне бог тройной казался все мудрен; Но вижу вас и, верой одарен, Молюсь трем грациям в одной богине.

	1834 НАДПИСЬ К ВОРОТАМ ЕКАТЕРИНГОФА.
 Хвостовым некогда воспетая дыра! Провозглашаешь ты природы русской скупость, 	 Самодержавие Петра 	 И Милорадовича глупость.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) "Неистовый Орланд". (итал.) (2) Альфиери. (итал.) (3) Ты знаешь край. Вильг."ельм" Мейст."ер". (нем.) (4) К господину Дау. (англ.) (5) Любовь, изгнание. (франц.) (6)	 Нетти. (англ.) (7)	 Р и О. (8)	 Н и В. (9) Прочь, непосвященные. (лат.) (10) Таким я был прежде, и таков я и ныне. (франц.) (11)	 Сен-При. (франц.) (12) He презирай сонета, критик. 		 Вордсворт. (англ.) (13) Это возраст Керубино... (франц.) (14) Мемуары Бурьена. (франц.) (15) Барри Корнуэл. (англ.) (16) Твое здоровье, Мери. (англ.) (17) Постскриптум (приписка). (лат.) (18) Мальчик, прислужник пира. (лат.)
 (19) Гузла, или избранные иллирийские стихотворения, собранные в Далмации, Боснии, Кроации и Герцеговине. (франц.)
 (20) Париж, 18 января 1835. Я думал, милостивый государь, что у Гузлы было только семь читателей, в том числе вы, я и корректор: с большим удовольствием узнаю, что могу причислить к ним еще двух, что составляет в итоге приличное число девять и подтверждает поговорку никто не пророк в своем отечестве. Буду отвечать на ваши вопросы чистосердечно. Гузлу я написал по двум мотивам, во-первых, я хотел посмеяться над "местным колоритом", в который мы слепо ударились в лето от рождества Христова 1827. Для объяснения второго мотива расскажу вам следующую историю. В том же 1827 году мы с одним из моих друзей задумали путешествие по Италии. Мы набрасывали карандашом по карте наш маршрут. Так мы прибыли в Венецию разумеется, на карте где нам надоели встречавшиеся англичане и немцы, и я предложил отправиться в Триест, а оттуда в Рагузу. Предложение было принято, но кошельки наши были почти пусты, и эта "несравненная скорбь", как говорил Рабле, остановила нас на полдороге. Тогда я предложил сначала описать ваше путешествие, продать книгопродавцу и вырученные деньги употребить на то, чтобы проверить, во многом ли мы ошиблись. На себя я взял собирание народных песен и перевод их; мне было выражено недоверие, но на другой же день я доставил моему товарищу по путешествию пять или шесть переводов. Осень я провел в деревне. Завтрак у нас был в полдень, я же вставал в десять часов; выкурив одну или две сигары и не зная, что делать до прихода дам в гостиную, я писал балладу. Из них составился томик, который я издал под большим секретом, и мистифицировал им двух или трех лиц. Вот мои источники, откуда я почерпнул этот столь превознесенный "местный колорит": во-первых, небольшая брошюра одного французского консула в Баньялуке. Ее заглавие я позабыл, но дать о ней понятие нетрудно. Автор старается доказать, что босняки настоящие свиньи, и приводит этому довольно убедительные доводы. Местами он употребляет иллирийские слова, чтобы выставить напоказ свои знания (на самом деле, быть-может, он знал не больше моего). Я старательно собрал все эти слова и помест
 ил их в примечания. Затем я прочел главу: О нравах морлаков [итал.] из "Путешествия по Далмации" Фортиса. Там я нашел текст и перевод чисто иллирийской заплачки жены Ассана-Аги; но песня эта переведена стихами. Мне стоило большого труда получить подстрочный перевод, для чего приходилось сопоставлять повторяющиеся слова самого подлинника с переложением аббата Фортиса. При некотором терпении я получил дословный перевод, но относительно некоторых мест все еще затруднялся. Я обратился к одному из моих друзей, знающему по-русски, прочел ему подлинник, выговаривая его на итальянский манер, и он почти вполне понял его. Замечательно, что Нодье, откопавший Фортиса и балладу Ассана-Аги и переведший с поэтического перевода аббата, еще более опоэтизировав его в своей прозе, прокричал на всех перекрестках, что я обокрал его. Вот первый стих в иллирийском тексте: LЧто белеется на горе зеленойv [иллир.] Фортис перевел: LЧто же белеет средь зеленого лесаv [итал.]. Нодье перевел Bosco зеленеющая равнина; он промахнулся, потому что, как мне объяснили, gorje означает: гора. Вот и вся история. Передайте г. Пушкину мои извинения. Я горжусь и стыжусь вместе с тем, что и он попался и проч. (франц.)
 (21) [Заметка о Иакинфе Маглановиче.

 Иакинф Магланович единственный мне знакомый гусляр, который в то же время был бы поэтом; большинство гусляров повторяют старые песни, или самое большое сочиняют подражания, заимствуя стихов двадцать из одной баллады, столько же из другой, и связывая все это при помощи скверных стихов собственного изделия.
 Поэт наш родился в Звониграде, как он сам говорит об этом в балладе "Шиповник в Велико". Он был сын сапожника, и его родители, повидимому, не сильно беспокоились об его образовании, ибо он не умеет ни читать, ни писать. В возрасте восьми лет он был похищен чинженегами или цыганами. Эти люди увели его в Боснию, где и обучали своему искусству, и без труда обратили его в магометанство, исповедываемое большинством среди них [все эти подробности были сообщены мне в 1817 году самим Маглановичем.]. Один "айан" или старшина в Ливне отнял его у цыган и взял себе в услужение, где он и пробыл несколько лет. Ему было пятнадцать лет, когда один католический монах обратил его в христианство, рискуя быть посаженным на кол в случае обнаружения этого; ибо турки отнюдь не поощряют миссионерской деятельности. Юный Иакинф недолго задумывался над тем, чтобы покинуть своего хозяина, достаточно сурового, как и большинство босняков; но, уходя из его дома, он задумал отмстить за дурное обращение. Однажды ночью, в грозу, он ушел из Ливно, захватив с собой шубу и саблю хозяина, с несколькими цехинами, какие ему удалось похитить. Монах, окрестивший его, сопровождал его в бегстве, совершенном, вероятно, по его совету.
 От Ливно до Синя, в Далмации, миль двенадцать. Беглецы скоро прибыли туда, под покровительство венецианского правительства, в безопасности от преследований айана. Здесь-то Магланович сочинил свою первую песню; он воспел свое бегство в балладе, которая привлекла внимание некоторых, и с нее-то началась его известность [я тщетно разыскивал эту балладу. Сам Магланович ее забыл или, может-быть, стыдился петь мне первый свой поэтический опыт].
 Но он был без средств к существованию, а по природе своей не был расположен к труду. Благодаря морлацкому гостеприимству некоторое время он жил на подаяния сельских жителей, отплачивая им пением какой-нибудь заученной им старинной песни. Вскоре он сочинил несколько новых песен на случаи свадеб и погребений, и его присутствие стало настолько необходимым, что ни один праздник не считался удачным, если на нем не было Маглановича со своей гузлой.
 Так он жил в окрестностях Синя, мало беспокоясь о своих родных, судьба которых ему доныне осталась неизвестной, так как со дня похищения он ни разу не бывал в Звониграде.
 В двадцать пять лет это был красивый молодой человек, сильный, ловкий, прекрасный охотник и сверх того знаменитый поэт и музыкант; его уважали все, в особенности девушки. Та, которой он отдавал предпочтение, звалась Марией и была дочерью богатого морлака, по имени Злариновича. Он легко добился взаимности, и по обычаю, похитил ее. У него был соперник по имени Ульян, нечто вроде местного сеньора, который заранее проведал о похищении. Иллирийские нравы таковы, что отвергнутый любовник легко утешается и не косится на своего счастливого соперника; но этот Ульян решил ревновать и препятствовать счастью Маглановича. В ночь похищения он явился с двумя слугами в ту минуту, когда Мария села на лошадь, чтобы следовать за возлюбленным. Ульян угрожающим голосом приказал остановиться. Соперники, по обычаю, были вооружены. Магланович выстрелил первый и убил сеньора Ульяна. Если бы у него была семья, то она поддержала бы его, и он не покинул бы страны из-за таких пустяков; но он был одинок, против него готовая на месть семья убитого. Он быстро пришел к решению и скрылся с женой в горах, где присоединился к гайдукам [род разбойников].
 Он долго жил с ними и даже был ранен в лицо при схватке с пандурами [полицейские солдаты]. Наконец, заработав кое-какие деньги, как я полагаю, не особенно честным способом, он оставил горы, купил скот и поселился в Каттаро с женой и детьми. Дом его около Смоковича, на берегу речонки или потока, впадающего в озеро Врана. Жена и дети заняты коровами и фермой; он же вечно в разъездах; часто посещает он своих старинных друзей гайдуков, но не принимает уже участия в их опасном промысле.
 Я встретил его в Заре впервые в 1816 г. В то время я свободно говорил поиллирийски и сильно желал услышать какого-нибудь известного поэта. Мой друг, уважаемый воевода Николай [итал.], встретил в Белграде месте своего жительства
 Иакинфа Маглановича, ему ранее известного, и зная, что он направлялся в Зару, снабдил его письмом ко мне. Он писал мне, что если я желаю послушать гусляра, то должен сперва подпоить его, ибо вдохновение на него сходило лишь тогда, когда он бывал почти пьян.
 Иакинфу было в то время около шестидесяти лет. Это высокий человек, еще крепкий и сильный для своего возраста, широкоплечий, с необычайно толстой шеей; лицо его удивительно загорелое, глаза маленькие и слегка приподнятые по углам, орлиный нос, довольно красный от крепких напитков, длинные белые усы и густые черные брови; все это вместе дает образ, незабываемый для того, кто видел его хоть раз. Прибавьте к тому длинный шрам через бровь и вдоль щеки. Непостижимо, как он не лишился глаза при таком ранении. Голова у него была бритая, по почти всеобщему обычаю, и носил он черную барашковую шапку; платье его было очень поношенное, но притом весьма опрятное.
 Войдя ко мне в комнату, он передал мне письмо воеводы и присел без стеснения. Когда я прочел письмо, он сказал тоном довольно презрительного сомнения: так вы говорите по-иллирийски. Я ответил немедленно на этом языке, что достаточно понимаю по-иллирийски, чтобы оценить его песни, которые мне очень хвалили. Ладно, ладно, отвечал он, но я хочу есть и пить; я буду петь, когда поем. Мы вместе пообедали. Мне казалось, что он голодал по меньшей мере дня четыре, с такой жадностью он ел. По совету воеводы, я подливал ему, и друзья мои, которые, услышав о его приходе, пришли ко мне, наполняли его стакан ежеминутно. Мы надеялись, что, когда этот необычайный голод и жажда будут удовлетворены, наш гость соблаговолит нам что-нибудь спеть. Но ожидания наши оказались напрасны. Внезапно он встал из-за стола и, опустившись на ковер у огня (дело было в декабре), заснул в пять минут, и не было никакой возможности разбудить его.
 Я был удачливее в другой раз: я постарался напоить его лишь настолько, чтобы воодушевить его, и тогда он спел мне много баллад, находящихся в этом сборнике.
 Должно-быть голос его прежде был хорош, но тогда он был немного разбит. Когда он пел, играя на гузле, глаза его оживали, и лицо принимало выражение дикой красоты, которую художники охотно заносят на полотно.
 Он со мной расстался довольно странным способом: пять дней жил он у меня и на шестой утром ушел, и я тщетно ждал его до вечера. Мне сказали, что он ушел из Зары к себе домой; но в то же время я заметил исчезновение пары английских пистолетов, которые, до его поспешного ухода, висели у меня в комнате. Я должен добавить к его чести, что он мог равным образом унести и мой кошелек и золотые часы, которые были раз в десять дороже, чем взятые им пистолеты.
 В 1817 году я провел дня два в его доме, где он принял меня, выказав живейшую радость. Жена его и все дети и внуки окружили меня и обнимали, а когда я ушел от них, старший сын служил мне проводником в горах в течение нескольких дней, причем невозможно было уговорить его принять какое бы то им было вознаграждение. (франц.)]
 (22) Я воздвиг памятник. (лат.) (23) Польша не погибла! (польск.) (24) Пролог. (франц.) (25) мертвецы меня отвлекали. (франц.) (26)(Грей) лицейские игры, наши уроки... Дельвиг и Кюхель"бекер", поэзия. (франц.) (27) Варнта. (англ.) (28) Сомнительные. (лат.)

 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) Фонтаном слез.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках, следствие чувства превосходства, быть может мнимого. Из частного письма. (2) Будь здоров. (3) Безделье. (4) О, деревня! 		 Гораций (5) Она была девушка, она была влюблена. 		 Мальфилатр (6) Нравственность в природе вещей. 		 Неккер (7) Что вы напишете на этих листках? (8) Вся ваша Аннета. (9) Проснитесь, спящая красотка. (10) Прекрасная Нина. (11) Прекрасная Татьяна. (12) Там, где дни облачны и кратки, родится племя, которому умирать не больно. 					 Петрарка (13) Но времена иные. (14) Мой ангел! "Пашенька!" (15) Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай. 				 Байрон (16) благопристойности... (17) вульгарно (18) И отлично. (19) "благословенна" "иль" "мой кумир" (20) Оставьте всякую надежду, вы, сюда входящие. (21) Все знали, что он употребляет белила; и я, совершенно этому не веривший, начал догадываться о том не только по улучшению цвета его лица или потому, что находил баночки из-под белил на его туалете, но потому, что, зайдя однажды утром к нему о комнату, я застал его за чисткой ногтей при помощи специальной щеточки; это занятие он гордо продолжал в моем присутствии. Я решил, что человек, который каждое утро проводит два часа за чисткой ногтей, может потратить несколько минут, чтобы замазать белилами недостатки кожи.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
 (1) Муза венчает славу, а слава Музу
 (2) Ну!..
 (3) Что это значит "православние"?.. Рвань окаянная, проклятая сволочь! Чорт возьми, мейн герр, сударь, я прямо взбешен: можно подумать, что у них нет рук, чтобы драться, а только ноги, чтобы удирать.
 (4)	 Позор.
 (5)	 Тысячу дьяволов! Я не сдвинусь отсюда ни на шаг - раз дело начато, надо его кончить. Что вы скажете на это, мейн герр?
 (6)	 Вы правы.
 (7)	 Чорт, дело становится жарким! Этот дьявол - Самозванец, как они его называют, отчаянный головорез "в подлиннике грубее". Как вы полагаете, мейн герр?
 (8)	 О да!
 (9)	 Вот глядите, глядите! Завязался бой в тылу у неприятеля. Это наверно ударил молодой Басманов.
 (10)	 Я так полагаю.
 (11)	 А вот и наши немцы! - Господа!.. Мейн герр, велите же им построиться и, чорт возьми, пойдем в атаку!
 (12)	 Отлично. Стой!
 (13)	 Марш!
 (14)	 С нами бог!
 (15)	 "Скупой рыцарь" (англ.)
 (16)	 (в сторону)
 (17)	 О вы, которые знаете... (итал.)
 (18) Лепорелло. О преславная статуя великого командора!.. Ах, хозяин! (Дон Жуан) (итал.)
 (19)	 чумный город
 (20) A. M. D. - Ave Mater Dei, Славься, Матерь Божья. (лат.)
 (21) Свет небесный, святая роза! (лат.)
 (22) Действие I 	Папесса дочь честного ремесленника, который дивится ее учености, простоватая мать, не видящая в этом ничего хорошего. Жильбер приглашает ученого посмотреть на его [семью] дочь - чудо в семье. Приготовления, в которых матери приходится все делать одной. 	Страсть к знанию. 	Ученый (демон знания) является среди всех собравшихся, по приглашению Жильбера. - Он беседует только с Жанной и уходит. Пересуды женщин, радость отца - заботы и гордость дочери. Она убегает из дому, чтобы отправиться в Англию "?" учиться в университете. 	Она перед св. Симоном. Честолюбие.
 (23) Действие II 	Жанна в университете под именем Жана Майнцского. Она сближается с молодым испанским дворянином [который отвлекает ее, но она преодолевает это]. - Любовь, ревность, дуэль - в рассказе. Жанна защищает диссертацию и становится доктором. 	Жанна в качестве настоятеля монастыря; строгий устав, который она там вводит. Монахи жалуются... 	Жанна в Риме, кардиналом, [ее слава], папа умирает. - [Конклав]- ее делают папой -
 (24) Действие III 	Жанна начинает скучать. Появляется испанский посланник, ее товарищ в годы ученья. [Она его ревнует]. Они узнают друг друга. Она грозит ему инквизицией, а он разоблачением. Он пробирается к ней. Она становится его любовницей. Она рожает между Колизеем и монастырем.** Дьявол ее уносит.
 	*** (25) Если это будет драмой, она слишком будет напоминать "Фауста" - лучше сделать из этого поэму в стиле "Кристабель" или же в октавах.
 БРАТЬЯ РАЗБОЙНИКИ
 1821-1822
 	Не стая воронов слеталась На груды тлеющих костей, За Волгой, ночью, вкруг огней Удалых шайка собиралась. Какая смесь одежд и лиц, Племен, наречий, состояний! Из хат, из келий, из темниц Они стеклися для стяжаний! Здесь цель одна для всех сердец - Живут без власти, без закона. Меж ними зрится и беглец С брегов воинственного Дона, И в черных локонах еврей, И дикие сыны степей, Калмык, башкирец безобразный, И рыжий финн, и с ленью праздной Везде кочующий цыган! Опасность, кровь, разврат, обман - Суть узы страшного семейства Тот их, кто с каменной душой Прошел все степени злодейства; Кто режет хладною рукой Вдовицу с бедной сиротой, Кому смешно детей стенанье, Кто не прощает, не щадит, Кого убийство веселит, Как юношу любви свиданье.
 	Затихло все, теперь луна Свой бледный свет на них наводит, И чарка пенного вина Из рук в другие переходит. Простерты на земле сырой Иные чутко засыпают, И сны зловещие летают Над их преступной головой. Другим рассказы сокращают Угрюмой ночи праздный час; Умолкли все - их занимает Пришельца нового рассказ, И все вокруг его внимает:
 	"Нас было двое: брат и я. Росли мы вместе; нашу младость Вскормила чуждая семья: Нам, детям, жизнь была не в радость; Уже мы знали нужды глас, Сносили горькое презренье, И рано волновало нас Жестокой зависти мученье. Не оставалось у сирот Ни бедной хижинки, ни поля; Мы жили в горе, средь забот, Наскучила нам эта доля, И согласились меж собой Мы жребий испытать иной; В товарищи себе мы взяли Булатный нож да темну ночь; Забыли робость и печали, А совесть отогнали прочь.
 	Ах, юность, юность удалая! Житье в то время было нам, Когда, погибель презирая, Мы все делили пополам. Бывало только месяц ясный Взойдет и станет средь небес, Из подземелия мы в лес Идем на промысел опасный. За деревом сидим и ждем: Идет ли позднею дорогой Богатый жид иль поп убогой, - Все наше! все себе берем. Зимой бывало в ночь глухую Заложим тройку удалую, Поем и свищем, и стрелой Летим над снежной глубиной. Кто не боялся нашей встречи? Завидели в харчевне свечи - Туда! к воротам, и стучим, Хозяйку громко вызываем, Вошли - все даром: пьем, едим И красных девушек ласкаем!
 	И что ж? попались молодцы; Не долго братья пировали; Поймали нас - и кузнецы Нас друг ко другу приковали, И стража отвела в острог.
 	Я старший был пятью годами И вынесть больше брата мог. В цепях, за душными стенами Я уцелел - он изнемог. С трудом дыша, томим тоскою, В забвеньи, жаркой головою Склоняясь к моему плечу, Он умирал, твердя всечасно: "Мне душно здесь... я в лес хочу... Воды, воды!.." но я напрасно Страдальцу воду подавал: Он снова жаждою томился, И градом пот по нем катился. В нем кровь и мысли волновал Жар ядовитого недуга; Уж он меня не узнавал И поминутно призывал К себе товарища и друга. Он говорил: "где скрылся ты? Куда свой тайный путь направил? Зачем мой брат меня оставил Средь этой смрадной темноты? Не он ли сам от мирных пашен Меня в дремучий лес сманил, И ночью там, могущ и страшен, Убийству первый научил? Теперь он без меня на воле Один гуляет в чистом поле, Тяжелым машет кистенем И позабыл в завидной доле Он о товарище совсем!.." То снова разгорались в нем Докучной совести мученья: Пред ним толпились привиденья, Грозя перстом издалека. Всех чаще образ старика, Давно зарезанного нами, Ему на мысли приходил; Больной, зажав глаза руками, За старца так меня молил: "Брат! сжалься над его слезами! Не режь его на старость лет... Мне дряхлый крик его ужасен... Пусти его - он не опасен; В нем крови капли теплой нет... Не смейся, брат, над сединами, Не мучь его... авось мольбами Смягчит за нас он божий гнев!.." Я слушал, ужас одолев; Хотел унять больного слезы И удалить пустые грезы. Он видел пляски мертвецов, В тюрьму пришедших из лесов То слышал их ужасный шопот, То вдруг погони близкий топот, И дико взгляд его сверкал, Стояли волосы горою, И весь как лист он трепетал. То мнил уж видеть пред собою На площадях толпы людей, И страшный ход до места казни, И кнут, и грозных палачей... Без чувств, исполненный боязни, Брат упадал ко мне на грудь. Так проводил я дни и ночи, Не мог минуты отдохнуть, И сна не знали наши очи.
 	Но молодость свое взяла: Вновь силы брата возвратились, Болезнь ужасная прошла, И с нею грезы удалились. Воскресли мы. Тогда сильней Взяла тоска по прежней доле; Душа рвалась к лесам и к воле, Алкала воздуха полей. Нам тошен был и мрак темницы, И сквозь решетки свет денницы, И стражи клик, и звон цепей, И легкой шум залетной птицы.
 	По улицам однажды мы, В цепях, для городской тюрьмы Сбирали вместе подаянье, И согласились в тишине Исполнить давнее желанье; Река шумела в стороне, Мы к ней - и с берегов высоких Бух! поплыли в водах глубоких. Цепями общими гремим, Бьем волны дружными ногами, Песчаный видим островок И, рассекая быстрый ток, Туда стремимся. Вслед за нами Кричат: "лови! лови! уйдут!" Два стража издали плывут, Но уж на остров мы ступаем, Оковы камнем разбиваем, Друг с друга рвем клочки одежд, Отягощенные водою... Погоню видим за собою; Но смело, полные надежд, Сидим и ждем. Один уж тонет, То захлебнется, то застонет И как свинец пошел ко дну. Другой проплыл уж глубину, С ружьем в руках, он в брод упрямо, Не внемля крику моему, Идет, но в голову ему Два камня полетели прямо - И хлынула на волны кровь; Он утонул - мы в воду вновь, За нами гнаться не посмели, Мы берегов достичь успели И в лес ушли. Но бедный брат... И труд и волн осенний хлад Недавних сил его лишили: Опять недуг его сломил, И злые грезы посетили. Три дня больной не говорил И не смыкал очей дремотой; В четвертый грустною заботой, Казалось, он исполнен был; Позвал меня, пожал мне руку, Потухший взор изобразил Одолевающую муку; Рука задрогла, он вздохнул И на груди моей уснул.
 	Над хладным телом я остался, Три ночи с ним не расставался, Все ждал, очнется ли мертвец? И горько плакал. Наконец Взял заступ; грешную молитву Над братней ямой совершил И тело в землю схоронил... Потом на прежнюю ловитву Пошел один... Но прежних лет Уж не дождусь: их нет, как нет! Пиры, веселые ночлеги И наши буйные набеги - Могила брата все взяла. Влачусь угрюмый, одинокой, Окаменел мой дух жестокой, И в сердце жалость умерла Но иногда щажу морщины: Мне страшно резать старика; На беззащитные седины Не подымается рука. Я помню, как в тюрьме жестокой Больной, в цепях, лишенный сил, Без памяти, в тоске глубокой За старца брат меня молил".
 ОТРЫВКИ И НАБРОСКИ
 	 I.
 	 "ВАДИМ"
 	 Вадим. Ты видел Новгород; ты слышал глас народа; Скажи, Рогдай - жива ль славянская свобода? Иль князя чуждого покорные рабы Решились оправдать гонения судьбы?
 	 Рогдай. Вадим, надежда есть, народ нетерпеливый, Старинной вольности питомец горделивый, Досадуя, влачит позорный свой ярем; Как иноземный гость, неведомый никем, Являлся я в домах, на стогнах и на вече. Вражду к правительству я зрел на каждой встрече... Уныние везде, торговли глас утих, Встревожены умы, таится пламя в них. Младые граждане кипят и негодуют - Вадим, они тебя с надеждой именуют...
 	 Вадим. Безумные! Давно ль они в глазах моих Встречали торжеством властителей чужих И вольные главы под иго преклоняли? Изгнанью моему давно ль рукоплескали?.. Теперь зовут меня - а завтра может вновь. Неверна их вражда, неверна их любовь, Но я не изменю -
 	 ***
 	 II.
 - Скажи, какой судьбой друг другу мы попались? В одном углу живем - а месяц не видались. Откуда и куда? - Я шел к тебе, сестра. Хотелось мне с тобой увидеться. - Пора. - Ей богу, занят был. - Да чем? - Делами, службой. Я, право, дорожу, сестра, твоею дружбой. Люблю тебя душой, и рад бы иногда С тобою посидеть... Но, видишь ли, бедаНикак не съедемся: я дома, ты в карете - 			 - Но мы могли бы в свете Видаться каждый день. - Конечно! я бы мог - Пуститься в [знатный] "свет". Нет, нет, избави бог! По счастью, модный круг совсем теперь не в моде. Мы, знаешь, милая, все нынче на свободе. Не ездим в общества, не знаем наших дам. Мы их оставили на жертву [старикам], Любезным баловням осьмнадцатого века. А впрочем - не найдешь живого человека В отборном обществе. - Хвалиться есть ли чем? Что тут хорошего? Ну, я прощаю тем, Которые, пустясь в пятнадцать лет на волю, Привыкли [нехотя] лишь к пороху [да к] полю. Казармы нравятся им больше наших зал. Но ты, который в век в биваках не живал, Который не видал походной пыли сроду - Зачем перенимать у них пустую моду? Какая нужда в том? - В кругу своем они О дельном говорят, читают Жомини. - Да ты не читывал с тех пор, как ты родился. Ты шлафорком одним да трубкою пленился. Ты жить не можешь там, где должен быть одет, Где [вечно] не курят, где только банка нет -
 	 ***
 	 III.
 - Насилу выехать решились из Москвы. - Здорова ль, душенька? - Здоровы ль, сударь, вы?
 	 *
 - Смешно: ни надписи ни подписи - кому же? Вдове? не может быть! Ну, кто ж соперник мой? А! верно Сонюшке! смиреннице такой. 	Пора [ей] хлопотать "о муже".
 	 *
 	- Ну, как живете в подмосковной? Что Ольга Павловна? - Мы ждали, ждали вас. 	Мы думали, ваш жар любовный 	 Уж и погас- [И с бельведера] вдаль "?" смотрели беспрестанно, 	 Не мчится, 	Спешить бы слишком было странно - 	Я не любовник, а жених. А что ее сестра? - [Ей,] кажется, не скучно: 	Эльвиров с нею неразлучно. - Ага. - Вчера был здесь, сегодня ждем его. Так точно, от него. Что с вами? - Ничего. 	- [Ей богу,] сердце не на месте. - Пожалуй, милая, вот это письмецо Тихонько подложи. - Кому? - Моей невесте. Да, Ольге Павловне - что смотришь мне в лицо? 	Не прямо в руки ей, конечно. 	Не проболтайся ж, друг сердечный. 	- [Ей богу, вас понять] нельзя. 	Она ведь знает вашу руку. 	- Да [письмецо писал не я]. 	 - Вот выдумали штуку! Хотите испытать - невесту? - Как не так. 	Мне? ревновать! избави боже. Я все же не дитя, [а пуще] не дурак. 	 - А что же? - Браслеты я купил - прикажешь, покажу. 	 Вот Ольге Павловне обновка. 	А знаешь ли, что я тебе скажу: Дарю ее тебе, примерная плутовка. - Помилуйте, да мне - и думать я не смела. 	 Мне совестно... я вся горю. 	 Покорно вас благодарю. 	 Я так... - [Послушай!] - улетела.
 	 ***
 	 IV.
 "ПЕРЕВОД ИЗ К. БОНЖУРА."
 - Она меня зовет: поеду или нет? Все слезы, жалобы, упреки... мочи нет - Откланяюсь, пора - она мне надоела. К тому ж и без нее мне слишком много дела. Я [нынче] отыскал за Каменным мостом Вдову с племянницей; пойду туда пешком Под видом будто бы невинного гулянья. Ах!.. матушка идет... предвижу увещанья... А, здравствуйте, maman... 			 - Куда же ты, постой. Я шла к тебе, мой друг, мне надобно с тобой О деле говорить... 		 - Я знал. 			 - [Возьми ж терпенье]. Мой друг, не нравится твое мне поведенье. - А в чем же? 	 - Да во всем - во-первых, ты жены Не видишь никогда - вы как разведены.... Адель всегда одна - [все дома] - ты в карете, На скач"к"е, в опере, на балах, вечно в свете - Или уже нельзя с женою посидеть? - Да право некогда... 		 - Ты дома б мог иметь Обеды, вечера - ты должен бы представить Жену свою везде... пора, пора исправить Привычки прежние. - Нельзя ли сам собой Отвыкнуть наконец от жизни холостой? Я сделаю тебе другое замечанье...
 	 ***
 	 V.
 	 Графиня (одна, держит письмо). 	"Через неделю буду в Париже непременно".... Письмо от двенадцатого, сегодня осьмнадцатое; он приедет завтра! Боже мой, что мне делать?
 	 (Входит Дорвиль.)
 	 Дорвиль. 	Здравствуйте, мой ангел, каково вам сегодня? Послушайте, что я вам расскажу - умора.... Что с вами? вы в слезах.
 	 Графиня. 	Вы чудовище.
 	 Дорвиль. 	Опять! Ну, что за беда? Все дело останется в тайне. Слава богу, никто ничего не подозревает; все думают, что у вас водяная. На днях все будет кончено. Вы для виду останетесь еще недель шесть в своей комнате, потом опять явитесь в свет и все вам обрадуются.
 	 Графиня. 	Удивляюсь вашему красноречию. А муж?
 	 Дорвиль. 	Граф ничего не узнает. Мужья никогда ничего не узнают Месяца через три он приедет к нам из армии, мы примем его как ни в чем не бывало; одного боюсь: он в вас опять влюбится - и тогда...
 	 Графиня. 	Прочтите это письмо.
 	 Дорвиль. 	Ах, боже мой!
 	 Графиня. 	Нечего глаза таращить. Я пропала - вы погубили меня.
 	 Дорвиль. 	Ангел мой! Я в отчаянии. Что с нами будет!
 	 Графиня. 	С нами! с вами ничего не будет, а меня граф убьет.
 	 Дорвиль. 	Кто его звал? Какая досада.
 	 Графиня. 	Досада! вам досадно потому, что вам некуда будет ездить на вечер, пока не заведете себе другой любовницы (баронессы д'Овре, например. Несносная мигушка). (Передразнивает ее.) Видите, что вы чудовище: я гибну, а вы смеетесь.
 	 Дорвиль. 	Я не допущу его до Парижа, я поеду навстречу к графу. Мы поссоримся, я вызову его на дуэль и проколю его.
 	 Графиня. 	Какой ужас! Я не позволю вам проколоть моего мужа. Он для меня был всегда так добр. Я перед ним кругом виновата, я могла забыть все свои обязанности, изменить ему... и для кого?... для изверга, который не посовестился..... оставьте меня, говорят вам, оставьте меня.
 	 Дорвиль. 	Поезжайте в свою деревню, в Британию.
 	 Графиня. 	Это зачем? Разве граф за мною не поскачет?
 	 Дорвиль. 	Скройтесь в мой замок.
 	 Графиня. 	Вот еще! а шум? а соблазн? но, может быть, вам того и надобно. Вы хотите, чтоб весь свет узнал о моем бесчестии: самолюбие ваше того требует.
 	 Дорвиль. 	Как вы несправедливы! но что же нам делать?
 	 Графиня. 	Вот до чего довели вы меня! ах, Дорвиль! я говорила вам, вы не хотели мне верить, вы поставили на своем; посмотрите, что из этого вышло.... Нечего ко мне ласкаться, подите прочь. Дорвиль, Дорвиль! перестаньте. Вы с ума сошли. Ах!... постойте; какая прекрасная мысль.
 	 Дорвиль. 	Что такое?
 	 Графиня. 	Я умру со стыда, но нет иного способа.
 	 Дорвиль. 	Что ж такое?
 	 Графиня. 	После узнаете.
 	 ***
 	 VI.
 	От этих знатных господ покою нет и нашему брату тюремщику. Простых людей, слава богу, мы вешаем каждую пятницу, и никогда с ними никаких хлопот. Прочтут им приговор, священник причастит их на скорую руку - дадут бутылку вина, коли есть жена или ребятишки, коли отец или мать еще живы, впустишь их на минуту, а чуть лишь слишком завоют или заболтаются, так и вон милости просим. На рассвете придет за ними Жак, палач - и все кончено. А вот посадили к нам графа Конрада, так я и жизни не рад. - Я у него на посылках. Принеси - то-то, скажи - то, кликни - того-то. Начальство поминутно меня требует: все ли у тебя исправно? да не ушел ли он? да не зарезался бы он? да доволен ли он? Чорт побери знатных господ! И с тех пор, как судьи приговорили его к смерти - так тюрьма моя сделалась трактиром, - ей богу, трактиром. И друзья, и родня, и знакомые - все лезут с ним прощаться - отпирай всякому, да смотри за всеми, да не смей никого обидеть - и хоть бы что-нибудь в руку перепало - да нет, все народ благородный - свободен от всех податей. Право, ни на что не похоже! Слава богу, что утром отрубят ему голову - а уж эту ночь напляшемся... (Стучат.) Это кто стучится? (Идет к дверям и отворяет окошечко.) Что вам надобно?
 	 Слуга (за дверью). 	Отворяй, - графиня с дочерью!
 	 Тюремщик. 	А где пропуск?
 	 Слуга (бросает ему бумагу). 	На! скорее ж! поворачивайся!
 	 Тюремщик. 	Сейчас, сейчас! экая каторга!
 (Отворяет двери. Входят графиня и дочь ее, обе в черном платьи. Тюремщик им низко кланяется.)
 	 ***
 	 VII.
 "ПАПЕССА ИОАННА."
 	 Acte 1.
 	La [papesse] fille d'un honnкte artisan, йtonnй de son savoir, la миre, vulgaire, n'y voyant rien de bon. Gilbert invite un savant а venir voir saffamills] fille - le prodige de famille. Prйраratifs - ou la миre est seule а faire tout. 	La passion da sav"oir." 	Le savant (le dймоn du savoir) arrive au milieude tout le monde invitй par Gilb"ert" - Il ne parle qu'avec Jeanne et s'en va. Comмйrage des femmes, joie du рйre - soucis et orgueil de la fille. Elle fuit pour aller en Angleterre (?) йtudier а l'universitй. 	Elle devant St. Simon. L' ambition.
 	 Acte II. 	Jeanne а l'universitй, sour le nom de Jean de Mayence. Elle se lie avec un Jeune gentilhomme espagnol [qui lui donne des distractions, dont elle triomphe]. - Amour, jalousie, duel - en rйсit. Jeanne soutient une these et est faite docteur. - 	Jeanne prieur d'un couvent; rиgle austиre qu'elle y йtablit. Les moines se plaignent... 	Jeanne а Rome, cardinal, [sa g"loire"], le pape meurt - [Conclave] - elle est faite pape - -.
 	 Acte III. 	Jeanne commence а s'ennuyer. Arrive l'ambass"adeur" d'Esp"agne", son condisciple. [Elle en devient jalouse]. Leur reconnaissance. Elle le menace de l'lnquisition, et lui d'un йсlat. Il рйnиtre jusqu'а elle. Elle devient sa mаоtresse. Elle accouche entre le Colisйе et le couvent de **. Le diable l'emporte.
 	Si c'est un drame, il rappellera trop le Faust - il vaut mieux en faire un роете dans le style de Cristabel, ou bien en octaves.
 	 ***
 	 VIII.
 	- И ты тут был? 	- Расскажи как это случилось? 	- Изволь - я только расплатился с хозяином и хотел уже выдти, как вдруг слышу страшный шум; и граф сюда входит со всею своею свитою. Я скорее снял шляпу, и по стенке стал пробираться до дверей, но он увидел меня "и" спросил, что я за человек. - Я Гаспар Дик, кровельщик, готовый к вашим услугам милостивый граф, - отвечал я с поклоном - и стал пятиться к дверям, но он опять со мной заговорил и безо всякого ругательства. - "А сколько ты вырабатываешь в день, Гаспар Дик?" - Я призадумался - зачем этот вопрос? Не думает ли он о новом налоге? На всякой случай я отвечал ему осторожно: "Мил"остивый" граф, - день на день не похож; в иной выработаешь пять и шесть копеек, а в другой и ничего". - "А женат ли ты, Гаспар Дик?" - Я тут опять призадумался. - Зачем ему знать, женат ли я? Однако, отвечал ему смело - "Женат". - "И дети есть?" - И дети есть - (Я решился говорить всю правду, ничего не утаивая). - Тогда граф оборотился к своей свите и сказал: "Господа, я думаю, что будет ненастье; моя абервильская рана что-то начинает ныть. - Поспешим до дождя доехать; велите скорее седлать лошадей". -
 "АРАП ПЕТРА ВЕЛИКОГО"
 Железной волею Петра Преображенная Россия. 			 Н. Языков.

	ГЛАВА I. Я в Париже; Я начал жить, а не дышать.
 Д"митриев" Журнал путешественника.

 В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края для приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился его крестник, арап Ибрагим. Он обучался в парижском военном училище, выпущен был капитаном артилерии, отличился в испанской войне, и тяжело раненый, возвратился в Париж. Император посреди обширных своих трудов не преставал осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его успех"ов" и поведения. Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в Россию, но Ибрагим не торопился. Он отговаривался различными предлогами, то раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о своем здаровии, благодарил за ревность к учению, и крайне бережливый в собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления.
 По свидетельству всех исторических записок, ничто не могло сравниться с вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени. Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов. Герцог Орлеанский, соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию не имел и тени лицемерия. Оргии Пале-рояля не были тайною для Парижа; пример был заразителен. На ту пору явился Law; алчность к деньгам соединилась с жаждою наслаждений и рассеянности; имения исчезали; нравственность гибла; французы смеялись и рассчитывали, и государство распадалось под игривые припевы сатирических водевилей.
 Между тем, общества представляли картину самую занимательную. Образованность и потребность веселиться сблизили все состояния. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность, все, что подавало пищу любопытству или обещало удовольствие, было принято с одинаковой благосклонностью. Литература, Ученость и Философия оставляли тихий свой кабинет и являлись в кругу большого света угождать моде, управляя ее мнениями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожания. Поверхностная вежливость заменила глубокое почтение. Проказы герцога Ришелье, Алкивиада новейших Афин, принадлежат истории и дают понятие о нравах сего времени.

 Temps fortunй, marquй par la licence,
 Oщ la folie, agitant son grelot,
 D'un pied lйger parcourt toute la France,
 Oщ nul mortel ne daigne кtre dйvot,
 Oщ l'on fait tout exceptй рйnitence.
 	Появление Ибрагима, его наружность, образованность и природный ум возбудили в Париже общее внимание. Все дамы желали видеть у себя le Nиgre du czar и ловили его на перехват; регент приглашал его не раз на свои веселые вечера; он присутствовал на ужинах, одушевленных молодостию Аруэта и старостию Шолье, разговорами Монтеские и Фонтенеля; не пропускал ни одного бала, ни одного праздника, ни одного первого представления, и предавался общему вихрю со всею пылкостию своих лет и своей породы. Но мысль променять это рассеяние, эти блестящие забавы на суровую простоту Петербургского двора не одна ужасала Ибрагима. Другие сильнейшие узы привязывали его к Парижу. Молодой африканец любил.
 Графиня D., уже не в первом цвете лет, славилась еще своею красотою. 17 лет, при выходе ее из монастыря, выдали ее за человека, которого она не успела полюбить и который впоследствии никогда о том не заботился. Молва приписывала ей любовников, но по снисходительному уложению света она пользовалась добрым именем, ибо нельзя было упрекнуть ее в каком-нибудь смешном или соблазнительном приключенье. Дом ее был самый модный. У ней соединялось лучшее парижское общество. Ибрагима представил ей молодой Мервиль, почитаемый вообще последним ее любовником, что и старался он дать почувствовать всеми способами.
 Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безо всякого особенного внимания; это польстило ему. Обыкновенно смотрели на молодого негра как на чудо, окружали его, осыпали приветствиями и вопросами, и это любопытство, хотя и прикрытое видом благосклонности, оскорбляло его самолюбие. Сладостное внимание женщин, почти единственная цель наших усилий, не только не радовало его сердца, но даже исполняло горечью и негодованием. Он чувствовал, что он для них род какого-то редкого зверя, творенья особенного, чужого, случайно перенесенного в мир, не имеющий с ним ничего общего. Он даже завидовал людям, никем не замечанным, и почитал их ничтожество благополучием.
 Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его от самонадеянности и притязаний самолюбия, что придавало редкую прелесть обращению его с женщинами. Разговор его был прост и важен; он понравился графине D., которой надоели вечные шутки и тонкие намеки французского остроумия. Ибрагим часто бывал у ней. Мало по малу она привыкла к наружности молодого негра и даже стала находить что-то приятное в этой курчавой голове, чернеющей посреди пудреных париков ее гостиной. (Ибрагим был ранен в голову, и вместо парика носил повязку.) Ему было 27 лет от роду; он был высок и строен, и не одна красавица заглядывалась на него с чувством более лестным нежели простое любопытство, но предубежденный Ибрагим или ничего не замечал или видел одно кокетство. Когда же взоры его встречались со взорами графини, недоверчивость его исчезала. Ее глаза выражали такое милое добродушие, ее обхождение с ним было так просто, так непринужденно, что невозможно было в ней подозревать и тени кокетства или насмешливости.
 Любовь не приходила ему на ум - а уже видеть графиню каждый день было для него необходимо. Он повсюду искал ее встречи, и встреча с нею казалась ему каждый раз неожиданной милостию неба. Графиня, прежде чем он сам, угадала его чувства. Что ни говори, а любовь без надежд и требований трогает сердце женское вернее всех расчетов обольщения. В присутствии Ибрагима, графиня следовала за всеми его движениями, вслушивалась во все его речи; без него она задумывалась и впадала в обыкновенную свою рассеянность... Мервиль первый заметил эту взаимную склонность, и поздравил Ибрагима. Ничто так не воспламеняет любви, как ободрительное замечание постороннего. Любовь слепа и, не доверяя самой себе, торопливо хватается за всякую опору. Слова Мервиля пробудили Ибрагима. Возможность обладать любимой женщиной доселе не представлялась его воображению; надежда вдруг озарила его душу; он влюбился без памяти. Напрасно графиня, испуганная исступлению его страсти, хотела противуставить ей увещания дружбы и советы благоразумия, она сама ослабевала. Неосторожные вознаграждения быстро следовали оно за другим. И наконец, увлеченная силою страсти ею же внушенной, изнемогая под ее влиянием, она отдалась восхищенному Ибрагиму.....
 Ничто не скрывается от взоров наблюдательного света. Новая связь графини стала скоро всем известна. Некоторые дамы изумлялись ее выбору, многим казался он очень естественным. Одни смеялись, другие видели с ее стороны непростительную неосторожность. В первом упоении страсти Ибрагим и графиня ничего не замечали, но вскоре двусмысленные шутки мужчин и колкие замечания женщин стали до них доходить. Важное и холодное обращение Ибрагима доселе ограждало его от подобных нападений; он выносил их нетерпеливо и не знал, чем отразить. Графиня, привыкшая к уважению света, не могла хладнокровно видеть себя предметом сплетней и насмешек. Она то со слезами жаловалась Ибрагиму, то горько упрекала его, то умоляла за нее не вступаться, чтоб напрасным шумом не погубить ее совершенно.
 Новое обстоятельство еще более запутало ее положение. Обнаружилось следствие неосторожной любви. Утешения, советы, предложения - все было истощено и все отвергнуто. Графиня видела неминуемую гибель и с отчаянием ожидала ее.
 Как скоро положение графини стало известно, толки начались с новою силою. Чувствительные дамы ахали от ужаса; мужчины бились об заклад, кого родит графиня: белого ли или черного ребенка. Эпиграммы сыпались на счет ее мужа, который один во всем Париже ничего не знал и ничего не подозревал.
 Роковая минута приближалась. Состояние графини было ужасно. Ибрагим каждый день был у нее. Он видел, как силы душевные и телесные постепенно в ней исчезали. Ее слезы, ее ужас возобновлялись поминутно. Наконец она почувствовала первые муки. Меры были приняты наскоро. Графа нашли способ удалить. Доктор приехал. Дня два перед сим уговорили одну бедную женщину уступить в чужие руки новорожденного своего младенца; за ним послали поверенного. Ибрагим находился в кабинете близ самой спальни, где лежала несчастная графиня. Не смея дышать, он слышал ее глухие стенанья, шопот служанки и приказанья доктора. Она мучилась долго. Каждый стон ее раздирал его душу; каждый промежуток молчания обливал его ужасом..... вдруг он услышал слабый крик ребенка, и, не имея силы удержать своего восторга, бросился в комнату графини - черный младенец лежал на постеле в ее ногах. Ибрагим к нему приближился. Сердце его билось сильно. Он благословил сына дрожащею рукою. Графиня слабо улыбнулась и протянула ему слабую руку..... но доктор, опасаясь для больной слишком сильных потрясений, оттащил Ибрагима от ее постели. Новорожденного положили в крытую корзину и вынесли из дому по потаенной лестнице. Принесли другого ребенка и поставили его колыбель в спальне роженицы. Ибрагим уехал немного успокоенный. Ждали графа. Он возвратился поздно, узнал о счастливом разрешении супруги и был очень доволен. Таким образом публика, ожидавшая соблазнительного шума, обманулась в своей надежде и была принуждена утешаться единым злословием.
 Все вошло в обыкновенный порядок. Но Ибрагим чувствовал, что судьба его должна была перемениться, и что связь его рано или поздно могла дойти до сведения графа D. В таком случае, что бы ни произошло, погибель графини была неизбежна. Он любил страстно и так же был любим; но графиня была своенравна и легкомысленна. Она любила не в первый раз. Отвращение, ненависть могли заменить в ее сердце чувства самые нежные. Ибрагим предвидел уже минуту ее охлаждения; доселе он не ведал ревности, но с ужасом ее предчувствовал; он воображал, что страдания разлуки должны быть менее мучительны, и уже намеревался разорвать несчастную связь, оставить Париж и отправиться в Россию, куда давно призывали его и Петр и темное чувство собственного долга.

	ГЛАВА II. "He сильно нежит красота, Не столько восхищает радость, Не столько легкомыслен ум, Не столько я благополучен... Желанием честей размучен. Зовет, я слышу, славы шум! 		 Державин."

 Дни, месяцы проходили и влюбленный Ибрагим не мог решиться оставить им обольщенную женщину. Графиня час от часу более к нему привязывалась. Сын их воспитывался в отдаленной провинции. Сплетни света стали утихать, и любовники начинали наслаждаться большим спокойствием, молча помня минувшую бурю и стараясь не думать о будущем.
 Однажды Ибрагим был у выхода герцога Орлеанского. Герцог, проходя мимо его, остановился и вручил ему письмо, приказав прочесть на досуге. Это было письмо Петра I-го. Государь, угадывая истинную причину его отсутствия, писал герцогу, что он ни в чем неволить Ибрагима не намерен, что предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или нет, но что во всяком случае он никогда не оставит прежнего своего питомца. Это письмо тронуло Ибрагима до глубины сердца. С той минуты участь его была решена. На другой день он объявил Регенту свое намерение немедленно отправиться в Россию. "Подумайте о том, что делаете", сказал ему герцог, "Россия не есть ваше отечество; не думаю, чтоб вам когда-нибудь удалось опять увидеть знойную вашу родину; но ваше долговременное пребывание во Франции сделало вас равно чуждым климату и образу жизни полудикой России. Вы не родились подданным Петра. Поверьте мне: воспользуйтесь его великодушным позволением. Останьтесь во Франции, за которую вы уже проливали свою кровь, и будьте уверены, что и здесь ваши заслуги и дарования не останутся без достойного вознаграждения". Ибрагим искренно благодарил герцога, но остался тверд в своем намерение. "Жалею", сказал ему регент, ёно, впрочем, вы правы". Он обещал ему отставку и написал обо всем русскому царю.
 Ибрагим скоро собрался в дорогу. Накануне своего отъезда провел он, по обыкновению, вечер у графини D. Она ничего не знала; Ибрагим не имел духа ей открыться. Графиня была спокойна и весела. Она несколько раз подзывала его к себе и шутила над его задумчивостью. После ужина все разъехались. Остались в гостиной графиня, ее муж да Ибрагим. Несчастный отдал бы все на свете, чтоб только остаться с нею наедине; но граф D., казалось, расположился у камина так спокойно, что нельзя было надеяться выжить его из комнаты. - Все трое молчали. "Bonne nuit", сказала наконец графиня. Сердце Ибрагима стеснилось и вдруг почувствовало все ужасы разлуки. Он стоял неподвижно. "Bonne nuit, messieurs", повторила графиня. Он все не двигался.... наконец глаза его потемнели, голова закружилась, он едва мог выдти из комнаты.. Приехав домой, он почти в беспамятстве написал следующее письмо: 	"Я еду, милая Леонора, оставляю тебя навсегда. Пишу тебе, потому что не имею сил иначе с тобою объясниться. 	"Счастие мое не могло продолжиться. Я наслаждался им вопреки судьбе и природе. Ты должна была меня разлюбить; очарование должно было исчезнуть. Эта мысль меня всегда преследовала, даже в те минуты, когда, казалось, забывал я все, когда у твоих ног упивался я твоим страстным самоотвержением, твоею неограниченною нежностию..... Легкомысленный свет беспощадно гонит на самом деле то, что дозволяет в теории: его холодная насмешливость, рано или поздно, победила бы тебя, смирила бы твою пламенную душу и ты наконец устыдилась бы своей страсти.... что было б тогда со мною? Нет! лучше умереть, лучше оставить тебя прежде ужасной этой минуты..... 	"Твое спокойствие мне всего дороже: ты не могла им наслаждаться, пока взоры света были на нас устремлены. Вспомни все, что ты вытерпела, все оскорбления самолюбия, все мучения боязни; вспомни ужасное рождение нашего сына. Подумай: должен ли я подвергать тебя долее тем же волнениям и опасностям? Зачем силиться соединить судьбу столь нежного, столь прекрасного создания с бедственной судьбою негра, жалкого творения, едва удостоенного названия человека? 	"Прости, Леонора, прости, милый, единственный друг. Оставляя тебя, оставляю первые и последние радости моей жизни. Не имею ни отечества, ни ближних. Еду в печальную Россию, где мне отрадою будет мое совершенное уединение. Строгие занятия, которым отныне предаюсь, если не заглушат, то по крайней мере будут развлекать мучительные воспоминания о днях восторгов и блаженства..... Прости, Леонора - отрываюсь от этого письма, как будто из твоих объятий; прости, будь счастлива - и думай иногда о бедном негре, о твоем верном Ибрагиме".

 В ту же ночь он отправился в Россию.

 Путешествие не показалось ему столь ужасно, как он того ожидал. Воображение его восторжествовало над существенностию. Чем более удалялся он от Парижа, тем живее, тем ближе представлял он себе предметы, им покидаемые навек.
 Нечувствительным образом очутился он на русской границе. Осень уже наступала. Но ямщики, не смотря на дурную дорогу, везли его с быстротою ветра, и в 17"й" день своего путешествия прибыл он утром в Красное Село, чрез которое шла тогдашняя большая дорога.
 Оставалось 28 верст до Петербурга. Пока закладывали лошадей, Ибрагим вошел в ямскую избу. В углу человек высокого росту, в зеленом кафтане, с глиняною трубкою во рту, облокотясь на стол, читал гамбургские газеты. Услышав, что ктото вошел, он поднял голову. "Ба! Ибрагим?" закричал он, вставая с лавки: "Здорово, крестник!" Ибрагим, узнав Петра, в радости к нему было бросился, но почтительно остановился. Государь приближился, обнял его и поцаловал в голову. "Я был предуведомлен о твоем приезде", сказал Петр - "и поехал тебе навстречу. - Жду тебя здесь со вчерашнего дня". Ибрагим не находил слов для изъявления своей благодарности. "Вели же," продолжал государь, "твою повозку везти за нами; а сам садись со мною и поедем ко мне". Подали государеву каляску. Он сел с Ибрагимом, и они поскакали. Чрез полтора часа они приехали в Петербург. Ибрагим с любопытством смотрел на новорожденную столицу, которая подымалась из болота по манию самодержавия. Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю победу человеческой воли над супротивлением стихий. Дома казались на скоро построены. Во всем городе не было ничего великолепного, кроме Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами. Государева каляска остановилась у дворца т."ак" н."азываемого" Царицына Сада. На крыльце встретили Петра женщина лет 35, прекрасная собою, одетая по последней парижской моде. Петр поцаловал ее в губы, и взяв Ибрагима за руку, сказал: "Узнала-ли ты, Катинька, моего крестника: прошу любить и жаловать его по-прежнему". Екатерина устремила на него черные, проницательные глаза и благосклонно протянула ему ручку. Две юные красавицы, высокие, стройные, свежие как розы стояли за нею и почтительно приближились к Петру. "Лиза", сказал он одной из них, "помнишь ли ты маленького арапа, который для тебя крал у меня яблоки в Ораньенбауме? вот он: представляю тебе его." Великая княжна засмеялась и покраснела. Пошли в столовую. В ожидании государя стол был накрыт. Петр со всем семейством сел обедать, пригласив и Ибрагима. Во время обеда государь с ним разговаривал о разных предметах, расспрашивал его о Испанской войне, о внутренних делах Франции, о Регенте, которого он любил, хотя и осуждал в нем многое. Ибрагим отличался умом точным и наблюдательным. Петр был очень доволен его ответами; он вспомнил некоторые черты Ибрагимова младенчества и рассказывал их с таким добродушием и веселостью, что никто в ласковом и гостеприимном хозяине не мог бы подозревать героя полтавского, могучего и грозного преобразователя России.
 После обеда государь, по русскому обыкновению, пошел отдохнуть. Ибрагим остался с императрицей и с великими княжнами. Он старался удовлетворить их любопытству, описывал образ парижской жизни, тамошние праздники и своенравные моды. Между тем некоторые из особ, приближенных к государю, собралися во дворец. Ибрагим узнал великолепного князя Меншикова, который, увидя арапа, разговаривающего с Екатериной, гордо на него покосился; князя Якова Долгорукого, крутого советника Петра; ученого Брюса, прослывшего в народе русским Фаустом; молодого Рагузинского, бывшего своего товарища, и других пришедших к государю с докладами и за приказаниями.
 Государь вышел часа через два. "Посмотрим," сказал он Ибрагиму, "не позабыл ли ты своей старой должности. Возьми-ка аспидную доску да ступай за мною." Петр заперся в токарьне и занялся государственными делами. Он по очереди работал с Брюсом, с князем Долгоруким, с генерал-полицмейстером Девиером и продиктовал Ибрагиму несколько указов и решений. Ибрагим не мог надивиться быстрому и твердому его разуму, силе и гибкости внимания и разнообразию деятельности. По окончанию трудов, Петр вынул карманную книжку, дабы справиться, все ли им предполагаемое на сей день исполнено. Потом выходя из токарни сказал Ибрагиму: "Уж поздно; ты, я чай, устал: ночуй здесь, как бывало в старину. Завтра я тебя разбужу".
 Ибрагим, оставшись наедине, едва мог опомниться. Он находился в Петербурге, он видел вновь великого человека, близ которого, еще не зная ему цены, провел он свое младенчество. Почти с раскаянием признавался он в душе своей, что графиня D., в первый раз после разлуки, не была во весь день единственной его мыслию. Он увидел, что новый образ жизни, ожидающий его, деятельность и постоянные занятия могут оживить его душу, утомленную страстями, праздностию и тайным унынием. Мысль быть сподвижником великого человека и совокупно с ним действовать на судьбу великого народа возбудила в нем в первый раз благородное чувство честолюбия. В сем расположении духа, он лег в приготовленную для него походную кровать, и тогда привычное сновидение перенесло его в дальный Париж в объятия милой графини.

	ГЛАВА III. 			 "Как облака на небе Так мысли в нас меняют легкий образ, Что любим днесь, то завтра ненавидим."
 "В. Кюхельбекер."

 На другой день Петр по своему обещанию разбудил Ибрагима и поздравил его капитан-лейтенантом бомбардирской роты Преображенского полка, в коей он сам был капитаном. Придворные окружили Ибрагима, всякой по своему старался обласкать нового любимца. Надменный князь Меншиков дружески пожал ему руку. Шереметев осведомился о своих парижских знакомых, а Головин позвал обедать. Сему последнему примеру последовали и прочие, так что Ибрагим получил приглашений по крайней мере на целый месяц.
 Ибрагим проводил дни однообразные, но деятельные - следственно не знал скуки. Он день ото дня более привязывался к государю, лучше постигал его высокую душу. Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная. Ибрагим видал Петра в Сенате, оспориваемого Бутурлиным и Долгоруким, разбирающего важные запросы законодательства, в адмиралтейской коллегии, утверждающего морское величие России, видел его с Феофаном, Гавр."иилом" Бужинским и Копиевичем, в часы отдохновения рассматривающего переводы иностранных публицистов, или посещающего фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинет ученого. Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом. Он почитал и себя обязанным трудиться у собственного станка и старался как можно менее сожалеть об увеселениях парижской жизни. Труднее было ему удалить от себя другое, милое воспоминание: часто думал он о графини D., воображал ее справедливое негодование, слезы и уныние.... но иногда мысль ужасная стесняла его грудь: рассеяние большого света, новая связь, другой счастливец - он содрогался; ревность начинала бурлить в африканской его крови, и горячие слезы готовы были течь по его черному лицу.
 Однажды утром сидел он в своем кабинете, окруженный деловыми бумагами, как вдруг услышал громкое приветствие на французском языке; Ибрагим с живостью оборотился, и молодой Корсаков, которого он оставил в Париже, в вихре большого света, обнял его с радостными восклицаниями. "Я сей час только приехал", сказал Корсаков, - "и прямо прибежал к тебе. Все наши парижские знакомые тебе кланяются, жалеют о твоем отсутствии; графиня D. велела звать тебя непременно, и вот тебе от нее письмо". Ибрагим схватил его с трепетом и смотрел на знакомый почерк надписи, не смея верить своим глазам. "Как я рад", продолжал Корсаков, "что ты еще не умер со скуки в этом варварском Петербурге! что здесь делают, чем занимаются? кто твой портной? заведена ли у вас хотя опера?" Ибрагим в рассеянии отвечал, что, вероятно, государь работает теперь на корабельной верьфи. Корсаков засмеялся. "Вижу", сказал он, "что тебе теперь не до меня; в другое время наговоримся до сыта; еду представляться государю". С этим словом он перевернулся на одной ножке и выбежал из комнаты.
 Ибрагим, оставшись наедине, поспешно распечатал письмо. Графиня нежно ему жаловалась, упрекая его в притворстве и недоверчивости. "Ты говоришь", писала она, "что мое спокойствие дороже тебе всего на свете: Ибрагим! если б это была правда, мог ли бы ты подвергнуть меня состоянию, в которое привела меня нечаянная весть о твоем отъезде? Ты боялся, чтоб я тебя не удержала; будь уверен, что не смотря на мою любовь, я умела бы ею пожертвовать твоему благополучию и тому, что почитаешь ты своим долгом". Графиня заключала письмо страстными уверениями в любви и заклинала его хоть изредко ей писать, если уже не было для них надежды снова свидеться когда-нибудь.
 Ибрагим дватцать раз перечел это письмо, с восторгом цалуя бесценные строки. Он горел нетерпением услышать что-нибудь об графине, и собрался ехать в адмиралтейство, надеясь там застать еще Корсакова, но дверь отворилась, и сам Корсаков явился опять; он уже представлялся государю - и по своему обыкновению казался очень собою доволен. "Entre nous, сказал он Ибрагиму, государь престранный человек, вообрази, что я застал его в какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был карабкаться с моими депешами. Я стоял на веревочной лестнице и не имел довольно места, чтобы сделать приличный реверанс, и совершенно замешался, что отроду со мной не случалось. Однакож государь, прочитав бумаги, посмотрел на меня с головы до ног и вероятно был приятно поражен вкусом и щегольством моего наряда; по крайней мере он улыбнулся и позвал меня на сегодняшнюю ассамблею. Но я в Петербурге совершенный чужестранец, во время шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения, пожалуйста будь моим Ментором, заезжай за мной и представь меня". Ибрагим согласился и спешил обратить разговор к предмету, более для него занимательному. "Ну, что графиня D.?" -ё "Графиня? она, разумеется, с начала очень была огорчена твоим отъездом; потом, разумеется, мало-по-малу утешилась и взяла себе нового любовника; знаешь кого? длинного маркиза R.; что же ты вытаращил свои арапские белки? или все это кажется тебе странным; разве ты не знаешь, что долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской; подумай об этом хорошенько, а я пойду, отдохну с дороги; не забудь же за мною заехать".
 Какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность? бешенство? отчаянье? нет; но глубокое, стесненное уныние. Он повторял себе: это я предвидел, это должно было случиться. Потом открыл письмо графини, перечел его снова, повесил голову и горько заплакал. Он плакал долго. Слезы облегчили его сердце. Посмотрев на часы, увидел он, что время ехать. Ибрагим был бы очень рад избавиться, но ассамблея была дело должностное, и государь строго требовал присутствия своих приближенных. Он оделся и поехал за Корсаковым.
 Корсаков сидел в шлафорке, читая французскую книгу. "Так рано" - сказал он Ибрагиму, увидя его. "Помилуй" - отвечал тот, "уж половина шестого; мы опоздаем; скорей одевайся и поедем". Корсаков засуетился, стал звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться. Француз камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик, его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и перчатки, раз 10 перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он готов. Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в зимний дворец.
 Корсаков осыпал Ибрагима вопросами, кто в Петербурге первая красавица? кто славится первым танцовщиком? какой танец нынче в моде? Ибрагим весьма неохотно удовлетворял его любопытству. Между тем они подъехали ко дворцу. Множество длинных саней, старых колымаг и раззолоченных карет стояло уже на лугу. У крыльца толпились кучера в ливрее и в усах, скороходы, блистающие мишурою, в перьях и с булавами, гусары, пажи, неуклюжие гайдуки, навьюченные шубами и муфтами своих господ: свита необходимая, по понятиям бояр тогдашнего времени. При виде Ибрагима поднялся между ними общий шопот: арап, арап, царской арап! Он поскорее провел Корсакова сквозь эту пеструю челядь. Придворный лакей отворил им двери настичь, и они вошли в залу. Корсаков остолбенел... В большой комнате, освещенной сальными свечами, которые тускло горели в облаках табачного дыму, вельможи с голубыми лентами через плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардии в зеленых мундирах, корабельные мастера в куртках и полосатых панталонах, толпою двигались взад и вперед при беспрерывном звуке духовой музыки. Дамы сидели около стен; молодые блистали всею роскошию моды. Золото и серебро блистало на их робах; из пышных фижм возвышалась, как стебель, их узкая талия; алмазы блистали в ушах, в длинных локонах и около шеи. Они весело повертывались на право и на лево, ожидая кавалеров и начала танцев. Барыни пожилые старались хитро сочетать новый образ одежды с гонимою стариною: чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи как-то напоминали сарафан и душегрейку. Казалось, они более с удивлением, чем с удовольствием присутствовали на сих нововведенных игрищах, и с досадою косились на жен и дочерей голландских шкиперов, которые в канифасных юбках, и в красных кофточках вязали свой чулок, между собою смеясь и разговаривая как будто дома. Корсаков не мог опомниться. Заметя новых гостей, слуга подошел к ним с пивом и стаканами на подносе. "Que diable est-ce que tout cela?" - спрашивал Корсаков вполголоса у Ибра гима. Ибрагим не мог не улыбнуться. Императрица и великие княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались между рядами гостей, приветливо с ними разговаривая. Государь был в другой комнате. Корсаков, желая ему показаться, насилу мог туда пробраться сквозь беспрестанно движущуюся толпу. Там сидели большею частию иностранцы, важно покуривая свои глиняные трубки и опорожнивая глиняные кружки. На столах расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего противника, что не заметил Корсакова, как он около их ни вертелся. В это время толстый господин, с толстым букетом на груди, суетливо вошел, объявил громогласно, что танцы начались - и тот час ушел; за ним последовало множество гостей, в том числе и Корсаков.
 Неожиданное зрелище его поразило. Во всю длину танцевальной залы, при звуке самой плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли в два ряда друг против друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже приседали, сперва прямо против себя, потом поворотясь на право, потом на лево, там опять прямо, опять на право и так далее. Корсаков, смотря на сие затейливое препровождение времени таращил глаза и кусал себе губы. Приседания и поклоны продолжались около полу-часа; наконец они прекратились, и толстый господин с букетом провозгласил, что церемониальные танцы кончились, и приказал музыкантам играть менуэт. Корсаков обрадовался и приготовился блеснуть. Между молодыми гостьями, одна в особенности ему понравилась. Ей было около 16 лет, она была одета богато, но со вкусом, и сидела подле мужчины пожилых лет, виду важного и сурового. Корсаков к ней разлетелся и просил сделать честь пойти с ним танцевать. Молодая красавица смотрела на него с замешательством, и казалось не знала, что ему сказать. Мужчина, сидевший подле нее, нахмурился еще более. Корсаков ждал ее решения, но господин с букетом подошел к нему, отвел на средину залы и важно сказал: "Государь мой, ты провинился во-первых, подошед к сей молодой персоне, не отдав ей три должные реверанса; а во-вторых, взяв на себя самому ее выбрать, тогда как в менуэтах право сие подобает даме, а не кавалеру; сего ради имеешь ты быть весьма наказан, имянно должен выпить кубок большого орла". Корсаков час от часу более дивился. В одну минуту гости его окружили, шумно требуя немедленного исполнения закона. Петр, услыша хохот и сии крики, вышел из другой комнаты, будучи большой охотник лично присутствовать при таковых наказаниях. Перед ним толпа раздвинулась, и он вступил в круг, где стоял осужденный и перед ним маршал ассамблеи с огромным кубком, наполненным мальвазии. Он тщетно уговаривал преступника добровольно повиноваться закону. "Ага," сказал Петр, увидя Корсакова, "попался, брат, изволь же, мосье, пить и не морщиться". Делать было нечего. Бедный щеголь, не перево дя духу, осушил весь кубок и отдал его маршалу. - "Послушай, Корсаков," сказал ему Петр "штаны-то на тебе бархатные, каких и я не ношу, а я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтоб я с тобой не побранился". Выслушав сей выговор, Корсаков хотел выдти из кругу, но зашатался и чуть не упал к неописанному удовольствию государя и всей веселой компании. Сей эпизод не только не повредил единству и занимательности главного действия, но еще оживил его. Кавалеры стали шаркать и кланяться, а дамы приседать и постукивать каблучками с большим усердием и уж вовсе не наблюдая каданса. Корсаков не мог участвовать в общем веселии. Дама, им выбранная, по повелению отца своего, Гаврилы Афанасьевича, подошла к Ибрагиму и, потупя голубые глаза, робко подала ему руку. Ибрагим протанцовал с нею менует и отвел ее на прежнее место; потом, отыскав Корсакова, вывел его из залы, посадил в карету и повез домой. Дорогою Корсаков с начала невнятно лепетал: "Проклятая ассамблея!.... проклятый кубок большого орла!...." но вскоре заснул крепким сном, не чувствовал, как он приехал домой, как его раздели и уложили; и проснулся на другой день с головною болью, смутно помня шарканья, приседания, табачный дым, господина с букетом и кубок большого орла.

	ГЛАВА IV. Нескоро ели предки ваши, Нескоро двигались кругом Ковши, серебряные чаши С кипящим пивом и вином.
 Руслан и Людмила
 	Теперь должен я благосклонного читателя познакомить с Гаврилою Афанасьевичем Ржевским. Он происходил от древнего, боярского рода, владел огромным имением, был хлебосол, любил соколиную охоту; дворня его была многочисленна. Словом, он был коренной русской барин; по его выражению, не терпел немецкого духу и старался в домашнем быту сохранить обычаи любезной ему старины.
 Дочери его было 17 лет отроду. Еще ребенком лишилась она матери. Она была воспитана по-старинному, т. е. окружена мамушками, нянюшками, подружками и сенными девушками, шила золотом и не знала грамоты; отец ее, несмотря на отвращение свое от всего заморского, не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким у пленного шведского офицера, живущего в их доме. Сей заслуженый танцмейстер имел лет 50 отроду, правая нога была у него прострелена под Нарвою, и потому была не весьма способна к менуетам и курантам, за то левая с удивительным искусством и легкостию выделывала самые трудные па. Ученица делала честь ее стараниям. Наталья Гавриловна славилась на ассамблеях лучшею танцовщицей, что и было отчасти причиною проступку Корсакова, который на другой день приезжал извиняться перед Гаврилою Афанасьевичем; но ловкость и щегольство молодого франта не понравились гордому боярину, который и прозвал его остроумно франц"узской" обезьяною.
 День был праздничный. Гаврила Афанасьевич ожидал несколько родных и приятелей. В старинной зале накрывали длинный стол. Гости съезжались с женами и дочерьми, наконец освобожденными от затворничества домашнего указами государя и собственным его примером. Наталья Гавриловна поднесла каждому гостю серебряный поднос, уставленный золотыми чарочками, и каждый выпил свою, жалея, что поцалуй, получаемый в старину при таком случае, вышел уж из обыкновения. - Пошли за стол. На первом месте, подле хозяина, сел тесть его, князь Борис Алексеевич Лыков, семидесяти-летний боярин; прочие гости, наблюдая старшинство рода, и тем поминая счастливые времена местничества, сели - мужчины по одной стороне, женщины по другой; - на конце заняли свои привычные места: барская барыня, в старинном шушуне и кичке; карлица, тридцати-летняя малютка, чопорная и сморщенная, и пленный швед, в синем поношенном мундире. Стол, уставленный множеством блюд, был окружен суетливой и многочисленной челядью, между которою отличался дворецкой строгим взором, толстым брюхом и величавой неподвижностию. - Первые минуты обеда посвящены были единственно на внимание к произведениям старинной нашей кухни, звон тарелок и деятельных ложек возмущал один общее безмолвие. Наконец, хозяин, видя, что время занять гостей приятною беседою, оборотился и спросил: "А где же Екимовна? Позвать ее сюда". Несколько слуг бросились было в разные стороны, но в ту же минуту старая женщина, набеленная и нарумяненая, убранная цветами и мишурою, в штофном робронде, с открытой шеей и грудью, вошла припевая и подплясывая. Ее появление произвело общее удовольствие.
 - Здравствуй, Екимовна, - сказал к."нязь" Лыков: - каково поживаешь?
 - По добру, по здорову, кум: поючи да пляшучи, женишков поджидаючи.
 - Где ты была, дура? - спросил хозяин.
 - Наряжалась, кум, для дорогих гостей, для божия праздника, по царскому наказу, по боярскому приказу, на смех всему миру, по немецкому маниру.
 При сих словах поднялся громкий хохот, и дура стала на свое место, за стулом хозяина.
 - А дура-то врет, врет, да и правду соврет, - сказала Татьяна Афанасьевна, старшая сестра хозяина, сердечно им уважаемая. - Подлинно, нынешние наряды на смех всему миру. Коли уж и вы, батюшки, обрили себе бороду и надели кургузый кафтан, так про женское трепье толковать, конечно, нечего: а право, жаль сарафана, девичьей ленты и повойника. Ведь посмотреть на нынешних красавиц, и смех и жалость: волоски-то взбиты, что войлок, насалены, засыпаны французской мукою, животик перетянут так, что еле не перервется, исподницы напялены на обручи: в колымагу садятся бочком; в двери входят - нагибаются. Ни стать, ни сесть, ни дух перевести - сущие мученицы, мои голубушки.
 - Ох, матушка Татьяна Афанасьевна, - сказал Кирила Петрович Т., бывший в Рязане воевода, где нажил себе 3000 душ и молодую жену, то и другое с грехом пополам. - По мне жена как хочешь одевайся: хоть кутафьей, хоть болдыханом; только б не каждый месяц заказывала себе новые платья, а прежние бросала новешенькие. Бывало, внучке в приданое доставался бабушкин сарафан, а нынешние робронды - поглядишь - сегодня на барыне, а завтра на холопке. Что делать? разорение русскому дворянству! беда, да и только. - При сих словах он со вздохом посмотрел на свою Марью Ильиничну, которой, казалось, вовсе не нравились ни похвалы старине, ни порицания новейших обычаев. Проччие красавицы разделяли ее неудовольствие, но молчали, ибо скромность почиталась тогда необходимой принадлежностию молодой женщины.
 - А кто виноват, - сказал Гаврила Афанасьевич, напеня кружку кислых щей. - Не мы ли сами? Молоденькие бабы дурачатся; а мы им потакаем.
 - А что нам делать, коли не наша воля? - возразил Кирила Петрович. - Иной бы рад был запереть жену в тереме, а ее с барабанным боем требуют на ассамблею; муж за плетку, а жена за наряды.- Ох, уж эти ассамблеи! наказал нас ими господь за прегрешения наши.
 Марья Ильинична сидела как на иголках; язык у нее так и свербел; наконец она не вытерпела и, обратясь к мужу, спросила его с кисленькой улыбкою, что находит он дурного в ассамблеях?
 -А то в них дурно, - отвечал разгоряченный супруг, - что с тех пор, как они завелись, мужья не сладят с женами. Жены позабыли слово апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочут не о хозяйстве, а об обновах; не думают, как бы мужу угодить, а как бы приглянуться офицерам вертопрахам. Да и прилично ли, сударыня, русской боярыне или боярышне находиться вместе с немцами-табачниками да с их работницами? Слыхано ли дело, до ночи плясать и разговаривать с молодыми мужчинами? и добро бы еще с родственниками, а то с чужими, с незнакомыми.
 - Сказал бы словечко, да волк недалечко, - сказал, нахмурясь, Гаврила Афанасьевич. - А признаюсь - ассамблеи и мне не по нраву: того и гляди, что на пьяного натолкнешься, аль и самого на смех пьяным напоят. Того и гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил чего с дочерью; а нынче молодежь так избаловалась, что ни на что не похоже. Вот, например, сын покойного Евграфа Сергеевича Корсакова на прошедшей ассамблее наделал такого шуму с Наташей, что привел меня в краску. - На другой день, гляжу, катят ко мне прямо на двор; я думал, кого-то бог несет - уж не князя ли Александра Даниловича? Не тут-то было; Ивана Евграфовича! небось, не мог остановиться у ворот, да потрудиться пешком дойти до крыльца - куды! влетел! расшаркался! разболтался!... Дура Екимовна уморительно его передразнивает; кстати; представь, дура, заморскую обезьяну.
 Дура Екимовна схватила крышку с одного блюда, взяла подмышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во все стороны, приговаривая: "мусье.... мамзель.... ассамблея.... пардон". - Общий и продолжительный хохот снова изъявил удовольствие гостей.
 - Ни дать, ни взять - Корсаков,- сказал старый князь Лыков, отирая слезы смеха, когда спокойствие мало по малу восстановилось. - А что греха таить? Не он первый, не он последний воротился из Немецчины на святую Русь скоморохом. Чему там научаются наши дети? Шаркать, болтать бог весть на каком наречии, не почитать старших, да волочиться за чужими женами. Изо всех молодых людей, воспитанных в чужих краях (прости господи), царской арап всех более на человека походит.
 - Конечно, - заметил Гаврила Афанасьевич, - человек он степенный и порядочный, не чета ветрогону.... Это кто еще въехал в ворота на двор? Уж не опять ли обезьяна заморская? Вы что зеваете, скоты? - продолжал он, обращаясь к слугам: - бегите, отказать ему; да чтоб и впредь....
 - Старая борода, не бредишь ли? - прервала дура Екимовна. - Али ты слеп; санито государевы, царь приехал.
 Гаврила Афанасьевич встал поспешно из-за стола; все бросились к окнам; и в самом деле увидели государя, который всходил на крыльцо, опираясь на плечо своего деньщика. Сделалась суматоха. Хозяин бросился навстречу Петра; слуги разбегались, как одурелые, гости перетрусились, иные даже думали, как бы убраться поскорее домой. Вдруг в передней раздался громкозвучный голос Петра, все утихло, и царь вошел, в сопровождении хозяина, оторопелого от радости. - "Здорово, господа", сказал Петр с веселым лицом. Все низко поклонились. Быстрые взоры царя отыскали в толпе молодую хозяйскую дочь; он подозвал ее. Наталья Гавриловна приближилась довольно смело, но покраснев не только по уши, а даже по плеча. "Ты час от часу хорошеешь", сказал ей государь, и по своему обыкновению поцеловал ее в голову; потом обратясь к гостям, - "Что же? Я вам помешал. Вы обедали; прошу садиться опять, а мне, Гаврила Афанасьевич, дай-ка анисовой водки". Хозяин бросился к величавому дворецкому, выхватил из рук у него поднос, сам наполнил золотую чарочку, и подал ее с поклоном государю. Петр, выпив, закусил кренделем и вторично пригласил гостей продолжать обед. Все заняли свои прежние места, кроме карлицы и барской барыни, которые не смели оставаться за столом, удостоенным царским присутствием. Петр сел подле хозяина и спросил себе щей. Государев деньщик подал ему деревянную ложку, оправленную слоновую костью, ножик и вилку с зелеными костяными черенками, ибо Петр никогда не употреблял другого прибора, кроме своего. Обед, за минуту пред сим шумно оживленный веселием и говорливостию, продолжался в тишине и принужденности. Хозяин, из почтения и радости, ничего не ел, гости также чинились и с благоговением слушали, как государь по-немецки разговаривал с пленным шведом о походе 1701 года. Дура Екимовна, несколько раз вопрошаемая государем, отвечала с какою-то робкой холодностию, что (замечу мимоходом) вовсе не доказывало природной ее глупости. Наконец обед кончился. Государь встал, за ним и все гости. "Гаврила Афанасьевич!" сказал он хозяину: "Мне нужно с тобою поговорить на едине", и взяв его под руку, увел в гостиную и запер за собою дверь. Гости остались в столовой, шопотом толкуя об этом неожиданном посещении, и опасаясь быть нескромными, вскоре разъехались один за другим, не поблагодарив хозяина за его хлеб-соль. Тесть его, дочь и сестра провожали их тихонько до порогу, и остались одни в столовой, ожидая выхода государева.

	ГЛАВА V. "Я тебе жену добуду Иль я мельником не буду.
 Аблесимов, в опере Мельник."
 	Чрез полчаса дверь отворилась и Петр вышел. Важным наклонением головы ответствовал он на тройной поклон к."нязя" Лыкова, Татьяны Афанасьевны и Наташи, и пошел прямо в переднюю. Хозяин подал ему красный его тулуп, проводил его до саней, и на крыльце еще благодарил за оказанную честь. Петр уехал.
 Возвратясь в столовую, Гаврила Афанасьевич казался очень озабочен. Сердито приказал он слугам скорее сбирать со стола, отослал Наташу в ее светлицу и, объявив сестре и тестю, что ему нужно сними поговорить, повел их в опочивальню, где обыкновенно отдыхал он после обеда. Старый князь лег на дубовую кровать, Татьяна Афанасьевна села на старинные штофные кресла, придвинув под ноги скамеечку; Гаврила Афанасьевич запер все двери, сел на кровать, в ногах к."нязя" Лыкова, и начал в полголоса следующий разговор:
 - Недаром государь ко мне пожаловал; угадайте, о чем он изволил со мною беседовать?
 - Как нам знать, батюшка-братец, - сказала Татьяна Афанасьевна.
 - Не приказал ли тебе царь ведать какое-либо воеводство? - сказал тесть. - Давно пора. Али предложил быть в посольстве? что же? ведь и знатных людей - не одних дьяков посылают к чужим государям.
 - Нет, - отвечал зять, нахмурясь. - Я человек старого покроя, нынче служба наша не нужна, хоть, может быть, православный русской дворянин стоит нынешних новичков, блинников да басурманов, - но эта статья особая.
 - Так о чем же, братец, - сказала Татьяна Афанасьевна, - изволил он так долго с тобою толковать? Уж не беда ли какая с тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!
 - Беда не беда, а признаюсь, я было призадумался.
 - Что же такое, братец? о чем дело?
 - Дело о Наташе: царь приезжал ее сватать.
 - Слава богу, - сказала Татьяна Афанасьевна, перекрестясь. - Девушка на выданьи, а каков сват, таков и жених, - дай бог любовь да совет, а чести много. За кого же царь ее сватает?
 - Гм,- крякнул Гаврила Афанасьевич, - за кого? то-то, за кого.
 - А за кого же? - повторил князь Лыков, начинавший уже дремать.
 - Отгадайте,- сказал Гаврила Афанасьевич.
 - Батюшка-братец, - отвечала старушка, - как нам угадать? мало ли женихов при дворе: всякой рад взять за себя твою Наташу. Долгорукой, что ли?
 - Нет, не Долгорукой.
 - Да и бог с ним: больно спесив. Шеин, Троекуров?
 - Нет, ни тот ни другой.
 - Да и мне они не по сердцу: ветрогоны, слишком понабрались немецкого духу. Ну так Милославской?
 - Нет, не он.
 - И бог с ним: богат, да глуп. Что же? Елецкий? Львов? нет? неужто Рагузинский? Воля твоя: ума не приложу. Да за кого ж царь сватает Наташу?
 - За арапа Ибрагима.
 Старушка ахнула и сплеснула руками. Князь Лыков приподнял голову с подушек и с изумлением повторил: за арапа Ибрагима!
 - Батюшка-братец, - сказала старушка слезливым голосом, - не погуби ты своего родимого дитяти, не дай ты Наташиньки в когти черному диаволу.
 - Но как же, - возразил Гаврила Афанасьевич, - отказать государю, который за то обещает нам свою милость, мне и всему нашему роду?
 - Как, - воскликнул старый князь, у которого сон совсем прошел, - Наташу, внучку мою, выдать за купленного арапа!
 - Он роду не простого, - сказал Гаврила Афанасьевич, - он сын арапского салтана. Басурмане взяли его в плен и продали в Цареграде, а наш посланник выручил и подарил его царю. Старший брат арапа приезжал в Россию с знатным выкупом и.....
 - Батюшка, Гаврила Афанасьевич, - перервала старушка, - слыхали мы сказку про Бову Королевича да Ер."услана" Лаз."аревича". Расскажи-тко нам лучше, как отвечал ты государю на его сватание.
 - Я сказал, что власть его с нами, а наше холопье дело повиноваться ему во всем.
 В эту минуту за дверью раздался шум. Гаврила Афанасьевич пошел отворить ее, но почувствовав сопротивление, он сильно ее толкнул, дверь отворилась - и увидели Наташу, в обмороке простертую на окровавленном полу.
 Сердце в ней замерло, когда государь заперся с ее отцом. Какое-то предчувствие шепнуло ей, что дело касается до нее, и когда Гаврила Афанасьевич отослал ее, объявив, что должен говорить ее тетке и деду, она не могла противиться влечению женского любопытства, тихо через внутренние покои подкралась к дверям опочивальни и не пропустила ни одного слова из всего ужасного разговора; когда же услышала последние отцовские слова, бедная девушка лишилась чувств и, падая, расшибла голову о кованный сундук, где хранилось ее приданое.
 Люди сбежались; Наташу подняли, понесли в ее светлицу и положили на кровать. Через несколько времени она очнулась, открыла глаза, но не узнала ни отца, ни тетки. Сильный жар обнаружился, она твердила в бреду о царском арапе, о свадьбе - и вдруг закричала жалобным и пронзительным голосом: - Валериан, милый Валериан, жизнь моя! спаси меня: вот они, вот они!..ё. Татьяна Афанасьевна с беспокойством взглянула на брата, который побледнел, закусил губы и молча вышел из светлицы. Он возвратился к старому князю, который, не могши взойти на лестницу, оставался внизу. "Что Наташа?" - спросил он. - Худо, - отвечал огорченный отец, - хуже чем я думал: она в беспамятстве бредит Валерианом.
 - Кто этот Валериан? - спросил встревоженный старик. - Неужели тот сирота, стрелецкий сын, что воспитывался у тебя в доме?
 - Он сам, - отвечал Гаврила Афанасьевич, - на беду мою, отец его во время бунта спас мне жизнь, и чорт меня догадал принять в свой дом проклятого волченка. Когда, тому два году, по его просьбе, записали его в полк, Наташа, прощаясь с ним, расплакалась, а он стоял, как окаменелый. Мне показалось это подозрительным, - и я говорил о том сестре. Но с тех пор Наташа о нем не упоминала, а про него не было ни слуху, ни духу. Я думал, она его забыла; ан видно нет. - Решено: она выйдет за арапа.
 Князь Лыков не противуречил: это было бы напрасно. Он поехал домой; Татьяна Афанасьевна осталась у Наташиной постели; Гаврила Афанасьевич, послав за лекарем, заперся в своей комнате, и в его доме все стало тихо и печально.
 Неожиданное сватовство удивило Ибрагима, по крайней мере столь же, как и Гаврилу Афанасьевича. Вот как это случилось: Петр, занимаясь делами с Ибрагимом, сказал ему: "Я замечаю, брат что ты приуныл; говори прямо: чего тебе не достает?" Ибрагим уверил государя, что он доволен своей участию и лучшей не желает. "Добро", - сказал государь, - "если ты скучаешь безо всякой причины, так я знаю, чем тебя развеселить".
 По окончанию работы, Петр спросил Ибрагима: "Нравится ли тебе девушка, с которой ты танцовал минавет на прошедшей ассамблеи?" - Она, государь, очень мила и, кажется, девушка скромная и добрая. - "Так я ж тебя с нею познакомлю покороче. Хочешь ли ты на ней жениться?" - Я, государь?.... - "Послушай, Ибрагим, ты человек одинокой, без роду и племени, чужой для всех, кроме одного меня. Умри я сегодня, завтра что с тобою будет, бедный мой арап? Надобно тебе пристроиться, пока есть еще время; найти опору в новых связях, вступить в союз с русским боярством". - Государь, я счастлив покровительством и милостями вашего величества. Дай мне бог не пережить своего царя и благодетеля, более ничего не желаю; но если б и имел в виду жениться, то согласятся ли молодая девушка и ее родственники? моя наружность.... - "Твоя наружность! какой вздор! чем ты не молодец? Молодая девушка должна повиноваться воле родителей, а посмотрим, что скажет старый Гаврила Ржевский, когда я сам буду твоим сватом?" При сих словах государь велел подавать сани и оставил Ибрагима, погруженного в глубокие размышления.
 "Жениться!" - думал африканец, - "зачем же нет? ужели суждено мне провести жизнь в одиночестве и не знать лучших наслаждений и священнейших обязанностей человека, потому только, что я родился под "**" градусом? Мне не льзя надеиться быть любимым: детское возражение! разве можно верить любви? разве существует она в женском, легкомысленном сердце? Отказавшись на век от милых заблуждений, я выбрал иные обольщения - более существенные. Государь прав: мне должно обеспечить будущую судьбу мою. Свадьба с молодою Ржевскою присоединит меня к гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцем в новом моем отечестве. От жены я не стану требовать любви, буду довольствоваться ее верностию, а дружбу приобрету постоянной нежностию, доверенностию и снисхождением".
 Ибрагим по своему обыкновению хотел заняться делом, но воображение его слишком было развлечено. Он оставил бумаги и пошел бродить по невской набережной. Вдруг услышал он голос Петра; оглянулся и увидел государя, который, отпустив сани, шел за ним с веселым видом. - "Все, брат, кончено," - сказал Петр, взяв его под руку: "Я тебя сосватал. Завтра поезжай к своему тестю; но смотри, потешь его боярскую спесь; оставь сани у ворот; пройди через двор пешком; поговори с ним о его заслугах, о знатности - и он будет от тебя без памяти. А теперь, - продолжал он, потряхивая дубинкою, - заведи меня к плуту Данилычу, с которым надо мне переведаться за его новые проказы".
 Ибрагим, сердечно отблагодарив Петра за его отеческую заботливость о нем, довел его до великолепных палат кн."язя" Меншикова и возвратился домой.

	ГЛАВА VI.
 Тихо теплилась лампада перед стекляным кивотом, блистали золотые и серебряные оклады наследственных икон. Дрожащий свет ее слабо озарял занавешенную кровать и столик, уставленный склянками с ярлыками. - У печки сидела служанка за самопрялкою, и легкой шум ее веретена прерывал один тишину светлицы.
 - Кто здесь?- произнес слабый голос. Служанка встала тотчас, подошла к кровате и тихо приподняла полог. - Скоро ли рассветет? - спросила Наталья. - "Теперь уже полдень", - отвечала служанка. - Ах, боже мой, отчего же так темно? - "Окны закрыты, барышня". - Дай же мне поскорее одеваться. - "Нельзя, барышня, дохтур не приказал". - Разве я больна? давно ли? - "Вот уж две недели". - Неужто? а мне казалось, будто я вчера только легла...
 Наташа умолкла; она старалась собрать рассеянные мысли. Что-то с нею случилось, но что именно? не могла вспомнить Служанка все стояла перед нею, ожидая приказанья. В это время раздался снизу глухой шум. - Что такое? - спросила больная. - "Господа откушали", - отвечала служанка; - "встают изо стола. Сей час придет сюда Татьяна Афанасьевна". - Наташа, казалось обрадовалась; она махнула слабою рукою. Служанка задернула занавес и села опять за самопрялку.
 Через несколько минут из-за двери показалась голова в белом широком чепце с темными лентами, и спросили в полголоса: что Наташа? - Здравствуй, тетушка, - сказала тихо больная; и Татьяна Афанасьевна к ней поспешила. - "Барышня в памяти", - сказала служанка, осторожно придвигая кресла. Старушка со слезами поцаловала бледное, томное лицо племянницы и села подле нее. В след за нею немец-лекарь, в черном кафтане и в ученом парике, вошел, пощупал у Наташи пульс и объявил по-латыни, а потом и по-русски, что опасность миновалась. Он потребовал бумаги и чернильницы, написал новый рецепт и уехал, а старушка встала и, снова поцаловав Наталью, с доброю вестию тотчас отправилась вниз к Гавриле Афанасьевичу.
 В гостинной, в мундире при шпаге, с шляпою в руках сидел царской арап, почтительно разговаривая с Гаврилою Афанасьевичем. Корсаков, растянувшись на пуховом диване, слушал их рассеянно и дразнил заслуженую борзую собаку; наскуча сим занятием, он подошел к зеркалу, обыкновенному прибежищу его праздности; и в нем увидел Татьяну Афанасьевну, которая из-за двери делала брату незамечаемые знаки. - Вас зовут, Гаврила Афанасьевич, - сказал Корсаков обратясь к нему и перебив речь Ибрагима. Гаврила Афанасьевич тотчас пошел к сестре и притворил за собою дверь.
 - Дивлюсь твоему терпению, - сказал Корсаков Ибрагиму. - Битый час слушаешь ты бредни о древности рода Лыковых и Ржевских и еще присовокупляешь к тому свои нравоучительные примечания! На твоем месте j'aurais plantй la старого враля и весь его род, включая тут же и Наталию Гавриловну, которая жеманится, притворяется больной, une petite santй. - - Скажи по совести; ужели ты влюблен в эту маленькую mijaurйе? Послушай, Ибрагим, последуй хоть раз моему совету; право, я благоразумнее, чем кажусь. Брось эту блажную мысль. Не женись. Мне сдается, что твоя невеста ни"ка"кого не имеет особенного к тебе расположения. Мало ли что случается на свете? На пример: я конечно собою не дурен, но случалось однако ж мне обманывать мужей, которые были, ей богу, ничем не хуже моего. Ты сам.... помнишь нашего парижского приятеля, графа D.? - Нельзя надеяться на женскую верность; счастлив, кто смотрит на это равнодушно! но ты! . .- С твоим ли пылким, задумчивым и подозрительным характером, с твоим сплющенным носом, вздутыми губами, с этой шершавой шерстью бросаться во все опасности женитьбы?.... - Благодарю за дружеский совет, перервал холодно Ибрагим, - но знаешь пословицу: не твоя печаль чужих детей качать..... - Смотри, Ибрагим, - отвечал смеясь Корсаков, - чтоб тебе после не пришлось эту пословицу доказывать на самом деле, в буквальном смысле.
 Но разговор в другой комнате становился горяч. - Ты уморишь ее, - говорила старушка. - Она не вынесет его виду. - Но посуди ты сама, - возражал упрямый брат. - Вот уж две недели ездит он женихом, а до сих пор не видал невесты. Он наконец может подумать, что ее болезнь пустая выдумка, что мы ищем только как бы время продлить, чтоб как-нибудь от него отделаться. Да что скажет и царь? Он уж и так 3 раза присылал спросить о здоровьи Натальи. Воля твоя - а я ссориться с ним не намерен. - Господи боже мой, - сказала Татьяна Афанасьевна, - что с нею, бедною, будет? по крайней мере, пусти меня приготовить ее к такому посещению. Гаврила Афанасьевич согласился и возвратился в гостиную.
 - Слава богу, сказал он Ибрагиму, - опасность миновалась. - Наталье гораздо лучше; если б не совестно было оставить здесь одного дорогого гостя, Ивана Евграфовича, то я повел бы тебя вверх взглянуть на свою невесту.
 Корсаков поздравил Гаврилу Афанасьевича, просил не беспокоиться, уверил, что ему необходимо ехать, и побежал в переднюю, не допуская хозяина проводить себя.
 Между тем Татьяна Афанасьевна спешила приготовить больную к появлению страшного гостя. Вошед в светлицу, она села, задыхаясь, у постели, взяла Наташу за руку, но не успела еще вымолвить слова, как дверь отворилась. Наташа спросила: кто пришел. - Старушка обмерла и онемела. Гаврила Афанасьевич отдернул занавес, холодно посмотрел на больную и спросил, какова она? Больная хотела ему улыбнуться, но не могла. Суровый взгляд отца ее поразил, и беспокойство овладело ею. В это время показалось, что кто-то стоял у ее изголовья. Она с усилием приподняла голову и вдруг узнала царского арапа. Тут она вспомнила все, весь ужас будущего представился ей. Но изнуренная природа не получила приметного потрясения. Наташа снова опустила голову на подушку и закрыла глаза .... сердце в ней билось болезненно. Татьяна Афанасьевна подала брату знак, что больная хочет уснуть, и все вышли по-тихоньку из светлицы, кроме служанки, которая снова села за самопрялку.
 Несчастная красавица открыла глаза и, не видя уже никого около своей постели, подозвала служанку и послала ее за карлицею. Но в ту же минуту круглая, старая крошка как шарик подкатилась к ее кровати. Ласточка (так называлась карлица) во всю прыть коротеньких ножек, вслед за Гаврилою Афанасьевичем и Ибрагимом, пустилась вверх по лестнице и притаилась за дверью, не изменяя любопытству, сродному прекрасному полу. Наташа, увидя ее, выслала служанку, и карлица села у кровати на скамеечку.
 Никогда столь маленькое тело не заключало в себе столь много душевной деятельности. Она вмешивалась во все, знала все, хлопотала обо всем. Хитрым и вкрадчивым умом умела она приобрести любовь своих господ и ненависть всего дома, которым управляла самовластно. Гаврила Афанасьевич слушал ее доносы, жалобы и мелочные просьбы; Татьяна Афанасьевна поминутно справлялась с ее мнениями и руководствовалась ее советами; а Наташа имела к ней неограниченную привязанность и доверяла ей все свои мысли, все движения 16-ти летнего своего сердца.
 - Знаешь, Ласточка? - сказала она, батюшка выдает меня за арапа.
 Карлица вздохнула глубоко, и сморщенное лицо ее сморщилось еще более.
 - Разве нет надежды, - продолжала Наташа, - разве батюшка не сжалится надо мною?
 Карлица тряхнула чепчиком.
 - Не заступятся ли за меня дедушка али тетушка?
 - Нет, барышня. Арап во время твоей болезни всех успел заворожить. Барин от него без ума, князь только им и бредит, а Татьяна Афанасьевна говорит: жаль, что арап, а лучшего жениха грех нам и желать.
 - Боже мой, боже мой! - простонала бедная Наташа.
 - Не печалься, красавица наша, - сказала карлица, цалуя ее слабую руку. - Если уж и быть тебе за арапом, то все же будешь на своей воле. Нынче не то, что в старину; мужья жен не запирают: арап, слышно, богат; дом у вас будет как полная чаша: заживешь припеваючи....
 - Бедный Валериан! - сказала Наташа, но так тихо, что карлица могла только угадать, а не слышать эти слова.
 - То-то, барышня, - сказала она, таинственно понизив голос; - кабы ты меньше думала о стрелецком сироте, так бы в жару о нем не бредила, а батюшка не гневался б.
 - Что? - сказала испуганная Наташа, - я бредила Валерианом, батюшка слышал, батюшка гневается!
 - То-то и беда, - отвечала карлица. - Теперь, если ты будешь просить его не выдавать тебя за арапа, так он подумает, что Валериан тому причиною. Делать нечего: уж покорись воле родительской, а что будет, то будет.
 Наташа не возразила ни слова. Мысль, что тайна ее сердца известна отцу ее, сильно подействовала на ее воображение. Одна надежда ей оставалась: умереть прежде совершения ненавистного брака. Эта мысль ее утешила. Слабой и печальной душой покорилась она своему жребию.

	ГЛАВА VII.
 В доме Гаврилы Афанасьевича из сеней на право находилась тесная каморка с одним окошечком. В ней стояла простая кровать, покрытая байковым одеялом, а пред кроватью еловый столик, на котором горела сальная свеча и лежали открытые ноты. На стене висел старый синий мундир и его ровесница, треугольная шляпа; над нею тремя гвоздиками прибита была лубочная картина, изображающая Карла XII верьхом. Звуки флейты раздавались в этой смиренной обители. Пленный танцмейстер, уединенный ее житель в колпаке и в китайчатом шлафорке, услаждал скуку зимнего вечера, наигрывая старинные шведские марши, напоминающие ему веселое время его юности. Посвятив целые 2 часа на сие упражнение, швед разобрал свою флейту, вложил ее в ящик и стал раздеваться.
 В это время защелка двери его приподнялась, и красивый молодой человек высокого росту, в мундире, вошел в комнату.
 Удивленный швед встал испуганно.
 - Ты не узнал меня, Густав Адамыч, - сказал молодой посетитель тронутым голосом, - ты не помнишь мальчика, которого учил ты шведскому артикулу, с которым ты чуть "не" наделал я пожара в этой самой комнатке, стреляя из детской пушечки.
 Густав Адамыч пристально всматривался...
 - Э э э, - вскричал он наконец, обнимая его, - сдарофо, тофно ли твой сдесь. Садись, твой тобрий повес, погофорим.
 ПОВЕСТИ ПОКОЙНОГО ИВАНА ПЕТРОВИЧА БЕЛКИНА
 Г-жа Простакова. То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.

 Скотинин. Митрофан по мне. 					Недоросль.
 ОТ ИЗДАТЕЛЯ

 Взявшись хлопотать об издании Повестей И. П. Белкина, предлагаемых ныне публике, мы желали к оным присовокупить хотя краткое жизнеописание покойного автора, и тем отчасти удовлетворить справедливому любопытству любителей отечественной словесности. Для сего обратились было мы к Марье Алексеевне Трафилиной, ближайшей родственнице и наследнице Ивана Петровича Белкина; но к сожалению ей невозможно было нам доставить никакого о нем известия, ибо покойник вовсе не был ей знаком. Она советовала нам отнестись по сему предмету к одному почтенному мужу, бывшему другом Ивану Петровичу. Мы последовали сему совету, и на письмо наше получили нижеследующий желаемый ответ. Помещаем его безо всяких перемен и примечаний, как драгоценный памятник благородного образа мнений и трогательного дружества, а вместе с тем, как и весьма достаточное биографическое известие.
 Милостивый Государь мой ****!

 Почтеннейшее письмо ваше от 15-го сего месяца получить имел я честь 23 сего же месяца, в коем вы изъявляете мне свое желание иметь подробное известие о времени рождения и смерти, о службе, о домашних обстоятельствах, также и о занятиях и нраве покойного Ивана Петровича Белкина, бывшего моего искреннего друга и соседа по поместьям. С великим моим удовольствием исполняю сие ваше желание и препровождаю к вам, Милостивый Государь мой, все, что из его разговоров, а также из собственных моих наблюдений запомнить могу.
 Иван Петрович Белкин родился от честных и благородных родителей в 1798 году в селе Горюхине. Покойный отец его, секунд-майор Петр Иванович Белкин, был женат на девице Пелагее Гавриловне из дому Трафилиных. Он был человек не богатый, но умеренный, и по части хозяйства весьма смышленный. Сын их получил первоначальное образование от деревенского дьячка. Сему-то почтенному мужу был он, кажется, обязан охотою к чтению и занятиям по части русской словесности. В 1815 году вступил он в службу в пехотный егерской полк (числом не упомню), в коем и находился до самого 1823 года. Смерть его родителей, почти в одно время приключившаяся, понудила его подать в отставку и приехать в село Горюхино, свою отчину.
 Вступив в управление имения, Иван Петрович, по причине своей неопытности и мягкосердия, в скором времени запустил хозяйство и ослабил строгой порядок, заведенный покойным его родителем. Сменив исправного и расторопного старосту, коим крестьяне его (по их привычке) были недовольны, поручил он управление села старой своей ключнице, приобретшей его доверенность искусством рассказывать, истории. Сия глупая старуха не умела никогда различить двадцатипятирублевой ассигнации от пятидесятирублевой; крестьяне, коим она всем была кума, ее вовсе не боялись; ими выбранный староста до того им потворствовал, плутуя заодно, что Иван Петрович принужден был отменить барщину и учредить весьма умеренный оброк; но и тут крестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитую льготу, а в следующие более двух третей оброка платили орехами, брусникою и тому подобным; и тут были недоимки.
 Быв приятель покойному родителю Ивана Петровича, я почитал долгом предлагать и сыну свои советы, и неоднократно вызывался восстановить прежний, им упущенный, порядок. Для сего, приехав однажды к нему, потребовал я хозяйственные книги, призвал плута старосту, и в присутствии Ивана Петровича занялся рассмотрением оных. Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел, и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле. С тех пор перестал я вмешиваться в его хозяйственные распоряжения и передал его дела (как и он сам) распоряжению всевышнего.
 Сие дружеских наших сношений нисколько впрочем не расстроило; ибо я, соболезнуя его слабости и пагубному нерадению, о общему молодым нашим дворянам, искренно любил Ивана Петровича да не льзя было и не любить молодого человека столь кроткого и честного. С своей стороны Иван Петрович оказывал уважение к моим летам и сердечно был ко мне привержен. До самой кончины своей он почти каждый день со мною виделся, дорожа простою моею беседою, хотя ни привычками, ни образом мыслей, ни нравом, мы большею частию друг с другом не сходствовали.
 Иван Петрович вел жизнь самую умеренную, избегал всякого рода излишеств; никогда не случалось мне видеть его навеселе (что в краю нашем за неслыханное чудо почесться может); к женскому же полу имел он великую склонность, но стыдливость была в нем истинно девическая.*
 Кроме повестей, о которых в письме вашем упоминать изволите, Иван Петрович оставил множество рукописей, которые частию у меня находятся, частию употреблены его ключницею на разные домашние потребы. Таким образом прошлою зимою все окна ее флигеля заклеены были первою частию романа, которого он не кончил. Вышеупомянутые повести были, кажется, первым его опытом. Они, как сказывал Иван Петрович, большею частию справедливы и слышаны им от разных особ.** Однако ж имена в них почти все вымышлены им самим, а названия сел и деревень заимствованы из нашего околодка, отчего и моя деревня где-то упомянута. Сие произошло не от злого какого-либо намерения, но единственно от недостатка воображения.
 Иван Петрович осенью 1828 года занемог простудною лихорадкою, обратившеюся в горячку, и умер, не смотря на неусыпные старания уездного нашего лекаря, человека весьма искусного, особенно в лечении закоренелых болезней, как то мозолей, и тому подобного. Он скончался на моих руках на 30-м году от рождения, и похоронен в церкви села Горюхина близ покойных его родителей.
 Иван Петрович был росту среднего, глаза имел серые, волоса русые, нос прямой; лицом был бел и худощав.
 Вот, Милостивый Государь мой, все, что мог я припомнить, касательно образа жизни, занятий, нрава и наружности покойного соседа и приятеля моего. Но в случае, если заблагорассудите сделать из сего моего письма какое-либо употребление, всепокорнейше прошу никак имени моего не упоминать; ибо хотя я весьма уважаю и люблю сочинителей, но в сие звание вступить полагаю излишним и в мои лета неприличным. С истинным моим почтением и проч.
 1830 году Ноября 16.
 Село Ненарадово

 * Следует анекдот, коего мы не помещаем, полагая его излишним; впрочем уверяем читателя, что он ничего предосудительного памяти Ивана Петровича Белкина в себе не заключает.
 ** В самом деле, в рукописи г. Белкина над каждой повестию рукою автора надписано; слышно мною от такой-то особы (чин или звание и заглавные буквы имени и фамилии). Выписываем для любопытных изыскателей: Смотритель рассказан был ему титулярным советником А. Г. Н., Выстрел подполковником И. Л. П., Гробовщик приказчиком Б. В., Мятель и Барышня девицею К. И. Т.

 Почитая долгом уважить волю почтенного друга автора нашего, приносим ему глубочайшую благодарность за доставленные нам известия, и надеемся, что публика оценит их искренность и добродушие. 							 А. П.

 ВЫСТРЕЛ
 Стрелялись мы.
 Баратынский.
 Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел). 			 Вечер на бивуаке.

 I.

 Мы стояли в местечке ***. Жизнь армейского офицера известна. Утром ученье, манеж; обед у полкового командира или в жидовском трактире; вечером пунш и карты. В *** не было ни одного открытого дома, ни одной невесты; мы собирались друг у друга, где, кроме своих мундиров, не видали ничего.
 Один только человек принадлежал нашему обществу, не будучи военным. Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выдти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. Правда, обед его состоял из двух или трех блюд, изготовленных отставным солдатом, но шампанское лилось при том рекою. Никто не знал ни его состояния, ни его доходов, и никто не осмеливался о том его спрашивать. У него водились книги, большею частию военные, да романы. Он охотно давал их читать, никогда не требуя их назад; за то никогда не возвращал хозяину книги, им занятой. Главное упражнение его состояло в стрельбе из пистолета. Стены его комнаты были все источены пулями, все в скважинах, как соты пчелиные. Богатое собрание пистолетов было единственной роскошью бедной мазанки, где он жил. Искусство, до коего достиг он, было неимоверно, и если б он вызвался пулей сбить грушу с фуражки кого б то ни было, никто б в нашем полку не усумнился подставить ему своей головы. Разговор между нами касался часто поединков; Сильвио (так назову его) никогда в него не вмешивался. На вопрос, случалось ли ему драться, отвечал он сухо, что случалось, но в подробности не входил, и видно было, что таковые вопросы были ему неприятны. Мы полагали, что на совести его лежала какая-нибудь несчастная жертва его ужасного искусства. Впроччем нам и в голову не приходило подозревать в нем что-нибудь похожее на робость. Есть люди, коих одна наружность удаляет таковые подозрения. Нечаянный случай всех нас изумил.
 Однажды человек десять наших офицеров обедали у Сильвио. Пили по обыкновенному, то есть очень много; после обеда стали мы уговаривать хозяина прометать нам банк. Долго он отказывался, ибо никогда почти не играл; наконец велел подать карты, высыпал на стол полсотни червонцев и сел метать. Мы окружили его, и игра завязалась. Сильвио имел обыкновение за игрою хранить совершенное молчание, никогда не спорил и не объяснялся. Если понтеру случалось обсчитаться, то он тотчас или доплачивал достальное, или записывал лишнее. Мы уж это знали и не мешали ему хозяйничать по-своему; но между нами находился офицер, недавно к нам переведенный. Он, играя тут же, в рассеянности загнул лишний угол. Сильвио взял мел и уровнял счет по своему обыкновению. Офицер, думая, что он ошибся, пустился в объяснения Сильвио молча продолжал метать. Офицер, потеряв терпение, взял щетку и стер то, что казалось ему напрасно записанным. Сильвио взял мел и записал снова. Офицер, разгоряченный вином, игрою и смехом товарищей, почел себя жестоко обиженным, и в бешенстве схватив со стола медный шандал, пустил его в Сильвио, который едва успел отклониться от удара. Мы смутились. Сильвио встал побледнев от злости и с сверкающими глазами сказал: "милостивый государь, извольте выдти, и благодарите бога, что это случилось у меня в доме".
 Мы не сомневались в последствиях, и полагали нового товарища уже убитым. Офицер вышел вон, сказав, что за обиду готов отвечать, как будет угодно господину банкомету. Игра продолжалась еще несколько минут; но чувствуя, что хозяину было не до игры, мы отстали один за другим и разбрелись по квартирам, толкуя о скорой ваканции.
 На другой день в манеже мы спрашивали уже, жив ли еще бедный поручик, как сам он явился между нами; мы сделали ему тот же вопрос. Он отвечал, что об Сильвио не имел он еще никакого известия. Это нас удивило. Мы пошли к Сильвио и нашли его на дворе, сажающего пулю на пулю в туза, приклеенного к воротам. Он принял нас пообыкновенному, ни слова не говоря о вчерашнем происшедствии. Прошло три дня, поручик был еще жив. Мы с удивлением спрашивали: не ужели Сильвио не будет драться? Сильвио не дрался. Он довольствовался очень легким объяснением и помирился.
 Это было чрезвычайно повредило ему во мнении молодежи. Недостаток смелости менее всего извиняется молодыми людьми, которые в храбрости обыкновенно видят верх человеческих достоинств и извинение всевозможных пороков. Однакож мало по малу все было забыто, и Сильвио снова приобрел прежнее свое влияние.
 Один я не мог уже к нему приблизиться. Имея от природы романическое воображение, я всех сильнее прежде всего был привязан к человеку, коего жизнь была загадкою, и который казался мне героем таинственной какой-то повести. Он любил меня; по крайней мере со мной одним оставлял обыкновенное свое резкое злоречие и говорил о разных предметах с простодушием и необыкновенною приятностию. Но после несчастного вечера, мысль, что честь его была замарана и не омыта по его собственной вине, эта мысль меня не покидала и мешала мне обходиться с ним попрежнему; мне было совестно на него глядеть. Сильвио был слишком умен и опытен, чтобы этого не заметить и не угадывать тому причины. Казалось, это огорчало его; по крайней мере я заметил раза два в нем желание со мною объясниться; но я избегал таких случаев, и Сильвио от меня отступился. С тех пор видался я с ним только при товарищах, и прежние, откровенные разговоры наши прекратились.
 Рассеянные жители столицы не имеют понятия о многих впечатлениях, столь известных жителям деревень или городков, на пример, об ожидании почтового дня: во вторник и пятницу полковая наша канцелярия бывала полна офицерами: кто ждал денег, кто письма, кто газет. Пакеты обыкновенно тут же распечатывались, новости сообщались, и канцелярия представляла картину самую оживленную. Сильвио получал письма, адресованные в наш полк, и обыкновенно тут же находился. Однажды подали ему пакет, с которого он сорвал печать с видом величайшего нетерпения. Пробегая письмо, глаза его сверкали. Офицеры, каждый занятый своими письмами, ничего не заметили. "Господа, сказал им Сильвио, обстоятельства требуют немедленного моего отсутствия; еду сегодня в ночь; надеюсь, что вы не откажетесь отобедать у меня в последний раз. Я жду и вас, продолжал он, обратившись ко мне, жду непременно". С сим словом он поспешно вышел; а мы, согласясь соединиться у Сильвио, разошлись каждый в свою сторону.
 Я пришел к Сильвио в назначенное время и нашел у него почти весь полк. Все его добро было уже уложено; оставались одни голые, простреленные стены. Мы сели за стол; хозяин был чрезвычайно в духе, и скоро веселость его соделалась общею; пробки хлопали поминутно, стаканы пенились и шипели беспрестанно, и мы со всевозможным усердием желали отъезжающему доброго пути и всякого блага. Встали изо стола уже поздно вечером. При разборе фуражек, Сильвио, со всеми прощаясь, взял меня за руку и остановил в ту самую минуту, как собирался я выдти. "Мне нужно с вами поговорить", сказал он тихо. Я остался.
 Гости ушли; мы остались вдвоем, сели друг противу друга и молча закурили трубки. Сильвио был озабочен; не было уже и следов его судорожной веселости. Мрачная бледность, сверкающие глаза и густой дым, выходящий изо рту, придавали ему вид настоящего дьявола. Прошло несколько минут, и Сильвио прервал молчание.
 "Может быть, мы никогда больше не увидимся", сказал он мне; "перед разлукой я хотел с вами объясниться. Вы могли заметить, что я мало уважаю постороннее мнение; но я вас люблю, и чувствую: мне было бы тягостно оставить в вашем уме несправедливое впечатление".
 Он остановился и стал набивать выгоревшую свою трубку; я молчал, потупя глаза.
 "Вам было странно", продолжал он, что я не требовал удовлетворения от этого пьяного сумасброда Р***. Вы согласитесь, что, имея право выбрать оружие, жизнь его была в моих руках, а моя почти безопасна: я мог бы приписать умеренность мою одному великодушию, но не хочу лгать. Если б я мог наказать Р***, не подвергая вовсе моей жизни, то я б ни за что не простил его".
 Я смотрел на Сильвио с изумлением. Таковое признание совершенно смутило меня. Сильвио продолжал.
 "Так точно: я не имею права подвергать себя смерти. Шесть лет тому назад я получил пощечину, и враг мой еще жив".
 Любопытство мое сильно было возбуждено. "Вы с ним не дрались?" спросил я. "Обстоятельства, верно, вас разлучили?"
 "Я с ним дрался", отвечал Сильвио, "и вот памятник нашего поединка".
 Сильвио встал и вынул из картона красную шапку с золотою кистью, с галуном (то, что французы называют bonnet de police); он ее надел; она была прострелена на вершок ото лба.
 "Вы знаете", продолжал Сильвио, "что я служил в *** гусарском полку. Характер мой вам известен: я привык первенствовать, но смолоду это было во мне страстию. В наше время буйство было в моде: я был первым буяном по армии. Мы хвастались пьянством; я перепил славного Б"урцова", воспетого Д."енисом" Д"авыдовы"м. Дуэли в нашем полку случались поминутно: я на всех бывал или свидетелем, или действующим лицом. Товарищи меня обожали, а полковые командиры, поминутно сменяемые, смотрели на меня, как на необходимое зло.
 Я спокойно (или беспокойно) наслаждался моею славою, как определился к нам молодой человек богатой и знатной фамилии (не хочу назвать его). Отроду не встречал счастливца столь блистательного! Вообразите себе молодость, ум, красоту, веселость самую бешеную, храбрость самую беспечную, громкое имя, деньги, которым не знал он счета и которые никогда у него не переводились, и представьте себе, какое действие должен был он произвести между нами. Первенство мое поколебалось. Обольщенный моею славою, он стал было искать моего дружества; но я принял его холодно, и он безо всякого сожаления от меня удалился. Я его возненавидел. Успехи его в полку и в обществе женщин приводили меня в совершенное отчаяние. Я стал искать с ним ссоры; на эпиграммы мои отвечал он эпиграммами, которые всегда казались мне неожиданнее и острее моих, и которые, конечно, не в пример были веселее: он шутил, а я злобствовал. Наконец однажды на бале у польского помещика, видя его предметом внимания всех дам, и особенно самой хозяйки, бывшей со мною в связи, я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость. Он вспыхнул и дал мне пощечину. Мы бросились к саблям; дамы попадали в обморок; нас растащили, и в ту же ночь поехали мы драться.
 Это было на рассвете Я стоял на назначенном месте с моими тремя секундантами. С неизъяснимым нетерпением ожидал я моего противника. Весеннее солнце взошло, и жар уже наспевал. Я увидел его издали. Он шел пешком, с мундиром на сабле, сопровождаемый одним секундантом. Мы пошли к нему навстречу. Он приближился, держа фуражку, наполненную черешнями. Секунданты отмерили нам двенадцать шагов. Мне должно было стрелять первому: но волнение злобы во мне было столь сильно, что я не понадеялся на верность руки, и чтобы дать себе время остыть, уступал ему первый выстрел; противник мой не соглашался. Положили бросить жребий: первый нумер достался ему, вечному любимцу счастия. Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мною. Жизнь его наконец была в моих руках; я глядел на него жадно, стараясь уловить хотя одну тень беспокойства... Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня. Его равнодушие взбесило меня. Что пользы мне, подумал я, лишить его жизни, когда он ею вовсе не дорожит? Злобная мысль мелькнула в уме моем. Я опустил пистолет. - Вам, кажется, теперь не до смерти, сказал я ему, вы изволите завтракать; мне не хочется вам помешать... - "Вы ничуть не мешаете мне, возразил он, извольте себе стрелять, а впрочем как вам угодно; выстрел ваш остается за вами; я всегда готов к вашим услугам". Я обратился к секундантам, объявив, что нынче стрелять не намерен, и поединок тем и кончился.
 Я вышел в отставку и удалился в это местечко. С тех пор не прошло ни одного дня, чтоб я не думал о мщении. Ныне час мой настал....."
 Сильвио вынул из кармана утром полученное письмо, и дал мне его читать. Кто-то (казалось, его поверенный по делам) писал ему из Москвы, что известная особа скоро должна вступить в законный брак с молодой и прекрасной девушкой.
 "Вы догадываетесь", сказал Сильвио, "кто эта известная особа. Еду в Москву. Посмотрим, так ли равнодушно примет он смерть перед своей свадьбой, как некогда ждал ее за черешнями!"
 При сих словах Сильвио встал, бросил об пол свою фуражку и стал ходить взад и вперед по комнате, как тигр по своей клетке. Я слушал его неподвижно; странные, противуположные чувства волновали меня.
 Слуга вошел и объявил, что лошади готовы. Сильвио крепко сжал мне руку; мы поцаловались. Он сел в тележку, где лежали два чемодана, один с пистолетами, другой с его пожитками. Мы простились еще раз, и лошади поскакали.

 II.

 Прошло несколько лет, и домашние обстоятельства принудили меня поселиться в бедной деревеньке Н** уезда. Занимаясь хозяйством, я не переставал тихонько воздыхать о прежней моей шумной я беззаботной жизни. Всего труднее было мне привыкнуть проводить осенние и зимние вечера в совершенном уединении. До обеда кое как еще дотягивал я время, толкуя со старостой, разъезжая по работам или обходя новые заведения; но коль скоро начинало смеркаться, я совершенно не знал куда деваться. Малое число книг, найденных мною под шкафами и в кладовой, были вытвержены мною наизусть. Все сказки, которые только могла запомнить клюшница Кириловна, были мне пересказаны; песни баб наводили на меня тоску. Принялся я было за неподслащеную наливку, но от нее болела у меня голова; да признаюсь, побоялся я сделаться пьяницею с горя, т. е. самым горьким пьяницею, чему примеров множество видел я в нашем уезде. Близких соседей около меня не было, кроме двух или трех горьких, коих беседа состояла большею частию в икоте и воздыханиях. Уединение было сноснее.
 В четырех верстах от меня находилось богатое поместье, принадлежащее графине Б***; но в нем жил только управитель, а графиня посетила свое поместье только однажды, в первый год своего замужства, и то прожила там не более месяца. Однако ж во вторую весну моего затворничества разнесся слух, что графиня с мужем приедет на лето в свою деревню. В самом деле, они прибыли в начале июня месяца.
 Приезд богатого соседа есть важная эпоха для деревенских жителей. Помещики и их дворовые люди толкуют о том месяца два прежде и года три спустя. Что касается до меня, то, признаюсь, известие о прибытии молодой и прекрасной соседки сильно на меня подействовало; я горел нетерпением ее увидеть, и потому в первое воскресение по ее приезде отправился после обеда в село *** рекомендоваться их сиятельствам, как ближайший сосед и всепокорнейший слуга.
 Лакей ввел меня в графской кабинет, а сам пошел обо мне доложить. Обширый кабинет был убран со всевозможною роскошью; около стен стояли шкафы с книгами, и над каждым бронзовый бюст; над мраморным камином было широкое зеркало; пол обит был зеленым сукном и устлан коврами. Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем, и уже давно не видав чужого богатства, я оробел и ждал графа с каким-то трепетом, как проситель из провинции ждет выхода министра. Двери отворились, и вошел мужчина лет тридцати двух, прекрасный собою. Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным; я старался ободриться и начал было себя рекомендовать, но он предупредил меня. Мы сели. Разговор его, свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, и смущение овладело мною пуще прежнего. В самом деле, она была красавица. Граф представил меня; я хотел казаться развязным, но чем больше старался взять на себя вид непринужденности, тем более чувствовал себя неловким. Они, чтоб дать мне время оправиться и привыкнуть к новому знакомству, стали говорить между собою, обходясь со мною как с добрым соседом и без церемонии. Между тем я стал ходить взад и вперед, осматривая книги и картины. В картинах я не знаток, но одна привлекла мое внимание. Она изображала какой-то вид из Швейцарии; но поразила меня в ней не живопись, а то, что картина была прострелена двумя пулями, всаженными одна на другую. "Вот хороший выстрел", сказал я, обращаясь к графу. - "Да, отвечал он, выстрел очень замечательный. А хорошо вы стреляете?" продолжал он. - "Изрядно", отвечал я, обрадовавшись, что разговор коснулся наконец предмета, мне близкого. "В тридцати шагах промаху в карту не дам, разумеется, из знакомых пистолетов". - "Право?" сказала графиня, с видом большой внимательности; "а ты, мой друг, попадешь ли в карту на тридцати шагах?" - "Когда-нибудь, отвечал граф, мы попробуем. В свое время я стрелял не худо; но вот уже четыре года, как я не брал в руки пистолета". - "О, заметил я, в так
 ом случае бьюсь об заклад, что ваше сиятельство не попадете в карту и в двадцати шагах: пистолет требует ежедневного упражнения. Это я знаю на опыте. У нас в полку я считался одним из лучших стрелков. Однажды случилось мне целый месяц не брать пистолета: мои были в починке; что же бы вы думали, ваше сиятельство? В первый раз, как стал потом стрелять, я дал сряду четыре промаха по бутылке в двадцати пяти шагах. У нас был ротмистр, остряк, забавник; он тут случился и сказал мне: знать у тебя, брат, рука не подымается на бутылку. Нет, ваше сиятельство, не должно пренебрегать этим упражнением, не то отвыкнешь как раз. Лучший стрелок, которого удалось мне встречать, стрелял каждый день, по крайней мере три раза перед обедом. Это у него было заведено, как рюмка водки". Граф и графиня рады были, что я разговорился. "А каково стрелял он?" спросил меня граф. - "Да вот как, ваше сиятельство: бывало, увидит он, села на стену муха: вы смеетесь, графиня? Ей-богу, правда. Бывало, увидит муху и кричит: Кузька, пистолет! Кузька и несет ему заряженный пистолет. Он хлоп, и вдавит муху в стену!" - "Это удивительно!" сказал "граф; "а как его звали?" - "Сильвио, ваше сиятельство". - "Сильвио!" вскричал граф, вскочив со своего места; "вы знали Сильвио?" - "Как не знать, ваше сиятельство; мы были с ним приятели; он в нашем полку принят был, как свой брат товарищ; да вот уж лет пять как об нем не имею никакого известия. Так и ваше сиятельство стало быть знали его?" - "Знал, очень знал. Не рассказывал ли он вам... но нет; не думаю; не рассказывал ли он вам одного очень странного происшедствия?" - "Не пощечина ли, ваше сиятельство, полученная им на бале от какого-то повесы?" - "А сказывал он вам имя этого повесы?" - "Нет, ваше сиятельство, не сказывал... Ах! ваше сиятельство, продолжал я, догадываясь об истине, извините... я не знал.... уж не вы ли?...." - "Я сам", отвечал граф, с видом чрезвычайно расстроенным, "а простреленная картина есть памятник последней нашей встречи..." - "Ах, милый мой", сказала графиня, "ради бога не рассказывай
 ; мне страшно будет слушать". - "Нет", возразил граф, "я все расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил". - Граф подвинул мне кресла, и я с живейшим любопытством услышал следующий рассказ.
 "Пять лет тому назад я женился. - Первый месяц, the honeymoon, провел я здесь, в этой деревне. Этому дому обязан я лучшими минутами жизни и одним из самых тяжелых воспоминаний. Однажды вечером ездили мы вместе верьхом; лошадь у жены что-то заупрямилась; она испугалась, отдала мне поводья и пошла пешком домой; я поехал вперед. На дворе увидел я дорожную телегу; мне сказали, что у меня в кабинете сидит человек, не хотевший объявить своего имени, но сказавший просто, что ему до меня есть дело. Я вошел в эту комнату, и увидел в темноте человека, запыленного и обросшего бородой; он стоял здесь у камина. Я подошел к нему, стараясь припомнить его черты. "Ты не узнал меня, граф?" сказал он дрожащим голосом. - Сильвио! закричал я, и признаюсь, я почувствовал, как волоса стали вдруг на мне дыбом. - "Так точно, продолжал он, выстрел за мною; я приехал разрядить мой пистолет; готов ли ты?" Пистолет у него торчал из бокового кармана. Я отмерил двенадцать шагов, и стал там в углу, прося его выстрелить скорее, пока жена не воротилась. Он медлил - он спросил огня. Подали свечи. - Я запер двери, не велел никому входить, и снова просил его выстрелить. Он вынул пистолет и прицелился... Я считал секунды..... я думал о ней... Ужасная прошла минута! Сильвио опустил руку. - "Жалею, сказал он, что пистолет заряжен не черешневыми косточками... пуля тяжела. Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство: я не привык целить в безоружного. Начнем сызнова; кинем жеребий, кому стрелять первому". Голова моя шла кругом... Кажется, я не соглашался.... Наконец мы зарядили еще пистолет; свернули два билета; он положил их в фуражку, некогда мною простреленную; я вынул опять первый нумер. - "Ты, граф, дьявольски счастлив", сказал он с усмешкою, которой никогда не забуду. Не понимаю, что со мною было, и каким образом мог он меня к тому принудить..... но - я выстрелил, и попал вот в эту картину. (Граф указывал пальцем на простреленную картину; лицо его горело как огонь; графиня была бледнее своего платка: я не мог воздержаться от восклицания.)
 Я выстрелил, продолжал граф, и слава богу, дал промах; тогда Сильвио.... (в эту минуту он был, право, ужасен) Сильвио стал в меня прицеливаться. Вдруг двери отворились. Маша вбегает, и с визгом кидается мне на шею. Ее присутствие возвратило мне всю бодрость. - Милая, сказал я ей, разве ты не видишь, что мы шутим? Как же ты перепугалась! поди, выпей стакан воды и приди к нам; я представлю тебе старинного друга и товарища. - Маше все еще не верилось. - "Скажите, правду ли муж говорит? сказала она, обращаясь к грозному Сильвио; правда ли, что вы оба шутите?" - "Он всегда шутит, графиня, отвечал ей Сильвио; однажды дал он мне, шутя, пощечину, шутя прострелил мне вот эту фуражку, шутя дал сей час по мне промах; теперь и мне пришла охота пошутить...." С этим словом он хотел в меня прицелиться... при ней! Маша бросилась к его ногам. - Встань, Маша, стыдно! закричал я в бешенстве; а вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять, или нет? - "Не буду, отвечал Сильвио, я доволен: я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Предаю тебя твоей совести". Тут он было вышел, но остановился в дверях, оглянулся на простреленную мною картину, выстрелил в нее, почти не целясь, и скрылся. Жена лежала в обмороке; люди не смели его остановить и с ужасом на него глядели; он вышел на крыльцо, кликнул ямщика, и уехал, прежде чем успел я опомниться".
 Граф замолчал. Таким образом узнал я конец повести, коей начало некогда так поразило меня. С героем оной уже я не встречался. Сказывают, что Сильвио, во время возмущения Александра Ипсиланти, предводительствовал отрядом этеристов и был убит в сражении под Скулянами.
 МЯТЕЛЬ
 Кони мчатся по буграм, Топчут снег глубокой... Вот, в сторонке божий храм Виден одинокой. Вдруг метелица кругом; Снег валит клоками; Черный вран, свистя крылом, Вьется над санями; Вещий стон гласит печаль! Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Воздымая гривы...
 Жуковский.
 В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
 Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.
 Наши любовники были в переписке, и всякой день видались на едине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.
 Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.
 Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
 Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
 Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцаловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На дворе была мятель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все ёказалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Mаша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Мятель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.
 Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.
 Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.
 Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая мятель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. - Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Мятель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, не смотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.
 Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Все сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
 Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу, и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
 Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, не смотря на все усилия несчастного Владимира.
 Мало-по-малу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. "Что те надо?" - "Далеко ли Жадрино?" - "Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" - "Недалече; верст десяток будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.
 "А отколе ты? Э продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы. "Можешь ли ты, старик", сказал он, ёдостать мне лошадей до Жадрина?" - "Каки у нас лошади", отвечал мужик. - "Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно". - "Постой", сказал старик, опуская ставень, "я те сына вышлю; он те проводит". Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. "Что те надо?" - "Что ж твой сын?" - "Сей час выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться". - "Благодарю, высылай скорее сына".
 Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. "Который час?" спросил его Владимир. "ёДа уж скоро рассвенет" отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни слова.
 Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!
 Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.
 А ничего.
 Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де сей час придет в гостиную. В самом деле дверь отворилась и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.
 "Что твоя голова, Маша?" спросил Гаврила Гаврилович. "Лучше, папенька", отвечала Маша. - "Ты верно. Маша, вчерась угорела", сказала Прасковья Петровна. - "Может быть, маменька", отвечала Маша.
 День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
 Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, на кануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и не даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича, и что вероятно любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.
 Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним, и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
 Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.
 Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.
 Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, ёим переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.
 Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri-Quatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для него, какая была минута!
 Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен когда, встречая победителей, кричали они: ура!
 	И в воздух чепчики бросали.

 Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
 В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.
 Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна все попрежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

 Se amor non и, che dunque?..

 Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
 Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость, и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.
 Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду", отвечала старушка; "ёподите к ней, а я вас буду здесь ожидать". Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
 Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов, Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только незапным и решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.
 "Я вас люблю", сказал Бурмин, "ёя вас люблю страстно..." (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже). "Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно..." (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux). "Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала", прервала с живостию Марья Гавриловна, "я никогда не могла быть вашею женою..." - "Знаю", отвечал он ей тихо, "знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
 Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
 "Я женат", продолжал Бурмин: "я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!"
 "Что вы говорите?" - воскликнула Марья Гавриловна; "как это странно! Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость".
 "В начале 1812 года", сказал Бурмин, "я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная мятель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем мятель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек, и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался?" сказал мне кто-то; "невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу", сказала эта, "насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко мне с вопросом: "Прикажете начинать?" - "Начинайте, начинайте, батюшка", отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна... Непонятная, непростительная ветренность... я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. "Поцалуйтесь", сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцаловать... Она вскрикнула: "Ай, не он! не он!" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: пошел!"
 "Боже мой!" закричала Марья Гавриловна: "и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?"
 "Не знаю", отвечал Бурмин: "не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало пологал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко, и которая теперь так жестоко отомщена".
 "Боже мой, боже мой!" сказала Марья Гавриловна, схватив его руку; "так это были вы! И вы не узнаете меня?"
 Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...
 ГРОБОВЩИК
 Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной? 			Державин.

 Последние пожитки гробовщика Адрияна Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и отдается в наймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и наконец купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течении осьмнадцати лет все было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность, и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: "здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются на прокат и починяются старые". Девушки ушли в свою светлицу. Адриян обошел свое жилище, сел у окошка и приказал готовить самовар.
 Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру, и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриян Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них нуждаться. И так Адриян, сидя под окном, и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению был погружен в печальные размышления. Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, не смотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль, и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.
 Сии размышления были прерваны нечаянно тремя фран-масонскими ударами в дверь. "Кто там?" - спросил гробовщик. Дверь отворилась, и человек, в котором с первого взгляду можно было узнать немца ремесленника, вошел в комнату и с веселым видом приближился к гробовщику. "Извините, любезный сосед", сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне слышать не можем, "извините, что я вам помешал... я желал поскорее с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски". Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре они разговорились дружелюбно. "Каково торгует ваша милость?" спросил Адриян. - "Э хе хе", отвечал Шульц, "и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть конечно мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет". - "Сущая правда", заметил Адриян; "однако ж, если живому не на что купить сапог, то не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет себе гроб". Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое приглашение.
 На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома, и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адрияна Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
 Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один буточник, чухонец Юрко, умевший приобрести, не смотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую бутку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серинькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на понедельник. Адриян тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол, то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, все вместе угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриян ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски: "За здоровье моей доброй Луизы!" Полушампанское запенилось. Хозяин нежно поцаловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы. "За здоровье любезных гостей моих!" провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку - и гости благодарили его, осушая вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще и каждого в особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриян пил с усердием, и до того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: "За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer R undleute!" Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу: "Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов". Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола.
 Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего лицо
 	 Казалось в красненьком сафьянном переплете,
 под-руки отвели Юрку в его бутку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит. "Что ж это, в самом деле", рассуждал он вслух, "чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаэр святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных". - "Что ты, батюшка?" сказала работница, которая в это время разувала его; "что ты это городишь? Перекрестись! Созывать мертвых на новоселие! Экая страсть!" - "Ей-богу, созову", продолжал Адриян, "и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем бог послал". С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел.
 На дворе еще было темно, как Адрияна разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адрияну верхом с этим известием. Гробовщик дал ему за то гривенник на водку, оделся на-скоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы уже стояла полиция, и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около ее теснились родственники, соседи и домашние. Все окны были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриян подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во всей исправности. Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком, и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам к обратно; к вечеру все сладил, и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно. Гробовщик подходил уже к своему дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку, и в нее скрылся. "Что бы это значило?" подумал Адриян. "Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!" И гробовщик думал уже кликнуть на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался войти, но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу. Адрияну лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно его разглядеть. "Вы пожаловали ко мне", сказал запыхавшись Адриян: " войдите же, сделайте милость". - "Не церемонься, батюшка", отвечал тот глухо: "ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!" Адрияну и некогда бы
 ло церемониться. Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот за ним. Адрияну показалось, что по комнатам его ходят люди. "Что за дьявольщина!" подумал он, и спешил войти.... тут ноги его подкосились. Комната полна была мертвецами. Луна сквозь окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы.... Адриян с ужасом узнал в них людей, погребенных его стараниями, и в госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все они, дамы и мужчины, окружили гробовщика с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался, и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были благопристойно: покойницы в чепцах и лентах, мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах. "Видишь ли, Прохоров", сказал бригадир от имени всей честной компании; "все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел - так хотелось ему побывать у тебя...." В эту минуту маленькой скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адрияну. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светлозеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах. "Ты не узнал меня, Прохоров", сказал скелет. "Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб - и еще сосновый за дубовый?" С сим словом мертвец простер ему костяные объятия - но Адриян, собравшись с силами, закричал и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адрияну с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвар
 дии и лишился чувств.
 Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел перед собою работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриян все вчерашние происшедствия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор, и объявила о последствиях ночных приключений.
 "Как ты заспался, батюшка, Адриян Прохорович", сказала Аксинья, подавая ему халат. "К тебе заходил сосед портной, и здешний буточник забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить".
 - "А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?"
 "Покойницы? Да разве она умерла?"
 - "Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?"
 "Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца - воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили".
 - "Ой ли!", сказал обрадованный гробовщик.
 "Вестимо так", - отвечала работница.
 - "Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей".
 СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ
 Коллежский регистратор, Почтовой станции диктатор
 Князь Вяземский.
 Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся войти в их положение, и может быть, станем судить о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей). Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут - а виноват смотритель. Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него, как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошенного гостя; но если не случится лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут - колокольчик!... и фельд-егерь бросает ему на стол свою подорожную!.. Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования, сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течении двадцати лет сряду, изъездил я Россию по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел я дела; любопытный запас путевых моих наблюдений надеюсь издать в непродолжительном времени; покаместь скажу только, что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в само
 м ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много любопытного и поучительного. Что касается до меня, то, признаюсь, я предпочитаю их беседу речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего по казенной надобности.
 Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом деле, память одного из них мне драгоценна. Обстоятельства некогда сблизили нас, и об нем-то намерен я теперь побеседовать с любезными читателями.
 В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехал на перекладных, и платил прогоны за две лошади. В следствие сего смотрители со мною не церемонились, и часто бирал я с бою то, что, во мнении моем, следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление другое, на пример: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.
 День был жаркий. В трех верстах от станции *** стало накрапывать, и через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю. "Эй Дуня!" закричал смотритель, "поставь самовар, да сходи за сливками". При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати, и побежала в сени. Красота ее меня поразила. "Это твоя дочка?" спросил я смотрителя. - "Дочка-с" отвечал он с видом довольного самолюбия; "да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать". Тут он принялся переписывать мою подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: в первой почтенный старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает к нему на встречу: блудный сын стоит на коленах; в перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о причине таковой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Все это до ныне сохранилось в моей памяти, также как и горшки с бальзамином и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах.
 Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.
 Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцаловать; Дуня согласилась... Много могу я насчитать поцалуев,
 	 С тех пор, как этим занимаюсь,
 но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
 Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием.
 Лошади стали у почтового домика. Вошед в комнату, я тотчас узнал картинки, изображающие историю блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов, и все кругом показывало ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; он привстал... Это был точно Самсон Вырин; но как он постарел! Покаместь собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину - и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. "Узнал ли ты меня?" спросил я его; "мы с тобою старые знакомые". - "Может статься", отвечал он угрюмо; "здесь дорога большая; много проезжих у меня перебывало". - "Здорова ли твоя Дуня?" продолжал я. Старик нахмурился. "А бог ее знает", отвечал он. - "Так видно она замужем?" сказал я. Старик притворился, будто бы не слыхал моего вопроса, и продолжал пошептом читать мою подорожную. Я прекратил свои вопросы и велел поставить чайник. Любопытство начинало меня беспокоить, и я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца.
 Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана. Я заметил, что ром прояснил его угрюмость. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то время сильно меня заняла и тронула.
 "Так вы знали мою Дуню?" начал он. "Кто же и не знал ее? Ах, Дуня, Дуня! Что за девка то была! Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только, чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь: курьеры, фельдегеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался: что прибрать, что приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать". Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе. - Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинеле, окутанный шалью, вошел в комнату, ётребуя лошадей. Лошади все были в разгоне. При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет ему чего-нибудь покушать? Появление Дуни произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел; он согласился ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль и сдернув шинель, проезжий явился молодым, стройным гусаром с черными усиками. Он расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним и с его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, чтоб тотчас, не кормя, запрягали их в кибитку проезжего; но возвратясь, нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось дурно, голова разболелась, не возможно было ехать... Как быть! смотритель уступил ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С*** за лекарем.
 На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в город за лекарем. Дуня обвязала ему голову платком, намоченным уксусом, и села с своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и не говорил почти ни слова, однако ж выпил две чашки кофе, и охая заказал себе обед. Дуня от него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила ему кружку ею заготовленного лимонада. Больной обмакивал губы, и всякий раз, возвращая кружку, в знак благодарности слабою своей рукою пожимал Дунюшкину руку. К обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки, и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие, и что дни через два ему можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пять рублей за визит, пригласил его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.
 Прошел еще день, и гусар совсем оправился. Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил то с Дунею, то с смотрителем; насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любезным своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собиралась к обедни. Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении... "Чего же ты боишься?" сказал ей отец; "ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись-ка до церкви". Дуня села в кибитку подле гусара, слуга вскочил на облучок, ямщик свистнул и лошади поскакали.
 Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел, и пошел сам к обедни. Подходя к церкви, увидел он, что народ уже расходился, но Дуни не было ни в ограде, ни на паперти. Он поспешно вошел в церковь; священник выходил из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкве не было. Бедный отец на силу решился спросить у дьячка, была ли она у обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домой ни жив, ни мертв. Одна оставалась ему надежда: Дуня по ветрености молодых лет вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная мать. В мучительном волнении ожидал он возвращения тройки, на которой он отпустил ее. Ямщик не возвращался. Наконец к вечеру приехал он один и хмелен, с убийственным известием: "Дуня с той станции отправилась далее с гусаром".
 Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где накануне лежал молодой обманщик. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. Бедняк занемог сильной горячкою; его свезли в С*** и на его место определили на время другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил и его. Он уверил смотрителя, что молодой человек был совсем здоров, и что тогда еще догадывался он о его злобном намерении, но молчал, опасаясь его нагайки. Правду ли говорил немец, или только желал похвастаться дальновидностию, но он ни мало тем не утешил бедного больного. Едва оправясь от болезни, смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяца, и не сказав никому ни слова о своем намерении, пешком отправился за своею дочерью. Из подорожной знал он, что ротмистр Минский ехал из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его, сказывал, что всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. "Авось" думал смотритель, "ёприведу я домой заблудшую овечку мою". С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски. Вскоре узнал он, что ротмистр Минский в Петербурге и живет в демутовом трактире. Смотритель решился к нему явиться.
 Рано утром пришел он в его переднюю, и просил доложить его высокоблагородию, что старый солдат просит с ним увидеться. Военный лакей, чистя сапог на колодке объявил, что барин почивает, и что прежде одиннадцати часов не принимает никого. Смотритель ушел и возвратился в назначенное время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. "Что, брат, тебе надобно?" спросил он его. Сердце старика закипело, слезы навернулись на глазах, и он дрожащим голосом произнес только: "Ваше высокоблагородие!.. сделайте такую божескую милость!.." Минский взглянул на него быстро, вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер за собою дверь. "Ваше высокоблагородие!" продолжал старик, "что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее по напрасну". - "Что сделано, того не воротишь", сказал молодой человек в крайнем замешательстве; "ёвиноват перед тобою, и рад просить у тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит; она отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она - вы не забудете того, что случилось". Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
 Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их на земь, притоптал каблуком, и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... и воротился... но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: "пошел!.." Смотритель за ним не погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть раз еще увидеть бедную свою Дуню. Для сего, дни через два, воротился он к Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил его из передней, и хлопнул двери ему под нос. Смотритель постоял, постоял - да и пошел.
 В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотритель узнал Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда, и гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове смотрителя. Он воротился, и поровнявшись с кучером: "Чья, брат, лошадь?" спросил он, "не Минского ли?" - "Точно так", отвечал кучер, "а что тебе?" - "Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дуня-то его живет". - "Да вот здесь, во втором этаже. Опоздал ты, брат, с твоей запиской; теперь уж он сам у нее". - "Нужды нет", возразил смотритель с неизъяснимым движением сердца, "спасибо, что надоумил, а я свое дело сделаю". И с этим словом пошел он по лестнице.
 Двери были заперты; он позвонил, прошло несколько секунд; в тягостном для него ожидании. Ключ загремел, ему отворили. "Здесь стоит Авдотья Самсоновна?" спросил он. "Здесь" отвечала молодая служанка; "за чем тебе ее надобно?" Смотритель, не отвечая, вошел в залу. "Не льзя, не льзя!" закричала вслед ему служанка: "у Авдотьи Самсоновны гости". Но смотритель, не слушая шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он подошел к растворенной двери и остановился. В комнате прекрасно-убранной Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы. Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною; он по неволе ею любовался. "Кто там?" спросила она, не подымая головы. Он все молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову... и с криком упала на ковер. Испуганный Минский кинулся ее подымать, и вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему, дрожа от гнева. "Чего тебе надобно?" сказал он ему, стиснув зубы; "что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать? Пошел вон!" и сильной рукою схватив старика за ворот, вытолкнул его на лестницу.
 Старик пришел к себе на квартиру. Приятель его советовал ему жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию, и опять принялся за свою должность. "Вот уже третий год, заключил он, как живу я без Дуни, и как об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы..."
 Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою, как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего повествования; но как бы то ни было, они сильно тронули мое сердце. С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне...
 Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На вопрос мой: "Жив ли старый смотритель?" никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.
 Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда поцаловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей напрасной поездки и семи рублей, издержанных даром. "От чего ж он умер?" спросил я пивоварову жену. - "Спился, батюшка", отвечала она. - "А где его похоронили?" - "За околицей, подле покойной хозяйки его". - "Не льзя ли довести меня до его могилы?" - "Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с кошкою возиться. Проводи-ка барина на кладбище, да укажи ему смотрителеву могилу".
 При сих словах, оборванный мальчик, рыжий и кривой, выбежал ко мне и тотчас повел меня за околицу.
 "Знал ты покойника?" спросил я его дорогой.
 "Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!) идет из кабака, а мы-то за ним: "Дедушка, дедушка! орешков!" - а он нас орешками и наделяет. Все бывало с нами возится".
 "А проезжие вспоминают ли его?"
 "Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и ходила к нему на могилу".
 "Какая барыня" спросил я с любопытством.
 "Прекрасная барыня" отвечал мальчишка; "ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: "Сидите смирно, а я схожу на кладбище". А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: "Я сама дорогу знаю". И дала мне пятак серебром - такая добрая барыня!.."
 Мы пришли на кладбище, голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцем. Отроду не видал я такого печального кладбища. "Вот могила старого смотрителя", сказал мне. мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом.
 "И барыня приходила сюда?" спросил я.
 "Приходила", отвечал Ванька; "я смотрел на нее издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему денег и поехала, а мне дала пятак серебром - славная барыня!"
 И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных.
 БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА
 Во всех ты, Душенька, нарядах хороша. 				 Богданович.

 В одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича Берестова. В молодости своей служил он в гвардии, вышел в отставку в начале 1797 года, уехал в свою деревню и с тех пор он оттуда не выезжал. Он был женат на бедной дворянке, которая умерла в родах, в то время, как он находился в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, устроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во всем околодке, в чем и не прекословили ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими семействами и собаками. В будни ходил он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук из сукна домашней работы; сам записывал расход, и ничего не читал, кроме Сенатских Ведомостей. Вообще его любили, хотя и почитали гордым. Не ладил с ним один Григорий Иванович Муромский, ближайший его сосед. Этот был настоящий русский барин. Промотав в Москве большую часть имения своего, и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю свою деревню, где продолжал проказничать, но уже в новом роде. Развел он английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обработывал он по английской методе:
 	 Но на чужой манер хлеб русский не родится,
 и не смотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунской Совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым. Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался строже всех. Ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера. Он не мог равнодушно говорить об англомании своего соседа, и поминутно находил случай его критиковать. Показывал ли гостю свои владения, в ответ на похвалы его хозяйственным распоряжениям: "Да-с!" говорил он с лукавой усмешкою; "у меня не то, что у соседа Григорья Ивановича. Куда нам по-английски разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты". Сии и подобные шутки, по усердию соседей, доводимы были до сведения Григорья Ивановича с дополнением и объяснениями. Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего зоила медведем провинциялом.
 Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покаместь барином, отпустив усы на всякий случай.
 Алексей был, в самом деле, молодец. Право было бы жаль, если бы его стройного стана никогда не стягивал военный мундир, и если бы он, вместо того, чтобы рисоваться на коне, провел свою молодость согнувшись над канцелярскими бумагами. Смотря, как он на охоте скакал всегда первый, не разбирая дороги, соседи говорили согласно, что из него никогда не выдет путного столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иные и заглядывались; но Алексей мало ими занимался, а они причиной его нечувствительности полагали любовную связь. В самом деле, ходил по рукам список с адреса одного из его писем: Акулине Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше прошу доставить письмо сие А. Н. Р.
 Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни! Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание света и жизни почерпают из книжек. Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями; но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить их существенных достоинств, из коих главное, особенность характера, самобытность (individualitй) , без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия. В столицах женщины получают может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы. Сие да будет сказано не в суд, и не во осуждение, однако ж Nota nostra manet, как пишет один старинный комментатор.
 Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышен. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
 Но всех более занята была им дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как звал ее обыкновенно Григорий Иванович). Отцы друг ко другу не ездили, она Алексея еще не видала, между тем, как все молодые соседки только об нем и говорили. Ей было семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо. Она была единственное и следственно балованое дитя. Ее резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили в отчаянье ее мадам мисс Жаксон, сорокалетнюю чопорную девицу, которая белилась и сурмила себе брови, два раза в год перечитывала Памелу, получала за то две тысячи рублей, и умирала со скуки в этой варварской России.
 За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как и ее барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей все свои тайны, вместе с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.
 "Позвольте мне сегодня пойти в гости", сказала однажды Настя, одевая барышню.
 "Изволь; а куда?"
 "В Тугилово, к Берестовым. Поварова жена у них имянинница, и вчера приходила звать нас отобедать".
 "Вот!" сказала Лиза "господа в ссоре, а слуги друг друга угащают".
 "А нам какое дело до господ!" возразила Настя; "к тому же я ваша, а не папинькина. Вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым; а старики пускай себе дерутся, коли им это весело".
 "Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что он за человек".
 Настя обещалась, а Лиза с нетерпением ожидала целый день ее возвращения. Вечером Настя явилась. "Ну, Лизавета Григорьевна", сказала она, входя в комнату, "видела молодого Берестова: нагляделась довольно; целый день были вместе".
 - "Как это? Расскажи, расскажи по порядку".
 "Извольте-с, пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька..."
 - "Хорошо, знаю. Ну потом?"
 "Позвольте-с расскажу все по порядку. Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские..."
 - "Ну! а Берестов?"
 "Погодите-с. Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее... а дочери и надулись, да мне наплевать на них..."
 - "Ах Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями!"
 "Да как же вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы изо стола... а сидели мы часа три и обед был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое... Вот вышли мы изо стола, и пошли в сад играть в горелки, а молодой барин тут и явился".
 - "Ну что ж? правда ли, что он так хорош собой?"
 "Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец во всю щеку..."
 - "Право? А я так думала, что у него лицо бледное. Что же? Каков он тебе показался? Печален, задумчив?"
 "Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать".
 - "С вами в горелки бегать! Невозможно!"
 "Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну цаловать!"
 - "Воля твоя, Настя, ты врешь".
 "Воля ваша, не вру. Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился".
 - "Да как же, говорят, он влюблен и ни на кого не смотрит?"
 "Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел да и на Таню, приказчикову дочь, тоже; да и на Пашу колбинскую, да грех сказать, никого не обидел, такой баловник!"
 - "Это удивительно! А что в доме про него слышно?"
 "Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: современем остепенится".
 - "Как бы мне хотелось его видеть!" сказала Лиза со вздохом.
 "Да что же тут мудреного? Тугилово от нас не далеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону, или поезжайте верьхом; вы верно встретите его. Он же всякой день, рано по утру, ходит с ружьем на охоту".
 - "Да нет, не хорошо. Он может подумать, что я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же не льзя будет с ним познакомиться... Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!"
 "И в самом деле; наденьте толстую рубашку, сарафан, да и ступайте смело в Тугилово; ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает".
 - "А по-здешнему я говорить умею прекрасно. Ах, Настя милая Настя! Какая славная выдумка!" И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить веселое свое предположение.
 На другой же день приступила она к исполнению своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила за шитье всю девичью, и к вечеру все было готово. Лиза примерила обнову, и призналась пред зеркалом, что никогда еще так мила самой себе не казалась. Она повторила свою роль, на ходу низко кланялась и несколько раз потом качала головою, на подобие глиняных котов, говорила на крестьянском наречии, смеялась, закрываясь рукавом, и заслужила полное одобрение Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дерн колол ее нежные ноги, а песок и камушки показались ей нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке. На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Трофим, проходя перед Настей, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил от нее полтину в награждение. Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шопотом дала Насте свои наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле.
 Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела. Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь она должна была ожидать Алексея. Сердце ее сильно билось, само не зная, почему; но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть. Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум ее приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Мало-по-малу предалась она сладкой мечтательности. Она думала... но можно ли с точностию определить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? И так она шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: tout beau, Sbogar, ici... и молодой охотник показался из-за кустарника. "Небось, милая", сказал он Лизе, "собака моя не кусается". Лиза успела уже оправиться от испугу, и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. "Да нет, барин", сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой, "боюсь: она, вишь, такая злая; опять кинется". Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел на молодую крестьянку. "Я провожу тебя, если ты боишься", сказал он ей; "ты мне позволишь идти подле себя?" - "А кто те мешает?" отвечала Лиза; "вольному воля, а дорога мирская". - "Откуда ты?" - "Из Прилучина; я дочь Василья кузнеца, иду по грибы" (Лиза несла кузовок на веревочке). "А ты, барин? Тугиловский, что ли?" - "Так точно", отвечал Алексей, ёя камердинер молодого барина". Алексею хотелось уровнять их отношения. Но Лиза поглядела на него и засмеялась. "А лжешь", сказала она, "не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин". - "Почему же ты так думаешь?" - "Да по всему". - "Однако ж?" - "Да как же барина с слуг ой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по нашему". Лиза час от часу более нравилась Алексею. Привыкнув не церемониться с хорошенькими поселянками, он было хотел обнять ее; но Лиза отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгой и холодный вид, что хотя это и рассмешило Алексея, но удержало его от дальнейших покушений. "Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями", сказала она с важностию, "то не извольте забываться". - "Кто тебя научил этой премудрости?" спросил Алексей, расхохотавшись: "Уж не Настинька ли, моя знакомая, не девушка ли барышни вашей? Вот какими путями распространяется просвещение!" Лиза почувствовала, что вышла было из своей роли, и тотчас поправилась. "А что думаешь?" сказала она; "разве я и на барском дворе никогда не бываю? небось: всего наслышалась и нагляделась. Однако", продолжала она, "болтая с тобою, грибов не наберешь. Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим..." Лиза хотела удалиться, Алексей удержал ее за руку. "Как тебя зовут, душа моя". - "Акулиной", отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы от руки Алексеевой; "да пусти ж, барин; мне и домой пора". - "Ну, мой друг Акулина, непременно буду в гости к твоему батюшке, к Василью кузнецу". - "Что ты?" возразила с живостию Лиза, "Ради Христа, не приходи. Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет; отец мой, Василий кузнец, прибьет меня до смерти". - "Да я непременно хочу с тобою опять видеться". - "Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами". - "Когда же?" - "Да хоть завтра". - "Милая Акулина, расцаловал бы тебя, да не смею. Так завтра, в это время, не правда ли?" - "Да, да". - "И ты не обманешь меня?" - "Не обману". - "Побожись". - "Ну вот те святая пятница, приду".
 Молодые люди расстались. Лиза вышла из лесу, перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там она переоделась, рассеянно отвечая на вопросы нетерпеливой наперсницы, и явилась в гостиную. Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленая и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец похвалил ее за раннюю прогулку. "Нет ничего здоровее," сказал он, "как просыпаться на заре". Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали на заре зимой и летом. Лиза его не слушала. Она в мыслях повторяла все обстоятельства утреннего свидания, весь разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на завтрашний день, всего более беспокоило ее: она совсем было решилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать в селе дочь Василья кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую девку, и таким образом догадаться об ее легкомысленной проказе. Мысль эта ужаснула Лизу, и она решилась на другое утро опять явиться в рощу Акулиной.
 С своей стороны Алексей был в восхищении, целый день думал он о новой своей знакомке; ночью образ смуглой красавицы и во сне преследовал его воображение. Заря едва занималась, как он уже был одет. Не дав себе времени зарядить ружье, вышел он в поле с верным своим Сбогаром и побежал к месту обещанного свидания. Около получаса прошло в несносном для него ожидании; наконец он увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан, и бросился на встречу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексей тотчас же заметил на ее лице следы уныния и беспокойства. Он хотел узнать тому причину. Лиза призналась, что поступок ее казался ей легкомысленным, что она в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не сдержать данного слова, но что это свидание будет уже последним, и что она просит его прекратить знакомство, которое ни к чему доброму не может их довести. Все это, разумеется, было сказано на крестьянском наречии; но мысли и чувства, необыкновенные в простой девушке, поразили Алексея. Он употребил все свое красноречие, дабы отвратить Акулину от ее намерения; уверял ее в невинности своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал ее не лишать его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю. Он говорил языком истинной страсти, и в эту минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. "Дай мне слово," сказала она наконец, "что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, которые я сама назначу". Алексей поклялся было ей святою пятницею, но она с улыбкой остановила его. "Мне не нужно клятвы," сказала Лиза, "довольно одного твоего обещания". После того они дружески разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока Лиза сказала ему: пора. Они расстались, и Алексей, оставшись наедине, не мог понять, каким образом простая деревенская девочка в два свидания успела взять над ним истинную власть. Его сношения с Акулиной имели для него преле
 сть новизны, и хотя предписания странной крестьянки казались ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова не пришла даже ему в голову. Дело в том, что Алексей, не смотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкой малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.
 Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности вообще должны казаться приторными, итак я пропущу их, сказав вкратце, что не прошло еще и двух месяцев, а мой Алексей был уже влюблен без памяти, и Лиза была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим и мало думали о будущем. Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала в их уме, но никогда они о том друг с другом не говорили. Причина ясная; Алексей, как ни привязан был к милой своей Акулине, все помнил расстояние, существующее между им и бедной крестьянкою; а Лиза ведала, какая ненависть существовала между их отцами, и не смел надеяться на взаимное примирение. К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романическою надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца. Вдруг важное происшедствие чуть было не переменило их взаимных отношений.
 В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская осень) Иван Петрович Берестов выехал прогуляться верхом, на всякой случай взяв с собою пары три борзых, стремянного и несколько дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, велел оседлать куцую свою кобылку и рысью поехал около своих англизированных владений. Подъезжая к лесу, увидел он соседа своего, гордо сидящего верьхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из кустарника. Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно, и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего: Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого. В сие время заяц выскочил из лесу и побежал полем.
 Берестов и стремянный закричали во все горло, пустили собак и следом поскакали во весь опор. Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавляющим его от неприятного собеседника. Но лошадь, доскакав до оврага, прежде ею не замеченного, вдруг кинулась в сторону, и Муромский не усидел. Упав довольно тяжело на мерзлую землю, лежал он, проклиная свою куцую кобылу, которая, как будто опомнясь, тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович подскакал к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем стремянный привел виновную лошадь, держа ее под устцы. Он помог Муромскому взобраться на седло, а Берестов пригласил его к себе. Муромский не мог отказаться, ибо чувствовал себя обязанным, и таким образом Берестов возвратился домой со славою, затравив зайца и ведя своего противника раненым и почти военнопленным.
 Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что от ушибу не был он в состоянии доехать до дома верьхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться от пугливости куцой кобылки.
 Лиза выбежала на встречу Григорью Ивановичу. "Что это значит, папа?" сказала она с удивлением; "отчего вы хромаете? Где ваша лошадь? Чьи это дрожки?" - "Вот уж не угадаешь, my dear", отвечал ей Григорий Иванович, и рассказал все, что случилось. Лиза не верила своим ушам. Григорий Иванович, не дав ей опомниться, объявил, что завтра будут у него обедать оба Берестовы. "Что вы говорите!" сказала она, побледнев. "Берестовы, отец и сын! Завтра у нас обедать! Нет, папа, как вам угодно: я ни за что не покажусь". - "Что ты с ума сошла?" возразил отец; "давно ли ты стала так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься..." - "Нет, папа, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми". Григорий Иванович пожал плечами и более с нею не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.
 Лизавета Григорьевна ушла в свою комнату и призвала Настю. Обе долго рассуждали о завтрашнем посещении. Что подумает Алексей, если узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение будет он иметь о ее поведении и правилах, о ее благоразумии? С другой стороны Лизе очень хотелось видеть, какое впечатление произвело бы на него свидание столь неожиданное... Вдруг мелькнула ей мысль. Она тотчас передала ее Насте; обе обрадовались ей как находке, и положили исполнить ее непременно.
 На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки, все ли намерена она спрятаться от Берестовых. "Папа", отвечала Лиза, "я приму их, если это вам угодно, только с уговором: как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия". - "Опять какие-нибудь проказы!" сказал смеясь Григорий Иванович. "Ну, хорошо, хорошо; согласен, делай, что хочешь, черноглазая моя шалунья". С этим словом он поцаловал ее в лоб и Лиза побежала приготовляться.
 В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въехала на двор и покатилась около густозеленого дернового круга. Старый Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед за ним сын его приехал верьхом и вместе с ним вошел в столовую, где стол был уже накрыт. Муромский принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед обедом сад и зверинец, и повел по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов внутренно жалел о потерянном труде и времени на столь бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын его не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о которой много наслышался, и хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
 Возвратясь в гостиную, они уселись втроем: старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы, а Алексей размышлял о том, какую роль играть ему в присутствии Лизы. Он решил, что холодная рассеянность во всяком случае всего приличнее и в следствие сего приготовился. Дверь отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки непременно должно было бы содрогнуться. К несчастию, вместо Лизы, вошла старая мисс Жаксон, набеленая, затянутая, с потупленными глазами и с маленьким книксом, и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. Не успел он снова собраться с силами, как дверь опять отворилась, и на сей раз вошла Лиза. Все встали; отец начал было представление гостей, но вдруг остановился и поспешно закусил себе губы... Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV; рукава а l'imbйсile торчали как фижмы у Madame de Pompadour; талия была перетянута, как буква икс, и все бриллиянты ее матери, еще не заложенные в ломбарде, сияли на ее пальцах, шее и ушах. Алексей не мог узнать свою Акулину в этой смешной и блестящей барышне. Отец его подошел к ее ручке, и он с досадою ему последовал; когда прикоснулся он к ее беленьким пальчикам, ему показалось, что они дрожали. Между тем он успел заметить ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством. Это помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается до белил и до сурьмы, то в простоте своего сердца, признаться, он их с первого взгляда не заметил, да и после не подозревал. Григорий Иванович вспомнил свое обещание и старался не показать и виду удивления; но шалость его дочери казалась ему так забавна, что он едва мог удержаться. Не до смеху было чопорной англичанке. Она догадывалась, что сурьма и белилы были похищены из ее комода, и багровый румянец досады пробивался сквозь искусственную белизну ее лица.
 Она бросала пламенные взгляды на молодую проказницу, которая, отлагая до другого времени всякие объяснения, притворялась, будто их не замечает.
 Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, на распев, и только по-французски. Отец поминутно засматривался на нее, не понимая ее цели, но находя все это весьма забавным. Англичанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.
 Наконец встали изо стола; гости уехали, и Григорий Иванович дал волю смеху и вопросам: "Что тебе вздумалось дурачить их?" спросил он Лизу. "А знаешь ли что? Белилы право тебе пристали; не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться; разумеется не слишком, а слегка". Лиза была в восхищении от успеха своей выдумки. Она обняла отца, обещалась ему подумать о его совете, и побежала умилостивлять раздраженную мисс Жаксон, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ее оправдания. Лизе было совестно показаться перед незнакомцами такой чернавкою; она не смела просить... она была уверена, что добрая, милая мисс Жаксон простит ей... и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь, что Лиза не думала поднять ее насмех, успокоилась, поцаловала Лизу и в залог примирения подарила ей баночку английских белил, которую Лиза и приняла с изъявлением искренней благодарности.
 Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. "Ты был, барин, вечор у наших господ?" сказала она тотчас Алексею; "какова показалась тебе барышня?" Алексей отвечал, что он ее не заметил. "Жаль", возразила Лиза. - "А почему же?" спросил Алексей. - "А потому, что я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят..." - "Что же говорят?" - "Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?" - "Какой вздор! она перед тобой урод уродом". - "Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею ровняться!" Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышен, и чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. "Однако ж", сказала она со вздохом, "хоть барышня, может, и смешна, все же я перед нею дура безграмотная". - "И!" сказал Алексей, "есть о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте". - "А взаправду", сказала Лиза, "не попытаться ли и в самом деле?" - "Изволь, милая; начнем хоть сейчас". Они сели. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не мог надивиться ее понятливости. На следующее утро она захотела попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. "Что за чудо!" говорил Алексей. "Да у нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе". В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам "Наталью боярскую дочь", прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.
 Прошла неделя, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена была в дупле старого дуба. Настя втайне исправляла должность почталиона. Туда приносил Алексей крупным почерком написанные письма, и там же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала к лучшему складу речей, и ум ее приметно развивался и образовывался.
 Между тем, недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича все его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии, и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов, с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению, английскую дурь), однако ж не отрицал в нем и многих отличных достоинств, например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкой родственник графу Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею, а Муромский (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом. Старики до тех пор обдумывали все это каждый про себя, что наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком обработать, и принялись о нем хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче с Алексеем, которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось они друг другу не очень нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза уходила в свою комнату всякой раз, как Иван Петрович удостоивал их своим посещением. Но, думал Григорий Иванович, если Алексей будет у меня всякой день, то Бетси должна же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей. Время все сладит.
 Иван Петрович менее беспокоился об успехе своих намерений. В тот же вечер призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку, и немного помолчав, сказал: "Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!" - "Нет, батюшка", отвечал почтительно Алексей, "я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться". - "Хорошо" отвечал Иван Петрович, "вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить... тотчас... в статскую службу; а покаместь намерен я тебя женить".
 "На ком это, батюшка?" спросил изумленный Алексей.
 - "На Лизавете Григорьевне Муромской", отвечал Иван Петрович; "невеста хоть куда; не правда ли?"
 "Батюшка, я о женитьбе еще не думаю".
 - "Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал".
 "Воля ваша, Лиза Муромская мне вовсе не нравится".
 - "После понравится. Стерпится, слюбится".
 "Я не чувствую себя способным сделать ее счастие".
 - "Не твое горе - ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!"
 "Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь".
 - "Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю. Даю тебе три дня на размышление, а покаместь не смей на глаза мне показаться".
 Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей был в батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании отца сделать его нищим, и наконец об Акулине. В первый раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о сем решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия. С некоторого времени свидания в роще были прекращены по причине дождливой погоды. Он написал Акулине письмо самым четким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели, и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою.
 На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к Муромскому, дабы откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его великодушие и склонить его на свою сторону. "Дома ли Григорий Иванович?" спросил он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. "Никак нет", отвечал слуга; "Григорий Иванович с утра изволил выехать". - "Как досадно!" подумал Алексей. "Дома ли, по крайней мере, Лизавета Григорьевна?" - "Дома-с". И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки лакею, и пошел без доклада.
 "Все будет решено", думал он, подходя к гостиной; "объяснюсь с нею самою". - Он вошел... и остолбенел! Лиза... нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платице, сидела перед окном и читала его письмо; она так была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться от радостного восклицания. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. "Акулина, Акулина!.." Лиза старалась от него освободиться... " Mais laissez-moi donc, monsieur; mais кtes-vous fou?" повторяла она, отворачиваясь. "Акулина! друг мой, Акулина!" повторял он, цалуя ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел. "Ага!" сказал Муромский, "да у вас, кажется, дело совсем уже слажено..." Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.
 КОНЕЦ ПОВЕСТЯМ И. П. БЕЛКИНА
 "ГОСТИ СЪЕЗЖАЛИСЬ НА ДАЧУ..."
 "I."

 Гости съезжались на дачу * * *. Зала наполнялась дамами и мужчинами, приехавшими в одно время из театра, где давали новую Ит."альянскую" оперу. Мало по малу порядок установился. Дамы заняли свои места по диванам. Около их составился кружок мужчин. Висты учредились. Осталось на ногах несколько молодых людей; и смотр парижских литографий заменил общий разговор.
 На балконе сидело двое мужчин. Один из них, путешествующий испанец, казалось, живо наслаждался прелестию северной ночи. С восхищением глядел он на ясное, бледное небо, на величавую Неву, озаренную светом неизъяснимым, и на окрестные дачи, рисующиеся в прозрачном сумраке. "Как хороша ваша северная ночь, сказал он наконец, и как не жалеть об ее прелести даже под небом моего отечества?" - "Один из наших поэтов, отвечал ему другой, сравнил ее с русской, белобрысой красавицей; признаюсь, что смуглая, черноглазая италианка или испанка, исполненная живости и полуденной неги, более пленяет мое воображение. Впрочем, давнишний спор между la brune et la blonde еще не решен. Но к стати: знаете ли вы как одна иностранка изъясняла мне строгость и чистоту Петербургских нравов? Она уверяла, что для любовных приключений наши зимние ночи слишком холодны, а летние слишком светлы". - Испанец улыбнулся. "Итак, благодаря влиянию климата, сказал он, Петербург есть обетованная земля красоты, любезности и беспорочности". - "Красота дело вкуса, отвечал русской, но нечего говорить об нашей любезности. Она не в моде; никто об ней и не думает. Женщины боятся прослыть кокетками, мужчины уронить свое достоинство. Все стараются быть ничтожными со вкусом и приличием. Что ж касается до чистоты нравов, то дабы не употребить во зло доверчивости иностранца, я расскажу вам....." И разговор принял самое сатирическое направление.
 В сие время двери в залу отворились, и Вольская взошла. Она была в первом цвете молодости. Правильные черты, большие, черные глаза, живость движений, самая странность наряда, все поневоле привлекало внимание. Мужчины встретили ее с какой-то шутливой приветливостью, дамы с заметным недоброжелательством; но Вольская ничего не замечала; отвечая криво на общие вопросы, она рассеянно глядела во все стороны; лицо ее, изменчивое как облако, изобразило досаду; она села подле важной княгини Г. и, как говорится, se mit а bouder.
 Вдруг она вздрогнула и обернулась к балкону. Беспокойство овладело ею. Она встала, пошла около кресел и столов, остановилась на минуту за стулом старого генерала P., ничего не отвечала на его тонкий мадригал и вдруг скользнула на балкон.
 Испанец и русской встали. Она подошла к ним и с замешательством сказала несколько слов по-русски. Испанец, полагая себя лишним, оставил ее и возвратился в залу.
 Важная княгиня Г. проводила Вольскую глазами и в полголоса сказала своему соседу:
 - Это ни на что не похоже.
 - Она ужасно ветрена,- отвечал он.
 - Ветрена? этого мало. Она ведет себя непростительно. Она может не уважать себя сколько ей угодно, но свет еще не заслуживает от нее такого пренебрежения. Минский мог бы ей это заметить.
 - Il n'en fera rien; trop heureux de pouvoir la compromettre. Между тем, я бьюсь об заклад, что разговор их самый невинный.
 - Я в том уверена.... Давно ли вы стали так добродушны?
 - Признаюсь: я принимаю участие в судьбе этой молодой женщины. В ней много хорошего и гораздо менее дурного, нежели думают. Но страсти ее погубят.
 - Страсти! какое громкое слово! что такое страсти? Не воображаете ли вы, что у ней пылкое сердце, романическая голова? Просто она дурно воспитана.... Что это за литография? портрет Гуссейн-паши? покажите мне его.
 Гости разъезжались; ни одной дамы не оставалось уже в гостиной. Лишь хозяйка с явным неудовольствием стояла у стола, за которым два дипломата доигрывали последнюю игру в экарте. Вольская вдруг заметила зорю и поспешно оставила балкон, где она около трех часов сряду находилась наедине с Минским. Хозяйка простилась с нею холодно, а Минского с намерением не удостоила взгляда. У подъезда несколько гостей ожидали своих экипажей. Минской посадил Вольскую в ее карету. "Кажется, твоя очередь", сказал ему молодой офицер. - "Вовсе нет, отвечал он: она занята; я просто ее наперсник или что вам угодно. Но я люблю ее от души - она уморительно смешна".

 Зинаида Вольская лишилась матери на шестом году от рождения. Отец ее, человек деловой и рассеянный, отдал ее на руки француженки, нанял учителей всякого рода, и после уж об ней не заботился. 14-ти лет она была прекрасна и писала любовные записки своему танцмейстеру. Отец об этом узнал, отказал танцмейстеру и вывез ее в свет, полагая, что воспитание ее кончено. Появление Зинаиды наделало большо"го" шуму. Вольский, богатый молодой человек, привыкший подчинять свои чувства мнению других, влюбился в нее без памяти, потому что Г**"осударь" встретив ее на Англинской набережной, целый час с нею разговаривал. Он стал свататься. Отец обрадовался случаю сбыть с рук модную невесту. Зинаида горела нетерпением быть замужем, чтоб видеть у себя весь город. К тому же Вольской ей не был противен, и таким образом участь ее была решена.
 Ее искренность, неожиданные проказы, детское легкомыслие производили с начала приятное впечатление, и даже свет был благодарен той, которая поминутно прерывала важное однообразие аристократического круга. Смеялись ее шалостям, повторяли ее странные выходки. Но годы шли, а душе Зинаиды все еще было 14 лет. Стали роптать. Нашли, что Вольская не имеет никакого чувства приличия, свойственного ее полу. Женщины стали от нее удаляться, а мужчины приблизились. Зинаида подумала, что она не в проигрыше, и утешилась.
 Молва стала приписывать ей любовников. Злословие даже без доказательств оставляет почти вечные следы. В светском уложении правдоподобие равняется правде, а быть предметом клеветы - унижает нас в собственном мнении. Вольская, в слезах негодования, решилась возмутиться противу власти несправедливого света. Случай скоро представился.
 Между молодыми людьми, ее окружающими, Зинаида отличила [Минского]. Повидимому, некоторое сходство в характерах и обстоятельствах жизни должно было их сблизить. В первой молодости Минский порочным своим поведением заслужил также порицание света, который наказал его клеветою. Минский оставил его, притворясь равнодушным. Страсти на время заглушили в его сердце угрызения самолюбия; но усмиренный опытами, явился он вновь на сцену общества и принес ему - уже не пылкость неосторожной своей юности, но снисходительность и благопристойность эгоизма. Он не любил света, но не презирал, ибо знал необходимость его одобрения. Со всем тем, уважая вообще, он не щадил его в особенности, и каждого члена его готов был принести в жертву своему злопамятному самолюбию. Вольская нравилась ему за то, что она осмеливалась явно презирать ему ненавистные условия. Он подстрекал ее ободрением и советами, сделался ее наперсником и вскоре стал ей необходим.
 Б** несколько времени занимал ее воображение. "Он слишком для вас ничтожен", сказал ей Минский. "Весь ум его почерпнут из Liaisons dangereuses, так же как весь его гений выкраден из Жомини. Узнав его короче, вы будете презирать его тяжелую безнравственность, как военные люди презирают его пошлые рассуждения".
 "Мне хотелось бы влюбиться в P.", сказала ему Зинаида.
 "Какой вздор!" отвечал он. "Охота вам связываться с человеком, который красит волоса и каждые 5 минут повторяет с упоением: Quand j'йtais а Florence.... Говорят, его несносная жена влюблена в него; оставьте их в покое: они созданы друг для друга".
 - А барон W.?
 - Это девочка в мундире; что в нем - но знаете ли что? влюбитесь в Л. Он займет ваше воображение: он так же необыкновенно умен, как необыкновенно дурен; et puis c'est un homme а grands sentiments, он будет ревнив и страстен, он будет вас мучить и смешить, чего вам более?
 Однако ж Вольская его не послушалась. Минский угадывал ее сердце; самолюбие его было тронуто; не полагая чтоб легкомыслие могло быть соединено с сильными страстями, он предвидел связи безо всяких важных последствий, лишнюю женщину в списке ветреных своих любовниц, и хладнокровно обдумывал свою победу. Вероятно, если б он мог вообразить бури его ожидающие, то отказался б от своего торжества, ибо светский человек легко жертвует своими наслаждениями и даже тщеславием лени и благоприличию.
 "II."

 Минский лежал еще в постеле, когда подали ему письмо. Он распечатал его зевая; пожал плечами, развернув два листа, вдоль и поперек исписанные самым мелким женским почерком. Письмо начиналось таким образом:
 "Не умела тебе высказать все, что имею на сердце; в твоем присутствии я не нахожу мыслей, которые теперь так живо меня преследуют. Твои софизмы не убеждают моих подозрений, но заставляют меня молчать; это доказывает твое всегдашнее превосходство надо мною - но не довольно для счастия, для спокойствия моего сердца"...
 Вольская упрекала его в холодности, недоверчивости и проч., жаловалась, умоляла, сама не зная о чем; рассыпалась в нежных, ласковых уверениях - и назначала ему вечером свидание в своей ложе. Минский отвечал ей в двух словах, извиняясь скучными необходимыми делами и обещаясь быть непременно в театре.
 "III."

 Вы так откровенны и снисходительны, сказ."ал" Исп."анец", что осмелюсь просить вас разрешить мне одну задачу - я скитался по всему свету, представлялся во всех Евр."опейских" дворах, везде посещал высшее общество, но нигде не чувствовал себя так связанным, так неловким как в проклятом вашем Аристокр."атическом" кругу - Всякой раз когда я вхожу в залу Княгини В. - и вижу эти немые, неподвижные мумии, напоминающие мне Египетские кладбища, какой-то холод меня пронимает. Меж ими нет ни одной моральной Власти, ни одно имя не натвержено мне Славою - перед чем же я робею - Перед недоброжелательством, отв."ечал" Русский, это черта нашего нрава - В народе выражается она насмешливостию - в высшем кругу невниманием и холодностию. (О мужчинах нечего и говорить). Наши дамы к тому же очень поверхностно образованы, и ничто Евр."опейское" не занимает их мыслей - Политика и литература для них не существует - Остроумие давно в опале как признак легкомыслия - О чем же станут они говорить? о самих себе? нет - они слишком хорошо воспитаны. Остается им разговор какой-то домашний, мелочной, частный, понятный только для немногих - для избранных - И человек не принадлеж"ащий" к это"му" малому стаду принят как чужой - и не только иностранец но и свой.
 Извините мне мои вопросы, ск"азал" Исп"анец" - но вряд ли мне найти в другой раз удовлетворительных ответов и я спешу вами пользоваться - Вы упомянули о вашей Арис"тократии"; что такое русск."ая" Арист"ократия" - Занимаясь Вашими законами - я вижу что наследственной Арист"ократии" основанной на неделимости имений у Вас не существует - Кажется между вашим дворянств"ом" существует гражданское равенство - и доступ к оному ничем не ограничен - На чем же основывается ваша т."ак" на"зываемая" Ари"стократия" - разве только на одной древности родов - Русск"ий" засмеялся - [Вы ошибаетесь] отвечал он - древнее русское [дворянство,] в следствии причин вами упомянутых, упало в неизвестность и составило род третьего состояния. Наша благо"род"ная чернь, к которой и я принадлежу, считает своими родоначальниками Рюрика и Мономаха - Я скажу на пример, продолжал русск"ий" [с] видом самодовольного небрежения, корень дворянства моего теряется в отдаленной древности, имена предков моих на всех страницах Ист."ории" нашей. Но если "бы" я подумал назвать себя Аристократом" то вероятно насмешил бы многих - Но настоящая Аристокр"атия" наша с трудом может назвать и своего деда - Древн"ие" роды их восходят до Петра и Елисаветы. Денщики, Певчие, Хохлы - вот их родоначальники - Говорю не в укор: достоинство, всегда достоинство - и Государств"енная" польза требует его возвышения - Смешно только видеть в ничтожных внуках пир"ожников" ден"щиков" певч"их" и дьячков, спесь герцога Monmoren "су", первого Христианского Барона, [и] Клермон-Тонн"ера" - Мы так положительны что стоим на коленах пред настоящим случаем, успехом и "...." но очарование древн"остью" благодарность к прошедш"ему" и уважение "к" нравственным дост"оинствам" для нас не существует. Карамзин недавно рассказал нам нашу Историю. Но едва ли мы вслушались - Мы гордимся не славою предк"ов", но чином какого нибудь дяди, или балами двоюродной сестры - [Заметьте] что неуважение к предкам есть первый признак дикости "и" безнравственности -
 "ДУБРОВСКИЙ"
 ТОМ ПЕРВЫЙ.

	ГЛАВА 1.
 Несколько лет тому назад в одном из своих поместий жил старинный русской барин, Кирила Петрович Троекуров. Его богатство, знатный род и связи давали ему большой вес в губерниях, где находилось его имение. Соседи рады были угождать малейшим его прихотям; губернские чиновники трепетали при его имени; Кирила Петрович принимал знаки подобострастия как надлежащую дань; дом его всегда был полон гостями, готовыми тешить его барскую праздность, разделяя шумные, а иногда и буйные его увеселения. Никто не дерзал отказываться от его приглашения, или в известные дни не являться с должным почтением в село Покровское. В домашнем быту Кирила Петрович выказывал все пороки человека необразованного. Избалованный всем, что только окружало его, он привык давать полную волю всем порывам пылкого своего нрава и всем затеям довольно ограниченного ума. Не смотря на необыкновенную силу физических способностей, [он] раза два в неделю страдал от обжорства и каждый вечер бывал навеселе. [В одном из флигелей его дома жили 16 горничных, занимаясь рукоделиями, свойственными их полу. Окны во флигеле были загорожены деревянною решеткою; двери запирались замками, от коих ключи хранились у Кирила Петровича. Молодые затворницы, в положеные часы, сходили в сад и прогуливались под надзором двух старух. От времени до времени Кирила Петрович выдавал некоторых из них за муж и новые поступали на их место.] С крестьянами и дворовыми обходился он строго и своенравно; [не смотря на то, они были ему преданы: они тщеславились богатством и славою своего господина и в свою очередь позволяли себе многое в отношении к их соседам, надеясь на его сильное покровительство.]
 Всегдашние занятия Троекурова состояли в разъездах около пространных его владений, в продолжительных пирах, и в проказах, ежедневно при том изобретаемых и жертвою коих бывал обыкновенно какой-нибудь новый знакомец; хотя и старинные приятели не всегда их избегали за исключением одного Андрея Гавриловича Дубровского. Сей Дубровский, отставной поручик гвардии, был ему ближайшим соседом и владел семидесятью душами. Троекуров, надменный в сношениях с людьми самого высшего звания, уважал Дубровского, не смотря на его смиренное состояние. Некогда были они товарищами по службе и Троекуров знал по опыту нетерпеливость и решительность его характера. Обстоятельства разлучил "и" их надолго. Дубровский с расстроенным состоянием принужден был выдти в отставку и поселиться в остальной своей деревне. Кирила Петрович, узнав о том, предлагал ему свое покровительство, но Дубровский благодарил его и остался беден и независим. Спустя несколько лет Троекуров, отставной генерал-аншеф, приехал в свое поместие, они свидились и обрадовались друг другу. С тех пор они каждый день бывали вместе, и Кирила Петрович, отроду не удостоивавший никого своим посещением, заезжал запросто в домишка своего старого товарища. [Будучи ровесниками, рожденные в одном сословии, воспитанные одинаково, они сходствовали отчасти и в характерах и в наклонностях.] В некоторых отношениях [и] судьба их была одинакова: оба женились по любви, оба скоро овдовели, у обоих оставалось по ребенку. - Сын Дубровского воспитывался в Петербурге, дочь Кирила Петровича росла в глазах родителя, и Троекуров часто говаривал Дубровскому: "Слушай, брат, Андрей Гаврилович: коли в твоем Володьке будет путь, так отдам за него Машу; даром что он гол как сокол". Андрей Гаврилович качал головой и отвечал обыкновенно: "Нет, Кирила Петрович: мой Володька не жених Марии Кириловне. Бедному дворянину, каков он, лучше жениться на бедной дворяночке, да быть главою в доме, чем сделаться приказчиком избалованной бабенки".
 Все завидовали согласию, царствующему между надменным Троекуровым и бедным его соседом и удивлялись смелости сего последнего, когда он за столом у Кирила Петровича прямо высказывал свое мнение, не заботясь о том, противуречило ли оно мнениям хозяина. Некоторые пытались было ему подражать и выдти из пределов должного повиновения, но Кирила Петрович так их пугнул, что навсегда отбил у них охоту к таковым покушениям, и Дубровский один остался вне общего закона. Нечаянный случай все расстроил и переменил.
 Раз в начале осени, Кирила Петрович собирался в отъезжее поле. Накануне был отдан приказ псарям и стремянным быть готовыми к пяти часам утра. Палатка и кухня отправлены были вперед на место, где Кирила Петрович должен был обедать. Хозяин и гости пошли на псарный двор, где более пяти сот гончих и борзых жили в довольстве и тепле, прославляя щедрость Кирила Петровича на своем собачьем языке. Тут же находился и лазарет для больных собак, под присмотром штаб-лекаря Тимошки, и отделение, где благородные суки ощенялись и кормили своих щенят. Кирила Петрович гордился сим прекрасным заведением, и никогда не упускал случая похвастаться оным перед своими гостями, из коих каждый осмотривал его по крайней мере уже в двадцатый раз. Он расхаживал по псарне, окруженный своими гостями и сопровождаемый Тимошкой и главными псарями; останавливался пред некоторыми канурами, то расспрашивая о здоровии больных, то делая замечания более или менее строгие и справедливые - то подзывая к себе знакомых собак и ласково с ними разговаривая. Гости почитали обязанностию восхищаться псарнею Кирила Петровича. Один Дубровский молчал и хмурился. Он был горячий охотник. Его состояние позволяло ему держать только двух гончих и одну свору борз "ых"; он не мог удержаться от некоторой зависти при виде сего великолепного заведения. "Что же ты хмуришься, брат", спросил его Кирила Петрович, "или псарня моя тебе не нравится?" "Нет", отвечал он сурово, "псарня чудная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим собакам". Один из псарей обиделся. "Мы на свое житье", сказал он, "благодаря бога и барина, не жалуемся - а что правда - то правда, иному и дворянину не худо бы променять усадьбу на любую здешнюю канурку. - Ему было б и сытнее и теплее". Кирила Петрович громко засмеялся при дерзком замечании своего холопа, а гости во след за ним захохотали, хотя и чувствовали, что шутка псаря могла отнестися и к ним. Дубровский побледнел, и не сказал ни слова. В сие время поднесли в лукошке Кирилу Петровичу новорожденных щенят - он занялся ими, выбрал себе двух, проч
 их велел утопить. Между тем Андрей Гаврилович скрылся, и никто того не заметил.
 Возвратясь с гостями со пс"арного" двора, Кирила Петрович сел ужинать и тогда только не видя Дубровского хватился о нем. Люди отвечали, что Андрей Гаврилович уехал домой. Троекуров велел тотчас его догнать и воротить непременно. От роду не выезжал он на охоту без Дубровского, опытного и тонкого ценителя псовых достоинств и безошибочного решителя все"воз"можных охотничьих споров. Слуга, поскакавший за ним, воротился, как еще сидели за столом, и доложил своему господину, что дескать Андрей Гаврилович не послушался и не хотел воротиться. Кирила Петрович, по обыкновению своему разгоряченный наливками, осердился и вторично послал того же слугу сказать Андрею Гавриловичу, что если он тотчас же не приедет ночевать в Покровское, то он, Троекуров, с ним навеки рассорится. Слуга снова поскакал, Кирила Петрович, встал изо стола, отпустил гостей и отправился спать.
 На другой день первый вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо ответа ему подали письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю читать его вслух - и услышал следующее:

 Государь мой примилостивый,

 Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете Вы мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать его или помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не намерен, да и от Вас их не стерплю - потому что я не шут, а старинный дворянин. - За сим остаюсь покорным ко услугам 	 Андрей Дубровский.

 По нынешним понятиям об этикете письмо сие был"о" бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью: "Как", загремел Троекуров, вскочив с постели босой, "высылать к ему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! - да что он в самом деле задумал; да знает ли он с кем связывается? Вот я ж его... Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!"
 Кирила Петрович оделся, и выехал на охоту, с обыкновенной своею пышностию, - но охота не удалась. Во весь день видели одного только зайца, и того протравили. Обед в поле под палаткою также не удался, или по крайней "мере" был не по вкусу Кирила Петровича, который прибил повара, разбранил гостей и на возвратном пути со всею своей охотою нарочно поехал полями Дубровского.
 Прошло несколько дней, и вражда между двумя соседами не унималась. Андрей Гаврилович не возвращался в Покровское - Кирила Петрович без него скучал, и досада его громко изливалась в самых оскорбительных выражениях, которые благодаря усердию тамошних дворян, доходили до Дубровского исправленные и дополненные. Новое обстоятельство уничтожило и последнюю надежду на примирение.
 Дубровский объезжал однажды малое свое владение; приближаясь к березовой роще, услышал он удары топора, и через минуту треск повалившегося дерева. Он поспешил в рощу и наехал на Покровских мужиков, спокойно ворующих у него лес. Увидя его, они бросились было бежать. Дубровский со своим кучером поймал из них двоих и привел их связанных к себе на двор. Три неприятельские лошади достались тут же в добычу победителю. Дубровский был отменно сердит, прежде сего никогда люди Троекурова, известные разбойники, не осмеливались шалить в пределах его владений, зная приятельскую связь его с их господином. Дубровский видел, что теперь пользовались они происшедшим разрывом - и решился, вопреки всем понятиям о праве войны, проучить своих пленников прутьями, коими запаслись они в его же роще, а лошадей отдать в работу, приписав к барскому скоту.
 Слух о сем происшестви"и" в тот же день дошел до Кирила Петровича. Он вышел из себя и в первую минуту гнева хотел было со всеми своими дворовыми учинить нападение на Кистеневку (так называлась деревня его соседа), разорить ее до-тла, и осадить самого помещика в его усадьбе. Таковые подвиги были ему не в диковину. Но мысли его вскоре приняли другое направление.
 Расхаживая тяжелыми шагами взад и вперед по зале, он взглянул нечаянно в окно и увидел у ворот остановившуюся тройку - маленький человек в кожаном картузе и фризовой шинеле вышел из телеги и пошел во флигель к приказчику; Троекуров узнал заседателя Шабашкина, и велел его позвать. Через минуту Шабашкин уже стоял перед Кирилом Петровичем, отвешивая поклон за поклоном, и с благоговением ожидая его приказаний.
 - Здорово, как бишь тебя зовут, - сказал ему Троекуров, - зачем пожаловал?
 - Я ехал в город, в"аше" пр"евосходительство", - отвечал Шабашкин - и зашел к Ивану Демьянову узнать, не будет ли какого приказания от в"ашего" пр"евосходительства".
 - Очень кстати заехал, как бишь тебя зовут; мне до тебя нужда. Выпей водки, да выслушай.
 Таковой ласковый прием приятно изумил заседателя. - Он отказался от водки [и] стал слушать Кирила Петровича со всевозможным вниманием.
 - У меня сосед есть, - сказал Троекуров, - мелкопоместный грубиян; я хочу взять у него имение - как ты про то думаешь?
 - В"аше" пр"евосходительство", коли есть какие-нибудь документы, или...
 - Врешь братец, какие тебе документы. На то указы. В том-то и сила, чтобы безо всякого права отнять имение. Постой однако ж. Это имение принадлежало некогда нам, было куплено у какого-то Спицына, и продано потом отцу Дубровского. Нельзя ли к этому придраться.
 - Мудрено, в"аше" в"ысокопревосходительство", вероятно сия продажа совершена законным порядком.
 - Подумай, братец, поищи хорошенько.
 - Если бы, например, в"аше" пр"евосходительство" могли как"им" ни есть образом достать от в"ашего" соседа запись или куп"чую", в силу которой владеет он своим имением, то конечно...
 - Понимаю, да вот беда - у него все бумаги сгорели во время пожара.
 - Как, в"аше" пр"евосходительство", бумаги его сгорели! чего ж вам лучше? - в таком случае извольте действовать по законам, и без всякого сомнения получите ваше совершенное удовольствие.
 - Ты думаешь? Ну, смотри же. Я полагаюсь на твое усердие, а в благодарности моей можешь быть уверен.
 Шабашкин поклонился почти до земли, вышел вон, с того же дни стал хлопотать по замышленному делу, и благодаря его проворству, ровно через две недели, Дубровский получил из города приглашение доставить немедленно надлежащие объяснения насчет его владения сельцом Кистеневкою.
 Андрей Гаврилович, изумленный неожиданным запросом, в тот же день написал в ответ довольно грубое отношение, в коем объявлял он, что сельцо Кистеневка досталось ему по смерти покойного его родителя, что он владеет им по праву наследства, что Троекурову до него дела никакого нет, и что всякое постороннее притязание на сию его собственность есть ябеда и мошенничество.
 Письмо сие произвело весьма приятное впечатление в душе заседателя Шабашкина. Он увидел, во 1) что Дубровский мало знает толку в делах, во 2) что человека столь горячего и неосмотрительного не трудно будет поставить в самое невыгодное положение.
 Андрей Гаврилович, рассмотрев хладнокровно [запросы] заседателя, увидел необходимость отвечать обстоятельнее. Он написал довольно дельную бумагу, но впоследствии времени оказавшуюся недостаточной.
 Дело стало тянуться. Уверенный в своей правоте Андрей Гаврилович мало о нем беспокоился, не имел ни охоты, ни возможности сыпать около себя деньги, и хоть он, бывало, всегда первый трунил над продажной совестью чернильного племени, но мысль соделаться жертвой ябеды не приходила ему в голову. С своей стороны Троекуров столь же мало заботился о выигрыше им затеянного дела - Шабашкин за него хлопотал, действуя от его имени, стращая и подкупая судей и толкуя вкрив и впрям всевозможные указы. Как бы то ни было, 18... года, февр"аля" 9 дня, Дубровский получил через городовую полицию приглашение явиться к ** земскому судьи для выслушания решения оного по делу спорного имения между им, пор"учиком" Дубровским, и "генерал-аншефом" Троекуровым, и для подписки своего удовольствия или неудовольствия. В тот же день Дубровский отправился в город; на дороге обогнал его Троекуров. Они гордо взглянули друг на друга, и Дубровский заметил злобную улыбку на лице своего противника.

	ГЛАВА II.
 Приехав в город Андрей Гаврилович остановился у знакомого купца, ночевал у него и на другой день утром явился в присутствие уездного суда. Никто не обратил на него внимания. Вслед за ним приехал и Кирила Петрович. Писаря встали и заложили перья за ухо. Члены встретили его с изъявлениями глубокого подобострастия, придвинули ему кресла из уважения к его чину, летам и дородности; он сел при открыт"ых" дверях, - Андрей Гаврилович стоя прислонился к стенке - настала глубокая тишина, и секретарь звонким голосом стал читать определение суда.
 Мы помещаем его вполне, полагая, что всякому приятно будет увидать один из способов, коими на Руси можем мы лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право.
 18... года октября 27 дня ** уездный суд рассматривал дело о неправильном владении гв."ардии" пор."учиком" Ан"дреем" Гавр."иловым" с"ыном" Дубр"овским" имением, принадлежащим генерал-анш"ефу" "Кирилу Петрову сыну" Троек"урову", состоящим "** губернии в сельце Кистеневке", мужеска "пола**" душами, да земли с лугами и угодьями "**" десятин. Из коего дела видно: означенный ген."ерал"- ан."шеф" "Троекуров" прошлого 18"..." года июня 9 дня взошел в сей суд с прошением в .том, что покойный его отец [коллежский асессор] и кавалер Петр Еф."имов" сын "Троекуров" в 17"..."м году августа 14 дня, служивший в то время в "**" наместническом правлении провинциальным секретарем, купил из дворян у канцеляриста Фадея Егорова сына Спицына имение, состоящее "**" округи в помянутом сельце Кист"еневке" (которое селение тогда по "**" ревизии называлось "Кистеневскими" выселками), всего значущихся по 4-й ревизии мужеска пола "**" душ со всем их крестьянским имуществом, усадьбою, с пашенною и непашенною землею, лесами, сенными покосы, рыбными ловли по речке, называемой "Кистеневке", и со всеми принадлежащими к оному имению угодьями и господским деревянным домом, и словом все без остатка, что ему после отца его, из дворян урядника Егора Терентьева сына Спицына по наследству досталось и во владении его было, не оставляя из людей ни единыя души, а из земли ни единого четверика, ценою за 2 500 р., на что и купчая в тот же день в "**" палате суда и расправы совершена, и отец его тогда же августа в 26-й день "**" земским судом введен был во владение и учинен за него отказ. - А наконец 17"..." года сентября 6-го дня отец его волей божиею помер, а между тем он проситель генерал-аншеф Троекуров" с 17"..." года почти с малолетства находился в военной службе и по большой части был в походах за границами, почему он и не мог иметь сведения, как о смерти отца его, равно и об оставшемся после его имении. Ныне же по выходе совсем из той службы в отставку и по возвращении в имения отца его, состоящие "**" и "**" губерниях "**", "**" и "**" уездах, в раз
 ных селениях, всего до 3 000 душ, находит, что из числа таковых имений вышеписанными "**" душами (коих по нынешней "**" ревизии значится в том сельце всего "**" душ) с землею и со всеми угодьями владеет без всяких укреплений вышеписанный "гвардии" поруч"ик" Ан"дрей" Д"убровский", почему, представляя при оном прошении ту подлинную купчию, данную отцу его продавцом Спицыным, просит, отобрав помянутое имение из неправильного владения "Дубровского", отдать по принадлежности в полное его, Троек"урова", распоряжение. А за несправедливое оного присвоение, с коего он пользовался получаемыми доходами, по учинении об оных надлежащего дознания, положить с него, "Ду6ровского", следующее по законам взыскание и оным его, "Троекурова", удовлетворить.
 По учинении ж "**" земским судом по сему прошению исследований открылось: что помянутый нынешний владелец спорного имения "гвардии поручик Дубровский" дал на месте дворянскому заседателю объяснение, что владеемое им ныне имение, состоящее в означенном сельце "Кистеневке", "**" душ с землею и угодьями, досталось ему по наследству после смерти отца его, артиллерии подпоручика "Гаврила Евграфова сына Дубровского", а ему дошедшее по покупке от отца сего просителя, прежде бывшего провинциального секретаря, а потом коллежского асессора Троекурова, по доверенности, данной от него в 17"..." году августа 30 дня, засвидетельствованной в "**" уездном суде, титулярному советнику Григорью Васильеву сына Соболеву, по которой должна быть от ёнего на имение сие отцу его купчая, потому что во оной именно сказано, что он, Тр"оекуров", все доставшееся ему по купчей от канцеляриста Спицына имение, "**" душ с землею, продал отцу его "Ду6ровского", и следующие по договору деньги, 3200 рублей, все сполна с отца его без возврата получил и просил оного довер"енного" Соболева выдать отцу его указную крепость. А между тем отцу его в той же доверенности по случаю заплаты всей суммы владеть тем покупным у него имением и распоряжаться впредь до совершения оной крепости, как настоящему владельцу, и ему, продавцу "Троекурову", впредь и никому в то имение уже не вступаться. Но когда именно и в каком присутственном месте таковая купчая от поверенного Соболева дана его отцу, - ему, "Андрею Дубровскому", неизвестно, ибо он в то время был в совершенном малолетстве, и после смерти его отца таковой крепости отыскать не мог, а полагает, что не сгорела ли с прочими бумагами и имением во время бывшего в 17"..." году в доме их пожара, о чем известно было и жителям того селения. А что оным имением со дня продажи "Троекуровым" или выдачи Соболеву доверенности, то есть с 17"..." года, а по смерти отца его с 17"..." года и поныне, они, "Дубровские", бесспорно владели, в том свидетельствуется на окольных жителей - которые, всего 52 человека, на опрос под при
 сягою показали, что действительно, как они могут запомнить, означенным спорным имением начали владеть помянутые г.г. "Дубровские" назад сему лет с 70 без всякого от кого-либо спора, но по какому именно акту или крепости, им неизвестно. - Упомянутый же по сему делу прежний покупчик сего имения, бывший провинциальный секретарь Петр Трое"куров", владел ли сим имением, они не запомнят. Дом же г.г. "Дубровских" назад сему лет 30-ть от случившегося в их селении в ночное время "пожара" сгорел, причем сторонние люди допускали, что доходу означенное спорное имение может приносить, полагая с того времени в сложности, ежегодно не менее как до 2000 р.
 Напротив же сего "генерал-аншеф Кирила Петров сын Троекуров" 3-го генваря сего года взошел в сей суд с прошением, что хотя помянутый "гвардии поручик Андрей Дубровский" и представил при учиненном следствии к делу сему выданную покойным его отцом "Гаврилом Дубровским" титулярному советнику Соболеву доверенность на запроданное ему имение, но по оной не только подлинной купчей, но даже и на совершение когда-либо оной никаких ясных доказательств по силе генерального регламента 19 главы и указа 1752 года ноября 29 дня не представил. Следовательно, самая доверенность ныне, за смертию самого дателя оной, отца его, по указу 1818 года маия... дня, совершенно уничтожается. - А сверх сего -
 велено спорные имения отдавать во владения - крепостные по крепостям, а не крепостные по розыску.
 На каковое имение, принадлежащее отцу его, представлен уже от него в доказательство крепостной акт, по которому и следует, на основании означенных узаконений, из неправильного владения помянутого "Ду6ровского" отобрав, отдать ему по праву наследства. А как означенные помещики, имея во владении не принадлежащего им имения и без всякого укрепления, и пользовались с оного неправильно и им не принадлежащими доходами, то по исчислении, сколько таковых будет причитаться по силе "..... взыскать с помещика "Ду6ровского" и его, "Троекурова", оными удовлетворить. - По рассмотрении какового дела и учиненной из оного и из законов выписки в "**" уездном суде ОПРЕДЕЛЕНО:
 Как из дела сего видно, что "генерал-аншеф Кирила Петров сын Троекуров" на означенное спорное имение, находящееся ныне во владении у "гвардии поручика Андрея Гаврилова сына Дубровского, состоящее в сельце "Кистеневке", по нынешней "..." ревизии всего мужеска пола "**" душ, с землею и угодьями, представил подлинную купчию на продажу оного покойному отцу его, провинциальному секретарю, который потом был коллежским асессором, в 17"..." году из дворян канцеляристом Фадеем Спицыным, и что сверх сего сей покупщик, "Троекуров", как из учиненной на той купчей надписи видно, был в том же году "**" земским судом введен во владение, которое имение уже и за него отказано, и хотя напротив сего со стороны "гвардии поручика Андрея Дубровского и представлена "доверенность", данная тем умершим покупщиком "Троекуровым" титулярному советнику Соболеву для совершения купчей на имя отца его, "Ду6ровского", но по таковым сделкам не только утверждать крепостные недвижимые имения, но даже и временно владеть по указу "....." воспрещено, к тому ж и самая доверенность смертию дателя оной совершенно уничтожается. - Но чтоб сверх сего действительно была по оной доверенности совершена где и когда на означенное спорное имение "купчая", со стороны "Ду6ровского" никаких ясных доказательств к делу с начала производства, то есть с 18"..." года, и по сие время не представлено. А потому сей суд и полагает: означенное имение, "**" душ, с землею и угодьями, в каком ныне положении тое окажется, утвердить по представленной на оное купчей за генерал-аншефа Троекурова о удалении от распоряжения оным "гвардии поручика Дубровского" и о надлежащем вводе во владение за него, г. "Троекурова", и об отказе за него, как дошедшего ему по наследству, предписать "**" земскому суду. - А хотя сверх сего "генерал-аншеф Троекуров" и просит о взыскании с "гвардии поручика Дубровского" за неправое владение наследственным его имением воспользовавшихся с оного доходов. - Но как оное имение, по показанию старожилых людей, было у г.г. "Дубровских" несколько лет в бесспорном владении, и из дела сего не видно, чтоб со стороны г. "Троекурова" были какиелибо до сего времени прошении о таковом неправильном владении "Дубровскими" оного имения, к тому по уложению
 велено, ежели кто чужую землю засеет или усадьбу загородит, и на того о неправильном завладении станут бити челом, и про то сыщется допрямо, тогда правому отдавать тую землю и с посеянным хлебом, и городьбою, и строением,
 а посему "генерал-аншефу Троекурову" в изъявленном на "гвардии поручика Дубровского иске отказать, ибо принадлежащее ему имение возвращается в его владение, не изъемля из оного ничего. А что при вводе за него оказаться может все без остатка, предоставя между тем "генерал-аншефу Троекурову", буде он имеет о таковой своей претензии какие-либо ясные и законные доказательствы, может просить где следует особо. - Каковое решение напред объявить как истцу, равно и ответчику, на законном основании, апелляционным порядком, коих и вызвать в сей суд для выслушания сего решения и подписки удовольствия или неудовольствия чрез полицию.
 Каковое решение подписали все присутствующие того суда -.

 Секретарь умолкнул, заседатель встал и с низким поклоном обратился к Троекурову, приглашая его подписать предлагаемую бумагу, и торжествующий Троекуров, взяв от него перо, подписал под решением суда совершенное свое удовольствие.
 Очередь была за Дубровским. Секретарь поднес ему бумагу. Но Дубровский стал неподвижен, потупя голову.
 Секретарь повторил ему свое приглашение подписать свое полное и совершенное удовольствие или явное неудовольствие, если паче чаяния чувствует по совести, что дело его есть правое, и намерен в положеное законами время просить по апеллации куда следует. Дубровский молчал... Вдруг он поднял голову, глаза его засверкали, он топнул ногою, оттолкнул секретаря с такою силою, что тот упал, и схватив чернильницу, пустил ею в заседателя. Все пришли в ужас. "Как! не почитать церковь божию! прочь, хамово племя!" Потом, обратясь к Кирилу Петровичу: "Слыхано дело, в"аше" пре"восходительство", - продолжал он, - псари вводят собак в божию церковь! собаки бегают по церкви. Я вас ужо проучу..." Сторожа сбежались на шум, и насилу им овладели. Его вывели и усадили в сани. Троекуров вышел вслед за ним, сопровождаемый всем судом. Внезапное сумасшествие Дубровского сильно подействовало на его воображение и отравило его торжество.
 Судии, надеявшиеся на его благодарность, не удостоились получить от него ни единого приветливого слова. Он в тот же день отправился в Покровское. Дубровский между тем лежал в постеле; уездный лекарь, по счастию не совершенный невежда, успел пустить ему кровь, приставить пиявки и шпанские мухи. К вечеру ему стало легче, больной пришел в память. На другой день повезли его в Кистеневку, почти уже ему не принадлежащую.

	ГЛАВА III.
 Прошло несколько времени, а здоровье бедного Дубровского все еще было плохо; правда припадки сумасшествия уже не возобновлялись, но силы его приметно ослабевали. Он забывал свои прежние занятия, редко выходил из своей комнаты, и задумывался по целым суткам. Егоровна, добрая старуха, некогда ходившая за его сыном, теперь сделалась и его нянькою. Она смотрела за ним как за ребенком, напоминала ему о времени пищи и сна, кормила его, укладывала спать. Андрей Гаврилович тихо повиновался ей, и кроме ее не имел ни с кем сношения. Он был не "в" состоянии думать о своих делах, хозяйственных распоряжениях, и Егоровна увидела необходимость уведомить обо всем молодого Дубровского, служившего в одном из гвардей"ских" пех"отных" полков и находящегося в то время в Петербурге. Итак, отодрав лист от расходной книги, она продиктовала повару Харитону, единственному кистеневскому грамотею, письмо, которое в тот же день и отослала в город на почту.
 Но пора читателя познакомить с настоящим героем нашей повести.
 Владимир Дубровский воспитывался в Кадетском корпусе и выпущен был корнетом в гвардию; отец не щадил ничего для приличного его содержания и молодой человек получал из дому более нежели должен был ожидать. Будучи расточителен и честолюбив, он позволял себе роскошные прихоти; играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем, и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости.
 Однажды вечером, когда несколько офицеров сидели у него, развалившись по диванам и куря из его янтарей, Гриша, его камердинер, подал ему письмо, коего надпись и печать тотчас поразили молодого человека. Он поспешно его распечатал и прочел следующее:

 Государь ты наш, Владимир Андреевич, - я, твоя старая нянька, решилась тебе доложить о здоровьи папенькином! Он очень плох, иногда заговаривается, и весь день сидит как дитя глупое - а в животе и смерти бог волен. Приезжай ты к нам, соколик мой ясный мы тебе и лошадей вышлем на Песочное. Слышно, земский суд к нам едет отдать нас под начал Кирилу Петровичу Троекурову - потому что мы-дскать ихние, а мы искони Ваши, - и отроду того не слыхивали. - Ты бы мог живя в Петербурге доложить о том царю-батюшке, а он бы не дал нас в обиду. - Остаюсь твоя верная раба, нянька 				 Орина Егоровна Бузырева.

 Посылаю мое матер"инское" благосл"овение" Грише, хорошо ли он тебе служит? - У нас дожди идут вот ужо друга неделя и пастух Родя помер около Миколина дня.

 Владимир Дубровский несколько раз сряду перечитал сии довольно бестолковые строки с необыкновенным волнением. Он лишился матери с малолетства и, почти не зная отца своего, был привезен в Петербург на 8-м году своего возраста - со всем тем он романически был к нему привязан, и тем .более любил семейственную жизнь, чем менее успел насладиться ее тихими радостями.
 Мысль потерять отца своего тягостно терзала его сердце, а положение бедного больного, которое угадывал он из письм"а" своей няни, ужасало его. Он воображал отца, оставленного в глухой деревне, на руках глупой старухи и дворни, угрожаемого каким-то бедствием и угасающего без помощи в мучениях телесных и душевных. Владимир упрекал себя в преступном небрежении. Долго не получа"л" он от отца писем "?" и не подумал о нем осведомиться, полагая его в разъездах или хозяйственных заботах.
 Он решился к нему ехать и даже выдти в отставку, если болезненное состояние отца потребует его присутствия. Товарищи, заметя его беспокойство, ушли. Владимир, оставшись один, написал просьбу об отпуске - закурил трубку и погрузился в глубокие размышления.
 Тот же день стал он хлопотать об отпуске "и" [через 3 дня был уж на большой дороге.]
 Владимир Андреевич приближался к той станции, с которой должен он был своротить на Кистеневку. Сердце его исполнено было печальных предчувствий, он боялся уже не застать отца в живых, он воображал грустный образ жизни, ожидающий его в деревне, глушь, безлюдие, бедность и хлопоты по делам, в коих он не знал никакого толку. Приехав на станцию, он вошел к смотрителю и спросил вольных лошадей. Смотритель осведомился куда надобно было ему ехать, и объявил, что лошади, присланные из Кистеневки, ожидали его уже четвертые сутки. Вскоре явился к Владимиру Андреевичу старый кучер Антон, некогда водивший его по конюшне, и смотревший за его маленькой лошадкою. Антон прослезился, увидя его, поклонился ему до земи, сказал ему, что старый его барин еще жив, и побежал запрягать лошадей. Владимир Андреевич отказался от предлагаемого завтрака и спешил отправиться. Антон повез его проселочными дорогами - и между ими завязался разговор.
 - Скажи, пожалуйста, Антон, какое дело у отца "мо"его с Троекуровым?
 - А бог их ведает, бат"юшка" Владимир Андреевич... Барин, слышь, не поладил с Кирилом Петровичем, а тот и подал в суд - хотя по часту он сам себе судия. Не наше холопье дело разбирать барские воли, а ей-богу, напрасно батюшка ваш пошел на Кирила Петровича, плетью обуха не перешибешь.
 - Так видно этот Кирила Петрович у вас делает что хочет?
 - И вестимо, барин - заседателя, слышь, он и в грош не ставит, исправник у него на посылках. Господа съезжаются к нему на поклон, и то сказать, было бы корыто, а свиньи-то будут.
 - Правда ли, что отымает он у нас имение?
 - Ох, барин, слышали так и мы. На днях покровский пономарь сказал на крестинах у нашего старосты: полно вам гулять; вот ужо приберет вас к рукам Кирила Петрович. Микита кузнец и сказал ему: и полно, Савельич, не печаль кума, не мути гостей - Кирила Петрович сам по себе, а Андрей Гаврилович сам по себе - а все мы божии да государевы; да ведь на чужой рот пуговицы не нашьешь.
 - Стало быть, вы не желаете перейти во владение Троекурову?
 - Во владение Кирилу Петровичу! Господь упаси и избави - у него часом и своим плохо приходится, а достанутся чужие, так он с них не только шкурку, да и мясото отдерет. - Нет, дай бог долго здравствовать Андрею Гавриловичу, а коли уж бог его приберет, так не надо нам никого, кроме тебя, наш кормилец. Не выдавай ты нас, а мы уж за тебя станем. - При сих словах Антон размахнул кнутом, тряхнул вожжами, и лошади его побежали крупной рысью.
 Тронутый преданностию старого кучера, Дубровский замолчал - и предался сно"ва" размышлениям. Прошло более часа - вдруг Гриша пробудил его восклицанием: Вот Покровское! Дубровский поднял голову. Он ехал берегом широкого озера, из которого вытекала речка и вдали извива"лась" между холмами; на одном из них над густою зеленью рощи возвышалась зеленая кровля и бельведер огромного каменного дома, на другом пятиглавая церковь и старинная колокольня; около разбросаны были деревенские избы с их огородами и колодезями. Дубровский узнал сии места - он вспомнил, что на сем самом холму играл он с маленькой Машей Троекуровой, которая была двумя годами его моложе и тогда уже обещала быть красавицей. Он хотел об ней осведомиться у Антона, но какая-то застенчивость удержала его.
 Подъехав к господскому дому, он увидел белое платье, мелькающее между деревьями сада. В это время Антон ударил по лошадям и, повинуясь честолюбию, общему и деревенским кучерам как и извозчикам, пустился во весь дух через мост и мимо села. Выехав из деревни, поднялись они на гору, и Владимир увидел березовую рощу, и влево на открытом месте серенький домик с красной кровлею; сердце в нем забилось; перед собою видел он Кистеневку и бедный дом своего отца.
 Через 10 минут въехал он на барский двор. Он смотрел вокруг себя с волнением неописанным. 12 лет не видал он своей родины. Березки, которые при нем только что были посажены около забора, выросли и стали теперь высокими ветвистыми деревьями. Двор, некогда украшенный тремя правильными цветниками, меж коими шла широкая дорога, тщательно выметаемая, обращен был в некошаный луг, на котором паслась опутанная лошадь. Собаки было залаяли, но, узнав Антона, умолкли и замахали косматыми хвостами. Дворня высыпала из людских изоб и окружила молодого барина с шумными изъявлениями радости. Насилу мог он продраться сквозь их усердную толпу, и взбежал на ветхое крыльцо; в сенях встретила его Егоровна и с плачем обняла своего воспитанника. - Здорово, здорово, няня, - повторял он, прижимая к сердцу добрую старуху, - что батюшка, где он? каков он?
 В эту минуту в залу вошел, насилу передвигая ноги, старик высокого роста, бледный и худой, в халате и колп"ак"е.
 - Здравствуй, Володька! - сказал он слабым голосом, и Владимир с жаром обнял отца своего. Радость произвела в больном слишком сильное потрясение, он ослабел, ноги под ним подкосились, и он бы упал, если бы сын не поддержал его.
 - Зачем ты встал с постели, - говорила ему Егоровна, - на ногах не стоишь, а туда же норови"шь", куда и люди.
 Старика отнесли в спальню. Он силился с ним разговаривать, но мысли мешались в его голове, и слова не имели никакой связи. Он замолчал и впал в усыпление. Владимир поражен был его состоянием. Он расположился в его спальне - и просил оставить его наедине с от"цом". Домашние повиновались, и тогда все обратились к Грише, и повели в людскую, где и угостили его по-деревенскому, со всевозможным радушием, измучив его вопросами и приветствиями.

	ГЛАВА IV.
 Где стол был яств, там гроб стоит.

 Несколько дней спустя после своего приезда молодой Дубровский хотел заняться делами, но отец его был не в состоянии дать ему нужные объяснения - у Андрея Гавриловича не было поверенного. Разбирая его бумаги, нашел он только первое письмо заседателя и черновой ответ на оное - из того не мог он получить ясное понятие о тяжбе, и решился ожидать последствий, надеясь на правоту самого дела.
 Между тем здоровье Андрея Гавриловича час от часу становилось хуже. Владимир предвидел его скорое разрушение и не отходил от старика, впадшего в совершенное детство.
 Между тем положеный срок прошел, и апеллация не была подана. Кистеневка принадлежала Троекурову. Шабашкин явился к нему с поклонами и поздравлениями и просьбою назначить, когда угодно будет его в"ысокопревосходительству" вступить во владение новоприобретенным имением - самому или кому изволит он дать на то доверенность. Кирила Петрович смутился. От природы не был он корыстолюбив, желание мести завлекло его слишком далеко, совесть его роптала. Он знал, в каком состоянии находился его противник, старый товарищ его молодости - и победа не радовала его сердце. Он грозно взглянул на Шабашкина, ища к чему привязаться, чтоб его выбранить, но не нашед достаточного к тому предлога, сказал ему сердито: - Пошел вон, не до тебя.
 Шабашкин, видя, что он не в духе, поклонился и спешил удалиться. А Кирила Петрович, оставшись наедине, стал расхаживать взад и вперед, насвистывая: Гром победы раздавайся, что всегда означало в нем необыкновенное волнение мыслей.
 Наконец он велел запрячь себе беговые дрожки, оделся потеплее (это было уже в конце сентября) и, сам правя, выехал со двора.
 Вскоре завидел он домик Андрея Гавриловича, и проти"ву"положные чувства наполнили душу его. Удовлетворенное мщение и властолюбие заглушали до некоторой степени чувства более благородные, но последние наконец восторжествовали. Он решился помириться с старым своим соседом, уничтожить и следы ссоры, возвратив ему его достояние. Облегчив душу сим благим намерением, Кирила Петрович пустился рысью к усадьбе своего соседа - и въехал прямо на двор.
 В это время больной сидел в спальней у окна. Он узнал Кирила Петровича, и ужасное смятение изобразилось на лице его - багровый румянец заступил место обыкновенной бледности, глаза засверкали, он произносил невнятные звуки. Сын его, сидевший тут же за хозяйств"енными" книгами, поднял голову и поражен был его состоянием. Больной указывал пальцем на двор с видом ужаса и гнева. Он торопливо подбирал полы своего халата, собираясь встать с кресел, приподнялся - - и вдруг упал.- Сын бросился к нему, старик лежал без чувств и без дыхания - паралич его ударил. - Скорей, скорей в город за лекарем! - кричал Владимир. - Кирила Петрович спрашивает вас, - сказал вошедший слуга. Владимир бросил на него ужасный взгляд.
 - Скажи Кирилу Петровичу, чтоб он скорее убирался, пока я не велел его выгнать со двора - пошел. - Слуга радостно побежал исполнить приказание своего барина; Егоровна всплеснула руками. - Батюшка ты наш, - сказала она пискливым голосом, - погубишь ты свою головушку! Кирила Петрович съест нас. - Молчи, няня, - сказал с сердцем Владимир, - сейчас пошли Антона в город за лекарем. - Егоровна вышла.
 В передней никого не было - все люди сбежались на двор смотреть на Кирила Петровича. Она вышла на крыльцо - и услышала ответ слуги, доносящего от имени молодого барина. Кирила Петрович выслушал его сидя на дрожках. Лицо его стало мрачнее ночи, он с презрением улыбнулся, грозно взглянул на дворню и поехал шагом около двора. Он взглянул и в окошко, где за минуту перед сим сидел Андрей Гаврилович, но где уж его не было. Няня стояла крыльце, забыв о приказании барина. Дворня с шумом толковала о сем происшедствии. Вдруг Владимир явился между людьми и отрывисто сказал: - Не надобно лекаря, батюшка скончался.
 Сделалось смятение. Люди бросились в комнату старого барина. Он лежал в креслах, на которые перенес его Владимир; правая рука его висела до полу, голова опущена была на грудь - не было уж и признака жизни в сем теле еще не охладелом, но уже обезображенном кончиною. Егоровна взвыла - слуги окружили труп, оставленный на их попечение, - вымыли его, одели в мундир, сшитый еще в 1797 году, и положили на тот самый стол, за которым только лет они служили своему господину.

	ГЛАВА V.
 Похороны совершились на третий день. Тело бедного старика лежало на столе, покрытое саваном и окруженное свечами. Столовая полна была дворовых. Готовились к выносу. Владимир и трое слуг подняли гроб. Священник пошел вперед, дьячок сопровождал его, воспевая погребальные молитвы. Хозяин Кистеневки в последний раз перешел за порог своего дома. Гроб понесли рощею. Церковь находилась за нею. День был ясный и холодный. Осенние листья падали с дерев.
 При выходе из рощи, увидели кистеневскую деревянную церковь и кладбище, осененное старыми липами. Там покоилось тело Владимировой матери; там подле могилы ее накануне вырыта была свежая яма.
 Церковь полна была кистеневскими крестьянами, пришедшими отдать последнее поклонение господину своему. Мол"одой" Дубровский стал у клироса; он не плакал и не молился - но лицо его было страшно. Печальн"ый" обряд кончил"ся". Владимир первый пошел прощаться с телом - за ним и все дворовые - принесли крышку и заколотили гроб. Бабы громко выли; мужики изредко утирали слезы кулаком. Владимир и тех же 3 слуг понесли его на кладбище - в сопровождении всей деревни. Гроб опустили в могилу - все присутствующие бросили в нее по горсти песку - яму засыпали, поклонились ей, и разошлись. Владимир поспешно удалился, всех опередил, и скрылся в Кистеневскую рощу.
 Егоровна от имени его пригласила попа и весь причет церковный на похоронный обед - объявив, что молодой барин не намерен на оном присутствовать - и таким образом отец Антон "?", попадья Федотовна и дьячок пешком отправились на барский двор, рассуждая с Егоровной о добродетелях покойника и о том, что, повидимому, ожидало его наследника. (Приезд Троекурова и прием ему оказанный были уже известны всему околодку, и тамошние политики предвещали важные оному последствия.)
 - Что будет - то будет, - сказала попадья, - а жаль, если не Владимир Андреевич будет нашим господином. Молодец, нечего сказать.
 - А кому же как не ему и быть у нас господином, - прервала Егоровна.- Напрасно Кирила Петрович и горячится. Не на робкого напал - мой соколик и сам за себя постоит - да и, бог даст, благодетели его не остав"я"т. Больно спесив Кирила Петрович! а небось поджал хвост, когда Гришка мой закричал ему: Вон, старый пес! - долой со двора!
 - Ахти, Егоровна, - сказал дьячок, - да как у Григорья-то язык повернулся, я скорее соглашусь, кажется, лаять на владыку, чем косо взглянуть на Кирила Петровича. Как увидишь его, страх и трепет и краплет пот "?", а спина-то сама так и гнется, так и гнется...
 - Суета сует, - сказал священник, - и Кирилу Петровичу отпоют вечную память, все как ныне и Андрею Гавриловичу, разве похороны будут побогаче, да гостей созовут побольше - а богу не все ли равно!
 - Ах, батька! и мы хотели зазвать весь околоток, да Владимир Андреевич не захотел. Небось у нас всего довольно, - есть чем угостить, да что прикажешь делать По крайней мере, коли нет людей, так уж хоть вас уподчую, дорогие гости наши.
 Сие ласковое обещание и надежда найти лакомый пир"ог" ускорили шаги собеседников и они благополучно прибыли в барской дом, где стол был уже накрыт и водка подана.
 Между "тем" Владимир углублялся в чащу дерев, движением и усталостию стараясь заглушать душевную скорбь. Он шел не разбирая дороги; сучья поминутно задевали и царапали его, нога его поминутно вязла в болоте, - он ничего не замечал. Наконец достигнул он маленькой лощины, со всех сторон окруженной лесом; ручеек извивался молча около деревьев, полобнаженных осенью. Владимир остановился, сел на холодный дерн, и мысли одна другой мрачнее стеснились в душе его... Сильно чувствовал он свое одиночество. Будущее для него являлось покрытым грозными тучами. Вражда с Троекуровым предвещала ему новые несчастия. Бедное его достояние могло отойти от него в чужие руки - в таком случае нищета ожидала его. Долго сидел он неподвижно на том же месте, взирая на тихое течение ручья, уносящего несколько поблеклых листьев - и живо представляющего ему верное подобие жизни - подобие столь обыкновенное. Наконец заметил он, что начало смеркаться - он встал и пошел искать дороги домой, но еще долго блуждал по незнакомому лесу, пока не попал на тропинку, которая и привела его прямо к воротам его дома.
 Навстречу Дубровскому попался поп со всем причетом. Мысль о несчастлив о"м" предзнаменовании пришла ему в голову. Он невольно пошел стороною и скрылся за деревом. Они его не заметили и с жаром говорили между собою, проходя мимо его.
 - Удались от зла и сотвори благо, - говорил поп попадье, - нечего нам здесь оставаться. Не твоя беда, чем бы дело ни кончилось. - Попадья что-то отвечала, но Владимир не мог ее расслышать.
 Приближаясь увидел он множество народа - крестьяне и дворовые люди толпились на барском дворе. Издали услышал Владимир необыкновенный шум и говор. У сарая стояли две тройки. На крыльце несколько незнакомых людей в мундирных сертуках, казалось, о чем-то толковали.
 - Что это значит, - спросил он сердито у Антона, который бежал ему навстречу. - Это кто такие, и что им надобно? - Ах, батюшка Владимир Андреевич, - отвечал старик, задыхаясь. - Суд приехал. Отдают нас Троекурову, отымают нас от твоей милости!..
 Владимир потупил голову, люди его окружили несчастного своего господина. - Отец ты наш, - кричали они, цалуя ему руки, - не хотим другого барина, кроме тебя, прикажи, осударь, с судом мы управимся. Умрем, а не выдадим. - Владимир смотрел на них, и странные чувства волновали "его". - Стойте смирно, - сказал он им, - а я с приказными переговорю. - Переговори, батюшка, - закричали ему из толпы, - да усовести окаянных.
 Владимир подошел к чиновникам. Шабашкин, с картузом на голове, стоял подбочась и гордо взирал около себя. - - Исправник, высокой и толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и в усах, увидя приближающегося Дубровского, крякнул, и произнес охриплым голосом: - Итак, я вам повторяю то, "что" уже сказал: по решению уездного суда отныне принадлежите вы Кирилу Петровичу Троекурову, коего лицо представляет здесь г. Шабашкин. - Слушайтесь его во всем, что ни прикажет, а вы, бабы, любите и почитайте его, а он до вас большой охотник. - При сей острой шутке исправник захохотал, а Шабашкин и прочие члены ему последовал"и". Владимир кипел от негодования. - Позвольте узнать, что это значит, - спросил он с притворным холоднокровием у веселого исправника. - А это то значит, - отвечал замысловатый чиновник, - что мы приехали вводить во владение сего Кирила Петровича Троекурова и просить иных прочих убираться по-добру по-здорову. - Но вы могли бы, кажется, отнестися ко мне, прежде чем к моим крестьянам - и объявить помещику отрешение от власти... - А ты кто такой, - сказал Шабашкин с дерзким взором. - Бывший помещик Андрей Гаврилов сын Дубровский волею божиею помре, - мы вас не знаем, да и знать не хотим.
 - Владимир Андреевич наш молодой барин, - сказал голос из толпы.
 - Кто там смел рот разинуть, - сказал грозно исправник, - какой барин, какой Владимир Андреевич, - барин ваш Кирила Петрович Троекуров - слышите ли, олухи.
 - Как не так, - сказал тот же голос.
 - Да это бунт! - кричал исправник. - Гей, староста сюда!
 Староста выступил вперед.
 - Отыщи сей же час, кто смел со мною разговаривать, я его!
 Староста обратился к толп"е", спрашивая, кто говорил? но все молчали; вскоре в задних рядах поднялся ропот, стал усиливаться и в одну минуту превратился в ужаснейшие вопли. Исправник понизил голос и хотел было их уговаривать. - Да что на него смотреть, - закричали дворовые, - ребята! долой их! - и вся "?" толпа двинулась. - Шабашкин и др."угие" члены поспешно бросились в сени - и заперли за собою дверь.
 - Ребята, вязать"?", - закричал тот же голос, - и толпа стала напирать... - Стойте, - крикнул Дубровский. - Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. - Ступайте по дворам и оставьте меня в покое. Не бойтесь, госуд"арь" милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать.
 Речь мол"одого" Дубровского, его звучный голос и величественный вид произвели желаемое действие. Народ утих, разошелся - двор опустел. Члены сидели в сенях "?". Наконец Шабашкин тихонько отпер двери, вышел на крыльцо и с униженными поклонами стал благодарить Дубровского за его милостивое заступление. Владимир слушал его с презрением и ничего не отвечал. - Мы решили, - продолжал засед"атель", - с вашего дозволения остаться здесь ночевать; а то уж темно, и ваши мужики могут напасть на нас на дороге. Сделайте такую милость: прикажите постлать нам хоть сена в гостиной; чем свет, мы отправимся во-свояси.
 - Делайте, что хотите, - отвечал им сухо Дубровский, - я здесь уже не хозяин. - С этим словом он удалился в комнату отца своего, и запер за собою дверь.

	ГЛАВА VI.
 "Итак, все кончено, - сказал он сам себе; - еще утром имел я угол и кусок хлеба. Завтра должен я буду оставить дом, где я родился и где умер мой отец, виновнику его смерти и моей нищеты". И глаза его неподвижно остановились на портрете его матери. Живописец представил ее облокоченною на перилы, в белом утреннем платьи с алой "?" розою в волосах. "И портрет этот достанется врагу моего семейства, - подумал Владимир, - он заброшен будет в кладовую вместе с изломанными стульями, или повешен в передней, предметом насмешек и замечаний его псарей - а в ее спальней, в комнате... где умер отец, поселится его приказчик, или поместится его гарем. Нет! нет! пускай же и ему не достанется печальный дом, из которого он выгоняет меня". Владимир стиснул зубы - страшные мысли рождались в уме его. Голоса подьячих доходили до него - они хозяйничали, требовали то того, то другого, и неприятно развлекали его среди печальных его размышлений. Наконец все утихло.
 Владимир отпер комоды и ящики, занялся разбором бумаг покойного. Они большею частию состояли из хозяйственных счетов и переписки по разным делам. Владимир разорвал их, не читая. Между ими попался ему пакет с надписыо: письма моей жены. С сильным движением чувства, Владимир принялся за них: они писаны были во время Т"урецкого" похода и были адресованы в армию из Кистеневки. Она описывала ему свою пустынную жизнь, хозяйстве"нные" занятия, с нежностию сетовала на разлуку и призывала его домой, в объятия доброй подруги, в одном из них она изъявляла ему свое беспокойство на счет здоровья маленького Владимира; в другом она радовалась его ранним способностям и предвидела для него счастливую и блестящую будущность. Владимир зачитался, и позабыл все на свете, погрузись душою в мир семейственного счастия, и не заметил, как прошло время, стенные часы пробили 11. Владимир положил письма в карман, взял свечу и вышел из кабинета. В зале приказные спали на полу. На столе стояли стаканы, ими опорожненые, и сильный дух рома слышался по всей комнате. Владимир с отвращением прошел мимо их в переднюю - двери были заперты - не нашел ключа, Владимир возвратился в залу, - ключ лежал на столе, Владимир отворил дверь и наткнулся на человека, прижавшегося в угол - топор блестел у него, и обратясь к нему со свечою, Владимир узнал Архипакузнеца. - Зачем ты здесь? - спросил он. - Ах, Владимир Андреевич, это вы, - отвечал Архип пошепту, - господь помилуй и спаси! хорошо, что вы шли со свечою! - Владимир глядел на него с изумлением. - Что ты здесь притаился? - спросил он кузнеца. - Я хотел... я пришел... было проведать, все ли дома, - тихо отвечал Архип запинаясь.
 - А зачем с тобою топор?
 - Топор-то зачем? - Да как же без топора нонече и ходить. Эти приказные такие, вишь, озорники - того и гляди...
 - Ты пьян, брось топор, поди выспись.
 - Я пьян? Батюшка Владимир Андреевич, бог свидетель, ни единой капли во рту не было... да и пойдет ли вино на ум, слыхано ли дело - подьячие задумали нами владеть, подьячие гонят наших господ с барского двора... Эк они храпят, окаянные - всех бы разом; так и концы в воду.
 Дубровский нахмурился. - Послушай, Архип, - сказал он, немного помолчав, - не дело ты затеял. Не приказные виноваты. Засвети-ко фонарь ты, ступай за мною.
 Архип взял свечку из рук барина, отыскал за печкою фонарь, засветил его, и оба тихо сошли с крыльца и пошли около двора. Сторож начал бить в чугунную доску, собаки залаяли. - Кто, сторожа? - спросил Дубровский. - Мы, батюшка, - отвечал тонкий голос, - Василиса да Лукерья. - Подите по дворам, - сказал им Дубровский, - вас не нужно. - Шабаш, - промолвил Архип. - Спасибо, кормилец, - отвечали бабы - и тотчас отправились домой.
 Дубровский пошел далее. Два человека приблизились к нему; они его окликали. Дубровский узнал голос Антона и Гриши. - Зачем вы не спите? - спросил он их. - До сна ли нам, - отвечал Антон. - До чего мы дожили, кто бы подумал...
 - Тише! - перервал Дубровский, - где Егоровна?
 - В барском доме в своей светелке, - отвечал Гриша.
 - Поди, приведи ее сюда, да выведи из дому всех наших людей, чтоб ни одной души в нем не оставалось - кроме приказных - а ты, Антон, запряги телегу. - Гриша ушел и через минуту явился с своею матерью. Старуха не раздевалась в эту ночь; кроме приказных никто в доме не смыкал глаза.
 - Все ли здесь? - спросил Дубровский, - не осталось ли никого в доме?
 - Никого, кроме подьячих, - отвечал Гриша.
 - Давайте сюда сена или соломы, - сказал Дубровский.
 Люди побежали в конюшню и возвратились, неся в охапках сено.
 - Подложите под крыльцо. - Вот так. Ну ребята, огню! -
 Архип открыл фонарь, Дубровский зажег лучину.
 - Постой, - сказал он Архипу, - кажется, в торопях я запер двери в переднюю, поди скорей отопри их.
 Архип побежал в сени - двери были отперты. Архип запер их на ключ, примолвя вполголоса: как не так, отопри! и возвратился к Дубровскому.
 Дубровский приблизил лучину, сено вспыхнуло, пламя взвилось - и осветило весь двор.
 - Ахти, - жалобно закричала Егоровна, - Владимир Андреевич, что ты делаешь!
 - Молчи, - сказал Дубровский. - Ну дети, прощайте, иду, куда бог поведет; будьте счастливы с новым вашим господином.
 - Отец наш, кормилец, - отвечали люди, - умрем, не оставим тебя, идем с тобою.
 Лошади были поданы; Дубровский сел с Гришею в телегу и назначил им мест"ом" свидания Кистеневскую рощу. Антон ударил по лошадям, и они выехали со двора.
 Поднялся ветер. В одну минуту пламя обхватило весь дом. Красный дым вился над кровлею. Стеклы трещали, сыпались, пылающие бревны стали падать, раздался жалобный вопль и крики: "горим, помогите, помогите". - Как не так, - сказал Архип, с злобной улыбкой взирающий на пожар. - Архипушка, - говорила ему Егоровна, - спаси их, окаянных, бог тебя наградит.
 - Как не так, - отвечал кузнец.
 В сию минуту приказные показались в окно, стараясь выломать двойные рамы. Но тут кровля с треском рухнула, и вопли утихли.
 Вскоре вся дворня высыпала на двор. Бабы с криком спешили спасти свою рухлядь, ребятишки прыгали, любуясь на пожар. Искры полетели огненной мятелью, избы загорелись.
 - Теперь все ладно, - сказал Архип, - каково горит, а? чай, из Покровского славно смотреть. - В сию минуту новое явление привлекло его внимание; кошка бегала по кровле пылающего сарая, недоумевая, куда спрыгнуть - со всех сторон окружало ее пламя. Бедное животное жалким мяуканием призывало на помощь. Мальчишки помирали со смеху, смотря на ее отчаяние. - Чему смеетеся, бесенята, - сказал им сердито кузнец. - Бога вы не боитесь - божия тварь погибает, а вы с дуру радуетесь - и поставя лестницу на загоревшуюся кровлю, он полез за кошкою. Она поняла его намерение и с видом торопливой благодарности уцепилась за его рукав. Полуобгорелый кузнец с своей добычей полез вниз. - Ну, ребята, прощайте, - сказал он смущенной дворне, - мне здесь делать нечего. Счастливо, не поминайте меня лихом.
 Кузнец ушел, пожар свирепствовал еще несколько времени. Наконец унялся, и груды углей без пламени ярко горели в темноте ночи и около них бродили погорелые жители Кистеневки.

	ГЛАВА VII.
 На другой день весть о пожаре разнеслась по всему околодку. Все толковали о нем с различными догадками и предположениями. Иные уверяли, что люди Дубровского, напившись пьяны на похоронах, зажгли дом из неосторожности, другие обвиняли приказных, подгулявших на новоселии, многие уверяли, что он сам сгорел с з"емским" судом и со всеми дворовыми. Некоторые догадывались об истине, и утверждали, что виновником сего ужасного бедствия был сам Дубровский, движимый злобой и отчаянием. Троекуров приезжал на другой же день на место пожара и сам производил следствие. Оказалось, что исправник, заседатель земского суда, стряпчий и писарь, так же как Владимир Дубровский, няня Егоровна, дворовый человек Григорий, кучер Антон и кузнец Архип пропали неизвестно куда. Все дворовые показали, что приказные сгорели в то время, как повалилась кровля; обгорелые кости их были отрыты. Бабы Василиса и Лукерья сказали, что Дубровского и Архипа-кузнеца видели они за несколько минут перед пожаром. Кузнец Архип, по всеобщему показанию, был жив и вероятно главный, если не единственный виновник пожара. На Дубровском лежали сильные подозрения. Кирила Петрович послал губернатору подробное описание всему происшедствию, и новое дело завязалось.
 Вскоре другие вести дали другую пищу любопытству и толкам. В "**" появились разбойники и распространили ужас по всем окрестностям. Меры, принятые противу них правительством, оказались недостаточными. Грабительства, одно другого замечательнее, следовали одно за другим. Не было безопасности ни по дорогам, ни по деревням. Несколько троек, наполненных разбойниками, разъезжали днем по всей губернии - останавливали путешественников и почту, приезжали в селы, грабили помещичьи дома и предавали их огню. Начальник шайки славился умом, отважностью и каким-то великодушием. Рассказывали о нем чудеса; имя Дубровского было во всех устах, все были уверены, что он, а не кто другой, предводительствовал отважными злодеями. Удивлялись одному - поместия Троекурова были пощажены; разбойники не ограбили у него ни единого сарая; не остановили ни одного воза. С обыкновенной своей надменностию Троекуров приписывал сие исключение страху, который умел он внушить всей губернии, также и отменно хорошей полиции, им заведенной в его деревнях. Сначала соседи смеялись между собою над высокомерием Троекурова и каждый "день" ожидали, чтоб незваные гости посетили Покровское, где было им чем поживиться, но наконец принуждены были с ним согласиться и сознаться, что и разбойники оказывали ему непонятное уважение... Троекуров торжествовал и при каждой вести о новом грабительстве Дубровского рассыпался в насмешках насчет губернатора, исправников и ротных командир"ов", от коих Дубровский уходил всегда невредимо.
 Между тем наступило 1-е октября - день храмового праздника в селе Троекурова. Но прежде чем приступим к описанию сего торжества и дальнейших происшедствий, мы должны познакомить читателя с лицами для него новыми, или о коих мы слегка только упомянули в начале нашей повести.

	ГЛАВА VIII.
 Читатель, вероятно, уже догадался, что дочь Кирила Петровича, о которой сказали мы еще только несколько слов, есть героиня нашей повести. В эпоху, нами описываемую, ей было 17 лет, и красота ее была в полном цвете. Отец любил ее до безумия, но обходился с нею со свойственным ему своенравием, то стараясь угождать малейшим ее прихотям, то пугая ее суровым, а иногда и жестоким обращением. Уверенный в ее привязанности, никогда не мог он добиться ее доверенности. Она привыкла скрывать от него свои чувств и мысли, ибо никогда не могла знать наверно, каким образом будут они приняты. Она не имела подруг и выросла в уединении. Жены и дочери соседей редко езжали к Кирилу Петровичу, коего обыкновенные разговоры "и" увеселения требовали товарищества мужчин, а не присутствия дам. Редко наша красавица являлась посреди гостей, пирующих у Кирила Петровича. Огромная "библиотека", составленная большею частию из сочинений ф."ранцузских" писате"лей" 18 века, была отдана в ее распоряжение. Отец ее, никогда не читавший ничего, кроме Совершенной Поварихи, не мог руководствовать ее в выборе книг, и Маша, естественным образом, перерыв сочинения всякого рода, остановилась на романах. Таким образом совершила она свое воспитание, начатое некогда под руководством мамзель Мими, которой Кирила Петрович оказывал большую доверенность и благосклонность, и которую принужден он был наконец выслать тихонько в другое поместие, когда следствия его дружества оказались слишком явными. Мамзель Мими оставила по себе память довольно приятную. Она была добрая девушка, и никогда во зло не употребляла влияния, которое видимо имела над Кирилом Петровичем - в чем отличалась она от других наперсниц, поминутно им сменяемых. Сам Кирила Петрович, казалось, любил ее более прочих, и черноглазый мальчик, шалун лет 9-ти(tm), напоминающий полуденные черты М-lle Мими, воспитывался при нем и признан был его сыном, не смотря на то, что множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали перед его окнами и считались дворов ыми. Кирила Петрович выписал из Москвы для своего маленького Саши французаучителя, который и прибыл в Покровское во время происшедствий, нами теперь описываемых.
 Сей учитель понравился Кирилу Петровичу своей приятной наружностию и простым обращением. Он представил Кирилу Петровичу свои аттестаты и письмо от одного из родственников Троекурова, у которого 4 года жил он гувернером. Кирила Петрович все это пересмотрел и был недоволен одною молодостью своего француза - не потому, что полагал бы сей любезный недостаток несовместным с терпением и опытностию, столь нужными в несчастном звании учителя, но у него были свои сомнения, которые тотчас и решился ему объяснить. Для сего велел он позвать к себе Машу (Кирила Петрович по-фр."анцузски" не говорил и она служила ему переводчиком).
 - Подойди сюда, Маша: скажи ты этому мусье, что так и быть - принимаю его; только с тем, чтоб он "у" меня за моими девушками не осмелился волочиться, не то я его, собачьего сына... переведи это ему, Маша.
 Маша покраснела и, обратясь к учителю, сказала ему по-фр."анцузски", что отец ее надеется на его скромность и порядочное поведение.
 Француз ей поклонился, и отвечал, что он надеется заслужить уважение, даже если откажут ему в благосклонности.
 Маша слово в слово перевела его ответ.
 - Хорошо, хорошо, - сказал Кирила Петрович, - не нужно для него ни благосклонности, ни уважения. Дело его ходить за Сашей и учить грамматике да географии, переведи это ему.
 Марья Кириловна смягчила в своем переводе грубые выражения отца, и Кирила Петрович отпустил своего француза во флигель, где назначена была ему комната.
 Маша не обратила никакого внимания на молодого француза, воспитанная в аристократических предрассудках, учитель был для нее род слуги или мастерового, а слуга иль мастеровой не казался ей мужчиною. Она не заметила и впечатления, ею произведенного на М-r "Дефоржа", ни его смущения, ни его трепета, ни изменившегося голоса. Несколько дней сряду потом она встречала его довольно часто, не удостоивая большей внимательности. Неожиданным образом получила она о нем совершенно новое понятие. На дворе у Кирила Петровича воспитывались обыкновенно несколько медвежат и составляли одну из главных забав покровского помещика. В первой своей молодости медвежата приводимы были ежедневно в гостиную, где Кирила Петрович по целым часам возился с ними, стравливая их с кошками и щенятами. Возмужав они бывали посажены на цепь, в ожидании настоящей травли. Изредко выводили пред окна барского дома и подкатывали им порожнюю винную бочку, утыканную гвоздями; медведь обнюхивал ее, потом тихонько до нее дотрогивался, колол себе лапы, осердясь толкал ее сильнее, и сильнее становилась боль. Он входил в совершенное бешенство, с ревом бросался на бочку, покаместь не отымали у бедного зверя предмета тщетной его ярости. Случалось, что в телегу впрягали пару медведей, волею и неволею сажали в нее гостей, и пускали их скакать на волю божию. Но лучшею шуткою почиталась у Кирила Петровича следующая.
 Прогладавшегося медведя запрут бывало в пустой комнате, привязав его веревкою за кольцо, ввинченное в стену. Веревка была длиною почти во всю комнату, так что один только противуположный угол мог "быть" безопасным от нападения страшного зверя. Приводили обыкновенно новичка к дверям этой комнаты, нечаянно вталкивали его к медведю, двери запирались, и несчастную жертву оставляли наедине с косматым пустынником. Бедный гость, с оборванной полою и до крови оцарапанный, скоро отыскивал безопасный угол, но принужден был иногда целых три часа стоять прижавшись к стене, и видеть, как разъяренный зверь в двух шагах от него ревел, прыгал, становился на дыбы, рвался и силился до него дотянуться. Таковы были благородные увеселения русского барина! Несколько дней спустя после приезда учителя, Троекуров вспомнил о нем и вознамерился угостить его в медвежьей комнате: для сего, призвав его однажды утром, повел он его с "собою" темными корридорами - вдруг боковая дверь отворилась - двое слуг вталкивают в нее француза и запирают ее на ключ. Опомнившись, учитель увидел привязанного медведя, зверь начал фыркать, издали обнюхивая своего гостя, и вдруг, поднявшись на задние лапы, пошел на него... Француз не смутился, не побежал, и ждал нападения. Медв"едь" приближился, Дефорж вынул из кармана маленькой пистолет, вложил его в ухо голодному зверю и выстрелил. Медведь повалился. Все сбежалось, двери отворились, Кирила Петрович вошел, изумленный развязкою своей шутки. Кирила Петрович хотел непременно объяснения всему делу - кто предварил Дефоржа о шутке, для него предуготовленной, или зачем у него в кармане был заряженный пистолет. Он послал за Машей, Маша прибежала и перевела французу вопросы отца.
 - Я не слыхивал о медведе, - отвечал Дефорж, - но я всегда ношу при себе пистолеты, потому что не намерен терпеть обиду, за которую, по моему званью, не могу требовать удовлетворения.
 Маша смотрела на него с изумлением, и перевела слова его Кирилу Петровичу. Кирила Петрович ничего не отвечал, велел вытащить медведя и снять с него шкуру; потом обратясь к своим людям сказал: - Каков молодец! не струсил, ей-богу, не струсил. С той минуты он Дефоржа полюбил, и не думал уже его пробовать.
 Но случай сей произвел еще большее впечатление на Марью Кириловну. Воображение ее было поражено: она видела мертвого медведя и Дефоржа, спокойно стоящего над ним и спокойно с нею разговаривающего. Она увидела, что храбрость и гордое самолюбие не исключительно принадлежат одному сословию - и с тех пор стала оказывать молодому учителю уважение, которое час от часу становилось внимательнее. Между ими основались некоторые сношения. Маша имела прекрасный голос и большие музыкальные способности, Дефорж вызвался давать ей уроки. После того читателю уже не трудно догадаться, что Маша в него влюбилась, сама еще в том себе не признаваясь.
 ТОМ ВТОРОЙ.

	ГЛАВА IX.
 Накануне праздника гости начали съезжаться, иные останавливались в господском доме и во флигелях, другие у приказчика, третьи у священника, четвертые у зажиточных крестьян. Конюшни полны были дорожных лошадей, дворы и сараи загромождены разными экипажами. В 9 часов утра заблаговестили к обедне, и все потянулось к новой каменной церкве, построенной Кирилом Петровичем и ежегодно украшаемой его приношениями. Собралось такое множество почетных богомольцев, что простые крестьяне не могли поместиться в церкве, и стояли на паперти и в ограде. Обедня не начиналась - ждали Кирила Петровича. Он приехал в коляске шестернею - и торжественно пошел на свое место, сопровождаемый Мариею Кириловной. Взоры мужчин и женщин обратились на нее; первые удивлялись ее красоте, вторые со вниманием осмотрели ее наряд. Началась обедня, домашние певчие пели на крылосе, Кирила Петрович сам подтягивал, молился, не смотря ни на право, ни на лево, и с гордым смирением поклонился в землю, когда дьякон громогласно упомянул и о зиждителе храма сего.
 Обедня кончилась. Кирила Петрович первый подошел ко кресту. Все двинулись за ним, потом соседи подошли к нему с почтением. Дамы окружили Машу. Кирила Петрович, выходя из церкви, пригласил всех к себе обедать, сел в коляску и отправился домой. Все поехали вслед за ним. Комнаты наполнились гостями. Поминутно входили новые лица, и насилу могли пробраться до хозяина. Барыни сели чинным полукругом, одетые по запоздалой моде, в поношенных и дорогих нарядах, все в жемчугах и брилиантах, мужчины толпились около икры и водки, с шумным разногласием разговаривая между собою. В зале накрывали стол на 80 приборов. Слуги суетились, расставля"я" бутылки и графины, и прилаживая скатерти. Наконец дворецкий провозгласил: кушание поставлено, - и Кирила Петрович первый пошел садиться за стол, за ним двинулись дамы и важно заняли свои места, наблюдая некоторое старшинство, барышни стеснились между собою как робкое стадо козочек и выбрали себе места одна подле другой. Против них поместились мужчины. На конце стола сел учитель подле маленького Саши.
 Слуги стали разносить тарелки по чинам, в случае недоумения руководствуясь Лафатерскими догадками, и почти всегда безошибочно. Звон тарелок и ложек слился с шумным говором гостей, Кирила Петрович весело обозревал свою трапезу, и вполне наслаждался счастием хлебосола. В это время въехала на двор коляска, запряженная шестью лошадьми. - Это кто? - спросил хозяин. - Антон Пафнутьич, - отвечали несколько голосов. Двери отворились, и Антон Пафнутьич Спицын, толстый мужчина лет 50, с круглым и рябым лицом украшенным тройным подбородком, ввалился в столовую кланяясь, улыбаясь, и уже собираясь извиниться... - Прибор сюда, - закричал Кирила Петрович, - милости просим, Антон Пафнутьич, садись, да скажи нам что это значит: не был у моей обедни и к обеду опоздал. Это на тебя не похоже, ты и богомолен, и покушать любишь. - Виноват, - отвечал Антон Пафнутьич, привязывая салфетку в петлицу горохового кафтана, - виноват, батюшка Кирила Петрович, я было рано пустился в дорогу, да не успел отъехать и десяти верст, вдруг шина у переднего колеса пополам - что прикажешь? К счастию не далеко было от деревни - пока до нее дотащились, да отыскали кузнеца, да все кое-как уладили, прошли ровно 3 часа - делать было нечего. Ехать ближним путем через Кистеневской лес я не осмелился, а пустился в объезд...
 - Эге! - прервал Кирила Петрович,- да ты, знать, не из храброго десятка; чего ты боишься. - Как чего боюсь, батюшка Кирила Петрович, а Дубровского-то; того и гляди попадешься ему в лапы. Он малый не промах, никому не спустит, а с меня пожалуй и две шкуры сдерет. - За что же, братец, такое отличие? - Как за что, батюшка Кирила Петрович? а за тяжбу-то покойника Андрея Гавриловича. Не я ли в удовольствие ваше, т. е. по совести и по справедливости, показал, что Дубровские владеют Кистеневкой безо всякого на то права, а единственно по снисхождению вашему. И покойник (царство ему небесное) обещал со мною по-свойски переведаться, а сынок, пожалуй, сдержит слово батюшкино. Доселе бог миловал. - Всего-на-все разграбили у меня один анбар, да того и гляди до усадьбы доберутся. - А в усадьбе-то будет им раздолье, - заметил Кирила- Петрович, - я чай красная шкатулочка полным полна... - Куда, батюшка Кирила Петрович. Была полна, а нынче совсем опустела! - Полно врать, Антон Пафнутьич. Знаем мы вас; куда тебе деньги тратить, дома живешь свинья свиньей, никого не принимаешь, своих мужиков обдираешь, знай копишь да и только.
 - Вы все изволите шутить, батюшка Кирила Петрович, - пробормотал с улыбкою Антон Пафнутьич, - а мы ей-богу, разорились - и Антон Пафнутьич стал заедать барскую шутку хозяина жирным куском кулебяки. Кирила Петрович оставил его и обратился к новому исправнику, в первый раз к нему в гости приехавшему, и сидящему на другом конце стола подле учителя.
 - А что, поймаете хоть вы Дубровского, госп."один" исправник?
 Исправник струсил, поклонился, улыбнулся, заикнулся и произнес наконец: - Постараемся, ваш"е" превосх"одительство".
 - Гм, постараемся. Давно, давно стараются, а проку все-таки нет. Да правда, зачем и ловить его. Разбои Дубровского благодать для исправников - разъезды, следствия, подводы, а деньги в карман. Как такого благодетеля извести? Не правда ли, г"осподин" исправник?
 - Сущая правда, в"аше" пре"восходительство", - отвечал совершенно смутившийся исправник.
 Гости захохотали.
 - Люблю молодца за искренность, - сказал Кирила Петрович, а жаль покойного нашего исправника Тараса Алексеевича - кабы не сожгли его, так в околодке было бы тише. А что слышно про Дубровского? где его видели последний раз?
 - У меня, Кирила Петрович, - пропищал толстый дамской голос, - в прошлый вторник обедал он у меня...
 Все взоры обратились на Анну Савишну Глобову, довольно простую вдову, всеми любимую за добрый и веселый нрав. Все с любопытством приготовились услышать ее рассказ.
 - Надобно знать, что тому три недели послала я приказчика на почту с деньгами для моего Ванюши. Сына я не балую, да и не в состоянии баловать хоть бы и хотела; однако, сами изволите знать: офицеру гвардии нужно содержать себя приличным образом, и я с Ванюшей делюсь как могу своими доходишками. Вот и послала ему 2000 рублей, хоть Дубровский не раз приходил мне в голову, да думаю: город близко, всего 7 верст, авось бог пронесет. Смотрю: вечером мой приказчик возвращается, бледен, оборван и пеш - я так и ахнула. - Что такое? что с тобою сделалось? Он мне: матушка Анна Савишна - Разбойники ограбили; самого чуть не убили - сам Дубровский был тут, хотел повесить меня, да сжалился, и отпустил - за то всего обобрал - отнял и лошадь и телегу. Я обмерла; царь мой небесный, что будет с моим Ванюшею? Делать нечего: написала я сыну письмо, рассказала все и послала ему свое благословение без гроша денег.
 Прошла неделя, другая - вдруг въезжает ко мне на двор коляска. Какой-то генерал просит со мною увидеться: милости просим; входит ко мне человек лет 35, смуглый, черноволосый, в усах, в бороде, сущий портрет Кульнев"а", рекомендуется мне как друг и сослуживец покойного мужа Ивана Андреевича: он-де ехал мимо и не мог не заехать к его вдове, зная, что я тут живу. Я угостила его чем бог послал, разговорились о том о сем, наконец и о Дубровском. Я рассказала ему свое горе. Генерал мой нахмурился. - Это странно, - сказал он, - я слыхал, что Дубровский нападает не на всякого, а на известных богачей, но и тут делится с ними, а не грабит дочиста, а в убийствах никто его не обвиняет, нет ли тут плутни, прикажите-ка позвать вашего приказчика. - Пошли за приказчиком, он явился; только увидел генерала, он так и остолбенел. "Расскажи-ка мне, братец, каким образом Дубровский тебя ограбил, и как он хотел тебя повесить". Приказчик мой задрожал и повалился генералу в ноги. - Батюшка, виноват - грех попутал - солгал. - "Коли так, - отвечал генерал, - так изволь же рассказать барыне, как все дело случилось, а я послушаю". Приказчик не мог опомниться. "Ну что же, - продолжал генерал, - рассказывай: где ты встретился с Дубровским?" - У двух сосен, батюшка, у двух сосен. - "Что же сказал он тебе?" - Он спросил у меня, чей ты, куда едешь и зачем? - "Ну, а после?" - А после потребовал он письмо и деньги. - "Ну". - Я отдал ему письмо и деньги. - "А он? - - Ну - а он?" - Батюшка, виноват. - "Ну, что ж он сделал?" - Он возвратил мне деньги и письмо, да сказал: ступай себе с богом - отдай это на почту. - "Ну, а [ты]?" - Батюшка, виноват. - "Я с тобою, голубчик, управлюсь, - сказал грозно генерал, - а вы, сударыня, прикажите обыскать сундук этого мошенника, и отдайте мне его на руки, а я его проучу. Знайте, что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет обидеть товарища". Я догадывалась, кто был его превосходительство, нечего мне было с ним толковать. Кучера привязали приказчика к козлам коляски. Деньги нашли; генерал у меня ото
 бедал, потом тотчас уехал, и увез с собою приказчика. Приказчика моего нашли на другой день в лесу, привязанного к дубу и ободранного как липку.
 Все слушали молча рассказ Анны Савишны, особенно барышни. Многие из них втайне ему доброжелательствовали, видя в нем героя романического - особенно Марья Кириловна, пылкая мечтательница, напитанная тайнственными ужасами Радклиф.
 - И ты, Анна Савишна, полагаешь, что у тебя был сам Дубровский, - спросил Кирила Петрович. - Очень же ты ошиблась. Не знаю, кто был у тебя в гостях, а только не Дубровский.
 - Как, батюшка, не Дубровский, да кто же, как не он, выедет на дорогу и станет останавливать прохожих, да их осматривать.
 - Не знаю, а уж верно не Дубровский. Я помню его ребенком, не знаю почернели ль у него волоса, а тогда был он кудрявый белокуренькой мальчик - но знаю наверное, что Дубровский пятью годами старше моей Маши, и что следственно ему не 35 лет, а около 23.
 - Точно так, в"аше" пре"восходительство", - провозгласил исправник, у меня в кармане и приметы Владимира Дубровского. В них точно сказано, что ему от роду 23-й год.
 - А! - сказал Кирила Петрович, - кстати: прочти-ка, а мы послушаем, не худо нам знать его приметы, авось в глаза попадется, так не вывернется.
 Исправник вынул из кармана довольно замаранный лист бумаги, развернул его с важностию и стал читать нараспев.
 "Приметы Владимира Дубровского, составленные по сказкам бывших его дворовых людей.
 "От роду 2"3" года, роста середнего, лицом чист, бороду бреет, глаза имеет карие, волосы русые, нос прямой. Приметы особые: таковых не оказалось".
 - И только, - сказал Кирила Петрович.
 - Только, - отве"чал" исп"равник", складывая бумагу.
 - Поздравляю, г-н испр"авник". Ай да бумага! по этим приметам немудрено будет вам отыскать Дубровского. Да кто же не среднего роста, у кого не русые волосы, не прямой нос, да не карие глаза! Бьюсь об заклад, 3 часа сряду будешь говорить с самим Дубровским, а не догадаешься, с кем бог тебя свел. Нечего сказать, умные головушки приказные.
 Исправник смиренно положил в карман свою бумагу и молча принялся за гуся с капустой. Между тем слуги успели уж несколько раз обойти гостей, наливая каждому его рюмку. Несколько бутылок горского и цымлянского громко были уже откупорены и приняты благосклонно под именем шампанского, лица начинали рдеть, разговоры становились звонче, несвязнее и веселее.
 - Нет, - продолжал Кирила Петрович, - уж не видать нам такого исправника, каков был покойник Тарас Алексеевич! Этот был не промах, не разиня. Жаль что сожгли молодца, а то бы от него не ушел ни один человек изо всей шайки. Он бы всех до единого переловил - да и сам Дубровский не вывернулся б и не откупился. Тарас Алексеевич деньги с него взять-то бы взял, да и самого не выпустил - таков был обычай у покойника. Делать нечего, видно, мне вступиться в это дело, да пойти на разбойников с моими домашними. На первый случай отряжу человек двадцать, так они и очистят воровскую рощу; народ не трусливый, каждый в одиночку на медведя ходит - от разбойников не попятятся.
 - Здоров ли ваш медведь, бат"юшка" Кирила Петрович, - сказал Антон Пафнутьич, вспомня при сих словах о своем косматом знакомце и о некоторых шутках, коих и он был когда-то жертвою.
 - Миша приказал долго жить, - отвечал Кирила Петрович. - Умер славною смертью, от руки неприятеля. Вон его победитель, - Кирила Петрович указывал на Дефоржа; - выменяй образ моего француза. Он отомстил за твою... с позволения сказать... Помнишь?
 - Как не помнить, - сказал Антон Пафнутьич почесываясь, - очень помню. Так Миша умер. Жаль Миши, ей-богу жаль! какой был забавник! какой умница! эдакого медведя другого не сыщешь. Да зачем мусье убил его?
 Кирила Петрович с великим удовольствием стал рассказывать подвиг своего француза, ибо имел счастливую способность тщеславиться всем, что только ни окружало его. Гости со вниманием слушали повесть о Мишиной смерти, и с изумлением посматривали на Дефоржа, который, не подозревая, что разговор шел о его храбрости, спокойно сидел на своем месте и делал нравственные замечания резвому своему воспитаннику.
 Обед, продолжавшийся около 3 часов, кончился; хозяин положил салфетку на стол - все встали и пошли в гостиную, где ожидал их кофей, карты и продолжение попойки, столь славно начатой в столовой.

	ГЛАВА X.
 Около семи часов вечера некоторые гости хотели ехать, но хозяин, развеселенный пуншем, приказал запереть ворота и объявил, что "до" следующего утра никого со двора не выпустит. Скоро загремела музыка, двери в залу отворились и бал завязался. Хозяин и его приближенные сидели в углу, выпивая стакан за стаканом и любуясь веселостию молодежи. Старушки играли в карты. Кавалеров, как и везде, где не квартирует какой-нибудь уланской бригады, было менее, нежели дам, все мужчины годные на то были завербованы. Учитель между всеми отличался, он танцовал более всех, все барышни выбирали его и находили, что с ним очень ловко вальсировать. Несколько раз кружился он с Марьей Кириловною - и барышни насмешливо за ними примечали. Наконец около полуночи усталый хозяин прекратил танцы, приказал давать ужинать - а сам отправился спать.
 Отсутствие Кирила Петровича придало обществу более свободы и живости. Кавалеры осмелились занять место подле дам. Девицы смеялись и перешоптывались со своими соседами; дамы громко разговаривали через стол. Мужчины пили, спорили и хохотали - словом, ужин был чрезвычайно весел - и оставил по себе много приятных воспоминаний.
 Один только человек не участвовал в общей радости - Антон Пафнутьич сидел пасмурен и молчалив на своем месте, ел рассеянно и казался чрезвычайно беспокоен. Разговоры о разбойниках взволновали его воображение. Мы скоро увидим, что он имел достаточную причину их опасаться.
 Антон Пафнутьич, призывая господа в свидетели в том, что красная шкатулка его была пуста, не лгал и не согрешал - красная шкатулка точно была пуста, деньги, некогда в ней хранимые, перешли в кожаную суму, которую носил он на груди под рубашкой. Сею только предосторожностию успокоивал он свою недоверчивость ко всем и вечную боязнь. Будучи принужден остаться ночевать в чужом доме, он боялся, чтоб не отвели ему ночлега где-нибудь в уединенно"й" комнате, куда легко могли забраться воры, он искал глазами надежного товарища и выбрал наконец Дефоржа. Его наружность, обличающая силу, а пуще храбрость, им оказанная при встрече с медведем, о коем бедный Антон Пафнутьич не мог вспомнить без содрагания, решили его выбор. Когда встали изо стола, Антон Пафнутьич стал вертеться около молодого француза, покрякивая и откашливаясь, и наконец обратился к нему с изъяснением.
 - Гм, гм, нельзя ли, мусье, переночевать мне в вашей конурке, потому что извольте видеть - -
 - Que dйsire monsieur? - спросил Дефорж, учтиво ему поклонившись.
 - Эк беда, ты, мусье, по-русски еще не выучился. Же ве, муа, ше ву куше, понимаешь ли?
 - Monsieur, trиs volontiers, - отвечал Дефорж, - veuillez donner des ordres en consйquence.
 Антон Пафнутьич, очень довольный сво"ими" сведениями во французском языке, пошел тотчас распоряжаться.
 Гости стали прощаться между собою и каждый отправился в комнату, ему назначенную. А Антон Пафнутьич пошел с учителем во флигель. Ночь была темная. Дефорж освещал дорогу фонарем, Антон Пафнутьич шел за ним довольно бодро, прижимая изредко к груди потаенную суму - дабы удостовериться, что деньги его еще при нем.
 Пришед во флигель, учитель засветил свечу и оба стали раздеваться; между тем Антон Пафнутьич похаживал по комнате, осматривая замки и окна - и качая головою при сем неутешительном смотре. Двери запирались одною задвижкою, окна не имели еще двойных рам. Он попытался было жаловаться на то Дефоржу, но знания его во фр"анцузском" языке были слишком ограничены для столь сложного объяснения - француз его не понял, и Антон Пафнутьич принужден был оставить свои жалобы. Постели их стояли одна против другой, оба легли, и учитель потушил свечу.
 - Пуркуа ву туше, пуркуа ву туше, - закричал Антон Пафнутьич, спрягая с грехом пополам русский глагол тушу на французский лад. - Я не могу, дормир, в потемках. - Дефорж не понял его восклицаний и пожелал ему доброй ночи.
 - Проклятый басурман, - проворчал Спицын, закутываясь в одеяло. - Нужно ему было свечку тушить. Ему же хуже. Я спать не могу без огня. - Мусье, мусье, - продолжал он, - Же ве авек ву парле. - Но француз не отвечал и вскоре захрапел.
 - Храпит бестия француз, - подумал Антон Пафнутьич, - а мне так сон в ум нейдет. Того и гляди воры войд"ут" в открытые двери или влез"ут" в окно - а его, бестию, и пушками не добудишься. - Мусье! а, Мусье! - дьявол тебя побери.
 Антон Пафнутьич замолчал - усталость и винные пары мало по малу превозмогли его боязливость - он стал дремать, и вскоре глубокой сон овладел им совершенно.
 Странное готовилось ему пробуждение. Он чувствовал, сквозь сон, что кто-то тихонько дергал его за ворот рубашки. Антон Пафнутьич открыл глаза, и при лунном свете осеннего утра увидел перед собою Дефоржа: француз в одной руке держал карманный пистолет, другою отстегивал заветную суму. Антон Пафнутьич обмер.
 - Кесь ке се, мусье, кесь ке се, - произнес он трепещущим голосом.
 - Тише, молчать, - отвечал учитель чистым русским языком, - молчать или вы пропали. Я Дубровский.

	ГЛАВА XI.
 Теперь попросим у читателя позволения объяснить последние происшедствия повести нашей предыдущими обстоятельствами, кои не успели мы еще рассказать.
 На станции** в доме смотрителя, о коем мы уже упомянули, сидел в углу проезжий с видом смиренным и терпеливым - обличающим разночинца или иностранца, т. е. человека, не имеющего голоса на почтовом тракте. Бричка его стояла на дворе, ожидая подмазки. В ней лежал маленький чемодан, тощее доказательство не весьма достаточного состояния. Проезжий не спрашивал себе ни чаю, ни кофию, поглядывал в окно и посвистывал к великому неудовольствию смотрительши, сидевшей за перегородкою.
 - Вот бог послал свистуна, - говорила она в пол-голоса, - эк посвистывает - чтоб он лопнул, окаянный басурман.
 - А что? - сказал смотритель, - что за беда, пускай себе свищет.
 - Что за беда? - возразила сердитая супруга. - А разве не знаешь приметы?
 - Какой приметы? что свист деньгу выживает. И! Пахомовна, у нас что свисти, что нет: а денег все нет как нет.
 - Да отпусти ты его, Сидорыч. Охота тебе его держать. Дай ему лошадей, да провались он к чорту.
 - Подождет, Пахомовна; на конюшне всего три тройки, четвертая отдыхает. Того и гляди, подоспеют хорошие проезжие; не хочу своею шеей отвечать за француза. Чу, так и есть! вон скачут. Э ге ге, да как шибко; уж не генерал ли?
 Коляска остановилась у крыльца. Слуга соскочил с козел - отпер дверцы, и через минуту молодой человек в военной шинели и в белой фуражке вошел к смотрителю - вслед за ним слуга внес шкатулку и поставил ее на окошко.
 - Лошадей, - сказал офи"цер" повелительным голосом.
 - Сейчас, - отвечал смотритель. - Пожалуйте подорожную.
 - Нет у меня подорожной. Я еду в сторону - - Разве ты меня не узнаешь?
 Смотритель засуетился и кинулся торопить ямщиков. Молодой человек стал расхаживать взад и вперед по комнате, зашел за перегородку, и спросил тихо у смотрительши: кто такой проезжий.
 - Бог его ведает, - отвечала смотрительша, - какой-то фр"анцуз". Вот уж 5 часов как дожидается лошадей да свищет. Надоел проклятый.
 Молодой человек заговорил с проезжим по-французски.
 - Куда изволите вы ехать? - спросил он его.
 - В ближний город, - отвечал француз, - оттуда отправляюсь к одному помещику, который нанял меня за глаза в учители. Я думал сегодня быть уже на месте, но г. смотритель, кажется, судил иначе. В этой земле трудно достать лошадей, г-н офицер.
 - А к кому из здешних помещиков определились вы, - спросил офицер.
 - К г-ну Троекурову, - отвечал фр"анцуз".
 - К Троекурову? кто такой этот Троекуров?
 - Ма foi, mon officier... я слыхал о нем мало доброго. Сказывают, что он барин гордый и своенравный, жестокой в обращении со своими домашними - что никто не может с ним ужиться, что все трепещут при его имени, что с учителями (avec les outchitels) он не церемонится, и уже двух засек до смерти.
 - Помилуйте! и вы решились определиться к такому чудовищу.
 - Что ж делать, г-н офицер. Он предлогает мне хорошее жалование, 3000 р. в год и все готовое. Быть может, я буду счастливее других. У меня старушка мать, половину жалования буду отсылать ей на пропитание, из остальных денег в 5 лет могу скопить маленький капитал достаточный для будущей моей независимости - и тогда bonsoir, еду в Париж и пускаюсь в комерческие обороты.
 - Знает ли вас кто-нибудь в доме Троекурова? - спросил он.
 - Никто, - отвечал учитель, - меня он выписал из Москвы чрез одного из своих приятелей, коего повар, мой соотечественник, меня рекомендовал. Надобно вам знать, что я готовился было не в учителя, а в кандиторы - но мне сказали, что в вашей земле звание учительское не в пример выгоднее - - Офицер задумался. - Послушайте, - прервал оф"ицер", - что если бы вместо этой будущности предложили вам 10000 чистыми деньгами, с тем, чтоб сей же час отправились обратно в Париж.
 Француз посмотрел на офицера с изумлением, улыбнулся и покачал головою.
 - Лошади готовы, - сказал вошедший смотритель. - Слуга подтвердил то же самое.
 - Сейчас, - отвечал офицер, - выдьте вон на минуту. - Смотр"итель" и слуга вышли. - Я не шучу, - продолжал он по-французски, -10000 могу я вам дать, мне нужно только ваше отсутствие и ваши бумаги. - При сих словах он отпер шкатулку и вынул несколько кип ассигн"аций".
 Француз вытаращил глаза. Он не знал, что и думать. - Мое отсутствие - - мои бумаги, - повторял он с изумлением. - Вот мои бумаги - Но вы шутите; зачем вам мои бумаги?
 - Вам дела нет до того. Спрашиваю, согласны вы или нет?
 Француз, все еще не веря своим ушам, протянул бумаги свои молодому офицеру, который быстро их пересмотрел. - Ваш пашпорт - - хорошо. Письмо рекомендательное, посмотрим. Свидетельство о рождении, прекрасно. Ну вот же вам ваши деньги, отправляйтесь назад. Прощайте - -
 Француз стоял как вкопаный.
 Офицер воротился. - Я было забыл самое важное. Дайте мне честное слово, что все это останется между нами - честное ваше слово.
 - Честное мое слово, - отвечал франц"уз". - Но мои бумаги, что мне делать без них.
 - В первом городе объявите, что вы были ограблены Дубровским. Вам поверят, и дадут нужные свидетельства. Прощайте, дай бог вам скорее доехать до Парижа и найти матушку в добром здоровьи.
 Дубровский вышел из комнаты, сел в коляску и поскакал.
 Смотритель смотрел в окошко, и когда коляска уехала, обратился к жене с восклицанием: - Пахомовна, знаешь ли ты что? ведь это был Дубровский.
 Смотрительша опрометью кинулась к окошк"у", но было уже поздно - Дубровский был уже далеко. Она принялась бранить мужа: - Бога ты не боишься, Сидор"ыч", зачем ты не сказал мне того прежде, я бы хоть взглянула на Дубровского, а теперь жди, чтоб он опять завернул. Бессовестный ты право, бессовестный!
 Француз стоял как вкопаный. Договор с оф"ицером", деньги, все казалось ему сновидением. Но кипы ассигнаций были тут у него в кармане и красноречиво твердили ему "о" существенности удивительного происшедствия.
 Он решился нанять лошадей до города. Ямщик повез его шагом, и ночью дотащился он до города.
 Не доезжая до заставы, у которой, вместо часового, стояла развалившаяся бутка, француз велел остановиться, - вылез из брички, и пошел пешком, объяснив знаками ямщику, что бричку и чамодан дарит ему на водку. Ямщик был в таком же изумлении от его щедрости, как и сам француз от предложения Дубровского. Но, заключив из того, что немец сошел с ума, ямщик поблагодарил его усердным поклоном, и не рассудив за благо въехать в город, отправился в известное ему увеселительное заведение, коего хозяин был весьма ему "знаком". Там провел он целую ночь, а на другой день утром на порожней тройке отправился во-свояси - без брички и без чамодана, с пухлым лицом и красными глазами.
 Дубровский, овладев бумаг"ами" француза, смело явился, как мы уже видели, к Троекурову и поселился в его доме. Каковы ни были его тайные намерения (мы их узнаем после), но в его поведении не оказалось ничего предосудительного. Правда, он мало занимался воспитанием маленького Саши, давал ему полную свободу повесничать, и не строго взыскивал за уроки, задаваемые только для формы - зато с большим прилежанием следил за музыкальными успехами своей ученицы, и часто по целым часам сиживал с нею за фортепьяно. Все любили молодого учителя - Кирила Петрович за его смелое проворство на охоте, Марья Кириловна за неограниченное усердие и робкую внимательность, Саша - за снисходительность к его шалостям, домашние за доброту и за щедрость повидимому несовместную с его состоянием. Сам он, казалось, привязан был ко всему семейству и почитал уже себя членом оного.
 Прошло около месяца от его вступления в звание учительское до достопамятного празднества, и никто не подозревал, что в скромном молодом французе таился грозный разбойник - коего имя наводило ужас на всех окрестных владельцев. Во все это время Дубровский не отлучался из Покровского, но слух о разбоях его не утихал благодаря изобретательному воображению сельских жителей, но могло статься и то, что шайка его продолжала свои действия и в отсутствии начальника.
 Ночуя в одной комнате с человеком, коего мог он почесть личным своим врагом и одним из главных виновников его бедствия, - Дубровский не мог удержаться от искушения. Он знал о существовании сумки, и решился ею завладеть. Мы видели, как изумил он бедного Антона Пафнутьича неожиданным своим превращением из учителей в разбойники.
 В 9 часов утра гости, ночевавшие в Покровском, собралися один за другим в гостиной, где кипел уже самовар, перед которым в утреннем платье сидела Марья Кириловна, - а Кирила Петрович в байковом сертуке и в туфлях выпивал свою широкую чашку, похожую на полоскательную. Последним появился Антон Пафнутьич; он был так бледен и казался так расстроен, что вид "его" всех поразил, и что Кирила Петрович осведомился о его здоровии. Спицын отвечал безо всякого смысла и с ужасом поглядывал на учителя, который тут же сидел, как ни в чем не бывало. Через несколько минут слуга вошел и объявил Спицыну, что коляска его готова - Антон Пафнутьич спешил откланяться и не смотря на увещания хозяина вышел поспешно из комнаты и тотчас уехал. Не понимали, что с ним сделалось, и Кирила Петрович решил, что он объелся. После чаю и прощального завтрака прочие гости начали разъезжаться, вскоре Покровское опустело, и все вошло в обыкновенный порядок.

	ГЛАВА XII.
 Прошло несколько дней, и не случилось ничего достопримечательного. Жизнь обитателей Покровского была однообразна. Кирила Петрович ежедневно выезжал на охоту; чтение, прогулки и музыкальные уроки занимали Марью Кириловну - особенно музыкальные уроки. Она начинала понимать собственное сердце и признавалась, с невольной досадою, что оно не было равнодушно к достоинствам молодого француза. Он с своей стороны не выходил из пределов почтения и строгой пристойности, и тем успокоивал ее гордость "и" боязливые сомнения. Она с большей и большей доверчивостью предавалась увлекательной привычке. Она скучала без Дефоржа, в его присутствии поминутно занималась им, обо всем хотела знать его мнение и всегда с ним соглашалась. Может быть, она не была еще влюблена, но при первом случайном препятствии или незапном гонении судьбы пламя страсти должно было вспыхнуть в ее сердце.
 Однажды, пришед в залу, где ожидал ее учитель, Марья Кириловна с изумлением заметила смущение на бледном его лице. Она открыла форте-пьяно, пропела несколько нот, но Дубровский под предлогом головной боли извинился, перервал урок и, закрывая ноты, подал ей украдкою записку. Марья Кириловна, не успев одуматься, приняла ее и раскаялась в ту же минуту, но Дубровского не было уже в зале. Марья Кириловна пошла в свою комнату, развернула записку и прочла следующ"ее:"
 "Будьте сегодня в 7 часов в беседке у ручья - Мне необходимо с вами говорить".
 Любопытство ее было сильно возбуждено. Она давно ожидала признания, желая и опасаясь его. Ей приятно было бы услышать подтверждение того, о чем она догадывалась, но она чувствовала, что ей было бы неприлично слышать такое объяснение от человека, который по состоянию своему не мог надеиться когданибудь получить ее руку. Она решилась идти на свидание, но колебалась в одном: каким образом примет она признание учителя, с аристократическим ли негодованием, с увещаниями ли дружбы, с веселыми шутками, или с безмолвным участием. Между тем она поминутно поглядывала на часы. Смеркалось, подали свечи, Кирила Петрович сел играть в бостон с приезжими соседями. Столовые часы пробили третью четверть седьмого - и Марья Кириловна тихонько вышла на крыльцо - огляделась во все стороны и побежала в сад.
 Ночь была темна, небо покрыто тучами - в двух шагах от себя нельзя было ничего видеть, но Марья Кириловна шла в темноте по знакомым дорожкам, и через минуту очутилась у беседки; тут остановилась она, дабы перевести дух и явиться перед Дефоржем с видом равнодушным и неторопливым. Но Дефорж стоял уже перед нею.
 - Благодарю вас, - сказал он ей тихим и печальным голосом, - что вы не отказали мне в моей просьбе. Я был бы в отчаянии, если бы на то не согласились.
 Марья Кириловна отвечала заготовленною фразой: - Надеюсь, что вы не заставите меня раскаяться в моей снисходительности.
 Он молчал и, казалося, собирался с духом. - Обстоятельства требуют... я должен вас оставить, - сказал он наконец, - вы скоро, может быть, услышите... Но перед разлукой я должен с вами сам объясниться...
 Мария Кириловна не отвечала ничего. В этих словах видела она предисловие к ожидаемому признанию.
 - Я не то, что вы предполагаете, - продолжал он, потупя голову, - я не француз Дефорж, я Дубровский.
 Марья Кириловна вскрикнула.
 - Не бойтесь, ради бога, вы не должны бояться моего имени. Да я тот несчастный, которого ваш отец лишил куска хлеба, выгнал из отеческого дома и послал грабить на больших дорогах. Но вам не надобно меня бояться - ни за себя, ни за него. Все кончено. - Я ему простил. Послушайте, вы спасли его. Первый мой кровавый подвиг должен был свершиться над ним. Я ходил около его дома, назначая, где вспыхнуть пожару, откуда войти в его спальню, как пересечь ему все пути к бегству - в ту минуту вы прошли мимо меня, как небесное видение, и сердце мое смирилось. Я понял, что дом, где обитаете вы, священ, что ни единое существо, связанное с вами узами крови, не подлежит моему проклятию. Я отказался от мщения, как от безумства. Целые дни я бродил около садов Покровского в надежде увидеть издали ваше белое платье. В ваших неосторожных прогулках я следовал за вами, прокрадываясь от куста к кусту, счастливый мыслию, что вас охраняю, что для вас нет опасности там, где я присутствую тайно. Наконец случай представился. Я поселился в вашем доме. Эти три недели были для меня днями счастия. Их воспоминание будет отрадою печальной моей жизни.... Сегодня я получил известие, после которого мне невозможно долее здесь оставаться. Я расстаюсь с вами сегодня... сей же час.. Но прежде я должен был вам открыться, чтоб вы не проклинали меня, не презирали. Думайте иногда о Дубровском. Знайте, что он рожден был для иного назначения, что душа его умела вас любить, что никогда...
 Тут раздался легкой свист - и Дубровский умолк. Он схватил ее руку и прижал к пылающим устам. Свист повторился. - Простите, - сказал Дубровский, - меня зовут, минута может погубить меня. - Он отошел, Марья Кириловна стояла неподвижно - Дубровский воротился и снова взял ее руку. - Если когда-нибудь, - сказал он ей нежным и трогательным голосом,- если когда-нибудь несчастие вас постигнет и вы ни от кого не будете ждать ни помощи, ни покровительства, в таком случае обещаетесь ли вы прибегнуть ко мне, требовать от меня всего - для вашего спасения? Обещаетесь ли вы не отвергнуть моей преданности?
 Мария Кириловна плакала молча. Свист раздался в третий раз.
 - Вы меня губите! - закричал Дубровский. - Я не оставлю вас, пока не дадите мне ответа - обещаетесь ли вы или нет?
 - Обещаюсь, - прошептала бедная красавица.
 Взволнованная свиданием с Дубровским Марья Кириловна возвращалась из саду. Ей показалось, что все люди разбегались - дом был в движении, на дворе было много народа, у крыльца стояла тройка - издали услышала она голос Кирила Петровича - и спешила войти в комнаты, опасаясь, чтоб отсутствие "ее" не было замечено. В зале встретил ее Кирила Петрович, гости окружали исправника, нашего знакомца, и осыпали его вопросами. Исправник в дорожном платье, вооруженный с ног до головы, отвечал им с видом таинственным и суетливым. - Где ты была, Маша, - спросил Кирила Петрович, - не встретила ли ты М-r Дефоржа?- Маша насилу могла отвечать отрицательно.
 - Вообрази, - продолжал Кирила Петрович, - исправник приехал его схватить и уверяет меня, что это сам Дубровский.
 - Все приметы, ваше превосх"одительство", - сказал почтительно исправник. - Эх, братец, - прервал Кирила Петрович, - убирайся, знаешь куда, со своими приметами. Я тебе моего француза не выдам, покаместь сам не разберу дела. - Как можно верить на слово Антону Пафнутьичу, трусу и лгуну: ему пригрезилось, что учитель хотел ограбить его. Зачем он в то же утро не сказал мне о том ни слова. - Француз застращал его, в"аше" п"ревосходительство", - отвечал испр"авник", - и взял с него клятву молчать... - Вранье, - решил Кирила Петрович, - сейчас я все выведу на чистую воду. - Где же учитель? - спросил он у вошедшего слуги. -Нигде не найдут-с, - отвечал слуга. - Так сыскать его, - закричал Троекуров, начинающий сумневаться. - Покажи мне твои хваленые приметы,- сказал он исправнику, который тотчас и подал ему бумагу. - Гм, гм, 23 года "..." Оно так, да это еще ничего не доказывает. Что же учитель? - Не найдут-с, - был опять ответ. Кирила Петрович начинал беспокоиться, Марья Кириловна была ни жива, ни мертва. - Ты бледна, Маша, - заметил ей отец, - тебя перепугали. - Нет, папенька, - отвечала Маша, - у меня голова болит. - Поди, Маша, в свою комнату и не беспокойся. - Маша поцаловала у него руку и ушла скорее в свою комнату, там она бросилась на постелю и зарыдала в истерическом припадке. Служанки сбежались, раздели ее, насилу-насилу успели ее успокоить холодной водой и всевозможными спиртами - ее уложили, и она впала в усыпление.
 Между тем француза не находили. Кирила Петрович ходил взад и вперед по зале, грозно насвистывая Гром победы раздавайся. Гости шептались между собою, исправник казался в дураках - француза не нашли. Вероятно, он успел скрыться, быв предупрежден. Но кем и как? это оставалось тайною.
 Било 11, и никто не думал о сне. Наконец Кирила Петрович сказал сердито исправнику:
 - Ну что? ведь не до свету же тебе здесь оставаться, дом мой не харчевня, не с твоим проворством, братец, поймать Дубровского, если уж это Дубровский. Отправляйся-ка во-свояси, да вперед будь расторопнее. Да и вам пора домой, - продолжал он, обратясь к гостям. - Велите закладывать - а я хочу спать.
 Так немилостиво расстался Троекуров со своими гостями! -

	ГЛАВА ХIII.
 Прошло несколько времени без всякого замечательного случая. Но в начале следующего лета произошло много перемен в семейном быту Кирила Петровича.
 В 30-ти верстах от него находилось богатое поместие князя Верейского. Кн"язь" долгое время находился в чужих краях - всем имением его управлял отставной маиор, и никакого сношения не существовало между Покровским и Арбатовом. Но в конце мая месяца князь возвратился из-за границы и приехал в свою деревню, которой от роду еще не видал. Привыкнув к рассеянности, он не мог вынести уединения, и на третий день по своем приезде отправился обедать к Троекурову, с которым был некогда знаком.
 Князю было около 50 лет, но он казался гораздо старее. Излишества всякого рода изнурили его здоровие и положили на нем свою неизгладимую печать. Не смотря на то наружность его была приятна, замечательна, а .привычка быть всегда в обществе придавала ему некоторую любезность особенно с женщинами. Он имел непрестанную нужду в рассе"я"нии и непрестанно скучал. Кирила Петрович был чрезвычайно доволен его посещением, приняв оное знаком уважения от человека, знающего свет; он по обыкновению своему стал угощать его смотром своих заведений и повел на псарный двор. Но князь чуть не задохся в собачьей атмосфере, и спешил выдти вон, зажимая нос платком, опрысканным духами. Старинный сад с его стрижеными липами, четвероугольным прудом и правильными аллеями ему не понравился; он любил английские сады и так называемую природу, но хвалил и восхищался; слуга пришел доложить, что кушание поставлено. Они пошли обедать. Князь прихрамывал, устав от своей прогулки, и уже раскаиваясь в своем посещении.
 Но в зале встретила их Марья Кириловна, и старый волокита был поражен ее красотой. Троекуров посадил гостя подле ее. Кн"язь" был оживлен ее присутствием, был весел и успел несколько раз привлечь ее внимание любопытными своими рассказами. После обеда Кирила Петрович предложил ехать верхо"м", но кня"зь" извинился, указывая на свои бархатные сапоги - и шутя над своею подагрой - он предпочел прогулку в линейке, с тем чтоб не разлучаться с милою своей соседкою. Линейку заложили. Старики и красавица сели втроем и поехали. Разговор не прерывался. Марья Кириловна с удовольствием слушала льстивые и веселые приветствия светского человека, как вдруг Верейский, обратясь к Кирилу Петровичу, спросил у него, что значит это погорелое строение, и ему ли оно принадлежит? - - Кирила Петрович нахмурился; воспоминания, возбуждаемые в нем погорелой усадьбою, были ему неприятны. Он отвечал, что земля теперь его и что прежде принадлежала она Дубровскому. - Дубровскому, - повторил Верейский, - как, этому славному разбойнику? - Отцу его, - отвечал Троекуров, - да и отец-то был порядочный разбойник.
 - Куда же девался наш Ринальдо? жив ли он, схвачен ли он?
 - И жив и на воле - и покаместь у нас будут исправники за одно с ворами, до тех пор не будет он пойман; кстати, князь, Дубровский побывал ведь у тебя в "Арбатове"?
 - Да, прошлого году он, кажется, что-то сжег или разграбил. - - Не правда ли, Марья Кириловна, что было бы любопытно познакомиться покороче с этим романтическим героем?
 - Чего любопытно! - сказал Троекуров, - она знакома с ним - он целые три недели учил ее музыки, да слава богу не взял ничего за уроки. -Тут Кирила Петрович начал рассказывать повесть о сво"ем" франц"узе"-учителе. Марья Кириловна сидела как на иголках, Верейский выслушал с глубоким вниманием, нашел все это очень странным, и переменил разговор. Возвратясь он велел подавать свою карету, и не смотря на усильные просьбы Кирила Петровича остаться ночевать, уехал тотчас после чаю. Но прежде просил Кирила Петровича приехать к нему в гости с Марьей Кириловной - и гордый Троекуров обещался, ибо, взяв в уважение княжеское достоинство, две звезды и 3000 душ родового имения, он до некоторой степени почитал князя Верейского себе равным.
 Два дня спустя после сего посещения Кирила Петрович отправился с дочерью в гости к кн"язю" Верейскому. Подъезжая к "Арбатову" он не мог не любоваться чистыми и веселыми избами крестьян и каменным господским домом - выстроенным во вкусе английских замков. Перед домом расстилался густозеленый луг, на коем паслись швейцарские коровы, звеня своими колокольчиками. Пространный парк окружал дом со всех сторон. Хозяин встретил гостей у крыльца, и подал руку молодой красавице. Они вошли в великолепную залу, где стол был накрыт на три прибора. Князь подвел гостей к окну, и им открылся прелестный вид. Волга протекала перед окнами, по ней шли нагруженные барки под натянутыми парусами и мелькали рыбачьи лодки, столь выразительно прозванные душегубками. За рекою - тянулись холмы и поля, несколько деревень оживляли окрестность. Потом они занялись рассмотрением галлерей картин, купленных князем в чужих краях. Князь объяснял Марьи Кириловне их различн"ое" содержание, историю живописцев, указывал на достоинство и недостатки. Он говорил о картинах не на условленном языке педантического знатока, но с чувством и воображением. Марья Кириловна слушала его с удовольствием. Пошли за стол. Троекуров отдал полную справедливость винам своего Амфитриона и искусству его повара, а Марья Кириловна не чувствовала ни малейшего замешательства или принуждения в беседе с человеком, которого видела она только во второй раз отроду. После обеда хозяин предложил гостям пойти в сад. Они пили кофей в беседке на берегу широкого озера, усеянного островами. Вдруг раздалась духовая музыка, и шестивесельная лодка причалила к самой беседке. Они поехали по озеру, около островов - посещали некоторые из них - на одном находили мраморную статую, на другом уединенную пещеру, на третьем памятник с таинственной надписью, возбуждавшей в Марьи Кириловне девическое любопытство, не вполне удовлетворенное учтивыми недомолвками князя - время прошло незаметно - начало смеркаться. Князь под предлогом свежести и росы спешил возвратиться домой - самовар их ожидал. Князь проси
 л Марью Кириловну хозяйничать в доме старого холостяка. Она разливала чай - слушая неистощимы"е" рассказы любезного говоруна - вдруг раздался выстрел - и ракетка осветила небо. Князь подал Марье Кириловне шаль и позвал ее и Троекурова на балкон. Перед домом в темноте разноцветные огни вспыхнули, завертелись, поднялись вверх колосьями, пальмами, фонтанами, посыпались дождем, звездами, угасали, и снова вспыхивали. Марья Кириловна веселилась как дитя. Князь Верейской радовался ее восхищению - а Троекуров был чрезвычайно им доволен, ибо принимал tous les frais князя, как знаки уважения и желания ему угодить.
 Ужин в своем достоинстве ничем не уступал обеду. Гости отправились в комнаты, для них отведенные, и на другой день поутру расстались с любезным хозяином, дав друг другу обещание вскоре снова увидеться.

	ГЛАВА XIV.
 Марья Кириловна сидела в своей комнате, вышивая в пяльцах, перед открытым окошком. Она не путалась шелками, подобно любовнице Конрада, которая в любовной рассеянности вышила розу зеленым шелком. Под ее иглой канва повторяла безошибочно узоры подлинника, не смотря на то ее мысли не следовали за работой, они были далеко.
 Вдруг в окошко тихонько протянулась рука - кто-то положил на пяльцы письмо и скрылся, прежде чем Марья Кириловна успела образумиться. В это самое время слуга к ней вошел и позвал ее к Кирилу Петровичу. Она с трепетом спрятала письмо за косынку, и поспешила к отцу - в кабинет.
 Кирила Петрович был не один. Кн"язь" Верейский сидел у него. При появлении Марьи Кириловны кн"язь" встал и молча поклонился ей с замешательством для него необыкновенным. - Подойди сюда, Маша, - сказал Кирила Петрович, - скажу тебе новость, которая, надеюсь, тебя обрадует. Вот тебе жених, князь тебя сватает.
 Маша остолбенела, смертная бледность покрыла ее лицо. Она молчала. Князь к ней подошел, взял ее руку и с видом тронутым спросил: согласна ли она сделать его счастие. Маша молчала.
 - Согласна, конечно, согласна, - сказал Кирила Петрович, - но знаешь, князь: девушке трудно выговорить это слово. Ну, дети, поцалуйтесь и будьте счастливы.
 Маша стояла неподвижно, старый князь поцаловал ее руку, вдруг слезы побежали по ее бледному лицу. Кн"язь" слегка нахмурился.
 - Пошла, пошла, пошла, - сказал Кирила Петрович, - осуши свои слезы, и воротись к нам веселешенька. Они все плачут при помолвке, - продолжал он, обратясь к Верейскому, - это у них уж так заведено... Теперь, кн"язь", поговорим о деле - т. е. о приданом.
 Марья Кириловна жадно воспользовалась позволением удалиться. Она побежала в свою комнату, заперлась и дала волю своим слезам, воображая себя женою старого кн"язя"; он вдруг показался ей отвратительным и ненавистным - - брак пугал ее как плаха, как могила... "Нет, нет, - повторяла она в отчаянии, - лучше умереть, лучше в монастырь, лучше пойду за Дубровского". Тут она вспомнила о письме, и жадно бросилась его читать, предчувствуя, что оно было от него. В самом деле оно было писано им - и заключало только следующие слова:
 "Вечером в 10 час. на прежнем месте".

	ГЛАВА XV.
 Луна сияла - июльская ночь была тиха - изредко подымался ветерок, и легкий шорох пробегал по всему саду.
 Как легкая тень молодая красавица приблизилась к месту назначенного свидания. Еще никого не было видно, вдруг из-за беседки очутился Дубровский перед нею.
 - Я все знаю, - сказал он ей тихим и печальным голосом. - Вспомните ваше обещание.
 - Вы предлагаете мне свое покровительство, - отвечала Маша, - но не сердитесь - оно пугает меня. Каким образом окажете вы мне помочь?
 - Я бы мог избавить вас от ненавистного человека.
 - Ради бога, не трогайте его, не смейте его тронуть, если вы меня любите - я не хочу быть виною какого-нибудь ужаса...
 - Я не трону его, воля ваша для меня священна. Вам обязан он жизнию. Никогда злодейство не будет совершено во имя ваше. Вы должны быть чисты даже и в моих преступлениях. Но как же спасу вас от жестокого отца?
 - Еще есть надежда. Я надеюсь тронуть его моими слезами и отчаянием. Он упрям, но он так меня любит.
 - Не надейтесь по пустому: в этих слезах увидит он только обыкновенную боязливость и отвращение, общее всем молодым девушкам, когда идут они замуж не по страсти, а из благоразумного расчета; что если возьмет он себе в голову сделать счастие ваше вопреки вас самих; если насильно повезут вас под венец, чтоб навеки предать судьбу вашу во власть старого мужа...
 - Тогда, тогда делать нечего, явитесь за мною - я буду вашей женою.
 Дубровский затрепетал - бледное лицо покрылось багровым румянцем, и в ту же минуту стало бледнее прежнего. Он долго молчал - потупя голову.
 - Соберитесь с всеми силами души, умоляйте отца, бросьтесь к его ногам: представьте ему весь ужас будущего, вашу молодость, увядающую близ хилого и развратного старика - решитесь на жестокое объяснение; скажите, что если он останется неумолим, то... то вы найдете ужасную защиту... скажите, что богатство не доставит вам ни одной минуты счастия; роскошь утешает одну бедность, и то с непривычки на одно мгновение; не отставайте от него, не пугайтесь ни его гнева, ни угроз - пока останется хоть тень надежды, ради бога, не отставайте. Если ж не будет уже другого средства...
 Тут Дубровский закрыл лицо руками, он, казалось, задыхался - Маша плакала...
 - Бедная, бедная моя участь, - сказал "он", горько вздохнув. - За вас отдал бы я жизнь, видеть вас издали, коснуться руки вашей было для меня упоением. И когда открывается для меня возможность прижать "вас" к волнуемому сердцу и сказать: Ангел умрем! бедный, я должен остерегать"ся" от блаженства - я должен отдалять его всеми силами... Я не смею пасть к вашим ногам, благодарить небо за непонятную незаслуженную награду. О как должен я ненавидеть того - но чувствую - теперь в сердце моем нет места ненависти.
 Он тихо обнял стройный ее стан и тихо привлек ее к своему сердцу. Доверчиво склонила она голову на плечо молодого разбойника. Оба молчали.
 Время летело. - Пора, - сказала наконец Маша. Дубровский как будто очнулся от усыпления. Он взял ее руку и надел ей на палец кольцо.
 - Если решитесь прибегнуть ко мне, - сказал он, - то принесите кольцо сюда, опустите его в дупло этого дуба - я буду знать, что делать.
 Дубровский поцаловал ее руку и скрылся между деревьями.

	ГЛАВА XVI.
 Сватовство кн"язя" Верейского не было уже тайною для соседства - Кирила Петрович принимал поздравления, свадьба готовилась. Маша день ото дня отлагала решительное объявление. Между тем обращение ее со старым женихом было холодно и принужденно. Кн"язь" о том не заботился. Он о любви не хлопотал, довольный ее безмолвным согласием.
 Но время шло. Маша наконец решилась действовать - и написала письмо кн"язю" Верейскому; она старалась возбудить в его сердце чувство великодушия, откровенно признавалась, что не имела к нему ни малейшей привязанности, умоляла его отказаться от ее руки и самому защитить ее от власти родителя. Она тихонько вручила письмо к"нязю" Верейскому, тот прочел его наедине и нимало не был тронут откровенностию своей невесты. Напротив, он увидел необходимость ускорить свадьбу и для того почел нужным показать письмо будущему тестю.
 Кирила Петрович взбесился; насилу князь мог уговорить его не показывать Маше и виду, что он уведомлен о ее письме. Кирила Петрович согласился ей о том не говорить, но решился не тратить времени и назначил быть свадьбе на другой же день. Князь нашел сие весьма благоразумным, пошел к своей невесте, сказал ей, что письмо очень его опечалило, но что он надеется современем заслужить ее привязанность, что мысль ее лишиться слишком для него тяжела, и что он не в силах согласиться на свой смертный приговор. За сим он почтительно поцеловал ее руку и уехал, не сказав ей ни слова о решении Кирила Петровича.
 Но едва успел он выеха"ть" со двора, как отец ее вошел, и напрямик велел ей быть готовой на завтрашний день. Марья Кириловна, уже взволнованная объяснением кн"язя" Верейского, залилась слезами и бросилась к ногам отца. - Папинька, - закричала она жалобным голосом, - папенька, не губите меня, я не люблю князя, я не хочу быть его женою...
 - Это что значит, - сказал грозно Кирила Петрович, - до сих пор ты молчала и была согласна, а теперь, когда все решено, ты вздумала капризничать и отрекаться Не изволь дурачиться; этим со мною ты ничего не выиграешь.
 - Не губите меня, - повторяла бедная Маша, - за что гоните меня от себя прочь, и отдаете человеку нелюбимому, разве я вам надоела, я хочу остаться с вами по прежнему. Пап"ен"ька, вам без меня будет грустно, еще грустнее, когда подумаете, что я несчастлива, папенька: не принуждайте меня, я не хочу идти замуж...
 Кирила Петрович был тронут, но скрыл свое смущение и оттолкнув ее сказал сурово:
 - Все это вздор, слышишь ли. Я знаю лучше твоего, что нужно для твоего счастия. Слезы тебе не помогут, послезавтра будет твоя свадьба.
 - Послезавтра, - вскрикнула Маша, - боже мой! Нет, нет, невозможно, этому не быть. Папенька, послушайте, если уже вы решились погубить меня, то я найду защитника, о котором вы и не думаете, вы увидите, вы ужаснетесь, до чего вы меня довели.
 - Что? что? - сказал Троекуров, - угрозы! мне угрозы, - дерзкая девчонка! - Да знаешь ли ты, что я с тобою сделаю то, чего ты и не воображаешь. Ты смеешь меня стращать защит"ником". Посмотрим, кто будет этот защитник.
 - Владимир Дубровский, - отвечала Маша в отчаянии.
 Кирила Петрович подумал, что она сошла с ума, и глядел на нее с изумлением. - Добро, - сказал он ей, после некоторого молчания, - жди себе кого хочешь в избавители, а покаместь сиди в этой комнате, ты из нее не выдешь до самой свадьбы. - С этим словом Кирила Петрович вышел и запер за собою двери.
 Долго плакала бедная девушка, воображая все, что ожидало ее, но бурное объяснение облегчило ее душу, и она спокойнее могла рассуждать о своей участи и о том, что надлежало ей делать. Главное было для нее: избавиться от ненавистного брака; участь супруги разбойника казалась для нее раем в сравнении со жребием, ей уготовленным. Она взглянула на кольцо, оставленное ей Дубровским. Пламенно желала она с ним увидеться наедине и еще раз перед решительной минутой долго посоветоваться. Предчувствие сказывало ей, что вечером найдет она Дубровского в саду, близ беседки; она решилась пойти ожидать его там - как только станет смеркаться. Смерклось - Маша приготовилась, но дверь ее заперта на ключ. Горничная отвечала ей из-за двери, что Кирила Петрович не приказал ее выпускать. Она была под арестом. Глубоко оскорбленная, она села под окошко, и до глубокой ночи сидела не раздеваясь, неподвижно глядя на темное небо. На рассвете она задремала, но тонкий сон ее был встревожен печальными видениями и лучи восходящего солнца уже разбудили ее.

	ГЛАВА ХVII.
 Она проснулась, и с первой мыслью представился ей весь ужас ее положения. Она позвонила, девка вошла и на вопросы ее отвечала, что Кирила Петрович вечером ездил в "Арбатово" и возвратился поздно, что он дал строгое приказание не выпускать ее из ее комнаты и смотреть за тем, чтоб никто с нею не говорил - что впрочем не видно никаких особенных приготовлений к свадьбе, кроме того, что велено было попу не отлучаться из деревни ни под каким предлогом. После сих известий девка оставила Марью Кириловну и снова заперла двери.
 Ее слова ожесточили молодую затворницу - голова ее кипела - кровь волновалась - она решилась дать знать обо "всем" Дубровскому и стала искать способа отправить кольцо в дупло заветного дуба; в это время камушек ударился в окно ее, стекло зазвенело - и Марья Кириловна взглянула на двор и увидела маленького Сашу, делающего ей тайные знаки. Она знала его привязанность и обрадовалась ему. Она отворила окно.
 - Здравствуй, Саша, - сказала она, - зачем ты меня зовешь? - Я пришел, сестрица, узнать от вас, не надобно ли вам чего-нибудь. Папенька сердит и запретил всему дому вас слушаться, но велите мне сделать, что вам угодно, и я для вас все сделаю.
 - Спасибо, милый мой Сашинька, слушай: ты знаешь старый дуб с дуплом, что у беседки?
 - Знаю, сестрица.
 - Так если ты меня любишь, сбегай туда поскорей, и положи в дупло вот это кольцо, да смотри же, чтоб никто тебя не видал.
 С этим словом она бросила ему кольцо и заперла окошко.
 Мальчик поднял кольцо, во весь дух пустился бежать - и в три минуты очутился у заветного дерева. Тут он остановился, задыхаясь, оглянулся во все стороны и положил колечко в дупло. Окончив дело благополучно, хотел он тот же час донести о том Марьи Кириловне, как вдруг рыжий и косой оборванный мальчишка мелькнул изза беседки, кинулся к дубу и запустил руку в дупло. Саша быстрее белки бросился к нему [и зацепился за, его] обеими руками.
 - Что ты здесь делаешь? - сказал он грозно.
 - Тебе како дело? - отвечал мальчишка, стараясь от него освободиться.
 - Оставь это кольцо, рыжий заяц, - кричал Саша, - или я проучу тебя посвойски.

 Вместо ответа тот ударил его кулаком по лицу, но Саша его не выпустил - и закричал во все горло: - Воры, воры - сюда, сюда...
 Мальчишка силился от него отделаться. Он был повидим"ом"у двумя годами старее Саши, и гораздо его сильнее, но Саша был увертливее. Они боролись несколько минут, наконец рыжий мальчик одолел. Он повалил Сашу на земь и схватил его за горло.
 Но в это время сильная рука вцепилась в его рыжие и щетинистые волосы и садовник Степан приподнял его на пол-аршина от земли...
 - Ах, ты, рыжая бестия, - говорил садовник, - да как ты смеешь бить маленького барина...
 Саша успел вскочить и оправиться. - Ты меня схватил под силки, - сказал он, - а то бы никогда меня не повалил. Отдай сейчас кольцо, и убирайся.
 - Как не так, - отвечал рыжий, и вдруг перевернувшись на одном месте, освободил свои щетины от руки Степановой. Тут он пустился было бежать, но Саша догнал его, толкнул в спину, и мальчишка упал со всех ног - садовник снова его схватил и связал кушаком.
 - Отдай кольцо!
 - Погоди, барин, - сказал Степан, - мы сведем его на расправу к приказчику.
 Садовник повел пленника на барской двор, а Саша его сопровождал, с беспокойством поглядывая на свои шаровары, разорванные и замаранные зеленью. Вдруг все трое очутились перед Кирилом Петровичем, идущим осматривать свою конюшню.
 - Это что? - спросил он Степана.
 Степан в коротких словах описал все происшедствие. Кирила Петрович выслушал его со вниманием.
 - Ты, повеса, - сказал он, обратясь к Саше, - за что ты с ним связался?
 - Он украл из дупла кольцо, папенька, прикажите отдать кольцо.
 - Какое кольцо, из какого дупла?
 - Да мне Марья Кириловна... да то кольцо...
 Саша смутился, спутался. Кирила Петрович нахмурился - и сказал, качая головою:
 - Тут замешалась Марья Кириловна. Признавайся во всем, или так отдеру тебя розгою, что ты и своих не узнаешь.
 - Ей-богу, папенька, я, папенька - - Мне Марья Кириловна ничего не приказывала, папенька.
 - Степан, ступай-ка да срежь мне хорошенькую, свежую березовую розгу - -
 - Постойте, папенька, я все вам расскажу. Я сегодня бегал по двору, а сестрица Марья Кириловна открыла окошко - и я подбежал - и сестрица не нарочно уронила кольцо, и я спрятал его в дупло, и - и - - этот рыжий мальчик хотел кольцо украсть.
 - Не нарочно уронила, а ты хотел спрятать - - Степан, ступай за розгами.
 - Папенька, погодите, я все расскажу. Сестрица Марья Кириловна велела мне сбегать к дубу и положить кольцо в дупло, я и сбегали положил кольцо - а этот скверный мальчик...
 Кирила Петрович обратился к скверному мальчику - и спросил его грозно: - Чей ты?
 - Я дворовый человек господ Дубровских, - отвечал рыжий мальчик.
 Лицо Кирила Петровича омрачилось.
 - Ты, кажется, меня господином не признаешь, добро, - отвечал он. - А что ты делал в моем саду?
 - Малину крал, - отвечал мальчик с большим равнодушием.
 - Ага, слуга в барина: каков поп, таков и приход, а малина разве растет у меня на дубах?
 Мальчик ничего не отвечал.
 - Папенька, прикажите ему отдать кольцо, - сказал Саша.
 - Молчи, Александр, - отвечал Кирила Петрович, - не забудь, что я собираюсь с тобою разделаться. Ступай в свою комнату. Ты - косой - ты мне кажешься малый не промах. - Отдай кольцо и ступай домой.
 Мальчик разжал кулак и показал, что в его руке не было ничего.
 - Если ты мне во всем признаешься, так я тебя не высеку, дам еще пятак на орехи. Не то, я с тобою сделаю то, чего ты не ожидаешь. Ну!
 Мальчик не отвечал ни слова и стоял, потупя голову и приняв на себя вид настоящего дурачка.
 - Добро, - сказал Кирила Петрович, - запереть его куда-нибудь, да смотреть, чтоб он не убежал - или со всего дома шкуру спущу.
 Степан отвел мальчишку на голубятню, запер его там, и приставил смотреть за ним старую птичницу Агафию.
 - Сейчас ехать в город за исправником, - сказал Кирила Петрович, проводив мальчика глазами, - да как можно скорее.
 - Тут нет никакого сомнения. Она сохранила сношения с проклятым Дубровским. Но ужели и в самом деле она звала его на помощь? - думал Кирила Петрович, расхаживая по комнате и сердито насвистывая: Гр"ом" "победы". - М"ожет". б"ыть", я наконец нашел на его горячие следы, и он от нас не увернется. Мы воспользуемся этим случаем. Чу! колокольчик, слава богу, это исправник.
 - Гей, привести сюда мальчишку пойманного.
 Между тем тележка въехала на двор, и знакомый уже нам исправник вошел в комнату весь запыленный.
 - Славная весть, - сказал ему Кирила Петрович, - я поймал Дубровского.
 - Слава богу, ваше превосход"ительство", - сказал исправник с видом обрадованным, - где же он?
 - То есть не Дубровского, а одного из его шайки. Сейчас его приведут. Он пособит нам поймать самого атамана. Вот его и привели.
 Исправник, ожидавший грозного разбойника, был изумлен, увидев 13-летнего мальчика, довольно слабой наружности. Он с недоумением обратился к Кирилу Петровичу и ждал объяснения. Кирила Петрович стал тут же рассказ"ывать" утреннее происшедствие, не упоминая однако ж о Марьи Кириловне.
 Исправник выслушал его со вниманием, поминутно взглядывая на маленького негодяя, который, прикинувшись дурачком, казалось не обращал никакого внимания на все, что делалось около него.
 - Позвольте, в"аше" п"ревосходительство", переговорить с вами наедине, - сказал наконец исправник.
 Кирила Петрович повел его в другую комнату и запер за собою дверь.
 Через полчаса они вышли опять в залу, где невольник ожидал решения своей участи.
 - Барин хотел, - сказал ему исправник, - посадить тебя в городской острог, выстегать плетьми и сослать потом на поселение - но я вступился за тебя и выпросил тебе прощение. - Развязать его.
 Мальчика развязали.
 - Благодари же барина, - сказал исправник. Мальчик подошел к Кирилу Петровичу и поцаловал у него руку.
 - Ступай себе домой, - сказал ему Кирила Петрович, - да вперед не крадь малины по дуплам.
 Мальчик вышел, весело спрыгнул с крыльца и пустился бегом не оглядываясь через поле в Кистеневку. Добежав до деревни, он остановился у полуразвалившейся избушки, первой с края, и постучал в окошко - окошко поднялось, и старуха показалась. - Бабушка, хлеба, - сказал мальчик, - я с утра ничего не ел, умираю с голоду.
 - Ах, это ты, Митя, да где ж ты пропадал, бесенок, - отвечала старуха. - После расскажу, бабушка, ради бога хлеба. - Да войди ж в избу. - Некогда, бабушка, - мне надо сбегать еще в одно место. Хлеба, ради Христа, хлеба. - Экой непосед, - проворчала старуха, - на, вот тебе ломотик, - и сунула в окошко ломоть черного хлеба. Мальчик жадно его прикусил и жуя мигом отправился далее.
 Начинало смеркаться. Митя пробирался овинами и огородами в Кистеневскую рощу. Дошедши до двух сосен, стоящих передовыми стражами рощи, он остановился, оглянулся во все стороны, свистнул свистом пронзительным и отрывисто и стал слуш"ать"; легкий и продолжительный свист послышался ему в ответ, кто-то вышел из рощи и приблизился к нему.

	ГЛАВА XVIII
 Кирила Петрович ходил взад и вперед по зале, громче обыкновенного насвистывая свою песню; весь дом был в движении - слуги бегали, девки суетились - в сарае кучера закладывали карету - на дворе толпился народ. В уборной барышни, перед зеркалом, дама, окруженная служанками, убирала бледную, неподвижную Марью Кириловну, голова ее томно клонилась под тяжестью брилиантов, она слегка вздрагивала, когда неосторожная рука укалывала ее, но молчала, бессмысленно глядясь в зеркало.
 - Скоро ли? - раздался у дверей голос Кирила Петровича. - Сию минуту, - отвечала дама, - Марья Кириловна, встаньте, посмотритесь; хорошо ли? - Марья Кириловна встала и не отвечала ничего. Двери отворились. - Невеста готова, - сказала дама Кирилу Петровичу, - прикажите садиться в карету. - С богом, - отвечал Кирила Петрович, и взяв со стола образ, - подойди ко мне, Маша, - сказал он ей тронутым голосом, - благословляю тебя... - Бедная девушка упала ему в ноги и зарыдала. - Папинька... папинька... - говорила она в слезах, и голос ее замирал. Кирила Петрович спешил ее благословить - ее подняли и почти понесли в карету. С нею села посаженая мать - и одна из служанок. Они поехали в церковь. Там жених уж их ожидал. Он вышел навстречу невесты, и был поражен ее бледностию и странным видом. Они вместе вошли в холодную, пустую церковь - за ними заперли двери. Священник вышел из алтаря и тотчас же начал. Марья Кириловна ничего не видала, ничего не слыхала, думала об одном, с самого утра она ждала Дубровского, надежда ни на минуту ее не покидала, но когда священник обратился к ней с обычными вопросами, она содрогнулась и обмерла - но еще медлила, еще ожидала; свящ"енник", не дождавшись ее ответа, произнес невозвратимые слова.
 Обряд был кончен. Она чувствовала холодный поцалуй немилого супруга, она слышала веселые поздравления присутствующих и все еще не могла поверить, что жизнь ее была навеки окована, что Дубровский не прилетел освободить ее. Кн"язь" обратился к ней с ласковыми словами, она их не поняла, они вышли из церкви, на паперти толпились крестьяне из Покровского. Взор ее быстро их обежал - и снова оказал прежнюю бесчувственность. Молодые сели вместе в карету и поехали в "Арбатово", туда уже отправился Кирила Петрович, дабы встретить там молодых. Наедине с молодою женой кн"язь" нимало не был смущен ее холодным видом. Он не стал докучать ее приторными изъяснениями и смешными восторгами, Слова его были просты, и не требовали ответов. Таким образом проехали они около 10 верст, лошади неслись быстро по кочкам проселочной дороги, и карета почти не качалась на своих английских рессорах. Вдруг раздались крики погони, карета остановилась, толпа вооруженных людей окружила ее, и человек в полу-маске, отворив дверцы со стороны, где сидела молодая княгиня, сказал ей: - Вы свободны, выходите. - Что это значит,- закричал князь, - кто ты такой?.. - Это Дубровский, - сказала княгиня. Князь, не теряя присутствия духа, вынул из бокового кармана дорожный пистолет и выстрелил в маскированного разбойника. Княгиня вскрикнула, и с ужасом закрыла лицо обеими руками. Дубровский был ранен в плечо, кровь показалась. Князь, не теряя ни минуты, вынул другой пистолет, но ему не дали времени выстрелить, дверцы растворились, и несколько сильных "рук" вытащили его из кареты и вырвали у него пистолет. Над ним засверкали ножи. - Не трогать его! - закричал Дубровский, - и мрачные его сообщники отступили. - Вы свободны, - продолжал Дубровский, обращаясь к бледной кн"ягине". - Нет, - отвечала она. - Поздно - я обвенчана, я жена князя Верейского. - Что вы говорите, - закричал с отчаяния Дубровский, - нет, вы не жена его, вы были приневолены, вы никогда не могли согласиться... - Я согласилась, я дала клятву, - возразила она с твердостию, - князь мой муж, прикажит
 е освободить его, и оставьте меня с ним. Я не обманывала. Я ждала вас до последней минуты... Но теперь, говорю вам, теперь поздно. Пустите нас.
 Но Дубровский уже ее не слышал, боль раны и сильные волнения души - лишили его силы. Он упал у колеса, разбойники окружили его. Он успел сказать им несколько слов, они посадили его верхом, двое из них его поддерживали, третий взял лошадь под устцы, и все поехали в сторону, оставя карету посреди дороги, людей связанных, лошадей отпряженных, но не разграбя ничего и не пролив ни единой капли крови, в отмщение за кровь своего атамана.

	ГЛАВА XIX.
 Посреди дремучего леса на узкой лужайке возвышал"ось" маленькое земляное укрепление, состоящее из вала и рва, за коими находилось несколько шалашей и землянок.
 На дворе множество людей, коих по разнообразию одежды и по общему вооружению можно было тотчас признать за разбойников, обедало, сидя без шапок, около братского котла. На валу подле маленькой пушки сидел караульный, поджав под себя ноги; он вставлял заплатку в некоторую часть своей одежды, владея иголкою и искусством, обличающим опытного портного - и поминутно посматривал во все стороны.
 Хотя некоторый ковшик несколько раз переходил из рук в руки, странное молчание царствовало в сей толпе - разбойники отобедали, один после другого вставал и молился богу, некоторые разошлись по шалашам, - а другие разбрелись по лесу - или прилягли соснуть, по русскому обыкновению.
 Караульщик кончил свою работу, встряхнул свою рухлядь, полюбовался заплатою, приколол к рукаву иголку - сел на пушку верхом и запел во все горло меланхолическую старую песню:
 Не шуми, мати зеленая дубр"овушка", Не мешай мне молодцу думу думати.

 В это время дверь одного из шалашей отворилась, и старушка в белом чепце, опрятно и чопорно одетая, показалась у порога. - Полно тебе, Степка, - сказала она сердито, - барин почивает, а ты знай горланишь - нет у вас ни совести, ни жалости. - Виноват, Егоровна, - отвечал Степка, - ладно, больше не буду, пусть он себе, наш батюшка, почивает да выздоравливает. - Старушка ушла, а Степка стал расхаживать по валу.
 В шалаше, из которого вышла старуха, за перегородкою, раненый Дубровский лежал на походной кровате. Перед ним на столике лежали его пистолеты, а сабля висела в головах. Землянка устлана и обвешана была богатыми коврами, в углу находился женской серебряный туалет и трюмо. Дубровский держал в руке открытую книгу, но глаза его были закрыты. И старушка, поглядывающая на него из-за перегородки, не могла знать, заснул ли он или только задумался.
 Вдруг Дубровский вздрогнул - в укреплении сделалась тревога - и Степка просунул к нему голову в окошко. - Батюшка, Владимир Андреевич, - закричал он, - наши знак подают, нас ищут. Дубровский вскочил с кровати, схватил оружие, и вышел из шалаша. Разбойники с шумом толпились на дворе, при его появлении настало глубокое молчание. - Все ли здесь? - спросил Дубровский. - Все, кроме дозорных, - отвечали "ему". - По местам! - закричал Дубровский. И разбойники заняли каждый определенное место. В сие время трое дозорных прибежали к воротам - Дубровский пошел к ним навстречу. - Что такое? - спросил он их. - Солдаты в лесу, - отвечали они, - нас окружают. Дубровский велел запереть вороты - и сам пошел освидетельствовать пушечку. По лесу раздалось несколько голосов - и стали приближаться - разбойники ожидали в безмолвии. Вдруг три или четыре солдата показались из лесу - и тотчас подались назад, выстрелами дав знать товарищам. - Готовиться к бою, - сказал Дубровский, и между разбойниками сделался шорох - снова все утихло. Тогда услышали шум приближающейся команды, оружия блеснули между деревьями, человек полтораста солдат высыпало из лесу и с криком устремились на вал. Дубровский приставил фитиль, выстрел был удачен: одному оторвало голову, двое были ранены. Между солдатами произошло смятение, но офицер бросился вперед, солдаты за ним последовали и сбежали в ров; разбойники выстрелили в них из ружей и пистолетов, и стали с топорами в руках защищать вал, на который лезли остервенелые солдаты, оставя во рву человек двадцать раненых товарищей. Рукопашный бой завязался - солдаты уже были на валу - разбойники начали уступать, но Дубровский, подошед к офицеру, приставил ему пистолет ко груди и выстрелил, офицер грянулся навзничь, несколько солдат подхватили его на руки и спешили унести в лес, прочие, лишась начальника, остановились. Ободренные разбойники воспользовались сей минутою недоумения, смяли их, стеснили в ров, осаждающие побежали - разбойники с криком устремились за ними. Победа была решена. Дубровский, полагаясь на сове
 ршенное расстройство неприятеля, остановил своих, и заперся в крепости, приказав подобрать раненых, удвоив караулы и никому не велев отлучаться.
 Последние происшедствия обратили уже не на шутку внимание правительства на дерзновенные разбои Дубровского. Собраны были сведения о его местопребывании. Отправлена была рота солдат дабы взять его мертвого или живого. Поймали несколько человек из его шайки и узнали от них, что уж Дубровского между ими не было. Несколько дней после "....." он собрал всех своих сообщников, объявил им, что намерен навсегда их оставить, советовал и им переменить образ жизни. - Вы разбогатели под моим начальством, каждый из вас имеет вид, с которым безопасно может пробраться в какую-нибудь отдаленную губернию и там провести остальную жизнь в честных трудах и в изобилии. Но вы все мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше ремесло. - После сей речи он оставил их, взяв с собою одного **. Никто не знал, куда он девался. Сначала сумневались в истине сих показаний - приверженность разбойников к атаману была известна. Полагали, что они старались о его спасении. Но последствия их оправдали - грозные посещения, пожары и грабежи прекратились. Дороги стали свободны. По другим известиям узнали, что Дубровский скрылся за границу.
 			 ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН
 				 Роман в стихах
 &_0001_300_213_0
 	 Pйtri de vanitй il avait 	 encore plus de cette esрисе d'orgueil qui 	 fait avouer avec la мкме indiffйrence les 	 bonnes comme les mauvaises actions, suite 	 d'un sentiment de suрйrioritй, peut-кtre 	 imaginaire. 		 Tirй d'une lettre particuliиre
 Не мысля гордый свет забавить, Вниманье дружбы возлюбя, Хотел бы я тебе представить Залог достойнее тебя, Достойнее души прекрасной, Святой исполненной мечты, Поэзии живой и ясной, Высоких дум и простоты; Но так и быть - рукой пристрастной Прими собранье пестрых глав, Полусмешных, полупечальных, Простонародных, идеальных, Небрежный плод моих забав, Бессониц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет, Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет.

	ГЛАВА ПЕРВАЯ И жить торопится и чувствовать спешит. 				 К. Вяземский.
 	 I.
 "Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука; Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство Полу-живого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарство, Вздыхать и думать про себя: Когда же чорт возьмет тебя!"
 	 II.
 Так думал молодой повеса, Летя в пыли на почтовых, Всевышней волею Зевеса Наследник всех своих родных. Друзья Людмилы и Руслана! С героем моего романа Без предисловий, сей же час Позвольте познакомить вас: Онегин, добрый мой приятель, Родился на брегах Невы, Где, может быть, родились вы Или блистали, мой читатель; Там некогда гулял и я: Но вреден север для меня. (1)
 	 III.
 Служив отлично-благородно, Долгами жил его отец, Давал три бала ежегодно И промотался наконец. Судьба Евгения хранила: Сперва Madame за ним ходила, Потом Monsieur ее сменил. Ребенок был резов, но мил.
 Monsieur l'Abbй, француз убогой, Чтоб не измучилось дитя, Учил его всему шутя, Не докучал моралью строгой, Слегка за шалости бранил И в Летний сад гулять водил.
 	 IV.
 Когда же юности мятежной Пришла Евгению пора, Пора надежд и грусти нежной,
 Monsieur прогнали со двора. Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде; Как dandy (2) лондонский одет - И наконец увидел свет. Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал; Легко мазурку танцевал И кланялся непринужденно; Чего ж вам больше? Свет решил, Что он умен и очень мил.
 	 V.
 Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь, Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть. Онегин был, по мненью многих (Судей решительных и строгих) Ученый малый, но педант: Имел он счастливый талант Без принужденья в разговоре Коснуться до всего слегка, С ученым видом знатока Хранить молчанье в важном споре, И возбуждать улыбку дам Огнем нежданных эпиграмм.
 	 VI.
 Латынь из моды вышла ныне: Так, если правду вам сказать, Он знал довольно по-латыне, Чтоб эпиграфы разбирать, Потолковать об Ювенале, В конце письма поставить vale, Да помнил, хоть не без греха, Из Энеиды два стиха. Он рыться не имел охоты В хронологической пыли Бытописания земли; Но дней минувших анекдоты От Ромула до наших дней Хранил он в памяти своей.
 	 VII.
 Высокой страсти не имея Для звуков жизни не щадить, Не мог он ямба от хорея, Как мы ни бились, отличить. Бранил Гомера, Феокрита; Зато читал Адама Смита, И был глубокой эконом, То есть, умел судить о том, Как государство богатеет, И чем живет, и почему Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет. Отец понять его не мог И земли отдавал в залог.
 	 VIII.
 Всего, что знал еще Евгений, Пересказать мне недосуг; Но в чем он истинный был гений, Что знал он тверже всех наук, Что было для него измлада И труд и мука и отрада, Что занимало целый день Его тоскующую лень, - Была наука страсти нежной, Которую воспел Назон, За что страдальцем кончил он Свой век блестящий и мятежный В Молдавии, в глуши степей, Вдали Италии своей.
 	 IX. 	 X.
 Как рано мог он лицемерить, Таить надежду, ревновать, Разуверять, заставить верить, Казаться мрачным, изнывать, Являться гордым и послушным, Внимательным иль равнодушным! Как томно был он молчалив, Как пламенно красноречив, В сердечных письмах как небрежен! Одним дыша, одно любя, Как он умел забыть себя! Как взор его был быстр и нежен, Стыдлив и дерзок, а порой Блистал послушною слезой!
 	 XI.
 Как он умел казаться новым, Шутя невинность изумлять, Пугать отчаяньем готовым, Приятной лестью забавлять, Ловить минуту умиленья, Невинных лет предубежденья Умом и страстью побеждать, Невольной ласки ожидать, Молить и требовать признанья, Подслушать сердца первый звук, Преследовать любовь, и вдруг Добиться тайного свиданья... И после ей наедине Давать уроки в тишине!
 	 XII.
 Как рано мог уж он тревожить Сердца кокеток записных! Когда ж хотелось уничтожить Ему соперников своих, Как он язвительно злословил! Какие сети им готовил! Но вы, блаженные мужья, С ним оставались вы друзья: Его ласкал супруг лукавый, Фобласа давний ученик, И недоверчивый старик, И рогоносец величавый, Всегда довольный сам собой, Своим обедом и женой.
 	 XIII. XIV. 	 XV.
 Бывало, он еще в постеле: К нему записочки несут. Что? Приглашенья? В самом деле, Три дома на вечер зовут: Там будет бал, там детский праздник. Куда ж поскачет мой проказник? С кого начнет он? Все равно: Везде поспеть немудрено. Покамест в утреннем уборе, Надев широкий боливар, (3) Онегин едет на бульвар И там гуляет на просторе, Пока недремлющий брегет Не прозвонит ему обед.
 	 XVI.
 Уж темно: в санки он садится. "Пади, пади!" - раздался крик; Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник. К Talon (4) помчался: он уверен, Что там уж ждет его Каверин. Вошел: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток, Пред ним roast-beef окровавленный, И трюфли, роскошь юных лет, Французской кухни лучший цвет, И Стразбурга пирог нетленный Меж сыром Лимбургским живым И ананасом золотым.
 	 XVII.
 Еще бокалов жажда просит Залить горячий жир котлет, Но звон брегета им доносит, Что новый начался балет. Театра злой законодатель, Непостоянный обожатель Очаровательных актрис, Почетный гражданин кулис, Онегин полетел к театру, Где каждый, вольностью дыша, Готов охлопать entrechat, Обшикать Федру, Клеопатру, Моину вызвать (для того, Чтоб только слышали его).
 	 XVIII.
 Волшебный край! там в стары годы, Сатиры смелый властелин, Блистал Фонвизин, друг свободы, И переимчивый Княжнин; Там Озеров невольны дани Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил; Там наш Катенин воскресил Корнеля гений величавый; Там вывел колкий Шаховской Своих комедий шумный рой, Там и Дидло венчался славой, Там, там под сению кулис Младые дни мои неслись.
 	 XIX.
 Мои богини! что вы? где вы? Внемлите мой печальный глас: Все те же ль вы? другие ль девы, Сменив, не заменили вас? Услышу ль вновь я ваши хоры? Узрю ли русской Терпсихоры Душой исполненный полет? Иль взор унылый не найдет Знакомых лиц на сцене скучной, И, устремив на чуждый свет Разочарованный лорнет, Веселья зритель равнодушный, Безмолвно буду я зевать И о былом воспоминать?
 	 XX.
 Театр уж полон; ложи блещут; Партер и кресла, все кипит; В райке нетерпеливо плещут, И, взвившись, занавес шумит. Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола; То стан совьет, то разовьет, И быстрой ножкой ножку бьет.
 	 XXI.
 Все хлопает. Онегин входит, Идет меж кресел по ногам, Двойной лорнет скосясь наводит На ложи незнакомых дам; Все ярусы окинул взором, Все видел: лицами, убором Ужасно недоволен он; С мужчинами со всех сторон Раскланялся, потом на сцену В большом рассеянье взглянул, Отворотился - и зевнул, И молвил: "всех пора на смену; Балеты долго я терпел, Но и Дидло мне надоел". (5)
 	 XXII.
 Еще амуры, черти, змеи На сцене скачут и шумят; Еще усталые лакеи На шубах у подъезда спят; Еще не перестали топать, Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать; Еще снаружи и внутри Везде блистают фонари; Еще, прозябнув, бьются кони, Наскуча упряжью своей, И кучера, вокруг огней, Бранят господ и бьют в ладони: А уж Онегин вышел вон; Домой одеться едет он.
 	 XXIII.
 Изображу ль в картине верной Уединенный кабинет, Где мод воспитанник примерный Одет, раздет и вновь одет? Все, чем для прихоти обильной Торгует Лондон щепетильный И по Балтическим волнам За лес и сало возит нам, Все, что в Париже вкус голодный, Полезный промысел избрав, Изобретает для забав, Для роскоши, для неги модной, - Все украшало кабинет Философа в осьмнадцать лет.
 	 XXIV.
 Янтарь на трубках Цареграда, Фарфор и бронза на столе, И, чувств изнеженных отрада, Духи в граненом хрустале; Гребенки, пилочки стальные, Прямые ножницы, кривые, И щетки тридцати родов И для ногтей и для зубов. Руссо (замечу мимоходом) Не мог понять, как важный Грим Смел чистить ногти перед ним, Красноречивым сумасбродом. (6) Защитник вольности и прав В сем случае совсем не прав.
 	 XXV.
 Быть можно дельным человеком И думать о красе ногтей: К чему бесплодно спорить с веком? Обычай деспот меж людей. Второй Чадаев, мой Евгений, Боясь ревнивых осуждений, В своей одежде был педант И то, что мы назвали франт. Он три часа по крайней мере Пред зеркалами проводил И из уборной выходил Подобный ветреной Венере, Когда, надев мужской наряд, Богиня едет в маскарад.
 	 XXVI.
 В последнем вкусе туалетом Заняв ваш любопытный взгляд, Я мог бы пред ученым светом Здесь описать его наряд; Конечно б это было смело, Описывать мое же дело: Но панталоны, фрак, жилет, Всех этих слов на русском нет; А вижу я, винюсь пред вами, Что уж и так мой бедный слог Пестреть гораздо б меньше мог Иноплеменными словами, Хоть и заглядывал я встарь В Академический Словарь.
 	 XXVII.
 У нас теперь не то в предмете: Мы лучше поспешим на бал, Куда стремглав в ямской карете Уж мой Онегин поскакал. Перед померкшими домами Вдоль сонной улицы рядами Двойные фонари карет Веселый изливают свет И радуги на снег наводят: Усеян плошками кругом, Блестит великолепный дом; По цельным окнам тени ходят, Мелькают профили голов И дам и модных чудаков.
 	 XXVIII.
 Вот наш герой подъехал к сеням; Швейцара мимо он стрелой Взлетел по мраморным ступеням, Расправил волоса рукой, Вошел. Полна народу зала; Музыка уж греметь устала; Толпа мазуркой занята; Кругом и шум и теснота; Бренчат кавалергарда шпоры; Летают ножки милых дам; По их пленительным следам Летают пламенные взоры, И ревом скрыпок заглушен Ревнивый шепот модных жен.
 	 XXIX.
 Во дни веселий и желаний Я был от балов без ума: Верней нет места для признаний И для вручения письма. О вы, почтенные супруги! Вам предложу свои услуги; Прошу мою заметить речь: Я вас хочу предостеречь. Вы также, маменьки, построже За дочерьми смотрите вслед: Держите прямо свой лорнет! Не то... не то, избави боже! Я это потому пишу, Что уж давно я не грешу.
 	 XXX.
 Увы, на разные забавы Я много жизни погубил! Но если б не страдали нравы, Я балы б до сих пор любил. Люблю я бешеную младость, И тесноту, и блеск, и радость, И дам обдуманный наряд; Люблю их ножки; только вряд Найдете вы в России целой Три пары стройных женских ног. Ах! долго я забыть не мог Две ножки... Грустный, охладелый, Я все их помню, и во сне Они тревожат сердце мне.
 	 XXXI.
 Когда ж, и где, в какой пустыне, Безумец, их забудешь ты? Ах, ножки, ножки! где вы ныне? Где мнете вешние цветы? Взлелеяны в восточной неге, На северном, печальном снеге Вы не оставили следов: Любили мягких вы ковров Роскошное прикосновенье. Давно ль для вас я забывал И жажду славы и похвал, И край отцов, и заточенье? Исчезло счастье юных лет - Как на лугах ваш легкий след.
 	 XXXII.
 Дианы грудь, ланиты Флоры Прелестны, милые друзья! Однако ножка Терпсихоры Прелестней чем-то для меня. Она, пророчествуя взгляду Неоценимую награду, Влечет условною красой Желаний своевольный рой. Люблю ее, мой друг Эльвина, Под длинной скатертью столов, Весной на мураве лугов, Зимой на чугуне камина, На зеркальном паркете зал, У моря на граните скал.
 	 XXXIII.
 Я помню море пред грозою: Как я завидовал волнам, Бегущим бурной чередою С любовью лечь к ее ногам! Как я желал тогда с волнами Коснуться милых ног устами! Нет, никогда средь пылких дней Кипящей младости моей Я не желал с таким мученьем Лобзать уста младых Армид, Иль розы пламенных ланит, Иль перси, полные томленьем; Нет, никогда порыв страстей Так не терзал души моей!
 	 XXXIV.
 Мне памятно другое время! В заветных иногда мечтах Держу я счастливое стремя... И ножку чувствую в руках; Опять кипит воображенье, Опять ее прикосновенье Зажгло в увядшем сердце кровь, Опять тоска, опять любовь!.. Но полно прославлять надменных Болтливой лирою своей; Они не стоят ни страстей, Ни песен, ими вдохновенных: Слова и взор волшебниц сих Обманчивы... как ножки их.
 	 XXXV.
 Что ж мой Онегин? Полусонный В постелю с бала едет он: А Петербург неугомонный Уж барабаном пробужден. Встает купец, идет разносчик, На биржу тянется извозчик, С кувшином охтенка спешит, Под ней снег утренний хрустит. Проснулся утра шум приятный. Открыты ставни; трубный дым Столбом восходит голубым, И хлебник, немец аккуратный, В бумажном колпаке, не раз Уж отворял свой васисдас.
 	 XXXVI.
 Но, шумом бала утомленный, И утро в полночь обратя, Спокойно спит в тени блаженной Забав и роскоши дитя. Проснется за-полдень, и снова До утра жизнь его готова, Однообразна и пестра. И завтра то же, что вчера. Но был ли счастлив мой Евгений, Свободный, в цвете лучших лет, Среди блистательных побед, Среди вседневных наслаждений? Вотще ли был он средь пиров Неосторожен и здоров?
 	 XXXVII.
 Нет: рано чувства в нем остыли; Ему наскучил света шум; Красавицы не долго были Предмет его привычных дум; Измены утомить успели; Друзья и дружба надоели, Затем, что не всегда же мог
 Beef-steaks и стразбургский пирог Шампанской обливать бутылкой И сыпать острые слова, Когда болела голова; И хоть он был повеса пылкой, Но разлюбил он наконец И брань, и саблю, и свинец.
 	 XXXVIII.
 Недуг, которого причину Давно бы отыскать пора, Подобный английскому сплину, Короче: русская хандра Им овладела понемногу; Он застрелиться, слава богу, Попробовать не захотел, Но к жизни вовсе охладел. Как Child-Harold, угрюмый, томный В гостиных появлялся он; Ни сплетни света, ни бостон, Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, Ничто не трогало его, Не замечал он ничего.
 	 XXXIX. XL. XLI. 	 XLII.
 Причудницы большого света! Всех прежде вас оставил он; И правда то, что в наши лета Довольно скучен высший тон; Хоть, может быть, иная дама Толкует Сея и Бентама, Но вообще их разговор Несносный, хоть невинный вздор; К тому ж они так непорочны, Так величавы, так умны, Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны, Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин (7) .
 	 XLIII.
 И вы, красотки молодые, Которых позднею порой Уносят дрожки удалые По петербургской мостовой, И вас покинул мой Евгений. Отступник бурных наслаждений, Онегин дома заперся, Зевая, за перо взялся, Хотел писать - но труд упорный Ему был тошен; ничего Не вышло из пера его, И не попал он в цех задорный Людей, о коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу.
 	 XLIV.
 И снова, преданный безделью, Томясь душевной пустотой, Уселся он - с похвальной целью Себе присвоить ум чужой; Отрядом книг уставил полку, Читал, читал, а все без толку: Там скука, там обман иль бред; В том совести, в том смысла нет; На всех различные вериги; И устарела старина, И старым бредит новизна. Как женщин, он оставил книги, И полку, с пыльной их семьей, Задернул траурной тафтой.
 	 XLV.
 Условий света свергнув бремя, Как он, отстав от суеты, С ним подружился я в то время. Мне нравились его черты, Мечтам невольная преданность, Неподражательная странность И резкий, охлажденный ум. Я был озлоблен, он угрюм; Страстей игру мы знали оба: Томила жизнь обоих нас; В обоих сердца жар угас; Обоих ожидала злоба Слепой Фортуны и людей На самом утре наших дней.
 	 XLVI.
 Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей; Кто чувствовал, того тревожит Призрак невозвратимых дней: Тому уж нет очарований. Того змия воспоминаний, Того раскаянье грызет. Все это часто придает Большую прелесть разговору. Сперва Онегина язык Меня смущал; но я привык К его язвительному спору, И к шутке с желчью пополам, И злости мрачных эпиграмм.
 	 XLVII.
 Как часто летнею порою, Когда прозрачно и светло Ночное небо над Невою, (8) И вод веселое стекло Не отражает лик Дианы, Воспомня прежних лет романы, Воспомня прежнюю любовь, Чувствительны, беспечны вновь, Дыханьем ночи благосклонной Безмолвно упивались мы! Как в лес зеленый из тюрьмы Перенесен колодник сонный, Так уносились мы мечтой К началу жизни молодой.
 	 XLVIII.
 С душою, полной сожалений, И опершися на гранит, Стоял задумчиво Евгений, Как описал себя Пиит. (9) Все было тихо; лишь ночные Перекликались часовые; Да дрожек отдаленный стук С Мильонной раздавался вдруг; Лишь лодка, веслами махая, Плыла по дремлющей реке: И нас пленяли вдалеке Рожок и песня удалая... Но слаще, средь ночных забав, Напев Торкватовых октав!
 	 XLIX.
 Адриатические волны, О Брента! нет, увижу вас, И вдохновенья снова полный, Услышу ваш волшебный глас! Он свят для внуков Аполлона; По гордой лире Альбиона Он мне знаком, он мне родной. Ночей Италии златой Я негой наслажусь на воле, С венециянкою младой, То говорливой, то немой, Плывя в таинственной гондоле; С ней обретут уста мои Язык Петрарки и любви.
 	 L.
 Придет ли час моей свободы? Пора, пора! - взываю к ней; Брожу над морем, (10) жду погоды, Маню ветрила кораблей. Под ризой бурь, с волнами споря, По вольному распутью моря Когда ж начну я вольный бег? Пора покинуть скучный брег Мне неприязненной стихии, И средь полуденных зыбей, Под небом Африки моей (11) , Вздыхать о сумрачной России, Где я страдал, где я любил, Где сердце я похоронил.
 	 LI.
 Онегин был готов со мною Увидеть чуждые страны; Но скоро были мы судьбою На долгий срок разведены. Отец его тогда скончался. Перед Онегиным собрался Заимодавцев жадный полк. У каждого свой ум и толк: Евгений, тяжбы ненавидя, Довольный жребием своим, Наследство предоставил им, Большой потери в том не видя Иль предузнав издалека Кончину дяди-старика.
 	 LII.
 Вдруг получил он в самом деле От управителя доклад, Что дядя при смерти в постеле И с ним проститься был бы рад. Прочтя печальное посланье, Евгений тотчас на свиданье Стремглав по почте поскакал И уж заранее зевал, Приготовляясь, денег ради, На вздохи, скуку и обман (И тем я начал мой роман); Но, прилетев в деревню дяди, Его нашел уж на столе, Как дань готовую земле.
 	 LIII.
 Нашел он полон двор услуги; К покойнику со всех сторон Съезжались недруги и други, Охотники до похорон. Покойника похоронили. Попы и гости ели, пили, И после важно разошлись, Как будто делом занялись. Вот наш Онегин сельский житель, Заводов, вод, лесов, земель Хозяин полный, а досель Порядка враг и расточитель, И очень рад, что прежний путь Переменил на что-нибудь.
 	 LIV.
 Два дня ему казались новы Уединенные поля, Прохлада сумрачной дубровы, Журчанье тихого ручья; На третий роща, холм и поле Его не занимали боле; Потом уж наводили сон; Потом увидел ясно он, Что и в деревне скука та же, Хоть нет ни улиц, ни дворцов, Ни карт, ни балов, ни стихов. Хандра ждала его на страже, И бегала за ним она, Как тень иль верная жена.
 	 LV.
 Я был рожден для жизни мирной, Для деревенской тишины: В глуши звучнее голос лирный, Живее творческие сны. Досугам посвятясь невинным, Брожу над озером пустынным, И far niente мой закон. Я каждым утром пробужден Для сладкой неги и свободы: Читаю мало, долго сплю, Летучей славы не ловлю. Не так ли я в былые годы Провел в бездействии, в тени Мои счастливейшие дни?
 	 LVI.
 Цветы, любовь, деревня, праздность, Поля! я предан вам душой. Всегда я рад заметить разность Между Онегиным и мной, Чтобы насмешливый читатель Или какой-нибудь издатель Замысловатой клеветы, Сличая здесь мои черты, Не повторял потом безбожно, Что намарал я свой портрет, Как Байрон, гордости поэт, Как будто нам уж невозможно Писать поэмы о другом, Как только о себе самом.
 	 LVII.
 Замечу кстати: все поэты - Любви мечтательной друзья. Бывало, милые предметы Мне снились, и душа моя Их образ тайный сохранила; Их после Муза оживила: Так я, беспечен, воспевал И деву гор, мой идеал, И пленниц берегов Салгира. Теперь от вас, мои друзья, Вопрос нередко слышу я: "O ком твоя вздыхает лира? Кому, в толпе ревнивых дев, Ты посвятил ее напев?
 	 LVIII.
 Чей взор, волнуя вдохновенье, Умильной лаской наградил Твое задумчивое пенье? Кого твой стих боготворил?" И, други, никого, ей-богу! Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал. Блажен, кто с нею сочетал Горячку рифм: он тем удвоил Поэзии священный бред, Петрарке шествуя вослед, А муки сердца успокоил, Поймал и славу между тем; Но я, любя, был глуп и нем.
 	 LIX.
 Прошла любовь, явилась Муза, И прояснился темный ум. Свободен, вновь ищу союза Волшебных звуков, чувств и дум; Пишу, и сердце не тоскует, Перо, забывшись, не рисует, Близ неоконченных стихов, Ни женских ножек, ни голов; Погасший пепел уж не вспыхнет, Я все грущу; но слез уж нет, И скоро, скоро бури след В душе моей совсем утихнет: Тогда-то я начну писать Поэму песен в двадцать пять.
 	 LX.
 Я думал уж о форме плана, И как героя назову; Покамест моего романа Я кончил первую главу; Пересмотрел все это строго: Противоречий очень много, Но их исправить не хочу. Цензуре долг свой заплачу, И журналистам на съеденье Плоды трудов моих отдам: Иди же к невским берегам, Новорожденное творенье, И заслужи мне славы дань: Кривые толки, шум и брань!

	ГЛАВА ВТОРАЯ 			O rus!... 				 Hor. 			О Русь!
 	 I.
 Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок; Там друг невинных наслаждений Благословить бы небо мог. Господский дом уединенный, Горой от ветров огражденный, Стоял над речкою. Вдали Пред ним пестрели и цвели Луга и нивы золотые, Мелькали селы; здесь и там Стада бродили по лугам, И сени расширял густые Огромный, запущенный сад, Приют задумчивых Дриад.
 	 II.
 Почтенный замок был построен, Как замки строиться должны: Отменно прочен и спокоен Во вкусе умной старины. Веэде высокие покои, В гостиной штофные обои, Царей портреты на стенах, И печи в пестрых изразцах. Все это ныне обветшало, Не знаю право почему; Да, впрочем, другу моему В том нужды было очень мало, Затем что он равно зевал Средь модных и старинных зал.
 	 III.
 Он в том покое поселился, Где деревенский старожил Лет сорок с ключницей бранился, В окно смотрел и мух давил. Все было просто: пол дубовый, Два шкафа, стол, диван пуховый, Нигде ни пятнышка чернил. Онегин шкафы отворил: В одном нашел тетрадь расхода, В другом наливок целый строй, Кувшины с яблочной водой И календарь осьмого года; Старик, имея много дел, В иные книги не глядел.
 	 IV.
 Один среди своих владений, Чтоб только время проводить, Сперва задумал наш Евгений Порядок новый учредить. В своей глуши мудрец пустынный, Ярем он барщины старинной Оброком легким заменил; И раб судьбу благословил. Зато в углу своем надулся, Увидя в этом страшный вред, Его расчетливый сосед. Другой лукаво улыбнулся, И в голос все решили так, Что он опаснейший чудак.
 	 V.
 Сначала все к нему езжали; Но так как с заднего крыльца Обыкновенно подавали Ему донского жеребца, Лишь только вдоль большой дороги Заслышит их домашни дроги, - Поступком оскорбясь таким, Все дружбу прекратили с ним. "Сосед наш неуч, сумасбродит, Он фармазон; он пьет одно Стаканом красное вино; Он дамам к ручке не подходит; Все да да нет; не скажет да-с Иль нет-с". Таков был общий глас.
 	 VI.
 В свою деревню в ту же пору Помещик новый прискакал И столь же строгому разбору В соседстве повод подавал. По имени Владимир Ленской, С душою прямо геттингенской, Красавец, в полном цвете лет, Поклонник Канта и поэт. Он из Германии туманной Привез учености плоды: Вольнолюбивые мечты, Дух пылкий и довольно странный, Всегда восторженную речь И кудри черные до плеч.
 	 VII.
 От хладного разврата света Еще увянуть не успев, Его душа была согрета Приветом друга, лаской дев. Он сердцем милый был невежда, Его лелеяла надежда, И мира новый блеск и шум Еще пленяли юный ум. Он забавлял мечтою сладкой Сомненья сердца своего; Цель жизни нашей для него Была заманчивой загадкой, Над ней он голову ломал И чудеса подозревал.
 	 VIII.
 Он верил, что душа родная Соединиться с ним должна, Что, безотрадно изнывая, Его вседневно ждет она; Он верил, что друзья готовы За честь его приять оковы, И что не дрогнет их рука Разбить сосуд клеветника; Что есть избранные судьбами, Людей священные друзья; Что их бессмертная семья Неотразимыми лучами, Когда-нибудь, нас озарит И мир блаженством одарит.
 	 IX.
 Негодованье, сожаленье, Ко благу чистая любовь И славы сладкое мученье В нем рано волновали кровь. Он с лирой странствовал на свете; Под небом Шиллера и Гете Их поэтическим огнем Душа воспламенилась в нем. И Муз возвышенных искусства, Счастливец, он не постыдил; Он в песнях гордо сохранил Всегда возвышенные чувства, Порывы девственной мечты И прелесть важной простоты.
 	 X.
 Он пел любовь, любви послушный, И песнь его была ясна, Как мысли девы простодушной, Как сон младенца, как луна В пустынях неба безмятежных, Богиня тайн и вздохов нежных. Он пел разлуку и печаль, И нечто, и туманну даль, И романтические розы; Он пел те дальные страны, Где долго в лоно тишины Лились его живые слезы; Он пел поблеклый жизни цвет Без малого в осьмнадцать лет.
 	 XI.
 В пустыне, где один Евгений Мог оценить его дары, Господ соседственных селений Ему не нравились пиры; Бежал он их беседы шумной. Их разговор благоразумный О сенокосе, о вине, О псарне, о своей родне, Конечно, не блистал ни чувством, Ни поэтическим огнем, Ни остротою, ни умом, Ни общежития искусством; Но разговор их милых жен Гораздо меньше был умен.
 	 XII.
 Богат, хорош собою, Ленской Везде был принят как жених; Таков обычай деревенской; Все дочек прочили своих За полурусского соседа; Взойдет ли он, тотчас беседа Заводит слово стороной О скуке жизни холостой; Зовут соседа к самовару, А Дуня разливает чай, Ей шепчут: "Дуня, примечай!" Потом приносят и гитару: И запищит она (бог мой!).
 Приди в чертог ко мне златой!.. (12)
 	 XIII.
 Но Ленский, не имев конечно Охоты узы брака несть, С Онегиным желал сердечно Знакомство покороче свесть. Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень Не столь различны меж собой. Сперва взаимной разнотой Они друг другу были скучны; Потом понравились; потом Съезжались каждый день верхом, И скоро стали неразлучны. Так люди (первый каюсь я) От делать нечего друзья.
 	 XIV.
 Но дружбы нет и той меж нами. Все предрассудки истребя, Мы почитаем всех нулями, А единицами - себя. Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы Для нас орудие одно; Нам чувство дико и смешно. Сноснее многих был Евгений; Хоть он людей конечно знал И вообще их презирал, - Но (правил нет без исключений) Иных он очень отличал И вчуже чувство уважал.
 	 XV.
 Он слушал Ленского с улыбкой. Поэта пылкий разговор, И ум, еще в сужденьях зыбкой, И вечно вдохновенный взор, - Онегину все было ново; Он охладительное слово В устах старался удержать И думал: глупо мне мешать Его минутному блаженству; И без меня пора придет; Пускай покамест он живет Да верит мира совершенству; Простим горячке юных лет И юный жар и юный бред.
 	 XVI.
 Меж ими все рождало споры И к размышлению влекло: Племен минувших договоры, Плоды наук, добро и зло, И предрассудки вековые, И гроба тайны роковые, Судьба и жизнь в свою чреду, Все подвергалось их суду. Поэт в жару своих суждений Читал, забывшись, между тем Отрывки северных поэм, И снисходительный Евгений, Хоть их не много понимал, Прилежно юноше внимал.
 	 XVII.
 Но чаще занимали страсти Умы пустынников моих. Ушед от их мятежной власти, Онегин говорил об них С невольным вздохом сожаленья. Блажен, кто ведал их волненья И наконец от них отстал; Блаженней тот, кто их не знал, Кто охлаждал любовь - разлукой, Вражду - злословием; порой Зевал с друзьями и с женой, Ревнивой не тревожась мукой, И дедов верный капитал Коварной двойке не вверял.
 	 XVIII.
 Когда прибегнем мы под знамя Благоразумной тишины, Когда страстей угаснет пламя И нам становятся смешны Их своевольство иль порывы И запоздалые отзывы, - Смиренные не без труда, Мы любим слушать иногда Страстей чужих язык мятежный, И нам он сердце шевелит. Так точно старый инвалид Охотно клонит слух прилежный Рассказам юных усачей, Забытый в хижине своей.
 	 XIX.
 Зато и пламенная младость Не может ничего скрывать. Вражду, любовь, печаль и радость Она готова разболтать. В любви считаясь инвалидом, Онегин слушал с важным видом, Как, сердца исповедь любя, Поэт высказывал себя; Свою доверчивую совесть Он простодушно обнажал. Евгений без труда узнал Его любви младую повесть, Обильный чувствами рассказ, Давно не новыми для нас.
 	 XX.
 Ах, он любил, как в наши лета Уже не любят; как одна Безумная душа поэта Еще любить осуждена: Всегда, везде одно мечтанье, Одно привычное желанье, Одна привычная печаль. Ни охлаждающая даль, Ни долгие лета разлуки, Ни музам данные часы, Ни чужеземные красы, Ни шум веселий, ни Науки Души не изменили в нем, Согретой девственным огнем.
 	 XXI.
 Чуть отрок, Ольгою плененный, Сердечных мук еще не знав, Он был свидетель умиленный Ее младенческих забав; В тени хранительной дубравы Он разделял ее забавы, И детям прочили венцы Друзья соседы, их отцы. В глуши, под сению смиренной, Невинной прелести полна, В глазах родителей, она Цвела как ландыш потаенный, Не знаемый в траве глухой Ни мотыльками, ни пчелой.
 	 XXII.
 Она поэту подарила Младых восторгов первый сон, И мысль об ней одушевила Его цевницы первый стон. Простите, игры золотые! Он рощи полюбил густые, Уединенье, тишину, И Ночь, и Звезды, и Луну, Луну, небесную лампаду, Которой посвящали мы Прогулки средь вечерней тьмы, И слезы, тайных мук отраду... Но нынче видим только в ней Замену тусклых фонарей.
 	 XXIII.
 Всегда скромна, всегда послушна, Всегда как утро весела, Как жизнь поэта простодушна, Как поцелуй любви мила, Глаза как небо голубые; Улыбка, локоны льняные, Движенья, голос, легкий стан, Все в Ольге... но любой роман Возьмите и найдете верно Ее портрет: он очень мил, Я прежде сам его любил, Но надоел он мне безмерно. Позвольте мне, читатель мой, Заняться старшею сестрой.
 	 XXIV.
 Ее сестра звалась Татьяна... (13) Впервые именем таким Страницы нежные романа Мы своевольно освятим. И что ж? оно приятно, звучно; Но с ним, я знаю, неразлучно Воспоминанье старины Иль девичьей! Мы все должны Признаться: вкусу очень мало У нас и в наших именах (Не говорим уж о стихах); Нам просвещенье не пристало И нам досталось от него Жеманство, - больше ничего.
 	 XXV.
 Итак, она звалась Татьяной. Ни красотой сестры своей, Ни свежестью ее румяной Не привлекла б она очей. Дика, печальна, молчалива, Как лань лесная боязлива, Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой. Она ласкаться не умела К отцу, ни к матери своей; Дитя сама, в толпе детей Играть и прыгать не хотела, И часто целый день одна Сидела молча у окна.
 	 XXVI.
 Задумчивость, ее подруга От самых колыбельных дней, Теченье сельского досуга Мечтами украшала ей. Ее изнеженные пальцы Не знали игл; склонясь на пяльцы, Узором шелковым она Не оживляла полотна. Охоты властвовать примета, С послушной куклою дитя Приготовляется шутя К приличию, закону света, И важно повторяет ей Уроки маминьки своей.
 	 XXVII.
 Но куклы даже в эти годы Татьяна в руки не брала; Про вести города, про моды Беседы с нею не вела. И были детские проказы Ей чужды; страшные рассказы Зимою в темноте ночей Пленяли больше сердце ей. Когда же няня собирала Для Ольги на широкий луг Всех маленьких ее подруг, Она в горелки не играла, Ей скучен был и звонкий смех, И шум их ветреных утех.
 	 XXVIII.
 Она любила на балконе Предупреждать зари восход, Когда на бледном небосклоне Звезд исчезает хоровод, И тихо край земли светлеет, И, вестник утра, ветер веет, И всходит постепенно день. Зимой, когда ночная тень Полмиром доле обладает, И доле в праздной тишине, При отуманенной луне, Восток ленивый почивает, В привычный час пробуждена Вставала при свечах она.
 	 XXIX.
 Ей рано нравились романы; Они ей заменяли все; Она влюблялася в обманы И Ричардсона и Руссо. Отец ее был добрый малый, В прошедшем веке запоздалый; Но в книгах не видал вреда; Он, не читая никогда, Их почитал пустой игрушкой И не заботился о том, Какой у дочки тайный том Дремал до утра под подушкой. Жена ж его была сама От Ричардсона без ума.
 	 XXX.
 Она любила Ричардсона Не потому, чтобы прочла, Не потому, чтоб Грандисона Она Ловласу предпочла; (14) Но в старину княжна Алина, Ее московская кузина, Твердила часто ей об них. В то время был еще жених Ее супруг, но по неволе; Она вздыхала о другом, Который сердцем и умом Ей нравился гораздо боле: Сей Грандисон был славный франт, Игрок и гвардии сержант.
 	 XXXI.
 Как он, она была одета Всегда по моде и к лицу; Но, не спросясь ее совета, Девицу повезли к венцу. И, чтоб ее рассеять горе, Разумный муж уехал вскоре В свою деревню, где она, Бог знает кем окружена, Рвалась и плакала сначала, С супругом чуть не развелась; Потом хозяйством занялась, Привыкла и довольна стала. Привычка свыше нам дана: Замена счастию она. (15)
 	 XXXII.
 Привычка усладила горе, Неотразимое ничем; Открытие большое вскоре Ее утешило совсем: Она меж делом и досугом Открыла тайну, как супругом Самодержавно управлять, И все тогда пошло на стать. Она езжала по работам, Солила на зиму грибы, Вела расходы, брила лбы, Ходила в баню по субботам, Служанок била осердясь - Все это мужа не спросясь.
 	 XXXIII.
 Бывало, писывала кровью Она в альбомы нежных дев, Звала Полиною Прасковью И говорила нараспев, Корсет носила очень узкий, И русский Н как N французский Произносить умела в нос; Но скоро все перевелось; Корсет, Альбом, княжну Алину, Стишков чувствительных тетрадь Она забыла; стала звать Акулькой прежнюю Селину И обновила наконец На вате шлафор и чепец.
 	 XXXIV.
 Но муж любил ее сердечно, В ее затеи не входил, Во всем ей веровал беспечно, А сам в халате ел и пил; Покойно жизнь его катилась; Под вечер иногда сходилась Соседей добрая семья, Нецеремонные друзья, И потужить и позлословить И посмеяться кой о чем. Проходит время; между тем Прикажут Ольге чай готовить, Там ужин, там и спать пора, И гости едут со двора.
 	 XXXV.
 Они хранили в жизни мирной Привычки милой старины; У них на масленице жирной Водились русские блины; Два раза в год они говели; Любили круглые качели, Подблюдны песни, хоровод; В день Троицын, когда народ Зевая слушает молебен, Умильно на пучок зари Они роняли слезки три; Им квас как воздух был потребен, И за столом у них гостям Носили блюда по чинам.
 	 XXXVI.
 И так они старели оба. И отворились наконец Перед супругом двери гроба, И новый он приял венец. Он умер в час перед обедом, Оплаканный своим соседом, Детьми и верною женой Чистосердечней, чем иной. Он был простой и добрый барин, И там, где прах его лежит, Надгробный памятник гласит:
 Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, Господний раб и бригадир Под камнем сим вкушает мир.
 	 XXXVII.
 Своим пенатам возвращенный, Владимир Ленский посетил Соседа памятник смиренный, И вздох он пеплу посвятил; И долго сердцу грустно было.
 "Poor Yorick! (16) - молвил он уныло, - Он на руках меня держал. Как часто в детстве я играл Его Очаковской медалью! Он Ольгу прочил за меня, Он говорил: дождусь ли дня?.." И, полный искренней печалыо, Владимир тут же начертал Ему надгробный мадригал.
 	 XXXVIII.
 И там же надписью печальной Отца и матери, в слезах, Почтил он прах патриархальный... Увы! на жизненных браздах Мгновенной жатвой поколенья, По тайной воле провиденья, Восходят, зреют и падут; Другие им вослед идут... Так наше ветреное племя Растет, волнуется, кипит И к гробу прадедов теснит. Придет, придет и наше время, И наши внуки в добрый час Из мира вытеснят и нас!
 	 XXXIX.
 Покамест упивайтесь ею, Сей легкой жизнию, друзья! Ее ничтожность разумею, И мало к ней привязан я; Для призраков закрыл я вежды; Но отдаленные надежды Тревожат сердце иногда: Без неприметного следа Мне было б грустно мир оставить. Живу, пишу не для похвал; Но я бы, кажется, желал Печальный жребий свой прославить, Чтоб обо мне, как верный друг, Напомнил хоть единый звук.
 	 XL.
 И чье-нибудь он сердце тронет; И, сохраненная судьбой, Быть может, в Лете не потонет Строфа, слагаемая мной; Быть может (лестная надежда!), Укажет будущий невежда На мой прославленный портрет И молвит: то-то был поэт! Прими ж мои благодаренья, Поклонник мирных Аонид, О ты, чья память сохранит Мои летучие творенья, Чья благосклонная рука Потреплет лавры старика!

	ГЛАВА ТРЕТЬЯ 	 Elle йtait fille, йlle etait amoureuse. 			Malfilвtre
 	 I.
 "Куда? Уж эти мне поэты!" - Прощай, Онегин, мне пора. "Я не держу тебя; но где ты Свои проводишь вечера?" - У Лариных. - "Вот это чудно. Помилуй! и тебе не трудно Там каждый вечер убивать?" - Ни мало. - "Не могу понять. Отселе вижу, что такое: Во-первых (слушай, прав ли я?), Простая, русская семья, К гостям усердие большое, Варенье, вечный разговор Про дождь, про лен, про скотный двор..."
 	 II.
 - Я тут еще беды не вижу. "Да, скука, вот беда, мой друг". - Я модный свет ваш ненавижу; Милее мне домашний круг, Где я могу... - "Опять эклога! Да полно, милый, ради бога. Ну что ж? ты едешь: очень жаль. Ах, слушай, Ленской; да нельзя ль Увидеть мне Филлиду эту, Предмет и мыслей, и пера, И слез, и рифм et cetera?.. Представь меня". - Ты шутишь. - "Нету". - Я рад. - "Когда же?" - Хоть сейчас. Они с охотой примут нас.
 	 III.
 Поедем. - 		Поскакали други, Явились; им расточены Порой тяжелые услуги Гостеприимной старины. Обряд известный угощенья: Несут на блюдечках варенья, На столик ставят вощаной Кувшин с брусничною водой, 	 IV.
 Они дорогой самой краткой Домой летят во весь опор. (17) Теперь послушаем украдкой Героев наших разговор: - Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. - - "Привычка, Ленской". - Но скучаешь Ты как-то больше. - "Нет, равно. Однако в поле уж темно; Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! Какие глупые места! А кстати: Ларина проста, Но очень милая старушка, Боюсь: брусничная вода Мне не наделала б вреда.
 	 V.
 Скажи: которая Татьяна?" - Да та, которая грустна И молчалива, как Светлана, Вошла и села у окна. - "Неужто ты влюблен в меньшую?" - А что? - "Я выбрал бы другую, Когда б я был, как ты, поэт. В чертах у Ольги жизни нет. Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне: Кругла, красна лицом она, Как эта глупая луна На этом глупом небосклоне". Владимир сухо отвечал И после во весь путь молчал.
 	 VI.
 Меж тем Онегина явленье У Лариных произвело На всех большое впечатленье И всех соседей развлекло. Пошла догадка за догадкой. Все стали толковать украдкой, Шутить, судить не без греха, Татьяне прочить жениха; Иные даже утверждали, Что свадьба слажена совсем, Но остановлена затем, Что модных колец не достали. O свадьбе Ленского давно У них уж было решено.
 	 VII.
 Татьяна слушала с досадой Такие сплетни; но тайком С неизъяснимою отрадой Невольно думала о том; И в сердце дума заронилась; Пора пришла, она влюбилась. Так в землю падшее зерно Весны огнем оживлено. Давно ее воображенье, Сгорая негой и тоской, Алкало пищи роковой; Давно сердечное томленье Теснило ей младую грудь; Душа ждала... кого-нибудь,
 	 VIII.
 И дождалась... Открылись очи; Она сказала: это он! Увы! теперь и дни и ночи, И жаркий одинокий сон, Все полно им; все деве милой Без умолку волшебной силой Твердит о нем. Докучны ей И звуки ласковых речей, И взор заботливой прислуги. В уныние погружена, Гостей не слушает она И проклинает их досуги, Их неожиданный приезд И продолжительный присест.
 	 IX.
 Теперь с каким она вниманьем Читает сладостный роман, С каким живым очарованьем Пьет обольстительный обман! Счастливой силою мечтанья Одушевленные созданья, Любовник Юлии Вольмар, Малек-Адель и де Линар, И Вертер, мученик мятежный, И бесподобный Грандисон, (18) Который нам наводит сон, - Все для мечтательницы нежной В единый образ облеклись, В одном Онегине слились.
 	 X.
 Воображаясь героиней Своих возлюбленных творцов, Кларисой, Юлией, Дельфиной, Татьяна в тишине лесов Одна с опасной книгой бродит, Она в ней ищет и находит Свой тайный жар, свои мечты, Плоды сердечной полноты, Вздыхает и, себе присвоя Чужой восторг, чужую грусть, В забвенье шепчет наизусть Письмо для милого героя... Но наш герой, кто б ни был он, Уж верно был не Грандисон.
 	 XI.
 Свой слог на важный лад настроя, Бывало, пламенный творец Являл нам своего героя Как совершенства образец. Он одарял предмет любимый, Всегда неправедно гонимый, Душой чувствительной, умом И привлекательным лицом. Питая жар чистейшей страсти, Всегда восторженный герой Готов был жертвовать собой, И при конце последней части Всегда наказан был порок, Добру достойный был венок.
 	 XII.
 А нынче все умы в тумане, Мораль на нас наводит сон, Порок любезен - и в романе, И там уж торжествует он. Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы, И стал теперь ее кумир Или задумчивый Вампир, Или Мельмот, бродяга мрачный, Иль Вечный Жид, или Корсар, Или таинственный Сбогар. (19) Лорд Байрон прихотью удачной Облек в унылый романтизм И безнадежный эгоизм.
 	 XIII.
 Друзья мои, что ж толку в этом? Быть может, волею небес, Я перестану быть поэтом, В меня вселится новый бес, И, Фебовы презрев угрозы, Унижусь до смиренной прозы; Тогда роман на старый лад Займет веселый мой закат. Не муки тайные злодейства Я грозно в нем изображу, Но просто вам перескажу Преданья русского семейства, Любви пленительные сны Да нравы нашей старины.
 	 XIV.
 Перескажу простые речи Отца иль дяди старика, Детей условленные встречи У старых лип, у ручейка; Несчастной ревности мученья, Разлуку, слезы примиренья, Поссорю вновь, и наконец Я поведу их под венец... Я вспомню речи неги страстной, Слова тоскующей любви, Которые в минувши дни У ног любовницы прекрасной Мне приходили на язык, От коих я теперь отвык.
 	 XV.
 Татьяна, милая Татьяна! С тобой теперь я слезы лью; Ты в руки модного тирана Уж отдала судьбу свою. Погибнешь, милая; но прежде Ты в ослепительной надежде Блаженство темное зовешь, Ты негу жизни узнаешь, Ты пьешь волшебный яд желаний, Тебя преследуют мечты: Везде воображаешь ты Приюты счастливых свиданий; Везде, везде перед тобой Твой искуситель роковой.
 	 XVI.
 Тоска любви Татьяну гонит, И в сад идет она грустить, И вдруг недвижны очи клонит, И лень ей далее ступить. Приподнялася грудь, ланиты Мгновенным пламенем покрыты, Дыханье замерло в устах, И в слухе шум, и блеск в очах... Настанет ночь; луна обходит Дозором дальный свод небес, И соловей во мгле древес Напевы звучные заводит. Татьяна в темноте не спит И тихо с няней говорит:
 	 XVII.
 "Не спится, няня: здесь так душно! Открой окно, да сядь ко мне". - Что, Таня, что с тобой? - "Мне скучно, Поговорим о старине". - О чем же, Таня? Я, бывало, Хранила в памяти не мало Старинных былей,небылиц Про злых духов и про девиц; А нынче все мне темно, Таня: Что знала, то забыла. Да, Пришла худая череда! Зашибло... - "Расскажи мне, няня, Про ваши старые года: Была ты влюблена тогда?"
 	 XVIII.
 - И, полно, Таня! В эти лета Мы не слыхали про любовь; А то бы согнала со света Меня покойница свекровь. - "Да как же ты венчалась, няня?" - Так, видно, бог велел. Мой Ваня Моложе был меня, мой свет, А было мне тринадцать лет. Недели две ходила сваха К моей родне, и наконец Благословил меня отец. Я горько плакала со страха, Мне с плачем косу расплели, Да с пеньем в церковь повели.
 	 XIX.
 И вот ввели в семью чужую... Да ты не слушаешь меня... - "Ах, няня, няня, я тоскую, Мне тошно, милая моя: Я плакать, я рыдать готова!.." - Дитя мое, ты нездорова; Господь помилуй и спаси! Чего ты хочешь, попроси... Дай окроплю святой водою, Ты вся горишь... - "Я не больна: Я... знаешь, няня... влюблена" - Дитя мое, господь с тобою! - И няня девушку с мольбой Крестила дряхлою рукой.
 	 XX.
 "Я влюблена", - шептала снова Старушке с горестью она. - Сердечный друг, ты нездорова. - "Оставь меня: я влюблена". И между тем луна сияла И томным светом озаряла Татьяны бледные красы, И распущенные власы, И капли слез, и на скамейке Пред героиней молодой, С платком на голове седой, Старушку в длинной телогрейке И все дремало в тишине При вдохновительной луне.
 	 XXI.
 И сердцем далеко носилась Татьяна, смотря на луну... Вдруг мысль в уме ее родилась... "Поди, оставь меня одну. Дай, няня, мне перо, бумагу, Да стол подвинь; я скоро лягу; Прости". И вот она одна. Все тихо. Светит ей луна. Облокотясь, Татьяна пишет. И все Евгений на уме, И в необдуманном письме Любовь невинной девы дышет. Письмо готово, сложено... Татьяна! для кого ж оно?
 	 XXII.
 Я знал красавиц недоступных, Холодных, чистых, как зима, Неумолимых, неподкупных, Непостижимых для ума; Дивился я их спеси модной, Их добродетели природной, И, признаюсь, от них бежал, И, мнится, с ужасом читал Над их бровями надпись ада:
 Оставь надежду навсегда. (20) Внушать любовь для них беда, Пугать людей для них отрада. Быть может, на брегах Невы Подобных дам видали вы.
 	 XXIII.
 Среди поклонников послушных Других причудниц я видал, Самолюбиво равнодушных Для вздохов страстных и похвал. И что ж нашел я с изумленьем? Они, суровым поведеньем Пугая робкую любовь, Ее привлечь умели вновь, По крайней мере, сожаленьем, По крайней мере, звук речей Казался иногда нежней, И с легковерным ослепленьем Опять любовник молодой Бежал за милой суетой.
 	 XXIV.
 За что ж виновнее Татьяна? За то ль, что в милой простоте Она не ведает обмана И верит избранной мечте? За то ль, что любит без искусства, Послушная влеченью чувства, Что так доверчива она, Что от небес одарена Воображением мятежным, Умом и волею живой, И своенравной головой, И сердцем пламенным и нежным? Ужели не простите ей Вы легкомыслия страстей?
 	 XXV.
 Кокетка судит хладнокровно, Татьяна любит не шутя И предается безусловно Любви, как милое дитя. Не говорит она: отложим - Любви мы цену тем умножим, Вернее в сети заведем; Сперва тщеславие кольнем Надеждой, там недоуменьем Измучим сердце, а потом Ревнивым оживим огнем; А то, скучая наслажденьем, Невольник хитрый из оков Всечасно вырваться готов.
 	 XXVI.
 Еще предвижу затрудненья: Родной земли спасая честь, Я должен буду, без сомненья, Письмо Татьяны перевесть. Она по-русски плохо знала, Журналов наших не читала, И выражалася с трудом На языке своем родном, Итак, писала по-французски... Что делать! повторяю вновь: Доныне дамская любовь Не изъяснялася по-русски, Доныне гордый наш язык К почтовой прозе не привык.
 	 XXVII.
 Я знаю: дам хотят заставить Читать по-русски. Право, страх! Могу ли их себе представить С "Благонамеренным" (21) в руках! Я шлюсь на вас, мои поэты; Не правда ль: милые предметы, Которым, за свои грехи, Писали втайне вы стихи, Которым сердце посвящали, Не все ли, русским языком Владея слабо и с трудом, Его так мило искажали, И в их устах язык чужой Не обратился ли в родной?
 	 XXVIII.
 Не дай мне бог сойтись на бале Иль при разъезде на крыльце С семинаристом в желтой шале Иль с академиком в чепце! Как уст румяных без улыбки, Без грамматической ошибки Я русской речи не люблю. Быть может, на беду мою, Красавиц новых поколенье, Журналов вняв молящий глас, К грамматике приучит нас; Стихи введут в употребленье; Но я... какое дело мне? Я верен буду старине.
 	 XXIX.
 Неправильный, небрежный лепет, Неточный выговор речей По прежнему сердечный трепет Произведут в груди моей; Раскаяться во мне нет силы, Мне галлицизмы будут милы, Как прошлой юности грехи, Как Богдановича стихи. Но полно. Мне пора заняться Письмом красавицы моей; Я слово дал, и что ж? ей-ей Теперь готов уж отказаться. Я знаю: нежного Парни Перо не в моде в наши дни.
 	 XXX.
 Певец Пиров и грусти томной, (22) Когда б еще ты был со мной, Я стал бы просьбою нескромной Тебя тревожить, милый мой: Чтоб на волшебные напевы Переложил ты страстной девы Иноплеменные слова. Где ты? приди: свои права Передаю тебе с поклоном... Но посреди печальных скал, Отвыкнув сердцем от похвал, Один, под финским небосклоном, Он бродит, и душа его Не слышит горя моего.
 	 XXXI.
 Письмо Татьяны предо мною; Его я свято берегу, Читаю с тайною тоскою И начитаться не могу. Кто ей внушал и эту нежность, И слов любезную небрежность? Кто ей внушал умильный вздор, Безумный сердца разговор, И увлекательный и вредный? Я не могу понять. Но вот Неполный, слабый перевод, С живой картины список бледный, Или разыгранный Фрейшиц Перстами робких учениц:
 		 Письмо 	 Татьяны к Онегину
 	Я к вам пишу - чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь, я знаю, в вашей воле Меня презреньем наказать. Но вы, к моей несчастной доле Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. Сначала я молчать хотела; Поверьте: моего стыда Вы не узнали б никогда, Когда б надежду я имела Хоть редко, хоть в неделю раз В деревне нашей видеть вас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном И день и ночь до новой встречи. Но говорят, вы нелюдим; В глуши, в деревне все вам скучно, А мы... ничем мы не блестим, Хоть вам и рады простодушно.
 	Зачем вы посетили нас? В глуши забытого селенья Я никогда не знала б вас, Не знала б горького мученья. Души неопытной волненья Смирив со временем (как знать?), По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга И добродетельная мать.
 	Другой!.. Нет, никому на свете Не отдала бы сердца я! То в вышнем суждено совете... То воля неба: я твоя; Вся жизнь моя была залогом Свиданья верного с тобой; Я знаю, ты мне послан богом, До гроба ты хранитель мой... Ты в сновиденьях мне являлся, Незримый, ты мне был уж мил, Твой чудный взгляд меня томил, В душе твой голос раздавался Давно... нет, это был не сон! Ты чуть вошел, я вмиг узнала, Вся обомлела, запылала И в мыслях молвила: вот он! Не правда ль? я тебя слыхала: Ты говорил со мной в тиши, Когда я бедным помогала Или молитвой услаждала Тоску волнуемой души? И в это самое мгновенье Не ты ли, милое виденье, В прозрачной темноте мелькнул, Приникнул тихо к изголовью? Не ты ль, с отрадой и любовью, Слова надежды мне шепнул? Кто ты, мой ангел ли хранитель, Или коварный искуситель: Мои сомненья разреши. Быть может, это все пустое, Обман неопытной души! И суждено совсем иное... Но так и быть! Судьбу мою Отныне я тебе вручаю, Перед тобою слезы лью, Твоей защиты умоляю... Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает, Рассудок мой изнемогает, И молча гибнуть я должна. Я жду тебя: единым взором Надежды сердца оживи, Иль сон тяжелый перерви, Увы, заслуженным укором!
 	Кончаю! Страшно перечесть... Стыдом и страхом замираю... Но мне порукой ваша честь, И смело ей себя вверяю...
 	 XXXII.
 Татьяна то вздохнет, то охнет; Письмо дрожит в ее руке; Облатка розовая сохнет На воспаленном языке. К плечу головушкой склонилась. Сорочка легкая спустилась С ее прелестного плеча... Но вот уж лунного луча Сиянье гаснет. Там долина Сквозь пар яснеет. Там поток Засеребрился; там рожок Пастуший будит селянина. Вот утро: встали все давно, Моей Татьяне все равно.
 	 XXXIII.
 Она зари не замечает, Сидит с поникшею главой И на письмо не напирает Своей печати вырезной. Но, дверь тихонько отпирая, Уж ей Филипьевна седая Приносит на подносе чай. "Пора, дитя мое, вставай: Да ты, красавица, готова! О пташка ранняя моя! Вечор уж как боялась я! Да, слава богу, ты здорова! Тоски ночной и следу нет, Лицо твое как маков цвет".
 	 XXXIV.
 - Ах! няня, сделай одолженье. - "Изволь, родная, прикажи". - Не думай... право... подозренье... Но видишь... ах! не откажи. - "Мой друг, вот бог тебе порука". - Итак, пошли тихонько внука С запиской этой к О... к тому... К соседу... да велеть ему - Чтоб он не говорил ни слова, Чтоб он не называл меня... - "Кому же, милая моя? Я нынче стала бестолкова. Кругом соседей много есть; Куда мне их и перечесть".
 	 XXXV.
 - Как недогадлива ты, няня! - "Сердечный друг, уж я стара, Стара: тупеет разум, Таня; А то, бывало, я востра, Бывало, слово барской воли..." - Ах, няня, няня! до того ли? Что нужды мне в твоем уме? Ты видишь, дело о письме К Онегину. - "Ну, дело, дело, Не гневайся, душа моя, Ты знаешь, непонятна я... Да что ж ты снова побледнела?" - Так, няня, право ничего. Пошли же внука своего. -
 	 XXXVI.
 Но день протек, и нет ответа. Другой настал: все нет, как нет. Бледна как тень, с утра одета, Татьяна ждет: когда ж ответ? Приехал Ольгин обожатель. "Скажите: где же ваш приятель?" Ему вопрос хозяйки был. "Он что-то нас совсем забыл". Татьяна, вспыхнув, задрожала. - Сегодня быть он обещал, Старушке Ленской отвечал: Да, видно, почта задержала. - Татьяна потупила взор, Как будто слыша злой укор.
 	 XXXVII.
 Смеркалось; на столе блистая Шипел вечерний самовар. Китайский чайник нагревая; Под ним клубился легкий пар. Разлитый Ольгиной рукою, По чашкам темною струею Уже душистый чай бежал, И сливки мальчик подавал; Татьяна пред окном стояла, На стекла хладные дыша, Задумавшись, моя душа, Прелестным пальчиком писала На отуманенном стекле Заветный вензель О да Е.
 	 XXXVIII.
 И между тем душа в ней ныла, И слез был полон томный взор. Вдруг топот!.. кровь ее застыла. Вот ближе! скачут... и на двор Евгений! "Ах!" - и легче тени Татьяна прыг в другие сени, С крыльца на двор, и прямо в сад, Летит, летит; взглянуть назад Не смеет; мигом обежала Куртины, мостики, лужок, Аллею к озеру, лесок, Кусты сирен переломала, По цветникам летя к ручью, И задыхаясь на скамью
 	 XXXIX.
 Упала... 	 "Здесь он! здесь Евгений! О боже! что подумал он!" В ней сердце, полное мучений, Хранит надежды темный сон; Она дрожит и жаром пышет, И ждет: нейдет ли? Но не слышит. В саду служанки, на грядах, Сбирали ягоды в кустах И хором по наказу пели (Наказ, основанный на том, Чтоб барской ягоды тайком Уста лукавые не ели, И пеньем были заняты: Затея сельской остроты!).
 	 Песня девушек
 Девицы, красавицы, Душеньки, подруженьки, Разыграйтесь, девицы, Разгуляйтесь, милые! Затяните песенку, Песенку заветную, Заманите молодца К хороводу нашему. Как заманим молодца, Как завидим издали, Разбежимтесь, милые, Закидаем вишеньем, Вишеньем, малиною, Красною смородиной. Не ходи подслушивать Песенки заветные, Не ходи подсматривать Игры наши девичьи.
 	 XL.
 Они поют, и с небреженьем Внимая звонкий голос их, Ждала Татьяна с нетерпеньем, Чтоб трепет сердца в ней затих, Чтобы прошло ланит пыланье. Но в персях то же трепетанье, И не проходит жар ланит, Но ярче, ярче лишь горит... Так бедный мотылек и блещет И бьется радужным крылом, Плененный школьным шалуном; Так зайчик в озиме трепещет, Увидя вдруг издалека В кусты припадшего стрелка.
 	 XLI.
 Но наконец она вздохнула И встала со скамьи своей; Пошла, но только повернула В аллею, прямо перед ней, Блистая взорами, Евгений Стоит подобно грозной тени, И, как огнем обожжена, Остановилася она. Но следствия нежданной встречи Сегодня, милые друзья, Пересказать не в силах я; Мне должно после долгой речи И погулять и отдохнуть: Докончу после как-нибудь.

	ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 	 La morale est dans la nature des choses. 					 Necker
 	I. II. III. IV. V. VI.
 	 VII.
 Чем меньше женщину мы любим, Тем легче нравимся мы ей, И тем ее вернее губим Средь обольстительных сетей. Разврат, бывало, хладнокровный Наукой славился любовной, Сам о себе везде трубя И наслаждаясь не любя. Но эта важная забава Достойна старых обезьян Хваленых дедовских времян: Ловласов обветшала слава Со славой красных каблуков И величавых париков.
 	 VIII.
 Кому не скучно лицемерить, Различно повторять одно, Стараться важно в том уверить, В чем все уверены давно, Все те же слышать возраженья, Уничтожать предрассужденья, Которых не было и нет У девочки в тринадцать лет! Кого не утомят угрозы, Моленья, клятвы, мнимый страх, Записки на шести листах, Обманы, сплетни, кольца, слезы, Надзоры теток, матерей, И дружба тяжкая мужей!
 	 IX.
 Так точно думал мой Евгений. Он в первой юности своей Был жертвой бурных заблуждений И необузданных страстей. Привычкой жизни избалован, Одним на время очарован, Разочарованный другим, Желаньем медленно томим, Томим и ветреным успехом, Внимая в шуме и в тиши Роптанье вечное души, Зевоту подавляя смехом: Вот как убил он восемь лет, Утратя жизни лучший цвет.
 	 X.
 В красавиц он уж не влюблялся, А волочился как-нибудь; Откажут - мигом утешался; Изменят - рад был отдохнуть. Он их искал без упоенья, А оставлял без сожаленья, Чуть помня их любовь и злость. Так точно равнодушный гость На вист вечерний приезжает, Садится; кончилась игра: Он уезжает со двора, Спокойно дома засыпает И сам не знает поутру, Куда поедет ввечеру.
 	 XI.
 Но, получив посланье Тани, Онегин живо тронут был: Язык девических мечтаний В нем думы роем возмутил; И вспомнил он Татьяны милой И бледный цвет и вид унылый; И в сладостный, безгрешный сон Душою погрузился он, Быть может, чувствий пыл старинный Им на минуту овладел; Но обмануть он не хотел Доверчивость души невинной. Теперь мы в сад перелетим, Где встретилась Татьяна с ним.
 	 XII.
 Минуты две они молчали, Но к ней Онегин подошел И молвил: "вы ко мне писали, Не отпирайтесь. Я прочел Души доверчивой признанья, Любви невинной излиянья; Мне ваша искренность мила; Она в волненье привела Давно умолкнувшие чувства; Но вас хвалить я не хочу; Я за нее вам отплачу Признаньем также без искусства; Примите исповедь мою: Себя на суд вам отдаю.
 	 XIII.
 "Когда бы жизнь домашним кругом Я ограничить захотел; Когда б мне быть отцом, супругом Приятный жребий повелел; Когда б семейственной картиной Пленился я хоть миг единый, - То верно б, кроме вас одной, Невесты не искал иной. Скажу без блесток мадригальных: Нашед мой прежний идеал, Я верно б вас одну избрал В подруги дней моих печальных, Всего прекрасного в залог, И был бы счастлив... сколько мог!
 	 XIV.
 "Но я не создан для блаженства; Ему чужда душа моя; Напрасны ваши совершенства: Их вовсе недостоин я. Поверьте (совесть в том порукой), Супружество нам будет мукой. Я, сколько ни любил бы вас, Привыкнув, разлюблю тотчас; Начнете плакать: ваши слезы Не тронут сердца моего, А будут лишь бесить его. Судите ж вы, какие розы Нам заготовит Гименей И, может быть, на много дней.
 	 XV.
 "Что может быть на свете хуже Семьи, где бедная жена Грустит о недостойном муже И днем и вечером одна; Где скучный муж, ей цену зная (Судьбу, однако ж, проклиная), Всегда нахмурен, молчалив, Сердит и холодно-ревнив! Таков я. И того ль искали Вы чистой, пламенной душой, Когда с такою простотой, С таким умом ко мне писали? Ужели жребий вам такой Назначен строгою судьбой?
 	 XVI.
 "Мечтам и годам нет возврата; Не обновлю души моей... Я вас люблю любовью брата И, может быть, еще нежней. Послушайте ж меня без гнева: Сменит не раз младая дева Мечтами легкие мечты; Так деревцо свои листы Меняет с каждою весною. Так, видно, небом суждено. Полюбите вы снова: но... Учитесь властвовать собою; Не всякий вас, как я, поймет; К беде неопытность ведет".
 	 XVII.
 Так проповедовал Евгений. Сквозь слез не видя ничего, Едва дыша, без возражений, Татьяна слушала его. Он подал руку ей. Печально (Как говорится, машинально) Татьяна, молча, оперлась, Головкой томною склонясь; Пошли домой вкруг огорода; Явились вместе, и никто Не вздумал им пенять на то: Имеет сельская свобода Свои счастливые права, Как и надменная Москва.
 	 XVIII.
 Вы согласитесь, мой читатель, Что очень мило поступил С печальной Таней наш приятель; Не в первый раз он тут явил Души прямое благородство, Хотя людей недоброхотство В нем не щадило ничего: Враги его, друзья его (Что, может быть, одно и то же) Его честили так и сяк. Врагов имеет в мире всяк, Но от друзей спаси нас, боже! Уж эти мне друзья, друзья! Об них недаром вспомнил я.
 	 XIX.
 А что? Да так. Я усыпляю Пустые, черные мечты; Я только в скобках замечаю, Что нет презренной клеветы, На чердаке вралем рожденной И светской чернью ободренной, Что нет нелепицы такой, Ни эпиграммы площадной, Которой бы ваш друг с улыбкой, В кругу порядочных людей, Без всякой злобы и затей, Не повторил сто крат ошибкой; А впрочем, он за вас горой: Он вас так любит... как родной!
 	 XX.
 Гм! гм! Читатель благородный, Здорова ль ваша вся родня? Позвольте: может быть, угодно Теперь узнать вам от меня, Что значит именно родные. Родные люди вот какие: Мы их обязаны ласкать, Любить, душевно уважать И, по обычаю народа, О рожестве их навещать, Или по почте поздравлять, Чтоб остальное время года Не думали о нас они... И так, дай бог им долги дни!
 	 XXI.
 Зато любовь красавиц нежных Надежней дружбы и родства: Над нею и средь бурь мятежных Вы сохраняете права. Конечно так. Но вихорь моды, Но своенравие природы, Но мненья светского поток... А милый пол, как пух, легок. К тому ж и мнения супруга Для добродетельной жены Всегда почтенны быть должны; Так ваша верная подруга Бывает вмиг увлечена: Любовью шутит сатана.
 	 XXII.
 Кого ж любить? Кому же верить? Кто не изменит нам один? Кто все дела, все речи мерит Услужливо на наш аршин? Кто клеветы про нас не сеет? Кто нас заботливо лелеет? Кому порок наш не беда? Кто не наскучит никогда? Призрака суетный искатель, Трудов напрасно не губя, Любите самого себя, Достопочтенный мой читатель! Предмет достойный: ничего Любезней верно нет его.
 	 XXIII.
 Что было следствием свиданья? Увы, не трудно угадать! Любви безумные страданья Не перестали волновать Младой души, печали жадной; Нет, пуще страстью безотрадной Татьяна бедная горит; Ее постели сон бежит; Здоровье, жизни цвет и сладость, Улыбка, девственный покой, Пропало все, что звук пустой, И меркнет милой Тани младость: Так одевает бури тень Едва рождающийся день.
 	 XXIV.
 Увы, Татьяна увядает, Бледнеет, гаснет и молчит! Ничто ее не занимает, Ее души не шевелит. Качая важно головою, Соседи шепчут меж собою: Пора, пора бы замуж ей!.. Но полно. Надо мне скорей Развеселить воображенье Картиной счастливой любви. Невольно, милые мои, Меня стесняет сожаленье; Простите мне: я так люблю Татьяну милую мою!
 	 XXV.
 Час от часу плененный боле Красами Ольги молодой, Владимир сладостной неволе Предался полною душой. Он вечно с ней. В ее покое Они сидят в потемках двое; Они в саду, рука с рукой, Гуляют утренней порой; И что ж? Любовью упоенный, В смятенье нежного стыда, Он только смеет иногда, Улыбкой Ольги ободренный, Развитым локоном играть Иль край одежды целовать.
 	 XXVI.
 Он иногда читает Оле Нравоучительный роман, В котором автор знает боле Природу, чем Шатобриан, А между тем две, три страницы (Пустые бредни, небылицы, Опасные для сердца дев) Он пропускает, покраснев. Уединясь от всех далеко, Они над шахматной доской, На стол облокотясь, порой Сидят, задумавшись глубоко, И Ленской пешкою ладью Берет в рассеяньи свою.
 	 XXVII.
 Поедет ли домой; и дома Он занят Ольгою своей. Летучие листки альбома Прилежно украшает ей: То в них рисует сельски виды, Надгробный камень, храм Киприды, Или на лире голубка Пером и красками слегка; То на листках воспоминанья Пониже подписи других Он оставляет нежный стих, Безмолвный памятник мечтанья, Мгновенной думы долгий след, Все тот же после многих лет.
 	 XXVIII.
 Конечно, вы не раз видали Уездной барышни альбом, Что все подружки измарали С конца, с начала и кругом. Сюда, назло правописанью, Стихи без меры, по преданью В знак дружбы верной внесены, Уменьшены, продолжены. На первом листике встречаешь
 Qu' йсrirez-vous sur ces tablettes; И подпись: t. а v. Annette; А на последнем прочитаешь:
 "Кто любит более тебя, Пусть пишет далее меня".
 	 XXIX.
 Тут непременно вы найдете Два сердца, факел и цветки; Тут верно клятвы вы прочтете
 В любви до гробовой доски; Какой-нибудь пиит армейской Тут подмахнул стишок злодейской. В такой альбом, мои друзья, Признаться, рад писать и я, Уверен будучи душою, Что всякий мой усердный вздор Заслужит благосклонный взор, И что потом с улыбкой злою Не станут важно разбирать, Остро иль нет я мог соврать.
 	 XXX.
 Но вы, разрозненные томы Из библиотеки чертей, Великолепные альбомы, Мученье модных рифмачей, Вы, украшенные проворно Толстого кистью чудотворной Иль Баратынского пером, Пускай сожжет вас божий гром! Когда блистательная дама Мне свой in-quarto подает, И дрожь и злость меня берет, И шевелится эпиграмма Во глубине моей души, А мадригалы им пиши!
 	 XXXI.
 Не мадригалы Ленской пишет В альбоме Ольги молодой; Его перо любовью дышет, Не хладно блещет остротой; Что ни заметит, ни услышит Об Ольге, он про то и пишет: И полны истины живой Текут элегии рекой. Так ты, Языков вдохновенный, В порывах сердца своего, Поешь, бог ведает, кого, И свод элегий драгоценный Представит некогда тебе Всю повесть о твоей судьбе.
 	 XXXII.
 Но тише! Слышишь? Критик строгой Повелевает сбросить нам Элегии венок убогой, И нашей братье рифмачам Кричит: "да перестаньте плакать, И все одно и то же квакать, Жалеть о прежнем, о былом: Довольно, пойте о другом!" - Ты прав, и верно нам укажешь Трубу, личину и кинжал, И мыслей мертвый капитал Отвсюду воскресить прикажешь: Не так ли, друг? - Ничуть. Куда! "Пишите оды, господа,
 	 XXXIII.
 Как их писали в мощны годы, Как было встарь заведено..." - Одни торжественные оды! И, полно, друг; не все ль равно? Припомни, что сказал сатирик!
 Чужого толка хитрый лирик Ужели для тебя сносней Унылых наших рифмачей? - "Но все в элегии ничтожно; Пустая цель ее жалка; Меж тем цель оды высока И благородна..." Тут бы можно Поспорить нам, но я молчу; Два века ссорить не хочу.
 	 XXXIV.
 Поклонник славы и свободы, В волненьи бурных дум своих Владимир и писал бы оды, Да Ольга не читала их. Случалось ли поэтам слезным Читать в глаза своим любезным Свои творенья? Говорят, Что в мире выше нет наград. И впрямь, блажен любовник скромный, Читающий мечты свои Предмету песен и любви, Красавице приятно-томной! Блажен... хоть, может быть, она Совсем иным развлечена.
 	 XXXV.
 Но я плоды моих мечтаний И гармонических затей Читаю только старой няне, Подруге юности моей, Да после скучного обеда Ко мне забредшего соседа, Поймав нежданно за полу, Душу трагедией в углу, Или (но это кроме шуток), Тоской и рифмами томим, Бродя над озером моим, Пугаю стадо диких уток: Вняв пенью сладкозвучных строф, Они слетают с берегов.
 	 XXVI. XXXVII.
 А что ж Онегин? Кстати, братья! Терпенья вашего прошу: Его вседневные занятья Я вам подробно опишу. Онегин жил анахоретом; В седьмом часу вставал он летом И отправлялся налегке К бегущей под горой реке; Певцу Гюльнары подражая, Сей Геллеспонт переплывал, Потом свой кофе выпивал, Плохой журнал перебирая, И одевался...
 	 XXXVIII. XXXIX.
 Прогулки, чтенье, сон глубокой, Лесная тень, журчанье струй, Порой белянки черноокой Младой и свежий поцалуй, Узде послушный конь ретивый, Обед довольно прихотливый, Бутылка светлого вина, Уединенье, тишина: Вот жизнь Онегина святая; И нечувствительно он ей Предался, красных летних дней В беспечной неге не считая, Забыв и город, и друзей, И скуку праздничных затей.
 	 XL.
 Но наше северное лето, Карикатура южных зим, Мелькнет и нет: известно это, Хоть мы признаться не хотим. Уж небо осенью дышало, Уж реже солнышко блистало, Короче становился день, Лесов таинственная сень С печальным шумом обнажалась, Ложился на поля туман, Гусей крикливых караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора; Стоял ноябрь уж у двора.
 	 XLI.
 Встает заря во мгле холодной; На нивах шум работ умолк; С своей волчихою голодной Выходит на дорогу волк; Его почуя, конь дорожный Храпит - и путник осторожный Несется в гору во весь дух; На утренней заре пастух Не гонит уж коров из хлева, И в час полуденный в кружок Их не зовет его рожок; В избушке распевая, дева (23) Прядет, и, зимних друг ночей, Трещит лучинка перед ней.
 	 XLII.
 И вот уже трещат морозы И серебрятся средь полей... (Читатель ждет уж рифмы розы; На, вот возьми ее скорей!) Опрятней модного паркета Блистает речка, льдом одета. Мальчишек радостный народ (24) Коньками звучно режет лед; На красных лапках гусь тяжелый, Задумав плыть по лону вод, Ступает бережно на лед, Скользит и падает; веселый Мелькает, вьется первый снег, Звездами падая на брег.
 	 XLIII.
 В глуши что делать в эту пору? Гулять? Деревня той порой Невольно докучает взору Однообразной наготой. Скакать верхом в степи суровой? Но конь, притупленной подковой Неверный зацепляя лед, Того и жди, что упадет. Сиди под кровлею пустынной, Читай: вот Прадт, вот W. Scott. Не хочешь? - поверяй расход, Сердись иль пей, и вечер длинный Кой-как пройдет, и завтра тож, И славно зиму проведешь.
 	 XLIV.
 Прямым Онегин Чильд Гарольдом Вдался в задумчивую лень: Со сна садится в ванну со льдом, И после, дома целый день, Один, в расчеты погруженный, Тупым кием вооруженный, Он на бильярде в два шара Играет с самого утра. Настанет вечер деревенский: Бильярд оставлен, кий забыт, Перед камином стол накрыт, Евгений ждет: вот едет Ленской На тройке чалых лошадей; Давай обедать поскорей!
 	 XLV.
 Вдовы Клико или Моэта Благословенное вино В бутылке мерзлой для поэта На стол тотчас принесено. Оно сверкает Ипокреной; (25) Оно своей игрой и пеной (Подобием того-сего) Меня пленяло: за него Последний бедный лепт, бывало, Давал я. Помните ль, друзья? Его волшебная струя Рождала глупостей не мало, А сколько шуток и стихов, И споров, и веселых снов!
 	 XLVI.
 Но изменяет пеной шумной Оно желудку моему, И я Бордо благоразумный Уж нынче предпочел ему. К Аи я больше не способен;
 Аи любовнице подобен Блестящей, ветреной, живой, И своенравной, и пустой... Но ты, Бордо, подобен другу, Который, в горе и в беде, Товарищ завсегда, везде, Готов нам оказать услугу Иль тихий разделить досуг. Да здравствует Бордо, наш друг!
 	 XLVII.
 Огонь потух; едва золою Подернут уголь золотой; Едва заметною струею Виется пар, и теплотой Камин чуть дышит. Дым из трубок В трубу уходит. Светлый кубок Еще шипит среди стола. Вечерняя находит мгла... (Люблю я дружеские враки И дружеский бокал вина Порою той, что названа Пора меж волка и собаки, А почему, не вижу я.) Теперь беседуют друзья:
 	 XLVIII.
 "Ну, что соседки? Что Татьяна? Что Ольга резвая твоя?" - Налей еще мне полстакана... Довольно, милый... Вся семья Здорова; кланяться велели. Ах, милый, как похорошели У Ольги плечи, что за грудь! Что за душа!.. Когда-нибудь Заедем к ним; ты их обяжешь; А то, мой друг, суди ты сам: Два раза заглянул, а там Уж к ним и носу не покажешь. Да вот... какой же я болван! Ты к ним на той неделе зван. -
 	 XLIX.
 "Я?" - Да, Татьяны именины В субботу. Олинька и мать Велели звать, и нет причины Тебе на зов не приезжать. - "Но куча будет там народу И всякого такого сброду..." - И, никого, уверен я! Кто будет там? своя семья. Поедем, сделай одолженье! Ну, что ж? - "Согласен". - Как ты мил! - При сих словах он осушил Стакан, соседке приношенье, Потом разговорился вновь Про Ольгу: такова любовь!
 	 L.
 Он весел был. Чрез две недели Назначен был счастливый срок. И тайна брачныя постели И сладостной любви венок Его восторгов ожидали. Гимена хлопоты, печали, Зевоты хладная чреда Ему не снились никогда. Меж тем как мы, враги Гимена, В домашней жизни зрим один Ряд утомительных картин, Роман во вкусе Лафонтена... (26) Мой бедный Ленской, сердцем он Для оной жизни был рожден.
 	 LI.
 Он был любим... по крайней мере Так думал он, и был счастлив. Стократ блажен, кто предан вере, Кто, хладный ум угомонив, Покоится в сердечной неге, Как пьяный путник на ночлеге, Или, нежней, как мотылек, В весенний впившийся цветок; Но жалок тот, кто все предвидит, Чья не кружится голова, Кто все движенья, все слова В их переводе ненавидит, Чье сердце опыт остудил И забываться запретил!

	ГЛАВА ПЯТАЯ 	 О, не знай сих страшных снов 		 Ты, моя Светлана! 					 Жуковский
 	 I.
 В тот год осенняя погода Стояла долго на дворе, Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе На третье в ночь. Проснувшись рано, В окно увидела Татьяна Поутру побелевший двор, Куртины, кровли и забор, На стеклах легкие узоры, Деревья в зимнем серебре, Сорок веселых на дворе И мягко устланные горы Зимы блистательным ковром. Все ярко, все бело кругом.
 	 II.
 Зима!.. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь; Его лошадка, снег почуя, Плетется рысью как-нибудь; Бразды пушистые взрывая, Летит кибитка удалая; Ямщик сидит на облучке В тулупе, в красном кушаке. Вот бегает дворовый мальчик, В салазки жучку посадив, Себя в коня преобразив; Шалун уж заморозил пальчик: Ему и больно и смешно, А мать грозит ему в окно...
 	 III.
 Но, может быть, такого рода Картины вас не привлекут: Все это низкая природа; Изящного не много тут. Согретый вдохновенья богом, Другой поэт роскошным слогом Живописал нам первый снег И все оттенки зимних нег: (27) Он вас пленит, я в том уверен, Рисуя в пламенных стихах Прогулки тайные в санях; Но я бороться не намерен Ни с ним покамест, ни с тобой, Певец Финляндки молодой! (28)
 	 IV.
 Татьяна (русская душою, Сама не зная, почему) С ее холодною красою Любила русскую зиму, На солнце иней в день морозный, И сани, и зарею поздной Сиянье розовых снегов, И мглу крещенских вечеров. По старине торжествовали В их доме эти вечера: Служанки со всего двора Про барышень своих гадали И им сулили каждый год Мужьев военных и поход.
 	 V.
 Татьяна верила преданьям Простонародной старины, И снам, и карточным гаданьям, И предсказаниям луны. Ее тревожили приметы; Таинственно ей все предметы Провозглашали что-нибудь, Предчувствия теснили грудь. Жеманный кот, на печке сидя, Мурлыча, лапкой рыльце мыл: То несомненный знак ей был, Что едут гости. Вдруг увидя Младой двурогий лик луны На небе с левой стороны,
 	 VI.
 Она дрожала и бледнела. Когда ж падучая звезда По небу темному летела И рассыпалася, - тогда В смятенье Таня торопилась, Пока звезда еще катилась, Желанье сердца ей шепнуть. Когда случалось где-нибудь Ей встретить черного монаха Иль быстрый заяц меж полей Перебегал дорогу ей, Не зная, что начать со страха, Предчувствий горестных полна, Ждала несчастья уж она.
 	 VII.
 Что ж? Тайну прелесть находила И в самом ужасе она: Так нас природа сотворила, К противуречию склонна. Настали святки. То-то радость! Гадает ветреная младость, Которой ничего не жаль, Перед которой жизни даль Лежит светла, необозрима; Гадает старость сквозь очки У гробовой своей доски, Все потеряв невозвратимо; И все равно: надежда им Лжет детским лепетом своим.
 	 VIII.
 Татьяна любопытным взором На воск потопленный глядит: Он чудно-вылитым узором Ей что-то чудное гласит; Из блюда, полного водою, Выходят кольца чередою; И вынулось колечко ей Под песенку старинных дней:
 "Там мужички-то все богаты, Гребут лопатой серебро; Кому поем, тому добро И слава!" Но сулит утраты Сей песни жалостный напев; Милей кошурка сердцу дев. (29)
 	 IX.
 Морозна ночь; все небо ясно; Светил небесных дивный хор Течет так тихо, так согласно... Татьяна на широкий двор В открытом платьице выходит, На месяц зеркало наводит; Но в темном зеркале одна Дрожит печальная луна... Чу... снег хрустит... прохожий; дева К нему на цыпочках летит И голосок ее звучит Нежней свирельного напева:
 Как ваше имя? (30) Смотрит он И отвечает: Агафон.
 	 X.
 Татьяна, по совету няни Сбираясь ночью ворожить, Тихонько приказала в бане На два прибора стол накрыть; Но стало страшно вдруг Татьяне... И я - при мысли о Светлане Мне стало страшно - так и быть... С Татьяной нам не ворожить. Татьяна поясок шелковый Сняла, разделась и в постель Легла. Над нею вьется Лель, А под подушкою пуховой Девичье зеркало лежит. Утихло все. Татьяна спит.
 	 XI.
 И снится чудный сон Татьяне. Ей снится, будто бы она Идет по снеговой поляне, Печальной мглой окружена; В сугробах снежных перед нею Шумит, клубит волной своею Кипучий, темный и седой Поток, не скованный зимой; Две жордочки, склеены льдиной, Дрожащий, гибельный мосток, Положены через поток: И пред шумящею пучиной, Недоумения полна, Остановилася она.
 	 XII.
 Как на досадную разлуку, Татьяна ропщет на ручей; Не видит никого, кто руку С той стороны подал бы ей; Но вдруг сугроб зашевелился, И кто ж из-под него явился? Большой, взъерошенный медведь; Татьяна ах! а он реветь, И лапу с острыми когтями Ей протянул; она скрепясь Дрожащей ручкой оперлась И боязливыми шагами Перебралась через ручей; Пошла - и что ж? медведь за ней!
 	 XIII.
 Она, взглянуть назад не смея, Поспешный ускоряет шаг; Но от косматого лакея Не может убежать никак; Кряхтя, валит медведь несносный; Пред ними лес; недвижны сосны В своей нахмуренной красе; Отягчены их ветви все Клоками снега; сквозь вершины Осин, берез и лип нагих Сияет луч светил ночных; Дороги нет; кусты, стремнины Метелью все занесены, Глубоко в снег погружены.
 	 XIV.
 Татьяна в лес; медведь за нею; Снег рыхлый по колено ей; То длинный сук ее за шею Зацепит вдруг, то из ушей Златые серьги вырвет силой; То в хрупком снеге с ножки милой Увязнет мокрый башмачок; То выронит она платок; Поднять ей некогда; боится, Медведя слышит за собой, И даже трепетной рукой Одежды край поднять стыдится; Она бежит, он все вослед: И сил уже бежать ей нет.
 	 XV.
 Упала в снег; медведь проворно Ее хватает и несет; Она бесчувственно-покорна, Не шевельнется, не дохнет; Он мчит ее лесной дорогой; Вдруг меж дерев шалаш убогой; Кругом все глушь; отвсюду он Пустынным снегом занесен, И ярко светится окошко, И в шалаше и крик, и шум; Медведь промолвил: здесь мой кум: Погрейся у него немножко! И в сени прямо он идет, И на порог ее кладет.
 	 XVI.
 Опомнилась, глядит Татьяна: Медведя нет; она в сенях; За дверью крик и звон стакана, Как на больших похоронах; Не видя тут ни капли толку, Глядит она тихонько в щелку, И что же видит?.. за столом Сидят чудовища кругом: Один в рогах с собачьей мордой, Другой с петушьей головой, Здесь ведьма с козьей бородой, Тут остов чопорный и гордый, Там карла с хвостиком, а вот Полу-журавль и полу-кот.
 	 XVII.
 Еще страшней, еще чуднее: Вот рак верьхом на пауке, Вот череп на гусиной шее Вертится в красном колпаке, Вот мельница вприсядку пляшет И крыльями трещит и машет: Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, Людская молвь и конский топ! (31) Но что подумала Татьяна, Когда узнала меж гостей Того, кто мил и страшен ей, Героя нашего романа! Онегин за столом сидит И в дверь украдкою глядит.
 	 XVIII.
 Он знак подаст: и все хлопочут; Он пьет: все пьют и все кричат; Он засмеется: все хохочут; Нахмурит брови: все молчат; Он там хозяин, это ясно: И Тане уж не так ужасно, И любопытная теперь Немного растворила дверь... Вдруг ветер дунул, загашая Огонь светильников ночных; Смутилась шайка домовых; Онегин, взорами сверкая, Из-за стола гремя встает; Все встали; он к дверям идет.
 	 XIX.
 И страшно ей; и торопливо Татьяна силится бежать: Нельзя никак; нетерпеливо Метаясь, хочет закричать: Не может; дверь толкнул Евгений: И взорам адских привидений Явилась дева; ярый смех Раздался дико; очи всех, Копыта, хоботы кривые, Хвосты хохлатые, клыки, Усы, кровавы языки, Рога и пальцы костяные, Все указует на нее, И все кричат: мое! мое!
 	 XX.

 Мое! - сказал Евгений грозно, И шайка вся сокрылась вдруг; Осталася во тьме морозной. Младая дева с ним сам-друг; Онегин тихо увлекает (32) Татьяну в угол и слагает Ее на шаткую скамью И клонит голову свою К ней на плечо; вдруг Ольга входит, За нею Ленской; свет блеснул; Онегин руку замахнул, И дико он очами бродит, И незваных гостей бранит; Татьяна чуть жива лежит.
 	 XXI.
 Спор громче, громче; вдруг Евгений Хватает длинный нож, и вмиг Повержен Ленской; страшно тени Сгустились; нестерпимый крик Раздался... хижина шатнулась... И Таня в ужасе проснулась... Глядит, уж в комнате светло; В окне сквозь мерзлое стекло Зари багряный луч играет; Дверь отворилась. Ольга к ней, Авроры северной алей И легче ласточки, влетает; "Ну, - говорит, - скажи ж ты мне, Кого ты видела во сне?"
 	 XXII.
 Но та, сестры не замечая, В постеле с книгою лежит, За листом лист перебирая, И ничего не говорит. Хоть не являла книга эта Ни сладких вымыслов поэта, Ни мудрых истин, ни картин; Но ни Виргилий, ни Расин, Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, Ни даже Дамских Мод Журнал Так никого не занимал: То был, друзья, Мартын Задека, (33)
	Глава халдейских мудрецов, Гадатель, толкователь снов.
 	 XXIII.
 Сие глубокое творенье Завез кочующий купец Однажды к ним в уединенье И для Татьяны наконец Его с разрозненной Мальвиной Он уступил за три с полтиной, В придачу взяв еще за них Собранье басен площадных, Грамматику, две Петриады, Да Мармонтеля третий том. Мартин Задека стал потом Любимец Тани... Он отрады Во всех печалях ей дарит И безотлучно с нею спит.
 	 XXIV.
 Ее тревожит сновиденье. Не зная, как его понять, Мечтанья страшного значенье Татьяна хочет отыскать. Татьяна в оглавленье кратком Находит азбучным порядком Слова: бор, буря, ведьма, ель, Еж, мрак, мосток, медведь, мятель И прочая. Ее сомнений Мартын Задека не решит; Но сон зловещий ей сулит Печальных много приключений. Дней несколько она потом Все беспокоилась о том.
 	 XXV.
 Но вот багряною рукою (34) Заря от утренних долин Выводит с солнцем за собою Веселый праздник имянин. С утра дом Лариных гостями Весь полон; целыми семьями Соседи съехались в возках, В кибитках, в бричках и в санях. В передней толкотня, тревога; В гостиной встреча новых лиц, Лай мосек, чмоканье девиц, Шум, хохот, давка у порога, Поклоны, шарканье гостей, Кормилиц крик и плач детей.
 	 XXVI.
 С своей супругою дородной Приехал толстый Пустяков; Гвоздин, хозяин превосходный, Владелец нищих мужиков; Скотинины, чета седая, С детьми всех возрастов, считая От тридцати до двух годов; Уездный франтик Петушков, Мой брат двоюродный, Буянов, В пуху, в картузе с козырьком (35) (Как вам, конечно, он знаком), И отставной советник Флянов, Тяжелый сплетник, старый плут, Обжора, взяточник и шут.
 	 XXVII.
 С семьей Панфила Харликова Приехал и мосье Трике, Остряк, недавно из Тамбова, В очках и в рыжем парике. Как истинный француз, в кармане Трике привез куплет Татьяне На голос, знаемый детьми:
 Rйveillez-vous, belle endormie. Меж ветхих песен альманаха Был напечатан сей куплет; Трике, догадливый поэт, Его на свет явил из праха, И смело вместо belle Nina Поставил belle Tatiana.
 	 XXVIII.
 И вот из ближнего посада Созревших барышень кумир, Уездных матушек отрада, Приехал ротный командир; Вошел... Ах, новость, да какая! Музыка будет полковая! Полковник сам ее послал. Какая радость: будет бал! Девчонки прыгают заране; (36) Но кушать подали. Четой Идут за стол рука с рукой. Теснятся барышни к Татьяне; Мужчины против; и, крестясь, Толпа жужжит, за стол садясь.
 	 XXIX.
 На миг умолкли разговоры; Уста жуют. Со всех сторон Гремят тарелки и приборы Да рюмок раздается звон. Но вскоре гости понемногу Подъемлют общую тревогу. Никто не слушает, кричат, Смеются, спорят и пищат. Вдруг двери настежь. Ленской входит, И с ним Онегин. "Ах, творец! - Кричит хозяйка: - Наконец!" Теснятся гости, всяк отводит Приборы, стулья поскорей; Зовут, сажают двух друзей.
 	 XXX.
 Сажают прямо против Тани, И, утренней луны бледней И трепетней гонимой лани, Она темнеющих очей Не подымает: пышет бурно В ней страстный жар; ей душно, дурно; Она приветствий двух друзей Не слышит, слезы из очей Хотят уж капать; уж готова Бедняжка в обморок упасть; Но воля и рассудка власть Превозмогли. Она два слова Сквозь зубы молвила тишком И усидела за столом.
 	 XXXI.
 Траги-нервических явлений, Девичьих обмороков, слез Давно терпеть не мог Евгений: Довольно их он перенес. Чудак, попав на пир огромный, Уж был сердит. Но, девы томной Заметя трепетный порыв, С досады взоры опустив, Надулся он и, негодуя, Поклялся Ленского взбесить И уж порядком отомстить. Теперь, заране торжествуя, Он стал чертить в душе своей Каррикатуры всех гостей.
 	 XXXII.
 Конечно, не один Евгений Смятенье Тани видеть мог; Но целью взоров и суждений В то время жирный был пирог (К несчастию, пересоленный) Да вот в бутылке засмоленной, Между жарким и блан-манже, Цимлянское несут уже; За ним строй рюмок узких, длинных, Подобно талии твоей, Зизи, кристал души моей, Предмет стихов моих невинных, Любви приманчивый фиял, Ты, от кого я пьян бывал!
 	 XXXIII.
 Освободясь от пробки влажной, Бутылка хлопнула; вино Шипит; и вот с осанкой важной, Куплетом мучимый давно, Трике встает; пред ним собранье Хранит глубокое молчанье. Татьяна чуть жива; Трике, К ней обратясь с листком в руке, Запел, фальшивя. Плески, клики Его приветствуют. Она Певцу присесть принуждена; Поэт же скромный, хоть великий, Ее здоровье первый пьет И ей куплет передает.
 	 XXXIV.
 Пошли приветы, поздравленья; Татьяна всех благодарит. Когда же дело до Евгенья Дошло, то девы томный вид, Ее смущение, усталость В его душе родили жалость: Он молча поклонился ей, Но как-то взор его очей Был чудно нежен. Оттого ли, Что он и вправду тронут был, Иль он, кокетствуя, шалил, Невольно ль иль из доброй воли, Но взор сей нежность изъявил: Он сердце Тани оживил.
 	 XXXV.
 Гремят отдвинутые стулья; Толпа в гостиную валит: Так пчел из лакомого улья На ниву шумный рой летит. Довольный праздничным обедом Сосед сопит перед соседом; Подсели дамы к камельку; Девицы шепчут в уголку; Столы зеленые раскрыты: Зовут задорных игроков Бостон и ломбер стариков, И вист, доныне знаменитый, Однообразная семья, Все жадной скуки сыновья.
 	 XXXVI.
 Уж восемь робертов сыграли Герои виста; восемь раз Они места переменяли; И чай несут. Люблю я час Определять обедом, чаем И ужином. Мы время знаем В деревне без больших сует: Желудок - верный наш брегет; И к стате я замечу в скобках, Что речь веду в моих строфах Я столь же часто о пирах, О разных кушаньях и пробках, Как ты, божественный Омир, Ты, тридцати веков кумир!

 XXXVII. XXXVIII. XXXIX.
 Но чай несут: девицы чинно Едва за блюдечки взялись, Вдруг из-за двери в зале длинной Фагот и флейта раздались. Обрадован музыки громом, Оставя чашку чаю с ромом, Парис окружных городков, Подходит к Ольге Петушков, К Татьяне Ленский; Харликову, Невесту переспелых лет, Берет тамбовский мой поэт, Умчал Буянов Пустякову, И в залу высыпали все, И бал блестит во всей красе.
 	 XL.
 В начале моего романа (Смотрите первую тетрадь) Хотелось вроде мне Альбана Бал петербургский описать; Но, развлечен пустым мечтаньем, Я занялся воспоминаньем О ножках мне знакомых дам. По вашим узеньким следам, О ножки, полно заблуждаться! С изменой юности моей Пора мне сделаться умней, В делах и в слоге поправляться, И эту пятую тетрадь От отступлений очищать.
 	 XLI.
 Однообразный и безумный, Как вихорь жизни молодой, Кружится вальса вихорь шумный; Чета мелькает за четой. К минуте мщенья приближаясь, Онегин, втайне усмехаясь, Подходит к Ольге. Быстро с ней Вертится около гостей, Потом на стул ее сажает, Заводит речь о том, о сем; Спустя минуты две потом Вновь с нею вальс он продолжает; Все в изумленье. Ленский сам Не верит собственным глазам.
 	 XLII.
 Мазурка раздалась. Бывало, Когда гремел мазурки гром, В огромной зале все дрожало, Паркет трещал под каблуком, Тряслися, дребезжали рамы; Теперь не то: и мы, как дамы, Скользим по лаковым доскам. Но в городах, по деревням Еще мазурка сохранила Первоначальные красы: Припрыжки, каблуки, усы Все те же: их не изменила Лихая мода, наш тиран, Недуг новейших россиян.
 	 XLIII. XLIV.
 Буянов, братец мой задорный, К герою нашему подвел Татьяну с Ольгою; проворно Онегин с Ольгою пошел; Ведет ее, скользя небрежно, И наклонясь ей шепчет нежно Какой-то пошлый мадригал, И руку жмет - и запылал В ее лице самолюбивом Румянец ярче. Ленской мой Все видел: вспыхнул, сам не свой; В негодовании ревнивом Поэт конца мазурки ждет И в котильон ее зовет.
 	 XLV.
 Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? Да Ольга слово уж дала Онегину. О боже, боже! Что слышит он? Она могла... Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, Кокетка, ветреный ребенок! Уж хитрость ведает она, Уж изменять научена! Не в силах Ленской снесть удара; Проказы женские кляня, Выходит, требует коня И скачет. Пистолетов пара, Две пули - больше ничего - Вдруг разрешат судьбу его.

	ГЛАВА ШЕСТАЯ 	La sotto i giorni nubilosi e brevi, Nasce una gente a cui 'l morir non dole. 				 Petr.
 	 I.
 Заметив, что Владимир скрылся, Онегин, скукой вновь гоним, Близ Ольги в думу погрузился, Довольный мщением своим. За ним и Олинька зевала, Глазами Ленского искала, И бесконечный котильон Ее томил, как тяжкий сон. Но кончен он. Идут за ужин. Постели стелют; для гостей Ночлег отводят от сеней До самой девичьи. Всем нужен Покойный сон. Онегин мой Один уехал спать домой.
 	 II.
 Все успокоилось: в гостиной Храпит тяжелый Пустяков С своей тяжелой половиной. Гвоздин, Буянов, Петушков И Флянов, не совсем здоровый, На стульях улеглись в столовой, А на полу мосье Трике, В фуфайке, в старом колпаке. Девицы в комнатах Татьяны И Ольги все объяты сном. Одна, печальна под окном Озарена лучом Дианы, Татьяна бедная не спит И в поле темное глядит.
 	 III.
 Его нежданным появленьем, Мгновенной нежностью очей И странным с Ольгой поведеньем До глубины души своей Она проникнута; не может Никак понять его; тревожит Ее ревнивая тоска, Как будто хладная рука Ей сердце жмет, как будто бездна Под ней чернеет и шумит... "Погибну", Таня говорит, "Но гибель от него любезна. Я не ропщу: зачем роптать? Не может он мне счастья дать".
 	 IV.
 Вперед, вперед, моя исторья! Лицо нас новое зовет. В пяти верстах от Красногорья, Деревни Ленского, живет И здравствует еще доныне В философической пустыне Зарецкий, некогда буян, Картежной шайки атаман,
	Глава повес, трибун трактирный, Теперь же добрый и простой Отец семейства холостой, Надежный друг, помещик мирный И даже честный человек: Так исправляется наш век!
 	 V.
 Бывало, льстивый голос света В нем злую храбрость выхвалял: Он, правда, в туз из пистолета В пяти саженях попадал, И то сказать, что и в сраженьи Раз в настоящем упоеньи Он отличился, смело в грязь С коня калмыцкого свалясь, Как зюзя пьяный, и французам Достался в плен: драгой залог! Новейший Регул, чести бог, Готовый вновь предаться узам, Чтоб каждый вечер у Вери (37) В долг осушать бутылки три.
 	 VI.
 Бывало, он трунил забавно, Умел морочить дурака И умного дурачить славно, Иль явно, иль исподтишка, Хоть и ему иные штуки Не проходили без науки, Хоть иногда и сам в просак Он попадался, как простак Умел он весело поспорить, Остро и тупо отвечать, Порой рассчетливо смолчать, Порой рассчетливо повздорить, Друзей поссорить молодых И на барьер поставить их,
 	 VII.
 Иль помириться их заставить, Дабы позавтракать втроем, И после тайно обесславить Веселой шуткою, враньем.
 Sed alia tempora! Удалость (Как сон любви, другая шалость) Проходит с юностью живой. Как я сказал, Зарецкий мой, Под сень черемух и акаций От бурь укрывшись наконец, Живет, как истинный мудрец, Капусту садит, как Гораций, Разводит уток и гусей И учит азбуке детей.
 	 VIII.
 Он был не глуп; и мой Евгений, Не уважая сердца в нем, Любил и дух его суждений, И здравый толк о том, о сем. Он с удовольствием, бывало, Видался с ним, и так нимало Поутру не был удивлен, Когда его увидел он. Тот после первого привета, Прервав начатый разговор, Онегину, осклабя взор, Вручил записку от поэта. К окну Онегин подошел И про себя ее прочел.
 	 IX.
 То был приятный, благородный, Короткий вызов иль картель: Учтиво, с ясностью холодной Звал друга Ленский на дуэль. Онегин с первого движенья, К послу такого порученья Оборотясь, без лишних слов Сказал, что он всегда готов. Зарецкий встал без объяснений; Остаться доле не хотел, Имея дома много дел, И тотчас вышел; но Евгений Наедине с своей душой Был недоволен сам с собой.
 	 X.
 И поделом: в разборе строгом, На тайный суд себя призвав, Он обвинял себя во многом: Во-первых, он уж был неправ, Что над любовью робкой, нежной Так подшутил вечор небрежно. А во-вторых: пускай поэт Дурачится; в осьмнадцать лет Оно простительно. Евгений, Всем сердцем юношу любя, Был должен оказать себя Не мячиком предрассуждений, Не пылким мальчиком, бойцом, Но мужем с честью и умом.
 	 XI.
 Он мог бы чувства обнаружить, А не щетиниться, как зверь; Он должен был обезоружить Младое сердце. "Но теперь Уж поздно; время улетело... К тому ж - он мыслит - в это дело Вмешался старый дуэлист; Он зол, он сплетник, он речист... Конечно, быть должно презренье Ценой его забавных слов, Но шопот, хохотня глупцов..." И вот общественное мненье! (38) Пружина чести, наш кумир! И вот на чем вертится мир!
 	 XII.
 Кипя враждой нетерпеливой, Ответа дома ждет поэт; И вот сосед велеречивый Привез торжественно ответ. Теперь ревнивцу то-то праздник! Он все боялся, чтоб проказник Не отшутился как-нибудь, Уловку выдумав и грудь Отворотив от пистолета. Теперь сомненья решены: Они на мельницу должны Приехать завтра до рассвета, Взвести друг на друга курок И метить в ляжку иль в висок.
 	 XIII.
 Решась кокетку ненавидеть, Кипящий Ленский не хотел Пред поединком Ольгу видеть, На солнце, на часы смотрел, Махнул рукою напоследок - И очутился у соседок. Он думал Олиньку смутить Своим приездом поразить; Не тут-то было: как и прежде, На встречу бедного певца Прыгнула Олинька с крыльца, Подобно ветреной надежде, Резва, беспечна, весела, Ну точно так же, как была.
 	 XIV.
 "Зачем вечор так рано скрылись?" Был первый Олинькин вопрос. Все чувства в Ленском помутились, И молча он повесил нос. Исчезла ревность и досада Пред этой ясностию взгляда, Пред этой нежной простотой, Пред этой резвою душой!.. Он смотрит в сладком умиленье; Он видит: он еще любим; Уж он раскаяньем томим, Готов просить у ней прощенье, Трепещет, не находит слов, Он счастлив, он почти здоров...
 	XV. XVI. XVII.
 И вновь задумчивый, унылый Пред милой Ольгою своей, Владимир не имеет силы Вчерашний день напомнить ей; Он мыслит: "буду ей спаситель. Не потерплю, чтоб развратитель Огнем и вздохов и похвал Младое сердце искушал; Чтоб червь презренный, ядовитый Точил лилеи стебелек; Чтобы двухутренний цветок Увял еще полураскрытый". Все это значило, друзья: С приятелем стреляюсь я.
 	 XVIII.
 Когда б он знал, какая рана Моей Татьяны сердце жгла! Когда бы ведала Татьяна, Когда бы знать она могла, Что завтра Ленский и Евгений Заспорят о могильной сени; Ах, может быть, ее любовь Друзей соединила б вновь! Но этой страсти и случайно Еще никто не открывал. Онегин обо всем молчал; Татьяна изнывала тайно; Одна бы няня знать могла, Да недогадлива была.
 	 XIX.
 Весь вечер Ленский был рассеян, То молчалив, то весел вновь; Но тот, кто музою взлелеян, Всегда таков: нахмуря бровь, Садился он за клавикорды И брал на них одни аккорды, То, к Ольге взоры устремив, Шептал: не правда ль? я счастлив. Но поздно; время ехать. Сжалось В нем сердце, полное тоской; Прощаясь с девой молодой, Оно как будто разрывалось. Она глядит ему в лицо. "Что с вами?" - Так. - И на крыльцо.
 	 XX.
 Домой приехав, пистолеты Он осмотрел, потом вложил Опять их в ящик и, раздетый, При свечке, Шиллера раскрыл; Но мысль одна его объемлет; В нем сердце грустное не дремлет: С неизъяснимою красой Он видит Ольгу пред собой. Владимир книгу закрывает, Берет перо; его стихи, Полны любовной чепухи, Звучат и льются. Их читает Он вслух, в лирическом жару, Как Дельвиг пьяный на пиру.
 	 XXI.
 Стихи на случай сохранились; Я их имею; вот они: "Куда, куда вы удалились, Весны моей златые дни? Что день грядущий мне готовит? Его мой взор напрасно ловит, В глубокой мгле таится он. Нет нужды; прав судьбы закон. Паду ли я, стрелой пронзенный, Иль мимо пролетит она, Все благо: бдения и сна Приходит час определенный, Благословен и день забот, Благословен и тьмы приход!
 	 XXII.
 "Блеснет заутра луч денницы И заиграет яркий день; А я - быть может, я гробницы Сойду в таинственную сень, И память юного поэта Поглотит медленная Лета, Забудет мир меня; но ты Придешь ли, дева красоты, Слезу пролить над ранней урной И думать: он меня любил, Он мне единой посвятил Рассвет печальный жизни бурной!.. Сердечный друг, желанный друг, Приди, приди: я твой супруг!.."
 	 XXIII.
 Так он писал темно и вяло (Что романтизмом мы зовем, Хоть романтизма тут ни мало Не вижу я; да что нам в том?) И наконец перед зарею, Склонясь усталой головою, На модном слове идеал Тихонько Ленский задремал; Но только сонным обаяньем Он позабылся, уж сосед В безмолвный входит кабинет И будит Ленского воззваньем: "Пора вставать: седьмой уж час. Онегин верно ждет уж нас".
 	 XXIV.
 Но ошибался он: Евгений Спал в это время мертвым сном. Уже редеют ночи тени И встречен Веспер петухом; Онегин спит себе глубоко. Уж солнце катится высоко И перелетная метель Блестит и вьется; но постель Еще Евгений не покинул, Еще над ним летает сон. Вот наконец проснулся он И полы завеса раздвинул; Глядит - и видит, что пора Давно уж ехать со двора.
 	 XXV.
 Он поскорей звонит. Вбегает К нему слуга француз Гильо, Халат и туфли предлагает И подает ему белье. Спешит Онегин одеваться, Слуге велит приготовляться С ним вместе ехать и с собой Взять также ящик боевой. Готовы санки беговые. Он сел, на мельницу летит. Примчались. Он слуге велит
 Лепажа (39) стволы роковые Нести за ним, а лошадям Отъехать в поле к двум дубкам.
 	 XXVI.
 Опершись на плотину, Ленский Давно нетерпеливо ждал; Меж тем, механик деревенский, Зарецкий жорнов осуждал. "Но где же, - молвил с изумленьем Зарецкий, - где ваш секундант?" В дуэлях классик и педант, Любил методу он из чувства, И человека растянуть Он позволял - не как-нибудь, Но в строгих правилах искусства, По всем преданьям старины (Что похвалить мы в нем должны).
 	 XXVII.
 "Мой секундант? - сказал Евгений, - Вот он: мой друг, monsieur Guillot. Я не предвижу возражений На представление мое: Хоть человек он неизвестный, Но уж конечно малый честный". Зарецкий губу закусил. Онегин Ленского спросил: "Что ж, начинать?" - Начнем, пожалуй, - Сказал Владимир. И пошли За мельницу. Пока вдали Зарецкий наш и честный малой Вступили в важный договор, Враги стоят, потупя взор.
 	 XXVIII.
 Враги! Давно ли друг от друга Их жажда крови отвела? Давно ль они часы досуга, Трапезу, мысли и дела Делили дружно? Ныне злобно, Врагам наследственным подобно, Как в страшном, непонятном сне, Они друг другу в тишине Готовят гибель хладнокровно... Не засмеяться ли им, пока Не обагрилась их рука, Не разойтиться ль полюбовно?.. Но дико светская вражда Боится ложного стыда.
 	 XXIX.
 Вот пистолеты уж блеснули, Гремит о шомпол молоток. В граненый ствол уходят пули, И щелкнул в первый раз курок. Вот порох струйкой сероватой На полок сыплется. Зубчатый, Надежно ввинченный кремень Взведен еще. За ближний пень Становится Гильо смущенный. Плащи бросают два врага. Зарецкий тридцать два шага Отмерял с точностью отменной, Друзей развел по крайний след, И каждый взял свой пистолет.
 	 XXX.
 "Теперь сходитесь". 			 Хладнокровно, Еще не целя, два врага Походкой твердой, тихо, ровно Четыре перешли шага, Четыре смертные ступени. Свой пистолет тогда Евгений, Не преставая наступать, Стал первый тихо подымать. Вот пять шагов еще ступили, И Ленский, жмуря левый глаз, Стал также целить - но как раз Онегин выстрелил... Пробили Часы урочные: поэт Роняет, молча, пистолет,
 	 XXXI.
 На грудь кладет тихонько руку И падает. Туманный взор Изображает смерть, не муку. Так медленно по скату гор, На солнце искрами блистая, Спадает глыба снеговая. Мгновенным холодом облит, Онегин к юноше спешит, Глядит, зовет его... напрасно: Его уж нет. Младой певец Нашел безвременный конец! Дохнула буря, цвет прекрасный Увял на утренней заре, Потух огонь на алтаре!..
 	 XXXII.
 Недвижим он лежал, и странен Был томный вид его чела. Под грудь он был навылет ранен; Дымясь, из раны кровь текла. Тому назад одно мгновенье В сем сердце билось вдохновенье, Вражда, надежда и любовь, Играла жизнь, кипела кровь: Теперь, как в доме опустелом, Все в нем и тихо и темно; Замолкло навсегда оно. Закрыты ставни, окны мелом Забелены. Хозяйки нет. А где, бог весть. Пропал и след.
 	 XXXIII.
 Приятно дерзкой эпиграммой Взбесить оплошного врага; Приятно зреть, как он, упрямо Склонив бодливые рога, Невольно в зеркало глядится И узнавать себя стыдится; Приятней, если он, друзья, Завоет сдуру: это я! Еще приятнее в молчанье Ему готовить честный гроб И тихо целить в бледный лоб На благородном расстоянье; Но отослать его к отцам Едва ль приятно будет вам.
 	 XXXIV.
 Что ж, если вашим пистолетом Сражен приятель молодой, Нескромным взглядом, иль ответом, Или безделицей иной Вас оскорбивший за бутылкой, Иль даже сам в досаде пылкой Вас гордо вызвавший на бой, Скажите: вашею душой Какое чувство овладеет, Когда недвижим, на земле Пред вами с смертью на челе, Он постепенно костенеет, Когда он глух и молчалив На ваш отчаянный призыв?
 	 XXXV.
 В тоске сердечных угрызений, Рукою стиснув пистолет, Глядит на Ленского Евгений. "Ну, что ж? убит", - решил сосед. Убит!.. Сим страшным восклицаньем Сражен, Онегин с содроганьем Отходит и людей зовет. Зарецкий бережно кладет На сани труп оледенелый; Домой везет он страшный клад. Почуя мертвого, храпят И бьются кони, пеной белой Стальные мочат удила, И полетели как стрела.
 	 XXXVI.
 Друзья мои, вам жаль поэта: Во цвете радостных надежд, Их не свершив еще для света, Чуть из младенческих одежд, Увял! Где жаркое волненье, Где благородное стремленье И чувств, и мыслей молодых, Высоких, нежных, удалых? Где бурные любви желанья, И жажда знаний и труда, И страх порока и стыда, И вы, заветные мечтанья, Вы, призрак жизни неземной, Вы, сны поэзии святой!
 	 XXXVII.
 Быть может, он для блага мира Иль хоть для славы был рожден; Его умолкнувшая лира Гремучий, непрерывный звон В веках поднять могла. Поэта, Быть может, на ступенях света Ждала высокая ступень. Его страдальческая тень, Быть может, унесла с собою Святую тайну, и для нас Погиб животворящий глас, И за могильною чертою К ней не домчится гимн времен, Благословение племен.
 	 XXXVIII. XXXIX.
 А может быть и то: поэта Обыкновенный ждал удел. Прошли бы юношества лета: В нем пыл души бы охладел. Во многом он бы изменился, Расстался б с музами, женился, В деревне счастлив и рогат Носил бы стеганый халат; Узнал бы жизнь на самом деле, Подагру б в сорок лет имел, Пил, ел, скучал, толстел, хирел, И наконец в своей постеле Скончался б посреди детей, Плаксивых баб и лекарей.
 	 XL.
 Но что бы ни было, читатель, Увы, любовник молодой, Поэт, задумчивый мечтатель, Убит приятельской рукой! Есть место: влево от селенья Где жил питомец вдохновенья, Две сосны корнями срослись; Под ними струйки извились Ручья соседственной долины. Там пахарь любит отдыхать, И жницы в волны погружать Приходят звонкие кувшины; Там у ручья в тени густой Поставлен памятник простой.
 	 XLI.
 Под ним (как начинает капать Весенний дождь на злак полей) Пастух, плетя свой пестрый лапоть, Поет про волжских рыбарей; И горожанка молодая, В деревне лето провождая, Когда стремглав верхом она Несется по полям одна, Коня пред ним остановляет, Ремянный повод натянув, И, флер от шляпы отвернув, Глазами беглыми читает Простую надпись - и слеза Туманит нежные глаза.
 	 XLII.
 И шагом едет в чистом поле, В мечтанья погрузясь, она; Душа в ней долго поневоле Судьбою Ленского полна; И мыслит: "что-то с Ольгой стало? В ней сердце долго ли страдало, Иль скоро слез прошла пора? И где теперь ее сестра? И где ж беглец людей и света, Красавиц модных модный враг, Где этот пасмурный чудак, Убийца юного поэта?" Со временем отчет я вам Подробно обо всем отдам,
 	 XLIII.
 Но не теперь. Хоть я сердечно Люблю героя моего, Хоть возвращусь к нему конечно, Но мне теперь не до него. Лета к суровой прозе клонят, Лета шалунью рифму гонят, И я - со вздохом признаюсь - За ней ленивей волочусь. Перу старинной нет охоты Марать летучие листы; Другие, хладные мечты, Другие, строгие заботы И в шуме света, и в тиши Тревожат сон моей души.
 	 XLIV.
 Познал я глас иных желаний, Познал я новую печаль; Для первых нет мне упований, А старой мне печали жаль. Мечты, мечты! где ваша сладость? Где, вечная к ней рифма, младость? Ужель и вправду наконец Увял, увял ее венец? Ужель и впрямь и в самом деле Без элегических затей Весна моих промчалась дней (Что я шутя твердил доселе)? И ей ужель возврата нет? Ужель мне скоро тридцать лет?
 	 XLV.
 Так, полдень мой настал, и нужно Мне в том сознаться, вижу я. Но так и быть: простимся дружно, О юность легкая моя! Благодарю за наслажденья, За грусть, за милые мученья, За шум, за бури, за пиры, За все, за все твои дары; Благодарю тебя. Тобою, Среди тревог и в тишине, Я насладился... и вполне; Довольно! С ясною душою Пускаюсь ныне в новый путь От жизни прошлой отдохнуть.
 	 XLVI.
 Дай оглянусь. Простите ж, сени, Где дни мои текли в глуши, Исполнены страстей и лени И снов задумчивой души. А ты, младое вдохновенье, Волнуй мое воображенье, Дремоту сердца оживляй, В мой угол чаще прилетай, Не дай остыть душе поэта, Ожесточиться, очерстветь И наконец окаменеть В мертвящем упоенье света, В сем омуте, где с вами я Купаюсь, милые друзья! (40)

	ГЛАВА СЕДЬМАЯ 	 Москва, России дочь любима, 	 Где равную тебе сыскать? 		 Дмитриев
 	 Как не любить родной Москвы? 		 Баратынский
 Гоненье на Москву! что значит видеть свет! 	 Где ж лучше? 			 Где нас нет. 		 Грибоедов
 	 I.
 Гонимы вешними лучами, С окрестных гор уже снега Сбежали мутными ручьями На потопленные луга. Улыбкой ясною природа Сквозь сон встречает утро года; Синея блещут небеса. Еще прозрачные, леса Как будто пухом зеленеют. Пчела за данью полевой Летит из кельи восковой. Долины сохнут и пестреют; Стада шумят, и соловей Уж пел в безмолвии ночей.
 	 II.
 Как грустно мне твое явленье, Весна, весна! пора любви! Какое томное волненье В моей душе, в моей крови! С каким тяжелым умиленьем Я наслаждаюсь дуновеньем В лицо мне веющей весны На лоне сельской тишины! Или мне чуждо наслажденье, И все, что радует, живит, Все, что ликует и блестит, Наводит скуку и томленье На душу мертвую давно, И все ей кажется темно?
 	 III.
 Или, не радуясь возврату Погибших осенью листов, Мы помним горькую утрату, Внимая новый шум лесов; Или с природой оживленной Сближаем думою смущенной Мы увяданье наших лет, Которым возрожденья нет? Быть может, в мысли к нам приходит Средь поэтического сна Иная, старая весна И в трепет сердце нам приводит Мечтой о дальней стороне, О чудной ночи, о луне...
 	 IV.
 Вот время: добрые ленивцы, Эпикурейцы-мудрецы, Вы, равнодушные счастливцы, Вы, школы Левшина (41) птенцы, Вы, деревенские Приамы, И вы, чувствительные дамы, Весна в деревню вас зовет, Пора тепла, цветов, работ, Пора гуляний вдохновенных И соблазнительных ночей. В поля, друзья! скорей, скорей, В каретах, тяжко нагруженных, На долгих или на почтовых Тянитесь из застав градских.
 	 V.
 И вы, читатель благосклонный, В своей коляске выписной Оставьте град неугомонный, Где веселились вы зимой; С моею музой своенравной Пойдемте слушать шум дубравный Над безыменною рекой В деревне, где Евгений мой, Отшельник праздный и унылый, Еще недавно жил зимой В соседстве Тани молодой, Моей мечтательницы милой; Но где его теперь уж нет... Где грустный он оставил след.
 	 VI.
 Меж гор, лежащих полукругом, Пойдем туда, где ручеек Виясь бежит зеленым лугом К реке сквозь липовый лесок. Там соловей, весны любовник, Всю ночь поет; цветет шиповник, И слышен говор ключевой, - Там виден камень гробовой В тени двух сосен устарелых. Пришельцу надпись говорит: "Владимир Ленской здесь лежит, Погибший рано смертью смелых, В такой-то год, таких-то лет. Покойся, юноша-поэт!"
 	 VII.
 На ветви сосны преклоненной, Бывало, ранний ветерок Над этой урною смиренной Качал таинственный венок. Бывало, в поздние досуги Сюда ходили две подруги. И на могиле при луне, Обнявшись, плакали оне. Но ныне... памятник унылый Забыт. К нему привычный след Заглох. Венка на ветви нет; Один, под ним, седой и хилый Пастух по-прежнему поет И обувь бедную плетет.
 	 VIII. IX. X.
 Мой бедный Ленской! изнывая, Не долго плакала она. Увы! невеста молодая Своей печали неверна. Другой увлек ее вниманье, Другой успел ее страданье Любовной лестью усыпить, Улан умел ее пленить, Улан любим ее душою... И вот уж с ним пред алтарем Она стыдливо под венцом Стоит с поникшей головою, С огнем в потупленных очах, С улыбкой легкой на устах.
 	 XI.
 Мой бедный Ленской! за могилой В пределах вечности глухой Смутился ли, певец унылый, Измены вестью роковой, Или над Летой усыпленный Поэт, бесчувствием блаженный, Уж не смущается ничем, И мир ему закрыт и нем?.. Так! равнодушное забвенье За гробом ожидает нас. Врагов, друзей, любовниц глас Вдруг молкнет. Про одно именье Наследников сердитый хор Заводит непристойный спор.
 	 XII.
 И скоро звонкий голос Оли В семействе Лариных умолк. Улан, своей невольник доли, Был должен с нею ехать в полк. Слезами горько обливаясь, Старушка, с дочерью прощаясь, Казалось, чуть жива была, Но Таня плакать не могла; Лишь смертной бледностью покрылось Ее печальное лицо. Когда все вышли на крыльцо, И все, прощаясь, суетилось Вокруг кареты молодых, Татьяна проводила их.
 	 XIII.
 И долго, будто сквозь тумана, Она глядела им вослед... И вот одна, одна Татьяна! Увы! подруга стольких лет, Ее голубка молодая, Ее наперсница родная, Судьбою вдаль занесена, С ней навсегда разлучена. Как тень она без цели бродит, То смотрит в опустелый сад... Нигде, ни в чем ей нет отрад, И облегченья не находит Она подавленным слезам - И сердце рвется пополам.
 	 XIV.
 И в одиночестве жестоком Сильнее страсть ее горит, И об Онегине далеком Ей сердце громче говорит. Она его не будет видеть; Она должна в нем ненавидеть Убийцу брата своего; Поэт погиб... но уж его Никто не помнит, уж другому Его невеста отдалась. Поэта память пронеслась Как дым по небу голубому, О нем два сердца, может быть, Еще грустят... На что грустить?
 	 XV.
 Был вечер. Небо меркло. Воды Струились тихо. Жук жужжал. Уж расходились хороводы; Уж за рекой, дымясь, пылал Огонь рыбачий. В поле чистом, Луны при свете серебристом В свои мечты погружена, Татьяна долго шла одна. Шла, шла. И вдруг перед собою С холма господский видит дом, Селенье, рощу под холмом И сад над светлою рекою. Она глядит - и сердце в ней Забилось чаще и сильней.
 	 XVI.
 Ее сомнения смущают: "Пойду ль вперед, пойду ль назад?.. Его здесь нет. Меня не знают... Взгляну на дом, на этот сад". И вот с холма Татьяна сходит, Едва дыша; кругом обводит Недоуменья полный взор... И входит на пустынный двор. К ней, лая, кинулись собаки. На крик испуганный ея Ребят дворовая семья Сбежалась шумно. Не без драки Мальчишки разогнали псов, Взяв барышню под свой покров.
 	 XVII.
 "Увидеть барский дом нельзя ли?" - Спросила Таня. Поскорей К Анисье дети побежали У ней ключи взять от сеней; Анисья тотчас к ней явилась, И дверь пред ними отворилась, И Таня входит в дом пустой, Где жил недавно наш герой. Она глядит: забытый в зале Кий на бильярде отдыхал, На смятом канапе лежал Манежный хлыстик. Таня дале; Старушка ей: "а вот камин; Здесь барин сиживал один.
 	 XVIII.
 Здесь с ним обедывал зимою Покойный Ленский, наш сосед. Сюда пожалуйте, за мною. Вот это барский кабинет; Здесь почивал он, кофей кушал, Приказчика доклады слушал И книжку поутру читал... И старый барин здесь живал; Со мной, бывало, в воскресенье, Здесь под окном, надев очки, Играть изволил в дурачки. Дай бог душе его спасенье, А косточкам его покой В могиле, в мать-земле сырой!"
 	 XIX.
 Татьяна взором умиленным Вокруг себя на все глядит, И все ей кажется бесценным, Все душу томную живит Полу-мучительной отрадой: И стол с померкшею лампадой, И груда книг, и под окном Кровать, покрытая ковром, И вид в окно сквозь сумрак лунный, И этот бледный полусвет, И лорда Байрона портрет, И столбик с куклою чугунной Под шляпой с пасмурным челом, С руками, сжатыми крестом.
 	 XX.
 Татьяна долго в келье модной Как очарована стоит. Но поздно. Ветер встал холодный. Темно в долине. Роща спит Над отуманенной рекою; Луна сокрылась за горою, И пилигримке молодой Пора, давно пора домой. И Таня, скрыв свое волненье, Не без того, чтоб не вздохнуть, Пускается в обратный путь. Но прежде просит позволенья Пустынный замок навещать, Чтоб книжки здесь одной читать.
 	 XXI.
 Татьяна с ключницей простилась За воротами. Через день Уж утром рано вновь явилась Она в оставленную сень, И в молчаливом кабинете, Забыв на время все на свете, Осталась наконец одна, И долго плакала она. Потом за книги принялася. Сперва ей было не до них, Но показался выбор их Ей странен. Чтенью предалася Татьяна жадною душой; И ей открылся мир иной.
 	 XXII.
 Хотя мы знаем, что Евгений Издавна чтенье разлюбил, Однако ж несколько творений Он из опалы исключил: Певца Гяура и Жуана, Да с ним еще два-три романа, В которых отразился век, И современный человек Изображен довольно верно С его безнравственной душой, Себялюбивой и сухой, Мечтанью преданной безмерно, С его озлобленным умом, Кипящим в действии пустом.
 	 XXIII.
 Хранили многие страницы Отметку резкую ногтей; Глаза внимательной девицы Устремлены на них живей. Татьяна видит с трепетаньем, Какою мыслью, замечаньем Бывал Онегин поражен, В чем молча соглашался он. На их полях она встречает Черты его карандаша. Везде Онегина душа Себя невольно выражает То кратким словом, то крестом, То вопросительным крючком.
 	 XXIV.
 И начинает понемногу Моя Татьяна понимать Теперь яснее - слава богу - Того, по ком она вздыхать Осуждена судьбою властной: Чудак печальный и опасный, Созданье ада иль небес, Сей ангел, сей надменный бес, Что ж он? Ужели подражанье, Ничтожный призрак, иль еще Москвич в Гарольдовом плаще, Чужих причуд истолкованье, Слов модных полный лексикон?.. Уж не пародия ли он?
 	 XXV.
 Ужель загадку разрешила? Ужели слово найдено? Часы бегут; она забыла, Что дома ждут ее давно, Где собралися два соседа И где об ней идет беседа. - Как быть? Татьяна не дитя, - Старушка молвила кряхтя. - Ведь Олинька ее моложе. Пристроить девушку, ей-ей, Пора; а что мне делать с ней? Всем наотрез одно и то же: Нейду. И все грустит она Да бродит по лесам одна. -
 	 XXVI.
 "Не влюблена ль она?" - В кого же? Буянов сватался: отказ. Ивану Петушкову - тоже. Гусар Пыхтин гостил у нас; Уж как он Танею прельщался, Как мелким бесом рассыпался! Я думала: пойдет авось; Куда! и снова дело врозь. - "Что ж, матушка? за чем же стало? В Москву, на ярманку невест! Там, слышно, много праздных мест". - Ох, мой отец! доходу мало. - "Довольно для одной зимы, Не то уж дам я хоть взаймы".
 	 XXVII.
 Старушка очень полюбила Совет разумный и благой; Сочлась - и тут же положила В Москву отправиться зимой. И Таня слышит новость эту. На суд взыскательному свету Представить ясные черты Провинцияльной простоты, И запоздалые наряды, И запоздалый склад речей; Московских франтов и цирцей Привлечь насмешливые взгляды!.. О страх! нет, лучше и верней В глуши лесов остаться ей.
 	 XXVIII.
 Вставая с первыми лучами, Теперь в поля она спешит И, умиленными очами Их озирая, говорит: "Простите, милые долины, И вы, знакомых гор вершины, И вы, знакомые леса; Прости, небесная краса, Прости, веселая природа; Меняю милый, тихий свет На шум блистательных сует... Прости ж и ты, моя свобода! Куда, зачем стремлюся я? Что мне сулит судьба моя?"
 	 XXIX.
 Ее прогулки длятся доле. Теперь то холмик, то ручей Остановляют поневоле Татьяну прелестью своей. Она, как с давними друзьями, С своими рощами, лугами Еще беседовать спешит. Но лето быстрое летит. Настала осень золотая. Природа трепетна, бледна, Как жертва пышно убрана... Вот север, тучи нагоняя, Дохнул, завыл - и вот сама Идет волшебница зима.
 	 XXX.
 Пришла, рассыпалась; клоками Повисла на суках дубов; Легла волнистыми коврами Среди полей, вокруг холмов; Брега с недвижною рекою Сравняла пухлой пеленою; Блеснул мороз. И рады мы Проказам матушки зимы. Не радо ей лишь сердце Тани. Нейдет она зиму встречать, Морозной пылью подышать И первым снегом с кровли бани Умыть лицо, плеча и грудь: Татьяне страшен зимний путь.
 	 XXXI.
 Отъезда день давно просрочен, Проходит и последний срок. Осмотрен, вновь обит, упрочен Забвенью брошенный возок. Обоз обычный, три кибитки Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенье в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera, Ну, много всякого добра. И вот в избе между слугами Поднялся шум, прощальный плач: Ведут на двор осьмнадцать кляч,
 	 XXXII.
 В возок боярский их впрягают, Готовят завтрак повара, Горой кибитки нагружают, Бранятся бабы, кучера. На кляче тощей и косматой Сидит форейтор бородатый, Сбежалась челядь у ворот Прощаться с барами. И вот Уселись, и возок почтенный, Скользя, ползет за ворота. "Простите, мирные места! Прости, приют уединенный! Увижу ль вас?.." И слез ручей У Тани льется из очей.
 	 XXXIII.
 Когда благому просвещенью Отдвинем более границ, Со временем (по расчисленью Философических таблиц, Лет чрез пятьсот) дороги верно У нас изменятся безмерно: Шоссе Россию здесь и тут, Соединив, пересекут. Мосты чугунные чрез воды Шагнут широкою дугой, Раздвинем горы, под водой Пророем дерзостные своды, И заведет крещеный мир На каждой станции трактир.
 	 XXXIV.
 Теперь у нас дороги плохи, (42) Мосты забытые гниют, На станциях клопы да блохи Заснуть минуты не дают; Трактиров нет. В избе холодной Высокопарный, но голодный Для виду прейскурант висит И тщетный дразнит аппетит, Меж тем, как сельские циклопы Перед медлительным огнем Российским лечат молотком Изделье легкое Европы, Благословляя колеи И рвы отеческой земли.
 	 XXXV.
 За то зимы порой холодной Езда приятна и легка. Как стих без мысли в песне модной Дорога зимняя гладка. Автомедоны наши бойки, Неутомимы наши тройки, И версты, теша праздный взор, В глазах мелькают как забор. (43) К несчастью, Ларина тащилась, Боясь прогонов дорогих, Не на почтовых, на своих, И наша дева насладилась Дорожной скукою вполне: Семь суток ехали оне.
 	 XXXVI.
 Но вот уж близко. Перед ними Уж белокаменной Москвы, Как жар, крестами золотыми Горят старинные главы. Ах, братцы! как я был доволен, Когда церквей и колоколен Садов, чертогов полукруг Открылся предо мною вдруг! Как часто в горестной разлуке, В моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе! Москва... как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось!
 	 XXXVII.
 Вот, окружен своей дубравой, Петровский замок. Мрачно он Недавнею гордится славой. Напрасно ждал Наполеон, Последним счастьем упоенный, Москвы коленопреклоненной С ключами старого Кремля: Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою. Не праздник, не приемный дар, Она готовила пожар Нетерпеливому герою. Отселе, в думу погружен, Глядел на грозный пламень он.
 	 XXXVIII.
 Прощай, свидетель падшей славы, Петровский замок. Ну! не стой, Пошел! Уже столпы заставы Белеют; вот уж по Тверской Возок несется чрез ухабы. Мелькают мимо бутки, бабы, Мальчишки, лавки, фонари, Дворцы, сады, монастыри, Бухарцы, сани, огороды, Купцы, лачужки, мужики, Бульвары, башни, казаки, Аптеки, магазины моды, Балконы, львы на воротах И стаи галок на крестах.
 	 XXXIX. XL.
 В сей утомительной прогулке Проходит час-другой, и вот У Харитонья в переулке Возок пред домом у ворот Остановился. К старой тетке, Четвертый год больной в чахотке, Они приехали теперь. Им настежь отворяет дверь В очках, в изорванном кафтане, С чулком в руке, седой калмык. Встречает их в гостиной крик Княжны, простертой на диване. Старушки с плачем обнялись, И восклицанья полились.
 	 XLI.
 - Княжна, mon ange! - "Pachette!" - 						 Алина! - "Кто б мог подумать? - Как давно! Надолго ль? - Милая! Кузина! Садись - как это мудрено! Ей-богу, сцена из романа..." - А это дочь моя, Татьяна. - "Ах, Таня! подойди ко мне - Как будто брежу я во сне... Кузина, помнишь Грандисона?" - Как, Грандисон?.. а, Грандисон! Да, помню, помню. Где же он? - "В Москве, живет у Симеона; Меня в сочельник навестил; Недавно сына он женил.
 	 XLII.
 А тот... но после все расскажем, Не правда ль? Всей ее родне Мы Таню завтра же покажем. Жаль, разъезжать нет мочи мне; Едва, едва таскаю ноги. Но вы замучены с дороги; Пойдемте вместе отдохнуть... Ох, силы нет... устала грудь... Мне тяжела теперь и радость, Не только грусть... душа моя, Уж никуда не годна я... Под старость жизнь такая гадость..." И тут, совсем утомлена, В слезах раскашлялась она.
 	 XLIII.
 Больной и ласки и веселье Татьяну трогают; но ей Не хорошо на новоселье, Привыкшей к горнице своей. Под занавескою шелковой Не спится ей в постеле новой, И ранний звон колоколов, Предтеча утренних трудов, Ее с постели подымает. Садится Таня у окна. Редеет сумрак; но она Своих полей не различает: Пред нею незнакомый двор, Конюшня, кухня и забор.
 	 XLIV.
 И вот: по родственным обедам Развозят Таню каждый день Представить бабушкам и дедам Ее рассеянную лень. Родне, прибывшей издалеча, Повсюду ласковая встреча, И восклицанья, и хлеб-соль. "Как Таня выросла! Давно ль Я, кажется, тебя крестила? А я так на руки брала! А я так за уши драла! А я так пряником кормила!" И хором бабушки твердят: "Как наши годы-то летят!"
 	 XLV.
 Но в них не видно перемены; Все в них на старый образец: У тетушки княжны Елены Все тот же тюлевый чепец; Все белится Лукерья Львовна, Все то же лжет Любовь Петровна, Иван Петрович также глуп, Семен Петрович также скуп, У Пелагеи Николавны Все тот же друг мосье Финмуш, И тот же шпиц, и тот же муж; А он, все клуба член исправный, Все так же смирен, так же глух, И так же ест и пьет за двух.
 	 XLVI.
 Их дочки Таню обнимают. Младые грации Москвы Сначала молча озирают Татьяну с ног до головы; Ее находят что-то странной, Провинциальной и жеманной, И что-то бледной и худой, А впрочем, очень недурной; Потом, покорствуя природе, Дружатся с ней, к себе ведут, Цалуют, нежно руки жмут, Взбивают кудри ей по моде И поверяют нараспев Сердечны тайны, тайны дев,
 	 XLVII.
 Чужие и свои победы, Надежды, шалости, мечты. Текут невинные беседы С прикрасой легкой клеветы. Потом, в отплату лепетанья, Ее сердечного признанья Умильно требуют оне. Но Таня, точно как во сне, Их речи слышит без участья, Не понимает ничего, И тайну сердца своего, Заветный клад и слез и счастья, Хранит безмолвно между тем И им не делится ни с кем.
 	 XLVIII.
 Татьяна вслушаться желает В беседы, в общий разговор; Но всех в гостиной занимает Такой бессвязный, пошлый вздор; Все в них так бледно равнодушно; Они клевещут даже скучно; В бесплодной сухости речей, Расспросов, сплетен и вестей Не вспыхнет мысли в целы сутки, Хоть невзначай, хоть наобум; Не улыбнется томный ум, Не дрогнет сердце, хоть для шутки. И даже глупости смешной В тебе не встретишь, свет пустой.
 	 XLIX.
 Архивны юноши толпою На Таню чопорно глядят И про нее между собою Неблагосклонно говорят. Один какой-то шут печальный Ее находит идеальной, И, прислонившись у дверей, Элегию готовит ей. У скучной тетки Таню встретя, К ней как-то Вяземский подсел И душу ей занять успел. И, близ него ее заметя, Об ней, поправя свой парик, Осведомляется старик.
 	 L.
 Но там, где Мельпомены бурной Протяжный раздается вой, Где машет мантию мишурной Она пред хладною толпой, Где Талия тихонько дремлет И плескам дружеским не внемлет, Где Терпсихоре лишь одной Дивится зритель молодой (Что было также в прежни леты, Во время ваше и мое), Не обратились на нее Ни дам ревнивые лорнеты, Ни трубки модных знатоков Из лож и кресельных рядов.
 	 LI.
 Ее привозят и в Собранье. Там теснота, волненье, жар, Музыки грохот, свеч блистанье, Мельканье, вихорь быстрых пар, Красавиц легкие уборы, Людьми пестреющие хоры, Невест обширный полукруг, Все чувства поражает вдруг. Здесь кажут франты записные Свое нахальство, свой жилет И невнимательный лорнет. Сюда гусары отпускные Спешат явиться, прогреметь, Блеснуть, пленить и улететь.
 	 LII.
 У ночи много звезд прелестных, Красавиц много на Москве. Но ярче всех подруг небесных Луна в воздушной синеве. Но та, которую не смею Тревожить лирою моею, Как величавая луна, Средь жен и дев блестит одна. С какою гордостью небесной Земли касается она! Как негой грудь ее полна! Как томен взор ее чудесный!.. Но полно, полно; перестань: Ты заплатил безумству дань.
 	 LIII.
 Шум, хохот, беготня, поклоны, Галоп, мазурка, вальс... Меж тем, Между двух теток, у колоны, Не замечаема никем, Татьяна смотрит и не видит, Волненье света ненавидит; Ей душно здесь... она мечтой Стремится к жизни полевой, В деревню, к бедным поселянам, В уединенный уголок, Где льется светлый ручеек, К своим цветам, к своим романам И в сумрак липовых аллей, Туда, где он являлся ей.
 	 LIV.
 Так мысль ее далече бродит: Забыт и свет и шумный бал, А глаз меж тем с нее не сводит Какой-то важный генерал. Друг другу тетушки мигнули И локтем Таню враз толкнули, И каждая шепнула ей: - Взгляни налево поскорей. - "Налево? где? что там такое?" - Ну, что бы ни было, гляди... В той кучке, видишь? впереди, Там, где еще в мундирах двое... Вот отошел... вот боком стал... "Кто? толстый этот генерал?"
 	 LV.
 Но здесь с победою поздравим Татьяну милую мою, И в сторону свой путь направим, Чтоб не забыть, о ком пою... Да, кстати, здесь о том два слова:
 Пою приятеля младого И множество его причуд. Благослови мой долгий труд, О ты, эпическая муза! И верный посох мне вручив, Не дай блуждать мне вкось и вкрив. Довольно. С плеч долой обуза! Я классицизму отдал честь: Хоть поздно, а вступленье есть.

	ГЛАВА ОСЬМАЯ 	 Fare thee well, and if for ever 	 Still for ever fare thee well. 						 Byron.
 	 I.
 В те дни, когда в садах Лицея Я безмятежно расцветал, Читал охотно Апулея, А Цицерона не читал, В те дни, в таинственных долинах, Весной, при кликах лебединых, Близ вод, сиявших в тишине, Являться Муза стала мне. Моя студенческая келья Вдруг озарилась: Муза в ней Открыла пир младых затей, Воспела детские веселья, И славу нашей старины, И сердца трепетные сны.
 	 II.
 И свет ее с улыбкой встретил; Успех нас первый окрылил; Старик Державин нас заметил И, в гроб сходя, благословил. 	 III.
 И я, в закон себе вменяя Страстей единый произвол, С толпою чувства разделяя, Я Музу резвую привел На шум пиров и буйных споров, Грозы полуночных дозоров; И к ним в безумные пиры Она несла свои дары И как Вакханочка резвилась, За чашей пела для гостей, И молодежь минувших дней За нею буйно волочилась - А я гордился меж друзей Подругой ветреной моей.
 	 IV.
 Но я отстал от их союза И вдаль бежал... она за мной. Как часто ласковая Муза Мне услаждала путь немой Волшебством тайного рассказа! Как часто, по скалам Кавказа, Она Ленорой, при луне, Со мной скакала на коне! Как часто по брегам Тавриды Она меня во мгле ночной Водила слушать шум морской, Немолчный шепот Нереиды, Глубокий, вечный хор валов, Хвалебный гимн отцу миров.
 	 V.
 И, позабыв столицы дальной И блеск и шумные пиры, В глуши Молдавии печальной Она смиренные шатры Племен бродящих посещала, И между ими одичала, И позабыла речь богов Для скудных, странных языков, Для песен степи ей любезной... Вдруг изменилось все кругом: И вот она в саду моем Явилась барышней уездной, С печальной думою в очах, С французской книжкою в руках.
 	 VI.
 И ныне Музу я впервые На светский раут (44) привожу; На прелести ее степные С ревнивой робостью гляжу. Сквозь тесный ряд аристократов, Военных франтов, дипломатов, И гордых дам она скользит; Вот села тихо и глядит, Любуясь шумной теснотою, Мельканьем платьев и речей, Явленьем медленным гостей Перед хозяйкой молодою, И темной рамою мужчин Вкруг дам как около картин.
 	 VII.
 Ей нравится порядок стройный Олигархических бесед, И холод гордости спокойной, И эта смесь чинов и лет. Но это кто в толпе избранной Стоит безмолвный и туманный? Для всех он кажется чужим. Мелькают лица перед ним, Как ряд докучных привидений. Что, сплин иль страждущая спесь В его лице? Зачем он здесь? Кто он таков? Ужель Евгений? Ужели он?.. Так, точно он. - Давно ли к нам он занесен?
 	 VIII.
 Все тот же он, иль усмирился? Иль корчит так же чудака? Скажите, чем он возвратился? Что нам представит он пока? Чем ныне явится? Мельмотом, Космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой, Иль маской щегольнет иной, Иль просто будет добрый малой, Как вы да я, как целый свет? По крайне мере мой совет: Отстать от моды обветшалой. Довольно он морочил свет... - Знаком он вам? - И да и нет.
 	 IX.
 - Зачем же так неблагосклонно Вы отзываетесь о нем? За то ль, что мы неугомонно Хлопочем, судим обо всем, Что пылких душ неосторожность Самолюбивую ничтожность Иль оскорбляет иль смешит, Что ум, любя простор, теснит, Что слишком часто разговоры Принять мы рады за дела, Что глупость ветрена и зла, Что важным людям важны вздоры, И что посредственность одна Нам по плечу и не странна?
 	 X.
 Блажен, кто с молоду был молод, Блажен, кто во-время созрел, Кто постепенно жизни холод С летами вытерпеть умел; Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался, Кто в двадцать лет был франт иль хват, А в тридцать выгодно женат; Кто в пятьдесят освободился От частных и других долгов, Кто славы, денег и чинов Спокойно в очередь добился, О ком твердили целый век: N. N. прекрасный человек.
 	 XI.
 Но грустно думать, что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, Что обманула нас она; Что наши лучшие желанья, Что наши свежие мечтанья Истлели быстрой чередой, Как листья осенью гнилой. Несносно видеть пред собою Одних обедов длинный ряд, Глядеть на жизнь как на обряд, И вслед за чинною толпой Идти, не разделяя с ней Ни общих мнений, ни страстей.
 	 XII.
 Предметом став суждений шумных, Несносно (согласитесь в том) Между людей благоразумных Прослыть притворным чудаком, Или печальным сумасбродом, Иль даже Демоном моим. Онегин (вновь займуся им), Убив на поединке друга, Дожив без цели, без трудов До двадцати шести годов, Томясь в бездействии досуга Без службы, без жены, без дел, Ничем заняться не умел.
 	 XIII.
 Им овладело беспокойство, Охота к перемене мест (Весьма мучительное свойство, Немногих добровольный крест). Оставил он свое селенье, Лесов и нив уединенье, Где окровавленная тень Ему являлась каждый день, И начал странствия без цели, Доступный чувству одному; И путешествия ему, Как все на свете, надоели; Он возвратился и попал, Как Чацкий, с корабля на бал.
 	 XIV.
 Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал... К хозяйке дама приближалась, За нею важный генерал. Она была нетороплива, Не холодна, не говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, Без этих маленьких ужимок, Без подражательных затей... Все тихо, просто было в ней, Она казалась верный снимок
 Du comme il faut... (Шишков, прости: Не знаю, как перевести.)
 	 XV.
 К ней дамы подвигались ближе; Старушки улыбались ей; Мужчины кланялися ниже, Ловили взор ее очей; Девицы проходили тише Пред ней по зале: и всех выше И нос и плечи подымал Вошедший с нею генерал. Никто б не мог ее прекрасной Назвать; но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог Того, что модой самовластной В высоком лондонском кругу Зовется vulgar. (Не могу...
 	 XVI.
 Люблю я очень это слово, Но не могу перевести; Оно у нас покамест ново, И вряд ли быть ему в чести. Оно б годилось в эпиграмме...) Но обращаюсь к нашей даме. Беспечной прелестью мила, Она сидела у стола С блестящей Ниной Воронскою, Сей Клеопатрою Невы; И верно б согласились вы, Что Нина мраморной красою Затмить соседку не могла, Хоть ослепительна была.
 	 XVII.
 "Ужели, - думает Евгений, - Ужель она? Но точно... Нет... Как! из глуши степных селений..." И неотвязчивый лорнет Он обращает поминутно На ту, чей вид напомнил смутно Ему забытые черты. "Скажи мне, князь, не знаешь ты, Кто там в малиновом берете С послом испанским говорит?" Князь на Онегина глядит. - Ага! давно ж ты не был в свете. Постой, тебя представлю я. - "Да кто ж она?" - Жена моя. -
 	 XVIII.
 "Так ты женат! не знал я ране! Давно ли?" - Около двух лет. - "На ком?" - На Лариной. - "Татьяне!" - Ты ей знаком? - "Я им сосед". - О, так пойдем же. - Князь подходит К своей жене и ей подводит Родню и друга своего. Княгиня смотрит на него... И что ей душу не смутило, Как сильно ни была она Удивлена, поражена, Но ей ничто не изменило: В ней сохранился тот же тон, Был также тих ее поклон.
 	 XIX.
 Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась, Иль стала вдруг бледна, красна... У ней и бровь не шевельнулась; Не сжала даже губ она. Хоть он глядел нельзя прилежней, Но и следов Татьяны прежней Не мог Онегин обрести. С ней речь хотел он завести И - и не мог. Она спросила, Давно ль он здесь, откуда он И не из их ли уж сторон? Потом к супругу обратила Усталый взгляд; скользнула вон... И недвижим остался он.
 	 XX.
 Ужель та самая Татьяна, Которой он наедине, В начале нашего романа, В глухой, далекой стороне, В благом пылу нравоученья Читал когда-то наставленья, Та, от которой он хранит Письмо, где сердце говорит, Где все наруже, все на воле, Та девочка... иль это сон?.. Та девочка, которой он Пренебрегал в смиренной доле, Ужели с ним сейчас была Так равнодушна, так смела?
 	 XXI.
 Он оставляет раут тесный, Домой задумчив едет он; Мечтой то грустной, то прелестной Его встревожен поздний сон. Проснулся он; ему приносят Письмо: князь N. покорно просит Его на вечер. "Боже! к ней!.. О, буду, буду!" и скорей Марает он ответ учтивый. Что с ним? в каком он странном сне! Что шевельнулось в глубине Души холодной и ленивой? Досада? суетность? иль вновь Забота юности - любовь?
 	 XXII.
 Онегин вновь часы считает, Вновь не дождется дню конца. Но десять бьет; он выезжает, Он полетел, он у крыльца, Он с трепетом к княгине входит; Татьяну он одну находит, И вместе несколько минут Они сидят. Слова нейдут Из уст Онегина. Угрюмый, Неловкий, он едва, едва Ей отвечает. Голова Его полна упрямой думой. Упрямо смотрит он: она Сидит покойна и вольна.
 	 XXIII.
 Приходит муж. Он прерывает Сей неприятный tкte-а-tкte; С Онегиным он вспоминает Проказы, шутки прежних лет. Они смеются. Входят гости. Вот крупной солью светской злости Стал оживляться разговор; Перед хозяйкой легкий вздор Мелькал без глупого жеманства, И прерывал его меж тем Разумный толк без пошлых тем, Без вечных истин, без педанства, И не пугал ничьих ушей Свободной живостью своей.
 	 XXIV.
 Тут был однако цвет столицы, И знать и моды образцы, Везде встречаемые лицы, Необходимые глупцы; Тут были дамы пожилые В чепцах и розах, с виду злые; Тут было несколько девиц, Не улыбающихся лиц; Тут был посланник, говоривший О государственных делах; Тут был в душистых сединах Старик, по-старому шутивший: Отменно тонко и умно, Что нынче несколько смешно.
 	 XXV.
 Тут был на эпиграммы падкий На все сердитый господин: На чай хозяйский слишком сладкий, На плоскость дам, на тон мужчин, На толки про роман туманный, На вензель, двум сестрицам данный, На ложь журналов, на войну, На снег и на свою жену. 	 XXVI.
 Тут был Проласов, заслуживший Известность низостью души, Во всех альбомах притупивший, St.-Priest, твои карандаши; В дверях другой диктатор бальный Стоял картинкою журнальной, Румян, как вербный херувим, Затянут, нем и недвижим, И путешественник залетный, Перекрахмаленный нахал, В гостях улыбку возбуждал Своей осанкою заботной, И молча обмененный взор Ему был общий приговор.
 	 XXVII.
 Но мой Онегин вечер целый Татьяной занят был одной, Не этой девочкой несмелой, Влюбленной, бедной и простой, Но равнодушною княгиней, Но неприступною богиней Роскошной, царственной Невы. О люди! все похожи вы На прародительницу Эву: Что вам дано, то не влечет; Вас непрестанно змий зовет К себе, к таинственному древу: Запретный плод вам подавай, А без того вам рай не рай.
 	 XXVIII.
 Как изменилася Татьяна! Как твердо в роль свою вошла! Как утеснительного сана Приемы скоро приняла! Кто б смел искать девчонки нежной В сей величавой, в сей небрежной Законодательнице зал? И он ей сердце волновал! Об нем она во мраке ночи, Пока Морфей не прилетит, Бывало, девственно грустит, К луне подъемлет томны очи, Мечтая с ним когда-нибудь Свершить смиренный жизни путь!
 	 XXIX.
 Любви все возрасты покорны; Но юным, девственным сердцам Ее порывы благотворны, Как бури вешние полям: В дожде страстей они свежеют, И обновляются, и зреют - И жизнь могущая дает И пышный цвет и сладкий плод. Но в возраст поздний и бесплодный, На повороте наших лет, Печален страсти мертвый след: Так бури осени холодной В болото обращают луг И обнажают лес вокруг.
 	 XXX.
 Сомненья нет: увы! Евгений В Татьяну как дитя влюблен; В тоске любовных помышлений И день и ночь проводит он. Ума не внемля строгим пеням, К ее крыльцу, стеклянным сеням Он подъезжает каждый день; За ней он гонится как тень; Он счастлив, если ей накинет Боа пушистый на плечо, Или коснется горячо Ее руки, или раздвинет Пред нею пестрый полк ливрей, Или платок подымет ей.
 	 XXXI.
 Она его не замечает, Как он ни бейся, хоть умри. Свободно дома принимает, В гостях с ним молвит слова три, Порой одним поклоном встретит, Порою вовсе не заметит: Кокетства в ней ни капли нет - Его не терпит высший свет. Бледнеть Онегин начинает: Ей иль не видно, иль не жаль; Онегин сохнет, и едва ль Уж не чахоткою страдает. Все шлют Онегина к врачам, Те хором шлют его к водам.
 	 XXXII.
 А он не едет; он заране Писать ко прадедам готов О скорой встрече; а Татьяне И дела нет (их пол таков); А он упрям, отстать не хочет, Еще надеется, хлопочет; Смелей здорового, больной Княгине слабою рукой Он пишет страстное посланье. Хоть толку мало вообще Он в письмах видел не вотще; Но, знать, сердечное страданье Уже пришло ему невмочь. Вот вам письмо его точь-в-точь.
 	 Письмо 	 Онегина к Татьяне
 	Предвижу все: вас оскорбит Печальной тайны объясненье. Какое горькое презренье Ваш гордый взгляд изобразит! Чего хочу? с какою целью Открою душу вам свою? Какому злобному веселью, Быть может, повод подаю!
 	Случайно вас когда-то встретя, В вас искру нежности заметя, Я ей поверить не посмел: Привычке милой не дал ходу; Свою постылую свободу Я потерять не захотел. Еще одно нас разлучило... Несчастной жертвой Ленской пал... Ото всего, что сердцу мило, Тогда я сердце оторвал; Чужой для всех, ничем не связан, Я думал: вольность и покой Замена счастью. Боже мой! Как я ошибся, как наказан!
 	Нет, поминутно видеть вас, Повсюду следовать за вами, Улыбку уст, движенье глаз Ловить влюбленными глазами, Внимать вам долго, понимать Душой все ваше совершенство, Пред вами в муках замирать, Бледнеть и гаснуть... вот блаженство!
 	И я лишен того: для вас Тащусь повсюду наудачу; Мне дорог день, мне дорог час: А я в напрасной скуке трачу Судьбой отсчитанные дни. И так уж тягостны они. Я знаю: век уж мой измерен; Но чтоб продлилась жизнь моя, Я утром должен быть уверен, Что с вами днем увижусь я...
 	Боюсь: в мольбе моей смиренной Увидит ваш суровый взор Затеи хитрости презренной - И слышу гневный ваш укор. Когда б вы знали, как ужасно Томиться жаждою любви, Пылать - и разумом всечасно Смирять волнение в крови; Желать обнять у вас колени, И, зарыдав, у ваших ног Излить мольбы, признанья, пени, Все, все, что выразить бы мог. А между тем притворным хладом Вооружать и речь и взор, Вести спокойный разговор, Глядеть на вас веселым взглядом!..
 	Но так и быть: я сам себе Противиться не в силах боле; Все решено: я в вашей воле, И предаюсь моей судьбе.
 	 XXXIII.
 Ответа нет. Он вновь посланье: Второму, третьему письму Ответа нет. В одно собранье Он едет; лишь вошел... ему Она навстречу. Как сурова! Его не видят, с ним ни слова; У! как теперь окружена Крещенским холодом она! Как удержать негодованье Уста упрямые хотят! Вперил Онегин зоркий взгляд: Где, где смятенье, состраданье? Где пятна слез?.. Их нет, их нет! На сем лице лишь гнева след...
 	 XXXIV.
 Да, может быть, боязни тайной, Чтоб муж иль свет не угадал Проказы, слабости случайной... Всего, что мой Онегин знал... Надежды нет! Он уезжает, Свое безумство проклинает - И, в нем глубоко погружен, От света вновь отрекся он. И в молчаливом кабинете Ему припомнилась пора, Когда жестокая хандра За ним гналася в шумном свете, Поймала, за ворот взяла И в темный угол заперла.
 	 XXXV.
 Стал вновь читать он без разбора. Прочел он Гиббона, Руссо, Манзони, Гердера, Шамфора,
 Madame de Stалl, Биша, Тиссо, Прочел скептического Беля, Прочел творенья Фонтенеля, Прочел из наших кой-кого, Не отвергая ничего: И альманахи, и журналы, Где поученья нам твердят, Где нынче так меня бранят, А где такие мадригалы Себе встречал я иногда:
 E sempre bene, господа.
 	 XXXVI.
 И что ж? Глаза его читали, Но мысли были далеко; Мечты, желания, печали Теснились в душу глубоко. Он меж печатными строками Читал духовными глазами Другие строки. В них-то он Был совершенно углублен. То были тайные преданья Сердечной, темной старины, Ни с чем не связанные сны, Угрозы, толки, предсказанья, Иль длинной сказки вздор живой, Иль письмы девы молодой.
 	 XXXVII.
 И постепенно в усыпленье И чувств и дум впадает он, А перед ним Воображенье Свой пестрый мечет фараон. То видит он: на талом снеге, Как-будто спящий на ночлеге, Недвижим юноша лежит, И слышит голос: что ж? убит. То видит он врагов забвенных, Клеветников, и трусов злых, И рой изменниц молодых, И круг товарищей презренных, То сельский дом - и у окна Сидит она... и все она!
 	 XXXVIII.
 Он так привык теряться в этом, Что чуть с ума не своротил, Или не сделался поэтом. Признаться: то-то б одолжил! А точно: силой магнетизма Стихов российских механизма Едва в то время не постиг Мой бестолковый ученик. Как походил он на поэта, Когда в углу сидел один, И перед ним пылал камин, И он мурлыкал: Benedetta Иль Idol mio и ронял В огонь то туфлю, то журнал.
 	 XXXIX.
 Дни мчались; в воздухе нагретом Уж разрешалася зима; И он не сделался поэтом, Не умер, не сошел с ума. Весна живит его: впервые Свои покои запертые, Где зимовал он как сурок, Двойные окны, камелек Он ясным утром оставляет, Несется вдоль Невы в санях. На синих, иссеченных льдах Играет солнце; грязно тает На улицах разрытый снег. Куда по нем свой быстрый бег
 	 XL.
 Стремит Онегин? Вы заране Уж угадали; точно так: Примчался к ней, к своей Татьяне Мой неисправленный чудак. Идет, на мертвеца похожий. Нет ни одной души в прихожей. Он в залу; дальше: никого. Дверь отворил он. Что ж его С такою силой поражает? Княгиня перед ним, одна, Сидит, не убрана, бледна, Письмо какое-то читает И тихо слезы льет рекой, Опершись на руку щекой.
 	 XLI.
 О, кто б немых ее страданий В сей быстрый миг не прочитал! Кто прежней Тани, бедной Тани Теперь в княгине б не узнал! В тоске безумных сожалений К ее ногам упал Евгений; Она вздрогнула и молчит, И на Онегина глядит Без удивления, без гнева... Его больной, угасший взор, Молящий вид, немой укор, Ей внятно все. Простая дева, С мечтами, сердцем прежних дней, Теперь опять воскресла в ней.
 	 XLII.
 Она его не подымает И, не сводя с него очей, От жадных уст не отымает Бесчувственной руки своей... О чем теперь ее мечтанье? Проходит долгое молчанье, И тихо наконец она: "Довольно, встаньте. Я должна Вам объясниться откровенно. Онегин, помните ль тот час, Когда в саду, в аллее нас Судьба свела, и так смиренно Урок ваш выслушала я? Сегодня очередь моя.
 	 XLIII.
 "Онегин, я тогда моложе, Я лучше, кажется, была, И я любила вас; и что же? Что в сердце вашем я нашла? Какой ответ? одну суровость. Не правда ль? Вам была не новость Смиренной девочки любовь? И нынче - боже - стынет кровь, Как только вспомню взгляд холодный И эту проповедь... Но вас Я не виню: в тот страшный час Вы поступили благородно. Вы были правы предо мной: Я благодарна всей душой...
 	 XLIV.
 "Тогда - не правда ли? - в пустыне, Вдали от суетной молвы, Я вам не нравилась... Что ж ныне Меня преследуете вы? Зачем у вас я на примете? Не потому ль, что в высшем свете Теперь являться я должна; Что я богата и знатна, Что муж в сраженьях изувечен, Что нас за то ласкает двор? Не потому ль, что мой позор Теперь бы всеми был замечен И мог бы в обществе принесть Вам соблазнительную честь?
 	 XLV.
 "Я плачу... если вашей Тани Вы не забыли до сих пор, То знайте: колкость вашей брани, Холодный, строгий разговор, Когда б в моей лишь было власти, Я предпочла б обидной страсти И этим письмам и слезам. К моим младенческим мечтам Тогда имели вы хоть жалость, Хоть уважение к летам... А нынче! - что к моим ногам Вас привело? какая малость! Как с вашим сердцем и умом Быть чувства мелкого рабом?
 	 XLVI.
 "А мне, Онегин, пышность эта, Постылой жизни мишура, Мои успехи в вихре света, Мой модный дом и вечера, Что в них? Сейчас отдать я рада Всю эту ветошь маскарада, Весь этот блеск, и шум, и чад За полку книг, за дикий сад, За наше бедное жилище, За те места, где в первый раз, Онегин, встретила я вас, Да за смиренное кладбище, Где нынче крест и тень ветвей Над бедной нянею моей...
 	 XLVII.
 "А счастье было так возможно, Так близко!.. Но судьба моя Уж решена. Неосторожно, Быть может, поступила я: Меня с слезами заклинаний Молила мать; для бедной Тани Все были жребии равны... Я вышла замуж. Вы должны, Я вас прошу, меня оставить; Я знаю: в вашем сердце есть И гордость, и прямая честь. Я вас люблю (к чему лукавить?), Но я другому отдана; Я буду век ему верна".
 	 XLVIII.
 Она ушла. Стоит Евгений, Как будто громом поражен. В какую бурю ощущений Теперь он сердцем погружен! Но шпор незапный звон раздался, И муж Татьянин показался, И здесь героя моего, В минуту, злую для него, Читатель, мы теперь оставим, Надолго... навсегда... За ним Довольно мы путем одним Бродили по свету. Поздравим Друг друга с берегом. Ура! Давно б (не правда ли?) пора!
 	 XLIX.
 Кто б ни был ты, о мой читатель, Друг, недруг, я хочу с тобой Расстаться нынче как приятель. Прости. Чего бы ты за мной Здесь ни искал в строфах небрежных, Воспоминаний ли мятежных, Отдохновенья от трудов, Живых картин, иль острых слов, Иль грамматических ошибок, Дай бог, чтоб в этой книжке ты Для развлеченья, для мечты, Для сердца, для журнальных сшибок Хотя крупицу смог найти. За сим расстанемся, прости!
 	 L.
 Прости ж и ты, мой спутник странный, И ты, мой верный Идеал, И ты, живой и постоянный, Хоть малый труд. Я с вами знал Все, что завидно для поэта: Забвенье жизни в бурях света, Беседу сладкую друзей. Промчалось много, много дней С тех пор, как юная Татьяна И с ней Онегин в смутном сне Явилися впервые мне - И даль свободного романа Я сквозь магический кристалл Еще неясно различал.
 	 LI.
 Но те, которым в дружной встрече Я строфы первые читал... Иных уж нет, а те далече, Как Сади некогда сказал. Без них Онегин дорисован. А та, с которой образован Татьяны милый Идеал... О много, много Рок отъял! Блажен, кто праздник Жизни рано Оставил, не допив до дна Бокала полного вина, Кто не дочел Ее романа И вдруг умел расстаться с ним, Как я с Онегиным моим.
 	Конец.
 ОТРЫВКИ ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ОНЕГИНА
 	Последняя глава "Евгения Онегина" издана была особо, со следующим предисловием:
 	"Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается, что он выпустил из своего романа целую главу, в коей было описано путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу точками или цыфром; но во избежание соблазна решился он лучше выставить, вместо девятого нумера, осьмой над последнею главою Евгения Онегина, и пожертвовать одною из окончательных строф:
 Пора: перо покоя просит; Я девять песен написал; На берег радостный выносит Мою ладью девятый вал - Хвала вам, девяти Каменам, и проч."
 	П. А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть, и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным. - Замечание, обличающее опытного художника. Автор сам чувствовал справедливость оного, но решился выпустить эту главу по причинам, важным для него, а не для публики. Некоторые отрывки были напечатаны; мы здесь их помещаем, присовокупив к ним еще несколько строф.
 	Е.Онегин из Москвы едет в Нижний Новгород:
 . . . . . . . . . . перед ним Макарьев суетно хлопочет, Кипит обилием своим. Сюда жемчуг привез индеец, Поддельны вина европеец, Табун бракованных коней Пригнал заводчик из степей, Игрок привез свои колоды И горсть услужливых костей, Помещик - спелых дочерей, А дочки - прошлогодни моды. Всяк суетится, лжет за двух, И всюду меркантильный дух.
 	 *
 Тоска!..
 	Онегин едет в Астрахань и оттуда на Кавказ.
 Он видит, Терек своенравный Крутые роет берега; Пред ним парит орел державный, Стоит олень, склонив рога; Верблюд лежит в тени утеса, В лугах несется конь черкеса, И вкруг кочующих шатров Пасутся овцы калмыков, Вдали - кавказские громады: К ним путь открыт. Пробилась брань За их естественную грань, Чрез их опасные преграды; Брега Арагвы и Куры Узрели русские шатры.
 	 *
 Уже пустыни сторож вечный, Стесненный холмами вокруг, Стоит Бешту остроконечный И зеленеющий Машук, Машук, податель струй целебных; Вокруг ручьев его волшебных Больных теснится бледный рой; Кто жертва чести боевой, Кто Почечуя, кто Киприды; Страдалец мыслит жизни нить В волных чудесных укрепить, Кокетка злых годов обиды На дне оставить, а старик Помолодеть - хотя на миг.
 	 *
 Питая горьки размышленья, Среди печальной их семьи, Онегин взором сожаленья Глядит на дымные струи И мыслит, грустью отуманен: Зачем я пулей в грудь не ранен? Зачем не хилый я старик, Как этот бедный откупщик? Зачем, как тульский заседатель, Я не лежу в параличе? Зачем не чувствую в плече Хоть ревматизма? - ах, создатель! Я молод, жизнь во мне крепка; Чего мне ждать? тоска, тоска!..
 	Онегин посещает потом Тавриду:
 Воображенью край священный: С Атридом спорил там Пилад, Там закололся Митридат, Там пел Мицкевич вдохновенный И, посреди прибрежных скал, Свою Литву воспоминал.
 	 *
 Прекрасны вы, брега Тавриды, Когда вас видишь с корабля При свете утренней Киприды, Как вас впервой увидел я; Вы мне предстали в блеске брачном: На небе синем и прозрачном Сияли груды ваших гор, Долин, деревьев, сел узор Разостлан был передо мною. А там, меж хижинок татар... Какой во мне проснулся жар! Какой волшебною тоскою Стеснялась пламенный грудь! Но, Муза! прошлое забудь.
 	 *
 Какие б чувства не таились Тогда во мне - теперь их нет: Они прошли иль изменились... Мир вам, тревоги прошлых лет! В ту пору мне казались нужны Пустыни, волн края жемчужны, И моря шум, и груды скал, И гордой девы идеал, И безыменные страданья... Другие дни, другие сны; Смирились вы, моей весны Высокопарные мечтанья, И в поэтический бокал Воды я много подмешал.
 	 *
 Иные мне нужны картины: Люблю песчаный косогор, Перед избушкой две рябины, Калитку, сломанный забор, На небе серенькие тучи, Перед гумном соломы кучи - Да пруд под сенью ив густых, Раздолье уток молодых; Теперь мила мне балалайка Да пьяный топот трепака Перед порогом кабака. Мой идеал теперь - хозяйка. Мои желания - покой,
 Да щей горшок, да сам большой.
 	 *
 Порой дождливою намедни Я, завернув на скотный двор... Тьфу! прозаические бредни, Фламандской школы пестрый сор! Таков ли был я, расцветая? Скажи, Фонтан Бахчисарая! Такие ль мысли мне на ум Навел твой бесконечный шум, Когда безмолвно пред тобою Зарему я воображал... Средь пышных, опустелых зал, Спустя три года, вслед за мною, Скитаясь в той же стороне, Онегин вспомнил обо мне.
 	 *
 Я жил тогда в Одессе пыльной... Там долго ясны небеса, Там хлопотливо торг обильной Свои подъемлет паруса; Там все Европой дышит, веет, Все блещет Югом и пестреет Разнообразностью живой. Язык Италии златой Звучит по улице веселой, Где ходит гордый славянин, Француз, испанец, армянин, И грек, и молдаван тяжелый, И сын египетской земли, Корсар в отставке, Морали.
 	 *
 Одессу звучными стихами Наш друг Туманский описал, Но он пристрастными глазами В то время на нее взирал. Приехав, он прямым поэтом Пошел бродить с своим лорнетом Один над морем - и потом Очаровательным пером Сады одесские прославил. Все хорошо, но дело в том, Что степь нагая там кругом; Кой-где недавный труд заставил Младые ветви в знойный день Давать насильственную тень.
 	 *
 А где, бишь, мой рассказ несвязный? В Одессе пыльной, я сказал. Я б мог сказать: в Одессе грязной - И тут бы, право, не солгал. В году недель пять-шесть Одесса, По воле бурного Зевеса, Потоплена, запружена, В густой грязи погружена. Все домы на аршин загрязнут, Лишь на ходулях пешеход По улице дерзает вброд; Кареты, люди тонут, вязнут, И в дрожках вол, рога склоняя, Сменяет хилого коня.
 	 *
 Но уж дробит каменья молот, И скоро звонкой мостовой Покроется спасенный город, Как будто кованой броней. Однако в сей Одессе влажной Еще есть недостаток важный; Чего б вы думали? - воды. Потребны тяжкие труды... Что ж? это небольшое горе, Особенно, когда вино Без пошлины привезено. Но солнце южное, но море... Чего ж вам более, друзья? Благословенные края!
 	 *
 Бывало, пушка зоревая Лишь только грянет с корабля, С крутого берега сбегая, Уж к морю отправляюсь я. Потом за трубкой раскаленной, Волной соленой оживленный, Как мусульман в своем раю, С восточной гущей кофе пью. Иду гулять. Уж благосклонный Открыт Casino; чашек звон Там раздается; на балкон Маркер выходит полусонный С метлой в руках, и у крыльца Уже сошлися два купца.
 	 *
 Глядишь - и площадь запестрела, Все оживилось; здесь и там Бегут за делом и без дела, Однако больше по делам. Дитя расчета и отваги, Идет купец взглянуть на флаги, Проведать, шлют ли небеса Ему знакомы паруса. Какие новые товары Вступили нынче в карантин? Пришли ли бочки жданных вин? И что чума? и где пожары? И нет ли голода, войны Или подобной новизны?
 	 *
 Но мы, ребята без печали, Среди заботливых купцов Мы только устриц ожидали От цареградских берегов. Что устрицы? пришли! О радость! Летит обжорливая младость Глотать из раковин морских Затворниц жирных и живых, Слегка обрызнутых лимоном. Шум, споры - легкое вино Из погребов принесено На стол услужливым Отоном*;
 	 *
 Часы летят, а грозный счет Меж тем невидимо растет. Но уж темнеет вечер синий, Пора нам в Оперу скорей: Там упоительный Россини, Европы баловень - Орфей. Не внемля критике суровой, Он вечно тот же, вечно новый, Он звуки льет - они кипят, Они текут, они горят, Как поцелуи молодые, Все в неге, в пламени любви, Как зашипевшего Аи Струя и брызги золотые... Но, господа, позволено ль С вином равнять do-re-mi-sol?
 	 *
 А только ль там очарований? А разыскательный лорнет? А закулисные свиданья? А prima dona? а балет? А ложа, где, красой блистая, Негоциантка молодая, Самолюбива и томна, Толпой рабов окружена? Она и внемлет и не внемлет И каватине, и мольбам, И шутке с лестью пополам... А муж - в углу за нею дремлет, Впросонках фора закричит, Зевнет - и снова захрапит.
 	 *
 Финал гремит; пустеет зала; Шумя, торопится разъезд; Толпа на площадь побежала При блеске фонарей и звезд, Сыны Авзонии счастливой Слегка поют мотив игривый, Его невольно затвердив, А мы ревем речитатив. Но поздно. Тихо спит Одесса; И бездыханна и тепла Немая ночь. Луна взошла, Прозрачно-легкая завеса Объемлет небо. Все молчит; Лишь море Черное шумит.
 	 *
 Итак, я жил тогда в Одессе...
 * известный ресторатор в Одессе
 ДЕСЯТАЯ ГЛАВА
 Расшифровка:
 	 "1"
 Вл"аститель" слабый и лукавый Плешивый щеголь враг труда Нечаянно пригретый славой Над нами ц"арство"вал тогда
 	 "2"
 Его мы очень смирным знали Когда ненаши повара Орла двуглавого щипали У Б"онапартова" шатра
 	 "3"
 Гроза 12 года Настала - кто тут нам помог? Остервение народа Б"арклай", зима иль р"усский" б"ог"
 	 "4"
 Но бог помог - стал ропот ниже И скоро силою вещей Мы очутилися в П"ариже" А р"усский" ц"арь" главой ц"арей"
 	 "5"
 И чем жирнее чем тяжеле О р"усский" глупый наш н"арод" Скажи зачем ты в самом деле
 	 "6"
 Авось, о Шиболет народный Тебе б я оду посвятил Но стихоплет великородный Меня уже предупредил Моря достались Албиону
 	 "7"
 Авось аренды забывая Ханжа запрется в монастырь Авось по манью "Николая" Семействам возвратит "Сибирь" Авось дороги нам исправят
 	 "8"
 Сей муж судьбы, сей странник бранный Пред кем унизились ц"ари" Сей всадник Папою венчанный Исчезнувший как тень зари Измучен казнию покоя
 	 "9"
 Тряслися грозно Пиренеи - Волкан Неаполя пылал Безрукий князь друзьям Мореи Из К"ишинева" уж мигал Кинжал Л"?" тень Б"?"
 	 "10"
 Я всех уйму с моим народом Наш ц"арь" в конгрессе говорил А про тебя и в ус не дует Ты А"лександровский" холоп 	 "11"
 Потешный полк Петра Титана Дружина старых усачей Предавших некогда "тирана" Свирепой шайке палачей
 	 "12"
 Р"оссия" присм"ирела" снова И пуще ц"арь" пошел кутить Но искра пламени иного Уже издавна может быть
 	 "13"
 У них свои бывали сходки Они за чашею вина Они за рюмкой русской водки
 	 "14"
 Витийством резким знамениты Сбирались члены сей семьи У беспокойного Никиты "У осторожного Ильи"
 	 "15"
 Друг Марса Вакха и Венеры Тут Л"унин" дерзко предлагал Свои решительные меры
 	 "16"
 Так было над Невою льдистой Но там где ранее весна Блестит над К"аменкой" тенистой

 Черновики строф:
 	 "15"
 Друг Марса, Вакха и Венеры Тут Лун"ин" дерзко предлагал Свои решительные меры И вдохновенно бормотал Читал сво"и" Ноэли Пу"шкин" Мела"нхолический" Як"ушкин" Казалось молча обнажал Цареубийственный кинжал Одну Росси"ю" в мире видя Преследуя свой идеал Хромой Т"ургенев" им внимал И слово: рабс"тво" ненавидя Предвидел в сей толпе дворян Освободителей крест"ьян"
 	 "16"
 Так было над Невою льдистой Не там, где ранее весна Блестит над Каменкой тенистой И над холмами Тульчина, Где Витгенштейновы дружины Днепром подмытые равнины И степи Буга облегли Дела [иные уж] пошли Там П"естель" - для тир"анов" И рать . . . . . набирал Холоднокровный генерал И Муравь"ев" его скло"няя" Исполнен дерзости и сил Минуты [вспышки] торопил
 	 "17"
 Сначала эти заговоры Между Лафитом и Клико Лишь были дружеские споры И не входила глубоко В сердца мятежная наука [Все это было только] скука Безделье молодых умов Забавы взрослых шалунов Казалось Узлы к узлам [И постепенно сетью тайной] [Россия] Наш Ца"рь" дремал
 ПРИМЕЧАНИЯ К "ЕВГЕНИЮ ОНЕГИНУ" (1) Писано в Бессарабии. (2) Dandy, франт. (3) Шляпа а la Bolivar. (4) Известный ресторатор. (5) Черта охлажденного чувства, достойная Чальд-Гарольда. Балеты г. Дидло исполнены живости воображения и прелести необыкновенной. Один из наших романтических писателей находил в них гораздо больше поэзии, нежели во всей французской литературе. (6) Tout le monde sut qu'il mettait du blanc; et moi, qui n'en croyais rien, je commenзаis de le croir, non seulement par l'embellissement de son teint et pour avoir trouvй des tasses de blanc sur sa toilette, mais sur ce qu'entrant un matin dans sa chambre, je le trouvai brossant ses ongles avec une petite vergette faite exprиs, ouvrage qu'il continua fiиrement devant moi. Je jugeai qu'un homme qui passe deux heures tous les matins а brosser ses onlges, peut bien passer quelques instants а remplir de blanc les creux de sa peau. 		 (Confessions de J.J.Rousseau) Грим определил свой век: ныне во всей просвещенной Европе чистят ногти особенной щеточкой. (7) Вся сия ироническая строфа не что иное, как тонкая похвала прекрасным нашим соотечественницам. Так Буало, под видом укоризны, хвалит Лудовика XIV. Наши дамы соединяют просвещение с любезностию и строгую чистоту нравов с этою восточною прелестию, столь пленившей г-жу Сталь (См. Dix ans d'exil).
 (8) Читатели помнят прелестное описание петербургской ночи в идиллии Гнедича: "Вот ночь: но не меркнут златистые полосы облак. Без звезд и без месяца вся озаряется дальность. На взморье далеком сребристые видны ветрила Чуть видных судов, как по синему небу плывущих. Сияньем бессумрачным небо ночное сияет, И пурпур заката сливается с златом востока: Как будто денница за вечером следом выводит Румяное утро. - Была то година златая, Как летние дни похищают владычество ночи; Как взор иноземца на северном небе пленяет Сиянье волшебное тени и сладкого света, Каким никогда не украшено небо полудня; Та ясность, подобная прелестям северной девы, Которой глаза голубые и алые щеки Едва отеняются русыми локон волнами. Тогда над Невой и над пышным Петрополем видят Без сумрака вечер и быстрые ночи без тени; Тогда Филомела полночные песни лишь кончит И песни заводит, приветствуя день восходящий. Но поздно; повеяла свежесть на невские тундры; Роса опустилась; . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вот полночь: шумевшая вечером тысячью весел, Нева не колыхнет; разъехались гости градские; Ни гласа на бреге, ни зыби на влаге, все тихо; Лишь изредка гул от мостов пробежит над водою, Лишь крик протяженный из дальней промчится деревни, Где в ночь окликается ратная стража со стражей. Все спит . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . (9) Въявь богиню благосклонну 	Зрит восторженный пиит, 	Что проводит ночь бессонну, 	Опершися на гранит. 			 (Муравьев. Богине Невы) (10) Писано в Одессе. (11) См. первое издание Евгения Онегина. (12) Из первой части Днепровской русалки. (13) Сладкозвучнейшие греческие имена, каковы, например: Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч., употребляются у нас только между простолюдинами. (14) Грандисон и Ловлас, герои двух славных романов. (15) Si j'avais la folie de croire encore au bonheur, je le chercherais dans l'habitude (Шатобриан). (16) "Бедный Йорик" - восклицание Гамлета над черепом шута. (См. Шекспира и Стерна.) (17) В прежнем издании, вместо домой летят, было ошибкою напечатано зимой летят (что не имело никакого смысла). Критики, того не разобрав, находили анахронизм в следующих строфах. Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю. (18) Юлия Вольмар, Новая Элоиза. Малек-Адель, герой посредственного романа M-me Cottin. Густав де Линар, герой прелестной повести баронессы Крюднер. (19) Вампир, повесть, неправильно приписанная лорду Байрону. Мельмот, гениальное произведение Матюрина. Jean Sbogar, известный роман Карла Нодье. (20) Lasciate ogni speranza voi ch'entrate. [Оставьте всякую надежду, вы, сюда входящие.] Скромный автор наш перевел только первую половину славного стиха. (21) Журнал, некогда издаваемый покойным А. Измайловым довольно неисправно. Издатель однажды печатно извинялся перед публикою тем, что он на праздниках гулял. (22) Е. А. Баратынский. (23) В журналах удивлялись, как можно было назвать девою простую крестьянку, между тем как благородные барышни, немного ниже, названы девчонками. (24) "Это значит", замечает один из наших критиков, "что мальчишки катаются на коньках". Справедливо. (25)	 В лета красные мои 	 Поэтический Аи 	 Нравился мне пеной шумной, 	 Сим подобием любви 	 Или юности безумной, и проч. 					(Послание к Л. П.) (26) Август Лафонтен, автор множества семейственных романов. (27) Смотри "Первый снег", стихотворение князя Вяземского. (28) См. описания финляндской зимы в "Эде" Баратынского. (29)	 Зовет кот кошурку 	 В печурку спать
 Предвещание свадьбы; первая песня предвещает смерть. (30) Таким образом узнают имя будущего жениха. (31) В журналах осуждали слова хлоп, молвь и топ как неудачное нововведение. Слова сии коренные русские. "Вышел Бова из шатра прохладиться и услышал в чистом поле людскую молвь и конский топ" (Сказка о Бове Королевиче). Хлоп употребляется в просторечии вместо хлопание, как шип вместо шипения: 	 Он шип пустил по-змеиному. 	 (Древние русские стихотворения) 	 Не должно мешать свободе нашего богатого и прекрасного языка. (32) Один из наших критиков, кажется, находит в этих стихах непонятную для нас неблагопристойность. (33) Гадательные книги издаются у нас под фирмою Мартына Задеки, почтенного человека, не писавшего никогда гадательных книг, как замечает Б. М. Федоров. (34) Пародия известных стихов Ломоносова: 	 Заря багряною рукою 	 От утренних спокойных вод 	 Выводит солнце за собою, - и проч. (35) Буянов, мой сосед, 	 Пришел ко мне вчера с небритыми усами, 	 Растрепанный, в пуху, в картузе с козырьком... 						 (Опасный сосед) (36) Наши критики, верные почитатели прекрасного пола, сильно осуждали неприличие сего стиха. (37) Парижский ресторатор. (38) Стих Грибоедова. (39) Славный ружейный мастер. (40) В первом издании шестая глава оканчивалась следующим образом:
 	 А ты, младое вдохновенье, 	 Волнуй мое воображенье, 	 Дремоту сердца оживляй, 	 В мой угол чаще прилетай, 	 Не дай остыть душе поэта, 	 Ожесточиться, очерстветь 	 И наконец окаменеть 	 В мертвящем упоеньи света, 	 Среди бездушных гордецов, 	 Среди блистательных глупцов,
 	 XLVII.
 	 Среди лукавых, малодушных, 	 Шальных, балованных детей, 	 Злодеев и смешных и скучных, 	 Тупых, привязчивых судей, 	 Среди кокеток богомольных, 	 Среди холопьев добровольных, 	 Среди вседневных, модных сцен, 	 Учтивых, ласковых измен, 	 Среди холодных приговоров 	 Жестокосердой суеты, 	 Среди досадной пустоты 	 Расчетов, дум и разговоров, 	 В сем омуте, где с вами я 	 Купаюсь, милые друзья.
 (41) Левшин, автор многих сочинений по части хозяйственной. (42) Дороги наши - сад для глаз: 	 Деревья, с дерном вал, канавы; 	 Работы много, много славы, 	 Да жаль, проезда нет подчас. 	 С деревьев, на часах стоящих, 	 Проезжим мало барыша; 	 Дорога, скажешь, хороша - 	 И вспомнишь стих: для проходящих! 	 Свободна русская езда 	 В двух только случаях: когда 	 Наш Мак-Адам или Мак-Ева 	 Зима свершит, треща от гнева, 	 Опустошительный набег, 	 Путь окует чугуном льдистым, 	 И запорошит ранний снег 	 Следы ее песком пушистым. 	 Или когда поля проймет 	 Такая знойная засуха, 	 Что через лужу может вброд 	 Пройти, глаза зажмуря, муха. 		 ("Станция". Князь Вяземский.) (43) Сравнение, заимствованное у К**, столь известного игривостью воображения. К... рассказывал, что, будучи однажды послан курьером от князя Потемкина к императрице, он ехал так скоро, что шпага его, высунувшись концом из тележки, стучала по верстам, как по частоколу. (44) Rout, вечернее собрание без танцев, собственно значит толпа.
 ЕГИПЕТСКИЕ НОЧИ

	ГЛАВА 1. 	 - Quel est cet homme? 	 - Ha, c'est un bien grand talent, il fait de sa voix tout ce qu'il veut. 	 - Il devrait bien, madame, s'en faire une culotte.

 Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший вицгубернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем.
 Не смотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) - как бы то ни было, не смотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия. Возвратиться ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новинького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? - красавица его покупает себе альбом в английском магазине и ждет уж элегии. Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле: тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла! Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия, запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был удерживаться от какойнибудь грубости.
 Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов, и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который обличает присутствие Музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить до каких мелочей мог доходить человек, одаренный впрочем талантом и душою. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни. Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере был так же неизбежим, как резановское мороженое.
 Однако ж он был поэт и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете, и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы чего-нибудь новинького?
 Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами, и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше, и звучн"ые" рифм"ы" бегут на встречу стройной мысли. Чарский погружен был душою в сладостное забвение... и свет, и мнения света, и его собственные причуды для него не существовали. - Он писал стихи.
 Вдруг дверь его кабинета скрыпнула и незнакомая голова показалась. Чарский вздрогнул и нахмурился.
 - Кто там? - спросил он с досадою, проклиная в душе своих слуг, никогда не сидевших в передней.
 Незнакомец вошел.
 Он был высокого росту - худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желтосмуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и ведро и ненастье. Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе - за политического заговорщика; в передней - за шарлатана, торгующего элексирами и мышьяком.
 - Что вам надобно? - спросил его Чарский на французском языке.
 - Signor, - отвечал иностранец с низкими поклонами, - Lei voglia perdonarmi s"e"....
 Чарский не предложил ему стула и встал сам, разговор продолжался на италианском языке.
 - Я неаполитанский художник, - говорил незнакомый, - обстоятельства принудили меня оставить отечество; я приехал в Россию в надежде на свой талант.
 Чарский подумал, что неаполитанец собирается дать несколько концертов на виолончеле, и развозит по домам свои билеты. Он уже хотел вручить ему свои двадцать пять рублей и скорее от него избавиться, но незнакомец прибавил:
 - Надеюсь, Signor, что вы сделаете дружеское вспоможение своему собрату, и введете меня в дома, в которые сами имеете доступ.
 Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного. Он спесиво взглянул на того, кто назывался его собратом.
 - Позвольте спросить, кто вы такой, и за кого вы меня принимаете? - спросил он, с трудом удерживая свое негодование.
 Неаполитанец заметил его досаду.
 - Signor, - отвечал он запинаясь... - ho creduto... ho sentito... la vostra Eccelenza mi perdonera...
 - Что вам угодно? - повторил сухо Чарский.
 - Я много слыхал о вашем удивительном таланте; я уверен, что здешние господа ставят за честь оказывать всевозможное покровительство такому превосходному поэту, - отвечал итальянец, - и потому осмелился к вам явиться...
 - Вы ошибаетесь, Signor, - прервал его Чарский. - Звание поэтов у нас не существует. Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа, и если наши меценаты (чорт их побери!) этого не знают, то тем хуже для них. У нас нет оборванных аббатов, которых музыкант брал бы с улицы для сочинения libretto. У нас поэты не ходят пешком из дому в дом выпрашивая себе вспоможения. Впрочем вероятно вам сказали в шутку будто я великий стихотворец. Правда я когда-то написал несколько плохих эпиграмм, но слава богу с г"осподами" стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу.
 Бедный итальянец смутился. Он поглядел вокруг себя. Картины, мраморные статуи, бронзы, дорогие игрушки, расставленные на готических этажерках, - поразили его. Он понял, что между надменным dandy, стоящим перед ним в хохлатой парчевой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью, и им, бедным кочующим артистом, в истертом галстуке, и поношенном фраке, ничего не было общего. Он проговорил несколько несвязных извинений, поклонился и хотел выдти. Жалкий вид его тронул Чарского, который, вопреки мелочам своего характера, имел сердце доброе и благородное. Он устыдился раздражительности своего самолюбия.
 - Куда ж вы? - сказал он итальянцу. - Постойте... Я должен был отклонить от себя незаслуженное титло "и" признаться вам, что я не поэт. Теперь поговорим о ваших делах. Я готов вам услужить, в чем только будет возможно. Вы музыкант?
 - Нет, eccelenza! - отвечал итальянец; - я бедный импровизатор.
 - Импровизатор! - вскрикнул Чарский, почувствовав всю жестокость своего обхождения. - Зачем же вы прежде не сказали, что вы импровизатор? - и Чарский сжал ему руку с чувством искреннего раскаяния.
 Дружеский вид его ободрил италиянца. Он простодушно разговорился о своих предположениях. Наружность его не была обманчива; ему деньги были нужны; он надеялся в России кое-как поправить свои домашние обстоятельства. Чарский выслушал его со вниманием.
 - Я надеюсь, - сказал он бедному художнику, - что вы будете иметь успех: здешнее общество никогда еще не слыхало импровизатора. Любопытство будет возбуждено; правда италиянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное - чтоб вы были в моде.
 - Но если у вас никто не понимает итальянского языка, - сказал призадумавшись импровизатор, - кто ж поедет меня слушать?
 - Поедут - не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде; а вы уж будете в моде, вот вам моя рука.
 Чарский ласково расстался с импровизатором, взяв себе его адрес, и в тот же вечер он поехал за него хлопотать.

	ГЛАВА II. 	 Я царь, я раб, я червь, я бог. 		 Державин.

 На другой день Чарский в темном и нечистом коридоре трактира отыскивал 35-ый номер. Он остановился у двери и постучался. Вчерашний италиянец отворил ее.
 - Победа! - сказал ему Чарский, - ваше дело в шляпе. Княгиня дает вам свою залу - вчера на рауте я успел завербовать половину Петербурга; печатайте билеты и объявления. Ручаюсь вам, если не за триумф, то по крайней мере за барыш...
 - А это главное! - вскричал италиянец, изъявляя свою радость живыми движениями, свойственными южной его породе. - Я знал, что вы мне поможете. Corpo di Bacco! Вы поэт, так же, как и я; а что ни говори, поэты славные ребята! Как изъявлю вам мою благодарность? постойте... хотите ли выслушать импровизацию?
 - Импровизацию!.. разве вы можете обойтиться и без публики, и без музыки, и без грома рукоплесканий?
 - Пустое, пустое! где найти мне лучшую публику? Вы поэт, вы поймете меня лучше их, и ваше тихое ободрение дороже мне целой бури рукоплесканий... Садитесь гденибудь и задайте мне тему.
 Чарский сел на чамодане (из двух стульев, находившихся в тесной канурке, один был сломан, другой завален бумагами и бельем). Импровизатор взял со стола гитару - и стал перед Чарским, перебирая струны костливыми пальцами и ожидая его заказа.
 - Вот вам тема, - сказал ему Чарский: - поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением.
 Глаза итальянца засверкали - он взял несколько акордов - гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его... Вот они, вольно переданные одним из наших приятелей со слов, сохранившихся в памяти Чарского.
 "[Поэт идет]: открыты вежды, Но он не видит никого; А между тем за край одежды Прохожий дергает его... "Скажи: зачем без цели бродишь? Едва достиг ты высоты, И вот уж долу взор низводишь И низойти стремишься ты. На стройный мир ты смотришь смутно; Бесплодный жар тебя томит; Предмет ничтожный поминутно Тебя тревожит и манит. Стремиться к небу должен гений, Обязан истинный поэт Для вдохновенных песнопений Избрать возвышенный предмет". - Зачем крутится ветр в овраге, Подъемлет лист и пыль несет, Когда корабль в недвижной влаге Его дыханья жадно ждет? Зачем от гор и мимо башен Летит орел, тяжел и страшен, На чахлый пень? Спроси его. Зачем арапа своего Младая любит Дездемона, Как месяц любит ночи мглу? Затем, что ветру и орлу И сердцу девы нет закона. Таков поэт: как Аквилон Что хочет, то и носит он - Орлу подобно, он летает И, не спросясь ни у кого, Как Дездемона избирает Кумир для сердца своего."
 Италиянец умолк... Чарский молчал, изумленный и растроганный. - Ну что? - спросил импровизатор. Чарский схватил его руку и сжал ее крепко. - Что? - спросил импровизатор, - каково? - Удивительно, - отвечал поэт. - Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха, и уже стала вашею собственностию, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению?.. Удивительно, удивительно!.. Импровизатор отвечал: - Всякой талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске каррарского мрамора видит сокрытого Юпитера, и выводит его на свет, резцом и молотом раздробляя его оболочку? Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами размеренная стройными однообразными стопами? - Так никто, кроме самого импровизатора, не может понять эту быстроту впечатлений, эту тесную связь между собственным вдохновением и чуждой внешнею волею - тщетно я сам захотел бы это изъяснить. Однако... надобно подумать о моем первом вечере. Как вы полагаете? Какую цену можно будет назначить за билет, чтобы публике не слишком было тяжело, и чтобы я между тем не остался в накладе? Говорят, la signora Cataiani брала по 25 рублей? Цена хорошая...
 Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но он очень хорошо понимал житейскую необходимость, и пустился с италиянцем в меркантильные расчеты. Италиянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому, который поспешил его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем блестящим импровизатором. Озабоченный италиякец не заметил этой перемены и проводил "его" по коридору и по лестнице с глубокими поклонами и уверениями в вечной благодарности.

	ГЛАВА III. 	 Цена за билет 10 рублей; начало в 7 часов. 				 Афишка.

 Зала княгини отдана была в распоряжение импровизатору. Подмостки были сооружены; стулья расставлены в двенадцать рядов; в назначенный день, с семи часов вечера, зала была освещена, у дверей перед столиком для продажи и приема билетов сидела старая долгоносая женщина в серой шляпе с надломленными перьями, и с перстнями на всех пальцах. У подъезда стояли жандармы. Публика начала собираться. Чарский приехал из первых. Он принимал большое участие в успехе представления, и хотел видеть импровизатора, чтоб узнать, всем ли он доволен. Он нашел итальянца в боковой комнатке, с нетерпением посматривающего на часы. Итальянец одет был театрально; он был в черном с ног до головы; кружевной воротник его рубашки был откинут, голая шея своею странной белизною ярко отделялась от густой и черной бороды, волоса опущенными клоками осеняли ему лоб и брови. Все это очень не понравилось Чарскому, которому неприятно было видеть поэта в одежде заезжего фигляра. Он после короткого разговора возвратился в залу, которая более и более наполнялась.
 Вскоре все ряды кресел были заняты блестящими дамами; мужчины стесненной рамою стали у подмостков, вдоль стен и за последними стульями. Музыканты с своими пульпитрами занимали обе стороны подмостков. По средине стояла на столе фарфоровая ваза. Публика была многочисленна. Все с нетерпением ожидали начала; наконец в половине осьмого музыканты засуетилися, приготовили смычки и заиграли увертюру из Танкреда. Все уселось и примолкло - последние звуки увертюры прогремели... И импровизатор, встреченный оглушительным плеском, поднявшимся со всех сторон, с низкими поклонами приближился к самому краю подмостков.
 Чарский с беспокойством ожидал, какое впечатление произведет первая минута, но он заметил, что наряд, который показался ему так неприличен, не произвел того же действия на публику. Сам Чарский не нашел ничего в нем смешного, когда увидел его на подмостках, с бледным лицом, ярко освещенным множеством ламп и свечей. Плеск утих; говор умолк... Италиянец, изъясняясь на плохом французском языке, просил господ посетителей назначить несколько тем, написав их на особых бумажках. При этом неожиданном приглашении, все молча поглядели друг на друга, и никто ничего не отвечал. Италиянец, подождав не много, повторил свою просьбу робким и смиренным голосом. Чарский стоял под самыми подмостками, им овладело беспокойство; он предчувствовал, что дело без него не обойдется, и что принужден он будет написать свою тему. В самом деле, несколько дамских головок обратились к нему и стали вызывать его сперва в полголоса, потом громче, и громче. Услыша имя его, импровизатор отыскал его глазами у своих ног, и подал ему карандаш и клочок бумаги с дружескою улыбкою. Играть роль в этой комедии казалось Чарскому очень неприятно, но делать было нечего; он взял карандаш и бумагу из рук италиянца, написал несколько слов; италиянец взяв со стола вазу, сошел с подмостков, поднес ее Чарскому, который бросил в нее свою тему. Его пример подействовал; два журналиста, в качестве литераторов, почли обязанностию написать каждый по теме; секретарь неаполитанского посольства и молодой "человек", недавно возвратившихся из путешествия, бредя о Флоренции, положили в урну свои свернутые бумажки; наконец, одна некрасивая девица, по приказанию своей матери, со слезами на глазах написала несколько строк по-италиянски, и покраснев по уши, отдала их импровизатору, между тем как дамы смотрели на нее молча, с едва заметной усмешкою. - Возвратясь на свои подмостки, импровизатор поставил урну на стол и стал вынимать бумажки одну за другой, читая каждую в слух: Семейство Ченчи.
 (La famiglia de"i" Cenci.)
 (L'ultimo giorno di Pompe a.) Cleopatra e i suoi amanti. La primavera veduta da una prigione. Il trionfo diTasso.
 - Что прикажет почтенная публика? - спросил смиренный италиянец, - назначит ли мне сама один из предложенных предметов, или предоставит решить это жребию?..
 - Жребий!.. - сказал один голос из толпы. - Жребий, жребий! - повторила публика.
 Импровизатор сошел опять с подмостков, держа в руках урну, и спросил: - Кому угодно будет вынуть тему? - Импровизатор обвел умоляющим взором первые ряды стульев. Ни одна из блестящих дам тут сидевших не тронулась. Импровизатор, не привыкший к северному равнодушию, казалось страдал... вдруг заметил он в стороне поднявшуюся ручку в белой маленькой перчатке - он с живостию оборотился и подошел к молодой величавой красавице, сидевшей на краю второго ряда. Она встала безо всякого смущения и со всевозможною простотою опустила в урну аристократическую ручку, и вынула сверток.
 - Извольте развернуть и прочитать, - сказал ей импровизатор.
 Красавица развернула бумажку и прочла вслух:
 - Cleopatra e i suoi amanti.
 Эти слова произнесены были тихим голосом, но в зале царствовала такая тишина, что все их услышали. Импровизатор низко поклонился прекрасной даме с видом глубокой благодарности и возвратился на свои подмостки.
 - Господа, - сказал он, обратясь к публике, - жребий назначил мне предметом импровизации Клеопатру и ее любовник"ов". Покорно прошу особу, избравшую эту тему, пояснить мне свою мысль: о каких любовниках здесь идет речь, perchй la grande regina aveva molto...
 При сих словах многие мужчины громко засмеялись. Импровизатор немного смутился.
 - Я желал бы знать, - продолжал он, - на какую историческую черту намекала особа, избравшая эту тему... Я буду весьма благодарен, если угодно ей будет изъясниться.
 Никто не торопился отвечать. Несколько дам оборотили взоры на некрасивую девушку, написавшую тему по приказанию своей матери. Бедная девушка заметила это неблагосклонное внимание, и так смутилась, что слезы повисли на ее ресницах... Чарский не мог этого вынести, и обратясь к импровизатору, сказал ему на италиянском языке:
 - Тема предложена мною. Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви, и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило... Мне кажется, однако, что предмет немного затруднителен... не выберете ли вы другого?..
 Но уже импровизатор чувствовал приближение бога... Он дал знак музыкантам играть... Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело, покрытое каплями пота... и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь... музыка умолкла... Импровизация началась.
 "Чертог сиял. Гремели хором Певцы при звуке флейт и лир. Царица голосом и взором Свой пышный оживляла пир; Сердца неслись к ее престолу, Но вдруг над чашей золотой Она задумалась и долу Поникла дивною главой...
 И пышный пир как будто дремлет. Безмолвны гости. Хор молчит. Но вновь она чело подъемлет И с видом ясным говорит: В моей любви для вас блаженство? Блаженство можно вам купить... Внемлите ж мне: могу равенство Меж нами я восстановить. Кто к торгу страстному приступит? Свою любовь я продаю; Скажите: кто меж вами купит Ценою жизни ночь мою? -
 Рекла - и ужас всех объемлет, И страстью дрогнули сердца... Она смущенный ропот внемлет С холодной дерзостью лица, И взор презрительный обводит Кругом поклонников своих... Вдруг из толпы один выходит, Вослед за ним и два других. Смела их поступь; ясны очи; Навстречу им она встает; Свершилось: куплены три ночи, И ложе смерти их зовет.
 Благословенные жрецами, Теперь из урны роковой Пред неподвижными гостями Выходят жребии чредой. И первый - Флавий, воин смелый, В дружинах римских поседелый; Снести не мог он от жены Высокомерного презренья; Он принял вызов наслажденья, Как принимал во дни войны Он вызов ярого сраженья. За ним Критон, младой мудрец, Рожденный в рощах Эпикура, Критон, поклонник и певец Харит, Киприды и Амура. Любезный сердцу и очам, Как вешний цвет едва развитый, Последний имени векам Не передал. Его ланиты Пух первый нежно отенял; Восторг в очах его сиял; Страстей неопытная сила Кипела в сердце молодом... И грустный взор остановила Царица гордая на нем.
 - Клянусь... - о матерь наслаждений, Тебе неслыханно служу, На ложе страстных искушений Простой наемницей всхожу. Внемли же, мощная Киприда, И вы, подземные цари, О боги грозного Аида, Клянусь - до утренней зари Моих властителей желанья Я сладострастно утомлю И всеми тайнами лобзанья И дивной негой утолю. Но только утренней порфирой Аврора вечная блеснет, Клянусь - под смертною секирой
	Глава счастливцев отпадет."* * возможно, что продолжением этих стихов является отрывок:

 И вот уже сокрылся день, Восходит месяц златорогий. Александрийские чертоги Покрыла сладостная тень. Фонтаны бьют, горят лампады, Курится легкий фимиам. И сладострастные прохлады Земным готовятся богам. В роскошном сумрачном покое. Средь обольстительных чудес Под сенью пурпурных завес Блистает ложе золотое.
 ИСТОРИЯ СЕЛА ГОРЮХИНА

 Если бог пошлет мне читателей, то может быть для них будет любопытно узнать, каким образом решился я написать Историю села Горюхина. Для того должен я войти в некоторые предварительные подробности.
 Я родился от честных и благородных родителей в селе Горюхине 1801 года апреля 1 числа и первоначальное образование получил от нашего дьячка. Сему-то почтенному мужу обязан я впоследствии развившейся во мне охотою к чтению и вообще к занятиям литературным. Успехи мои хотя были медленны, но благонадежны, ибо на десят"ом" году отроду я знал уже почти все то, что поныне осталось у меня в памяти, от природы слабой и которую по причине столь же слабого здоровья не дозволяли мне излишне отягощать.
 Звание литератора всегда казалось для меня самым завидным. Родители мои, люди почтенные, но простые и воспитанные по-старинному, никогда ничего не читывали и во всем доме кроме Азбуки, купленной для меня, календарей и Новейшего письмовника, никаких книг не находилось. Чтение письмовника долго было любимым моим упражнением. Я знал его наизусть и, не смотря на то, каждый день находил в нем новые незамеченные красоты. После генерала Племянникова, у которо"го" батюшка был некогда адъютантом, Курганов казался мне величайшим человеком. Я расспрашивал о нем у всех и к сожалению никто не мог удовлетворить моему любопытству, никто не знал его лично, на все мои вопросы отвечали только, что Курганов сочинил Новейший письмовник, что твердо знал я и прежде. Мрак неизвестности окружал его как некоего древнего полу-бога; иногда я даже сомневался в истинне его существовани"я". Имя его казалось мне вымышленным и предание о нем пустою мифою, ожидавшею изыскания нового Нибура. Однако же он все преследовал мое воображение, я старался придать какой-нибудь образ сему таинственному лицу, и наконец решил, что должен он был походить на земского заседателя Корючкина, маленького старичка с красным носом и сверкающими глазами.
 В 1812 году повезли меня в Москву и отдали в пансион Карла Ивановича Мейера - где пробыл я не более трех месяцев, ибо нас распустили перед вступлением неприятеля - я возвратился в деревню. По изгнании двухнадесяти языков хотели меня снова везти в Москву посмотреть, не возвратился "ли" Карл Ив."анович" на прежнее пепелище или в противном случае отдать меня в другое училище, но я упросил матушку оставить меня в деревне, ибо здоровье мое не позволяло мне вставать с постели в 7 часов, как обыкновенно заведено во всех пансионах. Таким образом достиг я 16-ти (tm)летнего возраста, оставаясь при первоначальном моем образовании и играя в лапту с моими потешными, единственн"ая" наук"а", в коей приобрел я достаточное познание во время пребывания моего в пансионе.
 В сие время определился я юнкером в ** пехотный полк, в коем и находился до прошлого 18** года. Пребывание мое в полку оставило мне мало приятных впечатлений кроме производства в офицеры и выигрыш"а" 245 рублей в то время как у меня в кармане всего оставалося рубль 6 грив. Смерть дражайших моих родителей принудила меня подать в отставку и приехать в мою вотчину.
 Сия эпоха жизни моей столь для меня важна, что я намерен о ней распространиться, заранее прося извинения у благосклонного читателя, если во зло употреблю снисходительное его внимание.
 День был осенний и пасмурный. Прибыв на станцию, с которой должно было мне своротить на Горюхино, нанял я вольных и поехал проселочною дорогой. Хотя я нрава от природы тихого, но нетерпение вновь увидеть места, где провел я лучшие свои годы, так сильно овладело мной, что я поминутно погонял моего ямщика, то обещая ему на водку, то угрожая побоями, и как удобнее было мне толкать его в спину, нежели вынимать и развяз"ыв"ать кошелек, то, признаюсь, раза три и ударил его, что отроду со мною не случалось, ибо сословие ямщиков, сам не знаю почему, для меня в особенности любезно. Ямщик погонял свою тройку, но мне казалось, что он, по обыкновению ямскому, уговаривая лошадей и размахивая кнутом, все-таки затягивал гужи. - Наконец завидел Горюхинскую рощу; и через 10 минут въехал на барский двор. Сердце мое сильно билось - я смотрел вокруг себя с волнением неописанным. 8 лет не видал я Горюхина. Березки, которые при мне посажены были около забора, выросли и стали теперь высокими ветвистыми деревьями. Двор, бывший некогда украшен тремя правильным"и" цветник"ами", меж которых шла широкая дорога усыпанная песком, теперь обращен был в некошанный луг, на котором паслась бурая корова. Бричка моя остановилась у переднего крыльца. Человек мой пошел было отворить двери, но они были заколочены, хотя ставни были открыты и дом казался обитаемым. Баба вышла из людской избы и спросила, кого мне надобно. Узнав, что барин приехал, она снова побежала в избу и вскоре дворня меня окружила. Я был тронут до глубины сердца, увидя знакомые и незнакомые лица - и дружески со всеми ими цалуясь: мои потешные мальчишки были уже мужиками, а сидевшие некогда на полу для посылок девчонки замужними бабами. Мужчины плакали Женщинам говорил я без церемонии: "Как ты постарела" - и мне отвечали с чувством "Как вы-то, батюшка, подурнели". Повели меня на заднее крыльцо, на встречу мне вышла моя кормилица и обняла меня с плачем и рыданием, как многострадального Одиссея. Побежали топить баню. Повар, ныне в бездействии отростивший себе бороду, вызвался приготов
 ить мне обед, или ужин - ибо уже смеркалось. Тотчас очистили мне комнаты, в коих жила кормилица с девушками покойной матушки, и я очутился в смиренной отеческой обители и заснул в той самой комнате, в которой за 23 года тому родился.
 Около трех недель прошло для меня в хлопотах всякого роду - я возился с заседателями, предводителями и всевозможными губернскими чиновниками. Наконец принял я наследство и был введен во владение отчиной; я успокоился, но скоро скука бездействия стала меня мучить. Я не был еще знаком с добрым и почтенным соседом моим **. Занятия хозяйственные были вовсе для меня чужды. Разговоры кормилицы моей, произведенной мною в ключницы и управительницы, состояли счетом из 15 домашних анекдотов, весьма для меня любопытных, но рассказываемых ею всегда одинаково, так что она сделалась для меня другим новейшим письмовником, в котором я знал, на какой странице какую найду строчку. Настоящий же заслуженный письмовник был мною найден в кладовой, между всякой рухлядью, в жалком состоянии. - Я вынес его на свет и принялся было за него, но Курганов потерял для меня прежнюю свою прелесть, я прочел его еще раз и больше уже не открывал.
 В сей крайности пришло мне на мысль, не попробовать ли самому что-нибудь сочинить? Благосклонный читатель знает уже, что воспитан я был на медные деньги и что не имел я случая приобрести сам собою то, что было раз упущено, до шестнадцати лет играя с двор"ов"ыми мальчишками, а потом переходя из губернии в губернию, из квартиры на квартиру, провождая время с жидами да с маркитантами, играя на ободранных биллиардах и маршируя в грязи.
 К тому же быть сочинителем казалось мне так мудрено, так недосягаемо нам непосвященным, что мысль взяться за перо сначала испугала меня. Смел ли я надеяться попасть когда-нибудь в число писателей, когда уже пламенное желание мое встретиться в с одним из них никогда не было исполнено? Но это напоминает мне случай, который намерен я рассказать в доказательство всегдашней страсти моей к отечественной словесности.
 В 1820 году еще юнкером случилось мне быть по казенной надобности в Петербурге. Я прожил в нем неделю и, несмотря на то, что не было там у меня ни одного знакомого человека, провел время чрезвычайно весело: каждый день тихонько ходил я в театр, в галлерею 4-го яруса. Всех актеров узнал по имени и страстно влюбился в **, игравшую с большим искусством в одно воскресенье роль Амалии в драме Ненависть к людям и раскаяние. Утром возвращаясь из Главного Штаба заходил я обыкновенно в низенькую конфетную лавку, и за чашкой шоколаду читал литературные журналы. Однажды сидел я углубленный в критическую статью Благонамеренного; некто в гороховой шинеле ко мне подошел и из-под моей книжки тихонько потянул листок Гамбургской Газеты. Я так был занят, что не поднял и глаз. Незнакомый спросил себе бифштексу и сел передо мною; я все читал не обращая на него внимания; он между тем позавтракал, сердито побранил мальчика за неисправность, выпил полбутылки вина и вышел. - Двое молодых людей тут же завтракали. "Знаешь ли, кто это был? - сказал один другому: - "Это Б., сочинитель". Сочинитель, воскликнул я невольно, - и оставя журнал недочитанным и чашку недопитою, побежал расплачиваться, и не дождавшися сдачи, выбежал на улицу. Смотря во все стороны, увидел я издали гороховую шинель и пустился за нею по Невск."ому" проспекту - только что не бегом. Сделав несколько шагов, чувствую вдруг, что меня останавливают - оглядываюсь, гв."ардейский" офицер заметил мне, что-де мне следовало б не толкнуть его с тротуар"а", но скорее остановиться и вытянуться. После сего выговора я стал осторожнее; на беду мою поминутно встречались мне офицеры, я поминутно останавливался, а сочинитель все уходил от меня вперед. Отроду моя солдатская шинель не была мне столь тягостною - от роду эполеты не казались мне столь завидными; наконец у самого Аничкина моста догнал я гороховую шинель. "Позвольте спросить,- сказал я приставя ко лбу руку, - вы г. Б., коего прекрасные статьи имел я счастие читать в Соревнователе Просвеще ния?" - Никак нет-с, - отвечал он мне, - я не сочинитель, а стряпчий; но ** мне очень знаком; четверть часа тому я встретил его у Полицейского мосту. - Таким образом уважение мое к р"усской" литературе стоило мне 30 копеек потерянной сдачи, выговора по службе и чуть-чуть не ареста - а все даром.
 Не смотря на все возражения моего рассудка, дерзкая мысль сделаться писателем поминутно приходила мне в голову. Наконец не будучи более в состоянии противиться влечению природы, я сшил себе толстую тетрадь с твердым намерением наполнить ее чем бы то ни было. Все роды поэзии (ибо о смиренной прозе я еще и не помышлял) были мною разобраны, оценены, и я непременно решился на эпическую поэму, почерпнутую из Отечественной Истории. Не долго искал я себе героя. Я выбрал Рюрика - и принялся за работу.
 К стихам приобрел я некоторый навык, переписывая тетрадки, ходившие по рукам между нашими офицерами, именно: Опасного соседа, Критику на Московский Бульвар, на Пр."есненские" пруды и т. под. Не смотря на то поэма моя подвигалась медленно и я бросил ее на третьем стихе. Я думал, что эпический род не мой род, и начал трагедию Рюрик. Трагедия не пошла. Я попробовал обратить ее в балладу - но и баллада как-то мне не давалась. Наконец вдохновение озарило меня, я начал и благополучно окончил надпись к портрету Рюрика.
 Не смотря на то, что надпись моя была не вовсе недостойна вникания, особенно как первое произведение молодого стихотворца, однако ж я почувствовал, что я не рожден поэтом, и довольствовался сим первым опытом. Но творческие мои попытки так привязали меня к литературным занятиям, что уже не мог я расстаться с тетрадью и чернильницей. Я хотел взойти к прозе. На первый случай, не желая заняться предварительным изучением, расположением плана, скреплением частей и т. под., я вознамерился писать отдельные мысли, без связи, без всякого порядка, в том виде, как они мне станут представляться. К несчастию, мысли не приходили мне в голову - и в целые 2 дня надумал я только следующее замечание:
 Человек, не повинующийся законам рассудка, и привыкший следовать внушениям страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию. - Мысль конечно справедливая, но уже не новая. Оставя мысли, принялся я за повести, но, не умея с непривычки расположить вымышленное происшедствие, я избрал замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и старался украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами собственного воображения. Составляя сии повести, мало-по-малу, образовал я свой слог и приучился выражаться правильно, приятно, и свободно. Но скоро запас мой истощился и я стал опять искать предмета для литературной моей деятельности.
 Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествования истинных и великих происшедствий давно тревожила мое воображение. Быть судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею степенью, доступной для писателя. Но какую историю мог я написать с моей жалкой образованностию, где бы не предупредили меня многоученые, добросовестные мужи? Какой род истории не истощен уже ими? Стану ль писать историю всемирную - но разве не существует уже бессмертный труд аббата Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева, Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до сокровенного смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цыфрам? Я думал об истории меньшего объема, напр. об истории губернского нашего города; но и тут сколько препятствий для меня неодолимых! Поездка в город, визиты к губернатору и к архиерею, просьба о допущении в архивы и монастырские кладовые и проч. Ист."ория" уездного нашего города была бы для меня удобнее, но она не была занимательна ни для философа, ни для прагматика, и представляла мало пищи красноречию. *** был переимянован [в] города в 17** году, и единственное замечательное происшедствие, сохранившееся в его Летописях, есть ужасный пожар, случившийся 10 лет тому назад - и истребивший базар и присутственные места.
 Нечаянный случай разрешил мои недоумения. Баба, развешивая белье на чердаке, нашла старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами. Весь дом знал охоту мою к чтению. - Ключница моя, в то самое время, как я, сидя за моей тетрадью, грыз перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством втащила корзинку в мою комнату, радостно восклицая: "книги! книги!" - Книги! - повторил я с восторгом и бросился к корзинке. В самом деле, я увидел целую груду книг в зеленом и синем бумажном переплете - это было собрание старых календарей. - Сие открытие охладило мой восторг, но все я был рад нечаянной находке, все же это были книги, и я щедро наградил усердие прачки полтиною серебром. Оставшись наедине, я стал рассматривать свои календари, и скоро мое внимание было сильно ими привлечено. Они составляли непрерывную цепь годов от 1744 до 1799, т. е. ровно 55 лет. Синие листы бумаги, обыкновенно вплетаемые в календари, были все исписаны старинным почерком. Брося взор на сии строки, с изумлением увидел я, что они заключали не только замечания о погоде и хозяйственные счеты, но также и известия краткие исторические касательно села Горюхина. Немедленно занялся я разбором драгоценных сих записок и вскоре нашел, что они представляли полную историю моей отчины в течение почти целого столетия в самом строгом хронолог"ическом" порядке. Сверх сего заключали они неистощимый запас экономических, статистических, метеорологических и других ученых наблюдений. С тех пор изучение сих записок заняло меня исключительно - ибо увидел я возможность извлечь из них повествование стройное, любопытное и поучительное. - Ознакомясь довольно с драгоценными сими памятниками, я стал искать новых источников Истории села Горюхина. - И вскоре обилие оных изумило меня. Посвятив целые 6 месяцев на предварительное изучение, наконец приступил я к давно желанному труду - и с помощию божиею совершил оный сего ноября 3 дня 1827-го "года".
 Ныне, как некоторый мне подобный историк, коего имени я не запомню, оконча свой трудный подвиг, кладу перо и с грустию иду в мой сад размышлять о том, что мною совершено. Кажется и мне, что, написав Историю Горюхина, я уже не нужен миру, что долг мой исполнен и что пора мне опочить!

 Здесь прилагаю список источников, послуживших мне к составлению Истории Горюхина: 1) Собрание старинных календарей. 54части. Первые 20 частей исписанно старинным почерком с титлами. Летопись сия сочинена прадедом моим Андреем Степановичем Белкиным. Он"а" отлича"е"тся ясностию и краткостию слога; например: 4 мая. Снег. Тришка за грубость бит. 6 - корова бурая пала. Сенька за пьянство бит. 8 - погода ясная. 9 - дождь и снег. Тришка бит по погоде. 11 - погода ясная. Пороша. Затравил 3 зайцев, и тому подобное, безо всяких размышлений... - Остальные 35 частей писаны разными почерками, большею частию так называемым лавочничьим с титлами и без титлов, вообще плодовито, несвязно и без соблюдения правописания. Кой-где заметна женская рука. В сие отделение входят записки деда моего Ивана Андреевича Белкина и бабки моей, а его супруги, Евпраксии Алексеевны - также и записки приказчика Гарбовицкого.
 2. Летопись Горюхинского дьячка. Сия любопытная рукопись отыскана мною у моего попа, женатого на дочери летописца. Первые листы были выдраны и употреблены детьми священника на так называемые змеи. Один из таковых упал посреди моего двора. Я поднял его и хотел было возвратить детям, как заметил, что он был исписан. С первых строк увидел я, что змей составлен был из летописи [и] к счастию успел спасти остальное. Летопись сия, приобретенная мною за четверть овса, отличается глубокомыслием и велеречием необыкновенным.
 3. Изустные предания. - Я не пренебрегал никакими известиями. Но в особенности обязан Аграфене Трифоновой, матери Авдея старосты, бывшей (говорят) любовницею приказчика Горб"овицкого".
 4. Ревижские сказки, с замечаниями прежних старост (счетные и расходные книги) косательно нравственности и состояния крестьян.

 Страна по имени столицы своей Горюхиным называемая занимает на земном шаре более 240 деся"тин". Число жителей простирается до 63 душ. К северу граничит она с деревнями Дериуховом и Перкуховом, коего обитатели бедны, тощи и малорослы, а гордые владельцы преданы воинственному упражнению зайчей охоты. К югу река Сивка отделяет ее от владений Карачевских вольных хлебопашцев - соседей беспокойных, известных буйной жестокостию нравов. К западу облегают "ее" цветущие поля Захарьинские, благоденствующие под властию мудрых и просвещенных помещиков. К востоку примыкает она к диким, необитаемым местам, к непроходимому болоту, где произрастает одна клюква, где раздается лишь однообразное квакание лягушек и где суеверное предание предполагает быть обиталищу некоего беса.
 NB. Сие болото и называется Бесовским. Рассказывают, будто одна полуумная пастушка стерегла стадо свиней не далече от сего уединенного места. Она сделалась беременною и никак не могла удовлетворительно объяснить сего случая. Глас народный обвинил болотного беса, - но сия сказка недостойна внимания историка, и после Нибура непростительно было бы тому верить.

 Издревле Горюхино славилось своим плодородием и благорастворенным климатом. Рожь, овес, ячмень и гречиха родятся на тучных его нивах. Березовая роща и еловый лес снабжают обитателей деревами и валежником на построение и отопку жилищ. Нет недостатка в орехах, клюкве, бруснике и чернике. Грибы произрастают в необыкновенном количестве; сжаренные в сметане представляют приятную, хотя и нездоровую пищу. Пруд наполнен карасями, а в реке Сивке водятся щуки и налимы.

 Обитатели Горюхина большей частию росту середнего, сложения крепкого и мужественного, глаза их серы, волосы русые или рыжие. Женщины отличаются носами, поднятыми несколько вверх, выпуклыми скулами и дородностию. - NB. Баба здоровенная, сие выражение встречается часто в примечаниях старосты к Ревижским сказкам. - Мужчины добронравны, трудолюбивы (особенно на своей пашне), храбры, воинственны: многие из них ходят одни на медведя и славятся в околодке кулачными бойцами; все вообще склонны к чувственному наслаждению пиянства. Женщины сверх домашних работ разделяют с мужчинами большую часть их трудов; и не уступят им в отважности, редкая из них боится старосты. Они составляют мощную общественную стражу, неусыпно бодрствующую на барском дворе, и называются копейщицами (от словенского слова копье ). Главная обязанность копейщиц как можно чаще бить камнем в чугунную доску и тем устрашать злоумышление. Они столь целомудренны, как и прекрасны; на покушения дерзновенного отвечают сурово и выразительно.
 Жители Г"орюхина" издавна производят обильный торг лыками, лукошками и лаптями. Сему способствует река Сивка, через которую весною переправляются они на челноках, подобно древним скандинав"ам", а прочие время"на" года переходят в брод, предварительно засучив портки до колен.
 Язык Горюхинский есть решительно отрасль славянского, но столь же разнится от него, как и русской. Он исполнен сокращениями и усечениями - некоторые буквы вовсе в нем уничтожены или заменены другими. Однако ж великороссиянину легко понять горюхинца и обратно.
 Мужчины женивались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течении 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено.
 Обряд похорон происходил следующим образом. В самый день смерти покойника относили на кладбище - дабы мертвый в избе не занимал напрасно лишнего места. От сего случалось, что к неописанной радости родственников мертвец чихал или зевал в ту самую минуту, как его выносили в гробе за околицу. Жены оплакивали мужьев, воя и приговаривая - "Свет-моя удалая головушка! на кого ты меня покинул? чем-то мне тебя поминати?" При возвращении с кладбища начиналася тризна в честь покойника, и родственники и друзья бывали пьяны 2-3 дня или даже целую неделю, смотря по усердию и привязанности к его памяти. Сии древние обряды сохранилися и поныне.
 Одежда горюхинцев состояла из рубахи, надеваемой сверх порток, что есть отличительный признак их славянского происхождения. Зимою носили они овчинный тулуп, но более для красы, нежели из настоящей нужды - ибо тулуп обыкновенно накидывали они на одно плечо и сбрасывали при малейшем труде, требующем движения.
 Науки, искусства и поэзия издревле находились в Горюхине в довольно цветущем состоянии. Сверх священника и церковных причетников, всегда водились в нем грамотеи. Летописи упоминают о земском Терентии, жившем около 1767 году, умевшем писать не только правой, но и левою рукою. Сей необыкновенный человек прославился в околодке сочинением всякого роду писем, челобитьев, партикулярных пашпортов и т. под. Неоднократно пострадав за свое искусство, услужливость и участие в разных замечательных происшедствиях, он умер уже в глубокой старости, в то самое время, как приучался писать правою ногою, ибо почерка обеих рук его были уже слишком известны. Он играет, как чит."атель" увидит ниже, важную роль и в истории Горюхина.
 Музыка была всегда любимое искусство образованных горюхинцев, балалайка и волынка, услаждая чувств."ительные" сердца, поныне раздаются в их жилищах, особенно в древнем общественном здании, украшенном елкою и изображением двуглавого орла.
 Поэзия некогда процветала в древнем Горюхине. Доныне стихотворения АрхипаЛысого сохранились в памяти потомства.
 В нежности не уступят они эклогам известного Виргилия, в красоте воображения далеко превосходят они идиллии г-на Сумарокова. И хотя в щеголеватости слога и уступают новейшим произведениям наших Муз, но равняются с ними затейливостию и остроумием.
 Приведем в пример сие сатирическое стихотворение:
 Ко боярскому двору Антон староста идет, (2) Бирки в пазухе несет, (2) Боярину подает, А боярин смотрит, Ничего не смыслит. Ах ты, староста Антон, Обокрал бояр кругом, Село по миру пустил, Старостиху надарил.

 Познакомя таким образом моего читателя с этнографическим и статистическим состоянием Горюхина и со нравами и обычаями его обитателей, приступим теперь к самому повествованию.
 БАСНОСЛОВНЫЕ ВРЕМЕНА - 	СТАРОСТА ТРИФОН.

 Образ правления в Горюхине несколько раз изменялся. Оно попеременно находилось под властию старшин, выбранных миром, приказчиков, назначенных помещиком, и наконец непосредственно под рукою самих помещиков. Выгоды и невыгоды сих различных образов правления будут развиты мною в течение моего повествования.
 Основание Горюхина и первоначальное население оного покрыто мраком неизвестности. Темные предания гласят, что некогда Горюхино было село богатое и обширное, что все жители оного были зажиточны, что оброк собирали единожды в год и отсылали неведомо кому на нескольких возах. В то время все покупали дешево, а дорого продавали. Приказчиков не существовало, старосты никого не обижали, обитатели работали мало, а жили припеваючи, и пастухи стерегли стадо в сапогах. Мы не должны обольщаться сею очаровательною картиною. Мысль о золотом веке сродна всем народам и доказывает только, что люди никогда не довольны настоящим и, по опыту имея мало надежды на будущее, украшают невозвратимое минувшее всеми цветами своего воображения. Вот что достоверно:
 Село Горюхино издревле принадлежало знаменитому роду Белкиных. Но предки мои, владея многими другими отчинами, не обращали внимания на сию отдаленную страну. Горюхино платило малую дань и управлялось старшинами, избираемыми народом на вече, мирскою сходкою называемом.
 Но в течении времени родовые владения Белкиных раздробились и пришли в упадок. Обедневшие внуки богатого деда не могли отвыкнуть от роскошных своих привычек - и требовали прежнего полного дохода от имения, в десять крат уже уменьшившегося. Грозные предписания следовали одно за другим. Староста читал их на вече; старшины витийствовали, мир волновал[ся], - а господа, вместо двойного оброку, получали лукавые отговорки и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и запечатанные грошом.
 Мрачная туча висела над Горюхиным, а никто об ней и не помышлял. В последний год властвования Трифона, последнего старосты, народом избранн"ого", в самый день храмового праздника, когда весь народ шумно окружал увеселительное здание (кабаком в просторечии именуемое) или бродил по улицам, обнявшись между собою и громко воспевая песни Архипа-Лысого, въехала в село плетеная крытая бричка, заложенная парою кляч едва живых; на козлах сидел оборванный жид - а из брички высунулась голова в картузе и казалось с любопытством смотрела на веселящийся народ. Жители встретили повозку смехом и грубыми насмешками. (NB. Свернув трубкою воскраия одежд, безумцы глумились над еврейск"им" возницею и восклицали смехотворно: "Жид, жид, ешь свиное ухо!.." Летопись Гор"юхинского" Дьячка.) Но сколь изумились они, когда бричка остановилась посреди села и когда приезжий, выпрыгнув из нее, повелительным голосом потребовал старосты Трифона. Сей сановник находился в увеселительном здании, откуда двое старшин почтительно вывели его под руки. - Незнакомец, посмотрев на него грозно, подал ему письмо и велел читать оное немедленно. Старосты горюхинские имели обыкновение никогда ничего сами не читать. Староста был неграмотен. Послали за земским Авдеем. Его нашли не подалеку, спящего в переулке под забором - и привели незнакомцу. Но по приводе или от внезапного испуга, или от горестного предчувствия, буквы письма, четко написанного, показались ему отуманенными - и он не был в состоянии их разобрать. - Незнакомец, с ужасными проклятиями отослал спать старосту Три"фона" и земского Авдея отложил чтение письма до завтрашнего дня и пошел в приказную избу, куда жид понес за ним и его маленькой чамодан.
 Горюхинцы с безмолвным изумлением смотрели на сие необыкновенное происшедствие, но вскоре бричка, жид и незнакомец были забыты. День кончился шумно и весело - и Горюхино заснуло, не предвидя, что ожидало его.
 С восходом утреннего солнца жители были пробуждены стуком в окошки и призыванием на мирскую сходку. Граждане один за другим явились на двор приказной избы, служивший вечевою площадию. Глаза их были мутны и красны, лица опухлы; они, зевая и почесываясь, смотрели на человека в картузе, в старом голубом кафтане, важно стоявшего на крыльце приказной избы, - и старались припомнить себе черты его, когда-то ими виденные. Староста Т"рифон" и земской А"вдей" стояли подле него без шапки с видом подобострастия "и" глубокой горести. - "Все ли здесь?" - спросил незнакомец. - "Все ли-ста здесь?" - повторил староста. "Все-ста" - отвечали граждане. Тогда староста объявил, что от барина получена грамота, и приказал земскому прочесть ее во услышание мира. Авдей выступил и громогласно прочел следующее. (NB "Грамоту грозновещую сию списах я у Трифона старосты, у негоже хранилася она в кивоте вместе с другими памятниками владычества его над Горюхином". Я не мог сам "?" отыскать сего любопытного письма).
 	Трифон Иванов!
 Вручитель письма сего, поверенный мой **, едет в отчину мою село Горюхино для поступления в управление оного. Немедленно по его прибытию собрать мужиков и объявить им мою барскую волю, а именно: Приказаний поверенного моего ** им, мужикам, слушаться как моих собственных. А все, чего он ни потребует, исполнять беспрекословно, в противном случае имеет он ** поступать с ними со всевозможною строгостию. К сему понудило меня их бессовестное непослушание, и твое, Трифон Иванов, плутовское потворство. 				 Подписано NN.

 Тогда **, растопыря ноги на подобие буквы хера и подбочась на подобие ферта, произнес следующую краткую и выразительную речь: "Смотрите ж вы у меня, не очень умничайте - вы, я знаю, народ избалованный, да я выбью дурь из ваших голов, небось, скорее вчерашнего хмеля". Хмеля ни в одной голове уже не было, Горюхинцы, как громом пораженные, повесили носы - и с ужасом разошлись по домам.

 ПРАВЛЕНИЕ ПРИКАЗЧИКА **

 ** принял бразды правления и приступил к исполнению своей политической системы, она заслуживает особенного рассмотрения.
 Главным основанием оной была следующая аксиома: Чем мужик богаче, тем он избалованнее - чем беднее, тем смирнее. Вследствие сего ** старался о смирности вотчины, как о главной крестьянской добродетели. Он потребовал опись крестьянам, разделил их на богачей и бедняков. 1) Недоимки были разложены меж "?" зажиточных мужиков и взыскаемы с них со всевозможною строгостию. - 2) Недостаточные и празднолюбивые гуляки были немедленно посажены на пашню - если же по его расчету труд их оказывался недостаточным, то он отдавал их в батраки другим крестьянам, за что сии платили ему добровольную дань, а отдаваемые в холопство имели полное право откупаться, заплатя сверх недоимок двойной год."овой" оброк. Всякая общественная повинность падала на зажиточных мужик"ов". Рекрутство же было торжеством корыстолюбивому правителю; ибо от оного по очереди откупались все богатые мужики, пока наконец выбор не падал "на" негодяя или разоренного.* Мирские сходки были уничтожены. - Оброк собирал он понемногу и круглый год сряду. Сверх того, завел он нечаянные сборы. Мужики кажется, платили и не слишком более противу прежнего, но никак не могли ни наработать, ни накопить достаточно денег. В 3 года Горюхино совершенно обнищало.
 Горюхино приуныло, базар запустел, песни Архипа-Лысого умолкли. Ребятишки пошли по миру. Половина мужиков была на пашне, а другая служила в батраках; и день храмового праздника сделался, по выражению летописца, не днем радости и ликования, но годовщиною печали и поминания горестного.

 * Посадил окаянный приказчик Антона Тимофеева в железы - а старик Тимофей сына откупил за 100-р.; а приказчик заковал Петрушку Еремеева, и того откупил отец за 68 р. - и хотел окаянный сковать Леху Тарасова, но тот бежал в лес - и приказчик о том вельми крушился и свирепствовал во словесах, - а отвезли в город и отдали в рекр."уты" Ваньку пьяницу (Донесение Горюх."инских" муж."иков").
 КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА.
 	 Береги честь смолоду. 			 Пословица
	ГЛАВА I. СЕРЖАНТ ГВАРДИИ.
 	 - Был бы гвардии он завтра ж капитан 	 - Того не надобно; пусть в армии послужит 	 - Изрядно сказано! пускай его потужит... 	 Да кто его отец? 						 Княжнин.

 Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе, и вышел в отставку премьер-маиором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревни, где и женился на девице Авдотьи Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве.
 Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом, по милости маиора гвардии князя Б., близкого нашего родственника. Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда следовало о смерти неявившегося сержанта и дело тем бы и кончилось. Я считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не по нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. "Слава богу" - ворчал он про себя - "кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги, и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!"
 Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, потом приехал в Россию pour кtre outchitel, не очень понимая значения этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною его слабостию была страсть к прекрасному полу; не редко за свои нежности получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке, причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к русской настойке, и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать порусски, - и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю:
 Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила, и пожаловалась батюшке. У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошел в мою комнату. В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта. Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из нее змей, и пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошел в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дернул меня за ухо, потом подбежал к Бопре, разбудил его очень неосторожно, и стал осыпать укоризнами. Бопре в смятении хотел было привстать, и не мог: несчастный француз был мертво пьян. Семь бед, один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей, и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось мое воспитание.
 Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чахарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.
 Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный Календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он ее без особенного участия, и чтение это производило в нем всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный Календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то бывало по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак батюшка читал Придворный Календарь, изредко пожимая плечами и повторяя вполголоса: "Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!... Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы..." Наконец батюшка швырнул календарь на диван, и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.
 Вдруг он обратился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?"
 - Да вот пошел семнадцатый годок, - отвечала матушка. - Петруша родился в тот самый год, как окривела тетушка Настасья Гарасимовна, и когда еще...
 "Добро" - прервал батюшка, - "пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим, да лазить на голубятни".
 Мысль о скорой разлуке со мною так поразила матушку, что она уронила ложку в кастрюльку, и слезы потекли по ее лицу. Напротив того трудно описать мое восхищение. Мысль о службе сливалась во мне с мыслями о свободе, об удовольствиях петербургской жизни. Я воображал себя офицером гвардии, что по мнению моему было верьхом благополучия человеческого.
 Батюшка не любил ни переменять свои намерения, ни откладывать их исполнение. День отъезду моему был назначен. Накануне батюшка объявил, что намерен писать со мною к будущему моему начальнику, и потребовал пера и бумаги.
 "Не забудь, Андрей Петрович", - сказала матушка - "поклониться и от меня князю Б.; я-дескать надеюсь, что он не оставит Петрушу своими милостями".
 - Что за вздор! - отвечал батюшка нахмурясь. - К какой стати стану я писать к князю Б.?
 "Да ведь ты сказал, что изволишь писать к начальнику Петруши".
 - Ну, а там что?
 "Да ведь начальник Петрушин - князь Б. Ведь Петруша записан в Семеновский полк".
 - Записан! А мне какое дело, что он записан? Петруша в Петербург не поедет. Чему научится он служа в Петербурге? мотать да повесничать? Нет, пускай послужит он в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. Записан в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.
 Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием, положил перед собою на стол, и начал свое письмо.
 Любопытство меня мучило: куда ж отправляют меня, если уж не в Петербург? Я не сводил глаз с пера батюшкина, которое двигалось довольно медленно. Наконец он кончил, запечатал письмо в одном пакете с паспортом, снял очки, и подозвав меня, сказал: "Вот тебе письмо к Андрею Карловичу P., моему старинному товарищу и другу. Ты едешь в Оренбург служить под его начальством".
 Итак все мои блестящие надежды рушились! Вместо веселой петербургской жизни ожидала меня скука в стороне глухой и отдаленной. Служба, о которой за минуту думал я с таким восторгом, показалась мне тяжким несчастием. Но спорить было нечего. На другой день по утру подвезена была к крыльцу дорожная кибитка; уложили в нее чамодан, погребец с чайным прибором и узлы с булками и пирогами, последними знаками домашнего баловства. Родители мои благословили меня. Батюшка сказал мне: "Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся; на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся; и помни пословицу: береги платье с нову, а честь с молоду". Матушка в слезах наказывала мне беречь мое здоровье, а Савельичу смотреть за дитятей. Надели на меня зайчий тулуп, а сверху лисью шубу. Я сел в кибитку с Савельичем, и отправился в дорогу, обливаясь слезами.
 В ту же ночь приехал я в Симбирск, где должен был пробыть сутки для закупки нужных вещей, что и было поручено Савельичу. Я остановился в трактире. Савельич с утра отправился по лавкам. Соскуча глядеть из окна на грязный переулок, я пошел бродить по всем комнатам. Вошед в биллиардную, увидел я высокого барина, лет тридцати пяти, с длинными черными усами, в халате, с кием в руке и с трубкой в зубах. Он играл с маркером, который при выигрыше выпивал рюмку водки, а при проигрыше должен был лезть под биллиард на четверинках. Я стал смотреть на их игру. Чем долее она продолжалась, тем прогулки на четверинках становились чаще, пока наконец маркер остался под биллиардом. Барин произнес над ним несколько сильных выражений в виде надгробного слова, и предложил мне сыграть партию. Я отказался по неумению. Это показалось ему, невидимому, странным. Он поглядел на меня как бы с сожалением; однако мы разговорились. Я узнал, что его зовут Иваном Ивановичем Зуриным, что он ротмистр гусарского полку и находится в Симбирске при приеме рекрут, а стоит в трактире. Зурин пригласил меня отобедать с ним вместе чем бог послал, по-солдатски. Я с охотою согласился. Мы сели за стол. Зурин пил много и потчивал и меня, говоря, что надобно привыкать ко службе; он рассказывал мне армейские анекдоты, от которых я со смеху чуть не валялся, и мы встали изо стола совершенными приятелями. Тут вызвался он выучить меня играть на биллиарде. "Это" - говорил он - "необходимо для нашего брата служивого. В походе, например, придешь в местечко - чем прикажешь заняться? Ведь не все же бить жидов. Поневоле пойдешь в трактир и станешь играть на биллиарде; а для того надобно уметь играть!" Я совершенно был убежден, и с большим прилежанием принялся за учение. Зурин громко ободрял меня, дивился моим быстрым успехам, и после нескольких уроков, предложил мне играть в деньги, по одному грошу, не для выигрыша, а так, чтоб только не играть даром, что, по его словам, самая скверная привычка. Я согласился и на то, а Зурин велел подать пуншу и уговорил меня попробовать
 , повторяя, что к службе надобно мне привыкать; а без пуншу, что и служба! Я послушался его. Между тем игра наша продолжалась. Чем чаще прихлебывал я от моего стакана, тем становился отважнее. Шары поминутно летали у меня через борт; я горячился, бранил маркера, который считал бог ведает как, час от часу умножал игру, словом - вел себя как мальчишка, вырвавшийся на волю. Между тем время прошло незаметно. Зурин взглянул на часы, положил кий, и объявил мне, что я проиграл сто рублей. Это меня немножко смутило. Деньги мои были у Савельича. Я стал извиняться. Зурин меня прервал: "Помилуй! Не изволь и беспокоиться. Я могу и подождать, а покаместь поедем к Аринушке".
 Что прикажете? День я кончил так же беспутно, как и начал. Мы отужинали у Аринушки. Зурин поминутно мне подливал, повторяя, что надобно к службе привыкать. Встав изо стола, я чуть держался на ногах; в полночь Зурин отвез меня в трактир. Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. "Что это, сударь, с тобою сделалось?" - сказал он жалким голосом, "где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха не бывало!" - Молчи, хрыч! - отвечал я ему, запинаясь; - ты верно пьян, пошел спать... и уложи меня.
 На другой день я проснулся с головною болью, смутно припоминая себе вчерашние происшедствия. Размышления мои прерваны были Савельичем, вошедшим ко мне с чашкою чая. "Рано, Петр Андреич", - сказал он мне, качая головою - "рано начинаешь гулять. И в кого ты пошел? Кажется, ни батюшка, ни дедушка пьяницами не бывали; о матушке и говорить нечего: отроду, кроме квасуё в рот ничего не изволила брать. А кто всему виноват? проклятый мусье. То и дело, бывало к Антипьевне забежит: "Мадам, же ву при, водкю". Вот тебе и же ву при! Нечего сказать: добру наставил, собачий сын. И нужно было нанимать в дядьки басурмана, как будто у барина не стало и своих людей!"
 Мне было стыдно. Я отвернулся и сказал ему: Поди вон, Савельич; я чаю не хочу. Но Савельича мудрено было унять, когда бывало примется за проповедь. "Вот видишь ли, Петр Андреич, каково подгуливать. И головке-то тяжело, и кушать-то не хочется. Человек пьющий ни на что негоден... Выпей-ка огуречного рассолу с медом, а всего бы лучше опохмелиться полстаканчиком настойки Не прикажешь ли?"
 В это время мальчик вошел, и подал мне записку от И. И. Зурина. Я развернул ее и прочел следующие строки:

 "Любезный Петр Андреевич, пожалуйста пришли мне с моим мальчиком сто рублей, которые ты мне вчера проиграл. Мне крайняя нужда в деньгах. 					 Готовый ко услугам 							Иван Зурин".

 Делать было нечего. Я взял на себя вид равнодушный, и обратясь к Савельичу, который был и денег и белья и дел моих рачитель, приказал отдать мальчику сто рублей. "Как! зачем?" - спросил изумленный Савельич. - Я их ему должен - отвечал я со всевозможной холодностию. - "Должен!" - возразил Савельич, час от часу приведенный в большее изумление; - "да когда же, сударь, успел ты ему задолжать? Дело что-то не ладно. Воля твоя, сударь, а денег я не выдам".
 Я подумал, что если в сию решительную минуту не переспорю упрямого старика, то уж в последствии времени трудно мне будет освободиться от его опеки, и взглянув на него гордо, сказал: - Я твой господин, а ты мой слуга. Деньги мои. Я их проиграл, потому что так мне вздумалось. А тебе советую не умничать, и делать то что тебе приказывают.
 Савельич так был поражен моими словами, что сплеснул руками и остолбенел. - Что же ты стоишь! - закричал я сердито. Савельич заплакал. "Батюшка Петр Андреич", - произнес он дрожащим голосом - "не умори меня с печали. Свет ты мой! послушай меня, старика: напиши этому разбойнику, что ты пошутил, что у нас и денег-то таких не водится. Сто рублей! Боже ты милостивый! Скажи, что тебе родители крепко на крепко заказали не играть, окроме как в орехи..." - Полно врать, - прервал я строго, - подавай сюда деньги, или я тебя в зашеи прогоню.
 Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска, не простясь с моим учителем и не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.

	ГЛАВА II. ВОЖАТЫЙ
 	 Сторона ль моя, сторонушка, 	 Сторона незнакомая! 	 Что не сам ли я на тебя зашел, 	 Что не добрый ли да меня конь завез. 	 Завезла меня, доброго молодца, 	 Прытость, бодрость молодецкая, 	 И хмелинушка кабацкая. 				 Старинная песня

 Дорожные размышления мои были не очень приятны. Проигрыш мой, по тогдашним ценам, был немаловажен. Я не мог не признаться в душе, что поведение мое в Симбирском трактире было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем. Все это меня мучило.
 Старик угрюмо сидел на облучке, отворотясь от меня, и молчал, изредка только покрякивая. Я непременно хотел с ним помириться, и не знал с чего начать. Наконец я сказал ему: "Ну, ну, Савельич! полно, помиримся, виноват; вижу сам, что виноват. Я вчера напроказил, а тебя напрасно обидел. Обещаюсь вперед вести себя умнее и слушаться тебя. Ну, не сердись; помиримся".
 - Эх, батюшка Петр Андреич! - отвечал он с глубоким вздохом. - Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что дитя пьет и играет.
 Чтоб утешить бедного Савельича, я дал ему слово впредь без его согласия не располагать ни одною копейкою. Он мало-по-малу успокоился, хотя все еще изредка ворчал про себя, качая головою: "Сто рублей! легко ли дело!"
 Я приближался к месту моего назначения. Вокруг меня простирались печальные пустыни, пересеченные холмами и оврагами. Все покрыто было снегом. Солнце садилось. Кибитка ехала по узкой дороге, или точнее по следу, проложенному крестьянскими санями. Вдруг ямщик стал посматривать в сторону, и наконец, сняв шапку, оборотился ко мне и сказал: "Барин, не прикажешь ли воротиться?"
 - Это зачем?
 "Время ненадежно: ветер слегка подымается; - вишь, как он сметает порошу".
 - Что ж за беда!
 "А видишь там что?" (Ямщик указал кнутом на восток.)
 - Я ничего не вижу, кроме белой степи да ясного неба. ё "А вон - вон: это облачко".
 Я увидел в самом деле на краю неба белое облачко, которое принял было сперва за отдаленный холмик. Ямщик изъяснил мне, что облачко предвещало буран.
 Я слыхал о тамошних мятелях, и знал, что целые обозы бывали ими занесены. Савельич, согласно со мнением ямщика, советовал воротиться. Но ветер показался мне не силен; я понадеялся добраться заблаговременно до следующей станции, и велел ехать скорее.
 Ямщик поскакал; но все поглядывал на восток. Лошади бежали дружно. Ветер между тем час от часу становился сильнее. Облачко обратилось в белую тучу, которая тяжело подымалась, росла, и постепенно облегала небо. Пошел мелкий снег - и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась мятель. В одно мгновение темное небо смешалось со снежным морем. Все исчезло. "Ну барин", - закричал ямщик - "беда: буран!"...
 Я выглянул из кибитки: все было мрак и вихорь. Ветер выл с такой свирепой выразительностию, что казался одушевленным; снег засыпал меня и Савельича; лошади шли шагом - и скоро стали.
 - "Что же ты не едешь?" - спросил я ямщика с нетерпением. - "Да что ехать? - отвечал он, слезая с облучка; невесть и так куда заехали: дороги нет, и мгла кругом. - Я стал было его бранить. Савельич за него заступился: "И охота было не слушаться" - говорил он сердито - "воротился бы на постоялый двор, накушался бы чаю, почивал бы себе до утра, буря б утихла, отправились бы далее. И куда спешим? Добро бы на свадьбу!" - Савельич был прав. Делать было нечего. Снег так и валил. Около кибитки подымался сугроб. Лошади стояли, понуря голову и изредка вздрагивая. Ямщик ходил кругом, от нечего делать улаживая упряжь. Савельич ворчал; я глядел во все стороны, надеясь увидеть хоть признак жила или дороги, но ничего не мог различить, кроме мутного кружения мятели... Вдруг увидел я чтото черное. "Эй, ямщик!" - закричал я - "смотри: что там такое чернеется?" Ямщик стал всматриваться. - А бог знает, барин, - сказал он, садясь на свое место: - воз не воз, дерево не дерево, а кажется, что шевелится. Должно быть, или волк или человек.
 Я приказал ехать на незнакомый предмет, который тотчас и стал подвигаться нам навстречу. Через две минуты мы поравнялись с человеком. "Гей, добрый человек!" - закричал ему ямщик. - "Скажи, не знаешь ли где дорога?"
 - Дорога-то здесь; я стою на твердой полосе, - отвечал дорожный, - да что толку?
 - Послушай, мужичок, - сказал я ему - знаешь ли ты эту сторону? Возьмешься ли ты довести меня до ночлега?
 - "Сторона мне знакомая" - отвечал дорожный - "слава богу, исхожена изъезжена вдоль и поперег. Да вишь какая погода: как раз собьешься с дороги. Лучше здесь остановиться, да переждать, авось буран утихнет да небо прояснится: тогда найдем дорогу по звездам".
 Его хладнокровие ободрило меня. Я уж решился, предав себя божией воле, ночевать посреди степи, как вдруг дорожный сел проворно на облучок и сказал ямщику: "Ну, слава богу, жило недалеко; сворачивай в право да поезжай". - А почему ехать мне в право? - спросил ямщик с неудовольствием. - Где ты видишь дорогу? Небось: лошади чужие, хомут не свой, погоняй не стой. - Ямщик казался мне прав. "В самом деле" - сказал я: - "почему думаешь ты, что жило не далече?" - А потому, что ветер оттоле потянул, - отвечал дорожный, - и я слышу, дымом пахнуло; знать, деревня близко. - Сметливость его и тонкость чутья меня изумили. Я велел ямщику ехать. Лошади тяжело ступали по глубокому снегу. Кибитка тихо подвигалась, то въезжая на сугроб, то обрушаясь в овраг и переваливаясь то на одну, то на другую сторону. Это похоже было на плавание судна по бурному морю. Савельич охал, поминутно толкаясь о мои бока. Я опустил цыновку, закутался в шубу и задремал, убаюканный пением бури и качкою тихой езды.
 Мне приснился сон, которого никогда не мог я позабыть, и в котором до сих пор вижу нечто пророческое, когда соображаю с ним странные обстоятельства моей жизни. Читатель извинит меня: ибо вероятно знает по опыту, как сродно человеку предаваться суеверию, не смотря на всевозможное презрение к предрассудкам.
 Я находился в том состоянии чувств и души, когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях первосония. Мне казалось, буран еще свирепствовал, и мы еще блуждали по снежной пустыне... Вдруг увидел я вороты, и въехал на барской двор нашей усадьбы. Первою мыслию моею было опасение, чтобы батюшка не прогневался на меня за невольное возвращение под кровлю родительскую, и не почел бы его умышленным ослушанием. С беспокойством я выпрыгнул из кибитки, и вижу: матушка встречает меня на крыльце с видом глубокого огорчения. "Тише", - говорит она мне - "отец болен при смерти и желает с тобою проститься". - Пораженный страхом, я иду за нею в спальню. Вижу, комната слабо освещена; у постели стоят люди с печальными лицами. Я тихонько подхожу к постеле; матушка приподымает полог и говорит: "Андрей Петрович, Петруша приехал; он воротился, узнав о твоей болезни; благослови его". Я стал на колени, и устремил глаза мои на больного. Что ж?... Вместо отца моего, вижу в постеле лежит мужик с черной бородою, весело на меня поглядывая. Я в недоумении оборотился к матушке, говоря ей: - Что это значит? Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика? - "Все равно, Петруша", - отвечала мне матушка - "это твой посаженый отец; поцалуй у него ручку, и пусть он тебя благословит..." Я не соглашался. Тогда мужик вскочил с постели, выхватил топор из-за спины, и стал махать во все стороны. Я хотел бежать... и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах... Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: "Не бойсь, подойди под мое благословение..." Ужас и недоумение овладели мною... И в эту минуту я проснулся; лошади стояли; Савельич дергал меня за руку, говоря: "Выходи сударь: приехали".
 - Куда приехали? - спросил я, протирая глаза. "На постоялый двор. Господь помог, наткнулись прямо на забор. Выходи, сударь, скорее, да обогрейся".
 Я вышел из кибитки. Буран еще продолжался, хотя с меньшею силою. Было так темно, что хоть глаз выколи. Хозяин встретил нас у ворот, держа фонарь под полою, и ввел меня в горницу, тесную, но довольно чистую; лучина освещала ее. На стене висела винтовка и высокая казацкая шапка.
 Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так не казался мне нужен. Хозяин пошел хлопотать.
 - Где же вожатый? спросил я у Савельича. ё "Здесь, ваше благородие", - отвечал мне голос сверху. Я взглянул на полати, и увидел черную бороду и два сверкающие глаза. - Что, брат, прозяб? - "Как не прозябнуть в одном худеньком армяке Был тулуп, да что греха таить? заложил вечор у цаловальника: мороз показался не велик". В эту минуту хозяин вошел с кипящим самоваром; я предложил вожатому нашему чашку чаю; мужик слез с полатей. Наружность его показалась мне замечательна: он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь; живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское. Волоса были обстрижены в кружок; на нем был оборванный армяк и татарские шаровары. Я поднес ему чашку чаю; он отведал и поморщился. "Ваше благородие, сделайте мне такую милость, - прикажите поднести стакан вина; чай не наше казацкое питье". Я с охотой исполнил его желание. Хозяин вынул из ставца штоф и стакан, подошел к нему, и взглянув ему в лицо: "Эхе" - сказал он - "опять ты в нашем краю! Отколе бог принес?" - Вожатый мой мигнул значительно и отвечал поговоркою: "В огород летал конопли клевал; швырнула бабушка камушком - да мимо. Ну, а что ваши?"
 - Да что наши! - отвечал хозяин, продолжая иносказательный разговор. - Стали было к вечерни звонить, да попадья не велит: поп в гостях, черти на погосте. - "Молчи дядя", - возразил мой бродяга - "будет дождик, будут и грибки; а будут грибки, будет и кузов. А теперь (тут он мигнул опять) заткни топор за спину: лесничий ходит. Ваше благородие! за ваше здоровье!" - При сих словах он взял стакан, перекрестился и выпил одним духом. Потом поклонился мне, и воротился на полати.
 Я ничего не мог тогда понять из этого воровского разговора, но после уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года. Савельич слушал с видом большого неудовольствия. Он посматривал с подозрением то на хозяина, то на вожатого. Постоялый двор, или, по тамошнему, умет, находился в стороне, в степи, далече от всякого селения, и очень походил на разбойническую пристань. Но делать было нечего. Нельзя было и подумать о продолжении пути. Беспокойство Савельича очень меня забавляло. Между тем я расположился ночевать и лег на лавку. Савельич решился убраться на печь; хозяин лег на полу. Скоро вся изба захрапела, и я заснул, как убитый.
 Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленою на необозримой степи. Лошади были запряжены. Я расплатился с хозяином, который взял с нас такую умеренную плату, что даже Савельич с ним не заспорил и не стал торговаться по своему обыкновению, и вчерашние подозрения изгладились совершенно из головы его. Я позвал вожатого, благодарил за оказанную помочь, и велел Савельичу дать ему полтину на водку. Савельич нахмурился. "Полтину на водку!" - сказал он, - "за что это? За то, что ты же изволил подвезти его к постоялому двору? Воля твоя, сударь: нет у нас лишних полтин. Всякому давать на водку, так самому скоро придется голодать". Я не мог спорить с Савельичем. Деньги, по моему обещанию, находились в полном его распоряжении. Мне было досадно однако ж, что не мог отблагодарить человека, выручившего меня, если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения. Хорошо - сказал я хладнокровно; - если не хочешь дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья. Он одет слишком легко. Дай ему мой зайчий тулуп.
 "Помилуй, батюшка Петр Андреич!" - сказал Савельич. - "Зачем ему твой зайчий тулуп? Он его пропьет, собака, в первом кабаке".
 - Это, старинушка, уж не твоя печаль, - сказал мой бродяга, - пропью ли я или нет. Его благородие мне жалует шубу со своего плеча: его на то барская воля, а твое холопье дело не спорить и слушаться.
 "Бога ты не боишься, разбойник!" - отвечал ему Савельич сердитым голосом. - "Ты видишь, что дитя еще не смыслит, а ты и рад его обобрать, простоты его ради. Зачем тебе барский тулупчик? Ты и не напялишь его на свои окаянные плечища".
 - Прошу не умничать, - сказал я своему дядьке; - сейчас неси сюда тулуп.
 "Господи владыко!" - простонал мой Савельич.- "Зайчий тулуп почти новешенький! и добро бы кому, а то пьянице оголелому!"
 Однако зайчий тулуп явился. Мужичок тут же стал его примеривать. В самом деле тулуп, из которого успел и я вырости, был немножко для него узок. Однако он коекак умудрился, и надел его, распоров по швам. Савельич чуть не завыл, услышав, как нитки затрещали. Бродяга был чрезвычайно доволен моим подарком. Он проводил меня до кибитки и сказал с низким поклоном: "Спасибо, ваше благородие! Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей". - Он пошел в свою сторону, а я отправился далее, не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о зайчьем тулупе.
 Приехав в Оренбург, я прямо явился к генералу. Я увидел мужчину росту высокого, но уже сгорбленного старостию. Длинные волосы его были совсем белы. Старый полинялый мундир напоминал воина времен Анны Иоанновны, а в его речи сильно отзывался немецкий выговор. Я подал ему письмо от батюшки. При имени его он взглянул на меня быстро: "Поже мой!" - сказал он. - "Тавно ли, кажется, Андрей Петрович был еше твоих лет, а теперь вот уш какой у него молотец! Ах, фремя, фремя!" - Он распечатал письмо и стал читать его вполголоса, делая свои замечания. "Милостивый государь Андрей Карлович, надеюсь, что ваше превосходительство"... Это что за серемонии? Фуй, как ему не софестно! Конечно: дисциплина перво дело, но так ли пишут к старому камрад?.. "ваше превосходительство не забыло"... гм... ёи... когда... покойным фельдмаршалом Мин... походе... также и... Каролинку"... Эхе, брудер! так он еше помнит стары наши проказ? "Теперь о деле... К вам моего повесу"... гм... "держать в ежовых рукавицах"... Что такое ешевы рукавиц? Это должно быть русска поговорк... Что такое "дершать в ешевых рукавицах?" повторил он, обращаясь ко мне.
 - Это значит, - отвечал я ему с видом как можно более невинным,- обходиться ласково, не слишком строго, давать побольше воли, держать в ежевых рукавицах.
 "Гм, понимаю... "и не давать ему воли"... нет, видно ешевы рукавицы значит не то... "При сем... его паспорт"... Где ж он? А, вот... "отписать в Семеновский"... Хорошо, хорошо: все будет сделано... "Позволишь без чинов обнять себя и... старым товарищем и другом" - а! наконец догадался... и прочая и прочая... Ну, батюшка, - сказал он, прочитав письмо и отложив в сторону мой паспорт - все будет сделано: ты будешь офицером переведен в ***полк, и чтоб тебе времени не терять, то завтра же поезжай в Белогорскую крепость, где ты будешь в команде капитана Миронова, доброго и честного человека. Там ты будешь на службе настоящей, научишься дисциплине. В Оренбурге делать тебе нечего; рассеяние вредно молодому человеку. А сегодня милости просим: отобедать у меня".
 Час от часу не легче! подумал я про себя; к чему послужило мне то, что еще в утробе матери я был уже гвардии сержантом! Куда это меня завело? В полк и в глухую крепость на границу Киргиз-кайсацких степей!.. Я отобедал у Андрея Карловича, втроем с его старым адъютантом. Строгая немецкая экономия царствовала за его столом, и я думаю, что страх видеть иногда лишнего гостя за своею холостою трапезою был отчасти причиною поспешного удаления моего в гарнизон. На другой день я простился с генералом и отправился к месту моего назначения.

	ГЛАВА III. КРЕПОСТЬ.
 	 Мы в фортеции живем, 	 Хлеб едим и воду пьем; 	 А как лютые враги 	 Придут к нам на пироги, 	 Зададим гостям пирушку: 	 Зарядим картечью пушку. 				 Солдатская песня.
 	 Старинные люди, мой батюшка. 					Недоросль.

 Белогорская крепость находилась в сорока верстах от Оренбурга. Дорога шла по крутому берегу Яика. Река еще не замерзала, и ее свинцовые волны грустно чернели в однообразных берегах, покрытых белым снегом. За ними простирались киргизские степи. Я погрузился в размышления, большею частию печальные. Гарнизонная жизнь мало имела для меня привлекательности. Я старался вообразить себе капитана Миронова, моего будущего начальника, и представлял его строгим, сердитым стариком, не знающим ничего, кроме своей службы, и готовым за всякую безделицу сажать меня под арест на хлеб и на воду. Между тем начало смеркаться. Мы ехали довольно скоро. - Далече ли до крепости?- спросил я у своего ямщика. "Недалече" - отвечал он. - "Вон уж видна". - Я глядел во все стороны, ожидая увидеть грозные бастионы, башни и вал; но ничего не видал, кроме деревушки, окруженной бревенчатым забором. С одной стороны стояли три или четыре скирда сена, полузанесенные снегом; с другой скривившаяся мельница, с лубочными крыльями, лениво опущенными. - Где же крепость? - спросил я с удивлением. - "Да вот она" - отвечал ямщик указывая на деревушку, и с этим словом мы в нее въехали. У ворот увидел я старую чугунную пушку; улицы были тесны и кривы; избы низки и большею частию покрыты соломою. Я велел ехать к коменданту и через минуту кибитка остановилась перед деревянным домиком, выстроенным на высоком месте, близ деревянной же церкви.
 Никто не встретил меня. Я пошел в сени и отворил дверь в переднюю. Старый инвалид, сидя на столе, нашивал синюю заплату на локоть зеленого мундира. Я велел ему доложить обо мне. "Войди, батюшка", - отвечал инвалид: - "наши дома". Я вошел в чистенькую комнатку, убранную по-старинному. В углу стоял шкаф с посудой; на стене висел диплом офицерский за стеклом и в рамке; около него красовались лубочные картинки, представляющие взятие Кистрина и Очакова, также выбор невесты и погребение кота. У окна сидела старушка в телогрейке и с платком на голове. Она разматывала нитки, которые держал, распялив на руках, кривой старичок в офицерском мундире. "Что вам угодно, батюшка?" - спросила она, продолжая свое занятие. Я отвечал, что приехал на службу и явился по долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился-было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною речь. "Ивана Кузмича дома нет" - сказала она; - "он пошел в гости к отцу Герасиму; да все равно, батюшка, я его хозяйка. Прошу любить и жаловать. Садись, батюшка". Она кликнула девку и велела ей позвать урядника. Старичок своим одиноким глазом поглядывал на меня с любопытством. "Смею спросить" - сказал он; - "вы в каком полку изволили служить?" Я удовлетворил его любопытству. "А смею спросить" - продолжал он, - "зачем изволили вы перейти из гвардии в гарнизон?" - Я отвечал, что такова была воля начальства. "Чаятельно, за неприличные гвардии офицеру поступки" - продолжал неутомимый вопрошатель. - "Полно врать пустяки" - сказала ему капитанша: - "ты видишь, молодой человек с дороги устал; ему не до тебя... (держи-ка руки прямее...) А ты, мой батюшка", - продолжала она, обращаясь ко мне - "не печалься, что тебя упекли в наше захолустье. Не ты первый, не ты последний. Стерпится, слюбится. Швабрин Алексей Иваныч вот уж пятый год как к нам переведен за смертоубийство. Бог знает, какой грех его попутал; он, изволишь видеть, поехал за город с одним поручиком, да взяли с собою шпаги, да и ну друг в друга пырять; а Алексей Иван
 ыч и заколол поручика, да еще при двух свидетелях! Что прикажешь делать? На грех мастера нет".
 В эту минуту вошел урядник, молодой и статный казак. "Максимыч!" - сказала ему капитанша. - "Отведи г. офицеру квартиру, да почище". - "Слушаю, Василиса Егоровна", - отвечал урядник. - "Не поместить ли его благородие к Ивану Полежаеву?" - "Врешь, Максимыч", - сказала капитанша: - "у Полежаева и так тесно; он же мне кум и помнит, что мы его начальники. Отведи г. офицера... как ваше имя и отчество, мой батюшка? Петр Андреич?.. Отведи Петра Андреича к Семену Кузову. Он, мошенник, лошадь свою пустил ко мне в огород. Ну, что, Максимыч, все ли благополучно?"
 - Все, славу богу, тихо, - отвечал казак; - только капрал Прохоров подрался в бане с Устиньей Негулиной за шайку горячей воды.
 "Иван Игнатьич! - сказала капитанша кривому старичку. - "Разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи. Ну, Максимыч, ступай себе с богом. Петр Андреич, Максимыч отведет вас на вашу квартиру".
 Я откланялся. Урядник привел меня в избу, стоявшую на высоком берегу реки, на самом краю крепости. Половина избы занята была семьею Семена Кузова, другую отвели мне. Она состояла из одной горницы довольно опрятной, разделенной надвое перегородкой. Савельич стал в ней распоряжаться; я стал глядеть в узенькое окошко. Передо мною простиралась печальная степь. Наискось стояло несколько избушек; по улице бродило несколько куриц старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем. И вот в какой стороне осужден я был проводить мою молодость! Тоска взяла меня; я отошел от окошка и лег спать без ужина, несмотря на увещания Савельича, который повторял с сокрушением: "Господи владыко! ничего кушать не изволит! Что скажет барыня, коли дитя занеможет?"
 На другой день по утру я только что стал одеваться, как дверь отворилась и ко мне вошел молодой офицер невысокого роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым. "Извините меня" - сказал он мне по-французски - "что я без церемонии прихожу с вами познакомиться. Вчера узнал я о вашем приезде; желание увидеть наконец человеческое лицо так овладело мною, что я не вытерпел. Вы это поймете, когда проживете здесь еще несколько времени". - Я догадался, что это был офицер, выписанный из гвардии за поединок. Мы тотчас познакомились. Швабрин был очень не глуп. Разговор его был остер и занимателен. Он с большой веселостию описал мне семейство коменданта, его общество и край, куда завела меня судьба. Я смеялся от чистого сердца, как вошел ко мне тот самый инвалид, который чинил мундир в передней коменданта, и от имени Василисы Егоровны позвал меня к ним обедать. Швабрин вызвался идти со мною вместе.
 Подходя к комендантскому дому, мы увидели на площадке человек двадцать стареньких инвалидов с длинными косами и в треугольных шляпах. Они выстроены были во фрунт. Впереди стоял комендант, старик бодрый и высокого росту, в колпаке и в китайчатом халате. Увидя нас, он к нам подошел, сказал мне несколько ласковых слов и стал опять командовать. Мы остановились-было смотреть на учение; но он просил нас идти к Василисе Егоровне, обещаясь быть вслед за нами. "А здесь" - прибавил он - "нечего вам смотреть".
 Василиса Егоровна приняла нас запросто и радушно, и обошлась со мною как бы век была знакома. Инвалид и Палашка накрывали стол. "Что это мой Иван Кузмич сегодня так заучился!" - сказала комендантша. - "Палашка, позови барина обедать. Да где же Маша?" - Тут вошла девушка лет осьмнадцати, круглолицая, румяная, с светлорусыми волосами, гладко зачесанными за уши, которые у ней так и горели. С первого взгляда она не очень мне понравилась. Я смотрел на нее с предубеждением: Швабрин описал мне Машу, капитанскую дочь, совершенною дурочкою. Марья Ивановна села в угол и стала шить. Между тем подали щи. Василиса Егоровна, не видя мужа, вторично послала за ним Палашку. "Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут; слава богу, ученье не уйдет; успеет накричаться". - Капитан вскоре явился, сопровождаемый кривым старичком. "Что это, мой батюшка?" - сказала ему жена. - "Кушанье давным-давно подано, а тебя не дозовешься". - А слышь ты, Василиса Егоровна, - отвечал Иван Кузмич, - я был занят службой: солдатушек учил.
 "И, полно!" - возразила капитанша. - "Только слава, что солдат учишь: ни им служба не дается, ни ты в ней толку не ведаешь. Сидел бы дома да богу молился; так было бы лучше. Дорогие гости, милости просим за стол".
 Мы сели обедать. Василиса Егоровна не умолкала ни на минуту и осыпала меня вопросами: кто мои родители, живы ли они, где живут и каково их состояние? Услыша, что у батюшки триста душ крестьян, "легко ли!" - сказала она; - "ведь есть же на свете богатые люди! А у нас, мой батюшка, всего-то душ одна девка Палашка; да слава богу, живем помаленьку. Одна беда: Маша; девка на выданьи, а какое у ней приданое? частый гребень, да веник, да алтын денег (прости бог!), с чем в баню сходить. Хорошо, коли найдется добрый человек; а то сиди себе в девках вековечной невестою". - Я взглянул на Марью Ивановну; она вся покраснела, и даже слезы капнули на ее тарелку. Мне стало жаль ее; и я спешил переменить разговор. - Я слышал, - сказал я довольно некстати, - что на вашу крепость собираются напасть башкирцы. - "От кого, батюшка, ты изволил это слышать?" - спросил Иван Кузмич.- Мне так сказывали в Оренбурге, - отвечал я. "Пустяки!" - сказал комендант. - "У нас давно ничего не слыхать. Башкирцы - народ напуганный, да и киргизцы проучены. Небось, на нас не сунутся; а насунутся, так я такую задам острастку, что лет на десять угомоню". - И вам не страшно, - продолжал я, обращаясь к капитанше, - оставаться в крепости, подверженной таким опасностям? - "Привычка, мой батюшка", - отвечала она. - "Тому лет двадцать как нас из полка перевели сюда, и не приведи господи, как я боялась проклятых этих нехристей! Как завижу, бывало, рысьи шапки, да как заслышу их визг, веришь ли, отец мой, сердце так и замрет! А теперь так привыкла, что и с места не тронусь, как придут нам сказать, что злодеи около крепости рыщут".
 - Василиса Егоровна прехрабрая дама - заметил важно Швабрин. - Иван Кузмич может это засвидетельствовать.
 "Да, слышь ты", - сказал Иван Кузмич: - "баба-то не робкого десятка".
 - А Марья Ивановна? - спросил я: - так же ли смела, как и вы?
 "Смела ли Маша?" - отвечала ее мать. - "Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки".
 Мы встали изо стола. Капитан с капитаншею отправились спать; а я пошел к Швабрину, с которым и провел целый вечер.

	ГЛАВА IV. ПОЕДИНОК.
 	 - Ин изволь, и стань же в позитуру. 	 Посмотришь, проколю как я твою фигуру! 						 Княжнин.

 Прошло несколько недель, и жизнь моя в Белогорской крепости сделалась для меня не только сносною, но даже и приятною. В доме коменданта был я принят как родной. Муж и жена были люди самые почтенные. Иван Кузмич, вышедший в офицеры из солдатских детей, был человек необразованный и простой, но самый честный и добрый. Жена его им управляла, что согласовалось с его беспечностию. Василиса Егоровна и на дела службы смотрела, как на свои хозяйские, и управляла крепостию так точно, как и своим домком. Марья Ивановна скоро перестала со мною дичиться. Мы познакомились. Я в ней нашел благоразумную, и чувствительную девушку. Незаметным образом я привязался к доброму семейству, даже к Ивану Игнатьичу, кривому гарнизонному поручику, о котором Швабрин выдумал, будто бы он был в непозволительной связи с Василисой Егоровной, что не имело и тени правдоподобия: но Швабрин о том не беспокоился.
 Я был произведен в офицеры. Служба меня не отягощала. В богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов. Комендант по собственной охоте учил иногда своих солдат; но еще не мог добиться, чтобы все они знали, которая сторона правая, которая левая, хотя многие из них, дабы в том не ошибиться, перед каждым оборотом клали на себя знамение креста. У Швабрина было несколько французских книг. Я стал читать, и во мне пробудилась охота к литературе. По утрам я читал, упражнялся в переводах, а иногда и в сочинении стихов. Обедал почти всегда у коменданта, где обыкновенно проводил остаток дня, и куда вечерком иногда являлся отец Герасим с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околодке. С А. И. Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет семьи коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал.
 Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались. Спокойствие царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междуусобием.
 Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, для тогдашнего времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько лет после, очень их похвалял. Однажды удалось мне написать песенку, которой был я доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к Швабрину, который один во всей крепости мог оценить произведения стихотворца. После маленького предисловия, вынул я из кармана свою тетрадку, и прочел ему следующие стишки:
 Мысль любовну истребляя, Тщусь прекрасную забыть, И ах, Машу избегая, Мышлю вольность получить!
 Но глаза, что мя пленили, Всеминутно предо мной; Они дух во мне смутили, Сокрушили мой покой.
 Ты, узнав мои напасти, Сжалься, Маша, надо мной; Зря меня в сей лютой части, И что я пленен тобой.

 - Как ты это находишь?- спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани, мне непременно следуемой. Но к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.
 - Почему так? - спросил я его, скрывая свою досаду.
 "Потому" - отвечал он, - "что такие стихи достойны учителя моего, Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные куплетцы"
 Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердо разбирать каждый стих и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел, вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. - "Посмотрим" - сказал он - "сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?
 - Не твое дело, - отвечал я нахмурясь, - кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.
 "Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник!" - продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня; - "но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками".
 - Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.
 "С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серег".
 Кровь моя закипела. - А почему ты об ней такого мнения? - спросил я, с трудом удерживая свое негодование.
 "А потому", - отвечал он с адской усмешкою, - "что знаю по опыту ее нрав и обычай".
 - Ты лжешь, мерзавец! - вскричал я в бешенстве, - ты лжешь самым бесстыдным образом.
 Швабрин переменился в лице. "Это тебе так не пройдет"- сказал он, стиснув мне руку. - "Вы мне дадите сатисфакцию".
 - Изволь; когда хочешь! - отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.
 Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу, и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши, он нанизывал грибы для сушенья на зиму. "А, Петр Андреич!" - сказал он увидя меня; - "добро пожаловать! Как это вас бог принес? по какому делу, смею спросить?" Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. "Вы изволите говорить" - сказал он мне, - "что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить".
 - Точно так.
 "Помилуйте, Петр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье - и разойдитесь; а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?"
 Рассуждения благоразумного поручика не поколебали меня. Я остался при своем намерении. "Как вам угодно" - сказал Иван Игнатьич: - ёделайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить? Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся".
 Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять. "Воля ваша" - сказал он. - "Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие противное казенному интересу: не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры..."
 Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он дал мне слово, и я решился от него отступиться.
 Вечер провел я, по обыкновению своему, у коменданта. Я старался казаться веселым и равнодушным, дабы не подать никакого подозрения и избегнуть докучных вопросов; но признаюсь, я не имел того хладнокровия, которым хвалятся почти всегда те, которые находились в моем положении. В этот вечер я расположен был к нежности и к умилению. Марья Ивановна нравилась мне более обыкновенного. Мысль, что, может быть, вижу ее в последний раз, придавала ей в моих глазах что-то трогательное. Швабрин явился тут же. Я отвел его в сторону и уведомил его о своем разговоре с Иваном Игнатьичем. "Зачем нам секунданты" - сказал он мне сухо: - "без них обойдемся". Мы условились драться за скирдами, что находились подле крепости, и явиться туда на другой день в седьмом часу утра. Мы разговаривали, повидимому, так дружелюбно, что Иван Игнатьич от радости проболтался. "Давно бы так" - сказал он мне с довольным видом; - "худой мир лучше доброй ссоры, а и нечестен, так здоров".
 "Что, что, Иван Игнатьич?" - сказала комендантша, которая в углу гадала в карты: - "я не вслушалась".
 Иван Игнатьич, заметив во мне знаки неудовольствия и вспомня свое обещание, смутился и не знал, что отвечать. Швабрин подоспел к нему на помощь.
 "Иван Игнатьич" - сказал он - "одобряет нашу мировую".
 - А с кем это, мой батюшка, ты ссорился? ё
 "Мы было поспорили довольно крупно с Петром Андреичем".
 - За что так?
 "За сущую безделицу: за песенку, Василиса Егоровна".
 - Нашли за что ссориться! за песенку!... да как же это случилось?
 "Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно песню и сегодня запел ее при мне, а я затянул мою, любимую:
 Капитанская дочь, Не ходи гулять в полночь.

 Вышла разладица. Петр Андреич было и рассердился; но потом рассудил, что всяк волен петь, что кому угодно. Тем и дело кончилось".
 Бесстыдство Швабрина чуть меня не взбесило; но никто, кроме меня, не понял грубых его обиняков; по крайней мере, никто не обратил на них внимания. От песенок разговор обратился к стихотворцам, и комендант заметил, что все они люди беспутные и горькие пьяницы, и дружески советовал мне оставить стихотворство, как дело службе противное и ни к чему доброму не доводящее.
 Присутствие Швабрина было мне несносно. Я скоро простился с комендантом и с его семейством; пришед домой, осмотрел свою шпагу, попробовал ее конец, и лег спать, приказав Савельичу разбудить меня в седьмом часу.
 На другой день в назначенное время я стоял уже за скирдами, ожидая моего противника. Вскоре и он явился. "Нас могут застать" - сказал он мне; - "надобно поспешить". Мы сняли мундиры, остались в одних камзолах и обнажили шпаги. В эту минуту из-за скирда вдруг появился Иван Игнатьич и человек пять инвалидов. Он потребовал нас к коменданту. Мы повиновались с досадою; солдаты нас окружили, и мы отправились в крепость вслед за Иваном Игнатьичем, который вел нас в торжестве, шагая с удивительной важностию.
 Мы вошли в комендантской дом. Иван Игнатьич отворил двери, провозгласив торжественно "привел!" Нас встретила Василиса Егоровна. "Ах, мои батюшки! На что это похоже? как? что? в нашей крепости заводить смертоубийство! Иван Кузмич, сейчас их под арест! Петр Андреич! Алексей Иваныч! подавайте сюда ваши шпаги, подавайте, подавайте. Палашка, отнеси эти шпаги в чулан. Петр Андреич! Этого я от тебя не ожидала. Как тебе не совестно? Добро Алексей Иваныч: он за душегубство и из гвардии выписан, он и в господа бога не верует; а ты-то что? туда же лезешь?"
 Иван Кузмич вполне соглашался с своею супругою и приговаривал: "А слышь ты, Василиса Егоровна правду говорит. Поединки формально запрещены в воинском артикуле". Между тем Палашка взяла у нас наши шпаги и отнесла в чулан. Я не мог не засмеяться. Швабрин сохранил свою важность. "При всем моем уважении к вам" - сказал он ей хладнокровно - "не могу не заметить, что напрасно вы изволите беспокоиться, подвергая нас вашему суду. Предоставьте это Ивану Кузмичу: это его дело". - Ах! мой батюшка! - возразила комендантша; - да разве муж и жена не един дух и едина плоть? Иван Кузмич! Что ты зеваешь? Сейчас рассади их по разным углам на хлеб да на воду, чтоб у них дурь-то прошла; да пусть отец Герасим наложит на них эпитимию, чтоб молили у бога прощения, да каялись перед людьми.
 Иван Кузмич не знал, на что решиться. Марья Ивановна была чрезвычайно бледна. Мало-по-малу буря утихла; комендантша успокоилась, и заставила нас друг друга поцаловать. Палашка принесла нам наши шпаги. Мы вышли от коменданта повидимому примиренные. Иван Игнатьич нас сопровождал. - Как вам не стыдно было - сказал я ему сердито - доносить на нас коменданту после того, как дали мне слово того не делать? - "Как бог свят, я Ивану Кузмичу того не говорил" - отвечал он;- "Василиса Егоровна выведала все от меня. Она всем и распорядилась без ведома коменданта. Впрочем, слава богу, что все так кончилось". С этим словом он повернул домой, а Швабрин и я остались наедине. - Наше дело этим кончиться не может - сказал я ему. "Конечно", - отвечал Швабрин; - "вы своею кровью будете отвечать мне за вашу дерзость; но за нами, вероятно, станут присматривать. Несколько дней нам должно будет притворяться. До свидания!" - И мы расстались, как ни в чем не бывали.
 Возвратясь к коменданту, я по обыкновению своему подсел к Марье Ивановне. Ивана Кузмича не было дома; Василиса Егоровна занята была хозяйством. Мы разговаривали вполголоса. Марья Ивановна с нежностию выговаривала мне за беспокойство, причиненное всем моею ссорою с Швабриным. "Я так и обмерла" - сказала она, - "когда сказали нам, что вы намерены биться на шпагах. Как мужчины странны! За одно слово, о котором через неделю верно б они позабыли, они готовы резаться и жертвовать не только жизнию, но и совестию и благополучием тех, которые... Но я уверена, что не вы зачинщик ссоры. Верно виноват Алексей Иваныч".
 - А почему же вы так думаете, Марья Ивановна? ё
 "Да так... он такой насмешник! Я не люблю Алексея Иваныча. Он очень мне противен; а странно: ни за что б я не хотела, чтоб и я ему так же не нравилась. Это меня беспокоило бы страх".
 - А как вы думаете, Марья Ивановна? Нравитесь ли вы ему или нет?
 Марья Ивановна заикнулась и покраснела. "Мне кажется" - сказала она, - "я думаю, что нравлюсь".
 - Почему же вам так кажется?
 "Потому что он за меня сватался".
 - Сватался! Он за вас сватался? Когда же? ё
 "В прошлом году. Месяца два до вашего приезда".
 - И вы не пошли?
 "Как изволите видеть. Алексей Иваныч конечно человек умный, и хорошей фамилии, и имеет состояние; но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцаловаться... Ни за что! ни за какие благополучия!"
 Слова Марьи Ивановны открыли мне глаза и объяснили мне многое. Я понял упорное злоречие, которым Швабрин ее преследовал. Вероятно, замечал он нашу взаимную склонность и старался отвлечь нас друг от друга. Слова, подавшие повод к нашей ссоре, показались мне еще более гнусными, когда, вместо грубой и непристойной насмешки, увидел я в них обдуманную клевету. Желание наказать дерзкого злоязычника сделалось во мне еще сильнее, и я с нетерпением стал ожидать удобного случая.
 Я дожидался не долго. На другой день, когда сидел я за элегией и грыз перо в ожидании рифмы, Швабрин постучался под моим окошком. Я оставил перо, взял шпагу и к нему вышел. "Зачем откладывать?" - сказал мне Швабрин: - "за нами не смотрят. Сойдем к реке. Там никто нам не помешает". Мы отправились, молча. Спустясь по крутой тропинки, мы остановились у самой реки и обнажили шпаги. Швабрин был искуснее меня, но я сильнее и смелее, и monsieur Бопре, бывший некогда солдатом, дал мне несколько уроков в фехтовании, которыми я и воспользовался. Швабрин не ожидал найти во мне столь опасного противника. Долго мы не могли сделать друг другу никакого вреда; наконец, приметя, что Швабрин ослабевает, я стал с живостию на него наступать и загнал его почти в самую реку. Вдруг услышал я свое имя, громко произнесенное. Я оглянулся, и увидел Савельича, сбегающего ко мне по нагорной тропинке....... В это самое время меня сильно кольнуло в грудь пониже правого плеча; я упал и лишился чувств.

	ГЛАВА V. ЛЮБОВЬ.
 	 Ах ты, девка, девка красная! 	 Не ходи, девка, молода замуж; 	 Ты спроси, девка, отца, матери, 	 Отца, матери, роду-племени; 	 Накопи, девка, ума-разума, 	 Ума-разума, приданова. 				 Песня народная.
 	 Буде лучше меня найдешь, позабудешь. 	 Если хуже меня найдешь, вспомянешь. 				 То же.

 Очнувшись, я несколько времени не мог опомниться и не понимал, что со мною сделалось. Я лежал на кровате, в незнакомой горнице, и чувствовал большую слабость. Передо мною стоял Савельич со свечкою в руках. Кто-то бережно развивал перевязи, которыми грудь и плечо были у меня стянуты. Мало-по-малу мысли мои прояснились. Я вспомнил свой поединок, и догадался, что был ранен. В эту минуту скрыпнула дверь. "Что? каков?" произнес пошепту голос, от которого я затрепетал. - Все в одном положении, - отвечал Савельич со вздохом; - все без памяти, вот уже пятые сутки. - Я хотел оборотиться, но не мог. - Где я? кто здесь? - сказал я с усилием. Марья Ивановна подошла к моей кровати и наклонилась ко мне. "Что? как вы себя чувствуете?" - сказала она. - Слава богу, - отвечал я слабым голосом. - Это вы, Марья Ивановна? скажите мне... - я не в силах был продолжать и замолчал. Савельич ахнул. Радость изобразилась на его лице. "Опомнился! опомнился!" - повторял он. - "Слава тебе, владыко! Ну батюшка Петр Андреич! напугал ты меня! легко ли? пятые сутки!.. Марья Ивановна перервала его речь. "Не говори с ним много, Савельич", - сказала она. - "Он еще слаб". Она вышла и тихонько притворила дверь. Мысли мои волновались. И так я был в доме коменданта, Марья Ивановна входила ко мне. Я хотел сделать Савельичу некоторые вопросы, но старик замотал головою и заткнул себе уши. Я с досадою закрыл глаза и вскоре забылся сном.
 Проснувшись подозвал я Савельича, и вместо его увидел перед собою Марью Ивановну; ангельский голос ее меня приветствовал. Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту. Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливая слезами умиления. Маша не отрывала ее... и вдруг ее губки коснулись моей щеки, и я почувствовал их жаркой и свежий поцелуй. Огонь пробежал по мне. "Милая, добрая Марья Ивановна, - сказал я ей - будь моею женою, согласись на мое счастие". - Она опомнилась. "Ради бога успокойтесь" - сказала она, отняв у меня свою руку. - "Вы еще в опасности: рана может открыться. Поберегите себя хоть для меня". С этим словом она ушла, оставя меня в упоении восторга. Счастие воскресило меня. Она будет моя! она меня любит! Эта мысль наполняла все мое существование.
 С той поры мне час от часу становилось лучше. Меня лечил полковой цырюльник, ибо в крепости другого лекаря не было, и, слава богу, не умничал. Молодость и природа ускорили мое выздоровление. Все семейство коменданта за мною ухаживало. Марья Ивановна от меня не отходила. Разумеется, при первом удобном случае я принялся за прерванное объяснение, и Марья Ивановна выслушала меня терпеливее. Она безо всякого жеманства призналась мне в сердечной склонности и сказала, что ее родители конечно рады будут ее счастию. "Но подумай хорошенько" - прибавила она: - "со стороны твоих родных не будет ли препятствия?"
 Я задумался. В нежности матушкиной я не сумневался; но, зная нрав и образ мыслей отца, я чувствовал, что любовь моя не слишком его тронет, и что он будет на нее смотреть, как на блажь молодого человека. Я чистосердечно признался в том Марье Ивановне, и решился однако писать к батюшке как можно красноречивее, прося родительского благословения. Я показал письмо Марьи Ивановне, которая нашла его столь убедительным и трогательным, что не сомневалась в успехе его, и предалась чувствам нежного своего сердца со всею доверчивостию молодости и любви.
 Со Швабриным я помирился в первые дни моего выздоровления. Иван Кузмич, выговаривая мне за поединок, сказал мне: "Эх, Петр Андреич! надлежало бы мне посадить тебя под арест, да ты уж и без того наказан. А Алексей Иваныч у меня таки сидит в хлебном магазине под караулом, и шпага его под замком у Василисы Егоровны. Пускай он себе надумается, да раскается". - Я слишком был счастлив, чтоб хранить в сердце чувство неприязненное. Я стал просить за Швабрина, и добрый комендант с согласия своей супруги, решился его освободить. Швабрин пришел ко мне; он изъявил глубокое сожаление о том, что случилось между нами; признался, что был кругом виноват, и просил меня забыть о прошедшем. Будучи от природы не злопамятен, я искренно простил ему и нашу ссору и рану, мною от него полученную. В клевете его видел я досаду оскорбленного самолюбия и отвергнутой любви, и великодушно извинял своего несчастного соперника.
 Вскоре я выздоровел, и мог перебраться на мою квартиру. С нетерпением ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться, и стараясь заглушить печальные предчувствия. С Василисой Егоровной и с ее мужем я еще не объяснялся; но предложение мое не должно было их удивить. Ни я, ни Марья Ивановна не старались скрывать от них свои чувства, и мы заранее были уж уверены в их согласии.
 Наконец однажды утром Савельич вошел ко мне, держа в руках письмо. Я схватил его с трепетом. Адрес был написан рукою батюшки. Это приуготовило меня к чему-то важному, ибо обыкновенно письма писала ко мне матушка, а он в конце приписывал несколько строк. Долго не распечатывал я пакета и перечитывал торжественную надпись: "Сыну моему Петру Андреевичу Гриневу, в Оренбургскую губернию, в Белогорскую крепость". Я старался по почерку угадать расположение духа, в котором писано было письмо; наконец решился его распечатать, и с первых строк увидел, что все дело пошло к чорту. Содержание письма было следующее:

 "Сын мой Петр! Письмо твое, в котором просишь ты нас о родительском нашем благословении и согласии на брак с Марьей Ивановной дочерью Мироновой, мы получили 15-го сего месяца, и не только ни моего благословения, ни моего согласия дать я тебе не намерен, но еще и собираюсь до тебя добраться, да за проказы твои проучить тебя путем, как мальчишку, не смотря на твой офицерской чин: ибо ты доказал, что шпагу носить еще недостоин, которая пожалована тебе на защиту отечества, а не для дуелей с такими же сорванцами, каков ты сам. Немедленно буду писать к Андрею Карловичу, прося его перевести тебя из Белогорской крепости куда-нибудь подальше, где бы дурь у тебя прошла. Матушка твоя, узнав о твоем поединке и о том, что ты ранен, с горести занемогла и теперь лежит. Что из тебя будет? Молю бога, чтоб ты исправился, хоть и не смею надеяться на его великую милость. 								Отец твой А. Г".

 Чтение сего письма возбудило во мне разные чувствования. Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с каким он упоминал о Марьи Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым. Мысль о переведении моем из Белогорской крепости меня ужасала; но всего более огорчило меня известие о болезни матери. Я негодовал на Савельича, не сомневаясь, что поединок мой стал известен родителям через него. Шагая взад и вперед по тесной моей комнате, я остановился перед ним и сказал, взглянув на него грозно: - Видно тебе не довольно, что я, благодаря тебя, ранен и целый месяц был на краю гроба: ты и мать мою хочешь уморить. - Савельич был поражен как громом. "Помилуй, сударь", - сказал он чуть не зарыдав, - "что это изволишь говорить? Я причина, что ты был ранен! Бог видит, бежал я заслонить тебя своею грудью от шпаги Алексея Иваныча! Старость проклятая помешала. Да что ж я сделал матушке-то твоей?" - Что ты сделал? - отвечал я. - Кто просил тебя писать на меня доносы? разве ты приставлен ко мне в шпионы? - "Я? писал на тебя доносы?" - отвечал Савельич со слезами. - "Господи царю небесный! Так изволь-ка прочитать, что пишет ко мне барин: увидишь, как я доносил на тебя". Тут он вынул из кармана письмо, и я прочел следующее:

 "Стыдно тебе, старый пес, что ты, не взирая на мои строгие приказания, мне не донес о сыне моем Петре Андреевиче и что посторонние принуждены уведомлять меня о его проказах. Так ли исполняешь ты свою должность и господскую волю? Я тебя, старого пса! пошлю свиней пасти за утайку правды и потворство к молодому человеку. С получением сего, приказываю тебе немедленно отписать ко мне, каково теперь его здоровье, о котором пишут мне, что поправилось; да в какое именно место он ранен и хорошо ли его залечили".

 Очевидно было, что Савельич передо мною был прав и что я напрасно оскорбил его упреком и подозрением. Я просил у него прощения; но старик был неутешен. "Вот до чего я дожил" - повторял он; - "вот каких милостей дослужился от своих господ! Я и старый пес, и свинопас, да я ж и причина твоей раны? Нет, батюшка Петр Андреич! не я, проклятый мусье всему виноват: он научил тебя тыкаться железными вертелами, да притопывать, как будто тыканием да топанием убережешься от злого человека! Нужно было нанимать мусье да тратить лишние деньги!"
 Но кто же брал на себя труд уведомить отца моего о моем поведении? Генерал? Но он, казалось, обо мне не слишком заботился; а Иван Кузмич не почел за нужное рапортовать о моем поединке. Я терялся в догадках. Подозрения мои остановились на Швабрине. Он один имел выгоду в доносе, коего следствием могло быть удаление мое из крепости и разрыв с комендантским семейством. Я пошел объявить обо всем Марье Ивановне. Она встретила меня на крыльце. "Что это с вами сделалось?" - сказала она, увидев меня. - "Как вы бледны!" - Все кончено! - отвечал я и отдал ей батюшкино письмо. Она побледнела в свою очередь. Прочитав, она возвратила мне письмо дрожащею рукою и сказала дрожащим голосом: "Видно мне не судьба... Родные ваши не хотят меня в свою семью. Буди во всем воля господня! Бог лучше нашего знает, что нам надобно. Делать нечего, Петр Андреич; будьте хоть вы счастливы..." - Этому не бывать! - вскричал я, схватив ее за руку; - ты меня любишь; я готов на все. Пойдем, кинемся в ноги к твоим родителям; они люди простые, не жестокосердые гордецы... Они нас благословят; мы обвенчаемся... а там современем, я уверен, мы умолим отца моего; матушка будет за нас; он меня простит... "Нет, Петр Андреич", - отвечала Маша - "я не выйду за тебя без благословения твоих родителей. Без их благословения не будет тебе счастия. Покоримся воле божией. Коли найдешь себе суженую, коли полюбишь другую - бог с тобою, Петр Андреич; а я за вас обоих..." Тут она заплакала, и ушла от меня; я хотел было войти за нею в комнату, но чувствовал, что был не в состоянии владеть самим собою, и воротился домой.
 Я сидел погруженный в глубокую задумчивость, как вдруг Савельич прервал мои размышления. "Вот, сударь", сказал он, подавая мне исписанный лист бумаги; - посмотри, доносчик ли я на своего барина, и стараюсь ли я помутить сына с отцом". Я взял из рук его бумагу: это был ответ Савельича на полученное им письмо. Вот он от слова до слова:
 		 "Государь Андрей Петрович, отец наш милостивый!
 Милостивое писание ваше я получил, в котором изволишь гневаться на меня, раба вашего, что де стыдно мне не исполнять господских приказаний; - а я, не старый пес, а верный ваш слуга, господских приказаний слушаюсь и усердно вам всегда служил и дожил до седых волос. Я ж про рану Петра Андреича ничего к вам не писал, чтоб не испужать понапрасну, и, слышно, барыня, мать наша Авдотья Васильевна и так с испугу слегла, и за ее здоровие бога буду молить. А Петр Андреич ранен был под правое плечо, в грудь под самую косточку, в глубину на полтора вершка, и лежал он в доме у коменданта, куда принесли мы его с берега, и лечил его здешний цырюльник Степан Парамонов; и теперь Петр Андреич, слава богу, здоров, и про него кроме хорошего нечего и писать. Командиры, слышно, им довольны; а у Василисы Егоровны он как родной сын. А что с ним случилось такая оказия, то быль молодцу не укора: конь и о четырех ногах, да спотыкается. А изволите вы писать, что сошлете меня свиней пасти, и на то ваша боярская воля. За сим кланяюсь рабски. 		 Верный холоп ваш 					Архип Савельев".

 Я не мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту доброго старика. Отвечать батюшке я был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку письмо Савельича мне показалось достаточным.
 С той поры положение мое переменилось. Марья Ивановна почти со мною не говорила, и всячески старалась избегать меня. Дом коменданта стал для меня постыл. Мало-по-малу приучился я сидеть один у себя дома. Василиса Егоровна сначала за то мне пеняла; но видя мое упрямство, оставила меня в покое. С Иваном Кузмичем виделся я только, когда того требовала служба. Со Швабриным встречался редко и неохотно, тем более что замечал в нем скрытую к себе неприязнь, что и утверждало меня в моих подозрениях. Жизнь моя сделалась мне несносна. Я впал в мрачную задумчивость, которую питали одиночество и бездействие. Любовь моя разгоралась в уединении и час от часу становилась мне тягостнее. Я потерял охоту к чтению и словесности. Дух мой упал. Я боялся или сойти с ума или удариться в распутство. Неожиданные происшедствия, имевшие важное влияние на всю мою жизнь, дали вдруг моей душе сильное и благое потрясение.

	ГЛАВА VI. ПУГАЧЕВЩИНА.
 	 Вы, молодые ребята, послушайте, 	 Что мы, старые старики, будем сказывати. 						 Песня.

 Прежде нежели приступлю к описанию странных происшедствий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Оренбургская губерния в конце 1773 года.
 Сия обширная и богатая губерния обитаема была множеством полудиких народов, признавших еще недавно владычество российских государей. Их поминутные возмущения, непривычка к законам и гражданской жизни, легкомыслие и жестокость требовали со стороны правительства непрестанного надзора для удержания их в повиновении. Крепости выстроены были в местах, признанных удобными, заселены по большей части казаками, давнишними обладателями Яицких берегов. Но Яицкие казаки, долженствовавшие охранять спокойствие и безопасность сего края, с некоторого времени были сами для правительства неспокойными и опасными подданными. В 1772 году произошло возмущение в их главном городке. Причиною тому были строгие меры, предпринятые генерал-маиором Траубенбергом, дабы привести войско к должному повиновению. Следствием было варварское убиение Траубенберга, своевольная перемена в управлении, и наконец усмирение бунта картечью и жестокими наказаниями.
 Это случилось несколько времени перед прибытием моим в Белогорскую крепость. Все было уже тихо, или казалось таковым; начальство слишком легко поверило мнимому раскаянию лукавых мятежников, которые злобствовали в тайне и выжидали удобного случая для возобновления беспорядков.
 Обращаюсь к своему рассказу.
 Однажды вечером (это было в начале октября 1773 года) сидел я дома один, слушая вой осеннего ветра, и смотря в окно на тучи, бегущие мимо луны. Пришли меня звать от имени коменданта. Я тотчас отправился. У коменданта нашел я Швабрина, Ивана Игнатьича и казацкого урядника. В комнате не было ни Василисы Егоровны, ни Марьи Ивановны. Комендант со мною поздоровался с видом озабоченным. Он запер двери, всех усадил, кроме урядника, который стоял у дверей, вынул из кармана бумагу и сказал нам: "Господа офицеры, важная новость! Слушайте, что пишет генерал". Тут он надел очки и прочел следующее:
 "Господину коменданту Белогорской крепости капитану Миронову.
 				 "По секрету.

 "Сим извещаю вас, что убежавший из-под караула донской казак и раскольник Емельян Пугачев, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени покойного императора Петра III, собрал злодейскую шайку, произвел возмущение в Яицких селениях, и уже взял и разорил несколько крепостей, производя везде грабежи и смертные убийства. Того ради, с получением сего, имеете вы, господин капитан, немедленно принять надлежащие меры к отражению помянутого злодея и самозванца, а буде можно и к совершенному уничтожению оного, если он обратится на крепость, вверенную вашему попечению".

 "Принять надлежащие меры!" - сказал комендант, снимая очки и складывая бумагу. - "Слышь ты, легко сказать. Злодей-то видно силен; а у нас всего сто тридцать человек, не считая казаков, на которых плоха надежда, не в укор буди тебе сказано, Максимыч. (Урядник усмехнулся.) Однако делать нечего, господа офицеры! Будьте исправны, учредите караулы, да ночные дозоры; в случае нападения запирайте ворота, да выводите солдат. Ты, Максимыч смотри крепко за своими казаками. Пушку осмотреть, да хорошенько вычистить. А пуще всего содержите все это в тайне, чтоб в крепости никто не мог о том узнать преждевременно".
 Раздав сии повеления, Иван Кузмич нас распустил. Я вышел вместе со Швабриным, рассуждая о том, что мы слышали. - Как ты думаешь, чем это кончится? - спросил я его. "Бог знает" - отвечал он; - "посмотрим. Важного покаместь еще ничего не вижу. Если же..." Тут он задумался и в рассеянии стал насвистывать французскую арию.
 Не смотря на все наши предосторожности, весть о появлении Пугачева разнеслась по крепости. Иван Кузмич, хоть и очень уважал свою супругу, но ни за что на свете не открыл бы ей тайны, вверенной ему по службе. Получив письмо от генерала, он довольно искусным образом выпроводил Василису Егоровну, сказав ей, будто бы отец Герасим получил из Оренбурга какие-то чудные известия, которые содержит в великой тайне. Василиса Егоровна тотчас захотела отправиться в гости к попадье и, по совету Ивана Кузмича взяла с собою и Машу, чтоб ей не было скучно одной.
 Иван Кузмич, оставшись полным хозяином, тотчас послал за нами, а Палашку запер в чулан, чтоб она не могла нас подслушать.
 Василиса Егоровна возвратилась домой, не успев ничего выведать от попадьи, и узнала, что во время ее отсутствия было у Ивана Кузмича совещание, и что Палашка была под замком. Она догадалась, что была обманута мужем, и приступила к нему с допросом. Но Иван Кузмич приготовился к нападению. Он ни мало не смутился и бодро отвечал своей любопытной сожительнице: "А слышь ты, матушка, бабы наши вздумали печи топить соломою; а как от того может произойти несчастие, то я и отдал строгий приказ впредь соломою бабам печей не топить, а топить хворостом и валежником". - А для чего ж было тебе запирать Палашку? - спросила комендантша. - За что бедная девка просидела в чулане, пока мы не воротились? - Иван Кузмич не был приготовлен к таковому вопросу; он запутался и пробормотал что-то очень нескладное. Василиса Егоровна увидела коварство своего мужа; но зная, что ничего от него ни добьется, прекратила свои вопросы и завела речь о соленых огурцах, которые Акулина Памфиловна приготовляла совершенно особенным образом. Во всю ночь Василиса Егоровна не могла заснуть, и никак не могла догадаться, что бы такое было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя было знать.
 На другой день, возвращаясь от обедни, она увидела Ивана Игнатьича, который вытаскивал из пушки тряпички, камушки, щепки, бабки и сор всякого рода, запиханный в нее ребятишками. "Что бы значили эти военные приготовления?" - думала комендантша: - "уж не ждут ли нападения от киргизцев? Но неужто Иван Кузмич стал бы от меня таить такие пустяки?" Она кликнула Ивана Игнатьича, с твердым намерением выведать от него тайну, которая мучила ее дамское любопытство.
 Василиса Егоровна сделала ему несколько замечаний касательно хозяйства, как судия, начинающий следствие вопросами посторонними, дабы сперва усыпить осторожность ответчика. Потом, помолчав несколько минут, она глубоко вздохнула и сказала качая головою: "Господи боже мой! Вишь какие новости! Что из этого будет?"
 - И, матушка! - отвечал Иван Игнатьич. - Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось дадим отпор Пугачеву. Господь не выдаст, свинья не съест! ё
 "А что за человек этот Пугачев?" - спросила комендантша.
 Тут Иван Игнатьич заметил, что проговорился, и закусил язык. Но уже было поздно. Василиса Егоровна принудила его во всем признаться, дав ему слово не рассказывать о том никому.
 Василиса Егоровна сдержала свое обещание и никому не сказала ни одного слова, кроме как попадьи, и то потому только, что корова ее ходила еще в степи и могла быть захвачена злодеями.
 Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать дальше побоялся.
 В крепости между казаками заметно стало необыкновенное волнение; во всех улицах они толпились в кучки, тихо разговаривали между собою, и расходились, увидя драгуна или гарнизонного солдата. Подосланы были к ним лазутчики. Юлай, крещеный калмык, сделал коменданту важное донесение. Показания урядника, по словам Юлая, были ложны: по возвращении своем лукавый казак объявил своим товарищам, что он был у бунтовщиков, представлялся самому их предводителю, который допустил его к своей руке и долго с ним разговаривал. Комендант немедленно посадил урядника под караул, а Юлая назначил на его место. Эта новость принята была казаками с явным неудовольствием. Они громко роптали, и Иван Игнатьич, исполнитель комендантского распоряжения, слышал своими ушами, как они говорили: "Вот ужо тебе будет, гарнизонная крыса!" Комендант думал в тот же день допросить своего арестанта; но урядник бежал из-под караула, вероятно при помощи своих единомышленников.
 Новое обстоятельство усилило беспокойство коменданта. Схвачен был башкирец с возмутительными листами. По сему случаю комендант думал опять собрать своих офицеров, и для того хотел опять удалить Василису Егоровну под благовидным предлогом. Но как Иван Кузмич был человек самый прямодушный и правдивый то и не нашел другого способа, кроме как единожды уже им употребленного.
 "Слышь ты, Василиса Егоровна", - сказал он ей покашливая. - "Отец Герасим получил, говорят, из города..." - Полно врать, Иван Кузмич, - перервала комендантша; ты, знать, хочешь собрать совещание, да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих не проведешь! - Иван Кузмич вытаращил глаза. "Ну, матушка", - сказал он - "коли ты уже все знаешь, так пожалуй оставайся; мы потолкуем и при тебе". - То-то, батько мой, - отвечала она; - не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами.
 Мы собрались опять. Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявлял о своем намерении немедленно идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал не супротивляться, угрожая казнию в противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях, и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей.
 "Каков мошенник!" - воскликнула комендантша. - "Что смеет еще нам предлагать! Выдти к нему на встречу и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего, слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?"
 - Кажется, не должно бы, - отвечал Иван Кузмич. - А слышно, злодей завладел уж многими крепостями.
 "Видно он в самом деле силен" - заметил Швабрин.
 - А вот сейчас узнаем настоящую его силу - сказал комендант. - Василиса Егоровна, дай мне ключ от анбара. Иван Игнатьич, приведи-ка башкирца, да прикажи Юлаю принести сюда плетей.
 "Постой, Иван Кузмич" - сказала комендантша, вставая с места. - "Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать, не охотница до розыска. Счастливо оставаться".
 Пытка, в старину, так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, - мысль не только неосновательная, но даже и совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности. Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сумневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые. Итак приказание коменданта никого из нас не удивило и не встревожило. Иван Игнатьич отправился за башкирцем, который сидел в анбаре под ключом у комендантши, и через несколько минут невольника привели в переднюю. Комендант велел его к себе представить.
 Башкирец с трудом шагнул через порог (он был в колодке) и, сняв высокую свою шапку, остановился у дверей. Я взглянул на него и содрогнулся. Никогда не забуду этого человека. Ему казалось лет за семьдесят. У него не было ни носа ни ушей. Голова его была выбрита; вместо бороды торчало несколько седых волос; он был малого росту, тощ и сгорблен; но узенькие глаза его сверкали еще огнем. - "Эхе!" - сказал комендант, узнав, по страшным его приметам, одного из бунтовщиков, наказанных в 1741 году. - "Да ты видно старый волк, побывал в наших капканах. Ты знать не впервой уже бунтуешь, коли у тебя так гладко выстрогана башка. Подойдика поближе; говори, кто тебя подослал?"
 Старый башкирец молчал и глядел на коменданта с видом совершенного бессмыслия. "Что же ты молчишь?" - продолжал Иван Кузмич: - "али бельмес по-русски не разумеешь? Юлай, спроси-ка у него по вашему, кто его подослал в нашу крепость?"
 Юлай повторил на татарском языке вопрос Ивана Кузмича. Но башкирец глядел на него с тем же выражением, и не отвечал ни слова.
 "Якши" - сказал комендант; - "ты у меня заговоришь. Ребята! сымите-ка с него дурацкий полосатый халат, да выстрочите ему спину. Смотри ж, Юлай: хорошенько его!"
 Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся: тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот, в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
 Когда вспомню, что это случилось на моем веку, и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.
 Все были поражены. "Ну" - сказал комендант; - "видно нам от него толку не добиться. Юлай, отведи башкирца в анбар. А мы, господа, кой о чем еще потолкуем".
 Мы стали рассуждать о нашем положении, как вдруг Василиса Егоровна вошла в комнату, задыхаясь и с видом чрезвычайно встревоженным.
 "Что это с тобою сделалось?" - спросил изумленный комендант.
 - Батюшки, беда! - отвечала Василиса Егоровна. - Нижнеозерная взята сегодня утром. Работник отца Герасима сейчас оттуда воротился. Он видел, как ее брали. Комендант и все офицеры перевешаны. Все солдаты взяты в полон. Того и гляди, злодеи будут сюда.
 Неожиданная весть сильно меня поразила. Комендант Нижнеозерной крепости, тихий и скромный молодой человек, был мне знаком: месяца за два перед тем проезжал он из Оренбурга с молодой своей женою и останавливался у Ивана Кузмича. Нижнеозерная находилась от нашей крепости верстах в двадцати пяти. С часу на час должно было и нам ожидать нападения Пугачева. Участь Марьи Ивановны живо представилась мне, и сердце у меня так и замерло.
 - Послушайте, Иван Кузмич! - сказал я коменданту. - Долг наш защищать крепость до последнего нашего издыхания; об этом и говорить нечего. Но надобно подумать о безопасности женщин. Отправьте их в Оренбург, если дорога еще свободна, или в отдаленную, более надежную крепость, куда злодеи не успели бы достигнуть.
 Иван Кузмич оборотился к жене и сказал ей: "А слышь ты матушка, и в самом деле, не отправить ли вас подале, пока не управимся мы с бунтовщиками?"
 - И, пустое! - сказала комендантша. - Где такая крепость, куда бы пули не залетали? Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!
 "Ну, матушка", - возразил Иван Кузмич - "оставайся, пожалуй, коли ты на крепость нашу надеешься. Да с Машей-то что нам делать? Хорошо, коли отсидимся, или дождемся сикурса; ну, а коли злодеи возьмут крепость?"
 - Ну, тогда... - Тут Василиса Егоровна заикнулась и замолчала с видом чрезвычайного волнения.
 "Нет, Василиса Егоровна",- продолжал комендант, замечая, что слова его подействовали, может быть, в первый раз в его жизни.- "Маше здесь оставаться не гоже. Отправим ее в Оренбург к ее крестной матери: там и войска и пушек довольно, и стена каменная. Да и тебе советовал бы с нею туда же отправиться; даром что ты старуха, а посмотри что с тобою будет, коли возьмут фортецию приступом".
 - Добро, - сказала комендантша, - так и быть, отправим Машу. А меня, и во сне не проси: не поеду. Нечего мне под старость лет расставаться с тобою, да искать одинокой могилы на чужой сторонке. Вместе жить, вместе и умирать.
 "И то дело" - сказал комендант. - "Ну, медлить нечего. Ступай готовить Машу в дорогу. Завтра чем свет ее и отправим, да дадим ей и конвой, хоть людей лишних у нас и нет. Да где же Маша?"
 - У Акулины Памфиловны, - отвечала комендантша. - Ей сделалось дурно, как услышала о взятии Нижнеозерной; боюсь, чтобы не занемогла. Господи владыко, до чего мы дожили!
 Василиса Егоровна ушла хлопотать об отъезде дочери. Разговор у коменданта продолжался; но я уже в него не мешался и ничего не слушал. Марья Ивановна явилась к ужину бледная и заплаканная. Мы отужинали молча, и встали изо стола скорее обыкновенного; простясь со всем семейством, мы отправились по домам. Но я нарочно забыл свою шпагу и воротился за нею: я предчувствовал, что застану Марью Ивановну одну. В самом деле, она встретила меня в дверях и вручила мне шпагу. "Прощайте, Петр Андреич!" - сказала она мне со слезами. - "Меня посылают в Оренбург. Будьте живы и счастливы; может быть, господь приведет нам друг с другом увидеться; если же нет..." Тут она зарыдала. Я обнял ее. - Прощай, ангел мой, - сказал я, - прощай, моя милая, моя желанная! Что бы со мною ни было, верь, что последняя моя мысль и последняя молитва будет о тебе! - Маша рыдала, прильнув к моей груди. Я с жаром ее поцаловал и поспешно вышел из комнаты.

	ГЛАВА VII. ПРИСТУП.
 	 Голова моя, головушка, 	 Голова послуживая! 	 Послужила моя головушка 	 Ровно тридцать лет и три года. 	 Ах, не выслужила головушка 	 Ни корысти себе, ни радости, 	 Как ни слова себе доброго 	 И ни рангу себе высокого; 	 Только выслужила головушка 	 Два высокие столбика, 	 Перекладинку кленовую, 	 Еще петельку шелковую. 				 Народная песня

 В эту ночь я не спал и не раздевался. Я намерен был отправиться на заре к крепостным воротам, откуда Марья Ивановна должна была выехать, и там проститься с нею в последний раз. Я чувствовал в себе великую перемену: волнение души моей было мне гораздо менее тягостно, нежели то уныние, в котором еще недавно был я погружен. С грустию разлуки сливались во мне и неясные, но сладостные надежды, и нетерпеливое ожидание опасностей, и чувства благородного честолюбия. Ночь прошла незаметно. Я хотел уже выдти из дому, как дверь моя отворилась и ко мне явился капрал с донесением, что наши казаки ночью выступили из крепости, взяв насильно с собою Юлая, и что около крепости разъезжают неведомые люди. Мысль, что Марья Ивановна не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно дал капралу несколько наставлений, и тотчас бросился к коменданту.
 Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. "Куда вы?" - сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. - "Иван Кузмич на валу, и послал меня за вами. Пугач пришел". - Уехала ли Марья Ивановна? - спросил я с сердечным трепетом.- "Не успела" - отвечал Иван Игнатьич: - "дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!"
 Мы пошли на вал, возвышение, образованное природой и укрепленное частоколом. Там уже толпились все жители крепости. Гарнизон стоял в ружье. Пушку туда перетащили накануне. Комендант расхаживал перед своим малочисленным строем. Близость опасности одушевляла старого воина бодростию необыкновенной. По степи, не в дальнем расстоянии от крепости, разъезжали человек двадцать верхами. Они, казалося, казаки, но между ими находились и башкирцы, которых легко можно было распознать по их рысьим шапкам и по колчанам. Комендант обошел свое войско, говоря солдатам: "Ну, детушки, постоим сегодня за матушку государыню, и докажем всему свету, что мы люди бравые и присяжные!" Солдаты громко изъявили усердие. Швабрин стоял подле меня и пристально глядел на неприятеля. Люди, разъезжающие в степи, заметя движение в крепости, съехались в кучку и стали между собою толковать. Комендант велел Ивану Игнатьичу навести пушку на их толпу, и сам приставил фитиль. Ядро зажужжало и пролетело над ними, не сделав никакого вреда. Наездники, рассеясь, тотчас ускакали из виду, и степь опустела.
 Тут явилась на валу Василиса Егоровна и с нею Маша, не хотевшая отстать от нее. - "Ну, что?" - сказала комендантша. - "Каково идет баталья? Где же неприятель?" - Неприятель недалече, - отвечал Иван Кузмич. - Бог даст, все будет ладно. Что, Маша, страшно тебе? - "Нет, папенька", - отвечала Марья Ивановна; - "дома одной страшнее". Тут она взглянула на меня и с усилием улыбнулась. Я невольно стиснул рукоять моей шпаги, вспомня, что накануне получил ее из ее рук, как бы на защиту моей любезной. Сердце мое горело. Я воображал себя ее рыцарем. Я жаждал доказать, что был достоин ее доверенности, и с нетерпением стал ожидать решительной минуты.
 В это время из-за высоты, находившейся в полверсте от крепости, показались новые конные толпы, и вскоре степь усеялась множеством людей, вооруженных копьями и сайдаками. Между ими на белом коне ехал человек в красном кафтане, с обнаженной саблею в руке: это был сам Пугачев. Он остановился; его окружили и, как видно, по его повелению, четыре человека отделились и во весь опор подскакали под самую крепость. Мы в них узнали своих изменников. Один из них держал под шапкою лист бумаги; у другого на копье воткнута была голова Юлая, которую, стряхнув, перекинул он к нам чрез частокол. Голова бедного калмыка упала к ногам коменданта. Изменники кричали: "Не стреляйте; выходите вон к государю. Государь здесь!"
 "Вот я вас!" - закричал Иван Кузмич. - "Ребята! стреляй!" Солдаты наши дали залп. Казак, державший письмо, зашатался и свалился с лошади; другие поскакали назад. Я взглянул на Марью Ивановну. Пораженная видом окровавленной головы Юлая, оглушенная залпом, она казалась без памяти. Комендант подозвал капрала и велел ему взять лист из рук убитого казака. Капрал вышел в поле и возвратился, ведя под устцы лошадь убитого. Он вручил коменданту письмо. Иван Кузмич прочел его про себя и разорвал потом в клочки. Между тем мятежники видимо приготовлялись к действию. Вскоре пули начали свистать около наших ушей, и несколько стрел воткнулись около нас в землю и в частокол. "Василиса Егоровна!" - сказал комендант. - "Здесь не бабье дело; уведи Машу; видишь: девка ни жива, ни мертва".
 Василиса Егоровна, присмиревшая под пулями, взглянула на степь, на которой заметно было большое движение; потом оборотилась к мужу и сказала ему: "Иван Кузмич, в животе и смерти бог волен: благослови Машу. Маша, подойди к отцу".
 Маша, бледная и трепещущая, подошла к Ивану Кузмичу, стала на колени и поклонилась ему в землю. Старый комендант перекрестил ее трижды; потом поднял и, поцаловав, сказал ей изменившимся голосом: "Ну, Маша, будь счастлива. Молись богу: он тебя не оставит. Коли найдется добрый человек, дай бог вам любовь да совет. Живите, как жили мы с Василисой Егоровной. Ну, прощай. Маша. Василиса Егоровна, уведи же ее поскорей". (Маша кинулась ему на шею, и зарыдала.) - Поцалуемся ж и мы, - сказала заплакав комендантша. - "Прощай, мой Иван Кузмич. Отпусти мне, коли в чем я тебе досадила! - "Прощай, прощай, матушка!" - сказал комендант, обняв свою старуху. - "Ну, довольно! Ступайте, ступайте домой; да коли успеешь, надень на Машу сарафан". Комендантша с дочерью удалились. Я глядел во след Марьи Ивановны; она оглянулась и кивнула мне головой. Тут Иван Кузмич оборотился к нам, и все внимание его устремилось на неприятеля. Мятежники съезжались около своего предводителя, и вдруг начали слезать с лошадей. "Теперь стойте крепко" - сказал комендант; - "ёбудет приступ..." В эту минуту раздался страшный визг и крики; мятежники бегом бежали к крепости. Пушка наша заряжена была картечью. Комендант подпустил их на самое близкое расстояние, и вдруг выпалил опять. Картечь хватила в самую средину толпы. Мятежники отхлынули в обе стороны и попятились. Предводитель их остался один впереди... Он махал саблею и, казалось, с жаром их уговаривал... Крик и визг, умолкнувшие на минуту, тотчас снова возобновились. "Ну, ребята", - сказал комендант; - "теперь отворяй ворота, бей в барабан. Ребята! вперед, на вылазку, за мною!"
 Комендант, Иван Игнатьич и я мигом очутились за крепостным валом; но обробелый гарнизон не тронулся. "Что ж вы, детушки, стоите?" - закричал Иван Кузмич. - "Умирать, так умирать: дело служивое!" В эту минуту мятежники набежали на нас и ворвались в крепость. Барабан умолк; гарнизон бросил ружья; меня сшибли было с ног, но я встал и вместе с мятежниками вошел в крепость. Комендант, раненый в голову, стоял в кучке злодеев, которые требовали от него ключей. Я бросился было к нему на помощь: несколько дюжих казаков схватили меня и связали кушаками, приговаривая: "Вот ужо вам будет, государевым ослушникам!" Нас потащили по улицам; жители выходили из домов с хлебом и солью. Раздавался колокольный звон. Вдруг закричали в толпе, что государь на площади ожидает пленных и принимает присягу. Народ повалил на площадь; нас погнали туда же.
 Пугачев сидел в креслах на крыльце комендантского дома. На нем был красный казацкий кафтан, обшитый галунами. Высокая соболья шапка с золотыми кистями была надвинута на его сверкающие глаза. Лицо его показалось мне знакомо. Казацкие старшины окружали его. Отец Герасим, бледный и дрожащий, стоял у крыльца, с крестом в руках, и, казалось, молча умолял его за предстоящие жертвы. На площади ставили наскоро виселицу. Когда мы приближились, башкирцы разогнали народ и нас представили Пугачеву. Колокольный звон утих; настала глубокая тишина. "Который комендант?" - спросил самозванец. Наш урядник выступил из толпы и указал на Ивана Кузмича. Пугачев грозно взглянул на старика и сказал ему: "Как ты смел противиться мне, своему государю?" Комендант, изнемогая от раны, собрал последние силы и отвечал твердым голосом: "Ты мне не государь, ты вор и самозванец, слышь ты!" Пугачев мрачно нахмурился и махнул белым платком. Несколько казаков подхватили старого капитана и потащили к виселице. На ее перекладине очутился верхом изувеченный башкирец, которого допрашивали мы накануне. Он держал в руке веревку, и через минуту увидел я бедного Ивана Кузмича вздернутого на воздух. Тогда привели к Пугачеву Ивана Игнатьича. "Присягай" - сказал ему Пугачев - "государю Петру Феодоровичу!" - Ты нам не государь, - отвечал Иван Игнатьич, повторяя слова своего капитана. - Ты, дядюшка, вор и самозванец! - Пугачев махнул опять платком, и добрый поручик повис подле своего старого начальника.
 Очередь была за мною. Я глядел смело на Пугачева, готовясь повторить ответ великодушных моих товарищей. Тогда, к неописанному моему изумлению, увидел я среди мятежных старшин Швабрина, обстриженного в кружок и в казацком кафтане. Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов. "Вешать его!" - сказал Пугачев, не взглянув уже на меня. Мне накинули на шею петлю. Я стал читать про себя молитву, принося богу искреннее раскаяние во всех моих прегрешениях и моля его о спасении всех близких моему сердцу. Меня притащили под виселицу. "Не бось, не бось", - повторяли мне губители, может быть, и вправду желая меня ободрить. Вдруг услышал я крик: "Постойте, окаянные! погодите!.." Палачи остановились. Гляжу: Савельич лежит в ногах у Пугачева. "Отец родной!" - говорил бедный дядька. - "Что тебе в смерти барского дитяти? Отпусти его; за него тебе выкуп дадут; а для примера и страха ради, вели повесить хоть меня старика!" Пугачев дал знак, и меня тотчас развязали и оставили. "Батюшка наш тебя милует" - говорили мне. В эту минуту не могу сказать, чтоб я обрадовался своему избавлению, не скажу однако ж, чтоб я о нем и сожалел. Чувствования мои были слишком смутны. Меня снова привели к самозванцу и поставили перед ним на колени. Пугачев протянул мне жилистую свою руку. "Цалуй руку, цалуй руку!" - говорили около меня. Но я предпочел бы самую лютую казнь такому подлому унижению. "Батюшка Петр Андреич!" - шептал Савельич, стоя за мною и толкая меня. - "Не упрямься! что тебе стоит? плюнь да поцалуй у злод... (тьфу!) поцалуй у него ручку". Я не шевелился. Пугачев опустил руку, сказав с усмешкою: "Его благородие знать одурел от радости. Подымите его!" - Меня подняли и оставили на свободе. Я стал смотреть на продолжение ужасной комедии.
 Жители начали присягать. Они подходили один за другим, цалуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Гарнизонные солдаты стояли тут же. Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь, подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку. Все это продолжалось около трех часов. Наконец Пугачев встал с кресел и сошел с крыльца в сопровождении своих старшин. Ему подвели белого коня, украшенного богатой сбруей. Два казака взяли его под руки и посадили на седло. Он объявил отцу Герасиму, что будет обедать у него. В эту минуту раздался женский крик. Несколько разбойников вытащили на крыльцо Василису Егоровну, растрепанную и раздетую донага. Один из них успел уже нарядиться в ее душегрейку. Другие таскали перины, сундуки, чайную посуду, белье и всю рухлядь. "Батюшки мои!" - кричала бедная старушка. - "Отпустите душу на покаяние. Отцы родные, отведите меня к Ивану Кузмичу". Вдруг она взглянула на виселицу и узнала своего мужа. "Злодеи!" - закричала она в исступлении. - "Что это вы с ним сделали? Свет ты мой, Иван Кузмич, удалая солдатская головушка! не тронули тебя ни штыки прусские, ни пули турецкие; не в честном бою положил ты свой живот, а сгинул от беглого каторжника!" - Унять старую ведьму! - сказал Пугачев. Тут молодой казак ударил ее саблею по голове, и она упала мертвая на ступени крыльца. Пугачев уехал; народ бросился за ним.

	ГЛАВА VIII. НЕЗВАНЫЙ ГОСТЬ.
 	 Незваный гость хуже татарина. 					 Пословица.

 Площадь опустела. Я все стоял на одном месте, и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.
 Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? что с нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище?.. Полный тревожными мыслями, я вошел в комендантской дом... Все было пусто; стулья, столы, сундуки были переломаны; посуда перебита; все растаскано. Я взбежал по маленькой лестнице, которая вела в светлицу, и в первый раз отроду вошел в комнату Марьи Ивановны. Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками; шкап был разломан и ограблен; лампадка теплилась еще перед опустелым кивотом. Уцелело и зеркальцо, висевшее в простенке... Где ж была хозяйка этой смиренной, девической кельи? Страшная мысль мелькнула в уме моем: я вообразил ее в руках у разбойников... Сердце мое сжалось. . . Я горько, горько заплакал, и громко произнес имя моей любезной... В эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и трепещущая.
 "Ах, Петр Андреич!" - сказала она, сплеснув руками. - "Какой денек! какие страсти!.."
 - А Марья Ивановна? - спросил я нетерпеливо, - что Марья Ивановна?
 "Барышня жива" - отвечала Палаша. - "Она спрятана у Акулины Памфиловны".
 - У попадьи! - вскричал я с ужасом. - Боже мой! да там Пугачев!..
 Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни... Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках.
 - Ради бога! где Марья Ивановна? - спросил я с неизъяснимым волнением.
 "Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там за перегородкою" - отвечала попадья. - "Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да слава богу, все прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка, очнется да застонет!.. Я так и обмерла. Он услышал: "А кто это у тебя охает, старуха?" Я вору в пояс: племянница моя, государь; захворала, лежит, вот уж другая неделя. - "А молода твоя племянница?" - Молода, государь. - "А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу". - У меня сердце так и йокнуло, да нечего было делать. - Изволь, государь; только девка-то не сможет встать и придти к твоей милости. - "Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу". И ведь пошел окаянный за перегородку; как ты думаешь! ведь отдернул занавес, взглянул ястребиными своими глазами! - и ничего... бог вынес! А веришь ли, я и батька мой так уж и приготовились к мученической смерти. К счастию, она, моя голубушка, не узнала его. Господи владыко, дождались мы праздника! Нечего сказать! бедный Иван Кузмич! кто бы подумал!.. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что?.. Как это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружок и теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать! А как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то". - В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. "Ступайте себе домой, Петр Андреич", - сказала она; - "теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда, попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич. Что будет, то будет; авось бог не оставит!"
 Попадья ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себе на квартиру. Проходя мимо площади, я увидел несколько башкирцев, которые теснились около виселицы и стаскивали сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя бесполезность заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома. Везде раздавались крики пьянствующих мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога. "Слава богу!" - вскричал он, увидя меня. - ёЯ было думал, что злодеи опять тебя подхватили. Ну, батюшка Петр Андреич! веришь ли? все у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду - ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?".
 - Нет, не узнал; а кто же он такой?
 "Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе? Зайчий тулупчик совсем новешенький, а он, бестия, его так и распорол, напяливая на себя!"
 Я изумился. В самом деле сходство Пугачева с моим вожатым было разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств; детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!
 "Не изволишь ли покушать?" - спросил Савельич, неизменный в своих привычках. - "Дома ничего нет; пойду, пошарю, да что-нибудь тебе изготовлю".
 Оставшись один, я погрузился в размышления. Что мне было делать? Оставаться в крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкою было неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла еще быть полезна отечеству в настоящих, затруднительных обстоятельствах... Но любовь сильно советовала мне оставаться при Марьи Ивановне и быть ей защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в обстоятельствах, но все же не мог не трепетать, воображая опасность ее положения.
 Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, "что-де великий государь требует тебя к себе". - Где же он? - спросил я, готовясь повиноваться.
 "В комендантском" - отвечал казак. - "После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву, да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные... А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его".
 Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантской дом, заране воображая себе свидание с Пугачевым, и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен.
 Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про меня доложить, и тотчас же воротившись ввел меня в ту комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.
 Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами. Между ими не было ни Швабрина, ни нашего урядника, новобраных изменников. "А, ваше благородие!" - сказал Пугачев, увидя меня. - "Добро пожаловать; честь и место, милости просим". Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я рассматривать сборище. Пугачев на первом месте сидел, облокотясь на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи, и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действия. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрешнему дню. "Ну, братцы", - сказал Пугачев - "затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! начинай!" - Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню, и все подхватили хором:
 Не шуми, мати зеленая дубровушка, Не мешай мне доброму молодцу думу думати. Что заутра мне доброму молодцу в допрос идти Перед грозного судью, самого царя. Еще станет государь-царь меня спрашивать: Ты скажи, скажи, детинушка крестьянский сын, Уж как с кем ты воровал, с кем разбой держал, Еще много ли с тобой было товарищей? Я скажу тебе, надежа православный царь, Всее правду скажу тебе, всю истину, Что товарищей у меня было четверо: Еще первый мой товарищ темная ночь, А второй мой товарищ булатный нож, А как третий-то товарищ, то мой добрый конь, А четвертый мой товарищ, то тугой лук, Что рассыльщики мои, то калены стрелы. Что возговорит надежа православный царь: Исполать тебе, детинушка крестьянский сын, Что умел ты воровать, умел ответ держать! Я за то тебя, детинушка, пожалую Середи поля хоромами высокими, Что двумя ли столбами с перекладиной.

 Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, - все потрясало меня каким-то пиитическим ужасом.
 Гости выпили еще по стакану, встали изо стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: "Сиди; я хочу с тобою переговорить". - Мы остались глаз на глаз.
 Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредко прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.
 "Что, ваше благородие?" - сказал он мне. - "Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось... А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват" - продолжал он; - "но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство! Обещаешься ли служить мне с усердием?"
 Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.
 "Чему ты усмехаешься? - спросил он меня нахмурясь. - "Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо".
 Я смутился: признать бродягу государем - был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком - было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую.
 "Кто же я таков, по твоему разумению?"
 - Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.
 Пугачев взглянул на меня быстро. "Так ты не веришь", - сказал он, - "чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?"
 - Нет, - отвечал я с твердостию. - Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.
 Пугачев задумался. "А коли отпущу" - сказал он - "так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?"
 - Как могу тебе в этом обещаться? - отвечал я. - Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя - пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня - спасибо; казнишь - бог тебя судья; а я сказал тебе правду.
 "Моя искренность поразила Пугачева. "Так и быть" - сказал он, ударя меня по плечу. - "Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит".
 Я оставил Пугачева и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли, освещая площадь и виселицу. В крепости все было спокойно и темно. Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк. Я взглянул на дом священника. Ставни и вороты были заперты. Казалось все в нем было тихо.
 Я пришел к себе на квартиру, и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. "Слава тебе, владыко!" - сказал он перекрестившись. - "Чем свет оставим крепость и пойдем, куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой".
 Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул на голом полу, утомленный душевно и физически.

	ГЛАВА IX. РАЗЛУКА.
 	 Сладко было спознаваться 	 Мне, прекрасная, с тобой; 	 Грустно, грустно расставаться 	 Грустно, будто бы с душой. 				 Херасков.

 Рано утром разбудил меня барабан. Я пошел на сборное место. Там строились уже толпы пугачевские около виселицы, где все еще висели вчерашние жертвы. Казаки стояли верхами, солдаты под ружьем. Знамена развевались. Несколько пушек, между коих узнал я и нашу, поставлены были на походные лафеты. Все жители находились тут же, ожидая самозванца. У крыльца комендантского дома казак держал под устцы прекрасную белую лошадь киргизской породы. Я искал глазами тела комендантши. Оно было отнесено немного в сторону и прикрыто рогожею. Наконец Пугачев вышел из сеней. Народ снял шапки. Пугачев остановился на крыльце и со всеми поздоровался. Один из старшин подал ему мешок с медными деньгами, и он стал их метать пригоршнями. Народ с криком бросился их подбирать, и дело обошлось не без увечья. Пугачева окружали главные из его сообщников. Между ими стоял и Швабрин. Взоры наши встретились; в моем он мог прочесть презрение, и он отворотился с выражением искренней злобы и притворной насмешливости. Пугачев, увидев меня в толпе, кивнул мне головою и подозвал к себе. "Слушай" - сказал он мне. - "Ступай сей же час в Оренбург и объяви от меня губернатору и всем генералам, чтоб ожидали меня к себе через неделю. Присоветуй им встретить меня с детской любовию и послушанием; не то не избежать им лютой казни. Счастливый путь, ваше благородие!" Потом обратился он к народу и сказал, указывая на Швабрина: - "Вот вам, детушки, новый командир: слушайтесь его во всем, а он отвечает мне за вас и за крепость". С ужасом услышал я сии слова: Швабрин делался начальником крепости; Марья Ивановна оставалась в его власти! Боже, что с нею будет! Пугачев сошел с крыльца. Ему подвели лошадь. Он проворно вскочил в седло, не дождавшись казаков, которые хотели было подсадить его.
 В это время, из толпы народа, вижу, выступил мой Савельич, подходит к Пугачеву, и подает ему лист бумаги. Я не мог придумать, что из того выдет. ё"Это что?" спросил важно Пугачев. - Прочитай, так изволишь увидеть - отвечал Савельич. Пугачев принял бумагу и долго рассматривал с видом значительным. "Что ты так мудрено пишешь?" - сказал он наконец. - "Наши светлые очи не могут тут ничего разобрать. Где мой обер-секретарь?"
 Молодой малой в капральском мундире проворно подбежал к Пугачеву. "Читай в слух" - сказал самозванец, отдавая ему бумагу. Я чрезвычайно любопытствовал узнать, о чем дядька мой вздумал писать Пугачеву. Обер-секретарь громогласно стал по складам читать следующее.
 "Два халата, миткалевый и шелковый полосатый, на шесть рублей".
 - Это что значит? - сказал, нахмурясь, Пугачев.
 - Прикажи читать далее - отвечал спокойно Савельич. Обер-секретарь продолжал:
 "Мундир из тонкого зеленого сукна на семь рублей. ёШтаны белые суконные на пять рублей.
 "Двенадцать рубах полотняных голандских с манжетами на десять рублей.
 "Погребец с чайною посудою на два рубля с полтиною..."
 - Что за вранье? - прервал Пугачев. - Какое мне дело до погребцов и до штанов с манжетами?
 Савельич крякнул и стал объясняться. "Это, батюшка, изволишь видеть, реестр барскому добру, раскраденному злодеями..."
 - Какими злодеями? - спросил грозно Пугачев.
 "Виноват: обмолвился" - отвечал Савельич. - ёЗлодеи не злодеи, а твои ребята таки пошарили, да порастаскали. Не гневись: конь и о четырех ногах да спотыкается. Прикажи уж дочитать"
 - Дочитывай, - сказал Пугачев. Секретарь продолжал: ё
 "Одеяло ситцевое, другое тафтяное на хлопчатой бумаге четыре рубля.
 "Шуба лисья, крытая алым ратином, 40 рублей. ё
 "Еще зайчий тулупчик, пожалованный твоей милости на постоялом дворе, 15 рублей".
 - Это что еще! - вскричал Пугачев, сверкнув огненными глазами.
 Признаюсь, я перепугался за бедного моего дядьку. Он хотел было пуститься опять в объяснения, но Пугачев его прервал: "Как ты смел лезть ко мне с такими пустяками? - вскричал он, выхватя бумагу из рук секретаря и бросив ее в лицо Савельичу. - Глупый старик! Их обобрали: экая беда? Да ты должен, старый хрыч, вечно бога молить за меня да за моих ребят, за то, что ты и с барином-то своим не висите здесь вместе с моими ослушниками... Зайчий тулуп! Я-те дам зайчий тулуп! Да знаешь ли ты, что я с тебя живого кожу велю содрать на тулупы?"
 - Как изволишь, - отвечал Савельич; - а я человек подневольный и за барское добро должен отвечать.
 Пугачев был видно в припадке великодушия. Он отворотился и отъехал, не сказав более ни слова. Швабрин и старшины последовали за ним. Шайка выступила из крепости в порядке. Народ пошел провожать Пугачева. Я остался на площади один с Савельичем. Дядька мой держал в руках свой реестр и рассматривал его с видом глубокого сожаления.
 Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось. Я стал было его бранить за неуместное усердие, и не мог удержаться от смеха. "Смейся, сударь", - отвечал Савельич; - "смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли будет".
 Я спешил в дом священника увидеться с Марьей Ивановной. Попадья встретила меня с печальным известием. Ночью у Марьи Ивановны открылась сильная горячка. Она лежала без памяти и в бреду. Попадья ввела меня в ее комнату. Я тихо подошел к ее кровати. Перемена в ее лице поразила меня. Больная меня не узнала. Долго стоял я перед нею, не слушая ни отца Герасима, ни доброй жены его, которые, кажется, меня утешали. Мрачные мысли волновали меня. Состояние бедной, беззащитной сироты, оставленной посреди злобных мятежников, собственное мое бессилие устрашали меня. Швабрин, Швабрин пуще всего терзал мое воображение. Облеченный властию от самозванца, предводительствуя в крепости, где оставалась несчастная девушка - невинный предмет его ненависти, он мог решиться на все. Что мне было делать? Как подать ей помощь? Как освободить из рук злодея? Оставалось одно средство: я решился тот же час отправиться в Оренбург, дабы торопить освобождение Белогорской крепости, и по возможности тому содействовать. Я простился с священником и с Акулиной Памфиловной, с жаром поручая ей ту, которую почитал уже своею женою. Я взял руку бедной девушки и поцаловал ее, орошая слезами. "Прощайте" - говорила мне попадья, провожая меня; - "прощайте, Петр Андреич. Авось увидимся в лучшее время. Не забывайте нас и пишите к нам почаще. Бедная Марья Ивановна, кроме вас, не имеет теперь ни утешения, ни покровителя".
 Вышед на площадь, я остановился на минуту, взглянул на виселицу, поклонился ей, вышел из крепости и пошел по Оренбургской дороге, сопровождаемый Савельичем, который от меня не отставал.
 Я шел, занятый своими размышлениями, как вдруг услышал за собою конский топот. Оглянулся; вижу: из крепости скачет казак, держа башкирскую лошадь в поводья и делая издали мне знаки. Я остановился, и вскоре узнал нашего урядника. Он, подскакав, слез с своей лошади и сказал, отдавая мне поводья другой: "Ваше благородие! Отец наш вам жалует лошадь и шубу с своего плеча (к седлу привязан был овчинный тулуп). Да еще" - примолвил запинаясь урядник - "жалует он вам... полтину денег... да я растерял ее дорогою; простите великодушно". Савельич посмотрел на него косо и проворчал: Растерял дорогою! А что же у тебя побрякивает за пазухой? Бессовестный! - "Что у меня за пазухой-то побрякивает?" - возразил урядник, нимало не смутясь. - "Бог с тобою, старинушка! Это бренчит уздечка, а не полтина". - Добро, - сказал я, - прерывая спор. - Благодари от меня того, кто тебя прислал; а растерянную полтину постарайся подобрать на возвратном пути, и возьми себе на водку. - "Очень благодарен, ваше благородие", - отвечал он, поворачивая свою лошадь; - "вечно за вас буду бога молить". При сих словах он поскакал назад, держась одной рукою за пазуху, и через минуту скрылся из виду.
 Я надел тулуп и сел верьхом, посадив за собою Савельича. "Вот видишь ли, сударь", - сказал старик, - "что я не даром подал мошеннику челобитье: вору-то стало совестно, хоть башкирская долговязая кляча да овчинный тулуп не стоят и половины того, что они, мошенники, у нас украли, и того, что ты ему сам изволил пожаловать; да все же пригодится, а с лихой собаки хоть шерсти клок".

	ГЛАВА X. ОСАДА ГОРОДА.
 	 Заняв луга и горы, 	 С вершины, как орел, бросал на град он взоры. 	 За станом повелел соорудить раскат, 	 И в нем перуны скрыв, в нощи привесть под град. 						 Херасков.

 Приближаясь к Оренбургу, увидели мы толпу колодников с обритыми головами, с лицами, обезображенными щипцами палача. Они работали около укреплений, под надзором гарнизонных инвалидов. Иные вывозили в тележках сор, наполнявший ров; другие лопатками копали землю; на валу каменщики таскали кирпич, и чинили городскую стену. У ворот часовые остановили нас и потребовали наших паспортов. Как скоро сержант услышал, что я еду из Белогорской крепости, то и повел меня прямо в дом генерала.
 Я застал его в саду. Он осматривал яблони, обнаженные дыханием осени, и с помощию старого садовника бережно их укутывал теплой соломой. Лицо его изображало спокойствие, здоровье и добродушие. Он мне обрадовался, и стал расспрашивать об ужасных происшедствиях, коим я был свидетель. Я рассказал ему все. Старик слушал меня со вниманием и между тем отрезывал сухие ветви. "Бедный Миронов!" - сказал он, когда кончил я свою печальную повесть. - "Жаль его: хороший был офицер. И мадам Миронов добрая была дама, и какая майстерица грибы солить! А что Маша, капитанская дочка?" Я отвечал, что она осталась в крепости на руках у попадьи. "Ай, ай, ай! - заметил генерал. - Это плохо, очень плохо. На дисциплину разбойников никак нельзя положиться. Что будет с бедной девушкою?" - Я отвечал, что до Белогорской крепости недалеко и что вероятно его превосходительство не замедлит выслать войско для освобождения бедных ее жителей. Генерал покачал годовую с видом недоверчивости. "Посмотрим, посмотрим" - сказал он. - "Об этом мы еще успеем потолковать. Прошу ко мне пожаловать на чашку чаю: сегодня у меня будет военный совет. Ты можешь нам дать верные сведения о бездельнике Пугачеве и об его войске. Теперь покаместь поди отдохни".
 Я пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени. Читатель легко себе представит, что я не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала.
 Я застал у него одного из городских чиновников, помнится, директора таможни, толстого и румяного старичка в глазетовом кафтане. Он стал расспрашивать меня о судьбе Ивана Кузмича, которого называл кумом, и часто прерывал мою речь дополнительными вопросами и нравоучительными замечаниями, которые, если и не обличали в нем человека сведущего в военном искусстве, то по крайней мере обнаруживали сметливость и природный ум. Между тем собрались и прочие приглашенные. Между ими, кроме самого генерала, не было ни одного военного человека. Когда все уселись и всем разнесли по чашке чаю, генерал изложил весьма ясно и пространно, в чем состояло дело: "Теперь, господа", - продолжал он, - "надлежит решить, как нам действовать противу мятежников: наступательно, или оборонительно? Каждый из оных способов имеет свою выгоду и невыгоду. Действие наступательное представляет более надежды на скорейшее истребление неприятеля; действие оборонительное более верно и безопасно... Итак начнем собирать голоса по законному порядку, то есть, начиная с младших по чину. Г. прапорщик!" - продолжал он, обращаясь ко мне. - ёИзвольте объяснить нам ваше мнение".
 Я встал и, в коротких словах описав сперва Пугачева и шайку его, сказал утвердительно, что самозванцу способа не было устоять противу правильного оружия.
 Мнение мое было принято чиновниками с явною неблагосклонностию. Они видели в нем опрометчивость и дерзость молодого человека. Поднялся ропот, и я услышал явственно слово: молокосос, произнесенное кем-то вполголоса. Генерал обратился ко мне и сказал с улыбкою: "Г. прапорщик! Первые голоса на военных советах подаются обыкновенно в пользу движений наступательных; это законный порядок. Теперь станем продолжать собирание голосов. Г. коллежский советник! скажите нам ваше мнение!"
 Старичок в глазетовом кафтане поспешно допил третью свою чашку, значительно разбавленную ромом, и отвечал генералу: "Я думаю, ваше превосходительство, что не должно действовать ни наступательно, ни оборонительно".
 "Как же так, господин коллежский советник?" - возразил изумленный генерал. - "Других способов тактика не представляет: движение оборонительное, или наступательное..."
 - Ваше превосходительство, двигайтесь подкупательно.
 "Э-xe-xe! мнение ваше весьма благоразумно. Движения подкупательные тактикою допускаются, и мы воспользуемся вашим советом. Можно будет обещать за голову бездельника... рублей семьдесят или даже сто... из секретной суммы..."
 - И тогда, - прервал таможенный директор, - будь я киргизской баран, а не коллежский советник, если эти воры не выдадут нам своего атамана, скованного по рукам и по ногам.
 "Мы еще об этом подумаем и потолкуем" - отвечал генерал. - "Однако, надлежит во всяком случае предпринять и военные меры. Господа, подайте голоса ваши по законному порядку".
 Все мнения оказались противными моему. Все чиновники говорили о ненадежности войск, о неверности удачи, об осторожности, и тому подобном. Все полагали, что благоразумнее оставаться под прикрытием пушек, за крепкой каменной стеною, нежели на открытом поле испытывать счастие оружия. Наконец генерал, выслушав все мнения, вытрехнул пепел из трубки и произнес следующую речь:
 "Государи мои! должен я вам объявить, что с моей стороны я совершенно с мнением господина прапорщика согласен: ибо мнение сие основано на всех правилах здравой тактики, которая всегда почти наступательные движения оборонительным предпочитает".
 Тут он остановился, и стал набивать свою трубку. Самолюбие мое торжествовало. Я гордо посмотрел на чиновников, которые между собою перешептывались с видом неудовольствия и беспокойства.
 "Но, государи мои", - продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму - "я не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней. Итак я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками - отражать".
 Чиновники в свою очередь насмешливо поглядели на меня. Совет разошелся. Я не мог не сожалеть о слабости почтенного воина, который, наперекор собственному убеждению, решался следовать мнениям людей несведущих и неопытных.
 Спустя несколько дней после сего знаменитого совета, узнали мы, что Пугачев, верный своему обещанию, приближился к Оренбургу. Я увидел войско мятежников с высоты городской стены. Мне показалось, что число их вдесятеро увеличилось со времени последнего приступа, коему был я свидетель. При них была и артиллерия, взятая Пугачевым в малых крепостях, им уже покоренных. Вспомня решение совета, я предвидел долговременное заключение в стенах оренбургских, и чуть не плакал от досады.
 Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сия осада по неосторожности местного начальства была гибельна для жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия. Легко можно себе вообразить, что жизнь в Оренбурге была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкли к ядрам, залетавшим на их дворы; даже приступы Пугачева уж не привлекали общего любопытства. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Белогорской крепости я не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась мне нестерпима. Неизвестность о ее судьбе меня мучила. Единственное развлечение мое состояло в наездничестве. По милости Пугачева, я имел добрую лошадь, с которой делился скудной пищею и на которой ежедневно выезжал я за город перестреливаться с пугачевскими наездниками. В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев, сытых, пьяных и доброконных. Тощая городовая конница не могла их одолеть. Иногда выходила в поле и наша голодная пехота; но глубина снега мешала ей действовать удачно противу рассеянных наездников. Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей. Таков был образ наших военных действий! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностию и благоразумием!
 Однажды, когда удалось нам как-то рассеять и прогнать довольно густую толпу, наехал я на казака, отставшего от своих товарищей; я готов был уже ударить его своею турецкою саблею, как вдруг он снял шапку и закричал: "Здравствуйте, Петр Андреич! Как вас бог милует?"
 Я взглянул и узнал нашего урядника. Я несказанно ему обрадовался. - Здравствуй, Максимыч, - сказал я ему. - Давно ли из Белогорской?
 "Недавно, батюшка Петр. Андреич; только вчера воротился. У меня есть к вам письмецо".
 - Где ж оно? - вскричал я, весь так и вспыхнув.
 "Со мною" - отвечал Максимыч, положив руку за пазуху. - "Я обещался Палаше уж как-нибудь да вам доставить". Тут он подал мне сложенную бумажку и тотчас ускакал. Я развернул ее и с трепетом прочел следующие строки:

 "Богу угодно было лишить меня вдруг отца и матери: не имею на земле ни родни, ни покровителей. Прибегаю к вам, зная, что вы всегда желали мне добра, и что вы всякому человеку готовы помочь. Молю бога, чтоб это письмо как-нибудь до вас дошло! Максимыч обещал вам его доставить. Палаша слышала так же от Максимыча, что вас он часто издали видит на вылазках, и что вы совсем себя не бережете и не думаете о тех, которые за вас со слезами бога молят. Я долго была больна; а когда выздоровела, Алексей Иванович, который командует у нас на месте покойного батюшки, принудил отца Герасима выдать меня ему, застращав Пугачевым. Я живу в нашем доме под караулом. Алексей Иванович принуждает меня выдти за него замуж. Он говорит, что спас мне жизнь, потому что прикрыл обман Акулины Памфиловны, которая сказала злодеям, будто бы я ее племянница. А мне легче было бы умереть, нежели сделаться женою такого человека, каков Алексей Иванович. Он обходится со мною очень жестоко и грозится, коли не одумаюсь и не соглашусь, то привезет меня в лагерь к злодею, и с вами-де то же будет, что с Лизаветой Харловой. Я просила Алексея Ивановича дать мне подумать. Он согласился ждать еще три дня; а коли через три дня за него не выду, так уж никакой пощады не будет. Батюшка Петр Андреич! вы один у меня покровитель; заступитесь за меня бедную. Упросите генерала и всех командиров прислать к нам поскорее сикурсу, да приезжайте сами, если можете. Остаюсь вам покорная бедная сирота 		 Марья Миронова".

 Прочитав это письмо, я чуть с ума не сошел. Я пустился в город, без милосердия пришпоривая бедного моего коня. Дорогою придумывал я и то и другое для избавления бедной девушки и ничего не мог выдумать. Прискакав в город, я отправился прямо к генералу и опрометью к нему вбежал.
 Генерал ходил взад и вперед по комнате, куря свою пенковую трубку. Увидя меня, он остановился. Вероятно, вид мой поразил его он заботливо осведомился о причине моего поспешного прихода. - Ваше превосходительство, - сказал я ему, - прибегаю к вам, как к отцу родному; ради бога, не откажите мне в моей просьбе: дело идет о счастии всей моей жизни.
 "Что такое, батюшка?" - спросил изумленный старик. - "Что я могу для тебя сделать? Говори".
 - Ваше превосходительство, прикажите взять мне роту солдат и пол-сотни казаков и пустите меня очистить Белогорскую крепость.
 Генерал глядел на меня пристально, полагая, вероятно, что я с ума сошел (в чем почти и не ошибался).
 "Как это? Очистить Белогорскую крепость?" - сказал он наконец.
 - Ручаюсь вам за успех, - отвечал я с жаром. - Только отпустите меня.
 "Нет, молодой человек", - сказал он качая головою - "На таком великом расстоянии неприятелю легко будет отрезать вас от комуникации с главным стратегическим пунктом и получить над вами совершенную победу. Пресеченная комуникация..."
 Я испугался, увидя его завлеченного в военные рассуждения, и спешил его прервать. - Дочь капитана Миронова, - сказал я ему, - пишет ко мне письмо: она просит помощи; Швабрин принуждает ее выдти за него замуж.
 "Неужто? О, этот Швабрин превеликий Schelm, и если попадется ко мне в руки, то я велю его судить в 24 часа, и мы расстреляем его на парапете крепости! Но покаместь надобно взять терпение....
 - Взять терпение! - вскричал я вне себя. - А он между тем женится на Марье Ивановне!..
 "О!" - возразил генерал. - "Это еще не беда: лучше ей быть покаместь женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят; то есть, хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица".
 - Скорее соглашусь умереть, - сказал я в бешенстве, - нежели уступить ее Швабрину!
 "Ба, ба, ба, ба!" - сказал старик. - "Теперь понимаю: ты, видно, в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак не могу дать тебе роту солдат и пол-сотни казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я не могу взять ее на свою ответственность".
 Я потупил голову; отчаяние мною овладело. Вдруг мысль мелькнула в голове моей (1) : в чем оная состояла, читатель увидит из следующей главы, как говорят старинные романисты.

	ГЛАВА XI. МЯТЕЖНАЯ СЛОБОДА.
 	 В ту пору лев был сыт, хоть с роду он свиреп. 	 "Зачем пожаловать изволил в мой вертеп?" 	 Спросил он ласково. 					 А. Сумароков.

 Я оставил генерала и поспешил на свою квартиру. Савельич встретил меня с обыкновенным своим увещанием. "Охота тебе, сударь, переведываться с пьяными разбойниками! Боярское ли это дело? Не равен час: ни за что пропадешь. И добро бы уж ходил ты на турку или на шведа, а то грех и сказать на кого".
 Я прервал его речь вопросом: сколько у меня всего-на-все денег? "Будет с тебя" - отвечал он с довольным видом. - "Мошенники как там ни шарили, а я все-таки успел утаить". И с этим словом он вынул из кармана длинный вязаный кошелек полный серебра. (2) - Ну, Савельич, - сказал я ему, - отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду в Белогорскую крепость.
 "Батюшка Петр Андреич!" - сказал добрый дядька дрожащим голосом. - "Побойся бога; как тебе пускаться в дорогу в нынешнее время, когда никуда проезду нет от разбойников! Пожалей ты хоть своих родителей, коли сам себя не жалеешь. Куда тебе ехать? Зачем? Погоди маленько: войска придут, переловят мошенников; тогда поезжай себе хоть на все четыре стороны".
 Но намерение мое было твердо принято. - Поздно рассуждать, - отвечал я старику. - Я должен ехать, я не могу не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же, не совестись и не скупись. Покупай, что тебе будет нужно, хоть в три-дорога. Деньги эти я тебе дарю. Если через три дня я не ворочусь...
 "Что ты это, сударь?" - прервал меня Савельич. - "Чтоб я тебя пустил одного! Да этого и во сне не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком да пойду за тобой, а тебя не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною? Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя не отстану".
 Я знал, что с Савельичем спорить было нечего, и позволил ему приготовляться в дорогу. Через пол часа я сел на своего доброго коня, а Савельич на тощую и хромую клячу, которую даром отдал ему один из городских жителей, не имея более средств кормить ее. Мы приехали к городским воротам; караульные нас пропустили; мы выехали из Оренбурга.
 Начинало смеркаться. (3) Путь мой шел мимо Бердской слободы, пристанища Пугачевского. Прямая дорога занесена была снегом; но по всей степи видны были конские следы, ежедневно обновляемые. Я ехал крупной рысью. Савельич едва мог следовать за мною издали, и кричал мне поминутно: "Потише, сударь, ради бога потише. Проклятая клячонка моя не успевает за твоим долгоногим бесом. Куда спешишь? Добро бы на пир, а то под обух, того и гляди... Петр Андреич... батюшка Петр Андреич!.. Не погуби!.. Господи владыко, пропадет барское дитя!".
 Вскоре засверкали Бердские огни. Мы подъехали к оврагам, естественным укреплениям слободы. Савельич от меня не отставал, не прерывая жалобных своих молений. Я надеялся объехать слободу благополучно, как вдруг увидел в сумраке прямо перед собой человек пять мужиков, вооруженных дубинами; это был передовой караул пугачевского пристанища. Нас окликали. Не зная пароля, я хотел молча проехать мимо их; но они меня тотчас окружили, и один из них схватил лошадь мою за узду. Я выхватил саблю, и ударил мужика по голове; шапка спасла его, однако он зашатался и выпустил из рук узду. Прочие смутились и отбежали; я воспользовался этой минутою, пришпорил лошадь и поскакал.
 Темнота приближающейся ночи могла избавить меня от всякой опасности, как вдруг, оглянувшись, увидел я, что Савельича со мною не было. Бедный старик на своей хромой лошади не мог ускакать от разбойников. Что было делать? Подождав его несколько минут, и удостоверясь в том, что он задержан, я поворотил лошадь и отправился его выручать.
 Подъезжая к оврагу, услышал я издали шум, крики и голос моего Савельича. Я поехал скорее, и вскоре очутился снова между караульными мужиками, остановившими меня несколько минут тому назад. Савельич находился между ими. Они стащили старика с его клячи и готовились вязать. Прибытие мое их обрадовало. Они с криком бросились на меня и мигом стащили с лошади. Один из них, повидимому главный, объявил нам, что он сейчас поведет нас к государю. "А наш батюшка" - прибавил он - "волен приказать: сейчас ли вас повесить, али дождаться свету божия". Я не противился; Савельич последовал моему примеру, и караульные повели нас с торжеством.
 Мы перебрались через овраг и вступили в слободу. Во всех избах горели огни. Шум и крики раздавались везде. На улице я встретил множество народу; но никто в темноте нас не заметил и не узнал во мне оренбургского офицера. Нас привели прямо к избе, стоявшей на углу перекрестка. У ворот стояло несколько винных бочек и две. пушки. "Вот и дворец" - сказал один из мужиков: - "сейчас об вас доложим". Он вошел в избу. Я взглянул на Савельича; старик крестился, читая про себя молитву. Я дожидался долго; наконец мужик воротился и сказал мне: "Ступай: наш батюшка велел впустить офицера".
 Я вошел в избу, или во дворец, как называли ее мужики. Она освещена была двумя сальными свечами, а стены оклеяны были золотою бумагою; впрочем, лавки, стол, рукомойник на веревочке, полотенце на гвозде, ухват в углу и широкий шесток, уставленный горшками, - все было как в обыкновенной избе. Пугачев сидел под образами, в красном кафтане, в высокой шапке, и важно подбочась. Около него стояло несколько из главных его товарищей, с видом притворного подобострастия. Видно было, что весть о прибытии офицера из Оренбурга пробудила в бунтовщиках сильное любопытство, и что они приготовились встретить меня с торжеством. Пугачев узнал меня с первого взгляду. Поддельная важность его вдруг исчезла. "А, ваше благородие!" - сказал он мне с живостию. - "Как поживаешь? За чем тебя бог принес?" (4) Я отвечал, что ехал по своему делу и что люди его меня остановили. "А по какому делу?" спросил он меня. Я не знал, что отвечать. Пугачев, пологая, что я не хочу объясняться при свидетелях, обратился к своим товарищам и велел им выдти. Все послушались, кроме двух, которые не тронулись с места. "Говори смело при них" - сказал мне Пугачев: - "от них я ничего не таю". Я взглянул наискось на наперсников самозванца. Один из них, щедушный и сгорбленный старичок с седою бородкою, не имел в себе ничего замечательного, кроме голубой ленты, надетой через плечо по серому армяку. Но ввек не забуду его товарища. Он был высокого росту, дороден и широкоплеч, и показался мне лет сорока пяти. Густая рыжая борода, серые сверкающие глаза, нос без ноздрей и красноватые пятна на лбу и на щеках придавали его рябому широкому лицу выражение неизъяснимое. Он был в красной рубахе, в киргизском халате и в казацких шароварах. Первый (как узнал я после) был беглый капрал Белобородов; второй Афанасий Соколов (прозванный Хлопушей), ссыльный преступник, три раза бежавший из сибирских рудников. (5) Не смотря на чувства, исключительно меня волновавшие, общество, в котором я так нечаянно очутился, сильно развлекало мое воображение. Но Пугачев привел меня в себя своим вопросом: "Говори: по какому же делу выехал ты из Оренбурга?"
 Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение. Я решился им воспользоваться и, не успев обдумать то, на что решался, отвечал на вопрос Пугачева:
 - Я ехал в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там обижают.
 Глаза у Пугачева засверкали. "Кто из моих людей смеет обижать сироту?" - закричал он. - "Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет. Говори: кто виноватый?"
 - Швабрин виноватый, - отвечал я. - Он держит в неволе ту девушку, которую ты видел, больную, у попадьи, и насильно хочет на ней жениться.
 "Я проучу Швабрина" - сказал грозно Пугачев. - "Он узнает, каково у меня своевольничать и обижать народ. Я его повешу".
 "Прикажи слово молвить" - сказал Хлопуша хриплым голосом. - "Ты поторопился назначить Швабрина в коменданты крепости, а теперь торопишься его вешать. Ты уж оскорбил казаков, посадив дворянина им в начальники; не пугай же дворян, казня их по первому наговору".
 "Нечего их ни жалеть, ни жаловать!" - сказал старичок в голубой ленте. - "Швабрина сказнить не беда; а не худо и господина офицера допросить порядком: зачем изволил пожаловать. Если он тебя государем не признает, так нечего у тебя и управы искать, а коли признает, что же он до сегодняшнего дня сидел в Оренбурге с твоими супостатами? Не прикажешь ли свести его в приказную, да запалить там огоньку: мне сдается, что его милость подослан к нам от оренбургских командиров".
 Логика старого злодея показалась мне довольно убедительною. Мороз пробежал по всему моему телу, при мысли, в чьих руках я находился. Пугачев заметил мое смущение. "Ась, ваше благородие?" - сказал он мне подмигивая. - "Фельдмаршал мой, кажется, говорит дело. Как ты думаешь?"
 Насмешка Пугачева возвратила мне бодрость. Я спокойно отвечал что я нахожусь в его власти и что он волен поступать со мною, как ему будет угодно. (6)
 "Добро" - сказал Пугачев. - "Теперь скажи, в каком состоянии ваш город".
 - Слава богу, - отвечал я; - все благополучно. ё
 "Благополучно?" - повторил Пугачев. - "А народ мрет с голоду!"
 Самозванец говорил правду; но я по долгу присяги стал уверять что все это пустые слухи, и что в Оренбурге довольно всяких запасов.
 "Ты видишь" - подхватил старичок, - "что он тебя в глаза обманывает. Все беглецы согласно показывают, что в Оренбурге голод и мор, что там едят мертвечину, и то за честь; а его милость уверяет, что всего вдоволь. Коли ты Швабрина хочешь повесить, то уж на той же виселице повесь и этого молодца, чтоб никому не было завидно".
 Слова проклятого старика, казалось, поколебали Пугачева. К счастию Хлопуша стал противоречить своему товарищу. "Полно, Наумыч", - сказал он ему. - "Тебе бы все душить, да резать. Что ты за богатырь? Поглядеть, так в чем душа держится. (7) Сам в могилу смотришь, а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?"
 - Да ты что за угодник? - возразил Белобородов. - У тебя-то откуда жалость взялась?
 "Конечно" - отвечал Хлопуша, - "и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак, и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутьи да в темном лесу, не дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором".
 Старик отворотился и проворчал слова: "рваные ноздри!"...
 - Что ты там шепчешь, старый хрыч? - закричал Хлопуша. - Я тебе дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог даст, и ты щипцов понюхаешь... А покаместь смотри, чтоб я тебе бородишки не вырвал!
 "Господа енаралы!" - провозгласил важно Пугачев. - "Полна вам ссориться. Не беда, если б и все оренбургские собаки дрыгали ногами под одной перекладиной; беда, если наши кобели меж собою перегрызутся. Ну, помиритесь".
 Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова, и мрачно смотрели друг на друга. Я увидел необходимость переменить разговор, который мог кончиться для меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: Ах! я было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге.
 Уловка моя удалась. Пугачев развеселился. "Долг платежом красен", - сказал он, мигая и прищуриваясь. - "Расскажи-ка мне теперь, какое тебе дело до той девушки, которую Швабрин обижает? Уж не зазноба ли сердцу молодецкому? а?"
 - Она невеста моя, - отвечал я Пугачеву, видя благоприятную перемену погоды и не находя нужды скрывать истину.
 "Твоя невеста!" - закричал Пугачев. - "Что ж ты прежде не сказал? Да мы тебя женим, и на свадьбе твоей попируем!" - Потом обращаясь к Белобородову: - "Слушай, фельдмаршал! Мы с его благородием старые приятели; сядем-ка да поужинаем; утро вечера мудренее. Завтра посмотрим, что с ним сделаем".
 Я рад был отказаться от предлагаемой чести, но делать было нечего. Две молодые казачки, дочери хозяина избы, накрыли стол белой скатертью, принесли хлеба, ухи и несколько штофов с вином и пивом, и я вторично очутился за одною трапезою с Пугачевым и с его страшными товарищами.
 Оргия, коей я был невольным свидетелем, продолжалась до глубокой ночи. Наконец хмель начал одолевать собеседников. Пугачев задремал, сидя на своем месте; товарищи его встали и дали мне знак оставить его (8) . Я вышел вместе с ними. По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где я нашел и Савельича и где меня оставили с ним взаперти. Дядька был в таком изумлении при виде всего, что происходило, что не сделал мне никакого вопроса. Он улегся в темноте, и долго вздыхал и охал; наконец захрапел, а я предался размышлениям, которые во всю ночь ни на одну минуту не дали мне задремать.
 Поутру пришли меня звать от имени Пугачева. Я пошел к нему. У ворот его стояла кибитка, запряженная тройкою татарских лошадей. Народ толпился на улице. В сенях встретил я Пугачева: он был одет по-дорожному, в шубе и в киргизской шапке. Вчерашние собеседники окружали его, приняв на себя вид подобострастия, который сильно противуречил всему, чему я был свидетелем накануне. Пугачев весело со мною поздоровался, и велел мне садиться с ним в кибитку.
 Мы уселись. "В Белогорскую крепость!" - сказал Пугачев широкоплечему татарину, стоя правящему тройкою. Сердце мое сильно забилось. Лошади тронулись, колокольчик загремел, кибитка полетела...
 "Стой! стой!" раздался голос, слишком мне знакомый, - и я увидел Савельича, бежавшего нам на встречу. Пугачев велел остановиться. "Батюшка, Петр Андреич!" - кричал дядька. - "Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен..." - А, старый хрыч! - сказал ему Пугачев. - Опять бог дал свидеться. Ну, садись на облучок.
 "Спасибо, государь, спасибо, отец родной!" - говорил Савельич усаживаясь. - "Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за тебя буду бога молить, а о зайчьем тулупе и упоминать уж не стану".
 Этот зайчий тулуп мог наконец не на шутку рассердить Пугачева. К счастию, самозванец или не расслыхал или пренебрег неуместным намеком. Лошади поскакали; народ на улице останавливался и кланялся в пояс. Пугачев кивал головою на обе стороны. Через минуту мы выехали из слободы и помчались по гладкой дороге.
 Легко можно себе представить, что чувствовал я в эту минуту. Через несколько часов должен я был увидеться с той, которую почитал уже для меня потерянною. Я воображал себе минуту нашего соединения... Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба, и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан. Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызывался быть и избавителем моей любезной! Пугачев не знал, что она была дочь капитана Миронова; озлобленный Швабрин мог открыть ему все; Пугачев мог проведать истину и другим образом... Тогда что станется с Марьей Ивановной? Холод пробегал по моему телу, и волоса становились дыбом...
 Вдруг Пугачев прервал мои размышления, обратясь ко мне с вопросом:
 "О чем, ваше благородие, изволил задуматься?"
 - Как не задуматься, - отвечал я ему: - Я офицер и дворянин; вчера еще дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.
 "Что ж?" - спросил Пугачев. - "Страшно тебе?"
 Я отвечал, что быв однажды уже им помилован, я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь.
 "И ты прав, ей богу прав!" - сказал самозванец. - "Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион, и что надобно тебя пытать и повесить; но я не согласился", - прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, - "помня твой стакан вина и зайчий тулуп. Ты видишь, что я не такой еще кровопийца, как говорит обо мне ваша братья".
 Я вспомнил взятие Белогорской крепости; но не почел нужным его оспоривать, и не отвечал ни слова.
 "Что говорят обо мне в Оренбурге?" - спросил Пугачев, помолчав немного.
 - Да говорят, что с тобою сладить трудновато; нечего сказать: дал ты себя знать.
 Лицо самозванца изобразило довольное самолюбие. "Да!" - сказал он с веселым видом. - "Я воюю хоть куда. Знают ли у вас в Оренбурге о сражении под Юзеевой? Сорок енаралов убито, четыре армии взято в полон. Как ты думаешь: прусский король мог ли бы со мною потягаться?"
 Хвастливость разбойника показалась мне забавна. - Сам как ты думаешь? - сказал я ему, - управился ли бы ты с Фридериком?
 "С Федор Федоровичем? А как же нет? С вашими енаралами ведь я же управляюсь; а они его бивали. Доселе оружие мое было счастливо. Дай срок, то ли еще будет, как пойду на Москву".
 - А ты полагаешь идти на Москву?
 Самозванец несколько задумался и сказал в пол-голоса: "Бог весть. Улица моя тесна; воли мне мало. Ребята мои умничают. Они воры. Мне должно держать ухо востро; при первой неудаче они свою шею выкупят моею головою".
 - То-то! - сказал я Пугачеву. - Не лучше ли тебе отстать от них самому, заблаговременно, да прибегнуть к милосердию государыни?
 Пугачев горько усмехнулся. "Нет", - отвечал он; - "поздно мне каяться. Для меня не будет помилования. Буду продолжать как начал. Как знать? Авось и удается! Гришка Отрепьев ведь поцарствовал же над Москвою".
 - А знаешь ты, чем он кончил? Его выбросили из окна, зарезали, сожгли, зарядили его пеплом пушку и выпалили!
 "Слушай" - сказал Пугачев с каким-то диким вдохновением. - "Расскажу тебе сказку, которую в ребячестве мне рассказывала старая калмычка. Однажды орел спрашивал у ворона: скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-на-все только тридцать три года? - Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать, да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон; чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там что бог даст! - Какова калмыцкая сказка?"
 - Затейлива, - отвечал я ему. - Но жить убийством и разбоем значит по мне клевать мертвечину.
 Пугачев посмотрел на меня с удивлением и ничего не отвечал. Оба мы замолчали, погрузясь каждый в свои размышления. Татарин затянул унылую песню; Савельич, дремля, качался на облучке. Кибитка летела по гладкому зимнему пути... Вдруг увидел я деревушку на крутом берегу Яика, с частоколом и с колокольней - и через четверть часа въехали мы в Белогорскую крепость.

	ГЛАВА XII. СИРОТА.
 	 Как у нашей у яблонки 	 Ни верхушки нет, ни отросточек; 	 Как у нашей у княгинюшки 	 Ни отца нету, ни матери. 	 Снарядить-то ее некому, 	 Благословить-то ее некому. 				Свадебная песня.

 Кибитка подъехала к крыльцу комендантского дома. Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня, он смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: "И ты наш? Давно бы так!" - Я отворотился от него и ничего не отвечал.
 Сердце мое заныло, когда очутились мы в давно знакомой комнате где на стене висел еще диплом покойного коменданта, как печальная эпитафия прошедшему времени. Пугачев сел на том диване, на котором, бывало, дремал Иван Кузмич, усыпленный ворчанием своей супруги. Швабрин сам поднес ему водки. Пугачев выпил рюмку, и сказал ему, указав на меня: "Попотчуй и его благородие". Швабрин подошел ко мне с своим подносом; но я вторично от него отворотился. Он казался сам не свой. При обыкновенной своей сметливости он, конечно, догадался, что Пугачев был им недоволен. Он трусил перед ним, а на меня поглядывал с недоверчивостию. Пугачев осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном, и вдруг спросил его неожиданно: "Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне ее".
 Швабрин побледнел как мертвый. - Государь, - сказал он дрожащим голосом... - Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.
 "Веди ж меня к ней", - сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повел Пугачева в светлицу Марьи Ивановны. Я за ними последовал.
 Швабрин остановился на лестнице. "Государь!" - сказал он. - "Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей".
 Я затрепетал. "Так ты женат!" - сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.
 "Тише!" - прервал меня Пугачев. - "Это мое дело. А ты"- продолжал он, обращаясь к Швабрину, - "не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною".
 У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом: "Государь предупреждаю вас, что она в белой горячке, и третий день как бредит без умолку". - "Отворяй! - сказал Пугачев.
 Швабрин стал искать у себя в карманах, и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачев толкнул дверь ногою; замок отскочил; дверь отворилась, и мы вошли.
 Я взглянул, и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрепанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтем хлеба. Увидя меня, она вздрогнула и закричала. Что тогда со мною стало - не помню.
 Пугачев посмотрел на Швабрина, и сказал с горькой усмешкою: "Хорош у тебя лазарет!" - Потом, подошед к Марье Ивановне: - "Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? в чем ты перед ним провинилась?"
 - Мой муж! - повторила она. - Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть, и умру, если меня не избавят.
 Пугачев взглянул грозно на Швабрина: "И ты смел меня обманывать!" сказал он ему. "Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?"
 Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачев смягчился. "Милую тебя на сей раз", - сказал он Швабрину; - "но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта". Потом обратился он к Марьи Ивановне, и сказал ей ласково: "Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь".
 Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца ее родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств. Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втерлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачев вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.
 "Что, ваше благородие?" сказал смеясь Пугачев. "Выручили красную девицу! Как думаешь, не послать ли за попом, да не заставить ли его обвенчать племянницу? Пожалуй, я буду посаженым отцом, Швабрин дружкою; закутим, запьем - и ворота запрем!"
 Чего я опасался, то и случилось, Швабрин, услыша предложение Пугачева, вышел из себя. "Государь!" - закричал он в исступлении. - "Я виноват, я вам солгал, но и Гринев вас обманывает. Эта девушка не племянница здешнего попа: она дочь Ивана Миронова, который казнен при взятии здешней крепости".
 Пугачев устремил на меня огненные свои глаза. "Это что еще?" - спросил он меня с недоумением.
 - Швабрин сказал тебе правду, - отвечал я с твердостию. ё
 "Ты мне этого не сказал" - заметил Пугачев, у коего лицо омрачилось.
 - Сам ты рассуди, - отвечал я ему, - можно ли было при твоих людях объявить, что дочь Миронова жива. Да они бы ее загрызли. Ничто ее бы не спасло!
 "И то правда" - сказал смеясь Пугачев. - "Мои пьяницы не пощадили бы бедную девушку. Хорошо сделала кумушка-попадья, что обманула их".
 - Слушай, - продолжал я, видя его доброе расположение. - Как тебя назвать не знаю, да и знать не хочу... Но бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно чести моей и християнской совести. Ты мой благодетель. Доверши как начал: отпусти меня с бедной сиротою, куда нам бог путь укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем бога молить о спасении грешной твоей души...
 Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. "Ин быть по-твоему!" - сказал он. - "Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!"
 Тут он оборотился к Швабрину и велел выдать мне пропуск во все заставы и крепости, подвластные ему. Швабрин, совсем уничтоженный, стоял как остолбенелый. Пугачев отправился осматривать крепость. Швабрин его сопровождал; а я остался под предлогом приготовлений к отъезду.
 Я побежал в светлицу. Двери были заперты. Я постучался. "Кто там?" спросила Палаша. Я назвался. Милый голосок Марьи Ивановны раздался из-за дверей. "Погодите, "Петр Андреич". Я переодеваюсь. Ступайте к Акулине Памфиловне; я сейчас туда же буду".
 Я повиновался и пошел в дом отца Герасима. И он и попадья выбежали ко мне навстречу. Савельич их уже предупредил. "Здравствуйте, Петр Андреич", - говорила попадья. - "Привел бог опять увидеться. Как поживаете? А мы-то про вас каждый день поминали. А Марья-то Ивановна всего натерпелась без вас, моя голубушка!.. Да скажите, мой отец, как это вы с Пугачевым-то поладили? Как он это вас не укокошил? Добро, спасибо злодею и за то". - Полно, старуха, - прервал отец Герасим. - Не все то ври, что знаешь. Несть спасения во многом глаголании. Батюшка Петр Андреич! войдите, милости просим. Давно, давно не видались.
 Попадья стала угощать меня чем бог послал. А между тем говорила без умолку. Она рассказала мне, каким образом Швабрин принудил их выдать ему Марью Ивановну; как Марья Ивановна плакала и не хотела с ними расстаться; как Марья Ивановна имела с нею всегдашние сношения через Палашку (девку бойкую, которая и урядника заставляет плясать по своей дудке); как она присоветовала Марьи Ивановне написать ко мне письмо и прочее. Я в свою очередь рассказал ей вкратце свою историю. Поп и попадья крестились, услыша, что Пугачеву известен их обман. "С нами сила крестная!" - говорила Акулина Памфиловна. - "Промчи бог тучу мимо. Айда Алексей Иваныч; нечего сказать: хорош гусь!" - В самую эту минуту дверь отворилась, и Марья Ивановна вошла с улыбкою на бледном лице. Она оставила свое крестьянское платье и одета была по-прежнему просто и мило.
 Я хватил ее руку и долго не мог вымолвить ни одного слова. Мы оба молчали от полноты сердца. Хозяева наши почувствовали, что нам было не до них, и оставили нас. Мы остались одни. Все было забыто. Мы говорили и не могли наговориться. Марья Ивановна рассказала мне все, что с нею ни случилось с самого взятия крепости; описала мне весь ужас ее положения, все испытания, которым подвергал ее гнусный Швабрин. Мы вспомнили и прежнее счастливое время... Оба мы плакали... Наконец я стал объяснять ей мои предположения. Оставаться ей в крепости, подвластной Пугачеву и управляемой Швабриным, было невозможно. Нельзя было думать и об Оренбурге, претерпевающем все бедствия осады. У ней не было на свете ни одного родного человека. Я предложил ей ехать в деревню к моим родителям. Она сначала колебалась: известное ей неблагорасположение отца моего ее пугало. Я ее успокоил. Я знал, что отец почтет за счастие и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина, погибшего за отечество. - Милая Марья Ивановна! - сказал я наконец. - Я почитаю тебя своею женою. Чудные обстоятельства соединили нас неразрывно: ничто на свете не может нас разлучить. - Марья Ивановна выслушала меня просто, без притворной застенчивости, без затейливых отговорок. Она чувствовала, что судьба ее соединена была с моею. Но она повторила, что не иначе будет моею женою, как с согласия моих родителей. Я ей и не противуречил. Мы поцаловались горячо, искренно - и таким образом все было между нами решено.
 Через час урядник принес мне пропуск, подписанный каракулками Пугачева, и позвал меня к нему от его имени. Я нашел его готового пуститься в дорогу. Не могу изъяснить то, что я чувствовал, расставаясь с этим ужасным человеком, извергом, злодеем для всех, кроме одного меня. Зачем не сказать истины? В эту минуту сильное сочувствие влекло меня к нему. Я пламенно желал вырвать его из среды злодеев, которыми он предводительствовал, и спасти его голову, пока еще было время. Швабрин и народ, толпящийся около нас, помешали мне высказать все, чем исполнено было мое сердце.
 Мы расстались дружески. Пугачев, увидя в толпе Акулину Памфиловну, погрозил пальцем и мигнул значительно; потом сел в кибитку, велел ехать в Берду, и когда лошади тронулись, то он еще раз высунулся из кибитки и закричал мне: "Прощай, ваше благородие! Авось увидимся когда-нибудь". - Мы точно с ним увиделись, но в каких обстоятельствах!..
 Пугачев уехал. Я долго смотрел на белую степь, по которой неслась его тройка. Народ разошелся. Швабрин скрылся. Я воротился в дом священника. Все было готово к нашему отъезду; я не хотел более медлить. Добро наше все было уложено в старую комендантскую повозку. Ямщики мигом заложили лошадей. Марья Ивановна пошла проститься с могилами своих родителей, похороненных за церковью. Я хотел ее проводить, но она просила меня оставить ее одну. Через несколько минут она воротилась, обливаясь молча тихими слезами. Повозка была подана. Отец Герасим и жена его вышли на крыльцо. Мы сели в кибитку втроем: Марья Ивановна с Палашей и я. Савельич забрался на облучок. "Прощай, Марья Ивановна, моя голубушка! прощайте, Петр Андреич, сокол наш ясный!" - говорила добрая попадья. - "Счастливый путь, и дай бог вам обоим счастия!" Мы поехали. У окошка комендантского дома я увидел стоящего Швабрина. Лицо его изображало мрачную злобу. Я не хотел торжествовать над уничтоженным врагом, и обратил глаза в другую сторону. Наконец мы выехали из крепостных ворот и навек оставили Белогорскую крепость.

	ГЛАВА XIII. АРЕСТ.
 	 Не гневайтесь, сударь: по долгу моему 	 Я должен сей же час отправить вас в тюрьму. 	 - Извольте, я готов; но я в такой надежде, 	 Что дело объяснить дозволите мне прежде. 						 Княжнин.

 Соединенный так нечаянно с милой девушкою, о которой еще утром я так мучительно беспокоился, я не верил самому себе и воображал, что все со мною случившееся было пустое сновидение. Марья Ивановна глядела с задумчивостию то на меня, то на дорогу, и, казалось, не успела еще опомниться и придти в себя. Мы молчали. Сердца наши слишком были утомлены. Неприметным образом часа через два очутились мы в ближней крепости, также подвластной Пугачеву. Здесь мы переменили лошадей. По скорости, с каковой их запрягали, по торопливой услужливости брадатого казака, поставленного Пугачевым в коменданты, я увидел, что, благодаря болтливости ямщика, нас привезшего, меня принимали как придворного временщика.
 Мы отправились далее. Стало смеркаться. Мы приближились к городку, где, по словам бородатого коменданта, находился сильный отряд, идущий на соединение к самозванцу. Мы были остановлены караульными. На вопрос: кто едет? ямщик отвечал громогласно: "Государев кум со своею хозяюшкою". Вдруг толпа гусаров окружила нас с ужасною бранью. "Выходи, бесов кум!" - сказал мне усастый вахмистр. - "Вот ужо тебе будет баня, и с твоею хозяюшкою!"
 Я вышел из кибитки и требовал, чтоб отвели меня к их начальнику. Увидя офицера, солдаты прекратили брань. Вахмистр повел меня к маиору. Савельич от меня не отставал, поговаривая про себя: "Вот тебе и государев кум! Из огня да в полымя... Господи владыко! чем это все кончится?" Кибитка шагом поехала за нами.
 Через пять минут мы пришли к домику, ярко освещенному. Вахмистр оставил меня при карауле и пошел обо мне доложить. Он тотчас же воротился, объявив мне, что его высокоблагородию некогда меня принять, а что он велел отвести меня в острог, а хозяюшку к себе привести.
 - Что это значит?- закричал я в бешенстве.- Да разве он с ума сошел?
 "Не могу знать, ваше благородие", - отвечал вахмистр. - "Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвести в острог, а ее благородие приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие!"
 Я бросился на крыльцо. Караульные не думали меня удерживать, и я прямо вбежал в комнату, где человек шесть гусарских офицеров играли в банк. Маиор метал. Каково было мое изумление, когда, взглянув на него, узнал я Ивана Ивановича Зурина, некогда обыгравшего меня в Симбирском трактире!
 - Возможно ли? - вскричал я. - Иван Иваныч! ты ли?
 "Ба, ба, ба, Петр Андреич! Какими судьбами? Откуда ты? Здорово, брат. Не хочешь ли поставить карточку?"
 - Благодарен. Прикажи-ка лучше отвести мне квартиру. ё
 "Какую тебе квартиру? Оставайся у меня".
 - Не могу: я не один.
 "Ну, подавай сюда и товарища".
 - Я не с товарищем; я... с дамою.
 "С дамою! Где же ты ее подцепил? Эге, брат!" (При сих словах Зурин засвистел так выразительно, что все захохотали, а я совершенно смутился.)
 "Ну" - продолжал Зурин: - "так и быть. Будет тебе квартира. А жаль... Мы бы попировали по-старинному... Гей! малой! Да что ж сюда не ведут кумушку-то Пугачева? или она упрямится? Сказать ей, чтоб она не боялась: барин-де прекрасный; ничем не обидит, да хорошенько ее в шею".
 - Что ты это? - сказал я Зурину. - Какая кумушка Пугачева? Это дочь покойного капитана Миронова. Я вывез ее из плена и теперь провожаю до деревни батюшкиной, где и оставлю ее.
 "Как! Так это о тебе мне сейчас докладывали? Помилуй! что ж это значит?"
 - После все расскажу. А теперь, ради бога, успокой бедную девушку, которую гусары твои перепугали.
 Зурин тотчас распорядился. Он сам вышел на улицу извиняться перед Марьей Ивановной в невольном недоразумении, и приказал вахмистру отвести ей лучшую квартиру в городе. Я остался ночевать у него.
 Мы отужинали, и когда остались вдвоем, я рассказал ему свои похождения. Зурин слушал меня с большим вниманием. Когда я кончил, он покачал головою и сказал: "Все это, брат, хорошо; одно не хорошо; зачем тебя черт несет жениться? Я, честный офицер, не захочу тебя обманывать: поверь же ты мне, что женитьба блажь. Ну, куда тебе возиться с женою да няньчиться с ребятишками? Эй, плюнь. Послушайся меня: развяжись ты с капитанскою дочкой. Дорога в Симбирск мною очищена и безопасна. Отправь ее завтра ж одну к родителям твоим; а сам оставайся у меня в отряде. В Оренбург возвращаться тебе не за чем. Попадешься опять в руки бунтовщикам, так вряд ли от них еще раз отделаешься. Таким образом любовная дурь пройдет сама собою, и все будет ладно".
 Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал, что долг чести требовал моего присутствия в войске императрицы. Я решился последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну в деревню и остаться в его отряде.
 Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он был ехать в дорогу с Марьей Ивановной. Он было заупрямился. "Что ты, сударь? Как же я тебя-то покину? Кто за тобою будет ходить? Что скажут родители твои?"
 Зная упрямство дядьки моего, я вознамерился убедить его лаской и искренностию. - Друг ты мой, Архип Савельич! - сказал я ему. - Не откажи, будь мне благодетелем; в прислуге здесь я нуждаться не стану, а не буду спокоен, если Марья Ивановна поедет в дорогу без тебя. Служа ей, служишь ты и мне, потому что я твердо решился, как скоро обстоятельства дозволят, жениться на ней.
 Тут Савельич сплеснул руками с видом изумления неописанного. "Жениться!" - повторил он. - "Дитя хочет жениться! А что скажет батюшка, а матушка-то, что подумает?"
 - Согласятся, верно согласятся, - отвечал я, - когда узнают Марью Ивановну. Я надеюсь и на тебя. Батюшка и матушка тебе верят: ты будешь за нас ходатаем, не так ли?
 Старик был тронут. "Ох, батюшка ты мой Петр Андреич!" - отвечал он. - ёХоть раненько задумал ты жениться, да зато Марья Ивановна такая добрая барышня, что грех и пропустить оказию. Ин быть по-твоему! Провожу ее, ангела божия, и рабски буду доносить твоим родителям, что такой невесте не надобно и приданого".
 Я благодарил Савельича и лег спать в одной комнате с Зуриным. Разгоряченный и взволнованный, я разболтался. Зурин сначала со мною разговаривал охотно; но мало-по-малу слова его стали реже и бессвязнее; наконец, вместо ответа на какойто запрос, он захрапел и присвистнул. Я замолчал и вскоре последовал его примеру.
 На другой день утром пришел я к Марье Ивановне. Я сообщил ей свои предположения. Она признала их благоразумие и тотчас со мною согласилась. Отряд Зурина должен был выступить из города в тот же день. Нечего было медлить. Я тут же расстался с Марьей Ивановной, поручив ее Савельичу и дав ей письмо к моим родителям. Марья Ивановна заплакала. "Прощайте, Петр Андреич!" - сказала она тихим голосом. - "Придется ли нам увидаться или нет, бог один это знает; но век не забуду вас; до могилы ты один останешься в моем сердце". Я ничего не мог отвечать. Люди нас, окружали. Я не хотел при них предаваться чувствам, которые меня волновали. Наконец она уехала. Я возвратился к Зурину, грустен и молчалив. Он хотел меня развеселить; я думал себя рассеять: мы провели день шумно и буйно, и вечером выступили в поход.
 Это было в конце февраля. Зима, затруднявшая военные распоряжения, проходила, и наши генералы готовились к дружному содействию. Пугачев все еще стоял под Оренбургом. Между тем около его отряды соединялись и со всех сторон приближались к злодейскому гнезду. Бунтующие деревни, при виде наших войск, приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас, и все предвещало скорое и благополучное окончание.
 Вскоре князь Голицын, под крепостию Татищевой, разбил Пугачева, рассеял его толпы, освободил Оренбург, и, казалось, нанес бунту последний и решительный удар. Зурин был в то время отряжен противу шайки мятежных башкирцев, которые рассеялись прежде нежели мы их увидали. Весна осадила нас в татарской деревушке. Речки разлились, и дороги стали непроходимы. Мы утешались в нашем бездействии мыслию о скором прекращении скучной и мелочной войны с разбойниками и дикарями.
 Но Пугачев не был пойман. Он явился на Сибирских заводах, собрал там новые шайки и опять начал злодействовать. Слух о его успехах снова распространился. Мы узнали о разорении Сибирских крепостей. Вскоре весть о взятии Казани и о походе самозванца на Москву встревожила начальников войск, беспечно дремавших в надежде на бессилие презренного бунтовщика. Зурин получил повеление переправиться через Волгу. (9)
 Не стану описывать нашего похода и окончания войны. Скажу коротко, что бедствие доходило до крайности. Мы проходили через селения разоренные бунтовщиками и поневоле отбирали у бедных жителей то, что успели они спасти. Правление было повсюду прекращено: помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно наказывали и миловали; состояние всего обширного края, где свирепствовал пожар, было ужасно... Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!
 Пугачев бежал, преследуемый Иваном Ивановичем Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. Наконец Зурин получил известие о поимке самозванца, а вместе с тем и повеление остановиться. Война была кончена. Наконец мне можно было ехать к моим родителям! Мысль их обнять, увидеть Марью Ивановну, от которой не имел я никакого известия, одушевляла меня восторгом. Я прыгал как ребенок. Зурин смеялся и говорил, пожимая плечами: "Нет, тебе не сдобровать! Женишься - ни за что пропадешь!"
 Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: Емеля, Емеля! - думал я с досадою; - зачем не наткнулся ты на штык, или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не мог бы ты придумать. Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна была во мне с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
 Зурин дал мне отпуск. Через несколько дней должен я был опять очутиться посреди моего семейства, увидеть опять мою Марью Ивановну... Вдруг неожиданная гроза меня поразила. В день, назначенный для выезда, в самую ту минуту, когда готовился я пуститься в дорогу, Зурин вошел ко мне в избу, держа в руках бумагу, с видом чрезвычайно озабоченным. Что-то кольнуло меня в сердце. Я испугался, сам не зная чего. Он выслал моего деньщика, и объявил, что имеет до меня дело. - Что такое? - спросил я с беспокойством. - "Маленькая неприятность", - отвечал он, подавая мне бумагу. - "Прочитай, что сейчас я получил". Я стал ее читать: это был секретный приказ ко всем отдельным начальникам арестовать меня, где бы ни попался, и немедленно отправить под караулом в Казань в Следственную Комиссию, учрежденную по делу Пугачева.
 Бумага чуть не выпала из моих рук. "Делать нечего!" - сказал Зурин. - "Долг мой повиноваться приказу. Вероятно, слух о твоих дружеских путешествиях с Пугачевым как-нибудь да дошел до правительства. Надеюсь, что дело не будет иметь никаких последствий и что ты оправдаешься перед комиссией. Не унывай и отправляйся". Совесть моя была чиста; я суда не боялся; но мысль отсрочить минуту сладкого свидания, может быть, на несколько еще месяцев - устрашала меня. Тележка была готова. Зурин дружески со мною простился. Меня посадили в тележку. Со мною сели два гусара с саблями наголо, и я поехал по большой дороге.

	ГЛАВА XIV. СУД.
 	 Мирская молва - 	 Морская волна. 		 Пословица.

 Я был уверен, что виною всему было самовольное мое отсутствие из Оренбурга. Я легко мог оправдаться: наездничество не только никогда не было запрещено, но еще всеми силами было ободряемо. Я мог быть обвинен в излишней запальчивости, а не в ослушании. Но приятельские сношения мои с Пугачевым могли быть доказаны множеством свидетелей и должны были казаться по крайней мере весьма подозрительными. Во всю дорогу размышлял я о допросах, меня ожидающих, обдумывал свои ответы, и решился перед судом объявить сущую правду, полагая сей способ оправдания самым простым, а вместе и самым надежным.
 Я приехал в Казань, опустошенную и погорелую. По улицам, наместо домов, лежали груды углей и торчали закоптелые стены без крыш и окон. Таков был след, оставленный Пугачевым! Меня привезли в крепость, уцелевшую посереди сгоревшего города. Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велел кликнуть кузнеца. Надели мне на ноги цепь и заковали ее наглухо. Потом отвели меня в тюрьму и оставили одного в тесной и темной канурке, с одними голыми стенами и с окошечком, загороженым железною решеткою.
 Таковое начало не предвещало мне ничего доброго. Однако ж я не терял ни бодрости, ни надежды. Я прибегнул к утешению всех скорбящих и, впервые вкусив сладость молитвы, излиянной из чистого, но растерзанного сердца, спокойно заснул, не заботясь о том, что со мною будет.
 На другой день тюремный сторож меня разбудил, с объявлением, что меня требуют в комиссию. Два солдата повели меня через двор в комендантской дом, остановились в передней и впустили одного во внутренние комнаты.
 Я вошел в залу довольно обширную. За столом, покрытым бумагами, сидели два человека: пожилой генерал, виду строгого и холодного, и молодой гвардейский капитан, лет двадцати осьми, очень приятной наружности, ловкий и свободный в обращении. У окошка за особым столом сидел секретарь с пером за ухом, наклонясь над бумагою, готовый записывать мои показания. Начался допрос. Меня спросили о моем имени и звании. Генерал осведомился, не сын ли я Андрея Петровича Гринева? И на ответ мой возразил сурово: "Жаль, что такой почтенный человек имеет такого недостойного сына!" Я спокойно отвечал, что каковы бы ни были обвинения, тяготеющие на мне, я надеюсь их рассеять чистосердечным объяснением истины. Уверенность моя ему не понравилась. "Ты, брат, востер", - сказал он мне нахмурясь; - "но видали мы и не таких!"
 Тогда молодой человек спросил меня: по какому случаю и в какое время вошел я в службу к Пугачеву и по каким поручениям был я им употреблен?
 Я отвечал с негодованием, что я, как офицер и дворянин, ни в какую службу к Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять не мог.
 "Каким же образом", возразил мой допросчик, дворянин и офицер один пощажен самозванцем, между тем как все его товарищи злодейски умерщвлены? Каким образом этот самый офицер и дворянин дружески пирует с бунтовщиками, принимает от главного злодея подарки, шубу, лошадь и полтину денег? Отчего произошла такая странная дружба и на чем она основана, если не на измене, или по крайней мере на гнусном и преступном малодушии?"
 Я был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера, и с жаром начал свое оправдание. Я рассказал, как началось мое знакомство с Пугачевым в степи, во время бурана как при взятии Белогорской крепости он меня узнал и пощадил. Я сказал, что тулуп и лошадь, правда, не посовестился я принять от самозванца; но что Белогорскую крепость защищал я противу злодея до последней крайности. Наконец я сослался и на моего генерала, который мог засвидетельствовать мое усердие во время бедственной оренбургской осады.
 Строгий старик взял со стола открытое письмо и стал читать его вслух:
 "На запрос вашего превосходительства косательно прапорщика Гринева, якобы замешанного в нынешнем смятении, и вошедшего в сношения с злодеем, службою недозволенные и долгу присяги противные, объяснить имею честь: оный прапорщик Гринев находился на службе в Оренбурге от начала октября прошлого 1773 года до 24 февраля нынешнего года, в которое число он из города отлучился, и с той поры уже в команду мою не являлся. А слышно от перебежчиков, что он был у Пугачева в слободе и с ним вместе ездил в Белогорскую крепость, в коей прежде находился он на службе; что касается до его поведения, то я могу..." Тут он прервал свое чтение, и сказал мне сурово: "Что ты теперь скажешь себе в оправдание?"
 Я хотел было продолжать, как начал, и объяснить мою связь с Марьей Ивановной так же искренно, как и все прочее. Но вдруг почувствовал непреодолимое отвращение. Мне пришло в голову, что если назову ее, то комиссия потребует ее к ответу; и мысль впутать имя ее между гнусными изветами злодеев, и ее самую привести на очную с ними ставку - эта ужасная мысль так меня поразила, что я замялся и спутался.
 Судьи мои, начинавшие, казалось, выслушивать ответы мои с некоторою благосклонностию, были снова предубеждены противу меня при виде моего смущения. Гвардейский офицер потребовал, чтоб меня поставили на очную ставку с главным доносителем. Генерал велел кликнуть вчерашнего злодея. Я с живостию обратился к дверям, ожидая появления своего обвинителя. Через несколько минут загремели цепи, двери отворились, и вошел - Швабрин. Я изумился его перемене. Он был ужасно худ и бледен. Волоса его, недавно черные как смоль, совершенно поседели длинная борода была всклокочена. Он повторил обвинения свои слабым, но смелым голосом. По его словам, я отряжен был от Пугачева в Оренбург шпионом; ежедневно выезжал на перестрелки, дабы передавать письменные известия о всем, что делалось в городе; что наконец явно передался самозванцу, разъезжал с ним из крепости в крепость, стараясь всячески губить своих товарищей-изменников, дабы занимать их места и пользоваться наградами, раздаваемыми от самозванца. - Я выслушал его молча и был доволен одним: имя Марьи Ивановны не было произнесено гнусным злодеем, оттого ли, что самолюбие его страдало при мысли о той, которая отвергла его с презрением; оттого ли, что в сердце его таилась искра того же чувства, которое и меня заставляло молчать, - как бы то ни было, имя дочери Белогорского коменданта не было произнесено в присутствии комиссии. Я утвердился еще более в моем намерении, и когда судьи спросили: чем могу опровергнуть показания Швабрина, я отвечал, что держусь первого своего объяснения и ничего другого в оправдание себе сказать не могу. Генерал велел нас вывести. Мы вышли вместе. Я спокойно взглянул на Швабрина, но не сказал ему ни слова. Он усмехнулся злобной усмешкою и, приподняв свои цепи, опередил меня и ускорил свои шаги. Меня опять отвели в тюрьму и с тех пор уже к допросу не требовали.
 Я не был свидетелем всему, о чем остается мне уведомить читателя; но я так часто слыхал о том рассказы, что малейшие подробности врезались в мою память и что мне кажется, будто бы я тут же невидимо присутствовал.
 Марья Ивановна принята была моими родителями с тем искренним радушием, которое отличало людей старого века. Они видели благодать божию в том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту. Вскоре они к ней искренно привязались, потому что нельзя было ее узнать и не полюбить. Моя любовь уже не казалась батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала, чтоб ее Петруша женился на милой капитанской дочке.
 Слух о моем аресте поразил все мое семейство. Марья Ивановна так просто рассказала моим родителям о странном знакомстве моем с Пугачевым, что оно не только не беспокоило их, но еще заставляло часто смеяться от чистого сердца. Батюшка не хотел верить, чтобы я мог быть замешан в гнусном бунте, коего цель была ниспровержение престола и истребление дворянского рода. Он строго допросил Савельича. Дядька не утаил, что барин бывал в гостях у Емельки Пугачева, и чтоде злодей его таки жаловал; но клялся, что ни о какой измене он и не слыхивал. Старики успокоились и с нетерпением стали ждать благоприятных вестей. Марья Ивановна сильно была встревожена, но молчала, ибо в высшей степени была одарена скромностию и осторожностию.
 Прошло несколько недель... Вдруг батюшка получает из Петербурга письмо от нашего родственника князя Б**. Князь писал ему обо мне. После обыкновенного приступа, он объявлял ему, что подозрения насчет участия моего в замыслах бунтовщиков к несчастию оказались слишком основательными, что примерная казнь должна была бы меня постигнуть, но что государыня, из уважения к заслугам и преклонным летам отца, решилась помиловать преступного сына и, избавляя его от позорной казни, повелела только сослать в отдаленный край Сибири на вечное поселение.
 Сей неожиданный удар едва не убил отца моего. Он лишился обыкновенной своей твердости, и горесть его (обыкновенно немая) изливалась в горьких жалобах. "Как!" - повторял он, выходя из себя. - "Сын мой участвовал в замыслах Пугачева! Боже праведный, до чего я дожил! Государыня избавляет его от казни! От этого разве мне легче? Не казнь страшна: пращур мой умер на лобном месте, отстаивая то, что почитал святынею своей совести; отец мой пострадал вместе с Волынским и Хрущевым. Но дворянину изменить своей присяге, соединиться с разбойниками, с убийцами, с беглыми холопьями!.. Стыд и срам нашему роду!.." Испуганная его отчаянием матушка не смела при нем плакать и старалась возвратить ему бодрость, говоря о неверности молвы, о шаткости людского мнения. Отец мой был неутешен.
 Марья Ивановна мучилась более всех. Будучи уверена, что я мог оправдаться, когда бы только захотел, она догадывалась об истине и почитала себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания, и между тем непрестанно думала о средствах, как бы меня спасти.
 Однажды вечером батюшка сидел на диване, перевертывая листы Придворного Календаря; но мысли его были далеко, и чтение не производило над ним обыкновенного своего действия. Он насвистывал старинный марш. Матушка молча вязала шерстяную фуфайку и слезы изредко капали на ее работу. Вдруг Марья Ивановна, Тут же сидевшая за работой, объявила, что необходимость ее заставляет ехать в Петербург, и что она просит дать ей способ отправиться. Матушка очень огорчилась. "Зачем тебе в Петербург?" - сказала она. - "Неужто, Марья Ивановна, хочешь и ты нас покинуть?" Марья Ивановна отвечала, что вся будущая судьба ее зависит от этого путешествия, что она едет искать покровительства и помощи у сильных людей, как дочь человека, пострадавшего за свою верность.
 Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление сына, было ему тягостно и казалось колким упреком. "Поезжай, матушка!" - сказал он ей со вздохом. - "Мы твоему счастию помехи сделать не хотим. Дай бог тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника". Он встал и вышел из комнаты.
 Марья Ивановна, оставшись наедине с матушкою, отчасти объяснила ей свои предположения. Матушка со слезами обняла ее и молила бога о благополучном конце замышленного дела. Марью Ивановну снарядили, и через несколько дней она отправилась в дорогу с верной Палашей и с верным Савельичем, который, насильственно разлученный со мною, утешался по крайней мере мыслию, что служит нареченной моей невесте.
 Марья Ивановна благополучно прибыла в Софию и, узнав на почтовом дворе, что Двор находился в то время в Царском Селе, решилась тут остановиться. Ей отвели уголок за перегородкой. Жена смотрителя тотчас с нею разговорилась, объявила, что она племянница придворного истопника, и посвятила ее во все таинства придворной жизни. Она рассказала, в котором часу государыня обыкновенно просыпалась, кушала кофей, прогуливалась; какие вельможи находились в то время при ней; что изволила она вчерашний день говорить у себя за столом, кого принимала вечером, - словом, разговор Анны Власьевны стоил нескольких страниц исторических записок и был бы драгоценен для потомства. Марья Ивановна слушала ее со вниманием. Они пошли в сад. Анна Власьевна рассказала историю каждой аллеи и каждого мостика, и, нагулявшись, они возвратились на станцию очень довольные друг другом.
 На другой день рано утром Марья Ивановна проснулась, оделась и тихонько пошла в сад. Утро было прекрасное, солнце освещало вершины лип, пожелтевших уже под свежим дыханием осени. Широкое озеро сияло неподвижно. Проснувшиеся лебеди важно выплывали из-под кустов, осеняющих берег. Марья Ивановна пошла около прекрасного луга, где только что поставлен был памятник в честь недавних побед графа Петра Александровича Румянцева. Вдруг белая собачка английской породы залаяла и побежала ей навстречу Марья Ивановна испугалась и остановилась. В эту самую минуту раздался приятный женский голос: "Не бойтесь, она не укусит". И Марья Ивановна увидела даму, сидевшую на скамейке противу памятника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки. Дама пристально на нее смотрела; а Марья Ивановна, со своей стороны бросив несколько косвенных взглядов, успела рассмотреть ее с ног до головы. Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало важность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую. Дама первая перервала молчание.
 "Вы верно не здешние?" - сказала она.
 - Точно так-с: я вчера только приехала из провинции. ё
 "Вы приехали с вашими родными?"
 - Никак нет-с. Я приехала одна. ё
 "Одна! Но вы так еще молоды".
 - У меня нет ни отца, ни матери. ё
 "Вы здесь конечно по каким-нибудь делам?"
 - Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.
 "Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?"
 - Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия.
 "Позвольте спросить, кто вы таковы?"
 - Я дочь капитана Миронова.
 "Капитана Миронова! того самого, что был комендантом в одной из оренбургских крепостей?"
 - Точно так-с.
 Дама, казалось, была тронута. "Извините меня" - сказала она голосом еще более ласковым, - "если я вмешиваюсь в ваши дела; но я бываю при дворе; изъясните мне, в чем состоит ваша просьба, и, может быть, мне удастся вам помочь".
 Марья Ивановна встала и почтительно ее благодарила. Все в неизвестной даме невольно привлекало сердце и внушало доверенность. Марья Ивановна вынула из кармана сложенную бумагу и подала ее незнакомой своей покровительнице, которая стала читать ее про себя.
 Сначала она читала с видом внимательным и благосклонным; но вдруг лицо ее переменилось, - и Марья Ивановна, следовавшая глазами за всеми ее движениями, испугалась строгому выражению этого лица, за минуту столь приятному и спокойному.
 "Вы просите за Гринева?" - сказала дама с холодным видом. - "Императрица не может его простить. Он пристал к самозванцу не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй".
 - Ах, неправда! - вскрикнула Марья Ивановна.
 "Как неправда!" - возразила дама, вся вспыхнув.
 - Неправда, ей богу, неправда! Я знаю все, я все вам расскажу. Он для одной меня подвергался всему, что постигло его. И если он не оправдался перед судом, то разве потому только, что не хотел запутать меня. - Тут она с жаром рассказала все, что уже известно моему читателю.
 Дама выслушала ее со вниманием. - "Где вы остановились?" спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою: "А! знаю. Прощайте, не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо".
 С этим словом она встала и вошла в крытую аллею, а. Марья Ивановна возвратилась к Анне Власьевне, исполненная радостной надежды.
 Хозяйка побранила ее за раннюю осеннюю прогулку, вредную, по ее словам, для здоровья молодой девушки. Она принесла самовар, и за чашкою чая только было принялась за бесконечные рассказы о дворе, как вдруг придворная карета остановилась у крыльца, и камер-лакей вошел с объявлением, что государыня изволит к себе приглашать девицу Миронову.
 Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась. "Ахти, господи!" - закричала она. - ёГосударыня требует вас ко двору. Как же это она про вас узнала? Да как же вы, матушка, представитесь к императрице? Вы, я чай, и ступить по придворному не умеете... Не проводить ли мне вас? Все-таки я вас хоть в чем-нибудь да могу предостеречь. И как же вам ехать в дорожном платье? Не послать ли к повивальной бабушке за ее желтым роброном?" - Камер-лакей объявил, что государыне угодно было, чтоб Марья Ивановна ехала одна, и в том, в чем ее застанут. Делать было нечего: Марья Ивановна села в карету и поехала во дворец, сопровождаемая советами и благословениями Анны Власьевны.
 Марья Ивановна предчувствовала решение нашей судьбы; сердце ее сильно билось и замирало. Чрез несколько минут карета остановилась у дворца. Марья Ивановна с трепетом пошла по лестнице. Двери перед нею отворились настежь. Она прошла длинный ряд пустых, великолепных комнат; камер-лакей указывал дорогу. Наконец, подошел к запертым дверям, он объявил, что сейчас об ней доложит, и оставил ее одну.
 Мысль увидеть императрицу лицом к лицу так устрашала ее, что она с трудом могла держаться на ногах. Через минуту двери отворились, и она вошла в уборную государыни.
 Императрица сидела за своим туалетом. Несколько придворных окружали ее, и почтительно пропустили Марью Ивановну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад. Государыня подозвала ее и сказала с улыбкою: "Я рада, что могла сдержать вам свое слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха. Вот письмо, которое сами потрудитесь отвезти к будущему свекру".
 Марья Ивановна приняла письмо дрожащею рукою и, заплакав, упала к ногам императрицы, которая подняла ее и поцаловала. Государыня разговорилась с нею. "Знаю, что вы не богаты" - сказала она; - "но я в долгу перед дочерью капитана Миронова. Не беспокойтесь о будущем. Я беру на себя устроить ваше состояние".
 Обласкав бедную сироту, государыня ее отпустила. Марья Ивановна уехала в той же придворной карете. Анна Власьевна, нетерпеливо ожидавшая ее возвращения, осыпала ее вопросами, на которые Марья Ивановна отвечала кое-как. Анна Власьевна хотя и была недовольна ее беспамятством, но приписала оное провинциальной застенчивости и извинила великодушно. В тот же день Марья Ивановна, не полюбопытствовав взглянуть на Петербург, обратно поехала в деревню...

 Здесь прекращаются записки Петра Андреевича Гринева. Из семейственных преданий известно, что он был освобожден от заключения в конце 1774 года, по именному повелению; что он присутствовал при казни Пугачева, который узнал его в толпе и кивнул ему головою, которая через минуту, мертвая и окровавленная, показана была народу. Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует в Симбирской губернии. - В тридцати верстах от *** находится село, принадлежащее десятерым помещикам. - В одном из барских флигелей показывают собственноручное письмо Екатерины II за стеклом и в рамке. Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержит оправдание его сына и похвалы уму и сердцу дочери капитана Миронова. Рукопись Петра Андреевича Гринева доставлена была нам от одного из его внуков, который узнал, что мы заняты были трудом, относящимся ко временам, описанным его дедом. Мы решились, с разрешения родственников, издать ее особо, приискав к каждой главе приличный эпиграф и дозволив себе переменить некоторые собственные имена.
 			 Издатель. 19 окт. 1836.
 ПРИЛОЖЕНИЕ.
 ПРОПУЩЕННАЯ ГЛАВА. (10)

 Мы приближались к берегам Волги; полк наш вступил в деревню ** и остановился в ней ночевать. Староста объявил мне, что на той стороне все деревни взбунтовались, шайки Пугачевские бродят везде. Это известие меня сильно встревожило. Мы должны были переправиться на другой день утром. Нетерпение овладело мной. Деревня отца моего находилась в 30 верстах по ту сторону реки. Я спросил, не сыщется ли перевозчика. Все крестьяне были рыболовы; лодок было много. Я пришел к Гриневу и объявил ему о своем намерении. - Берегись, сказал он мне. Одному ехать опасно. Дождись утра. Мы переправимся первые, и приведем в гости к твоим родителям 50 чел"овек" гусар"ов" на всякий случай.
 Я настоял на своем. Лодка была готова. Я сел в нее с двумя гребцами. - Они отчалили и ударили в весла.
 Небо было ясно. Луна сияла. - Погода была тихая - Волга неслась ровно и спокойно. Лодка, плавно качаясь, быстро скользила по темн"ым" волн"ам". Я погрузился в мечты воображения. Прошло около получаса. - Мы уже достигли середины реки... вдруг гребцы начали шептаться между собою. - Что такое? спросил я, очнувшись. - Не знаем, бог весть, отвечали гребцы, смотря в одну сторону. Глаза мои приняли то же направление, и я увидел в сумраке что-то плывшее вниз по Волге. Незнакомый предмет приближался. Я велел гребцам остановиться и дождаться его. Луна зашла за облако. Плывучий призрак сделался еще неяснее. Он был от меня уже близко, и я все еще не мог различить. - Что бы это было, говорили гребцы. Парус не парус, мачты не мачты... - Вдруг луна вышла из-за облака и озарила зрелище ужасное. К нам навстречу плыла висилица, утвержденная на плоту - 3 тела висели на перекладине. Болезненное любопытство овладело мною. - Я захотел взглянуть на лица висельников.
 По моему приказанию гребцы зацепили плот багром, лодка моя толкнулась о плывучую висилицу. Я выпрыгнул и очутился между ужасными столбами. - Яркая луна озаряла обезображенные лица несчастных. Один из них был старый чуваш, другой русский крестьянин, сильный и здоровый малый лет 20-ти. Но взглянув на третьего, я сильно был поражен и не мог удержаться от жалобного восклицания: это был Ванька, бедный мой Ванька, по глупости своей приставший к Пугачеву. Над ними прибита была черная доска, на которой белыми крупными буквами было написано: Воры и бунтовщики. Гребцы [смотрели] равнодушно, и ожидали меня, удерживая плот багром. Я сел опять в лодку. Плот поплыл вниз по реке. Висилица долго чернела во мраке. Наконец она исчезла - и лодка моя прича"ли"ла к высокому и крутому берегу...
 Я щедро расплатился с гребцами. Один из них повел меня к выборному деревни, находившейся у перевоза. Я вошел с ним вместе в избу. Выборный, услыша, что я требую лошадей, принял было меня довольно грубо, но мой вожатый сказал ему тихо несколько слов, и его суровость тотчас обратилась в торопливую услужливость. В одну минуту тройка была готова, я сел в тележку и велел себя везти в нашу деревню.
 Я скакал по большой дороге, мимо спящих деревень. Я боялся одного: быть остановлену на дороге. Если ночная встреча моя на Волге доказывала присутствие бунтовщиков, то она вместе была доказательством и сильного противудействия правительства. - На всякой случай я имел в кармане пропуск выданный мне Пугачевым, и приказ полковника Гринева. Но никто мне не встретился, и к утру я завидел реку и еловую рощу, за которой находилась наша деревня. - Ямщик ударил по лошадям, и через четверть часа я въехал в **.
 Барской дом находился на другом конце села. Лошади мчались во весь дух. Вдруг посереди улицы - ямщик начал их удерживать. - Что такое, - спросил я с нетерпением. - Застава, барин, - отвечал ямщик, с трудом остановя разъяренных своих коней. В самом деле, я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне "и" снял шляпу, спрашивая пашпорту. - Что это значит? спросил я его, зачем здесь рогатка? Кого ты караулишь? - Да мы, батюшка, бунтуем, ответил он, почесываясь.
 - А где ваши господа? спросил я с сердечным замиранием...
 - Господа-то наши где? повторил мужик. Господа наши в хлебном анбаре.
 - Как в анбаре?
 - Да Андрюха, земский, посадил, вишь, их в колодки - и хочет везти к батюшкегосударю.

 - Боже мой! Отворачивай, дурак, рогатку. Что же ты зеваешь?
 Караульный медлил. Я выскочил из телеги, треснул его (виноват) в ухо - и сам отодвинул рогатку. - Мужик мой глядел на меня с глупым недоумением. Я сел опять в телегу [и] велел скакать к барскому дому. Хлебный анбар находился на дворе. У запертых дверей стояли два мужика так"же" с дубинами. - Телега остановилась прямо перед ними. - Я выскочил и бросился прямо на них. - Отворяйте двери! сказал я им. Вероятно, вид мой был страшен. По крайней мере, оба убежали, бросив дубины. Я попытался сбить замок, а двери выломать, но двери были дубовые, а огромный замок несокрушим. В эту минуту статный "?" молодой мужик вышел из людской избы, и с видом надменным спросил меня, как я смею буянить. - Где Андрюшка земский, закричал я ему. - Кликнуть его ко мне.
 - Я сам Андрей Афанасьевич, а не Андрюшка, отвечал он мне, гордо подбочась. Чего надобно?
 Вместо ответа я схватил его за ворот и, притащив к дверям анбара, велел их отпирать. Земский было заупрямился, но отеческое наказание подействовало и на него. Он вынул ключ и отпер анбар. - Я кинулся через порог и в темном углу, слабо освещенном узким отверстием, прорубленным в потолке, увидел мать и отца. Руки их были связаны - на ноги набиты были колодки. Я бросился их обнимать и не мог выговорить ни слова. Оба смотрел"и" на меня с изумлением, - 3 года военной жизни так изменили меня, что они не могли меня узнать. Матушка ахнула и залилась слезами.
 Вдруг услышал я милый знакомый голос. - Петр Андреич! Это вы! Я остолбенел... оглянулся и вижу в другом углу Марью Ивановну, также связанную.
 Отец глядел на меня молча - не смея верить самому себе. Радость блистала на лице его. Я спешил саблею разрезать узлы их веревок.
 - Здравствуй, здравствуй, Петруша, говорил отец мне, прижимая меня к сердцу, слава богу, дождались тебя...
 - Петруша, друг мой, [говорила] матушка. Как тебя господь привел! Здоров ли ты?
 Я спешил их вывести из заключения, - но подошед к двери, я нашел ее снова запертою. - Андрюшка, закричал я, отопри! - Как не так, отвечал из-за двери земский. Сиди-ка сам здесь. Вот ужо научим тебя буянить, да за ворот таскать государевых чиновников!
 Я стал осматривать анбар, ища, не было ли какого-нибудь способа выбраться.
 - Не трудись, сказал мне батюшка, не таковской я хозяин, чтоб можно было в анбары мои входить и выходить воровскими лазейками.
 Матушка, на минуту обрадованная моим появлением, впала в отчаяние, видя, что пришлось и мне разделить погибель всей семьи. Но я был спокойнее с тех пор, как находился с ними и с Марьей Ивановной. Со мною была сабля, и два пистолета - я мог еще выдержать осаду. - Гринев должен был подоспеть к вечеру и нас освободить. Я сообщил все это моим родителям и успел успокоить матушку. Они предались вполне радости свидания.
 - Ну, Петр, сказал мне отец, довольно ты проказил, и я на тебя порядком был сердит. Но нечего поминать про старое. Надеюсь, что теперь ты исправился, и перебесился. Знаю, что ты служил, как надлежит честному офицеру. Спасибо. Утешил меня, старика. Коли тебе обязан я буду избавлением, то жизнь мне вдвое будет приятнее.
 Я со слезами цаловал его руку и глядел на Марью Ивановну, которая была так обрадована моим присутствием, что казалась совершенно счастлива и спокойна.
 Около полудни услышали мы необычайный шум и крики. - Что это значит, сказал отец, уж не твой ли полковник подоспел? - Не возможно, отвечал я. Он не будет прежде вечера. Шум умножался. Били в набат. По двору скакали конные люди; в эту минуту в узкое отверстие, прорубленное в стене, просунулась седая голова Савельича, и мой бедный дядька произнес жалостным голосом: - Андрей Петрович, Авдотья Васильевна, батюшка ты мой, Петр Андреич, матушка Марья Ивановна, беда! злодеи вошли в село. И знаешь ли, Петр Андреич, кто их привел? Швабрин, Алексей Иваныч, нелегкое его побери! - Услыша ненавистное имя, Марья Ивановна всплеснула руками и осталась неподвижною.
 - Послушай, - сказал я Савельичу, - пошли кого-нибудь верьхом к перевозу, навстречу гусарскому полку; и вели дать знать полковнику об нашей опасности. - Да кого же послать, сударь! Все мальчишки бунтуют - а лошади все захвачены! Ахти! Вот уж на дворе - до анбара добираются. -
 В это время за дверью раздалось несколько голосов. Я молча дал знак матушке и Марье Ивановне удалиться в угол, обнажил саблю и прислонился к стене у са"мой" двери. Батюшка взял пистолеты и на обоих взвел кур"ки", и стал подле меня. Загремел замок, дверь отворилась и голова земского показалась. - Я ударил по ней саблею и он упал, заградив вход. В ту же минуту батюшка выстрелил в дверь из пистолета. Толпа, осаждавшая нас, отбежала с проклятиями. Я перетащил через порог раненого и запер дверь внутреннею петлею. Двор был полон вооруженных людей. - Между ими узнал я Швабрина.
 - Не бойтесь, - сказал я женщинам, - есть надежда. А вы, батюшка, уже более не стреляйте. Побережем последний заряд. -
 Матушка молча молилась богу - Марья Ивановна стояла подле нее, с ангельским спокойствием ожидая решения судьбы нашей. За дверьми раздавались угрозы, брань и проклятия. Я стоял на своем месте, готовясь изрубить первого смельчака. Вдруг злодеи замолчали. Я услышал голос Швабрина, зовущего меня по имени.
 - Я здесь, чего ты хочешь?
 - Сдайся, Буланин, противиться напрасно. Пожалей своих стариков. Упрямством себя не спасешь. Я до вас доберусь!
 - Попробуй, изменник!
 - Не стану ни сам соваться попустому, ни своих людей тратить. А велю поджечь анбар и тогда посмотрим, что ты станешь делать, Дон-Кишот белогорский. Теперь время обедать. Покаместь сиди, да думай на досуге. До свидания, Марья Ивановна не извиняюсь перед вами: вам, вероятно, не скучно в потемках с вашим рыцарем.
 Швабрин удалился, и остав"ил" караул у анбара. Мы молчали. Каждый из нас думал про себя, не смея сообщить другому своих мыслей. - Я воображал себе все, что в состоянии был учинить озлобленный Швабрин. О себе я почти не заботился. Признаться ли? И участь родителей моих не столько ужасала меня, как судьба Марьи Ивановны. Я знал, что матушка была обожаема крестьянами и дворовыми людьми, ба"тюшка", несмотря на свою строгость, был также любим, ибо был справедлив и знал истинные нужды подвластных ему людей. Бунт их был заблуждение, мгновенное пьянство, а не изъявление их негодования. Тут пощада была вероятна. Но Марья Ивановна? Какую участь готовил ей развратный и бессовестный человек! Я не смел остановить"ся" на этой ужасной мысли и готовился, прости господи, скорее умертвить ее, нежели вторично увидеть в руках жестокого недруга.
 Прошло еще около часа. В деревне раздавались песни пьяных. Караульные наши им завидовали и, досадуя на нас, ругались и стращали нас истязаниями и смертью. - Мы ожидали последствия угрозам Швабрина. Наконец сделалось большое движение на дворе, и мы опять услышали голос Швабрина.
 - Что, надумались ли вы? Отдаетесь ли добровольно в мои руки?
 Никто ему не отвечал. Подождав немного, Швабрин велел принести соломы. - Через несколько минут вспыхнул огонь, и осветил темный анбар - и дым начал пробиваться из-под щелей порога. Тогда Марья Ивановна подошла ко мне и тихо, взяв меня за руку, сказала: - Полно, Петр Андреич! Не губите за меня и себя и родителей. Выпустите меня. Швабрин меня послушает.
 - Ни за что, - закричал я с сердцем. - Знаете ли вы, что вас ожидает?
 - Бесчестия я не переживу, - отвечала она спокойно. - Но, может быть, я спасу моего избавителя, и семью, которая так великодушно призрела мое бедное сиротство. Прощайте, Андрей Петрович. Прощайте, "Авдотья Васильевна". Вы были для меня более, чем благодетели. Благословите меня. Простите же и вы, Петр Андреич. Будьте уверены, что... что... - тут она заплакала... и закрыла лицо руками... Я был как сумасшедший. Матушка плакала.
 - Полно врать, Марья Ивановна, - сказал мой отец. - Кто тебя пустит одну к разбойникам! Сиди здесь, и молчи. Умирать, так умирать уж вместе.
 - Слушай - что там еще говорят?
 - Сдаетесь ли? кричал Швабрин. Видите? через пять минут вас изжарят.
 - Не сдадимся, злодей! отвечал ему батюшка твердым голосом. Лицо его, покрытое морщинами, оживлено было удивительною бодростию, глаза грозно сверкали из-под седых бровей. - И обратясь ко мне сказал: "Теперь пора!"
 Он отпер двери. Огонь ворвался и взвился по бревнам, законопаченным сухим мохом. Батюшка выстрелил из пистолета и шагнул за пылающий порог, закричав: "Все за мною". - [Я схватил] за руки матушку "и" Марью Ивановну и быстро вывел их на воздух. У порога лежал Швабрин, простреленный дряхлою рукою отца моего; толпа разбойников, бежавшая от неожиданной нашей вылазки, тотчас ободрилась и начала нас окружать. Я успел нанести еще несколько ударов, но кирпич, удачно брошенный, угодил мне прямо в грудь. Я упал и на минуту лишился чувств. Пришед в себя, увидел я Швабрина, сидевшего на окровавленной траве, и перед ним все наше семейство. Меня поддерживали под руки. - Толпа крестьян, казаков и башкирцев окружала нас. Швабрин был ужасно бледен. Одной рукой прижимал он раненый бок. Лицо его изображало мучение и злобу. Он медленно поднял голову, взглянул на меня и произнес слабым и невнятным голосом:
 - Вешать его... и всех... кроме ее...
 Тотчас толпа злодеев окружила нас и с криком потащила к воротам. Но вдруг они нас оставили и разбежались; в ворота въехал Гринев, - и за ним целый эскадрон с саблями наголо.

 Бунтовщики утекали во все стороны; гусары их преследовали, рубили и хватали в плен. Гринев соскочил с лошади, [поклонился] батюшке и матушке и крепко пожал мне руку. - Кстати же я подоспел, сказал он нам. А! вот и твоя невеста. - Марья Ивановна покраснела по уши. Батюшка к нему подошел и благодарил его с видом спокойным, хотя и тронутым. Матушка обнимала его, называя ангелом избавителем. - Милости просим к нам, сказал ему батюшка и повел его к нам в дом.
 Проходя мимо Швабрина, Гринев остановился. - Это кто? - спросил он, глядя на раненого. - Это сам предводитель, начальник шайки, - отвечал мой отец с некоторой гордостью, обличающей старого воина, - бог помог дряхлой руке моей наказать молодого злодея и отомстить ему за кровь моего сына.
 - Это Швабрин, сказал я Гриневу.
 - Швабрин! Очень рад. Гусары! возьмите его! Да сказать нашему лекарю, чтоб он перевязал ему рану и берег его как зеницу ока. Швабрина надобно непременно представить в секретную Казанскую комиссию. Он один из главных преступников, и показания его должны быть важны.
 Швабрин открыл томный взгляд. На лице его ничего не изображалось кроме физической муки. Гусары отнесли его на плаще.
 Мы вошли в комнаты. С трепетом смотрел я вокруг себя, припоминая свои младенческие годы. Ничто в доме не изменилось, все было на прежнем месте. Швабрин не дозволил его разграбить, сохраняя в самом своем унижении невольное отвращение от бесчестного корыстолюбия. Слуги явились в переднюю. Они не участвовали в бунте, и от чистого сердца радовались нашему избавлению. Савельич торжествовал. Надобно знать, что во время тревоги, произведенной нападением разбойников, он побежал в конюшню, где стояла Швабрина лошадь, оседлал ее, вывел тихонько и, благодаря суматохе, незаметным образом поскакал к перевозу. Он встретил полк, отдыхавший уже по сю сторону Волги. Гринев, узнав от него об нашей опасности, велел садиться, скомандовал марш, марш в галоп - и, слава богу, прискакал во время.
 Гринев настоял на том, чтобы голова земского была на несколько часов выставлена на шесте у кабака.
 Гусары возвратились с погони, захватя в плен несколько человек.- Их заперли в тот самый анбар, в котором выдержали мы достопамятную осаду.
 Мы разошлись каждый по своим комнатам. Старикам нужен был отдых. Не спавши целую ночь, я бросился на постель и крепко заснул. Гринев пошел делать свои распоряжения. Вечером мы соединились в гостиной около самовара, весело разговаривая о минувшей опасности. Марья Ивановна разливала чай, я сел подле нее и занялся ею исключительно. Родители мои, казалось, благосклонно смотрели на нежность наших отношений. Доселе этот вечер живет в моем воспоминании. Я был счастлив, счастлив совершенно - а много ли таковых минут в бедной жизни человеческой?
 На другой день доложили батюшке, что крестьяне явились на барской двор с повинною. Батюшка вышел к ним на крыльцо. При его появлении мужики стали на колени.
 - Ну что, дураки, - сказал он им, - зачем вы вздумали бунтовать?
 - Виноваты, государь ты наш, - отвечали они в голос.
 - То-то виноваты. Напроказят, да и сами не рады. Прощаю вас для радости, что бог привел мне свидеться с сыном Петром Андреичем. Ну, добро: повинную голову меч не сечет. - Виноваты! Конечно, виноваты. - Бог дал ведро, пора бы сено убрать: а вы, дурачье, целые три дня что делали? Староста! Нарядить поголовно на сенокос; да смотри, рыжая бестия, чтоб у меня к Ильину дню все сено было в копнах. Убирайтесь. Мужики поклонились и пошли на барщину как ни в чем не бывало.
 Рана Швабрина оказалась не смертельна. Его с конвоем отправили в Казань. Я видел из окна, как его уложили в телегу. Взоры наши встретились, он потупил голову, а я поспешно отошел от окна. Я боялся показывать вид, что торжествую над несчастием и унижением недруга.
 Гринев должен был отправиться далее. Я решился за ним последовать, несмотря на мое желание пробыть еще несколько дней посреди моего семейства. Накануне похода я пришел к моим родителям, и по тогдашнему обыкновению поклонился им в ноги, прося их благословения на брак с Марьей Ивановной. Старики меня подняли и в радостных слезах изъявили свое согласие. Я привел к ним Марью Ивановну бледную и трепещущую. - Нас благословили... Что чувствовал я, того не стану описывать. Кто бывал в моем положении, тот и без того меня поймет, - кто не бывал, о том только могу пожалеть и советовать пока еще время не ушло, влюбиться и получить от родителей благословение.
 На другой день полк собрался, Гринев распростился с нашим семейством. Все мы были уверены, что военные действия скоро будут прекращены; через месяц я надеялся быть супругом. Марья Ивановна, прощаясь со мною, поцаловала меня при всех. - Я сел верьхом. Савельич опять за мною последовал - и полк ушел.
 Долго смотрел я издали на сельский дом, опять мною покидаемый. Мрачное предчувствие тревожило меня. Кто-то мне шептал, что не все несчастия для меня миновались. Сердце чуло новую бурю.
 Не стану описывать нашего похода - и окончания Пугачевской войны. Мы проходили через селения, разоренные Пугачевым, и поневоле отбирали у бедных жителей то, что оставлено было им разбойниками.
 Они не знали, кому повиноваться. Правление было всюду прекращено. Помещики укрывались по лесам. - Шайки разбойников злодействовали повсюду. Начальники отдельных отрядов, посланных в погоню за Пугачевым, тогда уже бегущим к Астрахани, самовластно наказывали виноватых и безвинных. - - Состояние всего края, где свирепствовал пожар, было ужасно. Не приведи бог видеть русский бунт - бес"с"мысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка.
 Пугачев бежал преследуемый Ив. Ив. Михельсоном. Вскоре узнали мы о совершенном его разбитии. - Наконец Гринев получил от своего генерала известие о поимке самозванца, а вместе и повеление остановиться. Наконец мне можно было ехать домой. Я был в восторге; но странное чувство омрачало мою радость.
 Примечания (1) в рукописи было: Вдруг странная мысль мелькнула в голове моей: (2) далее в рукописи было: - Ну, Савельич, - сказал я ему, - отдай же мне теперь половину; а остальное возьми себе. Я еду из города на несколько дней.
 - Куда это? - спросил он с изумлением.
 - Куда бы ни было, не твое дело, - отвечал я с нетерпением, - делай что тебе говорят, и не умничай.
 - Батюшка Петр Андре"ич"! - сказал добрый дядька и т. д. (3) далее в рукописи было: Я направил путь к Бердской слободе, пристанищу Пугачева. Прямая дорога занесена была снегом; но по всей степи видны были конские следы, ежедневно обновляемые. Я ехал крупной рысью. Савельич едва мог следовать за мною издали, и кричал мне поминутно: "ёПотише, сударь, ради бога потише. Проклятая клячонка моя не успевает за твоим долгоногим бесом. Куда спешишь? Добро бы на пир, а то под обух, того и гляди..."
 Вскоре засверкали Бердские огни. Я поехал прямо на них.ё "Куда, куда ты? - кричал Савельич, догоняя меня, - это горят огни у разбойников. Объедем их пока нас не увидали. Петр Андре"ич" - батюшка Петр Андре"ич"!.. не погуби! Господи владыко... пропадет мое дитя!"
 Мы подъехали к оврагам, естественным укреплениям слободы. Савельич от меня не отставал, не прерывая жалобных своих молений. Вдруг увидел я прямо перед собой передовой караул. Нас окликали, и человек пять мужиков, вооруженных дубинами, окружили нас. Я объявил им, что еду из Оренбурга к их начальнику. Один из них взялся меня проводить, сел верьхом на башкирскую лошадь и поехал со мною в слободу. Савельич, онемев от изумления, кое как поехал вслед за нами.
 Мы перебрались через овраг и въехали в слободу. Во всех избах горели огни. Шум и крики раздавались везде. На улице я встретил множество народу; но никто в темноте меня не заметил, и не узнал во мне оренбургского офицера. Вожатый привез меня прямо к избе, стоявшей на углу перекрестка. "Вот и дворец" - сказал он, слезая с лошади, - "сейчас о тебе доложу". Он вошел в избу. Савельич меня догнал: я взглянул на него; старик крестился, читая про себя молитву. Я дожидался долго; наконец вожатый воротился и сказал мне: "Ступай, наш батюшка велел тебя впустить".
 Я сошел с лошади, отдал ее держать Савельичу, а сам вошел в избу, или во дворец, как называл ее мужик. Она освещена была двумя сальными свечами и т. д. (4) далее в рукописи следовало: Я отвечал, что имею лично до него дело, и что прошу его принять меня наедине. Пугачев обратился к своим товарищам и велел им выдти. Все послушались кроме двух, которые не тронулись с места. И т. д. (5) далее в рукописи следовало: Не смотря на чувства исключительно меня волновавшие, общество в котором я так нечаянно очутился, сильно развлекало мое воображение, и я на минуту позабыл о причине, приведшей меня в пристанище бунтовщиков. Пугачев мне сам напомнил о том своим вопросом: "От кого и зачем ты ко мне послан?"
 "Я приехал сам от себя", - отвечал я; - "прибегаю к твоему суду. Жалуюсь на одного из твоих людей, и прошу тебя защитить сироту, которую он обижает".
 Глаза у Пугачева засверкали. И т. д. (6) в рукописи следовало: "Добро", - сказал Пугачев. - "Дело твое разберем завтра, а теперь скажи, в каком состоянии ваш город".
 - Слава богу, - отвечал я; - все благополучно. И т. д. (7) в рукописи следовало: Сам в могилу смотришь, а других губишь: офицер к нам волею приехал, а ты уж и вешать его. Разве мало крови на твоей совести?" И т. д. (8) в рукописи следовало: Я вышел вместе с ними. Савельич стоял у ворот, держа наших лошадей. По распоряжению Хлопуши, караульный отвел меня в приказную избу, где меня оставили с Савельичем взаперти. Дядька был в таком изумлении и т. д. (9) к этому месту относится "Пропущенная глава", отброшенная Пушкиным и сохранившаяся только в черновом автографе (10) Глава эта не включена в окончательную редакцию "Капитанской дочки" и сохранилась а черновой рукописи, где названа "Пропущенная глава". В тексте этой главы Гринев называется Буланиным , а Зурин - Гриневым .
 КИРДЖАЛИ
 ПОВЕСТЬ

 Кирджали был родом булгар. Кирджали на турецком языке значит витязь, удалец. Настоящего его имени я не знаю.
 Кирджали своими разбоями наводил ужас на всю Молдавию. Чтоб дать об нем некоторое понятие, расскажу один из его подвигов. Однажды ночью он и арнаут Михайлаки напали вдвоем на булгарское селение. Они зажгли его с двух концов, и стали переходить из хижины в хижину. Кирджали резал, а Михайлаки нес добычу. Оба кричали: Кирджали! Кирджали! Все селение разбежалось.
 Когда Александр Ипсиланти обнародовал возмущение и начал набирать себе войско, Кирджали привел к нему несколько старых своих товарищей. Настоящая цель этерии была им худо известна, но война представляла случай обогатиться на счет турков, а может быть и молдаван, - и это казалось им очевидно.
 Александр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств нужных для роли, за которую взялся так горячо и так неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверенности. После несчастного сражения, где погиб цвет греческого юношества, Иордаки Олимбиоти присоветовал ему удалиться, и сам заступил его место. Ипсиланти ускакал к границам Австрии, и оттуда послал свое проклятие людям, которых называл ослушниками, трусами и негодяями. Эти трусы и негодяи, большею частию, погибли в стенах монастыря Секу или на берегах Прута, отчаянно защищаясь противу неприятеля вдесятеро сильнейшего.
 Кирджали находился в отряде Георгия Кантакузина, о котором можно повторить то же самое, что сказано о Ипсиланти. Накануне сражения под Скулянами, Кантакузин просил у русского начальства позволение вступить в наш карантин. Отряд остался без предводителя; но Кирджали, Сафианос, Кантагони и другие не находили никакой нужды в предводителе.
 Сражение под Скулянами, кажется, никем не описано во всей его трогательной истине. Вообразите себе 700 человек арнаутов, албанцев, греков, булгар и всякого сброду, не имеющих понятия о военном искусстве и отступающих в виду пятнадцати тысяч турецкой конницы. Этот отряд прижался к берегу Прута, и выставил перед собою две маленькие пушечки, найденные в Яссах на дворе господаря, и из которых, бывало, палили во время имянинных обедов. Турки рады были бы действовать картечью, но не смели без позволения русского начальства: картечь непременно перелетела бы на наш берег. Начальник карантина (ныне уже покойник), сорок лет служивший в военной службе, отроду не слыхивал свиста пуль, но тут бог привел услышать. Несколько их прожужжали мимо его ушей. Старичок ужасно рассердился, и разбранил за то маиора Охотского пехотного полка, находившегося при карантине. Маиор, не зная что делать, побежал к реке, за которой гарцовали делибаши, и погрозил им пальцем. Делибаши, увидя это, повернулись и ускакали, а за ними и весь турецкий отряд. Маиор, погрозивший пальцем, назывался Хорчевский. Не знаю, что с ним сделалось.
 На другой день, однако ж, турки атаковали этеристов. Не смея, употреблять ни картечи, ни ядер, они решились, вопреки своему обыкновению, действовать холодным оружием. Сражение было жестоко. Резались атаганами. Со стороны турков замечены были копья, дотоле у них не бывалые; эти копья были русские: некрасовцы сражались в их рядах. Этеристы, с разрешения нашего государя, могли перейти Прут, и скрыться в нашем карантине. Они начали переправляться. Кантагони и Сафьянос остались последние на турецком берегу. Кирджали, раненый накануне, лежал уже в карантине. Сафьянос был убит. Кантагони, человек очень толстый, ранен был копьем в брюхо. Он одной рукою поднял саблю, другою схватился за вражеское копье, всадил его в себя глубже, и таким образом мог достать саблею своего убийцу, с которым вместе и повалился.
 Все было кончено. Турки остались победителями. Молдавия была очищена. Около шестисот арнаутов рассыпались по Бессарабии; не ведая, чем себя прокормить, они все ж были благодарны России за ее покровительство. Они вели жизнь праздную, но не беспутную. Их можно всегда было видеть в кофейнях полутурецкой Бессарабии, с длинными чубуками во рту, прихлебывающих кофейную гущу из маленьких чашечек. Их узорные куртки и красные востроносые туфли начинали уж изнашиваться, но хохлатая скуфейка все же еще надета была на бекрень, а атаганы и пистолеты все еще торчали из-за широких поясов. Никто на них не жаловался. Нельзя было и подумать, чтоб эти мирные бедняки были известнейшие клефты Молдавии, товарищи грозного Кирджали, и чтоб он сам находился между ими.
 Паша, начальствовавший в Яссах, о том узнал, и на основании мирных договоров, потребовал от русского начальства выдачи разбойника.
 Полиция стала доискиваться. Узнали, что Кирджали в самом деле находится в Кишиневе. Его поймали в доме беглого монаха, вечером, когда он ужинал, сидя в потемках с семью товарищами. Кирджали засадили под караул. Он не стал скрывать истины, и признался, что он Кирджали. "Но, - прибавил он, - с тех пор, как я перешел за Прут, я не тронул ни волоса чужого добра, не обидел и последнего цыгана. Для турков, для молдаван, для валахов я конечно разбойник, но для русских я гость. Когда Сафианос, расстреляв всю свою картечь, пришел к нам в карантин, отбирая у раненых для последних зарядов пуговицы, гвозди, цепочки и набалдашники с атаганов, я отдал ему двадцать бешлыков, и остался без денег. Бог видит, что я, Кирджали, жил подаянием! За что же теперь русские выдают меня моим врагам?" После того Кирджали замолчал и спокойно стал ожидать разрешения своей участи.
 Он дожидался не долго. Начальство, не обязанное смотреть на разбойников с их романтической стороны, и убежденное в справедливости требования, повелело отправить Кирджали в Яссы.
 Человек с умом и сердцем, в то время неизвестный молодой чиновник, ныне занимающий важное место, живо описывал мне его отъезд.
 У ворот острога стояла почтовая каруца... (Может быть, вы не знаете, что такое каруца. Это низенькая, плетеная тележка, в которую еще недавно впрягались обыкновенно шесть или восемь клячонок. Молдаван в усах и в бараньей шапке, сидя верхом на одной из них, поминутно кричал и хлопал бичом, и клячонки его бежали рысью довольно крупной. Если одна из них начинала приставать, то он отпрягал ее с ужасными проклятиями, и бросал на дороге, не заботясь об ее участи. На обратном пути он уверен был найти ее на том же месте, спокойно пасущуюся на зеленой степи. Нередко случалось, что путешественник, выехавший из одной станции на осьми лошадях, приезжал на другую на паре. Так было лет пятнадцать тому назад. Ныне в обрусевшей Бессарабии переняли русскую упряжь и русскую телегу.)
 Таковая каруца стояла у ворот острога в 1821 году, в одно из последних чисел сентября месяца. Жидовки, спустя рукава и шлепая туфлями, арнауты в своем оборванном и живописном наряде, стройные молдаванки с черноглазыми ребятами на руках окружали каруцу. Мужчины хранили молчание, женщины с жаром чего-то ожидали.
 Ворота отворились, и несколько полицейских офицеров вышли на улицу; за ними двое солдат вывели скованного Кирджали.
 Он казался лет тридцати. Черты смуглого лица его были правильны и суровы. Он был высокого росту, широкоплеч, и вообще в нем изображалась необыкновенная физическая сила. Пестрая чалма наискось покрывала его голову, широкий пояс обхватывал тонкую поясницу; долиман из толстого синего сукна, широкие складки рубахи, падающие выше колен, и красивые туфли составляли остальной его наряд. Вид его был горд и спокоен.
 Один из чиновников, краснорожий старичок, в полинялом мундире, на котором болтались три пуговицы, прищемил оловянными очками багровую шишку, заменявшую у него нос, развернул бумагу и, гнуся, начал читать на молдавском языке. Время от времени он надменно взглядывал на скованного Кирджали, к которому, повидимому, относилась бумага. Кирджали слушал его со вниманием. Чиновник кончил свое чтение, сложил бумагу, грозно прикрикнул на народ, приказав ему раздаться - и велел подвезти каруцу. Тогда Кирджали обратился к нему, и сказал ему несколько слов на молдавском языке; голос его дрожал, лицо изменилось; он заплакал и повалился в ноги полицейского чиновника, загремев своими цепями. Полицейский чиновник, испугавшись, отскочил; солдаты хотели было приподнять Кирджали, но он встал сам, подобрал свои кандалы, шагнул в каруцу и закричал: Гайда! Жандарм сел подле него, молдаван хлопнул бичом, и каруца покатилась.
 - Что это говорил вам Кирджали? - спросил молодой чиновник у полицейского.
 - Он (видите-с) просил меня, - отвечал, смеясь, полицейский, - чтоб я позаботился о его жене и ребенке, которые живут недалече от Килии в болгарской деревне - он боится, чтоб и они из-за него не пострадали. Народ глупый-с.
 Рассказ молодого чиновника сильно меня тронул. Мне было жаль бедного Кирджали. Долго не знал я ничего об его участи. Несколько лет уже спустя, встретился я с молодым чиновником. Мы разговорились о прошедшем.
 - А что ваш приятель Кирджали? - спросил я, - не знаете ли, что с ним сделалось?
 - Как не знать, - отвечал он, и рассказал мне следующее:
 Кирджали, привезенный в Яссы, представлен был паше, который присудил его быть посажену на кол. Казнь отсрочили до какого-то праздника. Покаместь заключили его в тюрьму.
 Невольника стерегли семеро турок (люди простые и в душе такие же разбойники, как и Кирджали); они уважали его, и с жадностию, общею всему Востоку, слушали его чудные рассказы.
 Между стражами и невольником завелась тесная связь. Однажды Кирджали сказал им: Братья! час мой близок. Никто своей судьбы не избежит. Скоро я с вами расстанусь. Мне хотелось бы вам оставить что-нибудь на память.
 Турки развесили уши.
 - Братья, - продолжал Кирджали, - три года тому назад, как я разбойничал с покойным Михайлаки, мы зарыли в степи недалече от Ясс котел с гальбинами. Видно ни мне, ни ему не владеть этим кладом. Так и быть: возьмите его себе и разделите полюбовно.
 Турки чуть с ума не сошли. Пошли толки, как им будет найти заветное место? Думали, думали и положили, чтобы Кирджали сам их повел.
 Настала ночь. Турки сняли оковы с ног невольника, связали ему руки веревкою, и с ним отправились из города в степь.
 Кирджали их повел, держась одного направления, от одного кургана к другому. Они шли долго. Наконец Кирджали остановился близ широкого камня, отмерил двадцать шагов на полдень, топнул и сказал: здесь.
 Турки распорядились. Четверо вынули свои атаганы и начали копать землю. Трое остались на страже. Кирджали сел на камень, и стал смотреть на их работу.
 - Ну что? скоро ли? - спрашивал он, - дорылись ли?
 - Нет еще, - отвечали турки, и работали так, что пот лил с них градом.
 Кирджали стал оказывать нетерпение.
 - Экой народ, - говорил он. - И землю-то копать порядочно не умеют. Да у меня дело было бы кончено в две минуты. Дети! развяжите мне руки, дайте атаган.
 Турки призадумались, и стали советоваться. - Что же? (решили они) развяжем ему руки, дадим атаган. Что за беда? Он один, нас семеро. - И турки развязали ему руки и дали ему атаган.
 Наконец Кирджали был свободен и вооружен. Что-то должен он был почувствовать!.. Он стал проворно копать, сторожа ему помогали... Вдруг он в одного из них вонзил свой атаган и, оставя булат в его груди, выхватил из-за его пояса два пистолета.
 Остальные шесть, увидя Кирджали вооруженного двумя пистолетами, разбежались.
 Кирджали ныне разбойничает около Ясс. Недавно писал он господарю, требуя от него пяти тысяч левов, и грозясь, в случае неисправности в платеже, зажечь Яссы, и добраться до самого господаря. Пять тысяч левов были ему доставлены.
 Каков Кирджали?
 "МАРЬЯ ШОНИНГ"
 Анна Г."арлин" к Марьи Ш."онинг."
 25 апр. W.
 		 Милая Марья.

 Что с тобою делается? Уж более четырех месяцев не получала я от тебя ни строчки. Здарова ли ты? Кабы [не] всегдашние хлопоты, я бы уж побывала у тебя в гостях; но ты знаешь: 12 миль не шутка. Без меня хозяйство станет; Фриц в нем ничего не смыслит - настоящий ребенок. Уж не вышла ли ты за муж? Нет, верно ты б обо мне вспомнила - и порадовала свою подругу вестию о своем счастии. В последнем письме ты писала, что твой бедный отец все еще хворает; надеюсь, что весна ему помогла и что теперь ему легче. - О себе скажу, что я, слава богу, здарова и счастлива. Работа идет по маленьку, но я все еще не умею ни запрашивать, ни торговаться. А надобно будет выучиться. Фриц также довольно здоров, но с некоторых пор деревянная нога начинает его беспокоить. - Он мало ходит, а в ненастное время крехтит да охает. Впрочем, он попрежнему весел; попрежнему любит выпить стакан вина, и все еще не досказал мне историю о своих походах. Дети ростут и хорошеют. Франк становится молодец. Вообрази, милая Марья, что уж он бегает за девочками, - каков? - а ему нет еще и трех лет А какой забияка! Фриц не может им налюбоваться, и ужасно его балует; вместо того, чтоб ребенка унимать, он еще его подстрекает, и радуется всем его проказам. Мина гораздо степеннее; правда - она годом старше. - Я начала уж учить ее азбуке. Она очень понятлива и кажется будет хороша собою. Но что в красоте? была бы добра и разумна, - тогда верно будет и счастлива.
 P. S. Посылаю тебе в гостинец касынку; обнови ее, милая М."арья", в будущее воскресение, когда пойдешь в церковь. Это подарок Фрица; но красный цвет идет более к твоим черным волосам, нежели к моим светлорусым. Мужчины этого не понимают. Им все равно что голубое, что красное. Прости, милая Марья, я с тобою заболталась. - Отвечай же мне поскорее. Батюшке засвидетельствуй мое искреннее почтение. Напиши мне, каково его здоровье. - Век не забуду, что я провела три года под его кровлею, и что он обходился со мною, бедной сироткою, не как с наемной служанкою - а как с дочерью. Мать нашего пастора советует ему употреблять вместо чаю красный бедринец, цветок очень обыкновенный, - я отыскала и латинское его название, - всякой аптекарь тебе укажет его. -
 Марья Ш."онинг" к Анне Г."арлин."
 	 28 апреля

 Я получила письмо твое в прошлую пятницу, (прочла только сегодня). Бедный отец мой скончался в тот самый день, в шесть часов поутру - вчера были похороны.
 Я никак не воображала, чтобы смерть была так близка. Во все последнее время ему было гораздо легче - и г. Кельц имел надежду на совершенное его выздоровление. В понедельник он даже гулял по нашему садику, и дошел до колодезя не задохнувшись. Возвратясь в комнату, он почувствовал легкой озноб, я уложила его и побежала к г. Кельцу - его не было дома. Возвратясь к отцу, я нашла его в усыплении - я подумала, что сон успокоит его совершенно. - Г. Кельц пришел вечером. - Он осмотрел больного и был недоволен его состоянием. Он прописал ему новое лекарство. Ночью отец проснулся и просил есть - я дала ему супу; он хлебнул одну ложку и более не захотел. Он опять впал в усыпление. - На другой день с ним сделались спазмы. - Г. Кельц от него не отходил. К вечеру боль унялась - но им овладело такое беспокойство, что он пяти минут сряду не мог лежать в одном положении- я должна была поворачивать его с боку на бок.... Перед утром он утих - - и часа два лежал в усыплении. - Г. Кельц вышел, сказав мне, что воротится часа через два. - Вдруг - отец мой приподнялся и позвал меня. - Я к нему подошла и спросила, что ему надобно. Он сказал мне: "Марья, что так темно? - открой ставни". - Я испугалась; и сказала ему: "Батюшка! разве вы не видите... ставни открыты". - Он стал искать около себя, схватил меня за руку и сказал: "Марья! Марья, мне очень дурно - я умираю... дай, благословлю тебя - поскорее". - Я бросилась на колени, и положила его руку себе на голову. - - Он сказал: "Господь, награди ее; - господь, тебе ее поручаю". - - Он замолк - рука вдруг отяжелела. Я подумала, что он опять заснул, и несколько минут не смела шевельнуться. Вдруг вошел г. Кельц, снял с моей головы руку его - и сказал мне: "Теперь оставьте его, подите в свою комнату". - Я взглянула: отец лежал бледный и недвижный. - Все было кончено.
 Добрый г. Кельц целые два дня не выходил из нашего дома и все распорядил, потому что я была не в силах. - В последние дни я одна ходила за больным, некому было меня сменить. Часто я вспоминала о тебе и горько сожалела, что тебя с нами не было...
 Вчера я встала с постели и пошла было за гробом; но мне стало вдруг дурно. Я стала на колена, чтобы издали с ним прости"ться." Фрау Ротберх сказала: какая комедиянтка! Вообрази, милая Анна, что слова эти возвратили мне силу. Я пошла за гробом удивительно легко. В церкве, мне казалось, было чрезвычайно светло, и все кругом меня шаталось. Я не плакала. Мне было душно, и мне все хотелось смеяться.
 Его снесли на кладбище, что за церковью св. Якова, и при мне опустили в могилу. Мне вдруг захотелось тогда ее разрыть, потому что я с ним не совсем простилась. Но многие еще гуляли по кладбищу, и я боялась, чтоб фрау Ротберх не сказала опять: какая комедьянка.
 Какая жестокость не позволять дочери проститься с мертвым отцом, как ей вздумается.-
 Возвратясь домой, я нашла чужих людей, которые сказали мне, что надобно запечатать все имение - и бумаги покойного отца. Они оставили мне мою комнатку, только вынесли из нее все, кроме кровати и одного стула. - Завтра воскресение. - Я не обновлю твоей косынк"и", но очень тебя за нее благодарю. Кланяюсь твоему мужу, Франка и "Ми"ни цалую. Прощай. Пишу стоя у окошка, а чернильницу заняла у соседей.
 Марья Ш."онинг" к Анне Г."арлин."
 		 Милая Анна.

 Вчера пришел ко мне чиновник и объявил, что все имение покойного отца моего должно продаваться с публичного торгу, в пользу городовой казны, за то, что он был обложен не по состоянию, и что по описи имения оказался он гораздо богаче, нежели думали. Я тут ничего не понимаю. В последнее время мы очень много тратили на лекарство. У меня всего на расход осталось 23 талера, - я показала их чиновникам, которые однако ж сказали, чтоб я деньги эти взяла себе, - потому что закон их не требует. -
 Дом наш будет продаваться на будущей недели; и я не знаю куда мне деться. - Я ходила к г. бургмейстеру, - он принял меня хорошо, но на мои просьбы отвечал, что он ничего не может для меня сделать. Не знаю, куда мне определиться. Если нужна тебе служанка, то напиши мне; ты знаешь, что я могу тебе помогать в хозяйстве и в рукоделии, а сверх того буду смотреть за детьми, и за Фр"ице"м, если он занеможет. - За больными ходить я научилась. Пожалуйста, напиши, нужна ли я тебе. И не совестись. Я уверена, что отношения наши от того "ни" мало не переменятся и что ты будешь для меня все та же добрая и снисходительная подруга.

 Домик старого Шонинга полон был народу. Толпа теснилась около стола, за которым председательствовал оценщик. Он кричал: "Байковый камзол с медными пуговицами... ** "талеров". Раз, - два... - Никто более - Байковый камзол ** "талеров" - три". Камзол перешел в руки нового своего владельца.
 Покупщики осматривали с хулой и любопытством вещи выставленные на торг. Фрау Ротберх рассматривала черное белье, не вымытое после смерти Шонинга; она теребила его, отряхивала, повторяя: дрянь, ветошь, лохмотья, - и надбавляла по грошам. Трактирщик Гирц купил две серебряные ложки, пол-дюжину салфеток и две фарфоровые чашки. Кровать, на которой умер Шонинг, куплена была Каролиной Шмидт, девушкой сильно нарумяненной, виду скромного и смиренного.
 Марья, бледная как тень, стояла тут же, безмолвно смотря на расхищение бедного своего имущества. Она держала в руке ** талеров, готовясь купить что-нибудь, и не имела духа перебивать добычу у покупщиков. - - Народ выходил, унося приобретенное. Оставались непроданными два портретика в рамах, замаранных мухами и некогда вызолоченных. На одном изображен был Шонинг молодым человеком в красном кафтане. - На другом Христина, жена его, с собачкою на руках. Оба портрета были нарисованы резко и ярко. - Гирц хотел купить и их, чтобы повесить в угольной комнате своего трахтира, потому что стены были слишком голы. Портреты оценены были в ** "талеров". Гирц вынул кошелек. В это время Марья превозмогла свою робость и дрожащим голосом надбавила цену. Гирц бросил на нее презрительный взгляд, и начал торговаться. - Мало по малу цена возросла до **. Марья дала наконец **. Гирц отступился; и портреты остались за нею. Она отдала деньги, остальные спрятала в карман, взяла портреты и вышла из дому, недождавшись конца аукциону.
 Когда Марья вышла на улицу с портретом в каждой руке, она остановилась в недоумении: куда ей было идти?....
 Молодой человек в золотых очках, подошел к ней и очень вежливо вызвался отнести портреты, куда ей будет угодно...
 - Я очень вам благодарна... я, право, не знаю. - И Марья думала, куда бы ей отнести портреты, покаместь она сама без места. -
 Молодой человек подождал несколько секунд, и пошел своею дорогою, - а Марья решилась отнести портреты к лекарю Кельцу.
 "НА УГЛУ МАЛЕНЬКОЙ ПЛОЩАДИ..."

	ГЛАВА I.
 Votre coeur est l'йроnge imbibйе de fiel et de vinaigre. 	 Correspondance inйdite

 На углу маленькой площади, перед деревянным домиком, стояла карета, явление редкое в сей отдаленной части города. Кучер спал лежа на козлах, а форейтор играл в снежки с дворовыми мальчишками.
 В комнате, убранной со вкусом и роскошью, на диване, обложенная подушками, одетая с большой изысканностию, лежала бледная дама, уж не молодая, но еще прекрасная. Перед камином сидел молодой человек лет 26, перебирающий листы английского романа.
 Бледная дама не спускала с него своих черных и впалых глаз, окруженных болезненной синевою. Начало смеркаться, камин гаснул; молодой человек продолжал свое чтение. Наконец она сказала: Что с тобою сделалось, Валериан? ты сегодня сердит. - Сердит, - отвечал он, не подымая глаз с своей книги. - На кого? - На князя Горецкого. У него сегодня бал, и я не зван. - А тебе очень хотелось быть на его бале? - Ни мало. Чорт его побери с его балом. Но если зовет он весь город, то должен звать и меня. - Который это Горецкой? Не князь ли Яков? - Совсем нет. Князь Яков давно умер. Это брат его, князь Григорий, известная скотина. - На ком он женат? - На дочери того певчего... как бишь его? - Я так давно не выезжала, что совсем раззнакомилась с вашим [высшим обществом]. Так ты очень дорожишь вниманием князя Григория, известного мерзавца, и благосклонностию жены его, дочери "певчего"? - И конечно, с жаром отвечал молодой человек, бросая книгу на стол. - Я человек светской и не хочу быть в пренебрежении у светских Аристократов. Мне дела нет ни до их родословной, ни до их нравственности. - Кого ты называешь у нас Аристократами? - Тех, которым протягива"ет" руку графин"я" Фуфлыгин"а". - А кто такая гр."афиня" Фуфлыгина? - Наглая дура. - И пренебрежение людей, которых ты презираешь, может до такой степени тебя расстр"оивать"! сказала дама, после некоторого молчания. Признайся, тут есть и иная причина. - Так: опять подозрения! опять ревность! Это, ей-богу, несносно. С этим словом он встал и взял шляпу. - Ты уж едешь, сказала дама с беспокойством. Ты не хочешь здесь отобедать? - Нет, я дал слово. - Обедай со мною, продолжала она ласковым и робким голосом. Я велел"а" взять шампанского. - Это зачем? разве я московский банкомет? разве я без шампанского обойтиться не могу? - Но в последний раз ты нашел, что вино у меня дурно, ты сердился, что женщины в этом не знают толку. На тебя не угодишь. - Не прошу и угождать. 	Она не отвечала ничего. Молодой человек тотчас раскаялся в грубости сих последних слов. Он к ней подошел, взял ее за руку и сказал с нежностию: Зинаида, прости меня: я сегодня сам не свой; сержусь на всех и за все. В эти минуты надобно мне сидеть дома... Прости меня; не сердись. - Я не сержусь, Валериан: но мне больно видеть, что с некоторого времени ты совсем переменился. Ты приезжаешь ко мне как по обязанности, не по сердечному внушению. Тебе скучно со мною. Ты молчишь, не знаешь чем заняться, перевертываешь книги, придираешься ко мне, чтоб со мною побраниться и уехать.... Я не упрекаю тебя: сердце наше не в нашей воле, но я.... 	Валериан уже ее не слушал. Он натягивал давно надетую перчатку и нетерпеливо поглядывал на улицу. Она замолчала с видом стесненной досады. Он пожал ее руку, сказал несколько незначущих слов и выбежал из комнаты, как резвый школьник выбегает из класса. Зинаида подошла к окошку; смотрела, как подали ему карету, как он сел и уехал. Долго стояла она на том же месте, опершись горячим лбом о оледенелое стекло. - Наконец она сказала в слух: нет, он меня не любит, позвонила, велела зажечь лампу и села за письменный столик.
 "ГЛАВА II."

 Vous йсrivez vos lettres de 4 pages plus vite que je ne puis les lire.

 ** скоро удостоверился в неверности своей жены. Это чрезвычайно его расстроило. Он не знал на что решиться: притвориться ничего не примечающим, казалось ему глупым; смеяться над несчастием столь обыкновенн"ым" - презрительн"ым"; сердиться не на шутку - слишком шумным; жаловаться с видом глубоко оскорбленного чувства - слишком смешным. К счастию жена его явилась ему на помощь.
 Полюбив Волод"ского", она почувствовала отвращение от своего мужа, сродное однем женщинам и понятное только им. - Однажды вошла она к нему в кабинет, заперла за собой дверь и объявила, что она любит Вол"одского", что не хочет обманывать мужа и втайне его бесчестить - и что она решилась развестись. ** [был] встревожен таким чистосердечием "и" стремительностию. Она не дала ему времени опомниться, в тот же день переехала с А."нглийской" наб."ережной" в Коломну и в короткой записочке уведомила обо всем В**"олодского", [не] ожидавшего ничего тому подобного...
 Он был в отчаянии. Никогда не думал он связать себя такими узами. Он не любил скуки, боялся всяк"их" обязанностей, и выше всего ценил свою себялюбивую независимость. Но все было кончено. Зинаида оставалась на его руках. Он притворился благодарным и приготовился на хлопоты любовной связи, как на занятие должностное или как на скучную обязанность поверять ежемесячные счеты своего дворецкого...
 ПИКОВАЯ ДАМА

 I.
 	 А в ненастные дни 	 Собирались они 	 Часто; 	 Гнули - бог их прости! - 	 От пятидесяти 	 На сто, 	 И выигрывали, 	 И отписывали 	 Мелом, 	 Так, в ненастные дни, 	 Занимались они 	 Делом.

 Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова. Долгая зимняя ночь прошла незаметно; сели ужинать в пятом часу утра. Те, которые остались в выигрыше, ели с большим апетитом; прочие, в рассеянности, сидели перед пустыми своими приборами. Но шампанское явилось, разговор оживился, и все приняли в нем участие.
 - Что ты сделал, Сурин? - спросил хозяин.
 - Проиграл, по обыкновению. Надобно признаться, что я несчастлив: играю мирандолем, никогда не горячусь, ничем меня с толку не собьешь, а все проигрываюсь!
 - И ты ни разу не соблазнился? ни разу не поставил на руте?.. Твердость твоя для меня удивительна.
 - А каков Германн! - сказал один из гостей, указывая на молодого инженера: - отроду не брал он карты в руки, отроду не загнул ни одного пароли, а до пяти часов сидит с нами, и смотрит на нашу игру!
 - Игра занимает меня сильно, - сказал Германн: - но я не в состоянии жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее.
 - Германн немец: он расчетлив, вот и все! - заметил Томский. - А если кто для меня не понятен, так это моя бабушка, графиня Анна Федотовна.
 - Как? что? - закричали гости.
 - Не могу постигнуть, - продолжал Томский: - каким образом бабушка моя не понтирует!
 - Да что ж тут удивительного, - сказал Нарумов, - что осьмидесятилетняя старуха не понтирует?
 - Так вы ничего про нее не знаете?
 - Нет! право, ничего!
 - О, так послушайте:
 Надобно знать, что бабушка моя, лет шестьдесят тому назад, ездила в Париж и была там в большой моде. Народ бегал за нею, чтоб увидеть la Vйnus moscovite; Ришелье за нею волочился, и бабушка уверяет, что он чуть было не застрелился от ее жестокости.
 В то время дамы играли в фараон. Однажды при дворе она проиграла на слово герцогу Орлеанскому что-то очень много. Приехав домой, бабушка, отлепливая мушки с лица и отвязывая фижмы, объявила дедушке о своем проигрыше, и приказала заплатить.
 Покойный дедушка, сколько я помню, был род бабушкина дворецкого. Он ее боялся, как огня; однако, услышав о таком ужасном проигрыше, он вышел из себя, принес счеты, доказал ей, что в полгода они издержали полмиллиона, что под Парижем нет у них ни подмосковной, ни саратовской деревни, и начисто отказался от платежа. Бабушка дала ему пощечину, и легла спать одна, в знак своей немилости.
 На другой день она велела позвать мужа, надеясь, что домашнее наказание над ним подействовало, но нашла его непоколебимым. В первый раз в жизни она дошла с ним до рассуждений и объяснений; думала усовестить его, снисходительно доказывая, что долг долгу розь, и что есть разница между принцем и каретником. - Куда! дедушка бунтовал. Нет, да и только! Бабушка не знала, что делать.
 С нею был коротко знаком человек очень замечательный. Вы слышали о графе СенЖермене, о котором рассказывают так много чудесного. Вы знаете, что он выдавал себя за вечного жида, за изобретателя жизненного эликсира и философского камня, и прочая. Над ним смеялись, как над шарлатаном, а Казанова в своих Записках говорит, что он был шпион, впрочем Сен-Жермен, не смотря на свою таинственность, имел очень почтенную наружность, и был в обществе человек очень любезный. Бабушка до сих пор любит его без памяти, и сердится, если говорят об нем с неуважением. Бабушка знала, что Сен-Жермен мог располагать большими деньгами. Она решилась к нему прибегнуть. Написала ему записку, и просила немедленно к ней приехать.
 Старый чудак явился тотчас, и застал в ужасном горе. Она описала ему самыми черными красками варварство мужа, и сказала наконец, что всю свою надежду полагает на его дружбу и любезность.
 Сен-Жермен задумался. - "Я могу вам услужить этой суммою", сказал он, "но знаю, что вы не будете спокойны, пока со мною не расплатитесь, а я бы не желал вводить вас в новые хлопоты. Есть другое средство: вы можете отыграться".
 "Но, любезный граф", отвечала бабушка, "я говорю вам, что у нас денег вовсе нет". - "Деньги тут не нужны", возразил Сен-Жермен: "извольте меня выслушать". Тут он открыл ей тайну, за которую всякой из нас дорого бы дал...
 Молодые игроки удвоили внимание. Томский закурил трубку, затянулся, и продолжал.
 В тот же самый вечер бабушка явилась в Версали, au jeu de la Reine. Герцог Орлеанский метал; бабушка слегка извинилась, что не привезла своего долга, в оправдание сплела маленькую историю, и стала против него понтировать. Она выбрала три карты, поставила их одну за другою: все три выиграли ей соника, и бабушка отыгралась совершенно.
 - Случай! - сказал один из гостей.
 - Сказка! - заметил Германн.
 - Может статься, порошковые карты? - подхватил третий.
 - Не думаю, - отвечал важно Томский.
 - Как! - сказал Нарумов: - у тебя есть бабушка, которая угадывает три карты сряду, а ты до сих пор не перенял у ней ее кабалистики?
 - Да, чорта с два! - отвечал Томский: - у ней было четверо сыновей, в том числе и мой отец: все четыре отчаянные игроки, и ни одному не открыла она своей тайны; хоть это было бы не худо для них, и даже для меня. Но вот что мне рассказывал дядя, граф Иван Ильич, и в чем он меня уверял честью. Покойный Чаплицкий, тот самый, который умер в нищете, промотав миллионы, однажды в молодости своей проиграл - помнится Зоричу, - Около трех сот тысяч. Он был в отчаянии. Бабушка, которая всегда была строга к шалостям молодых людей, как-то сжалилась над Чаплицким. Она дала ему три карты, с тем, чтобы он поставил их одну за другою, и взяла с него честное слово впредь уже никогда не играть. Чаплицкий явился к своему победителю: они сели играть. Чаплицкий поставил на первую карту пятьдесят тысяч, и выиграл соника; загнул пароли, пароли-пе, - отыгрался, и остался еще в выигрыше...
 Однако, пора спать: уже без четверти шесть.
 В самом деле, уже рассветало: молодые люди допили свои рюмки, и разъехались.

 II.
 	 - Il parаоt que monsieur est dйсidймеnt pour les suivantes. 	 - Que voulez-vous, madame? Elles sont plus frаосhes. 							 Светский разговор.

 Старая графиня *** сидела в своей уборной перед зеркалом. Три девушки окружали ее. Одна держала банку румян, другая коробку со шпильками, третья высокий чепец с лентами огненного цвета. Графиня не имела ни малейшего притязания на красоту давно увядшую, но сохраняла все привычки своей молодости, строго следовала модам семидесятых годов, и одевалась так же долго, так же старательно, как и шестьдесят лет тому назад. У окошка сидела за пяльцами барышня, ее воспитанница.
 - Здравствуйте, grand'maman, - сказал, вошедши, молодой офицер. - Bon jour, mademoiselle Lise. Grand'maman, я к вам с просьбою.
 - Что такое, Paul?
 - Позвольте вам представить одного из моих приятелей, и привезти его к вам в пятницу на бал.
 - Привези мне его прямо на бал, и тут мне его и представишь. Был ты вчерась у ***?
 - Как же! очень было весело; танцовали до пяти часов. Как хороша была Елецкая!
 - И, мой милый! Что в ней хорошего? Такова ли была ее бабушка, княгиня Дарья Петровна?.. Кстати: я чай она уж очень постарела, княгиня Дарья Петровна?
 - Как, постарела? - отвечал рассеянно Томский: - она лет семь как умерла.
 Барышня подняла голову, и сделала знак молодому человеку. Он вспомнил, что от старой графини таили смерть ее ровесниц, и закусил себе губу. Но графиня услышала весть, для нее новую, с большим равнодушием.
 - Умерла! - сказала она: - а я и не знала! Мы вместе были пожалованы во фрейлины, и когда мы представились, то государыня...
 И графиня в сотый раз рассказала внуку свой анекдот.
 - Ну, Paul, - сказала она потом: - теперь помоги мне встать. Лизанька, где моя табакерка?
 И графиня со своими девушками пошла за ширмами оканчивать свой туалет. Томский остался с барышнею.
 - Кого это вы хотите представить? - тихо спросила Лизавета Ивановна.
 - Нарумова. Вы его знаете?
 - Нет! Он военный, или статский?
 - Военный.
 - Инженер?
 - Нет! кавалерист. А почему вы думали, что он инженер?
 Барышня засмеялась, и не отвечала ни слова.
 - Paul! - закричала графиня из-за ширмов: - пришли мне какой-нибудь новый роман, только, пожалуйста, не из нынешних.
 - Как это, grand'maman?
 - То есть, такой роман, где бы герой не давил ни отца, ни матери, и где бы не было утопленных тел. Я ужасно боюсь утопленников!
 - Таких романов нынче нет. Не хотите ли разве русских?
 - А разве есть русские романы?.. Пришли, батюшка, пожалуйста пришли!
 - Простите, grand'maman: я спешу... Простите, Лизавета Ивановна! Почему же вы думали, что Нарумов инженер?
 И Томский вышел из уборной.
 Лизавета Ивановна осталась одна: она оставила работу и стала глядеть в окно. Вскоре на одной стороне улицы из-за угольного дома показался молодой офицер. Румянец покрыл ее щеки: она принялась опять за работу, и наклонила голову над самой канвою. В это время вошла графиня, совсем одетая.
 - Прикажи, Лизанька, - сказала она, - карету закладывать, и поедем прогуляться.
 Лизанька встала из-за пяльцев и стала убирать свою работу.
 - Что ты, мать моя! глуха, что ли! - закричала графиня. - Вели скорей закладывать карету.
 - Сейчас! - отвечала тихо барышня, и побежала в переднюю.
 Слуга вошел, и подал графине книги от князя Павла Александровича.
 - Хорошо! Благодарить, - сказала графиня. - Лизанька, Лизанька! да куда ж ты бежишь?
 - Одеваться.
 - Успеешь, матушка. Сиди здесь. Раскрой-ка первый том; читай вслух...
 Барышня взяла книгу, и прочла несколько строк.
 - Громче! - сказала графиня. - Что с тобою, мать моя? с голосу спала, что ли?.. Погоди: подвинь мне скамеечку, ближе... ну! -
 Лизавета Ивановна прочла еще две страницы. Графиня зевнула.
 - Брось эту книгу, - сказала она: - что за вздор! Отошли это князю Павлу, и вели благодарить... Да что ж карета?
 - Карета готова, - сказала Лизавета Ивановна, взглянув на улицу.
 - Что ж ты не одета? - сказала графиня: - всегда надобно тебя ждать! Это, матушка, несносно.
 Лиза побежала в свою комнату. Не прошло двух минут, графиня начала звонить изо всей мочи. Три девушки вбежали в одну дверь, а камердинер в другую.
 - Что это вас не докличешься? - сказала им графиня. - Сказать Лизавете Ивановне, что я ее жду.
 Лизавета Ивановна вошла в капоте и в шляпке.
 - Наконец, мать моя! - сказала графиня. - Что за наряды! Зачем это?. . кого прельщать?.. А какова погода? - кажется, ветер.
 - Никак нет-с, ваше сиятельство! очень тихо-с! - отвечал камердинер.
 - Вы всегда говорите наобум! Отворите форточку. Так и есть: ветер! и прехолодный! Отложить карету! Лизанька, мы не поедем нечего было наряжаться.
 - И вот моя жизнь! - подумала Лизавета Ивановна.
 В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи? Графиня ***, конечно, не имела злой души; но была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему. Она участвовала во всех суетностях большого света, таскалась на балы, где сидела в углу, разрумяненная и одетая по старинной моде, как уродливое и необходимое украшение бальной залы; к ней с низкими поклонами подходили приезжающие гости, как по установленному обряду, и потом уже никто ею не занимался. У себя принимала она весь город, наблюдая строгий этикет и не узнавая никого в лицо. Многочисленная челядь ее, разжирев и поседев в ее передней и девичьей, делала, что хотела, наперерыв обкрадывая умирающую старуху. Лизавета Ивановна была домашней мученицею. Она разливала чай, и получала выговоры за лишний расход сахара; она вслух читала романы, и виновата была во всех ошибках автора; она сопровождала графиню в ее прогулках, и отвечала за погоду и за мостовую. Ей было назначено жалованье, которое никогда не доплачивали; а между тем требовали от нее, чтоб она одета была, как и все, то есть как очень немногие. В свете играла она самую жалкую роль. Все ее знали, и никто не замечал; на балах она танцовала только тогда, как не доставало vis-аvis,
 и дамы брали ее под руку всякой раз, как им нужно было идти в уборную поправить что-нибудь в своем наряде. Она была самолюбива, живо чувствовала свое положение, и глядела кругом себя, - с нетерпением ожидая избавителя; но молодые люди, расчетливые в ветреном своем тщеславии, не удостоивали ее внимания, хотя Лизавета Ивановна была сто раз милее наглых и холодных невест, около которых они увивались. Сколько раз, оставя тихонько скучную и пышную гостиную, она уходила плакать в бедной своей комнате, где стояли ширмы, оклеенные обоями, комод, зеркальце и крашена я кровать, и где сальная свеча темно горела в медном шандале!
 Однажды, - это случилось два дня после вечера, описанного в начале этой повести, и за неделю перед той сценой, на которой мы остановились, - однажды Лизавета Ивановна, сидя под окошком за пяльцами, нечаянно взглянула на улицу, и увидела молодого инженера, стоящего неподвижно и устремившего глаза к ее окошку. Она опустила голову и снова занялась работой; через пять минут взглянула опять, - молодой офицер стоял на том же месте. Не имея привычки кокетничать с прохожими офицерами, она перестала глядеть на улицу, и шила около двух часов, не приподнимая головы. Подали обедать. Она встала, начала убирать свои пяльцы, и, взглянув нечаянно на улицу, опять увидела офицера. Это показалось ей довольно странным. После обеда она подошла к окошку с чувством некоторого беспокойства, но уже офицера не было, - и она про него забыла...
 Дня через два, выходя с графиней садиться в карету, она опять его увидела. Он стоял у самого подъезда, закрыв лицо бобровым воротником: черные глаза его сверкали из-под шляпы. Лизавета Ивановна испугалась, сама не зная чего, и села в карету с трепетом неизъяснимым.
 Возвратясь домой, она подбежала к окошку, - офицер стоял на прежнем месте, устремив на нее глаза: она отошла, мучась любопытством и волнуемая чувством, для нее совершенно новым.
 С того времени не проходило дня, чтоб молодой человек, в известный час, не являлся под окнами их дома. Между им и ею учредились неусловленные сношения. Сидя на своем месте за работой, она чувствовала его приближение, - подымала голову, смотрела на него с каждым днем долее и долее. Молодой человек, казалось, был за то ей благодарен: она видела острым взором молодости, как быстрый румянец покрывал его бледные щеки всякой раз, когда взоры их встречались. Через неделю она ему улыбнулась...
 Когда Томский спросил позволения представить графине своего приятеля, сердце бедной девушки забилось. Но узнав, что Нарумов не инженер, а конногвардеец, она сожалела, что нескромным вопросом высказала свою тайну ветреному Томскому.
 Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти. Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости. Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки, ибо расчитал, что его состояние не позволяло ему (как сказывал он) жертвовать необходимым в надежде приобрести излишнее, - а между тем, целые ночи просиживал за карточными столами, и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры.
 Анекдот о трех картах сильно подействовал на его воображение, и целую ночь не выходил из его головы. - Что, если, думал он на другой день вечером, бродя по Петербургу: что, если старая графиня откроет мне свою тайну! - или назначит мне эти три верные карты! Почему ж не попробовать своего счастия?.. Представиться ей, подбиться в ее милость, - пожалуй, сделаться ее любовником, - но на это все требуется время - а ей восемьдесят семь лет, - она может умереть через неделю, - через два дня!.. Да и самый анекдот?.. Можно ли ему верить?.. Нет! расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал, и доставит мне покой и независимость! -
 Рассуждая таким образом, очутился он в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры. Улица была заставлена экипажами, кареты одна за другою катились к освещенному подъезду. Из карет поминутно вытягивались то стройная нога молодой красавицы, то гремучая ботфорта, то полосатый чулок и дипломатический башмак. Шубы и плащи мелькали мимо величавого швейцара. Германн остановился.
 - Чей это дом? - спросил он у углового будочника.
 - Графини ***, - отвечал будочник.
 Германн затрепетал. Удивительный анекдот снова представился его воображению. Он стал ходить около дома, думая об его хозяйке и о чудной ее способности. Поздно воротился он в смиренный свой уголок; долго не мог заснуть, и, когда сон им овладел, ему пригрезились карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев. Он ставил карту за картой, гнул углы решительно, выигрывал беспрестанно, и загребал к себе золото, и клал ассигнации в карман. Проснувшись уже поздно, он вздохнул о потере своего фантастического богатства, пошел опять бродить по городу, и опять очутился перед домом графини ***. Неведомая сила, казалось, привлекала его к нему. Он остановился, и стал смотреть на окна. В одном увидел он черноволосую головку, наклоненную, вероятно, над книгой или над работой. Головка приподнялась. Германн увидел свежее личико и черные глаза. Эта минута решила его участь.

 III.
 	 Vous m'йсrivez, mon ange, des lettres de quatre pages 	 plus vite que je ne puis les lire. 					 Переписка.

 Только Лизавета Ивановна успела снять капот и шляпу, как уже графиня послала за нею, и велела опять подавать карету. Они пошли садиться. В то самое время, как два лакея приподняли старуху и просунули в дверцы, Лизавета Ивановна у самого колеса увидела своего инженера; он схватил ее руку; она не могла опомниться от испугу, молодой человек исчез: письмо осталось в ее руке. Она спрятала его за перчатку, и во всю дорогу ничего не слыхала и не видала. Графиня имела обыкновение поминутно делать в карете вопросы: кто это с нами встретился? - как зовут этот мост? - что там написано на вывеске? Лизавета Ивановна на сей раз отвечала наобум и не в попад, и рассердила графиню.
 - Что с тобою сделалось, мать моя! Столбняк ли на тебя нашел, что ли? Ты меня или не слышишь или не понимаешь?.. Слава богу, я не картавлю, и из ума еще не выжила!
 Лизавета Ивановна ее не слушала. Возвратясь домой, она побежала в свою комнату, вынула из-за перчатки письмо: оно было незапечатано. Лизавета Ивановна его прочитала. Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово-в-слово взято из немецкого романа. Но Лизавета Ивановна понемецки не умела и была очень им довольна.
 Однако принятое ею письмо беспокоило ее чрезвычайно. Впервые входила она в тайные, тесные сношения с молодым мужчиною. Его дерзость ужасала ее. Она упрекала себя в неосторожном поведении, и не знала, что делать: перестать ли сидеть у окошка, и невниманием охладить в молодом офицере охоту к дальнейшим преследованиям? - отослать ли ему письмо? - отвечать ли холодно и решительно? Ей не с кем было посоветоваться, у ней не было ни подруги, ни наставницы. Лизавета Ивановна решилась отвечать.
 Она села за письменный столик, взяла перо, бумагу, - и задумалась. Несколько раз начинала она свое письмо, - и рвала его: то выражения казались ей слишком снисходительными, то слишком жестокими. Наконец ей удалось написать несколько строк, которыми она осталась довольна. "Я уверена", писала она, "что вы имеете честные намерения, и что вы не хотели оскорбить меня необдуманным поступком; но знакомство наше не должно бы начаться таким образом. Возвращаю вам письмо ваше, и надеюсь, что не буду впредь иметь причины жаловаться на незаслуженное неуважение".
 На другой день, увидя идущего Германна, Лизавета Ивановна встала из-за пяльцев, вышла в залу, отворила форточку, и бросила письмо на улицу, надеясь на проворство молодого офицера. Германн подбежал, поднял его, и вошел в кандитерскую лавку. Сорвав печать, он нашел свое письмо, и ответ Лизаветы Ивановны. Он того и ожидал, и возвратился домой, очень занятый своей интригою.
 Три дня после того, Лизавете Ивановне молоденькая, быстроглазая мамзель принесла записочку из модной лавки. Лизавета Ивановна открыла ее с беспокойством, предвидя денежные требования, и вдруг узнала руку Германна.
 - Вы, душенька, ошиблись, - сказала она: - эта записка не ко мне.
 - Нет, точно к вам! - отвечала смелая девушка, не скрывая лукавой улыбки. - Извольте прочитать!
 Лизавета Ивановна пробежала записку. Германн требовал свидания.
 - Не может быть! - сказала Лизавета Ивановна, испугавшись и поспешности требований, и способу, им употребленному. - Это писано верно не ко мне! - И разорвала письмо в мелкие кусочки.
 - Коли письмо не к вам, зачем же вы его разорвали? - сказала мамзель: - я бы возвратила его тому, кто его послал.
 - Пожалуйста, душенька! - сказала Лизавета Ивановна, вспыхнув от ее замечания: - вперед ко мне записок не носите. А тому, кто вас послал, скажите, что ему должно быть стыдно...
 Но Германн не унялся. Лизавета Ивановна каждый день получала от него письма, то тем, то другим образом. Они уже не были переведены с немецкого. Германн их писал, вдохновенный страстию, и говорил языком, ему свойственным: в них выражались и непреклонность его желаний, и беспорядок необузданного воображения. Лизавета Ивановна уже не думала их отсылать: она упивалась ими; стала на них отвечать, - и ее записки час от часу становились длиннее и нежнее. Наконец, она бросила ему в окошко следующее письмо:
 - "Сегодня бал у ***ского посланника. Графиня там будет. Мы останемся часов до двух. Вот вам случай увидеть меня наедине. Как скоро графиня уедет, ее люди, вероятно, разойдутся, в сенях останется швейцар, но и он обыкновенно уходит в свою каморку. Приходите в половине двенадцатого. Ступайте прямо на лестницу. Коли вы найдете кого в передней, то вы спросите, дома ли графиня. Вам скажут нет, - и делать нечего. Вы должны будете воротиться. Но вероятно вы не встретите никого. Девушки сидят у себя, все в одной комнате. Из передней ступайте налево, идите все прямо до графининой спальни. В спальне за ширмами увидите две маленькие двери: справа в кабинет, куда графиня никогда не входит: слева в коридор, и тут же узенькая витая лестница: она ведет в мою комнату".
 Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного времени. В десять часов вечера он уж стоял перед домом графини. Погода была ужасная: ветер выл, мокрый снег падал хлопьями; фонари светились тускло; улицы были пусты. Изредка тянулся Ванька на тощей кляче своей, высматривая запоздалого седока. - Германн стоял в одном сюртуке, не чувствуя ни ветра, ни снега. Наконец графинину карету подали. Германн видел, как лакеи вынесли под руки сгорбленную старуху, укутанную в соболью шубу, и как вослед за нею, в холодном плаще, с головой, убранною свежими цветами мелькнула ее воспитанница. Дверцы захлопнулись. Карета тяжело покатилась по рыхлому снегу. Швейцар запер двери. Окна померкли. Германн стал ходить около опустевшего дома: он подошел к фонарю, взглянул на часы, - было двадцать минут двенадцатого. Он остался под фонарем, устремив глаза на часовую стрелку и выжидая остальные минуты. Ровно в половине двенадцатого Германн ступил на графинино крыльцо и взошел в ярко освещенные сени. Швейцара не было. Германн взбежал по лестнице, отворил двери в переднюю, и увидел слугу, спящего под лампой, в старинных, запачканных креслах. Легким и твердым шагом Германн прошел мимо его. Зала и гостиная были темны. Лампа слабо освещала их из передней. Германн вошел в спальню. Перед кивотом, наполненным старинными образами, теплилась золотая лампада. Полинялые штофные кресла и диваны с пуховыми подушками, с сошедшей позолотою, стояли в печальной симетрии около стен, обитых китайскими обоями. На стене висели два портрета, писанные в Париже М-e Lebrun. Один из них изображал мужчину лет сорока, румяного и полного, в светлозеленом мундире и со звездою; другой - молодую красавицу с орлиным носом, с зачесанными висками и с розою в пудренных волосах. По всем углам торчали фарфоровые пастушки, столовые часы работы славного Leroy, коробочки, рулетки, веера и разные дамские игрушки, изобретенные в конце минувшего столетия вместе с Монгольфьеровым шаром и Месмеровым магнетизмом. Германн пошел за ширмы. За ними с тояла маленькая железная кровать; справа находилась дверь, ведущая в кабинет; слева, другая в коридор. Германн ее отворил, увидел узкую, витую лестницу, которая вела в комнату бедной воспитанницы... Но он воротился и вошел в темный кабинет.
 Время шло медленно. Все было тихо. В гостиной пробило двенадцать; по всем комнатам часы одни за другими прозвонили двенадцать - все умолкло опять. Германн стоял, прислонясь к холодной печке. Он был спокоен; сердце его билось ровно, как у человека, решившегося на что-нибудь опасное, но необходимое. Часы пробили первый и второй час утра, - и он услышал дальний стук кареты. Невольное волнение овладело им. Карета подъехала и остановилась. Он услышал стук опускаемой подножки. В доме засуетились. Люди побежали, раздались голоса и дом осветился. В спальню вбежали три старые горничные, и графиня, чуть живая, вошла, и опустилась в вольтеровы кресла. Германн глядел в щелку: Лизавета Ивановна прошла мимо его. Германн услышал ее торопливые шаги по ступеням ее лестницы. В сердце его отозвалось нечто похожее на угрызение совести, и снова умолкло. Он окаменел.
 Графиня стала раздеваться перед зеркалом. Откололи с нее чепец, украшенный розами; сняли напудренный парик с ее седой и плотно остриженной головы. Булавки дождем сыпались около нее. Желтое платье, шитое серебром, упало к ее распухлым ногам. Германн был свидетелем отвратительных таинств ее туалета: наконец, графиня осталась в спальной кофте и ночном чепце: в этом наряде, более свойственном ее старости, она казалась менее ужасна и безобразна.
 Как и все старые люди вообще, графиня страдала бессонницею. Раздевшись, она села у окна в вольтеровы кресла, и отослала горничных. Свечи вынесли, комната опять осветилась одною лампадою. Графиня сидела вся желтая, шевеля отвислыми губами, качаясь направо и налево. В мутных глазах ее изображалось совершенное отсутствие мысли; смотря на нее, можно было бы подумать, что качание страшной старухи происходило не от ее воли, но по действию скрытого галванизма.
 Вдруг это мертвое лицо изменилось неизъяснимо. Губы перестали шевелиться, глаза оживились: перед графинею стоял незнакомый мужчина.
 - Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь! - сказал он внятным и тихим голосом. - Я не имею намерения вредить вам; я пришел умолять вас об одной милости.
 Старуха молча смотрела на него и, казалось, его не слыхала. Германн вообразил, что она глуха, и наклонясь над самым ее ухом, повторил ей то же самое. Старуха молчала по-прежнему.
 - Вы можете, - продолжал Германн, - составить счастье моей жизни, и оно ничего не будет вам стоить: я знаю, что вы можете угадать три карты сряду...
 Германн остановился. Графиня, казалось, поняла, чего от нее требовали; казалось, она искала слов для своего ответа.
 - Это была шутка, - сказала она наконец: - клянусь вам! это была шутка!
 - Этим нечего шутить, - возразил сердито Германн. - Вспомните Чаплицкого, которому помогли вы. отыграться.
 Графиня видимо смутилась. Черты ее изобразили сильное движение души, но она скоро впала в прежнюю бесчувственность.
 - Можете ли вы, - продолжал Германн, - назначить мне эти три верные карты?
 Графиня молчала; Германн продолжал:
 - Для кого вам беречь вашу тайну? Для внуков? Они богаты и без того; они же не знают и цены деньгам. Моту не помогут ваши три карты. Кто не умеет беречь отцовское наследство, тот все-таки умрет в нищете, несмотря ни на какие демонские усилия. Я не мот; я знаю цену деньгам. Ваши три карты для меня не пропадут. Ну!..
 Он остановился, и с трепетом ожидал ее ответа. Графиня молчала; Германн стал на колени.
 - Если когда-нибудь, - сказал он, - сердце ваше знало чувство любви, если вы помните ее восторги, если вы хоть раз улыбнулись при плаче новорожденного сына, если что-нибудь человеческое билось когда-нибудь в груди вашей, то умоляю вас чувствами супруги, любовницы, матери, - всем, что ни есть святого в жизни - не откажите мне в моей просьбе! - откройте мне вашу тайну! - что вам в ней?.. Может быть, она сопряжена с ужасным грехом, с пагубою вечного блаженства, с дьявольским договором... Подумайте: вы стары; жить вам уже недолго, - я готов взять грех ваш на свою душу. Откройте мне только вашу тайну. Подумайте, что счастие человека находится в ваших руках; что не только я, но дети мои, внуки и правнуки благословят вашу память и будут ее чтить как святыню...
 Старуха не отвечала ни слова.
 Германн встал.
 - Старая ведьма! - сказал он, стиснув зубы: - так я ж заставлю тебя отвечать...
 С этим словом он вынул из кармана пистолет.
 При виде пистолета графиня во второй раз оказала сильное чувство. Она закивала головою, и подняла руку, как бы заслоняясь от выстрела... Потом покатилась навзничь... и осталась недвижима.
 - Перестаньте ребячиться, - сказал Германн, взяв ее руку. - Спрашиваю последний раз: хотите ли назначить мне ваши три карты? - да или нет?
 Графиня не отвечала. Германн увидел, что она умерла.

 IV.
 						7 Mai 18** 	 Homme sans m-urs et sans religion! 				 Переписка.

 Лизавета Ивановна сидела в своей комнате, еще в бальном своем наряде, погруженная в глубокие размышления. Приехав домой, она спешила отослать заспанную девку, нехотя предлагавшую ей свою услугу, - сказала, что разденется сама, и с трепетом вошла к себе, надеясь найти там Германна, и желая не найти его. С первого взгляда она удостоверилась в его отсутствии, и благодарила судьбу за препятствие, помешавшее их свиданию. Она села, не раздеваясь, и стала припоминать все обстоятельства, в такое короткое время и так далеко ее завлекшие. Не прошло трех недель с той поры, как она в первый раз увидела в окошко молодого человека, - и уже она была с ним в переписке, - и он успел вытребовать от нее ночное свидание! Она знала имя его, потому только, что некоторые из его писем были им подписаны; никогда с ним не говорила, не слыхала его голоса, никогда о нем не слыхала... до самого сего вечера. Странное дело! В самый тот вечер, на бале, Томский, дуясь на молодую княжну Полину ***, которая, против обыкновения, кокетничала не с ним, желал отомстить, оказывая равнодушие: он позвал Лизавету Ивановну, и танцовал с нею бесконечную мазурку. Во все время шутил он над ее пристрастием к инженерным офицерам, уверял, что он знает гораздо более, нежели можно было ей предполагать, и некоторые из его шуток были так удачно направлены, что Лизавета Ивановна думала несколько раз, что ее тайна была ему известна.
 - От кого вы все это знаете? - спросила она, смеясь.
 - От приятеля известной вам особы, - отвечал Томский: - человека очень замечательного!
 - Кто ж этот замечательный человек?
 - Его зовут Германном.
 Лизавета Ивановна не отвечала ничего, но ее руки и ноги поледенели...
 - Этот Германн, - продолжал Томский, - лицо истинно романическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства. Как вы побледнели!.
 - У меня голова болит... Что же говорил вам Германн, - или как бишь его?..
 - Германн очень недоволен своим приятелем: он говорит, что на его месте он поступил бы совсем иначе... Я даже полагаю, что Германн сам имеет на вас виды, по крайней мере он очень неравнодушно слушает влюбленные восклицания своего приятеля.
 - Да где ж он меня видел?
 - В церкви, может быть, - на гулянье!.. Бог его знает! может быть в вашей комнате, во время вашего сна: от него станет...
 Подошедшие к ним три дамы с вопросами - oubli ou regret? - прервали разговор, который становился мучительно любопытен для Лизаветы Ивановны.
 Дама, выбранная Томским, была сама княжна ***. Она успела с ним изъясниться, обежав лишний круг и лишний раз повертевшись перед своим стулом. - Томский, возвратясь на свое место, уже не думал ни о Германне, ни о Лизавете Ивановне. Она непременно хотела возобновить прерванный разговор; но мазурка кончилась, и вскоре после старая графиня уехала.
 Слова Томского были не что иное, как мазурочная болтовня, но они глубоко заронились в душу молодой мечтательницы. Портрет, набросанный Томским, сходствовал с изображением, составленным ею самою, и, благодаря новейшим романам, это, уже пошлое лицо, пугало и пленяло ее воображение. Она сидела, сложа крестом голые руки, наклонив на открытую грудь голову, еще убранную цветами... Вдруг дверь отворилась, и Германн вошел. Она затрепетала...
 - Где же вы были? - спросила она испуганным шопотом.
 - В спальне у старой графини, - отвечал Германн: - я сейчас от нее. Графиня умерла.
 - Боже мой!.. что вы говорите?. .
 - И кажется, - продолжал Германн, - я причиною ее смерти.
 Лизавета Ивановна взглянула на него, и слова Томского раздались в ее душе: у этого человека по крайней мере три злодейства на душе! Германн сел на окошко подле нее, и все рассказал. Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом. Итак эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, все это было не любовь! Деньги, - вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его! Бедная воспитанница была не что иное, как слепая помощница разбойника, убийцы старой ее благодетельницы!.. Горько заплакала она, в позднем, мучительном своем раскаянии. Германн смотрел на нее, молча: сердце его также терзалось, но ни слезы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его. Он не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения.
 - Вы чудовище! - сказала наконец Лизавета Ивановна.
 - Я не хотел ее смерти, - отвечал Германн: - пистолет мой не заряжен.
 Они замолчали.
 Утро наступало. Лизавета Ивановна погасила догорающую свечу: бледный свет озарил ее комнату. Она отерла заплаканные глаза, и подняла их на Германна: он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. Это сходство поразило даже Лизавету Ивановну.
 - Как вам выйти из дому? - сказала наконец Лизавета Ивановна. - Я думала провести вас по потаенной лестнице, но надобно идти мимо спальни, а я боюсь.
 - Расскажите мне, как найти эту потаенную лестницу; я выйду.
 Лизавета Ивановна встала, вынула из комода ключ, вручила его Германну и дала ему подробное наставление. Германн пожал ее холодную, безответную руку, поцеловал ее наклоненную голову, и вышел.
 Он спустился вниз по витой лестнице, и вошел опять в спальню графини. Мертвая старуха сидела, окаменев; лицо ее выражало глубокое спокойствие. Германн остановился перед нею, долго смотрел на нее, как бы желая удостовериться в ужасной истине; наконец вошел в кабинет ощупал за обоями дверь, и стал сходить по темной лестнице, волнуемый странными чувствованиями. По этой самой лестнице, думал он, может быть лет шестьдесят назад, в эту самую спальню, в такой же час, в шитом кафтане, причесанный а l'oiseau royal, прижимая к сердцу треугольную свою шляпу, прокрадывался молодой счастливец, давно уже истлевший в могиле, а сердце престарелой его любовницы сегодня перестало биться...
 Под лестницею Германн нашел дверь, которую отпер тем же ключом, и очутился в сквозном корридоре, выведшем его на улицу.

 V. 	 В эту ночь явилась ко мне покойница 	 баронесса фон-В***. Она была вся в белом, 	 и сказала мне: "Здравствуйте, господин советник!" 					Шведенборг.

 Три дня после роковой ночи, в девять часов утра, Германн отправился в *** монастырь, где должны были отпевать тело усопшей графини. Не чувствуя раскаяния, он не мог однако совершенно заглушить голос совести, твердивший ему: ты убийца старухи! Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков. Он верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь, - и решился явиться на ее похороны, чтобы испросить у ней прощения.
 Церковь была полна. Германн насилу мог пробраться сквозь толпу народа. Гроб стоял на богатом катафалке под бархатным балдахином. Усопшая лежала в нем с руками, сложенными на груди, в кружевном чепце и в белом атласном платье. Кругом стояли ее домашние: слуги в черных кафтанах с гербовыми лентами на плече, и со свечами в руках; родственники в глубоком трауре, - дети, внуки и правнуки. Никто не плакал; слезы были бы - une affectation. Графиня так была стара, что смерть ее никого не могла поразить, и что ее родственники давно смотрели на нее, как на отжившую. Молодой архиерей произнес надгробное слово. В простых и трогательных выражениях представил он мирное успение праведницы, которой долгие годы были тихим, умилительным приготовлением к христианской кончине. "Ангел смерти обрел ее, - сказал оратор, - бодрствующую в помышлениях благих и в ожидании жениха полунощного". Служба совершилась с печальным приличием. Родственники первые пошли прощаться с телом. Потом двинулись и многочисленные гости, приехавшие поклониться той, которая так давно была участницею в их суетных увеселениях. После них и все домашние. Наконец приблизилась старая барская барыня, ровесница покойницы. Две молодые девушки вели ее под руки. Она не в силах была поклониться до земли, - и одна пролила несколько слез, поцеловав холодную руку госпожи своей. После нее Германн решился подойти ко гробу. Он поклонился в землю, и несколько минут лежал на холодном полу, усыпанном ельником. Наконец приподнялся, бледен как сама покойница, взошел на ступени катафалка и наклонился... В эту минуту показалось ему, что мертвая насмешливо взглянула на него, прищуривая одним глазом. Германн, поспешно подавшись назад, оступился, и навзничь грянулся об земь. Его подняли. В то же самое время Лизавету Ивановну вынесли в обмороке на паперть. Этот эпизод возмутил на несколько минут торжественность мрачного обряда. Между посетителями поднялся глухой ропот, а худощавый каммергер, близкий родственник покойницы, шепнул на ухо стоящему подле него англичанину , что молодой офицер ее побочный сын, на что англичанин отвечал холодно: Oh?
 Целый день Германн был чрезвычайно расстроен. Обедая в уединенном трактире, он, против обыкновения своего, пил очень много, в надежде заглушить внутреннее волнение. Но вино еще более горячило его воображение. Возвратясь домой, он бросился, не раздеваясь, на кровать, и крепко заснул.
 Он проснулся уже ночью: луна озаряла его комнату. Он взглянул на часы: было без четверти три. Сон у него прошел; он сел на кровать, и думал о похоронах старой графини.
 В это время кто-то с улицы взглянул к нему в окошко, - и тотчас отошел. Германн не обратил на то никакого внимания. Чрез минуту услышал он, что отпирали дверь в передней комнате. Германн думал, что денщик его, пьяный по своему обыкновению, возвращался с ночной прогулки. Но он услышал незнакомую походку: кто-то ходил, тихо шаркая туфлями. Дверь отворилась, вошла женщина в белом платье. Германн принял ее за свою старую кормилицу, и удивился, что могло привести ее в такую пору. Но белая женщина, скользнув, очутилась вдруг перед ним, - и Германн узнал графиню!
 - Я пришла к тебе против своей воли, - сказала она твердым голосом: - но мне велено исполнить твою просьбу. Тройка, семерка и туз выиграют тебе сряду, - но с тем, чтобы ты в сутки более одной карты не ставил, и чтоб во всю жизнь уже после не играл. Прощаю тебе мою смерть, с тем, чтоб ты женился на моей воспитаннице Лизавете Ивановне...
 С этим словом она тихо повернулась, пошла к дверям, и скрылась, шаркая туфлями. Германн слышал, как хлопнула дверь в сенях, и увидел, что кто-то опять поглядел к нему в окошко.
 Германн долго не мог опомниться. Он вышел в другую комнату. Денщик его спал на полу; Германн насилу его добудился. Денщик был пьян по обыкновению: от него нельзя было добиться никакого толку. Дверь в сени была заперта. Германн возвратился в свою комнату, засветил свечку, и записал свое видение.

 VI. 	 Атанде! 	 Как вы смели мне сказать атанде? 	 Ваше превосходительство, я сказал атанде-с!

 Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в нравственной природе, так же, как два тела не могут в физическом мире занимать одно и то же место. Тройка, семерка, туз - скоро заслонили в воображении Германна образ мертвой старухи. Тройка, семерка, туз - не выходили из его головы и шевелились на его губах. Увидев молодую девушку, он говорил: - Как она стройна!.. Настоящая тройка червонная. У него спрашивали: который час, он отвечал: - без пяти минут семерка. - Всякий пузастый мужчина напоминал ему туза. Тройка, семерка, туз - преследовали его во сне, принимая все возможные виды: тройка цвела перед ним в образе пышного грандифлора, семерка представлялась готическими воротами, туз огромным пауком. Все мысли его слились в одну, - воспользоваться тайной, которая дорого ему стоила. Он стал думать об отставке и о путешествии. Он хотел в открытых игрецких домах Парижа вынудить клад у очарованной фортуны. Случай избавил его от хлопот.
 В Москве составилось общество богатых игроков, под председательством славного Чекалинского, проведшего весь век за картами и нажившего некогда миллионы, выигрывая векселя и проигрывая чистые деньги. Долговременная опытность заслужила ему доверенность товарищей, а открытый дом, славный повар, ласковость и веселость приобрели уважение публики. Он приехал в Петербург. Молодежь к нему нахлынула, забывая балы для карт и предпочитая соблазны фараона обольщениям волокитства. Нарумов привез к нему Германна.
 Они прошли ряд великолепных комнат, наполненных учтивыми официантами. Несколько генералов и тайных советников играли в вист; молодые люди сидели, развалясь на штофных диванах, ели мороженое и курили трубки. В гостиной за длинным столом, около которого теснилось человек двадцать игроков, сидел хозяин и метал банк. Он был человек лет шестидесяти, самой почтенной наружности; голова покрыта была серебряной сединою; полное и свежее лицо изображало добродушие; глаза блистали, оживленные всегдашнею улыбкою. Нарумов представил ему Германна. Чекалинский дружески пожал ему руку, просил не церемониться, и продолжал метать.
 Талья длилась долго. На столе стояло более тридцати карт.
 Чекалинский останавливался после каждой прокидки, чтобы дать играющим время распорядиться, записывал проигрыш, учтиво вслушивался в их требования, еще учтивее отгибал лишний угол, загибаемый рассеянною рукою. Наконец талья кончилась. Чекалинский стасовал карты, и приготовился метать другую.
 - Позвольте поставить карту, - сказал Германн, протягивая руку из-за толстого господина, тут же понтировавшего. Чекалинский улыбнулся и поклонился, молча, в знак покорного согласия. Нарумов, смеясь поздравил Германна с разрешением долговременного поста, и пожелал ему счастливого начала.
 - Идет! - сказал Германн, надписав мелом куш над своею картою.
 - Сколько-с? - спросил, прищуриваясь, банкомет: - извините-с, я не разгляжу.
 - Сорок семь тысяч, - отвечал Германн.
 При этих словах, все головы обратились мгновенно, и все глаза устремились на Германна. - Он с ума сошел! - подумал Нарумов.
 - Позвольте заметить вам, - сказал Чекалинский с неизменной своею улыбкою, что игра ваша сильна: - никто более двух сот семидесяти пяти семпелем здесь еще не ставил.
 - Что ж? - возразил Германн: - бьете вы мою карту или нет?
 Чекалинский поклонился с видом того же смиренного согласия.
 - Я хотел только вам доложить, - сказал он, - что, будучи удостоен доверенности товарищей, я не могу метать иначе, как на чистые деньги. С моей стороны я конечно уверен, что довольно вашего слова, но для порядка игры и счетов, прошу вас поставить деньги на карту.
 Германн вынул из кармана банковый билет, и подал его Чекалинскому, который, бегло посмотрев его, положил на Германнову карту.
 Он стал метать. Направо легла девятка, налево тройка.
 - Выиграла! - сказал Германн, показывая свою карту.
 Между игроками поднялся шопот. Чекалинский нахмурился, но улыбка тотчас возвратилась на его лицо.
 - Изволите получить? - спросил он Германна.
 - Сделайте одолжение.
 Чекалинский вынул из кармана несколько банковых билетов, и тотчас расчелся. Германн принял свои деньги и отошел от стола. Нарумов не мог опомниться. Германн выпил стакан лимонаду и отправился домой.
 На другой день вечером, он опять явился у Чекалинского.
 Хозяин метал. Германн подошел к столу; понтеры тотчас дали ему место. Чекалинский ласково ему поклонился.
 Германн дождался новой тальи, поставил карту, положив на нее свои сорок семь тысяч и вчерашний выигрыш.
 Чекалинский стал метать. Валет выпал направо, семерка налево.
 Германн открыл семерку.
 Все ахнули. Чекалинский видимо смутился. Он отсчитал девяноста четыре тысячи и передал Германну. Германн принял их с хладнокровием, и в ту же минуту удалился.
 В следующий вечер Германн явился опять у стола. Все его ожидали. Генералы и тайные советники оставили свой вист, чтоб видеть игру столь необыкновенную. Молодые офицеры соскочили с диванов; все официанты собрались в гостиной. Все обступили Германна. Прочие игроки не поставили своих карт, с нетерпением ожидая, чем он кончит. Германн стоял у стола, готовясь один понтировать противу бледного, но все улыбающегося, Чекалинского. Каждый распечатал колоду карт. Чекалинский стасовал. Германн снял, и поставил свою карту, покрыв ее кипой банковых билетов. Это похоже было на поединок. Глубокое молчание царствовало кругом.
 Чекалинский стал метать, руки его тряслись. Направо легла дама, налево туз.
 - Туз выиграл! - сказал Германн, и открыл свою карту.
 - Дама ваша убита, - сказал ласково Чекалинский.
 Германн вздрогнул: в самом деле, вместо туза у него стояла пиковая дама. Он не верил своим глазам, не понимая, как мог он обдернуться.
 В эту минуту ему показалось, что пиковая дама прищурилась и усмехнулась. Необыкновенное сходство поразило его...
 - Старуха! - закричал он в ужасе.
 Чекалинский потянул к себе проигранные билеты. Германн стоял неподвижно. Когда отошел он от стола, поднялся шумный говор. - Славно спонтировал! говорили игроки. - Чекалинский снова стасовал карты: игра пошла своим чередом.
 		 Заключение.

 Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17 нумере, не отвечает ни на какие вопросы, и бормочет необыкновенно скоро: - Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..
 Лизавета Ивановна вышла замуж за очень любезного молодого человека; он где-то служит и имеет порядочное состояние: он сын бывшего управителя у старой графини. У Лизаветы Ивановны воспитывается бедная родственница.
 Томский произведен в ротмистры и женится на княжне Полине.
 "ПОВЕСТЬ ИЗ РИМСКОЙ ЖИЗНИ"

 Цезарь путешествовал, мы с Т."итом" Пет"ронием" следовали за ним издали. По захождении солнца [рабы стави"ли"] шатер, расставляли постели, мы ложились пировать и весело беседовали; на заре снова пускались в дорогу, и сладко засыпали каждый в лектике своей, утомленные жаром и ночными наслаждениями. -
 Мы достигли Кум и уже думали пускаться далее, как явился к нам посланный от Нерона. - Он принес Петронию повеление Цезаря возвратиться в Рим и там ожидать решения своей участи - в следствии ненавистного обвинения.
 Мы были поражены ужасом. - Один Петр."оний" равнодушно выслушал свой приговор, отпустил гонца с подарком и объявил нам свое намерение остановиться в Кумах. - Он послал своего любимого раба выбрать и нанять ему дом и стал ожидать его возвращения в кипарисной роще, посвященной Эвменидам.
 Мы окружили его с беспокойством. Флавий Аврелий спросил - Долго ли думал он оставаться в Кумах, и не страшится ли раздражить Нерона ослушанием?
 - Я не только не думаю ослушаться его, отвечал П"етроний" с улыбкою, но даже намерен предупредить его желания - Но вам, друзья мои, советую возвратиться. - Путник в ясный день отдыхает под тению дуба, но во время грозы от него благоразумно удаляется, страшась ударов молнии. -
 Мы все изъявили желание с ним остаться и Петроний ласково нас благодарил. - Слуга возвратился - и повел нас в дом уже им выбранный. - Он находился в предместии города. - Им управлял старый отпущенник в отсутствии хозяина, уже давно покинувшего Италию. Несколько рабов под его надзором заботились о чистоте комнат и садов. В широких сенях нашли мы кумиры девяти Муз, у дверей стояли два кентавра.
 П."етроний" остановился у мраморного порога и прочел начертанное на нем приветствие: Здравствуй! Печальная улыбка изобразилась на лице его. - Старый управитель повел его в Вивлиофику, где осмотрели мы несколько свитков и вошли потом в спальню хозяина. Она убрана была просто. - В ней находились только 2 семейные статуи. - Одна изображала матрону, сидящую в креслах, другая девочку, играющую [мячем]. На столике подле постели стояла маленькая лампада. - Здесь Петроний остался (на) отдых и нас отпустил, пригласив вечером к нему собраться. -

 Я не мог уснуть; печаль наполняла мою [душу]. Я видел [в] Петронии не только щедрого благодетеля, но и друга, искренно ко мне привязанного. Я уважал его обширный ум; я любил его прекрасную душу. В разговорах с ним почерпал я знание света "и" людей, известных мне более по умозрениям божественного Платона, нежели по собственному опыту. - Его суждения обыкновенно были быстры и верны. Равнодушие ко всему избавляло его от пристрастия, а искренность в отношении к самому себе делала его проницательным. Жизнь не могла представить ему ничего нового; он изведал все наслаждения; чувства его дремали, притупленные привычкою. - Но ум его хранил удивительную свежесть. - Он любил игру мыслей, как и гармонию слов. - Охотно слушал философические рассуждения, и сам писал стихи не хуже Катулла.
 Я сошел в сад и долго ходил по излучистым его тропинкам, осененным старыми деревьями. - Я сел на скамейку, под тень широкого тополя, - у которого стояла статуя молодого Сатира, прорезывающего тростник. - Желая развлечь, как-нибудь, печальные мысли, я взял записные дощечки и перевел одну из од Анакреона, которую и сберег в память этого печального дня:
 Поседели, поредели. "Кудри, честь главы моей, Зубы в деснах ослабели И потух огонь очей. Сладкой жизни мне немного Провожать осталось дней, Парка счет ведет им строго, Тартар тени ждет моей. - Страшен хлад подземна свода, Вход в него для всех открыт, Из него же нет исхода... Всяк сойдет - и там забыт"

 Солнце клонилось к западу; я пошел к Петронию - [я нашел его в] библиотеке. Он расхаживал - с ним был его домашний лекарь Септимий. Петроний, увидя меня, остановился и произнес шутливо:
 "Узнают коней ретивых По их вызженным таврам, Узнают парфян кичливых По высоким клобукам. Я любовников счастливых Узнаю по их глазам."

 Ты угадал, отвечал я Петр."онию" и подал ему свои дощечки. Он прочитал мои стихи. Облако задумчивости прошло по его лицу и тотчас рассеялось. Когда читаю подобные стихотворения, сказал он, мне всегда любопытно знать, как умерли те, которые так сильно были поражены мыслию о смерти. - Анакреон уверяет, что Тартар его ужасает, но не верю ему - также не верю трусости Горация. Вы знаете оду его?
 "Кто из богов мне возвратил Того, с кем первые походы И браней ужас я делил, Когда за призраком свободы Нас Брут отчаянный водил? С кем я тревоги боевые В шатре за чашей забывал, И кудри, плющем увитые, Сирийским мирром умащал? Ты помнишь час ужасный битвы, Когда я, трепетный квирит, Бежал, нечестно брося щит, Творя обеты и молитвы? Как я боялся! как бежал! Но Эрмий сам незапной тучей Меня покрыл и вдаль умчал И спас от смерти неминучей. - - - - - - - - "

 Хитрый стихотворец хотел рассмешить Августа и Мецената своею трусостию, чтоб не напомнить им о сподвижнике Кассия и Брута. - [Воля ваша, нахожу более искренности в его восклицании: Красно и сладостно паденье за отчизну -].
 МЯТЕЛЬ
 Кони мчатся по буграм, Топчут снег глубокой... Вот, в сторонке божий храм Виден одинокой. Вдруг метелица кругом; Снег валит клоками; Черный вран, свистя крылом, Вьется над санями; Вещий стон гласит печаль! Кони торопливы Чутко смотрят в темну даль, Воздымая гривы...
 Жуковский.
 В конце 1811 года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
 Марья Гавриловна была воспитана на французских романах, и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию, и что родители его любезной, заметя их взаимную склонность, запретили дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.
 Наши любовники были в переписке, и всякой день видались на едине в сосновой роще или у старой часовни. Там они клялися друг другу в вечной любви, сетовали на судьбу и делали различные предположения. Переписываясь и разговаривая таким образом, они (что весьма естественно) дошли до следующего рассуждения: если мы друг без друга дышать не можем, а воля жестоких родителей препятствует нашему благополучию, то нельзя ли нам будет обойтись без нее? Разумеется, что эта счастливая мысль пришла сперва в голову молодому человеку, и что она весьма понравилась романическому воображению Марьи Гавриловны.
 Наступила зима и прекратила их свидания; но переписка сделалась тем живее. Владимир Николаевич в каждом письме умолял ее предаться ему, венчаться тайно, скрываться несколько времени, броситься потом к ногам родителей, которые конечно будут тронуты наконец героическим постоянством и несчастием любовников, и скажут им непременно: Дети! придите в наши объятия.
 Марья Гавриловна долго колебалась; множество планов побега было отвергнуто. Наконец она согласилась: в назначенный день она должна была не ужинать и удалиться в свою комнату под предлогом головной боли. Девушка ее была в заговоре; обе они должны были выдти в сад через заднее крыльцо, за садом найти готовые сани, садиться в них и ехать за пять верст от Ненарадова в село Жадрино, прямо в церковь, где уж Владимир должен был их ожидать.
 Накануне решительного дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала белье и платье, написала длинное письмо к одной чувствительной барышне, ее подруге, другое к своим родителям. Она прощалась с ними в самых трогательных выражениях, извиняла свой проступок неодолимою силою страсти, и оканчивала тем, что блаженнейшею минутою жизни почтет она ту, когда позволено будет ей броситься к ногам дражайших ее родителей. Запечатав оба письма тульской печаткою, на которой изображены были два пылающие сердца с приличной надписью, она бросалась на постель перед самым рассветом и задремала; но и тут ужасные мечтания поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что в самую минуту, как она садилась в сани, чтоб ехать венчаться, отец ее останавливал ее, с мучительной быстротою тащил ее по снегу и бросал в темное, бездонное подземелие... и она летела стремглав с неизъяснимым замиранием сердца; то видела она Владимира, лежащего на траве, бледного, окровавленного. Он, умирая, молил ее пронзительным голосом поспешать с ним обвенчаться... другие безобразные, бессмысленные видения неслись перед нею одно за другим. Наконец она встала, бледнее обыкновенного и с непритворной головною болью. Отец и мать заметили ее беспокойство; их нежная заботливость и беспрестанные вопросы: что с тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? раздирали ее сердце. Она старалась их успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступил вечер. Мысль, что уже в последний раз провожает она день посреди своего семейства, стесняла ее сердце. Она была чуть жива; она втайне прощалась со всеми особами, со всеми предметами, ее окружавшими.
 Подали ужинать; сердце ее сильно забилось. Дрожащим голосом объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться с отцом и матерью. Они ее поцаловали и, по обыкновению, благословили: она чуть не заплакала. Пришед в свою комнату, она кинулась в кресла и залилась слезами. Девушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Через полчаса Маша должна была навсегда оставить родительский дом, свою комнату, тихую девическую жизнь... На дворе была мятель; ветер выл, ставни тряслись и стучали; все ёказалось ей угрозой и печальным предзнаменованием. Скоро в доме все утихло и заснуло. Mаша окуталась шалью, надела теплый капот, взяла в руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Они сошли в сад. Мятель не утихала; ветер дул навстречу, как будто силясь остановить молодую преступницу. Они насилу дошли до конца сада. На дороге сани дожидались их. Лошади, прозябнув, не стояли на месте; кучер Владимира расхаживал перед оглоблями, удерживая ретивых. Он помог барышне и ее девушке усесться и уложить узлы и шкатулку, взял возжи, и лошади полетели. Поручив барышню попечению судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся к молодому нашему любовнику.
 Целый день Владимир был в разъезде. Утром был он у жадринского священника; насилу с ним уговорился; потом поехал искать свидетелей между соседними помещиками. Первый, к кому явился он отставной сорокалетний корнет Дравин, согласился с охотою. Это приключение, уверял он, напоминало ему прежнее время и гусарские проказы. Он уговорил Владимира остаться у него отобедать, и уверил его, что за другими двумя свидетелями дело не станет. В самом деле тотчас после обеда явились землемер Шмит в усах и шпорах, и сын капитан-исправника, мальчик лет шестнадцати, недавно поступивший в уланы. Они не только приняли предложение Владимира, но даже клялись ему в готовности жертвовать для него жизнию. Владимир обнял их с восторгом, и поехал домой приготовляться.
 Уже давно смеркалось. Он отправил своего надежного Терешку в Ненарадово с своею тройкою и с подробным, обстоятельным наказом, а для себя велел заложить маленькие сани в одну лошадь, и один без кучера отправился в Жадрино, куда часа через два должна была приехать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а езды всего двадцать минут.
 Но едва Владимир выехал за околицу в поле, как поднялся ветер и сделалась такая мятель, что он ничего не взвидел. В одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мгле мутной и желтоватой, сквозь которую летели белые хлопья снегу; небо слилося с землею. Владимир очутился в поле и напрасно хотел снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно то взъезжала на сугроб, то проваливалась в яму; сани поминутно опрокидывались. - Владимир старался только не потерять настоящего направления. Но ему казалось, что уже прошло более получаса, а он не доезжал еще до Жадринской рощи. Прошло еще около десяти минут; рощи все было не видать. Владимир ехал полем, пересеченным глубокими оврагами. Мятель не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а с него пот катился градом, не смотря на то, что он поминутно был по пояс в снегу.
 Наконец он увидел, что едет не в ту сторону. Владимир остановился: начал думать, припоминать, соображать, и уверился, что должно было ваять ему вправо. Он поехал вправо. Лошадь его чуть ступала. Уже более часа был он в дороге. Жадрино должно было быть недалеко. Но он ехал, ехал, а полю не было конца. Все сугробы, да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно он их подымал. Время шло; Владимир начинал сильно беспокоиться.
 Наконец в стороне что-то стало чернеть. Владимир поворотил туда. Приближаясь, увидел он рощу. Слава богу, подумал он, теперь близко. Он поехал около рощи, надеясь тотчас попасть на знакомую дорогу или объехать рощу кругом: Жадрино находилось тотчас за нею. Скоро нашел он дорогу, и въехал во мрак дерев, обнаженных зимою. Ветер не мог тут свирепствовать; дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владимир успокоился.
 Но он ехал, ехал, а Жадрина было не видать; роще не было конца. Владимир с ужасом увидел, что он заехал в незнакомый лес. Отчаяние овладело им. Он ударил по лошади; бедное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и через четверть часа пошло шагом, не смотря на все усилия несчастного Владимира.
 Мало-по-малу деревья начали редеть, и Владимир выехал из лесу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули из глаз его; он поехал наудачу. Погода утихла, тучи расходились, перед ним лежала равнина, устланная белым волнистым ковром. Ночь была довольно ясна. Он увидел невдалеке деревушку, состоящую из четырех или пяти дворов. Владимир поехал к ней. У первой избушки он выпрыгнул из саней, подбежал к окну и стал стучаться. Через несколько минут деревянный ставень поднялся, и старик высунул свою седую бороду. "Что те надо?" - "Далеко ли Жадрино?" - "Жадрино-то далеко ли?" - "Да, да! Далеко ли?" - "Недалече; верст десяток будет". При сем ответе Владимир схватил себя за волосы и остался недвижим, как человек, приговоренный к смерти.
 "А отколе ты? Э продолжал старик. Владимир не имел духа отвечать на вопросы. "Можешь ли ты, старик", сказал он, ёдостать мне лошадей до Жадрина?" - "Каки у нас лошади", отвечал мужик. - "Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будет угодно". - "Постой", сказал старик, опуская ставень, "я те сына вышлю; он те проводит". Владимир стал дожидаться. Не прошло минуты, он опять начал стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. "Что те надо?" - "Что ж твой сын?" - "Сей час выдет, обувается. Али ты прозяб? взойди погреться". - "Благодарю, высылай скорее сына".
 Ворота заскрыпели; парень вышел с дубиною, и пошел вперед то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снеговыми сугробами. "Который час?" спросил его Владимир. "ёДа уж скоро рассвенет" отвечал молодой мужик. Владимир не говорил уже ни слова.
 Пели петухи и было уже светло, как достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владимир заплатил проводнику и поехал на двор к священнику. На дворе тройки его не было. Какое известие ожидало его!
 Но возвратимся к добрым ненарадовским помещикам и посмотрим, что-то у них делается.
 А ничего.
 Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де сей час придет в гостиную. В самом деле дверь отворилась и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.
 "Что твоя голова, Маша?" спросил Гаврила Гаврилович. "Лучше, папенька", отвечала Маша. - "Ты верно. Маша, вчерась угорела", сказала Прасковья Петровна. - "Может быть, маменька", отвечала Маша.
 День прошел благополучно, но в ночь Маша занемогла. Послали в город за лекарем. Он приехал к вечеру и нашел больную в бреду. Открылась сильная горячка, и бедная больная две недели находилась у края гроба.
 Никто в доме не знал о предположенном побеге. Письма, на кануне ею написанные, были сожжены; ее горничная никому ни о чем не говорила, опасаясь гнева господ. Священник, отставной корнет, усатый землемер и маленькой улан были скромны, и не даром Терешка кучер никогда ничего лишнего не высказывал, даже и во хмелю. Таким образом тайна была сохранена более, чем полудюжиною заговорщиков. Но Марья Гавриловна сама, в беспрестанном бреду, высказывала свою тайну. Однако ж ее слова были столь несообразны ни с чем, что мать, не отходившая от ее постели, могла понять из них только то, что дочь ее была смертельно влюблена во Владимира Николаевича, и что вероятно любовь была причиною ее болезни. Она советовалась со своим мужем, с некоторыми соседями, и наконец единогласно все решили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженого конем не объедешь, что бедность не порок, что жить не с богатством, а с человеком, и тому подобное. Нравственные поговорки бывают удивительно полезны в тех случаях, когда мы от себя мало что можем выдумать себе в оправдание.
 Между тем барышня стала выздоравливать. Владимира давно не видно было в доме Гаврилы Гавриловича. Он был напуган обыкновенным приемом. Положили послать за ним, и объявить ему неожиданное счастие: согласие на брак. Но каково было изумление ненарадовских помещиков, когда в ответ на их приглашение получили они от него полусумасшедшее письмо! Он объявлял им, что нога его не будет никогда в их доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть остается единою надеждою. Через несколько дней узнали они, что Владимир уехал в армию. Это было в 1812 году.
 Долго не смели объявить об этом выздоравливающей Маше. Она никогда не упоминала о Владимире. Несколько месяцев уже спустя, нашед имя его в числе отличившихся и тяжело раненых под Бородиным, она упала в обморок, и боялись, чтоб горячка ее не возвратилась. Однако, слава богу, обморок не имел последствия.
 Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но наследство не утешало ее; она разделяла искренно горесть бедной Прасковьи Петровны, клялась никогда с нею не расставаться; обе они оставили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и поехали жить в ***ское поместье.
 Женихи кружились и тут около милой и богатой невесты; но она никому не подавала и малейшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себе друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владимир уже не существовал: он умер в Москве, накануне вступления французов. Память его казалась священною для Маши; по крайней мере она берегла все, что могло его напомнить: книги, им некогда прочитанные, его рисунки, ноты и стихи, ёим переписанные для нее. Соседи, узнав обо всем, дивились ее постоянству и с любопытством ожидали героя, долженствовавшего наконец восторжествовать над печальной верностию этой девственной Артемизы.
 Между тем война со славою была кончена. Полки наши возвращались из-за границы. Народ бежал им навстречу. Музыка играла завоеванные песни: Vive Henri-Quatre, тирольские вальсы и арии из Жоконда. Офицеры, ушедшие в поход почти отроками возвращались, возмужав на бранном воздухе, обвешанные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмешивая поминутно в речь немецкие и французские слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Как сильно билось русское сердце при слове отечество! Как сладки были слезы свидания! С каким единодушием мы соединяли чувства народной гордости и любви к государю! А для него, какая была минута!
 Женщины, русские женщины были тогда бесподобны. Обыкновенная холодность их исчезла. Восторг их был истинно упоителен когда, встречая победителей, кричали они: ура!
 	И в воздух чепчики бросали.

 Кто из тогдашних офицеров не сознается, что русской женщине обязан он был лучшей, драгоценнейшей наградою?..
 В это блистательное время Марья Гавриловна жила с матерью в *** губернии, и не видала, как обе столицы праздновали возвращение войск. Но в уездах и деревнях общий восторг, может быть, был еще сильнее. Появление в сих местах офицера было для него настоящим торжеством, и любовнику во фраке плохо было в его соседстве.
 Мы уже сказывали, что, не смотря на ее холодность, Марья Гавриловна все попрежнему окружена была искателями. Но все должны были отступить, когда явился в ее замке раненый гусарской полковник Бурмин, с Георгием в петлице и с интересной бледностию, как говорили тамошние барышни. Ему было около двадцати шести лет. Он приехал в отпуск в свои поместья, находившиеся по соседству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При нем обыкновенная задумчивость ее оживлялась. Нельзя было сказать, чтоб она с ним кокетничала; но поэт, заметя ее поведение, сказал бы:

 Se amor non и, che dunque?..

 Бурмин был, в самом деле, очень милый молодой человек. Он имел именно тот ум, который нравится женщинам: ум приличия и наблюдения, безо всяких притязаний и беспечно насмешливый. Поведение его с Марьей Гавриловной было просто и свободно; но что б она ни сказала или ни сделала, душа и взоры его так за нею и следовали. Он казался нрава тихого и скромного, но молва уверяла, что некогда был он ужасным повесою, и это не вредило ему во мнении Марьи Гавриловны, которая (как и все молодые дамы вообще) с удовольствием извиняла шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера.
 Но более всего... (более его нежности, более приятного разговора, более интересной бледности, более перевязанной руки) молчание молодого гусара более всего подстрекало ее любопытство и воображение. Она не могла не сознаваться в том, что она очень ему нравилась; вероятно и он, с своим умом и опытностию, мог уже заметить, что она отличала его: каким же образом до сих пор не видала она его у своих ног и еще не слыхала его признания? Что удерживало его? робость, неразлучная с истинною любовию, гордость или кокетство хитрого волокиты? Это было для нее загадкою. Подумав хорошенько, она решила, что робость была единственной тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностию и, смотря по обстоятельствам, даже нежностию. Она приуготовляла развязку самую неожиданную и с нетерпением ожидала минуты романического объяснения. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ее военные действия имели желаемый успех: по крайней мере, Бурмин впал в такую задумчивость, и черные глаза его с таким огнем останавливались на Марье Гавриловне, что решительная минута, казалось, уже близка. Соседи говорили о свадьбе, как о деле уже конченном, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ее наконец нашла себе достойного жениха.
 Старушка сидела однажды одна в гостиной, раскладывая гран-пасьянс, как Бурмин вошел в комнату и тотчас осведомился о Марье Гавриловне. "Она в саду", отвечала старушка; "ёподите к ней, а я вас буду здесь ожидать". Бурмин пошел, а старушка перекрестилась и подумала: авось дело сегодня же кончится!
 Бурмин нашел Марью Гавриловну у пруда, под ивою, с книгою в руках и в белом платье, настоящей героинею романа. После первых вопросов, Марья Гавриловна нарочно перестала поддерживать разговор, усиливая таким образом взаимное замешательство, от которого можно было избавиться разве только незапным и решительным объяснением. Так и случилось: Бурмин, чувствуя затруднительность своего положения, объявил, что искал давно случая открыть ей свое сердце, и потребовал минуты внимания. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза в знак согласия.
 "Я вас люблю", сказал Бурмин, "ёя вас люблю страстно..." (Марья Гавриловна покраснела и наклонила голову еще ниже). "Я поступил неосторожно, предаваясь милой привычке, привычке видеть и слышать вас ежедневно..." (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St.-Preux). "Теперь уже поздно противиться судьбе моей; воспоминание об вас, ваш милый, несравненный образ отныне будет мучением и отрадою жизни моей; но мне еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вам ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду..." - "Она всегда существовала", прервала с живостию Марья Гавриловна, "я никогда не могла быть вашею женою..." - "Знаю", отвечал он ей тихо, "знаю, что некогда вы любили, но смерть и три года сетований... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня последнего утешения: мысль, что вы бы согласились сделать мое счастие, если бы... молчите, ради бога, молчите. Вы терзаете меня. Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но - я несчастнейшее создание... я женат!"
 Марья Гавриловна взглянула на него с удивлением.
 "Я женат", продолжал Бурмин: "я женат уже четвертый год и не знаю, кто моя жена, и где она, и должен ли свидеться с нею когда-нибудь!"
 "Что вы говорите?" - воскликнула Марья Гавриловна; "как это странно! Продолжайте; я расскажу после... но продолжайте, сделайте милость".
 "В начале 1812 года", сказал Бурмин, "я спешил в Вильну, где находился наш полк. Приехав однажды на станцию поздно вечером, я велел было поскорее закладывать лошадей, как вдруг поднялась ужасная мятель, и смотритель и ямщики советовали мне переждать. Я их послушался, но непонятное беспокойство овладело мною; казалось, кто-то меня так и толкал. Между тем мятель не унималась; я не вытерпел, приказал опять закладывать и поехал в самую бурю. Ямщику вздумалось ехать рекою, что должно было сократить нам путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщик проехал мимо того места, где выезжали на дорогу, и таким образом очутились мы в незнакомой стороне. Буря не утихала; я увидел огонек, и велел ехать туда. Мы приехали в деревню; в деревянной церкви был огонь. Церковь была отворена, за оградой стояло несколько саней; по паперти ходили люди. "Сюда! сюда!" закричало несколько голосов. Я велел ямщику подъехать. "Помилуй, где ты замешкался?" сказал мне кто-то; "невеста в обмороке; поп не знает, что делать; мы готовы были ехать назад. Выходи же скорее". Я молча выпрыгнул из саней и вошел в церковь, слабо освещенную двумя или тремя свечами. Девушка сидела на лавочке в темном углу церкви; другая терла ей виски. "Слава богу", сказала эта, "насилу вы приехали. Чуть было вы барышню не уморили". Старый священник подошел ко мне с вопросом: "Прикажете начинать?" - "Начинайте, начинайте, батюшка", отвечал я рассеянно. Девушку подняли. Она показалась мне не дурна... Непонятная, непростительная ветренность... я стал подле нее перед налоем; священник торопился; трое мужчин и горничная поддерживали невесту и заняты были только ею. Нас обвенчали. "Поцалуйтесь", сказали нам. Жена моя обратила ко мне бледное свое лицо. Я хотел было ее поцаловать... Она вскрикнула: "Ай, не он! не он!" и упала без памяти. Свидетели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышел из церкви безо всякого препятствия, бросился в кибитку и закричал: пошел!"
 "Боже мой!" закричала Марья Гавриловна: "и вы не знаете, что сделалось с бедной вашею женою?"
 "Не знаю", отвечал Бурмин: "не знаю, как зовут деревню, где я венчался; не помню, с которой станции поехал. В то время я так мало пологал важности в преступной моей проказе, что, отъехав от церкви, заснул, и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станции. Слуга, бывший тогда со мною, умер в походе, так что я не имею и надежды отыскать ту, над которой подшутил я так жестоко, и которая теперь так жестоко отомщена".
 "Боже мой, боже мой!" сказала Марья Гавриловна, схватив его руку; "так это были вы! И вы не узнаете меня?"
 Бурмин побледнел... и бросился к ее ногам...
 "РОМАН В ПИСЬМАХ"

 1. "Лиза - Саше."

 Ты конечно, милая Сашинька, удивилась нечаянному моему отъезду в деревню. Спешу объясниться во всем откровенно. Зависимость моего положения была всегда мне тягостна. Конечно Авдотья Андреевна воспитывала меня на ровне с своею племянницею. Но в ее доме я все же была воспитанница, а ты не можешь вообразить как много мелочных горестей неразлучны с этим званием. Многое должна была я сносить, во многом уступать, многого не видеть, между тем как мое самолюбие прилежно замечало малейший оттенок небрежения. Самое равенство мое с княжною было мне в тягость. Когда являлись мы на бале, одетые одинаково, я досадовала не видя на ее шее жемчугов. Я чувствовала, что она не носила их для того только чтоб не отличаться от меня, и эта внимательность уж оскорбляла меня. Не уж то предполагают во мне, думала я, зависть или что-нибудь похожее на такое детское малодушие? Поведение со мною мужчин, как бы оно ни было учтиво, поминутно задевало мое самолюбие. Холодность их или приветливость, все казалось мне неуважением. Словом я была создание пренесчастное и сердце мое, от природы нежное, час от часу более ожесточалось. Заметила ли ты, что все девушки, состоящие на правах воспитанниц, дальных родственниц, demoiselles de сомраgnie и тому подобное, обыкновенно бывают или низкие служанки, или несносные причудницы? Последних я уважаю и извиняю от всего сердца.
 Тому ровно три недели получила я письмо от бедной моей бабушки. Она жаловалась на свое одиночество и звала меня к себе в деревню. Я решилась воспользоваться этим случаем. Насилу могла выпросить у Авдотьи Андреевны позволения ехать, и должна была обещать зимою возвратиться в Петербург, но я не намерена сдержать свое слово. Бабушка мне чрезвычайно обрадовалась; она никак меня не ожидала. Слезы ее меня тронули несказанно. Я сердечно ее полюбила. Она была некогда в большом свете и сохранила много тогдашней любезности.
 Теперь я живу дома, я хозяйка - и ты не поверишь, как"ое" это мне истинное наслаждение. Я тотчас привыкла к деревенской жизни, и мне вовсе не странно отсутств"ие" роскоши. - Деревня наша очень мила. Старинный дом на горе, сад, озеро, рощи сосновые, все это осенью и зимо"ю" немного печально, но за то весной и летом должн"о" казаться земным раем. Соседей у нас мало, и я еще ни с кем не видалась. Уединение мне нравится на самом деле как в элегиях твоего Ламартина.
 Пиши ко мне, мой ангел, письма твои будут мне большим утешением. Что ваши балы, что наши общие знакомые? Хоть я и сделалась затворницей, однакож я не вовсе отказалась от суеты мира - вести об нем для меня занимательны.

 Село Павловское.

 2. "Ответ Саши."

 Милая Лиза.

 Вообрази мое изумление, когда узнала я про "?" твой отъезд в деревню. Увидев княжну Ольгу одну, я думала, что ты нездорова, и не хотела поверить ее словам. На другой день получаю твое письмо. Поздравляю тебя, мой ангел, с новым образом жизни. Радуюсь, что он тебе понравился. Твои жалобы о прежнем твоем положении меня тронули до слез, но показались мне слишком горькими. Как можешь ты сравнивать себя с воспитанницами и demois"elles" de c"ompag"nie? Все знают, что Ольгин отец был всем обязан твоему и что дружба их была столь же священна, как самое близкое родство. Ты казалось была довольна своей судьбою. Никогда не предполагала я в тебе столько раздражительности. Признайся: нет ли другой, тайной причины твоему поспешному отъезду. Я подозреваю... но ты со мною скромничаешь, - и я боюсь рассердить тебя заочно своими догадками.
 Что сказать тебе про Петербург? Мы еще на даче, но почти все уже разъехались. Балы начнутся недели через две. Погода прекрасная. Я гуляю очень много. На днях обедал"и" у нас гости, - один из них спрашивал, имею ли о тебе известия. Он сказал, что твое отсутствие на балах заметно, как порванная струна в форте-piano - и я совершенно с ним согласна. Я все надеюсь, что этот припадок мизантропии будет не продолжителен. Возвратись, мой ангел; а то нынешней зимою мне не с кем будет разделять моих невинных наблюдений, и некому будет передавать эпиграмм моего сердца. Прости, моя милая, - подумай и одумайся.

 Крестовский остров.

 3. "Лиза - Саше."

 Письмо твое меня чрезвычайно утешило - оно так живо напомнило мне Петербург. Мне казалось, я тебя слышу! Как смешны твои вечные предположения! Ты подозреваешь во мне какие-то глубокие, тайные чувства, какую-[то] несчастную любовь - не правда ли? успокойся, милая; ты ошибаешься: я похожа на героиню только тем, что живу в глухой деревне и разливаю чай как Кларисса Гарлов.
 Ты говоришь, что тебе некому будет нынешней зимою передавать своих сатирических наблюдений, - а на что ж переписка наша? Пиши ко мне все что ты заметишь; повторяю тебе, что я вовсе не отказалась от света, что все косающееся до него для меня занимательно. В доказательство того, прошу тебя написать, кому отсутствие мое кажется так заметным? Не любезному "ли" нашему говоруну Алексею Р - ? - Я уверена, что угадала... Уши мои были всегда к его услугам, а ему только и надобно.
 Я познакомилась с семейством * * *. Отец [балагур] и хлебосол; мать толстая, веселая баба, большая охотница до виста; дочка, стройная меланхолическая девушка лет семнадцати, воспитанная на романах и на чистом воздухе. Она целый день в саду или в поле с книгой в руках, окружена дворными собаками, говорит о погоде на распев и с чувством подчует варением. У нее нашла я целый шкап, наполненный старинными романами. Я намерена все это прочесть и начала Ричардсоном. Надобно жить в деревне, чтоб иметь возможность прочитать хваленую Клариссу. Я благословясь начала с предисловия переводчика и увидя в нем уверение, что хотя первые 6 частей скучненьки, зато последние 6 в полной мере вознаградят терпение читателя, храбро принялась за дело. Читаю том, другой, третий, - наконец добралась до шестого, - скучно, мочи нет. Ну, думала я, теперь буду я награждена за труд. Что же? Читаю смерть Клар"иссы", смерть Ловла"са", и конец. Каждый т."ом" заключал в себе 2 части и я не заметила перехода от 6 скучных к 6 занимательным.
 Чтение Ричардс."она" дало мне повод к размышлениям. Какая ужасная разница между идеалами бабушек и внучек. Что есть общего между Ловласом и Адольфом? между тем роль женщин не изменяется. Кларисса за исключением церемонн"ых" приседаний, все же походит на героиню новейших романов. Потому ли, что [способы] нравиться в мужчине зависят от моды, от минутного мнения... а в женщинах - они основаны на чувстве и природе, которые вечны.
 Ты видишь: я с тобою болтлива по обыкновенному - не будь же и ты скупа на заочные разговоры. Пиши ко мне как можно чаще и как можно более - ты не можешь вообразить, что значит ожидание почтового дня в деревне. Ожидание бала не может с ним равняться.

 4. "Ответ Саши."

 Ты ошиблась, милая Лиза. Чтобы смирить твое самолюбие, объявляю, что Р - вовсе не замечает твоего отсутствия. Он привязался к леди Пелам, приезжей англичанк"е", и от нее не отходит. На его речи отвечает она видом невинного удивления и маленьким восклицанием oho!.. а он в восхищении. Знай: спрашивал меня о тебе, всем сердцем жалеет о тебе твой постоянный admirateur Владимир **. Довольна ли ты? думаю, очень довольна, и по своему обыкновению осмеливаюсь предполагать, что и без меня ты догадалась. Шутки в сторону, ** очень занят тобою. На твоем месте я бы завела его далеко. Что ж, он прекрасный жених... Зачем не выдти за него, - ты жила бы на Агл."инской" набер"ежной", по субботам имела бы вечера, и всякое утр"о" заезжала бы за мною. - Полно тебе дурачиться, мой ангел, приезжай к нам и выходи за **.
 Третьего дня был балу К**. Народу было пропасть. Танцевали до 5 часов. - К. В. была одета очень просто; белое креповое платьице, даже без гирлянды, а на голове и шее на полмиллиона бриллиантов: только! Z по своему обыкновению была одета уморительно. Откуда берет она свои наряды? На платье ее были нашиты не цветы, а какие-то сушеные грибы. Не ты ли ей, мой ангел, прислала их из деревни? Владимир ** не танцевал. Он едет в отпуск. - С. приехали (вероятно первые), просидели всю ночь не танцуя и уехали последние. Старшая кажется была нарумянена - пора... Бал очень удался. Мужчины были недовольны ужином, но ведь они вечно должны чемнибудь да недовольны. Мне было очень весело, хоть я и танцевала кот"ильон" с несносным дипломатом Ст-, который к природной своей глупости присоединил еще рассеянность, вывезенную им из Мадрита.
 Благодарю тебя, душа моя, за отчет об Ричардсоне. Теперь я имею об нем понятье. Прочитать его не надеюсь - с моим нетерпением; я и в В."альтер" Ск."отте" нахожу лишние страницы. К стати: кажется роман Елены Н. и гр."афа" Л. кончается - по крайней мере он так приуныл, а она так важничает, что, вероятно, свадьба решена. - Прости моя прел"есть", довольна ли ты моею сегоднешней болтовнею?

 5. "Лиза - Саше."

 Нет, милая моя сваха, я не думаю оставить деревню и приехать к вам на свою свадьб"у". Откровенно признаюсь, что Владимир** мне нравился, но никогда я не предполагала выдти за него. Он аристократ - а я смиренная демократка. Спешу объясниться и заметить гордо как истинная героиня романа, что родом принадлежу я к самому старинному русскому дворянству, а что мой рыцарь внук бородатого милльонщика. Но ты знаешь, что значит наша Аристокрация. Как бы то ни было, ** человек светский; я могла ему понравиться, но он для меня не пожертвует богатой невестою и выгодным родством. Если когда-нибудь и выйду замуж, то выберу здесь какого-нибудь сорокалетнего помещика. Он станет заниматься своим сахарным заводом, я хозяйством - и буду счастлива, не танцуя на бале у гр. К. и не имея суббот у себя на Анг."линской" Наб."ережной".
 У нас зима: в деревне c'est un йvйnement. Это вовсе переменяет образ жизни. Уединенные гуля"ния" прекращаются, раздаются колокольчики, охотники выезжают с собаками, - все делается светлее, веселее от первого снега. Я никак этого не ожидала. Зима в деревне пугала меня. Но все на свете имеет свою хорошую сторону.
 Я короче познакомилась с Машинькой ***, и полюбила ее; у ней много хорошего, много оригинального. Нечаянно узнала я, что ** [их] близкий родня. Машинька не видала его 7 лет, но от него в восхищении. Он провел у них одно лето, - и Машинька беспрестанно рассказывает все подробности тогдашней его жизни. Читая ее романы, я нахожу на полях его замечания, бледно писанные карандашем - видно, что он был тогда ребенок. Его поражали мысли и чувства, над которыми конечно стал бы он теперь смеяться; по крайней мере видна душа свежая, чувствительная. - Я читаю очень много. Ты не можешь вообразить, как странно читать в 1829 году роман писанный "в" 775-м. Кажется, будто вдруг из своей гостинной входим мы в старинную залу обитую штофом, садимся в атласные пуховые креслы, видим около себя странные платья, однакож знакомые лица, и узнаем в них наших дядюшек, бабушек, но помолодевшими. Большею частию эти романы не имеют другого достоинства. Происшедствие занимательно, положение хорошо запутано, - но Белькур говорит косо, но Шарлотта отвечает криво. Умный человек мог бы взять готовый план, готовые характеры, исправить слог и бессмыслицы, дополнить недомолвки - и вышел бы прекрасный, оригинальный роман. Скажи это от меня моему неблагодарному Р*. Полно ему тратить ум в разговорах с англ"ичанками"! Пусть он по старой канве вышьет новые узоры и представит нам в маленькой раме картину света и людей, которых он так хорошо знает.
 Маша хорошо знает русскую литературу - вообще здесь более занимаются словесностию, чем в Петербурге. Здесь получают журналы, принимают живое участие в их перебранке, попеременно верят обеим стор"онам", сердятся за любимого писателя, если он раскритикован. Теперь я понимаю, за что В*"яземский" и П*"ушкин" так любят уездных барышен. Они их истинная публика. Я было заглянула в журналы и принялась за критики Вестн."ика"** Европы", но их плоскость и лакейство показались мне отвратительны - смешно видеть, как семинарист важно упрекает в безнравственность и неблагопр"истойности" сочинения, которые прочли мы все, мы - Санктпетербургские недотроги!..

 6. "Лиза - Саше."

 Милая! мне невозможно долее притворяться, мне нужны помощь и советы дружбы. Тот, от которого убежала, кого боюсь я как несчастия, ** здесь. Что мне делать? голова моя кружится, я теряюсь, ради бога реши, что мне делать. Расскажу тебе все...
 Ты заметила прошедшею зимою, что он от меня не отходил. Он к нам не ездил, но мы виделись везде. Напрасно вооружалась я холодностию, даже видом пренебрежения, - ничем не могла я от его избавиться. На балах он вечно умел найти место возле меня, на гуляньи он вечно с нами встречался, в театре лорнет его был устремлен на нашу ложу.
 С начала это льстило моему самолюбию. Я, может быть, слишком это ему дала заметить. По крайней мере он, каждый час присвоивая себе новые права, всякой "?" раз "?" говорил мне о своих чувствах и то ревновал, то жаловался... С ужасом думала "я": к чему все это ведет! и с отчаянием признавала власть его над моей душою. Я уехала из Петербурга - думала тем прекратить зло в его начале. Моя решимость, уверенность в том, что исполнила я свой долг, успокоили было мое сердце. Я начинала думать о нем равнодушнее, с меньшею горестию. Вдруг я его вижу.
 Я его вижу: вчера были именины ***. Я приехала к обеду, вхожу в гостиную, нахожу толпу гостей, уланские мундиры, дамы меня окружают, я со всеми ими перецаловалась. Не замечая никаго, сажусь подле хозяйки, гляжу: ** передо мной. Я остолбенела... Он сказал мне несколько слов с видом такой нежной, искренней радости, что и я не имела силы скрыть ни замешательства своего, ни удовольствия.
 Пошли за стол. Он сел против меня; я не смела на него взгляду - но заметила, что все глаза были устремлены на него. Он был молчалив и рассеян. В другое время меня бы очень занимало общее желание привлечь внимание приезжего гвардейск"ого" оф"ицера", беспокойство барышен, неловкость мужчин, хохот их при собственных шутках, и между тем учтив"ая" холодность и совершенное невнимание гостя... После обеда он ко мне подошел. Чувствуя, что мне было надобно что-нибудь сказать, я спросила довольно не кстати, по делам ли заехал он в нашу сторону "Я приехал по одному делу, от которого зависит счастие моей жизни", отвечал он в полголоса, и тотчас отошел; он сел играть в бостон с тремя старушками (в том числе с бабушкой), а я ушла на верх к Машиньке, где пролежала до вечера под предлогом головной боли. В самом деле, я была хуже чем не здорова. Машинька от меня не отходила. Она в восторге от **. "Он" пробудет у них месяц, или более. Она целый день будет с ним. Право, она влюблена в него - дай бог, что и он влюбится. Она стройна и странна - мужчинам только того и надобно.
 Что мне делать, милая, здесь не будет мне возможности избегнуть его преследований. Он уж успел обворожить бабушку. Он будет ездить к нам - опять пойдут признания, жалобы, клятвы - и к чему? Он добьется моей любви, моего признания, - потом размыслит о невыгодах женитьбы, уедет под каким-нибудь предлогом, оставит меня - а я..... Какая ужасная будущность! Ради бога, дай мне руку: я тону.

 7. "Ответ Саши."

 То ли дело облегчить сердце полной исповедию! Давно бы так, мой ангел! Охота же тебе было не сознаваться в том, что я давно знала: ** и ты - вы влюблены друг в друга - что за беда? На здоровье. Ты имеешь дар смотреть на вещи бог знает с какой стороны. Ты напрашиваешься на несчастие - берегись накликать его. Почему тебе не выдти за **. Где тут неодержимые препятствия? Он богат, а ты бедна - пустое. Он богат за двух - чего же вам более. Он аристократ; а ты именем, воспитанием разве не аристократка?
 Недавно [спор зашел] о дамах высшего круга. Я узнала, что Р объявил однажды себя на стороне аристокрации, потому что она лучше обувается. Итак, не явно ль что ты с головы до ног аристократка?
 Извини меня, мой ангел, но твое патетическое письмо рассмешило меня. ** приехал в деревню для того, чтоб тебя видеть. Какой ужас! Ты гибнешь, ты требуешь моего совета. Уж не сделалась ли ты уездной героиней. Мой совет: обвенчаться как можно скорее в вашей деревянной церкве, и приезжать к нам, чтоб явиться Форнариной в картинах, которые затеваются у С **. Поступок твоего рыцаря меня тронул кроме шуток. Конечно в старину любовник для благосклонного взгляда уезжал на 3 года сражаться в Палестину; но в наши времена уехать за 500 верст от Петербурга, для того чтоб увидеться со владычицею своего сердца - право много значит. ** достоин награды.

 8. "Владимир ** - своему другу."

 Сделай одолжение, распусти слух, что я при смерти болен, я намерен просрочить и хочу соблюсти всевозможную благопристойность. Вот уж две недели как я живу в деревне и не вижу как время летит. Отдыхаю от Петербургской жизни, которая мне ужасно надоела. Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру - Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет. Порядочный человек по необходимости проходит через переднюю и редко заглядывает в девичью, а сидит у себя в своем кабинете. - Тем и я кончу. Выйду в отставку, женюсь и уеду в свою саратовскую деревн"ю". - Звание помещика есть та же служба. Заниматься управление"м" 3-х тысяч душ, коих все благосостояние зависит совершенно от нас, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши...
 Небрежение, в котором оставляем мы наших крестьян, непростительно. Чем более имеем мы над ним"и" прав, тем более имеем и обязанностей в их отношении. Мы [оставляем] их на произвол плута приказчика, который их притесняет, а нас обкрадывает. Мы проживаем в долг свои будущие доходы, разоряемся, старость нас застает в нужде и в хлопотах.
 Вот причина быстрого упадка нашего дворянства: дед был богат, сын нуждается, внук идет по-миру. Древние фамилии приходят в ничтожество: новые подымаются и в третьем поколении исчезают опять. Состояния сливаются, и ни одна "фамилия" не знает своих предков. К чему ведет такой политической материализм? Не знаю. Но пора положить ему преграды.
 Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижения наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат. Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: Гр."ажданину"Ми"нину" и кн."язю" "Пожарскому". Какой К."нязь" П."ожарский"? Что такое гр"ажданин" Ми"нин"? Был Окольничий кн"язь" Дм."итрий Михайлович Пожарский" и мещ"анин" Козь"ма" Минич Сухор"укой", выборный чело"век" от всего Г"осударства". Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей. Прошедшее для нас не сущ."ествует". Жалкой народ!
 Аристокрация чин"овная" не заменит аристокрации родовой. Семейственные воспоминания дворянства должны быть историческими воспоминания"ми" народа. Но каковы семейственные воспоминания у детей коллежского асессора?
 Говоря в пользу аристокрации, я не корчу англ."ийского" лорда; мое происхождение, хоть я им и не стыжусь не дает мне на то никакого права. Но я согласен с Лабрюером: Affecter le мйрris de la naissance est un ridicule dans le parvenu et une lвсhetй dans le gentilhomme.
 Все это надумал я, живучи в чужой деревне, глядя на управление мелкопоместных дворян. Эти господа не служат и сами занимаются управлением своих деревушек, но признаюсь, дай бог им промотаться как нашему брату. Какая дикость! для них не прошли еще времена Ф."он" Визина. Между ими процветают еще Простаковы и Скотинины!
 Это впрочем не относится к родственнику, у которого я в гостях. Он очень добрый человек, жена его очень добрая баба, дочь очень добрая девочка. Ты видишь, что я стал очень добр. В самом деле с тех пор как я в деревне, я стал отменно благосклонен и снисходителен - действие моей патриархальной жизни и присутствия Лизы ***. Мне было скучно без нее не на шутку. Я приехал уговорить ее возвратиться в Петербург. - Наше первое свидание было великолепно. Тетка м"оя" была имянинница. Все соседство съехалось. Явилась и Лиза - и едва поверила самой себе, увидев меня... Она не могла же не признаться, что я приехал сюда только для нее. По крайней "мере" я постарался дать ей это почувствовать. Здесь мой успех превзошел мои ожидания (что много значит). Старушки от меня в восхищении, барыни ко мне так и льнут, "А потому что п"атриотки"". Мужчины отменно недовольны моею fatuitй indolente, которая здесь еще новость. Они бесятся тем более что я чрезвычайно учтив и благопристоен, и они никак не понимают, в чем имянно состоит мое нахальство - хотя и чувствуют, что я нахал. Прощай. Что делают наши? Servitor di tutti quanti. Пиши ко мне в село **.

 9. "Ответ друга."

 Поручение твое мною исполнено. Вчера в театре объявил я, что ты занемог нервическою горячкою, и что вероятно тебя уже нет на свете, - итак пользуйся жизнию, покаместь еще ты не воскрес.
 Твои нравственные размышления на счет управления имений радуют меня за тебя. То ли дело

 Un homme sans peur "et sans reproche" Qui n'est "ni roi, ni duc," ni comte "aussi"

 Состояние помещика, по-моему, самое завидное.
 Чины в России необходимость хотя бы для одних станций, где без них не добьешься лошадей. "............................................................................... ......................................................................"
 Пустившись в важные рассуждения я совсем забыл, что теперь тебе не до того - ты занят своею Лизою. Охота тебе корчить г. Фобласа и вечно возиться с женщинами. Это не достойно тебя. В этом отношении ты отстал от своего века и сбиваешься на ci-devant гвардии хрипуна 1807 г. Покаместь это недостаток, скоро ты будешь смешнее генерала Г**. Не лучше ли заранее привыкнуть ко строгости зрелого возраста и добровольно отказаться от увядающей молодости? Знаю, что проповедаю втуне, но таково мое назначение.
 Все твои друзья тебе кланяются и очень жалеют о преждевременной твоей кончине - между прочим и прежняя твоя приятельница, которая возвратилась из Рима, влюбленная в папу. Как это на нее похоже и как это должно тебя восхитить! Не приедешь ли для соперничества cum servo servorum dei. Это было б похоже на тебя. Я всякой день стану тебя ожидать.

 10. "Владимир** - своему другу."

 Выговоры твои совершенно несправедливы. Не я, но ты отстал от своего века - и целым десятилетием. Твои умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 году. В то время строгость правил и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы не снимая шпаг - нам было неприлично танцевать, и некогда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, теперь это все переменилось. - Французский кадриль заменил Адама Смита, [всякой] волочится и веселится как умеет. Я следую духу времени; но ты неподвижен, ты ci-devant, un homme стереотип. Охота тебе сиднем сидеть одному на скамеечке оппозиционной стороны. Надеюсь, что Z - обратит тебя на истинный путь: поручаю тебя ее Ватиканскому кокетству. Что косается до меня, я совершенно предался патриаршеской жизни: ложусь спать в 10 часов вечера, езжу на порошу с здешн"ими" помещиками, играю с старухами в бостон по копейке и сержусь когда проигрываюсь. С Лизою вижусь каждый день - и час от часу более в нее влюбляюсь. В ней много увлекательного. Эта тихая благородная стройность в обращении, прелесть высш."его" петербургского общества, а между тем - что-то живое, снисходительное, доброродное (как говорит се бабушка), ничего резкого, жесткого в ее суждениях, она не морщится перед впечатлениями, как ребенок перед ревен"ем". Она слушает и понимает - редкое достоинство в наших женщинах. Часто удивлялся "я" тупости понятия или нечистоте воображения дам, впрочем очень любезных. Часто сам"ую" тонк"ую" шутку, самое поэтическое приветствие они принимают или за нахальную эпиграму или неблагопристойную плоскость. В таком случае холодный вид ими принимаемый так убийственно отвратителен, что самая пылкая любовь против него не устоит.
 Это испытал я с Еленой***, в которую был я влюблен без памяти. Я сказал ей какую-то нежность; она приняла ее за грубость и пожаловалась на меня своей приятельнице. Это меня вовсе разочаровало. Кроме Лизы есть у меня для развлечения "Машинька ***". Она мила. Эти девушки, выросшие под яблонями и между скир"дами", воспитанные нянюшк"ами" и природою, гораздо милее наших однообразных красавиц, которые до свадьбы придерживаются мнения своих матерей, а там - мнения своих мужьев.
 Прощай, мой милый; что нового в свете? Объяви всем, что наконец и я пустился в поэзию. Намедни сочинил я надпись к портрету княжны Ольги (за что Лиза очень мило бранила меня):
 Глупа как истин"а", скучна как совер"шенство."

 Не лучше ли:
 Скучна (как истина, глупа как совершенство.)

 То и другое похоже на мысль. Попроси В. приискать первый стих и отныне считать меня поэтом.
 ГРОБОВЩИК
 Не зрим ли каждый день гробов, Седин дряхлеющей вселенной? 			Державин.

 Последние пожитки гробовщика Адрияна Прохорова были взвалены на похоронные дроги, и тощая пара в четвертый раз потащилась с Басманной на Никитскую, куда гробовщик переселялся всем своим домом. Заперев лавку, прибил он к воротам объявление о том, что дом продается и отдается в наймы, и пешком отправился на новоселье. Приближаясь к желтому домику, так давно соблазнявшему его воображение и наконец купленному им за порядочную сумму, старый гробовщик чувствовал с удивлением, что сердце его не радовалось. Переступив за незнакомый порог и нашед в новом своем жилище суматоху, он вздохнул о ветхой лачужке, где в течении осьмнадцати лет все было заведено самым строгим порядком; стал бранить обеих своих дочерей и работницу за их медленность, и сам принялся им помогать. Вскоре порядок установился; кивот с образами, шкап с посудою, стол, диван и кровать заняли им определенные углы в задней комнате; в кухне и гостиной поместились изделия хозяина: гробы всех цветов и всякого размера, также шкапы с траурными шляпами, мантиями и факелами. Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: "здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются на прокат и починяются старые". Девушки ушли в свою светлицу. Адриян обошел свое жилище, сел у окошка и приказал готовить самовар.
 Просвещенный читатель ведает, что Шекспир и Вальтер Скотт оба представили своих гробокопателей людьми веселыми и шутливыми, дабы сей противоположностию сильнее поразить наше воображение. Из уважения к истине мы не можем следовать их примеру, и принуждены признаться, что нрав нашего гробовщика совершенно соответствовал мрачному его ремеслу. Адриян Прохоров обыкновенно был угрюм и задумчив. Он разрешал молчание разве только для того, чтобы журить своих дочерей, когда заставал их без дела глазеющих в окно на прохожих, или чтоб запрашивать за свои произведения преувеличенную цену у тех, которые имели несчастие (а иногда и удовольствие) в них нуждаться. И так Адриян, сидя под окном, и выпивая седьмую чашку чаю, по своему обыкновению был погружен в печальные размышления. Он думал о проливном дожде, который, за неделю тому назад, встретил у самой заставы похороны отставного бригадира. Многие мантии от того сузились, многие шляпы покоробились. Он предвидел неминуемые расходы, ибо давний запас гробовых нарядов приходил у него в жалкое состояние. Он надеялся выместить убыток на старой купчихе Трюхиной, которая уже около года находилась при смерти. Но Трюхина умирала на Разгуляе, и Прохоров боялся, чтоб ее наследники, не смотря на свое обещание, не поленились послать за ним в такую даль, и не сторговались бы с ближайшим подрядчиком.
 Сии размышления были прерваны нечаянно тремя фран-масонскими ударами в дверь. "Кто там?" - спросил гробовщик. Дверь отворилась, и человек, в котором с первого взгляду можно было узнать немца ремесленника, вошел в комнату и с веселым видом приближился к гробовщику. "Извините, любезный сосед", сказал он тем русским наречием, которое мы без смеха доныне слышать не можем, "извините, что я вам помешал... я желал поскорее с вами познакомиться. Я сапожник, имя мое Готлиб Шульц, и живу от вас через улицу, в этом домике, что против ваших окошек. Завтра праздную мою серебряную свадьбу, и я прошу вас и ваших дочек отобедать у меня по-приятельски". Приглашение было благосклонно принято. Гробовщик просил сапожника садиться и выкушать чашку чаю, и, благодаря открытому нраву Готлиба Шульца, вскоре они разговорились дружелюбно. "Каково торгует ваша милость?" спросил Адриян. - "Э хе хе", отвечал Шульц, "и так и сяк. Пожаловаться не могу. Хоть конечно мой товар не то, что ваш: живой без сапог обойдется, а мертвый без гроба не живет". - "Сущая правда", заметил Адриян; "однако ж, если живому не на что купить сапог, то не прогневайся, ходит он и босой; а нищий мертвец и даром берет себе гроб". Таким образом беседа продолжалась у них еще несколько времени; наконец сапожник встал и простился с гробовщиком, возобновляя свое приглашение.
 На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его дочери вышли из калитки новокупленного дома, и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адрияна Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
 Тесная квартирка сапожника была наполнена гостями, большею частию немцами ремесленниками, с их женами и подмастерьями. Из русских чиновников был один буточник, чухонец Юрко, умевший приобрести, не смотря на свое смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сем звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую бутку. Но тотчас, по изгнании врага, на ее месте явилась новая, серинькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около нее с секирой и в броне сермяжной. Он был знаком большей части немцев, живущих около Никитских ворот: иным из них случалось даже ночевать у Юрки с воскресенья на понедельник. Адриян тотчас познакомился с ним, как с человеком, в котором рано или поздно может случиться иметь нужду, и как гости пошли за стол, то они сели вместе. Господин и госпожа Шульц и дочка их, семнадцатилетняя Лотхен, обедая с гостями, все вместе угощали и помогали кухарке служить. Пиво лилось. Юрко ел за четверых; Адриян ему не уступал; дочери его чинились; разговор на немецком языке час от часу делался шумнее. Вдруг хозяин потребовал внимания и, откупоривая засмоленную бутылку, громко произнес по-русски: "За здоровье моей доброй Луизы!" Полушампанское запенилось. Хозяин нежно поцаловал свежее лицо сорокалетней своей подруги, и гости шумно выпили здоровье доброй Луизы. "За здоровье любезных гостей моих!" провозгласил хозяин, откупоривая вторую бутылку - и гости благодарили его, осушая вновь свои рюмки. Тут начали здоровья следовать одно за другим: пили здоровье каждого гостя особливо, пили здоровье Москвы и целой дюжины германских городков, пили здоровье всех цехов вообще и каждого в особенности, пили здоровье мастеров и подмастерьев. Адриян пил с усердием, и до того развеселился, что сам предложил какой-то шутливый тост. Вдруг один из гостей, толстый булочник, поднял рюмку и воскликнул: "За здоровье тех, на которых мы работаем, unserer R undleute!" Предложение, как и все, было принято радостно и единодушно. Гости начали друг другу кланяться, портной сапожнику, сапожник портному, булочник им обоим, все булочнику и так далее. Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратясь к своему соседу: "Что же? пей, батюшка, за здоровье своих мертвецов". Все захохотали, но гробовщик почел себя обиженным и нахмурился. Никто того не заметил, гости продолжали пить, и уже благовестили к вечерне, когда встали изо стола.
 Гости разошлись поздно, и по большей части навеселе. Толстый булочник и переплетчик, коего лицо
 	 Казалось в красненьком сафьянном переплете,
 под-руки отвели Юрку в его бутку, наблюдая в сем случае русскую пословицу: долг платежом красен. Гробовщик пришел домой пьян и сердит. "Что ж это, в самом деле", рассуждал он вслух, "чем ремесло мое нечестнее прочих? разве гробовщик брат палачу? чему смеются басурмане? разве гробовщик гаэр святочный? Хотелось было мне позвать их на новоселье, задать им пир горой: ин не бывать же тому! А созову я тех, на которых работаю: мертвецов православных". - "Что ты, батюшка?" сказала работница, которая в это время разувала его; "что ты это городишь? Перекрестись! Созывать мертвых на новоселие! Экая страсть!" - "Ей-богу, созову", продолжал Адриян, "и на завтрашний же день. Милости просим, мои благодетели, завтра вечером у меня попировать; угощу, чем бог послал". С этим словом гробовщик отправился на кровать и вскоре захрапел.
 На дворе еще было темно, как Адрияна разбудили. Купчиха Трюхина скончалась в эту самую ночь, и нарочный от ее приказчика прискакал к Адрияну верхом с этим известием. Гробовщик дал ему за то гривенник на водку, оделся на-скоро, взял извозчика и поехал на Разгуляй. У ворот покойницы уже стояла полиция, и расхаживали купцы, как вороны, почуя мертвое тело. Покойница лежала на столе, желтая как воск, но еще не обезображенная тлением. Около ее теснились родственники, соседи и домашние. Все окны были открыты; свечи горели; священники читали молитвы. Адриян подошел к племяннику Трюхиной, молодому купчику в модном сертуке, объявляя ему, что гроб, свечи, покров и другие похоронные принадлежности тотчас будут ему доставлены во всей исправности. Наследник благодарил его рассеянно, сказав, что о цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть. Гробовщик, по обыкновению своему, побожился, что лишнего не возьмет; значительным взглядом обменялся с приказчиком, и поехал хлопотать. Целый день разъезжал с Разгуляя к Никитским воротам к обратно; к вечеру все сладил, и пошел домой пешком, отпустив своего извозчика. Ночь была лунная. Гробовщик благополучно дошел до Никитских ворот. У Вознесения окликал его знакомец наш Юрко и, узнав гробовщика, пожелал ему доброй ночи. Было поздно. Гробовщик подходил уже к своему дому, как вдруг показалось ему, что кто-то подошел к его воротам, отворил калитку, и в нее скрылся. "Что бы это значило?" подумал Адриян. "Кому опять до меня нужда? Уж не вор ли ко мне забрался? Не ходят ли любовники к моим дурам? Чего доброго!" И гробовщик думал уже кликнуть на помощь приятеля своего Юрку. В эту минуту кто-то еще приближился к калитке и собирался войти, но увидя бегущего хозяина, остановился и снял треугольную шляпу. Адрияну лицо его показалось знакомо, но второпях не успел он порядочно его разглядеть. "Вы пожаловали ко мне", сказал запыхавшись Адриян: " войдите же, сделайте милость". - "Не церемонься, батюшка", отвечал тот глухо: "ступай себе вперед; указывай гостям дорогу!" Адрияну и некогда бы
 ло церемониться. Калитка была отперта, он пошел на лестницу, и тот за ним. Адрияну показалось, что по комнатам его ходят люди. "Что за дьявольщина!" подумал он, и спешил войти.... тут ноги его подкосились. Комната полна была мертвецами. Луна сквозь окна освещала их желтые и синие лица, ввалившиеся рты, мутные, полузакрытые глаза и высунувшиеся носы.... Адриян с ужасом узнал в них людей, погребенных его стараниями, и в госте, с ним вместе вошедшем, бригадира, похороненного во время проливного дождя. Все они, дамы и мужчины, окружили гробовщика с поклонами и приветствиями, кроме одного бедняка, недавно даром похороненного, который, совестясь и стыдясь своего рубища, не приближался, и стоял смиренно в углу. Прочие все одеты были благопристойно: покойницы в чепцах и лентах, мертвецы чиновные в мундирах, но с бородами небритыми, купцы в праздничных кафтанах. "Видишь ли, Прохоров", сказал бригадир от имени всей честной компании; "все мы поднялись на твое приглашение; остались дома только те, которым уже не в мочь, которые совсем развалились, да у кого остались одни кости без кожи, но и тут один не утерпел - так хотелось ему побывать у тебя...." В эту минуту маленькой скелет продрался сквозь толпу и приближился к Адрияну. Череп его ласково улыбался гробовщику. Клочки светлозеленого и красного сукна и ветхой холстины кой-где висели на нем, как на шесте, а кости ног бились в больших ботфортах, как пестики в ступах. "Ты не узнал меня, Прохоров", сказал скелет. "Помнишь ли отставного сержанта гвардии Петра Петровича Курилкина, того самого, которому, в 1799 году, ты продал первый свой гроб - и еще сосновый за дубовый?" С сим словом мертвец простер ему костяные объятия - но Адриян, собравшись с силами, закричал и оттолкнул его. Петр Петрович пошатнулся, упал и весь рассыпался. Между мертвецами поднялся ропот негодования; все вступились за честь своего товарища, пристали к Адрияну с бранью и угрозами, и бедный хозяин, оглушенный их криком и почти задавленный, потерял присутствие духа, сам упал на кости отставного сержанта гвар
 дии и лишился чувств.
 Солнце давно уже освещало постелю, на которой лежал гробовщик. Наконец открыл он глаза и увидел перед собою работницу, раздувающую самовар. С ужасом вспомнил Адриян все вчерашние происшедствия. Трюхина, бригадир и сержант Курилкин смутно представились его воображению. Он молча ожидал, чтоб работница начала с ним разговор, и объявила о последствиях ночных приключений.
 "Как ты заспался, батюшка, Адриян Прохорович", сказала Аксинья, подавая ему халат. "К тебе заходил сосед портной, и здешний буточник забегал с объявлением, что сегодня частный именинник, да ты изволил почивать, и мы не хотели тебя разбудить".
 - "А приходили ко мне от покойницы Трюхиной?" " "Покойницы? Да разве она умерла?"
 - "Эка дура! Да не ты ли пособляла мне вчера улаживать ее похороны?"
 "Что ты, батюшка? не с ума ли спятил, али хмель вчерашний еще у тя не прошел? Какие были вчера похороны? Ты целый день пировал у немца - воротился пьян, завалился в постелю, да и спал до сего часа, как уж к обедне отблаговестили".
 - "Ой ли!", сказал обрадованный гробовщик.
 "Вестимо так", - отвечала работница.
 - "Ну, коли так, давай скорее чаю, да позови дочерей".
 СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ
 Коллежский регистратор, Почтовой станции диктатор
 Князь Вяземский.
 Кто не проклинал станционных смотрителей, кто с ними не бранивался? Кто, в минуту гнева, не требовал от них роковой книги, дабы вписать в оную свою бесполезную жалобу на притеснение, грубость и неисправность? Кто не почитает их извергами человеческого рода, равными покойным подъячим или, по крайней мере, муромским разбойникам? Будем однако справедливы, постараемся войти в их положение, и может быть, станем судить о них гораздо снисходительнее. Что такое станционный смотритель? Сущий мученик четырнадцатого класса, огражденный своим чином токмо от побоев, и то не всегда (ссылаюсь на совесть моих читателей). Какова должность сего диктатора, как называет его шутливо князь Вяземский? Не настоящая ли каторга? Покою ни днем, ни ночью. Всю досаду, накопленную во время скучной езды, путешественник вымещает на смотрителе. Погода несносная, дорога скверная, ямщик упрямый, лошади не везут - а виноват смотритель. Входя в бедное его жилище, проезжающий смотрит на него, как на врага; хорошо, если удастся ему скоро избавиться от непрошенного гостя; но если не случится лошадей?.. боже! какие ругательства, какие угрозы посыплются на его голову! В дождь и слякоть принужден он бегать по дворам; в бурю, в крещенский мороз уходит он в сени, чтоб только на минуту отдохнуть от крика и толчков раздраженного постояльца. Приезжает генерал; дрожащий смотритель отдает ему две последние тройки, в том числе курьерскую. Генерал едет, не сказав ему спасибо. Чрез пять минут - колокольчик!... и фельд-егерь бросает ему на стол свою подорожную!.. Вникнем во все это хорошенько, и вместо негодования, сердце наше исполнится искренним состраданием. Еще несколько слов: в течении двадцати лет сряду, изъездил я Россию по всем направлениям; почти все почтовые тракты мне известны; несколько поколений ямщиков мне знакомы; редкого смотрителя не знаю я в лицо, с редким не имел я дела; любопытный запас путевых моих наблюдений надеюсь издать в непродолжительном времени; покаместь скажу только, что сословие станционных смотрителей представлено общему мнению в само
 м ложном виде. Сии столь оклеветанные смотрители вообще суть люди мирные, от природы услужливые, склонные к общежитию, скромные в притязаниях на почести и не слишком сребролюбивые. Из их разговоров (коими некстати пренебрегают господа проезжающие) можно почерпнуть много любопытного и поучительного. Что касается до меня, то, признаюсь, я предпочитаю их беседу речам какого-нибудь чиновника 6-го класса, следующего по казенной надобности.
 Легко можно догадаться, что есть у меня приятели из почтенного сословия смотрителей. В самом деле, память одного из них мне драгоценна. Обстоятельства некогда сблизили нас, и об нем-то намерен я теперь побеседовать с любезными читателями.
 В 1816 году, в мае месяце, случилось мне проезжать через ***скую губернию, по тракту, ныне уничтоженному. Находился я в мелком чине, ехал на перекладных, и платил прогоны за две лошади. В следствие сего смотрители со мною не церемонились, и часто бирал я с бою то, что, во мнении моем, следовало мне по праву. Будучи молод и вспыльчив, я негодовал на низость и малодушие смотрителя, когда сей последний отдавал приготовленную мне тройку под коляску чиновного барина. Столь же долго не мог я привыкнуть и к тому, чтоб разборчивый холоп обносил меня блюдом на губернаторском обеде. Ныне то и другое кажется мне в порядке вещей. В самом деле, что было бы с нами, если бы вместо общеудобного правила: чин чина почитай, ввелось в употребление другое, на пример: ум ума почитай? Какие возникли бы споры! и слуги с кого бы начинали кушанье подавать? Но обращаюсь к моей повести.
 День был жаркий. В трех верстах от станции *** стало накрапывать, и через минуту проливной дождь вымочил меня до последней нитки. По приезде на станцию, первая забота была поскорее переодеться, вторая спросить себе чаю. "Эй Дуня!" закричал смотритель, "поставь самовар, да сходи за сливками". При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати, и побежала в сени. Красота ее меня поразила. "Это твоя дочка?" спросил я смотрителя. - "Дочка-с" отвечал он с видом довольного самолюбия; "да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу мать". Тут он принялся переписывать мою подорожную, а я занялся рассмотрением картинок, украшавших его смиренную, но опрятную обитель. Они изображали историю блудного сына: в первой почтенный старик в колпаке и шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословение и мешок с деньгами. В другой яркими чертами изображено развратное поведение молодого человека: он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами. Далее, промотавшийся юноша, в рубище и в треугольной шляпе, пасет свиней и разделяет с ними трапезу; в его лице изображены глубокая печаль и раскаяние. Наконец представлено возвращение его к отцу; добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает к нему на встречу: блудный сын стоит на коленах; в перспективе повар убивает упитанного тельца, и старший брат вопрошает слуг о причине таковой радости. Под каждой картинкой прочел я приличные немецкие стихи. Все это до ныне сохранилось в моей памяти, также как и горшки с бальзамином и кровать с пестрой занавескою, и прочие предметы, меня в то время окружавшие. Вижу, как теперь, самого хозяина, человека лет пятидесяти, свежего и бодрого, и его длинный зеленый сертук с тремя медалями на полинялых лентах.
 Не успел я расплатиться со старым моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго взгляда заметила впечатление, произведенное ею на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.
 Лошади были давно готовы, а мне все не хотелось расстаться с смотрителем и его дочкой. Наконец я с ними простился; отец пожелал мне доброго пути, а дочь проводила до телеги. В сенях я остановился и просил у ней позволения ее поцаловать; Дуня согласилась... Много могу я насчитать поцалуев,
 	 С тех пор, как этим занимаюсь,
 но ни один не оставил во мне столь долгого, столь приятного воспоминания.
 Прошло несколько лет, и обстоятельства привели меня на тот самый тракт, в те самые места. Я вспомнил дочь старого смотрителя и обрадовался при мысли, что увижу ее снова. Но, подумал я, старый смотритель, может быть, уже сменен; вероятно Дуня уже замужем. Мысль о смерти того или другого также мелькнула в уме моем, и я приближался к станции *** с печальным предчувствием.
 Лошади стали у почтового домика. Вошед в комнату, я тотчас узнал картинки, изображающие историю блудного сына; стол и кровать стояли на прежних местах; но на окнах уже не было цветов, и все кругом показывало ветхость и небрежение. Смотритель спал под тулупом; мой приезд разбудил его; он привстал... Это был точно Самсон Вырин; но как он постарел! Покаместь собирался он переписать мою подорожную, я смотрел на его седину, на глубокие морщины давно небритого лица, на сгорбленную спину - и не мог надивиться, как три или четыре года могли превратить бодрого мужчину в хилого старика. "Узнал ли ты меня?" спросил я его; "мы с тобою старые знакомые". - "Может статься", отвечал он угрюмо; "здесь дорога большая; много проезжих у меня перебывало". - "Здорова ли твоя Дуня?" продолжал я. Старик нахмурился. "А бог ее знает", отвечал он. - "Так видно она замужем?" сказал я. Старик притворился, будто бы не слыхал моего вопроса, и продолжал пошептом читать мою подорожную. Я прекратил свои вопросы и велел поставить чайник. Любопытство начинало меня беспокоить, и я надеялся, что пунш разрешит язык моего старого знакомца.
 Я не ошибся: старик не отказался от предлагаемого стакана. Я заметил, что ром прояснил его угрюмость. На втором стакане сделался он разговорчив; вспомнил или показал вид, будто бы вспомнил меня, и я узнал от него повесть, которая в то время сильно меня заняла и тронула.
 "Так вы знали мою Дуню?" начал он. "Кто же и не знал ее? Ах, Дуня, Дуня! Что за девка то была! Бывало, кто ни проедет, всякий похвалит, никто не осудит. Барыни дарили ее, та платочком, та сережками. Господа проезжие нарочно останавливались, будто бы пообедать, аль отужинать, а в самом деле только, чтоб на нее подолее поглядеть. Бывало барин, какой бы сердитый ни был, при ней утихает и милостиво со мною разговаривает. Поверите ль, сударь: курьеры, фельдегеря с нею по получасу заговаривались. Ею дом держался: что прибрать, что приготовить, за всем успевала. А я-то, старый дурак, не нагляжусь, бывало, не нарадуюсь; уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти; уж ей ли не было житье? Да нет, от беды не отбожишься; что суждено, тому не миновать". Тут он стал подробно рассказывать мне свое горе. - Три года тому назад, однажды, в зимний вечер, когда смотритель разлиневывал новую книгу, а дочь его за перегородкой шила себе платье, тройка подъехала, и проезжий в черкесской шапке, в военной шинеле, окутанный шалью, вошел в комнату, ётребуя лошадей. Лошади все были в разгоне. При сем известии путешественник возвысил было голос и нагайку; но Дуня, привыкшая к таковым сценам, выбежала из-за перегородки и ласково обратилась к проезжему с вопросом: не угодно ли будет ему чего-нибудь покушать? Появление Дуни произвело обыкновенное свое действие. Гнев проезжего прошел; он согласился ждать лошадей и заказал себе ужин. Сняв мокрую, косматую шапку, отпутав шаль и сдернув шинель, проезжий явился молодым, стройным гусаром с черными усиками. Он расположился у смотрителя, начал весело разговаривать с ним и с его дочерью. Подали ужинать. Между тем лошади пришли, и смотритель приказал, чтоб тотчас, не кормя, запрягали их в кибитку проезжего; но возвратясь, нашел он молодого человека почти без памяти лежащего на лавке: ему сделалось дурно, голова разболелась, не возможно было ехать... Как быть! смотритель уступил ему свою кровать, и положено было, если больному не будет легче, на другой день утром послать в С*** за лекарем.
 На другой день гусару стало хуже. Человек его поехал верхом в город за лекарем. Дуня обвязала ему голову платком, намоченным уксусом, и села с своим шитьем у его кровати. Больной при смотрителе охал и не говорил почти ни слова, однако ж выпил две чашки кофе, и охая заказал себе обед. Дуня от него не отходила. Он поминутно просил пить, и Дуня подносила ему кружку ею заготовленного лимонада. Больной обмакивал губы, и всякий раз, возвращая кружку, в знак благодарности слабою своей рукою пожимал Дунюшкину руку. К обеду приехал лекарь. Он пощупал пульс больного, поговорил с ним по-немецки, и по-русски объявил, что ему нужно одно спокойствие, и что дни через два ему можно будет отправиться в дорогу. Гусар вручил ему двадцать пять рублей за визит, пригласил его отобедать; лекарь согласился; оба ели с большим аппетитом, выпили бутылку вина и расстались очень довольны друг другом.
 Прошел еще день, и гусар совсем оправился. Он был чрезвычайно весел, без умолку шутил то с Дунею, то с смотрителем; насвистывал песни, разговаривал с проезжими, вписывал их подорожные в почтовую книгу, и так полюбился доброму смотрителю, что на третье утро жаль было ему расстаться с любезным своим постояльцем. День был воскресный; Дуня собиралась к обедни. Гусару подали кибитку. Он простился с смотрителем, щедро наградив его за постой и угощение; простился и с Дунею и вызвался довезти ее до церкви, которая находилась на краю деревни. Дуня стояла в недоумении... "Чего же ты боишься?" сказал ей отец; "ведь его высокоблагородие не волк и тебя не съест: прокатись-ка до церкви". Дуня села в кибитку подле гусара, слуга вскочил на облучок, ямщик свистнул и лошади поскакали.
 Бедный смотритель не понимал, каким образом мог он сам позволить своей Дуне ехать вместе с гусаром, как нашло на него ослепление, и что тогда было с его разумом. Не прошло и получаса, как сердце его начало ныть, ныть, и беспокойство овладело им до такой степени, что он не утерпел, и пошел сам к обедни. Подходя к церкви, увидел он, что народ уже расходился, но Дуни не было ни в ограде, ни на паперти. Он поспешно вошел в церковь; священник выходил из алтаря; дьячок гасил свечи, две старушки молились еще в углу; но Дуни в церкве не было. Бедный отец на силу решился спросить у дьячка, была ли она у обедни. Дьячок отвечал, что не бывала. Смотритель пошел домой ни жив, ни мертв. Одна оставалась ему надежда: Дуня по ветрености молодых лет вздумала, может быть, прокатиться до следующей станции, где жила ее крестная мать. В мучительном волнении ожидал он возвращения тройки, на которой он отпустил ее. Ямщик не возвращался. Наконец к вечеру приехал он один и хмелен, с убийственным известием: "Дуня с той станции отправилась далее с гусаром".
 Старик не снес своего несчастья; он тут же слег в ту самую постель, где накануне лежал молодой обманщик. Теперь смотритель, соображая все обстоятельства, догадывался, что болезнь была притворная. Бедняк занемог сильной горячкою; его свезли в С*** и на его место определили на время другого. Тот же лекарь, который приезжал к гусару, лечил и его. Он уверил смотрителя, что молодой человек был совсем здоров, и что тогда еще догадывался он о его злобном намерении, но молчал, опасаясь его нагайки. Правду ли говорил немец, или только желал похвастаться дальновидностию, но он ни мало тем не утешил бедного больного. Едва оправясь от болезни, смотритель выпросил у С*** почтмейстера отпуск на два месяца, и не сказав никому ни слова о своем намерении, пешком отправился за своею дочерью. Из подорожной знал он, что ротмистр Минский ехал из Смоленска в Петербург. Ямщик, который вез его, сказывал, что всю дорогу Дуня плакала, хотя, казалось, ехала по своей охоте. "Авось" думал смотритель, "ёприведу я домой заблудшую овечку мою". С этой мыслию прибыл он в Петербург, остановился в Измайловском полку, в доме отставного унтер-офицера, своего старого сослуживца, и начал свои поиски. Вскоре узнал он, что ротмистр Минский в Петербурге и живет в демутовом трактире. Смотритель решился к нему явиться.
 Рано утром пришел он в его переднюю, и просил доложить его высокоблагородию, что старый солдат просит с ним увидеться. Военный лакей, чистя сапог на колодке объявил, что барин почивает, и что прежде одиннадцати часов не принимает никого. Смотритель ушел и возвратился в назначенное время. Минский вышел сам к нему в халате, в красной скуфье. "Что, брат, тебе надобно?" спросил он его. Сердце старика закипело, слезы навернулись на глазах, и он дрожащим голосом произнес только: "Ваше высокоблагородие!.. сделайте такую божескую милость!.." Минский взглянул на него быстро, вспыхнул, взял его за руку, повел в кабинет и запер за собою дверь. "Ваше высокоблагородие!" продолжал старик, "что с возу упало, то пропало; отдайте мне, по крайней мере, бедную мою Дуню. Ведь вы натешились ею; не погубите ж ее по напрасну". - "Что сделано, того не воротишь", сказал молодой человек в крайнем замешательстве; "ёвиноват перед тобою, и рад просить у тебя прощения; но не думай, чтоб я Дуню мог покинуть: она будет счастлива, даю тебе честное слово. Зачем тебе ее? Она меня любит; она отвыкла от прежнего своего состояния. Ни ты, ни она - вы не забудете того, что случилось". Потом, сунув ему что-то за рукав, он отворил дверь, и смотритель, сам не помня как, очутился на улице.
 Долго стоял он неподвижно, наконец увидел за обшлагом своего рукава сверток бумаг; он вынул их и развернул несколько пяти и десятирублевых смятых ассигнаций. Слезы опять навернулись на глазах его, слезы негодования! Он сжал бумажки в комок, бросил их на земь, притоптал каблуком, и пошел... Отошед несколько шагов, он остановился, подумал... и воротился... но ассигнаций уже не было. Хорошо одетый молодой человек, увидя его, подбежал к извозчику, сел поспешно и закричал: "пошел!.." Смотритель за ним не погнался. Он решился отправиться домой на свою станцию, но прежде хотел хоть раз еще увидеть бедную свою Дуню. Для сего, дни через два, воротился он к Минскому; но военный лакей сказал ему сурово, что барин никого не принимает, грудью вытеснил его из передней, и хлопнул двери ему под нос. Смотритель постоял, постоял - да и пошел.
 В этот самый день, вечером, шел он по Литейной, отслужив молебен у Всех Скорбящих. Вдруг промчались перед ним щегольские дрожки, и смотритель узнал Минского. Дрожки остановились перед трехэтажным домом, у самого подъезда, и гусар вбежал на крыльцо. Счастливая мысль мелькнула в голове смотрителя. Он воротился, и поровнявшись с кучером: "Чья, брат, лошадь?" спросил он, "не Минского ли?" - "Точно так", отвечал кучер, "а что тебе?" - "Да вот что: барин твой приказал мне отнести к его Дуне записочку, а я и позабудь, где Дуня-то его живет". - "Да вот здесь, во втором этаже. Опоздал ты, брат, с твоей запиской; теперь уж он сам у нее". - "Нужды нет", возразил смотритель с неизъяснимым движением сердца, "спасибо, что надоумил, а я свое дело сделаю". И с этим словом пошел он по лестнице.
 Двери были заперты; он позвонил, прошло несколько секунд; в тягостном для него ожидании. Ключ загремел, ему отворили. "Здесь стоит Авдотья Самсоновна?" спросил он. "Здесь" отвечала молодая служанка; "за чем тебе ее надобно?" Смотритель, не отвечая, вошел в залу. "Не льзя, не льзя!" закричала вслед ему служанка: "у Авдотьи Самсоновны гости". Но смотритель, не слушая шел далее. Две первые комнаты были темны, в третьей был огонь. Он подошел к растворенной двери и остановился. В комнате прекрасно-убранной Минский сидел в задумчивости. Дуня, одетая со всею роскошью моды, сидела на ручке его кресел, как наездница на своем английском седле. Она с нежностью смотрела на Минского, наматывая черные его кудри на свои сверкающие пальцы. Бедный смотритель! Никогда дочь его не казалась ему столь прекрасною; он по неволе ею любовался. "Кто там?" спросила она, не подымая головы. Он все молчал. Не получая ответа, Дуня подняла голову... и с криком упала на ковер. Испуганный Минский кинулся ее подымать, и вдруг увидя в дверях старого смотрителя, оставил Дуню, и подошел к нему, дрожа от гнева. "Чего тебе надобно?" сказал он ему, стиснув зубы; "что ты за мною всюду крадешься, как разбойник? или хочешь меня зарезать? Пошел вон!" и сильной рукою схватив старика за ворот, вытолкнул его на лестницу.
 Старик пришел к себе на квартиру. Приятель его советовал ему жаловаться; но смотритель подумал, махнул рукой и решился отступиться. Через два дни отправился он из Петербурга обратно на свою станцию, и опять принялся за свою должность. "Вот уже третий год, заключил он, как живу я без Дуни, и как об ней нет ни слуху, ни духу. Жива ли, нет ли, бог ее ведает. Всяко случается. Не ее первую, не ее последнюю сманил проезжий повеса, а там подержал, да и бросил. Много их в Петербурге, молоденьких дур, сегодня в атласе да бархате, а завтра, поглядишь, метут улицу вместе с голью кабацкою. Как подумаешь порою, что и Дуня, может быть, тут же пропадает, так поневоле согрешишь, да пожелаешь ей могилы..."
 Таков был рассказ приятеля моего, старого смотрителя, рассказ неоднократно прерываемый слезами, которые живописно отирал он своею полою, как усердный Терентьич в прекрасной балладе Дмитриева. Слезы сии отчасти возбуждаемы были пуншем, коего вытянул он пять стаканов в продолжении своего повествования; но как бы то ни было, они сильно тронули мое сердце. С ним расставшись, долго не мог я забыть старого смотрителя, долго думал я о бедной Дуне...
 Недавно еще, проезжая через местечко ***, вспомнил я о моем приятеле; я узнал, что станция, над которой он начальствовал, уже уничтожена. На вопрос мой: "Жив ли старый смотритель?" никто не мог дать мне удовлетворительного ответа. Я решился посетить знакомую сторону, взял вольных лошадей и пустился в село Н.
 Это случилось осенью. Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев. Я приехал в село при закате солнца и остановился у почтового домика. В сени (где некогда поцаловала меня бедная Дуня) вышла толстая баба и на вопросы мои отвечала, что старый смотритель с год как помер, что в доме его поселился пивовар, а что она жена пивоварова. Мне стало жаль моей напрасной поездки и семи рублей, издержанных даром. "От чего ж он умер?" спросил я пивоварову жену. - "Спился, батюшка", отвечала она. - "А где его похоронили?" - "За околицей, подле покойной хозяйки его". - "Не льзя ли довести меня до его могилы?" - "Почему же нельзя. Эй, Ванька! полно тебе с кошкою возиться. Проводи-ка барина на кладбище, да укажи ему смотрителеву могилу".
 При сих словах, оборванный мальчик, рыжий и кривой, выбежал ко мне и тотчас повел меня за околицу. ё "Знал ты покойника?" спросил я его дорогой. ё "Как не знать! Он выучил меня дудочки вырезывать. Бывало (царство ему небесное!) идет из кабака, а мы-то за ним: "Дедушка, дедушка! орешков!" - а он нас орешками и наделяет. Все бывало с нами возится". ё "А проезжие вспоминают ли его?"
 "Да ноне мало проезжих; разве заседатель завернет, да тому не до мертвых. Вот летом проезжала барыня, так та спрашивала о старом смотрителе и ходила к нему на могилу".
 "Какая барыня" спросил я с любопытством.
 "Прекрасная барыня" отвечал мальчишка; "ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: "Сидите смирно, а я схожу на кладбище". А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: "Я сама дорогу знаю". И дала мне пятак серебром - такая добрая барыня!.."
 Мы пришли на кладбище, голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцем. Отроду не видал я такого печального кладбища. "Вот могила старого смотрителя", сказал мне. мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом.
 "И барыня приходила сюда?" спросил я.
 "Приходила", отвечал Ванька; "я смотрел на нее издали. Она легла здесь и лежала долго. А там барыня пошла в село и призвала попа, дала ему денег и поехала, а мне дала пятак серебром - славная барыня!"
 И я дал мальчишке пятачок, и не жалел уже ни о поездке, ни о семи рублях, мною истраченных.
 БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА
 Во всех ты, Душенька, нарядах хороша. 				 Богданович.

 В одной из отдаленных наших губерний находилось имение Ивана Петровича Берестова. В молодости своей служил он в гвардии, вышел в отставку в начале 1797 года, уехал в свою деревню и с тех пор он оттуда не выезжал. Он был женат на бедной дворянке, которая умерла в родах, в то время, как он находился в отъезжем поле. Хозяйственные упражнения скоро его утешили. Он выстроил дом по собственному плану, завел у себя суконную фабрику, устроил доходы и стал почитать себя умнейшим человеком во всем околодке, в чем и не прекословили ему соседи, приезжавшие к нему гостить с своими семействами и собаками. В будни ходил он в плисовой куртке, по праздникам надевал сертук из сукна домашней работы; сам записывал расход, и ничего не читал, кроме Сенатских Ведомостей. Вообще его любили, хотя и почитали гордым. Не ладил с ним один Григорий Иванович Муромский, ближайший его сосед. Этот был настоящий русский барин. Промотав в Москве большую часть имения своего, и на ту пору овдовев, уехал он в последнюю свою деревню, где продолжал проказничать, но уже в новом роде. Развел он английский сад, на который тратил почти все остальные доходы. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обработывал он по английской методе:
 	 Но на чужой манер хлеб русский не родится,
 и не смотря на значительное уменьшение расходов, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; он и в деревне находил способ входить в новые долги; со всем тем почитался человеком не глупым, ибо первый из помещиков своей губернии догадался заложить имение в Опекунской Совет: оборот, казавшийся в то время чрезвычайно сложным и смелым. Из людей, осуждавших его, Берестов отзывался строже всех. Ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера. Он не мог равнодушно говорить об англомании своего соседа, и поминутно находил случай его критиковать. Показывал ли гостю свои владения, в ответ на похвалы его хозяйственным распоряжениям: "Да-с!" говорил он с лукавой усмешкою; "у меня не то, что у соседа Григорья Ивановича. Куда нам по-английски разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты". Сии и подобные шутки, по усердию соседей, доводимы были до сведения Григорья Ивановича с дополнением и объяснениями. Англоман выносил критику столь же нетерпеливо, как и наши журналисты. Он бесился и прозвал своего зоила медведем провинциялом.
 Таковы были сношения между сими двумя владельцами, как сын Берестова приехал к нему в деревню. Он был воспитан в *** университете и намеревался вступить в военную службу, но отец на то не соглашался. К статской службе молодой человек чувствовал себя совершенно неспособным. Они друг другу не уступали, и молодой Алексей стал жить покаместь барином, отпустив усы на всякий случай.
 Алексей был, в самом деле, молодец. Право было бы жаль, если бы его стройного стана никогда не стягивал военный мундир, и если бы он, вместо того, чтобы рисоваться на коне, провел свою молодость согнувшись над канцелярскими бумагами. Смотря, как он на охоте скакал всегда первый, не разбирая дороги, соседи говорили согласно, что из него никогда не выдет путного столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иные и заглядывались; но Алексей мало ими занимался, а они причиной его нечувствительности полагали любовную связь. В самом деле, ходил по рукам список с адреса одного из его писем: Акулине Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева, а вас покорнейше прошу доставить письмо сие А. Н. Р.
 Те из моих читателей, которые не живали в деревнях, не могут себе вообразить, что за прелесть эти уездные барышни! Воспитанные на чистом воздухе, в тени своих садовых яблонь, они знание света и жизни почерпают из книжек. Уединение, свобода и чтение рано в них развивают чувства и страсти, неизвестные рассеянным нашим красавицам. Для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни, и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание. Конечно всякому вольно смеяться над некоторыми их странностями; но шутки поверхностного наблюдателя не могут уничтожить их существенных достоинств, из коих главное, особенность характера, самобытность (individualitй) , без чего, по мнению Жан-Поля, не существует и человеческого величия. В столицах женщины получают может быть, лучшее образование; но навык света скоро сглаживает характер и делает души столь же однообразными, как и головные уборы. Сие да будет сказано не в суд, и не во осуждение, однако ж Nota nostra manet, как пишет один старинный комментатор.
 Легко вообразить, какое впечатление Алексей должен был произвести в кругу наших барышен. Он первый перед ними явился мрачным и разочарованным, первый говорил им об утраченных радостях и об увядшей своей юности; сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново в той губернии. Барышни сходили по нем с ума.
 Но всех более занята была им дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, как звал ее обыкновенно Григорий Иванович). Отцы друг ко другу не ездили, она Алексея еще не видала, между тем, как все молодые соседки только об нем и говорили. Ей было семнадцать лет. Черные глаза оживляли ее смуглое и очень приятное лицо. Она была единственное и следственно балованое дитя. Ее резвость и поминутные проказы восхищали отца и приводили в отчаянье ее мадам мисс Жаксон, сорокалетнюю чопорную девицу, которая белилась и сурмила себе брови, два раза в год перечитывала Памелу, получала за то две тысячи рублей, и умирала со скуки в этой варварской России.
 За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же ветрена, как и ее барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей все свои тайны, вместе с нею обдумывала свои затеи; словом, Настя была в селе Прилучине лицом гораздо более значительным, нежели любая наперсница во французской трагедии.
 "Позвольте мне сегодня пойти в гости", сказала однажды Настя, одевая барышню.
 "Изволь; а куда?"
 "В Тугилово, к Берестовым. Поварова жена у них имянинница, и вчера приходила звать нас отобедать".
 "Вот!" сказала Лиза "господа в ссоре, а слуги друг друга угащают".
 "А нам какое дело до господ!" возразила Настя; "к тому же я ваша, а не папинькина. Вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым; а старики пускай себе дерутся, коли им это весело".
 "Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что он за человек".
 Настя обещалась, а Лиза с нетерпением ожидала целый день ее возвращения. Вечером Настя явилась. "Ну, Лизавета Григорьевна", сказала она, входя в комнату, "видела молодого Берестова: нагляделась довольно; целый день были вместе".
 - "Как это? Расскажи, расскажи по порядку".
 "Извольте-с, пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька..."
 - "Хорошо, знаю. Ну потом?"
 "Позвольте-с расскажу все по порядку. Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские..."
 - "Ну! а Берестов?"
 "Погодите-с. Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее... а дочери и надулись, да мне наплевать на них..."
 - "Ах Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями!"
 "Да как же вы нетерпеливы! Ну вот вышли мы изо стола... а сидели мы часа три и обед был славный; пирожное блан-манже синее, красное и полосатое... Вот вышли мы изо стола, и пошли в сад играть в горелки, а молодой барин тут и явился".
 - "Ну что ж? правда ли, что он так хорош собой?"
 "Удивительно хорош, красавец, можно сказать. Стройный, высокий, румянец во всю щеку..."
 - "Право? А я так думала, что у него лицо бледное. Что же? Каков он тебе показался? Печален, задумчив?"
 "Что вы? Да этакого бешеного я и сроду не видывала. Вздумал он с нами в горелки бегать".
 - "С вами в горелки бегать! Невозможно!"
 "Очень возможно! Да что еще выдумал! Поймает, и ну цаловать!"
 - "Воля твоя, Настя, ты врешь".
 "Воля ваша, не вру. Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился".
 - "Да как же, говорят, он влюблен и ни на кого не смотрит?"
 "Не знаю-с, а на меня так уж слишком смотрел да и на Таню, приказчикову дочь, тоже; да и на Пашу колбинскую, да грех сказать, никого не обидел, такой баловник!"
 - "Это удивительно! А что в доме про него слышно?"
 "Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: современем остепенится".
 - "Как бы мне хотелось его видеть!" сказала Лиза со вздохом.
 "Да что же тут мудреного? Тугилово от нас не далеко, всего три версты: подите гулять в ту сторону, или поезжайте верьхом; вы верно встретите его. Он же всякой день, рано по утру, ходит с ружьем на охоту".
 - "Да нет, не хорошо. Он может подумать, что я за ним гоняюсь. К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же не льзя будет с ним познакомиться... Ах, Настя! Знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!"
 "И в самом деле; наденьте толстую рубашку, сарафан, да и ступайте смело в Тугилово; ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает".
 - "А по-здешнему я говорить умею прекрасно. Ах, Настя милая Настя! Какая славная выдумка!" И Лиза легла спать с намерением непременно исполнить веселое свое предположение.
 На другой же день приступила она к исполнению своего плана, послала купить на базаре толстого полотна, синей китайки и медных пуговок, с помощью Насти скроила себе рубашку и сарафан, засадила за шитье всю девичью, и к вечеру все было готово. Лиза примерила обнову, и призналась пред зеркалом, что никогда еще так мила самой себе не казалась. Она повторила свою роль, на ходу низко кланялась и несколько раз потом качала головою, на подобие глиняных котов, говорила на крестьянском наречии, смеялась, закрываясь рукавом, и заслужила полное одобрение Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дерн колол ее нежные ноги, а песок и камушки показались ей нестерпимы. Настя и тут ей помогла: она сняла мерку с Лизиной ноги, сбегала в поле к Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мерке. На другой день, ни свет ни заря, Лиза уже проснулась. Весь дом еще спал. Настя за воротами ожидала пастуха. Заиграл рожок и деревенское стадо потянулось мимо барского двора. Трофим, проходя перед Настей, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил от нее полтину в награждение. Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шопотом дала Насте свои наставления касательно мисс Жаксон, вышла на заднее крыльцо и через огород побежала в поле.
 Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков, казалось, ожидали солнца, как царедворцы ожидают государя; ясное небо, утренняя свежесть, роса, ветерок и пение птичек наполняли сердце Лизы младенческой веселостию; боясь какой-нибудь знакомой встречи, она, казалось, не шла, а летела. Приближаясь к роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. Здесь она должна была ожидать Алексея. Сердце ее сильно билось, само не зная, почему; но боязнь, сопровождающая молодые наши проказы, составляет и главную их прелесть. Лиза вошла в сумрак рощи. Глухой, перекатный шум ее приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Мало-по-малу предалась она сладкой мечтательности. Она думала... но можно ли с точностию определить, о чем думает семнадцатилетняя барышня, одна, в роще, в шестом часу весеннего утра? И так она шла, задумавшись, по дороге, осененной с обеих сторон высокими деревьями, как вдруг прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. В то же время раздался голос: tout beau, Sbogar, ici... и молодой охотник показался из-за кустарника. "Небось, милая", сказал он Лизе, "собака моя не кусается". Лиза успела уже оправиться от испугу, и умела тотчас воспользоваться обстоятельствами. "Да нет, барин", сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой, "боюсь: она, вишь, такая злая; опять кинется". Алексей (читатель уже узнал его) между тем пристально глядел на молодую крестьянку. "Я провожу тебя, если ты боишься", сказал он ей; "ты мне позволишь идти подле себя?" - "А кто те мешает?" отвечала Лиза; "вольному воля, а дорога мирская". - "Откуда ты?" - "Из Прилучина; я дочь Василья кузнеца, иду по грибы" (Лиза несла кузовок на веревочке). "А ты, барин? Тугиловский, что ли?" - "Так точно", отвечал Алексей, ёя камердинер молодого барина". Алексею хотелось уровнять их отношения. Но Лиза поглядела на него и засмеялась. "А лжешь", сказала она, "не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин". - "Почему же ты так думаешь?" - "Да по всему". - "Однако ж?" - "Да как же барина с слуг ой не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по нашему". Лиза час от часу более нравилась Алексею. Привыкнув не церемониться с хорошенькими поселянками, он было хотел обнять ее; но Лиза отпрыгнула от него и приняла вдруг на себя такой строгой и холодный вид, что хотя это и рассмешило Алексея, но удержало его от дальнейших покушений. "Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями", сказала она с важностию, "то не извольте забываться". - "Кто тебя научил этой премудрости?" спросил Алексей, расхохотавшись: "Уж не Настинька ли, моя знакомая, не девушка ли барышни вашей? Вот какими путями распространяется просвещение!" Лиза почувствовала, что вышла было из своей роли, и тотчас поправилась. "А что думаешь?" сказала она; "разве я и на барском дворе никогда не бываю? небось: всего наслышалась и нагляделась. Однако", продолжала она, "болтая с тобою, грибов не наберешь. Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим..." Лиза хотела удалиться, Алексей удержал ее за руку. "Как тебя зовут, душа моя". - "Акулиной", отвечала Лиза, стараясь освободить свои пальцы от руки Алексеевой; "да пусти ж, барин; мне и домой пора". - "Ну, мой друг Акулина, непременно буду в гости к твоему батюшке, к Василью кузнецу". - "Что ты?" возразила с живостию Лиза, "Ради Христа, не приходи. Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет; отец мой, Василий кузнец, прибьет меня до смерти". - "Да я непременно хочу с тобою опять видеться". - "Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами". - "Когда же?" - "Да хоть завтра". - "Милая Акулина, расцаловал бы тебя, да не смею. Так завтра, в это время, не правда ли?" - "Да, да". - "И ты не обманешь меня?" - "Не обману". - "Побожись". - "Ну вот те святая пятница, приду".
 Молодые люди расстались. Лиза вышла из лесу, перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью побежала в ферму, где Настя ожидала ее. Там она переоделась, рассеянно отвечая на вопросы нетерпеливой наперсницы, и явилась в гостиную. Стол был накрыт, завтрак готов, и мисс Жаксон, уже набеленая и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец похвалил ее за раннюю прогулку. "Нет ничего здоровее," сказал он, "как просыпаться на заре". Тут он привел несколько примеров человеческого долголетия, почерпнутых из английских журналов, замечая, что все люди, жившие более ста лет, не употребляли водки и вставали на заре зимой и летом. Лиза его не слушала. Она в мыслях повторяла все обстоятельства утреннего свидания, весь разговор Акулины с молодым охотником, и совесть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себе, что беседа их не выходила из границ благопристойности, что эта шалость не могла иметь никакого последствия, совесть ее роптала громче ее разума. Обещание, данное ею на завтрашний день, всего более беспокоило ее: она совсем было решилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексей, прождав ее напрасно, мог идти отыскивать в селе дочь Василья кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую девку, и таким образом догадаться об ее легкомысленной проказе. Мысль эта ужаснула Лизу, и она решилась на другое утро опять явиться в рощу Акулиной.
 С своей стороны Алексей был в восхищении, целый день думал он о новой своей знакомке; ночью образ смуглой красавицы и во сне преследовал его воображение. Заря едва занималась, как он уже был одет. Не дав себе времени зарядить ружье, вышел он в поле с верным своим Сбогаром и побежал к месту обещанного свидания. Около получаса прошло в несносном для него ожидании; наконец он увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан, и бросился на встречу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексей тотчас же заметил на ее лице следы уныния и беспокойства. Он хотел узнать тому причину. Лиза призналась, что поступок ее казался ей легкомысленным, что она в нем раскаивалась, что на сей раз не хотела она не сдержать данного слова, но что это свидание будет уже последним, и что она просит его прекратить знакомство, которое ни к чему доброму не может их довести. Все это, разумеется, было сказано на крестьянском наречии; но мысли и чувства, необыкновенные в простой девушке, поразили Алексея. Он употребил все свое красноречие, дабы отвратить Акулину от ее намерения; уверял ее в невинности своих желаний, обещал никогда не подать ей повода к раскаянию, повиноваться ей во всем, заклинал ее не лишать его одной отрады: видаться с нею наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю. Он говорил языком истинной страсти, и в эту минуту был точно влюблен. Лиза слушала его молча. "Дай мне слово," сказала она наконец, "что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, которые я сама назначу". Алексей поклялся было ей святою пятницею, но она с улыбкой остановила его. "Мне не нужно клятвы," сказала Лиза, "довольно одного твоего обещания". После того они дружески разговаривали, гуляя вместе по лесу, до тех пор пока Лиза сказала ему: пора. Они расстались, и Алексей, оставшись наедине, не мог понять, каким образом простая деревенская девочка в два свидания успела взять над ним истинную власть. Его сношения с Акулиной имели для него преле
 сть новизны, и хотя предписания странной крестьянки казались ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова не пришла даже ему в голову. Дело в том, что Алексей, не смотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был добрый и пылкой малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.
 Если бы слушался я одной своей охоты, то непременно и во всей подробности стал бы описывать свидания молодых людей, возрастающую взаимную склонность и доверчивость, занятия, разговоры; но знаю, что большая часть моих читателей не разделила бы со мною моего удовольствия. Эти подробности вообще должны казаться приторными, итак я пропущу их, сказав вкратце, что не прошло еще и двух месяцев, а мой Алексей был уже влюблен без памяти, и Лиза была не равнодушнее, хотя и молчаливее его. Оба они были счастливы настоящим и мало думали о будущем. Мысль о неразрывных узах довольно часто мелькала в их уме, но никогда они о том друг с другом не говорили. Причина ясная; Алексей, как ни привязан был к милой своей Акулине, все помнил расстояние, существующее между им и бедной крестьянкою; а Лиза ведала, какая ненависть существовала между их отцами, и не смел надеяться на взаимное примирение. К тому же самолюбие ее было втайне подстрекаемо темной, романическою надеждою увидеть наконец тугиловского помещика у ног дочери прилучинского кузнеца. Вдруг важное происшедствие чуть было не переменило их взаимных отношений.
 В одно ясное, холодное утро (из тех, какими богата наша русская осень) Иван Петрович Берестов выехал прогуляться верхом, на всякой случай взяв с собою пары три борзых, стремянного и несколько дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, велел оседлать куцую свою кобылку и рысью поехал около своих англизированных владений. Подъезжая к лесу, увидел он соседа своего, гордо сидящего верьхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и поджидающего зайца, которого мальчишки криком и трещотками выгоняли из кустарника. Если б Григорий Иванович мог предвидеть эту встречу, то конечно б он поворотил в сторону; но он наехал на Берестова вовсе неожиданно, и вдруг очутился от него в расстоянии пистолетного выстрела. Делать было нечего: Муромский, как образованный европеец, подъехал к своему противнику и учтиво его приветствовал. Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется господам по приказанию своего вожатого. В сие время заяц выскочил из лесу и побежал полем.
 Берестов и стремянный закричали во все горло, пустили собак и следом поскакали во весь опор. Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Муромский, провозгласивший себя отличным наездником, дал ей волю и внутренне доволен был случаем, избавляющим его от неприятного собеседника. Но лошадь, доскакав до оврага, прежде ею не замеченного, вдруг кинулась в сторону, и Муромский не усидел. Упав довольно тяжело на мерзлую землю, лежал он, проклиная свою куцую кобылу, которая, как будто опомнясь, тотчас остановилась, как только почувствовала себя без седока. Иван Петрович подскакал к нему, осведомляясь, не ушибся ли он. Между тем стремянный привел виновную лошадь, держа ее под устцы. Он помог Муромскому взобраться на седло, а Берестов пригласил его к себе. Муромский не мог отказаться, ибо чувствовал себя обязанным, и таким образом Берестов возвратился домой со славою, затравив зайца и ведя своего противника раненым и почти военнопленным.
 Соседи, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромский попросил у Берестова дрожек, ибо признался, что от ушибу не был он в состоянии доехать до дома верьхом. Берестов проводил его до самого крыльца, а Муромский уехал не прежде, как взяв с него честное слово на другой же день (и с Алексеем Ивановичем) приехать отобедать по-приятельски в Прилучино. Таким образом вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться от пугливости куцой кобылки.
 Лиза выбежала на встречу Григорью Ивановичу. "Что это значит, папа?" сказала она с удивлением; "отчего вы хромаете? Где ваша лошадь? Чьи это дрожки?" - "Вот уж не угадаешь, my dear", отвечал ей Григорий Иванович, и рассказал все, что случилось. Лиза не верила своим ушам. Григорий Иванович, не дав ей опомниться, объявил, что завтра будут у него обедать оба Берестовы. "Что вы говорите!" сказала она, побледнев. "Берестовы, отец и сын! Завтра у нас обедать! Нет, папа, как вам угодно: я ни за что не покажусь". - "Что ты с ума сошла?" возразил отец; "давно ли ты стала так застенчива, или ты к ним питаешь наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься..." - "Нет, папа, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми". Григорий Иванович пожал плечами и более с нею не спорил, ибо знал, что противоречием с нее ничего не возьмешь, и пошел отдыхать от своей достопримечательной прогулки.
 Лизавета Григорьевна ушла в свою комнату и призвала Настю. Обе долго рассуждали о завтрашнем посещении. Что подумает Алексей, если узнает в благовоспитанной барышне свою Акулину? Какое мнение будет он иметь о ее поведении и правилах, о ее благоразумии? С другой стороны Лизе очень хотелось видеть, какое впечатление произвело бы на него свидание столь неожиданное... Вдруг мелькнула ей мысль. Она тотчас передала ее Насте; обе обрадовались ей как находке, и положили исполнить ее непременно.
 На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки, все ли намерена она спрятаться от Берестовых. "Папа", отвечала Лиза, "я приму их, если это вам угодно, только с уговором: как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия". - "Опять какие-нибудь проказы!" сказал смеясь Григорий Иванович. "Ну, хорошо, хорошо; согласен, делай, что хочешь, черноглазая моя шалунья". С этим словом он поцаловал ее в лоб и Лиза побежала приготовляться.
 В два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въехала на двор и покатилась около густозеленого дернового круга. Старый Берестов взошел на крыльцо с помощью двух ливрейных лакеев Муромского. Вслед за ним сын его приехал верьхом и вместе с ним вошел в столовую, где стол был уже накрыт. Муромский принял своих соседей как нельзя ласковее, предложил им осмотреть перед обедом сад и зверинец, и повел по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Старый Берестов внутренно жалел о потерянном труде и времени на столь бесполезные прихоти, но молчал из вежливости. Сын его не разделял ни неудовольствия расчетливого помещика, ни восхищения самолюбивого англомана; он с нетерпением ожидал появления хозяйской дочери, о которой много наслышался, и хотя сердце его, как нам известно, было уже занято, но молодая красавица всегда имела право на его воображение.
 Возвратясь в гостиную, они уселись втроем: старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы, а Алексей размышлял о том, какую роль играть ему в присутствии Лизы. Он решил, что холодная рассеянность во всяком случае всего приличнее и в следствие сего приготовился. Дверь отворилась, он повернул голову с таким равнодушием, с такою гордою небрежностию, что сердце самой закоренелой кокетки непременно должно было бы содрогнуться. К несчастию, вместо Лизы, вошла старая мисс Жаксон, набеленая, затянутая, с потупленными глазами и с маленьким книксом, и прекрасное военное движение Алексеево пропало втуне. Не успел он снова собраться с силами, как дверь опять отворилась, и на сей раз вошла Лиза. Все встали; отец начал было представление гостей, но вдруг остановился и поспешно закусил себе губы... Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV; рукава а l'imbйсile торчали как фижмы у Madame de Pompadour; талия была перетянута, как буква икс, и все бриллиянты ее матери, еще не заложенные в ломбарде, сияли на ее пальцах, шее и ушах. Алексей не мог узнать свою Акулину в этой смешной и блестящей барышне. Отец его подошел к ее ручке, и он с досадою ему последовал; когда прикоснулся он к ее беленьким пальчикам, ему показалось, что они дрожали. Между тем он успел заметить ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством. Это помирило его несколько с остальным ее нарядом. Что касается до белил и до сурьмы, то в простоте своего сердца, признаться, он их с первого взгляда не заметил, да и после не подозревал. Григорий Иванович вспомнил свое обещание и старался не показать и виду удивления; но шалость его дочери казалась ему так забавна, что он едва мог удержаться. Не до смеху было чопорной англичанке. Она догадывалась, что сурьма и белилы были похищены из ее комода, и багровый румянец досады пробивался сквозь искусственную белизну ее лица.
 Она бросала пламенные взгляды на молодую проказницу, которая, отлагая до другого времени всякие объяснения, притворялась, будто их не замечает.
 Сели за стол. Алексей продолжал играть роль рассеянного и задумчивого. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, на распев, и только по-французски. Отец поминутно засматривался на нее, не понимая ее цели, но находя все это весьма забавным. Англичанка бесилась и молчала. Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал.
 Наконец встали изо стола; гости уехали, и Григорий Иванович дал волю смеху и вопросам: "Что тебе вздумалось дурачить их?" спросил он Лизу. "А знаешь ли что? Белилы право тебе пристали; не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться; разумеется не слишком, а слегка". Лиза была в восхищении от успеха своей выдумки. Она обняла отца, обещалась ему подумать о его совете, и побежала умилостивлять раздраженную мисс Жаксон, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ее оправдания. Лизе было совестно показаться перед незнакомцами такой чернавкою; она не смела просить... она была уверена, что добрая, милая мисс Жаксон простит ей... и проч., и проч. Мисс Жаксон, удостоверясь, что Лиза не думала поднять ее насмех, успокоилась, поцаловала Лизу и в залог примирения подарила ей баночку английских белил, которую Лиза и приняла с изъявлением искренней благодарности.
 Читатель догадается, что на другой день утром Лиза не замедлила явиться в роще свиданий. "Ты был, барин, вечор у наших господ?" сказала она тотчас Алексею; "какова показалась тебе барышня?" Алексей отвечал, что он ее не заметил. "Жаль", возразила Лиза. - "А почему же?" спросил Алексей. - "А потому, что я хотела бы спросить у тебя, правда ли, говорят..." - "Что же говорят?" - "Правда ли, говорят, будто бы я на барышню похожа?" - "Какой вздор! она перед тобой урод уродом". - "Ах, барин, грех тебе это говорить; барышня наша такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею ровняться!" Алексей божился ей, что она лучше всевозможных беленьких барышен, и чтоб успокоить ее совсем, начал описывать ее госпожу такими смешными чертами, что Лиза хохотала от души. "Однако ж", сказала она со вздохом, "хоть барышня, может, и смешна, все же я перед нею дура безграмотная". - "И!" сказал Алексей, "есть о чем сокрушаться! Да коли хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте". - "А взаправду", сказала Лиза, "не попытаться ли и в самом деле?" - "Изволь, милая; начнем хоть сейчас". Они сели. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, и Акулина выучилась азбуке удивительно скоро. Алексей не мог надивиться ее понятливости. На следующее утро она захотела попробовать и писать; сначала карандаш не слушался ее, но через несколько минут она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. "Что за чудо!" говорил Алексей. "Да у нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе". В самом деле, на третьем уроке Акулина разбирала уже по складам "Наталью боярскую дочь", прерывая чтение замечаниями, от которых Алексей истинно был в изумлении, и круглый лист измарала афоризмами, выбранными из той же повести.
 Прошла неделя, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена была в дупле старого дуба. Настя втайне исправляла должность почталиона. Туда приносил Алексей крупным почерком написанные письма, и там же находил на синей простой бумаге каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала к лучшему складу речей, и ум ее приметно развивался и образовывался.
 Между тем, недавнее знакомство между Иваном Петровичем Берестовым и Григорьем Ивановичем Муромским более и более укреплялось и вскоре превратилось в дружбу, вот по каким обстоятельствам: Муромский нередко думал о том, что по смерти Ивана Петровича все его имение перейдет в руки Алексею Ивановичу; что в таком случае Алексей Иванович будет один из самых богатых помещиков той губернии, и что нет ему никакой причины не жениться на Лизе. Старый же Берестов, с своей стороны, хотя и признавал в своем соседе некоторое сумасбродство (или, по его выражению, английскую дурь), однако ж не отрицал в нем и многих отличных достоинств, например: редкой оборотливости; Григорий Иванович был близкой родственник графу Пронскому, человеку знатному и сильному; граф мог быть очень полезен Алексею, а Муромский (так думал Иван Петрович) вероятно обрадуется случаю выдать свою дочь выгодным образом. Старики до тех пор обдумывали все это каждый про себя, что наконец друг с другом и переговорились, обнялись, обещались дело порядком обработать, и принялись о нем хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому предстояло затруднение: уговорить свою Бетси познакомиться короче с Алексеем, которого не видала она с самого достопамятного обеда. Казалось они друг другу не очень нравились; по крайней мере Алексей уже не возвращался в Прилучино, а Лиза уходила в свою комнату всякой раз, как Иван Петрович удостоивал их своим посещением. Но, думал Григорий Иванович, если Алексей будет у меня всякой день, то Бетси должна же будет в него влюбиться. Это в порядке вещей. Время все сладит.
 Иван Петрович менее беспокоился об успехе своих намерений. В тот же вечер призвал он сына в свой кабинет, закурил трубку, и немного помолчав, сказал: "Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает!" - "Нет, батюшка", отвечал почтительно Алексей, "я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары; мой долг вам повиноваться". - "Хорошо" отвечал Иван Петрович, "вижу, что ты послушный сын; это мне утешительно; не хочу ж и я тебя неволить; не понуждаю тебя вступить... тотчас... в статскую службу; а покаместь намерен я тебя женить".
 "На ком это, батюшка?" спросил изумленный Алексей.
 - "На Лизавете Григорьевне Муромской", отвечал Иван Петрович; "невеста хоть куда; не правда ли?"
 "Батюшка, я о женитьбе еще не думаю".
 - "Ты не думаешь, так я за тебя думал и передумал".
 "Воля ваша, Лиза Муромская мне вовсе не нравится".
 - "После понравится. Стерпится, слюбится".
 "Я не чувствую себя способным сделать ее счастие".
 - "Не твое горе - ее счастие. Что? так-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!"
 "Как вам угодно, я не хочу жениться и не женюсь".
 - "Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как бог свят! продам и промотаю, и тебе полушки не оставлю. Даю тебе три дня на размышление, а покаместь не смей на глаза мне показаться".
 Алексей знал, что если отец заберет что себе в голову, то уж того, по выражению Тараса Скотинина, у него и гвоздем не вышибешь; но Алексей был в батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Он ушел в свою комнату и стал размышлять о пределах власти родительской, о Лизавете Григорьевне, о торжественном обещании отца сделать его нищим, и наконец об Акулине. В первый раз видел он ясно, что он в нее страстно влюблен; романическая мысль жениться на крестьянке и жить своими трудами пришла ему в голову, и чем более думал он о сем решительном поступке, тем более находил в нем благоразумия. С некоторого времени свидания в роще были прекращены по причине дождливой погоды. Он написал Акулине письмо самым четким почерком и самым бешеным слогом, объявлял ей о грозящей им погибели, и тут же предлагал ей свою руку. Тотчас отнес он письмо на почту, в дупло, и лег спать весьма довольный собою.
 На другой день Алексей, твердый в своем намерении, рано утром поехал к Муромскому, дабы откровенно с ним объясниться. Он надеялся подстрекнуть его великодушие и склонить его на свою сторону. "Дома ли Григорий Иванович?" спросил он, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского замка. "Никак нет", отвечал слуга; "Григорий Иванович с утра изволил выехать". - "Как досадно!" подумал Алексей. "Дома ли, по крайней мере, Лизавета Григорьевна?" - "Дома-с". И Алексей спрыгнул с лошади, отдал поводья в руки лакею, и пошел без доклада.
 "Все будет решено", думал он, подходя к гостиной; "объяснюсь с нею самою". - Он вошел... и остолбенел! Лиза... нет Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платице, сидела перед окном и читала его письмо; она так была занята, что не слыхала, как он и вошел. Алексей не мог удержаться от радостного восклицания. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотела убежать. Он бросился ее удерживать. "Акулина, Акулина!.." Лиза старалась от него освободиться... " Mais laissez-moi donc, monsieur; mais кtes-vous fou?" повторяла она, отворачиваясь. "Акулина! друг мой, Акулина!" повторял он, цалуя ее руки. Мисс Жаксон, свидетельница этой сцены, не знала, что подумать. В эту минуту дверь отворилась, и Григорий Иванович вошел. "Ага!" сказал Муромский, "да у вас, кажется, дело совсем уже слажено..." Читатели избавят меня от излишней обязанности описывать развязку.
 КОНЕЦ ПОВЕСТЯМ И. П. БЕЛКИНА
 РОСЛАВЛЕВ

 Читая "Рославлева", с изумлением увидела я, что завязка его основана на истинном происшедствии, слишком для меня известном. Некогда я была другом несчастной женщины, выбранной г. Загоскиным в героини его повести. Он вновь обратил внимание публики на происшедствие забытое, разбудил чувства негодования, усыпленные временем, и возмутил спокойствие могилы. Я буду защитницею тени, - и читатель извинит слабость пера моего, уважив сердечные мои побуждения. Буду принуждена много говорить о самой себе, потому что судьба моя долго была связана с участью бедной моей подруги.
 Меня вывезли в свет зимою 1811 года. Не стану описывать первых моих впечатлений. Легко можно себе вообразить, что должна была чувствовать шестнадцатилетняя девушка, променяв антресоли и учителей на беспрерывные балы. Я предавалась вихрю веселия со всею живостию моих лет, и еще не размышляла... Жаль: тогдашнее время стоило наблюдения.
 Между девицами, выехавшими вместе со мною, отличалась княжна** (г. Загоскин назвал ее Полиною, оставлю ей это имя). Мы скоро подружились вот по какому случаю. Брат мой, двадцати-двух-летний малый, принадлежал сословию тогдашних франтов; он считался в Иностранной Коллегии, и жил в Москве, танцуя и повесничая. Он влюбился в Полину и упросил меня сблизить наши домы. Брат был идолом всего нашего семейства, а из меня делал, что хотел.
 Сблизясь с Полиною из угождения к нему, вскоре я искренно к ней привязалась. В ней было много странного и еще более привлекательного. Я еще не понимала ее, а уже любила. Нечувствительно я стала смотреть ее глазами и думать ее мыслями.
 Отец Полины был заслуженый человек, т. е. ездил цугом и носил ключ и звезду, впрочем был ветрен и прост. Мать ее была напротив женщина степенная и отличалась важностию и здравым смыслом.
 Полина являлась везде; она окружена была поклонниками; с нею любезничали, - но она скучала, и скука придавала ей вид гордости и холодности. Это чрезвычайно шло к ее греческому лицу и к черным бровям. Я торжествовала, когда мои сатирические замечания наводили улыбку на это правильное и скучающее лицо.
 Полина чрезвычайно много читала, и без всякого разбора. Ключ от библиотеки отца ее был у ней. Библиотека большею частию состояла из сочинений писателей XVIII века. Французская словесность, от Монтескье до романов Кребильйона, была ей знакома. Руссо знала она наизусть. В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала. Она сказывала мне, что с трудом разбирала русскую печать, и вероятно ничего порусски не читала, не исключая и стишков, поднесенных ей московскими стихотворцами. -
 Здесь позволю себе маленькое отступление. Вот уже, слава богу, лет тридцать как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем, и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке. (NB: Автору "Юрия Милославского" грех повторять пошлые обвинения. Мы все прочли его и, кажется, одной из нас обязан он и переводом своего романа на французской язык.) Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски; но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограничена. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же ото всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только "Историю Карамзина"; первые два или три романа появились два или три года назад: между тем как во Франции, Англии и Германии книги одна другой замечательнее следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то воля ваша, я все таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены все, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере, все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских модисток. Обращаюсь к моему предмету.
 Воспоминания светской жизни обыкновенно слабы и ничтожны даже в эпоху историческую. Однако ж появление в Москве одной путешественницы оставило во мне глубокое впечатление. Эта путешественница - M-de de Staеl . Она приехала летом, когда большая часть Московских жителей разъехалась по деревням. Русское гостеприимство засуетилось; не знали, как угостить славную иностранку. Разумеется, давали ей обеды. Мужчины и дамы съезжались поглазеть на нее, и были по большей части не довольны ею. Они видели в ней пятидесятилетнюю толстую бабу, одетую не по летам. Тон ее не понравился, речи показались слишком длинны, а рукава слишком коротки. Отец Полины, знавший M-de de Staеl еще в Париже, дал ей обед, на который скликал всех наших Московских умников. Тут увидела я сочинительницу Корины. Она сидела на первом месте, облокотясь на стол, свертывая и развертывая прекрасными пальцами трубочку из бумаги. Она казалась не в духе, несколько раз принималась говорить и не могла разговориться. Наши умники ели и пили в свою меру и, казалось, были гораздо более довольны ухою князя, нежели беседою M-de de Staеl. Дамы чинились. Те и другие только изредко прерывали молчание, убежденные в ничтожестве своих мыслей и оробевшие при Европейской знаменитости. Во все время обеда Полина сидела как на иголках. Внимание гостей разделено было между осетром и M-de de Staеl. Ждали от нее поминутно bon-mot; наконец вырвалось у ней двусмыслие, и даже довольно смелое. Все подхватили его, захохотали, поднялся шопот удивления; князь был вне себя от радости. Я взглянула на Полину. Лицо ее пылало, и слезы показались на ее глазах. Гости встали изо стола, совершенно примеренные с M-de de Staеl: она сказала каламбур, который они поскакали развозить по городу.
 "Что с тобою сделалось, ma chere?" - спросила я Полину, - "неужели шутка, немножко вольная, могла до такой степени тебя смутить?" - Ах, милая, - отвечала Полина, - я в отчаянии! Как ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимают, для которых блестящее замечание, сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору высшей образованности. А здесь... Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замечательного слова в течении трех часов! Тупые лица, тупая важность - и только! Как ей было скучно! Как она казалась утомленной! Она увидела, чего им было надобно, что могли понять эти обезьяны просвещения и кинула им каламбур. А они так и бросились! Я сгорела со стыда и готова была заплакать..... Но пускай, - с жаром продолжала Полина, - пускай она вывезет об нашей светской черни мнение, которого они достойны. По крайней мере, она видела наш добрый простой народ, и понимает его. Ты слышала, что сказала она этому старому, несносному шуту, который из угождения к иностранке вздумал было смеяться над русскими бородами: "Народ, который, тому сто лет, отстоял свою бороду, отстоит в наше время и свою голову". Как она мила! Как я люблю ee! Как ненавижу ее гонителя!
 Не я одна заметила смущение Полины. Другие проницательные глаза остановились на ней в ту же самую минуту: черные глаза самой M-de de Staеl. Не знаю, что подумала она, но только она подошла после обеда к моей подруге, и с нею разговорилась. Чрез несколько дней M-de de Staеl написала ей следующую записку:

 Ma chиre enfant, je suis toute malade. Il serait bien aimable а vous de venir me ranimer. Твсhez de l'obtenir de M-de votre миre et veuillez lui prиsenter les respects de votre amie
 	Эта записка хранится у меня. Никогда Полина не объясняла мне своих сношений с M-de de Staеl, не смотря на все мое любопытство. Она была без памяти от славной женщины, столь же добродушной как и гениальной.
 До чего доводит охота к злословию! Недавно рассказывала я все это в одном очень порядочном обществе. "Может быть, - заметили мне, - M-de de Staеl была не что иное как шпион Наполеонов, а княжна ** доставляла ей нужные сведения". - Помилуйте, - сказала я, - M-de de Staеl, десять лет гонимая Наполеоном, благородная, добрая M-de de Staеl, насилу убежавшая под покровительство русского императора, M-de de Staеl, друг Шатобриана и Байрона, M-de de Staеl будет шпионом у Наполеона!...ё "Очень, очень может статься," - возразила востроносая графиня Б. - "Наполеон был такая бестия, а M-de de Staеl претонкая штука!" -
 Все говорили о близкой войне и сколько помню, довольно легкомысленно. Подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству казалась педанством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, заступники отечества были немного простоваты; они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого влияния. Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками противу Кузнецкого моста и том."у" подоб."ным". Молодые люди говорили обо всем русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали России участь Рейнской конфедерации. Словом общество было довольно гадко.
 Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французской табак и стал нюхать русской; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаились говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине, и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни.
 Полина не могла скрывать свое презрение, как прежде не скрывала своего негодования. Такая проворная перемена и трусость выводили ее из терпения. На бульваре, на Пресненских прудах, она нарочно говорила по-французски; за столом в присутствии слуг нарочно оспоривала патриотическое хвастовство, нарочно говорила о многочисленности Наполеоновых войск, о его военном гении. Присутствующие бледнели, опасаясь доноса, и спешили укорить ее в приверженности ко врагу отечества. Полина презрительно улыбалась. Дай бог, говорила она, чтобы все русские любили свое отечество, как я его люблю. Она удивляла меня. Я всегда знала Полину скромной и молчаливой и не понимала, откуда взялась у ней такая смелость. Помилуй, сказала я однажды, охота тебе вмешиваться не в наше дело. Пусть мужчины себе дерутся и кричат о политике; женщины на войну не ходят, и им дела нет до Бонапарта. - Глаза ее засверкали. Стыдись, сказала она, разве женщины не имеют отечества? разве нет у них отцов, братьев, мужьев? Разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, что б нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет, я знаю, какое влияние женщина может иметь на 'мнение общественное, или даже на сердце хоть одного человека. Я не признаю уничижения, к которому присуждают нас. Посмотри на M-de de Staеl: Наполеон боролся с нею, как с неприятельскою силой.... И дядюшка смеет еще насмехаться над ее робостию при приближении французской армии! "Будьте покойны, сударыня: Наполеон воюет против России, не противу вас..." Да! если б дядюшка попался в руки французам, то его бы пустили гулять по Пале-Роялю; но M-de de Staеl в таком случае умерла бы в государственной темнице. А Шарлот Корде? а наша Марфа Посадница? а княгиня Д**"ашкова"? чем я ниже их? Уж верно не смелостию души и решительностию". - Я слушала Полину с изумлением. Никогда не подозревала я в ней такого жара, такого честолюбия. Увы! К чему привели ее необыкновенные качества души и мужественная возвышенность ума? Правду сказал мой любимый писатель: Il n' est de bonheur que dans les voies communes.
 Приезд государя усугубил общее волнение. Восторг патриотизма овладел наконец и высшим обществом. Гостиные превратились в палаты прений. Везде толковали о патриотических пожертвованиях. Повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением. Некоторые маменьки после того заметили, что граф уже не такой завидный жених, но мы все были от него в восхищении. Полина бредила им. Вы чем пожертвуете, спросила она раз у моего брата. Я не владею еще моим имением, отвечал мой повеса. У меня всего на все 30.000 долгу: приношу их в жертву на алтарь отечества. Полина рассердилась. Для некоторых людей, сказала она и честь и отечество, все безделица. Братья их умирают на поле сражения, а они дурачатся в гостиных. Не знаю, найдется ли женщина, довольно низкая, чтоб позволить таким фиглярам притворяться перед нею в любви. Брат мой вспыхнул. Вы слишком взыскательны, княжна, возразил он. Вы требуете, чтобы все видели в вас M-de de Staеl и говорили бы вам тирады из Корины. Знайте, что кто шутит с женщиною, тот может не шутить перед лицом отечества и его неприятелей. С этим словом он отвернулся. Я думала, что они на всегда поссорились, но ошиблась: Полине понравилась дерзость моего брата, она простила ему неуместную шутку, за благородный порыв негодования и, узнав через неделю, что он вступил в Мамоновской полк, сама просила, чтоб я их помирила. Брат был в восторге. Он тут же предложил ей свою руку. Она согласилась, но отсрочила свадьбу до конца войны. На другой день брат мой отправился в армию.
 Наполеон шел на Москву; наши отступали; Москва тревожилась. Жители ее выбирались один за другим. Князь и княгиня уговорили матушку вместе ехать в их ***скую деревню.
 Мы приехали в **, огромное село в 20 верстах от губернского города. Около нас было множество соседей, большею частию приезжих из Москвы. Всякой день все бывали вместе; наша деревенская жизнь походила на городскую. Письма из армии приходили почти каждый день, старушки искали на карте местечка бивака и сердились, не находя его. - Полина занималась одною политикою, ничего не читала, кроме газет, Растопчинских афишек, и не открывала ни одной книги. Окруженная людьми, коих понятия были ограничены, слыша постоянно суждения нелепые и новости неосновательные, она впала в глубокое уныние; томность овладела ее душою. Она отчаивалась в спасении отечества, казалось ей, что Россия быстро приближается к своему падению, всякая реляция усугубляла ее безнадежность, полиц."ейские" объявления гр."афа" Ростопчина выводили ее из терпения. - Шутливый слог их казался ей верхом неприличия, а меры им принимаемые варварством нестерпимым. Она не постигала мысли тогдашнего времени, столь великой в своем ужасе, мысли, которой смелое исполнение спасло Россию и освободило Европу. Целые часы проводила она, облокотясь на карту России, рассчитывая версты, следуя за быстрыми движениями войск. Странные мысли приходили ей в голову. Однажды она мне объявила о своем намерении уйти из деревни, явиться в фр."анцузский" лагерь, [добраться до Наполеона] и там убить его из своих рук. Мне не трудно было убедить ее в безумстве такого предприятия - но мысль о Шарлоте Корде долго ее не оставляла.
 Отец ее, как уже вам известно, был человек довольно легкомысленный; он только и думал, чтоб жить в деревне как можно более по московскому. Давал обеды, завел thивtre de Sociйtй, где разыгрывал французские proverbes, и всячески старался разнообразить наши удовольствия. В город прибыло несколько пленных офицеров. Кн."язь" обрадовался новым лицам и выпросил у губернатора позволение поместить их у себя...
 Их было четверо - трое довольно незначущие люди, фанатически преданные Наполеону, нестерпимые крикуны, правда, выкупающие свою хвастливость почтенными своими ранами. Но "четвертый" был человек чрезвычайно примечательный.
 Ему было тогда 26 лет. Он принадлежал хорошему дому. Лицо его было приятно. Тон очень хороший. Мы тотчас отличили его. Ласки принимал он с благородной скромностию. Он говорил мало, до речи его были основательны. Полине он понравился тем, что первый мог ясно ей истолковать военные действия и движения войск. Он успокоил ее, удостоверив, что отступление русских войск было не бессмысленный побег, и столько же беспокоило [французов], как ожесточало русских. Но вы, спросила его Полина, разве вы не убеждены в непобедимости вашего императора - Синекур (назову же и его именем, данным ему г-м Загос"киным"). Синекур, несколько помолчав, отвечал, что в его положении откровенность была бы затруднительна. Полина настоятельно требовала ответа. Синекур признался, что устремление фр."анцузских" войск в сердце России могло сделаться для них опасно, что поход 1812 года, кажется, кончен, но не представляет ничего решительного. Кончен! возразила Полина, а Наполеон все еще идет вперед "?" а мы все еще отступаем! Тем хуже для нас, отвечал Синекур, и заговорил о другом предмете.
 Полина, которой надоели и трусливые предсказания, и глупое хвастовство наших соседей, жадно слушала суждения, основанные на знании дела и беспристрастии. От брата получала я письма, в которых толку не возможно было добиться. Они были наполненные шутками умными и плохими, вопросами о Полине, пошл."ыми" уверениями в любви и проч. Полина, читая их, досадовала и пожимала плечами. Признайся, говорила она, что твой Алексей препустой человек. Даже в нынешних обстоятельствах, с полей сражений находит он способ писать ничего незначущие письма, какова же будет мне его беседа в течении тихой семейственной жизни? Она ошиблась. Пустота брат"ниных" писем происходила не от его собств."енного" ничтожества, но от предрассудка, впрочем самого оскорбительного для нас; он полагал, что с женщинами должно употреблять язык, приноровленный к слабости их понятий, и что важные предметы до нас не косаются. Таковое мнение везде было бы невежливо, но у нас оно и глупо. Нет сомнения, что русские женщины лучше образованы, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем.
 Разнеслась весть о Бородинском сражении. Все толковали о нем; у всякого было свое самое верное известие, всякой имел список убитым и раненым. Брат нам не писал. Мы чрезвычайно были встревожены. Наконец один из развозителей всякой всячины приехал нас известить о его взятии в плен, а между тем пошепту объявил Полине о его смерти. Полина глубоко огорчилась. Она не была влюблена в моего брата и часто на него досадовала, но в эту минуту она в нем видела мученика, героя, и оплакивала втайне от меня. Несколько раз я застала "ее" в слезах. Это меня не удивляло, я знала, какое болезненное участие принимала она в судьбе страждущего нашего отечества. Я не подозревала, что было еще причиною ее горести.
 Однажды утром гуляла я в саду; подле меня шел Синекур; мы разговаривали о Полине. Я заметила, что он глубоко чувствовал ее необыкновенные качества, и что ее красота сделала на него сильное впечатление. Я смеясь дала ему заметить, что положение его самое романическое. - В плену у неприятеля раненый Рыцарь влюбляется в благородную владетельницу замка, трогает ее сердце, и наконец получает ее руку. - Нет, сказал мне Синекур, княжна видит во мне врага России, и никогда не согласится оставить свое отечество. В эту минуту Полина показалась в конце алле"и", мы пошли к ней навстречу. Она приближалась скорыми шагами. Бледность ее меня поразила.
 Москва взята, сказала "она" мне, не отвечая на поклон Синекура; сердце мое сжалось, слезы потекли ручьем. Синекур молчал, потупя глаза. - Благородные, просвещенные фра"нцузы", продолжала она голосом, дрожащим от негодования, ознаменовали свое торжество достойным образом. - Они зажгли Москву - Москва горит уже 2 дни. - Что вы говорите, закричал Синекур, не может быть. - Дождитесь ночи, отвечала она сухо, может быть, увидите зарево. - Боже мой! Он погиб, сказал Синекур; как, разве вы не видите, что пожар Москвы есть гибель всему французск."ому" войску, что Наполеону негде, нечем будет держаться, что он принужден будет скорее отступить сквозь разоренную опустелую сторону при приближении зимы с войском расстроенным и недовольным! И вы могли думать, что французы сами изрыли себе ад! нет, нет, русские, русские зажгли Москву. Ужасное, варварское великодушие! Теперь, все решено: ваше отечество вышло из опасности; но что будет с нами, что будет с нашим императором. -
 Он оставил нас. Полина и я не могли опомниться. - Неужели,- сказала она, - Синекур прав, и пожар Москвы наших рук дело? Если так.... О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу.
 Глаза ее так и блистали, голос так и звенел. Я обняла ее, мы смешали слезы благородного восторга, и жаркие моления за отечество. Ты не знаешь? сказала мне Полина с видом вдохновенн"ым". - Твой брат.... он счастлив, он не в плену - радуйся: он убит за спасение России.
 Я вскрикнула и упала без чувств в ее объятия. -
 БОРИС ГОДУНОВ
 Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича КАРАМЗИНА
 сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностию посвящает Александр Пушкин
 КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ (1598 года, 20 февраля.)
 КНЯЗЬЯ ШУЙСКИЙ И ВОРОТЫНСКИЙ.
 	 Воротынский. Наряжены мы вместе город ведать, Но, кажется, нам не за кем смотреть: Москва пуста; вослед за патриархом К монастырю пошел и весь народ. Как думаешь, чем кончится тревога?
 	 Шуйский. Чем кончится? Узнать не мудрено: Народ еще повоет, да поплачет, Борис еще поморщится немного, Что пьяница пред чаркою вина, И наконец по милости своей Принять венец смиренно согласится; А там - а там он будет нами править По прежнему.
 	 Воротынский. 	 Но месяц уж протек, Как, затворясь в монастыре с сестрою, Он кажется покинул все мирское. Ни патриарх, ни думные бояре Склонить его доселе не могли; Не внемлет он ни слезным увещаньям, Ни их мольбам, ни воплю всей Москвы, Ни голосу Великого Собора. Его сестру напрасно умоляли Благословить Бориса на державу; Печальная монахиня-царица Как он тверда, как он неумолима. Знать сам Борис сей дух в нее вселил; Что ежели Правитель в самом деле Державными заботами наскучил И на престол безвластный не взойдет? Что скажешь ты?
 	 Шуйский. 		Скажу, что понапрасну Лилася кровь царевича-младенца; Что если так, Димитрий мог бы жить.
 	 Воротынский. Ужасное злодейство! Полно точно ль Царевича сгубил Борис?
 	 Шуйский. 		 А кто же? Кто подкупил напрасно Чепчугова? Кто подослал обоих Битяговских С Качаловым? Я в Углич послан был Исследовать на месте это дело: Наехал я на свежие следы; Весь город был свидетель злодеянья; Все граждане согласно показали; И возвратясь я мог единым словом Изобличить сокрытого злодея.
 	 Воротынский. Зачем же ты его не уничтожил?
 	 Шуйский. Он, признаюсь, тогда меня смутил Спокойствием, бесстыдностью нежданой, Он мне в глаза смотрел, как будто правый: Расспрашивал, в подробности входил - И перед ним я повторил нелепость, Которую мне сам он нашептал.
 	 Воротынский. Не чисто, князь.
 	 Шуйский. 		А что мне было делать? Все объявить Феодору? Но царь На все глядел очами Годунова, Всему внимал ушами Годунова: Пускай его б уверил я во всем; Борис тотчас его бы разуверил, А там меня ж сослали б в заточенье, Да в добрый час, как дядю моего, В глухой тюрьме тихонько б задавили. Не хвастаюсь, а в случае конечно Ни кая казнь меня не устрашит, Я сам не трус, но также не глупец И в петлю лезть не соглашуся даром.
 	 Воротынский. Ужасное злодейство! Слушай, верно Губителя раскаянье тревожит: Конечно кровь невинного младенца Ему ступить мешает на престол.
 	 Шуйский. Перешагнет; Борис не так-то робок! Какая честь для нас, для всей Руси! Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач, Возьмет венец и бармы Мономаха...
 	 Воротынский. Так, родом он незнатен; мы знатнее.
 	 Шуйский. Да, кажется.
 	 Воротынский. 	 Ведь Шуйский, Воротынский..... Легко сказать, природные князья.
 	 Шуйский. Природные, и Рюриковой крови.
 	 Воротынский. А слушай, князь, ведь мы б имели право Наследовать Феодору.
 	 Шуйский. 		 Да, боле, Чем Годунов.
 	 Воротынский. 	 Ведь в самом деле!
 	 Шуйский. 			 Что ж? Когда Борис хитрить не перестанет, Давай народ искусно волновать, Пускай они оставят Годунова, Своих князей у них довольно, пусть Себе в цари любого изберут.
 	 Воротынский. Не мало нас наследников Варяга, Да трудно нам тягаться с Годуновым: Народ отвык в нас видеть древню отрасль Воинственных властителей своих. Уже давно лишились мы уделов, Давно царям подручниками служим, А он умел и страхом и любовью И славою народ очаровать.
 	 Шуйский (глядит в окно). Он смел, вот все - а мы. .... Но полно. Видишь, Народ идет, рассыпавшись, назад - Пойдем скорей, узнаем, решено ли.
 КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ.
 НАРОД.
 	 Один. Неумолим! Он от себя прогнал Святителей, бояр и патриарха. Они пред ним напрасно пали ниц; Его страшит сияние престола.
 	 Другой. О боже мой, кто будет нами править? О горе нам!
 	 Третий. 	 Да вот верховный дьяк Выходит нам сказать решенье Думы.
 	 Народ. Молчать! молчать! дьяк думный говорит; Ш ш - слушайте!

 Щелкалов (с Красного Крыльца). 		Собором положили В последний раз отведать силу просьбы Над скорбною Правителя душой. Заутра вновь святейший патриарх, В Кремле отпев торжественно молебен, Предшествуем хоругвями святыми, С иконами Владимирской, Донской, Воздвижится; а с ним синклит, бояре, Да сонм дворян, да выборные люди И весь народ московский православный, Мы все пойдем молить царицу вновь, Да сжалится над сирою Москвою И на венец благословит Бориса. Идите же вы с богом по домам, Молитеся - да взыдет к небесам Усердная молитва православных.
 	 (Народ расходится.)
 ДЕВИЧЬЕ ПОЛЕ. НОВОДЕВИЧИЙ МОНАСТЫРЬ.
 НАРОД.
 	 Один. Теперь они пошли к царице в келью, Туда вошли Борис и патриарх С толпой бояр.
 	 Другой. 		Что слышно?
 	 Третий. 			 Все еще Упрямится; однако есть надежда.
 	 Баба (с ребенком). Агу! не плачь, не плачь; вот бука, бука Тебя возьмет! агу, агу!... не плачь!
 	 Один. Не льзя ли нам пробраться за ограду?
 	 Другой. Не льзя. Куды! и в поле даже тесно, Не только там. Легко ли? Вся Москва Сперлася здесь; смотри: ограда, кровли, Все ярусы соборной колокольни, Главы церквей и самые кресты Унизаны народом.
 	 Первый. 		 Право любо!
 	 Один. Что там за шум?
 	 Другой. 		Послушай! что за шум? Народ завыл, там падают, что волны, За рядом ряд.... еще... еще.... Ну, брат, Дошло до нас; скорее! на колени!
 	 Народ (на коленах. Вой и плач). Ах, смилуйся, отец наш! властвуй нами! Будь наш отец, наш царь!
 	 Один (тихо). 			О чем там плачут?
 	 Другой. А как нам знать? то ведают бояре, Не нам чета.
 	 Баба (с ребенком). 	 Ну, что ж? как надо плакать, Так и затих! вот я тебя! вот бука! Плачь, баловень!
 (Бросает его об земь. Ребенок пищит.)
 		 Ну, то-то же.
 	 Один. 			 Все плачут, Заплачем, брат, и мы.
 	 Другой. 		 Я силюсь, брат, Да не могу.
 	 Первый. 	 Я также. Нет ли луку? Потрем глаза.
 	 Второй. 	 Нет, я слюней помажу. Что там еще?
 	 Первый. 	 Да кто их разберет?
 	 Народ. Венец за ним! он царь! он согласился! Борис наш царь! да здравствует Борис!
 КРЕМЛЕВСКИЕ ПАЛАТЫ.
 БОРИС, ПАТРИАРХ, БОЯРЕ.
 	 Борис. Ты, отче патриарх, вы все, бояре, Обнажена моя душа пред вами: Вы видели, что я приемлю власть Великую со страхом и смиреньем. Сколь тяжела обязанность моя! Наследую могущим Иоаннам - Наследую и ангелу-царю!..... О праведник! о мой отец державный! Воззри с небес на слезы верных слуг И ниспошли тому, кого любил ты, Кого ты здесь столь дивно возвеличил, Священное на власть благословенье: Да правлю я во славе свой народ, Да буду благ и праведен, как ты. От вас я жду содействия, бояре. Служите мне, как вы ему служили, Когда труды я ваши разделял, Не избранный еще народной волей.
 	 Бояре. Не изменим присяге, нами данной.
 	 Борис. Теперь пойдем, поклонимся гробам Почиющих властителей России - А там, сзывать весь наш народ на пир: Всех от вельмож до нищего слепца; Всем вольный вход, все гости дорогие.
 	 (Уходит, за ним и бояре.)
 	 Воротынский (останавливая Шуйского). Ты угадал.
 	 Шуйский. 	 А что?
 	 Воротынский. 		 Да здесь, намедни, Ты помнишь?
 	 Шуйский. 	 Нет, не помню ничего.
 	 Воротынский. Когда народ ходил в Девичье поле Ты говорил -
 	 Шуйский. 	 Теперь не время помнить, Советую порой и забывать. А впрочем я злословием притворным Тогда желал тебя лишь испытать, Верней узнать твой тайный образ мыслей; Но вот - народ приветствует царя - Отсутствие мое заметить могут - Иду за ним.
 	 Воротынский. 	 Лукавый царедворец!
 НОЧЬ. КЕЛЬЯ В ЧУДОВОМ МОНАСТЫРЕ. 		 (1603 года.)
 ОТЕЦ ПИМЕН, ГРИГОРИЙ СПЯЩИЙ.
 	 Пимен (пишет перед лампадой). Еще одно, последнее сказанье - И летопись окончена моя, Исполнен долг, завещанный от бога Мне грешному. Недаром многих лет Свидетелем господь меня поставил И книжному искусству вразумил; Когда-нибудь монах трудолюбивый Найдет мой труд усердный, безымянный, Засветит он, как я, свою лампаду - И, пыль веков от хартий отряхнув, Правдивые сказанья перепишет, Да ведают потомки православных Земли родной минувшую судьбу, Своих царей великих поминают За их труды, за славу, за добро - А за грехи, за темные деянья Спасителя смиренно умоляют. 	На старости я сызнова живу, Минувшее проходит предо мною - Давно ль оно неслось событий полно, Волнуяся, как море-окиян? Теперь оно безмолвно и спокойно Не много лиц мне память сохранила, Не много слов доходят до меня, А прочее погибло невозвратно..... Но близок день, лампада догорает - Еще одно последнее сказанье. (Пишет.)
 	 Григорий (пробуждается). Все тот же сон! возможно ль? в третий раз! Проклятый сон!... А все перед лампадой Старик сидит, да пишет - и дремотой Знать во всю ночь он не смыкал очей. Как я люблю его спокойный вид, Когда, душой в минувшем погруженный, Он летопись свою ведет; и часто Я угадать хотел, о чем он пишет? О темном ли владычестве татар? О казнях ли свирепых Иоанна? О бурном ли новогородском Вече? О славе ли отечества? напрасно. Ни на челе высоком, ни во взорах Нельзя прочесть его сокрытых дум; Все тот же вид смиренный, величавый. Так точно дьяк в приказах поседелый Спокойно зрит на правых и виновных, Добру и злу внимая равнодушно, Не ведая ни жалости, ни гнева.
 	 Пимен. Проснулся, брат.
 	 Григорий. 		Благослови меня, Честный отец.
 	 Пимен. 	 Благослови господь Тебя и днесь и присно и во веки.
 	 Григорий. Ты все писал и сном не позабылся, А мой покой бесовское мечтанье Тревожило, и враг меня мутил. Мне снилося, что лестница крутая Меня вела на башню; с высоты Мне виделась Москва, что муравейник; Внизу народ на площади кипел И на меня указывал со смехом, И стыдно мне и страшно становилось - И, падая стремглав, я пробуждался.... И три раза мне снился тот же сон. Не чудно ли?
 	 Пимен. 	 Младая кровь играет; Смиряй себя молитвой и постом, И сны твои видений легких будут Исполнены. Доныне - если я, Невольною дремотой обессилен, Не сотворю молитвы долгой к ночи - Мой старый сон не тих и не безгрешен, Мне чудятся то шумные пиры, То ратный стан, то схватки боевые, Безумные потехи юных лет!
 	 Григорий. Как весело провел свою ты младость! Ты воевал под башнями Казани, Ты рать Литвы при Шуйском отражал, Ты видел двор и роскошь Иоанна! Счастлив! а я, от отроческих лет По келиям скитаюсь, бедный инок! Зачем и мне не тешиться в боях, Не пировать за царскою трапезой? Успел бы я, как ты, на старость лет От суеты, от мира отложиться, Произнести монашества обет И в тихую обитель затвориться.
 	 Пимен. Не сетуй, брат, что рано грешный свет Покинул ты, что мало искушений Послал тебе всевышний. Верь ты мне: Нас издали пленяет слава, роскошь И женская лукавая любовь. Я долго жил и многим насладился; Но с той поры лишь ведаю блаженство, Как в монастырь господь меня привел. Подумай, сын, ты о царях великих. Кто выше их? Единый бог. Кто смеет Противу их? Никто. А что же? Часто Златый венец тяжел им становился: Они его меняли на клобук. Царь Иоанн искал успокоенья В подобии монашеских трудов. Его дворец, любимцев гордых полный, Монастыря вид новый принимал: Кромешники в тафьях и власяницах Послушными являлись чернецами, А грозный царь игуменом смиренным. Я видел здесь - вот в этой самой келье (В ней жил тогда Кирилл многострадальный, Муж праведный. Тогда уж и меня Сподобил бог уразуметь ничтожность Мирских сует), здесь видел я царя, Усталого от гневных дум и казней. Задумчив, тих сидел меж нами Грозный, Мы перед ним недвижимо стояли И тихо он беседу с нами вел. Он говорил игумену и братьи: "Отцы мои, желанный день придет, Предстану здесь алкающий спасенья. Ты Никодим, ты Сергий, ты Кирилл, Вы все - обет примите мой духовный: Прииду к вам преступник окаянный И схиму здесь честную восприму, К стопам твоим, святый отец, припадши". Так говорил державный государь, И сладко речь из уст его лилася - И плакал он. А мы в слезах молились, Да ниспошлет господь любовь и мир Его душе страдающей и бурной. А сын его Феодор? На престоле Он воздыхал о мирном житие Молчальника. Он царские чертоги Преобратил в молитвенную келью; Там тяжкие, державные печали Святой души его не возмущали. Бог возлюбил смирение царя, И Русь при нем во славе безмятежной Утешилась - а в час его кончины Свершилося неслыханное чудо; К его одру, царю едину зримый, Явился муж необычайно светел, И начал с ним беседовать Феодор И называть великим патриархом. И все кругом объяты были страхом, Уразумев небесное виденье, Зане святый владыка пред царем Во храмине тогда не находился. Когда же он преставился, палаты Исполнились святым благоуханьем И лик его как солнце просиял - Уж не видать такого нам царя. О страшное, невиданное горе! Прогневали мы бога, согрешили: Владыкою себе цареубийцу Мы нарекли.
 	 Григорий. 	 Давно, честный отец, Хотелось мне спросить о смерти Димитрия царевича; в то время Ты, говорят, был в Угличе.
 	 Пимен. 			 Ох, помню! Привел меня бог видеть злое дело, Кровавый грех. Тогда я в дальний Углич На некое был послан послушанье, Пришел я в ночь. На утро в час обедни Вдруг слышу звон, ударили в набат, Крик, шум. Бегут на двор царицы. Я Спешу туда ж - а там уже весь город. Гляжу: лежит зарезанный царевич; Царица мать в беспамятстве над ним, Кормилица в отчаяньи рыдает, А тут народ остервенясь волочит Безбожную предательницу-мамку..... Вдруг между их, свиреп, от злости бледен, Является Иуда Битяговский. "Вот, вот злодей!" раздался общий вопль, И вмиг его не стало. Тут народ Вслед бросился бежавшим трем убийцам; Укрывшихся злодеев захватили И привели пред теплый труп младенца, И чудо - вдруг мертвец затрепетал - "Покайтеся!" народ им завопил: И в ужасе под топором злодеи Покаялись - и назвали Бориса.
 	 Григорий. Каких был лет царевич убиенный?
 	 Пимен. Да лет семи; ему бы ныне было - (Тому прошло уж десять лет... нет больше: Двенадцать лет) - он был бы твой ровесник И царствовал; но бог судил иное. 	Сей повестью плачевной заключу Я летопись мою; с тех пор я мало Вникал в дела мирские. Брат Григорий, Ты грамотой свой разум просветил, Тебе свой труд передаю. В часы Свободные от подвигов духовных Описывай не мудрствуя лукаво Все то, чему свидетель в жизни будешь: Войну и мир, управу государей, Угодников святые чудеса, Пророчества и знаменья небесны - А мне пора, пора уж отдохнуть И погасить лампаду.... Но звонят К заутренни... благослови, господь, Своих рабов!... подай костыль, Григорий.
 	 (Уходит.)
 	 Григорий. Борис, Борис! все пред тобой трепещет, Никто тебе не смеет и напомнить О жребии несчастного младенца - А между тем отшельник в темной кельи Здесь на тебя донос ужасный пишет: И не уйдешь ты от суда мирского, Как не уйдешь от божьего суда.
 ПАЛАТЫ ПАТРИАРХА.
 ПАТРИАРХ, ИГУМЕН ЧУДОВА МОНАСТЫРЯ.
 	 Патриарх. 	И он убежал, отец игумен?
 	 Игумен. 	Убежал, святый владыко. Вот уж тому третий день.
 	 Патриарх. 	Пострел, окаянный! Да какого он роду?
 	 Игумен. 	Из роду Отрепьевых, галицких боярских детей. Смолоду постригся неведомо где, жил в Суздале, в Ефимьевском монастыре, ушел оттуда, шатался по разным обителям, наконец пришел к моей чудовской братии, а я, видя, что он еще млад и неразумен, отдал его под начал отцу Пимену, старцу кроткому и смиренному; и был он весьма грамотен; читал наши летописи, сочинял каноны святым; но знать грамота далася ему не от господа бога....
 	 Патриарх. 	Уж эти мне грамотеи! что еще выдумал! буду царем на Москве! Ах, он сосуд диавольский! Однако нечего царю и докладывать об этом; что тревожить отцагосударя? Довольно будет объявить о побеге дьяку Смирнову али дьяку Ефимьеву; эдака ересь! буду царем на Москве! .... Поймать, поймать врагоугодника, да и сослать в Соловецкий на вечное покаяние. Ведь это ересь, отец игумен.
 	 Игумен. 	Ересь, святый владыко, сущая ересь.
 ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ.
 ДВА СТОЛЬНИКА.
 	 Первый. Где государь?
 	 Второй. 		 В своей опочивальне Он заперся с каким-то колдуном.
 	 Первый. Так, вот его любимая беседа: Кудесники, гадатели, колдуньи. - Все ворожит, что красная невеста. Желал бы знать, о чем гадает он?
 	 Второй. Вот он идет. Угодно ли спросить?
 	 Первый. Как он угрюм!
 	 (Уходят.)
 	 Царь (входит). 	 Достиг я высшей власти; Шестой уж год я царствую спокойно. Но счастья нет моей душе. Не так ли Мы с молоду влюбляемся и алчем Утех любви, но только утолим Сердечный глад мгновенным обладаньем, Уж охладев, скучаем и томимся?... Напрасно мне кудесники сулят Дни долгие, дни власти безмятежной - Ни власть, ни жизнь меня не веселят; Предчувствую небесный гром и горе. Мне счастья нет. Я думал свой народ В довольствии, во славе успокоить, Щедротами любовь его снискать - Но отложил пустое попеченье: Живая власть для черни ненавистна. Они любить умеют только мертвых - Безумны мы, когда народный плеск Иль ярый вопль тревожит сердце наше! Бог насылал на землю нашу глад, Народ завыл, в мученьях погибая; Я отворил им житницы, я злато Рассыпал им, я им сыскал работы - Они ж меня, беснуясь, проклинали! Пожарный огнь их домы истребил, Я выстроил им новые жилища. Они ж меня пожаром упрекали! Вот черни суд: ищи ж ее любви. В семье моей я мнил найти отраду, Я дочь мою мнил осчастливить браком - Как буря, смерть уносит жениха..... И тут молва лукаво нарекает Виновником дочернего вдовства - Меня, меня, несчастного отца!.... Кто ни умрет, я всех убийца тайный: Я ускорил Феодора кончину, Я отравил свою сестру царицу - Монахиню смиренную.... все я! Ах! чувствую: ничто не может нас Среди мирских печалей успокоить; Ничто, ничто... едина разве совесть. Так, здравая, она восторжествует Над злобою, над темной клеветою - - Но если в ней единое пятно, Единое, случайно завелося; Тогда - беда! как язвой моровой Душа сгорит, нальется сердце ядом, Как молотком стучит в ушах упрек, И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах...... И рад бежать, да некуда.... ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.
 КОРЧМА НА ЛИТОВСКОЙ ГРАНИЦЕ.
 МИСАИЛ И ВАРЛААМ, БРОДЯГИ-ЧЕРНЕЦЫ; ГРИГОРИЙ ОТРЕПЬЕВ МИРЯНИНОМ; ХОЗЯЙКА
 	 Хозяйка. 	Чем-то мне вас подчивать, старцы честные?
 	 Варлаам. 	Чем бог пошлет, хозяюшка. Нет ли вина?
 	 Хозяйка. 	Как не быть, отцы мои! сейчас вынесу.
 	 (Уходит.)
 	 Мисаил. 	Что ж ты закручинился, товарищ? Вот и граница Литовская, до которой так хотелось тебе добраться.
 	 Григорий. 	Пока не буду в Литве, до тех пор не буду спокоен.
 	 Варлаам. 	Что тебе Литва так слюбилась? Вот мы, отец Мисаил, да я грешный, как утекли из монастыря, так ни о чем уж и не думаем. Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли; все нам равно, было бы вино.... да вот и оно!...
 	 Мисаил. 	Складно сказано, отец Варлаам.
 	 Хозяйка (входит). 	Вот вам, отцы мои. Пейте на здоровье.
 	 Мисаил. 	Спасибо, родная, бог тебя благослови.
 (Монахи пьют; Варлаам затягивает песню: Как во городе было во Казани...)
 	 Варлаам (Григорию). 	Что же ты не подтягиваешь, да и не потягиваешь?
 	 Григорий. 	Не хочу.
 	 Мисаил. 	Вольному воля....
 	 Варлаам. 	А пьяному рай, отец Мисаил! Выпьем же чарочку за шинкарочку.... Однако, отец Мисаил, когда я пью, так трезвых не люблю; ино дело пьянство, а иное чванство; хочешь жить как мы, милости просим - нет, так убирайся, проваливай: скоморох попу не товарищ.
 	 Григорий. 	Пей, да про себя разумей, отец Варлаам! Видишь: и я порой складно говорить умею.
 	 Варлаам. 	А что мне про себя разуметь?
 	 Мисаил. 	Оставь его, отец Варлаам.
 	 Варлаам. 	Да что он за постник? Сам же к нам навязался в товарищи, неведомо кто, неведомо откуда - да еще и спесивится; может быть кобылу нюхал.....
 (Пьет и поет: Молодой чернец постригся.)
 	 Григорий (хозяйке). 	Куда ведет эта дорога?
 	 Хозяйка. 	В Литву, мой кормилец, к Луевым горам.
 	 Григорий. 	А далече ли до Луевых гор?
 	 Хозяйка. 	Недалече, к вечеру можно бы туда поспеть, кабы не заставы царские, да сторожевые приставы.
 	 Григорий. 	Как, заставы! что это значит - ?
 	 Хозяйка. 	Кто-то бежал из Москвы, а велено всех задерживать, да осматривать.
 	 Григорий (про себя). 	Вот тебе, бабушка, Юрьев день.
 	 Варлаам. 	Эй, товарищ! да ты к хозяйке присуседился. Знать не нужна тебе водка, а нужна молодка, дело, брат, дело! у всякого свой обычай; а у нас с отцом Мисаилом одна заботушка: пьем до донушка, выпьем, поворотим и в донушко поколотим.
 	 Мисаил. 	Складно сказано, отец Варлаам...
 	 Григорий. 	Да кого ж им надобно? Кто бежал из Москвы?
 	 Хозяйка. 	А господь его ведает, вор ли, разбойник - только здесь и добрым людям нынче прохода нет - а что из того будет? ничего; ни лысого беса не поймают: будто в Литву нет и другого пути, как столбовая дорога! Вот хоть отсюда свороти влево, да бором иди по тропинке до часовни, что на Чеканском ручью, а там прямо через болото на Хлопино, а оттуда на Захарьево, а тут уж всякой мальчишка доведет до Луевых гор. От этих приставов только и толку, что притесняют прохожих да обирают нас бедных. (Слышен шум.) Что там еще? ах вот они, проклятые! дозором идут.
 	 Григорий. 	Хозяйка! нет ли в избе другого угла?
 	 Хозяйка. 	Нету, родимый. Рада бы сама спрятаться. Только слава, что дозором ходят, а подавай им и вина и хлеба, и неведомо чего - чтоб им издохнуть, окаянным! чтоб им.....
 	 (Входят приставы.)
 	 Пристав. 	Здорово, хозяйка!
 	 Хозяйка. 	Добро пожаловать, гости дорогие, милости просим.
 	 Один пристав (другому). 	Ба! да здесь попойка идет; будет чем поживиться. (Монахам.) Вы что за люди?
 	 Варлаам. 	Мы божии старцы, иноки смиренные, ходим по селениям да собираем милостыню христианскую на монастырь.
 	 Пристав (Григорию.) 	А ты?
 	 Мисаил. 	Наш товарищ....
 	 Григорий. 	Мирянин из пригорода; проводил старцев до рубежа, отселе иду восвояси.
 	 Мисаил. 	Так ты раздумал......
 	 Григорий (тихо). 	Молчи.
 	 Пристав. 	Хозяйка, выставь-ка еще вина - а мы здесь со старцами попьем да побеседуем.
 	 Другой пристав (тихо). 	Парень-то, кажется, гол, с него взять нечего; зато старцы.....
 	 Первый. 	Молчи, сей час до них доберемся. - Что, отцы мои? каково промышляете?
 	 Варлаам. 	Плохо, сыне, плохо! ныне христиане стали скупы; деньгу любят, деньгу прячут. Мало богу дают. Прииде грех велий на языцы земнии. Все пустилися в торги, в мытарства; думают о мирском богатстве, не о спасении души. Ходишь, ходишь; молишь, молишь; иногда в три дни трех полушек не вымолишь. Такой грех! Пройдет неделя, другая, заглянешь в мошонку, ан в ней так мало, что совестно в монастырь показаться; что делать? с горя и остальное пропьешь; беда да и только. - Ох плохо, знать пришли наши последние времена.....
 	 Хозяйка (плачет) 	Господь помилуй и спаси!
 (В продолжении Варлаамовой речи, первый пристав значительно всматривается в Мисаила.)
 	 Первый пристав. 	Алеха! при тебе ли царский указ?
 	 Второй. 	При мне.
 	 Первый. 	Подай-ка сюда.
 	 Мисаил. 	Что ты на меня так пристально смотришь?
 	 Первый пристав. 	А вот что: из Москвы бежал некоторый злой еретик, Гришка Отрепьев, слыхал ли ты это?
 	 Мисаил. 	Не слыхал.
 	 Пристав. 	Не слыхал? ладно. А того беглого еретика царь приказал изловить и повесить. Знаешь ли ты это?
 	 Мисаил. 	Не знаю.
 	 Пристав (Варлааму) 	Умеешь ли ты читать?
 	 Варлаам. 	Смолоду знал, да разучился.
 	 Пристав (Мисаилу) 	А ты?
 	 Мисаил. 	Не умудрил господь.
 	 Пристав. 	Так вот тебе царский указ.
 	 Мисаил. 	На что мне его? -
 	 Пристав. 	Мне сдается, что этот беглый еретик, вор, мошенник - ты.
 	 Мисаил. 	Я! помилуй! что ты?
 	 Пристав. 	Постой! держи двери. Вот мы сей час и справимся.
 	 Хозяйка. 	Ах, они окаянные мучители! и старца-то в покое не оставят!
 	 Пристав. 	Кто здесь грамотный?
 	 Григорий (выступает вперед). 	Я грамотный.
 	 Пристав. 	Вот на! А у кого же ты научился?
 	 Григорий. 	У нашего пономаря.
 	 Пристав (дает ему указ). 	Читай же в слух.
 	 Григорий (читает). 	"Чюдова монастыря недостойный чернец Григорий, из роду Отрепьевых, впал в ересь и дерзнул, наученный диаволом, возмущать святую братию всякими соблазнами и беззакониями. А по справкам оказалось, отбежал он, окаянный Гришка, к границе Литовской..."
 	 Пристав (Мисаилу). 	Как же не ты?
 	 Григорий. 	"И царь повелел изловить его..."
 	 Пристав. 	И повесить.
 	 Григорий. 	Тут не сказано повесить.
 	 Пристав. 	Врешь: не всяко слово в строку пишется. Читай: изловить и повесить.
 	 Григорий. 	"И повесить. А лет ему вору Гришке от роду..... (смотря на Варлаама) за 50. А росту он среднего, лоб имеет плешивый, бороду седую, брюхо толстое....."
 	 (Все глядят на Варлаама.)
 	 Первый пристав. 	Ребята! здесь Гришка! держите, вяжите его! Вот уж не думал, не гадал.
 	 Варлаам (вырывая бумагу). 	Отстаньте, сукины дети! что я за Гришка? - как! 50 лет, борода седая, брюхо толстое! нет, брат! молод еще надо мною шутки шутить. Я давно не читывал и худо разбираю, а тут уж разберу, как дело до петли доходит. (Читает по складам. ) "Алет е-му от-ро-ду..... 20". - Что брат? где тут 50? видишь? 20.
 	 Второй пристав. 	Да, помнится, двадцать. Так и нам было сказано.
 	 Первый пристав (Григорию). 	Да ты, брат, видно забавник.
 (Во время чтения, Григорий стоит потупя голову, с рукою за пазухой.)
 	 Варлаам (продолжает). 	"А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая". Да это, друг, уж не ты ли?
 (Григорий вдруг вынимает кинжал; все перед ним расступаются, он бросается в окно.)
 	 Приставы. 	Держи! держи!
 	 (Все бегут в беспорядке.)
 МОСКВА. ДОМ ШУЙСКОГО.
 ШУЙСКИЙ, МНОЖЕСТВО ГОСТЕЙ. УЖИН.
 	 Шуйский. Вина еще.
 	 (Встает, за ним и все.)
 	 Ну, гости дорогие, Последний ковш! Читай молитву, мальчик.
 	 Мальчик. Царю небес, везде и присно сущий, Своих рабов молению внемли: Помолимся о нашем государе, Об избранном тобой, благочестивом Всех христиан царе самодержавном. Храни его в палатах, в поле ратном, И на путях, и на одре ночлега. Подай ему победу на враги, Да славится он от моря до моря. Да здравием цветет его семья, Да осенят ее драгие ветви Весь мир земной - а к нам, своим рабам, Да будет он, как прежде, благодатен, И милостив и долготерпелив, Да мудрости его неистощимой Проистекут источники на нас; И, царскую на то воздвигнув чашу, Мы молимся тебе, царю небес.
 	 Шуйский (пьет). Да здравствует великий государь! Простите же вы, гости дорогие; Благодарю, что вы моей хлеб-солью Не презрели. Простите, добрый сон.

 (Гости уходят, он провожает их до дверей.)
 	 Пушкин. 	Насилу убрались; ну, князь Василий Иванович, я уж думал, что нам не удастся и переговорить.
 	 Шуйский (слугам). 	Вы что рот разинули? Все бы вам господ подслушивать. - Сбирайте со стола да ступайте вон. - Что такое, Афанасий Михайлович?
 	 Пушкин. 	Чудеса да и только. 	 Племянник мой, Гаврила Пушкин, мне 	 Из Кракова гонца прислал сегодня.
 	 Шуйский. 	 Ну.
 	 Пушкин. 	 Странную племянник пишет новость. Сын Грозного.... постой.
 	(Идет к дверям и осматривает.)
 		Державный отрок, По манию Бориса убиенный....
 	 Шуйский. Да это уж не ново.
 		Пушкин. 		 Погоди: Димитрий жив.
 	 Шуйский. 	 Вот-на! какая весть! Царевич жив! ну подлинно чудесно. И только-то?
 	 Пушкин. 	 Послушай до конца. Кто б ни был он, спасенный ли царевич, Иль некий дух во образе его, Иль смелый плут, бесстыдный самозванец, Но только там Димитрий появился.
 	 Шуйский. Не может быть.
 	 Пушкин. 	 Его сам Пушкин видел, Как приезжал впервой он во дворец И сквозь ряды литовских панов прямо Шел в тайную палату короля.
 	 Шуйский. Кто ж он такой? откуда он?
 	 Пушкин.
 			 Не знают. Известно то, что он слугою был У Вишневецкого, что на одре болезни Открылся он духовному отцу, Что гордый пан, его проведав тайну, Ходил за ним, поднял его с одра И с ним потом уехал к Сигизмунду.
 	 Шуйский. Что ж говорят об этом удальце?
 	 Пушкин. Да слышно он умен, приветлив, ловок, По нраву всем. Московских беглецов Обворожил. Латинские попы С ним заодно. Король его ласкает, И говорят, помогу обещал.
 	 Шуйский. Все это, брат, такая кутерьма, Что голова кругом пойдет невольно. Сомненья нет, что это самозванец, Но, признаюсь, опасность не мала, Весть важная! и если до народа Она дойдет, то быть грозе великой.
 	 Пушкин. Такой грозе, что вряд царю Борису Сдержать венец на умной голове. И поделом ему! он правит нами, Как царь Иван (не к ночи будь помянут). Что пользы в том, что явных казней нет, Что на колу кровавом, всенародно Мы не поем канонов Иисусу, Что нас не жгут на площади, а царь Своим жезлом не подгребает углей? Уверены ль мы в бедной жизни нашей? Нас каждый день опала ожидает, Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы, А там - в глуши голодна смерть иль петля. Знатнейшие меж нами роды - где? Где Сицкие князья, где Шестуновы, Романовы, отечества надежда? Заточены, замучены в изгнаньи. Дай срок: тебе такая ж будет участь. Легко ль, скажи! мы дома, как Литвой, Осаждены неверными рабами; Все языки, готовые продать, Правительством подкупленные воры. Зависим мы от первого холопа, Которого захочем наказать. Вот - Юрьев день задумал уничтожить. Не властны мы в поместиях своих. Не смей согнать ленивца! Рад не рад, Корми его; не смей переманить Работника! - Не то, в Приказ Холопий. Ну, слыхано ль хоть при царе Иване Такое зло? А легче ли народу? Спроси его. Попробуй самозванец Им посулить старинный Юрьев день, Так и пойдет потеха.
 	 Шуйский. 		 Прав ты, Пушкин. Но знаешь ли? Об этом обо всем Мы помолчим до времени.
 	 Пушкин. 			Вестимо, Знай про себя. Ты человек разумный; Всегда с тобой беседовать я рад, И если что меня подчас тревожит, На вытерплю, чтоб не сказать тебе. К тому ж твой мед, да бархатное пиво Сегодня так язык мне развязали.... Прощай же, князь.
 	 Шуйский. 		 Прощай, брат, до свиданья.
 	 (Провожает Пушкина.)
 ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ.
 ЦАРЕВИЧ, ЧЕРТИТ ГЕОГРАФИЧЕСКУЮ КАРТУ. ЦАРЕВНА. МАМКА ЦАРЕВНЫ.
 	 Ксения (цалует портрет). 	Милый мой жених, прекрасный королевич, не мне ты достался, не своей невесте - а темной могилке, на чужой сторонке. Никогда не утешусь, вечно по тебе буду плакать.
 	 Мамка. 	И, царевна! девица плачет, что роса падет; взойдет солнце, росу высушит. Будет у тебя другой жених и прекрасный и приветливый. Полюбишь его, дитя наше ненаглядное, забудешь своего королевича.
 	 Ксения. 	Нет, мамушка, я и мертвому буду ему верна.
 	 (Входит Борис.)
 	 Царь. Что Ксения? что милая моя? В невестах уж печальная вдовица! Все плачешь ты о мертвом женихе. Дитя мое! судьба мне не судила Виновником быть вашего блаженства. Я может быть прогневал небеса, Я счастие твое не мог устроить. Безвинная, зачем же ты страдаешь? - А ты, мой сын, чем занят? Это что?
 	 Феодор. Чертеж земли московской; наше царство Из края в край. Вот видишь: тут Москва, Тут Новгород, тут Астрахань. Вот море, Вот пермские дремучие леса, А вот Сибирь.
 	 Царь. 	 А это что такое Узором здесь виется?
 	 Феодор. 		 Это Волга.
 	 Царь. Как хорошо! вот сладкий плод ученья! Как с облаков ты можешь обозреть Все царство вдруг: границы, грады, реки. Учись, мой сын: наука сокращает Нам опыты быстротекущей жизни - Когда-нибудь, и скоро может быть, Все области, которые ты ныне Изобразил так хитро на бумаге, Все под руку достанутся твою - Учись, мой сын, и легче и яснее Державный труд ты будешь постигать.
 	 (Входит Семен Годунов.)
 Вот Годунов идет ко мне с докладом. (Ксении.) Душа моя, поди в свою светлицу; Прости, мой друг. Утешь тебя господь.
 	 (Ксения с мамкою уходит.)
 Что скажешь мне, Семен Никитич?
 	 Семен Годунов. 			 Нынче Ко мне, чем свет, дворецкий князь-Василья И Пушкина слуга пришли с доносом.
 	 Царь.
 Ну.
 	 Семен Годунов. 	Пушкина слуга донес сперва, Что поутру вчера к ним в дом приехал Из Кракова гонец - и через час Без грамоты отослан был обратно.
 	 Царь. Гонца схватить.
 	 Семен Годунов. 		Уж послано в догоню.
 	 Царь. О Шуйском что?
 	 Семен Годунов. 	 Вечор он угощал Своих друзей, обоих Милославских, Бутурлиных, Михайла Салтыкова, Да Пушкина - да несколько других; А разошлись уж поздно. Только Пушкин Наедине с хозяином остался И долго с ним беседовал еще. -
 	 Царь. Сейчас послать за Шуйским.
 	 Семен Годунов. 			 Государь! Он здесь уже.
 	 Царь. 	 Позвать его сюда.
 	 (Годунов уходит.)
 	 Царь. Сношения с Литвою! это что?.... Противен мне род Пушкиных мятежный, А Шуйскому не должно доверять: Уклончивый, но смелый и лукавый....
 	 (Входит Шуйский.)
 Мне нужно, князь, с тобою говорить. Но кажется - ты сам пришел за делом: И выслушать хочу тебя сперва.
 	 Шуйский. Так, государь: мой долг тебе поведать Весть важную.
 	 Царь. 	 Я слушаю тебя.
 	 Шуйский (тихо указывая на Феодора). Но, государь.....
 	 Царь. 		 Царевич может знать, Что ведает князь Шуйский. Говори.
 	 Шуйский. Царь, из Литвы пришла нам весть...
 	 Царь. 				 Не та ли, Что Пушкину привез вечор гонец.
 	 Шуйский. Все знает он! - Я думал, государь, Что ты еще не ведаешь сей тайны.
 	 Царь. Нет нужды, князь: хочу сообразить Известия; иначе не узнаем Мы истины.
 	 Шуйский. 	 Я знаю только то, Что в Кракове явился самозванец, И что король и паны за него.
 	 Царь. Что ж говорят? Кто этот самозванец?
 	 Шуйский.
 Не ведаю.
 	 Царь. 	 Но.... чем опасен он.
 	 Шуйский. Конечно, царь: сильна твоя держава, Ты милостью, раденьем и щедротой Усыновил сердца своих рабов. Но знаешь сам: бессмысленная чернь Изменчива, мятежна, суеверна, Легко пустой надежде предана, Мгновенному внушению послушна, Для истины глуха и равнодушна, А баснями питается она. Ей нравится бесстыдная отвага. Так если сей неведомый бродяга Литовскую границу перейдет, К нему толпу безумцев привлечет Димитрия воскреснувшее имя.
 	 Царь. Димитрия!.... как? этого младенца! Димитрия!.... Царевич, удались.
 	 Шуйский. Он покраснел: быть буре!...
 	 Феодор. 			 Государь, Дозволишь ли.....
 	 Царь. 		 Нельзя, мой сын, поди.
 	 (Феодор уходит.)
 Димитрия!....
 	 Шуйский. 	 Он ничего не знал.
 	 Царь. Послушай, князь: взять меры сей же час; Чтоб от Литвы Россия оградилась Заставами: чтоб ни одна душа Не перешла за эту грань; чтоб заяц Не прибежал из Польши к нам; чтоб ворон Не прилетел из Кракова. Ступай.
 	 Шуйский. Иду.
 	 Царь. 	Постой. Не правда ль, эта весть Затейлива? Слыхал ли ты когда, Чтоб мертвые из гроба выходили Допрашивать царей, царей законных, Назначенных, избранных всенародно, Увенчанных великим патриархом? Смешно? а? что? что ж не смеешься ты?
 	 Шуйский. Я, государь?...
 	 Царь. 		Послушай, князь Василий: Как я узнал, что отрока сего... Что отрок сей лишился как-то жизни, Ты послан был на следствие: теперь Тебя крестом и богом заклинаю, По совести мне правду объяви: Узнал ли ты убитого младенца И не было ль подмена? Отвечай.
 	 Шуйский. Клянусь тебе.....
 	 Царь. 		 Нет, Шуйский, не клянись, Но отвечай: то был царевич?
 	 Шуйский. 			 Он.
 	 Царь. Подумай, князь. Я милость обещаю, Прошедшей лжи опалою напрасной Не накажу. Но если ты теперь Со мной хитришь, то головою сына Клянусь - тебя постигнет злая казнь: Такая казнь, что царь Иван Васильич От ужаса во гробе содрогнется.
 	 Шуйский. Не казнь страшна; страшна твоя немилость; Перед тобой дерзну ли я лукавить? И мог ли я так слепо обмануться, Что не узнал Димитрия? Три дня Я труп его в соборе посещал, Всем Угличем туда сопровожденный. Вокруг его тринадцать тел лежало, Растерзанных народом, и по ним Уж тление приметно проступало, Но детский лик царевича был ясен И свеж и тих, как будто усыпленный; Глубокая не запекалась язва, Черты ж лица совсем не изменились. Нет, государь, сомненья нет: Димитрий Во гробе спит.
 	 Царь (спокойно). 	 Довольно; удались.
 	 (Шуйский уходит.)
 Ух, тяжело!.... дай дух переведуЯ чувствовал: вся кровь моя в лицо Мне кинулась - и тяжко опускалась.... Так вот зачем тринадцать лет мне сряду Все снилося убитое дитя! Да, да - вот что! теперь я понимаю. Но кто же он, мой грозный супостат? Кто на меня? Пустое имя, тень - Ужели тень сорвет с меня порфиру, Иль звук лишит детей моих наследства? Безумец я! чего ж я испугался? На призрак сей подуй - и нет его. Так решено: не окажу я страха - Но презирать не должно ничего... - Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!
 КРАКОВ. ДОМ ВИШНЕВЕЦКОГО.
 САМОЗВАНЕЦ И PATER ЧЕРНИКОВСКИЙ.
 	 Самозванец. Нет, мой отец, не будет затрудненья; Я знаю дух народа моего; В нем набожность не знает исступленья: Ему священ пример царя его. Всегда, к тому ж, терпимость равнодушна. Ручаюсь я, что прежде двух годов Весь мой народ, вся северная церковь Признают власть наместника Петра.
 	 Pater. Вспомоществуй тебе святый Игнатий, Когда придут иные времена. А между тем небесной благодати Таи в душе, царевич, семена. Притворствовать пред оглашенным светом Нам иногда духовный долг велит; Твои слова, деянья судят люди, Намеренья единый видит бог.
 	 Самозванец. Аминь. Кто там!
 	 (Входит слуга.)
 		Сказать: мы принимаем.
 (Отворяются двери; входит толпа русских и поляков.)
 Товарищи! мы выступаем завтра Из Кракова. Я, Мнишек, у тебя Остановлюсь в Санборе на три дня. Я знаю: твой гостеприимный замок И пышностью блистает благородной И славится хозяйкой молодой - Прелестную Марину я надеюсь Увидеть там. А вы, мои друзья, Литва и Русь, вы, братские знамена Поднявшие на общего врага, На моего коварного злодея, Сыны славян, я скоро поведу В желанный бой дружины ваши грозны. - Но между вас я вижу новы лица.
 	 Гаврила Пушкин. Они пришли у милости твоей Просить меча и службы.
 	 Самозванец. 		 Рад вам, дети. Ко мне, друзья. - Но кто, скажи мне, Пушкин, Красавец сей?
 	 Пушкин. 	 Князь Курбский.
 	 Самозванец. 			 Имя громко! (Курбскому.) Ты родственник казанскому герою?
 	 Курбский. Я сын его.
 	 Самозванец. 	 Он жив еще?
 	 Курбский. 		 Нет, умер.
 	 Самозванец. Великий ум! муж битвы и совета! Но с той поры, когда являлся он, Своих обид ожесточенный мститель, С литовцами под ветхий город Ольгин, Молва об нем умолкла.
 	 Курбский. 		 Мой отец В Волынии провел остаток жизни, В поместиях, дарованных ему Баторием. Уединен и тих, В науках он искал себе отрады; Но мирный труд его не утешал: Он юности своей отчизну помнил И до конца по ней он тосковал.
 	 Самозванец. Несчастный вождь! как ярко просиял Восход его шумящей, бурной жизни. Я радуюсь, великородный витязь, Что кровь его с отечеством мирится. Вины отцов не должно вспоминать; Мир гробу их! приближься, Курбский. Руку! - Не странно ли? сын Курбского ведет На трон, кого? да - сына Иоанна.... Все за меня: и люди и судьба. - Ты кто такой?
 	 Поляк. 	 Собаньский, шляхтич вольный.
 	 Самозванец. Хвала и честь тебе, свободы чадо! Вперед ему треть жалованья выдать. - Но эти кто? я узнаю на них Земли родной одежду. Это наши.
 	 Хрущов (бьет челом). Так, государь, отец наш. Мы твои Усердные, гонимые холопья. Мы из Москвы, опальные, бежали К тебе, наш царь - и за тебя готовы
	Главами лечь, да будут наши трупы На царской трон ступенями тебе.
 	 Самозванец. Мужайтеся, безвинные страдальцы - Лишь дайте мне добраться до Москвы, А там Борис расплатится во всем. Ты кто?
 	 Карела. 	Казак. К тебе я с Дона послан От вольных войск, от храбрых атаманов, От казаков верховых и низовых, Узреть твои царевы ясны очи И кланяться тебе их головами.
 	 Самозванец. Я знал донцов. Не сомневался видеть В своих рядах казачьи бунчуки. Благодарим Донское наше войско. Мы ведаем, что ныне казаки Неправедно притеснены, гонимы; Но если бог поможет нам вступить На трон отцов, то мы по старине Пожалуем наш верный вольный Дон.
 	 Поэт (приближается, кланяясь низко и хватая Гришку за полу). Великий принц, светлейший королевич!
 	 Самозванец. Что хочешь ты?
 	 Поэт (подает ему бумагу). 	 Примите благосклонно Сей бедный плод усердного труда.
 	 Самозванец. Что вижу я? Латинские стихи! Стократ священ союз меча и лиры, Единый лавр их дружно обвивает. Родился я под небом полунощным, Но мне знаком латинской Музы голос, И я люблю парнасские цветы. Я верую в пророчества пиитов. Нет, не вотще в их пламенной груди Кипит восторг: благословится подвиг, Егож они прославили заране! Приближься, друг. В мое воспоминанье Прими сей дар.
 	 (Дает ему перстень.)
 	 Когда со мной свершится Судьбы завет, когда корону предков Надену я; надеюсь вновь услышать Твой сладкий глас, твой вдохновенный гимн. 	Musa gloriam coronat, gloriaque musam. Итак, друзья, до завтра, до свиданья.
 	 Все. В поход, в поход! Да здравствует Димитрий, Да здравствует великий князь московский!
 ЗАМОК ВОЕВОДЫ МНИШКА В САНБОРЕ. 	 (Ряд освещенных комнат. Музыка.)
 ВИШНЕВЕЦКИЙ, МНИШЕК.
 	 Мнишек. Он говорит с одной моей Мариной, Мариною одною занят он..... А дело-то на свадьбу страх похоже; Ну - думал ты, признайся, Вишневецкий Что дочь моя царицей будет? а?
 	 Вишневецкий. Да, чудеса... и думал ли ты, Мнишек, Что мой слуга взойдет на трон московской?
 	 Мнишек. А какова, скажи, моя Марина? Я только ей промолвил: ну, смотри! Не упускай Димитрия!... и вот Все кончено. Уж он в ее сетях.
 (Музыка играет Польской. Самозванец идет с Мариною в первой паре.)
 	 Марина (тихо Димитрию). Да, ввечеру, в одиннадцать часов, В аллее лип, я завтра у фонтана.
 	 (Расходятся. Другая пара.)
 	 Кавалер. Что в ней нашел Димитрий?
 	 Дама. 				Как! Она Красавица.
 	 Кавалер. 		 Да, мраморная нимфа: Глаза, уста без жизни, без улыбки....
 	 (Новая пара.)
 	 Дама. Он не красив, но вид его приятен И царская порода в нем видна.
 	 (Новая пара.)
 	 Дама. Когда ж поход?
 	 Кавалер. 			 Когда велит царевич, Готовы мы; но видно, панна Мнишек С Димитрием задержит нас в плену.
 	 Дама. Приятный плен.
 	 Кавалер. 		 Конечно, если вы.....
 	 (Расходятся. Комнаты пустеют.)
 	 Мнишек. Мы, старики, уж нынче не танцуем, Музыки гром не призывает нас, Прелестных рук не жмем и не цалуем - Ох, не забыл старинных я проказ! Теперь не то, не то, что прежде было: И молодежь, ей-ей - не так смела, И красота не так уж весела - Признайся, друг: все как-то приуныло. Оставим их; пойдем, товарищ мой, Венгерского, обросшую травой Велим отрыть бутылку вековую, Да в уголку потянем-ка вдвоем Душистый ток, струю, как жир, густую, А между тем посудим кой о чем. Пойдем же, брат.
 		Вишневецкий. 		 И дело, друг, пойдем.
 НОЧЬ. САД. ФОНТАН.
 	 Самозванец (входит). Вот и фонтан; она сюда придет. Я кажется рожден не боязливым; Перед собой вблизи видал я смерть, Пред смертию душа не содрогалась. Мне вечная неволя угрожала, За мной гнались - я духом не смутился И дерзостью неволи избежал. Но что ж теперь теснит мое дыханье? Что значит сей неодолимый трепет? Иль это дрожь желаний напряженных? Нет - это страх. День целый ожидал Я тайного свидания с Мариной, Обдумывал все то, что ей скажу, Как обольщу ее надменный ум, Как назову московскою царицей - Но час настал - и ничего не помню. Не нахожу затверженных речей; Любовь мутит мое воображенье.... Но что-то вдруг мелькнуло.... шорох... тише.... Нет, это свет обманчивой луны, И прошумел здесь ветерок.
 	 Марина (входит). 			 Царевич!
 	 Самозванец. Она!... Вся кровь во мне остановилась.
 	 Марина. Димитрий! Вы?
 	 Самозванец. 		 Волшебный, сладкий голос! (Идет к ней.) Ты ль наконец? Тебя ли вижу я, Одну со мной, под сенью тихой ночи? Как медленно катился скучный день! Как медленно заря вечерня гасла! Как долго ждал во мраке я ночном!
 	 Марина. Часы бегут, и дорого мне время - Я здесь тебе назначила свиданье Не для того, чтоб слушать нежны речи Любовника. Слова не нужны. Верю, Что любишь ты; но слушай: я решилась С твоей судьбой и бурной и неверной Соединить судьбу мою; то вправе Я требовать, Димитрий, одного: Я требую, чтоб ты души своей Мне тайные открыл теперь надежды, Намеренья и даже опасенья - Чтоб об руку с тобой могла я смело Пуститься в жизнь - не с детской слепотой, Не как раба желаний легких мужа, Наложница безмолвная твоя - Но как тебя достойная супруга, Помощница московского царя.
 	 Самозванец. О дай забыть хоть на единый час Моей судьбы заботы и тревоги! Забудь сама, что видишь пред собой Царевича. Марина! зри во мне Любовника, избранного тобою, Счастливого твоим единым взором - О выслушай моления любви, Дай высказать все то, чем сердце полно.
 	 Марина. Не время, князь. Ты медлишь - и меж тем Приверженность твоих клевретов стынет, Час от часу опасность и труды Становятся опасней и труднее, Уж носятся сомнительные слухи, Уж новизна сменяет новизну; А Годунов свои приемлет меры...
 	 Самозванец. Что Годунов? во власти ли Бориса Твоя любовь, одно мое блаженство? Нет, нет. Теперь гляжу я равнодушно На трон его, на царственную власть. Твоя любовь... что без нее мне жизнь, И славы блеск, и русская держава? В глухой степи, в землянке бедной - ты, Ты заменишь мне царскую корону, Твоя любовь...
 	 Марина. 		Стыдись; не забывай Высокого, святого назначенья: Тебе твой сан дороже должен быть Всех радостей, всех обольщений жизни, Его ни с чем не можешь ты равнять. Не юноше кипящему, безумно Плененному моею красотой, Знай: отдаю торжественно я руку Наследнику московского престола, Царевичу, спасенному судьбой.
 	 Самозванец. Не мучь меня, прелестная Марина, Не говори, что сан, а не меня Избрала ты. Марина! ты не знаешь, Как больно тем ты сердце мне язвишь - Как! ежели..... о страшное сомненье! - Скажи: когда б не царское рожденье Назначила слепая мне судьба; Когда б я был не Иоаннов сын, Не сей давно забытый миром отрок: Тогда б.... тогда б любила ль ты меня?..
 	 Марина. Димитрий ты и быть иным не можешь; Другого мне любить не льзя.
 	 Самозванец. 			 Нет! полно: Я не хочу делиться с мертвецом Любовницей, ему принадлежащей. Нет, полно мне притворствовать! скажу Всю истину; так знай же: твой Димитрий Давно погиб, зарыт - и не воскреснет; А хочешь ли ты знать, кто я таков? Изволь; скажу: я бедный черноризец; Монашеской неволею скучая, Под клобуком, свой замысел отважный Обдумал я, готовил миру чудо - И наконец из келии бежал К украинцам, в их буйные курени, Владеть конем и саблей научился; Явился к вам; Димитрием назвался И поляков безмозглых обманул. Что скажешь ты, надменная Марина? Довольна ль ты признанием моим? Что ж ты молчишь?
 	 Марина. 		 О стыд! о горе мне!
 	 (Молчание.)
 	 Самозванец (тихо). Куда завлек меня порыв досады! С таким трудом устроенное счастье Я, может быть, навеки погубил. Что сделал я, безумец? -
 	 (Вслух.)
 			 Вижу, вижу: Стыдишься ты не княжеской любви. Так вымолви ж мне роковое слово; В твоих руках теперь моя судьба, Реши: я жду (бросается на колени).
 	 Марина. 	 Встань, бедный самозванец. Не мнишь ли ты коленопреклоненьем, Как девочке доверчивой и слабой Тщеславное мне сердце умилить? Ошибся, друг: у ног своих видала Я рыцарей и графов благородных; Но их мольбы я хладно отвергала Не для того, чтоб беглого монаха...
 	 Самозванец (встает). Не презирай младого самозванца; В нем доблести таятся, может быть, Достойные московского престола, Достойные руки твоей бесценной.....
 	 Марина. Достойные позорной петли, дерзкий!
 	 Самозванец. Виновен я; гордыней обуянный, Обманывал я бога и царей, Я миру лгал; но не тебе, Марина, Меня казнить; я прав перед тобою. Нет, я не мог обманывать тебя. Ты мне была единственной святыней, Пред нейже я притворствовать не смел. Любовь, любовь ревнивая, слепая, Одна любовь принудила меня Все высказать.
 	 Марина. 	 Чем хвалится безумец! Кто требовал признанья твоего? Уж если ты, бродяга безъимянный, Мог ослепить чудесно два народа; Так должен уж по крайней мере ты Достоин быть успеха своего И свой обман отважный обеспечить Упорною, глубокой, вечной тайной. Могу ль, скажи, предаться я тебе, Могу ль, забыв свой род и стыд девичий, Соединить судьбу мою с твоею, Когда ты сам с такою простотой, Так ветрено позор свой обличаешь? Он из любви со мною проболтался! Дивлюся: как перед моим отцом Из дружбы ты доселе не открылся, От радости пред нашим королем, Или еще пред паном Вишневецким Из верного усердия слуги.
 	 Самозванец. Клянусь тебе, что сердца моего Ты вымучить одна могла признанье. Клянусь тебе, что никогда, нигде, Ни в пиршестве за чашею безумства, Ни в дружеском, заветном разговоре, Ни под ножом, ни в муках истязаний Сих тяжких тайн не выдаст мой язык.
 	 Марина. Клянешься ты! итак должна я верить - О верю я! - но чем, нельзя ль узнать, Клянешься ты? не именем ли бога, Как набожный приимыш езуитов? Иль честию, как витязь благородный, Иль может быть единым царским словом, Как царский сын? не так ли? говори.
 	 Димитрий (гордо). Тень Грозного меня усыновила, Димитрием из гроба нарекла, Вокруг меня народы возмутила И в жертву мне Бориса обрекла - Царевич я. Довольно, стыдно мне Пред гордою полячкой унижаться.- Прощай навек. Игра войны кровавой, Судьбы моей обширные заботы Тоску любви, надеюсь, заглушат - О как тебя я стану ненавидеть, Когда пройдет постыдной страсти жар! Теперь иду - погибель иль венец Мою главу в России ожидает, Найду ли смерть, как воин в битве честной, Иль как злодей на плахе площадной, Не будешь ты подругою моею, Моей судьбы не разделишь со мною; Но - может быть, ты будешь сожалеть Об участи, отвергнутой тобою.
 	 Марина. А если я твой дерзостный обман Заранее пред всеми обнаружу?
 	 Самозванец. Не мнишь ли ты, что я тебя боюсь? Что более поверят польской деве, Чем русскому царевичу? - Но знай, Что ни король, ни папа, ни вельможи - Не думают о правде слов моих. Димитрий я, иль нет - что им за дело? Но я предлог раздоров и войны. Им это лишь и нужно, и тебя, Мятежница! поверь, молчать заставят. Прощай.
 	 Марина. 	Постой, царевич. Наконец Я слышу речь не мальчика, но мужа, С тобою, князь - она меня мирит. Безумный твой порыв я забываю И вижу вновь Димитрия. Но - слушай. Пора, пора! проснись, не медли боле; Веди полки скорее на Москву - Очисти Кремль, садись на трон московский, Тогда за мной шли брачного посла; Но - слышит бог - пока твоя нога Не оперлась на тронные ступени, Пока тобой не свержен Годунов, Любви речей не буду слушать я.
 	 (Уходит.)
 	 Самозванец. Нет - легче мне сражаться с Годуновым, Или хитрить с придворным езуитом, Чем с женщиной - чорт с ними: мочи нет. И путает, и вьется, и ползет, Скользит из рук, шипит, грозит и жалит. Змея! змея! - Недаром я дрожал. Она меня чуть-чуть не погубила. Но решено: заутра двину рать.
 ГРАНИЦА ЛИТОВСКАЯ. (1604 года, 16 октября.)
 КНЯЗЬ КУРБСКИЙ И САМОЗВАНЕЦ, ОБА 			 ВЕРЬХАМИ. ПОЛКИ ПРИБЛИЖАЮТСЯ К ГРАНИЦЕ.
 	 Курбский (прискакав первый). Вот, вот она! вот русская граница! Святая Русь, Отечество! я твой! Чужбины прах с презреньем отряхаю С моих одежд - пью жадно воздух новый: Он мне родной!.... теперь твоя душа, О мой отец, утешится и в гробе Опальные возрадуются кости! - Блеснул опять наследственный наш меч, Сей славный меч, гроза Казани темной, Сей добрый меч, слуга царей московских! В своем пиру теперь он загуляет За своего надежу-государя!....
 	 Самозванец (едет тихо с поникшей головой). Как счастлив он! как чистая душа В нем радостью и славой разыгралась! О витязь мой! завидую тебе. Сын Курбского, воспитанный в изгнаньи, Забыв отцом снесенные обиды, Его вину за гробом искупив - Ты кровь излить за сына Иоанна Готовишься; законного царя Ты возвратить отечеству..... ты прав, Душа твоя должна пылать весельем.
 	 Курбский. Ужель и ты не веселишься духом? Вот наша Русь: она твоя, царевич. Там ждут тебя сердца твоих людей: Твоя Москва, твой Кремль, твоя держава.
 	 Самозванец. Кровь русская, о Курбский, потечет - Вы за царя подъяли меч, вы чисты. Я ж вас веду на братьев; я Литву Позвал на Русь, я в красную Москву Кажу врагам заветную дорогу!... Но пусть мой грех падет не на меня - А на тебя, Борис-цареубийца! - Вперед!
 	 Курбский. 	Вперед! и горе Годунову!
 (Скачут. Полки переходят через границу.)
 ЦАРСКАЯ ДУМА.
 ЦАРЬ, ПАТРИАРХ И БОЯРЕ.
 	 Царь. Возможно ли? Расстрига, беглый инок На нас ведет злодейские дружины, Дерзает нам писать угрозы! Полно, Пора смирить безумца! - Поезжайте Ты, Трубецкой, и ты, Басманов: помочь Нужна моим усердным воеводам. Бунтовщиком Чернигов осажден. Спасайте град и граждан.
 	 Басманов. 			 Государь, Трех месяцев отныне не пройдет, И замолчит и слух о самозванце; Его в Москву мы привезем, как зверя Заморского, в железной клетке. Богом Тебе клянусь.
 	 (Уходит с Трубецким.)
 	 Царь. 	 Мне свейский государь Через послов союз свой предложил; Но не нужна нам чуждая помога; Своих людей у нас довольно ратных, Чтоб отразить изменников и ляха. Я отказал. 	 Щелкалов! разослать Во все концы указы к воеводам, Чтоб на коня садились и людей По старине на службу высылали - В монастырях подобно отобрать Служителей причетных. В прежни годы, Когда бедой отечеству грозило, Отшельники на битву сами шли - Но не хотим тревожить ныне их; Пусть молятся за нас они - таков Указ царя и приговор боярский. Теперь вопрос мы важный разрешим: Вы знаете, что наглый самозванец Коварные промчал повсюду слухи; Повсюду им разосланные письма Посеяли тревогу и сомненье; На площадях мятежный бродит шопот, Умы кипят.... их нужно остудить - Предупредить желал бы казни я, Но чем и как? решим теперь. Ты первый, Святый отец, свою поведай мысль.
 	 Патриарх. Благословен всевышний, поселивший Дух милости и кроткого терпенья В душе твоей, великий государь; Ты грешнику погибели не хочешь, Ты тихо ждешь - да пройдет заблужденье: Оно пройдет и солнце правды вечной Всех озарит. 	 Твой верный богомолец, В делах мирских не мудрый судия, Дерзает днесь подать тебе свой голос. 	Бесовский сын, расстрига окаянный, Прослыть умел Димитрием в народе; Он именем царевича, как ризой Украденной, бесстыдно облачился: Но стоит лишь ее раздрать - и сам Он наготой своею посрамится. 	Сам бог на то нам средство посылает: Знай, государь; тому прошло шесть лет - В тот самый год, когда тебя господь Благословил на царскую державу - В вечерний час ко мне пришел однажды Простой пастух, уже маститый старец, И чудную поведал он мне тайну. 	"В младых летах, сказал он, я ослеп "И с той поры не знал ни дня, ни ночи "До старости: напрасно я лечился "И зелием и тайным нашептаньем; "Напрасно я ходил на поклоненье "В обители к великим чудотворцам; "Напрасно я из кладязей святых "Кропил водой целебной темны очи; "Не посылал господь мне исцеленья. "Вот наконец утратил я надежду, "И к тьме своей привык, и даже сны "Мне виданных вещей уж не являли, "А снилися мне только звуки. Раз "В глубоком сне, я слышу, детский голос "Мне говорит: встань, дедушка, поди "Ты в Углич-град, в собор Преображенья; "Там помолись ты над моей могилкой, "Бог милостив - и я тебя прощу. "- Но кто же ты? спросил я детский голос. "- Царевич я Димитрий. Царь небесный "Приял меня в лик ангелов своих "И я теперь великий чудотворец! - "Иди старик.- Проснулся я и думал: "Что ж? может быть и в самом деле бог "Мне позднее дарует исцеленье. Пойду - и в путь отправился далекий. "Вот Углича достиг я, прихожу "В святый собор, и слушаю обедню "И, разгорясь душой усердной, плачу "Так сладостно, как будто слепота "Из глаз моих слезами вытекала. "Когда народ стал выходить, я внуку "Сказал: Иван, веди меня на гроб "Царевича Димитрия. И мальчик "Повел меня - и только перед гробом "Я тихую молитву сотворил, "Глаза мои прозрели; я увидел "И божий свет, и внука, и могилку". Вот, государь, что мне поведал старец.
 (Общее смущение. В продолжение сей речи Борис несколько раз отирает лицо платком.)
 Я посылал тогда нарочно в Углич, И сведано, что многие страдальцы Спасение подобно обретали У гробовой царевича доски. 	Вот мой совет: во Кремль святые мощи Перенести, поставить их в соборе Архангельском; народ увидит ясно Тогда обман безбожного злодея, И мощь бесов исчезнет яко прах.
 	 (Молчание.)
 	 Князь Шуйский. Святый отец, кто ведает пути Всевышнего? Не мне его судить. Нетленный сон и силу чудотворства Он может дать младенческим останкам, Но надлежит народную молву Исследовать прилежно и бесстрастно; А в бурные ль смятений времена Нам помышлять о столь великом деле? Не скажут ли, что мы святыню дерзко В делах мирских орудием творим? Народ и так колеблется безумно, И так уж есть довольно шумных толков: Умы людей не время волновать Нежданою, столь важной новизною. 	Сам вижу я: необходимо слух, Рассеянный расстригой, уничтожить; Но есть на то иные средства - проще. - Так, государь - когда изволишь ты, Я сам явлюсь на площади народной, Уговорю, усовещу безумство И злой обман бродяги обнаружу.
 	 Царь. Да будет так! Владыко патриарх, Прошу тебя пожаловать в палату: Сегодня мне нужна твоя беседа.
 	 (Уходит. За ним и все бояре.)
 	Один боярин (тихо другому). Заметил ты, как государь бледнел И крупный пот с лица его закапал?
 	 Другой. Я - признаюсь - не смел поднять очей, Не смел вздохнуть, не только шевельнуться.
 	 Первый боярин. А выручил князь Шуйский. Молодец! -
 РАВНИНА БЛИЗ НОВГОРОДА-СЕВЕРСКОГО.
 (1604 года, 21 декабря.)
 БИТВА.
 	 Воины (бегут в беспорядке). 	Беда, беда! Царевич! Ляхи! Вот они! вот они!

 (Входят капитаны Маржерет и Вальтер Розен.)
 	 Маржерет. 	Куда? куда? Allons.... пошоль назад!
 	 Один из беглецов. 	Сам пошоль, коли есть охота, проклятый басурман.
 	 Маржерет. 	Quoi? quoi?
 	 Другой. 	Ква! ква! тебе любо, лягушка заморская, квакать на русского царевича; а мы ведь православные.
 	 Маржерет. 	Qu'est-ce а dire pravoslavni?... Sacrйs gueux, maudite canaille! Mordieu, mein herr, j'enrage: on dirait que за n'a pas des bras pour frapper, за n'a que des jambes pour foutre le camp.
 	 В. Розен. 	Es ist Schande.
 	 Маржерет. 	Ventre-saint-gris! Je ne bouge plus d'un pas - puisque le vin est tirй, il faut le boire. Qu'en dites-vous, mein herr?
 	 В. Розен. 	Sie haben Recht!
 	 Маржерет. 	Tudieu, il y fait chaud! Ce diable de Samozvanetz, comme ils l'appellent, est un bougre qui a du poil au cul. Qu'en pensez vous, mein herr?
 	 В. Розен. 	Oh, ja!
 	 Маржерет. 	Нй! voyez donc, voyez donc! L'action s'engage sur les derriйres de l'ennemi. Ce doit кtre le brave Basmanoff, qui aurait fait une sortie.
 	 В. Розен. 	Jch glaube das.
 	 (Входят немцы.)
 	 Маржерет. 	Ha, ha! voici nos Allemands. - Messieurs!.. Mein herr, dites-leur donc de se rallier et, sacrebleu, chargeons!
 	 В. Розен. 	Sehr gut. Halt!
 	 (Немцы строятся.)
 	Marsch!
 	 Немцы (идут). 	Hilf Gott!
 (Сражение. Русские снова бегут.)
 	 Ляхи. 	Победа! победа! Слава царю Димитрию.
 	 Димитрий (верьхом). 	Ударить отбой! мы победили. Довольно; щадите русскую кровь. Отбой!
 	 (Трубят, бьют барабаны.)
 ПЛОЩАДЬ ПЕРЕД СОБОРОМ В МОСКВЕ.
 НАРОД.
 	 Один.
 	Скоро ли царь выйдет из собора?
 	 Другой. 	Обедня кончилась; теперь идет молебствие.
 	 Первый. 	Что? уж проклинали того?
 	 Другой. 	Я стоял на паперти, и слышал, как диакон завопил: Гришка Отрепьев - Анафема!
 	 Первый. 	Пускай себе проклинают; царевичу дела нет до Отрепьева.
 	 Другой. 	А царевичу поют теперь вечную память.
 	 Первый. 	Вечную память живому! Вот ужо им будет, безбожникам.
 	 Третий. 	Чу! шум. Не царь ли?
 	 Четвертый. 	Нет; это Юродивый.
 (Входит Юродивый в железной шапке, обвешенный веригами, окруженный мальчишками.)
 	 Мальчишки. 	Николка, Николка - железный колпак!.. тр р р р р.......
 	 Старуха. 	Отвяжитесь, бесенята, от блаженного. - Помолись, Николка, за меня грешную.
 	 Юродивый. 	Дай, дай, дай копеечку.
 	 Старуха. 	Вот тебе копеечка; помяни же меня.
 Юродивый (садится на землю и поет).
 	 Месяц светит, 	 Котенок плачет, 	 Юродивый, вставай, 	 Богу помолися!
 (Мальчишки окружают его снова.)
 	 Один из них. 	Здравствуй, Николка; что же ты шапки не снимаешь? (Щелкает его по железной шапке.) Эк она звонит!
 	 Юродивый. 	А у меня копеечка есть.
 	 Мальчишка. 	Неправда! ну покажи.
 (Вырывает копеечку и убегает.)
 	 Юродивый (плачет). 	Взяли мою копеечку; обижают Николку!
 	 Народ. 	Царь, царь идет.
 (Царь выходит из собора. Боярин впереди раздает нищим милостыню. Бояре.)
 	 Юродивый. 	Борис, Борис! Николку дети обижают.
 	 Царь. 	Подать ему милостыню. О чем он плачет?
 	 Юродивый. 	Николку маленькие дети обижают... Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича.
 	 Бояре. 	Поди прочь, дурак! схватите дурака!
 	 Царь. 	Оставьте его. Молись за меня, бедный Николка.
 	 ( Уходит. )
 	 Юродивый (ему вслед). 	Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода - богородица не велит.
 СЕВСК.
 САМОЗВАНЕЦ, ОКРУЖЕННЫЙ СВОИМИ.
 	 Самозванец. Где пленный?
 	 Лях. 	 Здесь.
 	 Самозванец. 		 Позвать его ко мне.
 	 (Входит русский пленник.) Кто ты?
 	 Пленник. 	Рожнов, московский дворянин.
 	 Самозванец. Давно ли ты на службе?
 	 Пленник. 		 С месяц будет.
 	 Самозванец. Не совестно, Рожнов, что на меня Ты поднял меч?
 	 Пленник. 	 Как быть, не наша воля.
 	 Самозванец. Сражался ты под Северским? -
 	 Пленник. 			 Я прибыл Недели две по битве - из Москвы.
 	 Самозванец. Что Годунов?
 	 Пленник. 	 Он очень был встревожен Потерею сражения и раной Мстиславского, и Шуйского послал Начальствовать над войском.
 	 Самозванец. 			 А зачем Он отозвал Басманова в Москву?
 	 Пленник. Царь наградил его заслуги честью И золотом. Басманов в царской Думе Теперь сидит.
 	 Самозванец. 	 Он в войске был нужнее. Ну что в Москве?
 	 Пленник. 		 Все, слава богу, тихо.
 	 Самозванец. Что? ждут меня?
 	 Пленник. 		Бог знает; о тебе Там говорить не слишком нынче смеют. Кому язык отрежут, а кому И голову - такая право притча! Что день, то казнь. Тюрьмы битком набиты. На площади, где человека три Сойдутся - глядь - лазутчик уж и вьется, А государь досужною порою Доносчиков допрашивает сам. Как раз беда; так лучше уж молчать.
 	 Самозванец. Завидна жизнь Борисовых людей! Ну, войско что?
 	 Пленник. 		Что с ним? одето, сыто, Довольно всем.
 	 Самозванец. 	 Да много ли его?
 	 Пленник. Бог ведает.
 	 Самозванец. 	 А будет тысяч тридцать?
 	 Пленник. Да наберешь и тысяч пятьдесят.
 (Самозванец задумывается. Окружающие смотрят друг на друга.)
 	 Самозванец. Ну! обо мне как судят в вашем стане?
 	 Пленник. А говорят о милости твоей, Что ты-дескать (будь не во гнев) и вор, А молодец.
 	 Самозванец (смеясь). 	 Так это я на деле Им докажу: друзья, не станем ждать Мы Шуйского; я поздравляю вас: На завтра бой.
 	 ( Уходит.)
 		 Все. 	 Да здравствует Димитрий!
 	 Лях. На завтра бой! их тысяч пятьдесят, А нас всего едва ль пятнадцать тысяч. С ума сошел.
 	 Другой. 	 Пустое, друг: поляк Один пятьсот москалей вызвать может.
 	 Пленник. Да, вызовешь. А как дойдет до драки, Так убежишь от одного, хвастун.
 	 Лях. Когда б ты был при сабле, дерзкий пленник, То я тебя (указывая на свою саблю) вот этим бы смирил.
 	 Пленник. Наш брат русак без сабли обойдется: Не хочешь ли вот этого (показывая кулак), безмозглый!
 (Лях гордо смотрит на него и молча отходит. Все смеются.)
 ЛЕС.
 ЛЖЕДИМИТРИЙ, ПУШКИН.
 (В отдалении лежит конь издыхающий.)
 	 Лжедимитрий. Мой бедный конь! как бодро поскакал Сегодня он в последнее сраженье, И раненый как быстро нес меня. Мой бедный конь.
 	 Пушкин (про себя). 		 Ну вот о чем жалеет? Об лошади! когда все наше войско Побито в прах!
 	 Самозванец. 	 Послушай, может быть От раны он лишь только заморился И отдохнет.
 	 Пушкин. 	 Куда! он издыхает.
 	 Самозванец (идет к своему коню). Мой бедный конь!.... что делать? снять узду Да отстегнуть подпругу. Пусть на воле Издохнет он.
 (Разуздывает и расседлывает коня. Входят несколько ляхов.)
 	 Здорово, господа. Что ж Курбского не вижу между вами? Я видел, как сегодня в гущу боя Он врезался; тьмы сабель молодца, Что зыбкие колосья, облепили; Но меч его всех выше подымался, А грозный клик все клики заглушал. Где ж витязь мой?
 	 Лях. 		 Он лег на поле смерти.
 	 Самозванец. Честь храброму и мир его душе! Как мало нас от битвы уцелело. Изменники! злодеи-запорожцы, Проклятые! вы, вы сгубили нас - Не выдержать и трех минут отпора! Я их ужо! десятого повешу, Разбойники! -
 	 Пушкин. 		Кто там ни виноват, Но все-таки мы начисто разбиты, Истреблены.
 	 Самозванец. 	 А дело было наше; Я было смял передовую рать - Да немцы нас порядком отразили; А молодцы! ей-богу, молодцы, Люблю за то - из них - уж непременно Составлю я почетную дружину.
 	 Пушкин. А где-то нам сегодня ночевать?
 	 Самозванец. Да здесь в лесу. Чем это не ночлег? Чем свет, мы в путь; к обеду будем в Рыльске. Спокойна ночь.
 (Ложится, кладет седло под голову и засыпает.)
 	 Пушкин. 	 Приятный сон, царевич. Разбитый в прах, спасаяся побегом, Беспечен он, как глупое дитя: Хранит его конечно провиденье; И мы, друзья, не станем унывать. -
 МОСКВА. ЦАРСКИЕ ПАЛАТЫ.
 БОРИС, БАСМАНОВ.
 	 Царь. Он побежден, какая польза в том? Мы тщетною победой увенчались. Он вновь собрал рассеянное войско И нам со стен Путивля угрожает - Что делают меж тем герои наши? Стоят у Кром, где кучка казаков Смеются им из-под гнилой ограды. Вот слава! нет, я ими недоволен, Пошлю тебя начальствовать над ними; Не род, а ум поставлю в воеводы; Пускай их спесь о местничестве тужит; Пора презреть мне ропот знатной черни И гибельный обычай уничтожить.
 	 Басманов. Ах, государь, стократ благословен Тот будет день, когда Разрядны книги С раздорами, с гордыней родословной Пожрет огонь.
 	 Царь. 	 День этот недалек; Лишь дай сперва смятение народа Мне усмирить.
 	 Басманов. 	 Что на него смотреть; Всегда народ к смятенью тайно склонен: Так борзый конь грызет свои бразды; На власть отца так отрок негодует; Но что ж? конем спокойно всадник правит, И отроком отец повелевает.
 	 Царь. Конь иногда сбивает седока, Сын у отца не вечно в полной воле. Лишь строгостью мы можем неусыпной Сдержать народ. Так думал Иоанн, Смиритель бурь, разумный самодержец Так думал и - его свирепый внук. Нет, милости не чувствует народ: Твори добро - не скажет он спасибо; Грабь и казни - тебе не будет хуже.
 	 (Входит боярин.)
 Что?
 	 Боярин. 	Привели гостей иноплеменных.
 	 Царь. Иду принять; Басманов, погоди. Останься здесь: с тобой еще мне нужно Поговорить.
 	 (Уходит.)
 	 Басманов. 	 Высокий дух державный. Дай бог ему с Отрепьевым проклятым Управиться, и много, много он Еще добра в России сотворит. Мысль важная в уме его родилась. Не надобно ей дать остыть. Какое Мне поприще откроется, когда Он сломит рог боярству родовому! Соперников во брани я не знаю; У царского престола стану первый... И может быть..... Но что за чудный шум?
 (Тревога. Бояре, придворные служители в беспорядке бегут, встречаются и шепчутся.)
 	 Один. За лекарем!
 	 Другой. 	 Скорее к патриарху.
 	 Третий. Царевича, царевича зовет!
 	 Четвертый. Духовника!
 	 Басманов. 	 Что сделалось такое?
 	 Пятый. Царь занемог.
 	 Шестой. 	 Царь умирает.
 	 Басманов. 			 Боже!
 	 Пятый. На троне он сидел и вдруг упал - Кровь хлынула из уст и из ушей.
 (Царя выносят на стуле; все царское семейство, все бояре.)
 	 Царь. Подите все - оставьте одного Царевича со мною. (Все удаляются.) Умираю; Обнимемся, прощай, мой сын: сей час Ты царствовать начнешь... о боже, боже! Сей час явлюсь перед тобой - и душу Мне некогда очистить покаяньем. Но чувствую - мой сын, ты мне дороже Душевного спасенья... так и быть! Я подданным рожден и умереть Мне подданным во мраке б надлежало; Но я достиг верховной власти... чем? Не спрашивай. Довольно: ты невинен, Ты царствовать теперь по праву станешь, Я, я за все один отвечу богу... О милый сын, не обольщайся ложно, Не ослепляй себя ты добровольно - В дни бурные державу ты приемлешь: Опасен он, сей чудный самозванец, Он именем ужасным ополчен... Я, с давних лет в правленьи искушенный, Мог удержать смятенье и мятеж; Передо мной они дрожали в страхе; Возвысить глас измена не дерзала - Но ты, младой, неопытный властитель, Как управлять ты будешь под грозой, Тушить мятеж, опутывать измену? Но бог велик! Он умудряет юность, Он слабости дарует силу... слушай: Советника во-первых избери Надежного, холодных, зрелых лет, Любимого народом - а в боярах Почтенного породой или славой - Хоть Шуйского. Для войска нынче нужен Искусный вождь: Басманова пошли И с твердостью снеси боярский ропот. Ты с малых лет сидел со мною в Думе, Ты знаешь ход державного правленья; Не изменяй теченья дел. Привычка Душа держав. Я ныне должен был Восстановить опалы, казни - можешь Их отменить; тебя благословят, Как твоего благословляли дядю, Когда престол он Грозного приял. Со временем и по немногу снова Затягивай державные бразды. Теперь ослабь, из рук не выпуская... Будь милостив, доступен к иноземцам, Доверчиво их службу принимай. Со строгостью храни устав церковный; Будь молчалив; не должен царский голос На воздухе теряться попустому; Как звон святой, он должен лишь вещать Велику скорбь или великий праздник. О милый сын, ты входишь в те лета, Когда нам кровь волнует женский лик. Храни, храни святую чистоту Невинности и гордую стыдливость: Кто чувствами в порочных наслажденьях В младые дни привыкнул утопать, Тот, возмужав, угрюм и кровожаден, И ум его безвременно темнеет. В семье своей будь завсегда главою; Мать почитай - но властвуй сам собою - Ты муж и царь - люби свою сестру, Ты ей один хранитель остаешься.
 	 Феодор (на коленях). Нет, нет - живи и царствуй долговечно: Народ и мы погибли без тебя.
 	 Царь. Все кончено - глаза мои темнеют, Я чувствую могильный хлад....
 (Входит патриарх, святители, за ними все бояре. Царицу ведут под руки, царевна рыдает.)
 			 Кто там? А! схима... так! святое постриженье...... Ударил час, в монахи царь идет - И темный гроб моею будет кельей..... Повремени, владыко патриарх, Я царь еще: внемлите вы, бояре: Се тот, кому приказываю царство; Цалуйте крест Феодору... Басманов; Друзья мои... при гробе вас молю Ему служить усердием и правдой! Он так еще и млад и непорочен. Клянетесь ли?
 	 Бояре. 	 Клянемся.
 	 Царь. 			Я доволен. Простите ж мне соблазны и грехи И вольные и тайные обиды..... Святый отец, приближься, я готов.
 (Начинается обряд пострижения. Женщин в обмороке выносят.)
 СТАВКА.
 БАСМАНОВ ВВОДИТ ПУШКИНА.
 	 Басманов. Войди сюда и говори свободно. Итак тебя ко мне он посылает?
 	 Пушкин. Тебе свою он дружбу предлагает И первый сан по нем в московском царстве.
 	 Басманов. Но я и так Феодором высоко Уж вознесен. Начальствую над войском, Он для меня презрел и чин разрядный, И гнев бояр - я присягал ему.
 	 Пушкин. Ты присягал наследнику престола Законному; но если жив другой, Законнейший?...
 	 Басманов. 		Послушай, Пушкин, полно, Пустого мне не говори; я знаю, Кто он такой.
 	 Пушкин. 	 Россия и Литва Димитрием давно его признали, Но впроччем я за это не стою. Быть может он Димитрий настоящий, Быть может он и самозванец. Только Я ведаю, что рано или поздно Ему Москву уступит сын Борисов.
 	 Басманов. Пока стою за юного царя, Дотоле он престола не оставит; Полков у нас довольно, слава богу! Победою я их одушевлю, А вы, кого против меня пошлете? Не казака ль Карелу? али Мнишка? Да много ль вас, всего-то восемь тысяч.
 	 Пушкин. Ошибся ты: и тех не наберешь - Я сам скажу, что войско наше дрянь, Что казаки лишь только селы грабят, Что поляки лишь хвастают, да пьют, А русские..... да что и говорить... Перед тобой не стану я лукавить; Но знаешь ли чем сильны мы, Басманов? Не войском, нет, не польскою помогой, А мнением; да! мнением народным. Димитрия ты помнишь торжество И мирные его завоеванья, Когда везде без выстрела ему Послушные сдавались города, А воевод упрямых чернь вязала? Ты видел сам, охотно ль ваши рати Сражались с ним; когда же? при Борисе! А нынче ль?..... нет, Басманов, поздно спорить И раздувать холодный пепел брани: Со всем твоим умом и твердой волей Не устоишь; не лучше ли тебе Дать первому пример благоразумный, Димитрия царем провозгласить И тем ему навеки удружить? Как думаешь?
 	 Басманов. 	 Узнаете вы завтра.
 	 Пушкин. Решись.
 	 Басманов. 	Прощай.
 	 Пушкин. 		Подумай же, Басманов.
 	 (Уходит.)
 	 Басманов. Он прав, он прав; везде измена зреет - Что делать мне? Ужели буду ждать, Чтоб и меня бунтовщики связали И выдали Отрепьеву? Не лучше ль Предупредить разрыв потока бурный И самому..... Но изменить присяге! Но заслужить бесчестье в род и род! Доверенность младого венценосца Предательством ужасным заплатить - Опальному изгнаннику легко Обдумывать мятеж и заговор - Но мне ли, мне ль, любимцу государя.... Но смерть.... но власть.... но бедствия народны....
 	 (Задумывается.)
 Сюда! кто там? (Свищет.) Коня! трубите сбор.
 ЛОБНОЕ МЕСТО.
 ПУШКИН ИДЕТ ОКРУЖЕННЫЙ НАРОДОМ.
 	 Народ. Царевич нам боярина послал. Послушаем, что скажет нам боярин. Сюда! сюда!
 	 Пушкин (на амвоне). 	 Московские граждане, Вам кланяться царевич приказал.
 	 (Кланяется.)
 Вы знаете, как промысел небесный Царевича от рук убийцы спас; Он шел казнить злодея своего, Но божий суд уж поразил Бориса. Димитрию Россия покорилась; Басманов сам с раскаяньем усердным Свои полки привел ему к присяге. Димитрий к вам идет с любовью, с миром. В угоду ли семейству Годуновых Подымете вы руку на царя Законного, на внука Мономаха?
 	 Народ. Вестимо нет.
 	 Пушкин. 	 Московские граждане! Мир ведает, сколь много вы терпели Под властию жестокого пришельца: Опалу, казнь, бесчестие, налоги, И труд, и глад - все испытали вы. Димитрий же вас жаловать намерен, Бояр, дворян, людей приказных, ратных, Гостей, купцов - и весь честной народ. Вы ль станете упрямиться безумно И милостей кичливо убегать? Но он идет на царственный престол Своих отцов - в сопровожденьи грозном. Не гневайте ж царя и бойтесь бога. Цалуйте крест законному владыке; Смиритеся, немедленно пошлите К Димитрию во стан митрополита, Бояр, дьяков и выборных людей, Да бьют челом отцу и государю.
 	(Сходит. Шум народный.)
 	 Народ. Что толковать? Боярин правду молвил. Да здравствует Димитрий наш отец.
 	 Мужик на амвоне. Народ, народ! в Кремль! в царские палаты! Ступай! вязать Борисова щенка!
 	 Народ (несется толпою). Вязать! топить! Да здравствует Димитрий! Да гибнет род Бориса Годунова!
 КРЕМЛЬ. ДОМ БОРИСОВ. СТРАЖА У КРЫЛЬЦА.
 ФЕОДОР ПОД ОКНОМ.
 	 Нищий. 	Дайте милостыню, Христа ради!
 	 Стража. 	Поди прочь, не велено говорить с заключенными.
 	 Феодор. 	Поди, старик, я беднее тебя, ты на воле.
 (Ксения под покрывалом подходит также к окну.)
 	 Один из народа. 	Брат да сестра! бедные дети, что пташки в клетке.
 	 Другой. 	Есть о ком жалеть? Проклятое племя!
 	 Первый. 	Отец был злодей, а детки невинны.
 	 Другой. 	Яблоко от яблони недалеко падает.
 	 Ксения. 	Братец, братец, кажется, к нам бояре идут.
 	 Феодор. 	Это Голицын, Мосальский. Другие мне незнакомы.
 	 Ксения. 	Ах братец, сердце замирает!
 (Голицын, Мосальский, Молчанов и Шерефединов. За ними трое стрельцов.)
 	 Народ. 	Расступитесь, расступитесь. Бояре идут.
 	 (Они входят в дом.)
 	 Один из народа. 	За чем они пришли?
 	 Другой. 	А верно приводить к присяге Феодора Годунова. -
 	 Третий. 	В самом деле? - слышишь, какой в доме шум! Тревога, дерутся -
 	 Народ. 	Слышишь? визг! - это женской голос - взойдем! - Двери заперты - крики замолкли.
 (Отворяются двери. Мосальский является на крыльце.)
 	 Мосальский. 	Народ! Мария Годунова и сын ее Феодор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы. (Народ в ужасе молчит.) Что ж вы молчите? кричите: да здравствует царь Димитрий Иванович!
 	 Народ безмолвствует.
 			КОНЕЦ.
 КАМЕННЫЙ ГОСТЬ
 	Leporello. О statua gentissima 	Del gran' Commendatore!. . . 	.... Ah, Padrone! 			 Don Giovanni
 СЦЕНА I
 ДОН ГУАН И ЛЕПОРЕЛЛО.
 	 Дон Гуан. Дождемся ночи здесь. Ах, наконец Достигли мы ворот Мадрита! скоро Я полечу по улицам знакомым, Усы плащом закрыв, а брови шляпой. Как думаешь? узнать меня нельзя.
 	 Лепорелло. Да! Дон Гуана мудрено признать! Таких как он такая бездна!
 	 Дон Гуан. 			 Шутишь? Да кто ж меня узнает?
 	 Лепорелло. 		 Первый сторож, Гитана или пьяный музыкант, Иль свой же брат нахальный кавалер Со шпагою под-мышкой и в плаще.
 	 Дон Гуан. Что за беда хоть и узнают. Только б Не встретился мне сам король. А впрочем Я никого в Мадрите не боюсь.
 	 Лепорелло. А завтра же до короля дойдет, Что Дон Гуан из ссылки самовольно В Мадрит явился - что тогда, скажите, Он с вами сделает.
 	 Дон Гуан. 		 Пошлет назад. Уж верно головы мне не отрубят. Ведь я не государственный преступник Меня он удалил, меня ж любя; Чтобы меня оставила в покое Семья убитого...
 	 Лепорелло. 		 Ну то-то же! Сидели б вы себе спокойно там.
 	 Дон Гуан. Слуга покорный! я едва, едва Не умер там со скуки. Что за люди, Что за земля! А небо?... точный дым. А женщины? Да я не променяю, Вот видишь ли, мой глупый Лепорелло, Последней в Андалузии крестьянки На первых тамошних красавиц - право. Они сначала нравилися мне Глазами синими да белизною Да скромностью - а пуще новизною; Да слава богу скоро догадался - Увидел я, что с ними грех и знаться - В них жизни нет, все куклы восковые; А наши!.... Но послушай, это место Знакомо нам; узнал ли ты его?
 	 Лепорелло. Как не узнать: Антоньев монастырь Мне памятен. Езжали вы сюда, А лошадей держал я в этой роще. Проклятая, признаться, должность. Вы Приятнее здесь время проводили - Чем я, поверьте.
 	 Дон Гуан (задумчиво). 		 Бедная Инеза! Ее уж нет! как я любил ее!
 	 Лепорелло. Инеза! - черноглазую... о, помню. Три месяца ухаживали вы За ней; насилу-то помог Лукавый.
 	 Дон Гуан. В июле... ночью. Странную приятность Я находил в ее печальном взоре И помертвелых губах. Это странно. Ты, кажется ее не находил Красавицей. И точно, мало было В ней истинно прекрасного. Глаза, Одни глаза. Да взгляд... такого взгляда Уж никогда я не встречал. А голос У ней был тих и слаб - как у больной - Муж "у н"ее был негодяй суровый, Узнал я поздно... Бедная Инеза!...
 	 Лепорелло. Что ж, вслед за ней другие были.
 	 Дон Гуан. 				 Правда.
 	 Лепорелло. А живы будем, будут и другие.
 	 Дон Гуан. И то.
 	 Лепорелло. 	Теперь, которую в Мадрите Отыскивать мы будем?
 	 Дон Гуан. 		 О, Лауру! Я прямо к ней бегу являться.
 	 Лепорелло. 			 Дело.
 	 Дон Гуан. К ней прямо в дверь - а если кто-нибудь Уж у нее - прошу в окно прыгнуть.
 	 Лепорелло. Конечно. Ну, развеселились мы. Недолго нас покойницы тревожат. Кто к нам идет? (Входит монах.)
 	 Монах. Сейчас она приедет Сюда. Кто здесь? не люди ль Доны Анны?
 	 Лепорелло. Нет, сами по себе мы господа, Мы здесь гуляем.
 	 Дон Гуан. 		 А кого вы ждете?
 	 Монах.
 Сейчас должна приехать Дона Анна На мужнину гробницу.
 	 Дон Гуан. 		 Дона Анна Де-Сольва! как! супруга командора Убитого... не помню кем?
 	 Монах. 			 Развратным, Бессовестным, безбожным Дон Гуаном.
 	 Лепорелло. Ого! вот как! Молва о Дон Гуане И в мирный монастырь проникла даже, Отшельники хвалы ему поют.
 	 Монах. Он вам знаком, быть может.
 	 Лепорелло. 			 Нам? нимало. А где-то он теперь?
 	 Монах. 		 Его здесь нет, Он в ссылке далеко.
 	 Лепорелло. 		 И слава богу. Чем далее, тем лучше. Всех бы их, Развратников, в один мешок да в море.
 	 Дон Гуан. Что, что ты врешь?
 	 Лепорелло. 		 Молчите: я нарочно...
 	 Дон Гуан. Так здесь похоронили командора?
 	 Монах. Здесь; памятник жена ему воздвигла И приезжает каждый день сюда За упокой души его молиться, И плакать.
 	 Дон Гуан. 	 Что за странная вдова? И недурна?
 	 Монах. 	 Мы красотою женской, Отшельники, прельщаться не должны, Но лгать грешно; не может и угодник В ее красе чудесной не сознаться.
 	 Дон Гуан. Недаром же покойник был ревнив. Он Дону Анну взаперти держал, Никто из нас не видывал ее. Я с нею бы хотел поговорить.
 	 Монах. О, Дона Анна никогда с мужчиной Не говорит.
 	 Дон Гуан. 	 А с вами, мой отец?
 	 Монах. Со мной иное дело; я монах. Да вот она. (Входит Дона Анна.)
 	 Дона Анна. 	 Отец мой, отоприте.
 	 Монах. Сейчас, сеньора; я вас ожидал.
 	 (Дона Анна идет за монахом.)
 	 Лепорелло. Что, какова?
 	 Дон Гуан. 	 Ее совсем не видно Под этим вдовьим черным покрывалом, Чуть узенькую пятку я заметил.
 	 Лепорелло. Довольно с вас. У вас воображенье В минуту дорисует остальное; Оно у нас проворней живописца, Вам все равно, с чего бы ни начать, С бровей ли, с ног ли.
 	 Дон Гуан. 		 Слушай, Лепорелло, Я с нею познакомлюсь.
 	 Лепорелло. 		 Вот еще! Куда как нужно! Мужа повалил Да хочет поглядеть на вдовьи слезы. Бессовестный!
 	 Дон Гуан. 	 Однако, уж и смерклось. Пока луна над нами не взошла И в светлый сумрак тьмы не обратила, Взойдем в Мадрит. (Уходит.)
 	 Лепорелло. 		 Испанский гранд как вор Ждет ночи и луны боится - боже! Проклятое житье. Да долго ль будет Мне с ним возиться. Право сил уж нет.
 СЦЕНА II.
 (Комната. Ужин у Лауры.)
 	 Первый гость. Клянусь тебе, Лаура, никогда С таким ты совершенством не играла. Как роль свою ты верно поняла!
 	 Второй. Как развила ee! с какою силой!
 	 Третий. С каким искусством!
 	 Лаура. 		 Да, мне удавалось Сегодня каждое движенье, слово. Я вольно предавалась вдохновенью. Слова лились как будто их рождала Не память рабская, но сердце...
 	 Первый. 			 Правда. Да и теперь глаза твои блестят И щеки разгорелись, не проходит В тебе Восторг. Лаура, не давай Остыть ему бесплодно; спой, Лаура, Спой что-нибудь.
 	 Лаура. 		 Подайте мне гитару.
 	 (Поет.)
 	 Все. О brava! brava! чудно! бесподобно!
 	 Первый. Благодарим, волшебница. Ты сердце Чаруешь нам. Из наслаждений жизни Одной любви Музыка уступает; Но и любовь мелодия.... взгляни: Сам Карлос тронут, твой угрюмый гость.
 	 Второй. Какие звуки! сколько в них души! А чьи слова, Лаура?
 	 Лаура. 		 Дон Гуана.
 	 Дон Карлос. Что? Дон Гуан!
 	 Лаура. 	 Их сочинил когда-то Мой верный друг, мой ветреный любовник.
 	 Дон Карлос. Твой Дон Гуан безбожник и мерзавец, А ты, ты дура.
 	 Лаура. 	 Ты с ума сошел? Да я сейчас велю тебя зарезать Моим слугам, хоть ты испанский гранд.
 	 Дон Карлос (встает). Зови же их.
 	 Первый. 	 Лаура, перестань; Дон Карлос, не сердись. Она забыла....
 	 Лаура. Что? что Гуан на поединке честно Убил его родного брата? Правда: жаль, Что не его.
 	 Дон Карлос. 	 Я глуп, что осердился.
 	 Лаура. Ага! сам сознаешься, что ты глуп. Так помиримся.
 	 Дон Карлос. 	 Виноват, Лаура, Прости меня. Но знаешь: не могу Я слышать это имя равнодушно...
 	 Лаура. А виновата ль я, что поминутно Мне на язык приходит это имя?
 	 Гость. Ну в знак, что ты совсем уж не сердита, Лаура, спой еще.
 	 Лаура. 		 Да, на прощанье, Пора, уж ночь. Но что же я спою? А, слушайте. (Поет).
 	 Все. 	 Прелестно, бесподобно!
 	 Лаура. Прощайте ж, господа.
 	 Гости. 		 Прощай, Лаура.
 (Выходят. Лаура останавливает Дон Карлоса.)
 	 Лаура. Ты, бешеный! останься у меня, Ты мне понравился; ты Дон Гуана Напомнил мне, как выбранил меня И стиснул зубы с скрежетом.
 	 Дон Карлос. 			 Счастливец! Так ты его любила.
 (Лаура делает утвердительно знак.)
 		 Очень?
 	 Лаура. 			 Очень.
 	 Дон Карлос. И любишь и теперь?
 	 Лаура. 		 В сию минуту? Нет, не люблю. Мне двух любить нельзя. Теперь люблю тебя.
 	 Дон Карлос. 		 Скажи, Лаура, Который год тебе?
 	 Лаура. 		 Осьмнадцать лет!
 	 Дон Карлос. Ты молода.... и будешь молода Еще лет пять иль шесть. Вокруг тебя Еще лет шесть они толпиться будут, Тебя ласкать, лелеить и дарить И серенадами ночными тешить И за тебя друг друга убивать На перекрестках ночью. Но когда Пора пройдет; когда твои глаза Впадут и веки, сморщась, почернеют И седина в косе твоей мелькнет, И будут называть тебя старухой, Тогда - что скажешь ты?
 	 Лаура. 			 Тогда? Зачем Об этом думать? что за разговор? Иль у тебя всегда такие мысли? Приди - открой балкон. Как небо тихо; Недвижим теплый воздух - ночь лимоном И лавром пахнет, яркая луна Блестит на синеве густой и темной - И сторожа кричат протяжно: Ясно!... А далеко, на севере - в Париже - Быть может небо тучами покрыто, Холодный дождь идет и ветер дует. - А нам какое дело? слушай, Карлос. Я требую, чтоб улыбнулся ты; - Ну то-то ж! -
 	 Дон Карлос. 		 Милый Демон! (Стучат.)
 	 Дон Гуан. 			 Гей! Лаура!
 	 Лаура. Кто там? чей это голос?
 	 Дон Гуан. 			Отопри...
 	 Лаура. Ужели!.... Боже!.... (Отпирает двери, входит Дон Гуан.)
 	 Дон Гуан. 		 Здравствуй....
 	 Лаура. 				 Дон Гуан!...
 	(Лаура кидается ему на шею.)
 	 Дон Карлос. Как! Дон Гуан!....
 	 Дон Гуан. 		 Лаура, милый друг!...
 	 (Цалует ее.)
 Кто у тебя, моя Лаура?
 	 Дон Карлос. 		 Я, Дон Карлос.
 	 Дон Гуан. 	 Вот нечаянная встреча! Я завтра весь к твоим услугам.
 	 Дон Карлос. 			 Нет! Теперь - сейчас.
 	 Лаура. 		 Дон Карлос, перестаньте! Вы не на улице - вы у меня - Извольте выдти вон.
 	 Дон Карлос (ее не слушая). 		 Я жду. Ну что ж, Ведь ты при шпаге.
 	 Дон Гуан. 		 Ежели тебе Не терпится, изволь (бьются).
 	 Лаура. 		 Ай! Ай! Гуан!...
 (Кидается на постелю. Дон Карлос падает.)
 	 Дон Гуан. Вставай, Лаура, кончено.
 	 Лаура. 			 Что там? Убит? прекрасно! в комнате моей! Что делать мне теперь, повеса, дьявол? Куда я выброшу его?
 	 Дон Гуан. 		 Быть может Он жив еще.
 	 Лаура (осматривает тело). 	 Да! жив! гляди проклятый, Ты прямо в сердце ткнул - небось, не мимо, И кровь нейдет из треугольной ранки, А уж не дышит - каково?
 	 Дон Гуан. 			 Что делать? Он сам того хотел.
 	 Лаура. 		 Эх, Дон Гуан, Досадно, право. Вечные проказы - А все не виноват.... Откуда ты! Давно ли здесь?
 	 Дон Гуан. 		Я только что приехал И то тихонько - я ведь не прощен.
 	 Лаура. И вспомнил тотчас о своей Лауре? Что хорошо, то хорошо. Да полно, Не верю я. Ты мимо шел случайно И дом увидел.
 	 Дон Гуан. 	 Нет, моя Лаура, Спроси у Лепорелло. Я стою За городом, в проклятой Венте. Я Лауры Пришел искать в Мадрите.
 	 (Цалует ее.)
 	 Лаура. 			 Друг ты мой!... Постой... при мертвом!.... что нам делать с ним?
 	 Дон Гуан. Оставь его - перед рассветом, рано, Я вынесу его под епанчею И положу на перекрестке.
 	 Лаура. 			 Только Смотри - чтоб не увидели тебя. Как хорошо ты сделал, что явился Одной минутой позже! у меня Твои друзья здесь ужинали. Только Что вышли вон. Когда б ты их застал!
 	 Дон Гуан. Лаура, и давно его ты любишь?
 	 Лаура. Кого? ты видно бредишь.
 	 Дон Гуан. 			А признайся, А сколько раз ты изменяла мне В моем отсутствии?
 	 Лаура. 		 А ты, повеса?
 	 Дон Гуан. Скажи... Нет, после переговорим.
 СЦЕНА III.
 (Памятник Командора.)
 	 Дон Гуан. Все к лучшему: нечаянно убив Дон Карлоса, отшельником смиренным Я скрылся здесь - и вижу каждый день Мою прелестную вдову, и ею - Мне кажется, замечен. До сих пор Чинились мы друг с другом; но сегодня Впущуся в разговоры с ней; пора. С чего начну? "Осмелюсь".... или нет: "Сеньора".... ба! что в голову придет. То и скажу, без предуготовленья, Импровизатором любовной песни... Пора б уж ей приехать. Без нее - Я думаю - скучает командор. Каким он здесь представлен исполином! Какие плечи! что за Геркулес!... А сам покойник мал был и щедушен, Здесь став на цыпочки не мог бы руку До своего он носу дотянуть. Когда за Ескурьялом мы сошлись, Наткнулся мне на шпагу он и замер Как на булавке стрекоза - а был Он горд и смел - и дух имел суровый... А! вот она.
 	 (Входит Дона Анна.)
 	 Дона Анна. 	 Опять он здесь. Отец мой, Я развлекла вас в ваших помышленьях - Простите.
 	 Дон Гуан. 	 Я просить прощенья должен У вас, сеньора. Может, я мешаю Печали вашей вольно изливаться.
 	 Дона Анна. Нет, мой отец, печаль моя во мне, При вас мои моленья могут к Небу Смиренно возноситься - я прошу И вас свой голос с ними съединить.
 	 Дон Гуан. Мне, мне молиться с вами, Дона Анна! Я не достоин участи такой. Я не дерзну порочными устами Мольбу святую вашу повторять - Я только издали с благоговеньем Смотрю на вас, когда склонившись тихо Вы черные власы на мрамор бледный Рассыплете - и мнится мне, что тайно Гробницу эту ангел посетил, В смущенном сердце я не обретаю Тогда молений. Я дивлюсь безмолвно И думаю - счастлив, чей хладный мрамор Согрет ее дыханием небесным И окроплен любви ее слезами...
 	 Дона Анна. Какие речи - странные!
 	 Дон Гуан. 			Сеньора?
 	 Дона Анна. Мне... вы забыли.
 	 Дон Гуан. 		 Что? что недостойный Отшельник я? что грешный голос мой Не должен здесь так громко раздаваться?
 	 Дона Анна. Мне показалось... я не поняла...
 	 Дон Гуан. Ах вижу я: вы все, вы все узнали!
 	 Дона Анна. Что я узнала?
 	 Дон Гуан. 	 Так, я не монах - У ваших ног прощенья умоляю.
 	 Дона Анна. О боже! встаньте... Кто же вы?
 	 Дон Гуан. Несчастный, жертва страсти безнадежной.
 	 Дона Анна. О боже мой! и здесь, при этом гробе! Подите прочь.
 	 Дон Гуан. 	 Минуту, Дона Анна, Одну минуту!
 	 Дона Анна. 	 Если кто взойдет!...
 	 Дон Гуан. Решетка заперта. Одну минуту!
 	 Дона Анна. Ну? что? чего вы требуете?
 	 Дон Гуан. 			 Смерти. О пусть умру сейчас у ваших ног, Пусть бедный прах мой здесь же похоронят Не подле праха, милого для вас, Не тут - не близко - дале где-нибудь, Там - у дверей - у самого порога, Чтоб камня моего могли коснуться Вы легкою ногой или одеждой, Когда сюда, на этот гордый гроб Пойдете кудри наклонять и плакать.
 	 Дона Анна. Вы не в своем уме.
 	 Дон Гуан. 		 Или желать Кончины, Доны Анны, знак безумства? Когда б я был безумец, я б хотел В живых остаться, я б имел надежду Любовью нежной тронуть ваше сердце; Когда б я был безумец, я бы ночи Стал провождать у вашего балкона, Тревожа серенадами ваш сон. Не стал бы я скрываться, я напротив Старался быть везде б замечен вами; Когда б я был безумец, я б не стал Страдать в безмолвии....
 	 Дона Анна. 			 И так-то вы Молчите?
 	 Дон Гуан. 	 Случай, Дона Анна, случай Увлек меня -не то вы б никогда Моей печальной тайны не узнали.
 	 Дона Анна. И любите давно уж вы меня?
 	 Дон Гуан. Давно или недавно, сам не знаю, Но с той поры лишь только знаю цену Мгновенной жизни, только с той поры И понял я, что значит слово Счастье.
 	 Дона Анна. Подите прочь - вы человек опасный.
 	 Дон Гуан. Опасный! чем?
 	 Дона Анна. 	 Я слушать вас боюсь.
 	 Дон Гуан. Я замолчу; лишь не гоните прочь Того, кому ваш вид одна отрада. Я не питаю дерзостных надежд, Я ничего не требую, но видеть Вас должен я, когда уже на жизнь Я осужден.
 	 Дона Анна. 	 Подите - здесь не место Таким речам, таким безумствам. Завтра Ко мне придите. Если вы клянетесь Хранить ко мне такое ж уваженье, Я вас приму - но вечером - позднее - Я никого не вижу с той поры, Как овдовела...
 	 Дон Гуан. 	 Ангел Дона Анна! Утешь вас бог, как сами вы сегодня Утешили несчастного страдальца.
 	 Дона Анна. Подите ж прочь.
 	 Дон Гуан. 	 Еще одну минуту.
 	 Дона Анна. Нет, видно мне уйти... к тому ж моленье Мне в ум нейдет. Вы развлекли меня Речами светскими; от них уж ухо Мое давно, давно отвыкло - завтра Я вас приму.
 	 Дон Гуан. 	 Еще не смею верить, Не смею счастью моему предаться... Я завтра вас увижу! - и не здесь И не украдкою!
 	 Дона Анна. 	 Да, завтра, завтра. Как вас зовут?
 	 Дон Гуан. 	 Диего де Кальвадо.
 	 Дона Анна. Прощайте, Дон Диего (уходит).
 	 Дон Гуан. 		 Лепорелло!
 	 (Лепорелло входит.)
 	 Лепорелло. Что вам угодно?
 	 Дон Гуан. 		Милый Лепорелло! Я счастлив!... Завтра - вечером позднее... Мой Лепорелло, завтра - приготовь... Я счастлив как ребенок!
 	 Лепорелло. 			С Доной Анной Вы говорили? может быть она Сказала вам два ласкового слова Или ее благословили вы.
 	 Дон Гуан. Нет, Лепорелло, нет! она свиданье, Свиданье мне назначила!
 	 Лепорелло. 			Неужто! О вдовы, все вы таковы.
 	 Дон Гуан. 			Я счастлив! Я петь готов, я рад весь мир обнять.
 	 Лепорелло. А командор? что скажет он об этом?
 	 Дон Гуан. Ты думаешь, он станет ревновать? Уж верно нет; он человек разумный И верно присмирел с тех пор, как умер.
 	 Лепорелло. Нет; посмотрите на его статую.
 	 Дон Гуан.
 Что ж?
 	 Лепорелло. 	Кажется, на вас она глядит И сердится.
 	 Дон Гуан. 	 Ступай же, Лепорелло, Проси ее пожаловать ко мне - Нет, не ко мне - а к Доне Анне, завтра.
 	 Лепорелло. Статую в гости звать! зачем?
 	 Дон Гуан. 			 Уж верно Не для того, чтоб с нею говорить - Проси статую завтра к Доне Анне Придти попозже вечером и стать У двери на часах.
 	 Лепорелло. 		 Охота вам Шутить, и с кем!
 	 Дон Гуан. 		 Ступай же.
 	 Лепорелло. 			 Но....
 	 Дон Гуан. 				 Ступай.
 	 Лепорелло. Преславная, прекрасная статуя! Мой барин Дон Гуан покорно просит Пожаловать..... Ей-богу, не могу, Мне страшно.
 	 Дон Гуан. 	 Трус! вот я тебя!
 	 Лепорелло. 			 Позвольте. Мой барин Дон Гуан вас просит завтра Придти попозже в дом супруги вашей И стать у двери...
 (Статуя кивает головой в знак согласия.)
 		 Ай!
 	 Дон Гуан. 			Что там?
 	 Лепорелло. 				 Ай, ай!... Ай, ай... Умру!
 	 Дон Гуан. 		Что сделалось с тобой?
 	 Лепорелло (кивая головой). Статуя... ай!....
 	 Дон Гуан. 		 Ты кланяешься!
 	 Лепорелло. 				 Нет, Не я, она!
 	 Дон Гуан. 	 Какой ты вздор несешь?
 	 Лепорелло. Подите сами.
 	 Дон Гуан. 	 Ну смотри ж, бездельник. (Статуе.) Я, командор, прошу тебя придти К твоей вдове, где завтра буду я, И стать на стороже в дверях. Что? будешь?
 	 (Статуя кивает опять.)
 О боже!
 	 Лепорелло. 	Что? я говорил....
 	 Дон Гуан. 			 Уйдем.
 СЦЕНА IV.
 (комната Доны Анны.)
 ДОН ГУАН И ДОНА АННА.
 	 Дона Анна. Я приняла вас, Дон Диего; только Боюсь, моя печальная беседа Скучна вам будет: бедная вдова Все помню я свою потерю. Слезы С улыбкою мешаю, как апрель. Что ж вы молчите?
 	 Дон Гуан. 		 Наслаждаюсь молча, Глубоко мыслью быть наедине С прелестной Доной Анной. Здесь - не там, Не при гробнице мертвого счастливца - И вижу вас уже не на коленах Пред мраморным супругом.
 	 Дона Анна. 			Дон Диего, Так вы ревнивы - муж мой и во гробе Вас мучит?
 	 Дон Гуан. 	 Я не должен ревновать Он вами выбран был.
 	 Дона Анна. 		 Нет, мать моя Велела мне дать руку Дон Альвару, Мы были бедны, Дон Альвар богат.
 	 Дон Гуан. Счастливец! он сокровища пустые Принес к ногам богини, вот за что Вкусил он райское блаженство! Если б Я прежде вас узнал - с каким восторгом Мой сан, мои богатства, все бы отдал, Все, за единый благосклонный взгляд; Я был бы раб священной вашей воли, Все ваши прихоти я б изучал, Чтоб их предупреждать; чтоб ваша жизнь Была одним волшебством беспрерывным. Увы! - Судьба судила мне иное.
 	 Дона Анна. Диего, перестаньте: я грешу, Вас слушая - мне вас любить нельзя, Вдова должна и гробу быть верна. Когда бы знали вы, как Дон Альвар Меня любил! о, Дон Альвар уж верно Не принял бы к себе влюбленной дамы, Когда б он овдовел - он был бы верен Супружеской любви.
 	 Дон Гуан. 		 Не мучьте сердца Мне, Дона Анна, вечным поминаньем Супруга. Полно вам меня казнить, Хоть казнь я заслужил, быть может.
 	 Дона Анна. 				 Чем же? Вы узами не связаны святыми Ни с кем - не правда ль? Полюбив меня, Вы предо мной и перед Небом правы.
 	 Дон Гуан. Пред вами! Боже!
 	 Дона Анна. 		 Разве вы виновны Передо мной? Скажите, в чем же.
 	 Дон Гуан. 				Нет, Нет никогда.
 	 Дона Анна. 	 Диего, что такое? Вы предо мной не правы? в чем, скажите?
 	 Дон Гуан. Нет! ни за что!
 	 Дона Анна. 		Диего, это странно: Я вас прошу, я требую.
 	 Дон Гуан. 		 Нет, нет.
 	 Дона Анна. А! Так-то вы моей послушны воле! А что сейчас вы говорили мне? Что вы б рабом моим желали быть. Я рассержусь, Диего: отвечайте, В чем предо мной виновны вы?
 	 Дон Гуан. 			 Не смею. Вы ненавидеть станете меня.
 	 Дона Анна. Нет, нет. Я вас заранее прощаю, Но знать желаю...
 	 Дон Гуан. 		 Не желайте знать Ужасную, убийственную тайну.
 	 Дона Анна. Ужасную! вы мучите меня. Я страх как любопытна - что такое? И как меня могли вы оскорбить? Я вас не знала - у меня врагов И нет и не было. Убийца мужа Один и есть.
 	 Дон Гуан (про себя). 	 Идет к развязке дело! Скажите мне: несчастный Дон Гуан Вам не знаком?
 	 Дона Анна. 	 Нет, отроду его Я не видала.
 	 Дон Гуан. 	 Вы в душе к нему Питаете вражду?
 	 Дона Анна. 		По долгу чести. Но вы отвлечь стараетесь меня От моего вопроса, Дон Диего - Я требую.....
 	 Дон Гуан. 	 Что если б Дон Гуана Вы встретили?
 	 Дона Анна. 	 Тогда бы я злодею Кинжал вонзила в сердце.
 	 Дон Гуан. 			Дона Анна, Где твой кинжал? вот грудь моя.
 	 Дона Анна. 				Диего! Что вы?
 	 Дон Гуан. 	 Я не Диего, я Гуан.
 	 Дона Анна. О боже! нет, не может быть, не верю.
 	 Дон Гуан. Я Дон Гуан.
 	 Дона Анна. 	 Не правда.
 	 Дон Гуан. 		 Я убил Супруга твоего; и не жалею О том - и нет раскаянья во мне.
 	 Дона Анна. Что слышу я? Нет, нет, не может быть.
 	 Дон Гуан. Я Дон Гуан и я тебя люблю.
 	 Дона Анна (падая). Где я?... где я? мне дурно, дурно.
 	 Дон Гуан. 				 Небо! Что с нею? что с тобою, Дона Анна? Встань, встань, проснись, опомнись: твой Диего, Твой раб у ног твоих.
 	 Дона Анна. 		 Оставь меня! (Слабо.) О, ты мне враг - ты отнял у меня Все, что я в жизни....
 	 Дон Гуан. 		 Милое созданье! Я всем готов удар мой искупить, У ног твоих жду только приказанья, Вели - умру; вели - дышать я буду Лишь для тебя...
 	 Дона Анна. 		 Так это Дон Гуан...
 	 Дон Гуан. Не правда ли - он был описан вам Злодеем, извергом - о Дона Анна - Молва, быть может, не совсем неправа, На совести усталой много зла, Быть может, тяготеет. Так, Разврата Я долго был покорный ученик, Но с той поры как вас увидел я, Мне кажется, я весь переродился. Вас полюбя, люблю я добродетель И в первый раз смиренно перед ней Дрожащие колена преклоняю.
 	 Дона Анна. О, Дон Гуан красноречив - я знаю, Слыхала я; он хитрый Искуситель. Вы, говорят, безбожный развратитель, Вы сущий демон. Сколько бедных женщин Вы погубили?
 	 Дон Гуан. 	 Ни одной доныне Из них я не любил.
 	 Дона Анна. 		 И я поверю, Чтоб Дон Гуан влюбился в первый раз, Чтоб не искал во мне он жертвы новой!
 	 Дон Гуан. Когда б я вас обманывать хотел, Признался ль я, сказал ли я то имя, Которого не можете вы слышать? Где ж видно тут обдуманность, коварство?
 	 Дона Анна. Кто знает вас? - Но как могли придти Сюда вы; здесь узнать могли бы вас, И ваша смерть была бы неизбежна.
 	 Дон Гуан. Что значит смерть? за сладкий миг свиданья Безропотно отдам я жизнь.
 	 Дона Анна. 			 Но как же Отсюда выдти вам, неосторожный!
 	 Дон Гуан (цалуя ей руки). И вы о жизни бедного Гуана Заботитесь! Так ненависти нет В душе твоей небесной, Дона Анна?
 	 Дона Анна. Ах если б вас могла я ненавидеть! Однако ж надобно расстаться нам.
 	 Дон Гуан. Когда ж опять увидимся?
 	 Дона Анна. 			Не знаю, Когда-нибудь.
 	 Дон Гуан. 	 А завтра?
 	 Дона Анна. 			Где же?
 	 Дон Гуан. 			 Здесь.
 	 Дона Анна. О Дон Гуан, как сердцем я слаба.
 	 Дон Гуан. В залог прощенья мирный поцалуй...
 	 Дона Анна. Пора, поди.
 	 Дон Гуан. 	 Один, холодный, мирный....
 	 Дона Анна. Какой ты неотвязчивый! на, вот он. Что там за стук?... о скройся, Дон Гуан.
 	 Дон Гуан. Прощай же, до свиданья, друг мой милый.
 	 (Уходит и вбегает опять.)
 А!.....
 	 Дона Анна. 	Что с тобой? А!....
 (Входит статуя командора. Дона Анна падает.)
 	 Статуя. 			 Я на зов явился.
 	 Дон Гуан. О боже! Дона Анна!
 	 Статуя. 		 Брось ее, Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан.
 	 Дон Гуан. Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
 	 Статуя. Дай руку.
 	 Дон Гуан. 	 Вот она.... о тяжело Пожатье каменной его десницы! Оставь меня, пусти-пусти мне руку.... Я гибну - кончено - о Дона Анна!
 	 (Проваливаются.)

 МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
 СЦЕНА I.
 (Комната.)
 	 Сальери. Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет - и выше. Для меня Так это ясно, как простая гамма. Родился я с любовию к искусству; Ребенком будучи, когда высоко Звучал орган в старинной церкви нашей, Я слушал и заслушивался - слезы Невольные и сладкие текли. Отверг я рано праздные забавы; Науки, чуждые музыке, были Постылы мне; упрямо и надменно От них отрекся я и предался Одной музыке. Труден первый шаг И скучен первый путь. Преодолел Я ранние невзгоды. Ремесло Поставил я подножием искусству; Я сделался ремесленник: перстам Придал послушную, сухую беглость И верность уху. Звуки умертвив, Музыку я разъял, как труп. Поверил Я алгеброй гармонию. Тогда Уже дерзнул, в науке искушенный, Предаться неге творческой мечты. Я стал творить; но в тишине, но в тайне, Не смея помышлять еще о славе. Нередко, просидев в безмолвной келье Два, три дня, позабыв и сон и пищу, Вкусив восторг и слезы вдохновенья, Я жег мой труд и холодно смотрел, Как мысль моя и звуки, мной рожденны, Пылая, с легким дымом исчезали. Что говорю? Когда великий Глюк Явился и открыл нам новы тайны (Глубокие, пленительные тайны), Не бросил ли я все, что прежде знал, Что так любил, чему так жарко верил, И не пошел ли бодро вслед за ним Безропотно, как тот, кто заблуждался И встречным послан в сторону иную? Усильным, напряженным постоянством Я наконец в искусстве безграничном Достигнул степени высокой. Слава Мне улыбнулась; я в сердцах людей Нашел созвучия своим созданьям. Я счастлив был: я наслаждался мирно Своим трудом, успехом, славой; также Трудами и успехами друзей, Товарищей моих в искусстве дивном. Нет! никогда я зависти не знал, О, никогда! - ниже, когда Пиччини Пленить умел слух диких парижан, Ниже, когда услышал в первый раз Я Ифигении начальны звуки. Кто скажет, чтоб Сальери гордый был Когда-нибудь завистником презренным, Змеей, людьми растоптанною, вживе Песок и пыль грызущею бессильно? Никто!... А ныне - сам скажу - я ныне Завистник. Я завидую; глубоко, Мучительно завидую. - О небо! Где ж правота, когда священный дар, Когда бессмертный гений - не в награду Любви горящей, самоотверженья. Трудов, усердия, молений послан - А озаряет голову безумца, Гуляки праздного?... О Моцарт, Моцарт!
 	 (Входит Моцарт.)
 	 Моцарт. Ага! увидел ты! а мне хотелось Тебя нежданой шуткой угостить.
 	 Сальери. Ты здесь! - Давно ль?
 	 Моцарт. 		 Сейчас. Я шел к тебе, Нес кое-что тебе я показать; Но, проходя перед трактиром, вдруг Услышал скрыпку... Нет, мой друг, Сальери! Смешнее отроду ты ничего Не слыхивал... Слепой скрыпач в трактире Разыгрывал voi che sapete. Чудо! Не вытерпел, привел я скрыпача, Чтоб угостить тебя его искусством. Войди!
 (Входит слепой старик со скрыпкой.)
 	Из Моцарта нам что-нибудь.
 (Старик играет арию из Дон-Жуана; Моцарт хохочет.)
 	 Сальери. И ты смеяться можешь?
 	 Моцарт. 		 Ах, Сальери! Ужель и сам ты не смеешься?
 	 Сальери. 			 Нет. Мне не смешно, когда маляр негодный Мне пачкает Мадону Рафаэля, Мне не смешно, когда фигляр презренный Пародией бесчестит Алигьери. Пошел, старик.
 	 Моцарт. 	 Постой же: вот тебе, Пей за мое здоровье.
 	 (Старик уходит.)
 		 Ты, Сальери, Не в духе нынче. Я приду к тебе В другое время.
 	 Сальери. 		Что ты мне принес?
 	 Моцарт. Нет - так; безделицу. Намедни ночью Бессонница моя меня томила, И в голову пришли мне две, три мысли. Сегодня их я набросал. Хотелось Твое мне слышать мненье; но теперь Тебе не до меня.
 	 Сальери. 		Ах, Моцарт, Моцарт! Когда же мне не до тебя? Садись; Я слушаю.
 	 Моцарт (за фортепиано). 	 Представь себе... кого бы? Ну, хоть меня - немного помоложе; Влюбленного - не слишком, а слегка - С красоткой, или с другом - хоть с тобой - Я весел.... Вдруг: виденье гробовое, Незапный мрак иль что-нибудь такое.... Ну, слушай же.
 		 (Играет.)
 	 Сальери. 	 Ты с этим шел ко мне И мог остановиться у трактира И слушать скрыпача слепого! - Боже! Ты, Моцарт, недостоин сам себя.
 	 Моцарт. Что ж, хорошо?
 	 Сальери. 	 Какая глубина! Какая смелость и какая стройность! Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь; Я знаю, я.
 	 Моцарт. 	 Ба! право? может-быть.... Но божество мое проголодалось.
 	 Сальери. Послушай: отобедаем мы вместе В трактире Золотого Льва.
 	 Моцарт. 			 Пожалуй; Я рад. Но дай, схожу домой, сказать Жене, чтобы меня она к обеду Не дожидалась.
 	 (Уходит.)
 	 Сальери. 	 Жду тебя; смотри ж. Нет! не могу противиться я доле Судьбе моей: я избран, чтоб его Остановить - не то, мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки, Не я один с моей глухою славой.... Что пользы, если Моцарт будет жив И новой высоты еще достигнет? Подымет ли он тем искусство? Нет; Оно падет опять, как он исчезнет: Наследника нам не оставит он. Что пользы в нем? Как некий херувим, Он несколько занес нам песен райских, Чтоб возмутив бескрылое желанье В нас, чадах праха, после улететь! Так улетай же! чем скорей, тем лучше.
 Вот яд, последний дар моей Изоры. Осьмнадцать лет ношу его с собою - И часто жизнь казалась мне с тех пор Несносной раной, и сидел я часто С врагом беспечным за одной трапезой И никогда на топот искушенья Не преклонился я, хоть я не трус, Хотя обиду чувствую глубоко, Хоть мало жизнь люблю. Все медлил я. Как жажда смерти мучила меня, Что умирать? я мнил: быть может, жизнь Мне принесет незапные дары; Быть может, посетит меня восторг И творческая ночь и вдохновенье; Быть может, новый Гайден сотворит Великое - и наслажуся им.... Как пировал я с гостем ненавистным, Быть может, мнил я, злейшего врага Найду; быть может, злейшая обида В меня с надменной грянет высоты - Тогда не пропадешь ты, дар Изоры. И я был прав! и наконец нашел Я моего врага, и новый Гайден Меня восторгом дивно упоил! Теперь - пора! заветный дар любви, Переходи сегодня в чашу дружбы.
 СЦЕНА II.
 (Особая комната в трактире; фортепиано.)
 МОЦАРТ И САЛЬЕРИ ЗА СТОЛОМ.
 	 Сальери. Что ты сегодня пасмурен?
 	 Моцарт. 			Я? Нет!
 	 Сальери. Ты верно, Моцарт, чем-нибудь расстроен? Обед хороший, славное вино, А ты молчишь и хмуришься.
 	 Моцарт. 			 Признаться, Мой Requiem меня тревожит.
 	 Сальери. 			 А! Ты сочиняешь Requiem? Давно ли?
 	 Моцарт. Давно, недели три. Но странный случай... Не сказывал тебе я?
 	 Сальери. 		 Нет.
 	 Моцарт. 			Так слушай. Недели три тому, пришел я поздно Домой. Сказали мне, что заходил За мною кто-то. Отчего - не знаю, Всю ночь я думал: кто бы это был? И что ему во мне? Назавтра тот же Зашел и не застал опять меня. На третий день играл я на полу С моим мальчишкой. Кликнули меня; Я вышел. Человек, одетый в черном, Учтиво поклонившись, заказал Мне Requiem и скрылся. Сел я тотчас И стал писать - и с той поры за мной Не приходил мой черный человек; А я и рад: мне было б жаль расстаться С моей работой, хоть совсем готов Уж Requiem. Но между тем я....
 	 Сальери. 			 Что?
 	 Моцарт. Мне совестно признаться в этом....
 	 Сальери. 				 В чем же?
 	 Моцарт. Мне день и ночь покоя не дает Мой черный человек. За мною всюду Как тень он гонится. Вот и теперь Мне кажется, он с нами сам-третей Сидит.
 	 Сальери. 	И, полно! что за страх ребячий? Рассей пустую думу. Бомарше Говаривал мне: "Слушай, брат Сальери, Как мысли черные к тебе придут, Откупори шампанского бутылку. Иль перечти Женитьбу Фигаро".
 	 Моцарт. Да! Бомарше ведь был тебе приятель; Ты для него Тарара сочинил, Вещь славную. Там есть один мотив.... Я все твержу его, когда я счастлив.... Ла ла ла ла.... Ах, правда ли, Сальери, Что Бомарше кого-то отравил?
 	 Сальери. Не думаю: он слишком был смешон Для ремесла такого.
 	 Моцарт. 		 Он же гений, Как ты, да я. А гений и злодейство, Две вещи несовместные. Не правда ль?
 	 Сальери. Ты думаешь?
 	(Бросает яд в стакан Моцарта.)
 	 Ну, пей же.
 	 Моцарт. 		 За твое Здоровье, друг, за искренний союз, Связующий Моцарта и Сальери, Двух сыновей гармонии.
 		 (Пьет.)
 	 Сальери. 		 Постой, Постой, постой!... Ты выпил!.... без меня?
 	 Моцарт (бросает салфетку на стол). Довольно, сыт я.
 	 (Идет к фортепиано.)
 		Слушай же, Cальери, Мой Requiem. (Играет.) 		 Ты плачешь?
 	 Сальери. 				 Эти слезы Впервые лью: и больно и приятно, Как будто тяжкий совершил я долг, Как будто нож целебный мне отсек Страдавший член! друг Моцарт, эти слезы.... Не замечай их. Продолжай, спеши Еще наполнить звуками мне душу....
 	 Моцарт. Когда бы все так чувствовали силу Гармонии! но нет; тогда б не мог И мир существовать; никто б не стал Заботиться о нуждах низкой жизни; Все предались бы вольному искусству. Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов. Не правда ль? Но я нынче нездоров, Мне что-то тяжело; пойду, засну. Прощай же!
 	 Сальери. 	 До свиданья.
 		 (Один.)
 			Ты заснешь Надолго, Моцарт! но ужель он прав, И я не гений? Гений и злодейство Две вещи несовместные. Неправда: А Бонаротти? или это сказка Тупой, бессмысленной толпы - и не был Убийцею создатель Ватикана?
 ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ
 (ИЗ ВИЛЬСОНОВОЙ ТРАГЕДИИ: THE CITY ОF THE PLAGUE. )
 УЛИЦА. НАКРЫТЫЙ СТОЛ. НЕСКОЛЬКО ПИРУЮЩИХ МУЖЧИН И ЖЕНЩИН.
 	 Молодой человек. 	Почтенный председатель! я напомню О человеке, очень нам знакомом, О том, чьи шутки, повести смешные, Ответы острые и замечанья, Столь едкие в их важности забавной, Застольную беседу оживляли И разгоняли мрак, который ныне Зараза, гостья наша, насылает На самые блестящие умы. Тому два дня, наш общий хохот славил Его рассказы; невозможно быть, Чтоб мы в своем веселом пированьи Забыли Джаксона! Его здесь кресла Стоят пустые, будто ожидая Весельчака - но он ушел уже В холодные, подземные жилища... Хотя красноречивейший язык Не умолкал еще во прахе гроба, Но много нас еще живых, и нам Причины нет печалиться. Итак Я предлагаю выпить в его память, С веселым звоном рюмок, с восклицаньем, Как будто б был он жив.
 	 Председатель. 		 Он выбыл первый Из круга нашего. Пускай в молчаньи Мы выпьем в честь его.
 	 Молодой человек. 		 Да будет так!
 	 (Все пьют молча.)
 	 Председатель. 	Твой голос, милая, выводит звуки Родимых песен с диким совершенством; Спой, Мери, нам, уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились Безумнее, как тот, кто от земли Был отлучен каким-нибудь виденьем.
 	 Мери (поет).
 	 Было время, процветала 	В мире наша сторона: 	В воскресение бывала 	Церковь божия полна; 	Наших деток в шумной школе 	Раздавались голоса, 	И сверкали в светлом поле 	Серп и быстрая коса.
 	 Ныне церковь опустела; 	Школа глухо заперта; 	Нива праздно перезрела; 	Роща темная пуста; 	И селенье, как жилище 	Погорелое, стоит, - 	Тихо все - одно кладбище 	Не пустеет, не молчит -
 	 Поминутно мертвых носят, 	И стенания живых 	Боязливо бога просят 	Упокоить души их. 	Поминутно места надо, 	И могилы меж собой, 	Как испуганное стадо, 	Жмутся тесной чередой.
 	 Если ранняя могила 	Суждена моей весне - 	Ты, кого я так любила, 	Чья любовь отрада мне, - 	Я молю: не приближайся 	К телу Дженни ты своей; 	Уст умерших не касайся, 	Следуй издали за ней.
 	 И потом оставь селенье. 	Уходи куда-нибудь, 	Где б ты мог души мученье 	Усладить и отдохнуть. 	И когда зараза минет, 	Посети мой бедный прах; 	А Эдмонда не покинет 	Дженни даже в небесах!
 	Председатель. Благодарим, задумчивая Мери, Благодарим за жалобную песню! В дни прежние чума такая ж видно Холмы и долы ваши посетила, И раздавались жалкие стенанья По берегам потоков и ручьев, Бегущих ныне весело и мирно Сквозь дикий рай твоей земли родной; И мрачный год, в который пало столько Отважных, добрых и прекрасных жертв, Едва оставил память о себе В какой-нибудь простой пастушьей песне Унылой и приятной.... нет! ничто Так не печалит нас среди веселий, Как томный, сердцем повторенный звук!
 	 Мери. 	О, если б никогда я не певала Вне хижины родителей своих! Они свою любили слушать Мери; Самой себе я, кажется, внимаю Поющей у родимого порога - Мой голос слаще был в то время: он Был голосом невинности....
 	 Луиза. 			 Не в моде Теперь такие песни! но все ж есть Еще простые души: рады таять От женских слез, и слепо верят им. Она уверена, что взор слезливый Ее неотразим - а если б то же О смехе думала своем, то верно Все б улыбалась. Вальсингам хвалил Крикливых северных красавиц: вот Она и расстоналась. Ненавижу Волос шотландских этих желтизну.
 	 Председатель. Послушайте: я слышу стук колес!
 (Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею.)
 	Ага! Луизе дурно; в ней, я думал - По языку судя, мужское сердце. Но так-то - нежного слабей жестокой, И страх живет в душе, страстьми томимой! Брось, Мери, ей воды в лицо. Ей лучше.
 	 Мери. 	Сестра моей печали и позора, Приляг на грудь мою.
 	Луиза (приходя в чувство). 		Ужасный демон Приснился мне: весь черный, белоглазый.... Он звал меня в свою тележку. В ней Лежали мертвые - и лепетали Ужасную, неведомую речь.... Скажите мне: во сне ли это было? Проехала ль телега?
 	Молодой человек. 		 Ну, Луиза, Развеселись - хоть улица вся наша Безмолвное убежище от смерти, Приют пиров ничем невозмутимых, Но знаешь? эта черная телега Имеет право всюду разъезжать - Мы пропускать ее должны! Послушай Ты, Вальсингам: для пресеченья споров И следствий женских обмороков, спой Нам песню - вольную, живую песню - Не грустию шотландской вдохновенну, А буйную, вакхическую песнь, Рожденную за чашею кипящей.
 	 Председатель. 	Такой не знаю - но спою вам гимн, Я в честь чумы - я написал его Прошедшей ночью, как расстались мы. Мне странная нашла охота к рифмам, Впервые в жизни! Слушайте ж меня: Охриплый голос мой приличен песне. -
 	 Многие. 	Гимн в честь чумы! послушаем его! Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!
 	Председатель (поет).
 	Когда могущая зима, Как бодрый вождь, ведет сама На нас косматые дружины Своих морозов и снегов, - На встречу ей трещат камины, И весел зимний жар пиров.
 	 * 	Царица грозная, Чума Теперь идет на нас сама И льстится жатвою богатой; И к нам в окошко день и ночь Стучит могильною лопатой.... Что делать нам? и чем помочь?
 	 * 	Как от проказницы зимы, Запремся также от Чумы! Зажжем огни, нальем бокалы; Утопим весело умы И, заварив пиры да балы, Восславим царствие Чумы.
 	 * 	Есть упоение в бою, И бездны мрачной на краю, И в разъяренном океане, Средь грозных волн и бурной тьмы И в аравийском урагане, И в дуновении Чумы.
 	 * 	Все, все, что гибелью грозит, Для сердца смертного таит Неизъяснимы наслажденья - Бессмертья, может быть, залог! И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог.
 	 * 	И так - хвала тебе, Чума! Нам не страшна могилы тьма, Нас не смутит твое призванье! Бокалы пеним дружно мы, И Девы-Розы пьем дыханье - Быть может - - полное Чумы!
 	 (Входит старый священник.)
 	 Священник. Безбожный пир, безбожные безумцы! Вы пиршеством и песнями разврата Ругаетесь над мрачной тишиной, Повсюду смертию распространенной! Средь ужаса плачевных похорон, Средь бледных лиц молюсь я на кладбище - А ваши ненавистные восторги Смущают тишину гробов - и землю Над мертвыми телами потрясают! Когда бы стариков и жен моленья Не освятили общей, смертной ямы - Подумать мог бы я, что нынче бесы Погибший дух безбожника терзают И в тьму кромешную тащат со смехом.
 	 Несколько голосов. 	Он мастерски об аде говорит! Ступай, старик! ступай своей дорогой!
 	 Священник. 	Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, распятого за нас: Прервите пир чудовищный, когда Желаете вы встретить в небесах Утраченных возлюбленные души - Ступайте по своим домам!
 	 Председатель. 			Дома У нас печальны - юность любит радость.
 	 Священник. Ты ль это, Вальсингам? Ты ль самый тот, Кто три тому недели, на коленях, Труп матери, рыдая, обнимал И с воплем бился над ее могилой? Иль думаешь: она теперь не плачет, Не плачет горько в самых небесах, Взирая на пирующего сына В пиру разврата, слыша голос твой, Поющий бешеные песни, между Мольбы святой и тяжких воздыханий? Ступай за мной!
 	 Председатель. 	 Зачем приходишь ты Меня тревожить? не могу, не должен Я за тобой идти: я здесь удержан Отчаяньем, воспоминаньем страшным, Сознаньем беззаконья моего, И ужасом той мертвой пустоты, Которую в моем дому встречаю - И новостью сих бешеных веселий, И благодатным ядом этой чаши, И ласками (прости меня господь) - Погибшего - но милого созданья.... Тень матери не вызовет меня Отселе - поздно - слышу голос твой, Меня зовущий - признаю усилья Меня спасти.... старик! иди же с миром; Но проклят будь, кто за тобой пойдет!
 	 Многие. 	Bravo, bravo! достойный председатель! Вот проповедь тебе! пошел! пошел!
 	 Священник. Матильды чистый дух тебя зовет!
 	 Председатель (встает). 	Клянись же мне, с поднятой к небесам - Увядшей, бледною рукой - оставить В гробу навек умолкнувшее имя! О, если б от очей ее бессмертных Скрыть это зрелище! меня когда-то Она считала чистым, гордым, вольным - И знала рай в объятиях моих.... Где я? святое чадо света! вижу Тебя я там, куда мой падший дух Не досягнет уже....
 	 Женский голос. 		 Он сумасшедший - Он бредит о жене похороненной!
 	 Священник. Пойдем, пойдем...
 	 Председатель. 		 Отец мой, ради бога, Оставь меня!
 	 Священник. 	 Спаси тебя господь! Прости, мой сын. (Уходит. Пир продолжается. Председатель остается погруженный в глубокую задумчивость.)
 "РУСАЛКА"
 БЕРЕГ ДНЕПРА. МЕЛЬНИЦА.
 МЕЛЬНИК, ДОЧЬ ЕГО.
 		 Мельник. Оx, то-то все вы, девки молодые, Все глупы вы. Уж если подвернулся К вам человек завидный, не простой, Так должно вам его себе упрочить. А чем? разумным, честным поведеньем; Заманивать то строгостью, то лаской; Порою исподволь обиняком О свадьбе заговаривать - а пуще Беречь свою девическую честь - Бесценное сокровище; она - Что слово - раз упустишь, не воротишь. А коли нет на свадьбу уж надежды, То все-таки по крайней мере можно Какой-нибудь барыш себе - иль пользу Родным да выгадать; подумать надо: "Не вечно ж будет он меня любить И баловать меня" - Да нет! куда Вам помышлять о добром деле! кстати ль? Вы тотчас одуреете; вы рады Исполнить даром прихоти [его]; Готовы целый день висеть на шее У милого дружка - а милый друг Глядь и пропал, и след простыл; а вы Осталися ни с чем. Ох, все вы глупы! Не говорил ли я тебе сто раз: Эй, дочь, смотри; не будь такая дура, Не прозевай ты счастья своего, Не упускай ты князя, да спроста Не погуби самой себя? - Что ж вышло?.... Сиди теперь, да вечно плачь о том, Чего уж не воротишь.
 	 Дочь. 		 Почему же Ты думаешь, что бросил он меня?
 	 Мельник. Как почему? да сколько раз, бывало, В неделю он на мельницу езжал? А? всякой божий день, а иногда И дважды в день - а там все реже, реже Стал приезжать - и вот девятый день Как не видали мы его. Что скажешь?
 	 Дочь. Он занят; мало ль у него заботы? Ведь он не мельник - за него не станет Вода работать. Часто он твердит, Что всех трудов его труды тяжеле.
 	 Мельник. Да, верь ему. Когда князья трудятся И что их труд? травить лисиц и зайцев, Да пировать, да обижать соседей, Да подговаривать вас, бедных дур. Он сам работает, куда как жалко! А за меня вода!.. а мне покою Ни днем, ни ночью нет, а там посмотришь: То здесь, то там нужна еще починка, Где гниль, где течь. - Вот если б ты у князя Умела выпросить на перестройку Хоть несколько деньжонок, было б лучше.
 	 Дочь.
 Ах!
 	 Мельник. 	Что такое?
 	 Дочь. 		 Чу! я слышу топот Его коня.... Он, он!
 	 Мельник. 		 Смотри же, дочь, Не забывай моих советов, помни.....
 	 Дочь. Вот он, вот он!
 (Входит князь. Конюший уводит его коня.)
 	 Князь. 		Здорово, милый друг. Здорово, мельник.
 	 Мельник. 		 Милостивый князь, Добро пожаловать. Давно, давно Твоих очей мы светлых не видали. Пойду тебе готовить угощенье.
 	 (Уходит.)
 	 Дочь. Ах, наконец ты вспомнил обо мне! Не стыдно ли тебе так долго мучить Меня пустым жестоким ожиданьем? Чего мне в голову не приходило? Каким себя я страхом не пугала? То думала, что конь тебя занес В болото или пропасть, что медведь Тебя в лесу дремучем одолел, Что болен ты, что разлюбил меня - Но слава богу! жив ты, невредим, И любишь все попрежнему меня; Неправда ли?
 	 Князь. 	 Попрежнему, мой ангел. Нет, больше прежнего.
 	 Любов"ница". 		 Однако ты Печален; что с тобою?
 	 Князь. 		 Я печален? Тебе так показалось - нет, я весел Всегда, когда тебя лишь вижу.
 	 Она. 			 Нет. Когда ты весел, издали ко мне Спешишь и кличешь - где моя голубка, Что делает она? а там цалуешь И вопрошаешь: рада ль я тебе И ожидала ли тебя так рано - А нынче - слушаешь меня ты молча, Не обнимаешь, не цалуешь в очи, Ты чем-нибудь встревожен верно. Чем же? Уж [на меня] не [сердишься] ли ты?
 	 Князь. Я не хочу притворствовать напрасно. Ты права: в сердце я ношу печаль Тяжелую - и ты ее не можешь Ни ласками любовными рассеять, Ни облегчить, ни даже разделить.
 	 Она. Но больно мне с тобою не грустить Одною грустью - тайну мне поведай. Позволишь - буду плакать; не позволишь - Ни слезкой я тебе не досажу.
 	 Князь. Зачем мне медлить? чем скорей, тем лучше. Мой милый друг, ты знаешь, нет на свете Блаженства прочного: ни знатный род, Ни красота, ни сила, ни богатство, Ничто беды не может миновать. И мы - не правда ли, моя голубка? Мы были счастливы; по крайней мере Я счастлив был тобой, твоей любовью. И что вперед со мною ни случится, Где б ни был я, всегда я буду помнить Тебя, мой друг; того, что я теряю, Ничто на свете мне не заменит.
 	 Она. Я слов твоих еще не понимаю, Но уж мне страшно. Нам судьба грозит, Готовит нам неведомое горе, Разлуку, может быть.
 	 Князь. 		 Ты угадала. Разлука нам судьбою суждена.
 	 Она. Кто нас разлучит? разве за тобою Идти вослед я всюду не властна? Я мальчиком оденусь. Верно буду Тебе служить, дорогою, в походе Иль на войне - войны я не боюсь - Лишь видела б тебя. Нет, нет, не верю. Иль выведать мои ты мысли хочешь, Или со мной пустую шутку шутишь.
 	 Князь. Нет, шутки мне на ум нейдут сегодня, Выведывать тебя не нужно мне, Не снаряжаюсь я ни в дальный путь, Ни на войну - я дома остаюсь, Но должен я с тобой навек проститься.
 	 Она. Постой, теперь я понимаю все... Ты женишься. (Князь молчит.) 	 Ты женишься!
 	 Князь. 			 Что делать? Сама ты рассуди. Князья не вольны, Как девицы - не по сердцу они Себе подруг берут, а по расчетам Иных людей, для выгоды чужой. Твою печаль утешит бог и время. Не забывай меня; возьми на память Повязку - дай, тебе я сам надену. Еще с собой привез я ожерелье - Возьми его. Да вот еще: отцу Я это посулил. Отдай ему.
 (Дает ей в руки мешок с золотом.)
 Прощай.
 	 Она. 	Постой; тебе сказать должна я Не помню что.
 	 Князь. 	 Припомни.
 	 Она. 		 Для тебя Я все готова.... нет не то... Постой - Нельзя, чтобы навеки в самом деле Меня ты мог покинуть... Все не то... Да!... вспомнила: сегодня у меня Ребенок твой под сердцем шевельнулся.
 	 Князь. Несчастная! как быть? хоть для него Побереги себя; я не оставлю Ни твоего ребенка, ни тебя. Современем, быть может, сам приеду Вас навестить. Утешься, не крушися. Дай обниму тебя в последний раз.
 		 (Уходя.)
 Ух! кончено - душе как будто легче. Я бури ждал, но дело обошлось Довольно тихо.
 (Уходит. Она остается неподвижною.)
 	 Мельник (входит). 	 Не угодно ль [будет] Пожаловать на мельницу... да где ж он? Скажи, где князь наш? ба, ба, ба! какая Повязка! вся в каменьях дорогих! Так и горит! и бусы!.... Ну, скажу, Подарок царский. Ах он благодетель! А это что? мошонка! уж не деньги ль? Да что же ты стоишь, не отвечаешь, Не вымолвишь словечка? али ты От радости нежданой одурела, Иль на тебя столбняк нашел?
 	 Дочь. 			 Не верю, Не может быть. Я так его любила. Или он зверь? иль сердце у него Косматое?
 	 Мельник. 	 О ком ты говоришь?
 	 Дочь. Скажи, родимый, как могла его Я прогневить? в одну недельку разве Моя краса пропала? иль его Отравой опоили?
 	 Мельник. 	 Что с тобою?
 	 Дочь. Родимый, он уехал. Вон он скачет! - И я, безумная, его пустила, Я за полы его не уцепилась, Я не повисла на узде коня! Пускай же б он с досады отрубил Мне руки по локоть, пускай бы тут же Он растоптал меня своим конем!
 	 Мельник. [Ты бредишь!]
 	 Дочь. 	 [Видишь ли], князья не вольны, Как девицы, не по сердцу они Берут жену себе.... а вольно им, Небось, подманивать, божиться, плакать И говорить: тебя я повезу В мой светлый терем, в тайную светлицу И наряжу в парчу и бархат алый. Им вольно бедных девушек учить С полуночи на свист их подыматься, И до зари за мельницей сидеть. Им любо сердце княжеское тешить Бедами нашими, а там прощай, Ступай, голубушка, куда захочешь, Люби, кого замыслишь.
 	 Мельник. 		 Вот в чем дело.
 	 Дочь. Да кто ж "его" невеста? на кого Он променял меня? "о," я узнаю, Я доберусь - я ей скажу злодейке: Отстань от князя - видишь, две волчихи Не водятся в одном овраге.
 	 Мельник. 			 Дура! Уж если князь берет себе невесту, Кто может помешать ему? Вот то-то. Не говорил ли я тебе....
 	 Дочь. 			И мог он Как добрый человек со мной прощаться, И мне давать подарки - каково! - И деньги! выкупить себя он думал, Он мне хотел язык засеребрить, Что"б" не прошла о нем худая слава И не дошла до молодой жены. Да бишь, забыла я - тебе отдать Велел он это серебро, за то, Что был хорош ты до него, что дочку За ним пускал таскаться, что ее Держал не строго... В прок тебе пойдет Моя погибель. (Отдает ему мешок.)
 	 Отец (в слезах). 	 До чего я дожил! Что бог привел услышать! Грех тебе Так горько упрекать отца родного. Одно дитя ты у меня на свете, Одна отрада в старости моей. Как было мне тебя не баловать? Бог наказал меня за то, что слабо Я выполнил отцовский долг.
 	 Дочь. 			 Ох, душно! Холодная змия мне шею давит... Змеей, змеей "опутал" он меня, Не жемчугом. (Рвет с себя жемчуг.)
 	 Мельник. 	 Опомнись.
 	 Дочь. 		 Так бы я Разорвала тебя, змею злодейку, Проклятую разлучницу мою!
 	 Мельник. Ты бредишь, право, бредишь.
 	 Дочь (сымает с себя повязку). 			 Вот венец мой, Венец позорный! вот чем нас венчал Лукавый враг, когда я отреклася Ото всего, чем прежде дорожила. Мы развенчались. - Сгинь ты, мой венец!
 	(Бросает повязку в Днепр.)
 Теперь все кончено. (Бросается в реку.)
 	 Старик (падая). 		 Ох, горе, горе!
 КНЯЖЕСКИЙ ТЕРЕМ.
 СВАДЬБА. МОЛОДЫЕ СИДЯТ ЗА СТОЛОМ. ГОСТИ. ХОР ДЕВУШЕК.
 	 Сват. Веселую мы свадебку сыграли. Ну, здравствуй, князь с княгиней молодой. Дай бог вам жить в любови да совете, А нам у вас почаще пировать. Что ж, красные девицы, вы примолкли? Что ж, белые лебедушки, притихли? Али все песенки вы перепели? Аль горлышки от пенья пересохли?
 	 Хор.
 Сватушка, сватушка, Бестолковый сватушка! По невесту ехали, В огород заехали, Пива бочку пролили, Всю капусту полили, Тыну поклонилися, Верее молилися: Верея ль, вереюшка, Укажи дороженьку По невесту ехати. Сватушка догадайся, За мошоночку принимайся, В мошне денежка шевелится, К красным девушкам норовится.
 	 Сват. Насмешницы, уж выбрали вы песню! На, на, возьмите, не корите свата.
 	 (Дарит девушек.)
 	 Один голос. По камышкам по желтому песочку Пробегала быстрая речка, В быстрой речке гуляют две рыбки, Две рыбки, две малые плотицы. А слышала ль ты, рыбка-сестрица, Про вести-то наши, про речные? Как вечор у нас краска девица топилась, Утопая, мила друга проклинала.
 	 Сват. Красавицы! да это что за песня? Она, кажись, не свадебная; нет. Кто выбрал эту песню? а?
 	 Девушки. 			Не я - Не я - не мы...
 	 Сват. 		Да кто ж пропел ее?
 (Шопот и смятение между девушками.)
 	 Князь. Я знаю кто.
 (Встает изо стола и говорит тихо конюшему.)
 	 [Она сюда прокралась.] Скорее выведи ее. Да сведай, Кто смел ее впустить.

 (Конюший подходит к девушкам.)
 	 Князь (садится, про себя). 		 Она, пожалуй, Готова здесь наделать столько шума, Что со стыда не буду знать, куда И спрятаться.
 	 Конюший. 	 Я не нашел ее.
 	 Князь. Ищи. Она, я знаю, здесь. Она Пропела эту песню.
 	 Гость. 		 Ай да мед! И в голову и в ноги так и бьет - Жаль горек: подсластить его б не худо.
 (Молодые цалуются. Слышен слабый крик.)
 	 Князь. Она! вот крик ее ревнивый. (Конюшему.) 			 Что?
 	 Конюший. Я не нашел ее нигде.
 	 Князь. 		 Дурак.
 	 Дружко (вставая). Не время ль нам княгиню выдать мужу Да молодых в дверях осыпать хмелем?
 		 (Все встают.)
 	 Сваха. Вестимо, время. Дайте ж петуха.
 (Молодых кормят жареным петухом, потом осыпают хмелем - и ведут в спальню.)
 	 Сваха. Княгиня душенька, не плачь, не бойся, Послушна будь.
 (Молодые уходят в спальню, гости все расходятся, кроме свахи и дружка.)
 	 Дружко. 		Где чарочка? Всю ночь Под окнами я буду разъезжать, Так укрепиться мне вином не худо.
 	 Сваха (наливает ему чарку). На, кушай, на здоровье.
 	 Дружко. 			Ух! спасибо. Все хорошо, не правда ль, обошлось? И свадьба хоть куда.
 	 Сваха. 		 Да, слава богу, Все хорошо - одно не хорошо.
 	 Дружко. А что?
 	 Сваха. Да не к добру пропели песню Не свадебную, а бог весть какую.
 	 Дружко. Уж эти девушки - никак нельзя им Не попроказить. Статочно ли дело Мутить нарочно княжескую свадьбу. Пойти-ка мне садиться на коня Прощай, кума. (Уходит.)
 	 Сваха. Ох, сердце не на месте! Не в пору сладили мы эту свадьбу.
 СВЕТЛИЦА.
 КНЯГИНЯ И МАМКА.
 	 Княгиня. Чу - кажется, трубят; нет, он не едет. Ах, мамушка как был он женихом, Он от меня на шаг не отлучался, С меня очей бывало не сводил. Женился он, и все пошло не так. Теперь меня ранешенко разбудит И уж велит себе коня седлать; Да до ночи бог ведает где ездит; Воротится, чуть ласковое слово Промолвит мне, чуть ласковой рукой По белому лицу меня потреплет.
 	 Мамка. Княгинюшка, мужчина что петух: Кири куку! мах мах крылом и прочь. А женщина, что бедная наседка: Сиди себе да выводи цыплят. Пока жених - уж он не насидится. Ни пьет, ни ест, глядит не наглядится. Женился - и заботы настают. То надобно соседей навестить, То на охоту ехать с соколами, То на войну нелегкая несет, Туда, сюда - а дома не сидится.
 	 Княгиня. Как думаешь? уж нет ли у него Зазнобы тайной?
 	 Мамка. 		Полно, не греши: Да на кого тебя он променяет? Ты всем взяла: красою ненаглядной, Обычаем и разумом. Подумай: Ну в ком ему найти, как не в тебе Сокровища такого?
 	 Княгиня. Когда б услышал бог мои молитвы И мне послал детей! К себе тогда б Умела вновь я мужа привязать.... А! полон двор охотниками. Муж Домой приехал. Что ж его не видно?
 	 (Входит ловчий.)
 Что князь, где он?
 	 Ловчий. 		 Князь приказал домой Отъехать нам.
 	 Княгиня. 	 А где ж он сам?
 	 Ловчий. 			 Остался Один в лесу на берегу Днепра.
 	 Княгиня. И князя вы осмелились оставить Там одного; усердные вы слуги! Сейчас назад, сейчас к нему скачите! Сказать ему, что я прислала вас.
 	 (Ловчий уходит.)
 Ах боже мой! в лесу ночной порою И дикий зверь и лютый человек И леший бродит - долго ль до беды. Скорей зажги свечу перед иконой.
 	 Мамка. Бегу, мой свет, бегу...
 ДНЕПР. НОЧЬ.
 	 Русалки.
 	 [Веселой толпою 	 С глубокого дна 	 Мы ночью всплываем, 	 Нас греет луна.] Любо нам порой ночною Дно речное покидать, Любо вольной головою Высь речную разрезать, Подавать друг дружке голос, Воздух звонкий раздражать, И зеленый влажный волос В нем сушить и отряхать.
 	 Одна. Тише, тише! под кустами Что-то кроется во мгле.
 	 Другая. Между месяцем и нами Кто-то ходит по земле.
 	 (Прячутся.)
 	 Князь. Знакомые, печальные места! Я узнаю окрестные предметы - Вот мельница! Она уж развалилась; Веселый шум ее колес умолкнул; Стал жернов - видно, умер и старик. Дочь бедную оплакал он недолго Тропинка тут вилась - она заглохла. Давно-давно сюда никто не ходит; Тут садик был с забором - неужели Разросся он кудрявой этой рощей? Ах, вот и дуб заветный, здесь она, Обняв меня, поникла и умолкла... Возможно ли?..
 (Идет к деревьям, листья сыплятся.)
 	 Что это значит? листья Поблекнув вдруг свернулися и с шумом Посыпались как пепел на меня. Передо мной стоит он гол и черн, Как дерево проклятое.
 (Входит старик, в лохмотьях и полунагой.)
 	 Старик. 		 Здорово, Здорово, зять.
 	 Князь. 	 Кто ты?
 	 Старик. 		 Я здешний ворон.
 	 Князь. Возможно ль? Это мельник!
 	 Старик. 			 Что за мельник! Я продал мельницу бесам запечным, А денежки отдал на сохраненье Русалке, вещей дочери моей Они в песку Днепра-реки зарыты, Их рыбка одноглазка стережет.
 	 Князь. Несчастный, он помешан. Мысли в нем Рассеяны как тучи после бури.
 	 Старик. Зачем вечор ты не приехал к нам? У нас был пир, тебя мы долго ждали.
 	 Князь. Кто ждал меня?
 	 Старик. 		Кто ждал? вестимо, дочь. Ты знаешь, я на все гляжу сквозь пальцы И волю вам даю: сиди она С тобою хоть всю ночь, до петухов, Ни слова не скажу я.
 	 Князь. 		 Бедный мельник!
 	 Старик. Какой я мельник, говорят тебе, Я ворон, а не мельник. Чудный случай: Когда (ты помнишь?) бросилась она В реку, я побежал за нею следом И с той скалы прыгнуть хотел, да вдруг Почувствовал, два сильные крыла Мне выросли внезапно из-под мышек И в воздухе сдержали. С той поры То здесь, то там летаю, то клюю Корову мертвую, то на могилке Сижу, да каркаю.
 	 Князь. 		Какая жалость! Кто ж за тобою смотрит?
 	 Старик. 			Да, за мною Присматривать не худо. Стар я стал И шаловлив. За мной, спасибо, смотрит Русалочка.
 	 Князь. 	 Кто?
 	 Старик. 		Внучка.
 	 Князь. 			Невозможно Понять его. Старик, ты здесь в лесу Иль с голоду умрешь, иль зверь тебя Заест. Не хочешь ли пойти в мой терем Со мною жить?
 	 Старик. 	 В твой терем? нет! спасибо! Заманишь, а потом меня, пожалуй, Удавишь ожерельем. Здесь я жив И сыт и волен. Не хочу в твой терем.
 	 (Уходит.)
 	 Князь. И этому все я виною! Страшно Ума лишиться. Легче умереть. На мертвеца глядим мы с уваженьем, Творим о нем молитвы. Смерть равняет С ним каждого. Но человек, лишенный Ума, становится не человеком. Напрасно речь ему дана, не правит Словами он, в нем брата своего Зверь узнает, он людям в посмеянье, Над ним всяк волен, бог его не судит. Старик несчастный! вид его во мне Раскаянья все муки растравил!
 	 Ловчий. Вот он. Насилу-то его сыскали!
 	 Князь. Зачем вы здесь?
 	 Ловчий. 		Княгиня нас послала. Она боялась за тебя.
 	 Князь. 		 Несносна Ее заботливость! иль я ребенок, Что шагу мне ступить нельзя без няньки?
 (Уходит. Русалки показываются над водой.)
 	 Русалки.
 Что, сестрицы? в поле чистом Не догнать ли их скорей? Плеском, хохотом и свистом Не пугнуть ли их коней?
 Поздно. Рощи потемнели, Холодеет глубина, Петухи в селе пропели, Закатилася луна.
 	 Одна. Погодим еще, сестрица.
 	 Другая. Нет, пора, пора, пора. Ожидает нас царица, Наша строгая сестра.
 	 (Скрываются.)
 ДНЕПРОВСКОЕ ДНО.
 ТЕРЕМ РУСАЛОК.
 (Русалки прядут около своей царицы.)
 	 Старшая русалка. Оставьте пряжу, сестры. Солнце село. Столбом луна блестит над нами. Полно, Плывите вверх под небом поиграть, Да никого не трогайте сегодня, Ни пешехода щекотать не смейте, Ни рыбакам их невод отягчать Травой и тиной - ни ребенка в воду Заманивать рассказами о рыбках.
 	 (Входит русалочка.)
 Где ты была?
 	 Дочь. 	 На землю выходила Я к дедушке. Все просит он меня Со дна реки собрать ему те деньги, Которые когда-то в воду к нам Он побросал. Я долго их искала; А что такое деньги, я не знаю - Однако же я вынесла ему Пригоршню раковинок самоцветных. Он очень был им рад.
 	 Русалка. 		 Безумный скряга! Послушай, дочка. Нынче на тебя Надеюсь я. На берег наш сегодня Придет мужчина. Стереги его И выдь ему навстречу. Он нам близок, Он твой отец.
 	 Дочь. 	 Тот самый, что тебя Покинул и на женщине женился?
 	 Русалка. Он сам; к нему нежнее приласкайся И расскажи все то, что от меня Ты знаешь про свое рожденье; также И про меня. И если спросит он, Забыла ль я его иль нет, скажи, Что все его я помню и люблю И жду к себе. Ты поняла меня?
 	 Дочь. О, поняла.
 	 Русалка. 	 Ступай же.
 	 (Одна.)
 		 С той поры, Как бросилась без памяти я в воду Отчаянной и презренной девчонкой И в глубине Днепра-реки очнулась Русалкою холодной и могучей, Прошло семь долгих лет - я каждый день О мщеньи помышляю... И ныне, кажется, мой час настал.
 БЕРЕГ.
 	 Князь. Невольно к этим грустным берегам Меня влечет неведомая сила. Все здесь напоминает мне былое И вольной, красной юности моей Любимую, хоть горестную повесть. Здесь некогда [любовь] меня встречала, Свободная, [кипящая] любовь; Я счастлив был, безумец!... и я мог Так ветрено от счастья отказаться. Печальные, печальные мечты Вчерашняя мне встреча оживила. Отец несчастный! как ужасен он! Авось опять его сегодня встречу, И согласится он оставить лес И к нам переселиться...
 (Русалочка выходит на берег.)
 		 Что я вижу! Откуда ты, прекрасное дитя?
 СКУПОЙ РЫЦАРЬ
 (СЦЕНЫ ИЗ ЧЕНСТОНОВОЙ ТРАГИ-КОМЕДИИ: THE COVETOUS KNIGHT. )
 СЦЕНА I.
 (В башне.)
 АЛЬБЕР И ИВАН.
 	 Альбер. Во что бы то ни стало, на турнире Явлюсь я. Покажи мне шлем, Иван.
 	(Иван подает ему шлем.)
 Пробит насквозь, испорчен. Невозможно Его надеть. Достать мне надо новый. Какой удар! проклятый граф Делорж!
 	 Иван. И вы ему порядком отплатили, Как из стремян вы вышибли его, Он сутки замертво лежал - и вряд ли Оправился.
 	 Альбер. 	 А все ж он не в убытке; Его нагрудник цел венецианской, А грудь своя: гроша ему не стоит; Другой себе не станет покупать. Зачем с него не снял я шлема тут же! А снял бы я, когда б не было стыдно Мне дам и герцога. Проклятый граф! Он лучше бы мне голову пробил. И платье нужно мне. В последний раз Все рыцари сидели тут в атласе Да бархате; я в латах был один За герцогским столом. Отговорился Я тем, что на турнир попал случайно. А нынче что скажу? О, бедность, бедность! Как унижает сердце нам она! Когда Делорж копьем своим тяжелым Пробил мне шлем и мимо проскакал, А я с открытой головой пришпорил Эмира моего, помчался вихрем И бросил графа на двадцать шагов, Как маленького пажа; как все дамы Привстали с мест, когда сама Клотильда, Закрыв лицо, невольно закричала, И славили герольды мой удар: Тогда никто не думал о причине И храбрости моей и силы дивной! Взбесился я за поврежденный шлем; Геройству что виною было? - скупость - Да! заразиться здесь не трудно ею Под кровлею одной с моим отцом. Что бедный мой Эмир?
 	 Иван. 		 Он все хромает. Вам выехать на нем еще нельзя.
 	 Альбер. Ну делать нечего: куплю Гнедого. Не дорого и просят за него.
 	 Иван. Не дорого, да денег нет у нас.
 	 Альбер. Что ж говорит бездельник Соломон?
 	 Иван. Он говорит, что более не может Взаймы давать вам денег без заклада.
 	 Альбер. Заклад! а где мне взять заклада, дьявол!
 	 Иван. Я сказывал.
 	 Альбер. 	 Что ж он?
 	 Иван. 	 Кряхтит да жмется.
 	 Альбер. Да ты б ему сказал, что мой отец Богат и сам как жид, что рано ль, поздно ль Всему наследую.
 	 Иван. 		Я говорил.
 	 Альбер.
 Что ж?
 	 Иван. 	Жмется да кряхтит.
 	 Альбер. 			 Какое горе!
 	 Иван. Он сам хотел придти.
 	 Альбер. 	 Ну, слава богу. Без выкупа не выпущу его. (Стучат в дверь.) Кто там? (Входит жид.)
 	 Жид. 	 Слуга ваш низкий.
 	 Альбер. 	 А, приятель! Проклятый жид, почтенный Соломон, Пожалуй-ка сюда: так ты, я слышу, Не веришь в долг.
 	 Жид. 	Ах, милостивый рыцарь, Клянусь вам: рад бы... право не могу. Где денег взять? весь разорился я, Все рыцарям усердно помогая. Никто не платит. Вас хотел просить, Не можете ль хоть часть отдать...
 	 Альбер. 		Разбойник! Да если б у меня водились деньги, С тобою стал ли б я возиться? Полно, Не будь упрям, мой милый Соломон; Давай червонцы. Высыпи мне сотню, Пока тебя не обыскали.
 	 Жид. 	 Сотню! Когда б имел я сто червонцев!
 	 Альбер. 		 Слушай: Не стыдно ли тебе своих друзей Не выручать?
 	 Жид. 	 Клянусь вам....
 	 Альбер. 	 Полно, полно. Ты требуешь заклада? что за вздор! Что дам тебе в заклад? свиную кожу? Когда б я мог что заложить, давно Уж продал бы. Иль рыцарского слова Тебе, собака, мало?
 	 Жид. 	 Ваше слово, Пока вы живы, много, много значит. Все сундуки фламандских богачей Как талисман оно вам отопрет. Но если вы его передадите Мне, бедному еврею, а меж тем Умрете (боже сохрани), тогда В моих руках оно подобно будет Ключу от брошенной шкатулки в море.
 	 Альбер. Ужель отец меня переживет?
 	 Жид. Как знать? дни наши сочтены не нами; Цвел юноша вечор, а нынче умер, И вот его четыре старика Несут на сгорбленных плечах в могилу. Барон здоров. Бог даст - лет десять, двадцать И двадцать пять и тридцать проживет он.
 	 Альбер. Ты врешь, еврей: да через тридцать лет Мне стукнет пятьдесят, тогда и деньги На что мне пригодятся?
 	 Жид. 	 Деньги? - деньги Всегда, во всякой возраст нам пригодны; Но юноша в них ищет слуг проворных И не жалея шлет туда, сюда. Старик же видит в них друзей надежных И бережет их как зеницу ока.
 	 Альбер. О! мой отец не слуг и не друзей В них видит, а господ; и сам им служит И как же служит? как алжирской раб, Как пес цепной. В нетопленой конуре Живет, пьет воду, ест сухие корки, Всю ночь не спит, все бегает да лает - А золото спокойно в сундуках Лежит себе. Молчи! когда-нибудь Оно послужит мне, лежать забудет.
 	 Жид. Да, на бароновых похоронах Прольется больше денег, нежель слез. Пошли вам бог скорей наследство.
 	 Альбер. 		 Amen!
 	 Жид. А можно б....
 	 Альбер. 	 Что?
 	 Жид. 		 Так - думал я, что средство Такое есть...
 	 Альбер. 	 Какое средство?
 	 Жид. 			 Tак - Есть у меня знакомый старичок, Еврей, аптекарь бедный...
 	 Альбер. 			 Ростовщик Такой же как и ты, иль почестнее?
 	 Жид. Нет, рыцарь, Товий торг ведет иной - Он составляет капли... право, чудно, Как действуют они.
 	 Альбер. 		 А что мне в них?
 	 Жид. В стакан воды подлить.... трех капель будет, Ни вкуса в них, ни цвета не заметно; А человек без рези в животе, Без тошноты, без боли умирает.
 	 Альбер. Твой старичок торгует ядом.
 	 Жид. 			 Да - И ядом.
 	 Альбер. 	 Что ж? взаймы на место денег Ты мне предложишь склянок двести яду За склянку по червонцу. Так ли, что ли?
 	 Жид. Смеяться вам угодно надо мною - Нет; я хотел.... быть может вы... я думал, Что уж барону время умереть.
 	 Альбер. Как! отравить отца! и смел ты сыну.... Иван! держи его. И смел ты мне!... Да знаешь ли, жидовская душа, Собака, змей! что я тебя сейчас же На воротах повешу.
 	 Жид. 		 Виноват! Простите: я шутил.
 	 Альбер. 		 Иван, веревку.
 	 Жид. Я... я шутил. Я деньги вам принес.
 	 Альбер. Вон, пес! (Жид уходит.) 	 Вот до чего меня доводит Отца родного скупость! Жид мне смел Что предложить! Дай мне стакан вина, Я весь дрожу... Иван, однако ж деньги Мне нужны. Сбегай за жидом проклятым, Возьми его червонцы. Да сюда Мне принеси чернильницу. Я плуту Расписку дам. Да не вводи сюда Иуду этого... Иль нет, постой, Его червонцы будут пахнуть ядом, Как сребренники пращура его.... Я спрашивал вина.
 	 Иван. 		 У нас вина - Ни капли нет.
 	 Альбер. 	 А то, что мне прислал В подарок из Испании Ремон?
 	 Иван. Вечор я снес последнюю бутылку Больному кузнецу.
 	 Альбер. 		 Да, помню, знаю... Так дай воды. Проклятое житье! Нет, решено - пойду искать управы У герцога: пускай отца заставят Меня держать как сына, не как мышь, Рожденную в подполье.
 СЦЕНА II.
 (Подвал.)
 	 Барон. Как молодой повеса ждет свиданья С какой-нибудь развратницей лукавой Иль дурой им обманутой, так я Весь день минуты ждал, когда сойду В подвал мой тайный, к верным сундукам. Счастливый день! могу сегодня я В шестой сундук (в сундук еще неполный) Горсть золота накопленного всыпать. Не много кажется, но понемногу Сокровища растут. Читал я где-то, Что царь однажды воинам своим Велел снести земли по горсти в кучу, И гордый холм возвысился - и царь Мог с вышины с весельем озирать И дол, покрытый белыми шатрами, И море, где бежали корабли. Так я, по горсти бедной принося Привычну дань мою сюда в подвал, Вознес мой холм - и с высоты его Могу взирать на все, что мне подвластно. Что не подвластно мне? как некий Демон Отселе править миром я могу; Лишь захочу - воздвигнутся чертоги; В великолепные мои сады Сбегутся Нимфы резвою толпою; И Музы дань свою мне принесут, И вольный Гений мне поработится, И Добродетель и бессонный Труд Смиренно будут ждать моей награды. Я свистну, и ко мне послушно, робко Вползет окровавленное Злодейство, И руку будет мне лизать, и в очи Смотреть, в них знак моей читая воли. Мне все послушно, я же - ничему; Я выше всех желаний; я спокоен; Я знаю мощь мою: с меня довольно Сего сознанья... (смотрит на свое золото). 	 Кажется не много, А скольких человеческих забот, Обманов, слез, молений и проклятий Оно тяжеловесный представитель! Тут есть дублон старинный.... вот он. Нынче Вдова мне отдала его, но прежде С тремя детьми полдня перед окном Она стояла на коленях воя. Шел дождь, и перестал и вновь пошел, Притворщица не трогалась; я мог бы Ее прогнать, но что-то мне шептало, Что мужнин долг она мне принесла, И не захочет завтра быть в тюрьме. А этот? этот мне принес Тибо - Где было взять ему ленивцу, плуту? Украл конечно; или, может быть, Там на большой дороге, ночью, в роще... Да! если бы все слезы, кровь и пот, Пролитые за все, что здесь хранится, Из недр земных все выступили вдруг, То был бы вновь потоп - я захлебнулся б В моих подвалах верных. Но пора.
 	(Хочет отпереть сундук.)
 Я каждый раз, когда хочу сундук Мой отпереть, впадаю в жар и трепет. Не страх (о, нет! кого бояться мне? При мне мой меч: за злато отвечает Честной булат), но сердце мне теснит Какое-то неведомое чувство.... Нас уверяют медики: есть люди, В убийстве находящие приятность. Когда я ключ в замок влагаю, то же Я чувствую, что чувствовать должны Они, вонзая в жертву нож: приятно И страшно вместе.
 	 (Отпирает сундук.)
 		 Вот мое блаженство!
 	 (Всыпает деньги.)
 Ступайте, полно вам по свету рыскать, Служа страстям и нуждам человека. Усните здесь сном силы и покоя, Как боги спят в глубоких небесах... Хочу себе сегодня пир устроить: Зажгу свечу пред каждым сундуком, И все их отопру, и стану сам Средь них глядеть на блещущие груды.
 (Зажигает свечи и отпирает сундуки один за другим.)
 Я царствую! - - - Какой волшебный блеск! Послушна мне, сильна моя держава; В ней счастие, в ней честь моя и слава! Я царствую - - но кто вослед за мной Приимет власть над нею? Мой наследник! Безумец, расточитель молодой, Развратников разгульных собеседник! Едва умру, он, он! сойдет сюда Под эти мирные, немые своды С толпой ласкателей, придворных жадных. Украв ключи у трупа моего, Он сундуки со смехом отопрет. И потекут сокровища мои В атласные, диравые карманы. Он разобьет священные сосуды, Он грязь елеем царским напоит - Он расточит.... А по какому праву? Мне разве даром это все досталось, Или шутя, как игроку, который Гремит костьми, да груды загребает? Кто знает, сколько горьких воздержаний, Обузданных страстей, тяжелых дум, Дневных забот, ночей бессонных мне Все это стоило? Иль скажет сын, Что сердце у меня обросло мохом, Что я не знал желаний, что меня И совесть никогда не грызла, совесть, Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть, Незваный гость, докучный собеседник, Заимодавец грубый, эта ведьма, От коей меркнет месяц и могилы Смущаются и мертвых высылают?... Нет, выстрадай сперва себе богатство, А там, посмотрим, станет ли несчастный То расточать, что кровью приобрел. О, если б мог от взоров недостойных Я скрыть подвал! о, если б из могилы Придти я мог, сторожевою тенью Сидеть на сундуке и от живых Сокровища мои хранить как ныне!..
 СЦЕНА III.
 (Во дворце.)
 АЛЬБЕР, ГЕРЦОГ.
 	 Альбер. Поверьте, государь, терпел я долго Стыд горькой бедности. Когда б не крайность, Вы б жалобы моей не услыхали.
 	 Герцог. Я верю, верю: благородный рыцарь, Таков как вы, отца не обвинит Без крайности. Таких развратных мало... Спокойны будьте: вашего отца Усовещу наедине, без шуму. Я жду его. Давно мы не видались. Он был друг деду моему. Я помню, Когда я был еще ребенком, он Меня сажал на своего коня И покрывал своим тяжелым шлемом Как будто колоколом. - (Смотрит в окно.) 			Это кто? Не он ли?
 	 Альбер. 	 Так, он, государь.
 	 Герцог. 			 Подите ж В ту комнату. Я кликну вас.
 (Альбер уходит; входит барон.)
 			 Барон, Я рад вас видеть бодрым и здоровым.
 	 Барон. Я счастлив, государь, что в силах был По приказанью вашему явиться.
 	 Герцог. Давно, барон, давно расстались мы. Вы помните меня?
 	 Барон. 		 Я, государь? Я как теперь вас вижу. О, вы были Ребенок резвый. - Мне покойный герцог Говаривал: Филипп (он звал меня Всегда Филиппом), что ты скажешь? а? Лет через двадцать, право, ты да я, Мы будем глупы перед этим малым... Пред вами, то есть....
 	 Герцог. 			Мы теперь знакомство Возобновим. Вы двор забыли мой.
 	 Барон. Стар, государь, я нынче: при дворе Что делать мне? Вы молоды; вам любы Турниры, праздники. А я на них Уж не гожусь. Бог даст войну, так я Готов, кряхтя, взлезть снова на коня; Еще достанет силы старый меч За вас рукой дрожащей обнажить.
 	 Герцог. Барон, усердье ваше нам известно; Вы деду были другом; мой отец Вас уважал. И я всегда считал Вас верным, храбрым рыцарем - но сядем. У вас, барон, есть дети?
 	 Барон. 			 Сын один.
 	 Герцог. Зачем его я при себе не вижу? Вам двор наскучил, но ему прилично В его летах и званьи быть при нас.
 	 Барон. Мой сын не любит шумной, светской жизни; Он дикого и сумрачного нрава - Вкруг замка по лесам он вечно бродит Как молодой олень.
 	 Герцог. 		 Не хорошо Ему дичиться. Мы тотчас приучим Его к весельям, к балам и турнирам. Пришлите мне его; назначьте сыну Приличное по званью содержанье... Вы хмуритесь, устали вы с дороги, Быть может.
 	 Барон. 	 Государь, я не устал; Но вы меня смутили. Перед вами Я б не хотел сознаться, но меня Вы принуждаете сказать о сыне То, что желал от вас бы утаить. Он, государь, к несчастью, недостоин Ни милостей, ни вашего вниманья. Он молодость свою проводит в буйстве, В пороках низких...
 	 Герцог. 		 Это потому, Барон, что он один. Уединенье И праздность губят молодых людей. Пришлите к нам его: он позабудет Привычки, зарожденные в глуши.
 	 Барон. Простите мне, но право, государь, Я согласиться не могу на это....
 	 Герцог.
 Но почему ж?
 	 Барон. 	 Увольте старика...
 	 Герцог. Я требую: откройте мне причину Отказа вашего.
 	 Барон. 	 На сына я Сердит.
 	 Герцог. 	За что?
 	 Барон. 		За злое преступленье.
 	 Герцог. А в чем оно, скажите, состоит?
 	 Барон. Увольте, герцог....
 	 Герцог. 		 Это очень странно, Или вам стыдно за него?
 	 Барон. 			Да.... стыдно....
 	 Герцог. Но что же сделал он?
 	 Барон. 		 Он.... он меня Хотел убить.
 	 Герцог. 	 Убить! так я суду Его предам, как черного злодея.
 	 Барон. Доказывать не стану я, хоть знаю, Что точно смерти жаждет он моей, Хоть знаю то, что покушался он Меня....
 	 Герцог. 	 Что?
 	 Барон. 	 Обокрасть.
 (Альбер бросается в комнату.)
 	 Альбер. 			 Барон, вы лжете.
 	 Герцог (сыну). Как смели вы?...
 	 Барон. 		 Ты здесь! ты, ты мне смел!... Ты мог отцу такое слово молвить!... Я лгу! и перед нашим государем!... Мне, мне.... иль уж не рыцарь я?
 	 Альбер. 				 Вы лжец.
 	 Барон. И гром еще не грянул, боже правый! Так подыми ж, и меч нас рассуди!
 (Бросает перчатку, сын поспешно ее подымает.)
 	 Альбер. Благодарю. Вот первый дар отца.
 	 Герцог. Что видел я? что было предо мною? Сын принял вызов старого отца! В какие дни надел я на себя Цепь герцогов! Молчите: ты, безумец И ты, тигренок! полно. (Сыну.) Бросьте это; Отдайте мне перчатку эту (отымает ее).
 	 Альбер (a parte). 			Жаль.
 	 Герцог. Так и впился в нее когтями! - изверг! Подите: на глаза мои не смейте Являться до тех пор, пока я сам Не призову вас. (Альбер выходит.) 	 Вы, старик несчастный, Не стыдно ль вам....
 	 Барон. 		 Простите, государь.... Стоять я не могу... мои колени Слабеют... душно!... душно!..... Где ключи? Ключи, ключи мои!...
 	 Герцог. 		 Он умер. Боже! Ужасный век, ужасные сердца!
 "СЦЕНЫ ИЗ РЫЦАРСКИХ ВРЕМЕН"
 	 Мартын.
 	Послушай, Франц: в последний раз говорю тебе как отец: я долго терпел твои проказы; а долее терпеть не намерен. Уймись или худо будет.
 	 Франц. 	Помилуй, батюшка; за что ты на меня сердишься? Я, кажется, ничего не делаю.
 	 Мартын. 	Ничего не делаю! то-то и худо, что ничего не делаешь. Ты ленивец, даром хлеб ешь, да небо коптишь. На что ты надеешься? на мое богатство? Да разве я разбогател, сложа руки, да сочиняя глупые песни? Как минуло мне четырнадцать лет, покойный отец дал мне два крейцера в руку, да два пинка в гузно, да примолвил: ступай-ка, Мартын, сам кормиться, а мне и без тебя тяжело. С той поры мы уж и не видались; славу богу, нажил я себе и дом, и деньги, и честное имя - а чем? бережливостию, терпением, трудолюбием. Вот уж мне и за пятьдесят, и пора бы уж отдохнуть да тебе передать и счетные книги и весь дом. А могу ли о том и подумать? Какую могу иметь к тебе доверенность? Тебе бы только гулять с господами, которые нас презирают да забирают в долг товары. Я знаю тебя, ты стыдишься своего состояния. Но слушай, Франц. Коли ты не переменишься, не отстанешь [от] дворян, да не примешься порядком за свое дело - то, видит бог, выгоню тебя из дому, а своим наследником назначу Карла Герца, моего подмастерья.
 	 Франц. 	Твоя воля, батюшка; делай, как хочешь.
 	 Мартын. 	То-то ж; смотри...
 	 (Входит брат Бертольд.)
 	 Мартын. 	Вон и другой сумасброд. Зачем пожаловал?
 	 Бертольд. 	Здравствуй, сосед. Мне до тебя нужда.
 	 Мартын. 	Нужда! Опять денег?
 	 Бертольд. 	Да... не можешь ли одолжить полтораста гульденов?
 	 Мартын. 	Как не так - где мне их взять? Я ведь не клад.
 	 Бертольд. 	Пожалуй - не скупись. Ты знаешь, что эти деньги для тебя не пропадшие.
 	 Мартын. 	Как не пропадшие? Мало ли я тебе передавал денег? куда они делись?
 	 Бертольд. 	В дело пошли; но теперь прошу тебя уж в последний раз.
 	 Мартын. 	Об этих последних разах я слышу уж не в первый раз.
 	 Бертольд. 	Нет, право. Последний мой опыт не удался от безделицы - теперь уж я все расчислил; опыт мой не может не удаться.
 	 Мартын. 	Эх, отец Бертольд! Коли бы ты не побросал в алхимический огонь всех денег, которые прошли через твои руки, то был бы богат. Ты сулишь мне сокровища, а сам приходишь ко мне за милостыней. Какой тут смысл?
 	 Бертольд. 	Золота мне не нужно, я ищу одной истины.
 	 Мартын. 	А мне чорт ли в истине, мне нужно золото.
 	 Бертольд. 	Так ты не хочешь поверить мне еще?
 	 Мартын. 	Не могу и не хочу.
 	 Бертольд. 	Так прощай же, сосед.
 	 Мартын. 	Прощай.
 	 Бертольд. 	Пойду к барону Раулю, авось даст он мне денег.
 	 Мартын. 	Барон Рауль? да где взять ему денег? Вассалы его разорены. - А, славу богу, нынче по большим дорогам не так-то легко наживаться.
 	 Бертольд. 	Я думаю, у него деньги есть, потому что у герцога затевается турнир, и барон туда отправляется. Прощай.
 	 Мартын. 	И ты думаешь, даст он тебе денег?
 	 Бертольд. 	Может быть и даст.
 	 Мартын. 	И ты употребишь их на последний опыт?
 	 Бертольд. 	Непременно.
 	 Мартын. 	А если опыт не удастся?
 	 Бертольд. 	Нечего будет делать. Если и этот опыт не удастся, то алхимия вздор.
 	 Мартын. 	А если удастся?
 	 Бертольд. 	Тогда... я возвращу тебе с лихвой и благодарностию все суммы, которые занял у тебя, а барону Раулю открою великую тайну.
 	 Мартын. 	Зачем барону, а не мне?
 	 Бертольд. 	И рад бы, да не могу: ты знаешь, что я обещался пресвятой богородице разделить мою тайну с тем, кто поможет мне при последнем и решительном моем опыте.
 	 Мартын. 	Эх, отец Бертольд, охота тебе разоряться! Куда ж ты? - постой! Ну, так и быть. На этот раз дам тебе денег взаймы. Бог с тобою! Но смотри ж, сдержи свое слово. Пусть этот опыт будет последним и решительным.
 	 Бертольд. 	Не бойся. Другого уж не понадобится...
 	 Мартын. 	Погоди же здесь; сейчас тебе вынесу - сколько, бишь, тебе надобно?
 	 Бертольд. 	Полтораста гульденов.
 	 Мартын. 	Полтораста гульденов... Боже мой! и еще в какие крутые времена!
 БЕРТОЛЬД И ФРАНЦ.
 	 Бертольд. 	Здравствуй, Франц, о чем ты задумался?
 	 Франц. 	Как мне не задумываться? Сейчас отец грозился меня выгнать и лишить наследства.
 	 Бертольд. 	За что это?
 	 Франц. 	За то, что я знакомство веду с рыцарями.
 	 Бертольд. 	Он не совсем прав, да и не совсем виноват.
 	 Франц. 	Разве мещанин недостоин дышать одним воздухом с дворянином? Разве не все мы произошли от Адама?
 	 Бертольд. 	Правда, правда. Но видишь, Франц, уже этому давно: Каин и Авель были тоже братья, а Каин не мог дышать одним воздухом с Авелем - и они не были равны перед богом. В первом семействе уже мы видим неравенство и зависть.
 	 Франц. 	Виноват ли "я" в том, что "не" люблю своего состояния? что честь для меня дороже денег?
 	 Бертольд. 	Всякое состояние имеет свою честь и свою выгоду. Дворянин воюет и красуется. Мещанин трудится и богатеет. Почтен дворянин за решеткою своей башни - купец в своей лавке...
 	 (Входит Мартын.)
 	 Мартын. 	Вот тебе полтораста гульденов - смотри же, тешу тебя в последний раз.
 	 Бертольд. 	Благодарен, очень благодарен. Увидишь, не будешь раскаиваться.
 	 Мартын. 	Постой! Ну, а если опыт твой тебе удастся, и у тебя будет и золота и славы вдоволь, будешь ли ты спокойно наслаждаться жизнию?
 	 Бертольд. 	Займусь еще одним исследованием: мне кажется, есть средство открыть perpetuum mobile...
 	 Мартын. 	Что такое perpetuum mobile?
 	 Бертольд. 	Perpetuum mobile, то есть вечное движение. Если найду вечное движение, то я не вижу границ творчеству человеческому... видишь ли, добрый мой Мартын: делать золото задача заманчивая, открытие, может быть, любопытное - но найти perpetuum mobile... o!...
 	 Мартын. 	Убирайся к чорту с твоим perpetuum mobile!.... Ей-богу, отец Бертольд, ты хоть кого из терпения выведешь. Ты требуешь денег на дело, а говоришь бог знает что. Невозможно. Экой он сумасброд!
 	 Бертольд. 	Экой он брюзга!
 	 (Расходятся в разные стороны.)
 	 Франц. 	Чорт побери наше состояние! - Отец у меня богат - а мне какое дело? Дворянин, у которого нет ничего, кроме зазубренного меча да заржавленного шлема, счастливее и почетнее отца моего. Отец мой сымает перед ним шляпу - а тот и не смотрит на него. - Деньги! потому что деньги достались ему не дешево, так он и думает, что в деньгах вся и сила - как не так! Если он так силен, попробуй отец ввести меня в баронский замок! Деньги! деньги рыцарю не нужны - на то есть мещане - как прижмет их, так и забрызжет кровь червонцами!... Чорт побери наше состояние! - Да по мне лучше быть последним минстрелем - этого, по крайней мере, в замке принимают... Госпожа слушает его песни, наливает ему чашу и подносит из своих рук... Купец, сидя за своими книгами, считает, считает, клянется, хитрит перед всяким покупщиком: "Ей-богу, сударь, самый лучший товар, дешевле нигде не найдете". - Врешь ты, жид. - "Никак нет, честию вас уверяю".... Честию!... Хороша честь! А рыцарь - он волен как сокол... он никогда не горбился над счетами, он идет прямо и гордо, он скажет слово, ему верят... Да разве это жизнь? - Чорт ее побери! - Пойду лучше в минстрели. Однако, что это сказал монах? Турнир в* и туда едет барон - ах, боже мой! там будет и Клотильда. Дамы обсядут кругом, трепеща за своих рыцарей - трубы затрубят - выступят герольды - рыцари объедут поле, преклоняя копья перед балконом своих красавиц... трубы опять затрубят - рыцари разъедутся - помчатся друг на друга... дамы ахнут... боже мой! и никогда не подыму я пыли на турнире, никогда герольды не возгласят моего имени, презренного мещанского имени, никогда Клотильда не ахнет... Деньги! кабы знал он, как рыцари презирают нас, несмотря на наши деньги...
 	 Альбер. 	А! это Франц; на кого ты раскричался?
 	 Франц. 	Ах, сударь, вы меня слышали... я сам с собою рассуждал...
 	 Альбер. 	А о чем рассуждал ты сам с собою?
 	 Франц. 	Я думал, как бы мне попасть на турнир.
 	 Альбер. 	Ты хочешь попасть на турнир?
 	 Франц. 	Точно так.
 	 Альбер. 	Ничего нет легче: у меня умер мой конюший - хочешь ли на его место?
 	 Франц. 	Как! бедный ваш Яков умер? отчего ж он умер?
 	 Альбер. 	Ей-богу, не знаю - в пятницу он был здоровешенек; вечером воротился я поздно (я был в гостях у Ремона и порядочно подпил) - Яков сказал мне что-то..... я рассердился и ударил его - помнится, по щеке - а может быть и в висок - однако, нет: точно по щеке; Яков повалился - да уж и не встал; я лег не раздевшись - а на другой день узнаю, что мой бедный Яков - умре.
 	 Франц. 	Ай, рыцарь! видно, пощечины ваши тяжелы.
 	 Альбер. 	На мне была железная рукавица. - Ну что же, хочешь быть моим конюшим?
 	 Франц (почесывается). 	Вашим конюшим?
 	 Альбер. 	Что ж ты почесываешься? соглашайся. - Я возьму тебя на турнир - ты будешь жить у меня в замке. Быть оруженосцем у такого рыцаря, как я, не шутка: ведь уж это ступень. Современем, как знать, тебя посвятим и в рыцари - многие так начинали.
 	 Франц. 	А что скажет мой отец?
 	 Альбер. 	А ему какое дело до тебя?
 	 Франц. 	Он меня наследства лишит...
 	 Альбер. 	А ты плюнь - тебе же будет легче.
 	 Франц. 	И я буду жить у вас в замке?...
 	 Альбер. 	Конечно. - Ну, согласен?
 	 Франц. 	Вы не будете давать мне пощечин?
 	 Альбер. 	Нет, нет, не бойся; а хоть и случится такой грех - что за беда? - не все ж конюшие убиты до смерти.
 	 Франц. 	И то правда: коли случится такой грех - посмотрим, кто кого...
 	 Альбер. 	Что? что ты говоришь, я тебя не понял?
 	 Франц. 	Так, я думал сам про себя.
 	 Альбер. 	Ну, что ж - соглашайся...
 	 Франц. 	Извольте - согласен.
 	 Альбер. 	Нечего было и думать. Достань-ка себе лошадь и приходи ко мне.
 БЕРТА И КЛОТИЛЬДА.
 	 Клотильда. 	Берта, скажи мне что-нибудь, мне скучно.
 	 Берта. 	О чем же я буду вам говорить? - не о нашем ли рыцаре?
 	 Клотильда. 	О каком рыцаре?
 	 Берта. 	О том, который остался победителем на турнире.
 	 Клотильда. 	О графе Ротенфельде. Нет, я не хочу говорить о нем; вот уже две недели, как мы возвратились - а он и не думал приехать к нам; это с его стороны неучтивость.
 	 Берта. 	Погодите - я уверена, что он будет завтра...
 	 Клотильда. 	Почему ты так думаешь?
 	 Берта. 	Потому, что я его во сне видела.
 	 Клотильда. 	И, боже мой! Это ничего не значит. Я всякую ночь вижу его во сне.
 	 Берта. 	Это совсем другое дело - вы в него влюблены.
 	 Клотильда. 	Я влюблена! Прошу пустяков не говорить... Да и про графа Ротенфельда толковать тебе нечего. Говори мне о ком-нибудь другом.
 	 Берта. 	О ком же? О конюшем братца, о Франце?
 	 Клотильда. 	Пожалуй - говори мне о Франце.
 	 Берта. 	Вообразите, сударыня, что он от вас без ума.
 	 Клотильда. 	Франц от меня без ума? кто тебе это сказал?
 	 Берта. 	Никто, я сама заметила; когда вы садитесь верьхом, он всегда держит вам стремя; когда служит за столом, он не "видит" никого, кроме вас; если вы уроните платок, он всех проворнее его подымет - а на нас и не смотрит...
 	 Клотильда. 	Или ты дура, или Франц предерзкая тварь...
 	(Входит Альбер, Ротенфельд и Франц.)
 	 Альбер. 	Сестра, представляю тебе твоего рыцаря, граф приехал погостить в нашем замке.
 	 Граф. 	Позвольте, благородная девица, недостойному вашему рыцарю еще раз поцеловать ту прекрасную руку, из которой получил я драгоценнейшую награду...
 	 Клотильда. 	Граф, я рада, что имею честь принимать вас у себя... Братец, я буду вас ожидать в северной башне... (Уходит.)
 	 Граф. 	Как она прекрасна!
 	 Альбер. 	Она предобрая девушка. Граф, что же вы не раздеваетесь? Где ваши слуги? Франц! разуй графа. (Франц медлит.) Франц, разве ты глух?
 	 Франц. 	Я не всемирный слуга, чтобы всякого разувать.
 	 Граф. 	Ого, какой удалец!
 	 Альбер. 	Грубиян! (Замахивается.) Я тебя прогоню!
 	 Франц. 	Я сам готов оставить замок.
 	 Альбер. 	Мужик, подлая тварь! Извините, граф, я с ним управлюсь... Вон!... (Толкает его в спину.) Чтобы духа твоего здесь не было.
 	 Граф. 	Пожалуйста, не трогайте этого дурака; он, право, не стоит...
 	 ***
 	 Клотильда. 	Братец, мне до тебя просьба.
 	 Альбер. 	Чего ты хочешь?
 	 Клотильда. 	Пожалуйста, прогони своего конюшего Франца; он осмелился мне нагрубить....
 	 Альбер. 	Как! и тебе?... Жаль же, что я уж его прогнал; он от меня так скоро б не отделался. Да что ж он сделал?
 	 Клотильда. 	Так, ничего. Если ты уж его прогнал, так нечего и говорить. Скажи, братец, долго ли граф пробудет у нас?
 	 Альбер. 	Думаю, сестра, что это будет зависеть от тебя. Что ж ты краснеешь?....
 	 Клотильда. 	Ты все шутишь - а он и не думает...
 	 Альбер. 	Не думает? о чем же?
 	 Клотильда. 	Ах, братец, какой ты несносный! Я говорю, что граф обо мне и не думает...
 	 Альбер. 	Посмотрим, посмотрим - что будет, то будет.
 	 ***
 	 Франц. 	Вот наш домик.... Зачем было мне оставлять его для гордого замка? Здесь я был хозяин, а там - слуга... и для чего?... для гордых взоров наглой благородной девицы. Я переносил унижения, я унизился в глазах моих - я сделался слугою того, кто был моим товарищем, я привык сносить детские обиды глупого, избалованного повесы... я не примечал ничего..... Я, который не хотел зависеть от отца - я стал зависим от чужого... И чем это все кончилось? - боже... кровь кидается в лицо - кулаки мои сжимаются....О, я им отомщу, отомщу... Как-то примет меня отец! (Стучится.)
 	 Карл (выходит). 	Кто там так бодро стучится? - А! Франц, это ты! (Про себя.) Вот чорт принес!
 	 Франц. 	Здравствуй, Карл; отец дома?
 	 Карл. 	Ах, Франц - давно же ты здесь не был... Отец твой с месяц как уж помер.
 	 Франц. 	Боже мой! Что ты говоришь?.. Отец мой умер! - Невозможно!
 	 Карл. 	Так-то возможно, что его и схоронили
 	 Франц. 	Бедный, бедный старик!..... И мне не дали знать, что он болен! может быть, он умер с горести - он меня любил; он чувствовал сильно. Карл, и ты не мог послать за мною! он меня бы благословил...
 	 Карл. 	Он умер, осердясь на приказчика и выпив сгоряча три бутылки пива - оттого и умер. Знаешь ли что еще, Франц? Ведь он лишил тебя наследства - а отдал все свое имение....
 	 Франц. 	Кому?
 	 Карл. 	Не смею тебе сказать - ты такой вспыльчивый...
 	 Франц. 	Знаю: тебе...
 	 Карл. 	Бог видит, я не виноват. - Я готов был бы тебе все отдать... потому что, видишь ли, хоть закон и на моей стороне - однако, вот, по совести, чувствую, что все-таки сын наследник отца, а не подмастерье.... Но, видишь, Франц... я ждал тебя, а ты не приходил - я и женился... а вот теперь, как женат, уж я и не знаю, что делать... и как быть...
 	 Франц. 	Владей себе моим наследством. Карл, я у тебя его не требую. На ком ты женат?
 	 Карл. 	На Юлии Фурст, мой добрый Франц, на дочери Иоганна Фурста, нашего соседа... я тебе ее покажу. Если хочешь остаться, то у меня есть порожний уголок...
 	 Франц. 	Нет, благодарствуй, Карл. Кланяйся Юлии - и вот отдай ей эту серебряную цепочку - от меня на память....
 	 Карл. 	Добрый Франц! - Хочешь с нами отобедать? - мы только что сели за стол...
 	 Франц. 	Не могу, я спешу...
 	 Карл. 	Куда же?
 	 Франц. 	Так, сам не знаю - прощай.
 	 Карл. 	Прощай, бог тебе помоги. (Франц уходит.) А какой он добрый малый - и как жаль, что он такой беспутный! - Ну, теперь я совершенно покоен; у меня не будет ни тяжбы, ни хлопот.
 ВАССАЛЫ, ВООРУЖЕННЫЕ КОСАМИ И ДУБИНАМИ.
 	 Франц. 	Они проедут через эту лужайку - смотрите же, не робеть; подпустите их как можно ближе, продолжая косить - рыцари на вас гаркнут - и наскачут - тут вы размахнитесь косами, по лошадиным ногам - а мы из лесу и приударим... чу!.... - Вот они.
 	(Франц с частью вассалов скрывается за лес.)
 	 Косари (поют).
 	 Ходит во поле коса 	 Зеленая полоса 	 Вслед за ней ложится. 	 Ой, ходи, моя коса. 	 Сердце веселится.
 (Несколько рыцарей, между ими Альбер и Ротенфельд.)
 	 Рыцари. 	Гей, вы - долой с дороги! (Вассалы сымают шляпы и не трогаются.)
 	 Альбер. 	Долой, говорят вам!... Что это значит, Ротенфельд? они ни с места.
 	 Ротенфельд. 	А вот, пришпорим лошадей да потопчем их порядком....
 	 Косари. 	Ребята, не робеть...
 (Лошади раненые падают с седоками, другие бесятся.)
 	 Франц (бросается из засады). 	Вперед, ребята! У! у!...
 	 Один рыцарь (другому). 	Плохо брат - их более ста человек...
 	 Другой. 	Ничего, нас еще пятеро верьхами...
 	 Рыцари. 	Подлецы, собаки, вот мы вас!
 	 Вассалы. 	У! у! у!..
 (Сражение. Все рыцари падают один за другим.)
 	Вассалы (бьют их дубинами, косами). 	Наша взяла!... Кровопийцы! разбойники! гордецы поганые! Теперь вы в наших руках....
 	 Франц. 	Который из них Ротенфельд? - Друзья! подымите забрала - где Альбер?
 	 (Едет другая толпа рыцарей.)
 	 Один из них. 	Господа! посмотрите, что это значит? Здесь дерутся...
 	 Другой. 	Это бунт - подлый народ бьет рыцарей...
 	 Рыцари. 	Господа! господа!... Копья в упор!.. Пришпоривай!....
 (Наехавшие рыцари нападают на вассалов.)
 	 Вассалы. 	Беда! Беда! Это рыцари!... (Разбегаются.)
 	 Франц. 	Куда вы! Оглянитесь, их нет и десяти человек!..
 (Он ранен; рыцарь хватает его за ворот.)
 	 "Рыцарь." 	Постой! брат.... успеешь им проповедать.
 	 Другой. 	И эти подлые твари могли победить благородных рыцарей! смотрите, один, два, три... девять рыцарей убито. Да это ужас.
 (Лежащие рыцари встают один за другим.)
 	 Рыцари. 	Как! вы живы?
 	 Альбер. 	Благодаря железным латам... (Все смеются.) Ага! Франц, это ты, дружок? Очень рад, что встречаю тебя..... Господа рыцари! благодарим за великодушную помощь.
 	 Один из рыцарей. 	Не за что; на нашем месте вы бы сделали то же самое.
 	 Ротенфельд. 	Смею ли просить вас в мой замок дни на три, отдохнуть после сражения и дружески попировать?....
 	 Рыц"арь." 	Извините, что не можем воспользоваться вашим благородным гостеприимством. Мы спешим на похороны Эльсбергского принца - и боимся опоздать....
 	 Ротенфельд. 	По крайней мере, сделайте мне честь у меня отужинать.
 	 Рыц"арь." 	С удовольствием. - Но у вас нет лошадей - позвольте предложить вам наших... мы сядем за вами как освобожденные красавицы. (Садятся.) А этого молодца, так и быть, довезем уж до первой виселицы... Господа, помогите его привязать к репице моей лошади...
 	 ***
 ЗАМОК РОТЕНФЕЛЬДА.
 (Рыцари ужинают.)
 	 Один рыцарь. 	Славное вино!
 	 Ротенфельд. 	Ему более ста лет... Прадед мой поставил его в погреб отправляясь в Палестину, где и остался; этот поход ему стоил двух замков и ротенфельдской рощи, которую продал он за бесценок какому-то епископу.
 	 Рыц"арь." 	Славное вино! - За здоровье благородной хозяйки!..
 	 Рыцари. 	За здоровье прекрасной и благородной хозяйки!..
 	 Клотильда. 	Благодарю вас, рыцари.... За здоровье ваших дам... (Пьет.)
 	 Ротенфельд. 	За здоровье наших избавителей!
 	 Рыцари. 	За здоровье наших избавителей!
 	 Один из рыцарей. 	Ротенфельд! праздник ваш прекрасен; но ему чего-то недостает...
 	 Ротенфельд. 	Знаю, кипрского вина; что делать - все вышло на прошлой неделе.
 	 Рыцарь. 	Нет, не кипрского вина; не достает песен миннезингера...
 	 Ротенфельд. 	Правда, правда.... Нет ли в соседстве миннезингера; ступайте-ка в гостиницу...
 	 Альбер. 	Да чего ж нам лучше? Ведь Франц еще не повешен - кликнуть его сюда...
 	 Ротенфельд. 	И в самом деле, кликнуть сюда Франца!
 	 Рыц"арь." 	Кто этот Франц?
 	 Ротенфельд. 	Да тот самый негодяй, которого вы взяли сегодня в плен.
 	 Рыцарь. 	Так он и миннезингер?
 	 Альбер. 	О! все, что вам угодно. Вот он.
 	 Ротенфельд. 	Франц! рыцари хотят послушать твоих песен, коли страх не отшиб у тебя памяти, а голос еще не пропал.
 	 Франц. 	Чего мне бояться? Пожалуй, я вам спою песню моего сочинения. Голос мой не задрожит, и язык не отнялся.
 	 Ротенфельд. 	Посмотрим, посмотрим. Ну - начинай...
 	 Франц (поет).
 Жил на свете рыцарь бедный, Молчаливый и простой, С виду сумрачный и бледный, Духом смелый и прямой.
 Он имел одно виденье, Непостижное уму, И глубоко впечатленье В сердце врезалось ему.
 С той поры, сгорев душою. Он на женщин не смотрел, Он до гроба ни с одною Молвить слова не хотел.
 Он себе на шею четки Вместо шарфа навязал, И с лица стальной решетки Ни пред кем не подымал.
 Полон чистою любовью, Верен сладостной мечте, А. М. D. своею кровью Начертал он на щите.
 И в пустынях Палестины, Между тем как по скалам Мчались в битву паладины, Именуя громко дам, -
 Lumen coelum, sancta rosа! Восклицал он, дик и рьян, И как гром его угроза Поражала мусульман.
 Возвратясь в свой замок дальный, Жил он строго заключен; Все безмолвный, все печальный, Как безумец умер он.
 	 (Восклицанья.)
 	 Рыцари. 	Славная песня; да она слишком заунывна. Нет ли чего повеселее?
 	 Франц. 	Извольте; есть и повеселее.
 	 Ротенфельд. 	Люблю за то, что не унывает! - Вот тебе кубок вина.
 	 Франц.
 Воротился ночью мельник... Жонка! Что за сапоги? Ах ты, пьяница, бездельник! Где ты видишь сапоги? Иль мутит тебя лукавый? Это ведра. - Ведра? право? - Вот уж сорок лет живу, Ни во сне, ни на яву Не видал до этих пор Я на ведрах [медных] шпор.
 	 Рыцари. 	Славная песня! прекрасная песня! - ай-да миннезингер!
 	 Ротенфельд. 	А все-таки "я" тебя повешу.
 	 Рыц"ари." 	Конечно - песня песнею, а веревка веревкой. Одно другому не мешает.
 	 Клотильда. 	Господа рыцари! я имею просьбу до вас - обещайтесь не отказать.
 	 Рыцарь. 	Что изволите приказать?
 	 Другой. 	Мы готовы во всем повиноваться.
 	 Клотильда. 	Нельзя "ли" помиловать этого бедного человека?.. он уже довольно наказан и раной и страхом виселицы.
 	 Ротенфельд. 	Помиловать его!... Да вы не знаете подлого народа. Если не пугнуть их порядком да пощадить их предводителя, то они завтра же взбунтуются опять...
 	 Клотильда. 	Нет, я ручаюсь за Франца. Франц! Не правда ли, что, если тебя помилуют, то уже более бунтовать не станешь?
 	Франц (в чрезвычайном смущении). 	Сударыня... Сударыня....
 	 Рыц"арь." 	Ну, Ротенфельд.... что дама требует, в том рыцарь не может отказать. Надобно его помиловать.
 	 Ры"цари." 	Надобно его помиловать.
 	 Ротенфельд. 	Так и быть: мы его не повесим - но запрем его в тюрьму, и даю мое честное слово, что он до тех пор из нее не выдет, пока стены замка моего не подымутся на воздух и не разлетятся...
 	 Рыц"ари." 	Быть так.....
 	 Клотильда. 	Однако....
 	 Ротенфельд. 	Сударыня, я дал честное слово.
 	 Франц. 	Как, вечное заключение! Да по мне лучше умереть.
 	 Ротенфельд. 	Твоего мнения не спрашивают - отведите его в башню....
 	 (Франца уводят.)
 	 Франц. 	Однако ж я ей обязан жизнию!
 АНДЖЕЛО

	1833 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 	 I.
 	В одном из городов Италии счастливой Когда-то властвовал предобрый, старый Дук, Народа своего отец чадолюбивый, Друг мира, истины, художеств и наук. Но власть верховная не терпит слабых рук, А доброте своей он слишком предавался, Народ любил его и вовсе не боялся. В суде его дремал карающий закон, Как дряхлый зверь уже к ловитве неспособный. Дук это чувствовал в душе своей незлобной И часто сетовал. Сам ясно видел он, Что хуже дедушек с дня на день были внуки, Что грудь кормилицы ребенок уж кусал, Что правосудие сидело сложа руки И по носу его ленивый не щелкал.
 	 II.
 	Нередко добрый Дук, раскаяньем смущенный, Хотел восстановить порядок упущенный; Но как? Зло явное, терпимое давно, Молчанием суда уже дозволено, И вдруг его казнить совсем несправедливо, И странно было бы - тому же особливо, Кто первый сам его потворством ободрял. Что делать? долго Дук терпел и размышлял. Размыслив наконец, решился он на время Предать иным рукам верховной власти бремя, Чтоб новый властелин расправой новой мог Порядок вдруг завесть и был бы крут и строг.
 	 III.
 	Был некто Анджело, муж опытный, не новый В искусстве властвовать, обычаем суровый, Бледнеющий в трудах, ученьи и посте, За нравы строгие прославленный везде, Стеснивший весь себя оградою законной, С нахмуренным лицом и с волей непреклонной; Его-то старый Дук наместником нарек, И в ужас ополчил и милостью облек, Неограниченны права ему вручая. А сам, докучного вниманья избегая, С народом не простясь, incognito, один Пустился странствовать как древний паладин.
 	 IV.
 	Лишь только Анджело вступил во управленье, И все тотчас другим порядком потекло, Пружины ржавые опять пришли в движенье, Законы поднялись, хватая в когти зло, На полных площадях, безмолвных от боязни, По пятницам пошли разыгрываться казни, И ухо стал себе почесывать народ И говорить: "Эхе! да этот уж не тот".
 	 V.
 	Между законами забытыми в ту пору Жестокой был один: закон сей изрекал Прелюбодею смерть. Такого приговору В том городе никто не помнил, не слыхал. Угрюмый Анджело в громаде уложенья Отрыл его - и в страх повесам городским Опять его на свет пустил для исполненья, Сурово говоря помощникам своим: "Пора нам зло пугнуть. В балованном народе Преобратилися привычки уж в права И шмыгают кругом закона на свободе, Как мыши около зевающего льва. Закон не должен быть пужало из тряпицы, На коем наконец уже садятся птицы".
 	 VI.
 	Так Анджело на всех навел невольно дрожь, Роптали вообще, смеялась молодежь И в шутках строгого вельможи не щадила, Меж тем как ветрено над бездною скользила, И первый под топор беспечной головой Попался Клавдио, патриций молодой. В надежде всю беду современем исправить И не любовницу, супругу в свет представить, Джюльету нежную успел он обольстить И к таинствам любви безбрачной преклонить. Но их последствия к несчастью явны стали; Младых любовников свидетели застали, Ославили в суде взаимный их позор, И юноше прочли законный приговор.
 	 VII.
 	Несчастный, выслушав жестокое решенье, С поникшей головой обратно шел в тюрьму, Невольно каждому внушая сожаленье И горько сетуя. На встречу вдруг ему Попался Луцио, гуляка беззаботный, Повеса, вздорный враль, но малый доброхотный. "Друг, - молвил Клавдио, - молю! не откажи: Сходи ты в монастырь к сестре моей. Скажи, Что должен я на смерть идти; чтоб поспешила Она спасти меня, друзей бы упросила, Иль даже бы пошла к наместнику сама. В ней много, Луцио, искусства и ума, Бог дал ее речам уверчивость и сладость, К тому ж и без речей рыдающая младость Мягчит сердца людей". - "Изволь! поговорю", Гуляка отвечал, и сам к монастырю Тотчас отправился.
 	 VIII.
 				 Младая Изабела В то время с важною монахиней сидела. Постричься через день она должна была И разговор о том со старицей вела. Вдруг Луцио звонит и входит. У решетки Его приветствует, перебирая четки, Полузатворница: "Кого угодно вам?" - "Девица (и судя по розовым щекам, Уверен я, что вы девица в самом деле), Не льзя ли доложить прекрасной Изабеле, Что к ней меня прислал ее несчастный брат?" - "Несчастный?... почему? что с ним? скажите смело: Я Клавдио сестра". - "Нет, право? очень рад. Он кланяется вам сердечно. Вот в чем дело: Ваш брат в тюрьме". - "За что?" - "За то, за что бы я Благодарил его, красавица моя. И не было б ему иного наказанья". (Тут он в подробные пустился описанья, Немного жесткие своею наготой Для девственных ушей отшельницы младой, Но со вниманием все выслушала дева Без приторных причуд стыдливости и гнева. Она чиста была душою как эфир. Ее смутить не мог неведомый ей мир Своею суетой и праздными речами.) - "Теперь, - примолвил он, - осталось лишь мольбами Вам тронуть Анджело, и вот о чем просил Вас братец". - "Боже мой, - девица отвечала, - Когда б от слов моих я пользы ожидала!... Но сомневаюся; во мне не станет сил...." - "Сомненья нам враги, - тот с жаром возразил, - Нас неудачею предатели стращают И благо верное достать не допущают. Ступайте к Анджело, и знайте от меня, Что если девица колена преклоня Перед мужчиною и просит и рыдает, Как бог он все дает, чего ни пожелает".
 	 IX.
 	Девица, отпросясь у матери честной, С усердным Луцио к вельможе поспешила И, на колена встав, смиренною мольбой За брата своего наместника молила. "Девица, - отвечал суровый человек, - Спасти его нельзя; твой брат свой отжил век; Он должен умереть". Заплакав, Изабела Склонилась перед ним и прочь идти хотела, Но добрый Луцио девицу удержал. "Не отступайтесь так, - он тихо ей сказал, - Просите вновь его; бросайтесь на колени, Хватайтеся за плащ, рыдайте; слезы, пени, Все средства женского искусства вы должны Теперь употребить. Вы слишком холодны. Как будто речь идет меж вами про иголку. Конечно, если так, не будет верно толку. Не отставайте же! еще!"
 	 X.
 				 Она опять Усердною мольбой стыдливо умолять Жестокосердого блюстителя закона. "Поверь мне, - говорит, - ни царская корона, Ни меч наместника, ни бархат судии, Ни полководца жезл - все почести сии - Земных властителей ничто не украшает, Как милосердие. Оно их возвышает. Когда б во власть твою мой брат был облечен, А ты был Клавдио, ты мог бы пасть как он, Но брат бы не был строг как ты".
 	 XI.
 					 Ее укором Смущен был Анджело. Сверкая мрачным взором, "Оставь меня, прошу", - сказал он тихо ей. Но дева скромная и жарче и смелей Была час от часу. "Подумай, - говорила, - Подумай: если тот, чья праведная сила Прощает и целит, судил бы грешных нас Без милосердия; скажи: что было б с нами? Подумай - и любви услышишь в сердце глас, И милость нежная твоими дхнет устами, И новый человек ты будешь".
 	 XII.
 					 Он в ответ: "Поди; твои мольбы пустая слов утрата. Не я, закон казнит. Спасти нельзя мне брата, И завтра он умрет".
 	 Изабела. 			Как завтра! что? нет, нет. Он не готов еще, казнить его не можно... Ужели господу пошлем неосторожно Мы жертву наскоро. Мы даже и цыплят Не бьем до времени. Так скоро не казнят. Спаси, спаси его: подумай в самом деле, Ты знаешь, государь, несчастный осужден За преступление, которое доселе Прощалось каждому; постраждет первый он.
 	 Анджело. Закон не умирал, но был лишь в усыпленьи, Теперь проснулся он.
 	 Изабела. 				 Будь милостив!
 	 Анджело. 					 Не льзя. Потворствовать греху есть то же преступленье, Карая одного, спасаю многих я.
 	 Изабела. Ты ль первый изречешь сей приговор ужасный? И первой жертвою мой будет брат несчастный. Нет, нет! будь милостив. Ужель душа твоя Совсем безвинная? спросись у ней: ужели И мысли грешные в ней отроду не тлели?
 	 XIII.
 	Невольно он вздрогнул, поникнул головой И прочь идти хотел. Она: "Постой, постой! Послушай, воротись. Великими дарами Я задарю тебя.... прими мои дары, Они не суетны, но честны и добры, И будешь ими ты делиться с небесами: Я одарю тебя молитвами души Пред утренней зарей, в полунощной тиши, Молитвами любви, смирения и мира, Молитвами святых, угодных небу дев, В уединении умерших уж для мира, Живых для господа". 					Смущен и присмирев, Он ей свидание на завтра назначает И в отдаленные покои поспешает.
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
 	 I.
 	День целый Анджело безмолвный и угрюмый Сидел, уединясь, объят одною думой, Одним желанием; всю ночь не тронул сон Усталых вежд его. "Что ж это? - мыслит он, - Ужель ее люблю, когда хочу так сильно Услышать вновь ее и взор мой усладить Девичьей прелестью? По ней грустит умильно Душа... или когда святого уловить Захочет бес, тогда приманкою святою И манит он на крюк? Нескромной красотою Я не был отроду к соблазнам увлечен, И чистой девою теперь я побежден. Влюбленный человек доселе мне казался Смешным, и я его безумству удивлялся. А ныне!......"
 	 II.
 	 Размышлять, молиться хочет он, Но мыслит, молится рассеянно. Словами Он небу говорит, а волей и мечтами Стремится к ней одной. В унынье погружен, Устами праздными жевал он имя бога, А в сердце грех кипел. Душевная тревога Его осилила. Правленье для него, Как дельная, давно затверженная книга, Несносным сделалось. Скучал он; как от ига, Отречься был готов от сана своего; А важность мудрую, которой столь гордился, Которой весь народ бессмысленно дивился, Ценил он ни во что и сравнивал с пером, Носимым в воздухе летучим ветерком... По утру к Анджело явилась Изабела И странный разговор с наместником имела.
 	 III.
 	 Анджело. Что скажешь?
 	 Изабела. 			 Волю я твою пришла узнать.
 	 Анджело. Ах, если бы ее могла ты угадать!.... Твой брат не должен жить..... а мог бы.
 	 Изабела. 			 Почему же Простить нельзя его?
 	 Анджело. 	 Простить? что в мире хуже Столь гнусного греха? убийство легче.
 	 Изабела. 				 Да, Так судят в небесах, но на земле когда?
 	 Анджело. Ты думаешь? так вот тебе предположенье: Что если б отдали тебе на разрешенье Оставить брата влечь ко плахе на убой, Иль искупить его, пожертвовав собой И плоть предав греху?
 	 Изабела. 			 Скорее, чем душою, Я плотью жертвовать готова.
 	 Анджело. 					Я с тобою Теперь не о душе толкую.... дело в том: Брат осужден на казнь; его спасти грехом Не милосердие ль?
 	 Изабела. 			 Пред богом я готова Душою отвечать: греха в том никакого, Поверь, и нет. Спаси ты брата моего! Тут милость, а не грех.
 	 Анджело. 			 Спасешь ли ты его, Коль милость на весах равно с грехом потянет?
 	 Изабела. О пусть моим грехом спасенье брата станет! (Коль только это грех.) О том готова я Молиться день и ночь.
 	 Анджело. 			 Нет, выслушай меня, Или ты слов моих совсем не понимаешь, Или понять меня нарочно избегаешь, Я проще изъяснюсь: твой брат приговорен.
 	 Изабела. Так.
 	 Анджело. 	 Смерть изрек ему решительно закон.
 	 Изабела. Так точно.
 	 Анджело. 		 Средство есть одно к его спасенью. (Все это клонится к тому предположенью, И только есть вопрос и больше ничего.) Положим: тот, кто б мог один спасти его (Наперсник судии, иль сам по сану властный Законы толковать, мягчить их смысл ужасный), К тебе желаньем был преступным воспален И требовал, чтоб ты казнь брата искупила Своим падением: не то - решит закон. Что скажешь? как бы ты в уме своем решила?
 	 Изабела. Для брата, для себя решилась бы скорей, Поверь, как яхонты носить рубцы бичей И лечь в кровавый гроб спокойно как на ложе, Чем осквернить себя.
 	 Анджело. 			Твой брат умрет.
 	 Изабела. 				 Так что же? Он лучший путь себе конечно изберет. Бесчестием сестры души он не спасет. Брат лучше раз умри, чем гибнуть мне навечно.
 	 Анджело. За что ж казалося тебе бесчеловечно Решение суда? Ты обвиняла нас В жестокосердии. Давно ль еще? Сей час Ты праведный закон тираном называла, А братний грех едва ль не шуткой почитала.
 	 Изабела. Прости, прости меня. Невольно я душой Тогда лукавила. Увы! себе самой Противуречила я, милое спасая И ненавистное притворно извиняя. Мы слабы.
 	 Анджело. 	 Я твоим признаньем ободрен. Так женщина слаба, я в этом убежден И говорю тебе: будь женщина, не боле - Иль будешь ничего. Так покорися воле Судьбы своей.
 	 Изабела. 		 Тебя я не могу понять.
 	 Анджело. Поймешь: люблю тебя.
 	 Изабела. 			Увы! что мне сказать? Джюльету брат любил, и он умрет, несчастный.
 	 Анджело. Люби меня и жив он будет.
 	 Изабела. 			 Знаю: властный Испытывать других, ты хочешь.....
 	 Анджело. 				 Нет, клянусь, От слова моего теперь не отопрусь; Клянуся честию.
 	 Изабела. 			О много, много чести! И дело честное!.... Обманщик! Демон лести! Сей час мне Клавдио свободу подпиши, Или поступок твой и черноту души Я всюду разглашу - и полно лицемерить Тебе перед людьми.
 	 Анджело. 		 И кто же станет верить? По строгости моей известен свету я; Молва всеобщая, мой сан, вся жизнь моя И самый приговор над братней головою Представят твой донос безумной клеветою. Теперь я волю дал стремлению страстей. Подумай и смирись пред волею моей; Брось эти глупости: и слезы, и моленья, И краску робкую. От смерти, от мученья Тем брата не спасешь. Покорностью одной Искупишь ты его от плахи роковой. До завтра от тебя я стану ждать ответа И знай, что твоего я не боюсь извета. Что хочешь говори, не пошатнуся я. Всю истину твою низвергнет ложь моя.
 	 IV.
 	Сказал и вышел вон, невинную девицу Оставя в ужасе. Поднявши к небесам Молящий, ясный взор и чистую десницу, От мерзостных палат спешит она в темницу. Дверь отворилась ей; и брат ее глазам Представился.
 	 V.
 		 В цепях, в унынии глубоком, О светских радостях стараясь не жалеть, Еще надеясь жить, готовясь умереть, Безмолвен он сидел, и с ним в плаще широком Под черным куколем с распятием в руках Согбенный старостью беседовал монах. Старик доказывал страдальцу молодому, Что смерть и бытие равны одна другому, Что здесь и там одна бессмертная душа И что подлунный мир не стоит ни гроша. - С ним бедный Клавдио печально соглашался, А в сердце милою Джюльетой занимался. Отшельница вошла: "Мир вам!" - очнулся он И смотрит на сестру, мгновенно оживлен. "Отец мой, - говорит монаху Изабела, - Я с братом говорить одна бы здесь хотела". Монах оставил их.
 	 VI.
 	 Клавдио. 		 Что ж, милая сестра, Что скажешь?
 	 Изабела. 	 Милый брат, пришла тебе пора.
 	 Клавдио. Так нет спасенья?
 	 Изабела. 	 Нет, иль разве поплатиться Душой за голову?
 	 Клавдио. 	 Так средство есть одно?
 	 Изабела. Так, есть. Ты мог бы жить. Судья готов смягчиться. В нем милосердие бесовское: оно Тебе дарует жизнь за узы муки вечной.
 	 Клавдио. Что? вечная тюрьма?
 	 Изабела. 	 Тюрьма - хоть без оград, Без цепи.
 	 Клавдио. 		 Изъяснись, что ж это?
 	 Изабела. 				 Друг сердечный, Брат милый! Я боюсь... Послушай, милый брат, Семь, восемь лишних лет ужель тебе дороже Всегдашней чести? Брат, боишься ль умереть? Что чувство смерти? миг. И много ли терпеть? Раздавленный червяк при смерти терпит то же, Что терпит великан.
 	 Клавдио. 		 Сестра! или я трус? Или идти на смерть во мне не станет силы? Поверь, без трепета от мира отрешусь, Коль должен умереть; и встречу ночь могилы Как деву милую.
 	 Изабела. 		 Вот брат мой! узнаю; Из гроба слышу я отцовский голос. Точно: Ты должен умереть; умри же беспорочно. Послушай, ничего тебе не утаю: Тот грозный судия, святоша тот жестокой, Чьи взоры строгие во всех родят боязнь, Чья избранная речь шлет отроков на казнь, Сам демон; сердце в нем черно как ад глубокой И полно мерзостью.
 	 Клавдио. 		 Наместник?
 	 Изабела. 			 Ад облек Его в свою броню. Лукавый человек!.. Знай: если б я его бесстыдное желанье Решилась утолить, тогда бы мог ты жить.
 	 Клавдио. О нет, не надобно.
 	 Изабела. 	 На гнусное свиданье, Сказал он, нынче в ночь должна я поспешить, Иль завтра ты умрешь.
 	 Клавдио. 	 Нейди, сестра.
 	 Изабела. 	 Брат милый! Бог видит: ежели одной моей могилой Могла бы я тебя от казни искупить, Не стала б более иголки дорожить Я жизнию моей.
 	 Клавдио.
 Благодарю, друг милый!
 	 Изабела. Так завтра, Клавдио, ты к смерти будь готов.
 	 Клавдио. Да, так..... и страсти в нем кипят с такою силой! Иль в этом нет греха; иль из семи грехов Грех это меньший?
 	 Изабела. 		 Как?
 	 Клавдио. 			 Такого прегрешенья Там верно не казнят. Для одного мгновенья Ужель себя сгубить решился б он навек? Нет, я не думаю. Он умный человек. Ах, Изабела!
 	 Изабела. 	 Что? что скажешь?
 	 Клавдио. 			 Смерть ужасна!
 	 Изабела. И стыд ужасен.
 	 Клавдио. 	 Так - однако ж... умереть, Идти неведомо куда, во гробе тлеть В холодной тесноте... Увы! земля прекрасна И жизнь мила. А тут: войти в немую мглу, Стремглав низвергнуться в кипящую смолу, Или во льду застыть, иль с ветром быстротечным Носиться в пустоте, пространством бесконечным... И все, что грезится отчаянной мечте... Нет, нет: земная жизнь в болезни, в нищете, В печалях, в старости, в неволе... будет раем В сравненьи с тем, чего за гробом ожидаем.
 	 Изабела. О боже!
 	 Клавдио. 	 Друг ты мой! Сестра! позволь мне жить. Уж если будет грех спасти от смерти брата, Природа извинит.
 	 Изабела. 		 Что смеешь говорить? Трус! тварь бездушная! от сестрина разврата Себе ты жизни ждешь!.. Кровосмеситель! нет, Я думать не могу, нельзя, чтоб жизнь и свет Моим отцом тебе даны. Прости мне, боже! Нет, осквернила мать отеческое ложе, Коль понесла тебя! Умри. Когда бы я Спасти тебя могла лишь волею моею, То все-таки б теперь свершилась казнь твоя. Я тысячу молитв за смерть твою имею, За жизнь - уж ни одной...
 	 Клавдио. 			Сестра, постой, постой! Сестра, прости меня!
 	 VII.
 		 И узник молодой Удерживал ее за платье. Изабела От гнева своего насилу охладела, И брата бедного простила, и опять, Лаская, начала страдальца утешать.
 ЧАСТЬ ТРЕТИЯ
 	 I.
 	Монах стоял меж тем за дверью отпертою И слышал разговор меж братом и сестрою. Пора мне вам сказать, что старый сей монах Ни что иное был, как Дук переодетый. Пока народ считал его в чужих краях И сравнивал, шутя, с бродящею кометой, Скрывался он в толпе, все видел, наблюдал И соглядатаем незримым посещал Палаты, площади, монастыри, больницы, Развратные дома, театры и темницы. Воображение живое Дук имел; Романы он любил, и может быть хотел Халифу подражать Гаруну Аль-Рашиду. Младой отшельницы подслушав весь рассказ, В растроганном уме решил он тот же час Не только наказать жестокость и обиду, Но сладить кое-что... Он тихо в дверь вошел, Девицу отозвал и в уголок отвел. "Я слышал все, - сказал, - ты похвалы достойна, Свой долг исполнила ты свято; но теперь Предайся ж ты моим советам. Будь покойна, Все к лучшему придет; послушна будь и верь". Тут он ей объяснил свое предположенье И дал прощальное свое благословенье.
 	 II.
 	Друзья! поверите ль, чтоб мрачное чело, Угрюмой, злой души печальное зерцало, Желанья женские навеки привязало И нежной красоте понравиться могло? Не чудно ли? Но так. Сей Анджело надменный, Сей злобный человек, сей грешник - был любим Душою нежною, печальной и смиренной, Душой отверженной мучителем своим. Он был давно женат. Летунья легкокрила, Младой его жены молва не пощадила, Без доказательства насмешливо коря; И он ее прогнал, надменно говоря: "Пускай себе молвы неправо обвиненье, Нет нужды. Не должно коснуться подозренье К супруге кесаря". С тех пор она жила Одна в предместии, печально изнывая. Об ней-то вспомнил Дук, и дева молодая По наставлению монаха к ней пошла.
 	 III.
 	Марьяна под окном за пряжею сидела И тихо плакала. Как ангел, Изабела Пред ней нечаянно явилась у дверей. Отшельница была давно знакома с ней И часто утешать несчастную ходила. Монаха мысль она ей тотчас объяснила. Марьяна, только лишь настанет ночи мгла, К палатам Анджело идти должна была, В саду с ним встретиться под каменной оградой И, наградив его условленной наградой, Чуть внятным шопотом, прощаяся, шепнуть Лишь только то: теперь о брате не забудь. Марьяна бедная сквозь слезы улыбалась, Готовилась дрожа - и дева с ней рассталась.
 	 IV.
 	Всю ночь в темнице Дук последствий ожидал И, сидя с Клавдио, страдальца утешал. Пред светом снова к ним явилась Изабела. Все шло как надобно: сей час у ней сидела Марьяна бледная, с успехом возвратясь И мужа обманув. Денница занялась - Вдруг запечатанный приказ приносит вестник Начальнику тюрьмы. Читают: что ж? Hаместник Немедля узника приказывал казнить И голову его в палаты предъявить.
 	 V.
 	Замыслив новую затею, Дук представил Начальнику тюрьмы свой перстень и печать И казнь остановил, а к Анджело отправил Другую голову, велев обрить и снять Ее с широких плеч разбойника морского, Горячкой в ту же ночь умершего в тюрьме, А сам отправился, дабы вельможу злого, Столь гнусные дела творящего во тьме, Пред светом обличить.
 	 VI.
 		Едва молва невнятно О казни Клавдио успела пробежать, Пришла другая весть. Узнали, что обратно Ко граду едет Дук. Народ его встречать Толпами кинулся. И Анджело смущенный, Грызомый совестью, предчувствием стесненный Туда же поспешил. Улыбкой добрый Дук Приветствует народ, теснящийся вокруг, И дружно к Анджело протягивает руку. И вдруг раздался крик - и прямо в ноги Дуку Девица падает. "Помилуй, государь! Ты щит невинности, ты милости алтарь, Помилуй!..." - Анджело бледнеет и трепещет И взоры дикие на Изабелу мещет... Но победил себя. Оправиться успев, "Она помешана, - сказал он, - видев брата Приговоренного на смерть. Сия утрата В ней разум потрясла..." 			 Но обнаружа гнев И долго скрытое в душе негодованье, "Все знаю, - молвил Дук; - все знаю! наконец Злодейство на земле получит воздаянье. Девица, Анджело! за мною, во дворец!"
 	 VII.
 	У трона во дворце стояла Мариана И бедный Клавдио. Злодей, увидев их, Затрепетал, челом поникнул и утих; Все объяснилося, и правда из тумана Возникла; Дук тогда: "Что, Анджело, скажи, Чего достоин ты?" Без слез и без боязни С угрюмой твердостью тот отвечает: "Казни. И об одном молю: скорее прикажи Вести меня на смерть". 		 "Иди, - сказал властитель, - Да гибнет судия - торгаш и обольститель". Но бедная жена, к ногам его упав, "Помилуй, - молвила, - ты, мужа мне отдав, Не отымай опять; не смейся надо мною". - "Не я, но Анджело смеялся над тобою, Ей Дук ответствует, - но о твоей судьбе Сам буду я пещись. Останутся тебе Его сокровища, и будешь ты награда Супругу лучшему". - "Мне лучшего не надо. Помилуй, государь! не будь неумолим, Твоя рука меня соединила с ним! Ужели для того так долго я вдовела? Он человечеству свою принес лишь дань. Сестра! спаси меня! друг милый, Изабела! Проси ты за него, хоть на колени стань, Хоть руки подыми ты молча!" 					 Изабела. Душой о грешнике, как ангел, пожалела И пред властителем колена преклоня, "Помилуй, государь, - сказала. - За меня Не осуждай его. Он (сколько мне известно, И как я думаю) жил праведно и честно, Покаместь на меня очей не устремил. Прости же ты его!" 			 И Дук его простил.
 БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН
 1821-1823
 					 Многие, так же как и я, посещали сей фонтан; но иных уже нет, другие странствуют далече. 					 Сади.
 	Гирей сидел потупя взор; Янтарь в устах его дымился; Безмолвно раболепный двор Вкруг хана грозного теснился. Все было тихо во дворце, Благоговея, все читали Приметы гнева и печали На сумрачном его лице. Но повелитель горделивый Махнул рукой нетерпеливой. И все, склонившись, идут вон.
 	Один в своих чертогах он; Свободней грудь его вздыхает, Живее строгое чело Волненье сердца выражает. Так бурны тучи отражает Залива зыбкое стекло.
 	Что движет гордою душою? Какою мыслью занят он? На Русь ли вновь идет войною, Несет ли Польше свой закон, Горит ли местию кровавой, Открыл ли в войске заговор, Страшится ли народов гор, Иль козней Генуи лукавой?
 	Нет, он скучает бранной славой; Устала грозная рука; Война от мыслей далека.
 	Ужель в его гарем измена Стезей преступною вошла, И дочь неволи, нег и плена Гяуру сердце отдала?
 	Нет, жены робкие Гирея, Ни думать, ни желать не смея, Цветут в унылой тишине; Под стражей бдительной и хладной На лоне скуки безотрадной Измен не ведают оне. В тени хранительной темницы Утаены их красоты: Так аравийские цветы Живут за стеклами теплицы. Для них унылой чередой Дни, месяцы, лета проходят И неприметно за собой И младость и любовь уводят. Однообразен каждый день И медленно часов теченье. В гареме жизнью правит лень; Мелькает редко наслажденье. Младые жены, как-нибудь Желая сердце обмануть, Меняют пышные уборы, Заводят игры, разговоры, Или при шуме вод живых, Над их прозрачными струями В прохладе яворов густых Гуляют легкими роями. Меж ними ходит злой эвнух И убегать его напрасно: Его ревнивый взор и слух За всеми следует всечасно. Его стараньем заведен Порядок вечный. Воля хана Ему единственный закон; Святую заповедь Корана Не строже наблюдает он. Его душа любви не просит; Как истукан он переносит Насмешки, ненависть, укор, Обиды шалости нескромной, Презренье, просьбы, робкий взор, И тихий вздох, и ропот томный. Ему известен женский нрав; Он испытал, сколь он лукав И на свободе и в неволе: Взор нежный, слез упрек немой Не властны над его душой; Он им уже не верит боле.
 	Раскинув легкие власы, Как идут пленницы младые Купаться в жаркие часы, И льются волны ключевые На их волшебные красы, Забав их сторож неотлучный, Он тут; он видит, равнодушный, Прелестниц обнаженный рой; Он по гарему в тьме ночной Неслышными шагами бродит; Ступая тихо по коврам, К послушным крадется дверям, От ложа к ложу переходит; В заботе вечной, ханских жен Роскошный наблюдает сон, Ночной подслушивает лепет; Дыханье, вздох, малейший трепет - Все жадно примечает он; И горе той, чей шопот сонный Чужое имя призывал, Или подруге благосклонной Порочны мысли доверял!
 	Что ж полон грусти ум Гирея? Чубук в руках его потух; Недвижим, и дохнуть не смея, У двери знака ждет эвнух. Встает задумчивый властитель; Пред ним дверь настежь. Молча, он Идет в заветную обитель Еще недавно милых жен.
 	Беспечно ожидая хана, Вокруг игривого фонтана На шелковых коврах оне Толпою резвою сидели И с детской радостью глядели, Как рыба в ясной глубине На мраморном ходила дне. Нарочно к ней на дно иные Роняли серьги золотые. Кругом невольницы меж тем Шербет носили ароматный, И песнью звонкой и приятной Вдруг огласили весь гарем:
 	 Татарская песня.
 	 1. 	"Дарует небо человеку Замену слез и частых бед: Блажен факир, узревший Меку На старости печальных лет.
 	 2. 	"Блажен, кто славный брег Дуная Своею смертью освятит: К нему навстречу дева рая С улыбкой страстной полетит.
 	 3. 	"Но тот блаженней, о Зарема, Кто, мир и негу возлюбя, Как розу, в тишине гарема Лелеет, милая, тебя".
 	Они поют. Но где Зарема, Звезда любви, краса гарема? - Увы! печальна и бледна, Похвал не слушает она. Как пальма, смятая грозою Поникла юной головою; Ничто, ничто не мило ей: Зарему разлюбил Гирей.
 	Он изменил!.. Но кто с тобою, Грузинка, равен красотою? Вокруг лилейного чела Ты косу дважды обвила; Твои пленительные очи Яснее дня, чернее ночи; Чей голос выразит сильней Порывы пламенных желаний? Чей страстный поцелуй живей Твоих язвительных лобзаний? Как сердце, полное тобой, Забьется для красы чужой? Но, равнодушный и жестокой, Гирей презрел твои красы И ночи хладные часы Проводит мрачный, одинокой С тех пор, как польская княжна В его гарем заключена.
 	Недавно юная Мария Узрела небеса чужие; Недавно милою красой Она цвела в стране родной. Седой отец гордился ею И звал отрадою своею. Для старика была закон Ее младенческая воля. Одну заботу ведал он: Чтоб дочери любимой доля Была, как вешний день, ясна, Чтоб и минутные печали Ее души не помрачали, Чтоб даже замужем она Воспоминала с умиленьем Девичье время, дни забав, Мелькнувших легким сновиденьем. Все в ней пленяло: тихий нрав, Движенья стройные, живые И очи томно-голубые. Природы милые дары Она искусством украшала; Она домашние пиры Волшебной арфой оживляла; Толпы вельмож и богачей Руки Марииной искали, И много юношей по ней В страданьи тайном изнывали. Но в тишине души своей Она любви еще не знала И независимый досуг В отцовском замке меж подруг Одним забавам посвящала.
 	Давно ль? И что же! Тьмы татар На Польшу хлынули рекою; Не с столь ужасной быстротою По жатве стелется пожар. Обезображенный войною, Цветущий край осиротел; Исчезли мирные забавы, Уныли селы и дубравы И пышный замок опустел. Тиха Мариина светлица... В домовой церкви, где кругом Почиют мощи хладным сном, С короной, с княжеским гербом Воздвиглась новая гробница... Отец в могиле, дочь в плену, Скупой наследник в замке правит И тягостным ярмом бесславит Опустошенную страну.
 	Увы! Дворец Бахчисарая Скрывает юную княжну. В неволе тихой увядая, Мария плачет и грустит. Гирей несчастную щадит: Ее унынье, слезы, стоны Тревожат хана краткий сон И для нее смягчает он Гарема строгие законы. Угрюмый сторож ханских жен Ни днем, ни ночью к ней не входит; Рукой заботливой не он На ложе сна ее возводит; Не смеет устремиться к ней Обидный взор его очей; Она в купальне потаенной Одна с невольницей своей; Сам хан боится девы пленной Печальный возмущать покой; Гарема в дальнем отделеньи Позволено ей жить одной: И, мнится, в том уединеньи Сокрылся некто неземной. Там день и ночь горит лампада Пред ликом девы пресвятой; Души тоскующей отрада, Там упованье в тишине С смиренной верой обитает, И сердцу все напоминает О близкой, лучшей стороне; Там дева слезы проливает Вдали завистливых подруг; И между тем, как все вокруг В безумной неге утопает, Святыню строгую скрывает Спасенный чудом уголок. Так сердце, жертва заблуждений, Среди порочных упоений Хранит один святой залог, Одно божественное чувство... 	Настала ночь; покрылись тенью Тавриды сладостной поля; Вдали, под тихой лавров сенью Я слышу пенье соловья; За хором звезд луна восходит: Она с безоблачных небес На долы, на холмы, на лес Сиянье томное наводит. Покрыты белой пеленой, Как тени легкие мелькая, По улицам Бахчисарая, Из дома в дом, одна к другой, Простых татар спешат супруги Делить вечерние досуги. Дворец утих; уснул гарем, Объятый негой безмятежной; Не прерывается ничем Спокойство ночи. Страж надежный, Дозором обошел эвнух. Теперь он спит; но страх прилежный Тревожит в нем и спящий дух. Измен всечасных ожиданье Покоя не дает уму. То чей-то шорох, то шептанье, То крики чудятся ему; Обманутый неверным слухом, Он пробуждается, дрожит, Напуганным приникнув ухом... Но все кругом его молчит; Одни фонтаны сладкозвучны Из мраморной темницы бьют, И с милой розой неразлучны Во мраке соловьи поют; Эвнух еще им долго внемлет И снова сон его объемлет.
 	Как милы темные красы Ночей роскошного Востока! Как сладко льются их часы Для обожателей Пророка! Какая нега в их домах, В очаровательных садах, В тиши гаремов безопасных, Где под влиянием луны Все полно тайн и тишины И вдохновений сладострастных! 	Все жены спят. Не спит одна. Едва дыша, встает она; Идет; рукою торопливой Открыла дверь; во тьме ночной Ступает легкою ногой... В дремоте чуткой и пугливой Пред ней лежит эвнух седой. Ах, сердце в нем неумолимо: Обманчив сна его покой!.. Как дух, она проходит мимо. 	Пред нею дверь; с недоуменьем Ее дрожащая рука Коснулась верного замка... Вошла, взирает с изумленьем... И тайный страх в нее проник. Лампады свет уединенный, Кивот печально озаренный, Пречистой девы кроткий лик И крест, любви символ священный, Грузинка! все в душе твоей Родное что-то пробудило, Все звуками забытых дней Невнятно вдруг заговорило. - Пред ней покоилась княжна, И жаром девственного сна Ее ланиты оживлялись И, слез являя свежий след, Улыбкой томной озарялись. Так озаряет лунный свет Дождем отягощенный цвет. Спорхнувший с неба сын эдема, Казалось, ангел почивал И сонный слезы проливал О бедной пленнице гарема... Увы, Зарема, что с тобой? Стеснилась грудь ее тоской, Невольно клонятся колени, И молит: "сжалься надо мной, Не отвергай моих молений!.." Ее слова, движенье, стон Прервали девы тихий сон. Княжна со страхом пред собою Младую незнакомку зрит; В смятеньи, трепетной рукою Ее подъемля, говорит: "Кто ты?.. Одна, порой ночною - Зачем ты здесь?" - "Я шла к тебе, Спаси меня; в моей судьбе Одна надежда мне осталась... Я долго счастьем наслаждалась, Была беспечней день от дня... И тень блаженства миновалась; Я гибну. Выслушай меня.
 	Родилась я не здесь, далеко, Далеко... но минувших дней Предметы в памяти моей Доныне врезаны глубоко. Я помню горы в небесах, Потоки жаркие в горах, Непроходимые дубравы, Другой закон, другие нрав Но почему, какой судьбой Я край оставила родной, Не знаю; помню только море И человека в вышине Над парусами... 		Страх и горе Доныне чужды были мне; Я в безмятежной тишине В тени гарема расцветала И первых опытов любви Послушным сердцем ожидала. Желанья тайные мои Сбылись. Гирей для мирной неги Войну кровавую презрел, Пресек ужасные набеги И свой гарем опять узрел. Пред хана в смутном ожиданьи Предстали мы. Он светлый взор Остановил на мне в молчаньи, Позвал меня... и с этих пор Мы в беспрерывном упоеньи Дышали счастьем; и ни раз Ни клевета, ни подозренье, Ни злобной ревности мученье, Ни скука не смущала нас. Мария! ты пред ним явилась... Увы, с тех пор его душа Преступной думой омрачилась! Гирей, изменою дыша, Моих не слушает укоров, Ему докучен сердца стон; Ни прежних чувств, ни разговоров Со мною не находит он. Ты преступленью не причастна; Я знаю: не твоя вина... Итак послушай: я прекрасна; Во всем гареме ты одна Могла б еще мне быть опасна; Но я для страсти рождена, Но ты любить, как я, не можешь; Зачем же хладной красотой Ты сердце слабое тревожишь? Оставь Гирея мне: он мой; На мне горят его лобзанья, Он клятвы страшные мне дал, Давно все думы, все желанья Гирей с моими сочетал; Меня убьет его измена... Я плачу; видишь, я колена Теперь склоняю пред тобой. Молю, винить тебя не смея, Отдай мне радость и покой, Отдай мне прежнего Гирея... Не возражай мне ничего; Он мой! он ослеплен тобою. Презреньем, просьбою, тоскою, Чем хочешь, отврати его; Клянись... (хоть я для Алкорана, Между невольницами хана, Забыла веру прежних дней; Но вера матери моей Была твоя) клянись мне ею Зарему возвратить Гирею... Но слушай: если я должна Тебе... кинжалом я владею, Я близ Кавказа рождена". -
 	Сказав, исчезла вдруг. За нею Не смеет следовать княжна. Невинной деве непонятен Язык мучительных страстей, Но голос их ей смутно внятен; Он странен, он ужасен ей. Какие слезы и моленья Ее спасут от посрамленья? Что ждет ее? Ужели ей Остаток горьких юных дней Провесть наложницей презренной? О боже! если бы Гирей В ее темнице отдаленной Забыл несчастную навек, Или кончиной ускоренной Унылы дни ее пресек! С какою б радостью Мария Оставила печальный свет! Мгновенья жизни дорогие Давно прошли, давно их нет! Что делать ей в пустыне мира? Уж ей пора, Марию ждут И в небеса, на лоно мира, Родной улыбкою зовут. 	Промчались дни; Марии нет. Мгновенно сирота почила. Она давно-желанный свет, Как новый ангел, озарила. Но что же в гроб ее свело? Тоска ль неволи безнадежной, Болезнь, или другое зло?.. Кто знает? - Нет Марии нежной! Дворец угрюмый опустел; Его Гирей опять оставил; С толпой татар в чужой предел Он злой набег опять направил; Он снова в бурях боевых Несется мрачный, кровожадный: Но в сердце хана чувств иных Таится пламень безотрадный. Он часто в сечах роковых Подъемлет саблю, и с размаха Недвижим остается вдруг, Глядит с безумием вокруг, Бледнеет, будто полный страха, И что-то шепчет, и порой Горючи слезы льет рекой.
 	Забытый, преданный презренью, Гарем не зрит его лица; Там, обреченные мученью, Под стражей хладного скопца Стареют жены. Между ними Давно грузинки нет; она Гарема стражами немыми В пучину вод опущена. В ту ночь, как умерла княжна, Свершилось и ее страданье. Какая б ни была вина, Ужасно было наказанье! - Опустошив огнем войны Кавказу близкие страны И селы мирные России, В Тавриду возвратился хан, И в память горестной Марии Воздвигнул мраморный фонтан, В углу дворца уединенный. Над ним крестом осенена Магометанская луна (Символ конечно дерзновенный, Незнанья жалкая вина). Есть надпись: едкими годами Еще не сгладилась она. За чуждыми ее чертами Журчит во мраморе вода И каплет хладными слезами, Не умолкая никогда. Так плачет мать во дни печали О сыне, падшем на войне. Младые девы в той стране Преданье старины узнали И мрачный памятник оне Фонтаном слез именовали. -
 	Покинув север наконец, Пиры надолго забывая, Я посетил Бахчисарая В забвеньи дремлющий дворец. Среди безмолвных переходов Бродил я там, где бич народов, Татарин буйный пировал И после ужасов набега В роскошной лени утопал. Еще поныне дышет нега В пустых покоях и садах; Играют воды, рдеют розы, И вьются виноградны лозы, И злато блещет на стенах. Я видел ветхие решетки, За коими, в своей весне, Янтарны разбирая четки, Вздыхали жены в тишине. Я видел ханское кладбище, Владык последнее жилище. Сии надгробные столбы, Венчанны мраморной чалмою, Казалось мне, завет судьбы Гласили внятною молвою. Где скрылись ханы? Где гарем? Кругом все тихо, все уныло, Все изменилось... но не тем В то время сердце полно было: Дыханье роз, фонтанов шум Влекли к невольному забвенью, Невольно предавался ум Неизъяснимому волненью, И по дворцу летучей тенью Мелькала дева предо мной!.. 	Чью тень, о други, видел я? Скажите мне: чей образ нежный Тогда преследовал меня Неотразимый, неизбежный? Марии ль чистая душа Являлась мне, или Зарема Носилась, ревностью дыша, Средь опустелого гарема?
 	Я помню столь же милый взгляд И красоту еще земную, Все думы сердца к ней летят, Об ней в изгнании тоскую - ........ [Безумец!] полно! перестань, Не оживляй тоски напрасной, Мятежным снам любви несчастной Заплачена тобою дань - Опомнись; долго ль, узник томный, Тебе оковы лобызать И в свете лирою нескромной Свое безумство разглашать?
 	Поклонник Муз, поклонник мира, Забыв и славу и любовь, О, скоро вас увижу вновь, Брега веселые Салгира! Приду на склон приморских гор, Воспоминаний тайных полный - И вновь таврические волны Обрадуют мой жадный взор. Волшебный край! очей отрада! Все живо там; холмы, леса, Янтарь и яхонт винограда, Долин приютная краса, И струй и тополей прохлада... Все чувство путника манит, Когда, в час утра безмятежный, В горах, дорогою прибрежной Привычный конь его бежит, И зеленеющая влага Пред ним и блещет и шумит Вокруг утесов Аю-дага...
 	 I.
 ВЫПИСКА ИЗ ПУТЕШЕСТВИЯ ПО ТАВРИДЕ И. М. МУРАВЬЕВА-АПОСТОЛА.
 	"Вчера ввечеру, подъехав к Бахчисараю и спустившись в ущелину, в которой он лежит, я засветло успел только проехать длинную улицу, ведущую к Хан-сараю (т. е. к ханскому дворцу), на восточном конце города находящемуся. Солнце давно уже не видно было за горами, и сумрак начинал сгущаться, когда я вступил на первый двор сарая. Это не помешало мне пробежать по теремам и дворам таврической Аламбры, и чем менее видимы становилися предметы, тем живее делалася игра воображения моего, наполнившегося радужными цветами восточной поэзии. 	Я поведу тебя, мой друг, не из покоев, но так, как должно, от внешних ворот, в которые проезд с улицы, по мосту, чрез узкую Грязную речку, Сурук-су. Прошед в ворота, ты на первом дворе; на пространном параллелограме, коего противоположный входу, малый бок граничит с садовыми терасами; оба же большие заняты на левой стороне мечетью и службами; а с правой дворцом, состоящим из смежных не одинаковой высоты зданий. На этой правой стороне, чрез ворота, под строением находящиеся, ты проходишь во внутренний двор, где тотчас на левой руке представляются тебе железные двери, пестро в аравском вкусе украшенные, с двуглавым над ними орлом, занявшим место оттоманской луны. 	Переступив за порог, ты в пространных сенях, на марморном помосте и на правой руке видишь широкое крыльцо, ведущее на верхние палаты. Но сперьва остановимся в сенях и посмотрим на два прекрасные фонтана, беспрестанно лиющие воду из стен в белые марморные чаши: один насупротив дверей, другой тотчас налево. 	Дабы не оставить ничего недосказанным о сем нижнем помосте, заметим широкий коридор от левого угла противоположной входу стены, ведущий прямо в домовую ханскую божницу, над дверью коей начертано: 	Селамид-Гирей хан, сын Гаджи-Селим-Гирея хана.(*) 	Другая дверь того же коридора налево дает вход в большую комнату, где диван вокруг стен до половины покоя, с марморным посреди оного водометом. Это убежище прелестно прохладою в знойные часы, когда раскаляются от жара окружающие Бахчисарай горы. Третья дверь ведет в ханский диван, т. е. в комнату, где собирался государственный совет; в нее есть вход и чрез переднюю, снаружи от большого двора. 	Когда я опишу тебе одну из зал верхнего жилья, ты будешь иметь понятие о всех прочих, разнствующих между собою одним только большим или меньшим украшением на стенах. Как фасад строения не по прямой черте, а городками, то первое должно заметить, что главные залы освещены с трех сторон, т. е. все из фасада выступающие оных стены всплошь окончатые. Другого входа в залу нет, кроме одной двери боковой, неприметной, между пиластрами аравского вкуса, между коими и шкафы, также неприметные, находятся по всей темной этой стене. Над оными стекла (в лучших залах) снутри и снаружи покоя, до потолка, между коими стоят украшения лепной работы, как то: чаши с плодами, с цветами, или деревцы, с чучелами разных птиц. Потолки так же, как и темная стена, столярной работы и весьма красивы: это тоненькая вызолоченная решетка, лежащая на лаковом грунте, густого красного цвета. На полу я увидел знакомые мне по Испании эстеры, т. е. рогожки, весьма искусно сплетенные из тростника, род гениста, и употребляемые вместо ковров на полах кирпичных или каменных. Для защиты от яркости лучей в комнате, с трех сторон освещенной, кроме ставней, служат еще и цветные, узорчатые стекла в окнах, любимое рыцарских замков украшение, без сомнения, занятое европейцами от восточных народов, во время крестовых походов. Если в заключение сего общего описания ты представишь себе диван, т. е. подушки, некогда из шелковых тканей, на полу лежащие вокруг всех стен, исключая темной, ты будешь иметь понятие о лучших залах дворца, кроме трех или четырех, переделанных для императрицы Екатерины II, в европейском вкусе, с высокими диванами, креслами и столами. Сия последняя утварь особливо драгоценна для нас крещеных, ибо во всех странах, где проповедуется Коран, правоверные вместо столов употребляют низкие круглые скамьи, на которых ставят подносы, и едят на них сидя, поджав под себя ноги, на полу. 	Ты легко догадаться можешь, что в стороне от сего строения находился гарем, неприступный для всех, кроме хана, и для него одного имеющий сообщение чрез коридор с дворцом. Эта часть более всех в упадке. Разные домики, в коих некогда жертвы любви, или, лучше сказать, любострастия, томилися в неволе, представляют теперь печальную картину разрушения; обвалившиеся потолки, изломанные полы. Время сокрушило узилище; но что в том пользы, когда то же время, роком узницам определенное, протекло для них безотрадно, в рабских угождениях одному, не по сердцу избранному другу, но жестокому властелину! - а краю сего гарема стоит на большом дворе высокая шестиугольная беседка, с решетками вместо окон, из которой, как сказывают, ханские жены, невидимые, смотрели на игры, въезды послов и другие позорища. Иные говорят, будто тут хан любовался фазанами и показывал их любимицам своим. Это последнее потому только вероятно, что петух с семейством своим есть единственная картина, которую супруг-мусульманин может представлять невольницам своим в оправдание многоженства. - Между сею полусогнившею беседкою и комнатою, о которой я говорил, на нижнем помосте, с марморным фонтаном, есть прекрасный цветничек, где мирт и розы могли некогда внушать песни татарскому Анакреону. 	Но пора оставить сии грудь теснящие памятники невольничества и выйти подышать на чистом воздухе. Вот насупротив больших ворот, на конце двора, к горе примыкающегося, терасы в четыре уступа, на коих плодоносные деревья, виноград на решетках и прозрачные источники, с уступа на другой лиющиеся в каменные бассейны. Может быть, некогда мурзы-цередворцы, уподобляя Гиреев владыкам Вавилона, сравнивали и терасы их с висящими садами Семирамисы: но теперь крымское чудо сие представляет вид опустения, так как и все памятники в Тавриде. Более всего жаль драгоценнейшего здесь сокровища, воды: многие трубы уже засорились, а некоторые источники и совсем исчезли. 	За мечетью, вне двора, кладбище ханов и султанов владетельного дома Гиреев. Прах их покоится под белыми, марморными гробницами, осененными высокими тополями, ореховыми и шелковичными деревьями. Тут лежат Менгли и отец его, основатель могущества царства крымского. Все памятники покрыты надписями... 	Прежде нежели оставить сию юдоль сна непробудного, я укажу тебе отсюда на холм, влево от верхней садовой терасы, на коем стоит красивое здание с круглым куполом: это мавзолей прекрасной грузинки, жены хана Керим-Гирея. Новая Заира, силою прелестей своих, она повелевала тому, кому все здесь повиновалось; но не долго: увял райский цвет в самое утро жизни своей, и безотрадный Керим соорудил любезной памятник сей, дабы ежедневно входить в оный и утешаться слезами над прахом незабвенной. Я сам хотел поклониться, гробу красавицы, но нет уже более входа к нему: дверь наглухо заложена. 	Странно очень, что все здешние жители непременно хотят, чтобы эта красавица была не грузинка, а полячка, именно какая-то Потоцкая, будто бы похищенная Керим-Гиреем. Сколько я ни спорил с ними, сколько ни уверял их, что предание сие не имеет никакого исторического основания, и что во второй половине XVIII века не так легко было татарам похищать полячек; все доводы мои остались бесполезными: они стоят в одном: красавица была Потоцкая; и я другой причины упорству сему не нахожу, как разве принятое и справедливое мнение, что красота женская есть, так сказать, принадлежность рода Потоцких".
 (*) Селамид владел от 1587 до 1610.
 	 II.
 ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА.
 	Из Азии переехали мы в Европу(*) на корабле. Я тотчас отправился на так названную Митридатову гробницу (развалины какой-то башни); там сорвал цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи и только. Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал; луны не было; звезды блистали; передо мною в тумане тянулись полуденные горы... "Вот Четырдаг", сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа, Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам, тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ними; справа огромный Аюдаг... и кругом это синее, чистое небо, и светлое море, и блеск, и воздух полуденный... 	В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностию неаполитанского Lazzaroni. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я посещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти. 	Я объехал полуденный берег, и путешествие М. оживило во мне много воспоминаний, но страшный переход его по скалам Кикенеиса не оставил ни малейшего следа в моей памяти. По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно, и казалось какимто таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! Сердце мое сжалось: я начал уж тосковать о милом полудне, хотя все еще находился в Тавриде, все еще видел и тополи и виноградные лозы. Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы. Видно мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических, по крайней мере тут посетили меня рифмы. 	В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. N. N. почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище:
 					 Но не тем 	 В то время сердце полно было:
 лихорадка меня мучила. 	Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М., я о нем не вспомнил, когда писал свою поэму, а то бы непременно им воспользовался.
 (*) Из Тамани в Керчь.
 "ВАДИМ"
 ОТРЫВОК ИЗ НЕОКОНЧЕННОЙ ПОЭМЫ
 1821-1822
 	Свод неба мраком обложился; В волнах Варяжских лунный луч, Сверкая меж вечерних туч, Столпом неровным отразился. Качаясь, лебедь на волне Заснул, и все кругом почило; Но вот по темной глубине Стремится белое ветрило, И блещет пена при луне; Летит испуганная птица, Услыша близкий шум весла. Чей это парус? Чья десница Его во мраке напрягла?
 	Их двое. На весло нагбенный, Один, смиренный житель волн, Гребет и к югу правит челн; Другой, как волхвом пораженный; Стоит недвижим; на брега Глаза вперив, не молвит слова, И через челн его нога Перешагнуть уже готова. Плывут... 	 "Причаливай, старик! К утесу правь" - и в волны вмиг Прыгнул пловец нетерпеливый И берегов уже достиг. Меж тем, рукой неторопливой Другой ветрило опустив, Свой челн к утесу пригоняет, К подошвам двух союзных ив Узлом надежным укрепляет, И входит медленной стопой На берег дикой и крутой. Кремень звучит, и пламя вскоре Далеко осветило море. Суровый край! Громады скал На берегу стоят угрюмом; Об них мятежный бьется вал И пена плещет; сосны с шумом Качают старые главы Над зыбкой пеленой пучины; Кругом ни цвета, ни травы, Песок да мох; скалы, стремнины, Везде хранят клеймо громов И след потоков истощенных, И тлеют кости - пир волков В расселинах окровавленных. К огню заботливый старик Простер немеющие руки. Приметы долголетной муки, Согбенны кости, тощий лик, На коем время углубляло Свои последние следы, Одежда, обувь - все являло В нем дикость, нужду и труды. Но кто же тот? Блистает младость. В его лице; как вешний цвет Прекрасен он; но, мнится, радость Его не знала с детских лет; В глазах потупленных кручина; На нем одежда славянина И на бедре славянский меч. Славян вот очи голубые, Вот их и волосы златые, Волнами падшие до плеч... Косматым рубищем одетый, Огнем живительным согретый, Старик забылся крепким сном. Но юноша, на перси руки Задумчиво сложив крестом, Сидит с нахмуренным челом... Проходит ночь, огонь погас, Остыл и пепел; вод пучина Белеет; близок утра час; Нисходит сон на славянина.
 	Видал он дальные страны, По суше, по морю носился, Во дни былые, дни войны, На западе, на юге бился, Деля добычу и труды С суровым племенем Одена, И перед ним врагов ряды Бежали, как морская пена В час бури к черным берегам. Внимал он радостным хвалам И арфам скальдов исступленных, В жилище сильных пировал И очи дев иноплеменных Красою чуждой привлекал. Но сладкий сон не переносит Теперь героя в край чужой, В поля, где мчится бурный бой, Где меч главы героев косит; Не видит он знакомых скал Кириаландии печальной, Ни Альбиона, где искал Кровавых сеч и славы дальной; Ему не снится шум валов; Он позабыл морские битвы, И пламя яркое костров, И трубный звук, и лай ловитвы; Другие грезы и мечты Волнуют сердце славянина: Перед ним славянская дружина; Он узнает ее щиты, Он снова простирает руки Товарищам минувших лет, Забытым в долги дни разлуки, Которых уж и в мире нет...
 	Меж тем привычные заботы Средь усладительной дремоты Тревожат душу старика: Во сне он парус развивает, Плывет по воле ветерка, Его тихонько увлекает К заливу светлая река, И рыба сонная впадает В тяжелый невод старика; Все тихо: море почивает, Но туча виснет; дальный гром Над звучной бездною грохочет, И вот пучина под челном Кипит, подъемлется, клокочет; Напрасно к верным берегам Несчастный возвратиться хочет, Челнок трещит и - пополам! Рыбак идет на дно морское, И, пробудясь, трепещет он, Глядит окрест: брега в покое, На полусветлый небосклон Восходит утро золотое; С дерев, с утесистых вершин, Навстречу радостной денницы, Щебеча, полетели птицы И рассвело...
 ГАВРИИЛИАДА
 ПОЭМА

	1821 	Воистину еврейки молодой Мне дорого душевное спасенье. Приди ко мне, прелестный ангел мой, И мирное прими благословенье. Спасти хочу земную красоту! Любезных уст улыбкою довольный, Царю небес и господу-Христу Пою стихи на лире богомольной. Смиренных струн, быть может, наконец Ее пленят церковные напевы, И дух святой сойдет на сердце девы; Властитель он и мыслей и сердец.
 	Шестнадцать лет, невинное смиренье, Бровь темная, двух девственных холмов Под полотном упругое движенье, Нога любви, жемчужный ряд зубов... Зачем же ты, еврейка, улыбнулась, И по лицу румянец пробежал? Нет, милая, ты право, обманулась: Я не тебя, - Марию описал.
 	В глуши полей, вдали Ерусалима, Вдали забав и юных волокит (Которых бес для гибели хранит), Красавица, никем еще не зрима, Без прихотей вела спокойный век. Ее супруг, почтенный человек, Седой старик, плохой столяр и плотник, В селенье был единственный работник. И день и ночь, имея иного дел То с уровнем, то с верною пилою, То с топором, не много он смотрел На прелести, которыми владел, И тайный цвет, которому судьбою Назначена была иная честь, На стебельке не смел еще процвесть. Ленивый муж своею старой лейкой В час утренний не орошал его; Он как отец с невинной жил еврейкой, Ее кормил - и больше ничего.
 	Но, братие, с небес во время оно Всевышний бог склонил приветный взор На стройный стан, на девственное лоно Рабы своей - и, чувствуя задор, Он положил в премудрости глубокой Благословить достойный вертоград, Сей вертоград, забытый, одинокой, Щедротою таинственных наград.
 	Уже поля немая ночь объемлет; В своем углу Мария сладко дремлет. Всевышний рек, - и деве снится сон; Пред нею вдруг открылся небосклон Во глубине своей необозримой; В сиянии и славе нестерпимой Тьмы ангелов волнуются, кипят, Бесчисленны летают серафимы, Струнами арф бряцают херувимы, Архангелы в безмолвии сидят, Главы закрыв лазурными крылами, - И, яркими одеян облаками, Предвечного стоит пред ними трон. И светел вдруг очам явился он... Все пали ниц... Умолкнул арфы звон. Склонив главу, едва Мария дышит, Дрожит как лист и голос бога слышит: "Краса земных любезных дочерей, Израиля надежда молодая! Зову тебя, любовию пылая, Причастница ты славы будь моей: Готовь себя к неведомой судьбине, Жених грядет, грядет к своей рабыне".
 	Вновь облаком оделся божий трон; Восстал духов крылатый легион, И раздались небесной арфы звуки... Открыв уста, сложив умильно руки, Лицу небес Мария предстоит. Но что же так волнует и манит Ее к себе внимательные взоры? Кто сей в толпе придворных молодых С нее очей не сводит голубых? Пернатый шлем, роскошные уборы, Сиянье крил и локонов златых, Высокий стан, взор томный и стыдливый - Все нравится Марии молчаливой. Замечен он, один он сердцу мил! Гордись, гордись, архангел Гавриил! Пропало все. - Не внемля детской пени, На полотне так исчезают тени, Рожденные в волшебном фонаре.
 	Красавица проснулась на заре И нежилась на ложе томной лени. Но дивный сон, но милый Гавриил Из памяти ее не выходил. Царя небес пленить она хотела, Его слова приятны были ей, И перед ним она благоговела, - Но Гавриил казался ей милей... Так иногда супругу генерала Затянутый прельщает адъютант. Что делать нам? судьба так приказала, - Согласны в том невежда и педант.
 	Поговорим о странностях любви (Другого я не смыслю разговора). В те дни, когда от огненного взора Мы чувствуем волнение в крови, Когда тоска обманчивых желаний Объемлет нас и душу тяготит, И всюду нас преследует, томит Предмет один и думы и страданий, - Не правда ли? в толпе младых друзей Наперсника мы ищем и находим. С ним тайный глас мучительных страстей Наречием восторгов переводим. Когда же мы поймали на лету Крылатый миг небесных упоений И к радостям на ложе наслаждений Стыдливую склонили красоту, Когда любви забыли мы страданье И нечего нам более желать, - Чтоб оживить о ней воспоминанье, С наперсником мы любим поболтать.
 	И ты, господь! познал ее волненье, И ты пылал, о боже, как и мы. Создателю постыло все творенье, Наскучило небесное моленье, - Он сочинял любовные псалмы И громко пел: "Люблю, люблю Марию, В унынии бессмертие влачу... Где крылия? к Марии полечу И на груди красавицы почию!.." И прочее... все, что придумать мог. - Творец любил восточный, пестрый слог, Потом, призвав любимца Гавриила, Свою любовь он прозой объяснял. Беседы их нам церковь утаила, Евангелист немного оплошал! Но говорит армянское преданье, Что царь небес, не пожалев похвал, В Меркурии архангела избрал, Заметя в нем и ум и дарованье - И вечерком к Марии подослал. Архангелу другой хотелось чести: Нередко он в посольствах был счастлив; Переносить записочки да вести Хоть выгодно, но он самолюбив. И славы сын, намеренье сокрыв, Стал нехотя услужливый угодник Царю небес... а по земному сводник.
 	Но, старый враг, не дремлет сатана! Услышал он, шатаясь в белом свете, Что бог имел еврейку на примете, Красавицу, которая должна Спасти наш род от вечной муки ада. Лукавому великая досада - Хлопочет он. Всевышний между тем На небесах сидел в уныньи сладком, Весь мир забыл, не правил он ничем - И без него все шло своим порядком.
 	Что ж делает Мария? Где она, Иосифа печальная супруга? В своем саду, печальных дум полна, Проводит час невинного досуга И снова ждет пленительного сна. С ее души не сходит образ милый, К архангелу летит душой унылой. В прохладе пальм, под говором ручья Задумалась красавица моя; Не мило ей цветов благоуханье, Не весело прозрачных вод журчанье... И видит вдруг: прекрасная змия, Приманчивой блистая чешуею, В тени ветвей качается над нею И говорит: "Любимица небес! Не убегай, - я пленник твой послушный..." Возможно ли? О, чудо из чудес! Кто ж говорил Марии простодушной, Кто ж это был? Увы, конечно, бес.
 	Краса змии, цветов разнообразность, Ее привет, огонь лукавых глаз Понравились Марии в тот же час. Чтоб усладить младого сердца праздность, На сатане покоя нежный взор, С ним завела опасный разговор:
 	"Кто ты, змия? По льстивому напеву, По красоте, по блеску, по глазам - Я узнаю того, кто нашу Еву Привлечь успел к таинственному древу И там склонил несчастную к грехам. Ты погубил неопытную деву, А с нею весь адамов род и нас. Мы в бездне бед невольно потонули. Не стыдно ли?" 		"Попы вас обманули, И Еву я не погубил, а спас!" "Спас! от кого?" 	 "От бога" 		"Враг опасный!" "Он был влюблен..." 	 "Послушай, берегись!" "Он к ней пылал -" 	 "Молчи!" 	 "- любовью страстной, Она была в опасности ужасной". "Змия, ты лжешь!" 	 "Ей богу!" 		 "Не божись". "Но выслушай..."
 		 Подумала Мария: Не хорошо в саду, наедине, Украдкою внимать наветам змия, И кстати ли поверить сатане? Но царь небес меня хранит и любит, Всевышний благ: он верно не погубит Своей рабы, - за что ж? за разговор! К тому же он не даст меня в обиду, Да в змия скромна довольно с виду. Какой тут грех? где зло? пустое, вздор! - Подумала и ухо приклонила, Забыв на час любовь и Гавриила. Лукавый бес, надменно развернув Гремучий хвост, согнув дугою шею, С ветвей скользит - и падает пред нею; Желаний огнь во грудь ее вдохнув, Он говорит:
 	 "С рассказом Моисея Не соглашу рассказа моего: Он вымыслом хотел пленить еврея, Он важно лгал, - и слушали его. Бог наградил в нем слог и ум покорный, Стал Моисей известный господин, Но я, поверь, - историк не придворный, Не нужен мне пророка важный чин!
 	Они должны, красавицы другие, Завидовать огню твоих очей; Ты рождена, о скромная Мария, Чтоб изумлять адамовых детей, Чтоб властвовать над легкими сердцами, Улыбкою блаженство им дарить, Сводить с ума двумя-тремя словами, По прихоти - любить и не любить... Вот жребий твой. Как ты - младая Ева В своем саду скромна, умна, мила, Но без любви в унынии цвела; Всегда одни, глаз-на-глаз, муж и дева На берегах Эдема светлых рек В спокойствии вели невинный век. Скучна была их дней однообразность. Ни рощи сень, ни молодость, ни праздность - Ничто любви не воскрешало в них; Рука с рукой гуляли, пили, ели, Зевали днем, а ночью не имели Ни страстных игр, ни радостей живых... Что скажешь ты? Тиран несправедливый, Еврейский бог, угрюмый и ревнивый, Адамову подругу полюбя, Ее хранил для самого себя... Какая честь и что за наслажденье! На небесах как будто в заточенье, У ног его молися да молись, Хвали его, красе его дивись, Взглянуть не смей украдкой на другого, С архангелом тихонько молвить слово; Вот жребий той, которую творец Себе возьмет в подруги наконец. И что ж потом? За скуку, за мученье, Награда вся дьячков осиплых пенье, Свечи, старух докучная мольба, Да чад кадил, да образ под алмазом, Написанный каким-то богомазом... Как весело! Завидная судьба!
 	Мне стало жаль моей прелестной Евы; Решился я, создателю на зло, Разрушить сон и юноши и девы. Ты слышала, как все произошло? Два яблока, вися на ветке дивной (Счастливый знак, любви символ призывный), Открыли ей неясную мечту. Проснулися неясные желанья; Она свою познала красоту, И негу чувств, и сердца трепетанье, И юного супруга наготу! Я видел их! любви - моей науки - Прекрасное начало видел я. В глухой лесок ушла чета моя... Там быстро их блуждали взгляды, руки... Меж милых ног супруги молодой Заботливый, неловкой и немой, Адам искал восторгов упоенья, Неистовым исполненный огнем, Он вопрошал источник наслажденья И, закипев душой, терялся в нем... И не страшась божественного гнева, Вся в пламени, власы раскинув, Ева, Едва, едва устами шевеля, Лобзанием Адаму отвечала, В слезах любви, в бесчувствии лежал Под сенью пальм, - и юная земля Любовников цветами покрывала.
 	Блаженный день! Увенчанный супруг Жену ласкал с утра до темной ночи, Во тьме ночной смыкал он редко очи, Как их тогда украшен был досуг! Ты знаешь: бог, утехи прерывая, Чету мою лишил навеки рая. Он их изгнал из милой стороны, Где без трудов они так долго жили И дни свои невинно проводили В объятиях ленивой тишины. Но им открыл я тайну сладострастья И младости веселые права, Томленье чувств, восторги, слезы счастья, И поцелуй, и нежные слова. Скажи теперь: ужели я предатель? Ужель Адам несчастлив от меня? Не думаю, но знаю только я, Что с Евою остался я приятель".
 	Умолкнул бес. Мария в тишине Коварному внимала сатане. "Что ж? - думала, - быть может, прав лукавый; Слыхала я: ни почестьми, ни славой, Ни золотом блаженства не купить; Слыхала я, что надобно любить... Любить! Но как, зачем и что такое..." А между тем вниманье молодое Ловило все в рассказах сатаны: И действия и странные причины, И смелый слог и вольные картины... (Охотники мы все до новизны.) Час от часу неясное начало Опасных дум казалось ей ясней, И вдруг змии как будто не бывало - И новое явленье перед ней: Мария зрит красавца молодого. У ног ее, не говоря ни слова, К ней устремив чудесный блеск очей, Чего-то он красноречиво просит, Одной рукой цветочек ей подносит, Другою мнет простое полотно И крадется под ризы торопливо, И легкий перст касается игриво До милых тайн... Все для Марии диво, Все кажется ей ново, мудрено, - А между тем румянец не стыдливый На девственных ланитах заиграл - И томный жар и вздох нетерпеливый Младую грудь Марии подымал. Она молчит: но вдруг не стало мочи, Закрылися блистательные очи, К лукавому склонив на грудь главу, Вскричала: ах!.. и пала на траву...
 	О милый друг! кому я посвятил Мой первый сон надежды и желанья, Красавица, которой был я мил, Простишь ли мне моя воспоминанья? Мои грехи, забавы юных дней, Те вечера, когда в семье твоей, При матери докучливой и строгой Тебя томил я тайною тревогой И просветил невинные красы? Я научил послушливую руку Обманывать печальную разлуку И услаждать безмолвные часы, Бессонницы девическую муку. Но молодость утрачена твоя, От бледных уст улыбка отлетела, Твоя краса во цвете помертвела... Простишь ли мне, о милая моя!
 	Отец греха, Марии враг лукавый, Ты стал и был пред нею виноват; Ах, и тебе приятен был разврат... И ты успел преступною забавой Всевышнего супругу просветить И дерзостью невинность изумить. Гордись, гордись своей проклятой славой! Спеши ловить... но близок, близок час! Вот меркнет свет, заката луч угас. Все тихо. Вдруг над девой утомленной Шумя парит архангел окриленный, - Посол любви, блестящий сын небес.
 	От ужаса при виде Гавриила Красавица лицо свое закрыла... Пред ним восстав, смутился мрачный бес И говорит: "Счастливец горделивый, Кто звал тебя? Зачем оставил ты Небесный двор, эфира высоты? Зачем мешать утехе молчаливой, Занятиям чувствительной четы?" Но Гавриил, нахмуря взгляд ревнивый, Рек на вопрос и дерзкий и шутливый: "Безумный враг небесной красоты, Повеса злой, изгнанник безнадежный, Ты соблазнил красу Марии нежной И смеешь мне вопросы задавать! Беги сейчас, бесстыдник, раб мятежный, Иль я тебя заставлю трепетать!" "Не трепетал от ваших я придворных, Всевышнего прислужников покорных, От сводников небесного царя!" - Проклятый рек и, злобою горя, Наморщив лоб, скосясь, кусая губы, Архангела ударил прямо в зубы. Раздался крик, шатнулся Гавриил И левое колено преклонил; Но вдруг восстал, исполнен новым жаром, И сатану нечаянным ударом Хватил в висок. Бес ахнул, побледнел - И ворвались в объятия друг другу. Ни Гавриил, ни бес не одолел: Сплетенные кружась идут по лугу, На вражью грудь опершись бородой, Соединив крест на крест ноги, руки, То силою, то хитростью науки Хотят увлечь друг друга за собой.
 	Не правда ли? вы помните то поле, Друзья мои, где в прежни дни, весной, О ставя класс, играли мы на воле И тешились отважною борьбой. Усталые, забыв и брань и речи, Так ангелы боролись меж собой. Подземный царь, буян широкоплечий, Вотще кряхтел с увертливым врагом, И, наконец, желая кончить разом, С архангела пернатый сбил шелом, Златой шелом, украшенный алмазом. Схватив врага за мягкие власы, Он сзади гнет могучею рукою К сырой земле. Мария пред собою Архангела зрит юные красы И за него в безмолвии трепещет. Уж ломит бес, уж ад в восторге плещет; По счастию проворный Гавриил Впился ему в то место роковое (Излишнее почти во всяком бое), В надменный член, которым бес грешил. Лукавый пал, пощады запросил И в темный ад едва нашел дорогу.
 	На дивный бой, на страшную тревогу Красавица глядела чуть дыша; Когда же к ней, свой подвиг соверша, Приветливо архангел обратился, Огонь любви в лице ее разлился И нежностью исполнилась душа. Ах, как была еврейка хороша!..
 	Посол краснел и чувствия чужие Так изъяснял в божественных словах: "О радуйся, невинная Мария! Любовь с тобой, прекрасна ты в женах; Стократ блажен твой плод благословенный, Спасет он мир и ниспровергнет ад... Но признаюсь душою откровенной, Отец его блаженнее стократ!" И перед ней коленопреклоненный Он между тем ей нежно руку жал... Потупя взор, прекрасная вздыхала, И Гавриил ее поцеловал. Смутясь она краснела и молчала, Ее груди дерзнул коснуться он... "Оставь меня!" - Мария прошептала, И в тот же миг лобзаньем заглушен Невинности последний крик и стон...
 	Что делать ей? Что скажет бог ревнивый? Не сетуйте, красавицы мои, О женщины, наперсницы любви, Умеете вы хитростью счастливой Обманывать вниманье жениха И знатоков внимательные взоры, И на следы приятного греха Невинности набрасывать уборы... От матери проказливая дочь Берет урок стыдливости покорной И мнимых мук, и с робостью притворной Играет роль в решительную ночь; И поутру, оправясь понемногу, Встает бледна, чуть ходит, так томна. В восторге муж, мать шепчет: слава богу, А старый друг стучится у окна.
 	Уж Гавриил с известием приятным По небесам летит путем обратным. Наперсника нетерпеливый бог Приветствием встречает благодатным: "Что нового?" - "Я сделал все, что мог, Я ей открыл". - "Ну что ж она?" - "Готова!" И царь небес, не говоря ни слова, С престола встал и манием бровей Всех удалил, как древний бог Гомера, Когда смирял бесчисленных детей; Но Греции навек погасла вера, Зевеса нет, мы сделались умней!
 	Упоена живым воспоминаньем, В своем углу Мария в тишине Покоилась на смятой простыне. Душа горит и негой и желаньем, Младую грудь волнует новый жар. Она зовет тихонько Гавриила, Его любви готовя тайный дар, Ночной покров ногою отдалила, Довольный взор с улыбкою склонила, И, счастлива в прелестной наготе, Сама своей дивится красоте. Но между тем в задумчивости нежной Она грешит, - прелестна и томна, И чашу пьет отрады безмятежной. Смеешься ты, лукавый сатана! И что же! вдруг мохнатый, белокрылый В ее окно влетает голубь милый, Над нею он порхает и кружит И пробует веселые напевы, И вдруг летит в колени милой девы, Над розою садится и дрожит, Клюет ее, копышется, ветится, И носиком и ножками трудится. Он, точно он! - Мария поняла, Что в голубе другого угощала; Колени сжав, еврейка закричала, Вздыхать, дрожать, молиться начала, Заплакала, но голубь торжествует, В жару любви трепещет и воркует, И падает, объятый легким сном, Приосеня цветок любви крылом.
 	Он улетел. Усталая Мария Подумала: "Вот шалости какие! Один, два, три! - как это им не лень? Могу сказать, перенесла тревогу: Досталась я в один и тот же день Лукавому, архангелу и богу".
 	Всевышний бог, как водится, потом Признал своим еврейской девы сына, Но Гавриил (завидная судьбина!) Не преставал являться ей тайком; Как многие, Иосиф был утешен, Он пред женой попрежнему безгрешен, Христа любил как сына своего, За то господь и наградил его!
 	Аминь, аминь! Чем кончу я рассказ? Навек забыв старинные проказы, Я пел тебя, крылатый Гавриил, Смиренных струн тебе я посвятил Усердное, спасительное пенье: Храни меня, внемли мое моленье! Досель я был еретиком в любви, Младых богинь безумный обожатель, Друг демона, повеса и предатель... Раскаянье мое благослови! Приемлю я намеренья благие, Переменюсь: Елену видел я; Она мила как нежная Мария! Подвластна ей навек душа моя. Моим речам придай очарованье, Понравиться поведай тайну мне, В ее душе зажги любви желанье Не то пойду молиться сатане! Но дни бегут, и время сединою Мою главу тишком посеребрит, И важный брак с любезною женою Пред алтарем меня соединит. Иосифа прекрасный утешитель! Молю тебя, колена преклони, О рогачей заступник и хранитель, Молю - тогда благослови меня, Даруй ты мне беспечность и смиренье, Даруй ты мне терпенье вновь и вновь Спокойный сон, в супруге уверенье, В семействе мир и к ближнему любовь!
 ПОЭМЫ 1825-1833
 ГРАФ НУЛИН

	1825 	Пора, пора! рога трубят; Псари в охотничьих уборах Чем свет уж на конях сидят, Борзые прыгают на сворах. Выходит барин на крыльцо; Все, подбочась, обозревает, Его довольное лицо Приятной важностью сияет. Чекмень затянутый на нем, Турецкой нож за кушаком, За пазухой во фляжке ром, И рог на бронзовой цепочке. В ночном чепце, в одном платочке, Глазами сонными жена Сердито смотрит из окна На сбор, на псарную тревогу... Вот мужу подвели коня; Он холку хвать и в стремя ногу, Кричит жене: не жди меня! И выезжает на дорогу.
 	В последних числах сентября (Презренной прозой говоря) В деревне скучно: грязь, ненастье, Осенний ветер, мелкой снег, Да вой волков; но то-то счастье Охотнику! Не зная нег, В отъезжем поле он гарцует, Везде находит свой ночлег, Бранится, мокнет и пирует Опустошительный набег.
 	А что же делает супруга Одна в отсутствии супруга? Занятий мало ль есть у ней: Грибы солить, кормить гусей, Заказывать обед и ужин, В анбар и в погреб заглянуть, Хозяйки глаз повсюду нужен; Он вмиг заметит что-нибудь.
 	К несчастью, героиня наша... (Ах! я забыл ей имя дать. Муж просто звал ее: Наташа, Но мы - мы будем называть: Наталья Павловна) к несчастью, Наталья Павловна совсем Своей хозяйственною частью Не занималася; затем, Что не в отеческом законе Она воспитана была, А в благородном пансионе У эмигрантки Фальбала.
 	Она сидит перед окном. Пред ней открыт четвертый том Сентиментального романа: Любовь Элизы и Армана, Иль переписка двух семей. Роман классической, старинный, Отменно длинный, длинный, длинный, Нравоучительный и чинный, Без романтических затей.
 	Наталья Павловна сначала Его внимательно читала, Но скоро как-то развлеклась Перед окном возникшей дракой Козла с дворовою собакой И ею тихо занялась. Кругом мальчишки хохотали. Меж тем печально, под окном, Индейки с криком выступали Вослед за мокрым петухом. Три утки полоскались в луже, Шла баба через грязный двор Белье повесить на забор, Погода становилась хуже - Казалось, снег идти хотел... Вдруг колокольчик зазвенел.
 	Кто долго жил в глуши печальной, Друзья, тот верно знает сам, Как сильно колокольчик дальный Порой волнует сердце нам. Не друг ли едет запоздалый, Товарищ юности удалой?... Уж не она ли?... Боже мой! Вот ближе, ближе... сердце бьется... Но мимо, мимо звук несется, Слабей..... и смолкнул за горой.
 	Наталья Павловна к балкону Бежит обрадована звону, Глядит и видит: за рекой, У мельницы, коляска скачет. Вот на мосту - к нам точно! нет; Поворотила влево. Вслед Она глядит и чуть не плачет.
 	Но вдруг - о радость! косогор - Коляска на бок. - "Филька, Васька! Кто там? скорей! вон там коляска. Сей час везти ее на двор И барина просить обедать! Да жив ли он? беги проведать, Скорей, скорей!..."
 		 Слуга бежит. Наталья Павловна спешит Взбить пышный локон, шаль накинуть, Задернуть завес, стул подвинуть, И ждет. "Да скоро ль, мой творец?" Вот едут, едут наконец. Забрызганный в дороге дальной, Опасно раненый, печальный Кой-как тащится экипаж. Вслед барин молодой хромает. Слуга-француз не унывает И говорит: allons, courage! Вот у крыльца, вот в сени входят. Покаместь барину теперь Покой особенный отводят И настежь отворяют дверь - Пока Picard шумит, хлопочет, И барин одеваться хочет, Сказать ли вам, кто он таков? Граф Нулин из чужих краев, Где промотал он в вихре моды Свои грядущие доходы. Себя казать, как чудный зверь, В Петрополь едет он теперь С запасом фраков и жилетов, Шляп, вееров, плащей, корсетов, Булавок, запонок, лорнетов, Цветных платков, чулков а jour, С ужасной книжкою Гизота, С тетрадью злых карикатур, С романом новым Вальтер-Скотта, С bon-mots парижского двора, С последней песней Беранжера, С мотивами Россини, Пера, Et cetera, et cetera.
 	Уж стол накрыт. Давно пора; Хозяйка ждет нетерпеливо. Дверь отворилась. Входит граф; Наталья Павловна, привстав, Осведомляется учтиво, Каков он? что нога его? Граф отвечает: ничего. Идут за стол. Вот он садится, К ней подвигает свой прибор И начинает разговор, Святую Русь бранит, дивится, Как можно жить в ее снегах, Жалеет о Париже страх... "А что театр?" - О! сиротеет, C'est bien mauvais, за fait pitiй. Тальма совсем оглох, слабеет, И мамзель Марс - увы! стареет... За то Потье, le grand Potier! Он славу прежнюю в народе Доныне поддержал один. - Какой писатель нынче в моде? - Все d'Arlincourt и Ламартин. - "У нас им также подражают". - Нет? право? так у нас умы Уж развиваться начинают? Дай бог, чтоб просветились мы! - "Как тальи носят?" - Очень низко, Почти до... вот, по этих пор. Позвольте видеть ваш убор... Так: рюши, банты.... здесь узор.... Все это к моде очень близко. - "Мы получаем Телеграф". - Ага!... Хотите ли послушать Прелестный водевиль? - И граф Поет. "Да, граф, извольте ж кушать". - Я сыт и так..... 				 Изо стола Встают. Хозяйка молодая Черезвычайно весела. Граф, о Париже забывая, Дивится: как она мила! Проходит вечер неприметно; Граф сам не свой. Хозяйки взор То выражается приветно, То вдруг потуплен безответно.... Глядишь - и полночь вдруг на двор. Давно храпит слуга в передней, Давно поет петух соседний, В чугунну доску сторож бьет; В гостиной свечки догорели. Наталья Павловна встает: "Пора, прощайте: ждут постели. Приятный сон".... С досадой встав, Полувлюбленный, нежный граф Целует руку ей - и что же? Куда кокетство не ведет? Проказница - прости ей, боже! - Тихонько графу руку жмет.
 	Наталья Павловна раздета; Стоит Параша перед ней. Друзья мои, Параша эта Наперсница ее затей; Шьет, моет, вести переносит, Изношенных капотов просит, Порою с барином шалит, Порой на барина кричит, И лжет пред барыней отважно. Теперь она толкует важно О графе, о делах его, Не пропускает ничего, Бог весть, разведать как успела. Но госпожа ей наконец Сказала: "полно, надоела!" Спросила кофту и чепец, Легла и выдти вон велела.
 	Своим французом между тем И граф раздет уже совсем. Ложится он, сигару просит, Monsieur Picard ему приносит Графин, серебряный стакан, Сигару, бронзовый светильник, Щипцы с пружиною, будильник И неразрезанный роман.
 	В постеле лежа, Вальтер-Скотта Глазами пробегает он. Но граф душевно развлечен... Неугомонная забота Его тревожит; мыслит он: "Неужто вправду я влюблен? Что, если можно?... вот забавно! Однако ж это было б славно. Я, кажется, хозяйке мил" - И Нулин свечку погасил.
 	Несносный жар его объемлет, Не спится графу. Бес не дремлет И дразнит грешною мечтой В нем чувства. Пылкой наш герой Воображает очень живо Хозяйки взор красноречивый, Довольно круглый, полный стан, Приятный голос, прямо женской, Лица румянец деревенской - Здоровье краше всех румян. Он помнит кончик ножки нежной, Он помнит: точно, точно так! Она ему рукой небрежной Пожала руку; он дурак, Он должен бы остаться с нею - Ловить минутную затею. Но время не ушло. Теперь Отворена конечно дверь... И тотчас, на плеча накинув Свой пестрый шелковый халат И стул в потемках опрокинув, В надежде сладостных наград, К Лукреции Тарквиний новый Отправился на все готовый.
 	Так иногда лукавый кот, Жеманный баловень служанки, За мышью крадется с лежанки: Украдкой, медленно идет, Полузажмурясь подступает, Свернется в ком, хвостом играет, Разинет когти хитрых лап - И вдруг бедняжку цап-царап.
 	Влюбленный граф в потемках бродит, Дорогу ощупью находит. Желаньем пламенным томим, Едва дыханье переводит - Трепещет, если пол под ним Вдруг заскрыпит... вот он подходит К заветной двери и слегка Жмет ручку медного замка; Дверь тихо, тихо уступает.... Он смотрит: лампа чуть горит И бледно спальню освещает... Хозяйка мирно почивает, Иль притворяется, что спит.
 	Он входит, медлит, отступает - И вдруг упал к ее ногам... Она... Теперь, с их позволенья, Прошу я петербургских дам Представить ужас пробужденья Натальи Павловны моей И разрешить, что делать ей?
 	Она, открыв глаза большие, Глядит на графа - наш герой Ей сыплет чувства выписные И дерзновенною рукой Коснуться хочет одеяла... Совсем смутив ее сначала... Но тут опомнилась она, И гнева гордого полна, А впрочем, может быть, и страха, Она Тарквинию с размаха Дает - пощечину. Да, да, Пощечину, да ведь какую!
 	Сгорел граф Нулин от стыда, Обиду проглотив такую. Не знаю, чем бы кончил он, Досадой страшною пылая - Но шпиц косматый, вдруг залая, Прервал Параши крепкой сон. Услышав граф ее походку И проклиная свой ночлег И своенравную красотку, В постыдный обратился бег.
 	Как он, хозяйка и Параша Проводят остальную ночь, Воображайте. Воля ваша, Я не намерен вам помочь.
 	Восстав поутру молчаливо, Граф одевается лениво, Отделкой розовых ногтей Зевая занялся небрежно, И галстук вяжет неприлежно, И мокрой щеткою своей Не гладит стриженых кудрей. О чем он думает - не знаю; Но вот его позвали к чаю. Что делать? Граф, преодолев Неловкой стыд и тайный гнев, Идет.
 	 Проказница младая, Насмешливый потупя взор И губки алые кусая, Заводит скромно разговор О том, о сем. Сперва смущенный, Но постепенно ободренный, С улыбкой отвечает он. Получаса не проходило, Уж он и шутит очень мило, И чуть ли снова не влюблен. Вдруг шум в передней. Входят. Кто же? "Наташа, здравствуй."
 		 - Ах, мой боже.... Граф, вот мой муж. Душа моя, Граф Нулин. -
 			 "Рад сердечно я.... Какая скверная погода.... У кузницы я видел ваш Совсем готовый экипаж . . . Наташа! там у огорода Мы затравили русака... Эй! водки! Граф, прошу отведать. Прислали нам издалека... Вы с нами будете обедать?" - Не знаю, право; я спешу. - "И, полно, граф, я вас прошу. Жена и я, гостям мы рады. Нет, граф, останьтесь!" 		 Но с досады И все надежды потеряв, Упрямится печальный граф. Уж подкрепив себя стаканом, Пикар крехтит за чемоданом. Уже к коляске двое слуг Несут привинчивать сундук. К крыльцу подвезена коляска, Пикар все скоро уложил, И граф уехал. Тем и сказка Могла бы кончиться, друзья; Но слова два прибавлю я.
 	Когда коляска ускакала, Жена все мужу рассказала И подвиг графа моего Всему соседству описала. Но кто же более всего С Натальей Павловной смеялся? Не угадать вам. Почему ж? Муж? - Как не так! совсем не муж. Он очень этим оскорблялся, Он говорил, что граф дурак, Молокосос; что если так, То графа он визжать заставит, Что псами он его затравит. Смеялся Лидин, их сосед, Помещик двадцати трех лет.
 	Теперь мы можем справедливо Сказать, что в наши времена Супругу верная жена, Друзья мои, совсем не диво.
 ДОМИК В КОЛОМНЕ

	1830 	 I.
 	Четырестопный ямб мне надоел: Им пишет всякой. Мальчикам в забаву Пора б его оставить. Я хотел Давным-давно приняться за октаву. А в самом деле: я бы совладел С тройным созвучием. Пущусь на славу. Ведь рифмы запросто со мной живут; Две придут сами, третью приведут.
 	 II.
 	А чтоб им путь открыть широкой, вольный, Глаголы тотчас им я разрешу... Вы знаете, что рифмой наглагольной Гнушаемся мы. Почему? спрошу. Так писывал Шихматов богомольный; По большей части так и я пишу. К чему? скажите; уж и так мы голы. Отныне в рифмы буду брать глаголы.
 	 III.
 	Не стану их надменно браковать, Как рекрутов, добившихся увечья, Иль как коней, за их плохую стать, - А подбирать союзы да наречья; Из мелкой сволочи вербую рать. Мне рифмы нужны; все готов сберечь я, Хоть весь словарь; что слог, то и солдат - Все годны в строй: у нас ведь не парад.
 	 IV.
 	Ну, женские и мужеские слоги! Благословясь, попробуем: слушай! Ровняйтеся, вытягивайте ноги И по три в ряд в октаву заезжай! Не бойтесь, мы не будем слишком строги; Держись вольней и только не плошай, А там уже привыкнем, слава богу, И выедем на ровную дорогу.
 	 V.
 	Как весело стихи свои вести Под цыфрами, в порядке, строй за строем, Не позволять им в сторону брести, Как войску, в пух рассыпанному боем! Тут каждый слог замечен и в чести, Тут каждый стих глядит себе героем, А стихотворец... с кем же равен он? Он Тамерлан иль сам Наполеон.
 	 VI.
 	Немного отдохнем на этой точке. Что? перестать или пустить на пе?... Признаться вам, я в пятистопной строчке Люблю цезуру на второй стопе. Иначе стих то в яме, то на кочке, И хоть лежу теперь на канапе, Все кажется мне, будто в тряском беге По мерзлой пашне мчусь я на телеге.
 	 VII.
 	Что за беда? не все ж гулять пешком По невскому граниту иль на бале Лощить паркет или скакать верхом В степи киргизской. Поплетусь-ка дале, Со станции на станцию шажком, Как говорят о том оригинале, Который, не кормя, на рысаке Приехал из Москвы к Неве-pеке.
 	 VIII.
 	Скажу, рысак! Парнасской иноходец Его не обогнал бы. Но Пегас Стар, зуб уж нет. Им вырытый колодец Иссох. Порос крапивою Парнас; В отставке Феб живет, а хороводец Старушек муз уж не прельщает нас. И табор свой с классических вершинок Перенесли мы на толкучий рынок.
 	 IX.
 	Усядься, муза: ручки в рукава, Под лавку ножки! не вертись, резвушка! Теперь начнем. - Жила-была вдова, Тому лет восемь, бедная старушка С одною дочерью. У Покрова Стояла их смиренная лачужка За самой буткой. Вижу как теперь Светелку, три окна, крыльцо и дверь.
 	 X.
 	Дни три тому туда ходил я вместе С одним знакомым перед вечерком. Лачужки этой нет уж там. На месте Ее построен трехэтажный дом. Я вспомнил о старушке, о невесте, Бывало, тут сидевших под окном, О той поре, когда я был моложе, Я думал: живы ли они? - И что же?
 	 XI.
 	Мне стало грустно: на высокой дом Глядел я косо. Если в эту пору Пожар его бы охватил кругом, То моему б озлобленному взору Приятно было пламя. Странным сном Бывает сердце полно; много вздору Приходит нам на ум, когда бредем Одни или с товарищем вдвоем.
 	 XII.
 	Тогда блажен, кто крепко словом правит И держит мысль на привязи свою, Кто в сердце усыпляет или давит Мгновенно прошипевшую змию; Но кто болтлив, того молва прославит Вмиг извергом... Я воды Леты пью, Мне доктором запрещена унылость: Оставим это, - сделайте мне милость!
 	 XIII.
 	Старушка (я стократ видал точь-в-точь В картинах Рембрандта такие лица) Носила чепчик и очки. Но дочь Была, ей-ей, прекрасная девица: Глаза и брови - темные как ночь, Сама бела, нежна, как голубица; В ней вкус был образованный. Она Читала сочиненья Эмина,
 	 XIV.
 	Играть умела также на гитаре И пела: Стонет сизый голубок, И Выду ль я, и то, что уж постаре, Все, что у печки в зимний вечерок, Иль скучной осенью при самоваре, Или весною, обходя лесок, Поет уныло русская девица, Как музы наши грустная певица.
 	 XV.
 	Фигурно иль буквально: всей семьей, От ямщика до первого поэта, Мы все поем уныло. Грустный вой Песнь русская. Известная примета! Начав за здравие, за упокой Сведем как раз. Печалию согрета Гармония и наших муз и дев. Но нравится их жалобный напев.
 	 XVI.
 	Параша (так звалась красотка наша) Умела мыть и гладить, шить и плесть; Всем домом правила одна Параша. Поручено ей было счеты весть, При ней варилась гречневая каша (Сей важный труд ей помогала несть Стряпуха Фекла, добрая старуха, Давно лишенная чутья и слуха).
 	 XVII.
 	Старушка мать, бывало, под окном Сидела; днем она чулок вязала, А вечером за маленьким столом Раскладывала карты и гадала. Дочь, между тем, весь обегала дом, То у окна, то на дворе мелькала, И кто бы ни проехал иль ни шел, Всех успевала видеть (зоркой пол!).
 	 XVIII.
 	Зимою ставни закрывались рано, Но летом до-ночи растворено Все было в доме. Бледная Диана Глядела долго девушке в окно. (Без этого ни одного романа Не обойдется; так заведено!) Бывало, мать давным-давно храпела, А дочка - на луну еще смотрела.
 	 XIX.
 	И слушала мяуканье котов По чердакам, свиданий знак нескромный, Да стражи дальный крик, да бой часов - И только. Ночь над мирною Коломной Тиха отменно. Редко из домов Мелькнут две тени. Сердце девы томной Ей слышать было можно, как оно В упругое толкалось полотно.
 	 XX.
 	По воскресеньям, летом и зимою, Вдова ходила с нею к Покрову И становилася перед толпою У крылоса налево. Я живу Теперь не там, но верною мечтою Люблю летать, заснувши наяву, В Коломну, к Покрову - и в воскресенье Там слушать русское богослуженье.
 	 XXI.
 	Туда, я помню, ездила всегда Графиня.... (звали как, не помню, право) Она была богата, молода; Входила в церковь с шумом, величаво; Молилась гордо (где была горда!). Бывало, грешен; все гляжу направо, Все на нее. Параша перед ней Казалась, бедная, еще бедней.
 	 XXII.
 	Порой графиня на нее небрежно Бросала важный взор свой. Но она Молилась богу тихо и прилежно И не казалась им развлечена. Смиренье в ней изображалось нежно; Графиня же была погружена В самой себе, в волшебстве моды новой, В своей красе надменной и суровой.
 	 XXIII.
 	Она казалась хладный идеал Тщеславия. Его б вы в ней узнали; Но сквозь надменность эту я читал Иную повесть: долгие печали, Смиренье жалоб.... В них-то я вникал, Невольный взор они-то привлекали.... Но это знать графиня не могла И, верно, в список жертв меня внесла.
 	 XXIV.
 	Она страдала, хоть была прекрасна И молода, хоть жизнь ее текла В роскошной неге; хоть была подвластна Фортуна ей; хоть мода ей несла Свой фимиам, - она была несчастна. Блаженнее стократ ее была, Читатель, новая знакомка ваша, Простая, добрая моя Параша.
 	 XXV.
 	Коса змией на гребне роговом, Из-за ушей змиею кудри русы, Косыночка крест-на-крест иль узлом, На тонкой шее восковые бусы - Наряд простой; но пред ее окном Все ж ездили гвардейцы черноусы, И девушка прельщать умела их Без помощи нарядов дорогих.
 	 XXVI.
 	Меж ими кто ее был сердцу ближе, Или равно для всех она была Душою холодна? увидим ниже, Покаместь мирно жизнь она вела, Не думая о балах, о Париже, Ни о дворе (хоть при дворе жила Ее сестра двоюродная, Вера Ивановна, супруга гоф-фурьера).
 	 XXVII.
 	Но горе вдруг их посетило дом: Стряпуха, возвратясь из бани жаркой, Слегла. Напрасно чаем и вином, И уксусом, и мятною припаркой Ее лечили. В ночь пред рождеством Она скончалась. С бедною кухаркой Они простились. В тот же день пришли За ней и гроб на Охту отвезли.
 	 XXVIII.
 	Об ней жалели в доме, всех же боле Кот Васька. После вдовушка моя Подумала, что два, три дня - не доле - Жить можно без кухарки; что нельзя Предать свою трапезу божьей воле. Старушка кличет дочь: "Параша!" - "Я!" - "Где взять кухарку? сведай у соседки, Не знает ли. Дешевые так редки". -
 	 XXIX.
 	- "Узнаю, маменька". И вышла вон, Закутавшись. (Зима стояла грозно, И снег скрыпел, и синий небосклон, Безоблачен, в звездах, сиял морозно.) Вдова ждала Парашу долго; сон Ее клонил тихонько; было поздно, Когда Параша тихо к ней вошла, Сказав: - "Вот я кухарку привела".
 	 XXX.
 	За нею следом, робко выступая, Короткой юбочкой принарядясь, Высокая, собою недурная, Шла девушка и, низко поклонясь, Прижалась в угол, фартук разбирая. - "А что возьмешь?" - спросила, обратясь, Старуха. - "Все, что будет вам угодно", Сказала та смиренно и свободно.
 	 XXXI.
 	Вдове понравился ее ответ. - "А как зовут?" - "А Маврой". - "Ну, Мавруша, Живи у нас; ты молода, мой свет: Гоняй мужчин. Покойница Феклуша Служила мне в кухарках десять лет, Ни разу долга чести не наруша. Ходи за мной, за дочерью моей, Усердна будь; присчитывать не смей". -
 	 XXXII.
 	Проходит день, другой. В кухарке толку Довольно мало: то переварит, То пережарит, то с посудой полку Уронит; вечно все пересолит. - Шить сядет - не умеет взять иголку, Ее бранят - она себе молчит; Везде, во всем уж как-нибудь подгадит. Параша бьется, а никак не сладит.
 	 XXXIII.
 	Поутру, в воскресенье, мать и дочь Пошли к обедне. Дома лишь осталась Мавруша; видите ль: у ней всю ночь Болели зубы; чуть жива таскалась; Корицы нужно было натолочь, - Пирожное испечь она сбиралась. Ее оставили; но в церкве вдруг На старую вдову нашел испуг.
 	 XXXIV.
 	Она подумала: "В Мавруше ловкой Зачем к пирожному припала страсть? Пирожница, ей-ей, глядит плутовкой! Не вздумала ль она нас обокрасть Да улизнуть? Вот будем мы с обновкой Для праздника! Ахти, какая страсть!" Так думая, старушка обмирала И наконец, не вытерпев, сказала:
 	 XXXV.
 	- "Стой тут, Параша. Я схожу домой, Мне что-то страшно". Дочь не разумела, Чего ей страшно. С паперти долой Чуть-чуть моя старушка не слетела; В ней сердце билось, как перед бедой. Пришла в лачужку, в кухню посмотрела, - Мавруши нет. Вдова к себе в покой Вошла - и что ж? о боже! страх какой!
 	 XXXVI.
 	Пред зеркальцем Параши, чинно сидя, Кухарка брилась. Что с моей вдовой? "Ах, ах!" и шлепнулась. Ее увидя, Та, второпях, с намыленной щекой Через старуху (вдовью честь обидя), Прыгнула в сени, прямо на крыльцо, Да ну бежать, закрыв себе лицо.
 	 XXXVII.
 	Обедня кончилась; пришла Параша. - "Что, маменька?" - "Ах, Пашенька моя! Маврушка..." - "Что, что с ней?" - "Кухарка наша: Опомниться досель не в силах я... За зеркальцем... вся в мыле..." - "Воля ваша, Мне право ничего понять нельзя; Да где ж Мавруша?" - "Ах, она разбойник! Она здесь брилась!... точно мой покойник!" -
 	 XXXVIII.
 	Параша закраснелась или нет, Сказать вам не умею; но Маврушки С тех пор как не было, - простыл и след! Ушла, не взяв в уплату ни полушки И не успев наделать важных бед. У красной девушки и у старушки Кто заступил Маврушу? признаюсь, Не ведаю и кончить тороплюсь.
 	 XXXIX.
 	- "Как, разве все тут? шутите!" - "Ей-богу". - "Так вот куда октавы нас вели! К чему ж такую подняли тревогу, Скликали рать и с похвальбою шли? Завидную ж вы избрали дорогу! Ужель иных предметов не нашли? Да нет ли хоть у вас нравоученья?" - "Нет... или есть: минуточку терпенья...
 	 XL.
 	Вот вам мораль: по мненью моему, Кухарку даром нанимать опасно; Кто ж родился мужчиною, тому Рядиться в юбку странно и напрасно: Когда-нибудь придется же ему Брить бороду себе, что несогласно С природой дамской... Больше ничего Не выжмешь из рассказа моего".
 ЕЗЕРСКИЙ

	1832 	 "I."
 	Над омраченным Петроградом Осенний ветер тучи гнал, Дышало небо влажным хладом, Нева шумела. Бился вал О пристань набережной стройной, Как челобитчик беспокойный Об дверь судейской. Дождь в окно Стучал печально. Уж темно Все становилось. В это время Иван Езерский, мой сосед, Вошел в свой тесный кабинет... Однако ж род его, и племя, И чин, и службу, и года Вам знать нехудо, господа.
 	 "II."
 	Начнем ab ovo: мой Езерский Происходил от тех вождей, Чей дух воинственный и зверской Был древле ужасом морей. Одульф, его начальник рода, Вельми бе грозен воевода, Гласит Софийский хронограф, При Ольге сын его Варлаф Приял крещенье в Цареграде С рукою греческой княжны; От них два сына рождены: Якуб и Дорофей. В засаде Убит Якуб; а Дорофей Родил двенадцать сыновей.
 	 "III."
 	Ондрей, по прозвищу Езерский, Родил Ивана да Илью. Он в лавре схимился Печерской. Отсель фамилию свою Ведут Езерские. При Калке Один из них был схвачен в свалке, А там раздавлен, как комар, Задами тяжкими татар; За то со славой, хоть с уроном, Другой Езерский, Елизар, Упился кровию татар Между Непрядвою и Доном, Ударя с тыла в кучу их С дружиной суздальцев своих.
 	 "IV."
 	В века старинной нашей славы, Как и в худые времена, Крамол и смуты в дни кровавы, Блестят Езерских имена. Они и в войске и в совете, На воеводстве и в ответе Служили князям и царям. Из них Езерский Варлаам Гордыней славился боярской: За спор то с тем он, то с другим С большим бесчестьем выводим Бывал из-за трапезы царской, Но снова шел под страшный гнев, И умер, Сицких пересев.
 	 "V."
 	Когда ж от Думы величавой Приял Романов свой венец, Когда под мирною державой Русь отдохнула наконец, А наши вороги смирились, Тогда Езерские явились В великой силе при дворе. При императоре Петре..... Но извините: статься может, Читатель, я вам досадил: Наш век вас [верно] просветил, Вас спесь дворянская не гложет, И нужды нет вам никакой До вашей книги родовой...
 	 "VI."
 	Кто б ни был ваш родоначальник, Мстислав Удалый, иль Ермак, Или Митюшка целовальник, Вам все равно - конечно так, Вы презираете отцами, Их древней славою, правами Великодушно и умно, Вы отреклись от них давно, Прямого просвещенья ради, Гордясь, как общей пользы друг, Ценою собственных заслуг, Звездой двоюродного дяди, Иль приглашением на бал Туда, где дед ваш не бывал.
 	 "VII."
 	Я сам - хоть в книжках и словесно Собратья надо мной трунят - Я мещанин, как вам известно, И в этом смысле демократ. Но каюсь: новый Ходаковский,* Люблю от бабушки московской Я слушать толки о родне, Об отдаленной старине. Могучих предков правнук бедный, Люблю встречать их имена В двух-трех строках Карамзина. От этой слабости безвредной, Как ни старался, - видит бог, - Отвыкнуть я никак не мог.
 	 "VIII."
 	Мне жаль, что сих родов боярских Бледнеет блеск и никнет дух. Мне жаль, что нет князей Пожарских, Что о других пропал и слух, [Что их поносит шут Фиглярин], Что русской ветреный боярин Теряет грамоты царей Как старый сбор календарей, Что исторические звуки Нам стали чужды - хоть с проста Из бар мы лезем в tiers-йtвt, Хоть нищи будут наши внуки, И что спасибо нам за то Не скажет, кажется, никто.
 	 "IX."
 	Мне жаль, что мы, руке наемной Дозволя грабить свой доход, С трудом ярем заботы темной Влачим в столице круглый год, Что не живем семьею дружной В довольстве, в тишине досужной, Старея близ могил родных В своих поместьях родовых, Где в нашем тереме забытом Растет пустынная трава; Что геральдического льва Демократическим копытом У нас лягает и осел: Дух века вот куда зашел!
 	 "Х."
 	Вот почему, архивы роя, Я разобрал в досужный час Всю родословную героя, О ком затеял свой рассказ И здесь потомству заповедал. Езерский сам же твердо ведал Что дед его, великой муж, Имел пятнадцать тысяч душ. Из них отцу его досталась Осьмая часть - и та сполна Была сперва заложена, Потом в ломбарде продавалась... А сам он жалованьем жил И регистратором служил.
 	 "ХI."
 	Допросом музу беспокоя, С усмешкой скажет критик мой: "Куда завидного героя Избрали вы! Кто ваш герой?" - А что? Коллежской регистратор. Какой вы строгой литератор! Его пою - зачем же нет? Он мой приятель и сосед. Державин двух своих соседов И смерть Мещ"ерского" воспел; Певец Фелицы быть умел Певцом их свадеб, их обедов И похорон, сменивших пир, Хоть этим не смущался мир.
 	 "XII."
 	Заметят мне, что есть же разность Между Державиным и мной, Что красота и безобразность Разделены чертой одной, Что к"нязь" Мещерской был сенатор, А не коллежской регистратор - Что лучше, ежели поэт Возьмет возвышенный предмет, Что нет, к тому же, перевода Прямым героям; что они Совсем не чудо в наши дни; Иль я не этого прихода? Иль разве меж моих друзей Двух, трех великих нет людей?
 	 "ХIII."
 	Зачем крутится ветр в овраге, Подъемлет лист и пыль несет, Когда корабль в недвижной влаге Его дыханья жадно ждет? Зачем от гор и мимо башен Летит орел, тяжел и страшен, На черный пень? Спроси его. Зачем Арапа своего Младая любит Дездемона, Как месяц любит ночи мглу? Затем, что ветру и орлу И сердцу девы нет закона. Гордись: таков и ты поэт, И для тебя условий нет.
 	 "XIV."
 	Исполнен мыслями златыми, Непонимаемый никем, Перед распутьями земными Проходишь ты, уныл и нем. С толпой не делишь ты ни гнева, Ни нужд, ни хохота, ни рева, Ни удивленья, ни труда. Глупец кричит: куда? куда? Дорога здесь. Но ты не слышишь, Идешь, куда тебя влекут Мечты златые; тайный труд Тебе награда; им ты дышишь, А плод его бросаешь ты Толпе, рабыне суеты.
 	 "XV."
 	Скажите: экой вздор, иль bravo, Иль не скажите ничего - Я в том стою - имел я право Избрать соседа моего В герои повести смиренной, Хоть человек он не военный, Не [второклассный] Д."он" Жуан, Не демон - даже не цыган, А просто гражданин столичный, Каких встречаем всюду тьму, Ни по лицу, ни по уму От нашей братьи не отличный, [Довольно смирный и простой,] [А впрочем, малый деловой]
 * известный любитель древностей
 КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК
 ПОВЕСТЬ
 1820-1821
 ПОСВЯЩЕНИЕ

 Н. Н. РАЕВСКОМУ
 	 Прими с улыбкою, мой друг, 	 Свободной музы приношенье: Тебе я посвятил изгнанной лиры пенье 	 И вдохновенный свой досуг. Когда я погибал, безвинный, безотрадный, И шопот клеветы внимал со всех сторон, 	 Когда кинжал измены хладный, 	 Когда любви тяжелый сон 	 Меня терзали и мертвили, Я близ тебя еще спокойство находил; Я сердцем отдыхал - друг друга мы любили: И бури надо мной свирепость утомили, Я в мирной пристани богов благословил. 	 Во дни печальные разлуки 	 Мои задумчивые звуки 	 Напоминали мне Кавказ, Где пасмурный Бешту, (1) пустынник величавый, Аулов (2) и полей властитель пятиглавый, 	 Был новый для меня Парнас. Забуду ли его кремнистые вершины, Гремучие ключи, увядшие равнины, Пустыни знойные, края, где ты со мной 	 Делил души младые впечатленья; Где рыскает в горах воинственный разбой, 	 И дикой гений вдохновенья 	 Таится в тишине глухой? 	 Ты здесь найдешь воспоминанья, 	 Быть может, милых сердцу дней, 	 Противуречия страстей, Мечты знакомые, знакомые страданья 	 И тайный глас души моей. Мы в жизни розно шли: в объятиях покоя Едва, едва расцвел и вслед отца-героя В поля кровавые, под тучи вражьих стрел, Младенец избранный, ты гордо полетел. Отечество тебя ласкало с умиленьем, Как жертву милую, как верный цвет надежд. Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем; Я жертва клеветы и мстительных невежд; Но сердце укрепив свободой и терпеньем, 	 Я ждал беспечно лучших дней; 	 И счастие моих друзей 	 Мне было сладким утешеньем.
 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 	В ауле, на своих порогах, Черкесы праздные сидят. Сыны Кавказа говорят О бранных, гибельных тревогах, О красоте своих коней, О наслажденьях дикой неги; Воспоминают прежних дней Неотразимые набеги, Обманы хитрых узденей, (3) Удары шашек (4) их жестоких, И меткость неизбежных стрел, И пепел разоренных сел, И ласки пленниц чернооких.
 	Текут беседы в тишине; Луна плывет в ночном тумане; И вдруг пред ними на коне Черкес. Он быстро на аркане Младого пленника влачил. "Вот русской!" - хищник возопил. Аул на крик его сбежался Ожесточенною толпой; Но пленник хладный и немой, С обезображенной главой, Как труп, недвижим оставался. Лица врагов не видит он, Угроз и криков он не слышит; Над ним летает смертный сон И холодом тлетворным дышит.
 	И долго пленник молодой Лежал в забвении тяжелом. Уж полдень над его главой Пылал в сиянии веселом; И жизни дух проснулся в нем, Невнятный стон в устах раздался, Согретый солнечным лучом, Несчастный тихо приподнялся. Кругом обводит слабый взор... И видит: неприступных гор Над ним воздвигнулась громада, Гнездо разбойничьих племен, Черкесской вольности ограда. Воспомнил юноша свой плен, Как сна ужасного тревоги, И слышит: загремели вдруг Его закованные ноги... Все, все сказал ужасный звук; Затмилась перед ним природа. Прости, священная свобода! Он раб. 	 За саклями (5) лежит Он у колючего забора. Черкесы в поле, нет надзора, В пустом ауле все молчит. Пред ним пустынные равнины Лежат зеленой пеленой; Там холмов тянутся грядой Однообразные вершины; Меж них уединенный путь В дали теряется угрюмой: И пленника младого грудь Тяжелой взволновалась думой...
 	В Россию дальный путь ведет, В страну, где пламенную младость Он гордо начал без забот; Где первую познал он радость, Где много милого любил, Где обнял грозное страданье, Где бурной жизнью погубил Надежду, радость и желанье, И лучших дней воспоминанье В увядшем сердце заключил.
 	Людей и свет изведал он, И знал неверной жизни цену. В сердцах друзей нашед измену, В мечтах любви безумный сон, Наскуча жертвой быть привычной Давно презренной суеты, И неприязни двуязычной, И простодушной клеветы, Отступник света, друг природы, Покинул он родной предел И в край далекий полетел С веселым призраком свободы.
 	Свобода! он одной тебя Еще искал в пустынном мире. Страстями чувства истребя, Охолодев к мечтам и к лире, С волненьем песни он внимал, Одушевленные тобою, И с верой, пламенной мольбою Твой гордый идол обнимал.
 	Свершилось... целью упованья Не зрит он в мире ничего. И вы, последние мечтанья, И вы сокрылись от него. Он раб. Склонясь главой на камень, Он ждет, чтоб с сумрачной зарей Погас печальной жизни пламень, И жаждет сени гробовой.
 	Уж меркнет солнце за горами; Вдали раздался шумный гул; С полей народ идет в аул, Сверкая светлыми косами. Пришли. В домах зажглись огни, И постепенно шум нестройный Умолкнул; все в ночной тени Объято негою спокойной; Вдали сверкает горный ключ, Сбегая с каменной стремнины; Оделись пеленою туч Кавказа спящие вершины... Но кто, в сиянии луны, Среди глубокой тишины Идет, украдкою ступая? Очнулся русской. Перед ним, С приветом нежным и немым, Стоит черкешенка младая. На деву молча смотрит он И мыслит: это лживый сон, Усталых чувств игра пустая. Луною чуть озарена, С улыбкой жалости отрадной Колена преклонив, она К его устам кумыс (6) прохладный Подносит тихою рукой. Но он забыл сосуд целебный; Он ловит жадною душой Приятной речи звук волшебный И взоры девы молодой. Он чуждых слов не понимает; Но взор умильный, жар ланит, Но голос нежный говорит: Живи! и пленник оживает. И он, собрав остаток сил, Веленью милому покорный, Привстал - и чашей благотворной Томленье жажды утолил. Потом на камень вновь склонился Отягощенною главой, Но все к черкешенке младой Угасший взор его стремился. И долго, долго перед ним Она, задумчива, сидела; Как бы участием немым Утешить пленника хотела; Уста невольно каждый час С начатой речью открывались; Она вздыхала, и не раз Слезами очи наполнялись.
 	За днями дни прошли как тень. В горах, окованный, у стада Проводит пленник каждый день. Пещеры влажная прохлада Его скрывает в летний зной; Когда же рог луны сребристой Блеснет за мрачною горой, Черкешенка, тропой тенистой, Приносит пленнику вино, Кумыс, и ульев сот душистый, И белоснежное пшено; С ним тайный ужин разделяет; На нем покоит нежный взор; С неясной речию сливает Очей и знаков разговор; Поет ему и песни гор, И песни Грузии счастливой, (7) И памяти нетерпеливой Передает язык чужой. Впервые девственной душой Она любила, знала счастье; Но русской жизни молодой Давно утратил сладострастье. Не мог он сердцем отвечать Любви младенческой, открытой - Быть может, сон любви забытой Боялся он воспоминать.
 	Не вдруг увянет наша младость, Не вдруг восторги бросят нас, И неожиданную радость Еще обнимем мы не раз: Но вы, живые впечатленья, Первоначальная любовь, Небесный пламень упоенья, Не прилетаете вы вновь.
 	Казалось, пленник безнадежный К унылой жизни привыкал. Тоску неволи, жар мятежный В душе глубоко он скрывал. Влачася меж угрюмых скал, В час ранней, утренней прохлады, Вперял он любопытный взор На отдаленные громады Седых, румяных, синих гор. Великолепные картины! Престолы вечные снегов, Очам казались их вершины Недвижной цепью облаков, И в их кругу колосс двуглавый, В венце блистая ледяном, Эльбрус огромный, величавый, Белел на небе голубом. (8) Когда, с глухим сливаясь гулом, Предтеча бури, гром гремел, Как часто пленник над аулом Недвижим на горе сидел! У ног его дымились тучи, В степи взвивался прах летучий; Уже приюта между скал Елень испуганный искал; Орлы с утесов подымались И в небесах перекликались; Шум табунов, мычанье стад Уж гласом бури заглушались... И вдруг на долы дождь и град Из туч сквозь молний извергались; Волнами роя крутизны, Сдвигая камни вековые, Текли потоки дождевые - А пленник, с горной вышины, Один, за тучей громовою, Возврата солнечного ждал, Недосягаемый грозою, И бури немощному вою С какой-то радостью внимал.
 	Но европейца все вниманье Народ сей чудный привлекал. Меж горцев пленник наблюдал Их веру, нравы, воспитанье, Любил их жизни простоту, Гостеприимство, жажду брани, Движений вольных быстроту, И легкость ног, и силу длани; Смотрел по целым он часам, Как иногда черкес проворный, Широкой степью, по горам, В косматой шапке, в бурке черной, К луке склонясь, на стремена Ногою стройной опираясь, Летал по воле скакуна, К войне заране приучаясь. Он любовался красотой Одежды бранной и простой. Черкес оружием обвешен; Он им гордится, им утешен; На нем броня, пищаль, колчан, Кубанский лук, кинжал, аркан И шашка, вечная подруга Его трудов, его досуга. Ничто его не тяготит, Ничто не брякнет; пеший, конный - Все тот же он; все тот же вид Непобедимый, непреклонный. Гроза беспечных казаков, Его богатство - конь ретивый, Питомец горских табунов, Товарищ верный, терпеливый. В пещере иль в траве глухой Коварный хищник с ним таится И вдруг, внезапною стрелой, Завидя путника, стремится; В одно мгновенье верный бой Решит удар его могучий, И странника в ущелья гор Уже влечет аркан летучий. Стремится конь во весь опор, Исполнен огненной отваги; Все путь ему: болото, бор, Кусты, утесы и овраги; Кровавый след за ним бежит, В пустыне топот раздается; Седой поток пред ним шумит - Он в глубь кипящую несется; И путник, брошенный ко дну, Глотает мутную волну, Изнемогая смерти просит И зрит ее перед собой... Но мощный конь его стрелой На берег пенистый выносит.
 	Иль ухватив рогатый пень, В реку низверженный грозою, Когда на холмах пеленою Лежит безлунной ночи тень, Черкес на корни вековые, На ветви вешает кругом Свои доспехи боевые, Щит, бурку, панцырь и шелом, Колчан и лук - и в быстры волны За ним бросается потом, Неутомимый и безмолвный. Глухая ночь. Река ревет; Могучий ток его несет Вдоль берегов уединенных, Где на курганах возвышенных, Склонясь на копья, казаки Глядят на темный бег реки - И мимо их, во мгле чернея, Плывет оружие злодея... О чем ты думаешь, казак? Воспоминаешь прежни битвы, На смертном поле свой бивак, Полков хвалебные молитвы И родину?... Коварный сон! Простите, вольные станицы, И дом отцов, и тихой Дон, Война и красные девицы! К брегам причалил тайный враг, Стрела выходит из колчана, Взвилась - и падает казак С окровавленного кургана.
 	Когда же с мирною семьей Черкес в отеческом жилище Сидит ненастною порой, И тлеют угли в пепелище; И, спрянув с верного коня, В горах пустынных запоздалый, К нему войдет пришлец усталый И робко сядет у огня: Тогда хозяин благосклонный С приветом, ласково, встает И гостю в чаше благовонной Чихирь (9) отрадный подает. Под влажной буркой, в сакле дымной, Вкушает путник мирный сон, И утром оставляет он Ночлега кров гостеприимный. (10)
 	Бывало, в светлый Баиран (11) Сберутся юноши толпою; Игра сменяется игрою. То, полный разобрав колчан, Они крылатыми стрелами Пронзают в облаках орлов; То с высоты крутых холмов Нетерпеливыми рядами, При данном знаке, вдруг падут, Как лани землю поражают, Равнину пылью покрывают И с дружным топотом бегут.
 	Но скучен мир однообразный Сердцам, рожденным для войны, И часто игры воли праздной Игрой жестокой смущены. Нередко шашки грозно блещут В безумной резвости пиров, И в прах летят главы рабов, И в радости младенцы плещут.
 	Но русской равнодушно зрел Сии кровавые забавы. Любил он прежде игры славы И жаждой гибели горел. Невольник чести беспощадной, Вблизи видал он свой конец, На поединках твердый, хладный, Встречая гибельный свинец, Быть может, в думу погруженный, Он время то воспоминал, Когда, друзьями окруженный, Он с ними шумно пировал... Жалел ли он о днях минувших, О днях, надежду обманувших, Иль, любопытный, созерцал Суровой простоты забавы И дикого народа нравы В сем верном зеркале читал - Таил в молчаньи он глубоком Движенья сердца своего, И на челе его высоком Не изменялось ничего; Беспечной смелости его Черкесы грозные дивились, Щадили век его младой И шопотом между собой Своей добычею гордились.
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ
 	Ты их узнала, дева гор, Восторги сердца, жизни сладость; Твой огненный, невинный взор Высказывал любовь и радость. Когда твой друг во тьме ночной Тебя лобзал немым лобзаньем, Сгорая негой и желаньем, Ты забывала мир земной, Ты говорила: "пленник милый, Развесели свой взор унылый, Склонись главой ко мне на грудь, Свободу, родину забудь. Скрываться рада я в пустыне С тобою, царь души моей! Люби меня; никто доныне Не целовал моих очей; К моей постеле одинокой Черкес младой и черноокой Не крался в тишине ночной; Слыву я девою жестокой, Неумолимой красотой. Я знаю жребий мне готовый: Меня отец и брат суровый Немилому продать хотят В чужой аул ценою злата; Но умолю отца и брата, Не то - найду кинжал иль яд. Непостижимой, чудной силой К тебе я вся привлечена; Люблю тебя, невольник милый, Душа тобой упоена..."
 	Но он с безмолвным сожаленьем На деву страстную взирал И, полный тяжким размышленьем, Словам любви ее внимал. Он забывался. В нем теснились Воспоминанья прошлых дней, И даже слезы из очей Однажды градом покатились. Лежала в сердце, как свинец, Тоска любви без упованья. Пред юной девой наконец Он излиял свои страданья:
 	"Забудь меня; твоей любви, Твоих восторгов я не стою. Бесценных дней не трать со мною; Другого юношу зови. Его любовь тебе заменит Моей души печальный хлад; Он будет верен, он оценит Твою красу, твой милый взгляд, И жар младенческих лобзаний, И нежность пламенных речей; Без упоенья, без желаний Я вяну жертвою страстей. Ты видишь след любви несчастной, Душевной бури след ужасный; Оставь меня; но пожалей О скорбной участи моей! Несчастный друг, зачем не прежде Явилась ты моим очам, В те дни как верил я надежде И упоительным мечтам! Но поздно: умер я для счастья, Надежды призрак улетел; Твой друг отвык от сладострастья, Для нежных чувств окаменел...
 	Как тяжко мертвыми устами Живым лобзаньям отвечать И очи полные слезами Улыбкой хладною встречать! Измучась ревностью напрасной, Уснув бесчувственной душой, В объятиях подруги страстной Как тяжко мыслить о другой!..
 	Когда так медленно, так нежно Ты пьешь лобзания мои, И для тебя часы любви Проходят быстро, безмятежно; Снедая слезы в тишине Тогда рассеянный, унылый Перед собою, как во сне, Я вижу образ вечно милый; Его зову, к нему стремлюсь, Молчу, не вижу, не внимаю; Тебе в забвеньи предаюсь И тайный призрак обнимаю. Об нем в пустыне слезы лью; Повсюду он со мною бродит И мрачную тоску наводит На душу сирую мою.
 	Оставь же мне мои железы, Уединенные мечты, Воспоминанья, грусть и слезы: Их разделить не можешь ты. Ты сердца слышала признанье; Прости... дай руку - на прощанье. Не долго женскую любовь Печалит хладная разлука; Пройдет любовь, настанет скука, Красавица полюбит вновь".
 	Раскрыв уста, без слез рыдая, Сидела дева молодая. Туманный, неподвижный взор Безмолвный выражал укор; Бледна как тень, она дрожала; В руках любовника лежала Ее холодная рука; И наконец любви тоска В печальной речи излилася:
 	"Ах, русской, русской, для чего, Не зная сердца твоего, Тебе навек я предалася! Не долго на груди твоей В забвеньи дева отдыхала; Не много радостных ночей Судьба на долю ей послала! Придут ли вновь когда-нибудь? Ужель навек погибла радость?.. Ты мог бы, пленник, обмануть Мою неопытную младость, Хотя б из жалости одной, Молчаньем, ласкою притворной; Я услаждала б жребий твой Заботой нежной и покорной; Я стерегла б минуты сна, Покой тоскующего друга; Ты не хотел... Но кто ж она, Твоя прекрасная подруга? Ты любишь, русской? ты любим? Понятны мне твои страданья... Прости ж и ты мои рыданья, Не смейся горестям моим".
 	Умолкла. Слезы и стенанья Стеснили бедной девы грудь. Уста без слов роптали пени. Без чувств, обняв его колени, Она едва могла дохнуть. И пленник, тихою рукою Подняв несчастную, сказал: "Не плачь: и я гоним судьбою, И муки сердца испытал. Нет, я не знал любви взаимной, Любил один, страдал один; И гасну я, как пламень дымный, Забытый средь пустых долин; Умру вдали брегов желанных; Мне будет гробом эта степь; Здесь на костях моих изгнанных Заржавит тягостная цепь..."
 	Светила ночи затмевались; В дали прозрачной означались Громады светлоснежных гор; Главу склонив, потупя взор, Они в безмолвии расстались.
 	Унылый пленник с этих пор Один окрест аула бродит. Заря на знойный небосклон За днями новы дни возводит; За ночью ночь вослед уходит; Вотще свободы жаждет он. Мелькнет ли серна меж кустами, Проскачет ли во мгле сайгак: Он, вспыхнув, загремит цепями, Он ждет, не крадется ль казак, Ночной аулов разоритель, Рабов отважный избавитель. Зовет... но все кругом молчит; Лишь волны плещутся бушуя, И человека зверь почуя, В пустыню темную бежит.
 	Однажды слышит русской пленный, В горах раздался клик военный: "В табун, в табун!" Бегут, шумят; Уздечки медные гремят, Чернеют бурки, блещут брони, Кипят оседланные кони, К набегу весь аул готов, И дикие питомцы брани Рекою хлынули с холмов И скачут по брегам Кубани Сбирать насильственные дани.
 	Утих аул; на солнце спят У саклей псы сторожевые. Младенцы смуглые, нагие В свободной резвости шумят; Их прадеды в кругу сидят, Из трубок дым виясь синеет. Они безмолвно юных дев Знакомый слушают припев, И старцев сердце молодеет.
 	Черкесская песня
 	 1. 	В реке бежит гремучий вал; В горах безмолвие ночное; Казак усталый задремал, Склонясь на копие стальное. Не спи, казак: во тьме ночной Чеченец ходит за рекой.
 	 2. 	Казак плывет на челноке, Влача по дну речному сети. Казак, утонешь ты в реке, Как тонут маленькие дети, Купаясь жаркою порой: Чеченец ходит за рекой.
 	 3. 	На берегу заветных вод Цветут богатые станицы; Веселый пляшет хоровод. Бегите, русские певицы, Спешите, красные, домой: Чеченец ходит за рекой.
 	Так пели девы. Сев на бреге, Мечтает русской о побеге; Но цепь невольника тяжка, Быстра глубокая река... Меж тем, померкнув, степь уснула, Вершины скал омрачены. По белым хижинам аула Мелькает бледный свет луны; Елени дремлют над водами, Умолкнул поздний крик орлов, И глухо вторится горами Далекий топот табунов.
 	Тогда кого-то слышно стало, Мелькнуло девы покрывало, И вот - печальна и бледна К нему приближилась она. Уста прекрасной ищут речи; Глаза исполнены тоской, И черной падают волной Ее власы на грудь и плечи. В одной руке блестит пила, В другой кинжал ее булатный; Казалось, будто дева шла На тайный бой, на подвиг ратный.
 	На пленника возведши взор, "Беги, - сказала дева гор: - Нигде черкес тебя не встретит. Спеши; не трать ночных часов; Возьми кинжал: твоих следов Никто во мраке не заметит".
 	Пилу дрожащей взяв рукой, К его ногам она склонилась; Визжит железо под пилой, Слеза невольная скатилась - И цепь распалась и гремит. "Ты волен, - дева говорит, - Беги!" Но взгляд ее безумный Любви порыв изобразил. Она страдала. Ветер шумный, Свистя, покров ее клубил. "О друг мой! - русской возопил, - Я твой навек, я твой до гроба. Ужасный край оставим оба, Беги со мной..." - "Нет, русской, нет! Она исчезла, жизни сладость; Я знала все, я знала радость, И все прошло, пропал и след. Возможно ль? ты любил другую!.. Найди ее, люби ее; О чем же я еще тоскую? О чем уныние мое?. . Прости! любви благословенья С тобою будут каждый час. Прости - забудь мои мученья, Дай руку мне... в последний раз".
 	К черкешенке простер он руки, Воскресшим сердцем к ней летел, И долгий поцелуй разлуки Союз любви запечатлел. Рука с рукой, унынья полны, Сошли ко брегу в тишине - И русской в шумной глубине Уже плывет и пенит волны, Уже противных скал достиг, Уже хватается за них... Вдруг волны глухо зашумели, И слышен отдаленный стон.. На дикой брег выходит он, Глядит назад... брега яснели И опененные белели; Но нет черкешенки младой Ни у брегов, ни под горой... Все мертво... на брегах уснувших Лишь ветра слышен легкой звук, И при луне в водах плеснувших Струистый исчезает круг.
 	Все понял он. Прощальным взором Объемлет он в последний раз Пустой аул с его забором, Поля, где пленный стадо пас, Стремнины, где влачил оковы, Ручей, где в полдень отдыхал, Когда в горах черкес суровый Свободы песню запевал.
 	Редел на небе мрак глубокой, Ложился день на темный дол, Взошла заря. Тропой далекой Освобожденный пленник шел; И перед ним уже в туманах Сверкали русские штыки, И окликались на курганах Сторожевые казаки.

	ЭПИЛОГ 	Так Муза, легкой друг Мечты, К пределам Азии летала И для венка себе срывала Кавказа дикие цветы. Ее пленял наряд суровый Племен, возросших на войне, И часто в сей одежде новой Волшебница являлась мне; Вокруг аулов опустелых Одна бродила по скалам И к песням дев осиротелых Она прислушивалась там; Любила бранные станицы, Тревоги смелых казаков, Курганы, тихие гробницы, И шум, и ржанье табунов. Богиня песен и рассказа, Воспоминания полна, Быть может, повторит она Преданья грозного Кавказа; Расскажет повесть дальних стран, Мстислава древний поединок, Измены, гибель россиян На лоне мстительных грузинок; И воспою тот славный час, Когда, почуя бой кровавый, На негодующий Кавказ Подъялся наш орел двуглавый; Когда на Тереке седом Впервые грянул битвы гром И грохот русских барабанов, И в сече, с дерзостным челом, Явился пылкий Цицианов; Тебя я воспою, герой, О Котляревский, бич Кавказа! Куда ни мчался ты грозой - Твой ход, как черная зараза, Губил, ничтожил племена... Ты днесь покинул саблю мести, Тебя не радует война; Скучая миром, в язвах чести, Вкушаешь праздный ты покой И тишину домашних долов... Но се - Восток подъемлет вой... Поникни снежною главой, Смирись, Кавказ: идет Ермолов!
 	И смолкнул ярый крик войны, Все русскому мечу подвластно. Кавказа гордые сыны, Сражались, гибли вы ужасно; Но не спасла вас наша кровь, Ни очарованные брони, Ни горы, ни лихие кони, Ни дикой вольности любовь! Подобно племени Батыя, Изменит прадедам Кавказ, Забудет алчной брани глас, Оставит стрелы боевые. К ущельям, где гнездились вы, Подъедет путник без боязни, И возвестят о вашей казни Преданья темные молвы.
 ПРИМЕЧАНИЯ.
 	(1) Бешту, или, правильнее, Бештау, кавказская гора в 40 верстах от Георгиевска. Известна в нашей истории. 	(2) Аул. Так называются деревни кавказских народов. 	(3) Уздень, начальник или князь. 	(4) Шашка, черкесская сабля. 	(5) Сакля, хижина. 	(6) Кумыс делается из кобыльего молока; напиток сей в большом употреблении между всеми горскими и кочующими народами Азии. Он довольно приятен вкусу и почитается весьма здоровым. 	(7) Счастливый климат Грузии не вознаграждает сию прекрасную страну за все бедствия, вечно ею претерпеваемые. Песни грузинские приятны и по большей части заунывны. Они славят минутные успехи кавказского оружия, смерть наших героев: Бакунина и Цицианова, измены, убийства - иногда любовь и наслаждения. 	(8) Державин в превосходной своей оде графу Зубову первый изобразил в следующих строфах дикие картины Кавказа:
 	О юный вождь, сверша походы, Прошел ты с воинством Кавказ, Зрел ужасы, красы природы: Как с ребр там страшных гор лиясь, Ревут в мрак бездн сердиты реки; Как с чел их с грохотом снега Падут, лежавши целы веки; Как серны, вниз склонив рога, Зрят в мгле спокойно под собою Рожденье молний и громов.
 	Ты зрел, как ясною порою Там солнечны лучи, средь льдов, Средь вод, играя, отражаясь, Великолепный кажут вид; Как, в разноцветных рассеваясь Там брызгах, тонкий дождь горит; Как глыба там сизоянтарна, Навесясь, смотрит в темный бор; А там заря златобагряна Сквозь лес увеселяет взор.
 	Жуковский, в своем послании к Г. Воейкову, также посвящает несколько прелестных стихов описанию Кавказа:
 	Ты зрел, как Терек в быстром беге Меж виноградников шумел, Где, часто притаясь на бреге, Чеченец иль черкес сидел, Под буркой, с гибельным арканом; И вдалеке перед тобой, Одеты голубым туманом, Гора вздымалась над горой, И в сонме их гигант седой, Как туча, Эльборус двуглавый. Ужасною и величавой Там все блистает красотой: Утесов мшистые громады, Бегущи с ревом водопады Во мрак пучин с гранитных скал; Леса, которых сна от века Ни стук секир, ни человека Веселый глас не возмущал, В которых сумрачные сени Еще луч дневный не проник, Где изредка одни елени, Орла послышав грозный крик, Теснясь в толпу, шумят ветвями, И козы легкими ногами Перебегают по скалам. Там все является очам Великолепие творенья! Но там, среди уединенья Долин, таящихся в горах, Гнездятся и балкар, и бах, И абазех, и камуцинец, И корбулак, и албазинец, И чечереец, и шапсук. Пищаль, кольчуга, сабля, лук И конь, соратник быстроногий - Их и сокровища и боги; Как серны скачут по горам, Бросают смерть из-за утеса; Или по топким берегам, В траве высокой в чаще леса Рассыпавшись, добычи ждут; Скалы свободы их приют. Но дни в аулах их бредут На костылях угрюмой лени: Там жизнь их - сон; стеснясь в кружок И в братский с табаком горшок Вонзивши чубуки, как тени, В дыму клубящемся сидят И об убийствах говорят; Иль хвалят меткие пищали, Из коих деды их стреляли; Иль сабли на кремнях острят, Готовясь на убийства новы.
 	(9) Чихарь, красное грузинское вино. 	(10) Черкесы, как и все дикие народы, отличаются пред нами гостеприимством. Гость становится для них священною особою. Предать его или не защитить почитается меж ними за величайшее бесчестие. Кунак (т. е. приятель, знакомец) отвечает жизнию за вашу безопасность, и с ним вы можете углубиться в самую средину кабардинских гор. 	(11) Байран или Байрам, праздник розговенья. Рамазан, музульманский пост. 	(12) Мстислав, сын. св. Владимира, прозванный Удалым, удельный князь Тмутаракана (остров Тамань). Он воевал с косогами (по всей вероятности, нынешними черкесами) и в единоборстве одолел князя их Редедю. См. Ист. Гос. Росс. Том II.
 МЕДНЫЙ ВСАДНИК
 ПЕТЕРБУРГСКАЯ ПОВЕСТЬ

	1833 ПРЕДИСЛОВИЕ
 	Происшествие, описанное в сей повести, основано на истине. Подробности наводнения заимствованы из тогдашних журналов. Любопытные могут справиться с известием, составленным В. Н. Берхом.
 	 ВСТУПЛЕНИЕ
 	На берегу пустынных волн Стоял он, дум великих полн, И вдаль глядел. Пред ним широко Река неслася; бедный челн По ней стремился одиноко. По мшистым, топким берегам Чернели избы здесь и там, Приют убогого чухонца; И лес, неведомый лучам В тумане спрятанного солнца, Кругом шумел.
 			 И думал он: Отсель грозить мы будем шведу, Здесь будет город заложен На зло надменному соседу. Природой здесь нам суждено В Европу прорубить окно, (1) Ногою твердой стать при море. Сюда по новым им волнам Все флаги в гости будут к нам И запируем на просторе.
 	Прошло сто лет, и юный град, Полнощных стран краса и диво, Из тьмы лесов, из топи блат Вознесся пышно, горделиво; Где прежде финский рыболов, Печальный пасынок природы, Один у низких берегов Бросал в неведомые воды Свой ветхой невод, ныне там, По оживленным берегам, Громады стройные теснятся Дворцов и башен; корабли Толпой со всех концов земли К богатым пристаням стремятся; В гранит оделася Нева; Мосты повисли над водами; Темнозелеными садами Ее покрылись острова, И перед младшею столицей Померкла старая Москва, Как перед новою царицей Порфироносная вдова.
 	Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгой, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит, Твоих оград узор чугунный, Твоих задумчивых ночей Прозрачный сумрак, блеск безлунный, Когда я в комнате моей Пишу, читаю без лампады, И ясны спящие громады Пустынных улиц, и светла Адмиралтейская игла, И не пуская тьму ночную На золотые небеса, Одна заря сменить другую Спешит, дав ночи полчаса. (2) Люблю зимы твоей жестокой Недвижный воздух и мороз, Бег санок вдоль Невы широкой; Девичьи лица ярче роз, И блеск и шум и говор балов, А в час пирушки холостой Шипенье пенистых бокалов И пунша пламень голубой. Люблю воинственную живость Потешных Марсовых полей, Пехотных ратей и коней Однообразную красивость, В их стройно зыблемом строю Лоскутья сих знамен победных, Сиянье шапок этих медных, На сквозь простреленных в бою. Люблю, военная столица, Твоей твердыни дым и гром, Когда полнощная царица Дарует сына в царской дом, Или победу над врагом Россия снова торжествует, Или, взломав свой синий лед, Нева к морям его несет, И, чуя вешни дни, ликует.
 	Красуйся, град Петров, и стой Неколебимо как Россия, Да умирится же с тобой И побежденная стихия; Вражду и плен старинный свой Пусть волны финские забудут И тщетной злобою не будут Тревожить вечный сон Петра!
 	Была ужасная пора, Об ней свежо воспоминанье... Об ней, друзья мои, для вас Начну свое повествованье. Печален будет мой рассказ.
 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
 	Над омраченным Петроградом Дышал ноябрь осенним хладом. Плеская шумною волной В края своей ограды стройной, Нева металась, как больной В своей постеле беспокойной. Уж было поздно и темно; Сердито бился дождь в окно, И ветер дул, печально воя. В то время из гостей домой Пришел Евгений молодой.... Мы будем нашего героя Звать этим именем. Оно Звучит приятно; с ним давно Мое перо к тому же дружно. Прозванья нам его не нужно, Хотя в минувши времена Оно, быть может, и блистало, И под пером Карамзина В родных преданьях прозвучало; Но ныне светом и молвой Оно забыто. Наш герой Живет в Коломне; где-то служит, Дичится знатных и не тужит Ни о почиющей родне, Ни о забытой старине.
 	Итак, домой пришед, Евгений Стряхнул шинель, разделся, лег. Но долго он заснуть не мог В волненьи разных размышлений. О чем же думал он? о том, Что был он беден, что трудом Он должен был себе доставить И независимость и честь; Что мог бы бог ему прибавить Ума и денег. Что ведь есть Такие праздные счастливцы, Ума недальнего ленивцы, Которым жизнь куда легка! Что служит он всего два года; Он также думал, что погода Не унималась; что река Все прибывала; что едва ли С Невы мостов уже не сняли И что с Парашей будет он Дни на два, на три разлучен. Евгений тут вздохнул сердечно И размечтался, как поэт:
 	Жениться? Ну.... за чем же нет? Оно и тяжело, конечно, Но что ж, он молод и здоров, Трудиться день и ночь готов; Он кое-как себе устроит Приют смиренный и простой И в нем Парашу успокоит. "Пройдет, быть может, год другой - Местечко получу - Параше Препоручу хозяйство наше И воспитание ребят... И станем жить - и так до гроба, Рука с рукой дойдем мы оба, И внуки нас похоронят..."
 	Так он мечтал. И грустно было Ему в ту ночь, и он желал, Чтоб ветер выл не так уныло И чтобы дождь в окно стучал Не так сердито... 				Сонны очи Он наконец закрыл. И вот Редеет мгла ненастной ночи И бледный день уж настает... (3) Ужасный день! 		 Нева всю ночь Рвалася к морю против бури, Не одолев их буйной дури... И спорить стало ей не в мочь.... Поутру над ее брегами Теснился кучами народ, Любуясь брызгами, горами И пеной разъяренных вод. Но силой ветров от залива Перегражденная Нева Обратно шла, гневна, бурлива, И затопляла острова. Погода пуще свирепела, Нева вздувалась и ревела, Котлом клокоча и клубясь, И вдруг, как зверь остервенясь, На город кинулась. Пред нею Все побежало; все вокруг Вдруг опустело - воды вдруг Втекли в подземные подвалы, К решеткам хлынули каналы, И всплыл Петрополь как тритон, По пояс в воду погружен.
 	Осада! приступ! злые волны, Как воры, лезут в окна. Челны С разбега стекла бьют кормой. Лотки под мокрой пеленой, Обломки хижин, бревны, кровли, Товар запасливой торговли, Пожитки бледной нищеты, Грозой снесенные мосты, Гроба с размытого кладбища Плывут по улицам! 				 Народ Зрит божий гнев и казни ждет. Увы! все гибнет: кров и пища! Где будет взять? 			 В тот грозный год Покойный царь еще Россией Со славой правил. На балкон Печален, смутен, вышел он И молвил: "С божией стихией Царям не совладеть". Он сел И в думе скорбными очами На злое бедствие глядел. Стояли стогны озерами И в них широкими реками Вливались улицы. Дворец Казался островом печальным. Царь молвил - из конца в конец, По ближним улицам и дальным В опасный путь средь бурных вод Его пустились генералы (4) Спасать и страхом обуялый И дома тонущий народ.
 	Тогда, на площади Петровой, Где дом в углу вознесся новый, Где над возвышенным крыльцом С подъятой лапой, как живые, Стоят два льва сторожевые, На звере мраморном верьхом, Без шляпы, руки сжав крестом, Сидел недвижный, страшно бледный Евгений. Он страшился, бедный, Не за себя. Он не слыхал, Как подымался жадный вал, Ему подошвы подмывая, Как дождь ему в лицо хлестал, Как ветер, буйно завывая, С него и шляпу вдруг сорвал. Его отчаянные взоры На край один наведены Недвижно были. Словно горы, Из возмущенной глубины Вставали волны там и злились, Там буря выла, там носились Обломки... Боже, боже! там - Увы! близехонько к волнам, Почти у самого залива - Забор некрашеный, да ива И ветхий домик: там оне, Вдова и дочь, его Параша, Его мечта.... Или во сне Он это видит? иль вся наша И жизнь ничто, как сон пустой, Насмешка неба над землей? И он, как будто околдован, Как будто к мрамору прикован, Сойти не может! Вкруг него Вода и больше ничего! И обращен к нему спиною В неколебимой вышине, Над возмущенною Невою Стоит с простертою рукою Кумир на бронзовом коне.
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
 	Но вот, насытясь разрушеньем И наглым буйством утомясь, Нева обратно повлеклась, Своим любуясь возмущеньем И покидая с небреженьем Свою добычу. Так злодей, С свирепой шайкою своей В село ворвавшись, ломит, режет, Крушит и грабит; вопли, скрежет, Насилье, брань, тревога, вой!.... И грабежом отягощенны, Боясь погони, утомленны, Спешат разбойники домой, Добычу на пути роняя.
 	Вода сбыла, и мостовая Открылась, и Евгений мой Спешит, душою замирая, В надежде, страхе и тоске К едва смирившейся реке. Но торжеством победы полны Еще кипели злобно волны, Как бы под ними тлел огонь, Еще их пена покрывала, И тяжело Нева дышала, Как с битвы прибежавший конь. Евгений смотрит: видит лодку; Он к ней бежит как на находку; Он перевозчика зовет - И перевозчик беззаботный Его за гривенник охотно Чрез волны страшные везет.
 	И долго с бурными волнами Боролся опытный гребец, И скрыться вглубь меж их рядами Всечасно с дерзкими пловцами Готов был челн - и наконец Достиг он берега. 				 Несчастный Знакомой улицей бежит В места знакомые. Глядит, Узнать не может. Вид ужасный! Все перед ним завалено; Что сброшено, что снесено; Скривились домики, другие Совсем обрушились, иные Волнами сдвинуты; кругом, Как будто в поле боевом, Тела валяются. Евгений Стремглав, не помня ничего, Изнемогая от мучений, Бежит туда, где ждет его Судьба с неведомым известьем, Как с запечатанным письмом. И вот бежит уж он предместьем, И вот залив, и близок дом.... Что ж это?... 			Он остановился. Пошел назад и воротился. Глядит... идет... еще глядит. Вот место, где их дом стоит; Вот ива. Были здесь вороты - Снесло их, видно. Где же дом? И полон сумрачной заботы Все ходит, ходит он кругом, Толкует громко сам с собою - И вдруг, ударя в лоб рукою, Захохотал. 		 Ночная мгла На город трепетный сошла Но долго жители не спали И меж собою толковали О дне минувшем. 				 Утра луч Из-за усталых, бледных туч Блеснул над тихою столицей И не нашел уже следов Беды вчерашней; багряницей Уже прикрыто было зло. В порядок прежний все вошло. Уже по улицам свободным С своим бесчувствием холодным Ходил народ. Чиновный люд, Покинув свой ночной приют, На службу шел. Торгаш отважный Не унывая, открывал Невой ограбленный подвал, Сбираясь свой убыток важный На ближнем выместить. С дворов Свозили лодки. 			 Граф Хвостов, Поэт, любимый небесами, Уж пел бессмертными стихами Несчастье невских берегов.
 	Но бедный, бедный мой Евгений... Увы! его смятенный ум Против ужасных потрясений Не устоял. Мятежный шум Невы и ветров раздавался В его ушах. Ужасных дум Безмолвно полон, он скитался. Его терзал какой-то сон. Прошла неделя, месяц - он К себе домой не возвращался. Его пустынный уголок Отдал в наймы, как вышел срок, Хозяин бедному поэту. Евгений за своим добром Не приходил. Он скоро свету Стал чужд. Весь день бродил пешком, А спал на пристани; питался В окошко поданным куском. Одежда ветхая на нем Рвалась и тлела. Злые дети Бросали камни вслед ему. Нередко кучерские плети Его стегали, потому Что он не разбирал дороги Уж никогда; казалось - он Не примечал. Он оглушен Был шумом внутренней тревоги. И так он свой несчастный век Влачил, ни зверь ни человек, Ни то ни се, ни житель света Ни призрак мертвый... 					 Раз он спал У невской пристани. Дни лета Клонились к осени. Дышал Ненастный ветер. Мрачный вал Плескал на пристань, ропща пени И бьясь об гладкие ступени, Как челобитчик у дверей Ему не внемлющих судей. Бедняк проснулся. Мрачно было: Дождь капал, ветер выл уныло, И с ним вдали, во тьме ночной Перекликался часовой.... Вскочил Евгений; вспомнил живо Он прошлый ужас; торопливо Он встал; пошел бродить, и вдруг Остановился - и вокруг Тихонько стал водить очами С боязнью дикой на лице. Он очутился под столбами Большого дома. На крыльце С подъятой лапой как живые Стояли львы сторожевые, И прямо в темной вышине Над огражденною скалою Кумир с простертою рукою Сидел на бронзовом коне.
 	Евгений вздрогнул. Прояснились В нем страшно мысли. Он узнал И место, где потоп играл, Где волны хищные толпились, Бунтуя злобно вкруг него, И львов, и площадь, и того, Кто неподвижно возвышался Во мраке медною главой, Того, чьей волей роковой Под морем город основался.... Ужасен он в окрестной мгле! Какая дума на челе! Какая сила в нем сокрыта! А в сем коне какой огонь! Куда ты скачешь, гордый конь, И где опустишь ты копыта? О мощный властелин судьбы! Не так ли ты над самой бездной На высоте, уздой железной Россию поднял на дыбы? (5)
 	Кругом подножия кумира Безумец бедный обошел И взоры дикие навел На лик державца полумира. Стеснилась грудь его. Чело К решетке хладной прилегло, Глаза подернулись туманом, По сердцу пламень пробежал, Вскипела кровь. Он мрачен стал Пред горделивым истуканом И, зубы стиснув, пальцы сжав, Как обуянный силой черной, "Добро, строитель чудотворный! - Шепнул он, злобно задрожав, - Ужо тебе!..." И вдруг стремглав Бежать пустился. Показалось Ему, что грозного царя, Мгновенно гневом возгоря, Лицо тихонько обращалось.... И он по площади пустой Бежит и слышит за собой - Как будто грома грохотанье - Тяжело-звонкое скаканье По потрясенной мостовой. И, озарен луною бледной, Простерши руку в вышине, За ним несется Всадник Медный На звонко-скачущем коне; И во всю ночь безумец бедный. Куда стопы ни обращал, За ним повсюду Всадник Медный С тяжелым топотом скакал.
 	И с той поры, когда случалось Идти той площадью ему, В его лице изображалось Смятенье. К сердцу своему Он прижимал поспешно руку, Как бы его смиряя муку, Картуз изношенный сымал, Смущенных глаз не подымал И шел сторонкой.
 				 Остров малый На взморье виден. Иногда Причалит с неводом туда Рыбак на ловле запоздалый И бедный ужин свой варит, Или чиновник посетит, Гуляя в лодке в воскресенье, Пустынный остров. Не взросло Там ни былинки. Наводненье Туда, играя, занесло Домишко ветхой. Над водою Остался он как черный куст. Его прошедшею весною Свезли на барке. Был он пуст И весь разрушен. У порога Нашли безумца моего, И тут же хладный труп его Похоронили ради бога.
 Примечания
 (1) Альгаротти где-то сказал: "Pйtersbourg est la fenкtre par laquelle la Russie regarde en Europe". (2) Смотри стихи кн. Вяземского к графине З***. (3) Мицкевич прекрасными стихами описал день, предшествовавший Петербургскому наводнению, в одном из лучших своих стихотворений - "Oleszkiewicz". Жаль только, что описание его не точно. Снегу не было - Нева не была покрыта льдом. Наше описание вернее, хотя в нем и нет ярких красок польского поэта. (4) Граф Милорадович и генерал-адъютант Бенкендорф. (5) Смотри описание памятника в Мицкевиче. Оно заимствовано из Рубана - как замечает сам Мицкевич.
 ПОЛТАВА
 1828-1829
 	The power and glory of the war, 	Faithless as their vain votaries, men, 	Had pass'd to the triumphant Czar. 		 Byrоn
 ПОСВЯЩЕНИЕ.
 	Тебе - но голос музы темной Коснется ль уха твоего? Поймешь ли ты душою скромной Стремленье сердца моего? Иль посвящение поэта, Как некогда его любовь, Перед тобою без ответа Пройдет, непризнанное вновь?
 	Узнай, по крайней мере, звуки, Бывало, милые тебе - И думай, что во дни разлуки, В моей изменчивой судьбе, Твоя печальная пустыня, Последний звук твоих речей Одно сокровище, святыня, Одна любовь души моей.
 ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
 	Богат и славен Кочубей. (1) Его луга необозримы; Там табуны его коней Пасутся вольны, нехранимы. Кругом Полтавы хутора (2) Окружены его садами, И много у него добра, Мехов, атласа, серебра И на виду и под замками. Но Кочубей богат и горд Не долгогривыми конями, Не златом, данью крымских орд, Не родовыми хуторами, Прекрасной дочерью своей Гордится старый Кочубей (3) .
 	И то сказать: в Полтаве нет Красавицы, Марии равной. Она свежа, как вешний цвет, Взлелеянный в тени дубравной. Как тополь киевских высот, Она стройна. Ее движенья То лебедя пустынных вод Напоминают плавный ход, То лани быстрые стремленья. Как пена, грудь ее бела. Вокруг высокого чела, Как тучи, локоны чернеют. Звездой блестят ее глаза; Ее уста, как роза, рдеют. Но не единая краса (Мгновенный цвет!) молвою шумной В младой Марии почтена: Везде прославилась она Девицей скромной и разумной. За то завидных женихов Ей шлет Украйна и Россия; Но от венца, как от оков, Бежит пугливая Мария. Всем женихам отказ - и вот За ней сам гетман сватов шлет. (4)
 	Он стар. Он удручен годами, Войной, заботами, трудами; Но чувства в нем кипят, и вновь Мазепа ведает любовь.
 	Мгновенно сердце молодое Горит и гаснет. В нем любовь Проходит и приходит вновь, В нем чувство каждый день иное: Не столь послушно, не слегка, Не столь мгновенными страстями Пылает сердце старика, Окаменелое годами. Упорно, медленно оно В огне страстей раскалено; Но поздний жар уж не остынет И с жизнью лишь его покинет.
 	Не серна под утес уходит, Орла послыша тяжкой лет; Одна в сенях невеста бродит, Трепещет и решенья ждет.
 	И вся полна негодованьем К ней мать идет и, с содроганьем Схватив ей руку, говорит: "Бесстыдный! старец нечестивый! Возможно ль?... нет, пока мы живы, Нет! он греха не совершит. Он, должный быть отцом и другом Невинной крестницы своей... Безумец! на закате дней Он вздумал быть ее супругом". Мария вздрогнула. Лицо Покрыла бледность гробовая, И охладев как неживая Упала дева на крыльцо.
 	Она опомнилась, но снова Закрыла очи - и ни слова Не говорит. Отец и мать Ей сердце ищут успокоить, Боязнь и горесть разогнать, Тревогу смутных дум устроить... Напрасно. Целые два дня, То молча плача, то стеня, Мария не пила, не ела, Шатаясь, бледная как тень, Не зная сна. На третий день Ее светлица опустела.
 	Никто не знал, когда и как Она сокрылась. Лишь рыбак Той ночью слышал конской топот, Казачью речь и женской шопот, И утром след осьми подков Был виден на росе лугов.
 	Не только первый пух ланит Да русы кудри молодые, Порой и старца строгой вид, Рубцы чела, власы седые В воображенье красоты Влагают страстные мечты.
 	И вскоре слуха Кочубея Коснулась роковая весть: Она забыла стыд и честь, Она в объятиях злодея! Какой позор! Отец и мать Молву не смеют понимать. Тогда лишь истина явилась С своей ужасной наготой. Тогда лишь только объяснилась Душа преступницы младой. Тогда лишь только стало явно, Зачем бежала своенравно Она семейственных оков, Томилась тайно, воздыхала И на приветы женихов Молчаньем гордым отвечала; Зачем так тихо за столом Она лишь гетману внимала, Когда беседа ликовала И чаша пенилась вином; Зачем она всегда певала Те песни, кои он слагал, (5) Когда он беден был и мал, Когда молва его не знала; Зачем с неженскою душой Она любила конный строй, И бранный звон литавр и клики Пред бунчуком и булавой Малороссийского владыки.... (6)
 	Богат и знатен Кочубей. Довольно у него друзей. Свою омыть он может славу. Он может возмутить Полтаву; Внезапно средь его дворца Он может мщением отца Постигнуть гордого злодея; Он может верною рукой Вонзить... но замысел иной Волнует сердце Кочубея.
 	Была та смутная пора, Когда Россия молодая, В бореньях силы напрягая, Мужала с гением Петра. Суровый был в науке славы Ей дан учитель; не один Урок нежданый и кровавый Задал ей шведской паладин. Но в искушеньях долгой кары Перетерпев судеб удары, Окрепла Русь. Так тяжкой млат, Дробя стекло, кует булат.
 	Венчанный славой бесполезной, Отважный Карл скользил над бездной. Он шел на древнюю Москву, Взметая русские дружины, Как вихорь гонит прах долины И клонит пыльную траву. Он шел путем, где след оставил В дни наши новый, сильный враг, Когда падением ославил Муж рока свой попятный шаг. (7)
 	Украйна глухо волновалась, Давно в ней искра разгоралась. Друзья кровавой старины Народной чаяли войны, Роптали, требуя кичливо, Чтоб гетман узы их расторг, И Карла ждал нетерпеливо Их легкомысленный восторг. Вокруг Мазепы раздавался Мятежный крик: пора, пора! Но старый гетман оставался Послушным подданным Петра. Храня суровость обычайну, Спокойно ведал он Украйну, Молве, казалось, не внимал И равнодушно пировал.
 	"Что ж гетман? - юноши твердили, Он изнемог; он слишком стар; Труды и годы угасили В нем прежний, деятельный жар. Зачем дрожащею рукою Еще он носит булаву? Теперь бы грянуть нам войною На ненавистную Москву! Когда бы старый Дорошенко, (8) Иль Самойлович молодой, (9) Иль наш Палей, (10) иль Гордеенко (11) Владели силой войсковой; Тогда б в снегах чужбины дальной Не погибали казаки, И Малороссии печальной Освобождались уж полки". (12)
 	Так, своеволием пылая, Роптала юность удалая, Опасных алча перемен, Забыв отчизны давний плен, Богдана счастливые споры, Святые брани, договоры И славу дедовских времен. Но старость ходит осторожно И подозрительно глядит. Чего нельзя и что возможно, Еще не вдруг она решит. Кто снидет в глубину морскую, Покрытую недвижно льдом? Кто испытующим умом Проникнет бездну роковую Души коварной? Думы в ней, Плоды подавленных страстей, Лежат погружены глубоко, И замысел давнишних дней, Быть может, зреет одиноко. Как знать? Но чем Мазепа злей, Чем сердце в нем хитрей и ложней, Тем с виду он неосторожней И в обхождении простей. Как он умеет самовластно Сердца привлечь и разгадать, Умами править безопасно, Чужие тайны разрешать! С какой доверчивостью лживой, Как добродушно на пирах Со старцами старик болтливый Жалеет он о прошлых днях, Свободу славит с своевольным, Поносит власти с недовольным, С ожесточенным слезы льет, С глупцом разумну речь ведет! Не многим, может быть, известно, Что дух его неукротим, Что рад и честно и бесчестно Вредить он недругам своим; Что ни единой он обиды С тех пор как жив не забывал, Что далеко преступны виды Старик надменный простирал; Что он не ведает святыни, Что он не помнит благостыни, Что он не любит ничего, Что кровь готов он лить как воду, Что презирает он свободу, Что нет отчизны для него.
 	Издавна умысел ужасный Взлелеял тайно злой старик В душе своей. Но взор опасный, Враждебный взор его проник.
 	"Нет, дерзкий хищник, нет, губитель! - Скрежеща мыслит Кочубей, - Я пощажу твою обитель, Темницу дочери моей; Ты не истлеешь средь пожара, Ты не издохнешь от удара Казачей сабли. Нет, злодей, В руках московских палачей, В крови, при тщетных отрицаньях, На дыбе, корчась в истязаньях, Ты проклянешь и день и час, Когда ты дочь крестил у нас, И пир, на коем чести чашу Тебе я полну наливал, И ночь, когда голубку нашу Ты, старый коршун, заклевал!..."
 	Так! было время: с Кочубеем Был друг Мазепа; в оны дни Как солью, хлебом и елеем, Делились чувствами они. Их кони по полям победы Скакали рядом сквозь огни; Нередко долгие беседы Наедине вели они - Пред Кочубеем гетман скрытный Души мятежной ненасытной Отчасти бездну открывал И о грядущих измененьях, Переговорах, возмущеньях В речах неясных намекал. Так, было сердце Кочубея В то время предано ему. Но в горькой злобе свирепея, Теперь позыву одному Оно послушно; он голубит Едину мысль и день и ночь: Иль сам погибнет, иль погубит - Отмстит поруганную дочь.
 	Но предприимчивую злобу Он крепко в сердце затаил. "В бессильной горести, ко гробу Теперь он мысли устремил. Он зла Мазепе не желает; Всему виновна дочь одна. Но он и дочери прощает: Пусть богу даст ответ она, Покрыв семью свою позором, Забыв и небо и закон...."
 	А между тем орлиным взором В кругу домашнем ищет он Себе товарищей отважных, Неколебимых, непродажных. Во всем открылся он жене: (13) Давно в глубокой тишине Уже донос он грозный копит, И гнева женского полна Нетерпеливая жена Супруга злобного торопит. В тиши ночей, на ложе сна, Как некой дух, ему она О мщеньи шепчет, укоряет, И слезы льет, и ободряет, И клятвы требует - и ей Клянется мрачный Кочубей.
 	Удар обдуман. С Кочубеем Бесстрашный Искра (14) заодно. И оба мыслят: "Одолеем; Врага паденье решено. Но кто ж, усердьем пламенея, Ревнуя к общему добру, Донос на мощного злодея Предубежденному Петру К ногам положит не робея?"
 	Между полтавских казаков, Презренных девою несчастной, Один с младенческих годов Ее любил любовью страстной. Вечерней, утренней порой, На берегу реки родной, В тени украинских черешен, Бывало, он Марию ждал, И ожиданием страдал, И краткой встречей был утешен. Он без надежд ее любил, Не докучал он ей мольбою: Отказа б он не пережил. Когда наехали толпою К ней женихи, из их рядов Уныл и сир он удалился. Когда же вдруг меж казаков Позор Мариин огласился, И беспощадная молва Ее со смехом поразила, И тут Мария сохранила Над ним привычные права. Но если кто хотя случайно Пред ним Мазепу называл, То он бледнел, терзаясь тайно, И взоры в землю опускал. 	Кто при звездах и при луне Так поздно едет на коне? Чей это конь неутомимый Бежит в степи необозримой?
 	Казак на север держит путь, Казак не хочет отдохнуть Ни в чистом поле, ни в дубраве, Ни при опасной переправе.
 	Как сткло булат его блестит, Мешок за пазухой звенит, Не спотыкаясь конь ретивый Бежит, размахивая гривой.
 	Червонцы нужны для гонца, Булат потеха молодца, Ретивый конь потеха тоже - Но шапка для него дороже.
 	За шапку он оставить рад Коня, червонцы и булат, Но выдаст шапку только с бою, И то лишь с буйной головою.
 	Зачем он шапкой дорожит? За тем, что в ней донос зашит, Донос на гетмана злодея Царю Петру от Кочубея.
 	Грозы не чуя между тем, Неужасаемый ничем, Мазепа козни продолжает. С ним полномощный езуит (15) Мятеж народный учреждает И шаткой трон ему сулит. Во тьме ночной они как воры Ведут свои переговоры, Измену ценят меж собой, Слагают цыфр универсалов, (16) Торгуют царской головой, Торгуют клятвами вассалов. Какой-то нищий во дворец Неведомо отколе ходит, И Орлик, (17) гетманов делец, Его приводит и выводит. Повсюду тайно сеют яд Его подосланные слуги: Там на Дону казачьи круги Они с Булавиным (18) мутят; Там будят диких орд отвагу; Там за порогами Днепра Стращают буйную ватагу Самодержавием Петра. Мазепа всюду взор кидает И письма шлет из края в край: Угрозой хитрой подымает Он на Москву Бахчисарай. Король ему в Варшаве внемлет, В стенах Очакова паша, Во стане Карл и царь. Не дремлет Его коварная душа; Он, думой думу развивая, Верней готовит свой удар; В нем не слабеет воля злая, Неутомим преступный жар.
 	Но как он вздрогнул, как воспрянул, Когда пред ним незапно грянул Упадший гром! когда ему, Врагу России самому, Вельможи русские послали (19) В Полтаве писанный донос И вместо праведных угроз, Как жертве, ласки расточали; И озабоченный войной, Гнушаясь мнимой клеветой, Донос оставя без вниманья, Сам царь Иуду утешал И злобу шумом наказанья Смирить надолго обещал!
 	Мазепа, в горести притворной, К царю возносит глас покорный. "И знает бог, и видит свет: Он, бедный гетман, двадцать лет Царю служил душою верной; Его щедротою безмерной Осыпан, дивно вознесен... О, как слепа, безумна злоба!... Ему ль теперь у двери гроба Начать учение измен, И потемнять благую славу? Не он ли помощь Станиславу (20) С негодованьем отказал, Стыдясь, отверг венец Украйны И договор и письма тайны К царю, по долгу, отослал? Не он ли наущеньям хана (21) И цареградского салтана Был глух? Усердием горя, С врагами белого царя Умом и саблей рад был спорить, Трудов и жизни не жалел, И ныне злобный недруг смел Его седины опозорить! И кто же? Искра, Кочубей! Так долго быв его друзьями!..." И с кровожадными слезами, В холодной дерзости своей, Их казни требует злодей... (22)
 	Чьей казни?... старец непреклонный! Чья дочь в объятиях его? Но хладно сердца своего Он заглушает ропот сонный. Он говорит: "В неравный спор Зачем вступает сей безумец? Он сам, надменный вольнодумец, Сам точит на себя топор. Куда бежит, зажавши вежды? На чем он основал надежды? Или... но дочери любовь Главы отцовской не искупит. Любовник гетману уступит, Не то моя прольется кровь."
 	Мария, бедная Мария, Краса черкасских дочерей! Не знаешь ты, какого змия Ласкаешь на груди своей. Какой же властью непонятной К душе свирепой и развратной Так сильно ты привлечена? Кому ты в жертву отдана? Его кудрявые седины, Его глубокие морщины, Его блестящий, впалый взор, Его лукавый разговор Тебе всего, всего дороже: Ты мать забыть для них могла, Соблазном постланное ложе Ты отчей сени предпочла. Своими чудными очами Тебя старик заворожил, Своими тихими речами В тебе он совесть усыпил; Ты на него с благоговеньем Возводишь ослепленный взор, Его лелеешь с умиленьем - Тебе приятен твой позор, Ты им, в безумном упоеньи, Как целомудрием горда - Ты прелесть нежную стыда В своем утратила паденьи...
 	Что стыд Марии? что молва? Что для нее мирские пени, Когда склоняется в колени К ней старца гордая глава, Когда с ней гетман забывает Судьбы своей и труд и шум, Иль тайны смелых, грозных дум Ей, деве робкой, открывает? И дней невинных ей не жаль, И душу ей одна печаль Порой, как туча, затмевает: Она унылых пред собой Отца и мать воображает; Она, сквозь слезы, видит их В бездетной старости, одних, И, мнится, пеням их внимает.... О, если б ведала она, Что уж узнала вся Украйна! Но от нее сохранена Еще убийственная тайна.
 ПЕСНЬ ВТОРАЯ.
 	Мазепа мрачен. Ум его Смущен жестокими мечтами. Мария нежными очами Глядит на старца своего. Она, обняв его колени, Слова любви ему твердит. Напрасно: черных помышлений Ее любовь не удалит. Пред бедной девой с невниманьем Он хладно потупляет взор, И ей на ласковый укор Одним ответствует молчаньем. Удивлена, оскорблена, Едва дыша, встает она И говорит с негодованьем:
 	"Послушай, гетман; для тебя Я позабыла все на свете. Навек однажды полюбя, Одно имела я в предмете: Твою любовь. Я для нее Сгубила счастие мое, Но ни о чем я не жалею... Ты помнишь: в страшной тишине, В ту ночь, как стала я твоею, Меня любить ты клялся мне. Зачем же ты меня не любишь?
 	 Мазепа. Мой друг, несправедлива ты. Оставь безумные мечты; Ты подозреньем сердце губишь: Нет, душу пылкую твою Волнуют, ослепляют страсти. Мария, верь: тебя люблю Я больше славы, больше власти.
 	 Мария. Неправда: ты со мной хитришь. Давно ль мы были неразлучны? Теперь ты ласк моих бежишь; Теперь они тебе докучны; Ты целый день в кругу старшин, В пирах, разъездах - я забыта; Ты долгой ночью иль один, Иль с нищим, иль у езуита; Любовь смиренная моя Встречает хладную суровость. Ты пил недавно, знаю я, Здоровье Дульской. Это новость; Кто эта Дульская?
 	 Мазепа. 				 И ты Ревнива? Мне ль, в мои ли лета Искать надменного привета Самолюбивой красоты? И стану ль я, старик суровый, Как праздный юноша, вздыхать, Влачить позорные оковы И жен притворством искушать?
 	 Мария. Нет, объяснись без отговорок И просто, прямо отвечай.
 	 Мазепа. Покой души твоей мне дорог, Мария; так и быть: узнай.
 	Давно замыслили мы дело; Теперь оно кипит у нас. Благое время нам приспело; Борьбы великой близок час. Без милой вольности и славы Склоняли долго мы главы Под покровительством Варшавы, Под самовластием Москвы. Но независимой державой Украйне быть уже пора: И знамя вольности кровавой Я подымаю на Петра. Готово все: в переговорах Со мною оба короля; И скоро в смутах, в бранных спорах, Быть может, трон воздвигну я. Друзей надежных я имею: Княгиня Дульская и с нею Мой езуит, да нищий сей К концу мой замысел приводят. Чрез руки их ко мне доходят Наказы, письма королей. Вот важные тебе признанья. Довольна ль ты? Твои мечтанья Рассеяны ль?
 	 Мария. 			 О милый мой, Ты будешь царь земли родной! Твоим сединам как пристанет Корона царская!
 	 Мазепа. 			 Постой. Не все свершилось. Буря грянет; Кто может знать, что ждет меня?
 	 Мария. Я близ тебя не знаю страха - Ты так могущ! О, знаю я: Трон ждет тебя.
 	 Мазепа. 			 А если плаха?...
 	 Мария. С тобой на плаху, если так. Ах, пережить тебя могу ли? Но нет: ты носишь власти знак.
 	 Мазепа. Меня ты любишь?
 	 Мария. 				 Я! люблю ли?
 	 Мазепа. Скажи: отец или супруг Тебе дороже?
 	 Мария. 			 Милый друг, К чему вопрос такой? тревожит Меня напрасно он. Семью Стараюсь я забыть мою. Я стала ей в позор; быть может (Какая страшная мечта!) Моим отцом я проклята, А за кого?
 	 Мазепа. 		 Так я дороже Тебе отца? Молчишь...
 	 Мария. 				 О боже!
 	 Мазепа. Что ж? отвечай.
 	 Мария. 			 Реши ты сам.
 	 Мазепа. Послушай: если было б нам, Ему иль мне, погибнуть надо, А ты бы нам судьей была, Кого б ты в жертву принесла, Кому бы ты была ограда?
 	 Мария. Ах, полно! сердце не смущай! Ты искуситель.
 	 Мазепа. 			 Отвечай!
 	 Мария. Ты бледен; речь твоя сурова... О, не сердись! Всем, всем готова Тебе я жертвовать, поверь; Но страшны мне слова такие. Довольно.
 	 Мазепа. 		 Помни же, Мария, Что ты сказала мне теперь.
 	Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут. Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух. Чуть трепещут Сребристых тополей листы. Луна спокойно с высоты Над Белой-Церковью сияет И пышных гетманов сады И старый замок озаряет. И тихо, тихо все кругом; Но в замке шопот и смятенье. В одной из башен, под окном, В глубоком, тяжком размышленьи, Окован, Кочубей сидит И мрачно на небо глядит.
 	Заутра казнь. Но без боязни Он мыслит об ужасной казни; О жизни не жалеет он. Что смерть ему? желанный сон. Готов он лечь во гроб кровавый. Дрема долит. Но, боже правый! К ногам злодея, молча, пасть Как бессловесное созданье, Царем быть отдану во власть Врагу царя на поруганье, Утратить жизнь - и с нею честь, Друзей с собой на плаху весть, Над гробом слышать их проклятья, Ложась безвинным под топор, Врага веселый встретить взор И смерти кинуться в объятья, Не завещая никому Вражды к злодею своему!...
 	И вспомнил он свою Полтаву, Обычный круг семьи, друзей, Минувших дней богатство, славу, И песни дочери своей, И старый дом, где он родился, Где знал и труд и мирный сон, И все, чем в жизни насладился, Что добровольно бросил он, И для чего? - 			 Но ключ в заржавом Замке гремит - и пробужден Несчастный думает: вот он! Вот на пути моем кровавом Мой вождь под знаменем креста, Грехов могущий разрешитель, Духовной скорби врач, служитель За нас распятого Христа, Его святую кровь и тело Принесший мне, да укреплюсь, Да приступлю ко смерти смело И жизни вечной приобщусь!
 	И с сокрушением сердечным Готов несчастный Кочубей Перед всесильным, бесконечным Излить тоску мольбы своей. Но не отшельника святого, Он гостя узнает иного: Свирепый Орлик перед ним. И отвращением томим, Страдалец горько вопрошает: "Ты здесь, жестокой человек? Зачем последний мой ночлег Еще Мазепа возмущает?"
 	 Орлик. Допрос не кончен: отвечай.
 	 Кочубей. Я отвечал уже: ступай, Оставь меня.
 	 Орлик. 			Еще признанья Пан гетман требует.
 	 Кочубей. 				 Но в чем? Давно сознался я во всем, Что вы хотели. Показанья Мои все ложны. Я лукав, Я строю козни. Гетман прав. Чего вам более?
 	 Орлик. 			 Мы знаем, Что ты несчетно был богат; Мы знаем: не единый клад Тобой в Диканьке укрываем. Свершиться казнь твоя должна; Твое имение сполна В казну поступит войсковую - Таков закон. Я указую Тебе последний долг: открой, Где клады, скрытые тобой?
 	 Кочубей. Так, не ошиблись вы: три клада В сей жизни были мне отрада. И первый клад мой честь была, Клад этот пытка отняла; Другой был клад невозвратимый Честь дочери моей любимой. Я день и ночь над ним дрожал: Мазепа этот клад украл. Но сохранил я клад последний, Мой третий клад: святую месть. Ее готовлюсь богу снесть.
 	 Орлик. Старик, оставь пустые бредни: Сегодня покидая свет, Питайся мыслию суровой. Шутить не время. Дай ответ, Когда не хочешь пытки новой: Где спрятал деньги?
 	 Кочубей. 				 Злой холоп! Окончишь ли допрос нелепый? Повремени; дай лечь мне в гроб, Тогда ступай себе с Мазепой Мое наследие считать Окровавленными перстами, Мои подвалы разрывать, Рубить и жечь сады с домами. С собой возьмите дочь мою; Она сама вам все расскажет, Сама все клады вам укажет; Но ради господа молю, Теперь оставь меня в покое.
 	 Орлик. Где спрятал деньги? укажи. Не хочешь? - Деньги где? скажи, Иль выйдет следствие плохое. Подумай; место нам назначь. Молчишь? - Ну, в пытку. Гей, палач!
 	Палач вошел.... 				 О, ночь мучений! Но где же гетман? где злодей? Куда бежал от угрызений Змеиной совести своей? В светлице девы усыпленной, Еще незнанием блаженной, Близь ложа крестницы младой Сидит с поникшею главой Мазепа тихой и угрюмый. В его душе проходят думы, Одна другой мрачней, мрачней. "Умрет безумный Кочубей; Спасти нельзя его. Чем ближе Цель гетмана, тем тверже он Быть должен властью облечен, Тем перед ним склоняться ниже Должна вражда. Спасенья нет: Доносчик и его клеврет Умрут". Но брося взор на ложе, Мазепа думает: "О боже! Что будет с ней, когда она Услышит слово роковое? Досель она еще в покое - Но тайна быть сохранена Не может долее. Секира, Упав поутру, загремит По всей Украйне. Голос мира Вокруг нее заговорит!... Ах, вижу я: кому судьбою Волненья жизни суждены, Тот стой один перед грозою, Не призывай к себе жены. В одну телегу впрячь неможно Коня и трепетную лань. Забылся я неосторожно: Теперь плачу безумства дань... Все, что цены себе не знает, Все, все, чем жизнь мила бывает, Бедняжка принесла мне в дар, Мне, старцу мрачному, - и что же? Какой готовлю ей удар! -" И он глядит: на тихом ложе Как сладок юности покой! Как сон ее лелеет нежно! Уста раскрылись; безмятежно Дыханье груди молодой; А завтра, завтра... содрогаясь Мазепа отвращает взгляд, Встает и, тихо пробираясь, В уединенный сходит сад.
 	Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звезды блещут. Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух. Чуть трепещут Сребристых тополей листы. Но мрачны странные мечты В душе Мазепы: звезды ночи, Как обвинительные очи, За ним насмешливо глядят. И тополи, стеснившись в ряд, Качая тихо головою, Как судьи, шепчут меж собою. И летней, теплой ночи тьма Душна как черная тюрьма.
 	Вдруг... слабый крик... невнятный стон Как бы из замка слышит он. То был ли сон воображенья, Иль плач совы, иль зверя вой, Иль пытки стон, иль звук иной - Но только своего волненья Преодолеть не мог старик И на протяжный слабый крик Другим ответствовал - тем криком, Которым он в весельи диком Поля сраженья оглашал, Когда с Забелой, с Гамалеем, И - с ним... и с этим Кочубеем Он в бранном пламени скакал.
 	Зари багряной полоса Объемлет ярко небеса. Блеснули долы, холмы, нивы, Вершины рощ и волны рек. Раздался утра шум игривый, И пробудился человек.
 	Еще Мария сладко дышит, Дремой объятая, и слышит Сквозь легкой сон, что кто-то к ней Вошел и ног ее коснулся. Она проснулась - но скорей С улыбкой взор ее сомкнулся От блеска утренних лучей. Мария руки протянула И с негой томною шепнула: "Мазепа, ты?..." Но голос ей Иной ответствует... о боже! Вздрогнув, она глядит... и что же? Пред нею мать...
 	 Мать. 				 Молчи, молчи; Не погуби нас: я в ночи Сюда прокралась осторожно С единой, слезною мольбой. Сегодня казнь. Тебе одной Свирепство их смягчить возможно. Спаси отца.
 	 Дочь. в ужасе 		 Какой отец? Какая казнь?
 	 Мать. 			Иль ты доныне Не знаешь?... нет! ты не в пустыне, Ты во дворце; ты знать должна, Как сила гетмана грозна, Как он врагов своих карает. Как государь ему внимает... Но вижу: скорбную семью Ты отвергаешь для Мазепы; Тебя я сонну застаю, Когда свершают суд свирепый, Когда читают приговор, Когда готов отцу топор... Друг другу, вижу, мы чужие... Опомнись, дочь моя! Мария, Беги, пади к его ногам, Спаси отца, будь ангел нам: Твой взгляд злодеям руки свяжет, Ты можешь их топор отвесть. Рвись, требуй - гетман не откажет: Ты для него забыла честь, Родных и бога.
 	 Мать. 			 Что со мною? Отец... Мазепа... казнь - с мольбою Здесь, в этом замке мать моя - Нет, иль ума лишилась я, Иль это грезы.
 	 Мать. 			 Бог с тобою, Нет, нет - не грезы, не мечты. Ужель еще не знаешь ты, Что твой отец ожесточенный Бесчестья дочери не снес И, жаждой мести увлеченный, Царю на гетмана донес... Что в истязаниях кровавых Сознался в умыслах лукавых, В стыде безумной клеветы, Что, жертва смелой правоты, Врагу он выдан головою, Что пред громадой войсковою, Когда его не осенит Десница вышняя господня, Он должен быть казнен сегодня, Что здесь покаместь он сидит В тюремной башне.
 	 Мать. 				 Боже, боже!... Сегодня! - бедный мой отец!
 	И дева падает на ложе, Как хладный падает мертвец.
 	Пестреют шапки. Копья блещут. Бьют в бубны. Скачут сердюки. (25) В строях ровняются полки. Толпы кипят. Сердца трепещут. Дорога, как змеиный хвост, Полна народу, шевелится. Средь поля роковой намост. На нем гуляет, веселится Палач и алчно жертвы ждет: То в руки белые берет, Играючи, топор тяжелый, То шутит с чернию веселой. В гремучий говор все слилось: Крик женской, брань, и смех, и ропот. Вдруг восклицанье раздалось, И смолкло все. Лишь конской топот Был слышен в грозной тишине. Там, окруженный сердюками, Вельможный гетман с старшинами Скакал на вороном коне. А там по киевской дороге Телега ехала. В тревоге Все взоры обратили к ней. В ней, с миром, с небом примиренный, Могущей верой укрепленный Сидел безвинный Кочубей, С ним Искра тихой, равнодушный, Как агнец, жребию послушный. Телега стала. Раздалось Моленье ликов громогласных. С кадил куренье поднялось. За упокой души несчастных Безмолвно молится народ, Страдальцы за врагов. И вот Идут они, взошли. На плаху, Крестясь, ложится Кочубей. Как будто в гробе, тьмы людей Молчат. Топор блеснул с размаху, И отскочила голова. Все поле охнуло. Другая Катится вслед за ней, мигая. Зарделась кровию трава - И сердцем радуясь во злобе Палач за чуб поймал их обе И напряженною рукой Потряс их обе над толпой.
 	Свершилась казнь. Народ беспечный Идет, рассыпавшись, домой И про свои заботы вечны Уже толкует меж собой. Пустеет поле понемногу. Тогда чрез пеструю дорогу Перебежали две жены. Утомлены, запылены, Они, казалось, к месту казни Спешили полные боязни. "Уж поздно", - кто-то им сказал И в поле перстом указал. Там роковой намост ломали, Молился в черных ризах поп, И на телегу подымали Два казака дубовый гроб.
 	Один пред конною толпой Мазепа, грозен, удалялся От места казни. Он терзался Какой-то страшной пустотой. Никто к нему не приближался, Не говорил он ничего; Весь в пене мчался конь его. Домой приехав, "что Мария?" Спросил Мазепа. Слышит он Ответы робкие, глухие... Невольным страхом поражен, Идет он к ней; в светлицу входит: Светлица тихая пуста - Он в сад, и там смятенный бродит; Но вкруг широкого пруда, В кустах, вдоль сеней безмятежных Все пусто, нет нигде следов - Ушла! - Зовет он слуг надежных, Своих проворных сердюков. Они бегут. Храпят их кони - Раздался дикой клик погони, Верхом - и скачут молодцы Во весь опор во все концы.
 	Бегут мгновенья дорогие. Не возвращается Мария. Никто не ведал, не слыхал, Зачем и как она бежала... Мазепа молча скрежетал. Затихнув, челядь трепетала. В груди кипучий яд нося, В светлице гетман заперся. Близь ложа там во мраке ночи Сидел он, не смыкая очи, Нездешней мукою томим. Поутру, посланные слуги Один явились за другим. Чуть кони двигались. Подпруги, Подковы, узды, чепраки, Все было пеною покрыто, В крови, растеряно, избито - Но ни один ему принесть Не мог о бедной деве весть. И след ее существованья Пропал как будто звук пустой, И мать одна во мрак изгнанья Умчала горе с нищетой.
 ПЕСНЬ ТРЕТИЯ
 	Души глубокая печаль Стремиться дерзновенно в даль Вождю Украйны не мешает. Твердея в умысле своем, Он с гордым шведским королем Свои сношенья продолжает. Меж тем, чтоб обмануть верней Глаза враждебного сомненья, Он, окружась толпой врачей, На ложе мнимого мученья Стоная молит исцеленья. Плоды страстей, войны, трудов, Болезни, дряхлость и печали, Предтечи смерти, приковали Его к одру. Уже готов Он скоро бренный мир оставить; Святой обряд он хочет править, Он архипастыря зовет К одру сомнительной кончины; И на коварные седины Елей таинственный течет.
 	Но время шло. Москва напрасно К себе гостей ждала всечасно, Средь старых, вражеских могил Готовя шведам тризну тайну. Незапно Карл поворотил И перенес войну в Украйну.
 	И день настал. Встает с одра Мазепа, сей страдалец хилый, Сей труп живой, еще вчера Стонавший слабо над могилой. Теперь он мощный враг Петра. Теперь он, бодрый, пред полками Сверкает гордыми очами И саблей машет - и к Десне Проворно мчится на коне. Согбенный тяжко жизнью старой, Так оный хитрый кардинал, Венчавшись римскою тиарой, И прям, и здрав, и молод стал.
 	И весть на крыльях полетела. Украйна смутно зашумела: "Он перешел, он изменил, К ногам он Карлу положил Бунчук покорный". Пламя пышет, Встает кровавая заря Войны народной.
 				 Кто опишет Негодованье, гнев царя? (26) Гремит анафема в соборах; Мазепы лик терзает кат. (27) На шумной раде, в вольных спорах Другого гетмана творят. С брегов пустынных Енисея Семейства Искры, Кочубея Поспешно призваны Петром. Он с ними слезы проливает. Он их, лаская, осыпает И новой честью и добром. Мазепы враг, наездник пылкий, Старик Палей из мрака ссылки В Украйну едет в царский стан. Трепещет бунт осиротелый. На плахе гибнет Чечель смелый И запорожский атаман. И ты, любовник бранной славы, Для шлема кинувший венец, Твой близок день, ты вал Полтавы Вдали завидел наконец.
 	И царь туда ж помчал дружины. Они как буря притекли - И оба стана средь равнины Друг друга хитро облегли. Не раз избитый в схватке смелой, Заране кровью опьянелый, С бойцом желанным наконец Так грозный сходится боец. И злобясь видит Карл могучий Уж не расстроенные тучи Несчастных нарвских беглецов, А нить полков блестящих, стройных Послушных, быстрых и спокойных, И ряд незыблемый штыков.
 	Но он решил: заутра бой. Глубокой сон во стане шведа. Лишь под палаткою одной Ведется шопотом беседа.
 	"Нет, вижу я, нет, Орлик мой, Поторопились мы некстати: Расчет и дерзкой и плохой, И в нем не будет благодати. Пропала, видно, цель моя. Что делать? Дал я промах важный: Ошибся в этом Карле я. Он мальчик бойкой и отважный; Два-три сраженья разыграть, Конечно, может он с успехом, К врагу на ужин прискакать, (29) Ответствовать на бомбу смехом, (30) Не хуже русского стрелка Прокрасться в ночь ко вражью стану; Свалить как нынче казака И обменять на рану рану; (31) Но не ему вести борьбу С самодержавным великаном: Как полк, вертеться он судьбу Принудить хочет барабаном; Он слеп, упрям, нетерпелив, И легкомыслен, и кичлив, Бог весть какому счастью верит; Он силы новые врага Успехом прошлым только мерит - Сломить ему свои рога. Стыжусь: воинственным бродягой Увлекся я на старость лет; Был ослеплен его отвагой И беглым счастием побед, Как дева робкая."
 	 Орлик. 				 Сраженья Дождемся. Время не ушло С Петром опять войти в сношенья: Еще поправить можно зло. Разбитый нами, нет сомненья, Царь не отвергнет примиренья.
 	 Мазепа. Нет, поздно. Русскому царю Со мной мириться невозможно. Давно решилась непреложно Моя судьба. Давно горю Стесненной злобой. Под Азовым Однажды я с царем суровым Во ставке ночью пировал: Полны вином кипели чаши, Кипели с ними речи наши. Я слово смелое сказал. Смутились гости молодые... Царь, вспыхнув, чашу уронил И за усы мои седые Меня с угрозой ухватил. Тогда, смирясь в бессильном гневе, Отмстить себе я клятву дал; Носил ее - как мать во чреве Младенца носит. Срок настал. Так, обо мне воспоминанье Хранить он будет до конца. Петру я послан в наказанье; Я терн в листах его венца: Он дал бы грады родовые И жизни лучшие часы, Чтоб снова как во дни былые Держать Мазепу за усы. Но есть еще для нас надежды: Кому бежать, решит заря.
 	Умолк и закрывает вежды Изменник русского царя.
 	Горит восток зарею новой. Уж на равнине, по холмам Грохочут пушки. Дым багровый Кругами всходит к небесам Навстречу утренним лучам. Полки ряды свои сомкнули. В кустах рассыпались стрелки. Катятся ядра, свищут пули; Нависли хладные штыки. Сыны любимые победы, Сквозь огнь окопов рвутся шведы; Волнуясь, конница летит; Пехота движется за нею И тяжкой твердостью своею Ее стремление крепит. И битвы поле роковое Гремит, пылает здесь и там, Но явно счастье боевое Служить уж начинает нам. Пальбой отбитые дружины, Мешаясь, падают во прах. Уходит Розен сквозь теснины; Сдается пылкой Шлипенбах. Тесним мы шведов рать за ратью; Темнеет слава их знамен, И бога браней благодатью Наш каждый шаг запечатлен. Тогда-то свыше вдохновенный Раздался звучный глас Петра: "За дело, с богом!" Из шатра, Толпой любимцев окруженный, Выходит Петр. Его глаза Сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен, Он весь, как божия гроза. Идет. Ему коня подводят. Ретив и смирен верный конь. Почуя роковой огонь, Дрожит. Глазами косо водит И мчится в прахе боевом, Гордясь могущим седоком.
 	Уж близок полдень. Жар пылает. Как пахарь, битва отдыхает. Кой-где гарцуют казаки. Ровняясь строятся полки. Молчит музыка боевая. На холмах пушки присмирев Прервали свой голодный рев. И се - равнину оглашая Далече грянуло ура: Полки увидели Петра.
 	И он промчался пред полками, Могущ и радостен как бой. Он поле пожирал очами. За ним вослед неслись толпой Сии птенцы гнезда Петрова - В пременах жребия земного, В трудах державства и войны Его товарищи, сыны; И Шереметев благородный, И Брюс, и Боур, и Репнин, И, счастья баловень безродный, Полудержавный властелин.
 	И перед синими рядами Своих воинственных дружин, Несомый верными слугами, В качалке, бледен, недвижим, Страдая раной, Карл явился. Вожди героя шли за ним. Он в думу тихо погрузился. Смущенный взор изобразил Необычайное волненье. Казалось, Карла приводил Желанный бой в недоуменье... Вдруг слабым манием руки На русских двинул он полки.
 	И с ними царские дружины Сошлись в дыму среди равнины: И грянул бой, Полтавской бой! В огне, под градом раскаленным, Стеной живою отраженным, Над падшим строем свежий строй Штыки смыкает. Тяжкой тучей Отряды конницы летучей, Браздами, саблями звуча, Сшибаясь, рубятся с плеча. Бросая груды тел на груду, Шары чугунные повсюду Меж ними прыгают, разят, Прах роют и в крови шипят. Швед, русский - колет, рубит, режет. Бой барабанный, клики, скрежет, Гром пушек, топот, ржанье, стон, И смерть и ад со всех сторон.
 	Среди тревоги и волненья На битву взором вдохновенья Вожди спокойные глядят, Движенья ратные следят, Предвидят гибель и победу И в тишине ведут беседу. Но близ московского царя Кто воин сей под сединами? Двумя поддержан казаками, Сердечной ревностью горя, Он оком опытным героя Взирает на волненье боя. Уж на коня не вскочит он, Одрях в изгнанье сиротея, И казаки на клич Палея Не налетят со всех сторон! Но что ж его сверкнули очи, И гневом, будто мглою ночи, Покрылось старое чело? Что возмутить его могло? Иль он, сквозь бранный дым, увидел Врага Мазепу, и в сей миг Свои лета возненавидел Обезоруженный старик?
 	Мазепа, в думу погруженный, Взирал на битву, окруженный Толпой мятежных казаков, Родных, старшин и сердюков. Вдруг выстрел. Старец обратился. У Войнаровского в руках Мушкетный ствол еще дымился. Сраженный в нескольких шагах, Младой казак в крови валялся, А конь, весь в пене и пыли, Почуя волю, дико мчался, Скрываясь в огненной дали. Казак на гетмана стремился Сквозь битву с саблею в руках, С безумной яростью в очах. Старик, подъехав, обратился К нему с вопросом. Но казак Уж умирал. Потухший зрак Еще грозил врагу России; Был мрачен помертвелый лик, И имя нежное Марии Чуть лепетал еще язык.
 	Но близок, близок миг победы. Ура! мы ломим; гнутся шведы. О славный час! о славный вид! Еще напор - и враг бежит. (32) И следом конница пустилась, Убийством тупятся мечи, И падшими вся степь покрылась Как роем черной саранчи.
 	Пирует Петр. И горд и ясен И славы полон взор его, И царской пир его прекрасен. При кликах войска своего, В шатре своем он угощает Своих вождей, вождей чужих, И славных пленников ласкает, И за учителей своих Заздравный кубок подымает.
 	Но где же первый, званый гость? Где первый, грозный наш учитель, Чью долговременную злость Смирил полтавский победитель? И где ж Мазепа? где злодей? Куда бежал Иуда в страхе? Зачем король не меж гостей? Зачем изменник не на плахе? (33)
 	Верхом, в глуши степей нагих, Король и гетман мчатся оба. Бегут. Судьба связала их. Опасность близкая и злоба Даруют силу королю. Он рану тяжкую свою Забыл. Поникнув головою, Он скачет, русскими гоним, И слуги верные толпою Чуть могут следовать за ним.
 	Обозревая зорким взглядом Степей широкой полукруг, С ним старый гетман скачет рядом. Пред ними хутор... Что же вдруг Мазепа будто испугался? Что мимо хутора помчался Он стороной во весь опор? Иль этот запустелый двор, И дом, и сад уединенный, И в поле отпертая дверь Какой-нибудь рассказ забвенный Ему напомнили теперь? Святой невинности губитель! Узнал ли ты сию обитель, Сей дом, веселый прежде дом, Где ты, вином разгоряченный, Семьей счастливой окруженный, Шутил бывало за столом? Узнал ли ты приют укромный, Где мирный ангел обитал, И сад, откуда ночью темной Ты вывел в степь... Узнал, узнал!
 	Ночные тени степь объемлют. На бреге синего Днепра Между скалами чутко дремлют Враги России и Петра. Щадят мечты покой героя, Урон Полтавы он забыл. Но сон Мазепы смутен был. В нем мрачный дух не знал покоя. И вдруг в безмолвии ночном Его зовут. Он пробудился. Глядит: над ним, грозя перстом, Тихонько кто-то наклонился. Он вздрогнул как под топором. Пред ним с развитыми власами, Сверкая впалыми глазами, Вся в рубище, худа, бледна, Стоит, луной освещена... "Иль это сон?... Мария... ты ли?"
 	 Мария. Ах, тише, тише, друг!... Сейчас Отец и мать глаза закрыли... Постой... услышать могут нас.
 	 Мазепа. Мария, бедная Мария! Опомнись! Боже!... Что с тобой?
 	 Мария. Послушай: хитрости какие! Что за рассказ у них смешной? Она за тайну мне сказала, Что умер бедный мой отец, И мне тихонько показала Седую голову - творец! Куда бежать нам от злоречья? Подумай: эта голова Была совсем не человечья, А волчья - видишь: какова! Чем обмануть меня хотела! Не стыдно ль ей меня пугать? И для чего? чтоб я не смела С тобой сегодня убежать! Возможно ль?
 			 С горестью глубокой Любовник ей внимал жестокой. Но, вихрю мыслей предана, "Однако ж, - говорит она, - Я помню поле... праздник шумный... И чернь... и мертвые тела... На праздник мать меня вела... Но где ж ты был?... С тобою розно Зачем в ночи скитаюсь я? Пойдем домой. Скорей... уж поздно. Ах, вижу, голова моя Полна волнения пустого: Я принимала за другого Тебя, старик. Оставь меня. Твой взор насмешлив и ужасен. Ты безобразен. Он прекрасен: В его глазах блестит любовь, В его речах такая нега! Его усы белее снега, А на твоих засохла кровь!..."
 	И с диким смехом завизжала, И легче серны молодой Она вспрыгнула, побежала И скрылась в темноте ночной.
 	Редела тень. Восток алел. Огонь казачий пламенел. Пшеницу казаки варили; Драбанты у брегу Днепра Коней расседланных поили. Проснулся Карл. "Ого! пора! Вставай, Мазепа. Рассветает." Но гетман уж не спит давно. Тоска, тоска его снедает; В груди дыханье стеснено. И молча он коня седлает, И скачет с беглым королем, И страшно взор его сверкает, С родным прощаясь рубежом.
 	Прошло сто лет - и что ж осталось От сильных, гордых сих мужей, Столь полных волею страстей? Их поколенье миновалось - И с ним исчез кровавый след Усилий, бедствий и побед. В гражданстве северной державы, В ее воинственной судьбе, Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, Огромный памятник себе. В стране - где мельниц ряд крылатый Оградой мирной обступил Бендер пустынные раскаты, Где бродят буйволы рогаты Вокруг воинственных могил, - Останки разоренной сени, Три углубленные в земле И мхом поросшие ступени Гласят о шведском короле. С них отражал герой безумный, Один в толпе домашних слуг, Турецкой рати приступ шумный, И бросил шпагу под бунчук; И тщетно там пришлец унылый Искал бы гетманской могилы: Забыт Мазепа с давних пор! Лишь в торжествующей святыне Раз в год анафемой доныне, Грозя, гремит о нем собор. Но сохранилася могила, Где двух страдальцев прах почил; Меж древних праведных могил Их мирно церковь приютила. (34) Цветет в Диканьке древний ряд Дубов, друзьями насажденных; Они о праотцах казненных Доныне внукам говорят. Но дочь преступница... преданья Об ней молчат. Ее страданья, Ее судьба, ее конец Непроницаемою тьмою От нас закрыты. Лишь порою Слепой украинский певец, Когда в селе перед народом Он песни гетмана бренчит, О грешной деве мимоходом Казачкам юным говорит.
 Примечания
 (1) Василий Леонтьевич Кочубей, генеральный судия, один из предков нынешних графов. (2) Хутор - загородный дом. (3) У Кочубея было несколько дочерей; одна из них была замужем за Обидовским, племянником Мазепы. Та, о которой здесь упоминается, называлась Матреной. (4) Мазепа в самом деле сватал свою крестницу, но ему отказали. (5) Предание приписывает Мазепе несколько песен, доныне сохранившихся в памяти народной. Кочубей в своем доносе также упоминает о патриотической думе, будто бы сочиненной Мазепою. Она замечательна не в одном историческом отношении. (6) Бунчук и булава - знаки гетманского достоинства. (7) Смотр. Мазепу Байрона. (8) Дорошенко, один из героев древней Малороссии, непримиримый враг русского владычества. (9) Григорий Самойлович, сын гетмана, сосланного в Сибирь в начале царствования Петра I. (10) Симеон Палей, Хвастовский полковник, славный наездник. За своевольные набеги сослан был в Енисейск по жалобам Мазепы. Когда сей последний оказался изменником, то и Палей, как закоренелый враг его, был возвращен из ссылки и находился в Полтавском сражении. (11) Костя Гордеенко, кошевой атаман запорожских казаков. Впоследствии передался Карлу XII. Взят в плен и казнен в 1708 г. (12) 20000 казаков было послано в Лифляндию. (13) Мазепа в одном письме упрекает Кочубея в том, что им управляет жена его, гордая и высокоумная. (14) Искра, Полтавский полковник, товарищ Кочубея, разделивший с ним его умысел и участь. (15) Езуит Заленской, княгиня Дульская и какой-то болгарский архиепископ, изгнанный из своего отечества, были главными агентами Мазепиной измены. Последний в виде нищего ходил из Польши в Украйну и обратно. (16) Так назывались манифесты гетманов. (17) Филипп Орлик, генеральный писарь, наперсник Мазепы, после смерти (в 1710) сего последнего получил от Карла XII пустой титул Малороссийского гетмана. Впоследствии принял магометанскую веру и умер в Бендерах около 1736 года. (18) Булавин, донской казак, бунтовавший около того времени. (19) Тайный секретарь Шафиров и гр. Головкин, друзья и покровители Мазепы; на них, по справедливости, должен лежать ужас суда и казни доносителей. (20) В 1705 году. Смотр. примечания к Истории Малороссии, Б."антыша-"Каменского. (21) Во время неудачного похода в Крым Казы-Гирей предлагал ему соединиться с ним и вместе напасть на русское войско. (22) В своих письмах он жаловался, что доносителей пытали слишком легко, неотступно требовал их казни, сравнивал себя с Сусанною, неповинно оклеветанною беззаконными старцами, а графа Головкина с пророком Даниилом. (23) Деревня Кочубея. (24) Уже осужденный на смерть, Кочубей был пытан в войске гетмана. По ответам несчастного видно, что его допрашивали о сокровищах, им утаенных. (25) Войско, состоявшее на собственном иждивении гетманов. (26) Сильные меры, принятые Петром с обыкновенной его быстротой и энергией, удержали Украйну в повиновении. 1708 ноября 7-го числа, по указу государеву, казаки по обычаю своему вольными голосами выбрали в гетманы полковника Стародубского Ив."ана" Скоропадского. 8-го числа приехали в Глухов Киевской, Черниговской и Переяславской архиепископы. А 9-го дня предали клятве Мазепу оные архиереи публично; того же дня и персону (куклу) оного изменника Мазепы вынесли и, сняв кавалерию (которая на ту персону была надета с бантом), оную персону бросили в палачевские руки, которую палач, взяв и прицепя за веревку, тащил по улице и по площади даже до виселицы, и потом повесили. В Глухове же 10-го дня казнили Чечеля и прочих изменнников..." (Журнал Петра Великого). (27) Малороссийское слово. По-русски - палач. (28) Чечель отчаянно защищал Батурин против войск кн."язя" Меншикова. (29) В Дрезден к королю Августу. См.: Voltaire. Histoire de Charles XII. [Вольтер. История Карла XII.] (30) - Ax, в."аше" в."еличество"! бомба!... - "Что есть общего между бомбою и письмом, которое тебе диктуют? пиши". Это случилось гораздо после. (31) Ночью Карл, сам осматривая наш лагерь, наехал на казаков, сидевших у огня. Он поскакал прямо к ним и одного из них застрелил из собственных рук. Казаки дали по нем три выстрела и жестоко ранили его в ногу. (32) Благодаря прекрасным распоряжениям и действиям кн."язя" Меншикова, участь главного сражения была решена заранее. Дело не продолжалось и двух часов. Ибо (сказано в Жур."нале" Петра Вел."икого") непобедимые господа шведы скоро хребет свой показали, и от наших войск вся неприятельская армия весьма опрокинута. Петр впоследствии времени многое прощал Данилычу за услуги, оказанные в сей день генералом кн."язем" Меншиковым. (33) L'Empereur Moscovite, рйnйtrй d'une joie qu'il ne se mettait pas en peine de dissimuler, (было о чем и радоваться) recevait sur le champ de bataille les prisonniers qu'on lui amenait en foule et demandait а tout moment: ощ est donc mon frиre Charles? ............................................... Alors prenant un verre de vin: A la santй, dit-il, de mes mаоtres dans l'art de la guerre! - Renschild lui demanda: qui йtaient ceux qu'il honorait d'un si beau titre. - Vous, Messieurs les gйnйraux Suиdois, reprit ie Czar. - Votre Majeste est done bien ingrate, reprit le Comte, d'avoir tant mailtraitй ses mаоtres. [Московский император, проникнутый радостью, которую он не давал себе труда скрывать "..." принимал на поле битвы пленников, которых ему приводили толпой, то и дело спрашивая: ёА где же мой брат Карл?" ........................... ...Тогда, взяв стакан вина, он сказал: ёЗа здоровье моих учителей в военном искусстве!" Реншильд спросил его, кого он почтил таким славным титулом. ёВас, господа шведские генералы", ответил царь. ёВ таком случае ваше величество очень неблагодарны, ответил граф, вы так дурно обошлись со своими учителями".] (34) Обезглавленные тела Искры и Кочубея были отданы родственникам и похоронены в Киевской лавре; над их гробом высечена следующая надпись: 	 "Кто еси мимо грядый о нас неведущий, 	 Елицы зде естесмо положены сущи, 	 Понеже нам страсть и смерть повеле молчати, 	 Сей камень возопиетъ о насъ ти вещати, 	 И за правду и верность къ Монарсе нашу 	 Страдания и смерти испыймо чашу, 	 Злуданьем Мазепы, всевечно правы, 	 Посеченны заставше топоромъ во главы; 	 Почиваемъ въ семъ месте Матери Владычне, 	 Подающия всемъ своимъ рабомъ животъ вечный. 	Року 1708, месяца июля 15 дня, посечены средь обозу войсковаго, за Белою Церковию на Борщаговце и Ковшевом, благородный Василий Кочубей, судия генеральный; Иоанн Искра, полковникъ полтавский. Привезены же тела их июля 17 в Киев и того ж дня в обители святой Печерской на сем месте погребены".
 РУСЛАН И ЛЮДМИЛА
 1817-1820
 ПОСВЯЩЕНИЕ.
 	Для вас, души моей царицы, Красавицы, для вас одних Времен минувших небылицы, В часы досугов золотых, Под шопот старины болтливой, Рукою верной я писал; Примите ж вы мой труд игривый! Ничьих не требуя похвал, Счастлив уж я надеждой сладкой, Что дева с трепетом любви Посмотрит, может быть, украдкой На песни грешные мои.
 ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
 	У лукоморья дуб зеленый, Златая цепь на дубе том: И днем и ночью кот ученый Все ходит по цепи кругом; Идет направо - песнь заводит, Налево - сказку говорит.
 	Там чудеса: там леший бродит, Русалка на ветвях сидит; Там на неведомых дорожках Следы невиданных зверей; Избушка там на курьих ножках Стоит без окон, без дверей; Там лес и дол видений полны; Там о заре прихлынут волны На брег песчаный и пустой, И тридцать витязей прекрасных; Чредой из вод выходят ясных, И с ними дядька их морской; Там королевич мимоходом Пленяет грозного царя; Там в облаках перед народом Через леса, через моря Колдун несет богатыря; В темнице там царевна тужит, А бурый волк ей верно служит; Там ступа с Бабою Ягой Идет, бредет сама собой; Там царь Кащей над златом чахнет; Там русской дух... там Русью пахнет! И там я был, и мед я пил; У моря видел дуб зеленый; Под ним сидел, и кот ученый Свои мне сказки говорил. Одну я помню: сказку эту Поведаю теперь я свету...
 	Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой.
 	В толпе могучих сыновей, С друзьями, в гриднице высокой Владимир-солнце пировал; Меньшую дочь он выдавал За князя храброго Руслана И мед из тяжкого стакана За их здоровье выпивал. Не скоро ели предки наши, Не скоро двигались кругом Ковши, серебряные чаши С кипящим пивом и вином. Они веселье в сердце лили, Шипела пена по краям, Их важно чашники носили И низко кланялись гостям.
 	Слилися речи в шум невнятный: Жужжит гостей веселый круг; Но вдруг раздался глас приятный И звонких гуслей беглый звук; Все смолкли, слушают Баяна: И славит сладостный певец Людмилу-прелесть и Руслана И Лелем свитый им венец.
 	Но, страстью пылкой утомленный, Не ест, не пьет Руслан влюбленный; На друга милого глядит, Вздыхает, сердится, горит И, щипля ус от нетерпенья, Считает каждые мгновенья. В уныньи, с пасмурным челом, За шумным, свадебным столом Сидят три витязя младые; Безмолвны, за ковшом пустым, Забыли кубки круговые, И брашна неприятны им; Не слышат вещего Баяна; Потупили смущенный взгляд: То три соперника Руслана; В душе несчастные таят Любви и ненависти яд. Один - Рогдай, воитель смелый, Мечом раздвинувший пределы Богатых киевских полей; Другой - Фарлаф, крикун надменный, В пирах никем не побежденный, Но воин скромный средь мечей; Последний, полный страстной думы, Младой хазарский хан Ратмир: Все трое бледны и угрюмы, И пир веселый им не в пир.
 	Вот кончен он; встают рядами, Смешались шумными толпами, И все глядят на молодых: Невеста очи опустила, Как будто сердцем приуныла, И светел радостный жених. Но тень объемлет всю природу, Уж близко к полночи глухой; Бояре, задремав от меду, С поклоном убрались домой. Жених в восторге, в упоенье: Ласкает он в воображенье Стыдливой девы красоту; Но с тайным, грустным умиленьем Великий князь благословеньем Дарует юную чету.
 	И вот невесту молодую Ведут на брачную постель; Огни погасли... и ночную Лампаду зажигает Лель. Свершились милые надежды, Любви готовятся дары; Падут ревнивые одежды На цареградские ковры... Вы слышите ль влюбленный шопот И поцелуев сладкий звук И прерывающийся ропот Последней робости?... Супруг Восторги чувствует заране; И вот они настали... Вдруг Гром грянул, свет блеснул в тумане, Лампада гаснет, дым бежит, Кругом все смерклось, все дрожит, И замерла душа в Руслане. . . Все смолкло. В грозной тишине Раздался дважды голос странный, И кто-то в дымной глубине Взвился чернее мглы туманной. И снова терем пуст и тих; Встает испуганный жених, С лица катится пот остылый; Трепеща, хладною рукой Он вопрошает мрак немой... О горе: нет подруги милой! Хватает воздух он пустой; Людмилы нет во тьме густой, Похищена безвестной силой.
 	Ах, если мученик любви Страдает страстью безнадежно; Хоть грустно жить, друзья мои, Однако жить еще возможно. Но после долгих, долгих лет Обнять влюбленную подругу, Желаний, слез, тоски предмет, И вдруг минутную супругу Навек утратить... о друзья, Конечно лучше б умер я!
 	Однако жив Руслан несчастный. Но что сказал великий князь? Сраженный вдруг молвой ужасной, На зятя гневом распалясь, Его и двор он созывает: "Где, где Людмила?" - вопрошает С ужасным, пламенным челом. Руслан не слышит. "Дети, други! Я помню прежние заслуги: О, сжальтесь вы над стариком! Скажите, кто из вас согласен Скакать за дочерью моей? Чей подвиг будет не напрасен, Тому - терзайся, плачь, злодей! Не мог сберечь жены своей! - Тому я дам ее в супруги С полцарством прадедов моих. Кто ж вызовется, дети, други?.." "Я", - молвил горестный жених. "Я! я!" - воскликнули с Рогдаем Фарлаф и радостный Ратмир: "Сейчас коней своих седлаем; Мы рады весь изъездить мир. Отец наш, не продлим разлуки; Не бойся: едем за княжной". И с благодарностью немой В слезах к ним простирает руки Старик, измученный тоской.
 	Все четверо выходят вместе; Руслан уныньем как убит; Мысль о потерянной невесте Его терзает и мертвит. Садятся на коней ретивых; Вдоль берегов Днепра счастливых Летят в клубящейся пыли; Уже скрываются вдали; Уж всадников не видно боле... Но долго все еще глядит Великий князь в пустое поле И думой им вослед летит.
 	Руслан томился молчаливо, И смысл и память потеряв. Через плечо глядя спесиво И важно подбочась, Фарлаф Надувшись ехал за Русланом. Он говорит: "насилу я На волю вырвался, друзья! Ну, скоро ль встречусь с великаном? Уж то-то крови будет течь, Уж то-то жертв любви ревнивой! Повеселись, мой верный меч, Повеселись, мой конь ретивый!"
 	Хазарский хан, в уме своем Уже Людмилу обнимая, Едва не пляшет над седлом; В нем кровь играет молодая Огня надежды полон взор; То скачет он во весь опор, То дразнит бегуна лихого, Кружит, подъемлет на дыбы, Иль дерзко мчит на холмы снова.
 	Рогдай угрюм, молчит - ни слова... Страшась неведомой судьбы И мучась ревностью напрасной, Всех больше беспокоен он, И часто взор его ужасный На князя мрачно устремлен.
 	Соперники одной дорогой Все вместе едут целый день. Днепра стал темен брег отлогой; С востока льется ночи тень; Туманы над Днепром глубоким; Пора коням их отдохнуть. Вот под горой путем широким Широкий пересекся путь. "Разъедемся, пора! - сказали, Безвестной вверимся судьбе". И каждый конь, не чуя стали, По воле путь избрал себе.
 	Что делаешь, Руслан несчастный, Один в пустынной тишине? Людмилу, свадьбы день ужасный, Все, мнится, видел ты во сне. На брови медный шлем надвинув, Из мощных рук узду покинув, Ты шагом едешь меж полей, И медленно в душе твоей Надежда гибнет, гаснет вера.
 	Но вдруг пред витязем пещера; В пещере свет. Он прямо к ней Идет под дремлющие своды, Ровесники самой природы. Вошел с уныньем: что же зрит? В пещере старец; ясный вид, Спокойный взор, брада седая; Лампада перед ним горит; За древней книгой он сидит, Ее внимательно читая. "Добро пожаловать, мой сын! - Сказал с улыбкой он Руслану: Уж двадцать лет я здесь один Во мраке старой жизни вяну; Но наконец дождался дня, Давно предвиденного мною. Мы вместе сведены судьбою; Садись и выслушай меня. Руслан, лишился ты Людмилы; Твой твердый дух теряет силы; Но зла промчится быстрый миг: На время рок тебя постиг. С надеждой, верою веселой Иди на все, не унывай; Вперед! мечом и грудью смелой Свой путь на полночь пробивай.
 	Узнай, Руслан: твой оскорбитель Волшебник страшный Черномор, Красавиц давний похититель, Полнощных обладатель гор. Еще ничей в его обитель Не проникал доныне взор; Но ты, злых козней истребитель, В нее ты вступишь, и злодей Погибнет от руки твоей. Тебе сказать не должен боле: Судьба твоих грядущих дней, Мой сын, в твоей отныне воле".
 	Наш витязь старцу пал к ногам И в радости лобзает руку. Светлеет мир его очам, И сердце позабыло муку. Вновь ожил он; и вдруг опять На вспыхнувшем лице кручина... "Ясна тоски твоей причина; Но грусть не трудно разогнать, - Сказал старик: тебе ужасна Любовь седого колдуна; Спокойся, знай: она напрасна И юной деве не страшна. Он звезды сводит с небосклона, Он свистнет - задрожит луна; Но против времени закона Его наука не сильна. Ревнивый, трепетный хранитель Замков безжалостных дверей, Он только немощный мучитель Прелестной пленницы своей. Вокруг нее он молча бродит, Клянет жестокий жребий свой... Но, добрый витязь, день проходит, А нужен для тебя покой".
 	Руслан на мягкий мох ложится Пред умирающим огнем; Он ищет позабыться сном, Вздыхает, медленно вертится.. Напрасно! Витязь наконец: "Не спится что-то, мой отец! Что делать: болен я душою, И сон не в сон, как тошно жить. Позволь мне сердце освежить Твоей беседою святою. Прости мне дерзостный вопрос, Откройся: кто ты, благодатный Судьбы наперсник непонятный В пустыню кто тебя занес?"
 	Вздохнув с улыбкою печальной, Старик в ответ: "любезный сын, Уж я забыл отчизны дальной Угрюмый край. Природный финн, В долинах, нам одним известных, Гоняя стадо сел окрестных, В беспечной юности я знал Одни дремучие дубравы, Ручьи, пещеры наших скал Да дикой бедности забавы. Но жить в отрадной тишине Дано не долго было мне.
 	Тогда близ нашего селенья, Как милый цвет уединенья, Жила Наина. Меж подруг Она гремела красотою. Однажды утренней порою Свои стада на темный луг Я гнал, волынку надувая; Передо мной шумел поток. Одна, красавица младая На берегу плела венок. Меня влекла моя судьбина... Ах, витязь, то была Наина! Я к ней - и пламень роковой За дерзкий взор мне был наградой, И я любовь узнал душой С ее небесною отрадой, С ее мучительной тоской.
 	Умчалась года половина; Я с трепетом открылся ей, Сказал: люблю тебя, Наина. Но робкой горести моей Наина с гордостью внимала, Лишь прелести свои любя, И равнодушно отвечала: "Пастух, я не люблю тебя!"
 	И все мне дико, мрачно стало: Родная куща, тень дубров, Веселы игры пастухов - Ничто тоски не утешало. В уныньи сердце сохло, вяло. И наконец задумал я Оставить финские поля; Морей неверные пучины С дружиной братской переплыть, И бранной славой заслужить Вниманье гордое Наины. Я вызвал смелых рыбаков Искать опасностей и злата. Впервые тихий край отцов Услышал бранный звук булата И шум немирных челноков. Я вдаль уплыл, надежды полный, С толпой бесстрашных земляков; Мы десять лет снега и волны Багрили кровию врагов. Молва неслась: цари чужбины Страшились дерзости моей; Их горделивые дружины Бежали северных мечей. Мы весело, мы грозно бились, Делили дани и дары, И с побежденными садились За дружелюбные пиры. Но сердце, полное Наиной, Под шумом битвы и пиров, Томилось тайною кручиной, Искало финских берегов. Пора домой, сказал я, други! Повесим праздные кольчуги Под сенью хижины родной. Сказал - и весла зашумели; И, страх оставя за собой, В залив отчизны дорогой Мы с гордой радостью влетели.
 	Сбылись давнишние мечты, Сбылися пылкие желанья! Минута сладкого свиданья, И для меня блеснула ты! К ногам красавицы надменной Принес я меч окровавленный, Кораллы, злато и жемчуг; Пред нею, страстью упоенный, Безмолвным роем окруженный Ее завистливых подруг, Стоял я пленником послушным; Но дева скрылась от меня, Примолвя с видом равнодушным: "Герой, я не люблю тебя!"
 	К чему рассказывать, мой сын, Чего пересказать нет силы? Ах, и теперь один, один, Душой уснув, в дверях могилы, Я помню горесть, и порой, Как о минувшем мысль родится, По бороде моей седой Слеза тяжелая катится.
 	Но слушай: в родине моей Между пустынных рыбарей Наука дивная таится. Под кровом вечной тишины, Среди лесов, в глуши далекой Живут седые колдуны; К предметам мудрости высокой Все мысли их устремлены; Все слышит голос их ужасный, Что было и что будет вновь, И грозной воле их подвластны И гроб и самая любовь.
 	И я, любви искатель жадный, Решился в грусти безотрадной Наину чарами привлечь И в гордом сердце девы хладной Любовь волшебствами зажечь. Спешил в объятия свободы, В уединенный мрак лесов; И там, в ученьи колдунов, Провел невидимые годы. Настал давно желанный миг, И тайну страшную природы Я светлой мыслию постиг: Узнал я силу заклинаньям. Венец любви, венец желаньям! Теперь, Наина, ты моя! Победа наша, думал я. Но в самом деле победитель Был рок, упорный мой гонитель.
 	В мечтах надежды молодой, В восторге пылкого желанья, Творю поспешно заклинанья, Зову духов - и в тьме лесной Стрела промчалась громовая, Волшебный вихорь поднял вой, Земля вздрогнула под ногой... И вдруг сидит передо мной Старушка дряхлая, седая, Глазами впалыми сверкая, С горбом, с трясучей головой, Печальной ветхости картина. Ах, витязь, то была Наина!.. Я ужаснулся и молчал, Глазами страшный призрак мерил, В сомненьи все еще не верил И вдруг заплакал, закричал: Возможно ль! ах, Наина, ты ли! Наина, где твоя краса? Скажи, ужели небеса Тебя так страшно изменили? Скажи, давно ль, оставя свет, Расстался я с душой и с милой? Давно ли?.. "Ровно сорок лет, - Был девы роковой ответ: - Сегодня семьдесят мне било. Что делать, - мне пищит она, - Толпою годы пролетели, Прошла моя, твоя весна - Мы оба постареть успели. Но, друг, послушай: не беда Неверной младости утрата. Конечно, я теперь седа, Немножко, может быть, горбата; Не то, что встарину была, Не так жива, не так мила; Зато (прибавила болтунья) Открою тайну: я колдунья!"
 	И было в самом деле так. Немой, недвижный перед нею, Я совершенный был дурак Со всей премудростью моею.
 	Но вот ужасно: колдовство Вполне свершилось по несчастью. Мое седое божество Ко мне пылало новой страстью. Скривив улыбкой страшный рот, Могильным голосом урод Бормочет мне любви признанье. Вообрази мое страданье! Я трепетал, потупя взор; Она сквозь кашель продолжала Тяжелый, страстный разговор: "Так, сердце я теперь узнала; Я вижу, верный друг, оно Для нежной страсти рождено; Проснулись чувства, я сгораю Томлюсь желаньями любви... Приди в объятия мои... О милый, милый! умираю..."
 	И между тем она, Руслан, Мигала томными глазами; И между тем за мой кафтан Держалась тощими руками; И между тем - я обмирал, От ужаса, зажмуря очи; И вдруг терпеть не стало мочи; Я с криком вырвался, бежал. Она вослед: "о, недостойный! Ты возмутил мой век спокойный, Невинной девы ясны дни! Добился ты любви Наины, И презираешь - вот мужчины! Изменой дышат все они! Увы, сама себя вини; Он обольстил меня, несчастный! Я отдалась любови страстной... Изменник, изверг! о позор! Но трепещи, девичий вор!"
 	Так мы расстались. С этих пор Живу в моем уединенье С разочарованной душой; И в мире старцу утешенье Природа, мудрость и покой. Уже зовет меня могила; Но чувства прежние свои Еще старушка не забыла И пламя поздное любви С досады в злобу превратила. Душою черной зло любя, Колдунья старая конечно Возненавидит и тебя; Но горе на земле не вечно".
 	Наш витязь с жадностью внимал Рассказы старца: ясны очи Дремотой легкой не смыкал И тихого полета ночи В глубокой думе не слыхал. Но день блистает лучезарный... Со вздохом витязь благодарный Объемлет старца-колдуна; Душа надеждою полна; Выходит вон. Ногами стиснул Руслан заржавшего коня, В седле оправился, присвистнул. "Отец мой, не оставь меня". И скачет по пустому лугу. Седой мудрец младому другу Кричит вослед: "счастливый путь! Прости, люби свою супругу, Советов старца не забудь!"
 ПЕСНЬ ВТОРАЯ
 	Соперники в искусстве брани, Не знайте мира меж собой; Несите мрачной славе дани, И упивайтеся враждой! Пусть мир пред вами цепенеет, Дивяся грозным торжествам: Никто о вас не пожалеет, Никто не помешает вам. Соперники другого рода, Вы, рыцари парнасских гор, Старайтесь не смешить народа Нескромным шумом ваших ссор; Бранитесь - только осторожно. Но вы, соперники в любви, Живите дружно, если можно! Поверьте мне, друзья мои: Кому судьбою непременной Девичье сердце суждено, Тот будет мил на зло вселенной; Сердиться глупо и грешно.
 	Когда Рогдай неукротимый, Глухим предчувствием томимый, Оставя спутников своих, Пустился в край уединенный И ехал меж пустынь лесных, В глубоку думу погруженный. Злой дух тревожил и смущал Его тоскующую душу, И витязь пасмурный шептал: "Убью!.. преграды все разрушу... Руслан!.. узнаешь ты меня... Теперь-то девица поплачет..." И вдруг, поворотив коня, Во весь опор назад он скачет.
 	В то время доблестный Фарлаф, Все утро сладко продремав, Укрывшись от лучей полдневных, У ручейка, наедине, Для подкрепленья сил душевных, Обедал в мирной тишине. Как вдруг, он видит: кто-то в поле, Как буря, мчится на коне; И, времени не тратя боле, Фарлаф, покинув свой обед, Копье, кольчугу, шлем, перчатки Вскочил в седло и без оглядки Летит - а тот за ним вослед. "Остановись, беглец бесчестный! - Кричит Фарлафу неизвестный. - Презренный, дай себя догнать! Дай голову с тебя сорвать!" Фарлаф, узнавши глас Рогдая, Со страха скорчась, обмирал, И, верной смерти ожидая, Коня еще быстрее гнал. Так точно заяц торопливый, Прижавши уши боязливо, По кочкам, полем, сквозь леса Скачками мчится ото пса. На месте славного побега Весной растопленного снега Потоки мутные текли И рыли влажну грудь земли. Ко рву примчался конь ретивый, Взмахнул хвостом и белой гривой, Бразды стальные закусил И через ров перескочил; Но робкий всадник вверх ногами Свалился тяжко в грязный ров, Земли не взвидел с небесами И смерть принять уж был готов. Рогдай к оврагу подлетает; Жестокий меч уж занесен; "Погибни, трус! умри!" вещает... Вдруг узнает Фарлафа он; Глядит, и руки опустились; Досада, изумленье, гнев В его чертах изобразились; Скрипя зубами, онемев, Герой, с поникшею главою Скорей отъехав ото рва, Бесился... но едва, едва Сам не смеялся над собою.
 	Тогда он встретил под горой Старушечку чуть-чуть живую, Горбатую, совсем седую. Она дорожною клюкой Ему на север указала. "Ты там найдешь его", сказала. Рогдай весельем закипел И к верной смерти полетел.
 	А наш Фарлаф? Во рву остался, Дохнуть не смея; про себя Он, лежа, думал: жив ли я? Куда соперник злой девался? Вдруг слышит прямо над собой Старухи голос гробовой: "Встань, молодец: все тихо в поле, Ты никого не встретишь боле; Я привела тебе коня; Вставай, послушайся меня".
 	Смущенный витязь поневоле Ползком оставил грязный ров; Окрестность робко озирая, Вздохнул и молвил оживая: "Ну, слава богу, я здоров!"
 	"Поверь! - старуха продолжала: - Людмилу мудрено сыскать; Она далеко забежала; Не нам с тобой ее достать. Опасно разъезжать по свету; Ты, право, будешь сам не рад. Последуй моему совету, Ступай тихохонько назад. Под Киевом, в уединенье, В своем наследственном селенье Останься лучше без забот: От нас Людмила не уйдет".
 	Сказав, исчезла. В нетерпенье Благоразумный наш герой Тотчас отправился домой, Сердечно позабыв о славе И даже о княжне младой; И шум малейший по дубраве Полет синицы, ропот вод Его бросали в жар и в пот.
 	Меж тем Руслан далеко мчится; В глуши лесов, в глуши полей Привычной думою стремится К Людмиле, радости своей, И говорит: "найду ли друга? Где ты, души моей супруга? Увижу ль я твой светлый взор? Услышу ль нежный разговор? Иль суждено, чтоб чародея Ты вечной пленницей была И, скорбной девою старея, В темнице мрачной отцвела? Или соперник дерзновенный Придет?.. Нет, нет, мой друг бесценный: Еще при мне мой верный меч, Еще глава не пала с плеч".
 	Однажды, темною порою, По камням берегом крутым Наш витязь ехал над рекою. Все утихало. Вдруг за ним Стрелы мгновенное жужжанье, Кольчуги звон и крик и ржанье И топот по полю глухой. "Стой!" грянул голос громовой. Он оглянулся: в поле чистом, Подняв копье, летит со свистом Свирепый всадник, и грозой Помчался князь ему навстречу. "Ага! догнал тебя! постой! - Кричит наездник удалой: - Готовься, друг, на смертну сечу; Теперь ложись средь здешних мест; А там ищи своих невест". Руслан вспылал, вздрогнул от гнева; Он узнает сей буйный глас...
 	Друзья мои! а наша дева? Оставим витязей на час; О них опять я вспомню вскоре. А то давно пора бы мне Подумать о младой княжне И об ужасном Черноморе.
 	Моей причудливой мечты Наперсник иногда нескромный Я рассказал, как ночью темной Людмилы нежной красоты От воспаленного Руслана Сокрылись вдруг среди тумана. Несчастная! когда злодей, Рукою мощною своей Тебя сорвав с постели брачной, Взвился, как вихорь, к облакам Сквозь тяжкий дым и воздух мрачный И вдруг умчал к своим горам - Ты чувств и памяти лишилась И в страшном замке колдуна, Безмолвна, трепетна, бледна, В одно мгновенье очутилась.
 	С порога хижины моей Так видел я, средь летних дней, Когда за курицей трусливой Султан курятника спесивый, Петух мой по двору бежал И сладострастными крылами Уже подругу обнимал; Над ними хитрыми кругами Цыплят селенья старый вор, Прияв губительные меры, Носился, плавал коршун серый И пал как молния на двор. Взвился, летит. В когтях ужасных Во тьму расселин безопасных Уносит бедную злодей. Напрасно, горестью своей И хладным страхом пораженный Зовет любовницу петух... Он видит лишь летучий пух, Летучим ветром занесенный.
 	До утра юная княжна Лежала, тягостным забвеньем, Как будто страшным сновиденьем, Объята - наконец она Очнулась, пламенным волненьем И смутным ужасом полна; Душой летит за наслажденьем, Кого-то ищет с упоеньем; "Где ж милый, - шепчет, - где супруг?" Зовет и помертвела вдруг. Глядит с боязнию вокруг. Людмила, где твоя светлица? Лежит несчастная девица Среди подушек пуховых, Под гордой сенью балдахина; Завесы, пышная перина В кистях, в узорах дорогих; Повсюду ткани парчевые; Играют яхонты, как жар; Кругом курильницы златые Подъемлют ароматный пар; Довольно... благо мне не надо Описывать волшебный дом; Уже давно Шехеразада Меня предупредила в том. Но светлый терем не отрада, Когда не видим друга в нем. (1)
 	Три девы, красоты чудесной, В одежде легкой и прелестной Княжне явились, подошли И поклонились до земли. Тогда неслышными шагами Одна поближе подошла; Княжне воздушными перстами Златую косу заплела С искусством, в наши дни не новым, И обвила венцом перловым Окружность бледного чела. За нею, скромно взор склоняя, Потом приближилась другая; Лазурный, пышный сарафан Одел Людмилы стройный стан; Покрылись кудри золотые, И грудь, и плечи молодые Фатой, прозрачной, как туман. Покров завистливый лобзает Красы, достойные небес, И обувь легкая сжимает Две ножки, чудо из чудес. Княжне последняя девица Жемчужный пояс подает. Меж тем незримая певица Веселы песни ей поет. Увы, ни камни ожерелья, Ни сарафан, ни перлов ряд, Ни песни лести и веселья Ее души не веселят; Напрасно зеркало рисует Ее красы, ее наряд; Потупя неподвижный взгляд, Она молчит, она тоскует.
 	Те, кои, правду возлюбя, На темном сердца дне читали, Конечно знают про себя, Что если женщина в печали Сквозь слез, украдкой, как-нибудь, На зло привычке и рассудку, Забудет в зеркало взглянуть - То грустно ей уж не на шутку.
 	Но вот Людмила вновь одна. Не зная, что начать, она К окну решетчату подходит, И взор ее печально бродит В пространстве пасмурной дали. Все мертво. Снежные равнины Коврами яркими легли; Стоят угрюмых гор вершины В однообразной белизне И дремлют в вечной тишине; Кругом не видно дымной кровли, Не видно путника в снегах, И звонкий рог веселой ловли В пустынных не трубит горах; Лишь изредка с унылым свистом Бунтует вихорь в поле чистом И на краю седых небес Качает обнаженный лес.
 	В слезах отчаянья, Людмила От ужаса лицо закрыла. Увы, что ждет ее теперь! Бежит в серебряную дверь; Она с музыкой отворилась, И наша дева очутилась В саду. Пленительный предел: Прекраснее садов Армиды И тех, которыми владел Царь Соломон иль князь Тавриды. Пред нею зыблются, шумят Великолепные дубровы; Аллеи пальм и лес лавровый, И благовонных миртов ряд, И кедров гордые вершины, И золотые апельсины Зерцалом вод отражены; Пригорки, рощи и долины Весны огнем оживлены; С прохладой вьется ветер майский Средь очарованных полей, И свищет соловей китайский Во мраке трепетных ветвей; Летят алмазные фонтаны С веселым шумом к облакам; Под ними блещут истуканы И, мнится, живы; Фидий сам, Питомец Феба и Паллады, Любуясь ими, наконец, Свой очарованный резец Из рук бы выронил с досады. Дробясь о мраморны преграды, Жемчужной, огненной дугой Валятся, плещут водопады; И ручейки в тени лесной Чуть вьются сонною волной. Приют покоя и прохлады, Сквозь вечну зелень здесь и там Мелькают светлые беседки; Повсюду роз живые ветки Цветут и дышат по тропам. Но безутешная Людмила Идет, идет и не глядит; Волшебства роскошь ей постыла, Ей грустен неги светлый вид; Куда, сама не зная, бродит, Волшебный сад кругом обходит, Свободу горьким дав слезам, И взоры мрачные возводит К неумолимым небесам. Вдруг осветился взор прекрасный; К устам она прижала перст; Казалось, умысел ужасный Рождался... Страшный путь отверст: Высокий мостик над потоком Пред ней висит на двух скалах; В уныньи тяжком и глубоком Она подходит - и в слезах На воды шумные взглянула, Ударила, рыдая, в грудь, В волнах решилась утонуть Однако в воды не прыгнула И дале продолжала путь.
 	Моя прекрасная Людмила, По солнцу бегая с утра, Устала, слезы осушила, В душе подумала: пора! На травку села, оглянулась - И вдруг над нею сень шатра, Шумя, с прохладой развернула Обед роскошный перед ней; Прибор из яркого кристалла: И в тишине из-за ветвей Незрима арфа заиграла. Дивится пленная княжна, Но втайне думает она: "Вдали от милого, в неволе, Зачем мне жить на свете боле? О ты, чья гибельная страсть Меня терзает и лелеет, Мне не страшна злодея власть Людмила умереть умеет! Не нужно мне твоих шатров, Ни скучных песен, ни пиров - Не стану есть, не буду слушать, Умру среди твоих садов!" Подумала - и стала кушать.
 	Княжна встает, и вмиг шатер, И пышной роскоши прибор, И звуки арфы... все пропало; Попрежнему все тихо стало; Людмила вновь одна в садах Скитается из рощи в рощи; Меж тем в лазурных небесах Плывет луна, царица нощи, Находит мгла со всех сторон И тихо на холмах почила; Княжну невольно клонит сон, И вдруг неведомая сила Нежней, чем вешний ветерок, Ее на воздух поднимает, Несет по воздуху в чертог И осторожно опускает Сквозь фимиам вечерних роз На ложе грусти, ложе слез. Три девы вмиг опять явились И вкруг нее засуетились, Чтоб на ночь пышный снять; Но их унылый, смутный взор И принужденное молчанье Являли втайне состраданье И немощный судьбам укор. Но поспешим: рукой их нежной Раздета сонная княжна; Прелестна прелестью небрежной, В одной сорочке белоснежной Ложится почивать она. Со вздохом девы поклонились, Скорей как можно удалились И тихо притворили дверь. Что ж наша пленница теперь! Дрожит как лист, дохнуть не смеет; Хладеют перси, взор темнеет; Мгновенный сон от глаз бежит; Не спит, удвоила вниманье, Недвижно в темноту глядит... Все мрачно, мертвое молчанье! Лишь сердца слышит трепетанье... И мнится... шепчет тишина; Идут - идут к ее постеле; В подушки прячется княжна - И вдруг... о страх!.. и в самом деле Раздался шум; озарена Мгновенным блеском тьма ночная, Мгновенно дверь отворена; Безмолвно, гордо выступая, Нагими саблями сверкая, Арапов длинный ряд идет Попарно, чинно, сколь возможно, И на подушках осторожно Седую бороду несет; И входит с важностью за нею, Подъяв величественно шею, Горбатый карлик из дверей: Его-то голове обритой, Высоким колпаком покрытой, Принадлежала борода. Уж он приближился: тогда Княжна с постели соскочила, Седого карлу за колпак Рукою быстрой ухватила, Дрожащий занесла кулак И в страхе завизжала так, Что всех арапов оглушила. Трепеща, скорчился бедняк, Княжны испуганной бледнее; Зажавши уши поскорее, Хотел бежать, но в бороде Запутался, упал и бьется; Встает, упал; такой беде Арапов черный рой мятется, Шумят, толкаются, бегут, Хватают колдуна в охапку И вон распутывать несут, Оставя у Людмилы шапку.
 	Но что-то добрый витязь наш? Вы помните ль неждану встречу? Бери свой быстрый карандаш, Рисуй, Орловский, ночь и сечу! При свете трепетном луны, Сразились витязи жестоко; Сердца их гневом стеснены, Уж копья брошены далеко, Уже мечи раздроблены, Кольчуги кровию покрыты, Щиты трещат, в куски разбиты... Они схватились на конях; Взрывая к небу черный прах, Под ними борзы кони бьются; Борцы, недвижно сплетены, Друг друга стиснув, остаются, Как бы к седлу пригвождены; Их члены злобой сведены; Переплелись и костенеют; По жилам быстрый огнь бежит; На вражьей груди грудь дрожит - И вот колеблются, слабеют - Кому-то пасть... вдруг витязь мой, Вскипев, железною рукой С седла наездника срывает, Подъемлет, держит над собой И в волны с берега бросает. "Погибни! - грозно восклицает; - Умри, завистник злобный мой!"
 	Ты догадался, мой читатель, С кем бился доблестный Руслан: То был кровавых битв искатель, Рогдай, надежда киевлян, Людмилы мрачный обожатель. Он вдоль днепровских берегов Искал соперника следов; Нашел, настиг, но прежня сила Питомцу битвы изменила, И Руси древний удалец В пустыне свой нашел конец. И слышно было, что Рогдая Тех вод русалка молодая На хладны перси приняла И, жадно витязя лобзая, На дно со смехом увлекла, И долго после, ночью темной, Бродя близ тихих берегов, Богатыря призрак огромный Пугал пустынных рыбаков.
 ПЕСНЬ ТРЕТИЯ.
 	Напрасно вы в тени таились Для мирных, счастливых друзей, Стихи мои! Вы не сокрылись От гневных зависти очей. Уж бледный критик, ей в услугу, Вопрос мне сделал роковой: Зачем Русланову подругу, Как бы на смех ее супругу, Зову и девой и княжной? Ты видишь, добрый мой читатель, Тут злобы черную печать! Скажи, Зоил, скажи, предатель, Ну как и что мне отвечать? Красней, несчастный, бог с тобою! Красней, я спорить не хочу; Довольный тем, что прав душою, В смиренной кротости молчу. Но ты поймешь меня, Климена, Потупишь томные глаза, Ты, жертва скучного Гимена... Я вижу: тайная слеза Падет на стих мой, сердцу внятный; Ты покраснела, взор погас; Вздохнула молча... вздох понятный! Ревнивец: бойся, близок час; Амур с Досадой своенравной Вступили в смелый заговор, И для главы твоей бесславной Готов уж мстительный убор.
 	Уж утро хладное сияло На темени полнощных гор; Но в дивном замке все молчало. В досаде скрытой Черномор, Без шапки, в утреннем халате, Зевал сердито на кровати. Вокруг брады его седой Рабы толпились молчаливы, И нежно гребень костяной Расчесывал ее извивы; Меж тем, для пользы и красы, На бесконечные усы Лились восточны ароматы, И кудри хитрые вились; Как вдруг, откуда ни возьмись, В окно влетает змий крылатый: Гремя железной чешуей, Он в кольца быстрые согнулся И вдруг Наиной обернулся Пред изумленною толпой. "Приветствую тебя, - сказала, - Собрат, издавна чтимый мной! Досель я Черномора знала Одною громкою молвой; Но тайный рок соединяет Теперь нас общею враждой; Тебе опасность угрожает, Нависла туча над тобой; И голос оскорбленной чести Меня к отмщению зовет".
 	Со взором, полным хитрой лести Ей карла руку подает, Вещая: "дивная Наина! Мне драгоценен твой союз. Мы посрамим коварство Финна; Но мрачных козней не боюсь; Противник слабый мне не страшен; Узнай чудесный жребий мой: Сей благодатной бородой Недаром Черномор украшен. Доколь власов ее седых Враждебный меч не перерубит, Никто из витязей лихих, Никто из смертных не погубит Малейших замыслов моих; Моею будет век Людмила, Руслан же гробу обречен!" И мрачно ведьма повторила: "Погибнет он! погибнет он!" Потом три раза прошипела, Три раза топнула ногой И черным змием улетела.
 	Блистая в ризе парчевой, Колдун, колдуньей ободренный, Развеселясь, решился вновь Нести к ногам девицы пленной Усы, покорность и любовь. Разряжен карлик бородатый, Опять идет в ее палаты; Проходит длинный комнат ряд: Княжны в них нет. Он дале, в сад, В лавровый лес, к решетке сада, Вдоль озера, вкруг водопада, Под мостики, в беседки... нет! Княжна ушла, пропал и след! Кто выразит его смущенье, И рев, и трепет исступленья? С досады дня не взвидел он. Раздался карлы дикий стон: "Сюда, невольники, бегите! Сюда, надеюсь я на вас! Сейчас Людмилу мне сыщите! Скорее, слышите ль? сейчас! Не то - шутите вы со мною - Всех удавлю вас бородою!"
 	Читатель, расскажу ль тебе, Куда красавица девалась? Всю ночь она своей судьбе В слезах дивилась и - смеялась. Ее пугала борода, Но Черномор уж был известен, И был смешон, а никогда Со смехом ужас несовместен. Навстречу утренним лучам Постель оставила Людмила И взор невольный обратила К высоким, чистым зеркалам; Невольно кудри золотые С лилейных плеч приподняла; Невольно волосы густые Рукой небрежной заплела; Свои вчерашние наряды Нечаянно в углу нашла; Вздохнув, оделась и с досады Тихонько плакать начала; Однако с верного стекла Вздыхая не сводила взора, И девице пришло на ум, В волненьи своенравных дум, Примерить шапку Черномора. Все тихо, никого здесь нет; Никто на девушку не взглянет... А девушке в семнадцать лет Какая шапка не пристанет! Рядиться никогда не лень! Людмила шапкой завертела; На брови, прямо, набекрень, И задом наперед надела. И что ж? о чудо старых дней! Людмила в зеркале пропала; Перевернула - перед ней Людмила прежняя предстала; Назад надела - снова нет; Сняла - я в зеркале! "Прекрасно! Добро, колдун, добро, мой свет! Теперь мне здесь уж безопасно; Теперь избавлюсь от хлопот!" И шапку старого злодея Княжна, от радости краснея, Надела задом наперед.
 	Но возвратимся же к герою. Не стыдно ль заниматься нам Так долго шапкой, бородою, Руслана поруча судьбам? Свершив с Рогдаем бой жестокий, Проехал он дремучий лес; Пред ним открылся дол широкий При блеске утренних небес. Трепещет витязь поневоле: Он видит старой битвы поле. Вдали все пусто; здесь и там Желтеют кости; по холмам Разбросаны колчаны, латы; Где сбруя, где заржавый щит; В костях руки здесь меч лежит; Травой оброс там шлем косматый, И старый череп тлеет в нем; Богатыря там остов целый С его поверженным конем Лежит недвижный; копья, стрелы В сырую землю вонзены, И мирный плющ их обвивает... Ничто безмолвной тишины Пустыни сей не возмущает, И солнце с ясной вышины Долину смерти озаряет.
 	Со вздохом витязь вкруг себя Взирает грустными очами. "О поле, поле, кто тебя Усеял мертвыми костями? Чей борзый конь тебя топтал В последний час кровавой битвы? Кто на тебе со славой пал? Чьи небо слышало молитвы? Зачем же, поле, смолкло ты И поросло травой забвенья?.. Времен от вечной темноты, Быть может, нет и мне спасенья! Быть может, на холме немом Поставят тихий гроб Русланов, И струны громкие Баянов Не будут говорить о нем!"
 	Но вскоре вспомнил витязь мой, Что добрый меч герою нужен И даже панцирь; а герой С последней битвы безоружен. Обходит поле он вокруг; В кустах, среди костей забвенных, В громаде тлеющих кольчуг, Мечей и шлемов раздробленных Себе доспехов ищет он. Проснулись гул и степь немая, Поднялся в поле треск и звон; Он поднял щит, не выбирая, Нашел и шлем и звонкий рог; Но лишь меча сыскать не мог. Долину брани объезжая, Он видит множество мечей, Но все легки, да слишком малы, А князь красавец был не вялый, Не то, что витязь наших дней. Чтоб чем-нибудь играть от скуки, Копье стальное взял он в руки, Кольчугу он надел на грудь И далее пустился в путь.
 	Уж побледнел закат румяный Над усыпленною землей; Дымятся синие туманы И всходит месяц золотой; Померкла степь. Тропою темной Задумчив едет наш Руслан И видит: сквозь ночной туман Вдали чернеет холм огромный И что-то страшное храпит. Он ближе к холму, ближе - слышит: Чудесный холм как будто дышит. Руслан внимает и глядит Бестрепетно, с покойным духом; Но, шевеля пугливым ухом, Конь упирается, дрожит, Трясет упрямой головою, И грива дыбом поднялась. Вдруг холм, безоблачной луною В тумане бледно озарясь, Яснеет; смотрит храбрый князь - И чудо видит пред собою. Найду ли краски и слова? Пред ним живая голова. Огромны очи сном объяты; Храпит, качая шлем пернатый, И перья в темной высоте, Как тени, ходят, развеваясь. В своей ужасной красоте Над мрачной степью возвышаясь, Безмолвием окружена, Пустыни сторож безымянной, Руслану предстоит она Громадой грозной и туманной. В недоуменьи хочет он Таинственный разрушить сон. Вблизи осматривая диво, Объехал голову кругом И стал пред носом молчаливо; Щекотит ноздри копием, И, сморщась, голова зевнула, Глаза открыла и чихнула... Поднялся вихорь, степь дрогнула, Взвилася пыль; с ресниц, с усов, С бровей слетела стая сов; Проснулись рощи молчаливы, Чихнуло эхо - конь ретивый Заржал, запрыгал, отлетел, Едва сам витязь усидел, И вслед раздался голос шумный: "Куда ты, витязь неразумный? Ступай назад, я не шучу! Как раз нахала проглочу!" Руслан с презреньем оглянулся, Браздами удержал коня И с гордым видом усмехнулся. "Чего ты хочешь от меня? - Нахмурясь, голова вскричала. - Вот гостя мне судьба послала! Послушай, убирайся прочь! Я спать хочу, теперь уж ночь, Прощай!" Но витязь знаменитый, Услыша грубые слова, Воскликнул с важностью сердитой: "Молчи, пустая голова! Слыхал я истину бывало: Хоть лоб широк, да мозгу мало! Я еду, еду, не свищу, А как наеду, не спущу!"
 	Тогда, от ярости немея, Стесненной злобой пламенея, Надулась голова; как жар, Кровавы очи засверкали; Напенясь, губы задрожали, Из уст, ушей поднялся пар - И вдруг она, что было мочи, Навстречу князю стала дуть; Напрасно конь, зажмуря очи, Склонив главу, натужа грудь, Сквозь вихорь, дождь и сумрак ночи Неверный продолжает путь; Объятый страхом, ослепленный, Он мчится вновь, изнеможенный, Далече в поле отдохнуть. Вновь обратиться витязь хочет - Вновь отражен, надежды нет! А голова ему вослед, Как сумасшедшая, хохочет, Гремит: "ай, витязь! ай герой! Куда ты? тише, тише, стой! Эй, витязь, шею сломишь даром; Не трусь, наездник, и меня Порадуй хоть одним ударом, Пока не заморил коня". И между тем она героя Дразнила страшным языком. Руслан, досаду в сердце кроя; Грозит ей молча копием, Трясет его рукой свободной, И, задрожав, булат холодный Вонзился в дерзостный язык. И кровь из бешеного зева Рекою побежала вмиг. От удивленья, боли, гнева, В минуту дерзости лишась, На князя голова глядела, Железо грызла и бледнела. В спокойном духе горячась, Так иногда средь нашей сцены Плохой питомец Мельпомены, Внезапным свистом оглушен, Уж ничего не видит он, Бледнеет, ролю забывает, Дрожит, поникнув головой, И заикаясь умолкает Перед насмешливой толпой. Счастливым пользуясь мгновеньем, К объятой голове смущеньем, Как ястреб богатырь летит С подъятой, грозною десницей И в щеку тяжкой рукавицей С размаха голову разит; И степь ударом огласилась; Кругом росистая трава Кровавой пеной обагрилась, И, зашатавшись, голова Перевернулась, покатилась, И шлем чугунный застучал. Тогда на месте опустелом Меч богатырский засверкал. Наш витязь в трепете веселом Его схватил и к голове По окровавленной траве Бежит с намереньем жестоким Ей нос и уши обрубить; Уже Руслан готов разить, Уже взмахнул мечом широким - Вдруг, изумленный, внемлет он Главы молящей жалкий стон... И тихо меч он опускает, В нем гнев свирепый умирает, И мщенье бурное падет В душе, моленьем усмиренной: Так на долине тает лед, Лучом полудня пораженный.
 	"Ты вразумил меня, герой, - Со вздохом голова сказала: - Твоя десница доказала, Что я виновен пред тобой; Отныне я тебе послушен; Но, витязь, будь великодушен! Достоин плача жребий мой. И я был витязь удалой! В кровавых битвах супостата Себе я равного не зрел; Счастлив, когда бы не имел Соперником меньшого брата! Коварный, злобный Черномор, Ты, ты всех бед моих виною! Семейства нашего позор, Рожденный карлой, с бородою, Мой дивный рост от юных дней Не мог он без досады видеть И стал за то в душе своей Меня, жестокий, ненавидеть. Я был всегда немного прост, Хотя высок; а сей несчастный, Имея самый глупый рост, Умен как бес - и зол ужасно. Притом же, знай, к моей беде, В его чудесной бороде Таится сила роковая, И, все на свете презирая, Доколе борода цела - Изменник не страшится зла. Вот он однажды с видом дружбы "Послушай, - хитро мне сказал, - Не откажись от важной службы: Я в черных книгах отыскал, Что за восточными горами На тихих моря берегах, В глухом подвале, под замками Хранится меч - и что же? страх! Я разобрал во тьме волшебной, Что волею судьбы враждебной Сей меч известен будет нам; Что нас он обоих погубит: Мне бороду мою отрубит, Тебе главу; суди же сам, Сколь важно нам приобретенье Сего созданья злых духов!" "Ну, что же? где тут затрудненье? - Сказал я карле, - я готов; Иду, хоть за пределы света". И сосну на плечо взвалил, А на другое для совета Злодея брата посадил; Пустился в дальную дорогу, Шагал, шагал и, слава богу, Как бы пророчеству на зло, Все счастливо сначало шло. За отдаленными горами Нашли мы роковой подвал; Я разметал его руками И потаенный меч достал. Но нет! судьба того хотела: Меж нами ссора закипела - И было, признаюсь, о чем! Вопрос: кому владеть мечом? Я спорил, карла горячился; Бранились долго; наконец Уловку выдумал хитрец, Притих и будто бы смягчился. "Оставим бесполезный спор, - Сказал мне важно Черномор: - Мы тем союз наш обесславим; Рассудок в мире жить велит; Судьбе решить мы предоставим, Кому сей меч принадлежит. К земле приникнем ухом оба (Чего не выдумает злоба!), И кто услышит первый звон, Тот и владей мечом до гроба". Сказал и лег на землю он. Я сдуру также растянулся; Лежу, не слышу ничего, Смекая: обману его! Но сам жестоко обманулся. Злодей в глубокой тишине, Привстав, на цыпочках ко мне Подкрался сзади, размахнулся; Как вихорь свистнул острый меч, И прежде, чем я оглянулся, Уж голова слетела с плеч - И сверхъестественная сила В ней жизни дух остановила. Мой остов тернием оброс; Вдали, в стране, людьми забвенной, Истлел мой прах непогребенный; Но злобный карла перенес Меня в сей край уединенный, Где вечно должен был стеречь Тобой сегодня взятый меч. О витязь! Ты храним судьбою, Возьми его, и бог с тобою! Быть может, на своем пути Ты карлу-чародея встретишь - Ах, если ты его заметишь, Коварству, злобе отомсти! И наконец я счастлив буду, Спокойно мир оставлю сей - И в благодарности моей Твою пощечину забуду".
 ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
 	Я каждый день, восстав от сна, Благодарю сердечно бога За то, что в наши времена Волшебников не так уж много. К тому же - честь и слава им! - Женитьбы наши безопасны... Их замыслы не так ужасны Мужьям, девицам молодым. Но есть волшебники другие, Которых ненавижу я: Улыбка, очи голубые И голос милый - о друзья! Не верьте им: они лукавы! Страшитесь, подражая мне, Их упоительной отравы, И почивайте в тишине.
 	Поэзии чудесный гений, Певец таинственных видений, Любви, мечтаний и чертей, Могил и рая верный житель, И музы ветреной моей Наперсник, пестун и хранитель! Прости мне, северный Орфей, Что в повести моей забавной Теперь вослед тебе лечу И лиру музы своенравной Во лжи прелестной обличу.
 	Друзья мои, вы все слыхали, Как бесу в древни дни злодей Предал сперва себя с печали, А там и души дочерей; Как после щедрым подаяньем, Молитвой, верой, и постом, И непритворным покаяньем Снискал заступника в святом; Как умер он и как заснули Его двенадцать дочерей: И нас пленили, ужаснули Картины тайных сих ночей, Сии чудесные виденья, Сей мрачный бес, сей божий гнев, Живые грешника мученья И прелесть непорочных дев. Мы с ними плакали, бродили Вокруг зубчатых замка стен, И сердцем тронутым любили Их тихий сон, их тихий плен; Душой Вадима призывали, И пробужденье зрели их, И часто инокинь святых На гроб отцовский провожали. И что ж, возможно ль?.. нам солгали! Но правду возвещу ли я? (2)
 	Младой Ратмир, направя к югу Нетерпеливый бег коня, Уж думал пред закатом дня Нагнать Русланову супругу. Но день багряный вечерел; Напрасно витязь пред собою В туманы дальние смотрел: Все было пусто над рекою. Зари последний луч горел Над ярко-позлащенным бором. Наш витязь мимо черных скал Тихонько проезжал и взором Ночлега меж дерев искал. Он на долину выезжает И видит: замок на скалах Зубчаты стены возвышает; Чернеют башни на углах; И дева по стене высокой, Как в море лебедь одинокой, Идет, зарей освещена; И девы песнь едва слышна Долины в тишине глубокой.
 	"Ложится в поле мрак ночной; От волн поднялся ветер хладный. Уж поздно, путник молодой! Укройся в терем наш отрадный.
 	"Здесь ночью нега и покой, А днем и шум и пированье. Приди на дружное признанье, Приди, о путник молодой!
 	"У нас найдешь красавиц рой; Их нежны речи и лобзанье. Приди на тайное призванье, Приди, о путник молодой!
 	"Тебе мы с утренней зарей Наполним кубок на прощанье. Приди на мирное призванье, Приди, о путник молодой!
 	"Ложится в поле мрак ночной; От волн поднялся ветер хладный. Уж поздно, путник молодой! Укройся в терем наш отрадный".
 	Она манит, она поет; И юный хан уж под стеною: Его встречают у ворот Девицы красные толпою; При шуме ласковых речей Он окружен; с него не сводят Они пленительных очей; Две девицы коня уводят; В чертоги входит хан младой, За ним отшельниц милых рой; Одна снимает шлем крылатый, Другая кованые латы, Та меч берет, та пыльный щит; Одежда неги заменит Железные доспехи брани. Но прежде юношу ведут К великолепной русской бани. Уж волны дымные текут В ее серебряные чаны, И брызжут хладные фонтаны; Разостлан роскошью ковер; На нем усталый хан ложится; Прозрачный пар над ним клубится Потупя неги полный взор, Прелестные, полунагие, В заботе нежной и немой, Вкруг хана девы молодые Теснятся резвою толпой. Над рыцарем иная машет Ветвями молодых берез, И жар от них душистый пашет; Другая соком вешних роз Усталы члены прохлаждает И в ароматах потопляет Темнокудрявые власы. Восторгом витязь упоенный Уже забыл Людмилы пленной Недавно милые красы; Томится сладостным желаньем; Бродящий взор его блестит, И, полный страстным ожиданьем, Он тает сердцем, он горит.
 	Но вот выходит он из бани. Одетый в бархатные ткани, В кругу прелестных дев, Ратмир Садится за богатый пир. Я не Омер: в стихах высоких Он может воспевать один Обеды греческих дружин И звон и пену чаш глубоких. Милее, по следам Парни, Мне славить лирою небрежной И наготу в ночной тени, И поцелуй любови нежной! Луною замок озарен; Я вижу терем отдаленный, Где витязь томный, воспаленный Вкушает одинокий сон; Его чело, его ланиты Мгновенным пламенем горят; Его уста полуоткрыты Лобзанье тайное манят; Он страстно, медленно вздыхает, Он видит их - и в пылком сне Покровы к сердцу прижимает. Но вот в глубокой тишине Дверь отворилась: пол ревнивый Скрыпит под ножкой торопливой, И при серебряной луне Мелькнула дева. Сны крылаты, Сокройтесь, отлетите прочь! Проснись - твоя настала ночь! Проснися - дорог миг утраты!.. Она подходит, он лежит И в сладострастной неге дремлет; Покров его с одра скользит, И жаркий пух чело объемлет. В молчаньи дева перед ним Стоит недвижно, бездыханна, Как лицемерная Диана Пред милым пастырем своим; И вот она, на ложе хана Коленом опершись одним, Вздохнув, лицо к нему склоняет С томленьем, с трепетом живым, И сон счастливца прерывает Лобзаньем страстным и немым...
 	Но, други, девственная лира Умолкла под моей рукой; Слабеет робкий голос мой - Оставим юного Ратмира; Не смею песней продолжать: Руслан нас должен занимать, Руслан, сей витязь беспримерный, В душе герой, любовник верный. Упорным боем утомлен, Под богатырской головою Он сладостный вкушает сон. Но вот уж раннею зарею Сияет тихий небосклон; Все ясно; утра луч игривый Главы косматый лоб златит. Руслан встает, и конь ретивый Уж витязя стрелою мчит.
 	И дни бегут; желтеют нивы; С дерев спадает дряхлый лист; В лесах осенний ветра свист Певиц пернатых заглушает; Тяжелый, пасмурный туман Нагие холмы обвивает; Зима приближилась - Руслан Свой путь отважно продолжает На дальный север; с каждым днем Преграды новые встречает: То бьется он с богатырем, То с ведьмою, то с великаном, То лунной ночью видит он, Как будто сквозь волшебный сон, Окружены седым туманом, Русалки, тихо на ветвях Качаясь, витязя младого С улыбкой хитрой на устах Манят, не говоря ни слова... Но тайным промыслом храним, Бесстрашный витязь невредим; В его душе желанье дремлет, Он их не видит, им не внемлет, Одна Людмила всюду с ним.
 	Но между тем, никем не зрима, От нападений колдуна Волшебной шапкою хранима, Что делает моя княжна, Моя прекрасная Людмила? Она, безмолвна и уныла, Одна гуляет по садам, О друге мыслит и вздыхает, Иль, волю дав своим мечтам, К родимым киевским полям В забвеньи сердца улетает; Отца и братьев обнимает, Подружек видит молодых И старых мамушек своих - Забыты плен и разлученье! Но вскоре бедная княжна Свое теряет заблужденье И вновь уныла и одна. Рабы влюбленного злодея, И день и ночь, сидеть не смея, Меж тем по замку, по садам Прелестной пленницы искали, Метались, громко призывали, Однако все по пустякам. Людмила ими забавлялась: В волшебных рощах иногда Без шапки вдруг она являлась И кликала: "сюда, сюда!" И все бросались к ней толпою; Но в сторону - незрима вдруг - Она неслышною стопою От хищных убегала рук. Везде всечасно замечали Ее минутные следы: То позлащенные плоды На шумных ветвях исчезали, То капли ключевой воды На луг измятый упадали: Тогда наверно в замке знали, Что пьет иль кушает княжна. На ветвях кедра иль березы Скрываясь по ночам, она Минутного искала сна - Но только проливала слезы, Звала супруга и покой, Томилась грустью и зевотой, И редко, редко пред зарей, Склонясь ко древу головой, Дремала тонкою дремотой; Едва редела ночи мгла, Людмила к водопаду шла Умыться хладною струею: Сам карла утренней порою Однажды видел из палат, Как под невидимой рукою Плескал и брызгал водопад. С своей обычною тоскою До новой ночи, здесь и там, Она бродила по садам; Нередко под вечер слыхали Ее приятный голосок; Нередко в рощах поднимали Иль ею брошенный венок, Или клочки персидской шали, Или заплаканный платок.
 	Жестокой страстью уязвленный, Досадой, злобой омраченный, Колдун решился наконец Поймать Людмилу непременно. Так Лемноса хромой кузнец, Прияв супружеский венец Из рук прелестной Цитереи, Раскинул сеть ее красам, Открыв насмешливым богам Киприды нежные затеи...
 	Скучая, бедная княжна В прохладе мраморной беседки Сидела тихо близ окна И сквозь колеблемые ветки Смотрела на цветущий луг. Вдруг слышит - кличут: "милый друг!" И видит верного Руслана. Его черты, походка, стан; Но бледен он, в очах туман, И на бедре живая рана - В ней сердце дрогнуло. "Руслан! Руслан!.. он точно!" И стрелою К супругу пленница летит, В слезах, трепеща, говорит: "Ты здесь... ты ранен... что с тобою?" Уже достигла, обняла: О ужас... призрак исчезает! Княжна в сетях; с ее чела На землю шапка упадает. Хладея, слышит грозный крик: "Она моя!" и в тот же миг Зрит колдуна перед очами. Раздался девы жалкий стон, Падет без чувств - и дивный сон Объял несчастную крылами.
 	Что будет с бедною княжной! О страшный вид: волшебник хилый (3) Ласкает дерзостной рукой Младые прелести Людмилы! Ужели счастлив будет он? Чу... вдруг раздался рога звон, И кто-то карлу вызывает. В смятеньи, бледный чародей На деву шапку надевает; Трубят опять; звучней, звучней! И он летит к безвестной встрече, Закинув бороду за плечи.
 ПЕСНЬ ПЯТАЯ.
 	Ax, как мила моя княжна! Мне нрав ее всего дороже: Она чувствительна, скромна, Любви супружеской верна, Немножко ветрена... так что же? Еще милее тем она. Всечасно прелестию новой Умеет нас она пленить; Скажите: можно ли сравнить Ее с Дельфирою суровой? Одной - судьба послала дар Обворожать сердца и взоры; Ее улыбка, разговоры Во мне любви рождают жар. А та - под юбкою гусар, Лишь дайте ей усы да шпоры! Блажен, кого под вечерок В уединенный уголок Моя Людмила поджидает И другом сердца назовет; Но, верьте мне, блажен и тот, Кто от Дельфиры убегает И даже с нею незнаком. Да, впрочем, дело не о том! Но кто трубил? Кто чародея На сечу грозну вызывал? Кто колдуна перепугал? Руслан. Он, местью пламенея, Достиг обители злодея. Уж витязь под горой стоит, Призывный рог, как буря, воет, Нетерпеливый конь кипит И снег копытом мочным роет. Князь карлу ждет. Внезапно он По шлему крепкому стальному Рукой незримой поражен; Удар упал подобно грому; Руслан подъемлет смутный взор И видит - прямо над главою - С подъятой, страшной булавою Летает карла Черномор. Щитом покрывшись, он нагнулся, Мечом потряс и замахнулся; Но тот взвился под облака; На миг исчез - и свысока Шумя летит на князя снова. Проворный витязь отлетел, И в снег с размаха рокового Колдун упал - да там и сел; Руслан, не говоря ни слова, С коня долой, к нему спешит, Поймал, за бороду хватает, Волшебник силится, кряхтит И вдруг с Русланом улетает... Ретивый конь вослед глядит; Уже колдун под облаками; На бороде герой висит; Летят над мрачными лесами, Летят над дикими горами, Летят над бездною морской; От напряженья костенея, Руслан за бороду злодея Упорной держится рукой. Меж тем, на воздухе слабея И силе русской изумясь, Волшебник гордому Руслану Коварно молвит: "слушай, князь! Тебе вредить я перестану; Младое мужество любя, Забуду все, прощу тебя, Спущусь - но только с уговором..." "Молчи, коварный чародей! - Прервал наш витязь: - с Черномором, С мучителем жены своей, Руслан не знает договора! Сей грозный меч накажет вора. Лети хоть до ночной звезды, А быть тебе без бороды!" Боязнь объемлет Черномора; В досаде, в горести немой, Напрасно длинной бородой Усталый карла потрясает: Руслан ее не выпускает И щиплет волосы порой. Два дни колдун героя носит, На третий он пощады просит: "О рыцарь, сжалься надо мной; Едва дышу; нет мочи боле; Оставь мне жизнь, в твоей я воле; Скажи - спущусь, куда велишь..." "Теперь ты наш: ага, дрожишь! Смирись, покорствуй русской силе! Неси меня к моей Людмиле".
 	Смиренно внемлет Черномор; Домой он с витязем пустился; Летит - и мигом очутился Среди своих ужасных гор. Тогда Руслан одной рукою Взял меч сраженной головы И, бороду схватив другою, Отсек ее, как горсть травы. "Знай наших! - молвил он жестоко, - Что, хищник, где твоя краса? Где сила?" и на шлем высокой Седые вяжет волоса; Свистя зовет коня лихого; Веселый конь летит и ржет; Наш витязь карлу чуть живого В котомку за седло кладет, А сам, боясь мгновенья траты, Спешит на верх горы крутой, Достиг, и с радостной душой Летит в волшебные палаты. Вдали завидя шлем брадатый, Залог победы роковой, Пред ним арапов чудный рой, Толпы невольниц боязливых, Как призраки, со всех сторон Бегут - и скрылись. Ходит он Один средь храмин горделивых, Супругу милую зовет - Лишь эхо сводов молчаливых Руслану голос подает; В волненьи чувств нетерпеливых Он отворяет двери в сад - Идет, идет - и не находит; Кругом смущенный взор обводит - Все мертво: рощицы молчат, Беседки пусты; на стремнинах, Вдоль берегов ручья, в долинах, Нигде Людмилы следу нет, И ухо ничего не внемлет. Внезапный князя хлад объемлет, В очах его темнеет свет, В уме возникли мрачны думы... "Быть может, горесть... плен угрюмый... Минута... волны..." В сих мечтах Он погружен. С немой тоскою Поникнул витязь головою; Его томит невольный страх; Недвижим он, как мертвый камень; Мрачится разум; дикий пламень И яд отчаянной любви Уже текут в его крови. Казалось - тень княжны прекрасной Коснулась трепетным устам... И вдруг, неистовый, ужасный, Стремится витязь по садам; Людмилу с воплем призывает, С холмов утесы отрывает, Все рушит, все крушит мечом - Беседки, рощи упадают, Древа, мосты в волнах ныряют, Степь обнажается кругом! Далеко гулы повторяют И рев, и треск, и шум, и гром; Повсюду меч звенит и свищет, Прелестный край опустошен - Безумный витязь жертвы ищет, С размаха вправо, влево он Пустынный воздух рассекает... И вдруг - нечаянный удар С княжны невидимой сбивает Прощальный Черномора дар... Волшебства вмиг исчезла сила: В сетях открылася Людмила! Не веря сам своим очам, Нежданным счастьем упоенный, Наш витязь падает к ногам Подруги верной, незабвенной, Целует руки, сети рвет, Любви, восторга слезы льет, Зовет ее - но дева дремлет, Сомкнуты очи и уста, И сладострастная мечта Младую грудь ее подъемлет. Руслан с нее не сводит глаз, Его терзает вновь кручина. .. Но вдруг знакомый слышит глас Глас добродетельного Финна:
 	"Мужайся, князь! В обратный путь Ступай со спящею Людмилой; Наполни сердце новой силой, Любви и чести верен будь. Небесный гром на злобу грянет, И воцарится тишина - И в светлом Киеве княжна Перед Владимиром восстанет От очарованного сна".
 	Руслан, сим гласом оживленный, Берет в объятия жену, И тихо с ношей драгоценной Он оставляет вышину И сходит в дол уединенный.
 	В молчаньи, с карлой за седлом, Поехал он своим путем; В его руках лежит Людмила Свежа, как вешняя заря, И на плечо богатыря Лицо спокойное склонила. Власами, свитыми в кольцо, Пустынный ветерок играет; Как часто грудь ее вздыхает! Как часто тихое лицо Мгновенной розою пылает! Любовь и тайная мечта Русланов образ ей приносят, И с томным шопотом уста Супруга имя произносят... В забвеньи сладком ловит он Ее волшебное дыханье, Улыбку, слезы, нежный стон И сонных персей волнованье...
 	Меж тем, по долам, по горам, И в белый день, и по ночам, Наш витязь едет непрестанно. Еще далек предел желанный, А дева спит. Но юный князь, Бесплодным пламенем томясь, Ужель, страдалец постоянный, Супругу только сторожил И в целомудренном мечтанье, Смирив нескромное желанье, Свое блаженство находил? Монах, который сохранил Потомству верное преданье О славном витязе моем, Нас уверяет смело в том: И верю я! Без разделенья Унылы, грубы наслажденья: Мы прямо счастливы вдвоем. Пастушки, сон княжны прелестной Не походил на ваши сны, Порой томительной весны, На мураве, в тени древесной. Я помню маленький лужок Среди березовой дубравы, Я помню темный вечерок, Я помню Лиды сон лукавый... Ах, первый поцелуй любви, Дрожащий, легкий, торопливый, Не разогнал, друзья мои, Ее дремоты терпеливой... Но полно, я болтаю вздор! К чему любви воспоминанье? Ее утеха и страданье Забыты мною с давних пор; Теперь влекут мое вниманье Княжна, Руслан и Черномор.
 	Пред ними стелется равнина, Где ели изредка взошли; И грозного холма вдали Чернеет круглая вершина Небес на яркой синеве. Руслан глядит - и догадался, Что подъезжает к голове; Быстрее борзый конь помчался Уж видно чудо из чудес; Она глядит недвижным оком; Власы ее как черный лес, Поросший на челе высоком; Ланиты жизни лишены, Свинцовой бледностью покрыты; Уста огромные открыты, Огромны зубы стеснены .. Над полумертвой головою Последний день уж тяготел. К ней храбрый витязь прилетел С Людмилой, с карлой за спинок Он крикнул: "здравствуй, голова! Я здесь! наказан твой изменник! Гляди: вот он, злодей наш пленник!" И князя гордые слова Ее внезапно оживили, На миг в ней чувство разбудили, Очнулась будто ото сна, Взглянула, страшно застонала... Узнала витязя она И брата с ужасом узнала. Надулись ноздри; на щеках Багровый огнь еще родился, И в умирающих глазах Последний гнев изобразился. В смятеньи, в бешенстве немом Она зубами скрежетала И брату хладным языком Укор невнятный лепетала... Уже ее в тот самый час Кончалось долгое страданье: Чела мгновенный пламень гас, Слабело тяжкое дыханье, Огромный закатился взор, И вскоре князь и Черномор Узрели смерти содроганье... Она почила вечным сном. В молчаньи витязь удалился; Дрожащий карлик за седлом Не смел дышать, не шевелился И чернокнижным языком Усердно демонам молился.
 	На склоне темных берегов Какой-то речки безымянной, В прохладном сумраке лесов, Стоял поникшей хаты кров, Густыми соснами венчанный. В теченьи медленном река Вблизи плетень из тростника Волною сонной омывала И вкруг него едва журчала При легком шуме ветерка. Долина в сих местах таилась, Уединенна и темна; И там, казалось, тишина С начала мира воцарилась. Руслан остановил коня. Все было тихо, безмятежно; От рассветающего дня Долина с рощею прибрежной Сквозь утренний сияла дым. Руслан на луг жену слагает, Садится близ нее, вздыхает С уныньем сладким и немым; И вдруг он видит пред собою Смиренный парус челнока И слышит песню рыбака Над тихоструйною рекою. Раскинув невод по волнам, Рыбак, на весла наклоненный, Плывет к лесистым берегам, К порогу хижины смиренной. И видит добрый князь Руслан: Челнок ко брегу приплывает; Из темной хаты выбегает Младая дева; стройный стан, Власы, небрежно распущенны, Улыбка, тихий взор очей, И грудь, и плечи обнаженны, Все мило, все пленяет в ней. И вот они, обняв друг друга, Садятся у прохладных вод, И час беспечного досуга Для них с любовью настает. Но в изумленьи молчаливом Кого же в рыбаке счастливом Наш юный витязь узнает? Хазарский хан, избранный славой, Ратмир, в любви, в войне кроваво: Его соперник молодой, Ратмир в пустыне безмятежной Людмилу, славу позабыл И им навеки изменил В объятиях подруги нежной.
 	Герой приближился, и вмиг Отшельник узнает Руслана, Встает, летит. Раздался крик... И обнял князь младого хана. "Что вижу я? - спросил герой, - Зачем ты здесь, зачем оставил Тревоги жизни боевой И меч, который ты прославил?" "Мой друг, - ответствовал рыбак, - Душе наскучил бранной славы Пустой и гибельный призрак. Поверь: невинные забавы, Любовь и мирные дубравы Милее сердцу во сто крат - Теперь, утратив жажду брани, Престал платить безумству дани, И, верным счастием богат, Я все забыл, товарищ милый, Все, даже прелести Людмилы". "Любезный хан, я очень рад! - Сказал Руслан; - она со мною". "Возможно ли, какой судьбою? Что слышу? Русская княжна... Она с тобою, где ж она? Позволь... но нет, боюсь измены; Моя подруга мне мила; Моей счастливой перемены Она виновницей была; Она мне жизнь, она мне радость! Она мне возвратила вновь Мою утраченную младость, И мир, и чистую любовь. Напрасно счастье мне сулили Уста волшебниц молодых; Двенадцать дев меня любили: Я для нее покинул их; Оставил терем их веселый, В тени хранительных дубров; Сложил и меч и шлем тяжелый, Забыл и славу и врагов. Отшельник мирный и безвестный, Остался в счастливой глуши, С тобой, друг милый, друг прелестный, С тобою, свет моей души!"
 	Пастушка милая внимала Друзей открытый разговор И, устремив на хана взор, И улыбалась и вздыхала.
 	Рыбак и витязь на брегах До темной ночи просидели С душой и сердцем на устах - Часы невидимо летели. Чернеет лес, темна гора; Встает луна - все тихо стало Герою в путь давно пора - Накинув тихо покрывало На деву спящую, Руслан Идет и на коня садится; Задумчиво безмолвный хан Душой вослед ему стремится, Руслану счастия, побед И славы и любви желает... И думы гордых, юных лет Невольной грустью оживляет...
 	Зачем судьбой не суждено Моей непостоянной лире Геройство воспевать одно И с ним (незнаемые в мире) Любовь и дружбу старых лет? Печальной истины поэт, Зачем я должен для потомства Порок и злобу обнажать И тайны козни вероломства В правдивых песнях обличать?
 	Княжны искатель недостойный, Охоту к славе потеряв, Никем не знаемый Фарлаф В пустыне дальней и спокойной Скрывался и Наины ждал. И час торжественный настал. К нему волшебница явилась, Вещая: "знаешь ли меня? Ступай за мной; седлай коня!" И ведьма кошкой обратилась; Оседлан конь, она пустилась; Тропами мрачными дубрав За нею следует Фарлаф.
 	Долина тихая дремала, В ночной одетая туман, Луна во мгле перебегала Из тучи в тучу и курган Мгновенным блеском озаряла. Под ним в безмолвии Руслан Сидел с обычною тоскою Пред усыпленною княжною. Глубоку думу думал он, Мечты летели за мечтами, И неприметно веял сон Над ним холодными крылами. На деву смутными очами В дремоте томной он взглянул И, утомленною главою Склонясь к ногам ее, заснул.
 	И снится вещий сон герою: Он видит, будто бы княжна Над страшной бездны глубиною Стоит недвижна и бледна... И вдруг Людмила исчезает, Стоит один над бездной он... Знакомый глас, призывный стон Из тихой бездны вылетает... Руслан стремится за женой; Стремглав летит во тьме глубокой. И видит вдруг перед собой: Владимир, в гриднице высокой, В кругу седых богатырей, Между двенадцатью сынами, С толпою названных гостей Сидит за браными столами. И так же гневен старый князь, Как в день ужасный расставанья, И все сидят не шевелясь, Не смея перервать молчанья. Утих веселый шум гостей, Не ходит чаша круговая... И видит он среди гостей В бою сраженного Рогдая: Убитый, как живой, сидит; Из опененного стакана Он, весел, пьет и не глядит На изумленного Руслана. Князь видит и младого хана, Друзей и недругов... и вдруг Раздался гуслей беглый звук И голос вещего Баяна, Певца героев и забав. Вступает в гридницу Фарлаф, Ведет он за руку Людмилу; Но старец, с места не привстав, Молчит, склонив главу унылу, Князья, бояре - все молчат, Душевные движенья кроя. И все исчезло - смертный хлад Объемлет спящего героя. В дремоту тяжко погружен, Он льет мучительные слезы, В волненьи мыслит: это cон! Томится, но зловещей грезы, Увы, прервать не в силах он.
 	Луна чуть светит над горою; Объяты рощи темнотою, Долина в мертвой тишине... Изменник едет на коне.
 	Перед ним открылася поляна; Он видит сумрачный курган; У ног Людмилы спит Руслан, И ходит конь кругом кургана Фарлаф с боязнию глядит; В тумане ведьма исчезает, В нем сердце замерло, дрожит, Из хладных рук узду роняет, Тихонько обнажает меч, Готовясь витязя без боя С размаха надвое рассечь... К нему подъехал. Конь героя, Врага почуя, закипел, Заржал и топнул. Знак напрасный! Руслан не внемлет; сон ужасный, Как груз, над ним отяготел!.. Изменник, ведьмой ободренный, Герою в грудь рукой презренной Вонзает трижды хладну сталь... И мчится боязливо вдаль С своей добычей драгоценной.
 	Всю ночь бесчувственный Руслан Лежал во мраке под горою. Часы летели. Кровь рекою Текла из воспаленных ран. Поутру, взор открыв туманный, Пуская тяжкий, слабый стон, С усильем приподнялся он, Взглянул, поник главою бранной - И пал недвижный, бездыханный.
 ПЕСНЬ ШЕСТАЯ.
 	Ты мне велишь, о друг мой нежный, На лире легкой и небрежной Старинны были напевать И музе верной посвящать Часы бесценного досуга... Ты знаешь, милая подруга: Поссорясь с ветреной молвой, Твой друг, блаженством упоенный, Забыл и труд уединенный, И звуки лиры дорогой. От гармонической забавы Я, негой упоен, отвык... Дышу тобой - и гордой славы Невнятен мне призывный клик! Меня покинул тайный гений И вымыслов, и сладких дум; Любовь и жажда наслаждений Одни преследуют мой ум. Но ты велишь, но ты любила Рассказы прежние мои, Преданья славы и любви; Мой богатырь, моя Людмила, Владимир, ведьма, Черномор, И Финна верные печали Твое мечтанье занимали; Ты, слушая мой легкий вздор, С улыбкой иногда дремала; Но иногда свой нежный взор Нежнее на певца бросала... Решусь; влюбленный говорун, Касаюсь вновь ленивых струн; Сажусь у ног твоих и снова Бренчу про витязя младого.
 	Но что сказал я? Где Руслан? Лежит он мертвый в чистом поле; Уж кровь его не льется боле, Над ним летает жадный вран, Безгласен рог, недвижны латы, Не шевелится шлем косматый!
 	Вокруг Руслана ходит конь, Поникнув гордой головою, В его глазах исчез огонь! Не машет гривой золотою, Не тешится, не скачет он, И ждет, когда Руслан воспрянет... Но князя крепок хладный сон, И долго щит его не грянет.
 	А Черномор? Он за седлом, В котомке, ведьмою забытый, Еще не знает ни о чем; Усталый, сонный и сердитый Княжну, героя моего Бранил от скуки молчаливо; Не слыша долго ничего, Волшебник выглянул - о диво! Он видит, богатырь убит; В крови потопленный лежит; Людмилы нет, все пусто в поле; Злодей от радости дрожит И мнит: свершилось, я на воле! Но старый карла был неправ.
 	Меж тем, Наиной осененный, С Людмилой, тихо усыпленной, Стремится к Киеву Фарлаф: Летит, надежды, страха полный; Пред ним уже днепровски волны В знакомых пажитях шумят; Уж видит златоверхий град; Уже Фарлаф по граду мчится, И шум на стогнах восстает; В волненьи радостном народ Валит за всадником, теснится; Бегут обрадовать отца: И вот изменник у крыльца.
 	Влача в душе печали бремя, Владимир-солнышко в то время В высоком тереме своем Сидел, томясь привычной думой. Бояре, витязи кругом Сидели с важностью угрюмой. Вдруг внемлет он: перед крыльцом Волненье, крики, шум чудесный; Дверь отворилась; перед ним Явился воин неизвестный; Все встали с топотом глухим И вдруг смутились, зашумели: "Людмила здесь! Фарлаф... ужели?" В лице печальном изменясь, Встает со стула старый князь, Спешит тяжелыми шагами К несчастной дочери своей, Подходит; отчими руками Он хочет прикоснуться к ней; Но дева милая не внемлет, И очарованная дремлет В руках убийцы - все глядят На князя в смутном ожиданьи; И старец беспокойный взгляд Вперил на витязя в молчаньи. Но, хитро перст к устам прижав, "Людмила спит, - сказал Фарлаф: - Я так нашел ее недавно В пустынных муромских лесах У злого лешего в руках; Там совершилось дело славно; Три дня мы билися; луна Над боем трижды подымалась; Он пал, а юная княжна Мне в руки сонною досталась; И кто прервет сей дивный сон? Когда настанет пробужденье? Не знаю - скрыт судьбы закон! А нам надежда и терпенье Одни остались в утешенье".
 	И вскоре с вестью роковой Молва по граду полетела; Народа пестрою толпой Градская площадь закипела; Печальный терем всем открыт; Толпа волнуется, валит Туда, где на одре высоком, На одеяле парчевом Княжна лежит во сне глубоком; Князья и витязи кругом Стоят унылы; гласы трубны, Рога, тимпаны, гусли, бубны Гремят над нею; старый князь, Тоской тяжелой изнурясь, К ногам Людмилы сединами Приник с безмолвными слезами; И бледный близ него Фарлаф В немом раскаяньи, в досаде, Трепещет, дерзость потеряв.
 	Настала ночь. Никто во граде Очей бессонных не смыкал; Шумя, теснились все друг к другу: О чуде всякой толковал; Младой супруг свою супругу В светлице скромной забывал. Но только свет луны двурогой Исчез пред утренней зарей, Весь Киев новою тревогой Смутился! Клики, шум и вой Возникли всюду. Киевляне Толпятся на стене градской... И видят: в утреннем тумане Шатры белеют за рекой; Щиты, как зарево, блистают, В полях наездники мелькают, Вдали подъемля черный прах; Идут походные телеги, Костры пылают на холмах. Беда: восстали печенеги!
 	Но в это время вещий Финн, Духов могучий властелин, В своей пустыне безмятежной, С спокойным сердцем ожидал, Чтоб день судьбины неизбежной, Давно предвиденный, восстал.
 	В немой глуши степей горючих, За дальной цепью диких гор, Жилища ветров, бурь гремучих, Куда и ведьмы смелый взор Проникнуть в поздний час боится, Долина чудная таится, И в той долине два ключа: Один течет волной живою, По камням весело журча, Тот льется мертвою водою. Кругом все тихо, ветры спят, Прохлада вешняя не веет, Столетни сосны не шумят, Не вьются птицы, лань не смеет В жар летний пить из тайных вод; Чета духов с начала мира, Безмолвная на лоне мира, Дремучий берег стережет... С двумя кувшинами пустыми Предстал отшельник перед ними; Прервали духи давний сон И удалились страха полны. Склонившись, погружает он Сосуды в девственные волны; Наполнил, в воздухе пропал, И очутился в два мгновенья В долине, где Руслан лежал В крови, безгласный, без движенья; И стал над рыцарем старик, И вспрыснул мертвою водою, И раны засияли вмиг, И труп чудесной красотою Процвел; тогда водой живою Героя старец окропил, И бодрый, полный новых сил, Трепеща жизнью молодою, Встает Руслан, на ясный день Очами жадными взирает, Как безобразный сон, как тень, Перед ним минувшее мелькает. Но где Людмила? Он один! В нем сердце вспыхнув замирает. Вдруг витязь вспрянул; вещий Финн Его зовет и обнимает: "Судьба свершилась, о мой сын! Тебя блаженство ожидает; Тебя зовет кровавый пир; Твой грозный меч бедою грянет; На Киев снидет кроткий мир, И там она тебе предстанет. Возьми заветное кольцо, Коснися им чела Людмилы, И тайных чар исчезнут силы, Врагов смутит твое лицо, Настанет мир, погибнет злоба. Достойны счастья будьте оба! Прости надолго, витязь мой! Дай руку... там, за дверью гроба Не прежде - свидимся с тобой!" Сказал, исчезнул. Упоенный Восторгом пылким и немым, Руслан, для жизни пробужденный, Подъемлет руки вслед за ним... Но ничего не слышно боле! Руслан один в пустынном поле; Запрыгав, с карлой за седлом, Русланов конь нетерпеливый Бежит и ржет, махая гривой; Уж князь готов, уж он верхом, Уж он летит живой и здравый Через поля, через дубравы.
 	Но между тем какой позор Являет Киев осажденный? Там, устремив на нивы взор, Народ, уныньем пораженный, Стоит на башнях и стенах И в страхе ждет небесной казни; Стенанья робкие в домах, На стогнах тишина боязни; Один, близ дочери своей, Владимир в горестной молитве; И храбрый сонм богатырей С дружиной верною князей Готовится к кровавой битве.
 	И день настал. Толпы врагов С зарею двинулись с холмов; Неукротимые дружины, Волнуясь, хлынули с равнины И потекли к стене градской; Во граде трубы загремели, Бойцы сомкнулись, полетели Навстречу рати удалой, Сошлись - и заварился бой. Почуя смерть, взыграли кони, Пошли стучать мечи о брони; Со свистом туча стрел взвилась, Равнина кровью залилась; Стремглав наездники помчались, Дружины конные смешались; Сомкнутой, дружною стеной Там рубится со строем строй; Со всадником там пеший бьется; Там конь испуганный несется; Там русский пал, там печенег; Там клики битвы, там побег; Тот опрокинут булавою; Тот легкой поражен стрелою; Другой, придавленный щитом, Растоптан бешеным конем... И длился бой до темной ночи; Ни враг, ни наш не одолел! За грудами кровавых тел Бойцы сомкнули томны очи, И крепок был их бранный сон; Лишь изредка на поле битвы Был слышен падших скорбный стон И русских витязей молитвы.
 	Бледнела утренняя тень, Волна сребрилася в потоке, Сомнительный рождался день На отуманенном востоке. Яснели холмы и леса, И просыпались небеса. Еще в бездейственном покое Дремало поле боевое; Вдруг сон прервался: вражий стан С тревогой шумною воспрянул, Внезапный крик сражений грянул; Смутилось сердце киевлян; Бегут нестройными толпами И видят: в поле меж врагами, Блистая в латах, как в огне, Чудесный воин на коне Грозой несется, колет, рубит, В ревущий рог, летая, трубит... То был Руслан. Как божий гром, Наш витязь пал на басурмана; Он рыщет с карлой за седлом Среди испуганного стана. Где ни просвищет грозный меч, Где конь сердитый ни промчится, Везде главы слетают с плеч И с воплем строй на строй валится; В одно мгновенье бранный луг Покрыт холмами тел кровавых, Живых, раздавленных, безглавых, Громадой копий, стрел, кольчуг. На трубный звук, на голос боя Дружины конные славян Помчались по следам героя, Сразились... гибни, басурман! Объемлет ужас печенегов; Питомцы бурные набегов Зовут рассеянных коней, Противиться не смеют боле И с диким воплем в пыльном поле Бегут от киевских мечей, Обречены на жертву аду; Их сонмы русский меч казнит; Ликует Киев... Но по граду Могучий богатырь летит; В деснице держит меч победный; Копье сияет как звезда; Струится кровь с кольчуги медной; На шлеме вьется борода; Летит, надеждой окриленный, По стогнам шумным в княжий дом. Народ, восторгом упоенный, Толпится с кликами кругом, И князя радость оживила. В безмолвный терем входит он, Где дремлет чудным сном Людмила. Владимир, в думу погружен, У ног ее стоял унылый. Он был один. Его друзей Война влекла в поля кровавы. Но с ним Фарлаф, чуждаясь славы, Вдали от вражеских мечей, В душе презрев тревоги стана, Стоял на страже у дверей. Едва злодей узнал Руслана, В нем кровь остыла, взор погас, В устах открытых замер глас, И пал без чувств он на колена... Достойной казни ждет измена! Но, помня тайный дар кольца, Руслан летит к Людмиле спящей, Ее спокойного лица Касается рукой дрожащей... И чудо: юная княжна, Вздохнув, открыла светлы очи! Казалось, будто бы она Дивилася столь долгой ночи; Казалось, что какой-то сон Ее томил мечтой неясной, И вдруг узнала - это он! И князь в объятиях прекрасной. Воскреснув пламенной душой, Руслан не видит, не внимает, И старец в радости немой, Рыдая, милых обнимает.
 	Чем кончу длинный мой pacсказ? Ты угадаешь, друг мой милый! Неправый старца гнев погас, Фарлаф пред ним и пред Людмилой У ног Руслана объявил Свой стыд и мрачное злодейство; Счастливый князь ему простил; Лишенный силы чародейства, Был принят карла во дворец; И, бедствий празднуя конец, Владимир в гриднице высокой Запировал в семье своей.
 	Дела давно минувших дней, Преданья старины глубокой.

	ЭПИЛОГ 	Так, мира житель равнодушный, На лоне праздной тишины, Я славил лирою послушной Преданья темной старины. Я пел - и забывал обиды Слепого счастья и врагов, Измены ветреной Дориды И сплетни шумные глупцов. На крыльях вымысла носимый, Ум улетал за край земной; И между тем грозы незримой Сбиралась туча надо мной!.. Я погибал... Святой хранитель Первоначальных, бурных дней, О дружба, нежный утешитель Болезненной души моей! Ты умолила непогоду; Ты сердцу возвратила мир; Ты сохранила мне свободу, Кипящей младости кумир! Забытый светом и молвою, Далече от брегов Невы, Теперь я вижу пред собою Кавказа гордые главы. Над их вершинами крутыми, На скате каменных стремнин, Питаюсь чувствами немыми И чудной прелестью картин Природы дикой и угрюмой; Душа, как прежде, каждый час Полна томительною думой - Но огнь поэзии погас. Ищу напрасно впечатлений: Она прошла, пора стихов, Пора любви, веселых снов, Пора сердечных вдохновений! Восторгов краткий день протек - И скрылась от меня навек Богиня тихих песнопений...
 ПРИМЕЧАНИЯ.
 (1) далее в издании 1820 г. было: Вы знаете, что наша дева Была одета в эту ночь, По обстоятельствам, точь в точь Как наша прабабушка Ева. Наряд невинный и простой! Наряд Амура и природы! Как жаль, что вышел он из моды! Пред изумленною княжной...

 (2) вместо этого стиха в издании 1820 г. было: Дерзну ли истину вещать? Дерзну ли ясно описать Не монастырь уединенный, Не робких инокинь собор, Но... трепещу! в душе смущенный, Дивлюсь - и потупляю взор.
 (3) в издании 1820 г. было: О страшный вид! Волшебник хилый Ласкает сморщенной рукой Младые прелести Людмилы; К ее пленительным устам Прильнув увядшими устами, Он, вопреки своим годам, Уж мыслит хладными трудами Сорвать сей нежный, тайный цвет, Хранимый Лелем для другого; Уже... но бремя поздних лет Тягчит бесстыдника седого - Стоная дряхлый чародей, В бессильной дерзости своей Пред сонной девой упадает; В нем сердце ноет, плачет он, Но вдруг раздался рога звон...
 ТАЗИТ
 1829-1830
 	Не для бесед и ликований, Не для кровавых совещаний, Не для расспросов кунака, Не для разбойничей потехи Так рано съехались адехи На двор Гасуба старика. В нежданой встрече сын Гасуба Рукой завистника убит Вблизи развалин Татартуба. В родимой сакле он лежит. Обряд творится погребальный. Звучит уныло песнь муллы. В арбу впряженные волы Стоят пред саклею печальной. [Двор полон тесною толпой. Подъемлют гости скорбный вой И с плачем бьют нагрудны брони, И, внемля шум небоевой, Мятутся спутанные кони.] Все ждут. Из сакли наконец Выходит между жен отец. Два узденя за ним выносят На бурке хладный труп. Толпу По сторонам раздаться просят. Слагают тело на арбу И с ним кладут снаряд воинской: Неразряженную пищаль, Колчан и лук, кинжал грузинской И шашки крестовую сталь, Чтобы крепка была могила, Где храбрый ляжет почивать, Чтоб мог на зов он Азраила Исправным воином восстать.
 	В дорогу шествие готово, И тронулась арба. За ней Адехи следуют сурово, Смиряя молча пыл коней... Уж потухал закат огнистый, Златя нагорные скалы, Когда долины каменистой Достигли тихие волы. В долине той враждою жадной Сражен наездник молодой, Там ныне тень могилы хладной Воспримет труп его немой...
 	Уж труп землею взят. Могила Завалена. Толпа вокруг Мольбы последние творила. Из-за горы явились вдруг Старик [седой и] отрок стройный. Дают дорогу пришлецу - И скорбному старик отцу Так молвил, важный и спокойный: "Прошло тому тринадцать лет, Как ты, в аул чужой пришед, Вручил мне слабого младенца, Чтоб воспитаньем из него Я сделал храброго чеченца. Сегодня сына одного Ты преждевременно хоронишь. Гасуб, покорен будь судьбе. Другого я привел тебе. Вот он. Ты голову преклонишь К его могучему плечу. Твою потерю им заменишь - Труды мои ты сам оценишь, Хвалиться ими не хочу".
 	Умолкнул. Смотрит торопливо Гасуб на отрока. Тазит, Главу потупя молчаливо, Ему недвижим предстоит. И в горе им Гасуб любуясь, Влеченью сердца повинуясь, Объемлет ласково его. Потом наставника ласкает, Благодарит и приглашает Под кровлю дома своего. Три дня, три ночи с кунаками Его он хочет угощать И после честно провожать С благословеньем и дарами. Ему ж, отец печальный мнит, Обязан благом я бесценным; Слугой и другом неизменным, Могучим мстителем обид.
 		 *
 	Проходят дни. Печаль заснула В душе Гасуба. Но Тазит Все дикость прежнюю хранит. Среди родимого аула Он как чужой; он целый день В горах один; молчит и бродит. Так в сакле кормленый олень Все в лес глядит; все в глушь уходит. Он любит - по крутым скалам Скользить, ползти тропой кремнистой, Внимая буре голосистой И в бездне воющим волнам. Он иногда до поздней ночи Сидит, печален, над горой, Недвижно в даль уставя очи, Опершись на руку главой. Какие мысли в нем проходят? Чего желает он тогда? Из мира дольнего куда Младые сны его уводят?... Как знать? Незрима глубь сердец. В мечтаньях отрок своеволен, Как ветер в небе... 				 Но отец Уже Тазитом недоволен. "Где ж, - мыслит он, - в нем плод наук, Отважность, хитрость и проворство, Лукавый ум и сила рук? В нем только лень и непокорство. Иль сына взор мой не проник, Иль обманул меня старик".
 		 *
 	Тазит из табуна выводит Коня, любимца своего. Два дни в ауле нет его, На третий он домой приходит
 	 Отец. Где был ты, сын?
 	 Сын. 			 В ущельи скал, Где прорван каменистый берег, И путь открыт на Дариял.
 	 Отец. Что делал там?
 	 Сын. 			 Я слушал Терек.
 	 Отец. А не видал ли ты грузин Иль русских?
 	 Сын. 			 Видел я, с товаром Тифлисской ехал армянин.
 	 Отец. Он был со стражей?
 	 Сын. 		 Нет, один.
 	 Отец. Зачем нечаянным ударом Не вздумал ты сразить его И не прыгнул к нему с утеса? - Потупил очи сын черкеса, Не отвечая ничего.
 		 *
 	Тазит опять коня седлает, Два дня, две ночи пропадает, Потом является домой.
 	 Отец. Где был?
 	 Сын. 		 За белою горой.
 	 Отец. Кого ты встретил?
 	 Сын. 		 На кургане От нас бежавшего раба.
 	 Отец. [О милосердая судьба!] Где ж он? Ужели [на] аркане Ты беглеца не притащил? -
 - Тазит опять главу склонил. Гасуб нахмурился в молчанье, Но скрыл свое негодованье. "Нет, мыслит он, не заменит Он никогда другого брата. Не научился мой Тазит, Как шашкой добывают злато. Ни стад моих, ни табунов Не наделят его разъезды. Он только знает без трудов Внимать волнам, глядеть на звезды, А не в набегах отбивать Коней с ногайскими быками И с боя взятыми рабами Суда в Анапе нагружать".
 		 *
 	Тазит опять коня седлает. Два дня, две ночи пропадает. На третий, бледен, как мертвец, Приходит он домой. Отец, Его увидя, вопрошает: "Где был ты?"
 	 Сын. 			 Около станиц Кубани, близ лесных границ - - - - - - - - - - -
 	 Отец. Кого ты видел?
 	 Сын. 			 Супостата.
 	 Отец. Кого? кого?
 	 Сын. 			 Убийцу брата.
 	 Отец. Убийцу сына моего!... Приди!... где голова его? Тазит!... Мне череп этот нужен. Дай нагляжусь!
 	 Сын. 			 Убийца был Один, изранен, безоружен...
 	 Отец. Ты долга [крови] не забыл!... Врага ты навзничь опрокинул, Не правда ли? ты шашку вынул, Ты в горло сталь ему воткнул И трижды тихо повернул, Упился ты его стенаньем, Его змеиным издыханьем... [Где ж голова?... подай...] нет сил...
 - Но сын молчит, потупя очи. И стал Гасуб чернее ночи И сыну грозно возопил:
 	"Поди ты прочь - ты мне не сын, Ты не чеченец - ты старуха, Ты трус, ты раб, ты армянин! Будь проклят мной! поди - чтоб слуха [Никто о робком не имел], Чтоб вечно ждал ты грозной встречи, Чтоб мертвый брат тебе на плечи Окровавленной кошкой сел И к бездне гнал тебя нещадно, Чтоб ты, как раненый олень, Бежал, тоскуя безотрадно, Чтоб дети русских деревень Тебя веревкою поймали И как волченка затерзали, Чтоб ты... Беги... беги скорей, Не оскверняй моих очей!" - Сказал и на земь лег - и очи Закрыл. И так лежал до ночи. Когда же приподнялся он, [Уже на] синий небосклон [Луна, блистая, восходила И скал вершины серебрила]. Тазита трижды он позвал. Никто ему не отвечал...
 		 *
 	Ущелий горных поселенцы В долине шумно собрались - Привычны игры начались. Верьхами юные чеченцы В пыли несясь во весь опор, Стрелою шапку пробивают, Иль трижды сложенный ковер Булатом сразу рассекают. То скользкой тешатся борьбой, То пляской быстрой. Жены, девы Меж тем поют - и гул лесной Далече вторит их напевы. [Но между юношей один Забав наездничьих не делит, Верьхом не мчится вдоль стремнин, Из лука звонкого не целит.] [И] между девами одна Молчит уныла и бледна. Они в толпе четою странной Стоят, не видя ничего. И горе им: он сын изгнанный, Она любовница его...
 	О, было время!... с ней украдкой Видался юноша в горах. Он пил огонь отравы сладкой В ее смятеньи, в речи краткой, В ее потупленных очах, Когда с домашнего порогу, Она смотрела на дорогу, С подружкой резвой говоря - И вдруг садилась и бледнела И, отвечая, не глядела И разгоралась, как заря - Или у вод когда стояла, Текущих с каменных вершин, И долго кованый кувшин Волною звонкой наполняла. - И он, не властный превозмочь Волнений сердца, раз приходит К ее отцу, его отводит И говорит: "Твоя мне дочь Давно мила. По ней тоскуя, [Один] и сир, давно живу я. Благослови любовь мою. Я беден - но могуч и молод. Мне труд легок. Я удалю От нашей сакле тощий голод. Тебе я буду сын и друг Послушный, преданный и нежный, Твоим сынам кунак надежный, А ей - приверженный супруг".
 ЦЫГАНЫ

	1824 	Цыганы шумною толпой По Бессарабии кочуют. Они сегодня над рекой В шатрах изодранных ночуют. Как вольность, весел их ночлег И мирный сон под небесами; Между колесами телег, Полузавешанных коврами, Горит огонь; семья кругом Готовит ужин; в чистом поле Пасутся кони; за шатром Ручной медведь лежит на воле; Все живо посреди степей: Заботы мирные семей, Готовых с утром в путь недальний, И песни жен и крик детей И звон походной наковальни. Но вот на табор кочевой Нисходит сонное молчанье И слышно в тишине степной Лишь лай собак да коней ржанье. Огни везде погашены. Спокойно все: луна сияет Одна с небесной вышины И тихий табор озаряет. В шатре одном старик не спит; Он перед углями сидит, Согретый их последним жаром, И в поле дальнее глядит, Ночным подернутое паром. Его молоденькая дочь Пошла гулять в пустынном поле. Она привыкла к резвой воле, Она придет; но вот уж ночь, И скоро месяц уж покинет Небес далеких облака - Земфиры нет как нет; и стынет Убогий ужин старика.
 	Но вот она; за нею следом По степи юноша спешит; Цыгану вовсе он неведом. "Отец мой, - дева говорит, - Веду я гостя; за курганом Его в пустыне я нашла И в табор на ночь зазвала. Он хочет быть как мы цыганом; Его преследует закон, Но я ему подругой буду. Его зовут Алеко - он Готов идти за мною всюду".
 	 Старик. 	Я рад. Останься до утра Под сенью нашего шатра Или пробудь у нас и доле, Как ты захочешь. Я готов С тобой делить и хлеб и кров Будь наш - привыкни к нашей доле, Бродящей бедности и воле - А завтра с утренней зарей В одной телеге мы поедем; Примись за промысел любой: Железо куй - иль песни пой И селы обходи с медведем.
 	 Алеко. 	Я остаюсь.
 	 Земфира. 		Он будет мой - Кто ж от меня его отгонит? Но поздно... месяц молодой Зашел; поля покрыты мглой, И сон меня невольно клонит...
 	 --
 	Светло. Старик тихонько бродит Вокруг безмолвного шатра. "Вставай, Земфира: солнце всходит, Проснись, мой гость! пора, пора!.. Оставьте, дети, ложе неги!.." И с шумом высыпал народ; Шатры разобраны; телеги Готовы двинуться в поход. Все вместе тронулось - и вот Толпа валит в пустых равнинах. Ослы в перекидных корзинах Детей играющих несут; Мужья и братья, жены, девы, И стар и млад вослед идут; Крик, шум, цыганские припевы, Медведя рев, его цепей Нетерпеливое бряцанье, Лохмотьев ярких пестрота, Детей и старцев нагота, Собак и лай и завыванье, Волынки говор, скрып телег, Все скудно, дико, все нестройно, Но все так живо-неспокойно, Так чуждо мертвых наших нег, Так чуждо этой жизни праздной, Как песнь рабов однообразной!
 	 --
 	Уныло юноша глядел На опустелую равнину И грусти тайную причину Истолковать себе не смел. С ним черноокая Земфира, Теперь он вольный житель мира, И солнце весело над ним Полуденной красою блещет; Что ж сердце юноши трепещет? Какой заботой он томим?
 	Птичка божия не знает 	Ни заботы, ни труда; 	Хлопотливо не свивает 	Долговечного гнезда; 	В долгу ночь на ветке дремлет; 	Солнце красное взойдет: 	Птичка гласу бога внемлет, 	Встрепенется и поет. 	За весной, красой природы, 	Лето знойное пройдет - 	И туман и непогоды 	Осень поздняя несет: 	Людям скучно, людям горе; 	Птичка в дальные страны, 	В теплый край, за сине море 	Улетает до весны.
 	Подобно птичке беззаботной И он, изгнанник перелетный, Гнезда надежного не знал И ни к чему не привыкал. Ему везде была дорога, Везде была ночлега сень, Проснувшись поутру, свой день Он отдавал на волю бога, И жизни не могла тревога Смутить его сердечну лень. Его порой волшебной славы Манила дальная звезда; Нежданно роскошь и забавы К нему являлись иногда - Над одинокой головою И гром нередко грохотал; Но он беспечно под грозою И в ведро ясное дремал. - И жил, не признавая власти Судьбы коварной и слепой - Но боже! как играли страсти Его послушною душой! С каким волнением кипели В его измученной груди! Давно ль, на долго ль усмирели? Они проснутся: погоди!
 	 --
 	 Земфира. 	Скажи, мой друг: ты не жалеешь О том, что бросил на всегда?
 	 Алеко. 	Что ж бросил я?
 	 Земфира. 		 Ты разумеешь: Людей отчизны, города.
 	 Алеко. 	О чем жалеть? Когда б ты знала, Когда бы ты воображала Неволю душных городов! Там люди, в кучах за оградой, Не дышут утренней прохладой, Ни вешним запахом лугов; Любви стыдятся, мысли гонят, Торгуют волею своей, Главы пред идолами клонят И просят денег да цепей. Что бросил я? Измен волненье, Предрассуждений приговор, Толпы безумное гоненье Или блистательный позор.
 	 Земфира. 	Но там огромные палаты, Там разноцветные ковры, Там игры, шумные пиры, Уборы дев там так богаты!..
 	 Алеко. 	Что шум веселий городских? Где нет любви, там нет веселий. А девы... Как ты лучше их И без нарядов дорогих, Без жемчугов, без ожерелий! Не изменись, мой нежный друг, А я... одно мое желанье С тобой делить любовь, досуг И добровольное изгнанье!
 	 Старик. 	Ты любишь нас, хоть и рожден Среди богатого народа. Но не всегда мила свобода Тому, кто к неге приучен. Меж нами есть одно преданье: Царем когда-то сослан был Полудня житель к нам в изгнанье. (Я прежде знал, но позабыл Его мудреное прозванье.) Он был уже летами стар, Но млад и жив душой незлобной - Имел он песен дивный дар И голос, шуму вод подобный - И полюбили все его, И жил он на брегах Дуная, Не обижая никого, Людей рассказами пленяя; Не разумел он ничего, И слаб и робок был, как дети; Чужие люди за него Зверей и рыб ловили в сети; Как мерзла быстрая река И зимни вихри бушевали, Пушистой кожей покрывали Они святаго старика; Но он к заботам жизни бедной Привыкнуть никогда не мог; Скитался он иссохший, бледный, Он говорил, что гневный бог Его карал за преступленье... Он ждал: придет ли избавленье. И все несчастный тосковал, Бродя по берегам Дуная, Да горьки слезы проливал, Свой дальный град воспоминая, И завещал он умирая, Чтобы на юг перенесли Его тоскующие кости, И смертью - чуждой сей земли Неуспокоенные гости!
 	 Алеко. 	Так вот судьба твоих сынов, О Рим, о громкая держава!.. Певец любви, певец богов, Скажи мне, что такое слава? Могильный гул, хвалебный глас; Из рода в роды звук бегущий? Или под сенью дымной кущи Цыгана дикого рассказ?
 	 --
 	Прошло два лета. Так же бродят Цыганы мирною толпой; Везде попрежнему находят Гостеприимство и покой. Презрев оковы просвещенья, Алеко волен как они; Он без забот и сожаленья Ведет кочующие дни. Все тот же он; семья все та же; Он, прежних лет не помня даже, К бытью цыганскому привык. Он любит их ночлегов сени И упоенье вечной лени И бедный, звучный их язык. Медведь - беглец родной берлоги, Косматый гость его шатра, В селеньях, вдоль степной дороги, Близ молдаванского двора Перед толпою осторожной И тяжко пляшет и ревет И цепь докучную грызет; На посох опершись дорожный, Старик лениво в бубны бьет; Алеко с пеньем зверя водит, Земфира поселян обходит И дань их вольную берет. Настанет ночь; они все трое Варят нежатое пшено; Старик уснул;.... и все в покое, В шатре и тихо и темно.
 	 --
 	Старик на вешнем солнце греет Уж остывающую кровь; У люльки дочь поет любовь. Алеко внемлет и бледнеет.
 	 Земфира.
 	 Старый муж, грозный муж, 	 Режь меня, жги меня: 	 Я тверда; не боюсь 	 Ни ножа, ни огня.
 	 Ненавижу тебя, 	 Презираю тебя; 	 Я другого люблю, 	 Умираю любя.
 	 Алеко. 	Молчи. Мне пенье надоело, Я диких песен не люблю.
 	 Земфира. 	Не любишь? мне какое дело! Я песню для себя пою.
 	 Режь меня, жги меня; 	Не скажу ничего; 	Старый муж, грозный муж, 	Не узнаешь его.
 	 Он свежее весны, 	Жарче летнего дня; 	Как он молод и смел! 	Как он любит меня!
 	 Как ласкала его 	Я в ночной тишине! 	Как смеялись тогда 	Мы твоей седине!
 	 Алеко. Молчи, Земфира! я доволен...
 	 Земфира. Так понял песню ты мою?
 	 Алеко. Земфира!
 	 Земфира. 	 Ты сердиться волен, Я песню про тебя пою.
 (Уходит и поет: Старый муж и проч.)
 	 Старик. 	Так, помню, помню - песня эта Во время наше сложена, Уже давно в забаву света Поется меж людей она. Кочуя на степях Кагула, Ее бывало в зимню ночь Моя певала Мариула, Перед огнем качая дочь. В уме моем минувши лета Час от часу темней, темней; Но заронилась песня эта Глубоко в памяти моей.
 	Все тихо; ночь. Луной украшен Лазурный юга небосклон. Старик Земфирой пробужден: "О мой отец! Алеко страшен. Послушай: сквозь тяжелый сон И стонет, и рыдает он".
 	 Старик. 	Не тронь его. Храни молчанье. Слыхал я русское преданье: Теперь полунощной порой У спящего теснит дыханье Домашний дух; перед зарей Уходит он. Сиди со мной.
 	 Земфира. 	Отец мой! шепчет он: Земфира!
 	 Старик. 	Тебя он ищет и во сне: Ты для него дороже мира.
 	 Земфира. 	Его любовь постыла мне. Мне скучно; сердце воли просит - Уж я... Но тише! слышишь? он Другое имя произносит...
 	 Старик. 	Чье имя?
 	 Земфира. 	 Слышишь? хриплый стон И скрежет ярый!... Как ужасно!.. Я разбужу его...
 	 Старик. 		 Напрасно, Ночного духа не гони - Уйдет и сам...
 	 Земфира. 	 Он повернулся, Привстал, зовет меня... проснулся - Иду к нему - прощай, усни.
 	 Алеко. 	Где ты была?
 	 Земфира. 	 С отцом сидела: Какой-то дух тебя томил; Во сне душа твоя терпела Мученья; ты меня страшил: Ты, сонный, скрежетал зубами И звал меня.
 	 Алеко. 	 Мне снилась ты. Я видел, будто между нами... Я видел страшные мечты!
 	 Земфира. 	Не верь лукавым сновиденьям.
 	 Алеко. 	Ах я не верю ни чему: Ни снам, ни сладким увереньям, Ни даже сердцу твоему.
 	 --
 	 Старик. 	О чем, безумец молодой, О чем вздыхаешь ты всечасно? Здесь люди вольны, небо ясно, И жены славятся красой. Не плачь: тоска тебя погубит.
 	 Алеко. 	Отец, она меня не любит.
 	 Старик. 	Утешься, друг: она дитя. Твое унынье безрассудно: Ты любишь горестно и трудно, А сердце женское - шутя. Взгляни: под отдаленным сводом Гуляет вольная луна; На всю природу мимоходом Равно сиянье льет она. Заглянет в облако любое, Его так пышно озарит - И вот - уж перешла в другое; И то недолго посетит. Кто место в небе ей укажет, Примолвя: там остановись. Кто сердцу юной девы скажет: Люби одно, не изменись. Утешься.
 	 Алеко. 	 Как она любила! Как нежно преклонясь ко мне Она в пустынной тишине Часы ночные проводила! - Веселья детского полна, Как часто милым лепетаньем Иль упоительным лобзаньем Мою задумчивость она В минуту разогнать умела!... И что ж? Земфира неверна? Моя Земфира охладела!...
 	 Старик. 	Послушай: расскажу тебе Я повесть о самом себе. Давно, давно, когда Дунаю Не угрожал еще москаль - (Вот видишь, я припоминаю, Алеко, старую печаль) Тогда боялись мы султана; А правил Буджаком паша С высоких башен Акермана - Я молод был; моя душа В то время радостно кипела; И ни одна в кудрях моих Еще сединка не белела - Между красавиц молодых Одна была... и долго ею Как солнцем любовался я И наконец назвал моею...
 	Ах, быстро молодость моя Звездой падучею мелькнула! Но ты, пора любви, минула Еще быстрее: только год Меня любила Мариула.
 	Однажды близ Кагульских вод Мы чуждый табор повстречали; Цыганы те - свои шатры Разбив близ наших у горы Две ночи вместе ночевали. Они ушли на третью ночь, - И, брося маленькую дочь, Ушла за ними Мариула. - Я мирно спал - заря блеснула, Проснулся я, подруги нет! Ищу, зову - пропал и след - - Тоскуя, плакала Земфира, И я заплакал - с этих пор Постыли мне все девы мира; Меж ими никогда мой взор Не выбирал себе подруги - И одинокие досуги Уже ни с кем я не делил. -
 	 Алеко. 	Да как же ты не поспешил Тот час во след неблагодарной И хищникам и ей коварной Кинжала в сердце не вонзил?
 	 Старик. 	К чему? вольнее птицы младость; Кто в силах удержать любовь? Чредою всем дается радость; Что было, то не будет вновь.
 	 Алеко. 	Я не таков. Нет, я не споря От прав моих не откажусь! Или хоть мщеньем наслажусь, О нет! когда б над бездной моря Нашел я спящего врага, Клянусь, и тут моя нога Не пощадила бы злодея; Я в волны моря, не бледнея, И беззащитного б толкнул; Внезапный ужас пробужденья Свирепым смехом упрекнул, И долго мне его паденья Смешон и сладок был бы гул.
 	 --
 	 Молодой цыган. 	Еще одно... одно лобзанье.
 	 Земфира. 	Пора: мой муж ревнив и зол.
 	 Цыган. 	Одно... но доле!.... на прощанье.
 	 Земфира. 	Прощай, покаместь не пришел.
 	 Цыган. 	Скажи - когда ж опять свиданье?
 	 Земфира. 	Сего дня, как зайдет луна, Там за курганом над могилой...
 	 Цыган. 	Обманет! не придет она!
 	 Земфира. 	Вот он! беги!... Приду, мой милый.
 	 --
 	Алеко спит: в его уме Виденье смутное играет; Он с криком пробудясь во тьме, Ревниво руку простирает; Но обробелая рука Покровы хладные хватает - Его подруга далека... Он с трепетом привстал и внемлет... Все тихо - страх его объемлет - По нем текут и жар и хлад, Встает он, из шатра выходит, Вокруг телег ужасен бродит; Спокойно все; поля молчат; Темно; луна зашла в туманы, Чуть брежжет звезд неверный свет, Чуть по росе приметный след Ведет за дальные курганы: Нетерпеливо он идет, Куда зловещий след ведет.
 	Могила на краю дороги Вдали белеет перед ним... Туда слабеющие ноги Влачит, предчувствием томим - Дрожат уста, дрожат колени, Идет... и вдруг..... иль это сон? Вдруг видит близкие две тени И близкой шопот слышит он - Над обесславленной могилой. -
 	 1-й голос.
 Пора...
 	 2-й голос. 	Постой...
 	 1-й голос. 	 Пора, мой милый.
 	 2-й голос. Нет, нет, постой, дождемся дня.
 	 1-й голос. 	Уж поздно.
 	 2-й голос. 	Как ты робко любишь! Минуту!
 	 1-й голос. 	Ты меня погубишь.
 	 2-й голос. 	Минуту!
 	 1-й голос. 	 Если без меня Проснется муж?..
 	 Алеко. 		 Проснулся я. Куда вы! не спешите оба; Вам хорошо и здесь у гроба.
 	 Земфира. 	Мой друг, беги, беги...
 	 Алеко. 			 Постой! Куда, красавец молодой? Лежи -
 (Вонзает в него нож.)
 	 Земфира. 	 Алеко!
 	 Цыган. 		 Умираю......
 	 Земфира. 	Алеко, ты убьешь его! Взгляни: ты весь обрызган кровью! О что ты сделал?
 	 Алеко. 		 Ничего. Теперь дыши его любовью.
 	 Земфира. 	Нет, полно, не боюсь тебя! - Твои угрозы презираю, Твое убийство проклинаю.....
 	 Алеко. 	Умри ж и ты!
 (Поражает ее.)
 	 Земфира.
 		Умру любя...
 		 --
 	Восток, денницей озаренный, Сиял: Алеко за холмом, С ножом в руках, окровавленный Сидел на камне гробовом. Два трупа перед ним лежали; Убийца страшен был лицом. Цыганы робко окружали Его встревоженной толпой. Могилу в стороне копали. Шли жены скорбной чередой И в очи мертвых целовали. Старик-отец один сидел И на погибшую глядел В немом бездействии печали; Подняли трупы, понесли И в лоно хладное земли Чету младую положили. Алеко издали смотрел На все... когда же их закрыли Последней горстию земной, Он молча, медленно склонился И с камня на траву свалился.
 	Тогда старик, приближась, рек: "Оставь нас, гордый человек. Мы дики; нет у нас законов. Мы не терзаем, не казним - Не нужно крови нам и стонов - Но жить с убийцей не хотим... Ты не рожден для дикой доли, Ты для себя лишь хочешь воли; Ужасен нам твой будет глас - Мы робки и добры душою, Ты зол и смел - оставь же нас, Прости, да будет мир с тобою".
 	Сказал - и шумною толпою Поднялся табор кочевой С долины страшного ночлега. И скоро все в дали степной Сокрылось; лишь одна телега, Убогим крытая ковром, Стояла в поле роковом. Так иногда перед зимою, Туманной, утренней порою, Когда подъемлется с полей Станица поздних журавлей И с криком вдаль на юг несется, Пронзенный гибельным свинцом Один печально остается, Повиснув раненым крылом. Настала ночь: в телеге темной Огня никто не разложил, Никто под крышею подъемной До утра сном не опочил.

	ЭПИЛОГ 	Волшебной силой песнопенья В туманной памяти моей Так оживляются виденья То светлых, то печальных дней.
 	В стране, где долго, долго брани Ужасный гул не умолкал, Где повелительные грани Стамбулу русской указал, Где старый наш орел двуглавый Еще шумит минувшей славой, Встречал я посреди степей Над рубежами древних станов Телеги мирные цыганов, Смиренной вольности детей. За их ленивыми толпами В пустынях часто я бродил, Простую пищу их делил И засыпал пред их огнями. В походах медленных любил Их песен радостные гулы - И долго милой Мариулы Я имя нежное твердил.
 	Но счастья нет и между вами, Природы бедные сыны!.. И под издранными шатрами Живут мучительные сны. И ваши сени кочевые В пустынях не спаслись от бед, И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет.

 СКАЗКИ
 СКАЗКА О ПОПЕ И О РАБОТНИКЕ ЕГО БАЛДЕ.
 Жил-был поп, Толоконный лоб. Пошел поп по базару Посмотреть кой-какого товару. На встречу ему Балда Идет, сам не зная куда. "Что, батька, так рано поднялся? Чего ты взыскался?" Поп ему в ответ: "Нужен мне работник: Повар, конюх и плотник. А где найти мне такого Служителя не слишком дорогого?" Балда говорит: "Буду служить тебе славно. Усердно и очень исправно, В год за три щелка тебе по лбу, Есть же мне давай вареную полбу". Призадумался поп, Стал себе почесывать лоб. Щелк щелку ведь розь. Да понадеялся он на русской авось. Поп говорит Балде: "Ладно. Не будет нам обоим накладно. Поживи-ка на моем подворье, Окажи свое усердие и проворье". Живет Балда в поповом доме, Спит себе на соломе, Ест за четверых, Работает за семерых; До светла все у него пляшет, Лошадь запряжет, полосу вспашет, Печь затопит, все заготовит, закупит, Яичко испечет да сам и облупит. Попадья Балдой не нахвалится, Поповна о Балде лишь и печалится, Попенок зовет его тятей; Кашу заварит, нянчится с дитятей. Только поп один Балду не любит, Никогда его не приголубит, О расплате думает частенько; Время идет, и срок уж близенько. Поп ни ест, ни пьет, ночи не спит: Лоб у него заране трещит. Вот он попадье признается: "Так и так: что делать остается?" Ум у бабы догадлив, На всякие хитрости повадлив. Попадья говорит: "Знаю средство, Как удалить от нас такое бедство: Закажи Балде службу, чтоб стало ему не в мочь, А требуй, чтоб он ее исполнил точь-в-точь, Тем ты и лоб от расправы избавишь И Балду-то без расплаты отправишь". Стало на сердце попа веселее, Начал он глядеть на Балду посмелее. Вот он кричит: "Поди-ка сюда, Верный мой работник Балда. Слушай: платить обязались черти Мне оброк по самой моей смерти; Лучшего б не надобно дохода, Да есть на них недоимки за три года. Как наешься ты своей полбы, Собери-ка с чертей оброк мне полный". Балда, с попом понапрасну не споря, Пошел, сел у берега моря; Там он стал веревку крутить Да конец ее в море мочить. Вот из моря вылез старый Бес: "Зачем ты, Балда, к нам залез?" - "Да вот веревкой хочу море морщить. Да вас, проклятое племя, корчить." Беса старого взяла тут унылость. "Скажи, за что такая немилость?" - "Как за что? Вы не плотите оброка, Не помните положеного срока; Вот ужо будет нам потеха, Вам, собакам, великая помеха". - "Балдушка, погоди ты морщить море, Оброк сполна ты получишь вскоре. Погоди, вышлю к тебе внука". Балда мыслит: "Этого провести не штука!" Вынырнул подосланный бесенок, Замяукал он как голодный котенок: "Здравствуй, Балда мужичок; Какой тебе надобен оброк? Об оброке век мы не слыхали, Не было чертям такой печали. Ну, так и быть - возьми, да с уговору, С общего нашего приговору - Чтобы впредь не было никому горя: Кто скорее из нас обежит около моря. Тот и бери себе полный оброк, Между тем там приготовят мешок". Засмеялся Балда лукаво: "Что ты это выдумал, право? Где тебе тягаться со мною, Со мною, с самим Балдою? Экого послали супостата! Подожди-ка моего меньшого брата". Пошел Балда в ближний лесок, Поймал двух зайков, да в мешок. К морю опять он приходит, У моря бесенка находит. Держит Балда за уши одного зайку: "Попляши-тка ты под нашу балалайку; Ты, бесенок, еще молоденек, Со мною тягаться слабенек; Это было б лишь времени трата, Обгони-ка сперва моего брата. Раз, два, три! догоняй-ка". Пустились бесенок и зайка; Бесенок по берегу морскому, А зайка в лесок до дому. Вот, море кругом обежавши, Высунув язык, мордку поднявши, Прибежал бесенок, задыхаясь, Весь мокрешенек, лапкой утираясь, Мысля: дело с Балдою сладит. Глядь - а Балда братца гладит, Приговаривая: "Братец мой любимый, Устал, бедняжка! отдохни, родимый". Бесенок оторопел, Хвостик поджал, совсем присмирел, На братца поглядывает боком. "Погоди, - говорит, - схожу за оброком". Пошел к деду, говорит: "Беда! Обогнал меня меньшой Балда!" Старый Бес стал тут думать думу. А Балда наделал такого шуму, Что все море смутилось И волнами так и расходилось. Вылез бесенок: "Полно, мужичок, Вышлем тебе весь оброк - Только слушай. Видишь ты палку эту? Выбери себе любую мету. Кто далее палку бросит, Тот пускай и оброк уносит. Что ж? боишься вывихнуть ручки? Чего ты ждешь?" - "Да жду вон этой тучки; Зашвырну туда твою палку, Да и начну с вами, чертями, свалку". Испугался бесенок да к деду, Рассказывать про Балдову победу, А Балда над морем опять шумит Да чертям веревкой грозит. Вылез опять бесенок: "Что ты хлопочешь? Будет тебе оброк, коли захочешь..." - "Нет, говорит Балда: - Теперь моя череда, Условия сам назначу, Задам тебе, враженок, задачу. Посмотрим, какова у тебя сила. Видишь, там сивая кобыла? Кобылу подыми-тка ты, Да неси ее полверсты; Снесешь кобылу, оброк уж твой; Не снесешь кобылы, ан будет он мой". Бедненькой бес Под кобылу подлез, Понатужился, Понапружился, Приподнял кобылу, два шага шагнул, На третьем упал, ножки протянул. А Балда ему: "Глупый ты бес, Куда ж ты за нами полез? И руками-то снести не смог, А я, смотри, снесу промеж ног". Сел Балда на кобылку верьхом, Да версту проскакал, так что пыль столбом. Испугался бесенок и к деду Пошел рассказыв"ать" про такую победу. Черти стали в кружок, Делать нечего - собрали полный оброк Да на Балду взвалили мешок. Идет Балда, покрякивает, А поп, завидя Балду, вскакивает, За попадью прячется, Со страху корячится. Балда его тут отыскал, Отдал оброк, платы требовать стал. Бедный поп Подставил лоб: С первого щелка Прыгнул поп до потолка; Со второго щелка Лишился поп языка; А с третьего щелка Вышибло ум у старика. А Балда приговаривал с укоризной: "Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной".
 СКАЗКА О МЕДВЕДИХЕ.
 Как весенней теплою порою Из-под утренней белой зорюшки, Что из лесу, из лесу из дремучего Выходила медведиха Со милыми детушками медвежатами Погулять, посмотреть, себя показать. Села медведиха под белой березою; Стали медвежата промеж собой играть, По муравушке валятися, Боротися, кувыркатися. Отколь ни возьмись мужик идет, Он во руках несет рогатину, А нож-то у него за поясом, А мешок-то у него за плечьми. Как завидела медведиха Мужика со рогатиной, Заревела медведиха, Стала кликать малых детушек, Своих глупых медвежат"ушек". Ах вы детушки, медвежатушки, Перестаньте играть, валятися, Боротися, кувыркатися. Уж как знать на нас мужик идет. Становитесь, хоронитесь за меня. Уж как я вас мужику не выдам И сама мужику .... выем.
 Медвежатушки испугали"ся", За медведиху бросали"ся", А медведиха осержалася, На дыбы подымалася. А мужик-от он догадлив был, Он пускался на медведиху, Он сажал в нее рогатину Что повыше пупа, пониже печени. Грянулась медведиха о сыру землю, А мужик-то ей брюхо порол, "Брюхо порол да" шкуру "сымал", Малых медв"ежатушек" в мешок [по]клал, А поклавши-то домой пошел.
 "Вот тебе, жена, подарочек, Что медвежия шуба в пятьдесят руб"лев", А что вот тебе другой подарочек, Трои медвежа"та" по пять рублев".
 Не звоны пошли по городу, Пошли вести по всему по лесу, Дошли вести до медведя чернобурого, Что убил мужик его медв"едиху", Распорол ей брюхо белое, Брюхо распорол да шкуру сымал, Медвежатушек в мешок поклал. В ту пору медведь запечалился, Голову повесил, голосом завыл Про свою ли сударушку, Чернобурую медведиху. - Ах ты свет моя медведиха, На кого меня покинула, Вдовца печального, Вдовца горемычного? Уж как мне с тобой, моей боярыней, Веселой игры не игрывати, Милых детушек не родити, Медвежатушек не качати, Не качати, не баюкати. - В ту пору звери собиралися Ко тому ли медведю, к боярину. Приходили звери большие, Прибегали тут зверишки меньшие. Прибегал туто волк дворянин, У него-то зубы закусливые, У него-то глаза завистливые. Приходил тут бобр, богатый гость, У него-то бобра жирный хвост. Приходила ласточка дворяночка, Приходила белочка княгин"ечка", Приходила лисица подьячиха, Подьячиха, казначеиха, Приходил скоморох горностаюшка, Приходил байбак тут игумен, Живет он байбак позадь гумен. Прибегал тут зайка-смерд, Зайка бедненькой, зайка серенькой. Приходил целовальник еж, Все-то еж он ежится, Все-то он щетинится. -
 СКАЗКА О ЦАРЕ САЛТАНЕ, О СЫНЕ ЕГО СЛАВНОМ И МОГУЧЕМ БОГАТЫРЕ КНЯЗЕ ГВИДОНЕ САЛТАНОВИЧЕ И О ПРЕКРАСНОЙ ЦАРЕВНЕ ЛЕБЕДИ.
 	Три девицы под окном Пряли поздно вечерком. "Кабы я была царица, - Говорит одна девица, - То на весь крещеный мир Приготовила б я пир". "Кабы я была царица, - Говорит ее сестрица, - То на весь бы мир одна Наткала я полотна". "Кабы я была царица, - Третья молвила сестрица, - Я б для батюшки-царя Родила богатыря".
 	Только вымолвить успела, Дверь тихонько заскрыпела, И в светлицу входит царь, Стороны той государь. Во все время разговора Он стоял позадь забора; Речь последней по всему Полюбилася ему. "Здравствуй, красная девица, - Говорит он, - будь царица И роди богатыря Мне к исходу сентября. Вы ж, голубушки-сестрицы, Выбирайтесь из светлицы, Поезжайте вслед за мной, Вслед за мной и за сестрой: Будь одна из вас ткачиха, А другая повариха".
 	В сени вышел царь-отец. Все пустились во дворец. Царь недолго собирался: В тот же вечер обвенчался. Царь Салтан за пир честной Сел с царицей молодой; А потом честные гости На кровать слоновой кости Положили молодых И оставили одних. В кухне злится повариха, Плачет у станка ткачиха, И завидуют оне Государевой жене. А царица молодая, Дела вдаль не отлагая, С первой ночи понесла.
 	В те-поры война была. Царь Салтан, с женой простяся, На добра-коня садяся, Ей наказывал себя Поберечь, его любя. Между тем, как он далеко Бьется долго и жестоко, Наступает срок родин; Сына бог им дал в аршин, И царица над ребенком Как орлица над орленком; Шлет с письмом она гонца, Чтоб обрадовать отца. А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Извести ее хотят, Перенять гонца велят; Сами шлют гонца другого Вот с чем от слова до слова: "Родила царица в ночь Не то сына, не то дочь; Не мышонка, не лягушку, А неведому зверюшку".
 	Как услышал царь-отец, Что донес ему гонец, В гневе начал он чудесить И гонца хотел повесить; Но, смягчившись на сей раз, Дал гонцу такой приказ: "Ждать царева возвращенья Для законного решенья".
 	Едет с грамотой гонец, И приехал наконец. А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Обобрать его велят; Допьяна гонца поят И в суму его пустую Суют грамоту другую - И привез гонец хмельной В тот же день приказ такой: "Царь велит своим боярам, Времени не тратя даром, И царицу и приплод Тайно бросить в бездну вод". Делать нечего: бояре, Потужив о государе И царице молодой, В спальню к ней пришли толпой. Объявили царску волю - Ей и сыну злую долю, Прочитали вслух указ, И царицу в тот же час В бочку с сыном посадили, Засмолили, покатили И пустили в Окиян - Так велел-де царь Салтан.
 	В синем небе звезды блещут, В синем море волны хлещут; Туча по небу идет, Бочка по морю плывет. Словно горькая вдовица, Плачет, бьется в ней царица; И растет ребенок там Не по дням, а по часам. День прошел, царица вопит... А дитя волну торопит: "Ты, волна моя, волна! Ты гульлива и вольна; Плещешь ты, куда захочешь, Ты морские камни точишь, Топишь берег ты земли, Подымаешь корабли - Не губи ты нашу душу: Выплесни ты нас на сушу!" И послушалась волна: Тут же на берег она Бочку вынесла легонько И отхлынула тихонько. Мать с младенцем спасена; Землю чувствует она. Но из бочки кто их вынет? Бог не уж то их покинет? Сын на ножки поднялся, В дно головкой уперся, Понатужился немножко: "Как бы здесь на двор окошко Нам проделать?" - молвил он, Вышиб дно и вышел вон.
 	Мать и сын теперь на воле; Видят холм в широком поле, Море синее кругом, Дуб зеленый над холмом. Сын подумал: добрый ужин Был бы нам однако нужен. Ломит он у дуба сук И в тугой сгибает лук, Со креста снурок шелковый Натянул на лук дубовый, Тонку тросточку сломил, Стрелкой легкой завострил И пошел на край долины У моря искать дичины.
 	К морю лишь подходит он, Вот и слышит будто стон... Видно на море не тихо; Смотрит - видит дело лихо: Бьется лебедь средь зыбей, Коршун носится над ней; Та бедняжка так и плещет, Воду вкруг мутит и хлещет... Тот уж когти распустил, Клев кровавый навострил... Но как раз стрела запела, В шею коршуна задела - Коршун в море кровь пролил, Лук царевич опустил; Смотрит: коршун в море тонет И не птичьим криком стонет, Лебедь около плывет, Злого коршуна клюет, Гибель близкую торопит, Бьет крылом и в море топит - И царевичу потом Молвит русским языком: "Ты, царевич, мой спаситель, Мой могучий избавитель, Не тужи, что за меня Есть не будешь ты три дня, Что стрела пропала в море; Это горе - все не горе. Отплачу тебе добром, Сослужу тебе потом: Ты не лебедь ведь избавил, Девицу в живых оставил; Ты не коршуна убил, Чародея подстрелил. Ввек тебя я не забуду: Ты найдешь меня повсюду А теперь ты воротись, Не горюй и спать ложись".
 	Улетела лебедь-птица, А царевич и царица, Целый день проведши так, Лечь решились на тощак. - Вот открыл царевич очи; Отрясая грезы ночи И дивясь, перед собой Видит город он большой, Стены с частыми зубцами, И за белыми стенами Блещут маковки церквей И святых монастырей. - Он скорей царицу будит; Та как ахнет!... "То ли будет? - Говорит он, - вижу я: Лебедь тешится моя". Мать и сын идут ко граду. Лишь ступили за ограду, Оглушительный трезвон Поднялся со всех сторон: К ним народ навстречу валит, Хор церковный бога хвалит; В колымагах золотых Пышный двор встречает их; Все их громко величают И царевича венчают Княжей шапкой, и главой Возглашают над собой - И среди своей столицы, С разрешения царицы, В тот же день стал княжить он И нарекся: князь Гвидон.
 	Ветер на море гуляет И кораблик подгоняет; Он бежит себе в волнах На раздутых парусах. Корабельщики дивятся, На кораблике толпятся, На знакомом острову Чудо видят наяву: Город новый златоглавый, Пристань с крепкою заставой - Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят. Пристают к заставе гости; Князь Гвидон зовет их в гости, Их он кормит и поит И ответ держать велит: "Чем вы, гости, торг ведете И куда теперь плывете?" Корабельщики в ответ; "Мы объехали весь свет, Торговали соболями, Чернобурыми лисами; А теперь нам вышел срок, Едем прямо на восток, Мимо острова Буяна, В царство славного Салтана..." Князь им вымолвил тогда: "Добрый путь вам, господа, По морю по окияну К славному царю Салтану; От меня ему поклон". Гости в путь, а князь Гвидон С берега душой печальной Провожает бег их дальный; Глядь - поверх текучих вод Лебедь белая плывет. "Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?" - Говорит она ему. Князь печально отвечает: "Грусть-тоска меня съедает, Одолела молодца: Видеть я б хотел отца". Лебедь князю: "Вот в чем горе! Ну, послушай: хочешь в море Полететь за кораблем? Будь же, князь, ты комаром". И крылами замахала, Воду с шумом расплескала И обрызгала его С головы до ног - всего. Тут он в точку уменьшился, Комаром оборотился, Полетел и запищал, Судно на море догнал, Потихоньку опустился На корабль - и в щель забился. Ветер весело шумит, Судно весело бежит Мимо острова Буяна, К царству славного Салтана, И желанная страна Вот уж издали видна.- Вот на берег вышли гости; Царь Салтан зовет их в гости; И за ними во дворец Полетел наш удалец. Видит: весь сияя в злате, Царь Салтан сидит в палате На престоле и в венце С грустной думой на лице; А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Около царя сидят И в глаза ему глядят. Царь Салтан гостей сажает За свой стол и вопрошает: "Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем, иль худо? И какое в свете чудо?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет; За морем житье нехудо, В свете ж вот какое чудо: В море остров был крутой, Не привальный, не жилой; Он лежал пустой равниной; Рос на нем дубок единый; А теперь стоит на нем Новый город со дворцом, С златоглавыми церквами, С теремами и садами, А сидит в нем князь Гвидон; Он прислал тебе поклон". Царь Салтан дивится чуду; Молвит он: "Коль жив я буду, Чудный остров навещу, У Гвидона погощу". А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Не хотят его пустить Чудный остров навестить. "Уж диковинка, ну право, - Подмигнув другим лукаво, Повариха говорит: - Город у моря стоит! Знайте, вот что не безделка: Ель в лесу, под елью белка, Белка песенки поет И орешки все грызет, А орешки не простые, Все скорлупки золотые, Ядра - чистый изумруд; Вот что чудом-то зовут". Чуду царь Салтан дивится, А комар-то злится, злится - И впился комар как раз Тетке прямо в правый глаз. Повариха побледнела, Обмерла и окривела. Слуги, сватья и сестра С криком ловят комара "Распроклятая ты мошка! Мы тебя!..." А он в окошко, Да спокойно в свой удел Через море полетел.
 	Снова князь у моря ходит, С синя моря глаз не сводит; Глядь - поверх текучих вод Лебедь белая плывет. "Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ж ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?" - Говорит она ему. Князь Гвидон ей отвечает: "Грусть-тоска меня съедает; Чудо чудное завесть Мне б хотелось. Где-то есть Ель в лесу, под елью белка; Диво, право, не безделка - Белка песенки поет, Да орешки все грызет, А орешки не простые, Все скорлупки золотые, Ядра - чистый изумруд; Но, быть может, люди врут". Князю лебедь отвечает: "Свет о белке правду бает; Это чудо знаю я; Полно, князь, душа моя, Не печалься; рада службу Оказать тебе я в дружбу". С ободренною душой Князь пошел себе домой; Лишь ступил на двор широкой - Что ж? под елкою высокой, Видит, белочка при всех Золотой грызет орех, Изумрудец вынимает, А скорлупку собирает, Кучки равные кладет, И с присвисточкой поет При честном при всем народе: Во саду ли, в огороде. Изумился князь Гвидон. "Ну, спасибо, - молвил он: - Ай да лебедь - дай ей боже, Что и мне, веселье то же". Князь для белочки потом Выстроил хрустальный дом, Караул к нему приставил И притом дьяка заставил Строгий счет орехам весть. Князю прибыль, белке честь.
 	Ветер по морю гуляет И кораблик подгоняет; Он бежит себе в волнах На поднятых парусах Мимо острова крутого, Мимо города большого; Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят. Пристают к заставе гости; Князь Гвидон зовет их в гости, Их и кормит и поит И ответ держать велит: "Чем вы, гости, торг ведете И куда теперь плывете?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет Торговали мы конями, Все донскими жеребцами, А теперь нам вышел срок - И лежит нам путь далек: Мимо острова Буяна, В царство славного Салтана..." Говорит им князь тогда: "Добрый путь вам, господа, По морю по окияну К славному царю Салтану; Да скажите: князь Гвидон Шлет царю-де свой поклон".
 	Гости князю поклонились, Вышли вон и в путь пустились. К морю князь - а лебедь там Уж гуляет по волнам. Молит князь: душа-де просит, Так и тянет и уносит... Вот опять она его Вмиг обрызгала всего: В муху князь оборотился, Полетел и опустился Между моря и небес На корабль - и в щель залез.
 	Ветер весело шумит, Судно весело бежит Мимо острова Буяна, В царство славного Салтана - И желанная страна Вот уж издали видна; Вот на берег вышли гости; Царь Салтан зовет их в гости, И за ними во дворец Полетел наш удалец. Видит: весь сияя в злате, Царь Салтан сидит в палате На престоле и в венце, С грустной думой на лице. А ткачиха с Бабарихой Да с кривою поварихой Около царя сидят, Злыми жабами глядят. Царь Салтан гостей сажает За свой стол и вопрошает: "Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем, иль худо, И какое в свете чудо?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет; За морем житье нехудо; В свете ж вот какое чудо: Остров на море лежит, Град на острове стоит. С златоглавыми церквами, С теремами да садами; Ель растет перед дворцом, А под ней хрустальный дом; Белка там живет ручная, Да затейница какая! Белка песенки поет, Да орешки все грызет, А орешки не простые, Все скорлупки золотые, Ядра - чистый изумруд; Слуги белку стерегут, Служат ей прислугой разной - И приставлен дьяк приказный Строгий счет орехам весть; Отдает ей войско честь; Из скорлупок льют монету, Да пускают в ход по свету; Девки сыплют изумруд В кладовые, да подспуд; Все в том острове богаты, Изоб нет, везде палаты; А сидит в нем князь Гвидон; Он прислал тебе поклон". Царь Салтан дивится чуду. "Если только жив я буду, Чудный остров навещу, У Гвидона погощу". А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Не хотят его пустить Чудный остров навестить. Усмехнувшись исподтиха, Говорит царю ткачиха: "Что тут дивного? ну, вот! Белка камушки грызет, Мечет золото и в груды Загребает изумруды; Этим нас не удивишь, Правду ль, нет ли говоришь. В свете есть иное диво: Море вздуется бурливо, Закипит, подымет вой, Хлынет на берег пустой, Разольется в шумном беге, И очутятся на бреге, В чешуе, как жар горя, Тридцать три богатыря, Все красавцы удалые, Великаны молодые, Все равны, как на подбор, С ними дядька Черномор, Это диво, так уж диво, Можно молвить справедливо!" Гости умные молчат, Спорить с нею не хотят. Диву царь Салтан дивится, А Гвидон-то злится, злится.... Зажужжал он и как раз Тетке сел на левый глаз, И ткачиха побледнела: "Ай!" и тут же окривела; Все кричат: "Лови, лови, Да дави ее, дави.... Вот ужо! постой немножко, Погоди...." А князь в окошко, Да спокойно в свой удел Через море прилетел.
 	Князь у синя моря ходит, С синя моря глаз не сводит; Глядь - поверх текучих вод Лебедь белая плывет. "Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный! Опечалился чему?" - Говорит она ему. Князь Гвидон ей отвечает: "Грусть-тоска меня съедает - Диво б дивное хотел Перенесть я в мой удел". - "А какое ж это диво?" - "Где-то вздуется бурливо Окиян, подымет вой, Хлынет на берег пустой, Расплеснется в шумном беге, И очутятся на бреге, В чешуе, как жар горя, Тридцать три богатыря, Все красавцы молодые, Великаны удалые, Все равны, как на подбор, С ними дядька Черномор". Князю лебедь отвечает: "Вот что, князь, тебя смущает? Не тужи, душа моя, Это чудо знаю я. Эти витязи морские Мне ведь братья все родные. Не печалься же, ступай, В гости братцев поджидай".
 	Князь пошел, забывши горе, Сел на башню, и на море Стал глядеть он; море вдруг Всколыхалося вокруг, Расплескалось в шумном беге И оставило на бреге Тридцать три богатыря; В чешуе, как жар горя, Идут витязи четами, И блистая сединами Дядька впереди идет И ко граду их ведет. С башни князь Гвидон сбегает, Дорогих гостей встречает; Второпях народ бежит; Дядька князю говорит: "Лебедь нас к тебе послала И наказом наказала Славный город твой хранить И дозором обходить. Мы отныне ежеденно Вместе будем непременно У высоких стен твоих Выходить из вод морских, Так увидимся мы вскоре, А теперь пора нам в море; Тяжек воздух нам земли". Все потом домой ушли.
 	Ветер по морю гуляет И кораблик подгоняет; Он бежит себе в волнах На поднятых парусах Мимо острова крутого, Мимо города большого; Пушки с пристани палят Кораблю пристать велят. Пристают к заставе гости. Князь Гвидон зовет их в гости, Их и кормит и поит И ответ держать велит: "Чем вы, гости, торг ведете? И куда теперь плывете?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет; Торговали мы булатом, Чистым серебром и златом, И теперь нам вышел срок; А лежит нам путь далек, Мимо острова Буяна В царство славного Салтана". Говорит им князь тогда: "Добрый путь вам, господа, По морю по окияну К славному царю Салтану. Да скажите ж: князь Гвидон Шлет-де свой царю поклон".
 	Гости князю поклонились. Вышли вон и в путь пустились. К морю князь, а лебедь там Уж гуляет по волнам. Князь опять: душа-де просит... Так и тянет и уносит... И опять она его Вмиг обрызгала всего. Тут он очень уменьшился, Шмелем князь оборотился, Полетел и зажужжал; Судно на море догнал, Потихоньку опустился На корму - и в щель забился.
 	Ветер весело шумит, Судно весело бежит Мимо острова Буяна, В царство славного Салтана, И желанная страна Вот уж издали видна. Вот на берег вышли гости. Царь Салтан зовет их в гости, И за ними во дворец Полетел наш удалец. Видит, весь сияя в злате, Царь Салтан сидит в палате На престоле и в венце, С грустной думой на лице. А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Около царя сидят - Четырьмя все три глядят. Царь Салтан гостей сажает За свой стол и вопрошает: "Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем иль худо? И какое в свете чудо?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет; За морем житье нехудо; В свете ж вот какое чудо: Остров на море лежит, Град на острове стоит, Каждый день идет там диво: Море вздуется бурливо, Закипит, подымет вой, Хлынет на берег пустой, Расплеснется в скором беге - И останутся на бреге Тридцать три богатыря, В чешуе златой горя, Все красавцы молодые, Великаны удалые, Все равны, как на подбор; Старый дядька Черномор С ними из моря выходит И попарно их выводит, Чтобы остров тот хранить И дозором обходить - И той стражи нет надежней, Ни храбрее, ни прилежней. А сидит там князь Гвидон; Он прислал тебе поклон". Царь Салтан дивится чуду. "Коли жив я только буду, Чудный остров навещу И у князя погощу". Повариха и ткачиха Ни гугу - но Бабариха Усмехнувшись говорит: "Кто нас этим удивит? Люди из моря выходят И себе дозором бродят! Правду ль бают или лгут, Дива я не вижу тут. В свете есть такие ль дива? Вот идет молва правдива: За морем царевна есть, Что не можно глаз отвесть; Днем свет божий затмевает, Ночью землю освещает, Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит. А сама-то величава, Выплывает, будто пава; А как речь-то говорит, Словно реченька журчит. Молвить можно справедливо, Это диво, так уж диво". Гости умные молчат: Спорить с бабой не хотят. Чуду царь Салтан дивится - А царевич хоть и злится, Но жалеет он очей Старой бабушки своей; Он над ней жужжит, кружится - Прямо на нос к ней садится Нос ужалил богатырь; На носу вскочил волдырь. И опять пошла тревога: "Помогите, ради бога! Караул! лови, лови, Да дави его, дави.... Вот ужо! пожди немножко, Погоди!..." А шмель в око Да спокойно в свой удел Через море полетел.
 	Князь у синя моря ходит, С синя моря глаз не сводит; Глядь - поверх текучих вод Лебедь белая плывет. "Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ж ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?" - Говорит она ему. Князь Гвидон ей отвечает: "Грусть-тоска меня съедает; Люди женятся; гляжу, Неженат лишь я хожу". - "А кого же на примете Ты имеешь?" - "Да на свете, Говорят, царевна есть, Что не можно глаз отвесть. Днем свет божий затмевает, Ночью землю освещает - Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит. А сама-то величава, Выступает, будто пава; Сладку речь-то говорит, Будто реченька журчит. Только, полно, правда ль это?" Князь со страхом ждет ответа. Лебедь белая молчит И подумав говорит; "Да! такая есть девица. Но жена не рукавица: С белой ручки не стряхнешь, Да за пояс не заткнешь. Услужу тебе советом - Слушай: обо всем об этом Пораздумай ты путем, Не раскаяться б потом". Князь пред нею стал божиться, Что пора ему жениться, Что об этом обо всем Передумал он путем; Что готов душою страстной За царевною прекрасной Он пешком итти отсель. Хоть за тридевять земель. Лебедь тут, вздохнув глубоко, Молвила: "Зачем далеко? Знай, близка судьба твоя, Ведь царевна эта - я". Тут она, взмахнув крылами, Полетела над волнами И на берег с высоты Опустилася в кусты, Встрепенулась, отряхнулась И царевной обернулась: Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит; А сама-то величава, Выступает, будто пава; А как речь-то говорит, Словно реченька журчит. Князь царевну обнимает, К белой груди прижимает И ведет ее скорей К милой матушке своей. Князь ей в ноги, умоляя: "Государыня-родная! Выбрал я жену себе, Дочь послушную тебе. Просим оба разрешенья, Твоего благословенья: Ты детей благослови Жить в совете и любви". Над главою их покорной Мать с иконой чудотворной Слезы льет и говорит: "Бог вас, дети, наградит". Князь не долго собирался, На царевне обвенчался; Стали жить да поживать, Да приплода поджидать.
 	Ветер по морю гуляет И кораблик подгоняет; Он бежит себе в волнах На раздутых парусах Мимо острова крутого, Мимо города большого; Пушки с пристани палят, Кораблю пристать велят. Пристают к заставе гости. Князь Гвидон зовет их в гости, Он их кормит и поит И ответ держать велит: "Чем вы, гости, торг ведете И куда теперь плывете?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет, Торговали мы не даром Неуказанным товаром; А лежит нам путь далек: Восвояси на восток, Мимо острова Буяна, В царство славного Салтана". Князь им вымолвил тогда: "Добрый путь вам, господа, По морю по окияну К славному царю Салтану; Да напомните ему, Государю своему: К нам он в гости обещался, А доселе не собрался - Шлю ему я свой поклон". Гости в путь, а князь Гвидон Дома на сей раз остался И с женою не расстался.
 	Ветер весело шумит, Судно весело бежит Мимо острова Буяна, К царству славного Салтана, И знакомая страна Вот уж издали видна. Вот на берег вышли гости. Царь Салтан зовет их в гости. Гости видят: во дворце Царь сидит в своем венце, А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Около царя сидят, Четырьмя все три глядят. Царь Салтан гостей сажает За свой стол и вопрошает: "Ой вы, гости-господа, Долго ль ездили? куда? Ладно ль за морем, иль худо? И какое в свете чудо?" Корабельщики в ответ: "Мы объехали весь свет; За морем житье нехудо, В свете ж вот какое чудо: Остров на море лежит, Град на острове стоит, С златоглавыми церквами, С теремами и садами; Ель растет перед дворцом, А под ней хрустальный дом; Белка в нем живет ручная, Да чудесница какая! Белка песенки поет, Да орешки все грызет; А орешки не простые, Скорлупы-то золотые, Ядра - чистый изумруд Белку холят, берегут. Там еще другое диво: Море вздуется бурливо: Закипит, подымет вой, Хлынет на берег пустой, Расплеснется в скором беге, И очутятся на бреге, В чешуе, как жар горя, Тридцать три богатыря, Все красавцы удалые, Великаны молодые, Все равны, как на подбор - С ними дядька Черномор. И той стражи нет надежней, Ни храбрее, ни прилежней. А у князя женка есть, Что не можно глаз отвесть: Днем свет божий затмевает, Ночью землю освещает; Месяц под косой блестит, А во лбу звезда горит. Князь Гвидон тот город правит, Всяк его усердно славит; Он прислал тебе поклон, Да тебе пеняет он: К нам-де в гости обещался А доселе не собрался".
 	Тут уж царь не утерпел, Снарядить он флот велел. А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Не хотят царя пустить Чудный остров навестить. Но Салтан им не внимает И как раз их унимает: "Что я? царь или дитя? - Говорит он не шутя: - Нынче ж еду!" - Тут он топнул, Вышел вон и дверью хлопнул.
 	Под окном Гвидон сидит, Молча на море глядит: Не шумит оно, не хлещет, Лишь едва, едва трепещет, И в лазоревой дали Показались корабли: По равнинам окияна Едет флот царя Салтана. Князь Гвидон тогда вскочил, Громогласно возопил: "Матушка моя родная! Ты, княгиня молодая! Посмотрите вы туда: Едет батюшка сюда". Флот уж к острову подходит. Князь Гвидон трубу наводит: Царь на палубе стоит И в трубу на них глядит; С ним ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой; Удивляются оне Незнакомой стороне. Разом пушки запалили; В колокольнях зазвонили; К морю сам идет Гвидон; Там царя встречает он С поварихой и ткачихой, С сватьей бабой Бабарихой; В город он повел царя, Ничего не говоря.
 	Все теперь идут в палаты; У ворот блистают латы, И стоят в глазах царя Тридцать три богатыря, Все красавцы молодые, Великаны удалые, Все равны, как на подбор, С ними дядька Черномор. Царь ступил на двор широкой: Там под елкою высокой Белка песенку поет, Золотой орех грызет, Изумрудец вынимает И в мешечек опускает; И засеян двор большой Золотою скорлупой. Гости дале - торопливо Смотрят - что ж? княгиня-диво: Под косой луна блестит, А во лбу звезда горит; А сама-то величава, Выступает, будто пава, И свекровь свою ведет. Царь глядит - и узнает... В нем взыграло ретивое! "Что я вижу? что такое? Как!" - и дух в нем занялся... Царь слезами залился, Обнимает он царицу И сынка и молодицу, И садятся все за стол; И веселый пир пошел. А ткачиха с поварихой, С сватьей бабой Бабарихой, Разбежались по углам; Их нашли насилу там. Тут во всем они признались, Повинились, разрыдались; Царь для радости такой Отпустил всех трех домой. День прошел - царя Салтана Уложили спать вполпьяна. Я там был; мед, пиво пил - И усы лишь обмочил.
 СКАЗКА О РЫБАКЕ И РЫБКЕ
 	Жил старик со своею старухой У самого синего моря; Они жили в ветхой землянке Ровно тридцать лет и три года. Старик ловил неводом рыбу, Старуха пряла свою пряжу. Раз он в море закинул невод, - Пришел невод с одною тиной. Он в другой раз закинул невод, - Пришел невод с травой морскою. В третий раз закинул он невод, Пришел невод с одною рыбкой, С непростою рыбкой, - золотою. Как взмолится золотая рыбка! Голосом молвит человечьим: "Отпусти ты, старче, меня в море! Дорогой за себя дам откуп: Откуплюсь чем только пожелаешь." Удивился старик, испугался: Он рыбачил тридцать лет и три года. И не слыхивал, чтоб рыба говорила. Отпустил он рыбку золотую И сказал ей ласковое слово: "Бог с тобою, золотая рыбка! Твоего мне откупа не надо; Ступай себе в синее море, Гуляй там себе на просторе."
 	Воротился старик ко старухе, Рассказал ей великое чудо. "Я сегодня поймал было рыбку, Золотую рыбку, непростую; По нашему говорила рыбка, Домой в море синее просилась, Дорогою ценою откупалась: Откупалась чем только пожелаю. Не посмел я взять с нее выкуп; Так пустил ее в синее море." Старика старуха забранила: "Дурачина ты, простофиля! Не умел ты взять выкупа с рыбки! Хоть бы взял ты с нее корыто, Наше-то совсем раскололось".
 	Вот пошел он к синему морю; Видит, - море слегка разыгралось. Стал он кликать золотую рыбку, Приплыла к нему рыбка и спросил "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка, Разбранила меня моя старуха, Не дает старику мне покою: Надобно ей новое корыто; Наше-то совсем раскололось." Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом Будет вам новое корыто."
 	Воротился старик ко старухе, У старухи новое корыто. Еще пуще старуха бранится, "Дурачина ты, простофиля! Выпросил, дурачина, корыто! В корыте много ль корысти? Воротись, дурачина, ты к рыбке; Поклонись ей, выпроси уж избу."
 	Вот пошел он к синему морю, (Помутилося синее море). Стал он кликать золотую рыбку, Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей старик с поклоном отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Еще пуще старуха бранится, Не дает старику мне покою: Избу просит сварливая баба." Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом, Так и быть: изба вам уж будет." Пошел он ко своей землянке, А землянки нет уж и следа; Перед ним изба со светелкой, С кирпичною, беленою трубою, С дубовыми, тесовыми вороты. Старуха сидит под окошком, На чем свет стоит - мужа ругает. "Дурачина ты, прямой простофиля! Выпросил, простофиля, избу! Воротись, поклонися рыбке: Не хочу быть черной крестьянкой, Хочу быть столбовою дворянкой."
 	Пошел старик к синему морю; (Не спокойно синее море). Стал он кликать золотую рыбку. Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Пуще прежнего старуха вздурилась, Не дает старику мне покою: Уж не хочет быть она крестьянкой, Хочет быть столбовою дворянкой." Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом."
 	Воротился старик ко старухе. Что ж он видит? Высокий терем. На крыльце стоит его старуха В дорогой собольей душегрейке, Парчевая на маковке кичка, Жемчуги огрузили шею, На руках золотые перстни, На ногах красные сапожки. Перед нею усердные слуги; Она бьет их, за чупрун таскает. Говорит старик своей старухе: "Здравствуй, барыня сударыня дворянка! Чай, теперь твоя душенька довольна." На него прикрикнула старуха, На конюшне служить его послала.
 	Вот неделя, другая проходит, Еще пуще старуха вздурилась; Опять к рыбке старика посылает. "Воротись, поклонися рыбке: Не хочу быть столбовою дворянкой, А хочу быть вольною царицей." Испугался старик, взмолился: "Что ты, баба, белены объелась? Ни ступить, ни молвить не умеешь! Насмешишь ты целое царство." Осердилася пуще старуха, По щеке ударила мужа. "Как ты смеешь, мужик, спорить со мною, Со мною, дворянкой столбовою? - Ступай к морю, говорят тебе честью; Не пойдешь, поведут по неволе."
 	Старичок отправился к морю, (Почернело синее море). Стал он кликать золотую рыбку. Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей с поклоном старик отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Опять моя старуха бунтует: Уж не хочет быть она дворянкой, Хочет быть вольною царицей." Отвечает золотая рыбка: "Не печалься, ступай себе с богом! Добро! будет старуха царицей!"
 	Старичок к старухе воротился, Что ж? пред ним царские палаты, В палатах видит свою старуху, За столом сидит она царицей, Служат ей бояре да дворяне, Наливают ей заморские вины; Заедает она пряником печатным; Вкруг ее стоит грозная стража, На плечах топорики держат. Как увидел старик, - испугался! В ноги он старухе поклонился, Молвил: "Здравствуй, грозная царица! Ну теперь твоя душенька довольна." На него старуха не взглянула, Лишь с очей прогнать его велела. Подбежали бояре и дворяне, Старика в-зашеи затолкали. А в дверях-то стража подбежала, Топорами чуть не изрубила. А народ-то над ним насмеялся: "По делом тебе, старый невежа! Впредь тебе, невежа, наука: Не садися не в свои сани!"
 	Вот неделя, другая проходит, Еще пуще старуха вздурилась. Царедворцев за мужем посылает, Отыскали старика, привели к ней. Говорит старику старуха: "Воротись, поклонися рыбке. Не хочу быть вольною царицей, Хочу быть владычицей морскою, Чтобы жить мне в Окияне море, Чтоб служила мне рыбка золотая И была б у меня на посылках."
 	Старик не осмелился перечить, Не дерзнул поперек слова молвить. Вот идет он к синему морю, Видит, на море черная буря: Так и вздулись сердитые волны, Так и ходят, так воем и воют. Стал он кликать золотую рыбку, Приплыла к нему рыбка, спросила: "Чего тебе надобно, старче?" Ей старик с поклоном отвечает: "Смилуйся, государыня рыбка! Что мне делать с проклятою бабой? Уж не хочет быть она царицей, Хочет быть владычицей морскою; Чтобы жить ей в Окияне море, Чтобы ты сама ей служила И была бы у ней на посылках." - Ничего не сказала рыбка, Лишь хвостом по воде плеснула И ушла в глубокое море. Долго у моря ждал он ответа, Не дождался, к старухе воротился - Глядь: опять перед ним землянка; На пороге сидит его старуха, А пред нею разбитое корыто.
 СКАЗКА О МЕРТВОЙ ЦАРЕВНЕ И О СЕМИ БОГАТЫРЯХ.
 	Царь с царицею простился, В путь-дорогу снарядился, И царица у окна Села ждать его одна. Ждет-пождет с утра до ночи, Смотрит в поле, инда очи Разболелись глядючи С белой зори до ночи; Не видать милого друга! Только видит: вьется вьюга, Снег валится на поля, Вся белешенька земля. Девять месяцев проходит, С поля глаз она не сводит. Вот в сочельник в самый, в ночь Бог дает царице дочь. Рано утром гость желанный, День и ночь так долго жданный, Издалеча наконец Воротился царь-отец. На него она взглянула, Тяжелешенько вздохнула, Восхищенья не снесла, И к обедне умерла.
 	Долго царь был неутешен, Но как быть? и он был грешен; Год прошел как сон пустой, Царь женился на другой. Правду молвить, молодица Уж и впрямь была царица: Высока, стройна, бела, И умом и всем взяла; Но зато горда, ломлива, Своенравна и ревнива. Ей в приданое дано Было зеркальце одно; Свойство зеркальце имело: Говорить оно умело. С ним одним она была Добродушна, весела, С ним приветливо шутила И красуясь говорила: "Свет мой, зеркальце! скажи, Да всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?" И ей зеркальце в ответ: "Ты, конечно, спору нет; Ты, царица, всех милее, Всех румяней и белее". И царица хохотать, И плечами пожимать, И подмигивать глазами, И прищелкивать перстами, И вертеться подбочась, Гордо в зеркальце глядясь.
 	Но царевна молодая, Тихомолком расцветая, Между тем росла, росла, Поднялась - и расцвела, Белолица, черноброва, Нраву кроткого такого. И жених сыскался ей, Королевич Елисей. Сват приехал, царь дал слово, А приданое готово: Семь торговых городов, Да сто сорок теремов.
 	На девичник собираясь, Вот царица наряжаясь Перед зеркальцем своим, Перемолвилася с ним: "Я ль, скажи мне, всех милее, Всех румяней и белее?" Что же зеркальце в ответ? "Ты прекрасна, спору нет; Но царевна всех милее, Всех румяней и белее". Как царица отпрыгнет, Да как ручку замахнет, Да по зеркальцу как хлопнет, Каблучком-то как притопнет!... "Ax ты, мерзкое стекло! Это врешь ты мне на зло. Как тягаться ей со мною? Я в ней дурь-то успокою. Вишь какая подросла! И не диво, что бела: - Мать брюхатая сидела, Да на снег лишь и глядела! Но скажи: как можно ей Быть во всем меня милей? Признавайся: всех я краше. Обойди все царство наше, Хоть весь мир; мне ровной нет. Так ли?" Зеркальце в ответ: "А царевна все ж милее, Все ж румяней и белее". Делать нечего. Она, Черной зависти полна, Бросив зеркальце под лавку, Позвала к себе Чернавку, И наказывает ей, Сенной девушке своей, Весть царевну в глушь лесную И, связав ее, живую Под сосной оставить там На съедение волкам.
 	Чорт ли сладит с бабой гневной? Спорить нечего. С царевной Вот Чернавка в лес пошла И в такую даль свела, Что царевна догадалась, И до смерти испугалась, И взмолилась: "Жизнь моя! В чем, скажи, виновна я? Не губи меня, девица! А как буду я царица, Я пожалую тебя". Та, в душе ее любя, Не убила, не связала, Отпустила и сказала: "Не кручинься, бог с тобой." А сама пришла домой. "Что? - сказала ей царица, - Где красавица-девица?" - "Там, в лесу, стоит одна, - Отвечает ей она. - Крепко связаны ей локти; Попадется зверю в когти, Меньше будет ей терпеть, Легче будет умереть".
 	И молва трезвонить стала: Дочка царская пропала! Тужит бедный царь по ней, Королевич Елисей, Помолясь усердно богу, Отправляется в дорогу За красавицей-душой, За невестой молодой.
 	Но невеста молодая, До зари в лесу блуждая, Между тем все шла да шла И на терем набрела. Ей на встречу пес, залая, Прибежал и смолк, играя. В ворота вошла она - На подворье тишина. Лес бежит за ней, ласкаясь, А царевна, подбираясь, Поднялася на крыльцо И взялася за кольцо; Дверь тихонько отворилась, И царевна очутилась В светлой горнице; кругом Лавки, крытые ковром, Под святыми стол дубовый, Печь с лежанкой изразцовой. Видит девица, что тут Люди добрые живут; Знать, не будет ей обидно! - Никого меж тем не видно. Дом царевна обошла, Все порядком убрала, Засветила богу свечку, Затопила жарко печку, На полати взобралась И тихонько улеглась.
 	Час обеда приближался, Топот по двору раздался: Входят семь богатырей, Семь румяных усачей. Старший молвил: "Что за диво! Все так чисто и красиво. Кто-то терем прибирал, Да хозяев поджидал. Кто же? Выдь и покажися, С нами честно подружися. Коль ты старый человек, Дядей будешь нам навек. Коли парень ты румяный, Братец будешь нам названый. Коль старушка, будь нам мать, Так и станем величать. Коли красная девица, Будь нам милая сестрица".
 	И царевна к ним сошла, Честь хозяям отдала, В пояс низко поклонилась; Закрасневшись, извинилась, Что-де в гости к ним зашла, Хоть звана и не была. Вмиг по речи те спознали, Что царевну принимали; Усадили в уголок, Подносили пирожок; Рюмку полну наливали, На подносе подавали. От зеленого вина Отрекалася она; Пирожок лишь разломила, Да кусочек прикусила, И с дороги отдыхать Отпросилась на кровать. Отвели они девицу Вверх во светлую светлицу, И оставили одну Отходящую ко сну.
 	День за днем идет, мелькая, А царевна молодая Все в лесу; не скучно ей У семи богатырей. Перед утренней зарею Братья дружною толпою Выезжают погулять, Серых уток пострелять, Руку правую потешить, Сорочина в поле спешить, Иль башку с широких плеч У татарина отсечь, Или вытравить из леса Пятигорского черкеса. А хозяюшкой она В терему меж тем одна Приберет и приготовит. Им она не прекословит, Не перечут ей они. Так идут за днями дни.
 	Братья милую девицу Полюбили. К ней в светлицу Раз, лишь только рассвело, Всех их семеро вошло. Старший молвил ей: "Девица, Знаешь: всем ты нам сестрица, Всех нас семеро, тебя Все мы любим, за себя Взять тебя мы все бы ради, Да нельзя, так бога ради, Помири нас как нибудь: Одному женою будь, Прочим ласковой сестрою. Что ж качаешь головою? Аль отказываешь нам? Аль товар не по купцам?"
 	"Ой вы, молодцы честные, Братцы вы мои родные, - Им царевна говорит: - Коли лгу, пусть бог велит Не сойти живой мне с места. Как мне быть? ведь я невеста. Для меня вы все равны, Все удалы, все умны, Всех я вас люблю сердечно; Но другому я навечно Отдана. Мне всех милей Королевич Елисей".
 	Братья молча постояли, Да в затылке почесали. "Спрос не грех. Прости ты нас, Старший молвил поклонясь: Коли так, не заикнуся Уж о том". - "Я не сержуся, - Тихо молвила она: - И отказ мой не вина". Женихи ей поклонились, Потихоньку удалились, И согласно все опять Стали жить да поживать.
 	Между тем царица злая, Про царевну вспоминая, Не могла простить ее, А на зеркальце свое Долго дулась и сердилась; Наконец об нем хватилась И пошла за ним, и сев Перед ним, забыла гнев, Красоваться снова стала И с улыбкою сказала: "Здравствуй, зеркальце! скажи, Да всю правду доложи: Я ль на свете всех милее, Всех румяней и белее?" И ей зеркальце в ответ: "Ты прекрасна, спору нет; Но живет без всякой славы, Средь зеленыя дубравы, У семи богатырей Та, что все ж тебя милей". И царица налетела На Чернавку: "Как ты смела Обмануть меня? и в чем!..." Та призналася во всем: Так и так. Царица злая, Ей рогаткой угрожая, Положила иль не жить, Иль царевну погубить.
 	Раз царевна молодая, Милых братьев поджидая, Пряла, сидя под окном. Вдруг сердито под крыльцом Пес залаял, и девица Видит: нищая черница Ходит по двору, клюкой Отгоняя пса. "Постой, Бабушка, постой немножко, - Ей кричит она в окошко: Пригрожу сама я псу И кой-что тебе снесу". Отвечает ей черница: "Ох ты, дитятко девица! Пес проклятый одолел, Чуть до смерти не заел. Посмотри, как он хлопочет! Выдь ко мне". - Царевна хочет Выдти к ней и хлеб взяла, Но с крылечка лишь сошла, Пес ей под ноги - и лает, И к старухе не пускает; Лишь пойдет старуха к ней, Он, лесного зверя злей, На старуху. "Что за чудо? Видно, выспался он худо, - Ей царевна говорит: - На ж, лови!" - и хлеб летит. Старушонка хлеб поймала; "Благодарствую, - сказала, - Бог тебя благослови; Вот за то тебе, лови!" И к царевне наливное, Молодое, золотое, Прямо яблочко летит.... Пес как прыгнет, завизжит..... Но царевна в обе руки Хвать - поймала. "Ради скуки Кушай яблочко, мой свет - Благодарствуй за обед...." - Старушоночка сказала, Поклонилась и пропала... И с царевной на крыльцо Пес бежит и ей в лицо Жалко смотрит, грозно воет Словно сердце песье ноет, Словно хочет ей сказать: Брось! - Она его ласкать, Треплет нежною рукою; "Что, Соколко, что с тобою? Ляг!" - и в комнату вошла, Дверь тихонько заперла, Под окно за пряжу села Ждать хозяев, а глядела Все на яблоко. Оно Соку спелого полно, Так свежо и так душисто, Так румяно-золотисто, Будто медом налилось! Видны семечки на сквозь... Подождать она хотела До обеда; не стерпела, В руки яблочко взяла, К алым губкам поднесла, Потихоньку прокусила, И кусочек проглотила.... Вдруг она, моя душа, Пошатнулась не дыша, Белы руки опустила, Плод румяный уронила, Закатилися глаза, И она под образа Головой на лавку пала И тиха, недвижна стала...
 	Братья в ту пору домой Возвращалися толпой С молодецкого разбоя, Им на встречу, грозно воя, Пес бежит и ко двору Путь им кажет. "Не к добру! - Братья молвили: - печали Не минуем". Прискакали, Входят - ахнули. Вбежав, Пес на яблоко стремглав С лаем кинулся, озлился, Проглотил его, свалился И издох. Напоено Было ядом знать оно. Перед мертвою царевной Братья в горести душевной Все поникли головой, И с молитвою святой С лавки подняли, одели, Хоронить ее хотели И раздумали. Она, Как под крылышком у сна, Так тиха, свежа лежала, Что лишь только не дышала. Ждали три дня, но она Не восстала ото сна. Сотворив обряд печальный, Вот они во гроб хрустальный Труп царевны молодой Положили - и толпой Понесли в пустую гору, И в полуночную пору Гроб ее к шести столбам На цепях чугунных там Осторожно привинтили И решеткой оградили - И, пред мертвою сестрой Сотворив поклон земной, Старший молвил: "Спи во гробе; Вдруг погасла, жертвой злобе, На земле твоя краса; Дух твой примут небеса. Нами ты была любима И для милого хранима - Не досталась никому, Только гробу одному".
 	В тот же день царица злая, Доброй вести ожидая, Втайне зеркальце взяла И вопрос свой задала: "Я ль, скажи мне, всех Всех румяней и белее?" И услышала в ответ; "Ты, царица, спору нет, Ты на свете всех милее Всех румяней и белее".
 	За невестою своей Королевич Елисей Между тем по свету скачет. Нет как нет! Он горько плачет, И кого ни спросит он, Всем вопрос его мудрен; Кто в глаза ему смеется, Кто скорее отвернется; К красну солнцу наконец Обратился молодец. "Свет наш солнышко! Ты ходишь Круглый год по небу, сводишь Зиму с теплою весной, Всех нас видишь под собой. Аль откажешь мне в ответе? Не видало ль где на свете Ты царевны молодой? Я жених ей". - "Свет ты мой Красно солнце отвечало: - Я царевны не видало. Знать ее в живых уж нет, Разве месяц, мой сосед, Где-нибудь ее да встретил Или след ее заметил".
 	Темной ночки Елисей Дождался в тоске своей. Только месяц показался, Он за ним с мольбой погнался, "Месяц, месяц, мой дружок, Позолоченый рожок! Ты встаешь во тьме глубокой, Круглолицый, светлоокой, И, обычай твой любя, Звезды смотрят на тебя. Аль откажешь мне в ответе? Не видал ли где на свете Ты царевны молодой? Я жених ей". - "Братец мой, Отвечает месяц ясный: - Не видал я девы красной. На стороже я стою Только в очередь мою. Без меня царевна видно Пробежала". - "Как обидно!" - Королевич отвечал. Ясный месяц продолжал: "Погоди; об ней быть может Ветер знает. Он поможет. Ты к нему теперь ступай, Не печалься же, прощай".
 	Елисей, не унывая, К ветру кинулся, взывая: "Ветер, ветер! Ты могуч, Ты гоняешь стаи туч, Ты волнуешь сине море, Всюду веешь на просторе, Не боишься никого, Кроме бога одного. Аль откажешь мне в ответе? Не видал ли где на свете Ты царевны молодой? Я жених ее". - "Постой, - Отвечает ветер буйный: - Там за речкой тихоструйной Есть высокая гора, В ней глубокая нора; В той норе, во тьме печальной, Гроб качается хрустальный На цепях между столбов. Не видать ничьих следов Вкруг того пустого места; В том гробу твоя невеста".
 	Ветер дале побежал. Королевич зарыдал, И пошел к пустому месту, На прекрасную невесту Посмотреть еще хоть раз. Вот идет; и поднялась Перед ним гора крутая; Вкруг нее страна пустая; Под горою темный вход. Он туда скорей идет. Перед ним, во мгле печальной, Гроб качается хрустальный, И в хрустальном гробе том Спит царевна вечным сном. И о гроб невесты милой Он ударился всей силой. Гроб разбился. Дева вдруг Ожила. Глядит вокруг Изумленными глазами, И, качаясь над цепями, Привздохнув, произнесла: "Как же долго я спала!" И встает она из гроба... Ах!... и зарыдали оба. В руки он ее берет И на свет из тьмы несет, И, беседуя приятно, В путь пускаются обратно, И трубит уже молва: Дочка царская жива!
 	Дома в ту пору без дела Злая мачеха сидела Перед зеркальцем своим И беседовала с ним, Говоря: "Я ль всех милее, Всех румяней и белее?" И услышала в ответ: "Ты прекрасна, слова нет, Но царевна все ж милее, Все румяней и белее". Злая мачеха, вскочив, Об пол зеркальце разбив, В двери прямо побежала И царевну повстречала. Тут ее тоска взяла, И царица умерла. Лишь ее похоронили, Свадьбу тотчас учинили, И с невестою своей Обвенчался Елисей; И никто с начала мира Не видал такого пира; Я там был, мед, пиво пил, Да усы лишь обмочил.
 СКАЗКА О ЗОЛОТОМ ПЕТУШКЕ
 	Негде, в тридевятом царстве, В тридесятом государстве, Жил-был славный царь Дадон. С молоду был грозен он И соседям то и дело Наносил обиды смело; Но под старость захотел Отдохнуть от ратных дел И покой себе устроить. Тут соседи беспокоить Стали старого царя, Страшный вред ему творя. Чтоб концы своих владений Охранять от нападений, Должен был он содержать Многочисленную рать. Воеводы не дремали, Но никак не успевали. Ждут бывало с юга, - глядь, - Ан с востока лезет рать! Справят здесь, - лихие гости Идут от моря. Со злости Инда плакал царь Дадон, Инда забывал и сон. Что и жизнь в такой тревоге! Вот он с просьбой о помоге Обратился к мудрецу, Звездочету и скопцу. Шлет за ним гонца с поклоном.
 	Вот мудрец перед Дадоном Стал и вынул из мешка Золотого петушка. "Посади ты эту птицу, - Молвил он царю, - на спицу; Петушок мой золотой Будет верный сторож твой: Коль кругом все будет мирно, Так сидеть он будет смирно; Но лишь чуть со стороны Ожидать тебе войны, Иль набега силы бранной, Иль другой беды незванной, Вмиг тогда мой петушок Приподымет гребешок, Закричит и встрепенется И в то место обернется". Царь скопца благодарит, Горы золота сулит. "За такое одолженье, - Говорит он в восхищеньи, - Волю первую твою Я исполню, как мою".
 	Петушок с высокой спицы Стал стеречь его границы. Чуть опасность где видна, Верный сторож как со сна Шевельнется, встрепенется, К той сторонке обернется И кричит: "Кири-ку-ку. Царствуй, лежа на боку!" И соседи присмирели, Воевать уже не смели: Таковой им царь Дадон Дал отпор со всех сторон!
 	Год, другой, проходит мирно; Петушок сидит все смирно. Вот однажды царь Дадон Страшным шумом пробужден: "Царь ты наш! отец народа! - Возглашает воевода: - Государь! проснись! беда!" - "Что такое, господа?- Говорит Дадон, зевая: - А?.... Кто там?... беда какая?" Воевода говорит: "Петушок опять кричит; Страх и шум во всей столице". Царь к окошку, - ан на спице, Видит, бьется петушок, Обратившись на восток. Медлить нечего: "Скорее! Люди, на конь! Эй, живее!" Царь к востоку войско шлет Старший сын его ведет. Петушок угомонился, Шум утих, и царь забылся.
 	Вот проходит восемь дней, А от войска нет вестей: Было ль, не было ль сраженья, - Нет Дадону донесенья. Петушок кричит опять. Кличет царь другую рать; Сына он теперь меньшого Шлет на выручку большого. Петушок опять утих. Снова вести нет от них! Снова восемь дней проходят; Люди в страхе дни проводят; Петушок кричит опять; Царь скликает третью рать И ведет ее к востоку, - Сам не зная, быть ли проку.
 	Войска идут день и ночь; Им становится не в мочь. Ни побоища, ни стана, Ни надгробного кургана Не встречает царь Дадон. "Что за чудо?" - мыслит он. Вот осьмой уж день проходит, Войско в горы царь приводит, И промеж высоких гор Видит шелковый шатер. Все в безмолвии чудесном Вкруг шатра; в ущельи тесном Рать побитая лежит. Царь Дадон к шатру спешит....... Что за страшная картина! Перед ним его два сына; Без шеломов и без лат Оба мертвые лежат, Меч вонзивши друг во друга. Бродят кони их средь луга, По притоптанной траве, По кровавой мураве...... Царь завыл: "Ох дети, дети! Горе мне! попались в сети Оба наши сокола! Горе! смерть моя пришла". Все завыли за Дадоном, Застонала тяжким стоном Глубь долин, и сердце гор Потряслося. Вдруг шатер Распахнулся... и девица, Шамаханская царица, Вся сияя как заря, Тихо встретила царя. Как пред солнцем птица ночи, Царь умолк, ей глядя в очи, И забыл он перед ней Смерть обоих сыновей. И она перед Дадоном Улыбнулась - и с поклоном Его за руку взяла И в шатер свой увела. Там за стол его сажала, Всяким яством угощала; Уложила отдыхать На парчевую кровать. И потом, неделю ровно, - Покорясь ей безусловно, - Околдован, восхищен, Пировал у ней Дадон.
 	Наконец и в путь обратный Со своею силой ратной И с девицей молодой Царь отправился домой. Перед ним молва бежала, Быль и небыль разглашала. Под столицей, близ ворот С шумом встретил их народ, - Все бегут за колесницей, За Дадоном и царицей; Всех приветствует Дадон..... Вдруг в толпе увидел он, В сарачинской шапке белой, Весь как лебедь поседелый, Старый друг его, скопец. "А, здорово, мой отец, - Молвил царь ему, - что скажешь Подь поближе! Что прикажешь?" - "Царь! - ответствует мудрец, - Разочтемся наконец. Помнишь? за мою услугу Обещался мне, как другу, Волю первую мою Ты исполнить как свою. Подари ж ты мне девицу, Шамаханскую царицу." - Крайне царь был изумлен. "Что ты? - старцу молвил он: - Или бес в тебя ввернулся? Или ты с ума рехнулся? Что ты в голову забрал? Я конечно обещал, Но всему же есть граница! И зачем тебе девица? Полно, знаешь ли кто я? Попроси ты от меня Хоть казну, хоть чин боярской, Хоть коня с конюшни царской, Хоть пол-царства моего!" - "Не хочу я ничего! Подари ты мне девицу, Шамаханскую царицу." - Говорит мудрец в ответ. - Плюнул царь: "Так лих же: нет! Ничего ты не получишь. Сам себя ты, грешник, мучишь; Убирайся, цел пока! Оттащите старика!" Старичок хотел заспорить, Но с иным накладно вздорить; Царь хватил его жезлом По лбу; тот упал ничком, Да и дух вон. - Вся столица Содрогнулась; а девица - Хи-хи-хи! да ха-ха-ха! Не боится знать греха. Царь, хоть был встревожен сильно, Усмехнулся ей умильно. Вот - въезжает в город он; Вдруг раздался легкой звон, И в глазах у всей столицы Петушок спорхнул со спицы; К колеснице полетел И царю на темя сел, Встрепенулся, клюнул в темя И взвился... и в то же время С колесницы пал Дадон! Охнул раз, - и умер он. А царица вдруг пропала, Будто вовсе не бывало. Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок.
 "ЗАМЕТКИ ПРИ ЧТЕНИИ "ОПИСАНИЯ ЗЕМЛИ КАМЧАТКИ" С. П. КРАШЕНИННИКОВА"
 	"l." 	О Камчатке.
 	Камчатская землица (или Камчатской нос ) начинается у Пустой реки и Анапкоя в 59+ шир."оты" - там с гор видно море по обеим сторонам. Сей узкой перешеек соединяет Камчатку с матерой землею. - Здесь грань присуду Камч."атски"х острогов; выше начинается Заносье (Анадырской присуд). 	Камчатка отделяется от Америки Восточным океаном: от Охотского берегу Пенженским морем (на 1000 в."ерст"). 	Соседи Камчатки - Америка, Кур."ильские" острова и Китай. 	Камчатка земля гористая. Она разделена на равно хребтом: берега ее низменны. Хребты, идущие по сторонам главного хребта, - вдались в море - и названы носами. Заливы, между ими включенные, называются морями (Олюторское, Бобровое etc.). 	Под именем Камчатки казаки разумели только реку Камчатку. Южная часть называлась Курильской землицею. Западную часть от Большой реки до Тигиля Берегом. Западный берег Авачею (по имени реки) и Бобровым морем. Остальную часть от устья Камчатки и Тигиля к северу - Коряками (по имени народа). 	Рек много, но одна Камчатка судоходна. По ней на 200 верст от устья до устья реки Никула могло ходить морское судно кочь (?), на котором бурею занесены были первые посетители тех краев: Федот с товарищи. 	Главные прочие реки - Большая р."ека", Авача и Тигиль. Озер множество: главные - Нерпичье, при устьи Камч"ат"ки; Кроноцкое , из кое"го" исходит р."ека" Кро"дак"ыг, Курильское, из ко"торого" теч."ет" р."ека" Озерная, и Апальское. 	Ключи и огнедышущие горы встречаются на каждом шагу.
 	 Река Камчатка

 по тамошнему Уйкоаль. Выходит из болота, течет сперва к сев."еро"-востоку, потом, изворотясь круто на южно-западную сторону, впадает в Восточный океан под 56+30' сев."ерной" широты (496 верст). Камчатка меняла часто устья свои - в разные заливы, ежегодно почти заметаемые. Главные из них 3, глубокие, способные судам для зимования. 	Там же, на острову посреди реки, монастырь Якутский Спасский. 	Первая река, впадающая в Камчатку (следуя от устья вверх) Ратуга (покамч."атски" Орат), на ней в 1731 "году" построен острог по разорению Нижнего Камч."атско"го острога. 	Хапичь, текущая между высокими каменными скалами (Гычень) в 35 вер."стах" от Ратуги. 	Кемен-кыг, Хотабена. 	Между ими ручей Еймо"ло"нореч, у подошвы огнед."ышащей" горы Шевеличь. 	В 10 верстах от Хотабена селение Пингаушть - по-русски Каменный острог - (вечно бунтовало). 	Еловка (Коочь) - главная река (смотри описание пути по ней до Озерной р."еки"). 	В 3 верстах от оной урочище, где был поставлен первый русск."ий" острог - близ речек Протоку и Резень. 	Канучь или Крестовая (смотри любопыт."ную" надпись), реки Крюки и Ушки (Кругыг, Ус-кыг) знатны рыб."ными" промыслами. 	Колю - Козыревская в память Ив."ана" Козыревского. 	Толбачик. 	Никуль-речка. Зимовье Федота I и зовется Федотовщиною. 	Шапина - (в 33 верст."ах" от оной Горелый Острог). 	Кырганик (близ оной Яр, где камчадалы гадают, стреляя из лука). 	Повычя. Против ее устья стоит Верхний Камч."атски"й Остр."ог".
 	 Река Тигиль и Еловка.
 	По ним прямой путь от Вост."очного" ок."еана" до Пенж."инского"моря. 	В 20 верст."ах" от устья находится Горелый Острог (Дачхон), в начале завоевания истребленный казаками. 	Харчин Острог - близ устья Еловки. 	Близ той Орлова река (по причине орлиного гнезда на тополе). 	Еловки берега каменистые. 	На Тигиле - урочище Кохча, коряцкий острог, разоренный при Атласове за убиение Луки Морозки.

 Большая река Кышка.
 	На острове (что в озере) утки и чайки несут яйца, коими на год запасаются жители Большерецкого Остр."ога". 	Чекава и Амшигачь. 2 камчадала, жившие на речках, коим каз."аки" дали их имена. 	Начилова (Чакажу) - в ней жемчуг - не чистый и не окатистый. 	Камчадалы ловят уток сетьми, перетянутыми через реки.
 	 Авача.
 	Славна своею губою, которая имеет 14 верст в длину и ширину. 	Гавань Петро-павловс."кая" названа по имени 2 пакетботов, в ней зимовавших в (?). 	Река Шияхтау (половинная) - здесь кончается присуд Большерецкого Острога. 	Выше к Северу идет присуд Верхнего Камчатского.
 		 *** 	Укинская губа (20 вер."ст" окр."ужности") - отселе начинается жилище сидячих коряк - до сего живут камчадалы. 	Чанук-кыг, река Русакова - там поселены потомки русских пришельцев, прибывших после Федота Кочевщика. 	Урочище Ункаляк (Каменный враг). Ему в жертву приносят камень.
 		 *** 	Острожек Коряцкий окружен земляным валом (выш."иной" 1 саж."ень", шир."иной" 1 арш."ин"). - Внутри двойной частокол, к нему приставлены двойные жерди. В каждой стене 2 бойницы (?). Вход с трех сторон - (кроме южной). - 	Крашен."инников" видел сей первый укрепленн."ый" Остр."ог". Другие были - земляная юрта, балаганами окруженная. 	Первым жителем и богом Камчатки почитается Кут. Смотри сказку о его ссоре с женою (I - стр. 55). 	С крутых гор спускаются на ремнях. 	Река Галыгина, по имени пропавшего казака. 	Ясачные сборщики часто убиваемы были. 	(Описание зимней поездки, стр. 75-I). 	Пенженское море получило свое название от реки Пенжине - в 50 верст."ах" от Таловки. 	Здесь в 7187 (1677) "году" поставлено первое зимовье казацкое. 	Пролив между Курильскою Лопаткою 15 вер."ст" - переезд на байдарках 3 часа. Для сего требуется тихая погода и конец приливу. Во время же отлива ходит по морю вал с белью и с засыпью вышиною до 30 сажень. Валы сии по-казачьи называются сувой и сулой , а камчадалы - когачь, т. е. хребет; также и камуй, т. е. бог (смотри Опис."ание" Кур."ильских" остр."овов", ч. I-105). 	Гора Алаид на пустом Кур."ильском" остр."ов"у (смотри о ней сказку I-108). 	Steller. 	Молния редко видима в Камчатке. Дикари полагают, что гамулы (духи) бросают из своих юрт горящие головешки. 	Гром, по их мнению, происходит от того, что Кут лодки свои с реки на реку перетаскивает, или что он в сердцах бросает оземь свой бубен. 	Смотри грациозную их сказку о ветре и о зарях утр."енней" и веч."ерней" (ч. II-168).
 		 *** 	Камчатка - страна печальная, гористая, влажная. Ветры почти беспрестанные обвевают ее. Снега не тают на высоких горах. Снега выпадают на 3 сажени глубины - и лежат на ней почти 8 месяцев. Ветры и морозы убивают снега; весеннее солнце отражается на их гладкой поверхности и причиняет несносную боль глазам. Настает лето. Камчатка, от наводнения освобожденная, являет скоро великую силу растительности; но в начале августа уже показывает"ся" иней и начинаются морозы. 	Недостаток железа и соли чувствителен. Жители соль вываривают из морской воды. Питаются недосушенной рыбою. 	Климат на Камчатке умеренный и здоровый. 	(Мнение камчадалов о сопках, ч. II-176.)
 	 Огнедышущие горы.
 	Их три: 	1) Авачинская, 	2) Толбачинская между Камч."аткою рекою" и Толб."ачиком", 	3) Камчатская. 	Горы угасшие 	Апальская и Вилючинская.
 				 *** 	Мнение и страх камчадалов о ключах горячих, II-185. 	Камчадалы едят березовую крошеную кору с икрой - и кладут оную в березовый сок. 	В июле цветет сарана (род lilium flore atro-rubente); семенами оной питаются камчадалы - поля ею покрыты. 	Вино курят русские люди из сладкой травы II-196. 	Камчадалы из приморской травы плетут ковры и епанчи, подобные нашим старинным буркам II-206. 	Смотри ворожбу камчадалов по убитому зверю, дабы он не сердился II-207. И употребление травы чесаной id"em". 	Людей, ободранных медведями, называют кам."чадал"ы дранками. 	Отбытие мышей предвещает худой промысел - приход их есть важный случай, о котором повещается всюду.
 		 *** 	Соболиное наволоко, место по р."еке" Лене до р."ечки" Агари (30 верст) (II-235). 	(Промысел за соболями, ч. II-233). 	Промышленные зарубают деревья, II-248.
 	 Жители Камчатки.
 	1) Камчадалы. 	2) Коряки. 	3) Курилы. 	1-ые в южной Камчатке, от устья Уки до Кур."ильск"ой Лопатки, и на 1-м К."урильском" острове Шоумчу. 	Коряки на севере. 	Курилы на островах. 	Коряки смежны с чукчами, юкогирами, ламутками. 	Коряки бывают оленные и сидячие. 	Камчадалы называют себя ительмен, -ма - житель, -ница. Русских зовут брыхтатын, огн."енны"е люди. 	Коряк от хора, олень. 	Камчадал от кор."яцко"го хончала (от Коо-чай , житель реки Еловки). 	Юкогир по-коряцки едель (волк). 	Смотри замеч."ания" о языке камч."атско"м, III-7.
 		 *** 	Русские брали толмачей из сидячих коряк. 	Камчатка - река Уйкуал. 	Ай - житель. 	Камчадалы плодились, несмотря на то, что множество их погибало от снежн."ых" обвалов, от бурь, зверей, потопления, самоубийств etc., войны. 	О боге и душе хотя и имеют понятие, но не духовное. 	Камчадалы вероятно жили прежде за Амуром в Мунгалии и переселились в Камч."атк"у прежде тунгусов, III-13.
 		 *** 	Пенаты камчадальские Хантай (сирена) и Ажушах (терм). 	Коекчучь - Тюксус.
 О войне камч."атск"ой, III-62
 	Их жестокость. 	Равнодушие к жизни. 	Коварство etc. 	Приметы к возмущению. 	Steller о междуусобии камчадалов, III-68. (NB Первобытное состояние). 	Шандал. 	Смотри III-71 (о острожках камч."атск"их). 	Имена камчадальские. Часть III-128. 	Казаки брали камчадальских жен и ребят в холопство и в наложницы - с иными и венчались. На всю Камчатку был один поп. Главные их забавы состояли в игре карточной и в зернь в ясачной избе на палатах. Проигрывали лисиц и соболей, наконец холопей. Вино гнали из окислых ягод и сладкой травы; богатели они от находов на камчадалов и от ясачного сбору, который происходил следующим образом: камчадал сверхь ясаку платил: 1 зверя сборщику 1 - - подьячему 1 - - толмачу 1 - - на рядов."ых" каз."ако"в. 	Казаку на Камчатке в 1740 году нужно было до 40 р."ублей" годового прихода. - См. IV-248.
 		 *** 	При сборщике бывают (после харч."инского" бунта): 	 писчик, 	 толмач, 	 целовальник, 	 и неск."олько" казаков (караульщиков). 	Ясак принимает комисар (приказчик) при вышесказанн."ых" людях, с их совету, что годно и что нет; писчик вписывает в шнуров."ые" книги; целовальник берет ясак к себе и хранит его за своею и за комисарскою печатью.- 	Камчадалы привозят ясак.
 				 *** 	В начале вместе с казаками приезжали на Кам."чатку" мелочники, но несли каз."ацку"ю службу и старались записаться в казаки - хотя при первой ревизии записаны под именем посадских в подушный оклад. 	Лисица на Кам."чатк"е почиталась вместо рубля (денег не было).
 	Путь из Якутска
 	шел только зимний. Скарб казаки везли на нартах. 	Путь шел 1) по реке Лене вниз до ее устья, оттоль по Ледяному морю до усть Индигирки и Ковымы - оттоль сухим путем чрез Анадырск до Пенжинск."ого" моря или до Олют."орско"го; оттоле байдарами или сух."им" пут."е"м; на то требовалось целое лето при хорошей погоде. В противном случае кочи разбивались, и казаки оставались в пути по 2 и по 3 года. От Якутска до Усть-Яны - 1,960 верст (см. маршрут, IV-267) Анадырский острог (IV-270). 	От Анадыргк."ого острогу" до Нижн."его" Камч."атского" 1,144 версты - езды на оленях с 2 недели до Пенжины р."еки", да 2 недели до Нижн."его Камчатского острога". 	Дорога чрез Охотск, IV-270.
 	"2." 	Камчатские дела. 	(От 1694 до 1740 года)
 	¦ 1
 	Сибирь была уже населена от Лены к вост."ок"у до Анадырска, по рекам, впадающим в Ледов."итое" море.
 Приказчики имели поручение проведовать о новых народ."ах" и землях, и приводить их в подданство. 	Пенженские и Алюторские коряки были объясачены (кем?), от них узнали о существовании Камч."ат"ки. Оленные коряки паче о том известили.
 	¦ 2
 	Первый из русских посетивших Камчатку был Федот Алексеев; по его имени Никул-р."ека" называется Федотовщиною. 	Он пошел из устья Ковымы Ледовитым морем в 7 кочах, занесен он был на реку Камчатку, где он и зимовал: на другое (?) лето обошел он (?) "Курильскую" лопатку, и на реке Тигиле убит от коряк.
 	¦ 3
 	Служивый Семен Дежнев в о"т"писке своей подтверждает сие с некоторыми изменениями; он показывает, что Федот, будучи разнесен с ним погодою, выброшен на берег в передний конец, за реку Анадырь. В той отписке сказано, что в 7162 (1654) "году" ходил он возле моря в поход и отбил у коряк якутку, бывшую любовницу Федота, которая сказывала, что Федот с одним служивым умер от цынги, что товарищи его побиты, а другие спаслися в лодки и уплыли неведомо куда. Развалины зимовья на р."еке" Никуле видны еще были в 1730 году.
 	¦ 4
 	Kpашен."инников" полагает, что Федот погиб не на Тигиле, а меж Анадырем и Олюторским, следуя от Тигиля обратно к Анадырску морем или сушею по Олюторск."ом"у берегу.
 	¦ 5
 	В 7203 (1695) Владимир Атласов прислан был от якутского приказчика (из Якутска) в Анадырский острог сбирать яссак с присудных (приписных) к Анад."ыр"ску коряк и юкогирей.
 	¦ 6
 	В следующий 204 "год" Атласов послал к Апушским корякам Луку Морозку с 16 чел."овеками" за ясаком. Оный Морозка не дошел до Камч."атки" токмо 4-мя днями. Взял он между тем Камч."атск"ий острожек и в Погроме получил неведомо какие письма, которые и представил Атласову.
 	¦ 7
 	Атласов, взяв с собою 60 чел."овек" служ."ивых" да столько же юкогирей, отправился на следующий 1697 год, после ясашного сбору, на Камчатку. Он оставил в Анадырске 38 чел."овек" казаков (с ним, следств."енно", было всего 100 чел."овек" каз."аков").
 	¦ 8
 	Атласов ласкою склонил к ясачн."ому" платежу Акланский, Каменный и УстьТаловский острожки - да один взял с бою и потом (пишет он) первого февраля 1697го "года" пошел в Олюторскую землю.
 	¦ 9
 	Словесное предание гласит, что он разделил свой отряд надвое - Морозку послал на Восточное море, а сам пошел по Пенженскому.
 	¦ 10
 	Юкогиры (60 чел."овек") изменили ему на Паллане. Произошло сражение 3 казака были убиты. Атласов и еще 15 чел."овек" ранены. Казаки их отбили и без них продолжали свой поход к Югу.
 	¦ 11
 	Оба отряда соединились на Тигиле и собрали ясак с народов, живущих по рек."ам" Напане, Тигилю, Иче, Сиупче и Харьузовой. До Каланской (?) не дошли за 3 дня. По слов."есному" пред."анию", Атласов дошел до реки Нынгичу (Голыгиной) за 3 дня от реки Игдыг (Озерной). - NB. Бобры звались каланами; и на той реке промышлялись.
 	¦ 12
 	На реке Иче, Атласов взял у камчад."алов" пленника японца (Узакинского).
 	¦ 13
 	От реки ГолыГиной Атласов пошел обратно тою же дорогою до реки Ичи, потом перешел на Камчатку, построил Верхний Камч."атский" Острог - и оставя в нем казака Потапа Серюкова, отправился в Якутск, куда и прибыл в 7208 году (1700) июля 2.
 	¦ 14
 	Из Якутска отправился он в Москву с японским пленником и с ясачной казною, собранной им на Камчатке (см. IV-194).
 	¦ 15
 	Атласов за свою службу пожалован в Москве казачьим головою по городу Якутску, и велено ему снова ехать на Камчатку, набрав в казачью службу 100 чел."овек" в Тобольске, в Енисейске и в Якутске из казацк."их" детей. Сверх того снабжен он в Москве и Тобольске малыми пушками, пищалями, свинцом и порохом. В Тобольске дано ему полковое знамя, барабанщик и сиповщик.
 	¦ 16
 	Но в следующем 1701 году Атласов, едучи из Тобольска по реке Тунгуске, разбил дощаник с китайскими товарами гостя Логина Добрынина. По его челобитью, Атласов с 10 товарищами посажен в тюрьму, а на его место в Камч."атк"у отправлен казак Михайло Зиновьев, бывал."ый" на Камчатке (сказано в отписке) еще прежде Атласова (с Морозкою?).
 	¦ 17
 	Три года спустя после выезда Атласова, на Камчатку приехал сын боярский Тимофей Кобелев, первый камчатский приказчик; Потап Серюков, оставленный Атласовым в Верхн."ем" Остроге, не сбирал ясаку и торговал мирно с камчадалами. По прибытии Кобелева сдал он ему начальство и со своими людьми отправился обратно в Анадырск: но коряки их не допустили и умертвили всех.
 	¦ 18
 	В бытность свою на Камч."ат"ке Т."имофей" Кобелев перенес Верхн."ий" Острог на реку Кали-Кыг да построил зимовье на Еловке. Ясак же сбирал повольныи по реке Камч."ат"ке и по морям Пенженск."ому" и Бобровому, и в 1704 году прибыл с ясачною казною в Якутск.
 	¦ 19
 	Кобелева сменил Зиновьев и правил Камчаткою с 1703 до 1704 "года". Он завел первый ясачные книги, и поименно стал вписывать камчадал. Зимовья Нижние Камчатские перенес на Ключи, построил острог на Большой реке: перевел служивых людей (по их просьбе) из Укинских зимовий на Камчатку, и учредя во всем некоторый порядок, возвратился в Якутск с ясаком.
 	¦ 20
 	Осенью 1704 года приехал его сменить пятидесятник Василий Колосов. Он сидел на приказе по апрель 1706 года. При нем был первый поход в Курильскую землицу, и чел."овек" 20 курильцев объясачено, прочие разбежались.
 	¦ 21
 	На смену ему послан был еще в 1704 "году" якутский сын боярский Вас."илий" Протопопов да казак Вас."илий" Шелковников: но они не доехали и от олюторов убиты на пути с 10 чел."овеками" служивых.
 	¦ 22
 	В конце августа 1706-го года сидячие коряки Косухина острожка (около реки Пенжины), близ Усть-Таловки, умышляли нападение на Колесова. Но он о том был уведомлен от сидячих же коряков другого (Акланского) острожка, им соседнего. - И он прибыл в Якутск благополучно.
 	¦ 23
 	На Акланском остр."ожке" жил он 15 недель, ожидая зимнего пути. Здесь застал он 7 казаков, оставшихся после Шелков."никова" с подарочной и пороховою казною, посланной в Камч."атск"ие остроги. Колесов отправил их туда, дав им 21 человека из своего отряда и назнача им в начальники Семена Ломаева, которому поручил он и сбор ясака во всех трех острогах.
 	¦ 24
 	Косухинские коряки и некоторые другие покушались паки напасть на Колесова, но до того не допущены.
 	¦ 25
 	После Колесова были заказчиками на Камчатке в Верхн."ем" Остроге Федор Анкудимов, в Нижн."ем" - Федор Ярыгин, а в Большерецк."ом" Дмитр."ий" Ярыгин. При них взбунтовались большерецкие камчадалы. Острог казачий сожгли, а казаков всех побили. На Бобровом м."оре" тогда же убит ясачный сборщик с 5 чел."овеками".
 	¦ 26
 	Причиною возмущения полагает Краш."енинников" притеснения от казаков, мысль, что русские люди беглые (isolйs), коих легко перевести, и надежда на коряков и олюторов в непропуске русских из Анадырска; ибо смерть Протопопова и Шелковникова до них дошла.
 	¦ 27
 	Казаки были в малолюдстве; и принуждены были быть осторожны. Они до времени оставили изменников в покое. Они дали знать о том однако ж в Якутск (?). Печальные сии известия заставили правительство вспомнить об Атласове; он был освобожден и отправлен на Камчатку; ему возвратили преимущества, данные ему в Москве от Сиб."ирского" приказа в 1701 году. Ему дана полная власть над казаками (кнут и батожье). Велено прежние вины заслуживать, обид никому не чинить, и противу иноземцев строгости не употреблять, коли можно обойтись ласкою. За преступление наказов объявлена ему смертная казнь. У Атл."асова" было 2 пушки.
 	¦ 28
 	Но Атласов не доехал еще и до Анадырска, как уже все почти казаки послали на него челобитные, выведенные из терпения его самовластием и жестокостию. Однако ж он благополучно прибыл на Камчатку в июле 1707 году и от заказчиков вместе с ясачной казною принял и начальство над острогами.
 	¦ 29
 	Немедленно (в августе того же году) Атласов отправил на Бобровое море 70 чел."овек" казаков под начальством Ивана Таратина, для наказания убийц ясачных сборщиков. Поход их продолжался до 27 ноября. От Верхн."его" Острогу до Авачи они шли без сопротивления; но близ Ав."ачинской" губы, на ночлеге, впервые встретили их камчадалы. Врагов было до 800. Произошло сражение. Камчадалы были рассеяны - у казаков убито 6 человек. Камчадалов в плен взято 3 чел."овека"; чрез них собран ясак (IV-200). После того Таратин возвратился в Верхн."ий" Острог с ясаком и с заложниками.
 	¦ 30
 	Избалованные потворством своих начальников, казаки не могли вынести сурового управления Атласова. В декабре 1707 года они взбунтовались, отрешили его от начальства, а в оправдание свое написали в Якутск длинные жалобы на обиды и преступления, учиненные Атласовым (см. IV-201).
 	¦ 31
 	Бунтовщики, на место Атласова, выбрали Верхн."его" Острога приказчика Сем."ена" Ломаева (смотри выше). Атласов посажен в казенку (тюрьму), и пожитки его взяты ими в казну (сколько - см. 203).
 	¦ 32
 	Атласов бежал из тюрьмы и явился в Нижн."ий" Камч."атский" Острог. Он потребовал от заказчика Фед."ора" Ярыгина сдачи начальства; тот не согласился, но оставил Атласова на воле.
 	¦ 33
 	Якутская канцелярия (?) между тем получа еще с дороги посланные челобитные, отправила обо всем донесение в Москву; а на место Атласова послала в Камчатку приказчиком сына боярского Петра Чирикова с 50 чел."овеками" рядовых, при пятидесятнике и "с" четырьмя десятниками. Снаряду дано ему 2 пушки медные, 100 ядер, 5 пуд свинцу, 8 пуд пороху. - Между тем, в январе 1709-го "года" в канцелярии получено и известие о самовольном отрешении Атласова от начальства. Из Якутска вслед за Чириковым отправлена указная память, чтоб он по делу сему учинил следствие и прислал оное на рассмотрение в Якутск с выборным Сем."еном" Ломаевым, также и сборную казну за 1707, 08, и 09 год.
 	¦ 34
 	Оная указная память в Анадырске Чирикова уже не застала и за малолюдством к нему оттуда не отправлена.
 	¦ 35
 	Дорога была небезопасна. По Олюторскому и Пенженскому морю пути были заняты. 20 июля 1709 "года" олюторы дерзнули днем напасть на Чирикова: убили 10 человек служивых и бывшего при казне сына боярского Ив."ана" Панютина, казну и военн."ые" запасы разграбили, а остальных держали 3 дня в осаде на пустом месте. Наконец 24 июля Чириков пробился и рассеял дикарей, потеряв 2 человек.
 	¦ 36
 	Чириков, прибыв на Камчатку, принял начальство; он отрядил на Большую реку пятидесятника Ив."ана" Харитонова с 40 казаками, для усмирения дикарей. Но оные собрались в великом множестве, напали на казаков, 8 человек убили, почти всех остальных переранили, 4 недели держали их в осаде, от которой спаслись они бегством.
 	¦ 37
 	Чириков сам с 50 казаками ходил к Бобровому морю, к Японской Бусе (?). Японцы полонены были мирными камчадалами, жившими близ той Бусы. Дикари, увидев казаков, разбежались по лесу, оставя японцев, которые им и выручены. В том походе усмирил он дикарей от Жупановой реки до Островной и наложил снова на них ясак.
 	¦ 38
 	В августе (?) прибыл на смену Чирикова пятидесятник Осип Миронов, отправленный по выбору из Якутска в 40 человеках. Таким образом собрались на Камчатке 3 приказчика: Атласов, законно не отрешенный, Чириков и Миронов (он же и Липин).
 	¦ 39
 	Чириков сдал Миронову Верхн."ий" Кам."чатский" острог, а сам в октябре поплыл в Нижний Камч."атский", батами со своими служивыми. Он намеревался там перезимовать и оттоле отправиться с казною Пенжинским морем. Миронов 6-го дек."абря" отправился из Верхн."его" Острога в Нижний, для наряду казаков к судовому строению и препровождению ясачной казны.
 	¦ 40
 	Исправя свое дело, Миронов обратно ехал в Верхний острог, вместе с Чириковым. 23 янв."аря" 1711-го году на дороге был он зарезан от казаков. Злодеи думали убить и Чирикова, но по просьбе его дали ему время покаиться, а сами в числе 31 чел."овека" поехали обратно в Нижн."ий" Камч."атский" Острог дабы убить Атласова. Не доехав за полверсты, отправили они трех казаков к нему с письмом, предписав им убить его, когда станет он его читать. Но они застали его спящим и зарезали. Так погиб камчатский Ермак! -
 	¦ 41
 	Бунтовщики вступили в острог и, разделясь на трое, стали на три двора, по десяти человек вместе. Главные из них были: Данило Анцыфоров да Ив."ан" Козыревский. Бунтовщики расхитили пожитки убитых приказчиков, завели круги, стали выносить знамя, умножились до 75 человек, выбрали атаманом Анцыфорова, Козыревского ясаулом; с Тигиля привезли пожитки Атласова, им отправленные туда, дабы везти их Пенженским морем; расхитили съестные припасы, парусы и снасти, заготовленные для морского пути от Миронова, и уехали в Верх."ний" Острог, и Чирикова бросили скованного в пролуб марта 20"-го" 1711 года.
 	¦ 42
 	17 апреля 1711 году подали они в Верх."нем" Остроге для отсылки во Якутск повинную челобитню, в которой об Атласове умолчено, а Чириков и Миронов обвинены обыкновенным образом (см. IV-207). Бунтовщики извинялись дальным расстоянием. и что-де приказчики не допустили бы челобитчиков до Якутска. Опись взятого добра на артель представили тут же с большою невинностию.
 	¦ 43
 	Между тем думали они заслужить свои вины. Весною отправились они из Верхн."его" Остр."ога" на Большую реку. В начале апреля они взяли Камчатский острожек, между реками Быстрою и Гольцовкою (где ныне Русск."ий" Большерецкий Остр."ог"). Они там и засели, и жили до конца мая.
 	¦ 44
 	22 мая приплыло к оному острожку множество камчадалов и курильцев и осадили казаков с криком и угрозами. 23-го казаки, отслужа молебен (с ними был архимандрит Мартиян, от Филофея, митроп."олит"а тобольского и сибирского, в 1705 году отправленный в Камч."ат"ку для проповедания слова божия), выслали половину своих людей на вылазку. Сражение продолжалось до вечера. Казаки одолели, потеряв 3 чел."овек" убитыми. Дикарей убито и потоплено столько, что Б."ольшая" река запрудилась их трупами. После сей победы все большерецкие острожки покорились и стали ясак платить попрежнему.
 	¦ 45
 	После того ходили бунтовщики в Кур."ильскую" землицу и были за проливом на первом Кур."ильском" острову, и жителей обложили впервые ясаком.
 	¦ 46
 	В том же 1711 году приехал на Камчатку Василий Севастьянов (он же и Щепеткой) на смену Миронова, не ведая ничего о убиении трех приказчиков. Севастьянов стал собирать ясак в Нижн."ем" и Верхн."ем" остроге. - Бунтовщик Анцыфоров, узнав о его прибытии, сам приехал к нему в Нижний Острог с ясачной казною, собранной им в Большерецком. Севастиянов не осмелился ни посадить его в тюрьму, ни чинить над ним следствие. Он отправил его снова сборщиком на Большую реку. Анцыфоров на обратном пути привел в повиновение дикарей, живущих по Пенженск."ому" морю и рекам Конпаковой и Воровской.
 	¦ 47
 	В феврале 1712 году Анцыфоров был убит от авач."ински"х камчадалов. Узнав о его скором прибытии на Авачу, устроили они пространный балаган с тайными подъемными дверями. Они приняли его с честию, лаской и обещаниями; дали ему несколько аманатов из лучших своих людей и отвели ему балаган. На другую ночь они сожгли его. Перед зажжением балагана они приподняли двери и звали своих аманатов, дабы те скорее побросались вон. Несчастные отвечали, что они скованы и не могут тронуться, но приказывали своим товарищам жечь балаган и их не щадить, только бы сгорели казаки. Так погиб храбрый Анцыфоров, может быть, предупредя заслуженную казнь, и оставя по себе грозную память и пословицу (см. IV-210): На Камчатке проживешь здарово семь лет, что ни сделаешь; а семь лет проживет, кому бог велит.
 	¦ 48
 	Ободренный смертью Анцыфорова, Щепеткой послал нарочных в Верхний острог, чтоб словить убийц трех приказчиков. Один был схвачен, привезен в Нижний острог и в пытке показал, что Анцыфоров имел намерение умертвить Щепеткого, разбить оба острога, разграбить казну и бежать на острова, где и хотел поселиться со своими единомышленниками. Анцыфоров думал произвести в действие свое намерение, когда приезжал в Нижний Острог с ясачным сбором, но отложил оное, быв в слишком малолюдстве.
 	¦ 49
 	В 1712 "году" июня 8"-го" Щепеткой, оставя в Верхнем Остр."оге" заказчиком Козырева, а в Нижнем Фед."ора" Ярыгина, отправился по Олюторскому морю до Олют."орской" реки. Не дошед за 2 дня до Глотова жилья, по причине мелкости и быстроты рек, оградился он, по недостатку в лесе, земляными юртами. Олюторы ежедневно на него нападали. Он послал в Анадырск, требуя подвод и помощи; а сам с 84 человеками оставался в своем остроге до 9 янв."аря" 1713 года. 60 человек и несколько оленных подвод наконец к нему прибыли, и ясачный сбор довезен до Якутска в январе 1714-го "года"; оного сбора казна не получала с самого 1707 "года". Он состоял в 332 сорока соболей, 3,282 лисиц кр."асных", 7 бурых, 41 сиводушчетых, да 259 морск."их" бобров.
 	¦ 50
 	Вскоре после отъезда Щепеткова заказчик Верхи."его" острога Кыргызов (Козырев?) приплыл на батах в Нижний остр."ог", овладел оным, мучил Фед. Ярыгина свинцовыми кистенями, да клячем вертел ему голову, а других людей на дыбу подымал (также и тамошнего попа). Ярыгина принудил постричься в монахи, сдал острог казаку Богдану Канашеву, а сам, подговоря 18 чел."овек" нижнешантальцев, возвратился в Верх."ний" остр."ог".
 	¦ 51
 	10 сент."ября" 1712-го "года" прибыл на Камчатку Вас."илий" Колесов, уже бывший там приказчиком, и из каз."ацки"х пятидесятников пожалованный дворянином по московскому списку. Он из Якутска отправлен был на смену Севастиянову в 1711 "году" и дорогою получил указ о розыске над убийцами трех приказчиков. По прибытии своем он казнил двух человек смертию, других торговою казнию. Ив."ан" Козыревский, по смерти Анцыфорова бывший в Большерецком Остр."оге" приказчиком, высечен плетьми: но Кыргызов не пошел под суд к Колесову, острога своего ему не сдал, и с 30 чел."овеками", при пушках, приехал к Нижн."ему" Острогу, грозясь его разорить; в это самое время большерецкие казаки приехали туда с повинною.
 	¦ 52
 	Колосов, опасаясь, чтоб обе сии стороны не соединились, запретил было ехать всем им в острог. Но Киргизов не послушался, въехал со всеми своими людьми, стал содержать крепкий караул днем и ночью. Он требовал от Колесова, чтоб сей дал ему указ идти на проведование острова Карагинского, а между тем подговаривал нижнешантальских казаков. Не успев ни в том, ни в другом, возвратился он в Верх."ний" Острог. Казаки его разделились на две стороны, не видя надежды сделать суда и мимо Нижнего проплыть в море. Киргизова посадили в казенку. Колесов (в 1713 "году") принял Верхн."ий" острог, Киргизова с глав."ными" сообщниками казнил смертию, других кнутом; послушные служивые пожалованы в конные казаки, а заказчики в дети боярские. Козыревского с 55 казаками и 2 пушк."ами" послал Колесов на Больш."ую" реку строить суда и заслуживать свои вины, проведывая новых островов и Японского царства.
 	¦ 53
 	Козыревский исполнил сие поручение. Он привел в ясак жителей Курильской лопатки, покорил первые два Курильские острова и привез Колесову известие о торговле сих островов с купцами города Матмая (IV-214).
 	¦ 54
 	Колесова в 1713 "году" сменил дворянин Ив."ан" Енисейский. Он заложил церковь на Ключах. Туда перенесен и Н."ижний" Острог, ибо прежнее место окружено болотами и водою понимается. Новый сей острог и с церковию созжен в 1731 году, во время Камч."атско"го бунту.
 	¦ 55
 	При нем был поход на авачинских дикарей, некогда изменою убивших Анцыфорова. Их осадили в их остроге и две недели держали в осаде: камчадалы отразили храбро два приступа. Наконец были созжены и перерезаны. Противу них было 120 казаков, да 150 покоренных дикарей. Также взят был приступом камч."атски"й острожек Паратун. С того времени авач"инск"ие камчадалы стали платить ясак ежегодный, а не повольный, как то было прежде.
 	¦ 56
 	Енисейский весною 1714-го года отправился вместе с Колесовым на судах но Олют."орско"му морю. Оба везли свой ясак. В августе дошли они до реки Олют."орск"ой благополучно. Там встретили они дворянина Афанасья Петрова, который разбил олюторов и, раззоря их острог Большой Посад, строил Алюторский острог. При нем было много анад."ырск"их казаков и юкогирей. Здесь они осеневали, и зимним путем все три дворяне отправились вместе в Якутск (см. ясак их IV-216).
 	¦ 57
 	Юкогиры, бывшие при Аф."анасии" Петрове, сильно на него негодовали за обиды и притеснения. Он их не отпускал на их промыслы, брал их в подводы под камч."атску"ю казну. хотя по указу должен был брать коряцкие подводы и проч. Дек."абря" 2"-го", не доходя до Акланск."ого" острога, они его убили на Таловской вершине и казну разграбили. Колесов и Енисейский спаслися в Акл."анский" острог с 16 чел."овеками". Но юкогиры их осадили и угрозами принудили коряков их умертвить. Казна досталась не токмо дикарям, но и нашим казакам, ибо юкогиры торговали с ними, меняя соболей и лисиц на китайский табак. Таким образом пятидесятник Алексей Петриловский наменял, между прочим, 20 сброков собол."ей" (которые с него в казну и отправлены, когда стали доискивать разграбленный ясак).
 	¦ 58
 	Коряки Пенжинского моря уговорены и в ясак приведены уже в 1720 "году" якутским дворянином Степаном Трифоновым. По убиении же 3 дворян намерены они были напасть на Анадырск и подговаривали к тому чукчей.
 	¦ 59
 	После того казну через Анадырск уже не высылали, а проведан морской путь в Охотск, а путь через Анадырск совсем оставлен, кроме посылок с письмами. На той дороге с 1703 "года" погибло до 200 русских. Морской путь открыт в 1715 "году" якутским казаком Козьмою Соколовым, отправленным от полковника Якова Елчина, при управлении Алексея Петриловского.
 	¦ 60
 	Петриловский, назначенный в приказчики, превзошел всех своих предшественников в жадности и лютости. Один из казаков замучен им в вилах до смерти. Казаки, по наущению Козьмы Соколова, посадили его в тюрьму и взяли пожитки его в казну. Они превосходили казну, собранную в два года со всей Камчатки (IV-219).
 	¦ 61
 	Беспокойства между туземцами были незначительны (IV-220).
 	¦ 62
 	Петриловского сменил Коз. Вежливцов, после сего приехал из Анадырска в приказчики Коз. Григ. Камкин. В 1718 "году" из Якутска прибыли три приказчика: Ив."ан" Уваровский (в Нижн."ий"), Ив."ан" Поротов (в Верхн."ий") и Вас."илий" Кочанов (в Большерецкий Остроги). Сей последний свержен был казаками и на полгода посажен в тюрьму. Он бежал. Мятежники взяты в Тобольск и наказаны.
 	¦ "63"
 	Приказчиков сменил "в" 1719 "году" двор."янин" Ив."ан" Харитонов. Он ходил на сидячих коряков, на Паллан-реку, и там убит изменнически. Казаки его успели спастись и сожгли убийц в их юрте.
 	¦ "64"
 	Приказчики приезжали ежегодно; возмущений от дикарей важных не было, били по два, по 3 человека сборщиков в Курилах и на Аваче.
 	¦ "65"
 	В 1720 году описывали Курильские остр."ова" навигаторы Ив."ан" Евреинов и Фед."ор" Лузин, и доезжали почти до Матмая.
 	¦ "66"
 	В 1728 "году" была первая Камч."атск"ая Экспед."иц"ия, и возвратилась в П."етер" Б."ург" в 1730 "году".
 	¦ "67"
 	Наконец в 1729 "году" - прибыла в Камчатку партия при капитане Дмитрии Павлуцком и якутск."ом" казач."ьем" голове Аф."анасии" Шестакове (убитом от чукоч в 1730 "году) (смотри наказ им данный IV-222).
 	¦ "68"
 	В том же 1729 "году" пятидес."ятник" Штинников взят под стражу за убиение японцев, бурею занесенных на камч."атск"ие берега. Смотри пространную повесть о том IV-222 в примеч.
 	¦ "69"
 	В 1730 "году" сбирал ясак на Камчатке служивый Ив."ан" Новогородов, а в 1731 "году" пятидес."ятни"к Мих."аил" Шехудрин, главные причины бунта камчатского.
 	¦ "70"
 	Открытие пути через Пенж."инское" море имело важное следствие для Камчатки. Суда с казаками приходили ежегодно, экспедиции следовали одна за другою. Дикари не смели возмущаться. Когда же капит."ан" Беринг отбыл в Охотск, а партия поплыла к Анадырю, дабы соединиться там с Павлуцким и идти на немирных чукчей, тогда камчадалы решились исполнить давние свои замыслы.
 	¦ "71"
 	Во всю зиму нижнешантальские, ключевские и еловские камчадалы разъезжали будто бы в гости по всей Камчатке, уговаривая и приуготовляя всех к общему возмущению. По убиению Шестакова распустили они слух, что чукчи идут на Камч."атк"у войною, усыпляя тем подозрение казаков. Они намерены были у морск."их" гаваней учредить караулы, приезжих служивых принимать ласково, а дорогою убивать изменнически, и всеми мерами до Анадырска известий не допускать.
 	¦ "72"
 	Главный начальник бунту был еловский таион Фед."ор" Харчин, да дядя его Голгочь, ключевский таион.
 	¦ "73"
 	Последний приказчик камчатский Шехудрин выехал с ясаком благополучно: партия близ устья Камчатки сгрузилась на судно и вышла в море для похода к Анад."ыр"ску. Камчадалы, бывшие у ней в подводах, не дождавшись ее отбытия, поспешили дать знать бунтующим таионам, дожидавшимся на Ключах. 20 июля 1731 года камчадалы на батах устремились вверхь по Камчатке, бия казаков, зажигая летовья, забирая баб и детей и проч. - Харчин и Голгочь прибыли немедленно в Острог (Нижн"ий" и зажгли попов двор, с намерением приманить на пожар казаков, как охотников, что им и удалось. Все казаки, с женами и детьми, были перерезаны. Все дома созжены, кроме церкви и крепости, где хранилось имение русских; немногие спаслись и приехали на устье Камчатки.
 	¦ "74"
 	К счастию, партия еще стояла, за нечаянно восставшим противным ветром. Поход к Анадырю был остановлен. Надлежало удержать завоеванное, прежде нежели думать о новых завоеваниях.
 	¦ "75"
 	Между тем ключевский есаул Чегечь, остававшийся у моря, узнав от русск."их" беглецов о взятии Острога, поспешил туда со своими людьми, побивая всех встречных казаков, и объявил Харчину, что партия в море еще не ушла. Мятежники испугались; они засели во взятом остроге и дали знать вверхь по Камч"ат"ке, чтобы все жители съезжались к ним в завоеванный острог. Но они сделать того не успели.
 	¦ "76"
 	Они вкруг острога сделали каменную стену, разобрав церковную трапезу, разделили между собою казачьи пожитки, нарядились в их платья, иные в женские, другие в поповские. Стали плясать, шаманить и объедаться. Новокрещеный Фед."ор" Харчин призвал Савина новокрещеного грамотея; надел на него поповские ризы и велел ему петь молебен, за что и подарил ему 30 лисиц. (Смотри IV-229.)
 	¦ "77"
 	Командир партии, штурман Яков Гене, отправил 21 июля 60 чел."овек" к взятому острогу, обещая прощение и приказывая покориться. Бунтовщики не послушались. Харчин кричал им со стены: Я здесь приказчик, я сам буду ясак собирать; вы, казаки, здесь не нужны.
 	¦ "78"
 	Казаки послали к Генсу за пушками. Получив оные, 26 июля начали они стрелять по острогу: вскоре оказались проломы. Осажденные стали робеть, и пленные казачки начали убегать из острога. Харчин, видя невозможность защищаться, оделся в женское платье и бежал.
 	¦ "79"
 	За ним пустилась погоня; но он так резво бегал, что мог достигать оленей. Его не догнали.
 	¦ "80"
 	После того человек 30 сдалось. Прочие были перестрелены. Чегечь оборонялся храбро. От стрельбы во время приступа загорелась пороховая казна; острог, кроме одной церкви, обращен был в пепел. Все камчадалы погибли, не спаслись и те, которые сдались. Ожесточенные казаки всех перекололи. Русских убито 4 человека на приступе. Церковь, по отбытии русских, созжена камчадалами.
 	¦ "81"
 	Камчадалы Камакова острожка готовы были пристать к Харчину (всего 100 чел."овек"); к счастию партия не дала им на то времени. Малолюдные острожки непременно последовали бы их примеру.
 	¦ "82"
 	Харчин соединился с другими таионами и был готов плыть к морю, дать бой со служивыми. Но при реке Ключевке, при самом его выступлении, встречен он был партиею. Произошло сражение. Он отступил на высокое место по левую сторону Ключевки. Казаки стали по правой.
 	¦ "83"
 	Харчин думал сперва угрозами принудить партию возвратиться в море, но потом стоя у реки пустился в переговоры. Харчин потребовал одного аманата и пошел в стан казачий. Он обещался привести в повиновение сродников своих и подчиненных. Его обласкали и отпустили назад. Но он прислал сказать, что сродники его на то не согласились. Брат Харчина и таион Тавачь остались с казаками.
 	¦ "84"
 	На другой день Харчин, пришед к реке, потребовал опять аманатов и допущения к новым переговорам. Казаки на то согласились. Но когда он переехал к ним, то они его схватили, а своим аманатам, плывшим с камчадалами в лодке, закричали, чтоб они побросались в реку: между тем, чтоб их не закололи, прицелились к камч."адала"м ружьями. Те разбежались, аманаты спаслись. Камчадалы рассеяны двумя пушечными выстрелами. Верхоеловский таион Тигиль побежал со своим родом к. вершинам Еловским, ключевск."ий" таион Голгочь в верхь по Камчатке, прочие по другим местам - но казаки их преследовали, и всех истребили. Тигиль, долго сопротивляясь, переколол своих жен и детей, и сам себя умертвил. Голгочь убит от своих, за то что он разорял их острожки на реках Шапиной и Козыревской, когда они не хотели пристать к его бунту.
 	¦ "85"
 	Между тем вся Камчатка восстала. Дикари стали соединяться, убивать по всюду русских, лаской и угрозою вовлекая в возмущение соседей: казаки остр."огов" Верхнего и Болыпер."ецкого" ходили по Пенженск."ому" морю, поражая всюду мятежников. Наконец соединилась с ними команда из Нижнего "острога". Они пошли на Авачу, противу 300 тамошних мятежников и, разоря их укрепленные острожки, насытясь убийством, обремененные добычею, возвратились на свои места.
 	¦ "86"
 	Якутского полку маиор Мерлин прибыл вскоре на Камчатку. Он и Павлуцкий жили там до 1739-го года. Они построила Нижн."ий" Камч."атский" острог ниже устья Ратуги. Им поручено следствие. Ив."ан" Новогородов, Андр."ей" Штинников и Сапожников повешены, также и человек 6 камчадалов. Прочие казаки высечены кто кнутом, кто плетьми. Камчадалы, бывшие у них в крепостной неволе, отпущены на волю, и впредь запрещено их кабалить.
 	¦ "87"
 	До царствования имп. Елис."аветы" Петр."овны" не было и ста человек крещеных.
 "3." "План и набросок начала статьи о Камчатке."
 	Сибирь уже была покорена. 	Приказчики услыхали о Камч."атк"е. 	Описание Камч."атки". Жители оной. 	Федот Кочевщик. 	Атласов, завоеватель Камчатки.
 		*** 	Завоевание Сибири постепенно совершалось. Уже все от Лены до Анадыри реки, впадающие в Ледовитое море, были открыты казаками, и дикие племена, живущие на их берегах или кочующие по тундрам северным, были уже покорены смелыми сподвижниками Ермака. Вызвались смельчаки, сквозь неимоверные препятствия и опасности устремлявшиеся посреди враждебных диких племен, приводили "их" под высокую царскую руку, налагали на их ясак и бесстрашно селились между ими в своих жалких острожках.
 ИСТОРИЯ ПУГАЧЕВА
 ПРЕДИСЛОВИЕ.

 Сей исторический отрывок составлял часть труда, мною оставленного. В нем собрано все, что было обнародовано правительством, касательно Пугачева, и то, что показалось мне достоверным в иностранных писателях, говоривших о нем. Также имел я случай пользоваться некоторыми рукописями, преданиями и свидетельством живых.
 Дело о Пугачеве, доныне нераспечатанное, находилось в государственном санктпетербургском архиве, вместе с другими важными бумагами, некогда тайными государственными, ныне превращенными в исторические материалы. Государь император по своем восшествии на престол приказал привести их в порядок. Сии сокровища вынесены были из подвалов, где несколько наводнений посетило их и едва не уничтожило.
 Будущий историк, коему позволено будет распечатать дело о Пугачеве, легко исправит и дополнит мой труд - конечно несовершенный, но добросовестный. Историческая страница, на которой встречаются имена Екатерины, Румянцева, двух Паниных, Суворова, Бибикова, Михельсона, Вольтера и Державина, не должна быть затеряна для потомства.
 А. Пушкин. 	 2 ноября 1833. 	 Село Болдино.
 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
 ИСТОРИЯ.

 Мне кажется сего вора всех замыслов и похождений не только посредственному, но ниже самому превосходнейшему историку порядочно описать едва ли бы удалось; коего все затеи не от разума и воинского распорядка, но от дерзости, случая и удачи зависели. Почему и сам Пугачев (думаю) подробностей оных не только рассказать, но нарочитой части припомнить не в состоянии, поелику не от его одного непосредственно, но от многих его сообщников полной воли и удальства в разных вдруг местах происходили.
 Архимандрит Платон Любарский.
 ОГЛАВЛЕНИЕ ТОМА ПЕРВОГО.

 Начало Яицких казаков. - Поэтическое предание. - Царская грамота. - Грабежи на Каспийском море. - Стенька Разин. - Нечай и Шамай. - Предположения Петра Великого. - Внутренние беспокойства. - Побег кочующего народа. - Бунт Яицких казаков. - Их усмирение.

 Появление Пугачева. - Бегство его из Казани. - Показания Кожевникова. - Первые успехи Самозванца. - Измена Илецких казаков. - Взятие крепости Рассыпной. - Нурали-Хан. - Распоряжение Рейнсдорпа. - Взятие Нижне-Озерной. - Взятие Татищевой. - Совет в Оренбурге. - Взятие Чернореченской. - Пугачев в Сакмарске.

 Меры правительства. - Состояние Оренбурга. - Объявление Рейнсдорпа о Пугачеве. - Разбойник Хлопуша. - Пугачев под Оренбургом. - Бердская слобода. - Сообщники Пугачева. - Генерал-майор Кар. - Его неудача. - Гибель полковника Чернышева. - Кар оставляет армию. - Бибиков.

 Действия мятежников. - Майор Заев. - Взятие Ильинской крепости. - Смерть Камешкова и Воронова. - Состояние Оренбурга. - Осада Яицкого Городка. - Сражение под Бердою. - Бибиков в Казани. - Екатерина II, помещица казанская. - Мнение Европы. - Вольтер. - Указ о доме и семействе Пугачева.

 Распоряжения Бибикова. - Первые успехи. - Взятие Самары и Заинска. - Державин. - Михельсон. - Продолжение осады Яицкого городка. - Свадьба Пугачева. - Разорение Илецкой Защиты. - Смерть Лысова. - Сражение под Татищевой. - Бегство Пугачева. - Казнь Хлопуши. - Освобождение Оренбурга. - Пугачев разбит вторично. - Сражение при Чесноковке. - Освобождение Уфы и Яицкого городка. - Смерть Бибикова.

 Новые успехи Пугачева. - Башкирец Салават. - Взятие Сибирских крепостей. - Сражение под Троицкою. - Отступление Пугачева. - Первая встреча его с Михельсоном. - Преследование Пугачева. - Бездействие войск. - Взятие Осы. - Пугачев под Казанью.

 Пугачев в Казани. - Бедствие города. - Появление Михельсона. - Три сражения. - Освобождение Казани. - Свидание Пугачева с его семейством. - Опровержение клеветы. - Распоряжение Михельсона.

 Пугачев за Волгою. - Общее смятение. - Письмо генерала Ступишина. - Намерение Екатерины. - Граф П. Ив. Панин. - Движение войск. - Взятие Пензы. - Смерть Всеволожского. - Споры Державина с Бошняком. - Взятие Саратова. - Пугачев под Царицыным. - Смерть астронома Ловица. - Поражение Пугачева. - Суворов. - Пугачев выдан правительству. - Разговор его с графом Паниным. - Суд над Пугачевым и над его сообщниками. - Казнь бунтовщиков.

	ГЛАВА ПЕРВАЯ.
 Начало Яицких казаков. - Поэтическое предание. - Царская грамота. - Грабежи на Каспийском море. - Стенька Разин. - Нечай и Шамай. - Предположения Петра Великого. - Внутренние беспокойства. - Побег кочующего народа. - Бунт Яицких казаков. - Их усмирение.

 Яик, по указу Екатерины II переименованный в Урал, выходит из гор, давших ему нынешнее его название; течет к югу вдоль их цепи, до того места, где некогда положено было основание Оренбургу и где теперь находится Орская крепость; тут, разделив каменистый хребет их, поворачивает на запад и протекши более двух тысяч пяти сот верст, впадает в Каспийское море. Он орошает часть Башкирии, составляет почти всю юго-восточную границу Оренбургской губернии; справа примыкают к нему заволжские степи; слева простираются печальные пустыни, где кочуют орды диких племен, известных у нас под именем киргиз-кайсаков. Его течение быстро; мутные воды наполнены рыбою всякого рода; берега большею частию глинистые, песчаные и безлесные, но в местах поемных удобные для скотоводства. Близ устья оброс он высоким камышом, где кроются кабаны и тигры.
 На сей-то реке, в пятнадцатом столетии, явились Донские казаки, разъезжавшие по Хвалынскому морю. (1) Они зимовали на ее берегах, в то время еще покрытых лесом и безопасных по своему уединению; весною снова пускались в море, разбойничали до глубокой осени, и к зиме возвращались на Яик. Подаваясь все вверх с одного места на другое, наконец они избрали себе постоянным пребыванием урочище Коловратное в шестидесяти верстах от нынешнего Уральска.
 В соседстве новых поселенцев кочевали некоторые татарские семейства, отделившиеся от улусов Золотой Орды и искавшие привольных пажитей на берегах того же Яика. Сначала оба племени враждовали между собою, но в последствии времени вошли в дружелюбные сношения: казаки стали получать жен из татарских улусов. Сохранилось поэтическое предание: казаки, страстные к холостой жизни, положили между собой убивать приживаемых детей, а жен бросать при выступлении в новый поход. Один из их атаманов, по имени Гугня, первый преступил жестокий закон, пощадив молодую жену, и казаки, по примеру атамана, покорились игу семейственной жизни. Доныне, просвященные и гостеприимные, жители уральских берегов пьют на своих пирах здоровье бабушки Гугнихи. (2)
 Живя набегами, окруженные неприязненными племенами, казаки чувствовали необходимость в сильном покровительстве и в царствование Михаила Феодоровича послали от себя в Москву просить государя, чтоб он принял их под свою высокую руку. Поселение казаков на бесхозяйном Яике могло казаться завоеванием, коего важность была очевидна. Царь обласкал новых подданных, и пожаловал им грамоту (3) на реку Яик, отдав им ее от вершины до устья и дозволя им набираться на житье вольными людьми.
 Число их час-от-часу умножалось. Они продолжали разъезжать по Каспийскому морю, соединялись там с Донскими казаками, вместе нападали на торговые персидские суда, и грабили приморские селения. Шах жаловался царю. Из Москвы посланы были на Дон и на Яик увещевательные грамоты.
 Казаки на лодках, еще нагруженных добычею, поехали Волгою в Нижний-Новгород; оттоле отправились в Москву, и явились ко двору с повинною головою, каждый неся топор и плаху. Им велено было ехать в Польшу и под Ригу, заслуживать там свои вины; а на Яик посланы были стрельцы, в последствии времени составившие с казаками одно племя.
 Стенька Разин посетил яицкие жилища. По свидетельству летописей, казаки приняли его как неприятеля. Городок их был взят сим отважным мятежником, а стрельцы, там находившиеся, побиты или потоплены. (4)
 Предание, согласное с татарским летописцем, относит к тому же времени походы двух яицких атаманов, Нечая и Шамая. (5) Первый, набрав вольницу, отправился в Хиву, в надежде на богатую добычу. Счастие ему благоприятствовало. Совершив трудный путь, казаки достигли Хивы. Хан с войском своим находился тогда на войне. Нечай овладел городом без всякого препятствия; но зажился в нем, и поздно выступил в обратный поход. Обремененные добычею, казаки были настигнуты возвратившимся ханом, и на берегу Сыр-Дарьи разбиты и истреблены. Не более трех возвратилось на Яик, с объявлением о погибели храброго Нечая. Несколько лет после, другой атаман, по прозванию Шамай, пустился по его следам. Но он попался в плен степным калмыкам, а казаки его отправились далее, сбились с дороги, на Хиву не попали, и пришли к Аральскому морю, на котором принуждены были зимовать. Их постигнул голод. Несчастные бродяги убивали и ели друг друга. Большая часть погибла. Остальные послали наконец от себя к хивинскому хану просить, чтоб он их принял и спас от голодной смерти. Хивинцы приехали за ними, забрали всех и отвели рабами в свой город. Там они и пропали. Шамай же, несколько лет после, привезен был калмыками в яицкое войско, вероятно, для размена. С тех пор у казаков охота к дальним походам охладела. Они мало-по-малу привыкли к жизни семейной и гражданственной.
 Яицкие казаки послушно несли службы по наряду московского приказа; но дома сохраняли первоначальный образ управления своего. Совершенное равенство прав; атаманы и старшины, избираемые народом, временные исполнители народных постановлений; круги, или совещания, где каждый казак имел свободный голос и где все общественные дела решены были большинством голосов; никаких письменных постановлений; в куль да в воду - за измену, трусость, убийство и воровство: таковы главные черты сего управления. (6) К простым и грубым учреждениям, еще принесенным ими с Дона, Яицкие казаки присовокупляли и другие, местные, относящиеся к рыболовству, главному источнику их богатства, и к праву нанимать на службу требуемое число казаков, учреждения чрезвычайно сложные и определенные с величайшею утонченностию. (7)
 Петр Великий принял первые меры для введения Яицких казаков в общую систему государственного управления. В 1720 году Яицкое войско отдано было в ведомство Военной коллегии. Казаки возмутились, сожгли свой городок, с намерением - бежать в киргизские степи, но были жестоко усмирены полковником Захаровым. Сделана была им перепись, определена служба, и назначено жалованье. Государь сам назначил войскового атамана.
 В царствование Анны Ивановны и Елисаветы Петровны правительство хотело исполнить предположение Петра. Тому благоприятствовали возникшие раздоры между войсковым атаманом Меркурьевым и войсковым старшиною Логиновым, и разделение через то казаков на две стороны: Атаманскую и Логиновскую, или народную. В 1740 году положено было преобразовать внутреннее управление Яицкого войска, и Неплюев, бывший в то время оренбургским губернатором, представил в Военную коллегию проект нового учреждения; но большая часть предположений и предписаний осталась без исполнения до восшествия на престол государыни Екатерины II.
 С самого 1762 года стороны Логиновской Яицкие казаки начали жаловаться на различные притеснения, ими претерпеваемые от членов канцелярии, учрежденной в войске правительством: на удержание определенного жалования, самовольные налоги и нарушение старинных нрав и обычаев рыбной ловли. Чиновники, посылаемые к ним для рассмотрения их жалоб, не могли или не хотели их удовлетворить. Казаки неоднократно возмущались, и генерал-майоры Потапов и Черепов (первый в 1766 году, а второй в 1767) принуждены были прибегнуть к силе оружия и к ужасу казней. В Яицком городке учреждена была следственная комиссия. В ней присутствовали генерал-майоры Потапов, Черепов, Бримфельд и Давыдов, и гвардии капитан Чебышев. Войсковой атаман Андрей Бородин был отставлен; на его место выбран Петр Тамбовцев; члены канцелярии осуждены уплатить войску, сверх удержанных денег, значительную пеню; но они умели избегнуть исполнения приговора. Казаки не теряли надежды. Они покушались довести до сведения самой императрицы справедливые свои жалобы. Но тайно посланные от них люди были, по повелению президента Военной коллегии графа Чернышева, схвачены в Петербурге, заключены в оковы, и наказаны как бунтовщики. Между тем велено было нарядить несколько сот казаков на службу в Кизляр. Местное начальство воспользовалось и сим случаем, дабы новыми притеснениями мстить народу за его супротивления. Узнали, что правительство имело намерение составить из казаков гусарские эскадроны, и что уже повелено брить им бороду. Генерал-майор Траубенберг, присланный для того в Яицкой городок, навлек на себя народное негодование. Казаки волновались. Наконец, в 1771 году, мятеж обнаружился во всей своей силе.
 Происшествие, не менее важное, подало к оному повод. Между Волгой и Яиком, по необозримым степям астраханским и саратовским, кочевали мирные калмыки, в начале осьмнадцатого столетия ушедшие от границ Китая под покровительство белого царя. С тех пор они верно служили России, охраняя южные ее границы. Русские приставы, пользуясь их простотою и отдаленностию от средоточия правления, начали их угнетать. Жалобы сего смирного и доброго народа не доходили до высшего начальства: выведенные из терпения, они решились оставить Россию, и тайно снеслись с китайским правительством. Им не трудно было, не возбуждая подозрения, прикочевать к самому берегу Яика. И вдруг, в числе тридцати тысяч кибиток, они перешли на другую сторону, и потянулись по киргизской степи к пределам прежнего отечества. (8) Правительство спешило удержать неожиданный побег. Яицкому войску велено было выступить в погоню; но казаки (кроме весьма малого числа) не послушались, и явно отказались от всякой службы.
 Тамошние начальники прибегнули к строжайшим мерам, для прекращения мятежа; но наказания уже не могли смирить ожесточенных. 13 января 1771 года они собрались на площади, взяли из церкви иконы и пошли, под предводительством казака Кирпичникова, в дом гвардии капитана Дурнова, находившегося в Яицком городке по делам следственной комиссии. Они требовали отрешения членов канцелярии и выдачи задержанного жалованья. Генерал-майор Траубенберг пошел им навстречу с войском и пушками, приказывая разойтиться; но ни его повеления, ни увещания войскового атамана не имели никакого действия. Траубенберг велел стрелять; казаки бросились на пушки. Произошло сражение; мятежники одолели. Траубенберг бежал и был убит у ворот своего дома. Дурнов изранен, Тамбовцев повешен, члены канцелярии посажены под стражу; а на место их учреждено новое начальство.
 Мятежники торжествовали. Они отправили от себя выборных в Петербург, дабы объяснить и оправдать кровавое происшествие. Между тем генерал-майор Фрейман послан был из Москвы, для их усмирения, с одною ротой гренадер и с артиллерией. Фрейман весною прибыл в Оренбург, где дождался слития рек, и - взяв с собою две легкие полевые команды и несколько казаков, пошел к Яицкому городку. (9) Мятежники, в числе трех тысяч, выехали против него; оба войска сошлись в семидесяти верстах от города. 3 и 4 июня произошли жаркие сражения. Фрейман картечью открыл себе дорогу. Мятежники прискакали в свои дома, забрали жен и детей, и стали переправляться через реку Чаган, намереваясь бежать к Каспийскому морю. Фрейман, вслед за ними вступивший в город, успел удержать народ угрозами и увещаниями. За ушедшими послана погоня, и почти все были переловлены. В Оренбурге учредилась следственная комиссия под председательством полковника Неронова. Множество мятежников было туда отправлено. В тюрьмах недостало места. Их рассадили по лавкам Гостиного и Менового дворов. Прежнее казацкое правление было уничтожено. Начальство поручено яицкому коменданту, подполковнику Симонову. В его канцелярии повелено присутствовать войсковому старшине Мартемьяну Бородину и старшине (простому) Мостовщикову. Зачинщики бунта наказаны были кнутом; около ста сорока человек сослано в Сибирь; другие отданы в солдаты (NB все бежали); остальные прощены и приведены ко вторичной присяге. Сии строгие и необходимые меры восстановили наружный порядок; но спокойствие было ненадежно. "То ли еще будет!" говорили прощеные мятежники: "так ли мы тряхнем Москвою". - Казаки все еще были разделены на две стороны: согласную и несогласную (или, как весьма точно переводила слова сии Военная коллегия, на послушную и непослушную). Тайные совещания происходили по степным уметам (10) и отдаленным хуторам. Все предвещало новый мятеж. Недоставало предводителя. Предводитель сыскался.

	ГЛАВА ВТОРАЯ.
 Появление Пугачева. - Бегство его из Казани. - Показания Кожевникова. - Первые успехи Самозванца. - Измена Илецких казаков. - Взятие крепости Рассыпной. - Нурали-Хан. - Распоряжение Рейнсдорпа. - Взятие Нижне-Озерной. - Взятие Татищевой. - Совет в Оренбурге. - Взятие Чернореченской. - Пугачев в Сакмарске.

 В смутное сие время, по казацким дворам шатался неизвестный бродяга, нанимаясь в работники то к одному хозяину, то к другому, и принимаясь за всякие ремесла. (11) Он был свидетелем усмирения мятежа и казни зачинщиков, уходил на время в Иргизские скиты; оттуда, в конце 1772 года, послан был для закупки рыбы в Яицкой городок, где и стоял у казака Дениса Пьянова. Он отличался дерзостию своих речей, поносил начальство, и подговаривал казаков бежать в области турецкого султана; он уверял, что и Донские казаки не замедлят за ними последовать, что у него на границе заготовлено двести тысяч рублей и товару на семьдесят тысяч, и что какой-то паша, тотчас по приходу казаков, должен им выдать до пяти миллионов; покамест обещал он каждому по двенадцати рублей в месяц жалованья. Сверх того, сказывал он, будто бы противу Яицких казаков из Москвы идут два полка, и что около рождества, или крещенья, непременно будет бунт. Некоторые из послушных хотели его поймать и представить, как возмутителя, в комендантскую канцелярию; но он скрылся вместе с Денисом Пьяновым и был пойман уже в селе Малыковке (что ныне Волгск) по указанию крестьянина, ехавшего с ним одною дорогою. (12) Сей бродяга был Емельян Пугачев, донской казак и раскольник, пришедший с ложным письменным видом из-за польской границы, с намерением поселиться на реке Иргизе, посреди тамошних раскольников. Он был отослан под стражею в Симбирск, а оттуда в Казань; и как все, относящееся к делам Яицкого войска, по тогдашним обстоятельствам могло казаться важным, то оренбургской губернатор и почел за нужное уведомить о том государственную Военную коллегию донесением от 18 января 1773 года.
 Яицкие бунтовщики были тогда не редки, и казанское начальство не обратило большого внимания на присланного преступника. Пугачев содержался в тюрьме не строже прочих невольников. Между тем сообщники его не дремали. Однажды он, под стражею двух гарнизонных солдат, ходил по городу, для собирания милостыни. У Замочной Решетки (так называлась одна из главных казанских улиц) стояла готовая тройка. Пугачев, подошед к ней, вдруг оттолкнул одного из солдат, его сопровождавших; другой помог колоднику сесть в кибитку и вместе с ним ускакал из городу. Это случилось 19 июня 1773 года. Три дня после в Казани получено было утвержденное в Петербурге решение суда, по коему Пугачев приговорен к наказанию плетьми и к ссылке в Пелым, на каторжную работу. (13)
 Пугачев явился на хуторах отставного казака Данилы Шелудякова, у которого жил он прежде в работниках. Там производились тогда совещания злоумышленников.
 Сперва дело шло о побеге в Турцию: мысль издавна общая всем недовольным казакам. Известно, что в царствование Анны Ивановны Игнатий Некрасов успел привести ее в действо и увлечь за собою множество Донских казаков. Потомки их доныне живут в турецких областях, сохраняя на чужой им родине веру, язык и обычаи прежнего своего отечества. Во время последней турецкой войны они дрались противу нас отчаянно. Часть их явилась к императору Николаю, уже переплывшему Дунай на запорожской лодке; так же, как остаток Сечи, они принесли повинную за своих отцов, и возвратились под владычество законного своего государя.
 Но Яицкие заговорщики слишком привязаны были к своим богатым, родимым берегам. Они, вместо побега, положили быть новому мятежу. Самозванство показалось им надежною пружиною. Для сего нужен был только прошлец, дерзкий и решительный, еще неизвестный народу. Выбор их пал на Пугачева. Им не трудно было его уговорить. Они немедленно начали собирать себе сообщников.
 Военная коллегия дала знать о побеге казанского колодника во все места, где, по предположениям, мог он укрываться. Вскоре подполковник Симонов узнал, что беглеца видели на хуторах, находящихся около Яицкого городка. Отряды были посланы для поимки Пугачева, но не имели в том успеха: Пугачев и его главные сообщники спасались от поиска, переходя с одного места на другое и час-от-часу умножая свою шайку. Между тем разнеслись странные слухи... Многие казаки взяты были под стражу. Схватили Михайла Кожевникова, привели в комендантскую канцелярию, и пыткою вынудили от него следующие важные показания:
 В начале сентября находился он на своем хуторе, как приехал к нему Иван Зарубин и объявил за тайну, что великая особа находится в их краю. Он убеждал Кожевникова скрыть ее на своем хуторе. Кожевников согласился. Зарубин уехал, и в ту же ночь перед светом возвратился с Тимофеем Мясниковым и с неведомым человеком, все трое верхами. Незнакомец был росту среднего, широкоплеч и худощав. Черная борода его начинала седеть. Он был в верблюжьем армяке, в голубой калмыцкой шапке и вооружен винтовкою. Зарубин и Мясников поехали в город для повестки народу, а незнакомец, оставшись у Кожевникова, объявил ему, что он император Петр III, что слухи о смерти его были ложны, что он, при помощи караульного офицера, ушел в Киев, где скрывался около года; что потом был в Цареграде и тайно находился в русском войске во время последней турецкой войны; что оттуда явился он на Дону и был потом схвачен в Царицыне, но вскоре освобожден верными казаками; что в прошлом году находился он на Иргизе и в Яицком городке, где был снова пойман и отвезен в Казань; что часовой, подкупленный за семьсот рублей неизвестным купцом, освободил его снова; что после подъезжал он к Яицкому городку, но, узнав через одну женщину о строгости, с каковою ныне требуются и осматриваются паспорты, воротился на Сызранскую дорогу, по коей скитался несколько времени, пока наконец с Таловинского умета взят Зарубиным и Мясниковым и перевезен к Кожевникову. Высказав нелепую повесть, самозванец стал объяснять свои предположения. Он намерен был обнаружить себя по выступлении казацкого войска на плавню (осеннее рыболовство), во избежание супротивления со стороны гарнизона и напрасного кровопролития. Во время же плавни хотел он явиться посреди казаков, связать атамана, итти прямо на Яицкий городок, овладеть им, и учредить заставы по всем дорогам, дабы никуда преждевременно не дошло о нем известия. В случае же неудачи думал он броситься в Русь, увлечь ее всю за собою, повсюду поставить новых судей (ибо в нынешних, по его словам, присмотрена им многая неправда) и возвести на престол государя великого князя. Сам же я, говорил он, уже царствовать не желаю. Пугачев на хуторе Кожевникова находился три дня; Зарубин и Мясников приехали за ним и увезли его на Усихину Россашь, где и намерен он был скрываться до самой плавни. Кожевников, Коновалов и Кочуров проводили его.
 Взятие под стражу Кожевникова и казаков, замешанных в его показании, ускорило ход происшествий. 18 сентября Пугачев с Будоринского (14) форпоста пришел под Яицкой городок с толпою, из трех-сот человек состоявшею, и остановился в трех верстах от города, за рекой Чаганом.
 В городе все пришло в смятение. Недавно усмиренные жители начали перебегать на сторону новых мятежников. Симонов выслал противу Пугачева пять-сот казаков, подкрепленных пехотою и с двумя пушками. Двести казаков при капитане Крылове отряжены были вперед. К ним выехал навстречу казак, держа над головою возмутительное письмо от самозванца. Казаки потребовали, чтоб письмо было им прочтено. Крылов тому противился. Произошел мятеж, и половина отряда тут же передалась на сторону самозванца, и потащила с собою пятьдесят верных казаков, ухватя за узды их лошадей. Видя измену в своем отряде, Наумов возвратился в город. Захваченные казаки приведены были к Пугачеву, и одиннадцать из них, по приказанию его, повешены. Сии первые его жертвы были: сотники Витошнов, Черторогов, Раинев и Коновалов; пятидесятники Ружеников, Толстов, Подъячев и Колпаков; рядовые Сидоровкин, Ларзянев и Чукалин.
 На другой день Пугачев приближился к городу; но при виде выходящего противу него войска стал отступать, рассыпав по степи свою шайку. Симонов не преследовал его, ибо казаков не хотел отрядить, опасаясь от них измены; а пехоту не смел отдалить от города, коего жители готовы были взбунтоваться. Он донес обо всем оренбургскому губернатору, генерал-поручику Рейнсдорпу, требуя от него легкого войска для преследования Пугачева. Но прямое сообщение с Оренбургом было уже пресечено, и донесение Симонова дошло до губернатора не прежде, как через неделю.
 С шайкой, умноженной новыми бунтовщиками, Пугачев пошел прямо к Илецкому городку (15) и послал начальствовавшему в нем атаману Портнову повеление - выдти к нему навстречу и с ним соединиться. Он обещал казакам пожаловать их крестом и бородою (Илецкие, как и Яицкие, казаки были все староверцы), реками, лугами, деньгами и провиантом, свинцом и порохом, и вечною вольностию, угрожая местию в случае непослушания. Верный своему долгу, атаман думал супротивляться; но казаки связали его, и приняли Пугачева с колокольным звоном и с хлебом-солью. Пугачев повесил атамана, три дня праздновал победу и, взяв с собою всех Илецких казаков и городские пушки, пошел на крепость Рассыпную. (16)
 Крепости в том краю выстроенные были не что иное, как деревни, окруженные плетнем или деревянным забором. Несколько старых солдат и тамошних казаков, под защитою двух или трех пушек, были в них безопасны от стрел и копий диких племен, рассеянных по степям оренбургской губернии и около ее границ. 24 сентября Пугачев напал на Рассыпную. Казаки и тут изменили. Крепость была взята. Комендант, майор Веловский, несколько офицеров и один священник были повешены, а гарнизонная рота и полтораста казаков присоединены к мятежникам.
 Слух о самозванце быстро распространялся. Еще с Будоринского форпоста Пугачев писал к киргиз-кайсакскому хану, именуя себя государем Петром III, и требуя от него сына в заложники и ста человек вспомогательного войска. Нурали-Хан подъезжал к Яицкому городку под видом переговоров с начальством, коему предлагал он свои услуги. Его благодарили и отвечали, что надеются управиться с мятежниками без его помощи. Хан послал оренбургскому губернатору татарское письмо самозванца с первым известием о его появлении. "Мы, люди, живущие на степях, - писал Нурали к губернатору, - не знаем, кто сей, разъезжающий по берегу: обманщик ли, или настоящий государь? Посланный от нас воротился, объявив, что того разведать не мог, а что борода у того человека русая". При сем пользуясь обстоятельствами, хан требовал от губернатора возвращения аманатов, отогнанного скота и выдачи бежавших из орды рабов. Рейнсдорп спешил отвечать, что кончина императора Петра III известна всему свету; что сам он видел государя во гробе и целовал его мертвую руку. Он увещевал хана, в случае побега самозванца в киргизские степи, выдать его правительству, обещая за то милость императрицы. Прошения хана были исполнены. Между тем Нурали вошел в дружеские сношения с самозванцем, не преставая уверять Рейнсдорпа в своем усердии к императрице, а киргизцы стали готовиться к набегам.
 Вслед за известием хана получено было в Оренбурге донесение яицкого коменданта, посланное через Самару. Вскоре потом пришло и донесение Веловского о взятии Илецкого городка. Рейнсдорп поспешил принять меры к прекращению возникающего зла. Он предписал бригадиру барону Билову выступить из Оренбурга с четырьмя стами солдат пехоты и конницы и с шестью полевыми орудиями, и итти к Яицкому городку, забирая по дороге людей с форпостов и из крепостей. Командиру Верхне-Озерной дистанции, (17) бригадиру барону Корфу велел, как можно скорее, идти к Оренбургу, подполковнику Симонову отрядить маиора Наумова с полевой командой и с казаками, для соединения с Биловым; ставропольской канцелярии (18) велено было выслать к Симонову пятьсот вооруженных калмыков, а ближайшим башкирцам и татарам собраться, как можно скорее, и в числе тысячи человек идти навстречу Наумову. Ни одно из сих распоряжений не было исполнено. Билов занял Татищеву крепость и двинулся было на Озерную, но, в пятнадцати верстах от оной, услышав ночью пушечные выстрелы, оробел и отступил. Рейнсдорп вторично приказал ему спешить на поражение бунтовщиков; Билов не послушался, и остался в Татищевой. Корф отговаривался от похода под различными предлогами. Вместо пятисот вооруженных калмыков не собралось их и трех-сот, и те бежали с дороги. Башкирцы и татары не слушались предписания. Маиор же Наумов и войсковой старшина Бородин, выступив из Яицкого городка, шли издали по следам Пугачева, и 3 октября прибыли в Оренбург степною стороною с донесением об одних успехах самозванца.
 Из Рассыпной Пугачев пошел на Нижне-Озерную. (19) На дороге встретил он капитана Сурина, высланного на помощь Веловскому комендантом Нижне-Озерной, маиором Харловым. Пугачев его повесил, а рота пристала к мятежникам. Узнав о приближении Пугачева, Харлов отправил в Татищеву молодую жену свою, дочь тамошнего коменданта Елагина, а сам приготовился к обороне. Казаки его изменили, и ушли к Пугачеву. Харлов остался с малым числом престарелых солдат. Ночью на 26 сентября вздумал он, для их ободрения, палить из двух своих пушек, и сии-то выстрелы испугали Билова и заставили его отступить. Утром Пугачев показался перед крепостию. Он ехал впереди своего войска. "Берегись, государь", сказал ему старый казак: "неравно из пушки убьют". - "Старый ты человек", отвечал самозванец: "разве пушки льются на царей?" - Харлов бегал от одного солдата к другому, и приказывал стрелять. Никто не слушался. Он схватил фитиль, выпалил из одной пушки и кинулся к другой. В сие время бунтовщики заняли крепость, бросились на единственного ее защитника, и изранили его. Полумертвый, он думал от них откупиться, и повел их к избе, где было спрятано его имущество. Между тем за крепостью уже ставили виселицу; перед нею сидел Пугачев, принимая присягу жителей и гарнизона. К нему привели Харлова, обезумленного от ран и истекающего кровью. Глаз вышибенный копьем, висел у него на щеке. Пугачев велел его казнить, и с ним прапорщиков Фигнера и Кабалерова, одного писаря и татарина Бикбая. Гарнизон стал просить за своего доброго коменданта; но Яицкие казаки, предводители мятежа, были неумолимы. Ни один из страдальцев не оказал малодушия. Магометанин Бикбай, взошед на лестницу, перекрестился и сам надел на себя петлю. (20) На другой день Пугачев выступил, и пошел на Татищеву. (21)
 В сей крепости начальствовал полковник Елагин. Гарнизон был умножен отрядом Билова, искавшего в ней своей безопасности. Утром 27 сентября Пугачев показался на высотах, ее окружающих. Все жители видели, как он расставил там свои пушки и сам направил их на крепость. Мятежники подъехали к стенам, уговаривая гарнизон - не слушаться бояр и сдаться добровольно. Им отвечали выстрелами. Они отступили. Бесполезная пальба продолжалась с полудня до вечера; в то время скирды сена, находившиеся близ крепости, загорелись, подожженные осаждающими. Пожар быстро достигнул деревянных укреплений. Солдаты бросились тушить огонь. Пугачев, пользуясь смятением, напал с другой стороны. Крепостные казаки ему передались. Раненый Елагин и сам Билов оборонялись отчаянно. Наконец мятежники ворвались в дымящиеся развалины. Начальники были захвачены. Билову отсекли голову. С Елагина, человека тучного, содрали кожу; злодеи вынули из него сало, и мазали им свои раны. Жену его изрубили. Дочь их, накануне овдовевшая Харлова, приведена была к победителю, распоряжавшему казнию ее родителей. Пугачев поражен был ее красотою, и взял несчастную к себе в наложницы, пощадив для нее семилетнего ее брата. Вдова маиора Веловского, бежавшая из Рассыпной, также находилась в Татищевой: ее удавили. Все офицеры были повешены. Несколько солдат и башкирцев выведены в поле и расстреляны картечью. Прочие острижены по-казацки, и присоединены к мятежникам. Тринадцать пушек достались победителю.
 Известия об успехах Пугачева приходили в Оренбург одно за другим. Едва Веловский успел донести о взятии Илецкого городка, уже Харлов доносил о взятии Рассыпной; вслед за тем Билов, из Татищевой, извещал о взятии Нижне-Озерной; майор Крузе, из Чернореченской, о пальбе, происходящей под Татищевой. Наконец (28 сентября) триста человек татар, насилу собранные и отправленные к Татищевой, возвратились с дороги с известием об участи Билова и Елагина. Рейнсдорп, испуганный быстротою пожара, собрал совет из главных оренбургских чиновников, и следующие меры были им утверждены:
 1) Все мосты через Сакмару разломать, и пустить вниз по реке.
 2) У польских конфедератов, содержащихся в Оренбурге, отобрать оружие, и отправить их в Троицкую крепость под строжайшим присмотром.
 3) Разночинцам, имеющим оружие, назначить места для защищения города, отдав их в распоряжение обер-коменданту, генерал-маиору Валленштерну; прочим находиться в готовности, в случае пожара, и быть под начальством таможенного директора Обухова.
 4) Сеитовских татар перевести в город, и поручить начальство над ними коллежскому советнику Тимашеву.
 5) Артиллерию отдать в распоряжение действительному статскому советнику Старову-Милюкову, служившему некогда в артиллерии.
 Сверх сего, Рейнсдорп, думая уже о безопасности самого Оренбурга, приказал обер-коменданту исправить городские укрепления, и привести в оборонительное состояние. Гарнизонам же малых крепостей, еще невзятых Пугачевым, велено было идти в Оренбург, зарывая или потопляя тяжести и порох.
 Из Татищевой, 29 сентября, Пугачев пошел на Чернореченскую. (22) В сей крепости оставалось несколько старых солдат при капитане Нечаеве, заступившем место коменданта, маиора Крузе, который скрылся в Оренбург. Они сдались без супротивления. Пугачев повесил капитана, по жалобе крепостной его девки.
 Пугачев, оставя Оренбург вправе, пошел к Сакмарскому городку, (23) коего жители ожидали его с нетерпением. - 1-го октября, из татарской деревни Каргале, поехал он туда в сопровождении нескольких казаков. Очевидец описывает его прибытие следующим образом: (24)
 "В крепости у станичной избы постланы были ковры, и поставлен стол с хлебом и солью. Поп ожидал Пугачева с крестом и с святыми иконами. Когда въехал он в крепость, начали звонить в колокола; народ снял шапки, и когда самозванец стал сходить с лошади, при помощи двух из его казаков, подхвативших его под руки, тогда все пали ниц. Он приложился ко кресту, хлеб-соль поцеловал и сев на уготовленный стул, сказал: вставайте, детушки. Потом все целовали его руку. - Пугачев осведомился о городских казаках. Ему отвечали: что иные на службе, другие с их атаманом, Данилом Донским, взяты в Оренбург, и что только двадцать человек оставлены для почтовой гоньбы, но и те скрылись. Он обратился к священнику и грозно приказал ему отыскать их, примолвя: ты, поп, так будь и атаман; ты и все жители отвечаете мне за них своими головами. Потом поехал он к атаманову отцу, у которого был ему приготовлен обед. Если б твой сын был здесь, сказал он старику, то ваш обед был бы высок и честен: но хлеб-соль твоя помрачилась. Какой он атаман, коли место свое покинул? - После обеда, пьяный, он велел было казнить хозяина; но бывшие при нем казаки упросили его; старик был только закован и посажен на одну ночь в станичную избу под караул. На другой день сысканные казаки представлены были Пугачеву. Он обошелся с ними ласково, и взял с собою. Они спросили его: сколько прикажет взять припасов? Возьмите, отвечал он, краюшку хлеба; вы проводите меня только до Оренбурга. - В сие время башкирцы, присланные от оренбургского губернатора, окружили город. Пугачев к ним выехал, и без бою взял всех в свое войско. На берегу Сакмары повесил он шесть человек". (25)
 В тридцати верстах от Сакмарского городка находилась крепость Пречистенская. Лучшая часть ее гарнизона была взята Биловым на походе его к Татищевой. Один из отрядов Пугачева занял ее без супротивления. Офицеры и гарнизон вышли навстречу победителям. Самозванец по своему обыкновению принял солдат в свое войско, и в первый раз оказал позорную милость офицерам.
 Пугачев усиливался: прошло две недели со дня, как явился он под Яицким городком с горстью бунтовщиков, и уж он имел до трех тысяч пехоты и конницы, и более двадцати пушек. Семь крепостей были им взяты, или сдались ему. Войско его с часу-на-час умножалось неимоверно. Он решился пользоваться счастьем, и 3 октября, ночью, под Сакмарским городком перешел реку через мост, уцелевший вопреки распоряжениям Рейнсдорпа, и потянулся к Оренбургу.

	ГЛАВА ТРЕТИЯ.
 Меры правительства. - Состояние Оренбурга. - Объявление Рейнсдорпа о Пугачеве. - Разбойник Хлопуша. - Пугачев под Оренбургом. - Бердская слобода. - Сообщники Пугачева. - Генерал-маиор Кар. - Его неудача. - Гибель полковника Чернышева. - Кар оставляет армию. - Бибиков.

 Оренбургские дела принимали худой оборот. С часу-на-час ожидали общего возмущения Яицкого войска; башкирцы, взволнованные своими старшинами (которых Пугачев успел задарить верблюдами и товарами, захваченными у бухарцев), начали нападать на русские селения и кучами присоединяться к войску бунтовщиков. Служивые калмыки бежали с форпостов. Мордва, чуваши, черемисы перестали повиноваться русскому начальству. Господские крестьяне явно оказывали свою приверженность самозванцу, и вскоре не только Оренбургская, но и пограничные с нею губернии пришли в опасное колебание.
 Губернаторы, казанский - фон-Брант, сибирский - Чичерин и астраханский - Кречетников, вслед за Рейнсдорпом, известили государственную Военную коллегию о яицких происшествиях. Императрица с беспокойством обратила внимание на возникающее бедствие. Тогдашние обстоятельства сильно благоприятствовали беспорядкам. Войска отовсюду были отвлечены в Турцию и в волнующуюся Польшу. Строгие меры, принятые по всей России для прекращения недавно свирепствовавшей чумы, производили в черни общее негодование. Рекрутский набор усиливал затруднения. Повелено было нескольким ротам и эскадронам из Москвы, Петербурга, Новагорода и Бахмута на-скоро следовать в Казань. Начальство над ними поручено генерал-маиору Кару, отличившемуся в Польше твердым исполнением строгих предписаний начальства. Он находился в Петербурге, при приеме рекрут. Ему велено было сдать свою бригаду генерал-маиору Нащокину, и спешить к местам, угрожаемым опасностию. К нему присоединили генерал-маиора Фреймана, уже усмирявшего раз Яицкое войско и хорошо знавшего театр новых беспорядков. Начальникам окрестных губерний велено было, с их стороны, делать нужные распоряжения. Манифестом от 15 октября правительство объявляло народу о появлении самозванца, увещевая обольщенных отстать заблаговременно от преступного заблуждения. (26)
 Обратимся к Оренбургу.
 В сем городе находилось до трех тысяч войска и до семидесяти орудий. С таковыми средствами можно и должно было уничтожить мятежников. К несчастию, между военными начальниками не было ни одного, знавшего свое дело. Оробев с самого начала, они дали время Пугачеву усилиться, и лишили себя средств к наступательным движениям. Оренбург претерпел бедственную осаду, коей любопытное изображение сохранено самим Рейнсдорпом. (27)
 Несколько дней появление Пугачева было тайною для оренбургских жителей; но молва о взятии крепостей вскоре разошлась по городу, а поспешное выступление Билова (28) подтвердило справедливые слухи. В Оренбурге оказалось волнение; казаки с угрозами роптали; устрашенные жители говорили о сдаче города. Схвачен был зачинщик смятения, отставной сержант, (29) подосланный Пугачевым. В допросе он показал, что имел намерение заколоть губернатора. В селениях, около Оренбурга, начали показываться возмутители. Рейнсдорп обнародовал объявление о Пугачеве, в коем объяснял его настоящее звание и прежние преступления. (30) Оно было писано темным и запутанным слогом. В нем было сказано, что о злодействующем с яицкой стороны носится слух, якобы он другого состояния, нежели как есть; но что он в самом деле донской казак Емельян Пугачев, за прежние преступления наказанный кнутом с поставлением на лице знаков. Сие показание было несправедливо. (31) Рейнсдорп поверил ложному слуху, и мятежники потом торжествовали, укоряя его в клевете. (32)
 Казалось, все меры, предпринимаемые Рейнсдорпом, обращались ему во вред. В оренбургском остроге содержался тогда в оковах злодей, известный под именем Хлопуши. Двадцать лет разбойничал он в тамошних краях; три раза ссылаем был в Сибирь, и три раза находил способ уходить. Рейнсдорп вздумал (33) употребить смышленого каторжника, и чрез него переслать в шайку Пугачевскую увещевательные манифесты. Хлопуша клялся в точности исполнить его препоручения. Он был освобожден, явился прямо к Пугачеву и вручил ему самому все губернаторские бумаги. - "Знаю, братец, что тут написано", сказал безграмотный Пугачев, и подарил ему полтину денег и платье недавно повешенного киргизца. Хорошо зная край, на который так долго наводил ужас своими разбоями, Хлопуша сделался ему необходим. Пугачев наименовал его полковником, и поручил ему грабеж и возмущение заводов. Хлопуша оправдал его доверенность. Он пошел по реке Сакмаре, возмущая окрестные селения; явился на Бугульчанской и Стерлитамацкой пристанях, и на уральских заводах, и переслал оттоле Пугачеву пушки, ядра и порох, умножа свою шайку приписными крестьянами и башкирцами, товарищами его разбоев.
 5 октября Пугачев со своими силами расположился лагерем на казачьих лугах, в пяти верстах от Оренбурга. Он тотчас двинулся вперед, и под пушечными выстрелами поставил одну батарею на паперти церкви у самого предместия, а другую в загородном губернаторском доме. Он отступил, отбитый сильною пальбою. В тот же день, по приказанию губернатора, предместие было выжжено. Уцелела одна только изба и Георгиевская церковь. Жители переведены были в город, и им обещано вознаграждение за весь убыток. Начали очищать ров, окружающий город, а вал обносить рогатками.
 Ночью около всего города запылали скирды заготовленного на зиму сена. Губернатор не успел перевезти оное в город. Противу зажигателей (уже на другой день утром) выступил маиор Наумов (только что прибывший из Яицкого городка). С ним было тысяча пятьсот человек конницы и пехоты. Встреченный пушками, он перестреливался, и отступил безо всякого успеха. Его солдаты робели, а казакам он не доверял.
 Рейнсдорп собрал опять совет из военных и гражданских своих чиновников, и требовал от них письменного мнения: выступить ли еще противу злодея, или под защитой городских укреплений ожидать прибытия новых войск? На сем совете действительный статский советник Старов-Милюков один объявил мнение, достойное военного человека: итти противу бунтовщиков. Прочие боялись новою неудачею привести жителей в опасное уныние, и только думали защищаться. С последним мнением согласился и Рейнсдорп.
 8 октября мятежники выехали грабить Меновой двор, находившийся в трех верстах от города. (34) Высланный противу их отряд прогнал их, убив на месте двести человек и захватив до ста шестнадцати. Рейнсдорп, желая воспользоваться сим случаем, несколько ободрившим его войско, хотел на другой день выступить противу Пугачева; но все начальники единогласно донесли ему, что на войско никаким образом положиться было невозможно: солдаты, приведенные в уныние и недоумение, сражались неохотно; а казаки на самом месте сражения могли соединиться с мятежниками, и следствия их измены были бы гибелью для Оренбурга. Бедный Рейнсдорп не знал, что делать. (35) Он кое-как успел однако ж уговорить и усовестить своих подчиненных, и 12 октября Наумов вывел опять из города свое ненадежное войско.
 Сражение завязалось. Артиллерия Пугачева была превосходнее числом вывезенной из города. Оренбургские казаки, с непривычки, робели ядер и жались к городу, под прикрытие пушек, расставленных по валу. Отряд Наумова был окружен со всех сторон многочисленными толпами. Он выстроился в карре, и начал отступать, отстреливаясь от неприятеля. Сражение продолжалось четыре часа. Наумов убитыми, ранеными и бежавшими потерял сто семнадцать человек.
 Не проходило дня без перестрелок. Мятежники толпами разъезжали около городского вала, и нападали на фуражиров. Пугачев несколько раз подступал под Оренбург со всеми своими силами. Но он не имел намерения взять его приступом. "Не стану тратить людей", говорил он сакмарским казакам, "а выморю город мором". Не раз находил он способ доставлять жителям возмутительные свои листы. Схватили в городе несколько злодеев, подосланных от самозванца: у них находили порох и фитили.
 Вскоре в Оренбурге оказался недостаток в сене. У войска и у жителей худые и к работе неспособные лошади были отобраны и отправлены частию к Илецкой Защите и к Верхо-Яицкой крепости, частию в Уфимской уезд. Но, в нескольких верстах от города, лошади были захвачены бунтующими крестьянами и татарами, а казаки, гнавшие табун, отосланы к Пугачеву. Осенняя стужа настала ранее обыкновенного. С 14 октября начались уже морозы; 16го выпал снег. 18-го Пугачев, зажегши свой лагерь, со всеми тяжестями пошел обратно от Яика к Сакмаре и расположился под Бердскою (36) слободою, близ летней сакмарской дороги, в семи верстах от Оренбурга. Оттоле разъезды его не преставали тревожить город, нападать на фуражиров и держать гарнизон во всегдашнем опасении.
 2 ноября Пугачев со всеми силами подступил опять к Оренбургу, и, поставя около всего города батареи, открыл ужасный огонь. С городской стены отвечали ему тем же. Между тем человек тысяча из его пехоты, со стороны реки закравшись в погреба выжженного предместия, почти у самого вала и рогаток, стреляли из ружей и сайдаков. Сам Пугачев ими предводительствовал. Егеря полевой команды выгнали их из предместия. Пугачев едва не попался в плен. Вечером огонь утих; но во всю ночь мятежники пальбою сопровождали бой часов соборной церкви, делая по выстрелу на каждый час.
 На другой день огонь возобновился, несмотря на стужу и метель. Мятежники в церкви разложили огонь, истопили избу, уцелевшую в выжженном предместии, и грелись попеременно. Пугачев поставил пушку на паперти, а другую велел втащить на колокольню. В версте от города находилась высокая мишень, служившая целью во время артиллерийских учений. Мятежники устроили там свою главную батарею. Обоюдная пальба продолжалась целый день. Ночью Пугачев отступил, претерпев незначительный урон и не сделав вреда осажденным. (37) Утром из города высланы были невольники, под прикрытием казаков, срыть мишень и другие укрепления, а избу разломать. В церкве, куда мятежники приносили своих раненых, видны были на помосте кровавые лужи. Оклады с икон были ободраны, напрестольное одеяние изорвано в лоскутьи. Церковь осквернена была даже калом лошадиным и человечьим.
 Стужа усилилась. 6 ноября Пугачев с яицкими казаками перешел из своего нового лагеря в самую слободу. Башкирцы, калмыки и заводские крестьяне остались на прежнем месте, в своих кибитках и землянках. Разъезды, нападения и перестрелки не прекращались. С каждым днем силы Пугачева увеличивались. Войско его состояло уже из двадцати пяти тысяч; ядром оного были яицкие казаки и солдаты, захваченные по крепостям; но около их скоплялось неимоверное множество татар, башкирцев, калмыков, бунтующих крестьян беглых каторжников и бродяг всякого рода. Вся эта сволочь была кое-как вооружена, кто копьем, кто пистолетом, кто офицерскою шпагой. Иным розданы были штыки, наткнутые на длинные палки; другие носили дубины; большая часть не имела никакого оружия. Войско разделено было на полки, состоящие из пяти-сот человек. Жалование получали одни яицкие казаки; прочие довольствовались грабежом. Вино продавалось от казны. Корм и лошадей доставали от башкирцев. За побег объявлена была смертная казнь. Десятник головою отвечал за своего беглеца. Учреждены были частые разъезды и караулы. Пугачев строго наблюдал за их исправностию, сам их объезжая, иногда и ночью. Учения (особенно артиллерийские) происходили почти всякой день. Церковная служба отправлялась ежедневно. На ектении поминали государя Петра Феодоровича и супругу его, государыню Екатерину Алексеевну. Пугачев, будучи раскольником, в церковь никогда не ходил. Когда ездил он по базару или по Бердским улицам, то всегда бросал в народ медными деньгами. Суд и расправу давал сидя в креслах перед своей избою. По бокам его сидели два казака, один с булавою, другой с серебряным топором. Подходящие к нему кланялись в землю, и перекрестясь, целовали его руку. Бердская слобода была вертепом убийств и распутства. Лагерь полон был офицерских жен и дочерей, отданных на поругание разбойникам. Казни происходили каждый день. Овраги около Берды были завалены трупами расстреленных, удавленных, четвертованных страдальцев. Шайки разбойников устремлялись во все стороны, пьянствуя по се лениям, грабя казну и достояние дворян, но не касаясь крестьянской собственности. Смельчаки подъезжали к рогаткам оренбургским; иные, наткнув шапку на копье, кричали: Господа казаки! пора вам одуматься и служить государю Петру Федоровичу. Другие требовали, чтобы им выдали Мартюшку Бородина (войскового старшину, прибывшего в Оренбург из Яицкого городка вместе с отрядом Наумова) и звали казаков к себе в гости, говоря: У нашего батюшки вина много! Из города противу их выезжали наездники, и завязывались перестрелки иногда довольно жаркие. Нередко сам Пугачев являлся тут же, хвастая молодечеством. Однажды прискакал он пьяный, потеряв шапку и шатаясь на седле, - и едва не попался в плен. Казаки спасли его и утащили, подхватив его лошадь под устцы. (38)
 Пугачев не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями прошлеца, не имевшего другого достоинства, кроме некоторых военных познаний и дерзости необыкновенной. Он ничего не предпринимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили за ним без шапок и били ему челом: но на-едине обходились с ним как с товарищем, и вместе пьянствовали, сидя при нем в шапках и в одних рубахах, и распевая бурлацкие песни. Пугачев скучал их опекою. Улица моя тесна, говорил он Денису Пьянову, пируя на свадьбе младшего его сына. (39) Не терпя постороннего влияния на царя, ими созданного, они не допускали самозванца иметь иных любимцев и поверенных. Пугачев, в начале своего бунта, взял к себе в писаря сержанта Кармицкого, простив его под самой виселицей. Кармицкий сделался вскоре его любимцем. Яицкие казаки, при взятии Татищевой, удавили его и бросили с камнем на шее в воду. Пугачев о нем осведомился. Он пошел, отвечали ему, к своей матушке вниз по Яику. Пугачев, молча, махнул рукой. Молодая Харлова имела несчастье привязать к себе самозванца. Он держал ее в своем лагере под Оренбургом. Она одна имела право во всякое время входить в его кибитку; по ее просьбе прислал он в Озерную приказ - похоронить тела им повешенных при взятии крепости. Она встревожила подозрения ревнивых злодеев, и Пугачев, уступив их требованию, предал им свою наложницу. Харлова и семилетний брат ее были расстрелены. Раненые, они сползлись друг с другом и обнялись. Тела их, брошенные в кусты, оставались долго в том же положении.
 В числе главных мятежников отличался Зарубин (он же и Чика), с самого начала бунта сподвижник и пестун Пугачева. Он именовался фельдмаршалом, и был первым по самозванце. Овчинников, Шигаев, Лысов и Чумаков предводительствовали войском. Все они назывались именами вельмож, окружавших в то время престол Екатерины: Чика графом Чернышевым, Шигаев графом Воронцовым, Овчинников графом Паниным, Чумаков графом Орловым. (40) Отставной артиллерийской капрал Белобородов пользовался полною доверенностию самозванца. Он вместе с Падуровым заведывал письменными делами у безграмотного Пугачева, и ввел строгой порядок и повиновение в шайках бунтовщиков. Перфильев, при начале бунта находившийся в Петербурге по делам Яицкого войска, обещался правительству привести казаков в повиновение и выдать самого Пугачева в руки правосудия: но приехав в Берду, оказался одним из самых ожесточенных бунтовщиков, и соединил судьбу свою с судьбою самозванца. Разбойник Хлопуша из-под кнута клейменый рукою палача, с ноздрями, вырванными до хрящей, был один из любимцев Пугачева. Стыдясь своего безобразия он носил на лице сетку, или закрывался рукавом, как будто защищаясь от мороза. (41) Вот какие люди колебали государством!
 Кар, между тем, прибыл на границу Оренбургской губернии. Казанский губернатор, еще до приезда его, успел собрать несколько сот гарнизонных, отставных и поселенных солдат, и расположить их частию около Кичуевского фельдшанца, частию по реке Черемшану, на половине дороги от Кичуева до Ставрополя. На Волге находились человек тридцать рядовых при одном офицере, для поимки разбойников: им велено было примечать за движениями бунтовщиков. Брант писал в Москву, к генерал-аншефу князю Волконскому, требуя от него войска. Но московский гарнизон был весь отряжен для отвода рекрут, а Томский полк, находившийся в Москве, содержал караулы на заставах, учрежденных в 1771 году во время свирепствовавшей чумы. Князь Волконский мог отрядить только три-ста рядовых при одной пушке, и тотчас послал их на подводах в Казань. Кар предписал симбирскому коменданту, полковнику Чернышеву, идущему по Самарской линии к Оренбургу, занять как можно скорее Татищеву. Он был намерен, тотчас по прибытии генерал-маиора Фреймана, находившегося в Калуге для приема рекрут, послать его на подкрепление Чернышеву. Кар не сумневался в успехе". Опасаюсь только, писал он графу З. Г. Чернышеву, чтобы сии разбойники, сведав о приближении команд, не обратились бы в бег, не допустя до себя оных, по тем же самым местам, отколь они появились". Он предвидел затруднения только в преследовании Пугачева, по причине зимы и недостатка в коннице.
 В начале ноября, не дождавшись ни артиллерии, ни ста семидесяти гренадер, посланных к нему из Симбирска, ни высланных к нему из Уфы вооруженных башкирцев и мещеряков, он стал подаваться вперед. На дороге во ста верстах от Оренбурга, он узнал, что отряженный от Пугачева ссыльный разбойник Хлопуша, вылив пушки на Овзяно-Петровском (42) заводе и возмутив приписных крестьян и окрестных башкирцев, возвращается под Оренбург. Кар поспешил пресечь ему дорогу, и 7 ноября послал секунд-маиора Шишкина с четырьмя стами рядовых и двумя пушками в деревню Юзееву, (43) а сам с генералом Фрейманом и премиер-маиором Ф. Варнстедом, только что подоспевшими из Калуги, выступил из Сарманаевой. Шишкин был встречен под самой Юзеевой шестью стами мятежниками. Татары и вооруженные крестьяне, бывшие при нем, тотчас передались. Шишкин однако рассеял сию толпу несколькими выстрелами. Он занял деревню, куда Кар и Фрейман и прибыли в четвертом часу ночи. Войско было так утомлено, что невозможно было даже учредить конные разъезды. Генералы решились ожидать света, чтобы напасть на бунтовщиков, и на заре увидели перед собой ту же толпу. Мятежникам передали увещевательный манифест; они его приняли, но отъехали с бранью, говоря, что их манифесты правее, и начали стрелять из бывшей у них пушки. Их разогнали опять... В это время Кар услышал у себя в тылу четыре дальных пушечных выстрела. Он испугался, и поспешно начал отступать, полагая себя отрезанным от Казани. Тут более двух тысяч мятежников наскакали со всех сторон и открыли огонь из девяти орудий. Пугачев сам ими предводительствовал. Хлопуша успел с ним соединиться. Рассыпавшись по полям на расстояние пушечного выстрела, они были вне всякой опасности. Конница Кара была утомлена и малочисленна. Мятежники, имея добрых лошадей, при наступлении пехоты, отдалялись, проворно перевозя свои пушки с одной горы на другую, и таким образом семнадцать верст сопровождали отступающего Кара. Он целых восемь часов отстреливался из своих пяти пушек, бросил свой обоз и потерял
 (если верить его донесению) не более ста двадцати человек убитыми, ранеными и бежавшими. Башкирцы, ожидаемые из Уфы, не бывали; находившиеся в недальнем расстоянии, под начальством князя Уракова, бежали заслыша пальбу. Солдаты, по большей части престарелые или рекруты, громко роптали и готовы были сдаться; молодые офицеры, не бывавшие в огне, не умели их ободрить. Гренадеры, отправленные на подводах из Симбирска при поручике Карташове, ехали с такой оплошностию, что даже ружья не были у них заряжены, и каждый спал в своих санях. Они сдались с четырех первых выстрелов, услышанных Каром поутру из деревни Юзеевой.
 Кар потерял вдруг свою самонадеянность. С донесением о своем уроне он представил Военной коллегии, что для поражения Пугачева нужны не слабые отряды, а целые полки, надежная конница и сильная артиллерия. Он немедленно послал повеление полковнику Чернышеву не выступать из Переволоцкой, и стараться в ней укрепиться в ожидании дальнейших распоряжений. Но посланный к Чернышеву не мог уже его догнать.
 11 ноября Чернышев выступил из Переволоцкой, и 13-го в ночь прибыл в Чернореченскую. Тут он получил от двух илецких казаков, приведенных сакмарским атаманом, известие о разбитии Кара и о взятии ста семидесяти гренадер. В истине последнего показания Чернышев не мог усомниться: гренадеры были отправлены им самим из Симбирска, где они находились при отводе рекрут. Он не знал, на что решиться: отступить ли к Переволоцкой, или спешить к Оренбургу, куда накануне отправил он донесение о своем приближении. В сие время явились к нему пять казаков и один солдат, которые, как уверяли, бежали из Пугачевского стана. Между ими находился казацкий сотник и депутат (44) Падуров. Он уверил Чернышева в своем усердии, представя в доказательство свою депутатскую медаль, и советовал немедленно итти к Оренбургу, вызываясь провести его безопасными местами. Чернышев ему поверил, и в тот же час, без барабанного бою, выступил из Чернореченской. Падуров вел его горами, уверяя, что передовые караулы Пугачева далеки, и что если на рассвете они его и увидят, то опасность уже минуется, и он беспрепятственно успеет вступить в Оренбург. Утром Чернышев пришел к Сакмаре, и при урочище Маяке, в пяти верстах от Оренбурга, начал переправляться по льду. С ним было тысяча пятьсот солдат и казаков, пятьсот калмыков и двенадцать пушек. Капитан Ружевский переправился первый с артиллерией и легким войском; он тотчас, взяв с собой трех казаков, отправился в Оренбург, и явился к губернатору с известием о прибытии Чернышева. - В самое сие время в Оренбурге услышали пушечную пальбу, которая через четверть часа и умолкла... Несколько времени спустя, Рейнсдорп получил известие, что весь отряд Чернышева взят и ведется в лагерь Пугачева.
 Чернышев был обманут Падуровым, который привел его прямо к Пугачеву. Мятежники вдруг на него бросились и овладели артиллерией. Казаки и калмыки изменили. Пехота, утомленная стужею, голодом и ночным переходом, не могла супротивляться. Все было захвачено. Пугачев повесил Чернышева, тридцать шесть офицеров, одну прапорщицу и калмыцкого полковника, (45) оставшегося верным своему несчастному начальнику.
 В то же самое время бригадир Корф вступал в Оренбург с двумя тысячами четырьмя стами человек войска и с двадцатью орудиями. Пугачев напал и на него: но был отражен городскими казаками.
 Оренбургское начальство казалось обезумленным от ужаса. 14 ноября Рейнсдорп, не подав накануне никакой помощи отряду несчастного Чернышева, вздумал сделать сильную вылазку. Все войско, бывшее в городе (включая тут же и вновь прибывший отряд), было выведено в поле, под предводительством обер-коменданта. Бунтовщики, верные своей системе, сражались издали и врассыпную, производя беспрестанный огонь из многочисленных своих орудий. Изнуренная городская конница не могла иметь и надежды на успех. Валленштерн принужден был составить карре и отступить, потеряв тридцать два человека. (46) В тот же день маиор Варнстед, отряженный Каром на Ново-Московскую дорогу, встречен был сильным отрядом Пугачева, и поспешно отступил, потеряв до двух-сот человек убитыми.
 Получив известие о взятии Чернышева, Кар совершенно упал духом, и думал уже не о победе над презренным бунтовщиком, но о собственной безопасности. Он донес обо всем Военной коллегии, самовольно отказался от начальства, под предлогом болезни, дал несколько умных советов на счет образа действий противу Пугачева, и оставя свое войско на попечение Фрейману, уехал в Москву, где появление его произвело общий ропот. Императрица, строгим указом, повелела его исключить из службы. (47) С того времени жил он в своей деревне, где и умер в начале царствования Александра.
 Императрица видела необходимость взять сильные меры противу возрастающего зла. Она искала надежного военачальника в преемники бежавшему Кару, и выбрала генерал-аншефа Бибикова. - Александр Ильич Бибиков принадлежит к числу замечательнейших лиц Екатерининских времен, столь богатых людьми знаменитыми. В молодых еще летах он успел уже отличиться на поприще войны и гражданственности. Он служил с честию в семилетнюю войну, и обратил на себя внимание Фридриха Великого. Важные препоручения были на него возлагаемы: в 1763 году послан он был в Казань, для усмирения взбунтовавшихся заводских крестьян. Твердостию и благоразумною кротостию вскоре восстановил он порядок. В 1766 году, когда составлялась Комиссия нового уложения, он председательствовал в Костроме на выборах; сам был избран депутатом, и потом назначен в предводители всего собрания. В 1771 году он назначен был, на место генерал-поручика Веймарна, главнокомандующим в Польшу, где в скором времени успел не только устроить упущенные дела, но и приобрести любовь и доверенность побежденных.
 В эпоху, нами описываемую, находился он в Петербурге. Сдав недавно главное начальство над завоеванной Польшею генерал-поручику Романиусу, он готовился ехать в Турцию, служить при графе Румянцеве. Бибиков был холодно принят императрицею, дотоле всегда к нему благосклонной. Может быть, она была недовольна нескромными словами, вынужденными у него досадою; ибо усердный на деле и душею преданный государыне, Бибиков был брюзглив и смел в своих суждениях. Но Екатерина умела властвовать над своими предубеждениями. Она подошла к нему, на придворном бале, с прежней ласковой улыбкою, и милостиво с ним разговаривая, объявила ему новое его назначение. Бибиков отвечал, что он посвятил себя на службу отечеству, и тут же привел слова простонародной песни, применив их к своему положению:
 Сарафан ли мой, дорогой сарафан! Везде ты, сарафан, пригожаешься; А не надо, сарафан, и под лавкою лежишь.
 Он безотговорочно принял на себя многотрудную должность, и 9 декабря отправился из Петербурга.
 Приехав в Москву, Бибиков нашел старую столицу в страхе и унынии. Жители, недавние свидетели бунта и чумы, трепетали в ожидании нового бедствия. Множество дворян бежало в Москву из губерний, уже разоряемых Пугачевым, или угрожаемых возмущением. Холопья, ими навезенные, распускали по площадям вести о вольности и о истреблении господ. Многочисленная московская чернь, пьянствуя и шатаясь по улицам, с явным нетерпением ожидала Пугачева. Жители приняли Бибикова с восторгом, доказывавшим, в какой опасности полагали себя. Он оставил Москву, спеша оправдать ее надежды.

	ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
 Действия мятежников. - Маиор Заев. - Взятие Ильинской крепости. - Смерть Камешкова и Воронова. - Состояние Оренбурга. - Осада Яицкого городка. - Сражение под Бердою. - Бибиков в Казани. - Екатерина II, помещица казанская. - Мнение Европы. - Вольтер. - Указ о доме и семействе Пугачева.

 Разбитие Кара и Фреймана, погибель Чернышева и неудачные вылазки Валленштерна и Корфа увеличили в мятежниках дерзость и самонадеянность. Они кинулись во все стороны, разоряя селения, города, возмущая народ, и нигде не находили супротивления. Торнов с шестью стами человек взбунтовал и ограбил всю Нагайбацкую область. Чика, между тем, подступил под Уфу с десяти-тысячным отрядом, и осадил ее в конце ноября. Город не имел укреплений подобных оренбургским; однако ж комендант Мясоедов и дворяне, искавшие в нем убежища, решились обороняться. Чика, не отваживаясь на сильные нападения, остановился в селе Чесноковке в десяти верстах от Уфы, взбунтовал окрестные деревни, большею частию башкирские, и отрезал город от всякого сообщения. Ульянов, Давыдов и Белобородов действовали между Уфою и Казанью. Между тем Пугачев послал Хлопушу с пятью стами человек и с шестью пушками взять крепости Ильинскую и ВерхнеОзерную, к востоку от Оренбурга. Для защиты сей стороны отряжен был, сибирским губернатором Чичериным, генерал-поручик Декалонг и генерал-маиор Станиславский. (48) Первый прикрывал границы сибирские; последний находился в Орской (49) крепости, действуя нерешительно, теряя бодрость при малейшей опасности, и под различными предлогами отказываясь от исполнения своего долга.
 Хлопуша взял Ильинскую, на приступе заколов коменданта поручика Лопатина; но пощадил офицеров и не разорил даже крепости. Он пошел на Верхне-Озерную. Комендант, подполковник Демарин, отразил его нападение. Узнав о том, Пугачев сам поспешил на помощь Хлопуши и, соединясь с ним 26 ноября утром, подступил тот же час к крепости. Целый день пальба не умолкала. Несколько раз мятежники спешась ударяли в копья, но всегда были опрокинуты. Вечером Пугачев отступил в башкирскую деревню, за двенадцать верст от Верхне-Озерной. Тут узнал он, что с Сибирской линии идут к Ильинской три роты, отряженные генерал-маиором Станиславским. Он пошел пресечь им дорогу.
 Маиор Заев, начальствовавший сим отрядом, успел однако занять Ильинскую (27 ноября). Крепость, оставленная Хлопушею, не была им выжжена. Жители не были выведены. Между ими находилось несколько пленных конфедератов. Стены и некоторые избы были повреждены. Войско все было взято, кроме одного сержанта и раненого офицера. Анбар был отворен. Несколько четвертей муки и сухарей валялись на дворе. Одна пушка брошена была в воротах. Заев наскоро сделал некоторые распоряжения, расставил по трем бастионам три пушки, бывшие в его отряде (на четвертый не достало); также учредил караулы и разъезды, и стал ожидать неприятеля.
 На другой день в сумерки Пугачев явился перед крепостью. Мятежники приближились, и разъезжая около ее, кричали часовым: - "не стреляйте и выходите вон: здесь государь". По них выстрелили из пушки. Убило ядром одну лошадь. Мятежники скрылись, и через час показались из-за горы, скача врассыпную под предводительством самого Пугачева. Их отогнали пушками. Солдаты и пленные поляки (особливо последние) с жаром просились на вылазку; но Заев не согласился, опасаясь от них измены. "Оставайтесь здесь и защищайтесь" - сказал он им - "а я от генерала выходить на вылазку повеления не имею".
 29-го Пугачев подступил опять, везя две пушки на санях и перед ними подвигая несколько возов сена. Он кинулся к бастиону, на котором не было пушки. Заев поспешил поставить там две; но прежде, нежели успели их перетащить, мятежники разбили ядрами деревянный бастион, спешась, бросились и доломали его, и с обычным воплем ворвались в крепость. Солдаты расстроились и побежали. Заев, почти все офицеры и двести рядовых были убиты. Остальных погнали в ближнюю татарскую деревню. Пленные солдаты приведены были против заряженной пушки. Пугачев, в красном казацком платье, приехал верхом в сопровождении Хлопуши. При его появлении солдаты поставлены были на колени. Он сказал им: прощает вас бог и я, ваш государь Петр III, император. Вставайте! Потом велел оборотить пушку и выпалить в степь. Ему представили капитана Камешкова и прапорщика Воронова. История должна сохранить сии смиренные имена. - Зачем вы шли на меня, на вашего государя? спросил победитель. - "Ты нам не государь", отвечали пленники: "у нас в России государыня императрица Екатерина Алексеевна и государь цесаревич Павел Петрович, а ты вор и самозванец". Они тут же были повешены. - Потом привели капитана Башарина. Пугачев, не сказав уже ему ни слова, велел было вешать и его. Но взятые в плен солдаты стали за него просить. Коли он был до вас добр, сказал самозванец, то я его прощаю. И велел его так же, как и солдат, остричь показацки, а раненых отвезти в крепость. Казаки, бывшие в отряде, были приняты мятежниками, как товарищи. На вопрос, зачем они тотчас не присоединились к осаждающим, они отвечали, что боялись солдат.
 От Ильинской Пугачев опять обратился к Верхне-Озерной. Ему непременно хотелось ее взять, тем более, что в ней находилась жена бригадира Корфа. Он грозился ее повесить, злобясь на ее мужа, который думал обмануть его лживыми переговорами. (50)
 30 ноября он снова окружил крепость, и целый день стрелял по ней из пушек, покушаясь на приступ, то с той, то с другой стороны. Демарин, для ободрения своих, целый день стоял на валу, сам заряжая пушку. Пугачев отступил, и хотел итти противу Станиславского, но, перехватив оренбургскую почту, раздумал и возвратился в Бердскую слободу.
 Во время его отсутствия, Рейнсдорп хотел сделать вылазку, и 30-го, ночью, войско выступило было из городу; но лошади, изнуренные бескормицей, падали и дохли под тяжестью артиллерии, а несколько казаков бежало. Валленштерн принужден был возвратиться.
 В Оренбурге начинал оказываться недостаток в съестных припасах. Рейнсдорп требовал оных от Декалонга и Станиславского. Оба отговаривались. Он ежечасно ожидал прибытия нового войска, и не получал о нем никакого известия, будучи отрезан отовсюду, кроме Сибири и киргиз-кайсацких степей. Для поимки языка высылал он иногда до тысячи человек, и то нередко без успеха. Вздумал он, по совету Тимашева, расставить капканы около вала, и как волков ловить мятежников, разъезжающих ночью близ города. Сами осажденные смеялись над сею военной хитростию, хотя им было не до смеха; а Падуров, в одном из своих писем, язвительно упрекал губернатора его неудачной выдумкой, предрекая ему гибель и насмешливо советуя покориться самозванцу. (51)
 Яицкой городок, сие первое гнездо бунта, долго не выходил из повиновения, устрашенный войском Симонова. Наконец частые пересылки с бунтовщиками и ложные слухи о взятии Оренбурга ободрили приверженцев Пугачева. Казаки, отряжаемые Симоновым из города для содержания караулов, или для поимки возмутителей, подсылаемых из Бердской слободы, начали явно оказывать неповиновение, освобождать схваченных бунтовщиков, вязать верных старшин и перебегать в лагерь к самозванцу. Разнесся слух о приближении мятежнического отряда. В ночь с 29 на 30 декабря старшина Мостовщиков выступил противу него. Чрез несколько часов трое из бывших с ним казаков прискакали в крепость и объявили, что Мостовщиков в семи верстах от города был окружен и захвачен многочисленными толпами бунтовщиков. Смятение в городе было велико. Симонов оробел; к счастию, в крепости находился капитан Крылов, человек решительный и благоразумный. Он в первую минуту беспорядка принял начальство над гарнизоном и сделал нужные распоряжения. 31 декабря отряд мятежников, под предводительством Толкачева, вошел в город. Жители приняли его с восторгом, и тут же вооружась чем ни попало, с ним соединились, бросились к крепости изо всех переулков, засели в высокие избы, и начали стрелять из окошек. Выстрелы, говорит один свидетель, сыпались подобно дроби битой десятью барабанщиками. В крепости падали не только люди, стоявшие на виду, но и те, которые на минуту приподымались из-за заплотов. - Мятежники, безопасные в десяти саженях от крепости, и большею частию гулебщики (охотники) попадали даже в щели, из которых стреляли осажденные. Симонов и Крылов хотели зажечь ближайшие дома. Но бомбы падали в снег и угасали, или тотчас были заливаемы. Ни одна изба не загоралась. Наконец трое рядовых вызвались зажечь ближайший двор, что им и удалось. Пожар быстро распространился. Мятежники выбежали; из крепости начали по них стрелять из пушек; они удалились, унося убитых и раненых. К вечеру ободренный гарнизон сделал вылазку, и успел зажечь еще несколько домов.
 В крепости находилось до тысячи гарнизонных солдат и Послушных; довольное количество пороху, но мало съестных припасов. Мятежники осадили крепость, завалили бревнами обгорелую площадь и ведущие к ней улицы и переулки; за строениями взвели до шестнадцати батарей; в избах, подверженных выстрелам, поделали двойные стены, засыпав промежуток землею, и начали вести подкопы. Осажденные старались только отдалить неприятеля, очищая площадь и нападая на укрепленные избы. Сии опасные вылазки производились ежедневно, иногда два раза в день и всегда с успехом: солдаты были остервенены, а послушные не могли ожидать пощады от мятежников.
 Положение Оренбурга становилось ужасным. У жителей отобрали муку и крупу, и стали им производить ежедневную раздачу. Лошадей давно уже кормили хворостом. Большая часть их пала и употреблена была в пищу. Голод увеличивался. Куль муки продавался (и то самым тайным образом) за двадцать пять рублей. По предложению Рычкова (академика, находившегося в то время в Оренбурге) стали жарить бычачьи и лошадиные кожи, и мелко изрубив, мешать в хлебы. Произошли болезни. Ропот становился громче. Опасались мятежа.
 В сей крайности Рейнсдорп решился еще раз попробовать счастия оружия, и 13 января все войска, находившиеся в Оренбурге, выступили из города тремя колоннами, под предводительством Валленштерна, Корфа и Наумова. Но темнота зимнего утра, глубина снега и изнурение лошадей препятствовали дружному содействию войск. Наумов первый прибыл к назначенному месту. Мятежники увидели его, и успели сделать свои распоряжения. Валленштерн, долженствовавший занять высоты у дороги из Берды в Каргале, был предупрежден. Корф был встречен сильным пушечным огнем; толпы мятежников начали заезжать в тыл обеим колоннам. Казаки, оставленные в резерве, бежали от них, и прискакав к колонне Валленштерна, произвели общий беспорядок. Он очутился между трех огней; солдаты его бежали; Валленштерн отступил; Корф ему последовал; Наумов, сначала действовавший довольно удачно, страшась быть отрезанным, кинулся за ними. Все войско бежало в беспорядке до самого Оренбурга, потеряв до четырех-сот убитыми и ранеными, и оставя пятнадцать орудий в руках разбойников. После сей неудачи, Рейнсдорп уже не осмеливался действовать наступательно, и под защитою стен и пушек стал ожидать своего освобождения.
 Бибиков прибыл в Казань 25 декабря. В городе не нашел он ни губернатора, ни главных чиновников. Большая часть дворян и купцов бежала в губернии еще безопасные. Брант был в Козмодемьянске. Приезд Бибикова оживил унывший город; выехавшие жители стали возвращаться. 1 января 1774 года, после молебствия и слова, говоренного казанским архиереем Вениамином, Бибиков собрал у себя дворянство и произнес умную и сильную речь, в которой изобразив настоящее бедствие и попечения правительства о пресечении оного, обратился к сословию, которое вместе с правительством обречено было на гибель крамолою, и требовал содействия от его усердия к отечеству и верности к престолу. Речь сия произвела глубокое впечатление. Собрание тут же положило на свой счет составить и вооружить конное войско, поставя с двух-сот душ одного рекрута. Генерал-маиор Ларионов, родственник Бибикова, был избран в начальники легиона. Дворянство симбирское, свияжское и пензенское последовало сему примеру: были составлены еще два конных отряда и поручены начальству маиоров Гладкова и Чемесова, и капитана Матюнина. Казанский магистрат также вооружил на свое иждивение один эскадрон гусар.
 Императрица изъявила казанскому дворянству монаршее благоволение, милость и покровительство, и в особом письме к Бибикову, именуя себя казанской помещицей, вызывалась принять участие в мерах, предпринимаемых общими силами. Дворянский предводитель Макаров отвечал императрице речью, сочиненной гвардии подпоручиком Державиным, находившимся тогда при главнокомандующем. (52)
 Бибиков, стараясь ободрить окружавших его жителей и подчиненных, казался равнодушным и веселым; но беспокойство, досада и нетерпение терзали его. В письмах к графу Чернышеву, фон-Визину и своим родственникам он живо изображает затруднительность своего положения. 30 декабря писал он своей жене: "Наведавшись о всех обстоятельствах, дела здесь нашел прескверны, так что и описать, буде б хотел, не могу; вдруг себя увидел гораздо в худших обстоятельствах и заботе, нежели как сначала в Польше со мною было. Пишу день и ночь, пера из рук не выпуская: делаю все возможное, и прошу господа о помощи. Он един исправить может своею милостию. Правда, поздненько хватились. Войска мои прибывать начали вчера; баталион гренадер и два эскадрона гусар, что я велел везти на почте, прибыли. Но к утушению заразы, сего очень мало, а зло таково, что похоже (помнишь) на петербургской пожар, как в разных местах вдруг горело, и как было поспевать всюду трудно. Со всем тем, с надеждою на бога, буду делать что только в моей возможности будет. Бедный старик губернатор, Брант, так замучен, что насилу уже таскается. Отдаст богу ответ в пролитой крови и погибели множества людей невинных, кто скоростию перепакостил здешние дела и обнажил от войск. Впрочем я здоров, только пить ни есть не хочется, и сахарные яства на ум нейдут. Зло велико, преужасно. Батюшку, милостивого государя, прошу о родительских молитвах, а праведную (53) Евпраксию нередко поминаю. Ух! дурно".
 В самом деле, положение дел было ужасно. Общее возмущение башкирцев, калмыков и других народов, рассеянных по тамошнему краю, отвсюду пресекало сообщение. Войско было малочисленно и ненадежно. Начальники оставляли свои места и бежали, завидя башкирца с сайдаком или заводского мужика с дубиною. (54) Зима усугубила затруднения. Степи покрыты были глубоким снегом. (55) Невозможно было двинуться вперед, не запасшись не только хлебом, но и дровами. (56) Селения были пусты, главные города в осаде, другие заняты шайками бунтовщиков, заводы разграблены и выжжены, чернь везде волновалась и злодействовала. Войска, посланные изо всех концов государства, подвигались медленно. Зло, ничем не прегражденное, разливалось быстро и широко. От Илецкого городка до Гурьева Яицкие казаки бунтовали. Губернии Казанская, Нижегородская и Астраханская (57) были наполнены шайками разбойников; пламя могло ворваться в самую Сибирь; в Перми начинались беспокойства; Екатеринбург был в опасности. Киргиз-кайсаки, пользуясь отсутствием войск, начали переходить через открытую границу, грабить хутора, отгонять скот, захватывать жителей. (58) Закубанские народы шевелились, возбуждаемые Турцией; даже некоторые из европейских держав думали воспользоваться затруднительным положением, в коем находилась тогда Россия. (59)
 Виновник сего ужасного смятения привлекал общее внимание. В Европе принимали Пугачева за орудие турецкой политики. Вольтер, тогдашний представитель господствующих мнений, писал Екатерине: C'est aparemment le Chevalier de Tott qui a fait jouer cette farce, mais nous ne sommes plus au temps de Demetrius, et telle piисе de thивtre qui rйussissait il y a deux cents ans est sifflйе aujourd'hui.
 Императрица, досадуя на сплетни европейские, отвечала Вольтеру с некоторым нетерпением: Monsieur, les gazettes seules font beaucoup de bruit du brigand Pougatschef, lequel n'est en relation directe, ni indirecte avec M-r de Tott. Je fais autant de cas des canons fondus par l'un, que des entreprises de l'autre. M-r de Pougatschef et M-r de Tott ont cependant cela de commun, que le premier file tous les jours sa corde de chanvre et que le second s'expose а chaque instant au cordon de soie. (60)
 Несмотря на свое презрение к разбойнику, императрица не упускала ни одного средства образумить ослепленную чернь. Разосланы были всюду увещевательные манифесты; обещано десять тысяч рублей за поимку самозванца. Особенно опасались сношений Яика с Доном. Атаман Ефремов был сменен, а на его место избран Семен Сулин. Послано в Черкаск повеление сжечь дом и имущество Пугачева, а семейство его, безо всякого оскорбления, отправить в Казань, для уличения самозванца в случае поимки его. Донское начальство в точности исполнило слова высочайшего указа: дом Пугачева, находившийся в Зимовейской станице, был за год пред сим продан его женою, пришедшею в крайнюю бедность, и уже сломан и перенесен на чужой двор. Его перевезли на прежнее место, и в присутствии духовенства и всей станицы сожгли. Палачи развеяли пепел на ветер, двор окопали и огородили, оставя на веки в запустение, как место проклятое. Начальство, от имени всех зимовейских казаков, просило дозволения перенести их станицу на другое место, хотя бы и менее выгодное. Государыня не согласилась на столь убыточное доказательство усердия, и только переименовала Зимовейскую станицу в Потемкинскую, покрыв мрачные воспоминания о мятежнике славой имени нового, уже любезного ей и отечеству. Жена Пугачева, сын и две дочери (все трое малолетные) были отосланы в Казань, куда отправлен и родной его брат, служивший казаком во второй армии. Между тем отобраны следующие подробные сведения о злодее, колебавшем государство. (61)
 Емельян Пугачев, Зимовейской станицы служилый казак, был сын Ивана Михайлова, умершего в давних годах. Он был сорока лет от роду, росту среднего, смугл и худощав; волосы имел темнорусые, бороду черную, небольшую и клином. Верхний зуб был вышибен еще в ребячестве, в кулашном бою. На левом виску имел он белое пятно, а на обеих грудях знаки, оставшиеся после болезни, называемой черною немочью. (62) Он не знал грамоты и крестился по-раскольничьи. Лет тому десять женился он на казачке Софьи Недюжиной, от которой имел пятеро детей. В 1770 году был он на службе во второй армии, находился при взятии Бендер и через год отпущен на Дон, по причине болезни. Он ездил для излечения в Черкаск. По его возвращении на родину, зимовейский атаман спрашивал его на станичном сбору, откуда взял он карюю лошадь, на которой приехал домой? Пугачев отвечал, что купил ее в Таганроге; но казаки, зная его беспутную жизнь, не поверили, и послали его взять тому письменное свидетельство. Пугачев уехал. Между тем узнали, что он подговаривал некоторых казаков, поселенных под Таганрогом, бежать за Кубань. Положено было отдать Пугачева в руки правительству. Возвратясь в декабре месяце он скрывался на своем хуторе, где и был пойман, но успел убежать; скитался месяца три неведомо где; наконец, в великом посту, однажды вечером пришел тайно к своему дому и постучался в окошко. Жена впустила его, и дала знать о нем казакам. Пугачев был снова пойман, и отправлен под караулом к сыщику, старшине Макарову, в Нижнюю Чирскую станицу, а оттуда в Черкаск. С дороги он бежал опять, и с тех пор уже на Дону не являлся. Из показаний самого Пугачева, в конце 1772 года приведенного в Канцелярию дворцовых дел, известно уже было, что после своего побега, скрывался он за польской границей, в раскольничьей слободе Ветке; потом взял паспорт с Добрянского форпоста, сказавшись выходцем из Польши, и пробрался на Яик, питаясь милостыней. - Все сии известия были обнародованы; между тем правительство запретило народу толковать о Пугачеве, коего имя волновало ч ернь. Сия временная полицейская мера имела силу закона до самого восшедствия на престол покойного государя, когда разрешено было писать и печатать о Пугачеве. (63) Доныне престарелые свидетели тогдашнего смятения неохотно отвечают на вопросы любопытных.

	ГЛАВА ПЯТАЯ.
 Распоряжения Бибикова. - Первые успехи. - Взятие Самары и Заинска. - Державин. - Михельсон. - Продолжение осады Яицкого городка. - Свадьба Пугачева. - Разорение Илецкой Защиты. - Смерть Лысова. - Сражение под Татищевой. - Бегство Пугачева. - Казнь Хлопуши. - Освобождение Оренбурга. - Пугачев разбит вторично. - Сражение при Чесноковке. - Освобождение Уфы и Яицкого городка. - Смерть Бибикова.

 Наконец войска, отовсюду посланные противу Пугачева, стали приближаться к месту своего назначения. Бибиков устремил их к Оренбургу. Генерал-маиор князь Голицын, с своим корпусом, должен был заградить Московскую дорогу, действуя от Казани до Оренбурга. Генерал-маиору Мансурову вверено было правое крыло, для прикрытия Самарской линии, куда со своими отрядами следовал маиор Муфель и подполковник Гринев. Генерал-маиор Ларионов послан был к Уфе и к Екатеринбургу. Декалонг охранял Сибирь, и должен был отрядить маиора Гагрина с одною полевою командою для защиты Кунгура. В Малыковку послан был гвардии поручик Державин, для прикрытия Волги со стороны Пензы и Саратова. Успех оправдал сии распоряжения. Бибиков сначала сомневался в духе своего войска. В одном из полков (во Владимирском) оказались было приверженцы Пугачева. Начальникам городов, через которые полк проходил, велено было разослать по кабакам переодетых чиновников. Таким образом возмутители были открыты и захвачены. Впоследствии Бибиков был доволен своими полками. "Дела мои, богу благодарение! (писал он в феврале) идут час-от-часу лучше; войски подвигаются к гнезду злодеев. Что мною довольны (в Петербурге), то я изо всех писем вижу, только спросили бы у гуся: не зябут ли ноги?"
 Маиор Муфель, с одною полевою командою, 29 декабря приближился к Самаре, занятой накануне шайкою бунтовщиков, и встреченный ими, разбил и гнал их до самого города. Тут они, под прикрытием городских пушек, думали супротивляться. Но драгуны ударили в палаши и въехали в город, рубя и попирая бегущих. В самое сие время, в двух верстах от Самары, показались ставропольские калмыки, (64) идущие на помощь бунтовщикам. Они побежали, увидя высланную противу их конницу. Город был очищен. Шесть пушек и двести пленных достались победителю. Вслед за Муфелем вступили в Самару подполковник Гринев и генерал-маиор Мансуров. Последний немедленно послал отряд к Ставрополю, для усмирения калмыков; но они разбежались, и отряд, не видав их, возвратился в Самару.
 Полковник Бибиков, отряженный из Казани с четырьмя гренадерскими ротами и одним эскадроном гусар на подкрепление генерал-маиора Фреймана, стоявшего в Бугульме безо всякого действия, пошел на Заинск, коего семидесятилетний комендант, капитан Мертвецов, принял с честью шайку разбойников, сдав им начальство над городом. Бунтовщики укрепились как умели; в пяти верстах от города Бибиков услышал уже их пушечную пальбу. Рогатки их были сломаны, батареи взяты, предместия заняты; все бежало. Двадцать пять бунтовавших деревень пришли в повиновение. К Бибикову являлось в день до четырех тысяч раскаявшихся крестьян; им выдавали билеты, и всех распускали по домам.
 Державин, начальствуя тремя фузелерными ротами, привел в повиновение раскольничьи селения, находящиеся на берегах Иргиза, и орды племен, кочующих между Яиком и Волгою. (65) Узнав однажды, что множество народу собралось в одной деревне, с намерением итти служить у Пугачева, он приехал с двумя казаками прямо к сборному месту, и потребовал от народа объяснения. Двое из зачинщиков выступили из толпы, объявили ему свое намерение, и начали к нему приступать с укорами и угрозами. Народ уже готов был остервениться. Но Державин строго на них прикрикнул, и велел своим казакам вешать обоих зачинщиков. Приказ его был тотчас исполнен, и сборище разбежалось.
 Генерал-маиор Ларионов, начальник дворянского легиона, отряженный для освобождения Уфы, не оправдал общей доверенности. "За грехи мои (писал Бибиков) навязался мне братец мой А. Л., который сам вызвался сперва командовать особливым деташментом, а теперь с места сдвинуть не могу". Ларионов оставался в Бакалах без всякого действия. Его неспособность заставила главнокомандующего послать на его место, некогда раненого при его глазах и уже отличившегося в войне противу конфедератов, офицера, подполковника Михельсона.
 Князь Голицын принял начальство над войсками Фреймана. 22 января перешел он через Каму. 6 февраля соединился с ним полковник Бибиков; Мансуров - 10-го. Войско двинулось к Оренбургу. Пугачев знал о приближении войск, и мало о том заботился. Он надеялся на измену рядовых и на оплошность начальников. Попадутся сами нам в руки, отвечал он своим сообщникам, когда настойчиво звали они его навстречу приближающихся отрядов. В случае ж поражения намеревался он бежать, оставя свою сволочь на произвол судьбы. Для того держал он на лучшем корму тридцать лошадей, выбранных им на скачке. Башкирцы подозревали его намерение и роптали. "Ты взбунтовал нас, говорили они, и хочешь нас оставить, а там нас будут казнить, как казнили отцов наших". (Казни 1740-го году были у них в свежей памяти. (66) Яицкие же казаки в случае неудачи думали предать Пугачева в руки правительства, и тем заслужить себе помилование. Они стерегли его, как заложника. Бибиков понимал их и Пугачева, когда писал фон-Визину следующие замечательные строки: "Пугачев не что иное, как чучело, которым играют воры, Яицкие казаки: не Пугачев важен; важно общее негодование". (67)
 Пугачев из-под Оренбурга отлучился к Яицкому городку. Его прибытие оживило деятельность мятежников. 20 января он сам предводительствовал достопамятным приступом. Ночью взорвана была часть вала под батареей, устроенною при Старице (прежнем русле Яика). Мятежники, под дымом и пылью, с криком бросились к крепости, заняли ров, и ставя лестницы, силились взойти на вал; но были опрокинуты и отражены. Все жители, даже женщины и дети, подкрепляли их. Пугачев стоял во рву с копьем в руке, сначала стараясь лаской возбудить ревность приступающих, наконец сам коля бегущих. Приступ длился девять часов сряду, при неумолкной пальбе и перестрелке. Наконец подпоручик Толстовалов с пятидесятью охотниками сделал вылазку, очистил ров, и прогнал бунтовщиков, убив до четырехсот человек и потеряв не более пятнадцати. Пугачев скрежетал. Он поклялся повесить не только Симонова и Крылова, но и все семейство последнего, находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом обречен был смерти и четырехлетний ребенок, в последствии славный Крылов.
 Пугачев в Яицком городке увидел молодую казачку, Устинью Кузнецову, и влюбился в нее. Он стал ее сватать. Отец и мать изумились и отвечали ему: "помилуй, государь! Дочь наша не княжна, не королевна; как ей быть за тобою? Да и как тебе жениться, когда матушка государыня еще здравствует?" Пугачев, однако, в начале февраля, женился на Устиньи, наименовал ее императрицей, назначил ей штатс-дам и фрейлин из яицких казачек, и хотел, чтоб на ектеньи поминали после государя Петра Федоровича, супругу его государыню Устинью Петровну. Попы его не согласились, сказывая, что не получали на то разрешения от синода. Отказ их огорчил Пугачева; но он не настаивал в своем требовании. Жена его оставалась в Яицком городке, и он ездил к ней каждую неделю. Его присутствие ознаменовано было всегда новыми покушениями на крепость. Осажденные, с своей стороны, не теряли бодрости. Их пальба не умолкала, вылазки не прекращались.
 19 февраля ночью прибежал из городу в крепость малолеток, (68) и объявил, что с прошедшего дня подведен под колокольню подкоп, куда и положено двадцать пуд пороху, и что Пугачев назначал того же числа напасть на крепость. Извет показался невероятным. Симонов полагал, что малолеток был подослан нарочно для посеяния пустого страха. Осажденные вели контрмину, и не слыхали никакой земляной работы: двадцатью пудами пороху мудрено взорвать было шестиярусную, высокую колокольню. Однако же, как под нею в подвале сохранялся весь пороховой запас (что могли знать и мятежники), то и поспешили оный убрать, разобрали кирпичный пол и начали вести контрмину. Гарнизон приготовился; ожидали взрыва и приступа. Не прошло и двух часов, как вдруг подкоп был приведен в действо; колокольня тихо зашаталась. Нижняя палата развалилась, и верхние шесть ярусов осели, подавив нескольких людей, находившихся близ колокольни. Камни, не быв разметаны, свалились в груду. Бывшие же в самом верхнем ярусе шесть часовых при пушке свалились оттоле живы; а один из них, в то время спавший, опустился не только без всякого вреда, но даже не проснувшись.
 Еще колокольня валилась, как уже из крепости загремели пушки: гарнизон, стоявший в ружье, тотчас занял развалины колокольни, и поставил там батарею. Мятежники, не ожидавшие таковой встречи, остановились в недоумении; чрез несколько минут они подняли свой обычный визг: но никто не шел вперед. Напрасно предводители кричали: на слом, на слом, атаманы молодцы! Приступу не было; визг продолжался до зари, и бунтовщики разошлись, ропща на Пугачева, обещавшего им, что при взрыве колокольни на крепость упадет каменный град и передавит весь гарнизон.
 На другой день Пугачев получил из-под Оренбурга известие о приближении князя Голицына, и поспешно уехал в Берду, взяв с собою пять-сот человек конницы и до полуторы тысячи подвод. Сия весть дошла и до осажденных. Они предались радости, рассчитывая, что помощь приспеет к ним чрез две недели. Но минута их освобождения была еще далека.
 Во время частых отлучек Пугачева, Шигаев, Падуров и Хлопуша управляли осадою Оренбурга. Хлопуша, пользуясь его отсутствием, вздумал овладеть Илецкою Защитой (69) (где добывается каменная соль), и в конце февраля, взяв с собой четыреста человек, напал на оную. Защита была взята при помощи тамошних ссыльных работников, между коими находилось и семейство Хлопуши. Казенное имущество было разграблено; офицеры перебиты, кроме одного, пощаженного по просьбе работников; колодники присоединены к шайке мятежников. Пугачев, возвратясь в Берду, негодовал на своеволие смелого каторжника, и укорял его за разорение Защиты, как за ущерб государственной казне. Пугачев выступил против князя Голицына с десятью тысячами отборного войска, оставя под Оренбургом Шигаева с двумя тысячами. Накануне велел он тайно задавить одного из верных своих сообщников, Дмитрия Лысова. Несколько дней перед тем, они ехали вместе из Каргале в Берду, будучи оба пьяны, и дорогою поссорились. Лысов наскакал сзади на Пугачева и ударил его копьем. Пугачев упал с лошади; но панцырь, который всегда носил он под платьем, спас его жизнь. Их помирили товарищи, и Пугачев пил еще с Лысовым за несколько часов до его смерти.
 Пугачев занял крепости Тоцкую и Сорочинскую, (70) и с обыкновенною дерзостию ночью, в сильный буран, напал на передовые отряды Голицына; но был отражен маиорами Пушкиным и Елагиным. В сем сражении убит храбрый Елагин. В самое сие время Мансуров соединился с князем Голицыным. Пугачев отступил к Новосергиевской, (71) не успев сжечь крепостей, им оставленных. Голицын, оставя в Сорочинской свои запасы под прикрытием четырех-сот человек при осьми пушках, через два дня пошел далее. Пугачев сделал движение на Илецкий городок, и вдруг поворотя к Татищевой, в ней засел, и стал там укрепляться. Голицын послал было к Илецкому городку подполковника Бедрягу с тремя эскадронами конницы, подкрепляемой пехотою и пушками, а сам пошел прямо на Переволоцкую (72) (куда возвратился и Бедряга); оттуда, оставя обоз под прикрытием одного баталиона при подполковнике Гриневе, 22 марта подступил под Татищеву.
 Крепость, в прошедшем году взятая и выжженная Пугачевым, была уже им исправлена. Сгоревшие деревянные укрепления были заменены снеговыми. Распоряжения Пугачева удивили князя Голицына, не ожидавшего от него таких сведений в военном искусстве. Голицын сначала отрядил триста человек для высмотру неприятеля. (73) Мятежники, притаясь, подпустили их к самой крепости, и вдруг сделали сильную вылазку; но были удержаны двумя эскадронами, подкреплявшими первых. Полковник Бибиков тот же час послал егерей, которые, бегая на лыжах по глубокому снегу, заняли все выгодные высоты. Голицын разделил войска на две колонны, стал приближаться, и открыл огонь, на который из крепости отвечали столь же сильно. Пальба продолжалась три часа. Голицын увидел, что одними пушками одолеть было невозможно, и велел генералу Фрейману с левой колонною итти на приступ. Пугачев выставил противу него семь пушек. Фрейман их отнял, и бросился на оледенелый вал. Мятежники защищались отчаянно, но принуждены были уступить силе правильного оружия - и бежали во все стороны. Конница, дотоле не действовавшая, преследовала их по всем дорогам. Кровопролитие было ужасно. В одной крепости пало до тысячи трех-сот мятежников. На пространстве двадцати верст кругом, около Татищевой, лежали их тела. Голицын потерял до четырех-сот убитыми и ранеными, в том числе более двадцати офицеров. (74) Победа была решительная. Тридцать шесть пушек и более трех тысяч пленных достались победителю. Пугачев с шестьюдесятью казаками пробился сквозь неприятельское войско, и прискакал сам-пят в Бердскую слободу с известием о своем поражении. Бунтовщики начали выбираться из Берды, кто верхом, кто на санях. На воза громоздили заграбленное имущество. Женщины и дети шли пешие. Пугачев велел разбить бочки вина, стоявшие у его избы, опасаясь пьянства и смятения. Вино хлынуло по улице. Между тем Шигаев, видя, что все пропало, думал заслужить себе прощение, и задержав Пугачева и Хлопушу, (75) послал от себя к оренбургскому губернатору с пр едложением о выдаче ему самозванца, и прося дать ему сигнал двумя пушечными выстрелами. Сотник Логинов, сопровождавший бегство Пугачева, явился к Рейнсдорпу с сим известием. Бедный Рейнсдорп не смел поверить своему счастию, и целых два часа не мог решиться дать требуемый сигнал Пугачев и Хлопуша были между тем освобождены ссылочными, находившимися в Берде. Пугачев бежал с десятью пушками, с заграбленною добычею и с двумя тысячами остальной сволочи. Хлопуша прискакал к Каргале, с намерением спасти жену и сына. Татары связали его, и послали уведомить о том губернатора. Славный каторжник был привезен в Оренбург, где наконец отсекли ему голову, в июне 1774 года.
 Оренбургские жители, услышав о своем освобождении, толпами бросились из города вслед за шестью-стами человек пехоты, высланных Рейнсдорпом к оставленной слободе, и овладели жизненными запасами. В Берде найдено осьмнадцать пушек, семнадцать бочек медных денег (76) и множества хлеба. В Оренбурге спешили принести богу благодарение за нечаянное избавление. Благословляли Голицына. Рейнсдорп писал ему, поздравляя его с победою и называя спасителем Оренбурга. (77) Отовсюду начали в город навозить запасы. Настало изобилие, и бедственная шести-месячная осада была забыта в одно радостное мгновенье. 26 марта Голицын приехал в Оренбург; жители приняли его с восторгом неописанным.
 Бибиков с нетерпением ожидал сего перелома. Для ускорения военных действий выехал он из Казани, и был встречен в Бугульме известием о совершенном поражении Пугачева. Он обрадовался несказанно. "То-то жернов с сердца свалился (писал он от 26 марта жене своей). Сегодня войдут мои в Оренбург; немедленно и я туда поспешу добраться, чтоб еще ловчее было поворачивать своими; а сколько седых волос прибавилось в бороде, то бог видит; а на голове плешь еще более стала: однако я по морозу хожу без парика".
 Между тем Пугачев, миновав разосланные разъезды, прибыл утром 24-го в Сеитовскую (78) слободу, зажег ее, и пошел к Сакмарскому городку, забирая дорогою новую сволочь. Он полагал наверное, что из Татищевой Голицын со всеми своими силами должен был обратиться к Яицкому городку, и вдруг пошел занять снова Бердскую слободу, надеясь нечаянно овладеть Оренбургом. Голицын, узнав о такой дерзости чрез полковника Хорвата, преследовавшего Пугачева от самой Татищевой, усилил свое войско бывшими в Оренбурге пехотными отрядами и казаками; взяв для них последних лошадей у своих офицеров, немедленно пошел навстречу самозванцу, и встретил его в Каргале. Пугачев, увидя свою ошибку, стал отступать, искусно пользуясь местоположением. На узкой дороге, против полковников Бибикова и Аршеневского, выставил он семь пушек, и под их прикрытием проворно устремился к реке Сакмаре. Но тут к Бибикову подоспели пушки; он, заняв гору, выстроил батарею; Хорват, в последней теснине, бросаясь на мятежников, отбил орудия, и обратя в бегство, восемь верст преследовал их толпы, и вместе с ними въехал в Сакмарской городок. Пугачев потерял последние пушки, четыреста человек убитыми и три тысячи пятьсот взятыми в плен. В числе последних находились и главные его сообщники: Шигаев, Почиталин, Падуров и другие. Пугачев с четырьмя заводскими мужиками бежал к Пречистенской, и оттоле на уральские заводы. Усталая конница не могла его достичь. После сей решительной победы Голицын возвратился в Оренбург, отрядив Фреймана - для усмирения Башкирии, Аршеневского - для очищения Ново-московской дороги, а Мансурова - к Илецкому городку, дабы, очистя всю ту сторону, шел он на освобождение Симонова.
 Михельсон с своей стороны действовал не менее удачно. Приняв 18 марта начальство над своим отрядом, он тотчас двинулся к Уфе. Противу него, для преграждения пути, выслано было Чикою две тысячи человек с четырьмя пушками, которые и ожидали его в деревне Жукове. Михельсон, оставя их у себя в тылу, пошел прямо на Чесноковку, где стоял Чика с десятью тысячами мятежников, и рассея дорогою несколько мелких отрядов, 25-го на рассвете пришел в деревню Требикову (в пяти верстах от Чесноковки). Тут он был встречен толпою бунтовщиков с двумя пушками. Маиор Харин разбил их и рассеял; егеря отняли пушки, и Михельсон двинулся вперед. Обоз его шел под прикрытием ста человек и одной пушки. Они прикрывали и тыл Михельсона, в случае нападения. 26-го, на рассвете, у деревни Зубовки, встретил он мятежников. Часть их выбежала на лыжах и верхами, и растянувшись по обеим сторонам дороги, старалась окружить его. Три тысячи, подкрепленные десятью пушками, пошли прямо ему навстречу. Между тем открыли огонь из батареи, поставленной в деревне. Сражение продолжалось четыре часа. Бунтовщики дрались храбро. Наконец Михельсон, увидя конницу, идущую к ним на подкрепление, устремил все свои силы на главную толпу, и велел своей коннице, спешившейся в начале сражения, садиться на-конь и ударить в палаши. Передовые толпы бежали, брося пушки. Харин, рубя их, вместе с ними вступил в Чесноковку. Между тем конница, шедшая к ним на помощь в Зубовку, была отражена, и бежала к Чесноковке же, где Харин встретил ее, и всю захватил. Лыжники, успевшие зайти в тыл Михельсону и отрезать от него обоз, в то же время были разбиты двумя ротами гренадер. Они разбежались по лесам. Взято в плен три тысячи бунтовщиков. Заводские и экономические крестьяне распущены были по деревням. Захвачено двадцать пять пушек и множество запасов. Михельсон повесил двух главных бунтовщиков: башкирского старшину и выборного села Чесноковки. Уфа была освобождена. Михельсон, нигде не останавливаясь, пошел на Табинск, куда, после Чесноковского дела, прискакали Ульянов и Чика. Там они был
 и схвачены (79) казаками и выданы победителю, который отослал их скованных в Уфу. После того Михельсон учредил разъезды во все стороны, и успел восстановить спокойствие в большей части бунтовавших деревень.
 Илецкий городок и крепости Озерная и Рассыпная, свидетели первых успехов Пугачева, были уже оставлены мятежниками. Начальники их, Чулошников и Кизилбашин, бежали в Яицкой городок. Весть о поражении самозванца под Татищевой в тот же день до них достигла. Беглецы, преследуемые гусарами Хорвата, проскакали через крепости, крича: спасайтесь, детушки! все пропало! - Они наскоро перевязывали свои раны, и спешили к Яицкому городку. Вскоре настала весенняя оттепель; реки вскрылись и тела убитых под Татищевой поплыли мимо крепостей. Жены и матери стояли у берега, стараясь узнать между ними своих мужьев и сыновей. В Озерной старая казачка (80) каждый день бродила над Яиком, клюкою пригребая к берегу плывущие трупы и приговаривая: Не ты-ли, мое детище? не ты-ли, мой Степушка? не твои-ли черные кудри свежа вода моет? и видя лицо незнакомое, тихо отталкивала труп.
 Мансуров 6 и 7 апреля занял оставленные крепости и Илецкой городок, нашед в последнем четырнадцать пушек. 15-го, при опасной переправе чрез разлившуюся речку Быковку, на него напали Овчинников, Перфильев и Дегтерев. Мятежники были разбиты и рассеяны; Бедряга и Бородин их преследовали; но распутица спасла предводителей. Мансуров немедленно пошел к Яицкому городку.
 Крепость находилась в осаде с самого начала года. (81) Отсутствие Пугачева не охлаждало мятежников. В кузницах приготовлялись ломы и лопаты; возвышались новые батареи. Мятежники деятельно продолжали свои земляные работы, то обрывая берег Чечоры и тем уничтожая сообщение одной части города с другой, то копая траншеи, дабы препятствовать вылазкам. Они намерены были вести подкопы по яру Старицы, кругом всей крепости, под соборную церковь, под батареи, и под комендантские палаты. Осажденные находились в вечной опасности, и с своей стороны принуждены были отовсюду вести контрмины, с трудом прорубая землю, промерзшую на целый аршин; перегораживали крепость новою стеною и кулями, наполненными кирпичом взорванной колокольни.
 9 марта, на рассвете, двести пятьдесят рядовых вышли из крепости; целью вылазки было уничтожение новой батареи, сильно беспокоившей осажденных. Солдаты дошли до завалов, но были встречены сильным огнем. Они смешались. Мятежники хватали их в тесных проходах между завалами и избами, которые хотели они зажечь; кололи раненых и падающих, и топорами отсекали им головы. Солдаты бежали. Убито их было до тридцати человек, ранено до осьмидесяти. Никогда с таким уроном гарнизон с вылазки не возвращался. Удалось сжечь одну батарею, не главную, да несколько изб. Показание трех захваченных бунтовщиков увеличило уныние осажденных: они объявили о подкопах, веденных под крепость, и о скором прибытии Пугачева. Устрашенный Симонов велел всюду производить новые работы; около его дома беспрестанно пробовали землю буравами; стали копать новый ров. Люди, изнуренные тяжкою работою, почти не спали; ночью половина гарнизона всегда стояла в ружье; другой позволено было только сидя дремать. Лазарет наполнился больными; съестных запасов оставалось не более как дней на десять. Солдатам начали выдавать в сутки только по четверть фунта муки, то есть десятую часть меры обыкновенной. Не было уже ни круп, ни соли. Вскипятив артельный котел воды и забелив ее мукою каждый выпивал чашку свою, что и составляло их насуточную пищу. Женщины не могли более вытерпливать голода: они стали проситься вон из крепости, что и было им позволено; несколько слабых и больных солдат вышли за ними; но бунтовщики их не приняли, а женщин продержав одну ночь под караулом, прогнали обратно в крепость, требуя выдачи своих сообщников, и обещаясь за то принять и покормить высланных. Симонов на то не согласился, опасаясь умножить число врагов. Голод час-от-часу становился ужаснее. Лошадиного мяса, раздававшегося на вес, уже не было. Стали есть кошек и собак. В начале осады, месяца за три до сего, брошены были на лед убитые лошади; о них вспомнили, и люди с жадностию грызли кости, объеденные собаками. Наконец и сей запас истощился. Стали изобретать новые способы к пропитани
 ю. Нашли род глины, отменно мягкой и без примеси песку. Попробовали ее сварить, и составя из нее какой-то кисель, стали употреблять в пищу. Солдаты совсем обессилели. Некоторые не могли ходить. Дети больных матерей чахли и умирали. Женщины несколько раз покушались тронуть мятежников, и валяясь в их ногах, умоляли о позволении остаться в городе. Их отгоняли с прежними требованиями. Одни казачки были приняты. Ожидаемой помощи не приходило. Осажденные отлагали свою надежду со дня на день, с недели на другую. Бунтовщики кричали гарнизону, что войска правительства разбиты, что Оренбург, Уфа и Казань уже преклонились самозванцу, что он скоро придет к Яицкому городку и что тогда уж пощады не будет. В случае ж покорности, обещали они от его имени не только помилование, но и награды. То же старались они внушить и бедным женщинам, которые просились из крепости в город. Начальникам невозможно было обнадеживать осажденных скорым прибытием помощи; ибо никто не мог уж и слышать о том без негодования: так ожесточены были сердца долгим напрасным ожиданием! Старались удержать гарнизон в верности и повиновении, повторяя, что позорной изменою никто не спасется от гибели, что бунтовщики, озлобленные долговременным сопротивлением, не пощадят и клятвопреступников. Старались возбудить в душе несчастных надежду на бога всемогущего и всевидящего, и ободренные страдальцы повторяли, что лучше предать себя воле его, нежели служить разбойнику, и во все время бедственной осады, кроме двух или трех человек, из крепости беглых не было.
 Наступила страстная неделя. Осажденные питались одною глиною уже пятнадцатый день. Никто не хотел умереть голодною смертью. Решились все до одного (кроме совершенно изнеможенных) итти на последнюю вылазку. Не надеялись победить (бунтовщики так укрепились, что уже ни с какой стороны к ним из крепости приступу не было), хотели только умереть честною смертию воинов.
 Во вторник, в день назначенный к вылазке, часовые, поставленные на кровле соборной церкви, приметили, что бунтовщики в смятении бегали по городу, прощаясь между собою, соединялись и толпами выезжали в степь. Казачки провожали их. Осажденные догадывались о чем-то необыкновенном, и предались опять надежде. - "Все это нас так ободрило" - говорит свидетель осады, претерпевший весь ее о ужас, - "как будто мы съели по куску хлеба". Мало-по-малу смятение утихло; все казалось, вошло в обыкновенный порядок. Уныние овладело осажденными пуще прежнего. Они молча глядели в степь, отколе ожидали еще недавно избавителей.... Вдруг, в пятом часу по полудни, вдали показалась пыль, и они увидели толпы без порядка скачущие из-за рощи одна за другою. Бунтовщики въезжали в разные ворота, каждый в те, близ коих находился его дом. Осажденные понимали, что мятежники разбиты и бегут; но еще не смели радоваться; опасались отчаянного приступа. Жители бегали взад и вперед по улицам, как на пожаре. К вечеру ударили в соборный колокол, собрали круг, потом кучею пошли к крепости. Осажденные готовились их отразить; но увидели, что они ведут связанных своих предводителей, атаманов Каргина и Толкачева. Бунтовщики приближались, громко моля о помиловании. Симонов принял их, сам не веря своему избавлению. Гарнизон бросился на ковриги хлеба, нанесенные жителями. До светлого вокресения, пишет очевидец сих происшествий, оставалось еще четыре дня, но для нас уже сей день был светлым праздником. Самые те, которые от слабости и болезни не подымались с постели, мгновенно были исцелены. Все в крепости было в движении, благодарили бога, поздравляли друг друга; во всю ночь никто не спал. Жители уведомили осажденных об освобождении Оренбурга и об скором прибытии Мансурова. 17 апреля прибыл Мансуров. Ворота крепости, запертые и заваленные с самого 30 декабря, отворились. Мансуров принял начальство над городом. Начальники бунта, Каргин, Толкачев и Горшков, и незаконная жена самозванца, Устинья Кузнецова, были под стражею отправлены в Оренбург.
 Таков был успех распоряжений искусного, умного военачальника. Но Бибиков не успел довершить начатого им: измученный трудами беспокойством и досадами, мало заботясь о своем уже расстроенном здоровье, он занемог в Бугульме горячкою, и чувствуя приближающуюся кончину, сделал еще несколько распоряжений. Он запечатал все свои тайные бумаги, приказав доставить их императрице, и сдал начальство генерал-поручику Щербатову, старшему по нем. Узнав по слухам об освобождении Уфы, он успел еще донести о том императрице, и скончался 9 апреля, в 11 часов утра, на сорок четвертом году от рождения. Тело его несколько дней стояло на берегу Камы, через которую в то время не было возможности переправиться. Казань желала погребсти его в своем соборе и сооружить памятник своему избавителю; но, по требованию его семейства, тело Бибикова отвезено было в его деревню. Андреевская лента, звание сенатора и чин полковника гвардии не застали его в живых. Умирая, говорил он: - Не жалею о детях и жене; государыня призрит их: жалею об отечестве". (82) - Молва приписала смерть его действию яда, будто бы данного ему одним из конфедератов. Державин воспел кончину Бибикова. Екатерина оплакала его, и осыпала его семейство своими щедротами. (83) Петербург и Москва поражены были ужасом. Вскоре и вся Россия почувствовала невозвратную потерю. (84)

	ГЛАВА ШЕСТАЯ.
 Новые успехи Пугачева. - Башкирец Салават. - Взятие сибирских крепостей. - Сражение под Троицкой. - Отступление Пугачева. - Первая встреча его с Михельсоном. - Преследование Пугачева. - Бездействие войск. - Взятие Осы. - Пугачев под Казанью.

 Пугачев, коего положение казалось отчаянным, явился на Авзяно-Петровских заводах. Овчинников и Перфильев, преследуемые маиором Шевичем, проскакали через Сакмарскую линию с тремя-стами яицких казаков, и успели с ним соединиться. Ставропольские и оренбургские калмыки хотели им последовать, и в числе шести-сот кибиток двинулись было к Сорочинской крепости. В ней находился при провианте и фураже отставной подполковник Мелькович, человек умный и решительный. Он принял начальство над гарнизоном, и на них напав, принудил их возвратиться на прежние жилища.
 Пугачев быстро переходил с одного места на другое. Чернь по прежнему стала стекаться около него; башкирцы, уже почти усмиренные, снова взволновались. Комендант Верхо-Яицкой крепости, полковник Ступишин, вошел в Башкирию, сжег несколько пустых селений, и захватив одного из бунтовщиков, отрезал ему уши, нос, пальцы правой руки, и отпустил его, грозясь поступить таким же образом со всеми бунтовщиками. Башкирцы не унялись. Старый их мятежник Юлай, скрывшийся во время казней 1741 года, (85) явился между ими с сыном своим Салаватом. Вся Башкирия восстала, и бедствие разгорелось с вящшей силою. Фрейман должен был преследовать Пугачева; Михельсон силился пресечь ему дорогу; но распутица его спасала. Дороги были непроходимы, люди вязли в бездонной грязи; реки разливались на несколько верст; ручьи становились реками. Фрейман остановился в Стерлитамацке. Михельсон, успевший еще переправиться через Вятку по льду, а через Уфу на осьми лодках, продолжал путь, не смотря на всевозможные препятствия, и 5 мая у Симского завода настиг толпу башкирцев, предводительствуемых свирепым Салаватом. Михельсон прогнал их, завод освободил, и через день пошел далее. Салават остановился в осьмнадцати верстах от завода, ожидая Белобородова. Они соединились и выступили навстречу Михельсону, с двумя тысячами бунтовщиков и с осьмью пушками. Михельсон разбил их снова, отнял у них пушки, положил на месте до трех-сот человек, рассеял остальных, и спешил к Уйскому заводу, надеясь настигнуть самого Пугачева; но вскоре узнал, что самозванец находился уже на Белорецких заводах.
 За рекою Юрзенем Михельсон успел разбить еще толпу мятежников, и преследовал их до Саткинского завода. Тут узнал он, что Пугачев, набрав до шести тысяч башкирцев и крестьян, пошел на крепость Магнитную. Михельсон решился углубиться в Уральские горы, надеясь соединиться с Фрейманом около вершины Яика.
 Пугачев, зажегши ограбленные им Белорецкие заводы, быстро перешел через Уральские горы, и 5 мая приступил к Магнитной, не имея при себе ни одной пушки. Капитан Тихановский оборонялся храбро. Пугачев сам был ранен картечью в руку, и отступил, претерпев значительный урон. Крепость казалась спасена; но в ней открылась измена: пороховые ящики ночью были взорваны. Мятежники бросились, разобрали заплоты и ворвались. Тихановский с женою были повешены; крепость разграблена и выжжена. В тот же день пришел к Пугачеву Белобородов с четырьмя тысячами бунтующей сволочи.
 Генерал-поручик Декалонг из Челябинска, недавно освобожденного от бунтовщиков, двинулся к Верхо-Яицкой крепости, надеясь настигнуть Пугачева еще на Белорецких заводах; но, вышед на линию, получил от верхо-яицкого коменданта, полковника Ступишина, донесение, что Пугачев идет вверх по линии от одной крепости на другую, как в начале своего грозного появления. Декалонг спешил к Верхо-Яицкой. Тут узнал он о взятии Магнитной. Он двинулся к Кизильской. Но прошел уже пятнадцать верст, узнал от пойманного башкирца, что Пугачев, услыша о приближении войска, шел уже не к Кизильской, а прямо Уральскими горами, на Карагайскую. Декалонг пошел назад. Приближаясь к Карагайской, он увидел одни дымящиеся развалины; Пугачев покинул ее накануне. Декалонг надеялся догнать его в Петрозаводской; но и тут уже его не застал. Крепость была разорена и выжжена, церковь разграблена, иконы ободраны и разломаны в щепы.
 Декалонг, оставя линию, пошел внутреннею дорогою прямо на Уйскую крепость. У него оставалось овса только на одни сутки. Он думал настигнуть Пугачева хотя в Степной крепости; но, узнав, что и Степная уже взята, пустился к Троицкой. На дороге, в Сенарской, нашел он множество народа из окрестных разоренных крепостей. Офицерские жены и дети, босые, оборванные, рыдали, не зная где искать убежища. Декалонг принял их под свое покровительство, и отдал на попечение своим офицерам. 21 мая утром приближился он к Троицкой, прошед шестьдесят верст усиленным переходом, и наконец увидел Пугачева, расположившегося лагерем под крепостию взятой им накануне. Декалонг тотчас на него напал. У Пугачева было более десяти тысяч войска и до тридцати пушек. Сражение продолжалось целых четыре часа. Во все время Пугачев лежал в своей палатке, жестоко страдая от раны, полученной им под Магнитною. Действиями распоряжал Белобородов. Наконец мятежники расстроились. Пугачев сел на лошадь, и с подвязанною рукою бросался всюду, стараясь восстановить порядок; но все рассеялось и бежало. Пугачев ушел с одною пушкою по Челябинской дороге. Преследовать было невозможно. Конница была слишком изнурена. В лагере найдено до трех тысяч людей всякого звания, пола и возраста, захваченных самозванцем и обреченных погибели. Крепость была спасена от пожара и грабежа. Но комендант, бригадир Фейервар, был убит накануне, во время приступа, а офицеры его повешены.
 Пугачев и Белобородов, ведая, что усталость войска и изнурение лошадей не позволят Декалонгу воспользоваться своею победою, привели в устройство свои рассеянные толпы, и стали в порядке отступать, забирая крепости и быстро усиливаясь. Маиоры Гагрин и Жолобов, отряженные Декалонгом на другой день после сражения, преследовали их, но не могли достигнуть.
 Михельсон, между тем, шел Уральскими горами, по дорогам мало известным. Деревни башкирские были пусты. Не было возможности достать нужные припасы. Отряд его был в ежечасной опасности. Многочисленные шайки бунтовщиков кружились около его. 13 мая башкирцы, под предводительством мятежного старшины, на него напали и сразились отчаянно; загнанные в болото, они не сдавались. Все, кроме одного, насильно пощаженного, были изрублены вместе с своим начальником. Михельсон потерял одного офицера и шестьдесят рядовых убитыми и ранеными.
 Пленный башкирец, обласканный Михельсоном, объявил ему о взятии Магнитной и о движении Декалонга. Михельсон, нашед сии известия сообразными с своими предположениями, вышел из гор, и пошел на Троицкую, в надежде освободить сию крепость, или встретить Пугачева в случае его отступления. Вскоре услышал он о победе Декалонга и пошел на Варламово, с намерением пресечь дорогу Пугачеву. В самом деле, 22 мая утром, приближаясь к Варламову, он встретил передовые отряды Пугачева. Увидя стройное войско, Михельсон не мог сначала вообразить, чтоб это был остаток сволочи, разбитой накануне, и принял его (говорит он насмешливо в своем донесении) за корпус генерал-поручика и кавалера Декалонга; но вскоре удостоверился в истине. Он остановился, удерживая выгодное свое положение у леса, прикрывавшего его тыл. Пугачев двинулся противу его, и вдруг поворотил на Чербакульскую крепость. Михельсон пошел через лес, и перерезал ему дорогу. Пугачев в первый раз увидел перед собою того, кто должен был нанести ему столько ударов и положить предел кровавому его поприщу. Пугачев тотчас напал на его левое крыло, привел оное в расстройство, и отнял две пушки. Но Михельсон ударил на мятежников со всею своею конницею, рассеял их в одно мгновение, взял назад свои пушки, а с ними и последнюю, Оставшуюся у Пугачева после его разбития под Троицкой, положил на месте до шести-сот человек, в плен взял до пяти-сот, и гнал остальных несколько верст. Ночь прекратила преследование. Михельсон ночевал на поле сражения. - На другой день отдал он в приказе строгой выговор роте, потерявшей свои пушки, и отнял у ней пуговицы и обшлага, до выслуги. Рота не замедлила загладить свое бесчестие. (86)
 23-го Михельсон пошел на Чербакульскую крепость. Казаки, в ней находившиеся, бунтовали. Михельсон привел их к присяге, присоединив к своему отряду, и в последствии был всегда ими доволен.
 Жолобов и Гагрин действовали медленно и нерешительно. Жолобов, уведомив Михельсона, что Пугачев собрал остаток рассеянной толпы и набирает новую, отказался итти против его, под предлогом разлития рек и дурных дорог. Михельсон жаловался Декалонгу; а Декалонг, сам обещаясь выступить для истребления последних сил самозванца, остался в Челябе, и еще отозвал к себе Жолобова и Гагрина.
 Таким образом преследование Пугачева предоставлено было одному Михельсону. Он пошел к Златоустовскому заводу, услыша, что там находилось несколько яицких бунтовщиков; но они бежали, узнав о его приближении. След их, чем далее шел, тем более рассыпался, и наконец совсем пропал.
 27 мая Михельсон прибыл на Саткинский завод. (87) Салават, с новою шайкою, злодействовал в окрестностях. Уже Симской завод был им разграблен и сожжен. Услыша о Михельсоне, он перешел реку Ай и остановился в горах, где Пугачев, избавясь от погони Гагрина и Жолобова и собрав уже до двух тысяч всякой сволочи, с ним успел соединиться.
 Михельсон, на Саткинском заводе, спасенном его быстротою, сделал первый свой роздых по выступлению из-под Уфы. Через два дня пошел он против Пугачева и Салавата, и прибыл на берег Ая. Мосты были сняты. Мятежники на противном берегу, видя малочисленность его отряда, полагали себя в безопасности.
 Но 30-го, утром, Михельсон приказал пятидесяти казакам переправиться вплавь, взяв с собою по одному егерю. Мятежники бросились было на них, но были рассеяны пушечными выстрелами с противного берега. Егеря и казаки удержались кое-как, а Михельсон между тем переправился с остальным отрядом; порох перевезла конница, пушки потопили и перетащили по дну реки на канатах. Михельсон быстро напал на неприятеля, смял и преследовал его более двадцати верст, убив до четырех-сот и взяв множество в плен. Пугачев, Белобородов и раненый Салават едва успели спастись.
 Окрестности были пусты. Михельсон ни от кого не мог узнать о стремлении неприятеля. Он пошел наудачу, и 2 июня отряженный им капитан Карташевский ночью был окружен шайкою Салавата. К утру Михельсон подоспел к нему на помощь. Мятежники рассыпались и бежали. Михельсон преследовал их с крайнею осторожностию. Пехота прикрывала его обоз. Сам он шел немного впереди с частию своей конницы. Сии распоряжения спасли его. Многочисленная толпа мятежников неожиданно окружила его обоз, и напала на пехоту. Сам Пугачев ими предводительствовал, успев в течение шести дней близ Саткинского завода набрать около пяти тысяч бунтовщиков. Михельсон прискакал на помощь; он послал Харина соединить всю свою конницу, а сам с пехотою остался у обоза. Мятежники были разбиты и снова бежали. Тут Михельсон узнал от пленных, что Пугачев имел намерение итти на Уфу. Он поспешил пресечь ему дорогу, и 5 июня встретил его снова. Сражение было неизбежимо. Михельсон быстро напал на него, и снова разбил, и прогнал.
 При всех своих успехах, Михельсон увидел необходимость прекратить на время свое преследование. У него уже не было ни запасов, ни зарядов. Оставалось только по два патрона на человека. Михельсон пошел в Уфу, дабы там запастися всем для него нужным.
 Пока Михельсон, бросаясь во все стороны, везде поражал мятежников, прочие начальники оставались неподвижны. Декалонг стоял в Челябе, и завидуя Михельсону, нарочно не хотел ему содействовать. Фрейман, лично храбрый, но предводитель робкий и нерешительный, стоял в Кизильской крепости, досадуя на Тимашева, ушедшего в Зелаирскую (88) крепость с лучшею его конницею. - Станиславский, во все сие время отличившийся трусостию, узнав, что Пугачев близ Верхо-Яицкой крепости собрал значительную толпу, отказался от службы и скрылся в любимую свою Орскую крепость. Полковники Якубович и Обернибесов и маиор Дуве находились около Уфы. Вокруг их спокойно собирались бунтующие башкирцы. Бирск сожжен был почти в их виду, а они переходили с одного места на другое, избегая малейшей опасности и не думая о дружном содействии. По распоряжению князя Щербатова, войско Голицына оставалось безо всякой пользы около Оренбурга и Яицкого городка, в местах уже безопасных; а край, где снова разгорался пожар, оставался почти беззащитен. (89)
 Пугачев, отраженный от Кунгура маиором Поповым, двинулся было к Екатеринбургу; но узнав о войсках, там находящихся, обратился к Красно-Уфимску.
 Кама была открыта, и Казань в опасности. Брант наскоро послал в пригород Осу маиора Скрыпицына с гарнизонным отрядом и с вооруженными крестьянами, а сам писал князю Щербатову, требуя немедленной помощи. Щербатов понадеялся на Обернибесова и Дуве которые должны были помочь маиору Скрыпицыну в случае опасности, и не сделал никаких новых распоряжений.
 18 июня Пугачев явился перед Осою. Скрыпицын выступил противу его; но потеряв три пушки в самом начале сражения, поспешно возвратился в крепость. Пугачев велел своим спешиться и итти на приступ. Мятежники вошли в город, выжгли его, но от крепости отражены были пушками.
 На другой день Пугачев со своими старшинами ездил по берегу Камы, высматривая места, удобные для переправы. По его приказанию поправляли дорогу, и мостили топкие места. 20-го снова приступил он к крепости, и снова был отражен. Тогда Белобородов присоветовал ему окружить крепость возами сена, соломы и бересты, и зажечь таким образом деревянные стены. Пятнадцать возов были подвезены на лошадях в близкое расстояние от крепости, а потом подвигаемы вперед людьми, безопасными под их прикрытием. Скрыпицын, уже колебавшийся, потребовал сроку на одни сутки и сдался на другой день, приняв Пугачева на коленах, с иконами и хлебом-солью. Самозванец обласкал его и оставил при нем его шпагу. Несчастный, думая со временем оправдаться, написал, обще с капитаном Смирновым и подпоручиком Минеевым, письмо к казанскому губернатору, и носил при себе в ожидании удобного случая тайно его отослать. Минеев донес о том Пугачеву. Письмо было схвачено, Скрыпицын и Смирнов повешены, а доносчик произведен в полковники.
 23 июня Пугачев переправился через Каму, и пошел на винокуренные заводы Ижевский и Воткинский. Венцель, начальник оных, был мучительски умерщвлен, заводы разграблены, и все работники забраны в злодейскую толпу. Минеев, изменою своей заслуживший доверенность Пугачева, советовал ему итти прямо на Казань. Распоряжения губернатора были ему известны. Он вызвался вести Пугачева, и ручался за успех. Пугачев недолго колебался, и пошел на Казань.
 Щербатов, получив известие о взятии Осы, испугался. Он послал Обернибесову повеление занять Шумской перевоз, а маиора Меллина отправил к Шурманскому; Голицыну приказал скорее следовать в Уфу, дабы оттуда действовать по своему благоусмотрению, а сам с одним эскадроном гусар и ротою гренадер отправился в Бугульму.
 В Казани находилось только полторы тысячи войска, но шесть тысяч жителей были наскоро вооружены. Брант и комендант Баннер приготовились к обороне. Генералмаиор Потемкин, начальник тайной комиссии, учрежденной по делу Пугачева, усердно им содействовал. Генерал-маиор Ларионов не дождался Пугачева. Он с своими людьми переправился чрез Волгу и уехал в Нижний-Новгород.
 Полковник Толстой, начальник казанского конного легиона, выступил против Пугачева, и 10 июля встретил его в двенадцати верстах от города. Произошло сражение. Храбрый Толстой был убит, а отряд его рассеян. На другой день Пугачев показался на левом берегу Казанки, и расположился лагерем у Троицкой мельницы. Вечером, в виду всех казанских жителей, он сам ездил высматривать город, и возвратился в лагерь, отложа приступ до следующего утра.

	ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
 Пугачев в Казани. - Бедствие города. - Появление Михельсона. - Три сражения. - Освобождение Казани. - Свидание Пугачева с его семейством. - Опровержение клеветы. - Распоряжение Михельсона.

 12 июля, на заре, мятежники, под предводительством Пугачева, потянулись от села Царицына по Арскому полю, двигая перед собою возы сена и соломы, между коими везли пушки. Они быстро заняли находившиеся близ предместья кирпичные сараи, рощу и загородный дом Кудрявцева, устроили там свои батареи и сбили слабый отряд, охранявший дорогу. Он отступил, выстроясь в карре и оградясь рогатками.
 Прямо против Арского поля находилась главная городская батарея. Пугачев на нее не пошел, а с правого своего крыла отрядил к предместию толпу заводских крестьян под предводительством изменника Минеева. Эта сволочь, большею частию безоружная, подгоняемая казацкими нагайками, проворно перебегала из буерака в буерак, из лощины в лощину, переползывала через высоты, подверженные пушечным выстрелам, и таким образом забралася в овраги, находящиеся на краю самого предместия. Опасное сие место защищали гимназисты, с одною пушкою. Но, не смотря на их выстрелы, бунтовщики в точности исполнили приказание Пугачева: влезли на высоту, прогнали гимназистов голыми кулаками, пушку отбили, заняли летний губернаторский дом, соединенный с предместиями; пушку поставили в ворота, стали стрелять вдоль улиц, и кучами ворвались в предместия. С другой стороны, левое крыло Пугачева бросилось к Суконной слободе. Суконщики (люди разного звания и большею частию кулачные бойцы), ободряемые преосвященным Вениамином, вооружились чем ни попало, поставили пушку у Горлова кабака и приготовились к обороне. (90) Башкирцы с Шарной горы, пустили в них свои стрелы и бросились в улицы. Суконщики приняли было их в рычаги, в копья и сабли; но их пушку разорвало с первого выстрела и убило канонера. В это время Пугачев на Шарной горе поставил свои пушки, и пустил картечью по своим и по чужим. Слобода загорелась. Суконщики бежали. Мятежники сбили караулы и рогатки, и устремились по городским улицам. Увидя пламя, жители и городское войско, оставя пушки, бросились к крепости, как к последнему убежищу. Потемкин вошел вместе с ними. Город стал добычею мятежников. Они бросились грабить дома и купеческие лавки; вбегали в церкви и монастыри, обдирали иконостасы; резали всех, которые попадались им в немецком платье. Пугачев, поставя свои батареи в трактире Гостиного двора, за церквами, у триумфальных ворот, стрелял по крепости, особенно по Спасскому монастырю, занимающему ее правый угол и коего ветхие стены едва держались. С другой стороны, Минеев, втащив одну пушку на врата Казанского монастыря, а другую поставя на церковной паперти, стрелял по крепости, в самое опасное место. Прилетевшее оттоле ядро разбило одну из его пушек. Разбойники, надев на себя женские платья, поповские стихари, с криком бегали по улицам, грабя и зажигая дома. Осаждавшие крепость им завидовали, боясь остаться без добычи... Вдруг Пугачев приказал им отступить и, зажегши еще несколько домов, возвратился в свой лагерь. Настала буря. Огненное море разлилось по всему городу. Искры и головни летели в крепость, и зажгли несколько деревянных кровель. В сию минуту часть одной стены с громом обрушилась и подавила несколько человек. Осажденные, стеснившиеся в крепости, подняли вопль, думая, что злодей вломился и что последний их час уже настал.
 Из города погнали пленных и повезли добычу. Башкирцы, не смотря на строгие запрещения Пугачева, били нагайками народ, и кололи копьями отстающих женщин и детей. Множество потонуло, переправляясь в брод через Казанку. Народ, пригнанный в лагерь, поставлен был на колени перед пушками. Женщины подняли вой. Им объявили прощение. Все закричали: ypa! и кинулись к ставке Пугачева. Пугачев сидел в креслах, принимая дары казанских татар, приехавших к нему с поклоном. Потом спрашивали: кто желает служить государю Петру Федоровичу? - Охотников нашлось множество.
 Преосвященный Вениамин (91) во все время приступа находился в крепости, в Благовещенском соборе, и на коленах со всем народом молил бога о спасении христиан. Едва умолкла пальба, он поднял чудотворные иконы, и не смотря на нестерпимый зной пожара и на падающие бревна, со всем бывшим при нем духовенством, сопровождаемый народом, обошел снутри крепость при молебном пении. - К вечеру буря утихла, и ветер оборотился в противную сторону. Настала ночь, ужасная для жителей! Казань, обращенная в груды горящих углей, дымилась и рдела во мраке. Никто не спал. С рассветом жители спешили взойти на крепостные стены, и устремили взоры в ту сторону, откуда ожидали нового приступа. Но, вместо Пугачевских полчищ, с изумлением увидели гусаров Михельсона, скачущих в город с офицером, посланным от него к губернатору.
 Никто не знал, что уже накануне Михельсон, в семи верстах от города, имел жаркое дело с Пугачевым и что мятежники отступили в беспорядке.
 Мы оставили Михельсона неутомимо преследующим опрометчивое стремление Пугачева. В Уфе оставил он своих больных и раненых, взял с собою маиора Дуве, и 21 июня находился в Бурнове, в нескольких верстах от Бирска. Мост, сожженный Якубовичем, был опять наведен мятежниками. Около трех тысяч вышли навстречу Михельсону. Он их разбил, и отрядил Дуве противу шайки башкирцев, находившихся не в дальнем расстоянии. Дуве их рассеял. Михельсон пошел на Осу, и 27 июня разбив на дороге толпу башкирцев и татар, узнал от них о взятии Осы, и о переправе Пугачева через Каму. Михельсон пошел по его следам. На Каме не было ни мостов, ни лодок. Конница переправилась вплавь, пехота на плотах. Михельсон, оставя Пугачева вправе, пошел прямо на Казань, и 11 июля вечером был уже в пятидесяти верстах от нее.
 Ночью отряд его тронулся с места. Поутру, в сорока пяти верстах от Казани, услышал пушечную пальбу. К полудню густой, багровый дым возвестил ему о жребии города.
 Полдневный жар и усталость отряда заставили Михельсона остановиться на один час. Между тем узнал он, что недалеко находилась толпа мятежников. Михельсон на них напал, и взял четыреста в плен; остальные бежали к Казани и известили Пугачева о приближении неприятеля. Тогда-то Пугачев, опасаясь нечаянного нападения, отступил от крепости и приказал своим скорее выбираться из города, а сам, заняв выгодное местоположение, выстроился близ Царицына, в семи верстах от Казани.
 Михельсон, получив о том донесение, пустился через лес одною колонною и, вышед в поле, увидел перед собою мятежников, стоящих в боевом порядке.
 Михельсон отрядил Харина противу их левого крыла, Дуве противу правого, а сам пошел прямо на главную неприятельскую батарею. Пугачев, ободренный победою и усилясь захваченными пушками, встретил нападение сильным огнем. Перед батареей простиралось болото, через которое Михельсон должен был перейти, между тем как Харин и Дуве старались обойти неприятеля. Михельсон взял батарею; Дуве на правом фланге отбил также две пушки. Мятежники, разделясь на две кучи, пошли - одни навстречу Харину, и остановясь в теснине за рвом, поставили батареи и открыли огонь; другие старались заехать в тыл отряду. Михельсон, оставя Дуве, пошел на подкрепление Харина, проходившего через овраг под неприятельскими ядрами. Наконец, после пяти часов упорного сражения, Пугачев был разбит, и бежал, потеряв восемь-сот человек убитыми и сто восемьдесят взятыми в плен. Потеря Михельсона была незначительна. Темнота ночи и усталость отряда не позволили Михельсону преследовать Пугачева.
 Переночевав на месте сражения, перед светом Михельсон пошел к Казани. Навстречу ему поминутно попадались кучи грабителей, пьянствовавших целую ночь на развалинах сгоревшего города. Их рубили и брали в плен. Прибыв к Арскому полю, Михельсон увидел приближающегося неприятеля: Пугачев, узнав о малочисленности его отряда, спешил предупредить его соединение с городским войском. Михельсон, послав уведомить о том губернатора, встретил пушечными выстрелами толпу, кинувшуюся на него с воплем и визгом, и принудил ее отступить. Потемкин подоспел из города с гарнизоном. Пугачев перешел через Казанку, и удалился за пятнадцать верст от города, в село Сухую Реку. Преследовать его было невозможно: у Михельсона не было и тридцати годных лошадей.
 Казань была освобождена. Жители теснились на стене крепости, дабы издали взглянуть на лагерь своего избавителя. Михельсон не трогался с места, ожидая нового нападения. В самом деле, Пугачев, негодуя на свои неудачи, не терял однакож надежды одолеть наконец Михельсона. Он отовсюду набирал новую сволочь соединяясь с отдельными своими отрядами, и 15 июля утром, приказав прочесть перед своими толпами манифест, в котором объявлял о своем намерении итти на Москву, устремился в третий раз на Михельсона. Войско его состояло из двадцати пяти тысяч всякого сброду. Многочисленные толпы двинулись тою же дорогою, по которой уже два раза бежали. Облака пыли, дикие вопли, шум и грохот возвестили их приближение. Михельсон выступил противу их с осьмью стами карабинер, гусар и чугуевских казаков. Он занял место прежнего сражения близ Царицына, и разделил войско свое на три отряда, в близком расстоянии один от другого. Бунтовщики на него бросились. Яицкие казаки стояли в тылу, и по приказанию Пугачева должны были колоть своих беглецов. Но Михельсон и Харин с двух сторон на них ударили, опрокинули и погнали. Все было кончено в одно мгновение. Напрасно Пугачев старался удержать рассыпавшиеся толпы, сперва доскакав до первого своего лагеря, а потом и до второго. Харин живо его преследовал, не давая ему времени нигде остановиться. В сих лагерях находилось до десяти тысяч казанских жителей всякого пола и звания. Они были освобождены. Казанка была запружена мертвыми телами; пять тысяч пленных и девять пушек остались в руках у победителя. Убито в сражении до двух тысяч, большею частию татар и башкирцев. Михельсон потерял до ста человек убитыми и ранеными. Он вошел в город при кликах восхищенных жителей, свидетелей его победы. Губернатор, измученный болезнию, от которой он и умер через две недели, встретил победителя за воротами крепости, в сопровождении дворянства и духовенства. Михельсон отправился прямо в собор, где преосвященный Вениамин отслужил благодарственный молебен.
 Состояние Казани было ужасно: из двух тысяч осьми-сот шестидесяти семи домов, в ней находившихся, две тысячи пятьдесят семь сгорело. Двадцать пять церквей и три монастыря также сгорели. Гостиный двор и остальные дома, церкви и монастыри были разграблены. Найдено до трех-сот убитых и раненых обывателей; около пятисот пропало без вести. В числе убитых находился директор гимназии, Каниц, несколько учителей и учеников, и полковник Родионов. Генерал-маиор Кудрявцов, (92) старик сто-десяти-летний, не хотел скрыться в крепость, не смотря на всевозможные увещания. Он на коленах молился в Казанском девичьем монастыре. Вбежало несколько грабителей. Он стал их увещевать. Злодеи умертвили его на церковной паперти.
 Так бедный колодник, за год тому бежавший из Казани, отпраздновал свое возвращение! Тюремный двор, где ожидал он плетей и каторги, был им сожжен, а невольники, его недавние товарищи, выпущены. В казармах содержалась уже несколько месяцев казачка Софья Пугачева, с тремя своими детьми. Самозванец, увидя их, сказывают, заплакал, но не изменил самому себе. Он велел их отвести в лагерь, сказав, как уверяют: я ее знаю; муж ее оказал мне великую услугу. (93) Изменник Минеев, главный виновник бедствия Казани, при первом разбитии Пугачева попался в плен и, по приговору военного суда, загнат был сквозь строй до смерти.
 Казанское начальство стало пещись о размещении жителей по уцелевшим домам. Они были приглашены в лагерь, для разбора добычи, отнятой у Пугачева, и для обратного получения своей собственности. Спешили разделиться кое-как. Люди зажиточные стали нищими; кто был скуден, очутился богат!
 История должна опровергнуть клевету, легкомысленно повторенную Светом: утверждали, что Михельсон мог предупредить взятие Казани, но что он нарочно дал мятежникам время ограбить город, дабы в свою очередь поживиться богатою добычею, предпочитая какую бы то ни было прибыль славе, почестям и царским наградам, ожидавшим спасителя Казани и усмирителя бунта! Читатели видели, как быстро и как неутомимо Михельсон преследовал Пугачева. Если Потемкин и Брант сделали бы свое дело, и успели удержаться хоть несколько часов, то Казань была бы спасена. Солдаты Михельсона конечно обогатились; но стыдно было бы нам обвинять, без доказательства, старого, заслуженного воина, проведшего всю жизнь на поле чести и умершего главнокомандующим русскими войсками. (94)
 14 июля прибыл в Казань подполковник граф Меллин, и был отряжен Михельсоном для преследования Пугачева. Сам Михельсон остался в городе, для возобновления своей конницы и для заготовления припасов. Прочие начальники наскоро сделали некоторые военные распоряжения, ибо, не смотря на разбитие Пугачева, знали уже, сколь был опасен сей предприимчивый и деятельный мятежник. Его движения были столь быстры и непредвидимы, что не было средства его преследовать; к тому же конница была слишком изнурена. Старались перехватить ему дорогу; но войска, рассеянные на великом пространстве, не могли всюду поспевать и делать скорые обороты. Должно сказать и то, что редкий из тогдашних начальников был в состоянии управиться с Пугачевым, или с менее известными его сообщниками.

	ГЛАВА ОСЬМАЯ.
 Пугачев за Волгою. - Общее смятение. - Письмо генерала Ступишина. - Намерение Екатерины. - Граф П. Ив. Панин. - Движение войск. - Взятие Пензы. - Смерть Всеволожского. - Споры Державина с Бошняком. - Взятие Саратова. - Пугачев под Царицыным. - Смерть астронома Ловица. - Поражение Пугачева. - Суворов. - Пугачев выдан правительству. - Разговор его с графом Паниным. - Суд над Пугачевым и над его сообщниками. - Казнь бунтовщиков.

 Пугачев бежал по Кокшайской дороге на переменных лошадях, с тремя стами яицких и илецких казаков, и наконец ударился в лес. Харин, преследовавший его целые тридцать верст, принужден был остановиться. Пугачев ночевал в лесу. Его семейство было при нем. Между его товарищами находились два новые лица: один из них был молодой Пулавский, родной брат главного конфедерата. (95) Он находился в Казани военнопленным, и из ненависти к России, присоединился к шайке Пугачева. Другой был пастор реформатского исповедания. Во время казанского пожара он был приведен к Пугачеву; самозванец узнал его: некогда, ходя в цепях по городским улицам, Пугачев получил от него милостыню. Бедный пастор ожидал смерти. Пугачев принял его ласково, и пожаловал в полковники. Пастор-полковник посажен был верхом на башкирскую лошадь. Он сопровождал бегство Пугачева, и несколько дней уже спустя, отстал от него и возвратился в Казань. (96)
 Пугачев два дня бродил то в одну, то в другую сторону, обманывая тем высланную погоню. Сволочь его, рассыпавшись, производила обычные грабежи. Белобородов пойман был в окрестностях Казани, высечен кнутом, потом отвезен в Москву, и казнен смертию. Несколько сотен беглецов присоединились к Пугачеву. 18 июля он вдруг устремился к Волге, на Кокшайский перевоз, и в числе пяти-сот человек лучшего своего войска переправился на другую сторону.
 Переправа Пугачева произвела общее смятение. Вся западная сторона Волги восстала и передалась самозванцу. Господские крестьяне взбунтовались; иноверцы и новокрещеные стали убивать русских священников. Воеводы бежали из городов, дворяне из поместий; чернь ловила тех и других, и отовсюду приводила к Пугачеву. Пугачев объявил народу вольность, истребление дворянского рода, отпущение повинностей и безденежную раздачу соли. (97) Он пошел на Цывильск, ограбил город, повесил воеводу, и разделив шайку свою на две части, послал одну по Нижегородской дороге, а другую по Алатырской, и пресек таким образом сообщение Нижнего с Казанью. Нижегородский губернатор, генерал-поручик Ступишин, писал к князю Волконскому, что участь Казани ожидает и Нижний, и что он не отвечает и за Москву. Все отряды, находившиеся в губерниях Казанской и Оренбургской, пришли в движение и устремлены были против Пугачева. Щербатов из Бугульмы, а князь Голицын из Мензелинска поспешили в Казань; Меллин переправился через Волгу, и 19 июля выступил из Свияжска; Мансуров из Яицкого городка двинулся к Сызрани; Муфель пошел к Симбирску; Михельсон из Чебоксаров устремился к Арзамасу, дабы пресечь Пугачеву дорогу к Москве...
 Но Пугачев не имел уже намерения итти на старую столицу. Окруженный отовсюду войсками правительства, не доверяя своим сообщникам, он уже думал о своем спасении; цель его была: пробраться за Кубань или в Персию. Главные бунтовщики предвидели конец затеянному ими делу, и уже торговались о голове своего предводителя! Перфильев, от имени всех виновных казаков, послал тайно в Петербург одного поверенного с предложением о выдаче самозванца. Правительство, однажды им обманутое, худо верило ему: однако вошло с ним в сношение. (98) Пугачев бежал; но бегство его казалось нашедствием. Никогда успехи его не были ужаснее, никогда мятеж не свирепствовал с такою силою. Возмущение переходило от одной деревни к другой, от провинции к провинции. Довольно было появления двух или трех злодеев, чтоб взбунтовать целые области. Составлялись отдельные шайки грабителей и бунтовщиков: и каждая имела у себя своего Пугачева...
 Сии горестные известия сделали в Петербурге глубокое впечатление, и омрачили радость, произведенную окончанием Турецкой войны и заключением славного КучукКайнарджиского мира. Императрица, недовольная медлительностью князя Щербатова, еще в начале июля решилась отозвать его и поручить главное начальство над войском князю Голицыну. Курьер, ехавший с сим указом, остановлен был в НижнемНовегороде, по причине небезопасности дороги. Когда же государыня узнала о взятии Казани и о перенесении бунта за Волгу, тогда она уже думала сама ехать в край, где усиливалось бедствие и опасность, и лично предводительствовать войском. Граф Никита Иванович Панин успел уговорить ее оставить сие намерение. Императрица не знала, кому предоставить спасение отечества. В сие время вельможа, удаленный от двора и, подобно Бибикову, бывший в немилости, граф Петр Иванович Панин, (99) сам вызвался принять на себя подвиг, не довершенный его предшественником. Екатерина с признательностью увидела усердие благородного своего подданного, и граф Панин, в то время как, вооружив своих крестьян и дворовых, готовился итти навстречу Пугачеву, получил, в своей деревне, повеление принять главное начальство над губерниями, где свирепствовал мятеж, и над войсками туда посланными. Таким образом покоритель Бендер пошел войною против простого казака, четыре года тому назад безвестно служившего в рядах войска, вверенного его начальству.
 20 июля Пугачев под Курмышем переправился вплавь через Суру. Дворяне и чиновники бежали. Чернь встретила его на берегу с образами и хлебом. Ей прочтен возмутительный манифест. Инвалидная команда приведена была к Пугачеву. Маиор Юрлов, начальник оной, и унтер-офицер, коего имя, к сожалению, не сохранилось, одни не захотели присягнуть, и в глаза обличали самозванца. Их повесили, и мертвых били нагайками. Вдова Юрлова спасена была ее дворовыми людьми. Пугачев велел раздать чувашам казенное вино; повесил несколько дворян, приведенных к нему крестьянами их, и пошел к Ядринску, оставя город под начальством четырех яицких казаков и дав им в распоряжение шестьдесят приставших к нему холопьев. Он оставил за собою малую шайку, для задержания графа Меллина. Михельсон, шедший к Арзамасу, отрядил Харина к Ядринску, куда спешил и граф Меллин. Пугачев, узнав о том, обратился к Алатырю; но прикрывая свое движение, послал к Ядринску шайку, которая и была отбита воеводою и жителями, а после сего встречена графом Меллиным, и совсем рассеяна. Меллин поспешил к Алатырю; мимоходом освободил Курмыш, где повесил нескольких мятежников, а казака, назвавшегося воеводою, взял с собою, как языка. Офицеры инвалидной команды, присягнувшие самозванцу, оправдывались тем, что присяга дана была ими не от искреннего сердца, но для наблюдения интереса ее императорского величества. "А что мы, писали они Ступишину, перед богом и всемилостивейшею государынею нашей нарушили присягу, и тому злодею присягали, в том приносим наше христианское покаяние и слезно просим отпущения сего нашего невольного греха; ибо не иное нас к сему привело, как смертный страх". Двадцать человек подписали сие постыдное извинение.
 Пугачев стремился с необыкновенною быстротою, отряжая во все стороны свои шайки. Не знали, в которой находился он сам. Настичь его было невозможно: он скакал проселочными дорогами, забирая свежих лошадей, и оставлял за собою возмутителей, которые в числе двух, трех и не более пяти разъезжали безопасно по селениям и городам, набирая всюду новые шайки. Трое из них явились в окрестностях Нижнего-Новагорода; крестьяне Демидова связали их и представили Ступишину. Он велел их повесить на барках и пустить вниз по Волге, мимо бунтующих берегов.
 27 июля Пугачев вошел в Саранск. Он был встречен не только черным народом, но духовенством и купечеством... Триста человек дворян, всякого пола и возраста, были им тут повешены; крестьяне и дворовые люди стекались к нему толпами. Он выступил из города 30-го. На другой день Меллин вошел в Саранск, взял под караул прапорщика Шахмаметева, посаженного в воеводы от самозванца также и других важных изменников духовного и дворянского звания а черных людей велел высечь плетьми под виселицею.
 Михельсон из Арзамаса устремился за Пугачевым. Муфель из Симбирска спешил ему же навстречу. Меллин шел по его пятам. Таким образом три отряда окружали Пугачева. Князь Щербатов с нетерпением ожидал прибытия войск из Башкирии, дабы отправить подкрепление действующим отрядам, и сам хотел спешить за ними; но, получа указ от 8 июля, сдал начальство князю Голицыну и отправился в Петербург.
 Между тем Пугачев приближился к Пензе. Воевода Всеволожский несколько времени держал чернь в повиновении, и дал время дворянам спастись. Пугачев явился перед городом. Жители вышли к нему навстречу с иконами и хлебом, и пали пред ним на колени. Пугачев въехал в Пензу. Всеволожский, оставленный городским войском, заперся в своем доме с двенадцатью дворянами, и решился защищаться. Дом был зажжен; храбрый Всеволожский погиб со своими товарищами; казенные и дворянские дома были ограблены. Пугачев посадил в воеводы господского мужика, и пошел к Саратову.
 Узнав о взятии Пензы, саратовское начальство стало делать свои распоряжения.
 В Саратове находился тогда Державин. Он отряжен был (как мы уже видели) в село Малыковку, дабы оттуда пресечь дорогу Пугачева в случае побега его на Иргиз. Державин, известясь о сношениях Пугачева с киргиз-кайсаками, успел отрезать их от кочующих орд по рекам Узеням, и намеревался итти на освобождение Яицкого городка; но был предупрежден генералом Мансуровым. В конце июля прибыл он в Саратов, где чин гвардии поручика, резкий ум и пылкий характер доставили ему важное влияние на общее мнение.
 1 августа Державин, обще с главным судией конторы Опекунства колонистов, Лодыжинским, потребовал саратовского коменданта Бошняка для совещания о мерах, кои должно было предпринять в настоящих обстоятельствах. Державин утверждал, что около конторских магазинов, внутри города, должно было сделать укрепления, перевезти туда казну, лодки на Волге сжечь, по берегу расставить батареи и итти навстречу Пугачеву. Бошняк не соглашался оставить свою крепость, и хотел держаться за городом. Спорили, горячились - и Державин, вышед из себя, предлагал арестовать коменданта. Бошняк остался неколебим, повторяя, что он вверенной ему крепости и божиих церквей покинуть на расхищение не хочет. Державин, оставя его, приехал в магистрат; предложил, чтобы все обыватели поголовно явились на земляную работу к месту, назначенному Лодыжинским. Бошняк жаловался, но никто его не слушал. Памятником сих споров осталось язвительное письмо Державина к упрямому коменданту. (100)
 4 августа узнали в Саратове, что Пугачев выступил из Пензы, и приближается к Петровску. Державин потребовал отряд донских казаков, и пустился с ними в Петровск, дабы вывезти оттуда казну, порох и пушки. Но, подъезжая к городу, услышал он колокольный звон и увидел передовые толпы мятежников, вступающие в город, и духовенство, вышедшее к ним навстречу с образами и хлебом. Он поехал вперед с есаулом и двумя казаками, и видя, что более делать было нечего, пустился с ними обратно к Саратову. Отряд его остался на дороге, ожидая Пугачева. Самозванец к ним подъехал в сопровождении своих сообщников. Они приняли его, стоя на коленах. Услыша от них о гвардейском офицере, Пугачев тут же переменил лошадь, и взяв в руки дротик, сам с четырьмя казаками поскакал за ним в погоню. Один из казаков, сопровождавших Державина, был заколот Пугачевым. Державин успел добраться до Саратова, откуда на другой день выехал вместе с Лодыжинским, оставя защиту города на попечение осмеянного им Бошняка. (101)
 5 августа Пугачев пошел к Саратову. Войско его состояло из трехсот яицких казаков и ста-пятидесяти донских, приставших к нему накануне, и тысяч до десяти калмыков, башкирцев, ясачных татар, господских крестьян, холопьев и всякой сволочи. Тысяч до двух были кое-как вооружены, остальные шли с топорами, вилами и дубинами. Пушек было у него тринадцать.
 6-го Пугачев пришел к Саратову, и остановился в трех верстах от города.
 Бошняк отрядил саратовских казаков для поимки языка; но они передались Пугачеву. Между тем обыватели тайно подослали к самозванцу купца Кобякова с изменническими предложениями. Бунтовщики подъехали к самой крепости, разговаривая с солдатами. Бошняк велел стрелять. Тогда жители, предводительствуемые городским головою Протопоповым, явно возмутились и приступили к Бошняку, требуя, чтоб он не начинал сражения и ожидал возвращения Кобякова. Бошняк спросил: как осмелились они, без его ведома, вступить в переговоры с самозванцем? Они продолжали шуметь. Между тем Кобяков возвратился с возмутительным письмом. Бошняк, выхватив его из рук изменника, разорвал и растоптал, а Кобякова велел взять под караул. Купцы пристали к нему с просьбами и угрозами, и Бошняк принужден был им уступить и освободить Кобякова. Он однако приготовился к обороне. В это время Пугачев занял Соколову гору, господствующую над Саратовым, поставил батарею и начал по городу стрелять. По первому выстрелу крепостные казаки и обыватели разбежались. Бошняк велел выпалить из мортиры; но бомба упала в пятидесяти саженях. Он обошел свое войско, и всюду увидел уныние: однако не терял своей бодрости. Мятежники напали на крепость. Он открыл огонь, и уже успел их отразить, как вдруг триста артиллеристов, выхватя из-под пушек клинья и фитили, выбежали из крепости и передались. В это время сам Пугачев кинулся с горы на крепость. Тогда Бошняк, с одним саратовским баталионом, решился продраться сквозь толпы мятежников. Он приказал маиору Салманову выступить с первой половиною баталиона: но, заметя в нем робость или готовность изменить, отрешил его от начальства. Маиор Бутырин заступился за него, и Бошняк вторично оказал слабость: он оставил Салманова при его месте, и обратясь ко второй половине баталиона, приказал распускать знамена и выходить из укреплений. В сию минуту Салманов передался, и Бошняк остался с шестидесятью человеками офицеров и солдат. Храбрый Бошняк с этой горстью людей выступил из крепости и целые шесть часов сряду шел - пробиваясь сквозь бесчислен
 ные толпы разбойников. Ночь прекратила сражение. Бошняк достиг берегов Волги. Казну и канцелярские дела отправил рекою в Астрахань, а сам 11 августа благополучно прибыл в Царицын.
 Мятежники, овладев Саратовом, выпустили колодников, отворили хлебные и соляные анбары, разбили кабаки и разграбили дома. Пугачев повесил всех дворян, попавшихся в его руки, и запретил хоронить тела; назначил в коменданты города казацкого пятидесятника Уфимцева, и 9 августа в полдень выступил из города. - 11-го в разоренный Саратов прибыл Муфель, а 14-го Михельсон. Оба, соединясь поспешили в след за Пугачевым.
 Пугачев следовал по течению Волги. Иностранцы, тут поселенные, большею частию бродяги и негодяи, все к нему присоединились, возмущенные польским конфедератом (неизвестно кем по имени, только не Пулавским; последний уже тогда отстал от Пугачева, негодуя на его зверскую свирепость). Пугачев составил из них гусарский полк. Волжские казаки перешли также на его сторону.
 Таким образом Пугачев со дня на день усиливался. Войско его состояло уже из двадцати тысяч. Шайки его наполняли губернии Нижегородскую, Воронежскую и Астраханскую. Беглый холоп Евсигнеев, назвавшись также Петром III, взял Инсару, Троицк, Наровчат и Керенск, повесил воевод и дворян, и везде учредил свое правление. Разбойник Фирска подступил под Симбирск, убив в сражении полковника Рычкова, заступившего место Чернышева, погибшего под Оренбургом при начале бунта; гарнизон изменил ему. Симбирск был спасен однакож прибытием полковника Обернибесова. Фирска наполнил окрестности убийствами и грабежами. Верхний и нижний Ломов были ограблены и сожжены другими злодеями. Состояние сего обширного края было ужасно. Дворянство обречено было погибели. Во всех селениях, на воротах барских дворов, висели помещики, или их управители. (102) Мятежники и отряды, их преследующие, отымали у крестьян лошадей, запасы и последнее имущество. Правление было повсюду пресечено. Народ не знал, кому повиноваться. На вопрос: кому вы веруете? Петру Федоровичу или Екатерине Алексеевне? мирные люди не смели отвечать, не зная, какой стороне принадлежали вопрошатели.
 13 августа Пугачев приближился к Дмитриевску (Камышенке). Его встретил маиор Диц с пятью стами гарнизонных солдат, тысячью донских казаков и пятью стами калмыков, предводительствуемых князьями Дундуковым и Дербетевым. Сражение завязалось. Калмыки разбежались при первом пушечном выстреле. Казаки дрались храбро и доходили до самых пушек, но были отрезаны и передались. Диц был убит. Гарнизонные солдаты со всеми пушками были взяты. Пугачев ночевал на месте сражения; на другой день занял Дубовку, и двинулся к Царицыну.
 В сем городе, хорошо укрепленном, начальствовал полковник Цыплетев. С ним находился храбрый Бошняк. 21 августа Пугачев подступил с обыкновенной дерзостию. Отбитый с уроном, он удалился за восемь верст от крепости. Против него выслали полторы тысячи донских казаков; но только четыреста возвратились: остальные передались.
 На другой день Пугачев подступил к городу со стороны Волги, и был опять отбит Бошняком. Между тем услышал он о приближении отрядов, и поспешно стал удаляться к Сарепте. Михельсон, Муфель и Меллин прибыли 20-го в Дубовку, а 22-го вступили в Царицын.
 Пугачев бежал по берегу Волги. Тут он встретил астронома Ловица и спросил, что он за человек. Услыша, что Ловиц наблюдал течение светил небесных, он велел его повесить поближе к звездам. Адъюнкт Иноходцев, бывший тут же, успел убежать.
 Пугачев отдыхал в Сарепте целые сутки, скрываясь в своем шатре с двумя наложницами. (103) Семейство его находилось тут же. Он пустился, вниз к Черному Яру. Михельсон шел по его пятам. Наконец, 25-го, на рассвете он настигнул Пугачева в ста пяти верстах от Царицына.
 Пугачев стоял на высоте, между двумя дорогами. Михельсон ночью обошел его, и стал противу мятежников. Утром Пугачев опять увидел перед собою своего грозного гонителя; но не смутился, а смело пошел на Михельсона, отрядив свою пешую сволочь противу донских и чугуевских казаков, стоящих по обоим крылам отряда. Сражение продолжалось недолго. Несколько пушечных выстрелов расстроили мятежников. Михельсон на них ударил. Они бежали, брося пушки и весь обоз. Пугачев, переправясь через мост, напрасно старался их удержать; он бежал вместе с ними. Их били и преследовали сорок верст. Пугачев потерял до четырех тысяч убитыми и до семи тысяч взятыми в плен. Остальные рассеялись. Пугачев, в семидесяти верстах от места сражения, переплыл Волгу, выше Черноярска, на четырех лодках, и ушел на луговую сторону, не более как с тридцатью казаками. Преследовавшая его конница опоздала четвертью часа. Беглецы, не успевшие переправиться на лодках, бросились вплавь и перетонули.
 Сие поражение было последним и решительным. Граф Панин, прибывший в то время в Керенск, послал в Петербург радостное известие, отдав в донесении своем полную справедливость быстроте, искусству и храбрости Михельсона. Между тем новое, важное лицо является на сцене действия: Суворов прибыл в Царицын.
 Еще при жизни Бибикова, государственная коллегия, видя важность возмущения, вызывала Суворова, который в то время находился под стенами Силистрии; но граф Румянцев не пустил его, дабы не подать Европе слишком великого понятия о внутренних беспокойствах государства. Такова была слава Суворова! По окончании же войны Суворов получил повеление немедленно ехать в Москву, к князю Волконскому, для принятия дальнейших препоручений. Он свиделся с графом Паниным в его деревне, и явился в отряде Михельсона несколько дней после последней победы. Суворов имел от графа Панина предписание начальникам войск и губернаторам - исполнять все его приказания. Он принял начальство над Михельсоновым отрядом, посадил пехоту на лошадей, отбитых у Пугачева, и в Царицыне переправился через Волгу. В одной из бунтовавших деревень он взял, под видом наказания, пятьдесят пар волов, и с сим запасом углубился в пространную степь, где нет ни леса, ни воды, и где днем должно было ему направлять путь свой по солнцу, а ночью по звездам.
 Пугачев скитался по той же степи. Войска отовсюду окружали его; Меллин и Муфель, также перешедшие через Волгу, отрезывали ему дорогу к северу; легкий полевой отряд шел ему навстречу из Астрахани; князь Голицын и Мансуров преграждали его от Яика; Дундуков с своими калмыками рыскал по степи; разъезды учреждены были от Гурьева до Саратова, и от Черного до Красного Яра. Пугачев не имел средств выбраться из сетей, его стесняющих. Его сообщники, с одной стороны видя неминуемую гибель, а с другой - надежду на прощение, стали сговариваться, и решились выдать его правительству.
 Пугачев хотел итти к Каспийскому морю, надеясь как-нибудь пробраться в киргизкайсацкие степи. Казаки на то притворно согласились: но сказав, что хотят взять с собою жен и детей, повезли его на Узени, обыкновенное убежище тамошних преступников и беглецов. 14 сентября они прибыли в селения тамошних староверов. Тут произошло последнее совещание. Казаки, не согласившиеся отдаться в руки правительства, рассеялись. Прочие пошли ко ставке Пугачева.
 Пугачев сидел один в задумчивости. Оружие его висело в стороне. Услыша вошедших казаков, он поднял голову и спросил, чего им надобно? Они стали говорить о своем отчаянном положении, и между тем, тихо подвигаясь, старались загородить его от висевшего оружия. Пугачев начал опять их уговаривать итти к Гурьеву городку. Казаки отвечали, что они долго ездили за ним и что уже ему пора ехать за ними. Что же? сказал Пугачев, вы хотите изменить своему государю? - Что делать! отвечали казаки, и вдруг на него кинулись. Пугачев успел от них отбиться. Они отступили на несколько шагов. Я давно видел, вашу измену, сказал Пугачев, и подозвав своего любимца, илецкого казака Творогова, протянул ему свои руки и сказал: вяжи! Творогов хотел ему скрутить локти назад. Пугачев не дался. Разве я разбойник? говорил он гневно. Казаки посадили его верхом, и повезли к Яицкому городку. Во всю дорогу Пугачев им угрожал местью великого князя. Однажды нашел он способ высвободить руки, выхватил саблю и пистолет, ранил выстрелом одного из казаков, и закричал, чтоб вязали изменников. Но никто уже его не слушал. Казаки, подъехав к Яицкому городку, послали уведомить о том коменданта. Казак Харчев и сержант Бардовский высланы были к ним навстречу, приняли Пугачева, посадили его в колодку и привезли в город, прямо к гвардии капитанпоручику Маврину, члену следственной комиссии. (104)
 Маврин допросил самозванца. Пугачев с первого слова открылся ему. Богу было угодно, сказал он, наказать Россию через мое окаянство. - Велено было жителям собраться на городскую площадь; туда приведены были и бунтовщики, содержащиеся в оковах. Маврин вывел Пугачева, и показал его народу. Все узнали его; бунтовщики потупили голову. Пугачев громко стал их уличать, и сказал: вы погубили меня; вы несколько дней сряду меня упрашивали принять на себя имя покойного великого государя; я долго отрицался, а когда и согласился, то все, что ни делал, было с вашей воли и согласия; вы же поступали часто без ведома моего и даже вопреки моей воли. Бунтовщики не отвечали ни слова.
 Суворов между тем прибыл на Узени, и узнал от пустынников, что Пугачев был связан его сообщниками, и что они повезли его к Яицкому городку. Суворов поспешил туда же. Ночью сбился он с дороги, и нашел на огни, раскладенные в степи ворующими киргизами. Суворов на них напал и прогнал, потеряв несколько человек, и между ими своего адъютанта Максимовича. Через несколько дней прибыл он в Яицкой городок. Симонов сдал ему Пугачева. Суворов с любопытством расспрашивал славного мятежника о его военных действиях и намерениях и повез его в Симбирск, куда должен был приехать и граф Панин.
 Пугачев сидел в деревянной клетке на двуколесной телеге. Сильный отряд, при двух пушках, окружал его. Суворов от него не отлучался. В деревне Мостах (во сте сорока верстах от Самары) случился пожар близ избы, где ночевал Пугачев. Его высадили из клетки, привязали к телеге вместе с его сыном, резвым и смелым мальчиком, и во всю ночь Суворов сам их караулил. В Коспорье, против Самары, ночью, в волновую погоду, Суворов переправился через Волгу, и пришел в Симбирск в начале октября.
 Пугачева привезли прямо на двор к графу Панину, который встретил его на крыльце, окруженный своим штабом. - Кто ты таков? спросил он у самозванца. - Емельян Иванов Пугачев, отвечал тот. - Как же смел ты, вор, назваться государем? продолжал Панин. - Я не ворон (возразил Пугачев, играя словами и изъясняясь, по своему обыкновению, иносказательно), я вороненок, а ворон-то еще летает. - Надобно знать, что яицкие бунтовщики, в опровержение общей молвы, распустили слух, что между ими действительно находился некто Пугачев, но что он с государем Петром III, ими предводительствующим, ничего общего не имеет. Панин, заметя, что дерзость Пугачева поразила народ, столпившийся около двора, ударил самозванца по лицу до крови, и вырвал у него клок бороды. Пугачев стал на колени, и просил помилования. Он посажен был под крепкий караул, скованный по рукам и по ногам, с железным обручем около поясницы на цепи, привинченной к стене. Академик Рычков, отец убитого симбирского коменданта, видел его тут и описал свое свидание. Пугачев ел уху на деревянном блюде. Увидя Рычкова, он сказал ему: добро пожаловать, и пригласил его с ним отобедать. Из чего, пишет академик, я познал его подлый дух. Рычков спросил его, как мог он отважиться на такие великие злодеяния? - Пугачев отвечал: виноват пред богом и государыней, но буду стараться заслужить все мои вины. И подтверждал слова свои божбою (по подлости своей, опять замечает Рычков). Говоря о своем сыне, Рычков не мог удержаться от слез; Пугачев, глядя на него, сам заплакал.
 Наконец Пугачева отправили в Москву, где участь его должна была решиться. (105) Его везли в зимней кибитке, на переменных обывательских лошадях; гвардии капитан Галахов и капитан Повало-Швейковский, несколько месяцев пред сим бывший в плену у самозванца, сопровождали его. Он был в оковах. Солдаты кормили его из своих рук, и говорили детям, которые теснились около его кибитки: помните, дети, что вы видели Пугачева. Старые люди еще рассказывают о его смелых ответах на вопросы проезжих господ. Во всю дорогу он был весел и спокоен. В Москве встречен он был многочисленным народом, недавно ожидавшим его с нетерпением и едва усмиренным поимкою грозного злодея. Он был посажен на Монетный двор, где с утра до ночи, в течение двух месяцев, любопытные могли видеть славного мятежника прикованного к стене, и еще страшного в самом бессилии. Рассказывают, что многие женщины падали в обморок от его огненного взора и грозного голоса. Перед судом он оказал неожиданную слабость духа (106) . Принуждены были постепенно приготовить его к услышанию смертного приговора. Пугачев и Перфильев приговорены были к четвертованию; Чика - к отсечению головы; Шигаев, Падуров и Торнов - к виселице; осьмнадцать человек - к наказанию кнутом и к ссылке на каторжную работу. - Казнь Пугачева и его сообщников совершилась в Москве, 10 января 1775 года. С утра бесчисленное множество народа столпилось на Болоте, где воздвигнут был высокий намост. На нем сидели палачи и пили вино, в ожидании жертв. Около намоста стояли три виселицы. Кругом выстроены были пехотные полки. Офицеры были в шубах, по причине жестокого мороза. Кровли домов и лавок усеяны были людьми; низкая площадь и ближние улицы заставлены каретами и колясками. Вдруг все заколебалось и зашумело; закричали: везут, везут! Вслед за отрядом кирасир ехали сани, с высоким амвоном. На нем, с открытою головою, сидел Пугачев, насупротив его духовник. Тут же находился чиновник Тайной экспедиции. Пугачев, пока его везли, кланялся на обе стороны. За санями следовала еще конница и шла толпа прочих осужденных. Очевидец (в то время едва вышедший из отрочества, ныне старец, увенчанный славою поэта и государственного мужа) описывает следующим образом кровавое позорище:
 "Сани остановились против крыльца лобного места. Пугачев и любимец его Перфильев, в препровождении духовника и двух чиновников, едва взошли на эшафот, раздалось повелительное слово: на караул, и один из чиновников начал читать манифест. Почти каждое слово до меня доходило.
 При произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, также и станицы, где он родился, обер-полицеймейстер спрашивал его громко: ты ли донской казак, Емелька Пугачев? Он столь же громко ответствовал; так, государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачев. Потом, во все продолжение чтения манифеста, он, глядя на собор, часто крестился; между тем, как сподвижник его, Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю. По прочтении манифеста, духовник сказал им несколько слов, благословил их и пошел с эшафота. Читавший манифест последовал на ним. Тогда Пугачев, сделав с крестным знамением несколько земных поклонов, обратился к соборам, потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся во все стороны, говоря прерывающимся голосом: прости, народ православный; отпусти, в чем я согрубил пред тобою... прости, народ православный! При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп; стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, повалился навзничь, и в миг окровавленная голова уже висела в воздухе..." (107)
 Палач имел тайное повеление сократить мучения преступников. У трупа отрезали руки и ноги, палачи разнесли их по четырем углам эшафота, голову показали уже потом и воткнули на высокий кол. Перфильев, перекрестясь, простерся ниц и остался недвижим. Палачи его подняли, и казнили так же, как и Пугачева. Между тем, Шигаев, Падуров и Торнов уже висели в последних содроганиях... В сие время зазвенел колокольчик; Чику повезли в Уфу, где казнь его должна была совершиться. Тогда начались торговые казни; народ разошелся; осталась малая кучка любопытных около столба, к которому, один после другого, привязывались преступники, присужденные к кнуту. Отрубленные члены четвертованных мятежников были разнесены по Московским заставам, и несколько дней после, сожжены вместе с телами. Палачи развеяли пепел. Помилованные мятежники были, на другой день казней, приведены пред Грановитую палату. Им объявили прощение, и при всем народе сняли с них оковы.
 Так кончился мятеж, начатый горстию непослушных казаков, усилившийся по непростительному нерадению начальства, и поколебавший государство от Сибири до Москвы, и от Кубани до Муромских лесов. Совершенное спокойствие долго еще не водворялось. Панин и Суворов целый год оставались в усмиренных губерниях, утверждая в них ослабленное правление, возобновляя города и крепости, и искореняя последние отрасли пресеченного бунта. В конце 1775 года обнародовано было общее прощение, и повелено все дело предать вечному забвению. Екатерина, желая истребить воспоминание об ужасной эпохе, уничтожила древнее название реки, коей берега были первыми свидетелями возмущения. Яицкие казаки переименованы были в Уральские, а городок их назвался сим же именем. Но имя страшного бунтовщика гремит еще в краях, где он свирепствовал. Народ живо еще помнит кровавую пору, которую - так выразительно - прозвал он пугачевщиною.
 	ПРИМЕЧАНИЯ К "ИСТОРИИ ПУГАЧЕВА" (1) Некоторые из ученых яицких казаков почитают себя потомками стрельцов. Мнение сие не без основания, как увидим ниже. Самые удовлетворительные исследования о первоначальном поселении яицких казаков находим мы в Историческом и статистическом обозрении Уральских казаков, сочинения А. И. Левшина, отличающемся, как и прочие произведения автора, истинной ученостию и здравой критикою.

 "Время и образ казачьей жизни (говорит автор) лишили нас точных и несомненных сведений о происхождении Уральских казаков. Все исторические об них известия, теперь существующие, основаны только на преданиях, довольно поздних, не совсем определительных и никем критически не разобранных.
 "Древнейшее, впрочем самое краткое, описание сих преданий находим в доношении станичного атамана яикского, Федора Рукавишникова, государственной Коллегии иностранных дел, 1720 года. [сие доношение, в копии мною найденное в делах архива Оренбургской пограничной комиссии, есть то самое, о котором говорит Рычков в своей Топографии; но он Рукавишникова называет Крашенинниковым. Некоторые, достойные вероятия, жители уральские сказывали мне, что атаман сей носил обе фамилии. Л.]
 "Дополнением и продолжением оного служат: 1. Донесение оренбургского губернатора Неплюева Военной коллегии от 22 ноября 1748 года. [отпуск сего донесения нашел я также в архиве Оренбургской пограничной комиссии. Л.] 2. Оренбургская история Рычкова. 3. Его же Оренбургская топография. 4. Довольно любопытный рукописный журнал бывшего войскового атамана яикского, Ивана Акутина [за список сего журнала, равно и за другие сведения, на которых основана часть сего описания, обязан я благодарностию некоторым чиновникам Уральского войска. Л. ] 5. Некоторые новейшие акты, хранящиеся в архивах Уральской войсковой канцелярии и Оренбургской пограничной комиссии.
 "Вот лучшие и почти единственные источники для истории Уральских казаков.
 "То, что писали об них иностранцы, не может быть сюда причислено; ибо большая часть таковых сочинений основана на догадках, ничем не доказанных, часто противоречащих истине и нелепых. Так например, сочинитель примечаний на Родословную историю татар Абулгази-Баядур-Хана утверждает, что казаки уральские произошли от древних кипчаков; что они пришли в подданство России в след за покорением Астрахани; что они имеют особливый смешанный язык, которым говорят со всеми соседними татарами; что они могут выставить 30 000 вооруженных воинов; что город Уральск стоит в 40 верстах от устья Урала, текущего в Каспийское море и пр. [родословной истории о татарах часть 2-я, глава 2-я, также часть 9, глава 9. Л.] Все сии нелепости, которые не заслуживают опровержения для русских, приняты однако ж в прочих частях Европы за справедливые. Знаменитый Пуффендорф и Дегинь внесли их, к сожалению, в свои сочинения. [Histoire des Huns et des Tat. liv. 19, chap. 2. Л.]
 "Возвращаясь к вышеупомянутым пяти источникам нашим и сравнивая их между собою, во всех видим ту главную истину, что Яикские или Уральские [далее мы увидим, когда река Яик получила название Урала. Л.] казаки произошли от Донских, но о времени поселения их на занимаемых теперь местах не находим положительного и единогласного известия.
 "Рукавишников, писавший, как сказали мы, в 1720 году, полагал, что предки его пришли на Яик, может быть, назад около двух сот лет, т. е. в первой половине XVI столетия.
 "Неплюев повторяет слова Рукавишникова.
 "Рычков в Оренбургской истории пишет: начало сего Яикскою войска, по известиям от яикских старшин, произошло около 1584 года [известия об Уральском войске, помещенные в Оренбургской истории Рычкова, собраны им, по собственным словам его, в 1744 году, а те, которые поместил он в Топографии своей, получены им в 1748 году. Л.] . В Топографии же, сочиненной после Истории, он говорит, что первое поселение казаков на Яике случилось в XIV столетии [см. Сочинения и переводы ежемесячные 1762 года, месяц август. Л.].
 "Сие последнее известие основано им на предании, полученном в 1748 году от яикского войскового атамана, Ильи Меркурьева, которого отец, Григорий, был также войсковым атаманом, жил сто лет, умер в 1741 году, и слышал в молодости от столетней же бабки своей, что она, будучи лет двадцати от роду, знала очень старую татарку, по имени Гугниху, рассказывавшую ей следующее: "Во время Тамерлана один донской казак, по имени Василий Гугна, с 30 человеками товарищей из казаков же и одним татарином, удалился с Дона для грабежей на восток, сделал лодки, пустился на оных в Каспийское море, дошел до устья Урала, и найдя окрестности оного необитаемыми, поселился в них. По прошествии нескольких лет, шайка сия напала на скрывшихся близ ее жилища в лесах трех братьев татар, из которых младший был женат на ней, Гугнихе (повествовательнице), и которые отделились от Золотой орды, также рассеявшейся потому, что Тамерлан, возвращаясь из России, намеревался напасть на оную. Трех братьев сих казаки побили, а ее, Гугниху, взяли в плен и подарили своему атаману". Далее, после нескольких пустых подробностей, также повествовательница рассказывала - "что муж ее еще в детстве слыхал о российском городе Астрахани; что с казаками, ее пленившими, при ней соединялось много татар Золотой орды и русских, что они убивали детей своих и пр."
 "Продолжение ее рассказов сходно с тем, что мы будем описывать за истинное; но изложенное сейчас начало, не взирая на известную ученость, полезные труды и обширные сведения Рычкова о Средней Азии и Оренбургском крае, хронологически невозможно, и противно многим несомненным историческим известиям. Поелику же сия повесть принята за единственный и правдоподобнейший источник для истории уральских казаков, и поелику она неоднократно повторена в новейших русских и иностранных сочинениях [напр., в хозяйственном описании Астраханской губернии 1809 года; в 29 книжке Сына Отечества на 1821 год, и пр. Л.], то мы обязанностию почитаем войти в некоторые, даже скучные, подробности для опровержения оной:
 "1. Если атаман Григорий Меркурьев, живший около ста лет, умер в 1740 году: то он родился в 1641, или близ того времени. Столетняя бабка его, рассказывавшая ему такую подробную и важную для всякого казака историю, и следовательно умершая не прежде, как когда ему было лет 15, то есть около 1656 года, должна была родиться в 1556 году, или хотя в 1550; Гугниху же узнала она на 20 году своего возраста, т. е. около 1570 года. Положив теперь, что Гугнихе было тогда лет 90, выйдет, что она родилась в 1480 году, или, короче сказать, в конце XV столетия. Как же она могла помнить такие происшествия, которые были в XIV столетии, т. е. почти за сто лет до ее рождения: ибо Тамерлан приходил в Россию в 1395 году? [История Российская, г. Карамзина, том 5, стр. 144. Л.]
 "2. Муж Гугнихи в малых летах слыхал от стариков, что от реки Яика не очень далеко есть российские города Астрахань и другие [подлинные слова Рычкова в той же 2 главе Топографии. Л.]. Известно, что Астрахань взята в 1554 году [Той же Истории г. Карамзина, том 8, стр. 222. Л.], и так не должно ли здесь предполагать, что сама Гугниха и муж ее жили в XVI столетии? Таковое предположение ближе к истине и, как увидим сейчас, согласно с прочими известиями о начале Уральских казаков.
 "3. И Гугниха, и Рукавишников, и Рычков в Истории Оренбургской, и предания, мною самим слышанные в Уральске и Гурьеве, единогласно говорят, что Уральские казаки происходят от Донских. Но во времена Тамерлана Донские казаки еще не существовали, и история нигде нам не говорит об них прежде XVI столетия. Даже если принять, что они составляют один и тот же народ с Азовскими казаками, то и о сих последних, как пишет г. Карамзин [см. Истор. Рос. Государства, том 6, примеч. 495. Л.], летописи в первый раз упоминают уже в 1499 году, т. е. слишком чрез сто лет после нашествия Тамерлана:
 "4. В XIV столетии Россия еще не свергла ига татарского; границы ее тогда были отдалены от Каспийского моря более нежели на тысячу верст, и обширная степь, от Дона чрез Волгу до Яика простирающаяся, была покрыта племенами монголотатарскими. Как же могла горсть буйных казаков не только пробраться чрез такое большое расстояние и чрез тысячи неприятелей, но даже поселиться между ними и грабить их? Миллер, известный своими изысканиями и сведениями в истории нашей, говорит [в статье О начале и происхождении казаков. Сочин. и перев. 1760 года. Л.]: пока татары южными Российского государства странами владели, о российских казаках ничего не слышно было". Показав несправедливость повести, помещенной Рычковым в Оренбургской топографии, примем первые его об Уральском казачьем войске известия, напечатанные в Оренбургской истории: дополним оные сведениями, заключающимися в помянутых доношениях Рукавишникова и Неплюева, и преданиями, мною самим собранными на Урале; сообразим их с сочинениями знаменитейших писателей и предложим читателям следующее Историческое обозрение Уральских казаков". (2) О Гугнихе смотри подробное баснословие Рычкова, в его Оренбургской истории. (3) Грамота сия не сохранилась. Старые казаки говорили Рычкову, что оная сгорела во время бывшего пожара. "Не только сия грамота, говорит г. Левшин, без которой нельзя точно определить начало подданства Уральских казаков России, но и многие другие, данные им царями Михаилом Феодоровичем, Алексеем Михайловичем и Феодором Алексеевичем, сгорели. Древнейший и единственный акт, найденный Неплюевым в Яицкой войсковой избе, была грамота царей Петра и Иоанна Алексеевичей, 1684 года, где упоминается о прежних службах войска со времен Михаила".
 С 1655, то есть с первой службы Уральских казаков против поляков и шведов, до 1681 года нет известий о походах их. В 1681 и 1682 годах служили триста казаков под Чигирином. В 1683 послано было из них 500 человек к Мензелинску, для усмирения бунтовавших башкирцев, за что, сверх жалованья, деньгами и сукном, повелено было снабжать их артиллерийскими снарядами [доношение Неплюева и журнал Акутина]. Со времен Петра Великого они были употребляемы в большой части главных военных действий России, как то: в 1696 под Азовом; в 1701, 1703, 1704 и 1707 против шведов; в 1708 году 1225 казаков были опять посланы для усмирения башкирцев; в 1711 году 1500 человек на Кубань; в 1717 году 1500 казаков пошли с князем Бековичем-Черкасским в Хиву; и так далее (г. Левшин). (4) Г. Левшин справедливо замечает, что царские стрельцы вероятно помешали Яицким казакам принять участие в возмущении Разина. Как бы то ни было, нынешние Уральские казаки не терпят имени его, и слова Разина порода почитаются у них за жесточайшую брань. (5) В те же времена из казаков Яицкого войска некто, по прозванию Нечай, собрав себе в компанию 500 человек, взял намерение итти в Хиву, уповая быть там великому богатству, и получить себе знатную добычу. С оными отправился он по Яику реке вверх, и будучи у гор, называемых ныне Дьяковыми, от нынешнего городка вверх Яика 30 верст, остановился, и по казачьему обыкновению учинил совет, или круг, для рассуждения о том своем предприятии, и чтоб избрать человека, для показания прямого и удобнейшего туда тракту. Когда в кругу учинен был о том доклад, тогда дьяк его, или писарь, выступя, стал представлять, коль отважно и не сходно оное их предприятие, изъясняя, что путь будет степной, незнакомый, провианта с ними не довольно, да и самих их на такое великое дело малолюдно. Помянутый Нечай от сего дьякова представления так много рассердился, и в такую запальчивость пришел, что, не выходя из того круга, приказал его повесить: почему он тогда ж и повешен, а оные горы прозваны и поныне именуются Дьяковыми.
 Отправясь он, Нечай, в путь свой с теми казаками, до Хивы способно дошел, и подступя под нее в такое время, когда хивинской хан со всем своим войском был на войне в других тамошних сторонах, а в городе Хиве, кроме малых и престарелых, никого почти не было, без всякого труда и препятствия городом и всем тамошним богатством завладел, а ханских жен в полон побрал, из которых одну он Нечай сам себе взял, и при себе ее содержал. По таковом счастливом завладении он Нечай и бывшие с ним казаки несколько времени жили в Хиве во всяких забавах, и об опасности весьма мало думали; но та ханская жена, знатно полюбя его Нечая, советовала ему: ежели он хочет живот свой спасти, то б он со всеми своими людьми заблаговременно из города убирался, дабы хан с войском своим тут его не застал; и хотя он Нечай той ханской жены наконец и послушал, однако не весьма скоро из Хивы выступил, и в пути, будучи отягощен многою и богатою добычею, скоро следовать не мог; а хан, вскоре потом возвратясь из своего походу, и видя, что город его Хива разграблен ни мало не мешкав, со всем своим войском в погоню за ним Нечаем отправился, и через три дня его настиг на реке, именуемой Сыр-Дарья, где казаки чрез горловину ее переправились, и напал на них с таким устремлением, что Нечай с казаками своими хотя и храбро оборонялся, и многих хивинцев побил, но напоследок со всеми имевшимися при нем людьми побит, кроме трех или четырех человек, кои ушед от того побоища, в войско Яицкое возвратились, и о его погибели рассказали. В оном войсковых атаманов объявлении показано и сие, яко бы хивинцы с того времени оную горловину, которая из Аральского моря в Каспийское впала, на устье ее от Каспийского моря завалили, в таком рассуждении, дабы в предбудущие времена из моря в море судами ходу не было; но я последнее сие обстоятельство, за неимением достовернейших известий, не утверждаю, а представляю оное так, как мне от помянутых войсковых атаманов сказано.
 Несколько лет после того Яицкие казаки селением своим перешли к устью реки Чагана, на то третие место, где ныне Яицкой казачий город находится. Утвердившись же тут селением, и еще в людстве гораздо умножась, один из них, по прозванию Шамай, прибрав к себе в товарищество человек до 300, взял такое ж намерение, как и Нечай, а именно, чтоб еще опыт учинить походом на Хиву для наживы тамошними богатствами. И так, согласясь, пошли вверх по Яику до Илека реки, по которой вверх несколько дней отошед, зазимовали, а весною далее отправились. Будучи около реки Сыр-Дарьи, на степи усмотрели двух калмыцких ребят, которые ходили для звероловства, и разрывали ямы звериные; ибо тогда около оной реки Сыр-Дарьи кочевали еще калмыки. Захватя сих калмыцких ребят, употребляли они их на той степи за вожей, ради показания дорог. И хотя калмыки оных своих ребят у них казаков к себе требовали, но они им в том отказали. За сие калмыки, озлобясь, употребили противу их такое лукавство, что собравшись многолюдно, скрылись в потаенное низменное место, а вперед себя послали на высокое место двух калмык, и приказали, усмотря Яицких казаков, рыть землю, и бросать оную вверх, делать такой вид, якобы они роют звериные ж ямы. Передовые казаки увидевши их подумали, что то еще калмыцкие гулебщики роют ямы, и сказали о том Шаме, своему атаману, и потом все из обозу поскакали за ними. Калмыки от казаков во всю силу побежали на те самые места, где было скрытное калмыцкое войско, и так их навели на калмык, которые все вдруг на них казаков ударили, и помянутого атамана, с несколькими казаками захватя, удержали у себя одного атамана, для сего токмо, дабы тем удержанием прежде захваченных ими калмык высвободить; ибо прочих отпустя, требовали оных своих калмычат к себе обратно; но наказной атаман ответствовал, что у них атаманов много, а без вожей им пробыть нельзя, и с тем далее в путь свой отправились; токмо на то место, где прежде с атаманом Нечаем казаки чрез горловину Сыр-Дарьи переправлялись, не потрафили, но про шибшись выше угодили к Аральскому морю, где у них провианта не стало. К тому ж наступило зимнее время; чего ради принуждены они были на том Аральском море зимовать, и в такой великой глад пришли, что друг друга умерщвляя ели, а другие с голоду помирали. Оставшие ж посылали к хивинцам с прошением, чтоб их к себе взяли, и спасли б их тем от смерти; почему приехав к ним хивинцы, всех их к себе и забрали. И так все оные Яицкие казаки 300 человек там пропали. Означенный же атаман Шамай, спустя несколько лет, калмыками привезен и отдан в Яицкое войско. (Топография Оренбургская.) (6) Смотри статью г-на С. О внутреннем состоянии Донских казаков в конце XVI столетия, напечатанную в Соревнователе Просвещения 1824 года. Вот что пишет г. Левшин о казацких кругах: "коль скоро, бывало, получится какой-нибудь указ или случится какое-нибудь общее войсковое дело, то на колокольне соборной церкви бьют сполох, или повестку, дабы все казаки сходились на сборное место к войсковой избе, или приказу (что ныне канцелярия войсковая), где ожидает их войсковый атаман. Когда соберется довольно много народа, то атаман выходит к оному из избы на крыльцо, с серебряною позолоченною булавою; за ним с жезлами в руках есаулы, которые тотчас идут в середину собрания, кладут жезлы и шапки на землю, читают молитву и кланяются сперва атаману, а потом на все стороны окружающим их казакам. После того берут они жезлы и шапки опять в руки, подходят к атаману, принимая от него приказания, возвращаются к народу, и громко приветствуют оный сими словами: Помолчите, атаманы молодцы и все великое войско Яицкое! А наконец, объявив дело, для которого созвано собрание, вопрошают: Любо ль, атаманы молодцы? Тогда со всех сторон или кричат: любо, или подымаются ропот и крики: не любо. В последнем случае атаман сам начинал увещевать несогласных, объясняя дело и исчисляя пользы оного. Если казаки были им довольны, то убеждения его часто действовали; в противном случае никто не внимал ему, и воля народа исполнялась". (Историч. и статист. обозрение Уральских казаков.) (7) Уральское казачье войско так же, как и все казаки, не платят государству податей; но оно несет службу и обязано во всякое время по первому требованию выставлять на свой счет определенное число одетых и вооруженных конных воинов; а в случае нужды, все, считающиеся на службе, должны выступить в поход. Теперь служащих казаков в Уральском войске 12 полков. Из них один в Илецкой и один в Сакмарской станицах. Сии оба полка, как не участвующие в богатых рыбных промыслах уральских, не участвуют и в наряде казаков в армию; но отправляют только линейную службу, т. е. оберегают границу от киргизов. Остальные 10 полков, считающиеся на службе, но действительно не служащие, выставляют на свой счет полки в армию и стражу на линию, по всему пространству земель своих до Каспийского моря. Как первая, так и вторая служба несутся не по очереди, но по найму, за деньги. При первом повелении правительства о наряде одного или нескольких полков, делается раскладка: на сколько человек, считающихся в службе, приходит поставить одного вооруженного, и потом каждый таковый участок общими силами нанимает одного казака с тем, чтобы он сам себя и обмундировал и вооружил. Плата ему простирается рублей до 1000, до 1500 и более; а за 10месячный поход в Бухарию, для сопровождения бывшей там миссии нашей, по неизвестности, земель, платили по 2000 и даже до 3000 руб. каждому казаку. Тот, который в случае раскладки, не может за себя заплатить, сам нанимается в поход. Иные, нанявшись, сдают свою обязанность другим, иногда с барышем для себя. - Плата тем, кои нанимаются в линейную стражу, самая малая: потому что они, имея в форпостах и крепостях свои собственные домы, скотоводство, мену и все имущество, невольно идут оберегать границу, хотя впрочем необходимость сия лишает их права участвовать в общих рыбных промыслах.
 Обыкновение служить по найму, с одной стороны, повидимому несправедливое, потому, что богатый всегда от службы избавлен, а бедный всегда несет ее, с другой стороны полезно: ибо - 1-е, теперь всякой казак, выступающий в поход, имеет возможность хорошо одеться и вооружиться; 2-е, он, оставляя семейство свое, может уделить оному довольно денег на содержание во время своей отлучки; 3-е, человек, занимающийся промыслом каким-нибудь или работою, полезен для него и для других, не принужден бросать занятий своих и невольно итти на службу, которую бы отправлял очень неисправно. Отставные казаки уже ни в каких службах не участвуют; а потому и на рыбные ловли без платы ездить не могут. (Историч. и статист. обозрение Уральских казаков.)
 Выписываем из той же книги живое и любопытное изображение рыбной ловли на Урале:
 "Теперь обратим внимание на рыболовство Уральского войска, и рассмотрим оное подробнее как потому, что оно составляет главнейший и почти единственный источник богатства здешних жителей, так и потому, что различные образы производства оного очень любопытны. Прежде же всего заметим, что против города Уральска ежегодно после весеннего половодья делают из толстых бревен чрез Урал загороду или решетку, называемую учуг, который останавливает и не пускает далее в верх рыбу, идущую из моря [по словам стариков, прежде так бывало много в Урале рыбы, что от напору оной учуг ломался, и ее прогоняли назад пушечными выстрелами с берега].
 "Главнейшие рыбные ловли, из которых ни одной нельзя начать прежде дня, определяемого войсковою канцеляриею, суть:
 "1-я, багренье, разделяющееся на малое и большое. Первое начинается около 20 или 18 числа декабря, и не продолжается долее 25-го; второе начинают около 6 января, и оканчивают в том же месяце. Багрят рыбу только от Уральска верст на 200 вниз; далее не продолжают, потому что там производится осенняя ловля.
 "Образ багренья таков: в назначенный день и час являются на Урал атаман багренья (всякой раз назначаемый канцеляриею из штаб-офицеров), и все имеющие право багрить казаки, всякой в маленьких одиночных санках в одну лошадь, с пешнею, лопатою и несколькими баграми, коих железные острия лежат на гужах хомута у оглобли, а деревянные составные шесты, длиною в 3,4, иногда в 12 сажен, тащатся по снегу. Прибыв на сборное место, становятся впереди атаман и около его несколько конных казаков, для соблюдения порядка; а за ним рядами все выехавшие багрить. Число сих последних простирается всегда до нескольких тысяч; ежели кто из них осмелится поскакать с места один, то передовые блюстители порядка рубят у него багры и збрую.
 "Строгая и справедливая мера сия невольно удерживает на месте казаков, из коих почти у каждого на лице написано нетерпеливое желание скорее пуститься вперед. Этого мало: даже у лошадей их, приученных к сему промыслу, в глазах видно нетерпение скакать. Атаман, на которого все взоры устремлены, ходя возле саней своих, и приближаясь к ним как будто для того, чтоб садиться, и опять отходя, не раз заставляет их ошибаться в сигнале; наконец он действительно бросается в санки, дает знак, пускает во всю прыть лошадь свою, и за ним скачет все собравшееся войско. Тут уже нет никакого порядка и никому пощады. Всякой старается опередить другого и горе тому, кто по несчастию вывалится из саней. Если он не будет раздавлен, чему примеров мало помнят, то легко может быть изуродован.
 "Прискакав к назначенному для ловли месту [места сии называются здесь етовы, и замечаются осенью по множеству рыбы, которая расположившись в них зимовать, при восхождении и захождении солнечном на поверхности воды показывается], все сани останавливаются; всякой выскакивает из них с наивозможною поспешностию, пробивает во льду небольшой проруб, и тотчас опускает в него багор свой. Картина, представляющаяся в сию минуту для зрителей с берегов Урала, обворожительна! Скорость, с каковою все казаки друг друга обгоняют; всеобщее движение, в которое все приходит тотчас по приезде на место ловли, и в несколько минут возрастающий на льду лес багров, поражают глаза необыкновенным образом. Лишь только багры опущены, рыба, встревоженная шумом скачущих лошадей, поднимается с места, суетится и напирается на багры, опускаемые так, чтобы они на несколько вершков не доходили до дна. В изобильном месте, иногда, еще не пройдет четверти часа от начала багренья, как уже везде на льду видны трепещущие осетры, белуги севрюги и пр. Если рыба, попавшаяся на багор, столь велика, что один не может ее вытащить, то он тотчас просит помощи, и товарищи его или соседы подбагривают ему. На каждый день багренья назначается рубеж, далее которого никто не должен ехать.
 "После малого багренья ежегодно отправляют от лица войска некоторое количество наилучшей икры и рыбы ко двору. Приношение сие, как знак верноподданства, издавна существующее, называется презентом, или первым кусом. Для ловли такового презента обыкновенно назначается лучшее место или етов; и если в оной набагрят мало, то недостающее количество рыбы покупают на сумму войсковой канцелярии. Если же во время багренья для двора поймают рыбы более, нежели нужно, то остальную запрещается несколько времени продавать, дабы ее не привезли в Петербург прежде посланной от войска. Офицеры, с презентом отправляемые, получают денежные награды от двора на путевые издержки, на ковш и саблю.
 "2-я рыбная ловля есть весенняя плавня или севрюжное рыболовство, так называемое потому, что в сие время попадаются почти только одни севрюги. Начинается она в апреле тотчас по вскрытии льда под Уральском, и продолжается около двух месяцев по всему пространству Урала до моря. Для нее, так как и для всех прочих промыслов, назначается день, избирается атаман, и дается ему пушка, по выстрелу из которой все собравшиеся на промысел казаки пускаются с места в маленьких бударах, не помещающих в себе более одного человека, и каждый начинает выкидывать определенной длины сеть свою. Употребляемые в сие время сети состоят из двух полотен, одного редкого, а другого частого, дабы между ними запутывалась рыба, которая весною обыкновенно подымается из моря вверх по Уралу. Один конец таковой сети привязан к плавающему по воде бочонку или куску дерева; а другой держит казак за две веревки. Для привала назначается рубеж, и против него на берегу ставка атаманская, близ которой все должны оканчивать ловлю. Окончание возвещается вечером опять пушечным выстрелом. Осетров и белуг, кои в сие время попадаются, по положению должно бросать назад в воду; ибо, во-первых, они тогда еще малы, во-вторых, слишком дешевы. Преступающих сие положение наказывают, и отнимают у них всю наловленную рыбу.
 "3-я, осенняя плавня, начинающаяся 1 октября, оканчивается в ноябре; имеет то отличие от весенней, что, во-первых, в оной употребляются сети совсем другого рода, т. е. сплетенные на подобие мешка, которым рыбу как бы черпают [это потому, что рыба в сие время избрала место на зимовку], во-вторых, при каждой из сетей сих, ярыгами называемых, находятся два человека в двух бударках по обеим сторонам. Начинают осенний промысел так же, как и прочие, под начальством особого атамана, из назначенного рубежа. Дабы один большою сетью или ярыгою не захватил более пространства и следовательно более рыбы, нежели другой, у коего сеть меньше, то определена однажды навсегда длина всех сетей. Когда на одном месте выловят всю рыбу, то опять собираются туда, где атаман, и едут далее до следующего рубежа, или, говоря языком казаков, делают другой удар.
 "Осенняя плавня производится только с того места, где оканчивается багренье, т. е. верстах в 200 от Уральска и до моря [каждый казак имеет при сем лове у себя работника. За полутора или дву-месячные труды должен он ему заплатить от 70 до 100 рублей].
 "4-я, неводами; начинают ловить зимою, также по назначению канцелярии; но не собранием, а по одиначке, кто где желает. Невод пропускается под льдом на шесте, который направляют, куда хотят, посредством прорубов. -
 "5-я, рыболовство аханное, или аханами, т. е. особого рода сетями; производится около половины декабря и только в море, т. е. недалеко от Гурьева. В день, назначенный для начала сего промысла, начальник оного раздает всем желающим и имеющим право ловить участки по жребию. Участки все равны, т. е. каждому казаку отводится равное пространство на определенное число аханов, определенной же меры. Чиновники получают по чинам своим по два, по три и более участков.
 "Ахан, опущенный в море под лед, вешается в перпендикулярном к поверхности положении и придерживается на обоих краях и на средине тремя веревками или петлями, для коих делаются три проруба, и в кои вдевают палки или шестики на льду над прорубами лежащие.
 "Установленные таким образом аханы требуют только того, чтоб промышленник от времени до времени подходил к ним, за средину подымал каждый из среднего проруба, или, как здесь говорят, наслушивал, и если по тяжести почувствует, что в нем уже запуталась какая-нибудь рыба, то вытаскивал бы его, снимал добычу и потом опять попрежнему устанавливал. Сей способ ловли чрезвычайно выгоден для тех, которые занимаются оным; но, не допуская рыбы вверх Урала, он делает подрыв багренным промышленникам.
 "6-я, курхайской лов бывает обыкновенно весною и только в море, или лучше сказать, на взморье. Он производится посредством сетей, которые в перпендикулярном к поверхности воды положении привязываются на концах и средине к трем шестам, вбитым в дно морское. Рыбу, идущую из моря и запутывающуюся в сии сети, снимают в лодки, в коих разъезжает промышленник около своих снастей.
 "7-я, лов крючками, навешенными на веревку, которая также тремя петлями удерживаема бывает под льдом, менее всех сказанных значителен.
 "О ловле удочками и пр., по маловажности, нечего и говорить.
 "С нынешнего 1821 года, по дозволению высшего начальства, в первый раз начали казаки рыбную ловлю в Чалкажском озере или по здешнему морце, за 80 верст от Уральска в Киргизской степи находящемся.
 "Рыбы, попадающиеся в Урале в наибольшем количестве, суть: осетр, белуга, шип, севрюга, белая рыбица, судак, лещ, щука, берш, сазан, сом, головли. Осетры ловятся иногда пудов в 7, 8 и даже до 9. Белуги пудов в 20, 30, а редко и в 40; первые чем больше, тем лучше и дороже; вторые чем больше, тем хуже и дешевле. Но вообще вся рыба теперь стала мельче прежнего от уменьшения вод в море и Урале. Цены икре и рыбе в багренье не имеют сравнения с ценами в весенний лов; в продолжение сего последнего они вчетверо ниже: ибо время года не позволяет сберегать рыбу иначе, как посолив ее.
 "Соль казаки уральские получают или из Индерского и Грязного соленых озер, находящихся недалеко от границы в степи киргизской, или из озер, по берегам Эмбы лежащих. Есть также и около Узеней небольшие соленые озера". (8) Самым достоверным и беспристрастным известием о побеге калмыков обязаны мы отцу Иакинфу, коего глубокие познания и добросовестные труды разлили столь яркий свет на сношения наши с Востоком. С благодарностию помещаем здесь сообщенный им отрывок из неизданной еще его книги о калмыках.
 Нет сомнения в том, что Убаши и Сэрын предприняли возвратиться на родину по предварительному сношению с алтайскими своими единоплеменниками, исполненными ненависти к Китаю. Они, вероятно, думали и то, что сия держава, по покорении Чжуньгарии, вызвала оттуда свои войска обратно, а в Или и Тарбагтае оставила слабые гарнизоны, которые соединенными силами легко будет вытеснить; в переходе же чрез земли киргиз-казаков тем менее предполагали опасности, что сии хищники, отважные пред купеческими караванами, всегда трепетали при одном взгляде на калмыцкое вооружение. Одним словом, калмыки в мыслях своих представляли, что сей путь будет для них, как прежде всегда было, приятною прогулкою от песчаных равнин Волги и Урала до гористых вершин Иртыша. Но случилось совсем противное: ибо встретились такие обстоятельства, которые были вне всех предположений.
 Чжуньгарское ойратство на Востоке, некогда страшное для Северной Азии, уже не существовало; и волжские калмыки, долго бывшие под российским владением, по выходе за границу, считались беглецами, коих российское правительство преследуя оружием своим, предписало и киргиз-казакам на каждом, так сказать, шагу остановлять их вооруженною рукою. Китайское пограничное начальство, по первому слуху о походе торготов на Восток, приняло с своей стороны все меры осторожности [Китай содержит в Чжуньгарии охранных войск не более 35,000, которые растянуты по трем дорогам: от Кашгара до Халми, от Или до Баркюля и от Чугучака до Улясутая, на пространстве не менее 7000 верст; почему пограничное китайское начальство в Чжуньгарии не могло спокойно смотреть на приближение волжских калмыков], и также предписало казакам и кэргызцам не допускать их проходить пастбищными местами; в случае же их упорства отражать силу силою. Мог ли хотя один кэргызец и казак остаться равнодушным при столь неожиданном для них' случае безнаказанно грабить?
 Российские отряды, назначенные для преследования беглецов, по разным причинам, зависевшим более от времени и местности, не могли догнать их. Бывшие Яицкие казаки в сие самое время начали уже волноваться и отказались от повиновения. Оренбургские казаки хотя выступили в поход и в половине февраля соединились с Нурали, ханом Меньшой казачьей орды: но, за недостатком подножного корма, вскоре принуждены были возвратиться на границу. После обыкновенных переписок, требовавших довольного времени, уже 12 апреля выступил из Орской крепости отряд регулярных войск и успел соединиться с ханом Нурали: но калмыки между тем, подавшись более на юг, столько удалились, что сей отряд мог только несколько времени, и то издали, тревожить тыл их; а около Улу-тага, когда и солдаты и лошади от голода и жажды не в состоянии были итти далее, начальник отряда Траубенберг принужден был поворотить на север, и чрез Уйскую крепость возвратиться на Линию [см. опис. Кирг.-Кайс. орд и степей г. Левшина, ч. II, стр. 256. ]
 Но киргиз-казаки, несмотря на то, вооружились с величайшею ревностию. Их ханы: Нурали в Меньшой, Аблай в Средней и Эрали в Большой орде, один за другим нападали на калмыков со всех сторон; и сии беглецы целый год должны были на пути своем беспрерывно сражаться, защищая свои семейства от плена и стада от
расхищения. Весною следующего (1772) года кэргызцы (буруты) довершили несчастие калмыков, загнав в обширную песчаную степь по северную сторону озера Балхати, где голод и жажда погубили у них множество и людей и скота.
 По перенесении неимоверных трудностей, по претерпении бесчисленных бедствий, наконец калмыки приближились к вожделенным пределам древней их отчизны; но здесь новое несчастие представилось очам их. Пограничная цепь китайских караулов грозно преградила им вход в прежнее отечество, и калмыки не иначе могли проникнуть в оное, как с потерею своей независимости. Крайнее изнеможение народа принудило Убаши с прочими князьми поддаться Китайской державе безусловно. Он вышел из России с 33,000 кибиток, в коих считалось около 169,000 душ обоего пола. При вступлении в Или из помянутого числа осталось не более 70,000 душ [так показал китайскому правительству Убаши с прочими князьями. В книжке: Си-юй-Выньцзянь-лу число бежавших из России калмыков увеличено. Ошибка сия прозошла от того, что сочинитель помянутой книжки писал свои записки по сказаниям простых калмыков. См. опис. Чжуньг. и В. Туркест., стр. 186 и сл.]. Калмыки в течение одного года потеряли 100,000 человек, кои пали жертвою меча или болезней, и остались в пустынях Азии в пищу зверям, или уведены в плен, и распроданы по отдаленным странам в рабство. Китайский император предписал принять сих несчастных странников и новых своих подданных с примерным человеколюбием. Немедленно доставлено было калмыкам вспоможение юртами, скотом, одеждою и хлебом. Когда же разместили их по кочевьям, тогда для обзаведения еще было выдано им:
 Лошадей, рогатого скота и овец - 1,125,000 гол. Кирпичного чаю - 20,000 мес. [место или ящик содержит в себе 36 кирпичей или плиток чая, из коих каждая весит около 3 1/2 ф.] Пшеницы и проса - 20,000 чет. Овчин - 51,000 Бязей [бязью в Туркистане называется белая бумажная ткань, которая бывает неодинакой меры] - 51,000 Хлопчатой бумаги - 1,500 пуд Юрт - 400 Серебра - около 400 пуд

 Осенью того же года Убаши и князья Цебок-Дорцзи, Сэрын-Гунге, Момыньту, ШораКэукынь
 и Цилэ-Мупир препровождены были к китайскому двору, находившемуся в Жэхэ. Сии князья, кроме Сэ рына, были ближайшие родственники хана Убаши, потомки Чакдор Чжаба, старшего сына хана Аюки. Один только Цебок-Дорцзи был правнук Гуньчжаба, младшего сына хана Аюки. Убаши получил титул Чжорикту Хана; а прочим князьям, в том числе и остановившимся в Или, даны разные другие княжеские титулы. Сии владельцы при отъезде из Жэхэ осыпаны были наградами; по возвращении же их в Или три дивизии из торготов размещены в Тарбагатае, или в Хурь-хара-усу, а Убаши с четырьмя дивизиями торготов и Гунгэ с хошотами поселены в Харашаре по берегам Большого и Малого Юлдуса [в Вост. Туркистане от Или на юго-восток], где часть людей их обязана заниматься хлебопашеством под надзором китайских чиновников [возвращение торготов из России в Чжуньгарию описано в Синьцзянь-чжи-лао: начальной тетради на лист. 51-56]. Калмыки, ушедшие в китайскую сторону, разделены на 13 дивизий.
 Российское правительство отнеслось к китайским министрам, чтоб, по силе заключенного между Россиею и Китаем договора, обратно выдали бежавших с Волги калмыков; но получило в ответ, что китайский двор не может удовлетворить оной просьбы по тем же самым причинам, по которым и российский двор отказал в выдаче Сэрына, ушедшего из Чжуньгарии на Волгу, для спасения себя от преследования законов.
 Впрочем волжские калмыки, повидимому, вскоре и сами раскаялись в своем опрометчивом предприятии. В 1791 году получены с китайской стороны разные известия, что калмыки намереваются возвратиться из китайских владений, и попрежему отдаться в российское подданство. Вследствие оных известий уже предписано было сибирскому начальству дать им убежище в России и поселить их на первый случай в Колыванской губернии [см. Полн. собр. росс. зак. т. XXIII, • 16937].
 Но кажется, что калмыки, быв окружены китайскими караулами и лазутчиками, и разделены между собою значительным пространством, не имели никакой возможности к исполнению своего намерения. (9) Полевые команды состояли из 500 человек пехоты, конницы и артиллерийских служителей. В 1775 году они заменены были губернскими батальонами. (10) Умет - постоялый двор. (11) Пугачев на хуторе Шелудякова косил сено. В Уральске жива еще старая казачка, носившая черевики его работы. Однажды, нанявшись накопать гряды в огороде, вырыл он четыре могилы. Сие обстоятельство истолковано было после, как предзнаменование его участи. (12) Малыковских управительских дел земский Трофим Герасимов и Мечетной слободы смотритель Федот Фадеев, и сотник Сергей Протопопов, в бытность его в Мечетной слободе письменно объявили: Мечетной слободы крестьянин Семен Филиппов был в Яицке за покупкою хлеба, а ехал оттуда с раскольником Емельяном Ивановым. Сей в городке Яицке подговаривал казаков бежать на реку Лобу, к турецкому султану, обещая по 12 рублей жалованья на человека, объявляя, что у него на границе оставлено до 200 тысяч рублей, да товару на 70 тыс., а по приходе их паша-де даст им до 5 миллионов. Некоторые казаки хотели было его связать и отвести в комендантскую канцелярию, но он-де скрылся, и находится вероятно в селе Малыковке.
 Вследствие сего вышедший из-за польской границы с данным с Добрянского форпосту пашпортом для определения на жительство по реке Иргизу, раскольник Емельян Иванов был найден и приведен ко управительским делам выборным Митрофаном Федоровым, и Филаретова раскольничьего скита иноком Филаретом, и крестьянином Мечетной слободы Степаном Васильевым с товарищи, - оказался подозрителен, бит кнутом; а в допросе показал: что он зимовейской служилый казак Емельян Иванов Пугачев, от роду 40 лет; с той станицы бежал великим постом сего 72 года в слободу Ветку за границу, жил там недель 15, явился на Добрянском форпосте, где сказался вышедшим из Польши; и в августе месяце, высидев тут 6 недель в карантине, пришел в Яицк и стоял с неделю у казака Дениса Степанова Пьянова. А все-де говорил он пьяный, а об подданстве султану, и встрече пашею, и 5 мил. не говаривал, - а имел-де он намерение в Симбирскую провинциальную канцелярию явиться, для определения к жительству на реке Иргизе. По резолюции дворцовых дел был он отправлен под караулом с мужиками малыковскими, а сообщено сие в коменд. канцелярию, учрежденную в городе Яицке 19 декабря 1772. (Промемория от дворцовых Малыковских дел в комендантскую канцелярию, учрежденную в городе Яицке, декабря 18, 1772 года, поданная смотрителем Иваном Расторгуевым.)
 Крестьянин Семен Филиппов содержался под караулом до самого 1775 года. По окончании следствия над Пугачевым и его сообщниками, велено было его освободить и сверх того, о награждении его Филиппова яко доносителя в Малыковке о начальном прельщении злодея Пугачева, представить на рассмотрение Правительствующему сенату. (См. сентенцию 10 января 1775 года.) (13) "Оному Пугачеву, за побег его за-границу в Польшу и за утайку по выходе его оттуда в Россию о своем названии, а тем больше за говорение возмутительных и вредных слов, касающихся до побега всех Яицких казаков в Турецкую область, учинить наказание плетьми и послать, так как бродягу и привыкшего к праздной и предерзкой жизни, в город Пелым, где употреблять его в казенную работу. 6 мая 1773". (Записки о жизни и службе А. И. Бибикова.) (14) Форпост Будоринский в 79 верстах от Яицкого городка. (15) Илецкий городок в 145 верстах от Яицкого городка и в 124 от Оренбурга. В нем находилось до 300 казаков. Илецкие казаки были тут поселены статским советником Кирилловым, образователем Оренбургской губернии. (16) Крепость Рассыпная, выстроенная при том месте, где обыкновенно перебирались киргизцы в брод через Яик. Она находится в 25 верстах от Илецкого городка, а в 101 от Оренбурга. (17) В 1773 году Оренбургская губерния разделялась на четыре провинции: Оренбургскую, Исетскую, Уфимскую и Ставропольскую. К первой принадлежали дистрикт (уезд) Оренбургский, и Яицкой городок со всеми форпостами и станциями, до самого Гурьева, также и Бугульминская земская контора. Исетская провинция заключала в себе Зауральскую Башкирию и уезды Исетской, Шадринский и Окуневский; Уфимская провинция - уезды Осинский, Бирский и Мензелинский. Ставропольскую провинцию составлял один обширный уезд. Сверх сего. Оренбургская губерния разделялась еще на восемь линейных дистанций (ряд крепостей, выстроенных по рекам Волге, Самаре, Яику, Сакмаре и Ую); сии дистанции находились под ведомством военных начальников, пользовавшихся правами провинциальных воевод. (См. Бишинга и Рычкова.) (18) Ставропольская канцелярия ведала дела крещеных калмыков, поселенных в Оренбургской губернии. (19) Нижне-Озерная находится в 19 верстах от Рассыпной и в 82 от Оренбурга. Она выстроена на высоком берегу Яика. - Память капитана Сурина сохранилась в солдатской песне:
 		 Из крепости из Зерной, 		 На подмогу Рассыпной, 		 Вышел капитан Сурин 		 Со командою один, и проч.
 (20) Неизвестный автор краткой исторической записки: Histoire de la rйvolte de Pougatschef, рассказывает смерть Харлова следующим образом:
 Le major Charlof avait йроusй, depuis quelques semaines, la fille du colonel Iйlagin, jeune personne trиs aimable. Il avait йtй dangereusement blessй en dйfendant la place et on l'avait rapportй chez lui. Lorsque la forteresse fut prise, Pougatschef envoya chez lui, le fit arracher de son lit et emmener devant lui. La jeune йроuse, au dйsespoir, le suivit, se jeta aux pieds du vainqueur, et lui demanda la grвсе de son mari. - Je vais le faire pendre en ta prйsence, - rйроndit le barbare. A ces mots la jeune femme verse un torrent de larmes, embrasse de nouveau les pieds de Pougatschef et implore sa pitiй; tout fut inutile et Charlof fut pendu а l'instant мкме, en prйsence de son йроuse. A peine eut-il expirй que les cosaques se saisirent de la femme et la forсиrent d'assouvir la passion brutale de Pougatschef. - Автор находит тут невероятности и пускается в рассуждения. - Les peuples les plus barbares resрйсtent les moeurs jusqu'а un certain point, et Pougatschef avait trop de bon sens pour commettre devant ses soldats etc. Болтовня; но вообще вся записка замечательна и, вероятно, составлена дипломатическим агентом, находившимся в то время в Петербурге. (21) Крепость Татищева, при устье реки Камыш-Самары, основана Кирилловым, образователем Оренбургской губернии, и названа от него Камыш-Самарою. Татищев, заступивший место Кириллова, назвал ее своим именем: Татищева пристань. Находится в 28 верстах от Нижне-Озерной и в 54 (прямой дорогою) от Оренбурга. (22) Чернореченская в 36 верстах от Татищевой и в 18 от Оренбурга. (23) Сакмарский город, основанный при реке Сакмаре, находится в 29 в. от Оренбурга. В нем было до 300 казаков. (24) Показание крестьянина Алексея Кириллова от 6 октября 1773 года. (Из Оренбургского архива.) (25) Повешены два курьера, ехавшие в Оренбург, один из Сибири, другой из Уфы, гарнизонный капрал, толмач-татарин, старый садовник, некогда бывший в Петербурге и знавший государя Петра III, да приказчик с рудников Твердышевских. (26) См. Приложения, I. (27) Журнал осаде, веденный в губернаторской канцелярии, помещен в любопытной рукописи академика Рычкова. Читатель найдет ее в Приложении. Я имел в руках три списка, доставленные мне гг. Спасским, Языковым и Лажечниковым. (28) Билов выступил из Оренбурга 24 сентября. В этот день губернатор давал у себя бал. Весть о Пугачеве разошлась на бале. (29) Сержант сей назывался Иван Костицын. Участь его неизвестна. Его допрашивал подполковник В. Могутов. (30) См. Приложения, III. (31) В донесении Малыковской земской конторы сказано о Пугачеве: оказался подозрителен, бит кнутом. См. в Примечаниях на II главу, примечание 12. (32) Падуров, в последствии времени повешенный, писал Мартемьяну Бородину, увещевая его покориться Пугачеву: "А ныне вы называете его (Самозванца) донским казаком Емельяном Пугачевым и яко бы у него ноздри рваные и клейменый. А по усмотрению моему, у него тех признаков не имеется". (33) По совету одного из чиновников (говорит Рычков). (34) Меновый двор, на котором с азиатскими народами, чрез все лето до самой осени, торг и мена производятся, построен на степной стороне реки Яика, в виду из города, расстоянием от берега версты с две; ближе строить его было невозможно, потому что прилегло все место низменное и водопоемное. В нем находится пограничная таможня; лавок вокруг всего двора 246, да анбаров 140. Внутри же построен особый двор для азиатских купцов с 98 лавками и 8 анбарами. В 1762 году полавочных денег взималось 4,854 рубля. Меновый двор укреплен батареями. (Топография Оренбургской губернии.) (35) Der Flaglichste Zustand des Drenburgischen Gouvernements ist weit fritischer als ich beschriben Kann, eine regulдre feindliche Armee von zehntausend Mann wьrde mir nicht in Schrecken seben, allein ein Berrдter mit 3000 Rebellen macht ganz Drenburg zittern - - - Meine aus 1200 Mann bestende Garnison ist noch das einsige Komando worauf ich mich verlаЯе, burch die Gnabe des Нцсhsten haben wir 12 Spions ausgesangen etc. (Письмо Рейнсдорпа к гр. Чернышеву от 9 октября 1773.) (36) Бердская казачья слобода, при реке Сакмаре. Она обнесена была оплотом и рогатками. По углам были батареи. Дворов в ней было до двух-сот. Жалованных казаков считалось до ста. Они имели своего атамана и особых старшин. (37) В городе убито 7 человек, в том числе одна баба, шедшая за водой. (38) В другой раз Пугачев, пьяный, лежа в кибитке, во время бури сбился с дороги и въехал в оренбургские ворота. Часовые его окликали. Казак Федулев, правивший лошадьми, молча поворотил и успел ускакать. Федулев, недавно умерший, был один из казаков, предавших самозванца в руки правительства. (39) Слышано мною от самого Дмитрия Денисовича Пьянова, доныне здравствующего в Уральске. (40) Кажется Пугачев и его сообщники не полагали важности в этой пародии. Они в шутку называли также Бердскую слободу - Москвою, деревню Каргале - Петербургом, а Сакмарской городок - Киевом. (41) Так пишет Кар в письме к графу Чернышеву от 11 ноября 1773. (42) Овзяно-Петровский завод принадлежал купцу Твердышеву, человеку предприимчивому и смышленному. Твердышев нажил свое огромное имение в течение семи лет. Потомки его наследников суть доныне одни из богатейших людей в России. (43) Деревня Юзеева во 120 верстах от Оренбурга. (44) То есть, депутат в Комиссии составления Нового уложения. Депутатов было 652 человека. Им розданы были, для ношения в петлице, на золотой цепочке золотые овальные медали, с изображением на одной стороне вензелевого е. и. в. имени, а на другой пирамиды, увенчанной императорскою короною, с надписью: Блаженство каждого и всех; а внизу 1766 год, декабря 14 день. (45) Из сего калмыцкого полковника сделали капитана Калмыкова. (46) При сем сражении пойман был один из первых зачинщиков бунта, Данила Шелудяков. Старый наездник принял оренбургских казаков за своих, и подскакал к ним с повелениями. Казак схватил его за ворот; Пугачев, некогда живший у него в работниках, любил его и звал своим отцом. На другой день, не нашед его между убитыми, многие подъезжали к городу и требовали его выдачи. Дня через два, перед светом, три человека подъехали к городскому валу и требовали опять Шелудякова. Им отвечали: приведите к нам и сына его (Пугачева), и обещали за то 500 рублей награждения. Они отъехали молча. Шелудяков был пытан, и умер дней через пять. (48) У Декалонга со Станиславским было до 5,000 войска. Но все они были растянуты на великом пространстве от крепости Верхо-Яицкой до Орской. Декалонг их не сосредоточил, боясь оставить линейные крепости без обороны. (49) Орская крепость на степной стороне реки Яика, в двух верстах от реки Ори, выстроена в 1735 году под названием Оренбурга. Она имела изрядные земляные укрепления. В ней всегда находился командир Орской дистанции и двойное число гарнизона, по причине близ-кочующих орд. (50) Корф, после сражения 14 ноября, подсылал к Пугачеву казака с предложениями о сдаче Оренбурга и с обещанием выдти к нему навстречу. Пугачев осторожно подъезжал к Оренбургу, и усумнясь в искренности предложений, скоро возвратился в Берду. (51) Рейнсдорп, потеряв надежду победить Пугачева силой оружия" пустился в полемику не весьма приличную. В ответ на дерзкие увещания самозванца, он послал ему письмо, со следующею надписью: Пресущему злодею и от бога отступившему человеку, сатанину внуку Емельке Пугачеву. Секретари Пугачева не остались в долгу. Помещаем здесь письмо Падурова, как образец канцелярского его слога. "Оренбургскому губернатору, сатанину внуку, дьявольскому сыну. Прескверное ваше увещевание здесь получено, за что вас, яко всескверного общему покою ненавистника, благодарим. Да и сколько ты себя, по действу сатанину, не ухищрял, однако власть божию не перемудришь. Ведай, мошенник: известно (да и по всему тебе, бестии, знать должно), сколько ты ни пробовал своего всескверного счастия, однако счастие ваше служит единому твоему отцу, сатане. Разумей, бестия, хотя ты по действу сатанину во многих местах капканы и расставил, однако ваши труды остаются вотще, а на тебя здесь хотя веревочных не станет петель, а мы у мордвина, хоть гривну дадим, мочальных (возьмем), да на тебя веревку свить можем; не сумневайся, мошенник, из б.... сделан. Наш всемилостивейший монарх, аки орел поднебесный, во всех армиях на один день бывает; а с нами всегда присутствует. Да и-б мы вам советовали, оставя свое невредие, придти к нашему чадолюбивому отцу и всемилостивейшему монарху; егда придешь в покорение, сколько твоих озлоблений ни было, не только во всех извинениях всемилостивейше прощает, да и сверх того вас прежнего достоинства не лишит; а здесь не безъизвестно, что вы и мертвечину в честь кушаете, и тако объявя вам сие, да и пребудем по склонности вашей ко услугам готовы. Февраля 23 дня 1774 года". (52) Я не имел случая читать эту речь. Помещаем письмо, сочиненное также Державиным по тому же поводу.
 "Всеавгустейшая государыня, премудрая и непобедимая императрица!
 "Дражайшее нам и потомкам нашим неоцененное слово, сей приятный и для позднейшего рода казанского дворянства фимиам, сей глас радости, вечной славы нашей и вечного нашего веселия, в высочайшем вашего императорского величества к нам благоволении слыша, кто бы не получил из нас восторга в душу свою, чье бы не возъиграло сердце о толиком благополучии своем? Облиста нас в скорби нашей и печали свет милосердия твоего! А потому, если бы кто теперь из нас не радовался, тот бы по истине еще худо изъявил усердие свое отечеству и вашему императорскому величеству, даянием некоторой части имения своего на составление корпуса нашего. И бысть угодна наша жертва пред тобою; се счастие наше, се восхищение душ наших!
 "Но, всемилостивейшая государыня, ваше императорское величество обыкнуть соизволили взирать на малые знаки усердия, как на великие; изливая окрест престола щедроты благоутробия своего, изливаете оные и в страны отдаленные; осиявая лучами милости своея всех купно и всех везде своим человеколюбием милуете; а потому конечно и посильное даяние долга нашего, собственно самим же нам нужное, ваше императорское величество, толь милостиво и благоугодно от нас приять соизволили.
 "Сей есть прямо образ мыслей благородных, ваше императорское величество в честь нам сказать изволили. Что ж мы из сего высочайшего нам признания заключить должны? Не сущее ли одно токмо матернее побуждение к исполнению долга нашего? не милосердие ли одно? За то мы похвалу получаем, что истинное дело наше! Но кроме особливыя и заслугу превышающия почести, хвалится ли за то священнослужитель, что он всенародно бога молит? Кроме неописанныя вашего императорского величества к нам милости достойны ли и дворяне то похвалы особливой, что они хотят защищать свое отечество? Они суть щит его, они подпора престола царского. Пепел предков наших вопиет к нам и зовет нас на поражение самозванца. Глас потомства уже укоряет нас, что в век преславной, великой Екатерины могло возникнуть зло сие; кровь братий наших, еще дымящаяся, устремляет нас на истребление злодея. Что ж мы медлили? Чего давно не доставало нам, дабы совокупно поставить грудь свою противу хищника? Ежели душа у дворянина есть, то все у него есть ко ополчению. Чего ж не доставало? не усердия ли нашего? Нет! мы давно горели им, мы давно собиралися и хотели пренебречь жизнь свою; а теперь, по милости вашего императорского величества, есть у нас и согласитель мыслей наших. Руководством его составился у нас корпус. Избранный в нем начальник трудится, товарищи его усердствуют, все в порядке. Имение наше готово на пожертвование, кровь наша на излияние, души наши на положение; умрем, - кто не имеет мыслей сих, тот не дворянин.
 "Но сколь ни велик восторг должности нашей, сколь ни жарко рвение сердец наших, однако слабы бы были силы наши на истребление гнусного врага нашего, если б ваше императорское величество не ускорили войсками своими в защищение наше, а паче всего присылкою к нам его превосходительства Александра Ильича Бибикова. Может быть, мы бы были и по сю пору в нерешимости составить корпус наш, ежели б не он подал нам свои благоразумные советы. Он приездом своим рассыпал туман уныния, носящегося над градом здешним. Он ободрил души наши. Он укрепил сердца, колеблющиеся в верности богу, отечеству и тебе, всемилостивейшая государыня; словом сказать, он оживотворил страну, почти умирающую. Величие монарха паче познается в том, что он умеет разбирать людей и употреблять их во благовремянии; то и в сем не оскудевает вашего императорского величества тончайшее проницание; на сей случай здесь надобен министр, воин, судия, чтитель святыя веры. По прозорливому вашего императорского величества изволению, мы все сие в Александре Ильиче Бибикове видим; за все сие из глубины сердец наших любомудрой душе твоей восписуем благодарение.
 "Но едва успеваем сказать здесь, всемилостивейшая государыня, вашему императорскому величеству крайние чувствия искренности нашей за милости твои; едва успеваем воскурить пред образом твоим, великая императрица, нам священным и нам любезным, кадило сердец наших за благоволения твои; уже мы слышим новый глас, новые от тебя радости нового нам твоего великодушия и снисхождения. Что ты с нами делаешь? в трех частях света владычество имеющая, славимая в концах земных, честь царей, украшение корон, из боголепия величества своего, из сияния славы своея, снисходишь и именуешься нашею казанскою помещицею! О, радости для нас неизглаголанной, о счастия для нас нескончаемого! се прямо путь к сердцам нашим! се преславное превозношение праху нашего и потомков наших. Та, которая дает законы полвселенной, подчиняет себя нашему постановлению! та, которая владычествует нами, подражает нашему примеру! тем ты более, тем ты величественнее.
 "И так, исполнением долга нашего хотя мы не заслуживаем особливого вашего императорского величества нам признания, любезного и нам дражайшего товарищества твоего; однако высочайшую волю твою разверстым принимаем сердцем и почитаем благополучием, начертаваем неоцененные слова благоволения твоего с благоговением в память нашу. Признаем тебя своею помещицею, принимаем тебя в свое сотоварищество. Когда угодно тебе, равняем тебя с собою. Но за сие ходатайствуй и ты за нас у престола величества твоего. Ежели где силы наши слабы совершить усердие наше, помогай нам и заступай нас у себя. Мы более на тебя, нежели на себя, надеемся.
 "Великая императрица! чем же воздадим мы тебе за твою матернюю любовь к нам, за сии твои несказанные нам благодеяния? Наполняем сердца наши токмо вящшим воспламенением искоренить из света злобу, царства твоего недостойную. Просим царя царей, да подаст он нам в том свою помощь, а вашему императорскому величеству, истинной матери отечества, с любезным вашего императорского величества сыном, с сею бесценною надеждой нашею, и с дражайшею его супругою, в безмятежном царстве, многие лета благоденствия". (53) Монахиня Евпраксия Кирилловна, бабка Александра Ильича. Он ею был воспитан; в семействе своем почиталась она праведною. (54) См. в Приложении письмо Бибикова к графу Чернышеву от 24 января 1774 года. - 5 января, того же году писал он к Философу: "Терпение мое час от часу становится короче, в ожидании полков, ибо ежечасно получаю страшные известия; с другой же стороны, что башкирцы с всякою сволочью партиями разъезжают, заводы и селения грабят, и делают убийства. Воеводы и начальники отовсюду бегут с устрашением, и глупая чернь охотно на обольщение злодейское бежит навстречу к ним же. Не могу тебе, мой друг, подробно описать бедствие и разорение здешнего края, следовательно, суди и о моем по тому положении. Скареды и срамцы здешние гарнизоны всего боятся, никуда носа не смеют показать, сидят по местам как сурки, и только что рапорты страшные присылают. Пугачевские дерзости и его сообщников из всех пределов вышли; всюду посылают манифесты, указы. День и ночь работаю как каторжный, рвусь, надседаюсь и горю как в огне адском; но варварству предательств и злодейству не вижу еще перемены, не устает злость и свирепство, а можно ли от домашнего врага довольно охраниться, все к измене, злодейству и к бунту на скопищах. Бог один всемогущ, обратит все сие в лучшее. Я при моих заботах непрестанно его прошу, и проч." (55) Снег в Оренбургской губернии выпадает иногда на три аршина. (56) См. в приложении письмо Бибикова к графу Чернышеву. (57) Не должно терять из виду тогдашнее разделение государства на губернии и провинции. (58) В 1774 году уведено в плен киргизцами до 1380 человек. (59) См. в Записках Храповицкого (в 1791 году) весьма любопытный разговор государыни о Густаве III. (60) См. Переписку Вольтера с императрицею. (61) Помещаем здесь показания жены Пугачева Софьи Дмитриевой, в том виде, как они были представлены в Военную коллегию.
 Описание известному злодею и самозванцу, какого он есть свойства и примет, учиненное по объявлению жены его, Софьи Дмитриевой.
 1. Мужа ее, войска Донского, Зимовейской станицы служилого казака, зовут Емельян Иванов сын, прозывается Пугачевым.
 2. Отец его родной был той же Зимовейской станицы служилый казак, Иван Михайлов сын Пугачев же, который в давних годах умре.
 3. Тому мужу ее ныне от роду будет лет сорок, лицом сухощав, во рту верхнего спереди зуба нет, который он выбил саласками [технический термин у кулачных бойцов, значит удар по челюсти], еще в малолетстве в игре, а от того времени и до ныне не вырастает. На левом виску от болезни круглый белый признак, от лица совсем отменный, величиною с двукопеечник; на обеих грудях, назад тому третий год, были провалы, отчего и мнит она, что быть надобно признакам же. На лице имеет желтые конопатины; сам собою смугловат, волосы на голове темнорусые показацки подстригал, росту среднего, борода была клином, черная, небольшая.
 4. Веру содержал истинно православную; в церковь божию ходил, исповедовался и святых тайн приобщался, на что и имел отца духовного, Зимовейской же станицы священника Федора Тихонова; а крест ко изображению совокуплял большой с двумя последними пальцами.
 5. Женился тот муж ее на ней, и она шла, оба первобрачные, назад тому лет с 10, и с которым и прижили детей пятерых, из коих двое померли, а трое и теперь в живых. Первый сын Трофим десяти лет, да дочери вторая Аграфена по седьмому году, а третья Христина по четвертому году.
 6. Оный же муж ее, назад тому три года, послан на службу во вторую армию, где и был два года, и оттуда, ныне другой год, за грудною болезнию, о которой выше значит, по весне отпущен, а посему и был в доме одно лето, в которую бытность и нанял вместо себя в службу в Бахмуте на Донце казака, а как его звать и прозвания, да и где теперь находится, не знает; - а после сего
 7. В октябре месяце 772 года он, оставивши ее с детьми, неведомо куда бежал, и где был, и какие от него происходили дела, об оном, как он ничего не сказывал, так и сама не знала; а
 8. 773 года, в великом посту, тот муж ее тайным образом пришел к хуторскому их дому вечером под окошко, которого она и пустила; но того ж самого часа объявила казакам, а они, взявши его, повели к станичному атаману, а он-де отправил в Верхнюю Чирскую станицу, к старшине, но о имени его не упомнит, а оттуда в Черкасской; но не довезя однако ж до оного, в Цымлянской станице бежал и потому, где теперь находится, не ведает.
 9. Во время ж той мужа ее поимки сказывал он атаману и на сборе всем казакам, что был в Моздоке, но что делал, потому ж не знает.
 10. Писем он к ней, как с службы из армии, так и из бегов своих никогда не присылывал: да и чтоб в станицу их или к кому другому писал, об оном не знает; он же вовсе и грамоте не умеет.
 11. Что же муж ее точно есть упоминаемый Емельян Пугачев, то сверх ее самоличного с детьми сознатия и уличения, могут в справедливость доказать и родной его брат, Зимовейской же станицы казак Дементий Иванов сын Пугачев (который ныне находится в службе в 1-й армии), да родные ж сестры, из коих первая Ульяна Иванова, коя ныне находится в замужестве той же станицы за казаком Федором Григорьевым, по прозванию Брыкалиным, а вторая Федосья Иванова, которая так же замужем за казаком из Прусак Симоном Никитиным, а прозвания не знает, кой ныне жительство имеет в Азове, которые все мужа ее также знают довольно.
 12. Речь и разговоры муж ее имел по обыкновению казацкому, а иностранного языка никакого не знал.
 13. Домом они жили в Зимовейской станице своим собственным, который по побеге мужа (что дневного пропитания с детьми иметь стало не отчего) продала за 24 руб. за 50 коп. Есауловской станицы казаку Ереме Евсееву на слом, который его в ту Есауловскую станицу по сломке и перевез; а ныне особою командою паки в Зимовейскую станицу перевезен и на том же месте, где он стоял и они жили, сожжен; а хутор их, состоящий так же неподалеку Зимовейской станицы, сожжен же.
 14. Сама же та Пугачева жена, казачья дочь, и отец ее был Есауловской станицы служилый казак, Дмитрий, по прозванию Недюжин, а отчества не припомнит, потому что она после его осталась в малолетстве, и после ж которого остались и теперь вживе находятся, дочери его, а ей сестры родные, первая Анна Дмитриева, в замужестве Есауловской станицы за казаком Фомою Андреевым, по прозванию Пилюгиным, который и находится в службе тому ныне 8-й год, а в которой армии, не знает. Вторая Василиса Дмитриева, в замужестве также Есауловской станицы за казаком Григорием Федоровым по прозванию Махичевым; да третий сын отца ее, а ей брат родной Иван Дмитриев по прозванию Недюжин живет в Есауловской же станице служилым казаком и по отъезде ее в здешнее место, был при доме своем и к наряду в службу в готовности. -
 Прилагаю не менее любопытное извлечение из показания бывшего в 1771 году Зимовейской станицы атаманом отставного казака Трофима Фомина:
 "В 1771 году, в феврале месяце, Емельян Пугачев отбыл в город Черкаск для излечения болезни, со взятым у меня станичным билетом, и через месяц возвратился на карей лошади. На допрос мой, где он ее достал, отвечал он: на станичном сборе, что купил в Таганрожской крепости конного казацкого полку у казака Василья Кусачкина. Но казаки, не поверя ему, послали его взять письменный вид от ротного командира. Пугачев и поехал, но пред его возвращением зять его, Прусак, бывший Зимовейской станицы казак, а ныне состоящий в Таганрогском казацком полку, явился у нас, и на станичном сборе показал, что он с женою и Василий Кусачкин, да еще третий, по уговору Пугачева, бегали за Кубань на Куму реку, где он (Прусак), побыв малое время, оставил их и возвратился на Дон. Почему и отправил я при станичном рапорте в Черкаск Прусака с женою и родною ее матерью, по причине их побега. В декабре того же года Пугачев был пойман в его хуторе, и содержался под караулом. Намерен был я его, как праздношатающегося, выдать находящемуся тогда в сыске и высылке беглых всякого звания людей, старшине Михайле Макарову. Но Пугачев со станичной избы из-под караула бежал, и уже чрез три месяца на том же хуторе пойман, и показал на станичном сборе, что был в Моздоке, почему при рапорте и послан мною к старшине Макарову в Нижнюю Черкаскую станицу, а сей чрез нашу станицу послан уже при его рапорте в Черкаск. Когда его провели, увидя по подорожной, что послан он был в колодке, которой на нем уже не было, приказал я ему набить другую, и отослал его в верхнюю Курмоярскую станицу, от которой в принятии оного Пугачева расписку получил. Через две недели спустя, от старшины Макарова по всем станицам прислано было объявление, что оный Пугачев бежал с дороги, и не иначе ежели явится где, изловить; а как он бежал, не знаю".
 За неумением грамоте, Василий Ермолаев руку приложил. (62) Г. Левшин пишет, что самозванец показывал сии пятна легковерным своим сообщникам, и выдавал их за какие-то царские знаки. Оно не совсем так: самозванец, хвастая, показывал их, как знаки ран, им полученных. (63) Многие и воспользовались сим разрешением; не смотря на то, история Пугачевского возмущения мало известна. В Записках о жизни и службе А. И. Бибикова мы находим самое подробное известие об оном, но сочинитель довел свой рассказ только до смерти Бибикова. Книжка, изданная под заглавием: Михельсон в Казани, есть не что иное, как весьма любопытное письмо архимандрита Платона Любарского, напечатанное почти безо всякой перемены, с приобщением незначущих показаний. Г. Левшин в своем Историческом и статистическом обозрении Уральских казаков слегка коснулся Пугачева. Сей кровавый и любопытный эпизод царствования Екатерины мало еще известен. (64) Крещеные калмыки, поселенные в Оренбургской губернии разделялись на Оренбургских и Ставропольских. См. в Рычкове (в его Оренбургской топографии) подробное о них известие. (65) Державин, в объяснениях на свои сочинения, говорит, что он имел счастие освободить около полуторы тысячи пленных колонистов от киргизов. Державин написал свои Записки, к сожалению, еще неизданные. (66) Бунтовавшие башкирцы жестоко усмирены были генерал-лейтенантом князем Урусовым, прозванным, как Силла, счастливым, ибо все ему удавалось. (67) См. в Приложении письмо Бибикова к фон-Визину. Письмо сие, вместе с другими драгоценными бумагами, доставлено было родственниками и наследниками фон-Визина князю Вяземскому, занимавшемуся биографией автора Недоросля. Надеемся в непродолжительном времени издать в свет сие замечательное по всем отношениям сочинение. (68) Малолеток, не достигший 14-ти летнего возраста. (69) Илецкая Защита находится от Оренбурга в 62 верстах, в степи, за рекою Уралом, на самом том месте, где добывается славная илецкая соль. "Добывание оной соли", пишет Рычков, "уже издавна на том месте, сперва от башкирцев, а потом и от крепостных обывателей, чинилось, но о построении сей крепости определение учинено уже в прошлом 1753 году октября 26 числа, по состоявшемуся в Правительствующем сенате того ж 1753 года мая 24 числа указу, коим в Оренбурге и в принадлежащих к оному новых крепостях и селениях учредить казенные соляные магазины и продажу илецкой и эбелейской соли чинить по тогдашней указной цене по 35 коп. пуд; для чего тогда ж и Соляное правление в городе Оренбурге учреждено. Явившийся тогда подрядчик, Оренбургских казаков сотник Алексей Углицкой, обязался той соли заготовлять и ставить в оренбургской магазин четыре года, на каждый год по пятидесяти тысяч пуд, а буде вознадобится, то и более, ценою по 6 коп. за пуд, своим коштом, а сверх того в будущий 1754 год, летом построить там своим же коштом, по указанию от Инженерной команды, небольшую защиту оплотом с батареями для пушек, тут же сделать несколько покоев и казарм для гарнизону и провиантской магазин, и на все жилые покои в осеннее и зимнее время ставить дрова, а провиант, сколько б там войсковой команды ни случилось, возить туда из Оренбурга на своих подводах, что все и учинено, и гарнизоном определена туда из Алексеевского пехотного полка одна рота в полном комплекте; а иногда по случаям и более военных людей командируемо бывает, для которых, яко же и для работающих в добывании той соли людей (коих человек ста по два и более бывает), имеется там церковь и священник с церковными служителями". - (Топография Оренбургская.) (70) Тоцкая крепость, при устье реки Сороки, в 206 верстах от Оренбурга. Выстроена при Кириллове, в 1736 году. - Сорочинская крепость, главная на Самарской дистанции, в 176 верстах от Оренбурга и в 30 от Тоцкой. (71) Крепость Новосергиевская от Сорочинской в 40, а от Оренбурга в 136 верстах. Выстроена при тайном советнике Татищеве, под именем Тевкелева Брода, и переименована при Неплюеве в Новосергиевскую. (72) Переволоцкая, большою дорогою в 78 верстах от Оренбурга, а прямо степью в 60. Выстроена в верховье реки Самары. (73) Les rebelles restиrent si tranquilles а Tatitscheva, que le Prince lui-мкме doutait qu'ils fussent dans cette place. Pour en apprendre des nouvelles, il envoya trois cosaques qui s'approchиrent de la forteresse, sans rien apercevoir. Les rebelles leur envoуиrent une femme, qui leur prйsenta du pain et du sel, selon l'usage des Russes, et qui, interrogйе par les cosaques, les assura que les rebelles aprиs avoir йtй dans la place, en йtaient tous sortis. Lorsque Pougatschef crut avoir tromрй les cosaques par cette ruse, il fit sortir de la forteresse quelques centaines d'hommes pour s'emparer d'eux. L'un des trois fut tuй et le second pris; mais le troisiиме s'йсhappa et vint rendre compte а Galitzin de ce qu'il venait de voir. Aussitot le Prince rйsolut de marcher sur la place dans le jour мкме et d'attaquer l'ennemi dans ses retranchements. - (Histoire de la rйvolte de Pougatschef.) (74) Бибиков в письме от 26 марта:
 "Мы потеряли: 9 офицеров и 150 рядовых убито; 12 офицеров ранено и 150 рядовых. Вот какая была пирушка! А бедный мой Кошелев [Р. А. Кошелев, в последствии обер-гофмейстер] тяжело в ногу ранен; боюсь, чтоб не умер, хотя Голицын и пишет, что не опасно". (75) Рычков пишет, что Шигаев велел связать Пугачева и Хлопушу. Показание невероятное. Увидим, что Пугачев и Шигаев действовали за-одно несколько времени после бегства их из-под Оренбурга. (76) Пугачев, вопреки общему мнению, никогда не бил монету с изображением государя Петра III, и с надписью Redivivus et ultor (как уверяют иностранные писатели). Безграмотные и полуграмотные бунтовщики не могли вымышлять замысловатые латинские надписи, и довольствовались уже готовыми деньгами. (77) La victoire que Votre Altesse vient de remporter sur les rebelles rend la vie aux habitants d'Orenbourg. Cette ville bloquйе depuis six mois et rйduite а une famine affreuse retentit d'allйgresse et les habitants font des v-ux, pour la prosрйritй de leur illustre libйrateur. Un poude de farine coutait dйjа 16 roubles et maintenant l'abondance sucсиde а la misиre, j'ai tirй un transport de 500 четверть de Kargalй et j'attends un autre de 1000 d'Orsk. Si le dйtachement de Votre Altesse rйussit de captiver Pougatschef, nous serons au comble de nos souhaits et les Baschkirs ne manqueront pas de chercher grвсе - (Письмо Рейнсдорпа к кн. Голицыну, от 24 марта 1774.) (78) Слобода Сеитовская (она же и Каргалинская), часто упоминаемая в сей Истории, находится в 20 верстах от Берды, а от Оренбурга в 18-ти. Названа по имени казанского татарина Сеита-Хаялина, первого, явившегося в оренбургскую канцелярию с просьбою об отводе земель под поселение. В Сеитовской слободе числилось до 1200 душ, состоящих на особых правах. (79) По своем разбитии, Чика с Ульяновым остановились ночевать в Богоявленском медиплавиленном заводе. Приказчик угостил их, и напоив до-пьяна, ночью связал и представил в Табинск. Михельсон подарил 500 рублей приказчиковой жене, подавшей совет напоить беглецов. (80) Разина. (81) Следующие любопытные подробности взяты мною из весьма замечательной статьи (Оборона Яицкой крепости от партии мятежников), напечатанной в Отечественных Записках П. П. Свиньина. В некоторых показаниях следовал я журналу Симонова, предполагая более достоверности в официальном документе, нежели в воспоминаниях старика. Но вообще статья неизвестного очевидца носит драгоценную печать истины, неукрашенной и простодушной. (82) Слова сии сохранены Державиным в оде его на смерть Бибикова. - Последняя строфа должна была быть вырезана на его гробе: 	 Он был искусный вождь во брани, 	 Совета муж, любитель Муз, 	 Отечества подпора тверда, 	 Блюститель веры, правды друг; 	 Екатериной чтим за службу, 	 За здравый ум, за добродетель, 	 За искренность души его. 	 Он умер, трон обороняя. 	 Стой, путник! стой благоговейно. 	 Здесь Бибикова прах сокрыт.
 (83) Императрица велела спросить у вдовы покойного, чего она собственно для себя желала; супруга Бибикова просила обеспечить судьбу одного из родственников ее мужа, служившего под его начальством. (84) Державин, до конца своей жизни чтивший память первого своего покровителя, узнав, что сын А. И. Бибикова намерен был издать записки о жизни и службе отца, написал о нем следующие строки:
 "Посвятив краткую, но наполненную славными деяниями жизнь свою на службу отечеству, Александр Ильич Бибиков по всей справедливости заслужил уважение и признательность соотечественников; они не престанут воспоминать с почтением полезные обществу дела сего знаменитого мужа и благословлять его память.
 "Читая о службе и переменах в оной сего примерного государственного человека, всякой легко усмотрит необыкновенные его способности, мужество, предусмотрение, предприимчивость и расторопность, так, что он во всех родах налагаемых на него должностей, с отличием и достоверностию был употребляем; везде показал искусство свое и ревность, не токмо прежде, в царствование императрицы Елисаветы, но и во многих поручениях от Екатерины Великой, ознаменованные успехами. Он был хороший генерал, муж в гражданских делах проницательный, справедливый и честный; тонкий политик, одаренный умом просвещенным, всеобщим, гибким, но всегда благородным. Сердце доброе его готово было к услугам и к помощи друзьям своим, даже и с пожертвованием собственных своих польз; твердый нрав, верою и благочестием подкрепленный, доставлял ему от всех доверенность, в которой он был неколебим; любил словесность, и сам весьма хорошо писал на природном языке; знал немецкий и французский язык, и незадолго пред смертию выучил и английский; умел выбирать людей, был доступен и благоприветлив всякому; но знал однако важною своею поступью, соединенною с приятностью, держать подчиненных своих в должном подобострастии. Важность не умаляла в нем веселия, а простота не унижала важности. Всякий нижний и высший чиновник его любил и боялся. Последний подвиг к защите престола и к спасению отечества соверша, кончиною своею увенчал добродетельную жизнь, к сожалению всей империи, тогда пресекшуюся". (85) См. Рычкова Историю Оренбургскую. (86) Histoire de la rйvolte de Pougatschef. (87) Троицко-Саткинской завод, один из важнейших в Оренбургской губернии, на речке Сатке, в 254 верстах от Уфы. (88) Зелаирская крепость находится в самом центре Башкирии, в 229 верстах от Оренбурга. Она выстроена в 1755 году после последнего башкирского бунта (перед Пугачевским). (89) Державин в примечаниях к своим сочинениям говорит, что князь Щербатов, князь Голицын и Брант перессорились, друг к другу не пошли в команду, дали скопиться новым злодейским силам, и расстроили начало побед. (90) В сентенции сказано было, что Пугачев ворвался в город изменою суконщиков. Следствие доказало, что суконщики не изменили; напротив, они последние бросили оружие, и уступили превосходной силе. (91) Впоследствии Вениамин был оклеветан одним из мятежников (Аристовым) и несколько времени находился в немилости. Императрица, убедясь в его невинности, вознаградила его саном митрополитским, и прислала ему белый клобук при следующем письме:
 	"Преосвященнейший митрополит, 	 Вениамин Казанский!

 По приезде моем, первым попечением было для меня рассматривать дела бездельника Аристова; и узнала я, к крайнему удовольствию моему, что невинность вашего преосвященства совершенно открылась. Покройте почтенную главу вашу сим отличным знаком чести; да будет оный для всякого всегдашним напоминанием торжествующей добродетели вашей; позабудьте прискорбие и печаль, кои вас уязвляли; припишите сии судьбе божией, благоволившей вас прославить по несчастных и смутных обстоятельствах тамошнего края; принесите молитвы господу богу; а я с отменным доброжелательством есмь 			 Екатерина".

 Ответ Вениамина, митрополита Казанского.
 	 "Всемилостивейшая государыня!

 "Милость и суд беспримерные вашего императорского величества, кои на мне соизволили удивить пред целым светом, воскресили меня от гроба, возвратили жизнь, которую я от младых ногтей посвятил на службу по бозе в непоколебимой верности вашему монаршему престолу и отечественной пользе, сколько от меня зависит; а продолжалась она пятьдесят три года; но которую клевета, наглость и злоба против совести и человечества исторгнуть покушались. Неоцененным монарших ваших щедрот залогом, который с несказанным чувствованием моего сердца сподобихся прията на главу мою, покрыся, и отъяся поношение мое, поношение мое в человецех. Что ж воздам тебе, правосуднейшая в свете монархиня, толико попечительному о спасении моем господеви? Истощение всей дарованной мне вашим высоко-монаршим великодушием жизни в возблагодарение не довлеет; разве, до последнего моего издыхания вышнего молить не престану день и нощь, да сохранит дражайшую жизнь вашу за толь сердобольное сохранение моей до позднейших человеку возможных лет; да ниспошлет с высоты святыя своея на венценосную главу вашу вся благословения, коими древле благословен был Соломон. Крепкая десница господа сил да отвращает во вся дни живота от превожделенного здравия вашего недуги, от неусыпных трудов утомление, от возрастающей и процветающей славы зависть и злобу; да будет дом, держава и престол ваш яко дние неба. С таковым моим усердствованием и всеподданическою верностию, пока дух во мне пребудет, есмь 	 вашего императорского величества 		всеподданнейший раб и богомолец, 		 смиренный Вениамин, митрополит Казанский".
 (92) Генерал-маиор Нефед Никитич Кудрявцев, сын Никиты Алферьевича, пользовавшегося доверенностию Петра Великого, в чине поручика гвардии Преображенского полка, участвовал в первом Персидском походе; в царствование Анны Иоанновны сражался противу турков и татар, а при императрице Елисавете противу пруссаков; вышел в отставку при императрице Екатерине II, Тело его погребено в той церкви, где он был убит. (Извлечено из неизданного Исторического словаря, составленного Д. Н. Бантыш-Каменским.) (93) Так говорит автор исторической записки "Histoire de la rйvolte de Pougatschef", в официальных документах, бывших у меня в руках, я ничего о том не отыскал. Достоверно однако ж то, что семейство Пугачева находилось при нем до 24 августа 1774 года. (94) Иван Иванович Михельсон, генерал от кавалерии и главнокомандующий Молдавскою армиею, родился около 1735 года, умер в 1809. Под его начальством находился, в начале славной службы своей, князь Варшавский. Михельсон в глубокой старости сохранял юношескую живость, любил воинские опасности и еще посещал передовые перестрелки. (95) Их было три брата. Старший, известный дерзким покушением на особу короля Станислава Понятовского; меньшой с 1772 года находился в плену, и жил в доме губернатора, которым был он принят, как родной. (96) Слышано мною от К. Ф. Фукса, доктора и профессора медицины при Казанском университете, человека столь же ученого, как и любезного и снисходительного. Ему обязан я многими любопытными известиями касательно эпохи и стороны, здесь описанных. (97) Пред сим цена соли, установленная Пугачевым, была по 5 коп. за пуд; подушный оклад по 3 коп. с души; жалованье военным чинам обещал он утроить, а рекрутский набор производить через каждые 5 лет. (98) За сообщение бумаг, обнаруживающих сношения Перфильева с правительством (обстоятельство вовсе неизвестное), обязаны мы благодарностию А. П. Галахову, внуку капитана гвардии, на коего правительством возложены были в то время важные поручения. (99) Граф Петр Иванович Панин, генерал-аншеф, орденов св. Андрея и св. Георгия первой степени кавалер, и проч., сын генерал-поручика Ивана Васильевича, родился в 1721 году. Начал службу свою под начальством фельдмаршала графа Миниха; в 1736 году находился при взятии Перекопа и Бахчисарая. Во время семилетней войны служил генерал-маиором, и был главным виновником успеха Франкфуртского сражения. 1762 года пожалован он в сенаторы. 1769 назначен он был главнокомандующим Второй армии. 1770 взяты им Бендеры; в том же году вышел он в отставку. Возмущение Пугачева вызвало снова Панина из уединения на поприще трудов политических. Он скончался в Москве в 1789 году, на 69 году от рождения. (100) См. Приложения, II. (101) Показания казаков Фомина и Лепелина. Они не знают имени гвардейского офицера, с ними отряженного к Петровску; но Бошняк в своем донесении именует Державина. (102) В то время издан был список (еще не весьма полный) жертвам Пугачева и его товарищей; помещаем его здесь:

 Описание, собранное поныне из ведомостей разных городов, сколько самозванцем и бунтовщиком Емелькою Пугачевым и его злодейскими сообщниками осквернено и разграблено божиих храмов, также побито дворянства, духовенства, мещанства и прочих званий людей, с показанием, кто именно и в которых местах.
 	 В городе Казани:
 Ворвавшись они в город, и входя во храмы божии в шапках, с оружием, грабили и выгоняли укрывающихся там людей.
 	 А именно:
 В Казанском богородицком соборе,
 - Владимирском соборе,
 - церкви Московских чудотворцев,
 - церкви Николая чудотворца, именуемого Тольского,
 - церкви Николая чудотворца, именуемого Низкого,
 - церкви Живоначальныя троицы,
 - церкви Воскресения христова,
 - церкви Варламия Хутынского,
 - церкви Пресвятыя богородицы грузинския,
 - церкви Вознесения господня,
 - церкви Тихвинския пресвятыя богородицы,
 - церкви Четырех евангелистов,
 - церкви Алексея человека божия,
 - Троицком Федоровском монастыре,
 - церкви Рождества пресвятыя богородицы,
 - Петропавловском соборе, не могши отбить дверей, стреляли с паперти в окошки.
 В городе Цывильске, в церкви Казанския богородицы.
 В Чебоксарском уезде, в приходских церквах:
 В селе Сретенском,
 - селе Богоявленском,
 - селе Успенском,
 - селе Введенском.
 В оных церквах злодеи не только грабили и убивали, но и святые иконы кололи и утварь церковную раздирали.

 То ж самое делали Пензенской провинции:
 В городе Петровске, церкви Казанския богородицы,
 - селе Чардыме, в приходской церкви.

 Нижегородской губернии, в Арзамасском уезде:
 В селе Черковском, в приходской церкви.

 Алатырского уезда:
 В селе Сутяжном, в приходской церкви,
 - селе Семеновском, в приходской церкви,
 - городе Курмыше, в соборной церкви Николаевской и Троицкой.

 Курмышского уезда, в приходских церквах:
 В селе Шуматове,
 - селе Шумшевашах,
 - селе Больших Туванах,
 - селе Алменеве,
 - селе Усе.

 Воронежской губернии, в Нижнем Ломове:
 В Богородском казанском монастыре.

 Оренбургской губернии:
 В Оренбургском предместии, в церкви Георгиевской.
 На Меновом дворе, в церкви Захария и Елисаветы, святые иконы вынуты из мест своих и повержены на землю, и некоторые расколоты.
 В загородном губернаторском доме, в церкви святого Иоанна Предтечи то ж учинено.
 В Сакмарском городке
 - Татищевой крепости
 - Рассыпной крепости
 - Сорочинской крепости
 - Тоцкой крепости
 - Магнитной крепости,
 - Карагайской - в приходских сих крепостей церквах, входя, злодеи оклады с икон и всю утварь церковную грабили

 Бугульминского ведомства, в селе Спаском, в приходскую церковь въезжали на лошадях, и грабили церковную утварь.
 В селе Борисоглебском, и в Канжинской слободе, в приходских церквах тож делали.

 Пермской провинции:
 В разных церквах делали грабежи, а в некоторых и в царские двери входили, как то:
 на Юговском Осокина заводе,
 В селе Крестовоздвиженском, селе Дубенском,
 На Ижевском казенном заводе,
 В селе Березовке,
 - селе Троицком, Олшина тож,
 Осинского уезда в селе Крылове,
 На Юго-Камском заводе,
 В селе Николаевском,
 - Троицкой крепости.

 Да сожжены церкви:
 На Саткинском заводе,
 В пригороде Осе,
 На Петропавловском и Воткинском заводах,
 В Икосове винокуренном заводе,
 - Златоустовском и Сатковском заводах,
 - Авзяно-Петровском заводе.
 Сверх того, по Оренбургской линии злодеи, шед даже до Троицкой крепости, церкви божии сожигали, и образа находили после разбросаны, а иные и расколоты.

 В городе Казани убиты до смерти:
 Генерал-маиор Нефед Кудрявцев,
 Полковник Иван Родионов,
 Сын его артиллерии отставный капитан Александр Родионов,
 Коллежский советник Казимир Гурской,
 Коллежские асессоры:
 Петр Брюховской, Федор Попов с женою,
 Премьер-маиор Данила Хвостов,
 Капитаны: Василий Онучин, Лука Ефимов,
 Поручик Александр Маслов.

 Подпоручики:
 Иван Богданов,
 Иван Носов,
 Гаврила Нармоцкой.

 Прапорщики:
 Павел Лелин,
 Андрей Герздорф,
 Алексей Тарбеев.

 Комиссары:
 Лука Ефимов,
 Иван Пономарев,
 Лекарский ученик Иван Михайлов.

 При гимназии информаторы:
 Немецкого класса: Аарон Тих,
 Рисовального: Иван Кавелин,
 Ученик Иван Петров,
 Часовой мастер Шильд,
 Отставный секретарь Александр Голдобин.

 Регистраторы:
 Иван Ворохов,
 Григорий Овсяников.

 Канцеляристы:
 Иван Карпов,
 Александр Акишев,
 Герасим Андроников,
 Подканцелярист Степан Попов.

 Унтер-офицеры:
 Сержант Иван Белобородов,
 Вахмистр Онисим Нармоцкой,
 Подпрапорщики: Степан Реутов, Иван Неудашнов,
 Каптенармус Дмитрий Стрелков.

 Солдаты:
 Степан Печищев,
 Леонтий Чекалин.
 	Счетчики:
 Онисим Колотов,
 Никита Спиридонов,
 Федор Калашников.

 Инвалидные:
 Денис Ерофеев,
 Гаврила Юдин,
 Слесарь Фризиус,
 Седельник Гросман,
 Конюх Иван Красногоров.
 	Купцы:
 Максим Васильев,
 Иван Назарьев,
 Сын его: Гаврила Назарьев,
 Кирила Ларионов,
 Иван Котельников,
 Козма Игнатьев,
 Григорий Мордвинов,
 Борис Ростовцев,
 Иван Пирожников,
 Михайла Естифеев,
 Федор Тюленев,
 Яков Нижегородов,
 Роман Федоров,
 Михайла Сухоруков,
 Василий Рыбников,
 Филип Кашкин.

 Цеховые:
 Иван Коренев,
 Петр Ильин,
 Михайла Расторгуев,
 Иван Фролов,
 Петр Белоусов,
 Петр Кочанов,
 Илья Петров,
 Григорий Смирнов,
 Алексей Андреев,
 Иван Сапожников,
 Василий Киселев,
 Василий Федосеев,
 Федор Востряков.

 Дворовые люди:
 Управителя Петра Кондратьева: Прокофий Алексеев,
 Капитана Аристова: Федор Вербовской,
 Архитектора Кафтырева: Гаврила Васильев,
 Секретаря Аристова: Козма Яковлев,
 Маиора Хвостова: Петр Степанов,
 Маиорши Ивановой: Данила Ильин,
 Капитана Левашева: Алексей Никифоров, Никифор Федоров, Петр Григорьев, Антип Андреев, Данила Власов, Денис Григорьев, Петр Афанасьев;
 Купца Каменева: Михайла Иванов;
 Бригадира Люткина: Прокофий Шелудяков.

 Экономические крестьяне:
 Иван Данилов,
 Иван Прокофьев,
 Иван Кондратьев.

 Казанской суконной фабрики мастеровые и работники:
 Степан Шумихин,
 Давыд Понамарев,
 Яков Герасимов,
 Кондратий Петров,
 Петр Самойлов.

 Да сгорели в Казанском магистрате:
 Ратман Афанасий Шапошников,
 Копиист Федор Копылов.

 В Свияжском уезде убиты до смерти:
 Инвалидной команды полковой обозный Палкин,
 Копиист Федоров.

 В Цывильске убиты до смерти в городе:
 Воевода, коллежский асессор Петр Копьев,
 Штатной команды прапорщик Алексей Абаринов,
 Секретарь Попов и его жена Татьяна Степанова,
 Дворовых людей мужеского пола шесть, женского два,
 Канцелярист один,
 Купец один.

 В уезде:
 Священников четыре,
 Дьячок один,
 Понамарь один,
 Матросов три,
 Новокрещенных два.

 В Чебоксарском уезде убиты до смерти:
 Чебоксарской морской инвалидной команды:
 Капитан с сыном,
 Прапорщиков два,
 Подпрапорщик один,
 Штатной команды солдат один,
 Прапорщик Иван Тихомиров с женою его,
 Экономического правления копиист один,
 Престарелых матросов четыре, да молодой один,
 Священников двенадцать;
 Дьяконов пять,
 Дьячков два,
 Купец один.

 В Царевококшайском уезде убиты до смерти:
 Свияжской провинции отставной канцелярист Андрей Дмитриев,
 Священник один,
 Полковой обозный один,
 Подьячий один,
 Малолетный один.

 В городе Пензе убиты до смерти:
 Воевода Андрей Всеволожский,
 Товарищ Петр Гуляев.

 Подпоручики:
 Михайла Суровцов,
 Федор Слепцов.

 Секретари:
 Степан Дудкин, жена его, да сын, подпоручик Игнатий Дудкин, Сергей Григорьев, с женою, с сыном и с двумя дочерьми.

 Приказные служители:
 Андрей Петров,
 Гаврила Елисеевской,
 Федор Иконников,
 Василий Терехов с женою,
 Иван Дмитриев,
 Семен Терехов,
 Иван Аврамов.
 	В уезде:
 Генерал-маиор Алексей Пахомов, с женою,
 Секунд-маиор Иван Веревкин, с женою,
 Поручик Флор Слепцов,
 Капитаны: Алексей Тутаев, Гаврила Юматов,
 Помещик Скуратов,
 Маиорша Дарья Селивачева,
 Поручик Петр Иванов,
 Подпоручик Борис Яковлев и дети Романовы,
 Сержант Петр Неклюдов, с женою и с сыном,
 Секунд-маиор Иван Стяшкин, жена его Татьяна Степанова,
 Маиорша Федосья Назарьева, с сестрою Марьею Даниловою, с двумя дочерьми, с племянницею Федосьею Шемяковою,
 Поручик Иван Пилюгин, с женою и с дочерью девицею Ольгою,
 Отставной драгун князь Михайла Звенигородской,
 Квартирмистр Ермолай Стяшкин, с женою и с сыном Иваном,
 Маиор Егор Мартынов, с женою Афимьею Яковлевою, с сыном Сергеем и с женою его,
 Полковник Никифор Хомяков,
 Маиор Иван Стяшкин, жена его Татьяна Степанова,
 Поручик Степан Башен,
 Прапорщик Евдоким Степанов, прапорщика Александра Стромилова дети, сыновья: Михайла, Николай, дочь Авдотья, да брат родной Сергей,
 Прапорщик Фаддей Зеленской с женою,
 Прапорщик Сергей Грязев с женою,
 Вдова маиорша Анисья Безобразова,
 Капитанша Елена Романова,
 Капитан Григорий Раков,
 Маиор Василий Кологривов с женою,
 Прапорщик Козма Бартенев,
 Маиора Михаила Мартынова дети: Николай, Савва,
 Надворная советница Грабова,
 Помещица Анна Репьева,
 Регистратор Алексей Дертев,
 Прапорщик Кадышев,
 Надворная советница Прасковья Ермолаева с сыном,
 Помещица Дарья Халабурдива,
 Поручик Иван Лунин,
 Поручика князя Павла Борятивского жена Прасковья Гаврилова с малолетною дочерью,
 Прапорщик Андрей из дворян, да однодворец Михайла Слепцовы,
 Секретарь Сергей Сверчков, с женою его Настасьею Ивановою,
 Вахмистр Яков Жмакин, с дочерью его, девкою Мариною,
 Прапорщик Николай Агафонников, с женою и с матерью,
 Секунд-маиор Лев Дубенской с женою,
 Подьячий из дворян Василий Агафонников, с женою,
 Капитанши Марфы Киреевой дочь, девица Анна,
 Маиор Иван Веревкин, с женою,
 Сержант Тимофей Авксентьев,
 Поручик Максим Дмитриев,
 Капитан Михайла Киреев, с дочерью,
 Поручик Андрей Пансырев,
 Капитан Иван Дмитриев,
 Прапорщик Иван Тутаев,
 Поручик Егор Морев, с женою Анною Петровою,
 Граф Гаврила Головин,
 Маиорша Елена Варыпаева,
 Подпоручик Александр Гладков,
 Дворянская жена Прасковья Проскуровская,
 Архитектор, смоленский шляхтич Федор Яковлев,
 Поручик Жмакин,
 Капитан Иван Именников,
 Вдова Елена Юрасова,
 Дворянская жена Наталья Бекетова,
 Вдова Пелагея Шахмаметева и дочь ее, девица,
 Однодворец Иван Юрасов.

 Прапорщики:
 Иван Буланин,
 Иван Нетесев,
 Степан Романов;
 Подпоручик Лев Ергаков с женою,
 Капитан Алексей Козлов,
 Секунд-маиор Ивашев,
 Подпоручик Николай, да гвардии капрал Василий Киселевы,
 Поручик Гаврила Алферьев,
 Маиор Никита Костяевской, с женою,
 Капитан Тутаев с женою,
 Подпоручика Василья Митькова дочери: Наталья, Марья; сыновья:Алексей и Михайла, да своячина его, девица Пелагия Квашнина,
 Саранский воевода Василий Протасьев, с женою и с сыном,
 Поручик Федор Левин, с женою и с сыном Алексеем,
 Экономической казначей, секунд-маиор Федор Григоров с женою,
 Маиорша Авдотья Возницина, с дочерью,
 Вдовы дворянки: Анна и Прасковья Проскуровские,
 Помещик Семен Литомгин с женою, поручик Иван, да подпоручик Максим Тоузаковы,
 Вдова подполковница Марфа Агарева,
 Однодворческая жена Пелагея Метлина,
 Маиор Григорий Зубарев, с женою и с детьми, двумя сыновьями, с дочерью девицею,
 Поручик Федор Бекетов, с женою Марьею Егоровою,
 Маиорша Катерина Конабеева,
 Дворянская жена Варвара Тургенева,
 Княгиня Анна Мустафина,
 Подпоручика Гаврилы Левина жена с детьми, сыновьями: Дмитрием, Николаем, да с дочерью,
 Гвардии капральша Федосья Ермолаева с дочерью вдовою, прапорщицею Авдотьею Юрьевою,
 Подпрапорщик Степан Пересекин с женою, сыном Гаврилом, дочерьми: Катериною, Аграфеною, Анною, Авдотьею;
 Маиор Федор Кашкаров, жена его, с дочерьми, малолетными детьми, и одна француженка,
 Протоколист Петр Иванов с женою Татьяною Дмитриевою в с детьми, премьермаиором Семеном Ивановым, с женою Елисаветою Михайловою и с сыном Петром,
 Недоросль Дмитрий Иванов,
 Маиорша Лукерья Ивина с сыном Алексеем, с дочерью Пелагеею,
 Вахмистр Михайла Брюхов, с женою,
 Прокурорша Марфа Агарева,
 Секунд-маиор Николай Степанов, с женою,
 Дворянская жена Пелагея Ховрина,
 Поручик Алексей Зубецкой, с женою,
 Помещица Авдотья Жедринская,
 Вахмистр Никита Никифоров,
 Помещик Никита Подгорнов,
 Титулярный советник Иван Ползамасов, с сыном Сергеем,
 Подпоручика Василья Золотарева жена,
 Камер-лакей Яков Выдрия с женою,
 Подпоручик Алексей Слепцов, с женою Аграфеною Сергеевою,
 Подпоручица Катерина Платцова,
 Прапорщица Анна Чуфарова,
 Легкой полевой команды подпоручик Иван Обухов,
 Вахмистр Яков Жмакин, с дочерью Мариною,
 Сержант Иван Кашкаров, с зятем, асессором Никитою Иевлевым, с женою его Матреною Михайловою и с их дочерью Марьею,
 Титулярный советник Иван Алферьев с женою,
 Однодворческая жена Дарья Чарыкова,
 Однодворцы: Семен Федорчуков, Петр Митюрин,
 Легкой полевой команды солдат один,
 Штатной команды два солдата,
 Вахмистр Иван Симонов,
 Однодворцев четыре,
 Пахотных солдат три,
 Четыре священника, и один из них с женою,
 Понамарь один,
 Прапорщика Ивана Буланина приказчик,
 Капитана Ивана Осоргина приказчик,
 Графа Гаврила Головкина приказчик,
 Вахмистра Якова Якушкина приказчик,
 Лейб-гвардии капитана князя Михайла Долгорукова приказчик,
 Полковника Петра Волконского приказчик,
 Капитана Николая Загоскина приказчик,
 Вдовы Анны Смагиной два старосты,
 Вдовы Пелагеи Грецовой приказчик, с женою и дочерью,
 Княжны Марьи Долгоруковой приказчик, с женою,
 Кадета Петра Загряжского приказчик,
 Капитана Василья Новикова приказчик,
 Подпоручика Николая Зыбина приказчик,
 Сержанта Сергея Мартынова дворовой человек,
 Бригадирши Аграфены Киселевой приказчик,
 Архитектора, смоленского шляхтича Яковлева дворовых два человека,
 Поручика Сергея Тухачевского приказчик,
 Прапорщика Ивана Буланина дворовой человек,
 Прапорщика Афанасья Суморокова дворовой человек,
 Графа Андрея Шувалова староста один, выборных два,
 Статского советника Афанасья Зубова дворовой человек,
 Маиора Нилы Акинфиева два приказчика и один кучер,
 Коллежской асессорши Катерины Бахметевой дворовой человек,
 Штык-юнкера Аблязова управитель,
 Полковника Степана Ермолаева приказчик,
 Капитана Николая Владимирова дворовой человек,
 Статского советника Ивана Ермолаева приказчик,
 Секунд-маиора Александра Соловцова дворовой человек,
 Иноземец Иван Миллер,
 Архитектора Василья Баженова земской,
 Генеральши Екатерины Левашевой приказчик,
 Сержантов Андрея и Ивана Левиных приказчик, с женою,
 Девиц Анны и Марьи Языковых приказчикова жена,
 Новокрещенных два,
 Надворной советницы Прасковьи Ермолаевой крестьянин,
 Коллежского асессора Петра Хлебникова крестьянин,
 Капитана Василья Новикова крестьянин,
 Подполковника Степана Ермолаева крестьянин один, женки две,
 Статского советника Афанасья Зубова крестьянин,
 Девицы Ольги Назарьевой крестьянин.

 В Симбирском уезде убиты до смерти:
 Полковница, вдова Марья Теплова,
 Помещица, вдова Домна Поспелова,
 Сестра ее, милитинского дворянина Якова Агненова жена Ульяна Александрова,
 Подпоручик Иван Манахтин,
 Маиор Василий Аристов, с дочерью девицею,
 Помещицы, вдовы Прасковья и Анна, Петровы дочери, Насакины,
 Симбирского баталиона полковник и комендант Андрей Рычков,
 Экономический казначей, поручик Тишин с женою и два малолетных сына,
 Экономический крестьянин Александр Васильев,
 Подполковник Василий Языков,
 Маиор Александр Родионов,
 Подполковника Никиты Философова приказчик Василий Ерофеев,
 Подполковника Петра Зимнинского приказчик Тимофей Михайлов,
 Фабриканта Воронцова формовальщик Алексей Адрианов.

 В городе Петровске убиты до смерти:
 Воеводской товарищ, секунд-маиор Буткевич, теща его Марья Иванова,
 Секретарь Лука Яковлев, с женою Марьею Михайловою и с сыном Петром,
 Штатной команды барабанщик Иван Хомутинников,
 Пахотный солдат Игнатий Ношкин,
 Солдата Хрулева жена Авдотья Васильева.

 В уезде:
 Подполковница, вдова Ирина Никитина, дочь Дурасова,
 Капитана Николая Коптева сын, младенец Лев,
 Корнет Михайла Шильников, с женою Прасковьею Макаровою и малолетный сын Григорий,
 Сержанта Самсона Каракозова жена Екатерина,
 Маиорша, вдова Анисья Безобразова,
 Помещики: Николай да Василий Киселевы, приказчик их Афанасий Семенов,
 Помещиков Григория и Игнатия Киселевых приказчик Степан Матвеев,
 Прапорщик Иван Яковлев,
 Прапорщик Гаврила Власьев,
 Прапорщик Николай Чемодуров,
 Подпоручик Федот Бекетов, с женою Марьею,
 Капитан-поручика Федора Меиса жена Софья,
 Поручика Николая Бахметева крестьянин Иван Иванов,
 Пахотный солдат Фаддей Скапинцов,
 Малороссиянин Иван Озерецкой.

 В Козмодемьянском уезде убиты до смерти:
 Священников два,
 Дьяконов два,
 Дьячок один,
 Семинарист один.

 В Пермском уезде убиты до смерти:
 Екатеринбургского ведомства:
 Капитан Воинов,
 Подпоручик Посохов,
 Солдат один;
 Юговских заводов управитель, шихтмейстер Яковлев,
 Унтер-шихтмейстер Бахман,
 Князь Михайла Михайловича Голицына приказчик Михаила Ключников,
 Подьячий Василий Клестов,
 Питейной продажи целовальник один,
 Графа Романа Ларионовича Воронцова Ягошихинского завода унтер-шихтмейстер Манаков.

 Священники:
 Василий Козмин,
 Аникий Борисов,
 Родион Леонтьев;
 Дьячок Иван Попов,

 Пушкари:
 Демид Сочин и Никифор Совин,
 Экономической крестьянин Алимпий Карманов,
 Крестьянин Гаврила Трегубов,
 Князя Голицына крестьян четырнадцать человек,
 Графа Строганова крестьян три человека.

 Государственных:
 Крестьянин Егор Зуев, и еще семь человек,
 Сотник Яков и крестьянин Михайла Поповы,
 Крестьянин Софронов, Ермолай Медеников, Федор Бурков, Иван Осетров,
 Крестьянин Ермаков, и еще два человека,
 Крестьянская девка.

 В городе Ставрополе убиты до смерти:
 Бригадир и ставропольский комендант Иван фон-Фегезак,
 Воеводской товарищ, надворный советник Сергей Милкович,
 Секретарь Семен Микляев.

 Ставропольского баталиона секунд-маиоры:
 Павел Алашеев, Алексей Карачев, Никита Семенов.
 	Капитаны:
 Григорий Калмыков, Петр Лабухин.

 Поручики:
 Афанасий Семенов, Дмитрий Новокрещенов.

 Прапорщики:
 Яков Дворянинов, Василий Трофимов, Федор Попков,
 Василий Плешивцов;
 Лекарь Иван Финк.

 В уезде отставные:
 Секунд-маиор Артемий Бережнев.
 	Прапорщики:
 Филат Струйской, Петр Поляков;
 Подпрапорщик Петр Тургенев, с сыном Иваном,
 Сержант Михайла Кулыгин.

 Ставропольского баталиона сержанты:
 Иван Свешников, Василий Гущин, Яков Петров,
 Михайла Савушкин, Семен Львов;
 Подпрапорщик Иван Фомин,
 Капрал Лука Матвеев.

 Солдаты:
 Игнатий Буторин, Фрол Бердняков, Петр Вагин, Митрофан Мухановский, Никита Козлов, Василий Григорьев, Григорий Колесников, Афанасий Кондуков, Гурий Ульянов,
 Денщик Максим Андреев,
 Ставропольского духовного правления копиист Василий Татлин.

 Дворовые люди:
 Прапорщика Филата Струйского: Елизар Семенов,
 Помещицы Аграфены Стрекаловой: Егор Горох, Осип Александров,
 Помещицы Прасковьи Чемесовой: Иван Михайлов,
 Ясачный крестьянин Осип Звонарев,
 Разночинец Михайла Васильев.

 Ставропольского калмыцкого корпуса:
 Ротмистр Никанор Буратов,
 Солдат Иван Шонбо.

 Нижегородской губернии, в Нижегородском уезде убиты до смерти:
 Графа Николая Головина приказчик Алексей Тетеев, с женою Настасьею,
 Брат его Иван Тетеев, с сыном Васильем.

 Выборные:
 Андрей Киреев,
 Иван Фадеев,
 Крестьянин Павел Кордюков,
 Немец один,
 Француз один,
 Артиллерии капитана, князь Петра Дадияна, приказчик Петр Кучин, с женою Дарьею.
 	В городе Алатыре убиты до смерти:
 Премьер-маиор Роман Грабов, с женою Катериною,
 Коллежский асессор Галактион Кляпиков,
 Землемер, подпоручик Федор Вишняков, с женою Анною и братом его двоюродным, Федором Прокофьевым; секретарь Василий Попов, с женою Авдотьею Ивановою, с детьми, с дочерьми: Варварою, Глафирою, с сыном Алексеем и матерью Матреною Васильевою,
 Протоколист Матвей Леонтьев с женою Марьею, с детьми, сыном Николаем, дочерьми: Анною и Александрою,
 Капитан Иван Недоростков, с женою.
 	Штатной команды солдаты:
 Алексей Зенкин, Тимофей Запылихин.

 В уезде:
 Прокурор Василий Кривской,
 Капитан Николай Лихугин, с женою Анною Ивановою,
 Сержант Иван Любовцов,
 Маиорша Федосья Назарьева,
 Капитан Петр Зубатов,
 Из дворян капрал Александр Зиновьев,
 Маиор Семен Марков,
 Из дворян каптенармус Афанасий Ананьин,
 Прапорщик Василий Мещеринов,
 Помещица Прасковья Телегина,
 Помещица вдова, Авдотья Тимашева,
 Полковника Федора Волкова свояченица Татьяна Иванова,
 Прапорщик Василий Мертваго, с женою Пелагеею Ивановою,
 Маиор Борис Мертваго,
 Вахмистр Андрей Назарьев,
 Капитан Алексей Матцынев, с женою Мариною Алексеевою,
 Коллежского асессора Ивана Мачавариянова свояченица Нина Егорова,
 Экономического казначея, князь Василья Туркистанова, жена Ирина Борисова.

 При экономическом винокуренном заводе:
 Прапорщики:
 Алексей Гедеев с женою Еленою Романовою, Василий Дуров с женою Авдотьею Васильевою, помощник Сергей Бедауров с женою Александрою Петровою.
 Поручика Саввы Остренева жена Анна Егорова,
 Асессора Мачавариянова дочь, девица Фаина Иванова, племянник его Николай Гаврилов,
 Инвалидного секунд-маиора Чеботарева жена Анна Иванова,
 Мать ее Авдотья Гедеева,
 Племянница ее, девица Марья Туркманова,
 Арлатовской дворцовой волости управитель, секунд-маиор Михаил Нелидов,
 Поручик Иван Смолков с женою Афимьею Ивановою,
 Мать его, маиорша Дарья Никитина,
 Прапорщика Дмитрия Жмакина жена Анисья Андреева,
 Маиора Растригина жена Авдотья Козмина,
 Мать его Прасковья Михайлова;
 Дети его, дочери: Ирина, Федосья, Фекла,
 Поручик Андрей Саврасов с женою Афимьею Матвеевою,
 Теща его Анна Кириллова,
 Дворянин Егор Пазухин с женою Марьею Алексеевою;
 Дети его, сын Алексей, дочери: Анна, Елисавета,
 Дворянина Федота Захарина дочь, девица Татьяна,
 Помещика Ивана Салманова теща Авдотья Афанасьева, жена Акулина Лукианова,
 Сын его Николай,
 Дворянин Афанасий Яхонтов с женою Домною Никитиною;
 Дети их, сын Степан, дочери: Пелагея, Дарья,
 Дворянин Феопемпт Яхонтов с женою Екатериною Семеновою;
 Дети их, сыновья: Дмитрий, Павел, дочери: Авдотья, Акулина; теща Авдотья Антонова;
 Капрал Иван Салманов,
 Капитанша, вдова Анна Брюхова,
 Дворянская жена Прасковья Телегина,
 Поручик Иван Алабин,
 Солдат Василий Шебалин,
 Прапорщик Григорий Куроедов с женою Анною Ивановою,
 Дворянка Прасковья Апраксина,
 Капитанша, вдова Ирина Аленина,
 Помещица Варвара Василисова,
 Капитан Николай Страхов,
 Мать его, вдова поручица Домна Данилова,
 Помещик Василий Апраксин с женою Анисьею Дмитриевою,
 Сын его, прапорщик Алексей,
 Прапорщик Иван Ашанин с женою Авдотьею Семеновою,
 Вдова помещица Агафья Тахтарова
 Капитан Иван Ляхов,
 Капитана Ивана Полумордвинова сын Михайла,
 Прапорщик Иван Анцыфоров с женою Анною Романовою,
 Девка Вера Данилова,
 Вдова Марья Данилова,
 Подполковница вдова Прасковья Кишенская,
 Сын ее, маиор Николай,
 Малолетный Аврам,
 Дворянская жена вдова Анисья Неронова,
 Сын ее, поручик Иван, с женою Прасковьею Андреевою,
 Гвардии прапорщик Иван Стечкин, с женою Василисою Петровою,
 Помещик Ефим Неронов;
 Дети его: сын Алексей, дочери: Наталия, Анна, Мавра;
 Помещица Федосья Лаптева,
 Прапорщик Григорий Неверов,
 Прапорщик Григорий Нагаткин, с женою Феклою Васильевою;
 Дети: сын Петр, дочь, девица Акулина;
 Прапорщик Андрей Теренин,
 Помещица Авдотья Варыпаева,
 Прапорщик Василий Теренин,
 Сержант Козма Теренин,
 Дворянка Прасковья Григорьева,
 Дворянка Прасковья Иванова,
 Солдатская жена Анна Осипова,
 Помещик князь Артамон Чегодаев, с женою Натальею Ивановою.

 Прапорщики:
 Федор, Борис Брюховы,
 Поручица, вдова Прасковья Брюхова,
 Сержант Сергей Ананьин, с женою Марьею Васильевой,
 Дочь его Надежда;
 Канцелярист Федор Крюковской,
 Прапорщик Александр Грязнов,
 Дворянин Зураб Давыдов,
 Служитель его Яков Андреев,
 Прапорщик из грузин Евсевий Семенов,
 Канцелярист Михайла Соколовской,
 Писарь Никита Верин,
 Прапорщик Василий Тимашев, с женою Катериною Антоновою,
 Дочь его: девица Елисавета,
 Помещица Марья Пучкова,
 Капитан Яков Бурцов,
 Подпоручик Василий Шалимов, с женою Акулиною Ильиною,
 Приемыш, девка Анна,
 Университетского учителя Грачевского дочь Вера,
 Дворянин Дмитрий Пасмуров, с женою Ириною Федоровою;
 Капитан Михайла Ашанин,
 Капитанша Прасковья Павлова,
 Сын ее, капитан Василий,
 Его сын, Сержант Федор,
 Прапорщик Василий Шишкин,
 Фурьер Василий Бабушкин, с женою Марфою Ивановою, и дочь его Елисавета,
 Поручик Александр Зимнинской, с женою Авдотьею Григорьевою,
 Прапорщик Василий Кошкин,
 Прапорщик Василий Зимнинской, с женою Мариамою Васильевою,
 Маиор Никифор Юрасов,
 Прапорщик Семен Юрасов, с женою Татьяною Моисеевою,
 Дворян два человека: один мужеского, а другой женского пола,
 Князь Борис Дивеев,
 Подпрапорщик Ефим Шукин,
 Протоколиста Матвея Леонтьева мать Ирина,
 Данилы Куткина жена Анна Федорова,
 Староста Тимофей Федотов,
 Секунд-маиора Андрея Кикина староста Федор Гаврилов,
 Десятской Федор Агафонов,
 Помещика Алексея Сеченова приказчик Захар Андреев,
 Маиора Ивана Протасьева приказчик Петр Васильев,
 Помещика Петра Пазухина староста Андрей Алексеев,
 Помещика Ивана Ананьина староста Федор Иванов.

 Крестьяне:
 Макар Федоров, Андрей Николаев,
 Помещицы Варвары Языковой дворовый человек Евдоким Фирсов,
 Помещика Нилы Панова крестьянин Авдей Федоров,
 Секунд-маиора Афанасья Давыдова дворовые люди: Прокофий Прохоров, Степан Данилов,
 Арзамасская купецкая жена Марья Федорова,
 Полковника Федора Волкова приказчик Иван Козмин, сын его Евграф;
 Помещика Алексея Бахметева приказчик Иван Петров с женою Федосьею Романовою,
 Генерал-маиора и кавалера Михайлы Кречетникова дворовый человек Максим Леонтьев,
 Староста Карп Иванов,
 Артиллерии подполковника Льва Пушкина дворовой человек Семен Иванов,
 Генерал-поручика Ивана Левашева приказчик Федор Логинов с женою Татьяною Федоровою и с дочерью Елисаветою,
 Ефим Иванов, Аверьян Борисов,
 Подполковника Григория Бахметева выборный Алексей Игнатьев,
 Гвардии капрала Егора Кроткого человек Михайла Егоров,
 Капитана Алексея Матцынева приказчик Дементий Дмитриев,
 Секунд-маиора Петра Акинфиева приказчик Александр Васильев.

 Экономического ведомства крестьяне:
 Прокофий Афанасьев,
 Иван Володимиров,
 Михей Яковлев,
 Полковника князь Александра Одоевского приказчик Григорий Лебедев,
 Помещика Александра Зимнинского приказчик Никита Моисеев с женою Прасковьею Андреевою,
 Бригадира Иевлева приказчик Степан Семенов,
 Солдатская жена Фекла Семенова.

 Графа Ивана Петровича Салтыкова:
 Штуцмейстер Иван Штепсин,
 Приказчик Антон Дроздов,
 Староста Анкудин Феклистов,
 Приказчик Никита Алымов, с женою и с дочерью,
 Приказчик Алексей Головлев,
 Земской Иван Вернеев,
 Крестьянин Иван Трофимов,
 Приказчик Петр Протопопов,
 Крестьянин Федор Вайцов.

 Графа Андрея Петровича Шувалова:
 Приказчик Тимофей Щепотев с женою Настасьею Ивановою,
 Земской Филипп Петров,
 Экономической крестьянин Михей Яковлев,
 Приказчик Михайла Савельев, с женою Авдотьею Федоровою,
 Приказчик Борис Турченинов,
 Приказчик Кондратий Филиппов.

 Священники:
 Яков Федоров,
 Василий Алексеев,
 Афанасий Иванов,
 Иван Прохоров,
 Антип Борисов,
 Иван Борисов,
 Диакон Федор Михайлов.
 	В Арзамасском уезде убиты до смерти:
 Гвардии конного полка секунд-ротмистр Иван Исупов, с женою Ириною Петровою и с дочерьми Еленою и вдовою Настасьею,
 Титулярного советника Ивана Бахметева дочь,
 Священник Василий Алексеев,
 Поручика Николая Языкова служитель Сергей Борисов,
 Капитана Петра Ермолова дворовый человек Егор Васильев,
 Приказчик Парфен, секунд-маиора князь Ивана Кольцова-Масальского земской Семен Алексеев,
 Прапорщика Алексея Дубенского приказчик Кондратий Андреев,
 Служитель Иван Гуняев.

 В городе Курмыше убиты до смерти:
 Секунд-маиоры:
 Василий Юрлов,
 Дмитрий Маковнев,
 Вдова Наталья Ульянина.

 Курмышской канцелярии:
 Квартирмистр Александр Филиппов,
 Канцелярист Михайла Еремеев.

 В уезде священники:
 Афанасий Дмитриев,
 Алексей Семенов,
 Василий Антонов,
 Гаврила Евтропов,
 Гаврила Михайлов,
 Андрей Степанов,
 Михайла Дмитриев,
 Петр Иванов,
 Андрей Алексеев,
 Григорий Матвеев,
 Михайла Васильев,
 Федор Алексеев.
 	Диаконы:
 Андрей Федоров,
 Василий Гаврилов,
 Григорий Гаврилов,
 Константин Васильев,
 Иван Михайлов, Иван Никифоров,
 Иван Андреев,
 Михайла Иванов,
 Алексей Андреев,
 Иван Андреянов.

 Дьячки:
 Петр Иванов,
 Иван Григорьев,
 Корнил Васильев,
 Иван Васильев,
 Василий Никитин,
 Петр Афанасьев,
 Василий Иванов,
 Сергей Григорьев.

 Понамари:
 Петр Иванов,
 Матвей Иванов,
 Василий Тимофеев,
 Егор Антонов,
 Петр и Агафон Федоровы,
 Дмитрий Федоров,
 Илья Михайлов,
 Семен Кузьмин,
 Статского советника Ивана Ермолаева приказчик Яков Реутов.

 Курмышской инвалидной команды:
 Поручик Тимофей Муромцов,
 Солдат Дмитрий Гусев,
 Подпоручик Иван Мантуров, с детьми Кириллом и Николаем,
 Помещика Лариона Любятинского староста Афанасий Васильев;
 Коллежской советницы Прасковьи Стражиной человек Федор Тимофеев;
 Прапорщик Андрей Крашев,
 Цывильской канцелярии секретарь Никита Попов, и жена его Татьяна Степанова.

 Дворовых людей:
 Мужеского пола четыре,
 Женского два,
 Малолетных два,
 Матрос Абрам Васильев,
 Духовных дел копииста Павла Попова сын Василий,
 Матрос Иван Львов,
 Священника Семена Иванова жена Прасковья Степанова,
 Сотник Иван Илдеряков.

 Крестьяне:
 Дмитрий Перфильев,
 Петр Никитин.

 Города Ядринска в разных местах убиты до смерти:
 Священников и причетников с их женами тридцать восемь.

 Города Оренбурга в крепостях убиты до смерти:
 В Чернореченской крепости:
 Капитан Нечаев.

 В Татищевой:
 Комендант, полковник Елагин с женою.

 В Рассыпной:
 Комендант, секунд-маиор Веловской с женою,
 Капитан Савинич,
 Поручик Кирпичев,
 Прапорщик Осипов,
 Священник один,
 Воинских нижних чинов, регулярных и нерегулярных, двенадцать.

 В Сорочинской:
 Регулярных шесть,
 Разночинцев пять.

 В Бузулукской:
 Маиора Племянникова приказчик и староста,
 Регистратора Арапова работник.

 В Борской:
 Отставной капитан Петр Рогов,
 Помещичьих крестьян два человека.

 В Пречистенской:
 Отставных двенадцать человек.

 В Зелаирской:
 Адъютанта Бурунова жена Матрена Иванова с прочими отставных с женами ж в числе четырех человек, с пятью обоих полов младенцами.
 	В Магнитной:
 Священник один,
 Капитан Сергей Тихановской с женою,
 Отставных солдат двое.

 В Нижне-Озерной:
 Комендант, секунд-маиор Харлов с женою и братом ее.

 В состоящей на Самарской дистанции деревне Милоховой:
 Отставной капитан Трофим Милохов.

 В городе Троицке убиты до смерти:
 Воевода, секунд-маиор Варфоломей Сталповской,
 Товарищ, капитан князь Алексей Чегодаев,
 С приписью Михайла Скорняков,
 Троицких дворцовых управительских дел управитель гофф-фурьер Андрей Половинкин.

 В уезде оного:
 Троицкой штатной команды солдаты:
 Савелий Волов,
 Степан Федоров,
 Петр Горбунов,
 Разночинец Трофим Образцов,
 Дворцовой крестьянин Григорий Павлов,
 Канцеляриста Ивана Григорьева дворовый человек Антон Яковлев.
 	В городе Краснослободске убиты до смерти:
 Воевода, секунд-маиор Иван Селунской,
 Секретарь Василий Тютрюмов,
 Помещик, капитан Данила Сталыпин.

 В уезде оного:
 Поп Иван Яковлев, Казенного дворцового Троицко-Острожского винокуренного завода сержант Никита Голов.

 Дворцовых управительских дел:
 В должности стряпчего канцелярист Степан Снежницкой,
 Канцелярист Семен Дубровской,
 Дворянин Никита Степанов,
 Дворянин Юдин.
 	В городе Наровчате убиты до смерти:
 Воевода Афанасий Ценин,
 В должности секретаря регистратор Семен Корольков,
 Капрал Степан Кашин, священник Иван Иванов,
 Города Инсары воеводского товарища Юматова дворовый человек Савелий Иванов,
 Проезжавший человек один,
 Наровчатской канцелярии отставной копиист Александр Соколов,
 Помещика Арапова дворовый человек Василий Аникеев,
 Дворцовый крестьянин Иван Сорокин.

 В городе Инсаре убиты до смерти:
 Священники: Козма Семионов, Андрей Миронов.

 Инсарской инвалидной команды секунд-маиоры:
 Василий Денисьев, и
 Жена его Наталья Петрова,
 Андрей Кузмин, и
 Жена его Фекла Емельянова.

 Капитаны:
 Дмитрий Куприн,
 Жена его Татьяна Григорьева;
 Иван Щербаков,
 Жена его Марфа Иванова;
 Петр Кресников.

 Поручик:
 Михаила Юрлов,
 Жена его Прасковья Юдина.

 Подпоручики:
 Алексей Пьянкин,
 Жена его Меланья Евсевьева,
 Сестра его Меланья Тимофеева,
 Алексей Корнилов, Нефед Онуфриев, Андрей Каряпин.
 Жена его Ирина Иванова,
 Подпоручика Андрея Турмышева жена Пелагея Петрова.

 Прапорщики:
 Прокофий Соколов,
 Жена его Настасья Тимофеева,
 Николай Козлов,
 Савва Агафонов,
 Жена его Степанида Степанова,
 Ротной квартирмистр Иона Стунетов,
 Сержант Гаврила Маклаков,
 Каптенармуса Прокофья Страхова жена Аксинья Васильева.
 	Капралы:
 Иван Васильев,
 Игнатий Салынин,
 Жена его Февронья Филиппова,
 Михайла Матвеев,
 Жена его Авдотья Федорова,
 Василий Теплов,
 Жена его Прасковья Игнатьева,
 Павел Филимонов.

 Солдаты:
 Агап Голубчиков,
 Захар Крылов,
 Данила Прокофьев,
 Авдей Мелехов,
 Иван Юдин,
 Никита Бельянинов,
 Василий Ногин,
 Владимир Иванцов,
 Федор Трофимов,
 Степан Евсигнеев,
 Алексей Пирожков,
 Иван Вилкин,
 Александр Караулов,
 Козма Паршин,
 Михайла Бакаев,
 Федор Назаров,
 Иван Букаев,
 Тит Хомов,
 Осип Леонтьевской,
 Петр Шадрин,
 Яков Мадрыгин,
 Федот Федоров,
 Жена его Агафья Григорьева,
 Гаврила Лосев,
 Жена его Прасковья Васильева,
 Василий Петин,
 Жена его Устинья Артемьева,
 Елисей Чеканов,
 Жена его Настасья Иванова,
 Солдата Герасима Киселева жена Ненила Титова,
 Солдата Григорья Иконникова жена Федосья Степанова,
 Канцелярист Иван Андреев.

 Инсарской штатной команды:
 Солдаты:
 Борис Шульгин,
 Антон Камшилин,
 Сторож Перфил Герасимов,
 Купец Филипп Соснин.

 Подпоручики:
 Алексей Голосеин,
 Федор Голосеин, сестра его Анна Иванова,
 Корнет Дмитрий Голосеин, жена его Матрена Никитина,
 Московского купца Рюмина приказчик Максим Евстратов.

 Пензинского уезда:
 Из дворян отставной драгун Егор Ульянин,
 Жена его Настасья Михайлова,
 Сестра ее Катерина Михайлова ж.

 Алатырского уезда:
 Поручик Прокофий Лукин,
 Жена его Пелагея Никифорова.

 Наровчатского уезда:
 Прапорщик Николай Ермолов.

 Темниковского уезда:
 Татар шестнадцать человек,
 Помещика Платона Орлова приказчик, а как его звали неизвестно.

 В Инсарском уезде:
 Поручика Василия Губарева крестьянин Тимофей Гаврилов,
 Секунд-маиор Василий Ягодинской,
 Жена его Татьяна Иванова,
 Недоросль князь Онисим Чюрмантеев,
 Жена его Авдотья Данилова,
 Артиллерии маиор Николай Нечаев.

 Инсарской инвалидной команды секунд-маиоры:
 Гаврила Помелов,
 Кирила Муратов,
 Поручик Петр Долгов,
 Частный смотритель, капитан князь Максим Чюрмантеев;
 Помещицы Елисаветы Шепелевой приказчик Андрей Карпов,
 Коллежской асессор Иван Кожин,
 Жена его Татьяна Сергеева,
 Дочери их, девицы:
 Аграфена,
 Авдотья,
 Варвара,
 Мать его Кожина, Авдотья Николаева;
 Премьер-маиор Семен Мерзлятьев,
 Жена его Анна Петрова;
 Управитель, прапорщик Перфилий Унковской,
 Подполковника Дмитрия Чуфаровского приказчик Яков Никифоров,
 Жена его Афимья Матвеева,
 Поручика Андрея Мневского жена Катерина Михайлова,
 Отставной солдат Павел Енолеев,
 Поручик Ермолаев,
 Дворянин Веденяпин,
 Помещица Мещеринова.

 В Шацком уезде убиты до смерти:
 Поп Осип,
 Диакон Василий,
 Дьячок,
 Понамарь Михайла,
 Прапорщица Анна Мальцова,
 Помещица Александра Ханыкова,
 Приказчик Фома Никифоров,
 Питейных сборов служитель, однодворец Игнат Белозерцов,
 Поручик Яков Огалин с сыном Львом,
 Помещицы княгини Дашковой приказчик Тимофей Федоров,
 Питейных сборов служитель, кунгурской купец Яков Носков,
 Однодворческие дети: Степан и Петр Подъяпольские,
 Генерал-маиора Никиты Смирнова приказчик Иван Петров, жена его Улита Иванова,
 Титулярной советницы Анны Посниковой приказчик Андрей Родионов,
 Целовальник один,
 Помещика Николая Колычева приказчик Михайла Андреев с женою,
 Помещица вдова Татьяна Пятова,
 Помещица Агафья Якутина,
 Корнет Евстрат Евсюков,
 Писчики: Иван Кучуров, Степан Дивеев,
 Помещика Кольцова-Масальского приказчик Восков,
 Подполковник Осип Кузмищев,
 Однодворец Матвей Тверитинов,
 Поручики: Филипп Тенишев, Николай Реткин,
 Вахмистр Козма Марков,
 Помещика Александра Васильчикова приказчик,
 Полковника Василья Измайлова приказчик Семен Мартынов,
 Полковника князь Александра Большаго-Черкасского сотской Степан Федоров.

 В городе Темникове убиты до смерти:
 Питейных сборов поверенный Яков Кленов,
 Поручица вдова Прасковья Ребинина,
 Капитан Дмитрий Кочеев,
 Подпоручик князь Михайла Мансырев,
 Прапорщик Николай Ермолов,
 Гвардии капрал, князь Илья Еникеев, жена его Матрена Давыдова,
 Гвардии капрал, князь Василий Девлеткильдеев,
 Капитана Александра Мошкова приказчик Терентий Иванов,
 Татарин Аися Халеев.

 В Тамбовском уезде убиты до смерти:
 Поручика Афанасья Сатина приказчик,
 Из дворян отставной ротный квартирмистр Максим Дасекин,
 Из однодворцев отставной капрал Василий Мишин,
 Надворного советника Ивана Мосолова крестьянин Семен Бирюков.

 В городе Нижнем-Ломове убиты до смерти:
 Священник Иван Иванов,
 Поручик Петр Анучин,
 Секунд-маиор Степан Евсюков,
 Капитан Яков Калмыков,
 Поручик Иван Симаков,
 Прапорщик Тихон Маслов,
 Прапорщик Василий Клишов,
 Маиор Иван Соколов.

 В уезде:
 Секретарь Никита Григорьев сын Подгорнов, жена его Ирина Степанова,
 Сноха его Авдотья Петрова,
 Прапорщик Иван Слепцов, жена его Акулина Алексеева,
 Подпоручик Алексей Слепцов, жена его Аграфена Сергеева,
 Капитан Лаврентий Слепцов,
 Каптенармус Федор Слепцов, жена его Марья Степанова,
 Прапорщик Василий Лепунов,
 Сержант Александр Микешин, жена его Анна Андреева,
 Князь Михайла Мансырев,
 Прапорщик Петр Скорятин,
 Капитан князь Семен Мамлеев,
 Прапорщик князь Спиридон Мамлеев,
 Поручик князь Михайла Ишеев,
 Прапорщика Василья Гедеева жена Анна Филатьева,
 Поручица Авдотья Малахова,
 Поручица Евгения Исаева,
 Подпрапорщик Иван Малахов, жена его Марья Михайлова, дочь девица Агафья,
 Князь Василий Петров сын Кугушев,
 Маиор Федор Никифоров,
 Надворный советник Василий Иванчин, жена его Авдотья Родионова,
 Сын их поручик Аким Иванчин, жена его Ирина Федорова,
 Протоколист Михайла Дедекин.

 В городе Верхнем-Ломове убиты до смерти:
 Премьер-маиор Иван Болоцкой,
 Капитаны: Иван Степанов, Иван Дьяконов,
 Подпоручик Никита Суколенов,
 Поручик Нефед Евлахов,
 Солдат Федор Лепилин,
 Из дворян канцелярист Михайла Смирнов, жена его Афимья Иванова,
 Воеводского товарища Нетецкого дворовый человек Дмитрий Никитин,
 Воеводской товарищ титулярный советник Петр Нетецкой,
 Дворянская жена вдова Ульяна Сурина,
 Надворный советник Никифор Хомяков,
 Подпоручик Капитон Вышеславцов,
 Помещика Василья Титова, приказчикова жена Ульяна Козмина,
 Надворный советник Иван Богданов, жена его Наталья Иванова,
 Прапорщик Ефим Юматов, жена его Ирина Леонтьева,
 Дочь их малолетная Марья,
 Прапорщик Пантелей Трунин, жена его Прасковья Ефимова,
 Поручик Федор Мосолов,
 Фурьер Иван Мещеринов,
 Канцелярист Никифор Смирнов,
 Секунд-маиора Ивана Вышеславцова жена Лукерья Иванова,
 Вахмистр Максим Хомяков,
 Дворянин Петр Веденяпин,
 Сын его поручик Кондратий,
 Помещика Матвея Дубасова крестьянин Спиридон Анофриев,
 Капитанша Анна Болкошина,
 Инвалидный солдат Лукиан Курочкин,
 Корнет Иван Мещеринов,
 Прапорщик Артамон Шмаков,
 Поручика Константина Веденяпина жена Пелагея Леонтьева,
 Подпоручика Михайла Веденяпина жена Марья Алексеева,
 Маиор Иван Григоров,
 Племянница его Авдотья Иванова,
 Экономической казначей, поручик Андрей Молчанов,
 Подпоручика Алексея Вышеславцова жена Матрена Иванова,
 Прапорщик Григорий Евсюков,
 Прапорщика Пантелея Трунина крестьянин, а как зовут неизвестно,
 Помещика Языкова приказчик Егор Григорьев,
 Вдова поручица Татьяна Врацкая,
 Татарин Бикмай Дубин,
 Незнаемый офицер,
 Помещица Авдотья Волженская,
 Подпоручик Василий Вышеславцов.
 Поручика Фоки Исаева жена Евгения Андреева, генерал-поручика и кавалера Амплея Шепелева служитель Иван Уланов.

 Самарской дистанции, в Борской крепости, убиты до смерти:
 Переводчик Арапов,
 Отставной капитан Петр Рогов,
 Хилковских крестьян два человека,
 Отставных конной гвардии два,
 Тайного советника Обухова крестьян два.

 В городе Саратове убиты до смерти:
 Отставной прапорщик Артамон Шахматов,
 Полевой артиллерии сержант Павел Шахматов,
 Отставной прапорщик Козма Рахманинов,
 Поручика Матвея Селезнева жена, вдова Марья Иванова,
 Отставной прапорщик Алексей Протопопов,
 Отставной прапорщик Афанасий Толпыгин,
 Из дворян коллежский регистратор Иван Аврамов,
 Жена его Ирина Иванова,
 Бывшего саратовского коменданта Томаса Юнгера жена, вдова Шарлотта Крестьянова,
 Корнет Гаврила Болотин,
 Жена его Фекла Алексеева,
 Дети Федор,
 Григорий,
 Дочь Степанида,
 Теща того Болотина, Марфа Ильина;
 Дворянина Алексея Болотина жена Авдотья Степанова,
 Дети: сын Никифор,
 Дочери: Меланья, Марфа;
 Дворянин Степан Родионов,
 Отставной прапорщик Михайло Ахматов,
 Дворянин Яков Болотин,
 Отставной прапорщик Григорий Автамонов сын Быков.
 	Саратовского батальона секунд-маиоры:
 Петр Астафьев,
 Иван Мосолов.

 Капитаны:
 Семен Агишев,
 Василий Портнов,
 Андрей Маматов,
 Алексей Тагаев.
 	Поручики:
 Иван Пирогов,
 Михайла Меренков.

 Прапорщики:
 Иван Уланов,
 Евдоким Портнов,
 Лекарь Иоган Рамелов,
 Бывший в городе Петровске смотритель над межевщиками коллежской асессор Борис Наикул.
 Команды его: подпоручик Федор Спижарнов,
 Прапорщик Петр Скуратов,
 Корнет Петр Калмыков.

 Ведомства Конторы опекунства иностранных:
 Поручики: Михайла Ермолаев с женою,
 Иван Широков с женою,
 Прапорщик Иван Ушаков,
 Протоколист Иван Образцов,
 Регистратор Иван Винш,
 Аптекарь Иван Аменде.

 Артиллерийского первого фузелерного полку:
 Капитан князь Андрей Баратаев,
 Поручик Михайла Буданов,
 Подпоручик Василий Хотяинцов,
 Штык-юнкер Адриан Федоров,
 Лекарь Семен Рудзевич.

 В городе Дмитриевске, что на Камышенке, убиты до смерти:
 Полковник и Дмитриевской комендант Каспар Меллин,
 Капитан Семен Агишев,
 Городовой лекарь Степан Беляев, жена его Катерина Федорова, дочь девица Матрена.

 Бывшие в Николаевской слободе при соляном комиссарстве:
 Присутствующий титулярный советник Илья Башилов,
 Поручик Сергей Богатырев.

 В городе Царицыне убиты до смерти:
 Легкой полевой команды командир, секунд-маиор барон фон Диц.

 Капитаны:
 Дмитрий Шеншин,
 Иван Шилов.

 Поручики:
 Дмитрий Денисьев,
 Александр Рокотов,
 Адъютант Семен Романов.

 Прапорщики:
 Александр Палчевский,
 Илья Булашев,
 Иван Буткевич,
 Лекарь Даниель Амброзиус.

 Царицынских баталионов, первого:
 Поручик Иван Климов.
 Второго:
 Подпоручик Алексей Книгин.

 В Волском войске убиты до смерти:
 Войсковой старшина Григорий Поляков,
 Депутат Андрей Дьячонков, Московского легиона казачьей команды отставной прапорщик Иван Хуторсков.

 Казаки:
 Петр Зайченков,
 Петр Греков,
 Яков Греков.

 В Новохоперском уезде:
 Частный смотритель Новохоперского баталиона подпоручик Павел Еглевской,
 Подпоручик Филипп Тенишев,
 Однодворец Матвей Тверитинов,
 Господ Нарышкиных приказчик Лука Невзоров,
 Малороссиянин Николай Ракитинов;
 Означенных же господ Нарышкиных приказчик Иван Евреинов, жена его Наталья, теща его Татьяна Григорьева.
 (103) См. Benjamin Bergmann's nomadische Streifereien u. s. w. (104) Маврин с 1773 года находился при Бибикове; он отряжен был от Секретной комиссии в Яицкой городок, где и производил следствие. Маврин отличился умеренностию и благоразумием. (105) Императрица 22 октября 1774 года писала Вольтеру: Volontiers, monsieur, je satisferai votre curiositй sur le compte de Pougatschef: ce me sera d'autant plus aisй, qu'il y a un mois qu'il est pris, ou pour parler plus exactement qu'il a йtй liй et garottй par ses propres gens dans la pleine inhabitйе entre le Volga et le Jапск, ощ il avait йtй chassй par les troupes envoуйеs contre eux de toutes parts. Privйs de nourriture et de moyens pour se ravitailler, ses compagnons exсйdйs d'ailleurs des cruautйs qu'ils commettaient et esрйrant obtenir leur pardon, le livrиrent au commandant de la forteresse du Jапск qui l'envoya а Simbirsk au gйnйral comte Panine. Il est prйsentement en chemin pour кtre conduit а Moscou. Amenй devant je comte Panine, il avoua nапvement dans son interrogatoire qu'il йtait cosaque du Don, nomma l'endroit de sa naissance, dit qu'il йtait mariй а la fille d'un cosaque du Don, qu'il avait trois enfants, que dans ces troubles il avait йроusй une autre femme, que ses frиres et ses neveux servaient dans la premiиre arмйе que lui-мкме avait servi, les deux premiиres campagnes, contre la Porte, etc. etc.
 Comme le gйnйral Panine a beaucoup de cosaques du Don avec lui, et que les troupes de cette nation n'ont jamais mordu а l'hamезоn de ce brigand, tout ceci fut bientфt vйrifiй par les compatriotes de Pougatschef. Il ne sait ni lire, ni йсrire, mais c'est un homme extrкмемеnt hardi et dйterminй. Jusqu'ici il n'y a pas la moindre trace qu'il ait йtй l'instrument de quelque puissance, ni qu'il ait suivi l'inspiration de qui que ce soit Il est а supposer que M-r Pougatschef est mаоtre brigand, et non valet d'вме qui vive.
 Je crois qu'aprиs Tamerlan il n'y en a guиre un qui ait plus dйtruit l'esрисе humaine. D'abord il faisait pendre sans rймission, ni autre forme de proсиs toutes les races nobles, hommes, femmes, et enfants, tous les officiers, tous les soldats qu'il pouvait attraper; nul endroit ощ il a passй n'a йtй йраrgnй, il pillait et saccageait ceux мкме, qui pour йviter ses cruautйs, cherchaient а se le rendre favorable par une bonne rйсерtion: personne n'йtait devant lui а l'abri du pillage, de la violence et du meurtre.
 Mais ce qui montre bien jusqu'ощ l'homme se flatte, c'est qu'il ose concevoir quelque esрйrance. Il s'imagine, qu' а cause de son courage, je pourrai lui faire grвсе et qu'il ferait oublier ses crimes passйs par ses services futurs. S'il n'avait offensй que moi, son raisonnement pourrait кtre juste et je lui pardonnerais. Mais cette cause est celle de l'empire qui a ses loix. (106) Le marquis de Pougatschef dont vous me parlez encore dans votre lettre du 16 dйсемbre, a vйсu en sсйlйrat et va finir en lвсhe, lia paru si timide et si faible en sa prison qu'on a йtй obligй de le prйраrer а sa sentence avec prйсаution, crainte qu'il ne mourыt de peur sur le champ. (Письмо императрицы к Вольтеру, от 29 декабря 1774 года). (107) "В скором времени по прибытии нашем в Москву, я увидел позорище для всех чрезвычайное, для меня же и новое: смертную казнь; жребий Пугачева решился. Он осужден на четвертование. Место казни было на так называемом болоте.
 "В целом городе, на улицах, в домах, только и было речей об ожидаемом позорище. Я и брат нетерпеливо желали быть в числе зрителей; но мать моя долго на то не соглашалась. Наконец, по убеждению одного из наших родственников, она вверила нас ему под строгим наказом, чтоб мы ни на шаг от него не отходили.
 "Это происшествие так врезалось в память мою, что я надеюсь и теперь с возможною верностию описать его, по крайней мере, как оно мне тогда представлялось.
 "В десятый день января тысяча семь сот семьдесят пятого года, в восемь или девять часов по полуночи, приехали мы на болото; на середине его воздвигнут был эшафот, или лобное место, вкруг коего построены были пехотные полки. Начальники и офицеры имели знаки и шарфы сверх шуб, по причине жестокого мороза. Тут же находился и обер-полицеймейстер Архаров, окруженный своими чиновниками и ординарцами. На высоте или помосте лобного места увидел я с отвращением в первый раз исполнителей казни. Позади фрунта все пространство болота, или, лучше сказать, низкой лощины, все кровли домов и лавок, на высотах с обеих сторон ее, усеяны были людьми обоего пола и различного состояния. Любопытные зрители даже вспрыгивали на козлы и запятки карет и колясок. Вдруг все восколебалось, и с шумом заговорило: везут, везут! Вскоре появился отряд кирасир, за ним необыкновенной высоты сани, и в них сидел Пугачев: насупротив духовник его, и еще какой-то чиновник, вероятно секретарь Тайной экспедиции, за санями следовал еще отряд конницы. "Пугачев с непокрытою головою, кланялся на обе стороны, пока везли его. Я не заметил в чертах лица его ничего свирепого. На взгляд он был сорока лет; роста среднего, лицом смугл и бледен; глаза его сверкали; нос имел кругловатый; волосы, помнится, черные и небольшую бороду клином.
 "Сани остановились против крыльца лобного места. Пугачев и любимец его Перфильев, в препровождении духовника и двух чиновников, едва взошли на эшафот, раздалось повелительное слово: на караул; и один из чиновников начал читать манифест. Почти каждое слово до меня доходило.
 "При произнесении чтецом имени и прозвища главного злодея, также и станицы, где он родился, обер-полицеймейстер спрашивал его громко: "Ты ли донской казак Емелька Пугачев?" Он столь же громко ответствовал: "так, государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачев". Потом, во все продолжение чтения манифеста, он, глядя на собор, часто крестился, между тем, как сподвижник его Перфильев, немалого роста, сутулый, рябой и свиреповидный, стоял неподвижно, потупя глаза в землю [по словам других свидетелей, Перфильев на эшафоте одурел от ужаса; можно было принять его бесчувствие за равнодушие]. По прочтении манифеста, духовник сказал им несколько слов, благословил их и пошел с эшафота. Читавший манифест последовал за ним. Тогда Пугачев сделал с крестным знамением несколько земных поклонов, обратясь к соборам; потом с уторопленным видом стал прощаться с народом; кланялся на все стороны, говоря прерывающимся голосом: "прости, народ православный; отпусти мне, в чем я согрубил пред тобою; прости, народ православный!" - При сем слове экзекутор дал знак: палачи бросились раздевать его; сорвали белый бараний тулуп, стали раздирать рукава шелкового малинового полукафтанья. Тогда он сплеснул руками, опрокинулся навзничь, и вмиг окровавленная голова уже висела в воздухе: палач взмахнул ее за волосы. С Перфильевым последовало то же". (Из неизданных записок И. И. Дмитриева.)
 Подробности сей казни разительно напоминают казнь другого донского казака, свирепствовавшего за сто лет перед Пугачевым, почти в тех же местах и с такими же ужасными успехами. См. Rйlation des particularitйs de la rebellion de StenkoRazin contre le grand Duc de Moscovie. La naissance, le progrиs et la fin de cette rebellion; avec la maniиre dont fut pris ce rebelle, sa sentence de mort et son exйсution, traduit de l'Anglais par C. Desmares. MDCLXXII. - Книга сия весьма редка; я видел один экземпляр оной в библиотеке А. С. Норова, ныне принадлежащей князю Н. И. Трубецкому.
 ИСТОРИЯ ПУГАЧЕВА
 ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
 ПРИЛОЖЕНИЯ.
 ОГЛАВЛЕНИЕ ЧАСТИ ВТОРОЙ.
 I. МАНИФЕСТЫ, УКАЗЫ И РЕСКРИПТЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПУГАЧЕВСКОМУ БУНТУ
 1. Собственноручный указ императрицы Екатерины II, данный 14 октября 1773 года генерал-маиору Кару
 2. Именные указы казанскому и оренбургскому губернаторам
 3. Манифест 15 октября 1773 года, об отправлении на Яик генерал-маиора Кара, для усмирения мятежников
 4. Указ Военной коллегии, об увольнении генерал-маиора Кара от службы
 5. Сенатский указ, 13 декабря 1773, о предосторожностях противу разбойнической шайки Пугачева
 6. Манифесты 23 декабря 1773, о бунте казака Пугачева, и о мерах, принятых к искоренению сего злодея
 7. Именный указ 1 мая 1774 года, данный оренбургскому губернатору Рейнсдорпу, военным и гражданским чиновникам и всем вообще жителям оного города, - об изъявлении высочайшего благоволения жителям города Оренбурга за оказанную верность при осаде оного бунтовщиками.
 8. Именный указ, данный 29 июля 1774 года Военной коллегии, о назначении генерала графа Панина командующим войсками, расположенными в губерниях Оренбургской, Казанской и Нижегородской
 9. Наставление, данное за собственноручным ее величества подписанием, 8 августа 1774 года, гвардии Преображенского полку капитану Галахову
 10. Манифест 19 декабря 1774 года, о преступлениях казака Пугачева
 11. Сенатский указ, б. ч. февраля 1775, о присылании из городовых канцелярий рапортов в Сенат, о людях прикосновенных к бунту Пугачева, с обыкновенною почтою, а не чрез нарочных гонцов
 12. Высочайший рескрипт, данный на имя генерала графа Панина, от 9 августа 1775 года, из села Царицына
 II. РАПОРТ ГРАФА РУМЯНЦОВА В ВОЕННУЮ КОЛЛЕГИЮ, И ПИСЬМА НУРАЛИ-ХАНА, БИБИКОВА, ГРАФА ПАНИНА И ДЕРЖАВИНА.
 1. Рапорт графа Румянцева о генерал-поручике Суворове, отправленный в Военную коллегию от 15 апреля 1774 года
 2. Перевод с татарского письма от киргиз-кайсакского Нурали-Хана, с человеком его Якишбаем присланного в Оренбург, 24 сентября 1773 года полученного
 3. Письма А. И. Бибикова
 4. Письма графа П. И. Панина
 5. Письма лейб-гвардии поручика Державина полковнику Бошняку
 III. СКАЗАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ.
 1. Осада Оренбурга (Летопись Рычкова).
 	 Прибавление первое, К описанию шести-месячной оренбургской осады от самозванца и государственного злодея Емельяна Пугачева, со времени поражения оного злодея под Татищевскою крепостью по то число, как помянутый злодей совершенно разбит под Каргалинскою слободою и под Сакмарским городком, и из того и освобождение города Оренбурга от вышеозначенной осады последовало.
 	 Прибавление второе, В котором содержится краткое известие о злодействах самозванца и бунтовщика Пугачева, учиненных от него и от сообщников его в разных местах после поражения их под Сакмарским городком, по поимке его Пугачева, то есть: сентября по 18 число 1774 года
 	 Прибавление третие, В котором содержится краткое известие о том, что по привозе оного злодея Пугачева в Симбирск, а оттуда по отвозе его в Москву происходило, и какая сему врагу отечества казнь учинена
 2. Экстракт из журнала командующего войсками ее императорского величества, г. генерал-маиора и кавалера князя Петра Михайловича Голицына, о деташементах, командированных в разные места для поиска и истребления злодеев, а какие где от них действия и успехи были.
 3. Краткое известие о злодейских на Казань действиях вора, изменника и бунтовщика Емельки Пугачева, собранное Платоном Любарским, архимандритом СпасоКазанским, 1774 года августа 24 дня
 I. МАНИФЕСТЫ И УКАЗЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ПУГАЧЕВСКОМУ БУНТУ.
 1) Собственноручный указ императрицы Екатерины II, данный 14 октября 1773 года генерал-маиору Кару.
 	Из представленных нам рапортов от оренбургского и казанского губернаторов и письма к президенту Военной коллегии от генерала-аншефа князя Волконского, усмотрели мы, что бежавший из-под караула, содержавшийся в Казани бездельник, донской казак Емельян Пугачев, он же и раскольник, учиня непростительную дерзость принятием на себя имени императора Петра III, и обольстя в жилищах Яицкого войска тамошний народ, всякими лживыми обещаниями, не только сделал, как пишут, великое возмущение, но причиняет смертные убийства, разорение селений и самых крепостей; и хотя губернаторами, как Оренбургским, так и Казанским, и помянутым генералом-аншефом, приняты к захвачению его и пресечению всего зла возможнейшие меры, о коих усмотрите вы из копий, которые мы сообщить вам повелели; но дабы все оное произведено было с лучшим успехом и скоростию, то повелеваем вам, как наискорее, туда отправиться, и приняв в свою команду, как тамо находящиеся войска, так и отправленных из Москвы 300 человек рядовых, при генерал-маиоре Фреймане, да из Нова-города гренадерскую роту, равномерно ж, если в том нужду усмотрите, башкирцев и поселенных в Казанской губернии отставных столько, сколько надобность потребует, учинить над оным злодеем поиск и стараться, как самого его, так и злодейскую его шайку переловить, и тем все злоумышления прекратить. О споспешествовании вам во всем, в чем только будет нужно, дали мы повеление нашей Военной коллегии, и при сем прилагаем к казанскому и оренбургскому губернаторам отверстые наши повеления. В других местах, где почтете вы за надобное чего-либо требовать, можете учинить то именем нашим; а башкирцам и поселенным объявить, в случае, когда их употребите, что ревностным исполнением по вашим распоряжениям помянутого поиска окажут они нам новый опыт своего усердия и приобретут себе особливое монаршее наше благоволение. Вслед же за вами мы немедленно отправим увещательный манифест, который вы сами, или же обще с губернаторами, имеете там на месте по усмотрению публиковать.
 2) Именные указы казанскому и оренбургскому губернаторам.
 	"Г. казанский губернатор Брант! По случившемуся в Оренбургской губернии от бежавшего у вас из-под караула бездельника, казака Пугачева мятежу, заблагорассудили мы отправить туда г. генерал-маиора Кара, которому вы имеете всевозможное делать вспоможение". 	"Г. оренбургский губернатор Рейнсдорп! По случаю мятежа у вас в губернии от бездельника, казака Пугачева причиненного, заблагорассудили мы послать на место г. генерал-маиора Кара, которому вы всякое вспоможение не оставите показать при всяком случае".
 3) Манифест 15 октября 1773 года, об отправлении на Яик генерал-маиора Кара, для усмирения мятежников.
 	Объявляем всем, до кого сие принадлежит. Из полученных от губернаторов казанского и оренбургского рапортов с сожалением мы усмотрели, что беглый казак Емельян Иванов сын Пугачев бежал в Польшу в раскольнические скиты, и возвратясь из оной под именем выходца, был в Казани, а оттуда ушел вторично, собрав шайку подобных себе воров и бродяг из яицких селений, дерзнул принять имя покойного императора Петра III, произвел грабежи и разорения в некоторых крепостцах по реке Яику к стороне Оренбурга, и сим названием малосмысленных людей приводит в разврат и совершенную пагубу. Мы о таковых матерински сожалея, чрез сие их милосердо увещеваем, а непослушным наистрожайше повелеваем немедленно от сего безумия отстать, ибо мы таковую продерзость по сие время не самим в простоте и в неведении живущим нижнего состояния людям приписываем, но единому их невежеству и коварному упомянутого злодея и вора уловлению. Но ежели кто за сим нашим милостивым увещанием и императорским повелением отважится остаться в его шайке, и тотчас не придет в настоящее раскаяние и рабское свое повиновение, тот сам уже от нас за бунтовщика и возмутителя противу воля нашей императорской признан будет, и никаким образом, яко сущий нарушитель своей присяги и общего спокойства, законного нашего гнева и тяжчайшего по оному наказания не избежит. Мы, для восстановления порядка и тишины в тех пределах, отправили от нас нарочно нашего генерал-маиора Кара, которому и сей манифест публиковать повелели, повелевая и надеясь, что каждый, впадший в сие заблуждение, сам узнает тягость своего преступления, возвратится к законному повиновению, и обще со всеми нашими верноподданными стараться и споспешествовать будет по мере сил своих и по своему званию так, как каждый присягою верности обязан к прекращению сего безбожного между народом смятения, в к доставлению скорейшего способа тому нашему генералмаиору к истреблению упорственных и к доставлению в его руки самого того главного вора, возмутителя и самозванца.

 4) Указ Военной коллегии, об увольнении генерал-маиора Кара от службы.
 Минувшего 30 ноября ее императорское величество, усмотрев из рапортов отправленного отсюду для некоторой порученной от ее императорского величества экспедиции генерал-маиора Кара, что в самое то время, когда предстал подвиг должному его к службе усердию и мужеству, и когда не насилие только некоторое здоровью своему сделать обязывали его долг и присяга, но в случае неизбежности не щадить и живота своего, он о болезненном себе сказавши припадке, оставил известной ему важности пост, сдал тотчас порученную ему команду и самовольно от оной удалился; то, по таковой слабости духа в персоне звания его, примером для подчиненных своих быть долженствующей, не находит ее императорское величество прочности в нем к ее службе, и высочайше указать соизволила Военной коллегии, от оной его уволить и дать абшид, почему он из воинского стата и списка и выключен.

 5) Сенатский указ, 13 декабря 1773, о предосторожностях противу разбойнической шайки Пугачева.
 	Объявляется всенародно. Дошло до Правительствующего сената от оренбургского губернатора уведомление, что в оной губернии оказалась сильная разбойническая шайка, которая не только грабит, разоряет и мучит противящихся ей поселян, но и устрашенных кровопролитием, ласкательствами к себе в сообщество привлекает; между же сею разбойническою шайкой один беглый с Дону казак Емельян Пугачев, скитавшийся пред сим в Польше, наконец отважился даже без всякого подобия и вероятности взять на себя имя императора Петра III, под которым производит там наижесточайшее тиранство. А как сие зло может распространиться и в смежных с оною губерниях, то хотя к искоренению и конечному истреблению сих злодеев и посланы воинские команды, но в предупреждение, чтоб избегая они от заслуженной ими казни, не рассыпались по смежным с тою губерниею селениям, и тем, укрываясь от посланных за ними воинских команд, не произвели б паче чаяния нового в оных кровопролития и разорения, Правительствующий сенат за долг себе почел, объявя о сем, напомянуть и возобновить те осторожности, которые, по причине бывшей моровой язвы, к исполнению всем селениям предписаны были: ибо и сие зло в слабых и неосторожных людях подобный моровой язве вред произвести может, чего ради наистрожайше повелеваем следующее: 1) указами Правительствующего сената во время заразительной болезни учреждены во всех уездах из дворян частные смотрители, сохраняющие тишину и добрый порядок во вверенных каждого смотрению жительствах: почему и ныне их же попечению поручается осмотреть, все ли в каждом селении дороги, кроме одной, которою въезжают в селение и из оного выезжают, перекопаны, на проезжей же дороге сделаны ли рогатки или ворота, да и все селения окопаны ли рвами так, как предписано? Если же где того не сделано, то хотя по неудобному к земляной работе времени обывателей к копанию рвов не принуждать, однако ж велеть и крайне того наблюдать, чтоб кроме въезжей и выезжей, зимней дороги из каждого жительства другой никакой не было, а прочие как на месте удобнее найдется сделать к проезду невозможными, содержа по прежнему предписанию на оставленных дорогах днем и ночью караулы из тех же обывателей. 2) В каждом селении, где никакого начальника не состоит, выбрать и определить частным смотрителям по одному из людей лучших, который бы во всем, за целость от воров и разбойников, також и за добрый порядок того селения ответствовал, почему и не назнача другого на свое место начальника, из того селения никуда не отлучался. 3) Караул, в селениях учрежденный, должен того накрепко наблюдать, чтоб всякого звания бродяги, а иногда и самые воры, в селение впущены не были; ибо ослабев и разбойнические шайки могут в нищенском одеянии и под разными видами входить, и зло, как разглашением вестей несбыточных, так и действием коварным производить; для чего при приходе таковых к селению останавливать, и не впуская в оное, немедленно сказывать начальнику, который должен расспрашивать, есть ли у них пашпорты, и неподозрительных велеть впускать в селение и давать ночлеги; подозрительных же, кои надлежащих пашпортов иметь не будут, яко же и разглашателей о каких-либо новостях, вредных обществу верноподданных ее императорского величества, благосостоянию и покою, брав под караул, представлять в то же время к частному смотрителю, а он с письменным уже о том уведомлением, в чем кто подозрительным оказался, представить должен немедленно в Городовую канцелярию, за караулом, по мере важности подозрения. 4) Если же бы таковые воры и бродяги стали усиливаться пройти в селение, таковым караулу делать возможное сопротивление, созывать всех жителей к оному, и стараться всеми мерами таковых злодеев, переловя, представлять частному же смотрителю, который и имеет поступать по преждеупомянутому; ибо Правительствующему сенату известно из дел, что и самое малое число злодеев, вошед в знатные селения, по оплошности обывателей, делали грабительства и смертные убийства, предавая все те селения огню. И для того подтверждается чрез сие всем в каждому, чтоб в случае таковых разбойнических нашествий, все без изъятия силы свои употребля
 ли на истребление или на поимку таковых злодеев, тем более, что целость их имущества и спасение домов от сожжения с презрением и самой жизни того требуют. 5) Если где покажется сильная воровская шайка, о таковой немедленно объявлять частному смотрителю, а ему, по долгу своему донося в Городовую канцелярию, давать знать и случающимся иногда в близости воинских команд начальникам, а сверх того, самому собирая возможные силы и употребляя удобные средства, сих злодеев стараться истребить, или же переловить. Между же тем с самими теми злодеями никому ни под каким предлогом никакого сообщества не только не иметь, но и ничего о посланных для поимки их воинских командах не сказывать, и никакого пропитания и пристанища не давать. А как долг звания дворянского обязывает оных более пещись о спасении невинных крестьян своих от угрожаемого от таковых злодеев разврата, мучительств и разорения, и о скорейшем и совершенном истреблении сих бесчеловечных злодеев; то и не можно усумниться, чтоб всякий из них употребил своего рачения, сил и возможности, дабы вспомоществовать воинским командам так, как и частным смотрителям, в вышепредписанном искоренении и поимке злодеев, чем они точно докажут прямую верность к ее императорскому величеству, прямую любовь к отечеству, и явятся достойными того именитого звания, которое достохвальные предки их верностию, ревностию, любовию и усердием к государям и отечеству получили. Причем Правительствующий сенат надеется, что к сему паче всех каждый дворянский предводитель не преминет поощрять дворянство, и по своей возможности общественной пользе вспомоществовать будет. 6) А как сверх городовых торгов отправляются таковые же и в разных селениях, по уездам лежащих, то чтобы не только не сделать в том остановки, но и не причинить ни малейшего затруднения в беспрепятственном их отправлении, хотя и не воспрещается свободного на таковые торги приезда, тем более, что туда приезжают большею частию из окольных мест из известных в оных селений, однако ж частным смотрителям повелевается чрез сие сделать всяко
 му из них в своей части таковое распоряжение, чтоб в каждом селении, где торги производятся, если в торговое время самому быть не случится, непременно были определяемы сотские и десятники, кои бы обще с начальником того селения смотрели, чтоб какого беспорядка и подговорщиков в разбойнические шайки не было; если же таковые найдены будут, то немедленно брав под караул, доставлять оных к частным смотрителям, а им рассматривая, важных и общее спокойство верноподданных ее императорского величества поселян разрушающих, тако ж и без пашпортов шатающихся отсылать немедленно в Городовые канцелярии за караулом, маловажных же, в ближних селениях жительствующих, отдавать в те селения, с подтверждением, чтоб впредь от подобного вранья были воздержны. 7) Проезжающим чрез селения дворянам, купцам, идущим обозам и крестьянам, едущим с запасом или за собственными нуждами из одного места в другое, при учрежденных в селениях караулах никакой остановки не делать, но свободно пропускать, и давать ночлеги всем порядочным людям; а вышеписанный невпуск в селения и осмотр начальника касается единственно до скитающихся бродяг и тунеядцев из воровских и разбойнических, и за сими-то наистрожайше смотреть и все вышеписанные предосторожности принимать потребно; ибо от таковых шатающихся бродяг и беспашпортных более всего умножаются означенные воровские шайки и происходят вредные разглашения.

 6) Манифесты 23 декабря 1773, о бунте казака Пугачева, и о мерах, принятых к искоренению сего злодея.
 	А. - Объявляем всем, до кого сие принадлежит. Нет, да и не может быть в свете общества, кое не почитало бы первым своим блаженством учреждение и сохранение между разными и всеми частьми и степенями граждан внутреннего благоустройства, покоя и тишины, равно как нет же и бедственнейшего пути к разрушению и пагубе обществ, как внутренние в них раздоры и междоусобия. Чрез одиннадцатилетнее время вверенного нам от промысла божия, и оным доныне благословенного царствования нашего, не выпускали мы никогда из мыслей наших сей первоначальной цели человеческого общежития: но паче считая себя пред царем царей, пред светом и пред империею нашею обязанными в том верховным и священнейшим долгом, неусыпно и всеми силами старались наилучше поспешествуя оной, искоренить в конец поносное наименование варваров, под которым прочие в Европе христианские народы продолжали еще по деяниям прошлого века познавать и почитать россиян, подобно туркам и другим нечестивым народам. К неизреченному порадованию нашего к верным нашим подданным истинною, прямо матернею и никогда неугасаемою любовию прилепленного сердца, имели уже мы удовольствие видеть и ощущать, что труды наши в сем великом подвиге начинали, по благости всевышнего, приносить действительные плоды, превращая презрение и отчуждение других христианских народов к имени россиян в прямое и многих из окрестных народов завидное уже почтение. Кто не утоплен в невежестве, и у кого не окаменело совсем сердце к отечеству, тот не может не познать сей для славы и величества империи толь важной и полезной перемены. 	Но чем более по времени и по продолжительным нашим неутомленным стараниям, в коих обыкли мы ни мало не щадить собственного нашего покоя в угодную жертву всевышнему подателю всех благ, приближалось то время, когда просвещение, человеколюбие и милосердие, насажденные и еще насаждаемые нами во нравах и в законах, предвещали и готовили на будущее время нам самим и потомству нашему богатую жатву сих сладчайших плодов: с тем вящшим оскорблением и поражением матернего нашего сердца принуждены мы ныне слышать, что беглый с Дону казак Емельян Пугачев, скитавшийся пред сим в Польше, по примеру прежнего государственного злодея и предателя Гришки Расстриги, отважившись, даже без всякого подобия и вероятности, взять на себя имя покойного императора Петра III, тем не меньше предуспел в своем изменническом и злодейском умысле сначала присоединить к себе толпу бродяг и подобных ему злодеев, а потом с помощью оных обольстить и принудить в сообщение себе и некоторую часть жителей Оренбургской губернии. Всякий благоразумный человек может без ошибки рассудить, что ослепление и приведение в разврат людей толь грубым и всесветным обманом, не могли бы иметь толь бедственного и печального действия, если б не воспособствовало оному глубокое невежество, в коем тамошний край по удалению своему более других погружен еще был. Не для чего теперь изображать здесь тех пагубных следствий, кои по сю пору родились уже от вожженного Емельяном Пугачевым огня внутреннего междоусобия. Невинно пролитая кровь верных наших подданных и истинных сынов отечества сама о себе вопиет на небо о праведном мщении над сим извергом рода человеческого и скаредными его сообщниками, да и правосудие божие не попустит, конечно, чтоб. измена и злодейство их, на толь грубом и всесветном обмане основанные, возмогли долго устоять: ибо мы не перестаем еще надеяться, что прилепившиеся к Емельяну Пугачеву не от злости сердец своих, но из единого обольщения, скоро познают заблуждение свое, и не захотят до конца и истребления своего пребыть орудиями скареднейшего и злейшего врага государственного. 	Содрогает дух наш от воспоминания времен, посетивших Россию бедствиями гражданского междоусобия, и не истинный тот россиянин, кто без ужаса и трепета может мыслить о сих плачевных, от одного невежества происшедших, и почти до сего еще времени названия варварского народа пред светом России оставивших временах, когда от явления многих самозванцев, обманщиков и предателей, города и села огнем и мечем истребляемы, кровь россиян от россиян же потоками проливаема, все союзы, целость государственную составляющее собственными же руками россиян в конец разрушаемы были: когда окрестные народы, умножая внутреннюю нашу напасть неприязненными своими нашествиями, коим в междоусобном раздоре никто и противиться не помышлял, терзали страждующее отечество во всех его частях, и раздробляли владения оного по себе: и когда напоследок самый престольный град Москва, без брани и сопротивления иноплеменниками завоеванный, в руках и под властию их чрез долгое время в таком порабощении оставался, что там имя россиянина становилось уже поносно, что святые наши церкви отчасти в римские костелы, а отчасти, о горестное и плачевное воспоминание! в самые конюшни превращены и осквернены были, и что основание уже положено было сделать Россию Польше подвластною, следовательно же и святую нашу восточную греко-кафолическую веру в конец попрать и подвергнуть римскому стулу, вместо того, чтоб православная наша церковь, в самой Греции под игом злочестия Магометова стенящая, в одной только России, как ныне, благословенно процветает, и тогда уже беспечное себе пристанище имела, к прославлению имени Христа спасителя нашего, коего искупление рода человеческого излияния кровь была и в оной злосчастное для отечества нашего время единым его невидимым покровом и последовавшим за тем счастливым сохранением и превозможением над супостаты. О! удали от нас, боже, возобновление подобных плачевных позорищ, и не допусти в благости своей к провославному своему народу, чтоб вожженная ныне дерзким врагом отечества и нарушителем его благоденствия, подобным, каковы пр
 ежние были, самозванцем Емельяном Пугачевым, беглым с Дону и в Польше, как они, бывшим казаком, - искра гражданского междоусобия в Оренбургской губернии могла, при остервенившемся невежестве ослепленных его сообщников, распространиться в другие стороны, и вложить в руки оружие брату на брата. Да и в самое то время, когда уже империя наша от нечестивого и непримиримого врага святого имени твоего, вероломною с его стороны войною упражнена: но паче щадя и милуя заблуждающих от пагубного обольщения овец паствы твоея, обрати праведный твой гнев на развращающем оное, хищном волке Емельяне Пугачеве, яко едином виновнике их разврата и осквернителе той верности, которую нам от промысла твоего избранной миропомазаннице клялись любезные наши подданные пред самым лицом твоим и во святых твоих храмах. 	Что до нас принадлежит, сожалея матерински и по долгу монаршего нашего звания, и по сродному нам человеколюбию, которое всегда способы кротости предпочитать обыкло, где только оные действовать могут, и страшась наконец, дабы не исчерпать втуне благости пекущегося о России промысла божия, в месть за те зверские и лютые беззакония, которые ныне противу воли и предела вседержителя творца толь нагло возобновляются от подлых и в гнусном невежестве утопающих людей, восхотели мы еще при употреблении ныне вверенных нам от десницы всевышнего вместе с скипетром империи сил; следовательно же и праведной строгости противу возмутителей общего покоя в Оренбургской губернии, испытать оные способы кротости в пользу тех, кои еще не вовсе отреклись от всякого человеческого понятия и чувствия: и для того отправляя туда с полною властию и доверенностию нашею, также и с достаточными войсками на конечное поражение сущих государственных врагов и злодеев, нашего генерала-аншефа, лейб-гвардии маиора и кавалера Александра Бибикова, поручили мы ему обнародовать сей наш указ, обещая здесь в последний уже раз императорским нашим словом, всемилостивейше простить и упустить мимошедшее без всякого взыскания всем тем, кои пристали к самозванцу Емельяну Пугачеву, и ныне в заблуждении своем и в пренебрежении должной нам и отечеству присяги верности раскаявшись чистосердечно, сами собою удалятся от его злодейства, и явятся к помянутому нашему, на искоренение его Емельяна Пугачева и сообщников его именно уполномоченному генералу-аншефу Бибикову, или к кому из других наших, военных или гражданских, ему подчиненных, начальников, как кому где способнее быть может, для безвредного спасения себя от толпы злодеев и изменщиков, да и новою клятвою подтвердят прежнюю свою присягу верности. 	Если же кто из сих на истинный путь благовременным раскаянием и познанием пагубного обмана возвращающихся сынов отечества, и в вящшее заглаждение важного своего проступка, добровольно употребит себя в мужественном ополчении и действительной службе при наших верных и храбрых войсках: таковы будут уже иметь право сверх полученного единожды в мимошедшем всемилостивейшего прощения, ожидать и особливого воззрения на их услуги, по мере их важности, чем мы наперед всех и каждого порознь чрез сие и обнадеживаем. 	Без чувствительнейшего оскорбления матернего нашего сердца, не можем мы подумать, чтоб настоящие в Оренбургской губернии злоключительные неустройства с опустошением толь многих селений, с истреблением полезных государству заводов, и с толикими убийствами, а наипаче выше сего изображенное живое начертание прежних отечества нашего бед, напастей и стыда от подобных сему самозванцев, кои Россию ставили уже на самом краю пропасти и конечного разрушения ее и всего благочестия нашего, не подвигли на раскаяние и на отверстный путь исправления всех тех из жителей ее и других наших подданных, кои по одной их простоте самозванцем обольщены, и допустили себя уловить в согласие его: почему и не хотим сумневаться, что сии последние, коль скоро увидят для себя растворенные им ныне двери монаршего нашего милосердия, помилования и совершенного прощения, не укоснят тем, как можно скорее, воспользоваться, дабы инако после в числе сущих изменников не быть от войск наших без всякой пощады преследуемым, а напоследок и преданным праведному, но строгому уже суду попранных ими законов, где всякое раскаяние поздно и тщетно было бы; ибо все те, кои в неблагодарности своей к нам за все наши к общему отечеству благотворения, за наше во все время царствования нашего оказыванное примерное милосердие, за нашу кротость, за наше человеколюбие, за наше правосудие, за наше неусыпное попечение о пользе, славе и приращении империи, за наше особенное призрение и покровительство и самых иноверцев наших верноподданных, за наше не меньше ревностное старание о истреблении в обществе мглы пагубного невежества, и за нашу ко всем без различия верным подданным прямо матернюю любовь, пребудут злостно и упорно при изменнике Емельяне Пугачеве, и оставаясь участниками в измене его, как злодеи и враги отечества, ныне ли с оружием в руках или же после где-либо взяты или поиманы будут, отнюдь и ни под каким видом не могут и не должны ожидать себе помилования: но паче, как в сей жизни, самой строжайшей и неизбежной казни, так и в будущем веце бесконечной, но прав
 едной и достойной муки от страшного судии всего рода человеческого, яко изверги оного и разрушители священнейших союзов гражданского общежития, следовательно же и оскорбители самых божественных законов и самой церкви христовой. 	Б. - Объявляем чрез сие всем нашим верным подданным. К крайнему оскорблению и сожалению нашему, уведомились мы, что по реке Иргисе, в Оренбургской губернии, пред недавним временем, некто беглый с Дону и в Польше скитавшийся казак Емельян Пугачев, набрав толпу подобных себе бродяг, делает в тамошнем краю ужасные разбои, бесчеловечно отъемля с жизнию имение тамошних жителей; а чтоб злодейскую свою толпу умножать от-часу более, не токмо всеми встречающимися себе злодеями, но и теми несчастными людьми, коих чает он найти погруженными еще во тьме крайнего невежества, дерзнул сей злодей принять на себя имя покойного императора Петра III. Излишне было бы обличать и доказывать здесь нелепость и безумие такого обмана, который ни малейшей вероподобности не может представить человеку, имеющему только общий смысл человеческий. Богу благодарение! протекло уже то для России страшное невежества время, в которое сим самым гнусным и ненавистным обманом могли влагать меч в руки брату на брата такие отечества предатели, каков был Гришка Отрепьев и его последователи. Уже все истинные сыны отечества познали и долговременно выкупали потом плоды внутреннего спокойствия в такой степени, что ныне приводит каждого в содрогание и единое тех плачевных времен воспоминание. Словом, нет и не может ныне быть ни одного из носящих достойно имя россиянина, который бы невозгнушался толь безумным обманом, каким разбойник Пугачев мечтает себе найти и обольщать невежд, унижающих человечество своею крайнею простотою, обещая вывести их из всякой властям подчиненности. Как-будто бы не сам творец всея твари основал и учредил человеческое общество таковым, что оно, без посредственных между государя и народа властей существовать не может. Но как дерзновение сего изверга имеет вредные для тамошнего края следствия, так что и слух о производимых тамо от него лютейших варварствах может устрашить людей, обыкших представлять себе несчастие других, далече отстоящих, приближением опасности для себя самих. То мы, прилагая всегда неусыпное попечение о внутреннем душевном спокойствии каждого из наших верноподданных, чрез сие всемилостивейше объявляем, что к конечному истреблению сего злодея, приняли мы немедленно все достаточные меры, и с числом войск, довольным на искоренение толпы разбойников, которые отважились уже нападать на бывшие в той стороне малые военные команды и умерщвлять варварским образом попадавшихся в их руки офицеров, отправили туда нашего генерал-аншефа, лейб-гвардии маиора и кавалера Александра Бибикова, не сомневаясь об успехе сих предпринятых нами мер к восстановлению спокойства и к разгнанию свирепствующих злодеев в части Оренбургской губернии, пребываем мы в том внутреннем удостоверении, что все наши любезные верноподданные, гнушаясь дерзновеннейшим и ниже тени вероятности имеющим обманом разбойника Пугачева, никогда не допустят себя уловить и никакими ухищрениями людей злоковарных, ищущих своей корысти в слабомыслящих людях и не могущих насытить алчности своей иначе, как опустошениями и пролитием невинной крови. Впрочем надеемся мы несомненно, что, внимая долгу своему, каждый из истинных сынов отечества восспособствует сохранению тишины и порядка ограждением себя от уловления злонамеренных и должным начальству повиновением. Тако да поживут любезные подданные наши, ради собственного блаженства своего, к чему обращаем мы все попечение наше, и в чем всю славу нашу полагаем и всегда полагати будем.

 7) Именный указ 1 мая 1774 года, данный оренбургскому губернатору Рейнсдорпу, военным и гражданским чиновникам и всем вообще жителям оного города, - об изъявлении высочайшего благоволения жителям города Оренбурга за оказанную верность при осаде оного бунтовщиками.
 	Выдержание городом Оренбургом 6-месячной осады, с голодом и всеми другими в таковых случаях нераздельно бываемыми нуждами, от клятвопреступников, воров и разбойников, пребудет навсегда в деяниях любезного нашего отечества славным и неувядаемым знамением верности, истинного усердия к общему благу, и непоколебимой твердости, пред нами же истинною и никогда незабвенною услугою, как жителей оного, так и всех тех наипаче, кои, подолгу звания своего, в службе нашей там находились, и возложенную на них, по состоянию каждого, монаршую доверенность нашу совершенно оправдали; объявляя сие наше матернее благоволение верному нашему городу Оренбургу, справедливо разумеем мы тут первым оного членом вас, генерал-поручика и губернатора, яко мужественным вашим духом и неусыпными трудами достохвальный пример бодрствования всему обществу подавшего; и для того обнадеживаем вас отличною нашею императорскою милостию, повелевая вам в то же время возвестить, от собственного нашего имени и лица, и всем в защите и обороне города Оренбурга под вашею командою соучаствовавшим, по мере каждого трудов и подвигов, всемилостивейшее наше воззрение; самим же жителям городским действительное на два года увольнение их от подушного сбора, а при том и пожалование на их общество в нынешний год всего прибыльного чрез откуп сбора с питейных домов их города. Впрочем пребываем вам императорскою нашею милостию благосклонны.

 8) Именный указ, данный 29 июля 1774 года Военной коллегии, - о назначении генерала графа Панина командующим войсками, расположенными в губерниях Оренбургской, Казанской и Нижегородской.
 	Узнав желание нашего генерала графа Петра Ивановича Панина служить нам в пресечении бунта и восстановлении внутреннего порядка в губерниях Оренбургской, Казанской и Нижегородской, повелеваем Военной коллегии доставить к нему немедленно надлежащее сведение о всех тех войсках, которые ныне в тамошнем краю находятся, с повелением от себя, к тем войскам, состоять отныне под его главною командою.

 9) Наставление, данное за собственноручным ее величества подписанием, 8 августа 1774 года, гвардии Преображенского полку капитану Галахову.
 	1. Из письма яицкого казака Перфильева с товарищи всего триста двадцати четырех человек, к князю Григорию Григорьевичу Орлову писанного, усмотрите вы, что они представляют свою готовность, связав, привесть сюда известного вора самозванца Емельку Пугачева. С сим письмом прислан сюда от переправы их чрез Волгу яицкий же казак Астафий Трифонов, который нам от князя Орлова представлен был. Мы повелели князю Орлову его отправить обратно с таковым ответом к Перфильеву с товарищи, чтоб доставили злодея самозванца в Муром до ваших рук. Для свободного везде им пропуска, указали дать пашпорт, с которого при сем для сведения вам прилагается копия. 	2. Для сего ехать вам, г-н капитан, к Москве и явиться к нашим генераланшефам графу Петру Ивановичу Панину и князю Михайлу Никитичу Волконскому: первый снабдит вас, по нашему повелению, ордером к генерал-маиору Чорбе, дабы сей снабдил вас достаточною командою для принятия в Муром злодея и самозванца с прочими колодниками, коих казаки к вам представят; а князю Волконскому от нас приказано - вам дать подводы, денег и кормовых, дабы как вы, так и при вас находящиеся, на пути всем изобильно удовольствованы были. Получа же все от них нужное, ехать вам до генерала-маиора Чорбы и далее до Мурома, где вам и дожидаться исполнения казацкого обещания. 	3. Если заподлинно Перфильев с товарищи злодея к вам привезут, то во-первых сделав им желаемое награждение по сту рублев на человека, старайтесь их добрым манером распустить по домам; если ж их на сие уговаривать покажется трудно, то по крайней мере чтоб убавили число, а с остальными привезите злодея к Москве, где вы его вручите князю Михайлу Никитичу Волконскому и от него уже будете ожидать вашего дальнего отправления. 	4. Деньги на заплату казакам примите у князя Вяземского, также на прогоны вам и с командою отсюда до Москвы.

 10) Манифест 19 декабря 1774 года, - о преступлениях казака Пугачева.
 	Объявляем во всенародное известие. Всему свету ведомо есть и многими опытами дел наших повсюду доказано, что мы, приняв от промысла божия самодержавную власть Всероссийской империи, главнейшим правилом в царствование наше положили пещись о благосостоянии вверенных нам от всевышнего верноподданных, по намерениям и в угодность подателя всякого блага, творца, не смотря ни на какой род препятствия. Мы жизнь нашу посвятили к тому, чтоб доставить в империи нашей живущим всякого состояния людям мирное и безмятежное житие. Для того мы беспрерывный труд прилагаем к утверждению христианского благочестия, к поправлению законов гражданских, к воспитанию юношества, к пресечению несправедливости и пороков, к искоренению притеснений, лихомании и взятков, к умалению праздности и нерадения к должностям. Неутомимое наше рвение о благе общем наивящше ознаменилось в сии последние и прешедшие годы, когда защищая империю бодрым духом от нападения сильного неприятеля разными нашими предприятиями не токмо оный, божиим благословением, праведным нашим орудием и храбростию победоносных наших войск недопущен до пределов российских, но повсюду далеко отведен был от своего нападающего намерения. Чем наконец, по многим трудностям достигли мы до заключения с Оттоманскою Портою, без посредственников, желаемого и похвального мира, утверждающего внешнею безопастностию империи и доставляющего верноподданным нашим время наслаждаться благодарными сердцами хваля бога, покоем и тишиною, во время таковое; и видя единственное стремление ума нашего довести империю делами подобными до вышней степени благосостояния, кто не будет иметь праведного омерзения к тем внутренним врагам отечественного покоя, которые, выступя из послушания всякого рода, дерзали, во-первых, поднять оружие противу законной власти, пристали к известному бунтовщику и самозванцу, донскому казаку Зимовейской станицы Емельке Пугачеву, а потом обще с ним чрез целый год производили лютейшие варварства в губерниях Оренбургской, Казанской, Нижегородской и Астраханской, истребляя огнем церк
 ви божии, грады и селения, грабя святых мест и всякого рода имущества, и поражая мечем и разными ими вымышленными мучениями и убивством священно-служителей и состояния вышнего и нижнего обоего пола людей, даже и до невинных младенцев. 	Дело сие такого существа, что без ужаса на оное воззреть не можно! Оно доказывает, что человек, погруженный в невежество, забыв долг и присягу, данную пред богом верховной монаршей власти, и не опасаясь за то ни вечныя, ни временныя казни, выступя из послушания законов, преступает тем самым все пределы обязательства пред родом человеческим; вообще преступления главного злодея и его способников столь многочисленны и разнообразны суть, как по следствию оказалось и собственным добровольным признанием некоторых из них открылась таковая редкость, что чиня преступления всякого рода, сами они не упомнят числа содеянного зла. Несчастному же происшествию сего Пугачевского бунта описание прилагается на особливом листе. 	Помянутое следствие злодейских дел, касающихся до сего бунта, от самого начала производили, по повелению нашему, генерал-аншеф князь Михайло Волконский и генерал-маиор Павел Потемкин в царствующем граде Москве, которое окончав, ныне в наш Сенат отсылаем, повелевая ему купно с синодскими членами, в Москве находящимися, призвав первых трех классов персон с президентами всех коллегий, выслушать оное от помянутых присутствующих в Тайной экспедиции, яко производителей сего следствия, и учинить в силу государственных законов определение и решительную сентенцию по всем ими содеянным преступлениям противу империи, к безопасности личныя человеческого рода и имущества. 	Касающиеся же до оскорблений нашего величества, мы, презирая, предаем оные вечному забвению: ибо сии вины суть единственно те, в коих при сем случае милосердие и человеколюбие наше обыкновенное место иметь может. Мы всеусердно бога молим и просим, да отвратит впредь меч гнева своего от врученной нам его же премудрым промыслом империи, да восстановит паки повсюду мирное и безмятежное житие, и да укрепит всех, в оной живущих, наших верноподданных и нас самих во всех ему творцу угодных христианских добродетелях.
 Описание происхождения дел и сокрушения злодея, бунтовщика и самозванца Емельки Пугачева. 	Емелька Пугачев родился на Дону, как и сам показал, в Зимовейской станице. Дед и отец его были той же станицы казаки, и жена его - дочь казака Дмитрия Никифорова, Софья. Он служил во время Прусской войны и нынешней Турецкой простым казаком. Был во второй армии при взятьи Бендер. Оттуда отлучась, просил отставки; но в сем ему отказано. В то время зять его послан был на поселение под город Таганрог, и не желая тамо жить, подговаривал Емельку и других бежать; а как сие открылось в Черкаске, и велено было их туда выслать, он, запершись в подговоре зятя своего, бежал в Польшу в раскольнические скиты, укрывался у раскольников, и ознакомившись с беглым гренадером Алексеем Семеновым, кормились в Добрянске от подаяния. Потом и оттуда перешел в малороссийские селения, и быв у раскольников, опасаясь, чтоб его не поймали, положил бежать на Яик и подговаривать тамошних казаков к побегу на Кубань. Там-то назвал он себя бывшим императором Петром III. 	На Яике нашел он прибежище у некоторых из того войска преступников, кои по делам внутреннего Яицкого войска тогдашнего несогласия и неустройства, опасаясь праведного приговоренного наказания, сами тогда в бегах находились. Сии казаки не токмо пристали к Емельке, но и старались повсюду разносить о нем слух. Когда сие дошло до сведения коменданта Яицкого городка, выслал он к поимке их команду. Но Емелька с шайкою своей скрылись, и отъезжая от городка далее, старался о умножении сволочи своей. В чем предуспев, возвратились к Яицкому городку. Но не могли оному причинить вреда, пошли далее по Оренбургской линии, брав крепостцы частию от оплошности в них находящихся командиров, а частию от слабости сил живущих в оных престарелых гарнизонных команд. Умножая дерзости по мере успехов, разбойник Емелька со сволочью своей, из коих главные были вооруженные Яицкие казаки, состоящие от 200 до 300 человек, кои до конца безотлучно почти при нем находились и из воли его, а. он из их, не выходили. Таким образом простирая злодейства и истребляя по дороге селения, а противоборющихся всячески умерщвляя, приступили они к Оренбургу прежде, нежели мог сюда дойти слух о толь дерзостном, сколь и неожиданном злодейственном предприятии. Сколь же скоро повсюду известно сделалось о сих бунтовщичьих неистовствах, наряжаемы были разные воинские командиры с достаточными командами верных ее императорского величества войск, и последние были умножаемы по мере нужды. А потом в декабре месяце 1773 года послан был генерал-аншеф Бибиков с полною властию и наставлением для пресечения сих от-часу умножающихся беспорядков и своевольств. Успехи соответствовали благоразумным сего генерала распоряжениям. Отряженный от него храбрый и ревностный генерал-маиор князь Петр Голицын разбил под Татищевою крепостью злодейское скопище, в великом числе состоящее при помянутых Яицких казаках из башкирцев и других беглых русских людей и заводских крестьян. К сожалению общему, рановременная кончина покойного генерала Бибикова не дозволила сему достойному мужу окончать

 дело, на него возложенное. Между тем изменник Емелька был паки разбит сказанным генерал-маиором князем Голицыным под Сакмарою, кинулся на рудокопные заводы Оренбургской губернии, где умножив вновь толпы и вылив пушки, наивящшие начал делать истребления селениям и заводам грабительства имуществам и убивства людям. И хотя не единожды был достигнут и потом разбит храбрым полковником Михельсоном; но находя всякий раз способы уйти, вновь собирал толпы. Наконец, взяв пригородок Осу, перешел Каму и пришел к Казани. Тут нашел он отпор храбрым и мужественным поведением генерал-маиора Павла Потемкина, за два дни перед тем в Казань приехавшего, по повелению ее императорского величества. Сей генерал, собрав сколько тамо случилось войск, пошел злодею на встречу; но злодеи, видя свою в поле неудачу противу верных ее императорского величества войск, нашли способ сквозь линии суконщиков, изменою их, прорваться в предместие с Арского поля, и жительство зажечь. Генерал-майору Потемкину не оставалось в таковых обстоятельствах иного предприять, как единственно спасти от злодейских рук казанский кремль. Что он и учинил, и вошед в оный, до тех пор оборонялся, пока приспел в помощь к городу неутомимый полковник Михельсон с деташементом. Злодеи, узнав о приходе войск, побежали из города в поле, где по трикратном сражении в три разные дни разбойники наголову были разбиты. Часть их с воровским атаманом Емелькою бросилась к реке Волге, которую переплыв, устремлялась к разорению всего: зажигая церкви, селения и города Цывильск и Курмыш, и делая повсюду неслыханные варварства и бесчеловечия, побежала стремглав к Алатырю. 	В таковых обстоятельствах писал к ее императорскому величеству тогда побуждаемый ревностию, в отставке находящийся, генерал граф Петр Панин, прося о поручении ему команды для истребления государственного врага и самозванца. Ее императорское величество, воззря на таковое усердие к службе ее и отечеству, не мешкав ни мало, соизволила послать к сему генералу повеления и наставления к искоренению бунта, нарядя при том в прибавок войск, тамо находящихся, три полка отселе. Сего верно усердного генерала предводительство бог благословил окончанием бунта и поимкою главного изменника. Между тем изменники, умножив свою сволочь, побежали к Саранску и Пензе, быв преследуемы по пятам корпусом усердного полковника Михельсона, и прошед оные, стремились далее чрез Петровск к Саратову, и овладели оным, где однако ж комендант, полковник Бошняк, обороняясь храбро, наконец с пятьюдесятьми человеками офицеров и солдат сквозь толпу пробился и приплыл в Царицын. 	Злодеи, ограбя Саратов и убивая всех, кто по взгляду их не показался, прошли к Царицыну. Сия крепость учинила им сопротивление сильнее многих городов, принудила их отступить и бежать вперед; но проходя к Черноярску, в сорока верстах за Царицыным, по Астраханской дороге достигнуты злодеи были паки корпусом полковника Михельсона, все трудности и препятствия беспрерывно преодолевающего. К сему полковнику подоспели тогда Донские казаки, с помощью которых в последний раз Емелька со всею толпою бесповоротно разбит был: но сам злодей ушел, переплыв реку Волгу с малым числом Яицких казаков на луговую сторону, и пробирался к Узеням на степи, между реками Волгою и Яиком находящимся. В сем месте судьбы всевышнего предали сего злодея рода человеческого и империи в руки правосудия, и сами сообщники и любимцы его, казаки: илецкий Творогов, да яицкие, Чумаков и Федулев, раскаяся в содеянном ими злодействе, и узнав о обещанном манифестами ее императорского величества прощении тем, кои явятся с чистым покаянием, условились между собою Емельку Пугачева связать и привести в Яицкий городок, на что уговоря других казаков числом до 25 человек, сие они самым делом исполнили. Генерал-поручик Суворов, приехавши из армии, поспешал к передовым корпусам на поражение злодеев: и хотя разрушение оных последовало прежде, не оставил он подоспеть с некоторым числом войск на Яик, для обнадеживания стражи над государственным врагом, и приняв Пугачева в Яицком городке, привез его в Симбирск, откуда усердный генерал граф Панин сего злодея, с главными его сообщниками, прислал под крепкою стражею в царствующий град Москву, где и примут должную месть.

 Сентенция, 1775 года января 10. О наказании смертною казнию изменника, бунтовщика и самозванца Пугачева и его сообщников. - С присоединением объявления прощаемым преступникам. 	Объявляется во всенародное известие. Какова, во исполнение обнародованного ее императорского величества декабря 19 дня 1774 года манифеста, в Правительствующем сенате, обще с членами Святейшего синода, первых трех классов персонами и президентами коллегий, о бунтовщике, самозванце и государственном злодее Емельке Пугачеве и его сообщниках, по данной от ее императорского величества полной власти, сентенция заключена, и по оной сего января 10 дня 1775 года экзекуция последовала, такова слово от слова во всенародное известие при сем публикуется: 	1774 года декабря 30 и 31 числ, в полном собрании Правительствующий сенат, Святейшего правительствующего синода члены, первых трех классов особы и президенты коллегий, находящиеся в первопрестольном граде Москве, приняв от действительного тайного советника, генерала-прокурора и кавалера князя Александра Алексеевича Вяземского, состоявшийся 19 числа того ж месяца, за подписанием собственныя ее императорского величества руки, манифест, и при оном присланное в Сенат следствие о известном бунтовщике, самозванце и государственном злодее Емельке Пугачеве и его сообщниках, слушали. И понеже ее императорскому величеству благоугодно было означенное следствие отослать в Сенат, и высочайше повелеть, купно с синодскими членами, в Москве находящимися, призвав первых трех классов особ и президентов коллегий, выслушать оное от генерала-аншефа, сенатора и кавалера князя Михайла Никитича Волконского и генерал-маиора Павла Сергеевича Потемкина, яко производителей сего следствия, и учинить в силу государственных законов определение и решительную сентенцию по всем ими содеянным преступлениям противу империи, к безопасности личныя человеческого рода и имущества: то хотя важность вины, лютость и варварство сего бунтовщика, самозванца и мучителя Емельки Пугачева довольно уже всем известны, и впечатление на сердце каждого верного ее императорского величества подданного и сына отечества возбуждает произведенное мщение и вопиет противу дел сего изверга рода человеческого, почему и положение сентенции самою лютейшею казнию без всякого рассмотрения последовать могло бы; но установленное и уполномоченное от ее императорского величества к суду над сим извергом верноподданное собрание, слушав помянутое следствие и чинимые производителями объяснения, нашло хотя все уже и всем известное, но с возобновлением крайнего ужаса и содрогания, что сей злодей, бунтовщик и губитель, в присутствии Тайной московской экспедиции допрашиван, и сам показал: что он подлинно донской казак Зимовейской станицы, Емелька Иванов сын Пугачев, что дед и отец его был
 и той же станицы казаки, и первая жена его, дочь донского ж казака Дмитрия Никифорова, Софья, с которою прижил он трех детей, а именно: одного сына и двух дочерей, о чем в описании при манифесте, изданном 19 декабря, означено: что производя Оренбургу осаду, иногда проезжал он к Яицкому городу, окруженному тогда злодейским его скопищем, женился вторично на дочери яицкого казака Петра Кузнецова, Устинье. О начале ж злейшего предприятия, о произведенном им бунте, по многим увещаниям, с клятвою объявил, что изменническое и бедственное его дерзновение возмутить Яицких казаков, возмечтал он начать отнюдь не в том страшном замысле, чтоб завладеть отечеством, и похитить монаршую власть. Сие страшное и невозможное предприятие в таковый просвещенный век и в такой стране, где премудрая Екатерина царствуя, высокими предприятиями, все угрожающие намерения и самых сильных врагов отвела, удалила и разрушила, не входило сначала в оскверненную возмущением мысль его; но возмечтал он объявить себя в имени покойного государя Петра III, воспользуясь обстоятельствами: узнав несогласие между Яицких казаков, а попущением разных случаев увеличивая злые намерения свои, простирал мерзкое стремление, о коем будет означено, единственно стремясь к побегу; поелику должен был он искать убежища, укрывшись от команды. Будучи в Яицком городе прошлого 1772 года, начинал он дерзкое и пагубное намерение свое к возмущению таким образом, что старался Яицкое войско, находившееся тогда в междоусобной, по делам до них касающимся, вражде, уговорить к побегу на Кубань. Хищное сердце злодея Пугачева, рассмотря вражду помянутых казаков, возбудило сего богомерзкого предателя вожжечь и разлить в смущенных умах пламень бунта, поелику расположение сердец сих кроющихся от правосудного наказания казаков сходственно было с злым намерением бунтовщика и злодея Пугачева. Положив первую искру пожара, начинал он ненавистное намерение свое тем прельщением, что обещал им дать большие деньги, если они к побегу согласятся; а в самом деле всемерно верил, что когда отважнейшие

 на побег только согласны будут, то неминуемо его предводителем своим, или атаманом выберут, а выбрав, и в повиновении его останутся: следовательно он с готовою и отборною шайкою разбойничать и от казни за свои преступления по крайней мере несколько времени укрываться может. Но как усмотренная им в одних мерзостная склонность ко всякому злодеянию, а в других простота далеко превзошли самое его ожидание и расположение, то и отважился он объявить себя под высоким уже названием в бозе почивающего государя императора Петра III, дабы, пользуясь простотою, умножать свою сволочь, нужную ему к разбойническим намерениям. Но первое покушение сего адского предприятия рушено было поимкою злодея Пугачева в Дворцовой волости, в селе Малыковке, не под названием еще покойного государя Петра III, ибо сие сведение до начальства тогда не дошло, а единственно в возмутительных словах; оттуда привезен он был в Симбирск, и потом в Казань. Не прекратилось тем зверское ухищрение сего злодея; душа его, расположенная к злости и измене, не ощущала страха божия, должного благоговения к законной монаршей власти, и доброжелательства к возлюбленному отечеству; и как самое первое свое преступление начал он укрывать побегом с Дона, а потом разными ухищрениями и злодеяниями, так и здесь не о раскаянии, но о том только помышлял, как бы из темницы уйти и наказания избегнуть; посему, подговоря караульного солдата, с помощью его бежал он из тюрьмы, и явился паки на Яике в половине августа прошлого 1773 года, будучи укрываем на хуторах сказанных кроющихся от наказния Яицких казаков; и чем больше опасался сыска и казни, тем скорее уже спешил объявить себя государем, и умножить число своих сообщников, и тем свирепее пускался в такие предприятия, успехом коих чаял сообщников своих, к злодеянию склонных, ободрить, а простаков самою дерзостию еще более привесть в ослепление. Таким образом предуспев собрать некоторое число содейственников богоненавистному предприятию своему, дерзнул обще с ними поднять оружие противу отечества. Первое стремление его было схв
 атить и разорить Яицкой город, поелику мщение сообщников его на гибель собратий своих по причине вражды побуждало; а дабы высоким званием государя удобнее было обезоружить сердца, благоговением к священной власти наполненные, сей преступник богу и монархине и враг отечества, называя себя покойным государем Петром III, приступил к городу, и послал лже-составный манифест к коменданту, в оном находящемуся; но увидя, что предприятие его не имело удачи, миновав Яицкой город, пошел по линии к Оренбургу; высланная команда из города в погоню за бунтовщиками, была предательством некоторых из числа посланных злодеями захвачена. Варвар Пугачев над сими несчастными явил первый опыт своей лютости и тиранства, и предал мучительской казни вдруг 12 старшин Яицкого войска, непоколебимо пребывающих в верности ее императорскому величеству и отечеству даже до самой смерти. Приняв пищу злой душе своей сим убийством, начал простирать сей изверг и губитель Пугачев далее свои злодеяния. Не трудно было ему в обнаженных местах от войска, по причине славно-окончанной ныне Турецкой войны, умножать сонмище свое, и простирать успехи злых дел своих, которые, внушая мерзкой душе его отчасу дерзновеннейшие замыслы, попустили наконец его и на все покушения. Привлекая разными ухищрениями жителей в толпы свои, обольщал он слабомысленных людей несовместными обещаниями, а лютейшими варварствами приводил в страх и ужас тех, коих благоразумие обольщениям его верить не допускало: доказывает то, что посреди сих мест, в коих жителей он, толь хищно обольщая, развращал, ни о чем более не мыслил он, как о разорении и бедствии сих несчастных людей. Повсюду, где только сей предатель и злодей коснулся, следы варварства его остались. Опустошение многих жилищ каждое благое сердце приводит в содрогание, и кровь, багрившая землю и пролитая его мучительною рукою, дымится и вопиет на небеса об отмщении. Многочисленным злодействием сего изменника, врага и тирана означения вместить здесь невозможно; но, по собранным ведомостям, издавно будет особливое описание. Ко изъя
 влению ж вообще мерзких действ его должно объявить, что по следствию дела, о нем произведенного, и самым признанием сего злодея оказалась толь неслыханная в человеческом роде лютость, что нет единого зла и такого ужасного варварства, которого бы гнусная душа его не произвела в действо, ибо забыв закон всемогущего господа и творца, явился он преступником пред самим богом; презрев присягу монаршей власти, сделался не только изменником, но, похитив имя монарха, стал возмутителем народа, и учинил себя виновником бедствия и губителем многих невинных людей; наруша обязательства пред отечеством, сделался врагом ему и злодеем; а разрушив все права естественные пред человеческим родом, явил себя врагом всему человеческому роду; словом, разорял он храмы божии, разрушал святые алтари и жертвенники, расхищал сосуды и все утвари церковные, и поругал святые иконы, не ощущая в душе своей ни мало не токмо священного благоговения к таковым вещам, где жертва приносится всевышнему создателю, искупившему спасение наше кровию спасителя Христа, но ниже содрогания; однако не столь странно, что злодей, сперва от страха казни в большие злодеяния пустившийся, а потом во оных человечество забывший и в лютого зверя превратившийся, не содрогался о своих деяниях, кои почитал к сохранению своему нужными, как то непостижимо, что единожды прельщенные им безумцы и простаки не могли в прилепившейся и к ним возмутительной заразе видеть, что злодей не ищет более как токмо время ожидающей его казни продлить; ибо где он ни проходил, там не оставил иных следов, как токмо бесчеловечия, и сколько раз ни отваживался стать на сражение с верными ее императорского величества войсками, всегда следующую за ним ослепленную чернь отдав на поражение, сам с малым числом единомышленников тотчас убегал искать себе спасения и новых простаков на такую же жертву; грады, заводы и селения для того только и брал, чтоб предавать огню и грабительству; всех вышней степени людей истреблял, не разбирая ни пола, ни возраста, не для того, чтоб та жертва была ему милее, но для то
 го, что опасался, дабы просвещеннейшие люди следующих за ним в пагубу слепцов не просветили. Ныне, лишась всех способов и надежды к побегу и новым злодеяниям, признался во всем том с истинным, буде токмо может в его душе быть, раскаянием, как пред Следственною комиссиею, так и в полном собрании Правительствующего сената, членов Святейшего синода и приглашенных особ. То же самое учинили и все сообщники его как пред Комиссиею, так и пред отряженными для того от всего собрания членами. Сей злодей пред полным собранием объявил, что он подлинно донской казак Зимовейской станицы Емельян Иванов сын Пугачев, и каялся во всех сказанных важных винах своих и во всех преступлениях и злодействах, заклинаясь, что открыл он все то, чем гнусное сердце его было заражено, и ныне очищает душу свою совершенным покаянием пред богом и ее императорским величеством и пред всем родом человеческим во всех содеянных им беззакониях. К сообщникам же сего изверга и бунтовщика, о коих в следствии означено, отряжена была из собрания депутация, а именно: Святейшего синода член Иоанн, архимандрит новоспасский, тайный советник и сенатор Маслов, генерал-поручик Мартынов, и сенатский оберпрокурор князь Волконский, дабы, увещевая сих преступников и злодеев, равно вопросили, не имеют ли они еще чего показать и чистое ль покаяние принося объявили все свои злодеяния? Исполнив порученное дело, сказанная депутация собранию донесла, что все преступники и способники злодейские признавались во всем, что по делу в следствии означено, и утвердились на прежних показаниях. Все сие соверша, уполномоченное собрание, приступив к положению сентенции, слушало в начале выбранные из священного писания приличные к тому законы и потом гражданских законов положения; а именно: в книге Премудрости Соломона написано, гл. 6, ст. 1 и 3: царем держава дана есть от господа и сила от вышнего; в евангелии от Матфея, гл. 22, ст. 21, и Марка гл. 12, ст. 17: Воздадите убо кесарева кесареви и божия богови; в 1 послании первоверховного апостола Петра, гл. 1, ст. 18 и 19: бога бойтеся,

 царя чтите, рабы повинуйтеся во всяком страсе владыкам не токмо благим и кротким, но и строптивым; также к Римляном, гл. 13: всяка душа властем предержащим да повинуется, несть бо власть, аще не от бога; сущие же власти от бога учинены суть, тем же противляяйся власти, божию повелению противляется, противляющий же себе грех приемлет; книги 4 моисеевой Числ, гл. 16: по соизволению божию восставших и бунтующих противу возлюбленных богом Моисея и Аарона сонм израильтян пожре земля; - евангелия от Иоанна гл. 19, ст. 12: всяк, иже себе царя творяй, противится богу; - в законе, богом данном Моисею от 2 закона число 5: да не умрут отцы за сыны, ни сынове да не умрут за отцы, но каждый за свой грех да умрет; 4 книги моисеевой Числ, гл. 17, ст. 13: всяк прикасаяся к скинии свидения господней умирает. - В законах гражданских: в Уложении, гл. 2, в статьях: 1-й: будет кто каким умышлением учнет мыслить на государское здоровье злое дело, и про то его злое умышленье кто известит, и по тому извету про то его злое умышленье сыщется до-пряма, что он на царское величество злое дело мыслил и делать хотел, и такого по сыску казнить смертию. Во 2-й: также будет кто при державе царского величества, хотя Московским государством завладеть и государем быть, и для того своего злого умышления начнет рать сбирать, или кто царского величества с недруги учнет дружиться и советными грамотами ссылаться и помощь им всячески чинить, чтобы тем государевым недругам по его ссылке Московским государством завладеть, или какое дурно учинить, и про то на него кто известит, и по тому извету сыщется про тое его измену допряма: и такого изменника по тому же казнить смертию. В 18-й: кто Московского государства всяких чинов люди сведают, или услышат на царское величество в каких людех скоп и заговор, или иный какий злой умысл: и им про то извещати государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всея России, или его государевым боярам и ближним людям, или в городах воеводам и приказным людем. В 21-й: а кто учнет к царскому величеству или на его государевы
 х бояр и окольничих и думных людей, и в городах и в полках на воевод и приказных людей, или на какого-нибудь приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити или побивати: и тех людей, кто так учинит, за то по тому же казнить смертию без всякия пощады. Гл. 21-й, в статьях: в 14-й: церковных татей казнить смертию без всякого милосердия, а животы их отдавать в церковные татьбы; - в 18 и 21-й: разбойников, которые пожгли дворы или хлеб, казнить смертию. В Воинском артикуле, гл. 3 артик. 19-м: если кто подданный войско вооружит, или оружие предприимет противу его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить, или убить, или учинить ему какое насильство, тогда имеют тот и все оные, которые в том вспомогали, или совет свой подавали, яко оскорбители величества, четвертованы быть и их пожитки забраны; - 101 артикула в толковании: коль более чина и состояния преступитель есть, толь жесточае оный и накажется; ибо оный долженствует другим добрый приклад подавать и собою оказать, что оные чинить имеют. - Гл. 17, арт. 137-й: всякий бунт, возмущение и упрямство без всякой милости имеет быть виселицею наказано. Арт. 178: кто город, село и деревню, или церкви, школы, шпитали и мельницы зажжет, печи или некоторые дворы сломает, також крестьянскую рухлядь или прочее что потратит: оный купно с теми, которые помогали, яко зажигатель и преступитель Уложения, смертию имеет быть казнен и сожжен. В Морском уставе, книга 5, гл. 1, арт. 1: если кто против персоны его величества какое зло умышлять будет, тот и все оные, которые в том вспомогали или совет свой подавали, или ведая не известили, яко изменники четвертованы будут, и их пожитки движимые и недвижимые взяты будут. Гл. 7, арт. 124: кто церкви или иные святые места покрадет, или у оных что насильно отоймет: оный имеет быть лишен живота, и тело его на колесо положено. Гл. 12, арт. 85: кто уведает, что един или многие нечто вредительное учинить намерены, или имеет ведомость о шпионах, или иных подозрительных людях, во флоте обретающихся, и о том в удобное время не объ
 явит: тот имеет быть живота лишен. Гл. 13, арт. 92: ни кто б ниже словом или делом, или письмами, сам собою, или чрез других к бунту и возмущению, или иное что учинить причины не дал, из чего бы мог бунт или измена произойти; ежели кто против сего поступит, тот живота лишится. Гл. 18, арт. 132: кто лживую присягу учинит, и в том явственным свидетельством обличен будет: оный с наказанием, вырезав ноздри, послан будет на галеру вечно. 	По выслушании всего вышеозначенного, когда воображается в уме все происхождение и сплетение сего богомерзкого дела, то колико представляется предметов и человечество оскорбляющих, и в то же время самого важного и зрелого размышления требующих: во-первых, поражается сердце ужасом, как человек, в одно преступление впадший и наказания избегнуть ищущий, зло злом закрывая, мог наконец до толиких злодеяний и толикия дерзости дойти, что похитить священное имя монарха и дать оное даже и гнусной его наложнице. Крайнее потом предлежит сетование и соболезнование, видя, что едва злодей несколькими казаками, также как и он, от наказания укрывающимися, признан под именем покойного государя императора Петра III, великое число безумцев и простяков следуют оным слепо, яко овцы заколения. Разрушенные храмы божии требуют возобновления; разоренные или в пепел обращенные грады и селения взыскуют человеколюбивой помощи; опечаленные старики и сирые младенцы утешения и призрения, а безумцы и суеверы просвещения. Наконец не меньше всего праведно-огорченные дворяне за многие предательства на своих крестьян взыскуют достаточного им усмирения; а сии слепцы и Пугачевым и своим расстроением в разорение и нищету приведенные, и то страхом, то бедностию терзаемые, впадают в отчаяние: почему и надлежало бы, во-первых, злодеев предать лютейшим мукам и казням; но сверх того, что главное преступление, а именно: оскорбление величества, оставляет ее императорское величество, яко суще человеколюбивая монархиня и матерью отечества своего и подданных никогда быть не престающая, - нет ни мук, ни казней, как бы их ни увеличить, чтобы могли соразмерны быть толиким злодеяниям. Да большая часть из лютейших злодеев и приняли уже свое воздаяние, то на сражениях, то правосудием, на самых тех местах в действо произведенным. Надлежало бы тотчас стараться и о разогнании толь бедственной слепоты и невежества; но верить надобно, что постигнувшее их зло не токмо разженет много слепоты, да и самых буйственных в чувство и раскаяние приведет. Представляя все сие к об
 щему всех верноподданных утешению, видим, что стараниями премудрыя монархини о воспитании, невежество уже повсеместно изчезает, а благонравие процветать будет. Надлежало бы обратить благоговейное попечение к воспостроению разоренных храмов божиих: но христолюбивая монархиня где не подает примеров ее благочестия? В пепел обращенные грады и селения ободрены примером уже многих других в лепоту облеченных градов; утешены и призрены не старики токмо и младенцы, но питаются теперь целые провинции на монаршем ее иждивении. Наконец уверено все собрание, что и погрешившие крестьяне сами чистосердечно раскаиваются, а просвещенные и благонравные люди ищут паче помощь подать бедности, нежели обременять оную. Сего ради собрание, находя дело в таких обстоятельствах, сообразуяся беспримерному ее императорского величества милосердию, зная ее сострадательное и человеколюбивое сердце, и наконец рассуждая, что закон и долг требуют правосудия, а не мщения, нигде по христианскому закону несовместного, единодушно приговорили и определили: за все учиненные злодеяния, бунтовщику и самозванцу Емельке Пугачеву, в силу прописанных божеских и гражданских законов, учинить смертную казнь, а именно: четвертовать, голову взоткнуть на кол, части тела разнести по четырем частям города и положить на колеса, а после на тех же местах сжечь. Главнейших его сообщников, способствующих в его злодеяниях: 1) яицкого казака Афанасья Перфильева, яко главнейшего любимца и содейственника во всех злых намерениях, предприятии и деле изверга и самозванца Пугачева, паче всех злостью и предательством своим достойного лютейшия казни, и которого дела во ужас каждого сердца привести могут, что сей злодей, будучи в Петербурге в то самое время, когда изверг и самозванец обнаружился под Оренбургом, сам добровольно предъявил себя начальству с таковым предложением, яко бы он, будучи побуждаем верностию к общей пользе и спокойствию, желал уговорить главнейших сообщников злодейских, Яицких казаков, к покорению законной власти, и привести злодея обще с ними с повинною. По се
 му точно удостоверению и клятве отправлен он был к Оренбургу; но сожженная совесть сего злодея под покровом благонамерения алкала злобою: он приехав в сонм злодеев, представился к главному бунтовщику и самозванцу, в Берде тогда бывшему, и не только удержался от исполнения той услуги, которую исполнить он обещал и заклинался, но, чтоб уверить самозванца в верности, объявил ему откровенно все намерение свое, и соединясь предательскою совестию своею с мерзкою душою самого изверга, пребыл с того времени до самого конца непоколебим в усердии ко врагу отечества, был главнейшим соучастником зверских дел его, производил все мучительнейшие казни над теми несчастными людьми, которых бедственный жребий осуждал попасться в кровожаждущие руки злодеев, и наконец, когда злодейское скопище разрушено в последние под Черным Яром, и самые любимцы изверга Пугачева кинулись на Яицкую степь, и искав спасения, разбились на разные шайки, то казак Пустобаев увещевал товарищей своих явиться в Яицком городке с повинною; на что другие и согласились; но сей ненавистный предатель сказал, что он лучше желает живым быть зарыту в землю, нежели отдаться в руки ее императорского величества определенным начальствам; однако ж высланною командою пойман; в чем сам он предатель Перфильев пред судом обличен и винился; - четвертовать в Москве. 	2) Яицкому казаку Ивану Чике, он же и Зарубин, самоназвавшемуся графом Чернышевым, присному любимцу злодея Пугачева, и который при самом начале бунта злодея паче всех в самозванстве утвердил, многим другим соблазнительный пример подал и с крайним рачением укрыл его от поимки, когда за самозванцем выслана была из города сыскная команда, и потом по обнаружении злодея и самозванца Пугачева, был из главнейших его содейственников, начальствовал отдельною толпою, осаждал город Уфу, который храбро и достохвально едиными гражданами, усердствующими прямо в верности ее императорскому величеству, защищался; разорял многие в той провинции заводы и селения, похищал всякого рода имущества, и чинил многие смертоубийства верным рабам ее императорского величества. За нарушение данной пред всемогущим богом клятвы в верности ее императорскому величеству, за прилепление к бунтовщику и самозванцу, за исполнение мерзских дел его, за все разорения, похищения, и убийства - отсечь голову и взоткнуть ее на кол для всенародного зрелища, а труп его сжечь со эшафотом купно. И сию казнь совершить в Уфе, яко в главном из тех мест, где все его богомерзкие дела производимы были. 	3) Яицкого казака Максима Шигаева, оренбургского казачьего сотника Подурова и оренбургского неслужащего казака Василья Торнова, из которых первого, Шигаева, за то, что он, по слуху о самозванце, добровольно ездил к нему на умет, или постоялый двор, к Степану Оболяеву, отстоящему неподалеку от Яицкого города, совещевал в пользу обнаружения злодея и самозванца Пугачева, разглашал об нем в городе, и поелику смысл его привлекал вероятие простых людей, то произвел тем во многих к бунтовщику и самозванцу привязанность; а потом, когда уже злодей явно похитив имя покойного государя Петра III, приступил к Яицкому городу, то был он при нем из первых содейственников его. При обложении ж Оренбурга, во всякое время, когда сам главный злодей оттуда отлучался к Яицкому городу, оставлял его начальником бунтовщичьей толпы своей. А в сие ненавистное начальство производил он Шигаев многие злости: повесил посланного в Оренбург от генерал-маиора и кавалера князя Голицына лейб-гвардии конного полку рейтара с известием о его приближении единственно за сохраненную сказанным рейтаром истинную верность к ее императорскому величеству, законной своей государыне. - Второго, Подурова, яко сущего изменника, который не только предался сам злодею и самозванцу, но и писал многие развратительные в народе письма, увещевал верных ее императорскому величеству яицких казаков предаться к злодею и бунтовщику, называя его и уверяя других, яко бы он был истинный государь, и наконец писал угрозительные письма к оренбургскому губернатору, генерал-поручику и кавалеру Рейнсдорпу, к оренбургскому атаману Могутову и к верному старшине Яицкого войска Мартемьяну Бородину, которыми письмами сей изменник убежден и признался. - Третьего, Торнова, яко сущего злодея и губителя душ человеческих, разорившего Нагайбацкую крепость и некоторые жительства, и потом вторично прилепившегося к самозванцу: повесить в Москве всех их троих. 	4) Яицких казаков: Василья Плотникова, Дениса Караваева, Григорья Закладнова, мещерякского сотника Казнафера Усаева, и ржевского купца Долгополова, за то, что оные злодейские сообщники, Плотников и Караваев, при самом начале злодейского умысла, приезжали к пахатному солдату Абаляеву, где самозванец тогда находился, и условясь с ним о возмущении Яицких казаков, делали первые разглашения в народ, и Караваев рассказывал, яко бы видели на злодее царские знаки, так называя пятна, оставшиеся на теле злодея после болезни его под Бендерами. Приводя таким образом в соблазн простых людей, оные Караваев и Плотников, по слуху о самозванце, будучи взяты под караул, о нем не объявили. Закладнов был подобно первым из начальных разглашателей о злодее, и самый первый, пред кем злодей дерзнул назвать себя государем; Казнафер Усаев был двоекратно в толпе злодейской, в разные ездил места, для возмущения башкирцев, и находился при злодеях Белобородове и Чике, разные тиранства производивших. Он в первый раз захвачен верными войсками под предводительством полковника Михельсона, при разбитии злодейской шайки под городом Уфою, и отпущен с билетом на прежнее жительство; но не чувствуя оказанного ему милосердия, опять обратился к самозванцу, и привез к нему купца Долгополова. Ржевский же купец Долгополов, разными лжесоставленными вымыслами приводил простых и легкомысленных людей в вящшее ослепление, так, что и Казнафер Усаев, утвердясь больше на его уверениях, прилепился вторично к злодею. Всех пятерых высечь кнутом, поставить знаки, и вырвав ноздри, сослать на каторгу, и из них Долгополова, сверх того, содержать в оковах. 	5) Яицкого казака Ивана Почиталина, илецкого Максима Горшкова и яицкого же Илью Ульянова за то, что Почиталин и Горшков были производителями письменных дел при самозванце, составляли и подписывали его скверные листы, называя государевыми манифестами и указами, чрез что умножая разврат в простых людях, были виною их несчастия и пагубы. Ульянова, яко бывшего с ними всегда в злодейских шайках и производившего, равно как и они, убийства: всех троих высечь кнутом, и вырвав ноздри, сослать на каторгу. 	6) Яицких казаков: Тимофея Мясникова, Михайлу Кожевникова, Петра Кочурова, Петра Толкачева, Ивана Харчова, Тимофея Скачкова, Петра Горшенина, Панкрата Ягунова, пахатного солдата Степана Оболяева, и ссыльного крестьянина Афанасья Чулкова, яко бывших при самозванце, и способствовавших ему в лживых разглашениях и в составлении злодейских шаек, высечь кнутом, и вырвав ноздри, послать на поселение. 	7) Отставного гвардии фурьера Михайла Голева, саратовского купца Федора Кобякова и раскольника Пахомия, первых за прилепление к злодею и происходимые соблазны от их разглашений, а последнего за ложные показания, высечь кнутом, Голева и Пахомия в Москве, а Кобякова в Саратове; да саратовского ж купца Протопопова, за несохранение в нужном случае должной верности, высечь плетьми. 	8) Подпоручика Михаила Швановича, за учиненное им преступление, что он, будучи в толпе злодейской, забыв долг присяги, слепо повиновался самозванцовым приказам, предпочитая гнусную жизнь честной смерти, лишив чинов и дворянства, ошельмовать, переломя над ним шпагу. - Инвалидной команды прапорщика Ивана Юматова, за гнусную по чину офицерскому робость, при разорении города Петровска, хотя строжайшего достоин он наказания, но за старостию лет уменьшая оное, лишить его чинов. - Астраханского конного полку сотника и депутата Василья Горского, за легкомысленное прилепление к толпе злодейской, лишить депутатского достоинства и названия. 	9) Илецкого казака Ивана Творогова, да яицких Федора Чумакова, Василья Коновалова, Ивана Бурнова, Ивана Федулова, Петра Пустобаева, Козьму Кочурова, Якова Почиталина и Семена Шелудякова, в силу высочайшего ее императорского величества милостивого манифеста, от всякого наказания освободить: первых пять человек потому, что, вняв гласу и угрызению совести, и восчувствуя тяжесть беззаконий своих, не только пришли сами с повинною, но и виновника пагубы их, Пугачева, связав, предали себя и самого злодея и самозванца законной власти и правосудию; Пустобаева за то, что он отделившуюся шайку от самого злодея Пугачева склонил притти с повиновением, равномерно и Кочурова, еще прежде того времени явившегося с повинною; а последних двух за оказанные ими знаки верности, когда они были захвачены в толпу злодейскую и были подсылаемы от злодеев в Яицкий город, то они, приходя туда, хотя отстать от толпы опасались однако возвещали всегда о злодейских обстоятельствах и о приближении к крепости верных войск, и потом когда разрушена была злодейская толпа под Яицким городом, то сами они к военачальнику явились. И о сем высочайшем милосердии ее императорского величества и помиловании сделать им особое объявление чрез отряженного из собрания члена сего января 11 дня, при всенародном зрелище перед Грановитою Палатою, где и снять с них оковы. 	10) Отставного подпоручика Гринева, царицынского купца Василья Качалова, да брянского купца Петра Кожевникова, малороссиянина Осипа Коровку, донских казаков Лукьяна Худякова, Андрея Кузнецова, яицкого казака Ивана Пономарева, он же и Самодуров; раскольников Василья Щолокова, Ивана Седухина, крестьянина Василья Попова и Семена Филиппова, которые находились под караулом, будучи сначала подозреваемы в сообщении с злодеями, но по следствию оказались невинными, для чего их и освободить, и сверх того о награждении крестьянина Филиппова, яко доносителя в Малыковке о начальном прельщении злодея Пугачева, представить на рассмотрение Правительствующего сената. А понеже ни в каких преступлениях не участвовали обе жены самозванцевы, первая Софья, дочь донского казака Дмитрия Никифорова, вторая Устинья, дочь яицкого казака Петра Кузнецова, и малолетные от первой жены сын и две дочери, то без наказания отдалить их, куда благоволит Правительствующий сенат; равномерно же предоставляется к тому же рассмотрению назначение места и содержания осужденных на каторгу и на поселение. 	11) Как же не безъизвестно вышеозначенному собранию, что по определению Святейшего синода, не токмо бунтовщик и самозванец Емелька Пугачев, но и все его злодейские сообщники преданы вечному проклятию; то дабы осужденным сею сентенциею на смертную казнь, которые за клятвопреступление, ужасное варварство и злые дела свои подверглись душевне осужденному в тартаре мучению, не лишились при последнем конце своем законного покаяния во всех содеянных ими злодеяниях, предоставить преосвященному Самуилу, епископу Крутицкому, поступить в том по данному ему на сей случай наставлению от Святейшего синода. 	12) Определенную злодеям смертную казнь в Москве учинить на болоте, сего января 10 дня. К чему привесть и злодея Чику, назначенного на казнь в городе Уфе, и после здешней экзекуции того же часа отправить на казнь в назначенное ему место. И для того, как о публиковании сей сентенции, так и о сказуемом милосердии прощаемым и о надлежащих к тому приуготовлениях и нарядах послать из Сената, куда надлежит, указы. Заключена января 9 дня 1775 года. 	Учрежденному Собранию святейшего синода члены письменно объявили, что слушав в собрании следствие злодейских дел Емельки Пугачева и его сообщников, и видя собственное их во всем признание, согласуемся, что Пугачев с своими злодейскими сообщниками достойны жесточайшей казни; а следовательно, какая заключена будет сентенция, от оной не отрицаемся; но поелику мы духовного чина, то к подписанию сентенции приступить не можем. 	Под тем подписано тако: 	Самуил, епископ Крутицкий. 	Геннадий, епископ Суздальский. 	Иоанн, архимандрит Новоспасский. 	Андрей, протопоп гвардии Преображенской.
 	Под сентенциею подписано тако: 	Князь Михайло Волконской. 	 Михайло Измайлов. 	 Иван Козлов. 	 Лукьян Камынин. 	 Всеволод Всеволожской. 	 Петр Вырубов. 	 Алексей Мельгунов. 	 Князь Иван Вяземской. 	 Дмитрий Волков. 	 Михайло Маслов. 	 Григорий Протасов. 	 Александр Глебов. 	 Граф Федор Остерман. 	 Яков Протасов. 	 Граф Валентин Мусин-Пушкин. 	 Михайло Каменской. 	 Иван Мелиссино. 	 Павел Потемкин. 	 Александр Самойлов. 	 Матвей Мартынов. 	 Александр Херасков. 	 Иван Давыдов. 	 Аким Апухтин. 	 Михайло Лунин. 	 Михайло Салтыков. 	 Алексей Яковлев. 	Обер-секретарь Андреян Васильев. 	Секретарь Александр Храповицкой.
 	Объявление прощаемым преступникам. 	По высочайшему ее императорского величества повелению, в полном собрании Правительствующего сената, обще с членами Святейшего синода, первых трех классов персонами и президентами коллегий, слушано произведенное следствие о бунтовщике, самозванце и государственном злодее Емельке Пугачеве и его сообщниках, и по силе священного писания и гражданских законов заключена сентенция, которая вчерашнего числа исполнена и осужденные злодеи иные должную казнь, а другие наказание получили. В числе сих преступников и соучастников в злодеяниях были и вы, здесь предстоящие, илецкий казак Иван Тварогов, да яицкие Федор Чумаков, Василий Коновалов, Иван Бурнов, Иван Федулов, Петр Пустобаев, Козьма Кочуров, Яков Почиталин и Семен Шелудяков: вообразя сие, не должны ли вы содрогаться от ужаса, и проклинать прошедшее свое заблуждение, влекущее вас в пагубу? Наистрожайшая смертная казнь предписывалась вам божественными и гражданскими законами и вечная мука по священному писанию. Но должны вы благодарить создателя и считать себя счастливыми, что находясь на краю пропасти, всевышняя десница отвратила от глаз ваших мрак ослепления, и вы, вняв гласу и угрызению совести и восчувствуя тяжесть беззаконий своих, пришли в раскаяние и сами явились с повинною; а Иван Тварогов, Федор Чумаков, Василий Коновалов, Иван Бурнов и Иван Федулов, не токмо себя самих, но и самого злодея Емельку Пугачева предали законной власти и правосудию. Таковое обращение к предписанной законами должности не могло бы уменьшить заслуженного вами наказания; ибо злодеяния ваши не токмо были совершены, но и превзошли меры доныне в свете известных. Нарушенное силою и пособием вашим законным властям повиновение требовало казни преступников. Обманом вашим приведенные в пагубу несчастные поселяне, страдая за вас, свидетельствовали о ваших злодеяниях. Разоренные и злобою вашею воспаленному огню преданные селения, города и святые храмы угрожали вас наижесточайшим истязанием; и среди сих ужасных развалин и опустошения, кровь неповинных, коею в варварстве своем вы обагрялись, во
 зопияла на небо и молила отмщения. Могло ли после сих неистовств раскаяние ваше принято быть во уважение, да еще и в такое время, когда все ваше злодейское скопище, купно с вознесенным вами идолом верными ее императорского величества войсками было стеснено, разбито и яко прах рассеяно? Представьте сами себе, беспристрастно размышляя, можно ли отвсюду окруженных и лишенных способов к защищению, почесть по справедливости в раскаяние пришедшими, и добровольно себя предавшими? Конечно нет: а посему все вышесказанное свидетельствует неизобразуемое неистовство ваше, и куда ни обратишься, везде вам казнь предписывается. Во всем свете наказуется не токмо злодей и его сообщник, но и предприявший злой умысел, хотя и в действо оного не произвел; а о вас свидетельствуют пространные губернии, что вы не мыслию единою погрешили, но исполненным вами беззакониям нет числа. Исчислите сами все, вами содеянные, и сообразуяся оному, восчувствуйте, сколь велико, беспримерно, неслыханно и неизреченно милосердие всеавгустейшей самодержицы нашей, превосходящей всех смертных и единому богу в излиянии щедрот своих уподобляющейся! Всемилостивейшая государыня прощает вас! и ею уполномоченное собрание, чрез меня, своего сочлена, повелевает вам объявить, что вы, по силе высочайшего манифеста, изданного 29 ноября 1773 года, освобождаетесь не токмо от смертныя казни, но и от всякого наказания. Да снимутся с вас оковы! Приобщитесь к верноподданным, впечатлейте сие милосердие в сердца ваши, внедрите потомкам своим, и пад пред всевышним господом богом, воссылайте моление за спасающую вас, его помазанницу. Благодарите искренно, и дарованною вам жизнию жертвуйте ей и отечеству, дабы достойно восприять имя ее верноподданных и истинных сынов отечества. Читано в престольном граде Москве, при всенародном зрелище, на Красном Крыльце, января 11 дня 1775 года.

 11) Сенатский указ, б. ч. февраля 1775. О присылании из городовых канцелярий рапортов в Сенат о людях, прикосновенных к бунту Пугачева, с обыкновенною почтою, а не чрез нарочных гонцов.
 	Правительствующему сенату, действительный тайный советник, генерал-прокурор и кавалер князь Александр Алексеевич Вяземский предлагал, что определением находившегося здесь 5-го Сената департамента назначено было всем Московской губернии городам, в случае, ежели где от злодея Пугачева явятся какие подозрительные люди, оных тотчас брать к рассмотрению в канцелярию, и в Сенат с нарочными рапортовать. А как теперь злодейская толпа уже истреблена, и следовательно в присылке с нарочными помянутых рапортов надобности уже нет, то в рассуждении напрасной для таких отправлений на прогоны издержки, не благоволит ли Правительствующий сенат городовым канцеляриям дать знать, чтоб они сии рапорты отправляли так. как и все другие представления сюда обыкновенно отправляются? Правительствующий сенат приказали: всем тем городовым канцеляриям, от которых находившимся здесь 5-м Сената департаментом требовалось присылки с нарочными рапортов о являющихся толпы злодея Пугачева подозрительных людях, предписать, что уже теперь по истреблении злодейских скопищев, и по приведении всех в должное повиновение, не настоит надобности отправлять сюда с показанными рапортами нарочных; и следовательно, если иногда бывшей злодейской толпы подозрительные люди и явятся, то могут канцелярии присылать об них в Правительствующий сенат уведомление чрез почту, или при оказиях так, как обыкновенно все другие представления отправляются.

 12) Высочайший рескрипт, данный на имя генерала графа Панина, от 9 августа 1775 года, из села Царицына.
 	Граф Петр Иванович! В настоящее время, когда уже исчезли все беспокойства внутренние, когда повсюду тишина восстановлена в полной мере, да и когда прощение обнародовано, я уверена, что вы чувствуете в себе душевное удовольствие, видя с сим купно окончание и той комиссии, в которой ваш самопроизвольный подвиг прославил вечно усердие ваше к отечеству, и о коем оказанную вам мою отличную признательность видела уже публика. Я сие вновь вам подтверждаю засвидетельствованием моего благодарения за ваши полезные труды, и увольняя вас ныне от комиссии успокоения внутренних возмущений, которые, богу благодарение! более не существуют, следственно и дела об оных прекращены; после чего остается вам теперь упомянутые дела отдать губернаторам, или которые куда надлежат, и быть впрочем благонадежным, что заслуги ваши не будут никогда забвенны, как и я не престану быть вам благосклонна.
 II. РАПОРТ ГРАФА РУМЯНЦОВА В ВОЕННУЮ КОЛЛЕГИЮ, И ПИСЬМА НУРАЛИ-ХАНА, БИБИКОВА, ГРАФА ПАНИНА И ДЕРЖАВИНА.

 1) Рапорт графа Румянцова о генерал-поручике Суворове, отправленный в Военную коллегию, от 15 апреля 1774 года.
 	В государственную Военную коллегию рапорт.
 	Г. генерал-поручику и кавалеру Суворову по указу из Военной коллегии от 25 марта под • 187 пущенному, а мною 13 сего месяца полученному, к вновь назначенной команде немедленно бы ехать я приказал, ежели бы он в пути, а хотя и на месте, но не на посту в лице неприятеля противу Силистрии находился, к которому он еще до получения о генералах произвождения мною определен и со вверенным ему корпусом как на сей город по усмотрению удобности поиск сделать, так и Гирсов оберегать поручено. В сем случае я не мог на оное поступить из уважения, что сия его отлучка подала б неприятелю подтверждения по делам оренбургским, кои они воображают себе быть для нас крайне опасными, нежели они суть, и может быть, как я вижу из публичных Ведомостей, вовсе исчезшие: а вместо его, к корпусу Оренбургскому, другого генерал-поручика из находящихся в России, к армии мне вверенной определенных, не соблаговолено ли будет отправить приказать?

 2) Перевод с татарского письма от киргиз-кайсакского Нурали-Хана, с человеком его Якишбаем присланного в Оренбург; 24 сентября 1773 года полученного.
 	Высокоместному и высокопочтенному господину генерал-поручику, оренбургскому губернатору и кавалеру Ивану Андреевичу Рейнсдорпу. 	Объявляю на сих временах, что проявился здесь ее императорскому величеству изменник, и проговаривает заблудящие речи, что он якобы великий император Петр Федорович, и чтоб ему покорились, о чем ко мне двоекратно писал, из коих одно у коменданта в руках; токмо как не безъизвестно, реченному вору и изменнику несведующие прав и законов из Яикских казаков заблудящие поверя, ему сообщась, с ним вместе и окружа Яикской городок ездят; а я, услыша о том, по повелению тамошнего войска старшины Мартемьяна Бородина и подполковника Симонова приехать против Яикского городка к мосту, переговоря, сказал, что я искренне усердствую ее императорскому величеству, не приобщаясь к таким изменным речам, чтоб находящегося в Яикском городке главным повелителем реченного подполковника сообщась войском с означенными заблудящими сопротивляясь и учиня драку, кто употребляет такие речи, того поймать, общие старания прилагать, если они сами своею командою с ними управиться могут, то б оных разбойников поймали сами, а когда сил их к тому доставать не будет, то б повелели мне, чтоб я с своим народом вышед, учиня поиск, тех разбойников поймал; токмо когда реченные разбойники вскоре прижать их и изнурять не могут, в таком случае без позволения оренбургского губернатора за реку Яик переехать я не в состоянии, и ежели те плуты будут усиливаться, то по неволе, не дожидаясь из Оренбурга известия, принужден буду переехать. На что они подполковник и старшина сказали, что их сила, не заимствуя нашей достижет: что-де вы, приехав сюда, прожили на совете два дни и тем довольны. Почему я сие письмо при письме оного подполковника, с человеком его, к вам отправил; и так я, ожидая от вас известия, нахожусь, а при том советую, что мы, на степи находящиеся люди, не знаем, сей ездящий вор ли? или реченный государь сам? А для того, что он называется государем, послан был от меня под одним претекстом нарочный, который возвратясь объявил мне, что какой он человек, не знает и не опознал, токмо-де борода у него русая: однако из-за сего думал я, каким ни есть случа
 ем поймать, только без вашего известия на то не поступил. 	Между тем еще объявляю, хотя я в нынешнем году с вами повидаясь, переговорить и был намерен, точию с за вышеписанными обстоятельствами, то мое желание не исполнилось; однако вашего высокопревосходительства по дружбе прошу, чтоб пребывающих здесь на степи легкомысленных киргизцев стараться в спокойствии содержать, ибо при приумножении таковых поступков может меня в чести и славе оставить для того, что Ягалбайлинского рода у Ишенбая в прошедшей зиме отогнанных башкирцами тысяч пятидесяти лошадей возвратить соизволите, а особливо в нашем народе именитый джагалбайлец Шагыр Батырев, меньшой брат именуемый Иштекбай Батырь находится там у вас, коего позвольте для меня удовольствовав, обратно отпустить, а при том того ж рода из ишантских лошадей отдав ему Ишасбаю половину, а другую реченному Иштекбаю, чтоб он их продал на деньги, ему ж Иштекбаю прикажите выбегших из орды нашей двух кизылбаш препоручить для того, что когда оные еганбайлинцы удовольствованы будут, весь народ наш благодарными останутся. Весьма б изрядно было, когда б оный Шагыр Батырь удовольствован был, за чтоб и я довольным себя препочел; хотя ж оный Шагыр по отдаленности меня кочует, только его отчужденным от меня не признавайте, коего благоволите для меня в чести содержать. 	Впрочем наивсегдашний доброжелатель ваш Нурали-Хан своеручно печать мою приложил (которая под оным чернильная и приложена).

 3) Письма А. И. Бибикова.
 А. - К графу З. Г. Чернышеву, от 30 декабря 1773 года.
 	Милостивый государь, граф Захар Григорьевич! Из донесения моего ее императорскому величеству, в. с. сведать изволите о всех здешних обстоятельствах, каковые мне при первом случае открылись: они столько дурны, что я довольно того описать не могу; умолчав многие мелочные известия, которые до меня дошли, из донесенных уже усмотрите, какою опасностию грозит всеобщее возмущение башкир, калмык и разных народов, обитающих в здешнем краю, а паче если и приписанные к заводам крестьяне к ним прилепятся, к чему уже в Пермской провинции и есть начало. - Коммуникация с Сибирью от опасности на волоску, да и самая Сибирь тому ж подвержена. Всего же более прилепление черни к самозванцу и его злодейской толпе. Одна надежда на войска, которых по умножающемуся злодейскому многолюдству, видится быть недостаточно, а паче в рассуждении обширности и расстояния сего краю мест. 	Толпу Пугачева я разбить не отчаяваюсь и с теми, кои теперь мне назначены, когда соберутся; но тушить везде пожар и останавливать злодейское стремление конечно конные войска в прибавок необходимы. 	В проезд мой через Москву генерал Берх меня уверял, что от 2-й армии 3 или 4 полка конницы отделить можно без всякой для тамошней стороны опасности, за что он отвечает; но откуда б то ни было, а умножить необходимо надлежит. Войдите в сие дело, в. с. Вы увидите, что я говорю вам истину. 	На здешние гарнизоны и другие команды никакого счету делать не извольте: они, с их офицерами, так скаредны, что и башкирцам сопротивляться не могут. Печальные опыты с Чернышевым и маиором Заевым вам доказывают, да и здесь уже по всем рапортам я увидел, что они, расставленные от Фреймана и от губернатора по постам, бегают с одного места в другое при малейшей тревоге. 	Благодарю всепокорнейше в. с. за почтеннейшее письмо от 21 декабря и за преподанный мне совет к доставлению Оренбургу и Яицкому городку провианту от Симбирска и Самары посредством команды генерал-маиора Мансурова. Первая моя теперь о том настоит и забота, чтоб доставить сим утесненным и крайнему бедствию от недостатка пропитания подверженным местам. Но как еще и легкие команды только две, а именно 22 и 24 прибыли, а о других двух, где находятся, и слуху нет, тож и о генерал-маиоре Мансурове ничего не знаю, да хоть бы они и все соединены были, опасаюсь я отважить сей конвой, под прикрытием сих одних полевых команд, дабы паки не были они жертвою злодейскою. Но сие с надежною силою исполнить должно, что я при первом случае и предприму и первым своим попечением конечно поставляю. А между тем провиант в Симбирске заготовлять велел; прибывшие же две легкие команды послал я на выгнание злодеев из города Самары, которую они злодеи 24-го заняли; а теперь ожидаю рапорта. 	Прежде доставленных сюда для вооружения здешних команд и поселян 2000 ружей недостаточно: для того в. с. покорнейше прошу, как скоро возможно, дать повеление о отправлении сюда на всякой случай 2000 ружей, 1000 карабин и 1000 пар пистолетов. - Кажется неминуемо здешних поселян вооружить, обнадежась прежде в их твердости. 	О сем писал я к е. с. князю Михайлу Никитичу с прибавлением о саблях, седлах и уздах, ибо в коннице большая нужда (своеручно). 	Сволочь Пугачева злодейской толпы конечно порядочного вооружения, ниже строю иметь не может, кроме свойственных таковым бродягам буйности и колобродства; но их более шести тысяч по всем известиям считать должно, а считая ныне воров башкирцев, число крайне быть должно велико. - Не считаю я трудности, м. г., разбить сию кучу; но собрать войска, запастись не только провиантом и фуражем, но и дровами, проходить в настоящее время степные и пустые места с корпусом, суть наиглавнейшие трудности; а между тем отражать во всех концах убивства и разорения и удерживать от заразы преклонных от страху и прельщения простых обывателей. 	Со всем тем отвечаю вам за себя, что я все исполню, что только в моей будет возможности, и остаюсь навсегда, с особым высокопочитанием и проч. 	P. S. (Собственноручно.) Сейчас получил рапорт от генерал-маиора Мансурова, что, по приключившейся ему горячке, пролежал он без памяти 7 дней. Теперь он здоров; настиг 23 и 25 полевые команды, и с ними соединясь, следует к Симбирску, но только от него еще в 400 верстах, в деревне Миндани.
 Б. - К нему же, из Казани, от 17 января 1774.
 	Милостивый государь, граф Захар Григорьевич! Сославшись на донесения ее императорскому величеству, за излишнее почитаю повторить вашему сиятельству описание о здешнем дурне, да только то промолвить осмеливаюсь, что если Оренбург имеет пропитание, то надеюсь его спасти, а сим уповаю и главную всему злу преломлю преграду; но маршем поспешить великие настоят трудности, потому что число подвод для подвозу пропитания на корпус и для способствования городу выходит большое по дальнему и степному положению, - а притом рассеявшуюся сволочь сперва прогнать и землю очистить надобно, ибо сей саранчи столь много, что около постов Фреймановских проходу нет, и на нас лезут; - конвоирование великова подвозу требует по степным местам людей; без прикрытия ж и саму Казань со стороны Башкирии оставить нельзя. Время час-от-часу становится драгоценно; а полк карабинерный только сегодня сюда вступил, и лошади в дурном состоянии. На гарнизонные команды ничего считать нельзя, что уже я и испытанием знаю. Сия негодница довольна, что их не трогают, и до первой деревни дошедши, остановясь, присылает рапорты, что окружены, и далее итти нельзя. Нужно было несколько раз посылать им на выручку. Они ободрили и злодеев, что осмелились в самые им лезть глаза. 	Вот, м. г., положение, в котором я себя вижу. Не можно более претерпевать прискорбия от досады, сожаления и получаемых ежедневно слухов. Один всевышний может обратить все в лучшее и помочь мне в сих крайностях. Сказав сие, с истинным высокопочитанием всегда останусь и проч. 	P. S. (Собственноручно). При сем отправленный курьер привез ко мне высочайший ее императорского величества рескрипт от 10 числа января, препровождаемый с письмом в. с. Я предоставя впредь о том с первым отправлением доносить, теперь только о получении его уведомляю. 	Сейчас получил рапорт от генерал-маиора Фреймана, что высланный для поиску над злодеями Томского полка капитан Фатеев при деревне Кувицкой и... разбил многочисленную сволочь, побив на месте и в преследовании великое число, способом посаженных на обывательских лошадей гренадер и бегающих на лыжах солдат, отбив 4 пушки. 20 человек взял в полон.
 В. - К нему же, из Казани, от 24 января 1774. 	Милостивый государь, граф Захар Григорьевич! Из донесения моего к ее императорскому величеству увидеть изволите, что войска, прибывшие сюда, действовать начали, и полковник Бибиков с деташементом своим, состоящим в четырех ротах пехоты и трех рот гусар, разбил злодейскую сволочь, не потеряв ни одного человека, город Заинск освободил от злодеев. Надеюсь очистить сей угол; но прискорбные вести получаю со стороны Сибирской: господин Калонг, не находя средства не только сделать транспорт провианту и фуражу в Оренбург, но и сам итти опасается, написав премножество затруднений. Советует он мне сей транспорт сделать. Я и без того все способы к тому употребляю, да время проходит, а оно драгоценно. Я писал к нему, чтоб он по крайней мере хотя в Башкирию сделал диверсию в то время, как я к Оренбургу подвинусь в исходе нынешнего месяца или в начале февраля. 	Екатеринбург в опасности от внутренних предательств и измены. О Кунгуре слуху после 10 числа нет. Зло распространяется весьма далеко. Позвольте и теперь мне в. с. повторить: не неприятель опасен, какое бы множество его ни было, но народное колебание, дух бунта и смятение. Тушить оное, кроме войск, в скорости не видно еще теперь способов, а могут ли на такой обширности войски поспевать и делиться, без моего объяснения представить можете. Спешу и все силы употребляю запасать провиант и фураж, тож и подводы к подвозу за войсками. Но сами представить легко можете, коликим затруднениям по нынешнему времени все сие подвержено, и тем паче, что внутрь и вне злодейство, предательство и непослушание от жителей. Не очистя саранчу злую, вперед шагу подасться нельзя. В том теперь и упражняюсь, а войски подаются вперед. Жду с нетерпением Чугуевского казачьего полку, о котором слышу, что уже в Москву пришел. Вот, м. г., все то, что я теперь донесть вам могу; а заключу истинным моим высокопочитанием, и проч. (Собственноручно.) 	Р. S. Приложенную реляцию покорнейше прошу ее величеству поднесть.
 Г. - К Д. И. фон-Визину, из Казани от 29 января 1774 года. 	Благодарю тебя, мой любезный Денис Иванович, за дружеское и приятнейшее письмо от 16 января и за все сделанные вами уведомления. Лестно слышать полагаемую от всех на меня надежду в успехе моего нынешнего дела. Отвечаю за себя, что употреблю все способы, и забочусь ежечасно, чтоб истребить на толиком пространстве разлившийся дух мятежа и бунта. Бить мы везде начали злодеев, да только сей саранчи умножилось до невероятного числа. Побить их не отчаяваюсь, да успокоить почти всеобщего черни волнения великие предстоят трудности. Более ж всего неудобным делает то великая обширность сего зла. Но буди воля господня! делаю и буду делать что могу. Неужели-то проклятая сволочь не образумится? Ведь не Пугачев важен, да важно всеобщее негодование. А Пугачев чучела, которою воры Яицкие казаки играют. Уведомляй, мой друг, сколь можно чаще о делах внешних. Неужели и теперь о мире не думаете? Эй пора, право, пора! Газеты я получил; надеюсь, что по твоей дружбе и впредь получать буду. J'avais diaboliquement peur de mes soldats, qu'ils ne fassent pas comme ceux de garnison de mettre les armes bas vis-а-vis des rebelles. Mais non, ils les battent comme il faut, et les traitent en rebelles. Ceci me donne du courage. Да то беда, как нарочно все противу нас: и снега и мятели, и бездорожица. Но все однако же одолевать будем. Прости, мой друг; будь уверен, что я тебя сердцем и душою люблю. 	Напомни, мой друг, графу Никите Ивановичу о бароне Аше. Он обещался ему по крайней мере хотя для сейма что ни есть исходатайствовать. Ты меня очень одолжишь, ежели сему честному человеку поможешь.

 4) Письма графа П. И. Панина.
 А. - Гвардии капитану А. П. Галахову, из Пензы от 14 сентября 1774. 	Высокоблагородный и высокопочтенный, лейб-гвардии капитан!
 	Государь мой! На рапорт от вашего высокоблагородия, с сим вручителем ко удовольствию моему полученный, нахожу вам ответствовать: 	К принятым вами мерам и к сделанному распоряжению я ничего присовокупить не имею, как оные и мне собственно, по соображению всех обстоятельств, за удобнейшие представляются, потому особливо, что порученного вам дела, без отваги ничего произвести с успехом никак нельзя, а тут не отважено ничего иного, кроме такого числа денег, которые по общему делу иным не может поставлено быть, как безделицею; впрочем же противу дальнейшего требуется одной предосторожности, коей мы постараемся и не упустить. В том намерении приказал я уже сегодня отсель выступя, итти под точное ваше начальство в Сызрань, одному эскадрону драгун, да и я, выступя отсель не помешкав, возьму свою позицию по берегу реки Волги, примкнув к Сызрани; одно только мне остается приметить, и лежит на моем сердце, чтоб не сделал утечки (ежели полагаемая нами на известного человека верность нас обманет) открывшийся вам житель царицынской. Не лучше ли и не можно ли вам когонибудь из своих подчиненных верного, спрепровадить туда под некоторым предлогом, делать скрытное над оным надзирание? Что вы по сему предпримете, а и впрочем какие происхождения у вас изъявляться будут, стану я ожидать от вашего высокоблагородия себе уведомления, прибыв скоро к берегу реки Волги, на предприемлемую мною позицию; а везде и всегда останусь с почтением и усердием
 вашего высокоблагородия и проч.
 Б. - К нему же, из Пензы, от 19 сентября 1774. 	Государь мой, Александр Павлыч! Вручитель сего, господин маиор Рунич, приехал ко мне с словесными от вас представлениями, на которые я иного и лучшего вам, государь мой, сказать и присоветовать не могу, как во-первых похваляю, что по сведении вашем о поимке государственного злодея, послали вы тотчас отъискивать отправившегося от вас, с тем намерением известного комиссионера. Новое счастие будет, если возвратим еще и употребленные с оным казенные деньги; да чего уже ожидать не возможно от благословляющей так ощутительно десницы вышней все деяния во благое нашей всемилостивейшей государыни? 	Мне мнится, что вам, государь мой, в теперешнем случае лучше всего перенестись к свиданию со мною в Симбирск, куда уже я дни чрез два отсель прямо следовать буду. 	Касательно до царицынского жителя, вам известного сообщника бунтовщику, - то я сколь скоро получил известие о поимке злодея, тотчас послал туда повеление, оного сообщника, взяв под крепкий караул, прислать ко мне, да и эскадрону драгунскому, отправленному к вам в Сызрань, а остановленному на дороге сим господином маиором, дал повеление с ним же маршировать в другое место, где, по теперешнему положению земля, удобнее и безубыточнее было прокормить войски. 	Впрочем, я есмь всегда с почтением и проч. 	Рукою гр. Панина приписано: 	P. S. Рекомендую, имеющуюся при вас денежную наличную сумму привезти ко мне в Симбирск.

 5) Письма лейб-гвардии поручика Державина полковнику Бошняку.
 А. - Из Саратова, от 30 июля 1774 года. 	Высокоблагородному и высокопочтенному г. города Саратова коменданту и правящему в оном городе воеводскую должность. 	Милостивый государь мой! Когда вам его превосходительство г. астраханский губернатор П. Н. Кречетников, отъезжая отсюда, не дал знать, с чем я прислан в страну сию, то через сие имею честь вашему высокоблагородию сказать, что я прислан сюда от его высокопревосходительства покойного г. генерал-аншефа и кавалера А. И. Бибикова, в следствие именного ее императорского величества высочайшего повеления по секретной комиссии, и предписано по моим требованиям исполнять все; а как по обстоятельствам известного бунтовщика Пугачева, сего месяца 16 числа приехал я в Саратов, и требовал, чтоб в сем городе была от оного злодея взята предосторожность, вследствие чего 24 числа, при общем собрании нашем в Конторе опекунства иностранных и сделано определение, по которому все, согласясь, и подписались, чтоб около магазинов и в месте найденном за способное его высокородием г. статским советником М. М. Лодыженским, яко служащим штабофицером в Инженерном корпусе, сделать для защищения людей и казенного имущества полевое укрепление и прочие готовности, что в том определении именно значит, которое определение при рапорте моем послано уже главнокомандующим куда надлежит, да и чаять должно было, что все в вышеупомянутом определении написанное уже исполнено. А как сего 30 числа прибыв я паки в Саратов не только по тому определению какую готовность нашел, но ниже какой не принято предосторожности; а как из рапорта вашего Конторе опекунства иностранных 29 числа вижу я, что вы от своего определения отступились, и ретраншамента, прожектированного его высокородием статским советником М. М. Лодыженским, делать не хотите, но желаете, пропустя столь долгое время, не зная совсем правил военной архитектуры, делать около почтового жительства города Саратова вал, не рассудя ниже места способности лежащего под высокою горою, отрезанного от воды и столь обширного, что ниже 3,000 регулярного войска и великою артиллерией защищать невозможно, приемля только в непреклонное себе правило, что вы, яко комендант города, и в нем церквей божиих покинуть не м
 ожете: то на сие, окроме всех гг. штаб и обер-офицеров, находящихся здесь, согласных со мною, объяснить вам имею, что комендант вверенной себе крепости никак до конца жизни своей покинуть не должен, тогда, когда уже он имеет ее укрепленною и довольною людьми и потребностьми к защищению оной; а ежели всего оного не имеет, так как теперь и сожженный город Саратов, имеющий единственное наименование города, то должен находить способы, чтоб укрепиться в пристойном по правилам военной архитектуры месте, и в нем иметь от неприятеля оборону. Мы же, как в вышеупомянутом определении согласились, чтоб малое число оставить для защищения в ретраншаменте, а с прочими силами итти на-встречу злодею, то чем вы свой обширный вал, выходя на-встречу злодею, защищать будете? Это никому непонятно. Да и какое вы, не зная инженерного искусства, лучше укрепление сделать хотите, то также всем благоразумным неизвестно. Церкви же божии защитить конечно должно; но как церковь не что иное есть, как собрание людей правоверных, следовательно, ежели вы благоразумно защитите оных, то в них защитите и церковь, а утвари оных церквей в том ретраншаменте поместить можете. На сие на все прошу ваше высокоблагородие скорейше мне дать ответ, для донесения его превосходительству, г. генерал-маиору и кавалеру П. С. Потемкину, яко непосредственному начальнику высочайшей ее величества власти, присланному ныне по комиссии бунтовщика Пугачева именным ее императорского величества высочайшим повелением. Мы же, находящиеся здесь штаб- и обер-офицеры, приемлем всю тягость законов на себя, что вы оставите свой пустой, обширный и укреплению неспособный лоскут земли, именуемой вами крепостию Саратовской, и за лучшее почтете едиными силами и нераздельно сделать нам вышеозначенный ретраншамент, так и поражать злодеев, приказав ныне же всему вами собранному народу делать прожектированное г. статским советником Лодыженским укрепление, в чем во всем при вас же и купцы здешнего города давно уже согласились.
 Б. - Из Саратова, от 3 августа 1774 года. 	Г. полковнику и саратовскому коменданту, лейб-гвардии от поручика и комиссионера Державина.
 	 Сообщение.
 	Сего августа 3-го сообщение ваше получил и при нем с ордеру его превосходительства П. Н. Кречетникова к вам копию. На сие вашему высокоблагородию сказать имею, что его превосходительство г. генерал-маиор и кавалер то преминовать изволил, что ему его высокопревосходительство покойный г. генерал-аншеф и кавалер А. И. Бибиков обо мне сообщить изволил. Ему написано было, что в следствие именного ее императорского величества повеления, я послан в сию область, и предписано ему было во всех моих просьбах вспомоществовать. Но как его превосходительству о существе всей моей комиссии и ее потребностях знать не дано, но река Иргиз не есть единственный мой пост, и что не по пустому требовал я в бытность его превосходительства в Саратове от Конторы опекунства иностранных команду, то апробовано от высших моих начальников, мне с похвалою. Сей мой отзыв, в самом его оригинале, его превосходительству поднесть можете.
 III. СКАЗАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ.

 1) Осада Оренбурга (Летопись Рычкова).
 Часть I. - В которой краткое известие о начале Яицких казаков, о их умножении, раздорах и смятениях, между коих вкрался и пристал к ним самозванец Пугачев, произвел бунт и все свои злодейства.
 	1) Что войско Яицкое начало свое имеет от небольшой артели беглых донских казаков, устремившихся к Каспийскому морю единственно для разбоев и грабежей, тогда как еще около сих мест кочевали татары так называемой Золотой Орды (то есть в конце XIV, или в начале XV столетия) и что оная разбойничья артель умножилась оттуда ж и из великороссийских мест беглыми людьми, об оном показано уже в описании Оренбургской губернии (в Топографии Оренбургской, часть 2, страница 62 и следующие). 	2) Течение реки Яика, впадающей в Каспийское море, отделенное от внутренних российских городов не малым степным и пустым расстоянием; лесные места, по Яику тогда бывшие, и положение их казачьих разных станиц и усадьб после того, как они помянутую Орду из сих мест вытеснили к таковым беглых людей сборищам к промыслам, особливо ж к укрывательству от бывших над ними поисков и поимки их всегда и столь было им способно, что в последующие времена скопище сих беглецов до такого усильства и своевольства дошло, что наконец уменьшению и понижению их причиною было не что больше, как их же собственные раздоры и междоусобия, о чем ниже сего значится. 	3) История народов многие примеры представляет и дает нам знать, что от слабостей и невежества начальников происходят часто неустройства, смятения и гибель не только таких малых обществ, каково было и ныне еще есть Яицкое, но и больших городов, а иногда и целых областей; слабости, раздоры и междоусобия старшин, сколько известно мне по их прежним делам, издавна уже были, и я довольно еще помню приезд в город Самару яицкого войскового атамана Григорья Меркурьева и тамошнего ж войскового старшины Ивана Логинова, бывший при самом начале Оренбургской экспедиции. Сии оба, имея так как врожденную и непримиримую злобу, во всю свою жизнь один на другого в доносительствах упражнялись; а от того и в войске Яицком произошли две сильные партии, да и назывались одна Атаманскою, а другая Логиновою. Я довольно еще помню, как жизнь и дела, так и кончину обоих помянутых старшин; но в подробности входить здесь нет потребности: довольно сего, когда сказано будет, что сии партии или раздоры, а, особливо сторона. Логинова, время от времени умножаясь, оренбургским главным командирам доносами своими, а между тем часто и ослушностями в их нарядах и распорядках причиняли великие затруднения, от чего и принуждены они были разные представления посылать государственной Военной коллегии; но по справедливости надлежит здесь сказать, что Атаманская сторона всегда была послушнее и справедливее. 	4) По прошествии нескольких лет, по доносам с Логиновой стороны на войскового ж атамана Андрея Бородина, в разных с народу учиненных сборах и в удержании якобы за собой многих войсковых денег, а притом и в причинении обид, указом вышереченной коллегии велено в самом их городе (называемом Яицкий городок) быть следственной комиссии, к которой определены были сначала штабофицеры, а потом уже и генерал-маиоры: Потапов, Черепов, Брахфельд и Давыдов, из-за чего к лучшему успокоению обеих оных сторон, атаман Бородин по просьбе его хотя и отставлен, на его ж место в бытность тут гвардии капитана Чебышева всем войском выбран и высочайшим указом конфирмован был из тамошних же старшин Петр Тамбовцев; но и тем беспокойства и своевольства их еще не прекратились. 	5) 1772 года января 12 дня, собравшись они большим скопом, в такое пришли остервенение, что находившегося тогда в городе их, для докончания вышеозначенных следственных дел, генерал-маиора Траубенберга и с ним помянутого и своего их атамана Тамбовцева, войскового дьяка и старшину Матфея Суетина и нескольких обер-офицеров и солдат убили до смерти, а гвардии капитана Дурова, у того ж следствия обще с генерал-маиором Траубенбергом бывшего, тяжко изранили; непристававших же к совещаниям их старшин, посадя под крепкие караулы, содержали; а для управления народом сами собой учредили свое правление, выбрав к тому, под именем поверенных, таких людей, которые принуждены были все то делать, что начальникам оных злодейств было надобно, при чем больше других предводительствовал яицкий же казак Кирпишников. 	6) По первым рапортам о сем их злодействе, в том же 1772 году в марте месяце отправлен был из Москвы, для усмирения их, г. генерал-маиор Фрейман, на почте, Великолуцкого пехотного полка с одною гренадерскою ротою, а за ним отправлена была довольная артиллерия с принадлежащими к ней артиллерийскими служителями. Сей искусный и попечительный генерал, с придачею ему в Оренбурге двух легких команд и еще нескольких регулярных и нерегулярных войск, по слитии вод, отправлен был сперва к Илецкому городку, где он, остановясь на несколько времени, все распорядил так, как бы ему лучше и безопаснее к Яицкому городку подступить и оным овладеть, ежели б злодеи отважились ему воспротивиться; но они, не допустя его туда верст за семьдесят, сами и с пушками выехали ему навстречу тысячах в трех людства, а тем и открыли уже они явно намерение свое к бунту. 	7) Июля 3 и 4 дня покушались они нападениями своими остановить корпус сего генерала и не допущать к своему городу; но он, не взирая на их набеги и пушечную пальбу, вскоре их отдалил, и своими пушками очистил себе путь так, что по следам их пришел к городу. Они, ворвавшись в него, наперед умыслили было с женами и детьми выбираться из него вон: да и перебрались было уже почти все через реку Чаган, в намерении, чтоб пробраться им к Каспийскому морю, и овладев в тамошней стороне известным персидским городом Астрабатом, засесть и обселиться в нем; но г. Фрейман, благоразумными своими распоряжениями и увещаниями остановя их всех за рекою Чаганом, паки в город обратил; а за ушедшими злодеями послал партии, от которых хотя и не мало их переловлено, и по следствию, для чего в Оренбурге была особая комиссия (в коей председание имел г. полковник Неронов), зачинщикам и главным злодеям учинено в Яицком их городке публичное наказание кнутом, и постановление злодейских знаков; а другим, не столь тяжко винным, плетьми, из коих первые посланы в отдаленные сибирские города, а последние для определения в солдаты отправлены во вторую армию. Но со всем тем осталось еще тогда ж из оных злодеев несколько непереловленных и укрывавшихся в разных местах; да из тех, кои посланы в армию, как слышно было, некоторые бежали с дороги. Я не внес здесь многих околичностей и случаев, с которыми сопряжены были своевольства и беспутства оных злодеев, да и сие краткое об оных яицких замешательствах вместил здесь для того токмо, что отсюда, как из жерла или горловины, произошли скоро такие великие злодейства, которые не только город Оренбург не мало колебали, но и далее оного произвели великие бедствия, как то ниже сего означится. 	8) Известно уже, что по кончине государя императора Петра III, случившейся июля 6 дня 1762 года, (1) в разных местах Российской империи под его именем самозванцы находились, из которых пойманным с их сообщниками по законам достойное наказание учинено. Из таковых возмутителей один, под именем раскольника, содержавшийся в Казани беглый донской казак, Емельян Иванов сын Пугачев, (2) нашел способ к уходу своему из-под караула и с имевшимся при нем караульным солдатам, да и удалось ему пробраться к реке Иргизу, которая впадает против села Малыковки в Волгу, вершины ж свои имеет она в пределах Яицких казаков. Сия река издавна уже славится уходом и укрывательством по ней беглых людей, а особливо раскольников, да и поселено уже по ней несколько слобод вышедших из Польши раскольников, по состоявшемуся в 1762 году указу. 	9) Слышно было, что казанский губернатор, г. генерал-аншеф и кавалер Яков Ларионович Брант, о побеге означенного немаловажного колодника Пугачева, куда надлежало писал, да и поиск с своей стороны производил; но чтоб о сем сообщено от него было к г. оренбургскому губернатору, того здешней стороне в экстракте (3) из дел об оном Пугачеве, происходивших в Оренбурге, не значится; а начинается он тем, что в сентябре месяце указом ее императорского величества из государственной Военной коллегии, от 14 августа 1772 года, повелено ему г. губернатору оного Пугачева, бежавшего из-под караула в Казани, обще с бывшим при нем на часах солдатом, в селениях Оренбургской губернии, а особливо в жилищах войска Яицкого, чрез надежных людей разным секретным образом сыскивать, и как скоро они сысканы и пойманы будут, то, заковав их в крепкие кандалы, за особливым конвоем отправить в Казань, к помянутому г. тамошнему губернатору; но в самое-де почти то время, как о сыске его Пугачева, куда надлежало, публикация учинена, то есть, 15 числа сентября 1773 года находящийся на Яике в комендантской должности подполковник Симонов уведомлен тамошних казаков от отставного сотника Липилина, и рапортовал, что помянутый самозванец Пугачев шатается по степи на дороге, лежащей от Яицкого городка к Сызрани, от Яицкого городка верстах во сте, к которому-де он Липилин назад тому недели с две при умете, называемом Таловские Вильни, съехавшись, разговаривал и, по возвращении в городок, многим людям сказывал, а чрез то в жителях Яицкого городка и навел он сомнение. (4) 	10) По разным приватным известиям, якобы он Пугачев еще в то самое время, когда по высочайшей конфирмации, за убийство генерал-маиора Траубенберга и за предписанные злодейства, зачинщикам чинено наказание, был на Яике и шатался между дворов в крайней бедности, а наконец жил он в работниках на хуторах тамошнего казака Данилы Шолудякова, чрез которого, приобщая к намерению своему зломысленных казаков, начал с ними советовать о новом возмущении; вначале с казацкой стороны, как сказывали, представлено было первое их намерение о побеге к Каспийскому морю, чтобы там им угнездиться и сделать себя независящими; но Пугачев весьма хитро и коварно внушал им о себе, что он есть император Петр III, спасся от погибели своей уходом, и был между тем в разных государствах, склоняя, чтоб они, признав его за законного своего государя, к доступлению на престол ему помогали; а он будет их предводителем и в свое время наградит их многими милостями, и проч., в чем их на том же Шолудякова хуторе в августе месяце и утвердил, да и набрал он там во время сенокосное в сообщество свое яицких казаков и разного сброду до трех-сот человек, с которыми начал приближаться к Яицкому городку. 	11) В помянутом городке от самого того времени, как отлучился оттоль в Москву вышеозначенный генерал-маиор Фрейман, находился командиром подполковник Симонов с двумя легкими полевыми командами, при нем же было несколько и оренбургских казаков, и войско Яицкое управляемо было от него Симонова под именем Яицкой комендантской канцелярии, в которой и из войсковых старшин обще с ним Симоновым присутствовали войсковой старшина Мартемьян Бородин, да простой тамошний же старшина Мостовщиков. 	12) В экстракте г. оренбургского губернатора кратко ж означено, что по предписанию его для сыска оного Пугачева отправлены были от подполковника Симонова в разные места пристойные команды, только ими нигде оный Пугачев не найден; а чрез некоторое-де время, то есть, 18 сентября, оказался он Пугачев с приставшими к нему из беглых мятежников и с набранными на хуторах и на ближних форпостах людьми, более нежели в трех стах человеках, в близости Яицкого городка, которого усмотря тутошние казаки мятежнической стороны все почти пришли в колебание и начали в толпу его злодейскую партиями приставать, потому наипаче, что он отважился назвать себя ложно покойным государем императором Петром III; однако-де он Пугачев с воровскою его партиею добрым распоряжением Симонова не только в городок не допущен, но и прогнан; а рассыпавшись-де по степи, пошел он далее по верхним яицким форпостам, и забирал с оных людей и пушки, при чем-де из неприставших к нему верных старшин и казаков переловлено и повешено от него 12 человек; а между тем отправил он Пугачев от себя лист и к киргиз-кайсацкому Нурали-Хану, объявя ему себя императором Петром III, и требуя от него, чтоб он прислал к нему своего сына и сто киргизов; но тот его Пугачева возмутительный лист перехвачен на форпостах, а к хану-де писано с довольным уверением, что он Пугачев беглый донской казак и злодей, и чтоб ему Пугачеву ни в чем не верить; ко учинению же де за ним Пугачевым поиска состоящими там воинскими командами, помянутый подполковник Симонов признал неудобность, потому-де, что принуждено оными командами оказавшихся в колебании казаков удерживать, да и, сверх того, для защищения Яицкого городка требовано из Ставрополя крещеных калмыков до пяти сот человек, о чем-де, по рапорту его Симонова, и от г. губернатора туда подтверждено: которые хотя туда и командированы были, но из них-де 316 человек с дороги в домы свои убежали. А от 22 числа и получен был рапорт Нижней яицкой дистанции от коменданта, полковника Елагина, по рапорту Рассыпной крепости от коменданта ж маиор
 а Веловского, что оный злодей, умножа свою партию до тысячи человек, приступил к Илецкому городку, (5) и разными угрозами требовал сдачи, чрез что возмутя тамошних казаков, преклонил их к себе, которые атамана своего Портнова связав ему отдали, и он его тут же повесил, а сам, усилясь с казаками, от сего места вознамерился итти к Оренбургу. 	13) Вышеписанные в экстракте г. губернатора вмещенные обстоятельства объясняются несколько записками моими, учиненными с словесного объявления шестой легкой полевой команды г. подполковника Наумова, в то же самое время в Яицком городке при команде бывшего. По его сказанию, подполковник Симонов, уведомясь о сборищах Пугачева, в те места, где он находился, хотя и посылал не один раз команды, но согласники его, находившиеся в Яицком городке, узнавая о том всегда наперед, уведомляли его о тех посылках, а потому он к уходу с оных мест и к укрывательству своему и находил время и способы; а как он с толпою своею, в трех стах человеках состоящею, 18 числа сентября приближился к Яицкому городку, то подполковник Симонов, для разбития и поимки его, командировал помянутого Наумова, бывшего тогда премиер-маиором, с тремя ротами из легкой полевой команды, придав еще несколько яицких и оренбургских казаков. Наумов как скоро приблизился к толпе самозванцовой, то выехало из оной несколько человек под видом переговора, из коих один на голове своей держал бумагу, сказывая, якобы то грамота от государя Петра Федоровича, которую-де велено ему отдать Яицкого войска старшине Акутину; но подполковник Наумов, отняв ту бумагу, удержал у себя; а потом от Симонова отправлена она при рапорте и к губернатору. 	14) После сего оные от злодея Пугачева наперед высланные требовали для переговору с ними хороших людей, и как несколько человек было к ним выслано, и вступили они в разговор, то между ними бывшие зломысленные казаки у тех, кто им был надобен, подхватя за узды лошадей, погнали их к самозванцу, а он приказал всех их на другой день, то есть 19 числа сентября, перевешать; (6) а затем с воровским своим собранием подошел к городу, остановился он между реками Яиком и Чаганом. Симонов, подступя со всею своею командою (кои сборища Пугачева людством регулярных и нерегулярных людей весьма превосходили), хотя и учинил в тот злодейский скоп несколько пушечных выстрелов, но никакого вреда учинить не мог, якобы потому, что все они ездили врознь, приближаясь к рекам, иногда к Яику, а иногда к Чагану, ибо-де конных людей у него Симонова не было, а Яицких казаков, по тогдашней на них безнадежности, к разбитию оных злодеев употребить было сомнительно, тем наипаче, что намерение злодейское в том более и состояло, дабы, ворвавшись в город, все войско Яицкое возмутить и, преклоня их в свое согласие, оным усилиться. 	15) Пугачев, усмотря, что ему в Яицкий городок ворваться и при находящейся тут воинской команде многого числа из тамошних казаков склонить не можно, на другой день, то есть 19 числа, повеся вышеозначенных захваченных к нему людей, пошел по прямой дороге к Илецкому городку, и идучи туда, забирал с собою находившихся по форпостам яицких казаков, да и пушки с снарядами, где их находил, с собою ж брал; а как приближился он к Илецкому городку, то тамошние старшины казаки сделали ему встречу и отдались в его власть без всякого сопротивления; вступя в городок, спрашивал их: довольны ли они своим атаманом и нет ли от него обид; а как он был человек хороший и порядочный и не делал им в худых делах потачки, то приносили они на него разные жалобы, почему он и приказал его тут же повесить; (7) а чрез то угодя им и приведши их всех в свое согласие, велел им себе так, как государю, присягать, и тем он усилил себя здесь сот до семи человек, или и более, тут же и пушек с потребными к ним зарядами и порохом прибавил себе не мало. - Теперь внесу я здесь несколько из экстракта или журнала, содержанного при канцелярии г. губернатора из происходивших в той канцелярии письменных дел; а потом вмещу и приватные известия, в те ж самые числа в Оренбурге бывшие, и так одно другому будет служить дополнением и изъяснением. 	16) Как скоро в вышеозначенном приключении г. генерал-поручик, губернатор и кавалер известился, тотчас не преминул он отправить из Оренбурга к Яицкому городку с бригадиром бароном Биловым корпус военных людей, состоящий в числе 410 человек регулярных и нерегулярных людей и 6 орудий артиллерии, дав ему Билову открытый от себя ордер, чтоб он, идучи, туда в подкрепление оной команды, в каждой крепости от комендантов требовал и забирал с собою людей, сколько он заблагорассудит. Ему предписано было, чтоб он старался ту злодейскую толпу всемерно догнать, разбить и злодеев переловить, а особливо упомянутого Пугачева, обещая в награждение, кто его живого поймает, от казны 500, а за мертвого 250 руб. Подполковнику Симонову предложено было, дабы он из находящейся в Яицком городке командировал легкой полевой команды маиора Наумова с пристойным числом из обеих тамошних легких команд и из оренбургских казаков, для преследования помянутого Пугачева к Илецкому городку с равномерным предписанием, каковое бригадиру было ж дано; а сверх того, он же губернатор к тому ж командировал и употребить рассудил из Ставрополя при 500 человеках калмыков из ближайших жилищ, башкирцев столько ж, да из сеитовских татар 300 чел. 	17) 25-го числа Нижне-Озерной крепости комендант маиор Харлов к бригадиру Билову рапортовал, что Рассыпная крепость, в коей была одна только гарнизонная рота и 50 человек казаков, оным злодеем Пугачевым взята, и тамошний комендант, маиор Веловский, с женою его, повешены; а при том и посланная к нему Веловскому от Харлова пехота и сто человек казаков в ту злодейскую толпу захвачены. А бригадир Билов от 26 числа рапортовал, что он, следуя с тем вверенным ему корпусом из Татищевой, в Нижнюю Озерную крепость, был в 18-ти верстах от Татищевой, и известился, якобы помянутый злодей следует к Нижне-Озерной крепости уже в трех тысячах; зачем и нашел он себя принужденным возвратиться паки в Татищеву крепость; к нему от г. губернатора того ж числа предложено, чтоб он неотменно и немедленно следовал к Озерной крепости и над злодеями чинил поиск, а между тем вскоре и с тою Озерной крепостью, с комендантом Харловым и с тамошними офицерами злодеи равным образом поступили, как и в предупомянутой Рассыпной крепости; по сим обстоятельствам послан был указ Уфимского уезда Нагайской дороги в ближайшие к Оренбургу башкирские волости, чтоб для поиску над показанным злодеем Пугачевым наряжено было башкирцев с их старшинами, с исправными ружьями и на добрых конях, до тысячи человек, и отправить бы их с нарочно посланным из Оренбурга старшиною и почт-комиссаром Мендеем Тулеевым прямейшим трактом к Илецкому городку, за что обещано им башкирцам награждение. А между тем того ж 26 числа отправлено было к реченному бригадиру Билову в прибавок его корпуса сеитовских татар с их старшиною 300 человек. (8) 	18) Между тем рекомендовано было от г. губернатора г-ну обер-коменданту, генерал-маиору Вилленштерну по городу Оренбургу принять и продолжать крепкую предосторожность, а на непредвидимый случай сделать распоряжение, которому баталиону в нужном случае по учиненному сигналу собираться; а при том совсем опущенную доселе Оренбургскую крепость стараться чрез инженерную команду гарнизонными служителями привесть в надлежащее оборонительное состояние; а о принятии таковой же предосторожности и по всей здешней губернии публиковано; а к губернаторам казанскому, симбирскому и астраханскому сообщено; в оренбургское ж Горное начальство о таковой же осторожности после предложено, сперва от 19 октября, а потом 16 ноября. Сверх всего того, по малоимению в Оренбурге, за разными отлучками, гарнизона, послан ордер Верхней Озерной дистанции к коменданту, бригадиру Корфу, чтоб он командировал дистанции своей с пяти крепостей по 20, итого 100 человек; а обер-коменданту подтверждено, чтоб из ближних отлучек всех солдат немедленно собрал в город. 	19) 27 числа сентября Чернореченской крепости комендант, маиор Краузе, рапортовал, по полученному из Татищевой крепости известию, что оная крепость злодеями атакована и происходит-де там сражение, а дабы и та Чернореченская крепость несчастливому жребию подвержена не была, то посланным от г. губернатора к нему Краузу ордером велено, дабы он в рассуждении мало-имения воинских людей и артиллерии, если предусмотрит неминуемую опасность, со всеми тамошними служащими и неслужащими людьми перешел по-близости под защищение оренбургской артиллерии; что им Краузом и учинено. (9) А 28 числа получено известие, что и Татищева крепость злодейскою толпою взята, и половина ее выжжена, а имевшийся в оной комендант, полковник Елагин, с женою и другие офицеры, также и бригадир Билов с его офицерами, по причине учиненной некоторыми регулярными и нерегулярными людьми измены, по разбитии караула перевешаны; а солдаты, по острижении у них волосов, в ту злодейскую толпу захвачены и в казацкую службу поверстаны, а также и с казаками и с калмыками поступлено. Сеитовские ж татары (о коих выше сего в п. 16 означено), не доходя еще до бригадира Билова, услышав о разбитии корпуса его, принуждены возвратиться и прибыть сюда в город, а башкирцы ни туда ни сюда не бывали. 	20) Вышеозначенные 16, 17, 18 и 19 пункты внес я почти точно так, как они в экстракте, сочиняемом из дел, происходивших по губернаторской канцелярии, находятся, а затем в оном же экстракте следует, как скоро уведомленось, что злодей Пугачев с толпою его сюда приближается, то по сей причине собранным генералитетом и штаб-офицерами учинен общий совет, на коем положено: 1) Имеющихся в Оренбурге польских конфедератов, примечая в них колеблемость и знаки злодейства, отобрав у них ружья и всю аммуницию, отправить за конвоем от места до места по линии даже до Троицкой крепости. 2) Все мосты чрез Сакмару реку, разломав, сжечь. 3) Здешним разночинцам расположиться, имеющим ружье, около города по валу, а неимеющих оного, для потушения внезапного пожара, внутри города в назначенных местах, под предводительством приставленных к ним разных присутственных мест чинов. 4) Артиллерию, к приведению ее в исправное состояние, поручить в полную диспозицию губернаторскому товарищу, г. действительному статскому советнику Старову-Милюкову. 5) Сеитовских татар всех взять сюда в город под защищение. - На сие положение Совета в вышеозначенном журнале учинены примечания, а именно: на 3-й пункт, в следствие-де сего общего Совета, вокруг города по валу расположено регулярных Алексеевского полка 134; гарнизонных с чинами 848, при орудиях артиллерийских служителей 69, инженерных 13, гарнизонных служителей 466, к ним по неспособности принуждено было присовокупить отставных 41, неприверстных рекрут 105, казаков 28; да по валу ж прибывших из Архангелогородской губернии с колодниками регулярных 40, казаков 439, сеитовских татар 350, отставных солдат, купцов и других разночинцов 455, итого всех 2988 человек. - На 4-й: по сему пункту вкруг города по валу расставлено в десяти бастионах и в двух полу-бастионах, да во рву под стеной и в яру против губернаторского дома артиллерии: пушек разных калибров 68, мортира 1, гаубица 1, а всего 70 орудий. - На 5-й: из оных-де сеитовских татар со всеми их семействами приехало в город небольшое количество; а пр
 очие-де, большею частию не исполня сие повеление, остались в своем жительстве. 	21) 30 числа, по известию, что в городе Оренбурге в регулярных и нерегулярных людях и между обывателями носится ложный слух, якобы злодей Пугачев другого состояния, как он есть, то, сверх прежнего публикования, всем воинским служителям чрез обер-коменданта велено объявить, что он Пугачев в самом деле есть беглый донской казак и раскольник, и при том подтвердить, дабы каждый во время наступления его злодейской толпы старался присяжную свою должность доказать и с места своего до последней капли крови не отступал, с обещанием, ежели кто в том храбростию себя отличит, высочайшей ее императорского величества милости, о чем и здешним обывателям от Губернской канцелярии публиковано ж. Сего ж 30 числа по присланному Озерной дистанции от коменданта, бригадира Корфа, рапорту о замешательстве состоящих в его дистанции на форпостах калмыков и с оной о самовольной их отлучке, посланным к нему Корфу ордером предложено, со всех форпостов людей и артиллерию взять в крепость под таким претекстом, якобы они потребны для защищения оных от киргиз-кайсаков; однако ж обыкновенные разъезды производить; а имеющимся там конфедератам велено толковать, если они против неприятеля с ревностью поступать будут и докажут свое усердие к верности, то об отпуске их в отечество от генерал-поручика, губернатора и кавалера всеподданнейше представлено будет ее императорскому величеству; имеющейся же в Пречистенской крепости всей оставшейся команде определено быть в Оренбург, с таким предписанием, если чего из казенных припасов по тяжелости с собою взять будет не можно, в таком случае оные скрыть в земле, или где за-способно признается; а сакмарские казаки все высланы по-близости на Озерную дистанцию, вместо ж их взяты сюда бывшие на ординарной службе калмыки. 	22) Из приватных записок и известий, в прибавление к последним шести пунктам, не излишнее будет внесть сие, что о вышеписанных происшествиях между городскими жителями ничего почти не было известно, но все оное содержано было скрытно; а пронесся слух 22 числа сентября, то есть, в день ее императорского величества рождения, в то самое время, когда у г. губернатора, по причине сего высокоторжественного дня, был бал и многочисленное обоего пола знатных людей собрание: ибо тот самый вечер приехал нарочный с известием о завладении часто упомянутым злодеем Илецким городком и о преклонении к нему тамошних казаков; между тем не только по сие число, но и после того несколько дней, как приезд в город с хлебом и со всяким харчем, так и выезд из оного был еще свободен и безопасен, да и цена на все была обыкновенная, которая с того времени начала подниматься, как злодеи город уже осадили, проезды и выезды в него заперли; но известнее стало о том становиться от выступления из города с командою бригадира Билова; но сие в городских жителях за неизвестием не малое время сопряжено было с надеждою о разбитии оных злодеев, а потому в сие свободное время разве немногие, и то очень мало, позапаслись нужнейшим к их содержанию. 	23) Злодеи, прибыв к Татищевой крепости, на другой день устремились напасть на оную; им сделан был такой отпор, что не возмогши оною овладеть, отступили было назад; но усмотри между тем, что подле самого крепостного оплота навожено и лежало много старого и нового сена, подкравшись в ночное время, зажгли оное, а чрез то сделав пожар, и во время народной тревоги ворвались в крепость, учинили тут ужасное кровопролитие, между которым умертвили они помянутого бригадира Билова и полковника Елагина с женою его; а дочь оного полковника, которая в нынешнем году выдана была за вышеозначенного маиора Харлова и для спасения своего, оставя мужа своего в Рассыпной крепости, приехала к отцу своему, в Татищеву крепость, самозванец Пугачев взял к себе и с братом ее, сыном полковника Елагина, коему от роду считали не более 10 лет... (10) Команду ж, бывшую там вместо гарнизона, и всю ту, которая находилась при бригадире Билове, захватя, принудил он злодей присягать себе: а казаки и жители тамошние все поддавались ему охотно. Здесь получил он Пугачев в добычу свою немалое число полковой, кабацких и соляных сборов денежной казны, многое число военной аммуниции, провианта, соли и вина, да и самую лучшую артиллерию с ее припасами и служителями; сим столько уже усилился, что одних военных людей регулярных и нерегулярных считалось у него около 3000 человек. 	24) После того погрому продолжался он злодей с сообщниками своими в оной крепости дня с четыре, пьянствуя и деля между сообщников своих полученное им тут в добычу, а потом со всею силою и с артиллериею поднялись они к Оренбургу; будучи на половине пути от Татищевой и Чернореченской крепости, остановились они для обеда на хуторе статского советника Рычкова, где всю его и крестьянскую скотину и живность перерезали, а лошадей и людей с собой забрали, а потом и строение все выжгли. В Черноречье (11) комендант находился премьер-маиор Краузе, человек престарелый, а регулярной команды, за взятием с собой бригадиром Биловым, не было при нем и 130 человек, в том числе находились больные и к службе неспособные. А крепость в таком худом состоянии, что в некоторых местах и оплоту не было; сему коменданту от губернатора дан был ордер, чтоб он оттоль со всеми служивыми людьми из оной крепости в Оренбург вышел, оставя в ней одних престарелых и невозможных, что он в самый тот день, как злодеи сюда пришли, учинил; но из казаков весьма немногие выдти с ним согласились: большая часть осталась их там, и злодею подчинилась. Здесь, будучи один или два дня, приказал он злодей повесить капитана Нечаева, захваченного им из оставшейся после бригадира Билова команды, за то, якобы он намеревался к побегу в Оренбург, а другие сказывали, что жаловалась на него дворовая его девка, в жестоком ее содержании. Признавали, что он отсюда пойдет прямо к Оренбургу ближайшею дорогою; но он вознамерился пресечь наперед отвсюду с сим городом коммуникацию; вышед из Черноречья и оставя Оренбург вправе, поворотил в левую сторону. Разграбил имевшиеся тут хуторы, в том числе и губернаторский, (12) прошел в Сеитову татарскую слободу, (13) которая называется и Каргалинскою, и имеющимся в ней дворовым числом равняется с Оренбургом. Татары тутошние, опасаясь от него разорения и погибели своей, все ему подвергнулись. Оттоль прошел он в Сакмарский городок, (14) который принадлежит к корпусу
 Яицкого войска; здешний атаман Данила Дмитриев сын Донской, еще до приходу туда оных злодеев, с домашними своими и с многими из тамошних казаков, выехал в Оренбург; оставшиеся ж там казаки все приняли его злодейскую сторону, и таким образом окружа он Оренбург, почти отвсюду пресек коммуникацию, кроме одной Киргиз-кайсацкой степи, чрез которую и курьеров посылать было принуждено, да и то с великою опасностию. (15) 	25) При сих обстоятельствах, 28 числа сентября, был консилиум в доме генерал-маиора и обер-коменданта Валленштерна; и о том одном, каким образом внутрь города при случае злодейского нападения и во время пожарного случая осторожность и отпор чинить. Над артиллериею ж команду иметь действительному статскому советнику Старову-Милюкову, потому что он прежде был полковником артиллерии. Но об укреплении города и о внешних за оным распоряжениях ничего еще рассуждаемо тогда не было. (16) А как об оном злодее между некоторых городских жителей примечены были пустые толки и размышления, то по сей причине 30 числа сентября в соборной церкви после литургии читана была от имени Губернской канцелярии публикация, а такая ж, как выше означено, и в городе по командам публикована; нерассмотрительно вмещено было в оную, яко бы самозванец Пугачев, по наказанию кнутом, наказан еще и на лице поставлением злодейских знаков; он, по уверению многих, видевших его, тех знаков на лице своем не имел: и так он, узнав оные публикации и получа их в свои руки, имел случай сообщникам своим, показывая лицо свое, толковать, сколь злобно и напрасно на него затевают и клевещут, а чрез то уверяя о себе многих, и мог он еще больше усиливать свою партию. (17) 	26) Злодеи, перешед Сакмару реку чрез мост, имевшийся под Сакмарским городком, всем своим людством с артиллериею и со всем обозом октября с 1-го числа начали показываться на сей стороне помянутой реки около Бердской слободы и в других местах. (18) Между тем 4 числа прибыла в Оренбург из Яицкого городка часть шестой легкой полевой команды под предводительством вышеозначенного премьер-маиора Наумова и с ним тамошних доброжелательных старшин и казаков 420 человек, у коих начальником был войсковой их старшина Мартемьян Бородин, присутствовавший в тамошней Канцелярии обще с подполковником Симоновым. Сего ж числа посланы в злодейской лагерь к находящимся там яицким и илецким казакам, за подписанием генералитета и знатнейших штаб-офицеров, увещевательные письма, с подтверждением, чтоб они, не вдавая себя более в обман и не ввергаясь в вящшую свою погибель, от оного к злодея отстали и проч. (19)
 Часть II. - Начало и продолжение Оренбургской осады, бывшие на злодеев из города вылазки, приступы самозванца Пугачева к Оренбургу, усилование его и другие приключения октября с 3, ноября по 1 число 1773 года.
 	27) О начальных злодействах Яицких казаков и самозванца Пугачева выше сего в первой части показано. Здесь следует описание Оренбургской осады начавшейся октября 5 числа 1773 года и продолжавшейся (как ниже в седьмой части показано будет) по 23 число марта 1774 года. (20) 	Предозначенного, то есть 5 числа октября, по полуночи в 11 часу (день сей был субботний), злодей Пугачев со всем своим бунтовщичьим скопищем поднялся от Бердовской слободы и от реки Сакмары, и перешед в виду из города к реке Сакмаре на казачьи луга, расположился он подле имеющегося тут озера лагерем (расстоянием от города в 5 верстах или и меньше). Довольно приметно было, что намерение злодеево стремилось завладеть имевшеюся за городом Егорьевскою казачьею слободою, которой жило подошло с правой стороны на выезд из города почти к самому городскому валу и к главной соборной церкви, что было б к великой опасности города; но в рассуждении того, жителям оной слободы до прихода еще злодейского, приказано со всеми их пожитками перебраться в город, а в приближение злодеев, чтоб они в сих пустых домах засесться и укрепиться не могли, по совету лучших городских жителей, все оное жило выжжено, а чрез то и сделана с сей стороны свободная оборона пушками; а дабы злодеи в близость города не шли, для того выпалено в них с городского отсель вала из пушек ядрами и картечами 88 зарядов, и брошены три бомбы тридцати-фунтовые, из-за чего они переходом своим чрез Сырть и стали от города несколько отдаляться, да и спустились ущельями на луга, о коих выше сего означено. (21) 	28) В воскресенье, то есть 6 числа, по полуночи в 12 часу, в рассуждении того, что самозванец Пугачев начал заготовленные около города Оренбурга к наступающей зиме сена жечь, выслан был, к отвращению того, для атаки его Пугачева корпус, состоящий в 1500 человеках регулярных и нерегулярных людей с пристойным числом артиллерии, под предводительством легкой полевой команды премьер-маиора Наумова, который, будучи в виду у неприятеля, перестреливался часа с два, а напоследок, якобы увидя он Наумов в подчиненных своих робость и страх, принужден, ретироваться в город без всякого урона. С городской стены выпалено против злодеев ядрами и картечами 15, да в поле на сражении (которое происходило в виду с городского вала) 43, итого 58 зарядов; тридцати-фунтовых бомб брошено 5. При чем из злодейской толпы убит выстрелом один вахмистр. 7 числа, в 11 и 12 часах по полудни, злодейскою Пугачева толпою город, а днем сего ж числа, посланные из города за фуражом команды были атакованы; однако та толпа возвратилась в лагерь свой с неудачею. Выпалено было по ней с городовой стены 234 заряда. Сего ж 7 числа, в рассуждении неприятельских действий, находящимся в Киргиз-кайсацкой степи по тракту из Оренбурга к Илецкой Защите на Донгузском и Элшанском уметах командирам предложено, чтоб они со всею их командою и артиллериею переехали в ту Защиту, а к киргиз-кайсацкому Айчувак-Салтану, который находился от Оренбурга в близости, писано, чтоб он, по обещанию своему, людьми своими учинил помощь; но он не только не исполнил, но и ответу не дал. 	29) На 8 число ночью, в 11 часу после полудня, был от злодейской толпы к городу приступ, но возвратились они назад с неудачею. Выпалено в них с городских валов ядрами и картечами 30 зарядов; а ночью атакованы были посланные за фуражем команды, но без удачи ж. Сего ж числа поутру посланною из города командою, состоящею из полевых драгунов, здешних и яицких казаков в числе 300 человек, поймано на той стороне Яика около Менового двора и в нем самом из показанной злодейской толпы разъезжавших там для грабежа оставших на Меновом дворе купеческих вещей, от яицких и илецких казаков сущих злодеев 7 человек, взятых в Татищевой крепости по разбитии оной и имевшегося там воинского корпуса гарнизонных солдат 41, здешних и крепостных казаков и после захваченных в разных местах разночинцев 68, итого 116 человек. На 9-е число в ночи было спокойно, а поутру подъезжали из изменнической толпы по той стороне Яика реки к мосту; а после половины дня с той стороны, где форштат (то есть, вышеозначенная казацкая слобода), было из оной толпы немалое людство, подъезжало к городу, но ни с чем отъехало. Выпалено в них с городской стены из пушек ядрами и картечами 53 заряда; хотя сего 9 числа, по причине усмотренного во время бывшей 8 числа выключки авантажа и точно открывшегося намерения Пугачева, и рассуждено было сей день, предписанный корпусу для атаки злодеев, выехать; но, к крайнему-де сожалению, от обер-коменданта г. губернатору рапортовано: якобы всех командированных в том корпусе регулярных и нерегулярных команд командиры, пришед к нему, представили, будто бы они в подчиненных своих слышат роптание и великую робость и страх, и к выходу-де против изменнической толпы отзыв невозможностию, зачем-де принуждено было в рассуждении могущих произойти вредных следствий остановиться в городе в одном оборонительном состоянии, - и того ж 9 числа, чрез нарочного курьера, государственной Военной коллегии донесть, с испрошением, как возможно скорее, о присылке войска и хороших командиров в предварение дальнейшего вреда и государственного предо
 суждения. 	30) На 10-е число в ночи сперва в исходе 8-го, а потом в 12 часу по полудни, город со всех сторон злодейскою толпою был окружен; но как в той толпе люди были большею частию из разных народов и в таком количестве, что здешний корпус людством хотя и меньше, но качеством военных людей превосходил, то, не упуская возможных способов командиры предписанного корпуса довольно были увещаемы, дабы они постарались ту толпу атаковать и разбить, по которому увещеванию, якобы одумавшись, они и представили себя готовыми к той атаке; а каким образом оную учинить о том предводителю сего корпуса, маиору Наумову, предписание учинено, с тем, чтоб по оному поступить. 12 числа поутру между тем же Озерной дистанции коменданту, бригадиру Корфу, предложено, дабы он, собрав всех на его дистанции находящихся регулярных и нерегулярных людей, артиллерию с ее припасами и денежную казну в одну Озерную крепость, а прочую тягость оставя в крепостях под смотрением некоторого числа верных людей, сам с собранным им до того корпусом, взяв с собою артиллерию с ее припасами надлежащее число, в самоскорейшем времени шел для поисков сюда. 	31) Вышеозначенные 5, 6, 7, 8, 9 и 10 число внесены к журналу г. губернатора, не переменяя нигде существа оного; но они могут еще несколько изъяснены и пополнены быть приватными по очевидному примечанию и по вероятным известиям учиненным, и был журнал его превосходительства, как то и в нем самом значится, учинен по одним происходившим в канцелярии его письменным делам, в которые многих нужных примечаний не вошло, употребляя оный журнал основанием каждое число, или как к лучшему признается, намерен и впредь приличное из оных записок вносить, дабы через то описание сие для будущих времен сделать полнее. 	Вышепоказанную загородную казачью слободу еще до прихода самозванца Пугачева упразднить рассуждено и строение оной со всеми тамошних жителей пожитками в город перевозить велено, и хотя несколько дворов было уже сломано, но обыватели бывшие тут пожитки свои все вывезли сами и в городе уже жили. Но сломка дворов неведомо за каким обстоятельством была остановлена. А как 5 числа злодей Пугачев с толпою своею показался против города и стремился к сему валу, откуда, ежели б он или часть его сообщничеств тут засели, опасно было великого вреда, ибо оная слобода, с выезда из города к Сакмарскому городу на правой стороне имевшаяся, была почти подле самого городского вала: того ради, по многом представлении г. губернатору, она зажжена, и часа через три, кроме немногих дворов, вся в пепел обращена, осталось малое число изб, но и те, кроме одного двора (против самой Егорьевской церкви), выжжены, чрез что с сей стороны и сделана свободная оборона городу; с того ж самого времени и весь уже вал с наружной стороны рва начали обносить рогатками, коих прежде не было, и ров вкруг города имевшийся, начали вычищать, ибо оный так завален был песком и глиною, что кроме тех мест, где каменная стена, везде на верховых лошадях в самый город въезжать было можно; расположась же оный злодей в том своем лагере, каждый день, вместо утренней и вечерней такты, делал по одному пушечному выстрелу. 	32) 6 числа высланная с маиором Наумовым команда артиллерии имела при себе только две или три легкие и небольшие тушки. Злодеи, усмотря на них высылку, все начали из лагеря своего выезжать против оной команды оставя в лагере пленных и безоруженных людей за небольшим присмотром. Вывезли они с собою 8 пушек, в том числе, по примечанию, были у них два единорога, из коих 4 орудия поставили они на Сырту близ одной лощины, которая служила к защищению бывших у пушек людей, а остальные имели они в долу под Сыртом, где был у них фронт; казалось, что всех во фронте стоявших и разъезжавших по степи было около 2000 человек. Они в исходе предполудня 11 часа наперед начали пушечную свою пальбу гранатами из единорогов, а из пушек ядрами и картечами, которая продолжалась с час. Всех их выстрелов сочтено (ибо то происходило в виду с городского вала) 185. От команды, высланной из города в те места, где злодейские пушки и толпы были, происходила частая ж пальба из имевшихся при ней пушек; но видя, что злодеи имели при себе больше пушек, а при команде заряды все стали быть расстрелены; то, не вступая вдаль к их лагерю, по приказу губернаторскому вся оная команда возвращена в город. Убит при сем случае, как выше значится, легкой полевой команды сержант Шкапский выстреленною из единорога гранатою, да ранено один солдат и несколько казаков. Выходцы от злодеев сказывали: ежели бы-де от высланной команды еще несколько продолжена была пушечная пальба, то б они, оставя пушки свои на месте, побежали в лагерь, ибо-де зарядов, а особливо ядер, у них оставалось уже малое число. Сего ж числа по полудни в исходе 11 часа, когда была великая ночная темнота, подтаща они в близость города одну или две пушки, сделали несколько выстрелов, так, что ядра их по средине города ложились. А между тем отважнейшие, подъезжая близко к городским валам, палили из ружьев, и причинили тревогу; но как с городских валов стали пушечную и ружейную пальбу производить, то в исходе 12 часа перестали они из пушек своих стрелять и отдалились от города, не сделав никако
 го вреда, кроме беспокойства тревогою. 	Выбежавшие от них сказывали, яко бы чаяние их было во время тревоги быть в городе пожару, а между тем бы врываться им на вал и в городе; но сего по их желанию не сделалось. 	33) В журнале губернатора показано, что 7 числа сего созваны были к нему в дом находящиеся в Оренбурге генералитетские чины, и некоторые штаб-офицеры для совета (между коих и я находился). Г. губернатор от каждого требовал мнения и особой подписки: атаковать ли еще злодея, или только оборонительно поступать, пока воинские команды будут умножены все (кроме одного губернаторского товарища, г. действительного статского советника Старого-Милюкова)? Рассуждая, усмотренное у злодеев людство, имеющуюся у него сильную артиллерию и дабы впредь могущею быть неудачею и утратою не привесть городских жителей в уныние и колебание, дали и подписали такое мнение, что до собрания команд и пока город по наружности его приведен будет в надлежащую безопасность, поступать оборонительно, чему тогда и сам губернатор согласовался. После полудня в 5 часу была с города пушечная пальба, по той причине, что некоторые злодейские партии устремились было на поехавших за сеном в числе 1108 подвод: при них была регулярная и нерегулярная команда с одною пушкою, из-за чего все без урона и возвратились в город. В ночи ж около 11 и 12 часов подбегали злодеи к Яицким воротам, отчего еще была тревога и пальба из пушек и из мелких орудий. Между тем во весь сей день и в ночи шел дождь. 8 числа в ночи около 11 и12 часов небольшое число злодеев прокрадывалось к валу близ теплой соборной церкви, для чего и была перестрелка оружейная, а под горой, подле самой реки Яика, где во время злодейского уже прихода сделана батарея с четырьмя пушками, выпалено было из двух пушек. 	34) Поутру 9 числа высланы были чрез мост за реку Яик фуражиры, из коих на поехавших вперед закравшиеся ночью на Меновом дворе злодеи напав, отхватили три или четыре телеги с людьми, между которыми увезен был Соляного правления писарь Полуворотов, который и находился в злодейском лагере октября по 21 число. А того числа, как ниже означено будет, спасся он уходом оттоль в город. Выше сего хотя и означено, что по содержанному в доме губернаторском 7 числа консилиуму, положено: дабы для показанных тут резонов поступать оборонительно, что и из журнала губернатора под сим числом (п. 33) усмотреть можно, ко слышно было, что был от него губернатора еще вчера наряд к выступлению для атакования злодеев в числе регулярных и нерегулярных людей 2000 человек; но поутру сей наряд неведомо для чего отменен, а учинен он следующего 12 числа, как о том под сим числом означено быть имеет. Того ж 9 числа, после полудня, по ложному разглашению, якобы за рекою Яиком идет из Красногорской крепости (22) с командою бригадир Корф, или следуют наряженные в Оренбург башкирцы, и будто остановя на дороге, атаковали их злодеи. Наряжено и выслано было под видом встречи нескольких яицких и оренбургских казаков с каргалинскими татарами; но узнав, что оное разглашение несправедливо, приказано было оной команде напасть на одну толпу злодеев, усмотренную против Егорьевской церкви; но как при всей той из города высланной команде ни одной пушки отправлено не было, а злодеи, скопясь великим и едва не всем своим людством, вступили было с нею в сражение, имея при себе и пушки; а хотя по требованию из оной партии и посланы были туда две пушки, но так медлительно, что она принуждена была, не дождавшись пушек, отступить к городу, да и злодеи между тем разъехались к своему лагерю. При сем случае отхвачено от злодеев 5 человек, да столько ж убито на месте. С нашей стороны из каргалинских татар отхвачено 3 человека и немногие были ранены. На 10-е число после полудня в 8 часу, в самую темноту, подбегали некоторые из злодеев к валу, и подта ща пушку к Егорьевской церкви, сделали из нее выстрел, отчего с валу пушечная и ружейная пальба началась и продолжалась с четверть часа; хотя и позатихло, но в полночь еще, по причине небольшего побега к валу, у теплой соборной церкви из двух пушек выпалено и несколько ружейных выстрелов учинено, а во всю сию ночь из пушек было 85 выстрелов. Еще вчера от губернатора дан был ордер, чтоб к 5 часу сего утра приготовить легкую полевую команду, прикомандировав к ней из гарнизонных солдат, дабы всех регулярных было до семи-сот, а с нерегулярными до двух тысяч человек и девять орудий артиллерии, в том числе два единорога и одна мортира, что все около 10 часа и было к выступлению в совершенной готовности; но вся та команда, простояв в параде на сборном месте до 3 часа по полудни, паки распущена с приказом: завтра, то есть 11 числа, к выступлению быть в готовности: но и сего числа никакой высылки не было. В ночи хотя и было спокойно, однакож сожжено злодеями несколько кирпичных сараев, казенных и партикулярных, между городом и Маячною горою, от города в 2-х или 3 верстах; имевшихся в лагере злодейском примечено против прежнего меньше людства, а потому и догадывались, что разосланы от них куда-нибудь для добычи разные партии. (23) 	35) 12-го числа, в следствие учиненного маиору Наумову 10 числа предписания, поутру, ввереный ему корпус с принадлежащим числом артиллерии выслан был и продолжался в поле при произведении с обеих сторон канонады до половины дня, то есть более четырех часов, но по причине той, что нерегулярные, находя себя в робости против артиллерии злодейской толпы, почти ничего не действовали, а стояли больше под защитою здешних пушек, и что та толпа, рассеявшись по степи кучами, весь тот корпус окружила было, сделав из регулярных карре, возвратился в город. 	В отметке на сие число показано, что при сей атаке с городовой стены выпалено из пушек ядрами и картечами 134, на полевом сражении 499. итого 633 заряда, да бомб брошено 5; а из злодейской толпы рассеявшихся в разных местах пушечных выстрелов не только не меньше, но гораздо еще больше было, причем каков со здешней стороны урон приключился, о том приложен в конце журнала реестр (напротив-де того, и в изменнической толпе выходцы из оной здешние люди и пленники гораздо больше, нежели здешний урон, свидетельствует NN). По оному реестру показано: побитых регулярных и нерегулярных 22, ранено 31, злодеями захвачено 6, безъизвестно пропало 64. 	К дополнению сего числа, из приватных записок и известий может вмещено быть следующее: 	Вышеозначенная команда, выступя из города поутру в 9 часу, в 10-м заняла она против города те высоты, кои к способнейшему действию заступить ей надлежало. Но злодеи, как из приготовлений и расположения их примечено, о сей из города высылке заранее были уведомлены; ибо имели уже людей своих в некоторых буераках и долинах, так, что городской команде усмотреть их было не можно. Пушечная пальба с нашей стороны в том же 10 часу началась с хорошим успехом, ибо злодеи принуждены были занять себе место внизу под валом; но между тем низкими лощинами втащили они несколько пушек и на Сырть, сверх того завезено у них было несколько их и к стороне Бердской слободы, чего в городе прежде не знали, с намерением, дабы пушечную пальбу спереди и с тылу производить, но сии остановлены и не допущены были в близость высланной из города команды пушечными выстрелами с городских валов. С нашей стороны в коротком времени около 500 пушечных выстрелов учинено, и готовые при той команде отпущенные заряды все были употреблены, а затем в пальбе из пушек и сделалась перемежка. По докладу о том губернатору хотя и отпущено было из города еще потребное число зарядов; (24) но как между тем сделалась дождливая с снегом погода, и затем пехотной команде и злодейскому лагерю подвигаться было неудобно, чего ради и послан от губернатора приказ возвращаться всем в город. В руки злодейские досталась одна телега, в которой лежало 17 заряженных бомб, по тому якобы случаю, что во время отступления к городу под оною телегою замялись лошади. 	36) На 13 число в ночи и день сей было спокойно; на 14-е ночью было спокойно ж; а днем в виду из города разъезжало из злодейской толпы только 4 человека, из коих один ядром с валу убит. 15-го и 16 числа было спокойно. Но как злодейскою толпою заготовленные около Оренбурга сена почти все уже без остатка были пожжены, то имеющиеся здесь у воинских регулярных и нерегулярных служителей и у прочих обывателей худые и впредь к работе ненадежные лошади, для прокормления их, некоторые в Уфимской уезд, а другие на верхнюю Яицкую дистанцию и в Илецкую Защиту за надлежащим препровождением отправлены. (25) А о рогатом и мелком скоте обывателям отдано на волю, держать ли его, или употреблять в пищу. 17 числа после полудня разъезжали злодеи около города кучами, и за посыпанными из города фуражирами гонялись. В них выстрелено с городовой стены с ядрами 12 зарядов. 	К дополнению из приватных записок и известий не принадлежит здесь более, как только сие, что 13 числа посыланные фуражиры в числе 2000 подвод все возвратились с сеном. 14 числа у Сакмарских ворот, по причине в малом людстве появившихся злодеев, учинен был пушечный выстрел, и видно было, что один из них убит, а бывшую под ним лошадь подхватя, товарищи его ускакали. 15-го посланы были команды за лесом и за лубками, чтоб землянки, подле самого вала для военных людей на валу расположенных и всегда тут находящихся, сделать прикрытие; ибо как сей, так и вчерашний день, были нарочитые уже морозы и на реке Яике появились ледяные закраины. На 16 число с вечера пошел снег, а к утру нанесло его столько, что начали на санях ездить. Сего ж числа выбежали из злодейского лагеря 4 человека из захваченных казаков, и одна канонерская жена оставила там малолетнего своего сына. Казаки объявили, что злодеи намерены стоять под городом до того времени, как будет в нем оскудение в хлебе и в пропитании, и тем принудить жителей к сдаче оного. (26) 17-го, злодеи отважились было нападать на бывший в прикрытии фуражиров конвой; но как при оном были две пушки, то по нескольких выстрелах, из оных городских валов отвалили они прочь и остановились против города на Маячной горе. Захвачено ими при сем случае из городских людей 4 человека, в том числе, как сказывали, 1 из лучших канонеров. С городового вала против злодеев выстрелено ядрами 12 зарядов. 	37) 18 числа, вся злодейская толпа со всеми тягостями от реки Яика переследовала чрез Сырть к реке Сакмаре, и расположилась под Бердскою слободою близ летней Сакмарской дороги, и при самом том переследовании лагерь свой сожгла, а притом же и к городу не малыми кучами подбег чинили; но как под городом ничего сделать им не удалось, то, обежав они город, перекинулись на ту сторону реки Яика, и там напали на поехавших из города для фуражирования разного звания людей, из которых в город не явилось, видно что по причине оплошности конвойного офицера; злодеями убито и захвачено разночинцев некоторое число, да бывших в конвое ставропольских калмыков 120 человек, о коей оплошности над конвойным офицером определено исследовать и суд учинить. Против оной злодейской толпы выстрелено с городских валов ядрами и картечами 46 зарядов, да 4 бомбы кинуто. 	Сие число по приватным запискам и известиям может еще дополнено быть следующим примечанием: 	Поутру послано было за реку Яик фуражиров более тысячи подвод под прикрытием регулярной и нерегулярной команды с пушкою, которая команда расположена была против Менового двора, близ реки Яика, в виду с городского вала, в том месте, где прежде форпост стоял, а в 10-м часу пред полуднем выслана была из города казачья команда до 300 человек с пушками и с одною гаубицею, с тем только намерением, чтоб злодеев потревожить, от которой против их лагеря и против отводных их караулов учинено было несколько пушечных выстрелов, из-за чего все они и начали из лагеря своего выбираться, а между тем зажгли его в разных местах. И как тут навожено было ими сена не мало, и имевшиеся у них шалаши и балаганы для тепла покрыты были сеном же, то в самом скором времени великий пожар и дым тут сделался. Между тем обозы свои и артиллерию начали они переправлять через Сырть, отдаляясь от города к Каргалинской слободе; но поднявшись на Сырть в такой дистанции, чтоб городские пушки доставать их не могли, потянулись они прямо к Бердской слободе, да и расположились они вновь лагерем между тою слободою и Маячною горою под Сыртом, расстоянием от города пять или шесть верст; но так, что за горкою имеющийся тут лагерь их из города стал быть невиден. Видя сию в положении их злодейском перемену, надлежало было и отправленной для прикрытия фуражиров команде занятое против прежнего положения место переменить и податься вперед, так чтоб фуражиров закрыть и защищать было можно; но сего не сделано. А злодеи, перебираясь в оный свой лагерь и усмотря посланных за сеном, и что находящиеся впереди люди не имеют прикрытия, отрядили многих, для захвачивания их, которые перелезши чрез Яик за Маячною горою бродом, многим пересекли дорогу. Некоторые, впереди находившиеся, увидя, что нет способа возвращаться им в город, миновать тех злодеев, выпрягши лошадей и оставя с сеном телеги, поскакали верхами от города вдаль к Чернореченской крепости, и быв уже против оной, поворотили в Киргизскую степь, и оною заехав вдаль, под утро уже возвратились в город; другие, с
 делав из телег, навьюченных сеном, городок, хотели было тут отстреляться; но злодеи, притаща пушку, начали по них стрелять, и многих, кои не хотели им сдаться, на сем месте умертвили, а многих захватя, увезли в свой злодейский лагерь. А всех на-все убитых и увезенных в злодейский лагерь и безъизвестно пропавших считали близ трех-сот человек. Из злодеев поймано при сем случае 3 человека, в том числе один яицкий казак, из самых главных злодеев, который был весьма пьян: прозванье его Изюмнин. Об нем сказывали, что во время переезда злодейского вновь в лагерь, подъезжал он ближе других к городу тихою ездою, а потому и признаваем был за выбегавшего из рук злодейских. Подъехав же за полверсты и подняв свою шапку на копийное древко, стал кричать: "Господа яицкие казаки! пора вам одуматься и служить государю Петру Федоровичу", и сие прокричав, опасаясь, чтоб его из пушки не убили, стал скакать кругами, и так отдалился от тогда к своим сообщникам. 	38) На 19-е в ночи и сего числа было спокойно; 20 числа поутру, около города между Орских и Чернореченских ворот и по степи, рассеявшись, разъезжали злодеи кучами. С городового вала выпалено по них ядрами 7 зарядов. На 21-е число ночью и сей день было спокойно. 	На 22-е в ночи было спокойно; а днем с начала 12 часа по полуночи вся злодейская толпа усиленным образом к городу, сперва между ворот Чернореченских и Сакмарских сзади и поделав батареи, с оных беспрерывно производила канонаду, и как с того места имеющимися здесь на городовой стене пушками и бросанием бомб сбито, то зашед уже с другой стороны и расположилась между Сакмарских и Орских ворот; и сделав под увалом батареи, производили беспрерывно ж канонаду, причем и с третьей стороны, то есть между Орских ворот и соборной церкви, немалыми кучами забегая, из пушек же в город стреляли, но и с оных сторон имеющеюся на городовой стене артиллериею и хорошим артиллерийских служителей старанием с большим уроном опрокинуты. Против оной злодейской толпы с городской стены из пушек с ядрами и картечами выстрелено 580 зарядов, да бомб брошено пудовых 4, тридцати-фунтовых 24, и оная канонада продолжалась без мала 5 часов; а от того злодея, по примечанию, пушечных выстрелов было около тысячи, коими убитых оказалось на городовой стене татарин 1, да ранен солдат 1; а сверх того от многих выстрелов у 12-фунтовой пушки казенную часть разорвало и лафет расшибло, от чего у бывшего при оной артиллерии подпоручика Сысоева и канонера Прокофья Иванова левые ноги пополам перешибло, а канонера Плотникова до смерти убило. 	39) К вышеписанным 18, 19, 20, 21 и 22-му числам из приватных записок более не служит, как следующее: 	19 числа поутру из атакованных злодеями фуражиров, коих считали уже пропавшими, вышло близ 50 человек. Слышно было, что самозванец Пугачев, расположась около Бердской слободы, сообщникам своим для зимованья приказал делать землянки. Слышна была в злодейском лагере пушечная пальба, выстрелов до ста, а между тем была и ружейная; но для чего, о том известия не получено: ибо посыланные за ним, за расставленными около злодейского лагеря форпостами, близко и подъехать не могли. - 20-го числа поутру прежде обеден начали было злодеи изпод Маячной горы выезжать партиями в немалом людстве, и приближались к городу; но как сделано с вала выстрелов до 6 из пушек, то все они разбились врознь. Некоторые отважнейшие из них, скача на лошадях и подъезжая ближе к городу, кричали с визгом, чтоб выдан им был Мартюшка, то есть яицкий старшина Мартемьян Бородин; другие, но все будучи мертвецки пьяны, кричали, чтоб находящиеся в городе яицкие казаки ехали к ним вина пить, сказывая при том: "у нашего-де царя вина много": напротив того, городские казаки кричали им, приманивая их ближе к пушкам, чтоб они и с царем своим приезжали в город обедать, а вина-де в городе больше. Однако пред полуднем в 11 часу перестали они разъезжать и кричать, а потом отъехали к своему лагерю. По примеченному в них сегоднишнему пьянству, догадывались в городе, что вчерашняя пушечная и ружейная пальба не для чего другого, как только в пьянстве и сумасбродстве была, что после и выбежавшие пленники подтвердили. 	На 21 число перед утром выбежали из злодейского лагеря Соляного правления писарь Полуворотов, захваченный туда 9 числа (о коем выше сего упомянуто); да таможенный копиист Петр Каданцов, захваченный с прочими 19 числа; из коих писарь Полуворотов объявил следующее: будучи он в злодейском лагере, от находящихся в оном канонеров заверно слышал, что в бывшее 12 числа сражение у злодеев осталось не более 30 пушечных ядер, и ежели б де от высланной партии еще хотя немного продолжена была пальба из пушек, то б они принуждены были не только пальбу, но и вывезенные пушки покинуть; с ядрами-де стреляли они только с боку от урочища, называемого Красная Глина, а из поставленных в долу пушек палили уже они холостыми зарядами для одного вида. Из башкирцев-де при нем злодее находится ста три или четыре, а человек с тридцать лучших отпустил он в Башкирию, якобы для уговора и привода еще башкирцев; и хотя-де он накрепко подтверждал, чтоб они как можно скорее к нему были, но они представляли ему невозможность, сказывая, что башкирцы их живут в разноте и скоро собрать им их не можно. А калмыков при нем небольшое число; действуют и озорничают у него больше яицкие и илецкие казаки. А есть-де несколько и из оренбургских таких, кои почитают его за царя и ему с охотою служат. Всех же на-все дельных и оружейных людей, признает он, было до 2000 человек; а если считать безоружейных и невольно у него находящихся, то наберется около 4000 или и более. Способствующих ему во всех его советах двое, из яицких казаков, из коих-де одному яицкое прозванье Чика, а другому имени он не знает. Третий был яицкий же казак Изюмкин; но тот, как выше значит, пойман и находится здесь в Оренбурге под караулом. (27) Недавно-де вздумал он набирать себе, под именем гвардии, отборных людей из яицких казаков, чтоб их было до 100 человек, и намерен-де всем им сделать зеленые по казачью покрою кафтаны; не весьма давно собрав он самых лучших людей и лошадей велел им скакать взапуски, и кои лошади выпередили других, из тех самых лучших и резвых выб рал он 30 лошадей, и неведомо-де для чего, всегда содержит их на хорошем корму у себя. Некоторые-де из его сообщников разглашают, якобы цесаревич Павел Петрович для его встречи едет к нему и будто б уже в Казань с военными людьми (считая их 2000) сам он прибыл. А потому и проговаривает иногда оный самозванец, чтоб ему наскоро для встречи цесаревича съездить; провиант-де на все его собрание подвозят к нему из тех мест, коими он завладел, да и продавать в лагере у себя не запрещает; скотины ж отогнанной из разных мест весьма у него много, котораяде вся содержится в Бердской слободе. Дважды представлен был он Полуворотов оному самозванцу; при первом случае спрашивал он его: какое укрепление имеет город, много ли пороху и снарядов? - Он ему ответствовал: что город весьма ныне укреплен, пушек и снарядов, также и военных людей тут много. Что-де выслушав, сказал он ему сии слова: поди, бог и государь тебя прощает. И приказал ему остричь волосы по казачьи, почему и обрезали их ему тот же час ножем. И так он отдан был в десяток находящемуся у него уряднику Колосову, который прежде бывал губернским подьячим, а за продерзость написан в солдаты, и ему Полуворотову был знаком, почему он и содержал его против других захваченных людей повыгоднее; да и сам с ним к уходу соглашался. Для ночлега имеет он злодей палатку и кибитку, с хутора советника Мясоедова увезенную, в которую-де никто к нему не входит, кроме вышеозначенных первенствующих у него двух человек, да жены покойного маиора Харлова, которую он, захватя в Татищевой крепости, при себе держит. Когда выходит из кибитки, то выносят ему из оной кресла, взятые из губернаторского хутора, на которые он садится, выслушивает и распоряжает всякие дела. Приходящие к нему кланялись ему в землю, целовали у него руку и называли его иногда ваше величество, а просто батюшко, заочно ж отцом. Рост его небольшой, лицо имеет смуглое и сухощавое, нос с горбом; а знаков он Полуворотов на лице его не приметил, кроме сего, что левый глаз щурит и часто им мигает. Волосы на голове черные, борода

 черная ж, но с небольшою сединою. Платье имеет: шубу плисовую малиновую, да и шаровары такие ж; шапку казачью. Речь его самая простая и наречия донских казаков; грамоте или очень мало, или ничего не знает. Пушечная-де и ружейная пальба, третьего-дня происходившая, была по причине молебна, при великом пьянстве. Поповскую ж должность отправляет у него неведомо какой дьякон, взятый с заводов; но сам-де он в церковь никогда не ходит. 	40) На 22 число в ночи, после полуночи во 2-м часу, в Никольском приходе сделался было пожар, но в скорости утушен разломанием загоревшейся бани. С вечера ж выпущено из города окольными дорогами несколько уездных жителей, кои за скоростию ни к чему употреблены бы не могли, и с ними, за недостатком сена, отпущено до 1000 лошадей, коим сперва велено пробираться к русским жительствам по за-яицкой степи. (28) Около полудня, в начале 12 часа, во время бывшего в сей день великого тумана, подвезено было от злодеев к кирпичным сараям несколько пушек, и начали они с сей стороны пальбу делать, которую они непрестанно почти производили отселе до 3-го часа пополудни; а между тем стреляли они и против Орских ворот, так, что одна граната, брошенная от них из единорога, пала посредине Артиллерийского двора, но без действа, ибо заметана была землею и до разрыва не допущена. С городских валов встречали их также частыми выстрелами; а как они у кирпичных сараев (из коих не все еще были сломаны) начали скопляться кучами и усиливаться, то в те места, где они и пушки их стояли, кинули 3 или 4 бомбы, от которых с некоторым уроном все они разбежались врознь, оставя тут пушки, так что с полчаса никого людей при них не было; потом подъехав несколько с телегами и веревками, стащили оные пушки под увал и увезли. А затем никого уже у тех кирпичных сараев их не осталось; оставя ж оное место, со всеми пушками начали подвигаться к Сакмарским воротам, производя непрестанную пальбу так, что несколько ядер посреди города и далее по дворам и улицам ложилось (из коих одно З-х-фунтовое и у меня посреди двора поднято), а у Петропавловской церкви близ оных ворот имеющиеся в углах не в одном месте кирпичи были выбиты; не меньше того палили и по них с крепости. Причем убитых у них людей и убегающих порожних лошадей не мало было примечено. Наконец, в исходе 4-го часа по полудни, подвинулись они к Егорьевской церкви и тут еще начали сильную пальбу из пушек своих производить, куда, для разогнания их куч и скопов, из города из пушек стр еляли; а как кинули туда три бомбы, то оставя они и сие место, все разъехались врознь. Приметно было, что тут под двумя их пушками разбиты были лафеты, а после сведано было, что и один пороховой их ящик разбит, отчего все они отвалили в Берду. Сие их устремление продолжалось к городу близ пяти часов, но все в отдалении, так чтоб ядра горизонтально из города пущаемые доставать их не могли, и они все свои выстрелы с низких мест делали вверх, почему они столь далеко, как выше значит, и падали. При последних своих выстрелах оставлены злодеями тела двух канонеров, кои потом посыланными из города подняты и погребены. Сказывали, что были они у них под неволею из захваченных ими людей; но сии тела от городских пушечных выстрелов найдены без голов, а признаны за канонеров потому, что они были в артиллерийских мундирах. По многочисленной стрельбе пушечной и по людству бывших при том злодеев, рассуждаемо было, что сие самозванцево на город устремление было так велико, каково он со всею силою сделать мог. (29) 	41) 23-го, после половины дня, около вечера, из злодейской толпы немалое число проехало злодеев близ города против бывшего форштата на то место, где старый лагерь был. Выпалено по них с городского вала 2 заряда. 24, 25 и 26-го, кроме происходивших между разъездными стычек, как в ночное, так и в денное время было спокойно, 27-го поутру, выехав из оной изменнической толпы великое число конницы и рассыпавшись по степи с той стороны, где кирпичные сараи и кладбища имеются, подбегали к городу и с высланными из города казаками перестреливались с городового вала. Выпалено в них из пушек с ядрами 15 зарядов. 28 числа, после половины дня, усмотря те злодеи на той стороне выехавших из города фуражиров, прошли мимо города с той стороны, на которой форштат был, на старый свой лагерь и за реку Яик, откуда скоро возвратились с неудачею. С городовой стены выпалено в них с ядрами и картечами 34 заряда. На 29-е в ночи и день сей было спокойно. 30-го, поутру около обеда, из злодейской толпы многие партия разъезжали близ города по той же стороне, где форштат был. - 31 числа было спокойно. 	42) К дополнению вышеозначенных по журналу губернаторской канцелярии описанных девяти чисел, то есть от 23 октября по 1-е число ноября из приватных записок может вмещено быть следующее: 	23 числа перед утром выбежал из злодейского лагеря захваченный туда в последнем фуражировании соборный староста; перед вечером же слышна была в лагере ружейная стрельба. На 24 число ночью небольшое число злодеев подкрадывались к сделанному чрез реку Яик мосту, в намерении, чтоб оный разорвать, и два якоря, коими будары прикреплены, действительно отрубили, да и досок несколько разбросали; но, совершенного успеха не получа, как стали окликать, скрылись. Пред полуднем разъездными из города казаками пойман бывший в обществе с злодеями чернореченский казак, который между прочего объявил, что положено у них завтрашний день еще покушение сделать на город. Пред вечером же оказалось: было оных злодеев немалое число, скопляющихся окало Маячной горы, а потому и признавали намерение их в ночную темноту приближиться к городу; но съехавшись они в одну кучу и постояв немного, неведомо зачем, все разъехались они опять к своему лагерю, оставя по высоким местам обыкновенные свои караулы. На 25 число в ночи хотя и чаятельно было подбегу их на город, однако ж оного не было. - 26 числа поутру начали было злодеи еще приближаться к городу великим людством и с пушками, в том намерении, по сказке выбежавших, чтоб всеми силами домогаться взять город и итти бы прямо к валу, имея впереди себя захваченных ими людей пешими, и хотя они нарочито уже близко к городу подошли, но не видя никакой пальбы из города (коей в том намерении не производили, чтоб подпустить их ближе к пушкам) и постояв в одной куче с четверть часа, поворотили все назад. - 27 числа, поутру в 9-м часу, вышли они из своего лагеря, пробираясь к кирпичным сараям в немалом людстве, но без пушек, да и начали было делать стремительство свое к городу; но как выпалили по них из пушек до 10-ти раз, отчего несколько упало их с лошадей, то в 10-м часу пред полуднем опять отошли они в свой лагерь. Между тем пойман приставший к ним в Нижней Озерной крепости из поляков весьма пьяный солдат, который между прочего сказывал, будто бы они в предбудущую ночь намерены сделать к городу напад
 ение всеми своими силами, а для того и приготовили-де они три воза лопат и незнаемо какие щиты. Сего числа приехали из Озерной крепости от бригадира Корфа 10 человек тамошних казаков да один башкирец с тем известием, что он Корф сегодня, а конечно завтра, с командою своею оттуда выступит. (30) 	43) Хотя по объявлению вышеозначенного солдата в ночи на 28-е число и ожидали от злодеев сильного на город приступа, к чему якобы готовили они у себя и туры на-подобие щитов, из-за коих бы им безопаснее стрелять, и имели у себя до 300 железных лопаток, кои достали они с Твердышева завода; однако ж оного не было; может быть была тому причиною великая в сию ночь темнота, а с вечера небольшой был и дождик. После ж полудня, часу во 2-м усмотря они, злодеи, что пропущено было из города несколько служивых людей и слуг для фуражирования, бросились туда чрез брод позадь прежнего их лагеря, и начали туда скопляться, так что наконец перебежало их туда к Меновому двору до 700 человек, в намерении, чтобы из тех фуражиров сколько-нибудь отхватить, да и гнались за ними многолюдно; но как зачали в толпу их палить из пушек и убили из них ядрами двух человек, да лошадь ранили, то стали они отдаляться; а потом в исходе 5-го часа, на том же броду перешед Яик, отошли к своему лагерю, следуя в виду из города, но так далеко, что пушечные выстрелы доставать их не могли. Сказывали, что из каргалинских татар при сем случае отлучилось к злодею 44 человека. Бывшие для сена и травы за рекою Яиком объявляли, якобы некоторые из злодеев, подбегая ближе к городским людям, кричали: долго ли вам воевать и не сдаваться? Завтра-де будет к нам Павел Петрович, а батюшко-де (то есть самозванец их) ныне болен. - 29 числа после полудня человек с 300, вышед из своего лагеря, перешли выше города чрез реку Яик вчерашним же бродом, и заречною степною стороною пошли на Сырть, а куда и для чего, неизвестно; только догадывались, что намерение их стремилось напасть на киргизские коши, потому что вчера захватили они 6 или 8 человек киргизцев, ехавших в город для мены, коих может быть принудили они указать оставших позади их со скотом киргизцев. Перед вечером же человек до 100 выезжало их из лагеря к кирпичным сараям, откуда несколько отважнейших, но весьма пьяных, отделясь, подъезжали ближе к городу, и имели они с немногими казаками, высланными из города, не
 большую перестрелку, но без всякого вреда. Между оными выезжал за город один курский купец по прозванию Полуехтов, который, надеясь на свою весьма резвую лошадь и желая оных злодеев в большем числе приманить к городу, в самом близком расстоянии подъезжал к ним и снова отдалялся к городу, в виду многих зрителей, на валу стоявших; однако ж оные злодеи предостереглись, а потому и оный купец за наступившим вечером с казаками возвратился в город. - 30 числа в ночи было спокойно; только с вечера и под утро слышны были в злодейском лагере два пушечные выстрела; а поутру в начале 9 часа была из города пушечная пальба выстрелов до 10-ти, по той причине, что немалым людством пошли они еще, в виду и в недальнем расстоянии от города, к старому своему лагерю, на тот брод, о коем выше сего упомянуто, и тут перешли Яик, некоторые ходили по степи. А около полудня пришли они назад в виду из города, и гнали с собою баранов, повидимому от 4-х до 5000. И так вчерашняя догадка была справедлива, что они ездили разбивать киргизцев, ехавших в город для мены баранов, что они, по словам захваченных ими киргизцев, и учинили. Между тем сожгли они несколько стогов сена, кои было от прежних их пожегов уцелели. - 31 числа ничего не происходило.
 Часть III. - Продолжение Оренбургской осады, бывшие на злодеев из города вылазки, приступы самозванца Пугачева к Оренбургу, усилование его и другие приключения ноября с 1, декабря по 1 число 1773 года.
 	44) 1 число ноября, как в денное, так и в ночное время, было спокойно; на 2е в ночи было спокойно ж; а днем с начала 8 часа по полуночи предписанный злодей Пугачев, со всею его злодейскою толпою вышед из лагеря и построя вкруг всего здешнего города батареи, производил беспрерывно до самой ночи сильную канонаду, и около половины дня из толпы его до 1000 человек пеших, под пушечными выстрелами закравшись с берега реки Яика в имеющиеся в форштате погреба, почти к самому валу и рогаткам стреляли из ружей и из сайдаков. Но напоследок высланными из города за Яик реку шестой легкой полевой команды егерями не только из тех мест ружейными выстрелами выгнаты, но притом много из них побито, а 4 человека живых захвачено. Против оных злодеев с городовой стены вокруг города выпалено из пушек ядрами 1643, картечами 71 заряд, да бомб брошено пудовых 40, 30-тифунтовых 34, причем 12-фунтовую пушку в казенной части разорвало и отрывками из имеющихся при ней служителей из баталионных солдат ранило 2, у медной 6-фунтовой запал вырвало, почему и к действию стала неспособна. Да с неприятельской стороны пушечными ядрами ранило солдата одного, рекрута одного, да внутри города у здешнего купца Кочнева руку оторвало, от чего он вскоре и умер. 	45) Сие 2-е число из приватных записок и известий может еще дополнено быть следующим: 	Как ни сильно было означенное по 22 число октября злодейское устремление к городу, но сего 2 числа ноября произведенное ими несравненно было сильнее и отважнее. 	Еще прежде дневного рассвета подтащили они к городу имевшуюся у них артиллерию, и как стоящие на валу караулы на рассвете дня стали окликать: что тут за люди? они вместо отзыва в трех местах выпалили из своих пушек, а потому, в исходе 7 часа поутру, как из города, так и от них началась сильная и весьма частая пушечная пальба: сперва произведена она была злодеями у кирпичных сараев и против Бердских ворот, где они имели свои пушки. А как городскими выстрелами оттуда сбивать их начали, то оставя они сии места, начали подвигаться к Орским воротам, и подавались к мишени, (31) которая от города в версте или немного больше сделана была из дерну нарочитой вышины и толщины, для обучения артиллерийских служителей и стрелянию в цель, к которой мишени злодеи во вчерашнее ночное время приделав с обеих сторон небольшие валы, оставя тут для пушек малые промежутки, начали частую и сильную пушечную пальбу производить по городу. Сверх того позадь часовни, где убогий дом, сделали в ту ж ночь батареи, и поставя на них пушки, непрестанно стреляли в город, не взирая на то, что с городских валов равномерно в те места стреляли ж, и как оные их злодейские места к городу гораздо уже стали быть ближе прежних, то все их ядра внутри города падали, к немалой опасности городских служителей; (32) одно такое ядро, пущенное злодеями от выше означенной мишени, трафило в окно первенствующего и капитального оренбургского купца Ильи Лукьянова сына Катаева (который от оренбургского купечества был и депутат), в то самое время, когда во время обеденное священник служил у него молебен, а сам он Кочнев стоял у окна, имея правую руку прижату к левой; ядро, пробив стекло, трафило его наперед в правую руку и оторвало у сей руки средний перст, а потом разбило кость у левой руки выше локтя так сильно, что рука осталась на одной только мясной части: для чего, по рассуждению доктора и лекарей, принуждено было тогда ж делать над ним операцию, и руку его прочь отнять; и так он Кочнев сей же день к вечеру скончался. Сим не у довольствуясь еще оные злодеи завезли несколько пушек своих к самой Егорьевской церкви (которая от городского вала не далее двух-сот сажень). Из имевшегося тут под горою тесаного плитного камня, на обеих сторонах сей церкви очень скоро сделали они тут для себя защиту, оставя в ней узкие промежутки, чтоб им пушками своими от городских выстрелов безопасно было действовать, и начали отсель беспрестанно стрелять в город мимо летней соборной церкви; а несколько сот, спешившись у той же Егорьевской церкви под горою, пошли по подгорью и подле реки Яика, с тем намерением, чтоб им, приближась к городу и взошед на гору одною имеющеюся тут лощиною, ворваться в город, не смотря на пушечную пальбу. Тут поднявшись они к верху и не входя еще на верх, зачали палить из ружей, а бывшие с ними в сообществе башкирцы метать стрелы. На валу бывшие люди тот же час начали стрелять по них из ружей; но как их, тут лежащих за горою, ружейною пальбою вредить было не способно, то несколько егерей легкой полевой команды отважились реку Яик перейти по льду, а некоторые, пробив лед, переехали реку, и будучи на той стороне, начали по лежавшим на горе злодеям палить из ружей, и тем принудили их спущаться в великой робости опять под гору, что узнав бывшие на валу солдаты, кинулись чрез ров и чрез рогатки, и пресекши некоторым способ к побегу, порубили и покололи из них человек до 30; многие хотели было, перешед Яик, укрыться на той стороне, но за тонкостию льда, проломившись, утонули. Однако ж четыре человека живые пойманы; из-за сего оные злодеи вблизость городского вала пешие стремиться уже и перестали, а отдалились к Егорьевской церкви и к своим пушкам; но большая их часть была у той церкви под горою. Пушечная пальба и все вышеозначенное нынешнее действие продолжалось, как выше значит, от самого утра до 6 часа по полудни, но и в ночь до 12 часа изредка с обеих сторон пушечная пальба была ж. Оставшие ж подле Егорьевской церкви злодеи в то ночное время, как на соборной церкви били часы, на каждый час делали по выстрелу из пушки; напротив чего из города от соборной батареи то ж чинено. С нашей стороны при сем случае считали убитых, кроме вышеозначенного купца Кочнева, 6 человек, в том числе один хивинец и татарин, да одна баба, которая, ходя по воду, смотрела; раненых начли 7 человек. 	46) На 3-е число в ночи и днем из сделанной ими злодеями, в имеющейся на том месте, где форштат был и около каменной Георгиевской церкви, также и днем того 3 числа производилась и из-под горы с батареи сильная канонада. Однако отселе соответствующею пальбою отбиты, в свой лагерь возвратились. С городовой стены выпалено из пушек с ядрами и картечами 126 зарядов, да бомб брошено пудовых 5, 30-ти-фунтовых 3. - 4-го числа помянутые злодеи разъезжали партиями вокруг города: в них с городовой стены выпалено из пушек с ядрами два заряда. 	К сим 3 и 4 числам в дополнение из приватных записок вносится, что выше сего означено уже, что на 3 число до полуночи изредка с обеих сторон пушечная пальба происходила; но от злодейской никакого вреда не было; поутру началась, но в 8 часу однако ж не так была многочисленна, как во вчерашний день; но к вечеру произведена была гораздо чаще. Злодеи во 2 часу после полудня хотя и покусились было еще в том самом месте, где они вчера пешие к валу приближась, ружейную пальбу производили, и сего дня до того дошли, что с стоящими на валу перестрелку из ружей начали по них стрелять; но как из поставленных на той стороне Яика двух уже пушек (другая сей день туда перевезена) выстрела четыре по них сделали, то все они покидались вниз горы к берегу и убрались опять к Егорьевской церкви, в которую втащили они две пушки, где заряжая вытаскивали их в двери и под колокольню на паперть, сперва из обеих, а потом уже из одной начали отсель стрелять в город; а некоторые взошед на колокольню, стреляли в город свинцовыми жеребьями и пулями, и как в сей день была сильная вьюга и стужа, то оные злодеи в самой церкви расклали великий огонь и тут грелись, и таким образом из храма божия и святилища его сделали они теперь батарею и вертеп свой разбойничий; другие, натопя оставшуюся от пожара против самой той церкви избу (о коей выше упомянуто), грелись и в той избе; и хотя ввечеру все меры употребляемы были к тому, чтоб сию избу, злодеям для убежища и согревания служащую, пушечными ядрами разбить, однако сего намерения сегодня одержать было не можно. От злодейских же сегодняшних выстрелов, как слышно было, ранен в ногу из находившихся на валу один только солдат. На 4-е число в ночи никакой тревоги не было, может быть по причине случившегося сильного мороза; между тем выбежало из лагеря 5 человек из захваченных ими, которые между прочего показали, что в последние два приступа к городу расстреляли они ядер столько, что осталось у них уже малое число, а потому и заготовили-де они три телеги чугунного черепья, употребя на то имевшиеся у них и увезенные с Менового двора котлы; а в третьегодняшний-де приступ у пеших людей, кои отважились подходить к валу, предводителем был вышеупомянутый самозванец сам, и как-де вылазка сделана из города, то едва спасся он под горою от поимки; намерение ж он имеет, прежде нежели сберутся команды, завладеть городом и к тому употребить все свои силы, да и обещал-де находящимся при нем людям, сверх того, что они грабежом могут получить, по 10 руб. на человека деньгами и по хорошему кафтану, а потом отпустить их на волю куда кто желает. Поутру, не видя оных злодеев около Егорьевской церкви и батареи их, послано было несколько егерей и казаков осмотреть оную церковь: есть ли тут и около ее злодеи, или нет - рапортовали, что никого их там и при батареях нет, да и пушкиде отвезены в лагерь; а внутри церкви усмотрены не только человеческие, но и лошадиные испражнения и в разных местах кровь (может быть от раненых людей), а напрестольное одеяние все изорвано в лоскутья, и оклады с образов ободраны. Узнав уже по самым действиям, сколь вышеозначенная мишень пушечным из города выстрелам делала много помешательства, а злодеям прикрытие и способность, не смотря на сильный сегодняшний мороз, под прикрытием казаков послано было несколько ссыльных, чтоб оную мишень и приделанные к ней и другие в близости города устроенные злодеями батареи испортить, а оставшуюся на пожарище избу (где вчера злодеи убежище и согреванье имели), разломать, - что и учинено (кроме мишени, которую, за ее вышиною и толщиною, и что земля весьма уже промерзла, с великою нуждою после чрез несколько дней разбросали). Злодеи, усмотря оную высылку, хотя и пошли было из лагеря своего многолюдством и с пушками, чтоб оной работе воспрепятствовать, а может быть и к городу еще приступ сделать; но как с крепостного вала сделано в них выстрелов до 50, и одна граната из единорога, брошенная над толпою их, разорвалась, то сия толпа, сделав немалый визг и крик, рассыпалась врознь, а потом, не подходя уже к городу. оборотилась назад к своему лагерю, и во весь день тех злодее
 в было не видно. 	47) 5 и 6 чисел было спокойно. Между тем злодей Пугачев, возвратя 4-х казачьих женок, захваченных 18 числа октября с фуражирами, прислал к губернатору лист, дав сроку на 4 дни с тем, чтоб выйти из города вон, вынести знамена и оружие и приклонить бы им злодеям, титулуя себя великим государем, с прещением, ежели того исполнено не будет, его гнева; которые листы, также и к яицкому верному старшине Мартемьяну Бородину присланные, отправлены при рапорте в государственную Военную коллегию. На 7-е число в ночи было спокойно, а днем поутру в 8 часов из означенной злодейской толпы человек со 150, переехав выше Оренбурга верстах в 4-х чрез реку Яик (по объявлению пленных, для осмотра следов, не идут ли откуда команды), приближались к Меновому двору, где высланною из города нерегулярною командою разбиты; из коих поймано злодеев: из Яицких казаков 7, в том числе хорунжих 2, из Илецких 12, башкирцев 3, из разных крепостей захваченных ими злодеями казаков, заводских крестьян и сеитовских татар 38, итого 57, да на месте побито до 70 человек, прочие ж спаслись бегством, а из высланных отсель никому вреда не сделалось. 	По приватной записке, 5-го числа, поутру в 10 часу, выше города перешло злодеев чрез реку Яик вышеозначенным же бродом человек до 300, и скакали к Меновому двору прямо, где позади оного двора постояв немного, пошли тихою ездою вниз по реке Яику степною стороною; а после полудня еще такая ж партия, вышед из лагеря, пошла здешнею стороною, ниже Яика, а зачем, того узнать было не можно. Между тем поутру примечен был в злодейском лагере великий дым наподобие пожара: сказывали, яко бы он, оставя лагерь по причине бывшего жестокого мороза, со всеми своими людьми перебрался в самую Бердскую слободу, и приказал подле ее и на дворах делать землянки; а в оставшем от пожара лагере позволил он быть башкирцам и калмыкам. На 6-е число в ночи не было никакой тревоги, а в день прежде полудня переехало еще несколько злодеев на ту сторону Яика, и подъезжали они к Меновому двору; но не ездя оттуда вниз по Яику, возвратились после полудня в свой лагерь, да и число их было не столь людно, как вчера. - 7-го числа поутру, в том чаянии, что злодеи на Меновый двор придут по вчерашнему, еще до света выслано было из Яицких казаков 270 человек, с тем приказом, дабы они расположились против города под закрытием имевшегося тут за рекою Яиком леса; а еще несколько из них же приготовлено было на такой случай: когда вышеозначенные казаки с злодеями вступят в сражение, то б их сими усилить, в чем и ошибки не было. Злодеи еще ранее обыкновенного оказались на Сырту против Егорьевской церкви, и хотя не столь уже людно, как вчера, однако ж по примеру было их около 100 человек. Шли они по Сырту и к старому своему лагерю, оттуда на брод к Яику реке неспешно, прежде чрез Яик прежнею своею тропою потянулись на Меновый двор; как скоро приближились они к нему, и заехали позадь оного, то бывшие в осаде казаки пустились на них во весь опор, а между тем и приготовленные в городе для сикурсу, туда ж наскакали и скоро начали перестрелку. Злодеи, видя, что путь им к лагерю их с обеих сторон пресечен, и надеясь на резвость своих лошадей, по недолгом сопротивл
 ении, поскакали-было все прямо в степь, удалясь в левую сторону от Менового двора; но сколь ни слабы были у городских казаков от бескормицы лошади, однако могли они и там их догонять, многих перекололи они тут сражающихся с ними, а других перестреляли из ружей; но не меньше перехватав, переслали в город, о чем выше сего по журналу Губернаторской концелярии явствует. 	48) 8-е и 9 числа были спокойны. 10-го числа в виду из города разъезжала злодейская партия, и из нее некоторое число подбегало к городовой стене. В них с вала выпалено из пушек 4 заряда. - 11-го числа днем и ночью было спокойно, 12-го числа из злодейской толпы против партии чинена была из города вылазка, составляющая нерегулярных команд 300, да пехоты 100 человек, которыми из той партии переловлено разного звания захваченных людей 13 человек, да убито и ранено до 20 человек, в том числе один злодейский полковник, а прочие все возвратились в свой лагерь. На полевом сражении выпалено из пушек ядрами 17, да с городской стены 1, итого 18 зарядов. 	Из приватных записок могут оные пять чисел дополнены быть следующим. На 8 число в ночи было спокойно, а поутру, как третьего-дня и вчера, так и сегодня посыланы были за город ссылочные под прикрытием военных людей, вышеозначенную мишень, не смотря на то, что земля крепко уже замерзла, срыть до основания; но как сие злодеи усмотрели из лагеря своего немалое людство, а потому и рассуждено было оных людей всех возвратить в город; однако после полудня еще была туда высылка, и оную мишень уже без препятствия от злодеев разрывали; но и сего дня, за великим морозом и что к тому употреблены были каргалинские татары, кои мало к такой работе привыкши, и на одну четверть ее не разрыв, ввечеру принуждены были сию работу покинуть. - 9 числа как в ночи, так и днем, от злодеев ничего не видно было; только около полудня слышны были в лагере их три выстрела пушечных, а для чего - неизвестно. Ввечеру приказ дан полиции, за подписанием губернаторским, чтоб, по случаю недостатка в сене, (33) каждый житель объявил, сколько имеет у себя на дворе сена, и оное б без всякой утайки отдавал на команду Яицких казаков, для защищения города находящихся. 	На 10-е число в ночи пойман на реке Яике крещеный калмык, у него найдено 7 или 8 фунтов пороха и фитиль; который в допросе между прочего показал, что он от злодеев с тем и послан в город, дабы в тех самых местах, где больше и чаще строенье, зажечь и причинить пожар, а в то-де время злодеи хотели приступ сделать к городу. Поутру хотя и учинена была за городом высылка, чтоб схватить некоторые злодейские разъезды; но за великим морозом и ветром, возвращена была в город. А после полудня еще была высылка, в которую командировано было Яицких казаков до 300 человек; злодеи, усмотря оную команду, начали против ее выезжать из своего лагеря, и выехало их тысячи с полторы человек, причем имели они у себя пушки, на дровнях укрепленные, из коих сделав 4 выстрела, принудили означенной небольшой команде, не имевшей при себе ни одной пушки, возвратиться в город; а как по оным злодеям выпалено из города из трех пушек, то они отдалясь, возвратились в свой лагерь. Яицкие казаки сказывали, что при первом на злодеев нападении, пока они еще не умножились, закололи у них одного человека, на котором-де был красный кафтан с золотыми широкими галунами, и черес с деньгами (сказывали, что он был из Яицких казаков, по прозванию Сереберцов, и за его наездничество от злодея сделан старшиною), да одному яицкому казаку отрубили руку, а более-де за великим их людством действовать им было не можно. С нашей стороны ранен один яицкий казак вскользь в руку. 	49) 11-го числа поутру хотя и наряжаема была команда к лагерю злодейскому и к Бердинской слободе, но прежде нежели она выступила, оказалось тысячи с полторы или с две злодеев, ехавших чрез Маячную гору за реку Яик, а для чего, того познать было не можно; кажется, с тем намерением, чтоб чрез то выманить из города высылку и окружить бы оную команду со всех сторон. Переехавши многие за реку Яик (а другие, как видно, стояли под горой в засаде) и постояв там немного, в исходе 12 часа все опять возвратились в Бердинскую слободу, пред которой и на степи по увалу во весь день никого уже было их не видно. - 12-го числа поутру были приезжие от бригадира Корфа с рапортами, в коих он доносил, что он с командою своею прибыл уже в Красногорск; 2-е, медленность в выступлении его из Озерной крепости происходила оттого, что он делал приготовление к зимнему походу для безодежных людей, и что бывшие в команде его башкирцы, поколебавшись в верности своей, все бежали, а потому-де и выступать ему не осмотрясь было не можно; 3-е, из Верхояицкой крепости от подполковника Ступишина за конвоем присланы к нему Кабинетской и Военной коллегии курьеры, коих, за опасностью от злодеев, с имевшимися при них указами, удержал у себя, а полковник-де Колыванов находится при нем. Поутру, чтоб злодеев, находящихся как выше явствует в Бердинской слободе, потревожить, а чрез то б и о людстве их узнать, выслана была за город команда, состоящая в числе, регулярных и нерегулярных, 450 человек с 2мя пушками, коею предводительствовал сам г. генерал-маиор и обер-комендант; немногие из яицких и оренбургских казаков подъезжали почти к самой Бердинской слободе, выманивая оттуда злодеев, но они, неизвестно с каким намерением, долго не являлись; а потом хотя и начали показываться, но малолюдно: человек по 10 и по 20, знатно они были в разброде, наконец же стали являться на Сырту многолюднее, а некоторые партии прибежали к ним из Каргалинской слободы и из Черноречья (к чему-де, как сказывали, сделан им знак зажжением нарочно приготовленных у них маяков). И так

 скопившись сот до пяти и имея при себе 3 или 4 пушки за Сыртом, вступили было с казаками в сражение, при чем из пушек с обеих сторон сделано было несколько выстрелов, притом поймано из сообщников их 18 человек, по большей части заводские крестьяне и работники, да один конторщик Каноникольского завода (34) и башкирский сотник, да выбежал от злодеев при сем случае яицкого доброжелательного казака Копеечкина (35) сын. Яицкие старшины, бывшие в той партии, уверяли, что при сем случае едва самый тот главный злодей и самозванец не попался им в руки; но увернулся и ускакал он от них, имея под собою самую резвую лошадь. А из любимцев-де его ранен двумя ранами вышеозначенный полковник Лысов; убитых же ими осталось на месте сражения около 40 человек, после которых и лошадей казаки в город с собою привели. С нашей стороны ранено пулями 3 человека и несколько лошадей, но не смертельно. По допросам пойманных в сей день злодеев, известно стало, что вышеозначенный ссыльный Хлопушка, о коем был слух, якобы он пойман и убит, дня с три назад возвратился в злодейский лагерь, и привел с собою башкирцев сот до пяти и столько ж заводских крестьян, склоня их на сторону злодеев; привез несколько денег и других вещей; чрез тех же захваченных в сей день пронесся слух, якобы посланная от злодея на большую Московскую дорогу в осьми стах партия захватила и в злодейский лагерь привела одного или двух офицеров и 170 человек рядовых, кои будто б вперед отправлены были для заготовления фуража. 	50) 13-го числа от шедшего в Оренбург по ордеру г. генерал-аншефа и казанского губернатора фон-Бранта с корпусом полковника и симбирского коменданта Чернышева по полуночи в 3 часу получен рапорт от Рычковского хутора, не доехав Оренбурга 35 верст, с предъявлением, что он Чернышев намерен оттуда вступить по полудни в 7 часу, к коему от реченного генерал-поручика и кавалера Рейнсдорпа того ж часа предложено, чтоб он к Оренбургу следовал, как ему заблагорассудится, то есть, за-яицкою ль стороною или внутреннею, и слушал бы пушечную пальбу; а когда оную услышит, тогда б маршем своим ускорял, ибо-де и бригадир Корф с собранным им с верхних яицких крепостей корпусом, (36) состоящим из регулярных 1418, нерегулярных 1077, итого 2495 человек и при 22 орудиях артиллерии прибыть сюда намерен был, только затем вскоре и прежде нежели то предложение до него Чернышева дойти могло, в 8 часу по полуночи услышан был здесь с той стороны, с которой он Чернышев шел, пушечной и ружейной стрельбы гул, который не более продолжался, как четверть часа и тотчас пресекся. Он генерал-поручик и кавалер хотя и старался с своей стороны учинить ему Чернышеву назначенными к высылке командами сикурс, только получа сожалетельный о судьбине его рапорт, что он Чернышев со всем корпусом без всякого сопротивления ведется в лагерь злодейской, принужден был те здешние команды, не предав равномерному жребию, возвратить в крепость. А как того ж 13 числа, по полудни в 4 часу, реченный бригадир Корф с корпусом его сюда прибыл, так не преминули они злодеи во многолюдстве и его встретить, с коими сей корпус купно с высланными отсель нерегулярными сделали им отражение. Причем из них злодеев побито человек до 5, а здешние команды в город введены без всякого урона. С городовой стены при сем случае выпалено из пушек ядрами 5 зарядов; между тем чрез пойманного Симбирского баталиона солдата получено точное известие, что он Чернышев с корпусом его обманут вожаком из казаков в команде его бывшим, который обещал провести его мимо толпы злодейской ночью, вместо того привел поутру увалом к самому сей злодейской толпы лагерю, в коем они злодеи уже против него приуготовились, и как скоро его Чернышева с корпусом усмотрели, так и встретили, не дав еще чрез Сакмару реку переправиться, и начали в него стрелять из пушек, и хотя он Чернышев соответствовать старался, только, по великому тех разбойников количеству, и что бывшие с ним казаки и калмыки при самом тех злодеев приступе изменя, передались. Регулярные ж, будучи от дальнего марша и от великой стужи утомлены, устоять не могли, и так все солдаты теми злодеями в толпу их захвачены, где он Чернышев и все штаб- и оберофицеры и калмыцкий полковник, да ехавшая в том корпусе прапорщица, всего 35 человек повешены, а солдаты, по приводе к присяге и по обрезании волосов, в казаки поверстаны, да и под отправленную-де от вышеупомянутого г. генераланшефа, губернатора и кавалера по новой Московской дороге, под предводительством маиора Варнстеда, команду не малую партию с артиллериею оный злодей послал и, как чрез выходцев слышно, человек около 200 солдат захватил, почему та команда, обороняясь несколько назад отступила. 	К дополнению сего 13-го числа из приватных записок и известий может здесь сие только прибавлено быть, что перед зарею сегодня приехал в город от помянутого несчастливого полковника Чернышева команды его капитан Ружевский с рапортом и с имеющеюся при нем командою под Маячную гору, к реке Сакмаре, что от Оренбурга в виду не далее 5 верст, прибыл и требовал, дабы при переходе его чрез оную гору, для опасности от злодеев, выслан был к нему из города сикурс, который, как слышно было, и собирать было уже стали, но в исходе 8 и в начале 9 часа позади той горы вдруг произошла скорострельная пушечная пальба, а между тем слышна была и ружейная, что продолжалось с полчаса, а потом и затихла. И об оном полковника Чернышева корпусе сей день в городе разно признавали: некоторые проговаривали, якобы весь он захвачен и увезен злодеями; а другие сказывали, что он от реки Сакмары ретировался и расположился лагерем около хутора прежде бывшего обер-коменданта, а после начал появляться от стороны Нежинского редута и корпус г. бригадира Корфа. В рассуждении оного выслана была команда еще за город, и находилась она там почти до самого вечера, то есть до тех пор, пока оный бригадир со всею своею командою собрался в город; но часу в 5 по полудни, когда уже вся вышеозначенная Корфова команда вбиралась в город, оказалось злодеев со стороны Бердинской слободы сот до пяти или и болев человек, и еще их к ним прибывало, может быть для того, чтоб оной команде на приходе к городу сделать помешательство, или отхватить несколько в луга за сеном и соломою поехавших казаков, а потому городские казаки и должны были против оных злодеев еще на степь выезжать, и так сделалась между ими ружейная перестрелка. Сказывали, что из злодеев 3 человека убито, двое яицких казаков, из коих один по прозванью Самодур, великий плут и наездник, а у самозванца в немалом люблении находившийся, да один башкирец. А как из городу в кучи злодеев сделано было несколько пушечных выстрелов, то все они обратно и разбежались. Из городских казаков ранено при сем случае 3 чело
 века. Из Бугульмы находящийся там в правлении воеводской должности секунд-маиор Хирьяков доносил г. губернатору от 5 числа сего ноября, что С.-Петербургского легиона г. генерал-маиор и кавалер Кар к Оренбургу оттуда отправился, а того ж числа ожидал он Хирьяков в Бугульму и г. генерал-маиора фон-Фреймана. 	51) На 14-е число ночью было спокойно, а днем в первом часу пополудни, как здесь собранный, так и с предписанным бригадиром Корфом прибывший корпус в числе 2400 человек с 22 орудиями, под предводительством здешнего обер-коменданта г. генерал-маиора Валленстерна, выслан был для поиска над тою злодейскою толпою к состоящему от города в Бердской слободе в 7 верстах сборищу, где, по выходе злодеев, и учинено с ними сильное сражение; но как сии злодеи, все будучи против здешних доброконными и обыкновенно разъезжают рассеянно, отдаляясь от картечного и ружейного выстрелов, производили единственно из многочисленных орудий пальбу, то совершенного успеха и одержать над ними было не можно, а принуждено, при наступлении ночи, сделав пехотою баталион-каре, в город возвратиться. На полевом сражении здешнего Оренбургского корпуса выпалено из пушек ядрами и картечами 271, да из прибывших с бригадиром Корфом 198, а сверх того с городовой стены 4, итого 473 выстрела. Причем со здешней стороны, по ведомости обер-коменданта, урону было: побитых регулярных и нерегулярных людей 32, да раненых 93 человека; а в злодейской толпе более нежели в четверо. 15-го с утра хотя вся злодейская толпа рассеваясь поодаль города в виду разъезжали, причем и артиллерия у них была, только вскоре возвратилась в свой лагерь. С городской стены из пушек выпалено в них ядрами 2 заряда. - 16, 17 и 18-го в ночное и денное время было спокойно. 	52) Из приватных записок в прибавление к вышеозначенным последним числам следует сие, что 14 числа поутру о симбирском коменданте Чернышеве еще носился в городе слух, якобы он от злодеев ретировался и расположился, укрепясь около реки Сакмары; а другие говорили, что он стоит на хуторе бывшего обер-коменданта Ланода (который ныне за дворянином Сукиным); между тем же и пушечная пальба изредка была в тамошней стороне слышна. Пронесся уже о нем Чернышеве и о команде его слух, о коем выше сего показано. (37) Сего ж утра хотя и был приказ, чтоб как можно поранее собрать команды к выступлению на злодейский лагерь, но сие собрание и расположение продолжалось до 3-го часа по полудни, тогда выступила команда чрез Орские и Бердские ворота за город под предводительством генералмаиора и обер-коменданта Валленстерна; и хотя уповательно было, что сия высылка составит людства по меньшей мере до четырех тысяч, но она с небольшим две тысячи человек составляла. Пред последнею высылкою, означенною под 22 числом октября, имела она только то преимущество, что регулярной пехоты было тысяча человек, прочее людство составляли нерегулярные ж люди, выбраны из прибывших с Корфом те, кои поспособнее и под собою имели получше лошадей. Артиллерии было отправлено с сею командою 26 орудий, в том числе 4 единорога; оная команда, пошед от города в хорошем порядке, без всякого от злодеев препятствия заняла те высокие места, где прежде злодеи имели всегда передовые свои караулы; а как стала она подвигаться на скат, склоняющийся к Бердской слободе, оставляя оную слободу в левой стороне, тогда начали они злодеи скопляться, подвозить и располагать свои пушки. Пальба начата с обеих сторон (но прежде с нашей), в половине 4-го и продолжалась до половины 6 часа непрестанно; но злодеи имели у себя пушек гораздо больше, да людство их было превосходнее, (38) то по сей причине и что уже ночная пора стала находить, городская команда, сделав баталион-каре, начала с пушечною пальбою подаваться назад к городу. Все сие в так ом порядке происходило, что злодеи хотя и покушалися было разорвать сей порядок, и охватить сколько-нибудь от пехотной команды и других людей, однако дошла она к городу свободно; а как заступили место ее не в дальнем уже расстоянии от города яицкий старшина Мартемьян Бородин с своими казаками, то тут от стремившихся к городу злодеев и сделалась с ними ружейная перестрелка и ручной бой копьями, чем они тех злодеев от города и отогнали. Во время сего сражения отхвачено и поймано: из злодейских сообщников 7 человек, в том числе один яицкий казак из первейших сообщников самозванца, прозваньем Шелудяков. (39) 15-го числа поутру в начале 10 часа показались злодеи великим своим людством, идущие к городу, а потому и сделана чрез барабанный бой повестка, чтоб все к определенным по валу местам шли и там были б к отпору в готовности. Три человека, отважась ближе подъехать к Бердским воротам, долго ли не будут отворять им ворота и не станут впущать их в город, чернь бы никакого опасения не имела, из нее никому вреда сделано не будет, или б выслали на них высылку; напротив того, некоторые, на валу бывшие, кричали им в ответ, дабы они сами ближе подходили к городу и посмотрели б, чем их станут потчивать; но как сделали по оным злодеям два выстрела, то они ускакали к стоявшим на Сырте злодеям. Там бывшие люди сказывали, что вчера осмотря убитые тела, и некоторые привязав к лошадиным хвостам, утащили к себе в лагерь, а с других сняв одежду, нагими оставили; вероятно казалось, что они между убитыми смотрели и искали вышеозначенного вчера пойманного казака Шелудякова, начальнику злодеев столь надобного. Говорили еще, якобы некоторые, подъезжая ближе к городу, кричали, чтоб оный Шелудяков отдан был им; впрочем постояв оные злодеи на Сыртах против города и до первого часа по полудни не сделав ни одного выстрела из пушек своих, возвратились опять в свой лагерь. 16-го числа, как в ночи, так и днем, ничего особенного не произошло, только несколько подвод и верховых лошадей, посланных вверх по Яику за сеном, возвратило сь оттуда с сеном. 17-го числа ночью ничего ж не было, а пред светом, как слышно было, подбегали к Бердским воротам три человека из злодеев и кричали, чтоб выдан был им вышеозначенный захваченный злодей Шелудяков. Случившиеся тут на валу яицкие казаки кричали ж, ответствуя, чтоб они привели в город сына его (то есть, предводителя своего), за что дано им будет награждения 500 руб.; что они злодеи, выслуша, ничего более не говоря, поехали назад. Поутру выбежало из злодейского лагеря трое оренбургских казаков, один захваченный из команды, бывшей при бригадире Корфе, а двое ездившие с солью по найму от Соляного правления, кои, по отдаче там соли, возвращаясь назад с Сакмарским попом, который от злодеев в Сакмарске определен был комендантом, а посланы были в злодейский лагерь. Из допросов их известно было, якобы некоторые злодеи за теснотою в Бердской слободе намерены перебраться в сеитову Каргалинскую слободу. Начальник-де их с единомышленниками своими говорил, сожалея, что он на приступах своих к городу много уже потерял людей хороших, и сколько-де он городов ни прошел (сказывая, якобы он бывал в Иерусалиме, в Цареграде и в немецких городах), но столь крепкого города, каков есть Оренбург, не видал, и затем-де более приступов делать к городу не намерен, а хочет осадою до того довести, чтобы у жителей не стало пропитания, а тогда-де и город сдаться ему будет принужден. На 18-е число в ночное время и днем тревоги не было; поутру же хотя и выслано было за город Яицких казаков до 300 человек, чтоб злодеев потревожить и не удастся ль когонибудь от них схватить, которая команда и стояла долго за городом на Сыртах, но их, кроме небольшого обыкновенного на форпостах их людства, близ лагеря их имевшегося, никого было не видно, а после полудня посыланы были разных чинов люди за сеном вверх по Яику к Нежинскому редуту, откуда в ночи и возвратились они с сеном; но между тем, как слышно было, 5 или 6 человек из каргалинских татар обратно не приехали. Признавали, что они в злодейский лагерь или в Каргалинскую свою слободу ушли. 	На 19-е число в ночи было спокойно, а днем по полуночи в 11 часу из злодейской толпы в многолюдственном числе (видно, что усмотря посланных из города фуражиров) проехало в ту сторону, где фуражирование было, немалое людство; однако, по учиненному из города из вестовой пушки сигналу, те фуражиры принуждены, бросив некоторые возы, возвратиться в город, а после того вскоре означенные по дороге фуражирами оставленные с сеном воза от злодеев пожжены, а потом они в лагерь свой проехали. 	Примечание. Под сим числом в журнале губернаторской канцелярии вмещены разные его г. губернатора примечания и рассуждения; а понеже оные принадлежат и к прошедшему и к следующему впредь времени, того ради для полности и преимущества оного журнала, включаются они и здесь точно так, как они в нем написаны. 	И так злодейство его Пугачева, что далее, то более умножается, коему споспешествует вышеизображенное коварное его себя священнейшим имянем в бозе почивающего императора Петра III разглашение, с позволением при том башкирцам грабежа заводов и помещиков, коими многие уже заводы и пограблены, крестьянам боярским и заводским с обещанием наложения подушного оклада только по три копейки с души, прочим людям, как равно и всем, вольности, чему обитающий в Оренбургской губернии разных вер в невежестве погруженный подлый народ, не взирая на учиненные от генерал-поручика и кавалера неоднократные увещевания, без сомнения и верит, и чрез рассылаемых от него злодея с коварно-составленными ложными указами людей в толпу его собирается, а некоторые при собрании сюда силою захвачены. И так теперь, как по сказки выходцев из захваченных злодеев, коих под крепким караулом содержится 182 человека, известно, сия его толпа состоит в тысячах около десяти, в том числе яицких казаков с приехавшими вновь с 1000, илецких с 400, башкирцев с 5000, калмыков ставропольских с 700, солдат и здешних казаков, татар и заводских крестьян около 3000, из которых заводские крестьяне по взбунтовании башкирцев, пришел в возмущение и побив приказчиков своих, в ту толпу пришли, да пушек, забранных им злодеем из разоренных крепостей и заводов, с 80. Но еще, как людей умножает, так чрез них тиранства и грабительства производит, посылая их во все здешней губернии места партиями, давая им вящшее поощрение из пограбленных в крепостях, казенных и партикулярных, а паче заводских денег довольное награждение и провиант, и чрез них отправляемых отсюда и из прочих мест курьерами и за разными делами людей ловит и тирански губит. Не оставил он злодей и к киргиз-кайсацкому Нурали-хану чрез нарочных писать, обещая отдачею ему хану, если он требование его исполнит, яицких казацких жен и детей во владение; почему он хан, как то полковник Симонов от 9 числа сего рапортует, (40) детей своих Ишима и Пиралия Салтанов с киргизцами и наряжает; и хотя-де он ха н к нему Симонову сообщил, якобы отправляет их сюда на помощь, однако-де коньюкторы в понятие приводят, что для содействия помянутому злодею, будучи побуждаем обещаемою корыстию, намерение он злодей имел, как все выходцы и пленники свидетельствуют, дотоле здесь под городом находиться, доколе оный возьмет; а как город регулярный и приведен в большую осторожность, то старается сделать внутреннее возмущение соблазном подлых людей и пожаром, для чего уже и подсылал неоднократно, из коих подсыльных некоторые с порохом и фитилями переловлены. Что же принадлежит до учинения над ним Пугачевым поиска, то одними вышеозначенными здешними и собранными с крепостей регулярными и нерегулярными командами по превосходству изменнической толпы, учинить оного весьма не можно, потому наипаче, что большое количество из приведенных г-м бригадиром Корфом и здесь находящихся конных, за тем, что они в поле лето обращались, по линии на службе к употреблению в поле по разбирательству оказались неспособными; лошади ж регулярных команд, за пожжением злодеями всего здешнего сена, приведены в крайнее изнеможение, а напротив того, у них злодеев в добром качестве, которыx они во всех местах нахватали, и содержа на добром корму, при высылках столь проворно обращаются, что от пеших их до конных достигать трудно, ибо они во время наступления от картечного и ружейного выстрелов отдаляются, а производя единственно из многочисленных орудий пальбу, рассыпаются так, что пехоте ни на картечный, ни на ружейный выстрелы сих ветренных злодеев достичь, следовательно, поиска над ними никакого учинить не можно, как сообразным им конным войском, коего, за поколебанием башкирского и ставропольского калмыцкого народов и других людей, собрать нет средств. По последней мере хотя б и пехотою атаковать их разными колоннами, коих также по количеству сил здешних составить не из чего; а хотя по здешним сообщениям от г. генерал-поручика и кавалера Декалонга, с Сибирских линий три легкие полевые команды и 400 тамошних казаков, под предводительством г. генерал-маиора Станис
 лавского, да от сибирского губернатора г. генерал-поручика и кавалера Чичерина, одна рота гренадерская и две мушкетерские на здешние линии откомандированы, только по необходимости частореченный генерал-поручик и кавалер Рейнсдорп рассудил, (41) помянутому г. генерал-маиору Станиславскому с двумя легкими полевыми командами итти и расположиться в Зелаирской крепости, в центре всея Башкирии состоящей, с таким ему предписанием: 1-е, чтоб он Станиславский, по сношению с Уфимскою провинциальною канцеляриею, прочих внутренних башкирцев от худых их предприятий удерживал; 2-е, прилежащие к оной заводы предохранил; 3-е, ежели бы помянутый злодей обратился внутрь Башкирии, чтоб над ним учинил поиск, а между тем находящихся в толпе злодейской башкирцев, жен и детей в жилищах их тревожил, дабы, услыша о том, мужья их могли от злодейства их возвратиться; а третью б легкую полевую команду с казаками и симбирские роты приближил к Оренбургу, и до усмотрения будущих обстоятельств, расположил бы симбирские роты в ближайших от Орской крепостях, а легкую полевую команду с казаками в Озерной крепости, в 110 верстах от Оренбурга отстоящей, для предудержания его злодея от впадения на оные. И так теперь реченный генерал-поручик и кавалер во ожидании остался отправленных от государственной Военной коллегии, по высочайшему именному ее императорского величества указу, гг. генерал-маиоров Кара и Фреймана с войском, к коим по уведомлении о приближении их от 13 числа, настоящие здешние обстоятельства сообщены; но как оные до них гг. генерал-маиоров не дошли, ибо нарочно посыланные возвратясь объявили, что первый из них, по причине нападения злодейского, назад отступил, как чаятельно, для соединения с находящимися позади его следующими войсками: то по поводу полученного чрез выходцев из злодейской толпы известия, что они гг. генерал-маиоры опять сюда приближаются, от 17 числа сего и еще к ним вторичные посланы со изъявлением вышеписанного над корпусом полковника Чернышева сожаления достойного приключения и здешнего состояния, а напротив того о злодейской силе, с требованием при том от них уведомления, где они гг. генерал-маиоры и в каком количестве войска находятся, какое к поиску над злодеями предприятие приняли и расположение учинили, и в которое точно время сюда прибудут, дабы можно было, для содействия им со стороны его генералпоручика и кавалера, приняв пристойные меры, предуготовиться, коего известия ежечасно и ожидаются; а как скоро о прибытии их известие получится, тотчас и отсюда корпус выслан быть имеет, который составлен быть может из регулярных и сколько наберется годных лошадей, то и конных регулярных же и нерегулярных из 2000 человек с 22 орудиями артиллерии. 	54) 20-го числа видна была близ города из злодейской толпы во многом числе партия, которая рассыпавшись по степи разъезжала, с которою высланные отсюда яицкие казаки с 2 пушками производили перестрелку; и хотя на них злодеи по превосходству их делали сильное нападение, однако ж пушечными выстрелами отражены. В них на полевом сражении сверх ружейных выстрелов выпалено из пушек ядрами 4 заряда, а при том найдено в преждебывших злодейских батареях пушечных зарядов 3-фунтовых с ядрами 3, с картечами 1, карпиярмус бочоночный, обитый кожею 1, в нем пороху ручного 1 фун., ядер 6-фунтовых 3. - 21-го было фуражирование, а 22 и 23-го, кроме обыкновенных высылок и подзорных патрулей, было спокойно. 	К вышеописанным последним пяти числам губернаторского журнала из приватных записок может еще служить к прибавлению сие: 	На 19-е число с вечера потревожили было стоящие на валу часовые, усмотря якобы злодеев, но то была ошибка; впрочем, ночь хотя была и спокойна, но как некоторые из яицких казаков и городских жителей вчера приехавшие с сеном, сложа оное ввечеру и ночью, вторично поехали, а другие, не успев возвратиться, в лугах и заночевали; вышеозначенные ж отлучившиеся каргалинские татары о тех поездках злодеям дали знать, то в 10 часу утра начали они на Сырт выезжать и скопляться не малым людством, причем примечены были у них и пушки: тогда дан был сигнал из города выстрелом из двух пушек, чтоб оные фуражиры скорее возвращались в город; а потому многие поторопясь и приехали в город, привезши сена не мало; но злодеи, спустясь в луга во стояли двухстах человеках, нашли способ из бывших в отдалении захватить пять человек. Когда ж оные злодеи стояли на Сыртах, то выпалено от Орских ворот против их из трех или четырех пушек, да и они с своей стороны два выстрела сделали на город, но безвредно. - 20 числа от самого того времени, как злодеи окружили город, первые получены были рапорты из Илецкой Защиты от находящегося там при добывании соли капитана Ядринцова, в которых он объявил, что там благополучно, и от злодеев никакой подсылки туда не было; работы тамошние внутри крепости и добывание соли происходило с надлежащим успехом; соли готово в наличности там около 300,000 пуд.; только-де за крепость для леса и ни за чем для опасности от киргизцев выпуска не было, и один человек при них от кочевания увезен ими, а напротив того двое кундровских татар от них выбежало. Пред полуднем выслана была за город партия яицких казаков с двумя пушками, с тем намерением, чтоб злодеев потревожить и не возможно ль будет кого-нибудь от них оторвать; партия, долго стояв на Сырте, никого не видала; но во 2 часу начали они из лагеря своего небольшими стаями оказываться, да и скопилось было их не мало (при чем-де и сам их предводитель был), но к городу никакого устремления они не сделали. Между тем один из яицких казаков, захваченный злодеем с нижних яицк
 их форпостов, войсковому старшине Мартемьяну Бородину родственник, нашел случай выбежать к бежавшим из города казакам, коим предводителем был помянутый Бородин; а перед вечером, когда оная высылка в город уже возвратилась, и другой такой же яицкий казак оному Бородину свойственник же выбежал. Из злодеев один или два, вблизость к нашим казакам подъехав, требовали, чтоб дан им был печатный манифест, ибо де на письменном, который прежде к ним послан, не утверждаются, могут-де такие манифесты и в городе сочиняемы быть; почему и послан был от г. губернатора в ту из города высланную партию печатный экземпляр, да два с него перевода: один на татарский, а другой на калмыцкий языки; вблизость съехавшиеся казаки у других требовали, чтоб вплоть съехаться и из рук в руки оный манифест принять; но как с злодейской стороны не хотели приехать к городским, а городские к тамошнему, то наконец согласились, чтоб выехавшему из города, положа на землю, отъехать прочь; и как он сие сделал и отъехал на небольшое расстояние, то из злодеев приехал и подняв оные листы копьем, возвратился туда; что из-за сего происходило у них, то было известно; сие только было примечено, что они по приезде приехавшего с теми листами съезжались в кучу, а потом и возвратились они в свой лагерь. Еще сказывали, якобы самозванец Пугачев отправил от себя 500 человек конных и столько ж пеших вверх по реке Сакмаре, а куда и зачем, не знают. А начальниками-де при сей команде сделал вышеозначенного подполковника и атамана Бородина крепостного человека атаманом, а предупомянутого ссылочного Хлопушу есаулом. 	55) 21-го числа пред полуднем слышали в злодейском лагере несколько пушечных выстрелов; говорили, что причиною тому было привезенное из Татищевой крепости вино, от коего начальники злодеев были пьяны. После полудня хотя и выслана была из города небольшая партия, но из злодеев никто не оказывался; приметно было, что многие из них ездили за сеном, которое брали за Чернореченской уже крепостью и то на заяицкой стороне, ибо-де по сю сторону оной крепости все бывшие сена ими злодеями потравлены. 22-го числа поутру высланы были за город яицкие казаки и шестой полевой команды драгуны, из коих яицкие казаки подъезжали близко злодейского лагеря; но оттуда большого людства было не видно, а выезжали только человека два, три, и с толиким же числом городских казаков имели они перекличку. Сказывают, что они кричали: не станем-де уже мы больше в близость города подъезжать и в обман вдаваться: когда в городе не станет хлеба, то поневоле сдадутся; мы-де готовы пять лет стоять здесь, а не взяв города, не отступим, а ежели надобен бой, то б городские люди подъезжали ближе к их лагерю. И так вся оная высылка в половине дня в город возвратилась. - 23 числа поутру была небольшая высылка из города; но злодеи, оказавшись в малом числе, на горе близ своего лагеря и постояв тут, далее не пошли. 	56) 24-го в день тезоименитства ее императорского величества, злодеи, как видно, для разведывания о сем, не сведены ли здешние военные служители, в рассуждении тогдашнего высочайшего торжества, со стены в обыкновенный церковный парад, в самой близости вокруг города кучами разъезжали. В них с городовой стены из пушек выпалено с ядрами 3 заряда, а по окончании молебна около вала для торжества положенное число холостыми зарядами выпалено. Сего ж числа из Верхней Озерной крепости г. полковник Демарин рапортовал, что 23 числа пред светом часа за два, посланная из злодейской толпы партия, атаковав ту Озерную крепость вокруг, производила почти до самого вечера пушечную пальбу, и подъезжав-де из оной толпы злодеи кричали казакам, чтобы они не стреляли и на офицеров не смотрели, объявляя, что государь Петр Федорович идет; со всем-де тем, никакой удачи ими злодеями не получено; только со здешней стороны убит башкирец 1, ранен калмык 1, да несколько лошадей застрелено. Храбростию и неустрашимостию его г. полковника та толпа с уроном отражена. А того ж числа и от следующего, с Сибирских линий с командами г-на генерал-маиора Станиславского получен здесь рапорт, коим он Станиславский представляя безполезность к расположению в предписанном ему месте, то есть в Зелаирской крепости, и трудность к оной тракта, и что он находится уже с одною полевою командою и с казаками во ожидании при маиоре Заеве Тобольских рот в Орской крепости, намерение полагал впустить для сикурса полковника Демарина в Озерную; то к нему Станиславскому 25 числа от губернатора и предложено, когда он по предписанию его с легкими полевыми командами в Зелаирскую крепость итти не рассудил, то б благоволил с сибирскими ротами непродолжительно в помянутую Озерную крепость поспешить, и будучи в оной, или на дороге, старался во-первых ту злодейскую партию, которая крепость атаковала, всемерно разбить и злодеев переловить; а как известно было, что и к Зелаирской крепости отправлены от него злодея башкирские партии, чтоб для сикурсу тамошнему гарнизону доставил он туда хотя одну роту и несколько казаков, и рассевая чрез башкирцев в народе их состоящимися о злодее самозванце манифестами, ежели способы найдутся, и он г-н генерал-маиор в состоянии будет башкирские партии разбивал и до дальнейшего вреда не допускал, чего б ради и другую назади его оставшуюся легкую полевую команду к себе приближил. - 25-го числа днем и ночью было спокойно. 	57) К последним двум числам, то есть к 24 и 25-му может приобщено быть, что на 24 число в ночи примечен был в старом злодейском лагере против Егорьевской церкви раскладенный огонь; догадывались, что злодеи имели тут своих людей; а в полночь слышны были в лагере их под Бердскою слободою пушечные выстрелы; поутру ж в начале 9 часа усмотрены они великими толпами и немалым людством выходящие из лагеря своего прямо к городу; наибольшая их часть останавливалась и разъезжала против города на Сырте к Сакмарской стороне, иные по лугам перебрались и разъезжали за рекой Яиком; а еще около трех или четырех сот человек, переехав реку Яик около Маячной горы и выехав на ту дорогу, по которой ездят в Илецкую Защиту, пошли было вдаль по сей дороге; все мнили, что они пойдут к той Защите, по причине вчерашнего туда отправления и для разорения оной Защиты; но в 1 часу после полудня со стороны Нежинского редута оказался на тамошних горах обоз; сперва думали, что следует в Оренбург какая-нибудь команда, - только открылось наконец, что то посыланные от злодея в ту сторону за сеном, возвращаются они, не спущаясь в дол, прошли, как чаятельно, опасаясь пушечных выстрелов, по горам; а как скоро сей их обоз (кой составлял около 1000 подвод) по Сырту миновал город, то и все злодеи начали убираться в свой лагерь, в том числе и те, кои переехав, пошли было по Илецкой дороге; но последние все ль возвратились и не устремились ли некоторые из них для злодейств в помянутую Защиту, сего познать было не можно; явно из того, что все они выезжали для прикрытия своих фуражиров, опасаясь городского на них нападения. При сем случае поймано высланною из города небольшою яицких казаков командою два башкирца, да один башкирец же исколот копьями; еще один злодей, который против Орских ворот ближе других отважился к городу подъезжать, убит ядром, выстреленным от трех ворот; с нашей стороны удалось оным злодеям отхватить бывших на рыбной ловле двух человек. - На 25 число пред утром получено было известие из Верхней Озерной крепости (в коей командиром оста
 влен полковник Демарин), что злодеи, пришед в оную крепость в числе около тысячи человек, имея при себе от 8 до 10, делали приступ, и пальба-де продолжалась с обеих сторон 8 часов, а из злодеев-де многие побиты; и они принуждены были отдалиться в Кундровскую слободу, от Озерной в 12 верстах на реке Сакмаре имеющуюся. Сего ж числа отправлен чрез Яицкий городок присланный от государственной Военной коллегии курьер в С. Петербург. 	58) 26-го числа, по причине полученного от полковника Демарина рапорта и открывшегося чрез выходцев из злодейской толпы известия, что реченный самозванец Пугачев с сообщниками своими сам пошел для атаки и взятия Озерной крепости в полутора тысячах человеках, а сверх того из той толпы во многом числе поехали и за сеном, имеющимся около Нежинского редута, состоящего выше Оренбурга по реке Яике расстоянием в 18 верстах; к перехвачению того сена, а паче к удержанию злодея от предприятий его, выслан был отсюда корпус из регулярных и нерегулярных около 1000 человек, который хотя неприятеля и отражал, но в рассуждении превосходства злодейских сил, по учинении довольной перестрелки, возвратился в город без всякого урона. На оном полевом сражении выпалено из пушек с ядрами 51, да с картечами 3, итого 54 заряда; причем ранено из высланных отсель из города казаков 8, а злодеев действительно застрелено и заколото 10 человек, в том числе один находившийся в злодейской толпе провиантмейстером. - 27-го и 28 чисел, как в денное, так и 1 в ночное время было спокойно, а 29-го было фуражирование. - 30-го, не получа ожидаемых сюда ни с которой стороны в сикурс команд, а уведомленось между тем от каргалинского татарина о рассылке злодеев в разные места людей; сверх того г. губернатор, примечая при неоднократных сражениях, что в рассуждении превосходной злодейской команды, а напротив того изнурения здешних казачьих лошадей, и что от лагеря злодейского до самого города простирается степь, совершенного успеха одержать без сикурса надежды не предвиделось, с гг. обер-комендантом генерал-маиором Валленстерном, штаб и обер-офицерами имел общий совет, и сделана им губернатором такая секретная диспозиция, чтоб собрав тот корпус до рассвета, итти в тот злодейский лагерь ночью, и нечаянным образом сильно его атаковать, в надежде того, не получено ль будет при том такого успеха, чтоб приведя его злодея со всеми в том лагере в страх и конфузию, захваченных и у него злодея в неволе содержащихся солдат и прочих выручить и всю его злодейскую шай
 ку разрушить; по коей диспозиции хотя тот корпус и собрался и за город вышел было, только к несчастию по справке оказалось, что назначенных под артиллериею кавалерийских лошадей 30 в ту ночь от бескормицы пало, а у обывателей в скорости собрать время не доставало, а между тем и рассветало, и дабы на рассвете от оной злодейской толпы по предводительству ее здешняя команда ко вреду подвержена не была, и что при том случились и дезертиры, того ради принуждено оный корпус возвратить, отложа то намерение до удобного времени. 	К вышеозначенным последним сего месяца числам по приватным запискам может еще в дополнение служить сие, что на 26 число в ночи пойман за рекою Яиком около Менового двора один мулла из нагайцев, живущих в Кундровской слободе, чрез которого уведомленось, что предводитель злодеев сам с тысячью человеками отлучился к предупомянутой Озерной крепости, в помощь туда от него посланному ссыльному Хлопуше, и якобы он помышляет итти отсюда для зимования в Яицкий казачий городок. Поутру в 9 часу усмотрены злодеи, в великом людстве поднявшиеся из своего лагеря и едущие по Сыртам к стороне Нежинского редута. Признавали, что они шли за сеном, к тем же местам, откуда они 24 числа провезли сено; а другие мнили, что все они, или некоторые из них, идут к вышеозначенной Озерной крепости для усилования подшедшим туда прежде. Признавая, что за таким не малым выездом в злодейском лагере осталось людство не большое и сделать бы оборот туда поехавшим, учинена к городу высылка в числе около тысячи человек регулярных и нерегулярных людей, коею предводительствовал г-н обер-комендант, а при регулярных был осьмой легкой команды секунд-маиор Зубов. При сей команде отправлено было 8 артиллерийских орудий, в том числе 3 единорога. Отошед она от города версты с 2 или с 3, остановилась на высоких местах, подвигаясь то в правую, то в левую стороны, а более склоняясь в левую, подавая вид, якобы к наступлению на злодейский лагерь. Между тем из пушек выпалено было разов до пятидесяти, и от злодеев столько ж, а казаки с показавшимися злодеями имели и перестрелку; когда ж дошла о том ведомость до отъехавших уже за Нежинский редут злодеев, то все они, оставя предприятое свое намерение, поворотили назад к лагерю, причем и сена при них было не видно. Городская ж команда против злодейского людства будучи гораздо меньше, не вступая уже с ними ни в какое дело, возвратилась вся в город. Сего числа выбежал из злодейского лагеря один алексеевский казак, захваченный в команде полковника Чернышева, (42) да по объявлению яицких казаков на пере стрелке убит один злодей; с нашей стороны ранено два казака и один татарин, да бежали к злодеям один калмык и один каргопольский татарин. 	59) На 27-е число в ночи злодейских подбегов не бывало, а в день хотя и говорили, что будет высылка к злодейскому лагерю, но оной не учинено, может быть затем, что поутру казалось несколько туманно и сыроватая погода; однако около половины дня разведрило; из злодейского ж лагеря и сегодня примечена была не малолюдная посылка к Нежинскому редуту за сеном, откуда многие из них с сеном и возвратились. С вечера ж на 28 число, хотя и сказано было, чтоб сей день быть большой высылки с сильною артиллериею прямо к Бердской слободе, только, неизвестно, зачем, оной высылки не было; а ввечеру сего ж числа была высылка за реку Яик, по причине, якобы злодеи напали на поехавших туда за сеном, но узнав наконец, что то произошло по выстрелу из ружья, ненарочно одним драгуном учиненному, возвратились все в город. - 29 числа до рассвета выслано было яицких казаков человек до 50 к Маячной горе, с тем, не удастся ль схватить из когонибудь с обыкновенного тут злодейского караула; но они никакого караула там не изведали, захватили только одного отставного солдата, для злодеев на реке Сакмаре ловившего рыбу; на рассвете ж высланы были и все яицкие казаки, коих усмотря злодеи начали было выезжать из своего лагеря, и скопясь сот до пяти и более, стояли о трех кучах неподвижно, а разъезжали немногие; но как у высланных из города ни одной пушки не было, и пока по требованию их оные сбирали и отправляли при драгунской команде, между тем все они поехали в свой лагерь, а городские возвратились назад; и слышно было, якобы предводитель злодеев из-под Озерной крепости вчера ввечеру с немногими людьми возвратился, и как-де сообщники его спрашивали про поехавших с ним людей, ответствовал, что все они отправлены от него в другое место; впрочем примечено было, что из-за Нежинского редута по самой поверхности Сыртов везено было злодеями множество сена, которое прикрывали до самого вечера расставленные от них в немалом числе форпосты. На 30-е число в ночи пред утром подъезжал к городскому валу один из злодеев, с тем, чтоб для переговора с ним выс
 лан был кто-нибудь из города, а поутру выбежал из злодейского лагеря один каргалинский татарин, захваченный злодеями еще при первом их приближении к городу. Поутру выслано было из города оренбургских казаков человек до 50, да 20 яицких, с тем намерением, не удастся ль кого отхватить из поехавших за сеном злодеев; как они, в близость к ним подъехав, стали требовать, чтоб они по утрешнему своему требованию для переговора, кого хотят, выслали, а потому о их надобности и губернатору будет доложено, то вместо ответа сделали они выстрел из ружья: чего ради и началась между ними перестрелка; но как при городских не было ни одной пушки, а злодеи имели их у себя три, то по требованию пушек и помоги, высланы были за город все яицкие и оренбургские казаки, и находящиеся в городе калмыки, также и драгуны легких команд и при них 5 пушек. Пальба пушечная началась с обеих сторон в исходе 2-го часа пополудни (но злодеи, имея у себя только три пушки, палили из них реже), а между тем у нерегулярных ручной бой происходил, что все продолжалось до 5-го часа по полудни. Злодеи, не видя себе усилования из лагеря, принуждены были отдалиться к Сыртам, где у них сенные возы находились, а из-за сего уже и городская высылка возвратилась вся назад. С нашей стороны ранено 3 казака и до 10 лошадей. а на злодейской стороне счисляли убитых человек до 20, в том числе один со значком, которую в привезли в город, да одного илецкого казака поймали и привезли в город. Особливое примечание было сего числа то, что между всеми злодеями, на сражение выезжавшими, яицких казаков было весьма мало, а наибольшая-де часть состояла из башкирцев, да и раненые из городской высылки люди и лошади ранены были стрелами, которых, кроме башкирцев, у злодеев никто не имеет.

 Часть IV. - Продолжение Оренбургской осады, бывшие на злодеев из города вылазки, приступы самозванца Пугачева к Оренбургу, усилование его и другие приключения декабря с 1-го, января по 1-е число 1774 года.
 	60) Декабря 1 числа, чрез нарочно-присланных получен рапорт от находящегося в Яицком городке в комендантской должности подполковника Симонова от 25 числа октября, коим он, по объявлению посыланного от него по ордеру губернаторскому в команде сотника Петра Копеечкина, в числе ста человек послушной и непослушной стороны казаков для поимки находящихся при урочище Ранних Хуторах, посланных из злодейской толпы с возмутительными к Яицким казакам письмами, казаков же Дмитрия Сломихина с товарищи послушной стороны казака Бориса Чеботарева, доносил, что по приезде в те хутора означенной команды от находящихся тут вятских казаков пяти человек означенной сотник Копеечкин согласной стороны с казаками несогласными пойманы и в злодейскую толпу увезены. И Копеечкин, как от него Симонова от 29 ноября по объявлению вышедших из той толпы из калмыков казаков рапортовано, пятерен, а он-де Чеботарев спасся от них бегом. Того ж 1 числа из Верхней Озерной крепости от г. полковника Демарина рапортовано, что злодейская партия, по разбитии и разорении Ильинской крепости и по взятии расположенных г. генералмаиором Станиславским трех Сибирских рот, вторительно, то есть 26 ч. ноября, оную крепость атаковала вокруг и производила немолкную пушечную пальбу. По полуночи с 9-го часа, а с обеда спешась, сперва с одной стороны в овраге намерены были штурмовать, но по неудаче, зайдя в другой глубокий овраг от гумен человек до 400, с коими были и все отправленные отсель в домы за худобою лошадей и злодеями на дороге перехваченные, и с яицкими казаками продолжали неугасимый оружейный при пушечных выстрелах огонь, также и из сайдаков стреляли и неоднократно взвизгивали, намереваясь ударить копьями, крича казакам и прочим нерегулярным, чтоб они, не смотря на бояр, вышли из крепости в толпу их, который-де огонь с тех полуден продолжался беспрерывно до 10 часа ночи; однако ж благоразумным распоряжением и неустрашимостию его Демарина они злодеи с уроном отбиты. Причем он Демарин, для подачи примера подчиненным своим, из коих было регулярных гарнизонны
 х с чинами только 369 человек, к неустрашимости, принужденным нашелся сам стрелять из пушек, а они, ободрясь сим, должный отпор чинили храбро и неустрашимо; особливо ж похвалял он Демарин отменную прилежность и мужество прапорщиков Лопатина и Епанечникова, сержанта Полякова и провиантмейстера Кокурина, прося, чтоб они за то без награждения оставлены не были, и объявляя, что при том сражении со злодейской стороны, по видимой крови, убито немалое число, коих-де они, кроме оставшихся трех мертвых, видно из предводителей их, те с собою увезли; а с нашей стороны убито: солдат 5, денщик 1, неприверстанный в службу солдатский сын 1, башкирцев 2; ранено: капрал 1, солдат 2, отставный солдат 1, казак 1; убито ж лошадей 8. По причине чего, от 2-го числа к г. генерал-маиору Станиславскому, в чаянии том, что он на сикурс в Озерскую крепость уже прибыл, прежнее губернаторское от 25 числа ноября предписание подтверждено, с тем, чтоб как от злодея не редко в окольные жительства рассылаются партии для злодейства в небольшом количестве, а именно: стах в двух, и трех, благоволил бы старание прилагать, об оных делать разведание, и чрез высылку из корпуса его пристойного количества людей, оные разбивать, а при том и в ближайших башкирских жительствах, из коих башкирцы в той злодейской толпе находятся, ежели возможно будет, делать шкоду, дозволяя имущество их разбирать, а жен и детей тревожить; но дабы по причине сей не был он г. генерал-маиор от них башкирцев или от известного злодея подвержен опасности, то б и находящуюся в Верхо-Яицкой крепости легкую полевую команду к себе приблизил, а третью в ВерхоЯицкую взял, и от него злодея имел бы всю крайнюю предосторожность, чтоб он коварными его поступками не мог причинить ему нечаянного беспокойства; а дабы он г. генерал-маиор сие предписание с точностию исполнил, то о учинении ему подтверждения того ж числа и к г. генерал-поручику и кавалеру Декалонгу сообщено; Исетской же провинции к воеводе г. статскому советнику Веревкину, по поводу попавшихся к злодею тамошних казаков, и полученно
 го известия, якобы из тамошней провинции башкирцев человек до 600 в злодейскую толпу пришло, и дабы по последней мере, прочие от того предварены были, предложено неусыпно стараться, дабы находящиеся в домах казаки, а особливо башкирцы, в верности их колебаться и в вящшее себе предосуждение на злодейство подвизаться не могли, внушая им о состоянии помянутого злодея состоявшимися о том манифестами, а ежели паче чаяния сие средство успехом быть может, то стараться чрез верных делать тем колеблющимся, а особливо в толпе его злодейской находящимся башкирцам шкоду, позволяя имущество их в добычу, а при том и жен их и детей разбирать по себе; а как здесь, по многолюдству и за непропуском злодеям из внутренних жилищ съестных припасов и хлеба, в провианте наступает большая нужда, то ему Веревкину рекомендовано в предварение той службы приложить старание из собираемого с крестьян в казну хлеба, муки и круп обоего рода до 10,000, да овса до 500 четвертей в близость к Оренбургу, а именно, ежели далее не можно, то хотя до Орской крепости по линии доставить на крестьянских подводах, или подрядом, наблюдая высокой интерес. Ежели оного вдруг доставить не можно, то по такому числу, по какому заблагорассудит. (43) 	61) Декабря на 1-е число был приказ, чтоб всем командам приготовиться к выступлению до рассвета дня на злодейской лагерь под Бердскую слободу, да и выведены они были за город в 4 часу по полуночи, притом готовы ж были 28 артиллерийских орудий, чтоб с трех сторон тот злодейский лагерь атаковать. Вое команды с радостию того желали, а особливо военные люди к наступлению на злодеев показывали великую охотность; да присем и погода была самая умеренная - светлая и тихая; но таким порядком за город уже выведенная команда, построясь там часа три, в начале 8 часа опять возвращена в город; причина того была неизвестна, а после сказывали, что из стоявших на валу часовых двое бежали к злодеям, из коих один пойман разъездными казаками, а другой туда ушел, почему якобы и рассуждено оной вылазке и атаке сей день быть не сходно; но существительная причина после открылась та, что под приготовленную артиллерию не достало немалого числа лошадей, о чем прежде было известно. Во время обеденного благовеста слышна была в злодейском лагере пушечная пальба раз до 15, а потом и еще она была и продолжалась едва не до самого вечера. - 2, 3,4,5 и 6 чисел, как в денное, так и в ночное время, было спокойно. 	62) Предозначенные последние числа могут дополнены быть из приватных записок следующим. На 2-е число в ночи вышел из злодейского лагеря один захваченный, туда недавно определенный из рекрут, солдат да и пронесся слух, якобы вчерашняя у злодеев пальба была по причине междоусобия их с башкирцами, которых будто б не малое число отошло в свои жилища, для того, что самозванец приказал, неведомо за что, повесить одного их старшину. Во время первого приступа злодейского к Озерной крепости смертельно ранен был бывший тут предводитель злодеев, воспитанник подполковника и атамана Бородина, коего называли Бородиным же. Он по привозе в крепость о средине его допроса и умер; удалось только оным злодеям разграбить бухарский караван, находившийся в Ильинской крепости. А генерал-де маиор Станиславский в Озерную крепость при отправлении тех рапортов еще не бывал, а стоял в Орске. С вечера хотя и был приказ, чтоб всем командам в 5 часу по полуночи быть готовым к выступлению на злодеев, но поутру все то отменено; а потом пред полуднем в 10 часу рассуждено было опять сбираться и готовить для того ж команды с артиллериею, что все продолжалось до половины первого часа; а потом вся оная команда (из коей часть из города уже была выведена с частию артиллерии), неизвестно для чего, распущена по квартирам. (44) На 3-е число с вечера у злодея, против обыкновения его, вместо одного, сделаны были три выстрела пушечных, а для чего, неизвестно; после литургии в соборной церкви читано было чрез протопопа присланное от преосвященного Вениамина, архиепископа Казанского, генеральное для всех увещание, по причине оказавшегося самозванца, в преизрядных изъяснениях и доказательствах состоящее. После ж того был благодарный молебен для бракосочетания его императорского высочества. Яицких казаков небольшое число выслано было за город к Маячной горе, а прочие заведены были в низкие места, на такой случай, ежели появится злодей и способность окажется, сделать на них удар и кого бы нибудь отхватить из них; но кроме самого малого числа,
 никто от них не выезжал; и так все оные казаки около полудни возвратились в город. - 4 числа ничего особливого не было; токмо после полудни пронесся слух, якобы из находящихся в городе яицких казаков, поехав за сеном назад, один не возвратился. Ввечеру отправлены письма чрез Киргизскую степь в Яицкий городок, а оттуда велено их отправить подполковнику Симонову с нарочным до Казани. На 5-е число, как ввечеру, так и поутру обыкновенных в злодейском лагере пушечных выстрелов было не слышно. В 11 часу утра хотя и собраны были военные регулярные и нерегулярные люди, а потому и надеялись из города быть вылазке, однако ж ее не было, и те люди распущены были опять по квартирам. Между тем сказывали, что около полудни слышна была в злодейском лагере ружейная пальба и два выстрела из пушек, а по какой причине, неизвестно. Несколько яицких казаков выслано было за город; за бывшим туманом никого они злодеев не видали, а привели только двух лошадей с уздами, отлучившихся из злодейского лагеря. После полудни многие ездили к Нежинскому редуту за сеном, и привезли оного довольно. - 6-го числа ничего особливого примечено и слышно не было, кроме того, что около полудни была в злодейском лагере еще ружейная пальба, а между тем из пушек пять раз выпалено, - вероятно, что то было у них по причине пьянства, как то и прежде случалось. 	63) 7-го числа для поимки из злодейской толпы языка, выслано было из города оренбургских и яицких казаков с прикомандированными к ним двумя пушками всего с 500 человек, которыми хотя с выехавшими злодеями при пушечных выстрелах и производилась перестрелка, токмо языка, за превосходством злодейских сил, поймать не удалось; на оном полевом сражении из пушек выпалено было с ядрами 24 заряда. - 8-го было спокойно. - 9 числа оказались и разъезжали злодейской толпы во многом числе партии не только в виду, но и в самой близости города, с той стороны, где форштат был, против которых рассуждено легкими войсками каждодневно производить шермиции; но дабы оные, будучи подкреплены регулярными, случившимся успехом старались вредить и ловить неприятеля, для того г. обер-коменданту дан ордер, чтоб состоящие в резерве команды расчислить на три части, поруча каждую надежному штаб-офицеру с потребным числом обер и унтер-офицеров, и приказать каждой части состоять в ежечасной готовности, из которых по одной при каждой высылке и выходить по очереди за город при шести орудиях, располагая оную по высотам за бывшими злодейскими батареями, с таким при том учреждением, чтоб они, как легким войскам в подкрепление служили, так злодеям, усматривая способы, вредили. С городовой стены из пушек выпалено с ядрами 6 зарядов; того ж числа от генерал-поручика и кавалера Декалонга и генерал-маиора Станиславского получены, от первого сообщение от 24 ноября, а от второго рапорт от 4 декабря, пущенные с ними. Декалонг, по поводу полученного им отсюда от уфимского воеводы известия о последовавшем от злодея над подполковником симбирским комендантом Чернышевым приключении, и о захвате из следовавшей из Казани в команде маиора Варнипеда команды солдат, и что г. генерал-маиор Кар с корпусом, по причине злодейского нападения, отступил по новой Московской дороге назад, да и Озерная крепость атакована, советовал, чтоб сибирские войска раздробленно не посылать, а соединя, пробраться б им к Оренбургу, и тут приобща к ним находящияся в оном, совокупными силам
 и ударить на толпу злодейскую и стараться оную истребить; а с другой стороны попечительно наблюдать и то, чтоб те злодеи не прорвались во внутренние Оренбургской губернии башкирские и заводские селения, чрез что и не причинили б наивящшего интересу убытка, а обитателям разорения. Станиславской рапортовал, что Ильинская крепость 29 числа ноября поутру злодеям по сильном, бывшего в оной, следовавшего от него впереди к Озерной крепости, маиора Заева с Тобольскими губернскою, гренадерскою и другими мушкетерскими ротами и девяносто двумя человеками казаков, сопротивлении, взята, некоторые солдаты и казаки порублены и поколоты, да и с маиором Заевым и с офицерами то ж учинено, а двое офицеров, капитан и прапорщик, повешены, прочие ж солдаты и казаки злодеем захвачены; в крепости ж, как денежная казна, так равно и обывательское имение все без остатку поразграблено, а церковь и двор зажжены; в рассуждении чего, и дабы ему Станиславскому последней малой команды не потерять и не открыть бы тем всей линии злодеям на похищение, возвратился он в крепость Орскую, для ожидания из крепости Верхо-Яицкой 10-й легкой команды и гарнизонной роты. По получении сего, сожаления достойного известия и что отправленных от государственной Военной коллегии гг. генерал-маиоров Кара и Фреймана поныне сюда дождаться, и, по неоднократным от губернатора чрез нарочных предложениям, уведомления получить от них не можно, где они, и в каком состоянии находятся и какие свои предприятия делают, и что г-н же генерал-маиор Станиславский, будучи поручен в полную губернатора команду, двух его предложений, о следовании с командами в Зелаир, и по отзыву его, что ему туда итти не возможно, то б по случаю атаки Озерной крепости, в оную поспешать не исполнял, находя он губернатор с мнением г. генерал-поручика и кавалера Декалонга согласным, от 10 числа сообщил к нему, чтоб он для содействия здешним войскам корпус с его превосходительством помянутого г. генерал-маиора Станиславского, или другого, кого рассудить изволит, отправил сюда весь совокупно, ибо отправле
 ние раздробленное подвергается крайнему предосуждению, как то с вышеписанными сибирскими командами и приключилось; но как по линии, за немалым проездом команд и за пожжением злодеем сен, в фураже великой недостаток находится, то б велел он ему г. генерал-маиору всеми командами, отколе прямее, взяв с линии хороших и надежных вожатых, следовать сюда, минуя Зелаирскую крепость, около Петровского завода, или как ближе и способнее признается. А при том он г. генерал-поручик и кавалер постарался в рассуждении недостатка здесь провианта и что его не более стать может, как на месяц, и оного поблизости из Исетской провинции отправить сюда достаточное количество подрядом, или на крестьянских подводах; о чем к нему г. генерал-поручику и кавалеру от 18 числа сего и еще повторено. 	К вышеозначенным числам в дополнение сообщается еще, что 7 числа поутру в 9 часу оказались злодеи, немалыми толпами выходящие из своего лагеря, из коих человек сто спустились в дол, где их прежний лагерь был, и перебрались на стеганую сторону реки Яика, может быть в чаянии, дабы отхватить кого-нибудь из поехавших за сеном; в предосторожность их, выпалено было у соборной церкви из двух пушек, почему и вобрались все бывшие там для сена в город. Прочие злодеи разъезжали по Сырту около убогого дома и на тамошних высотах. По сей причине высланы были из города яицкие и оренбургские казаки и калмыки с двумя пушками. Они, подъехав к злодеям на пушечный выстрел, начали палить из пушек и перестреливаться из ружей; напротив чего, злодеи начали свою пушечную пальбу, а наконец, выпаля одним разом из пяти пушек, стали отдаляться, и хотя городская высылка, напирая на них за самые Сырты, следовала к ним, но злодеи, нигде не останавливаясь, отдалялись к своему лагерю. Вчерашнее их пьянство подтверждалось и тем, что и сегодня многие из них безобразно скакали на своих лошадях, искривляясь то в ту, то в другую сторону; наездники, подъезжая по малому числу врознь, кричали и звали к себе в гости; равномерно ответствовали им и городские: между того из злодеев некоторые сказывали, якобы завтрашний день будет к ним из Москвы великий князь Павел Петрович с тридцатью тысячами войск и с тремя генералами, а в понедельник-де сделают они к городу такой приступ, что всему уже городу жарко будет; а потом убрались они в свой злодейский лагерь; но обыкновенного у них вечернего выстрела из пушки сей день слышно не было. На 8 число в ночи и в день ничего особливого не происходило. Заночевало было несколько каргалинских татар, поехавших за сеном, а потому и думали, что отлучились к злодеям; но поутру все они возвратились в город с сеном. - 9 числа, поутру часу в 9-м злодеи начали показываться из своего лагеря немалыми толпами, следуя к тем самым высотам, которые прежде городская команда занимала. Людство их казалось хотя и не весьма велико, однак
 о необыкновенно умножено было значками; посему выслано было за город несколько яицких казаков; некоторые из них имели с злодеями перестрелку; но, кроме пустых слов и угроз, ничего от злодеев не было. Между прочих показывался тут и бежавший под 4 числом яицкий казак, объявляя на себе красный кафтан, и выговаривая, что он ему от царя пожалован, склоняя, дабы и другие, смотря на то, к нему в службу приезжали; но как от городских ворот в одну скопившуюся на Сырту кучу сделан был пушечный выстрел, то все перевалили они за Сырт, а потом и в лагерь свой отошли, из-за чего и городские возвратились назад, между тем злодеи не малое число подвод отправили по Сыртам за Нежинский редут для сена, да и провезли оного в лагерь свой весьма много. 	64) 10-го числа, за бывшим ненастьем, высылки на злодеев не было и от них было спокойно; а 11 числа, вследствие вышеписанного 9 числа учиненного предписания, для поражения предписанных злодеев и поимки из них языка, сперва яицких и здешних казаков с первою частию регулярных, под предводительством премьер-маиора Наумова, вышло около девятисот, у которых с злодеями перестрелка была; но как злодейская толпа умножилась, то принуждено было против их и вторую часть регулярных с другой стороны, под предводительством легкой осьмой полевой команды командира маиора Зубова, со всем назначенным к выходу числом артиллерии, выслать; однако злодеи, усмотря оную, тотчас ретировались в свои ямы, причем из них двое захвачены. На оном полевом сражении из пушек выпалено с ядрами 137 зарядов. - 12, 13 и 14-го, за бывшим великим ненастьем, высылки из города не было, и от злодея было спокойно. На 15 число в рассуждении того упомянутого злодея примечалось в артиллерийских припасах недостаток. Г. обер-коменданту рекомендовано, что 16 числа так скоро, как рассветает, яицким и оренбургским казакам со всеми их старшинами, а за ними резервным второй и третьей частям, каждой при шести орудиях, выступя, по прежде учиненному предписанию, за город, злодеев тревожить и чрез то вызывать их к ближайшему над ними поступлению. Почему означенные яицкие и Оренбургские казаки, а за ними и резервные две части под предводительством г. бригадира Корфа и выходили, и по учинении передовыми казаками одних перестрелок, за появившимся вдруг великим туманом, под умножением которого злодеи назад отступили, возвратились в город. - 17 числа злодеи вдали и близ города разъезжали, только по причине наставшего холода высылки не было; в них с городовой стены выпалено из пушек ядрами два заряда. 	В дополнение к последним, то есть от 10 по 18 число, из приватных записок может прибавлено быть сие, что 10 числа ввечеру из поехавших за сеном не явилось из бывших в городе двух бердских казаков; знатно ушли они в свою слободу. - 11 числа до рассвета приехали из Илецкой Защиты с сеном и с рапортами, что там обстоит благополучно. Под утро выезжал от злодеев о двух конях оренбургский казак, а в 8 часу учинена высылка под командою шестой легкой команды премьермаиора Наумова, причем и все нерегулярные находились, и было 6 артиллерийских орудий. Злодеи, усмотря ее, всем своим людством конные и пешие начали выбираться из своего лагеря, и вышло их по примеру около трех тысяч человек; конные разъезжали на переди, а пешие поставлены были у них на самых дальних Сыртах (приметно было, что они никакого оружия, кроме палок, не имели, и составляли большое людство, по признанию ж были пленники). В 9 часу началась с обеих сторон пушечная пальба, и продолжалась частными выстрелами часа с полтора: но как городских людей число было невелико, то и рассуждено, в подкрепление их вывесть за город осьмую легкую команду и умножить артиллерию, из-за чего злодеи, не чиня никакого приближения и устремления к городу, стояли на Сыртах, подаваясь то в правую, то в левую сторону, а некоторые из яицких казаков и из злодеев между тем вступали в ручное сражение, причем городскими поймано с злодейской стороны три, а убито до десяти человек. Один яицкий казак сказывал, что не зная в лицо предводителя злодеев, ненарочным случаем очень близко к нему самому подъехал прежде; хотя все у него находящиеся яицкие казаки, войскового старшину Мартемьяна Бородина обыкновенно Мартюшкой называли; но тот главный их предводитель кричал ему: скажите, чтоб Мартемьян Михайлович Бородин выехал один с ним для переговора; а сие выговоря и поскакал он назад. (45) И хотя сей старшина скоро после того выезжал и искал случая, чтоб ему с тем злодеем говорить, и расставя людей своих в отдалении, требовал его злодеева выезда, но его-де уже тут не было и з-за чего все и разъехались злодеи. С нашей стороны убитых и раненых не было: три только лошади ранены. С нашей стороны было до 170, а от злодеев до 150 выстрелов; но злодеи били больше картечными зарядами. 	65) 12-го числа поутру хотя и назначено быть еще высылке, но, за случившимся великим мокрым снегом, оная отменена; более особливого ничего не было, кроме сего: что примечено на Сыртах не малое число злодеев, едущих из-за Нежинского редута с сеном. После полудня в 7 часу отправлен в Илецкую Защиту с указами сержант Теленков и несколько казаков и лошадей, приезжавших с сеном; на 13 число, с вечера, также назначено было быть высылке под предводительством бригадира Корфа; но, за бывшим ночью и в день сей сильным дождем, оная высылка отменена. На 14 число с вечера повещено было командам в первом часу по полуночи быть готовым к выступлению на злодеев, к чему они с охотою и готовились; но в 4 часу после полуночи оное паки отменено, по той причине, будто б для артиллерии подъемные лошади не все были подкованы, а дорога, по причине вчера бывшего дождя, сделалась ледовита и скользка; сегодня ж пронесся слух, якобы начальник злодеев послал от себя к городу Уфе и в тамошний уезд воровскую свою партию, а в каком числе, то неизвестно. В ночи и поутру 15 числа возвратились несколько изза Нежинского редута, ездившие туда за сеном, и привезли оного больше ста возов; но пяти или шести человек из слуг не явилось, знать захвачены злодеями; ибо пред вечером примечено было, что и они по Сыртам близ ста возов провезли к себе сена оттуда ж. На 16 число с вечера был приказ воинским командам, готовиться к выступлению на злодеев прежде утренней зори. Сия высылка была под предводительством бригадира Корфа, и в числе регулярных и нерегулярных превосходила прежние. Артиллерийских орудий было при ней 24, в том числе 6 единорогов. Вся оная команда разделена была на три части: одною командовал г. Корф, другою шестой легкой полевой команды премьер-маиор Наумов, а третьею баталионный командир премьер-маиор Панов. Из города выступили они в исходе 9 часа поутру, и заняли на Сыртах способное положение, от города расстоянием версты с полторы. Яицкие и другие нерегулярные люди (при коих особых пушек сей день не было), были у них впереди на такое ж

 расстояние. Все мнили, что оные три команды поведены будут прямо к Бердской слободе, чтоб сбив злодеев, овладеть их лагерем. Злодеи долго не оказывались против сей высылки, и уж в 11 часу начали они появляться на самых задних Сыртах, и выехав их немалое число, стояли там почти неподвижно, а наконец сделав пушечных выстрелов до пятидесяти (сказывали, якобы все те выстрелы бы и пустые без ядер), поворотили назад в свой лагерь. Городская регулярная команда, постояв на занятых ею местах с полчаса, обратилась также назад и вошла в город в исходе 12 часа, не сделав с своей стороны ни одного выстрела. (46) Между тем передовые яицкие казаки имели с злодеями перекличку, но в пустых словах состоящую: городские вызывали злодеев на сражение к городу, а злодеи кричали, что они того не сделают, а подъезжали б все городские к их лагерю. При сем случае отхвачен злодеями бывший в числе яицких казаков калмык, именем Дуртя, который был сотником и почитаем был за хорошего наездника; напротив того, городскими яицкими казаками убит один злодей, а другой яицкий же казак пойман и прислан в город; другие мнили, что помянутый калмык в злодейскую толпу самовольно забежал, и будто б он прежде проговаривал, что ему хочется самому у злодеев побывать и оттуда опять в город возвратиться не с пустыми руками. (47) 	66) 17-го числа поутру в 10 часу появилось злодеев немалое число, едущих из лагеря своего прямо к городу; три толпы, выехав от Бердской слободы, остановились на Сыртах, в отдалении от города, а человек до пятидесяти подъезжало из них к тому самому месту, где обыкновенно из городских конюшен навоз вывозят и бросают. Предводителем у них примечен один, в красном кафтане разъезжавший; из сих передовых некоторые гораздо ближе подъезжали к городу, меж которыми бывший оренбургский казак Каринцов требовал, чтоб для переговора с ним выслали брата его, в городе находящегося, и показали б им тех оренбургских казаков, кои от них в город ушли; но их в скорости найти было не можно; ибо тут на валу, кроме одних часовых, никого не было; (48) другие кричали, для чего не сдается город, и божились, что начальник их есть прямой царь; в исходе ж 11 часа пополудни как сии передовые, так и назади в кучах стоявшие, все опять в свой лагерь уехали. При начале, когда оные передовые окало города появляться стали, выпалено было с валу против артиллерийского двора из двух пушек. После полудня выслано было из города Яицких казаков человек до 30, для присмотра. Со злодейской стороны выезжали человек до 30 ж, в том числе якобы был и ушедший вчерашнего числа калмых Дуртя, имея на себе красный кафтан. На переговоре злодеи кричали, чтоб все яицкие казаки из города приезжали к ним, а означенный Дуртя дважды примеривался палить из своей турки, однако ж де выстрелов не сделал, а из-за того все они разъехались. 	67) 18-го числа было спокойно; только от находящегося в Яицком городке подполковника Симонова получены неприятные рапорты: 1-е, доносил он, что из Яицких казаков, сколько за ними ни наблюдается, в злодейскую толпу от разных мест с караулов бежало человек слишком с 30. - 2-е, киргиз-кайсаки-де меньшой Орды владения Нурали-Хана и братьев его Айчуван и Дусали Салтанов, разъезжая около нижних яицких крепостей по обе стороны, чинят великие злодейства, то есть скот весь отгоняют, людей убивают, и захватывая, увозят, форпосты жгут, и к крепостям делают приступы, и намерение-де имеют, как чрез доброжелательных секретно уведомился, (49) оставя здешнее кочевье, идти в подданство турецкое в Крымскую землю, к чему-де и Облай Салтан с его Ордою согласен, и как-де слышно, с места своего поднялся, и хан-де крепости и форпосты чрез подчиненных своих разбивать намерен, как-де то и под оставших волгских калмыков и нагайцев, под предводительством нескольких старшин, довольное число их отправилось; однако ж де от него Симонова в Астраханскую губернскую канцелярию рапортовано и, в подкрепление сих крепостей от такого киргиз-кайсацкого предприятия, велено с форпостов казаков снять в те крепости, а притом-де для того ж командирован из города с двусотною командою Яицких казаков сотник Дмитрий Логинов, коим ездивших для злодейства на внутренней стороне киргизцов человек до ста уже прогнано, да еще, сверх той двусотной, из них же Яицких казаков пристойную команду отправить рассуждено; причем представлены полученные чрез подарки с посланных от него хана и Дусали Салтана к самозванцу листов на татарском диалекте копии. На сие ему Симонову от г. губернатора предложено, что учиненные им, в отвращение киргизкайсацких беспокойств и шалостей, распоряжения апробуются и впредь совершенную предосторожность продолжать рекомендовано; а дабы они киргиз-кайсаки от того воздержаны были, о том бы к владельцам их почасту было напоминаемо; о чем однако ж и от губернатора к хану Айчуван и Дусали Салтанам писано, с тем, чтоб они, имея в предмете учиненную ими в верности ее императорскому величеству присягу, старались продерзающих киргиз-кайсаков от тех их при яицких форпостах чинимых шалостей всемерно воздерживать и отвращать и в покое содержать. - 19 числа было спокойно; к чему из приватных записок приобщить более не находится, как разве сие, что 18 числа, за великим туманом, с стороны злодейской ничего примечено не было; а 19 числа ездившие к Нежинскому редуту за сеном подводы возвратились, навьюча возы из оставших от сенных стогов подонков. 	68) 20 числа злодейские партии во многом числе не только в виду, но и в самой близости города, против Сакмарских ворот и пушечного двора разъезжали для шермиции, против коих сперва легкие войска, а потом из расчисленного войска первая часть, под предводительством гг. Валленстерна и бригадира Корфа, выступили и делали перестрелку; но как из злодейской толпы в количестве людей сделалось превосходство, то, для подкрепления здешних сил, и вторая часть выслана, коими с тою злодейскою толпою производимо было сражение; причем с здешней стороны убит яицкий казак 1, ранен 1; а с их злодейской стороны убитых тел найдено с 12; а пушечными выстрелами вдали убито ж, кои повидимому злодеями увезены, не малое число. При сем сражении и при переговоре здешних легких войск передано от злодея три соблазнительные листа, из коих первый на российском, другой на немецком диалекте, а третий, видно, самим им вором Пугачевым, для уверения находящихся в толпе его, намаранный и неизъявляющий никаких литер. - 21 числа помянутая злодейская толпа в большом количестве подходила к городу; по причине чего и что пред тем, при случае высылок частых команд, злодеи не вступая в сражение, отдалялись в свои ямы, высланы были только одни казаки, а регулярные в городе предуготовлены, и как скоро к ним злодеям приближаться начали, то они, не делая бою, подкинули только два соблазнительных листа, первой к г. коллежскому советнику Тимашеву, а другой к яицкому верному старшине Мартемьяну Бородину, а сами тотчас возвратились без всего в их ямы. Сии последние два числа, то есть 19 и 20, могут еще приполнены быть из приватных записок следующим: 	20 числа видно было злодейское намерение, всеми его силами приступить к городу и штурмовать. В начале 9 часа утра начали они выбираться из своего лагеря со всем своим людством. На средних Сыртах, от города пушечных выстрелов на два или и более, поставил предводитель их всех своих конных людей (коих по примеру казалось тысячи две), а пеших в таком же расстоянии поставил он фронтом на дальнем Сырту (повидимому было их столько ж, сколько и конных, но все безоружные), а наездники человек до 50 разъезжали гораздо ближе к городским валам. Из города, не предполагая быть сего числа столь многочисленному приступу, поутру выслано было Яицких казаков человек до 30; но злодеи усмотрены в столь немалом людстве, что в 10 часу начали сбирать и отправлять за город команды и артиллерию. Одна часть прямо шла против злодеев, и заняв ближние Сырты, начала там пушечную свою пальбу; но Яицкие казаки, имея при себе две пушки и прежде с ними перестреливались. (50) ]Другая часть по собрании отправлена быть в подкрепление первой и шла от Орских ворот, подаваясь в правую сторону, так, что злодеям невозможно было ее усмотреть, и заняв под высотою способное для себя место, стали в прикрытии. Пальба пушечная как от первой команды, так и от злодеев, весьма усильно производима была; а как злодеи от Бердских ворот подались вправо, то и вторая в прикрытии бывшая команда начала по них пушечную пальбу производить. При сей команде находились четырех и пяти-фунтовые пушки, из коих, также и из единорогов частыми выстрелами принуждены были злодеи стремительность свою удержать, и остановясь на несколько времени, начали подаваться назад. Бригадир Корф, имевший тут команду, прислал к г. губернатору, стоявшему тогда на городском валу, с уведомлением, что злодеи начали отступать, и ежели повелит он за ними следовать далее, то требовал к единорогам еще зарядов, коих-де осталось у него уже немного. Губернатор приказал ему, подождав на занятых местах, пока злодеи гораздо далее отойдут, возвращаться в город, а под лагерь их к Берде не ходи ть; а потому и не приказал он. третьей такой же еще приготовленной команде (коя и с артиллериею к самым уже Бердским воротам приведена была) выходить за город. И так в начале второго часа все команды возвратились в город. При сем злодейском наступлении убитых у него пушечными выстрелами считали гораздо более ста человек, а до десяти на месте поколото яицкими казаками, да один русской работник отхвачен. С нашей стороны убит двумя пулями один яицкий казак, а другой ранен копьем в спину, да одна лошадь ранена стрелою. Некоторые из яицких казаков, как слышно было, имели с самим злодеем переговор; он, запрещая бывшим при нем стрелять и приказывая им отдалиться, говорил им, что он для спасения их пролил уже много человеческой крови, и для того пора уже им одуматься и перестать против его воевать. Но те бывшие в переговоре с ним яицкие казаки, выбраня и называя его самого изменником, прочь от него уехали, а другие из сообщников его, будучи весьма пьяны, кричали чтоб не ожидали в город помощи и войск, немногие-де дни оставалось вам жить после праздника, сказывая притом, что к нам скоро будет с полками генерал-маиор Фрейман, а ваш-де генерал-маиор Кар и теперь лежит у нас под горой. - 21 числа поутру в 9 часу вышли злодеи из лагеря своего так же, как и вчерась, всем людством, но расположились уже они иначе, сделав на Сыртах несколько небольших партий и показывая ими тот вид, якобы каждая из оных составляет батарею с пушками; таким положением от самой почти Маячной горы в правую сторону занимали они немалое пространство, и стояли неподвижно от городских валов на два или больше пушечных выстрела. Против их хотя и стали было в городе наряжать команды и артиллерию, и некоторые к выступлению за город у самых уже ворот находились; да и сам г-н губернатор, обер-комендант и другие чиновные люди и великое множество смотрителей на городских валах находились; (51) но злодеи, в вышеозначенном порядке постояв до 11 часу, со всем своим людством отвалили назад, а потому и из города высылки и с городских валов ни одного
 пушечного выстрела не было. Из вышеозначенных же злодейских партий одна под самую Маячную гору, в числе около ста человек бывшая, еще тогда, когда прочие в виду из города на Сыртах стояли, опустившись под тою горою на низ пошла, лугами за реку Яик, но куда, того, за случившимся туманом, рассмотреть было не можно; а потому после полудня и выслано было туда Яицких казаков с войсковым их старшиною Мартемьяном Бородиным 250 человек, с тем, чтоб шляхи они злодейской партии рассмотрели, и ежели они устремились к Илецкой Защите для овладения оною, или для разбития ожидаемого оттуда обоза, в том бы им воспрепятствовать. Они, отдаляясь от города по лежащей в Илецкую Защиту дороге верст на десять до самых дальних Сыртов, усмотрели, что оные злодеи, не нашед туда лежащих шляхов, поворотили в правую сторону к реке Дангузу, а по ней назад к реке Яику, почему и те городские яицкие казаки возвратились; между оных примечено было, что злодеи, для доставления и привоза сена, немалое число подвод послали за Нежинский редут, которые все ехали по дальным Сыртам, для опасности от пушечных выстрелов из города. 	69) 22-го числа злодейская толпа в большом количестве вышед из ям своих, при Бердской слободе имеющихся, и показалась против городских Сакмарских ворот, вблизости потянулась ниже города к Маячной горе, а с оной одна партия, перешед лугами за реку Яик, там разъезжала, а напоследок все возвратились обратно в помянутые свои ямы. В них с городовой стены выпалено из пушек с ядрами 4 заряда. - 23 и 24 числ хотя из них злодеев небольшие партии в виду города и разъезжали, только никакого действия от них не было. - На 25 число в ночь из выехавших из города вверх по Яику реке к Нежинскому редуту фуражиров сеитовских и прочих татар не явилось в город 69 человек, о коих от выбежавших из них же татар объявлено, якобы они захвачены злодеями, и в толпу их увезены. 	К оным числам в дополнение принадлежит еще сие, что на 22 число в ночи возвратились из Илецкой Защиты посыланные туда для привоза хлеба, коего несколько четвертей оттуда и привезено. До полудня с стороны злодеев ничего было не видно и не слышно, а после половины дня послано было от легких полевых команд с подводами и верхами для привоза тальника и куги (что значит здесь траву, осокой называемую), на фуражирование по нужде драгунских лошадей, злодейский караул, на Маячной горе имевшийся, усмотря их, дал знать в лагерь, а потому и начали они выбираться из оного в немалом людстве. Вся оная гора скоро наполнена была злодеями, а другие почти до самого их лагеря взад и вперед разъезжали. Часть немалая, спустившись под ту гору, разъезжала по имеющемуся на сей и на той стороне кустарнику, а немало выходило их и на степь на заречной стороне, видно, что в том намерении, дабы кого-нибудь из городских людей отхватить; немногие, человека по три и по четыре, стали было подъезжать ближе к городу: но как выпалено было в них из трех пушек, и выстреленные ядра хотя их не трафили, но очень близко подле их пролетели, то они поскакали прочь, а потом скоро, за наступившею темнотою, и все они злодеи возвратились в лагерь свой. Слышно было, что при сем случае удалось им отхватить осьмой полевой команды одного погонщика и трех лошадей, а прочие все в город приехали. - 23 числа ездившие вверх Яика яицкие казаки за сенными подонками и за соломою, возвратились оттуда, не видав от злодеев помешательства. Впрочем с стороны злодеев сей день ничего "не было"; ввечеру сверх их обыкновения, вместо одной, выпалено было у них из трех пушек. - 24 числа с стороны злодейской, кроме обыкновенного у них форпоста и небольшого на Сырт выезжавшего людства, ничего было не видно ж. Перед вечером же выпущено за город каргалинских татар, состоящих в ведомстве коллежского советника Тимашева, человек до 80, и с ними несколько слуг и рабочих людей для привозу сена из-за Вязовского редута (что от Оренбурга считается до 30 верст) : знать, что все они посланы бы
 ли без предводителя и начальника, да неизвестно, было ль им дано какое-нибудь наставление для предосторожности; а злодеи, как чаятельно, у находящихся там сея для присмотра имели своих сообщников, и так едва не все те поехавшие за сеном, всего по сказкам около ста человек, отхвачены и отведены в их злодейский лагерь; другие признавали, что и статься могло, якобы оные колеблющиеся каргалинские татары, по примеру прежних тамошних же татар, и сами передались к тем злодеям. - 25 числа, то есть в день рождества Христова, с стороны злодеев ничего примечено не было; только во время заутрени слышны были у них в лагере три выстрела пушечных, а четвертый обыкновенный на утренней заре; перед обеднею ж на форпосты, перед Бердскою слободою имеющиеся, хотя и начали было выезжать прибавочные люди, но, постояв тут немного на Сырту, опять спустились на низ к своему лагерю. 	70) 26 числа было спокойно, а 27-го получен от г. генерал-маиора Станиславского рапорт, с приложением копии с присланного к нему на немецком языке от г-на генерал-поручика и кавалера Декалонга ордера, коим г. генералпоручик и ему Станиславскому на рапорт его, коим представлял он, что ему Станиславскому одною находящеюся при нем легкою полевою командою, при настоящих обстоятельствах, Орскую, Таналицкую, Урдазымскую, Кизильскую и Магнитную крепости прикрывать не можно, предписал, как-де башкирский народ весь генерально взбунтовался и бунтуя, явным образом чинят на крепости нападения, то б он Станиславский учинил следующее: 1-е, забрав с собою из всех тех крепостей гарнизон и тех обывателей, кои итти пожелают, ретировался к Верхо-Яицкой крепости, а прочих бы, кои пожелают, с надлежащим казенным снабжением оставил бы тамо в крепостях; 2-е, денежную б казну и аммуницию всю, также и легкую артиллерию взял бы с собою, а тяжелую, кою везти будет неможно, загвоздил и уничтожил, или б в воду побросал, и проч. По причине чего от губернатора к нему г. генерал-поручику и кавалеру от 29 числа сообщено; что касается до Башкирии, то здесь известно, что из оной некоторая только часть, прилежащая по Яику реке, поколебалась и к злодейству уклонилась, а прочие находятся в непременном состоянии; на крепости ж хотя б они напасть и покушались, только как башкирцы ни больших орудий, ниже ружей, кроме стрел не имеют, следовательно крепостному гарнизону, исправно вооруженному и артиллериею снабженному, ничего учинить не могут, как то они напред сего и при генеральном их бунте крепостям никакого вреда делать были не в состоянии; да и сам известный государственный злодей Пугачев, отлучаясь отсель в некоторой партии под Озерною крепостью, и с пушками по двоекратной атаке ничего сделать не мог, ибо-де от оной хорошим распоряжением и достохвальною храбростию г. полковника Демарина сильно отражен; а хотя состоящую за нею Ильинскую крепость взять ему злодею и удалось, и то по причине неисполнения г. генерал-маиором Станиславским предписания

 губернаторского, однако по известию о приближении сюда г. генерал-маиора Фреймана с полками, паки отлучиться он злодей уже не может. И так он губернатор, находя себя с предписанием его г. генерал-поручика и кавалера несогласным, и дабы вместо ожидаемого здесь с Сибирских линий сикурса, высочайший ее императорского величества интерес не претерпел и линия не подвержена б была разорению, требовал от него г. генерал-поручика и кавалера, чтоб он предмета сего, предъявленного в содействие здешним войскам, держался и навещал, а по последней бы мере реченному Станиславскому приказал быть в Орской крепости неотлучно; ибо как оная крепость земляная и против прочих лучшая, то ему быть там весьма не опасно; а буде по каким-либо важным обстоятельствам неотменно взять его рассудит, то б по крайней мере приказал находящуюся при нем гарнизонную роту в прибавок тамошней оставить, да и из прочих вышеупомянутых крепостей гарнизонных служителей без крайней нужды не выводить, а особливо с оставлением отставных, которые наипаче под их защищением тамо и определены; а буде б большая опасность предусмотрена была, то можно из одной или из двух крепостей соединить в одну хорошую, переведя со всеми обывателями. К тому ж г. генерал-маиору Станиславскому предложено, чтоб он, до получения от него г. генерал-поручика и кавалера Декалонга вновь ордера, из Орской крепости с имеющеюся при нем командою не выезжал; а при том бы по прежнему предложению к г. полковнику Демарину, для гарнизона его, который при атаке злодеями храбро и неустрашимо поступал, о доставлении провианта из Ильинской крепости все те средства употребил, к которым он в состоянии себя найдет, а к реченному полковнику Демарину послан ордер, что оказанная от него при двоекратной от известного государственного злодея Озерной крепости атаке достохвальная храбрость и неустрашимость, куда надлежит, от губернатора засвидетельствована; того б ради он Демарин без крайней нужды Озерной крепости не оставлял; а что принадлежит до потребного для удовольствия находящихся у него гарнизонных сол
 дат и прочих служителей провианта, то, ссылаясь губернатор на первый его от 19 числа сего ж декабря отправленный ордер, которым рекомендовал ему, превозмогая все препятствия, стараться как возможно достать оного из ближайших крепостей чрез казаков и тамошних обывателей, которые, по причине мнимой от башкирцев опасности, могут туда за ним съехать ночью, а и оттоль с провиантом выехать и в крепость приехать по стене ночью ж, к чему они толь охотнее взяться не оставят, когда им за то обещана будет довольная из казны плата, которую им и дать полную; ежели ж сим средством достать его будет не можно, то б, как известно, что у тамошних обывателей собственного хлеба есть довольно, стараться для солдат оного у них искупить, и давать по четверику на месяц, да мяса надлежащую пропорцию, отбирая лишний скот у обывателей и давая за оный надлежащую ж плату, как то и здесь по нужде производится; но буде не то, ни другое средство не поможет, то по крайней уже необходимости, забрав все возможное, купно со всеми обывателями, с надлежащею осторожностию, ретироваться в Орскую крепость, а далее оной ни под каким видом не проходить под опасением ответа. - 28 числа было спокойно. 	К сим двум последним числам из приватных записок в прибавление ничего не находится, как только сие, что 26 числа по утру слышна была в злодейском лагере ружейная стрельба раза два залпами, да пронесся слух, будто б предводитель злодеев, оставя лагерь, выехал к Сакмароку. - 27 числа, (52) пред утром, приехали из Верхней Озерной крепости три человека казаков с рапортами, и слышно было после, что в той крепости благополучно, кроме сего, что сообщники злодеям башкирцы, напав на выехавших из оной крепости на поле, для осмотра хлебов и сенных стогов, десять человек тамошних казаков покололи; впрочем со стороны злодейского лагеря почти во весь день, кроме одного их форпоста, и то в малом людстве состоящего, разъезжающих по Сыртам никого было не видно, что и служило многим в подтверждение об отлучке из того лагеря предводителя злодеев. - 28 числа ничего не было, и злодеев не видали не только со стороны их лагеря и на тамошних Сыртах, но и на форпостах никого было не видно; однако ж был слух, якобы их предводитель из отлучки своей возвратился. 	71) 29 числа, по причине выезда здешних оренбургских казаков за город для собрания к кормлению лошадей, прежде вывоженные назад, увидя злодеи, в некотором числе из ям своих в близость к ним подбегали, однако ж напоследок, по принятой казаками осторожности, не делая сражения, возвратились, и как от выбегших из той злодейской толпы яицких казаков неволею при сотнике Копеечкине захваченных уведомленось, что они злодеи и на город с пушками в ночь на 28 число приступ сделать покушались, и для того в близость кирпичных сараев подъезжали, только, по причине бывшей в ту ночь с немалым ветром непогоди, ничего сделать не могли, то по поводу сего, здесь по всему валу приказано было продолжать осторожность; со всем тем они злодеи на 30 число в ночь же, прокравшись с пушками к помянутым кирпичным сараям, начали из оных стрелять: однако ж вскоре здешнею артиллериею отражены, и паки в ямы свои возвратились. - 30-го, в рассуждении происходимых от злодея таковых же подбегов, а особливо для усмотрения, нет ли у него в военном припасе, по слабым его покушениям, недостатка, приказано от губернатора выступить для шермиции из города, сперва казакам, а потом регулярным первой и второй частям, и хотя казаки по выступлении выезжали за самые бывшие у него злодея батареи, да и те злодеи к ним приближились, только, не вступая в бой, возвратились в их ямы. Почему, а особливо по бывшей тогда великой стуже, тот поход и оставлен. - 31 числа, как днем, так и ночью, было спокойно. 	В дополнение сих последних чисел, из приватных записок и известий, может еще вмещено быть, что 29 числа поутру вышли из злодейского лагеря 4 человека яицких казаков, кои показали, якобы они захвачены были предводителем злодеев, обще с ехавшим с рапортами из Яицкого городка казаком Копеечкиным (о коем выше упомянуто), и были они с того самого времени у него, не находя по нынешнее время способа к уходу, а вчера-де, поехав за сеном с прочими во многом числе подвод, нашли способ отлучиться от них, и вытти к городу по за-яицкой стороне. От них уведомленось, что на другой день праздника, то есть 26 числа, ночью, во время бывшего тогда сильного бурана (снежной бури и непогоди) предводитель злодеев, со всеми его силами и не малою артиллериею подходил к кузницам (от города не далее 300 сажен) с тем намерением, дабы ему с сообщниками его во время ночной темноты как-нибудь ворваться в город и овладеть оным, за что всем бывшим с ним обещал великое награждение, и хотя сие его покушение толь ухищрено и тихо было им произведено, что стоящие на валу часовые никто оного усмотреть и услышать не мог; но сам он, подошед в такую близость к городу, узнал, что при толь великой бывшей непогоди ничего знатного в действо произвесть ему будет не можно, засходнее рассудил отойти прочь, и отошел так тихо, что из города никто оного приметить не мог, а пушки-де, бывшие с ним, уже пред светом назад оттаскивали. Впрочем слышно было, что сей день из содержавшихся при Оренбургской губернской канцелярии под караулом крепостных казаков, три человека ночью бежали к злодеям, подговоря с собою с валу двух часовых. Пред вечером, при самом уже захождении солнца, оказались злодеи, идущие великим людством к городу, имея при себе и пушки и пехоту; почему и начали городские команды сбираться все к Бердским воротам, в чаянии, что отважатся они атаковать город. Передовые их приближились было на пушечный уже выстрел к городскому валу; но как от деревянных магазейнов сделали с валу два пушечные выстрела, из коих одно ядро трафило в средину их толпы не без ур
 она злодеев, то все они разбежались врознь, а потом отворотили назад и убрались было в свой лагерь. Но сим неудовольствуясь, в 7 часов вечера, во время ночной темноты, отведывали они злодеи еще на город устремиться, и из имевшихся у них пушек (которые, как видно, покинуты у них были у кирпичных сараев) сделали на город выстрелов до десяти, из коих несколько гранат разорвало на воздухе над самым городом и внутри оного с валу от магазейнов до толикого ж числа выстрелов в то место откуда они палили, произведено, да и команды к защищению города были приготовлены; но оные злодеи, не делая больше приближения к городу, отошли опять назад, и во всю уже ночь ничего от них не происходило. - 30 числа поутру сказано во все команды, чтоб быть готовым к высылке на злодеев, и все собраны были к выступлению за город, с немалым числом артиллерии, но по причине бывшего в сей день мороза все возвращены назад в город; злодеев же во весь сей день, кроме небольшого числа на их форпосте и на Сыртах, было не видно. Пред вечером был от губернатора по дворам приказ, дабы те хозяева, кои дают лошадей своих под артиллерию, имели их у себя на дворах готовыми, на такой случай, ежели они еще под артиллерию понадобятся; однако ж требованы они были 31 числа; хотя и назначена была высылка, но не было, да и погода к тому сей день за ветром и снегом была неспособная. Впрочем при окончании сего месяца и 1773 года, не излишнее будет объявить здесь и сие, что до прихода злодеев к Оренбургу, хлебные цены состояли: муки ржаной от 12 до 15 копеек; пшеничной, самой лучшей, от 25 до 30 копеек пуд; мяса всякого не свыше одной копейки фунт. Прочие съестные припасы продавались в пропорцию оного. Но как в народе о приближении злодейском долгое время было неизвестно, корыстолюбные ж люди, чрез свои пронырства узнав про оное, весь привозимый на базар хлеб и харч наперерыв скупали, а потом, как воспоследовала осада городу, по своей цене на все оное поднимать начали, а наконец и довели до того, что по недостатку хлебному в народе, принуждены были городские жители покупать у них ржаной муки четверть от 12 до 15, а пшеничной от 15 до 20 рублей, прочее ж все вздорожало в пропорцию оного. 	Напротив того, в злодейском лагере, как от выходящих слышно было, ржаной муки, привозимой из уезда и из Каргалинской слободы, свыше 25 копеек пуд продавать было не велено, и якобы свыше сей цены никогда она не продавалась.
 Часть V. - Продолжение Оренбургской осады; бывшие на злодеев из города вылазки, приступы самозванца Пугачева и сообщников его к Оренбургу; усилование его и другие приключения, января с 1-го, февраля по 1-е число 1774 года.
 	72) Января 1 числа было спокойно; между тем же от полковника Симонова, в Яицком городке находящегося, получены рапорты, коими он доносил: первым, от 23 декабря, по объявлению приехавшего с Мергеневского форпоста, отстоящего вниз по реке Яику от Яицкого городка во 144 верстах, есаула Кочемасова, что 16-го поймал было он следующих из злодейской толпы к киргиз-кайсацким Нурали-Хану и Дусали Салтану с письмами (53) яицкого татарина Аптуша Тангаева и одного киргизца, и намерен был вести их под караулом в городок, но только де команды его Кочемасова казаками 23 человеками, поколебавшимися от возмущения того татарина, не допущены, который-де им сказывал, якобы Оренбург злодеями взят и следуют они в Яицкий городок, а он де с киргизцем из толпы их послан степною стороною в числе двух тысяч человек, под предводительством казака, называемого ими атаманом, Толкачева, на нижние яицкие форпосты, для забрания с них тутошних казаков же и находящихся на оных походных казачьих атамана Бородина и подполковника Приказчикова и других, а кои в том будут препятствовать, переказнить. Почему де они казаки его отняли и далее отправили, да и из посланных де от него Симонова, по поводу сего, для уговаривания их, из верных казаков, трех человек утопили, и с другими то же сделать намеревались, а сверх того и находящихся в Калмыковой крепости реченного полковника Приказчикова и священника Давыда Иванова, как известно, прибрали к месту ж, то есть потеряли, коих-де собралось с форпостов при урочище Учужного Яру близ двух сот человек, и хотели быть на Сундовский форпост и стоять тут до приезда яко бы с нижних яицких форпостов проехавшего туда степною дорогою из самозванцевой толпы казака Толкачева, и при том учредить заставу к непропуску в Яицкий городок никого, чтоб о том было неизвестно; а какде тот казак Толкачев возвратится, тогда-де пошлют к самозванцу для испрошения от него к подступлению под Яицкий городок помощи. Вторым, от 24-го, доносит он Симонов, по сказкам посыланных от него на помянутые нижние яицкие форпосты войска Яицкого казаков Алексея Старцова с товарищи, что они ездили до Карташевских хуторов, близ Бударинского форпоста (который от Яицкого городка в 76 верстах) состоящих, для получения от находящегося в оных хуторах знакомого им казака Козьмы Меркулова достоверного о поколебавшихся казаках известия; но вместо-де того, оказались тут трое неведомые им Сахарной крепости казаки, кои-де на вопрос их Старцова с товарищи, под видом сказуемой якобы к самозванцу склонности, объявили им, что Оренбург тем самозванцем взят и на тамошние форпосты прислано от него степною стороною, под предводительством казаков Степана Толкачева и Емельяна Судочихина, Яицких казаков, башкирцев и калмыков 2000, из коих-де половинное число поехали на них за тамошними форпостными командами, за старшиною и походным атаманом Никитою Бородиным, а другие-де 1000 стоят по ту сторону Кажехаровского форпоста, куда-де и командированный из Яицкого городка с двух-сотною командою сотник Логинов возвращен; а они-де казаки в числе пятидесяти человек приехали в те и в прочие хутора для забрания послушной стороны казачьего скота; из них же де и у Бударинского городища застава в числе 60 человек стоит; а как-де посланная на низ тысячная команда возвратится, то-де после праздника рождества Христова, совокупясь, пойдут для подступления к Яицкому городку; на что к нему Симонову от 4-го числа января от г. губернатора предложено: что касается до происходящего по яицким форпостам чрез отправленных от известного злодея Пугачева замешательства, то в рассуждении настоящего его Симонова состояния, иного делать не остается, как только всемерно стараться то замешательство уничтожить и покой восстановить, таким образом : 1) беспокойствующих казаков чрез верных и надежных их старшин, сперва ласкательством с напоминанием второго манифеста, а потом и страхом увещевать, чтоб они от того злого предприятия всемерно отстали и находились в покое, внушая, ежели они того не исполнят, то могут себя с женами и детьми их невозвратному разорению и погибели подвергнуть; ибо по высочайшему

 ее императорского величества изволению, отправленные сюда под предводительством гг. генералов многочисленные войски на сих днях уже ожидаются, и что они казаки сами довольно знают, да и из манифестов уведомлены, яко помянутый злодей Пугачев такого состояния, что он, будучи из честного общества извержен, старается сочинить разврат и сделать многих себе подобными, и тем честное общество поколебать и привести в беспокойство; следовательно б они прежде, нежели те войски приближатся и в действо вступят, признались и конечно от того замешательства отстали и попрежнему в должной по званию своему службе находились, доставляя женам своим и малолетним детям покой и благоденствие, а инаково-де имеющее последовать им разорение и погибель могут они приписать своему упрямству и неповиновению. 2) Для лучшего ж споспешествования и сего зла прекращения, старался б он Симонов из верных собрать сколько можно большую партию, которую, как по обстоятельствам за лучшее рассудит, степною или внутреннею стороною, отправя на форпосты, предписать начальнику оной всех форпостных по вышеписанному увещевать и в покое утверждать, а развратников совокупными силами ловить и искоренять. 3) Как в Гурьеве городке имеется артиллерии с снарядами очень не малое число, то б предварил, дабы она в злодейские руки не попала, чего б ради по способности писал и требовал скорой помощи от г. астраханского губернатора; к казанскому ж губернатору, г. генераланшефу и кавалеру фон-Бранту, того ж числа чрез него Симонова сообщено, что хотя с известным злодеем и государственным вредителем Пугачевым, почти каждодневно у здешних команд шермиции и драки происходят, однако по благости божией здешнее общество в городе находится благополучно, только крайне беспокоит бедственное страдание граждан о хлебе, который давно у всякого изошел, и затем принуждено их, кроме служивых, тысяч до четырех душ из казенного довольствовать; но ежели б оного было достаточно, то б обойтись было можно, а то в казенный весь без остатка в расход вышел, следовательно неминуемый наступает голо
 д. В сих крайних обстоятельствах будучи губернатор беспокойствуем, принужден вследствие прежнего его от 28 числа декабря, прилежно просить, дабы он благоволил, приняв во уважение настоящую здешнюю нужду и страдание, приложить особливое попечение, чтоб сия нужда конечно предварена была доставлением сюда, покупкою или подрядом, провианта и на пищу скота, а паче б к г. генерал-маиору Фрейману, в след его чрез нарочную надежную персону предложил, дабы он с определенными для поиска над тем злодеем войсками, как возможно наискорее сюда поспешал, взяв в рассуждение, что гражданство принуждено от него злодея четвертый уже месяц всю тягость нести, а инаково крайне опасно худых следствий и внутреннего замешательства; а при таковых обстоятельствах от помянутого злодея могут, кроме здешней. Казанская, Симбирская и Астраханская губернии большому разорению подвержены быть. И так губернатор с крайнею его нетерпеливостию в ожидании остался обстоятельного на сие его прошение для принятия пристойных мер уведомления. К тому из приватных записок и известий принадлежит, якобы оное на Яике возмущение хотя и пресечено, но в Гурьеве-де городке и на нижних яицких форпостах бывшие казаки, преклонясь к помянутому злодею, пришли в сметение, и тамошнего казачьего полковника и несколько других начальников, да одного священника, утопили в реке Яике. Во время обеда выбежал из злодейского лагеря, захваченный в прошедшую неделю, с каргалинскими татарами, тульского купца Лугинина лавочный толмач, из казанских татар, который между прочего г. губернатору объявил, что сего числа поутру (несмотря на великий бывший буран) помянутый начальник злодеев, по зву каргалинских татар, для чего-де нарочно пять человек приезжали к нему с гостинцами, поехал к ним в гости на санях (и привязал-де к дуге колокольчик, так как курьеры ездят). 	73) 2 числа злодеи, усмотря людей, выезжавших из города ниже оного в луга для рубления хвороста на кормление, за неимением сена, лошадей, ради захвата оных, с великим стремлением в большом количестве бросились, однако ж ничего им сделать не удалось; ибо, по учинении с ними выехавшими против них казаками довольной из пушек и ружей перестрелки, на последок учиненными с городовой стены из пушек же выстрелами, все рассыпаны и прогнаты в ямы их с уроном. В них с городовой стены из пушек выпалено с ядрами 5, да на вылазке казаками с ядрами ж 8, и того 13 зарядов. Из приватных записок и известий к дополнению сего числа может прибавлено быть, что после полудня в 3 часу, усмотря злодеи небольшое число городских людей, выехавших в ту сторону, где были кирпичные сараи, для корма лошадей за тальником и за осокою, устремились было для захвата их человек до трех сот, в защищение которых высланы были за город все конные казаки; но как все они вдруг и скоро не могли выехать, а при выехавших наперед ни одной пушки не было, и в скором времени отправить их не могли, то, сделав с злодеями у кирпичных сараев ружейную перестрелку, отогнали их от тех сараев. После сего, хотя людство их и стало было умножаться, и скопилось их сот до семи, но как с валу в толпы их выстрелили два раза из пушки, а между тем и к казакам вывезли из города две пушки, и выпалили в них ядрами четыре раза, то все они отвалили назад, и постояв несколько у своего форпоста, спустились в свой лагерь; а ежели б яицкая команда, при первой бывшей с злодеями перестрелке, имела при себе хотя одну пушку, или б оные не столь продолжительно были вывезены, то б можно было при сем случае немалое число их отхватить, или побить, ибо при них не было ни одной пушки. Сколько ж их побито, сего усмотреть было невозможно; только известно, что двое на месте убиты, в том числе один знатный наездник; а с нашей стороны ранен один казак, тот самый, который вышеозначенного наездника убил и его лошадью с хорошим прибором завладел, да одна лошадь ранена. Впрочем еще поутру в 8 часу видн
 о было, что злодеи не малое число подвод посылали сего дня для сена за Нежинский редут. Еще особливому примечанию подлежало и то, что уже три или четыре дня прошло без обыкновенных у них по зарям выстрелов. 	74) С 3 по 9 число (54) хотя они злодеи выбирались из ям и разъезжали, только от города в дальнем расстоянии; чего ради против них, особливо за худобою и недостатком лошадей, высылок не было, и было спокойно; а между тем от гг. генерал-поручика и кавалера Декалонга и генерал-маиора Станиславского, да от полковника Демарина получены, от первого сообщение, а от последних рапорты, коими они между прочим объявили: Декалонг, от 23 декабря, что обеих, то есть Уфимской и Исетской провинций, башкирский народ генерально бунтуют, и недовольно-де, что многих русских людей по линии побили, крепости и форпосты жгут, но и в самой Исетской провинции некоторые внутренние жительства разорили, а потом не оставили напасть и на следующую с Сибирских линий 11-ю легкую полевую команду, в которой-де несколько и урону причинили; почему-де все тамошние внутренние и селенные жительства подвержены великой опасности, а ему-де генералпоручику и кавалеру с небольшим его войском всех обнять и от опасности освободить ни коим образом, равно и требуемого губернатором провианта не только из Исетской провинции, но и из Орской крепости доставить, по малости сил и по неимению в крепостях подвод, невозможно: а если-де состоящим в Карагайской и Верхо-Яицкой крепостях двум сибирским легким полевым командам следовать к Озерной крепости, то-де уже весь тамошний край со внутреннею Исетскою провинциею и Екатеринбургскими и прочими заводами останется от башкирских злодеяний без всякого защищения и обороны; чего-де ради, не находя он к охранению высочайшего ее императорского величества интереса другого и легчайшего способа, к г. генерал-маиору Станиславскому предложил, чтоб он состоящую при нем легкую полевую команду и с казаками, начиная с самой Озерной крепости, из оной и из прочих вверх по Яику лежащих крепостей гарнизон, денежную казну и сколько возможно артиллерию, а невозможную загвоздя и сделав к действию неспособною, скрыть в воде или земле, порох же и свинец весь без остатку, равно и жителей, которые сами пожелают, забирать с с обою и следовать до крепости Верхо-Яицкой к соединению с войсками, елико возможно, с крайним поспешением во всем воинском ополчении, имея всенаистрожайшую от злодейского нападения предосторожность, а состоящий в тех крепостях казенный провиант и фураж, дабы им злодей не воспользовался, сколько за удовольствием оставших в тех крепостях обывателей останется, ежели везти будет не на чем, весь сжечь без остатка. Станиславский, прописывая реченного генерал-поручика и кавалера предложения, доносил, что к доставлению в крепость Озерную из Ильинской провианта никакого способа не находит, ибо-де к оному надлежит как подвод, так и в конвой легких войск немалое число, и в команде его и в крепости Орской оных состоит недостаточно, а с малым-де числом конвоя посылать, в рассуждении нечаянного злодейского нападения, опасно; а Демарин, представляя крайний в провианте недостаток и что оного в Озерную из Ильинской никаким способом достать ему не можно, просил о том предложения к помянутому г. генерал-маиору Станиславскому. На что к ним от губернатора от 10 января и писано к г. генерал-поручику Декалонгу, ссылаясь на прежде отправленное от 29 декабря, чтоб он для охранения здешней линии и высочайшего ее императорского величества интереса, по последней мере г. генерал-маиору Станиславскому приказал, с имеющеюся при нем командою быть в Орской крепости неотлучну, а буде не отменно взять его к себе рассудит, то по крайней мере не согласится ли приказать находящуюся при нем Станиславском гарнизонную роту оставить, а тамошних да и прочих крепостей гарнизонных забирать не велеть, которые, купно с составленными да и прочими крепостными жителями должны остаться по прежнему: разве для большой опасности приказать соединиться из двух крепостей в одну крепкую, так как и от помянутого генерал-маиора Станиславского представлено, которые от наступающих башкирцев и могут всемерно обороняться; а как они башкирцы ни больших орудий, ниже ружей, кроме стрел не имеют, следовательно крепостному гарнизону ничего учинить не могут, о чем и к реченному г. г
 енерал-маиору Станиславскому в равной силе с подтверждением прежнего ордера предложено, да и полковнику Демарину в следствие прежних от 19 и от 29 числ декабря предписаний, о доставлении провианта, превозмогая все препятствия из Ильинской и о неоставлении Озерной крепости, подтверждено. 	75) К вышеописанным числам с 3 по 9 января в дополнение может еще приобщено быть следующее: 3 числа января пред утром привезено из Илецкой Защиты несколько четвертей ржаного хлеба и овса, заготовленного там от главного правления оренбургских Соляных дел; при том получены рапорты, что там обстоит благополучно и добывание соли происходит с успехом. Сего ж числа, по недавно-полученным чрез Яик от казанского губернатора известиям, в одержанной над турецкими войсками чрез генерал-поручика фон-Унгерна за рекою Дунаем победе, о взятии в плен трехбунчужного паши со многими турками, и турецких городов Базарчика и Варны, рассуждено в ободрение народа учинить, и был, в соборной церкви благодарственный молебен, а чтоб находящихся под Бердинскою слободою злодеев привесть в размышление, то выпалено с валу от Бердинских и Орских ворот из 31 пушки. - 4 числа злодеи не выказывались; сие только слышно было, якобы предводитель злодеев, Пугачев, подсылал трех человек к городу, осведомиться: по какой причине вчерашнего числа произведена была пушечная пальба из города. - 5 числа для присмотра злодеев выслано было за город казаков до 25 человек; они, усмотря их, хотя и начали было выходить на Сырт, но вышло их людством не более 500 человек, которые постояв на переднем их Сырту и увидя, что из города начали еще выбираться с пушками, не приближаясь к городу, возвратились все в свой злодейский лагерь, из-за чего и городские назад же в город приехали, и вышеозначенные вперед посланные казаки все сей день подвержены были немалой опасности, тем, что будучи с злодеями на переговоре и не надеясь от них нападения нечаянно принуждены были оное выдержать, а между тем бывшие в потаенном месте человек до 70, вышед из засады, на них поскакали, и так едва они могли убраться к городу, причем одного хорошего наездника, яицкого казака Солодовникова, оные злодеи ранили пулею на пролет в руку. Впрочем, хотя и была между многими догадка об отлучке предводителя злодеев, по той причине, что все их последние выезды казались немноголюдны и без пушек, не в
 идно было тут башкирцев, и что несколько уже дней прошло, в коих по обыкновению их ни вечерних, ни утренних пушечных выстрелов было не слышно; однако вышеозначенные в сражении бывшие казаки уверили, что он сам тут был, но весьма пьяный и без шапки, скача на своей лошади, безобразно шатался, и якобы некоторые из его сообщников, окружа его, взяли за узду лошадь его, и отвели его от той опасности, в которую он сам себя при том случае попущал. - 6 числа пред утром приехали из Верхней Озерной крепости с рапортами от полковника Демарина, которыми г. губернатору объявлял, что генерал-маиор Станиславский находится еще в Орске, а генерал-поручик Декалонг в Верхо-Яицкой крепости, и оба они начали уже действовать оружием в жилищах приставших к злодеям башкирцев, и что по нынешним здешним замешательствам, ко всем в Оренбургскую губернию отправленным и собирающимся войскам главным командиром определен его высокопревосходительство г. генерал-аншеф и лейб-гвардии подполковник Александр Ильич Бибиков и еще три генерала; (55) а генерал-маиор Фрейман писал из Бугульмы от 8 ноября, что находится он там в ожидании следующих к нему военных людей. Для сегодняшнего праздника богоявления господня выведены были на реку Яик военные регулярные и нерегулярные люди, и собрались туда множество обоего пола людей, где, по отправлении божией службы и водоосвящении, учинена была троекратная ружейная пальба, а сказывали, что и у предводителя злодеев (56) в Бердинской слободе слышно было во время обедни несколько пушечных выстрелов. Впрочем сей день никакой тревоги от них не было и препровожден спокойно. - 7 числа во весь день ничего не происходило, и на Сыртах из злодеев ни одного человека было не видно; только перед вечером слышна была в Берлинской слободе пушечная пальба выстрелов до 10 и несколько ружейной, знать по причине великого их пьянства, которое обыкновенно у Яицких казаков в крещение и после того дня два случается, а у злодеев уже и давно оное продолжается. - 8 числа до полудня часу в третьем вышел от злодеев оренбургского гарнизона третьего баталиона солдат (у которого жена и дети в городе), бывший по увольнению от команды для делания печей в деревне лекаря Фалка, по реке Сакмаре, между Пречистенской и Воздвиженской крепостей имеющейся, откуда захвачен злодеями и находился у них в Бердинской слободе с неделю. Из-за сего примечалось в городе известие, что предводитель злодеев, взяв с собою до 500 человек отборных людей из яицких казаков и 12 артиллерийских орудий, из той слободы отлучился, а признают-де, что он пошел в Яицкий городок для завладения оным, сказав оставшимся в Берде, что он через месяц паки сюда возвратится, а тогда-де ему, по недостатку хлебному в Оренбурге, овладеть сим городом труда и урону в людях не будет. В Берде при лагере своем начальником оставил он часто упоминаемого ссыльного Хлопушу, да имеющегося у него Оренбургского казачьего сотника Подурова; а вчерашний-де день пушечная пальба была там по сей причине, что оный Хлопуша, будучи пьян, вздумал обучать канонеров стреляньем из пушек в цель. 	76) 9 числа, по полученному, чрез выбежавшего из злодейской толпы здешнего гарнизона третьего баталиона солдата Носова, известию, что государственный вредитель и вор Пугачев с немалою частию из помянутой толпы и с 4 орудиями артиллерии пошел для взятья Яицкого городка, и что оставленные от него в той толпе начальниками из Яицких казаков атаман Лысов, да из здешних казаков сотник Подуров и ссыльный называемый Хлопуша, намереваются в ночное время напасть на город, то г. губернатор, по причине той его злодейской отлучки и в отвращение их предприятия, приказал из города, для примечания их злодейского состояния и уверения об отлучке злодея Пугачева, выступить одной части здешних команд с казаками; но как злодеи, усмотря сие, из ям их от Бердинской слободы вышли в большом количестве и со многими пушками, то от губернатора и другим двум частям с довольною артиллериею выступить приказано, которые, по выступлении, с злодеями производили при немалых пушечных выстрелах, с 11 часа пополуночи, даже до самого почти вечера, сильное сражение, так, что злодеи от выстрелов из пушек их, остались в молчании и претерпя немалый урон, с великою торопливостию в ямы их отошли, а здешние войска за наступившим вечером в город возвратились. С городской стены выпалено сего числа из пушек с ядрами 15, да на вылазке с ядрами ж 461, гранат чиненых из единорогов 201, и того 677 зарядов. - 10 и 11 числа было спокойно. К дополнению сих чисел, из приватных записок и известий может еще прибавлено быть, что 9 числа поутру возвратились посыланные от г. губернатора до Яицкого городка тамошние казаки для отвоза писем к находящемуся там полковнику Симонову и с рапортами в разные места (кои Симонову с Яика чрез Самару отправить было велено). Они, приехав на последний к помянутому городку форпост (от городка в 20 только верстах), узнав тут, якобы помянутый Симонов для безопасности своей от злодеев, оный городок выжег, и проезд к нему опасен, принуждены нашлись, не ездя туда, возвращаться в Оренбург назад со всеми данными им от г. губернатора депешами, и ехали они сюда чрез Илецкую Защиту, чтоб увериться, подлинно ли предводитель злодеев из Берды на Яик ушел; еще вчера ввечеру назначено быть высылке, - первые две команды, одна гарнизонная, предводительствуемая премиермаиором Пановым, другая легкая полевая секунд-маиором Зубовым; яицкие и другие нерегулярные люди выступили из города по утру часу в 10, и заняв надобные места, начали делать стрельбу из пушек в начале 12 часа, а между тем у казаков и у регулярных было несколько и ружейной пальбы, но как злодеи начали было отделяться к Маячной горе, в намерении отхватить команду маиора Панова, то во 2 часу после полудня выведена была еще легкая полевая команда под предводительством премиер-маиора Наумова, из-за чего, а притом по нескольким пушечным выстрелам, с валу от Бердинских ворот, и начали они злодеи подаваться назад. Вывезено было артиллерии при оных трех командах до 30 разных орудий, из всех учинено было по злодеям немалое число выстрелов, а между тем же, как выше значит, несколько было и ружейной перестрелки. Злодеи по примечаниям имели при себе в разных местах пушек около двадцати, но пальбы из них против городских команд и половины не было, а при том уверяли, что некоторые выстрелы их были и без ядер. Впрочем людство их казалось хотя и немало, однако весьма уже не столь велико, как прежде; а потому и вероятно стало, что оный предводитель их ушел с немногими людьми. О побитых по пр
 имечаниям говорили, что на злодейской стороне весьма было их много. Яицким казакам удалось с убитых башкирцев и каргалинских татар (из коих последние ныне, как сущие уже злодеи, весьма отважно напущали, убиты были на месте сражения) несколько хорошей одежды снять. С нашей стороны раненых, сказывали, человек до шести, а убитых никого; и злодеев ранено три или четыре; хотя и всем бывшим смотрителям на валу очевидно было, что сначала на стороне злодейской был редкий, однако ж длинный фронт, из разных людей состоящий: но пред вечером, от городских пушек, все уже они находились в расстройке и по Сыртам рассеяны, а наконец и принуждены они были уходить в Бердинскую слободу, куда за ними гнаться за наступившею темнотою было уже не можно. Итак все высланные команды возвратились в город. Сия высылка была другая, от которой злодеи были прогнаты, а первая потому, что у осьмой легкой команды, которая занимала правое крыло для защищения яицких казаков от устремившихся на них злодеев, и ружейная пальба была с немалым уроном злодеев, чрез что они и отбиты. - 10 числа ничего особливого не было: один только татарин Казанского уезда, бывший в работниках у бухарцев, отважился было бежать из города к злодеям; но будучи усмотрен поднимающимся от реки Яика к Егорьевской церкви, с намерением туда пробраться, пойман казаками, и по приводе в город, отдан под караул. На 11 число с вечера, хотя и назначено быть высылке, но якобы за некоторыми неисправностями по артиллерии, оная отменена. Поутру вышло 8 человек из отставных солдат, о коих сказывали, якобы они еще с начала злодейского прибытия к Оренбургу, находились вверху Яика реки за Вязовским редутом, и жили там в землянках, производя рыболовство для злодеев, к которым условленную ими рыбу отсылали, а иногда и сами к ним отвозили, а как-де они ныне спрошены были в злодейский лагерь, и там узнав об уходе предводителя их на Яик, рассудили за лучшее ехать и явиться в город. Сего ж числа пред утром вышел от злодеев симбирского гарнизона подпрапорщик, захваченный туда с полковником Чернышевым
 ; по его объявлению подтвердились прежние известия, что главный злодей Пугачев подлинно ушел к Яицкому городку, взяв с собою надежных ему людей только 170 человек, (57) и забрав лучшие свои пожитки и кормных лошадей, а из пушек-де взято им три или четыре орудия, которые он сам видел, а больше взято ль, не знает. В последнюю-де высылку, ежели бы городские команды хотя немного вперед подвинулись, то б все злодеи пошли на побег, к чему-де они уже и готовились, а пленные-де, содержащиеся у них, все хотели отдаться оным командам. Пороху-де, пушечных и ружейных снарядов осталось у них очень немного, а затем-де и палили они из пушек своих редко, да и то по большой части без ядер, для одного только виду. 	77) 12 числа г. генерал-поручик, губернатор и кавалер Рейнсдорп в рассуждении вышеписанных известий, полученных чрез вышедших из злодейской толпы, что государственный злодей Пугачев с некоторою частию из толпы своей отлучился к Яицкому городку, оставя оную хотя и в малолюдстве, однако ж для орудий в малом числе зарядов, как то при выступлении 9 числа и видимо было, то сколько для того, чтоб до возвращения его Пугачева из помянутого городка, а не менее и в рассуждении недостатка здесь в провианте, и что наряженных в сикурс команд в близости еще нет, по неотступной просьбе всего здешнего общества, весьма страждущего в пропитании, с общего с г. генерал-маиором и обер-комендантом Валленстерном и бригадиром Корфом совета рассудил, собрав все силы, сделать на ту злодейскую толпу высылку. Вследствие сего 13 числа поутру в 5 часу все здешние команды из города и выступили, а именно в Орские ворота наперед яицкие казаки с 4 пушками и в подкреплении их егерьская команда, за ними вторая часть под предводительством г. генерал-маиора и обер-коменданта, в числе регулярных 700 человек с 10 орудиями, которой определено следовать по высотам к Бердской слободе, стараясь занимать самую ту гору, по которой обыкновенно из той слободы тракт в Каргалу лежит в Сакмарские ворота; вторая и третья части, из которых третьей части под командою г. бригадира Корфа, в числе 600 человек пехоты с 9-ю орудиями, предписано следовать прямо на те высоты, где 14 числа ноября сражение было, и стараться занять все проходы злодейского движения; а первой части под командою премьер-маиора Наумова с 400 человеками пехоты, с присовокуплением оренбургских конных казаков, сколько набраться могло, приказано маршировать, приняв влево от средней колонны и занять высоту, по которой стоящие по ту сторону Сакмары в числе злодейской толпы башкирцы и калмыки из оврага выбираются; а дабы неприятель не имел способа, прорвавшись иногда сквозь помянутых частей, оным сделать конфузии, то позади их по высотам же, подле самых бывших неприятельских батарей, выведено из гор
 ода и поставлено пеших оренбургских казаков, калмыков и разночинцев, под командою подполковника Могутова, с 2 пушками до 400 человек. Какое же при сей высылке действие произошло, о том явствует в приобщенных при сем копиях с рапортов помянутого г. генерал-маиора и обер-коменданта Валленштерна. На полевом сражении выпалено из единорогов и пушек гранат чиненых 254, зарядов с ядрами 1769, с картечами 172, итого 2195. За убитием лошадей оставлено на месте сражения артиллерии: пушек 3-фунтовых 2, чугунных 5, 2-фунтовых медных 2, единорогов полевых команд 6-фунтовых 1, 8-фунтовых 3, итого 13 орудий; утрачено ящиков от единорогов 2, сожжено 2; в них зарядов было с гранатами 60, с картечами 14, сожжено с гранатами 30, с картечами 10, пушечных утрачено с ядрами 80, с картечами 10; а сколько убито и ранено людей, о том в журнал не включено; согласно с приложенною при сем ведомостью, по которой значит убитых капитанов и поручиков 5, прапорщик 1, да кондуктор прапорщичья чина, итого 7 человек, а всех на-все убитых и раненых 404 человека. 	78) К вышеозначенным обоим числам из приватных записок приобщается здесь следующее: на 12 число еще с вечера говорено, что будет генеральная высылка, прямо на Бердскую слободу, и для того во все команды отдан был приказ, чтоб к выступлению быть во всякой исправности готовым, чего все весьма желали; но поутру, неведомо для чего, и сия высылка отменена. (58) Пред полуднем хотя и еще об ней сказывали, однако ж ее не было. Поутру приехали из Яицкого городка 5 человек казаков с рапортами от подполковника Симонова, по которым известно стало, что яицкие казаки, находившиеся на их форпостах, до самого Гурьева городка, приложась все к злодейской партии, отважились было оного Симонова атаковать, и вошед в жило яицких казаков, всех тех, которые наклонны были к возмущению, приобщили к себе, и так начали с дворов и из изб пальбу производить, в построенную Симоновым внутри жила их крепостцу, чрез что несколько из команды его Симонова побили и ранили, а тем и принудили его, по силе прежде данного ему ордера, для лучшей обороны и безопасности, бывшее близ той новой крепостцы жило (собрав наперед в оную всех доброжелательных с их женами и детьми и с пожитками) зажечь, в котором-де пожаре злодеев побито и погорело весьма много, а тем средством он Симонов от помянутых злодеев с командою своею спаслись, и оную крепостцу сделал свободною против злодеев обороною, а предводитель-де при оном случае там еще не был. О находящихся в Бердской слободе злодеях пронесся слух, якобы оставшиеся при них начальники пожитки свои убирали в запас, на такой случай, ежели невозможно им будет обороняться, то б в таком случае возможно было скорее итти на побег. Ввечеру отданы были приказы во все команды, чтоб в ночь готовы были к выступлению на злодеев - 13 числа назначенные к выступлению команды начали сбираться вскоре после полуночи, да и выступили они за город в 5 часу, разделясь на три части, - первою, которая составляла правое крыло и занимала места прямо против Орских ворот, командовал г. генерал-маиор и оберкомендант Валленс терн: была она в числе одних регулярных 700 человек, при ней же находились и все яицкие казаки и 14 артиллерийских орудий; среднею командовали бригадир Корф и премьер-маиор Панов: регулярных считали тут до 600 человек и 9 орудий; третья команда обведена была около кирпичных сараев и Маячной горы, а оттуда шла она по Сырту прямо к Бердской слободе, и состояла в числе обер и унтер-офицеров и рядовых 400 человек: при ней же находилось конных оренбургских казаков до 60 человек; командир у ней был шестой полевой команды премьер-маиор Наумов. Сверх оных команд в запас еще выведены были за город безлошадные оренбургские казаки, и поставлены они были на Сырту позади убогого дома, под командою подполковника и атамана Могутова с одною пушкою. (59) Все оные три команды заняли не только самые Сырты, откуда скат делается к Бердской слободе, да и приблизились к ней на рассвете дня так хорошо, что злодеи почти приметить их не могли; а особливо маиор Наумов упредил других, и подошел к ней ближе полуверсты, занял тут самое выгодное место, да и начал по ней палить из единорогов гранатами, которые все ложились и разрывало их в самом жиле, отчего некоторые в ней места и загорелись. Злодеи, бывшие тут, хотя также палили против его Наумова команды из своих пушек, но положение его было прикрыто буераком, так, что ядра никого не вредили, да и легко б было всею оною слободою отсюда завладеть, ежели б прочие команды к нему Наумову могли подвинуться, и соединя всю артиллерию, отсюда стали действовать; но вместо того прислал бригадир Корф, что он опасался, дабы злодеи его Наумова не отрезали, шел бы он немедленно к нему в соединение; а между тем, как он Корф, так и предупомянутый обер-комендант приказали командам своим поворотить к городу, чрез что все люди приведены были в расстройку и замешательство; злодеи ж, усмотря оное и стали сбираться на самые те уже оспоренные места, где оные команды стояли, производя им в тыл наисильнейшую пушечную и ружейную пальбу, а другие в великой отважности с копьями набегали, и при том поч ти без всякого уже порядка и без предводителей отступлении, удалось им злодеям многих побить и ранить, и отхватить, за усталью лошадей, остановившиеся в глубоком снегу три единорога да 9 пушек без снарядов (которые при том захвате сожжены). Убили они тут Алексеевского пехотного полка капитана Переволодского, да из гарнизонных капитанов же, Буйнакова и Пушкарева, да поручика Федора Ракова, прапорщиков Мешкова и Семенова, да кондуктора первого класса Замошникова, который в команде у Наумова употреблен был при артиллерии. Ранили осьмой легкой команды капитана Унгера тяжелою раною, пушечным ядром (от которой он на другой день и умер), шестой полевой же команды поручика Спыткова, да баталионного лекаря, бывшего при сей высылке, Щегловского, унтер-офицеров; рядовых и разночинцев до 80 человек, а всех убитых и захваченных злодеями считалось более 400 человек. И так все оные команды, имев трудного по глубокому снегу ходу около 20 верст без всякого отдыха, с немалым изнурением близ полудня возвратились в город, оставя всех убитых на месте. (60) Напротив того, уверяли и о сем, якобы у злодеев побито и ранено многим больше оного числа; между унтерофицерами заколот злодеем шестой полевой команды артиллерийский сержант Сахаров (бывший прежде и офицером), который по искусству его в артиллерийской науке во время нынешней осады городу немало услуги, а злодеям вреда делал. Впрочем примечено было при сей высылке, якобы людство злодеев несколько казалось умноженное; оказывались-де тут невиданные прежде яицкие казаки, из коих некоторые, подъезжая ближе других, кричали городским: не умели-де вы нас прежде взять, когда у нас хозяина не было, а теперь-де батюшка наш опять к нам приехал, и вам уж нас взять не можно; долго ли-де вам, дуракам, служить женщине, пора одуматься и служить государю. (61) 	От 14 по 21 число (62) от злодеев беспокойства не было; между тем от 15 числа с нарочно-выпущенным отсюда из города, Оренбургского уезда деревни Яланкуль, татарином Абдусаляном Бакиревым, сообщено от г. губернатора к г. генерал-майору Фрейману, что он губернатор не оставил к известным государственным злодеям, здесь под городом с собранною ими изменническою толпою продолжающимся, делать раз до десяти высылки, и хотя при оных почти всегда здешние с удачею возвращались, однако ж совершенно его злодея, по недостатку команды от превосходства злодейской силы, и что к нему непрестанно на свежих лошадях прибывают, отразить он губернатор не возмог; а 13 числа настоящего во удовольствие просьбы здешних жителей, претерпевающих в пропитании своем немалую скудность, принужден он губернатор сделать еще сильную атаку, при которой хотя на стороне его злодея человек до 500 урона причинено, только напротив того и здешний корпус без вреда не остался; причиною ж тому вышеописанное, то есть малость здешней конницы, а умножение злодеев; со всем тем не в состоянии будучи настоящего получить успеха, убежденным оный корпус нашелся ретироваться в город. И так губернатор без особливой помощи, за умалением при вышеписанных высадках люде против него злодея из города, высылки делать уже нашелся не в состоянии, а по причине оскудения здешнего немалолюдного общества и страдания в пропитании, будучи он в крайности, и что о приближении на сикурс войск, нималого уведомления нет, прилежно просил его г. генерал-маиора, чтоб он в сохранение общества от колебания и от того последовать могущего высочайшим ее императорского величества интересам предосуждения, а дабы и отправленным по высочайшему ее императорского величества соизволению сюда на сикурс войскам вреда не последовало, благоволил, для истребления сего вредного злодея и избавления немаловременно страждущего здешнего общества, с определенными на сикурс войсками, как возможно наискорее прибытием сюда поспешить, и тем здешнюю крайность отворением дорог предварить и общую опа сность прекратить; а в каком он г. генерал-маиор предприятии найдется, о том бы губернатора всевозможно уведомил, дабы он из того видеть мог, какие с своей стороны принять меры; о чем к нему г. генерал-маиору и к отправленному с войсками главнокомандующему генералу от 23-го с нарочными другою дорогою подтверждено, да и г. казанскому губернатору чрез г. генерал-поручика и кавалера Декалонга от 24-го сего ж января сообщено; а в государственную Военную коллегию от 25-го ж в пристойных терминах донесено, и прошено о скорейшем прибытии сюда войск к командующим оными подтверждения. 	79) Из приватных записок к дополнению сих чисел приобщено может быть то, что 14 числа поутру примечено было небольшое число злодеев на Сырте. Догадывались, что сие делали они для осмотра оставленных там убитых людей и для снимания с них одежды: а после полудня, часу во втором, подъезжали к валу два человека, и привязав к копьям, оставили два письма, из коих об одном сказывали, что от находящегося у злодеев сотника Подурова к жене его, а другое, от кого и к кому писано, то было неизвестно. Ввечеру ж потревожились было в городе, по той причине, что на степи со стороны Бердской слободы, верстах в двух от города, оказалось небольшое число злодеев, из коих некоторые, как слышно было, кричали: здесь, держи, лови, коли, словно какие-нибудь были от них уходцы; между тем же и слышна была в помянутой слободе и пушечная пальба выстрелов до пятидесяти; но к городу от оных злодеев никакого устремления не было. - 15-го числа ничего особливого не было, и злодеев по Сыртам, кроме одного их форпоста, людством несколько умноженного, было не видно. - 16-го ж ничего видно не было, а к вечеру сделалася пресильная буря, которая продолжалася до полуночи. - 17-го числа из поехавших вчера ввечеру за сеном возвратились, несколько привезши оного, кроме двух яицких казаков, о коих некоторые говорили, якобы они попались в злодейские руки, а другие мнили, что они самовольно у шли к злодеям. До полудня видны они были разъезжающие по Сыртам, но все порознь - человека по три, четыре; а перед вечером выехало их ста два и больше, между которыми ж был оренбургский сотник Подуров, сообщником злодеям учинившийся; но все они находились весьма пьяные; напротив того, выезжало из города яицких казаков около ста человек и имели с ними небольшую ружейную перестрелку. По правую сторону Бердских ворот, от города верстах в двух с небольшим, на переговорах злодеи призывали городских, дабы они еще ближе к слободе их подъезжали, коим ответствовали, чтоб они подъезжали ближе к городу; на то говорили злодеи: не для чего-де нам к вам подходить, когда у вас не с
 танет хлеба, то все вы наши будете; - между тем про одного сакмарского казака, который родной брат находящемуся в городе сакмарскому атаману Донскому, сказывали, якобы он, отдалясь от других, говорил: не смотрите-де вы на наших пьяниц, и не тратьте-де своих людей понапрасну, ожидайте помощи от бога; без ваших-де вылазок с этими пьяницами управятся идущие на помощь вам войска, о чемде у нас есть верные известия. - На 18-е число в ночи, для сбережения хлебного, выпущено из города по желаниям несколько и праздно находящихся иностранцев, с тем, чтоб они, как могут, пробирались в свои жительства; а поутру пришел небольшой обоз из Илецкой Защиты с хлебом (привезено оттуда ржаной муки четвертей до 100, а круп до 10 четвертей), в том числе половина взятого из заготовленного по Соляному правлению, и притом получены рапорты, что там обстоит все благополучно, и работы безостановочно происходят. С злодейской стороны сей день ничего примечено не было. - 19-го числа поутру человек до пятидесяти злодеев показывались за рекою Яиком, ехавшие к Меновому двору, видно для осмотра шляхов, а после обеда столько ж примечено их было с стороны Бердской слободы, ездивших по Сырту, а больше ничего не было усмотрено, да и форпост их, против той слободы обыкновенно содержанный, казался сегодня очень малолюден. - 20-го ничего ж не было, кроме сего, что после полудня человек до 50 показывалось на Сырту, от города верстах в четырех, которые, поездив тут немного, возвратились назад к Берду. Ввечеру сего ж числа отпущены в Илецкую Защиту прибывшие оттуда с хлебом подводы и люди. - 21-го числа ничего не происходило; оказывали только находящиеся на валу в караулах, что у злодеев, как вчера, так и сегодня, слышно было по два пушечных выстрела. 	80) 22-го числа из злодейской толпы, немалое число выбравшись конницы, подъезжали близ города, только без всякой удачи, но и с уроном, причиненным им с городовой стороны из пушек выстрелами, возвратились в свой стан. В них из пушек с ядрами и картечами выпалено 31 заряд. Того числа от находящихся в Верхней Озерной и Орской крепостях гг. генерал-маиора Станиславского и полковника Демарина получены рапорты, коими они донесли: полковник Демарин, что Ильинская крепость злодеями вся выжжена; с обыватели, как они злодеи поступили, неизвестно, и что он тогда, когда благополучно прибудет к нему из Орской крепости с провиантом команда, намерен, с помощью божиею, из подъезжающей ежедневно к Озерной крепости злодейской партии захватить, и по разведании о неопасности, сделать в ближних их жилищах отмщения; на что ему Демарину от г. губернатора и позволено, однако ж не иначе, как с крайним рассмотрением, чтоб, вместо пользы, не подвергнуть себя предосуждению. Г. генерал-маиор Станиславский, по ордеру г. генерал-поручика и кавалера Декалонга, доносит: что 26-го числа минувшего декабря башкирцы, собравшись в немалой толпе, показались близ Верхо-Яицкой крепости, и на спрос от него г. генерал-поручика и кавалера объявили, что они башкирцы и мещеряки более бунтовать не намерены, а желают-де остаться в прежнем повиновении, тишине и спокойствии, с чем-де и к нему г. генерал-поручику и кавалеру одного старшину с несколькими сотниками и башкирцами присылали, объявляя при том, что чрез недолгое время и когда всех волостей старшины к Баим-Тархану сберутся, то-де они, приехав к нему генерал-поручику и кавалеру, в верности своей дадут подписки и подтвердят их присягою; что-де, кажется, и сбудется, ибо-де из доходящих со всех сторон рапортов видится, что уже более от них башкирцев и мещеряков нигде и никаких злодейств не происходит; по каковым-де обстоятельствам и линийные крепости, до усмотрения будущих обстоятельств, впусте оставлять и гарнизон и жителей из оных выводить не для чего. На сие к нему г. генерал-маиору от 24 числа января

 от губернатора предложено, что благословением божиим, а старанием реченного г. генерал-поручика и кавалера Декалонга, исетские башкирцы и мещеряки приводятся в прежнее повиновение, то и не иначе, как с особливым удовольствием приемлется; и как чрез то в тамошнем краю путь уже имеет быть свободный то по уведомлении о здешних обстоятельствах и к нему г. генерал-поручику и кавалеру сообщено, и требовано, дабы он благоволил постараться чрез Исетскую провинциальную канцелярию доставить сюда по линии, подрядом или на крестьянских подводах, провианта: муки до 10,000 четвертей, да круп по пропорции, ибо здесь в нем настоит крайность, яко имевшийся в казенных магазинах весь в расход изошел; и ежели оного ни откуда чрез четыре недели получено не будет, то весьма опасно, дабы здешнее немалолюдное общество, по причине голода, не пришло в колебание, а от того и высочайшим ее императорского величества интересам не приключилось бы безвозвратного вреда: в предварение сего, и от помянутого г. генерал-маиора Станиславского требовано, дабы он между тем из имеющегося в орских магазинах провианта с тысячу четвертей, во что бы ни стало и какие б лучшие средства ни нашлись, всевозможно и непродолжительно постарался сюда доставить. - С 23 по 31 число хотя злодеи в близость города рассыпанно и подбегали, только на приступ покушения не делали, а были спокойны. 	81) В дополнение вышеозначенных чисел, из приватных записок в известий сие принадлежит, что 22 числа поутру слышно было от злодеев выстрелов до 12-ти, а после полудня часу во 2-м и в 3-м показалось их ста два, подъезжавших к городу столь близко и отважно к городским валам, что прежде никогда они так не подбегали; но как против их выслано было человек со сто яицких казаков и сделано по них с валу выстрелов до пятидесяти пушечных, из коих под одним башкирцем подбита была лошадь, то все они и отдалились. Некоторые говорили, будто б предводитель их Пугачев сегодня опять между ними оказывался, и якобы здешние его в лицо подлинно видели. - 23-го числа до полудня ничего было не видно, а перед вечером усмотрено было злодеев человек со сто, разъезжавших порознь, от города верстах в трех, против Орских ворот, из коих несколько приехав на увал против бывшего их прежнего лагеря и постояв тут немного, возвратились назад в Берду: знато примечали поехавших из города за сеном. - 24-го по полудни ничего ж примечено не было, а в полдень слышна была в злодейском лагере пушечная пальба выстрелов до 10, а несколько и ружейной. Еще сказывали, что за Сакмарою рекою около Сыртов видно было разъезжающих злодеев человек до 30, и якобы по Сакмарской дороге прошел к Берду неведомо какой обоз, может быть с печеным там хлебом, а ввечеру несколько злодеев, приехав ближе к городу, подбросили письма, сказав, чтоб их взяли они-де от нашего батюшки, то есть от самого самозванца и начальника их. - 25-го числа с злодейской стороны ничего не было, кроме сего, что поутру несколько проехало их по Сыртам от Нежинского редута с дровами и сеном, а после полудня человек до 30 из городских яицких казаков выпущены были за город, которые с злодеями по вчерашнему условию имели переговоры, да и пронесся после того слух, якобы оные их переговоры касались до некоторого оказывающегося между злодеями раскаяния. - На 26 число в ночи бежало к злодеям из находящихся на валу по дистанции секунд-маиора Демидова каргалинских татар десять человек, а по сей причине и в
 ыслано из города из тех же каргалинских праздно бывших в городе татар с женами и с детьми 61 человек, кои все и пошли прямо в злодейский лагерь. (63) После полудня выезжало из Бердской слободы злодеев человек до 50-ти; не подъезжая в близость города, возвратились назад, а перед вечером некоторые из них имели переговор с высланными из города яицкими казаками. От них слышно было, якобы у злодеев раскаяние умножается, и между прочего говорили-де они, не будут ли они за вины их все искоренены, и получат ли в винах своих прощение, в таком-де случае они и самозванца своего свяжут и отдадут руками. От них же слышно было, что на сих днях в Бердской слободе повешены у них три гусара, да один оренбургский казак: гусары за то, что они государю их не сделали надлежащей чести, а казак за сие, что он так скоро, как войска приблизятся хотел учинить известие в город. Между тем некоторые уверяли еще, что того самозванца ныне не только в той слободе нет, но куда и девался, они не знают. - 27-го числа ничего нового было не видно и не слышно. - 28-го числа после полудня часу в 4-м выезжало злодеев человек до 60-ти, из коих немногие подъезжали близ города, делая знаки, чтоб высланы были к ним для переговора люди: но как, по особливому, от губернатора приказу, на переговоры с ними, для некоторых примеченных сомнений, высылать часто не рассуждено, никто на сей случай за город выпущен не был, то оные злодеи, поездя кругами, и возвратились назад. - 29-го числа после полудня часу в 3-м еще показывалось их позади навозных куч человек до 30 с одною значкою, из коих человека два-три ночью близко к городу подъезжали, а еще толпа их, но гораздо люднее, и также с одною значкою, стояла в отдалении; передовые злодеи кричали, чтоб высланы были к ним для переговора яицкие и оренбургские казаки; особливо требовали они яицкого войскового старшину Мартемьяна Бородина, или сакмарского атамана Донского, объявляя, что то в пользу государыни; но как им в том отказано, а ответствовали крича с валу, чтоб они сами ближе подъезжали к городу,
 то они, не склонясь на сие, и отъехали все прочь. Еще слышно было, что два яицкие казака из находившихся в городе, приехав к Яицким воротам на одной лошади, запряженной в дровни, из коих один сидел на лошади верхом, а другой стоял на дровнях, у маленькой кадочки, покрытой рогожею, и требовали усильно пропуска за город, якобы за водою, с прочими; но как бывший тут офицер и караульные, по их скоропостижности и усильству, усумнились об них, и осмотря маленькую их кадочку, нашли, что она не имеет дна и поставлена только на рогожу для одного виду, то оные казаки, оборотя лошадь свою, поскакали назад, и поворотя в переулок уехали из виду; а потому и заключили, что намерение их было бежать к злодеям. Сего числа ездившие за сеном к Нежинскому редуту возвратились, навьюча оного на воза довольно. (64) - 30-го числа в полдень выпущено за город праздно находившихся бердских и чернореченских жителей женска пола около 60 человек, да три старика из отставных, кои по выходе за город верстах в трех все приняты были злодеями и отведены в Бердскую слободу. - 31-го числа с стороны злодейской, за бывшим сего утра бураном, ничего было не видно, а после полудня, когда поведрило, примечены одни их яртаулы, не в большом людстве находившиеся; сказывали, якобы два человека отдалились от яртаула и воткнув шапки на копийные древки, давали знак, чтоб кто-нибудь выслан был к ним для переговора; но как они стояли от города в отдалении, то никто к ним выслан и не был, и никаким знаком не ответствовано. Еще известно было, что один солдат, находившийся в карауле на валу, украв два хлеба и две шубы у товарищей своих, ушел к кирпичным сараям, а оттуда пробрался к злодеям в Берду. Ездившие сего числа к Нежинскому редуту за сеном, навьюча оного без всякого от злодеев препятствия, возвратились с сеном.
 Часть VI. - Продолжение Оренбургской осады: бывшие на злодеев из города вылазки; приступы самозванца Пугачева и сообщников его к Оренбургу: усилование его и другие приключения февраля с 1-го, марта по 1-е число 1774 года.
 	82) 1-го, 2-го и 3-го числа февраля, как днем, так и ночью было спокойно; а между тем, от 1-го числа к гг. полковнику Демарину и генерал-маиору Станиславскому, по причине бывшей в Оренбурге крайней нужды в пропитании воинских служителей и граждан, и дабы от них худых внутренних следствий и высочайшим ее императорского величества интересам невозвратного вреда не произошло, предложено, чтоб Станиславский с посредства Демарина из имеющегося в орских магазейнах провианта муки, хотя с восемь-сот четвертей, да круп на то по пропорции, во что бы ни стало и какие б лучшие средства ни нашлись, всевозможно обще постарались в Оренбург доставить. - 4-го числа злодеи выбрався поутру из ям своих, в немалом количестве показались близ города против пушечного двора на прежней их батарее, и хотя против них, в рассуждении того, что они таковыми подъездами делали только один обман и в высылках затруднение, из города высылки не было; однако ж, в отвращение их, выпалено в толпу их из пушек один заряд. 5го, 6-го и 7-го чисел было спокойно; только последнего числа губернатор, желая побудить находящихся в злодейской толпе разного звания людей от заблуждения их к раскаянию, с истолкованием учиненного ими противу должного ее императорскому величеству рабского повиновения, заслуживаемого непрощаемой казни злодейства, послано в толпу и увещание, дабы они, рассмотря свою совесть, конечно пришли в раскаяние и возвратились в прежнее состояние, надеялись бы всемилостивейшего ее императорского величества по природному ее великодушию прощения; причем состоявшегося 15 числа октября прошлого года манифеста печатный экземпляр, и для башкирцев и прочих иноверцев и на татарском диалекте перевод приложен; но они злодеи не только на то увещевание не склонились, но с большим ругательством оное возвратили. К тому в дополнение из приватных записок следует сие, что февраля 1 числа пред полуднем слух пронесся, якобы еще во время бывшего поутру тумана за Черноречьем слышали пушечную пальбу выстрелов до 12-ти, а после полудня видели толпы ехавших верхами л
 юдей к Берде, а кто они были, в достоверность никто не мог сказать. Еще говорили, будто б с соборной колокольни видели злодеев ста два или более, ехавших из Берды в Каргалинскую слободу. - 2-го числа, кроме подтверждений вчерашних примечаний, ничего слышно и видно не было: только говорили еще, что один из оренбургских казаков, отправленный вчерашний день с товарищем от Озерной крепости с депешами к генерал-поручику Декалонгу и к генерал-маиору Станиславскому, возвратился назад, а о товарище своем объявил, якобы он, имея у себя все те депеши, поотстал от него для телесной нужды, и хотя он в ночное время старался его сыскивать, но не нашел, и куда он отлучился, того не знает. - 3-го числа была буря и великий снег до самого полудня, а затем ничего было не видно и не слышно. - 4-го числа выезжало из Берды злодеев человек около 20, кои все были: оренбургские, бердские и чернореченские казаки, а яицких ни одного тут не было. Они, подъехав ближе к городу, кричали, чтоб высланы были для переговора с ними люди; но понеже в словах их ни скромности, ни умеренности не было, а слышны были одни только угрозы, они ж и ближе к городу подъезжать не хотели, а потому и выстрелено по них из одной пушки от Бердских ворот, отчего они и уехали назад. После полудня, для сбережения хлеба в городе, выпущено бердских и чернореченских казаков, жен и детей, 46 душ, которые все и пришли прямо в Бердскую слободу по проложенной злодеями дороге. - 5-го числа ничего примечания достойного было не видно и не слышно, только ездившие для сена за Нежинский редут, хотя и с великим трудом от бездорожицы, однако ж все навьюча оного, возвратились из злодейских шлягов, нигде там не видимы. - 6-го числа поутру, около 9 часа, по причине многочисленной пушечной пальбы, бывшей в Бердской слободе и около оной, весь город был встревожен. Сия пальба происходила залпами из 3, 4 и 5 пушек разом, (65) а иногда и порознь, так что всех выстрелов считали более 50. Многие признавали, что то произошло у злодеев от прихода к оной слободе ожидаемых для ос вобождения города от осады войск, а потому множество народа на высоких местах и на городских валах сделались зрителями, ожидая с великою радостию своего избавления, да и сам г. губернатор со всеми чиновными людьми, стоя на валу у Бердских ворот, тож смотрели, но, быв тут до 12-го часа, разъехались. После полудня, часу в 1-м и в 3-м, слышан был на Берде частый звон в один колокол на подобие набата, и догадывались, что то делали злодеи по казачьему обыкновению для сбора людей; а потом выезжало оттуда человек до 15-ти, и давали знак шапками, чтоб высланы были из города люди для переговора, и хотя сей день рассуждено для такого переговора выслать небольшое число людей, и назначены были к тому: сакмарский атаман Донской и таможенный инспектор (прапорщичьего чина), новокрещеный, да казаков человек до 10 (а еще в запас до 20 человек было приготовлено у ворот); но понеже все они не скоро собрались и за город выехали, от злодея между тем отдалились к Берде, а после хотя человека два и в даль за ними ездили, только они съехаться с ними не отважились. 	83) С 7-го по 22-е число было спокойно. - 22-го злодеи во многолюдстве, выбрався из ям своих под предводительством самого вора Пугачева и перешед вниз по Сакмаре лежащую дорогу, где маяк ниже Оренбурга, подъезжали в близость города, для чинения с коими перестрелки выпущены были с двумя пушками верные яицкие и здешние казаки, кои с нам злодеем ружейный огонь и производили, по причине чего оные злодеи и убеждены, с уроном от учиненных с городовой стены пушечных выстрелов, возвратиться в свои ямы. По приближении их, выпалено с городового вала из пушек с ядрами 16 зарядов. Оные числа с 7-го по 22-е дополняются из приватных записок и известий нижеследующим: 7-го числа было спокойно; на 8-е число в ночи прибыл из Илецкой Защиты посыланный туда сержант Туленков, с ним из тамошних по Соляному правлению и по градской команде магазейнов провезено провианта около 90 четвертей, в том числе заготовленного помянутым Правлением 60 четвертей, да в подспорье, хлеба, покупной там по Соляному правлению рыбы 16 пуд. Сей привезенный хлеб многих чрезвычайно обрадовал: ибо до привоза оного, по крайней нужде, убогие и маложалованные люди покупали уже по 6 и по 7 руб. один пуд, да и по той малослыханной цене с великою трудностию находили. После полудня часу в 4-м оказалось злодеев на степи до 150 человек, из коих большое людство разъезжало в трех, человек до 30-ти в одной верстах, 3 человека, самые отважнейшие, подъезжали к городу сажен на сто, но все, по примечаниям, в пребезмерном были пьянстве, а особливо последние, столь близко и отважно подъезжавшие, скача на лошадях своих и кривляясь на обе стороны, кричали, чтоб выслан к ним был для переговора яицкий старшина Бородин, объявляя при том, якобы они Яицким городом уже завладели, и долго ли-де вам, Яицким казакам, в городе помирать голодом; мыде хотя взять его и не можем, но скоро голод принудит вас к сдаче. Кому-де вы служите, губернатору или Тимашеву, браня их обоих скверною бранью. - 9-го числа ничего было не видно, а хотя малое число злодеев и появилось было на сыртах, но не подъезжая к городу, постояв там немного, возвратились опять в Берду. - 10-го числа выпущено за город 78 человек каргалинских татар, а после полудня выезжал из Берды сообщившийся с злодеями оренбургских казаков сотник Подуров, имея при себе злодеев человек до 30, из коих отважнейшие, выскакивая наперед, кричали: долго ли-де вам городским есть кобылятину, пора уж город сдавать: у нас хлеба довольно, - выговаривая при том и другие, но все сумасбродные и пьяные речи. - 11-го числа выпущено за город, для сбережения хлеба, из своекоштных престарелых и праздно находящихся людей чел
 овек до 30-ти да женского пола человек до 10-ти, кои все пошли чрез Берду, то есть, чрез жилище злодейское, с намерением, не могут ли они пробраться во внутренние российские жилища. (66) После полудня подъезжало к городу из злодеев человек до 10-ти с такими ж речами, как выше означено. Сего ж числа отпущены были в Илецкую Защиту приезжавшие оттуда с хлебом. - 12-го, за бывшею в сию ночь великою бурею, возвратились назад в город поехавшие в Илецкую Защиту. С злодейской стороны ничего особливого примечено не было. (67) За город хотя и выслано было из яицких казаков человек до 20, в намерении, не удастся ли когонибудь захватить из злодеев, но из них никто не выезжал. На 13 число в ночи вышло из злодейского лагеря 5 человек, вахмистр и гренадер команды г. генералмаиора Станиславского, захваченные злодеями около Губерлинской крепости, и солдат губернской роты, еще солдат, посыланный отсель к сибирскому губернатору, до прихода еще злодеев и на возврате оттуда давно уже ими захваченный: они, по увольнению злодейских начальников, отпущены были в Чернореченскую крепость для покупки хлеба, откуда, возвращаясь, вознамерились они по заяицкой стороне итти в город, и пришли сюда на третий день, претерпев великую трудность в пути от бездорожицы и от худой погоды. Во время сильного бурана чрез сих выходцев следующие известия произошли: 1) что главнокомандующий войсками г. генерал-аншеф Александр Ильич Бибиков находится уже в Казани; 2) вперед по Оренбургской оттуда дороге отправлен от него с корпусом военных людей г. генерал-маиор Мансуров, который-де, прошед Борскую крепость, встречен был злодеями и, имев с ними сражение, причинил им немало вреда, отбив у них 8 пушек, в том числе один единорог; 3) еще один таковой же корпус якобы находился на реке Сок в Красноярской крепости, с тем, чтоб, усмиря сбунтовавшихся там крещеных калмыков, к Оренбургу ж следовал; 4) г. генерал-маиор Фрейман находился с таковою ж командою в Бугульме, и следует оттуда к Оренбургу ж. Сей генерал также имел сражение с о встречавшимися с ним злодеями, и отбил у них 3 или 4 пушки; 5) с бирской и башкирской сторон действует над злодеями и их сообщниками г. генерал-поручик Декалонг; а хотя-де они и покушались уже приступать к городу Уфе, но тут-де им удачи не было: отбиты они с немалым уроном, и потеряли 3 или 4 пушки. Все оное те выходцы слышали во-первых от трех гусар, отхваченных злодеями от команды г. генерал-маиора Mансурова, коих-де они злодеи, за то, что они многих из них умертвили, повесили; и еще его ж Мансурова команды от солдат, кои отвозили в город Самару отбитую у злодеев артиллерию и оттуда обратно возвращаясь к команде своей в Борскую крепость, перехвачены калмыками и привезены в Берду, кои-де и ныне тут находятся, всех их 10 человек. Самого-де предводителя их и самозванца Пугачева ныне в Бердской слободе нет; а хотя-де после последней из города высылки, день или два спустя, и приехал он к своим сообщникам в Берду, но побыв тут одни или двое сутки, ночною порою неизвестно куда уехал, взяв с собою две бочки пороху; а другие-де думают, что он насыпал в них для лошадей своих овес. Догадываются, якобы он поехал по Сакмарской дороге или к Яицкому городку, кудаде по требованиям его и конные люди ежедневно к нему отъезжают. При Берде наличной артиллерии находится ныне до 70 орудий, которая вся около тамошней церкви расставлена; сколько для оной есть пороха и снаряда, то им неизвестно; но за великим расходом многому числу быть не чают. В небытность-де Пугачева начальствуют там из Яицких казаков вышеозначенные: Кожевников, Лыков и Шигаев, оренбургский сотник Подуров, да ссылочный Хлопуша, о коем прежде неоднократно упомянуто и у коего-де все заводские мужики в команде; между начальниками ж почитается один илецкий казак, коего имя они не знают, и из сих-де людей состоит у них ныне правление, которое называют Военною Коллегией; Бердскую слободу именуют они Москвой, Каргалу Петербургом, Сакмару Киевом, а Чернореченскую крепость провинциею. - 6) В пропитании-де многие и между ими чувствуют нужду, и терпят недостаток: ибо-де зап
 асного ничего нет, а что откуда привезут, тем и питаются; а хотя-де из съезда для продажи к ним иногда и привозят, но по великому-де их людству, оного не довольно, а затем-де и высылаемых из города людей отпущают они от себя куда кто хочет. Намеренние-де их, как слышно, состоит более в том, чтоб еще единожды и со всеми уже силами сделать приступ к городу, и ежели сие последнее их покушение не удастся им, то всем расходиться им врознь; но большая-де часть намерена пробираться чрез Киргизскую степь к реке Яику, а тут перешед реку ниже Яицкого городка, итти бы им за Волгу для овладения тамошними местами. 	84) Впрочем хотя сей день и выслано было за город яицких казаков около 20 человек с тем, чтоб съехаться и говорить с злодеями, а буде возможно, то б их и отхватить: но из них никто не выезжал. На 14 число в ночи подъезжали к городу злодеи человек до 10-ти, и требовали, чтоб для переговора с ними высланы были к ним яицкие казаки; но сего не учинено; а после полудня выезжало их из Берды человек до 100, из коих отважнейшие, два или три человека, подъехав ближе к городу и привязав на кол мешочек, оставили; по привозе его в город оказались тут разные распечатанные письма из города и в город, из разных мест посыланные. Оное злодеи, как видно, в знак сего учинили, дабы дать знать, что отсель посланные и сюда ехавшие курьеры или перехвачены или самосвоевольно. у них явились, да и слышно было, что для перехвата их за Вязовским редутом на рудниках поставлена у них застава, где для присмотра таких едущих с депешами содержится у них караул. Слышно было еще, что один оренбургский казак, приезжавший из Илецкой Защиты с провиантом, и вчера туда обратно с другими отправленный, бежал к злодеям, о коем известно было, что он с братьями своими по их поступкам признаваем был за весьма худого человека. Поутру примечено было несколько злодеев, ехавших из Берды толпами к Чернореченской крепости, а потом усмотрен по правую сторону Берды, близ Маячной горы, новый у них форпост, на коем во весь день стояло конных людей человек до 100, а на самой высоте той горы поставлен был караул человек до пяти; слышно было, что то сделали они для предосторожности и для какого-нибудь ожидания; иные говорили, якобы видели несколько шляхов их по дороге к Илецкой Защите, и поутру будто б слышна была в Бердской слободе пушечная и ружейная пальба. - 16 числа ничего особливого было не видно кроме того, что на вышеозначенном новом злодейском форпосте и сегодня находилось человек до 70. По свидетельству ж нарочно посланных за реку Яик яицких казаков найден злодейский след прямо к Илецкой Защите, по коему-де шло их человек до 400, или и более, причем имели о
 ни и сани, а потому и дознавались, якобы везли они и пушки; но не поворотились ли они отошед за Сырт вправо к Илецкому городку, или устремились на Илецкую Защиту, - сие осталось в неизвестности. - 17 числа ничего невозможно было усмотреть за бывшею великою непогодью. - 18 числа ничего особливого, кроме двух злодейских форпостов, примечено не было. Из города выслано было за реку Яик казаков для осмотра воровских шляхов, которые, возвратясь, сказывали что прежде усмотренный в Илецкую Защиту шлях назад еще не пришел. - 19 числа ничего примечено не было, кроме сего, что новоучрежденный злодейский на Маячной горе форпост сегодня казался не столько многолюден, как прежде. Один яицкий казак, вчера за сеном поехавший, не возвратился, а потому и узнали, что он ушел к злодеям в Берду. - 20 числа поутру оказалось злодеев немалое число ехавших на Маячной горе, под которую они и спустились. Людство все их было, по примечанию, тысячи полторы; но к обеду все возвратились они в Берду. После полудня часу во 2-м и в 3-м еще они на ту ж гору пошли; но казалось, что людство их было более, и многие из них, спустясь под гору, перешли чрез реку Яик и там остановились, будто бы в ожидании чего-нибудь, тремя толпами против Маячной горы. Между тем со стороны Илецкой Защиты показалась чернь следующих оттоль людей, кою признавали за людей, спущающихся с тамошних высот, но точно рассмотреть и узнать было не можно: сперва за дальностию, а потом за великим снегом и бураном. Злодеи в вышеозначенных толпах за рекою Яиком стояли до самой темной ночи; после сказывали, якобы часу в 8-м или 9-м вечера слышны были там на степи три или четыре выстрела из пушек; но из города по сим примеченным обстоятельствам никакой высылки и проведывания учинено не было. - 21 числа, за великим сего числа бывшим туманом, с злодейской стороны ничего усмотреть было не можно; только слух пронесся в городе, якобы вчера за Яик выезжавшие злодеи ездили для встречи посланных в Илецкую Защиту своих сообщников, и будто б оные, бывши там, тою Защитою подлинно овладели, а предво
 дителем-де был у них вышеупомянутый ссылочный Хлопуша. 	85) С 22-го по 27 число было спокойно, а того числа злодеи в немалой партии подбегали к городу, но не получа никакой удачи, пушечными с вала выстрелами отражены и возвратились в гнездо их. С городовой стены выпалено в них из пушек с ядрами 1, да с картечами 1 заряд; а 28-го и 29-го было спокойно. 	К тем с 22-го по 29 число из приватных записок в прибавление принадлежит сие, что 22 числа, поутру часу в 6-м, слышны были в Бердской слободе три выстрела пушечных, из-за чего и признавали: не будет ли в сей день от злодеев двоекратное устремление к городу, которое и было сперва поутру часу в 10; людства их было тут до 100; подъехав они к тому месту, где навоз вываливают, остановились, и человека два, три, поехав ближе к городу, повесили на палке мешечек с письмами; тут были партикулярные письма, все распечатанные, и несколько пустых распечатанных пакетов, подписанных рапортами и сообщениями, знать в том виде, дабы знали в городе, что они имеют способы всех отправленных отсюда и сюда курьеров перехватывать. Между оными найдено еще злодейское письмо, наполненное самых ругательных и пьяных выражений, с угрозами губернатору, ежели город в их руки не будет отдан. После полудня часу во 2-ом еще оказались они злодеи, выезжающие из-за Маячной горы к кирпичным сараям: было их всех в разных небольших толпах от 70 до 80 человек, из коих человек до 10-ти выезжали ближе к городу, а потом для переговора с ними и выслано было из нерегулярных людей человек до 20-ти; но как в толпы их с вала от водяных ворот сделали выстрелов до 50-ти, и одно ядро легло под самой толпой, и снег сильно всбросило (некоторые сказывали, что убито им один или два, а другие сие отрицали), то все они и начали отдаляться, а потом немного постояв на одном месте, и отъехали в Берду. Выехавшие из города уверяли, что при сем случае предводитель злодеев Пугачев сам был, и якобы он вчерашнего числа с малым людством возвратился в Берду. Ввечеру и ночью разъезжавшие на той стороне реки Яика башкирцы и татары, сообщники злодеев, наехали на бывших там городских рыболовов, коих они хотели забрать и увести в Берду; рыбаки, для спасения своего, сказали им, что они сами давно желают там быть, и советовали, чтоб забрать еще неподалеку от них находящихся рыбаков же. И как злодеи за оными в ночную темноту поехали, а при сих оставили одного ясачного татарина, с тем, чтоб он гнал их в Берду, ибо те рыбаки старые и малолетные: то будучи они с тем татарином на дороге и усмотря, что он, слезши с лошади, за усталостию ее шел пешком и был только один, то дав ему удар пешнею и связав его, привели в город с имеющеюся при нем лошадью и отдали под караул в Губернскую канцелярию. - 23-го чрез допрос вышеозначенного ясачного татарина уведомлено в городе, что предводитель злодеев Пугачев к находящимся в Берде сообщникам его подлинно приехал, но в таком малолюдстве, что возвратилось с ним не более 10-ти человек; был-де он под Бузулуцкою крепостью, для воспрепятствования походу следующих к Оренбургу команд, от коих он при неоднократных сражениях разбит, и имевшаяся при нем артиллерия отнята, да и сам он якобы едва спасся. Слух о завладении Илецкой Защиты ходившими тут злодеями, и что у них предводителем тут был часто упомянутый ссылочный Хлопуша, как оным татарином, так и от многих еще подтвержден: по завладении-де сею Защитою всем им злодеям тамошние ссылочные немало способствовали, оставили они злодеи свой там караул, офицеров-де тамошних они побили кроме одного (коего имени он татарин не знал показать), да и сего оставили они вживе по просьбе тамошних рабочих ссыльных. Из поехавших сего числа за сеном слуг несколько человек позади Нежинского редута злодеями захвачено и увезено. 	86) На 24-е число в ночи бежал в злодейский лагерь один яицкий казак, а поутру выбежал от злодеев канонер, по прозванью Макаров, имевший в городе жену и детей. Он командирован был отсель с бригадиром Беловым и по разбитии его Белова с командою захвачен злодеями, и находился у их всегда при пушках. Чрез допрос его известно стало, что злодей Пугачев возвратился в Берду в предварившую пятницу только в 10 человеках; ходил он с сообщниками своими тысячах в трех и более на-встречу следующих в Оренбург команд, из коих с одною идущею сюда под командою г. генерал-маиора Мансурова, имел он сражение между Бузулуцкую и Тоцкою крепостями. Сия-де команда, имея не малое число военных людей на лыжах, завела их низкими местами так, что они, зашед с тылу злодеев и прочих, так их притеснили, что едва не все они остались или побитыми или переловленными; сам-де он Пугачев спасся уходом, как выше значит, с малолюдством; о чем-де он Макаров известен от тех прибывших с ним людей; третьего же дня, то есть в субботу, выезжал он Пугачев с сообщниками своими сам для осмотра мест, где ему во время приступа к городу сделать свои батареи, и намерение-де полагал в сегодняшнюю или в завтрашнюю ночь, а конечно уже на сей неделе, всеми ныне при нем имеющимися силами приступать к городу; об Илецкой Защите подтвердил он Макаров почти все то ж, что вчера пойманный татарин в допросе своем показал. Провианта-де предводитель злодеев Хлопуша ничего с собою оттуда не привез, забрал-де только тех людей, коих они в своих злодействах потреблять могут, а прочих всех также и стариков, оставил он Хлопуша там; но Пугачев якобы весьма злобился за то, для чего без ведома и без приказа его сие место разорили, к чему он никогда намерения не имел, почитая его нужным государственным делом. По имеющимся-де у злодеев известиям, генерал-маиор Фрейман якобы и поныне находится еще в Бугульме для прикрытия тамошней стороны, а вышеозначенная-де по Сакмаре реке следующая команда, у коей командиром генерал-маиор Мансуров, может сюда прибыть не прежде, как разве на первой н
 еделе поста; сообщники-де его Пугачева более советуют ему, чтоб итти против оной команды еще, но он не согласуясь, уверяет их, что она и без того в руки ему достанется. Провианта-де запасенного ничего у них нет, а довольствуются больше привозимым с новой Московской дороги из уезда, который высылают оттуда нарочно посланные туда злодеи, а для вольной продажи, по причине многих грабительств, весьма-де уже мало привозят. Пушек разных калибров за утратою поныне еще имеется у них в Берде до 70-ти, но в том числе не малая часть малых и неспособных, взятых с заводов; порох и ядра имеют они забранные с разных заводов, и в том он Макаров не признает еще быть оскудению. Способ к уходу своему нашел он чрез сие, что выпросился якобы для печения хлебов в Черноречье, а оттуда и пробрался он сюда, и будучи ночною порою, низменными местами, но с превеликим затруднением. 	87) На 25 число в ночи хотя и ожидали злодейского приступа к городу, но оного не было, да и чрез весь день со стороны их ничего не примечено. Самый их главный ертаул или форпост столь малолюден казался. что не более трех или четырех человек при оном находилось. - 26 числа со стороны злодеев ничего ж было не видно и не слышно, а 27 числа по резолюции г. губернатора выпущены за город байрекинский торговый татарин Аит Усеев (провиантский и соляной подрядчик) с сыном его Абсаломом и с их семейством, да бывший переводчик Мансур, и еще разные татары, всех на-все до 40 человек, по их прошениям, чтоб им как-нибудь пробираться в их жительства чрез Бердскую слободу; они под оною слободою встречены были злодеями, коих примечено было человек до 30-ти, кои, окружа их, спустились с ними с той слободы; трое из оных злодеев, поехав ближе к городу, кричали, чтоб выслать к ним из города торговых людей больше: они-де нам надобны, угрожая приступом к городу, а при том ругаясь, кричали, что-де городских мы ваших капканов (о коих выше сего упомянуто) не боимся: они-де нам вредить не могут, сколько б их расставлено ни было. Часу в 9-м после полудня ушли с вала к злодеям один солдат, да татарин, почему и выпалено было с вала раза при из пушек, а чрез то в городе многие были потревожены; в 12 часу после полудня якобы примечены были позадь Черноречья ракеты, по догадкам признавали оные пущенными от следующих к Оренбургу команд, что якобы и вчерашнего числа ночью примечено. - 28 числа после полудня выезжало злодеев на степь человек до 20-ти, из коих двое, приближась несколько к городу, повесили на палке мешечек, в котором, сказывали, что положены были письма: они потом хотя и взяты были в город, но содержание их было неизвестно. А чтоб злодеи пустыми и возмущающими народ угрозами близко к городу не подъезжали, для того выпалено по них из двух пушек, почему все они назад и отворотили. После полудня выбежал от злодеев оренбургский казак, Жмуркин, захваченный ими в Илецкой Защите, где соль добывают, который сего ж вечера в губернаторской канцелярии и допрашиван. Часу в 10-м вечера позади Черноречья якобы еще примечено было пушечных ракет до 50-ти, а притом говорили еще, что злодеи, усмотря ракеты, пущенные сей ночи в городе, и у себя в Берде бросали головни, в том виде, чтоб оные почтены были за их ракеты.

 Часть VII. - Продолжение Оренбургской осады, бывшие на злодеев из города вылазки, приступы самозванца Пугачева и сообщников его к Оренбургу и другие приключения марта с 1, апреля по 7 число 1774 года.
 	NB. Понеже экстракт или журнал губернаторской канцелярии чрез весь сей март весьма уже кратко сочинен, и состоит только в трех листах, того ради рассудил я весь оный внесть здесь напереди, не разделяя показанных в нем чисел, внесением под оные дополнения из приватных записок и известий, как то выше сего чинено; а под тем внесены будут сряду и оные записки, продолженные по 6 число апреля, которым Оренбургское осадное время кончилось. 	88) 1 числа марта злодеи в близость города против пушечного двора в некотором количестве для переговорки подъезжали, но учиненными с городовой стены выстрелами из пушек прогнаны. Со 2-го по 7 число было спокойно; только между тем по полученному от г. полковника Демарина рапорту о медлительном доставлении в Озерную крепость г. генерал-маиором Станиславским для отправления в город Оренбург провианта, предложено к помянутому генерал-маиору и к нему Демарину: первому, чтоб он из того провианта достальной, как возможно, старался отправить и тем здешную крайность уменьшить; а Демарину, чтоб и он скорейшим того провианта доставлением содействовал; причем и к г. генерал-поручику и кавалеру Декалонгу, в следствие прежних неоднократных о доставлении сюда из Исетской провинции провианта, ежели далее не можно, то хотя до Орской крепости сообщено. (68) 	С 7-го по 23 числа марта было спокойно, а последнего числа, чрез выбежавшего из злодейской толпы яицких казаков сотника Логинова уведомленось, что корпусом войск ее императорского величества, под предводительством г. генерал-маиора князя Голицына, на искоренение сей злодейской толпы следовавшим, сам злодей, тысячах в девяти, в Татищевой крепости засевший, разбит и только сам-пят с ним Логиновым нашел случай убежать в гнездо свое, в Бердскую слободу, стараясь притом, как сверх его Логинова, и выбежавшие уверяли, со всею своею кучею принять другие к укрывательству своему меры; однако ж чрез высланную от губернатора в Берду, за неимением конницы пехотную, человеках в 600 команду будучи приведен в крайнее замешательство, единственно с верными ему человеками в двух тысячах, забрав лучшее имущество и десять пушек, бежал чрез называемый Общий Сырт, и шатается в степи; а между тем объявленная здешняя команда, заняв Бердскую слободу, тотчас получила оставшихся от него разного сорта, в том числе и вновь на заводах им Пугачевым по своей моде налитых, с пятьдесят артиллерийских орудий с припасами, да несколько провианта, которым как и подвозным при корпусе гарнизон и гражданство возымели некоторое удовольствие, да и пленников разного звания людей, оставшихся от него злодея, к той здешней команде пришло и явилось до 1000 человек; а на 24 число и от г. генерал-маиора и кавалера князя Голицына получено сообщение, что он с вверенным ему корпусом достиг до Татищевой крепости и выше писанное злодейской толпе поражение учинил, в коей-де, по объявлению пленных, было менее девяти тысяч выбранных и отчаянных злодеев, причем-де их побито до двух тысяч, да в плен взято 3000 человек, и 36 орудий в добычу получено, только-де сам злодей Пугачев мог от того уйти, потому что кавалерия, за усталостию лошадей и от форсированного марша и глубоких снегов, как и продолжительного сражения, не могла сего беглеца достичь, хотя преследование было 20 верст. Получа сие уведомление, губернатор тотчас не оставил для сведения сообщить к гг. генерал-по
 ручику и кавалеру Декалонгу и генерал-маиору Станиславскому, да к полковнику Демарину, равно и в другие места предложил, а притом, по требованию означенного г. генерал-маиора князя Голицына, для примечания и преграды пути его злодея, учреждены от Оренбурга до Рычковского хутора, близ Татищевой крепости имеющегося, и между Сеитовой слободы, Берды и Сакмарского городка, далее ж и по новой Московской дороге до деревни Беккуловой, из казаков и сеитовских татар разъезды; сверх того о поимке его злодея, с обещанием от его сиятельства г. генерал-фельдмаршала и кавалера графа Захара Григорьевича Чернышева, кто оное учинит, дачи в награждение 10,000 рублей, во всех местах публиковано, и хотя губернатор, к пресечению злодейских предприятий, вышеписанную преграду чрез разосланных, сколько собраться могло конных нерегулярных с несколькими пушками учредил, но, к крайнему прискорбию, услышал чрез посланного от него к Сеитовой татарской слободе к привозу в город провианта нарочного татарского старшину, помянутый злодей со всею толпою, которая следовала, шедши во всю ночь целиком, миновав новоразосланные пикеты, пришла в ту Сеитову слободу, от которой виден был местах в трех пожар; следовательно и заключается, что более стремление его злодея клонилось внутрь Башкирии; а как, по неимению конных войск и по ослаблении от продолжавшихся блокады и голода пехоты, поимку учинить был отсюда не в состоянии, наипаче ж, что и внутри было не без опасности, то реченному г. генерал-маиору и кавалеру от 27 марта сообщено и прошено, дабы благоволил он к преследованию того злодея поспешествованием вверенных ему войск не оставить; между чем помянутый злодей, не находя к укрывательству своему прибежища и учиня в Сеитовой слободе татарам разного рода злодейства и набрав тотчас из окольных мест в толпу свою разного звания людей, то есть, башкирцев, заводских и помещичьих крестьян и прочих тысячи с четыре, засел было в Сакмарский казачий городок: однако в оном поспевшим по вышеписанному сообщению в команде реченного г. генерал-маиора и кавалера деташ
 ементом (69) атакован и совершенно разбит. И так вся его изменическая толпа сколько захватом живых, а не менее и побитием, совсем истреблена: только сам он злодей с малым числом сообщников его паки укрылся и бежал в Башкирию, где однако ж отправленными за ним легкими войсками преследуется; а к тому и пришедшие в раскаяние старшины к поимке его общим увещанием побуждаются, и уповательно ими упущен не будет, а чрез то и прежнее народное спокойствие и тишина совершенно восстановиться может, в рассуждении которой губернатор по должности своей всевозможно упражняется. И так теперь город Оренбург, по одержанной под предводительством помянутого г. генерал-маиора и кавалера войском над злодеем совершенной победе, от угрожаемой опасности и тесноты получил свободу, и граждане тем вящше обрадованы, что от шести-месячного страдания в пропитании достигли вдруг старанием его г. генерал-маиора и кавалера хлебного, хотя не изобильно, но некоторого удовольствия, а горнизон полного трактамента. Сие есть все то, что в журнале губернаторской канцелярии внесено; здесь в дополнение его вносятся беспрерывно уже приватные записки и известия, по самое окончание оных, следовательно и Оренбургской осады. 	89) На 1 число марта с вечера слышны были в злодейском лагере три или четыре выстрела пушечных. Из допроса вышеозначенного казака Жмуркина слышно было следующее: злодеи в Илецкой Защите приступ сделали на рассвете дня; во время утрени подошли они с той стороны, где добывание соли происходит, овладев всеми дворами, в которых живут своекоштные, кои подошли почти к самому оплоту той Защиты, от которого они в Защиту из имевшихся при них пушек и ружей стрелять стали. Находившаяся там регулярная и нерегулярная команда хотя несколько и стала было обороняться, но превосходному злодеев людству долго противиться не могла, а особливо когда содержавшиеся в командах скованные ссылочные выводились, командовавший-де там капитан Вирачев скоро был ранен в ногу и отлучился в квартиру, а злодеи, сообщась с теми ссылочными и ворвавшись в Защиту, овладели всем; помянутого капитана Вирачева и бывшего в команде его подпоручика убили до смерти, а находившегося с стороны Соляного правления при добывании соли капитана Ядринцова, хотя-де и намерены они были повесить, но тамошние своекоштные предводителя их ссылочного Хлопушу упросили, а особливо уговорили его к тому жена и сын оного Хлопуши, давно уже в той Защите жившие, оставить его живым, почему он и не умерщвлен, а потом остригши ему Ядринцеву волосы по-казацки велел-де он Хлопуша быть ему там атаманом или сотником. Хлеб, имевшийся в тамошних магазинах, роздали они весь ссылочным, а часть якобы взяли из него и с собою. Тамошнюю регулярную команду, коей было не более 70-ти да казаков около 120 человек, забрали они злодеи и привели в Берду, а из ссыльных взяли одних тех, кой моложе, крепче и намерениям их надобны, престарелых же и дряхлых всех оставили там; из пушек увезли три или четыре, да пороху около 20 пуд. Всех злодеев в приезде туда было от 6-ти до 7 сот человек. По допросу того ж казака Жмуркина, слышно было, якобы предводитель злодеев намерение свое приступить к городу отменил, а вместо того положил отправить из находящихся при нем людей разные партии против идущих к Оренбур
 гу войск; да и примечено было, якобы две злодейские толпы пошли к Черноречью, каждая людством сот по пяти человек; впрочем неизвестно, по какому сумнительству или подозрению оный казак Жмуркин не освобожден и в дом его не отпущен, но удержан был, при Губернской канцелярии под караулом. 	90) 2-го числа вышли от злодеев один сержант Бирского баталиона, оставшийся после полковника и коменданта Чернышева, да двое гарнизонных солдат, в том числе один захваченный при последней из города высылке; от них слышно было, что предводитель злодеев отправил немалый обоз на низ с разными своими и сообщников своих пожитками, а куда, не знают, а вчера-де после полудня прибыло к ним из Яицкого городка тамошних казаков и калмыков с их женами и с детьми около тысячи человек, якобы для того больше, что, за непривозом туда хлеба, не стало у них провианта. Все они шли по за-Яицкой степи, и реку-де Яик перешли близ Черноречья. Еще сказывали они, якобы и в Бердскую слободу подвоза хлебного ныне нет. Часу во втором по полудни выезжало злодеев около ста человек на Маячную гору, где постояв они недолго, возвратились опять в Берду; сего ж числа после полудня выпущено за город для сбережения хлеба восемь человек касимовских и других татар; сказывали, что послано с ними к злодеям от г. губернатора увещательное письмо. Еще носился слух, будто б трое или четверо яицких казаков, ходя по валу, считали расставленные около города пушки: почему, как подозрительные, отданы они под караул. - 3-го числа ничего особливого примечено не было, и злодеев, кроме малого числа, на их ертауле было не видно: только уверяли за-подлинно, что предводитель злодеев Пугачев, будучи в Яицком городке, женился на одной девке, дочери тамошнего казака и кузнеца, называемой Устиньей Петровой, которую знающие люди почитали за великую тамошнюю волокиту, (70) и для сего-де у всех его сообщников великая была там попойка с пушечною пальбою, а то ж делали и здешние злодеи по получении об оном ведомости. Еще говорили, якобы в прошедшую ночь слышно было в Бердской слободе несколько пушечных выстрелов, будто бы видны были за Чернореченскую крепость пушечные ракеты; в соответствование чего здесь в городе пущено было их 6 ракет. - 4 числа поутру видно было едущих к городу от Бердской слободы человек до пятидесяти; но они, не подъезжая близко к гор оду, постояв на степи немного, возвратились назад. Еще сказывали, якобы три злодейские толпы видели едущих одна к Черноречью, а другая к Губернаторскому хутору и на тамошние Сырты, а третья будто бы шла к Сакмарску чрез Сырт и пробиралась к Красногорской крепости; да и была молва в городе, что предводитель злодеев из Берды отлучился к Яицкому 20 городку, или на-встречу следующих к Оренбургу команд, а налеред-де себя отправил он свой багаж в помянутый городок. В 9-м часу вечера пущено было 4 ракеты, а потом во 2-м часу по полуночи якобы примечены были и позади Черноречья четыре ж ракеты. 	91) 5 числа ничего особливого не примечено, кроме сего, что одна толпа злодеев, в двух или в трех стах человеках, во 2 часу пополудни, шла по той стороне Сакмары реки к Каргалинской слободе, - догадывались, не были ль то башкирцы, пошедшие от злодеев в свои домы; о предводителе злодеев подтверждали и сегодня, что он из Берды отлучился, да и ертаул тамошний поутру только в трех или в четырех человеках казался. - 6 числа поутру выезжало злодеев на Маячную гору человек около ста; но все они, постояв тут немного, возвратились назад к Берде. - 7-го числа поутру и до полудни, за бывшею непогодью, ничего усмотрено не было; а после полудня в 4-м часу пришли на лыжах из Верхней-Озерной крепости 4 казака; по приезде их уведомленось, к великому обрадованию городских жителей, что прибыло уже в ту крепость из Орской крепости два обоза, за провожанием легких команд, и еще обоз оттуда ожидается, и как придет и непогодь позатихнет, то станут оттуда отправлять провиант и в Оренбург. (71) - 8-го числа после полудня, по причине хлебного недостатка, выпущено за город татар и разных рабочих людей 151 человек, кои все пошли прямо к Берде; навстречу им выехало злодеев человек со 100, между ими ж находился один оренбургский казак, захваченный в Илецкой Защите. Сей, отделясь от злодеев, вознамерился бежать в город, за которым погнался было один злодей из яицких казаков, который почитался за наездника и был свойственный находящемуся в городе войсковому старшине Мартемьяну Бородину; но потому, что он был очень пьян, из города ж выпущены были, в числе вышеозначенных людей, два оренбургские казака, с тем чтоб им побывать у злодеев в Берде, а оттуда выдти в город с надобными об них известиями; которые, усмотря удобный случай к поимке оного злодея, и соединясь с тем бежавшим в город оренбургским казаком, его поймали и привезли в город; чрез сего выбежавшего и того пойманного злодея заподлинно уведомились, что начальника злодеев в Берде нет, а уехал-де он на низ. Но как оный яицкий казак безмерно был пьян, то за тем сего ч исла и не допрашиван. - 9-го числа поутру вышло из злодейского лагеря 5 человек, в том числе один оренбургского гарнизона капрал Добрынин, бывший в команде бригадира Билова; чрез них и чрез допросы вышеозначенных слышно стало в городе, что начальник злодеев, взяв с собою отборных людей около 2000 человек и 10 лучших артиллерийских орудий, из Берды уехал, а куда, о том точно не знают; некоторые-де признают, что он пошел на-встречу следующим к Оренбургу войскам; другие думают, что пошел в Илецкий городок, куда-де он все свои пожитки наперед послал; а иные еще мнили, якобы он совсем на утек пошел, а куда, неизвестно. Пред отбытием-де своим, в ночное время, приказал он задавить из главных и войсковых своих начальников полковника Лысова, который его злодей при разделе добычи, помянутый Лысов тот самый, который при нем и без него все воинские наряды и распоряжения делал, да и в войске Яицком был он не без знати, за тем-де днем и публично умертвить он его не отважился; (72) между всеми-де в Берде находящимися злодеями, якобы началось и происходит несогласие; часто случаются смертоубийства, а суда и расправы за то никакой нет. После полудня, часу в 3-м, выбежал еще от злодеев оренбургский казак, прозванием Пермяков; он послан был от г. губернатора в Верхнюю-Озерную крепость с письмами, и захвачен злодеями назад тому недель шесть, сказывал, что с ним сего дня после обеда бежало было еще пять человек, но оных, нагнав злодеи, возвратили назад, а он, имев под собою лошадь по-лучше, уехал вперед и спасся от их поимки; более ничего невозможно было увидеть, потому что допросы выбегающих от злодеев, пойманных, со вчерашнего дня начали производить, и оных людей содержат в губернаторском доме, а не в Губернской канцелярии. (73) - 10-го числа, кроме малолюдного злодейского ертаула, под Бердою ничего примечено не было; чрез вышеозначенных же выходцев и пойманного злодея, пронесся чудный слух, якобы в помянутой слободе, при которой в буераках находится великое множество мертвых тел, побитых и удавл енных злодеем, оказываются частые привидения, и тревожат их обличением о своей невинности и о их варварствах, да и требуют погребения тел своих в землю; а за тем-де злодеи в ночное время и за водою на реку Сакмару, не только по одиночке, но и малолюдно уже не ходят, да и во снах-де оным злодеям с такими представлениями кажутся. Однажды, якобы, так они в ночное время чрез то встревожились, что возмечтав, будто наступают на них военные люди, стреляли из пушек. Ежели сие справедливо, то без сомнения происходило в них от воображения, в рассуждении многих их злодейств, чему движение их совести и всегдашнее пьянство наибольшею могло быть причиною. - 11-го числа до полудня ничего особливого не примечено; а после полудня несколько злодеев приехало в разных толпах от Чернореченской крепости в Бердскую слободу; но всех их признавали не более трех или четырех сот человек; притом сказывали, якобы еще и вчера такие ж толпы и оттуда ж едущие были видны; догадывались, не после ль сражения с идущими к городу командами оные толпы возвращались назад, или то были башкирцы, возвращающиеся в домы свои. 	92) 12-го числа ничего было не видно, кроме сего, что со стороны Чернореченской крепости и сегодня от 50-ти до 60 человек примечены едущие в Берду. - 13-го числа то только слышно было, что выезжало злодеев на Маячную гору от 10 до 15 человек, и тут постояв немного, возвратились назад в Бердскую слободу. - 14-го числа, за бывшим снегом, видеть ничего было не можно. - На 15-е число в ночи вышли от злодеев один артиллерийский капрал да канонер, захваченные к ним в команде покойного бригадира Билова, да 4 человека из дворовых людей; чрез них слышно стало в городе, якобы предводитель злодеев имел двоекратное сражение с идущими к Оренбургу передовыми командами, разбит, и пошел было на утек к Илецкому городку, с намерением пробраться оттуда на Яик, но на переходеде его отправлена одна команда из Ново-Сергиевской крепости прямою дорогою к тому городку, которая его в оном атаковала, и держит тут в осаде до прибытия другой команды, туда ж следующей из Яицкого городка, а передовые-де войска вступили якобы уже в Татищеву, в Нижнюю-Озерную и в Рассыпную крепости, и так оный злодей со всех сторон стал окружен; отсюда из Берды хотя-де он и требовал в подмогу артиллерии, но оная-де к нему не послана, затем, что дорога уже заперта и проехать не можно; в лагере-де злодейском, то есть в Берде, в пропитании все люди претерпевают крайнюю уже нужду, и подвозу хлебного ни откуда нет. Пред полуднем видно было идущих из Бердской к Каргалинской слободе человек до 500; признавали их за башкирцев, пошедших в Башкирию, в свои домы. На Маячной горе появилось злодеев человек от 10-ти до 15-ти, с одною значкою, которые, немного постояв тут и выпаля несколько из ружей, уехали в Берду. Догадывались, что они выезжали для какого-нибудь присмотра; еще сказывали, что в Бердской слободе слышно было несколько пушечных выстрелов: признавали, что то чинено злодеями по причине великого имеющегося у них пьянства. - 16-го числа, перед утром, выехал из злодейских рук Московского легиона корнет Пустовалов; он и еще два офицера отпущены были из оного леги
 она, по их прошению, в домы их, и едучи из Симбирска к Кичуйскому фельдшанцу, близ оного перехвачены в Берду 1-го числа января; предводитель злодеев сперва велел было их умертвить, но отведен от того его сообщниками, и так-де он приказал их остричь, сказав, чтоб они служили ему верою и правдою; товарищи-де его находятся в Пречистенской крепости в ведомстве поручика Шванвича, который определен там от злодея атаманом, а он Пустовалов находился в Берде, и на сих днях послан был в Чернореченскую крепость для печения хлебов, которые испекши там, умыслил с имевшимися при нем двумя солдатами и один слугою уехать в Оренбург, да и приехали к городу на двух лошадях с тем хлебом, который она, будучи в Берде, заготовили. Поутру вышли еще оттуда казачий капрал, захваченный злодеями в Илецкой Защите сам-третий; были они там для печения ж хлебов, которые с собою ж на салазках и привезли; чрез них подтвердилось вчерашнее о Пугачеве известие, что его в Берде подлинно нет, и что он, по разбитии его от следующих к Оренбургу команд, ушел к Илецкому городку и там атакован. В Бердской слободе главными имеются яицкий казак Шигаев, вышеупомянутый ссылочный Хлопуша, оренбургских казаков сотник Подуров, который у злодеев произведен полковником, да оренбургских же казаков недавно бежавший туда из последней в Илецкую Защиту посылки казак Семьянов, великий вор и конокрад; они, получа ведомость о приближении войск (которые-де сегодня или завтра заступят в Татищеву крепость), послали от себя в Чернореченскую крепость, чтоб тамошние их сообщники все приезжали к ним, да и видно было сего числа, что оттуда в Берду не малые обозы шли; вчерашняя-де пушечная пальба, слышанная в Берде, была у злодеев для пробы полученных ими с завода новых пушек и хотя-де у них пушек еще не мало, но пороху и снарядов не довольно; приближение войск слыша, хотя они и боятся и намерены сопротивляться до последней своей погибели, но между тем-де, имея у себя много вина, находятся они во всегдашнем и безмерном пьянстве. Сего ж числа на базаре начали продавать печеный хлеб

 в 25 коп. и в 20 коп. фунт, а прежде, как выше под 9-м числом сего месяца из приказа г. губернатора значит, продавали его от 30 до 40 коп. фунт. (74) 	17-го числа, за великою непогодью, ничего видеть и слышать было не можно; а ввечеру выбежали от злодеев два человека оренбургских казаков, но что они показывали, того узнать было не можно; сие только слышно было, что они из тех четырех человек, которые посыланы были от г. губернатора для проведывания следующих к Оренбургу войск, и перехвачены были злодеями под Бузулуцкою крепостью, не дошедши до оных войск верст за 10. - 18-го числа поутру вышло из злодейского лагеря три человека солдат, один губернской Тобольской роты, другой здешнего и третий Верхояицкого баталионов: от них и от вчерашних выходцев подтверждено, якобы передовые следующие сюда войска приближаются, или уже и вступили в Татищеву крепость. (75) 19-го числа поутру выезжало злодеев из Берды человек с 15, из коих один, подъехав ближе к городу и повеся на палочке мешечек, возвратился к своим товарищам, а потом и все они назад уехали. Признавали, что в оном мешечке положены были какие-нибудь письма, но о содержании ничего было не слышно. (76) После полудня часу в 3-м выбежали из Берды сержант Симбирской губернской роты, сержант Симбирского баталиона и один солдат; оных, не ведая их, ничего и ни с кем говорить, отвели прямо в губернаторский дом для допросов; однако ж пронесся слух в городе, якобы предводитель злодеев, во вторичном разбитии следующими в Оренбург командами, только в семи или осьми человеках вчера возвратился в Берду, и бывшая-де при оном артиллерия вся у него отбита, а оные-де команды все и со всех сторон приближаются к Оренбургу. 20-го числа поутру усмотрены были три ертаула злодейские, один обыкновенный при Бердской слободе на Сырту, другой на Маячной горе, а третий за Сакмарою рекою на Сыртах, и слышны якобы были в помянутой слободе три пушечные выстрела, а затем в 10-м часу поутру пошли великие толпы и обозы злодейские к Чернореченской и далее за оную крепость; догадывались, что предводитель злодеев с лучшими своими сообщниками пошел еще на встречу идущим к Оренбургу командам, или уже и вовсе на утек. - 21-го числа, для узнания о числе оставшихся в Берде злодеев, была из города высылка яицких и оренбургских казаков и калмыков: всех их было до 600 человек пеших, и при них семь пушек, которые везены были на санях пешими ж людьми. Сия высылка выступила из города часу в 10-м поутру, и отошед версты с полторы, остановилась; злодеи долго не оказывались, а наконец вышло их из Берды около 2000 человек, на то место, где у них обыкновенный ертаул; но как имевшиеся при городской команде лыжники, человек около 20-ти пошли к ним и пешие все понемногу туда ж стали подвигаться, то все злодеи спустились назад к Берде, а потому и городские возвратились назад. - 22-го числа ничего особливого не происходило; носился только слух, якобы вчерашнего числа после полудня бывшими на рыболовстве людьми слышна была около Татищевой крепости пушечная пальба и будто б около полуночи видели в той стороне пущенную ракету, чему в соответствование и в городе три ракеты пущены. Еще пронесся слух, якобы сего числа вышел от злодеев один казак: но подлинно про то узнать было не можно. 	93) 23-го числа, сей воскресный день, из всех бывших во время злодейской осады знаменитее и благополучнее был следующим происшествием: поутру из Берды проехал находившийся меж злодеями бывшего Яицкого войска старшины сын, сотник Логинов, с 4 яицкими ж казаками, пребывающий всегда при г. губернаторе и употребляемый им при разных его распоряжениях оренбургский купец Гаврила Крестовников сказывал, что он Логинов прислан от находящегося у предводителя злодеев первым ныне начальником, старшины Шигаева, с тем уведомлением, что Пугачев, по разбитии его генералом князем Голицыным, вчера ввечеру только самчетверт приехал в Берду, и сей день объявил еще поход, а потому и стали-де уже все сообщники его убираться на воза, а он Шигаев согласился уже с некоторыми людьми, чтоб, между тем, связав его Пугачева привести в город, и для того б так скоро, как он Логинов приедет в город, потом донесет, дать бы к ним в Берду сигнал тремя пушечными выстрелами, не мешкав; почему он к тому своему намерению и приступит; сей сигнал, по приезде оного Логинова в город, не прежде, как часа чрез два, и учинен, а с той поры и начался выход находившихся там людей великими толпами на лошадях верхами, на санях и на дровнях, с разным их имуществом, а многие везли с собою хлеб и сено, большая ж часть шла оттуда пешие, в том числе были женщины и ребята, всех навсе чрез весь день вышло оттуда до 800 человек для занятия оной слободы. После полудня командирован был туда осьмой легкой полевой команды командир секунд-маиор Зубов, с нескольким числом егерей, яицких и оренбургских казаков, которые в ту слободу без всякого сопротивления и вступили; он нынешний день выслал оттуда пушек разных калибров 18, с принадлежащими к ним пороховыми ящиками, в том числе один единорог и один дробовик, да денег, найденных в дворе Пугачева, семнадцать бочек медною монетою, на перечет по объявлению помянутого Зубова немного больше 1700 рублей; о предводителе ж злодеев носился слух, якобы он и ссылочный Хлопуша, которого он назвал у себя полковником, были связаны в том н
 амерении, чтоб вести их в город, но сообщники-де его, яицкие казаки и заводские крестьяне, будто б усилясь, обоих их развязали, и он-де Пугачев, взяв с собою десять самых лучших артиллерийских орудий, пошел на утек, имея при себе людей около 2000 человек; намерение-де положил сперва итти на Общий Сырт, а потом горами пробраться б ему на Самару реку, а оттуда к Волге, или на Яик; однако жде бывшего атамана подполковника Бородина зять, находившийся в руках злодейских, сам-четверт поскакал о дву конях к находящимся в Татищевой крепости генералам, чтоб их об уходе его Пугачева из Берды уведомить; о часто помянутом же ссылочном Хлопуше сказывали, якоб он, вместо того, чтоб с предводителем злодеев неразлучно итти, поворотил с дороги в Каргалинскую слободу, где у него была жена и наворованные им в разных местах пожитки, но тамошние-де татары, поймав и связав его, посадили под крепкий караул в погреб, и что с ним учинить, о том требовали от г. губернатора повеления; а потому и посланы туда сегодня ж надежные люди, дабы его под крепчайшим караулом привезли в Оренбург. (77) Впрочем особливого примечания стоит и сие, что сей день поутру ржаный печеный хлеб продавали на базаре по 25 копеек фунт, ибо продавцы вышеозначенную цену от 30 до 40 копеек фунт понижать стали, узнав про идущие сюда команды, при коих, как говорили, очень довольно провианта; но видя оное благополучное происшествие, сей же день к вечеру в десять, в восемь и в семь копеек продавать начали. 	94) 24-го числа привезен из Каргалинской слободы объявленный злодей ссылочный Хлопуша, и с ним сообщников из яицких казаков пять человек, да каргалинский татарин в помянутой слободе от злодея Пугачева главным учредителем; тут же приехало оттуда несколько из тамошних лучших татар, чтоб тем доказать ныне свою верность и усердие. Оттуда ж и из Сакмарска привезено было не малое число башкирцев и заводских крестьян, бывших в сообществе с Пугачевым, а из Берды посылано 20 артиллерийских орудий, в которую на сей день, якобы для наблюдения порядка, послан был с командою секунд-маиор Демидов, а бывшим там яицким казакам приказано переехать в Каргалинскую слободу. Между тем носился в городе слух, что в Берде городскими людьми учинены были великие грабительства и хищения, и якобы многие пожитки в руках злодеев находившиеся, разными людьми вывезены в город. На базаре поутру продавали хлеб в 10, а ввечеру был уже и в 3 копейки фунт. (78) От командующего генерала князя Голицына приезжали сей день нарочные с известием, что он, по разбитии злодеев, вступил в Татищеву крепость с находящимися при нем военными людьми, а потом с тем, чтоб за бежавшим из Берды злодеем в погоню и для пересечения ему дороги отправлены от него разные команды. - 25-го числа поутру прислано к г. губернатору от его сиятельства генерала князя Голицына с нарочными казаками сообщение, и слышно было от тех казаков, что злодей Пугачев пробрался к вершинам реки Сакмары на хутор находящегося при нем злодея оренбургских казаков сотника Подурова, который от него называется полковником и намерен-де он оттуда пробраться, оставя Переволоцкую крепость в левой стороне, на Ново-Сергиевскую крепость в чаянии пройти из оной в Илецкий городок, а степью пробираться на нижние яицкие форпосты в Кулагину крепость; людства ж при нем около 1000 человек; но лошади-де, от глубоких снегов и бездорожья, у всех уже приустали, для того и принуждены всю имеющуюся при них артиллерию бросить на дороге. За ним от помянутого г. генерала послан в погоню гусарский полков ник с командою, который и вступил уже в Переволоцкую крепость, откуда по известиям далее будет следовать. Сей день, после литургии был в соборной церкви благодарный молебен, для освобождения города от злодейской осады, при коем и г. губернатор находился. На базаре продавали печеный хлеб от пяти до трех копеек фунт. 	95) 26-го числа получено было от его сиятельства сообщение, что, для преследования злодея и для поимки его, во все стороны отправлены уже от него команды; а дабы он, обратясь, не прокрался в Башкирию, то требовал, дабы с здешней стороны оное предостеречь; почему и командировано было несколько казаков и каргалинских татар на Губернаторский хутор (от города только 12 верст) для примечания на тамошних высоких местах. Сего ж дня отправлены от г. губернатора в разные места нарочные, в том числе по Московскому и Уфимскому трактам, с уведомлением. что предводитель злодеев разбит и пошел на-утек, и чтоб почтовые станции по обоим оным трактам восстановить. Для осмотра положения Бердской слободы и для разных распоряжений, ездил в оную слободу г. генерал-маиор и оберкомендант Валленстерн с штаб и обер-офицерами; из оной также и из Каргалинской слободы и из Сакмарского городка вышло сей день несколько ссыльных, своекоштных и рабочих людей 17 человек, которые из учрежденной для сих дел у г. губернатора на дворе особой комиссии и присланы при билете для содержания в главное Правление оренбургских соляных дел. На 27-е число от командующего генерала князя Голицына приехало двое курьеров, один в ночи, а другой поутру; о содержании писем его то только слышно было, чтоб с здешней стороны, для пресечения злодею к уходу в Башкирию и далее прикрыть командами места от Чернореченской крепости к Сакмарску и дальше по большой Московской дороге. После полудня потревожены были в городе, а особливо поехавшие из города в Бердскую слободу тем, якобы предводитель злодеев Пугачев с хуторов Епанечкиных возвратился в Каргалинскую слободу, и учиня там лучшим людям убийство, три или четыре двора в оной слободе выжег; то ж якобы причинено им над некоторыми и в Сакмарском городке. Хлеб продавали на базаре мукою от 1 руб. и до 80 коп. пуд, а печеный продавали сперва по 3, а потом по 4 коп., но к вечеру, по причине вышеозначенных известий, продавцы его еще вздорожали и продавали уже по 7 коп. фунт. 	96) На 28-е число ночью, приехав из Сакмарского городка тамошний атаман Донский с имевшимися при нем казаками, ко их послано было туда из города 50 человек; он отправлен был занять сие место и иметь там предосторожность, дабы предводитель злодеев не прокрался тамошнею стороною в Башкирию; по вышеозначенному его сиятельства сообщению, сей атаман сам сказывал, что посланные от него по большой Московской дороге до Мустафиной деревни, то есть к самому Уралу (со 150 верст от Оренбурга), никто из злодеев не видав, возвратились к нему; а вчерашнего-де числа послал он Донский в Каргалинскую слободу родного своего брата с одним казаком, для разведывания, что там делается, которые оба приехали туда в самое то время, как от злодеев передовые люди, человек до 80 или около 100 с четырьмя значками приехали в ту слободу (но тут ли был предводитель их Пугачев, оного они узнать не могли), и сделав в оной слободе тревогу, начали-де по всем улицам разъезжать, и из лучших-де тамошних богатых татар закололи копьями 4-х человек, и дворы их зажгли, имевшегося-де при брате его казака ранили копьем, а брат его Донского, повязав лицо себе платком, чтоб не узнали и притворясь, якобы он из той же злодейской толпы, начал с прочими скакать и кричать по улицам, а между тем и нашел случай спуститься на реку Сакмару, по которой прискакав в Сакмарский городок, подал ему атаману о всем том известие. Донский команду свою имел уже готову на оседланных лошадях, и укрывая оный случай, сказал тамошним казакам для вида, что он спешит для встречи идущего с войском генерала, к чему б и они вое изготовились; выехав же из города, поскакал он не прямою дорогою к Оренбургу, а к Чернореченской крепости, а оттуда на Мосоловские рудники, и подъезжая к оным, усмотрел за собою злодейскую погоню, человек до 200; но как-де он спустился там на реку Яик, то-де оная злодейская толпа, постояв на рудниках недолго, далее за ними не погналась и возвратилась назад, может быть за усталью лошадей, а он Донский рекою Яиком безопасно уже приехал к Оренбургу. Еще сказывал он
 , что в селе советника Тимашева, называемом Ташлой, стоит тысячи полторы или две башкирцев, которые-де тут ожидают предводителя злодеев, или что с ним сделается; по его Донского признанию, злодейское намерение состоит в том, чтоб, перешед реку Белую, убраться на заводы, или, переправясь чрез Яик, итти в Киргизскую степь, куда, по нынешней распутице, а потом, за великим разлитием вод, воинским командам гнаться за ним будет не можно. После полудня все люди в городе были встревожены тем, что около Бердской слободы, для предосторожности и примечания, не явится ли где злодей, никаких караулов и разъездов учреждено не было, а потом из возвратившихся в Каргалинскую слободу злодеев, как сказывали, человек до 800 или до 1000 нечаянно ворвались и причинили там многим смертоубийство, а многих увезли с собою в помянутую Татарскую слободу; бывшая тут с капитаном небольшая регулярная и нерегулярная команда, хотя было и вышла к городу, но злодеи, перехватя оную на дороге, с собою ж угнали: опасся только уходом наперед начальник оной команды, капитан Сурин; при сем самом случае тут же были и ехавшие в Оренбург от его сиятельства для занятия квартир и для своих надобностей капитан и с ним 12 человек гусар, еще капитан же Григорий Пыхачев из отставных от службы, взятый в команду г. генерал-маиора Мансурова, отставный же переводчик Матвей Арапов: злодеям удалось тут оного Арапова тяжко изранить, от чего он, по привозе в город, скоро и умер; (79) одного гусара закололи, а двое остались там в неизвестности; о помянутые капитаны и 9 человек гусар в город приехали благополучно: сказывали, якобы сам предводитель злодеев Пугачев туда приезжал, да яицких-де казаков было немного, большое число состояло из каргалинских татар и башкирцев, да и сакмарские казаки и несколько калмыков; какое ж число побито тут людей и сколько злодеями увезено, то узнать было не можно. Ввечеру ж от губернатора отдан был именный приказ, что оный предводитель злодеев прокрался назад в Каргалинскую слободу, и там побил и разграбил лучших людей, а оттуда-де устремясь и в Бердскую слободу, подкрался оный к ней нечаянно во время тумана; могло статься, что в оной слободе был туман: но в городе во весь сей день никакого тумана не было. 	97) 29-го числа, известясь, что злодеи еще вчера Бердскую слободу оставили пустую, забрав всех бывших там людей в Каргалу, командировано туда несколько военных людей с одною пушкою, а притом послано было несколько подвод для забрания оттуда сена и для привоза оставшегося там хлеба, что беспрепятственно и учинено; в оной же слободе найдены скрытно находившиеся яицкие казаки, с тем намерением, чтоб кого-нибудь из городских отхватить и увести к предводителю их, в Каргалу, из коих злодеев трое пойманы и в город привезены; о предводителе злодеев слышно было, якобы он из Каргалинской слободы поехал сей день в Сакмарск, но ночевать-де хотел быть в Каргалу; между тем многие заподлинно уверяли, что до полудня и после половины дня примечены за Чернореченскою крепостью идущие туда команды, из коих ввечеру несколько гусар и в Бердскую слободу вступило. Во вчерашний злодейский в помянутую слободу набег побитых и увезенных злодеями служивых людей счисляли до 60-ти человек. - 30-го числа передовая армейская команда с г. полковником Хорватом Бердскую слободу заняла, с тем, чтоб отсюда итти к Каргалинской слободе; помянутый полковник к г. губернатору присылал от себя маиора, для изъяснения потребных ему обстоятельств, а о следующих сюда генералитетах было известие, что они ночевать будут в Чернореченской крепости; передовые ж их войска в оную крепость и вступили. Оставшийся в Илецкой Защите капитан Ядринцев, уведомясь чрез выходцев, что предводитель злодеев Пугачев с сообщниками его в Татищевой крепости разбит, прислал от себя в Оренбург из находящихся в оной Защите на годовой службе двух казаков на лыжах, коими как г. губернатору и в Соляное правление о обстоятельствах, когда и как оная Защита попалась в злодейские руки, кратко рапортовал, чему в дополнение от оных казаков в помянутом Правлении взята сказка, и при рапорте статского советника Рычкова представлена г. губернатору, с требованием от него повеления о восстановлении тамошних соляных работ; с оными ж казаками прибывши оттуда священник словесно объявил, что к сопроти
 влению злодеев употребили себя из находящихся там служивых регулярных и нерегулярных людей только 15 человек, а прочие-де все, по приближении их к оной Защите, передались к злодеям, и так-де оную Защиту спасти, по великому числу злодеев, никакими мерами было не можно. - 31-го числа его сиятельство, командующий генерал и кавалер, князь Петр Михаилович Голицын, обще с генераломмаиором Фрейманом, с полковниками князем Долгоруковым и Бибиковым, и еще с несколькими штаб и обер-офицерами, к великому обрадованию всех городских жителей, приезжал в Оренбург налегке, и отобедав в назначенной ему квартире, в доме директора Твердышева, с г. губернатором, после стола, помешкав тут немного, отправился назад в Берду, с тем намерением, чтоб завтра, нимало не упущая времени, для преследования предводителя злодеев, Пугачева, следовать ему с командами своими к Каргалинской слободе и к Сакмарску, где оный злодей с сообщниками его находится. 	Апреля 1-го числа выбежало из Сакмарского городка двое башкирцев, да один казак, чрез которых известно стало, что предводитель злодеев, Пугачев, с сообщниками своими засел в старом Сакмарском городке а намерен-де, ежели не устоит против атакующих его войск, пробираться в Башкирию, куда-де от него и указы разосланы уже, чтоб башкирцы сбирались к нему, а в Каргалинской-де слободе оставлено от него небольшое людство. В Бердской слободе пойманы 3 человека башкирцев, ехавшие к злодеям из Илецкого городка. Около полудня и после полудня часу в первом слышна была с стороны Сакмарского городка сильная канонада, что признавали за происходившее там с злодеями сражение, а ввечеру и получено известие, что злодеи, как в Каргалинской слободе, так и в Сакмарском городке совершенно разбиты, и пойманы-де тут главные Пугачева сообщники, называемые у него полковниками, из яицких казаков Шигаев, да оренбургский сотник Подуров, а сам-де он Пугачев в 40 человеках ушел на-утек к Пречистенской крепости, на самых хороших и свежих лошадях; однако-де в погоню за ним послана от его сиятельства гусарская команда. - 2-го числа, чрез присланного от г. генерал-маиора Федора Юрьевича фон-Фреймана известие получено о следующем: предводитель злодеев, Пугачев, находясь в Сакмарске и будучи от общников своих уведомлен, что передовые команды идут уже в Каргалинскую слободу, нимало не мешкав, и всеми своими силами и с артиллериею пошел из Сакмарского городка к той слободе. Ему сказано было, что оные команды сочиняют небольшое только людство; но как он сам усмотрел, что те команды, собравшись, превосходное людство сочиняют, да и распоряжены уже в порядок, то, не входя он в слободу, засел было близ ее в одном крепком месте, и начал пушечную пальбу, куда подвезены были два единорога, то он и стал подвигаться вверх по Сакмаре реке, останавливаясь во всех узких местах и производя пушечную пальбу в тот вид, чтоб между тем дать время сообщникам его у пильной мельницы построиться к бою. Как подошли команды к той мельнице, то и найдено уже у него там во фро
 нте немалое число его сообщников: но и тут, по недолгом сопротивлении, все они были сбиты, побежали далее; сам он, как сказывали, не заезжая уже в Сакмарск, побежал толпою с небольшими людьми вверх по Сакмаре реке, куда за ним в погоню тот же самый час отправлена была гусарская команда. Кроме немалого числа побитых его людей, взято при сем сражении в плен более двух тысяч человек, и многие его главные сообщники, в том числе названные от него полковники, яицкий казак Шигаев и оренбургский сотник Подуров, писарь или секретарь его Горшков и другие; но первый, как сказывали, при поимке ограблен и убит гусарами. Теперь осталось ожидать одной поимки помянутого злодея Пугачева. После полудня прислано в город из Черноречья русских людей и иноверцев тридцать человек, и все они были в злодейской толпе и находились в Нижней Озерной и в Рассыпной крепостях; ушед после сражения, бывшего в Татищевой крепости, перехвачены оные разъездом на реке Донгузе, и показывали, якобы пробирались в свои домы. - 3-го числа ничего особливого слышно не было; к вечеру только пронесся слух в городе, якобы главнейший сообщник Пугачева, Чика, находившийся с сообщниками его под городом Уфою, разбит, и спасая себя от поимки, удавился. О предводителе их, часто помянутом Пугачеве, сказывали, якобы он засел в одной башкирской деревне, за Пречистенскою крепостью, и тут посланными за ним в погоню командами атакован. - 4-го числа, под конвоем легкой команды г. премьер-маиора Наумова, приведено в город из Сакмары отбитых при последнем разбитии злодеев две тысячи триста человек пленных людей, в том числе и вышеозначенный злодей, сотник Подуров, отставный солдат Жилкин, который у злодея назван полковником, и посылан был от него для взятия города Самары, из яицких казаков Горшков, коего Пугачев употреблял к письменным своим делам вместо секретаря, а о Шигаеве г. маиор Наумов сказывал, что при поимке его, заколот гусарами. - 5-го числа ничего особливого не было, кроме сего, что от его сиятельства князя Петра Михайловича Голицына прислано из Сакмарского городк
 а вырученных им из злодейской толпы солдат и других людей да двух сот человек. Сей день отправлены из Соляного правления в Илецкую Защиту приехавшие оттуда казаки и священник с указом, по предложению г. губернатора, на представление оного правления о восстановлении тамошних соляных работ. Впрочем по Сакмарской дистанции привезен на сей неделе заготовленный там его сиятельством Бузулуцкой и в Сорочинской крепостях провиант, до тысячи четвертей, чрез что и голод, который почти все городские жители не малое время терпели, старанием его ж сиятельства миновался. Чрез находящегося при его сиятельстве обер-квартирмейстера известно стало, что к городу Уфе деташирован от его сиятельства с командою г. генералмаиор Фрейман, а по большой Московской дороге гусарский полковник Хорват, да полковник же........., а ввечеру и сам его сиятельство в Оренбург прибыть изволил. - 6-го числа прислано из Сакмарского городка отбитых у злодея киргизцев человек до тридцати; хотя они и показывали, что захвачены злодеями еще в осень, но правда ли, узнать было не можно. О предводителе злодеев слышно было, что из Тимашевского села Тагилы, ночевав там, побежал он на Каноникольский завод, а оттуда-де хотел пробраться на Демидовский Авзяно-Петровский завод, и башкирцыде, бывшие в его сообществе, заглаживая свои вины, послали для поимки его своих людей. Еще носился слух, якобы предводитель злодеев, ежели б на двух последних сражениях совершенно разбит не был и получил бы тут новое усиление, то намеревался он под именем его высочества государя цесаревича Павла Петровича сообщникам своим представить неизвестного какого-то молодого человека, и называть его своим сыном, с тем, чтоб оным подкрепить еще у подлого народа все свои злодейские вымыслы.
 	 Прибавление первое.

 К описанию шестимесячной Оренбургской осады от самозванца и государственного злодея Емельяна Пугачева, со времени поражения оного злодея под Татищевскою крепостью по то число, как помянутый злодей совершенно разбит под Каргалинскою слободою и под Сакмарским городком, и из того и освобождение города Оренбурга от вышеозначенной осады последовало.
 	22 числа марта (1774 года) по полуночи в 5-м часу корпус его сиятельства г. генерал-маиора князя Голицына выступил весь из Переволоцкой крепости, оставя обоз и подвижной магазейн с надлежащим прикрытием в той крепости (от Татищевой, где Пугачев засел с своими сообщниками, 18 верст). 	К сему маршу учинены были нижеследующие распоряжения: с полуночи отправлены были подзорные малые партии, а авангард за час прежде корпуса отряжен был: оный состоял из баталионов гренадерского и егерьского, 200 человек лыжников, да 3 эскадрона под предводительством г. полковника Бибикова. За глубоким снегом, корпус от мест, то есть от первой колонны, не иначе мог следовать, как в одну колонну; марш открывали два баталиона гренадер, потом кавалерия по частям своим смешана была с пехотою: к соединению авангарда учреждены были легкие конные партии, а вышины, по сторонам лежащие, охраняемы были лыжниками. Авангард, не дошед до Татищевой крепости верст за 8, послал от себя для точного примечания злодеев; они сию партию подпустили почти к самой крепости, а тут вдруг кинулось из них на нее 300 яицких казаков. Партия наша успела отступить, быв немедленно подкреплена двумя эскадронами драгун с пушками, чем бунтовщики были удержаны и не могли вдаль преследовать. Полковник Бибиков, как скоро узнал о том, то подошел к концу горы, с которой вся крепость открывалась в расстоянии 5-ти верст. Командующий корпусом г. генерал-маиор, будучи о сем уведомлен, приказал корпусу поспешать в марше; а между тем обозревал он местоположения: где б удобнее предпринять меры к атаке неприятеля, который, забравшись в крепость, не показывал ни малейшего вида в движениях своих. По довольному ж примечанию ситуации, его сиятельство приказал корпусу маршировать в две колонны: правая была под предводительством г. генерал-маиора Фреймана, передовой деташемент составлял особливости, и колонна подавалась к правой стороне Илецкой дороги; сим порядком войска подошли к атаке, егерями и лыжниками заняты горы к прикрытию всего марша; злодеи продолжали прежний еще вид, чтоб скрыть свое движение, не выслав из крепости никого. Между тем его сиятельство приказал занять удобные места для главных двух батарей, а г. полковник князь Одоевский отправлен был к своим баталионам на левую вышину, которой, если б не предупреждено было овладеть, то 6 злодеи могли причин
 ять оттуда крайний вред; между тем формирован был из колонн фронт, пехота поставлена была в первую линию, имев резервы, а кавалерия составляла другую; но за глубоким снегом, почти невозможно было ей действовать. А как расстояние дозволило уже открыть батареи, то оное и решило терпение бунтовщиков, которые произвели сильную канонаду из 30 больших своих орудий. Жестокость сего огня продолжалась не менее 2-х часов. 	Но как его сиятельство приметил, что отчаянных бунтовщиков и злодеев из гнезда их невозможно будет выгнать одною канонадою, то и решился наконец штурмовать крепость, у которой прежние укрепления хотя и разорены были, но самозванец поправил их сделанным из снега валом. Штурмование начато на правый ее фланг, куда г. генерал Фрейман подвел сперва баталион г. полковника князя Одоевского; командовал сим баталионом 2-го гренадерского полка подполковник и кавалер Филисов; а между тем корпус продолжал свой марш, делав косую линию, а тем и окропились наряженные к атаке войска. Стремление злодеев весьма было на них усильно, да и вывезли они из крепости 7 пушек, поставя их на одном пригородке, который был противу баталиона атакующих; но с наших батарей оные были сбиты, и сие место занял г. генерал-маиор Фрейман. Его сиятельство хотя и отправил еще к помянутому г. генерал-маиору полковника и кавалера князя Долгорукого с баталионом, но приметя, что к совершенному поражению злодеев и сих отряженных войск будет не довольно, принужденным нашелся большую часть взять из бригады г. генерал-маиора и кавалера Мансурова, к подкреплению предреченного генерал-маиора. Командиры при том были: полковник Аршеневский и лейб-гвардии капитан-поручик Толстой, и батареи обращены были на атакуемые места. Г-ну генерал-маиору Фрейману приказал его сиятельство усилить свое стремление, а г. полковнику Бибикову с егерями и лыжниками велено тревожить правое злодейское крыло. Г. генерал-маиор и кавалер Мансуров, устроя кавалерию, подвинул несколько эскадронов по дороге, лежащей к крепости, а две чугуевские роты с подкреплением двух эскадронов Бахмутских гусаров обратил для занятия большой Оренбургской дороги. Во все сие время канонада беспрерывно продолжалась; но чтоб при наступающем уже вечере дело как можно скорее докончить, то сам его сиятельство своею особою предводительствовал, и побуждал пехоту к устремлению на крепость: почему три баталиона и спустились с пригорка; и хотя встречены они были большею высылкою из крепости, и происходило тут жест
 окое сражение, но злодеи с великим их уроном прогнаты были. Между тем, не взирая на то, что из крепости производили уже пушечную картечную пальбу, атакующие войска под предводительством храброго генерал-маиора Фреймана, кинулись на вал; злодеи хотя и увидели тут неминуемую свою погибель, но еще, да и отчаяннее прежнего, оборонялись. Первые взошли на батарею 2-го гренадерского полка баталионы с своим полковником и кавалером князем Долгоруким, а с левой стороны баталион князя Одоевского. В то же самое время подоспели баталионы, составленные из 24-й полевой легкой команды с подполковником Аршеневским, равномерно и сочиненной из Вятского и Томского полков лейб-гвардии с капитаном Толстым. Г. полковник Бибиков с своей стороны не упустил также приближиться к левой крепостной батарее, и взошел на оную, а команды его лыжники притом имели сильный бой на Илецкой дороге. С преждеушедшими из крепости конными и пешими злодеями полковник Бибиков не оставил все способы употребить - разогнать оных злодеев, послав туда на подкрепление егерей, куда и кавалерия была подведена. 	Когда вал и ворота заняты были, то кинулись в три выезда все, да и передние эскадроны туда ж въехали с подполковником и кавалером Бедрягою. Злодеи хотя и еще поудержались было, в улицах и в домах засевши и имея в своих еще руках пушки, но войска ее императорского величества с неописанною храбростию, будучи предводимы достойными и неустрашимыми командирами, поражали их везде, и одержали сей день совершенную и важную победу. К преследованию злодея отряжена была по всем дорогам кавалерия, под предводительством г. генерал-маиора и кавалера Мансурова. Злодейская толпа находилась здесь людством более 9,000 человек, в том числе было не меньше 2,000 выбранных самых отчаянных бунтовщиков из яицких и илецких казаков; исетских и оренбургских находилось до 3,000 пехоты, из заводских мужиков 2,000, в том числе были и ссылочные, взятые злодеями в Илецкой Защите, прочие все из татар, калмыков и башкирцев, а небольшая часть была и киргизцев. Пушек находилось при них 36; предводительствовал ими главный бунтовщик и самозванец Пугачев сам. Дерзость и депаратность была их столь велика, что сверх всякого чаяния в одной крепости нашлось убитых злодейских тел 1315, в преследовании на 15 версте найдено убитых же 830, в лесах и сугробах поколото лыжниками до 350 человек, в плен взято яицких и илецких казаков 290; прочих в плен же взятых число превосходит 3,000; пушек получено в добычу с снарядами 36. С нашей стороны убиты здесь: Томского полка капитан Фаддеев, поручик Шмаков, 24-й легкой полевой команды адъютант Людвиг; тяжело ранены: 2-го гренадерского полка капитан Алсуфьев, который чрез несколько дней и умер, 24-й легкой полевой команды капитан Станкевич, 2-го гренадерского полка поручик князь Путятин, которые от тяжелых ран и умерли; поручик Александр Чириков, инженерный подпоручик Курчеев, 5-й легкой полевой команды подпоручик Николай Шипов, 25-й же легкой полевой команды прапорщик, да 2-го гренадерского полка прапорщик же Угланов; легкими ранами ранены: 2-го гренадерского полка подполковник и кавалер Филисов, лейб-гвардии адъют
 ант Кошелев, капитан Василий Сумароков, Иван Карташев, Владимирского полка капитан Михайла Воронин, Томского полка капитан же Иван Винклер, поручики 25-й легкой полевой команды Антон Швейковский, 2-го гренадерского полка Дмитрий Голенищев, Алексей Филисов, подпоручик Николай Вердеревский, прапорщик Андрей Каров. Убито из нижних чинов: 2-го гренадерского полка гренадеров 51, Томского полка гренадеров 16, Владимирского 8, Вятского 19 человек, из легких полевых команд рядовых 27, чугуевский казак 1; тяжелыми ранами ранено: 2-го гренадерского полка гренадеров 213; того ж полка легкими ранами ранено 26, из Томского полка тяжело раненых 16, легко 37 человек; Владимирского полка тяжело раненых 9, легко раненых 26; Вятского полка тяжело раненых 15, легко 27 человек; из легкой полевой команды тяжело раненых 54, легкими ранами 31 человек; из полевой артиллерии тяжело раненых 2, Архангелогородского полка тяжело раненый 1, легко раненых 7 человек; Изюмского полка тяжело раненый 1; а всего всех чинов убито 132, тяжело раненых 330, легко раненых 167 человек. Лошадей убито 35. 	При сем важном и решительном сражении отличили себя, во-первых: г. генералмаиор Фрейман, будучи предводителем главной атаки, с неописанною храбростию всегда и везде восстановлял порядок, и, несмотря на отчаянное сопротивление бунтовщиков, достиг до своего предмета, и овладев крепостным валом, способствовал к победе. 	Г. полковник и кавалер князь Долгорукий, отряженный к приумножению и усилованию атакующих, с неустрашимою храбростию управлял свой баталион, и выдерживая от осажденных злодеев жесточайшую канонаду, ободрял своим примером подчиненных, и достигнув до своего намерения, взошел на вал. 	Г. полковник князь Одоевский с подполковником и кавалером Филисовым, будучи наперед отряжены к атаке, не оставили употреблять все способы превозмочь и одолеть упорство оборонявшихся бунтовщиков, поощряя примерами своими, где г. подполковник Филисов и рану получил в шею. - Подполковник Аршеневский, по отряжению его, чтоб скорее доставить подкрепление к атаке генерал-маиору Фрейману, в то самое время, когда на оную жестокие нападения сделали злодеи (чему его сиятельство сам был свидетелем), по повелению его, кинулся наперед с баталионом, из легких полевых команд составленным; то ж учинил и лейб-гвардии капитан-поручик Толстой, следуя тому достохвальному примеру: и так оба они вошли на вал, доказав отменную храбрость. Г. полковник Бибиков, будучи на первом фланге, не упустил ничего с стороны своей к удержанию злодеев, посылая на них лыжников и егерей, тревожить их левый фланг: а потому не осмелились они всех своих сил обратить на атаку г. генерал-маиора Фреймана; после чего не упустил он от своей стороны взойти и на вал крепости. 	Г. генерал-маиор и кавалер Мансуров, предводительствуя бригадою своею с правого фланга, в продолжение сражения со всеусердною к службе ее императорского величества ревностию, прилагал старание, и употреблял все способы приобресть славу; поставя свои батареи, сделал злодеям не малый урон, и в преследовании их учреждениями своими умножил поражение. - Подполковник и кавалер Бедряга, в самый тот момент, как пехота очистила вал, первый из кавалерии с двумя эскадронами Изюмских гусаров вскакал в крепость, и причинил там злодеям сильное поражение и кровопролитие, да и вслед за ними продолжал погоню. - Полковник и кавалер Хорват, приметя колебание злодеев, храброго своего полка с двумя эскадронами, присоединя к себе Чугуевские роты, объехал Оренбургскою дорогою, и обратя бегущих по оной дороге назад, гнался за ними по дороге к Илецкому городку более 17 верст, и в, сем преследовании побил множество злодеев. - Г. полковник Ильин с своим полком, въехав в крепостные ворота, злодеев также преследовал, и привел пленных 300 человек. - Находившиеся при корпусе волонтеры, лейб-гвардии конного полка поручик князь Волконский и адъютант Кошелев всегда были его сиятельстве неотлучны, и посылались от него в нужные места, что оба они исполняли с бесстрашием и с отменною храбростию, причем адъютант Кошелев пред концам сражения и рану получил в ногу пулею. Такую ж доказывал при всяком случае к службе ее императорского величества ревность и дежурный при корпусе премьермаиор и кавалер Муфель, не оставляя везде быть, куда только следовали приказания. Находившийся при его сиятельстве в должности дежур-маиора, Углицкого полка квартирмистр Романов, чрез усердие свое к службе, многократно оказывал хорошие заслуги, и в продолжение сей экспедиции употреблялся с хорошею пользою; а здесь с начала сражения с небольшою командою послан был для примечания злодейских батарей к самому валу, и обозревши оный, подал обо всем том настоящее сведение; равно ж и дивизионный квартирмистр Герман а продолжение сей многотрудной экспедиции должность свою неусы
 пно исправлял, доказывая по званию своему довольное в ней искусство; а здесь же, в поражении при Татищевой крепости злодеев, употреблен был с егерями и освободил окруженных злодеями лыжников. - 24-й легкой полевой команды премьер-маиор Швейковский и 2-го гренадерского полка секунд-маиор Пушкин были в настоящей атаке и в штурмовании крепости, где, по засвидетельствованию бригадного командира г. генерал-маиора Фреймана, отличили себя довольно храбростию. 	Неустрашимость и храбрость ее императорского величества войск известны уже всему свету, а потому и при сем важном и решительном сражении, к преодолению всех упорств от бывших в крайнем отчаянии злодеев и бунтовщиков, всеми военными людьми оказанная ревность заслуживает генерально имя достойных и неустрашимых воинов, а особливо гг. штаб и обер-офицеры, предводительствуя своими подчиненными, при всяком встречном случае всеусердно и ревностно исполняли свои должности. 	23-го числа чрез разосланные партии привезено пленных до 400 человек, да явилось дезертиров из Бердинской слободы 10 человек оренбургских казаков: последние объявили, что по разбитии злодеев в главной их толпе, то есть в Бердинской слободе, сделалось между ними замешательство, и что сам изменник Пугачев, прибрав к себе яицких казаков, часть ссылочных и заводских людей, однако ж всех навсе не более 2000 человек, вознамерился спасать себя бегством и пробраться прямо степью к Яицкому городку так, чтобы пройти ему до Переволоцкой крепости, оставляя здешнюю дорогу в левой стороне, и артиллерии-де взял он с собою только 10 пушек; остальная-де часть бунтовщиков, как башкирцы и прочие, отделились от него и пошли к Ново-Московской дороге. По сим известиям, чтоб пресечь оному злодею дорогу, в тот момент приказал его сиятельство отрядить к совершенному истреблению оного злодея сильный деташемент с подполковником и кавалером Бедрягою, дав в командование его два баталиона пехоты, два эскадрона гусаров и карабинер с 10-ю орудиями, подтвердя накрепко, чтоб он как возможно наискорее занял Переволоцкую крепость и имел бы примечание на все движения пораженных и бегущих злодеев. 	25-го числа уведомлено, что самозванец Пугачев с сообщниками своими остановился в хуторах от Переволоцкой крепости верстах в 30-ти, и старается пробраться оттуда прямо к Ново-Сергиевской крепости, а потому и отрядил его сиятельство г. полковника Ильина с двумя эскадронами, придав ему 100 человек егерей и 100 лыжников, с тем, чтоб занял он Переволоцкую крепость; а подполковнику Бедряге, вышед из оной, велено маршировать к Ново-Сергиевску, и так сделать связь от Татищевой до Ново-Сергиевской крепости. Сего ж числа явилось дезертиров 67 человек. 	26-го числа получил его сиятельство сообщение от оренбургского губернатора, г. генерал-поручика и кавалера Рейнсдорпа, что он, будучи от дезертиров уведомлен о победе, одержанной в Татищевой крепости над известным злодеем Пугачевым, и зная о побеге его Пугачева, не преминул взять с своей стороны надлежащие меры, да и послал вслед оного часть войска; также отрядил некоторую часть и к занятию Чернореченской крепости и Берлинской слободы, оставленной злодеями, где покинуто от них около 60 пушек, знатное число провианта и фуража; что все приказал он перевозить в Оренбург. Таким образом, к преграде и пресечению злодейского побега, учреждена по означенным местам связь от самого Оренбурга даже до крепости Ново-Сергиевской, а от оной и до Сорочинской крепости велено иметь частые разъезды. В сей позиции находились войска до 30 числа; злодеи ж, усмотря, что им здесь прекратя и намерение свое сдержать никоим образом не можно, оставя оное, обратились назад, и пошли опять к Каргалинской слободе. 	Между тем командующий г. генерал-маиор упражнялся в том, чтоб из готовленного в Сорочинской крепости магазейна, как можно скорее, доставить в Оренбург довольное число провианта и фуража, куда все назначенные транспорты были уже доставлены. 	29-го числа взятые в плен в течение вышеозначенных чисел, при достаточном конвое, отправлены были по Сакмарской линии; а важных арестантов до 600 человек отправлено при корпусе. 	Сего ж числа получил его сиятельство подлинное известие, что злодей Пугачев, узнав, что со всех сторон к пресечению побега его на Яик взяты меры, со всею своею толпою обратился назад чрез Общий Сырт, с намерением занять Каргалинскую слободу: почему в самой скорости и отправлены туда передовые войска, под командою г. полковника и кавалера Хорвата. В ту ж самую ночь получены подтвердительные известия из Чернореченской крепости о настоящих движениях злодейских, и что самозванец Пугачев прямо стремится к помянутой слободе, видя везде путь себе прегражденный, а потому и обнадеялся в оной слободе найти еще свое убежище; а хотя обе оные подгородные слободы, то есть Каргалинская и Бердинская, и заняты были небольшими партиями от легких войск, высланных из города Оренбурга, но оные партии, находя себя не в состоянии сопротивляться злодейским силам, принуждены были ретироваться: к тому же было не безызвестно, что бунтовщики, усиливавшись, заняли было не малым своим числом Берду, да и намеревались тут, как в прежнем своем гнезде, сонмище свое еще сделать; а потому командующий г. генерал-маиор князь Голицын приказал полковнику Хорвату с крайнею поспешностью следовать к Оренбургу, да и всему корпусу назначил поход с полуночи; генерала ж маиора Мансурова оставил в прежней позиции, для охранения крепостей Ново-Сергиевской, Переволоцкой и Татищевой, в том рассуждении, чтоб тем подвоз провианта и фуража из Сорочинской крепости мог быть беспрепятственно продолжаем, да и коммуникацию б отнять у бунтовщиков с Яицким городком. В команду помянутому г. генерал-маиору поручено войско: три баталиона пехоты, в том числе один егерьский и пять эскадронов конных с достаточным числом артиллерии. 	30-го числа корпус сделал форсированный марш до Чернореченской крепости, где получен рапорт от г. полковника Хорвата, что он занял уже Бердинскую слободу, а злодей в Каргале и в Сакмарском городке, и что он по верным известиям узнал, якобы состояние бунтовщиков переменилось, и предводитель их получил к себе в шайку более 2,000 башкирцев, да из разной сволочи обратно к нему ж приобщились не мало, так, что число всех оных простирается до 5,000 человек, а потому и признал он г. полковник за лучшее обождать тут прибытия корпуса. 	31-го корпус следовал до слободы Бердинской, которая расстоянием от Черноречья 17 верст. Марш сей продолжался лугами и по реке Сакмаре, а частию озерами. По прибытии в оную слободу, соединился корпус с передовым деташементом, где его сиятельство получил верное известие, что самозванец Пугачев положил намерение тут остаться и приумножить свои силы, заготовляя тут довольное себе пропитание. Сего ж числа отправился его сиятельство с одним легким конвоем в город Оренбург, до которого от Бердинской слободы считается 7 верст, куда прибыв, от г. генерал-поручика и кавалера, оренбургского губернатора Рейнсдорпа встречен и принят он был с отменною радостию, при общем восклицании всех городских жителей, которые, за неимением пищи, находились в великой уже слабости; радость свою оказывали они, проливая слезы и прославляя монаршую к ним милость доставлением избавления сего близ самой погибели бывшего города, который, будучи утеснен несносным гладом, в скором времени неминуемо и совершенно погиб бы со всеми его жителями; а как скоро получил его сиятельство от здешнего г. губернатора обо всех обстоятельствах сведение, то, нимало не мешкав, и выехал из города в тот же самый день, взяв в прибавок войск несколько пехоты и один эскадрон легких драгунов, да казаков яицких и оренбургских до 300 человек; но понеже оные казаки (будучи в шестимесячной осаде) потеряли всех своих лошадей, то его сиятельство нашел способ снабдить их оными, собрав от всего своего корпуса и истребовав у штаб и обер-офицеров, кои усердствуя к службе всемилостивейшей своей монархине, последних лошадей своих охотно отдали. Таким образом признал его сиятельство за самую нужность, чтоб, нимало не теряя времени и не давая скопляться и усиливаться вышеозначенному злодею, атаковать его всеми силами в помянутой Каргалинской слободе. 	1-го числа апреля по полуночи учрежден был марш в три колонны; авангард был под командою г. полковника Бибикова, которой передовые войска приближась к Каргале, приметили, что злодеи находятся в оной слободе якобы не с большим числом; но самозванец Пугачев в самое приближение корпуса прибыл туда со всею его толпою, в намерении, чтоб пробраться ему оттуда в Бердинскую слободу, думая, что войска продолжаются еще в Татищевой крепости, или не пришли еще в сию слободу. Местоположение около Каргалы примечено весьма неспособным и наполнено рвами и дефилеями; один только проход был к ней, да и тот самый нужный: почему и не можно было иначе здесь действовать, как только одною малою частию войска. Злодеи против самой дороги поставили свою батарею из 7 пушек, и стремились удержать баталионы капитан-поручика Толстова и полевых легких команд подполковника Аршеневского, которые отряжены были к атаке; по наступлении оных, злодеи нашли себя недостаточными вступить в сражение, и затем, вышедши из слободы, спустились на реку Сакмару, покрывая свою ретираду пушками и надеясь дойти до Сакмарского городка. Его сиятельство, как скоро уведомлен был о их выступлении из Каргалы, отрядил тотчас полковника и кавалера Хорвата с 3 эскадронами гусаров и один эскадрон карабинер Архангелогородских, дабы на первый случай несколько их поудержать; а между тем тогда же послан батальон капитанпоручика Толстова; но злодеи еще поспешнее ретираду свою продолжать начали, занимая дефилеи. Кавалерия, как ни стремилась их сбить, но сильною их канонадою удерживана была, продолжая свой путь более 3 верст; но как наконец подоспели наши пушки, и из последнего дефилея злодеев выбили, то без помешательства уже следовали, пользуясь весьма тесным проходом. В продолжение оного г. полковнику Бибикову с батальоном велено было занять гору, которая была на левой нашей стороне. Храбрый и достойный похвалы Хорват приметил, что ему дозволяет место ударить на бунтовщиков, с отменною неустрашимостию атаковал их, не взирая на превосходное число толпы их, отбил пушки, обр
 атил их в наглый бег и преследовал за ними 8 верст. Самозванец сперва покушался было удержаться в Сакмаре, где собрав остальные свои силы и изготовился к обороне; но храбрые гусары преследовали их столь жестоко, что с бегущими вскакали в самый городок. Самозванец Пугачев как всегда имел готовых к побегу береженых лошадей, подхватя тут четыре заводные лошади, бежал оттоль далее по дороге на Пречистенскую крепость. Полковник Хорват не упустил догонять его еще столько, сколько дозволяли силы, на усталых лошадях; но не мог его достигнуть, за крайним утомлением лошадей своих. При сем решительном сражении бунтовщик Пугачев потерял без остатка все свои силы; пленных взято 2,800 человек, убито 400, между первыми найдены все первые самозванцевы старшины, а именно: Подуров, Горшков, Жилкин и прочие; в добычу получено 9 пушек, одно знамя Симбирского баталиона, взятое злодеями у полковника Чернышева, и несколько их злодейских значков, весь их обоз, заготовленный провиант и фураж, словом, часто помянутый бунтовщик и самозванец так здесь поражен, что при сем случае потерял он здесь все свои силы. 	При сем важном и знаменитом сражении отменно против прочих отличил себя г. полковник и кавалер Хорват: быв первым участником в сражении злодеев, с своим полком отбил у злодеев все пушки, и не дал им засесть в Сакмарский городок, атаковал их тут, и преследование сделал столь сильное, что в скорости и последовало совершенное разбитие и поражение их, причем доказал он все качества неустрашимого и храброго начальника. 	Гвардии капитан-поручик Толстой был отряжен с батальоном на подкрепление кавалерии, который поспешно следовал, подоспевая всегда облегчать оную в своих оборотах, и чрез поставленные от него пушки принудил злодеев ретироваться; об отличившихся же при сем поражении обер-офицерах Изюмского гусарского полка представлен особливый список. 	Примечено также, что согласные яицкие казаки, будучи предводимы старшиною их Бородиным, доказали свою храбрость и усердие к службе ее императорского величества, находясь всегда впереди в преследовании злодеев. Чугуевского казацкого полка ротмистр Тутолмин и Гончаров, которые отряжены будучи с одними казаками, еще до приближения корпуса к Каргалинской слободе, храбро удерживали злодеев, дав время между тем подойти пехоте, и при поражении злодеев обще с кавалериею всегда были напереди. 	Из-за сего вторичного поражения самозванца и возмутителя Пугачева с его сообщниками, признав его сиятельство, что г. генерал-маиору и кавалеру Мансурову в прежнем положении остаться уже нет надобности, послал к нему ордер, дав знать о вышеозначенной одержанной над злодеями вторительной победе; определил, чтоб он из Татищевой крепости следовал к Илецкому городку, для истребления находившихся в сих местах злодеев. 	3-го числа отряжены войска внутрь Башкирии, для усмирения находящихся по рекам Деме и Белой сообщников Пугачева. Им хотя велено было следовать до самого города Уфы, но как по полученным чрез пленных известиям уведомлено, что те бунтовщики пробираются в Уральские горы, с намерением пройти оттуда в Исетскую провинцию и возмутить тамошних жителей, то посему и отряжены два деташемента: с первым отправлен г. генерал-маиор Фрейман по Уфимской дороге, на Бугульчанскую и Стерлитамацкую соляные пристани и к пригороду Табынску, где, будучи, обороты свои велено иметь ему по обстоятельствам. Из войска ж в команду его дано 600 человек пехоты и 8 орудий, 3 эскадрона гусар, рота чугуевских и 100 человек яицких казаков; со 2-м деташементом отряжен легких полевых команд подполковник Аршеневский; ему велено следовать по Московской дороге и быть в точной команде упомянутого г. генерал-маиора. С ним командированы батальон пехоты с 4 пушками, эскадрон Изюмских гусаров и эскадрон Бахмутского полка, да 50 человек оренбургских казаков. 	При всем том не оставил его сиятельство разослать от себя во всю Башкирию объявления, что возмутитель и самозванец Пугачев сего месяца 1-го числа совершенно разбит и истреблен, с крепким подтверждением, дабы все зараженные скаредным духом возмущения его пришли в раскаяние, и возвратясь в свои жилища, прибегнули б с повинною к стопам законной и милосердной своей монархини, изъясняя им, что сие есть одно оставшее им средство умилостивить ее императорское величество, а паче когда они самого того самозванца и злодея Пугачева поймав, приведут к команде, чрез что восстановят они прежний свой покой и благоденствие; в противном же случае все они подвергнутся неминуемой и конечной уже погибели. 	4-го числа уведомлено из допросов главных бунтовщиков, что самозванец Пугачев намерен всеми способами пробираться к Яицкому городку, где у него остались еще сообщники; а потому и определил его сиятельство г. генерал-маиору и кавалеру Мансурову, по занятии Илецкого городка, немедленно туда следовать к освобождению осажденных и крайнюю уже нужду претерпевающей там команды. Сего ж числа послана партия, при капитане Ивановиче, состоящая в одном эскадроне Изюмского полка гусаров с прибавлением одной роты чугуевских и 10 человек яицких казаков; ей велено итти к Пречистенской, а оттуда, ежели надобно будет, и до Красногорской крепости, разведывая в тамошних местах, не появятся ли где в оных злодеи, с намерением, чтоб сими местами прокрасться им к Илецкой соляной Защите, а оттуда б степью пройти и в Яицкий городок. 	5-го числа в Сакмарском городке поставлен обсервационный деташемент с полковником князем Одоевским, в том намерении, чтоб в нужном случае удобнее было доставить сикурс отправленным внутрь Башкирии войскам, равномерно ж и обе предупомянутые подгородные слободы: Каргала и Берда, войсками заняты; сам его сиятельство сего ж числа отправился в Оренбург, куда по прибытии отряжена особливая пристойная партия легкой полевой команды с маиором Наумовым вверх по реке Сакмаре, для примечания над живущими в тамошних местах обывателями, которой велено, если злодей Пугачев или сообщники его будут там прокрадываться к Яику, то б их не пропущать и истреблять. 	Впрочем же сие 6-ти-месячного осадного времени описание не может лучше и преимущественнее окончано быть, как приложением копии с высочайшего и всемилостивейшего ее императорского величества именного указа, по окончании уже оного бедственного времени, то есть мая 1 дня 1774 года, состоявшегося за собственноручным ее величества подписанием, которого точное содержание есть следующее. (См. Приложения, I.)
 	 Прибавление второе,
 в котором содержится краткое известие о злодействах самозванца и бунтовщика Пугачева, учиненных от него и от сообщников его в разных местах после поражения их под Сакмарским городком, по поимке его Пугачева, то есть: сентября по 18 число 1774 года.
 	Поражение, помянутому злодею и сообщникам его учиненное под предводительством г. генерал-маиора и кавалера князя Петра Михайловича Голицына близ Сакмарского городка, столь было велико и сильно, что он, оставя всех своих сообщников в разбитии и рассеянии, сам-третий или сам-четверт того ж, т. е. 1 числа апреля, малыми и скрытными тропами прибежал в село г. коллежского советника Тимашева, называемое Никольским, от Сакмарского городка 20, а от Оренбурга 50 верст, где он сию первую ночь и ночевал. (80) На другой день съехалось к нему туда из рассеянных злодеев несколько человек, с которыми он поехав отсель, трафил на одну толпу башкирцев, которую удалось ему еще преклонить в свое согласие; потом пробрался он с ними на Конаникольский бывший Мосолова завод, где все находившиеся крестьяне и рабочие люди склонились в его сторону. Тут, будучи во время вешней распутицы окружен разлитием вод, начал он больше прежнего башкирский народ возмущать и усиливаться снова. 	Между тем скоро после Сакмарского поражения, от его сиятельства, вышепомянутого г. генерал-маиора и кавалера князя Голицына, командирован был в Башкирию г. генерал-маиор и кавалер Фрейман с довольною командою; но он, дошед сперва до Бугульчанской пристани, а потом до пригорода Табынска, за великим разлитием тамошних рек, не мог поисков сделать над злодеями, и принужден был ожидать способного летнего пути, по которому он внутрь Башкирии со всею своею командою немедленно и пошел. Потом скоро, с особливым деташементом, в коем нерегулярных людей было до 500 человек, отправлен был вверх по реке Сакмаре из отставных от службы предупомянутый коллежский советник Тимашев, бывший прежде таможенным директором. О нем думали, что он, по имеющемуся в здешних зауральских башкирцах кредиту, не только отвратить их от сообщения с Пугачевым, но и самого его в состоянии будет поймать; чего однако ж учинить он не мог; только с уфимской стороны от осады города Уфы, в которой сей город не маловременно был содержан, по приближении туда армейских команд, злодеи отражены, и хотя после того и засели было они в пригороде Табынске, от Уфы вверх по реке Белой около 100 верст, но и тут напав на то злодейское скопище подполковник Михельсон с командою всех их разбил, да и самого их предводителя яицкого казака, на Яике Чикою называвшегося, а после от Пугачева графом Чернышевым прозванного, поймав, в город Уфу отвез, где он несколько времени содержан был под крепким караулом, а потом, как великий злодей и главный Пугачева сообщник, отослан он в Казань. - 18-го числа мая прибыл из Казани в Оренбург его сиятельство г. генерал-поручик и кавалер князь Федор Федорович Щербатов, и вступил в главное командование всеми в Оренбургской губернии находящимися войсками, от которого его сиятельство вышереченный г. генерал-маиор и кавалер князь Петр Михайлович Голицын отправлен был в Башкирию сам, для усмирения приобщившихся в согласие к Пугачеву башкирцев, с корпусом регулярных и нерегулярных людей и с потребною артиллериею; выступил он из Оренбурга 17 июл
 я, и на несколько времени остановился на Бугульчанской и Стерлитамацкой соляных пристанях, из которых, неподалеку от последней, на речке Акшадаре, имел сражение с башкирцами, коих разбив и рассеяв, прошел оттуда в город Уфу, и там, для воздержания башкирского народа, остановился: а между тем и г. генерал-маиор и кавалер Фрейман, в команду которого и вышеозначенный советник Тимашев с деташементом его приобщен, над злодеями учинил несколько поисков, разбив их скопища в разных местах с немалым их уроном; но со всем тем совершенно усмирить их и оные замешательства прекратить было еще не можно. Они, сбираясь кучами в разных местах нападениями своими на разные небольшие команды, на едущие по большим дорогам обозы, на медные и железные заводы, и на многие жительства, причиняли множество смертных убийств, грабительств, пожегов и разорения. 	Сам злодей и самозванец Пугачев, во время вешней распутицы и разлития вод, находясь сперва на Конаникольском Мосолова заводе, потом на Авзяно-Петровских Демидовских заводах по нескольку дней, а оттуда пробрався на Белорецкий Твердышева завод, не только всех тамошних крестьян принудил быть в своем согласии и оные заводы опустошил, но и всю Башкирию, наипаче ж живущих около Верхо-Яицкой пристани и к стороне Исетской провинции возмутил так, что весь сей народ стал быть его сообщниками и государственными злодеями. (81) Не можно довольно надивиться, с какою скоропостижностию и удачею помянутый злодей и возмутитель, будучи в здешней стороне, злодейские свои намерения производил в действие; а как скоро бываемое в тамошних местах великое разлитие вод поуменьшилось, - во-первых: напал он на Магнитную в верху Яика имевшуюся крепость, коею овладев и разорив ее, устремился он, миновав Верхо-Яицкую крепость, на Уйскую линию. Здесь овладел он Улыкарагайскую, Степную, Петропавловскую, а напоследок 20 мая завладел он и главную там Троицкую крепость, где, так как и в Оренбурге, в летнее время торг и мена с азладскими купцами и народами происходит и бывает там великий купеческий съезд и своз многих товаров. 	Жалко и почти не можно описать кровопролития и злодейств оного самозванца и сообщников его в помянутых и других местах, с сей стороны причиненных; словом, все штаб и обер-офицеры, в оных крепостях находившиеся, умерщвлены, жены их и дети с самыми простыми женщинами ограбленные и особые гнаты были пешком до самой Троицкой крепости. (82) Бывший здесь комендант, г. бригадир Фейервар, который на сей бедственный случай находясь болен и возим был в коляске, заколот копьями. Гжа бригадирша, жена его, по жалобе на нее одного слуги, или служанки, якобы в жестоком содержании, привязана была к лошадиному хвосту, и таскали ее живую еще по улицам, а наконец оные злодеи тирански ее умертвили. Все сие в Троицкой крепости бывшее кровопролитие происходило 20 мая; имение ж всех, а равно и находившиеся там товары собраны и раскладены были верстах в трех от крепости, по кучам, с тем, дабы на завтрашний день между злодеями быть разделу, да и все в живых тут оставшие на другой день ожидали своей судьбины; чего ради и выведены они были в злодейский лагерь, от крепости верстах в трех имевшийся. Но сей день был днем их спасения: ибо г. генерал-поручик Декалонг с командою своею хотя и крайне поспешал нагнать злодеев, однако ж прежде не мог поспеть туда, как 21 числа мая, то есть, на другой день после взятия Троицкой крепости. Злодеи встретили его в верстах в 8-ми от крепости; но он с корпусом своим, напав на них, всех их разбил и рассеял прежде, нежели они к вышеозначенному дележу приступили, и побив из них многих на месте сражения, спас жизнь многих, бывших в руках уже злодеев, от погибели. Сказывали заверно бывшие при том и смотревшие на оное побоище, что сам Пугачев в сие время не выезжал на сражение, но лежал в палатке, имев у себя руку подвязану, да и видели его, ехавшего верхом на лошади с подвязанною ж рукою. (83) А как-де ему сказано было от одного казака, что сражение для них несчастливо, и он бы поскорее убирался, то он, сев на лошадь, и поехал потихоньку за увал вдаль от крепости, а тем и спасся от поимки; к чему, сказывали, якобы был тут весьма хороший случай; но не многие-де то видели и знали. Коль же скоро перевалился он опять в Башкирию, то будучи здесь, и умножил он себе снова сообщников, да и оставшиеся от разбития злодеи туда ж к нему съехались; а хотя еще после вышеозначенного разбития и были на него нападения с немалым ему уроном, однако ж находил он всегда способы совокуплять и умножать свои силы. И так он отсюда в невероятной почти скорости прошел чрез всю Башкирию к реке Каме, и там будучи, завладел близ пригородка Мензелинска большим дворцовым селом Каракулиным, потом пригородом Осою и другими многими тамошними жительствами, умножив себе сообщников еще гораздо больше прежнего, да и артиллерии в разных местах нахватал не малое число; оттоль пошел он к реке Вятке, взяв намерение итти отсюда прямо к Казани для овладения сим знатным и богатым городом, знав, что тут не большая воинская команда находится. 	По первым известиям, что оный великий злодей и самозванец, перешед из Башкирии к реке Каме, стремился уже и к городу Казани, вышеозначенные гг. генералы, чтоб удержать стремление оного злодея, хотя и пошли туда ж, а именно: князь Голицын из Уфы к пригороду Заяику близ Камы реки и по пути к Казани лежащему с немалым корпусом, а генерал-поручик князь Щербатов прямо на Казань из Бугульмы (ибо он из Оренбурга выехал туда еще в первых числах июля месяца, в том рассуждении, что ему, как главному командиру, быть здесь посредине); однако ж не могли они помянутому городу подать помощи. Злодей Пугачев, пришел сюда 11 числа июля с многочисленною своею толпою, сделал удар, имея при себе и артиллерию; малая, находившаяся здесь воинская команда, выведена вне жила к рогаткам и к небольшому рву, скоропостижно на сей случай сделанному, не могла удержать злодейское стремление: они, ворвавшись в жило, без всякой защиты бывшее, зажгли оное в разных местах, сделали не только великие пожары, но и грабительства домов, а при том захватили великое число обоего пола людей, и отослали в свой злодейский лагерь, где умерщвлены были от них многие. Они сей же день порывались было и на самую крепость, внутри города имеющуюся, где находились тамошние архиепископ, губернатор (в крайней болезни находившийся, от которой он скоро после сего погрому и умер) и другие знатнейшие особы; да и великое множество народа, для спасения своего съехавшиеся; но престарелый г. генерал-маиор Кудрявцев из дома своего переехать туда отрекся, а потому и убит он ворвавшимися в дом его злодеями. Пугачев, приметя, что вышеозначенною крепостью или замком скоро овладеть ему не можно, отложил нападение на оный до другого дня, а сам с сообщниками своими, оставя нескольких при пожарищах в городе для ночлега, отъехал в свой лагерь, и там будучи, как выше значит, многих из захваченных в городе погубил; от вышеозначенного ж злодеями причиненного пожара славный Казанской богоматери монастырь, многие церкви, гостиные дворы и почти все слободы до основания сгорели; уцелели тол
 ько четыре предместья, то есть Архангельское и Суконное, да две татарские слободы. 	Тот же день ввечеру, когда самозванец Пугачев с сообщниками своими намеревался еще быть в город и приступать к замку, прибыл туда на спасение всех оставшихся там храбрый подполковник Михельсон с имевшимися при нем деташементами, и нимало не мешкав, а притом и не взирая на многочисленную злодейскую толпу, вступил в сражение и так их поразил, что они, оставя на месте множество убитых, разбежались все врознь; думали, что сим одним поражением оставившие город жители спаслись от угрожаемой крайней их погибели; но тем все дело не было еще окончено: самозванец Пугачев, будучи поражен, кинулся и разослал от себя сообщников своих в близ города лежащие села и деревни, и обещал великие награждения, собрал разной сволочи, а больше татар и новокрещеных чуваш, столь много, что людство его составило более 25.000, с которым вознамерено наперед атаковать и разбить упомянутого подполковника Михельсона, а потом снова приступать к городскому замку всеми силами и совершенно овладеть ему сим городом. 	В деяниях древних веков и в новейших историях едва найдутся ли примеры, чтоб столь отважный и многолюдный злодей побежден и совершенно прогнат был от города, почти совсем в руках его имевшимся, такою малою командою отважностию, какову имел здесь г. Михельсон; но как сие, так и все вышеозначенное требует подробного и обстоятельного описания, а я предварительно сообщаю один только перечень; а потому не распространяясь здесь об оном, за неимением у меня верных на все записок и доказательств, внесу здесь точную копию с рапорта помянутого г. Михельсона о сем храбром его поступке, с великою отвагою и бесстрашием учиненном. Сию копию имею я из рук моих приятелей. Рапорт его писан от него к г. генерал-поручику и кавалеру князю Щербатову от 16 июля 1774 года следующего содержания: 	"Я, не будучи в состоянии, за изнуренными моими лошадьми, довольно пользоваться двоекратными победами 12 и 13 чисел над государственным злодеем, вором Пугачевым, должен был остановиться на Арском поле. 14-го получил известие, что злодей, верстах в 20-ти от Казани, усиливает свою толпу, кою он и действительно совокупя к себе более 10 куч, набранных его сообщниками, умножил и сделался больше как в 25.000 человек, с коими вчерашнего числа и стал подвигаться для нападения на меня, с тем, чтоб разбить меня, взять Казань и простирать бы далее свои варварства и злости. Я, как скоро узнал о приближении злодеев, будучи подкреплен получением от его превосходительства г. генералмаиора и кавалера Потемкина полутораста пехоты, пошел к ним на-встречу к тому месту, где имел сражение 12-го числа. Злодеи на меня наступили с такою пушечною и ружейною пальбою, и с таким отчаянием, коего только в лучших войсках найти надеялся, и малое мое число конечно б должно было уступить многолюдству злодеев, ежели бы не были подкреплены надеждою на бога, усердием к ее императорскому величеству, нашей всемилостивейшей государыне и утверждены не были со мною умереть или победить стремления злодейские. В продолжение четырех часов сражение, не уступая ни с которой стороны, сражаясь сначала стрельбою, а потом уже штыками и копьями, сколь ни опасный взяло вид, однако помощию божиею переменилось: - я, взяв с собою последний мой резерв в 40 человеках карабинеров, ударил в то место, где подкрепление было нужнее, и злодеи, сколько ни усиливались, помощию божиею и храбростию войск ее императорского величества были обращены в бег с потерею всей артиллерии и до 2,000 разных народов, по большей части иноверцев убитых; живых взято до 5,000 человек, знамен 17, пушек медных 3, чугунных 6, ящиков с снарядами 9 и немалое число пороха. Сколь мои кони утомлены ни были, я, не оставляя ни единого человека, гнался за злодеем, и препоруча всю кавалерию маиору Харину, не велел оного спускать с глаз. Злодеи, имев лагери в двух местах, в коих оставались несчастные ка
 занские жители, доезжая как до первого, так и до второго, останавливаясь, старалися удерживать стремление: однако наши храбрые воины не давали злодеям справляться. Вор Пугачев из второго его лагеря едва ускакал из рук наших, и быв преследован более 30 верст, ударился он в лес, а наши кони были не в состоянии далее итти. Казанские жители, жены и дети их, кои злодеем были захвачены до 10,000 и более душ, из рук варварских освобождены, и получена совершенная победа. Я не оставлю, как скоро узнаю, куда злодей повернулся, употребить все возможности к истреблению сего вора. За долг мой считаю отдать справедливую похвалу, во-первых, маиору Дуве с его колонною, в которой был капитан Олсуфьев: сия колонна была единая, которую злодеи не могли привесть к колебанию. Равномерно ж себя отличили как пред сим, так и ныне, маиор Харин, ротмистр Чугуевского полка Демьянов, Архангелогородского князь Енгалычев, С.- Петербургского Домогацкий, Изюмского гусарского капитан Кардашевский, поручики: С.-Петербургского Матис фон-Фуск, Тутолмин, барон Игельстром, Архангелогородского барон Дельвиг, Изюмского гусарского Зелинский, Томского пехотного Венгерский, Чугуевского квартирмистр Яковлев, Казанского гусарского полуэскадрона Скупинский, артиллерии подпоручик Амбрациев, Томского Блохин, 2-го гренадерского Быков, из корнетов: С.-Петербургского Селиванов, Пятин, Нейман, Изюмского прапорщик Рыков, Казанского полуэскадрона Зверинский, Томского Ржевский, Чугуевского Иванов и адъютант Тареев, вахмистры: С.-Петербургского Рылеев, Архангелогородского Ларионов, сержанты: Томского Сапожников, Популов и Нармуцкий, Володимирского Алекин, Малыгин и Куроедов". 	С нашей стороны убито разных команд 35, тяжело раненых 63, легко раненых 58, лошадей убитых 46, раненых 68. После сего злодей Пугачев не отважился уже здесь совокуплять и умножать себе сообщников, пошел он с оставшими при нем злодеями по луговой стороне Волги вверх, и переправился на нагорную под Кузьмодемьянским, чрез Васильевский перевоз, а еще одна или две толпы злодеев, между коими были и башкирцы, не хотя итти за Волгу, пошли по луговой стороне. Каждая толпа сказывала, что предводитель у нее самозванец Пугачев, может быть, для того, дабы лучше утаить, где он сам находится и куда его намерение клонится; но скоро открылось, что он за Волгою возмущал и разорял жительства; пробирался он к городу Нижнему, надеясь там из множества бурлаков немалым числом умножить себе сообщников. Сказывали, якобы из находившихся при нем яицких казаков, послал он от себя несколько наперед в село Фокино, на берегу Волги лежащее (ниже города Нижнего около 30 верст) с тем, чтоб тутошних крестьян, принадлежащих дворянину Демидову, прежде других возмутить и привлечь в свое согласие; но оные, не отдавшись в обман, поймав оных возмутителей и связав, отвезли в Нижний, которых тамошний г. губернатор, генерал-поручик и кавалер Ступишин повеся, пустил на плотах на низ Волгою рекою, а сею строгостию тамошних жителей и успокоил, да и сам Пугачев узнав, что ему в Нижнем удачно быть не может, намерение свое итти туда отменил, и обратился вместо того к городу Алатырю. 	Идучи сюда спопутно, возмущал везде подлый народ, и завладев городами Алатырем, Саранском, Пензою и Саратовом, причинил в них ужасные кровопролития и грабительства, умертвил тамошних начальников и множество находившихся в тех городах и уездах дворян, кои ему и сообщникам его в руки попались. Из Саратова ж со всею злодейскою толпою пошел он прямо к Царицыну, которым городом также мог бы овладеть, если б не дошла до него весть, что гонится за ним близко предупомянутый храбрый полковник Михельсон. Сие послыша и оставя осаду Царицына, пошел он на-утек вниз по Волге далее; но помянутый полковник с передовою своею командою нагнав сего злодея ниже Царицына верстах во сто, 25 августа сделав с ним сражение, разбил его до основания, и всю находившуюся при нем артиллерию, а именно 19 пушек, 4 единорога, да пудовую мортиру, отбил, и свесь его обоз получил в добычу. При сем сражении убито было злодеев на месте более 2000, а в плен взято 6000 человек: только сам он Пугачев и здесь еще увернулся и обратил свой бег на луговую сторону; но для истребления его отряжены были от г. генералмаиора Мансурова и царицынского коменданта г. полковника Цыплетева 200 яицких казаков под командою маиора Бородина, и донской полковник Тавинский с его полкам, которым наистрожайше подтверждено, всюду за ним следовать, и атаковав, поймать или совсем истребить; а сверх того и командующие гг. генерал-поручик и кавалер Суворов и предупомянутый генерал-маиор князь Голицын, перешед Волгу с их командами, для преследования и поимки его Пугачева туда ж устремились. 	Оставшиеся от разбития сообщники его Пугачева, узнав, что со всех сторон с крайнею поспешностию гонятся за ними сильные деташементы, от которых они неминуемо окружены и стеснены быть имеют к неизбежной их погибели, начали для спасения своего помышлять о поимке помянутого самозванца, дабы, и отдачею оного от себя, сколько-нибудь облегчить свои винности, кои сказывали, что сие намерение между сообщниками Пугачева в побеге их от Волги продолжалось несколько времени; а как они приехали на Узени, которые места подошли к Яицкому городку, и Пугачев стал им представлять, что лучше и безопаснее для них итти им на взморье к Гурьеву городку и оттоль пробраться в Персию (к чему напред сего и яицких казаков склонилось намерение), то все они от сего похода отреклись, и поссорясь с ним явно, сказали ему, что они много за ним ездили, а теперь уже он бы за ними ехал; из-за чего, связав его, и послали от себя в Яицкий городок, с известием, что они его связали, и когда привезут его, то будут ли прощены. В Яицком городке находился тогда для следственных дел по Секретной комиссии гвардии капитанпоручик Маврин, почему от находящегося там в комендантской должности полковника Симонова, для привоза и приема его, и командирован был сержант Бордовский, которому он Пугачев от тех его сообщников и отдан был связанный. И так привезен он в Яицкий городок и посажен тут под крепкий караул. Все сие произошло в те самые числа, в которые он великий государственный злодей прошлого 1773 года оказался в тех же местах на яицких казачьих хуторах и под Яицким городком, о чем в описании оренбургского осадного времени обстоятельнее значит. 	По привозе Пугачева в Яицкий городок, не только вышеозначенные от Царицына для поиску и поимки его отправленные деташементы, но и вышеупомянутые генералы в самом коротком времени в Яицкий городок прибыли, а тем и подтверждается, что означенные сообщники Пугачева к поимке и привозу в помянутый городок того самозванца и предводителя своего ничем больше, как страхом от приближившихся к ним со всех сторон войск были подвигнуты и принуждены; самозванец же сей, по учинении ему чрез вышереченного гвардии капитана Маврина надлежащего допроса, взят г. генерал-поручиком и кавалером Суворовым и повезен к главнокомандующему, генерал-аншефу графу Петру Ивановичу Панину под наикрепчайшим караулом, для которого его отвоза сделана была на подобие клетки особливая на двух колесах телега, куда он посажен, по рукам и по ногам скованный. (84)
 	 Прибавление третие,
 в котором содержится краткое известие о том что по привозе оного злодея Пугачева в Симбирск, а оттуда по отвозе его в Москву происходило, и какая сему врагу отечества казнь учинена.
 	По привозе помянутого Пугачева в Симбирск, когда он представлен был главнокомандующему генералу, его сиятельству графу Петру Ивановичу Панину, при многолюдном собрании народа на дворе его сиятельства, то хотя он и признавался тут публично, что он донской казак Емельян Пугачев, и как пред богом, так и пред ее величеством важные преступления чинил и пред всем государством виноват; но, может быть, по привычке своей, или по злой своей натуре, ответствовал на вопросы его сиятельства очень смело и дерзновенно, то раздража тем его сиятельство, тут же пред всем народом получил от собственных его рук несколько пощечин и ударов, из-за чего и начал уже быть кроток, и став на колена, просил у его сиятельства помилования. После чего посажен он был под крепкий гвардейский караул, скованный по рукам и по ногам железами, а сверх того около поясницы его положен был железный обруч с железною ж цепью, которая вверху прибита была в стену; таким образом содержался в Симбирске. 	1774 года сего числа за довольным конвоем и отправлен был на переменных подводах в Москву, для окончательного следствия и решения. (85)

 2) Экстракт из журнала командующего войсками ее императорского величества, г. генерал-маиора и кавалера князя Петра Михайловича Голицына, о деташементах, командированных в разные места для поиска и истребления злодеев, и какие где от них действия и успехи были.
 	1. Военное действие было от реки Волги, где прежде бывший Казанской, а ныне Оренбургской губернии, город Самара и пригород Алексеевск, на Самаре ж реке лежащий, заняты уже посланными от самозванца Пугачева сообщниками его командированным от г. генерал-маиора и кавалера Мансурова деташементом, оба оные места из злодейских рук освобождены, да и в других, где оные злодеи встречались, посыланными от нею партиями с немалым их уроном были рассыпаны. 	2. В первых числах января командирован был от г. генерал-аншефа и кавалера Александра Ильича Бибикова с особливым деташементом вверх по Каме реке до пригорода Мензелинска родной его племянник, г. полковник Бибиков, коему отделено было баталион гренадер и два эскадрона конных. Он, где не встречались ему злодейские толпы, везде их поражал с великим их уроном; а между тем он же, и пригород Заинск, в руках уже злодейских бывший, в который они засев и преклоня тамошних жителей на свою сторону, противиться было тут стали, из злодейских рук вырвал, выгнав из него оных злодеев, побил их до 400 человек, и в плен взял не малое число, отняв у них пушки, а тутошних жителей усмирил. Потом 10 числа февраля 1774 года прибыл в Нагайбацкую крепость, и узнав от тамошних обывателей, что в крепостце, называемой Бакалы (от Нагайбака в 37 верстах), стоит злодейская толпа в 4,000 человеках, немедленно туда выступил, взяв с собою 300 человек пехоты, 120 гусаров и 50 казаков, да 4 пушки, 11-го числа поутру оную крепость атаковал, и выгнал из нее злодеев; следуя ж за ними несколько верст, побил из них до 400 человек, а оттуда возвратясь в Нагайбак, пошел чрез Бугульму, для соединения с корпусом его сиятельства. 	3. Г. полковник Хорват около реки Вятки нагнав скопляющихся тут злодеев, всех разбил и рассеял, да и предводителя их, который возмущал там народ, поймав, на страх тамошних жителей, учинил ему пред народом достойное наказание. 	4. Капитан Фаддеев около Черемшана реки, под деревнями Афонкиной и Туармой, нагнав злодеев до 200 человек, убил их на месте, да 25 человек в плен взял. Он же Фаддеев узнал, что в деревне Соленкиной находится около 3000 человек башкирцев, приставших к самозванцу и злодею Пугачеву, взял надлежащие меры к их атаке, при которой с обеих сторон продолжалась пушечная пальба, а наконец все оные злодеи были от него опрокинуты и устремились на побег, оставя на месте убитых до 300 человек, в том числе и главный их начальник, да две чугунные пушки. 	5. Поручик князь Ураков, отряженный от помянутого ж капитана Фаддеева на злодеев, коих было до 300 человек, напав на них, побил из них 50, да в плен взял 7 человек. 	6. Капитан Квашнин-Самарин, при деревне Сентемире, напав на собравшихся тут злодеев, коих было до 800 человек, совершенно их разбил, и взял из них в плен немалое число. 	7. Командированный от г. генерал-маиора и кавалера Фреймана маиор Валленштерн, имев сражение с злодеями на большой Московской дороге, в селе Спасском, которое по помещике и Рычковым называется, где оные злодеи на малое время имели свои стан и форпост, всех их разбил и из того села выгнал, а сверх того получил он тут в добычу награбленного здесь оными злодеями провианта и фуража 280 подвод, да 250 рогатой скотины, что роздано по командам. 	8. Г. подполковник и кавалер Бедряга, командированный от г. полковника Бибикова, сперва при деревне Чолнах имел сражение с злодеями, оставил их на месте убитыми до 100, да в плен взял 25 человек; потом он же от помянутого г. полковника командирован был с 300-ми пехоты, с одним эскадроном гусар и с 4-мя пушками засевших и укрепившихся засекою в селе Пьяном Бору в немалом людстве злодеев не только всех из той их засеки выгнал, но и побил из них до 400 человек, да в плен взял 60, а кои засели было в избах и отстреливались, тех разъяренные военные люди всех перерезали и перекололи. 	9. Г. подполковник Гринев, после завладения злодеями Ставропольской крепости, напав на тех злодеев около Красноярской крепости, сию злодейскую толпу разбил, и взятые ими в Ставрополе пушки и порох с снарядами у них отбил. 	10. Нарвского пехотного полка премьер-маиор и кавалер Гагрин отправлен был от самого вышеупомянутого г. генерал-аншефа и кавалера в Кунгур, и узнав там злодейский скоп, простиравшийся до 2000 человек, не смотря на их многолюдство, небольшою своею командою отважился их атаковать, всех их разбил, и отнял у злодеев 18 пушек. Убитых на месте сочтено им 50, да в плен взято 60 человек, причем сам он ранен в ногу, но не опасно; убитых у него было 3, да раненых, кроме его самого, 5 человек. 	11. Г. полковник и кавалер, командированный от г. генерал-маиора Фреймана, нашел толпу злодеев, около 700 человек, под деревнею Акбашами (от Бугульмы в 30 верстах), атаковал оную; злодеи встретили его с необыкновенным криком, делая со всех сторон устремление; наконец все они, убоявшись пушечной пальбы и разделясь на пять куч, ударились на побег, за которыми командирован от него был гвардии капитан Толстой. При сем случае побито злодеев 35 человек, в добычу получено 200 пик, довольное число рогатого скота, провианта и фуража. 	12. Команды г. полковника Хорвата капитан Воронин командирован был от маиора Елагина, для занятия квартир, в деревню Захаркину; военных людей было при нем только 30 человек гусаров, 56 егерей и 50 гренадеров, с одним орудием. Подошед он Воронин к помянутой деревне, и усмотрев около ее на высотах злодеев около 1000 человек, дал знать о том команде, а между тем злодеи и начали по команде его стрелять из пушек и окружать его небольшое людство. Он, сделав батальонкаре, со всех фасов производил пальбу, и оною от тех злодеев оборонялся. Помянутый полковник, уведомясь о том, отрядил к нему маиора Елагина с немалым числом гренадеров и эскадрон с двумя орудиями; по приходе ж к нему Воронину из сей команды авангарда, устремились они на злодеев, выезжая в самую их толпу. Злодеи, усмотря сие и узнав, что и г. полковник сам туда в сикурс следовал, пошли все на побег. Убитых злодеев найдено на месте около 200 человек, да отнята у них одна пушка; в плен взято только 12 человек: ибо разъяренное войско всех кололо; они без остатка б были здесь истреблены, если б глубокие снега помянутому г. полковнику не воспрепятствовали подоспеть к самому тому происходившему сражению. 	13. Казанских баталионов секунд-маиор Попов, присланный Казанской губернии в провинциальный город Кунгур с рекрутами, по усмотрению главнокомандующего генерал-аншефа, такое сделал там благоразумное и порядочное распоряжение и оборону сему городу, что он имев неоднократные сражения с злодеями, от которых помянутый город обложен был, удержал его от погибели; а за ту его ревностную службу, по рекомендации оного г. генерал-аншефа, именным ее императорского величества указом и пожалован он Попов в подполковники. 	14. Предупомянутый г. генерал-маиор и кавалер Мансуров, 14 февраля приближась с командою своею к Бузулуцкой крепости, встречен был злодейскою толпою, которая имела около 2000 человек с 15 пушками; он тотчас сделал учреждение к сражению с злодеями и, отрядя часть войск на другую сторону с подполковником Гриневым, приказал им зайти и напасть на злодеев от деревни Малаховой. Злодеи начали производить по его команде жестокую пушечную пальбу; но, не уважая сего, отряжен был к атаке с драгунскою ротою поручик Ижевский, который тотчас отбил поставленные у злодеев напереди 2 пушки, и хотя прогнал их саблями до самой крепости, но остановлен тут был картечною из пушек их стрельбою. С другой стороны подполковник Гринев, прошед узким проходом, в котором состояло 6 пушек, преодолел их мужественно (где и лошадь под ним убита), а потом ворвался в крепость; между тем же от стороны его превосходительства отряжены были к пресечению побега и к занятию дороги маиор Соловьев, с двумя ротами гусар, и легкие полевые команды, да поручик Гарстейн с одною ротою драгун, и так гнались за злодеями около 7 верст. Пленные объявили, что прислано было к ним от злодея Пугачева в сикурс яицких казаков 50, а всего до 1000 человек; начальники у них были здесь: Арапов, Чулочников и Каюков, кои все разогнаты. По занятии крепостей, взято тут от злодеев пушек медных 7, в том числе один 12-фунтовой единорог, чугунных пушек 8, ящиков 9, 5 саней с снарядами, 3 знамя, дротиков казацких 723; убитых сочтено 270, в плен взято 286, да явились собою 165 человек. 	15. Маиор Елагин, находясь в деревне Пронкиной с передовым деташементом, в коем находилось пехоты и кавалерии более 500 человек и 4 орудия, в самую ночную темноту и во время сильного бурана, принужден был выдержать нечаянное от злодеев нападение; он немедленно учредил тут порядок, и готов был к обороне, но, по несчастию его, при первой атаке, сей достойный и храбрый офицер убит; потом подоспел туда: Владимирского полка капитан Самарин с гренадерами и с подкреплением роты 2-го гренадерского полка с капитаном Олсуфьевым, кои с отменною неустрашимостию бунтовщиков отбили с их уроном, взяв от них и пушки; и хотя в продолжение сего боя покушались бунтовщики еще ту деревню атаковать со всех сторон, но как покойного генерал-маиора Елагина команда по старшинству досталась секунд-маиору Пушкину, то и не упустил он доказать своего усердия к службе храбрым и хорошим предводительством: устроил с своей стороны такой порядок к атаке, что злодеи за их продерзость довольно были наказаны. Потом вышел он из деревни для преследования их, сколько по темноте ночи осторожность дозволяла. 	Сие сражение продолжалось более 3-х часов; наконец злодеи ушли с большою их потерею; между убитыми найден тут главный их начальник Толкачев и несколько старшин; в плен взято 36 человек. С нашей стороны главный урон состоял здесь в потере вышеозначенного маиора Елагина; убит же Чугуевского казацкого полка прапорщик от карабинер, унтер-офицер, карабинеров 2, гренадер 1; тяжело ранены: 2-го гренадерского полка поручик, карабинер 1, гусар 1, гренадеров 2 и канонер 1.

 3) Краткое известие о злодейских на Казань действиях вора, изменника и бунтовщика Емельки Пугачева, собранное Платоном Любарским, архимандритом спасоказанским 1774 года августа 24 дня.
 		 Любезный друг!
 	О злодейских на Казань действиях вора, изменника и бунтовщика Емельки Пугачева, 1774 года предприятых, краткое посылаю вам известие, собранное из словесных рассказаний таких людей, кои сами, или в разных против его экспедициях будучи, или по несчастию в злодейские его руки попавшись и много претерпев, всех дерзких и бесчеловечных сего урода злодейств зрителями были. Я о истине и точности всех обстоятельств не ручаюсь; по крайней мере большая и существеннейшая оных часть достоверна. 	Правда, многие много и с немалою против моего описания отменностию рассказывают; но сии, сколько я их знаю, ни в каких сего бунта случаях не бывав, более опровергать чужое, нежели о себе что-либо правде подобное объявить склонны. Мне кажется, сего вора всех замыслов и похождений не только посредственному, но ниже самому превосходнейшему историку порядочно описать едва ль бы удалось; коего все затеи не от разума и воинского распорядка, но от дерзости, случая и удачи зависели; почему и сам Пугачев, думаю, подробности оных не только рассказать, но и нарочитой части припомнить не в состоянии, поелику не от его одного непосредственно, но от многих его сообщников полной воли и удальства в разных вдруг местах происходили. 	Для того, друже! и вам от меня совершенной о сих приключениях несчастливых истории ожидать не можно было; будьте и сим грубым начертанием довольны. При том же я чрез сие, не историка подробного свойство, но усердного друга послушание оказать старался. 	И так приступаю к удовольствованию вашего любопытства. 	После частых поражений в окрестностях Оренбурга, злодей Пугачев, скрыв на несколько времени свой побег, покусился чрез немалолюдные свои толпы, под предводительством некоторых своих сообщников, учинить вторичное нападение на город Кунгур; но, по изрядном примерными сими в верности к правительству жителями сделанном отпоре, видя слабую надежду к одолению, обратя стремление свое к реке Каме, показался сам с несколькими тысячами всякого сброда, а паче башкирцев и татар, при городке Осе; тогда, по мере приближения к Казани Пугачева, умножилась в казанских жителях робость; ибо явные везде распространяясь слухи, что он прямо стремится на Казань, приводили и неробкие сердца в смущение; но только и было: все боялись; а о невредимости общества никто не помышлял: всякий думал спасти себя, не помышляя о прочих сочленах. После, как уведомились, что посланный на защищение Осы баталионный маиор Скрыпицын с капитаном Смирновым и подпоручиком Минеевым, по издержании всего военного запаса, с согласия жителей, для спасения себя и города (ибо злодей приказал уж было крепость, которая вся деревянная, обвалить соломою, намереваясь ее сжечь), сдался со всею при нем бывшею артиллериею, тогда не преминули многие, скрыв имение свое в безопасные места и никому не оказавшись, удалиться с поспешностию из Казани. 	Несчастный оный предводитель думал сдачею своею при способном времени услужить отечеству, открывая правительству злодеевы предприятия; в следствие чего, согласясь с капитаном и подпоручиком, которого изменнические мысли еще неизвестны были, написав в Казань письмо, изыскивая надежные способы к пересылке, носил оное в кармане. Изменник, не имевший никогда благородных мыслей, Минеев, случай сей употребил в мнимую свою пользу, сказав о том Пугачеву, за что его злодей наименовал полковником; напротив, те несчастные, без дальнего по обыкновению его рассмотрения, были повешены. Возгордясь небольшою сею при Осе удачею, Пугачев отважился, переправясь чрез Каму, пойти на Ижорский и Воткинский казенные заводы, где сбунтовавшись его приходом работники главного над теми заводами командира Венцеля и других, при должностях находившихся, тщетно сопротивление чинивших, предали злодею, которые равную с прочими таковыми, в варварские его руки попадающимися, имели участь. Заводы разграблены и почти до основания разорены, а работников наибольшая часть по своему произволению записались злодею в службу. После сих легких удач, несмысленный Минеев подумал, что можно предпринять что-нибудь и важное, и будучи в тех мыслях, что ежели намерение его соответствовать будет окончанию дела, может он быть у Пугачева первым министром и вольнее насытить свои необузданные страсти, стал помышлять о покушении на Казань. Сии столь дерзкие мечты так злодейским его сердцем овладели, что, не внемля ни гласу совести, ни страху наказания от бога и власти, начал возбуждать, или, лучше сказать, убеждать Пугачева итти прямо к своему отечеству, Казани, где отец его, весь род, приятели и знакомые, заклинаясь пакостною своею жизнию, что он по причине развалившегося крепостного строения и известных ему слабых расположений удобно оною овладеть может. На что, по нескольких неудобствах несопротивления, которые Минеев решить и опровергать старался, злодей и склонился. Как сие в дерзком их совете заключено было, то начали, прилежно запасаясь всеми военными, как ору
 диями, так и другими потребностями, коих не мало взято было на вышеобъявленных заводах, и с поспешностию удаляясь от подполковника г. Михельсона, который их преследовал, приближаться к Казани; тогда большая часть сего города жителей, удостоверясь о подлинности грозящего им несчастия, а больше когда услышали, что высланный из Казани с несколькими полевыми солдатами для воопрепятствования полковник Николай Васильевич Толстой разбит и убит (не взирая, что город со всеми предместиями, рогатками и в надлежащем расстоянии батареями укреплен), кой-куда бежали спасаться многие в Москву, иные в Симбирск, в Пензу и прочие места. 	Наконец Пугачев, пред тем роковым днем, в который суждено по неосторожности от злодеяния его руки Казани погибнуть, то есть 11 числа июля, в самый полдень, за семь верст выше Казани, на подлужной левой стороне Казанки реки, при мельнице, Троицкою называемой, в виду всего города лагерем безбоязненно расположась и делая под вечер разные движения, подсылал к городу со стороны Арского поля партии, в коих, как сказывают, и сам находился, но не предпринимая в тот вечер ничего, возвратился в свое становище, где до утра пребывал спокойно. 	Сволочь его состояла тогда по уверению более нежели из 20.000 различных людей, яко то: яицких казаков, башкирцев и татар, вооруженных саблями, луками и огнестрельным оружием, большая часть из мужиков заводских и собранных в окололежащих по дороге деревнях, у коих никакого более оружия, кроме кольев, дубин и завостренных шестиков, в руках не было. 	На другой день, то есть 12 июля, поутру, сей злобный буян повел на горе атаку следующим образом: вся многочисленная оная толпа, под предводительством самого оного урода и яицких казаков, в немалом протяжении прямо от села Царицына по Арскому полю стремилась к городу, имея пред собою для защиты и вместо подвижных батарей несколько возов соломы, между коими расставлены были пушки, в удивительной скорости; злодеями наполнились стоящие в близости от дороги по правую сторону казенные кирпичные сараи, а по левую забором огороженные помещицы Нееловой роща и генерала Кудрявцева дом; из всех сих засад сильною стрельбою охранявшую перерыв дороги небольшую при одной пушке команду сбили с места, и явно нападать стали, которая видя вокруг себя великое множество злодеев, иных почти внутрь укрепления уже ворвавшихся, и опасаясь, дабы не быть отрезанной, построившись кареем, ретировалась за рогатки: между тем злодей Пугачев (приметив еще накануне, что прямо по открытому Арскому полю покушение его на город, по причине поставленной против оного главной батареи, имеет быть тщетным) отрядил с правого своего крыла не малое число пешей черни, по большей части без всякого оружия, с одними кулаками, к речке Казанке, приказал берегом по подгорью подходить к предместию; почему малосмысленные сии твари, от конных яицких казаков сзади плетьми погоняемые, перебегая весьма проворно из буерака в буерак, из лощины в лощину и переползывая, по предписанию Минеева, по-егерьски на брюхах чрез вышины, кои пушечным нашим выстрелам несколько открыты были, наконец таким образом в самые крайние к жилу два буерака выбрались свободно. И хотя постановленною на сем опасном месте одною небольшою пушкою и производима была по них пальба, однако они, исправно наблюдая вышеупомянутое учреждение, снизу Казанки подползши, пушку отбили и влезши в губернаторский летний дом, между двумя оными буераками стоящий и с предместиями соединяющийся, как из ворот, так и из-за заборов оного дома по строю, прямо вдоль за рогатками стоящему, начали палить из ружей; при том н
 е только уж позади оного строя оказались, но в то ж самое время ближайшие улицы наполнили, чем во-первых на главной батарее причинили великое смятение; с другой стороны, левое злодейское крыло, частию по закирпичным сараям, частию пространным буераком к Суконной слободе, собственному защищению оставленной, пробравшись, караулы по горе и народ, из-за рогаток некоторое супротивление чинивший, сбили, и немедленно оную зажегши, устремились по улицам. Сие услышав, а больше увидя пламень, из злодеев, внутрь предместья с двух сторон ворвавшихся, все и на прочих батареях бывшие, не видав ни малейшего нападения, с одной робости оставив неприятелю пушки и весь снаряд, без всякого порядка опрометью в крепость побежали. 	Тогда-то сии кровожаждущие звери всех попадающихся им в немецком платье, яко, по мнению их, в богопротивном, думая быть дворян и чиновных, коих, будто народных мучителей, предприяли истребить, иных кололи, а иных в свое становище отвозили, где бесчеловечнейшим образом плетьми замучены; из захваченных же ими солдат ни один почти не умерщвлен, а только у всех косы обрезаны были. Всякого состояния, пола и возраста жителей в полон верст за 7-мь отгоняли; укрывшиеся же в церквах, видя оттуда терзаемых и закланных своих родственников и знакомых, не смели рыдать, но трепеща, равной себе ожидали судьбины. Алчные злодеи не устрашились разбивать, разграблять, сожигать и самые святые церкви; из коих людей бесчинно бегая с оружием и въезжая на лошадях, выгоняли в плен, многих тут же умерщвляя. 	Как сие местничество по городу происходило, Пугачев с ближними своими, отбив в гостином дворе, против крепости, не более как на 20 сажень отстоящем, ворота, и в находящемся при оных трактире засев с двумя пушками, другие из триумфальных ворот церкви и из-за питейного большого дома и винных погребов каменных, кои внизу с правой стороны с крепости из ружей непрестанно палили по городу, откуда равным образом отвечаемо было. Сей штурм устремлен был по большей части на Спасский монастырь, который занимает правый угол крепости и которого южной городовой стены фас, а особливо наугольная башня, от ветхости до половины почти развалилась. Подобный Пугачеву, помянутый изменник Минеев, с другой стороны, поставя также на святых воротах Казанского девичьего монастыря сделанной церкви на паперти две пушки, стрелял в крепость по самому опасному развалившемуся месту. Сии злодеи не без успеха могли бы продолжать таким образом атаку; но видя своих паче на грабление устремившихся, бродящих по домам, обремененных добычею, разъезжающих пьяных по улицам и многих одетых в различные одежды, яко то: в стихари, подризники, в женское платье и пр.; также не стерпя жара от пламени зажженных около крепости публичных и приватных зданий, а при том наипаче опасаясь охваченными быть сзади пожаром и приближающимся на помощь осажденным, под командою подполковника Михельсона, войском, не осмелились более штурмовать крепость, хотя во многих местах от древности и развалившуюся, но отступя в лагерь, с досады во многих местах зажгли город. 	За несколько часов пред тем грозным временем, сбежавшиеся в крепости, то от страха очевидной смерти, то от жара бывшего в крепости ужасного пламени, да и внутри в разных местах возжигавшегося, также от пыли и дыма, сильным вихрем и бурею наносимых, почти задыхались, наипаче женщины и малолетные, теснящиеся в церквах, зданиях и под оными, по углам, конурам и где только можно было, подняли вопль, крик, стон и рыдание, думая, что уже злодеи вломились в крепость. Неутомимый пастырь Вениамин, архиепископ, во все то время продолжавшегося штурма, не выходя из соборной Благовещения пресвятыя богородицы церкви, коленопреклонно молил господа о ниспослании скорой на нечестивых помощи, а по утишении пальбы, не взирая на жар, дым и копоть, взяв честные иконы, со всем бывшим при нем духовенством, внутрь крепости обошел вокруг с умиленным пением, молебствуя ко всевышнему. Вскоре потом чувствовали от жара не малую прохладу, а от бури, дыму и пыли свободу, так что к вечеру глубокое настало молчание, которое и всю ночь продолжалось. Всякий ожидал заутра несчастного конца своей жизни; всякий, прощаясь с ближними, в бдении пребывал до утра, взирая на беспрепятственно обращаемый в пепел город, и горькими слезами оплакивая кровных и сограждан своих, почитая их от рук злодейских или от пламени погибшими, отчего и самые бывшие на больших сражениях приходили в уныние. 	По рассветании, взошед на высшие здания, обращали взор свой в ту сторону, откуда наступления вчерашней боялись ужасной тучи, разрушением крепости и погублением всех в ней находившихся грозящей, не ведая, что вчера еще пополудни в 6-м часу нетерпеливо ожидаемый г. Михельсон необыкновенным маршем, преодолев невероятные трудности, с малочисленною своею командою подоспевши, на Арском поле без отдохновения имел удачное дело со злодеем, и на месте сражения проводил ночь, не разоруживаясь; но к превеликому обрадованию вскоре заподлинно известились о всем том благополучном бывшем происхождении, и что превожделенную весть сию присланный тогда ж от г. Михельсона штаб-офицер приносит. Вообразить не можно, коль неописанная радость в тот час объяла несчастных: всякий предупреждает друг друга, стремится вбежать на крепостную стену, чтоб воззреть на сего ангела божия, желая увериться собственными глазами, и хотя малое в отягченном печалию сердце получить облегчение. Узнав же истину, с воздеянием на небо рук приносили благодарение вышнему, не без сожаления некоторого на свою судьбину, что и избавитель Михельсон не многими только часами опоздал все Казани случившееся отвратить несчастие; но и то за неисповедимое милосердие к себе божие почитали, что хотя без домов, без имения и лишась нескольких сограждан, а некоторые и кровных, сами живы остались. 	Неутрудимый герой и избавитель Казани, не трогаясь с победительного своего места, давая более по толиким подвигам людям и лошадям своим роздых, сам прилежно наблюдал злодейские движения. Пугачев, как оказывают пленные, поражение свое по неведению приписывал князю Голицыну; но известясь, что поразитель его г. Михельсон, а не Голицын, предприял, повидимому, исправить вчерашнюю свою ошибку и загладить пред своими стыд; почему на другой день, то есть 13-го числа, рано отправил назад подальше в безопасное место все тягости и пленных казанских, с толпою двинулся прямо на Михельсона, и приказал черни своей, подняв по обычаю ужасный визг и крик, стремиться без порядка на кого попало, думая тем приведши неустрашимых в робость и замешательство, самому с отборными своими напасть с боков нечаянно, и чрез то с меньшим трудом выиграть победу; но мечтанием сим обманулся: ибо Михельсон лишь только движение безрассудного многолюдства приметил, тотчас предварил сам атаковать, и без дальнего сопротивления смял и прогнал к селу Савинову; но, за усталостью своей от толь чрезмерных трудов команды, не мог далее преследовать, а при том дабы и города без прикрытия не оставить, возвратясь в лагерь, отдыхал тот день и следующий спокойно, не видав от Пугачева никаких покушений: ибо он в оба те дни переходя с пленными и добычею с места на место, разглашал чрез своих едино-мысленных ложную над Михельсоном победу, взятие крепости и другие для обмана бредни; между тем приготовлялся неприметным народу образом к решительному на Михельсона и Казань покушению, отваживаясь в последние испытать свое счастие; почему без всякого отлагательства со всякого звания людей с разных мест и из Казани приведенных, учреждал под разными названиями полки, исправляя и запасая всякие потребности; а дабы в сем упражнении не иметь от Михельсона помешательства, то удалился от города по Галицкой дороге за село. Сухая Река называемое, верст за 15. 	Как все было к исполнению его намерения готово, то 15 числа на рассвете толпе своей, под знамена расставленной, и прочему в плену у него находившемуся бесчисленному народу вслух велел прочитать бестолковый свой манифест, коим дал знать, что по вшествии с торжеством в Казань предприял поспешать в столичный свой город Москву; потом приказал пленным следовать за собою; сам с новоукомплектованными конными и пешими своими так называемыми полками, и со всем военным прибором весьма спешно пошел на Михельсона тою же дорогою, коею и от него удалялся. Можно было, по густой превеликой пыли, из-за лесов на-подобие дыма или черных облаков на воздух подымающейся, всему городу издали явно видеть злодейское третичное дерзновение, что всех приводило в страх и трепет, особливо представляющих себе несравненно превосходнейшее сволочи его число противу, так сказать, горсти защитительного своего (которое не более как из 800 карабинеров, гусаров и чугуевских казаков состояло) храброго войска, хотя мужество и искусство предводителя отчаяваться в победе и не дозволяло. 	Как только сей от бога ниспосланный Казани защитник увидел противу себя идущего из-за Казанки прямо на Арское поле злодея, великим протяжением многотысячную толпу за собою влекущего, тотчас против него отправился с немногочисленными своими, привыкшими уже сих буянов поражать, воинами, и по занятии выгоднейшего места, не дав времени ему, как и где хотелось, построиться в боевой порядок, всеми силами, при помощи исправной своей артиллерии, на него с такою неустрашимостию ударил, что злодей, по весьма слабом и коротком сопротивлении, остановив все свои тягости военные, многолюдство и великим хищением собранное богатство, опрометью, как ему обыкновенно, побежал с весьма малым числом себе верных, по той же Галицкой к Кокшайску дороге, за коим отряженная команда гналась около 30 верст; но видя, что злодей, будучи впереди, везде берет переменных неусталых лошадей, за усталостию своих, возвратилась. 	После чего в крепости торжественно благодарный молебен отправлялся, и Михельсон при умиленнейшем всего народа зрении и засвидетельствовании радостнейшими восклицаниями ура! и другими знаками наичувствительнейшей сему избавителю своему благодарности, генералитетом и знатнейшими персонами, за крепостными воротами был встречен, и поздравлен; между тем победительное его войско отнятою от злодея добычею подвиги свои с излишеством наградило. Вскоре потом рассеянные по разным местам злодейские остатки истреблены были. 	Что после вернее или обстоятельнее к сему узнаю, для поправления или пополнения, сообщить вам не оставлю.
 Государь мой! Ваш слуга и богомолец Платон, архимандрит спасо-казанский.
 			 Конец.
 	 Примечания
 (1) О сей кончине императора Петра III печатанный и всенародно публикованный манифест 7 числа июля 1762 года.
 (2) О родине и о разных приключениях сего бродяги, сколько возможно было собрать, сочиняется особое известие.
 (3) К сочинению сего описания употреблены мною три следующие: 1) помянутый экстракт, при канцелярии г. губернатора содержанный, с коего по дозволению его превосходительства списал я себе копию; а как оный ведется по числам, то я в последовании сего и буду называть его журналом Губернаторской канцелярии. 2) Записки, во время злодейской осады содержанные, к чему служили очевидные примечания, городские обстоятельства и разные приятные известия. 3) Походный журнал г-на генерал-маиора и кавалера князя Петра Михайловича Голицына, с которого имею я у себя копию ж; но сей по порядку его вмещаем быть имеет под чертою в конце сего года и в будущем 1774 году. Я, как самовидец и слышатель многого, оные три источника в последствии сего описания буду, по приличности случаев, соединять и, сколько возможно будет, приводить их в одно течение, дабы чрез то сделать его полнейшим и обстоятельным.
 (4) Г. подполковник и бывший яицкий войсковой атаман Бородин находился во время осады в Оренбурге, словесно объявлял, что от поползновенных яицких казаков на первый случай послан был к нему из тамошних же казаков, по прозванию именовавшийся (о коем ниже означится, что называли его наконец графом Чернышевым) в семи человках, который-де нашед его, Пугачева на Иргизе, провел на хутор казака Шолудякова, а от Яицкого городка на низ, по реке верстах в 80, где и начались у них злодейские совещания к бунту
 (5) Илецкий казачий городок и станица (а не Защита Илецкая, где соль добывают) расстоянием от Яицкого казачьего городка 145, а от Оренбурга 124 версты; казаков в тамошней станице счислялось более 400 человек. Они все при начале Оренбургской экспедиции набраны и в казаки определены из разных людей, а потом, в бытность командиром г. тайного советника Татищева приобщены они к корпусу Яицкого войска.
 (6) Сии несчастливые и от злодея Пугачева прежде других повешенные люди были из сотников: Яков Витошнов, Петр Черторогов, Федор Равнев, Иван Коновалов, да из пятидесятников: Иван Ружеников, Яков Толстов, Козма Подъячев, Иван Колпаков, рядовые казаки: Василий Сидоровкин, Иван Ларзянов, Петр Чукалин; сверх сих, будучи уже оный злодей ниже Яицкого городка, в хуторах Сластиновых повесил казака Андрея Скворкина.
 (7) Сказывали, что он Пугачев, повеся сего атамана, самое лучшее его платье взял себе и стал в него одеваться. А прежде никакой хорошей одежды у него не было.
 (8) Из всех вышеозначенных в прибавок бригадира Билова команды, к корпусу его Билова никто не дошел.
 (9) Чернореченская крепость от Оренбурга расстоянием по прямой дороге только 18 верст, а Татищевская по той ж самой дороге 64 версты.
 (10) Сию несчастливую молодую и, как слышно было, хорошего вида женщину и с братом ее захватя, держал он злодей при себе и ночевал с нею всегда в одной кибитке; а потом осердясь на нее по наветам его любимцев, отослал от себя в Бердскую слободу, где наконец приказал ее убить и с братом ее. Сказывали, что некоторые тело ее видели в кустарнике брошенное в таком положении, что малолетний ее брат лежал у нее на руке.
 (11) Сия крепость от Оренбурга прямо по луговой дороге только 18 верст. В ней было наличного провианта, по сказке помянутого маиора: муки более 90, а овса до 500 четвертей. Сожалительно, что оный хлеб и овес не перевезен в Оренбург тогда, как злодеи еще в Татищевой крепости находились; но все оное досталось в руки и пользу злодеев.
 (12) Сей хутор от Оренбурга 12 верст, имел изрядно выстроенный дом, а притом и церковь с хорошим украшением. Злодеи не только все внутренние сего дома уборы изломали, но и церковь божию розорили, так что после у пойманных видны были образа, писанные на холсте, под седлами на потниках, а у распятия господня, которое над царскими дверьми стояло, усмотрен гвоздь в уста пробитый.
 (13) До сей слободы от Оренбурга считается 18 верст; из нее для службы при сих обстоятельствах самовольно выехало татар до 300 человек; прочие все остались в ней, и принуждены были тому злодею покориться, и исполнять все по его воле.
 (14) Сакмарский городок от Оренбурга по большой Московской дороге в 29 верстах; казаков в нем счисляется принадлежащих к войску Яицкому до 250 человек.
 (15) Главное намерение злодея, при сем с прямой дороги отступлении, было то, чтоб, окруживши Оренбург, таким образом не пропускать ему в город никакой ожидаемой туда помощи, а притом пресечь и привоз хлебный и харчевой, в чем и успех они имели: ибо следовавших в Оренбург из ближних жительств башкирцев, более 400 человек перехватя у Сакмарского городка, к себе итти принудили, и обольстя их у себя, на вред городу употребляли, а прочих приготовившихся следовать в Оренбург так поколебали, что они, оставя тот свой поход, разъехались по домам. Равномерно учинили они и с ставропольскими крещеными калмыками, послав к ним от себя нарочных; но ежели б оный злодей, не мешкав в Татищевой и Чернореченской крепостях, прямо на Оренбург устремился, то б ему ворваться в город никакой трудности не было; ибо городские валы и рвы в таком состоянии были, что во многих местах без всякого затруднения на лошадях верхом выезжать было можно.
 (16) От сего самого числа по всему городскому валу расставлены были находящиеся в городе гарнизонные и другие служилые люди, а к ним в прибавок употреблены еще и разночинцы, из купцов и других чинов и слуг, коим ружья, порох и свинец розданы; а городские ворота не только запирать, но и навозом заваливать стали: для чего у каждых ворот нарочно навоз был заготовлен; но сие заваливание чрез несколько времени отменено: ибо признано ненужным и затруднительным.
 (17) Для сведения в точном содержании оной публикации прилагается с нее сия следующая копия: 	По указу ее императорского величества, из Оренбургской Губернской канцелярии публикация. 	Известно учинилось, что о злодействующем с яицкой стороны в здешних обывателях, по легкомыслию некоторых разгласителей, носится слух, якобы он другого состояния, нежели как есть: но он злодействующий в самом деле беглый донской казак Емельян Пугачев, который за его злодейства наказан кнутом с постановлением на лице его знаков; но чтоб он в том познан не был, для того пред предводительствуемыми им никогда шапки не снимает, чему некоторые из здешних бывших у него в руках самовидцы, из которых один солдат Демид Куликов, вчера выбежавший, точно засвидетельствовать может; а как он Пугачев с изменническою его толпою, по учинении некоторым крепостям вреда, сюда идет, то по причине того ложного разглашения, всем здешним обывателям объявляется, что всяк сам из поступков его может понять, что он Пугачев злодей и как изверженный от честного общества, старается верноподданных ее императорского величества честных рабов поколебать и ввергнуть в бездну погибели, а притом имением их обогатиться, как то он в разоренных местах и делает. В предварение чего, всякий увещевается, во время наступления его с изменническою толпою, стараться, для сохранения общества. дому и имения своего, стоять против толпы его до последней капли крови своея, так как верноподданным ее императорского величества рабам надлежит и присяжная каждого должность обязует, и отнюдь никаким ложным разглашениям не верить. Сентября 30 дня 1773 года.
 (18) Ниже сего Сакмарского моста чрез Сакмару реку еще два моста были: один около Бердской слободы по дороге на губернаторский хутор и в город Самару, а другой под Маячною горою, но прежде прихода злодейского разобраны.
 (19) Между тем великая ошибка учинена, что по совету некоторых особ для отвоза и раздачи оных писем помянутым в злодейском сообществе находящимся казакам избран ссыльный, прозванием Хлопуша, превеликий злодей и вор, который около 20 лет по Оренбургской губернии воровал и разбойничал, и все места, где что есть, совершенно знал, да и в Сибирь трижды был посылан; и оттоль бегал и содержался наконец, по рукам и по ногам скован, в оренбургском остроге. Сей плут (которому наконец, по поимке его, как ниже означится, отсечена голова), получа себе свободу, вместо того, чтоб оные публикации скрытно тем казакам роздать, приехав в злодейский лагерь, явился прямо к самозванцу, и оные публикации отдал ему самому, а чрез то и сделался ему любимцем, орудием и предводителем к разорению многих мест и к его усилованию, как то ниже означится; по поимке казнен он при Оренбурге, отсечением головы в июне месяце 1774 года. 	Приближавшись к Оренбургу, самозванец Пугачев переслал в город письма названные указами, из коих одно следовало к губернатору, а другое к Оренбургскому атаману, подполковнику Могутову. Содержание их состояло в том, чтоб город Оренбург ему злодею сдать, ожидая от него милости, а в противном случае его гнева; но оба оные письма сочинены были в самых глупейших выражениях, писаны и подписаны письмом самым худым и ребячьим, а особливо в надлежащем к Могутову смеха достойное было обнадеживание тем, что он за верность и службу награждать будет кафтанами, реками и озерами и морями, бородами и крестами.
 (20) Можно оную осаду города считать и по 29 число марта: ибо злодей Пугачев, по разбитии его в Татищевой крепости, не возмогши продраться к Яицку, возвратился назад в Каргалинскую слободу, и 28 числа быв еще в Берде, причинил некоторые злодейства, о чем в свое время будет означено.
 (21) Коварное намерение Пугачева при занятии здесь лагеря, видно было то, чтоб завладев имеющимися по Яику крепостьми и по Сакмаре реке ближними жилами, ежели не возможет он чрез приступы свои завладеть городом, облежать или в блокаде содержать оный, и пресекши всякой проезд и провоз в него, чрез голод принудить его к сдаче, в чем ему едва не удалось; ибо всякую коммуникацию так тем пресек, что чрез долгое время никакого проезда быть не могло. Самых курьеров принуждено было чрез Киргизскую степь посылать и то с великою трудностию и опасностию.
 (22) Сия крепость от Оренбурга вверх по Яику 75 верст. Между ею и Оренбургом два редута: Нежинский и Вязовский. Сими местами злодей и самозванец Пугачев, по приходе его в Оренбург, скоро завладел. Достойно сожаления, что имевшийся в помянутой крепости провиант, так как и бывший в Чернореченской и Пречистенской крепостях, заранее был не вывезен в город: но весь оный достался во власть самозванцу.
 (23) Вышеозначенный с публикациями в злодейский лагерь посланный ссыльный Хлопуша, как великий злодей, плут и прошлец, сделавшись самозванцевым любимцем, рассказал ему и сообщникам его все места и способы, откуда что получить им можно; а потому и послан был от него с немалолюдными партиями сперва в Тимошенские села, в Никольское и Ташлу, и в жительства по реке Сакмаре. на соляные пристани Богульчанскую и Стерлитамацкую, на Твердышевские и другие заводы, где оный Хлопуша с приданными ему людьми быв, причинял великие грабительства и разорения; важнее ж всего переслал он к нему не малое число имевшихся на заводах пушек, ядер и пороху, да и людей, годных к употреблению с лопатками, кирками и другими горными инструментами, к великому того злодея усилованию. Примечания достойно и сие, что в селе Никольском у советника тамошнего находился садовник, из людей генерал-фельдмаршала и кавалера графа Александра Ивановича Шувалова, который сказал о себе злодею, что он покойного императора Петра III довольно знал и ныне узнать, подлинно ли называющийся его именем царь их есть, он уверить их может. Они, будто бы для того, взяли его с собою; но отвезши, недалеко от села Никольского повесили.
 (24) Выбежавший из злодейского лагеря Соляного правления писарь, о коем выше сего под 9, а ниже 21 числом упомянуто, сказывал, что он, будучи в злодейском лагере, от тамашних канониров слышал, якобы после сего действия у злодеев не оставалось более 30 ядер, и ежели б де еще немного времени продолжалась от городской команды пушечная пальба, то б они, оставя пушки и лагерь свой, все разбежались врознь. Но потом скоро вышеозначенный ссыльный Хлопуша переслал с заводов как ядер, так и всяких снарядов множество.
 (25) Все оные партикулярные лошади в показанные места посланные (кроме отправленных в Илецкую Защиту), злодеями перехвачены и остались в их руках; а посланные в Илецкую Защиту, хотя немалое время находились там на корму. но тогда, как и сие место завладели злодеи, достались они в их же руки.
 (26) Сего числа, от некоторых недоброжелательных людей пропущено было в городе, якобы в казенных магазинах нет соли, и народ претерпевает уже в ней нужду. Губернатор, услышав о том, присылал нарочного к главному правителю их дел осведомиться, сколько ее в наличности; но как ему донесено было, что наличной соли против прежних расходов будет еще на год и больше, тем оное пустое разглашение и опровергнуто.
 (27) Яицкий казак из татар по прозванию Мустаев (сын тамошнего богатого татарина Мустая-Муллы), сказывал, что у вышеозначенного злодея чиновными людьми имеются яицкие казаки: Овчинников атаманом, Лысов полковником; помянутый Чика прозван у него Чернышевым, некто Чумаков назван Орловым, Максим Шигаев от злодеи прозван Воронцовым.
 (28) Все оные лошади, так как и прежде высланные, достались в руки и в пользу злодеям.
 (29) Выше сего сказано, что злодеи в ядрах имели уже крайний недостаток, и более 30-ти у них не оставалось, а сей день расстреляли они более тысячи, да и поднято их внутри города и за городом больше 300. Сказывали, что посланные на Твердышевский завод без всякого там сопротивления получили и прислали к нему злодею более 3000 зарядов с ядрами, и заряды-де были все из самого лучшего пороха, и немалое число ружей. Тут же взяли они к себе из заводских многих служителей, в том числа несколько довольно обученных пушечной; пальбе, о коих сказывали: якобы они добровольно склонились. Но можно ли таким партикулярным людям дозволять артиллерию и снаряды, и не могут ли не только государственные злодеи, но и прочие разбойники, отнимая их на заводах, усиливаться и причинять такие великие вредности, кои с заводами и с заводчиками по многим обстоятельствам никакого сравнения иметь не могут: сие зависят от рассмотрения высших правительств.
 (30) Сего числа ввечеру впущен в город хивинский караван, состоящий в 30 верблюдах. (Еще 6 верблюдов, по сказке хивинцев, близ Илецкой Защиты отбили у них киргизцы.) Тут же вывезен хивинцами и один солдат, с три года назад захваченный киргизами с Сибирской линии и запродан от них был в Хиву.
 (31) О сей мишени, которая не малое помешательство делала пушечной пальбе из города по злодеям, хотя и неоднократно говорено было, чтоб ее как вредную разломать, а около Георгиевской церкви для недопущения злодеев в близость к городу, в пристойных местах сделать батареи и поставить на них пушки, но сие не учинено, да и в казачьей бывшей слободе против самой соборной церкви от пожара одна оставшаяся изба не сломана и не сожжена, что, как ниже значится, злодеям служило к немалому их пособию и закрытию оными.
 (32) Оными ядрами, кроме купца Кочнева, побито до смерти 5 или 6 человек и 7 человек ранено; 2 ядра трафили внутрь губернаторских покоев, одно 6 или 8фунтовое пало в двери палатки, где Соляного правления денежная казна хранится, и часть двери выломало; другое ударило в стену сего Правления, где Судейская камора, и отскоча от стены, отлетело вдаль; а еще одно трафило передней каморы оного ж Правления в окно, и ударив в дверной архивный косяк, в том косяке и осталось; еще одно поднято на моем дворе, от коего едва спасся идущий ко мне того ж Правления протоколист Ершов.
 (33) Ежели б о часто-помянутом злодее городским жителям заблаговременно дано было знать и к перевозке заготовленных сенов сделана была повестка заранее, то б сего недостатка совсем не было: ибо у каждого жителя и во всякой команде сена заготовлено было весьма довольно; но злодеи, скоропостижно приближась к городу, не только все ближние сена потравили и пожгли, но и путь к оным так пресекли, что с великою опасностию и потерянием немалого числа людей и лошадей за ними ездили, а наконец и совсем уже их не стало.
 (34) Конторщик показывал, что от самозванца прислан был на завод их указ, дабы они признавали его за государя в служили б ему верно, с таким выражением, что он будет жаловать их бородами и крестами, то есть позволением носить бороду и креститься как они обыкли, а сих он в указах своих к войску Яицкому выключал (зная их склонность к расколу) порохом и свинцом и увольнением от подушных податей и от рекрут.
 (35) Оный Копеечкин, как верный и к службе усердный человек, отправлен был в Оренбург из Яицкого городка с рапортами, и по несчастию попался в руки злодеям. Они, приведши его пред своего начальника и самозванца, вообще все жаловались на него, что он всегда им был злодеем, и просили, дабы его, как неверного им человека, приказал пятерить, что он учинять с ним и велел. Сказывают, что сей несчастный и верный человек при отсечении рук и ног, кричал, называя вором самозванца, бунтовщиком, государственным злодеем и тираном, и продолжал сие по самое то время, как ему отсечена была голова.
 (36) В оном корпусе состояло гарнизонных 600, ставропольских калмыков 500, да крепостных казаков 100, итого 1200 человек.
 (37) Между офицерами умерщвленными от злодея Пугачева находился Ставропольского гарнизона капитан Калмыков, человек твердого духа, о коем сказывали, что якобы он пред кончиною своею предводителя злодеев публично, пред всем смотревшим на сию казнь народом, ругал, называя его злодеем, вором, тираном, изменником, и увещевая народ, чтоб ему не верили, но отстав от него, служили б законной своей государыне. Огорчась тем, велел его пятерить; однако ж он, при отсечении рук и ног, то ж все кричал; а как из-за сего самозванец еще больше озлобился, и приказал прежде нежели голова ему отрублена, вспороть ему грудь, то он и между тем выговаривал, что он умирает как верный ее императорского величества раб.
 (38) Однако ж примечаниям сказывали, что их не было тут более 3000 человек.
 (39) Оный яицкий казак есть тот самый, у которого самозванец Пугачев, как сказывали, напред сего в работниках был, и у коего потом на хуторах для бунта сборища и совещания происходили, да и условленось, как выше значит, чтоб его, назвав царем, под сим именем умножить бунтовщичью партию свою. Поимка его Шелудякова сопряжена была с удивительным случаем, ибо он, признав городскую партию за свою, прискакав, кричал, чтоб как можно скорее сделали они удар в правую сторону, но позади городской ехавший за ним казак, наскакав, ухватил его за ворот и закричал, чтоб его ловили или убили, сказывая, что он есть Шелудяков из самых главных злодеев, и так он и пойман. При допросе сперва хотя ни на что ответствовать он не хотел и ничего не говорил, но по долгом истязании, и сам в том признался, особливо когда войсковый старшина Бородин был к тому призван, стал его уличать, слагая всю вину на дьявола, что он его научил. Сей злодей наконец уже был в раскаянии и о всем подробно показывал, но после дней через пять сидя в тюрьме умер.
 (40) Сей подполковника Симонова рапорт, за справедливость не возможно почесть, потому что помянутые ханские дети у Пугачева никогда не бывали, да и сам хан наклонным к стороне его никогда не оказывался.
 (41) Сие г-на губернатора определение о следовании генерал-маиору Станиславскому к Зелаирской крепости им же самим отменено, как о том ниже сего будет означено.
 (42) Сей казак выбежал еще прежде выступления команды за город и объявлял, что самого злодея в лагере нет, и за выездом многих, весьма там малолюдно, а потому в был самый способнейший случай приступить к оному лагерю, ежели б команда выслана была не меньше учиненной сего месяца 14 числа высылки.
 (43) Провианта с сей стороны в Оренбург не только в текущем году, но и по самой от Оренбурга злодейской побег ничего в привозе не было.
 (44) На сих днях была еще самая умеренная осенняя погода, снег был еще весьма мелкий, а потому к наступлению на злодеев еще удобное и способное время.
 (45) Говорили, якобы сей день к поимке самого означенного злодея был весьма хороший случай: и ежели б яицкий войсковый старшина Мартемьян Бородин с бывшею при нем командою наперед не возвратился в город, донесши стоявшему тогда на валу г. губернатору, что то принужден он учинить за усталью лошадей, от углубившегося снегу, и так оставалась тогда на поле одна регулярная команда с артиллерией. Немного побыв в городе, хотя он Бородин со всею своею командою и еще туда выезжал, но злодея тогда стали уже разъезжаться в свой лагерь, а потому вторичной его Бородина выезд и был уже бесплоден. Погода была тогда теплая и тихая.
 (46) Сегодняшнее на три частя разделение команды многие признавали за способное и пред прежними за лучшее, а потому и надеялись, что злодеев из Бердской слободы выгонят и имеющуюся у них артиллерию отнимут. Что ж до возвращения оной команды назад принадлежит, то говорили, якобы то учинено с приказу губернаторского, по причине оказавшегося пред полуднем великого тумана; но после вскоре воздух прочистился и погода была тихая и нарочито ясная.
 (47) Что оный калмыцкий сотник прямое намерение имел к истреблению злодеев, сие после разными известиями подтверждаемо было, а наипаче все уверились тем, что он Дуртя, по доносу Пугачевых сообщников, в том, что он ищет случая его умертвить, и повешен от него в ночное время.
 (48) Хотя с самого начала злодейской осады во время высылок никому не возбранено было всходить на вал и смотреть на сражения, чрез что в сих случаях на городских валах представлялось всегда великое людство; но 10 числа отдан от г-на губернатора приказ, чтоб при таких случаях на городской вал смотрителей никого не впущать.
 (49) Сие уведомление не только достоверным, но и вероятным, г-ну подполковнику Симонову почитать было не можно. Киргиз-кайсацкому народу нималого сходства нет, чтоб желать турецкого подданства, а особливо переселяться им из нынешних степных и весьма привольных для них мест в Крымскую землю, которая и без них наполнена жителями, да и доказывается оное тем, что хан и все киргизские салтаны поныне на своих обыкновенных местах находятся; а что киргизцы в разных местах причиняют воровства и грабительства, то сие от них, по их к тому склонности, ежегодно случается; а бывает многажды, что яицкие казаки, задирая их разными образами, и сами их к тому привлекали, как то и в нынешних обстоятельствах было не безызвестно; а потому вышеозначенное о киргизском хане и салтанах известие вероятным образом можно почесть за клевету яицких казаков, которые по разным причинам часто на них и на весь сей народ затевают и клевещут.
 (50) При первом еще малочисленном приближении злодеев, немногие городские казаки имели с некоторыми наездниками их переговор, при котором передали они злодеевы три письма, из коих, как слышно было, одно на русском языке, указом к губернатору, но самым глупым стилем о сдаче города писанное; другое на немецком языке, но самой худой перевод из того указа; третие ничего не значущее, но в одних только черточках (наподобие того, как незнающие грамоте дети иногда пишут) состоящее, и такими ж пустыми чертами не в одном месте подписанное письмо, видно, самим злодеем, как незнающим грамоте, для обмана находящихся при нем простаков писанное, в том виде, якобы он знает грамоте и сам от себя партикулярно к губернатору писал.
 (51) 10 числа сего месяца хотя и отдан был приказ, за рукою губернаторскою, чтоб впредь во время будущих из города высылок команд и сражения оных с злодеями, никому ни под каким видом праздношатающимся подлым людям, а наипаче женскому полу, не только на валу, ниже близко оного не быть, а единственно оставаться каждому, буде кто определен в какую-либо службу, то при оной; прочим же при своих домах безотлучно; а ежели кто за сим подтверждением праздношатающийся будет на вал приходить, а особливо женский пол, таковых за первый раз штрафовать, мужеский пол употреблением во время стрельбы из пушек в помощь канонерам, а когда стрельбы не случится, то держать оных при пушках же под караулом, который штраф за второй и третий раз удвоивать; и то для исполнения по воинской команде подтверждено г-ну обер-коменданту, а обывателям повелено объявить с подпискою чрез плац-маиорские дела; почему несколько времени и наблюдаемо было; но вчера и сегодня во время бывших посылок во всех местах на валах всякого звания смотрителей, в присутствии самого г-на губернатора, как выше значит, было великое множество. Видно, что тот прежний приказ по какимнибудь другим резонам ныне отменять рассуждено.
 (52) Сего числа прибыл в Казань его высокопревосходительство генерал-аншеф, лейб-гвардии премьер-маиор и разных орденов кавалер Александр Ильич Бибиков со всем для усмирения оных злодеев командированным войском главным командиром, с какою полною властию, о том явствует ее императорского величества всемилостивейший и увещательный манифест, состоявшийся ноября 29 дня 1773 года.
 (53) Что сия посылка к киргиз-кайсацкому Нурали-Хану не что другое, как выдумка, утверждается и последующим о взятии Оренбурга и о прочем ложным оного татарина сказанием и разглашением.
 (54) А по журналу его сиятельства князя Петра Михайловича Голицына, 7 числа января прибыли в Казань остальные гусарские гарнизоны (а 3 эскадрона гусар и баталион гренадер вступили туда еще 29 декабря 1773 года). - 9 числа вступил еще гренадерский баталион, прочие ж команды за сими во всевозможной скорости сбирались, и оные полки командированы были из Санктпетербурга вторый гренадерский и Володимирский пехотные полки, да гусарский Изюмский, из Кексгольма карабинерный Архангелогородский, из Польши Санктпетербургский карабинерный и Чугуевский казачий полки. Весь сей корпус главнокомандующий генерал-аншеф за потребно рассудил поручить в командование его сиятельству, в том числе и отделенных гг. генерал-маиоров Фреймана и Мансурова, исключая те только войска, кои нужны были для прикрытия города Казани.
 (55) Выше сего из журнала его сиятельства князя Петра Михайловича Голицына объявлено, что его высокопревосходительство в Казань прибыл декабря 27 дня 1773 года, а его сиятельство туда ж прибыл сего января 8 числа.
 (56) Пронесся слух, что оный злодей, для облегчения своего, учредил недавно письменных дел правление и назвал его Военною коллегиею, и тут-де присутствуют у него главными яицкий казак Овчинников, коего называют войсковым полковником, да ссылочный Хлопуша, посланный туда, как выше значит, из Оренбурга с публикациями для народа, чтоб оному самозванцу не верили, и он сделался ему великим любимцем и помощником, а Бердинскую слободу, не более 50 дворов имеющую, велел он называть Москвою.
 (57) Сказывали, что злодей Пугачев, будучи в Яицком городке, делал разные покушения к овладению той крепости, в которой находится полковник Симонов; между прочего велел он сделать два подкопа, в том намерении, чтоб оную крепостцу подорвать. Первый так был неудачен, что от оного немалое число злодеев убито, а другим, в котором большое число пороху было положено, хотя и повалило внутрь той крепостцы находившуюся каменную колокольню, но от того в осаде бывшей команде, большого вреда не было.
 (58) Слух носился, якобы яицкие старшины представляли, что по их обыкновению или по примечаниям их после праздника богоявления господня в первое воскресенье в кровопролитие вступать не надлежит.
 (59) Слышно было, что для сей высылки в доме у г. губернатора нарочный был совет и учинена к тому особливая диспозиция письменно, кому с которой стороны и как действовать.
 (60) Сия неудачная на злодеев высылка, пред всеми прежними была люднейшая, в надежде освобождения города; а потому, не только на городском валу, но и на кровлях и на всех высоких местах, обоего пола великое множество было смотрителей, в том числе и знатные дамы находились, ибо все оное действие происходило в виду из города. Не была бы сия высылка столь несчастлива, ежели б городская артиллерия поставлена была на зимний ход, так как оная учреждена была при корпусе его сиятельства князя Петра Михайловича Голицына, и употреблена была во всех оборотах весьма поспешно. Лошади под нее браты были из господских домов, по большой части кормные и хорошие.
 (61) Хотя и говорили, якобы самозванец Пугачев вчера около полуночи возвратился с Яика, но в самом деле он не был, а прибыл спустя несколько дней.
 (62) Здесь ко внесению из журнала его сиятельства князя Петра Михайловича принадлежит то, что из порученного ему корпуса 14 числа командированы на появившихся около Вятки реки злодеев два деташемента, первый под командою г. полковника и кавалера Хорвата, а другой под командою г. подполковника и кавалера Фелисова; а 16 числа командирован и третий деташемент к пригородку Билярску, под командою Володимирского полка премьер-маиора Елагина; а 18 числа и сам его сиятельство со всеми войсками и с казаками выступил и на короткое время остался в селе Шуранске на самой реке Каме, и был он здесь по 25 число января, делая к дальнейшим движениям и к поискам над злодеями разные распоряжения.
 (63) Ежели прежде с таковыми бесполезными и праздно находившимися в городе людьми сим образом поступлено было, то б чрез сие несколько сот четвертей хлеба убережено было на расход для нужнейших людей; но оных и после в городе не мало еще находилось к умножению хлебного недостатка.
 (64) Некоторые ездившие за сеном сказывали, якобы они с злодеями вместе из одних стогов сено брали, и будто б оные говорили: полно-де нам проливать человеческую кровь, батюшка-де наш (то есть самозванец) оное им воспретил; но другие заподлинно уверяли, что тот их самозванец, забрав свои пожитки, уехал, а куда и где он ныне находится, неизвестно.
 (65) После чего был слух, якобы злодей Пугачев, быв в Яицком городке, женился на одной казачьей девке, о чем сообщники его, получа от него известие, праздновали, стреляли из пушек, и весьма много пьянствовали, что наконец и заподлинно подтверждено.
 (66) Слышно было, якобы злодеи всех из города выпущенных, не держав у себя, распустили, куда они желали. Об одной женке сказывали, что она при выходе своем из города, купила небольшой печеный хлеб, за который дала 40 копеек (кои побольше, те продавали по рублю и свыше), одну ковригу весом фунтов в 9. О сем предводители злодеев, узнав от нее, публиковали о том всему народу и тот хлеб показывали с растолкованием, до какой уже крайности приведен ими город.
 (67) По совету г. советника Тимашева, для поимки злодеев поставлено сего числа за городом в разных местах 27 капканов (машинки железные, коими в здешней стороне обыкновенно ловят волков, лисиц, бобров и других зверей), в том намерении, чтоб выехав за город яицким казакам заманить злодеев на сие место, и когда оным инструментом под кем из них уязвлена и подшибена будет лошадь, чтоб, наскакав, подхватить его было удобнее. Сия выдумка хотя и казалась некоторым нужною и полезною, однако не только никакой пользы и успеха от того не произошло, но и оные капканы как после слышно было, кроме немногих, неведомыми людьми раскрадены, а злодеи, узнав, прямо делали разные о сей выдумке насмешки.
 (68) Не только во все осадное время, но и чрез все сего года летнее время с сей стороны и от помянутых генералов, равно ж и от полковника Демарина, провианта ничего в привозе не было.
 (69) Ниже сего из приватных записок и известий, обстоятельнее ж из прибавления к сему описанию учиненного из журнала его сиятельства г. генерал-маиора и кавалера князя Петра Михайловича Голицына, явствует, что при сем последнем поражении злодея Пугачева был сам его сиятельство, также и г. генерал-маиор Фрейман, и проч.
 (70) Сия самозванца Пугачева женитьба из-за живой жены, на которой он женился еще до побега своего с Дону, которая поныне жива и находится с прижитым от него Пугачева сыном, для обличения его, в Казани.
 (71) Но оттуда и ни откуда с сей стороны, кроме одной Илецкой Защиты, с тем выше сего упомянуто, не только провиантских обозов, но и ни малого числа хлебного привоза не было.
 (72) О сем Лысове сказывали еще, якобы он и Пугачев ехали из Каргалинской слободы пьяные сам-третей, и тут разбранясь, друг друга ругали, из-за чего Лысов, поотстав и наскакав, ударил Пугачева копьем в спину, и хотя-де он сшиб его с лошади, но поранить-де его не мог, за тем, что он был в панцыре; потом Пугачев притворно с ним помирился, вместе еще пили, а ночью якобы и приказал он его удавить.
 (73) Был в сей день письменный приказ от г. губернатора, для публикования в городе, что корыстолюбные лихоимцы, имея у себя хлеб и не взирая на великую народную нужду, продают печеного хлеба один фунт по 30 и по 40 коп. (что четверть муки уже выше ста рублей сочиняется), с наикрепчайшими увещаниями и подтверждениями, дабы оные корыстолюбцы от столь бессовестных продаж воздержались, и продавали б хлеб ценою умеренною; при такой чрезвычайной дороговизне на хлеб в поспорье оного промышлен был способ от одного находящегося в Оренбурге вольного экономического члена, как употреблять в пищу, то есть в печенье и варенье говяжьи и бараньи кожи, да и довел он до того, что на базарах сию новую пищу продавать стали против хлеба гораздо меньшею ценою; о котором способе здесь для того не распространяется, что он по представлению того члена напечатан уже в издании помянутого Общества.
 (74) Сия сбавка цены на продажный хлеб не от чего иного произошла, как от сего, что торгующие им корыстолюбцы и лихоимцы заподлинно уже узнали приближение войск, и что при оных провианта везут довольно, и до того начали стараться, чтоб еще у них имеющийся запасный или паче утаенный хлеб как можно скорее и с лучшею для себя прибылью допродать, и что и нижеозначенными почти со дня на день уменьшавшимися ценами доказывается, и 24 числа сего марта в 3 коп. фунт уже продавали, хотя еще и никакого хлебного привоза в город не было.
 (75) Сие подтверждал и вышеозначенный корнет Пустовалов; между прочего сказывал он: в Бердской слободе повседневно бывает заутреня, обедня и вечерня, и отправляют-де оную службу три находящиеся тут священника; на выносе и эктениях, вместо ее величества государыни императрицы, упоминают-де они имя покойного императора Петра III, а потом наследника его, государя цесаревича Павла Петровича; предводитель-де злодеев хотя и желал, дабы вышеозначенная жена его, Устинья Петрова дочь, упоминаема была, но священники-де отреклись, сказав ему, что они того без указа синодского исполнять не могут, а потому-де он их и не принуждал; сам он в церковь никогда не ходит; лицо имеет он смуглое, но чистое, глаза острые и взор страховитый; борода и волосы на голове черные; рост его средний или и меньше; в плечах хотя и широк, но в пояснице очень тонок; когда случается он в Берде, то все распоряжает сам и за всем смотрит не только днем, но и по ночам; с сообщниками своими, которых он любит, нередко вместе обедает и напивается до-пьяна, которые обще с ним сидят в шапках, а иногда-де и в рубахах и поют бурлацкие песни без всякого ему почтения; но когда-де выходит он на базар, тогда снимают шапки и ходят за ним без шапок, а он сам, когда публично ходят, то почти всегда бросает в народ медные деньги.
 (76) Вчерашнего числа ввечеру был от г. губернатора письменный приказ, чтоб выбегающих от злодеев, кто б какого звания ни был, не только обстоятельно, но и об именах их не спрашивать, и тот самый час, как они выдут от воров скрытным образом, для надлежащих допросов прямо к нему отсылать, и проч.
 (77) Оный великий злодей Хлопуша есть тот самый, о котором в записках прошлого 1773 года под 4-м числом октября упомянуто: воруя несколько лет под Оренбургом и быв в разных местах сей губернии, знал он все места и заводы, откуда что злодеям получать; без оного б одни яицкие казаки, а паче самозванец их Пугачев, не зная заводов и многих жительств, о дальнейших своих предприятиях никогда б может быть и не подумали; - словом: к усилению предводителя злодеев был он Хлопуша всегда главным орудием; ибо, ездя по заводам, привозил к ним пушки, ядра, порох и великое число денег, высылал хлеб и множество разных пожитков, а сверх того вылил и переслал к нему Пугачеву мортир и бомб и немалое число башкирцев, за что и дан ему был у него чин полковника; он же Хлопуша, до прихода Пугачева под Озерную крепость, командовал всею бывшею под ней злодейскою толпою, потом обще с Пугачевым разорил Исецкую крепость и захватил в Губерлинских горах команду, следовавшую от г. генерал-маиора Станиславского, а наконец, как выше значит, был он один предводителем, завладел и грабил Илецкую Защиту со всеми бывшими тут людьми. Вот сколь важны злодейства сего разбойника и сколь велика ошибка произошла от освобождения его и от посылки к оному предводителю злодеев!
 (78) Не явно ли здесь оных продавцов ненасытное корыстолюбие: они, имея у себя на руках потаенный хлеб, старались наконец всячески, чтоб сколь возможно подороже оный допродать прежде привоза с идущими сюда командами. Впредь для знания и памяти прилагается при сем особый реестр, почему в осадное время хлеб и некоторые харчевые припасы продавали, и как цена на все то время от времени повышалась; явно из сего, какой великой трудности город Оренбург в сие бедственное время подвержен был.
 (79) Сей переводчик имел офицерский чин, о котором тем больше сожалеть надлежит, что он с самого начала Оренбургской экспедиции употребляем был в самые нужнейшие посылки, как в киргиз-кайсацкие орды, так и в другие тамошние места, и всегда порученное ему дело старательно и с хорошим успехом отправлял; знал достаточно все здешние татарские диалекты и калмыцкий язык, - словом, такой великий знаток и прошлец он был в тех делах и местах, равно ж и в Башкирии, какого уже здесь не осталось, и скоро возыметь не можно; а потому, при восстановлении здешних порядков (к чему необходимо нужны знающие прежние здешние дела и производства) и мог бы он Арапов с немалою пользою к разным делам и осведомлениям употребляем быть.
 (80) Злодейство помянутого бунтовщика, после того, как он совершенно здесь разбит, и принужден был бежать от Оренбурга вдаль, оставя осаду, и добывание оного превосходят все те, кои причинял он, приближаясь к Оренбургу, и во время шести-месячной осады сего города; но как они чинены им и в разных отдаленных от Оренбурга местах, то по обстоятельному описанию оных и бывших между тем приключений, необходимо надлежит со многими командами, крепостьми и городами, где что произошло, иметь справки, которых в скорости собрать не можно; а дабы между тем иметь хотя некоторое и общее об них сведение, для сего предварительно и прилагается здесь под именем второго прибавления сие краткое известие, в несомненной надежде, что обстоятельное описание для потомственного знания от искусных и сведущих людей, все вместе или хотя по частям и по местам, впредь сочинено и в публику издано быть имеет.
 (81) Из находящихся в Исетской провинции башкирских старшин, Кубеляцкой волости старшина Баим Тархан есть знатнейший и всех других богатее; ибо у него у одного в конском его заводе счисляли лошадей от 5 до 6 тысяч. Сей старшина, преклонившись к Пугачеву, был ему там главным сообщником и помощником.
 (82) Сказывают, что самозванец Пугачев, пришед на Уйскую линию, посылал от себя в среднюю Киргиз-Кайсацкую орду к Облаю Салтану и к тамошним старшинам с требованием, чтоб они ему к овладению Троицкой крепости помогли, обещая им за то всех пленных людей отдать в свойство; но они от сего отреклись и никто к нему из них для оного не бывал.
 (83) Говорили, что он был тогда ранен выстрелом из ружья при Магнитной крепости; но сам, по поимке, содержавшийся в Симбирске, он Пугачев объявил, что ранен был из пушки картечью.
 (84) Один капитан в Яицком городке при команде находящийся, сообщил в Оренбург известие (пущенное оттоль 30 сентября) как о побеге часто помянутого злодея от Царицына, так и о поимке оного сообщниками его, кое рассудилось мне здесь вместить так, как оно есть: 	Когда сей изверг в последние разбит ниже Царицына, то бросился опрометью с оставшими при нем чрез Волгу вплавь, а на другом берегу в безопасности будучи, сделал совет, куда бы им следовать и что далее предпринять; сам он злодей намеревался, чтоб итти в Киргизскую орду, чтоб как оную, так и другие смежные к ним народы в помощь свою привлечь, и тем усилясь, вновь те ж самые, какие уже злодейства чинили, распространить; но его сообщники (все они были до одного человека из яицких казаков) на такие предложения не соглашались, а звали его, чтоб ехать на Узени (сие такое место, в котором наилучшее для беглых воров убежище, состоящее от Яицкого городка верст ста с два). Злодей должен был совету их последовать, ибо, кроме сих, никого уже при себе не имел, а казаки представляли, что, прибыв тут, будут они снова размышлять и придумывать, куда б лучше ехать, и так на Узени поехали. Между тем яицкие бунтовщики, видя, что во всех местах удачи им больше не было: как ни повстречаются с войсками, от оных всегда и в прах были разбиваемы, зная ж, что везде следуют за ними партии и что далее злодейства свои продолжать способов больше уже не имеют, да и самим приходит конец, - положили, в намерении, чтоб все свои варварские поступки поимкою Пугачева загладить, надеясь, что за сие конечно их всех простят. - В таком намерении приехав на Узени и отманя Пугачева от прочих далее, арестовали, а потом увезли уже до самых форпостов под караулом, однако ж не связанного, ибоде он проговаривал, что, за такое бесчестие ему, без наказания оставлены они не будут и якобы наследник за него конечно вступится. Прибыв на линию, то есть между четвертым и третьим от Яика форпостами, послали из толпы своей двух человек с известием, и чтоб проведать, будет ли им прощение сим, как были они уверены, то помянутого изверга высланному пятидесятнику Харчеву и отдали, а он его посадя в колодку и привез на Яик. Драки и несогласия при заарестовании сего чудовища у его партизанов не было; а хотя он в одном месте, сказывают, и схватил было у казака саблю и писто
 лет, приказывая главных предводителей ловить и вязать, только никто уже его не слушал, и смотрели накрепко, чтоб он каким-либо образом не ушел. 	Есть еще и другое с Яика известие, от офицеров в Оренбург сообщенное, в коем значится, что он Пугачев в Яицкий городок привезен был имеющий на себе хорошее шелковое платье (кое после с него снято и отдано тому, кто его привез), и когдаде предупомянутый гвардии капитан Маврин спросил во-первых: кто он таков, тогда ответствовал он без всякого запинания, что он донской казак Емельян Иванов сын Пугачев; а как спрошен был еще, с чего он отважился принять на себя высочайшее звание, то сперва сделал отзыв, всем таким злодеям свойственный: богу изволившу наказать Россию чрез его окаянство, и проч. Когда ж он от реченного капитана выведен был на площадь для показания содержавшимся там под караулом его сообщникам и народу, то все его сообщники, посмотрев на него и признав его своим бывшим предводителем, потупили глаза свои в землю, а он Пугачев публично уличал их, что они упрашивали его несколько дней принять на себя вышеозначенное звание и быть бы их предводителем, от чего он сперва отрицался, а наконец хотя к тому и склонился, однако ж все свои поступки и злодейства производил он по их воле, а многие-де злодейства и сами они, не сказывая ему, делали и проч.
 (85) - В бытность мою в Симбирске, по повелению его сиятельства для некоторых изъяснений, касающихся до Оренбургской губернии дел, сам его сиятельство изволил меня спрашивать, желаю ль я оного злодея видеть, и как я донес, что немалое имею к тому любопытство, то приказал он меня препроводить на ту квартиру, где помянутый Пугачев содержался; чтоб подать здесь о смысле и состоянии его некоторую идею, то нарочно вношу здесь краткий мой с оным злодеем бывший разговор. Вошед к нему в такое время, когда он сидел и ел щербу, налитую на деревянное блюдо, первое его слово было ко мне: "добро пожаловать" с просьбою - с ним обедать, а сие он не только удвоил, но и утроил. Я из сего познав подлый дух и помолчав немного, стал ему говорить: Как он отважиться мог на такие злодейства и продерзости? На сие он ответствовал, что виноват перед богом и ее величеством, и будет стараться все оное заслуживать, что он по своей подлости и божбою неоднократно подтверждал. После того спросил он у меня, кто я; и как я ему отвечал о моем звании, в ответ сказав при том, что я от него и от его сообщников совсем разорен, а тягчее всего, что лишился моего сына, бывшего в Симбирске комендантом и полковником, который убит недавно под пригородом на сражении с его сообщниками, то он ответствовал на сие, якобы все то делано без его ведома, ибо-де сообщники его, что ни похотели, то, не спрашиваясь его, сами делали. А как я, выговоря об моем покойном сыне, смутился и от слез удержаться не мог, тогда якобы и он Пугачев, как то бывшие со мною штаб и обер-офицеры уверяли, заплакал же: но сие было в нем от его великого притворства, к которому, как от многих слышно было, так он приучился, что, когда б ни захотел, мог действительно плакать. Впрочем из лица и речи его Пугачева приметно мне было, что он самый изверг натуры и ко всякому злому предприятию склонный человек; глаза у него чрезвычайно быстры, волосы и борода черные, росту небольшого, но широк в плечах, и весьма скор в поворотах к воинским делам по казацким обыкновениям, и при многих случаях оказывал он великую склонность и проворность. Личина его, напереди сего описания приложенная, с подобием лица и стана его нарочито сходствует.
 Г. АРХИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ.
 I. "УКАЗЫ ПУГАЧЕВА."
 	1.
 Первый указ Пугачева: от самодержавного императора Петра Федоровича Всероссийского, и проч. и проч. и проч.
 	Сим моим имянным указом в Рассыпной крепости всякого звания людям повелеваю: как вы мои верные Рабы служили и покорны были напред сего мне, буд"ь"те верны и послушны, ожидать меня старайтесь к себе с истинною верностию, верноподданническою радостию и детскою ко мне, государю вашему и Отцу, любовию. Потом старайтесь послужить верно и неизменно. За что жаловать буду вас всех, воперво: вечною вольностию, реками, лугами, всеми выгодами, жалованием, провиянтом, порохом и свинцом, чинами и честию, а вольность, хоть и не легулярные, [но всяк] навеки получит. Кто ж сего моего указа преслушает, тот сам узнает праведный гнев противникам моим. 		 Подлинный подписал великий государь Петр третий Всероссийской.
 	2. 		 Указ Пугачева.
 	Самодержавного импер."атора" наш."его" вел."икого" госуд."аря" Петра Фед."оровича" Всерос."сийского" и проч. и п"роч." 	Во имянном моем указе изображено Яицкому войску, как вы, други мои, прежним царям служили до капли своей до крови, деды и отцы ваши, так и вы послужите за свое Отечество мне, вел."икому" госуд."арю" имп."ератору" П."етру" Ф."едоровичу". Когда вы устоите за свое отечество, и не истечет ваша слава казачья от ныне и до веку. И у детей ваших будите мною, вел."иким" гос."ударем" жалованы, казаки и калмыки и татары и которые мне, госуд."арю" императорск."ому" велич."еству" Петру Фед."оровичу" винные были, и я, гос."ударь" Пет."р" Фед."орович" во всех винах прощаю и жаловаю я вас рекою с вершины и до устья, и землею и травами и денежным жалованием, и свинцом и порохом и хлебным провиантом я вел."икий" госуд."арь" имп."ератор" жалую вас П."етр" Фед."орович" 1773 году сентябр."я" 17 чис"ла".
 	3.
 От велик."ого" государя имп."ератора" Петра Фед."оровича" Всерос."сийского" и проч.
 	Сим моим имянным указом Илецкой станицы атаману Лазарю Портнову с старшинами и казаками повелеваю: как вы служили мне и предкам моим долговременно, так и ныне, верные мои рабы, послужите верно и неизменно и докажите мне свою верноподданическую ревность, тем что во-первых ожидайте меня, велик."ого" г"осу"д"а"ря к себе с истинною верноподданическою радостию и из города на встречу мне со оружием своим вытте и в доказательство своей верноподданической верности положите оружие свое перед знаменами моими, почему и приму я вас с великою честию и удостою..... Службу мне которую ежели так будете продолжать, как присяжной долг требует, и так как мне приятно может быть, то столько награждены будете, сколько заслуги ваши достойны: и чего вы не пожелаете, во всех выгодах и жалованиях отказано вам не будет и слава ваша не исчезнет до веку - и как вы, так и потомки ваши первыми при мне велико."м" г"о"с"у"д"а"ре, учинятся - а жалованья, провианта, пороху и свинцу всегда достаточно от меня давано будет. Кто же сверх чаяния моего преслушает и неисполнит сего моего великого повеления, тот вскоре почувствует сколько жестокие приготовлены муки изменникам моим - и когда атаман или старшины, вам рядовым казакам, попрепятствуют, то и самих их перед меня неволею привести. За что награжден, тот кто приведет их, будет. 	На подл."инном" подписано по сему: Я, великий государь 	Петр III импер."атор" Всеросс."ийский".
 	4. 	Указ. Я во свете всему войску и народом учрежденный великий государь, явившийся из тайного места, прощающий народ и животных в винах, делатель благодеяния, сладоязычный, милостивый, мягкосердый российский царь император Петр Федорович, во всем свете вольный, в усердии чистый и разного звания народов самодержатель и прочая, и прочая, и прочая. 	На сем свете живущему в городах и крепостях мне подданному благодетельному и продерзательному народу с домашними, то есть с детьми и женами объявляются сии мои указы во всех сторонах, как то: на всех дорогах, местах, деревнях на перекрестках и улицах публикуются, за нужное нашел я желающим меня показать и для отворения на сих днях пространно милостивой моей двери послать нарочного, и Башкирской области старшинам, деревенским старикам и всем малым и большим, так как гостинец посылаю мои поздравления, заблудившие, изнурительные, в печале находящиеся, по мне скучившиеся, услыша мое имя ко мне идти, у меня в подданстве и под моим повелением быть желающие без всякого сомнения идите и как прежде сего ваши отцы и деды моим отцам и дедам же служа выходили против злодеев в походы, проливали кровь, а с приятелями были приятели, так и вы ко мне верно, душевно и усердно, бессомненно к моему светлому лицу и сладоязычному вашему государю для походу без измены и пременения сердцов и без криводушия в подданство и в мои повеления, а особливо первая надежда на бога: на сем свете мне вольному вашему государю служа душ ваших не пожалейте против моего неприятеля проливать кровь, когда прикажется что, будьте готовы, то изготовьтесь, а что верно я, то для уверения вас своей рукою во все стороны как то и к вам указы послал, слушайте и когда на сию мою службу пойдете, то за сие я вас по прежнему как вы от бога меня просите, так и я вас помилую; а что я ваш подлинно милостивый государь, признавайте и верьте, ныне я вас во-первых даже до последка землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебами, законами, пашнями, телами, денежным жалованьем, свинцом и порохом, как вы желали, так пожаловал по жизнь вашу и пребывайте так как степные звери, в благодеяниях и продерзностях всех вас пребывающих на свете освобождаю и даю волю детям вашим и внучатам вечно. Повеления мои послушайте и исполните; а что точно ваш государь сам едет, с усердием вашим для смотрения моего светлого лица на встречу выезжайте, а я уповаю на бога, и вам подтверждаю: от таких продерзностей размышляя, на себя сомнения не возлагайте; когда ж кто на приказания боярские в скором времени положась, изменит и повстречается моему гневу, то таковые от меня благодеяния уже не ожидайте и милости не просите и к гневу моему прямо не идите. Сие действительно божиим именем под присягою я сказываю, после истинно не прощу. 	Доброжелатель великий император государь Петр Федорович и царь сам третий руку приложил. 	Сей мой указ писан и скреплен по исход сентября месяца во вторник, то есть, в Покров.
 	На конверте написано:
 	Между народов красивый и сладкоязычный сей написанный указ от высоковременного и высокопочтенного величайшего императора царя Петра Федоровича следует в Башкирскую область. С подлинного переводил толмач Андрей Васильев.
 	5. 	Перевод с листа на татарском языке от самозванца в Башкирию отправленного, учиненный октября 4 дня 1773 года. Тысячью великий и высокий и государственный владетель над цветущим"и" селении, всем от бога сотворенным людям самодержец, тайным и публичным даже до твари наградитель усердственный и в святости искусный, милостив и милосерд, сожалетельное сердце имеющий государь император Петр Федорович, царь Российский, во всем свете славный, в верности свят, реченным разного рода людям под своим скипетром самодержавец еще и прочих, и прочих, и прочих. Всем от времени пришедшим в подданство светскому народу в городах и провинциях, також в степи и в полях повелению моему повинующимся добрым и худым людям моим с женами, с детьми и с дочерьми известно и ведомо да будет, сии мои указы публиковать во всех странах живущим в деревнях, в пути проезжающим и в деревнях по каждой улице распространяя везде разглашать, повелел показывать нужным моим людям жадное, радостное, мои милости для отворения у высочайшего моего двора дверей с посланцем башкирским, моим областям старшине и деревенским старикам большим и меньшим заблаговременно повеление посылается с моим поздравлением. Також с других стран заблуждая и претерпевая нужду и печаль находящиеся, да и с боку вспомня меня и услыша о моем имени приезжающим, желающим быть в моем подданстве, каким образом и чем отцы и прадеды ваши издревле предкам отца моего и прежним дядьям и теткам служили, проливая кровь и неприятелям сопротивлялись, приятелям же подмогу давали, и ныне таким же образом душевно-усердствующей и сердечновернейшей и несомнительнейшей, дражайшей, светлое лицо имеющей, сладчайший и честнейший разговор имеющей государыне вашей служите безъизменно, не пременяя сердца свои, повелениям бы моим были послушными, не вложа ваши сердца укривлению точно верьте. В начале бог, а потом на земле я сам, властительный ваш государь, и мне служить будете не щадя живота своего и души свои принося на жертву, и неприятелям моим сопротивляясь к пролитию крови при мне в готовности быть: ибо справедливо и точно сие есть, в чем во уверение ваше своеручно повсюду, а потом и к вам указы мои разослал. Итак будьте послушными и к сей моей службе преданность учините, то я в следствие первых примеров всем тем, что вы от единого бога просите, равно пожалую, ибо всемилостивший ваш государь я, о чем верно знайте и верьте, отныне я вас жалую землями, водами, лесами, рыбными ловлями, жилищами; покосами и с морями, хлебом, верою и законом вашим, посевом, телом, пропитанием, рубашками, жалованьем, свинцом, порохом и провиантом, словом всем тем, что вы желаете во всю жизнь вашу, и будьте подобными степным зверям, а происшедшие от вас в сей жизни добрые и худые дела упущаю, купно и с потомками вашими обоего пола до будущего пришествия. В следствие чего исполняя повеление мое, послушайте, что истинный ваш государь сам идет и с усердием и верностию вашей благословенное лице мое видеть встречайте, уповаю на господа от худых дел: чтоб сие выдумано было, в сердце не держите никакого сомнения; а когда по велению господина скорым временем лицо отвратите и придете на мой гнев, те мои подданные, от меня не ожидав хорошее упование, милосердия б уже не просили, чтоб на мой гнев и противность не пришел, для чего точно я присягаю именем божиим, после чего прощать не буду, ей, ей! 	P. S. Сей мой указ писан сентября в последних числах во вторник. Начало в день Покрова подтвержден. 	Доброжелатель тысячью великой и высокой един великой император государь Петр Феодорович третий руку приложил. 	Переводил коллежский регистратор Артамон Иманов.
 	6. 	Самод."ержавного" имп."ератора" наш."его" велик."ого" гос."ударя" П."етра" Ф."еодоровича" Всерос."сийского" и п"р." и п"р." и п"р.".
 	Сим моим имянным указом регулярной команде повелеваю: как вы мои верные рабы, регулярные солдаты рядовые и чиновные, напредь сего служили мне и предкам моим великим государям имп"ератор"ам Всер"оссийски"м верно и неизменно, так, и ныне послужите мне законному своему велик."ому" госуд."арю" П."етру" Ф"едорович"у, до последней капли крови и оставя принужденное послушание к неверным командирам вашим, которые вас развращают, и лишают вместе с собою великой милости моей, придите ко мне с послушанием и положа оружие свое пред знаменами моими явите свою верно подданическую мне в."еликому" гос."ударю" верность, за что награждены и пожалованы мною будете денежным и хлебным жалованием и чинами - и как вы, так и потомки ваши первые выгоды иметь в государстве моем будете и славную службу при лице моем служить определитесь - ежели же кто, позабыв свою должность к природному своему государю Пет."ру" Фед."оровичу", дерзнет сего имянного моего повеления не исполнить, и силою оружия в руки моего верного войска получен будет, то увидят на себе праведный мой гнев, а потом и казнь жестокую. 	Велик."ий" гос."ударь" имп."ератор" П."етр" Ф."едорович" Всерос."сийский".
 	7. 	Самодержавного имп."ератора" П."етра" Ф."едоровича" Всеросс."ийского" и пр.
 	Сей имянной указ Красногорской крепости коменданту и Сакмарским казакам и всякого звания людям. 	Имянное мое повеление: как деды и отцы ваши служили, так и вы послужите мне велик."ому" госуд."арю" верно и неизменно до последней капли крови. Второе: когда вы исполните мое имянн."ое" повеление и зато будете жалованы крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями и денежным жалованием и хлебным провиантом и свинцом и порохом и вечною вольностию. И повеления мои исполните со усердием, ко мне приезжайте то совершенно меня приобрести можете к себе мою монаршескую милость, а если вы моему указу противиться будете, то в скорости восчувствуете на себе праведный гнев мой, власти всевышнего создателя нашего и гнева моего избегнуть не может никто, тебя от сильныя нашея руки защитить не может. Вел."икий" гос."ударь" Петр тр."етий" Всеросс."ийский".
 	8. 	Самодерж."авного" и проч.
 	Сей мой имянной указ Яицкому войску старшине Мартемьяну Бородину и всем старшинам и казакам и всякого звания люди имянное мое повеление: как деды и отцы ваши служили мне великому гос."ударю" верно и неизменно до капли своей крови. Второе когда вы исполните имянное мое повеление и за то будите жалованы крестом и бородою, рекою и землею, травами и морями, и денежным жалованием, и хлебным провиантом и свинцом и порохом и вечною вольностию - и повеление мое исполните со усердием, ко мне приезжайте, то совершенно меня за оное приобрести можете мою монаршескую милость, а ежели вы моему указу противиться будете, то в скорости восчувствуете на себе праведный мой гнев; власти всевышнего создателя нашего, и гнева моего избегнуть ни можете, никто тебя от сильныя нашея руки защитить не может.
 	9. 	"1"773 "г." 22 окт."ября". Указ Пугачева. Самодерж."авного" и пр.
 	Дан мой имянной указ в завод Каноникольской медиплавительной Назару Сорокину с командою. Взять в креп."ость" пушки и ядра и свинец и порох и всякие государств."енные" припасы и поспешать бы тебе скорым поспешением; да никто же бы Наз."ара" с ком."андою" не обидил, и брать бы ему подводы сколько Наз."ару" Сор."окину" потребно. А кто же Сор."окина" с ком."андою" обидит, тот примет от велик."ого" гос."ударя" гнев.
 	10. 	Самодержавного и проч.
 	Имянной мой указ во Ор."енбургскую" губернскую канцелорию губернатору иреинъздорпу ивану Андреевичу и всем господам и всякого звания людям. Выдите вы из града вон, вынесите знамена и оружие, приклоните знамена и оружие пред великим государем - и за то великий г"осу"д"а"рь не прогневался что вы учинили великую пальбу и в этом великий г"осу"д"а"рь прощает чиновных и солдат и казаков и всякого звания людей а когда вы не выдите из града вон, да учините вы великую противность, то не будет вам от вел."икого" г."осударя" прощения; и власти великого создателя нашего избегнуть не можете. Никто вас от нашея сильныя руки защитить не может. 	1773 г. ноябр"я" 5. 	[Велики] велики государь Петр третий всеросийского.
 	11. 	Указ нашему губернатору Рейнсд"орпу".
 	Довольно известно вам из публикованных манифестов, усмотреть можете каким образом мы от завистников общего покоя всероссийского престола беззаконно лишены были, а ныне всемогущий г"оспо"дь неизреченными своими праведными судьбами паки наших верноподданных рабов скипетру нашему покоряет, а завистников общему покою под ноги наши повергает; только вы ослепясь неведением, или помрачитесь злобою, не приходите в чувство, власти нашея безмерно чините с большим кровопролитием противление и тщитися продсветъщаяся име наше паки тем образом как и прежде паки угасить и наших верноподданных рабов аки младенцев осиротить; однако мы по природному нашему к верно подданному отеческому великодушию буде хотя и ныне возникнув от мрака неведения и пришед в чувство, власти нашеи усердно покорясь, всемилостивейше прощаем и сверх того всякою вольностию отечески вас жалую а будеж в таком же ожесточении и суровости остановитесь и данной нам от создателя высокой власти не покоритесь, то уже неминуемо навлечете на себя праведный наш гнев. Великий г"о"с."ударь" П."етр" III всероссийского. 	 1773 г. 	Ноября 17 дня
 	12. 	Указ нашему губ."ернатору" Рейнс."дорпу" декабр."я" 17."го" 1773.
 	Небезызвестно есть каждому верноподданному рабу, каким образом не от доброжелате"ле"й и зависцев общего покоя, всероссийского и по всем правам принадлежащего престола лишены были, а ныне всемогущий г"о"сп"о"дь неизреченными своими праведными судьбами, и молением и усерднейшим желанием наших верноподданных рабов скипетру нашему покоряет, а зависцев общему покою и облаготишию под ноги наши повергает. Только ныне некоторые ослепясь неведением или помрачены от зависти злобою, не приходят в чувство и высокой власти нашей чинят противление и непокорение, и тщатся процветшееся имя наше, таким же образом как и прежде, угосить и наших верноп."одданных" рабов, истинн."ых" сынов отечеству, аки младенцев осиротить. Однако мы по природному нашему к верноп."одданным" отеческому и неизреченному великодушию, буде кто и ныне, возникнув от мрака неведения, и пришел в чувство, власти нашей усердно покорится, а во ви"но"подданической должности быть повинитесь, всемилостивейше прощаем, сверх того всякою вольностию отечески вас жалуем. А буде же и за сим в таком же ожесточении и суровости останетесь и данной нам от создателя высокой власти не покоритесь, то уже неминуемо навлечете на себя праведный наш и неизбежный гнев, чего ради от нас надлежащего исполнения и всенародно истинного познания сим и публикуется. 				 Petr
 	13. 	Указ директору Ив. Тимашеву.
 	Понеже по данной нам от создателя высокой власти между прочими ежедневно изливаемыми щедротами новые знаки отеческого своего милосердия всегда оказуем и тщимся, аки Отец Отечеству, своих верноп."одданных" рабов привесть в благоцветущее состояние и во всеподданическое, усерднейшее повиновение, но хотя коль краты от вас нашей особе касающих неизреченных озлоблений и противностей и не было, ежели возникнув от мрака неведения и со усердием приидешь в чувство, власти нашей покоритесь конечно, приять можете от нас всемилостивейшее прощение и преданы те противности будут вечному забвению, и сверх того всякую вольность и благополучие вам даруем, а буде и за сим последним нашим всемилостивейшим указом в такой же жестокой суровости и непокорении найдетесь, то уже всемерно избегнуть не можете поносной и публичной, как и Копеичкин, смерти. С давного б времени вы могли от нас восприять по суровости вашей награждения; однако, как г"оспо"дь терпя отдает человеком грехи, чему и мы ревнуем и ожидаем от усердия обращения вашего. При том же несколько сожалительно о неповинных и ко оной злобе и противлению неучастных. Дек."абря" 21 дн."я" 1773 года: 				 Petr
 	14. 	Указ Март."емьяну" Бородину.
 	Понеже, и проч.
 	15. 	Указ нашего императорского величества самодержца всероссийского.
 	Мещеряцкому полковнику Бахтиару Каныкаеву, походному старшине Ерму Хадмету Кадерметеву. Репорт ваш сего июня 13 числа получен, коим требуете повелительного указу о набрании русского и башкирского войска, на что сим имянным нашим указом повелевается оного войска как русского, так и башкирского всячески стараться набирать болшую армию и стоять против злодеев и искоренять противящихся нашей короне. И полковнику Каныкаеву и старшине Кадырметеву учинить о том по сему нашему указу во всем непременно. Во верность сего за подписанием собственной руки и за приложением корон. Сей указ дан июня 13 дня 1774 года. 			 Петр.
 II. "ПОСЛАНИЯ ПУГАЧЕВЦЕВ."
 	1. 	Окт."ября" 17 д."ня" 1773 г. Держителю другу господину старшине Аблаю Мурзагулу и прочим башкирским старшинам нижайший поклон. 	Известно б было подкомандующие твои с полковником, прямо не истеряв войска явясь, для того вы сами известны - желаемое нами от бога, дал бог нам. От земли. Потерянный царь вел."икий" гос."ударь" П."етр" Ф."едорович" подлинно сам, клянусь тебе богом - и сын его Пав."ел" Петр."ович" с 72.000 Донск."ими" казаками уж к нам приближается и мы получили известие - и другие старшины с полками. 11 старшин уже склонились. Во уверение Навчаковский старшина Кинзя Арасланов руку приложил.
 	2. 	Письма Падурова.
 	"В. И. Могутову." 	Милост."ивый" государь и отец Василий Иванович. Доношу вашему высокобл."агородию": командированные со мною чины и козаки всего 150 ч. за бежавшими хорунжего одного, урядника 1-го, капрала 1, рядовых 22-х, обстоят все благополучно; сверх того в."ашему" высокобл."агородию" объявляю: приказано мне от е. в. Петра Феод."оровича" к вам писать чтоб вы не пришли в худое - а прочих не привести своей команды а жителей такоже в крайнее разорение, понеже еще к вам будет приступ, и получено с заводов 5 бомб, которые чинятся пороху по два пуда и слишком; чем то допустить и всем разориться, то невозможно-ли, батюшка, уговаривать его высокопр."евосходительство" Ивана Андреевича, чтоб он склонился и по обычаю прислал бы к нему письменно наклонность с прописанием тем чтоб он вас простил и ничего бы над вами не чинил, и на то он вам будет еще во ответ писать, сверх того вам объявляю, Бат."юшка" В."асилий" Ив."анович", что он упоминает об вас всегда, что вы к тому несклонны, и упоминает то, как вашего сына Ив."ана" Вас."ильевича" произвел в пажи; сверх того в."ашему" высокобл."агороди"ю, об нем объявляю, что он росту середнего, лицом смугл, верхнего зуба нет, правым глазом прищуриват, а затем вы сами изволите знать; ибо он ныне в городе, и ежели бы я его видел прежде, то б я мог его признать, а что слышал прежде про его поступки, то все на то сходны. Пожалуй, Бат."юшка", не оставьте свою команду, чтоб не пошли вечно плакать. И не смотри, Бат."юшка", на Мартемиана и на дядю его, понеже они разорили свой град да и нас бедных в то же привели, а за тем более уже до вас, мил."остивый" г."о"с."ударь" и отец, писать не имею и остаюсь в."ашего" высокоб"лагород"ия - верный и покорный слуга 		Тимофей Падуров. 	4 ноя"бря" 1773.
 	"М. M. Бородину." 	Г"о"с"у"д."арь" мой братец Мартемиан Михайлович. 	Известился я, что вы, братец, в моей сиротской квартире стоите с своими казаками. Уже много, бр"атец", слышно мне, что вы и прочие ваши подчиненные моим домашним обиды кажете и почему мой сын малой, который оставлен от меня для сохранения моего дома, и тот содержится в таможне под караулом. По чему бы оное? кажется, я не вор и не разбойник, чтоб меня в том разорять. Подумай, братец, как о себе и по заочности на ваш дом кто найдет, не жалко-ли? То теперь пожалуй, бр"атец", прикажи сына моего выпустить из-под караула при последней вам оказии, чтоб он сохранил жену мою и мачиху свою и своих детей. Пожалуй, бр."атец" Мар."темьян" Мих."айлович", не оставь моего прошения, чтоб я за то вас благодарить мог. Удивляюсь я вам, люб."езный" бра"тец" Мар."темьян" Мих."айлович", что вы в такое глубокое дело вступили и всех в то привлекли. Как сам ты знаешь, бр"атец", против кого идешь. Ежели бы не вы с дядею, то б и разорения на народ того бы не было. Известен ты сам, как наш г"о"с"у"д."арь" П."етр" Феод."орович" умре, а ныне вы называете его Донским казаком Ем."елькой" Пугачевым. И яко бы у него ноздри рваные и клейменый - а по усмотрению моему, у него тех признаков не имеется. Из чего вы, братец, в то вступили и не можно-ли вам просить прощения и може он человек милостивый, в той вас вине простить может, а затем я уже писал Вас."илию" Ив"анови"чу, изволите у него из письма усмотреть, и что команды вашей козаки, которые съезжаются с своими козаками и ругают его беззаконно и что все Он слышит, только терпит до время. Как бы то чинить мог такий человек? а он делает все не боясь никого и вы, бр."атец", одумайтесь и возьмите отсель тот "грех" на себя и проси прощения непродолжительно. А как уж Он вступит в дело, то уж в то время упросить ни в чем не можете, а более уже я до вас г"осу"д"а"ря моего братца, писать ничего не имею и остаюсь ваш покорный слуга 		Т. Под"уров". 	4 ноябр"я".
 	3. 	По указу его величества государя третьего императора Петра Феодоровича самодержца всероссийского и прочая и прочая и прочая. 	Объявителям сего отправленным из государственной военной Коллегии сымянными его величества асамонужнейших делах Указами к находящемуся с войском старшинам Бахтиару Каныкаеву с товарищами Эсаулу Салиху Наврузову лежащим трактом башкирскими и рускими жителствами з будущими при нем тремя казаками давать мирских три подводы с пристойным числом камвою и нигде нимало недержав, во верность чего за подписанием Государственной военной коллегии присутствующих и за приложением печати дана июня 13 дня 1774 года. 	 Иван Творогов Секретарь Алексей Дубровский
 Повытчик Герасим Степанов
 	4. 	По указу его величества Петра Федоровича самодержицы всероссийского с повеления его послан ис команды Якова Пьянова казак с товарищем до города В."ерхнего" Ломова и "в" верхоломовскую воеводскую канцелярию репорт. 	Нынешнего числа августа месяца ехать вам немедленно учинять справку, которые слышно ко известию находится казаков команда и отколь оная команда послана чтоб переслать ведомость когда оная команда его величества Петра Федоровича, а когда из других команд и чтоб тебе командующему и с командою из В."ерхнего" Ломова выступить безо всякого спору учиненного его величеству указу.
 III. "ПОКАЗАНИЯ РАЗНЫХ ЛИЦ."
 	1. 	Показания М. Кожевникова, в последст."вии" казненного. Приметы Пугачева. Сент."ябрь" 1773.
 	1773 года сент."ября" 16 дня в управляющей войском Яицким комендантской канцелярии Чаганских хутор"ов" казак Михайло Кожевников спрашиван и показал. 	В хуторах своих при урочище Чаганского устья состоящих, нахожусь я с 16 прошедш."его"авг."уста" и будучи там сего сент."ября" 12"го", от работного казака Василья Коновалова, Михайлы (чей сын не знаю) слышал, яко против того чусла в ночи козаки Иван Зарубин и Тимофей Мясников приезжали верьхами с неведомо каким человеком, оглашающим себя высокой фамилии самозванцем, и переночевав в хуторе их при хозяине их, помянутом казаке Василье Коновалове, паки до рассвету уехал - по объявлению-де их якобы на Усихину россаш (?), а после-де их по утру и тот хозяин его Коновалов и еще казак Козьма Кочуров туда ж для стреляния сайгаков поехали, коих (Коновалова и Кочурова), как они поехали и я видел, и кои мне сказывались также, что едут туда для стреляния сайгаков, при чем у меня на двух колесах и колымагу выпросили и с собою взяли. А казаков Зарубина и Мясникова, а с ними и самозванца - каким образом они в хутор Коновалова приезжали и паки уезжали - сам я не видал и не знаю. В чем сказал сущую правду и подписуюсь. 	(У подлинного подписано по сему: вместо казака Кожевникова, по его прошению, писарь Яков Плишкин подписал). 	А в пополнении того, оный казак Кож."евников", под битьем плети, показал: 	Между произнесшемся в здешнем городе о помянутом самозванце слухе, назад тому ныне дней с одиннадцать, приехав ко мне на хутор, казак Иван Зарубин сказал, яко сей самозванец едет к нам в хутора и хотя я несколько воспрещал, чтоб ко мне не возили, однако жительствующий у меня в хуторе в особливой избе, отставной казак Роман Шестерковский, сказал: Пущай-де привезут, мы посмотрим. Почему оный казак Зарубин и уехал и того же числа в ночи, например в часу четвертом, паки с тем самозванцем и с казаком Тим. Мясниковым к нам на хутор на лошадях верьхами я приехали; - и по приезде казаки Зарубин и Мясников уехали в город для повестки народу, а оный самозванец оставался у нас на хуторах, при чем вопрос мой изъяснил: "ёчто-де о том яко О (в подл."инном" чужим почерком вопрос."ительный" знак) умре, указами публиковано, будто бы напрасно; но из-под караула выпущен-де он караульным офицером, и ушел в Киев и там за болезнию продолжался года полтора, а из Киева был в Цареграде, и в здешней противу тур."ецкого" салтана там находящейся армии, а из оной на Дону - и совокупясь с Донск."ими" казаками, двумя тысячью ч"е"л"о"в"е"ки, приезжал в город Царицын, и как-де во оный с малыми людьми он въехал, тогда тут его поймали и содержали под караулом, а прочие Донские казаки разбежались. А потом паки собравшись под видом купцов, его отбили, откуда уже в прошл."ом" 772 г. приезжал он на Иргиз и оттоль и в Яицкой городок и находился квартирою у казака Дениса Пьянова, а с Яику паки был на Иргизе, и тут, по поимке, отослан был в Казань и содержен под караулом; но там-де у часовых неведомым купцом за 700 рублей выкуплен, и по побеге оттоль под видом купца и неимеющего у себя паспорта, в нынешнее летнее время паки подъезжал к здешнему Яицкому городку до Переволошной роще; но уведомясь через одну шедшую из коровьего табуна женку, что по неимению паспорта приехать ему в город невозможно, возвратился назад на Сызранскую дорогу; и будучи-де на Толовинском умете, многие здеш ние казаки его видели, а с того-де умета поехал было с тутошним уметчиком, к Иргизскому монастырю, но там-де уметчика поймали, а он бежал обратно на Толовинской умет, и со оного уже казаками Ив. Зарубиным и Т. Мясниковым взят, и ко мне привезен. И как-де войско на плавню выступит, тогда-де и он при урочище Бударине ко оному выедет, ибо-де ему прежде обнаружить себя и в город ехать невозможно. Потому что как иногда могут иные к нему приставать, а другие, будучи сумнительными, против его отпор держать, то может из-за того напрасное кровопролитие последовать. А когда-де войско на плавню выступит, тогда-де никто ему противиться на будет, причем-де он и будущего при том войске атамана свяжет и наперед дав в город о себе знать, потом и сам следовать с войском туда имеет. А дабы прежде время никуда о сем известия подано не было - учредит заставы, а ежели кто ему противиться будет, с такими де он поступит как знает; а кои де склонными окажутся, тех-де за то (и вместо плавни, когда она пропадет) пожаловать ему есть чем; но если де, по прибытии его в город, находящаяся во оном воинская команда его не примет, а сила его не преодолеет, тогда он с войском следовать будет в Русь, которая-де вся к нему пристанет, ибо-де желание его есть, чтоб на царство восстановить государя цесаревича, и в прочих местах учредить судей других, в рассуждении что-де в нынешних присмотрена им многая неправда, а сам-де он однако более царствовать уже не желает". - - - Который у нас и находился трои сутки, а потом вышеписанные казаки Зарубин и Мясников приехав его взяли и повезли на Усихину Россаш, куда его провожать и еще из тех наших хуторов казаки Вас. Коновалов и К. Кочуров поехали, а потом и я того же дня, для уверения, где они станут, за ними ездил же и на той рассоше продолжался с ними двое суток, а потом приехал обратно в свой хутор один, а за мною и они, все через один день (14 сент."ября") в хутор к казаку В. Конова лову приезжали и попарившись у них в бане, паки на ту же россаш уехали, где и хотели быть даже до выступления войска на плавню. А приметами сей самозванец: росту среднего, волосы на голове русые, борода черная, на левом виску пятно, одежа на нем бумажный полосатый азям, сапоги черные козачьи, шапка калмыцкая василькового сукна, еще кафтан черный, армяк желтый верблюжий, ружье винтовка - в чем сказал сущую правду etc. etc.
 	2. 	Показание мещеряка Ахмета Шаринова. 	Под Твердышевым заводом башкиром отнято у него 10 рубл. Шапка казачья красного кармазинного сукна, обложенная черной мерлушкой в 1 р., две рубашки, двое портки бумажные в 2 р., седел 2 (в 1 р., др."угое" 80 коп.), сайдак с стрелами в 1 р., копье с древкою (25 коп.) да кошма в 60 к., войлок в 50 коп. Узд плетеных ременных 2, недоуздов плетеных один 1 руб., плеть ременная (20 коп.). Зипун сукна белого новой (1 р. 50 к.), чулки ношеные 25 коп., шаровары сукна синего 1 р. 80 коп. 			 Тамгу свою приложил.
 	3. 	Взятие Ильинской крепости 29 ноября.
 	"а."
 	При выступлении солдаты имели заряж."енные" ружья и шли батальоном карре. 	Креп."ость" нашли мы в худом состоянии, некот."орые" стены и избы от злод."еев" разбиты - командиров не было, кроме одного серж."анта" да Озерск."ого" баталиона больной прапорщик. А прежний комендант, поручик Лопатин (по ск."азке" жителей) разбит и увезен. - Пушка была одна, да и та в ворота брошеная, да четыре ящика пустые, провианту было довольно. Анбар был отворен и несколько четвертей муки и сухарей валялись на дворе. 	Противу въезжих ворот поставлен Заевым пикет при об."ер" и ун."тер" офиц."ерах". 	28"го" отбитый неприятель, показался потом из-за горы скача в рассыпную. Началась пальба пушечная. Из ружья выстрелил солдат на подбежавшего к воротам казака. В пятницу 29"го", около обеда, толпа ворвалась. 	Убиты маиор Заев, кап."итан" Палицын, подпор"учик" Никитин. (Показ"ание" гарниз."онного" капрала Иванова).
 	"б."
 	Показания сотника Ив. Белоносова. 	Верхояицкой ком."ендант" Ступишин послал нас 200, в Ор."енбург", откуда за худобою лошадей 22"го" н."оября" отправлены мы были в редут Гириальский, всего 590 чел."овек". 25"го" взяты Пугачевым и на другой день пошли к Озерной. При первом взятии Ильинской креп."ости" я не был, а под Озерной был 26"го" (с самим Пугачевым), но взять ее не могли с осьмью пушками. Ил."ьинская" прежде была взята полков."ником" Хлопушею с 500 ч."еловек", а пушек 6. Хлопуша с Пугачевым соединился под Озерной. 	28"го", оставшись в деревне для навивки сена и сыскания саней и хомутов, бежал по степной стороне реки Я."ика". 	А у Хлоп."уши" ноздри рваные до хрящей. 	Пугачеву хотелось взять Озерную, чтоб повесить жену бриг."адира" Корфа, а Ильинскую для казны, пушек и людей. 	В ночное время Пугачев ставит к себе двух часовых, а пушки перед своею квартирою, и караулы вокруг всей своей силы, ходят дозоры три раза в ночь и часовые их окликают. 	У Пугачева под пр."авым" глазом рубец. Платье на нем казачье, шаровары малиновые, бархатные, бешмет голубой штофной, шапка малинового бархату, мерлушка черная, рубашка белая, волосы подбриты под кружало и не много сверху спущены. Богу молится по-раскольнически, грамоте видно не умеет, а при нем писарь из Яиц."ких" казаков сам пишет указы и их подписывает, Пугачев ездит всегда верхом, а при себе имеет оружия, только два маленькие пистолета и сабля. Пугачева в тайне все боятся, он вешает за всякую вину.
 	"в".
 	Показание сотн."ика" Як."ова" Сутормина. 	Захваченные при том каз."ацкие" старшины были повешены Пугачевым по доносу капрала Белдина. Им прочли приговор: за непорядки и название г"о"с"у"даря злодеем и разбойником. Белд."ин" был произведен за то в полковники. 	Под Озерной в редуте Гиреяльском ночевали мы 25 ноябр"я". По утру пошли к Оз."ерной". - Целый день палили, отступили в Бахчирскую деревню за 12 верст. Услыша от кого-то о каком-то маиоре, Пугачев двинулся к нему, но застал уже его в Ильинской: 28"го" подступал без успеха, а 29"го" после пальбы, вся толпа засела в ров, пешие - и вдруг все стеною бросясь на стены, стали колоть солдат и офицеров (и проч.). 	Верблюдов взяли из креп."ости" 25. Пугачев, оставя в Ильинск."ой" однех баб, зажег ее и отступил в тат."арскую" деревню, где делил между яицк."ими" казак."ами" захваченную пожить. Казак."ов" Я"и"цк."их" у Пугачева уб."ито" 200. 	Взята прежде всего была Ильинск."ая" крепость Хлопушею, который и заколол кап."итана" Лопатина да двух женщин и несколько солдат. Пугачев раздевает мертвых своих и чужих - а тела не прибранные валяются. 	Ильинск."ой" креп."ости" поп ходил с крестом в тат."арскую" деревн."ю". Пугачев к кресту не подошел, но попа оставил в живых. 	Из Оз."ерной" и Ильин."ской" вылазки не было. По взятии Ильинск."ой" вся сила Пугачева пела песни. 	У Пугачева с Хлопушею было около 2200 чел. Пушек 12 (в Ильинск."ой" взято 4). Под Оренб."ургом", слышно, в Гребенях стоит тысяч 30. 	Пугачев жалование дает одним Яиц."ким" казакам из разграбл."енного", лошадей и корм берет у башк."ир", всяк доволен тем что заграбит. Нашим ничего еще не дал, а обещает дать как возьмет Оренбург. Намерен зимовать в Бердинской слободе. Намерен был идти против Станиславского, но, перехватив оренб."ургскую" почту, раздумал и пошел на Озерную. 	Ночью ставит караулы около своей силы на притин по 3 человека, разъезды состоят из 50 чел. 	Наши гринодеры, мушкетеры и особливо поляки просились у Заева сделать вылазку выбрав под чиновн."иками" лучших лошадей. Заев отвечал: разве хотите передаться к нему, злодею? Оставайтесь здесь и защищайте креп."ость". А я от генерала выходить на вылазку повеления не имею. 	Воевода Рушинской из креп."ости" Нагайбацкой бежал и явился к Фрейману в декабре. 	Маршилов и Голов бежали из Стерлитамацкой пристани и ложно объявили о разбитии оной. 	26 ноябр."я" Нурали-Хан прикочевал к Кулагинской крепости на острову и послал письма к Пугачеву.
 	"г."
 	Взятие Ильинской крепости. 	Из редута Подгорного сек."унд"-маи."ор" Заев с губернскою и 2-мя мушк"етерными" ротами, с капитаном Превлоцким, с казаками вступил ноября 27"го" в 10 ч. вечера в креп."ость" Ил."ьинскую". 3 пушки поставлены были на 3 бастиона, а 4"й" крепостной бастион был без пушки. На обвахту откоманд."ирован" обер-офицер один, с унд."ер"-офицерами, капралами и рядовы"ми" 75 чел. (для креп. "остного" караула). С оной обвахты на баст."ион" и у ворот постав."лены" часовые, а при пушках канонеры, а за крепостию не было ни конных, ни пеших отводных пикетов, а учреждены около крепости каз."ачьи" разъезды. 	28"го" подступил под крепость Пугачев в сумерки - человек со 100, вооруж."ены" копьями, ружьями и стрелами, разъежали около крепости крича часовым: не палите, и выходите все, ибо под крепостию г"о"с"у"-д"а"рь. На что отвечали им: У нас в России госуд."арыня" имп."ератрица" Ек."атерина" Ал."ексеевна" и наследник ея цесар."евич" и в."еликий" к."нязь" Пав."ел" Петр."ович", а кроме их никого г"о"с"у"д"а"ря нет - а потом Заев и велел выстрелить из пушки, и подстрелена была одна лошадь. Они ретировались за 2 версты и через полчаса возвратились в 1500 чел. с приезду отсюду (с креп."ости" Губерлинской) от ворот на левой стороне к бастиону, и подле оного из лощины в сажен."ях" во 100, из двух пушек раз 10 выпалили и убили казака да ранили солдата - из креп."ости" также. В 3 часа ночи Пугачев отступил в татар."скую" деревню в 1 1/2 в. от креп."ости" - а казаки и роты всю ночь были расставлены для охран."ы" баст."ионов" и заплотов. 	29"го" в 10 ч. утра Пугачев опять подступил к тому же бастиону, везя возов 5 сена и из-за оного производя пальбу из 2 пуш."ек" около получаса. И обратился потом к бастиону (на реку Яик состоящему) где не было пушек; Заев велел туда поставить две, но непр."иятель" разбил бастион пушками, и спешась разломали и ворвались в креп."ость" и начали колоть солдат, сии побежали было, но в расстройстве, к разбитому и разломанному бастиону. 	Заева, лекаря Егерсона и многих офицеров изрубили и искололи, ряд."овых" и унд."еров" и капр."алов" чел."овек" 200 убили, а кап."итана" Башарина, прап."орщика" Воронова и остальных погнали в означ."енную" тат."арскую" деревню. Пугачев велел пред себя привести кап."итана" Камешкова, да прап."орщика" Воронова, да сотника каз."ачьего" и спросил: зачем вы шли на меня, на вашего государя. На что Кам."ешков" и Вор."онов" отвечали: ты нам не госуд."арь", а у нас в России г"о"с"у"дарыня имп."ератрица" Ек."атерина" А."лексеевна" и наслед."ник" цес."аревич" П."авел" П."етрович" - а ты самозванец и Бунтовщик. - Пугачев приказал их тут же повесить; потом привели к нему кап."итана" Башарина, и Пугачев не сказав ему ничего, велел было его повесить, но солд."аты" чис."лом" 30, просили за него, что-де он был до них добр и в солдатских нуждах их не оставлял. На что он сказал: когда он был до вас добр, то я его от смерти прощаю. - И велел ему и солда"там" остричь волосы по-казацки, а раненых, чел."овек" 60, отвезть в крепость. 	29 разграбя крепость, и навьюча на верблюды, там бывшие, тесаки, шубы и мундиры салдатские и добро офицерское, с артиллерией пошел Пугачев в Оренб."ургскую" сторону, взяв с собою Башарина, и креп."остных" солдат - а пленных оставил, по просьбе их; обещаясь за нами прислать. [Командир креп."ости" Орской с ними бывший тут же заколот]. 	Казаков не кололи, и оставили им оружие и спрашивали: зачем вы не вышли. 	Казаки извинились, страхом быть побиты от солдат. Солдаты приведены были против заряженой пушки, и поставлены на колена при появлении Пугачева, он сказал им: прощает вас бог и я ваш г"о"с"у"д"а"рь Пет."р" Феод."орович" III имп."ератор". И потом приказал всем встать и, единорог обратя в степь, выпалить. Был он в красном каз."ачьем" платье - а с ним всегда ездит неведомый человек в каз."ачьем" платье, волос."ы" и бор."ода" русые, ряб, ноздри рваные и клеймы на лице поставлены. 	(Фурьер Ив. Иванов 3"го" декабря привезенный из Ильинской кр."епости" губерн."ской" роты, допрашивая показал по повеле."нию" ген."ерала" Станиславского).
 	4. Показания присланною курьером в П."етер"Б."ург" от Симанова казака Григ."ория" Синельникова.
 	О самозванце слух разнесся в марте 1773 года, но посланные от Симанова нигде настичь его не могли. Наконец из Яицкого городка бежал он с Пьяновым, у коего и жил. Собрал он чел. с 300 казаков непослушной стороны, и 18 сент."ября" подошел в 3 верст."ах" от Яицк."ого"Гор."одка". Против него послано легк."ой" пол."евой" команды, да гарниз."она" чел. 500, да чел. 400 каз."аков" с послушной, да с 1000 непослушной под команд."ой" маиора Наумова. В 2 верст."ах" от города Наумов послал 100 послушных да 200 непослуш"ных" для рекогносцировки. Тут те перебежали. На ночь Сим."анов" велел ретироваться, 19"го" самозванец приблизился, но при виде команды стал мало по малу отступать, преследуемый 1500 войска. Он пошел к Оренб."ургу" без пушек и не более как с 400 людей (с 500). 	Через неделю Симанов посылает за ним пол."евую" команду, но та находит все крепости разоренными, и в Илеке узнает, что Пугачев внутреннею стороною пошел к Оренб."ургу". Они поворотили степною стороною и прибыли в Ор."енбург" 1 окт."ября" после разбития Билова. 	Депутат Падуров по выходе с Биловым из-под Оренб."урга", передался Пугачеву. Он объявил Чернышеву, будто бы прислан от губернат."ора" Рейнсд."орпа" провести его безопасною дорогою, показывая в доказательство добронамеренности депутатской знак. 	Живущие на нижних форпостах Яицкие казаки принадлежат непослушной стороне, и готовы пристать к Пугачеву, который уж и подсылал их уговаривать дабы они, возмутясь осадили, с 2,000 его войска, и взяли Яицк."ий" Городок. 	25 декабр."я" Самара взята 5 стами мятежниками, под начальством крестьянина, татарского переводчика Арапова, но 29-го прибыл с легк."ой" полевой командою маиор Муфель. Они вышли к нему на встречу; он их разбил и прогнал (убив чел. 40, и вз."яв" в пл."ен" 60) и писал в Сызран гусарам повеление идти к нему в Самару. 	14 ноября хотел идти Пугачев на Яик, оставя сволочь свою и башкирц"ев" против Оренб."урга", но башкирцы не пустили его. - Ты-де нас взбунтовал, обещал взять Оренб."ург", чтобы губернии не было, а теперь хочешь бежать, чтоб нас казнили, как казнили отцов наших. 	О командах уверяет Пугачев, что они идут к нему на помощь от вел."икого" кн."язя" и что-де он сам к нему едет; и уже приготовил ему казацкое суконное платье и сыскал где-то портрет его выс."очества", с собою возит. 	Пугачев для приступа к Оренб."ургу" делает лестницы.
 	5. 	1774 года июля ... дня присланный артиллерии от господина полковника и казанского обер-коменданта Лецкого яв"ив"шийся к нему бывший Казанского третьего баталиона подпоручик Федор Минеев, в Секретной комиссии допрашиван и показал: 	В прошедшем маие месяце 27 числа отправлен он был из Казани по повелению казанского господина губернатора в Терсинскую волость в команду находящегося там маиора Скрипицына, куда он при случившейся из Казанской секретной комиссии оказии с посланными с ним преступниками двенадцатью человеками для учинения им там наказания и отправился и по приезде туда к Скрипицыну он явился, а потом с ним из Терсы с командою в числе сорока осьми человек отправились они в Дворцовую сарапульскую волость, которая в расстоянии от Терсы восьмидесяти верстах для учинения в селе Сарапуле из показанных преступников некоторым наказания, которое учиня, следовали они к крепости Осе для защищения оной от злодеев, ибо к ним в Сарапуль слух о том дошел, для чего они и поспешали, и на дороге будучи от Сарапуля верстах в 25-ти соединились с посланною из Казани под предводительством Казанских батальонов капитана Смирнова военною командою, с коим было воинских чинов человек до сорока и одна пушка, и с ними пришли они до Осинской крепости минувшего июня 17 числа, где застав злодейскую толпу, имели с оною к защищению той крепости сражение, и через несколько времени оных отбили. И вошед в крепость Осу, были в оной трои сутки, и каждый день имели они вылазки, но уже были в крайнем бессилии и пороху оставалось самое малое число. Почему маиор Скрипицын посылал от себя нарочного к злодею Пугачеву, живущего в Осе отставного солдата, а как его зовут не знает, разведать о нем и признать его, что похож ли он на покойного государя, который вскоре потом возвратись уверил его, что самозванец на покойного государя лицем очень схож, но оброс бородою. И тогда маиор Скрипицын говорил им чтоб лучше сдаться, а потому они уже больше и не противились, и вышед из города обще с Осинским воеводою, а как его зовут, не знает, и со всеми жителями, с образами, взяв с собою знамя, пришли прямо к злодейской толпе, и увидав самого Пугачева, приказал Скрипицын приклонить то знамя, после чего приведены были они к присяге, и Скрипицын пожалован тогда полковником. Причем Пугачев говорил им, чтоб они ему послужили верою и правдою: знаете-де сколько лет я странствовал; и потом с Яицкими козаками и башкирцами вошел в крепость, а маиор Скрипицын и он Минеев оставлены им за городом с прочею его толпою, и были тут по самый его Пугачева из крепости отъезд, и тогда усмотрели они, что он забрал бывшие там пушки с нарядами, ружья, тесаки и барабаны, и потом все они с ним пришли в его лагерь, крепость Осинскую, выведши из оной всех мужеска и женска пола обывателей, зажгли. После чего злодей Пугачев забрав в свой лагерь всех яицких казачьих старшин, советовал с ними, чтоб идти к Казане, и по совету тех старшин положил непременно туда идти через три часа. Собравшись, они со всеми своими тягостьми следовали 10 верст и построили другой лагерь, в котором ночевали одну ночь; а между тем посланный от Пугачева яицкой полковник Афанасий Петров, ездя по всем злодейским толпам, объявлял, что якобы к нему Пугачеву приехал из Петербурга московской купец и привез с собою от цесаревича Павла Петровича в подарок сапоги. После чего на другой день в самое утро с того лагеря они приехали к реке Каме, у которой на самом берегу злодей Пугачев маиора Скрипицына и капитана Смирнова повесил за то, что попался ему в руки чрез доказательство его Минеева, писанный от него Скрипицына в Казань репорт, с приложением во оном двух его злодейских о преклонении к нему народа указов, надписанный на конверте рукою Смирнова, а как потом чрез Каму переправились к Александровскому заводу и прошед оный верст с двадцать вперед, остановились лагерем, в котором Пугачев пожаловал его Минеева полковником, а взятым из Осы солдатам выдал в награждение по 50 копеек каждому, и после того приехав на Водкинской и Ижевской казенные заводы, разбив высланные из оных команды и побрав оставших в полон, также пограбя на Ижевском заводе денежную казну, а сколько числом было, не знает, оба завода и обывательские дворы до основания сожгли, а по разорении тех заводов роздал Пугачев всей своей сволочи из пограбленных денег каждому по два рубля и оттуда паки о
 тправились в путь и быв от Казани проехал село Чепчуги, встретился им солдат, а как его зовут не знает, и объявил, что близ села Высокой горы стоит с командою из Казани полковник Толстов. Почему Пугачев взяв из толпы своей тысячу человек злодеев ездил для разбития того Толстова с командою, которою разбив, возвратился к ним со взятыми в полон военнослужащими 53 человеками; как же приближились они к Казане верст за семь, остановились тут лагерем и вся толпа расположилась лугом до самого села Царицына, в кое время пришли из Казани в их толпу двое казанских слободских татар да один руской мужик, а как их зовут не знает, и сказывали, что в Казане воинских людей весьма мало, а ко укреплению-де город обведен рогатками и поделаны батареи. И посему Пугачев призвав яицких старшин, условились, чтоб назавтрее напасть на город с четырех сторон и атаковав, разбить, А между тем для удостоверения Пугачев взяв с собою 100 человек, поехал усмотреть градские укрепления, и как возвратился, то слышал он Минеев от бывших с ним Козаков, что он Пугачев был в Суконной слободе и все суконщики сдались на его сторону и хотели в ночь пробраться в его толпу, однако ж не приходили. А назавтрее в самое утро разделя полки на четыре части, пошли к Казане, из которых одною частию управлял сам Пугачев, а прочими тремя полковники: отставной солдат Белобородов, из Донских казаков Анисим Донской, исецкой Александр Егоров, яицкой Григорий и он Минеев, и взошед на Арское поле начали из имеющихся при них десяти пушек стрелять, и по многом сражении всеми градскими батареями овладели и взошли в форштат, а как приближились к крепости, то Пугачев расставил пушки, как на базаре так и на Гостином дворе, из которого двора сам он Пугачев продолжал стрельбу по крепости с час времени, и напоследок велел всем силам отступить в лагерь, яицкому ж полковнику и казакам приказал зажечь со всех сторон форштат и грабить из домов имения; сам же уехал в лагерь наперед, а за ним и он Минеев с тремя полками туда ж пришел, и вскоре яицкой полковник привез с собою множество бог
 атства, также напитков и лошадей, а исецкой Егоров - мужеска и женска пола с их детьми всех до тысячи человек. После ж того, по приказанию Пугачева все злодеи начали пить привезенные напитки, а людей всех мужеска пола привели в то ж время к присяге. Между тем Пугачев всенародно кричал, что он намерен завтре идти подкопом под Казанскую крепость и как оную возьмет, то идти уже в Москву и там принять Российский престол; по подкопе же намерение его было чтоб сделать то с лица от Казанского монастыря к городу, и того ж дни под вечер нечаянно прибыл с корпусом господин подполковник Михельсон, то Пугачев предупреждая, хотел собравшись с толпою встретить его своею атакою, однако ж учинить того не мог. Но вскоре корпусом его господина Михельсона был атакован, а как только началось сражение, то он Минеев раскаявшись в своих прегрешениях бежал в лес, и оным пробравшись в Казань, явился у господина обер-коменданта, а от него прислан сюда. Хотя он злодею Пугачеву в верности присягу и учинил, но то произошло не от чистого его сердца, а единственно из страха: потому, что всех непокаряющихся ему вешали; за государя ж его он никогда не признавал, ибо и все находящиеся в его толпе Яицкие казаки и другая сволочь государем его не называли, а имяновали по большей части батюшкой, каковым образом и он Минеев при случаях его называл же. От роду ему 27 лет.
 	6. 			Об Аристове.
 Копия.
 	1774 года Июля 25 дня, представленный в Нижегородскую губернскую канцелярию Нижегородского баталиона от подпрапорщика Рассыпенкова пойманный им известного государственного злодея и варвара Пугачева сообщник в общем с его превосходительством господином генерал-поручиком орденов св. Александра Невского и св. Анны кавалера Нижегородской губернии губернатором Алексеем Алексеевичем Ступишиным с товарищи присутствии, с довольным о показании истины увещанием, допрашиван и показал. 	Ильею его зовут Степанов сын прозванием Аристов, от роду ему сорок восемь лет, из дворян, деревню имеет Костромской провинции Чижева стану в сельце Белой реки, крестьян шесть душ, женат, у него сын да дочь, которые живут в означенном же сельце. В службу он вступил в прошлом 746 году апреля 10-го числа, определен в Бутырской пехотный полк подпрапорщиком, из оного в 762-м году отставлен сержантом и по отставке пришел в свою вотчину, где и жил, а в 764-м году, за произведение в оном сельце неуказное винное курение написан и определен был Государственной военной коллегии конторою в Томской пехотной полк солдатом, в коем и продолжал службу с 770-го года по март месяц и по его службе в том полку произведен сержантом, а в оном марте месяце согласись оного полка с солдатами Иваном Малковым, Сергеем Невенщиным, Федором Поляковым, из состоящей в Грузии Моздоцкой крепости бежали чрез Куминскую степь и прошли в Царицыно, а оттуда в Москву, где означенные солдаты остались; он же Аристов пошел в сельцо Белую реку и быв в своем доме с полгода, сказываяся жене и прочим отпущенным от полку. И как он Аристов жив в толикое время в судебном месте не представил письменного о себе известия, то вознамерились его другие помещики поймать. Избегая чего, он учинил побег в Москву, и сыскав там означенных своих товарищей солдат, пошли с следуемыми из Санктпетербурга чрез Москву горного начальства служителями Васильем Львовым, Петром Чижиковым и Петром Аверьяновым в Екатеринбург, которые приняли их за ведомо, что они беглые, со обнадеживанием, что там таковые принимаются и в работу на заводах употребляются. И по приходе были у оных служителей в работе недели с четыре; однако по причине от конторы требования у них известия, бежали и будучи в пути, уведомились они в Сарапуле и Осе, что называющийся государем Петром третьим Пугачев принимает к себе разного звания людей с большим награждением жалованья. Чему они польстясь, приняли намерение идти прямо к нему, и не дойдя до Казани верст шесть, как он расположился лагерем, и пришли и явились се
 го июля в первых числах на Арском поле к старшине его яицкому казаку Петру Ивову, который по их желанию и представил их к тому Пугачеву, а он, под именем государя Петра третьего, принял и допустил их к руке, подтвердя при том, чтоб они служили ему верно, обещевая награждением до немалого числа жалованья, и по приеме определил их в казацкий Яицкий полк рядовыми под команду полковника казака Федора Прохорова, при чем оный Пугачев сказывал ему, что живущие при городе Казане в Татарской слободе татаре чрез присылаемых к нему приглашают его идти прямо в Казань, уверяя, что ее можно взять без дальней трудности, где де военных людей немного, они ж будут ему на вспомоществование; да на другой день под вечер приехав из самых состоящих в городе Казане Татарских слобод человек до семидесяти, а по именам не знает, явились к нему Пугачеву и принесли меду, сахару и завернутые материи, а какие - не ведает, сказывая, чтоб он ехал в Казань по Арской дороге от речки Казанки низом, где никакого укрепления нет и для въезда место удобное; в Казанском же де монастыре многое число обывателями положено денег, и быв у него часа с два, пили чай, поехали в домы свои. А на другой день, то есть в пятницу сего июля 11 числа, поутру в два часа дни, дан от реченного злодея Пугачева старшинам приказ, чтоб были к нему, а после того чрез самое короткое время получили от тех старшин повеление, и посему оставя обоз, а в нем весь свой экипаж, с полутора стами человеки за присмотром старшины Федора Козмина, сами в числе пяти тысяч человек не изъемля и реченного злодея Пугачева, пошли по тому тракту, который сказывали татаре к Казане, куда пришли в 3-м часу дня к такому месту, где никакой к защищению предосторожности не было, и обойдя батарею, с которой хотя и происходима была по них оборотная пальба, но им вреда никакого не сделано. Бросились сзади на ту батарею и взяли четыре пушки с имеющимся на оной батарее порохом, и с ними ворвались в форштат. И прежде вышеписанный злодей Пугачев рассыпал по всему форштату разные партии, которые обывательские дом
 ы разоряли, пожитки и деньги грабили, людей били и кололи до смерти и из взятых пушек стреляли по городовой крепости; однако ж собравшись военная команда и того города разных чинов обыватели сделали по них с другой учрежденной батареи из пушек и из ружей стрельбу, чем их от крепости отогнали, и так пошли обратно в форштат, взяв с собою показанные прежде взятые четыре пушки. И идучи в форштат в разных местах зажгли и от Казани отступили в прежний свой лагерь. И по приходе его Аристова за взятье батарей произвел в полковники, на место раненого полковника Федора Прохорова, а во оное время из города Казани и из состоящих в Казанском уезде татарских деревень пришло пеших и конных татар с полтараста человек и уведомили того Пугачева о идущей в Казань полевой команде в дву тысячах человеках, чтоб он имел предосторожность. И побыв часа с два, возвратились в свои места. И по малом времени подполковник Михельсон их атаковал, разбил и взял пушки вышеписанного злодея, с которыми пришел он к Казане, от коего они ретировались вниз по речке Казанке в сторону версты с четыре; а поутру на другой день собравшись оный Пугачев, во второй раз покусился паки идти в Казань с намерением взять крепость и в ней короноваться, а потом идти в Москву; однако придупрежден паки тем же подполковником Михельсоном от Казани за четыре версты и разбит, в котором сражении побито с его Пугачева стороны до пяти сот человек, взято в плен сколько же человек не знает, потеряв всю взятую под Казанью артиллерию, с оставшими ж до 4,000 человек обратился в бег, преследуем и поражаем был легкими войсками до тридцати верст. А когда они вошли в леса, оные войска их оставили; он же Пугачев продолжал свой бег луговою стороною вверх по Волге к городу Кокшайску, и не доезжая до него повыше за версту переправлялся. Той же ночи чрез Волгу на нагорную сторону по примеру, за отпуском из-под Казани башкир по желанию их в четырех тысячах человеках, в числе оном находилось несколько башкирцев. Казанских татар, отставных солдат, барских людей и выпущенных им злодеем из тюре
 м казанских, и переправившись наутро в село Сундырь, тут исполня свои злодеяния выжег все село без остатку за невстречу и недачу перевезенных судов, повеся при том офицера бывшего для охранения перевоза и целовальника, из которого идти положил намерение к городу Нижнему. Но как отошед верст с пятнадцать, остановился для кормления лошадей, где пришли из лесу чуваши человек до пятнадцати, и на спрашивание его о городе Нижнем объявили, что он весьма укреплен и воинской команды в нем много, да сверх оного уведомясь чрез разъездные от него партии о переправляющейся близь города Свияжска за ним в погоню воинской команде, для сего переменя свое намерение, пошел к Донцу и Дону лесными местами чрез Курмыш, миновав Алатарь на Промзино городище, а потом минуя Пензу на Усть-Медведицу и чрез станицы Качалино, Малые Чиры, Большие Чиры и Пяти-избинскую; а с сей последней станицы намерен послать в Царицыно осмотреть, не можно ли будет оттуда получить пушек с припасами, с коими маршировать до Черкасского, и там будучи по способности возмутить Белогородскую и Кубанскую орды и умножа силы, обратиться к Москве, а его Аристова, как выше значит, отшедши от села Сундыря пятнадцать верст послал с семью человеками вперед, для приуготовления где он будет идти, хлеба, овса и разных съестных припасов. Почему он пришел Ядринского уезда под деревню Ивановскую, и переправясь чрез реку Суру, войдя во оную деревню из оной отпустил трех по желаниям их в чувашские деревни с приказанием явиться им в селе Фокине или деревне Осиновке, а прочие своевольно в чувашские ж селения разошлись; сам же он Аристов оставшись один, взяв с собою в проводники оной деревни крестьянина Данилу Иванова пришел в присутное к селу Воротынцу село Семьяно, где его встретили крестьяне с хлебом и солью, спрашивая у него таковыми речьми: не от государя ль Петра третьего прислан? и на то объявил, что он полковник и прислан от оного государя, с тем, если кто имеет себе от начальников своих какие обиды, то б их вешать, и после того вскоре в оное село привез из села Воротынца ста
 роста со крестьяны по объявлению: 	управителя с женою, да француза и немца и крестьянина Андрея Киреева, да представил еще села Семьяна двух крестьян с жалобою на всех их в причиняемых ими одновотчинным крестьянам обидах, кои по его Аристова приказанию Воротынцовскими и Семьянскими крестьянами и повешены, где он был часов с пять, а потом из жительства проводили его крестьяне и дали проводника до села Воротынца, в котором также как и в селе Семьяне был встречен и по приезде на требование его вотчинных разорителей представлены к нему были упоминаемым же села Воротынца старостою по оказыванию его управительской брат Иван Тетеев с сыном, кои по тому ж с его Аристова приказания фабричными повешены; а при том он вызывая в службу к известному злодею Пугачеву охотников, на что как крестьяне так и фабричные желание свое объявили, а напоследок по его приказанию всю фабрику разорили и полотна по себе разделили. Из фабричных же выбравшись один и прилепившись к нему, который называется Григорьем по отечеству Максимовым а прозванием Пытов, просил его Аристова чтоб отвесть к известному злодею Пугачеву, но он за незнанием где находится от того отрекся, а пригласил ехать с собой, со обнадеживанием ему тем, что он будучи при нем как будет грабить, может получить себе денег и платья довольное число, на что и склонился. А что принадлежит до проводника, то он кроме указания по тракту дороги ко учинению в других местах и нигде злодеяния с ними общества и согласия никакого не имел, и исполня все то злоупотребление, взяв по желанию реченного фабричного Пытова и с проводником приехал в село Фокино и там находящимся Нижегородским унтер-офицером при помощи тутошних крестьян они все поиманы и по привозе в Нижний представлены в губернскую канцелярию.
 			*** 	1774 года августа 4 дня Илья Аристов из-под пристрастия в подтверждение показал: 	Сего года генваря 4 дня по выздоровлении из Московского госпиталя с товарищем его Великолуцкого полка солдатом Андреем Кузьминым бежал точно в Таганрог к брату своему родному тамошнего баталиона поручику Василью Аристову для свидания; а чтоб разглашение делать на Дону и в проезд во всех жительствах о измене злодея Пугачева, об том подлинно никем научен не был, а разгласительные слова произносил точно он только в одном месте на реке Медведице войска Донского полковника Серебрякова в станице Скухихе, и то по наслышке в проезд его к Дону февраля в половине в Пензенском уезде одного села от бывших с ним проводников, а как то село прозывается и которого помещика, также и имян тех крестьян он не упомнит, а те крестьяне сказывали ему, что они будучи в Уфимском уезде, для продажи окончин, в тамошнем краю самозванца Пугачева толпами были задержаны, а наконец прорвавшись выехали в домы свои; знакомство ж имел он с показанным Пугачевым в Прусском походе под Пальцихом, где оставлена была от Донского войска при магазейнах сотенная команда. Что ж государь император Петр Федорович подлинно скончался, не только он о том слышал, но и совершенно знал, будучи в то время в Риге на ординарции у генерала Федора Матвеевича Воейкова; по выпуске ж его злодеями из Секретной комиссии с прочими он отведен в кузницу для разбития желез, а оттуда как ведены были в злодейский лагерь, то идучи вместе, злодея Пугачева с женою, в которое время наехал сам злодей на них и велел подать телегу и во оную посадить жену свою с детьми, а по просьбе ее и его Аристова. Как же приехали в лагерь, где его была палатка, отведя, спрашивал его Аристова по чему он его знает? на что он ему объявил, что он знает по бытности его под Пальцихом. При чем ему Аристову запретя, чтоб об том никому не разглашать и пожаловав полковником, приказал быть при своей жене и детях. И в бытность его при жене злодея Пугачева, слышал неоднократно приносимую от жены его жалобу Донского войска на полковников Илью Федорова, Михайлу Серебрякова, Алексея Селинского и на главного их ста
 ршину Сулина о сожжении домов его и о разорении имения. Как же они переехали Волгу и отошед от Сундыря верст пятнадцать остановились, откуда злодейское намерение было идти в Нижний; но вышедшие из лесу чуваши человек с пятнадцать объявили ему, что Нижний укреплен и команды в нем весьма много. Почему он отменя то намерение пошел к Ядрину и к Курмышу, спрашивая у него Аристова, не знает ли он прямой дороги на Дон не хватая Пензы и Воронежа, но как он сказал, что дороги не знает, то по приказу его привели к нему двух человек чуваш, кои и объявили ему, что они проводить могут к Донцу и Дону тем трактом, как он приказывает лесными местами из Курмыша миновав Алатарь и Пензу на устье Медведицы и чрез станицы Кочалиной, Малые и Большие Чиры и Пяти-избинскую, за которую их чуваш услугу и дано от Пугачева по тридцати рублей. А от сей последней станицы намерен был послать в Царицын осмотреть, не можно ли будет оттуда получить пушек с припасами, с коими следовать до Черкасского и там будучи по способности возмутить Белоградскую и Кубанскую орды, а умножа силы обратиться к Москве, которому тракту бывший при нем секретарь Савелий Яковлев, а прозвания не знает, писал записку; его ж Аристова послал с семью человеками вперед для приуготовления, где он будет идти, хлеба, овса и разных съестных припасов. И проезжая он Аристов до села Фокина на фабрике графа Головина повесили по повелению его Аристова восемь человек, и той его Головина вотчины как крестьяне, так и все мастеровые приготовились было принять злодея Пугачева; да как он с той фабрики поехал в село Фокино, то по его ж приказу без него крестьянами повешено четыре человека, а злодей Пугачев тем ли пошел трактом, которому сделана была записка, или другим, о том он утвердить не может. А он Аристов в показанном селе Фокине поиман и отвезен в Нижегородскую губернскую канцелярию.
 IV. "РАПОРТЫ".
 	l. 	Дек."абря" 22 Симанов репорт."ует", что на Нижних Яицких форпостах произошло возмущение от татарина Аптыша Тангаева, объявившего им о взятии Оренб."урга".
 	2. 		 Рапорт Муфеля.
 	В походе от Сызрани к С."амаре" декабря 26"го" напал я на бежавшего накануне из Самары коменд."анта" капит."ана" Балахонцова и 1 бат."альона" подпор."учика" с 23 чел. бат."альонных" солдат, с прап."орщиком" Пановым и с дворянами. При вступл."ении" шайки, жители встретили их с колокольным звоном, атаман Арапов (крестьянин креп."остной") велел петь молебен и стрелять из пушек; а прибыл я в село Печерское от Сызрани 40 ве"рст", а 28"го" в село Рожественское расст."оянием" от Самары 5 верст. Тут узнал я, что я должен был быть в тылу атакован калмыцкою партией ставропольских кал."мыков" из 200 чел., они были от меня в 10 верстах. Возмутившиеся крестьяне графов Орловых дали знать обо мне в Самару, где находилось 300 чел. казак."ов" да гарнизон Балахонцова, да татар и крестьян множество. 	29 числ."а" составя вагенбург в селе Рожественском, в 7 часов, во время сильного снега, пошел я к городу. На самой реке Волге, в 1 в. от города, напали на мой левый фланг, закрываемый казаками, и были отбиты ротою драгун. Они ретировались, а пехота и конница моя их преследовала быстро. Подпустив меня ближе, они открыли огонь, из 2-х их и 4-х городски"х" чугунных пушек. Наконец и их пехота под городом чинила отпор. Но поручик ф."он" Горстен, командующий ротою драгун, ударил в палаши и попирая, рубил их через весь город, при чем и казаки копьями сваливали их с коней. Город был очищен - но по причине глубок"о"го снега и устали коней, нельзя было их преследовать далеко, в сие время на Оренб."ургской" дороге показали"сь" и ставр."опольские" калмыки в 2-х верст."ах" от Сам."ары". На них посланы драгуны и казаки, ка"л"мыки бежали, но преслед."ование" их было невозможно. Захвачено в плен сволочи 200 чел., трупы занесомы были снегом, и прибираемы жителями, кот."орым" и число убитых неизвестно. Все пушки взяты. 	С моей стороны убито ядр."ами" 3 мушк."етера", ранено тяж."ело" 3, ранен прапорщ."ик" Панов; 6 драгунов 1 каз."ак", убито 8 лошадей. 	Отличились ф."он" Горстен, поруч."ик" Храповицкой, сарат."овского" бат."алиона" прапор."щик" Панов, есаул Татаринов. Дек."абря" 31"го".
 	3. 	"Письмо" Бибикова (экстракт). [М."илостивый" г."осударь" гр."аф" Зах."ар" Григ."орьевич"!] В предыдущем письме репорт."овал", что 24-й легкой полевой команды майору Муфелю приказал я занять город Самару. Он его взял, отнял 4 пушки и еще 2 мятежниками привезены - с ним. Команда Волжская исполнила свою должность, для ободрения оной надлежало бы дать медаль их начальнику. 	Жду с нетерпением прибытия полков, знаю, что Гусарск."ий" Изюмск."ий" вступит дня через 4 сюда, за ним 2-й баталион Гренад."ерского" полка, Архангелогородской карабин."ерный" и Володимирс"кий", 4-го числа, быть имели в Нижний. На днях прибудет Мансуров в Самару с 2-мя лег."кими" командами. 	Мятежники около Кунгура уже показались и пресекли сношения с сим городом, а воевода и чиновники разбежались оттуда. 	В Бугульме, Заинске, Кичуевск."ом" фельдш."анце", Мензелинске и проч. наших одна пехота, и не может мешать им разъезжать. 	Посылаю полковн."ика" Бибикова с 4-мя ротами гренад."ер" и со ста гусар и 2мя пушками для подкрепл."ения" Фреймана, дабы ободрить бездейственного Фреймана, и очистить комуникацию. 	Бездействие Фрейм."ана" меня терзает, а отряженные им начальники медленностию и робостию только ободряют мятежников. Крайняя надобность в ружьях, саблях, карабинах, пистолетах. - Провиант на Яик к Симонову подрядчики повезли с Сызрана без эскорту за неимением солдат. 	В Самаре приказал я таковой же заготовить, чтоб доставить в Оренб."ург". 	Спешите, м."илостивый" г."осударь", доставлением легких войск возможность тушить зловредный и на толиком пространстве горящий пожар, ибо зло сие весьма далеко возросло и обширно распространилось. Казань 5 янв."аря" 1774. 	22"ая" легкая команда под нач."альством" подполк."овника" Гринева соединилась из Синбирска с Муфелем и два поселенные гусарские эскадроны.
 	4. Рапорт оренб."ургского" об."ер"-ком."енданта" Валленстерина от 6 февр"аля".
 	Января 13"го" корпус мой собрался за Орск."ими" вор."отами" в 4-м часу, но Яицк."ие" казаки не явились, и догнали уже на половине марша. Корпус шел 2-мя колон."нами" через высоты, но снег был по колено, а лошади падали и дохли. Солдаты отдыхали, а с прямой дороги по прич."ине" темноты сбивались. 	Не дошед поутру до буераку лежащ."его" против Берды, увидел я что выход из Берда за буераком уже занят непр."иятелем" с пушками - а другие тянулись в право. Бородин объявил, что обходить буерака уже не можно. 	Я протянул одну колону ближе к буераку, выстроил один фронт, оставя сзади резерв, и фронт обращен к буераку и Бер."дской" слоб."оде". Тут началась канонада. 	По буераку и в лощине злодеи имели множе."ство" пушек, и толпы их заезжали кругом мне в тыл. Наши казаки с егерями в сие время стреляли из пушек и ружий; а некоторые прискакивали к резерву, и оный смешавшись с ними кинулся на неприятеля, подъезжавшего с тыла, и пришел в беспорядок. Фронт же мой претерпевал канонаду с переди, с пр."авого" фл."анга" и с тыла. 	В сие время резерв корпуса бр."игадира" Корфа. находящегося близко моего, от наш."ествия" Яицк."их" каз."аков", приведен также в замешательство; то я поспешил ему на помощь; но рассеянных резервов привести в порядок было невозможно, не смотря на пушки, которые в подкрепл."ение" были привез"е"ны и как за неимением конницы нельзя было их прикрывать, то бр."игадир" Корф придвинул свой фронт на высоту, с которой уже резерв его спустился, а в сие время расстроился и его фронт, от пушек злодеев поспешно перебиравшихся через буерак. 	Злодеи старались отрезать меня от Корфа, почему послал я к маи."ору" Наумову повеление присоединиться к нам - а мой фр."онт" примыкая к рядам бр."игадира" Корфа начал расстроиваться и весь пришел в беспорядок и все обратилось в бегство, и остановилось уже под самым городом, до которого преследовали нас злодеи. 	3 пушки (из 10) достались в руки непр."иятелю", увязнув в глубоком снегу, спустясь уже с Берд."инской" горы. 	Корф выступив из Сакмарск."их" ворот, пошел двумя колон."нами", но в означенной лощине от глубокого снега был задержан. Подходя к высоте, где обыкн."овенно" злодейск."ий" караул, он выстроил фронт с резервом и, взобравшись на высоту, шел к буераку и встречен сильною пальбою, но он приблизился и начал сам канонаду. Во время ретирады с горы бросил он 4 пушки.
 	5. 		 Рапорт Наумова.
 	Пр."емьер"-м."аиор" Наумов на утренней заре занял означенное ему место. Чел."овек" 10 злодеев увидели его, и дали знать о том в слободе. Я устроил батареи и около получаса ждал среднего корпуса. Между тем злодеи стали выходить сперва конные, потом пешие и с пушками вниз по Сакмаре и оврагу пробираться. Я стал по ним стрелять и обратил некоторых в слободу, а других в кустарники. 	Оставя на моем месте сек."унд"-маи."ора" Донкеева с двумя оруд."иями" и с гарниз."онной" ротою, сам я краем рва придвинулся к слободе с 3 пушками, и действовал удачно, как на их жилье, так и на толпу, и местах в двух зажег слободу. 	В сие время Оренб."ургского" корпуса провиант-комиссар Гурьянов приехал ко мне от г. Корфа с объявл."ением", что корпус его окружен, и мой не безопасен - я тотчас и ретировался. 	Тогда злодеи заняв бугор где стоял средний корпус и высоту, где находился Донкеев, с трех сторон напали на меня, и я бросив, по причине снега и падения лошадей, свою артилл."ерию", ретировался (из 6,5). 	Всего убито 281, ранено 123.
 	6. 	 От 28 марта. "Рапорт Михельсона."
 	В деревне Жукове для непропуску Мих"ельсона" - выслано 2,000 чел. и 4 пушки - а в Чесноковке всего 10,000 с артилл."ерией". 	Сию толпу, как ни опасно было оставлять у себя в заду, но Мих"ельсон", оставя дорогу влеве, пошел прямо к Чесноковке на деревню Арова (от Кляшева в 7 верст.). Тут хотел я дождаться ночи, ко в 5 ч. веч. усмотрел около 1000 чел. на горе, сбирающиеся в деревне Кляшеве - я их разогнал и прибыл в Кляшево, где разложив огни, приказал играть зорю - в 11 часов ночи из оной выступил, обоз мой следовал за мною под прикр."ытием" 100 чел. конн."ицы" и пех."оты" с 1 пушкою, которые и прикрывали меня в случае нападения с тыла. В 2 часа в Требикове, в 5 верст, от Чесноковки, встречен я был 1,000 чел. с двумя пушками. Маиор Харин их разбил и рассеял. Егеря отняли пушки, и Михельсон двинулся к Чесноковке, а вагенбург оставил в Третьякове. На рассвете встретили нас злодеи у деревни Зубовки, разделив своих лыжников по обеим сторонам дороги и часть конницы протянувшись в линию более версты, а 3,000 с 10 пушк."ами" пошли прямо на встречу, имев с правого фланга в дер. Зубовке батарею из 7 пушек. Лыжники и вся толпа старалась их окружить. Против их поставил маиор Харин свои батареи, а против в Зубовке бывших пушек батарею поставил - и сражались так до 4 часов. - Злодеи дрались отчаянно, и когда получили подкрепление, то я велел стрелять в их главную кучу, а коннице моей, спешившейся в начале сражения, садиться на конь, и идти в атаку с майором Хариным. При сей атаке передовые толпы бежали к Че"с"ноковке, бросив свои пушки. В полон взято до 700 чел. В сие самое время конница их шла в дер. Зубовк"у" для прикрытия артиллерии, на встречу ей отряжены С."анкт-" петерб."ургского" полка поручик Матис и Чугуевск."ого" ротм."истр" Павлов с их ротами, обратили ее в бег к Чесноковке, уже занятой Хариным. 	Майор Харин их встретил, остановил и взял в плен. - С боков наступающие злодеи делали тогда нападения на мой обоз, уже отрезав его от меня; но отряженные 2 роты под командою кн. Енгалычева и ротмистр."а" Домогацкого, разбили их совершенно. В 2 часа по-полудни злодеи, потеряв около 500 чел., обращены в бег. Чика ускакал с 20 челов. Лыжники скрылись по лесам, и вероятно возвратятся по домам, в плен взято 1560 чел. (в том числе взятая в Нагайбаке пехота 71, да гарниз."она" 25, из Екатеринбурга капитан Прокофьев, и проч., всего 106 чел.). Экономических и дворянских крестьян распустил по их деревням, 543 заводских отправил в Уфу, из башкир одного, и выборного села Чесноковки, главного бунтовщика, повесил, а 3 высек кнутом. Пушек взято 25, из оных 3 медных, мортир 4, одна пудовая, множество провианту. 	Чернышев и Ульянов пойманы в Табинске тамошним казач."ьим" есаулом и препровождены в Уфу - чем и бунт усмирен большею частию.
 	7. Секретно. Гос."ударственной" В."оенной" колл."егии" от г."енерал"-анш."ефа" л."ейб"-гв."ардии" прим."ьер"-маи."ора" и кав."алера" Алекс."андра" Бибикова репорт.
 	По следствиям, произведенным в учрежденной в Казане по всевысочайшему е."е" и."мператорского" вел."ичества" имянному указу секретной комиссии Ставроп."ольского" батальона поручик Илья Щипа"ч"ев, отст."авной" пор."учик" же Ефим Воробьевской и Тобольск."ого" 3-го батал."иона" прапорщ."ик" Ив. Черемисов оказались в нарушении своей присяги, и должной верности е."е" им."ператорскому" в."еличеству", также и в других гнусных и презрительных поступках; за что они лишены всех чинов и по написании в солдаты, наказаны по мере их преступления. Щипачев гонен спицрутен чрез 1000 чел."овек" 6 раз, Черемис."ов" публично высечен батоги, а Вороб."ьевской" в рассуждении старости его лет, и что он находится в отставке, от наказания избавлен, но до успокоения содержен быть имеет под караулом, а по успокоении отпустится в дом его, состоящий в Сарочинск."ой" креп."ости". Щип."ачев" же и Черем."исов" назначены в дальние Сиб."ирские" батал."ионы" и определено их оттуда никуда не отпускать и не отлучать куда они в удобное время и отправлены быть имеют из Каз."анской" губерн."ской" канцелярии. О отобрании ж у них на офицерские чины патентов в надлежащ."ее" место от меня писано. Александр Бибиков. 		 Марта "..." дня 1774 год. 				 Казань.
 	8. Реестр какие именно злодейские старшины с злодейскою толпою в сражении против меня были. 1774 году июня 27 дня.
 	 Старшины Аккучун Таиров. 	 Даута Еналын. 	 Ибрагим Мрясев. 	 Утеган Муяшев. 	 Ишкиня Аитов. 	 Мрадимь Абдрахтанов. 	 Сабай Кутлин. 	 Козяхмет Тайшев. 	 Тангаурской волости и деревне Тангаур башкирец Абдул-зенил. 	 Сотник Каймурз Солтанаев. 	 Башкирец Ибендул Качангулев. 	 Исенюл. 	 Комбулат.
 "Подпись:" В должности полкового писаря атаман сотенн"ый" Лука Чернышев "?"
 	9. 		 25 авг."уста."
 	У Волги, у самого Салникова завода, Пугачев, противу отряда Михельсона, повел атаку, поставя с сво"е"й стороны пеших, на наших, стоявших с обоих сторон отряда, на правый фланг походного атамана Перфилова (при Чугуевск."ом" пех."отном"), а на левый, на всех Донских. - Но сии так его отразили, что уже пехота с нашей стороны не имела дела, увидя толпу и ее пушки вне действия более часа. Конные преследуемы Донскими более 40 верст. Убито 3,000, в плен взято 7,000, пушек 25. Сам же Пугачев, безо всякой рухляди и пушек выше Черн."ого" Яру переплыл Волгу; у казаков 2 раненых. 	Рапорт С."емена" Сулина об."ер"-ком."енданту" Потапову.
 	10. Рап."орт" от кн. Щерб."атова" в Boенн."ую" колл."егию". Авг."уст".
 	На запрос отчего, когда главным делом должно было быть преследования злодея, переход через Каму не был прегражден, и что удержив."ало" в Ор."енбурге" большую часть войск? 	Казанск."ая" губ."ерния", быв тогда усмирена, поручена мною ф"он" Бранту, с достаточным числом войск; и отпр."авился" в Оренб."ург", близ коего Пугачев укрывался на заводах. 	Войска были раздроблены частию по Башкирии, частию к Яику, остальные по Самарск."ой" линии кордоном, для охранения магазейнов и комуник."ации" с Казанию. 	Пугачев разбитый Декал."онгом" под Троицкой и Михельсоном под Кондравою, скрылся неведомо где, но Башкирия в сие время взбунтовалась паче прежнего и 15 дней не имел от посланных отрядов репортов. В сие время калмыки ставроп."ольские" и оренб."ургские" приведены в повиновение, и я войскам, посланн."ым" на них, велел идти к Ор."енбургу" для обращения оных в Башкирию под команд."ой" кн. Галицына. 	Михельсон пологал Пугачева в деревне Караси, а Фрейман - под Верх."не"- Яицк."ой" креп."остью". Кол."лежский" сов."етник" Тимашев, посланный к Зелаирской креп."ости", уведомил меня, что Пугачев бежит на линию, намереваясь бежать в Киргизск."ую" степь. - Я повсюду взял предосторожность и приказал Мих."ельсон"у только что пр"е"следовать Пугачева. Все войска находились в следующих местах: 	Г."енерал"-м."аиор" Мансуров в Яике прикрывал всю линию в право к Гурьеву г."ородку", а в лево к Сызране, течение Волги и Иргиз. 	Полков."ник" Кожин и маи."ор" Юшков по Ново-моск."овской" дороге, в кордоне, для своб."одной" комун."икации" Оренб."урга" с Каз."анью". 	По Белой реке были расположены: полк."овник" Хорват в Бугульчанах; маи."ор" Рылеев в Стерлитамаке; полк."овник" Шепелев в Табинске; полк."овник" Якубович в Уфе; маи."ор" Дуве в Бирске; полк."овник" Обернибесов в Бакалах - для удержания Башкирии и для пресечения Пугачеву паки пути к Оренб."ургу" или Казани. 	Маи."ор" Скрыпицын, от ф"он" Бранта, в пригороде Осе - с гарнизонным постом и вооруж."енными" заводск."ими" крестьян."ами". - (Сии три последние: Дуве, Обернибесов и Скрыпицын прикрывали и течение Камы). 	Подполк."овник" Попов прикрывал Кунгурской уезд. 	Маи."ор" Гагрин (по моему усильному требованию) должен был от Декал."онга" стать при Красно-Уфимске и прикрывать Екатеринб."ург". 	Ген."ерал"-маи"ору" Фрейм"ан"у в Зелаирской крепости для наблюдения о усмирении Башкирии и преследов."ании" Пугачева. 	Михельс."ону" поручено преследование. 	Ген."ерал"-м."аиор" Станиславский, будучи в команде Рейнсдорпа, подкрепля"л" крепости, по Верхо-Яицкой линии. 	Подполк."овник" Марков, с оставл."енными" от полков командами, в Казане. 	Итак в Оренб."урге" всего было 2 роты гренад."ер", 2 эскадр."она" гусар и 300 малоросс."ийских" казаков под команд."ой" полк. князя Долгорукова в 30 верст."ах" от города, в деревн."ях" подверж."енных" нападению от Башкир. 	Получа от Мих."ельсона" извест."ие", что Пугачев стремится в Кунгурск."ий" уезд, а от Бранта о завладении 21 (?) июня приг."ородом" Осы, я отправился в Бугульму, взяв одну роту гренад."ер", один эск."адрон" гусар и 150 чел. малор."оссийских" каз."аков", приказав Обернибесову занять Шумской перевоз, а маи"ор" Мелин отправлен к Каме к Шуранскому перевозу - а Гал."ицыну" приказал я скорее следовать в Уфу, предпочитая Казань Башкирии. 	У Бранта было около 2,000. 	Пугачев, у Осы без сопротивления перешед Каму, и усилясь взятою артиллерией, пошел тотчас к Саткинскому и Воткинскому зав."одам" и истребил оные, с изменившими крестьянами. 	Войска были раздроблены на 23 отряда на пространстве 1500 "верст".
 	11. 	От 10 сент."ября" рап."орт" Кречетникова.
 	Башнак спас денежную казну, и канц."елярские" дела - отправя оные в Астр."ахань". 	Пугачев взял потом Дмитр."е"вск, но где находится ком."ендант" оного Мелин, неизвестно (говорят, убит). Оттоль достигал не только казачьи городки, но покусился осадить и Царицын, но отбит с уроном, и следуя вниз к Черному Яру достигнут и разбит 25 авг."уста" Михельсоном; артилл."ерийский" обоз и люди отбиты; убито и потоплено много. Пугачев переплыл Волгу и ушел на луговую сторону с 30 человеками, за коими гонятся отряды Михельс"она", да легк."ая" пол."евая" ком."анда" из Астрахани, да Дундуков с калмыками, от Красного до Черного Яра, везде по степи преследуя, и разъезды разосланы до Гурьева, и до Элтонского соляного озера. До самого Саратова путь открыт и свободен и сообщения начались. Но гор."од" Дмитревск остается еще без присмотра.
 	12. 1775 "г." авг."уста" 11"го". От Панина в В."оенную" Колл."егию"
 	9-го авг."уста" импер."атрица" писала ему о окончании возложенной на него комиссии, о пресечении возмущения. 	Посему писал Пан."ин" Суворову, дабы с сего времени войско отдал он в ведение Вое."нной" Кол."легии". 	О вступлении войск из лагерей в зимние квартиры, и о мерах при том долженст"вующи"х быть принятыми, писано также Суворову. 	Из 46 линейных укрепл."ений" 25 совсем истреблены, а остальные повреждены. Указом е."е" в."еличества". вместо деревянных, велено в том краю строить укрепл."ения" земленые. Но между тем край тот огражден одними полевыми командами.
 V. "ПРАВИТЕЛЬСТВЕННЫЕ УКАЗЫ."
 	1.
 Указ ее имп. вел. самод"ержи"цы Всероссийской находящимся при Самозванце яицким и илецким казакам.
 	К крайнему всякого прискорбию оказались вы в таком состоянии, что забыв страх божий и учиненную в верности ее императорскому в"еличеств"у присягу, поверя лестному и совсем на лжи основанному представлению самозванца, отважились на такое злое и богомерзкое дело, о коем всяк разум имеющий без внутреннего содрогания пробыть не может, что вы пристав к нему как ослепленные погружаете себя у бога и у целого света во глубину погибели. А как вы очень важное преступление уже учинили, то вот вам ко утолению высочайшего е. и-го в-ва гнева средство: реченного самозванца постараться поймать и представить, через что можете удостоить себя в том вашем злодеянии здешнего у ее и-го в-ва предстательства, которое конечно учинить не оставлено будет. А ежели сердце ваше так ожесточилось, что сие увещевание не проникнет, то остается непременно погибать вам как в сем веке, так и в будущем. При чем дается вам знать, что упомянутый самозванец беглой из Казани донской казак именем Емельян Пугачев, который пред сим, в равномерном злодеянии в Астраханской губернии поиман и жестоко наказан был, следовательно такому человеку, который честного общества извержен, мерзить и удаляться должно. Оренб."ург" окт."ября" 2 дн."я" 1773 г. Подл."инный" подп."иса"ли: Ив. Рейнсдорп, Карл Валленштерин, Василий СтаровоМилюков. Петр Рычков. Иван Мясоедов. Иван Тимашев. Подполк."овни"ки Василий Магутов. Михайло Ушаков. Артил"лер"ии маиор Ив. Норов. Баталионный команд."ир" прим."ьер"-маи."ор" Франц Даллеровский. Бат."алионный" ком."андир" Федор Шкапской. Маи."ор" Василий Молостов. Бат."алионный" ком."андир" сек."унд"- маи"ор" Ив. Скирмантов.
 	2. 	Копия
 	1774-го года августа 25-го дня. По указу ее императорского величества и по данной мне полной мочи за собственноручным подписанием на усмирение производимого ныне в государстве бунта изменником с его сообщниками самозванцем Пугачевым в имени императора покойного Петра третьего, который известно всему государству, двенадцать тому уже лет, как скончался и пред глазами всего Петербурга похоронен в Невском монастыре, по усмотрению на месте удобнейших средств, не только к пресечению сего бунта, но и к возвращению в прежнее верноподанническое повиновение ее императорскому величеству законно владеющей скипетром всероссийским императрице Екатерине второй, всех возмутившихся и заразившихся оным бунтом ее величества поданных, преполагаю я по государственным на изменников и сообщников его законам поступать по нижеписанному. 	1-е. Во всех тех городах и селениях, в которых обыватели поднимали свои руки или способствовали только поимке и предательству в руки изменников на сместное "?" убийство своих воевод, всяких поставленных от ее величества начальников, собственных помещиков, священников и всякого звания верных поданных из тех как самих убийц, так и из предателей заводчиков, изготовя наперед по христанскому закону, казнить смертию, отрублением сперва руки и ноги, а потом головы, и тела класть на колесы у проезжих дорог. 	2-е. Всех без изъятия последователей за таковыми бунтовщиками сечь жестоко при виселицах плетьми. 	3-е. Ради таковой же кары при всех тех селениях, которые бунтовали или хотя ослушными противу законного начальства оказывались, поставить и впредь до указу не велеть снимать по одной виселице, по одному колесу и по одному глаголю для вешания за ребро. 	4-е. Если заводчиков во убивствах учрежденных начальников, собственных помещиков, священников и всякого звания верных поданных никакими настоящими обличениями изыскивать будет где нельзя, то в таковых селениях где начальники, священники и всякого звания верноподданные умерщвлены или преданы их же поселянами, принуждать к выдаче заводчиков метанием между ими жребия для повешивания третьего, а ежели и сим средством они их не выдадут, то и действительно сотого между таковыми с жеребья повесить, а остальных всех возрастных пересечь жестоко плетьми. 	5-е. Всех поселян, возвращенных сими средствами в прежнюю поданническую верность к ее императорскому величеству, нашей всемилостивейшей государыне и в должное повиновение своим начальникам и помещикам утвердить в том целованием евангелия и креста, объявив, что если кто из них дерзнет вперед каким-нибудь образом приобщаться к бунтовщикам или утверждать самозванца настоящим Петром третьим, который двенадцать тому уже лет всему государству известно подлинно скончался или кто сделает малейшее ослушание воеводам, канцеляриям, всяким над собою начальником и собственным помещикам, а другие таковых заводчиков или подсыльных от государственных бунтовщиков не свяжут и в ближайшие канцелярии или воинские команды не представят, за то в самой скорости присланными из войска команды генерала графа Панина состоящего теперь здесь внутри земли, все в таковых селениях без изъятия возрастные мужики будут казнены мучительнейшими смертями, жены и дети их отданы в рабство, а земли во владение другим в верности пребывшим всегда к ее императорскому величеству поданным и помещикам. 	6-е. Если бы паче чаяния, чего до сих пор еще не произошло и ожидать почти невозможно, чтоб нашлись заслужившие по вышеписанному предположению наказание смертной казни, или телесные истязания дворяне или имеющие офицерские чины выше, также и духовного рукоположения, таковых по изобличении содержать прикованными к стенам на хлеб и воду. А о действительном их наказании представлять генералу графу Панину чрез нарочных. 	У подлинного подписано: граф Петр Панин. 	С подлинным поверял секретарь Петр "нрзб."
 	3. 		 О подпоручике Минееве.
 	Казанского третьего баталиона из дворян подпоручик Федор Минеев! 	По произведенному во учрежденной по всевысочайшему ее императорского величества имянному указу Секретной коммисии следствию оказался ты виновен в том, "что" 1) зная ты больше других о кончине покойного государя и слыша публикованные о злодее-изверге, донском казаке Емельке Пугачеве указы, который по врожденному в нем к роду человеческому злодеянию, собрав в свою шайку во всем подобных себе бродяг, производит со оными в Отечестве своем неслыханные разбои, грабительства и смертоубийства, и наконец для ослепления простых и глупых сердец - вымысля дерзко принял на себя высокое название покойного императора Петра третьего без всякого подобия и вероятия; почему и надлежало бы тебе к сему зловредному скареду и бунтовщику иметь совершенную ненависть и презрение, но ты не только сего не учинил, но и оказался явным Отечеству своему врагом и способником во всех его злодейских предприятиях, ибо де забыв ты страх божий и учиненную тобою пред святым его алтарем клятву в верной ее императорскому величеству службе имел неблагодарное и злом упоенное сердце слепо ты уверясь о сем лжесамозванце самоохотно предался в его злодейскую службу, и будучи в Осинской крепости почел его за совершенного государя и сделал ему богоненавистную присягу, а тем самым прилепясь к нему усердием, подверг ты чрез донос свой сему извергу попавшихся по своему слабоумию в ту злодейскую толпу маиора Скрипицына и капитана Смирнова, за то, что они писали о себе в Казань репорт, неповинно смерти, за что и произведен был ты от него полковником, а тем будучи ослеплен льстился быть у него большим человеком и получить ленту, сделался напоследок ревностным его услужником, исполнял все его злодейские приказания, совращал легковерный народ с пути истинного быть усердными к его службе, устращивал отнятием их жизни и будучи заражен сим буйством не мог ты от него отстать и о всех злодейских его предприятиях так, как ты будучи офицер, по долгу своему объявить, но до тех пор пребыл в его службе как уже злодейская его толпа верными войсками совершенно была разбита и т
 ы не находя способу более продолжать свои злодейства, решился наконец явиться сам и тем намерен был закрыть свою вину, в чем во всем ты признался. И за сии твои преступления, Коммисия определила: лиша тебя чинов, прогнать шпиц рутень чрез тысячу человек двенадцать раз и написать в солдаты во отдаленный гарнизон. 	 Гвардии капитан Семен Волоцкой. 	 Гвардии подпоручик Горчаков.
 	Сей Минеев для определения в дальний гарнизон в солдаты не был отдан, потому что он после учинения ему наказания умер.
 VI. О ПОБЕГЕ ПУГАЧЕВА.
 	• 88. Подана ч."исла" 31-го генваря 1774 года. 					Копия.
 			Промемория.
 	Из Казанской обер-комендантской канцелярии в Казанскую губернскую канцелярию по требованию оной канцелярии Казанского второго баталиона над прапорщиком Зыковым о побеге на его караул"е" содержащихся в тюремном дворе колодников Парфена Дружинина и Емельяна Иванова Пугачева следствие произведено, а что по тому нашлось, оное к сведению губернской канцелярии при сем посылается. Генваря 28 дня 1774 года. У подлинной промемории скрепа тако: Алексей Лецкий. • 388. 	1774 года февраля 3 дня в Казанской губернской канцелярии в журнале записано тако • 4. 	По промемории Казанской обер-комендантской канцелярии, при которой к сведению произведенной в той канцелярии Казанского второго баталиона над прапорщиком Зыковым о побеге на его карауле содержащихся в тюремном дворе колодников Парфена Дружинина "и" Емельяна Иванова Пугачева следственное дело, приказали оную промеморию и при ней дело отдать в повытье. У подлинного журнала скрепа тако: Иван Кудрявцев, Александр Жданов, колежской секретарь Степан Попов.
 Копия получена июля 10 ч."исла" 1773 года.
 			Промемория. 	Из Казанской губернской канцелярии в Казанскую обер-комендантскую канцелярию по слушании дела по репорту капитана Васильева о бежавших с тюремного двора колодниках Парфене Дружинине и Емельяне Иванове с солдатом Григорьем Мещенковым, кои колодники отпущены были для испрошения милостыни за караулом баталионных солдат, означенного Мещенкова и Дениса Рыбакова, кои при том репорте присланы, и те колодники тот побег учинили минувшего маия 29 числа, а по справке вышеписанные колодники содержались в пригороде Алат."ы": Парфен Дружинин в неявившихся у него с товарищем Иваном Емельяновым "в" бытности их в селе Стретенском, при продаже соли, денег четырех сот пятьдесят трех рублев десяти копейках с четвертью, а Емельян Иванов по прозванию Пугачев по экспедиции его высокопревосходительства господина генерал-аншефа кавалера и здешнего губернатора Фонбранта, по некоторому секретному делу, по которому репорту для сыску их в пригород Алаты послан был нарочный по инструкции и велено, чрез тамошних жителей разведав, поимать показанных бежавших колодников Дружинина, Пугачева и солдата Мещенкова, кои отсюда вместе бежали, и как скоро поиманы будут, оных бы, сковав, под крепким караулом привесть в Казань и объявить при репорте обще и с держатели их; а солдата Дениса Рыбакова, каким случаем показанные колодники от него бежали или им отпущены и с каким умыслом отпустил, о том допросить с обстоятельством, а о сыску и о поимке тех утеклецов в Казане публиковано и в казанскую полицию, также и в провинции и в городы указы посланы, и вышеписанный нарочно посланный солдат Семен Коршунов, возвратясь, репортом объявил, что он в том пригороде и в окольных жительствах тех беглецов не нашел, а обыватели объявили, что они о поимке тех беглецов имеют караул; да Парфена-де Дружинина жена Домна Степанова во время содержания находилась в Казани Благовещенского собора у священника Ивана Ефимова, коя также и сын ее Филимон бежали; а допросом объявленный солдат Денис Рыбаков показал, что он Рыбаков находился при тюремном дворе в карауле и ныне-де то
 му четвертый день по приказанию прапорщика Зыкова в первом часу по полудни командирован он обще 3-го баталиона с солдатом за колодниками двумя человеки, скованными в кандалах, а как их зовут и по каким делам содержались не знает, для испрошения милостыни в Пятницкой приход к священнику, а как зовут и отечества не знает, а только дом его знает и указать может, а как-де он, Рыбаков, с теми колодниками в дом того священника пришел, кой тогда вышел на крылец, звал тех колодников к себе в горницу, кои к нему и вошли, а он-де Рыбаков с товарищем своим солдатом стояли в сенях у горничных дверей, кои были тогда растворены, и в то время тот священник сам тем колодникам дву человекам так и ему Рыбакову и товарищу его солдату поднес по две чарки вина, а сам не пил, да сверх того и по одному стакану пива выпили ж и побыв-де у него, например, с час, из дому того священника вышед, пошли на большую улицу к строющемуся близ Замочной Решетки новому мосту, и как-де к тому мосту все они четверо дошли, то его, Дениса, реченные колодники и солдат, ухватя за голову и зажав ему рот, чтоб кричать было не можно, на случившуюся в том месте неведомо чью телегу с кибиткою на дву лошадях, а какие он не знает, и сами те колодники и солдат, сев ему на ноги и на грудь, зажав ему рот, поскакали на Арское поле и, столкнув его на том поле близ часовни с телеги, тот солдат ударив его, Рыбакова, в грудь и при том отбил шпагу да шляпу и уехали по дороге к селу Царицыну, о чем в том его допросе пространно явствует; а как священник Иван Ефимов, так и свояк его певчий Иван Дуганевской в Казанской духовной консистории по требованию губернской канцелярии допрашиваны и что показали, об том консистории промемориями ответствовано и священник Иван Ефимов в допросе между прочим объявил, что он бежавших колодников скованных и с ними дву человек в бытность их у него в доме поил вином, пивом и медом, о чем в том допросе явствует, и именно почему о учинении с тем священником, как он в поении тех колодников и солдат вином, пивом и медом оказался по законам, в духов
 ную консисторию писано промемориею; а потом в подлинном из Казанской оберкомендантской канцелярии при промемории ж взятом Казанского 2 баталиона от прапорщика Зыкова ответе между прочим значит, что он с тюремного двора колодников Парфена Дружинина и Емельяна Иванова для испрошения милостыни за караулом солдат Казанских баталионов, а именно второго Дениса Рыбакова, третьего Григорья Мещенкова отпущал, кои утечку учинили обще с солдатом Мещенковым; а по справке в здешней губернской канцелярии вышеписанных колодников и солдата Мещенкова и поныне здесь не отыскано, того ради по ее императорского величества указу и по определению его высокопревосходительства господина генерал-аншефа, кавалера и Казанской губернии губернатора Якова Ларионовича Фонбранта с товарищи велено с объявленного поданного от капитана Васильева о побеге тех колодников репорта и с допроса солдата Рыбакова тако ж и взятого от прапорщика Зыкова ответа и с присланных из Казанской духовной консистории премеморий, списав точные копии, оставить здесь, а подлинные, тако ж и означенного солдата Рыбакова, как из обстоятельства того дела оказуется, что в отпуску помянутых колодников и в прочем виновным в том, над тем солдатом Рыбаковым для произведения военного фергера и криксрехта отослать в Казанскую оберкомендантскую канцелярию при промемории, кои при сей и посылаются с требованием, что по оному учинено будет уведомление и Казанская обер-комендантская канцелярия об оном благоволит учинить по ее императорского величества указам. Июля 9 дня 1773 года, у подлинной подписано тако: Александр Жданов, коллежский секретарь Степан Попов.
 	• 341. Подан ч."исла" 3 июня 1773 года.
 В Казанскую губернскую канцелярию. От стоящего на гоубтвахте в карауле капитана Васильева
 			Рапорт.
 	Состоящий при тюремном дворе в карауле прапорщик Зыков на гоубтвахт рапортом своим донес, что минувшего маия 29 числа пополуночи в 8-м часу из содержащихся при тюремном дворе колодников, коих велено отпускать для испрашивания к пропитанию их в мир, просили его колодники Парфен Дружинин "и" Емельян Иванов, чтоб их того числа уволить для испрошения неведомо по какому их знакомству к священнику казанского Благовещенского собора к Ивану Емельянову, который жительство имеет в приходе в Казане у Пятницы, милостыни, но того часа в тогдашнее время за раскомандированием в разные работы колодников, в конвой с оными колодниками недостаточно было солдат, уволены не были, а отпущены были по прибытии колодников и солдат в начале десятого часа с конвойными солдатами Казанских баталионов: второго с Денисом Рыбаковым, третьего "с" Григорьем Мещенковым, коим конвойным от него, прапорщика, приказано было, чтоб как до пьянства, так и далее объявленного священника с теми колодниками никуда не ходить и чтоб чрез полчаса обратно быть в тюремном дворе, из которых конвойных солдат Рыбаков уже явился к тюремному двору пополудни в 9-м часу без объявленных колодников Дружинина и Иванова то-ж и конвойного солдата Мещенкова, о коих объявляет, якобы, будучи они у показанного священника Емельянова с теми колодниками, выпивши по две чарки вина, а потом пили и пиво, откуда вышед, пришли на новый мост к Замочной Решетке, то те объявленные колодники наняли ямскую подводу, на которую все сели и поехали вместе на Арское поле до кабака, но как на то поле прибыли, проехав кабак и часовню, где похороняют умерших, то означенный солдат Рыбаков воспрещал им далее ехать, но товарищ его, конвойный солдат Мещенков, знатно согласясь с теми колодниками ко утечке, сорвал с него, Рыбакова, шпагу с портупеей, шляпу и надел на колодника, столкнув с подводы, бил его смертельно обще с теми колодниками и на той подводе уехали, а куда, будучи в разбитии, он неизвестен, но как по малом времени пришед в малое чувствование, пошед объявил Царицынскому управителю, что-д
 е у него колодников два человека и с канвойным солдатом, отбив у него ж шпагу с портупеею и шляпу то-ж, его прибив, на подводе бежали. Почему управитель ему, Рыбакову, объявил: поди-де в Казань и явясь в команде своей, который показанного числа и явился, солдат же Мещенков снес с собою казенного: камзол, штаны зеленые с медными пуговицами, шпагу с портупеею, шляпу, а осталось при тюремном дворе ружье с прибором, сума с перевязью, в ней патронов десять, означенных же колодников и солдата по многим искам искано, но точию нигде не найдено и видно, что, действительно согласясь, все трое бежали, означенный же солдат Рыбаков содержится при гоубтвахте под караулом, о чем Казанской губернской канцелярии для ведома чрез сие и репортую. Подлинный подписал Капитан Сергий Васильев. 	Ч."исла" 1 июня 	 1773 года.
 			***
 	1773 года июня 3 дня в силу учиненной в Казанской губернской канцелярии резолюции Казанского второго баталиона солдат Денис Рыбаков в присутствии допрашиван и показал: Денис-де его зовут Григорьев сын по прозванию Рыбаков, в службу ее императорского величества взят он, Рыбаков, Московской губернии Бежецкого уезда деревни Розосва из дворцовых крестьян в 755 году и находился в Казанском пехотном армейском полку, а в 767 году определен он был в Ревеле в четвертом баталионе, где потому ж и находился по 769 год, а в том году командирован он, Рыбаков, был в команде прапорщика Куликова до Казани с колодниками и как в Казань прибыли, то он, Рыбаков, в 769 году в июле месяце определен в Казанской второй баталион, где и поныне находится в верной ее императорского величества службе, у присяги был, в штрафах и подозрениях и в военных кригзрехтах не бывал, исповедывался он, Рыбаков, напредь сего еще в Ревеле у священника Артемья, чей сын не упомнит, а с начала определения в Казанской второй баталион он, Рыбаков, не исповедывался и святых таин не приобщался, а сего-де 773 года с маия месяца, а с которого числа точно он, Рыбаков, показать не упомнит, только уже тому третья неделя имеется, он, Рыбаков, при Казанском тюремном дворе у содержащихся колодников на карауле; и ныне тому четвертый день, то есть в пятницу, по приказанию прапорщика Зыкова в первом часу пополудни командирован он обще с стоящим при том же тюремном дворе Казанского третьего баталиона солдатом, а имя его и отечества не знает, в карауле за колодниками двумя человеки, скованными в кандалах, а как их зовут и по каким делам они содержались не знает же, для испрошения им милостыни в Пятницкий приход к священнику, как зовут и отечества не знает, потому что его, священника, прежде того не знал и в доме его не бывал, а только ныне дом его знает и указать может; а почему в репорте от капитана Васильева тот священник именем Иваном Емельяновым написан, того всего он, Рыбаков, не знает же, при командировании ж де его и означенного его товарища солдата за теми колодни
 ками о смотрении ему и чтоб до пьянства не допускать и кроме дому того священника с оными колодниками нику"да" не ходить, таковое приказание и подтверждение от прапорщика Зыкова учинено было, и как он, Рыбаков, с показанными колодниками в объявленное время пришел в дом того священника, кой тогда, вышед на крылец, звал тех колодников к себе в горницу, кои по тому его, священника, званью к нему в горницу и вошли; а они, Рыбаков с товарищем своим солдатом, стояли в сенях у горничных дверей, кои были тогда растворены, и в то время тот священник как тем колодникам дву человекам, так и ему, Рыбакову, и товарищу его солдату ж поднес по две чарки вина, а сам тот священник тогда вина не пил, да сверх того еще и по одному стакану пива они, солдаты, тако ж и колодники, выпили ж по подносу того священника, а вино покупал тот священник и посылал за тем вином работника, как зовут не знает, и побыв у него, например, с час, из дома того священника вышед, пошли на Большую улицу к строющемуся близ Замочной Решетки новому мосту, и как к тому мосту все они четверо дошли, то-де его, Дениса, реченные колодники и солдат, ухватя его, Рыбакова, за голову и зажав ему рот, чтоб кричать ему было не можно, на случившуюся в том месте неведомо чью телегу с кибиткою на дву лошадях, а ямские или крестьянские те лошади были и какими шерстьми, того он, Рыбаков, не знает и не видал, ибо они его, Рыбакова, в ту кибитку бросили и сами те колодники и солдат, сев в ту телегу ему на ноги и на грудь и потому ж зажав его рот, поскакали на Арское поле и завезя против самой часовни, где мертвых тела погребаются, и столкнув с телеги, ударил тот солдат его, Рыбакова, в грудь и при том отбил казенную шпагу да шляпу, уехали к селу Царицыну, а он остался лежащей на полу, и как после того удару, а паче испужавшись, чрез несколько времени он очувствовался, то кричав бежал за ними и прямо прибежав в село Царицыно, но токмо никто ему на дороге тогда не встречался, а пришед он, Рыбаков, в объявленное село Царицыно к управителю, как зовут не знает, просил его о отыска
 нии помянутых колодников и солдата вспоможения, но на ту его просьбу управитель сказал ему, чтоб он шел обратно в Казань, почему он, Рыбаков, и еще пришед в том селе в контору, об оном побеге колодников и солдата объявлял бывшим в той конторе писарям и сторожу, коих тогда имелось человек с десять, как их зовут не знает же, и по объявлении пошел того ж дня прямо в Казань и пришед к тюремному двору пополудни часу в шестом, а не в девятом, и о вышеписанном означенных колодников и солдата побеге объявил караульному офицеру прапорщику Зыкову, коим он, Рыбаков, тогда ж и задержан под караулом, а потом того ж дня уже под вечер отослан от него, прапорщика Зыкова, на гоубтвахту, где и поныне содержится под караулом, а по тому его, Рыбакова, о побеге тех колодников и солдата объявлению, что тем прапорщиком учинено, о том он, Рыбаков, не знает, напредь же сего он, Рыбаков, в бегах из военной службы и на воровствах и разбоях не бывал и в сем допросе показал он самую истинную правду и ничего не утаил под страхом смертной казни. У подлинного допроса рука приложена тако: к сему допросу вместо солдата Дениса Рыбакова прошением его Казанского третьего баталиона солдат Василий Шилов руку приложил.
 		 Подана "июня" 13 числа 1773 года.
 	Промемория.
 	Из Казанской духовной консистории в Казанскую губернскую канцелярию. Сего июня 6 дня 1773 года присланною в духовную консисторию оная губернская канцелярия промемориею против показательства в оной второго баталиона солдата Дениса Григорьева о бежавших из-за караула его дву человек колодников и с ними караульного ж солдата Григорья Мещенкова истребовано о допросе живущего в Пятницком приходе священника Ивана Ефимова, что упоминаемые колодники пред тем побегом с оным солдатом в доме его, священника, по какому случаю и за чем именно были и о прочем; и по ее императорского величества указу и по силе учиненной в духовной консистории резолюции объявленный священник Иван Ефимов, который оказался здешнего Благовещенского собора, против той промемории в чем следовало допрашиван, и с того его допроса в Казанскую губернскую канцелярию посылается при сем точная копия. Июня 12 дня 1773 года. У подлинной промемории скрепа тако: иеромонах Наркис, настоятель Иоанновский, секретарь Василий Аристов, архивариус Игнатий Гоголев. • 1980.
 			*** 	1773 года июня 7 дня. По учиненной в духовной консистории резолюции и по присланной из Казанской губернской канцелярии промемории Казанского первенствующего Благовещенского собора священник Иван Ефимов в нижеследующем в присутствии допрашиван, а в допросе показал: 	Сего-де 1773 года маия 29 числа пополудни часу в третьем свояк его Алацкой купец Парфен Петров сын Дружинин, который содержался здесь в тюремном дворе под караулом, да другой с ним колодник, как его зовут, чей сын, прозвания не знает, пришед к нему, священнику, в дом скованные в кандалах, оный свояк как и напред сего он к нему прихаживал же за караулом по свойству для пищи, а с ними, колодниками, пришли ж караульные солдаты два человека, как их зовут не знает же, и взошед все четверо в горницу, сели по лавкам и, выняв они, колодники, из карманов своих денег, дав ему, священнику, просили его, чтоб он сходил и купил вина, пива и меду, сказав, чтоб выпить от скуки, по которой-де просьбе он, священник, сам, а не работник, какового у него в доме и не имеется, но с прилучившимся у него тогда в доме вышеписанного Благовещенского собора дьячком Петром Ивановым в питейный дом ходил и на те данные ими, колодниками, деньги вина на пятнадцать, пива на семь, меду на четырнадцать копеек купили, и, принеся все, они, как показанные колодники, солдаты и он с женою своею, також и прилучившийся ж у него в доме в гостях брат его священник родной Казанского уезда, села Николаевского - Сотнур тож, священник Яков Ефимов, а при том и вышеписанный дьячек Петр Иванов то вино пили, коего выпили только по две чарки оловянных маленьких, а пива и меду по одному стакану и, посидя всего с полчаса не боле, ничего шумны, пошли из дому его все четверо колодники и солдаты, сказав, что пойдут они к тюремному двору, а он с братом и с церковником остались в доме. К побегу-де показанных колодников и солдата никакого умышления и согласия он, священник, не имел и куда они бежали и где ныне находятся не знает. Сидя-де они, колодники, в горнице как с ним священником, так и ни с кем разговоров не имели, а разговаривали все вслух при означенных солдатах, ибо-де из них при том из горницы никто вон не выходили и в сенях не сидели, и в сем допросе сказал он, священник, самую сущую правду. К подлинному рука приложена тако: священник Иван Ефимов руку приложил 	• 400. Подана числа 22 июня 1773 года.
 		 Промемория.
 	Из Казанской духовной консистории в Казанскую губернскую канцелярию сего июня 11 дня 1773 года присланною в духовную консисторию из оной губернской канцелярии премемориею требовано о допросе Благовещенского собора священника Ивана Ефимова в том, что во время содержания в оной губернской канцелярии под караулом колодника Парфена Дружинина, кой из той губернской канцелярии бежал; жена его Домна Степанова жительство у него, священника, в доме имела ль и буде имела, то по какому знакомству, и имела ль она какое от миру увольнение, также и сын ее Филимон у него, священника, в доме были ль, иногда из дому его, тож и куда именно, те женка и с сыном ее отлучились, а потому уже его, священника, и к сыску того колодника с женою и с сыном принудить, и что учинено будет, оную канцелярию уведомить; а оный священник по сыску в консистории допросом показал, что та женка, которая-де жене его священниковой имеется сестра двоюродная, в дом к нему священнику сего года с генваря месяца маия по 25 число и с тремя детьми своими Филимоном, Максимом и Марьею по бедности своей для пищи прихаживали, где временно и ночевали, только жительства у него действительно не имела, а сказывала, что она и с детьми своими жила у других зятьев ее: вышеписанного Благовещенского собора у певчего Ивана Дуганевского, да в Ямской слободе у ямщика Герасима Афанасьева; следовательно, и письмо у ней увольнительное от миру было ль, он, священник, не знает, вышеозначенного-ж-де 25 числа маия, будучи она у него на именинах, ночевала и на другой день в небытность его, священника, когда он был и с женою своею у литургии, как он по приходе от домашних своих уведомился, сев на ямскую лошадь и с оными детьми своими, сказав тем домашним, что поедет к помянутому певчему Дуганевскому, из дому его - уехала, и где ныне она находится, о том как он, священник, так и из домашних его никто неизвестны, почему-де и сыскать их ему, священнику, невозможно, и по тому оного священника показательству, в силу учиненной в духовной консистории резолюции, и предосказанный певчий Дуг
 аневский в духовную консисторию сыскан и допросом же показал, что реченная колодничья жена Домна Степанова во время содержания здесь мужа ее с генваря месяца в дом к нему и с помянутыми имеющимися при ней тремя детьми по свойству почасту для обночевания и пищи прихаживала и потом отходила к другим зятьям своим, а именно, к объявленному священнику Ивану Ефимову и ямщику Герасиму Третьякову, при чем-де она сказывала, что от миру отпущена, письма ж ему от нее требовать в рассуждении знаемости ее и что она почасту и в предписанный пригород Алаты к другим своим детям отъезжала, не спрашиваясь, и маия 26 числа пришед она в дом к нему, ночевала две ночи и потом, то есть 28 числа того маия часу в осьмом по полуночи, и предписанный муж ее Дружинин за караулом одного солдата, как зовут не знает, к нему пришел же и по входе в избу проговаривал, что он ту жену свою отпущает на состоящий близ оного пригорода Алаты винокуренный завод к живущему там котельнику Ивану Иванову сыну Попову, ибо-де тот котельник обещался за него, Дружинина, взнесть имеющиеся на нем, Дружинине, казенные деньги, а тех детей его употребить к себе в работу, при чем просил его, Дуганевского, написать к нему, Попову, от имени своего и письмо, с объявлением, что он для того жену свою и детей к нему, Попову, посылает, по которой просьбе он, Дуганевский, то письмо и написал; и по прочтении, взяв он, Дружинин, то письмо, отдал оной жене своей, которая вскоре, простясь со всеми ими, на приведенных в то-ж самое время с сыном их Филимоном дву лошадях с кибиткою из дому его и с упоминаемыми тремя детьми вскоре поехала, а муж ея, показанный Дружинин, несколько поостался и потом с предписанным караульным солдатом пошел же, при чем-де все сие происшествие тот солдат видел, ибо-де он был притом безотлучен; к побегу ж той женщины и детей ее он, Дуганевский, никакого согласия от них не слыхал и где она с детьми, также и муж ее Дружинин ныне находятся, он не знает, следовательно, и сыскать их не может; того ради по указу ее императорского величества и по определению дух
 овной консистории велено с прописанием вышеписанных допросов к ведению о том в реченную губернскую канцелярию сообщить промемориею, о чем сия и послана и Казанская губернская консистория благоволит о том быть известна. У подлинного подписано тако: Асигрит Игумен Зилантовский, секретарь Василий Аристов, архивариус Игнатий Гоголев. • 1144. 	Июня 21 дня 	1773 года.
 			*** Казанского второго баталиона к баталионным делам прапорщика Зыкова
 			Ответ. 	Во время нахождения моего в карауле при тюремном дворе, то есть прошедшего маия 29, а не 28 дня, содержащегося в том тюремном дворе колодника Парфена Дружинина по просьбе его, а во исполнение имеющегося сего года марта 13 дня от стоящего при гаубтвахте в карауле господина капитана Комлева приказу и прописанного в оном Казанской губернской канцелярии ордера, коим велено из содержащихся в том тюремном остроге колодников для испрашивания милостыни отпускать (а как над оным Дружининым в досдаточном о содержащихся колодниках списке, чтоб его никуда не пускать, не означено) обще с таковым же содержащимся Емельяном Ивановым для того испрашивания милостыни пополуночи в десятом часу казанского Благовещенского собора к священнику Ивану Емельянову и отпустил с находящимися при оном тюремном дворе караульными солдатами, а именно: второго с Денисом Рыбаковым, третьего баталионов "с" Григорием Мещенковым, с таким при том подтверждением, дабы они ходили с оными колодниками не более получаса, и притом чтоб ни до какого их пьянства не допускали, но точию оные чрез назначенное от меня время ко мне не явились, почему я и посылал к вышеписанному священнику Емельянову стоящего в карауле подпрапорщика Алексея Конышева, но он возвратясь мне репортовал, что-де у оного священника их не получил, почему я вторично его, подпрапорщика Конышева, и прочих находящихся в карауле солдат посылал для сыску их по разным местам по городу Казани, но нигде как колодники так и солдаты не найдены, а второго баталиона солдат Рыбаков спустя чрез одиннадцать часов, яко то пополудни в девятом часу, пришед ко мне, объявил, что-де отпущенные с ним колодники обще с солдатом Мещенковым, прибив его, бежали, о чем от меня того ж числа стоящему на гоубтвахте в карауле господину капитану Васильеву и репортовано. Июня 26 дня 1773 года. Подлинный подписал прапорщик Александр Зыков.
 	 • 26. Получен того ж числа. 			 Ордер.
 Копия.
 	 В Казанской военный криксрехт.
 	Над присланным при промемории из Казанской губернской канцелярии Казанских баталионов солдатом Денисом Рыбаковым в упуске колодников оный военный криксрехт имеет по содержанию приложенной у сего с той промемории копии, также и учиненному тому солдату допросу и взятого от прапорщика Зыкова ответу, равно и присланных из Казанской духовной консистории промемории произвесть фергер и криксрехт, к чему подлежателен будет заключа сентенциею представить на рассмотрение в обер-комендантскую канцелярию. У подлинного скрепа тако: Алексей Лецкий. • 1248. 	Июля 15 дня 	1773 года.
 			*** 		 Получен того ж числа. 			 Ордер.
 	Господину премиер-маиору Перскому. 	По содержанию приложенной у сего с промемории Казанской губернской канцелярии копии и по прежде отосланным в Казанский военный криксрехт при ордере из канцелярии моей капитана Васильева репорту, а солдата Рыбакова допросу, равно из Казанских губернской канцелярии и духовной консистории промемориях ваше высокоблагородие извольте Казанского второго баталиона над прапорщиком Зыковым в упуске, будучи у тюремного двора в карауле, колодников Емельяна Иванова Пугачева и Парфена Дружинина произвесть следствие, которое и стараться непродолжительно окончить, а по окончании представить ко мне. На подлинном подписано тако: Алексей Лецкий. • 1999. 	Декабря 11 дня 	1773 года.
 			*** 	Получена 26 числа октября 1773 года.
 Копия.
 		 Промемория.
 	Из Казанской губернской канцелярии в Казанскую обер-комендантскую канцелярию. Сего октября 17 дня из оной обер-комендантской канцелярии в здешнюю канцелярию прислан взятый Казанского второго баталиона с прапорщика Зыкова о бежавших колодниках Емельяне Пугачеве и Парфене Дружинине ответ, в котором ответствует, что-де он, Зыков, означенных колодников, кроме маия 29 числа, а того ж мая 28 числа, тако ж и прежде никуда ни с кем предписанных колодников Иванова, Дружинина в бытность его при том тюремном дворе в карауле не отпускивал, а по справке в Казанской губернской канцелярии с присланною из Казанской, духовной консистории сего года июня 22 числа промемориею, в которой между прочим явствует: по сыску-де в духовной консистории певчий Иван Дуганевский допросом показал, что женка Домна Степанова (коя помянутого Парфена Дружинина жена) маия 26-го числа пришед к нему ночевала две ночи, а потом, то есть 28 числа того ж маия, часу в осьмом по полуночи и муж ее, объявленный Дружинин, за караулом одного солдата к нему пришел же и по входе в избу проговаривал, что он ту жену свою отпущает на винокуренный завод, состоящий близ оного к котельнику Попову, и как отпустил жену, то пошел с тем же солдатом; а как уже капитана Васильева репорт, а солдата Рыбакова допрос, тако ж и присланные из Казанской духовной консистории промемории, в которых и означенного певчего допрос явствует, в оную обер-комендантскую канцелярию отосланы и видно из ответа упомянутого прапорщика Зыкова, кои показуют, якоб он отпущал упомянутых колодников 29 числа маия по полуночи в десятом часу, а 28 числа и никогда будто б не отпускал, да и солдат Рыбаков допросом утверждал, что он от того прапорщика Зыкова послан был за означенными колодниками с другим солдатом Мещенковым в карауле 29 ж числа маия только в первом часу пополудни, а вышеупомянутый певчий Дуганевский показывал в консистории, что вышеписанный колодник Дружинин один приходил к нему с солдатом в дом 28 маия в осьмом часу пополуночи, и тако из тех показательств их оказуется разнь, того ради по

 ее императорского величества указу и по резолюции Казанской губернской канцелярии велено с прописанием вышеписанного обстоятельства в оную оберкомендантскую канцелярию послать промемориею истребовать, чтоб по объявленному отосланных из Казанской губернской канцелярии реченных капитана Васильева репорта, а солдата Рыбакова допроса, тако ж и из Казанской духовной консистории промемориям благоволено было произвесть об означенной разности и по упущению упомянутых колодников надлежащее следствие и кто из них в том окажется виновным и что учинено будет в губернскую канцелярию уведомить, да и в Казанскую духовную консисторию писать; и писано промемориею с требованием, когда означенный певчий Дуганевский будет от духовной консистории в оную обер-комендантскую канцелярию требоваться к показанному следствию, за тем благоволено было б его, Дуганевского, в ту канцелярию отпускать, а между тем, как и прежде, он, Дуганевский, имелся б в таком же содержании без упущения, и что учинено будет, здешнюю канцелярию уведомить, и Казанская обер-комендантская канцелярия об оном благоволит учинить по ее императорского величества указам. Октября 18 дня 1773 года. У подлинной промемории подписано, тако: Александр Жданов, секретарь Степан Попов. • 3125.
 			*** Копия.
 	По указу ее императорского величества определенные к нижеследующему следствию презус и ассесоры, слушав полученного сего 773 года декабря 11 дня от господина артиллерии полковника и кавалера обер-коменданта Лецкого ордера, коим повелено по содержанию приложенной при том с промемории Казанской губернской канцелярии писанной в Казанскую обер-комендантскую канцелярию сего ж года октября от 18 дня копии и по прежде присланным в военный криксрехт при ордере реченного ж господина обер-коменданта Казанского второго баталиона капитана Васильева репорту, а солдата Рыбакова допросу, равно из Казанских губернской канцелярии и духовной консистории промемориям, вышеозначенного ж баталиона над прапорщиком Зыковым в упуске, будучи у тюремного двора в карауле, колодников Емельяна Иванова Пугачева и Парфена Дружинина произвесть следствие и стараться непродолжительно окончить, а по окончании представить к нему, господину оберкоменданту, а в вышепоказанной промемории копии явствует: сего-де года октября 17 дня из Казанской обер-комендантской канцелярии в оную губернскую канцелярию прислан взятый Казанского второго баталиона прапорщика Зыкова о побеге вышепоказанных колодников ответ, в котором ответствует: что-де он, Зыков, означенных колодников, кроме маия 29 числа, того ж маия 28 також и прежде никуда ни с кем в бытность его при том тюремном дворе в карауле не отпускивал, а по справке в оной губернской канцелярии с присланною из Казанской духовной консистории сего года июня 22 числа промемориею оказалось: по сыску-де в той консистории певчий Иван Дуганевский допросом показал, что женка Домна Степанова, коя помянутого Парфена Дружинина жена, маия 26 числа, пришед к нему, ночевала две ночи, а потом, то есть 28 числа того маия, часу в осьмом по полуночи и муж ее, объявленный Дружинин, за караулом одного солдата к нему пришел же и по входе в избу проговаривал, что он ту жену свою отпущает на винокуренный завод, состоящий близ села, к котельнику Попову и как отпустил жену, пошел с тем же солдатом, а из ответа-де прапорщика Зыкова видно, якоб он отпущал упомянутых колодников 29 числа маия по полуночи в десятом часу, а 28 числа и никогда будто б не отпущал, да и солдат Рыбаков допросом утверждал, что он от того прапорщика Зыкова послан был за означенными колодниками с другим бывшим в карауле солдатом Мещенковым (кой в бегах) 29 ж числа маия только в первом часу пополудни, а Дуганевский певчий показывал, что один колодник Дружинин, как выше значит, приходил к нему с солдатом в дом 28 маия в восьмом часу по полуночи, и токо-де из тех показательств оказалась разнь; и для того в упущении тех колодников по вышеозначенной разности произвесть надлежащее следствие; и когда-де означенный певчий Дуганевский будет от духовной консистории требоваться, об отпуске-де в духовную консисторию от губернской канцелярии писано; в прежде ж присланном сего года июля 15 дня при ордере (коим повелено было в том упуске колодников над солдатом Рыбаковым произвесть военный суд) вышеупоминемого ж господина казанского обер-коменданта Лецкого прапорщика Зыкова ответе показано: во время-де нахождения, его при тюремном дворе, то есть 29, а не 28 дня маия, содержащегося в том тюремном дворе колодника Парфена Дружинина по просьбе его, а во исполнение имеющегося сего года марта 13 дня от стоящего при гаубтвахте в карауле капитана Комлева приказа и прописанного в оном Казанской губернской канцелярии ордера, коим велено из содержащихся в том тюремном остроге колодников для испрашивания милостыни отпускать (а как над оным Дружининым в сдаточном о содержащихся колодниках списке, чтоб его никуда не пускать не означено) обще с таковым же содержащимся колодником Емельяном Ивановым для испрашивания милостыни, пополуночи в десятом часу казанского Благовещенского собора к священнику Ивану Емельянову и отпустил с находящимися при оном тюремном дворе караульными солдаты, а именно второго с Денисом Рыбаковым, третьего батальонов "с" Григорьем Мещенковым, с таким при том подтверждением, дабы они ходили с оными колодниками не более получаса и при том чтоб ни до какого их пьянства не допуск
 али; но точию оные чрез назначенное от него время к нему не явились, почему он и посылал к вышеписанному священнику Емельянову стоящего в карауле подпрапорщика Алексея Конышева, но он возвратясь ему репортовал, что-де у оного священника их не получил, почему он вторично его, подпрапорщика Конышева, и прочих находящихся в карауле солдат посылал для сыску по разным местам по городу Казани, но нигде как колодники, так и солдат не найдены, а второго баталиона солдат Рыбаков спустя чрез одиннадцать часов, яко то пополудни в девятом часу, пришед к нему, объявил, что-де отпущенные с ним колодники обще с солдатом Мещенковым, прибив его, бежали, о чем-де от него того ж числа стоящему на гоубтвахте в карауле капитану Васильеву и репортовано, а в репорте оного капитана Васильева, поданном в губернскую канцелярию, прописано, что сверх вышеписанного оный прапорщик Зыков в репорте своем с показания того солдата Рыбакова объявил, якобы будучи они у показанного священника Ефимова с теми колодниками выпивши по две чарки вина, а потом пили и пиво, откуда вышед пришли на новый мост к Замочной Решетке, то объявленные колодники наняли ямскую подводу, на которую все сели и поехали вместе на Арское поле до кабака, но как на то поле прибыли, проехав кабак и часовню, где похороняют умерших, то означенный солдат Рыбаков воспрещая им далее ехать, но товарищ его, конвойный солдат Мещенков, знатно согласясь с теми колодниками к утечке, сорвал с него, Рыбакова, шпагу с портупеею, шляпу и надел на колодника, столкнув с подводы, бил его смертельно обще с теми колодниками, и на той подводе уехали, а куда, уже будучи в разбитии, он не известен; но как по малом времени ни пришед в малое чувствование, пошел объявить Царицынскому управителю, что-де у него колодников два человека и с конвойным солдатом, отняв у него шпагу с портупеею и шляпу тож, его прибив, на подводе бежали, почему тот управитель ему, Рыбакову, объявил: поди-де в Казань и явись к команде своей, которой показанного часа и явился, а по учиненному ж оному солдату в губернской канцеляр
 ии допросу между прочим показано, что он, Рыбаков, с вышеписанными колодниками и еще с караульным солдатом Мещенковым, скованными в кандалах, к священнику, живущему в Пятницком приходе, а как зовут не знает, для испрошения милостыни посланы были в первом часу пополудни и при командировании их подтверждено было, чтоб до пьянства их не допущать к кроме дому того священника никуда не ходить; и как он, Рыбаков, с показанными колодниками в объявленное время пришел в дом оного священника, кой тогда вышел на крыльцо и звал тех колодников к себе в горницу, кои по тому его, священника, званью к нему в горницу вошли, а они, Рыбаков с товарищем своим солдатом, стояли в сенях у горничных дверей, кои были тогда растворены, и в то время тот священник как тем колодникам двум человекам, так и ему, Рыбакову, и товарищу его солдату ж поднес по две чарки вина, а сам тот священник тогда вина не пил, да сверх того еще и по одному стакану пива они, солдаты, тако ж и колодники выпили ж по подносу того священника; а вино покупал тот священник и посылал за тем вином работника, как зовут не знает; и побыв у него например с час, из дому того священника вышед, пошли на Большую улицу к строющемуся близ Замочной Решетки новому мосту, и как к тому мосту все они четверо дошли, то-де реченные колодники и солдат, ухватя его, Рыбакова, за голову и зажав ему рот, чтоб кричать ему было не можно, на случившуюся в том месте неведомо чью телегу с кибиткою на дву лошадях, а ямские ль или крестьянские те лошади были и какими шерстьми того он, Рыбаков, не знает и не видал, ибо они его, Рыбакова, в ту кибитку бросили и сами те колодники и солдат, сев в ту телегу ему на ноги и на грудь и потомуж зажав рот, поскакали на Арское поле; и завезя против самой часовни, где мертвых тела погребаются, я столкнув с телеги, ударил тот солдат его, Рыбакова, в грудь и притом отбил казенную шпагу да шляпу, уехали по дороге к селу Царицыну, а он остался лежащей на полу; и как после того удару, а паче испужавшись, чрез несколько времени он очувствовался, то кричав бежал за ними и прямо прибежал в село Царицыно, и как выше по репорту капитана Васильева показано о том, и о поимке их объявлял управителю, но сверх того припомнил, что как управитель велел ему идти обратно в Казань, то он, Рыбаков, и еще пришед в том селе в контору, о том побеге колодников и солдата объявлял бывшим в той конторе писарям и сторожу, коих тогда имелось человек с десять, но как зовут не знает, и потом пришел к тюремному двору по полудни в шестом часу. А по приложенному ж при промемории Казанской духовной консистории учиненному в оной священнику Ивану Ефимову (который, как видно по репорту капитана Васильева и по ответу прапорщика Зыкова, назван Емельяновым точно по незнанию его отечества) допросу показано: сего-де 1773 года маия 29 числа по полудни часу в третьем свояк его Алацкой купец Парфен Петров сын Дружинин да другой с ним колодник, а как зовут, чей сын прозвания не знает, пришед к нему, священнику, в дом, скованные в кандалах, оный свояк как-де и напредь сего он к нему прихаживал же за караулом по свойству для пищи, а с ними колодниками пришли ж караульные солдаты два человека, как их зовут не знает же, и взошед все четверо в горницу, сели по лавкам, и, выняв они, колодники, из карманов своих денег, дав ему, священнику, просили его, чтоб он сходил и купил вина, пива и меду, сказав, чтоб выпить от скуки, по которой-де просьбе, он, священник, сам, а не работник, какового у него в доме не имеется, и с прилучившимся у него тогда в доме Благовещенского ж собора с дьячком Петром Ивановым в питейный дом ходил и на те данные ими, колодниками, деньги вина на пятнадцать, пива на семь, меду на четырнадцать копеек купили; и принеся все они: колодники, солдаты и он с женою своею, тако ж и прилучившийся у него в доме брат его, священников, родной Казанского уезда села Николаевского - Сотнур тож священник Яков Ефимов, а при том и вышеписанный дьячек Петр Иванов то вино пили; коего выпили только по две чарки маленьких, а пива и меду по одному стакану, пошли из дому его колодники и солдаты, сказав, что пойдут к тюремн
 ому двору, а он с братом и с церковником остались в доме его; да и по второй духовной консистории в Казанскую губернскую канцелярию писанной июня 21 дня промемории между прочим показано, как и выше, что вышепредписанный колодник Дружинин один за караулом же у соборного певчего Ивана Дуганевского и 28 числа маия пополуночи в осьмом часу доподлинно был же, а кто таков за ним караульный солдат был не знает; и тако по прежде насланному сего года июля 15 дня выше сего упомянутому ордеру в военном криксрехте и следовательно изыскивать во всем сходствия и справедливости чрез бывшего в карауле за оными колодниками солдата Рыбакова, но по болезни его за бытностию в гошпитали никакого к изысканию производства не было, а сего ж года августа 3 дня в отданном от Казанской комендантской канцелярии приказе предписано, что он, Рыбаков, помре и начатое над ним дело - производством оставить, почему оное без всего и оставалось, того ради согласно определили учинить следующее: 1. Призвав прапорщика Зыкова в присутствии повелительный ордер и с промемории Казанской губернской канцелярии копию прочтя, допросить в том, что заподлинно ль, как по отобранному от него ответу показано, в бытность его в карауле при тюремном дворе колодник Дружинин маия 28 никуда отпускаем не был, да и 29 числа он же и Пугачев отпущены были по полуночи в десятом часу; и солдат Рыбаков, обратно пришед, явился по полудни в девятом часу, и буде утвердится на прежнем его по ответу показании, то допросить же, кто офицер прежде его, коего он сменил, при тюремном дворе в карауле был и с ним, Зыковым, кто ж именно и которых баталионов, кроме показанного по ответу его, подпрапорщика Конышева, в карауле при тюремном дворе в команде его капрал и солдаты находились, и о коих покажет, оных тож и подпрапорщика Конышева к допросам доискать, а по отобранному от него, Зыкова, июля 15 дня ответу показано, что колодник Дружинин по просьбе его, а во исполнение имеющегося сего года марта 13 дня от стоящего при гоубтвахте в карауле капитана Комлева приказа и прописанного в оном Каз
 анской губернской канцелярии ордера, коим велено из содержащихся в тюремном дворе колодников для испрашивания милостыни отпускать, с другим колодником, Емельяном Ивановым, и отпущен был, то и оного приказа да и сдаточного ему от прежде его стоящего при тюремном дворе в карауле офицера о содержащихся колодниках списка о присылке к следствию с прописанием его, Зыкова, показания представить репортом господину артиллерии полковнику я казанскому оберкоменданту Лецкому и по присылке стоящих в карауле солдат, особливо подпрапорщика и капрала, коим точно знать можно, что Дружинин 28, тож он же и Пугачев 29 числ в котором часу отпускаемы были и солдат Рыбаков, по упущении колодников пришед, в котором часу явился, допросить и что покажут по тому ж по присылке приказа и списка учинить рассмотрение. Декабря 13 дня 1773 года подлинного подписано: прапорщик Лазарь Кузнецов, поручик Иван Звигин, капитан Козьма Прокофьев, капитан Амвросий Ардашев, капитан Сергий Васильев, премиермаиор Афанасий Перской. 	По сему определению сего ж декабря 14 дня, о чем подлежало, его высокородию репортом представлено. У подлинного подписано: за аудитора сержант Егор Плеханов. 	Того ж числа в силу вышеозначенного определения прапорщик Зыков по прочтении ему ордера и промемории копии в нижеследующем в присутствии допрашиван и показал: 	Доподлинно, как по отобранному от меня Казанскою губернскою канцеляриею сего года июля 15 дня ответу показано, в бытность мою в карауле при тюремном дворе колодник Дружинин маия 28 никуда отпускаем не был, да и 29 числа он же и Пугачев отпущены были пополуночи в десятом часу, и по упуске тех колодников и по побеге с ними ж бывшего за ними в карауле солдата Мещенкова другой караульный же солдат Рыбаков, обратно пришед, явился того ж 29 числа пополудни в девятом часу; прежде ж меня в карауле при тюремном дворе находился Казанского второго баталиона прапорщик Гаврила Нармоцкий; кроме ж показанного по ответу моему подпрапорщика Конышева кто таков и которых баталионов при мне в карауле капрал и солдаты были по неимению об них записки всех припомнить не могу, а только памятую поднесь из солдат второго баталиона Василья Ферлудина, о чем показал я сущую правду. У подлинного подписано: к сему допросу прапорщик Александр Зыков руку приложил. 	1773 года декабря 16 дня по отданному от Казанской обер-комендантской канцелярии сего ж месяца 14 числа приказу присланный от второго баталиона солдат Василий Ферлюдин в силе учиненного 13 сего ж декабря определения в нижеследующем допрашиван и показал: 	Сего 773 года маия месяца в последних числах, а которых действительно знать не могу, в команде прапорщика Зыкова в карауле при тюремном дворе находился и чрез все семь дней по распределении караула денные и ночные часы имел показать острогу против окошек каменной казармы у бутки, где и 29 числа маия стоял по полуночи до первого часу по полудни; колодники ж из острога в работы и в мир хотя и посылались, но кто таковы и с кем и куда и в которые часы и обратно приходили мне от моего притину видеть было не можно и знать не могу; да и солдат Рыбаков по упуске колодников в котором часу пришел к караулу обратно не ведаю ж, о чем показал я самую сущую правду. У подлинного подписано: к сему допросу вместо солдата Василья Ферлюдина по его прошению Казанского второго баталиона подпрапорщик Федор Мамантов руку приложил.
 			*** 		 Приказ.
 1773 года декабря 14 дня из Казанской обер-комендантской канцелярии.
 	По репорту господина премьер-маиора Перского требуемого им к производившемуся Казанского второго баталиона над прапорщиком Зыковым в упуске стоя в карауле у тюремного двора колодников следствию второго баталиона солдата Василья Ферлюдина от баталиона к тому следствию отослать; а подпрапорщик Конышев командирован в здешнюю экспедицию. Приказ же, данный состоящим у тюремного двора об отпуске колодников для испрошения милостыни, равно и список, требовать ему, господину премиер-маиору, прямо от себя от стоящего ныне на гоубтвахте офицера. Подлинный подписал Алексей Лецкий. 	В силе сего приказа принадлежащего к сему следствию от тюремного двора приказа и о колодниках списка о присылке к стоящему ныне в карауле гоубтвахтному обер-офицеру послать известие, а о присылке подпрапорщика Конышева еще репортом представить господину артиллерии полковнику и казанскому обер-коменданту Лецкому. 	По оной резолюции известие послано и репортом представлено. Декабря 17 дня. Подписал за аудитора сержант Егор Плеханов.
 			*** В Казанской военной криксрехт от стоящего при гоубтвахте караульного капитана Крупеникова
 			Репорт. 	Всходствие насланного от того криксрехта сего декабря 17 дня известия по справке при гоубтвахтных делах о отосланных из Казанской губернской канцелярии к содержанию в тюремном дворе колодниках пятнадцати человеках, в том числе и Парфене Дружинине и Иване Емельянове, с отметкою в немалых кравшихся соляных деньгах, и Емельяне Иванове, который назван казак безызвестный по губернаторской экспедиции, подлинный регистр, подписанный марта 27 за подписом секунд-маиора Венедикта Жемайлова и дежурного капитана Ивана Лузина; тож и на гоубтвахт полученного, марта 13 дня, о содержании колодников с повеления, за рукою губернаторского товарища Ивана Кудрявцева и за скрепою секретаря Михаилы Смирнова и справою регистратора Петра Дубинина, копия за свидетельством моим при сем представляется; с регистра ж благоволено было впредь для ведома прислать на гоубтвахт список за свидетельством от присутствия копию. У подлинного подписано тако: капитан Андрей Крупеников. 	Января 18 дня 	1774 года.
 			*** 	Получен марта 13 дня 1773 года капитаном Комлевым.
 Копия.
 На гоубтвахте господам караульным обер-офицерам.
 	Понеже вступаемые в Казанскую губернскую канцелярию по делам колодники до окончательного об них решения пред сим содержались под губернскою канцеляриею в черных в тюрьмах, а как ныне каменную канцелярию за ветхостию и по строению вместо оной новой начали ломать, а колодников кроме тюремного двора содержать негде, и как в том тюремном дворе прежде колодники содержались единственно только те, кои следуют в ссылку в Сибирь, и оным производятся кормовые деньги, а в мир их для прошения милостыни отпускать не велено, а вышеобъявленным содержащимся по делам колодникам кормовых денег не производилось, того ради по указу ее императорского величества и по резолюции его высокопревосходительства господина генерал-поручика, кавалера и Казанской губернии губернатора Якова Ларионовича Фонбранта с товарищи велено всех содержащихся теперь в Казанской губернской канцелярии по делам колодников для содержания отослать на тюремный двор и находящемуся при оном караульному офицеру дать письменный приказ и велеть оных колодников, отделя от каторжных, содержать в особливой казарме, для прошения на пропитание милостыни отпускать их за пристойным караулом на связках в мир, подтвердя при том накрепко, чтоб под видом оных тех колодников, коим кормовые деньги производятся, отнюдь в мир отпускаемо не было; и как оные следующие по делам колодники потребны бывают для допросов и некоторых справок в канцелярию, то оных повытчикам о приводе для того объявлять дежурным здесь штатной роты обер-офицерам, а оным уже по объявлению повытчиков о взводе в канцелярию тех колодников посылать от себя к стоящим на гоубтвахте обер-офицерам записки за своими руками, о чем и всем повытчикам объявить и объявлено с подпискою и велеть, если и впредь по делам будут вступать колодники, то и оных для содержания отсылать на тюремный же двор, давая знать в ордере, чтоб их содержать обще с содержащимися по делам колодниками в особливой казарме, что и в посланном ныне на гоубтвахт ордере написать именно; а губернской роты маиору Жемайлову обо всем оном дать и дан письм
 енный приказ и велено вступаемых впредь колодников записывать у себя в книгу, а потом уже с расписками в оной отдавать на тюремный двор; а кто оные по делам колодники при сем приложен реестр. Марта 12 дня 1773 года. На подлинном подписал Иван Кудрявцев, скрепил секретарь Михаила Смирнов, справил регистратор Петр Дубинин. 	При означенном же повелении во первых к содержанию в тюремный двор при регистре прислано было мужеска и женска пола разных чинов и родов шестьдесят человек, но кто по каким делам не означено; и в числе оных как содержащихся в неявившихся соляной сумме деньгах Ивана Емельянова и Парфена Дружинина, тож и казака безызвестного Емельяна Иванова не значилось и в присылке еще не было. У подлинного подписано капитан Андрей Крупеников.
 			*** 	Получен марта 27 дня 1773 года.
 На гоубтвахт господам караульным обер-офицерам о приеме на тюремный двор колодников.
 			Реестр.
 	Бывшей каменной губернской канцелярии по сломанию, даже которая ломка произошла под оною до черной тюрьмы, в которой содержались здесь набранные поселенные, и те к Тобольску сего ж марта 27 числа выступили, а остались по разным делам колодники,
 			а именно:
 	Алексей Гордеев - в погорении у него питейного дома 	Никита Лобашов - в краже денег 	Андрей Иванов - в неимении паспортов 	Дмитрий Кондратьев - в неимении паспортов 	Бакей Масаутов - в краже лошадей 	Абтык Абдрашев - в краже лошадей 	Максим Васильев - в сумнительных билетах 	Степан Алексеев - в сумнительных билетах 	Григорий Иванов - в сумнительных билетах 	Иван Емельянов - в немалых не явившихся соляных деньгах 	Парфен Дружинин - в немалых не явившихся соляных деньгах 	Леонтий Сергеев - в краже лошадей 	Роман Васильев - в краже лошадей 	Матвей Петров - в краже лошадей 	Казак безызвестный Емельян Иванов - по губернской экспедиции. Итого 15 человек.
 	У подлинного подписано тако: секунд-маиор Венедикт Жемайлов, дежурный капитан Иван Лузин. 	Ч."исла" 27 марта 	1773 года.
 			*** 		 Получен 12 числа.
 		 Ордер.
 Копия.
 	 В Казанской военный криксрехт.
 	По представлению оного криксрехта касающийся по делу прапорщика Зыкова о упуске из тюремного двора дву колодников - второго баталиона подпрапорщик Конышев из корпуса господина генерал-маиора Фреймана вытребован, который и состоит ныне налицо при баталионе, откуда его когда потребуется в суд и брать. У подлинного скрепа Алексей Лецкий. • 130. 	Генваря 11 дня 	1774 года.
 			*** 	1774 года генваря 13 дня по требованию от сего следствия присланный от Казанского второго баталиона подпрапорщик Алексей Конышев по силе учиненного прошлого 773 года минувшего декабря 13 дня в сем деле определения в нижеследующем допрашиван и показал: 	Того 773 года в маие месяце в карауле при тюремном дворе под командою прапорщика Зыкова я находился и в то ж время тут же в карауле был капрал первого боталиона Абакумов и солдат сорок человек, а кто они именем и прозванием и которых баталионов не упомню, и по силе имеющегося при тюремном дворе от гоубтвахтного офицера, а от кого не припомню, приказу, всходственность в оном прописанной силы, насланного на гоубтвахт сего ж года марта 13 числа от Казанской губернской канцелярии повеления, из того тюремного двора из присланных по разломании той губернской канцелярии к содержанию в оный тюремный двор колодников, коим никаких кормовых денег и хлеба не производилось, в мир для испрошения милостыни отпускаемы, да и в разные следующие работы по городу посылаемы за пристойным караулом скованные были; маия ж 28 числа колодник Парфен Дружинин особо один ни для чего никуда от тюремного двора с солдатом отпускаем не был, а может быть послан был с прочими в какую и куда работу, но действительно не припомню, что с оной для испрошения милостыни и отпущен был; а маия 29 числа он же Дружинин и с ним другой Емельян Иванов для испрошения милостыни по знакомству Дружинину к соборному священнику, который живет близ Пятницкой церкви и Казанского монастыря, Ивану, а по отечеству точно не ведаю, по приказанию упоминаемого прапорщика Зыкова скованные ж за караулом дву солдат Мещенкова и Рыбакова отпущены были доподлинно, пополуночи в десятом часу, с тем солдатам подтверждением, чтоб никуда более оного священника не ходить и до пьянства не допускать и самим не пить и долее получаса не быть под наижесточайшим штрафом; но как оные чрез то время к тюремному двору не явились, почему от оного прапорщика за оными в начале первого на десять часа пополуночи к тому священнику и посылан был я, к которому сходил; но не застав его, священника, в доме, об оных колодниках и о солдатах, что были ль у него в доме и куда пошли, живущих в том доме спрашивал, которые, а кто они таковы и по именам знать не могу, соответствовали, что у них никаких колодник
 ов и солдат не было; о чем, то ж самое время как пришел, отрепортовал показанного прапорщика, почему и прочих караульных солдат до осьми человек, а кто имена и по прозваниям не упомню, вторично для сыску их по разным местам посыланы были, но по многому иску по городу как колодники, так и солдаты нигде никем были не найдены; после чего уже доподлинно по полудни в девятом часу, по перекличке колодников и по заперти тюремного двора, из тех посланных в караулах за показанными колодниками солдат Рыбаков явясь объявил, что оные колодники и с караульным Мещенковым, прибив его, бежали, о чем я показал по присяжной должности истинную правду. У подлинного подписано: к сему допросу Казанского второго баталиона подпрапорщик Алексей Конышев руку приложил. 	По указу ее императорского величества определенные в военном криксрехте презус и ассесоры, слушав всего производства сего следствия, из коего по всем обстоятельствам оказалось: 1-е. Хотя по последней присланной Казанской губернской канцелярией промемории и велено наиболее о прихождении к певчему Дуганевскому маия 28 колодника Парфена Дружинина исследовать, но как от него ж, Дуганевского, кто таков за ним караульный солдат был не знает, а от прапорщика Зыкова и подпрапорщика Конышева, чтоб от тюремного двора, а особливо того числа, отпускаем был, не показано, да к тому ж он, Дружинин, и побег учинил не 28, а 29 числа, и для того изыскивать осталось не чрез кого и нечего. 2-е. В действительном же упуске тех колодников изыскивать более было подлежало чрез бывшего ж за оными колодниками в карауле солдата Рыбакова, но с присылки его под суд прошлого 773 года июля с 15 дня по болезни находился в госпитали и августа 3 дня умре, да хотя б и жив был, но, как в деле явствует, в показаниях своих учинил разнь: во-первых, караульному офицеру прапорщику Зыкову явясь, объявил, что будто б, выпивши по две чарки вина, по выходе от попа пришед на новый мост к Замочной Решетке, те показанные колодники наняли ямскую подводу, на которую все сели и поехали вместе на Арское поле до питейного дому; и как проехали питейный дом и часовню, где похороняют умерших, он, Рыбаков, воспрещал им далее ехать, то товарищ его, солдат Мещенков, знатно согласясь с теми колодниками к утечке, сорвал с него, Рыбакова, шпагу с портупеей и надев на колодника, столкнув с подводы, бил его смертельно обще с теми колодниками и на той подводе уехали, а куда, уже будучи в разбитии, неизвестен; ко как по малом времени пришед в малое чувствование, пошед объявил о всем том Царицынскому управителю и таково ему сказано, чтоб шел в Казань и явился к команде; во-вторых, в Казанской губернской канцелярии в допросе показал, что с теми колодниками посылаемы они были к показанному попу в 1-м часу по полудни с тем подтверждением, чтоб до пьянства их не допущать и кроме дому того священника никуда не ходить, а как от того священника к тому ж мосту все они четверо дошли, то-де его, Рыбакова, реченные колодники, ухватя за голову и зажав рот, чтоб кричать было не можно, на случившуюся в том месте неведомо чью телегу с кибиткою на дву лошадях бросили и, сев ему на ноги и на грудь и потому ж зажав рот, завезли на Арское поле и против самой часовни, столкнув с телеги, солдат Мещенков, ударив в грудь и отбив шпагу и шляпу, уехали по дороге к селу Царицыну; и также чрез несколько время очувствовавшись, кричав бежал за ними и, прибежав в село Царицыно, объявил управителю и в их конторе писарям и сторожу, а как зовут не знает, и потом пришел к тюремному двору и явился пополудни часу в шестом (а от прапорщика Зыкова и подпрапорщика Конышева показано, что доподлинно те колодники с ними отпущены того часа по полуночи, а не по полудни в первом, и он, Рыбаков, явился не в шестом, а в девятом часу пополудни); почему по вышепредписанной в показаниях Рыбакова разности и остается в часах справедливость показаний Зыкова и Конышева, да и колодники отпущены были действительно в силу вышеимеющегося Казанской губернской канцелярии повеления, для чего и следовать более не о чем; того ради согласно определили с прописанием всего обстоятельства по производству и вышеписанного и подлинное дело в оригинале представить в рассмотрение его высокородию артиллерии господину полковнику и казанскому обер-коменданту Алексею Петровичу Лецкому при репорте. Генваря 20 дня 1774 года. У подлинного подписано тако: капитан Амвросий Ардашев, секунд-маиор Иван Метлин, за аудитора сержант Егор Плеханов.
 VII. ДЕЛО ГОРОДА САРАНСКА О АРХИМАНДРИТЕ АЛЕКСАНДРЕ.
 В учрежденную в Казане по высочайшему ее императорского величества именному указу секретную комиссию.
 От генерал-поручика, кавалера и нижегородского губернатора Ступишина.
 	Каково ко мне сего числа при сообщении от преосвященного Антония епископа Нижегородского и Алатырского вложено присланное к его преосвященству епархии его города Саранска Петровского монастыря от архимандрита Александра о встрече им с прочими того города священно и церковно-служителями по устращиванию смертною казнию и пожаром известного государственного злодея и бунтовщика Пугачева на мосту реки Инзары со святым крестом, доношение оное к рассмотрению в оригинале прилагаю при сем. 					 Подписал Алексей Ступишин. 	Августа 21 дня 	1774 года.
 			*** Великому господину преосвященному Антонию епископу Нижегородскому и Алатырскому
 города Саранска Петровского монастыря архимандрита Александра покорнейшее доношение.
 	Пред сим Саранской воеводской канцелярии господин воевода Василий Григорьев сын Протасьев и товарищ его Михайло Дмитров сын Башмаков, секретарь Андрей Метальников, как видно, задолго уведомлены были о приходе в город Саранск государственного злодея и бунтовщика Пугачева, потому что оставя город без всякого защищения и обороны, прошедшего июля 26-го числа скрылся, на что смотря и прочие живущие в городе Саранске приказные служители и многие купцы скрылись же, а в городе хотя осталось немалое число граждан, но токмо безоружны. И того ж июля 26 числа после вечернего пения достоверное известие получил и я, нижайший, что злодей весьма близко приближился к городу, по которому нечаянному и ужасному полученному известию о таковом бесчеловечном злодее и бунтовщике, все стались быть в смертном отчаянии, потому что скрыться мне от такового случая куды не известно да и некогда, для того что город Саранск воровскими того злодея партиями стался окружен, а против оного злодея граждане без воевод и безоружны защитить себя причли не в состоянии, для чего и просили меня придти в соборную церковь. Итак, спустя мало времени, то есть 27 числа поутру, весьма рано из злодейской толпы приехало в город человек до тридцати или более вооруженных, и приказали мне и прочим того города священно и церковно-служителям того злодея и бунтовщика со святыми иконами и с звоном, а граждан с хлебом и солью встретить, уграживая, если того не учиним, то смертною казнию и пожаром обще все погибнем. И по таковым ужасным мне и прочим известиям, принужден я стался быть от граждан, а паче от того злодея посланных в защищение свое и состоящих жителей, выдти с животворящим крестом к мосту реки Инзары, и вышел. Тамо ожидал я со всеми от оттоль входящей в город злодейской толпы себе смертной погибели, для того что уже совершенно известно, что где его в таковых же беззащитных жительствах ни встречали, то тех жительств священников и всех они злодеи смерти предавали. Почему и я, не имев о прибытии их известия и никакового защищения, со всеми будучи пленным, про
 тивиться их злодейскому повелению не мог, при чем были города Саранска священно и церковно-служители и сограждане; но оный государственный злодей и христиан губитель, в великой толпе приехав в город, не смотря на такое себя принятие, и встречающих и укрывающихся разными виды лишал жизни и его света из дворян и разных чинов многих до сущего младенца; и по таковым своим богопротивным и бесчеловечным действам оный супостат в такой всех привел страх и ужас, что всякой сын отечества, не имев себе ни от кого помощи и заступления ожидал смерти. А хотя я, нижайший, того злодея, как выше значит, убоявшись единственного себе смертного погубления, с прочими священно и церковнослужительми и согражданы и встретил, точию не почитаю его за такового, каковым он себя сам чрез свою толпу и сообщников своих разглашает, и преданности к прежнему его покорительству и услуг не чинил. А по долгу присяги своей в верности состою и пребуду до конца жизни моея всеподданнейший раб ее императорскому величеству всеавгустейшей моей монархине, всемилостивейшей государыне императрице Екатерине Алексеевне, самодержице всероссийской, и наследнику ее императорского величества государю цесаревичу и великому князю Павлу Петровичу, и супруге его благоверной государыне и великой княгине Наталии Алексеевне, и о всем предписанном вашему архипастырству сим моим покорнейшим доношением представляю. 	К сему доношению Александр архимандрит руку приложил. 	Августа 12 дня 	1774 года.
 			*** Саранского Петровского монастыря архимандрит Александр в комиссии 1774 года августа 23 числа, показал:
 	Минувшего июля 25 числа, как он ехал из загородного своего двора в монастырь к обедни и проезжал мимо Саранского магистрата: в то время вышед из оного присутствующие бургомистр Иван Степанов да ратман Василий Лукин сын Клоков и бывшие с ними еще Саранские купцы, коих имян пересказать он не упомнит, сказывали ему, что к городу их известный государственный злодей Пугачев с толпою своею приближается, и обще просили его, чтоб он с ними сходил к воеводе подполковнику Протасьеву и посоветовал о предосторожности города; почему он с ними пошел, застав воеводу в присутствии канцелярии, спрошен им был, за чем он пришел? на что ответствовал, что злодей вблизи их города находится, то, что нам будет делать? на то им воевода ответствовал, что ему защищаться нечем, ибо он хотя пушки в городе и имеет, да пороху нет; при чем ему и бывшим с ним купцом сказал, чтоб были все при своих местах, и я-де буду безотлучным в городе, с чем от него и пошли, но Александр поехал в монастырь, прочие ж купцы в магистрат; а на другой день поутру пришед к нему живущие в городе сотники, содержащие лантмилицию, имян их показать не может, сказывали ему, что злодеи город окружили, и живущего в городе отставного поручика Алексея Анисимова с детьми повесили, и что воевода из города со всеми домашними отлучился, просили его, как означенные сотники, так и магистратские судьи и лучшее купечество, чтоб он из города не отлучался, а они другого способа не находят, как встретить злодея, то чтоб и он был с ними; почему на другой день, то есть 27 числа июля, как купечество, так и он Александр с своими причетниками и от других церквей священники с церковниками, а имянно: его монастыря иеромонахи Гурий, Виктор, монах Виктор, иеродиакон Григорий, Саранского собора иерей Василий, диакон Иван Васильев, трех святителей Петр Козмин с диаконом Успения богородицы, имени его не знает, и Иоанна Предтечи Иван Семенов, Иоанна Богослова, Семен, а чей сын не знает, Покрова богородицы Степан Васильев, Сошествия святого духа, Герасим, а чей сын не знает, Троицкой, Афанасий В
 асильев, вышед из города во облачении со крестами на имеющийся близь города мост, злодея встретили, который ко кресту приложился, и при том читан им был лже-составной злодейской манифест, со обольщением народа освобождением крестьян от податей и рекрутских поборов, и что они будут навсегда вольными; а после того велел им идти в соборную церковь, куда и сам за ними в город въехал; а по приходе их, как начали службу в соборе, тогда он прислал своего злодейского сообщника в олтарь к священнику совершающему службу, Василию, и приказал ему на ектениях упоминать себя именем государя Петра Феодоровича, а жену свою Устинью Петрову благоверною государынею императрицею, государя ж цесаревича и великого князя Павла Петровича наследником своим, и супругу его благоверную государыню великую княгиню Наталию Алексеевну; а государыню императрицу Екатерину Алексеевну упоминать не велел. Почему тот священник службу и продолжал со упоминанием на ектениях тех имян; пред окончанием же обедни прислал на собор денег тридцать рублей, которые они между собою разделили, в том числе и на его часть досталось три рубля; оные деньги взяв, он отдал священникам; по окончании ж обедни из церкви вышел и поехал в дом бывшего их воеводы Каменицкого к жене его вдове Авдотьи Семеновой дочери обедать, и вскоре прислал за ним, Александром, чтоб он со всеми бывшими с ним священниками был в дом к Каменицкой, куда они собравшись, пришли, и тут пили за здоровье его водку; а потом отпущены были, и он Александр пришел в свой монастырь, а прочие священники разошлись в свои домы. После того услышал он, что злодей вдову Каменицкую да магистратского подъячего Петра Васильева повесил на воротах, а купца Ивана Гурьева засек плетьми. Поутру ж на другой день прислал к нему в монастырь злодейского своего старшину, с тем, чтоб он к нему был. Почему он из монастыря в ставку его ходил, которая от города была в расстоянии с полверсты, и по приходе представлен был к нему, который спрашивал его, что за чем он к нему пришел; на сие он ответствовал: что пришел к вашему величе
 ству поклон отдать, и после того из ставки своей вышел вон; а бывший при нем его злодейской сообщник яицкой козак, имени и отечества его не знает, говорил ему Александру, чтоб наутрее приготовил стол для государя, и потом его отпустили. А на другой день, как он Александр для него приготовил стол, то часу во втором за полдни злодей с сообщниками своими всего десятью человеками к нему приехал и у него обедал, и быв у него часа с два из монастыря выехал, а после того вскоре и прислал к нему на обитель денег пятьдесят рублей. А на третий день прислал к нему старшину, чтоб он приехал в собор для встречи и препровождения его из города, для чего он из монастыря и пошел, и по приходе к собору застал всех уже собранных градских священников и лучшее купечество, в том числе штатной роты прапорщика Степана Михайлова сына Шихмаметева, где обще они и дождались. А как увидели они, что злодей едет к собору, тогда он облачившись, вышел со крестом, и по приезде приказал прочесть указ о пожаловании помянутого прапорщика Шихмаметева полковником и воеводою Саранским, чтоб все они ему были послушны, и по прочтении оного из города выехал. Он Александр знал о кончине покойного государя Петра третьего; также и о нем злодее и изменнике Пугачеве из публикованных указов был известен, и никогда в сердце своем за государя его не признавал; но таковое ему почтение и повиновение делал из страху, боясь смерти. От роду ему 67 лет. 	К сему допросу Александр архимандрит руку приложил.
 	Приписано:
 	По старости лет его, и сего наказания весьма довольно: лишить его сана. А поелику звание его бывшее обязывало его быть знающее простолюдина, то хотя и впал он в прегрешение, но душа его долженствует быть исполненна вечным угрызением, которое ему казнию по гроб его да будет. А из матернего милосердия ее императорского величества от телесного наказания свобождается; но послать указ в консисторию, чтоб его вечно определить в монастырскую работу.
 			*** 			 Мнение.
 	Хотя его преподобие представляет, что бывший воевода в Саранске по просьбе граждан о спасении города не только не подал наставление к обороне оного, но и сам скрылся; а что самими гражданами принужден он был учинить злодею и самозванцу торжественное сретение, но сие его не оправдает. Чем боле кто ведает важность преступления, тем более наказуется. Кольми паче епископу, яко пастырю душ и церкви, который должен руководствовать сердцами народа и на которого были, так сказать, обращены всех очи, должен был явить собою пример великодушия и верности. Он ведал совершенно о кончине государя Петра III, ведал, что самозванец есть беглый казак и государственный злодей. И когда всякой верноподанный должен защищать право вашего императорского величества, яко истинной государыни и матери российского народа; когда мы в присяге своей обязуемся служить не щадя жизни; когда заклинаемся мы пред самим богом проливать кровь свою для славы и пользы отечества; то нет извинения человеку толь высокого сана поступить гнусно противу здравого разума и еще более противу присяги; когда принимая монашеский чин отрекся он от мира, то заклинался он отложить помысл о светском но посвятил жизнь и душу единому создателю; в таких мыслях нет страха и простой смерти для монаха, а еще паче когда он жертвует жизнию за монархиню и отечество. Я мню, что если бы его преподобие во всем облачении своем вышед со крестом, обличил злодеев в преступлении их, то хотя бы не удержал стремления зверства, то посеял бы в сердцах народа отвращение к сему извергу. Но он будучи пастырь церкви, забыв страх божий, должную верность к вашему императорскому величеству и важность своего сана, - сам первый был предъявитель зла: и потому и божий закон и гражданский осуждает его на смерть. Но ведая величество души вашего императорского величества и беспримерное человеколюбие дерзаю всеподданнейше представить: не благоволите ль из матерней милости даровать ему жизнь, под бременем лет приходящую уже к концу, оставить оную на угрызение его совести и на раскаяние пред всемогущим богом толь тяжкого преступления; а чтобы оное не оставалось без должного наказания, не соизволите ли ваше императорское величество высочайше повелеть публично снять с него сан и пред всем народом чрез три дни объявлять самому ему вину свою, принося молитвы при том вышнему о прощении его преступления, а потом определить в монастырь на вечное покаяние.
 			*** От преосвященного Антония епископа Нижегородского и Алатарского.
 В учрежденную в Казане по имянному ее императорского величества указу Секретную комиссию.
 	Сего сентября 1 дня присланным в консисторию мою из Саранского духовного правления доношением представлено, что епархии моей, Саранскаго Петровского монастыря настоятель архимандрит Александр, минувшего августа 20 дня чрез нарочно присланного офицера с командою взят по секретному делу в Казань, а как полученным мною того ж сентября 1-го дня и от святейшего правительствующего синода указом повелено об оном архимандрите и Петровском монастыре учинить мне некоторые распоряжения, чего ради секретной комиссии сим сообщая, прошу, о показанном архимандрите подлинно ли он в реченную комиссию взят, и может ли он по прежнему остаться в том архимандрическом чине, меня уведомить. 	Смиренный Антоний епископ Нижнего Новаграда и Алатаря. 	Сентября 6 дня 	1774 года.
 			*** Из учрежденной в Казане по всевысочайшему ее императорского величества имянному указу Секретной комиссии Антонию епископу Нижегородскому.
 	• 265. 	На полученное от вашего преосвященства сообщение саранского Петровского монастыря архимандрита Александра комиссия чрез сие дает знать, что он находится здесь в комиссии, коего преступление донесено ее императорскому величеству всемилостивейшей государыне, на что комиссия и ожидает повеления. Сентября 13 дня 1774 года.
 			*** Указ ее императорского величества самодержицы всероссийския.
 Из святейшего правительствующего синода господину генерал-маиору Потемкину.
 	Сего 1774 года сентября 10 дня Святейшему правительствующему синоду правящий обер-прокурорскую должность господин статский советник Акчюрин предложил врученной ему от господина действительного тайного советника генерал-прокурора и кавалера князя Александра Алексеевича Вяземского письменный допрос саранского Петровского монастыря архимандрита Александра, взятый у него в учрежденной в Казане Секретной комиссии, и присовокупленное к тому мнение ваше с таковым высочайшим ее императорского величества повелением, дабы святейший синод судя изображенные в помянутом архимандричьем допросе его преступления, не только решительный о нем приговор или сентенцию сделал, но тотчас оную и исполнить велел. И как в следствие сего высочайшего се императорского величества повеления, Святейший правительствующий синод рассматривая вышеозначенный архимандрита Александра допрос, нашел, что он по собственному его признанию с прочим тамошним духовенством якобы по убеждению саранских купцов и за страх смертный известного государственного злодея и самозванца Пугачева нетокмо при въезде его в тот город, но и при выезде встречал и провожал во всем священном облачении и с крестным хождением, и злодейские его указы, касающиеся до всенародного возмущения, без малейшего прекословия слушал; а когда от злодея приказано было отправлявшему тогда в церкви литургию священнику воспоминать сего мерзкого изверга под имянем умершего императора Петра III, также и жены его, то он и сие равномерно допустил же без всякого должного в том супротивления, да после и сам у него злодея на квартире и в ставке был, а напоследок и у себя в монастыре с десятью его сообщниками угащевал, имяновав при том его императором и принимая от него на собор и на монастырь деньги двоекратно. То в рассуждении сих его архимандрита Александра толь важных государственных преступлений, которые еще и более увеличиваются тем, что он точно знавши о смерти императора Петра III ведал же, что Пугачев есть сущий злодей и изменник, а только имяни его похититель и самозванец; следовательно ему

 и никаких его приказаний, хотя бы и подлинно от него пострадать довелось, слушать и исполнять не надлежало, паче же долженствовал он по своей присяге не токмо сам к ее императорскому величеству, яко законной своей самодержице, нелицемерную верность сохранять и отечество защищать, но и прочих граждан, которые тогда без сумнения примеру его твердости подражать не упустили б, всячески к тому же увещевать и склонять, воображая себе, что когда помянутою присягою все верноподанные ее императорского величества раби всемогущему богу клялись и обязались за ее императорское величество в потребном, то есть подобном нынешнему важному случаю, живота своего не щадить и даже последнюю каплю крови пролить; то кольми паче ему архимандриту, таковый сан имеющему, и как главному в тамошнем месте духовному пастырю довлело более протчих, здравым своим рассудком и неустрашимостью во отвращение от явного государственного злодея и изменника предшествовать, нежели самому к нему прилепляясь о спасении только своей жизни заботиться, тем меньше, что когда уже при вступлении в монашество отрекся от сего мира и когда потому естественную смерть в ничто вменять должен, то напротив того страдальческая, а паче за свою законную монархиню, за любезное отечество и за поруганную злодеем Пугачевым церковь Христову, к сему достохвальному подвигу и поощрять его имели б, в несомненой надежде получения за то праведного на небесех воздаяния и сопричтения в лик мученический; но вместо того он, забыв весь страх божий и не взирая на ужасы грядущего осуждения, а предпочтя временную жизнь вечной, венец страдальчества ему готовившей, не токмо сам в погибельные сети впал, но и у своей паствы всю ревность ко испровержению богопротивных и мерзких злодея Пугачева предприятий отнял. 	Приказали: что хотя за все вышеизображенные толь тяжкие государственные преступления и нарушение данной пред богом клятвы в непоколебимой к ее императорскому величеству нашей всемилостивейшей государыне верности надлежало его, бывшего архимандрита Александра, как сообщника тому ж злодею Пугачеву, по всем божеским правам во-первых и всенародно лишить архимандритского сана, священства и монашества, сняв при том с него всенародно ж священнические и монашеские одеяния и украшения. Но понеже подобные ему преступники и клятвонарушители из духовного чина обнародованными от святейшего синода 20 числа августа сего года увещаниями уже самого того часа, как кто в сии преступления впал, священства извергнуты, от церкви отлучены и преданы всем тем казням, какие закон сим злодеям определяет, следовательно и он Александр считается уже только простым монахом, то теперь одев его в простую монашескую одежду, вывесть на публичное место и в присутствии синодального члена преосвященного архиепископа Казанского и других духовных персон, тако ж и при собрании прочего народа, прочтя ему из содержания сего вышеизображенные его тяжкие преступления и заслуженное наказание, лишить и самого монашеского звания, и сняв с него оную одежду остричь на голове и бороде волосы, переименовать прежним его мирским имянем, и напоследок, яко злаго преступника одев в простое мужичье платье, отдать на светской суд во учрежденную в Казане Секретную коммисию. О чем для исполнения к синодальному члену преосвященному Вениамину архиепископу Казанскому, а для ведома и к преосвященному Антонию епископу Нижегородскому из святейшего синода указы посланы. И господину генерал-майору Потемкину о том ведать. 	 Обер-секретарь Аполлон Наумов. 	Сентября 11 дня 	1774 года.
 			*** Из учрежденной в Казане по всевысочайшему ее императорского величества указу секретной комиссии в Казанскую духовную консисторию.
 	Препровождается при сем бывший саранского Петровского монастыря архимандрит Александр, ныне же расстрига Алексей Андреев, и которому в секретной коммисии решение учинено, и духовная консистория имеет определить его в монастырьскую работу вечно. Ноября 29 дня 1774 года.
 			*** 	Получено октября 13 ч."исла" 1774 года.
 Святейшего правительствующего синода члена преосвященного Вениамина архиепископа Казанского и Свиажского.
 В учрежденную в Казане по всевысочайшему ее императорского величества имянному указу Секретную комиссию.
 	В силу присланного ее императорского величества из святейшего правительствующего синода ко мне указа, содержащийся в оной комиссии, бывший в саранском Петровском монастыре архимандритом, ныне же монах Александр, за изображенные в том указе важные его преступления, в присутствии моем и при собрании духовенства, знатных светских персон и прочего народа сего октября 13 дня монашеского звания лишен, в знак чего острижены у него на голове и бороде волосы, и одет в простую мужичью одежду. А белеческое ему имя было, как он сам сказкою о том объявил, Алексей, по отечеству Андреев, который в силу оного ж Святейшего правительствующего синода указа на светской суд и препровождается при сем в оную Секретную комиссию. Октября 13 дня 1774 года. 	 Вениамин архиепископ Казанский.
 			*** В учрежденную в Казане по всевысочайшему ее императорского величества имянному указу Секретную комиссию из Казанской духовной консистории.
 	Сего 1774 года ноября 29 дня присланный в духовную консисторию из оной Секретной комиссии бывший саранского Петровского монастыря архимандрит Александр, ныне же расстрига Алексей Андреев, по определению Святейшего правительствующего синода члена преосвященного Вениамина архиепископа Казанского и Свиажского и по содержанию того сообщения в монастырскую работу послан вечно в Спасоказанской Преображенской монастырь к настоятелю при указе. О чем оная Секретная комиссия да соблаговолит быть известна. 	Димитрий протопоп Благовещенский. 	Декабря 1774.
 			*** В учрежденную в Казани по всевысочайшему ее императорского величества имянному указу Секретную комиссию из Казанской духовной консистории.
 	Сего сентября 3-го дня присланным ее императорского величества из святейшего правительствующего синода к синодальному члену преосвященному Вениамину архиепископу Казанскому и Свиажскому указом велено содержащегося во оной секретной комиссии саранского Петровского монастыря бывшего архимандрита Александра за изображенные в том указе толь тяжкие государственные его преступления и нарушение данной пред богом клятвы в непоколебимой ее императорскому величеству нашей всемилостивейшей государыне верности, одев в простую монашескую одежду, вывесть на публичное место и в присутствии его преосвященства и других духовных персон, тако ж и при собрании простого народа, прочтя ему те преступления и заслуженное наказание, лишить и самого монашеского звания и сняв с него оную одежду, остричь на голове и бороде волосы, переименовать прежним его мирским имянем, а напоследок, яко злаго преступника, одев в простое мужичье платье, отдать на светской суд во оную Секретную комиссию. И по силе оного ее императорского величества указа его преосвященство приказал: о присылке означенного монаха для вышеписанного с ним поступления и взятья от него о прежнем его мирском имени известия в духовную консисторию за надлежащим от оной Секретной комиссии караулом, за коим он и обратно отослан быть имеет. Во оную комиссию сообщить, о чем сие и послано. Наркисс игумен Кизический. 	 Секретарь Василий Простов. 	 Канцелярист Петр Васильев. Октября 4 дня 1774 года.
 Д. КОНСПЕКТЫ, ВЫПИСКИ И НАБРОСКИ.
 I. РЫЧКОВ.
 	В самом начале Оренб."ургской" экспедиции в город Самару приезжали войск."овой" атам."ан" Григорий Меркульев и войск."овой" старш."ина" Ив. Логинов. Они друг на друга жаловались и доносили - отселе две партии: Атаманская и Логиновская. Рычков не объясняет подробностей; но видно, что Логиновская (час от часу умножавшаяся) была народной оппозицией. 	Логиновск."ая" сторона жаловалась на войск."ового" атамана Андрея Бородина, на разные сборы им учиненные и на удержание за собою войсковых денег, etc. В Яицк."ом" Г."ородке" учреждена по сему поводу следственная комиссия, состоявшая с начала из шт."аб"-оф."ицеров", а потом уж из генер."ало"в: Потапова, Черепова, Бримфельда и Давыдова. Бородин был отставлен, а на его место выбран, при гв."ардия" капитане Чебышеве и из тамошних старшин Петр Тамбовцев. 	12 января 1772 года Яицк."ие" казаки, возмутясь, убили находившегося для докончания следственных дел ген."ерал"-м."аиора" Траубенберга, атам."ана" Тамбовцева, войск."ового" дьяка Матвея Суетина и несколько офицеров и солдат. Дурнова изранили. Предводителем бунта был казак Кирпичников. 	В марте из Москвы противу их отправлен ген."ерал" Фрейман, с одной ротою Великолуцкого гренад."ерского" пех."отного" полку, а в след за ним и артиллерия. Фрейм."ан" прибыв в Оренб."ург", взял 2 легкие полевые команды, и несколько рег."улярных" и нерег."улярных" войск и по слитии рек отправился к Илецк."ому" Гор."одку" и оттуда к Яицкому Г."ородку". - Мятежники встретили его за 70 верст от города - в числе 3.000 чел. - 3 и 4 июня произошли сражения. Казаки старались его не допустить, но Фрейман своими пушками открыл себе путь. Казаки хотели бежать к Каспийскому морю с женами и детьми, и уже перебрались за р. Чаган (намереваясь овладеть Астрабатом и там поселиться). Фр."ейман" увещаниями успел их обратить в город, а за ушедшими послал погоню. Многие были переловлены. В Оренб."урге" учреждена по сему комиссия, в коей председат."ельствова"л полковн."ик" Неронов. - Зачинщиков казнили кнутом, других плетьми. Многих послали в Сибирь, других солдатами в армии - но сии бежали с дороги. 	Начальники бунта пугачевского: Чика и Шелудяков. Пугачев, во время казней, шатался по дворам казачьим в крайней бедности и служил работником в хуторках Данилы Шелудякова; дело шло с начала о побеге к Каспийскому морю, дабы там закрепиться и сделаться независимыми. Но потом предпочтена мысль о мятеже и самозванстве - и в августе во время сенокоса на хуторе Шелудякова начал Пугачев собирать свою шайку. 	По отбытию ген."ерала" Фреймана в Москву, Яицк."им" гор."одко"м правил подп."олковник" Симанов, а с ним в комендантской канцелярии присутствовали войсковой старшина Мартем. Бородин, и простой старшина Мостовщиков, при нем 2 легк."их" ком."ан"ды и неск."олько" оренб."ургских" каз."аков". 	Илецк."ий" казачий городок (а не Защита Илецкая, где соль добывают) от Яицк."ого" г."ородка" 145 в., от Оренб."урга" 124. Казаков в оном более 400, набранных из разных людей. А при тайн."ом" сов."етнике" Татищеве приобщены к корпусу Яицк."их" каз"аков". 	18 сент."ября" под видом переговоров выехало к Наумову несколько казаков, один с листом на голове, ёграмоту-де от гос."ударя" ц"а"ря П."етра" Ф."едоровича" велено вручить старшине Акутину. Наум."ов" отнял бумагу и при рапорте от Сим."онова" отослана она к Рейнсд."орпу". 	Казаки схватили верных старшин, подхватив за узды лошадей, поска"ка"ли к Пугачеву. Сии первые жертвы Пугачева были сотники Яков Витошнов, Петр Черторогов, Фед. Райнев, Иван Коновалов; пятиде"сятни"ки: Ив. Ружеников, Як. Толстов, Кузьма Подъячев, Ив. Колпаков; ряд."овые" каз."аки": Вас. Сидоровкин, Ив. Ларзянов, Петр Чукалин - и еще (ниже Яицк."ого" Гор."одка" в хуторах Сластиных) казак Андр. Скворкин. 	Чернор."еченская" Кр."епость" от Оренб."урга" 18 в., а Татищ."ева" 64.
 			*** 	В Оренб."урге" ничего не знали о Пугачеве до 22 сент."ября" (в день рожд."ения" Екат."ерины".) В сей день на бале у губ."ернатора" приехал нарочной с извест."ием" о взятии Ил."ецкого" Гор."одка". - Жители узнали о Пугачеве по выступлении из города Билова. 	Сено под Татищевой зажжено ночью Пугачевым. Харлова (в тот год вышедшая замуж) из Рассыпной бежала к отцу в Татищ."еву". Брату ее было 10 лет. Тут Пугачев получил много полковой, кабацкой и солян"ы"х сборов казны. Пугачев взял Харлову к себе, и ночевал всегда с нею в одной кибитке; по наветам его любимцев, отослал ее в Берду - и приказал убить. Тело ее видели брошенное в кустарник, брат ее мертвый лежал у ней на руке. 	В Черноречье велел Пугачев повесить капит."ана" Нечаева, захваченного им из команды Билова, за намерение к побегу или по жалобам дворовой его девки. - Пугачев, оставя Оренб."ург" в праве, поворотил влево - в Сеит."овскую" и Карг."алинскую" грабя хутора. 	В хуторе губер."наторско"м злодеи, разорив церкви, из икон писаных на холсте, сделали подседельные напотники, а в уста распятия, над ц."арскими" дверьми, пробили гвоздь (?). 	В Сакм."арском" Гор."одке" казаков до 250. - Атам."ан"Данило Дмитриев Донской, с домашними и с неск."олькими" каз."акам"и выехал в Оренб."ург". 	Пугачев взял Сак."марский" г."ородок", пресек отовсюду коммуник."ацию" кроме одной Кирг."изской" степи, через которую и посылали курьеров, и то с больш."ой" опасн."остью". 	Старого-Милюков был прежде полковн."иком" артилл."ерии". 30 сент."яря" в соборной церкви читана от Губ."ернской" канцелярии публикация, и по командам в городе публикована:

 По указу е. и. в. из Оренб."ургской" губернской канц."елярии" публикация:
 	Известно учинилось, что о злодействующем с Яицкой стороны в здешних обывателях, по легкомыслию некоторых разгласителей, носится слух якобы он другого состояния, нежели как есть. Но он злодействующий, в самом деле, беглый Донск."ой" казак Е. Пугачев, который за его злодейства наказан кнутом с поставлением на лице его знаков, но чтоб он в том познан не был, для того пред предводительствуемыми им никогда шапки не снимает, чему некоторые из здешних бывших у него в руках самовидцы, из которых один солдат, Демид Куликов, вчерась выбежавший, точно засвидетельствовать может. А как он Пугачев с изменническою его толпою, по учинению некоторым крепостям вреда, сюда идет, то по причине того ложного разглашения, всем здешним обывателям объявляется, что всяк сам из поступков его может понять, что он Пугачев злодей и как изверженный из честного общества, старается верноподданых е. и. в.-ва честных рабов поколебать и ввергнуть в бездну погибели и притом имением их набогатиться, как то он в разоренных местах и делает; к предварению чего всякой увещевается, во время наступления его с изменическою толпою, стараться, для сохранения общества, дому и имения своего, стоять против толпы его до последней капли крови своея, так как верноподданным е. и. в-ва рабам надлежит и присяжная каждого должность обязует, и от них никаким ложным разглашениям не верить. Сент."ября" 30"го" 1773 г.
 			*** 	1 окт."ября" стали показываться злодеи около Бердской слоб."оды" и в других местах. Им посланы увещательные листы через Хлопушу. Сей злодей около 20 лет разбойничал в Ор."енбургской" губернии, 3 раза послан был в Сибирь, и содержался в Ор."енбургском" остроге, скован по рукам и по ногам. Он явился прямо к Пугачеву, и прокламации вручил ему. Пойман в последствии и ему отсечена голова. 	Осада Оренб."урга" началась 5 окт."ября" (в субботу) 1773 - по 23 марта 1774 (но 28"го" Пугачев, отрезанный от Яика, был еще в Берде). 	Первый лагерь Пугачева от Оренб."урга" менее 5 верст. 	Предместие вызжено 5-го окт."ября" кроме одной избы, против самой Егорьевской церкви. С того же времени начали обносить рогатками с наружной стороны рва весь вал и ров около города вычищать; оный был так завален (песком и глиною), что кроме сторон, где находилась каменная стена, отовсюду можно было в город въезжать верхом. 	Вместо утренней и вечер."ней" тапты (?) у Пугачева делали по одному пушечному выстрелу. 7-го окт."ября" был совет у губернатора (где находился и Рычков), атаковать ли Пугачева, или обороняться. Все, кроме одного губернаторского товарища, Старого-Милюкова, решили обороняться в ожидании команд. 	Хлопуша прошлец, знавший хорошо все способы Оренб."ургской" губ."ернии", сперва послан был в Тимашевские села, в Никольское и Ташлу, и по реке Сакмаре, на пристани Бугульчанскую и Стерлитамацкую, на Твердышевские и другие заводы. Он переслал Пугачеву с заводов пушки, ядер и пороху - также возмутил и заводских крестьян, и прислал их с лопатами, кирками и другими горными орудиями. В Никольском находился садовник из людей ген."ерал"-фельд."маршала" гр."афа" Александра Ив. Шувалова; он знал лично Петра III. Злодеи вывезли его и повесили на дороге. 	15 октября из Оренб."урга" выслана команда за лесом и лубками для прикрытия землянок подле валу, ибо уже накануне был слабый мороз и на Яике появились ледовые закраины. 16"го" снег и начали на санях ездить. 	16"го" прошел ложный слух в Оренб."урге" о недостатке в соли. 18-го октября фуражиры, атакованные Пугачевым, сделали из возов городок: убит."о" 40 - с увезенными до 300. 	18-го Изюмнин (один из главных мятежн."иков") подъехал пьяный тихою ездою за 1/2 вер. от Ор."енбурга", подняв шапку на копье кричал: Господа Яицк."ие" казаки! пора вам одуматься и служить гос."ударю" Пет."ру" Фед."оровичу", и стал скакать кругами удаляясь к товарищам - но был пойман. 	19"го" злодеи с визгом подъезжая к Оренб."ургу" кричали, чтоб выдан им был Мартюшка (М. Бородин), другие звали казаков к ним вино пить, говоря у нашею царя вина много - на что из города отвечали им, чтоб они с царем своим приезжали в город обедать, а вина-де в городе больше. 	У Пугачева прозывались Овчинников атаманом, Лысов полковником Чика Чернышевым, Чумаков Орловым, Максим Шигаев Воронцовым. 	Пугачев из 100 яицк."их" каза."ков" составил себе гвардию и намерен был им дать зеленые казачьи кафтаны. Заставя их скакать в запуски, выбрал он себе 30 коней, и стал держать их при себе на хорошем корму. Для ночевания была у Пугачева палатка и кибитка, увезенная им с хутора советника Мясоедова, куда входил только Чика да другой (? Перфильев) да Харлова. Когда выходит, выносят за ним кресла (взятые из губернаторск."ого" хут."ора"). Он садится, и делает свои распоряжения - приходящие бьют ему челом и цалуют руку, называя в. в-м и батюшкой. Платье его малиновая плисовая шуба, и такие же шаровары. Поповскую должность отправляет при нем дьякон взятый с заводов; сам он в церковь не ходит (показания писаря Соляного правления Полуворотова). 	22"го" расстрелено Пугачевым до 1000 ядер. Прежде сего был в них у него недостаток. 	30"го". Приготовляют злодеи три воза лопаток и какие-то щиты для приступу к Ор."енбургу". 	Купец Полуектов, Ор"е"нб"ургск"ой наездник. 	29"го" злодеи захватили несколько киргизцев, ехавших в Ор."енбург" для мены баранов, и по их указаниям на другой день напали в степи на других и отогнали до 4000 баранов.
 			*** 	2-го ноября. Злодеи, отбитые от кирпичных заводов и из-под Бердских ворот, стали подвигаться к Орским воротам и к высокой мишене в версту от города, сделанной из дерну. К сей мишене злодеи накануне ночью приделали валы с обеих сторон, из-за них произвели сильную пальбу. А позадь часовни (где убогой дом) в ту же ночь подъехали батареи. Еще же злодеи подвезли пушки к Егорьевской церкви (в 200 саж. от города) и поделав из плитного камня укрепления, стали стрелять мимо летней соборной церкви. Ночью оставшиеся злодеи, когда на соборной церкви били часы, стреляли по выстрелу на каждый час в город, и им тоже ответствовано. 	3-го, поставя две пушки на паперти и под колокольней Егор. "ьевской" ц."еркви", злодеи произвели пальбу; другие, взошед на колокольню, стреляли пулями и свинцовыми жеребьями, а по причине вьюги и стужи расклали огонь в самой церкви, а оставшуюся от пожара избу истопили. 	NB. 2-го пешими предводительствовал сам Пугачев и едва спасся при вылазке. 	Расстреляв свои ядры, мятежники употребили черепья чугунных котлов заводских. 	4-го поутру осмотрена опустелая Егор."ьевская" церковь - усмотрены не токмо человеческие, но и лошадиные калы - и кровь. Напрестольное одеяние изорвано в лоскутки, а оклады с икон ободраны. - Послано мишень срыть неск."олькими" ссыльными под прикр."ытием" казаков, батареи и городки испортить и избу разломать. - Мишень, по причине мороза, с трудом разрыли через несколько дней. 	6-го ноября. Пугачев, зажегши лагерь под Бердой, перешел в самую слободу по причине жесток."ого" морозу, а башкирцев и калмыков оставил в лагере. 	9-го приказ губернатора отдавать сено казакам на защиту города. Ночью пойман крещеный калмык с порохом и фитилем. 	12-го. Донесения от Корфа, что он уже в Красногорске, извинялся в своей медленности тем, что заготовлялся к зимнему походу, и что башкирцы ему изменили и бежали все. При нем находятся указы, и кабинетный и Воен."ной" Колл."егии" курьеры, присланные подполковн."иком" Ступишиным. В Оренб."урге" узнали, что Хлопуша возвратился - и что 800 чел. высланных на Моск."овскую" дорогу привели в лагерь 2"х" офицеров и 170 солдат (разб."ив" "?" Кара и Фреймана). 	14-го пойман Шелудяков. Он принял оренб."ургских" казаков за своих; и подскакав к ним, велел им скорей удирать в право. Казак заехав сзади схватил его за ворот и кричал, чтоб его взяли и убили. - Умер дней 5 после в тюрьме, от жестоких пыток. 	15-го злодеи искали его между убитыми телами и подъехав к городу требовали его выдачи. Потом привязав некоторые тела к лошадиным хвостам отвезли их, а других раздев оставили на снегу. 17-го перед светом 3 чел. подъехали к городу, требуя опять Шелудякова. С валу отвечали им: привозите к нам сына его (т. е. Пугачева), обещая 500 р. награды. Они молча поехали назад. 	Сакмарской поп от Пугачева сделан был атаманом. 	Пугачев, хвастаясь с единомышленниками, говорил, что он бывал в Цареграде и Ерусалиме и в немецких городах, а такого крепкого города как Ор."енбург" не видал. 	20"го" губ."ернатор" послал, по требованию мятежников, печатный манифест. Противные партии съехались, но, не доверяя друг другу, условились положить лист на земь - и потом разъехаться, после чего подъехал мятежник и поднял бумагу копьем. 	500 челов. под предвод."ительством" Хлопуши посланы вверх по Яику. - У Хлопуши под Озерной было 1000 ч."еловек" и 8 пушек. - Пугачев пошел к нему на помощь с 1000 чел. 	При первом приступе к Озер."ной" кре."пости" ранен воспитанник Бородина (Бородин же), умер в креп."ости" во время допроса; разграблен злодеями бухарской караван в Ильинской крепости. 	3-го читано в церкве увещание преосв. Вениамина казанского. 	20"го". Пьяные казаки кричали: недолго вам будет жить после праздника - к нам будет ген. Фрейман, а ваш ген. Кар и теперь лежит у нас под горой. - 	До приходу Пугачева цены были следующие: муки оржаной от 12 до 15 коп., пшеничной самой лучшей от 25 до 30 коп. пуд мяса всякого 1 копейка фунт. Узнав о Пугачеве откупщики весь хлеб и харчь на базаре скупили. В конце декабря арж."аной" муки четверть от 12 до 15 рублё а пшеничной от 15 до 20 р. - У Пугачева пуд арж. муки не велено было продавать свыше 25 коп.
 			*** 	Купца Лугинина лавочный толмач объявил, что 1-го янв. по зву Каргалинских казаков (5 человек с гостинцами) Пугачев не смотря на буран поехал в санях с колокольчиком как курьеры ездят. 	3-го янв."аря" говорят Пугачев был в сражении пьяный и без шапки, его казаки взяв лошадь под устцы вывели из опасности. 	Пугачев учредил правление письменных дел и назвал Военною коллегией под начальством войскового полковника Овчинникова и Хлопуши. Берду (где всего 50 дворов) назвал он Москвою. 	8"го" числа, солдат уволеный в отпуск из Ор."енбурга" для делания печей в деревне лекаря Фалька - донес, что Пугачев с 500 чел. отборных и 12 орудиями (по другим известиям 170 и 3 или 4 орудия) отлучился к Я."ицкому" гор."одку". Хлопуша пьяный вздумал обучать канонеров стрельбе 	При разбитии Корфа, Вал"ленштерна" и Наумова убиты Алексеевск."ого" пех."отного" армейского п"о"лка капитан Переволодской, да гарниз."онные" Буйнаков и Пушкарев, поруч."ик" Федор Раков, прапорщики Семенов и Мешков, да кондуктор 1-го класса Замошников, ранен смертельно капит."ан" Юнгер etc.; унт."ер"-офицеров 80 человек, а всех убитых и захвач."енных" более 400. - При сей вылазке явились прежде невиданые Я."ицкие" казаки. Они подъезжали близко, кричали: Не умели вы нас прежде взять, когда у нас Хозяина не было, а теперь Батюшка наш опять к нам приехал - и вам уж взять нас не можно; да и долго ли вам, дуракам, служить женщине - пора одуматься и служить государю (но Пугачев прибыл спустя уже несколько дней). 	14-го числа против злодеев около Вятки отряжен князем Галицыным подп."олковник" Хорват и подп."олковник" Филясов, 16-го к Билярску майор Елагин, а 18-го и сам князь Гал."ицын" со всеми войсками. 	17-го Падуров пьяный подъезжал разговаривать с осажденными. Из мятежников сакмарский казак сказал, отдалясь от других: "ёНе смотрите на наших пьяниц - и не тратьте людей, ожидайте помощи от бога; без вас управятся с ними идущие команды". 	18-го числа иноверцам позволено выдти из города и идти куда рассудят. Из Илецк."ой" Защ."иты" небольшой обоз (четв."ертей" 100 арж."аной" муки и круп до 10). 	22"го" между мятежник"ами" опять явился Пугачев и дерзко подступали под Ор."енбург". 	4-го февр. Чернореч."енских" и Берд."инских" казаков жены и дети, 46 человек, выпущены из Оренб."урга" и отправились прямо в Берду. 	6-го в Берде палили из пушек по причине свадьбы Пугачева. Губ."ернатор" и ор."енбургские" жители обрадовались думая, что идет сражение, но в полдень разошлись. После обеда ударили в соборный колокол. Мятежники выехав требовали переговоров, но не дождавшись уехали. 	7-го в Ор."енбурге" пуд арж."аной" муки 6 и 7 рубл. 	10-го выпущено из Ор."енбурга" 78 Карг."алинских" татар. Падуров с 30 каз."аками" подъезжал к Ор."енбургу" крича: долго ли вам есть кобылятину? пора сдать вам город etc. 	11"го" из престарелых и праздношатающ."ихся" выпущено 30 чел. да женщин 10. Пошли через Берду во внутрь. Одни из них купили маленький хлеб за 40 коп. (большой продавали в рубль). В Берде о том публиковано, а хлеб показывали всему народу. 	12-го по совету Тимашева, поставлены около Ор."енбурга" 27 капканов. 	Слышно, что Пугачев уехал взяв с собою две бочки пороху, другие говорят, овса. Он требует к Я."ицкому" г."ородку" конных людей. Начальствуют в Берде Кожевников (?), Лысов, Шигаев, Падуров и Хлопуша, да ил."ецкий" казак неведомо кто (Перфильев?). Творогов один из любимцев Пугачева в послед."ствии" предавший его. Берду называют они Москвою, Каргалу Петерб."ургом", Сакмару Киевом, а Черноре."ченскую" кр."епость" провинцией. 	21"го" возвратился в Берду Хлопуша, овладев Илецкою Защитою, с 400 мят."ежников" и с пушками. Пугачев приехал в Берду из-под Бузулука. Илецк."ая" Защита взята с помощию тамошних ссыльных работников, все офицеры побиты, кроме 1-го (по просьбе работн."иков") 	Пугачев с 3000 ходил против Мансурова, но был окружен лыжниками и спасся с 10 чел. Он (24 ф."евраля") намерен напасть на Оренб."ург". Он сердился на Хлопушу за разорение без его ведома Илецкой З."ащиты", как о нужной Государственной Вещи. Сообщники его советуют Пугачеву идти противу команд, он не соглашается говоря: они сами в руки ему достанутся. 	Пугачев, в виде ракет, велел бросить головни. 	Взятие Илецк."ой" Защ."иты". Хлопуша напал на оную на рассвете и овладел сперва местом, где достают соль и где жили своекошные, коих дома подходили к самому оплоту защиты. В казармах ссылычные взбунтовались и освободились. Капитан был ранен (Вирачевский) и мятежники обще с ссылычными ворвались в Защиту. Оф."ицеры" убиты. А капитана Ядринцева, находивш."егося" при добывании соли в соляном правлении, Хлопуша пощадил по просьбе своей жены и сына. Прав."ление" и пушки и годных в службу ссылочных увезли в Берду. 	9-го марта извет о Пугачеве: он взяв до 2000 чел. из Берды выступил. Перед отбытием велел ночью задавить Лысова, озлобившего его при раздаче добычи. Лысов и Пугачев однажды ехали из Каргалинск."ой" слоб."оды" пьяные, и побранились. Лысов отстал и наскакав сзади ударил Пугачева копьем в спину - и сшиб его с лошади, но не ранил по причине панцыря. Пугачев с ним помирился и пил еще с ним, а ночью велел умертвить. 	10-го увещание губернатора лихоимцам продававшим хлеб 40 коп. фунт (что делает более ста р."ублей" за четверть). На базарах продают говяжью и баранью кожу вместо хлеба и гораздо дешевле оного. 	Буераки около Бердской слоб."оды" завалены множеством тел убитых и удавленных - отселе слух о привидениях, требующих погребения. Казаки не ходят уже поодиночке ночью за водою на Сакмару, а иногда предводители в просонках, воображая нападение, стреляют из пушек. 	15-го марта прибыл в Оренб."ург" Московского легиона корнет Пустовалов - он с 1 янв. находился в войске Пугачева под ведомством Шванвича (атамана в Пречистинской креп."ости"). 	Хлеб в Оренб."урге" по 25 коп. 	В Берде 3 священника - вседневно заутреня, обедня и вечерня - на иктинии и ирмосе упоминают Пет."ра" Фед."оровича". Но Устинью не согласились упоминать без приказа синода, о чем жалел Пугачев, но не настаивал - в церковь он не ходит. Пугачев за всем смотрит сам не только днем, но и ночью. С сообщниками часто обедает и вместе пьет - они сидят в шапках и в рубахах и поют бурлацкие песни. На базаре ему снимают шапки и ходят за ним без шапок. А он бросает в народ медные деньги. 	По разбитии под Татищ."евой" Пугачев сам четверт явился в Берду - сообщники стали убираться на воза, а М. Шигаев думал уж его связать, и просил Логинова, по приезде в Оренб."ург", дать сигнал тремя пуш."ечными" выстрелами. Сей сигнал решились дать уже по приезде Лог."инова" спустя 2 часа! Между тем из Берды начали выбираться люди на лошадях, на дровнях, на санях со всем своим барошлем, иные с хлебом и сеном - женщ."ины" и дети пешие, всего на все 800 че"ловек". 	В Берде найдено 18 пушек (1 дробовик), 17 бочек медных денег (около 1,700 руб.). Пугачев и Хлопуша и были связаны, но освобождены казаками и ссыльными (?). Пугачев намерен был идти на Общий Сырт, потом на Сакмару и на Волгу. Зять Бородина (находивш."ийся" в его руках) поскакал в Тат."ищеву" и дал знать о сем Галицыну. Хлопуша же поворотил с дороги в Каргалинскую слоб."оду", где была его жена и пожитки. Тамошние татары посадили его, связав, в погреб - и дали знать о том губ."ернатору", который послал (23"го") за ним надежных людей. Хлеб утром был в 25 коп. а вечером в 8 и 7. 	24-го Хлопуша привезен в Ор."енбург" и с ним 5 сообщ."ников". 31"го" кн. Гал."ицын" с Фрейм."аном" и с полк."овниками" кн. Долгор."уким" и Бибик."овым" приехал обедать в Ор."енбург" на своей квартире в д. Твердышева и в тот же день воротился в Берду. 	Донской отправил в Каргал."инскую" родного брата для разведования о Пугачеве. - Сей прибыл вместе с передовыми Пугачева и был свидетель их неистовства. 	Одного казака у него ранили. Сам он спасся повязав себе лицо платком, и скача обще с злодеями. Он успел прибыть в Сам."ару". Донск."ой" посадил казаков на конь, и сказав, что спешит к кн. Г."алицыну", поскакал к Оренб."ургу" - за ним гнались, но не догнали. 	Фрейман Федор Юрьевич.
 			*** 	Экстр."акт" из журн."ала" кн. П. М. Галицына.
 	Первое военное действие открыла Волга - ген."ерал"-м."аиор" Мансуров занял Самару и Алексеевск. 	Второе по Каме Бибиков с бат."алионом" гр"е"надер и 2 эскадр."онами" освобождает Заинск и 10-го февраля прибыл в Нагайбацкую крепость - оттоле (по известиям) идет в Бакалы (от Нагайб."ацкой" 37 в.) и освобождает оную креп."ость" от 4000 злодеев, и возвратясь в Нагайб."ацкую" идет через Бугульму, на соединение с Галицы."ным". 	3. Полк."овник" Хорват около реки Вятки разбивает толпу, а предводителя наказует всенародно (?). 	4. Капитан Фадеев (им отряженый) около Черемшана реки разбивает башкирцев и возмут."ившихся" крестьян. 	5.Поруч."ик" кн. Ураков. 	6. Капит."ан" Квашнин-Самарин разбивает 8"00" человек "?". 	7. Майор Валленштерн отком."андированный" Фрейманом, разбивает на больш."ой" моск."овской" дороге у села Спасского. 	8. Подп."олковник" Бедряга отком."андированный" полк."овником" Бибико"вым". 	9. Под."полковник" Гринев. 	10. Пр."емьер"-маиор Гагрин (Нарвского пех."отного" полку) в Кунгуре - атаковал 2000 с 18 оруд."иями." 	11. Ильин полковн."ик" (отком."андированный" Фрей"маном") под Бугульмой. 	12. Хорват. 	13. Казанск."их" ботал."ионо"в с."екунд"-маи."ор" Попов в Кунгур, спас Кунгур и пожал."ован" в полк."овники". 	14. Г."енерал"-м."аиор" Мансуров. 	15. Елагин "?" и Соловьев.
 			*** 	Когда Пугачев переправился через Волгу, две или 3 толпы башк."ирцев" не хотели ему следовать и пошли луговою стороною сказывая что Пугачев находится при каждой. Пугачев послал несколько Яицких казаков в село Фокино на Волге в 30 верст."ах" от Нижн."его-" Новг."орода", принадлежащ."ее" дворянину Демидову. Крестьяне их связали, а Ступишин, повеся их на плотах пустил вниз по Волге. 	В последн."ем" сраж."ении" Пугачев потерял 19 пушек, 4 единорога и пудовую мортиру и весь обоз. 	Его преследовали от Мансурова и Цыплетева 200 Яицк."их" каз."аков" при Бородине, и полк донской при полк. Тавинском. Суворов и Галицын переправились за ним чрез Волгу. 	На Узенах Пугачев начал уговаривать своих идти к Гурьеву гор."одку" и оттоле в Персию, но они ему отвечали, что они много за ним ездили а теперь же он бы за ними ехал - и связав его (14 сент."ября") послали в Яицк."ий" г."ородок" о том объявление. Там находился гвар."дии" капитан-поручик Маврин на следств."енной" комиссии - сержант Бардовской принял от них Пугачева. 	Вскоре туда прибыли и гонящиеся за ним отряды и ген."ералы" Сув."оров" и Гал."ицын". 	Маврин допросил Пугачева. Суворов повез его в клетке на двух колесах. 	Прив."атное" известие. Когда Пугачев переплыл Волгу 25 авг., то на другой стор."оне" сделал он совет. Пугачев хотел пробиваться в Кирг."из"-Кайс."ацкую" степь, возмутить там народы. Казаки звали его на Узени (200 вер. от Яицк."а"), обыкновенное убежище тамошних преступников и беглецов. 	Казаки арестовав Пугачева не связали его, ибо он им еще угрожал местью в."еликого" князя. - Прибыв же на линию между 3"им" и 4"ым" форпостом от Яика, послали известие, и выдали Пугачева пятидесятнику Харчеву, который и посадил его "в" колодку и привез на Яик. Дорогою раз Пугачев выхватил у казака саблю и пистолет и велел предводителей вязать, но никто уже его не слушал. Пугачев с первого слова открыл себя Маврину - богу-де угодно было наказать Россию через его окаянство etc. Когда Маврин вывел его на площадь, и показал его народу и его сообщникам, содерж."ащимся" под кар."аулом", то сии, посмотрев на него и признав своего предводителя потупили глаза в землю. А он уличал их, что они несколько дней упрашивали его принять на себя имя пок."ойного" государя и быть бы их предводителем, от чего он долго отрицался, а наконец хотя и согласился, но все делал с их воли и согласия, а они иногда и без и против его.
 			*** 	В Синбирск привезенный, на дворе гр. Панина Пугачев отвечал ему дерзко и смело (хотя и признавался в самозванстве), за что граф ударил его несколько раз по лицу. Пугачев тогда стал на колени и просил помилования После того посажен он под крепкий гвардейск."ий" караул, скованный по рукам и по ногам, с железным обручем около пояснице, к коему придета была цепь и прибита в стену. 	Рычков видел его тут: Пугачев ел уху на деревянном блюде. Увидя Рычкова он сказал ему: добро пожаловать, и пригласил его с ним отобедать. Из чего, говорит Р."ычков", я познал его подлый дух и помолчав немного, стал ему говорить, как он отважиться мог на такие великие злодейства. Пугачев отвечал: Виноват перед богом и государыней, но буду стараться все мои вины заслужить - и подтверждал свои слова божбою (по подлости своей, опять замечает Рычков). Говоря ему о своем сыне, синб."ирском" коменд."анте" поступившем на место несч."астного" Чернышева и убитом в сраж."ении" против сообщн."ико"в Пугачева, Р."ычков" не мог удержаться от слез. Пугачев глядя на несч."астного" отца, сам заплакал. 	Михельс."он" в Казани выкрадено из письма писанного каз."анского" Новоспасск."ого" монастыря отцом архимандр."итом" Платоном, тамошн."ей" семинарии ректором, к одному из своих приятелей.
 II. ПИСЬМО ПУГАЧЕВА В БАШКИРИЮ. (Киргизское письмо).
 	Сент."ябрь" 1772.
 	7 октября 1773 после взятия Рассыпной, Нижнеозерной и Татищевой и их артил."лерии", гарниз."онов" и казны и разбития Билова, у Пугачева было Яицких 1,000, Илецких 300, кроме захваченных из крепостей; всего около 3,000; пушек с 20. Пугачев через Чернореченскую крепость, в Сеитову татаринскую слободу, в Сакмарской городок, в Пречистинскую крепость и в окольние помещичьи жительства заходил - дороги запер, одного курьера повесил, рассылает листы, в Ор."енбург" к губерн."атору" и к атаману легких войск Могутову - после чего осадил Оренб."ург" 4 окт."ября" и две атаки делать покушался. - Войско же в городе из казаков и гарниз."онных" расположено большею частию по линейным крепостям, в предост."орожность" от степных народов - 300 чел., да татар Сеитских 300, да казаков Яицких 400. - Башкирцев же 400 человек, шедших на помощь Оренб."ургу", Пугачев перенял к себе а прочие нейдут. 	Воен."ный" совет Оренб."ургский" (смотри выше) издал довольно плохой имянной указ, к возмутившимся казакам - но оный не подействовал (в ответ на манифест Пугачева). 	Тат."арский" лист, посланный в окт."ябре" 4"го" 1773 в Башкирию от самозванца, весьма любопытен: исчислив все верные службы сих народов предкам его, дядьям и теткам ёи ныне таким же образом душевно усердствующей и сердечно вернейшей и несумнительнейшей, дражайшей, светлое лицо имеющей, сладчайший и чистейший разговор имеющей государыне вашей служите безъизменно и проч. - Отныне я вас жалую землями, водами, рыбными ловли, жилищами, покосами и с морями, хлебом, - верою и законом вашим, посевом, телом, пропитанием, рубашками, жалованием etc. и будьте подобными (в вольности) степным зверям. А происшедшие от вас в сей жизни добрые и худые дела упущаю, купно и с потомками вашими обоего пола до будущего пришедствия. - Он увещевает их ему повиноваться ёесли же отвратите от меня лицо, а придете на мой гнев, то от меня не ожидайте хорошего упования, милосердия уже не просили"б" - присягаю именем божиим - после сего прощать не буду. Ей, ей!! 	Сей мой указ писан сент."ября" в последн."ее" числ."о" во вторник начало, в день Покрова подтвержден. 	Подп."ись:" Доброжелатель тысящекрат великий и высокий, един великий имп."ератор" г."осударь" Пе"тр" Фед."орович" III ру"ку" прил."ожил." 	Начало: Тысячью великий и высокий и Государственной владетель над цветущими селениями, всеми сотворенными людьми от бога, самодержец, тайным и явным (делам) наградитель, сердобольный, милосердый, в Вере искусный имп."ератор" Пет."р" Фед."орович" знать дает и проч.
 			*** 	Пугачев пишет киргиз-кайсацкому Нурали-Хану: 	"От нашего величества к вашему степенству - сегодня пришлите ко мне одного вашего сына салтана, со ста человеками - с посланными с сим указом ближними нашими аманатом с товарищи".
 			*** 	Татарское письмо от Нурали-хана с человеком его Якшибаем присл."анное" в Оренб."ург" 24 сент."ября" 1772. 	Высокоместному и высокостепенному господину генерал-поручику etc. etc. 	Призванный войсковым старшиной Мартемианом Бородиным хан к Яицкому городку подъезжал, и переговорил со старшинами - предлагая свои услуги - и требуя повеления на то Оренб."ургского" губернатора. Без его же позволения переехать за Яик не смеет, и в случае усиления мятежников принужден будет и без того переехать. Но старшины его благодарили, надеясь управиться сами, и довольны его прибытием и двухдневным на совете пребыванием. "Мы же, на степи находящиеся люди, не знаем сей ездящий вор ли, или настоящий государь? а третьего дни послан был мною для разведывания к нему человек, который объявил мне, что какой он человек не знает, и не опознал. Токмо-де борода у него русая". 	При сем, пользуясь обстоятельствами, Нурали-Хан требовал возвращения отогнанного скота, и взятого в аманаты меньший брат Джатал-баили-шагир-батырев - именуемый Иштекбай Батырь. - Также и о выдаче двух Кизилбаш (персиан) бежавших из орды нашей. Сей Шаг."ир"-Бат."ыр", хотя кочует в отдаленности от меня, но я за то бы был благодарен etc etc. Печать свою (чернильную) приложил, [сент."ября" 19 дня 773].
 			*** 	23 сент."ября" Ре"й"нсдорп отвечал, что бывший имп."ератор" Петр III, как всему свету известно, скончался в С.П.Б., тело его нарочно на парадном месте лежало, которое сам он видел и руку цаловал. Если же сей к вам перебежит ища покровительства, то вы вышлите его ко мне, за что от имп."ератри"цы награждены будете. Прошения хана были исполнены.
 III. О ДЕРЖАВИНЕ. ИЗ РАП."ОРТА" КН. ЩЕРБ."АТОВА" 5 МАЯ.
 	Бибиков 2 марта послал лейб-гвард."ии" Преобр."аженского" пол."ка" поруч. Держ."авина" на реку Иргиз в Малыковку или куда будет удобнее, дабы в случае побега Пугачева на Иргиз к раскольникам, поймать его там. Предписано Держ."авину" узнавать образ мыслей жителей, утверждать их в верности, а в случае нужды, требовать войска от астрах."анского" губ."ернатора" и от Опекунск."ой" конторы. Ему отпущены 3 фузилерные роты, и дозволено вооружить 100 чел. Малыковских крестьян. Держ."авин" сие поручение исполнил в точности - послал верных людей с наставлениями на Переломы, Узень, Иргиз, Камыш, к Самаре равно и в толпы злодейские - и известясь о сношениях Пугачева с Кирг."из-" Кайсаками, который обещал им отдать в вечное владение Заяицкую степь по реку Волгу. А как кочующие орды по рекам Узеня"м" могли к ним присоединиться, то Держ."авин" находя нужным их разрезать по Яику, и с дозвол."ения" покойн."ого" Биб."икова" взял сии 3 роты. 	Держ."авин" намеревался осво"бодить" Яицк."ий" гор."одок", но предупрежден Мансуровым. 	Щерб."атов" поручил ему прикрывать Волгу.
 IV. "ИЗ БУМАГ Н. Н. БАНТЫША-КАМЕНСКОГО."
 	1. Об Аристове.
 	Аристов (Илья) из дворян был капралом в 1773 году, бежал из Томского полку, возмущал станицы Донские, взят под стражу, освобожден во время взятия Казани, наименован от Пугачева полковником, взят в плен в июле 1774, пытан в НижнемНовг."ороде." Там показал на казанского архиерея Вениамина (смотри о Вениамине). Он пытан был потом и в Москве в Тайной экспедиции генерал-прокурором к."нязем" Вяземским и Шешковским. Екатерина избавила его от смертной казни. Он был высечен кнутом в Казани, и сослан на каторжную работу в Рогервик.
 (Из бумаг о Пугачеве Б"антыша"-Каменского).
 	2. О Кудрявцеве.
 	Кудрявцев (Нефед Никитич), генерал-маиор, сын казанского вице-губернатора, одного из доверенных Петра I-го. Он участвовал в персидском походе 1723 года, будучи поручиком Преобр."аженского" полка; в царствовании Анны Ивановны сражался против татар и турок; при Елисавете против прусаков, вышел в отставку при Екатерине II. 	Тело его погребено в Казанском девичьем монастыре внуком его, Петром Алек. Татищевым.
 	3. О полк."овнике" Толстом.
 	Толстой (Ник. Васил.) род. "в" 1737"г." Он служил при Румянц."еве", Панине и кн. Долг."оруком". В "17"72 году вышел в отставку полковником. Бибиков отличал его. - 10 июля 1774 "г." пошел он не взирая на болезнь противу Пугачева и был убит.
 	4. О Белобородове и Перф."ильеве".
 	Иван Наумов сын Белобородов, отставной канонер, пристал к Пугачеву "в" 1773 году, пожалован им в полковники и в походные атаманы, а потом в начале 1774 в старшие войсковые атаманы, и в фельдмаршалы. Был жесток, знал грамоты, соблюдал в шайках строгую дисциплину. Взят в июле под Казанью, пытан в Тайной экспедиции, наказан кнутом 13 августа, потом привезен в Москву и казнен смертью на Болоте 5 сентября 1774 - в 10 час. пополудни (?) 	(Б."антыш"-Каменский)
 	Перфил."ьев" сказал: пусть лучше зароют меня живого в землю, чем отдаться в руки государыни.
 	5. Хлопуша, Чика, Шелудяков.
 	Хлопуша явясь к Пугачеву вручил ему бумаги губернаторские. Знаю, братец, о чем этот указ, сказал ему Пугачев и разорвал их. Он дал Хлопуше полтину из своих рук и велел на него надеть халат и шаровары повешенного им киргизца. Голова Хлопуши была воткнута на шпиль посреди висилицы. 	Чика обезглавлен в Уфе, труп сожжен с эшафотом, голова воткнута на кол. 	Данила Шелудяков, отст."авной" казак, давал на своих хуторах убежище беглым и разбойникам. Пугачев косил у него сено. Пугачев звал его своим отцом и без него ничего не предпринимал. Когда 13 ноября попался он в плен, то подсылаемые казаки предлагали за него от имени Пугачева 5,000 своих людей. Он оказал большое мужество в пытках, от которых и умер.
 	6. О Рейнсдорпе.
 	Рейнсдорп переписываясь с самозванцем, писал на пакетах: прямо сущему злодею и от бога отступившему человеку, и сатанину внуку (на что Падуров отвечал ему тем же). Во время голода он делился с бедными. Четверть ржаной муки стоила 130 рублей! пшеничной, 140. Пуд мяса 8 рублей. П."уд" рыбы 14. (смотри выс."очайшие" грамоты от 1-го мая 1774 года). Он получил орд."ен" Алекс."андра" Невского. Жители на два года уволены были от платежа подушных денег, и пожалованы следуемым в том году откупным сбором с питейных домов Ор."енбургской" губернии. Ив."ан" Андр."еевич" Рейнс."дорп" скончался в 1782 году после 13-летнего управления; в 69"м" получил он орд."ен" св. Анны.
 			*** 	Симанов (Ив."ан" Данил."ович").
 V. "ВЫПИСКИ ИЗ РАПОРТОВ И УКАЗОВ."
 	1. 	Пугачев обещал подушный оклад положить по 3 копейки с души. 	Симонова рап."орт" от 9 ноября: Пугачев обещает Нурали-Хану казачьих жен и детей во владение. Хан снарядил сыновей своих Ишима Салтана и Пирали-салтана (будто бы на помощь к Симон."ову"). 	Пугачев несколько раз покушался сжечь и взбунтовать Оренб."ург" и подсылал людей с фитилями и порохом. 	Рейнсд."орп" жалуется, что пехоте и худоконным его казакам никак сих ветреных зладеев достичь нельзя. 	Генерал Станиславский, отряженный от Де Калонга, имеет три легкие ком."анды" полевые да 400 сиб."ирских" казак."ов", а от Чичерина отряжена 1 рота гренад."ер" да 2 мушкетерские. Рейнсдорп повелел Станиславскому занять Зелаирскую крепость с 2-мя пол."евыми" ком."андами" яко центр Башкирии, дабы 1) удерживать башк."ир" в повиновении, 2) охранять заводы, 3) в случае обращения Пугачева в Башкирию, учинить на него поиск, 4) тревожить жен и детей возмутившихся башкирцев, дабы сии возвратились. Третью же легк."ую" команду и Сибирские роты расположить близ Орской крепости, по крепостям (полев."ые" ком."анды" и казаков в Озерной, во 110 в."ерстах" от Ор"енбурга"). 	Рейнсд."орп" отрезан от Казани, ничего не мог знать о движениях Кара и Фр."еймана".
 			*** 	Убиты Самозванцем в сент."ябре", окт."ябре" и ноябре 1773. 	1) Под Яиц."ким" Гор."одком". За Чаганом рекой повешен яицк."ий" сотник Черторогов да каз."аков" 11. 	2) Портнов в Ил."ецком" Г."ородке". 	3) В Рассып."ной" Веловский, кап."итан" Савинич и поп повеш."ены". 	4) Из Ниже-Озер."ной" в Расс."ыпную" на сикурс идущий кап."итан" Сурин, и поруч."ик" Толбаев. 	5) В Ниж."не"-Оз."ерной" ком."ендант" Харлов, прапор."щик" Фигнер, Кабалеров, комендант"с"кой писарь Скопин, казачий капр."ал" Бикбай повешены. 	6) Илецк."ий" каз."ачий" есаул между Н."ижне"-Оз."ерной" и Тат."ищевой" повеш."ен" Жеребятников. 	7) В Тат."ищевой" бриг."адир" барон Билов исколот и обезглавлен. Ком."ендант" полк. Елагин исколот, сняли с него кожу и вынули сало; жена его изрублена; да Веловская, поручик, казак, профос да своекошный ссыльный повешены. 1 женка, 3 кирг."изца" из руж."ья" заст"р"елены; серж."ант" Калминский удавлен и брошен с камнем в воду - да в поле из пушки расстрелено 7 человек солд."ат". 	8) Под Чернореч."енской" кр."епостью" кап"итан" Нечаев повешен. 	9) под Сакм."арским" Городк."ом" в Оренб."ург" ехавш."ие" курьеры, сибирской да уфимской, Троицк"о"й креп."ости" капрал, толмач тат."арского" яз."ыка", Тимашева садовник, сержант, с рудников приказчик и татар."ин" повешены. 	10) под Оренб."ургом" в лагере курьер из П."етер"-Б."урга" тат."арин", 1 башк."ирец", Бугульминской ком."анды" капрал Федосеев, 2 солд."ата", с заводов и рудников 10 чел., 1 кирг."изец" - повешены, Оренб."ургский" хорунжий Авдеев, Красногор."ской" креп."ости" толмач Бикташ, и Корфов курьер пятерены - 6 кирг."изцов" расстрелены - Харлова с братом убиты. 	11) Под Берденской слободой в лагере 2 сержанта, села Уральского поп, Орен."бургского" гарниз."она" из поляков 2 солдата, курьер посл."анный" в П."етер"-Б."ург" Белокопытов, 2 тат."арина", из Мордвы новокрещен, мещеряков 8, Нагайских тат."ар" 7, яиц."кий" каз."ак" Ананьев, толм."ач" тат."арин" повешены. Вознес"е"нск."ого" заводу поручик и яи."цкий" старшина Коперкин пятерены. 	Еще же Авзянопетровск."ого" Демид."овского" завода приказчики Копылов и Федоров, конторщик Набатов, да Заводских служ."ащих" 4. Преображ."енского" заводу конторщик Фролов да Чернышев с командой.
 			*** 	26 ноябр."я". Известие, что Уфа осаждена башкирцами.
 			*** 	Троицкой дистанции командиру бригадиру Антону Адам. Дефейервару приказчик заводчика и фабриканта Лугинина, Федот Ахматов, объявляет 2 декабр."я" об опасности от башкирцев.
 			*** 	В декабре 1774. Заводы:
 	 1, 2, 3 Авзянопетровские, 	 4. Каноникольские, 	 5. Вознесенской казенный, 	 6. Зелаирской , 	 7. Воскресенской, 	 8. Архангельской , 	 9. Потехинской, 	10. Симской - взяты Пугачевым и крестьяне приведе"ны" к присяге.
 	 Белорецкой , 	 Катовской, 	 Юрезенской - крестьяне возмутились, и конторы разграбили;
 	 Саткинской, 	 Златоустовской - в опасности.
 			*** 	Ноября 29 1773 в Яицк."ом" Гор."одке" в комендантск."ой" канц."елярии" Бажандык Шигаев, чуваш Саин Кубенеев, Чжах Агубов - показали. 	Гнали мы лошадей к Озерной с татарами Яшмангулом Рахмингуловым да калмыком Лозаном Тарамышевым по степной Яика р."еки" стороне и, переправясь на внутреннюю сторону, поехали до Ташлинских хуторов, где казаки Тарас Чуров с товарищ."ами" нас остановили, выбрали лошадей годных, а нас связав повезли к Пугачеву. - Калмыки повешены, а мы прощены по просьбе казаков - предоставлены Пугачеву, допущены к его руке - и вооружены один пистолетом, другой палкою со штыком, а третий солдатской шпагою. Пугачеву дал знать о Чернышеве бежавший сарочинский солдат. У Черныш."ева" убито человек с 200, иные потонули. - У Пугачева сот 7 Яицк."их" казак"ов" да тысяч 8, всякого сброду. А станцию свою имеет в крепости Бердинской сам самозванец, с казаками выбранными ими: с Ив. Зарубиным (он же и Чика) за графа; за атамана Андрей Овчинников; за полковника Дмитрий Лысов, за гл."авного" сотника Оренб."ургский" сотник Падуров и проч. А чернь в лесу и по степи в вырытых землянках. 	Самозванец вешает всякой день человека по два, а иногда и 10. Пятерил Петра Копеичкина, который из Яицк."ого" города послан был его схватить. Сам держит без вс."якого" употребл."ения" лошадей 20 на лучшем корму, для побега. - Крестьяне вооружены дубинами. - Застава у них по Сакмаре (200 чел.) на дороге ниже мосту.
 			*** 	Показание Яицк."ого" сотн."ика" Петр."а" Лепилина и десятского Ливкина. 	Пугачев с начала укрывался на Яицких островах, но умножа свою партию, явился на Бударинских зимовьях, в 100 в."ерста.х" от Яицк."ого" Гор."одка" и пошел на он"ый". - Выслано против него подполк. Симановым 500 каз."аков" с 2 пушк."ами", но 300 перешли на его сторону, захватя 50 верных и Пугачев 12 чел."овек" повесил. - На другой день отбитый, поворотил он к Оренб."ургу", в Ил"ецком городке" встретили его со звоном, он пировал сутки и пошел далее. 	Помянутый самозванец рост."у" ср."еднего", сухощав, борода черная, с редкой проседью, на одном виске пятно от золотухи, речь походит на черкасскую (малоросси"йс."кую"), платье нос."ит" казацк"ое" и часто переменяет. - Без Яицких ничего делать не начинает. - Они его гвардия. 	Пугачевым отдан был приказ забирать единственно добро у помещиков, до крестьян же не касаться, или брать за деньги. 	Кар отступил на 39 в."ерст." 	Фрейман отказался Самару и дорогу от нее к Оренб."ургу" прикрыть - таким образом самая Волга открыта Пугачеву к Синбирску, по сему Кречетников послал в Самару офиц."ера" с казаками, а маиору Дицу с легк."ой" пол."евой" командой из Царицына велел идти в Саратов, а оттуда в Самару - пока подоспеют другие команды. 	Письмо Кречетникова к гр."афу" Черн."ышеву".
 			***
 Янв."аря" 4"го" 1774.
 	Из Вое."нной" Кол."легии" Бибикову.
 	Указ жечь письма Пугачева через палачей и профосов. Таковой же нак."азному" атам."ану" Сулину, Бранту, Рейнсдо"рпу", Декалонгу, Кречетникову, Цыплетову, и Потапову.
 	 Указ имянной Сулину.
 	В Зимовейской Ст."анице". Жену и детей Пугачева и буде есть братьев, без сказанья им наималейшаго огорчения, отправить их под присмотром к об."ер"- ком."енданту" креп."ости" св. Дмитрия ген."ерал"-м."аиору" Потапову для препровождения к Бибикову. 	Двор же Ем."ельяна" Пугачева, в каком бы он худом или лучшем состоянии ни находился, и хотя бы состоял он в развалившихся токмо хижинах, имеет Д."онское" войско, при присланном от об."ер"-ком."енданта" креп."ости" св. Дм."итрия" штабофицере, собрав священный той станицы чин, старейшин и проч."их" оной жителей, при всех их сжечь и на том месте через палача или профоса пепел развеить; потом то место огородить надолбами или рвом окопать оставя на вечные времена без поселения, как оскверненное жительством на нем все казни лютыя и истязания делами своими превосшедшего злодея, которого имя останется мерзостию на веки а особливо для Донского общества, яко оскорбленного ношением тем злодеем казацкого на себе имени - хотя отнюдь таким богомерзким чудовищем ни слава войска Д."онского" ни усердие оного, ни ревности к нам и отечеству помрачиться и ни малейшего нарекания претерпеть не может. 10 янв."аря" 1774 (день казни Пугачева).
 			*** 	2. 	Панин встретясь 19 авг."уста" в Коломне с курьером из Царицына, распечатал рапорт коменд."анта" уведом."лявшего" В."оенную" К."оллеги"ю о вз."ятии" Саратова.
 			*** Петровск и Нижн."ий" Ломов в одни числа разорены.
 			*** 	Генерал-маиор к."нязь" Багра"тион" с 2000 находивш"ийся" в 20 верстах от места сражения, не подал никакой помощи [за "что"] и подвергся ответственности.
 			*** 	3. 	Пропуски. 	Пугачев.
 			*** (Указы Бранту и Рейн."сдорпу" о Каре).
 			*** 	[Пугачев пришел с Добрянского форпоста под именем раскольника Емельяна Иванова.]
 			*** 	У Станисл."авского" 2 легк."их" пол."евых" команд."ы" и каз."аки" прибавлена еще одна (11-ая).
 			*** 	NB Кар прибыв в Казанск."ую" губ."ернию" имел до 3468 войска (около 2000 гарн."изонных" и арм."ейцев"). 	NВ Рапорт Кара 2-го ноября: прим."ьер"-маиор ф."он" Варнстед занял (у Нового) деревню Сарманаеву. 	Кар хотел перехватить Хлопушу в деревне Имангулове по Моск."овской" дороге за Бикуловской станицей в 10 верстах к Оренбургу. - Он соединился "?"с Фрейманом и Варнстедом (NB).
 			*** 	В Казани учреждена Тайная Комиссия, часть оной едет в Ор."енбург". 	В апреле в Уфе 1,000 колодн."иков.", в Оренб."урге" 4,000.
 			*** 	При Татищ."евой" артилл."ерия" вязла, действ."овала" одна пехота. В Берду Рейнс."дорп" отрядил (за неимением конницы) 600 чел. пех."оты" при маиоре Зуб."ове" (пушек с 50 взято). 	Чулошник."ов", Аиткин и Моска Кизельбашнин нач."альники" креп."остей".
 	4.
 	Михельсон, узнав в Уфе о стремлении Пугачева к Кунгуру поспешил к Сарапулу дабы пойти ему на встречу (Ра."порт" кн. Щ.".ербатова" от 4 июля). 	Щерб."атов" жалуется, что Декалонг его не слушает, да и не знает где он (там же). 	У полковн. Якубовича в Уфе 400 малоросс."ийских" казаков. Михельс."он" в походе на Казань затруднен был переправами чрез большие и малые реки, везде испорченные злодеями (Донесение его от 13-го июля). 	Рапорт Галицына от 4-го авг."уста". Ген."ерал"-м."аиор" Мансуров следуя к Сызранску узнал, что судия Фофонов в степи собрал до 100 чел. бунтовщиков, подослал казака Бештанова возмутить казаков. 	Рычков (симб."ирский" ком."ендант") уведомляет о взятии Саранска. Авг.".уста" 20".го" рап."орт" воронеж."ского" губ."ернатора". Чорба от Москвы уже в Касьянове. 	Венгерск."ого" гус."арского" полковник Древиц по Астрах."анской" дороге следует к Шацку. В Верхнем Ломове и в Темникове холопья и однодворцы злодействуют. 	23 авг."уста" Рейнсд."орп" жалуется на башкир и на киргизцев, увозящих людей уже из-под самого Оренбурга. Нурали-Хан и салтаны извиняются тем, что они с ними не сладят. Причина тому удаление к."нязя" Галицына.
 			*** 	Дундуков 15 авг."уста" при Дубовке на речке Пролейке сраж."ался" с Пугачевым. 	Пугачев 25 авг."уста" разбит у Саликова Завода - 7,000 взято в плен, 3,000 убит"о", 25 пушек взя"то".
 	5.
 	Мансуров от 17"го" уведомляет кн. Багратиона о поимки Пугачева близ реки Большой Узени. По возвращ."ении" Панина Суворов оставался главнокомандующим над оренб."ургским" войском. 	Декалонг 14 окт."ября" "1774".
 	6.
 	 Реэстр созженным крепостям.
 	Татищева - полу-созжен"а" 	Сорочинск."ая" - больш."ая" ч."асть" созж."ена" 	Ильинская - вся созжен"а" 	Уртазымская - разорена и созж."ена" баширц"ами" 	Магнитная - разор."ена", но цела 	Карагайская, Петропавл."овская", Степная - сожжены 	Троицкая, разорена, но поврежденное укрепление поправлено. 	Губерлинская - церковь и штабской дом вызжен"ы" 	Исетской провин."ции" 	Чебаркульская созжен"а" 	Уфимск."ий" пр."игород" 	Пригород Бирск созже"н".
 	 Заводы
 	Воскресенской, 	Покровской, 	Верхоторской, 	Архангельск"ий" медиплавиленные Мясникова и Твердышева - все сожжены 	Преображ."енский" созжен, а крестьяне разбежались.
 	 Железные: 	Белорецкой - созжен самим Пугачевым. 	Симской - созжен башкирцами, а все крестьяне переколоты.
 	 Заводчика Масалова 	Каноникольской - созж."ен" башк."ирцами."
 	 Двор."янина" Евд. Демидова 	2-ое Овзянопетровских созж."ены" башк."ирцами".
 	 Его же железные 	На р. Суткуре Суткурской 	На р. Каче Качинской.
 	 Заводч."ика" Лугинина 	Златоустовской, 	Вознесенской - сож."ены" башк."ирцами."
 			*** 	7.
 Ведомость Войскам, наход."ящимся" в Ор."енбургской", Каз."анской" и Нижег."ородской" губ-х.
 	В корпусе к Оренб"ург"у при г."енерал"-м"аиоре"кня."зе" Гал."ицыне" ¤ген."ерал"-м."аиоры" Павел Мансуров, Фед. Фрейман.
 	 Карабинерные: 	С."анкт" П."етербургск"ой, 	Архангелог."ородский", 	Гус."арский" Изюмск."ий", 	7 Гус."арских" посел."енных" Эск."адронов"
 	 Пехотные: 	2-й гренад"ерский", 	Владим."ирский", 	Томск."ий", 	1 вятск."ая" грен."адерская" рота.
 			*** 	4 легких пол."евых" ком."анды" (22, 23, 24, 25) 	Чугуевск."ий" каз."ачий" п"о"лк. 	Каз."аки": Донск."ие" 500, Малор."оссийские" 1,000 	Полевой артилл."ерии" 22 оруд."ия" 	Вятск."ого" полку полков."ых" пуш."ек" 4.
 	 Под командою a. Рейнсд."орпа": 	3 легк."их" пол."евых" команд (6, 7, 8). 	Алыкбеева пех."отного" п"о"лк."а" 2 роты 	Гарниз."онных" бат."алио"нов 4.
 			*** 	В Москве под ком."андою" ген."epал"-анш."ефа" Мих. Ник. Волконск."ого" 	Ген."ерал"-м."аиор" Чорба, гр."аф" Де Бальмен. 	Владим."ирский" драг."унский" 	Нарвской пех."отный" 	Донск."их" каз."аков" 500 	Гарниз."онных" бат."алионов" 3
 	 Идут в Москву: 	Лейб."-гвардии" Кирас."ирский" из Новгор."ода" 30 и"ю"ня 	4 эск."адрона" Венгерск."их" Гус."ар" - из П."етер" Б."урга" 17 июня 	Смоленск."ий" кон."ный" - из Могилева
 	 Пех."отные": 	Великолуцк."ий", Воронежск"ий" - из П."етер" Б."урга" июня 27. 	Ладожск."ий"; 16-ая легкая пол"евая" команда - из Выбор"га" 26 июня 	2 п"о"лк."а" Донск."их", 1,000 каз."аков" - 1, из Новаг."орода"; 2, из П."етер" Б."урга" 	Да указ."ом" главнок."омандующего" 2-ой армии кн. Долг."орукого" велено откомандировать 2 гусарск."их" и 2 пикинерн."ых" чрез Воронеж и Касимов к кн. Волк."онскому"-же.
 	В Нижн."ем"-Hовг."opоде": 	Гарн."изонный" батал."ион" 1
 	 В Каз."ани": 	Гарн."изонный" бат."алион" 1
 	 В Цариц"ыне": 	легкая пол."евая" ком."анда" 1 	Гарниз."онных" бат."алионов" 2
 	 В Саратове: 	Гарниз."онный" бат."альон" 1
 	 В Астрах."ани": 	Гарниз."онных" бат."алионов" 4.

 В Сибири и по линии под команд"ой" ген. Декалонга: 	7 легких пол."евых" ком."анд" (9, 10, 11, 12, 13, 14, 15) - ген."ерал"- м."аиор" Сергей Станиславской, Ант."он" Скалон.
 			*** 	20 дек."абря" в Богульме - 1257 егерей и гренадер 	Гарнизонн"ых" - 849 	[армейск.] 	артиллеристов - 123 	Нерегуляр"ых" - 2902 	артиллерии - 15 пушек.
 VI.
 EXTRAITS DE L'HISTOIRE DES DЙМЕМBREMENTS DE LA POLOGNE PAR FERRAND.
 	La Prusse, longtemps vassale et tributaire de la Pologne aspirait au titre de royaume et le demandait а l'Autriche qui lui objectait son peu d'йtendue. 	Son grand electeur rйроndait: qu'elle me donne le titre de roi, le royaume je m'en charge. Son fils l'obtint dans la guerre de succession et ce fut une des plus fausses sрйсulations de l'Autriche. Elle hвta, encore, l'exйсution du projet de Pierre I, projet par lequel lui-мкме avait voulu hвter la civilisation d'un peuple encore йloignй des connaissances de l'Europe, et а faire а force de pouvoir ce qui ne se fait qu'avec le temps, la libertй et l'industrie. 			*** 	Alex."is" Orlof partit de Petersbourg au comm."encement" d'avril 1771 accompagnй de Dolgorouky (Крымский) qui dйvait commender les troupes de debarquement, et avec 15 millions de roubles. 	Saldem йсrit un plan de rйvolution en faveur du G."rand" D."uc". - Panine le lut, le dйсhira, le jeta au feu et continua de se servir de S."aldern".
 			*** 	Tromрйе dans ses vastes projets de 1770, Cath."erine" n'avait pas renonсй а leur exйсution. Elle y ajoutait la conquete de la Criмйе. Repnine devait nettoyer la rive droite du Danube - 6 attaques devaient avoir lieu sur l'Em."pire" Ott."oman" - d'autres du сфtй de la Gйоrgie. Une flotte devait se former dans la mer Noire etc. 	Ses prйраratifs йtaient diminuйs et entravйs 1) par l'йрuisement de l'Emp"ire" Russe 2) l'obligation de tenir les meilleur"es" troupes en Pologne 3) l'ймigration des Kalmouks 4) Pougatchef. 	La Russie avait peu de nuмйraires - point d'alliances que la Prusse - un territoire immense, une population peu proportionnйе. 	La plupart des branches de l'administration, ayant rapidement pris les formes d'un empire civilisй, ont cependant conserve toutes les irrйgularitйs d'un йtat sauvage. 	L'arмйе йtait loin d'кtre complиte, les recrutements se faisaient avec peine. - 	Les finances йtaient йрuisйеs, on y avait supplйе par le papier monnai. 	II) [Elle] la Russie n'avait en Pologne que 20 а 25 mille hommes - mais c'йtait l'йlite des troupes, en 1771 il n'y avait a Wars."ovie" que 300 hommes. - Le Roi de Prusse gardait les postes que les confйdйrйs n'occupaient pas encore.
 			*** 	600,000 Kalmouks renouvelиrent а la fin du 18 siисle les anciennes ймigrations des peuples, dont on ne croyait plus revoir un exemple. - C'йtait un contraste frappant avec les flagorneries des philosophes que la retraite d'un peuple pasteur, vexй par le gouvernement. Cath."erine" en fut humiliйе. 	Cet йvenement forma dans l'Emp."ire" un vide de 1500 verstes - entre Царицын et Astrak."han". 	Originairement ces Kalmouks avaient forмй 3 divisions principales, et йtaient soumis а la Chine. Vers la fin du 17 siисle, vaincus et poursuivis par les Chinois, ils vinrent se rйfugier а l'extrймitй orientale de l'Emp."ire" Russe, entre le Яик et le Volga. - Les Chinois les revendiquиrent en vain: la Russie fit la rйроnse que 70 "ans" aprйs la Chine rйрйta а la Russie. - Les Kalmouks furent fidиles, ils gardaient les frontiиres contre les Caucasiens. - Ils furent opriмйs. Le Khan Oubachй, auquel les opresseurs avaient enlevй son fils, voulut en vain faire parvenir ses plaintes. - Il forma le projet d'abandonner la Russie. Les prйраratifs s'en firent avec un grand mystиre. - Ils s'approchйrent des frontiиres sans йveuler les souрзоns - et tout а coup les depassиrent. Les Cos."aques" du Яик refusиrent de les poursuivre. - Les Kalmouks rйtrogradиrent de l'Occident a l'Orient en se partageant en plusieurs colonnes. - Les premiers quittиrent le Volga en 1770, 16 dйсем"bre". - 80,000 trаоnant des nombreux troupeaux furent vainement attaquйs par les Russes et le 9 aоыt 1771 parurent dans le pays des Eleuths aux frontiиres de la Chine prиs du fleuve Obi (5 lieues par jour). - 	Une centaine de Russes s'y trouvaient prisonniers. - Oubachй avait averti la Chine, et on avait tout prйраrй pour les recevoir. - Ils perdirent plus du tiers par les maladies, la fatigue et les combats. - 	Ils prirent leur route par le nord de la mer Caspienne. - Une partie longea la Sibйrie - l'autre prit sa route prиs du midi. - 	Leur fuite laissa les frontiиres dйgarnies. -
 			*** 	Пугачев donna la libertй а tous les paysans et leur soulиvement fut subi entre Casan et Orenb."ourg". On compte plus de 2.000 gentilshommes, femmes ou enfants fendus, йсrasйs, ou bizarrement suppliciйs (lettre du rйsident de France). 	Un major exрйdiй pour apporter les dйtails d'un avantage remportй sur Пугачев, dit а Catherine: Votre Maj."estй" est heureuse qu'il ne se soit pas jetй dans Moscou qui fourmille de ses partisans. 	Волконский pour intimider la populace - divisa ses troupes par quartiers et "ordonna" de placer des canons. - 8,000 en trois mois en sortirent pour se joindre а Пугачев.
 			*** 	Carr avait йtй en Pologne un des plus fameux satellites de Eepnine et chargй par lui de garder Radzivill а Radom. 	Le gйnйral Bibikof avait sous ses ordres jusqu'а 18,000 h."ommes". Mourant empoisonnй, il йсrivit а l'Imp."йratrice" une lettre оы l'on ne put distinguer que ces mots: Servir. .. jusqu'а la mort. .. famille. Cette lettre, celle moins lisible encore qu'il йсrivit а sa femme, et les dйtails de sa mort, rйраndirent dans P."йters"b."ourg" une terreur sombre, et les ordres les plus sйvиres furent donnйs pour йtouffer toute relation de cet evenement. 	Leurs principales plaintes (Яицких казаков) portaient sur ce qu'on avait enrйgimentй comme troupes rйguliиres les levйеs faites parmi eux. 	Sur ce qu'on retenait aux arмйеs les rйgiments depuis 7 ans - tandis que chaque corps emploуй pendant la guerre devait кtre, а la fin de la campagne, relevй par un autre qui lui sucсиde. - A ces plaintes ils en joignirent de personnelles contre Захар Чернышев et qui furent les causes ou le prйtexte de sa disgrвсе. - 	Les rйsidents de France а P."etersbourg" et а Vienne йtaient frapрйs des moyens qui se prйsentaient de toutes parts autour de Pougatchef et de l'emploi qu'en aurait fait un homme moins fйroce et plus prudent. 	Leur attention se porta pendant plusieurs annйеs sur les plus petits dйtails: [A] ils en rendaient un compte exacte dans leurs dйрксhes. -
 			*** 	En 1772 son chef (des cosaques du Don) [son] Ixhraimof (?) traitait avec celui du Яик. Il fut surpris et arretй. - La confiscation de ses biens malgrй le pillage qui en fut fait par les Off."iciers" Russes (!) monta а plus de 2,000,000 de r."oubles".
 			*** 	Kirguises peuple indйреndant dont la politique йtait de piller tantфt les frontiиres de la Chine tantфt celles de la Russie.
 			*** 	On avait trouvй chez les tartares de Casan des amas d'armes et de poudre. - Et le jeune Pulavsky avait sйjournй chez eux avant d'aller joindre Пугачев et y avait eu des intelligences avec la femme du gouverneur Russe (Брант).
 			*** 	Le rйsident de France compte dans une de ses dйрксhes 27 hordes ou peuplades soulevйеs contre la Russie ou n'attendant que le moment de se declarer contre elle.
 			*** 	Dans plusieurs villages а l'arrivйе des recruteurs, tous les paysans en йtat de porter les armes se sauvaient dans les bois.
 			*** 	Plus de 200 habitants de Moscou se concertйrent pour aller se rиunir а Pugatch. Mais ils furent arrкtйs, ramenйs et rigoureusement punis.
 			*** 	Deux lettres de Pug."atchof" parvinrent jusqu'а Pet."йrsbourg", la premiиre au Gr."and" Duc, la sec."onde" au Sйnat. - Une autre йgalement forte fut trouvйе sur l'autel de la princ."ipale" йglise (? voyez Mirovftch). 	Cath."erine" n'йtait pas sыre de sa garde, dont plusieurs soldats dйsertиrent. Un d'eux d'une naissance au-dessus de commun (Шванвич?) etc....... 	Elle dйfendit de s'entretenir de ce qui regardait le gouvernement. - Elle fit transporter dans Moscou 4 rйgiments d'infanterie, 300 h."ommes" d'artill."erie" et un rйg."imeirt" de Houssards (?). 	Pugatch. "of" payait en monnaie turque ou en ducats de Hollande. - (Non, en monnaie de cuivre).
 			*** 	Il avait des intelligences avec la Criмйе et Constantinople. -
 			*** 	Carr fit pendre deux brigadiers arretйs dans leur dйsertion?
 			*** 	Un major Russe osa dire а Михель"сон" que ses grenadiers ne marcheraient pas contre leur Emp."ereur". Мих."ельсон" lui cassa la tкte d'un coup de pistolet.
 			*** 	Quant on annonзаit а Pugatch."of" que de nouveaux rйgiments marchaient contre lui: Bon, disait il, la moitiй me servira а battre l'autre.
 			*** 	(Пугачев) il leur donnait 5 r."oubles" par mois, le double de la paye des Russes, l'eau de vie se vendait pour son compte. -
 			*** 	Ses troupes йtaient partagйеs par dixaines - et tous ceux qui la composaient йtaient responsables de chacun d'eux .
 			*** 	Pulavsky le quitta avec horreur.
 ПРИЛОЖЕНИЕ.
 "ВЫПИСКИ ИЗ "ПОЛНОГО СОБРАНИЯ ЗАКОНОВ""
 	К 1-му Марта 1746-го года, по донесению Неплюева в Сенат (указ Сенат"а" 28 сентября 1747, • 9444) значится в Оренбурге 628 дворов, [с соборной церковью] церквей 4, каменных зданий: 10 житьих "?", да 6 для приезжих знатных людей о пяти покоях, Аптека о восьми покоях (построена в 1744-м году), Таможня. Гостиного двора половину (44 лавки) отделали, 131 [одна] лавка в Меновом дворе за Уралом мазанковые строятся. Предположено: Собор им с торгов "?"; Губернская канцелярия, Гостиной доделан в 1746-м.
 			*** 	В 1746-м году пошлинных, откупных и других (не окладных) сборов 13,645 руб. 63 3/4 копейки. С тептерей и бобылей 22,909 р. 60 копеек. • указа Сенатск."ого" 9447, от 13 Октября 1747.
 			*** 	В 1784-м году при генерал-поручике Апухтине учрежден Троицкий уезд.
 			*** 	В 1758-м году барон Игельстром исправлявший должность генерал-губернатора Симбирского и Уфимского наместничества.
 			*** 	Из всех племен вселенныя, которых бог благоволил по временам возводить на степень величия и славы, делам человеческим соразмерную, ни единый не шествовал так быстро, как по его судьбам восходит к оной народ Российский. Екатерина. Маниф."ест" 28 июня, 1786, • 16,407.
 			*** 	В настоящем путешествии по пределам Государства недавно распространенным очи наши видели степи впусте бывшие - населенные, города в укрепление их и в умножение богатства созданные, силы морские вооруженные в утверждение того, чем ныне владеем... 	Усердие, повиновение и гражданские добродетели подданных наших утвердили в нас крепость и милосердие нам природные на все дни царствования нашего. Екатерина. 28 июня 1787, • 115] 16, 551.
 			*** 	В 1725 Казаков Яицких, по переписным книгам полковника Захарова, показано 1 Атаман и 3195 человек годных в службу. Сенатский указ от 20 марта 1725 года • 4685. 	"Нрзб." на войско 4635 руб., 1547 четвер."тей" хлеба, 100 ведр вина. Тот же указ.
 			*** 	Атаману Григорию Меркульеву Грамота от 28 Апреля 1725 о построении Сакмарска для обороны проходов на устье сей реки от Каракалпаков и Киргизцев.
 			*** 	Иеромонах Никодим - в 1725 году у новообратившихся калмыков (4683 •, 19 Марта).
 			*** 	Тайная Канцелярия учреждена Петром 1-м в 1718-м году. Указ Мая 28, 1726 года. • 4892. "Понеже Тайная Канцелярия блаженныя и высокославныя памяти при е. им. в., нашем вселюбезнейшем Супруге и государе в прошлом 1718 учинена была на время для случившихся тогда чрезвычайных тайных розыскных дел" и пр.
 			*** 	В Уставе Петра II о соли 31 Декабря 1727 года в ¦17 упоминается о соли близь реки Илека.
 			*** 	Преображенский Приказ, состоявший в ведении князя Ив. Федор. Ромодановского (д."ействительного" т."айного" совет."ника") уничтожен при Петре II-м указом • 5897-м от 4 Апреля 1729 года; учрежден же Петром Первым за долго до Тайной собственной Канцелярии, хотя дела в нем происходи"в"шие были одного свойства с делами Тайной Канцелярии.
 			*** 	В 1766-м году Тетюшев предложил добывать с Нижней Илецкой соли 1,000,000 пуд от 11 1/2 до 12 копеек за пуд. Приняв "?" предложили и пристань при р. Стерли. 	В том же году учреждена [Оренб."ургская" и] и Троицкая Таможня.
 			*** 	Петр Димитриевич Еропкин, генерал-поручик. - Ему поручена была Москва во время чумы в 1771-м году под ведомством фельдмаршала Петра Семенов."ича" Салтыкова, губернатора в "недописано." 	Княгиня Екатерина Романовна Дашкова. 	Александр Андреевич Безбородко. 	[Петр Дмитриевич Еропкин] 	Иван Иванович Михельсон
 ЗАПИСКИ БРИГАДИРА МОРО-ДЕ-БРАЗЕ (КАСАЮЩИЕСЯ ДО ТУРЕЦКОГО ПОХОДА 1711 ГОДА)
 	В числе иноземцев, писавших о России, Моро-де-Бразе заслуживает особенное внимание. Он принадлежал к толпе тех наемных храбрецов, которыми Европа была наводнена еще в начале XVIII столетия, и которых Вальтер-Скотт так гениально изобразил в лице своего капитана Dalgetty. 	Моро был родом французский дворянин. Вследствие какой-то ссоры принужден он был оставить полк, в котором служил офицером, и искать фортуны в чужих государствах. В начале 1711 года, услыша о выгодах, доставляемых Петром I иностранным офицерам, приехал он в Россию и принят был на службу полковником. Он был свидетелем несчастному походу в Молдавию и после Прутского мира был отставлен от службы с чином бригадира. Он скитался потом по Европе, предлагал свои услуги то Австрии, то Саксонии, то Венецианской Республике, получал отказы и вспоможения; сидел в тюрьме и проч. 	Он был женат на вдове, женщине хорошей дворянской фамилии, и которая для него переменила свое вероисповедание. Она, как кажется, была то, что французы называют une aventuriere. В 1714 году, г-жа Моро-де-Бразе была при дворе государыни великой княгини, супруги несчастного царевича, но не ужилась с молодым графом Левенвольдом и была выслана из Петербурга. 	В 1735 году Моро издал свои записки под заглавием: Мймоires politiques, amusants et satiriques de messire J. N. D. B. C. de Lion, colonel du rйgiment de dragons de Casanski et brigadier des arмйеs de Sa M. Czarienne, а Veritopolis chez Jean Disant-vrai. 3 volumes. В сих записках слишком часто принужден он оправдывать то себя, то свою жену. Они не имеют ни прелести Гамильтона, ни оригинальности Казановы: слог их столь же тяжел, как и неправилен. Впрочем, Моро писал свои сочинения с небрежной уверенносгию дворянина, а смотрел на их успех с философией человека, знающего цену славе и деньгам. "Qui que vous soyez, ami lecteur" говорит он в своем предисловии: "...quelque йlevй que soit votre gйnie, quelques suрйrieures que soient vos lumiиres, quelque dйlicate enfin que soit votre maniиre de parler et d'йсrire, je ne vous demande point de grвсе et vous pouvez vous йgayer en critiquant ces amusements, que je laisse а la censure publique; mais en vous donnant carriиre а mes dйреns et aux vфtres, car il vous en cоыtera votre argent pour lire mes ouvrages, souvenez-vous qu'un galant homme qui se trouve au fond du nord, avec des gens la plupart barbares dont il n'entend pas la langue, serait bien а plaindre, s'il ne savait pas se servir d'une plume pour se dйsennuyer en йсrivant tout ce qui se passe sous ses yeux. Vous savez qu'il n'est pas donnй а tout le monde de penser et d'йсrire finement. Sur ce pied vous m'excuserez, s'il vous plаоt, s'entend, par la raison qu'il y aurait bien des gens "des-uvrйs et" inutiles, s'il n'y avait que ceux qui pensent et qui йсrivent dans le gоыt raffinй qui s'en мкlassent; vous y perdriez les nouvelles de ces peys perdus, que je vous donne, ощ les bonnes plumes ne sont pas familiиres. Adieu, lecteur mon ami, critiquez: plus il y aura de censeurs, mieux mon libraire s'en trouvera. Ce sera une marque qu'il dйbitera mon livre et qu'il retirera les fruits de son travail.
 				 Sunt sanis omnia sana".
 	Записки Моро перемешаны с разными стихотворениями, иногда чрезвычайно вольными, большею частью собранными им, ибо он, вероятно, по своей драгунской привычке, располагал иногда чужою литературной собственностию, как неприятельскою. 	Впрочем, он и сам написал множество стихов. Выпишем несколько строф из его оды к королю Августу, как образец его поэтического таланта.
 	En quittant le Brabant j'йроusai la querelle 	 Du Czar votre alliй, je crus le bien servir, 	 J'ai мкме cru longtemps pouvoir lui convenir. 			 Et quoiqu'il agrйвt mon zиle, 			 Je fus contraint de revenir.
 	 Le sang que j'ai versй, les pertes que j'ai faites 	 D'un йquipage entier que je n'ai point gagnй, 	 Qui fut par le Turban dans le combat pillй, 			 Furent les tristes interprиtes 			 Qui m'annonсиrent mon congй.
 	 Renvoуй sans argent du fond de la Russie, 	 Йtranger, sans patron et toujours malheureux, 	 Je cherche le secours d'un prince gйnйreux 			 A qui je viens offrir ma vie 			 Йgalement comme mes v-ux.
 	 Ne croyez pas, grand Roi, qu'ardent en esрйrance, 	 J'ose vous demander plus que mon entretien, 	 Dans mon йtat prйsent, que je ne me sais rien, 			 Un peu d'honneur pour ma naissance, 			 Un peu de bien pour mon soutien.
 	Эти стихи доказывают, что финансы отставного бригадира находились не в цветущем состоянии. Впрочем Август велел выдать ему триста гульденов, и Моро был очень доволен; должно признаться, что ода и того не стоила. 	Рассказ Моро-де-Бразе о походе 1711 года, лучшее место изо всей книги, отличается умом и веселостию беззаботного бродяги, он заключает в себе множество любопытных подробностей и неожиданных откровений, которые можно подметить только в пристрастных и вместе искренних сказаниях современника и свидетеля.
 		 Renvoye sans argent du fond de la Russie,
 Моро не любит русских и недоволен Петром; тем замечательнее свидетельства, которые вырываются у него по-неволе. С какой простодушной досадою жалуется он на Петра, предпочитающего своих полудиких подданных храбрым и образованным иноземцам! Как живо описан Петр во время сражения при Пруте! С какой забавной ветренностию говорит Моро о наших гренадерах, qui, quoique Russes, c'est а dire peu pitoyables, voulaient monter а cheval pour secourir ces braves Hongrois [Тринадцать венгерцев, кинувшихся в средину турецкой конницы], на что чувствительные немцы, их начальники, не хотели однако согласиться. Мы не хотели скрыть или ослабить и порицания, и вольные суждения нашего автора, будучи уверены, что таковые нападения не могут повредить ни славе Петра Великого, ни чести русского народа. Предлагаем "Записки бригадира Моро", как важный исторический документ, который не должно смешивать с нелепыми повествованиями иностранцев о нашем отечестве.
 	Начинаю с замечательнейшего и самого блестящего из событий, коим был я свидетель в этой глухой стороне: именно с войны, объявленной султаном Петру Алексеевичу, императору Великой и Малой России. Но дабы представить ее в истинном виде, мне должно будет описать предшествовавшие обстоятельства. Позвольте мне [Моро-де-Бразе относится в своих записках к неизвестной даме.] обратиться к тому времени, как шведский король Карл XII, восторжествовав над Фридериком-Августом (королем Польским и курфирстом Саксонским) и над его царским величеством [Должно было прибавить: и над датским королем Фридериком IV, который начал Северную войну и первый почувствовал когти шведского льва.], бросился в Саксонию, возвел на польский престол Станислава, и принудил Августа отказаться от короны с сохранением единого королевского титула. В это время шведский король мог заключить честный и выгодный мир, предлагаемый ему царем. Положение его было самое счастливое: у него было до 40,000 прекрасного войска, обыкшего к боям и целые десять лет избалованного победами; у войска всего было вдоволь: оно обогатилось в Саксонии, не без обиды и притеснений обывателям. Главная цель шведского короля была им достигнута. Фридерик-Август был низвержен. Он мог отделаться от прочих своих неприятелей миром, которого они сами домогались. Вспомним, что Карл XII был главным посредником при заключении Ризвицкого мира. Он мог обезоружить Европу, воюющую за испанское наследство, если бы только объявил себя противником стороне, не согласной на общий мир. Даже было о том и предположение, устроенное г-ном де-Бонаком, французским чрезвычайным послом при его дворе; но герцог Марлбруг отвратил удар, прибыв в Саксонию и успев задарить г-на Пипера английским и голландским золотом [Так вообще думали в Европе. Вольтер с этим несогласен: Il est certain que Charles etait inflexible dans le dessein d'aller detroner l'empereur des Russes, qu'il ne recevait alors conseil de personne et qu'il n'avait pas besoin d es avis du comte Piper pour prendre de Pierre Alexiowitz une vengeance qu'il cherchait depuis "si" longtemps. Histoire de Charles XII.]. Сей министр из благодарности разрушил меры, уже принятые для утверждения общего мира, и завлек Карла XII в преследование Петра в пределы областей его царского величества. Роковое предприятие, дорого ему стоившее! 	Шведский король вышел из Саксонии со всеми своими полками. Он оставил в Польше, для поддержания Станислава, им коронованного, 20,000 войска (в том числе 9,000 новоприбывшего из Швеции) под начальством генерала графа Крассау; а сам пошел к Днепру, переправился через него, несмотря на все препятствия, и приближился к самой Полтаве, где его царское величество остановился и укреплялся, предав огню и разорению собственную землю, дабы отнять у неприятеля способы к пропитанию. 	Вся Европа видела конец несчастного похода и падение короля, дотоле непобедимого. Войско его было уничтожено или захвачено в плен. Его совет, чиновники, за ним последовавшие, имели ту же участь; сам король, дабы не попасться в руки своим врагам, пробился, с тремя стами конных, в турецкую землю, за Днестр, в соседство Буджацких татар и искал убежище в Бендерах. 	Это удивительное поражение изменило все его дела не только в Польше, но и в собственном его государстве. Крассау, получив о том известие и не будучи в состоянии держаться долее в Польше, поспешно удалился в Померанию. Станислав за ним последовал, страшась попасться в руки приверженцам Августовым. 	Польский король обнародовал манифест, в котором отказывался от мира, им заключенного с Карлом XII, объявляя, что принужден был на оный согласиться, дабы избавить свои наследственные области от насилия шведских войск, разорявших Саксонию, и что министры, им употребленные для переговоров, не к стати обязали его и преступили его предписания. Потом явился он в Польше, и, поддерживаемый великим гетманом Синявским, имея в своей власти коронное войско и множество приверженцев, он снова вступил на престол и по прежнему признан законным королем. 	С другой стороны, король датский, видя, что Карл в Турции, а что войско его уничтожено, и полагая, что ему легко будет завоевать Сканию [Шоны] и далее вступить в Швецию, обратил туда свои войска. Генералы его вторгнулись в сию соседственную область, предмет всегдашней его зависти. Но шведы, большею частию кое как и кой где набранные люди, разбили их на-голову. Датское войско бежало, подрезав жилы ног у лошадей, дабы не могли они служить неприятелю, и бросив казну, обоз и артиллерию. 	Его царское величество, пользуясь разбитием неприятеля, двинул поспешно полки свои в Лифляндию. Между тем короли датский и польский должны были в одно время войти в Померанию, дабы произвести диверсию и облегчить царю завоевание провинции, которой он давно добивался и от которой он уж успел отлупить [Dont il avait dejа ecorne Narva.] Нарву, дабы защитить Петербург - новый укрепленный городок, выстроенный им на реке Нерве (Nerva) в начале войны. 	Сего не довольно; новое бедствие поразило Швецию, где в отсутствии короля учрежден был Совет из лучших и благоразумнейших голов всего государства: явилась чума в Стокгольме, в Скании, в Померании и во всей Лифляндии, где свирепствовала во всей своей силе. В сие-то время его царское величество вознамерился овладеть Лифляндией и начал свои завоевания осадою Риги. Город принужден был к сдаче более чумою, нежели силою оружия и бомбами, которые, без сего божьего наказания, не принесли бы царю великой пользы. 	Около сего времени прибыл я в Ригу проситься в службу к его царскому величеству, твердо решившись скорее умереть с голоду, нежели воевать противу отечества моего и вредить его пользе. 	Царь, после взятия Риги, поручил князю Меншикову взять Ревель и Пернау, города укрепленные, имеющие гавани на Балтийском море. 	Князь Меншиков завоевал их тем же средством, каким взята была Рига: чума предала их в его руки и увенчала его лаврами, меж тем как осыпала кипарисом несчастную Лифляндию, Курляндию, Литву и Пруссию. 	После Ревеля и Пернау князь Меншиков, не нашед Выборга достойным своего личного присутствия, отрядил к оному генерал-лейтенанта Брекольса (Brecols) [Беркгольц, генерал-маиор] с достаточным числом войска, а сам отправился в Петербург отдать во всем отчет его царскому величеству [Все это писано наобум. Выборг взят был не Беркгольцом, но сдался генерал-адмиралу графу Апраксину, в присутствии самого царя, 11 июля 1710 года. Пернау взят 14 августа того же года не князем Меньшиковым, а генералом Боуром, отряженным из-под осажденной Риги. Ревель взят им же, Боуром, 29 сентября, и проч.]. Он принят был как победитель; его пожаловали губернатором Лифляндии. (Он уже был герцогом Ингерманландским). 	Порта испугалась быстроте сих завоеваний. Султан и его сановники предвидели, что сосед их, если усилится, то нанесет им современем большие огорчения. Завоевание Азова [Azof, sur la Mer-Noire, пишет Моро] лежало у них на сердце, тем более, что царь в укреплении оного сделал значительные улучшения, и содержал в нем морское войско, притесняя тем турецкую торговлю на Черном море, если уж не вовсе ее уничтожая. Сверх того, для защиты Азова и окрестностей оного, Петр выстроил новые крепости. Все это, при помощи происков шведского короля, понудило Порту объявить войну его царскому величеству. Царь получил о том известие, по прибытии князя Меншикова и по распределении войск по квартирам после столь многотрудной кампании. Он стал не на шутку заботиться о приготовлениях к будущему походу, дабы предупредить, буде возможно, опасного неприятеля, который на него навязывался. 	Генерал-лейтенант Беркгольц взял Выборг, но не без потери и не без труда. Царь, однакож, в знак благоволения, прислал ему свой портрет, осыпанный алмазами, и повелел войска, осаждавшие Выборг, Ревель и Пернов (кроме конницы) распределить по сим городам. Всей же коннице, кроме нескольких драгун, приказано идти в Верхнюю Польшу и в Польскую Россию (dans la Haute Pologne et dans la Russie Polonaise), где легче было ее продовольствовать, нежели в Лифляндии, коей все почти селения опустошены были чумою [Отселе рассказ Моро становится достоверным]. 	Около ноября месяца курьер от князя Меншикова привез уполномоченному генерал-комисару лифляндскому барону Левенвольду приказание собрать рижских дворян и объявить им, что князь через месяц прибудет в Ригу для принятия от них присяги в верности и подданстве его царскому величеству. Между разными новостями князь прислал Левенвольду и условия, недавно предложенные Портою царю, во избежании войны, неминуемой в случае несогласия с его стороны. Я жил у Левенвольда. Мы провожали вместе часы веселия на досуге. Он показал мне эти условия; они состояли из семи статей: 	I. Возвратить Азов, а укрепления, вновь приложенные к прежним, также и новые крепости, выстроенные по берегам Черного моря, - разорить. 	II. Расторгнуть совершенно союз, заключенный с Фридериком-Августом, курфирстом Саксонским, и признать Станислава королем Польским. 	III. Возвратить всю Лифляндию, и вообще все завоеванное русскими, шведскому королю, а Петербург разорить и срыть до основания. 	IV. Заключить наступательный и оборонительный союз с королями Карлом XII и Станиславом противу Фридерика-Августа, курфирста Саксонского, если курфирст возобновит притязания свои на Польский престол, им уступленный Станиславу. 	V. Казакам возвратить их прежнюю вольность и преимущества. 	VI. Возвратить натурой, или иначе, все что король шведский потерял через Полтавское сражение. 	VII. Морское войско и флот отвести к Воронежу и с ним к Черному морю не приближаться. 	Если б его царское величество находился в положении шведского короля, то и тут Порта не могла бы предложить ему условия, более притеснительные. Зато их и не приняли. Стали сильно готовиться к войне, дабы доказать Порте, что его величество не дошел еще до того, чтобы мог выслушивать таковые предложения. 	Между тем как царь созывал совет за советом для определения мер, нужных противу столь опасного неприятеля, повсюду приготовляли войско к выступлению в поход по первому приказанию. Посреди сих приуготовлений, и в самое то время, как государь более всего казался озабоченным, курляндский герцог женился в Петербурге на племяннице государя. Брак сей праздновал князь Меншиков и праздновал по-царски. Но молодой герцог так был невоздержан на пирах, данных по тому случаю, и так много пил венгерского (к чему русские привыкли), что шесть дней после свадьбы он занемог на обратном пути в свои владения, на первом ночлеге, и умер через пять дней. Об нем очень жалели его подданные и все те, которые имели честь быть с ним знакомы. Многие полагали, что не одно венгерское вино было причиною его смерти, но и наслаждения брачные. Герцог был любезный молодой человек и много обещал. 	Несколько времени спустя после погребального его шествия через Ригу в Митаву, столицу курляндского герцогства, где должен был он быть похоронен между гробами герцогов, его предков, князь Меншиков из Ревеля и Пернова, где принимал он присягу дворянства, прибыл в Ригу для той же церемонии. В три дня князь привел к концу препоручение, на него возложенное, и возвратился в Петербург. 	Его царское величество отправил из Петербурга своих генералов, каждого к своей дивизии, и повелел генерал-фельдмаршалу графу Шереметеву вывести в поле полки, назначенные к походу, и самому следовать за ними к Днестру, где вся армия должна была собраться. 	С другой стороны, повелел он адмиралу и виц-адмиралу, находившимся при его особе, ехать в Азов, а сам отправился в Москву. Там осмотрел он рекрутов, набранных по его повелению, и отправил их к Смоленску, где их ожидал отряд, дабы препроводить в Подолию для распределения по полкам. Царь потом занялся последними приуготовлениями, отправил казну и сам наконец поехал в Польшу, поручив князю Меншикову надзор над неприятелем в Лифляндии. 	24 февраля 1711 года дивизия князя Репнина, стоявшая около Ревеля и Пернова, выступила в поход к Подолии, назначенной сборным местом для всех войск. Барон Алларт, один из искуснейших генералов его царского величества, выступил из Литвы со своею дивизией; то же сделали генералы Вейде и барон д'Энсберг. 	Имев честь быть приняту полковником Казанского драгунского полка и бригадиром войска его царского величества, получил я приказание ехать в свой полк и к своей бригаде, находившейся в Польской России на зимних квартирах. Я имел дозволение взять из Курляндии драгунов, сколько мне их понадобится, для доставления всего нужного мне и людям моим во все время столь долгого пути: от Риги до Сороки, что на Днестре, к стороне Молдавии, где соединилась армия, считается 266 немецких миль, или 532 французских лие. Я повиновался данному мне приказанию и отправился в эту дальнюю дорогу с двадцатью только драгунами. Я ехал на Митаву, Вильну, Новогрудек, Слуцк, Давидогродек (от коего в шести французских лие, переправился через Днепр, реку опасную, неимеющую берегов, и разливающуюся на право и на лево, на расстояние нескольких лие), потом на Полон, Острог, Мазибуш, Леополь, Замосц, Тарнаполь, Сатаноп и Шарград (Разград?), где настиг я армию. Сей последний город был некогда весьма обширен и имел знатную торговлю. Но во время войн Польши с Портою турки его опустошили; теперь одни развалины свидетельствуют о том, чем был он прежде. 	Генерал-фельдмаршал граф Шереметев, в следствие своих повелений, нашел в Бродах всю свою кавалерию, собранную начальником оной генералом Янусом. Фельдмаршал пошел к Могилеву с нею и с пехотными полками Ингерманландским и Астраханским, сопровождающими его от самой Риги. Тут и переправился он через Днестр в трех разных местах и занял Молдавию. Господарь отложился от Порты, передался фельдмаршалу и привел к нему до шести тысяч плохой молдавской конницы; их всадники большею частию вооружены стрелами или полупиками, подобно казакам; все они ужасные воры. 	Дивизия генерала Алларта достигла Днестра, первая изо всей пехоты. Вслед за ним прибыли в тот же день генералы Брюс и Гинтер со всею артиллерией и своими полками. Барон Алларт переправился через Днестр на понтонах и поспешил занять укрепление в Сороке, чему никто и не думал воспротивиться. Сорок пять лет перед тем, крепость эта выдержала славную осаду. 40,000 турок и 40,000 татар, под предводительством сераскира, принуждены были, после шестимесячных тщетных усилий, со стыдом отступить, покинув лагерь и всю артиллерию, за что сераскир заплатил своею головою. 	Генерал Алларт нашел хорошие подземельные погреба, несколько сабель, несколько боченков пороху, но мало съестных припасов. Il y ordonna des ouvrages extйrieurs, qu'il trаза lui-мкме, et un pont sur le Niester qui eut pour tкte le chвteau fort bon pour le pays et deux doubles tenailles en queue. Генерал Алларт, сверх многих других достоинств, есть один из лучших инженеров своего времени. Он умеет искусно разведать местные обстоятельства, расположиться лагерем, воспользоваться выгодами и начертать верную карту театру войны. 	Покаместь, по его приказанию, войско занималось работами, генерал-лейтенант Брюс переправил артиллерию под прикрытием неразлучных с нею полков канонерских и бомбардирских; он расположил свой парк в лево от укрепления, на полуострове, образуемом рекою. 	30 мая дивизия генерала Адама Вейде заняла днестровские высоты в получасе от Сороки, в прекрасной долине, куда прибыл в тот же день генерал барон Денсберг. На другой день, 31 мая, генерал князь Репнин стал там же, на левой стороне линии. 	Его царское величество из Москвы отправился в польский Ярославль, где, по просьбе его, собраны были королем польские сенаторы, с тем чтобы принудить, если возможно, Республику соединиться с Россиею противу неверных. Но сенаторы решили иначе: положено было Республике, держась условий Карловицкого мира, никаким образом не мешаться в эту новую войну, ибо довольно было ей и своих междуусобий. 	Не успев в своем намерении, государь отправился в армию в сопровождении генерала Рене, остававшегося в окрестностях Ярослава с частию конницы для охранения особы его величества. 12-го июня [У Моро поставлено здесь 2 июня: ошибка или опечатка. В журнале Петра Великого сказано: "во 12 день (июня) прибыли (их величества) с гвардией к реке Днестру, где случились с пехотными дивизиями генерала Вейде и Аларта"; отселе и от того же числа Петр написал несколько писем.] (ст. ст.) государь прибыл на берег Днестра с императрицею, с своими министрами, с казною, с Преображенцами и Семеновцами (les Brebresenski et Simonoski), своею гвардиею; полки сии, хотя пехотные, но в походе садятся на конь и идут с литаврами, штандартами и трубами (тож и Ингерманландский и Астраханский). В лагере или в городе им возвращают барабаны. 	13-го июня по утру его величество делал смотр пехоте; после обеда посетил он мост, уже оконченный попечениями генерала Алларта, также и новые укрепления Сороки. Государь был очень доволен. Потом осмотрел он артиллерию и возвратился в свой лагерь. 	14-го был у его величества большой военный совет; на нем присутствовали все генералы, которые могли только приехать. И на сем-то совете предприняты были государем, по внушению его министров и русских генералов, меры, произведшие бедствия, которые можно было избежать, если б обратили порядочное внимание на положение, в коем находилось войско, на местные обстоятельства и на состояние земли, в которую готовились вступить; одним словом, если бы его величество согласился с мнением своих немецких генералов [Иностранных. См. далее объяснение самого Моро. Как заметно, что здесь говорит иностранец, приверженный к своей партии.], которые, кроме его славы и пользы, ничего в виду не имели. 	Прежде нежели опишу то, что произошло на знаменитом этом совете, я должен дать вам понятие о состоянии армии. Трудно поверить, чтобы столь великий, могущественный государь, каков без сомнения царь Петр Алексеевич, решившись вести войну противу опасного неприятеля и имевший время к оной приготовиться в продолжении целой зимы, не подумал о продовольствии многочисленного войска, приведенного им на турецкую границу! А между тем это сущая правда. Войско не имело съестных запасов и на восемь дней, и могло, если оных не находилось в Молдавии, быть уничтожено не неприятелем, а голодом.- - - - - - 	Это затруднительное положение известно было всем; генералы, министры, сам государь это знал: комисары посланы были им в Венгрию для закупки быков, а в Украйну для забрания баранов и муки. 	Совет, собранный его величеством на берегу Днестра и который решил судьбу всей кампании, составляли: великий канцлер граф Головкин, барон Шафиров и господин Сава (Рагузинский) - все трои тайные советники (то же, что во Франции министры); генерал Рене, князь Репнин, Адам Вейде, князь Долгорукий и Брюс (все генералы или лейтенант-генералы). Они составляли партию русских. Партию немцев составляли генералы: барон Алларт и барон Денсберг и лейтенант-генералы барон Остен и Беркгольц. Это разделение на две партии в России признано всеми. Русские, когда им везет, и слушать не хотят о немцах; но коль скоро по своей неопытности попадутся они в беду, то уже ищут помощи и советов у одних немцев, а русская партия прячется со стыдом и унынием; ее не видать и не слыхать. 	Стали рассуждать о том, что надобно было делать? Войско было собрано, а о турках было не слыхать, как будто бы в мирное время. Правда, несколько тысяч Буджацких татар несколько времени пред сим учинили набег на русскую Украйну и на Землю казаков (en Cozaquie), где они пожгли и ограбили селения, отогнали скот и захватили людей; но при приближении наших полков, они уже не смели показываться, и лагерь наш был в совершенном спокойствии. Генерал-фельдмаршал граф Шереметев, стоявший близ Ясс, в самой Молдавии, был точно в том же положении. 	Совет начался. Немецкие генералы первые имели честь предложить свое мнение. Они полагали нужным оставаться на берегах Днестра, по двум важным причинам: вопервых, для узнания неприятельских намерений; во-вторых, дабы дать армии отдохнуть после долгого похода. Они представили, что съестные запасы, без которых никакая армия не может существовать, могут быть без больших расходов доставляемы по Днестру: что можно будет устроить магазины в Польше: что, занимая берега Днестра, не должно однако оставаться в бездействии, но что, напротив того, надобно идти к Бендерам, которые взять можно в скором времени, укрепить и сделать из них и крепость и военный магазин, en y йtablissant un pont de communication; что Сорока, находясь уже во власти его величества и будучи укреплена, есть также крепость и магазин; что то же самое можно сделать и в Могилеве (на Днестре), и что таким образом его величество будет иметь три входа в Молдавию, при всех трех переправах через Днестр, и три магазина для своих войск; что турки, будучи принуждены проходить степью, потеряют лошадей, прежде нежели до нас достигнут: что им почти невозможно будет взять наши крепости, защищаемые многочисленным и исправным войском; что вероятно не решатся они их осадить, и того менее переправляться через Днестр и строить мосты в присутствии войск его величества; что если его величество в настоящих обстоятельствах захочет ввести армию свою в Молдавию, то он может ее лишиться и помрачить славу свою; что, по показанию сорокинских жителей, должно по крайней мере пять дней проходить необитаемую степь, где нельзя найти ни воды, ни хлеба: что сторона, находящаяся за степью, не изобилует хлебом, ибо оного недостаточно даже на продовольствие жителей, хотя та часть Молдавии мало заселена; что если в Яссах, и по ту сторону сего города, и было чем продовольствоваться, то наша конница, стоящая там, в три недели вероятно все уже потребила; что пример шведского короля слишком еще свеж, и что не должно отваживаться сделать ошибку еще важнейшую, углубляясь в незнакомую землю, о коей все доселе получаемые сведения ничего благоприятного не предвещают. 	В заключение, немцы просили его величество быть уверену, что, представляя ему дело, каково оно есть, они не имели ничего в виду, кроме его собственной славы; что, когда займем мы берега Днестра и устроим магазины, турки, покусясь на что бы то ни было, утратят свои силы все или отчасти; между тем как его величество, имея тыл свой свободным, усилит свои войска, будет в состоянии с пользою употребить полки, оставленные в Польше, и после кампании уже безо всякого препятствия проводит неприятеля в его собственную землю, и там расположится по своей воле и приготовится к завоеваниям, прежде нежели турки успеют выдти из зимних своих квартир.
 	Мнение сие было самое здравое; но русские ему воспротивились. Генерал Рене, хотя родом и курляндец, но по положению своему придерживающийся стороны министров, возразил, что неприлично было бы его величеству защищать реку с такими прекрасными войсками; что в случае истощения запасов должно будет их достать в самой неприятельской земле: что области греческие, по примеру молдавского господаря, готовы были возмутиться при первом вступлении наших полков в турецкие границы: что, по донесениям генерал-фельдмаршала графа Шереметева, за степью до Дуная армию можно будет продовольствовать: что стыдно было бы тратить деньги на построение магазинов, когда можно делать это на счет неприятеля; что надобно войти и углубиться в турецкие земли; что турки будут полууничтожены уже и тем, что увидят сильное войско его величества посреди их областей, готовое предписывать им законы; что пример шведского короля здесь вовсе нейдет; что полки наши те же самые, которые разбили его и готовы разбить турков; что таково его мнение, и что славнейшего и полезнейшего способа его царскому величеству избрать невозможно.
 	С сим мнением согласились русские министры и генералы, и как оно льстило и честолюбивым видам государя, ему охотно последовали, и, во преки благоразумному мнению немцев, положено было переправиться через Днестр и войти в степи.
 	Рассуждая об сем движении, все мы сильно обвиняли тех, которые его присоветовали его величеству. Ясно было, что государь принужден будет отступиться от своих намерений. Но зная, что русский народ склонен к спокойствию, ленив и не любит военных трудов, мы уверены были, что царские министры, опасаясь слишком продолжительной войны, нарочно завлекали государя в неудачу, дабы уменьшить в нем пыл воинский и принудить его к покою. Таково было, по крайней мере, мнение почти всех иностранцев.
 	16-го июня, рано утром, дивизии генералов Алларта и Денсберга выступили в поход. 17-го его величество с Преображенцами, Семеновцами, своими министрами и всею свитою пошел в авангард и вступил в степи. За ним следовал генерал-поручик Брюс с артиллерией. Ариергард составляли дивизия генерала Вейде и конница, приведенная из Ярославля генералом Рене и которую его величество поручил в мое начальство, приказав мне следовать за ним. Дивизия князя Репнина осталась в Сороке для окончания работ и для принятия запасов, которые, по приказанию его величества, должны были быть туда доставлены [В Журнале Петра Великого сказано: "и стояли тут (при городке Сороке) Аллартова дивизия до 20-го (июня), а Вейдева и князя Репнина до 22"]. 	Генералы Алларт и Денсберг, вышед из степей, прибыли в лагерь генералфельдмаршала, который находился в трех милях от Ясс на выгодном местоположении. 	Его величество недолго томился в пустынях; маршируя днем и ночью, достигнул он прекрасной долины, орошаемой Прутом, где и расположил свой лагерь тылом к реке. Он тотчас отправил бочки с водою на собственных подводах и на лошадях свиты своей полкам, идущим по степям. Но сие пособие принесло им более вреда, нежели пользы. Солдаты бросились пить с такою жадностию, что многие перемерли. Мы лишились множества людей от безводицы. Жары нестерпимы в сих местах, где видно только небо да горы раскаленного песку, без деревьев, без жителей и без воды [Степи Буджацкие не песчаные: они стелются злачной, зеленой равниною, усеянною курганами. Моро здесь пользуется правом рассказчика. Правда, что в 1711 году эти степи были голы: трава съедена была саранчею]. 	Дивизия Вейдова и артиллерия, после шестидневного перехода через ужасные сии пустыни, соединилась с лагерем его величества. 23 июня государь ездил осматривать лагерь генерала-фельдмаршала и принял в подданство молдавского господаря. С ним было только три ста рейтаров. Он пожаловал господарю свой портрет, осыпанный алмазами (что в последствии времени пригодилось сему турецкому даннику). В тот же вечер его величество возвратился в свой лагерь, а на другой день приказал наводить два моста на Пруте. 	Здесь спокойно оставались мы, от 22 до 29 июня, как будто в самое мирное время, ожидая запасов, которые князь Репнин должен был доставать и привезти. 26го фельдмаршал и господарь посетили его императорское величество. Войско стояло в строю. Им отдали честь по всему фрунту, и сам государь салютовал саблею, стоя перед Преображенским полком, как генерал-поручик своей армии. 	Они приглашены были на торжество, празднуемое ежегодно его величеством в память Полтавского сражения, случившегося 27 июня, по старому стилю. 	Все генералы с утра явились к его величеству, дабы вслед за ним отправиться в артиллерийскую церковь, где отслушал он обедню, и где придворный священник [Феофан Прокопович] целых полтора часа говорил проповедь, им сочиненную на случай сего счастливого дня. Полки выстроены были в боевом порядке и составляли три фаса одного каррея; артиллерия занимала четвертый. После обедни стрельба началась с правой стороны артиллерии и продолжалась по всем фасам; полки стреляли по мере приближения к ним огня. После того все генералы следовали за его величеством к его палаткам, где в земле был утвержден стол необыкновенной длины, и за которым насчитал я до ста десяти кувертов с каждой стороны. 	Его величество находился в центре стола. По правую руку сидел молдавской господарь, по левую граф Головкин, министры, барон Шафиров и Сава (Сава Владислав. Рагузинский) на углах стола. Генералы, генерал-поручики, генералмаиоры, бригадиры и полковники, и прочие, каждый по своему чину, поместились за этим же столом. Кроме венгерского вина, ничто мне не понравилось. Оно было отличное, то есть то, которое доходило до меня, ибо полковники, сидевшие ниже, пили другое, а подполковникам подносили особливое, капитанам еще хуже, и так далее (что показалось мне скупостию, недостойной великого государя). Капитаны Преображенские и Семеновские разносили вина; каждый прислуживал шести персонам, имея в своем распоряжении трех слуг для перемены стаканов и бутылок. Тут-то, милостивая государыня, вино льется, как вода; тут-то заставляют бедного человека, за грехи его, напиваться, как скотину. Во всякой другой службе пьянство для офицера есть преступление; но в России оно достоинство. И начальники подают тому пример, подражая сами государю [В старину пили не понашему. Предки наши говаривали: пьян да умен - два угодья в нем. Впрочем, пьянство никогда достоинством не почиталось. Петр I, указав содержать при монастырях офицеров, отставленных за болезнями, именно исключает больных от пьянства и распутства]. 	Императрица с своей стороны угощала армейских дам. Почти все иностранные генералы имели с собою своих жен и детей, по той причине, что в случае разлуки срок свидания неизвестен, и что, по недостатку почты, никто от своих не получает известия. Если же и придут письма, то генералы и министры имеют похвальную привычку никогда их не отдавать. Можно переписываться только чрез министров иностранных; но не всегда можно быть с ними в сношении. Я говорю по собственному опыту: в течение четырнадцати месяцев я только мог однажды писать к моей милой графине (которая оставалась в Данциге), и то через барона Лоца, посланника короля польского при дворе его царского величества. 	Мало дам явилось к императрице. Генеральша Алларт и генерал-маиорша Гинтер одни представились к ее величеству и были милостиво приняты. 	Обед государя продолжался целый день, и никому не позволено было выдти изза стола прежде одиннадцатого часу вечера. Пили, так уж пили (on у but ce qui s'appelle boire). Всякое другое вино наверно меня убило бы, но я пил настоящее токайское, то же самое, какое подавали и государю, и оно дало мне жизнь. 	Около пяти часов вечера один из адъютантов князя Репнина привез письма к его величеству. Генерал давал знать, что 4000 быков, 8000 баранов и 300 маленьких польских тележек с рожью, мукой (et de grit) отправлены были к нам. Государь тут же распределил, что куда доставить, и приказал тот же час отправить часть в лагерь генерал-фельдмаршалу. 	28 июня мосты были готовы. Артиллерия потянулась через Прут по мосту, назначенному для двора. Вейдова дивизия переправилась по другому, назначенному для войск, и расположилась лагерем в ясской долине, в двух милях от прежнего лагеря. 29 июня (по нашему приходится 10-го июля, ибо русские держатся еще старого стиля) в день святого Петра, в именины его царского величества, я следуя обычаю со всеми генералами пришел поздравить государя. Он принял милостиво наши приветствия и всех нас оставил у себя обедать. Государь празднует и этот день и обедает с своими министрами и офицерами, когда находится в своей армии. 	Около пяти часов генерал-фельдмаршал граф Шереметев приказал мне, чтоб я послал моего адъютанта, стоявшего за мною, посадить кавалерию мою на-конь, и велел ей идти вперед к своему лагерю с моим экипажем. Фельдмаршал сказал мне, что мне нужны будут только мои лошади, что я останусь при нем, и что он берется быть моим вожатым. Я отдал приказ адъютанту. Кавалерия была в порядке, а экипаж мой заложен. У русских обыкновенно употребляются телеги, ибо вьючные лошади и лошаки не могли бы выдержать обыкновенные походы их войск (5 а 600 lieues). 	Накануне знали, что близь лагеря фельдмаршальского произошло маленькое сражение. 20,000 татар показались на утренней заре и ударили (в рассыпную, по своему обычаю) на передовой пикет, составленный из 600 человек конницы, под начальством подполковника Ропа (de Roop) конно-гренадерского полка моей бригады. Неприятель пробился сквозь отряд, не смотря на все старания командира. Число превозмогло, отряд был окружен ото всюду. Один капитан, родом из Лотарингии, наделал тут чудеса и был убит к сожалению всех офицеров, знавших его. Подполковник взят был в плен, и убито 250 рядовых. Все это произошло в виду бригадира Шенсова [Таковой фамилии нет ни в книгах нашего дворянства (старинного), ни в списках офицеров того времени. Кажется, дело идет о Шневищеве, одном из начальников драгунских полков, набранных в 1699 году] (Chensof), родом русского, который был отряжен с 2,500 человек конницы на подкрепление Ропа и не сделал ни малейшего движения. 	Генерал Янус, начальствовавший в отсутствии фельдмаршала, при сем случае сделал все, что только было возможно, чтоб исправить сию неудачу и предупредить большее несчастие. Он велел выехать четырем конно-гренадерским полкам и всячески старался уговорить бригадира Шенсова, чтоб он по крайней мере хоть показался неприятелю. Но офицер сей отвечал, что он получил приказание охранять лагерь, а не искать неприятелей. Наши конно-гренадеры рассеяли эту сволочь и освободили лагерь (le front du camp). Никогда генерал Янус не говорил мне без бешенства об этом происшедствии и о маневре бригадира Шенсова. А еще должно глотать такие пилюли, не морщась и не жалуясь потому что его величество и фельдмаршал не охотно выслушивают жалобы и не любят видеть ясные доказательства, чтобы у когонибудь из русских не доставало ума или храбрости [Благодарим нашего автора за драгоценное показание. Нам приятно видеть удостоверение даже от иностранца, что и Петр Великий и фельдмаршал Шереметев принадлежали партии русской]. 	Как войска скоро соединятся, то позвольте, милостивая государыня, исчислить вам их силы и познакомить вас с генералами, которые начальствовали полками. 	Главнокомандующий - генерал-фельдмаршал граф Шереметев. (Его величество во время дела занимает место генерал-лейтенанта.) 	Дивизия Вейдова состояла из 8 пехотных полков, каждый из 1,400 человек состоящий. Всего 11,200 человек; начальниками оной были: генерал Вейде, генераллейтенант Беркгольц (Brecols), генерал-маиоры Голосин (Goloccin) и де-Буш и бригадиры граф Ламберти и Боэ. 	Дивизия Репнина, состоящая из такого же числа полков и людей; начальники оной: генерал князь Репнин, генерал-лейтенант князь Долгорукий, генерал-маиоры Альфендель и Бом и бригадиры Буш и Галицын. 	Дивизия барона Алларта, во всем равная двум первым, была под начальством генерала Алларта, генерал-лейтенанта барона Остена и бригадиров Стафа и Лессе. 	Дивизия барона д'Энсберга, также равная другим, находилась в команде генерала барона д'Энсберга и бригадира барона Ремкимга (Remquimgue), его зятя. 	Не худо заметить, что русские дивизионные начальники имели комплектное число подчиненных им генералов; немцы же оного не имели; особенно барон д'Энсберг, у которого не было ни генерал-лейтенанта, ни генерал-маиоров, а только один бригадир, зять его. Это происходило от черного коварства генералфельдмаршала, не любившего иностранцев, какой бы нации ни были, и не подавшего им никакой помощи, нарочно для того, чтоб вводить их в ошибки и чтоб иметь случай упрекать его царское величество за привязанность его к иноземцам. Однакож, барон д'Энсберг есть тот самый, который с таким великодушием и храбростию защищал Кельскую крепость, осаждаемую герцогом Вилларом в начале прошедшей войны. Он доказал, что был достоин начальствовать не только двенадцатитысячным отрядом, но и целыми армиями. Полки Преображенский, Семеновский, Ингерманландский и Астраханский составляли 15 баталионов, всего 15,000 человек, и были под начальством самого его царского величества, генераллейтенанта князя Галицына и бригадира графа Шереметева (сына фельдмаршала); сюда же принадлежали полки канонерской и бомбардирской, каждый из 1,500 человек состоящий. 	Дивизия генерала Януса, состоявшая из 8 полков, каждый из 1000 человек, была под начальством помянутого генерала, генерал-маиоров Волконского и Вейсбака и бригадиров Моро-де-Бразе, графа Лионского и Шенсова. 	Дивизией Рене, равной по числу полков и людей, начальствовали генерал Рене, генерал-маиоры Витман и Шариков (Cherikof), самый образованный, вежливый и любезный изо всех мне знакомых русских, и два бригадира. 	Еще один драгунский полк, составлявший гвардию князя Меншикова, не соединился с армией и остался в Яссах с 2,000 избранных фузиляров, между тем как войско двинулось в Молдавию. 	Гвардейский эскадрон его царского величества, состоящий из 300 рейтаров (mаоtres, rеоtres?), сопровождал государя в его поездках и другой службы не нес. 	Все сии отряды составляли на Днестре 79,800 наличного войска. Каждый полк был укомплектован пригнанными рекрутами. 	Артиллерия состояла из 60 пушек разного калибра, от двенадцати до четырехфунтовых, из 16-ти понтонов на телегах и из 200 подвод с ящиками пороховыми - не считая телег, нагруженных бомбами и ядрами. 	Кроме сей артиллерии, в каждом полку пехотном и конном, находились четыре малые орудия, двух и трех-фунтовые. Они всегда следуют за полком, с малыми своими ящиками и с нужными офицерами. Их зовут корпусными детьми (ce qu'ils appellent les enfants des corps (кадеты?)). 	При каждом полке находятся также малые телеги с амуницией, которая в случае нужды, всегда под рукою, что очень хорошо придумано и достойно похвалы. 	Таковы были силы его царского величества. Здесь не считаю 10,000 казаков и 6,000 молдаван, годных только для опустошения земли как и татаре. Сей армии было бы весьма достаточно, чтобы управиться с турками, если б ею хорошо предводительствовали, если б во-время ввели ее в неприятельские земли и если б ее не разделили, как вы в последствии увидите. 	29 июня его царское величество сидел за столом до семи часов вечера. Встав изо стола, держал он совет. Генерал Рене предложил отрядить 15,000 человек в Валахию, хорошую сторону, в которой всего было много, и которая могла продовольствовать армию. Он утверждал, что валахский воевода, будучи одной нации и одного исповедания с молдавским господарем, не замедлит покориться, соединит войско свое с войсками его величества и доставит нам жизненные запасы [Бранкоран, господарь валашский, еще прежде Кантемира, был с Петром в переговорах и обещал ему с ним соединиться]. 	Генерал-поручик Беркгольц был единственный немец на сем совете. Он сильно воспротивился предложению генерала Рене, по причине той, что турки побеждали всякой раз, как против них войска действовали отдельно. Он привел в пример принца Карла V (Лотарингского), который во второй поход, после снятия Венской осады, разделил на четыре отряда свое войско, дабы удобнее оное продовольствовать, и видел, как турки разбили все четыре отряда один за другим, не могши подать им никакой помощи. Но все его рассуждения пропали втуне. Было положено отрядить войско, а начальство поручено генералу Рене, как подавшему первый на то совет. Кроме сих 15,000 отряженных в Валахию [У Рене было восемь драгунских полков (5,056 ч.), баталион Ингерманландцев, до 5,000 молдаван] 4,000 должны были оставаться в Сороке, дабы сберегать нам отступления и для сопровождения провианта в случае, если б мы остались в Молдавии; 2,000 в Могилеве, через который можно было бы воротиться в случае неудачи, да 3,000 в Яссах для охранения Молдавии и для удержания жителей в повиновении. 	Фельдмаршал в 9 часов вечера сел верьхом, и я, вслед за ним, прибыл в его лагерь. Господарь остался с его царским величеством. Он был среднего роста, сложен удивительно стройно, прекрасен собою, важен, и с самой счастливой физиономией. Он был учтив и ласков; разговор его был вежлив и свободен. Он очень хорошо изъяснялся на латинском языке, что было весьма приятно для тех, которые его разумели. 	Мы догнали мою конницу в версте от фельдмаршальского лагеря, куда и прибыли в 4 часа утра. Тут увидел я в первый раз летучих кузнечиков (саранчу). Воздух был ими омрачен: так густо летали они! Не удивляюсь, что они разоряют земли, через которые проходят, ибо в Молдавии видел я иссохшее болото, покрытое высоким тростником, который съеден был ими на два вершка от земли. 	Остальной лагерь его величества перешел через Прут 30 июня. Мост, через который переправился государь со своею свитою, был тотчас разобран; другой оставлен под охранением 500 гренадеров для дивизии князя Репнина, которую ожидали. 	Фельдмаршал, возвратясь в свой лагерь, велел призвать бригадира Шенсова и высказал ему все, что заслуживало его гнусное поведение, о котором донесено ему было при его приезде одним драгунским полковником моей бригады. Он приказал бригадным маиорам отрядить по 20 человек с каждой бригады для устроения двух мостов, находившихся в тылу нашего лагеря, дабы ему беспрепятственно можно было, в случае нужды, идти соединиться с его величеством. Это стоило труда, потому что мосты наведены были на малых челнах, из выдолбленных пней, кое-как собранных по берегам Прута. Медные понтоны оставались при его величестве для надобностей его собственных. 	Того же самого числа (30 июня) генерал Рене прибыл к фельдмаршальскому лагерю и собрал полки, долженствовавшие идти в Валахию под его начальством. Он выступил на другой день по утру и уже в армию не возвращался. Он соединился с кавалерией уже в Польской России, после кампании, когда армия там отдыхала. 	В лагере его царского величества и в фельдмаршальском оставались в бездействии до самого 7 июля. В сей день фельдмаршал получил от государя приказание оставить постепенно лагерь и перевести свою малочисленную армию за реку, находившуюся у него в тылу. Фельдмаршал ездил осматривать долину, назначенную им для нового лагеря, и, возвратясь, в тот же день отдал в приказе, что полки станут переправляться один после другого во избежание смятения, могущего произойти на мостах в случае, если войска выступят все в одно время. 	Генерал Янус, на которого возложено было исполнение сего, взял с собою бригадира Шенсова, дабы, в случае нападения от неприятеля во время переправы, иметь достаточную причину не употреблять офицера столь ненадежного. Он оставил его у моста, с двумя маиорами и 20-ю драгунами для надзирания за исправностию в исполнении приказов. 	8-го июля, на утренней заре, экипажи барона Денсберга, с несколькими полками, переправились по мосту, назначенному для пехоты. Между тем, экипажи генерала Януса потянулись было по мосту, назначенному для кавалерии. Но фельдмаршал, сам за благо рассудив оставить лагерь, приказал переправить прежде свои; а остальным экипажам генерала Януса не позволил переправиться прежде полков Астраханского и Ингерманландского с их обозами. Фельдмаршал во всяком случае рад был делать неприятность иностранным генералам. 	9-го июля с утра войско и обозы потянулись, и только малая часть успела переправиться, как более 30,000 татар явились перед лагерем. Войско остановили и тотчас выстроили в боевом порядке под прикрытием рогаток. Пикет отозвали; по приказанию генерала Януса, два баталиона гренадер поставлены были на оба фланга, и в сем расположении стали ожидать приближения татар, дабы угостить их картечью из тридцати орудий. Фельдмаршал, генерал барон д'Энсберг, генерал-лейтенант барон Остен и бригадир барон Ремкимг приехали из нового лагеря. где они находились с прошедшего дня. Фельдмаршал был очень доволен мерами, принятыми генералом Янусом для защищения старого лагеря в случае нечаянного нападения. Он отослал генерала д'Энсберга с его бригадиром к новому лагерю для охранения оного, а в старом оставил только генерал-лейтенанта Остена под начальством генерала Януса, с полками, не успевшими еще переправиться. Их было довольно против и вдвое большего числа татар. 	Но как они час от часу умножались, то фельдмаршал приказал казакам и молдаванам (находившимся в новом лагере) прогнать и преследовать неприятеля. Они пустились с быстротою неимоверною, но которая час от часу более и более ослабевала. С обеих сторон все кончилось скаканием да кружением. 	Один капитан, родом венгерец, вступивший в службу его царского величества, так же как и многие из его соотечественников, после падения его светлости принца Рогоци, находился в лагере с несколькими венгерцами, в надежде быть употребленными в дело. Он уговорил отряд казачий поддержать его, обещаясь доказать, что не так-то мудрено управиться с татарами. Казаки обещались от него не отставать. Он бросился с своими двенадцатью венгерцами в толпу татар и множество их перерубил, пробиваясь сквозь их кучи и рассевая кругом ужас и смерть. Но казаки их не поддержали, и они уступили множеству. Татары их окружили, и все тринадцать пали тут же, дорого продав свою жизнь: около их легло 65 татар, из коих 14 были обезглавлены. Всех менее раненый из сих храбрых венгерцев имел 14 ран. Все бывшие, как и я, свидетелями их неуместной храбрости, сожалели о них. Даже наши конные гренадеры, хоть и русские, т. е. хоть и не очень жалостливые сердца, однако ж просились на коней, дабы их выручить; но генерал Янус не хотел взять на себя ответственность и завязать дело с неприятелем [У Рене было восемь драгунских полков (5,056 ч.), баталион Ингерманландцев, до 5,000 молдаван]. 	Пока татаре привлекали на себя наше внимание, генерал Янус, предвидя, что наше отступление могло быть обеспокоено еще большим числом татар и даже самими турками, приказал переправить все корпусные экипажи, всех лошадей драгунских и прочей кавалерии и остальные экипажи офицеров, дабы тем удобнее отступить до нового лагеря теснинами, ведущими к мостам, что и производилось во весь тот день и в ночи. 	Между тем татаре, не видя никакого движения в лагере, где полки наши стояли все еще в боевом порядке за рогатками, ожидая смело их нападения, около третьего часа по полудни отступили, наскакавшись вдоволь, и таким образом дали генералу Янусу возможность безопасно переправиться в новый лагерь, куда вступил он самый последний (10 июля). 	Он приказал разобрать оба моста и караулить лодки по нашу сторону реки: они могли пригодиться. К ним нарядили капитана с двумя-стами гренадер. 	Того же дня фельдмаршал отдал приказ отрядить по 200 человек с бригады для делания фашинных мостов через большой и глубокой ручей, называемый Малым Прутом и протекавший во сте шагах от нашего нового лагеря, дабы в случае нужды можно было тотчас выступить. 	Мосты поспели к полудню 11-го июля. В 5 часов вечера один из генераладъютантов его царского величества привез фельдмаршалу приказ, в следствие коего мы, 12 июля, оставили лагерь, и в одной мили от оного нашли его царское величество. Вся армия там соединилась, и таким образом расположилась вся на одной линии. Царь с полками Преображенским, Семеновским, Астраханским и Ингерманландским стоял по левую сторону, и следственно в авангарде. Дивизии Алларта, Денсберга, Януса со всею остальною кавалерией, Брюс с артиллерией и Вейде стояли на правой руке лицом к горе и имея Прут у себя в тылу. 13-го армия пошла в поход, принимая в лево. Экипажи составляли вдоль Прута вторую колонну. Мы прошли три мили до ночи и расположились лагерем, приняв в право (en faisant а droite). Пространство между рекою и горами не позволяло нам расшириться и составить две линии. Мы стали в том порядке, как стояли накануне и как целый день маршировали (т. е. в одну линию). 	14-го мы продвинулись еще на три мили, не видав ни города, ни деревни, но кое-где близь лесов рассеянные лачужки, которые показались нам жалкими обителями. Это нас удивило, тем более, что на наших картах по берегам Прута назначено было множество городов и деревень. Мы стали лагерем так же, как и в предыдущие два дни. 	15-го армия прошла еще три мили; но переход через крутую гору, находящуюся на самом берегу реки, остановил войско. Мы достигли места, назначенного для лагеря, не прежде как в три часа по полуночи. Мы в тот день видели за сей горою старинную могилу одного молдавского государя. Она имела вид четвероугольной пирамиды, будучи гораздо шире в основании, нежели в высоте (car elle allait en diminuant а mesure qu'elle prenait de la hauteur). Молдаване, следовавшие за aрмиею, из коих многие хорошо говорили по-латыни, рассказали вам о ней следующее предание. 	Государь, покоющийся в сей могиле, был великий воин, но несчастный во всех своих предприятиях. Учинив нападение на земли одного из своих соседей, он привлек его в свои собственные владения. Оба войска сошлись и сразились в той долине. Кровопролитная битва длилась два дня. Молдавский государь остался победителем; неприятельское войско было им истреблено или захвачено в плен, а противник его найден был между мертвых тел, пронзенный одиннадцатью стрелами. Но победитель в то самое время, как приносил богу благодарения, умер от раны, полученной им в том сражении и которой он сгоряча не почувствовал. Он не имел детей, и войско избрало себе в государи одного из своих начальников. Первым повелением нового государя было каждому воину, каждому молдавскому жителю и каждому рабу принести на три фута земли на сие место. Он после того воздвигнул эту земляную пирамиду, в средине коей находится комната со сводом. Там похоронено тело его предшественника, а комната наполнена сокровищами, принадлежавшими его врагу. - Потом вход в комнату был заделан и пирамида окончена. На вершине ее находилась площадка, сохранившаяся доныне; на ней возвышался трофей из оружия убитых, ныне уже не существующий. Повествователь присовокупил, что все из государей, властвовавших потом, которые хотели проникнуть в сокровенную комнату, умерли прежде, нежели могли вынуть хоть один камень загражденного входа. Курган показался нам тщательно покрытым дерном. Мы спросили у нашего молдавана: кто смотрит за могилою? Он отвечал, что жители, поселенные кругом в трех милях от селе, ежегодно в марте и в сентябре месяце приходят стричь могилу ножницами, подобными тем, кои употребляются нашими садовниками. Он прибавил, что, когда того не делают, тогда бывает неурожай. В заключение он нас уверял, что с тех пор, как саранча напала на их землю, все было ею разорено, кроме пространства заключенного в этих трех милях окружности, куда она не залетала, хотя была везде, и с боков и с зади. 	Этой истории и ее последствиям мы поверили только отчасти. хотя повествователь и хвалился быть дворянином и военным человеком.
 	16-го его царское величество приказал выслать 1000 человек конных гренадер, под начальством г. полковника Ропа, с двумя вожатыми, данными царю самим господарем, следовавшим за его величеством со всем своим молдавским двором. Полковник Pоп имел повеление изъездить всю сторону, находившуюся в лево от армии вдоль Прута, дабы удостовериться, возможно ли неприятелю напасть на нас с тыла. Он возвратился вечером и объявил нам, что капитан, наряженный с двумя стами гренадерами для охранения лодок, составлявших мосты фельдмаршальского лагеря, и который подвигался вместе с армией, был убит, а с ним и все его люди. Жители, бывшие при полковнике, видели его за две мили от лагеря и показали ему побоище. Они сказывали, что татаре, в числе 20,000, переправились через реку, каждый держась за хвост своей лошади, и неожиданно напали на капитана в одной теснине, где он и погиб с своим отрядом. 	Это заставило его царское величество расположить вдоль реки гренадерские взводы в некотором расстоянии один от другого, имевшие между собою коммуникацию и начальствуемые одним подполковником, двумя капитанами и четырьмя поручиками. 	В тот же день генерал князь Репнин, сделав усиленный переход, стал на той же линии и занял правую руку или арьергард. 	Армия наша, вся вместе состоявшая из 79,800 человек, не считая казаков и молдаван, и, по отряжении войск в Валахию и на охранение Сороки, Могилева и Ясс, все еще составлявшая 55,000 уже не составляла и 47,000, как то оказалось на смотру, сделанном 17 июля по приказанию государя: следствие беспрестанных трудов, перенесенных полками, из коих пехотные шли без отдыха от самого 24 февраля (нов. ст.). По счастию, смертность пала по большей части на одних рекрут, которые видимо таяли. Это могу я доказать моими табелями, которые я сохранил. Из всех четырех полков моей бригады, составлявших 4,000 человек на сем смотру, 724 оказались убывшими, из коих только 56 убиты в помянутом сражении при пикете. 	17-го генералу Янусу повелено быть готову выступить рано утром со всею нашею конницею и с генералами, ею начальствовавшими, и явиться за час перед светом в палатки его царского величества, дабы получить от него приказания касательно того похода. Как я имел честь приносить ему приказы и всякой день приходить узнавать от него, не было ли чего прибавить для бригады, то я явился к нему. Он просил меня приехать за ним на другой день за полтора часа до свету и сопроводить его к царю, к чему я с охотою и приготовился. Итак 18-го перед светом явились мы к его царскому величеству. Государь отдал генералу свои повеления, и как ни он, ни я по-русски не разумели, то его величество повелел их объяснить на французском и немецком языке, и вручил нам тот же приказ, писанный по-русски с латинским переводом на обороте. 	Приказ состоял в том, чтобы нам идти по реке Пруту восемь миль (или 16 лие) до того места, где турки, по донесениям скороходов или шпионов (coureurs ou espions), должны были наводить свои мосты. Если бы генерал их нашел, то должен он был на них ударить и уничтожить их работу, коли только мосты не могли нам пригодиться и остаться в наших руках. Во всяком случае он должен был известить обо всем государя через четырех драгун, посланных полчаса один после другого. В случае же если турков не встретим, то идти к Дунаю и там остановиться, о чем также донести. 	Выслушав приказ и хорошо его поняв, мы приступили к исполнению оного, хотя генерал и я не без смеху видели, что употреблены были драгуны и кавалерия на атаку укрепленных мостов (tкte-de-pont). Мы выступили из лагеря в 5 часов и пошли по одной линии, эскадрон за эскадроном. Экипажи наши тянулись в другую линию вдоль берега Прута. Во избежание нечаянного нападения, мы отрядили вперед на довольно большое расстояние двух конных гренадер, с обнаженными палашами; за ними шестеро других с одним унтер-офицером, и подкрепили их двумястами рейтаров (? mаоtre s), дабы могли они выдержать первые выстрелы и дать нам время с выгодою атаковать неприятеля. В таком порядке, как мы, так и наш обоз, шли без помешательства и довольно скоро. Около 11 часов утра, прошед не более как 2 мили (или 4 французских лие), вдруг очутились мы, совсем неожиданно, в теснине весьма узкой, ибо река протекала ближе к горе, около которой мы все еще тянулись. Генерал Янус, г. Видман (генерал-маиор) и я поехали к передовому отряду гренадеров, которые остановились и дали нам знать, что чем далее они ехали, тем уже становилась дорога. Генерал Янус приказал войску остановиться для отдыха, и мы отправились высматривать местоположение. Земля, неприметно возвышаясь, закрывала от нас сторону, находившуюся перед нами. Когда достигли мы последней точки сего возвышения, мы увидели перед собою широкую долину и, казалось, весьма гладкую; а вдали множество белых голов, скачущих по долине с большою ловкостию и быстротою. Мы тотчас съехали в лево в густоту дерев, растущих на берегу Прута. Мы подъехали, как можно ближе, к неприятелю и наконец усмотрели два укрепления (deux tкtes-de-ponts fraisйеs et palissadйеs en forme de demi-lune), защищаемые множеством пехоты, которую признали мы впоследствии, по ее калпакам, за янычаров. За ними увидели мы два готовые моста, через которые крупной рысью переправлялась конница и соединялась с тою, которая находилась уже в долине. 	Высмотрев все добрым порядком, все вместе и каждый особо, генерал Янус, Видман и я возвратились рысью тою же дорогою, и соединились с нашими полками. Тут мы держали совет все трое между собою, ибо генерал не имел никакой доверенности к князю Волконскому и к Вейсбаху (генерал-маиорам), а того менее к бригадиру Шенсову. 	Нечего было терять времени. Мы решились спешить нашу конницу и выстроить ее в карре, поставя экипажи в средине. Генерал написал письмо к государю. Мы перенесли нашу маленькую артиллерию в арриергард и на оба фланга, между третьим и четвертым рядом (войско выстроено было в 4 шеренги). Мы приказали артиллерийским офицерам зарядить пушки картечью, а конным гренадерам, составлявшим наш арриергард (или фронт каррея со стороны турок), не стрелять без приказания, что бы ни случилось, я лечь на брюхо при первой команде. Когда наши 32 орудия были уставлены, тогда мы вывели из рядов слабых и больных солдат, большею частию рекрут, и приказали им держать лошадей, находившихся, как и экипажи, в центре каррея. Мы препоручили авангард князю Волконскому, правый фланг авангарда Вейсбаху, величайшему трусу во всей Германии, а левый бригадиру Шенсову. Видман и я, по воле генерала, остались при его особе. 	Отроду мы не видывали офицеров столь смущенных, как наших трех авангардных генералов. Беспокойство их очень забавляло нас в ариергарде и вселяло в нас истинную к ним жалость. В сем порядке мы двинулись, дабы возвратиться туда, отколе мы пришли (?). Генерал Янус, Видман и я дивились исправности сведений, доставляемых его царскому величеству его шпионами: в двух милях от лагеря находили мы два моста, наведенные и укрепленные, когда предполагали найти их еще только начатыми в 8-ми милях, и то не на верное. Вдруг драгун, оставленный нами в тылу, выстрелил вместо сигнала и прискакал к нам. Мы скомандовали полу-оборот на право ариергарду, полу-оборот в право и в лево флангам, и таким образом составили фронт со всех четырех сторон. Только что успели выстроиться, как увидели мы две толпы в челмах, скачущие треугольником и ревущие во все горло, как бешеные, думая нас уничтожить. Но как скоро они приближились, первый ряд наших гренадеров лег на земь, и мы встретили их залпом из 12 орудий миниатюрной нашей артиллерии, что удержало их стремление, охладило их пылкость и лишило их очень многих товарищей. Однако ж это не помешало им нас окружить. Но встретя со всех сторон отпор и видя, что нападать на нас опасно, они довольствовались тем, что издали досаждали нам и огнестрельным оружием и своими стрелами. 	Здесь, милостивая государыня, должен я вам чистосердечно признаться, что, будучи приучен к огню шестью генеральными сражениями и четырнадцатью осадами, при коих присутствовал я с тех пор, как служу, между прочими при осаде Монмелияна в 1691 и Намюра в 1692, я столько опасаюсь огня, сколько то надлежит человеку доброму и твердому; но мысль о стрелах была для меня столь ужасна, что я внутренне боялся их, того не показывая. Однако ж, когда я увидел их малое действие, я к ним привык и стал смотреть на них, как на чучела, стыдясь моего панического страха. 	Было два часа пополудни на наших часах, как турки к нам приближились и с нами поздравствовались. С той поры до десяти часов вечера более пятидесяти тысяч их сидели у нас на шее, не смея ни ударить на нас, ни расстроить нас. Единственный их успех состоял в замедлении нашего марша. Они так часто нас останавливали, что от двух часов до десяти прошли мы не более, как четверть мили. Ночью, однако, сделали они важную ошибку, которой мы и воспользовались, не имея ни какой охоты пропустить случай соединиться с нашим центром, т. е. со всею армией: они все без изъятия, при наступлении ночи, ретировались в ту сторону, откуда явились. Заметив сие, генерал отправил адъютанта на лучшей своей лошади с донесением государю обо всем, что произошло с тех пор, как имел он честь писать его величеству. Он решился идти ночью как можно поспешнее, и мы прошли более мили довольно скоро и безо всякого препятствия. Теперь признайтесь, что, если бы господа Белые Калпаки отрезали нам дорогу, выставя перед нами толпу своей конницы и оставя таковую же у нас в тылу, то мы принуждены были б ночью стоять и, может быть, не успели бы на другой день соединиться с нашей армией и были бы принуждены уступить усталости, если уж не силе. 	Турки догнали нас на рассвете в большей силе, нежели накануне; но все без пехоты и без артиллерии. Они беспокоили нас стрельбою беспрерывною. Около 5 часов утра увидели мы пехоту, приближающуюся к нам на помощь и которая гордым и медленным своим движением вселила робость в скакунах и наездниках: генерал барон Денсберг со своею дивизией шел на обеспечение нашего отступления. Корпус его соединился с нашим; он сменил наших конных гренадер, находившихся беспрестанно в арриергарде, двумя своими гренадерскими баталионами и дал почувствовать неприятелю беспрерывным и сильнейшим огнем, что не так-то легко было нас смять и помешать нам соединиться с армиею [Петр негодовал на генерала Януса; в журнале его сказано: "и конечно мог оный Янус их задержать (турков), ежели б сделал так, как доброму человеку надлежит". Но, как замечает генерал Бутурлин в истории русских походов, ничто не могло помешать визирю перейти Прут повыше того места и стать в тыл русской армии]. 	Армия его царского величества не ожидала, когда мы выступали, чтобы мы к ней возвратились с таким прекрасным и многочисленным обществом. Однако, так случилось к величайшему нашему сожалению, и едва вступили мы в лагерь, как увидели противуположную гору покрытою неприятельскими полками. 	Генерал-фельдмаршал тремя пушечными выстрелами дал сигнал всей линии выстроиться в боевом порядке, что и было тотчас исполнено. Как турки подступали с левой стороны, то Преображенцы, Семеновцы и полки Ингерманландский и Астраханский вытерпели по большей части огонь неприятельскими во весь тот день почти не имели покоя. 	Я не говорил, милостивая государыня, о потери, претерпенной нами во время отступления, и, может быть, полагаете вы, что мы никого не потеряли. Это было бы слишком счастливо. Довольно уж и того, что мы не погибли под усилиями пятидесяти тысяч человек, сражавшихся противу 8 и менее. Мы лишились одного подполковника, двух капитанов, трех поручиков. Ранены были: подполковник моего полка, два поручика и триста с чем-то драгунов и других конных рядовых; раны большею частию были легкие. Генерал барон Денсберг потерял одного пехотного полковника, о котором весьма сожалели, семь или восемь раненых офицеров, 160 рядовых убитыми и 246 ранеными - все это менее, чем в два часа с половиною времени. Нет сомнения, что весь наш отряд был бы истреблен, если бы неприятель ранее мог нас заметить. Но он дал нам время выстроиться в карре, что и способствовало нам удержаться и спасло нас от смерти или рабства. 	Около пяти часов вечера, 19 июля, его царское величество приказал призвать своих генералов, дабы советоваться с ними о том, на что надлежало решиться. Генералы Янус, Алларт, Денсберг, генерал-поручики Остен и Беркгольц явились, но ни один из генералов русских, ни из министров его величества не показались. Даже и генерал-фельдмаршала тут не было. Генерал Янус взял меня с собою, и таким образом был я свидетелем всему, что ни происходило. На сем-то совете генерал Янус упрекнул его величество в небрежении, оказываемом иностранным его генералам, к которым прибегали только тогда, как дела были уже в отчаянном положении. Он сказал, что неслыханное дело, чтобы он, будучи начальником всей кавалерии и первым генералом армии, не был заранее уведомлен о предположениях всего похода. Он жаловался потом на неуважение министров и русских генералов, и в заключение сказал его царскому величеству, что те же самые люди, которые завлекли армию в лабиринт, должны были и вывести ее. Все иностранные генералы с большим удовольствием слушали генерала Януса. Царь всячески старался обласкать его и так убедительно просил от него советов, что стали не на шутку думать об исправлении запутанного положения, в котором находилась армия. 	Турок, слишком приближившийся к нашему левому флангу во время нашего отступления, схвачен был шестью нашими конными гренадерами и приведен к генералу Янусу, который приставил к нему строгий караул и тотчас по вступлении в лагерь отослал его к государю. 	Пленного допросили. Он показал, что турецкая армия состояла изо ста пятидесяти тысяч, т. е. из 100,000 конницы и 50,000 пехоты, что вся конница должна была к вечеру соединиться, но что пехота, при которой находилось 160 артиллерийских орудий, не могла прибыть прежде, как к завтрешнему дню около полудня. По сим известиям, после оказавшимся достоверными, приняты были в совете следующие меры: положено было армии воротиться назад, устроясь в карре и оградясь рогатками; экипажи, конница и артиллерия должны были оставаться в центре, и в таком порядке надлежало было стараться по возможности совершить не бесславное отступление. Недостаток конницы более всего мог нам повредить. Наши лошади были совсем изнурены, а турецкие свежи и сильны. 	Отдан был приказ в следствии сих положений. Армия все еще находилась в боевом порядке, на одной линии, с своими рогатками перед собою. Повелено было всем генералам и офицерам уменьшить, по возможности, свои экипажи и жечь все ими бросаемое. 	При наступлении ночи, государь, государыня-императрица, министры и весь двор перенеслись на правую сторону с левой, которая стала авангардом. Между тем готовились устроить батальон-каре, что и сделано было в ночь. Гора, по которой рассеяна была турецкая конница, явилась нам вся в огнях, разложенных неприятелем. 	Не нужно сказывать Вам, что ночь эта прошла в смятении и беспорядке. Мы видели, что турки на горе то подвигались вперед, то шли назад, и не могли судить о их намерении иначе, как наугад. Генерал барон Алларт, генерал барон Остен и я занимали тот же пост и находились близко друг от друга. И как главным предметом была для нас гора, занимаемая неприятелем, то мы только и старались понять, что происходило там, и к чему клонились эти марши и контр-марши, замеченные нами перед наступлением ночи. Мы подумали, что намерение неприятеля было окружить нашу армию и напасть на нее со всех сторон. Это казалось нам очевидно по движению полков, которые возвращались к тому месту, откуда пришли, дабы обойти левый наш фланг и растянуться вдоль берега Прута, с коего имели предосторожность снять все наши посты. 	Неприятелю легче было судить о наших движениях. Он стоял над нами на высоте и лагерь наш был освещен, как среди белого дня, бесчисленным множеством фур и телег, сожигаемых в следствие повеления. 	В эту ночь не прошли мы четверти мили. Мы осмотрелись уже на рассвете, и тогда только увидели опасность, в которой находились. Постарались исправиться, каждый на своем посту. Одной только важной ошибки, сделанной князем Репниным, не могли исправить прежде целых шести часов. 	Генерал сей начальствовал правым флангом нашего каре и не рассудил, что, как ни медленно подвигалась голова отряда, хвост его непременно должен следовать за нею рысью и вскачь, дабы не отставать; он прошел усиленным маршем, думая, что все дело состояло в том, чтоб уйти как можно далее. Таким образом разрезал он фланг, и чем далее подвигался, тем шире становился промежуток, им оставленный. 	Экипажи, заключенные в центре, растянулись на просторе, полагая себя огражденными рогатками, и так-то растянулись, что большая часть отделилась от батальона-каре и шла в степи безо всякого прикрытия. Турки, заметив оплошность и видя, что экипажи составляли угол, незащищенный никаким отрядом, скользнули вдоль правого фланга под нашим огнем, отрезали все экипажи, вышедшие из батальона, и захватили их. Экипажей было тут довольно: более двух тысяч пятисот карет, колясок, телег малых и больших попались в руки неприятелю. Здесь-то, милостивая государыня, потерял я свою карету и весь свой обоз. Я успел спасти только une petite paloube с моим бельем и платьем довольно порядочным, que je faisais marcher а la hauteur de mon poste afin de pouvoir changer de linge la nuit. Несколько дам были умерщвлены с детьми своими в каретах. Жена подполковника Ропа, взятого в плен в сражении при пикете, погибла с тремя своими детьми. Почти все слуги, управлявшие экипажами или тут же замешавшиеся, имели ту же участь. 	Ошибка князя Репнина была замечена, но слишком поздно. Послан был к нему один из адъютантов его величества с повелением остановиться. Между тем выставили несколько артиллерийских орудий в промежуток правого фланга, дабы отогнать неприятеля и воспрепятствовать ему прорваться. Целых пять часов употреблено было на исправление ошибки, непростительной для генерала. Турки, окружавшие нас со всех сторон и с утра самого не оставлявшие нас в покое, усилили огонь во время долгого нашего растаха. Это было причиною тому, что турецкая пехота и артиллерия в течение дня успела нас догнать. 	Генерал барон Алларт был легко ранен в руку; зять его подполковник Лиенро (Lienrot) ранен был смертельно близ него; генерал-маиор Волконский также. Все трое были на левом фланге, на углу фрунта ариергарда (prиs de l'angle du front de l'arriиre-garde). Генерал-лейтенант барон Остен ранен был в правое плечо, что не помешало ему надзирать за безопасностию своего поста, где чрезвычайно стало жарко, когда догнала нас турецкая пехота. 	Около пяти часов вечера фрунт нашего батальон-каре дошел до реки Прута. Его величество приказал остановиться и выстроиться. Арриергард, сделав полуоборот на право, стал нашим правым флангом, а правый фланг левым. Едва успели мы произвести сие нужное движение, как турки уперлись своими обоими флангами к реке и заключили нас с трех сторон двойною линией, расположенной полукружием. Несколько времени спустя, горы, находящиеся по той стороне реки, заняты были шведами, поляками киевского палатина и буджацкими татарами. Выстроенные в батальон-карре и со всех сторон обращенные лицом к неприятелю, мы завалили землею наши рогатки; и пока часть полков погребала нас, остальная производила беспрестанный огонь на неприятеля, который с своей стороны также укреплялся. 	Около семи часов, как я возвращался к генералу Янусу, начальствовавшему на правом фланге, где находился и мой пост, исполнив данное им поручение, я был ранен пулею в правую руку, но довольно легко, и мог остаться на своем месте, где люди падали в числе необыкновенном, ибо неприятельская артиллерия почти не давала промаха. В восемь часов вечера три орудия были у меня сбиты. Его величество, посетивший мой пост, как и прочие, приказал их исправить в ночь и к ним присовокупить двенадцатифунтовое орудие. 	Могу засвидетельствовать, что царь не более себя берег, как и храбрейший из его воинов (- - - - - le czar ne s'йраrgnait pas plus que le plus brave soldat de son arмйе). Он переносился повсюду, говорил с генералами, офицерами и рядовыми нежно и дружелюбно (avec tendresse et amitiй), часто их расспрашивая о том, что происходило на их постах. При наступлении ночи роздали нам, по 800 на каждый полк, новоизобретенных ножей, с трех сторон острых как бритвы, которые, будучи сильно брошены, втыкались в землю; нам повелели их бросать не прежде, как когда неприятель вздумает нас атаковать. В эту ночь неприятель сделал только два покушения: одно, при свете фейерверка, на пост, занимаемый генерал-поручиком Остен-Сакеном, а другое на пост генерал-маиора Буша. Их отразили с той и другой стороны. Они приближились снова уже на рассвете и дали знать о себе беспрерывным огнем из ста-шестидесяти пушек, поддержанных беспрестанной стрельбою их конницы и пехоты. 	Будем справедливы: генералы Янус, Аларт и Денсберг, генерал-поручики Остен и Беркгольц, генерал-маиоры Видман и Буш и бригадир Ремкинг сделали более, нежели можно пересказать. Между тем как русские начальники показывались только ночью, а днем лежали под своими экипажами, генералы иностранные были в беспрестанном движении, днем поддерживая полки в их постах, исправляя урон, нанесенный неприятелем, давая отдыхать солдатам наиболее усталым и сменяя их другими, находившимися при постах, менее подверженных нападению неприятеля. Должно конечно отдать им эту справедливость, и не лишнее будет, если признаемся, что его царское величество им обязан своим спасением, как и спасением своей царицы, своих министров, своей казны, своей армии, своей славы и величия. Из русских же генералов отличился один князь Галицын, ибо если князь Волконский и был ранен, то так уж случилось от его несчастия, а не через его собственную храбрость. 	Коли ночь показалась нам коротка, по тому что не были мы обеспокоены, то утро зато показалось нам очень долгим, по причине быстрого и беспрестанного неприятельского огня, от которого много мы терпели, по крайней мере на правом нашем фланге со стороны фрунта. Войско, приближенное к реке, было совсем безопасно. 	Около девяти часов утра его величество, коему не безъизвестно было, что иностранные генералы одни могли спасти его армии, приказал позвать их в центр экипажей, где находилась его палатка. Генерал Янус, которого царь приглашал особенно вместе с бароном Остеном, взял меня с собою к его величеству. Государь милостиво осведомился о моей ране, которая очень меня беспокоила, потому что я только еще промывал ее вином, данным мне генерал-маиором Бушем. У меня не было ни капли. Телеги мои были в числе тех, которыми овладели турки. 	Государь, генерал Янус, генерал-поручик Остен и фельдмаршал держали долгое тайное совещание. Потом они все подошли к генералу барону Аларту, лежавшему в карете по причине раны, им полученной, и тут, между каретою сего генерала и каретою баронессы Остен, в которой находилась г-жа Буш, положено было, что фельдмаршал будет писать к великому визирю, прося от него перемирия, дабы безопасно приступить к примирению обоих государей. 	Трубач генерала Януса отправился с письмом, и мы ожидали ответа, каждый на своем посту, как объявили нам о смерти генерал-маиора Видмана. Это была невозвратная потеря для царя. Видман был человек достойный и честный, прямой, правдивый, добрый товарищ и хороший кавалерийский офицер, основательно знавший свое дело. Все об нем сожалели, тем более, что он находился не на своем посту: он служил в дивизии генерала Рене и должен был бы с ним отправиться в Валахию, если б его царское величество не оставил его в своей армии из уважения к нему. 	Не прошло двух часов по отъезде трубача, как увидели мы, что он возвращается с агою янычаров. Турок прибыл на пост, где находился генералпоручик Беркгольц, и сказал ему на франкском языке, на котором Беркгольц изъяснялся хорошо, что великий визирь соглашался на требуемое перемирие, и давал нам знать, чтоб мы прекратили наш огонь (что и с их стороны будет учинено), и чтобы мы присылали комисаров для переговоров о мире. 	Мы не дождались повелений генерал-фельдмаршала и остановили огонь, каждый на своем посту, и в минуту на той и другой стороне водворилось спокойствие. 	Не прошло и двух часов со времени, что перемирие было объявлено и что барон Шафиров отправился в лагерь великого визиря в качестве комисара с препоручением трактовать о мире, как увидели мы всю турецкую армию около наших рогаток; турки приехали нас навестить и полюбоваться нами в нашей клетке. Наконец, они так приближились, что генералы наши возымели подозрение, особенно генерал Янус, который послал г. Беркгольца к великому визирю, прося его приказать войску своему возвратиться в окопы и учредить караулы для удержания турок в повиновении, что, с нашей стороны, должны были сделать и мы. 	Генерал-лейтенант Беркгольц возвратился с тем же янычарским агою, который одним словом погнал всю турецкую армию в ее окопы. Он расставил потом караулы (vedettes) со стороны их, а мы с нашей. 	Признаюсь, милостивая государыня, изо всех армий, которые удалось мне только видеть, никогда не видывал я ни одной прекраснее, величественнее и великолепнее армии турецкой. Эти разно-цветные одежды, ярко освещенные солнцем, блеск оружия, сверкающего наподобие бесчисленных алмазов, величавое однообразие головного убора, эти легкие, но завидные кони, все это на гладкой степи, окружая нас полумесяцем, составляло картину невыразимую, о которой, не смотря на все мое желание, я могу вам дать только слабое понятие. 	Когда увидели, что дело клонилось к миру не на шутку, мы отдохнули, переменили белье и платье; вся наша армия, начиная с царя, походила на трубочистов; пот, пыль и порох так покрывали нас, что мы друг друга уж не узнавали. Менее, нежели через три часа, все явились в золоте; всякий оделся, как можно великолепнее. 	22-го вечером узнали через барона Шафирова, прибывшего из турецкого лагеря для объяснений с его величеством о некоторых спорных пунктах и через час уехавшего обратно, что все шло хорошо и что конечно мир будет заключен. 	Не могу, милостивая государыня, здесь не упомянуть о благоразумном поступке, который заставил нас уважать турецкий народ. Какой-то спаги, или, что все равно, всадник, перешел за указанную черту и явился близь моего поста, где прогуливался я с сыном барона Денсберга, подполковником в Белозерском полку, и с генерал-маиором Вейсбахом. Этот спаги говорил что-то нашим драгунам, находившимся за рогатками, размахивая своею саблею, и полагая, видно, что мы понимали его наречие. Офицер, разъезжавший около их лагеря, заметил, что спаги перешел за положенную черту, и, давая знак возвратиться в лагерь, с твердостию выговаривал ему. Спаги его не послушался; офицер, после двукратного требования, приближился к нему молча, и махом своей сабли чисто отрубил руку, которая упала с саблею к нашим ногам; потом, продолжая путь свой с тем же хладнокровием, простился с нами, коснувшись рукою чалмы своей. Спаги не стал тратить времени и ускакал во весь опор, оставя руку и саблю у ног молодого Денсберга. Сей поступок неверного служит уроком для християн, с какою строгостию должно хранить свое слово, данное и неприятелям. 	22 и 23 числа прошли в нетерпеливом ожидании столь нужного и столь желаемого мира. Положение, в котором мы недавно находились, того требовало. Оно было ужасно. Смерть или рабство - не было средины. Нам должно было выбрать из двух одно, если б великий визирь сделал свое дело и служил с усердием государю своему. Надлежало ему только быть осторожным, укрепляться в окопах и оставаться в бездействии. Армия наша не имела провианта; пятый день большая часть офицеров не ели хлеба; тем паче солдаты, которые пользуются меньшими удобностями. Лошади были изнурены (йtaient depuis le мкме temps au filet); некоторые генералы имели при себе несколько кулей овса и кое-как поддерживали своих лошадей; остальные же кони лизали землю и были так изнурены, что когда пришлось употребить их в дело, то не знали, седлать ли, запрягать ли их, или нет. 	Вечером 23 июля (по старому стилю) бригадиры получили приказ отобрать розданные ножи, по 800 на каждый полк, и побросать их ночью в реку через надежных офицеров. Узнали также, что в артиллерийском парке зарыто было множество пороху, бомб, гранат и ядер, также и оружия, предварительно сломанного, что предвещало нам конец нашим бедствиям. 	Наконец, милостивая государыня, 24 увидели мы одну из придворных повозок (paloube), в которой везли на 200,000 червонцев золота и вещей, обещанных бароном Шафировым в подарок великому визирю. В полдень, его царское величество чрез своего генерал-адъютанта объявил всем генералам, что он заключил с Портою твердый, неколебимый и вечный мир, и приказал дать знать о том всем офицерам и рядовым своей армии. 	Если бы сказали нам 22 июля утром, что мир заключен будет таким образом 24го, то всякий почел бы, конечно, мечтателем и сумасшедшим того, кто б осмелился ласкать нас надеждою на такое несбыточное счастие. Я помню, что, когда трубач генерала Януса отправился с письмом фельдмаршалов, в котором просил он перемирия, генерал сказал нам, возвращаясь к нашим постам, что тот, кто завел его царское величество в это положение, должен был быть величайшим безумцем всего света; но что, если великий визирь примет наше предложение в настоящих обстоятельствах, то это первенство принадлежит ему. Богу угодно было, чтоб генерал неверных ослеплен был блеском двух сот тысяч червонцев, для спасения великого множества честных людей, которые, по истине, находились в руках турков. 	В час по полудни отоманы обнародовали мир, и почти в то же время фельдмаршал отдал приказ армии выступить в поход в шесть часов вечера, в новом боевом порядке, коего план роздан был всем генералам, дабы каждый из них занял свое место. Войско должно было выступить из лагеря с распущенными знаменами, с барабанным боем и с флейтами перед каждым полком. 	Не нужно было приказывать офицерам, у коих оставались еще экипажи, их облегчить: необходимость и так уж того требовала. Множество добра побросали в лагере, ибо лошади едва таскались, изнуренные и чуть живые. 	Прежде нежели оставим лагерь, вы позволите, милостивая государыня, исчислить вам потерю обеих армий в эти четыре дня. Достоверно, что его царское величество лишился не более, как 4,800 человек убитыми. Из генералов убит один г. Видман; два полковника, пять подполковников, 18 капитанов и 26 нижних чинов разделили с ним ту же участь. Турки чистосердечно признались нам, что они потеряли убитыми 8,900 человек, между прочим одного любимца их султана и множество офицеров. 	24-го, в 6 часов вечера, армия выступила в поход центром правого фланга. Четыре батальона, в нем находившиеся, составляли фрунт под командою генерала барона Денсберга, генерал-маиора Альфенделя и бригадира Моро-де-Бразе (Moreau de Brasey, Comte de Lion en Beauce). Прочие генералы следовали по старшинству; Адам Бейде и князь Галицын составляли ариергард, а солдаты несли рогатки, как и во время сражения. Армия, составляя батальон-карре, гордо прошла мимо турков, выстроенных в одну линию в долине по левую нашу руку. Мы шли до самой ночи по берегу Прута, который был от нас в право, а горы в лево. 	Один французский инженер, по имени Терсон, человек самый честный, уважаемый царем и русскими, приятель всего света, удостоверил меня, что есть люди, имеющие верные предчувствия о своей смерти. Сей француз подружился со мною в Риге, где я узнал его; и когда шесть месяцев после встретились мы в той же армии, он часто делал мне честь навещать меня и довольствоваться моей хлеб-солью. В тот день, как возвратились мы в лагерь, в сопровождении неприятелей, он ко мне пришел поздравить меня с достославным нашим отступлением и с тем, что генерал Янус благосклонно отзывался ему обо мне, радуясь, что в сем случае имел меня при себе. Я отвечал, что генерал Янус отдавал свои приказания с такою ясностию, что офицеру, как бы тупо ни было его понятие, не возможно было их не выполнить. Умирая с голоду, я ел с большим апетитом то, что мог еще найти годного в моих запасах, и Терсон последовал моему примеру. Тут открыл он мне за тайну, что ему из Молдавии не выдти, и что он оставит в ней свои кости. Я всячески старался рассеять его мрачное предчувствие, но тщетно. Заключили мир, армия выступила. Терсон прибыл к моему посту и довольно долго со мною разговаривал. Я стал смеяться над его предчувствием, доказывая его ложность, ибо мир был заключен. Он отвечал, что генерал Янус, которому также он открылся, делал ему то же рассуждение, но что он и мне даст тот же ответ, как и генералу, именно, что он из Молдавии еще не вышел, и что мы успеем над ним посмеяться, когда войско перейдет за Днестр. Несколько времени спустя, он меня оставил и поехал к генералу Янусу, который, страдая подагрой, ехал в карете вдоль правого фланга во сте шагов от фрунта. Поговорив с ним немного, он оставил его по некоторой нужде. Один из татар, следовавших за нашей армией в намерении что-нибудь подцепить, проскакав мимо его, воткнул в него копие и оставил его мертвым, не сняв даже с него шляпы. Генерал Янус послал за мною своего адъютанта и показал мне его тело, принесенное к батальону гренадерами, и которое было еще тепло. Мы жалели об нем от всего сердца и д
 ивились между тем предчувствиям, которые оспоривал я с упрямством. Фельдмаршал послал трубача к великому визирю с жалобою на нарушение условий. Трубач возвратился ночью с предписанием вешать всех татар, которые попадутся нам в руки, гоняясь за нашей армией. 	При совершенном наступлении ночи, его царское величество велел остановиться батальону-каре. Мы выстроились как можно исправнее. Мы расположились на биваках. Ночлег был краток, и ночь чрезвычайно дождлива. 	Не правда ли, что вы находите меня нечувствительным в отношении к вашему полу, ибо до сих пор не говорил я вам о всем, что претерпели дамы, находившиеся в нашей армии? Вообразите их себе, милостивая государыня, посреди ужасов четыредневного сражения, подверженных тем же опасностям, как и мы; кареты их простреляны были пулями, разбиты пушечными ядрами; и эти милые дамы должны были попасться в плен, если не погибнуть в нечаянном нападении, коего мы только и опасались. Не знаю, более ли они страдали во время битвы, нежели радовались о своем избавлении; но знаю, что генерал-маиорша Буш, три недели после, не могла еще оправиться от страха, ею претерпенного в те четыре дня, как мы имели дело с турками. 	Как об условиях мира хранили глубокое молчание, то мы (иностранцы) никого и не расспрашивали, а рассуждали о них между собою, не сомневаясь, чтоб они не были весьма тягостны для его царского величества. Однако, мы узнали обо всем в походе (25-го июля) и совсем неожиданным для нас образом.
 	Армия выступила в поход на рассвете с экипажем, уменьшенным по крайней мере двумя третями. В полдень пришли мы в теснину, где мы так долго простояли в начале нашего похода. Я был один из начальников авангарда или фронта нашего батальон-карре, который для большей удобности экипажей разделился при входе в теснину. Мы первые прибыли в долину, находящуюся за тесниною: место приятное, окруженное густыми деревьями и огражденное с лева высокими лесистыми горами, а с права рекою Прутом, разливающим на свои берега прохладу, которой мы и воспользовались. Там настигли меня с начала генерал-маиор Буш, а в след за ним генерал барон Остен. Все трое мы прогладались. Карета госпожи Буш ехала не вдалеке. Муж ее послал спросить, нет ли у ней чем бы нам пообедать. Эта милая дама прислала нам бутылку венгерского вина, четыре холодных цыпленка, хлеба довольно черствого, но все ж хлеба, и мы, при приближении такого сильного сикурса, избрали местоположение и стали работать с одинаковою жадностию. Бутылка нашлась недостаточной для утоления нашей жажды: мы послали за подкреплением, которое и было нам доставлено с тою же любезностию. Только что мы кончили наш обед, фельдмаршал на нас наехал и попросил нас угостить трех пашей, присланных от великого визиря к его царскому величеству, покаместь государь не даст им ответа. Мы к ним отправились. Один из них говорил хорошо по-немецки, еще лучше по-латыни. Он достался на мою долю; друзья мои довольствовались оба одним из остальных, говорившим только по-немецки. В минуты первых приветствий слуги фельдмаршальские разбили шатер, постлали наземь ковер турецкий, на который усадили мы наших трех пашей. Они сели, сложив ноги крестом, и велели принести себе трубки, коих чубуки столь были длинны, что головки их лежали на земле. С начала разговор наш был общий. Они сказали нам, что великий визирь послал их предложить его царскому величеству 2,000 человек спаги для отогнания татар, нас преследующих, и из коих шестеро ночью были пойманы, не считая тридцати убитых нашими конными гренадерами. Наконец, па
 ша, говоривший по-латыни, коль скоро узнал, что я француз, подозвал меня к себе и громко объявил, что французы были приятели туркам. Тогда, вступив в частные рассуждения, я спросил у него, по какой причине и на каких условиях заключили они мир? Он отвечал, что твердость наша их изумила, что они не думали найти в нас столь ужасных противников, что, судя по положению, в котором мы находились, и по отступлению, нами совершенному, они видели, что жизнь наша дорого будет им стоить, и решились, не упуская времени, принять наше предложение о перемирии, дабы нас удалить. Он объявил, что в первые три дня артиллерия наша истребила и изувечила множество из их единоземцев, что у них было 8,000 убитых и 8,000 раненых, и что они поступили благоразумно, заключив мир на условиях, почетных для султана и выгодных для его народа. 	Вы чувствуете, милостивая государыня, что, увидя случай отозваться с похвалою о нашей армии, я не стал скромничать и, признаюсь, отроду не хвастал я с таким усердием и не встречал подобной доверенности. Потом я сказал ему, что, будучи доволен изъяснением причин, по которым заключили они мир, я хотел бы знать и условия оного: он охотно исполнил мое желание, выпивая кофе, который между тем им подносили. И вот они, сии условия, которые тем более изумили меня, что, основываясь на предложениях, показанных мне в Риги Левенвольдом, я полагал короля шведского истинною причиною войны. 	1) Его царское величество возвратит туркам Азов, срыв новые укрепления оного, также и крепости, выстроенные им по берегу. 	2) Флот свой и морское войско переведет он в Воронеж и не будет иметь другой, ближайшей пристани к Черному морю, кроме как Воронежской. 	3) Казакам возвратит их старинную вольность, а Польше Украйну Польскую, так же, как и Эльбинг и другие города, им захваченные. 	4) Выведет без изъятия все полки, находящиеся в разных частях Польши, и впредь, ни под каким предлогом и ни в каком случае, не введет их обратно, сам или через своих генералов. 	5) Наконец, его царское величество даст королю шведскому свободный пропуск в его государство, даже, в случае нужды, и через свои владения, с конвоем, который дан будет от султана; также не станет никаким образом тревожить короля во время проезда его через Польские владения, обязуясь в то же время удержать и Фридерика-Августа, курфирста Саксонского, от всякого не приязненного покушения как на особу короля, так и на конвой, его сопровождающий. 	Таковы были условия мира, столь полезного и столь нужного для славы его царского величества. Прибавьте к тому и 200,000 червонцев, подаренных великому визирю (что подтверждено мне было моим пашею). Он сказал мне, что, спустя час по отступлении армии нашей шведский король переехал через Прут на челноке, сделанном из выдолбленного пня, пустив лошадь свою вплавь, и сам шест прискакал в лагерь великого визиря; что король говорил ему с удивительною гордостию и между прочим сказал, что, если один из его генералов вздумал бы только заключить таковой мир, то он отрубил бы ему голову, и что ему, визирю, должно то же самое ожидать от султана. На всю эту брань великий визирь отвечал только то, что он имел от султана приказание, и что он ничего не сделал без согласия одного министра (de sa hautesse), находящегося в его лагере, и своего военного совета. 	Мы разговаривали обо всем этом, как фельдмаршал пришел им объявить, что его величество принимает учтивое предложение великого визиря. Паши откланялись, взяв с собою шестерых татар, схваченных нами ночью, и отослали их связанных к великому визирю для примерного наказания. 	Я всегда воображал себе турков людьми необыкновенными; но мое доброе о них мнение усилилось с тех пор, как я на них насмотрелся. Они большею частию красивы, носят бороду не столь длинную, как у капуцинов, но снизу четыреугольную, и холят ее, как мы холим лошадей. Эти паши, хотя все трое разного цвета, имели красивейшие лица. Тот, с кем я разговаривал, признался мне, что ему было 63 года, а на взгляд нельзя было ему дать и сорока-пяти. 	Армия наша, расстроившая батальон-каре при входе в теснину, разделилась в долине, находящейся при выходе из оной. Его царское величество с Преображенцами, Семеновцами, Астраханцами и Ингерманландцами стал в авангарде в двух милях от теснины. Генерал-лейтенант Брюс с артиллерией и дивизия княэя Репнина следовали за его величеством и расположились лагерем в полторе-мили: генерал барон Денсберг в одной мили; генерал барон Алларт в полумили, с кавалерией, которою командовал он по приказанию его величества, ибо г. Янус страдал в это время подагрою. Дивизия же Адама Вейде осталась при выходе из теснины. Двух тысячный турецкий отряд разделился на три части: одна осталась в тылу армии, а две другие расположились по ее флангам. В таком расположении и наблюдая все те же дистанции, мы пошли на Яссы, где надеялись найти все запасы, нужные для обратного нашего похода через степи. Мы достигли сего города в шесть переходов, каждый в четырех милях состоявший. Там оставались мы четыре дня и запаслися всем, что могли только найти. 	Много претерпел бы я во время сего перехода, если бы генерал барон Алларт, зная, что я потерял весь мой экипаж, не снабдил меня великодушно повозкою, четверкою лошадей и прекрасною палаткой, с ее маркизою. А как в повозочке моей (paloube) с одеждой и бельем находилась и постеля, то я в своем несчастии почитал себя счастливейшим из смертных. 	Дав четырехдневный отдых своей армии и собрав запасы для перехода через степи, его царское величество повел нас вдоль Прута до (Stanope) Станопа, по дороге не столь трудной и дальней, как Сороцкая. В Станопе мы стояли опять четыре дня по той причине, что его величество приказал навести один только мост для переправы всей армии. 	Здесь расстались мы с тремя пашами и с их отрядом. Дорогой имел я честь несколько раз с ними разговаривать, а однажды и обедать вместе у генераллейтенанта барона Остена. Они попросили рису вареного на молоке и наелись им, насыпав кучу сахара. Мы никак не могли заставить их пить венгерского вина, как ни просили; они предпочитали кофей, свареный по их обычаю, и который пили они целый день. 	От Станопы армия в четыре дня пришла к Могилеву на Днестре, куда прибыл уж Сороцкий гарнизон, истребив мост и наружные укрепления города. Новый мост, который должно было навести на Днестре, задержал нас тут еще восемь дней. Буджацкие татаре вздумали было нас беспокоить. Казачий полковник заманил их по своему в засаду. 160 были убиты, шестеро взяты в плен, и фельдмаршал велел их повесить всех на одном дереве на самой высокой из соседних гор, дабы устрашить тех, которые вздумали бы опять нас беспокоить в нашем лагере или фуражировке, что не переставали они чинить с нами от самой Станопы. 	Мост был готов, и армия спокойно переправилась в трое суток. Шесть батальонов гренадер остались в ариергарде лагеря, из опасения, чтоб татаре, кроющиеся в горах, не потревожили переправы наших последних полков. Но они оказались более благоразумными, нежели мы предполагали; проученные последнего своею неудачей, они уже не показывались, и отступление наше совершилось со всевозможным спокойствием.
 	Во время нашего пребывания в лагери за Днестром в Подолии, его царское величество пожелал узнать в точности потерю, им понесенную в сей краткий, но трудный поход. Приказано было каждому бригадиру представить к следующему утру подробную опись своей бригаде, определив состояние оной в первый день вступления нашего в Молдавию и то, в котором находилась она в день отданного приказа. Воля его царского величества была исполнена: из 79,800 людей, состоявших на лицо при вступлении нашем в Молдавию, если вычесть 15,000 находящихся в Валахии с генералом Рене, оставаться надлежало 64,800: но оказалось только 37,515. Вот все, что его царское величество вывел из Молдавии. Прочие остались на удобрение сей бесплодной земли, отчасти истребленные огнем неприятельским, но еще более поносом и голодом. 	На третий день нашего пребывания в новом лагере, куда припасы стекались изобильно из Каменца и других городов подольских, государь, императрица, свита их и министры (за исключением барона Шафирова и графа Шереметева, оставленных в лагере турецком заложниками мира) отправились incognito в 10 часов вечера, под прикрытием одного только гвардейского эскадрона, к Ярославу. Там, по приказанию государя, приготовлены были суда, на которых он Вислою отправился в Торн, где императрица, в то время брюхатая на седьмом месяце, располагалась родить. Это был первый ее ребенок с того времени, как она признана была императрицей: честь, коей она достойна более многих принцесс, которые должны бы краснеть от стыда, видя, что женщина ничтожного происхождения (une femme de rien), безо всякого образования, не воспитанная в чувствах величия и душевной возвышенности, свойственных высокому рождению, поддерживает сан императорский со всею честию, величием и умом, которые можно было бы только ожидать от самой знатнейшей крови. 	На другой день отъезда его величества, фельдмаршал со всею армией выступая в поход и остановился лагерем в Шарграде, куда, по его приказанию, съехались все генералы из разных мест, где они находились, ибо армия была распределена по разным направлениям для удобства продовольствия и фуражировки. Когда генералы собрались в палатках фельдмаршала, он объявил им, что его царское величество, заключив мир с турками, не имел уже надобности в столь великом числе генералов, что он имел повеление от государя отпустить тех из них, которые по их большому жалованию наиболее были ему тягостны, что он именем его царского величества благодарит их за услуги, ими оказанные, особенно в сей последний поход; потом он роздал абшиды генералам, коим прилагаю здесь список, включая в том числе тех, которые оставили службу его величества с 1 января 1711 года.

 Список генералам, отпущенным его царским величеством или оставившим его службу без отпуску.
 	Фельдмаршал генерал-лейтенант Гольц отошел без отпуску, не получив 60,000 экю, и более, должного ему жалованья. 	Генерал Янус отошел без отпуску по той же причине. 	Генерал барон Денсберг отпущен с абшидом. 	Генерал-лейтенант барон Остен отпущен с абшидом. 	Генерал-лейтенант Беркгольц отпущен с абшидом. 	Генерал-лейтенант Ностиц, эльбингский комендант, отошел без абшида, самовольно удовлетворив себя 50,000 экю, которые считал за государем. 	Бригадир граф де-Фриз отошел без отпуска. 	Бригадир Моро-де-Бразе (comte de Lion en Beauce) отпущен с абшидом. 	Бригадир Боэ отпущен с абшидом. 	Бригадир барон Ремкинг отпущен с абшидом. 	Бригадир граф Ламберти отпущен с абшидом. 	Барон Денсберг, кавалерийский полковник, отпущен также с абшидом. 	Полковник от инфантерии Meerops отпущен также с абшидом. 	На следующий же 1712 год отпущены с абшидом генерал барон Аларт и генераллейтенант Флюгель. 	14 иностранных полковников отпущено с абшидом: некоторые же отошли сами. 	22 подполковника отпущены с абшидом, отчасти отошли. 	156 капитанов отпущены или отошли сами.
 	Фельдмаршал не слишком много истратил денег, отпуская всех сих офицеров, ибо никому ничего не заплатил; и до сих пор за ним пропадает жалования моего за 13 месяцев [Кажется, слышишь храброго капитана Dalgetty, жалующегося на недоимки и неисправность в платеже жалованья] по 130 рублей на месяц (рубль стоил 5 фр. ливров): я получал 70 рублей, как бригадир, 40, как полковник, и 20, как капитан. 	Генерал барон Денсберг имел ужасную схватку с фельдмаршалом касательно денег; но это ни к чему не послужило. Делать было нечего; мы решились терпеть; генерал барон д'Энсберг, генерал-лейтенант барон Остен и я отправились вместе через Satanope, Тарнаполь (где мы встретили полки генерала Рене, возвращающиеся из Валахии, и которые там обогатились в той же мере, как мы обнищали) и потом через Замосц в Леополь, где целый месяц отдыхали от трудов нашего сумасбродного похода. В сем-то городе познакомился я с госпожею коронною старостихой и ее сестрою, госпожею великой хорунжихою. Обе они сестры великому коронному гетману Синявскому. Сии дамы оказали мне множество вежливостей: между прочим, получил я от старостихи прекрасного испанского табаку, который оживил мой нос, совсем изнемогавший без сей благодетельной помощи, для меня необходимой. 	Из Леополя мы сухим путем приехали в Варшаву, где отдыхали еще один месяц. Оттуда Вислою отправился я с бароном Остеном и его супругою в Данциг, где нашел я свою жену и семейство свое, умноженное одною наследницею, милым и прекрасным ребенком.
 "ИСТОРИЯ ПЕТРА
 ПОДГОТОВИТЕЛЬНЫЕ ТЕКСТЫ"
 Извл."ечения" из Введения. Штраленберг.
 	Голиков. Введение. Philipp Johann von Stralenbergs Nord und цstlicher Theil von Europa und Asien. Stokholm. 1730. 	Штраленберг говорит о двух сторонах, существующих в России, за и против Петра I. Опозиция негодует: 	1) на возведение на высокие степени людей из низкого звания, без различия с дворянами, 	2) что государь окружил себя молодыми людьми, также без разбору, 	3) что дозволяет им осмеивать бояр, наблюдающих старые обычаи, 	4) что офицеров, выслужившихся из солдат, допускает к своему столу и с ними фамильярно обходится (в том числе - Лефорт), 	5) что сыновей боярских посылает в чужие края для обучения художествам, ремеслам и наукам, недостойным дворянского званья, 	6) что записывает их в салдаты и употребляет во всякие работы, 	7) что дал князю Ромодановскому власть неограниченную. Все сие бояре почитали истреблением знатных родов, унижением дворянства и безнравственностию. Прочие причины негодования суть: 	1) Истребления стрельцев. 	2) Учреждение Тайной канц."елярии". 	3) Данное холопьям дозволение доносить на господ, укрывающихся от службы - и описывание их имения в пользу доносителей. 	4) Новые, разорительные подати. 	5) Построение С.-Петербурга, чищение рек и строение каналов. 	6) Военные суды, жестокость и невежество судей. 	7) Отменение в определениях и приговорах изречения: государь указал, а бояре приговорили. Следствием сей меры было, говорит Штр."аленберг", то, что никто не смел государю говорить правды. 	8) Славление Христа о святках, государя и первых бояр, ругательство веры, училище пьянства. 	9) Принуждение, чинимое купцам, товары привозить в П. Б. и торговые казенные караваны в Пекин - разорительные для торговли. 	10) Перемену русского платья, бритье бород, немецкие обычаи, иностранцы - причины мятежей и кровопролития. 	11) Суд над царевичем.
 		*** 	Густав Ваза, узнав, что королева Елисавета прислала ц."арю" Ивану Васильевичу пушки в подарок, жаловался ей на то. На большом сейме в Любеке 1563 году определено не впускать в Россию корабельных мастеров, что ими было исполнено, когда до 300 художников и мастеров прибыли было в Любек морем. Герберштейн был того же мнения.
 		 *** 	Особы, доставившие важнейшие сведения Голикову, были: д."ействительный" т."айный" советник сенат."ор" и кав."алер" Ив."ан" Ив."анович" Неплюев, адмиралы Алексей Ив."анович" Нагаев, Семен Ив."анович" Мордвинов, Ив."ан" Лукьянович Талызин, комиссар Крекшин, и московские купцы Сериков, Евреинов, Полуярославцев и Ситников и олонецкий куп."ец" Барсуков. Незнаемые Голикову люди, на которых он, однако, ссылается, суть: превосх."одительные" господа граф Андр."ей" Ив."анович" Ушаков, Фед."ор" Ив."анович" Соймонов, барон Иван Ант."онович" Черкасов и Абр."ам" Петр."ович" Ганнибал.
 		 *** 	Князь Ромодановский был истинный бич горделивости боярской.
 		 *** 	Святки праздновались до 7 января. Петр одевал знатнейших бояр в старинные платья и возил их по разным домам под разными именами (?). Их потчивали по обычаю вином и водкою и принуждали пьянствовать, а молодые любимцы приговаривали: пейте, пейте: старые обычаи лучше ведь новых.
 		*** 	"Я, как поехал от Вас, не знаю: понеже зело удоволен был Бахусовым даром. Того для - всех прошу, если кому нанес досаду, прощения, а паче от тех, которые при прощании были, да не напамятует всяк сей случай и проч." (Письмо Петра к гр. Апраксину).
 		*** 	За посылание молодых людей в чужие края старики роптали, что гос."ударь", отдаляя их от православия, научал их басурманскому еретичеству. Жены молодых людей, отправленных за море, надели траур (синее платье) (Фамильное предание).
 		*** 	Народ почитал Петра анти Христом.
 		*** 	Подати при Петре: 	1) Пошлины со всяких товаров, с дров, сена, всякого хлеба и других съестн."ыx" припасов, со всего продаваемого в городах на ярманках и Торжках, во владельческих и монастырских селах и деревнях, с весов и мер, с мельниц, мостов и перевозов, с рыбных ловель, с ульев и меду, с пустошей, с лавок и шалашей, с бань торговых и домашних, с варения пив и других питьев, с извощиков, с найму работников, с постоялых дворов, с лошадей и с пригоняемого в Москву скота на продажу, с трески - рыбы (ловимой в Кольском уезде) и проч. 	2) Пошлина со всяких крепостей, с явки (за явление) духовных и отпускных, с подачи челобитен исковых и явочных, с записки и печатания (печати), контрактов, договоров, писем (заемных) и всяких сделок, с венечных памятей, свадеб иноверческих и со вновь введенной гербовой бумаги. 	3) Сбор денег на содерж."ание" войска с тех, кои прежде обязаны были служить, с жалов."анны"х поместий и сбор с губерний на флот и армию. 	4) Подушная (перепись генеральная государству) по 80 коп., потом по 70, с однодворцев и купцов по 1 р. 20 коп. Иностранцы, торгующие в Сибири, сравнены в оброке с русскими. 	5) Сбор для Ладожск."ого" канала. 	6) Сбор временный с хлебопашцев по 1 четверику с двора, а единожды с души (на магазины). 	7) Сбор на один год со всех получающих жалование от фельдмаршала до салдата, и от министра до подъячего - также и с духовных, состоящих на жаловании (кроме иностранцев, служ"ащ"их по контрактам и без контр."акта").
 		*** 	Примеч."ание" Голикова: 	Большая часть сих податей уже существовала, иные взимались не для государя - четверть хлеба была от 25 до 30 коп. 	С венечной памяти взималось по 25 коп.
 		*** 	Рыбий клей и икра, соболи, ревень, поташ, смольчуг и табак были казенной монополией. Первыми пользовалось духовенство. 	Соболями сибирское начальство, чиновники и купцы (продавались в Сибирском приказе). 	Поташ и смольчуг были губительны для лесов. 	Доходы питейные, соленые и таможенные издревле принадлежали казне. - Петр пресек корчемство, воровство в соляных промыслах, потаенный провоз etc. Он умножил доходы отпуском в Европу, в Персию и Китай - казенных товаров.
 		 *** 	Петр заключает мир со Швецией, не сделав ни копейки долгу, платит Швеции 2,000,000 р., прощает государственные долги и недоимки, и персидскую войну оканчивает без новых налогов (с пошлиной на получающих жалование). По смерти своей оставляет до 7,000,000 р. сбереженной суммы. 	Годовой расход его двора не превосходил 60,000.
 		 *** 	Петр I, когда призывал купца Мейера в сенат, то всегда приказывал ставить для него стул.
 		 *** 	Петр замышлял о соединении Черного моря с Каспийским и предпринял уже ту работу.
 		 *** 	Отпуск в Пекин казенных караванов принес пользу русским купцам, ибо китайцы дешевле покупали товары на нашей границе, чем в Пекине от комисаров казенных. Купцы наши с тех пор сами стали ездить в Пекин.
 		 *** 	Петр, получив от Апраксина слишком учтивое письмо (пишет Голиков), отвечает, что он сомневается, к нему ли оно писано; ибо оно с зельными чинами, чего де я не люблю, и ты знаешь, как к компании своей писать. В другом письме запрещает он ему слово величество.
 		 *** 	В деяниях Стоглавого собора (при царе Ив."ане" Вас."ильевиче" в 7059 г.) между прочим: "Творящие брадобритие ненавидимы от бога, создавшего нас по образу своему". - Далее правило св. апостолов: "Аще кто браду бреет и преставится тихо, недостоит над ним пети, ни просфоры, ни свещи по нем в церковь приносити с неверными да причтется" etc. ("Обличение неправды раскольничей". 1745 г.) 	Царевич Алексей Петрович родился 1690 г., февр."аля" 29. До 699 находился он при матери своей; царицы Евдокии Федоровне, когда была она заключена в Суздальский монастырь. Суеверные мамы и приставники ожесточили его противу отца, а духовные особы, при обучении его православию, вкореняли в нем ненависть к нововведениям. При чтении священных книг останавливали его при некоторых текстах, выводя разные из оных политические заключения etc. Петр до самого того времени не имел времени им заняться. По истреблении же стрельцев и заключении царицы, обратил он на него свое внимание и приставил к нему двух господ Нарышкиных, ошибочно полагая их к себе приверженными. В 1701 году Петр назначил Меншикова обер-гофмейстером к царевичу, а гофмейстером министра своего ст."атского" и воен."ного" сов."етника" фон-Гизена (или Гуйсена). Сей Гизен написал Ист."орию" Петра I-го, но не кончил оной. Петр дал ему письменную инструкцию (от 3 апр."еля" 1703 г.). чему должен он обучать царевича; между тем ожесточенный отрок выучился только притворствовать. Потом Петр произвел его сержантом гвардии, брал его с собою в походы; в разных сражениях, при взятии Ноттенбурга (Шлиссельбурга), Копорья, Ямбурга и Нарвы царевич находился при нем, но в безопасности. Он сопровождал отца во время его путешествий в Польшу, в Архангельск etc. Петр употреблял его и в государств."енныx" делах, а перед турецким походом поручил ему и главное правление.
 		 *** 	Государь после казни ростовского архиерея Досифея отправился в П. Б. Занялся учреждением коллегии, определил в сенат генерал- и обер-прокуроров, издал указ о строении домов, печей, труб и кровель, безденежно роздал П. Б. жителям парусные и гребные суда и установил по праздничным и по всенедельным дням экзерсиции на воде. По вскрытии Невы занялся он еще более флотом и корабельными работами, беспрестанно разъезжая из П. Б. в Кроншт."адт" и обратно. Все полагали, что дело царевича кончено и предано забвению. Вдруг оно возобновилось. Пойманы были письма, и у некоторых найдены в платьях, и Петр велел снова начать следствие.
 		 *** 	Петр, простив многих знатных преступников, пригласил их к своему столу и пушечной пальбою праздновал с ними свое примирение (Ломоносов).
 		 *** 	Петр звал к себе Лейбница и Вольфа, первому пожаловал почетный титул и пенсию. Лейбниц уговорил славного законоведца и математика Голдбаха Христиана приехать в Россию.
 		 *** 	Иеромонах Симеон Полоцкой и иеромонах же Димитрий (в последствии св. ростовский митрополит) занимались при дворе Алексия Михайловича астрологическими наблюдениями и предсказаниями. Первый из них прорек за 9 месяцев до рождения Петра славные его деяния, и письменно утвердил, что "по явившейся близ Марса пресветлой звезде он ясно видел и как бы в книге читал, что заченшийся в утробе царицы Наталии Кирилловны сын его (царя) назовется Петром, что наследует престол его, и будет таким героем, что в славе с ним никто из современников сравниться не может" и проч. 	Сохранилась при Академии Наук в имп."ераторской" библиотеке переписка двух ученых: один бывший тогда в Москве посланником соединенных Нидерландов Генеральных штатов Николай Гейнзиус пишет в Утрехт Иоанну Георгию Гревиусу от 1 июля 1672 "года" о рождении царевича и о предречениях. Гревиус от 9 апр. 1673 "года" отвечает следующим письмом: (том I, введение, стр. 135) etc. В самый день рождения Петра, Людовиг XIV перешел через Рейн, а турецкий султан через Днестр, и первый завоевал 4 провинции соедин."енных" Нидерландов, а второй Подолию и Каменец. 	Астроном Лексель, член П. Б. Акад"емии" Наук, исследовал, было ли во время рождения Петра или за 9 мес. до оного какое-нибудь небесное необыкновенное явление. "Пресветлой звезды близ Марса (правда) не оказалось, но прочее планет течение было весьма благополучным предзнаменованием".
 		 *** 	При императрице Анне Иоановне, академик Крафт был должностным ее астрологом. Сохранилось в календаре 1730 года его предсказание о вскрытии Невы 9-го апреля (что и сбылось).
 "1672-1689 гг."
 	Петр родился в Москве в 7180 г., мая 30 (1672). 	Рождение царевича праздновали трехдневным торжеством при колокольном звоне и пушечной пальбе. Царь в знак своей радости даровал прощение осужденным на смерть, возвратил из ссылки преступников, роздал богатую милостыню, простил народу долги и недоимки, искупил невольников, заключенных за долги. 	Царевич был окрещен июня 29, в субботу, на праздник верховных апостолов Петра и Павла, в Чудовом монастыре, от патриарха Иоакима. Восприемниками были брат его царевич Феодор Алексеевич и тетка его, царевна Ирина Михайловна. Рассказывают, будто бы на третьем году его возраста, когда в день имянин его, между прочими подарками, один купец подал ему детскую саблю. Петр так ей обрадовался, что, оставя все прочие подарки, с нею не хотел даже расставаться ни днем, ни ночью. К купцу же пошел на руки, поцаловал его в голову и сказал, что его не забудет. Царь пожаловал купца гостем, а Петра, при прочтении молитвы духовником, сам тою саблею опоясал. При сем случае были заведены потешные. Перед своею кончиною царь назначил приставниками к царевичу боярина Кириллу Полуехтовича Нарышкина и при нем окольничих к."нязя" Петра Ивановича Прозоровского, Федора Алексеевича Головина и Гаврила Ивановича Головкина. Царь Алексей Михайлович скончался 30 января 1676 года, оставя Петра трех лет и осьми месяцев. 	Царь Феодор Алексеевич оставил при вдовствующей царице весь ее штат. В 1677 г. она имела при себе 102 стольников. Потешные, большею частию, были дети их. Петр начал учиться грамоте 12 марта 1677 года по благословению святейшего патриарха. Учителем его был Челобитного приказа дьяк Никита Моисеевич Зотов, бывший знакомый боярину Ф."еодору" Соковнину, который и привел его во дворец ко вдовствующей царице, Зотов по утрам обучал царевича грамоте и закону, а после обеда рассказывал ему российскую историю. Покои дворца были расписаны картинами, изображавшими главные черты из истории, главные европейские города, здания, корабли и проч. Иноземцы, приставленные так же к царевичу: Лефорт и Тимерман учили его геометрии и фортификации. 	Милославские, во время царствования Феодора, утесняли Нарышкиных, из них ни один не был произведен в большие чины. Дед царевича, Кирилл Полуехтович, определенный Алексеем Михайловичем главным судиею в Приказе большого дворца, был отставлен. Боярин Иван Максимович Языков предложил однажды вдовствующей царице, под предлогом тесноты, перебраться в другой дворец, отдаленный от царского дворца. Царица не захотела и подослала Петра с своим учителем к царю Феодору. Петр поцаловал его руку и пожаловался на Языкова, сравнивая себя с царевичем Димитрием, а боярина с Годуновым. Царь извинился перед Натальей Кирилловной и отдал ей Языкова головою. Языков был на время отдален. 	Царица жила обыкновенно в Потешном дворце царя Алексея Михайловича, от чего и Петр его предпочитал. 	15 августа 1680 г. Зотов был от него удален по наветам. Он был послан с полковником стрелецким, стольником Василием Тяпкиным, в Крым для заключения мирного договора на 20 лет, что и случилось 15 января 1681 г. Зотов воротился 8 июня. Неизвестно, продолжал ли он учить царевича. 	Стралленберг и "Рукопись о зачатии" повествует, что царица, едучи однажды весною в один монастырь, при переправе через разлившийся ручей, испугалась и криками своими разбудила Петра, спавшего у ней на руках. Петр до 14 лет боялся воды. Князь Борис Алексеевич Голицын, его обер-гофмейстер, излечил его. Миллер тому не верит. 	Когда слабому здравием Феодору советовали вступить во второй брак, тогда ответствовал он: "Отец мой имел намерение нарещи на престол брата моего, царевича Петра, то же сделать намерен и я". Сказывают, что Феодор то же говорил и Языкову, который ему сперва противоречил и наконец отвратил разговор в другую сторону и уговорил его на вторый брак. В самом деле, 1682 г. февраля 16, Феодор женился на Марфе Матвеевне Апраксиной, но в тот же год апреля 27 скончался, наименовав Петра в преемники престола (в чем не согласен Миллер. См. Оп."ыт" тр."удов Вольного российского собрания". Ч. V, стр. 120). Царевичу Иоанну было 16 лет, а Петру 10 лет. 	О избрании см. Оп."ыт" тр."удов Вольного российского собрания". Ч. V, стр. 123. 	Все государственные чины собрались перед дворцом. Патриарх с духовенством предложил им избрание, и стольники, и стряпчие, и дьяки, и жильцы, и городовые дворяне, и дети боярские, и гости, и гостиные, и черных сотен, и иных имен люди единогласно избрали царем Петра. 	Патриарх говорил потом боярам и окольничим и думным и ближним людям, и они были того же мнения. 	Петр избран был 10 мая 1682 г., и в тот же день ему присягнули: царица Наталья Кирилловна наречена была правительницею, но чрез три недели все рушилось. Боярин Милославский и царевна София произвели возмущение. План их был: 	1) Истребить приверженцев Петра. 	2) Возвести царем Иоанна. 	3) Царя Петра лишить престола (?). 	Сумароков и князь Хилков утверждают, что Милославский удержал стрельцев от присяги - Голиков, дабы согласить их с летописью, говорит: многих стрельцев. 	Главные сообщники Милославского были племянник его Александр, Щегловитой, Цыклер, Иван и Петр Толстые, Озеров, Санбулов и главные из стрелецких начальников: Петров, Чермнов, Озеров и проч. Сумароков в числе приверженцев Софии именует и Иоакима. 	Санбулов начал возмущение. Он закричал в толпе стрельцев, что бояре отняли престол у законного царя и отдали его меньшому брату, слабому отроку. Александр Милославский и Петр Толстой рассеяли слухи, что Иоанн уже убит и роздали стрельцам письменный список мнимым убийцам, приверженцам царицы Натальи Кирилловны. 	Мая 15 стрельцы, отпев в Знаменском монастыре молебен с водосвятием, берут чашу святой воды и образ б."ожьей" матери, предшествуемые попами, при колокольном звоне и барабанном бое вторгаются в Кремль. 	Деда Петра Кирилла Полуехтовича принудили постричься, а сына его Ивана при его глазах изрубили. 	Убиты в сей день братья Натальи Кирилловны Иван и Афанасий, князья Михайло Алегукович, Черкасской, Долгорукие Юрий Алексеевич и сын его Михайло, Ромодановские Григорий и Андрей Григорьевичи, боярин Артемон Сергеевич Матвеев, Салтыковы, боярин Петр Михайлович и сын его стольник Федор, Иван Максимович Языков (?), стольник Василий Иванов, думные люди Иван и Аверкий Кирилловы, Иларион Иванов с сыном; подполковники: Горюшкин, Юренев, Докторов и Янов; медики ф."он"-Гаден и Гутменш. Стрельцы, разбив Холопий приказ, разломали сундуки, разорвали крепости и провозгласили свободу господским людям. - Но дворовые к ним не пристали. 	Мая 18. Стрельцы вручили царевне Софии правление, потом возвели в соцарствие Петру брата его Иоанна. 25 мая царевна правительница короновала обоих братьев. София уже через два года приняла титло самодержицы-царевны (иногда и царицы), называя себя во всех делах после обоих царей. Др."евняя" "российская" Вивл."иофика". Ч. VII, ст."раница" 400. 	Стрельцы получили денежные награждения, право иметь выборных, имеющих свободный въезд к великим государям, позволение воздвигнуть памятник на Красной площади, похвальные грамоты за государственными печатьми, переименование из стрельцев в надворную пехоту. Выборные несли сии грамоты на головах до своих съезжих изб, и полки встретили их с колокольным звоном, с барабанным боем и с восхищением. Сухарев полк один не принял участия в бунте. 	Царевна поручила Стрелецкий приказ боярам князьям Хованским, Ивану Андреевичу и сыну его Феодору, любящим стрельцев и тайным раскольникам Аввакумовской и Никитской ереси. 	Вскоре после того (?) стрельцы под предводительством растриги попа Никиты производят новый мятеж, вторгаются в соборную церковь во время служения, изгоняют патриарха и духовенство, которое скрывается в Грановитую палату. Старый Хованской представляет патриарху и царям требования мятежников о словопрении с Никитой. Стрельды входят с налоем и свечами и с каменьями за пазухой, подают царям челобитную. Начинается словопрение. Патриарх и холмогорский архиепископ Афанасий (бывший некогда раскольником) вступают в феологической спор. Настает шум, летят каменья (сказка о Петре, будто бы усмирившем смятение). Бояре при помощи стрельцев-нераскольников изгоняют наконец бешеных феологов. Никита и главные мятежники схвачены и казнены 6 июня. Царица Наталья Кирилловна, по свидетельству венециянского историка, удалилась с обоими царями в Троицкий монастырь. - После того Петр удалился в село Преображенское и там умножает число потешных (вероятно без разбору: отселе товарищество его с людьми низского происхождения). Старый Хованский угождал всячески стрельцам. Он роздал им имение побитых бояр. Принимал от них жалобы и доносы на мнимые взятки и удержание поможных денег. Хованские взыскивали, не приемля оправданий и не слушая ответчиков. 	София возвела любимца своего князя Голицына на степень великого канцлера. Он заключил с Карлом XI (1683) мир на тех же условиях, на коих был он заключен 20 лет прежде. Россия была в миру со всеми державами, кроме Китая, с которым были неважные ссоры за город Албазин при реке Амуре. 	Бояре, приверженные к Петру, назначили ему в обер-гофмейстеры князя Бориса Алексеевича Голицына. Он овладел доверенностию молодого царя и делал перевес на его сторону. Многие бояре, а особливо дети их, перешли на сторону Петра. 	Царевна в сие время женила брата своего Иоанна на Прасковье Федоровне Салтыковой (1684 г., января 9). Петру I, бывшему по 12 году, дана была полная свобода. Он подружился с иностранцами. Женевец Лефорт (23 (?) годами старше его) научил его гол."ландскому" (?) языку. Он одел роту потешную по-немецки. Петр был в ней барабанщиком и за отличие произведен в сержанты. Так начался важный переворот, в последствии им совершенный: истребление дворянства и введение чинов. В сие время князь Василий Голицын, бывший главным в комиссии о разобрании дворянских родов и о составлении родословной книги, думал возобновить местничество, уничтоженное царем Феодором в 1681 г. Комиссия была учреждена под начальством боярина князя Владимира Дмитриевича Долгорукова и окольничего Чаадаева. 	Бояре с неудовольствием смотрели на потехи Петра и предвидели нововведения. По их наущению сама царица и патриарх увещевали молодого царя оставить упражнения, неприличные сану его. Петр отвечал с досадою, что во всей Европе царские дети так воспитаны, что и так много времени тратит он в пустых забавах, в которых ему однакож никто не мешает, и что оставить свои занятия он не намерен. Бояре хотели внушить ему любовь к другим забавам и пригласили его на охоту. Петр сам ли от себя или по совету своих любимцев, но вздумал пошутить над ними: он притворно согласился: назначил охоту, но приехав объявил, что с холопями тешиться не намерен, а хочет, чтоб господа одни участвовали в царском увеселении. Псари отъехали, отдав псов в распоряжение господ, которые не умели с ними справиться. Произошло расстройство. Собаки пугали лошадей: лошади несли, седоки падали, собаки тянули снуры, надетые на руки неопытных охотников. Петр был чрезвычайно доволен - и на другой день, когда на приглашение его ехать на соколиную охоту господа отказались, он сказал им: "знайте, что царю подобает быть воином, а охота есть занятие холопское".
 		 *** 	В день Преполовения (того ж 1694 г.) оба царя были на крестном ходу по городской стене и потом обедали у патриарха. Петр расспрашивал патриарха о установлении сего хода и о других церковных обрядах. После обеда приехал он с боярами на пушечный двор и повелел бомбами и ядрами стрелять в цель. Он сам, не смотря на представление бояр, запалил пушку - и, узнав, что поручик Франц Тимерман хорошо знает науку артиллерийскую, повелел его к себе прислать и уехал в Преображенское. 	На другой день Тимерман был ему представлен. Петр взял его к себе в учителя - велел отвести ему комнату подле своей и с той поры по нескольку часов в день обучался геометрии и фортификации. Он в рощах Преображенского на берегу Яузы повелел выстроить правильную маленькую крепость, сам работал, помогал Тимерману расставлять пушки и назвал крепость Презбургом. Он сам ее аттаковал и взял приступом. Потом в присутствии бояр сделал учение стрелецкому Тарбеева полку. Он осуждал многое в артикуле царя Алексея Михайловича (см. "Голиков" т. I, стр. 179). В доказательство он одному капральству велел выстроиться и сам скомандовал по своему. С той поры старый артикул был им отменен и новый введен в употребление. 	(Крекшин.) 	Миллер относит учреждение Потешного войска к 1687 году, потому что в разрядных книгах продолжительное пребывание царя в Преображенском начинается с того году. Но наборы начались уже в 84 году. Записные книги доказывают, что в 87 году увеличилось число потешных, ибо царь уже начал набирать из придворных и конюшенных служителей, и вскоре их прибавилось так много, что уже должно было часть оных поселить в селе Семеновском. Отселе Сем."еновский" и Преобр."аженский", Петр из Бутырского полка взял 15 барабанщиков (в 1687 г.). Лефорт (в том же году) произведен в полковники. Учреждена конница. Оп."ыт" тр."удов Вольного российского собрания. Ч. IV "О начале гвардии". Петр, находясь однажды на Сокольничьем дворе, узнал, что всех охотников до 300 человек. С согласия брата, взял из них молодых в потешные.
 		 *** 	1684 г. мая 14. Посольство от цесаря Леопольда. 	Целью оного было склонить Россию на войну с Турцией. Отвечали, что заключенного царем Феодором 20 летнего мира нельзя нарушить, и что Россия ничего не может предпринять, пока Польша не отречется от своих притязаний на Смоленск, Киев и всю Украйну и не заключит вечного мира. 	1684 г. июня 1-го и 2-го. Петр осматривал патриаршую библиотеку. Нашед оную в большом беспорядке, он прогневался на патриарха и вышел от него, не сказав ему ни слова. 	Патриарх прибегнул к посредничеству царя Иоанна. Петр повелел библиотеку привести в порядок и отдал ее, сделав ей опись, на хранение Зотову, за царской печатью.
 		 *** 	Стрельцы между тем продолжали своевольничать. Они самовольно схватили стольника Аф."анасия" Барсукова и солдатского полковника Мат."вея" Кравкова, мучили их на правеже за мнимые долги, и домы их раззорили. Своего заслуженного полковника Янова, негодуя на его строгость, они с похода вытребовали в Москву и казнили. У Хованских с Милославским завязалась ссора. Милославский принужден был скрываться по своим деревням и оттоле посылать царям и правительнице доносы на Хованских, обвиняя их в потворстве стрельцам, у коих, говорил он, готовится новый бунт противу обоих царей, патриарха и ближних бояр. Он доносит, что Ф."едор" Хованский, хвастая своею породою, происшедшей от королей польских Ягеллов, похваляется браком сочетаться с царевной Екатериной Алексеевной. Правительница поверила Милославскому. Государи укрылись в с."ело" Коломенское. 1685 г. марта 2 найдено прибитое к дворцовым дверям письмо, в коем объявлено было намерение Хованских истребить весь царский дом и овладеть государством. Государи уехали в Саввин монастырь - послали оттуда грамоты в Москву и во все города, повелевая войску и палатным людям (и всякого звания) быть как можно скорее в село Воздвиженское, куда они и отправились. Все сие сделано было в величайшей тайне. Хованскому послана была особая похвальная грамота, в коей повелевалось ему и сыну немедленно для нужных советов отправиться к государям (куда?). Феофан говорит, что Хованский не хотел прежде сего отлучиться от стрельцев, подозревая недоброжелательство двора. 17 сентября (в день св. Софии) боярин кн. Мих."аил" Иван."ович" Лыков схватил старого Хованского на дороге в селе Пушкине и сына его на реке Клязьме в его отчине - и привел обоих в оковах в село Воздвиженское, где, прочтя им указ, без всякого следствия, им и стрельцам Одинцову с товарищами отрубили головы. 	Между тем оба царя прибыли в Троицкий монастырь. Туда собралось и множество войск изо всех городов (иные говорят до 30, а другие до 100.000). Дан указ боярину к."нязю" Петру Семеновичу Урусову идти с замосковскими городовыми дворянами в Переяславль Залесский. Бояр."ину" Алексею Сем."еновичу" Шеину с коломенс."кими", рязанск."ими", путивл."ьскими" и коширскими дворянами - в Коломну. Бояр."ину князю Влад."имиру" Дмит."риевичу" Долгорукову с серпухов.скими, алексинск."ими", тарузск."ими", оболенск."ими" и калужскими, - в Серпухов; а новгородскому дворянству послана похвальная грамота. 	Сын Хованского, комнатный стольник царя Петра, прибежал в Москву и объявил стрельцам о казнях Воздвиженских; стрельцы взбунтовались. Они овладели царскою пушечною, ружейной и пороховой казною, укрепились в Москве, расставили всюду караулы и никого не стали пускать ни в город, ни вон из города. Они громко грозились пойти к Тр."оице". Известясь о том, двор укрепился в монастыре. В сие самое время, пишут летописцы, дана Петру отрава, от которой страдал он целую жизнь. Царевна не знала, что делать. По совету Голицына она думала употребить противу стрельцов поселенный в особой слободе (при царе Алексее Михайловиче) иностранный полк и послала офицеров оного в монастырь для получения о том указа от государей. 	18 сентября из Троицы прибыл к патриарху стольник Зиновьев с грамотою о винах и казнях Хованских. Стрельцы потребовали, чтоб грамота была им прочтена и чуть было не убили Зиновьева - крича: пойдем к Троице и всех побьем. Услышав однако, что государи повелевают забрать и других князей Хованских, именно: двух Петров и Ивана, да спальников Федора и Ивана, дабы сняв с них боярство и дворянство, сослать- пришли в робость. И боярин Михайло Петр."ович" Головин, прибывший из Тр."оицы" для принятия Москвы в свое ведение - успел их укротить. Патриарх по просьбе их за них заступился. Им прислано было повеление выдать зачинщиков бунта. Они их перехватали и сверх того отрядили из всех полков десятого на казнь. Выборные шли, двое неся плаху, а третий топор. Милославский остановил следствие и суд. Государи простили виновников. Хованского привели в монастырь. Он сослан был в Сибирь, и 30 человек казнены. 	Началась реакция. Головин собрал проданные стрельцами пожитки бояр, убитых в первом бунте, и возвратил их наследникам. 	Государи наградили войско и чиновников за их верность и усердие. 	Перед выездом повелено всем, кроме стрельцам, быть вооруженным. Государи остановились в с."еле" Алексеевском. Стрельцы прибегнули опять к патриарху, и он с выборными приехал умолять государей. Выборные просили позволения столб сломать и жалованные грамоты возвратить. 	Тогда двор поднялся в Москву. От самого села до Москвы стрельцы стояли по обеим сторонам дороги, падая ниц перед государями - Иоанн оказывал тупое равнодушие, но Петр быстро смотрел на все стороны, оказывая живое любопытство. У самой Москвы стрелецкие начальники поднесли государям хлеб-соль и отдали пожалованные грамоты. 	Петр уехал в Преображенское, 	София же повелела Голицыну произвести новое следствие. Несколько их были казнены. Четыре полка посланы служить на границах. Приближенным своим (не из знатных) роздала места. Стрелецкий приказ поручила в ведение Щегловитому; а молодого князя Голицына, двоюродного брата любимца, пожаловала главным судьей Казанского дворца. 	Китайский император Кан-Хий прислал государям грамоту с мирными предложениями. Назначен посольский съезд, и главным выбран окольничий Федор Алексеевич Головин (Ежемес."ячные" соч."инения" 1757 г. Ч. II-206). 	Во Францию отправлен посланник стольник Семен Алмазов, с дьяком Дмитриевым. Датскому резиденту дозволено купить и вывезти из России хлеба 100.000 четвертей. 	"В" 1686 г. австрийский император, не успев заключить союза с Россией, обратился к Собескому, который в 1676 г. принужден был уступить Каменец и заключить с Портою невыгодный мир. Негоцияции сии имели успех и были весьма выгодны для России, ибо 26 апреля 1686 г. Польша утвердила вечно за Россией Смоленск, Киев, Новгород-Северской и всю по сей стороне Днепра лежащую Украйну. 	По словам же "Поденной записки": Смол."енск", Киев и Новгород-Северск."ии" "и" Мал. Рос. области 57 городов по Черный лес и по Черное море. 	Россией заплачено Польше 1.500.000 польских злотых (или 187.500 рублей) и заключен в пользу Австрии оборонительный и наступательный союз. Россия обязалась также через посольство предложить о вступлении в сей же союз Англии, Франции, Испании, Голландии и Дании. 	Мир сей утвержден присягою в Ответной (посольской палате). После того послы и бояре вошли в Грановитую палату, где сидели на тронах оба царя - а перед ними был налой с Евангелием. Дьяк Емельян Украинцев принял Евангелие из рук царского духовника, и послы вторично присягнули. После того оба государя говорили речь и дали обещание хранить тот мир ненарушимо. Вельможи, заключившие условия с нашей стороны, были бояре: князь Вас. Вас. Голицын, Бор. Петр. Шереметев, Ив. Ив. Бутурлин, окольничие: Скуратов и Чаадаев и думный дьяк Украинцев. Голицын получил золотую чашу весом в 9 фунтов, кафтан в 500 рублей да в Нижн."ем" Новг."ороде" волость Богородицкую (3000 дв."оров").
 		 *** 	В следствие сего, в следующем 1687 году были отправлены послами: в Англию - Василий Семенович Подсвинков, во Францию и Испанию - стольник ближний князь Яков Федорович Долгорукий и стольник князь Мышецкий, к Голл."андским" штатам - дьяк Василий Постников, в Данию - дьяк Любим Домнин, в Швецию и Бранденбургию - дьяк Борис Протасов ("Под."енная" записка"). Посольства сии не имели успеха. Папа объявлен был от австрийского императора покровителем и защитником союза. 	Петр продолжал между тем свои изучения и потехи. Одно из них происходило на Пресне. Петр стрелял из всех "больших" пушек.
 		 *** 	Петр занимался строением крепостей и учениями. Иоанн, слабый здравием и духом, ни в какие дела не входил. Вельможи, страшась ответственности в последствии времени, уклонились от правления - и царевна София правила государством самовластно и без противуречия.
 		 *** 	В совете царском положено было: когда Венеция нападет на Морею, поляки на границы Подолии, Волыни, а цесарцы в Венгрии и Трансильвании вооружатся - тогда нам идти в Крым. Тут же объявлен был от Петра главнокомандующим князь Голицын. В большом полку назначен начальником сей же Голицын, (? бояр."ин") князь Константин Щербатов, окольничий Аггей Шепелев и думный дьяк Украинцев. В новгор."одских" полках: боярин Алексей Шеин, окольничий князь Данило Борятинский. В Рязанском разряде: боярин князь Влад. Долгорукий, окольничий Петр Скуратов. В Севских полках: окольнич."ий" Леонтий Неплюев. В Низовых полках: стольник Ив. Леонтьев и Вас. Дмитриев Мамонов (кн.?). В Белогородских: бояр."ин" Борис Шереметев и малороссийский гетман Ив."ан" Самойлович. Генералу Гордону (под нач."альством" Голицына) поручен был от Петра особый отряд (сколько?), из лучшего войска состоявший. Государь осмотрел его сам и изъявил Гордону свое благоволение. Армия состояла (по мнению нек."оторых") из 400.000, а по свидетельству двух летописей, известных Голикову, из 200.000 	Крымский поход был бесполезен для России. Войско возвратилось ни с чем, ибо степи на 200 верст были вызжены татарами. Обвиняли Самойловича в тайном согласии с татарами. Он был лишен гетманства и сослав с сыном своим сперва в Нижний, а потом в Сибирь. Старший сын его казнен в Севске за возмущение Генеральный есаул (?) Ив."ан" Мазепа избран мал."ороссийским" гетманом (1687 г.). Царевна наградила щедро князя Голицына, всех начальников и даже простых воинов. Первый получил 1000 дворов крестьян и золотую братину; все офицеры получили золотые медали (каждая была в 300 черв. и осыпана алмазами); простые солдаты получили медали, старые по золотой, молодые по вызолоченой. 	Сей поход принес большую пользу Австрии, ибо разрушил союз, заключенный в Адрианополе между крымским ханом, французским послом и славным трансильванским принцем Текели. По сему союзу хан должен был дать 30.000 войска в помощь верховному визирю при вступлении его в Венгрию; сам же хан с таковым же числом должен был вместе с Текели напасть на Трансильванию. Франция обязывалась помогать Текели деньгами и дать ему искусных офицеров. 	В летописи: История царя Михайла Феодоровича и его преемников сказано, что Петр был недоволен походом и упрекал князя Голицына в том, что он только что раздражил татар, а отступлением обнажил границы. Тогда повелено трем полкам (30.000) стать по Белогородской черте, под начальством боярина князя Михаила "Голицына, боярина князя Михайлы" Ромодановского и думного дворянина Авраама Хитрово. 	Между тем (1688 г.) янычары свергли Магомета и возвели Солимана III. Но как Польша не воспользовалась внутренними смятениями для начатия войны, то и Россия оставалась в покое. 	Хан собрал меж тем войско с намерением вторгнуться в Россию. 25 января 1689 [ год начинался в сентябре ] года в царском совете положено его предупредить. Князь Голицын опять выступил в поход и при впадении Самары в Днепр заложил крепость Богородицкую, по плану голандца архитектора (?). Петр в сей поход посылал своего любимца Лефорта, дабы, говорит Голиков, ведать поведение начальников Перед его отъездом взял он себе в лакеи (несправедливо) Меньшикова и записал в потешные (см. Гол."иков", часть I, стран. 205). 	Супруга царя Иоанна сделалась беременна: сие побудило царицу Наталью Кирилловну и приближенных бояр склонить и Петра к избранию себе супруги. Петр 27 янв."аря" (по друг."ой летописи" 17) 1689 г. женился на Евдокии Феодоровне Лопухиной, и в следующем 1690 году родился несчастный Алексей. 	Брак сей совершился противу воли правительницы. Петр уже чувствовал свои силы и начинал освобождаться от опеки. Прибывшего из похода князя Голицына он к себе не допустил. Царевна употребила ласки и просьбы, дабы умилостивить молодого государя, который хотя, наконец, и допустил Голицына к руке своей, но сделал ему строгий выговор за вторичную неудачу. Царевна скрыла свое неудовольствие, ибо видела уже необходимость угождать юному царю. Молва обвиняла Голицына (а некоторые говорят, что доносы офицеров подтвердили обвинения), будто бы он был подкуплен ханом. Царевна успела выпросить o Петра согласие на награды, коими осыпала она своего любимца. 	Бояре, угадывая причину сих щедрот и видя опасность прямо приступить к удалению Голицына и к лишению власти правительницы, избрали (говорит Гол."иков") дальнейшую, но безопаснейшую к тому дорогу. Царевна стала помышлять о братоубийстве. Она стала советоваться с князем Голицыным (раскольником, замечает Гол."иков"), открыла ему намерение Петра заключить ее в монастырь (?). Голицын, помышлявший уже о престоле, с нею согласился во всем и на всякий случай отослал сына своего в Польшу с частию своего имения. 	Но гроза уже готовилась. 8 июля (1689 г.) во время соборного крестного хода в церк."ви" Kазанск."ой" богородицы, когда государи вышли из собора за крестами, тогда правительница пошла вместе с ними. Петр с гневом сказал ей, что она, как женщина, не может быть в том ходу без неприличия и позора. Царевна его не послушалась, и Петр, не дошед еще от Успенского до Архангельского собора, оставил торжество и уехал в село Коломенское, а оттоле в Преображенское. 	Царевна приступила к исполнению своего умысла. Она снеслась с Щегловитым и предначертала с ним новый мятеж. Щегловитый в ночь на 5 (по др."угим летописцам" на 9) августа собирает до 600 стрельцев на Лыков двор (где ныне арсеналы и дерзкой речью приуготовляет их к бунту противу Петра, который вводит немецкие обычаи, одевает войско в немецкое платье, имеет намерение истребить православие, а с тем и царя Иоанна и всех бояр и проч. Разъяренные стрельцы требуют, чтобы их вели в Преображенское: но двое из них, Мих."аил" Феоктистов и Дм."итрий" Мельнов успели прибежать прежде, и через князя Бориса Алексеевича Голицына открыли Петру весь заговор. Петр с обеими царицами, с царевной Наталией Алексеевной, с некоторыми боярами, с Гордоном, Лефортом и немногими потешными убежал в Троицкий монастырь. Гордон говорит: без штанов. Перед восходом солнца прискакал Щегловитый с убийцами, но, узнав об отсутствии царя, сказал, что будто приезжал он для смены стражи и поспешил обо всем уведомить царевну. Она не смутилась и не согласилась последовать совету князя Голицына, предлагавшего ей бежать в Польшу. 	Скоро все приближенные к государю особы приехали к нему в Троицкий монастырь. Оттуда послал он в Москву указ к своим боярам и иностранцам быть немедленно к нему с их полками. 10 "августа" явились к Петру Стремянного полка полковник Цыклер и пятисотный Ларион Ульфов, да пятидесятник Ипат Ульфов, да с ними 5 стрельцев с доносом на Щегловитова. 	Царевна, притворясь ужаснувшейся новому мятежу, в тайне однакож старалась разжечь оный через Щегловитова. Она именем царя Иоанна не допустила исполнить требования Петра, приславшего к Иоанну стольника Ивана Велико-Гагина, чтоб позволил царь Иоанн быть изо всех полков выборным стрельцам; так и от себя Петр посылал в стрелецкие полки свой государев указ, чтоб были к нему выборные для подлинного розыску, и с ними полковники, такожде и гостям и гостиной сотни посадским людям и чернослободцам. (Поденная записка.) Царь Иоанн (говор."ит писатель Истории государевой, переведенной Писаревым" дал указ под смертною казнию не отлучаться из Москвы. Мятежа однакож не было. Царевна, видя, что приверженцы Петра час от часу становятся сильнее, прибегнула к посредничеству тетки своей царевны Татьяны Михайловны и сестер своих царевен Марфы и Марии, дабы примириться с Петром. Они прибыли к Троице и пали к стопам государевым, повторяя затверженное оправдание. Петр, их выслушав, стал доказывать преступление правительницы. Царевна Татьяна осталась с ним в монастыре, а другие две царевны, возвратясь к правительнице, объявили о неудаче своего посредничества. 	София прибегнула к патриарху; старец отправился к Троице. Но Петр не только его не послушал, но и дал ему знать, что сам он должен быть лишен своего сана и на место его уже назначен архимандрит Сильвестр. Патриарх задержан был в монастыре. Царевна в ужасе поехала сама, в сопровождении знатных особ, держа в руках икону спасителеву. Но Петр узнал, что она остановилась в селе Воздвиженском, послал к ней стольника Ив."ана" Ив."ановича" Бутурлина сказать, что в монастырь ее не впустят и чтоб она поехала назад. Царевна упорствовала, говоря, что она непременно хочет увидеть своего брата. Петр послал ей князя Ив."ана" Бор."исовича" Троекурова с последним словом, что, буде она не повинуется, то поступлено будет с нею не честно. Царевна в отчаянии возвратилась в Москву.
 		 *** 	Петр вторично писал брату своему о присылке к нему выборных, а им послал опять указ, и 5 сентября все прибыли в монастырь. Петр вышел пред них на крыльцо с царицей Натальей Кирилловной, с теткою царевной Татьяной и с патриархом и приказал вслух читать доносы стрелецкие о злодейских умыслах Щегловитого и главных его соучастников: полковника Семена Резанова и выборных стрельцов Обросима и Никиты ладковых, Козьмы Чернаго и друг. По прочтении, все предстоящие приговорили казнить осужденных. 	Петр благодарил за усердие, и половину к нему прибывших послал в Москву с двумя стами солдат (потешных?) при Б."орисе" П."етровиче" Шереметеве и полковнике Нечаеве, с повелением схватить преступников, а боярам послал указ явиться к нему. Бояре поспешили повиноваться. Князь Голицын и сын его, Леонтий Неплюев и 8 окольничих были в том же числе, но их не впустили, а велели стать на постоялых дворах и дожидаться указа. Посланные в Москву не могли отыскать Щегловитова, сокрытого самою царевною в ее тереме. Они возвратились с прочими его сообщниками. Петр послал опять за Щегловитым полковника Сергеева с 100 выборными и писал брату, жалуясь на покровительство, оказываемое злодею. Царевна, видя гибель несчастного ее сообщника, велела ему в запас приобщиться св. тайн. Сергеев прибыл и требовал от нее выдачи изменника. Правительница старалась еще его спасти, но Сергеев объявил ей, что по указу Петра будет он принужден обыскивать ее покои, а царь Иоанн через князя П."етра" Ив."ановича" Прозоровского прислал сказать ей, что он не только за вора Щегловитова, но и за нее с братом своим ссориться не намерен и приказывал ей выдать Щегловитова. София в слезах повиновалась и вместе с изменником (гов."орит" Гол."иков") выдала и беспрекословное свидетельство собственной вины своей. 	Щегловитый и его сообщники отданы были боярам на суд (кн. Троекурову, Бутурлину и друг.) (?) Четыре дня он ни в чем не признавался. Стали его пытать голодного, несколько дней не евшего. Щегловитый после нескольких ударов кнутом во всем признался и подал свои показания на письме за своею рукою. Пред сим признанием просил он, чтоб велели его накормить. Он и двое из его сообщников (?) были колесованы; прочим отрезали язык, других ссылали. Из них Обросим Петров, когда вели его на казнь, громко винился перед народом, увещевая всех научиться от его примера. 	Князь Троекуров, человек умный, ярый и строгий, принял в ведение свое Стрелецкий приказ. А розыскные дела поручены боярину Тихону Никитичу Стрешневу. 	Вскоре казнен монах Сильвестр Медведев, бывший в Приказе татейных дел подьячим. Он пойман был близь Смоленска в Бизюкове монастыре. 	Кн. Голицын приведен был в Троицкий монастырь. Его не допустили до царя. На крыльце, в присутствии бояр."ина" Стрешнева прочтены ему его вины, за которые он и сын его лишены боярства и имения и сосланы в недальние города. После, однако, сосланы они в Сибирь, в Пустозерск, потом переведены на Мезень, после же на Пинег, где старый князь умер, а сын его наконец прощен. Бояр."ин" Леонтий Роман."ович" Неплюев осужден был точно так же. 	Голиков прибавляет следующие подробности и объяснения: 	8 июня (в день крест."ного" хода) голова Стрелецкого приказа окольничий с стр."елецкими" полковниками и другими чиновниками Оброською Петровым, Кузькою Черным, Сенькою Рязановым, Ивашкою Муромцевым, Демкою Лаврентьевым, Мишкою Чечеткою, Микиткою Евдокимовым, Егоркою Романовым - собрались и начали заговор. 	Дабы озлобить стрельцов, избрали они некоего подьячего Шошина, станом и лицем схожего с бояр."ином" Л."ьвом" К."ирилловичем" Нарышкиным. Нарядив его в боярское платье (?) и придав ему свиту, заставили его разъезжать по караулам, нападать на стрельцов, бить их и мучить. Шошин ломал их составы, отсекал пальцы и, нападая в рощах на простой народ, многих бил кнутьями и палками и иным резал языки, приговаривая, что он боярин Нарышкин и что он, мстя за братьев, шел их истребить, а сестра де моя (Нат."алья" Кир."илловна") и Петр меня послушают. Стрельцы, приходя в приказы, являли свои раны и записывали. 	Злодеи думали умертвить государя во время пожара. Щеглов."итый" и Обр."осим" Петров на то и покусились. Первый приехал в Преображенское (когда?), расставил в тайных местах и в буераках стражу и сам (по праву звания своего) явился к государю и, прошедши до спальни, вышел. В полночь загорелось одно строение, но вскоре было утушено; в ту же ночь пожар возобновился и снова был утушен. Люди придворные и народ возымели подозрение, целую ночь стерегли и не расходились. Заговорщики, видя свою неудачу, распустили сокрытую стражу и отправились в Москву до рассвету. 	По утру донесено о пожарах царю. Петр, еще не подозревая истины, но полагая зажигателей ворами, велел всюду расставить стрельцов Сухарева полка. Щегловитый представлял ему, что надежнее и удобнее стражу составить изо всех полков стрелецких. Но (NB) Петр на то не согласился. После были еще разные покушения. Заговорщики думали совершить цареубийство в Кр."емлевском" дворце или на дороге из Преображенск."ого": стерегли его на пути, в Кремль вводили ночью стрельцов, которые должны были дожидаться на Лыковом и на Житенном дворе. 	Сам Щегловитый забирался иногда на верх Грановитой палаты, а другие препровождали ночи на верху церкви распятия Христова. 	Когда же Петр, известясь (8 августа) о злоумышлении, скрылся в Тр."оицком" мон."астыре", тогда бывшие на стороже вестники дали знать о том Соковнину (?). Заговорщики, устрашась, распустили всех стрельцов по домам. 	Петр повелел: имена приезжающих бояр (в мон."астырь") записывать, благодаря их за усердие, и они расставили около монастыря и по московской дороге стражу. 	Царь Иоанн призывал (получив письмо от Петра) к себе Щегл."овитого" и его сообщников, расспрашивая их о смятении. Они во всем отперлись, а доносили о злодействах Нарышкина. Иоанн им поверил, и тогда они купно с царевною просили его: да един он царствует. Царь с гневом ответствовал, что он брату, яко достойнейшему, самовольно уступает престол. Вы же всуе мятетесь.... и повелел их, сковав, отослать в монастырь. 	По привезении их Петр повелел патриарху допросить их по духовенству. Они принесли повинную и отдали написанную к Софии челобитную от имени всех стрельцов о принятии ею единовластного правления. Петр сию челобитную и расспросные речи за патриаршим свидетельством отослал в Москву к Иоанну. 	Вины кн. Голицыных сказаны были, что они без указу великих государей имя сестры их царевны Софии Алексеевны во всех делах и посольских грамотах установили обще с именами государей писать самодержицею, и что в Крымском походе пользы никакой не учинили (тут есть несообразность).
 		 *** 	Оставалась ненаказанной главная виновница смятений сестра обоих царей, правительница София. Петр послал ей приказ добровольно удалиться в монастырь. Царевна отклонилась от исполнения воли своего брата и готовилась бежать в Польшу. Тогда Петр послал Троекурова в Москву с повелением взять царевну и, не говоря ни слова, заключить ее в Новодевичий монастырь. Троекуров в точности исполнил приказание Петра, для виду предварительно отнеслись о том к Иоанну. 	Царевна самодержавно правительствовала 7 лет с половиною. На монетах и медалях изображалась она (по другую сторону царей) в короне, порфире и со скипетром с надписью: Бож."иею" Мил."остию" В."еликие" Г."осудари" Цари и В"еликие" Кн."язья" И."оанн" А."лексеевич", П."етр" А."лексеевич" и Благов."ерная" Гос."ударыня" Цар."евна" (а иногда и Царица) и В."еликая" Кн."ягиня" С."офия" А."лексеевна", вс."ея" Вел."икия", Мал."ыя" и Бел."ыя" России самодержцы. Титул сей давался ей во всех грамотах, указах и письменных делах. 	Изданы во время ее правления писцовый наказ о межевании земель, о разборах по сортам людей и войска, о распределении дворцовых чернослободских мест и беломестных дворов, корчемный устав и до 150 указов. Между сими указ, повелевающий казнить смертью лекаря, уморившего своего больного.
 		 *** 	7 сентября, от имени обоих царей состоялся указ, чтоб ни в каких делах имени бывшей правительницы не упоминать. 	Петр выехал из монастыря и отправился в Москву. В с."еле" Алексеевском встретили его все чины московские при бесчисленном множестве народа. Стрельцы от самого села до Москвы лежали по дороге на плахах, в коих воткнуты были топоры, и громко умоляли о помиловании. Петр въехал в Москву 10 сентября и прямо прибыл к собору. От заставы до самого собора стояло войско в ружье. Петр за спасение свое отслужил благодарственное моление. Перед ц."арским" домом встретил его Иоанн. Оба брата обнялись и старший в доказательство своей невинности уступил меньшому все правление, и до самой кончины своей (1696 г.) вел жизнь мирную и уединенную. 	Отселе царствование Петра единовластное и самодержавное.
 1695-1698. От перв."ого" Азовского похода до возвращения царя из первого путешествия.
 1695.
 	Первый Азовский поход.
 	В начале весны войско, изо 100,000 состоящее, отправилось под начальством боярина Б. П. Шереметева. В сию же весну были взяты им тур."ецкие" города КизыКермень, Нустриг-Кермень и Мурабек, первый был вновь укреплен, прочие разорены. На Днепровском острове Таване построена вновь крепость Тавань. Бояр."ин" кн. Алексей Сем."енович" Шеин с 31,000 осадил Азов. В сем отряде находился и государь. В первом действии взяты были две каланчи, коих пушки очищали Дон, через который пролегала тройная цепь. Одну из сих каланчей взяли новые салдаты приступом, вступив в воду по плечи. Другая, в коей было гарнизону 6,000 отборного войска, брошена была неприятелями. В ней найдено 21 пушка. Однакож осада была неудачна. 1) Петр не имел еще флота, коим мог бы препятствовать привоз воинских и съестных припасов (Воронежские корабли не были готовы). 2) В войске не было искусных инженеров, а начальствовавший артиллерией гв."ардии" капитан голландец Яков Янсен, ночью заколотя пушки, бежал в Азов. Осенью Шеин отступил, оставя в завоеванных каланчах по 3,000 войска, для задержания города в осаде. Войско разведено было по ближним городам, а в крепости и шанцы по Днепру определены гарнизоны. 	По указу государя отправлен из приказа Большие Казны в Индию купчина Маленькой с юфтью, рыбьей костью и сукнами. Ему дана была подробная инструкция. Мал."енькой" был в Испагани, в Агре и в Дели, имея свидание с шахом и В."еликим" Моголом, путешествие его продолжалось 5 лет, он умер на возвратном пути (Журн."ал" Петра В."еликого", ч. I-345).
 		 ***
	1696 	Петр в начале года возвратился в Москву. 	Генваря 29 скончался брат его царь Иоанн Алексеевич на 30 году от рождения. 	Петр до самой его смерти оказывал ему свою любовь, и во всю жизнь свою сохранял глубокое уважение ко вдовствующей царице и дочерям ее. (Не отличая их от своих чад, пишет Голиков.) 	Испытав нужду в искусных инженерах и артиллеристах, Петр отправил в чужие края многих дворянских детей (в том числе 2 братьев боярина Шереметева) для обучения. А к австр."ийскому" императору и курфирсту брандебургскому и к голл."андским" штатам послал с просьбою о присылке инж."енеров" и минеров. В начале весны Петр вывел из Воронежа 2 военных корабля, 23 галеры, 2 галеаса и 4 брандера (о построении сего флота Петр писал к Апраксину в Арх."ангельск") (когда?) "По причине невзятия Азова, в консилии г. г. генералов указано мне к будущей весне делать корабли". (Голик.) 	9-го мая Петр прибыл с сим флотом и с 4,000 войска в Черкасск и, уведомясь о появлении в море турецких кораблей, пошел к каланчам. Оттоле на галерах прибыл в Куньюрмирское морское устье и, сев на легкое казачье судно, с казаками, осмотрел все прочие устья. С Канаярнского острова увидел он 9 турецких кораблей и несколько галер, идущих к Азову, с подможным войском и с запасами. Петр повелел казакам притаиться. На другой день 14 тур."ецких" тумбасов, нагруженных снарядами, отправились к Азову. Казаки, по повелению царя, на них напали, девять из оных потопили, других взяли в плен, и выгрузя сожгли и два привели к острову. За остальными же судами погнавшись к турецкому флоту, отбили два больших корабля, которые сожгли за невозможностию вести оные к Азову. Несколько судов однако ж во время битвы прошли в Азов и доставили осажденным 3,000 бомб, 5,000 гранат, 500 ружей, 700 копий (?), 86 бочек пороху и на 3,000 человек запасов. (Все это рассказано Голиков."ым" очень сбивчиво.) Добыча отдана казакам. 	16 мая началась Азову формальная атака (Гол.). 	Войско расположено было следующим порядком: в средине (?) стоял Шеин с 15,000 пехоты и с 10,000 конницы. Гордон имел лагерь с правой стороны с 14,000. Между ими заняли место бомбардиры с артиллерией и амуницией (Вагенбург?). На левом крыле стоял ген."ерал"-м."аиор" Рихман с 7,000. Позади его Мазепа с 10,000 пех."оты" и 6,000 конницы. Подле него с левой стороны 4,000 донск."их" казаков. 	Калмыкам назначено было место при каланче (внутрь циркумвалационной линии). 	С другой стороны реки для атаки - наведен был мост, с берегу прикрытый двумя укреплениями, а со стороны реки новым нашим флотом под начальством Лефорта. Да при реке же против Азова сделаны были одни большие, а двое малые шанцы, в коих находились 1800 пехоты при 12 пушках и 17 мортирах. Казацк."ие" военные лодки стояли в устьи Дона, их прикрывали особо поставленные на берегу войска. 	Река укреплена была переложенною через нее цепью и шанцом с пушк."ами" по обоим берегам. 	Турецкий флот стоял в море против устья в бездействии, а прибывший из Конст."антинополя" каймакан с 40 фрегатами был праздным зрителем осады. 	Крымская и кубанская сила под начальством кафимского паши, Нурадин-султана и ханских детей 6 раз на лагерь наш нападала, и 6 раз была прогоняема до р."еки" Кагальника. Одних дворян у нас уб."ито", ран."ено" и проп."ало" без в."ести" 96 чел."овек". 	Шереметев между тем действовал вниз по Днепру против тат."ар". Запорожцы на Черном море взяли 8 тур."ецких" кораблей, шедших в Ачаков с хлебом, и другие 9 с разными товарами. 	Во время осады прибыли к Азову от авст."рийского" им."ператора" посланные артил."лерии" полк."овник" Де Гарг, 4 глав."ных" инж."енера" барон Боргсдорф, Лавалл, Шмидт и Урбан да минерный унт."ер"-оф."ицер" с 6 рядовыми. От курф."ирста" брандбургск."ого" инженеры Розен, Гольцман и канонеры Шустер, Кобер-Гак и Гизивестр. Прежде их от голл."андских" шт."атов" артиллеристы фонСтамм Гусков, Гордес, Шмидт и Шпаррейстер (последний при осаде был от арт."иллерии" генерал-маэр). 	Наконец Азов принужден был сдаться на следующих условиях.
 	Гарнизону выдти с женами, детьми и с имением, сколько кто на себе унести может, прочее оставить в крепости.
 	Изменника Янсена выдать.
 	Турки на 18 стругах отправлены при двух наших галерах до реки Кагальника. Начальник азовский стал на колена перед Шеиным и, поцаловав полу его кафтана, благодарил за верное исполнение договора. 19 июля русское войско заняло Азов - в нем найдено 96 пушек. Вслед за Азовом сдалась кр."епость" Лютик - (в оной было до 40 пуш."ек").
 	Петр, во все время принимавший деятельнейшее участие в сражениях и в работах, повелел исправить укрепления и с австр."ийскими" инженерами приступил к устроению гавани. Госуд."арь", уведомив патриарха о взятии Азова, повелевал принести г."осподу" б."огу" торжественное благодарение. 	Между тем по ц."арскому" повелению ген."ерал"-маи"ор" ф."он"-Менгден вымерил и описал землю, а капит."ан" артиллерии Яков Вилимович Брюс (в последст."вии" ген.-фельд."маршал") сочинил по той описи карту от Москвы к югу до берегов Малой Азии, и Крымскую Татарию (достать из Гл."авного" Шт."аба"), сочинена другая карта - землям между Доном и Днепром. Петр положил соединить Волгу и Дон и велел начать уж работы, положив таким образом начало соединению Черного моря с Каспийским и Балтийским. 	После того, оставя в возобновленном Азове 4 стрелецких и 4 же салдатских полков под начальством кн. Львова, отправился он с войском к Москве, куда и прибыл 30 сентября. Петр учредил триумф, в коем главное лицо был Лефорт, а по нем уже Шеин. Первый ехал на колеснице, окруженной 3,000 морских офицеров и матросов, у триумф."альных" ворот встретила его пушечная пальба, и пропета похвальная песнь: другая подобная пропета была Шеину, в ней предрекали ему победу над Измайловым родом. Третья песнь пета была в честь чиновникам и воинам. Триумф наконец украшен был и Якоб."ом" Янсеном, который ехал под висилицей, обвешенной кнутами.
 	В честь сего похода выбита медаль с изображением Петра и с надписью: молниями и водами победитель. 	Когда государственные чины пришли поздравлять государя с победою, то он сказал им, что победу сию должно приписать флоту, им выстроенному, хотя и в малом числе. Он тут же объявил о намерении своем умножить его 66-ю новыми кораблями, расписал им математический размер, 10 кораблей взялся построить на свой счет, 6 повелел строить на счет патриарха, 5 на счет духовенства, на бояр положил 34, а бомбардирные и брандеры, числом 11, разложил на города. В три года, не смотря на общий ропот, флот был выстроен, снащен и вооружен 2,506 пушками да 11 мортирами. Войска на нем было 16,800 чел. (из них кораблей линейных было 14, второго ранга 15, третьего 5, четв."ертого" 19, пят."ого" 2). Прибавляют к сему числу 200 бригантинов, множество гальотов и буеров, кроме 300 бригантинов простой работы да 300 барок на Волге.
 	Сверх Воронежской Петр устроил другую верьфь в Брянске на реке Десне, на коей строились галеры.
 	Крымский хан прислал посла в Москву с мирными предложениями, но Петр не принял их, повелел послу выехать немедленно и отослал его к ав."стрийскому" им."ператору". С Леопольдом заключил новый союз на три года, по коему без общего согласия обе державы обязывались с Турц."ией" не входить ни в какие переговоры. Венецианская республика приступила к тому же союзу; а к Петру прислала многих литейных и корабельных мастеров, конопатчиков и матросов.
 		 *** 	В сие время Петр назначил 35 боярских и дворянских детей, которых и отослал в чужие края для изучения инженерству, кораб."ельному" искусству, архитектуре и другим наукам. Он дал им рекомендательную и просительную грамоту к цезарю, королям, Генер."альным" голл."андским" штатам, курф."ирстам", принцам, графам и другим начальным людям и подданным и морск."им" вольным добытчикам, о свободном их проезде, о покровительстве и вспоможении. Петр обещал с своей стороны всякое покровительство их подданным, приезжающим в его государство. Грамоты сии были писаны на русском и на латинском языке. Голиков имел у себя копию с гр."амоты", данной дв."орянину" Колычеву. Б."орис" П."етрович" Шереметев, угождая государю, в то же время просил его о дозволении объездить часть Европы и отправился в путь со многими молодыми дворянами и с письмами от государя к разным государям. (К к."оролю" польскому, к имп."ератору" австр."ийскому", к папе, к венецианскому дожу и к мальтийскому грос-мейстеру).
 	Отсылая молодых дворян за границу, Петр, кроме пользы государственной, имел и другую цель. Он хотел удержать залоги в верности отцев во время своего собственного отсутствия. Ибо сам государь намерен был оставить надолго Россию, дабы в чужих краях учиться всему, чего не доставало еще государству, погруженному в глубокое невежество.
 	Скоро намерение государя сделалось известно его подданным и произвело общий ужас и негодование. Духовенство видело в сообщении с еретиками грех, воспрещаемый св."ященным" писанием. Народ жадно слушал сии толкования и злобился на иноземцев, почитая их развратниками молодого царя. Отцы сыновей, отправляемых в чужие края, страшились и печалились. Науки и художества казались дворянам недостойным упражнением. Вскоре обнаружился заговор, коего Петр едва не сделался жертвою.
 	Указы I696 "года". (28)
 	Судебные дела всем служивым отсрочить до их возвращения (кроме татейных и разбойных). 	Всем сибирским городам, уезд."ам" и селам и дерев."ням" учинить описание и чертеж. 	Издано пожарное учреждение, как кому поступать "во время пожара для скорейшего утушения". 	Повелено брать пошлины с приезжих в Москву крестьян, принадлежащих московским соборам (NB). 	"Чтобы свои купцы познакомились с иностранными Торопецким купцам "для торговли" дана сумма (?) ефимков etc. 	Отказал сибирскому митрополиту, просившему вместо жалования Ницынскую слободу. 	Запрещено купцам брать по комиссии у воевод и чиновников соболей и проч."ую" рухлядь (моноп."олия" казны). 	Повелено Сибирскому приказу узнать от купцов и их прикащиков, сколько они при воеводах князей Гагариных заплатили пошлин и десятины и какие воеводские товары привезены были ими в Китай и сколько. 	Указано сибирск."ие" таможенные дела ведать не воеводам, а выборным из купечества головам и высылать их для счетов в Москву. 	Указано путь в Сибирь и из Сибири через Верьхотурье, а тут учреждена крепкая таможня. 	Дан указ никого в Сибири без ведома Сиб."ирского" приказа смертью не казнить, и никому не делать обид и приметок. 	Издан наказ илимскому воеводе. 	Таковой же и нерчинскому в 31 стат."ью". 	Установил порядок с пошлинных сборов (красная юфть полагалась 1 пуд по 4 рубли). 	Прочие указы относятся к торговле. 		 ***
 	1697.
 	Окольничий Алекс."ей" Соковнин, стольник Фед."ор" Пушкин и стрелецкий полковн."ик" Цыклер сговорились убить государя на пожаре 22 янв."аря" 1697. 	Иные писатели утверждают, что жена Ф. Пушкина донесла на мужа своего государю, но по делу видно, что доносителями были два стрельца: пятисоцкий Ларион Елизаров и пятидес."ятник" Григ."орий" Силин. 	В Истории Меншикова сказано, что некоторые из опозиционных вельмож приближились к нему, стараясь и его привлечь на свою сторону: что таким образом узнал он о заговоре и донес о том государю - (невероятно). 	Петр приказал гв."ардии" капитану Лопухину в назначенный час быть с командою в такой-то дом (к Соковнину?), а сам не дождавшись приехал туда же с одним деньшиком (Здесь произошел славный случай: пора? - нет не пора! и две пощечины, одна заговорщику, другая вошедшему Лопухину). Заговорщики захвачены были в Преображенск и казнены четвертованием 5 марта. 	Петр во время суда занемог горячкою; многочисленные друзья и родственники преступников хотели воспользоваться положением государя для испрошения им помилования - (9 челов.). 	Но Петр был не преклонен; слабым, умирающим голосом отказал он просьбе и сказал: надеюсь более угодить богу правосудием, нежели потворством. 	При сем случае Голик."ов" рассказывает анекдот о царском лекаре Тирмонде, в запальчивости убившем слугу своего и прощенном у государя с условием тем, чтобы он утешил и обеспечил жену и детей убитого.
 		 *** 	Петр поручил правление государства боярам кн. Ромодановскому и Тихону Никитичу Стрешневу, придав к ним в помощники бояр Льва Кир."илловича" Нарышкина, князя Галицына (?) и к."нязя" Прозоровского. 	Князю Ромодановскому дан титул кесаря и величества, и Петр относился к нему, как подданный к государю. Преобр."аженский" и Семн."овский" полк с несколькими другими (?) отданы под начальство боярина Шеина и Гордона. Учредив таким образом правление, Петр отправился путешествовать. 	Назначено было Петром посольство в Европу. Главной особою был генераладмирал Франц Яковлевич Лефорт, тайный советник Фед."ор" Алекс."еевич" Головин и статск."ий" секретарь (д."умный" дьяк) Прокоф."ий" Богд."анович" Возницын. При них 4 секретаря; 40 господских детей знатных родов (в том числе и Менщиков) и 70 выборных салдат гвардии с их офицерами, всего 270 человек. Петр скрылся между дворянами посольства. Посольство отправилось из Москвы 9 марта 1697. 	Путь лежал через Лифляндию, принадлежавшую тогда Швеции. Королю дано было предварительное известие о путешествии (через шв."едского" резидента Книпер Крона) государя с требованием безопасного проезда без церемоний, подобаемых его сану. 	Шведский двор принял слова сии в буквальном смысле и, когда посольство вступило в шв."едские" владения, то оное принято было простым дворянством, присланным ген."ерал"-губерн."атором" рижским Дальбергом. По дороге не было ни малейшего наряду, так что посольство принуждено было все нужное доставать с трудом и за большие деньги. Шведской же дворянин имел за посольством присмотр и содержал его как бы под честным караулом (следовательно был воен."ный" отряд?). На замечание недовольных послов он отвечал, что поступает по приказанию начальства. 	По приезде в Ригу губернатор не встретил посольства, не отвел квартир - и оно принуждено было нанять негодные дома в предместии; были около их расставлены караулы, умножены дозоры, учреждены разъезды. Послы от себя отправили к губернатору жалобы и просили, чтоб с ними поступали по древнему обычаю, но губ."ернатор" под видом болезни извиняясь, что не посетил послов, принял посланного в постеле, а для покупок позволил в крепость входить только 6 человекам вдруг, и то под присмотром военных людей и с тем, чтобы они к валам и к укреплениям близко не подходили. Послы вторично требовали объяснения столь неприличным и грубым подозрениям о знатнейших особах государства. На сие губ."ернатор" отвечал прямо, что подозрения его имеют многие основательные причины, ибо получено уведомление, что под видом посольства скрывается тайное намерение. За сим обидные поступки губернатора усилились. Русских останавливали у мостов, осматривали, приста"вили" к каждому по два человека с ружьями. Более двух часов не дозволялось им оставаться в городе. Однажды Петр поехал осматривать голл."андские" корабли, с намерением нанять один из них для переезда, а как дорога шла около контрескарпа, то расставленные на валу часовые закричали ему, чтоб он мимо крепости не ездил и хотели в него стрелять. Им отвечали, чтоб они показали другую дорогу, другой не было, и государя наконец пропустили. Губернатор жаловался, говоря, что люди русские, идучи мимо крепости, снимали с нее чертеж и грозился, что в подобном случае впредь прикажет по них стрелять. - В это время известили Петра, что губернатор намерен его задержать и что уже заказано никого из русских за реку не перевозить. Петр, оставя посольство, нанял за 60 черв. два малые бота и в опасное время оттепели [тайно выехал] в Курляндию и в Митаве дождался своего посольства, которое и было с великою честию принято. 	Феофан пишет, что когда из Курляндии послан был курьер Суровцев, то был он 3 дня задержан губернатором, который, расспросив его, обобрал, обругал и едва отпустил. 	Посольство из Курл."яндии" намеревалось отправиться морем в Голландию; но либавские жители представляли об опасности плавания по причине французских каперов. Но Петр не утерпел и с 6 особами, сев на корабль, уехал тайно в Кенигсберг, где имел свидание с бранд."енбургским" курф."ирстом" Фридериком I (incognito). 	Послы не знали, куда девался государь; наконец известились, что он в Кенигсберге, и отправились туда же. Их приняли с пушечной пальбою, дана им аудиенция. Послы одеты были в р."усское" платье с бриллиант."овым" гербом на шапках; послы от имени Петра благодарили курфирста за присланных инженеров, уверяли его в высокопочитании и искренней приязни царя. Курф."ирст" слушал, стоя без шляпы, и спросил их о здравии государя (стоявшего от него в нескольких шагах). Послы отвечали, что оставили его в Москве в добром здравии. Потом послы вручили царскую грамоту, поднесли дары и торжествен"но" были отпущены. 	13 мая была конференция, ввечеру созжен фейерверк - с вензелем царя и с гербом России. Транспарант представлял взятие Азова. 	Петр под именем обер-командира (он имел тогда чин десятника, см. Журн."ал" П."етра" В."еликого") посещал часто курф."ирста" - и имел с ним откровенные разговоры; он обучался артиллерии. Записывал все достопамятное в свою дневную зап."исную" книжку: разговаривал с ремесленниками и с профессорами etc. 	Между тем послы протестовали о обидах рижск."ого" губернатора. 	22 мая послы имели прощальную аудиенцию и, отужинав в Фридерихс-Гаме, отправились в Амстердам через брандбургские, люнебургск."ие" и вестфальские владения. 	В Берлине Петр остановился и занимался там артилерией, и получил атестат. Посольство везде принято было с честью. Но в Ганновре был недоволен приемом. Петр зато никогда не любил бывшего курф."ирста", а в последствии анг."лийского" короля Георгия I. 	Во время сего путешествия государь однажды в пьянстве выхватил шпагу противу Лефорта и просил потом у него прощения. 	Петр выходил часто из коляски, обращая свое внимание на земледелие, срисовывал незнакомые орудия, расспрашивал и записывал. 	В Любеке и в Гамбурге начальники городов (бургомистры) старались угостить и угодить посольству, выгадывая пользу себе в торговле с Арханг."ельском", но государь спешил в Голландию. Он отправил наперед известительную грамоту к Штатам, а сам, оставя посольство,"с" 7 из своих дворян отправился по почте в Амстердам и прибыл туда 14 дней прежде посольства. 	Приехав нарядился он со своею свитою в матроз"с"кое платье и отправился в Сардам на ботике; не доезжая увидел он в лодке рыбака, некогда бывшего кор."абельным" плотником в Воронеже; Петр назвал его по имени, и объявил, что намерен остановиться в его доме. Петр вышел на берег с веревкою в руках и не обратил на себя внимания. На другой день оделся он в рабочее платье, в красную байковую куртку и холстинные шаровары и смешался с прочими работниками. Рыбак, по приказанию Петра, никому не объявил о его настоящем имени, Петр знал уже по голландски, так что никто не замечал, или не хотел делать вид, будто бы его замечает. Петр упражнялся с утра до ночи в строении корабельном. Он купил буер, и сделал на нем мачту (что было его изобретением), разъезжал из Амст."ердама" в Сард."ам" и обратно, правя сам рулем, между тем как дворяне его исправляли должность матрозскую. Иногда ходил закупать припасы на обед, и в отсутствии хозяйки сам готовил кушание. Он сделал себе кровать из своих рук и записался в цех плотников под именем Петра Михайлова. Корабельные мастера звали его Piter Bas, и сие название, напоминавшее ему деятельную, веселую и странную его молодость, сохранил он во всю жизнь. 	Петр жил в Сард. "аме" полтора месяца; после переехал он в Амст."ердам" и, наняв близ Адмиралтейства домик, жил в нем под именем корабельного мастера. Тут заложил он собственными руками 60-ти пушечный корабль и ежедневно ходил на работу с топором за поясом. "Мы, последуя слову божию (писал он к патриарху от 10 сентября), бывшему к праотцу Адаму, трудимся; что чиним не от нужды, но доброго ради приобретения морского пути, дабы искусяся совершенно, могли возвратиться и противу врагов имени Иисуса Христа победителями, благодатию его, быть". 	Народ знал его и всегда толпился около него. Петр однажды в Сард. "аме" оттолкнул мальчика, который бросил в него гнилым яблоком, что Петр перенес терпеливо. 	15 сентября посольство въехало в Гагу. Петр соединился с ним за 2 версты от города. Встречены были послы двумя из Ген."еральных" шт."атов", 50 карет, запряженных цугами, ожидали их. Петр сел в одну из них с молодым к."нязем" Галицыным. Въезд был встречен пушечной пальбой. Народ провождал послов до самого их дома. Председатель с 7 генер."альными" штатами прибыл в 6 каретах для поздравления. Послы встретили их у крыльца. Председ."атель" угощал их столом. 16-го приехал г. Витсен, бургм."истр" амст."ердамский" с двумя штатами и также угощал, что и продолжалось до дня аудиенции. 	Аудиенция происходила таким образом: послы в русских платьях ехали в великолепной карете, перед которой шли 10 пажей и 25 лакеев. Дворяне посольства ехали в след по два человека в карете. Петр сидел опять с к."нязем" Галицыным в самой последней. При въезде на двор (?) караул отдал честь при барабанном бое и музыке. Два штата приняли послов у крыльца. 37 сидевших за столом в аудиенц-зале Ген."еральных" штатов встали при входе послов и посадили их за свой стол, а дворяне стали за их креслами. Послы говорили речи, а Возницын писал грамоту. По прочтении грамоты послы поднесли в дар штатам 600 соболей и провожены обратно двумя же штатами. В тот же день все штаты посетили послов: а послы наши были у штатгалтера. 	Министры иностранных дворов, бывшие в то время в Ризвике на конгрессе, съехались в Гагу из любопытства и посетили наших послов. Один франц."узский" министр не приехал. Двор его досадовал на Петра за предпочтение Августа перед принцом Конти в деле о польской короне. 	Когда после взаимных визитов послы наши отправились домой из театра, то провожаемы были гвардией штатгалтерной и двадцатью факелами. 	Петр на другой день отправился в Лейден, где осмотрел университет и анатомический театр. Профессора поднесли ему описание оному на латинском языке. Возвратясь в Гагу, Петр ездил с Лефортом в карете, заплаченной 1,800 черв."онцев", со всею свитою в загородные сады, при стечении многочисленного народа. 28 окт."ября" праздник, фейерверк и иллюминация. 	Петр потом ездил в Амстерд."ам", где осмотрел кунст-камеру, матем."атические" инстр."ументы" и минц-кабинеты, звериные и птичьи дворы (menageries), церкви, между коими очень полюбилась ему квакерская; в синагоге видел обрезание младенца; посетил он и зазорные дома (бордели) с их садами; видел 20 сиротских домов, дом сумашедших; собрание ученых: слушал их диспуты. В главном трактире обедал со своим посольством. (За столом сидело 32 чел. и за стол заплачено 207 ефимков.) Наконец амст."ердамские" чины дали морское примерное сражение. После того гос."ударь" был в Роттердаме, где заметил он статую Эразма, в Лейдене и Делфе, и возвратился в Гагу, где снова принялся за корабельное строение, посещая меж тем фабрики, на коих делались якори, канаты etc., везде принимаясь сам за работу. На бумажной фабрике, осмотрев и исследовав раствор, он сам вычерпнул лист бумаги, который все мастера нашли удивительно тонким и чистым. Государь обучался анатомии, хирургии, инженерству, географии, физике etc. 	Получив известие, что в Польше произошли смятения в пользу принца Конти, Петр из плотнического сарая послал повеления войску своему двинуться на помочь Августу. 	В то же время получил он известие от Шеина, который 1 авг."уста" разбил соединенных турков и татар, шедших противу Азова. Калгасалтан, предводительствовавший крымскими, ногайскими, черкесскими и кубанскими ордами, был прогнан до Кагальника. Сражение продолжалось 11 часов. Русские взяли город Кубань. Татаре через Шефхола и Аюку-хана просили дозволения ночевать у какойнибудь реки, обещаясь в случае нужды служить России и выставить до 100.000. Татарский флот, состоящий из множества гальотов и саек, подходил к Азову, но с уроном также был прогнан. 	Корабль Петра был готов. Царь, наименовав Петр и Павел, отправил его в Арханг."ельск". Сей корабль был первый из российских, явившихся в Белом море. 	В Сардаме государь полюбил матроса по имени Мус (Mousse?), и, взяв его в Россию, определил шкипером на одном военном корабле. Под его ведомством Петр прошел все степени морской нижней службы, начиная с должности каютного хлопца (см. Голик."ов", ч. I-313). 	В Амст."ердаме" государь часто беседовал с бургомистром Витсеном, который и посвятил ему изданную им географическую карту северовосточной Татарии. Витсен однажды просил амст."ердамским" жидам позволения селиться в России и заводить там свою торговлю. "Друг мой Витсен", отвечал гос."ударь", "ты знаешь своих жидов, а я своих русских; твои не уживутся с моими; русский обманет всякого жида". 	Карты Менгдена и Брюса были тогда напечатаны на голл."андском" языке у Иоанна Тиссинга. 	Послы протестовали и перед республикой об обидах Далберга. А бывший там шведск."ий" посланник барон Рот уверял, что от шв."едского" короля получат они удовольствие. Но того не исполнено. 	Петр, узнав, что морская архитектура в Англии более усовершенствована, чем в Голландии (см. Голик."ов", стр. 315), повелел посольству иметь прощальную аудиенцию. Послы получили: Лефорт - золотую цепь с голл."андским" гербом в 10 фунт."ов", Головин - в 8, Возницын - в 5 1/2 и все прочие цепи во 120 черв."онцев".
 		 *** 	Указы 1697-го "года". (34)
 	Послан грек Леводиан с 10 товарищи отыскивать в Сибири серебряные руды. 	О постройке в Сиб."ири" железн."ых" заводов - с особой инструкцией. 	Пожалованы Строгонову пермские соляные заводы (из прик."аза" Б."ольшия" Казны) за 11,000 р. в год и за 100,000 соли. 	44 ст."атьи" воеводе кн. Волконскому о службе в гор. Терках. 	Устав о порядке в судопроизводстве. О свидетелях, о присяге, о смертной казни лжесвидетелям (7 стат."ей"). 	Беглых стрельцов повел."ел" бить кнутом и ссылать в Азов, а людей, присужденных к ссылке, записывать в службу или отсылать в Азов же. 	Сыщикам быть в ведомстве у думн."ого" дворянина Степана Ловчикова. 	Наказ выборному голове о питейных сборах. 	О сборе пошлин с весов и мер хлеба и овощей. 	Учреждение о казенн."ом" табаке. Продавать оный явно в светлицах при кабаках - тайная продажа запрещена, кроме Малороссии. 	До 1 дек."абря" пошлины с табаку употреб."лять" на постройку оных светлиц. 	Дозв."олить" иноз."емцу" Томасу торгов."ать" табаком беспошл."инно" год. 	О торге табаком в Сибири на деньги, а не на товар. 	О ведении табачного сбору в Преображенском приказе к."нязю" Ромодановскому. 	Устав о пошл."инном" сборе, о виноградных винах. 	Несколько указов о соболях, etc. 	О не-езде в Сибирь без ведома Сиб."ирского" приказа. 	О собирании в Плесе пошл."ины" с лесу и дворов etc. 	1-ый указ о наборе рекрут. 		 ***
 	1698.
 	В начале года Петр отправился в Англию на яхте и на 3 англ."ийских" военных кораблях, присланных от короля, с частию своего посольства. Лефорта оставил он в Амстердаме и, расставаясь с ним, плакал (вероятно будучи пьян). 	10 янв."аря" принято посольство в Лондоне и расположилось в Темплбаре; а Петр с Менщ."иковым" в Дептфорте, близ Лондона на Темзе. Король Вильгельм в тот же день его посетил. 	Петр осматривал однажды Грегвигской госпиталь - и, в тот же день обедая у короля, сказал ему: "Советую вам переменить дворец ваш на госпиталь, а госп."италь" на дв."орец"". Лондон ему нравился, "потому что в нем богатые люди одеваются просто". - Увидевшись с датскою принцессою Анною, он подвинул ей стул и сел, сказав ей: "так нам будет покойнее". 	12-го апреля Петр посетил парламент. Король был на троне посреди лордов (?). 	Между тем он неусыпно учился морской архитектуре. Время провожал он, как и в Голландии. Король подарил ему 25-ти пушечную яхту и модель военного корабля, и велел дать морское пример."ное" сражение Тогда-то, восхищаясь маневрами, сказал он: "Если б я не был русским царем, то желал бы быть англ."ийским" адмиралом". 	Потом ездил он в Гордервик и видел там такие же морские эволюции. На возвратном пути претерпел он бурю. Петр, ободряя с ним бывших, говорил им: слыхали ль вы, чтоб царь когда-либо утонул? 	В Лондоне нашел он множество кораб."ельных" плотников и матрозов и при двух мастерах Дене и Нае отправил их в Россию. 	В числе их (по свидет."ельству" Катифора) находилось 23 шхипера (из оных 3 для военных судов), 30 квартермейстеров, 30 лекарей, 60 подлекарей, 200 пушкарей, 4 компасных мастеров, 2 парусных и 2 якорных. 1 резчик, 2 кузнеца, 2 конопатчика, 20 кораб."ельных" работников etc. 	Петр с тамошними купцами заключил договоры, между прочим о продаже табака. 	Король советовал ему через Швецию не ездить. Приехав в Амстердам, Петр продолжал нанимать разных художников и мастеров. Старался разведовать тайны голландского банка, и с банкирами заключил условия корреспонденции (Savary), также купил он собрание птиц, рыб, уродов и анатом."ических" препаратов, накупил он многие картины; нанял гравера Петра Пикарда, который на меди вырезал потом его военные походы и виды петербургские и украшал виньетами печатаемые в России книги. У него были и несколько русских учеников. 	Петр в Дрездене посетил курф."иршеск"ую фамилию, кунсткамеру и цейгаузен. В Вену прибыл 5 июня. 	Посольство принято было со всевозможной торжественностию. Петр имел свидания с Леопольдом, при графах Валленштейне и Дидрихштейне. Рассуждали о войне с Турцией и положили не заключать мира без обоюдного согласия Австр."ии" и Росс."ии". Петр во все время стоял с непокрытою головою; и Леопольд принужден был делать то же. 	Презид."ент" военн."ого" совета гр."аф" Штаренберг угощал посольство, и в День Петра и Павла послы давали цесарю и двору его обед и фейерверк. 	Петр получил от кн. Як. Фед. Долгорукого донесение о победе под Перекопью, где убито до 40.000 ч."еловек" и взято в добычу лошадей до 30.000 (serrez, serrez!). 	10 Леопольд дал царю праздник: вся импер."аторская" фамилия и все гости были в костюмах разных народов и званий. Цесарь представлял простого хозяина дома (трактирщика?), Петр с графиней девицей Турн - фризландских крестьян. За столом хозяин встал и поднес бокал вина Петру, говоря: "Я знаю, что русский царь вам знаком, выпьем же за его здоровье". "Правда", отвечал Петр, "я его знаю, как и то, что он вам приятель, а вашим недругам - недруг". 	В Вене Петр продолжал осматривать все достойное его любопытства. Он объездил и окрестные места, Пресбург, Баден etc. - и с дозволения цезаря взял к себе в службу многих рудокопных мастеров, живописцев, токарей etc. 	Петру не полюбились одни иезуиты. Он им не дозволил приехать в Россию. 	Июля 17 послы имели прощальную аудиенцию. Лефорт говорил речь по русски, а кам."ер"гер виц-канцлер гр. Кауниц от имени цесаря - по немецки. Разменялись подарками. 	Шереметев, между тем, с таковым же великолепием путешествовал с своей стороны, и принят был везде с честию и торжеством. Папа и венецианский сенат оказали ему мало разницы в приеме с коронованными главами; а в Мальте принят он был в число кавалеров, не смотря на то, что он был греч."еского" вероисповедания и женат. 	Петра ожидали в Италию, как вдруг получил он через посланного из Москвы гонца известие о новом стрелецком бунте, и государь поспешил возвратиться в Россию с Лефортом и с Головиным, поруча Возницыну присутствовать с цесарскими и венецианскими министрами на Карловицком конгрессе.
 До 1700 (от казни стрельцев).
 1698 - (июль).
 	Петр в начале своего путешествия получил известие о неспокойствии стрельцев и 9-го мая послал к."нязю" Ромодановскому, укоряя его в том, что следствия над виновниками не взял он на себя. Беспокойства усилились. Наконец 4 полка: Чубаров, Колзаков, Гундемарков и Чернов (по друг."им" изве."стиям" 12 пол."ков"), стоявшие в Великих Луках и по границе литовской, свергнув начальников и избрав новых, пошли к Москве, надеясь возмутить и тамошних стрельцев. 	На дороге Петр узнал о разбитии их Шеиным и Гордоном. Но он продолжал свой путь, готовясь к ужасному предприятию. В Польше имел он свидание с Августом; и смотрел на учение саксонского войска. 	Разбитие стрельцев происходило 18-го июня у Воскресенского монастыря. Мятежники, отслужив молебен и освятя воду, не внемля увещеваниям, пошли на войско, состоявшее из 2000 пехоты и 6000 конницы. Попы несли впереди иконы и кресты, ободряя мятежников. Генералы, думая их устрашить, повелели стрелять выше голов. Попы закричали, что сам бог не допускает оружию еретическому вредить православным, и стрельцы, сотворив крестное знамение, при барабанном бое и с распущенными знаменами, бросились вперед. Их встретили картечью, и они не устояли. 4000 положено на месте и в преследование. Прочие бросили оружие и просили помилования. 	25 авг."уста" ночью Петр прибыл в с."ело" Преображ."енское", никто не знал о его приезде. На другой "день" явились к нему бояре. Петр осмотрел свою гвардию; и за верность ее наградил ее деньгами. Ночью был он в Кремле (NB), где свиделся со своим сыном, и тот же час возвратился в Преображенское: потом в доме Лефорта дал публ."ичную" аудиенцию австрийскому послу фон-Квариенту. 	Следствие началось. Мятежники признались, что имели намерение сжечь Москву, истребить немцев и возвести на престол царевну С."офью" до совершенного возраста царевича Алексея. Они думали также в помощники ей взять из заточения Галицына. О царе сказано было им, что он за границею умер. Заводчицею мятежа оказалась царевна, имевшая переписку с стрельцами посредством нищей старухи, которая носила письма, запеченные в хлебах. Царя положено было, на возвратном пути его, убить. 	Начались казни...... Лефорт старался укротить рассвирепевшего царя. Многие стрельцы были спасены его ходатайством и разосланы в Сибирь, Астрахань, Азов и проч. 	Государь в то же время сослал и супругу свою Евдокию Феодоровну в монастырь. 	Учрежден орден св. Андрея Первозванного августа 30.
 	 Указы 1698 (3 уст."ава", ук."азов" 34).
 	О переписки в Сибири иностранцев и о положении их в оброк, смотря по пожиткам. 	Об отдаче кораб."ельных" деревьев на 10 лет голл."андцу" Данилу Артману (вычисля из платежа за дерев."о" по 7 еф."имков"). 	О невывозе тех дерев, "кроме" как через арх."ангельскую" гавань. 	О явных судейских недружбах и о переносе дел из приказа в другой. 	О невыдавании без докладу судейского дел челобитчикам. 	О поручных записях с истцев, как и с ответчиков. 	О пошл."инах" по гривне с рубля по розыскным делам. С мировой же челобитной (буде тяжущ."иеся" помирятся) пошл."ину" пополам. 	О закреплении указов и дел самим судьям. 	О выморочных поместьях (подтверж."дение"). 	О беглых - за 1-го брать 4-х с семейст."вами" и имущ."еством", кто их принимал, да 20 руб. за год штрафу - да прикащиков и людей (кто их принимал) бить кнутом. 	О счете старых воевод новым. 	Наказ верхотурским воеводам. 	Прочие указы, притеснительные весьма, относятся до торговли. 	Сверх того наказ Московской таможне 40 статей. 	Устав о управлении питейными сборами. 		 ***
 1699.
 	Петр занялся внутренними преобразованиями. Примером своим (и указами?) уменьшил он число холопей. Он являлся на улице с одним или тремя деньщиками, скачущими за ним. Бояре принуждены были распустить своих дворовых. Сии разжиревшие тунеядцы разбрелись, впали в бедность и распутство. Петр, обещая им ненаказанность, призвал их в службу. Собралось их множество. 	Рекрут набрано было до 30.032. Петр из оных составил 29 полков пехоты и конницы. Полки разделены на 3 дивизии под начальством генералов Автонома Мих."айловича" Головина, Вейда и кн. Репнина. Офицеры взяты из русских дворян, а отданы на обучение иностранцам. Войско одето было по немецкому образцу. Пехота имела мундиры зеленые с красными обшлагами, камзолами и штанами. А конница - синие, с красными же etc. 	Петр, рассматривая роспись боярам и дворянам и видя многих неслужащих, повелел всех распределить по полкам, а других во флот, послав в Воронеж и Азов для обучения морск."ой" сл."ужбе". Петр обнародовал, чтоб никто не надеялся на свою породу, а доставал бы чины службою и собственным достоинством. 	Шв."едский" резидент Книпер-Крон в сильной ноте спрашивал о причинах заведения регулярного войска. Ему отвечали, что по уничтожении стрельцев, нужно было завести новую пехоту. 	22-го октября Петр, отобедав у Лефорта, отправился в Воронеж с вицеадмиралом Крейцем, с польским адмиралом Карловичем и с бригадиром Вейдом. Лефорт оставался, страдая от трудов и ран, им полученных под Азовом. Из Воронежа Петр поехал в Белгород; там осмотрев армию, отправился в Азов. 	В Азове так он был недоволен сделанными укреплениями, что инж."енера" Лавала отослал под стражею в Москву. 	Петр возвратился в Москву через Воронеж. Здесь он сведал о Карловицком мире между Австрией, Польшей, Венецией и Турцией. Возницын один тому противился и заключил с Портою только перемирие на 2 года. Петр был недоволен, но отменил тот час рекрутский набор. И дав аудиенцию брандбургскому послу, опять уехал в Воронеж. 	Между тем установил он быть в Ратушах бургмистрам из гостей, независимо от воевод, и из гост."иной" сотни и из слобод по одному человеку, из коих президентом быть одному на месяц, всех же через год переменять (15 статей). 	Болезнь Лефорта тревожила государя. Он почти ежедневно посылал курьеров из Воронежа осведомляться о его состоянии. Наконец получил известие о его кончине. Петр заплакал и сказал: я потерял лучшего друга, и в то время, как он более был мне нужен. Он в два дня прискакал в Москву и следовал за его гробом. Лефорт умер 1 марта, 43 лет от рожд."ения". Петр после него поручил правление Москвы кн. Мих."аилу" Алегуковичу Черкасскому, а сам отправился в Воронеж. 	В Воронеже узнал он, что 7 полков стрелецких, находящихся в Азове. возмутились и призвали к себе в помошь татар, которые и разорили окрестности. Подозрение пало и на к."нязя" Львова, бывшего одним из любимцев Софии. Петр на место Лефорта пожаловал в ген. "ерал"-адмиралы Фед."ора" Алекс."еевича" Головина, чрезвычайным послом назначил в Турцию дьяка Украинцова, а сам поехал в Азов. Своим присутствием без суда и наказаний усмирил он возмущение. 	У Таганрога плавали потом новых 10 кораблей и 2 галеры, на коих было 360 пушек. Начальствовал новый адмирал. Государь на сем флоте пошел к Керчу, где сто"ял" турецкий паша с 4 кораблями и 9 галерами. Петр принудил его пропустить посла Украинцова на сорокопушечном фрегате Ластке с 200 гв."ардейских" солдат прямо к Константинополю; Украинцев прибыл нечаянно и пальбою изумил и испугал весь Констант."инополь", где все полагали, что сам Петр находится на фрегате. Украинцев представил государю журнал пути своему от Азова до Конст."антинополя" и капит."ан" фрегата Памбург морскую карту берегам Черн."ого" моря и входа в Конст."антинополь". Карта сия в том же году издана, а с нею и 17 других, предст."авляющих" течение реки Дона от Ворон."ежа" до ее устья, канал между Доном и Волгою или реками Камышенкою и Илавлою. Петр повелел Крейцу сочинить карту и Азовскому морю. 	Петр завоеванием Азова открыл себе путь и к Черному морю; но он не полагал того довольным для России и для намерения его сблизить свой народ с образованными государствами Европы. Турция лежала между ими. Он нетерпеливо обращал взоры свои на северо-запад и на Балтийское море, коим обладала Швеция. Он думал об Ижорской и Карельской земле, лежащих при Финском заливе, некогда нам принадлежавших, отторгнутых у нас неза"кон"но во время несчастных наших войн и междуцарствия. 	Уже обиды рижск."ого" губернатора казались Петру достаточным предлогом к началу войны. Молчание шведского двора в ответ на требования удовлетворения подавало к тому же новый повод. 	Между тем от Карла XII прибыло посольство с извещением о его вступлении на престол и с требованием подтверждения вечного мира. 	Русские министры отвечали, что государь готов подтвердить прежние договоры, но не прежде, как по удовлетворении за обиды, причиненные посольству и Возницыну, который на возвратном пути через Ригу был ограблен и обижен тем же Далбергом. Петр требовал великого посольства с извинениями etc., также город Нарву или Нейшанец (Канцы) с окрестной землею. С ответной грамотою и с поздравлением послан нарочный. Между тем о сем удовлетворении Петр указал своим министрам напоминать при иностранных дворах находившимся шведским министрам и просил о том, как прусского короля, так и Генер."альные" штаты. 	Ответ Карла XII получен уже в 1700 "году". Король отвечал, что рижск."ий" губ."ернатор" был совершенно прав, а жалобы рус."ского" двора неосновательны. Б требовании же пристани на Балт."ийском" море отказано. 	Между тем, узнав о старания"х" Швеции через польского посла Лещинского не допустить заключения мира с Россией по прошествию 2 летнего перемирия, Петр приступил к союзу с королями польским и датским, недавно противу Швеции заключившими тайный союз. 16-го июля Петр с датск."им" кор."олем" через посла его Павла Гейнса заключил союз, с уговором к исполнению оного не приступать прежде заключения мира между Россией и Турцией. 	Ноября 11-го заключен наступ."ательный" союз и с польским королем через посла его тайного советника ф."он"-Паткуля с тем, чтоб Польше начать войну того же года, а России по замирению с Турцией. Петр должен был действовать в Ингерманландии и Корелии, а польск."ий" король с сакс."онскими" войсками в Лифляндии и Эстляндии, обещая склонить на тож и Речь Посполитую. 	Петр занялся заведением и исправлением типографии. Начались переводы с иностранных книг инженерных, артил."лерийских", механич."еских" etc., также исторических. Печатать начали новыми гражданскими литерами (также и календари (?)). Учреждено Навигаторское училище, заведены школы наукам и языкам, а латинские умножены. 	Тогда же состоялся указ - всем русским подданным, кроме крестьян (?), монахов, попов и дьяконов - брить бороду и носить платье немецкое (сперва венгерское, а потом муж."ескому" полу верхнее - саксонское и французское, а нижнее и камзолы - немецкие (?) (с ботфортами?). Женс."кому" полу - немецкое. Ослушникам брать пеню в воротах (Московских улиц) с пеших 40 коп., с конн."ых" - по 2 р. - Запрещено было купцам продавать и портным не шить русского платья под наказанием (кнутом?). 	Указы стал Петр подписывать собственноручно. 	Повелено с наступающего года вести летоисчисление с рожд."ества" Хр."истова", а уже не с сотв."орения" мира, а начало году считать с 1-го янв."аря" 1700 "года", а не с 1-го сент."ября". Для доброго начинания приказано было в Москве все дома украсить зелеными ветвями (елкой) и друг друга поздравлять с новым годом и новым столетием (столетним веком). Никогда новое столетие от старого так и не отличалось.
 		 Обозрение указов 1698 и 1699 "годов".
 	О мытенном пошл."инном" дворе (24 статьи), какую с кого брать пошлину. 	О не-торговании на Красной площ."ади" и о сломании всех на оной лавок и шалашей, торговать же в указных местах. 	О прод."аже" вина по указн."ым" (?) ценам для хлебн."ого" недороду. 	О винокурении в Сиб."ири" и о казенном винокурении 10 статей. 	О сибирск."их" пошл."инах" 22 статьи. 	О непропуске в Сибирь и из Сибири сибирских воевод и их семейств без указу Сиб."ирского" приказа. Письма же и товары, при их находящ."иеся", отсылать в тот приказ. 	О должности выборного и о ларечных пошлинах в Арханг"ельске" (21 ст."атья"). 	За фальш."ивые" деньги отдавать иноз."емцев" на поруки. Не обменивать старых денег на новые немецкие; под смертн."ою" казнию не покупать на те деньги нем."ецких" товаров. Иноземцам не продавать вин в розницу. 	Наказ корчемный, 14 статей. 	О установл."ении" в Нерчинском сбору пошлины. 	Об определении в Тобольск дворян и боярских детей для унятия проезда. 	NB. Об отдаче стр."елецких" земель в оброк с торгу. 	NB. О взятии с Новогородского полку (по суду) с военных людей деньгами. 	О принятии жалоб о береж."ении от" морового поветрия (из Европы). 	О привилл."егии" голл."андцам" Бранту и Любсу овечьей шерсти 12 лет без перекупу повальною ценою. 	О гербов."ой" бумаги (NB) (в последствии переменено) пошлина устанавл."ивается" за столбец. 	Об обложении бурмистров податями по числу платимых пошлин. 	При бурм."истрах" быть подьячим и салдатам. 	О не-вписывании посторонних слов в дела. 	О посылке осужд"енных" в Азов (кроме холостых, мастеровых и посадских). 	О смерт."ной" казни зажигальщикам. 	О наказ."ании" кнутом за бой караульных. 	О правеже за бесчестие и увечие стрельцев вдвое противу их оклада. 	За стреляние из руж."ей" и за пуск."ание" рак."ет": 1) батоги, 2) кнут и ссылка в Азов. 	О поместиях выморочных, даточных etc. 	Статьи о сборе пошлин по торжкам (базарам). 	О взятии в посады звонарей, земских охотников, пушкарей, воротников, кои имеют торги и промыслы. 	О смертной казни земск."им", тамож."енным" и бурмистрам за исключения из сборов крестьян etc., то же и за взятки (обеим сторонам). 	О компаниях купеческих (в супрядке не пряжа, в складчине не торг). 	NB. О росписании провинций к губ."ернским" городам, и о приписании мал."ых" городов и уездов. 	О учрежд."ении" постоялых дворов в Москве на проезж."их" улицах. 	О припис."ывании" дворц."овых" истопников в слободы (т. е. в подати). 	О неподавании челобитен государю (кроме неправды судей и дьяков, на таковых б."ить" чел."ом" самому г."осударю"). 	NB. О небытии в Сиб."ири" бурмистрам, но там."оженным" и кабацк."им" головам. 	О взятии пошлин и важных бумаг. 	О бытии дворовых и мостовых дел в Стрел."ецком" приказе. 	О не-правеже вдов и детей, по кабалам (коли не записаны в кабале). 	О уничтожении Земского судного и Володимирского приказов - дела решать их в Стрелецком и в Судн."ом" московском "приказе". 	С хомутов деньги сбирать с бурмистр."ов". 	В моск."овской" ратуше установлена печать: - весы из облаков. 	В Астр."ахани" о выдачи вина служилым о празднике. 	О строении в Москве каменных лавок под одну кровлю. 	О избавлении бурмистров от постоя. 	Уничтожение разных печатей по приказам, всем одна: орел, кроме Посольского (?) и ратуши. 	О бесчестии грекам противу других иноземц."ев" по 50 руб. NB. 	О письме купчих и проч. в Поместном приказе, а не на Ивановской площади, как было прежде. 	В городах, где нет разрядов, не писать крепостей свыше 100 р. 	О даче квартир сыщикам. 	О проезжих листах (passe-port). 	Дать неделю для ответа ответчикам, коли оба не явятся - отказать: буде ответчик, обвинить; буде истец, отказать. 	Etc.
 1700 "год". Война со шв."едами". Нарвск."ое" сражение.
 1700.
 	Петр указом от 15 дек."абря" 99 года обнародовал во всем государстве новое начало году, приказав праздновать его торжественным молебствием, пушечной и оружейной пальбою, а в Москве для украшения улиц и домов повелел заготовить ельнику etc. 	Накануне занял он московскую чернь, ропщущую на всякую новизну, уборкою улиц и домов. В полночь началось во всех церквах всенощное бдение, утром обедня с молебным "пением" при колокольном звоне. Между тем из разных частей города войско шло в Кремль с распущенными знаменами, барабанным боем и музыкою. Петр выстроил его на Ивановской площади и со всем своим двором слушал в Успенском соборе обедню, которую служил первенствующий митрополит рязанский Стефан. По окончании обедни митрополит говорил проповедь, в коей доказывал необходимость и пользу перемены в летосчислении. Потом совершено молебствие с коленопреклонением. При воз"г"лашении царю и царскому дому многолетия, пошел во всей Москве колокольный звон, загремела пушечная пальба, и войско произвело троекратный беглый огонь. Петр поздравил всех с новым годом. 	Потом государь угощал как духовных, так и светских знатных особ: придворные с женами и дочерьми были в немецком платье. Во время обеда пели придворные и патриаршие певчие. Для народа перед дворцом и у трех триумфальных ворот, нарочно для торжества сооруженных, поставлены были столы и чаны с вином. Вечером весь город был освещен, созжены были фейерверки при беспрерывной пушечной пальбе - и торжество заключилось во дворце балом и ужином. 	Народ однако роптал. Удивлялись, как мог государь переменить солнечное течение, и веруя, что бог сотворил землю в сентябре месяце, остались при первом своем летосчислении. В присутственных местах во всем государстве новое летосчисление было принято. 	Петр послал в чужие края на каз."енный" счет не только дворян, но и купеческих детей, предписав каждому явиться к нему для принятия нужного наставления. Мещанам указал он учиться в Голл."андии" каменному мастерству, жжению кирпичей etc. Дворянам приказал в Амст."ердаме", Лонд."оне". Бресте, Тулоне etc. обучаться астрономии, военной архитектуре etc. Своим послам и резидентам подтвердил он о найме и высылке в Россию ученых иностранцев, обещая им различные выгоды и свое покровительство. Русским начальникам предписал принимать их и содержать. Возвращающихся из чужих краев молодых людей сам он экзаменовал. Оказавшим успехи раздавал места, определял их в разные должности. Тех же, которые по тупости понятия или от лености ничему не выучились, отдавал он в распоряжение своему шуту Педриеллу (Pedrillo?), который определял их в конюхи, в истопники, не смотря на их породу. 	К стати о фейерверках. Голиков приводит слова Петра к прусскому министру барону Мардфельду: я жгу фейерверки, чтоб приучить народ мой к военному огню (шутка, из которой Голик."ов" выводит глубокие заключения). 	Петр указал, чтоб женщины и девицы имели в обращении с мущинами полную свободу, ходили бы на свадьбы, пиршества и проч., не закрываясь. Он учредил при дворе и у бояр столы, балы, ассамблеи etc., повелел быть в Москве театральным представлениям, на коих и сам всегда присутствовал. 	Жениху и невесте прежде брака повелено иметь свидания, и запрещены браки по неволе (о театре и о Потешн."ом" дворц."е" см. любопытное примечание в Гол."икове". Ч. II-11-12). 	Наместники имели почти неограниченную власть, определяя от себя областных правителей и царск."им" именем реша все дела. Правители налагали и собирали подати по своей воле etc.: на сих правителей приносить жалобы должно было в канцелярии наместников, пребывающих обыкновенно в Москве, что и было всегда напрасно. Государь "ограничил" такую власть, предоставя себе право избирать судей и других правителей. Для сборов податей учредил особое присутствие (?), сборы возложил на бургмистров, избираемых градским обществом etc. 	Петр признавал себе начальников по чину и писал к Апраксину (27 июля 1700 "г."): "При сем посылаю к вашей милости Рассуждение о кораблях, которое мы по указу вашему чинили на Воронеже", а подписывает: Питер адмиралтец, верфа бас. 	Крымский хан старался всеми силами воспрепятствовать миру между Россией и Турцией. Он писал к султану, что Петр, ниспровергая древние обычаи и самую веру своего народа, учреждает все на немецкий образец, заводит новое многочисленное войско, строит флот и крепости на Днепре и на других реках, что, ежели султан не закончит мира, то сей опасный нововводитель непременно погибнет от своих подданных, в удостоверении ж слов сих просил он, чтоб прислан был верный человек. В самом деле, посланный от султана донес о строении флота и крепостей. В следствии сего верховный визирь был свержен, и султан, под влиянием Швеции готов уже был объявить войну. Однако же наш посланник Возницын, подкрепленный англ."ийским" и голландским "министрами", успел заключить тридцатилетний мир 3 июня 1700 "года", по коему Азов со старыми и новыми городками оставлен за Россиею, а новые крепости, взятые от Порты, положено разорить, а землю возвратить Порте с тем, чтоб уже никому не иметь на ней ни жительства, ни укреплений. Петр торжественно праздновал заключение сего мира 18 августа. 	19-го авг."уста" Петр повелел шв."едскому" резиденту Книпер-Крону через месяц выехать из Москвы, а кн. Хилкову объявить войну с объяснением причин оной и выехать в Россию. Объявив о том же во всех европейских странах через своих резидентов, Петр однако присовокуплял, что он готов утвердить мир, если 1) шведск."ий" двор даст ему удовлетворение за обиды, нанесенные посольству и Возницыну, и 2) если изо всех земель и городов, неправедно захваченных Швецией, король уступит ему одну Нарву (за что обещал он и удовлетворение), 3) если король удовлетворит союзников в праведных их требованиях. 	Карл вспыхнул. Кн. Хилков был задержан, все служители от него отлучены, серебряная посуда отдана на монетный двор, секретарь посольства и все русские служители арестованы. То же воспоследовало со всеми русскими купцами, с их прикащиками и работниками (несколько сот чел."овек"). Имения их конфискованы, и сами они, лишенные способов к пропитанию, были употреблены в тяжкие работы. Все почти умерли в темницах и в нищете. В объявлении о войне Карл называл царя вероломным неприятелем etc. 	Петр был столь же озлоблен; и когда англ."ийский" и голл."андский" министры вздумали было от войны его удерживать, то он, в ярости выхватив шпагу (см. Катифорос), клялся не вложить оной в ножны, пока не отомстит Карлу за себя и за союзников. Если же их державы вздумают ему препятствовать, то он клялся пресечь с ними всякое сообщение и обещал удержать у себя (в подражание Карлу) имения их подданных, находящихся в России. 	Петр однако всем шв."едским" подданным позволил выезд из России, удержав одного резидента, который и сам просился остаться на полгода. Но и тот был в последствии отпущен с условием, чтоб освобожден был и Хилков (увидим, что Хилков умер в плену). 	22 авг."уста" Петр с новыми своими полками выступил из Москвы (с ген.- м."аиором" Ив."аном" Бутурлиным, с Семен."овским" полком, с старым Лефортовским, да новоприборных 3 полка - всего 8.000 ч."еловек") (письмо царя к Апракс."ину"). 	В тот же день писал он к Апраксину о 10 плотниках, посылаемых им в Арх."ангельск", о 4-х англичанах и одном маштмакере, также едущих в Арх."ангельск", наказывал ему убедительно (зело прошу), чтоб им не было никаких от приказных людей задержек и обид etc. 	В Новегороде принял он в свою службу герцога (?) фон-Кроа и под Нарву отправил новог."ородского" губернатора кн. Трубецкого с 6 полками (в том числе стар."ой" службы 2 Новогородские и 2 Псковск."ие" - стрел."ецкие полка"). 	23 cент."ября" Петр со своею гвардией прибыл под Нарву и повелел делать апроши и батареи. 	14 окт."ября" прибыл ген."ерал"-фельдм."аршал" граф Головин с 5,000 нерегулярной конницы моск."овских" и смоленских дворян с их слугами, также и генер."ал" Автоном Головин с достальными полками его дивизии. С нерегул."ярной" конницею отправился боярин Шереметев по ревельской дороге, для наблюдения неприятеля и в 9 верст."ах" от Нарвы напал на 600 шв."едов", разбил их и взял в плен маиора Паткуля, 1-го кап."итана" и 26 ряд."овых". 	Нарву бомбардировали. Несколько раз она загоралась. Надеялись на скорую сдачу города. Но у нас оказался недостаток в ядрах и в порохе. По причине дурной дороги подвозы остановились. Открылась измена. Бомбардирской капитан Гуморт, родом швед, бывший в одной роте 1-м капитаном с государем, ушел к неприятелю. Петр, огорченный сим случаем, всех шведск."их" офицеров отослал внутрь России, наградив их чинами, а сам 18 ноября на скоро отправился в Новгород, дабы торопить подвоз военных снарядов и припасов, в коих оказывалась уже нужда. Главным под Нарвой оставил он герцога ф."он"-Кроа, а под ним генер."ала" комиссара к."нязя" Як."ова" Фед."оровича" Долгорукова. 	Иные утверждают, что причиной скорого отъезда Петра был также ложный слух о собранных 50.000 в шведск."ой" Лапонии и шедших будто бы противу Арханг."ельска". 	Петр, думая также свидеться с Августом, взял с собою гр. Головина. 	Между ф."он"-Кроа и Долгоруким произошло несогласие. Осажденные, будучи хорошо обо всем извещены через изменника Гуморта, послали гонца к Карлу, уверяя его в несомненной победе и умоляя его ускорить своим прибытием. 	Карл прибыл 18 (?) ноября с 18,000 (?) отб."орного" войска и тотчас напал на наших при сильных снеге и ветре, дующем нашим в лице... (Все описание Нарвск."ого" сражения в Голик."ове" ошибочно). 	С одной стороны линия наша (по неискусству или несогласию начальников) поставлена была в один человек, и тут на расстоянии сажени и более один от другого. С другой стороны ф."он"-Кроа с присланными от Августа ген."ерал"- поруч."иком" Аллартом, ген."ерал"-м."аиором" Лангом и с инж."енерами" офицерами при первом нападении шведов, выехав из укреплений, сдались полковнику гр. Штейнбоку. Феофан и Щербатов называют это изменою. За ним вслед убежал и полковн."ик" Блюмберг. 	Первое нападение шведов было (вероятно по указанию Гуморта) на стрельцев, которых разбив без труда, шведы вломились в упомянутую линию, а за нею и дивизию Трубецкого, и близ нее стоявшие неск."олько" полков дивизий Вейдовой и Головиной "не стоило труда" расстроить и прогнать. 	Шведы, раздвоясь, пошли одни на дивизию Вейда, а другие на дивизию Головина. Первую было смяли, но храбрый Вейд успел ее остановить и дал отпор. Победа могла еще остаться на нашей стороне, но наша конница бежала, бросясь вплавь через Нарову; Вейд был ранен, чел."овек" до 1,000 потонуло. 	Дивизия же Головина не устояла ни 5 минут и бежала к мосту, который обрушился, и множество погибло тут же. 	Неприятель, их преследуя, дошел до двух гв.ардейских полков; тут шведы встретили неожиданный отпор: полки дивизии Головина успели присоединиться к гвардии и до самой ночи удерж"ив"али неприятеля, подкрепленного уже и частию войска, победившего дивизию Вейда. 	Карл, видя себя посреди нашего войска (гвардии и дивизии Вейда), трубою дал знак своим к отступлению, а нашим к перемирию (показ."ание" Шафирова). В ту же ночь посланный от Бутурлина предлагал шведам перемирие и на следующий день, и требовал свободного отступления. Следующие условия утверждены были Карлом: 	1) Всем русск."им" генералам, офицерам и войску с 6 полевыми пушками свободно отступить. 	2) С обеих сторон обменять пленных и похоронить тела. 	3) Всю тяжелую артиллерию и всю остальную полевую оставить шведам, все же прочее, богаж полевой и офицерский etc. свободно с войском отвести. На сие генералы согласились, ибо войско было в крайнем расстройстве, сообщение между двумя отрядами пресечено, а переправа через реку затруднительна. 	Наши генералы хотели слышать подтверждение договора из уст самого короля; Карл на то согласился. Условия повторены были в его присутствии, и в соблюдении договора король дал руку свою к."нязю" Долгорукому. 	Гвардия и вся дивизия Головина с военной казной, с оружием, с распущенными знаменами и барабанным боем, перешли через мост; остальные последовали за ними сквозь шведское войско. Тогда шведы на них напали, обезоружили, отняли знамена - и потом отпустили за реку. Обоз был ограблен, даже некоторые салдаты были ими раздеты. Наши хотели противиться. Произошло смятение. Множество русских было убито и потоплено. Выговоренные пушки и амуниция были захвачены. Все генералы, многие офицеры и гражданские чиновники под различными предлогами удержаны в плену. Их обобрали, заперли в Нарве в холодном доме и, целый день продержав их без пиши, посланы в Ревель, а потом и в Стокгольм, где вели их в триумфе по улицам до тюрем, им определенных. 	Петр протестовал. Сии захваченные особы были, кроме герц."ога" ф."он"- Кр."оа", кн. Як."ов" Фед."орович" Долгорукой, генер."ал"-фельдцехм."ейстер" принц Имеретинской, ген."ералы" Авт."оном" Мих."айлович" Головин, Адам Вейд (раненый лечился в Нарве), кн. Ив."ан" Юрь."евич" Трубецкой, Ив."ан" Ив."анович" Бутурлин, 7 полк."овников", 4 подполк."овника", 6 маи."оров", 25 офиц."еров" да польск."ой" службы 2 генерала (Алларт и Ланг), один обер-инж."енер", капитан инж."енер" и полковник (все полковн."ики", кроме к."нязя" Мещерского, были иноземцы).
 		 *** 	Русских под Нарвою убито, потонуло и дорогою до Новг."орода" от голоду и холоду пропало 6,000 чел."овек". Нерегулярные спаслись все. У шведов убито 3,000. Пушек больших досталось шведам 63, полковых 50, морт."ир" 25, гоуб."иц" 7. По свидетельству Александр."а" Гордона войска нашего было 34,000. 	Карл, оставя часть своих войск на границах русских, с прочими обратился в Ригу, на короля польского. Он до весны оставался в Дерпте. Из Нарвы распустил он свои манифесты (3 дек."абря" 1700 "года"), в коих возбуждал он россиян к бунту противу царя, описывая его жестокости etc., обещая всем свою королевскую милость и грозясь в случае ослушания истребить все огнем и мечем. Но русские остались верны. 	Петр, получив известие о поражении, в то время, как он спешил под Нарву с 12,000 войска с амунициею и с военными снарядами, он не упал духом и сказал только: "Шведы наконец научат и нас, как их побеждать". (См. любопытное рассуждение его о сем в "Журнале Петра В."еликого"" - так же и письмо Мазепы.) 5 дек."абря" уже писал он строгое письмо Шереметеву, повелевая ему идти на неприятеля. "Болота замерзли", писал Петр, "людей довольно; отговариваться нечем, разве болезнию, полученной меж беглецами - из коих маи"ор" на смерть осужден". 	В Новегороде, когда все войско туда прибыло, государь наградил свою гвардию, не положившей ружья даже по лишению своих начальников. Офицеры получили знаки с надписанием года и числа сражения. Шереметева наименовал генерал-аншефом и отправил его подо Псков. Генер."ала" Репнина оставил на зиму в Новегороде с повелением беспрерывно обучать новые полки. Шереметев разорил Ливонию, Репнин привел войско в исправность. 	Петр с гвардией отправился в Москву; там за неимением меди он повелел отобрать ото всех монастырей и городов часть колоколов, и в ту же зиму вылито пушек 100 больших, 143 полевых, 12 морт."ир" и 13 гоуб."иц". Все было отправлено к Новугороду. 	Казанскому и астраханскому губернатору бояр."ину" к."нязю" Борису Алексеев."ичу" Галицыну повелел он в низовых городах набрать драгунских 10 полков, выучить и к весне доставить во Псков Шереметеву. 	Все полковники, вновь назначенные, были уже русские, кроме двух новогородск."их" полков.
 	 Указы 1700 г"ода".
 	О отобрании записных книг с поморск."их" и других городов (для справок о сборах). 	О 2-х коп."ейках" с явочных челобитен. 	О герб."овой" бумаге. 	О ведомстве иноземн."ых" торговых людей в Ратуше. 	О высылке из Москвы остаточных стрельцев и о недержании их никому. 	Именитый человек Григ."орий" Строганов пожалован вичем. 	О сиб."ирских" пошл."инах". 	Об отдаче стрелецкой земли за Тверск."ими" воротами на дворы красносельским тяглецам. 	О пошл."инах" с хлеба на винокур."ение". 	Об отпускных. Людей отпущенных, годных, отсылать в Преображ."енской" прик."аз" в солдаты. 	Прямо гос."ударю" подавать одни челобитни о делах государственных (доносы?) и о неправых решениях (чувствителен недостаток cour de cassassion). 	О пошл."инах" с торжков etc. 	О посылке Сиб."ирских" грамот. 	О поверенных в судных делах. 	О тупых ножах. 	О рассмотрении у помещиков отговорных людей (освоб. от рекрутства?) штраф, конфискация недв."ижимого" имен."ия". 	О пошл."инах" с донск."их" казаков и малоросс. (наравне с русскими). 	О рассмотрении в ратушах взяток воеводских. 	О пошлине на пиво. 	О пошл."ине" со сделанных записей с рубля по 3 деньги и о людях выговоренных поголовных денег 3 алтына, а с земель по указу. 	О сборе мостовых денег. 	Объезжие ведают торговых людей. 	О не-даче в городах подвод под воевод. 	О не-даче салдатам суда на торгов."ых" людей в брани и в бесчестии. 	Нак."аз" астрах."анским" воеводам, 38 стат."ей". 	О оценке соболям в расценной палате. 	70 пунк."тов" о сборах в Арх."ангельске". 	О правеже исков за бесчестие. Буде нет денег, чинить наказание (телесное). 	О переписке дворц."овы"х мест в селе Покровск."ом" и в Басманной слоб."оде". 	О отставке грамоты 207 году, апр."еля" 10 (о стрельцах). 	О пошлине с Тарханов (освобожденных от пошлин). 	О соб."олях" сибирск."их". 	О вз."ятье" пошл."ин" с товар."ов" Макар."ьевской" ярм."онки". 	О герб."овой" бум."аге" (уничтож."ение" столбцов). 	О заемщиках и о поручителях. 	О беглых (в пользу беглых). 	О бытии усольцам посадск."им" людям в службе и в окладе. 	О непринимании недельных челобитен. На пример: стольник Алымов просил в бесчестии на Батурина, говорившего ему, что он смотрит на него зверообразно. 	Об отсрочке в пользу служивых исцовых дел. 	О сборе на ямскую гоньбу и даче подвод по подорожным из Ратуши (для торговых?). 	О пошл."инах" с тов."аров" в Китай. 	О писании вместо послухов свидетелей. 	NB. Уничтожение патриаршего приказа и разряда - дела разослать по приказам, какое куда следует, а церковные ведать Стефану, митрополиту рязанскому. 	О правеже, кто даст на себя заемное письмо подставное (фальшиво), того бить кнутом и сослать на каторгу. 	Пошл."ины" в поместн."ых" делах: 3 деньги с четверти земли. NB. 	О даче жалования выходцам из полону за полное терпение и за рану. 	О проб."ах" зол."отых" и сребр."яных".
 Года 1701 и 1702.
 1701.
 	Новый год отпразднован опять. 	12 янв."аря" в Копенгагене нашим послом заключен с Даниею союз; в случае войны Франции с Англией Дания должна была действовать противу Швеции. Король обязался дать Петру салдат и драгун по 3 полка. Но хотя война между Англ."ией", Голланд."ией" и Франц."ией" и началась, но Дания не исполнила своих условий. 	С нашим послом отправлено в Данию до 50 чел."овек" дворянск."их" детей. 	20 янв."аря" послан Шереметеву для советов судья воинских дел Стрешнев, тогда же к Апраксину отправлены кораб."ельные" мастера Никлас и Ян. Гос."ударь" повелевал ему построить для его приезда корабль и приготовить 150 собач."ьих" шапок и башмаков. 	В январе Петр ездил в Бирж для свидания с Августом. Петр обещал ему дать в займы 200,000 еф."имков" да 15 или 20 тыс."яч" войска. Петр рад был, что его войско служило вместе с саксонск."им". 	Оба государя ездили в Митаву и в Динаминд, "взятый королем" в начале войны). 	Петр из Москвы (куда возвр."атился" 8 марта) выслал 19 полк."ов" под начальств."ом" кн."язя" Репнина в Лифляндию. Они соединились с саксонск."им" ген."ерал"-фельдм."аршалом" Штейнау близ Копенгаузена. Петр послал на сейм чрезвыч."айного" посла с выгодными предложениями для поль."ской" респуб."лики", т. е. предлагал в помочь 20,000 войск."а" и 2,000,000 ефимк."ов". 	Но партия принца Конти восторжествовала (в ней находился и примас кардинал Радзиевский). Сейм положил ничего не предпринимать, пока Август не отошлет своего сакс."онского" войска. 	Карл перезимовал в Дерпте и, умножа 25,000 нового в."ойска", оставил у Дерпта ген."ерал"-маи."ора" Шлипенбаха, а сам с остальн."ым" (?) войском пошел противу Штейнау. Сакс."онский" фелдм."аршал" стоял на берегу Двины. Карл переправился и разбил его, овладев его обозом. В то же время 8 полков шв."едов" (в Митаве?) напали на польские магазины, овладели королев."ской" канцелярией и всех польс."ких" офицеров больных и раненых перерезали (в Митаве). 	Карл с 30,000 овладел Курляндией и препятствовал убегающему Штейнау соединиться с к."нязем" Репниным, шедшим к нему на помощь. Штейнау ушел в Польшу, а Репнин 15 авг."уста" соединился во Пскове с Шереметевым. Карл взял Биржу, где было множество артиллерии и запасов, а потом сдался и Динаминд. 	Польша разделена была на 2 партии: примас и Сапеги, преданные Швеции; другая - дом Огинских. Первая, изнемогая в борьбе, позвала Карла. Карл вступил в Литву, наложил контрибуцию, выжег множество деревень, и отправился в Польшу. 	Петр, предвидя, что польские дела долго займут его деятельность, занялся на обозрение своих нововведений и на истребление сил шв."едских", оставшихся в Лифляндии. Воронежская верфь была перенесена на другое место, при впадении р. Воронежа в Дон, и при оном заложил гор. Тавров. Св. Митрофан 4,000 руб. экономии отдал на жалование морских солдат, в Ворон."еже" бывших (1700), а в след. "ующий" год дал еще 3,000. Царь пожаловал ему 2 грамоты. В последствии повелел к его дому приписать многие крестьян."ские" дворы. 	Петр в Пруссию послал Измайлова поздравить его "курфирста Фридриха" с титлом королевским. Псков и Новгород укрепил при себе. Повелел Шереметеву из Новагорода быть к нему в сутки во Псков, оставя 4 полка в Новег."ороде". Тут же известился он о нападении шв."едского" флота (5 фрегат."ов" и 2 яхт."ы"), на строющуюся на Малой Двине крепость - и о победе русских: офицер Животовской сел на малые суда, взяв из оных 1 фр."егат" и одну яхту. Прочие ушли. О нападении флота Петр был уже осведомлен через копенгагенск."ого" нашего посла Измайлова, и Петр писал о том к архангельскому воеводе кн. Прозоровскому и архиеп."ископу" Афанасию (смотри Книгу о троекр."атном" пут."ешествии" е."го" в."еличества" в Арх."ангельск."). 	Осенью, возвратясь в Москву, в Заиконоспасском монастыре Греческое училище, заведенное ц."арем" Фед."ором" Ал."ексеевичем", поручил он ряз."анскому" митроп."олиту" Стефану Яворскому. Повелел завести и Латинскую академию, определив архимандриту и ректору по 200 р., а учителям по 100 (потом в 1709 "г." первому по 300, а друг."им" по 150 руб.). 	Петр 26 сент."ября" подтвердил права, данные в 1694 "году" киевским училищам, освободил от гражданск."ой" управы, подчиня их в ведение киевск."ого" митрополита (Журн."ал" "Старина и новизна" ). 	В Лифляндии Шереметев одерживал верх над шведами. Два полка драгун разбили у мыз Левкои, Печинской и Порецкой 4,000 неприятеля, сожгли мызы и разорили батареи. Сын Шереметева Мих."аил" Бор."исович" у Ряпиной мызы побил неприятеля, шедшего на приступ к Печерскому монастырю, а потом, за рекою Выбовкою, под мызами Резвою и Озерецкою, напал на 600 чел."овек" под командой маиора Розена. Все были побиты кроме одного прапорщика и маиора с 80 солд."атами", обоз, 2 пушки, 3 штандарта достались победителю. 		 ***
 1702.
 	Наконец, сам Бор."ис" П."етрович" Шер."еметев" в 1702 "г." янв."аря" 1 одержал под деревнею Ересфера полную победу над 7000 шв."едов" под командою Шлипенбаха. 3000 неприят."еля" легло на месте. Весь обоз и артилл."ерия" были взяты в плен, взято 14 штаб и обер-оф."ицеров", унт."ер"-оф."ицеров" и рядовых 356. С нашей стороны убито до 1000. 	Царь праздновал сию победу в Москве, и пожаловал Шереметева ф."ельд" маршалом, а через Меншикова послал ему Андр."еевскую" ленту. 	9 февр."аля" государь писал к Шереметеву и послал ему решения на 33 пункта. 	Посланный от окольничего Петра Апраксина полков."ник" Тыртов разбил на Ладожском озере эскадру виц."е"-адмирала Нумберса, сжег 2 шкуты, одну потопил и 2 с 6 пушк."ами" взял в плен. Сам же Апраксин в Ингрии на р. Ижоре разбил генер."ала" Крониорта. 	В 1701 году учрежден Монастырский приказ, отдав в ведение боярину Ивану Алексеевичу Мусину-Пушкину, подчинив сему приказу все церковные и монастырские вотчины etc., определив каждому монастырю оклад, оставя слуг монастырских самое малое число (слова Петра), окладную дачу хлебом повелел выдавать в общежительство , а не каждому особо. Пресек покупку и дачу в монастыри деревень. Доходы с владений монастырских повелел отдать в оброк (в аренду?) желающим, и те доходы взять в казну. 	Повелел полу-именем не писаться. 	Для обучения к пилованию дерев повелел десятую сажень дров не рубить, а пилить. (Сим средством сохранил он и мелкий лес.) 	Петр из Польши, Саксонии и Шлезии выписывал овец "и" овчаров - для суконных фабрик, им заводимых. Через свои манифесты приглашал он из Германии всяких мастеров и художников, пришельцы являлись толпами и были всюду употреблены. 	1701 года 16-го ноября скончался последний патриарх Адриян. Петр, отложив до удобнейшего времени избрание нового патриарха, определил митр."ополита" ряз."анского" Стефана Яворского к управлению церкви, повелев ничего важного без ведома государя не решать. 	Учреждение монастырского приказа (1701) подтверждено, а казна монастырей обращена в пользу отст."авных" воинов. 	Петр принялся за духовенство: запретил пострижение прежде 50 лет. Монахиням велел заниматься рукоделием и смотреть за ранеными. Устроил при монастырях богадельни etc. etc. 	Ропот ужасно усилился. Появились подметные письма и пророчества, в коих государя называли анти-христом, а народ призывали к бунту. Петр запретил монахам иметь в келлиях бумагу и чернила - и настоятели должны были отвечать за тех, коим сие дозволяли. Типографщик Талицкий, обличенный в напечатании подметных писем, был казнен с своими соучастниками (?). 	Указом от 10 марта 1702 года повелено дворянству избирать из среды своей 3 или 4 чел."овек" в больших городах, для подмоги воеводам. А воеводе без сих дворян ничего не решать. 	Слово холоп в письм."енных" делах на имя гос."ударя" уничтожено, заменено рабом (serviteur). Вольтер совершенно прав; см. в свящ."енном" пис."ании": слово Раб везде приемлется в смысле Serviteur. 	За поединок и за обнажение шпаги положена смертная казнь. 	В Сухареву башню переведена Навигационная и Математическая школа и названа школою адмиралтейской. 	На бывшем Стрелецким Сборным местом (доме Лыковом) построен Большой Цейгауз, в коем помещен двойной запас всякого оружия и запасов. 	Свадьба шута царского Шанского. Насмешки над старыми обычаями etc. - Царя в старинном одеянии представлял к."нязь" Ромодановский, Зотов - патриарха; царицу (в особой палате) жена Ив. Бутурлина. Петр был в числе морск."их" офицеров. 	Шведск."ий" флот приготовлялся вновь напасть на Арханг."ельск", Петр поехал туда с ц."аревичем" Алексе"ем" и с 5 батальонами гвардии. Он укрепил устье Двины да на взморье заложил новую крепость Новую Двинку. 	Он помышлял о взятии Ноттенбурга (Шлиссельбурга) и послал указ кн."язю" Репнину (куда?) с дивизией его и с 2 баталион."ами" гвардии идти к Ладоги (откуда?), повелев туда ж отправить и артиллерию. 	В Троицын день спущены им 2 фрегата, сделанные англ."ийскими" мастерами. Заложены новые. Петр осматривал с обыкновенным любопытством, даже посещал и простые холмогорские барки, разговаривая с мужиками (анекдот о разбитых горшках, рассказ."анный" Ломоносовым). 	Из Арханг."ельска" писал Петр к Апраксину, уведомляя его о спуске фрег."атов" и о строении корабля св. Илии, посылает собственноручный чертеж Таганрожской гавани, уведомляет, что Автон."ом" Головин набрал вольницы 2,330, а жен, детей и стариков их (4,390 ч.) отправил на Воронеж. (Петр повелевает Апраксину их упокоить. ) Корабли приказывает вывести на Дон, торговлю таганрожскую устанавливает, советует подкупить турецких чиновников, ибо пистоли и в Европе много пользуют. По жалобе Ная на виц-адмирала (?) повелевает Наю не находиться в ведении в."ице"-адм."ирала" - etc. etc. (от июля 5, 27 и авг."уста" 5. Одно без числа). 	Шереметеву предписывал воспользоваться недосугом Карла XII. 	Шлипенбах снова собрал сильный корпус, всячески уклонялся от сражения, но Шереметев, достигнув его за рекою Амовжею, разбил его у мызы Гумоловой. Шлипенбах бежал к Пернову, но Шер."еметев" его догнал и снова разбил. Шведов (кроме погибших в лесах и болотах) убито 5,490, пушек взято 15, знамен 16, шт."аб" и об."ер"-оф"ицеров" 13, унт."ер-офицеров" и ряд."овых" 302. Наш урон - 411 чел."овек". 	В следствии сего Мариенбург (в коем было 2500 гарнизону), Валмер, Трикат, Кригедербен, Гемелтлай etc. взяты и разорены. В Мариенбурге взята Катерина, в последствии императрица. 	Более 600 мыз и деревень были вызжены не-регулярным войском по рижск."ой" дороге. Наши доходили до самых рижских ворот, где разбит был шведск."ий" отряд под начальством сына губернаторского. - 	Генер."ал"-маи."ор" Гулиц на Чудском озере разбил 4 шкуты да на Ладожском - взял их 2, а на устье р.".еки" Амовжи разорил укрепление. 	Петр, узнав, что эксп."едиция" на Арх."ангельск" отменена 5-го (августа?), отправился к Соловецкому монастырю на 4 своих и 6 нанятых голл."андских" кораблях со своею гвардией, оттоле прибыл в деревню Нюхчи и 17-го авг."уста" благодарил письменно Шереметева, подтверждая прежнее приказание. Потом, отпустив корабли, пустился новою дорогою через мхи и болота к реке Онеге (160 верст), оттоле Онежск."им" озером и рекою Свирью до Ладожск."ого" озера (через сии 160 верст Петр указал перетянуть 2 яхты, на коих и отправился к Ладож."скому" оз."еру"). Здесь опять писал он к Шерем."етеву" и к адмир."алу" Апраксину, жалея о смерти Яна и извещая его о победах Шереметева. 	От озера до Ладоги по причине бури Петр поехал сухим путем и прибыл 5 сентября, где его дожидался уже Репнин со своею дивизией. 	Оттоле Петр приехал в лагерь окольничего Петра Апраксина, при реке Назии. Туда же прибыл и Шерем."етев". Государь осмотрел корпус Апраксина, оставил у него один полк стрел."ецкий" и конницу, прочее войско присоединил к большому корпусу и 25 сент."ября" отправился под Ноттенбург. Артиллерию, за неимен."ием" лошад."ей", везли людьми. 	Сент."ября" 26 государь прибыл под Nott."eburg" и в ожидании войска приказал делать шанцы. 	27 прибыло Ладожск."им" озером и остальн."ое" войско на 50 судах. На пути оно прогнало к Выборгу шведск."ие" суда. Лагерь, приуготовленный Петром, был занят. Суда повелено через лес на 1/2 мили перетащить в Неву (что 27 и исполнено). 	1 окт."ября" Петр с 1.000 гвардии на судах переправился на остров. Шведы, дав залп, оставили шанец, который без потери был нашими занят. Крепость осаждена со всех сторон. Прежде бомбордирования Петр предложил коменданту сдаться на честных условиях. Комендант просил 4 дня сроку и дозволения дать знать о том нарвск."ому" об."ер"-коменданту. - Вместо ответа загремели наши пушки и полетели в город бомбы. Осажденные послали барабанщика (когда?) к Шереметеву с письмом от комендантши и всех офиц."ерских" жен, просящих о позволении выдти из крепости. 	Барабанщик приведен был на батарею к бомбардирскому капитану между креп."остью" и нашими апрошами. Петр отправил его с письм."енным" ответом, в коем сказывал, что "не может допустить его до фельдм."аршала", ибо он верно не захочет опечалить супругов разлукою. Ежели же благоволят они выехать, то пускай с собою выводят и мужьев". 	Из крепости целый тот день стреляли по батареи Петра. 	Наконец крепость после отчаянного супротивления, приведенная в крайность (в стене сделаны были 3 пролома, и наши были уже почти на стенах), сдалась 11 октября. Петр позволил всему гарнизону выдти с воинскими почестями и со всем имуществом, на что дал им 3 дня, дозволя и караулу их остаться в креп."ости". - По подписанию условий, ночью наши заняли проломы, по стене и внутрь креп. "ости" остался шведск."ий" караул. 	На другой день получено известие, что генер."ал" Крониорт идет на помочь Nott."eburg". Петр явился в проломе, объявил о том ген."ерал"-маи."ору" Чамберсу, повелев немедленно шведские караулы по городу сменить, особенно у порохового погреба. Коменд."ант" не хотел было на то согласиться; Петр употребил силу (?). Чамберс и Петр пошли по стенам для смены караулов, первый на право, другой на лево, и сами расставили караулы. Потом коменд."ант" и гарнизон вышли из крепости сквозь пролом с распущ."енными" знаменами, с бараб."анным" боем, с пулями во рту и с 4 железными пушками. Им даны суда и они отпущены к Канцам (Нейшанц). 	Наших убито 2 маиора, 23 офиц."ера", серж."антов", унт."ер"-оф."ицеров" и ряд."овых" - 484; ранено офиц."еров" 22, ряд."овых" с унт."ер-офицерами" 913. Пушек и мор."тир" взято 138 - с припасами etc. 	Крепость занимала почти весь остров, так что нашим не было места у проломов, где бы во время приступа могло оно выстроиться. Осажденные удобно побивали наших, так что русские уже обратились было в бегство; но кн."язь" Мих."аил" Мих."айлович" Галицын (чин?) велел судам отвалить от берега, и 24 часа держался у проломов. 	Петр назвал Nott."eburg". Шлюссельбургом, как ключ, коим отопрутся и другие лифляндские города, и пожаловал бомбард."ирского" поручика Меньщикова губернатором, как Шлюссельбурга, так и лифляндским, корельским и ингерманландским. Леопольд, как любимца государева, уже пожаловал его (когда?) графом Римск."ой" имп."ерии". "Вы сим мне не одолжены", сказывал одн."ажды" ему Петр, "возвышая вас, думал я не о вашем счастии, но о пользе общей - кабы я знал, кого достойнее, конечно вас бы не произвел" (Голик."ов" со слов Неплюева). (О Меньщ."икове" см. Диплом, пожал."ованный" на дост."оинство" ижорск."ого" светл."ейшего" князя 1707. Июня 1.) (Также синодик ц."аря" Ив."ана" Вас."ильевича" - и дело о убиении царевича Дмитрия. Менщ."иков" происходил от дворян белорусских. Он отыскивал около Орши свое родовое имение. Никогда не был он лакеем, и не продавал подовых пирогов. Эта шутка бояр, принятая историками за истину.) 	Кн. Галицын пожалован гв."ардии" Семен."овского" п."олка" полковником, 300 крестьянск."их" дворов и 3,000 руб. 	Маи."ор" гв."ардии" Карпов - подполковником, 150 двор."ов" и 1,500 руб. etc. etc. 	Офицерам даны золотые медали, капитанам дано по 300, поруч."икам" 200, прапорщ."икам" - 100, серж."антам" 70, капр."алам" по 30; вторые солдаты пожалованы капралами, а молодым дано жалов."анье" против старых. - Всем - серебр."яные" медали. Несколько десятков беглецов наказаны сквозь строй, а иные казнены смертью. 	После молебствия Петр повелел крепость новыми болверками окружить ее. К каждому болверку приставил, для поспешения, надзирателя, именно: адмирала и канцлера Головина, ген."ерал"-губ."ернатора" Меньшикова, думн."ого" двор."янина" Зотова и кравч."его" Кирил."ла" Нарышкина. Петр о сем писал в Воронеж к Апраксину. 	Оконча работы, Петр оставил в Шл."иссельбурге" три полка под нач."альством" полк."овника" и коменд."анта" Юнгора, и в ту же осень со взят."ыми" трофеями поехал в Москву. 	17 ноября писал он к Шерем."етеву", чтобы он учинил суд над теми, кои не удовольствовали кормами лошадей, а на их места выбрать других, чтоб он выслал пленных (для триумфа?) etc. "Уже 6 дней живу праздно, а сам ты ведаешь, колько мне в Моск."ве" дел". 	6 декабря Петр с торжеством въехал в Москву, с неск."олькими" баталионами напольных, конных и пехотных войск. (См. Гол."иков". Ч. II-92.) 	В тот же день Петр писал к Шерем."етеву", что, переменив прежнее намерение, повелевает ему быть в Москву. 	Медаль на взятие Шл."иссельбурга": портр."ет" гос."ударя" "на другой стороне медали" - город, бомбардированный с надп."исью": "был у непр."иятеля" 90 лет". 	После торжества Петр принял посланного от литовск."их" гетманов Вишневецкого и Огинского с просьбой о помощи. Петр послал в Литву 2 стрел."ецких" полка и несколько (?) денег (Журн."ал" П."етра" В."еликого". Ч. I65).
 	31 дек."абря" посл."анный" от Шер."еметева" кн. Вадбольский разбил у Ивангорода 2,000 непр."иятеля", у самой Нарвы сжег 4 шкуты и взял в плен неск."олько" оф."ицеров" и ряд."овых". - Олонецкий поп, Ив."ан" Окулов, ходил с охочими людьми за швед."ский" рубеж, побил до 400 ч."еловек" и возвратился с рейтарск."ими" знаменами etc. 	В сем 1702 году сыскана в Нерчинске серебр."яная" руда и первая была выплывка серебра. 	В Камчатке построено 3 городка Верхний, Нижний и Большерецкий. 	Сняты капит."аном" Памбургом карты Дону от Воронежа до устья, каналу между Доном и Волгой, Черн."ому" и Азовск."ому" мор."ям", с окольностями Азова.
 		 Указы 1701 (за 50).
 	Черн."ые" сотни и слоб."оды" и новонем."ецкой" слоб."оды" людей ведать в Стрел."ецком" приказе. 	О четвертном жребии из пожитков вдове или вдовцу, хотя и вступят прежде года в другой брак. 	О письме крепостей в Палате Иванов."ской" площади" etc. 	I ведении крепостн."ых" дел в Оружейной палате. 	О приводе подьячих к присяге, о жаловании им etc. 	О нехождении писцам на дворы для крепостей. 	О монастырск."ом" приказе см. в 1702 г. 	О нечистки под пашню лесов по рекам, по коим леса гонят в Москву, а чистить их в 30 верс."тах" выше. 	О беглых девках. 	О выборе грамотных людей в городах для письма. О с делании приказных изб и столов. 	О не делании своими руками крепостей, но через писцев приказных. 	О взятии с записей промышленн."иков" и работников по 3 деньги; и с товаров по 4 день"ги" с рубл."я". 	О не-отпуске на воеводство без именного указа. 	Переименован приказ Иноземческий и Рейтарский в Приказ военных дел, а Стрелецкий - в Приказ земских дел. 	О строении в Москве на пожарищах каменных домов и мазанок по образцу, о городьбе домов, о крытии их черепицею и дерном. 	О не-отпуске за моря бобрового пуху. 	Боярским детям и дворянам городовым поместьями не меняться. 	О наказании воеводам, по трем грамотам, не высылающим дел к Москве. 	О присылке из Сиб."ири" живых соболей и магнита. 	Уничтожение новой палаты в Моск."овской" ратуши. 	О Печатном приказе (где ставили печать на всех грамотах etc.). 	Указано в подорожных писать, кто именно и для какого дела едет - и печатать оные в Печ."атном" приказе. 	О уничтожении Сыскного приказа (о беглых?). 	О ношении немецк."ого" платья NB. 	Etc. etc.
 			Указы 1702 (26).
 	Запрещение иностранцам поединков и драк. 	О см."ертной" казни ложн."ых" свидет."елей". 	Об отдаче пустошей монастырских в оброк. 	Об отдаче в Трубч."евский" монастырь вместо ружного жалования мельницы. 	О герб."овой" бумаги. 	О уничтожении в городах губных старост и сыщиков; ведать оные дела воеводам и выборным из дворян. 	О сроке крепостей. 	О не-писании рядных и сговорных записей. 	О свободе брака, о невозвращении по смерти бездетной жены недвижимого имения etc. 	О порядках приказных книг. 	О привозе из Сибири в Московск."ую" аптеку трав. 	О записывании из вольницы в новоприборные " солдаты" - а иноземцев татар и крестьян калмык, etc. не записывать. 	О привиллегии купцу Вестову на 10 "лет" торг."овать" клеем. 	О не-челобитье, о службе и об окладе (под смерт."ною" казн."ию"). 	О подрядчиках на войско. 	Сказывающих за собою слово и дело отсылать в Преобр."аженский" приказ, не расспрашивая на месте. 	О пошлине с крепостей. 	О присылке в Монастырский приказ сведений воинск."их" и всяких для напечатания курантов (nouvelles courantes). 	О Клинском Яму, о бытии 30 вытям "ямщикам". 	О жаловании ямщикам 20 рубл. на выть. 	Etc.
 1703 "год".
 	Посреди самого пылу войны, Петр Великий думал об основании гавани, которая открыла бы ход торговле с северо-западною Европою и сообщение с образованностию. Карл XII был на высоте своей славы; удержать завоеванные места, по мнению всей Европы, казалось невозможно. Но Петр Великий положил исполнить великое намерение и на острове, находящемся близь моря, на Неве, 16 мая заложил крепость С.- Петербург (одной рукою заложив крепость, а другой ее защищая. Голик."ов".). Он разделил и тут работу. Первый болверк взял сам на себя, другой поручил Меншикову, 3-й - графу Головину, 4-й - Зотову (? канцлеру пиш."ет" Голик."ов"), 5-й - князю Трубецкому, 6-й - кравчему Нарышкину. Болверки были прозваны их именами. В крепости построена деревянная церковь во имя Петра и Павла, а близь оной, на месте, где стояла рыбачья хижина, деревянный же дворец на 9 саженях в длину и 3-х в ширину, о 2 покоях с сенями и кухнею, с холстинными выбеленными обоями, с простой мебелью и кроватью. Домик Петра в сем виде сохраняется и по ныне. 	В крепости определен комендантом полковник Рен. Меншикову, как генералгубернатору завоеванных городов и земель, поручено надзирание над новоначинавшимся городом. Отвелено место для гостиного двора, пристани, присутственных мест, адмиралтейства, государева дворца, саду и домов знатных господ. Город Нейшанц был упразднен, и жители оного переведены, и были первые петербургские поселенцы. 	Петр послал Шереметева взять крепость Копорье, а генерал-маиора ф."он"- Вердена под Ямы. Обе крепости вскоре сдались на капитуляцию: гарнизоны выпущены в Нарву. 	Когда народ встречался с царем, то по древнему обычаю падал перед ним на колена. Петр Великий в Петербурге, коего грязные и болотистые улицы не были вымощены, запретил коленопреклонение, а как народ его не слушался, то Петр Великий запретил уже сие под жестоким наказанием, дабы, пишет Штелин, народ ради его не марался в грязи. 	Петр ездил в Ямы и Копорье, наименовал первый Ямбургом и повелел его укрепить. Там узнал он, что Крониорт из Лифляндии идет с 12,000 "войска" в намерении напасть на Петербург. Петр его предупредил с полками своей гвардии и 4 драгунскими и, нашед его в крепких местах у реки Сестры, прогнал его до Выборга, положив 2,000. В то же время под Ямбург подступал нарвск."ий" ком."ендант" генерал-маиор Горн, но прогнан с уроном от Шереметева; в разных местах сверх того шведы были побиваемы. 	Вслед за сим на Олонецкой верфи, в присутствии Петра, заложены 6 фрегатов; отправлено к Шереметеву четыре наставления, между прочим о вымерении ладожского устья и как подымается полая вода, понеже зело нужны и там некоторые суда. К Апраксину писал он, чтоб к весне исправлялся пушками и заготовлял все для кораблей, но не зачинал их строить. 	Из Олонца прибыл государь на новопостроенном фрегате Штандарте с 6-ю ластовыми судами в Петербург, куда вскоре пришел первый корабль голландский с товарами, напитками и солью. Обрадованный Петр велел отвести шхиперу и матросам постой в доме Меншикова; они обедали за его столом, и Петр сидел с ними (С.- Петербургские ведомости, 1703 года, декабря 15), подарил шхиперу 500 черв."онцев", а каждому матросу 300 ефим."ков"; второму кораблю вперед обещано тоже (300 черв."онцев" шхиперу). Товары по приказанию государя тотчас были раскуплены. 	Петр всегда посещал корабельщиков на их судах. Они угощали его водкой, сыром и сухарями. Он обходился с ними дружески. Они являлись при его дворе, угощаемы были за его столом... Их уважали и вероятно не любили. (Анекдот об аладьях. Кухмистер государев звался Фелтен. Летний дворец. См. Штелина и Голикова ). 	1-го октября, в третий раз Петр заключил условия с Августом, обязавшись усилить его саксонцев 12,000 пехоты да дать 300,000 руб. Все было исполнено. Деньги посланы с обер-комиссаром кн. Дм."итрием" Голицыным. 	Петр видел еще нужду в пространной гавани, в кою могли бы входить большие корабли, и крепость для прикрытия Петербурга. В октябре, когда шел уже лед, он ездил осматривать остров Котлин, лежащий в финском заливе, в 30 верстах от Петербурга. Он вымерил фарватер между сим островом и мелью, против него находившеюся; на той мели, в море, определил построить крепость, а на острову сделать гавани и оные укрепить и сам сделал тому план и проспект. 	Потом государь с Шереметевым отправился в Москву, оставя у Ямбурга окольничего П."етра" Апраксина с 5-ю полками. 	В Москву въехал он торжественно. По указу его сделаны были трои триумфальных ворот. Четвертые выстроил Меншиков. Потом занялся гражданским устройством государства, особенно финансами. Доходы не составляли и 6 или 7 миллионов (?). Беер и другие (?), Щербатов. NB.
 1704 "год".
 	Султан Ахмет III, с извещением о своем восшедствии на престол, через посла своего жаловался Петру на построение крепостей: Троицка, Каменного Затона, Таган-Рога etc., как на нарушение договора. Петр в феврале давал послу публ."ичную" аудиенцию, но ответ обещал отдать после. 	В прошлом (1703) году Петр из-за Волги перевел к Азову калмыков, отдав им выгодные земли для кочевья. Донские казаки стали их обижать, отгоняя у них скот. Мунко-Темир-тайша и брат его Черкес-тайша откочевали за Волгу. Азовский губернатор Толстой послал им грамоты, выговаривая им за непослушания. Письмо калмыка любопытно (см. Голик."ов", ч. II-126 ). 	Казаки задержали калмыцкого гонца и заключили его в оковы. 	Петр обещал разобрать все дело - неизвестно, чем оно кончилось. Прибыли к Азову другие тайши, их одарили деньгами, парчею, камкою etc. (из Воронежск."ого" архива). 	Из Москвы Петр отправился в Олонец и 19 марта прибыл в П. Б. 	В начале мая привез он в Кроншлот артиллерию и сам ее расставил. Против оной на Котлине поставил батареи и укрепления. Скоро все было окончено, и Петр повелел Шереметеву идти со псковск."им" корпусом под Корелу. 	Шведы умножили в Дерпте войско. Виц-адмирал Лошер вывел в Чудское озеро 13 фрегатов (98 пушек). Россияне не имели на том озере военных судов. Шерем."етев" послал ген."ерал"-м."аиора" ф."он"-Вердена с частью пехоты, повелевая ему при взломании льда эскадру из устья Амовжи не выпускать. Ф."он"-Верден посадил войско свое на простые лодки и у города Кастерека напал на эскадру. 3 часа продолжалось сражение. Все фрегаты были полонены, кроме адмиралтейской, которую Лошер сам взорвал на воздух (взято пушек 98 (?) и 140 офиц."еров" и матр."осов"). 	20 мая Петр пожаловал Романа Брюса об."ер"-комендантом С. П. Б. кр."епости" и с ген."ералом" к."нязем" Репниным, с полками гвардии и с Ингерманландским (Меньшиковским?) отправился было под Карелу. 	Но у Шлисс."ельбурга" получил он "от" ок."ольничего" П."етра" Апраксина известие, что вице-адмирал де-Пруа (?) с флотом пришел к устью Наровы - и атаковал его, с намерением, отбив его, ввести в Нарву провиант, куда сухим путем от Ревеля идет и ген."ерал"-м."аиор" Шлипенбах. 	Петр обратился к Нарве, повелел войску из Шлисс."ельбурга" и П. Б. идти туда же. Шереметеву (25 мая) подтвердил взять Дерпт и, когда Шлипенбах минует город, напасть на него с тыла. 	Войска собрались под Нарвою - 30 мая; ждали из П. Б. артиллерии. Нарва знала о приближении Шлипенбаха (в чем через перехваченное письмо Петр был известен). Государь на ревельской дороге выставил два конн."ых" полка в синих мундирах и со шведскими знаменами. Кн. Репнин и Меньшиков их притворно атаковали; мнимые шведы дали лозунг осажденным, на что им тем же было ответствовано. Меньшиков и Репнин начали отступать. Из города вышло войско на помощь своих. Тут они увидели хитрость. Подполк."овник" Маркварт взят был в полон; несколько сот их убито, 4 оф."ицера" и 41 унт."ер-офицер" и ряд."овых" взяты в плен. Остальные бежали. Полковник Рен ударил на них из засады с драгунами и с пехотой - и гнал их до контр-эскарпы - за что был произведен в ген."ерал"-маиоры. 	Осада Нарвы поручена фельдмаршалу-лейтенанту Огильвию, 60-летнему шотландцу, вступившему тогда в нашу службу. В начале осады прибило бурею к устью Наровы два галиота с провиантом. 2 оф."ицера и" 70 чел."овек" салд."ат." и матр."осов" взяты были тут же на них. 	Петр съездил в П. Б., осмотрел работы и возвратился под Нарву. 	Шерем."етев" осаждал Дерпт. Петр послал ему 7 повелений с наставлениями, заключая одно из них сими словами: "Коли так не учинишь, не изволь на меня пенять". - 3 июня прибыл он сам к Дерпту, недовольный медлительностию осады, переменил план оной, и 12-го июня в присутствии государя салдаты, прорубя палисад, взяли равелин, взяли 5 пушек и, обратя оные к городу, разбили ворота и после 9 часов жестокого сражения вошли в город. Комендант сдался на условия, гарнизон отпущен без знамен и без ружий, но после Петр офицерам возвратил шпаги, а трети салдат ружья. Петр въехал торжественно в город, подтвердил жителям их права, освободив на (?) лет от повинностей etc. Пушек взято 132, великое число снарядов etc. На приступе мы потеряли 1 полковника, 16 оф."ицеров" и до 300 унт.ер-офицеров и ряд."овых", да 400 ранено, у неприятеля побито до 2,000 - до 3,000 вышло (Голик."ов" II-134). 	Петр, отпраздновав победу, на шведских фрегатах, со шведскими знаменами и штандартами - Чудским озером возвратился под Нарву. 	Артиллерия была привезена. Петр в воинском совете положил сделать пролом с Иван-городской стороны в бастионе, именуемом Виктория. В тот же час построены батареи и кетели. Прибывшему из под Дерпта ф."он"-Вердену повелено по ту сторону Нарвы вести шанцы. Шер."еметев" прибыл потом с пленными шведами и с дерп."тским" коменд."антом" Шките. Он стал у тех шанцев выше Нарвы. 30 июля, после молебствия, началась канонада в тот бастион и бомбардирование города. Произошли пожары; лаборатория с треском была взорвана. В 9 дней сделан был в бастионе широкой пролом. С другой стороны бастион Гонор был обрушен и засыпал собою ров. Для мортир прибавлены новые кетели; два фланка были бомбами разорены; из 70 пушек оставалась одна. 	В сей крайности Петр предложил через дерп."тского" ком."енданта" Шките о сдаче города на условие; и от Огильвия послано к Горну письмо. Но Горн не захотел и видеть дерпт."ского" коменданта, а на письмо обещал отвечать на другой день с тем, чтоб пальба меж тем была унята. Петр отвечал, что он ведает положение города и не сумневается в том, что его возьмет, что предложение о сдаче сделал из человеколюбия, что комендант волен дать ответ, когда ему будет угодно, но что прежде того пальба не перестанет, чтоб русские не могли подумать, что унятием действия дается ему время исправить разореное. - Между тем апроши доведены были до самого городского рва, через контр-эскарп против пролома и обрушенного бастиона. 	Ответ Горна, пришедший на другой день, был гордый и обидный отказ. Петр повелел его прочесть перед войском. Озлобленные салдаты требовали, чтоб их вели на приступ. Военный совет определил быть приступу. 	8 августа приступные лестницы тайно принесены в апроши. Все гренадеры посланы туда с повелением при начале приступа метать гранаты на бастионы. Против Виктории сделана новая батарея. - 9-го армия вся выступила из лагеря к апрошам. В ров с лестницами, по повелению Петра, посланы салдаты, бывшие в бегах и заслужившие казнь. Им приказано ставить их к обрушенному бастиону, по данному знаку лестницы были поставлены, и салдаты под начальством ген."ерал"-поручика Шенбека и ген."ерал"-м."аиор"ов Чамберса и Шарфа полезли со всех сторон на стены. Осажденные открыли огонь, взорвали подкоп и осыпали русских бочками, бревнами и каменьями. Русские не хладели, и в 3 четв."ерти" часа со всех сторон взошли на стены и погнали шведов до самого старого города, куда Горн скрылся вместе с ними. Он запер ворота и в знак сдачи повелел ударить в барабаны. Но рассвирепевшие салдаты ничего не слышали, Горн сам кулаками бил в барабан. Салдаты наши лезли на стену и кололи шведских барабанщиков. Другие устремились за бегущими до самых Ивангородских ворот и менее, нежели в 2 часа, овла"дели" всеми около него укреплениями. В Нарве поднялся грабеж. Салдаты били по улипам всех, кто им ни попадался, не слушая начальников, повелевающих пощаду. Петр кинулся между ими с обнаженной шпагою и заколол 2 ослушников. Потом, сев на коня, объехал нарвские улицы, грозно повелевая прекратить убийства и грабеж, расставил повсюду караулы (особенно по церквам и лучшим домам) и прибыл к Ратуше, наполненной трепещущими гражданами. Петр, между ими увидев и Горна, в жару своем дал ему пощечину, и сказал с гневом: "Не ты ли всему виноват? не имея никакой надежды на помочь, никакого средства к спасению города, не мог ты давно уже выставить белого флага?" - Потом, показывая шпагу, обогренную кровью, "смотри" - продолжал он, - "эта кровь не шведская, а русская. Я своих заколол, чтоб "удержать" бешенство, до которого ты довел моих салдат своим упрямством". 	До 15 авг."уста" Петр трудился о установлении порядка в городе и о безопасности жителей. В сей день Петр принес благодарственный молебен при троекратной пушечной пальбе, 16-го сдался и Иван Город. Петр дозволил гарнизону выдти без знамен и барабанов. Часть их провожена сухим путем, вторая морем в Ревель. Третья - в Выборг. 	В Нарве взято пушек, мор."тир" и гауб."иц" 425, фалькон."етов" и дробовиков 82, ружей 11,200 etc. (2,000,000 пуль(?). 	В плен взято: ген."ерал"-маи."ор" Горн, 5 полк."овников", 4 подп."олковника", 5 маи."оров", 97 об."ер"-оф."ицеров", 125 артил."лерийских" оф."ицеров" и служ."ителей", 1,600 "солдат" (коих в начале осады было 4555). 	В Ив."ан" Городе пушек взято 95, мор."тир" и дроб."овиков" 33 etc. 	Наших побито: 1 полк.овник, 1 подп."олковник", 1 ма"иор", 6 об."ер"- оф."ицеров"; у."нтер-офицеров" и ряд"овых" 350, ранено: 6 шт."аб"--оф."ицеров", 26 об."ер"-оф."ицеров", унт."ер-офицеров" и рядовых 1,406.
 		 *** 	Шлипенбах, шедший к Нарве, разбит был ген."ерал"-маи"ором" Реном; из 2800 его конницы спаслося 400. Полковник, несколько оф."ицеров" и 2 пушки взяты (во время Нарвск."ой" осады). 	Меньшиков в то же время послан был из под Нарвы в Польшу, для ободрения стороны, доброжелательствующей Августу, также и для осмотрения войск, отправленных из Киева, под нач."альством" Паткуля, в помочь Августу. Меньшиков ободрил начальников Сендомирской конфедерации, обещав им помощь и Петра, и возвратился под Нарву. Он был пожалован губернатором нарвским. На взятие сего города выбиты были 2 медали и розданы чиновным людям, бывшим при осаде. 	Карл XII скрежетал, но не хотел оставить Польши, не свергнув прежде короля Августа. Он самовластно правил в Польше; примас, многие из знатных и лютеране были на его стороне. Он несколько раз побеждал сакс."онское" войско, артиллерию и контрибуцию пересылал в Швецию и содержал на счет Польши свои войски. В 1703 "году", июня 19, король на сейме, в присутствии хитрого примаса, усиленный представлениями Петра, установил все по своему. Но собрание варшавское (1704 "года" февр."аля" 14), где первенствовал примас, заключило низложить Августа. Карл предложил в короли Якова Собиеского. В том же месяце краковское собрание уничтожило положения варшавского (состоявшее из 10 сенаторов и из депутатов 2-х воеводств: Великопольского и Мазовецкого), члены оного объявлены бунтовщиками. Составилась особая, Сендомирская конфедерация, в пользу Августа. Петр ободрил ее через письмо. Як."ов" Собиеский схвачен был саксонцами и увезен ими в Лейпциг. Большая часть коронной армии присоединилась также к Августу. Карл повелел Рейншильду и Левенгаупту предавать все в Польше огню и мечу, и принудил малую Польшу и шляхетство литовское пристать к конфедерации, противной Августу. Поляки просили мира. Карл (14 апр."еля") повелел им избрать нового короля, обещая вывести войско свое etc. 2 мая примас обнародовал междуцарствие и для избр."ания." короля назначил быть собранию в Варш."аве" к 19 июня. Август протестовал. Сендомирская конфедерация усилилась. Она объявила примаса еписк."опа" познанского и маршала варшавского изменниками; прочим дала 14 дней сроку одуматься. Варш."авский" сейм был не согласен. Примас желал избрать любомирского или кого из фр."анцузских" принцев. Но Карл назначил неожиданно Станислава Лещинского, и приближил войска к Варшаве. Поляки испугались и 12 июля избран Станисл."ав" 30-ю или 40-ю шляхтичами, и то одной Великопольской пров."инции". - Сендом."ирская" конф."едерация" осталась во всей своей силе. Петр ободрял ее через Меньшикова. 28 июля они протестовали против избрания Станислава, объявив участник ов в оном врагами отечества. 	Август и Речь Поспол."итая" прислали к Петру уполномоченным послом Дзялинского. Вслед прибыл и полный гетман литовский Огинский и стражник. Заранок с просьбой о помощи. Петр 19 авг."уста" заключил с Августом 4-ый трактат, обязавшись дать ему еще 12,000 на своем иждивении. Речь Посп."олитая" обещалась к будущему 1705 "году" выставить 21,800 конницы и 26200 пех."оты" во все продолжение войны. В случае вытеснения шведов из Польши войско должно было быть перенесено внутрь Швеции, и тогда до конца войны Петр ежегодно обязывался давать по 200,000 р. - По заключению уже договора Дзялинский успел еще выпросить у Петра еще 12,000 войска (пех."оты" и кон."ницы"). Репнин с оным и отправился в Польшу. Если верить венец."ианскому" ист."ори"ку, Август сам приезжал в Нарву, и Петр обещал ему по завоевании Лифляндии отдать Речи Посп."олитой" те города, кои некогда принадлежали Польше, наши летописцы о том молчат. 	Петр того 19 авг."уста" со всеми своими генералами отправился в Дерпт. Оттуда, отпустив их обратно в Нарву, поехал один во Псков, Новгород, Ладогу (повелев переселить в нее жителей из Старой Ладоги и учредя в ней пристань для товаров, идущ."их"в П. Б. водой и сух."им" путем), оттоле на Олонецкую верфь. Там нашел 6 фрег."атов" и 9 шнав, почти уже готовых: спустил их при себе, заложил новый корабль, и 1-го окт."ября" с сими фрег."атами" и шнав."ами" отправился в П. Б. 	Тут заложил он адмир."алтейскую" верфь и крепость (?). 	(Анекдот о якорном мастере и его подмастерьи, которого Петр велел высечь за неблагодарность.) 	12-го ноября Петр прибыл в Нарву, куда из П. Б. приехал и турецкий посол для прощальной аудиенции. Петр дал ему грамоту к султану: на требования его ответствовано послу, что государь на своей земле волен, как султан на своей; что крепости около Азова и флот строятся не вопреки договора и что подробное объяснение обо всем подаст министр наш Толстой. Султан не возражал, и в тот же год воспоследовало разграничение земель. 	Комисары при сем были: азовск."ий" губ."ернатор" Толстой и Хасян-паша, положено от Азова 10 часов (50 верст) "ехать на лошадях, и, где оные часы кончатся, там и быть границе. 	Петр недоволен был за что-то братом адмир."ала" Апраксина и писал о том сему последнему (Гол."иков". Ч. II-156). 	Отряженный от к."нязя" Репнина полк."овник" Флюк, соединясь с гетман."ом" Вишневецким, напал на Сапегу, разбил конницу, несколько сот пех."отных солдат" и 6 пушек взял. 	При выезде своем из Нар."вы" в Москву Петр повелел ген."ерал"-м."аиору" от арт."иллерии" Як."ову" Брюсу в Нарве и в П. Б. прибавить военн."ых" снарядов (7,000 тр."ех" пуд."овых" и 700 девят."и" пуд."овых" бомб, а артиллеристов умножить 600 чел."овек"). 	Петр в Вышн."ем" Волочке остановился, осмотрел реки Тверцу и Мсту, и определил соединить их, а тем и Балтийское с Каспийским, открыл таким образом Индии путь в П. Б. Он тут же повелел начать работу и сделал все нужные учреждения. 	14 дек."абря" имел он торж."ественный" въезд в Москву - было 7 триумф."альных" ворот (из коих одни сооружены Меньшиковым, пожалованным тогда же в генер."ал"-поручики). Ведены были ген."ерал"-м."аиор" Горн и 159 оф."ицеров", несено 40 знам."ен" и 14 морс."ких" флагов, везено 80 пуш."ек". При одних воротах митр."ополит" Стефан Яворский говорил речь, при других - ректор Заиконоспасской Академии с учителями и с учениками. Знатнейшие люди всех сословий поздравляли государя. Народ смотрел с изумлением и любопытством на пленных шведов, на их оружие, влекомое с презрением, на торжествующих своих соотечественников и начинал мириться с нововведениями. 	Тогда же изданы географические карты, в коих Петр предозначил будущие границы России ("Ежемес."ячные" сочин."ения"" 1761 "г." Ч. II - 429).
 			Указы 1704 "года".(57)
 	Повелено воеводам с понятыми переписать перевозы, рыбн."ые" ловли etc. для точного узнания доходов. 	Подтверждается не-наказание смертью (люди были нужны). 	Приказано стольнику Синявину покупать на казну по 300 п."удов" ревеню в Сиб."ири" (ревень - монополия). 	О постройке бань в Новг."ороде" и Пск."ове" - и о отдаче оных в оброк. (Петр почитал бани лекарством; учредив все врачебные распоряжения для войска, он ничего такого не сделал для народа, говоря: "с них довольно и бани".) 	Устав о банном сборе "в" 13 ст."атьях". 	С бань брать оброк с бояр, ок."ольничих", думн."ых людей" и гостей - 3 рубля; со стольн."иков" и со всяких служилых, с помещиков и вотчинн."иков", с церковн."ых" причетников etc. по 1 р.; с крестьян, казаков и стрельц."ов" по 15 коп. в год. 	О ведении рыбн."ых" ловель в Семеновском приказе. 	О пошл."инах" с пчелиных заводов etc. 	О пошл. "инах" со свадеб, с венечных памятей etc. 	О строении в Кремле и в Китае-гор."оде" каменного строения по улицам и переулкам, а не посреди дворов - деревянные продать "таким, кои строить могут". 	О пошл."инах" с крепостей. 	О мельничном сборе (в Семеновск."ом" приказе). 	Устав о том "в" 18 ст."атьях". 	(NB брать 4-ую долю доходов в казну.) Хлеба не молоть без помолных денег etc. 	О оброке на рыбн."ые" ловли. 	Устав о рыбн."ой" лов."ле в" 41 ст."атье". (Рыбн."ая" ловля в ведении Ингерманландск."ой" канцелярии) (отселе ненависть казаков к Меньщикову.) 	Обоброчить вновь рыбн."ые" л."овли" по 10 ден."ег" с рубля. 	Пруды помещичьи - свободны. 	Устав о постоялых дворах "из" 16 ст."атей" (4-ую долю найма в казну). 	Все стоялые дома брать в казну, заплатя хозяевам что стоят. 	О объявлении о беглых без утаения под см."ертною" казнию. 	Повелено быть промыслу моржевому и иных морских зверей и салу их в компании г-на Меньшикова. NB. 	О пошл."ине" с отпускн."ых" писем. 	Распущенных стрельцев и их детей собрать вновь и в службу годных послать в Смоленск. 	Подтвержд."ение" о немецком платье. 	О не-вывозе иностранного табаку. 	Льгота ямщикам. 	NB. Об особых канцеляриях для сборов конских, рыб."ных", мельн."ичных", банн."ых", медов."ых" и с пост."оялых" двор."ов". 	О даче проезжих грамот отъезжающим иноземцам. 	О казенщиках с ясачною казною посланных - не давать им кормов."ых" денег etc.
 1705 "год".
 	Петр получил известие об общем бунте башкирцев, к коим пристали татары, мещеряки etc., поводы к оному были притеснения бывшего в Уфе комисаром Сергеева в отыскании беглых рекрут и в забирании их лошадей. Мятежники доходили до Казани, однако были прогнаны каз."анским" виц."е"-губ."ернатором" Кудрявцевым (убитым в Пугачевщину на 110 году). Петр отправил бояр."ина" кн. Хованского с 8 полк."ами" для успокоения мятежа. 	17 февраля в Польшу отправлены полки под началь."ством" Меншикова. А государь с адмир."алом" Головиным и Апраксиным отправился в Воронеж. В день пасхи в Таврове спущен 80-ти пушечн."ый" корабль Старый дуб. Дано Апраксину повеление "в" 1706 году к марту изготовить 36 воен."ных" кор."аблей", 7 бомбардирск."их" и 3 брандера; построить около работ корабельных крепость по данн."ому" плану; вымерить глубину всего Дона и приискать удобное место для верьфи. 	Построить в Романовск."ом" уезде по реке Воронеже Липской железный завод, приписав в ведомство адмиралтейское (что скоро и исполнено, и гос."ударь" на нем сам ковал якори etc.). 	Тут же повелел гос."ударь" Шерем."етев"у не вступать с неприятелем в генер."альное" сражение, но вредить ему всячески при переправах и трудных местах и действовать с согласия Огильвия и Паткуля. 	19 апре."ля" Петр уехал в Москву. 	Там получил он "известие" о победе ген."ерала" Рена над тремя отрядами шв."едов" и поляков. Он повелел Шер."еметев"у стать между Полоцким и Брестом; Огильвию - о сближении с главным корпусом; Паткулю - то же. (Уведомляет Огильвия, что мосты, понтоны, рогатки etc. отправлены.) Петр собрался ехать в Польшу, но 5 мая занемог лихорадкою - и успел выехать не прежде, как в конце мая. По пути к Полоцку, осматривая сад и костел в местечке Микалишки у пана Брестовского, получил он известие о том, что шведы морем и сухим путем идут к П. Б.; Петр отправил туда Меньшикова, но сей скоро возвратился, узнав на дороге, что шведы уже прогнаны. 	Шведск."ий" флот, состоявший из 22 военн."ых" кораблей (от 54-до 64 пуш"ек"), 2 бранд."еров", 2 бомбард."ирных" кор."аблей" и 2 суд."ов" о 40 пуш."ках", приходил под Котлин остров под командой адмирала Анкерштерна, виц."е"-адм."ирала" Де Пруа и шаутбенахта Шпара. Но виц."е"-адм."ирал" Крейс их отбил, а высадку на Котлине полковник Толбухин, лежавший в закрытии, побил, прогнал и перетопил, так что волнами прибитых к берегу тел сочтено до 950. Пленных взято 7 оф."ицеров" и 59 унт."ер-офицеров" и ряд."овых", по их словам побито более 1,000 (по Феоф."ану" более 2,000). У нас убито 46, да ранено 88 "человек". Эскадра наша состояла из 8 кораблей о 24 пушк."ах" и 4 шнав о 12 пушк."ах", 2 бранд."еров" и 7 больш."их" галер. Шв."едский" флот удалился в море. Крейс погнался было за ним, но в 2 1/2 милях от острова, за сильным ветром, мешавшим галерам идти на гребле, возвратился. 	Ген.-маи."ор" Менгден в то же время с 10,000 войска приближился к П. Б. - Но об."ер"-ком."ендант" Брюс прогнал его. Менгден близ Шлиссельбурга (?) соединил свои силы и перешел Неву, но снова был прогнан. Он остановился у одной пильной мельницы, в коей сидело 200 русск."их" салдат. Он выстроил батарею и требовал их сдачи. Но русские отсиделись и троекратный приступ его отбили. 	В Полоцке Петр нашел Шерем."ете"ва, Огильвия и Репнина, уже соединившимися. В военном совете положено: 	Шереметеву с ген."ерал."-пор"учика"ми Чемберсом и Розеном идти в Курлянд."ию" на Левенгаупта, дабы отрезать его от Риги, и для того идти одной коннице и как можно скорее (или всем на подводах?). Если Левенг."аупт" будет отрезан и, избегая сражения, пойдет в Польшу, то идти за ним. (От Польши же отрезан он Реном и Паткулем.) Если же Левенг."аупт" засядет в Митаве и в Боуску, то осадить его. А потом идти в Гродно, и запастись там провиантом. Войску под смерт."ной" казнию запрещено жителей обижать. 	Петр повелел провиантскому начальнику Ромодановскому (не кн."язю"), когда войско тронется, продавать вино от казны - не допуская к тому польских шинкарей. Полякам же позволить продажу других напитков, но в обозе, и за караулом. 	1 июля Петр с главн."ым" корпусом выступил к Вильне. С похода прислал он Рену повеление, чтоб он в Гродню не шел, ибо Левенг."аупт" пробирается в Литву; но стал бы около Ковны. Есть ли же Левенг."аупт" подлинно пойдет на соединение с Карлом XII, то, чтобы Рен, соединясь с сакс."онским" войском, старался до того не допустить; Петр обещал прислать к нему несколько еще пехоты. 	Между тем гос."ударь" писал к Апраксину о переделке кораблей, к Стрешневу - о посылке в Ингрию новоприборных салдат etc. 	Петр прибыл в Вильну 15 июля и писал 2 письма к Апраксину и к кораб."ельному" мастеру Скляеву о кораблях, о их украшениях, о том, что нельзя ли будет спустить их и прежде весны, о запрещении жечь степи, яко о порче лесам, о деле калмыков с казаками etc., о двух счастл."ивых" делах в Ингрии и Курляндии etc. 	Шереметьеву 11 июля отправил к Митаве ген.-м."аиора" Боура с 1,400 войска. Боур до солнечн."ого" восх."ода" нечаянно напал на предместия и до 100 непр."иятелей" побил; предводитель едва сам спасся. Взято в плен 6 оф."ицеров", ун."тер-офицеров" и ряд."овых" 72, знам."ен" 8, 2 пушки. После того Боур отступил и снова соединился с Шерем."етевым". Петр благодарил за то Шерем."етева", повелевая ему не выпускать Левенгаупта из рук. Он писал о том и к Рену, повелевая ему, если Левенг."аупт" войдет в Пруссию, войти за ним (ибо Пруссия, будучи нейтральна, впустив Левенгаупта, должна будет впустить и нас). 	Фельдм."аршал." Шер."еметев", преследуя Левенг."аупта", сошелся с ним в Курляндии у Мур-мызы. 19-го июля произошло сражение. Из 7,000 шведов пришло в Митаву не более 3,000. Шведск."их" оф."ицеров" убито 137, наших убито "всего" около 1,000. Но конница наша, бросясь грабить обоз неприятельской, дала шведам удержать место сражения и взять (на другой день битвы) наши 13 пушек, тут оставленных. "Если бы", писал Петр к Огильвию, "наши на другой день ударили, то победа была бы нам полная". Левенг."аупт" ночью ушел в Ригу. Петр утешал и ободрял Шереметева (узнав по слухам о его мнимом поражении) и 1-го авг."уста", предоставя начальство над войском в Вильне Огильвию и оставя там Головина и Головкина, сам пошел в Курл."яндию" преследовать Левенг."аупта". - Он повелел Шер."емете"ву судить виновников и требовал сведений о Левенгаупте. С пути писал он к Головкину о высылке доктора Каштенца, о железных лопатках, о размене пленных через посредничество прусск."ого" короля etc. 	6-го августа Петр прибыл в Биржу, отколе он писал: 	1) к Рену, повелевая ему соединиться с Шер."еметевым" в мест."ечке" Барбарах, 	2) к Брюсу, чтоб он Двиною в Полоцк под новую Ригу отправил 5 или более мортир, 	3) Головину, чтоб он при тех морт."ирах" отправил 500 салд."ат" с полк."овником" без знамен; о том, чтоб он писал к Мазепе взять у неприятеля лошадей, коих по крайней мере нужно 5,000; чтоб гетман старался Рейншильда утомить набегами; чтоб Головин приготовил в Гданск посланника etc. 	10-го авг."уста" Петр соединился с драгунск."ими" полками г."енерала" Рена. 	Но узнав на пути, что Левенг."аупт" обессиленный, оставя Курляндию, заперся в Риге, он отправился туда и подходил под самые пушки. 3 часа, не взирая на сильную пальбу из Коборшанца, он осматривал укрепления. Потом пошел к Митаве, где находился шв."едск"ой артил."лерийский" магазин и сильный гарнизон. Кругом шв."едского" войска было 12,000. Не смотря на сие, замок митавский был осажден и взят, в нем найдено 290 пуш."ек", 58 морт."ир" и гоуб."иц" etc., ядер остал."ось еще" 13,505, бомб - 2,125 etc. 	Коменд."ант" Кнорринг свидетельствовал перед сменою караулов, что тела курляндских герцогов, в погребу под церковью находившиеся, ограблены и выброшены были не русскими. Во время осады, в предосторожность от поляков, Петр писал дерпт."ско"му коменд."ант"у Нарышкину, чтоб он с инженером ехал от Пск."ова" до Смоленска и осмотрел от Вел."икой" реки до Днепра, где возможно сделать линию; также броды, болота etc. 	Шведы меж тем под Варшавою разбили на голову 7,000 сакс."онского" и польского войска под начальст."вом" несчастного Паткуля, который тут же попался в плен. Карл XII был уже там; Петр опасался, чтоб он не обратился к Лифляндии и Курляндии и повелел Огильвию укрепить город Тикотин и самому около Гродни осмотреть мосты etc. (ибо город сей был очень нам нужен, как важный пост от Неменя), чтоб он не со спехом приближился с драгунами к Тикотину для соединения с саксонцами. А сему де есть еще время, ибо Карл XII вероятно в Варшаве промешкает. Там происходили договоры о короновании Станислава. 	Подполк."овник" Ифлант разбил шв."едского" наездника подп."олковника" Лоренса (60 офиц."еров" и 200 драгун). 	Петр во время осады писал в письме к канцл."еру" Головину: о том, чтоб отказать Августу в просьбе его о деньгах, коих в том году получил он уже довольно, что швед"ское" войско раздвоено, что против Августа действует один Рейншильд, Карл же занят в Варшаве; повелевает Мазепе всю контрибуцию отдавать в казну; по письму Хилкова протестовать при всех дворах; чтоб гетман действовал, пока нет еще противу его сильного войска; что может он напасть на генер."ала" Стромберга, у коего всего 3,000 в."ойска". - Уведомляет, что граф Трунсель и кн."язь" сакс."онск"ий Вейсенфельс хотят в нашу службу: ген."ерал"-пор."учика" Шенбека отпустить (замечание кн. Щербатова об иностранцах). 	К Шерем."етеву" Петр писал, требуя артиллерии, пороху к Друе и 150 п."удов" песку в Митаву etc. Меньшикову, уведомляя его об действиях, повелевает в Польше всячески мешать усилению войска шведск."ого", дабы не принуждены быть снять осаду Митавы. Негодует на Августа, который не пользуется расторжением шв."едского" войска etc. 	Огильвию (в 3 письмах) советует соединиться (с кем?), артил."лерию", пров."иант" etc. в Гродне положить на суда, 2) коннице и 4 батал"ион"ам соединиться с Шуленбургом у Тикотина, и, когда непр."иятель" пойдет сильно, то провиант отправить в Вильну, а оттоле в Ковно. А что меж тем гос."ударь" Митаву возьмет. Деньги приказал он раздать саксонцам по рукам, а не начальникам, дабы не сделали они, как Паткуль, взяв деньги, истратил их на провиант, который можно взять было даром etc. 	Взятие Митавы было для нас важно, ибо неприятель тем отрезан был от Лифляндии; и нам далее в Польшу безопасен есть (письма Петра к Ромодановскому). 	Из под Митавы Петр отправил к креп."ости" Боуск бомбард."ирского" кап."итан"-поруч."ика" Керхина и полк."овника" Балка с 2 пехотн."ыми" и одн."им" драгунск."им" полками, предписав первому в случае сильной обороны уговаривать к сдаче на капитуляцию; в противном случае - на дискрецию etc. 	Крепость сдалась почти без супротивления на акорд; Петр был недоволен условиями и писал, что, если они еще не подписаны, то требовать сдачи на дискрецию. Но все было уже кончено, и гарнизон, как и Митавский, отпустили в Ригу. Пушек в Боуске было 58. На вз."ятие" Митавы выбита медаль.
 		 *** 	В сие время Петр получил от бояр."ина" князя Бор."иса" Алек."сеевича" Голицына, начальника Казанского дворца (из Моск."вы") известие о новом возмущении. 	30 июля в ночи астрах."анские" стрельцы взбунтовались; убили воеводу Ржевского с его детьми и до 300 дворян. - Вскоре потом Петр узнал, что к ним пристали стрельцы Красного и Черного Яру и пошли под Царицын, от коего однакож отбиты, что, глядя на них, взбунтовали гребенские казаки и стрельцы терские, которые убили полковн."ика" своего Некрасова, и что от них посланные хотели взбунтовать Дон и Яик оставшиеся однако верными. Из Москвы послан был противу их бояр."ин" кн. Хованский с войском из дворян. 	Петр тотчас отправил на усмирение стр."ельцов" самого Шереметева, приобщив к нему окол."ьничего" П."етра" Апраксина с его полком; в след за ним отправлен Щепотьев, с дополнительными наставлениями. 11 окт."ября" из Гродни Петр послал увещевательную грамоту в Астрахань, жителям. 	Петр писал к Шер."еметеву", как ему в походе и в деле с бунт."овщиками" поступать. С черноярцами и другими повелевал обходиться без жестокости, дабы тем не устрашить и не воспламенить астраханцев. Заняв Астрахань, обнародовать милость, а над заводчиками без указу казни не чинить. 	1706 "года", янв."аря" 3, бунтовщики, получа царскую грамоту, пришли в раскаяние и послали от себя с повинною 8 человек единомышленников. Петр по обещанию своему даровал им простительную грамоту и 7 человек отослал к Шер."еметеву", повелевая задержать их в случае неверности в астраханцах. 	Между тем сии последние возмутились пуще прежнего. Тамошн."ий" архиер."ей" Самсон и наместник Троицка Дашков уведомили о том Шерем."етева". Шерем."етев" удержал выборных. Злодеи, не допустив его до Астрахани, снова прислали к нему с повинною; их обнадежили в царской милости и отпустили с повелением в знак раскаяния встретить фельдм"арша"ла под Астраханью (без оружия?). Мятежники не послушались - заперлись в городе, расставили по стенам пушки, роздали всем ружья и порох, выжгли предместие, и меж собою присягою утвердили обещание обороняться до смерти. 	Шер."еметев" занял Ивановский монастырь. Мятежники окружили его и стали бомбардировать, к ним из города подоспела помощь с пушк."ам"и и знам."енам"и. Шерем."етев" дождался своих полков и, вышед из монастыря, первыми выстрелами принудил их отступить, мятежники бросили свои пушки, побежали, разметали мосты и в городе оборонялись отчаянно. Шерем."етев" взял приступом земляной вал, овладел пушками и осадил каменный город, отбитый сильною пальбою, он отступил и принужден был город бомбардировать. Наконец мятежники вышли с повинною. 13 марта Шер."еметев" вошел в город со всею однакож осторожностию. 	Заводчик бунта Носов и 273 чел."овека" отосланы в Москву, остальные прощены. 	Предлогом бунта было православие, угрожаемое погибелию через бритье бород и немецкое платье. Намерение их было идти на Москву, разорить ее, побить всех правителей, немцев, офицеров и салдат, отомстив тем за казни 1698 года, а потом бить челом государю, чтоб велел быть старой вере. 	За утушение семимесячного бунта принес богу благодарение, уподобил оное важнейшей победе (см. письма его к Шер."еметеву" и Апракс."ину"). 	По совершенному усмирению сего бунта Шер."еметев", оставя в Астрахане воеводою кн. Хованского, возвратился к Петру в Киев. Государь пожаловал тогда его графом и сына его Мих."аила" Борис."овича" полковником. 									 17051706.

 		 *** 	Обратимся к воинским делам: 	По взятии Митавск."ого" замка и по очищении всей Курляндии 12-го сент."ября" Петр отправился в Гродню. В Митаве оставил он ген."ерал"-м."аиора" Боура с неск."олькими" кавал."ерийскими" полками, коменд."антом" в замке бригадира Айгустова, дав повеление: первому - заняться укреплением замка, другому - отыскать погреб для безопасности хранения пороху, и на осады от Левенгаупта собрать жерновых и других каменьев. Огромную митавск."ую" артиллерию повелел отправить в Москву по зимн."ему" пути. 	Огильвию со всеми полками повелел быть в Гродно, куда приказал следовать и Репнину. 	Близ Ковны Петр осматривал катол."ический" монастырь. 	16-го гос."ударь" прибыл в Гродню. 	Ромодановскому писано присланных от донск."их" казаков астрах."анских" возмутителей держать под караулом и проч. (Голик."ова" примеч."анье", ч. II196).
 	22-го сент."ября" в Тикотине смотрел сакс."онское" войско Шуленбурга и литовский корпус, стоявший недалеко. 2-го окт."ября" Петр возвратился в Гродню, оставя в Тикотине Меньшикова с часть"ю" кавалерии для поиску над шв."едами", под Варшавой стоящими. 	Войску определены зимние квартиры. 	(Анекдот о плачущей иконе, рассказ."анный" гр. Алексе"ем" Петров."ичем" Бестужевым). 	(Слова Петра из Давида: "Светильник стезям моим закон твой, боже!" )
 	Карл меж тем короновал торжественно Станислава Лещинского. И заключил с конфедератами союз противу России. 	Отряженный от Меньщикова полковн."ик" Горбов с 500 русск."ими" и 200 сакс."онцами" у р. Вислы разбил поляков. С ним соединился и польск."ий" ген."ерал"-м."аиор" Синицкий, также отряженный Меньш"иковы"м; оба в Праге порубили гвардию Станислава и отступили за неимением пороху, разбив прежде тут же 700 шв."едов" при переправе через реку. Получив порох от подоспевшего полк."овника" Гейскина, вновь обратились они на неприят."еля", который ушел в укрепленные места. 1 полк."овник", 12 оф."ицеров", 362 ун."тер-офицера" и ряд."овых", 4 пушк."и", 6 знам."ен" гвард."ии" взято нами. У нас убито: 1 капит."ан" и 13 ряд."овых". 	Петр от Ромодановского потребовал присылке возмутителей астрах."анских" и стрел."ецких" полковников, бывших в Азовск."ом" походе (без отговорок), также о станках, о слоновой кости и о дереве etc. 	Курбатов и Ершев, одни из нижайших его подданных (сл."ова" кн. Щербатова), советами своими доставили нуждающемуся в деньгах государю способы оные добрать (какие способы? монополия? притеснения?...). Они пользовались его доверенностию. Курбатову сообщал он жалобу англ."ийского" посла о забранных его пожитках и запечатанных от ратуши в анбаре Гутвелеве, повелевая Курб"атов"у извиниться и вещи возвратить. 	В Арханг."ельск" к Стельсу писал он о позволении, данном англ."ийскою" королевою, нанимать мастеровых etc., приказывает выписать 150 шапок кожаных и приделать к каждой перья, как у старинных железных бывали etc. 	К Огинскому, чтоб он поступил по предложению Мнишка. 	Кн. Бор."ису" Алек."сеевичу" Галицыну, чтоб он наградил царицынцев за верность, также и калмыков мягкой рухлядью и чтобы он на Терек послал грамоту к черкасск."им" князьям, требуя их содействия в усмирении стр."ельцов" etc. 	Виц-адмир."алу" Крейцу Петр писал подробно о строении кораблей, о укрепл."ении" Котлина, Выборга и Кегсюльма, выговаривал за то, что учение молодых матросов пренебрежно, под предлогом, что "все корабли и шнавы (кроме 2) негодны к ходу". "Но сие", пишет Петр, "есть великой важности и я буду оное свидетельствовать, ибо не добро есть брать серебро, а дела делать свинцовые". (Тетради записные, стр. 37.) 	13 окт."ября" Петр был в Тикотине, оттоль в местечке Нур. Отсель послал в Митаву Боуру повеление о запасе провианта и о сборе оного с курляндцев не добром, так силою, о укрепл."ении" скорейш."ем" крепости палисадами, о повелении литовскому войску о соединении с нашим на зимовке, а Розену быть не мешкая в Гродню etc. 	Продолжение переписки с Крейцом, гос."ударь" все еще был им недоволен. 	Также Огильвию, Репнину и поручику Писареву о разных воинск."их" распоряж."ениях". - 	В Тикотин прибыл Август. Петр утешил его, подарил ему шведские знамена. Оба государя в Гродне присутствовали при учении полков. Август дал Меньшикову орден Белого орла. Петр чертил планы кораблям etc. etc. 	Письмо Стрешневу Петр заключает сим: "Писать рад, только истинно не всегда досуг; ибо во все свое время столько не переездил верьхом и прочие перенес тягости, как сей год в сей проклятой земле". 	"Понеже", пишет он в другом письме, "подводчики разбежались, которые были у солдатских и артиллер."ийских" подвод - и впредь быть им и держать оных зело трудно" , то из рекрут выслать нужное число, дав им серые кафтаны etc. и по 5 рубл. жалов."ания", а число их в 3,700 чел. etc. 	На содерж."ание" саксонского войска отпустить 160,000 рубл. 	Азовск."ому" губ."ернатору" пишет о чертеже крепости, о унятии калмыков, нападающих на татар etc. 	Бутурлину о удержании посылки в низов."ые" города указов о бритии бород и о нем."ецком" платьи etc. 	К Боуру (между прочим) о сборе с Курляндии рекрут 1894 чел."овека" с 10 дымов по чел."овеку" и чтоб, когда станет Двина, шел он разорить Рижск."ий" уезд. 	К Курбатову о учинении в Арх."ангельске" браковщиков. 	В П. Б. к Ивану Матвеевичу (?) о изведении воды к фонтанам и чтоб перебить ту речку, которая идет мимо моего двора. 	Петр поручил в полную власть корпус Огильвия и Репнина - Августу (Ук."аз" Огильвию 5-го дека6р."я"). Пожаловал Меньщикова ген."ералом" над кавалерией, простился с королем и 7 дек."абря" поехал в Москву, куда с торжеством и въехал 19 декабря. 	В тот же день писал он Меньщикову, что в случае, если то правда, что Карл намерен идти к Гродне, то приготовить на станциях от 15 до 20 лошадей для него. Рекрут в Польшу отправил Петр 4,000, в Смоленск - 9,000, к Рену - 500 (?), к Боуру - 3,000. Меж тем осмотрел он фабрики etc., был весьма доволен и над суконн."ыми" фабриками директором и попечителем учинил Меньшикова, "из сих сукон , пишет он к Менш."икову", и я сделал кафтан к празднику" . 	В Ингрию Брюсу повелел 2 полка "м" из Шалонской и Вотской пятины идти во Псков - и подтвердил Розену по зимнему пути идти в Финляндию, не дожидаясь Меньшикова.
 		 Указы 1705 "года". (61)
 	Пошлина с бань уменьшена (вместо рубля - 50 коп., вместо 15 коп. - 10). 	Пошл."ина" на бороды с царедворцев и дворян etc. - 60 рубл., с гостей 1-ой статьи - по 100 (?), средней и меньшей (которые платят за десятые деньги менее 100 руб.), с ямщ."иков", с посадск."их" и проч. - по 30 рубл."ей", и в платеже давать им знаки. 	Душеприкащикам никого не отпускать, и отпускных не писать. 	Запрещение рубить заповедные леса без челобитья. 	За побег из войска из трех казнить одного по жребию - и двух бить кнутом и отсыл."ать" на каторгу. Явившихся из бегов бить кн."утом" и ссыл."ать" на 5 лет. Потом снова принимать. 	Постоялые дворы отданы вновь хозяевам (с найма взяв 4-ую долю). 	К походн."ой" канцелярии брать с 20 дворов по чел."овеку" (в город."ах": Дмитрове, Переяславле Залесск."ом", Рузе и Звенигороде). 	О пошл."ине" в Ингерм."анландскую" канцел."ярию" с ведра и полуведра по коп."ейке", а с кружки по деньг."е" (вина, меда, etc.). 	Разные торговые постановления ( межд."у" пр."очим" за затейный донос наказание равное тому, какое довелось бы терпеть и виновному). 	О "сборе" рекр."утов" с 10 дв."оров" по чел."овеку". 	О знаменах на торговых судах по рекам. 	О присылке в Приказ воен."ных" дел списков фельд."маршалам", генер."ала"м и всем оф."ицер"ам для подлинного написания в журнале. 	О даче жалования Вейдову полку и Бутырскому за их поход в Троицк."ий" мон."астырь" в 198 году. NB. 	О табаке витом и тертом и о черкасском. 	И продавать табак целовальникам и кабацким бурмистрам по 25 коп. фунт (фунтовой), а витой - по 2 коп. аршин. 	О клаже в тертый табак золы на фунт по фунту и 38 золот."ников", бумаги на обертку 56 золот."ников", итого привесу на 1 ф.-2 ф. 79 з. - продавать оный по 18 коп. 	За корчемную продажу табаку описывать имение и ссылать с жен."ами" и детьми: доносителю - 4-ую часть имения. 	Ведавшему и не донесшему - наказание: описание половины всего имения etc. etc. 	То же и за корч."емную" продажу вина. 	О взятии под артил."лерию" в Смоленск с 179 дв."оров" по 2 лошади; с приморск."их" городов брать деньгами. 	Ссылки установлены на 25, 20 и 15 "лет" - менее, как на 3 "года", не ссылать. 	О каменн."ом" строении в Кремле и в Кит."ай"-гор."оде", а в других частях каменн."ых домов" никому не строить, пока не обстроится Кремль и Китай. 	О пошлине на садки. 	О наборе конных рекрут с 80 дв."оров" по чел."овеку". За 1-го беглого брать двух, а пени по 16 рубл. с чел."овека". 	О новом наборе etc. (не подтверждение ли прежнего?) 	О беглых заводчиках (подводчиках?) десятого казнить, а прочих кнутом, вместо умерших от тех же дворов брать братьев, племянников etc. 	О ведении царя Меретинского людей и крестьян в Посольск."ом" приказе. 	О ввозе в Москву камня и песку из городов, на 100 в."ерст" отстоящих от оной.
 1706 "год" (до 5 июля).
 	Петр при реке Яузе повелел по собственному плану выстроить первую в России военную госпиталь (в том же году оная и была окончена). Он выписал иностранных лекарей и учредил при гошп."итале" анатомическое учение, обогатив театр анатомич."еский" разными уродами человеч."ескими" и проч., развел тут же ботанический сад, в коем сам иногда трудился. 	Между тем занимался он воинскими приуготовлениями. Воин."ский" совет, состоявший из Тих."она" Никит."ича" Стретнева, кн. Фед."ора" Алексее."вича" Галицина и Феод."ора" Матв."еевича" Апраксина по повелению Петра послал Сумской полк в Ламов, 1 пех."отный" в Астрахань, в Польшу рекрут 4,000, да в Воронеж 2 полка; кн. Ю."рия" Долгорукова в Азов, азовск."ие" полки в Польшу же. 	Петр зимовать приказал Шер"еметев"у в Саратове. И послал к нему в надзиратели (род франц."узских" commissaire de la Convention). Щепотева, дав ему особую инструкцию (тайную), Щепотеву же повелел он послать в Уфу воеводу, доброго человека, а полк из Мензелинска выслать в Муром. 	Петр писал в П. Б. к Брюсу, чтоб он из под Пскова послал два полка (куда?) и сообщил бы к ним своего войска; пленных же из Нарвы (от капит."ана" и ниже) послать в Москву, а от маиора и выше - в разные города. 	Розену писал он гневное письмо, негодуя на его сонность; ибо неприятель безопасно разоряет дерптский и пск."овский" уезд etc. etc. 	Петр наконец получил от Меньшик."ова" уведомление (12 янв."аря"), что Карл идет к Гродне. 13-го Петр уехал, уведомив Меньшик."ов"а, что чрез неделю прибудет etc. 	На каждой станции Петр писал письма, из Вязьмы - к Меншикову и к адм."иралу" Головину, из Смоленска - к Долгорукому, торопя его быть с Преображ."енским" полк."ом" в Смоленск; Меньшикову, чтоб он уступал к Вильне; из Дубровны - к смол."енскому" губерн."атору" Салтыкову о вооружении шляхты etc., к Шереметеву, к Нарышкину - о плане дороги от Смоленск."а" до Пск."ова" etc. etc. 	25 янв."аря" в Дубровне Петра встретил Меншиков с донесением, что Гродню осадил король. 14-го и 15 по показанию шв."едских" историков русские при переправе его через Немен были побиты и отступили. (Сие было по повелению Петра, не хотевшего в Польше сразиться с Карлом.) Голиков оспаривает и сие показание. 	Август, услыша о намерении Карла, уехал в Саксонию со своим войском и с 4 нашими драгунск."ими" полк."ами". 	В Гродне осталось: главн."ый" пехотн."ый" корпус, да два полных полка. В провианте нуждались. 	Карл быстрым приходом пресек всякое сообщение с ген."ерал"-пор."учиком" Реном, с идущими из Курляндии 6 драг."унскими" полками при ген."ерал"-м."аиоре" Боуре - наконец и самому Петру. 	Петр, остановясь в Дубровне и с воинск."ого" совету послал в Митаву чрез Алекс."андра" Кикина - повеление Боуру и Розену не отлучаться далеко от Митавы; Репнину быть осторожну, и буде король станет дожидаться Рейнтильда, то б непременно отступить. 	Услыша, что Карл хочет уж идти к Вильне, Петр писал другое письмо к Кикину, повелевая до того короля не допускать; если же того не возможно будет, то замки Митавский и Боуский подорвав, идти - пехоте в Полоцк, а коннице - вслед за Левенгауптом и мешать ему соединиться с Карлом; и потом соединиться с гродн."енским" нашим войском. Артиллерию же отпустить заранее в нашу границу. 	NB Кикин был тогда в малом чине. В 1696 году послан он был в Амст."ердам" обучаться мачтовому делу. В 1705 "году" был он серж."антом" в гвардии. Он был в числе надзорщиков, как и Румянцев, Ушаков, Волков, Писарев, Щепотев, Пискорский etc. 	Петр кн. Родзивиля просил о доставл."ении" в Гродню провианта. 	Астрах."анские" дела поручил Стрешневу и Апраксину, повелев им распечатывать письма Шер."еметева". 	Мазепе повелел ближиться к Минску, отрядив две доли своей конницы вперед (Карл при себе конницы не имел). 	Огильвию Петр пенял за его недоумение. Он повелевал ему, буде сакс."онское" войско приближается и буде провианту достаточно, оставаться в Гродне; в противном случае отступить к русской границе, не упуская времени, ибо Карл, если идет к Вильне, то уже почти отрезал войско наше от границ. 	(Собственн."ые" слова Петра. Голик."ов", ч. II-235.) 	Огильвий жалуется. Петр за то ему пеняет, но и обнадеживает своею милостию. 	Казанск."ому" виц."е"-губ."ернатору" Кудрявцеву пишет о порядке сбору податей ради астраханск."ого" смятения. 	Графу Головину советует взять из П. Б. капит."ана" Рейсса, 25 нем."ецких" и 75 "русских" матр."осов", послать в Казань, выбрать там 5 судов (из шмаков и катов) и, поставя на них по 8 или 12 пушек, сплыть к Царицыну по вскрытии рек, что лучше будет 10,000 войска. В Казань же послать 500 за-московных рекрут к коменданту Кудрявцеву etc. 	В Смоленске Петр пробыл 3 дня, будучи чрезвычайно занят. 4-го февраля прибыл он в Оршу и. слыша, что Карл от Гродни отбит или отступил, пишет о том гвард."ии" маи."ору" Керхину, повелевая ему точные доставить ему сведения etc. 	К кн. Репнину, стоящему в Орше, пишет он, что, если Карл отошел, и можно будет нашим отступить, то шли бы к своим рубежам, а тяжелую артилл."ерию" разорвав потопили; если же взятые Августом 4 полка не далеки еще, то и их взять бы с собою. Петр заключает: "О, зело нам печально, что мы не могли к вам доехать и в какой мысли ныне мы есть, то богу единому известно" etc. etc. 	Огильвию повторяет он то же. Уведомляет его, что в Орше и в Минске не более 2,000 салдат, поставленных (по предписанию Огильвия) на самой границе, почему и прибыть не могли, что гетман скоро прибудет; обещает разобрать дело его с ген."ерал"-пор."учиком" Реном, повелевает шпионку не казнить, для открытия других шпионов. 	"О дворянах, пишете вы, 20,000 поставить на рубежах? сие зело удивительно, где их взять? то же и о 50,000 нового войска: воистинну легко писать и указывать, а самому не делать". 	К Августу пишет не оставить войско в Гродне, в столь великой опасности. 	Благодарил за верность Огинского и Вишневецкого. 	В Митаву к Кикину и Розену, повелевает не взрывать крепостей покаместь Карл не вступил в Вильну. Огильвия не слушать, артилл."ери"ю отправить в Россию etc. 	Здесь Петр узнал о раскаянии астрах."анских" бунтовщиков Петр принес благодарственный молебен при пушечной, вечерней пальбе; и писал о том Августу и всем своим начальникам. 	Головину Петр повелел прислать к себе в Польшу астраханск."их" депутатов; и простительную грамоту написал манеров на 5, но все в едином смысле: чтоб они вины свои заслужили. Хованскому повелевал ввести в Астрах."ань" 2 или 3 полка, только не Бильсова, не Абрамова и не фельдм."аршало"ва (?). 	Щепотьеву давал наставление, как обходиться с присланными к Шер."еметеву" из Астр."ахани" двумя человеками: осторожно, но с почтением etc. 	Войско гродненское было отрезано и окружено. Поруч."ик" гвард."ии" Яковлев, одевшись польским мужиком, доставил в Гродно государевы письма. 	Петр боялся сразиться в Польше с Карлом, ибо в случае неудачи опасался легкомыслия и перемен в своих союзниках. 	Петр получил от Августа, через министра его Аренштета, объяснение странного поведения его. Август писал, 1) что Гродно оставил он, уехав за помощью. 	(Петр собственноручно приписал: за сие благодарствуем, однако ж не без сомнения, дондеже делом сие исполнится.) 	2) Что вероятно король шв."едский" в Россию зимою не вторгнется. Петр отвечал: не знаем; но видим, что наши от границ наших отрезаны. 	3) Требует денег. 	Петр ответствует пространно, что не успел разведать в Москве о том, сколько может он собрать денег, что в деньгах никогда отказу не было etc. 	4) Требует деньги для содерж."ания" русского войска в Саксонии и полную власть над войском. 	На сие госуд,"арь" пишет, что решение уже дано - притом жалуется на жестокие слова, которые получает вместо благодарности, за дело, предпринятое им в пользу же Августа etc. 	5) Король замечает: дело г. Паткуля многою причиною похода короля шв."едского". 	На сие Петр не отвечал. 	Петр дал знать польск."им" вельможам, что о завоеваниях он не помышляет, а желает единственно иметь порт на Балт."ийском" море. 	Петр послал всем начальникам, особенно гетману, приказ поспешать к Минску. И сам, дождавшись 6,000 старого и новонабранного войска, отправился в Минск же, пробыл неделю в Орше, где оставил гв."ардии" поручика Норова для заготовления магазинов. 	Король, по совету Лещинского и Сапеги, приготовлялся к приступу. Советники его утверждали, что нельзя будет склонить Литву на их сторону, пока россияне будут в ней находиться. Отступил от недокончанных гродненских укреплений, и, обложив Гродню, пресек всякое с нею сообщение. 	Август, уехав из Гродни, поручил Шуленбургу идти на Рейншильда, стоявшего на зимних квартирах в Велик."ой" Польше. Шуленб."ург" перешел Одер, Рейнш."ильд" вывел войско свое к Фраунштату и, пришед на границы Шлезии, стал противу Шулен."бурга", стоявшего за рекою Славою между реки и лесом. Рейнш."ильд", дабы выманить его из крепкого сего положения, притворно стал отступать, Шуленб."ург" вышел для его преследования и настиг его у Фраунштата. Рейнш."ильд", имевший у себя 15,000 в."ойска" стеснясь выказал оного как можно менее. Шуленб."ург" не сумневался в победе; он имел 10,000 сакс."онского", 6,000 русск."ого" и 3 баталл."иона" франц,"узского войска". (Петр в письме своем говорит: 30,000 в."ойска".) 	Шуленб."ург" правым крылом примкнул к Фрауштату, куда поставил и франц."узские" батальоны с 12 пушк."ами". Главный корпус составил из русских войск, а остальными саксонцами продолжил линию до деревни Рорсдорф; конницу расставил на обоих крыльях, а пехоту оградил рогатками. Рейншильд послал свою конницу и больш."ую" часть правого своего крыла к Рорсдорфу, дабы, обойдя саксонцев, напасть на них с тыла. А сам напал на французов, которые тот же час и сдались. Рейншильд обратил взятые пушки противу русских. В самое сие время отряд, обошедший сакс."онское" войско, ударил в него с тыла, и победа была довершена. Убито сакс."онцев" до 4,000; в плен взято до 2,000 со всем обозом. Правое саксонское крыло, не сразясь, бежало к Шлезии. Наши противу шведов (под начальств."ом" ген."ерал"-маи."ора" Востромирского) стояли более 4 часов. 1,600 из них спаслись в Саксонию. Остальные вместе с Востром."ирским" погибли. Сие сражение произошло 13 февраля. Русских Рейншильд приказал колоть; их клали одного на другого и кололи штыками и ножами. - Таково было повеление Карла. 	(Сюда относит Голиков свои показания о жестокости шведов в 1704 году и проч. Ч. II-254.) 	В Малороссии появились зажигатели, подосланные шведами; таковых же поймали и в Азове и Воронеже. 	Петр прибыл в Минск 15 февраля. 	Отступление нашего войска из Гродни совершилось. Заблаговременно мосты и переправы были всюду готовы и исправлены. Петр не только главным начальникам, но и бат."алионным" командирам предписал, кому что делать. Петр с несколькими драгунами и нерегулярными тревожил неприятеля с одной стороны; с другой - Рен, с третьей - Розен у Ковна, с четвертой - Боур, с пятой - гетман, с шестой, наконец, и самые гродненские войска. Среди сих беспрестанных тревог и нападений Петр, при вскрытии Немена, вдруг повелел гродненскому войску выступить тайно и, поспешно дойдя до лесистых мест, разделиться на малые отряды и врозь продолжить отступление. Исполнение сего плана Петр поручил Меньшикову и 13 марта отправился в Смоленск. 	(Здесь Голик."ов" "дает" подробное описание всему, что Петр в 28 дневное пребывание свое в Минске сделал, стр. 259-295.) 	15 марта Петр прибыл в Смоленск, и тотчас, осмотрев город, повелел Головкину письменно перед мостом сделать горнверк со фланками, а по сю сторону бруствер для очищения; под 5 или 7 башнями у Днепра сделать пороховые погреба; посад перенести на другое место. 	К гр. Головину писал, чтоб он позаботился о Киеве, куда вероятно обратится непр."иятель". 	К Стрешневу - о лошадях для конницы, пропавшей в Гродне от бескормицы, и присылке войска из Азова в Киев etc. 	К Головину снова писал о кн. Трубецком, отпущенном на воды; о разговоре (? кого) с Карлом, коими он всегда доволен. 	О нужном перемирии etc. 	Розену и Кикину повелевает обо всем писать в Смол."енск" к Головкину. 	Боуру (несогласному с Розеном, на коего он и доносил) приказывает собирать провиант и фураж etc. 	16-го марта Петр отправился в П. Б. через Торопец и Нарву. 	20-го марта прибыл он в Нарву, там отпраздновал пасху и остался до 28. - Оттоле писал он к Авт."оному" Иванову о работниках, определенных в П. Б., Ромодановскому - о тележках с двумя мортирцами, также о пушках etc. 	К Любсу в Арханг."ельск" - благодарит за кафтаны, требует красного сукна, колбас, 2 или 3 буера etc. 	В Смоленск Головину приказывал обнародовать королевские письма к Аренштету; чтоб через него присылаемые к государю письма он распечатывал и делал, где можно, свои распоряжения etc. 	1 апреля Петр прибыл в П. Б. 	Уже адмиралтейство, кронверк, аптека, подзорный дворец, многие дома, также кофейный, трактирный и два питейные, называемые явстреями, были уже выстроены. Все сии здания были в начале брусчатые, мазанковые. (Описание С. Петербурга, стр. 158.) 	Петр все корабли свои вывел к Котлину, где осмотрел все работы, сделал похороны шаутбенахту Рейсу, отобедал у Крейса, возвратился в П. Б., занялся делами, писал всем начальникам войск и воеводам о затмении, долженствовавшем быть 1 мая, для расславления о том в суеверном народе etc. 	В апреле же писал он в Дерпт Нарышкину о засеках по линии, о вооружении крестьян косами, о поголовной работе для укрепления городов etc. 	Благодарил Шерем."етева" за усмирение бунта, также и Щепотева и звал его к себе. 	Стрешневу, чтоб бежавших из Азова шведск."их" салдат отдал вечно на каторгу и сержанта их повесил. Опробовал присланные рогатины. Ибо все то пика, чем заколоть можно. В Смоленск над салдатами определил годных из царедворцев etc. 	Быховскому коменданту повелевает допустить туда Мазепу, в случае ослушания повелевает гетману бомбардировать город. 	Меньшик."ова уведомляет" о "обстоятельствах взятия" Астрах."ани": злодеев было в городе более 10,000; а наших всего 3,000 - однако etc. 	Петр ездил в Копорье, оттуда в Котлин. Там на корабле Элефанте получил от Меншикова известие, что войско из Гродни со всею артилл."ериею" благополучно вышло и уже переправилось за Припеть, и что Карл погнался было за ним, но по трудности пути не мог уже его достигнуть. 	Петр день сей сделал торжественным, благодарил Меньшикова и повелел через к."нязя" Долгорукого объявить негодующим полякам, что пушки вывезены из Бродов по тому, чтоб они не попались шведам, ибо город сей принадлежит воеводе киевскому, их союзнику. Пушки же повелевает отослать в пол."ьские" крепости - Могилев и Быхов. 	Головкину в Смол."енск" пишет он, чтоб конница не ходила в Минск, чтоб Розен остался в Смоленске, что в П. Б. все хорошо и весело, а что о неприят."еле" нет и слуху. 	3 мая заложена в С.П.Б. каменная крепость; первый камень оной положил митр."ополит" Стефан ряз."анский", а другой - сам государь. По случаю сему выбита медаль. 	4-го мая повелел Мазепе вывести свое войско домой, и по траве занял бы снова заграничные места. 	Петр повелел гр. Головину быть в П. Б. и приказал адмирал."тейст"ву принять его с тою почестию, какою водится в Венеции. 	К Апр."аксину"писал о кораб."ельных" работниках. 	В Амст."ердам" о 10,000 бочках смолы. 	В Ладогу к Порошину о присылке пушек. 	В Новг."ород" к коменд."ант"у Татищеву о разыскании, кто бил инженера Бреклина etc. 	В Дерпт Нарышкину о вывозе рекою Амовжею 2-х шкут, против Гдова. 	Стрешневу повелел устарелых и увечных дворянских детей отсылать учиться по своим домам, взяв их людей вместо их в службу, сверх сего указом повелел нигде незаписанных недорослей из дворян, укрывающихся, записывать в службу. 	Меншикову и Огильвию, давая им разные наставления, объявил он о скором своем к ним прибытии. 	Но узнав, что Карл пошел к Волыни, Петр тот же час решился отправиться в Украйну. 	1 июня осмотрел он Кроншлот и Котлин, дал различные повеления, до П. Б. касающиеся (между прочим Матвееву о фонтанах), и 3-го, отправя гр. Головина в Москву, сел на корабль Штандарт, и с Апраксиным доехал до Нарвы, откуда Апр."аксин" поехал в Воронеж, а государь сухим путем до Гдова, оттуда водою во Псков. 	16-го июня прибыл он в Смоленск и писал к Меньшикову, что, есть ли он не очень отдалился от Припети, то б не ходил к Быхову. Однако Меньшиков 19-го прибыл на встречу Петру в Смол."енск". 	Петр к Шер."еметеву" писал, чтоб он с полками спешил. 	К Стрешневу - требовал драгунских полков. 	К кн. Ромодановскому - о пушечн."ых" станках, колесах etc. 	19-го июня выехал Петр из Смол."енска" и 21 прибыл в Оршу, где осмотрел баталион Преображ."енского" и другие полки. 	22 прибыл в Могилев и смотрел Боурово войско. 	23 водой отправился к Быхову. Об."ер"-коменд."ант" оного ген."ерал"- поруч."ик" Синицкий звал государя, но Петр отказался, подозревая его в тайных сношениях с Карлом. Он на почтовых отправился на почте до Гомля, а свиту отпустил водою. В Гомле встретил его к."нязь" Репнин с пех."отными" полками гродненскими. 	Огильвий с ген."ерал"-поруч."иком" Аллартом и ген."ерал"-м."аиором" Чамберсом и 6,000 пехоты отправился пред тем к Киеву. 	30 июня, приказав Репнину следовать за собою в Киев, отправился к Чернигову. С дороги писал к Шер."еметеву", повторяя свои приказания (в день Петра и Павла сын Шер."еметева" был произведен в полковники). 	4-го июля прибыл в Киев. 	Петр в самый сей день прибыл при пушечной пальбе в соборную Софийскую церковь, принес благодарств."енный" молеб."ен", посетил митроп."олит"а Варлаама, осмотрел Печерской монастырь и пещеры. Ученое киевск."ое" духовенство, встречая государя с крест."ом", приветствовало его речьми. 	На другой день (5 июля) получил он известие, что король шв."едский" уже в 40 милях от Киева. Петр послал повсюду повеления своим войскам поспешить к Киеву. 8-го июля Огильвий, Алларт и Чамберс и прибыли. Но Петр уведомился, что слух был ложный и что Карл не к российским, а к саксонск."им" границам обратился. Небольшой шв."едский" отряд принят был за передовое его войско и был причиною ложной тревоги.

	1706 (вторая половина года).
 	Петр отрядил в Саксонию Меньшикова со всею регул."ярною" и не-рег."улярною" конницею. Получил от нашего посланн."ика" в Дании Измайлова известие, что слух есть, будто бы Россия заключила со Швецией перемирие на 3 года, не включая в договор короля Августа; Петр писал к нему, уверяя в искренности своего союза. Кн. Вас."илию" Лук."ичу" Долгорукому, капитану гвардии, пребывающему при Августе в качестве министра, писал: 1) о 20,000 регул."ярной" и о столько же нерег."улярной конницы", посланной в Саксонию, за коими последует и пехота, 2) о замедлении, происшедшем от изнурения войска в Гродне, 3) обещался писать к папе, просил короля чаще с ним сноситься, для чего учредил он и тайную почту через Волосскую землю. Наконец для бога просил достать поносительное о нем письмо Аренштета, не жалея для того тысячу-другую червонцев. 	Вслед за тем 5,000 пехоты отправлены. А с ними гв."ардии" капит."ан" Ив."ан" Измайлов; Петр через него просил Августа, чтоб пехота русская от границ далее 50 миль не отдалялась, дабы не быть ей отрезанной. Петр советовал употреблять более конницу. 	Из под Могилева 3,000 конницы отправились в велик."ую" Польшу; и у Львова разбили кн. Любомирского, а в Люблине отбили шведскую контрибуцию и взяли в плен 600 чел."овек". 	Ген."ерал"-ма"иор"у ф."он"-Вердену поручены границы от Смоленска до Пскова. Ему инструкция: 1) идти в Полоцк, и оттоль разведовать паче через шпионов о движениях Левенгаупта и стараться вредить ему без генер."ального" сражения, 2) в случае нападения и крайности разорить полоцкий замок и уступить к границе, 3) непрестанно сноситься со Смол."енском" и Пск."овом" и действовать оборонительно, 4) в Ригу ничего не пропускать, 5) сноситься с дерпт."ским" ком."ендантом" Нарышкиным etc. 	Петр писал к тайному секретарю Шафирову и к гр. Головину о возможности мира через англичан, в случае, если мы вступили бы в союз противу Франции (см. у Голик."ова" ответ Шафирова. Ч. II-323, примеч.). 	Август прислал к Петру ген."ерал"-маи."ора" Гольца с предложениями: 1) дать 8 полк."ов" конницы и 4,000 калмыков, и нерегул."ярны"х отдать в нач."альство" ген."ерал"у Броузе, а пехоте действ."овать" близ рубежей (на сие Петр с удовольствием соглашается). 	2) О субсидиях. Петр пишет, что они зело тягостны; ибо содержит он по иным краям более 60,000 войску, кроме гарнизонов, именно: в большом корпусе 35,000 пех."оты" и 21,000 драгун; в Полоцке 5,000 пех."оты" и 3,000 драг."ун", в Ингерманл."анд"ии 22,000 пех."оты" и морск."их" и 5,000 конн."ицы". - Однако же повелено уже в Арх."ангельске" о продаже хлеба с голландц."ами" заключить условия, и требов."ание" Августа скоро исполнено будет, 	3) о Паткуле; Петр требует, чтоб его ему выдали на суд etc. etc. etc. 	Наследственная война между Францией с одной, а с Австрией, Англией и Голландией - с другой стороны, была во всей силе. Полагали, что Карл, вступая в Силезию и Саксонию, действовал по тайному союзу с Францией. Он пошел к Саксонии с Лещинским и с 22,000 в."ойска", в Польше оставя Мордофеля с сильным (?) корпусом. 	Петр своему министру в Вене спешил повелеть, чтобы он предложил цесарю его союз, о чем объявлено и посланникам англ."ийском"у, датск."ом"у и польск."ом"у. 	При сем он приказывал ему стараться о найме добрых генералов, особенно двух для пех."оты" и для кав."алерии" искусных и из знатных родов, чтоб можно было их и в советы призывать, обещая им (тайно) сверх жалования 1,000 и 2,000 рубл."ей". - Также повелевает пресечь союз, будто бы начинающийся между Шв."ецией" и Ганновр."ом" и Прусс."ией". 	Шафирову Петр писал о том же: предписывая ему, яко бы от себя спросить у англ."ийского" посланника, не надобно ли будет России вступить в союз противу Франции и в случае согласия объявить, что указ о том он уже имеет. 	Устав о жаловании войску: получать оное из Ратуши по наряду Военного приказа к комисарству - на 44 полка солдатск."их" и драгунск."их" по 849,870 руб. 93 коп. в год (сюда не включены морские, гарнизонные и отдаленные полки. По свид."етельству" Штелина армия состояла из 200,000 и более - сверх того гвардия, инжен."ерные" и артилл."ерийские" корпуса и морск."ие" полки). 	Петр определил рекрут отдавать конных Меньшикову и пеших - Репнину. Росписи же рекрутов закреплять судье Военного приказа - Стрешневу. 	От 4 июля до 20 авгу."ста" Петр разослал более 50-ти повелений. 	В ответ на одно из них Ромодановский отвечает, что некрепкого железа остается мало, а что ни в Большой казне, ни в артиллерии (а"ртиллерийск"ой приказ?) денег нет. 	В другом князя Кропоткина, взятого под стражу за измену его племянника, Петр повелевает не пытать etc. 	В П. Б. к Брюсу послал он повеление тайно приготовлять в Котлине все нужное для взятия Выборга. 	К кн. Меншикову пишет наставления, особенно о провианте; повелевает судить Розена по доносам Боура и Кикина. К успенью ожидает Меншикова в Киев etc. 	Стрешневу повелевает с негодных в службу москвичей и с девок и вдов брать оброк, противу новогородских. Помещикам готовиться на отпор неприятеля, с которой стороны вступит - etc. etc. 	К Стельсу в Арх."ангельск" писал о шпанском табаке и о двух стенных часах (для П. Б.) и о паре веергласов (для Киева) etc. 	К Любсу о сте "100" мортир; и о найме типографщиков. 	К кораб."ельному" маст."еру" Скляеву о лилеях для П. Б. сада. 	К Шаф."ирову" о цветах, и звал его в Киев. 	В Арх."ангельск" к Яковлеву о бобровых покрыш."к"ах на сумы Преображ."енского" полка. 	От 2 августа Петр извещал Апраксина о смерти гр. Федора Алексеев."ича" Головина: "сея недели г."енерал"-адмирал и друг наш от сего света пресечен смертию в Глухове, того ради извольте, кроме Посольского приказа, который он ведал, присмотреть, а деньги и прочие вещи запечатать до указу. Сие возвещает печали исполненный Петр". 	Петр в день успения б."огородицы" заложил новую, по собств."енному" плану крепость около Печерск."ого" монастыря. Повелел оную кончить гетману с малоросс."ийскими" войсками и дал ему в помощь полк."овника" Гейсена, а до того не отлучаться. 	В августе Карл вступил в Саксонию, взяв со всего народа контрибуцию. Петр послал к Августу прибывшего в Киев Меньшикова: армию поручил Шереметеву и Огильвию (по условию), дал в особую команду 13 полков. 	В Киев для скорейших сношений с Августом и проч. оставил он виц-канцлера Гаврилу Иван."овича" Головкина при армии неотлучно; также и Аренштета. Шафирова послал в Москву, где пребывали прочие иностр."анные" министры. Мазепе предписал сноситься с Головкиным. 	Ромодановский произвел Петра из капит."анов" в полковники в бытность государя в Киеве. За сию фарсу Петр его благодарил письменно. 20 августа Петр отправился в П. Б. через Стародуб, Смоленск, Вел."икие" Луки и Нарву, куда прибыл 4 сент."ября" и морем отправился в П. Б. ¤- У Котлина осмотрел флот, и 8 сент."ября" прибыл в П. Б. 	Ф."он"-Вердену в Полоцк повелел он, буде нет в том опасности, подаваться к Динабургу. 	К Меншикову, между проч."им", что было в П. Б. наводнение и вода в покоях его стояла на 21 дюйм, что по улицам ездили на лодках, что продолж."алось" 3 часа etc. Кланяемся всем, как оружие носящим, так и иглу имеющим (Екатерине). 	В Арх."ангельск" к Яковлеву: (хозяйственные распоряжения). 	Хованскому в Астрах."ань" о перемещении 2-х Керейтовых полков в Казань и о переводе с Терка моск."овских" стрельцев в Астрах."ань". 	К Апракс."ину" о гнили, оказавшейся в кораблях Наевой работы (потому что не во время с соком леса рублены). 	О липах для П. Б. (Корсакову (куда)?). 	К май. " ору " Глебову повелевает казнить беглых астрах."анских" стрельцев. 	К Ромодановск."ому" - о перелитии старых пушек etc. 	Повелевает выдать кн. Дм."итрию" Галицыну на оплату его долгов 500 руб. 	(Багинетами назывались штыки.) 	По требованию (довольно наглому) Аренштета Петр через Головкина отвечал, что немедленно к Дубне приближится (с пехотою). 	Что 4 моста на Днепре и при Пети будут устроены. 	Что кавалерия русск."ая" соединится у Люблина с кавалерией саксонск."ой". 	Что к папе послом назначен голландский наш министр кн. Борис Куракин (или другой). 	О деньгах и о русских рекрутах обещает поговорить при свидании. 	Аренштету, на просьбу его, отвечать, чтоб об отпуске своем снесся он со своим королем, а в случае, если не захочет он дождаться ответа, то взять с него расписку в том, что едет он от нашего двора по своей доброй воле. 	В том же письме гос."ударь" повелел от службы своей уволить Огильвия (который однажды только рассудил явиться к Шер."еметев"у за паролем). Петр повелел заплатить сполна ему все жалование, также сердится на присылку какого-то венецианского проходимца Контия; утешает Головкина о кончине его матери, умершей в преклонных летах, и проч. etc. В другом письме посылает образцовую к папе грамоту. 	К Шафирову и Лите (Лит), наш."ем" поверенном при прусском дворе, о принятии его в нашу службу. Повелевает Матвееву из Парижа ехать в Голландию, а оттоле в Англию (главное место всего аллианса). Измайлова из Дании послали мы в Пруссию (для подтверждения неутралитета). 	О Книпере и других шведах; не пускать их в Немецкую слободу - и пастора для молитвы дать им на дом. Книпера не худо и отпустить, ибо он только что в России не родился и есть лучший для шведов шпион etc. 	Целью посольства в Лондоне был мир со Швецией. 	NB. (Смотри Инструкцию в Голикове, ч. II-352.) 	Pierre fesait bon marchй d'Auguste. Il ne demandait pas mieux а ce qu'il parait d'йlire un autre roi (с согласия союзников), мира же хотел он искренно и готов был заключить его на одном даже условии: иметь единый порт на Балтийском море. Вообще инструкция есть chef d'-uvre дипломации и благоразумия. 	Петр, отправя под Выбург войско под командою ген."ерал"-м."аиора" Брюса и бригадира Шонбурга, дал им инструкцию, которая сделалась законом. Петр подписал ее 3 октября. 	Пред отъездом своим в Выбург Петр послал к Меншикову бланкет и 4 окт."ября" отправился в путь. За милю от Выбурга неприятель в двух шанцах при 2 пушк."ах" остановил наш авангард при переправе. Но русские заняли шанцы, пушки взяли и неприятеля прогнали. 	Пехота пришла под Выб."орг" 12 числа. 	Петр писал виц-адмиралу Крейцу, чтоб он отправил 5 или более бригантин в море до Беркен-Ейланта для перенятия 7 шкут, вышедших от Выборга etc. 	Того числа отряженные Преображ."енского" полку сержант Мих."аил" Щепотев, бомбард."ир" Авт."оном" Дубасов и флотск."ие" офицеры Скворцов и Синявин на 5 лодках с 48 солда."тами" вместо купеческих судов напали в туман на адмирал."ьский" военный бот Эсперн и оным овладели, побив 5 офиц."еров" и 73 салдата, остальных заперли под палубу. - Синявин и 4 других одни остались живы. 	Петр тела их препроводил в П. Б. и приказал Зотову погребсти с воинским торжеством. 	Осадная артилерия стала на дороге в глубокой осенней грязи. Воинск."им" советом положено поворотить ее в П. Б., а под Выб."орг" привести одни мортиры. 	22 октября началось бомбардирование, продолжавшееся 4 суток. Но за неимением артиллерии и морских судов положено оставить осаду до весны. Петр досадовал на тех, которые ему не доставили настоящих сведений о местоположении Выбурга. 	Подполк."овнику" Керхину Петр повелел отпустить офицеров только до 25 декабр."я", не позже, под опасением потери чести и живота. 	К Мусину-Пушкину писал, справляясь, по скольку старцы получают жалования. 23 окт."ября" Петр написал план отступления, повелевая 1) за день до прекращения действий 3 мортиры отпустить вперед с нерегул."ярны"ми на волах. 2) Отступить вечером, а где огни, там, заготовя дров на сутки, дабы по отступлению пехоты конница их раскладовала, офицера с барабанщиком на рассвете послать в город (для ложных переговоров). Коннице, не мешкав, идти прочь. 3) В первый день идти как можно дале, прочие дни - по воле, мосты портить, в узких местах делать засеки. 	Сего же 23 окт."ября" Петр отправился в П. Б. и, повстречав артилл."ерийские" снаряды, обратил их назад. 	Прибыв в П. Б. (по Журн."алу" Петра В."еликого" в 4 ноября, а по Запискам гос."ударя" в 24 или 25 окт."ября"), Петр спустил бригантин своего изобретения. 	К Меньшикову послал он тайно предложение англ."ийского" посланника, приказывая ему разведывать тайно же мнение о том австр."ийского" двора. 	Шафирову приказал Петр разменять Книпера и о освобождении Паткуля всевозможное приложить старание. О мире со Швецией повелевает непременно переговоры вести с иностр."анными" министрами и довольствоваться, что от них определится, хотя б мы и великую победу над швед."ами" одержали. 	К Стрешнему - о доходах и о продажных товарах etc., требуя ведомость о том к будущему январю. 	То же и Авт."оному" Иванову etc. 	Петр ездил по морю на своем бригантине и потом, быв сим доволен, заложил еще два. 	Петр благодарил Нарышкина за разбитие неприятеля высланным из Дерп."та" отрядом. 	Петр получил известие о перемирии (sic) Авг."уста" с Карлом - и писал о том Меншикову, предписывая ему быть весьма осторожным. Советует ему с пехотою вступить в Литву, загнать Левенгаупта в Лифляндию, и, расположась близ Риги, весною ее бомбардировать. - В декабре Петр думал быть у Менш"ико"ва etc. 	Чамберсу и Вердену пишет, чтоб, в случае нападения Левенгаупта на Полоцк, они соединясь до того его не допустили. 	Керхину повелевает беглых расстреливать в Могилеве, Полоцке и в большой армии. Если же будет их более 20, то по жребию - одному казнь, другому - каторга, - также о треугольн."ых" шляпах, о петлях, обшитых золотом у гобоистов , о полумесяцах на их же плечах etc., о золотых голунах, о шерстяных (у бараб."анщик"ов) etc. 	Между тем, уже в августе мес."яце", кор."оль" Август посылал тайно к Карлу Имгофа и Фингстейна, уполномоча их для переговоров. Министр наш при польск."ом" дворе тайный советник ф."он"-Паткуль, узнав о том, воспротивился. Он зазван был тайно саксонскими министрами для совещания, схвачен и посажен в Зонненштейнскую крепость. Ему предложили свободу на следующих условиях: 1) не мстить Августу, ни его министрам, 2) из Саксонии выехать не прежде года и 4 мес."яцев". Паткуль не согласился. Петр через своего министра кн. Дм."итрия" Галицына протестовал, но тщетно. 	Наконец, в Альтранштате, главной квартире Карла, заключен трактат, коего главные условия: 	1) Августу отказаться от польск."ого" престола, признав королем Станислава Лещинского, 	2) отступить от союза с Петром, 	3) выдать изменника и беглеца Паткуля в руки Карлу, 	4) остаточное помощное русское войско выдать же ему. 	В следствии сего Паткуль в оковах был 9 сент."ября" выдан шв."едскому" королю и в следующем, 1707 году, колесован. Ренцеля ожидала та же участь, но правительство саксонское выслало его с войском его заблаговременно: по свидетельству других писателей, Ренцель ушел тайно через Богемию и Шлезию, за что Карл XII у Иосифа I требовал еще удовлетворения. По прибытии его в Россию Петр пожаловал в ген. "ерал"-маи."оры", а потом и в ген."ерал"-поруч."ики". 	Меньшиков, еще ничего не ведая о договоре, заключенном Августом, донес Петру о некоторых успехах, полученных нашими отрядами в Польше Наконец и о славной битве под Калишем. 	Генерал Мардофельд, начальствующий над шв."едским" и польск."им" войсками, отступая несколько времени от нас, перешел Просну и стал в крепком месте, окруженном реками и болотами. Меншиков перешел Просну же и 18 "сентября" напал на неприя."теля". На правом крыле стал Меншиков, а на левом кор."оль" Август с своими саксонцами. С русск."ими" находился гетман Ревуцкий (Ржевуц"кий"?), с сакс. "онцами" гетм."ан" Синявский. - 	Корпус неприят."еля" состоял из шведов, а по крыльям - из поляков при воеводе киевском Потоцком и троцком "Сапеге". 	В 2 часа по пол."удни" началось сражение. Наша кавалерия смешалась было от натиска шв."едской" пехоты, но Меншик."ов" с несколькими шквадронами драгунов успел остановить неприят."еля" и с правого крыла велел ударить коннице своей. Через 3 часа все было кончено. Часть неприят."ельской" конницы успела спастись, прочее перебито и взято в плен. Шведов было (по Меньш."икову" - 8,000) (а по "Журналу" П."етра" - 7,000), да поляков до 20,000. - Шведов убито до 5,000, да поляк."ов" и волохов до 1.000. В числе их шв."едский" генерал Красов. В плен взят Мардофельд, 4 полк."овника", 6 подп."олковников", 5 маи."оров", шт."аб" и об."ер"-офиц."еров" 142, ун"тер-офицеров" и ряд"овых" - 1788, в том числе 493 француза, весь обоз etc. в преследовании, а в Калише взято еще 829 шв."едов". - На другой день взяты почти все полки с их предводителями. Наших было регулярн."ых" 10,000, отряд казаков, да сакс."онцев" и поляков 13,000. 	Август был в затруднительном положении. Он столь же боялся Карла, как и Петра. Не зная, что делать, он сообщил Мардофельду планы Меньшикова, объявил ему о своем замирении с Карлом и советовал в сражение не вступать. Мардоф."ельд", не быв предуведомлен, ему не поверил. После сражения Август взятых польских предводителей освободил и Меньшикова уговорил отдать ему и шведов, будто бы для размена, что и обещал он совершить в 3 месяца; в противном случае обязываяся возвратить их. Он письменно просил у Карла прощения в своей победе. В замешательстве своем заехав в Варшаву, отпел он однако ж благодарственный молебен, а потом, 16 дек."абря" прибыв в Лейпциг к Карлу, предался его воле, обедал у него со Станиславом Лещ."инским" и 20 подписал вышеупомянутый трактат. 	Петр 3 дня праздновал победу своего любимца, благодарил Меньшикова, велел в честь его выбить медаль и приказал, не упуская случая, отрезать Левенгаупта от Риги. 	Август однако требовал еще денег. Но Петр уже ему их не посылал; и, не зная еще о его трактате, подозревал, что польские пленники дали ему за себя выкуп. 	Об Левенгаупте, который в Вильню так дерзновенно пришел (письмо Петра к Головкину), Петр писал и к Шерем."етеву" и к ген."ерал"ам Алларту, Рену, Чемберсу и кн. Галицыну. 	Петр приказал ему же разгласить о скором своем прибытии в армию для обозрения Августовой стороны. 	Кн. Ромодановскому просил прислать в Киев"о"-Печерскую креп.ость" 136 пушек. 	В Смоленск губ."ернатор"у Салтыкову - о судах, подъемных для 150,000 пуд"ов" к весне. Указ дан о наряде 15,000 работников для П. Б. Указ во всей России заступов не делать и не продавать, а делать лопаты. 	Указ Стрешневу собрать с городов, кроме низовых, 4,579 "рекрут". Провиант постав."ить" в П. Б., о запасах в Азов etc. 	Кудрявцеву, уведомляет, что башкирцы просятся в союз к кр."ымскому" хану etc. 	Купцу Любсу пишет о домашних потребах etc. Апраксину дал указ о производстве по морской службе: первые чины за выслугу лет, а верхние - по рассмотрению. 	10-го дек."абря" Петр уехал в Нарву, дав подробный Брюсу указ косательно укреплений П. Б-их, строения домов, приуготовлений к осаде Выбурга, о рекрутах, и, наконец, о провианте яко о главном деле. 	Из Нарвы Петр хотел отправиться в Москву, но, получив накануне письмо от Меньшикова, коим уведомлял он его о союзе Карла с Августом, Петр немедленно поскакал в Польшу, взяв с собой царевича Алексея.
 				 *** 	В Смоленске Петр, осмотрев город, дал несколько повелений. 	24 дек."абря" прибыл в Киев - и в ту же ночь отправился в Острог и в Дубну, где стоял кн. Репнин. 	Из Дубны приехал он в Жолкву, где находился Шер."еметев", Меньшиков etc.
 		 Указы 1706 года.
 	Несколько подтверждений о бурмистрах, о беглых людях, о книгах для записей, о приложении руки, о торгах, об оброке вод.- 	О постройке мостов в Немецкой слободе на счет той слободы. 	О записке недорослей из дворян в драгуны. 	(в разное время) 	О рекрутских наборах 	1) крестьянск."их", боб."ыльских людей" с 300 двор."ов" по челове"ку", 	2) дворян - со 100 дв."оро"в по человеку, 	3) с бояр и ок."ольничих" с 300 по ч."еловеку", 	4) (по указу 1705 "г." - с 20 дв."оров" по чел."овеку") брать деньгами, хлебом и одежей. 	NB NB (в год на прокормление человека 1 1/2 рубл.)
 1707 "год".
 	В Жолкве Петр оставался до 30 апреля. 	К Апраксину писал он о призыве 2 или 3,000 калмыков к Днепру, о старом лесе, о строении бригантинов, о приятии от Менш."икова" поташных заводов, о погребении адмирала Головина в Москве, о пересмотре школьников, назначенных в Англию; etc. 	Дает указ, чтоб от границ на 200 верст поперег и в длину от Пскова, через Смоленск, до Черкасск."их" городов - хлеба на виду ни у кого не было, а зарывать его в ямах или скрывать в лесах. Объявить о том заранее, в начале апреля, ободрив их и растолковав сию меру. 	Ушакову писал о присылке лошадей в Острог, для преображ."енского" батальона, и пороху в Киев. 	Петр определил в Польше генерального сражения не давать; если же обойтиться без него будет не возможно, то сразиться при своих границах. В Польше же стараться только о вреде неприятелю партизанскою войною. 	Поляки, державшиеся Августовой стороны, прибегли к покровительству Петра; между прочими новый примас Жембек и Денгоф 7 февраля во Львове объявили междуцарствие, не признав избрания Станислава. Междуцарствие объявлено 11 июля. 	Тогда разнесся слух, будто бы Петр назначает сына своего в польские короли; Петр тогда же отослал его в Москву. 	Польскому войску выдал Петр на первый случай 800 (?) гульденов. 	К папе Клименту XI отправил Петр кн. Бориса Куракина (смотр."и" Голик."ова", примеч."ание". Ч. II-410). Папа в следствии сего подтверждал непризнание Станислава. 	Принц Рагоцкий прислал Беречини (или Березини) от имени недовольных венгерцев для предложения короны царевичу Алексею. 	Петр, не смотря на свое желание иметь голос в имперском совете, отвергнул предложение, не желая ссориться с Австрией. Цесарь в знак благодарности прислал тогда к Меншикову диплом на достоинство князя Римской империи. 	Между тем некоторые из поляков оставили сторону Августа. Полк."овник" Шульц разорил их и Лещинского земли. "Здесь, писал Петр к Апр."аксину", еще все дело, как брага, бродит, и не знаем, что будет. Но ежели несчастия бояться, то и счастия не будет". 	Государю поднесены 2 географич."еские" карты, 1) Сибири к востоку до р."еки" Печоры, 2) от Ярославля до Азова. 	Из Жолквы Петр прибыл в Дубну, осмотрел полки и послал в П. Б. Синявина (боцмана) с картинами, там доставшимися ему. 	Из Дубны отправился он в Люблин и в местечке Якубовичах получил известие, что шв."едский" король идет в Польшу с 54,000 и с казною (22 милльона рейхсталеров), собранной в Саксонии. В числе сих не считали корпусов ген. "ерал"-маи."ора" Красова (в Польше) и Левенгаупта, идущего из под Риги к королю. 	Порта вошла тогда в сношение с Карлом, возмущаемая польским послом. Кубанские народы также шевелились. Карл хвалился явно, что придет в Москву и возмутит русских, уже готовых к бунту. 	Петр послал бомбард."ирского" кап."итана" Корчмина с повелением укрепить "в Москве " Кремль в Китай. В то же время писал он Апраксину в П. Б., поручая ему разные вещи, большею частью домашние; а в другом письме поздравлял его с первым развитием нашего витфлага, на Ост-зее. 28 мая Петр в Казимире осматривал 12 полков драгунских, под командою князя Hessen-Darmstadt. 	30 мая (в день своего рожд."ения") пожаловал он Меншикова князем Ижорским, дав на то ему диплом 1 июля 1707 "года". 	Потом, возвратясь в Люблин для переговоров с польск."ими" гетманами и сенаторами, узнал он, что литовский "генерал-поручик" Синицкий оставил нашу сторону и отбил 40,000 рублей, везенных из Москвы в армию. Сам же засел в Быхове. Петр послал против его Боура, который через 4 недели крепость взял, а Синицкого и гарнизон полонил (3,000 чел."овек"). Петр в Москву отпра"вил" сто быховских пушек, а город возвратил Республике. 	Здесь Петр определил: 1) кн. Репнину идти через Минск в Вильну, 2) кн. Меншик."ову" и Алларту (уже полному генералу) в Варшаву, сделав в Копосе укрепление. 	Вслед за сими и Петр отправился в Варшаву, куда прибыл 11 июля. 	Тут занемог он лихорадкою. Больной писал он к Апраксину. благодарил его за то, что 30 мая праздновал он в его домике, на П. Б-ие работы приказывал брать людей между рек Волховом и Свирью; брать из соляного сбору на содержание П. Б-го флота 80,000 р. 	В воине."ком" совете главнокомандующим объявлен Шерем."етев", под ним - кн. Меншиков. Сам же положил для диверсии ехать в П. Б. и 4 сент."ября" выехал из Варшавы, оставя в ней Менш."икова" со всею конницею. 	В Тикотине Петр узнал, что Карл переправился через Одер и сам идет на Краков, разделив армию на 3 части. Петр против него отправил к Друю ген."ерал"- поруч."ика" Боура с конницей. а ген."ерал"-м"аио"ра ф."он"-Шведена с пехотою в другую (?) сторону. Апраксину повелел ко Пскову или в иное место отправить 2 полка, ибо Левенгоупт намерен произвести диверсию. При сем случае отослал он к Апр."аксину" 2 латинские книги с повелением отдать их для перевода старцам Лихудовым. В сем же письме пишет он об обучении щенят носить поноску, снимать шапку etc. 	В Гродне Петр осматривал Преображ."енский" полк. в Вильне - войско кн. Репнина. Из "Вильны", обратясь к местечку Меречь, свидание имел там с Меншиковым. Тут было положено пехоте нашей идти к своим границам, а коннице обеспокоивать тыл неприят."еля". Возвратясь в Вильну, узнал он, что Карл идет зимовать в Пруссии в Гданске; Петр, раздав повеления, отправился в П. Б. 	Вен."ецианский" ист."орик" пишет, что, когда Петр выехал из Варш."авы", и войска наши заняли места свои у берегов Вислы, Карл, не могши нигде навести моста, переехал реку на мелких лодках для высмотра нашего войска. Отряд наш на него напал; он едва спасся, но сопровождавшие его шведы дали себя изрубить. 	Петр через Великие Луки (где осмотрел новую крепость), Новгород, Ладогу и Шлиссельб."ург", прибыл в П. Б. 23 октября прямо в дом к Апраксину, 30-го пошел с ним в море и 8 дней пробыл на кронштадских работах. Возвратясь в П. Б., женился он в ноябре в соборной церкви св. Троицы на Катерине, мариенбургской девке, бывшей за мужем за шв."едским" трубачем, потом наложницею Шереметева и Меншикова. 	5 декабря Петр прибыл в Москву. 	Петр занялся следствиями великого пожара, бывшего недавно. Обогатил тамошнюю аптеку разными потребностями, подарив туда множество китайского фарфора, повелел оттуда отпускать лекарства во всю Россию. В Лубнах повелел завести полевую аптеку, доставил моск."овской" типографии новые литеры etc. 	Петр, желая мира, предлагал оный Карлу через бывшего при саксонск."ом" дворе франц."узского" министра Безенваля; на условиях, оставить царю Ингрию с городами Кроншлотом, Шлисс."ельбургом" и П. Б. - На сие Карл ответствовал: о мире буду с царем говорить в Москве, взыскав с него 30 милль."онов" за издержки войны. Министры шв."едск"ие объявили намерение короля свергнуть Петра с престола, уничтожить регул."ярное" войско и разделить Россию на малые княжества. Генер."ал" Шпар был назначен уже московским губернатором и хвалился, что они русскую чернь (canaille) не только из России, но со света плетьми выгонят. Известен отзыв Петра: "брат мой Карл хочет быть Александром" etc.
 		 Указы 1707 "года" (27).
 	У отставн."ых", у вдов, у недоросл."ей" взять с дворовых 5-го человека. 	NB после вместо людей взять деньгами 15 рубл. за чел."овека". 	О конфискации за неявку товаров. 	Об переписке отдаточных в наем палат, домов, изб и углов. 	О не-дерзании бить челом никому на находящихся в армии, а дерзающих (хотя бы и в правых делах) отсылать в армию под военный суд. 	О порядке приказных книг. 	О наборе рекрут в 3-ий набор по человеку с 20 дворов. 	О ссылки дворянина Ростопчина за лжесвидетельство и Чаплыгина дворового человека за воровскую крепость. 	NB тех, кои по старости в каторгу не годятся, ссылать в работу в монастыри. 	Старым солдатам и урядникам Вейдова и Бутырского полков за поход в Троицу прибавить по рублю жалования. 	NB. Варварский указ о не-дерзании бить челом etc. отменен и объяснен в том же году. 	О не продаже немецкого платья и шапок без клейма, а клеймить их в Ветошном ряду. 	О пошл."ине" с четверти земли по 3 коп."ейки".
 1708 "год".
 	6-го января Петр из Москвы отправился в Польшу. 	В Копосе, осматривая магазейн и войско Алларта и кн. Галицына, Петр получил от Меншик."о"ва донесение о том, что казаки побили неприятельский отряд, взяв в плен 300 чел."овек" и знамена. 	От Копоса, через Минск отправился он "в" Дзенцолы к кн. Меншикову. Там узнал, что Карл идет с одной частию войска к Гродну, а другая следует к Дзенцолам. Петр отправился к Гродну - там повелел он бригадиру Мильфельсу занять Гродн"енск"ий мост с 2,000 - и неприят."еля" не пропускать или разрубить мост. 26-го января Петр уехал в Вильну. 	Мильфельс при приближении шведов отступил и дал им занять Гродно через два часа после выезда государя из города. Петр повелел Мильфельса арестовать, яко изменника. Он из под стражи бежал, вступил в шведскую службу. Наконец попался в плен под Полтавой и был по суду расстрелен. 	Карл занял Гродно только с 600 чел."овек". Петр, бежавший от него, узнал о том и послал 3,000-ый отряд в Гродно, дабы полонить самого короля. Карл извещен был о том, и с помощью жителей, принявших его сторону, он успел отбиться, - хотя наша конница перерубила шв."едский" корпус, стоявший у дома, занимаемого королем. 	Вся наша пехота пришла к Бешенковичам. Кн. Меншиков с конницей стоял в Заболоцком повете. Карл хотел на него напасть, но за распутицей остановился. 	Петр подтвердил свои прежние предписания косательно образа военных действий и, разослав множество повелений, уехал в П. Б., куда прибыл 27 марта. 	Осмотрев все, поехал он в Шлисс."ельбург" на буере на встречу царицы своей невестки Параскевии Феод."оровны", дочерей ее, царевен Анны и Параскевии, и своих сестер царевен Наталии, Марии и Феодосии. Петр встретил их за 8 верст от Шлисс."ельбурга" и въехал с ними в крепость при пушечн."ой" пальбе, оттоле в П. Б. 	Петр отправил провиант в армию морем и сам было выехал. Но за сильным "льдом" возвратил"ся" с галиотами на Котлин остров. 	Из П. Б. ездил он с московск."ими" гостями в Кроншлот и в Котлин, где их и угощал при пушечн."ой" пальбе. 	6-го мая отрядил он шаутбенахта Боциса к Боргау. Шв."едский" ген."ерал"- маи."ор" Мейдель бежал и оставил город без обороны. Боцис сжег город и окрестные деревни, 15 торговых судов, побил до 200 шведов и с добычею возвратился, прошед мимо шв."едского" флота, стоявшего у Березовых островов. Полковник Толбухин, отряженный на сии острова, выжег по берегу моря все деревни до самою Выборга и несколько военных припасов и судов. Полковник Островский разорял тог же край. Оба возвратились в Кроншлот благополучно. 	Башкирский бунт был усмирен простительною грамотою. Он продолжался с 1705 года (Ежемес."ячные" сочин."ения", 1759 год, стр. 12 в примеч."ании"). 	Но в то же время вспыхнул гораздо важнейший бунт. Кондр."атий" Булавин, убив посланного для сыскания беглых по донск."им" станицам кн. Ю."рия" Долгорукова, взбунтовал весь Дон. 	Булавин издал возмутительное воззвание (Голик."ов", ч. II-436) и, муча офицеров кн. Долгорукова, сказывал, что идет в Москву и Польшу для побиения бояр и немцев. Войсковой атаман Лукиян Максимов вышел было против него; но Булавин его разбил, овладел обозом и пушками, вошел в Черкасск и казнил атамана и старшин. После сего объявлен он войсковым атаманом; Булавин овладел всем и отрядил противу Азова 5,000 казаков. Петр противу его отрядил до 20.000 (Катифор) под предводительством брата убитого князя. 	Другой важнейший изменник, еще скрывающийся под личиною усердия, Мазепа извещал обо всем Карла и призывал его в Украйну. Он сносился между тем с крымскими татарами и требовал уже помощи у султана через верховного визиря Чорлылы-Али-пашу. Визирь понуждал Каплан-гирея двинуться на соединение с Мазепой, коль скоро Карл вступит в Украйну, обещаясь, что и турецкие войска уже готовы вспомоществовать шведам. 	Ведая, что места, по коим должен он был идти к Москве. опустошены и лишены всяких запасов, король послал Левенгаупту повеление с ним соединиться, взяв с собою сколь можно более запасов. 	Все думали, что король дождется Левенгаупта у Могилова, но Карл, отпустив 8,000 войска в Польшу с Лещинским и Красовым, и поспешно пошел в Украйну. Под Борисовым отправил он для высмотру Алларта и Гейскина (ген."ерал"-пор."учика" 1,000 драгун и волохов, в то же время подоспел и шв."едский" авангард, и произошла значительная стычка. Увидев, что переправа уже занята, король обратился в лево к Свитляцам; дорога лежала через леса и болоты и была на 15 миль опустошена и завалена засеками. Карл преодолел все и вышел под местечко Сапежинской Березины (в 5 верстах от Головчина), тут переправился через Березу и претерпел первую неудачу: генерал-адьютает его Канифер, с отрядом волохов напав на казаков, был отбит и прогнан. 30 было убито, 4 взяты в плен. Феофан называет это прогностиком полтавского сражения. 	Петр меж тем послал Апраксина во флот для отправления оного, 11-го мая уведомил его о разбитии товарища Булавина Хохла (?) и 15,000 бунтовщиков, также и о том, что Боур в Лифляндии разбил полковника Фемза (убил до 120 чел."овек" и взял его в плен с другими офицерами). 	13-го мая Петр заложил в П. Б. новый каменный больверк. Потом совещался о военных действиях, был на работах в Кроншлоте и на Котлине, где 25 июня получил известие о походе Карла в Украйну. Петр в тот же день поехал в П. Б., поручил Ингрию Апраксину и поехал в армию. Петр показал своему семейству Копорье, Ямбург и Нарву, где отпраздновал Петра и Павла, а на другой день отправился в Москву. 	Шерем."етев", наблюдая неприятеля, остановился при реке Бибиче, противу местечка Головчина, сторона была болотистая. через нее должно было Карлу проходить. Меншик."ов" и Шерем."етев" были в средине, на правом крыле - Алларт и ген."ерал"-пор."учик" Флюк. На левом - фельд."маршал" лейт."енант" Гольц в Репнин. Дивизия Репнина была уменьшена множеством отряженных к переправам и мостам для сообщения армии между собою. 	14-го Карл при сильном дожде и тумане на понтонах переправился между дивизией Репнина и главным корпусом; прошел через непроходимое болото; напал на Репнина, прогнал его в лес, отняв 7 пушек, убив 5 офицеров, 113 ряд."овых", ген."ерал"-маи."ора" ф."он"-Шведена и взяв в плен до 400. Шведская кавалерия в то же время ударила на Гольца и принудила его отступить к главной армии. Карл потерял до 1,200 и сам едва не лишился жизни; лошадь его увязла в болоте и драбанты едва его вытащили. После того он отступил к Могилеву. Венецианский историк описывает сие сражение иначе (Голик."ов". Ч. II-446). Он убитыми полагает у нас до 2,000 (вероятно). Петр был доволен и с дороги писал Апраксину: "Я зело благодарю бога, что наши прежде генеральной баталии виделись с неприятелем хорошенько и что от всей его армии одна нашей треть так выдержала и отошла". 20 июля Петр прибыл в Горки, где стояло войско. Тут получил он от Толстого известие, что 5,000 бунтовщиков, отряженных противу Азова, отбиты и прогнаны, Толстой представил перехваченное письмо в доказательство сношений Булавина с Крымом и Турцией. Гвардии маиор кн. Долгорукий везде одерживал верх над мятежниками; наконец 7 июля войск."овой" атам."ан" Илья Зернов напал на Булавина в Курске; и Булавин после отчаянной обороны застрелился. Труп его привезли в Азов. 	Петр праздновал сей счастливый случай. Но бунт еще не был усмирен. Петр 29 июля писал Толстому, чтоб он с 2-я или 3-мя судами чинил поиск над мятежниками, буде можно, в соединении с кн. Долг."оруким". Долг."оруком"у же писал, чтоб он отправился с 2 полками в Азов, а в Таганрог отправил конный. - И, дождавшись гвард."ейского" баталиона или полков Ингерманландского и Бильского, идти в Черкасск etc. etc., воров перевешать, обласкать Черкасск, заставить их избрать нового атамана, на Донце городки разорить etc. 	В ноябре месяце бунтовщ."ик" Никита Голой разбил караван с провиантом, посланный с Коротояка в Азов и отбил казну и артиллерию. 	Булавин ждал к себе 1,000 запорожцев. 	Убитый Долгорукий в 8 станицах нашел до 3,000 беглецов. Войско Булавина состояло большею частию из них же. 	Рен донес Петру о разбитии в местечке Смольянах ген."ерала" Канифера и о его взятии в полон. 	Пленник сей подтвердил Петру о намерении Карла идти на Москву - (для чего и приняты меры). 	Петр велел судить Репнина, который и был осужден (на что?). Петр простил его, говорят, по просьбе Галицына. 	Боуру Петр предписал препятствовать Левенгаупту соединиться с Карлом. 	4 августа получил он известие о переходе Карла, под Могилевом, через Днепр и о походе его к Пропойску. Войско наше пошло к Могилеву, а Петр с половиною пехоты прибыл в Мстиславль. Карл на место Синявского великим корон."ным" гетманом сделал Потоцкого (воеводу киевского), на место Шенбека примасом королевства - львовского архиепископа, а воеводу русского Яблоновского - великим канцлером. Недруги его принуждены были удалиться из Польши. Примас Шенбек - в Шлезию, брат его виц-канцлер - в Дрезден; кн. Вишневецкий, бискуп Куявский и другие сенаторы, воеводы и старосты - в Кролевец, во Гданск etc. Августа не было в то время в Саксонии; из любопытства он был под крепостию Риссель, осажденной принц."ем" Евгением. 	Карл, дабы отвлечь Петра от переправ и трудных мест, вступил в воеводство Мстиславское (в начале августа), двигаясь беспрестанно в зад и вперед. - Петр следовал за ним, стараясь его тревожить и лишить способов к продовольствию. 	Петр в Мстиславле узнал, что Карл с частию войска, другую отправя в Гомлю, пошел к Чирикову. Петр последовал за ним и, под мест."ечком" Писаревчизною, осмотрев тамошние болота, сам избрал переправу и войско свое перевел. 	Петр, получа известие, что к."нязь" Долгорукой жестоко поступает в усмиренной стороне, пенял ему за то, предписывая казнить одних зачинщиков, и то не всех, других отсылать на каторгу, старых городков не жечь etc. 	В другом письме повелевает он ему же полков с Дону не отпускать, кроме одного Ингерм"анландск"ого. 	В Рясне Петр осмотрел гвардию и 2 драгунск."их" полка (при кн. Галицыне) и, узнав, что король пришел к Чаусам при реке Проне, в 3-ем часу утра пошел туда же (посадя гвардию на лошадей). Дорогой через перебежчиков узнал он, что король уже переправляется через Прону. Петр обратился к деревне Долгичам и там выстроился в боевой порядок. Он повелел ген."ерал"-маи."ору" Волконскому напасть на неприятельский обоз с казаками, калмыками и волохами, что и удалось. Карл скоро потянулся к мес."течку" Чирикову, а Петр - к Крычеву (в 5 милях от Чирикова). Он обозу своему приказал переправиться через Сожу и стать лагерем; сам же переехал ее под Крычевом в брод с гвардией etc., соединился с своим обозом и пришел в мес."течко" Борисовичи. Тут получил он от Рена, стоявшего при Чирикове, известие, что Карл намерен место сие занять. Петр потел к Рену - и, не дошед до него полмили, выстроил свое войско в боевой порядок, и потом с Меншик."овым" и с Брюсом поехал к Рену для высмотра неприятеля. Король потянулся к Крычеву вверх Сожи. 	Петр, дабы обмануть короля, обратился назад, но на другой день (24 авг."уста") из деревни Лабжиц пошел опять к Крычеву. Тут, узнав, что Карл идет к Мстиславлю, Петр, дабы пресечь ему дорогу, послал ген."ерал"-пор."учика" Флюка вверх Сожи до Страколы, трудным путем, и сам отправился вслед. - При переправе через Сожу, за которой стоял Шерем."етев", Петр, прибыв в его лагерь, приказал всей пехоте отступить и стать в линию по прямой мстиславской дороге. 	26 августа был совет, и положено разделить войско на три дивизии под нач."альством" Шерем."етева", Меншик."ова" и Гольца. Главная квартира назначена - мест."ечко" Доброе, отряды расположены на реке Белой и Черной Напе. Петр получил из Нарвы от Апраксина известие об успехах его. 15 августа у реки Семы Апраксин взял малое укрепление, порубив всех засевших там шведов (150 рейт."еров" и 40 солд."ат"), оттоле напал на 2 полка, конн."ый" и пеш."ий", близ Ракобора. Шведы бежали и были порублены. 916 убито, в полон взят полк."овник" Шлипенбах, 15 офиц."еров", 228 ун."тер-офицеров" и ряд."овых", наших убито 16 чел."овек", ранено 53. 	Узнав, что шведы под нач."альством" ген."ерал"-м."аиора" Либкера перешли через Неву, Петр жалел, что войско наше не прежде было собрано меж Шлисс."ельбургом" и П. Б.- Ингерманл."андский" полк посылает он к Апраксину etc. 	29-го король приступил к Черной Напе в миле от нашего войска. Петр, увидя, "что" правое оного крыло (5,000 пехоты и неск."олько" тыс."яч" конницы) поотдалилось от главного войска, повелел, с воинск."ого" совета, не смотря на то, что стояло оно за двумя речками и за болотами, напасть на оное кн. Галицыну и ген."ерал"-п."оручику" Флюку. Но Флюк за далеким обходом и трудными переправами не мог придти во время с 30 ескадр."онами" драгун. Галицын, не дождавшись его, при туманной погоде, перешел от речки, напал на шведов и после двух часов жестокого боя прогнал их, положа на месте до 3,000 (письмо Петра к Апр."аксину" 31 авг."уста"). 	Карл поспешил к ним на помощь. Петр приказал отступить, что и совершилось в порядке. Побежденный отряд состоял из одних шведов под нач."альством" ген."ерала" Круза и Роза. Петр пожаловал к."нязю" Гал."ицыну" орд."ен" св. Андрея. Карл был в бешенстве, он рвал на себе волоса и бил себя кулаками по щекам. 	Петр, уведомляя о сем между прочими и к."нязя" Долгорукого (на Дону), приказывает ему, по просьбе Мазепы, отпустить два полка. 	На другой день после сражения армия наша отступила к Мстиславлю, потом к Мигновичам. Неприят."ель" следовал за нею по опустошенной стороне. За 3 мили от Мигновичей 9-го сентября ген."ерал"-м."аиор" Мекушев, отряженный от Боура, с 2,000 драг."ун" напал на неприят."ельский" авангард и разбил его. Петр был чрезвычайно доволен. "Неприятель, пишет он к Апр."аксину", в таком трактаменте не знает, что и делать". Но король знал, что делать. Поход его от Доброго на Смоленск был обманчивым движением. 10-го сент."ября" Петр получил известие, что Карл перешел через Сожу и устремился к Украйне. В то же время узнали, что и Левенгаупт поспешно от Риги идет на соединение с Карлом. 	В воинск."ом" совете положено: Шерем."етев"у вслед за королем идти в Украйну. Самому же Петру с гвардией и с неск."олькими" кавалер."ийскими" полками идти как можно поспешнее противу Левенгаупта, ибо главным делом было воспрепятствовать соединению. Гвардия посажена была на лошадей. На пути Петр получил от Боура "известие" о счастливом сражении, бывшем 10-го сент."ября", по ту сторону Десны в полумили от Кадина. 3 раза непр."иятель" был сбит с места. Карл по своему обыкновению везде совался, чуть не попался в плен и имел под собою лошадь убиту. 	Петр повелевает Апраксину, Либкера не атакуя, изнурять до прибытия отряженных полков: всех тамошних дворян с их людьми выгнать поголовно ; 15 сент."ября" получил известие о скором приближении Левенгаупта. Петр поспешил его настичь. Указатель пути, жид подкупленный, уверял, что Левенг."аупт" еще Днепра не перешел, хотя уж то было совершено 3 дня тому назад. Жид был повешен. - В этот же день Петр писал Курбатову в Моск."ву" о тысячи ста воловьих пузырей etc. 	Наконец 27 сент."ября" Петр увидел Левенгаупта, стоящего у деревн."и" Долгие Мхи за рекою. Прогнанный нашими пушками, он отступил лесами и теснинами к Пропойску. Ночью Петр переправился и нагнал его о полудни под Лесным, стоящего за болотами в месте неприступном. Петр оставил противу него 3,000, а сам пошел в обход: и, отрядив гвардию против левого крыла и спеша один драгунский полк и два пехотных (Ингерманл."андский" и Невский?) (бывших верхами), приближился к неприятелю. Левенгаупт. в то же время вышед из лесу, атаковал во фланг наши два полка - Ингерм."анландский" и Невский (где?). В то же время подоспела и наша гвардия и ударила один во фрунт и другой с фланга. Левенгаупт отступил через лес. Наши его преследовали, взяв 4 знамя, 2 пушки, ген."ерал"-ад."ъютанта" Кнорринга, полк."овника" Шталя etc. 	Неприятель соединился со своею конницей, подоспела и наша конница; наступил валовой бой, длившийся 5 часов. Неприятель сбит был и прогнан к своему обозу. Оба войска лежа отдыхали в виду одно другого. Мы стреляли еще из пушек; но шведы молчали. Казаки и калмыки имели повеления, стоя за фрунтом, колоть всех наших, кои побегут или назад подадутся, не исключая самого государя. 	В 5-м часу по полуд."ни" во время сего отдыха прибыл Боур с 3,000 драгун; а к Левенгаупту то же число его авангарда, отряженного к Пропойску для заготовления мостов через Сожу. Наши вновь бросились на непр."иятеля", ударили в штыки и палаши и овладели всею артилл."ериею" и почти всем обозом. Ночь и вьюга спасли остаток шведского войска. Салдаты наши ночевали, кого где вьюга застала. Сам Петр, покрытый снегом и льдом, провел тут же ночь далеко от лагеря. 	Бой продолжался с полудня до 7 час."ов" веч."ера", убито шв."едов" 8.000, Флюк и потом Меншик."ов" с кав."алерией" преследовали непр."иятеля". Последнему велено было, уже не возвращаясь, идти в главную армию. Флюк убил еще до 500 непр."иятеля" и отнял до 2000 фургонов. Остаток непр."иятеля" побежал на бригадира Фастмана, стоявшего у переправы через Сожу; другие - на ген."ерал"- м."аиора" Инфланта, уже близ самого королевск."ого" войска. Все было поражено. Казаки и калмыки кололи ш."ведских" беглецов в лесах и по болотам. Многие из них погибли даже от руки мужиков. Левенг."аупт" почти один явился к королю с известием о своем поражении. 	Непр."иятеля" было до 16 или 20,000. В плен попалось не раненых 876, а ран."ены"х 2,856, 2 полк."овника", 3 ген."ерал"-ад."ъютанта", 47 оф."ицеров", пушек 17, знам."ен" 78 - и до 8,000 телег и фургонов. - Наших было 11,625 чел."овек", из коих с Фастманом и ф."он"-Кампелем отряжено 1,700. С Боуром пришло 4,076. - У нас убито 1,111 да ранено 2,856. 	Шерем."етев", поздравляя государя, благодарил его за реванш над его собств."енным" неприятелем. 	Петр на другой день после сего сражения отпел благод."арственный" молебен и 2 окт."ября" с гвар."дией" и пех."отой" пошел к Смоленску. 	Тож дня послал он на Дон к."нязю" Долгорукову повеление, по усмирении бунта, оставить в Воронеже сколько будет нужно войска для удержания шатающихся казаков, с остальным отправиться в Москву и с дороги приехать к нему по почте. В Чаусах посетил Петр ген."ерал"-пор."учика" принца Дармштатского. тяжело раненного пол Лесным. Из с."ела" Красного писал он, что Карл стоит на границах и разослал всюду прелестные письма, но что малороссияне не поддаются. Напротив. Также, что войско наше уже в Стародубе. 	12-го октября Петр писал к к."нязю" Долг."орукову", досадуя на дурака Билься, разбитого соучастниками Булавина. 	В Смоленск Петр вступил с торжеством. Тело умершего пр."инца" Дармшт."атского" было привезено туда же и с честию предано земле. 	Победу под Лесным Петр называл потом матерью полтавской победы, последовавшей через 9 месяцев. 	Шведы потеряли свою самонадеянность и презрение к русским. 	На сию победу выбиты две медали. Мазепа утешал шв."едского" короля и обнадеживал его победою. Феоф."ан" поместил в Ист."ории" своей одно из его писем. Дабы отвратить от себя подозрение и между тем и для заготовления для шв."едов" запасов, он обнародовал универсалы, в коих увещевал жителей зарывать хлеб, деньги и имущества; в церквах повелел молиться о избавлении Малороссии от нашествия врагов православия. Эта излишняя хитрость повредила ему. Карл усумнился в искренности предателя, и народ, устрашенный и взволнованный, возненавидел шведов и остался тверд в своем подданстве. 	Карл в недоумении остановился лагерем на берегу Десны, и оставался без действия. 	Петр имел подозрение на старого гетмана. Киевскому губернатору кн. Галицыну и самому Меньшикову было повелено надсматривать за ним. Мазепа хитрил и медлил. Он, собрав малороссийских старшин, с их согласия послал племянника своего Войнаровского к отсутствующему Петру с жалобами на нарушение прав народа и с смиренной просьбою о подтверждении оных. Петр, еще более усомнясь, повелел взять Войнаровского под стражу. Он успел убежать. 	Мазепа, опасаясь царского гнева, уже готов был к явной измене. Он в укрепленном Батурине оставил своих единомышленников: наказного атамана Чечеля, сотника Дмитрия (?) и генеральн."ого" есаула Фридрика Кениксека с лучшим войском, а сам отправился к Десне. Перешед оную, он выстроил свое войско в виду приближ."ения" шведов, и, когда все ожидали сражения, он вдруг, обратясь к малороссиянам, произнес сильную речь, в которой открыл настоящее свое намерение. Малороссияне, не приуготовленные ни к чему, испугались, и один за другим обратились в бег. Осталось при гетм."ане" около 2,000 наемных его сердюков, с коими он и явился к шв."едскому" королю. 	Карл 1 ноября, поставя в три ряда пушки на горе, отбил русской отряд, тут находившийся, и переправился через Десну: наши отступили к мест."ечку" Воронежу (см. Голик."ов". Ч. III-40). 	Петр из Смоленска 20 окт."ября" поехал по почте через Рослав, Брянск и Трубчевск. отселе к Новг."ороду" Северскому и стал по сю сторону Десны в мест."ечке" Погребках от Новг."орода" в 2 милях. Здесь-то (29 окт."ября") получил он известие об измене Мазепы. На другой день Менш."иков" и Галицын подтвердили ему то изустно. 	В воинск."ом" совете положено было взять Батурин. Меньшиков туда пошел. Петр, не получая уже 6-ую неделю писем от Апр."аксина", писал к нему, жалуясь на сие и предписывая шведов к Польше не пропускать; если же неприя."тель" пошел уже к Риге, то за ним бы уже не следовать, потому что у Риги стоит шв."едский" ген."ерал"-м."аиор" Шкит с 6.000; что Апр"аксин"у уже не под силу. Репнин имел указ соединиться с Апр."аксиным" в Белоруссии. 	Между тем Петр получил от Апр."аксина" известие о том, что Либкер разбит. Петр благодарил Апракс."ина" и известил его о измене Мазепы, 21 год верного и при гробе ставшего предателем. Кн. Долгорукому на Дон пишет: "слава богу, что в замысле его и пяти человек нет". 	Вен."ецианская" ист."ория" говорит: Либкер, думая в Ингерманландии отомстить урон Карла, пошел противу Брюса, но 16 окт."ября" был разбит и потерял до 2,000. После чего со стыдом и возвратился. 	Петр повелел архиер"ея"м киевскому, черниговскому и переяславск."ому" быть в Глухове, а сам с полковн."ика"ми черниговским, стародубским, нежинским и переяславским поехал в мест."ечко" Воронеж. 	Меншик."ов" прибыл к Батурину. Он нашел ворота заваленными землею. Сотник Маркович, отряженный для увещевания мятежников, едва не был ими убит. Кн. Галицын. вслед за ним подъезжавший к городу, принужден был отъехать, сопровождаемый выстрелами через реку Сейм. В тот же день вечером прислали они к Менш."икову" для истребования 3-х суток на размышление. Сие было отвергнуто. Мятежники стали стрелять по княжеской квартире. Тогда приказан приступ. Батурин был взят и разорен до основания; предводители захвачены. 	Петр узнал о сем в Воронеже, а 5 ноября прибыл в Глухов. Стародубский полковник, слабоумный Скоропадский, вольн."ыми" голосами избран в гетмана. Сам Петр вручил ему булаву etc. 	8-го прибывшие архиереи предали Мазепу анафеме; персона его повешена. 	10-го казнен Чечель и проч."ие" батуринские мятежники. Карл и Мазепа рассеяли вновь манифесты. Первый, описывая черными красками Петра, звал Малороссию к старому, верному их гетману; второй , описывая жестокость Петра при взятии Батурина, и объявляя Малороссии намерение царя лишить их свободы, повелевает листы свои читать по церквам. Сверх сего рассеяны были по России возмутительные письма, напечатав оные в Гданске. 	Петр отвечал манифестом. Возмутительные письма приказано (ук."аз" от 15 янв."аря" 1709 "года") приносить в судебные места, а разносителей ловить. Скоропадский возразил универсалом на клеветы Мазепы. Многие из сообщников Мазепы оставили его; между прочими миргородский полк."овник" Апостол. Города прислали к Петру своих депутатов; мужики приносили русскому начальству письма Мазепы; даже нападали на шведов etc. 	Киевск."ий" губ."ернатор" кн. Галицын, из К."иево"-Печ."ерской" лавры и из Бел."ой" Церкви взял в казну сокровища Мазепы. 	Петр меж тем повелел из Ингрии прислать наскоро в Москву 8 полков, звал его "адмирала Апраксина" в Воронеж (какой?), писал о пров."изии" и деньгах, нужных в Азов, повелевая о том писать цыфирыо. 	Карл овладел силою городами Гадячем, Прилукою, Лохвицами, Лубнами etc. и в них расположился. 	Зима была жестока. Шведы терпели великую нужду, - чему виновен был и Мазепа, свезший весь провиант в укрепл."енные" места, подпавшие в руки русских. 	Петр между Путивля и Михайловки определил ввести в Полтаву 5 батальонов при полковнике Келине. Из Лебедина (в жестокую стужу) ездил в мест."ечко" Веприку (где было 1500 русск."ого" гарниз."она", а около стоял Рен), отселе Петр осмотрел Гадяч , занятый 3 полками шв."едскими", и, возвратясь в Лебедин, в воинск."ом" совете положил: большей части войска идти к Гадячу, а Алларту к Ромну (где стоял сам король). Буде король не пойдет на помощь к Гадячу, то Алларту не приближаться к Ромну; буде же пойдет, то нашим от Гадяча отступить, а Алларту занять Ромну. Ромна была занята. Сие было в декабре, в жестокие морозы, когда и птицы мерзли в воздухе. 	Около 100 человек наших заморозили себе руки и ноги, но Карл, двои сутки простояв в степи, потерял до 4,000. (Таубертова рукопись). 	Карл, не нашед никого под Гадячем, осадил Веприк и взял оный по троекратному приступу, потеряв 3 полковников, 43 об."ер"-оф."ицера", 1200 ряд."овых". Кроме ран."ены"х, в числе коих был его фельдм."аршал" Рейншильд и ген."ерал"-м."аиор" Штакелберх. 	Петр писал к Апраксину, чтоб он уже в Украйну полков не посылал, коих требовал он при начале Мазепиной измены. Он не думал, чтоб зима прошла без главного сражения (а сия игра в божиих руках), и повелевал полкам для удобного поворота быть в Москве, на полдороги от П. Б. до главной квартиры. Он звал Апраксина в Воронеж; тоже и кн. Долгорукова. 	Гвар."дии" поруч."ику" Ушакову приказал Петр податься ближе к Лебедину. Потом повелел ему следовать к Нидрегайлову, к ген."ералу" Алларту и быть там 15 дек."абря", а "к" 19-ому "числу" с полком Рязанова прибыть к Петру. 	Тогда же, по просьбе корон."ных" гетм"ан"ов польского к литовского, Петр послал в Польшу противу Лещинского, Сапеги и Красова - фельд."маршала" лейт."енанта" Гольца. Узнав из перехваченных писем, что Карл и Мазепа звали Станислава. Петр сказал: "желал бы я, чтоб и он подоспел, тогда бы угостили мы трех королей". 	Король шв."едский" стоял между Ромна и Гадяча. 26 дек."абря" Петр прибыл в Сумы с гвар."дией" и с полками Ингерманл."андским" и Астрах."анск"им. 	Шведск."ий" обер-аудитор, отпущенный на честное слово, явился к королю с предложением о размене пленных. Граф Пипер и другие шв."едские" министры, без ведома короля, говорили с ним о мире. Аудитор на счет пленных возвратился ни с чем; а о переговорах донес государю. 	Петр, желая мира, велел Головкину переписаться с Пипером, требуя одного П. Б. с Ингрией и Нарвы, за что и обещал вознаграждение. Карл гордо отказал, повторяя прежний свой отзыв. 	Петр получил сей ответ в Троицкой крепости и писал о том Апр."аксин"у. 	(15 янв."аря" 1709 года") указ о обучении поповских детей в греч."еских" и лат."инских" школах, а безграмотных на отц."овское" место не ставить и никуда кроме военной службы не принимать. 	Ворон."ежская" верфь перенесена в Тавров, и противу бунтовщ."иков" выстроена кре"пость" Павловская, около которой велено насадить винограду.
 		 Указы 1708 "года" (20)
 	О содержании в городах и уездах на кружечных дворах добрых водок, простых вин etc. и о посылки из Ратуши для осмотра посыльщиков. 	Об отдаче на откуп (по "указам" 705 и 07 "годов") в волостях и селах, сборов кабацких и таможенных etc. 	О писании откупщиков бурмистрами. 	О непродаже вина в ведра"х" etc. под страхом конфискации всего имения. 	Разные постановления, до продажи вина касающиеся. 	Иностран."ных" резидентов и посланников ведать в одном Посольском приказе. 	NB о рекрутск."ом" наборе (c 20 дв."оров" 1) от 20 - до 30 лет-с московск."ой" губернии, и с город."ов" во 100 верст."ах" от Моск"вы" - с 10 двор."ов" - с платьем, хлебом и с рублевыми деньгами (?). 	NB NB о учинении 8 губерний etс.
 1709 (до Полтавск."ого" сраж."ения").
 	1709.
 	Петр праздновал новый год в Сумах. 	Перехвачено было еще письмо Мазепы к Лещинскому, в коем, именуя себя рабом и подданным польск."ого" короля, он умолял его слезно поспешить к ним на помощь. Петр повелел письмо перевести и рассеять. Он послал ген"ера"лов Гулиц и к."нязя" Галицына для отрезания Лещинского от нашей границы. Они отправились в конце марта из Киева с 5,800 пех."оты" и 3,600 драг."ун"; Станислав, с воинск."ого" совету, положил на них напасть, а потом и на противных "себе" гетманов. Войска сошлись у Подкамня. Не дождавшись шв."едской" пехоты, предводители польс."кого" и лит."овского войска" пошли в атаку. Русские через пол-часа сбили их и потом ударили на шв."едскую" пехоту и обратили в бег, убив до 400 чел."овек", взяв 14 штанд."артов" etc. - У нас убито 25 чел."овек". 	Карл в следствии того был отрезан от Польши, из которой не мог он уж получать даже и известий. 	В начале января король пошел к Красному Кусту. Петр, известясь о том через Ушакова и ген."ерал"-м."аиора" Гейшина, сделал свои распоряжения. 	Петр, посылая в Ковно к Репнину гвард."ии" маи."ора" князя Долгорукова (усмирителя булавинского" бунта), повелевает: 	1) чтобы для зимнего похода готовы были запасы. 	2) чтоб отряд, что в Друе, стал между войском Репнина и Боура, дабы удобнее соединиться и обще идти к Митаве, 	3) чтоб запасы и тут были готовы, 	4) из оного отряда полк поплоше послать в Друю на смену. 	Долгорукий отправился с изустными поручениями, понудителем царских повелении ( Гол"иков" ). 	Апраксину в Воронеж Петр писал, что шведы пошли к Днепру, и повелевает не терять сего от бога данного времени для приуготовления в П. Б. судов etc. 	Из Ахтырки писал он к нему же, что по слухам шв."еды" намерены к Воронежу. Петр для сего повелевает все корабли (недостроенные?) спустить и свести в Тавров, а там снова их на лодки поставить и доски отобрать; в Москву пишет он о точном наблюдении солнечного затмения (что будет видимо в Воронеже) etc., о булав."инском" бунте: что в Азове пойман протопоп, оказавшийся его соучастником etc. О садовнике с цветами из Москвы в Воронеж etc. 	Из Ахтырки Петр с Меншик."овым" поехал в Белград. 	Карл напал на 2 полка ген."ерал"а Рена (Ronne), стоявшего между Городенка и Красного Куста с 10 полками. Они отступили. Между тем Смолянский рейтарский полк наехал на наших гренадеров и пеших драгунов, стоявших во рву за засекою. Он был разбит и подоспевшие шквадроны гнали его до Кр."асного" Куста. Сие было с леву Городенка; с права Карл сам шел атаковать Рена с тыла, но он был отбит с потерею. Король чуть не попался в плен. Мельница, где он находился, окружена была нашими драгунами; наступила ночь, все его войско кинулось его выручать и принудило наших отступить. 	Карл потом, сожегши несколько городов и деревень, пошел к Опошне. Скот и пров."иант", собранный им, был у него отбит у самой Опошни. 	Шерем."етев" с Преображ."енским" полком, с 3 пехотными и 10-ю конными пошел противу ген."ерал"-м."аиора" Крейца. 14-го февраля отрядил он ген."ерал"- м."аиора" Бема с 2 батал"иона"ми преображ."енскими", с полк."ом" астрах"ански"м, и с 2 ротами гренад."ер" к мест."ечку" Рашевки, подкрепив их 5-ью полками. Бем атаковал полковника Алфенделя, командовавшего 1 полком драг."ун" и 150 пехоты. Они выстроились за тремя рядами рогаток, но были выбиты и прогнаны в Рашевский Замок: наши вошли вместе с ними. Алфендель был взят в плен с 9 оф."ицерами" и 91 ряд."овым" и 48 не-служащих. Освобожден был один из наших маиоров; взяты 2 знамя, весь багаж и всю конюшню Рейншильда и других; до 2,000 лошадей. Гв."ардии" маиор Бартенев и капит."ан"-поруч."ик" Карачаров умерли от ран, здесь полученных, ранены 3 оф."ицера", 3 серж."анта" и 73 салдата; убиты 1 оф."ицер"и 15 ряд."овых". 	Сей Альфендель был у кор."оля" Августа ген."ерал"-маи"ор"ом и вступил в службу к шв."едскому" к."оролю" полковником (Ч. II писем Шерем."етева"). 	Петр избегал главного сражения; Карл отлагал оное до прибытия помощи из Польши и из Крыма. Но крымские татары остановлены были повелением султана; и от Польши король был отрезан. Шв."едский" ген."ерал" граф Дона, приняв на себя звание брандебургского посла, поехал было к Карлу; но был схвачен и привезен в Киев. 	Петр, подтвердив, как Шер"еметев"у, так и всем генералам, стараться изнурять шв."едские" войска, избегая главного сражения, 12-го февраля с Менш."иковым" уехал в Воронеж, куда и прибыл 14-го. Главным намерением его было вооружением сильного флота удержать Турцию и татар от союза со шв."еда"ми. 	Кош."евой" ат."аман" Костя Гордеенко (у Голикова Костин) привел своих запорожцев к Мазепе; перед сим в мест."ечке" Царичевке напал на наш отряд, убив до 60 салдат и захватив до 15. Но был прогнан, потеряв 700 казаков. Гордеенко представил пленных королю в Будишах, присягнул ему со своими старшинами, получил в награду по 20 талеров (Голик."ов" ефимков) на казака. Мазепа назначил им жалования по 10 тал."еров" в месяц (?). 	Гордеенко вскоре был схвачен, во время его наезда. Он засел было между камней, но полк."овник" Болтин вытеснил его оттуда, Гордеенко, покрытый ранами, попался в плен, и ему отрубили голову. 	Петр в Воронеже занимался кораблестроением. Во время Голикова хранился еще в Воронеже маленькой образц."овый" военн."ый" корабль, сделанный его собств."енными" руками. 	Гос."ударь" повелел заготовить в Москве во всех приказах, а в городах всем бурмистрам, книги и ведомости сборам хлебенным, денежным etc., дабы в будущем 1710 году все aобернаторы и воеводы по оным книгам приняли города в ведение свое. 	NB (Смотри в Голик."ове" объяснение, данное на сие Курбатову. Ч. III-81). 	7 апреля (при вскрытии рек) Петр отправил Меньшикова в армию, а 8-го спустил готовые корабли: 80-ти пушечн."ый" Орел; 2-70-ти пуш."ечных." да 50-ти пуш."ечный", 1 - и яхту. В тот же день ездил в Тавров осматривать корабли. 	9-го апреля с Апр."аксиным" Петр отправился Доном в Азов на двух бригантинах и на итальянск."их" скампавеях. Он прибыл при пушечн."ой" пальбе. Там осмотрел он работы и взял праздник пасхи. Тут получил он от Меньшикова следующее известие: 	11 апреля Карл отрядил ген."ерал"-м."аиора" Круза с 4,000 шв."едов" и с 3,000 запорожцев, при 4 пушк."ах" противу нашей конницы к мест."ечку" Соколну (где стоял ген."ерал" Рен). Неприятель ее обошел; но она предупредила атаку. После жаркого сражения шведы были сбиты и оставили на поле 800 уб."итых", полк."овника" Гильденштерна и неск."олько" офицеров: при переправе же через Ворсклу погибло множество, особливо запорожцев, 4 пушки были взяты. Мы потеряли не более 50 чел."овек". - Два неприят."ельские" ротмистра с 3 хорунгами волошскими передались к нам. 	Малороссийские козаки и мужики вредили также неприятелю. Ген."ерал"- маи."ор" Крейц при переправе через Псол принужден был несколько возов и весь скот свой потопить и едва ушел с Мазепиным имением и с остальным багажем. Полковн."ик" Яковлев взял Переволоченскую крепость, занятую запорожцами, сжег оную, порубил до 1,000 чел."овек". Отряд донск."их" казаков под Керебердою разбил также запорожцев, табором их овладел и слободу сжег, выжил шведов из Решетиловки и переколол многих при их переправе через Псол. - Беглецы умножились в шв."едском" войске. 	26 апреля Петр, отпустя Апр."акси"на в Воронеж, сам на двух бригантинах пошел в Троицкой. 	Отселе писал он Апр."аксин"у, жалуясь на упущение тамошних работ: пишет о размене пленных (подробно), о Некрасове, отрядившем 1500 казаков для грабежей вверх по Дону. Если нет ему дела в Воронеже, то бы ехал он в Москву и в Ингрию, если услышит что-нибудь в намерении неприятеля; приказывает сделать медаль золотую с каменьями ценой в 300 р. с персоной нашей на одной стороне, а с другой - Троицкой гаванью (с надписью: "дана за труды Матвею Симонтову"). Наконец уведомляет его о взятии к разорении Запор."ожской" Сечи (Яковлевым?). 	Шер."еметеву" предписывает в письме в то же время не допускать шв."едов" до овладения Полтавою. 	Из Троицка ездил Петр в море за Миус - с дороги писал он об."ер"- коменд."анту" воронежскому Колычеву о караблях etc. 	9-го мая возвратился в Азов. Здесь получил он от Меншик."ова" след."ующие" известия: 	В воинск."ом" совете положено было атаковать шв."едов" при мест."ечке" Будищах. Ген."ерал"-пор."учик" Белинг, ген."epал"-м."аиор" Шомбург и ген."ерал"- кварт."ирмейстер" Гольц были отряжены. Гольц, переправясь первый через Ворсклу, напал на 500 шв."едов", засевших в укреплении, и вытеснил их. Противу Гольца Карл выслал 3 конн."ых" и 2 пех."отных" полка; но он их разбил и прогнал. Шв."едов" убито 600 чел."овек", взято: 1 маи."ор". 9 об."ep"-оф."ицеров", 150 ряд."овых", 2 пушки, 1 знамя да освобождены неск."олько" сот малороссиян (Феоф."ан., стр." 198). 	Запорожские казаки (между прочим) разбили когда-то греч."еский" караван, за что, по требованию Порты, Петр заплатил 100,000 ефимк."ов". - Когда избран был Скоропадский, то Петр послал к ним офицера (?) "и" от нов."ого" гетм."ана" посланца, и архимандрита с увещаниями и с деньгами. Казаки чуть их не убили. После смерти Гордеенки они укрепили Сечь, но Яковлев взял ее, потеряв 300 чел."овек". 	Петр получил известие, что Полтава осаждена, что Карл несколько раз уже приступал к городу и в сильной блокаде его держит и 31 мая по почте поехал в армию. 	Мазепа уверял Карла, что взятие Полтавы привлечет к нему Малороссию. В ней заготовлены были магазейны, (в коих шв."еды" нуждались). Взятие Полтавы открывало королю сообщение с поляками, казаками и татарами и дорогу в Москву. Карл не сумневался в своем счастии, в коего он всегда верил (по наущению Фрелинга, замечает Голиков, веровавшего в предопределение). 	Нам необходимо было усилить Полт"авск"ий гарнизон. Меншиков принял это на себя. Воинск."ий" совет положил сделать диверсию. 7-го мая ген."ерал"-м."аиор" Белинг отправлен вниз Ворсклы, дабы обойти неприятеля к Опошне. Меншик."ов" с остальным войском пошел прямо на неприятеля, стоявшего за Ворсклою в укреплении. В ту же ночь были сделаны 3 моста. Беллинг должен был, когда Меншиков переправится, наступить на Опошню. Репнин стоял в резерве для сикурсу. 	7-го мая на рассвете пехота перешла через мосты, а конница вплавь; и все устремились на укрепление (в коем было 4 эскадр."она" и 300 чел."овек" пехоты"). Наши холодным оружием вытеснили их, обратили в бег и гнали до самой Опошни. К ним на помощь выступили 3 конн."ых" и 2 пех."отных полка". Русские и сих побили и обратили назад. Неприятель зажег предместия и ушел в Замок. Но Беллинг не мог подоспеть, и Менш."иков", увидя, что сам король из Будищ с 7 полками спешит к Опошне, в порядке стал отступать. Уб."ито": 600 шв."едов", взяты 2 пуш."ки", 300 ряд."овых" etc. Наших убито до 600 же. Цель сражения была исполнена: бригадир Головин в виду неприятеля ввел в город 900 салдат. Карл тогда произнес: "вижу что мы московитян научили воинск."ому" искусству!" 	Потом все наше войско приступило к Ворскле и стало против Полтавы (за рекою) и неприят."ельского" лагеря. 	17-го мая стычки у мосту, укрепленного редутом и пушкою. В то же время вылазка: непр."иятель" из апрошей вытеснен и гнан до самой реки. Между тем из наших шанцов картечь прогнала непр."иятеля" из форпостов - мы в неск."ольких" шагах от моста днем сделали редут. Ночью все наше войско спокойно работало, а волохи наши, переправясь, увели до 2,000 лош."адей". 	Гольц с 1,500 драг."унами" в Польше разбивает бобруйскаго старосту Сапегу, начальст."вовавшего над" 5,000 регул."ярного" войска (не считая нерегул."ярное").
 	4-го июня Петр прибыл из Троицка, степью на Бахмут, Изюм и Харьков. 	Петр осмотрел все - и повелел Рену с конницею переправиться через реку и, спешив 2 драг."унские" полка, поставить их в засаде в лесу, а потом отрядить до 500 др."агун" и всю нерегул."ярную" конницу к неприят."ельском"у обозу, дабы выманить неприят."еля" на засаду. Рен исполнил сие в точности. Король с 6 полками ударил на наш отряд и гнался за ним до засады. Тут шв."еды" были приняты живым огнем, приведены в беспорядок и прогнаны. Рен переправился без всякой потери. 	Пленный у шв."едов" подполк."овник" Юрлов из Старого Санжарова известил государя, что при них войска не много. Петр отрядил к Санжарову генер."ал"- поруч."ика" Гейншина с отрядом драгун. Юрлов взбунтовал русских пленных. Они разбили свои колодки, побили оными стражу, вышли из своей тюрьмы, а в сие время Гейншин взял и город. Петр пожаловал Юрлова полковн."иком". 	В воинск."ом" совете положено освободить Полтаву, без генер."ального" сраж."ения", приближаясь к ней апрошами, и 16-го июня начались работы. Но шведы своею поперечною линиею до того нас не допустили, да к тому же реки и болота были препятствиями. 	Осажденные письмами, бросаемыми в пустых бомбах, дали знать, что у них недостаток в порохе, и что неприят."ель" уже вкопался сквозь вал и в полисад. 	Петр собрал Совет 16-го июня. В нем положено, перешед реку, дать генеральн."ое" сражение, как единственный способ освободить город. 	За два дня до сего сражения Петр писал Апракс."ину" о подробностях, относящихся к морской службе, о намерении своем напасть на Нарву, понеже П. Б. и Котлин довольно отведал, и хорошо укреплен etc. 	19-го июня Петр со всею армией пошел вверх от Полтавы по реке Ворскле к посту Рена. 20-го переправился - и повелел делать фашины; потом стал ближе, за 1/4 мили от шв."едского" лагеря. Ночью сделан ретраншемент; кавалерии Петр повелел стать на прав."ой" руке между лесом, и той же ночью перед нею сделано 10 редутов, (а 4 недокончены). Сии редуты снабжены войском и пушками и поручены бригад."иру" Айгустову. 	25 "июня" Карл осматривал сам наш лагерь, ранен был в ногу etc. 	26 Петр осматривал положение мест, располагая план сражения. Но Карл его предупредил.
 1709 "год". (Вторая половина). Полтавское сражение (по Голикову)
 			Полтавское сражение
 	27 июня до восхождения солнечного неприятель тронулся, с намерением атаковать нашу конницу, и для того думал прежде овладеть редутами, но пушки оных от правого неприятельского крыла оторвали 6-ть батальонов пехоты и несколько десятков эскадронов конницы и понудили их уйти в лес. Главная шведская армия пробивалась сквозь редуты, наша конница сбивала неприятельскую (взяв 14 штандартов и знамен). Неприятель беспрестанно подкреплял свою конницу, а нам сие делать было невозможно; предводитель оной, храбрый Рен, ранен был в бок. Петр повелел Боуру (заступившему Рена) отступить с права от нашего ретраншемента, с наблюдением, чтоб гора была у него во фланге, а не назади (дабы неприятель не мог утеснить ее под гору). Боур стал отступать, а неприятель его преследовать, Тогда шведы очутились под огнем нашего укрепления и приняты были пушками во фланг. Они отступили на пушечный выстрел и выстроились в боевом порядке. 	Петр меж тем отрядил Меншикова, Гейншина и Ренцеля с 5 полками конницы и 5 батальонами пехоты противу отступившей в лес кавалерии (от наших редутов). Неприятель был порублен. Генерал-маиор Шлипенбах сдался, а генерал-маиор Розен отступил к полтавским апрошам. 	Петр отправил Меншикова и Рейнцеля с повелением атаковать шанцы шведские и Полтаву освободить. Меншиков наехал на 3.000 отряд (резервный), стоявший позади правого шведского крыла у леса. Меншиков их атаковал и разбил, и возвратился к Петру, поруча Ренцелю довершить остальное. 	Розен по приближению Ренцеля ушел с 3 бывшими с ним полками в свои крепости и окопы. Но русский генерал его атаковал, и Розен сдался. 	Тогда Петр вывел из укрепления свою армию и выстроил ее следующим образом: корпус армии стоял в двух линиях, третью (6 полков) оставил назади в укреплении при генерал-маиоре Гинтере; конница стояла на крыльях на правом под командою Боура, на левом Меншикова. Артиллерией управлял генерал-поручик Брюс. 3 батальона при полковнике Головине стояли на горе у монастыря для сообщения с городом. 6-ть полков драгунских при генерал-маиоре Волконском - между малороссийским войском и нашим для сообщения с Скоропадским и в случае нужды для сикурса главному войску. 	Петр объехал со своими генералами всю армию, поощряя солдат и офицеров, и повел их на неприятеля. Карл выступил ему на встречу; в 9-ом часу войска вступили в бой. - Дело не продолжалось и двух часов - шведы побежали. 	На месте сражения сочтено до 9,234 убитыми. Голиков погибшими полагает 20.000, на 3 мили поля усеяны были трупами. Левенгаупт с остальными бежал, бросая багаж и коля своих раненых. Ушедших было до 16,000, а с людьми разного звания до 24,000. 	В начале взяты в плен генерал-маиор Штакельберг и Гамильтон, генералфельдмаршал Рейншильд, принц виртембергский с множеством офицеров и тысяч солдат; 2,900 наших были освобождены. Пленные пригнаны в лагерь. 	В шанцах взяты шведский министр граф Пипер с тайными секретарями Цыдельгельмом и Дибеном, весь королевский кабинет с несколькими миллионами денег, весь обоз и проч. 	Карл, упавший с качалки, был заблаговременно вынесен и увезен к Днепру. - Он соединился с войском своим под Переволочною - тут оставил он его и бежал в турецкие границы с несколькими сот драбантов и с генералами Лагерскроном и Шпаром. 	В полтавское сражение король имел 31 полк, свою гвардию, лейб-драгунов, лейб-регимент и драбантов, волохов, запорожцев и мазепинских сердюков 2,000. Всего более 50,000, одних шведов до 40,000. Наших было более, но все было решено первой линией (10,000 войска). Мы потеряли бригадира Феленгейма, полковника его Лова и Нечаева, 37 штаб и обер-офицеров, 1305 унтер."-офицеров" и рядовых. Ранены Рен, бригадир Полонский, 5 полковников, 70 штаб и обер-офицеров и 3,214 унтер-офицеров и рядовых. 	Петр пригласил несколько генералов к себе обедать, отдал им шпаги и пил за здоровье своих учителей. Шведские офицеры и солдаты также были угощены и проч. 	В тот же день послал он Гольцу приказ всячески не допускать короля соединиться с польским его войском и пересек рассылкою легких войск все дороги из Турции. 	Князь Голицын и Боур преследовали бегущих. На другой день Петр послал к ним в помощь Меншикова и занялся погребением убитых офицеров особо, рядовых в одну общую могилу. Войско стояло в строю. Полковые священники отпевали тела. Петр плакал и сам при троекратной стрельбе бросил первую горсть праха, 29-го, день своих имянин, Петр угощал опять пленников, а 30-го отправился в след Меншикову и прибыл в Переволочную. Уже неприятель без бою отдался Меншикову, имевшему не более 9,000. Число сих пленных было 24,000. Петр повелел выдать им провиант. Узнав от Левенгаупта о бегстве короля в Турцию, он отрядил бригадира Кропотова и Волконского вслед за ним по разным дорогам. Запорожцев взято в Переволочной 220; прочие разбежались, иные утонули в Днепре, не многие ушли с Мазепою. Потом Петр возвратился в Полтаву. 	Меншиков пожалован в фельдмаршалы, Шереметев. Репнин, Голицын и Долгорукий и проч. деревнями; граф Головкин канцлером, барон Шафиров под-канцлером; сей же Долгорукий и боярин Мусин-Пушкин - тайными действительными советниками. Репнин, Брюс, Рен, Алларт, Ренсель - орденами (?), штаб и обер-офицеры портретами царя с алмазами, золотыми медалями; все рядовые годовым не в зачет жалованьем и серебряными медалями; иностранцам большею частию даны деньги; в том числе полтавский комендант полковник Келин - он произведен в генерал-маиоры - получил портрет с алмазами и проч. - 	Пленным определено содержание (?). 	Запорожцы, взятые в Переволочной и явившиеся потом с повинною, (вопреки указам) были прощены. Старшины отосланы были без наказания в Сибирь на поселение, а начальники обращены в поселяне. 	Петр по просьбе своих генералов принял на себя чин генерал-поручика (дабы чрез чин не быть произведену). 	Мазепа перешел за Днепр прежде короля. Взято пушек 22, гоубиц 2 и мортир 8. Артиллерия шведская в разных сражениях уменьшена была. 	Карл прислал Мардофельда в Полтаву под видом некоего комплимента (Голиков), но он был задержан, ибо не имел ни письма, ни паспорта. Открылось потом, что Карл присылал его с предложением о мире, на тех условиях, кои предлагал Петр. Ему отвечали, что уже поздно, однако отпустили с тем, чтоб за него отпущен был кто-нибудь из наших знатных пленных и с новыми мирными условиями. Сей Мардофельд под Калишем взят был в плен и освобожден по просьбе Августа. Он имел дозволение говорить с Пипером в присутствии Шафирова, по просьбе коего отпущен Цидельгейм, дабы обще с шведским сенатом старались они о мире.
 		 *** 	В самый день сражения Петр уведомил Апраксина и других (or 9 и 10-го июля) о своей победе. Колычеву в Воронеж писал, чтоб он уведомил о том товарищей царя Косенца и Ная; в другом письме к нему же, что в Коротояк отправлены будут 3,000 шведов, и когда на Середе начнется крепость, то бы их на работу употребить. Апраксину (от 9 июля): полагая, что тою осенью к Выборгу приступить нельзя будет, полагает осадить Ревель, для того приказывает в Нарву из Петербурга доставить пушки и проч. - Повелевает ему достать Корелу, ибо в оной водяной путь невозбранный и проч. - 	13 июля Петр отступил от Полтавы в Решетиловку за духотою от мертвых тел и стояния двух армий. Тут повелел он пленным шведам экзерсироваться в его присутствии, предал суду изменника бригадира Мильфельса, которого и расстреляли. Петр писал опять Колычеву о чертеже и проч., о кузнецах и проч., посылая ему и г-дам Козенцу и Наю по шпаге шведской, и уведомил, что 3,000 шведов уже посланы при полковнике Нелидове. Замечательна последняя статья по резолюции на вопросы Колычева: на каждого корабельного мастера возложив по части, прибавляет он: - кроме моей доли. 	Мастера Скляева, находившегося при сражении, произвел он в капитаны (морские) - он объявляет Колычеву за тайну о будущей морской кампании, и приказывает, чтоб 4 или 5 кораблей были бы готовы. 	Петр отрядил Шереметева для осады Риги, со всею пехотою и частию кавалерии, а князя Меншикова в Польшу с большею частию конницы, дабы выгнать Красова и Лещинского, соединясь с Гольцом. Репнин оставлен на границе для наблюдения татар, турков и казаков. Пленных (знатных) отправил он в Москву, а простых по городам, и с Меншиковым и со многими министрами и генералами прибыл в Киев 22 июля. 	Здесь он узнал Феофана Прокоповича, ректора киевских училищ. Речь его понравилась Петру, и он принял его в свою особую милость. Он занемог, но не оставил своих упражнений, писал отцам убитых утешительные письма и проч. Колычеву с мастерами велел быть в Москве к декабрю и проч. Курбатову приказал, когда губернаторы и воеводы съедутся в Москву в конце года, то быть там и бурмистрам по одному человеку с города. 	Петр запрещает Апраксину раззорять Финляндию, ибо нам же придется раззоренное исправлять; надеется на мир и ходатайство Цидельгельма, повелевает погодить идти в Корелу, надеясь сам подоспеть к Ревелю - около 14 сентября быть к Нарве, оставя в Кроншлоте и на Котлине 1000 человек, в Петербурге 2 или 1500, в Шлиссельбурге 500, в Нарве 600, в Пскове и Новгороде ни чего и проч. 	Апраксина с флагманами произвел Петр в шаут-бенахты. Петр благодарил его из Киева от 13 августа (смотр. Голик. Ч. III-131). 	Отпустя в Польшу Меншикова, Петр 15 августа выехал из Киева и 24 отобедал у Гольца. Лещинский и Красов уж бежали в Померанию. Сначала они рассеивали ложные слухи о полтавской битве: наконец, Лещинский в Померании отказался от короны. Польские вельможи отовсюду съезжались к Петру с поздравлениями. Яблоновский, Дзялинский и Щука оставили Лещинского и прибегли к Августу, которого Петр объявил законным королем. Август с 14,000 саксонц."ев" вступил в Польшу, рассея манифест, в коем отречение свое представлял не действительным, яко принужденное и без согласия Речи им данное вопреки своей присяге, и объявил, что он вновь вступает в права свои, по требованию Петра и проч. Он послал великого конюшего и Фицтума к Петру, приглашал его в Торунь и повторил ту же просьбу, не доехав до Кракова. 	7-го сентября Петр из Люблина прибыл в местечко Сольцы и осмотрел войско Синявского. Здесь получил он третье приглашение Августа чрез Флеминга, а от прусского короля чрез камергера фон-Камкена. Петр обещался обоим. 	Петр в Сольцах к 20-му сентября велел сделать 10-ть судов, на коих весною отправился в Торунь. Конюший Фицтум и ген.-фельдмар."шал" "Флеминг" были при нем в гребцах и конвое. Вятский полк при кн. Алексее Голицыне. 	Петр между прочим послал Апраксину манифесты Августа, дабы оные доставить Либкеру и Кастюртейну и проч. 	Кн. Голицыну повелевает быть с войском своим к Ковну и уведомляет, что идет вслед за Красовым. 	Гвар."дии" подполк."овнику" Долгорукому, чтобы он с виленских жидов доправил штрафу 20,000 еф."имков" за то, что обещались от себя посылать шпионов и солгали; и взять под стражу 40 или 50 лучших, пока не заплатят. 	Карл бежал к Очакову, но его туда не впустили; русские его преследовали живо: 1) Переяславский полк Томора (Тамара?) первый нагнал его, взял в плен генерал-аудитора, ген.-кр."игс"-комиссар"а", 3 офицер."ов" и 60 рядов."ых". 2) В Велиже взято 8, убит."о" 30. 3) Бригадир Кропотов убил до 200 и взял 260 (в том числе ген."ерал"-ауд."итора"). 4) Генерал-маиор Волконский догнал короля при Днестре. Король успел переправиться с малым числом и остальные 200 чел. были убиты, в плен взяты 4 оф. и 209 ряд., многие перетонули. Король приехал в Бендеры. Паша принял его с пушечной пальбою. На другой день король послал в Константинополь Неугебаура. 	23 сентября Петр прибыл в Варшаву. Паны и между ими великий канцлер князь Радзивил и епископ луцкий приняли его пушечною пальбою. Петр остановился в доме маршала Белинского до ночи: ночевал на реке, 24-го утром в сопровождении польских вельмож отправился в Торунь. 	26-го за пол-мили от сего города встретил его Август на двух прамах. Король при встрече с царем смутился и изменился в голосе и в лице. Петр, поздравляя его, сказал ему, что прошедшего поминать не должно, что он знает, что за необходимость заставила короля поступить вопреки собственной пользы; но между тем Петр имел на себе ту самую шпагу, которую Август подарил Карлу XII. Оба государя обедали вместе на речке, и въехали в Торунь верхами при пушечной пальбе. - 	Все войско саксонское и мещанское стояло под ружьем. Петр до 5-го часа ночи пировал у короля; король, его министры и генерал с драбантами проводили его до дома, где король, дождавшись его выхода, кричал ему виват. 	28 сентября в день Левенгауптской баталии король обедал у Петра, пили за здравие обоих государей при пушечной пальбе из крепости и стрельбе выстроенного войска. 	29-го и 30-го Петр и король занялись возобновлением союза, нарушенного АлтРанстадским трактатом. В Торунь приехал и датский посланник барон фон-Ранцов с поздравлениями и предложениями к заключению настоящего и общего союза. Петр повелел российскому министру при датском дворе князю Долгорукову заключить оный. В Торуне сверх сего заключен общий оборонительный трактат с королями прусским, польским и датским, после чего Петр и Август объявили Регенсбургскому имперскому собранию, что, ежели дозволено будет шведскому войску над союзниками учинить военное действие или вступить обратно в Польшу, то Петр по праву войны будет гнать неприятеля повсюду, где только его найдет - и требовал гарантии всей империи. 	Петр писал Апраксину, чтоб он и датский посланник дожидались его в Петербурге; жалеет, что дела задержали его в Польше, и что время для взятия Ревеля прошло; повелевает оному одну блокаду (без артиллерии) и подводы распустить и проч., что бригадир Кропотов при местечке Чернявцах на остальных шведов напал (между ими и 500 запорожцев), побил их и перетопил в Пруте и проч. 	Поляки, противники Августа, прибегнули к ходатайству Петра. Тогда же прибыл к Августу и турецкий посол с поздравлениями и с уверениями в дружбе и в добром соседстве. 	10-го октября Петр отправился Вислою в Мариенвердер для свидания с прусским королем. Август провожал его 8 миль, до саксонского лагеря. Петр осмотрел войско и экзерсиции. Тут принял он бобруйского старосту Сапегу, главного мятежника, прибегнувшего к его заступлению. Он приехал по повелению Петра, обнадежив его прощением Августа. Таким образом Петр пригласил короля со всеми его подданными. 	14-го октября Петр поехал рекою же, от Мариенвердера с полумили, 15-го на берегу Вислы встретил его король; оба с торжеством въехали в город в одной карете и остановились в том же доме. Они обедали за церемониальным столом. На третий день заключил и " особый " четвертый " оборонительный " союз. 	19-го оба государя обедали у Меншикова. Граф Д."ohna" в своих записках говорит: "Je n'ai jamais vu boire plus de vin de Hongrie" и рассказывает анекдот о Рене: "Rцnne, Rцnne, mon ami! Dans un autre pays tu ne "te" verrais pas de si tot une excellence". Петр подарил Фридерику шпагу, которую носил он под Полтавою, и, не смотря на то, что она была тяжела, длинна и неловка, король во все время носил ее на себе. Петр не пьянствовал и умел себя воздерживать. - Долгорукий при сем случае выпросил прощение за своего родственника (мнимого баварского посланника, смотри выше). Петр приказал присоветывать ему не вмешиваться более в политические сплетни, за которые впредь ему так дешево не отделаться. Votre maj. "estй" - s'il y revient, peut lui faire donner le knout. Петр заметил, что кнут слишком тяжкое наказание, и хотел дать почувствовать, что в России за все про все кнутом не дерут. Д."ohna" говорит о умеренности и благопристойности Петра и проч. 	На сем обеде король пожаловал Меншикову свой орден и предложил о сочетании царевны Анны Иоанновны с герцогом курляндским, на что Петр и соизволил. 	В Мариенвердере прибыл к Петру Флемин, и по молчанию его Петр догадался о причине его приезда, и сказал ему не обинуясь, что, быв оставлен всеми своими союзниками в самую опасную минуту, не обязан он исполнять условия трактата, ими же нарушенного, и что завоевания, им одним совершенные, ни с кем делить он не намерен, а всего менее с Августом и республикою. Дело шло о обещании Петра возвратить Польше лифляндские города, некогда ей принадлежавшие. 	Петр меж тем предписал генерал-маиору Ностицу выбить шведов гарнизон из Эльбинга и город занять, а Меншикову расположиться на границе венгерской на зиму. 	23 октября Петр отправился к Риге сухим путем. Вперед для угощения на станциях отправлен чрезвычайный посланник Кейзерлинг, два маиора и комисар. Петр поехал на Прешмарк, Бартенштейн, Отнюргенцы, Инстербург. 	29 октября Петр прибыл на польскую границу, где свирепствовала моровая язва, по чему Петр принужден был делать большие объезды. С дороги писал он к русским начальникам о предосторожности противу язвы и легкомыслия поляков (письмо Петра к Ушакову 6 октября); об отправлении пленных к Серпухову (для торжественного въезда в Москву и проч. и проч.). 	6 ноября Петр прибыл в Митаву. Чины Курляндии встретили его за городом, дворянство и городские бурмистры все верхами. Петр въехал в город верьхом. 	9-го ноября прибыл он под Ригу, в лагерь Шереметева. - Около города все укрепленные посты были заняты; крепость же Кобер-шанец на западном берегу Двины была укреплена снова (шведы хотели было при его приближении оную разорить, но не успели) и названа Питершанец. 	Петр осмотрел все, 11-го ноября при себе велел поставить мортиры на кетели, и сам бросил первые три бомбы, первая упала на кирку св. Петра, другая на болверг, третья в купеческий дом, потом с Шереметевым, с польским сенатором, троцким воеводой Огинским осматривал "положение" крепости; при проезде его мимо ветряных мельниц шведы выстрелили по нем из пушек. Петр повелел держать город в тесной осаде, а иначе его не добывать, потому что время уже поздное, что гарнизон велик, а крепость способна к сильной обороне, и что на низ спешить нечего, ибо нет ни малой опасности от шведов, а помощи быть неоткуда. Потом Петр отправился в Петербург, заезжая во все завоеванные города, и везде установил порядок. 	Шереметев поручил осаду Репнину с 7,000 войска, а сам на зиму расположился в Митаве. В декабре уехал он в Москву. 	23 ноября Петр прибыл в Петербург и занялся гражданскими делами. 	В погребение странных и пришельцов заложил он церковь св. Самсона и повелел другую заложить и в Полтаве во имя Петра и Павла и того ж Самсона. Он дал указ о поспешении строений городских и увеселительных своих домов и садов; а знатному дворянству о каменных домах по плану, так же и пристаней и магазинов на островах С.-Петербурга и Котлине. Он своими руками заложил 54 пушечный корабль "Полтава" и 7-го декабря поехал в Москву дождаться Меншикова в селе Коломенском, так же и поляков и пленных; учредил порядок торжественного въезда наподобие римских триумфов и 21-го вошел в Москву при пушечной пальбе, колокольном звоне, барабанном бое, военной музыке и восклицании на конец с ним примиренного народа: здравствуй, государь, отец наш! 	18 декабря родилась царевна Елизавета Петровна.
 		 Указы 1709 года.
 	В сем же году изданы российская генеральная карта (Фишером) и специальные: 1) окольность Архангельска с остр."овами" Солов."ецким и Анзерским", 2) окольность Астрахани с устьем Волги, 3) окольность Азова и другие, посвященные его величеству фон-Кейленом (Ежемес."ячные" Академ."ические" сочин."ения"). 	О чистоте улиц, о мостовой, о избрании на то десятских. 	О определении двух перемен работников к петербургскому городовому строению по 20,000 челов."ек". 	О пятом рекрутском наборе с 20 дв."оров" по 1. 	О исполнении духовной Флереза, хотя и не у крепостных дел писанной, ибо то учинено по неведению закона. 	О вычете с писцов за прогульные дни по гривне на день. 	Об отдаче на оброк покидных, пустых и отысканных земель. 	О сборе с ульев и проч.
 1710 "год".
 	Петр праздновал новый год в Москве при пушечн."ой" пальбе, огненн."ых" потехах etc. 	Он занялся расположением расходов и точным определением, откуда кому и на что получать приходы. 	Армию положил он составить из 33 полков пех."оты" и 24 кавал."ерии" и 58,000 гарниз."она", кроме гвардии, ландсмилицкого корпуса, лифляндск.ого корпуса и морск."ой" силы. - Полки назвались по имени городов, а не полковников, как было прежде. 	Петр повелел сибирск."ому" архиерею Филофею обращать в христианскую веру иноверные племена, что не зависит от царской власти, но от проповеди слова божия; а ново-крещан повелел обучать русской грамоте (Венец."ианский" ист."орик": 40,000 и более были обращены). 	Петр повелел (когда?) раскольникам нашить на спины платья четвероугольники из красного сукна с желтыми казырями. Они повиновались, и без всякого стыда являлись на бирже: торговать с иноземцами. 	Всем христ."ианским" вероисповеданиям Петр дозволил иметь в России церкви и избирать церковн."ый" совет, не состоя под ведомством синода. 	Петр, купцу Короткину, выехавшему из Голландии, приказал близ Москвы завести бумажную фабрику и часто оную посещал. Недавно, будучи там, получил он от одного помещика приглашение на медвежию травлю. Петр отвечал: "у меня есть и свои звери внешние и внутренние".
 		 *** 	5-го января имел публичную аудиенцию Битфорт, чрезвыч."айный" англ."ийский" посланн."ик". - Вот что было причиною посольству: 	В 1708 году наш посланник Матвеев получил приказание ехать в Голландию, был на улице остановлен заимодавцем и отведен в тюрьму. Матвеев, хотя и тотчас освобожденный с извинениями, выехал из Англии без отпускной грамоты и не дождавшись изъяснения на свой протест. 	Витфорт от имени королевы, именуя Петра императором, извинился бессилием англ."ийских" законов и уведомлял, что новым законом, утвержденным в парламенте, отныне посланники ограждены от подобных оскорблений etc. etc. 	Титул цесарский или императорский дан был Петру, а "таковой же самый титул дали его величеству и" в Голландии при торжественном праздновании его победы. 	В Сибири грек Александр Левондиад отыскал серебряную руду, и пожалована ему грамота на завод. 	Петр писал воронежск."ому" об."ер"-коменд."анту" Колычеву о строениях в Таврове etc. 	3 января Толстой получил в присутствии султана ратификацию прежнего мира. 	Карл по смерти Мазепы (20 сент."ября" 1709 "г.") наименовал Орлика гетм."аном" Малыя России обеих сторон Днепра и войск запорожских. 	Петр, видя, что Красов не в бездействии в Померании, вторично подтвердил свою декларацию (см. выше), того ради 31 марта в Гаге Австрией, Англией и Голландией и постановлено (а 2 апреля на имперском съезде в Регенсбурге и подтверждено), что они принимают на себя неутральную гарантию всех в Германии шведск."их" провинций (равно как и герц."огства" Шлезвигского и Готландии) с тем, чтобы шв."едские" войска (в Герм."ании" находящиеся) не вступят в Польшу и Саксонию, а союзники в Германию, под опасением войны. 	Петр, согласясь на оные условия, прибавил одно: противу нарушителя да обязуются вышеуп."омянутые" державы действовать оружием. 	11 июля сии условия были обнародованы Стокг."ольмскому" сенату датск."им" королем. Сенат нашел их несправедливыми, а Карл из Бендер повелел Красову, коего войско со дня на день увеличивалось, вступить в Польшу. Неутральные державы 4 августа в Гаге (при министрах имп."ерских" князей) обязались собрать 16,000 войска. 	Карл протестовал, с помощью Франции склонив в пользу свою Порту; посол его в Вене, 11 августа, а особливое посольство к регенсбугскому имп."ерскому" собранию объявило, что он на своего неприятеля нападет, где и когда будет ему то возможно, заранее объявляя врагом того, кто вздумает тому противиться. - 	Протест имел свое действие. Большая часть имп."ерских" князей в неутралитет не вступили и сказали, что все это клонится к тому, чтоб уничтожить действия корпуса Красова. Но сев."ерные" союзники с своей стороны настойчивее требовали исполнение гарантии, объявляя, что в противном случае они вступят в шведск."ие" (в Герм."ании") провинции. Петр представил гагскому собранию, что шв."едские" войска в Померании и Бремене усиливаются, что герц."ог" голштейн-готорпский делает то же, что Карл старается о разрыве Турции с Россией и Польшею, что он с тур."ецким" и тат."арским" корпусом нападет с одной стороны на Польшу, а Лещинский из Померании вступит в Шлезию etc. etc. 	Между тем Петр повелел ген."ерал"-м."аиору" Ностицу взять кр."епость" Эльбинг, где было 900 шв."едского" гарнизона. 28 "августа" город взят был приступом; гарнизон сдался военнопленным, 260 пушек были взяты etc. etc. Бригадир Фед."ор" Балк сделан был комендантом при 200 "человек" гарниз."она". - Ностиц пожалован ген."ерал"-пор."учиком", Балку дан портрет с алмаз."ами", выбита медаль, но Ностиц через несколько дней, выманя у эльбинского магистрата 250,000 пол."ьских" зл."от", без абшита ушел, и Петр повелел персону его повесить. 	17 февр."аля" Петр отправился в П. Б., повелев полкам следовать туда же. Меншикова он отправил к Риге, с повелением осмотреть места между Ригой и Динаминд-шанца и через Двину (сделав несколько прамов с пушк."ами") с перенятия с моря шв."едских" судов, укрепить бревны с цепями. 	21 февр."аля" Петр прибыл в П. Б. Он пожаловал Апр."аксина" графом и тайным советником, и повелел ему взять Выборг. Апр."аксин" выступил 21 марта. 	Петр меж тем, занимаясь делами, сочинял морской устав. 	(В Шонах 10 марта было сражение между датч."анами" и шв."едами", убито с об."еих" ст."орон" до 4000. Петр уведомляет о том Апр,"аксина".) 	Как только вскрылась Нева, Петр вывел флот корабельн."ый" и галерн."ый" в Кроншлот - и спешит под Выборг доставить провиант и артилл."ерию". - Крейц отправился 28 апреля по морю, еще не очищенному ото льда, а с ним и сам Петр, яко контр-адмирал, со своею эскадрою. 	Плавание было опасно. Лед шел и чуть было (в ночь на [8]... апреля) галеры, занесенные в море, не были разбиты и потоплены. Петр повелел кораблями разбить лед и стать на якори, что и учинено. Весь флот прибыл благополучно к Берез."овым" остр."ова"м. 8-го мая отправили артилл."ерию" и провиант под нач."альством" самого государя. 	Провиант прибыл во время, оного под Выб."оргом" уже не было. Пока артилл."ерию" и пров."иант" выгружали, Петр, осмотря лагерь, 14 мая сделал подробные распоряжения осаде (см. ч. III-182). 	Того же дня Петр с ластовыми и военн."ыми" судами отправился в П. Б., оставя Боциса с галерами при батареях. Шв."ед"ы едва не отрезали нашего флота от Кроншлота. 11 шв."едских" кораблей к выб."оргскому" заливу пришли тотчас после отбытия государя. Майя 16-го прибыл Петр в Кроншлот и до 10-го июня пробыл в П. Б.-е. 	Петр писал Апр"аксин"у, что опасается он хитрости шведской: дабы под закрытием флота не учинили они сильного транспорта Либекеру (как то сделали они с датч."анами" (1700?)), в случае, если шведы не сильны, то можно будет напасть на Либекера со всею конн."ицей", и с неск."олькою" пехоты. Приказывает к Либкеру послать человека 3 чухонцев шпионами, жен задержав заложницами. Надеялся поспеть к приступу и просил оный отложить до воскресения etc. 	Артиллерия под Выборгом действовала удачно: с 1-го по 6 июля учинен пролом, в который строем могли войти 2 батальона. Город был весь почти разорен бомбами. 9-го, когда повелено было идти на приступ, то комендант предложил сдаться на капитуляцию, в сей день оно было отказано, но на другой день Шер."еметев" вошел в переговоры, в тот же день Петр прискакал по почте и даровал следующие условия: 	1) Выпустить гарнизон без музыки, знамен и ружий, с пожитками и семействами. 	2) Купцы, духовные etc. содержаны будут в их вере etc. etc. 	3) Поселяне отпущены. 	4) Духов."ным" и комис."сарам" (1 пунк"т"). 	12-го июня город был сдан. - 	14-го Петр ввел Преображ."енский" полк (яко полк."овник" оного) и сам расставил караулы. Потом молебствие и торжество. Апр."аксин"у дана Андр."еевская" лента, генералам - деревни, офиц."ерам" медали зол."отые". - Петр обедал и ночевал в ставке нового кавалера. 	Петр не сдержал своего слова. Выборгский гарнизон объявлен был военнопленным, Петр озлоблен был обидою, учиненною его белому флагу кап."итаном" Лелиим, захватившим не давно поруч."ика" Шмита с письмами от шв."едских" пленников, посланного к их флоту; но раненых и больных офицеров, также вдов и детей убитых отпустил со всем их имением. 	Задержанных в плену было 4 полк."овника" (и коменд."ант"), 6 подп."олковников", 3 маи."ора", 141 офиц."ер" (ун."тер-офицеров" и ряд."овых" 3726). 	В начале осады гарнизону было 5,000, взято мор."тир" 8, гоуб."иц" 2, пуш."ек" 151, руж."ей" 5,499 etc. - Наших пушек было 80 (24-х и 14-ти ф."унтовых") и 26 морт."ир". Выбита медаль etc. 	Петр оставил в Выб."орге" Апр."акси"на для исправления разорений, сделав коменд."антом" бриг."адира" Чернышева, ген."ерал"-м."аиора" Брюса с конницей и пех."отой" отправил взять Кегсгольм и 22-го июня выехал в П. Б., а 23 имел торжественный вход. 	Тогда заключен был брак Анны Иоанновны с герц."огом" курляндским, и повелел Шер."еметев" у и другим начальникам контрибуцию с курляндцев не брать. 	Петр отпраздновал день Полт."авского" сражения по новосочиненной службе и повелел праздновать оный в роды родов. 8-го июля получил он известие о взятии столичного лифлянд."ского" города. 	В Ригу введена была целая шв."едская" армия (22 полка), мещанство вооружено, дворянство стеклось для защиты города, укрепления были исправлены, начальство поручено ген.-губ."ернатору" Стрембергу. 	Репнин осаждал и бомбардировал Ригу 3 месяца. 11 марта возвратился Шер."еметев". 	Войска нашего собралось 24 пех."отных" полка и 8 конн."ых" (в том числе 2,100 казаков). Город был окружен, поделаны всюду батареи, в 2 верстах ниже города на урочище Гофемберге заложена малая крепость. Шер."еметев" назвал оную Александр шпицом (шанцем?) в честь прибывшему Меншикову, который по указу Петра должен был не допустить к Риге шв."едско"го флота. Сия крепость пресекала сообщение Риги с Динаминд-шанцем и не допускала флота к городу. Неприятель производил сильную канонаду и частые вылазки. К Динам."инд"-шанцу подходили шв."едские" корабли. Они были неоднократно отбиты от наших укреплений и наконец ушли и более не показывались. 	30 мая шв."еды", выбитые из предместия, выжгли его раскаленн."ыми" ядрами. В городе оказался голод, вскоре потом моровая язва; она перешла было и в наше войско, занесенная беглецами, но вскоре пресечена. 	Шерем."етев" предложил гр. Стрембергу сдачу города на честных условиях, дав ему сутки на размышления. - Стр."емберг" просил более времени для совещания с двор."янами" и гражданами, на что Шер."еметев" и согласился - (2 суток до 14-го числа июня), после чего Стр."емберг" требовал пропуска двух курьеров: одного в Швецию, а другого в Динам."инд"-ш."анц". Шер."еметев" ответствовал бомбами, в 10 дней брошено оных 3,389. - Стр."емберг" просил 10 дней сроку. Даны ему 48 часов. 	Из под Риги, меж тем, ген."ерал"-пор."учик" Боур отправился для взятия Пернова. 	30-го присланные 9 депутатов подали Шер."еметеву" свои условия; им предложили другие, на кои ни депутаты, ни Стр."емберг" не согласились - в особенности они упорствовали в том, чтоб дворянство Петру не присягало. Наконец обе стороны согласились. 	Гарнизон вышел со всеми воинскими почестями. Дух."овные" и граж."данские" права подтверждены были во всей силе, также и право магистрата. 	Потом редуты с лев."ой" стороны Двины и апроши все заровнены. 4 июля Репнин вступил в город с 6 полк."ами", приняв караул и всю артилл."ерию" (567 пуш."ек" etc.). Только 5.132 человека вышли из Риги с храбр."ым" Стр."ембергом", в том числе 2,905 больных, до 60,000 погибло. 	250 оф."ицеров" и ряд."овых" были удержаны в силу капитуляции, как лифляндцы из завоеванных городов. Сверх того (как природные лифляндцы) ген."ерал"-м."аиор" Альфендаль, 5 полк."овников", 12 подп."олковников", 19 маи."оров", 65 об."ер"-офиц."еров", 22 члена магистратск."их", мещан 610 - etc. etc. 	12-го июля в лагере нашем происходило обычное торжество, и Шерем."етев" вошел в город торжественно. У Карлусовых ворот магистрат поднес ему золотые ключи города вес."ом" в 3 фунт."а" с лат."инской" надпись."ю". В королевском замке встретило его дворянство, магистрат и духовен."ство". - Оттуда Шер."еметев" отправился в кирку, где двор."янство" и дух."овенство" присягнули Петру, оттоле в Ратушу, где присягнули мещане - шв."едские" гербы заменены росс."ийскими". Шерем."етев" угощал потом в своем лагере новых подданных своего государя. 	30 сент."ября" Петр подтвердил капитуляцию в П. Б. двумя дипломами - по ходатайству барона Левенвольда. Шведск."ая" редукция была уничтожена, - и Лифляндия искренне радовалась торжеству россиян. Двор."янство" поднесло Шер."еметеву" диплом на право гражданства в их земле. 	Петр и тут удержал гарнизон рижский, вопреки слова, данного его фельдмаршалом. Стр."емберг" отправлен был в П. Б., где Петр принял его с честью, вскоре потом разменен он был на Вейде. 	Наш урон, считая умерших от язвы, состоял из 9,000. 	Стремберг в своей капитуляции выговорил весь рижский архив с библиотекой, письмами и проч. - Петр на сей пункт весьма подробное дал решение (см. Гол."иков". Ч. III-206). 	На взятие Риги выбита медаль. 	Язва рижская достигла и до Нарвы. Петр повелел взять всевозможные предосторожности, повелев вешать ослушников. 	Тогда же Петр из Москвы вытребовал Рейншильда, Пипера и Цидергельма, также митроп."олита" рязанского для свадьбы Анны Иоанновны и приказал новогор."одскому" коменд."анту" Татищеву их пропустить (через заставы и караулы). 	Вскоре язва была прекращена. 	Петр на работы П. Б-ие потребовал 14,720 чел."овек" (с Азовской - 251, с уездов и посадов. Письмо к Апр."аксину" ), выслав их в П. Б. на вечное житье (дав им жалования по 12 р. в год, да по 10 на хлеб), поруча их в круглую поруку, чтоб дорогою не разбежались. 	8-го августа сдалась креп."ость" и Динаминдская - отряженному от Шер."еметева" ген."ерал"-м."аиор"у Буку. Взято 198 пушек, 14 мор."тир", 13 гоуб."иц" etc. etc. 	На взятие оной выб."ита" медаль. 	Боур атаковал Пернов 22 июля. 14 августа город сдался, почти не супротивлявшись. Коменд."ант" вышел с воинской почестью, с 1000 чел."овек" гарнизону, изнуренного язвой и унынием; несчастные вступили в нашу службу (?), 183 пушки, 14 мор."тир", 4 гоуб."иц" etc. взяты были тут. 	Остров Эзель был без супротивления занят маиором, отряженным от Боура. В Аренсбурге найдено 70 пуш."ек", мор."тир" etc. 	В память того выбиты еще 2 медали. 	Пользуясь оцепенением шведов, Петр осадил Кегсгольм и Ревель. 	Корела (или Кегсгольм) от природы крепка. Государь повелел Брюсу крепость бомбардировать, не учиня приступа. 	Брюс перешел Воксу, осадил город, послал коменданту предложения о сдаче и начал город бомбардировать. Через несколько времени гарнизон сдался на условия, подтвержденные Петром, и 8-го сент."ября" вышел без знамен и музыки, и был отпущен. 	В крепости найдено 6 старинных русских пушек, 9 шв."едских", 4 дробовика, 9 фолкон."етов", 75 чугунн."ых" пушек etc. 	Ревель, осажденный Боуром, терпел от недостатка пресной воды, от тесноты собравшихся окрестных мызников и крестьян. К нему подоспело помощное войско, но граждане его не приняли, боясь тем продлить бедственную осаду. 29 сент."ября" город сдался на тех же условиях, как и Корела. В городе и в королев."ской" крепости Dum найдено 57 медн."ых" пуш."ек", 10 морт."ир" etc., чуг."унных" пуш."ек" 174 etc. etc. 	Выбиты медали. 	Таким образом Лифляндия и Эстляндия очищена от шведов, и на левой стороне восточного моря Карл не имел уже ни одной степени земли (письмо Петра к. Курбатову). 	Петр при устьи речки Черной заложил монастырь во имя Троицы и в честь Алекс."андра" Невского. Феодосий назначен был архимандритом в оный, и в присутствии Петра водрузил крест. 	Потом Петр экзерцировал свой флот под главн."ым" начальством адм."ирала" Апраксина (16 сент."ября"). 	17 сент."ября" Петр поехал морем в Кегсгольм. 	Петр послал в Ригу тайн."ого" советника Левенвольда для учреждения гражданского порядка в Лифляндии, придав ему в помочь Зыбина и еще офицера, знавшего по нем."ецки" и по латине. Сам Петр занялся исправлением крепостей и гаваней, вызовом иноземцев на заселение мест, опустошенных язвою etc. Он составил 15,000-й корпус лифл."яндский" из природн."ых" тамошних дворян. 	Штел."ина" анекдот о Катаринентале (Ч. III-222). 	Петр, заметя на чухонцах худую обувь, выписал из нижегор."одской" и казанск."ой" губерний лучших лапотников, дав им 1 рубль в неделю кормовых денег, для обучения чухонцев плесть лапти. Пасторы каждый месяц должны были доносить выборгск."ому" правлению о их успехах. Штел."ин", ibid. 	На завоевание Лифл."яндии" и Эстл."яндии" выбиты медали. 	Петр предложил Австрии себя в члены империи, яко владельца Лифляндии, старинной отчины цесарей. Он обещал за то 25000 вспомогательного войска противу Франции. Австр."ийский" имп."ератор" отговорился тем, что Лифл."яндия" в силу мирных договоров может от России отойти, а что, если ежа за ней останется, то Австрия принуждена будет вмешиваться во все споры и замешательства, могущие впредь произойти косательно княжества. Дело в том, что имп."ераторские" чины боялись видеть между собою сильного северного царя. 	Петр повелел Шерем."етеву" на продовольствие войска денег с Литвы не сбирать, а брать хлебом побольше бочки, ибо из Лифл."яндии" взять его не где; буде же хлеба не дадут, то ставить у них войско на квартиры, а хлеб брать из Курляндии, обходя маетности герцога. 	Указ. Порции офиц."ерск"ие - 2 фунта хлеба в день, 2 ф."унта" мяса, кварта пива, гарнец круп, (соли гарнец на месяц) etc. каждый по чину. 	Петр послал адъютанта Ушакова к Шер."еметев"у, повелев фельдмаршалу слушаться и словесных его повелений. 	31 октября совершилось бракосочетание ц."аревны" Анны Иоанновны с герц."огом" Фридериком Вильгельмом. Торжество происходило в доме кн."язя" Меньшикова, в первый день стол был царский, а во второй - княжеский. Праздник заключен балом и фейерверком. 	Петр на Котлине в залож."енном" городе и крепости успел построить многие каменн."ые" дома, также дворец и гостиный двор в (П. Б.?) сам чертя планы и рисунки, между прочим между Кроншл."отом" и Кронштат."ом" над фарватером сделал он план башни на подобие Род."осского" колосса, под которую подходили бы военн."ые" корабли, с подзорной светелкой и фонарем. 	Петр с армянами заключил торговое условие. Персидский шелк через их руки шел частию в Турцию, частию через Россию в Голландию. - Петр сделал шелк исключительною торговлею русской, и шах сии условия утвердил. 	Петр запретил своим подданным продавать шелк иноземцам (кроме, как армянам), облегчил сим после"дни"м пошлину, а с жемчугов и каменьев оную уничтожил - и повелел давать им конвой при проезде их в Астрах."ань" или на Терек. В 1716-м году Петр отказал англичанам участие в сей торговле (см. ч. III229, примеч."ание"). 	Султан готовился к войне, еще в мае разорвав мир. 	Еще при выступлении Карла из Саксонии Порта послала к нему посольство для заключения с ним союза; потом бендерский сераскир Юсуф-паша писал от имени верх."овного" визиря к воеводе киевскому о том же. 	Крымский хан писал Карлу, что 50,000 татар готовы идти ему на помощь. 	Победа Петра и дипломация Толстова сделали все сие тщетным. 	После своего поражения Карл отправил послов в Константин."ополь", и Порта повелела бендерск."ому" сераскиру условиться во всем с шв."едским" королем - несколько пашей получили повеление идти в Бендеры. Верх."овный" визирь Али-паша писал Карлу, что Порта с радостию приемлет предлог начать войну с Россиею. 	Карл сыпал деньги, доставляемые ему Мазепой (Вольтер говорит - визирем). Агент его Понятовский сильно за него действовал в Константинополе; нарочно посланный Десальер (Dessaleur) сильно ему помогал. Крымский хан и сераскиры бендерский и силистрийский были доброжелателями шведов. 	Петр требовал у Порты уничтожения причины к нарушению мира, на 30 лет постановленного с Мустафою: т. е. отпущения Карла XII, обещая ему свободный пропуск через Польшу и выдачи изменников etc. 	При том 2,000 мешков шв."едских" денег были Толстым выданы верх."овному" визирю, что весьма подкрепило его дипломат."ические" рассуждения. - Толстой получил аудиенцию: султан объявил, что он готов подтвердить мир, заключенный братом его; и тогда договариваться об отпуске шв."едского" короля. 	Карл, извещенный обо всем через Понятовского, в письме своем к султану сильно жаловался на визиря, который, обнадежа его помощию через Каплан-гирея и тем отвлекши его от выгодного мира, теперь оказывается подкупленным доброжелателем р."усского" царя и изменяет Порте, уступая России более, чем она требовала. 	Султан передал письмо визирю, а сей настоял на том, чтоб Каплан-гирея низвергнуть и сослать в Яни-кале. 	Между тем Мазепа умер (говорят: приняв яд), а в диване, не смотря на происки Понятовского и Дасалера, положено мира с Россией не нарушать, а шв."едского" короля выпро"во"див до границы польской при 500 конвоя, а тут обще с росс."ийским" офицером и приличным конвоем и честию проводить до его земель. - Во время же проезда не иметь ему с поляками никакого сношения etc. etc.-В случае же несогласия на то со стороны Карла, Порта, не заботясь о нем, предоставляет ему полную волю. О чем и Петру сообщено. 	В следствии сего мир был в декабре 1709-го "года" подтвержден, и к царю отправлена грамота (ч. III-238). 	Карл, который вместо приличного конвоя, надеялся получить вспомогательную армию, опять жаловался султану на визиря. Но сей о том не беспокоился. Он с честию отпустил в Крым нового хана Девлет-гирея, наказывая ему ненарушимо хранить мир с Россиею. Девлет, приехав, жаловался на своего предшественника, потерявшего 30,000 татар в безумном походе противу черкас (когда?), и Мазепу погубил, обещая именем султана ему вольность и вспоможение. 	Султан потребовал объяснения от визиря, который во всем заперся. Султан послал к низложенному хану тайно его допросить. Сей сложил всю вину на верх."овного" визиря. - В следствии чего Али-паша был низвержен, а на место его возведен Кюпрюли-Оглы Нууман-паша. 	Говорят, что было перехвачено письмо визиря к царю, в коем благодарил он его за 2000 мешков. Шв."едский" король доставил оное султану. Визирю отсекли голову. (?) 	Новый визирь послал Карлу 800 мешков левков, и положено дать ему под видом конвоя 40,000 войска тат."арского" и тур."ецк"ого. 	Ободренный успехом Карл продолжал стращать султана честолюбивыми замыслами Петра. Он представил, что, низвергнув Швецию, царь не замедлит завладеть Крымом и откроет путь себе к Константинополю. В доказательство представлял он выбитую в Амстерд."аме" медаль с надп."исью": Petrus I Russo-Graecorum Monarcha, умножаемый непрестанно флот и гавань Таганрожская etc. 	Призванный наш министр объявил, что флот отнюдь не умножается, а доделываются только корабли, стоявшие на штапеле до заключения мира, и то для предостережений от гнилости, все прочее назвал он клеветою завистников и уверял, что Россия не иначе, как по принуждению самой Порты, объявит ей войну. 	Визирь противился войне; он был отставлен и сослан пашею на Эвбейский остров. Балтаджа-Магомет-паша избран на его место, и шв."едскому" королю посланы еще 500 мешков лев."ков". 	Карл именем Лещинского и всей Речи обещал уступить Порте неск."олько" польских провинций и креп."ость" Каменец, и 4 мил."лиона" годовой дани. Порта стала приготовляться к войне. 	Карл торжествовал. Он не прежде соглашался принять 40,000 конвой, как по началу войны России с Турцией, тогда думал он вступить в Польшу, соединиться с корпусом Красова и с партией Лещинского. 	По тайному дозволению Порты кр."ымские" татаре начали задирать Россию к войне. Они вторгнулись в Малор."оссию" и дошли до Изюма, грабя и разоряя все - другие напали со стороны Польши, соединясь с изменн."иками" казаками и поляками. К зиме воротились они в Перекопь с добычей и 12,000 пленных. 	Под Белой-Церковью встретили они отпор; в ней было 500 русск."ого" гарниз."она", кн. Галицын подоспел и прогнал их, побив до 5,000. 	17 июля Петр, желая мира, отправил к султану грамоту, коей жаловался на нарушения мирных условий, на своеволие татар, на покровительство, оказываемое изменникам, на признание вора Орлика малоросс."ийским" гетманом etc. etc. 	Посланный с грамотою был схвачен на границе и ввержен в подземельную тюрьму, где и содержался он до Прутского мира. 	Петр вторично грамотою требовал удовлетворительного ответа (18 окт."ября"), но второй посланный имел участь первого. 	22 декабря получил Петр тайное из Царегр."ада" известие (от Толстова) о разрыве мира. А вскоре потом через иностр."анные" дворы уведомлен он, что Толстой ограблен и отведен в Семи-башенный замок. 	Петр повелел Шерем."етев"у приготовить на Припети мосты и послать к волошским границам для зауготовления провианта и фуража. В Ригу определить коменд."анто"м бригад."ира" Чирикова etc. etc. и самому следовать к волошск."им" границам. 	Министру своему при польск."ом" дворе, коему было предписано взыскать со Гданска 300,000 еф."имков" за не-пресечение торгов со Швецией, велел Петр оставить на время требование, войска на краковские квартиры не ставить, а, приближась к границе, стать у Каменца-Под."ольска" на кантонир-квартирах, куда свозить фураж и провиант. Предписал короля шв."едского" с турецк."им" конвоем в Польшу не впускать etc. и наблюдать за Польшею etc. 	Петр велел тогда судить фельдм."аршала" лейт."енанта" Гольца за то, что он не поехал в Москву и что не выдал он шв."едского" секретаря Книнштера, посланного из Бендер к Стокг."ольмскому" сенату. 	Он был осужден (вероятно, на смерт."ную" казнь), но Петр простил его, отпустя из своей службы. 	В Лифл."яндии" учреждена была комиссия. Наказ, Левенвольду данный (11 пункт."ов") (см. ч. III-269).
 		 Указы 1710 "года".
 	О Ижерской канцелярии, о ведомости доходам, городовым окладам etc. 	О табели полкам гарнизонным, сколько где. 	О высылке доходов в определенные места, т. е. в приказы Воинский, Адмирал."тейский", в Посольской - и в артилл"ер"ию. 	О переписке крестьянских дворов (кроме черкас). 	О 15 рублей пени с тех, у коих укрываются салдаты от службы. 	О взятии с 80 (?) дворов по 25 коп., со служилых с 300 - по 7 к., с неслуж."илых" с 100 двор."ов" - по 20 к. 	О сыске беглых и недорослей, укрывающихся от службы. 	О взятии 1200 матросов от 15 до 20 лет - в П. Бург. 	О высылке в П. Б. 3000 работн."иков" - с 35 дв."оров" по человеку - и с 34 дв."оров" и менее по два алтына с двора. 	О росписании в губ."ерния"х по 5,536 дв."оров" на равн."ые" доли. 	О правеже доимок по 1707 г. 	Etc. etc. 	Большею частию о сборах, о переписи книг, о новом порядке губернском.
 1711 "год".
 	1 янв."аря" Петр обедал у кн. Менш."икова"; вечером, при фейерверке, освещены два щита, на одном изображена звезда с надп."исью": "Господи, покажи нам пути твоя", т. е. господи, покажи нам дорогу в Турцию, на другом - столб с ключем и шпагой, с надп"исью": "Иде же Правда, там и помощь божия". Однако бог помог не нам. 	1-го янв."аря" послано повеление Галиц."ыну" идти к волошск."им" границам etc., в другом письме более всего предписывает турок не впускать в Каменец, учить салдат огню, а палашам покой дать, ибо турки не шв."еды": противу них действовать пехотою и рогатками. Петр предчувствовал уже Румянцовскую стратегию. 	Румянц."ов" действовал пехотой и карреями и уничтожил рогатки. Чему первый пример дан Шулленбургом. 	К Шерем."етеву" Петр отправил капит."ан"-поруч."ика" Пыскорского с следующим наказом: 	1) Шерем."етев"у тотчас отправить пех."отные" полки и полевую артиллерию; и самому ехать до конного войска. 	2) Ген."ерал"ов торопить куда кому велено. 	3) Дивизиям идти, умножаясь рекрутами, и для того определить, где кому останавливаться. 	4) Г"енерала"м идти к ген."ерал"-лейт."енанту" кн. Галицыну; войскам поляков не обижать. 	5) Телеги запрягать в две, 3 и 4 лошади, а не об одной. Ножи, рогатки etc. вести за полками. Кн. Галицыну повелено от татар и запорожцев остерегаться - и кн. Мих."аилу" Ромодановскому стать в Путивле с городовыми дворянами. 	9 янв."аря" (?) умер герц."ог" курляндский в 40 верстах от П. Б. Тело отвезено было в Курляндию, и Менш."иков"у повелено ввести в оную войско для отвращ."ения" замешательств. 	Пред отъездом из П. Б. Петр чрез Долгорукова (министра в Польше) обнародовал манифест в пользу поляков, находящихся в чужих краях, обещая прошение и забвение всем и всему. 	Тогда же учреждена в П. Б. оружейная канцелярия, также канцел."ярия" главной артиллерии и фортификации и литейный двор (на артилл."ерию" дал до 300.000 в год). - Повелел углубить берега речки Мойки и вычистить ее, соединить Мойку с Невою (у Летнего и Старого дворца), построить новый дворец и завести типографию. Главным над всем завоеванным севером оставил он Меньшикова и 17 янв."аря" поехал в Москву. В феврале Петр повелел Шер."еметев"у в Азов и к Апракс."ину" отправить ген."ерал"-м."аиора" Келина; а извощиков поверстать в салдаты, а в деньщики и на их место в обозы дать новых рекрут. 	Король датский представил Австрии и ее союзникам, чтоб они для безопасности общей взяли корпус Красова в свою службу или бы из Померании распустили, в противном же случае союзники северные войдут вооруженные в Померанию. Петр 15 февр."аля" писал всем своим министрам о том же, а бригадиру Яковлеву повелел идти в Померанию, Долгорукому предписывает он, взяв у Яковлева пехоту, нужную противу Турции, Дать ему драгунов, на Днестре же заготовить лодки, 22-го февраля Петр писал ему же, что татаре начинают появляться- и советовал ген."ерала"м войти в Ясы, о чем тамошн."ие" бедные христиане зело просят, в тот же день обнародован манифест о войне. 25 февр."аля" было в Успенском соборе молебствие всенародное. Перед собором стояла гвардия с новыми красными (вместо прежн."их" белых) знаменами с подписью: За имя Иисус Христа и христианство, а сверху крест в сиянии и подпись: Сим знамением победиши. Знамена были тут же освящены, и полки выступили в поход к фельдм."аршалу" Шереметеву. 	22-го же числа Петр (по предначертанию Лейбница) учредил Правит."ельствующий" сенат: первыми сенаторами пожалованы: гр. Мусин-Пушкин. Тих."он" Стрешнев, кн. Петр Галицын, кн. Мих."аил" Долгоруков, Григ."орий" Племянников, кн. Григ."орий" Волконский, Мих."аил" Самарин и Вас."илий" Опухтин (8 чел."овек"). 	2 марта сенаторы присягнули в Успенск."ом" соборе при рязанск."ом" митрополите Стефане (?). Сенаторы подписали присягу и приняли поздравления царя. В тот же "день" обнародован указ, коим повелено, как духовным, так и мирским, военного и земского управления чинам повиноваться Сенату, как царю самому etc. etc. 	Того числа дано и Сенату повеление: 	1) Суд иметь нелицемерный etc. 	2) Смотреть за расходами госуд."арственн"ыми - напрасные оставить. 	3) Деньги копить, понеже суть артиллерия войны. 	4) Дворян молодых собирать для запасу в офицеры, также тысячу человек боярских людей (см. примеч."ание" Гол."икова", ч. III - 311). 	5) Вексели исправить и держать в одном месте. 	6) О осмотре товаров. 	7) О откупе соли. 	8) " " китайск."ого" торгу. 	9) О персидск."ом" торге, об армянах etc. 	10) О учрежд."ении" фискалов во всяких делах. 	Также: 	1) Позволить всякому чину торговать, только с такой же пошлиною, 	2) сделать опись отданн."ых" выморочных деревень, 	3) объявить; кто сыщет скрывающегося от службы или о таковом возвестит, тому отдать все деревни того, кто ухоронивался. 	5-го марта. Указ. 	1) Всем сенаторам место иметь по списку, кто после кого написан. 	2) Голоса иметь равные, определения подписывать всем: в определениях и приговорах быть единогласию. Один голос останавливает решение. Протестующий письменно объявляет свое мнение. 	3) Избрать обер-фискала (об."ер"-прокур."ора"), а сему иметь под собою провинциал-фискалов у каждого дела по одному. Все имеют права, равные об."ер"- фискалу, кроме того, что не могут в суд позвать вышнего судью или генерал-штаба. 	Петр повелел, дополня рекрутами лифл."яндский" корпус, вести оный к тур."ецкой" границе. 	Апр"аксин"у ехать в Азов и действовать с казаками и калмыками водой и сухим путем. 	Ген."ерал"-маи."ору" Бутурлину с гетманом идти к Каменн."ому" Затону с 8 полками, надзирать и обороняться. 	Получа известие, что хан с одной стороны, а Орлик с Белогорской ордою с другой (на Немиров), учинили набег, Петр (2 марта) писал Долгорукому, к Янусу и к кн. Галицыну, повелевая отбить их, но не отдаляться, дабы в апреле около Каменца опять могли соединиться с гл."авною" армией. 	Тогда явился к Петру некто Сава Владиславьевич, родом рагузинец - он был в Конст."антинополе" агентом Толстова: Петр принял его милостиво; Рагузинский (так он стал называться) советовал сослаться с черногорцами и проч."ими" слав."янски"ми племенами - Петр и отправил им грамоту, приглашая их на отоманов. 	Кубанск."ие" татары прогнаны с их ханом. 	Петр поручил царевичу верховное надзирание над государств."енным" правлением, 6-го марта объявил всенародно о браке своем с Екат."ериной" Ал."ексеевной" и в тот же день с нею отправился в Польшу по почте. 	Он взял с собою Феофана Прокоповича, любя его разговор. 	Из Смоленска Петр повелел Сенату, отлучившегося без указу ген."ерал"- м."аиора" Айгустова сыскав, отправить к нему под караулом. 	В Слуцке, куда прибыл 13-го марта, Петр оставался до 18-го по причине бездорожицы. Там находился тогда Шерем."етев". Петр послал его на реку Припеть, повелев на лед положить гати , чтоб он мог долее держаться, а войску переправиться. Здесь между прочим повелел он Посольск."ому" приказу к будущему году из французских, англ."ийских" и, буде возможно, венецианских прав "перевести на российский язык" законы о первенстве детей и о наследстве (от 14 марта). 	18-го Петр переправился через Припеть за 3 часа до взломания льда и, поруча Шер."еметев"у переправу войска, отправился дале. 	В Луцк прибыл он 27 марта и 28 занемог скорбутикою с сильными пароксизмами (чего?). Но меж тем, узнав, что гвардия не тем путем идет, где остановлен Шер."еметев", звал его к себе для советов - и приказал распустить польские подводы, дабы им не досадить. Галицыну приказывает отразить татар с воеводою киевским, вторгнувшихся в Россию, а за рекою Бугом близ Брацлава строить магазины и готовить волов "и прочего скота"; ген"ерал"а Януса звал к себе для совета. Ген"ерал"у Алларту повелел из Свинска быть к Дубне и к Острогу; таковые же указы посланы кн. Репнину и Вейду. 	Апр"аксин"у писал Петр о кораблестроении. 	В Сенат о высылке 5,000 нового войска в Воронеж, о сборе доходов к будущему сентябрю. 	Меншик."ову" о заводе ружей etc. 	В Луцке Петр принял посла кн. Дим."итрия" Кантемира, врача грека, по имени Поликола. Петр принял господаря в свое подданство и послал к нему диплом (17 статей). 	13-го апреля, после воинск."ого" совета, Петр дал ген"ерала"м свои повеления: 1) Шер"еметев"у к 15 маю стать от Бреславля к Днепру, 2) чтоб провианту было на месяц при армии, а приготовить на 3 мес."яца" etc. etc., 3) рогаток иметь полков на пять, кажд."ому" салдату сделать на ножи футляры (см. примеч."ание". Ч. III-323) etc. etc. 	В тот же день Петр отправился в путь и 16 апр."еля" прибыл в Яворово. 	17-го явились к нему Констант."ин" Собиеский и князь Рагоци, тогда же получил он от кн. Галицына известие, что воевода киевский разбит, что 5,000 убито, а 10,000 взятых в плен отбил. (Русских изменн."иков" было 7,000). 	В Яворове Петр пробыл до 1 июня, в ожидании Августа II. Отселе писал он Шер."еметеву", ускоряя его поход к Дунаю для предупрежд."ения" турк."ов", и о заготовлении провианту. Он послал к нему подп."олковника" гв."ардии" кн. Долгорукова с следующим наказом: 	1) Как господари мултянский и волошский обещали не только не пойти к Бендерам (как то им от Порты приказано), но при появлении в их землях нашего войска тотчас с ним соединиться, на что глядя и сербы, и болгары и проч."ие" слав."янские" пл."емена" готовы взбунтоваться (в чем они уже и обещались): то ускорить походом, к Дунаю, и дать счастливую баталию, не то малодушные и против нас будут туркам служить. - Петр, описывая, как Кантем."ир" пришел в подданство, уверяет, что и валахский господ."арь" скоро то же сделает. "Для того Шерем"етев"у с корпусом Галицына и частию Янусовой дивизии и с полками Ингерманл."андским" и Астрах"ански"м - и с достаточн."ым" провиантом туда идти, взяв для совета надворн."ого" сов."етника" Рагузинского". 	2) Кн. Долгорукому (посланному к Ш."ереметеву") послать для наведения моста на Днестре, и перейдя тотчас послать к господарю, чтоб он соединился, то же и валах."скому" господарю и к Кантакузиным; а Шер."еметев"у идти к Дунаю, пока турки не переправились, и стараться по возможности мостом их овладеть и разломить оный, не допуская их к переправе, пока все войско наше не подоспеет - все делать с совету генер"ал"ов и в тайных совет."ах" с Долг."оруковым" и Рагуз."инским". 	3) Буде же турки со всею армией перешли, то стать за Днестром и стараться привлечь болгар, молдаван etc. 	4) По входе в Валахию (Молдавию) сделать магазейн при помощи господаря. С жителями обращаться приятельски и, не смотря на лицо, казнить русских обидчиков для прикладу. 	5) В Буджацкую и Белогородскуто орду разослать татарские универсалы, обнадеживая милостию, в случае покорности, и разорения, в случае супротивления, - меж тем получать с них провианту безденежно и строить магазейн.
 		 *** 	Турки были в ужасе; выступая в поход, махометово знамя было вихрем разорвано, а древко переломилось. 	20 мая Петр поехал в польск."ий" Ярославль, куда 22-го прибыл и Август с кур-принцем. Здесь положено: 1) Августу идти в Померанию для атаки Стральзунта, 2) в силу оборон."ительного" союза, закл."юченного" при Собиеском, часть польск."ого" войска присовокупить к нашему. 	19 мая пред сим полномощные поверенные от Реч."и" Посп."олитой" представили Петру следующие требования, надеясь на критич."еское" положение царя.
 				 Ответы
 I) Отдача Эльбинга.
 Ответ: Быть тако, коль скоро не будет опасности Польше из Померании.
 II) Отдача Украйны Польской и Белой Церкви.
 Ответ: Первая отдается, Б."елая" Ц."ерковь" удерживается до оконч."ания" Тур."ецкой" войны, коли не будет опасности, то отдается и теперь.
 III) Отдача Риги и всей Лифляндии.
 Ответ: О сем подробно послу Воловичу ответить - до ок."ончания" войны невозможно: осадить и одной сей крепости нет (у поляков?) довольно войска, хоть по догов."ору" с Дзялинск."им" должно бы 28,000 иметь в поле.
 IV) отдачу пушек польск."их" и лит."овских" крепостей.
 Ответ: Согласен.
 V) контриб."уций" и провианту не брать войску русск."ому" в Польше etc.
 Ответ: Контрибуций не берут, а без хлеба войску быть нельзя. Вывести же его, и по мнению самих г. г. сенаторов, невозможно.
 VI) сполна заплатить обещанн."ые" мильоны, как ко"ронн."ным" так и литовским войскам,
 Ответ: выписка из договоров: 50 тысяч дадут войску по его выст."уплении", 50,000 пришлется в Польшу
 VII) наказания учинить рус- ским начальникам за вынужденн."ые" контрибуции etc.,
 Ответ: Учинено.
 VIII) вознаграждение разоренным вельможам, освобождение некоторых пленных (ксендза Жебокрицкого) etc. etc.
 Ответ: О Вишневецком стыдно и говорить (как о неприятеле etc.), в прочее царь не вмешивается, как в не свое дело (а Августово)
 IX) О полномочных, о раздаче будущих завоеваний над Турцией etc.
 Ответ: Полномочные назначены. - Делено будет все поровну.
 	Статьи подписаны рукою Петра. В Ярославле объявлена война трубным гласом, и назнач."ен" в начальн."ики" польск."ого" войску лит."овский" вел."икий" гетман Поцей. 30 мая Петр простился с Августом и прибыл в ту же ночь в Яворово. Петр меж тем писал в Сенат о 12 подьячих, нужных Шер."еметев"у, о аптеке военной, о отправлении рекрут, о отпуске соболей из Сибирского в Посольский приказ etc. Из Яворово Петр писал в Воронеж к Апракс."ину" с разными поруч."ениями": о кораблях, о арестовании плута Шидловского (ген."ерал"-маи"ора"), о разведении около Азова и Астрахани венгерского винограда etc. 	Ушакова послал он к ген."ералу" Бутурлину и к гетману, дабы их понуждать и доносить об них etc.
 		 Прутская кампания.
 	Шерем."етев" с конницею под Рашковым беспреп."ятственно" переправился через Днестр в виду татарск."ого" отряда и прибыл к Яссам, куда отрядил бригад."ира" Кропотова для принятия господаря. Кантемир и Шереметев свиделись на берегу Прута, где и учинил присягу со своими боярами. Он уведомил фельдм"аршал"а, что 40,000 турок уже перешли Дунай и непрестанно переправляются. 	1 июня Петр с Екат."ериною" из Яворова поехали к молдавским границам через Львов и Злочево, до Брацлава (или Брацлавля) (Анекдот о 29000 рублей с комис."саром" Шишковым. Ч. III-340). С дороги повелевал он Ш"ереметев"у непременно предупредить турков. Петр писал в Сенат: пропущение времени подобно смерти, невозвратно. Он повелевает за взятие Сергеевского для потехи послать жалование бригадиру Осипову etc. 	Царь предписывает Сенату - через Пипера и Реншильда вытребовать тело царевича имеретинского для препровождения к отцу (дабы его бедную старость потешить), приводя в пример, что принца виртенбергского тело с честию отпущено его матери. 	9-го июня Петр из села Шпиков хотел было отпустить царицу в Польшу с ее дамами; но Екат."ерина" упросила его остаться при нем. 	12 июня прибыл Петр со своею гвардией к Днестру и соединился с пех."отными" дивизиями Вейда, Алларта и кн. Репнина. Армия стала переправляться по мостам. Отселе Петр писал к Августу: "надеюсь, что у в."ашего" в."еличества" кампания как морем, так сух."им" путем уже началась" etc. К Шерем"етев"у написал он строгой выговор: "Вы могли", говорит Петр, "из Брецл."ава" идти 16-го мая и к 20-му быть у Дуная - а вы пришли 30 (на Яссы, криво). Вы предупредили бы турков, ибо от Днестра до Дунаю 10 или 13 дней ходу. Провианту нет у Алларта 5 дней, как ни хлеба, ни мяса. Мы пришли к Днестру, где вся пехота стоит - мост будет готов дня через 3; а меж тем перевозятся. ... когда до вас дойдем, будет ли что салдатам есть?.. а у нас ни пров."ианта", ни скота"... etc. 	Шерем."етев" отвечал, что он шел не указанным путем, потому что турки могли Молдавию разорить и вооружить противу нас; что прямым путем в степи нет воды и питать войска негде и нечем, что турки пришли на Дунай 3 числа (июня) и предупредить их было не льзя, что Кант."емир" весьма не советовал идти к Дунаю только с 15,000 противу около 70,000 тат."ар" и турок (Кант."емир" врал), что тат."ары" Буджац."кие" всю скотину отправили к морю, что он поступал с совета всего генералитета.- - О провианте: что хлеба в Валахии совсем нет и земля разорена, что господарь обязался поставить 10,000 волов за деньги, да тур."ецкой" скотины до 4,000, овец от 15 до 20,000, что сею скотиною можно 30,000 прокормить 1 месяц. 	Хлеба советовал он достать оружием около Дуная и Буджака. (Письма Шерем."етева" от 8, 16 и 18 июня.) 	17 июня Петр переправился через Днестр близ Сороки на границ."ах" польск."ой" и молд."авской"; пока пекли хлеба, Петр писал Сенату: об осмотре впредь рекрут губернаторам; выслать коженую лодку и ее мастера по почте. 	Петр повелел больных оставить в нарочном укреплении и ген."ерал"-м."аиора" Гешева с 4 драг."унскими" полк."ами" оставить позади их в Польше. 	Валахский господарь Бранкован (имевший сношения с царем прежде Кантемира, произведенного господарем в апреле сего года) обнадеживал Петра продовольствием (Миллер "Ист."ория" Шер."емете"ва"). Но в последствии Бранкован уклонился от исполнения своего обещания. 	Петр наконец послал в Валахию 3,000 драгун, с повелением требовать исполнения обещаний, в противном случае брать провианту насильно и безденежно. Шер."еметев" с ними отрядил ген."ерал"-м."аиора" Волконского. 	Петр отправился в Яссы, где находился и Шерем."етев". Кант."емир" встретил Петра за городом; тут находился и посланец Бранкована; Кастриот донес, что визирь приказывал патриарху иерусалимскому (?) проведать через Бранкована, нет ли у Петра желания к миру; и, буде есть, то Бранкован уполномочен от султана трактовать об оном. 	Петр потом собрал совет - положено войску стать у Ясс, а запасаться провиантом от ген."ерала" Гешева (из Польши etc). 	Мултянский бояр Лупулл (Луппо?) послан был в Буджак для закупки пров."ианта", будто бы от имени султана. Но он сложил его (по тайному повелению Бранкована) в монастыре Флорести, будто бы за неимением подвод. Кастриот предлагал ежедневно услуги Бранкована, но описывал опасения его от визиря, уже близкого, и хана, тут находящегося. Между тем Бранк."ован" был шпионом турецким, он звал визиря, ручаясь за победу, вывел в поле свое войско и дал знать Петру, что он не прежде может доставить ему провиант, как когда вся русская армия, или большая часть оной, приближится к его княжеству. 	Кантемир звал Петра к Дунаю, представляя, что за рекою Сыретью находятся магазины и провиант, собранный турками около Браилова (сие показывали Кастриот, Фома Кантакузин, вступивший в нашу службу ген."ерал"-м."аиор"ом, и духовная особа). 	Петр повелел всему войску идти по правую сторону Прута (дабы река отделяла нас от турок) до урочища Фальцы и оттоле через леса командовать. Для забрания показанного провианта отряжен Рен с Ф."омой" Кантакузиным. Петр последовал за армией. 	1 июля Рен пошел с 8 драг."унскими" полками (в ч."исле" 5056 ч."еловек") и с батал."ионом" Ингерм."анландским", да с 5,000 молдаван. 	Ген."ерал"-м."аиор" Гешев (или Ешхова) за разлитием Днестра и Прута от дождей не мог переправить 600 готовых возов (письмо его к гр. Головкину от 16 июля). Обоз с хлебом (?) отбит был татарами. В Буджаке тайно купленный скот был остановлен Бранкованом. Наконец измена его открыта уже 7 июля через перехваченное письмо его к Кастриоту. 	Петр меж тем писал в Сенат о получении соболей, о справке, чего стоит пуд соли на соляных заводах, о частных просьбах etc. etc. 	Армия шла, но вечером 7-го июля от Януса, бывшего с конн."ицей" в двух милях впереди, вдруг доносят, что неприятель через Прут уже перешел. Петр повелел ему отступить, но известие было ложное, турки еще тогда не переправились. Янус мог их предупредить. Молодушие его доставило туркам безопасную переправу. Они атаковали Януса; Петр сам подоспел и неприятеля отогнал. 	Таким образом турки не допустили нас занять Фальцы и отрезали Рена от р."усской" армии - вся их армия перешла Прут. Петр хотел идти в право от Сырети; но великие безводные горы и бескормица, от которой падали лошади, трава, съеденная саранчею, и отставшие дивизии Репнина и Вейде воспрепятствовали сему плану. 	В совете положено отступать для соединения всей армии, а потом дать сражение. Вечером выступил обоз, потом и полки - и в ту же ночь соединились с помянут."ыми" дивизиями (8-го июля). 	9-го утром напали на наш ариергард (Преображ."енский" полк), но безуспешно. Войско все двинулось, турки, час от "часа" умножаясь, следовали за ним (beau trait de bravoure et d'humanitй de Шерем."етев". Ч. III-358). 	Нестерпимый зной и непрестанные нападения непр."иятеля" утомили войско, особенно Преобр."аженский" полк, составлявший наш ариергард. Должно было остановиться у Прута, поддавшиеся волохи теснились в обозе, малоросс."ийские" казаки умножали помешательства. Между тем тат."арское" и тур"ецк"ое войско час от часу умножалось и со всех сторон окружило нашу малочисленную армию. Между ими находились шведы, бывшие в Бендерах при Карле XII, поляки и казаки, остаток шв."едской" армии. Шпар и Понятовский, услыша, что тур."ецкий" предводитель Мехмет-паша намерен напасть на русских, умоляли его того не делать, а, окружа русских, только тревожить их непрестанно при переправах и пресекать подвозы; таким образом голодная и утомленная армия без бою попадется ему в руки. Визирь не послушался и ..... июля со 100,000 пех."оты" и с 120,000 конн."ицы" (кроме тат."арск"ой) часа за 3 до зах.ода солнца напал на нашу армию клином на дивизию Алларта: первая их пех."отная" ширинга в 300 или 400, а в длину близ мили. Конница, рассыпанная кругом, нападала ото всюду; но издали и с одними криками. Пехота, хотя и не стройная, но жестоко билась, и, если бы атака ведена была во весь фронт, а не в одно место (которое мы могли укреплять свежими людьми и защищать 8 пушками и друг."ими" и двойн."ыми" зарядами (карт."ечью" и ядрами)), то все было бы кончено. Но турки были отбиты, потеряв до 7,000 войска. Преследовать мы их не могли: обоз не был окопан, и конница их могла ворваться и уничтожить последний наш провиант. Всего нас было 31,554 пех."оты", да 6,692 конн."ицы" и то почти бесконной. 	Турки ночью, там, где был приступ, сделали укрепление, апроши и батареи. За Прутом были также батареи и множество людей (татар?), которые мешали нашим запасаться водою. Русские имели одни рогатки, и то не кругом всего войска. 	10-го визирь повелел опять атаку: но янычары не послушались, и только из батарей стреляли по нас без великого вреда. 	В сей крайности Шерем."етев" послал ун."тер"-оф."ицера" Шепелева к визирю с предложениями о мире - и в воинск."ом" совете положил, что, ежели визирь на мир не согласится и будет требовать, чтоб мы сдались, то идти в отвод против реки , т. е. отступая пробиваться. Все генералы, сам фельд-м."аршал" и канц."лер" гр. Головкин под сим и подписались. 	Петр повелел телеги в обозе сдвинуть и окопать, дабы идти противу турков, оставя обоз под достаточным прикрытием. 	Турецкая стрельба усилилась. 	(Журн."ал" е."го" в."еличества".) 	По друг."им изв."естиям": Петр призвал к себе генералов, повелел им на другой день атаковать неприятеля, а сам ушел в свой шатер, повелев часовым никого не впускать. 	Тогда Екатерина собрала совет и предложила трактовать о мире. - Она вошла в его шатер - etc. Тогда послан ун."тер"-оф."ицер" Шепелев, а царица отослала (тайно от Петра) деньги и алмазы в подарок визирю и Келге, его наместнику (все это вздор etc.). 	Визирь мешкал; Петр послал ему сказать, чтоб дал он скорее ответ: ибо ждать более некогда. Турок медлил; тогда Петр вывел свои полки, но едва они двинулись, как визирь прислал сказать, чтоб войско не трогалось, и что он приемлет мир. Войско остановилось, и к визирю отправился Шафиров. 	Ему было предписано согласиться на отдачу туркам все нами завоеванное по Дону и Днепру; шведам же все, кроме одной Ингрии, за которую, в случае крайности, уступать хотя Псков или другую провинцию; но визирь желал сам мира; войско нестройное и непослушное устрашало его, а 7,000 убитых янычаров доказывали преимущество правильного оружия. Требования были не тягостны. Он заключил мир на след."ующих" условиях: 	1) Азов возвратить туркам в том виде, в каком мы его получили. 	2) Разорить построенные на завоеванных землях крепости, уничтожить Таганрожскую гавань. 	3) Шведск."ому" королю дозволить свободный проезд в Швецию, и его тотчас с конвоем отпустить. 	4) Вывесть из Польши русское войско, и не вмешиваться нам в поль."ские" дела. 	5) Порте предоставлено право защищать изменников запорожц."ев" и казаков (булавинцев). 	Условия подписаны. Визирь, с одной стороны, с другой - подканцл."ер" бар."он" Петр Пав."лович" Шафиров, и генерал-маиор Мих."аил" Бор."исович" Шерем."етев". - Визирь требовал, чтоб подписался сын Шереметева и чтоб он с Шаф"ировы"м оставался в заложниках в турецк."ом" лагере до исполнения трактата. Петру было это тяжело, так же, как и послед."няя" статья договора (Голик."ов"), но принужден был согласиться. 	13 июля (во время переговоров) Петр писал Шафирову в ответ на требования визиря, чтобы пропустить шв."едского" короля через Россию, и тотчас с ним учинить мир. Петр на первое соглашался охотно, вызываясь поставить 500 подвод; он не прочь был и от мира, но не мог оный заключить без согласия союзников своих etc. 	Понятовский, не умевший сделать ничего, дал знать обо всем Карлу в Бендеры. Карл прискакал о дву конь, когда трактат был уже разменен. Понятовский, встретив его за лагерем, объявил ему, что он потерял случай, которого уже не найдет. В самом деле отсутствие Карла не понятно. 	Визирь встретил его за лагерем как будто нечаянно. Карл грозно выговаривал ему, как смел он без его ведома кончить войну, начатую за него; турок отвечал, что войну вел он и кончил для пользы султана. Карл требовал от него войска, обещая русских разбить и теперь. Визирь отвечал: "Ты уже их испытал, и мы их знаем. Коли хочешь, нападай на них со своими людьми, а мы заключенного мира не нарушим". Карл разорвал шпорою платье хладнокровного турки, поскакал к кр."ымскому" хану, а оттуда в Бендеры. 	По заключении мира русская армия вышла из укреплений своих с бараб."анным" боем и распущ."енными" знаменами и пошла по берегу Прута к Днестру. 	Петр утешил письмом г"оспо"ж Шафировых, извещая их о пребывании вицканцлера с Шерем."етевы"м в турецк."ом" лагере, а к ним отправил священника с дароносицей и сосудами, и с книгами священнослужения. 	Султан торжествовал мир и наградил визиря (так ли?).
 		 *** 	Штеллин уверяет, что славное письмо в сенат хранится в кабинете е."го" в."еличества" при имп."ераторском" дворце. Но, к сожалению, анекдот, кажется, выдуман и чуть ли не им самим. По крайней мере письмо не отыскано. 	Визирь требовал выдачи Кантемира: Петр не соглашался, говоря: "лучше уступлю свои земли до Курска. Буду иметь надежду возвратить, но отступиться от своего слова, значит перестать быть государем" etc. etc.
 		 *** У турков было: конницы ........................... 120,000 		 пехоты ................................... 100,000 		 татар ....................................... 50,000 		 пушек больш."их" и полев."ых".444 		 мортир .......................................25 		 ___________________________________
 У нас было: конн."ицы" ..............................6,692 		 пехоты ..................................... 31,554
 	(Всего по журналу 38,246; а по манифесту - 22,000. Пушек 28, морт."ир" 23, гоуб."иц" 2, да при полках 3 фунт."овых" пуш."ек" 69). 	У нас убито: ген."ерал"-маи"ор" Видман, шт."аб" и об."ер"-оф."ицеров" 44, унт."ер-офицеров" и ряд."овых" 707. Взято в плен и пропало оф."ицеров" 3, ун."тер-офицеров" и ряд."овых" 729. 	Ранены: ген."ерал" Алларт, ген."ерал"-м."аиор" Волконский, оф."ицеров" и ряд."овых" 1,203. 	Между тем Рен взял Браилов. Паша вывел гарнизон безоруженный. Войска у Рена было 7,000, уб."ито" 100, ран."ено" 300. 	Турок уб."ито" 800. 	Петр пожаловал ему Андр."еевскую" ленту. 	Перемирие (штильштанд) учинено 10 июля. Сражение было 8-го. 	От Прута Петр пошел до Жидавца (польск."ое" мест."о").
 		 *** 	Петр не очень скорбел о неудаче, см. письма его в Сенат и Апракс"ин"у. Гол."иков". Ч. III-383-4. 	Предание гласит, что Петр на одре смерти жалел о двух вещах: что не отмстил Турции за Прутскую неудачу, а Хиве за убиение Бековича. 	Петр вскоре после повелел Апраксину Азова не отдавать, а Таганр."ог" не разорять, пока турки не вышлют короля. Петр думал, что турки, настаивая на том, чтоб Карла через Польшу проводить с 50,000 турок и столько же татар, желали, чтоб он продолжал там войну с Россией, возмутил опять Польшу, чтоб им оставаться в покое, и для того не выводил еще своего войска. 	Петр приказывает в Азове разорить один полигон, прочего не трогать. Корабли в Аз."ове" и в Таг."анроге" сжечь, кроме трех, о коих просил etc. 	Прибыв к Днестру, Петр наградил Кантемира и его свиту деревнями и деньгами и оттуда писал Сенату о кораблестроении, которое из Воронежа переносилось к пристаням Нерльской и Дубенской, где поруч."ик" Леонтиев строил суда. 	Петр 28-го июля из лагеря писал ко всем своим министрам, а польскому, объявляя о том, что, хотя и невыгодным миром, но от Турции он совсем освобожден, повелевал торопить короля, чтоб он хотя один важный замок в сем году взял, обещаясь скоро прибыть с пехотой и проч. 	В Сенат писал о сборе недоимок, о новых кораблях для будущей кампании, о 8,000 недоставленных рекрут (за что грозит губ."ернатор"ам) etc. etc. 	Здесь же (на Днестре) Петр учредил комисарство. Для управления всего войска учредить об."ер"-кригс-комисара, придав ему 3 или 4 кр."игс"-комисаров в канцелярии, и быть им всегда при гл."авном" войске. Должность их: 1) ведать жалование, смотреть за губернаторскими комисарами в даче и вычете денег, 2) расписывать мундир, оружия, рекр."ут", лошадей, порц."ионы" и рационы. 3) Счет за оф."ицера"ми держать, 4) быть им в команде государя и их ген."ерал"-кр."игс"- комисара, 5) имеют они власть считать ген."ерал"-ф."ельдмаршалов" и ген"ерал"ов, 6) военным об."ер" и ряд"овы"м фискалам (шпионам?) быть у них в команде (ук."аз" 31 июля). 	Ген."ерал"-кр."игс"-ком."исар"ом был кн. Яков Фед."орович" Долгорукий. Ш"афиро"ву Петр повелел выбрать о6."ер"-фискала и в каждом полку учинить по фискалу. 	Велено армию к декабрю укомплектовать. 	Также предписывает Ш"афиров"у иметь осторожность во время проезда шведского" короля; Б."елую" Церковь и Немиров повелевает разорить, казаков бунтовавших вывесть из Полонного гарнизона, ближе к Москве. И города и мест."а", написанные в вечном миру с Польшею, сжечь и разорить. 	Петр отказал прибавить жалования ген."ерал"-м."аиору" Бушу и ген."ерал"- пор."учику" Остену (300 р. на мес."яц"), жены их потеряли свой убор etc. 	5 августа Петр с Ек."атериною" отправился от Днестра в Карлсбад. 	Перед отъездом повелел он Шер."еметев"у стать в польск."их" городах - Полонном, Дубне, в Остроге и в окрест."ных" мест."ах". И если Карл пойдет в Польшу, то послать к Пруссии отряд, определенный в Смоленск, дабы, следуя по Бугу, смотрел за королем и за поляками. В случае задора или мешкания, Петр повелевал не спускать и двинуться в Польшу. 	Но Карл не думал из Турции выезжать. Он в Бендерах строил дома для зимовья. С ним было 130 офиц."еров", 530 драгун."ов" 60 дроб."антов" с 2,000 запорожцев да еще с 2,000 конн."ицы" с киевск."им" воеводою Потоцким. 	6-го авг."уста" Петр, заехав в Каменец, двои суток оставался там, осматривая крепость. Отселе писал адъют."анту" Ушакову и кн. Мих."аилу" Ромодановскому, повелевая им осмотреть (тайно), кто из царедворцев в какую службу годен, и сделать им список. - Шер"еметев"у повелевает записать в службу лифл."яндского" маиора Кампенгаузена: "Детина добр; языки знает - поль"ский" и русск."ий"". 	8-го числа Петр прибыл в мест."ечко" Злочево, где ожидал уже его Преображ."енский" батальон, коему Петр и велел следовать за собою. К морск."ому" поруч."ику" Синявину писал он со станции, чтоб он обще с поруч."иком" Мухановым взял у подполк."овника" Долгорукова салдат, ехал в Ярослав (польск."ий") и заготовил суда для его пути (10 больш."их" или 15 малых). 	15 авг."уста" прибыл Петр в Ярослав - и 18 отправился водою в Варшаву. 	Петр получил ратификацию мира близ Сендомира на Висле. Петр был чрезвычайно доволен и повелел Долгорукому, послу при Авг."усте", объявить о том его союзникам. 	24 авг."уста" Петр торжественно въехал в Варшаву. 	29 авг."уста" Петр прибыл в Торунь. Союзники (ибо гарантия была разрушена королем шв."едским") положили осадить креп."ость" Стральзунд: шведы ушли из Демина, Грипсвальда, Анклама, Волгаста, Узедома с островом и Швеин-шанца, стараясь только спасти Штетин, Висмар и Стральзунд. Всю пехоту ввели они в сии города, а конницу перевезли на о."стров" Руген. Их было 14,000 под команд."ою" ген."ерал"-пор."учика" Дикара (отпущенного нами на честн."ое" слово). Все сие узнал Петр на третий день по приезду в Торунь от ген."ерал"-м."аиора" Гольца, присланного кор."олем" Авг"уст"ом. 	Петр отселе писал в Сенат, повелевая распродать казенн."ые" товары с барышем; о китайском торге etc., выговаривая сенаторам за худые распоряжения (см. у Голикова умный ответ Сената. Ч. IV-12 в примеч."ании" ). 	2 сент."ября" Петр, оставя Екат."ерину" в Торуне, с батал."ионом" гв."ардии" поехал по почте в Карлсбад. Из Познаня повелел Шер"еметев"у иметь сношение с коронн."ым" гетманом, посланным на Русь для наблюдения за Карлом etc. 	9 сент."ября" Петр прибыл в Дрезден, отколе ездил осматривать сер."ебряные" заводы в Фрейберге ; потом был в замке курфирста, куда пришли поздравить его рудокопы с музыкою по их обычаю. 	13 сент."ября" вечер."ом" Петр прибыл в Карлсбад и с 15-го сент."ября" до 3 окт."ября" употреблял воды. 	Турецк."ий" визирь не хотел удалиться прежде, нежели исполнены будут условия мира, а Петр не хотел их исполнять, пока шв."едский" король не выехал из Турции. Визирь грозился разорвать мир и предать Шафирова и Шерем."ете"ва янычарам, говоря, что и Карл имеет основательную отговорку, пока войска наши находятся в Польше. Петр писал Шаф"иров"у, что войска будут выведены, кроме 7,000, ибо де поляки зело сомневаются и опасаются, чтоб мы их не покинули; впрочем соображаться с обстоятельствами etc. Однако от исполнения условий Петр всячески отговаривался до выезда шведа из Турции. 	Однако упрямство турка превозмогло. Петр негодовал и на Шафирова, давшего обязательство невозможное, будто бы убоясь их угроз. "Они", пишет Петр, "на нас спрашивают сверх силы человеческой, а сами одного человека выслать не могут". Турки требовали еще, чтоб русск."ое" войско, возвращаясь из Померании, не захватовало бы Польши. Петр досадовал на трусость Шафирова и на глупость Шерем"ете"ва. "Ежели впредь так станете глупо делать, то не пеняйте, что на старости обесчещены будете". 	Петр меж тем писал Апр."аксин"у, не торопясь вывозить из Азова, что можно; разорять Таганрог и Троицкую креп."ость" с рассмотрением и разбором, наконец не сдавать крепостей, прежде, нежели не услышит о выезде короля. 	Датчане одержали победу над шв."едским" флотом (взяты 10 кораб."лей" транс."портн"ых и 24 у шонских берегов сожгли). 	Петр писал в Сенат о сбережении коровьей шерсти etc. и пригоне в П. Б. к будущему лету 40,000 работн."иков" (в прошлое по причине войны было 20,000). 	Визирь, зная о происках шв."едского" короля и опасаясь его вражды, не менее русских, желал выпроводить его во свояси. Но Карл требовал 100,000 прикрытия и прежде не думал выехать. Визирь, вышед из терпения, отнял у него переводчика, пресек его переписку с Польш."ею", Герм."аниею" и Портою, но Карл не выезжал. Визирь наконец предложил ему 30,000 войска; но Карл требовал и денег (сколько?). Визирь не только не согласился, но отнял у короля и 500 левков ежедневного содержания, определенного султаном - и хотел силою принудить его ехать. Карл объявил, что в таком случае он станет защищаться. Визирь начал опять его ласкать, извинился перед ним письменно, возвратил ему переводчика и задержанное жалование. Карл не отвечал. Визирь наконец послал ему требуемые деньги и так был уверен в его выезде, что объявил о том нашим министрам и назначил пашу, долженствовавшего его проводить. Но король объявил, что живой он не выйдет без требуемого конвоя; визирь отнял опять его кормовые деньги и вытребовал из Констант."инополя" шв."едского" посланника в свой лагерь, где и держал его под стражей. 	22-го наши министры имели пространное рассуждение с визирем. Они головами ручались за безопасный проезд короля через Россию. Визирь ожидал указа султанского, чтоб выслать Карла и против его воли. 24 сент."ября" в Совете, где присутствовали и наши министры, положено выслать короля, что было объявлено ему и султану. Но Карл упорствовал еще; р."усские" министры приступили опять к визирю: визирь, обещая, что Карл зимовать в Турции не будет, требовал сдачи Азова etc. Петр в следствии сего послал повеление Ап"раксин"у о скорейшем исполнении Прутского трактата. 	3 окт."ября" Петр из Карлсб."ада" поехал в Дрезден и, пробыв там от 7-го до 12-го, отправился Эльбою, в Торгау, где находилась польск."ая" королева. Здесь 14-го окт."ября" Петр совершил бракосочетание царевича с принц."ес"сою Вольфенбительскою, Шарлоттою-Христиною. Царевичу было 22, а принц"есс"е - 18. - Петр объявил о том Сенату: "Слава богу, что сие счастливо совершилось: дом князей волфенб."ительск"их, наших сватов, изрядный". 	18-го окт."ября" дал он царевичу инструкцию: "что делать в небытии моем сыну моему в Польше" (см. Голик."ов". Ч. IV-25). 	1) Устроивать по р."ек"ам Вартам, которые текут в Померанию, магазины. 	2) Приготовить плоты и суда для отправления провианта к Стетину по вскрытии рек. 	3) Обиды и грабит."елей" в Польше казнить смертию, до полковника. 	4) Самому царевичу быть в Торуне etc. etc. 	17-го окт."ября" Петр отправил Куракина в Голландию с предложением: 	Понеже Петр, по просьбе англ."ийского" посла, в войну французскую не вмешивался, то просит обещания со стороны соединенных в Северную войну также не вмешиваться и признать наши завоевания особливо на сей стороне моря, с своей стороны Петр обещал и помощь противу Франции, в случае мира со Шв"еци"ей. 	Петр отпустил новобрачных в Вольфенбитель, а сам 19-го окт."ября" поехал через польскую Пруссию в брандб."ургский" город Кросен, где (в польск."ой" Пр."уссии") осмотрел Баурово войско, прибыл в Кросен 20 "октября". Там его встретил наследный принц. 22-го имел Петр переговоры с датск."ими" минист."ра"ми Выбеем и Шаком. 	Петр дал им след."ующие" предписания (за своей подписью). 	1) Стральзунд или о."стров" Руген ныне же взять. Если нет артилл."ерии", взять 2 пушки с корабля. 	2) Тою же зимою с курф."ирстом" ганноврским договориться о Бремене и Вердене (принадлежащих шв."едской" короне). 	3) Военные действия морем и земл."ею" начать ранее, в апр."еле". 	Здесь получил он из под Стральзунда жалобу от русск."ого" войска, терпевшего недостаток в содержании. - Петр писал о том Августу, также и Долгорук."ом"у (мин"истр"у). 	После вод Петр не мог еще оправиться, и путешествия его утомляли. 27-го окт."ября" Петр поехал опять в Торунь, где ждала его Екатерина - и 28 их вел."ичества" отправились Вислою в Эльбинг (где стоял рус."ский" гарниз."он"), в нем Петр пробыл 7 дней. Отселе его приказы: Шерем"етев"у, чтоб он из Полонного гарнизона не выводил; если же вывел, то ввел бы снова под видом наемных людей кн. Меншикова (как у польск."их" вельмож). Межеричи и проч."ие" места (платившие подати Меншик."ов"у) отдать вновь Любомирскому etc. etc. 	Апр"аксину" не отдавать Азова или отдать, взяв сперва подписку, что кор."оль" непременно будет отправлен. Если же, озлобясь, турки объявят войну, то во избежании оной Азов тотчас отдать, а Таганрог разорить. 	Шаф"иров"у на имя султана 2 грамоты: 1) что Аз."ов" не сдается, пока шв."едский" король не выслан, 2) требование султановой расписки etc. (подать из оных по усмотрению). Во всяком случае до войны не допускать. 	В Сенат: о рекрутах, о печном мастере Шенпорте, о постановлении торговли с Голл."андией", об отдаче дома Алекс."андра" Гордона Яну Фельтену (кухмистру его в."еличества"). 	7-го ноября Петр с Ек."атериной" отправился на яхтах в Кенигсберг. С пути писал Апр"аксин"у: Азов туркам отдать и Таг."анрог" разорить в ноябре и декабре. 	В Кенигсб."ерге" Петр пробыл 2 дня. Оттоле писал в Гагу Куракину и Матвееву, что как между Фр."анцией" и союзниками восстанавливается мир, то бы нам крепче соединиться с Голл."андией": "Извольте их обнадежить и всячески склонить к приязни". 	Из Кенигс."берга" Петр сух."им" пут."ем" прибыл в дер."евню" Шакен и оттоле на яхтах прибыл в Мемель. Здесь получил от Матвеева предложение от западн."ых" союзников о примирении его с Карлом. Петр повелел министрам не вызываться на то, отвечая нерешительно etc. 	Из Мем"еля" сух."им" пут."ем" Петр прибыл в Ригу 18-го ноября, в коей встречен с торжеством. Здесь пробыл он до 7 дек."абря". 	16-го окт."ября" визирь объявил нашим минист"ра"м, чтобы Шер."еметев" и Галиц."ын" (киевск."ий" губ."ернатор") письменно обязались о безопасности короля, и что тогда шв."едский" кор."оль" будет выслан силою. Обязательства сии тотчас были присланы; и визирь писал Петру, что к."ороль" через 5 или 10 дней выедет непременно, говоря: "как бог един, так и слово мое едино". В следств."ие" сего Петр послал Шер"еметев"у повеления 1) принять короля и самому с ним ехать, пока пришлется для того особа, тогда ехать Шер"еметев"у к государю, 2) путь короля замедлять всевозможно (дабы в Шв."ец"ию приехал он к самой камп."ании"), 3) вести его непрямою дорогою (под предл."огом" поветрия), а с Киева на Стародуб, на Ярослав, Калугу, к Москве - на Волоколамск (также по причине мора), на Вел."икие" Луки, на Сапск, Копорье и П. Б., оттоле в Финл."яндию", а тракт сей содержать тайно. 	4) Дорогой чинить всякое довольство, 	5) обо всем чаще писать к Петру. Если же шв."едский" кор."оль" поедет через Польшу, тогда отправить Вейдову дивизию etc. etc. (приказ писан в день орд."ена" св."ятого" Андр."ея "). 	В сей день было торжество и горел щит с надп."исью": "Виват оборона Лифл."янд"ии". Апр"аксин"у Петр повелел, отдавая Азов, писать о некрасовцах etc., чтоб турки их близ Азова не держали. 	Шафирову в Конст."антинополь" писал Петр, уверяя его в искренности своей etc. 	В Сенат о мундирах гв."ардейских" полков; повелевает у арханг."ельского" губер"нато"ра принять приборные деньги (60,000 еф."имков", 40,000 рубл."ей", да 829 червонц."ев"). 	В другом письме повелевает дворянск."их" недорослей 273 чел."овека" поставить в Сем."еновский" и Преобр."аженский" полк. - 	Показ."ания" купца Стельса: издержано им на обучающихся в Англии школьников 30,000 еф."имков". 	Стольника Алексея Юшкова Петр жалует в окольничие и приказыв."ает" записать в боярскую книгу в разряде. 	NB подвод не давали без именного указа. (См. Ч. IV-42 в примеч."ании".) 	Устроя лифл."яндские" дела, Петр 7 дек."абря" отправился в Пернов - и оттоле повелел сенат"ор"ам быть в П. Б. (двум или трем, с полными ведомостями, чтобы не останавливались дела). Если же король из Турц."ии" выехал, то быть им всем. 	Другим ук."азом" повелевает пряжки на салдатск."их" башмаках заменить ремешками, по прим."еру" других государств. 	В Ревеле (13 дек."абря") Петр был встречен с таковым же торжеством. Петр пробыл в нем до 23 дек."абря", упражняясь городск."ими" делами. Отселе писал 3 указа в Сен."ат", касающиеся до будущей камп."ании", а Апр"аксин"у подтверждает повеления отдать Азов etc. 	В П. Б. прибыл Петр 29 дек."абря" и писал оттоле к Шер."еметеву", Апр."аксину" и Шаф."ирову" о тур."ецких" делах.
 		 Указы 1711 "года".
 	С янв."аря".
 	О раздел."ении" полков по губерниям. 	О бытии вместо Разрядн."ого" приказа при Сен."ате" Раз."рядному" столу. 	О табеле пех."отным" полкам и откуда дается им жалов."ание". 	О высылке из М."осквы" подданн."ых" турецких по прич."ине" войны. 	О явлении беглых в теч."ение" полугода. 	О учинении ведомостей приходу и расходу в губерниях. 	NB по сим ведом."остям" утверждено росписание полков на губернии по долям. 	О вычетных деньгах на лекарства. 	О жаловании лифл."яндским" гарнизонам из доходов рижск."их" и лиф"ляндск"их. 	О ведении 4-х разноязычных школ т."айному" сов."етнику" Ив."ану" Ал."ексеевичу" Мус."ину"-Пушкину. 	О сыске скрывающихся дворян. 	О присяге губ."ернаторов" и виц-губ."ернаторов". 	О корчемстве (подтвержд."ение" прежнего).
 		 Апреля.
 	О пожалов."ании" дьяка Як."ова" Былинского в об."ер"-фискалы. NB NB 	О даче ямщикам во всех губ"ерн"иях (кроме П. Б., где годовое жалование) по деньге на в."ерсту". 	О книгах из "всех" губ."ерний". 	О ведомост."ях" из прик."азов". 	О соле. 	О кит."айском" торг."е" etc. etc. 	О делании вместо мелких денег рублевиков, полтинн."иков", полуполт."инников", пяти-копеечн."иков" и алтынн"ико"в. 	О перс."идском" и армян."ском" торге etc. 	О не-шинковании шв."едским" пленникам вином и табаком. 	О продаже всей селитры в Москве. 	О осмотре привозимых в Арх."ангельск" денег под русск."им" гербом. 	Приезжим из армии являться к губ."ернатор"ам и о причине приезда доносить. 	Об отсылке виноватых баб и девок в Берг"-коллегию и" в Мануфакт."ур" коллегию.
 		 Август.
 	Наказ об."ер"-фискалу (8 статей). 	Беглым с начала войны являться к 1-му янв."аря" и вины заслуживать в прежних чинах. 	NB. Стольн."ик" Мих."аил" Желябовский определен на место Як."ова" Былинского.
 1712 "год".
 	1 янв."аря" Петр получил известие о победе датчан над шв."едами" и известил о том Сенат. 	Из союзн."ых" войск, осажд."авш"их Стральз."унд", отряжен был ген.- поруч"ик" Ранцау для осады Висмара. Висм"арск"ий ком."ендан"т, узнав о 800 высланных им для фуражу, выслал противу их 3000 шв."едов", которые были атакованы. прогнаны и взяты в плен. "Пленных было рядовых" 1926 "человек". 	Карл, меж тем, успел объяснить султану ошибку или измену визиря. Хан и фр."анцузский" посланник говорили в том же духе. Султан приказал визирю явиться в Констант."инополь". - Визирь медлил, полагая, что время и предстательство его друзей муфтия и Селидара (Селихтара?) Али-паши обезоружат гнев султана. Но медленность его приняли за ослушание. Султан повелел янычарскому аге Юсуфу, находившемуся в Андрианополе, взять визиря и привести в Конст."антинополь". - Визирь был низложен и сослан сперва в Лемнос, а после в Родос, и, сказывают, тайно удавлен. На место его возведен яныч."арский" ага Юсуф-паша. 	Карл усугубил свои происки; кр."ымский" хан, хотя в следствии Прутск."ого" мира и полнил земли, лежащие до Самары, и право над запорожцами, но сильно помогал шв."едскому" королю. 17 декабря 1711 года в Диване снова заключена война, и сам султан хотел ею предводительствовать, о чем Шаф."иров" и писал Петру 13 ноября 1711. 	Петр в следствии того приказал Шерем."етев"у 1) Умножить в Малороссии гарнизоны, приготовить фураж etc. 2) Быть Шер"реметев"у у Киева с конн."ыми" дивиз"ия"ми Янусовою и Реновою, пехот"а"ми Вейдовою и Аллартовою, с артилл."ериею" и с гетм"анск"им войском, 3) в Киеве заготовить магаз"ин" - и запасов на 7 месяцев. 4) Для охранения Украйны казанск."ому" губер"натор"у П. Апраксину с полками Азовской губернии с 15,000 калм."ыками" и 5,000 донск."ими" каза"ка"ми быть при Изюме к 1-му маю etc. etc. 	Петр отправил к Августу министра его гр. Фицтума уговорить его, чтоб войско сакс."онское" и польск."ое" выступило к волошск."им" границам. 	Петр повелевал Апр"аксин"у отдать Азов, не смотря на прежние предписания (что и учинено). 	22-го Петр отправил султану грамоту (ч. IV-62), которую 18-го янв."аря" предварительно читал Сенату. (NB Кн. Меньшиков, кн. Як. Ф. Долгорукий. Ив. Ал. Мус.-Пушкин, Тих. Ник. Стрешнев, кн. П. Ал. Галицын.) 	25-го Петр писал своему польск."ому" министру, чтобы он уговорил короля послать объяснения Порте насчет пропуска войск и обозов русских через Польшу etc. etc. 	19-го февраля Петр торжествовал брак свой в церкви Исакия Далматского (см. ч. IV-68 примеч.). 	26-го отправлен Матвееву в Голл."андию" кредитив на торговый трактат. 	Турки требовали: 1) чтоб царь отказался от всей Украйны, которой быть под покровит."ельством" Порты. 2) Из Польши вывести войско, и никогда ни в каком случае оное не вводить. 3) Учинить Петру перемирие на 3 года с шв."едским" королем. 	Шведа при Порте подкрепляли послы франц."узский" и венецианский. Хану дано было уже позволение вторгнуться в русск."ие" гран."ицы", велено было собираться войску etc. (см. письма Шаф."ирова" и Шерем."етева" "от" дек. и янв. ). 	Карл и воевода киев"ск"ий рассеял в Польше свои манифесты, послал полк."овника" Урбановича с 4,000 черв. для подкупл."ения" коронн."ого" войска: а за ним старосту равского Грудзинского: поляки начали шевелиться; уже Грудзинский имел у себя до 16,000 поляк."ов", тат."ар" и казаков etc. 	Карл повелел ген."ерал"у Штейнбоку, чтоб он из Швец."ии" вступил в Померанию с 17,000 войска и, взяв тамошние войска, шел к Бендерам. Носился слух, что сильный транспорт из Шв."еции" отправлен ко Гданску. 	План Карла был завладеть Польшею, покорить Россию, и тогда обратиться к Германии. Но Штейнбок был не впущен союзн."ыми" войсками: Грудзинский разбит, а дипломатические козни Шв."еции", Франц."ии" и Венеции опровергнуты старанием Шаф."ирова", Шерем."етева" и Толстова, при помощи Англии и Голл."андии" - также и подарков, коими задарена даже мать султана, и 15 апр."еля" мир подписан нашими министрами и Юсуф-пашею, на следующ."их" условиях: 	1) России вывести из Польши войска и в дела польск."ие" не мешаться. Если же Карл начнет Польшу возмущать противу России, то нам выступить противу шв."едо"в. 	2) Выезд и путь шв."едского" короля предоставляется воле султана. 	3) Уступлена тат."арам" и турк."ам" вся земля от Самары к югу... 	Запорожцам подтверждено право доходов от перевозок по Днепру до устья Самары - и быть им под покров."ительством" татар. 	4) Между Азовым и Черкасск."ом" не строить крепостей ни тур."ецкой", ни русской, а все разорить в 4 месяца. 	5) При сдаче Азова отдать и 60 пушек, бывших при взятии оного. 	6) Разор."енн"ых крепостей при Самаре и Днепре (Богородицкой и Кам."енного" Затона) не возобновлять etc. etc. 	NB NB О происках Карла см. Журн."ал" Петра В."еликого" (Ч. II-324), там же и письмо от 4 июня Фолиха у Голик."ова" (ч. IV-76). 	9 мая гвард. подпоручик Александр Румянцев привез Петру подтверждение мира. Петр пожаловал его поручик"ом" (в Преображ."енский" полк и послал в Копенгаген, к послу нашему кн. Долгорукому). 	Петр пред тем из предосторожности повелел к 1-му июня в Севск собраться царедворцам с их людьми (по 1 чел. с 50 двор.) с запасами на 4 мес. и вооруженных нерегулярно (см. о том указ Сенату от 3-го апр.). Союзники за неимением артиллерии положили от Стральзунда отступить. Произошли несогласия. Август хотел, чтобы все войска зимовали в Померании, ибо неприятель, имея до 18,000 в осажд."енных" городах Штет."ине", Страль."зунде" и Висмаре, легко к весне мог воспрепятствовать вступить снова в Померанию, датск."ий" король хотел зимовать в Голстинии (охраняя свою Зеландию во время замерзания Зунда) и тайно вел переговоры со Швецией через готорпского министра ф."он"-Дерната. Сакс."онские" войска без датск."их" оставаться опасались. Русские министры князья Григорий и Лука Долгорукие помирили их. Август уступал Дании о."стров" Руген (в случае взятия) и брался содержать 6,000 датчан, оставляемых на зиму в Померании с русс."кими" и сакс."онскими" войсками. 	Петр сам, положив отправиться в Померанию, дал следующ."ую" записку гр. Фицтуму: 	1) О пропуске войск через Польшу в Померанию объявить туркам, что то делается по Ярославскому условию. 	2) Царевичу помочь в собрании провианта в Померанию. Артилл."ерию" под Стральз."унд" доставить, ибо датчане раз уже обманули. 	3) Репнина дивизия пойдет в Померанию. 	4) Петр сам будет "к войску в Померанию". 	5) Всей Померании ключ, о."стров" Руген - взять зимою по льду etc. 	Но Фицтум сделал Петру следующие представления: 	1) Так как Август более теряет, нежели выигрывает от союза, то просить у Петра обещанные 100,000 рубл., 	2) снабдить Петру русское войско в Померании всем нужным, 	3) по случаю отступл."ения" от Стральзунда, Авг."уст" требует военного мнения от царя, 	4) что русск."ие" войска, стоящие в Великопольской провинции, Польской Пруссии и Вармии, не допустили сакс."онских" комисаров собирать провианту на союзное войско, etc. etc. 	Петр обнадеживал короля будущими выгодами, упоминал о 15,000 русск. войска, единственно для Августа посланного, о сборе провианта обещал послать указ, о деньгах обещанных умалчивает etc. 	Август еще требовал Лифляндии: Петр отвечал, что он ее себе не прочит, а требует токмо Ингерманландию, Ингрию и Карелью, как старинные вотчины etc. 	О войне советует он Августу стать на Молдавской границе, близ Каменца, и, в случае нападения турков на Россию, вредить им, дабы доказать им, что Польша с Россиею за одно. Если ж турки пойдут в Польшу, то Шерем."етев" нападет на них с тыла etc. 	13 января Петр получил тайное извещение вероятно о заговоре или о сношениях шведов с их королем. Он послал в Сенат указ с поруч."иком" Синявиным. 	1) Пипера и Рейншильда ему (Синяв"ин"у) схватить и развести с Москвы. 	2) У иноземных салдат, кои в службе на Москве, ружья обобрать, а шв."едских" подданных рассадить порознь под крепкую стражу. 	3) Оф."ицеров" шв."едских" взять под караул. 	4) Сказать всяких чинов людям, чтоб смотрели строго за слугами (полонениками) и много их на М."оскве" не держать. 	1 марта Петр отправил в Померанию к."нязя" Меншикова, а за ним повелел идти к."нязю" Репнину с 13 полками, а наконец (по просьбе Августа, опасавшегося вторжения шв"едо"в в Саксонию) и два свои гвард."ейские" полка. 	В Польше с корпусом находился к."нязь" Василий Владим."ирович" Долгорукий. Петр, отказывая ему предложение поляков вместо провианту выдавать деньги, пишет: "зело удивительно, как салдаты могут деньги есть в будущую кампанию?" Подтверждает, чтоб никто не чинил обид обывателям, ибо не будет пощады ни делателю, ни тому, кто спустит. 	Петр, намереваясь ехать в Померанию, писал Шер"еметев"у и Апр"аксин"у, чтоб они приехали к нему в П. Б. - Шер"еметев"у приказал отправить в П. Б. дивизию Вейдеву; а Апр"аксин"у - корабельных мастеров, кузнецев etc. Переведенных из М."осквы" мастеров оружейных ввел он в Оружейный дом. В то время повелел он (19 февр.) сделанное им из слон."овой" кости паникадило повесить в Троицк."ом" соборе. Тогда же пожаловал к."нязю" Як. Фед. Долго"руков"у две волости и 2 слободы (? доходы с оных собирать в казну и впредь). Марта 6 и 9 повелел Сенату отдать 20 молод."ых" дворян в артилл."ерийскую" науку к ген.-м"аиору" Гинтеру, чтобы ген. Гинтер в пушкари брал охочих людей. 	Рагузинский учредил в Арх."ангельске" с голл."андским" купцом Гутфелем купеческие конторы, из коих Петр доставал на. монетный двор медь etc. etc. У Рагузинск."ого" был еще брат, претерпевший убыток от турков, за что Сава награжден поташем etc. 	По причине дороговизны местной, Петр умножает жалование оф"ицера"м и ряд"овы"м. 	См. Вейдово письмо в Голик."ове". Ч. IV-99 в примеч."ании" о салдатских нуждах. 	Петр послал Нестерова и Кудрявцева осматривать дубовые леса по реке Волге, Оке etc. и указами повелел оные хранить. Сею же весною он в окрестностях П. Б. засевал дуб."овые" жолуди. - Он запретил под жестоким наказанием самим помещикам на их земле рубить дуб."овый" лес без позволения лесного смотрителя Адмир."алтейской" коллегии. 	(См. о дубках, о кронш."татских" дубах, о заветной роще и о наказании вредителям дубов Штелл."ина" и Гол."икова". Ч. IV-102.) 	В апреле прибыли в П. Б. сенаторы и Шерем."етев" с Апр."аксиным" (несколько? сенаторов остались в М."оскве" для окончания дел). Петр занимался особенно доходами. Повелел брать пошлину без отволочек при складке товаров, а не с продажи оных, как было прежде (с рубля). Учредил об."ер"-инспектора над Рижск."им" магистратом (не в противность ли лифл."яндским" правам?) московского купца Илью Исаева. 	Петр вывел кораб."ельный" флот к гавани и к галерн."ому" флоту (к Выборгу), отправя провиант, 23 апреля отправился туда на шнаве Лизете; в Выб."орге" оставался 2 дня и возвратился в П. Б. 	В начале мая заложил в крепости каменный собор во имя Петра и Павла - и тогда же повелел Морской академии профессору Феркварсону проложить прямую дорогу от П. Б. в М."оскву". - По измерению нашлась она по прямой линии в 595 в."ерстах". - Петр велел оную начать, и от П. Б. до Новог."орода" она была сделана. 	Петр послал осмотреть Мститские пороги, желая доставить судам возможность оные миновать; также реки Уверь и Виль и места из Мологи к Мете или Сясе, а после ехать на Вытягру и Шексну - и планы всему подать в Сенат (Ук."аз" от 28 мая), "дабы будущею весною зачать дело неотложно". 	В начале июня повелел Сенату осмотреть реки Славянку, Мью и Ижору - и места, где добывается глина и производится каменная ломка. Леса на государств."енное" употребление повелел рубить на всех дачах. 	10 июня Петр осмотрел школьников и недорослей из дворян, 26 послано в Голланд."ию", 22 в Ревель для изуч."ения" нем."ецкого" языка, 16 записано в салдаты преобр."аженские". 	Все европейские права повелено перевести на р."усский" язык, под главным надзором Андрея Виниуса. 	Ук."азом" 11 июня Петр повелел Сенату судить сенаторов, оставшихся в М."оскве" и ослушившихся указа государя, косательно высылки дворян."ина" Головнина - (чем дело кончилось? и кто был сей Головнин?). 	12 мая писал Петр Шаф."ирову" о первом пункте трактата, неосторожно объясненного, ибо дается шв"еда"м время возмутить Польшу и потом уже etc. 	22-го мая послан генер.-адъют."ант" и камергер Кирила Алексеевич Нарышкин в Вену (где наш министр был тайн."ый" cов."етник" барон Урбих) с грамотою к императору. (См. Голик."ова", IV-110 и письма Петра). 	Послу при Авг."усте", кн. Долгорукому, писал, чтоб он уговаривал короля не возвращаться в Варшаву (ибо от Турции нет уже опасности) и отпустить артилл."ерию" в Померанию, дабы датчан ввести в войну. Если де артилл."ери"я пропадет, то бы Авг."уст" надеялся: Петр доставит ему новую etc. 	Петр знал о сношениях Дании и Августа с Карлом и о том, что Авг."уст" имел тайных агентов при Порте Каштеляна (?) и советн."ика" Гольца. 	Петр 15 июня, спустя корабль Полтаву и отправя в Украйну Шерем"ете"ва, того же вечера отправился в Кроншлот, поруча главное правление Апраксину, на шнаве Лизете прибыл в Нарву, (куда поехала сух."им" пут."ем" и Екат."ерина") 20-го июня. 	21 Петр отправился в Ригу на почте, куда прибыл 25, торжественно. 	Здесь узнал он о нечаянном мире Франции с Англиею. 	Петр предписывает адмиралу в рижских делах, относящихся к уезду и дворянству, относиться к Левенвольду, к"а"сательно торговли к Исаеву, а гарнизона - к Полонскому etc. 	Петр, взяв в опеку Курляндию, определил к ее в."ысочеству" обергофмейстером Петра Бестужева, повелев ему 1) по силе условия с покойн."ым" герц."огом" выдавать 40,000 на содерж"ание" Анне Иоанн."овне", 2) хлеб во всей Курляндии описать и беречь до приходу русск. шхиперов, 3) до времени молчать о сем etc. 	Староста Грудзинский, разделив свой набранный отряд на две части, с первою напал на киевский полк в 7 милях от Познани и оный разбил. Полк."овник" Урбанович с другою частию напал на русских в мест."ечке" Шверине, но наши отступить успели через брандбургскую границу. Кн. Меншиков отправил ген."ерал"- пор."учика" Боура, который напал на Грудзинского и Урбановича при мест."ечке" Лагореве и разбил. Грудз."инский" бежал в Шлезию. 	Петр послал из Риги Шерем."етеву" свои манифесты в ответ шведским, повелел ему идти к лит."овским" границам и следовать к Торуню etc. 	Петр повелел Шаф."ирову" жаловаться Порте на Карла и на воев."од"у киевского. 	Сенату повелевал он умножить рижский гарнизон; ук."азом" от 30 июня повелел Петр посланного при сем Веселовского определить в помощь А. Виниусу. 	Петр и Ек."атерина" отправились в Эльбинг 30 июня, через Курляндию. Мемель и Кенигсберг. 	В Эльбинге Петр оставался 5 дней, осматривая гарнизон русский и приводя все в порядок. 	Повелевает Сенату послать слесарей в Ригу для починки старых ружей (молодых ребят заобычных к слесарному делу) и велеть учить ствольному, замочному и ложному делу etc. etc. Также и седельному ремеслу: если же хватятся, а мастеров не будет, то с губернаторов взыщется штраф. 	13-го июня Петр отправился водою к мест."ечку" Ландсбергу - с бат."алионом" при маи."оре" гв."ардии" Матюшкине. Здесь свиделся он 21 с Августом и пробыл с ним в дружеских совещаниях до 23. - 24 в мест."ечке" Гарцах встретил его кн. Меншиков, а у Штетина при армии царевич. - Отселе писал он Долгорукому, чтоб он велел Эльбинг, упраздненн."ый" в силу Пр."утского" договора, занять немцами, а не поляками, из опасения шведов. 	Петр осмотрел места, окружающие Штетин, повелел у реки сделать укрепления, чтоб отрезать сообщение городу с судами. Должно было взять Штетин и на "то" определена была датская артиллерия. Датск."ий" резидент объявил, что оная находится на острову в 7 милях от Стральзунда. Петр отправился в Анклам к дат."скому" виц."е"-адм."иралу" Сегеистету, у которого в ведомстве артилл."ерия" находилась; там встретили царя Сегеистет и наш ген."ерал" Алларт. Сег."еистет" объявил, что он артил."лерию" свою без указу короля "дать" не может, пока не прибудет арт."иллерия" сакс."онская". Петр писал о том польск."ому" своему министру и поехал в Грибсвальд, где стоял русский гарнизон. От селе недалеко, в заливе стоял датский флот с трансп."орта"ми к Ругену. Петр осмотрел оный, потом писал датск."ому" королю, жалуясь на медленность и не-усердие союзников, грозясь вывести свое войско etc. 	Адъют."анта" своего Ушакова послал он в Польшу присматривать за офиц."ерами", сколько и чего вывезут они из Польши, приказав тайно расспрашивать и записывать etc. 	1-го августа Петр осмотрел сакс."онское" и русск."ое" войска, стоявшие около Грибсвальда и Стральзунда под нач."альством" Алларта. Тогда же прибыл Флеминг, и пр."усский" ген."ерал"-м."аиор" Гакабор. 	Петр осмотрел потом от Гарца до Стральзунда, начертал план военн."ых" действий и писал о том королю д."атскому", etc. Послу своему писал: "На удачу без плана я никогда делать не буду, ибо лучше рядом фут за футом добрым порядком неприятеля с помощию божией теснить, нежели на удачу отваживаться без основания". 	10-го авг."уста" Петр опять был в датск."ом" флоте и посетил в."ице"- адм"ира"ла, ночевал на яхте Улльрихе. 	11 авг."уста" Петр ездил на встречу своих трех кораблей (из гор."ода" Арх."ангельска") и прибыл на одном из них в большой д."атский" флот, состоящий в 17 лин."ейных" кораблей под команд."ой" ген."ерал"-адм."ирала" Гульденлева. Взаимные морские вежливости etc. Петр пробыл во флоте до 14 авг."уста" и своего капитана Рейса с 2 русск."ими" и 2 датск."ими" кораблями отправил в море для взятия судов с хлебом, какие они бы ни были. 	13 августа датск."ий" король повелел своему флоту быть в полной власти у царя. Петр повелел Сегестету вести тотчас артилл."ери"ю под Штетин. (Кажется, говорит Гол."иков", власть эта продолжалась не долго.) 	14 Петр на датск."ом" бриган"тин"е пошел к Волгасту и вечером прибыл рекою Одером. 	16-го прибыл туда же кор."оль" Август. 17-го был совет, и положено Руген взять и Стральзунд бомбардировать. 	Петр повелел Менш"иков"у отрядить к Волгасту 6,000 войска. 	17 Сегестет вошел в устье Одера с артиллерией, но тогда же д."атский" король прислал ему повеления оной под Штет."ин" не давать. - Петр указал Меншикову, оставя при Штет."ине" 4,000 войска, идти с сакс."онской" артилл"ери"ей и с датск."ими" понтонами и лопатами к Волгасту. 	17-го же авг."уста" кап."итан" Рейс возвратился с судами любскими и голл."андски"ми, нагруженными хлебом. Петр повелел принять их мерою; и дал шхиперам ассигнацию получить столько же хлеба в Амстердаме от комисара Соловьева. 	24 авг."уста" Петр и Авг."уст" прибыли в Грибсвальд. Здесь Петр дал прусск."ому" ген"ерал"у Гакабору следующее объявление: гор. Штет."ин" отдается в полную власть королю прусскому, ибо на оный Петр никакой претензии не имеет etc. 	Между тем Штад, шв."едский" гор."од", в Бременском (также и Вигершанц) округе покорился датск."ому" королю. Петр праздновал успех своего союзника. 	Д."атский" флот от острова Ругена (прежде уполномочения Петра) отошел к Когебухту; сие дозволило шв."едскому" флоту выдти в море, и взятие Ругена было отложено. (Кажется, не с согласия Петра.) 	Петр просил д."атского" короля праздное после взятия Штада войско отправить к Стральзунду. - 5 шв."едских" кораблей стояли в заливе, намереваясь пройти к Стральзунду. 3 сент."ября" Авг."уст" и Петр против их повелели взвести 2 батареи; одна из них принудила шв."едо"в удалиться. Сегестет получил указ их атаковать. Шведы, имея ветр попутный, пустились к Стральзунду, куда и пришли, потерпев от другой батареи великой вред: 600 чел"овек" убиты, и корабли повреждены. 	4 и 12-го сент."ября" Петр писал в Конст."антинополь", оправдываясь в том, что войска будто бы еще Польшу не очистили. "Царевич сам (пишет Петр) их вывел". 	В Эльбинге остается гарнизон из опасения шведов и по просьбе короля. О 15,000 тур."ецкого" конвоя Петр пишет: "не думаю, чтоб поляки их пропустили. Это не конвой, а армия" etc. 	9-го сент."ября" введен в Эльбинг сакс."онский" гарниз."он". Намерение о взятии Ругена возобновлено, войско уже посажено на корабли, но шведы успели из Карлскрона доставить Ругену сильную помощь - и предприятие отложено. 	В то время Шерем."етев" донес Петру, что воевода Яблоновский объявил ему через своего агента Гуденовича о происках Августа при Порте - и о намерении помириться с Карлом, дабы купно с д."атским" корол."ем" потом объявить войну России etc. 	Но Петр или сему не поверил, или не видел в том успеха, или хотел знаком доверенности обязать уже довольно обязанного Августа - как бы то ни было, он перед отъездом в Карлсбад поручил в верховное ведение королю свое померанское войско, дав Менш."иков"у тайное повеление надзирать над королем, а 28 сент."ября" праздновал Левенгаупт."ское" сражение, и тогда же вручил королю след."ующие" пункты: 	1) О фураже и провианте (коего довольно), 	2) бомбардирование Стральзунда отложить, ибо люди утомлены походом, а у неприятеля не менее 20,000 свежих и спокойных, 	3) в Грибсв."альде" оставить гарниз."он": полов."ину" русск."их" и полов."ину" сакс."онских", 	4) о кварт."ирах". 	5) Гаф очистить в."ице"-адм"ирал"у Сегестету. 	6) Ему же зимовать здесь. 	7) Дат."скую" артилл."ерию" разделить etc. etc. 	Потом Петр отправился в Карлсбад. 	Между тем из Грибсвальда писал он в Сенат: 	1) послать для перекручивания пороху мастеров во Псков. 	2) Чтоб на зиму в П. Б. уготовили провианту на 30,000. 	3) Чтоб Апраксину дали подводы. 	4) Употребить вычитаемые из жалования оф."ицеров" и салд."ат" деньги на поправление армейск."ой" аптеки etc. etc. 	Петра Бестужева определил в комисарство. На денежных дворах велел перелить в деньги серебро светлейшей кн. Наст."асьи" Галицыной. - 	Лан, посланный для собрания проб всех европ."ейск"их монет, возвратился. Сенату велено их от него принять. 	Апраксину Петр повелевает: 	1) Умножить гребной флот и в финляндский поход вступить как можно с большею силою - там повелевает зимовать и ее не разорять, а с жителей брать контрибуцию. "Ежели мы дойдем до Абова, то шв."еды" принуждены будут заключить мир, ибо из Финл."яндии" единственно получают пропитание" (письмо к Апр"аксин"у ). 	Подтверждает указ кровли в П. Б. крыть черепицей и дерном. 	Посылает к нему корабли, купленные в Англии (всех 7), повелевает вылить для них 300 пушек. 	Августа 30 и сент."ября" 8 понуждает Петр Шереметева действовать не так медленно: повелевает ему отправить в Курляндию драг."унский" полк для предупреждения шведского транспорта; опасается согласия Риги с шведами etc. 	Ген."ерал"-кр."игс"-комисару Бестужеву повелевает с Курляндии собирать хлеб и деньги при помощи салдат рижского гарнизона, а дворянству курляндскому выбрать для того 2 человек etc. 	Гв."ардии" капитану Ушакову Петр писал о провианте, в Польше собираемом, etc. К."нязю" Долг"оруков"у (польск."ому" мин."истру") пишет, чтоб он по причине слабого здоровья ехал с войском в Россию, ибо тут будут и дохтора, один с Менш."иковым", другой с моею хозяйкою etc. 	Апраксин вступил в Финляндию с галерным флотом. Шведы убежали, сожигая сами свои города. Шаутбенахт Боцис взял шнаву и 3 военн."ые" бота etc. 	Петр заехал в Берлин и свиделся с королем. 3 окт."ября" прибыл в Виртемберг саксонский, здесь посетил он гроб Лютера, его библиотеку и горницу, где он жил, etc. 	Потом был в Лейпциге, отселе писал Апр"аксин"у, повторяя свое повеление заготовлять как можно более галер, бригантин и прам, коими безопасно и удобно действовать у берегов, уведомляет о покупке еще 8 кораблей etc. 	8 окт."ября" Петр прибыл в Карлсбад, где гр. Вратислав (?) с батал."ионом" австр."ийских" салдат ожидали его. 	Отселе писал он в Сенат, чтоб через Саву Рагузинского отправили к послам нашим в Конст."антинополь" лисьих, горностаевых и зайчьих мехов на 3000 рублей etc., о жаловании волохам и другим нерегулярным etc. 	Для столовых припасов и дворовых потребностей требовал он через Пипера и Рейншильда свободного пропуску кораблю etc. etc. 	Шереметеву в случае безопасности от турков повелевает приехать на свидание с ним в Ригу etc. 	Апр"аксин"у предписывает, как действовать, настаивает, чтоб взять Абов и Гельзин"г"форс потому, 1) чтоб было что при мире уступить, 2) что Финляндия есть матка Швеции, откуда получают они не только скот и прочее, но и дрова etc. См. Гол"икова" IV-154. 	Петр употреблял воды с 9 по 31 окт."ября". - 1 ноября прибыл он к Теплицам (Тцрlitz). Здесь посетил он графов (князей) Валдекских etc. Анекдот о кухне. 	Тут получил он от Меньшикова (из Помер."ании") известие, что шв."едский" фельд-марш."ал" гр. Штейнбок с войском стральзунским и ругенским пошел из Помер"ании" - в Мекленбургскую землю, и что саксонские войска пропустили его из робости. 	4-го ноября Петр писал о том датск."ому" королю, прося его идти за Штейнбоком в Голстинию, куда и сам он поспешит - etc. 	5-го ноября на судах Эльбою Петр отправился в Дрезден, куда прибыл 6-го. - 12-го писал он вновь дат."скому" королю - потом отправился по Эльбе ж до Виртемберга, а 16-го прибыл в Берлин etc., потом с наследным принцом ездил на яхте в Шарлотенбург; 19 имел конференцию с королем и 20 поехал в Мекленбургию к своим войскам с пр."усским" конвоем через Ораниенбург, Цеденихт, Теплин (близ коих были шведы) и прибыл в Демин. 	28-го ноября Петр прибыл в главную квартиру в мест."ечко" Лаго. 	30-го в день кавал."ерского" праздн."ика" Андр."ея" приехал к нему король польский, оба государя обменялись орденами (Андр."ея" и Бел."ого" орл."а"). 	[28] ноября писал он Шерем"етев"у, что атаковать Штейнбока не могли за бесконницею. - Шведы, пишет Петр, имеют намерение пробиться в Польшу и удаляются от сражения. - Везде мерзнет, и трудно их удержать - повелевает Петр стать с конницею на Украйне и Штейнбока от Турции отрезать etc. 	2-го дек."абря" Петр с Ек."атериной" и с полками гв."ардии" прибыл к Гистроу и посетил вдовств."ующую" мекленбургскую принцессу. 	Датский король соединился с сакс."онским" войском; Петр его благодарил, а сам заслонил Штейнбоку все пути в Польшу. Тут получил он известие, что Штейнбок обратился к Шверину с намерением напасть на датск."ие" и сакс."онские" войска. Петр дал знать д."атскому" королю, чтоб он дождался его, чтоб дать сражение, 8 декабря выступил в поход и с пути 3 курьеров: Нарышкина, Монса и Левенвольда послал одного за другим к д."атскому" кор."ол"ю - с подтверждением своего совета. 	Но дат."ский" кор."оль" и ген.-фель"дмаршал" Флеминг сразились с шв."едами" близ местечка Гадебуша и были разбиты Штейнбоком, которого Петр уж почитал в своих руках. 	Убито 1500, в плен вз."ято" более 2000 пех."оты". Конница спаслась бегством etc. Письмо к Апр."аксину" 14 дек."абря". 	Петр обратился вновь к Гистроу, и здесь узнал, что Штейнб."ок" пошел в Голстинию. Д."атский" кор."оль" через своего генер."ал"-адъю"танта" Меера просил у Петра помощи и свидания в Нейштате. Петр туда и отправился. 	Несколько времени пред сим Авг."уст" отправился в Варшаву на сейм. Петр от венск."ого" своего посланн."ика" бар. Урбиха узнал меж тем о разорвании турками мира и о заключении своих министров. Петр отправил тотчас на Варша"вский" сейм князя Юрья Трубецкого с требованием помощи, а Сенату дал повеление приготовиться к обороне со стороны турок, а к наступлению противу Финляндии; Шерем"етев"у повелевает снова не допустить Штейнбока соединиться с турками, а Апр"аксин"у готовиться к войне противу Шв."еции" и вывезенную из Азова артиллерию доставить на Середу (крепость), вылив пушки и проч. 	Петр, отправя Ек."атерину" в П. Б. с бат."алионом" гвардии, прибыл в Нейштад, где стоял Боур с конницею. Д."атского" короля он нигде не нашел и воротился к своему войску. 24-го дек."абря" в деревне Пампоу имел он со всеми своими генералами воинск."ий" совет. Положено соединиться с д."атскими" и с сакс."онскими" войсками и идти за неприятелем; тогда же Петр повелел пехоте своей переправиться через р."еку" Штер, а сам поехал до мест."ечка" Гольденбоу. Здесь получил известие, что Штейн."бок" сжег Алтенау (датск. гор.). Утверждали, что меркантильная зависть гамбурцев была причиною гибели Алтенау. 	Петр пошел за Штейнб."оком" к Гамбургу.
 		 Указы 1712 "года".
 	За беглого салдата взыскивать штраф с об."ер" и унт."ер"-офиц."еров", с ряд."овых" и с извощиков. 	Скрывателей по наказании ссылать на каторгу - рекр."утам" натирать на руках крест порохом. 	Харчевникам и торговцам при полках иметь оружие огненное и студеное. 	Офицерам за оставление больных салдат по 10 рубл"ей" штрафу. Во всех губерн."иях" учреждены гофшпитали для престарелых и увечных, также и для незаконно-рожденных. 	Деревни фискалов не ведать губернаторам, а сенату и государств."енному" фискалу. 	Суконные фабрики в России были уже в цвет."ущем" состоянии. Петр повелел в течение 5 лет брать на армию одни русские сукна etc. 	Повелено размножить инжен."ерную" школу, а ученикам (двум третям) быть дворянским детям. 	Мастерскую палату перенести на казенн."ый" двор и ведать оною кн. Прозор"овском"у. 	Учреждены богадельни, велено шатающихся ловить, записанных отсылать в богадельни, а не записанных, по наказании, в их жилища. 	NB. Новое расположение Украйны для буд."ущей" войны. 	На строения Кронштата собрать работников со всех губерний. 	По окончании шв."едской" войны поселено переселиться в П. Б. и Кронштат - и строить дома. Дворянских 1000, купеческ."их" 500 (лучшим "людям"), средних 500, рукомесленны"х" 1,000. 	Последнему в роде запрещено недвижимое имение отдавать кому бы то ни было etc. 	Выморочных и за вины описанных имений без имянного указа не раздавать. 	Подьячих пересмотреть, старых настоящих оставить при деле, других отдать в писаря и в унт."ер"-офиц."еры". 	Офицерам давать везде первое место (?). 	Генер."ал"-губерн."атора"м и губ"ернатора"м дано право избирать комендантов. 	Предп."исано" им осматривать мастеровых и плотников etc. 	За неисполн."ение" сенатск."их" указов губер"натор"ов арестовать. 	Учрежд."ена" особая коллегия для управл."ения" купцев и торговли. 	Ук."аз" о конск."их" заводах, о покупки жеребц."ов" и коб."ыл" в Пр."уссии" и в Слезии. 	Кабацк."ие" и тамож."енные" сборы отданы на подряд. 	О торговли в указных рядах и на гост."иных" дворах, а не на дворах. 	О даче дворов Кантемиру etc. 	О строении в Москве в линию. 	О посылке драгун и солдат по воров и разбойников 		 etc. etc.
 1713 "год".
 	1 января Петр ночевал в Милене (в Гановре), от курфирста прислан для встречи его Фабриций - здесь узнал, что Штейнб."ок" пошел от Алтенау в Голстинию. 	3-го прибыл в Гамбург, где и пробыл до 5, для получения от датч."ан" провианту. Отселе ездил он на пепелище Алт."енау", роздал погорелым деньги и обещал им торговые выгоды. Потом пошел за Штейнб."оком". 	12 числа прибыл в датск."ий" гор."од" Рендебург, осмотрел крепость. Король д."атский" прибыл туда же. Петр fit dйfiler les troupes devant s. m."ajestй" d."anoise"; 22 "января" оба государи последовали за войском. 24 смотрели сакс."онское" и датск."ое" войско. Потом Петр осмотрел Шлезвиг; здесь правитель Гольстинии и опекун молодого герцога подарил ему глобус, сооруженный Ад."амом" Бушем под присмотром Ад."ама" Олеария. Глобус отправлен был морем в Ревель, откуда на другую зиму и прибыл в П. Б. 	Петр отправился в армию. 	27-го войско перешло через Трену - и пришло в Гузум - неприятель стоял в окрестностях Фридерихсштата, окруженный болотами и близ моря. Шлюзы были разорваны, поля наводнены. Две узкие плотинки, укрепленные перекопами и батареями, вели к неприятелю. 	В Воинск."ом" совете, где Петр предлагал атаковать, положено было по несогласию на то сакс."онцев" и датч."ан" коро"лю" д."атскому" оставаться в Гузуме с 4 полк.ами русск."ой" пехоты, не пропуская неприятеля через плотину в город, а нам идти противу шведов к мест."ечку" Швабстеду, от которого к Фридерихсшт."ату" лежит другая плотина, укрепленная от непр."иятеля". 	30 Петр повел войско, осмотрел местоположения - и на другой день за 3 часа до свету русские вступили на плотину: впереди 4 гвард.ейские и 1 гренад."ерский" батальон при маиоре гв."ардии" Глебове, за ним сам Петр с пехотою, и на конец Менш."иков" с конницею. На рассвете дошли до первого перекопа; шведы побежали из оного. Второй перекоп был тоже оставлен. Петр велел засыпать тут же перекоп, отправил Менш."икова" по другой плотине вправо к деревне Коломбитель и пошел на неприятеля по узкой плотине, по коей едва в 8 человек идти можно было. Шв."едская" батарея действовала вдоль плотины. Русские гренадеры бросились и ею овладели. Шведы бежали, но их не льзя было преследовать: должно было засыпать перекоп и срыть батарею, занимавшую всю сушь: около ее были одни глубокие воды. 	Меншиков, сквозь те же опасности, совершил тот же самый подвиг и остановлен был теми же трудностями. Наконец, Петр с ним соединился в Коломбителе и пошел опять по узкой плотине противу выстроившегося неприятеля, под огнем батареи. Шведы не вытерпели натиска русских штыков; они бежали, теснясь на плотине, через водяной ров, бросились на луг, падали на колена и бросали ружья. Тех же, которые бежали по плотине, догнать было не льзя: грязь была глинистая, и не только у салдат стащила обувь, но даже у лошадей отдирала подошвы. Шв."едский" ген."ерал"-м."аиор" Штакельберг ушел из Фридер"ихс"штата с 4,000 к главному войску, грязь помешала его отрезать. 	1 февр."аля" Петр вошел в Фридерихсшт."ат". 	У шв."едо"в убито 13 человек; у нас только 7. В плен взято 5 оф."ицеров", 295 ун."тер-офицеров" и ряд."овых" Зейблатова полку. 	Неприятель отступил в угол к морю, к мест."ечку" Гардинку; у него сухой земли не более было, как мили на две вдоль и поперег (письмо Петра к Шерем."етеву" 3 февр.). Русские осадили его от реки до другой, впадающих в море. 	Отселе Петр писал Апр"аксин"у, чтоб он начинал военные действия без него. 	4 февр. "аля" Петр в Гузуме обменялся с д."атским" королем орденами (Андр."ея" и бел."ым" слоном) и повелел Синявину (фл."отскому" поруч."ику") из Копенгагена идти к Ревелю с 3 кораблями - любопытно письмо Петра, доказывающее редкость денег и небрежение, с каковым выдавались жалования (Ч. IV-189). 	Штейнбок отступил к Тонингу; Петр, полагая, что он переберется на судах через Эйдер, повелел через нее у Фридерихсшт."ата" сделать мост. Но узнал через беглецов (169 чел."овек" офиц."еров" и ряд."овых"), что Штейнб."ок" решился держаться в Тонингской крепости. Петр узнал тогда, что Англия намерена у Финляндии дать шв."еда"м помочь. Слух разнесся, что англ."ийская" эскадра собирается помочь им и в Голстинии. Петр решил ехать в П. Б. и 12-го февр."аля" пред отъездом послал королеве Анне грамоту, в коей уговаривал ее в войну не мешаться и уверял в своем миролюбии. 	Потом, поруча главную власть д."атскому" королю, уехал в Россию. 	На пути заехал он к курф."юрсту" Гановрскому (будущему англ."ийскому" королю), посетил его мать герцогиню - и, дружески расставшись, заехал к свату своему герц."огу" волф."ен"б."иттельскому". Там получил он изв."естие" о смерти прусск."ого" короля и поехал к Фридерику Вильгельму. Петр остановился в Шенгаузене, куда приехал к нему король в глубоком трауре. Здесь заключен следующий договор: 	1) Коль скоро Штейнб."ок" приведен будет в бессилие, то царю немедленно вывести свои войска из Германии и Польши. 	2) Пруссия обещает хранить строгий неутралитет, шведов не пускать ворваться в Польшу, а в случае нужды и оружием. 	3) Петр обещается по окончании войны употребить всевозможные старания, чтоб Эльбинг с своею округою уступлен был Польшею Пруссии; но от принуждения оружием отказывается (1 марта 1713). 	Отселе Петр послал ген."ерал"-м."аиору" Штафу повеление Анклам, Демин, Гарц, Вальгаст и, буде еще можно, Грибсвальд разорить и сжечь (кроме церквей), а самому идти в Мальхин (в Мекленб."ург"), где ген."ерал" Бук собрал магазины - и там остаться зимовать (?). 	Смотри в Голик."ове" (IV-197) сбивчивое его рассуждение о намерении Петра косательно померанских городов. 	Петр писал Ушакову, чтоб он с бат."алионо"м гв."ардии", отправленн."ым" в конвое с Екат."ериной", шел бы в П. Б. и повелел бы Апр"аксин"у - заготовлять квартиру. По просьбе короля, Петр поехал с ним в Берлин incognito. Оттуда выговаривал он Апр"аксин"у, что из опасения турок не пошел он в Финляндию etc., иначе весь интерес потерян etc. Пробыв в Берл."ине" с неделю, Петр 3 марта поехал в П. Б. Между тем по проискам Карла XII султан низложил и Юсуф-пашу, избрав на его место Солиман-пашу. 14 ноября 1712-го война с Россией была объявлена. Шаф."иров", Шерем."етев" и Толстой посажены были в Эдикале; султан выступил к Адрианополю. Татары вторглись в Россию и доходили до Киева, а Станислав Лещинский вступил в тур."ецкие" границы. Карл послал ген."ерал"- фельдм."аршалу" Штейнбоку приказ идти через Польшу в Бендеры. Поляки бунтовали; запорожцы были готовы; Карл послал к ним по 500 еф."имков" на каждый курень и по коню каждому старшине. 	Но надежды Карла вдруг обрушились. Султан повелел ему выехать из Турции, с конвоем 6,000 спагов и 20,000 татар. Это не было его расчетом. Он стал отговариваться и потребовал 1,000 меш."ков денег" недавно еще получив большую сумму. 	Здесь произошло странное Бендерское дело (смотри Вольтера, письма Шерем"етева". Ч. III - etc. Голик."ов", IV-203). 	Когда, после Варницкой битвы, Карл привезен был в Адрианополь, заключен в Демотику и потом по предстательству фр."анцузского" посланн."ика" переведен в Демир-таш, Порта надеялась избавиться от упрямого постояльца, но Карл был неколебим. 	Петр получил известие обо всем, сидя за столом, и тут же сообщил оное всем, тут находившимся. "Вижу", сказал он со вздохом, "что бог его оставил, когда уж на последних своих друзей так неистовствует". 	Лещинский, ехавший к Карлу incognito, был задержан в Яссах в монастыре, потом отвезен в Бендеры, наконец соединился с королем. 	Скоро султан раскаялся, он обещал короля во всем удовлетворить. Хан и сераскир Бендерский низложены. Визирь то же, а на его место возведен капитан паша Али-Ибрагим. Муфти и Рейс-ефенди сосланы. 	1 янв."аря" 1713 между фр."анцузским" послом и шв."едским" королем установлен след."ующий" договор: 	1) Король фр."анцузский" обещает довести султана до войны с Россиею. 	2) Король шв."едский", когда возведет вновь Станислава, обещает Каменец отдать туркам. 	3) Порта обещает принудить Россию отдать Польше Киев и всю Украйну. 	4) Полякам смотреть, чтоб Россия до казаков не касалась. 	5) Фр."анцузский" король обещает 2 мильона во Гданске заплатить шв."едским" помощникам (?) etc. (сообщено Шер"еметев"у из Каменца ген."ерал"-маи."ором" Ропом). 	Голландск."ий" посланник и переводчик его Тельз успели однако облегчить участь наших министров. Турки, услыша о наших приуготовлениях, снова к миру приступили. Министры наши в марте прибыли в Адрианополь. Турки требовали немедленного очищения Померании, ибо под предлогом перехода etc. царь никогда без того из Польши войска не выведет. Министры наши обвиняли фр."анцузского" посла в клевете etc. Между тем визирь и хан (и даже султан incognito) хотели иметь переговоры с Карлом и, приехав в его местопребывание, пригласили его обедать. Карл отказал спесиво. К нему прислали переводчиков для переговоров, он их к себе не допустил. 	В следствии всего этого Порта возобновила 25-летний мир. 3 июля трактат подписан и разменен. 	Турки под видом построения крепости отправили в Хотин 100,000 войска и 150 пушек. При оной находился Станислав, Потоцкий и шв."едские" генералы. Догадывались, что Польша имела намерение возвести Станислава на польский престол. Август требовал помощи у Петра. 	Петр повелел Шерем"етев"у в таком случае слушаться Августа. 	Племянник Станислава воевода Яблонский вел интриги противу Августа. Но генерал Гольц и воевода Мазовецкий (министры Польши и короля) объявили Порте, что в случае нарушения Карловицкого мира Австрия и Россия примут сторону Польши. Султан одумался и приказал хану смотреть за Станиславом и запретил туркам и татарам переходить Днестр вооруженным, хотя бы и по одиночке. Карлу снова предписано выехать. Станислав, воевода киевский и шв."едские" офицеры отвезены в Бендеры. Карл лег в постелю и никого к себе не пускал. Турки перестали его уважать и отпускали ему по 70 левок в день на содержание. 	Наконец Карл решился ехать. Он писал к султану, двусмысленно благодаря его за прием и угощение, объявлял о намерении своем ехать через Венгрию и Германию и через министра своего Гротгузена просил на дорогу денег, в которых ему отказано, 6 окт."ября" 1714 года он отправился в путь incognito с четырьмя человеками свиты, через Венгрию, мимо Вены и Ниренбурга и 22 ноября прибыл в Стральзунд. 	Петр ехал из Берлина в П. Б. через Раценбург, Гендрихсвальд, Штаргард, Мариенбург, Эльбинг, Митаву, Ригу, Дерпт и Нарву и 22 марта прибыл в П. Б. 	Разорения, татарами учиненные, были важные. 1,554 были убиты; 14,340 взято в плен. 98,864 скота были отогнаны. Петр молчал, желая управиться сперва со шведами. 	Петр осмотрел строения, 25 марта присутствовал при освящении церкви в Н."евском" монастыре во имя благовещения пр."есвято"й д."евы". 	Он стал готовиться к финляндск."ому" походу. Повелел Шер"еметев"у отправить Вейдеву дивизию и 3 конн."ые" полка в П. Б. Между тем занялся устроением торговли. Он манифестом пригласил европейские народы в свою новую пристань, обещая льготу и выгоды. Несколько кораблей явились при Неве, и Петр ознаменовал сей случай выбитием медали. (Гол."иков" IV-226) NB. 	В Кронштате заложены 2 великие гавани для военн"ых" и купеч."еских" кораблей и вскоре окончаны. 	26 апр."еля" Петр вывел в море галерный флот: 93 галеры, 60 карбусов, 50 б."ольших" лодок с 16,050 войска (кроме уже бывших на судах) и отправился в Финляндию, будучи в авангарде, как контр-адмирал, в кор-де-баталии был Апр"акси"н, в ариергардии - ген.-поруч."ик" кн. Галицын и контр-адмирал гр."аф" Боцис. 	Между тем в Голстинии союзники готовились с общ."его" совета к блокаде Тонинга. Марта 6 начали готовить фашины и туры. Д."атские" корабли в устье Эйдера взяли 15 швед."ских" судов с амуницией и хлебом. 	1 апр."еля" д."атская" артиллерия прибыла на судах. Положено русским перейти Эйдер. От 1-го до 9-го Меншиков построил через болота и излучины реки мост на несколько миль. Пехота выстроилась в 2 линии между Олдинсфортом и Герефортом, и положено шведов атаковать: датским и саксонским войскам идти противу их, а 3,000 конн."ицы" и 5,000 русск."ой" пехоты от Тонинга их отрезать. Русские тот час пошли к плотине, по которой шведы могли уйти к Тонингу. Плотина имела по одну сторону Эйдер и по другую широкий канал. Но шведы не думали удерживаться в неприступном месте, а, разметав мосты, бывшие на канале, побежали к крепости, куда и ушли. Русские снова навели мост и у больверков крепостных захватили несколько пленных. В сие время прибыли сакс."онцы" и датчане. 	Шв."еды" задыхались от тесноты, они выгнали неск."олько" сот оф"ицерск"их и драгун"ск"их лошадей. 4,000 их померло в краткое время. 	Положено было креп."ость" бомбардировать, сделаны были апроши и кетели. Но саксонцы сему воспротивились. 	27 апр."еля" Штейнбок предложил о сдаче своей Меншикову, стоявшему в Олденсфорте, и приехал к нему с двумя ген.-маи"ора"ми. (Д."атский" король находился в Гузуме.) 	При Менш."икове" был тогда Флеминг и д."атские" генер"ал"ы и мин."истры". - Штейнбок, отдаваясь в плен, требовал себе одних знамен и литавр: но и в этом ему отказано. 3 мая заключена ратификация; 4-го разменена; с 9-го по 15 выходили шв."еды" из креп"ос"ти: первая бригада при ген.-м."аиоре" Паткуле клала оружия перед русск."ой" гвардией; Штейнб."ок" с генералами пеш шел к д."атскому" королю. Более 1.000 шв."едов" разбежалось и перешли в д."атскую" и сакс."онскую" службу. Сдалось 11,489 (4 генер."ала", 300 шт."аб." и об."ер"-оф."ицеров"), пушек взято 19; шт."андартов и" знамен 128 etc. - Все было разделено между союзниками. Мы получили большую часть. Д."атский" король подарил Меншик."ов"у свой портрет (с брилл."иантами"). Менш."иков" пошел обратно в Померанию и дорогою взыскал с Гамбурга 200,000 еф."имков". 	В силу II и XVIII статьи договора пленные должны были быть разменены, а за остальных положен выкуп. Швеция охотно на то согласилась. В Гамбург присланы были деньги и полоненные в Померании россияне и датч."ане" - для размена на равное число шведов. Д."атский" король потребовал всех рус."ских" пленных, иначе на выкуп не согласился. Штейнбок умер в датск."ом" плену.
 		 *** 	Петр прибыл к Эльзингфорсу 8 мая. Бригадир Чернышев послан был проведать о неприятеле. Черн."ышев" донес, что шв."еды" в Эльз."ингфорсе" укрепились, 10-го прибыл бомбардирский галиот, и началось бомб."ардирова"ние. Ген."ерал"-маи"ор" Армфельд имел в городе 2000 пех."оты", 300 конн."ицы". - Ночью на 11 мая он зажег город и ушел на соединение с ген."ерал"-поруч."иком" Либекером в Бургоу, брал фураж и артиллерию. Мы пошли за ним со всем флотом и 14-го мая при Бургоу в виду шведов вышли на берег. Приступив к городу, русские уже неприятеля в нем не нашли. Он ушел во время высадки к мызе Мензола. 	В Бургоу оставили мы 3000 гарнизон при ген."ерал"-м."аиоре" Бутурлине. Положено сделать в удобн."ом" месте укрепление для сложения провианта, дождаться ген.-м."аиора" Волконского с конницею из Выборга, идти на шведов и овладеть Финляндией. Для отыскания сего удобного места Петр отправился на своей галере и выбрал остр. "ов" Форзбин; 28-го мая начались работы, 	Купленные в Англии 3 корабля приведены были Наум."ом" Синявиным к Кроншлоту. Петр отправился туда, дабы отправить те и прочие корабли в море. 6 июня заехал он в Выборг и отправил из магазина к Апр"аксин"у 20,000 четв."ертей" хлеба. - Повелел Волконскому поспешно следовать к нему же. 7-го ввечеру прибыл в Кроншлот; ночевал на корабле Полтаве. Осмотрел утром новые корабли, нашед их в сравнении с русскими, как приимышей против родных детей. Потом осмотрел и весь флот и работы и 12-го июня прибыл в П. Б. - и, уведомясь о прибытии в Ревель новых 5 кораблей с нанятыми англ."ийскими" офицерами, послал к ним капит."ан"- поручика Ив."ана" Синявина и повелел в."ице"-адм."иралу" Крейсу, коль скоро они прибудут к Кроншлоту и будут исправлены, выдти в море противу шведов; Шер"еметев"у, повторяя повеление выслать Вейде, повелевает оставаться еще в Украйне etc. 	27 июня, в годовщину Полтавской победы, Петр принимал перс."идского" посла, отправленного для заключения дружеских договоров. Шах, услыша о вооружениях на Кубане, испугался etc. Петр принял посла на яхте и кончил день фейверком etc. etc. 	На другой день новог."ородскому" губ."ернатор"у Корсакову повелел, чтоб к 1 декабрю все дворяне от 30 до 10 лет были к смотру под опасением лишения чести и живота (с похмелья, видно). 	Шаубенахт Боцис известил Петра, что шведских 9 кораблей, 2 фрегаты и 4 ластовых судна пришли к Эльзинфорсу под нач."альством" в."ице"-адмирала Лелия. - Петр, извещая о том (2 июля) Апр"аксин"а, обещался прибыть к нему не медленно. - Он поехал в Кроншлот, а за ним и перс."идский" посол, коего посадили на военн."ый" кор."абль" Выборг, etc. и показывали эволюции. 	Петр занемог и 8-го июля отправился в мызу Кипину для лечения; отпустил посла и повелел в."ице"-адм."иралу" Крейцу идти противу неприятеля и привести в Кроншлот корабли из Ревеля. Тут получил он от Шафирова известие о мире, коим он был доволен (кроме Х-го пункта). В письме к Шаф"иров"у Петр уведомляет его, что уже имеем 13 линейн."ых" кораблей о 50 пуш."ках" и выше etc. 	Крейц хотел действовать один, не в присутствии державного контр-адмирала. Сие предложение не понравилось Петру. "Уже вящше 18-ть лет служу сему государству", писал он Крейцу, "и никогда о том не был прошен, дабы дома яко дитя остался". Крейц отговаривался тем, что не хотел государя подвергать напрасно опасностям (См. ответ Петра в Голик."ове" IV-246). 	Петр повелел Апр"аксин"у выжить Лелия из Эльзинфорской гавани и потом укрепить город. Потом, заехав в П. Б., отправил в Константиноп."оль" ближнего стольника Дм."итрия" Бестужева-Рюмина с ратифик."ацией" 25-ти летнего мира, и повелевая ему и Шаф."ирову" немедленно по размене ехать в Россию etc. 	Князь Куракин (мин."истр" Петра в Гаге) известил его, что Англия и Голландия берутся трактовать о мире. Петр предписал ему, по возможности, от их посредничества отговариваться и требовать: 1) чтоб они не предписывали закона, но принимали только предложения с обеих сторон; 2) чтоб цесарь и ганнов."рский" курфирст вошли также в посредничество etc.; 3) уверяет их в своей умеренности etc. - Петр повелевал сию негосиацию не иначе проводить к концу, как если заметна будет близость окончания дел с Францией и союзн."ыми" державами: etc. etc. Голик. Ч. IV-251. NB. 	31 июля Петр с баталион"ом" гвардии отправился в Элзинфорс - на шнаве Мукер с 5 галерами etc. etc. 	5 авг."уста" Петр, претерпев бурю, прибыл вечером в Элзинфорс. 	Апраксин из Боргау, а Боцис с галерами и с бомб."ардирск"им кораблем уже прогнали шв."едский" флот, который и отплыл к Твереминду. Петр осмотрел укрепленный вход в гавань. 	6-го авг."уста" генер."ал"-адм."ирал" и генералитет- пожаловали Петру чин сухопутного полного генерала (ген. "ерал"-поручика чин получил он за Полтаву). 	Крейц, погнавшись за 3 шв."едскими" кораблями, наехал двумя своими кораблями на подводн."ый" камень (клипу). Корабль его Рига спасся, а другой Выборг (капит."ан"-команд."ор" Шхелжтинг) был созжен по снятии с него артиллерии. Шв."едские" суда ушли. Петр предал суду Крейца, кап."итан"- ком"андор"ов Шх"елтин"га, Рейса и кап."итана" Дейгрейтера. - Они были оштрафованы, но продолжали службу. 	14 авг."уста" Петр осмотрел устья Эльзинфорской гавани и повелел некоторые заметать каменьями. 	17-го, узнав, что неприят."ель" стоит между Элзинфорса и Абова у реки Карисланзбра, Петр пошел на него. У реки нашел он только 500 пех."оты" и 250 конн."ицы" при полковнике Штершанце, стоявших в весьма крепком месте. Шведы зажгли мост: русские, бросив бревны на горящие мостовые клетки, перебрались ползком, шведов выбили из укреплений, 6 оф."ицеров" взяли, 68 унт"ер-офицеров" и ряд."овых", а более 100 убили. У нас убито 10 драгун, ран."ено" 5 оф."ицеров" и 31 ряд."овой". 	Шведская армия следовала для обороны Абова. Петр пошел за нею того 17 авг."уста" - и 8 сент."ября" въехал в опустелый Абов без супротивления. Здесь нашел он градскую библиотеку и отправил ее в П. Б. На взятие Абова и завоевание Финл."яндии" - выбита медаль. 	На обратном пути Петр осмотрел свой галерн."ый" флот (при Боцисе), стоявший у кирки Поя, и на шлюбке подъезжал к шв."едской" эскадре у Тверминда. "Место, где стоит неприятель, тесно, и он стоит зело осторожно - нападение учинить опасно - особенно в нынешние темные ночи etc." (пись"мо" к Апр"аксин"у). 	Прибыв в Эльзинфорс, Петр отправил к д."атскому" королю секретаря его Горбоу с уверением в дружбе etc. О неприятеле (на суше) не имели известия. Петр, оставя у Эльзинфорса Апр"аксин"а, 10 сент."ября" поехал в П. Б. 	Слух о моровой язве, как видно из письма государя, подтвердился. Сам он едва избыл. 14-го сент."ября" прибыл в П. Б. 15-го сент."ября" Петр осматривал строения etc. 21 ездил в Кроншл."от" и Котлин, осмотрел флот etc. и в донесении Апр"аксин"у писал: "корабли, слава богу, здоровы, кроме Антона" etc. 	Потом спущен корабль Св. Екат."ерина". 	Между тем Апр"акси"н 20-го сент."ября" пошел противу шведов, стоявших при Товастсгусте. Шведы, брося в воду городские пушки, ушли за два озера, между коими течет Пелкина, и там укрепились. Апр"акси"н сделал контр-линию, батареи и несколько плотов, 6-го октября он отрядил генер."ал"-поруч."ика" к."нязя" Галицына с 6,000 и с генер."ал"-поруч."иком" Бутурлиным и ген.(ерал)-м."аиором" Чернышевым. Галицын переправился через озеро и вышел на берег в 2 верстах от шв."едских" окопов. Ген."ерал"-м."аиор" их Лабар силился нас не допустить, но был сбит с места. В то же время граф Апр."акси"н с ген."ерал"-поруч."иком" Брюсом и ген."ерал"-м."аиором" Головиным перешел Пелкин, едва не в плавь и со всеми своими силами напал на укрепления. Шведы 3 часа оборонялись - наконец выбиты. Ген."ерал"-м"аиор"ы Армфельд, Лабар и Фитингоф (в журн."але" Петра В."еликого": Рамз ) бежали. Войско у них было до 7,000, взято 233 - (оф"ицеров" 143), уб."иты" 1 полк."овник", 19 оф."ицеров", 562 унт."ер-офицера" и ряд."овых" - весь урон до 4,000 (Венец."ианская" ист."ория"). Русские потеряли: 1 полк."овника", 1 подполк."овника", 4 оф."ицеров", 112 ун."тер-офицеров" и ряд."овых"; ран."ено": оф."ицеров" 21, ун."тер-офицеров" и ряд."овых" 534 etc. Выбита медаль. 	В Померании владения Швеции оставались без защиты. Шв."едский" генералгубернатор гр. Веллинг 10 июня заключил с администратором Голштейн-Готорбским договор в Гамбурге, по коему отдавал Веймар и Штетин в покровительство герцогу. А сей, не надеясь на свои силы, отдал их в секвестрацию королю прусскому, и с согласия гр. Велинга 22 июня в Берлине и заключен следующий договор. 	Шведам выдти из городов, куда укажет идти кор."оль" пр."усский". 	Правление и гарнизон поручить Пруссии и Голштейну пополам. 	Король и администратор будут их защищать и возвратят потом королю Шв."еции", получив плату за убытки etc. 	Стральзунд и Руген приняты в ту же секвестрацию. 	Штет."инский" губернатор граф Мейерфельд на сие не согласился, без указа Карла XII. 	Король пр."усский" не сносился с северн."ыми" державами. Меншиков, уговорясь в Ванцбеке (9 июня) с министр."ом" датским и саксонским, оставил часть союзных войск в Померании при Флеминге атаковать Стральзунд и Руген. - Руген взят был (1700 русскими), и шв"еды" отступили в Стральзунд. 	Меншиков предлагал королю пр."усскому", взяв Штетин, отдать оный под его секвестр. Но переговоры не состоялись, Пр."усский" король не дал обещанной артилерии. Положено взять Штетин одними русскими войсками с сакс."онской" артилерией, а потом отдать его или голшт.-готорбск."ому" герцогу и польск."ому" королю или пр."усскому" королю etc. 	Англичане желали мира между Шв."ецией" и Россией, но их медиация Меньшиковым отвергнута, и он приступил к Стетину, где находилось 3.900 пехоты, 160 драгун, 150 французов, да мещан вооруж."енных" 4,000. 	Менш."иков" послал к Мейерфельду для переговоров Башевича, голстинского посланника (Bassevitz), но тот его не принял и приготовился к обороне. 	Меншик."ов" повел фальшивую атаку на Штерншанц (от Штетина в 4 милях), крепость с 4-мя тайными подкопами - и с другой стороны взял его студеным оружием. Подкопы не были запалены оторопевшим неприятелем. 	Штетин вскоре потом сдался - и отдан кор."олю" пру"сскому" в секвестр. 21 июня город сдался. Мейерфельд и ген."ерал"-м."аиор" Стуарт с 2800 войска выступили - 1873 осталось в городе и по уговору приняли голстинск."ую" службу. Пр."усский" король прибыл в Stettin, и Меньшик."ов" сдал ему оный при следующих условиях. 	Пр."усский" король возвратит Stettin Швеции не прежде мира и будет пещись о невпущении шведов в Померанию. Он заплотит царю 400.000 рейхсталеров, а герцог Holstein-Готор"пск"ий столько же королю польскому etc. etc. 	Короли датский и польский были тем недовольны. Король датский досадовал за то, что принят был в союз голст."инский" герцог, его неприятель etc. 	Петр отвечал, что кор."оль" датский знал обо всем (кроме последнего пункта) из договора, заключенного сев."ерными" союзниками в Шведе, на коем подписался и Девиц (д."атский" мин."истр"), что кор."оль" Пруссии без секвестра Померании не вступил бы в союз etc. - и последнее сваливал он на Флеминга. 	Петр через посла своего кн. Долгорукова обещал дат."скому" королю не ратифировать сего договора и через гр."афа" Александра Головкина делал и представления пр."усскому" королю. До какой степени был он искренен, не известно, но переговоры длились до 1 июня 1714 года. 	Петр повелел Мен"шиков"у возвратиться в Россию, наблюдая в Польше строжайшую дизциплину. Репнину же повелел послать в Померанию 6,000 войска при ген."ерал"-маи."оре" Яковлеве, а с остальными идти к границе. 	В то же время по донесению фискалов предали суду ослушных судий и виноватых в злоупотреблении по провиантской части. 	Прибывшие из Москвы сенаторы донесли Петру, что вопреки указу 1711 года многие дворяне от службы укрываются. Тогда Петр издал тиранский свой указ (от 26 сент."ября"), по которому доносителю, из какого звания он был не был, отдавались поместия укрывающегося дворянина. 	5-го ноября указ, пове"ле"вающий купцам новогор."одским", пск."овски"м и проч. - возить все товары свои - только в П. Б. etc. etc. 	Он повелел доктору Шоберу издать описания целит."ельным" водам терпским. 	Генер."ал"-адъютанту Девиеру повелел устроить ревельскую гавань etc. 	Боярину Петру Апр"аксину" и генер."ал"-аудитору Глебову повелел размежевать турецкую границу etc. 	25 в море Петр встретился с Апр"аксины"м и с ним приехал в П. Б. 	К д."атскому" королю послал он ген."ерал"-ад."ъютанта" Ягужинского с подробной инструкцией (ч. IV-283). 	План Петра открыт был д."атским" королем. Ав."стрийский" имп."ератор" назначил быть в ноябре съезду в Бруншвиге (Brunswick). Сев."ерные" державы были приглашены. Но шв."едский" король не согласился на посредничество Австрии, прежде, говорит он, мира с Францией. Он просил только цесаря, чтоб он заставил пр."усского" короля и голст."инского" администратора возвратить Швеции Померанию. Конгрес остался в бездействии, а Петр стал приготовляться к войне. Между тем рассеял по Швеции свои манифесты. 	В Стокг."ольме" оказались волнения. Они были прекращены: но Сенат, по просьбе мешан, обратился к принцесс Ульрих-Элеоноре, прося ее присутствия в Сенате. 	Принцесса, с общего совета, решилась вступить с Россиею в мирные переговоры. 14 декабря назначено быть государственному съезду. Карл, узнав о том, прислал грозный указ сенату, и благие намерения остались без следствия.
 		 Указы 1713 "года".
 	О браке пеньки etc. 	О не-бытии в подьячих распопов etc. 	О курении помещиками вина про свой обиход, а не в продажу. 	О 300.000 медных денег (сверх 200.000). 	О выборе из царедворцев в Ратушу. (?) 	О делании поташа из сучьев дерев, негодных на корабельное строение. 	О переписи лошадей (кроме жеребят) и о пошлине по 10 коп. с лошади. 	О беглых солдатах и крестьянах. 	О невступании фискалов в челобитчиковы дела, а ведаться челобитчикам в Сенате. 	Крестьян, изувечивающихся во избежание матрозства, бить кнутом etc. 	О подрядах etc. 	Объявить казанским и азовским магометанянам (владельцам крестьян) повеление креститься через полгода, а, коли не пожелают, отписывать дома и крестьян в казну etc. 	О прогонах от Петербурга до Новгорода по коп."ейке" на одну версту, а от Новг."орода" до Москвы по деньге. - Без прогонов подвод никому не давать. 	О взятии с Дерпта по 25.000 еф."имков" в год (с округа).
 1714 "год".
 	Петр, узнав, что несколько полков саксонских вступили в Курляндию, писал рижскому губернатору Голицыну, чтоб он от них остерегался; ибо подозревали Августа в тайном сношении с Карлом. Гетман Синявский извещал Шереметева, что король прусский и польский готовы были заключить с Швецией союз противу царя (Голик."ов" IV-299 примеч.). 	2 февраля Петр в Ревеле (с Апраксиным) заложил гавань. 	3. Отправился один в Ригу через Пернау и прибыл туда 6-го. 	Он повелел Репнину из Смоленска выслать ко Пскову 7 полков - к марту. 	Получив от Ягужинского из Копенгагена неудовлетворительный ответ от датского короля, Петр сам писал ему свои жалобы и проч. 	Голстинский администратор предлагал союз Петру. 	Между статьями оного замечательно: 	Предложение Финляндию отдать Голстинии. 	В случае восшествия на шведский престол молодого герцога отдать ему наследственные владения. 	(На первый пункт Петр согласился, на второй - нет; " cей пункт есть зело деликатный, и сенс оного" зело на тонких ногах носит свое седалище). 	Предложение молодого герцога жениться на старшей царевне Анне. Петр писал: без воли ее того сделать не могу, хотя и отец. 	Ингрию и Ингерманландию Петр решительно прочит себе. О Тонинге и проч. предоставляет решить на Бруншвейгском конгрессе. 	В Риге Петр пробыл 5 дней. С обер-инспектором Исаевым сделал разные положения о торговле и проч. - (Смотри истинный анекдот о мощах девиц ф."он"- Грот.) 	Из Риги Петр выехал 11-го и прибыл в Петербург 15 февраля, 16-го перевезены трофеи победы над Штейнбоком. - 	В отсутствии Апраксина князь Михаил Михайлович Голицын был главнокомандующим в Финляндии. Он пошел к городу Вазе, где стоял генерал-маиор Аренфельд с 8,000 войска. - 19 февраля у деревни Лапола войска сошлись. Шведы ударили в штыки, но русские приняли их мужественно - 5,135 неприятелей положено, в плен взято 500 (24 оф."ицера"), пушек 7; 20 знамен и проч. 	В честь сей битвы выбита медаль. 	Сею победою Финляндия очищена. Петр был в восхищении. 	Дан указ Синявину ехать в Ревель для осмотра кораблей, найма иноземцев и проч. 	Петр в Гагу писал послу своему, чтоб он ехал на Бруншвейгский съезд, а английскому посланнику барону Дешаку повелел покамест быть в Голландии при Штатах. 	Но конгресс не имел никаких следствий. 	Издана инструкция полная фискалам. 	Для детей дворянских и приказных учреждает арифметические школы, в домах архиерейских и в монастырях. 	Славный указ о наследстве одному из сыновей по воле отцовской - издан был в сем году. - Петр долго его обдумывал и изъяснил самым подробным образом. 	Учреждена новая пошлина по 10 денег с 1 руб. 	Позволяет просить государя только на Сенат, а ниже - по инстанциям. 	Заведены везде протоколы. Дела велено решать по большинству голосов. 	Производство в чины положено по старшинству и по засвидетельству начальства. В полковники производить одному государю. 	Изданы постановления торговые: иностранцам за их товар платить их же монетою (вероятно попорченный). 	О строении печей, крышек и проч. - Указы велено печатать. 	По кончине любимой сестры своей Наталии повелел, пристроив чулан с улицы к богадельне, находившейся в ее доме, принимать незаконных детей и проч., и проч. (Голик."ов" IV-322). 	Указом от 6 мая повелено губернаторам осматривать опустелые жилища, с коих пошлин и рекрут не берется, под опасением лишения чести и живота и проч., а места переписать и проч. (NB. Люди бегали на Дон и в Сибирь. Также и от помещика к помещику.) 	Главным исследователем гвардии маиор Андрей Иванович Ушаков. 	Из указа о лоскутках и трепицах (для бумаж."ной" фабр."ики") видно, что пуд стоил 8 денежек. 	За привод живого лося давать по 5 руб. 	Шведам, умеющим по русски, повелено переводить книги с шведского языка. 	Книги, переведенные в то время, см. IV-327. Анекдот о переводчике Пуфендорфа и проч. Штелин (вранье). 	9-го мая Петр из Петербурга вывел великий флот (по иным показаниям 30 линейных кораблей, 80 галер, 100 фрегатов; а по другим 16 линейных, 180 других судов и проч. Сам же Петр: "ныне есть линейных 20"). 	20-го мая с сим флотом Петр отправился в Финляндию и писал гетману Скоропадскому о беглых и проч. 	Сибирский губернатор князь Гагарин донес о золотом песке, находимом в м."алой" Бухарин, в калмыцком владении при городе Эркети. Царь повелел у Ямышева озера построить крепость и 2,000 войска послать на овладение Эркети и взять в рудокопные мастера шведов. Начальником экспедиции назначен гвардии капитан Бухольц ("Ежемес."ячные" сочин."ения"" 1760 года). 	О сем Петр сообщил бывшему тогда в Петербурге хивинскому посланнику. Сей подтвердил тобольское известие и прибавил, что при реке Аму-Дарье находится таковой же золотой песок в б."ольшой" Бухарии. 	Сие подало повод к исследованию той стороны, а со временем дало мысль о торговле с Индией. 	22 мая Петр с корабля Св. Екатерины дал инструкцию Ушакову: I) осмотреть московские подряды, что не без кражи производятся, и уведать хотя одно дело, II) осмотреть военную канцелярию, III) в Московской губернии разведать тайно ратушные и иные дела и проч., IV) о беглых, о укрывающихся от службы и проч. 	Синявину тогда же дан приказ разведать о шведском флоте. 	22-го же мая был совет и положено: государю (яко шаутбенахту) итти с корабельным флотом к Ревелю, а с ним и галерной эскадре при генерал-маиоре Головине. Флоту же галерному итти с Апраксиным к Або и, в случае встречи со шведским флотом, дать знать государю. 	Петр послал выборгскому губернатору Шувалову повеление итти взять Нейшлот. 	11 июня Петр прибыл в Ревель и нашел там два корабля, один из Англии, другой из Архангельска. 	В то же время приказал Петр на содержание лазаретов сбирать с венечных памятей пошлины вдвое. 	Указ о приводе беглых отсрочен до 1-го апреля, а потом до 1-го сентября. 	Петр указал всем казенным подрядам быть гласным. Дома в Петербурге велено строить: дворянам 150 - один дом; купцам и проч. 300 - один дом, и все было бы к осени готово. 	30 июня писал Петр датскому королю, прося у него эскадры из 5 или 7 кораблей. Петр ему пенял за его бездействие, припоминал свои заслуги, советовал не надеяться на Бруншвейгский конгресс и проч., Голик. IV-344. 	14 июля Петр при польском дворе вместо Долгорукова определил Матвеева (тайн."ый" совет."ник"). 	Того же 14-го оказалась на царском корабле чума. Это спасло 5 шведских кораблей от преследования. В тот же день дан указ Сенату решить дела по точному смыслу Уложения. 16 июля, осматривая новоприбывший из Голландии корабль, Петр получил от Апраксина известие, что шведский флот у Ангута, а что адмиралу пройти туда невозможно. - Апраксин требовал от г."осподина " шаутбенахта или диверсии или его прибытия во флот. Петр с общего совета отправился в Гелзинфорс к Апраксину, но за противным ветром воротился в Ревель. 	20-го числа прибыл Петр в Твереминд к Апраксину; на другой день осмотрел неприятеля. 22 ездил по берегу для того же. Швед."ских" было 13 кораблей, 6 крюйссеров, 4 фрегата, 1 блокгаус, 2 бомбард."ирных" галиота, 2 шнавы, 6 галер, да видны были за островом еще 3 кор."а6ля". Флот был под команд."ой" адмир."ала" Валтранга, в."ице"-адм."ирала" Лелия и двух шаутбенахтов (см. примеч."ание" Голик."ова", IV-350). 	Твереминдская гавань имеет узкий выход. Вывести из оной флот в глазах неприятеля было опасно, к тому же неприят."ель" мог оный и запереть. Петр положил до 80 легких галер перетащить через перешеек и воспользоваться диверсией. Петр ездил с Апр."аксиным" осматривать место (длиной 1,170 сажень) и повелел делать приуготовления. Между тем услышали на море пальбу. Известились, что Лелий отделился от флота и в 14 парусах направился, вероятно, к Ревелю или против наших галер. Петр с 35 галерами пошел к ближним островам и удостоверился в истине первого предположения, у Лелия были и бомбард."ирные" галиоты. Петр потребовал к себе Апраксина. Лелий вышел из шхер и поворотил к Тверминдскому устью - тогда дано повеление нашему галерному флоту выходить из гавани, а 20 галерам велено проехать мимо шв."едского" флота; по них встревоженные шведы стреляли, но за безветрием погнаться не могли. После того и остальные 15, бывшие при самом государе под начальством бригадира Лефорта, счастливо же прогребли. 	Шведский адмирал поднял белый флаг, давая знак Лелию возвратиться. Тут узнали, что у перешейка явились 9 неприятельских судов. Велено Змаевичу (капит."ан"-команд."ир") с галерами атаковать сию эскадру; ночь тому помешала. 27 июля весь наш галерный флот выступил, дабы пробиться сквозь шведский (на коем было до 1,127 пушек). Он прошел благополучно под страшным огнем; одна только галера села на мели и взята. Апраксин соединился с Змаевичем - и послал к командиру шведской эскадры (9 судов), чтоб он сдался. Получа отказ, Петр с генералом Вейдом напал на эскадру; бой продолжался от 3-го до 5-го часа - эскадра была взята, командир оной шаутбенахт Эрншильд был взят в шлюбке, на которой хотел уйти. Голик."ов" IV-354. 	Пушек взято 116. Шаутбенахт, капитан-командир, 3 капитана, 3 лейтенанта, 10 офицеров; матросов, рядовых и проч. - 913, убито 9 офицеров и 352 унтеров и рядовых. - У нас убито: 1 полковник. 7 офицеров, 132 унтеров и рядовых: ранено: бригадир Волков, 16 офицеров и 309 солдат и унтеров. 	Сия победа и завоевание Аланда привели в ужас Швецию. Двор готовился к выезду в Дротнингольм, стали Стокгольм укреплять, но Петр не хотел разделить войско и отправился с флотом к Абову. 	13 августа в Военном совете на Адмиралтейской галере положено: идти флоту по Норд-Бодену от оста, и, прогнав от берегов шведа, овладеть всею Финляндией. 	15 авг."уста" Петр отправился на 5 галерах с пленной эскадрою в П. Б. 	Полк. "овник" Шувалов меж тем осадил Нейшлет, который и сдался 29 июля (медаль). 	Петр с Апр."аксиным" расстался в Элзингфорсе, положено прежде кораб."ельному" флоту идти на зимовье к Кроншлоту, а части оного остаться в Ревеле. На пути узнал он об окончании разграничения с Турцией и о смерти англ."ийской" королевы, Петр потребовал Апр"аксин"а в П. Б. - 	29-го авг."уста" ревельск."ие" воен."ные" корабли соединились с Петром. Петр перешел на корабль Св. Ек."атерина". 31 между Кроншлотом и Берез."овыми" островами сделалась буря; 1-го сент."ября" усилилась (см. Ж."урнал" П."етра" В."еликого"). Венец."ианский" ист."орик" говорит, что Петр сел на шлюбку и в самую ночь переехал на Березовые острова, дабы, дав оттоле сигнал, ободрить своих людей etc. (невероятно). 	Петр торжествовал морскую победу свою, как Полтавскую. Екатерина родила ему 12-го сент."ября" дочь Наталию. 	Петр прибыл в Кроншлот 4 сент."ября". Его приняли с пуш."ечной" пальбою, на которую он ответствовал. Меншиков и прочие вельможи прибыли к нему на корабль. На Котлине Петр пробыл 3 дня для исправления флота, поврежденного бурею. 6-го отпр."авился" в П. Б. на 6 галерах и с пленной эск."адрой". - 2 суток еще противный ветер, дождь и туман препятствовали его въезду. Эск."адра" отправлена к устью Невы. В Екатерингофе встретила Петра Ек"атерин"а. 	9-го сент."ября" был торжественный въезд-народ кричал Ура!, перед знатными домами палили из пушек etc. См. Гол."иков", IV-362. 	Триумфатор, остановясь перед дверьми присудственной палаты (в сенате), велел доложить о себе его величеству князю кесарю и подал ему рапорт. Кн. кесарь пожаловал его в виц-адмиралы, а на Вейде возложил Андреевскую кавалерию. Оф"ицера"м даны медали. См. письмо Петра к Апр"аксин"у от 12-го сент."ября " (были мы все у руки его вел."ичества"). 	Тут помещен у Голикова анекдот из Штелина о решении "вице"-адм."иральского места" коллегией etc. 	Петр, возвратясь на свой корабль, выкинул флаг виц-адмиральский. Потом обедал у к."нязя" Меньшикова, угощал Эрншильда etc. 	Целый месяц Петр каждый день присутствовал в сенате, принимая отчет в управлении государственном. Указ о дворянских детях подтвержден был с тою же строгостию, а доносы по оному повелел подавать самому себе. 	28 сент."ября" спустил военный кор"абль" Шлиссельбург. 	В сие время издан тиранский же указ о запрещении во всем государстве каменного строения под страхом конфискации и ссылки. О французских мастерах писал он в Париж, обещая им льготу на 10 лет, готовые дома etc. 	Здесь Голиков поместил манифест 1702 года об иностранцах и о свободе вероисповеданий. 	В сие время прибыл в П. Б. посланник от Мехмета-Баядур-хана. Он просил царя повелеть Аюке-хану жить в согласии с ним, а зато обещал он 50,000 вспомогательного войска и свободный путь русским караванам в Китай. 	Петр повелел Шер"еметев"у всех офицеров, а равно и детей офиц."ерск"их от 7 до 20 лет выслать к нему на смотр в П. Б. по зимнему пути и к 1 января и самому фельдм"аршал"у быть в П. Б. же. 	26 окт."ября" спущен кор."абль" Нарва, и послал гв."ардии" капит."ана" Румянцева в Арханг."ельск" набрать опытных мастеров 500 чел. 	Финляндия была очищена. Шведы нигде уже не показывались. Апр."аксин" послал ген."ерал"-м."аиора" Головина в самую Швецию. Сей в местечке Умы с 800 войск вышел на берег и напал на ген."ерал"-м."аиора" Рамзо, который бежал, брося обоз. На обратном пути Головин во время бури потерял 5 галер, 6 шлюпок etc. 	Апр."аксин" поручил гал."ерный" флот к."нязю" Галицыну, а конницу ген."ерал"-поручику Брюс. 18-го сент."ября" поехал в П, Б. - на море и у него разбило бурею 11 галер, 5 лодок etc. Петр - повелел ему из Выборга ехать в П. Б. сухим путем как можно скорее. 	24 ноября Петр возложил на Екатерину орд."ен" св. Ек."атерины". 	К Невск."ому" монастырю приписаны из других монастырей (наипаче из Тр."оицкой" лавры) 1654 двора. 	Из Царьграда прибыли барон Шафиров и гр. Толстой. Гр. Мих."аил" Бор."исович" Шер."еметев" умер в Киеве. 	Тогда же дан указ моск."овскому" коменд."ант"у Ивану Петровичу Измайлову, дабы с шв."едскими" пленниками поступать в России, как с русскими поступлено в Швеции, Гол."иков" IV-390. 	Провиант некогда доставляли натурою, но Петр положил сбирать соразмерную подать. Злоупотребления завелись, с году на год увеличивались, и наконец государст."венные" доходы видимо уменьшились, между тем как угнетаемый народ роптал и жаловался втуне, Ушаков и фискалы открыли источник беспорядков. Петр в гневе своем повелел Ушакову прислать к нему преступников: моск."овского" вицгуб"ернатор"а Ершова, артилл."ерийского" прик."аза" судью Зыбина, комисаров и секретарей того приказа etc. etc. etc., забрать все таможенные и кабацкие книги, счетные выписки etc., фискальские книги etc. 	Новогор."одскому" губ"ернатор"у Ивану Юрьевичу Татищеву приказывает описать Корсакова пожитки, грозя смертною казнию укрывателей etc. 	Измайлову с многими преступниками повелевает выслать дело артиллер."ийск"ого извощика Золотопрядова, употребившего из арх."ангельских" сборов 6,000 р."ублей" на домашние расходы Брюса, дела о недоимках etc. 	Петр в начале 1715 года учредил следств."енную" комисию под председ."ательством" кн."язя" Вас."илия" Волод."имировича" Галицына (генер."ал"- поруч."ика" и гв."ардии" подп."олковника"). Преступниками явились кн. Менш."иков", гр. Апракс."ин", ген."ерал"-фелдцехм."ейстер" Брюс, президент адмиралт."ейский" Кикин и в."ице"-губ."ернатор" Корсаков etc. etc. 	Многие оштрафованы денежно, другие сосланы в Сибирь, нек."оторые" наказаны телесно, другие - смертию etc. Кикин и Корсаков наказаны жестоко (?). 	С другими Петр примирился, празднуя их помилование пушечной пальбою, etc. etc.
 		 Указы 1714 "года".
 	Издан указ о лихоимстве, ибо прежде противу оного ничего не было указано. До того дошло, что были и подряды вымышленные. 	Лифл."яндские" пленники возвращены на их жилища. 	Заведен аптекарский сад. 	Изданы 16 морских карт Балт."ийскому" морю. См. Ежемес."ячные" соч."инения". 1761. 	Указ о фискалах: 	Должность их состоит во взыскании безгласных дел: 1) всякое преступление указов, 2) взятки и кражу, 3) дела, на коих нет челобитчика. 	Обер-фискалу иметь четыре помощника (2 из купцов). 	Во всяком городе быть по 1, по 2 фиск."ала". 	Указ о майоратстве. 	Быть протоколам во всех присут."ственных" местах и в полках. Голоса подавать с младшего чином, о реш."ении" дел по больш."инству" голосов и о подписывании решений всем судьям. 	О строении каменном на городском и адмир"алтейско"м острове (в П. Б.), а в прочих местах деревян"ном" по плану архитект."ора" Трезина etc. 	О дворянских детях. 	О строении на каменн."ом" фундаменте. 	О привозе дикого камня, на болып"их" судах по 30, на других - по 20 и 10. - Также и на возах по 5 фунт."ов" (? пуд."ов"?), за непривоз брать по 10 коп. на камень. 	Зачитать в рекруты переведенцев из госп."одских" крестьян. 	Запрещение возить товары в иные порты, как П. Б-ий - отменяется. 	О непродаже русского платья и сапогов; ослушников лишать имения и ссылать на каторгу.
 1715 "год".
 	Карл XII выехал из Турции 6 окт"ября" 1714-го года и 22 ноября (Voltaire, 21 nov."embre") прибыл нечаянно в Стральзунд. 	Он стал приуготовляться к войне, послал ген."ерал"-м."аиора" Ливена в Сенат со строгим указом набирать людей и денег и отправить все в Померанию, - повелел своим каперам нападать на все чужие корабли, входящие в Северное море, а от Прусского короля требовал возвращение Штетина. Пр."усский" король требовал сперва заплаты денег и обещания не беспокоить земель датских, польских и саксонских. Карл XII отвечал, что он денег никаких платить не намерен, потому что вероятно и король ничего не истратил. 	Любский епископ и администр."атор" голстейнский прислали в Стральзунд поздравления. От последнего явился Герц, франконец, в последствии любимец Карла XII. 	Король принял предложение от Фридерика, наследника гессен-кассельского владения, о браке его с Ульрикою Элеонорою, который и совершился 4 апр."еля", а принц объявлен генералиссимусом шв."едских" войск. 	Следствие о лихоимстве и других беспорядках было окончено, виновники наказаны или прощены. Петр повелел ближней своей канцелярии сосчитать все губернии, все канцелярии, приказы, денежные дворы, соляной сбор и арм"ейск"их комисаров с самого 1710 года, т. е. со дня открытия губерний. Начали с канцелярии военной, адмиралт"ейск"ой. артилл"ерийск"ой и Москов"ск"ой ратуши. Повелено во всех прис."утственных" местах быть по секретарю и подьячему и им вести ежедневный счет, казну держать за печатью секретаря, не счетши в чины не производить etc. 	По третям повелено ведомости отсылать в ближнюю гос."удареву" канцел."яр"ию. 	Положено новое жалование, именно губернаторам - 1,200 р., 600 четв."ертей" хлеба (П. Б-у вдвое). 	Виц-губерн."атор"ам - 600 р."ублей" и 300 четв."ертей" (П. Б.-му 3,000 и 300 четв.). 	Ландрихтерам по 300 (П. Б-му 600). 	Обер-пров."иант"мейстеру 400 р. (каждому 150 четв."ертей"). 	Об."ер"-инсп."екторам" таможенным, п."етер"б."ургско"му и рижскому - 1200 р. - 	Комисарам С. П. Б-му и из губерний при сенате находящимся по 120 р."ублей" и по 60 четв."ертей", губернским - в половину того. Секретарям 120 "руб." и 60 чет."вертей", подьячим старым 60 руб. и 30 четв., средней статьи 40 р. и 20 четв., молодым 15 руб. и по 10 четв. (П. Б-им и завоеванных провинц"ий" вдвое). Петр указал в городах, где нет гарнизонов, быть ландрату на 5,536 дворов и при нем комисару. 4 подьячих и 12 конных рассылыциков, а на их содержание устанавл."ивается" сбор по гривне с двора. Жалов."ания" ландратам по 120 р. и по 120 четв. (подьяч."им" см. выше). Рассыльщики по 12 р. и по 12 четв. На дрова, бумагу и проч. 100 р. - то же и комендантам. (Остальные деньги делить меж собою.) 	Ландратам съезжаться раз в год для счетов к губ."ернатор"у. 	Посадских людей повелено судить выборным бургомистрам etc. 	Повелено по вершении дел брать за труды с правого по 3 процента, а с виноватого по 10 etc.-за неправую аппеляцию исчик платит вдвое. См. том V-13 примеч."ание". 	15 янв."аря" указом велено подметные письма тому, кто подымет, не читая жечь на том же месте. 	Утверждает безопасность доносчикам и ставит в пример фискалов, повелевая приходить к ц."арскому" двору и объявить караульному сержанту, что он имеет нужное донесение etc. 	Петр заступился в Польше за Огинского, воеводу троцкого etc. у короля Августа. 	Петр указал достроивать Петропавл."овский" собор и прежде колокольню, для которой выписал он из Голл."андии" часы с курантами за 45,000 р., также каменн."ый" гостиный двор на П. Б-ой стороне, почтовый двор для приезжающих иностр."анцев" и при нем залу для ассамблей. - В Пет."ер"гофе заложить дворец и выкопать канал от моря до дворца etc. 	Тогда же велено на Выборгской стороне строить военную госпиталь и при оной анатомический феатр. 	Петр учредил Морскую академию для обучения гардмаринов (aspirants) в описном доме Кикина, близ Адмиралтейства. 	Кубанские и ногайские татаре, соединясь с некрасовцами под начальств."ом" Бахты-гирея и Нурадина, учинили набег под Астрахань, разорили до 10,000 кибиток калмыцких и астр"аханск"их татар etc. Но астр"аханск"ие полки их нагнали и отбили пленных мурз и ясачных татар. 	Работы в П. Б. и на Котлине продолжались etc. 	Петр дал отсрочку еще на год беглым солдатам и матр"оса"м и возобновил строгий об оных указ; повелел принимать у подрядчиков сухари сухие и добрые весом по 4 пуда с 1/4; рубить на дрова лес еловый, осиновый и валежник, а во всей Ингерманландии дубу, ясеня, вязу и липы не рубить etc. Повелено доносить о взятках, по скольку и за что, под опасением за утайку наказания и разорения. 	Петр повелел кронпринцессе отпустить за треть года 10,250 р. - (следств."енно" всего 30,750), треть из них серебром, а 2 трети медью. 	Червонец шел в 2 рубля. Голик."ов" V-25. 	12 марта Петр отправил в Женеву комерции советника Лефорта. 	17-го марта, "отправив" посланника в Польшу к."нязя" Григ. "ория" Федор."овича" Долгорукова (в Пруссии был тогда гр. Головкин), в инструкции, данной ему. Петр предписывает наблюдать за королем, стараться иметь хотя Республику на своей стороне, повелевает ему в силу 9-ой статьи в 7194 "году" мира (1686 "г."), заключенного с Польшей, заступается за свободу греческой веры в польских владениях etc. 	26-го марта Петр отправил в Ревель Ягужинского для тайного заготовления провианта и под оный шнав и фрегатов. А капитану Бредалю крейсировать между Готландом и курляндских берегов. Бредаль в апреле вышел в море, напал на 3 шв."едских" капера, взял их и сжег etc. 	В апреле Петр отправил Ягужинского в Копенгаген и между прочим повелел тамошнему посланнику нашему, к."нязю" Вас."илию" Долгор"уков"у достать учреждения и устав коллегиям и чинам, каждого члена также и земских и других правителей, "ибо мы слышали, что и шведы у них взяли". См. V-33, примеч."ание". 	Госпиталь заложена тогда же, и отдал ее в ведомство адмир."алтейской" коллегии и кригс-комисариату. 	Петр роздал в награждение, как своим, так и иноземцам, завоеванные земли и определил полный пенсион вдовам офицерским. (?) 	Госпиталь для гражданск."их" чиновников учреждена не прежде, как в 1718 году (Голик."ов" по словам Неплюева.) В конце 1714 года ландграф гессенкассельский предложил в Ораниенбурге, что он берется выплатить пр."усскому" королю 400,000 рейхстал."еров" с тем, чтобы Штетин возвращен был Швеции и чтобы Пруссия не дозволяла Швеции и Саксонии вступать, первой - в Саксонию, а второй - в Померанию. Пр."усский" король не согласился под различными предлогами (ч. V38-39).
 	Австр."ийский" имп."ератор" писал от 14 марта к Карлу, чтоб он для мирных переговоров прислал бы своих министров на Брюнсвицкий конгресс: французский двор прислал графа de Croix (de Croisy?) для примирения шв."едского" и пру."сского" короля. Карл упрямился и готовился на войну со всеми своими врагами. 	В следствии сего короли прусский, датский и польский решились осадить его в Стральзунде и просили Петра о помощи, на что он охотно и согласился. А как военн."ые" суда шведские нападали в Балт."ийском" море на купеческие, то союзники склонили и курф."ирста" гановрского, в 1714 году вступившего на престол Англии, пристать к их же стороне. Княжества Бременское и Верденское, завоеванные у Швеции, были ему уступлены от датск."ого" короля. 	1 мая Петр, спустя 64 пуш."ечный" корабль Ингерманланд, занялся устроением своего флота, а к."нязю" Репнину повелел с 3 полками войти в Курляндию и, расположась по морск."ому" берегу, наблюдать за неприят."ельским" флотом. А сам отправился осматривать работы Кроншлота и Котлина. 27-го мая скончалась царевна Наталия Петровна, отроду было ей 2 года и 3 мес."яца". 	Петр 29 был уже опять в Кроншлоте, оттуда ездил в Петергоф, писал Апраксину об отправлении крейсировки к Готланду - etc. 27 июня в Котлине спущен еще новый корабль, и отправлен в Персию послом Артемий Волынский, придав ему в свиту нескольких ученых. 	В Китай отправлен медик англича"ни"н Лоренс Ланг. 	Черногорний митрополит Даниил Негуш, приезжавший к Петру с жалобами и просьбами, отпущен с обещаниями и деньгами. Петр советовал черногорцам, бунтовавшим в 1711 году, помириться с Турцией, а в случае войны опять взбунтоваться etc., сношения с Черногорией продолжать и потом. 	Петр осматривал молодых дворян, высланных на смотр в П. Б. и представленных Ушаковым. Некоторые записаны в салдаты в гвардию, другие посланы в чужие края. (В том числе было 213 обучавшихся в Моск."овской" академии.) 	Петр подтвердил перед отъездом из П. Б. тиранский свой указ о явке дворян на осмотр в П. Б., положив последним сроком 1 сент."ября". 	6-го июля флот наш под начальством Апраксина и Петра вышел в море. 	20 июля Петр отлучился с эскадрою своею осмотреть Гапсаль. 	В Балтийском море находились эскадры: 1) Английская при адмирале Норисе и 2) Голландская при шаубенахте Дефете. 	Петр повелел: 1) князю Репнину со всеми полками идти к Ковне и оттоле к Торуню на пр."усскую" границу. 2) Ген."ерал"-пор"учик"у Боуру туда же идти с драгунск."ими" полками. 3) Фельдм"аршал"у г."рафу" Шереметеву ехать к армии туда же и потом следовать в Померанию. 4) Ген"ерал"у Вейду, стоявшему в Лифляндии, укомплектовав свои полки, идти за фельдм"аршало"м. 	От Гапсаля Петр прибыл в Рогервик и определил быть там военн."ой" гавани. 	Петр писал в Ревель к тайному секретарю Остерману об адм."ирал"е Норисе, заботясь об его салютовании в честь нашего флота, просит задержать его до своего приезда etc. 	26 июля государь посетил адмирала англ."ийского", а 28 шаубенахта голл."андского". 31 угощал он их у себя на корабле. 	Потом государь и гос."удары"ня кушали у адмирала, а матросам повелел дать по 2 бочки фр."анцузского" вина на каждый корабль. 	11-го авг."уста" писал Петр к Шер."емете"ву, понеже союзники одни хотят нашего войска, а другие - нет, то ждать решения их, а покаместь вести войско, как можно тише. В Англию к капитан-поручику Синявину писал он о высылке Ф. Салтыкова, яко подданного, под арестом за злоупотребления. 	21 авг."уста" приказывает Шер."еметев"у идти немедленно. 	30 Петр прибыл в П. Б. 	На другой день издал указы: 1) о неподбивании сапог гвоздями и скобками, ибо таковые портят полы. Купцам торговать оными запрещено под страхом ссылки, 2) о строении всяких судов по данной форме. 	3) О том, чтобы перенятое на воде оставлять неделю на берегу (в пользу хозяев), а за переем брать пятую часть, 4) строиться в дозволенных местах с указу кн. Черкасского и по данной форме, за ослушание конфисковать дом и штрафу взять в гофшпиталь по 10 рубл."ей" за покой. 	Облегчены средства к строению домов в П. Б. (смотри Ч. V-59, также Штелина) etc. 	Екатерина приказывает в отсутствие Петра выстроить Сарско-сельский дворец. 	От 8-го сент."ября" Петр писал в Англию к кап."итан"-поручику Синявину о закупке пушек etc., о найме людей, что с колоколами в воду ходят etc. 	Тогда же к Ушакову о списке недорослям, записавшимся в Моск."овскую" латинск."ую" школу. 	В Польше вспыхнуло возмущение, коему поводом были утеснения, чинимые Августом, и самовольные сборы, им налагаемые для продовольствия саксонских войск. Петр спешил предупредить междуусобие, писал к Потею (литовскому гетману), уговаривая его повиноваться, а к Августу, советуя ему умеренность etc. Петр в сем случае заступился сильна за вольности и конституцию Польши, но междуусобия не прекратились. Составилась конфедерация, в коей маршалом избран ротмистр Гуржинский, и в октябре были некоторые схватки между конфедератами литовскими и драгунами саксонскими. 	3-го октября Петр опять издал один из своих жестоких указов: он повелел приготовлять юфть новым способом, по обыкновению своему, за ослушание угрожая кнутом и каторгою. 	9-го окт."ября" Петр в Слиссельбурге праздновал взятие оного. Там узнал он "о" рождении внука своего Петра Алексеевича (в последствии П."етра" II). 	Приехав в П. Б., нашел он невестку на смертном одре. Он прогневался на сына и писал к нему (11-го окт."ября") укоризненное письмо, в коем однако ж отдает справедливость его разуму. 	Петр больной в карете приехал проститься с умирающей царевной, которая ему поручила своих детей Наталью и Петра. В девятый день по своим родинам она скончалась. 27 окт."ября" было погребение. Ей было 21 год от рожд."ения". Замужем была она 4 года и 6 дней. 	Между тем (21 окт."ября") Петр издал указ о делании широких полотен, вместо узких, за ослушание положив конфискацию полотна в пользу доносителя и по гривне штрафу за аршин. К моск."овскому" губернатору писал Петр о смотре боярских людей (?) и о записании годных в салдаты; Ушакову - о выборе из оных 2,000 в матросы; Шереметеву - о том, чтоб вступить в брандбургские границы не прежде, как 10 дек."абря" (т. е. в конце кампании). 	Окт."ября" 29-го родился царевич Петр Петрович. См. 3 письма Петра, помещ."енные" у Голик."ова", ч. V-77. 	7 ноября крещен царевич. За праздничным обрядом карлица вышла из пирога и выпила здоровье новорожденного. За дамским столом такой же пирог начинен был карлом. Вечером фейерверк, и на щите надпись: надежда с терпением. 	NB. Петр писал угрозы своему сыну во время поздней беременности жены своей, надеясь на рождение сына. 	Заключены были уговоры косательно вспомогательного войска нашего. Под Стральзундом (6 сент."ября") с датским королем через кн. Вас."илия" Долгорукого; с полномочными г.г. Вибием, Голстеном и Девицем. В П. Б. с прусск."им" королем (29 окт."ября") и с Англией (28 окт."ября"). В Грибсвальде - через кн. Куракина. В сем последнем договоре обязывались при замирении со Швецией оставить за Россией Ингрию, Корелию, Эстляндию и г. Ревель, а за Англией Бремен и Верден. 	21 окт."ября" Петр послал генерал-адъютанта своего Девиера и морск."ого" капитана Бредаля в Копенгаген для закупки хлеба etc. Шереметев при пути своем в Польше терпел недостаток. Конфедераты побивали саксонцев, взяли Варшаву, перекопали в ней улицы, оградились. К."нязь" Долгорукий, фельдм."аршал" Флеминг и гетманы польские упросили Шер"емете"ва податься к Варшаве. 	Петр, узнав о том отовсюду, писал Шер"емете"ву, чтоб он поляков старался как можно более щадить, не приводя их в ожесточение, и стараться о медиации, о чем объявлено и Лосу, посланнику польскому при русск."ом" дворе. Между тем кампания кончилась. Остров Руген был взят: Стральзунд должен был немедленно сдаться. Петр (по просьбе союзников) приказал Шер"еметев"у на зиму расположиться в Польше от Вислы до границ бранденбургских. (Сие содержите в тайне до времени.) При сем послано королю прусскому в подарок 100 человек рослых салдат. 	Стральзунд сдался 13 дек."абря", в нем находилось 9,000 охранного войска, осаждающих было 36,000. 	Когда Шер"емете"в остался в Польше, то Петр (кажется, притворно) сердился за то и писал Ягужинскому и к самому Шер."емете"ву, угрожая своим гневом в случае неудачи в Померании и приказывая идти вперед. "Что ж о штуках Флеминговых", пишет он Ягуж"инском"у, "тому не дивлюсь, ибо то их плуг и коса". 	(О взятии Стральзунда и о бегстве Карла в Швецию см. Вольтера.) 	Петр, будучи болен, занялся воинск."им" сухоп."утным" уставом. С 1 нояб"ря" по 17 присутствовал в сенате и коллегиях ежедневно. Также занялся и новым уставом для коллегии. 	Повелел в то же время во всех городах учредить богодельни для приема зазорных младенцев - и мазанки, подобно, как учреждены в Новегороде митропол."итом" Иовым. 	Повелел прибавить севу льна - кто сеял четверть, прибавь четверик etc. для пользы народной. Запрещен вывоз семян льна и пеньки, а делать из оного масло. 	Повелел купчие, закладные etc. писать и женск."ому" полу. 	Петерб."ургским" жителям велено сваи вбивать под опасением взятия домов в казну. 	Выписаны в П. Б. солодовники и пивовары. 	Ушакову Петр писал о крыше изб черепицами и дерном etc. etc. 	Гв."ардии" капит."ану" Румянцеву и ген."ерал"-маи."ору" Чекину приказал взять город Каянбург в вост."очной" стор."оне" Ботнического залива. См. инструкцию. 	Петр занялся географ, "ическими" картами. Шв."едские" пленники поднесли ему карты России и сев."ерной" Европы и Азии. 	24 дек."абря" скончалась царица Марфа Матвеевна, вдова госуд."аря" Феод."ора" Алексеев."ича", при ее погребении запрещено выть как ныне, так и впредь. 	Заведены в П. Б. хрустальн."ая" и стеклян."ная" фабрика. 	Граф Разтрелли вылил статую Бухвостова (из потешных, в то время маиора арт."иллерии"). Хранится в Академии Наук, в кунсткамере. 	Петр во все время был болен и вознамерился отправиться в Пирмонт.
 			 (Главные.) 		 Указы 1715 "года".
 	Приказано сосчитать присутств."енные" места и присылать к государю месячные и годовые ведомости. 	Учреждение ландратов. 	Повелено жечь подметные письма, их не распечатывая, а доносить только по 3 перв."ым" пунктам и о похищении казны. 	Учреждение Морской академии. 	Запрещено рубить лес строевой на дрова etc. 	Салдат и матросов у себя не держать без письменн."ого" виду под смер."тной" казнию. 	Указ о жаловании крон-принцессе 30,750 руб. (треть серебром, 2 тр."ети" медью). 	Повеление о полотнах. 	Сухоп."утный" воинский устав. 	Новый Устав коллегиям. 	Учреждены во всей России дома для приема незаконнорожд."енных". 	Указ о вытье.
 1716 "год".
 	Петр в новый год писал к рижскому губернатору Петру Мих."айловичу" Галицыну, приказывая учредить в Курляндии для него подводы (50 или 60) от Риги до Митавы; до Либавы отправил он своих лошадей и конюхов. 	По случаю посвящения архиереев в епархии Вологодскую и Астраханскую дана им инструкция. Архиереи обязывались 	1) никого не проклинать и от церкви не отлучать, кроме как явных преступников и разорителей заповедей божиих и то проклинать их единолично, а не вседомовно, 	2) с раскольниками и противниками православия поступать кротко, 	3) монахам не давать бродяжничать, 	4) церквей свыше потребы новых не строить, 	5) попов и диаконов не умножать, 	6) паству свою посещать два или 3 раза в год, смотреть за благочинием священников, гробов неведомых не свидетельствовать, беснующих, в колтунах, босых и в рубашках ходящих наказывать etc. 	7) В мирские дела и обряды не входить. 	Инструкция разослана при указе всем губернаторам и архиереям. 	Петр повелел представлять дворянских детей для обучения и отсылки в чужие края, под опасением описания имения в пользу доносителя, хотя бы и холопа. В минувшем году было их представлено 1,006. 26 янв."аря" имена их напечатаны и разосланы при указе о недорослях (см. ч. V-112). 	Также подтвердил указ о детей подьяческих: на гофшпитали повелено вычитать из жалования, от генерала до последнего салдата etc. 	Петр предписал поручику Кожину ехать на Каспийское море и сделать оному карту, осмотреть карты и описи Бековичевы (NВ). 	Судей, не осудивших капитана Елагина за грабеж, повелевает послать на каторгу (галеры), описав их имение, 	От 19 янв."аря" Петр писал царевичу (см. суд над царевичем) второе письмо в ответ на его ответ. Или исправься, или будь монах. Царевич вторично просил государя о дозволении постричься, а за болезнию извинялся, что не мог дать пространный ответ. Петр посетил сына перед отъездом, дав ему (26 янв."аря") 6 месяцев на размышление. 	На другой день (27) отправился Петр к водам. Екатерина следовала за ним с царевной Ек."атериной" Ив."ановной", которую хотели выдать за герц."ога" Мекленбургского. 29-го из Риги Петр писал к Апраксину, извещая его, что дорога ему пользует, и повелевая поручить навигационную школу Матвееву. 	В Риге, негодуя на капитана Сиверса, не исправившего поручения косательно канатов, пишет он Апр."аксин"у - лучше бы взял на себя сие дело. 	Петр повелел исповедоваться ежегодно, под опасением штрафа (втрое против доходу); раскольников же описать, кроме пограничных (из опасения побега) etc. 	Из Митавы Петр заехал в Либаву, где зимовала гвардия и 40 галер. - На пути Петр два раза занемогал. Петр назначает датск."ому" королю свидание в Стральзунде. 	В Либаве к Петру явился князь Черкасский Бекович. Он был в 1714 году послан в Астр."ахань" и на Касп."ийское" море для разведования о золотом песку, находящемся в Амур-Дарии. В Хиву посланцем и шпионом послан был... (?) 	Бекович донес Петру о том, что Порта и хан крымский старается преклонить горцев и другие племена от Черн."ого" моря до Персии себе в подданство etc. etc. (см. Журн."ал". Ч. II-350). 	Петр отослал гв."ардии" капит."ана" Бековича в Хиву, прикомандировав к нему поруч."ика" Кожина (Главная цель была открытие водяного пути в Индию. См. ч. V124 Инструкцию Петра etc.). 	В Либаве Петр дал Петру Бестужеву, определенному к особе царевны и герцогини курляндской Ан."не" Ив."ановн"е, инструкцию, дабы истребовал он у курляндского дворянства княжеские маетности в полное распоряжение герцогини. - А сборы с привозн."ых" и отпуск."ных" товаров, прежде сбираемых на князя, ныне сбирать на нас etc. Указ г."осудар"я. 	Сенат отправил Бековича, исполнив в точности повеления Петра. 	14 февр."аля" Петр с имп."ератриц"ей и племянницею из Риги отправился к своей армии, к Гданску, через Мемель и Кенигзберг. 	19 февр."аля" Петр прибыл в Данциг, в полдень в воскресение, и тотчас отправился в церковь, где слышал проповедь. Анекдот о бургомистревом парике. 	Между тем Карл решился с 20,000 войска вторгнуться в Норвегию, зная о намерении союзников напасть на него в Швеции. - Петр осмотрел свои полки и жаловался Августу на убиение четырех русских подполковником Каванаком, требуя за то удовлетворения. 	Поруч."ик" Мяснов послан был в Копенгаген для испрошения позволения осмотреть все гавани от Штетина до польск."ой" границы - для укрытия русской эскадры (либавской) в случае бури, что и было дозволено. 	Петр писал к Долг."оруков"у, послу своему при датск."ом" дворе, что с огорчением видит он, что нет со стороны Дании никакого приготовления для десанта в Шконию, что пекутся только о взятии Висмара, чем война не может быть еще окончена, что, дабы принудить Карла к миру, надобно вторгнуться в Швецию и отвлечь его от Висмара, который тогда и будет принужден сдаться, что он (Петр) для того и лучшую часть своего войска привел etc. Петр представлял, что на следующий год ему будет невозможно понести столь великие издержки, что время к десанту будет упущено, умалчивая о могущих встретиться препятстви"ях" etc., также просит о свидании с д."атским" королем в Померании или Мекленбургии, ибо де он болен и спешит пользоваться кислыми водами, а потому в Киль, Шлезвиг или Гликштадт приехать не может. 	Король назначил местом свидания Гамбург. 	На Данциг Петр положил штраф немалый (?) за торговлю с неприятелем и за неисполнение условий. А своим офицерам повелел в гавани осматривать суда и шведские или приходящие из Швеции арестовать (кроме англ."ийских" и голл."андск"их). 8 марта прибыл герц."ог" мекленбургской, жених царевны Ек."атерины" Ив."ановны". 	Союзники просили Петра о вспомоществовании во взятии Висмара, в 1648 "году" Вестфальским миром уступленного Мекленбургией. Петр охотно согласился, нетерпеливо желая учинить вторжение в Швецию. Он повелел Репнину следовать с частию пехоты к Висмару. Но Висмар сдался на капитуляцию прежде прибытия Репнина (? NB), который не был впущен в город датск."им" генералом Девицом и уклонился в Стерлицкое княжество. Петр досадовал и жаловался, но это не имело никакого последствия. 	23 марта прибыл в Данциг и Август. 	30 марта кончен начатой в П. Б, воинский устав - и отослан в П. Б. для напечатания. 	Петр купил у докт."ора" Готвальза собрание минералов и других редкостей для своей кунсткамеры - и отправил в П. Б. 	1 апреля в день пасхи Август посетил Петра, и оба провели вечер у бискупа князя Потоцкого. 	8 апреля совершился брак ц."аревны" Екат."ерины" Ив."ановны" с герц"ого"м. Петр принял на себя медиацию между королем польским и Речью Посполитою. Положено Долгорукому ехать в Ярославль и дело вершить. Петр, извещая о том Апраксина, посылает ему картуз, которые выучил делать своего человека. 	В инструкции, князю Дол."горуко"му данной, Петр тайно приказывал включить себя, как единственно надежную гарантию противу королевских притязаний. Он предписывает Долг"оруков"у стараться склонить одного из маршалов на сторону нашу etc., также и стараться о сатисфакции над подполковником Каванаком, угрожая в случае отказа все делать в пользу одних конфедератов. 	Генер."алу" Рену повелено в случае несогласия на Ярославск."ом" конгрессе вступить в Польшу и действовать по предписаниям Долг."орук"ого. 	Петр приказал Апр"аксин"у в Венецию, Францию и Англию отправить по 20 лучших дворянских детей для обучения. 	П."етру" М."ихайловичу" Бестужеву пишет о том, чтоб он тайно подговорил курляндцев не выбирать себе князя (герцога) без предварительного с ним сношения. 	Шафирову, просившему деревень, назначает покаместь 3,000 р. из окладу Леволдова (?) сверх жалования. 	В Сенат послано 4 указа. 	1) О рекрутах - о приеме их, об отдаче в гарнизон и взятии из гарнизона в полевые полки. NB. 	2) О наследстве мужа после жены etc. etc. 	3) Противу плутовства русских купцов, кладущих посреди льна и пеньки товар гнилой и даже камни. 	4) О переведенцах в П. Б. 	18-го апреля Петр поехал на встречу своей галерной эскадре, оставя Ек"атерин"у в Данциге. 	Он прибыл в Кенигсберг и 23 апр."еля" дал аудиенцию перс."идском"у послу, между тем в библиотеке нашел радзивильскую (?) рукопись Нестора. 	Петр, узнав, что Август не соглашается на претензии наши косательно Данцига, писал к Шерем"етев"у не отступаться никак от требований. В случае несогласия он обещал вылечить город через пургацию, для чего уж и привезены сюда и пилюли. 	Получено тогда же известие о вторжении 6,000 татар в Казанскую область. Полковн."ик" Шварц их разбил - 1500 лошадей взял, а сына ханского повесил. 	Город Каянбург сдался. Найдено в нем 20 пушек. 	27 апр."еля" Петр возвратился с эскадрою в Данциг, а 30-го отъехал к Мекленбургу, попировав на море с Августом. 	Авг."уст" согласился взять на себя контрибуцию, наложную на Данциг (sic), и Петр приказал Шер"еметев"у идти в Мекленбургию. Петр оставил государыню при войске, а сам отправился по почте в Stettin, куда прибыл 4-го мая, а Екатерина - 5-го. 6-го приехал туда incognito король прусский. 	7-го мая Петр, узнав, что к Копенгагену пришли шведск."ие" корабли, повелел Бутурлину идти туда с галерн."ою" эскадрою. 	8-го Петр поехал на Шверин, куда и прибыл 12-го. 	Король прусский обещал войску нашему во время прохода через Пруссию дать луга безденежно; но комисары прусские вели Шер"емете"ва и Вейде песками и болотами и чуть не переморили всех лошадей. Наши жаловались, но втуне. 	15-го мая Петр осмотрел Висмар и писал в П. Б., повелевая послать в черкесскую землю мастера для отыскания серебр."яных" руд и приказывал удержать в П. Б. до его приезда бухарского посланника. 	16-го отправился он к Пирмонтским водам. 	17-го был в Гамбурге. 	18-го прибыл в Алтону, куда на другой день приехал и король датский. Петр оставался тут до 23-го. (Смотри инструкцию кн. Вас"или"ю Долгорукому V-170.) 	В то же время писал Петр в П. Б. о злоупотреблениях армянской торговли. 	26-го мая Петр прибыл в Пирмонт и остался там до 14 июня. Оттуда писал в П. Б. о укреплении берегов Невы сваями и землею, а Шер."еметев"у о провианте etc. 	15-го июня Петр отправился в Гановер и Шверин. 	19-го в Ревель послал он к капит."ану" командиру Сиверсу Румянцева и Франца Вильбуа с повелением город запереть и эскадру послать к Копенгагену через 5 часов, не более. 	Сие было сделано в следствии переговоров Англии с стокгольмским сенатом, кои состояли в сих пунктах: 	1) Прекратить Швеции пиратство на море. 	2) Не вступаться за претендента. 	3) Остановить завоевания в Норвегии и проч."их" датск"их" областях. 	Петр с беспокойством ожидал, чем кончатся переговоры, и жалел о том, что флот его не зимовал в Ревеле, как то он предполагал. 	В Росток пришли 5 купленных в Англии кораблей и 2 сделанных в Архангельске. Туда же, по повелению Петра, прибыли и Шереметев, Вейде и Глебов (ген.-маи"ор"). 	Петр прибыл в Росток 23 июня. Петр держал совет. Положено ген"ералу" Вейду стать у Ростока лагерем etc. etc., маиору гвардии Матюшкину велено ехать в Любек для заготовления судов для переправы войск в Данию. 	27-го праздновал у герц."ога" мекленбургского годовщину Полтавы, а 29, в день своих имянин, дав войску повеление ехать к Копенгагену, отправляется на галере туда наперед, а Ек."атерина" сухим путем через Любек. 	5 июля Петр прибыл к Копенгагену. 	В тот же день писал он к Ушакову о высылке 2,500 тулупов в Копенгаген, также и Апр"аксин"у, жалуясь на медленность датчан etc. 12-го прибыла в Коп."енгаген" и царица. 	17 июля Сиверс привел из Ревеля к Копенгагену 13 кораблей (7 линейных) и соединился с 10 кораблями, уже там находившимися под начальством кап."итан"- ком."андора" Шелтинга (всего 16 линейных и 43 галеры). Петр прибыл на свой корабль Ингерманланд и поднял синий флаг, к нему приехали англ."ийский" адмирал и голл."андский" командор, и государь потом обедал у адм."ирала" Норриса. 	20 опять церемонии, посещения, пальба etc. Петр стал настаивать на том, чтоб учинить вторжение в Шоны; но датские министры отговаривались под предлогом, что должно им дождаться сперва прибытия их в."ице"-адм."ирала" Габеля из Норвегии, также и уборки хлеба с полей, дабы не повредить ему лагерем. 	Петр во ожидании Габеля захотел высмотреть неприятельские берега, 22-го июля на трех шнавах объехал он шонский берег от Эльзенбурга до Карлскрона и далее. Все удобные к высадке места были укреплены. Шведы стреляли по шнавам, а Петр с своей стороны пальбою вытеснил роту конницы из приморского дома и возвратился к Копенгагену, 23-го прибыл он на шлюбке к своему флоту. 	27 в годовщину Ангутской морской битвы Петр пировал со всем флотом - и увидел идущего наконец Габеля из Норвегии с эскадрою 6 кораблей. Петр повелел Шереметеву отправить 4,000 драгун, приведенных Матюшкиным из Любека, немедленно в Зеландию к Нейстату, а судам воротиться пока для переправления достальной конницы к Копенгагену. 	Но датский король медлил или был затруднен другими державами (см. Миллера в Ист."ории" Шереметева и Гебгардия II часть Датск."ой" ист."ории"). 	2-го авг."уста" Петр отправил поручика Дена осмотреть Борнгольм и шведское войско. 	От нечего делать соединенные флоты конвоировали торговые суда всех наций; их было в Зунте более ста. 	Так как датск."ий" ген.-адм."ирал" Гулденлеве и англ."ийский" Норрис спорили о начальстве, то Петр по просьбе их решил их несогласие, приняв на себя звание главнокомандующего всеми 4 флотами. На сей случай выбита медаль (V-191). Петр принял сие звание 5 авг."уста". Флот состоял из 26 кораблей русских, датск."их" 19, англ."ийских" 19, голланд"ских" 25, не считая галер. 	По данному сигналу флот сей пошел к Борнгольму. 	Петр приказал датск."ом"у в."ице"-адмиралу Юдикеру послать транспортные суда в Росток за войском. 	6 авг."уста" праздновано известие о победе австрийцев над турками. 	Флот отправился, но море было уже свободно. Шведы скрылись в Карлскронскую свою пристань. Петр занялся одними эволюциями, чем и ограничилась сия кампания. 	Петр, посылая Апраксину ордер баталии и известие о своем наименовании, пишет: "чаю, не забудешь свою пословицу: отроду впервые ", притом жалуется на датчан etc. 	11-го авг."уста" Петр, уведомясь, что море точно свободно, отправил купеческие суда. Положено крейсировать. Норрис предлагал идти всем флотом к Карлскрону. Петр был того же мнения, но датчане отказались под предлогом, что не имеют на то позволения от своего короля. 	Беспокоясь о медленности датчан, Петр решился отправиться в Копенгаген торопить транспорт войска из Мекленбургии. 14 авг."уста" прибыли к нему адмиралы англ."ийск"ий и датский; Петр решил иметь им совет на корабле Шелтинга и, насилу сладя с ними, отправился к Стральзунду. Настали бури; 17-го авг."уста" Петр стал на якори у о."строва" Ругена, а 18-го на шлюбке прибыл к Стральзунду и явился incognito к коменданту в сопровождении Ягужинского. Он повелел тут изготовить транспортные суда для переправы войска из Померании; 18-го писал к Шер"еметев"у, чтоб он с войском из Ростока отправил на тех судах и дрова etc. 	Осмотрев город и отправя при себе суда к Ростоку, Петр на Ингерманланде отправился 20-го авг."уста" к Копенгагену. 22-го туда прибыл и отправил к царевичу кабинет-курьера Сафонова, повелевая ему прибыть в Копенгаген. 	Петр осмотрел кунст-камеру, измерил море etc. 	28-го Петр опять осматривал шонский берег издали, взлезал на мачту и с шнавы своей послал гр. (?) Шер."еметеву" повеление идти скорее к Копенгагену. 	Наконец, 29 авг."уста" прибыл Вейде. 30 - граф Шереметев. 	Того числа Петр ездил опять осматривать шонский берег с г."енералом" Вейдем. Шведы стреляли по ним, ядро пробило его шнаву. Петр возвратился в Копенгаген, а казаки, сделав высадку, поймали трех языков, которые объявили, что берег укреплен и охраняется 20,000 шведами. 	1-го сент."ября" Петр созвал совет, и намерение учинить высадку было оставлено (см. V-206). 	4-го прибыл и последний транспорт войск под начальств."ом" Репнина. Всех регулярных полков было приведено до 21 полка, около 24,000. 	Петр созвал опять совет, но первые положения были подтверждены. На что 10го сент."ября" согласился и датск."ий" король. Высадка отложена до следующего года. 	Петр осмотрел опять шонский берег и писал Апр"аксин"у, с печалью извещая его об отложенной высадке, полагая на следующий год, не полагаясь уже на датчан, самому вторгнуться в Швецию. 	Датск."ие" министры были недовольны. Они предлагали учинить высадку. Петр спросил их, где будет зимовать войско? "В окопах при Есеморе, в землянках", отвечали датчане. "Это значит губить людей", возразил Петр. (Смотри Венец."ианскую" ист."орию" Петра В."еликого".) 	Голиков полагает причиною не-охоте датчан коварное недоброжелательство мекленбургца Бернсдорфа, любимца англ."ийского" короля и врага герцога (См. Журн."ал" Петра). Бернсдорф успел поссорить короля англ."ийского" с Петром, а датчан уверить, что Петр вступил в тайные переговоры со Швецией. (См. также Милл."ерову" Ист."орию" Шер"емете"ва.) Датчане уже приготовились к обороне и укрепили Копенгаген: Бернсдорф посылал и Норрису повеление напасть на русский флот, ежели не будет высадки (?). Норрис не согласился, не имев на то разрешения своего короля. Тогда Бернсдорф с угрозою от имени англ."ийского" короля объявил датчанам, что отложение высадки приемлется им за обиду. 	Петр однако умел рассеять сомнения дат."ского" короля; им было положено на Генер."альном" совете (20 сент."ября") войску русскому не отдаляться. Пехоте и 1 драг"унском"у полку стать на зиму в Мекленбургии и в Стрелицк."ом" княж"еств"е; драгунам - в Польше на границах; артиллерии - там, где останется флот, транспортным судам оставаться в Ростоке, галерам - там же; корабельному флоту идти в Ревель. 	Транспорт оставался в Копенгагене по причине бурной погоды. Бернсдорф хотел силою оружия принудить войско русское отправиться не в Мекленбургию, а в Россию. Норрис опять на то не согласился. Бернсдорф обратился к приморским германским властителям, стараясь вооружить их на Петра. 	По наущению гановерцев Англия и просьбой и угрозою думала принудить Петра вывести войска свои из Германии. Но он остался тверд и старался только не ссориться с Данией. Он повелел транспорт."ным" судам идти с войском в Мекленбургию, а флоту под команд."ой" Шелтинга - в Ревель. 	Между тем русские недоросли, присланные Апр"аксины"м, прибыли в Копенгаген. Петр их осмотрел и распределил, кого куда послать (V-218 примеч.). Указ о том кн."язю" Долг."оруков"у - от 12 окт."ября". 	16 окт."ября" Петр отправился в Мекленбургию. 	21 прибыл он во Фридерихсштад, где пробыл 6 дней, до 27. В Любек въехал 30го, откуда отправился в Ниренберг, где велел одному живописцу снять с себя портрет в профиль - и отослал оный в П. Б. с повелением вырезать его на рублях, кои и появились на следующий год (Штеллин). 	В Шверине встретили его герцог и герц."оги"ня мекл."енбургские". Петр пробыл тут 5 дней, распоряжая квартиры для войск etc. 	Между тем начиналась страшная политическая интрига. Барон Герц, новый любимец Карла XII, вздумал переменить все сношения, дотоле существовавшие между европ."ейскими" государями, склонив короля своего к миру с Россиею. Возведение на польской престол Станислава, а на английский Якова III, было целию этой интриги, еще довольно темной и коей агенты были весьма мелкие и незначущие люди (см. Lemontey). 	Карл XII прислал на Брауншвигской конгресс декларацию, в коей изъявил он свою склонность на мир с тем, чтобы отъятые земли были ему возвращены. Разумеется, что никто из союзников на то не согласился. 	10 ноября Петр отправился путешествовать. Екатерина, будучи брюхата, осталась в Шверине. Петр имел в Габельсберге свидание с прусским королем. "Мы здесь с пр."усским" королем", писал Петр к Апр"аксин"у, "нечто не бесполезное учинили" (?). 	Петр между тем писал в Воронеж виц. "е"-губернатору Колычеву, чтоб он велел наловить разных птиц и диких быков. 	Петр заехал в Бейценбург, где стоял Шереметев, а оттоле отправился водою в Гамбург, куда прибыл 20 ноября. В Алтенау Петр оставался до 26. В сие время магистрат гамбургский выдал ему Войнаровского (V-234, также Жизнь Шерем."етева"). 	Апраксин в то время посылал не малые партии из Финляндии и устрашал шведа даже в Стокгольме. 	26 Петр Эльбою поехал далее. В Бремене принят он был торжественно. 	2-го дек."абря" Петр прибыл в Амерсфорт, где встретил его кн. Куракин и резидент Брант etc. 	6-го дек."абря" Петр прибыл в Амстердам, куда на другой день приехала и свита его, а именно: канцлер гр. Головкин, подканц."лер" барон Шафиров, тайн. сов. Петр Толстой; ген.-поручики: кн. Вас. Долгорукий, Ив. Бутурлин, кн. Куракин, гофмарш."ал" Шепелев. 	27-го Петр осматривал недорослей, прибывших из Копенгагена, определив им по червонцу в неделю кормовых (весьма много), потом отправил их в Венецию, дав им по 25 черв."онцев" на дорогу. Тамошний наш агент Беклемишев записал их в галерную службу. 	Петр графу Шер"еметев"у повелевает расположиться квартирами, переговоря о том с герцогом, и выговаривал за то, что Шер."еметев" послал в Травеминд 500 человек для приема небывалых галер и тем всех перетревожил. Апр"акси"на Петр уведомлял, что шведы сильно идут на Норвегию, отчего датчане трепещут, да и другие шарашатся. 	Петр продолжал свои переговоры с д."атским" королем о вторжении в Швецию. Он опасался союза англ."ийского" короля со Францией и Голландией. Для того предлагал он вторгнуться в Шв."ецию" с двух сторон, датчанам со стороны Шон, а русским со старой Швеции; он соглашался прислать д"атском"у королю 20 батальонов вспомогательного войска, но требовал за то по 100 (или по кр."айней" мере по 70) матросов за батальон etc. 	Петр, осматривая Амстердамскую верфь, простудился 27-го и лихорадкою болен был до 10 февр."аля" 1717-го "года".
 1717 "год".
 	2-го января царица родила в Везеле великого князя Павла Петровича. Петр был обрадован и уведомил о тот всех государей. См. письмо его князю П."етру" М."ихайловичу" Голицыну. Ч. V - 255. - 	Но новорожденный скончался 3 января. Петр, как ни был тем огорчен, но не перестал заниматься делом. 	Он повелевает между прочим выдать гофмейстерине Матвеевой (при курляндской герцогине) 1,000 руб. жалованья: письмо к Бестужеву. 	За рубку казанских и нижегородских лесов определяет жестокое наказание. 	Шереметеву пишет, дабы он собрал совет, где бы решили, как кончить сию войну, "да чтоб отнюдь не было как изволишь ". 	Герц с успехом продолжал интригу, начатую в прошлом году. Он сам ездил в Мадрит для переговоров с Альберони и положил там основание заговора Селломара "?"; потом явился он в Рим к претенденту, удалившемуся туда из Авиньона (после тройственного союза). - Претендент обещался к марту 1718 "года" собрать 10,000 войска в Шотландии. - 	Король шведский должен был туда же привести столько же войска и доставить военные припасы. Герц тайно был потом во Франции, а оттоле в Голландии. Он получил тут до 80,000 фунтов стерлингов (?), собранных англич."анами" недовольными (?); приуготовлены перевозные суда, куплены 6 военных кораблей и проч. Граф Гилленбург, посол шведский, в Лондоне ободряет недовольных, кавалер Follard во Франции подговаривает французских и ирландских офицеров. Претендент пишет Петру, прося от него помощи; а граф Гилленбург предлагает ему мир..... Петр приказывает своим министрам трактовать с Герцом. - Вдруг заговор Герцов разрушается! (см. Lemontey .) 	Гилленбург арестован в Лондоне, а Герц в Амстердаме. Петр радуется из под тишка. "Не правда ль моя,- пишет он Апраксину, - что я всегда за здоровье сего начинателя пил? ни какою ценою не купишь, что сам сделал".... 	Король английский напечатал переписку агентов с Герцом и Гилленбургом. Имя Петра было тут замешано. Петр через секретаря своего посольства Веселовского жаловался на сию обиду и отрекался от всякого участия в замыслах шведского министра. Он оправдывал и своего доктора Арескина, тут же замешанного. Он давал заметить, что никогда не хотел бы главному своему врагу придать сильное вспоможение, возведши на престол Англии претендента и проч. и проч. Ответ английского короля был удовлетворителен. Он отвечал, что никогда не имел подозрения в участии Петра в заговоре Герца; признавался, что, как гановрский электор, он должен был стараться о выводе русского войска к Германии и проч. 	Карл тогда был в провинции Шонен. Ему подали напечатанные письма. Он прочел их, усмехнулся и спросил, не напечатаны ли и его письма? потом приказал арестовать английского и голландского (?) посланника: и через Францию объявил, что в интриге Герца участия не имеет и готов, буде они виновны, министров своих наказать. Они были освобождены через полгода. 	2-го февраля царица приехала в Амстердам. 	Тогда же Петр получил от князя Долгорукова известке о примирении короля польского с конфедератами на ярославскою съезде вопреки посторонним стараниям. Войско удалилось из Польши и по приказу Петра употреблено в работу и проч. (указ Сенату). 	Петр по выздоровлению своему занялся обыкновенными своими трудами. Он посещал охотно живописцев, на аукционах накупил множество картин фламандской школы, коими в последствии украсил покои своей супруги в Монплезире (см. Штелина, известие о Кселе). 	Петр купил за 30,000 гульденов анатомический и натуральный кабинет Рюиша (см. любопытное письмо его V-283). 	Он вывез также модели корабельные и проч. Заключил также договор с типографщиком Даниилом Леейвеном о напечатании ветхого и нового завета на голландском языке, на половине листа , дабы припечатать потом и славенский текст, что и исполнено в 1721 году. 	Боуру объявлено полное генеральство. 	Морская академия поручена Матвееву вместо Сент-Илера (?), коего отпустили для его прихотей и проч. и проч. 	27 февраля Петр с супругою ездил в Сардам и посетил своих старых товарищей. 	28-го в Утрехте посетил своего резидента Бранта в загородном доме его Петербурге (см. V-291). 	В сие время Петр получил известие о побеге царевича; и, прибыв в Амстердам, поручил резиденту Веселовскому, а потом гв."ардии" капитану Румянцеву отыскать укрывшегося сына, дав ему следующий указ: 	1) Сыскав известную персону, тотчас везть во Мекленбургию и отдать под крепкий караул одному Вейду - в величайшей тайне. 	2) Узнать от него, кто участник в его побеге, видно уже давно умышленном, ибо в два дня к оному приготовиться не возможно - и тех особ, ежели они в Мекленбургии или Польше, арестовать самому. 	3) Исполнить, не смотря на оную персону, всякими мерами, какими бы ни были. 	Всем генералам, штаб и обер-офицерам указ слушаться во всем капитана Румянцева. 	Между тем он писал Апраксину о недорослях; Ушакову о наборе рекрут: П."етру" Мих."айловичу" Голицыну-о буковых деревьях, для насаждения оных в приморских окрестностях Петербурга; Шереметеву - о его беглом холопе, записавшемся в рекруты, Ушакову - о выдаче сего холопа; Долгорукову о сатисфакции за Кановакова; Колычеву о приискании мамонтовых и других костей и проч. Голиков по обыкновению своему восклицает: удивительно! что за попечение, что за присутствие духа! Голиков прав. 	Петр получил от Румянцева известие, что царевич находится в Тироле в крепости - Эренсберге. Петр требовал его выдачи; цесарь тайно переслал царевича в Неаполь, где и скрыл его в тамошнем замке. 	7-го марта Петр из Амстердама отправился и прибыл в Гагу 8-го, где остановился у Куракина. 	Здесь 14-го марта Мор писал с него портрет. 	Отселе повелел, между прочим, в Петербург: ехать одному кораблю, со смолою, юфтью и воском в Венецию, о чем уже с сенаторами списался. 	Голицыну о недорослях и проч. и проч. 	17-го Петр прибыл в Лейден, осмотрел университет, записывая, что ему казалось нужно или замечательно; потом фабрики и проч. и возвратился в Гагу, а 19 поехал в Роттердам, где и пробыл до 24-го. 	24-го марта из Роттердама, отправя Екатерину в Гагу, сам на яхте поехал Петр во Францию. При нем находились: Толстой, князь Куракин, Шафиров, князь В."асилий" Долгорукий, Иван Бутурлин, генерал-поручики: генерал-адъютант Ягужинский, кабинетные секретари Макаров и Черкасов, лейб-медик Арескин, духовник и проч. и команда гренадер. 	Петр, дорогою осмотрев слюзы и канал города Флисинга, писал (от 28-го марта) Апраксину, объявляя ему, что неприязненные действия между Англией и Швецией начались и что должно ожидать войны. Петр приказывает ему быть в море при флоте у Дагерорта, также меж Рогервика и Финского берега. "Неприятелю страх, а людям обучение; в случае нужды, все готово, а ретирада безопасная: место узкое, обойти флот нельзя".- 	30-го Петр отправился в Брабандию. 	31-го вошел в Шельду (Escaut) у Антверпена. 	Здесь Петр посетил езуитские монастыри - и нанял в свою службу шаубенахта Падона (V-309). 	Петр из Брюсселя писал П. М. Голицыну, советуя иметь ему предосторожность о нечаянном вторжении шведов и проч. 	Петр осмотрел Гольт, Ган и Остенд, где простил одного преступника, ведомого на казнь; 10 апреля прибыл в Дюнкерк, первый французский город. 	Петр пробыл в Кале от 17 до 23-го апреля (дня пасхи), здесь смотрел экзерцицию и взял с собою в Россию великана, по имени Николая. - 	Между письмами Петра есть одно к Румянцеву. Он еще не знает, где подлинно находится царевич, и повелевает ему, Румянцеву, ехать самому в Тироль и incognito следовать всюду за царевичем. 	Петр не принял ни услуг знатных особ, ни обеда, заготовленного для него "в Бове" епископом (?....) и, когда ему заметили, что негде ему будет в другом месте порядочно отобедать, отвечал: хлеб да вода, солдатская еда. 	24-го апреля Петр, проехав Montreuil, и обедал в Abbeville, где и осмотрел суконную фабрику. 	26-го в Алвеве (?) встретил Петра маршал de Tesse с эскадроном гвардии и с экипажем, и вечером в 10 часов Петр приехал в Париж-для него приготовлен был старый Лувр, но он остановился в Hotel de Langres (Голик.); "l'hфtel de" Lesdiguiиres, proche de l'Arsenal. Duclos. 	(О пребывании Петра в Париже смотри Вальтера и Дюкло.) 	6-го июня ст. ст. Петр отправил в Италию рагузанца Силу Владиславлевича, дав ему вместо паспорта грамоту, в коей именовал его графом иллирийским. 	Писал Шереметеву о содержании солдат, о полковнике Каванаке, о прежних претензиях на Данциг и пр. 	Видя неохоту датчан, Петр вознамерился свои войска из Германии вывесть и писал о том князю Голицыну. 	В Сенат Петр послал указ дозволить опять вывоз хлеба за море, с пошлиною со ржи и ячменю по полуефимку с четверти, а с пшеницы по ефимку. 	Апраксин донес Петру, что крейсировка производится с успехом, что галеры в Абове готовы до 100 судов и пр. и пр. 	Петр принял медиацию французского двора и оставил в Париже уполномоченными б."арона" Шафирова, П."етра" Толстого и князя Долгорукова. Смотри Голик. V-337. 	9-го/20 июня Петр выехал из Парижа. 	Петр ехал через Суасон, Реме, Шарлемонт, Намур и Лиеж. 	16-го приехал он в Спа, и в тот же день приехал к нему Румянцев - с донесением о открытии местопребывания царевича в Тироле. - 	Петр тогда же отправил к цесарю Толстова и Румянцева с просьбой о выдаче ослушного сына и с ними писал и к самому царевичу (см. введение). 	Апраксину писал он, назначая новых полковников, приказывая лить новые пушки и проч. 	Франц Вильбуа произведен в капитан-поручики, и ему поручены русские матрозы, определенные на датские фрегаты, которые должны были придти (и которые кажется не бывали). 	Петр пользовался водами от 21-го июня до 14 июля. В сей день отправился он в Ахен, (Анекдот о деревенском священнике V-349.) 	22-го Петр прибыл в Амстердам. 	24-го с царицей ездил к ост-индскому флоту, за 5-ть миль от Амстердама, и 28-го воротились. 	Адмирал Норис и министр Wittford приехали в Амстердам с дружескими предложениями. Петр их не принял. Но ратификатовал союз с Францией и заключил трактат с прусским королем. 	Петр ездил в Лоу, куда явился и Герц, освобожденный из под ареста. Он имел о мире переговоры с князем Куракиным и получил пропуск для проезда через Эстляндию в Швецию. 	Петр возвратился в Амстердам. Тогда куплены им часы с курантами и отправлены в Москву (анекдот о живописце Никитине). 	Петр в Амстердаме поручил торговлю резиденту своему Бранту, на место комисара из купцов Соловьева, коего неведомо за что, под караулом отправил в Россию, что сильно поколебало доверие к русским купцам и повредило успехам нашей торговли и кредиту. 	22-го августа Петр с Екатериной отправился из Амстердама и 31 прибыл в Везель, отселе приказал Долгорукову прислать в Петербург описание адмиралтейства датского, доставленное ему Юдикером, и потом, отпустив Куракина и г.г. Нарышкиных и оставя здесь Екатерину, поехал один. В Магдебурге встречен был мекленбургскими герцогом и герцогинею (6-го сентября). 	В Бранденбурге имеет свидание с своим посланником при прусском дворе графом Головкиным. В Гессен-Касселе генерал Ранг, возвращаясь из Швеции, доносит ему о готовности короля к миру; и объявляет, что везет повеление трактовать о том с русскими министрами. Петр пишет о том Куракину. 	8 сентября прибыл Петр в Берлин, где и провел время с королем. Отселе послал он Шереметеву приказ, чтоб Репнин шел с третье"й" частию пехоты к своим границам; а он, фельдмаршал, оставался бы у Данцыга до совершенного удовлетворения, не смотря на поляков. 	Екатерина прибыла в Берлин. 14-го сентября Петр (один) отправился в Данциг, куда прибыл 18-го сентября, 	20 сентября Петр утвердил князем Долгоруким заключенные с городом условия. Данциг обязался: 	1) Пресечь все сообщения со Швециею. 	2) Вооружить против нее три фрегата, на коих быть русским офицерам и частию матросам. 	3) Заплатить в три срока 140,000 голландских ефимков. Петр за древнюю картину, изображающую Страшный суд, давал до 50,000 ефим."ков", но город отказал. Сие повествует Татищев, коему редко должно верить. 	Пишет Петр в Копенгаген о вымерении фрегата и проч. 	NB. Веселовский еще в Англии. 	Екатерина приехала в Данциг, и 21-го Петр с ней отправился водою до Кенигсберга, повелев Шереметеву в Петербург идти с войском. 	В Митаву прибыл Петр 27-го сентября. Анна Иоанновна встретила дядю своего за городом. 	28-го Петр прибыл в Ригу - отселе писал он Ушакову об облегчении судьбы шведских пленников (29 "сентября"). 30-го выехал в Петербург. 	3-го октября за Ревелем встретили государя Апраксин и войско. Царь и подданные его плакали от радости. 	Здесь пробыл он до 5-го или 7-го октября - и в Нарве (8-го), дождавшись Екатерины, снова ее оставил и 9-го прибыл в Кроншлот, где встретил его князь Меншиков, а 10 прибыл в Петербург. 	Здесь за столом произошел разговор о царе Алексее Михайловиче, см. Татищева (верить не во всем этому краснобаю?). 	Мнение Петра о "лакеях, прислуживающих за столом и подслушивающих разговоры" (V-375). 	Домашний быт Петра. (Там же.) 	Петр писал Ушакову в Москву, приказывая ему нерешенные им дела немедленно доставить в Петербург. С 12-го октября Петр ежедневно был в Сенате. Был строгий перебор. 	Петр писал к Бековичу (уже умерщвленному) о пути в Индию и возвращении знающего человека в Бухарию через Китай. 	Основана в Туле оружейная фабрика. 	В Ярославле заведены Затрапезновым полотняные и бумажные фабрики. 	Указ I. Всем торгующим юфтью (исключая Смоленской и Архангельской губерний) привозить 2 доли в Петербург, а третью в Архангельск. 	Указ II. Запрещено носить золото и серебро, пряденое и волочьное, а донашивать позволено старое. 	В деньги не играть. 	Носить платья из китайских, персидских и русских материй (без золота), 	Указ III. Просьба не писать и не подавать и никаких дел по домам не производить - а кроме как в приказах, а людям приказным по утрам не ходить по домам с поклонами или. по делам. 	Ук."аз" IV. Дозволил наем повольный (рекрутский) с тем, чтоб наемщик отвечал за наемника. 	Указ о беглых: 	В первый раз сквозь строй, во второй - кнут и галеры. 	Ук."аз" Сенату: войску, идущему из Германии, определены заранее квартиры.
 		 *** 	Между тем 29-го ноября получено письмо от Герца к Шафирову из Лундена. Карл XII предлагал вступить в переговоры на острове Аланде. Петр назначил генералфельдцейхмейстера Брюса и канцелярии советника Остермана полномочными послами и сам занялся инструкцией. Петр звал к себе Шафирова. 	Петр тогда же думал выдать Анну Иоанновну за герцога Саксен-Вейсенфальского и писал о том Бестужеву. (См. о сем любопытное и умное изложение в Голикове V389.)
 	Кубанские татары стали шевелиться. Русское войско, в 5,000 сост."оящее", выступило на линию с донскими казаками. Порта сама остерегала царя. 	15-го декабря Петр, отправляясь в Москву, издал манифест о переговорах со Швецией.
 1718 "год".
 	Петр в генваре прибыл в Москву, осмотрел фабрики, дал привиллегию купцу Воронину и 5000 р. 	5 генваря Петр писал Веселовскому в Лондон, объявляя о переговорах, начатых с б."ароном" Герцом и пр. 	Петр занялся гражданским управлением, присутствуя в разных приказах и проч. 	Ушакову повелено: 1) набрать 400 молодых людей и доставить в С. Петербург. 	2) Набрать плотников, столяров, кузнецов и проч., также для Петербурга, 	3) выдать кн. Прозоровскому для адмиралтейства 150,000. 	4) Взять протопопа суздальского и сыскать Авраама Лопухина человек"а". Петр уничтожил правеж и повелел колодников-должников отсылать в с. петербургскую работу; а старых баб и детей в прядильный дом, зачитая по рублю на месяц. 	Уничтожил выдачу головою за долги. 	От выбора в службу увольняет мануфактуров и их работников. 	Приказывает юфть для обуви делать не с дегтем, а с ворваньим салом - под страхом конфискации и галер, как обыкновенно кончаются хозяйственные указы Петра. 	Доносы Петр ограничил тремя первыми пунктами: 	1) О замысле на здравие государево. 	2) О бунте и измене. 	3) О похищении казны; доносителям по двум первым пунктам велено являться к двору его величества, к караульному офицеру, а по 3-му в Москве к Ушакову, а в Петербурге к Кошелеву (полковнику). 	Петр отменил или смягчил указ о неношении золота и серебра (V-401). 	Устанавливает сбирать пошлину с возов у земляного города в воротах; с дров, с сена и проч. 	Дал указ о чеканке денег. 	Веселовскому Петр приказывает арестовать какого-то Шпиноля, яко русского подданного, за своевольную отлучку и за дерзостные речи. 	(Анекдот о ябеднике V-404). 	В феврале начался суд над царевичем. 	Петр уже в 1715 году явно изъяснялся относительно несчастного Алексея (V406, смотри письмо австрийского посланника). 	Царевич pод."ился" 1690, февраля 29 (высокосный год), до 699 находился подле царицы. Петр определил к нему в наставники ф."он"-Гизена (царевичу было 10 лет) и поручил его князю Меншикову. 	Петр записал его сержантом в гвардию, держал при себе; водил в сражения, посылал путешествовать, уважал его ум (см. письмо его, писанное в октябре 1716), несколько раз давал ему важные поручения, в 1708 "году" при Долгоруковом посылал на бунтующий Дон, в 1711-в Польшу. Женил его на принцессе Вольфенбит."ельской" (смотри Moreau de Brasey). Она, кажется, изменила мужу с молодым Левенвольдом. Царевич ее разлюбил и взял себе в наложницы чухонку (см. Брюса : описание царевича и Кокса). 	Царевич был обожаем народом, который видел в нем будущего восстановителя старины. Опозиция вся (даже сам к."нязь" Яков Долгорукий) была на его стороне. Духовенство, гонимое протестантом царем, обращало на него все свои надежды. Петр ненавидел сына, как препятствие настоящее и будущего разрушителя его создания. 	Царевич привезен был в Москву в конце генваря Толстым и Румянцевым. 3-го февраля велено было гвард."ейским" полкам и 2 рот."ам" грен."адер" занять все городские ворота. Знатные особы собрались в столовой Кремлевского дворца. Туда прибыл и Петр. Царевич без шпаги был приведен и, пав к ногам отца, подал ему повинное письмо, в коем просил помилования. 	Петр принял письмо и объявил сыну прощение, но приказал ему объявить о всех обстоятельствах побега и о всех лицах, советовавших ему сию меру или ведавших об оной. Буде же утаит, то прощение будет не в прощение. 	Потом Петр объявил его от наследства престола отрешенным и требовал от царевича, чтоб он ныне присягою утвердил прежнее свое отрицание. Царевич прочел заготовленную присягу. 	Тогда Петр повелел прочесть манифест, в коем он, объясняя преступления царевича, лишает его престола, и потом все министры, генералы, офицеры и знатные граждане присягнули царевичу Петру Петровичу, яко законному наследнику престола. 	Потом царь, сын его и все присутствующие особы пошли в Успенский собор. Манифест был прочитан вторично. Духовенство и народ присягнули. Царевич учинил вторичную присягу... он причастился.... и тут же объявил о двух своих письмах, писанных им из Неаполя, будто бы по наущению Карла VI - одно Сенату, другое архиереям. Потом отвезли его в Преображенское. 	В тот же день обнародован Манифест (VI-3). 	4 начался суд. 	Петр предложил несчастному следующие запросы, угрожая уже лишением живота: 	1) Притворно намереваясь постричься, с кем стал советоваться и кто про то ведал? 	2) Во время болезни царя не было ли слов для забежания к царевичу, в случае кончины государя? 	3) Давно ли стал думать о побеге и с кем? с кем и для чего писал обманное письмо? Не писал ли еще кому? 	4) В побеге, с кем имел переписку или сношение? 	5) Поп Гречанин что, когда и где с ним говорил? 	6) Какое письмо писал из Неаполя и кто из цесарцев принуждал его оное написать? 	7) Объявить сие и все, что есть на совести, или впредь не пенять . 	Чрез 4 дня царевич подал ответы свои письменно же: 	На 1 пункт. 	Письма государя читаны были им Александру Кикину и Никифору Вяземскому - они советовали отречься от наследства, чего и сам желал, Кикин ему советовал идти в монастырь. Вяземский тоже. Кикин, отъезжая в Карлсбад, обещался найти для него какое-нибудь место. Фед."ор" М."атвеевич" Апраксин и Василий Владимирович Долгорукой (NB) ободрили его намерение идти в монахи. Князь Юрий Юрьевич Трубецкой - тоже. 	Сибирский (кн.) дал ему денег - писем царя они не видали. Алексей пересылался с Кикиным через Барыкова тайно из опасения шпионов. Алексей писал духовнику о."тцу" Якову и Ивану Кикину, объясняя, что идет в монахи по принуждению и пр. 	На 2 "пункт". 	Отрекался от всяких слов и проч. 	На 3 "пункт". 	О побеге советовался многократно с А."лександром" Кикиным. - Решась на побег, объявил о том одному Ив. Афанасьеву и выехал, сам не ведая, куда укрыться, в Либау, свиделся с Кикиным, и они решились ехать в Вену. 	На 4 "пункт". 	Что к нему писал только граф Шонбурн в Эренберг, приложив копию с письма Блеера, австрийского резидента при русском дворе, с ложными известиями о бунте войска, в Мекленбургии находящегося, и проч. 	На 5 "пункт". 	Отрекается. 	На 6 "пункт". 	Письмо в Сенат, также к архиереям Ростовскому и Крутицкому писаны им по принуждению Кейля, секретаря гр. Шонбурна. Письма сии писал прямо на бело, 8-го майя. 	На 7 "пункт". Объявил, у кого сколько взял денег (у Меншикова, у сенаторов, у Исаева в Риге и пр., всего около 6000 черв."онных" и до 4000 руб.)... разные сплетни. Замешаны царевич Сибирский, Самарин. Василий Долгорукий и проч. 	Петр учредил следственную комиссию. Алексей подал дополнительные признания. Он запутывает Федора Дубровского и Семена Нарышкина. 	Начался розыск. Дворецкий И."ван" Афанасьев показал, что царевич гневался на графа Головкина и его сына Александра, да на кн. Трубецкого за то, что навязали они ему жену чертовку, грозясь посадить их на кол и проч. 	Федор Еварлаков донес на неохоту, с которой царевич ездил в поход. 	Царевич оправдывался тем, что был пьян, когда то говорил - в прочем во всем признался. 	Петр послал в Вену к резиденту Беселовскому с требованием объяснения касательно Кейля. 	Девка царевича не была еще привезена. 	У Кикина был подкуплен камер-паж Баклановский. Он подсмотрел указ, писанный в С. Петербург Меншикову о высылки Кикина. Баклановский тотчас бросился, дабы обо всем уведомить Кикина. Петр это заметил. Баклановский был схвачен, а курьер государев предускорил посланного к Кикину. 	Петр на всех ямах учредил караулы. Никого не велено было пропускать без подорожной за подписанием государя или всего Сената. 	В сие время другое дело озлобило Петра: первая супруга его, Евдокия, постриженная в Суздальском Покровском монастыре, привезена была в Москву вместе с монахинями, с ростовским епископом Досифеем и с казначеем монастыря, с генерал-маиором Глебовым, с протопопом Пустынным. Оба следственные дела спутались одно с другим. Бывшая царица уличена была в ношении мирского платья, в угрозах именем своего сына, в связи с Глебовым; царевна Мария Алексеевна в злоумышлении на государя; еписк."оп" Досифей в лживых пророчествах, в потворстве к распутной жизни царицы и проч. 	15 марта казнены Досифей, Глебов, Кикин казначей и Вяземский. 	Баклановский и несколько монахинь высечены кнутом. 	Царевна Мария заключена в Шлиссельбург. 	Царица высечена и отвезена в Н."овую" Ладогу. 	Петр хвастал своею жестокостию: "Когда огонь найдет солому, говорил он поздравлявшим его, то он ее пожирает, но как дойдет до камня, то сам собою угасает". 	Государственные дела шли между тем своим порядком. 31 генваря Петр строго подтвердил свои прежние указы о нерубке лесов. 1 февраля запретил чеканить мелкие серебряные деньги. 6 февраля подновил указ о монстрах, указав приносить рождающихся уродов к комендантам городов, назнача плату за человеческие -по 10 р., за скотские - по 5, за птичьи - по 3 (за мертвые); за живых же: за челов. - по 100. за звер. - по 15, за птич. - по 7 руб. и проч. Смотри указ. Сам он был странный монарх! 	Жители Данцига из 140,000 ефимк."ов", наложенных на них с 1717 г., между тем собрали первую треть, и секретарь нашего посольства Людвиг Ланчинский писал о том Петру, который сделал о том свои распоряжения и писал 6 февраля Бестужеву и Ланчинскому (смот."ри" о конв."енциях" VI-50 в прим."ечаниях"). 	7 "числа" дал привиллегии купцам Савельеву и Томилиным. 	Следствия и казни продолжались до 18 марта. 	Петр роздал множество указов, касающихся торговли, монеты и проч.; золотые и штофные материи продавать разрешил до 1720 "года". 	Приказал ежегодно исповедываться, по праздникам ходить к обедне - под опасением штрафа от 5 до 15 руб. 	Публиковано о целительных водах, открытых в Олонецком уезде. 	Петр писал Бестужеву: "В княжеских маетностях, на кои имеет претензии принцесса Анна, хлеб опиши и перевези оный в Либаву". 	Румянцову, посланному в Вену, приказано воротиться; за Афросиньей, находящейся в обозе царевича, послано. 	11 февраля писал Петр к патриарху константинопольскому Иеремию о не перекрещении лютеран, кальвинистов и проч., в случае их обращения в православную веру, ибо иноземцы неохотно соглашаются на тройственное погружение. 	Патриарх согласно с желанием Петра решил, что довольно тайны миропомазания, и в генваре 1719 "года" Петр о том обнародовал указ. 	Между тем поручик Кожин прибыл из Астрахани с известием (?) о погибели Бековича. Петр отдал его под суд за ослушание.	Кожин объявил в своем оправдании, что из Каспийского моря в реку Аму-Дарью нет исхода. Для сего Петр остановил суд (из любопытства) и послал его же, Кожина, с флота-поручиком к."нязем" Василием Урусовым исследовать сие на месте. 	(О Бековиче смот."ри" Ежемесячн."ые" соч."инения" 1760 года.) 	Неверность тогдашних географических сведений была главною причиною погибели Бековича. Петр послал его удостовериться, точно ли река Аму-Дарья имела прежде течение в Каспийское море, но отведена бухарцами в Аральское. Также слух о золотом песке прельщал корыстолюбивую душу государя. Более достойна его гения была мысль найти путь в Индию для нашей торговли. К несчастию Бекович был легковерен, упрям и не сведущ, и предприятие великое с ним вместе погибло. Бекович набрал в Казани эскадрон шведских пленных, дав над ними начальство маиору Франкенбергу (шлезвигцу). Б."екович" имел уже при себе Крутоярский полк. Он взял в Казани же Пензенский; в Астрахани - Риддеровский; сверх того 1,500 яицк."их" казаков, 500 гребенских, да татар 500. Из Астрахани пошел он в море, взяв с собою морских офицеров Лебедева, Рентеля, Кожина, Давыдова и штурмана Бранта. С ним был трухменец - Хаджи-Нефес (автор прожекта сего) и князь Саманов, персидский князек, из Гиляни (перекрест, живший в Астрахани и comриre ou dupe de Ндdji Nefese). 	Б."екович" взял с собою 3 полка и шведов-"пленников", а казаков и драгун оставил в Астрахани. 	Б."екович" заложил крепость Тук-Караганскую (при мысе Тук-Кар."агане") и оставил в ней Пензенский полк. В 120 верстах оттоле при заливе поставил он другую, Александр-Байскую, и оставил в ней 3 роты. Потом при заливе Красноводском, где мнил видеть прежнее течение Аму-Дарьи, заложил главную и в ней оставил Крутоярский и Риддеров полк - (в 300 верстах от Александр-Байской и во столько же от Астрабата). 	Бекович пошел отселе по мнимым следам реки Аму-Дарьи и на следующее лето вознамерился идти мимо Аральск."ого" моря в надежде найти плотину! 	Он возвратился в Астрахань, оставя в Красноводской полковника фон-дерВейдена. Он послал к хивинскому хану трех посланцев с предъуведомлением о своем посещении и требованием вспоможения, но они не возвратились, 	В июле 1717 года Б."екович" выступил в поход с одним эскадроном драгун, с 2 ротами солдат (с пушками и запасами), с 1500 яиц."ких" казаков, 500 татар, 500 греб."енских казаков", 200 купцов русских и татар. Кожин остался в Астрахани противу воли Бековича. На пути Б."екович" получил указ царский об отправлении купчина через Персию в Индию, а оттоле в Китай и Бухарию. Б."екович" избрал мурзу Тевтелева, в последствии генерал-маиора. (См. Оренб."урскую" ист."орию" Рычкова.) Тевтелев бурею занесен в Астрабат, посажен в тюрьму и освобожден уже по смерти Бековича старанием Волынского, нашего посла в Персии, и возвращен в Астрахань без всякого успеха в предполагаемом деле. 	Бекович достигнул Хивы. Его окружили 24,000 войска под начальством самого хивского хана Ширгази. 	Три дня продолжались безъуспешные их нападения. Б."екович" шел все вперед. Жители уже выбирались из Хивы. Б."екович" в сие время получил известие, что жена его (урожденная княжна Голицына, дочь Бориса Ал."ексеевича") утонула с двумя своими детьми в Волге. Он впал в уныние и обезумел. Ширгази меж тем прибегнул к хитрости. Он успел заманить к себе Бековича будто бы на переговоры. Франкенберг был также обманут по троекратному повелению пленного Бековича. Все россияне были захвачены или умерщвлены. Б."екович" и Франкенберг погибли. Хан хив."инск"ий послал к хану бухарскому голову несчастного Бековича, хвалясь, что избавил себя и своего соседа от опасного врага. Бухарский хан, пользуясь плодами его коварства, изъявил негодование и назвал Ширгази человекоядцем, чем угодил Петру, который через него думал возобновить свои предприятия и для того послал к нему Флория Беневени, иностр."анной" кол."легии" секретаря. 	Коммисия (?) была разрушена. Крепости опустели. Гарнизоны оных приехали в Астрахань, кроме нескольких сот солд."ат" из Красноводска, которые потонули. 	Петр оставил Москву 18 марта и 24 прибыл в Петербург. 	Кн. Куракин писал ему, что английский агент Ренар всячески старается помешать миру России со Швецией. Война загорелась в ведомостях голландских. Не смотря на то конгрес на Аланде начался. Барон Герц и гр."аф" Гилленбург прибыли на оный. Петр отпустил из плена одного шведского генерала (?), а шведы отпустили в Россию кн. Трубецкого и гр. Головина, взятых под Нарвою. 	Инструкция Петра о мире с шведами. 	1) Ингрия, Ливония, Эстляндия с городом Ревелем, Корелия вся, город Выборг, - да будут уступлены России. 	2) Княжество Финляндское будет возвращено шведам, границе быть от Выборга до Нейшлота на реке Кюмене. 	3) Свободный путь русским судам. 	4) Торговле быть свободной, с платежем узаконенных пошлин, 	5) Король Август да будет признан; и мир да будет между Польшей и Швецией. 	6) Штетин да уступится Пруссии. 	7) Датского короля (коли пожелает) включить в сей же трактат. 	8) Король английский, яко курфирст гановрский, во всяком случае не помеха сему трактату. 	Петр из оного уступает несколько (что?). 	Петербург, по обстоятельствам, утвержденный уже надежно за Россией, быстро отстраивался. Петр прибыл прямо на Васильевский Остров, который должен был быть обстроен на манер Амстердама. 	Заметя, что каналы уже амстердамских, и справясь о том у резидента Вильда, он закричал: "Все испорчено" и уехал во дворец в глубокой печали. 	Петр жестоко пенял за то Меншикову. Архитектор Леблонд советовал сломать дома и завалить каналы и строить все вновь. "Я это думал", отвечал Петр и после уж никогда о том не говорил. (Штелин.) 	Петр указал снять заставы и чинить свободный пропуск по прежнему, но заграницу без подорожных, подписанных им или Сенатом, никого не пускать. (Следствие побега царевича.) 	Указ о неостановлении подвоза провианта за староманерными судами, но с 1719 "года" их отнюдь уже не употреблять. 	Указ о печах; о пожарной команде. 	Розданы всем жителям безденежно парусные и гребные суда, а для починки оных учредил верфь у Летнего саду под распоряжением комиссара Потемкина. 	Велено всем жителям выезжать на Неву на экзерсицию по воскресениям и праздникам: в майе - по 3 1/2 часа, в июне - по 4, в июле - по 3 1/2, в августе - по 3, в сентябре по 2 1/2, в октябре - по 2. Смотри тиранский о том закон. Петр называл это невским флотом, а Потемкина - невским адмиралом. 	Холсты новоманерные отсрочены еще на год. 	Князь Голицын в июне уведомил Петра о взятии шведского капитана, взявшего 9 малых судов; пленный капитан уведомил нас о намерении Карла напасть в Норвегии на датчан. 	7 июня учреждена в Петербурге полиция. В генерал-полицеймейстеры пожалован генерал-адъютант Девиер. Пункты полицейского устава подписаны 25 майя (см. VI80),
 	Девиер был прежде у государя денщиком. (Анекдот о неисправном мосте.) 	По вечерам Петр сочинял различные регламенты. 	К работам адмиралтейским приставил он своего Ушакова. (См. его записку VI86.)
 	22 майя 1718 "года" в первый раз Котлин остров назван от Петра Кронштатом в письме к Апраксину. 	Флот исправленный Петр выслал в море (23 военных и 5 фрегат."ов"). Царевна Екатерина Алексеевна скончалась 1 майя. Петр велел было ее привезти, но московский обер-комендант медлил (вероятно за болезнию), а Петр за то ему пенял. Узнав об ее внезапной кончине, Петр ему же приказывал тело бальзамировать. Кажется царевна была замешана в семейственных его печалях. 	Дело царевича, казалось, кончено. Вдруг оно возобновилось..... Петр велел знатнейшим военным, статским и духовным особам собраться в Петербург (к июню). 	В майе прибыл обоз царевича, а с ним и Афросиния. 	Доказано было, что несчастный утаил приложение, что писано о нем из Москвы. Дьяки представили черновые письма царевича к сенаторам и архиереям. Изветы ее "Афросинии" были тяжки, царевич отпирался. Пытка развязала ему язык: он показал на себя новые вины. Между прочим письмо к киевскому архиерею (?). 	14 и 16 майя царевич подал новые признания. 	16-го же даны ему от царя новые запросы: думал ли он участвовать в возмущении (мнимом). 	Царевич более и более на себя наговаривал, устрашенный сильным отцем и изнеможенный истязаниями. Бутурлин и Толстой его допрашивали. 26 майя объяснил он слово ныне в письме к архиереям, им написанное, зачеркнутое и вновь написанное. Несчастный давал ему по возможности самое преступное значение. 	28-го "мая" получено донесение от Веселовского из Вены. Шонбурн отпирался во всем и представил письма царевича не только неотосланные, но и нераспечатанные. Что за доказательство! 	14 июня Петр прибыл в Сенат и, представя на суд несчастного сына, повелел читать выписку из страшного дела (см. подл."инник"). 	16 "июня" Толстой прибыл к судьям и объявил волю Петра, чтоб царевича допрашивали, в случае нужды, лично. В следствие сего даны ему запросы. 	Царевич подтвердил прежние признания, объяснил незначущие обстоятельства. Толстому, Меншикову, Бутурлину и Шафирову, отведши их в сторону, объявил особо некоторые злоумышления (несчастный! своим врагам!). 	Того же дня приказали судьи выписать из св. писания и из светских законов статьи, идущие к делу. 	Авраам Лопухин, замешанный в последних показаниях царевича, был допрашиван, заперся было во всем, но, отведенный в застенок, признался в речах с Блеером и с Акинфьевым. 	Гражданские чины, порознь, объявили единогласно и беспрекословно царевича достойного смертной казни. 	Духовенство, как бабушка, сказало на двое. 	24 июня Толстой объявил в канцелярии Сената новые показания царевича и духовника его (растриги) Якова. Он представил и своеручные вопросы Петра с ответами Алексия своеручными же (сказали твердою рукою писанными, а потом после кнута - дрожащею) (от 22 июня). 	И тогда же приговор подписан. 	25 "июня" прочтено определение и приговор царевичу в Сенате. 	26 "июня" царевич умер отравленный. 	28 "июня" тело его перенесено из крепости в Троицкий собор. 	30 "июня" погребен в крепости в присутствии Петра. 	Есть предание: в день смерти царевича торжествующий Меншиков увез Петра в Ораниенбаум и там возобновил оргии страшного 1698 года. 	Петр между тем не прерывал обыкновенных своих занятий. 15-го июня спускал корабль и рассматривал ответ наших архиереев на представление Сорбонской академии (VI-162). 18-го "июня" рассматривал голос духовенства о деле царевича, 19-го повелел из купцев в фискалы избирать не первостатейных, а средней и меньшой статьи (дабы тем не мешать первым заниматься торговлею?). 	20 "июня" запрещает бедным просить милостыню. (См. о том указ жестокий, как обыкновенно.) 	Тогда же смотрел он за постройкою военного корабля (90-пушечный Старый дуб), который и спущен при нем - 26! При сем Петр пировал с корабельными мастерами. На сем пиру пожалован сын кн.Фед."ора" Юр."ьевича" Ромодановского, кн. Иван, ближний стольник, в князья кесари. 	Голиков, вкратце предлагая мнение Сорбонской академии и возражение наших феологов, замечает, что мнение о первенстве папы, что и есть кафолическая мысль, сильно не покровительствует Петру, который и установил шутовской праздник, в коем осмеивал папу вместо прежнего патриарха. 	Петр отправился в Кроншлот. 6 июля вывел 23 корабля из гавани на рейд. 	9-го "июля" умер шаубенахт Шхельтинг на корабле Molbruntz; и погребен в присутствии Петра. 	16 июля отправился Петр в море со всем флотом. 	19 прибыл в Ревель. 	22 Петр положил основу загородному саду в Ревеле. 	Отправил капит."ан"-коман."дора" Гордона на крейсировку и послал указ князю Репнину приближиться к Данцигу, дабы принудить их исполнить данные обязательства. 	Петр прибыл к Аланду с флотом 2 августа, дабы ускорить ход переговоров. 	5 августа Петр послал на смену Гордона капитан-командора Сиверса. 	6-го прибыли к Петру на 39 галерах князья Голицыны (Михаил и Петр). 	Петр на сих галерах отправил генерал-адмирала Апраксина и шаутбенахта Меншикова в галерный флот, стоявший у острова Аштерлота (у Абова). 	17 августа Петр сам туда прибыл. 	18 августа Петр объявил еще один из тиранских указов: под смертною казнию запрещено писать запершись. Недоносителю объявлена равная казнь. Голиков полагает причиною тому подметные письма. Следствие над соучастниками Алексея еще продолжалось. 	19 и 22 августа Петр обучал свой галерный флот (121 галер."а"). Тогда прибыл к нему Остерман и, 3 дня пробыв с Петром, отправился обратно. 	26 Петр узнал о рождении царевны Натальи Петровны. Он пировал и повел флот свой в Петербург. 	Петр легко мог раззорить Финляндию, ибо войско шведское все находилось в Финляндии, но он не велел тревожить мирных переговоров (? не ошибка ли, не хитрость ли тут была со стороны Карла?). 	Первое заседание на Аланде между шведскими и русскими министрами было 12 маия. 	13 маия положено министров иных держав на конференцию не допускать. 	Сначала хитрили с обеих сторон. Шведы требовали себе обратно Лифляндию и Эстляндию; русские не хотели о том и слышать, а соглашались трактовать только о Финляндии. Остерман умел подружиться с Герцом. Герц, нетерпеливый и погруженный в свои замыслы, открылся ему, что Карл XII на уступку Финляндии и Эстляндии может согласиться, и объявил, каким образом он его к тому может склонить: обольстить его мыслию о союзе с Петром, что сделает его страшным пуще прежнего. Настоящие требования или желания Карла состояли в том, чтоб от Дании вознаградить свои потери на западе, возведши на польской престол Станислава, все это, разумеется, при содействии царя. 	Герц ездил 2 июля к королю и возвратился 9-го. - Рейншильд был освобожден. Переговоры шли довольно успешно: шведы спорили только о Выборге. 	Во время отлучки Остермана Герц ездил опять к Карлу. Оба возвратились к 1 августа. 	Завязались новые переговоры, новые затруднения: шведы требовали Кекзгольм, а границу по реке Вокшне. За Штетин также хотели чего-нибудь. Секретарь посольства Штамкен был подкуплен Остерманом. На последок Герц на все согласился. 26 августа написан был мирный трактат, и Румянцев повез его на апробацию Петра, а Герц сам поехал к королю. Вот сей славный трактат. 	1, 2, 3 ст."атьи". Быть дружбе и союзу и проч. 	4 "статья". О границах. 	5. Финляндию возвратить Швеции по ратификации через 6 недель. 	6, 7. Из Финляндии России все вывезти, туда завезенное, а в ней ей принадлежащее все оставить. 	8. Не собирать с Финляндии более контрибуций. 	9. Для вывоза взять шведские подводы. 	10. Границы: быть за Выборгом, от Пителакса в 5 милях от залива до озера, отколе вытекает Вокса, оттоле мимо Кекзгольма (который остается за нами) и Ладогским озером до старой границы, через Олонец."кий" дистрикт до конца оного - оттоле между Белого моря и старой границы: сторона к Белому морю будет наша, а вторая до озера Кола и до границ - шведская. 	Р."усским" жителям позволено оставаться или выходить (приписано Петром). 	11. Ингрия, Эстляндия и Лифляндия, также часть Корелии с городами Ригою, Ревелем и Выборгом уступлены России. 	Архивы и документы возвращены будут России. 	12. Шведский король всегда может закупать хлеб, пеньку и в год по 100 мачт на 100,000 ефим."ков". 	13. Свобода верослужения обеим сторонам. 	14. Привиллегии подтверждаются. 	15. Конфискованные имения возвращаются законным наследникам. 	16. Вольно жителям оставаться или выезжать - срок на 6 месяцев. 	17. Учинить каждому суд и правду в долгах. 	18 и 19. Устанавляется свободная торговля (см. приписку Петра). 	20. Этикет морской. 	21. Об освобождении пленных. 	22. Предоставляется всем державам к сему трактату приступать. (Приписано к сему Петром). 	23. О скорейшей ратификации (хоть в 3 недели). 	Статьи сепаратные состояли в следующих пунктах. 	1) Поелику король шведский не может и не хочет помириться с королем Августом, 	а Петр им весьма недоволен, 	а король Август думает сделать престол польский наследственным, 	(что явно противно правам и вольностям Речи Поспол."итой"), 	то - принудить его к отрицанию от престола, а на оный возвести короля Станислава, взяв с него обещание о генеральной "амнистии" и проч. и проч. 	Король шведский и русский царь обещают друг другу помогать оружием в сем случае. 	2) Царь от союза с Пруссией отлучиться не намерен, но берется помирить королей. Изъяснено особливым письмом. (Приписка царя.) 	3) Петр обещается помогать королю 20,000-ым войском противу курфирста брауншвейг-люнебургского (короля английского). Приписано Петром: пункт сей, по резону, учинить прежде польского. 	4) Англии и Голландии объявить тотчас о мире, чтоб не было им предлога на море вредить. 	5) Хотя царь и принужден отступить от союза с датским королем и особенный мир со шведским заключить, но воевать противу Дании не намерен, предоставляя шведскому королю самому получить желаемое удовлетворение, но и то в единой Норвегии. 	Вместо (?) 6-го. О неотдалении русского флота во время морских действий и проч. и проч. 	7) О помоге шведу в морских действиях в случае воспрепятствия от других держав. 	8) О титулах. 	9) Склонить Францию принять на себя гарантию сего трактата. 	10) Уверения в державе и проч. 	Петр утвердил все сии пункты. 	Способ к произведению в действо сего трактата был следующим образом постановлен. 	1. Шведский король в следующий год идет в Германию, а царь готов ему помогать транспортными судами и 8 военными кораблями, не более. 	2. Соединить в Германии в одно время вспомогательное 20,000 войско со шведской армией. 	3. Гановерское дело кончить сперва. 	4. Царь весною вступает в Польшу для введения на престол (мирно) короля Станислава, коли же Август будет тому противиться, то Карл шведский вступит в Саксонию и с русским корпусом, у него находящимся. Стараться, чтоб другие державы в польские дела не мешались: а в том случае действовать обще противу той, которая вступится. 	Герц с трактатом, подтвержденным от Петра, вновь отправился в Швецию. Старый фельдмаршал Рейншильд прибыл на Аланд и отпущен 20 октября. Смотри в Голик."ове" разговор его с министром, VI-214. Рейншильд единомышленно с Герцом желал мира, но барон Миллер, министр шведский и личный враг Герцу, был мнения противного. Шведы ненавидели Герца и явно называли его предателем, подкупленным царем. Англия, Франция и Саксония старались также ему препятствовать. Миллер утверждал, что уступки, требуемые Англией, менее тягостны, нежели изложенные в трактате, что, помирясь и вступя в союз с царем, король поставит себя в крайне опасное положение, ибо 	1) Австрия, заключив с турками мир, усилилась, 	2) что Испания побеждена, 	3) что регент фр."анцузский" предан Англии, 	4) что и царь будет принужден пристать к сильнейшей партии; к тому ж нечего было торопиться, ибо зима наступала. Прежде всего, говорил Миллер, должно условиться в том, чтоб царь обязался помогать Карлу в войне противу датчан и в взятии Стральзунда и Ругена, как плац д'арм и пункт комуникационный. 	Миллер был конечно прав, и король, не смотря на свою доверенность к Герцу, настоял, чтоб последний пункт был первый приведен в действо. Герц воротился на конгресс, но Остерман остался тверд в своих требованиях, ибо знал, что Карл и Герц равно желали союза. 12 ноября Герц опять поехал к королю, надеясь через 4 недели воротиться и все кончить, но Судьба судила иначе. 	Петр прибыл в Петербург (3 сент."ября"), положил основание первой шпалерной фабрики, в подражание французским (на Литейной). 	В сие время Петр начал Ладожский канал. 19 сентяб."ря" по указу велено отовсюду собирать работников с 20 дворов по 1, а с стрельцов и копейщиков с 7 дворов - по 1, - работы начались в апреле 1719 "года" и должны были кончены быть в 1721 "году". 	Он замыслил еще два канала (VI-226). 	28 "сентября" заложен в."оенный" корабль. Со 2 октября по 17-е осматривал Петр работы в окрестностях Петербурга. 	Петр подтверждал указ о контрибуции Данцига и повелел Репнину стать на зимние квартиры близь сего города и проч. 	Взята шведская шнава о 14 пушках. 	Был в С. Петербурге пожар и тотчас утушен, Петр находился между пожарными офицерами, что и делал обыкновенно. 	23 октября издал он указ о строении каменных домов в Москве, о мостовой, о крыше домов черепицею, о печах и проч. и предосторожность от пожаров (под опасением штрафа и галер). 	Повелено указом в церкве стоять смирно и не разговаривать. 	В ноябре, в Киевской и Азовской губерниях, и в некоторых городах Малороссии оказалась чума. Гвардии капитан Горохов послан был для учреждения застав. 	По свидетельству Вебера, гановрского резидента, флот наш состоял из 300 галер кроме малых судов. Матросов было - 14960; пушек - 2106. 	В декабре из Персии возвратился Волынский. Он был отправлен туда в 1715 "году" к шаху Гусейну с предложением помоги противу бунтовщика Мирвейса (?) и для заключения торгового трактата (смотри описание Каспийского моря в "Ежемесячн."ых" соч."инениях"" 1763, ч. 1-100). 	Волынский был потом губернатором в Астрахани. 	Петр на подобие шведских и датских учредил коллегии. Вместо Посольского приказа Коллегию иностранных дел, в двух департаментах: внутренний и внешний. Камер-коллегию для сборов и доходов государственных. Юстиц-коллегию, подчинил оной Вотчинную коллегию. (Поместный приказ). 	Ревизион-коллегию (centrale). 	Военную коллегию (вместо Военного приказа), подчинив оной Кригскоммиссариат, Казначейскую, Провиантскую и Артиллерийскую конторы. 	Адмиралтейскую коллегию, при оной 14 контор (см. VI-235). 	Коммерц-коллегию (часть оной потом отделена, и составлен главный магистрат). Подчинены ей таможни. 	Для ведения государ."ственных" расходов - Статс-контору, Берг-коллегию и Мануфактур-коллегию (отделена от оной потом арти"ллерийск"ая канцелярия). Подчинен оной Монетный департамент. 	В коллегии определены президенты, в."ице"-президенты, советники, ассесоры и проч. и проч. (VI-236) - в 3 первых и другие разные чины. (?) 	Президенты сии были: 	В Иностранной - канцлер граф Головкин. 	В Военную - Меншикова и Вейде. 	В Адмиралтейскую - графа Апраксина. 	В Камер-коллегию - князя Дмит."рия" Михайл."овича" Голицына. 	В Берх-коллегию - Брюса и проч. (?) 	Петр повелел однако не прежде начать новое коллегиальное управление, как с 1720 "года", а до той поры управлять губернаторам с товарищи по старому. 	22 декабря Петр издал указ о не битии челом самому государю. Объявляя учреждение надворных судов и порядок аппеляционный, по истине сей указ трогателен, хотя и с примесью обыкновенной жестокости, которая выражалась более принятою формулой, чем в настоящем деле. 	В декабре учреждены везде высшие и нижние надворные суды (состоялись 9 генваря 1719), подчиненные Юстиц-коллегии. (Смотри • VI-243: записка Петра.) 	9 декабря обезглавлены приговоренные к колесованию: Авраам Лопухин, Пустынный (духовник Евдокии), Ив. Афанасьев, Федор Дубровский и гофмейстер царевича Воронов, и четыре слуги: другие (?) наказаны кнутом; киевский архиерей на дороге в Петербург отравился. Князь Василий Владимирович Долгорукий, царевич Сибирский, князь Львов и Семен Нарышкин сосланы в заточение; девка царевича объявлена невинной. 	Через час после сей казни Петр явился в Сенат и объявил новую следственную комиссию над беспорядками и злоупотреблениями властей по донесению фискалов. 	К суду сему позваны Меншиков, граф Апраксин с братом, кн. Яков Долгорукий и многие другие. 	Но из числа сего пострадал один только знатный: кн. Матвей Петрович Гагарин. Он лишился имения и жизни. Кн. Яков Долгорукий оправдался один. Обрадованный Петр его расцеловал. 	Купец Милютин учредил в Петербурге ленточную и позументную фабрику (в Калинкиной слободе у Фонтанки и проч.). 	Анекдот о Борисе Шабликине VI-253. 	В 1717 "году" из Амстердама подрядил Петр между прочим плотинного мастера и послал его к калужскому купцу Гончарову, заведшему по его воле полотняную и бумажную фабрику. Петр писал Гончарову: VI-255. 	К Бестужеву Петр писал заплатить из курлянд."ских" доходов 6,575 ефимк."ов" за выписанные для его племянницы вещи и уборы (см. и другие письма Петра там же). 	Карл, полагаясь на Герца и не опасаясь Петра по причине зимы, пошел противу датчан в Норвегию и в ноябре осадил Фридириксгаль. 	Там 30 ноября/11 декабря вечером в траншее убит был картечью Карл XII на 37 году своей жизни (см. Histoire de Charles XII. Vol."taire"). 	Петр оплакал его кончину. 	Герц в Стокгольме был арестован: прежде нежели узнал о смерти короля, он был казнен, приказав написать на своем гробе: Mors Regis, fides in Regem, mors mea. С ним рушились его замыслы. Проэкт Аландского мира был обнародован. Август и король английск."ий" вознегодовали на Петра. Они обратились к Австрии. Петр смотрел на все спокойно и занимался внутренним устройством государства. 	Вместо набора работников для Ладожского канала (см. выше) повелел он собрать по 70 коп, со двора к марту 1719 "года". 	Повелел кликать охотников для сих работ и проч. и подрядчиков и проч. 	Невский проспект открыт и пошлина учреждена; с верхового 3 коп., с телеги - 5, с двух лошадей - 10, с четверки - 20, с цуга - 30.
 1719 "год".
 	Скончался царевич и наследник Петр Петрович: смерть сия сломила наконец железную душу Петра.
 		 *** 	1-го июля Петр занемог (с похмелья).
 1721 "год".
 	Достойна удивления: разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего, - вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика. 	NB. (Это внести в Историю Петра, обдумав.)
 		 *** 	По учреждении синода духовенство поднесло Петру просьбу о назначении патриарха. Тогда-то (по свидетельству современников графа Бестужева и барона Черкасова) Петр, ударив себя в грудь и обнажив кортик, сказал: "вот вам патриарх".
 		 *** 	Сенат и синод подносят ему титул: Отца Отечества, Всероссийского Императора и Петра Великого. Петр недолго церемонился и принял их.
 		 *** 	Сенат (т. е. 8 стариков) прокричали vivat - Петр отвечал речью гораздо более приличной и рассудительной, чем это все торжество.
 		 *** 	Указ о возвращении родителям деревень и проч., принадлежащих им и невинным их детям, также и о платеже заимодавцам. 	NB. Сей закон справедлив и милостив, но факт, из коего он проистекает, сам по себе несправедливость и жестокость. От гнилого корня отпрыск живой.
 1722 "год".
 	Петр был гневен. Не смотря на все его указы, дворяне не явились на смотр в декабре. Он 11 янв."аря" издал указ, превосходящий варварством все прежние, в нем подтверждал он свое повеление и изобретает новые штрафы. Нетчики поставлены вне закона. 	19-го янв."аря" учреждена в Москве полиция; дан указ оберполицмейстеру (кому?). 	Дан срок на исправление несостоят."ельным" казенн."ым" должникам, потерпевшим по торговле (как то учинено для иностранцев). 	С мордвы и черемис брать рекрут наравне с русск."ими", а с татар брать малолетних, из коих 1/3 в деньщики. 	24 янв."аря" издана табель о рангах (оную изучить). 	28 было третье торжество. 	(NB. Мнение Петра о ц."аре" Ив."ане" Вас."ильевиче" по случаю иллюминации герц. "ога" Holst). 	27 (или 29) янв."аря" Петр создал должность генерал-прокурора (изучить) . 	5 февраля Петр издал манифест и указ о праве наследства, т. е. уничтожил всякую законность в порядке наследства и отдал престол на произволение самодержца. 	По его воле напечатана была книга: "Правда воли монаршей в определении наследника державе своей". 	Петр поехал на желез."ные" заводы купца Вернера Миллера, на коих открылись минер."альные" воды в 90 верст."ах" от Москвы в Истии по калужск.ой дороге. Там он вытянул 18 пуд."ов" железа и взял за них 18 алтын, 	Петр определил посланн."иком" во Францию к."нязя" Александра Куракина, в Испанию - кн. Сер."гея" Дм."итриевича" Галицына, к прусск."ому двору" графа Головкина (меньшого сына канцлера). 	Герцога Holst. Петр обласкал и, обещав ему свою дочь (но повременив, ибо дела его были еще не благонадежны), отпустил его из Москвы. 	Петр учредил герольдмейстера при Сенате, дав ему (5 февр."аля") инструкцию (кто был сей?). 	Должен он был иметь списки дворянству прежнему и новому; стараться об изучении дворян, особенно экономии (?) и для того, во ожидании Академии, иметь школу, etc. 	Петр повелел принимать иностр."анных" офицеров с понижением чина против российских etc. 	Учрежден при Сенате генерал-рекет-мейстер для порядку подавания прошений. См. наказ оному. 	Учреждены смотрители над лесами. Дана инструкция. Штраф за дуб 15, за проч."ее" дерево 10 р. - также кнут, ноздри etc. 	Петр повелел из монастырей прислать в синод рукописи хроник, обещав подлинники возвратить. 	Беглым за вины или иначе Петр даровал прощение, как внутри государства, так и за границами оного. 	Повелел осмотреть рекрутские недоимки и половину оных простить. 	Положено одному сенатору ежегодно объезжать губернии, взяв из каждой коллегии по члену. 	Указ о дураках и дурах (фамильных): в брак не вступать, к наследству не допускать, у женатых уже не отымать (6 декабря). 	Повелевает быть всегда зерцалу (т. е. указу, наклеенному на доске, которая, яко зеркало etc.). 	Повелевает по всем приказам не задерживать колодников - и для правежа доимки учреждает особый стол в Ревизион-коллегии. 	О побеге колодников по потворству подьячих издан указ - жестокий. 	Должников на правеже не бить и не задерживать - а отсылать на галеру. 	Ссылаемых повелел посылать прямо на серебряные заводы в Дауры. 	Повелевает полосное железо клеймить тремя пробами сверх заводского клейма. 	Должность прокурора (см. VIII-124). 	Дела шхиперов во всех судах решить первые, под штрафом "цены" судна и товаров etc. 	О бродягах и нищих etc. 	27 апр."еля" Петр во всех цехах учредил старшин алдерманов, без клейма коих ничего не продавать; etc. Они же подчинены Магистрату. 	Для мелочного дела (не свыше 15 руб.) судить велено губерн"атор"ам, воев"одам" etc. 	Указ о возвращении владельцам беглых холопьев etc. 	О злоупотреблении в продаже казенной соли etc. 	Кабацкие сборы отданы на откуп etc. 	Сборы с судов и подвод велел остановить. Оные были: на сух."ом" пути с найму подвод 10-ую долю и мостовые (за мосты), с вод."яного" хода, привальное, отвальное, прикольное(?), пропускное (через мосты, реки и каналы), с потесей и весел - и с обоих от свидетельства отписей. 	В пользу мелочных продавцев запрещено на фабриках продавать товары в розницу. 	Главная мысль и занятия Петра были перепись народу и расположение по оной своему войску. 	Назначена подушная с посадск."их" и проч."их" 120 коп. 	Для положения в под."ушный" окл."ад" оказалось всего 5,794,928 муж."ских" душ - по 80 копеек. 	Армия была расположена по сим душам.
 	 На пеш."его" салд."ата" - 36 душ - 16 доля. 	 На конн."ого" - - - - 50 д. 1/2 + 8 до"ля".
 	И более никаких подвод, податей и проч."его" не будет - разве etc. (приписано Петром). 	Предоставляется на волю помещиков строить новые усадьбы для салдат или разместить их по избам. Но и тут закорючки своевольства и варварства. См. VIII138.
 	В сии 5 милл."ионов" и проч. не включены ямщики, купцы, однодв."орцы", дворовые, вся Малороссия, завоеванные пров."инции", иноверч."еские" народы и дворц."овые" и церковные крестьяне (коих однако включили туда после). 	Прямая дорога от П. Б. - в Москву оказалась менее 600 верст. Оная была начата. Петр ныне издал оный новый указ. 	Москву велено мостить каждому хозяину перед своим домом. 	Петр разделил власть духовную от светской - и под суд последнего обратил следующие дела:
 	 О любодействе. 	 О насилии. 	 О кровосмешении (с согласия синода). 	 О похищении ко браку. 	 О незаконн."ых" детях. 	 О детях от родственн."иков" брачных. 	 О браке детей без согласия родителей.
 			См. VIII-145.
 	Определил над иконами иметь смотрение живописцу Ив."ану" Зарудневу. 	О приемлющих иную веру из православной Петр повелел докл."адывать" в Сенат, а решение дела предоставил себе. 	За бороду (купцам) положено платить 50 р. - и проч. двойной оклад и вышивать на платьях красные и желтые лоскутья. - 	См. анекд."от" о раскольнике VIII-153. 	В апреле дал Неплюеву (нашему резид"ент"у в Конст."антинопо"ле) инструкции, как стараться сохранить мир с Турцией при наступающей войне с Персиею. 	Также повелел в случае смерти Августа ехать в Польшу послом кн. Григор."ию" Долгорукому для избрания нов."ого" короля etc. 	См. инстр."укцию" Иностр."анной" колл."егии". VIII-154. 	Примириться с Англией было необходимо. 	Петр предположил учинить сие при медиации Австрии и потому Ягушинскому и были отправлены жалобы его - (кому?) - также и прелиминарные пункты: 1) вывести из Мекленбургии гановр."ские" войска, 2) Зунтские пошлины таковыми, как прежде войны были, учинить. 	3) Отдать Веселовских. 	4) Помочь герц"ог"у Holst. в его деле (о наслед"стве"). 	5) За издержки нами дать вознагражд."ение". 	6) О караб."ельных" англ."ийских" мастерах. 	7) Помогать нам в курляндск."ом" деле (весьма тайно). 	Мекленб."ургско"го принца звал Петр (по возвращ."ении" своем) в Ригу. 	Сватовство герц."ога" Holst. продолжается. 	Жалование, назначенное нашим министрам:
 Во Ф."ранции" кн. Вас."илию" Долг."орукову" - 11,000 р.
 ------ кн. Ал."ександру" Кур."акину" - 5,500
 в Испании кн. Серг."ею" Гал."ицыну"		 - 5,500
 - Польше к."нязю" Григ."орию" Долг."орукову" - 7,000
 ---- к."нязю" Сер."гею" Долг."орукову"	- 4,000
 - прусск"ом королевстве" гр. А."лександру" 						 Гол."овкину" - 6,000
 ---------- гр. Мих."айле" Гол."овкину" - 4 000

 (Мая 2.)
 	Кн. Кантемиру велено ехать с царем и взять с собою азиатскую типографию. 	Вместо Поместного приказа (коим он очень был недоволен) учредил Петр Вотчинную коллегию и назнач."ил" презид."ентом" Сухотина. 	Мануфактур-коллегию отделил от Берг-кол."легии", назнача президент."ом" Новосильцева. 	Петр прибыл в Сенат и представил ему своего генерал-прокурора Па"вла" Ив."ановича" Ягушинского, потом повелел Апраксину ехать с ним в поход и 	15 мая, отслушав молебен в Усп."енском" соборе, отправился на москворецком струге при пуш."ечной" пальбе etc. 	17 мая в Коломне решил дело между Меншик."овым" и Скоропадским. 	В Нижн."ем" Новгороде Потемкин (интендант) донес, что насады готовы. Петр их осмотрел, велел некоторые исправить, обедал у барона (NB.) Строгонова; на др."угой" день у губерн"ато"ра, осмотрел суда - и, нашед их все староманерными, издал опять о том указ (30 мая). 	Учреждена в Ниж."нем" Н."овгороде" верфь, на Волге велено строить морские суда. 	Петр отправился в Казань. 	Здесь осмотрел он леса и учредил каз"анско"го в."ице"-губ"ернато"ра главным над оными. 	В Казани принял он Евреинова и Лужина, возвратившихся из Камчатки и с Курил."ьских" остров."ов", осмотрел их карты etc. 	8 июня отправился в путь. Осмотрел развалины булгарские. 	В Саратове явился к Петру 80 летний Аюк, хан калмыцкий. 	Петр обласкал его и старую ханшу. Подарил ему часы, парчу etc., а у него попросил несколько тысяч калмыков в поход свой. 	Напечатал манифест на перс."идском" и тат."арском" языке (VIII-188). 	15 июня Петр прибыл в Астр."ахань", и там оный маниф."ест" обнародован. 	Петр велел поправить булгарские развалины. 	Писал Кудрявцеву о лесах. 	Дозволил фабрикантам покупать дубовый лес. 	За не-оборону бурлаков на Волге, а ямщиков на путях - чинить суд по указам. 	О отставных офицерах (кроющих свои чины и назыв."ающи"хся просто дворянами) строгий указ. 	Приказал переписать всех подьячих, старых и молодых. 	Подтверждено о перспективной дороге от Волхова до Москвы etc. 	По смерти Скоропадского учреждается вместо гетмана малороссийская коллегия. - 20 июля. См. Б."антыша"-Каменского.
 		 Дела персидские.
 	Гусейн шах в то время тиранствовал, преданный своим евнухам, изнеможенный вином и харемом. Бунты кипели около него. В поминутных мятежах истребился род Софии. 	На отдаленных границах Персии, близ Индии, кочевал дикий и воинственный народ: авганцы, происшедшие из Ширвана, близ Касп."ийского" моря. - Тамерлан (ум. 1405 "г.") поселил их в царстве Кандагарском; Мирвейс, происшедший из их рода, умел при дворе шаха снискать его доверенность, и он был назначен глав."ным" начальником над своими единоплеменниками во время наместничества Мансур-хана. Грузинец Джюрджи-хан, заступивший место Мансура, отрешил Мирвейса от команды. Мирвейс бежал в Испагань и там при покровительстве евнуха Ахмуда-аги Хадце (госуд."арственного" казначея) получил вновь начальство над авганцами. Джюрджи-хан долго противился, но принужден был уступить. Мирвейс притворно с ним помирился. Несколько времени после Мирвейс возмутился, убил Джюрджи-хана, истребил всех персиян, находившихся в Авганской земле, и объявил себя кандагарским ханом. 	Шах посылал противу мятежника свои войска. Они были разбиты, и Мирвейс умер "в" 1717 году, быв спокойным властителем похищенной области. 	Мир-Махмуд, сын его, ему наследовал. В 1720 году он с 15,000 авганцев вторгнулся в Персию и, вскоре умножа свое войско 60,000, пошел прямо на Испагань. 	Испуганный шах отправил к Петру 3-х посланников, одного за другим. Он послал Махмуд-бега к шамхалу и Усмею (?) с деньгами и подарками, требуя немедленной помощи. Войска их были собраны и поручены начальству Сурхая, казикумыцкого хана. 	В Дербенте содержался тогда под стражею Дауд-бек. Он убежал, под видом службы набрал до 1,000 чел."овек" войска - и, нагнав Сурхая в Ширване, предложил ему свое товарищество в бунте и грабеже. Сурхай, старый его знакомец, с охотою согласился. Оба обнародовали, что они богом посланы для избавления правоверных от ига. Племена, подвластные шаху, возмутились. Дауд-б."ек" и Сурхай разграбили Ширванскую область и Кубу и осадили Шамаху, которую взяли, шамах."анско"го хана убили, также всех инд."ийских", перс."идских" и русск."их" купцов (посл."едних" 300 чел."овек"). 	Весною 1722 "года" Мир-Махмуд осадил Испагань. 	У шаха были 3 сына и дочь. Старший Мирза-Зефи был его любимец. Шах взял его из харема и сделал его своим наместником. Евнухи, опасаясь деятельности и властолюбия молодого человека, нашли способ его низвергнуть. Мирза-Зефи по повелению отца был заключен в темницу и ослеплен. Наследником избран второй сын, Тахмасиб (или Тахмас). Он успел с 500 воинов пробиться сквозь осаждающих Испагань и поспешил в окрестных областях набрать войско для освобождения столицы. Тогда-то Петр прибыл в Астрахань. Устрашенные мятежники Дауд-бег и Сурхай искали покровительства Порты, обещая ему за то области, близ Касп."ийского" моря лежащие (Наставл."ение" Петра гв."ардии" подп."оручику" Толстому, посланн"ом"у им к Вахтангу, царю грузинскому). Сие-то предложение и понудило Петра спешить и ускорить поход целым годом. 	25 июня Петр писал к Сем."ену" Аврамову, консулу в Испагани, чтоб он с шахом вступил в переговоры - и предложил ему помощь с тем, чтоб близ-каспийские области были ему уступлены. 	2 июля отправлен в Грузию к."нязь" Борис Туркестанов, предписывая Вахтангу: 	Напасть на лезгинцев в их земле и дать о том нам знать в Астр."ахань", к Теркам или Дербенту, где будем, и ждать приказа, куда быть. 	Когда пойдет на соединение, то бы заказал под см."ертною" казнию не грабить, не разорять, не обижать etc. etc. (политика тамошних войн. См. действие Паскевича в Армении, Турции etc.). Хлеб и скот брать не иначе, как через комисаров etc. 	Коннице Петр повелел идти из Царицына горами, под нач."альством" ген."ерал"-маи"ора" Кропотова. 	5 июля дан ему собственноручно указ о сбережении здоровья салдат - сообразно климату. 	Число судов было 274 - (3 шнавы, 2 б."ольших" бота, 1 гукор etc.). На флот посажено регул."ярной" пехоты 22,000 и 5,000 матр."осов". Сухим путем отпр."авле"но: драгун 9,000, каз."аков" донск."их" и малор."оссийских" 20,000, тат."ар" 30,000 (?), калм."ыков" 20,000 (?). Голик."ов" замеч."ает", что калм."ыки" в походе не были, но соединились с нами в числе 40,000 уже в сентябре, на обратном пути, при р."еке" Сулак. 	17 июля велено выступить в море. См. VIII-210. 	Волынский, Кантемир, Апраксин, кабин."ет"-секрет."арь" Макаров поехали с Петром. Капит."ан" 1-го ранга Гослер и Виллебоу остались в Астр."ахани" с провиантом. 	Петр в сие же время писал в сенат о фабричных учениках etc., о староманирных судах (с скобками) (грозный). Демидову (Никите) о ж елезных трубах для Петергофа etc. 	18-го июля Апракс."ин" поднял генер."ал"-адм"иральск"ий флаг (в первый еще раз) при пушечн."ой" пальбе etc. Петр приехал его поздравить. Апр"акси"н плакал..... За сим пошли в путь. 	20 июля был на море совет. Положено: 1) Если буря разнесет корабли, то соединиться при устье реки Терки (NB), 2) Петру командовать авангардом малым и остр."овским" судам следовать за ним, вдоль берега, 3) фон-Вердену с ластовыми судами идти к о."строву" Чекеню - до указа, 4) Кантемиру и Толстому ехать вдоль берегов. 	21 на якорях при о."строве" Четыре-Бугра Петр получил от терского коменданта письмо шамхала Абдул-гирея (о подданстве). Петр послал кабин."ет"- курьера Чеботаева в Гилянь для разведования etc. - В Ряще находился консул Сем."ен" Аврамов. 	См."отри" о шамхале (VIII-217). 	23 Петр прибыл к устью р."еки" Терки. 	24-го послан к шамхалу пор."учик" гв."ардии" Лопухин, с манифестами в Дербент, Шимаху и Баку. 	Петр ездил в город Терки (худо расположенный). 	Он думал высадить войско на Агра-Ханский мыс. Соймонов осмотрел оный. 	27 июля (день Гангутской баталии) Петр осмотрел берег, избранный Соймоновым для лагеря. 	28 войско вступило в укрепленн."ый" лагерь, названный Агра-Ханским ретраншементом. 	Тут простояли неделю. - Петр окупал весь генералитет, "вспомнив корабельное обыкновение, по которому небывалых прежде на каком-либо море купают, опуская троекратно в воду на доске посредством блока". 	Жители деревни Эндери (Андреевской) напали на передовое наше войско (конное), отправленное из Астр."ахани" - под начальством бригадира Ветерани 23 июля. Неприятель в числе 5,000 встретил русских в ущелий и убил 70 драгун и ранил более. Ветерани и полк."овник" Наумов однако их отразили, деревню взяли и сожгли, 300 человек положили etc. 	Ветерани прибыл в лагерь - с лошадьми, отправленными из Астрах."ани", - и мы вновь приготовились к походу. 	Петр послал Соймонова отыскивать броду в реке Сулак (20 вер."ст" от лаг."еря"), но дно было илистое. 	Петр указал переправляться на камышовых плотах. Меж тем остр."овские"лодки были оставлены у острова в Аграх."анском" заливе, См. VIII-232. 	В лагере оставлены больные и 200 салд."ат" гарнизону и 1,000 каз."аков" под нач."альством" подполк."овника" Маслова, и 5 авг."уста" Петр пошел к Дербенту, повелев Соймонову идти с судами, оставл."енными" в заливе, к острову Чеченю и, соединись с ф."он"-Верденом, идти к Дербенту. 	6-го авг."уста" армия начала переправляться через Сулак (6-го и 7-го). 	В сие время Петр послал Сенату указ о строении кр."естьянских" изб и дворов во избежание пожаров etc., а фискалам доносить в Вотчинную коллегию. NB. 	Султан (?) Махмуд из Аксая и Шамхал из Тарху прислали послов к гос"удар"ю, который их и принял на берегу Сулака. 1-ый прислал 6 персидских лошадей и 100 бык."ов", а 2-ой 600 быков с телегами, и 150 на пищу - и 3 перс."идских" аргамаков - с богатой сбруей. 	Петр подтвердил их права; а шамхалу дал 12 салд."ат" и 1 унт."ер"- оф."ицера" с барабанщиком. ("Ежем."есячные" соч."инения"" 1760, ч. II-38). 	11 авг."уста" Петр с перед."овым" войск."ом" пошел в поход, остальное осталось дожидаться Кропотова и провианта. 	12 авг."уста" шамхал встретил Петра за 5 верст от Тарху. Здесь Петр остановился лагерем, через 3 дня собралась армия. Петр обедал у шамхала etc. 	В лагерь явились депутаты от наипа, дерб."ентского" наместника с приветствиями и просьбами о покровительстве. 	Петр послал к наибу полк."овника" Наумова с 12-ю казаками. К Дербенту в то же время прибыл ф."он"-Верден, и русские расставили в городе свои караулы. 	16-го авг."уста" армия выступила из Тарху. 18-го прибыл Петр на границу утемиш и хайтаков. Султан (Ут."емишский") Махмуд велел изрубить посланного к нему есаула и 3 казаков. У него было до 10,000 своих и 6,000 Усмевских (Хайтацкого султана). 	Они вышли было противу нас, но бежали тотчас и преследуемы были 20 верст до самого Утемиша, которое взяли и сожгли, также и 6 других местечек, 1,000 "человек" убит."о", 7,000 бык."ов", 4,000 бар."анов" взято - пленники казнены смертию. Издан тат."арский" манифест. 	21 армия снова пошла в поход. Переход был труден. Жар, вихрь и пыль были несносны. Петр весь день был верьхом. См. Беля, III-171. 	Петр обрезал свои длинные волосы и сделал из них парик, ныне видимый на его кукле. 	Жители из Баку прислали Петру депутатов. 	Наип встретил Петра за версту от Дербента и подал ему ключ от города и произнес очень умную речь. Дербент был обнадежен, лавки открыты, и жители с русскими обходились, как со своими. 	Пехота стала лагерем близ моря, а конница при реке Милукенте за 5 вер."ст" от устья. - Ф."он"-Верден стал при устье той же реки, ибо рейда была не безопасна от ветров. 	В Дерб."енте" межд."у" проч."им" взято 230 пушек. 	Петр укрепил город двумя крепостцами при Милукенти и Артабугаме. 	Наип сделан генер."ал"-маиором и командиром перс"идск"ой ланд-милиций. 	30 "августа" Петр известил обо всем Сенат. (См. VIII-248.) 	Петр, узнав о покушении Августа сделать корону польскую наследственною, предписывает Сенату всячески тому препятствовать и кн. Серг."ея" Долг."оруков"а отправляет послом и дает ему кредитив. 	Старый шах был в осаде, сын его скрывался в отдаленных провинц."ия"х от преследования Мир-Махмуда. Шамаха была в руках Дауд-бека и Сурхая. 	Петр отправил с войском на шнаве поруч."ика" Лунина в Баку - с манифестом к начальнику города. 	Петр в Дербенте повелел послать в Венгрию за винодельцем - и смотреть за разведением шафрана, также заботился он и о овечьей шерсти и разведении стад. 	Петр на устье Кура думал построить торговый главный город, центр азият."ской" торговли. 	Дербентский округ занят был русск."им" войском, также и Мушкуру, богатую и хлебородную страну, разоренную бунтовщиками. 	Лунин возвратился. Начальн."ик"и Баку его не приняли, говоря, что от бунтовщиков обороняться могут сами, а провианта и гарнизона не примут. 	Петр для похода в разные стороны приказал печь хлебы и сухари. Провиант с ласт."овы"х судов, стоящих при устьи Милукенти, начали выгружать. 	Вдруг сделалась буря. Суда стали течь. Отрубили якори, дабы сесть на мель; все 13 судов посажены были на мель в течение 2 часов. Мука промокла вся. - Суда разломали на дрова для хлебопечения. Из Астрахани ждали провианта на 30 судах. Петр послал о них наведаться к Низобату (10 миль от Дерб."ента"). Их не было видно. Тогда получено известие от капит."ана" Вилебоа, что прибыл он в Аграханский залив, но что испорченные суда далее идти не могут. 	Хлеба оказалось только на один месяц. Собран был совет. Положили, оставя гарнизон в Дербенте, возвратиться в Астрахань. 	И так план Петра овладеть Бакою, заложить город при устье Куры, идти к Тифлису по сей реке, возобновить в Грузии христианство и утвердить Вахтанга в союзе - и оттуда идти на Терки - не состоялся! 	Капит."ан"-лейтен."ант" Бернард, а вслед за ним лейт."енант" Соймонов посланы к Виллебоа с приказанием в море уж не пускаться, или, коли он уже вышел, то возвратиться к ретраншементу. Но Вильбоу (или Вильбоа) пустился в море, и у конца Аграх."анского" мыса претерпел бурю и сел на мель. В сем положении нашли его Берн."ард" и Сойм."онов" - к счастию, провианту еще было достаточно для возвр."атного" похода и для гарнизонов. 	В начале сентября Петр выступил из Дербента, оставя гарнизон под нач."альством" Юнгера (полковника). 	20 сент."ября" прибыл Петр с армией к Сулаку. Там заложил он новый город - на месте, где Аграхань от Сулака отделяется. в 20 верстах от ее устья. Город назван креп."остью" Св. Креста - (от имени древнего оной земли - Ставрополь) или "по" тат."арски" Хучь. 	В сие время прибыли к Петру 40,000 калмыков, высланных старым их ханом. Петр повелел Краснощокову, д."онскому" нак."азному" атаману, с ними и с 1,000 казаками разорить Утемышскую и Хайтацкую область. 	25-го Краснощоков выступил в поход etc. 	Петр осмотрел минеральные терские воды, освидетельствованные D-r Шобером. Возвратясь Петр повелел в крепость Св. Креста перевести гарнизон и жителей терских и поселенных близ него черкесс Нижн."ей" Кабарды (Ахочинская слобода, 300 семей - старшина Эльмирза, брат Бековича). 	Петр повелел переселить туда же 1,000 семей д."онских" казаков (сии казаки названы семейными, их селенья Кузминка. Каменка, Прорва). 	Петр послал поруч."ика" И."вана" Толстова к Бахтангу с грамотой. 	Грузинский царь получил от арзрумского паши предложение признать турецкое владычество, Петр опасался, чтоб шах в надежде на помощь не уступил бы им Грузию. Петр через Вахтанга предлагал персидск."ому" шаху то, что уже мы видели, а Грузию старался склонить под свое владычество. Таковое же письмо было послано и к армянскому патриарху Исаию (на Эчмиадзин?). 	26-го сент."ября" Петр выступил далее к ретранш."ементу", оставя в крепости полк."овника" Леонт."ия" Соймонова с пех."отой" и казаками, с повелением строить оную по данному плану. Крепость окончена была ген."ерал"-м."аиором" Кропотовым. 	4,000 "солдат" под нач."альством" бригадира к."нязя" Барятинского пошли вперед. 	См. письмо к Апр"аксин"у - VIII-274. 	Петр в Аграханск."ом" ретр."аншемент"е занялся исправлением оного. Апр"акси"н между тем прибыл туда же. Петр, оставя его, сел на бот и 4 окт."ября" прибыл в Астр."аха"нь. 	Апр"аксин" и гр. Толстой отправились через 3 дня и претерпели бурю, но все суда прибыли в Астр."ахань" благополучно. 	Петр занемог и несколько дней не выходил из своей комнаты. 	Петр, слыша о болезни Августа, писал к гр. Головкину заблаговременно думать о избр."ании" короля. Август пережил Петра. Но кто персона, предлагаемая Петром в преемники п."ольского" престола? 16 ок."тября" 	17 окт."ября"писал ему же. "Писали сюда Аврам Арап, Гавр."ило" Резанов и Степан Коровин, что они по указу в свое отечество ехать готовы, токмо имеют на себе долгу каждый ефимков по 200, да сверх того им всем вообще надобно на проезд три ста ефимков" etc. VIII-278. 	Ген."ерал"-м."аиор" де-Генин донес, что на реке Исете медн."ые" и стальн."ые" заводы строятся, также и Екатеринб."ург". Там же. 	Подтвержден указ об инвал."идах", увечных и престарел."ых" etc. 	Из Астрах."ани" Петр послал двух венгерских винодельцев в Дербент. 	Краснощоков возвратился из своего похода к Аграхани 30 сент."ября", разорив и разграбя владения Усмея и Махмуда. 	20 окт."ября" Петр отправил в Казань гв."aрдии" маи."ора" Румянцова для заготовления новых морских судов для буд."ущей" кампании, а май"ора" гв."ардии" Юсупова в Нижний Н."овгород", с таковою ж порукою - каждому велено изготовить 15 гекботов и весною отпр."авить" в Астрах."ань". 	Осматривая учуги, Петр получил от конс."ула" Аврамова из Гилани донесение и письмо визиря (?), в коем жители приглашали русских к себе на помощь. 	Петр на другой день имел на учуге совет с Апраксиным и с Толст."ым" - и положено в ту же осень послать в Гилань войско. 	В Астрахани Петр приказал Соймонову (капит."ан"-лейтенанту) и кораб."ельному" мастеру Пальчикову осмотреть суда для перевоза войска в Гилань. Мало нашлось их годных. Петр назначил 2 только баталиона пехоты, с полковником Шиповым. Петр повелел ген."ерал"-маи"ору" Матюшкину, кн. Ю."рию" Трубецкому, Дмитриеву-Мамонову и бригад."иру" Левашеву и к."нязю" Барятинскому неусыпно смотреть за исправлением судов etc. 	26 окт."ября" Петр повелел Каз."анск"ой и Ниж."егородск"ой канцелярии выслать осенью торговые суда, нагрузя чем ни попало: товарами, лесами etc. - 	Старомодные суда велел заорлить (заклеймить) etc. 	На реке Куре для торговли Тифлиса с Касп."ийским" морем Петр предполагает с Соймоновым заложить торг."овый" город etc. VIII-228. 	См. разговоры etc. о Гилани с Банианом Абдураном VIII-289 и примеч."ание ". 	Петр думал развести шелк и в Терской области (казаки т"ерск"ие обрабатывали оный). 	Шипов, получая инструкцию Петра, спросил, довольно ли двух батальонов? Петр отвечал: "Ст."ень"ка Разин с 500 казаков их не боялся (персиян), а у тебя 2 6атал."ьона" регул."ярного" войска". 	6-го ноября Шипов и Соймонов отправились в поход в присутствии царя. 	27 окт."ября" Петр повелел по старанию арх."иепископа" Питирима (нижегор."одско"го) раскольников нижегор"одски"х, посланных в Сибирь, поворотить на работу в Рогервик. 	В Стокгольм поехали наши мужички с орехами, деревянн."ыми" ложками etc. - Шведы смеялись. Бестужев (наш резид."ент") писал о том гр. Толстому. Петр повелел их не пускать, "а ежели нарочитые купцы с товаром своим повезут и таковой, то дозволить". - 	Изд."аны" указы о вывозе юфты в Шлезий etc. 	Меж тем, сын шаха, Тахмас, бесполезно скитался в окрестностях Тавриса и Ардевиля. 	Еще до осады шах отправил к Петру посланником Измаил-бека, с просьбой о помощи и с уверением уступки провинций приморских. Но Изм."аил"-б."ек" замешкался, и Петра уже в Дербенте не застал. 	Между тем в Испагани оказался голод. Шах (23 окт."ября" или ноябр"я") сложил с себя власть и сам явился в лагерь авганцев. 	Мир-Махмуд, овладев престолом, посадил шаха в темницу и поспешил заключить союз с Турцией. 	С своей стороны Дауд-бег и Сурхай отправили жалобы свои на Петра в Турцию же, требуя защиты и предлагая Порте Ширван. 	Муфти и крымский хан желали войны с Россиею, и Порта думала воспользоваться благоприят."ными" обстоят."ельства"ми. - Вел."икий" визирь желал мира, отправлен послом к Петру Мехмет-паша. Он прибыл в Астрахань, и Петр с ним объяснился (разумеется не искренно). 	Турки вновь послали к Петру Капиджи-пашу: они требовали, чтоб Дауд-бег, уже признанный ими владетелем Ширвана и пожалованный хвостом, оставлен был в покое. (О Дауд-беге и Сурхае см VIII-299 - примеч."ание".) 	Петр на то согласился. Австр."ийский" имп."ератор" Карл VI дал знать с своей стороны, что он, в случае войны, вступится за Россию - что и успокоило Порту. 	Но меж тем русское войско отправлено для занятия Рящи, и приуготовления военные продолжались. 	Вахтанг был согласен на все; он послал к шаху предложения Петра. - Но уже было поздно. 	Петр присутствовал в Астрах."анск"ой канцелярии; сделал распоряжения косательно Св. Креста, о заселении оной крепости, предписал Матюшкину, дождавшись 15 гекботов, с 4 полками идти в море и взять Баку. Гр. Толстова оставил в Астрах."ани" для решения азиятск."их" дел, нетерпящих замедления. Надо всем поручил главное наблюдение Апраксину - и 13 дек."абря" выехал водою из Астрахани с императрицею. Не доезжая до Царицына 113 верст, Петр поехал сухим путем. Волга стала 15-го. - 20-го Петр прибыл в Царицын. 	Петр повелел Житкову (?) населить тот край малороссиянами etc. 	Шипов и Соймонов, претерпев бурю, прибыли в залив Зинзили и стали в виду Ряща, куда Шипов тотчас послал известигь о своем прибытии визиря и Аврамова. Переводчик Петричи явился от сего послед."него" к Шипову с объявлением о после низверженного хана. Измаил-бег ездил к молодому Тахмасу (или Тахмасибу) и, уведомя его об участи отца, взял от нею уполномочение - и прибыл с оным в Рящу. 	Визирь не хотел принять русских и отказал капит"ан"у Языкову лошадей для перевоза тяжестей. Шипов поспешил к реке Перибазар предупредить визиря и там укрепился. 	Однако ж Аврамов успел визиря уговорить. Он приехал к Шипову, принял импер"аторск"ой указ, поцаловал оный и впустил русских в Ряще. 	Шипов известил терского коменданта о занятии Ряща, и Волынский донес о том государю. 	Рящинский визирь помышлял сделаться самовластным и независимым. Он боялся сношений Тахмаса с Петром и всячески задерживал Измаил-бека, надеясь заставить шаха переменить мысли свои. Аврамов это проник - и Шипов предложил послу перебраться на судно и ехать в Астрахань. 	Визирь ожидал уже от шаха повеления послу остаться. Аврамов поехал на встречу курьера, дождался его и задержал, сколько нужно было времени. А Соймонов между тем выпроводил посла, под предлогом счастливого положения звезд; и Измаил поехал в начале января 1723 года - и визирь получил указ шаха уже поздно. 	Петр приготовил полицмейст."ерск"ую инструк."цию". 	Приготовлены были Триумф."альные" врата - с хвастливой надписью. 	18-го дек."абря" Петр въехал торжественно в Серпуховские ворота. 	В триумф."альных" вратах встретил Петра синод, а Феофан произнес речь (VIII-314). 	В отсутствие Петра издано 56 указов в Сен."ате", Син."оде" и коллег."иях". 	О искоренении фальшивых денег. 	О затворении каб."ако"в во время крес."тны"х ходов. 	О переписи великорослых для Военн."ой" коллегии. 	О позвол."ении" русск."им" купц."ам" записываться в нарвские "купцы". 	Подтвержд."ение" брить бороды, кои подстригают - считать за бородачей - (брать с оных оброк). 	Обер-коменд."ант" Спб-ий Бахмотов завел при гарнизонах школы для салд."атски"х детей.
 		 *** 	Припадок - accident. 	Петр I в донесении Сенату в окт."ябре" 1722 г.
 1723 "год".
 	Петр застал дела в беспорядке. Он предал суду между прочим к."нязя" Меншик."ова" и Шафирова; последний обвинен и осужд."ен" на лиш."ение" чинов, имения и жизни. 	Что было их преступление? Одна ли непослушность и высокомерие? Должно исследовать. А за то, что Шаф."иров" при всем Сенате разругал по матерну об."ер"-прок."урора" Скорнякова-Писарева (31 окт."ября" 1722 "г."), кажется на смерть осудить нельзя. 	Обвиняли его в том, что брата своего произвел он в чин и дал ему жалование без указу гос."ударя", что не записывал всех своих определений в протокол, что, будучи главн."ым" управителем почт, установил прибавочные деньги на письма etc. - но все это в то время было бы еще весьма неважно. То ли делал Апр"акси"н! 	Он был помилован уже на плахе и сослан в Сибирь со всем семейством. 	У Меньшикова отняли деревни, приписанные к гор. Почепу, коим он владел уж 11 лет. (Дело сие было решено Петром в его пользу; Шафиров возобновил его, не смотря на то.) 	Шафирова Петр неоднократно увещевал и наказывал келейно; что случалось со всеми его сподвижниками, кроме Шереметева и м."ожет" б."ыть" к."нязя" Як."ова" Долг"оруко"ва. 	Меншик."ов" писал моск."овскому" об."ер"-полиц"мейстеру" указ строить впредь деревянные дома на каменн."ом" фундам."ент"е. Сенат напротив остановил оный указ (яко противный ц"арск"им ук."аза"м?) см. 5 окт. - 	Петр дал инспектору Потемкину инструкцию о судах. См. VIII-332. Изъяснение, в чем состояли староманирные суда со скобками. 	Петр рассмотрел ревизские сказки, и полки расположены по душам. 	Петр смягчил строгость указа об утайке душ: вместо 100 р. штр."афа" - положено 10 р. - Ген."ерал"-маи."ор" Чернышев донес, что некоторые из посланных от воевод, также и земские управители сами велели утаивать и брали взятки. Петр определил таковых см."ертью" казнить. 	Синоду дан указ впредь никою не постригать, а на убылые места ставить старых отст."авных" салдат. 	Подтвердил указ 1701 "года" о не житье вместе с монахами дьячкам и мирянам, о не держании в келлиях чернил и бумаги без дозволения настоятеля. См. указ . 	В полки указом ставить попов ученых. 	В церковь своих икон из дому не носить. 	Не цаловать икон и мощей во время службы - и штрафу брать в церкве же по 1 руб."лю". 	Архиереям и проч."им" в церкве челобитен не принимать - и приказных к себе не допускать, кроме как в делах государств."енных" (в бунте и измене?). 	Петр запретил делать гроба из выдолбленных дерев, дуб."у" и сосн."ы" - (из экономии), а из досок указанной меры. Елов."ые", берез."овые" и ольх."овые" позвол."ено" и долбить. 	9 февр."аля" указ о том, что, коли на новую надобность денег не случится, то разлагать сумму на всех чинов, по мере жалования (кроме иностранн."ых мастеров"), - но обща - а не выровым - и о том для генеральн."ого" вычету посылать указ из Сената. 	В сей год был неурожай и вышепр."иведенный" указ возъимел свое действие. 	Смотри сенатский указ в апреле и перемены, сделанные в оном Петром. 	См. другой госуд"аре"в ук."аз" об описки чужого хлеба - в неурожай; (опять тиранство нестерпимое). 	Петр учредил в Военн."ой" колл."егии" всем генералам, по очереди, присутствовать; а презид"ент"ам переменяться каждые 5 лет. 	Прибавл."ение" к табели о рангах. 	Петр строение Головинского, купленного у детей покойн."ого" Фед."ора" Алексе."евича" Гол."овина", дворца с огородом поручил D-r Бидлоу. 	23 февр."аля" Петр отправился в П. Б., повелев Сенату следовать за ним немедленно. 	Между тем в Реште визирь тайно приготовлялся выжить русских. Ежедневно входили в город вооруженные персияне. Визири кескерский и астаринский прибыли туда. Собралось до 15 тыс."яч". Решт"ск"ий визирь послал сказать Шипову, чтоб он отваливал. Шип"о"в, взявший свои предосторожности, отвечал, что того не может учинить. 	Соймонов готовился ехать на Куру для осмотрения места города предполагаемого. Визирь надеялся, что артилл."ер"ия нагружена будет на его суда. Он притворился довольным и успокоенным, но продолжал коварствовать и старался укрепить пролив Зинзили. 	В марте Соймонов пошел в море. Персияне узнали, что артиллерия оставлена на берегу и что для защиты гавани осталось 3 суда. Они возобновили свои требования. Шипов упорствовал. Ему угрожали. Он остался тверд. 	Персияне решились напасть на русских. Они открыли огонь из 4 пушек по караван-сараю - 5,000 атаковали три суда, на коих находились капит."ан"- лейт."енант" Золотарев с 100 чел. - Золотарев отразил их в 1/4 часа. 	Шипов дождался ночи. И, отрядив кап."итана" Шиллинга с одн."ой"рот."ой" грен."адер" с повелением обойти персиян и напасть на задние ворота сам пошел в передние с двумя рот."ами". - Персияне бежали - и усмирились. Из Астрах."ани" пришло прибавочное войско. 	Соймон."ов" осмотрел западный берег Кура и назначил место для города. 	Капиджи-паша и Дауд-бек - возмутили Турцию. Муфти и пр."очие" настаивали, чтоб быть войне. Верх."овный" визирь все еще противился - положено послать еще спросить у Петра его решительный ответ и требовать очищения Дербента и проч."их" городов. Франция, имея нужду в Турции косательно Австрии, сильно старалась о соблюдении мира. Кампредон и маркиз де Бонак, согласно с Неплюевым, действовали при Порте. Простодушные турки успокоились. Но вдруг разнесся слух, что 4,000 русск."их" дошли уже до Тифлиса. Ага поехал к Петру и в марте прибыл Б П. Б. с франц."узским" курьером, прислан."ым" от Кампр."едона" к Бонаку, вместе. 	3-го марта Петр приехал в П. Б. Здесь нашел он герц."ога" Holst. и двух гессен"гом"бургских принцев и сих принял в свою службу капит."анами" гв."ардии", с 6,000 руб. жал."ования". 	Как Нева вскрылась, Петр со льдом вместе поехал в Кроншт."адт" и ветшающие корабли разослал в приморские свои города, для торговли etc. 	Швеция признала Петра императором, а герц"ог"у Holst. дала титул е."го" кор."олевского" высочества. 	Петр требовал от Дании того же и других пунктов, а для поддержания своих требов."аний" велел вооружить 26 кор."аблей" и 40 галер (в Кроншт."адте"). 	Петр учредил в Украйне ландмилицкий конн."ый" корпус (в полк."ах" 10 рот, в роте 150 чел."овек"). 	Петр занялся Малороссией; облегчил подати etc. 	Решил запросы магистрата косательно капиталов выбывающих из общества купцев etc. 	Петр отправил тур."ецкого" посла с тем же прежн."им" ответом, но предписал генералу кн. Галицыну, находящ."емуся" в Украйне, расположить свои 70 или 80 тысяч по границам крым."ским" и турец."ки"м - (при том подр."обная" инструкц."ия"). 	Указов состоялось множество, касающих"ся" до торговли рыбной, шелковой etc., подтверд."ительный указ о" полицейских "полках" etc. etc. 	Апр."аксин" и Толстой прибыли из Астрахани. Петр благодарил Румянцева и Юсупова за суда etc. (30 апр."еля"). 	Матюшкину Петр повелел ехать в Баку, кой час суда прибудут. 	Герц."ог" вейсенфельский назначен был женихом Анне Иоан."новне". Петр писал Петр."у" Мих."айловичу" Бестужеву в Митаву, чтоб по смерти Фердинанда (больного в Данциге), избрали бы его, вейсф."альского" гер."цога", а Эртману, генералу ауд"итор"у нашему, по смерти герцога арестовать его имение по претензии ее высоч."ества" (16 мая). 	Петр со флотом поехал до Ревеля (для экзерсиции). Датчане весьма встревожились и вооружились на скоро. 	Петр пошел в Балтийск."ое" море, оттоле приезжал на время в П. Б., издал указы о нов."ой" медн."ой" монете, о рубке лесов для гуляния etc. 	16-го июля Петр опять на море - пишет к Дегенину о Екатеринб."ургской крепости" etc. 	Матюшкин посадил 4 полка на вновь прибывшие суда, разделив эскадру на 3 части под началь."ством" 1) своим, 2) ген."ерал"-м."аиора" к."нязя" Трубецкого, 3) к."нязя" Барятинского. Артиллерию отдал маи"ор"у Герберу, судами управляли к."нязь" Урусов, Пушкин и Соймонов - и 20 июня вышли из Астрах."ани", а 6-го июля прибыли в Баку. 	Матюшкин послал в город султану приглашение их принять. Ему отказали. Он велел салдатам высесть на берег. Конница перс."идская" вышла было из города, но была прогнана. Город был бомбардирован. 25 июля определен штурм, но не состоялся по причине бури на море (?). Город сдался и 26-го июля был занят, 80 пушек взято. 700 чел."овек" гарнизону и начальник их взят в нашу службу. 	Матюшкин возвратился в Астрах."ань", оставя в Баку коменд."анто"м кн. Барятинского. 	Петр, 27 июля, прибыл в П. Б., куда прибыл и посланник шаха, Измаил-бек (см. VIII-373) 10-ю авг."уста". 	10-го же триумф старого Ботика, дедушки русского флота (см. Голик."ова", Ломон."осова", Сумароков"а" etc.). 	14 дана аудиенция перс."идскому" послу (речь его etc. См. "Ежем."есячные" соч."инения"" 1767 г. Ч. I-387). 	15 Петр писал Дегенину благодарств."енное" письмо. Начались конференции. Наши министры требовали себе провинции, нами уже занятые, также Мезандерана и Астрабата. О Шамахе велено объявить, что она уже под властию турок, и так и ее просили в придачу - за то обещали мы вспоможение и покровительство. 	Петр повелел обмежевать Ингерманландию. 	Поташ и смольчуг отдать в ведомство Комерц-коллегии. 	О цене хлеба из всех провинций присылать ведомости в Камер-коллегию понедельно, и по месячно. 	12-го заключен с Персиею трактат. 	Дагестан, Ширван, Гилань, Мезандеран и Астрабат уступлены России (VIII-389, весь оный трактат). 	14-го сент."ября" дана послу отпускн."ая" ауд."иенция" - и тогда же Петр получил известие о взятии Баку. 	Обрадованный Петр послал к Матюшкину курьером кн. Мещерского объявить ему чин ген."ерал"-поручика с приказанием к."нязю" Барятинск"ом"у послать к Куре команду и ту страну завоевать - и ехать ему (?) с Соймоновым в П. Б. 	Сем."ен" Аврамов, привезший сие известие, послан обратно в Гилань (16-го сент."ября") с подр."обной" инстр."укцией". 	Вахтанг, угнетенный турками, просился в Астрахань. Волынский к великой досаде Петра то и дозволил, ему. 	Волынскому велено быть в П. Б. вместе с Матюшкиным для перегов."оров" о будущей кампании. 	Турки повелели кр."ымскому" хану готовиться к войне. 	В сие время малороссияне, оскорбленные в своих правах учрежд."ением" Малоросс."ийск"ой канцелярии, прислали к Петру депутатов. Петр посадил их в крепость. 	Петр повелел в Воронеже приготовить тамошн."их" кораблей для учинения диверсии на Азовск."ом" море - в случае нападения. 	Петр повелел от Киева до Черн."ого" моря - и от Самары до Крыма строить ридуты и думал о заселении сих мест сербами, кроатами и другими славянск."ими" народами, и 31 окт."ября" через маиора Альбанеза послал к ним призывную грамоту. 	Матюшк."ин" и Соймон."ов" прибыли в П. Б. Петр посетил больного Матюшкина. Через неск."олько" дней получил от к."нязя" Барятинского донесение, что полковник Зимбулатов занял близ Куры лежащие места со всею Салианскою провинцией - с одним баталионом. Петр повелел оный умножить (потому де, что салиянская княгиня превеликая воровка). Петр был прав, ибо Зимбулатов и все его салдаты коварно ею умерщвлены. 	Петр осмотрел карту и согласно со мнением Соймонова избрал места при устье Куры в Гилане для построения нового города. Он писал казанскому губ"ернатору" Салтыкову нарядить черемис и татар для рытья каналов и для построения сего города. 	Турки думали при том отобрать обратно у Персии земли, некогда им принадлежавшие. Петр вступил с ними в переговоры, обещая им эквивалент. 	Петр повелел президентам коллегий выбрать себе ассессоров, ни сродников, ни креатур, ни член."ов" иных колл."еги"й. 	Издал странн."ый" указ о дряхл."ых", малолетн."их" etc. VIII-410. 	Печется о мануфакт"ура"х. 	В Малороссии завел овчарные заводы. 	Думает о шелковой мануфактуре. 	Заводит компанию китового промысла и для того у гор."ода" Архан."гельска" повелевает быть 5 кораблям, мастеров выписать из Голл."андии". 	Учреждает обер-валдмейстера для сохранения лесов (3 дек."абря" дает инструкцию). 	Попам запрещено хоронить в неуказанн."ых" гробах. 	Запрещено винокурение в местах, отколе хлеб водою вывозится. 	Учрежд."ает" фонари на ули."ца"х. 	15 ноября указ о короновании императрицы. Он намеревался ехать для того в Москву, но занемог тою болезнию, от которой и умер: запором урины. 	Переговоры наши с Турцией шли успешно. Положено было: 	1) Перс"идском"у шаху Тахмасибу прислать в Конст."антинополь" послов pour sauver les apparences. 	2) России владеть землею между кавк."азскими" горами и Касп."ийским" морем - Дерб"енто"м, Баку, Гилянем, Мезандерманом и Астрабатом до р."еки" Оссы. 	3) Границе быть между Шамахою и Баку. 	4) Турции владеть сверх ею завоеванного (?) Эриванию, Тавризом и Касбинской областью, до древних тур"ецки"х границ. 	5) О прочем трактовать после. 	В первый раз еще мусульмане соединились с христианами противу своих единоверцев. 	Петр сверх города при Куре думал завести еще пристань в Зинзилинском заливе для Гиляни, другую - для складки товаров, третью в Астрабаде для торгов с Хоразанью, Бухарой, Самаркандой и Индией. - Он приказал их и строить, а между тем отправил (тайно?) к индейскому моголу в Бенгалию виц."е"-адмирала Вильстера, капит."ана" Мяснова и кап."итан"-поруч."ика" Кошелева на 3 фрегатах (5 дек."абря"). 	Велено было им заехать и в Мадагаскар и предложить королю наше покровительство. 	См. добродушное примечание Голикова VIII-434. 	Успешные труды Дегенина в Сибири продолжаются. 	Петр заводит в П. Б. стеклянную и зеркальную фабрику. 	Точит паникадило из кости, что ныне в Петропавл."овском" соборе. 	Выстроены у Галерной гавани и в Литейной "части" замком постоялые дворы. 	Сочинен устав для Невск."ого" монастыря. 	Пошлины таможенные в П. Б. в сем году дошли до - 218,844 р. 	 кабацкие - 128,077 	 мелочные - 110,333
 		 Указы.
 	Быть об."ер"-секретарям только в Сенате, в Синоде и в 3 перв."ых" колл."егия"х. 	О золоте китайском и нерчинском. 	Зачесть в рекруты 16,456 человек, взятых с Моск."овской" губ."ернии" в 1704 - и 5 "годах". 	Завесть на польской границе заставы. Таковые же по большим дорогам, малые дороги засечь и перекопать. 	Давать 2 р. награжд."ения" - тому, кто отыщет мачт."овый" лес. 	Калмыкам хана Аюки дозволено рубить лес (кр."оме" дуба). 	То же новгородц"ам" и пскови"чам". 	Заонежцам, то же нарвск."им" жителя"м" торговать мачт."овым" лесом. 	Иностранцы неохотно являли пашпорты в полицию. Петр отменил сие. 	Бородачам, сидящим под караул."ом" за неимением чем заплатить пошлину, выбрить бороду - и выпустить. 	За утайку в переписи мордву и чер."емис" - прощать, если окрестятся. 	В церквах деньги собирать в два кошелька в разные пения (для церк."ви" и для богадель."ни"). 	Супер-интенданту надзирать, чтоб не продавали портретов государевых, безобразно писанных. 	На могилах покойников буток не иметь (?) etc. etc.
 1724 и начало 1725-го года.
 1724 "год".
 	Петр во время праздников занялся с Феофаном учреждениями, до церкви касающимися. 	Еще в 1701 году отдал он монаст."ырские" и церковные имения (тунегиблемые) в управление светских людей, обратя главные доходы на школы, гофшпитали etc. - 	При установлении Синода (для задобрения монахов?) возвратил он духов."енств"у управление имениями. 	20 янв."аря" повелел он описать доходы монастырские. 	22-го учредил при Синоде комиссию для расположения сборов - учинить казначея и цалмейстера - и провиантмейстера. 	Презид."ентом" в сию новую коллегию назначен Кирила Чичерин.
 		 Указ Синоду о монашестве.
 	Петр указом превратил монастыри мужские в военные гофшпитали, монахов в лазаретных смотрителей, а монахинь в прядильниц, швей и кружевниц (выписав для них мастериц из Брабандии). 	Учреждены 2 семинарии в М."оскве" и в П. Б. 	Сей указ, подписанный Петром, остался без исполнения. 	Указ о вольности брака. Родители должны были давать присягу, что детей не принуждают (т. е. дворяне. Слуги давали господам расписку; а крестьян сей закон не косался). 	13-го янв."аря" инструкция полковничья. 	Не писать в партикулярных письмах о государст."венных" делах (с изъятием однако ж). 	Цена поденщикам в летнее время
 	 мужику с лош."адью" 10 коп. 	 -- без -----	 5 -
 	 в зимнее
 	-- с -----	 6 - 	-- без -----	 4 -
 	Незаконнорожд."енных" записывать в художники. 	С подушн."ого" окладу убавлено 6 коп. (вместо 80-74). 	Инстр."укция" ген."ерал"-провиантмейстеру о магазинах etc. - 22 статьи. 	О доносах по службе подчиненного на начальника. 	За бранное слово, крик etc. штраф (в присут."ственном" месте). 	Порядок судопроизводства учрежден. 	Неведением указа не отговариваться. 	Петр занялся планом Акад."емии" наук - и списывался о том с Лейбницом, Вольфом, Фонтенелем и аб."батом" Биньоном. 	См. письмо Лейбница IX-56. 	Петр 22 янв."аря" на Академию определил доходы с Нарвы, Дерпта, Пернова и Аренсбурга (тамож."енные") 24,912 р. 	Библиотекарю Шумахеру для угощения посетителей кунсткамеры определено 400 р. (IX-72. примеч."ание"). 	Петр учреждает пошлину на железо: 1 коп. с п."уда". 	В секретари (коллегий) повелено производить одних дворян. 	Издан новый морск."ой" регламент косательно пошлин etc. 	Установлен тариф. 	В П. Б. из Констант."инополя" прибыл гос."подин" d'Alion, племянник Бонака. 	Петр, издав множество еще указов, отправился в феврале к Олонецким водам и лечился с 1 марта по 15. 	Сочинялось новое уложение; Петр новые указы велел печатать, которые в регламент, которые в уложение. 	Запрещает ввозить бакан. 	Сенату повелено ехать в Москву для коронации импер."атри"цы, - также знатным светск."им" и духовн"ым"; из провинции - прислать от всех чинов и народа депутатов (инстр."укция" дана Курбатову). 	Паникадило его повешено в Петр."о"-Павл."овской" церкве в Олонце (14 марта). 	См. о проч."их" его костяных работах IX-86. 	Петр отправился в Москву, куда прибыл в апреле. 	Служивых каз."анских" татар Петр определил на работу судов в Касп."ийском" море. 	В Москву прибыла герц."оги"ня курляндская и мекленбургская. 	7-го мая назначено торжество. - Накануне Меншиков подал просьбу государю о отпуске повинных штрафов через руки старой своей наложницы. Петр согласился на все. 	Учреждены для сего дня кавалергарды - (их мундир IX-92) начальн."иком" капитан (генер."ал"-поруч."ик") Ягушинский. 	Поручик (ген."ерал"-маи."ор") Дмитриев-Мамонов. Подпор"учиком" ( бригад."ир") Леонтьев. 	Прапорщ."иком" (полковн."ик") кн. Мещерский. 	7-го мая. Екатерина коронована новгородск."им" архиеп."ископо"м Феодосием. Феофан произнес речь. 	Одно обстоятельство замечательно. За обедом Волынский стоял за стулом Петра, а за императрицей камергер фон-Монс. 	Меншиков раздавал медали. 	Праздники продолжались до 16-го мая. 	Петр в сие время послал по просьбе сербского архиерея Моисея Петровича - ризницы, книги церковные etc., учителей также. Для учения детей слав."янскому" и лат."инскому" языку послан синодский переводчик Максим Суворов. 	Китайцы притесняли русских. Они успели выгнать русск."их" купцов, торговавших с монголами из Урги. На жалобу нашего агента Ланга ответили они другою жалобою: именно требовали возвращения 700 (?) семейств, ушедших в Россию. Ланг принужден был выехать - и явился в Москву. 	Старый богдыхан Камхи меж тем умер. Петр повелел сиб."ирскому" губерн."атор"у помириться с китайцами. Ушлецы (всего 84 чел."овека") были им выданы, и дружелюбие, по-видимому, восстановлено. 	Запор возобновился. Петр поехал опять на воды, получил облегчение и возвратился в Москву. 	Шталмейстер Алабердеев и инженер (поручик) Любрас осмотрели водян."ую" комуник."ацию" от Волги до Ладожск."ого" оз."ера" (22 мая). 	Родственникам судиям велено всем выходить. 	Запрещено башкирцам рубить леса. 	Генингу велено строить по линии (Оренб"ургск"ой восточной) крепости etc. 	Раскольники объявлены бесчестными (infвмеs). 	Указом повелено малороссиянам разводить овец. 	См. IX-129 в замечании, сколько денег выходило на полки. NB NB. все замечание выписать. 	Гвардия содержалась от доходов Сиб."ирской" губ"eрн"ии. 		 на рационы - 196,764 	 на амуниц."ию" - 12,186 	27 июня Неплюев заключил трактат с Портою. 	5-го авг."уста" привезена ратификация. 	11-го Петр отправил и свою 	(все сие через секретаря Бонака). 	Неплюев получил чин и поместия. Румянцев определен чрезвыч."айным" послом в Царьград, но сперва послан он в Персию для распредел."ения" границ (см. инструкцию) 24 авг."уста". 	Повелевает Синоду запретить попам ходить незваным по домам со св. водою etc. никогда. 	Осматривает Ладожск."ий" канал при начальстве генер."ал"-поруч."ика" Миниха. 	Лифл."яндцам" и эстлян."дцам" отсрочено окончание спорных дел (на 5 вместо 3-х лет). 	Начинает строить полковые дворы. 	Указано брать вместо рекрут с купеч."ества" деньгами (по 100 р.). 	1 авг."уста" уничтожено много мелочных податей, с бань, с ульев, с клейма платьев, с попов, с сидельцев etc. etc. - прощены по сему и недоимки 146,631 р. 	Невский монастырь окончен. 	Петр из Владимира перенес мощи князя - (30 авг."уста"). 	Петр повелевает описать Балт."ийское" море. 	От С. П. до Астрах."ани" прогонн."ых" 9 рубл."ей", 23 алтына. IX-144. 	Кр."епость" Терек и Аграханск."ий" ретранш."емент" - Петр повелевает разорить - и перевести все в кр."епость" Св. Креста. Кн. Галицыну велено идти за Днепр и оттоле пригнать ушедший народ. 	Болезнь Петра усиливалась. Англ."ийский" оператор Горн делал операцию. 	Петр почувствовал облегчение и поехал осмотреть ладожск."ие" работы. Лейбмедик Блументрост испугался, но не мог его уговорить. 	Петр поехал в Шлиссельбург, оттоле на олон."ецкие" жел."езные" заводы. 12 окт."ября" вытянул жел."езную" полосу в 3 п."уда" - оттоль в Старую Ладогу - в Новгород - в Ст."арую" Русь - для осмотра соловарен. 	Матюшкин опасался в позднее время (в окт."ябре") пускаться в море. - Петр послал его. 	Мат."юшкин" 9 ноября пустился в море и прибыл в Баку. Здесь застал он салдат убитого Зимбулатова. 	Матюшкин осмотрел устье Куры, потом поехал в Решт, где 20,000 пер."сиян" под нач."альством" кескерского визиря готовы были напасть на русских (6 бат."альонов" пех."оты", 500 драг."ун" и легкое войско из каз."аков", арм"ян" etc.) под ком."андой" Левашева, г."енерал"-м."аиора". 	В Реште под защитой русских остался несчастный Измаил-бек, признанный шахом изменником. 	Аврамов был при шахе в Ардевиле. На него нападала чернь, но он был счастливее Грибоедова. Он отстрелялся и бутылкою вина утушил все сие дело. 	В течении двух месяцев персияне атаковали при Реште россиян, но всегда были прогнаны. 	5 ноября Петр на яхте своей прибыл в П. Б. и, не приставая к берегу, поехал на Лахту, думая посетить Систребетские заводы. 	Перед вечером Петр туда пристал. Погода была бурная, смеркалось. Вдруг в версте от Лахты увидел он идущий от Кронштадта бот, наполненный салдатами и матросами. Он был в крайней опасности и скоро его бросило на мель. 	Петр послал на помочь шлюбку, но люди не могли стащить судна. Петр гневался, не вытерпел - и поехал сам. Шлюбка за отмелью не могла на несколько шагов приближиться к боту. Петр выскочил и шел по пояс в воде, своими руками помогая тащить судно. Потом распорядясь возвратился на Лахту, где думал переночевать и ехать дале. 	Но болезнь его возобновилась. Он не спал целую ночь - и возвратился в П. Б. и слег в постель. 	(В тот же день указ о жалов."ании" валдмейстеру.) 	В сие время камер-гер Монс де ла Кроа и сестра его Балк были казнены. Монс потерял голову; сестра его высечена кнутом. Два ее сына камер-гер и паж разжалованы в салдаты. Другие оштрафованы. 	Императрица, бывшая в тайной связи с Монсом, не смела за него просить, она просила за его сестру. Петр был неумолим. 	Вольтер ссылается на Бассевича, министра герцога Holst, бывшего тогда в П.Б. 	Оправдалась ли Екатерина в глазах грозного супруга? по крайней мере ревность и подозрение терзали его. Он повез ее около эшафота, на котором торчала голова несчастного. Он перестал с нею говорить, доступ к нему был ей запрещен. Один только раз, по просьбе любимой его дочери Елисаветы, Петр согласился отобедать с той, которая в течении 20 лет была неразлучною его подругою. 	13 ноября Петр издал еще один из жестоких своих законов косательно тех, которые стараются у приближенных к государю, покупают покровительство - и дают посулы. 	24 ноября обручена старшая царевна Анна Петровна с герц."огом" Holst. 	Петр почувствовал минутное облегчение. 	Он повелел с ноября полкам называться не именами полковников, но по провинциям, на коих содержание их было расположено. 	Полкам, не имеющим гербов, учинить таковые. 	Казнить смертию: унт."ер"-оф."ицеро"в генералам; офиц."еров" - В."оенной" колл."ег"ии; "о" шт."аб"-офи"церах" - государю докладывать. 	Знатных дворянск"их" детей записывать в гвардию и прочих в другие. 	Военн."ая" колл."егия" спросила, что такое знатное дворянство? и как его считать? по числу ли дворов, или по рангам. Разрушитель ответствовал: "Знатное дворянство по годности считать". 	Петр дозволил служащим в П. Б. третий год употреблять на житье в деревнях. 	Опять указ о раскольниках: носить им медные знаки, а женам опашни и шапки с рогами, старинные. 	Дозволил вход в П. Б. и староманирным судам. 	Татищев говорит о разных степенях духовенства, предполагаемых Петром, но Татищеву верить нельзя. 	О доходах сего года см. IX-182 в примеч."ании".
 1725 "год".
 	1 янв."аря" Феофан говорил проповедь в присутствии Петра. 	1-го же издан указ о снятии лишних караулов. 	Король исп."анский" Филипп V заключил торговый союз с импер."атором" австр."ийским" Карлом VI - и женил Дона Карлоса на эрц-герц."огине" МарииТерезии.
 	Георгий I был не доволен. Он подозревал тайные статьи в пользу претендента. Франция завидовала выгодам торговым Австрии. 	Фридерик-Вильгельм неохотно платил Австрии магдебургские пошлины. Отселе гановрский договор, оборонительный. 	Фр."анция" и Англ."ия" обязывались поддерживать права на Бергское наследство короля прусского. 	Шв."еция", Дан."ия" и Голл."андия" приступили к тому же союзу. 	Австрия вступила в союз с Россиею. Петр начал переговоры с Пруссией.... 	Петр послал в Архангельск кораб."ельном"у мастеру Баженину приказ строить 3 корабля груландских, 3 бота и 18 шлюб."ок". 	Он назначил Беринга (капитана) для открытия пути в вост."очную" Индию через Ледовитый океан. Петр получил известие от Матюшкина. Шамхал, собрав 30,000 войска, осадил креп."ость" Св. Креста. Ген."ерал"-м."аиор" Кропотов его разбил и землю его разорил. Петр уничтожил звание шамхала (см. "Ежем. Сочин." 1760. II-38 etc.). 	Петр (по свидет."ельству" Катифора) на Иордане простудился и занемог горячкою. 	Петр повелел сало, юфть, воск etc. в чужие края сухим путем не возить. 	Издан полицейск."ий" ук."аз" о продаже съестн."ых" припасов. 	О размещении салдат, где есть пустые строения в городах. 	Объяснен указ о утайки душ. 	О сборах. 	16-го янв."аря" Петр начал чувствовать предсмертные муки. Он кричал от рези. 	Он близ своей спальни повелел поставить церковь походную. 	22-го исповедывался и причастился. 	Все П. Б.-ие врачи собрались у государя. Они молчали; но все видели отчаянное состояние Петра. Он уже не имел силы кричать - и только стонал, испуская мочу. 	При нем дежурили 3 или 4 сенатора. 	25-го сошлись во дворец весь сенат, весь генералитет, члены всех коллегий, все гвардейские и морские офицеры, весь Синод и знатное духовенство. 	Церкви были отворены: в них молились за здравие умирающего государя, народ толпился перед дворцом. 	Екатерина то рыдала, то вздыхала, то падала в обморок - она не отходила от постели Петра - и не шла спать, как только по его приказанию. 	Петр царевен не пустил к себе. Кажется, при смерти помирился он с виновною супругою. 	26-го утром Петр повелел освободить всех преступников, сосланных на каторгу (кроме 2-х перв."ых" пунктов и убийц), для здравия государя. 	Тогда же дан им указ о рыбе и клее (казенн."ые" товар."ы"). 	К вечеру ему стало хуже. Его миропомазали. 	27 дан указ о прощении неявившимся дворянам на смотр. Осужденных на смерть по Артикулу по делам В."оенной" колл."ег"ии (кроме etc.) простить, дабы молили они о здравии государевом. 	Тогда-то Петр потребовал бумаги и перо и начертал несколько слов неявственных, из коих разобрать можно было только сии: "отдайте все"... перо выпало из рук его. Он велел призвать к себе цесаревну Анну, дабы ей продиктовать. Она вошла - но он уже не мог ничего говорить. 	Архиереи псковский и твер"ск"ой и архим."андрит" Чудова монастыря стали его увещевать. Петр оживился - показал знак, чтоб они его приподняли, и, возведши очи вверх, произнес засохлым языком и невнятным голосом: "сие едино жажду мою утоляет; сие едино услаждает меня". 	Увещевающий стал говорить ему о милосердии божием беспредельном. Петр повторил несколько раз: "верую и уповаю". Увещевающий прочел над ним причастную молитву: верую, господи, и исповедую, яко ты еси etc. - Петр произнес: "верую, господи, и исповедую; верую, господи: помози моему неверию", и сие все, что весьма дивно (сказано в рукописи свидетеля), с умилением, лице к веселию елико мог устроевая, говорил,- по сем замолк.... 	Присутствующие начали с ним прощаться. Он приветствовал всех тихим взором. Потом произнес с усилием: "после"... Все вышли, повинуясь в последний раз его воли. 	Он уже не сказал ничего. 15 часов мучился он, стонал, беспрестанно дергая правую свою руку - левая была уже в параличе. Увещевающий от него не отходил. Петр слушал его и несколько раз силился перекреститься. 	Троицкий архим."андрит" предложил ему еще раз причаститься. Петр в знак согласия приподнял руку. Его причастили опять. Петр казался в памяти до 4-го часа ночи. Тогда начал он охладевать и не показывал уже признаков жизни. Тв."ерской" архиерей на ухо ему продолжал свои увещевания и молитвы об отходящих. Петр перестал стонать, дыхание остановилось - в 6 часов утра 28 янв."аря" Петр умер на руках Екатерины. 	Екатерина провозглашена императрицей. (Велением Меншикова, помощью Феофана и т."айного" сов."етника" Макарова.) 	В тот же день обнародован манифест. 	Полкам в П. Б. роздано жалование. Ген."ерал"-м."аиор" Дмитриев-Мамонов послан в Москву к сенатору гр"аф"у Матвееву. 	2 февр."аля" напечатана присяга и разослана по всему государству. 	Труп государя вскрыли - и бальзамировали. Сняли с него гипсовую маску. 	Тело положено в меньшую залу. 30 янв."аря" народ допущен к его руке. 	4-го марта скончалась 6-летняя царевна Наталия Петровна. Гроб ее поставлен в той же зале. 	8-го марта возвещено народу погребение. Через два дня оное совершилось. См. Голик."ова".
 Очерк введения.

 Введение - Россия извне, 	 Россия внутри, 	 Подати 	 Торговля 	 Военная сила 	 Дворянство 	 Народ 	 Законы 	 Просвещение 	 Дух времени
 		 *** 	¦ 1.
 	Россия, долго терзаемая междуусобиями и притесняемая хищными соседями, отдыхала под управлением Романовых. Мих."аил" Феод."орович" заключил etc., Алекс."ей" Мих."айлович" приказал etc. 	Феод. "ор" [уничтожил] пекся о подтверждении успехов и о внутреннем улучшении etc. [На севере] 	Отношения России 1) к Швеции в Польше 	..................................2) к Турции 	..................................3) к прочей Европе. 	1) Склонна к Польше, уже обессиленной, неприязненна к Швеции, усиливающейся час от часу. 	2) Смотрит осторожно на Турцию, опасается влияния оной на Запорожье и Украйну. [не мыслит] 	3) Прочей Европе начинает быть известна, а для Австрии нужна, как [мощ"ная"] достат."очная" соперница Турции.
 	¦ 2.
 	Россия разделена на воеводства, управляемые боярами.
 Бояре беспечные Их дьяки алчные Народ taillable а merci et misйricorde
 	Правосудие отдаленное, в руках дьяков. 	Подати многосложные и неопределенные. 	Беспорядок в сборе оных.
 Пошлины, и таможни внутренние. 	а) притеснения 	b) воровство
 Внешняя торговля: 	а) Арханг"ельск"ая младенческая 	b) Персидская 	с) Волга
 Военная сила начинала получать регулярное образование. 	Стрельцы, казаки, образ войны и вооружения.
 	Законы, более обычаи, нежели законы - неопределены, судьи безграмотные. Дьяки плуты. 	Просвещение развивается со времен Бориса; правительство впереди народа; любит иноземцев и печется о науках. Духовенство. Его критический дух. -
 ЗАМЕЧАНИЯ О БУНТЕ
 	"1."
 	Стран. 16. Пугачев был уже пятый Самозванец, принявший на себя имя императора Петра III. Не только в простом народе, но и в высшем сословии существовало мнение, что будто государь жив и находится в заключении. Сам великий князь Павел Петрович долго верил, или желал верить сему слуху. По восшедствии на престол первый вопрос государя графу Гудовичу был: жив ли мой отец? -
 	"2."
 	Стран. 18. Пугачев говорил, что сама императрица помогла ему скрыться.
 	"3."
 	Стран. 20. Первое возмутительное воззвание Пугачева к Яицким казакам есть удивительный образец народного красноречия, хотя и безграмотного. Оно тем более подействовало, что объявления, или публикации, Рейнсдорпа были писаны столь же вяло, как и правильно, длинными обиняками, с глаголами на конце периодов.
 	"4."
 	Стран. 25. Бедный Харлов, накануне взятия крепости, был пьян; но я не решился того сказать, из уважения его храбрости и прекрасной смерти.
 	"5."
 	Стран. 34. Сей Нащокин был тот самый, который дал пощечину Суворову (после того Суворов, увидя его, всегда прятался и говорил: боюсь, боюсь! он дерется). Нащокин был один из самых странных людей того времени. Сын его написал его записки: отроду не читывал я ничего забавнее. Государь Павел Петрович любил его и при восшедствии своем на престол звал его в службу. Нащокин отвечал государю: вы горячи и я горяч; служба в прок мне не пойдет. Государь пожаловал ему деревни в Костромской губернии, куда он и удалился. Он был крестник императрицы Елисаветы и умер в 1809 году.
 	"6."
 	Стран. 54. Чернышев (тот самый, о котором государыня Екатерина II говорит в своих записках) был некогда каммер-лакеем. Он был удален из Петербурга повелением императрицы Елисаветы Петровны. Императрица Екатерина, вступив на престол, осыпала его и брата своими милостями. Старший умер в П."етер"Б."урге" комендантом крепости.
 	"7."
 	Стран. 55. Кар был пред сим употреблен в делах, требовавших твердости, и даже жестокости (что еще не предполагает храбрости, и Кар это доказал). Разбитый двумя каторжниками, он бежал под предлогом лихорадки, лома в костях, фистулы и горячки. Приехав в Москву, он хотел явиться с оправданиями к князю Волхонскому, который его не принял. Кар приехал в благородное собрание, но его появление произвело такой шум и такие крики, что он принужден был поспешно удалиться. Ныне общее мнение если и существует, то уж гораздо равнодушнее, нежели как бывало в старину. Сей человек, пожертвовавший честью для своей безопасности, нашел однакож смерть насильственную: он был убит своими крестьянами, выведенными из терпения его жестокостию.
 	"8."
 	Стр. 56. Императрица уважала Бибикова и уверена была в его усердии, но никогда его не любила. В начале ее царствования был он послан в Холмогоры, где содержалось семейство несчастного Иоанна Антоновича, для тайных переговоров. Бибиков возвратился влюбленный без памяти в принцессу Екатерину (что весьма не понравилось государыне). Бибикова подозревали благоприятствующим той партии, которая будто бы желала возвести на престол государя великого князя. Сим призраком беспрестанно смущали государыню, и тем отравляли сношения между матерью и сыном, которого раздражали и ожесточали ежедневные, мелочные досады и подлая дерзость временщиков. Бибиков не раз бывал посредником между императрицей и великим князем. Вот один из тысячи примеров: великий князь, разговаривая однажды о военных движениях, подозвал полковника Бибикова (брата Александра Ильича) и спросил, во сколько времени полк его (в случае тревоги) может поспеть в Гатчину? На другой день Александр Ильич узнает, что о вопросе великого князя донесено, и что у брата его отымают полк. Александр Ильич, расспросив брата, бросился к императрице и объяснил ей, что слова великого князя были ни что иное, как военное суждение, а не заговор. Государыня успокоилась, но сказала: скажи брату своему, что в случае тревоги полк его должен идти в Петербург, а не в Гатчино.
 	"9."
 	Стр. 73. Густав III, изъясняя в 1790 году все свои неудовольствия, хвалился тем, что он, несмотря на все представления, не воспользовался смятением, произведенным Пугачевым. - Есть чем хвастать, говорила государыня, что король не вступил в союз с беглым каторжником, вешавшим женщин и детей.
 	"10."
 	Стр. 78. Уральские казаки (особливо старые люди) доныне привязаны к памяти Пугачева. Грех сказать, говорила мне 80-ти-летняя казачка, на него мы не жалуемся; он нам зла не сделал. - Расскажи мне, говорил я Д. Пьянову, как Пугачев был у тебя посаженым отцом? - Он для тебя Пугачев, отвечал мне сердито старик, а для меня он был великий государь Петр Федорович. Когда упоминал я о его скотской жестокости, старики оправдывали его, говоря; не его воля была; наши пьяницы его мутили. -
 	"11."
 	Стр. 82. И. И. Дмитриев уверял, что Державин повесил сих двух мужиков более из поэтического любопытства, нежели из настоящей необходимости.
 	"12."
 	Стр. 84. Казни, произведенные в Башкирии генералом князем Урусовым, невероятны. Около 130 человек были умерщвлены посреди всевозможных мучений! "Остальных человек до тысячи (пишет Рычков) простили, отрезав им носы и уши". Многие из сих прощеных должны были быть живы во время Пугачевского бунта.
 	"13."
 	Стр. 93. Князь Голицын, нанесший первый удар Пугачеву, был молодой человек и красавец. Императрица заметила его в Москве на бале (в 1775) и сказала: как он хорош! настоящая куколка. Это слово его погубило. Шепелев (впоследствии женатый на одной из племянниц Потемкина) вызвал Голицына на поединок и заколол его, сказывают, изменнически. Молва обвиняла Потемкина...
 	"14."
 	Стр. 135. Замечательна разность, которую правительство полагало между дворянством личным и дворянством родовым. Прапорщик Минеев и несколько других офицеров были прогнаны сквозь строй, наказаны батогами и пр. А Шванвич только ошельмован преломлением над головою шпаги. Екатерина уже готовилась освободить дворянство от телесного наказания. Шванвич был сын кронштадского коменданта, разрубившего некогда палашем, в трактирной ссоре, щеку Алексея Орлова (Чесменского). -
 	"15."
 	Стр. 137. Кто были сии смышленые сообщники, управлявшие действиями Самозванца? - Перфильев? Шигаев? - Это должно явствовать из процесса Пугачева, но к сожалению я его не читал, не смев его распечатать без высочайшего на то соизволения.
 	"16."
 	Стр. 138. Молодой Пулавский был в связи с женою старого казанского губернатора.
 	"17."
 	Стр. 145. В Саранске архимандрит Александр принял Пугачева с крестом и евангелием, и во время молебствия, на ектинии упомянул государыню Устинию Петровну. Архимандрит предан был гражданскому суду, в Казани. 13 октября 1774 года, в полдень, приведен он был в оковах в собор. Его повели в алтарь и возложили на него полное облачение. Солдаты с примкнутыми штыками стояли у северных дверей. Протопоп и протодиакон поставили его посреди церкви, во всем облачении и в оковах. После обедни был он выведен на площадь; ему прочли его вины. После того сняли с него ризы, обрезали волоса и бороду, надели мужицкий армяк и сослали на вечное заточение. Народ был в ужасе и жалел о преступнике. В указе было велено вывести Александра в одежде монашеской. Но Потемкин (Павел Сергеевич) отступил от сего, для большего ефекта.
 	"18."
 	Стр. 157. Настоящая причина, по которой Румянцев не захотел отпустить Суворова, была зависть, которую питал он к Бибикову, как вообще ко всем людям, коих соперничество казалось ему опасным.
 	"19."
 	Стр. 164. Падуров, как депутат, в силу привиллегий, данных именным указом, не мог ни в коем случае быть казнен смертию. Не знаю, прибегнул ли он к защите сего закона; может быть он его не знал; может быть судьи о том не подумали; тем не менее казнь сего злодея противузаконна.
 	 Общие замечания
 	Весь черный народ был за Пугачева. Духовенство ему доброжелательствовало, не только попы и монахи, но и архимандриты и архиереи. Одно дворянство было открытым образом на стороне правительства. Пугачев и его сообщники хотели сперва и дворян склонить на свою сторону, но выгоды их были слишком противуположны. (NB. Класс приказных и чиновников был еще малочислен и решительно принадлежал простому народу. То же можно сказать и о выслужившихся из солдат офицерах. Множество из сих последних были в шайках Пугачева. Шванвич один был из хороших дворян). 	Все немцы, находившиеся в средних чинах, сделали честно свое дело: Михельсон, Муфель, Меллин, Диц, Деморан, Дуве etc. Но все те, которые были в бригадирских и генеральских, действовали слабо, робко, без усердия: Рейнсдорп, Брант, Кар, Фрейман, Корф, Валленштерн, Билов, Декалонг etc. etc. 	Разбирая меры, предпринятые Пугачевым и его сообщниками, должно признаться, что мятежники избрали средства самые надежные и действительные к своей цели. Правительство с своей стороны действовало слабо, медленно, ошибочно. 	Нет зла без добра: Пугачевский бунт доказал правительству необходимость многих перемен, и в 1775 году последовало новое учреждение губерниям. Государственная власть была сосредоточена; губернии, слишком пространные, разделились; сообщение всех частей государства сделалось быстрее, etc. -
 История Пугачева ИЛЛЮСТРАЦИИ, ПРИЛОЖЕННЫЕ ПУШКИНЫМ
 &_1010_320_453_0 Портрет Пугачева, приложенный Пушкиным к изданию 1834 г.
 &_1011_320_350_0 Ручной шмуцтитул с подписью Пушкина
 &_1012_320_270_0 Карта губерний Оренбургской, Казанской, Нижегородской и Астраханской (до 1775 г.)
 &_1013_218_213_0 Печать Пугачева (Большая государственная печать Петра Третьего, императора и самодержца всероссийского, 1774)
 &_1014_340_079_0 Снимок с начертаний, сделанных рукою безграмотного Пугачева.
 &_1015_340_363_0 Подпись под указами Самозванца.
 &_1016_340_237_0 &_1017_340_503_0 Снимок с подписей (Бранта, Рейнсдорпа, Кара, Бибикова, Щербатова, князя Голицына, Михельсона и Бошняка).
 ОБ "ИСТОРИИ ПУГАЧЕВСКОГО БУНТА" (РАЗБОР СТАТЬИ, НАПЕЧАТАННОЙ В "СЫНЕ ОТЕЧЕСТВА" В ЯНВАРЕ 1835 ГОДА )
 	Несколько дней после выхода из печати "Истории Пугачевского бунта" явился в "Сыне Отечества" разбор этой книги. Я почел за долг прочитать его со вниманием, надеясь воспользоваться замечаниями неизвестного критика. В самом деле, он указал мне на одну ошибку и на три важные опечатки. Статья вообще показалась мне произведением человека, имеющего мало сведений о предмете, мною описанном. Я собирался при другом издании исправить замеченные погрешности, и оправдаться в несправедливых обвинениях, и принести изъявление искренней моей благодарности рецензенту, тем более, что его разбор написан со всевозможной умеренностию и благосклонностию. 	Недавно в "Северной Пчеле" сказано было, что сей разбор составлен покойным Броневским, автором "Истории Донского войска". Это заставило меня перечесть его критику и возразить на оную в моем журнале, тем более, что "История Пугачевского бунта", не имев в публике никакого успеха, вероятно не будет иметь и нового издания. 	В начале своей статьи, критик, изъявляя сожаление о том, что "История Пугачевского бунта" писана вяло, холодно, сухо, а не пламенной кистию Байрона и проч., признает, что эта книга "есть драгоценный материал, и что будущему историку, и без пособия нераспечатанного еще дела о Пугачеве, нетрудно будет исправить некоторые поэтические вымыслы, незначащие недосмотры, и дать сему мертвому материалу жизнь новую и блистательную". За сим г. Броневский отмечает сии поэтические вымыслы и недосмотры "не в суд и осуждение автору, а единственно для пользы наук, для его и общей пользы". Будем следовать за каждым шагом нашего рецензента.
 	 Критика г. Броневского.
 	"На сей-то реке (Яике), - говорит г. Пушкин, - в XV столетии явились донские казаки". 	Выписанное, в подтверждение сего факта из "Истории Уральских казаков" г. Левшина (см. прим. 1. 3-8 стр.) долженствовало бы убедить автора, что донские казаки пришли на Яик в XVI, а не в XV, столетии, и именно около 1584 года.
 		 Объяснение.
 	Есть разница между появлением казаков на Яике и поселением их на сей реке. В русских летописях упоминается о казаках не прежде как в XVI столетии; но предание могло сохранить то, о чем умалчивала хроника. Наша летопись в первый раз о татарах упоминает в XIII столетии, но татаре существовали и прежде. Г. Левшин неоспоримо доказал, что казаки поселились на Яике не прежде XVI столетия. К сему же времени должно отнести и существование полубаснословной Гугнихи. Г. Левшин, опровергая Рычкова, спрашивает: как могла ока (Гугниха) помнить происшествия, которые были почти за сто лет до ее рождения? Отвечаю: так же, как и мы помним происшествия времен императрицы Анны Иоанновны, - по преданию.
 	 Критика г. Броневского.
 	Вся первая глава, служащая введением к "Ист. Пуг. бун.", как краткая выписка из сочинения г. Левшина, не имела, как думаем, никакой нужды в огромном примечании к сей главе (26 стр. мелкой печати), которое составляет почти всю небольшую книжку г. Левшина. Книжка эта не есть древность, или такая редкость, которой за деньги купить нельзя; посему почтенный автор мог и должен был ограничить себя одним указанием, откуда первая глава им заимствована.
 		 Объяснение.
 	Полное понятие о внутреннем управлении Яицких казаков, об образе жизни их и проч. необходимо для совершенного объяснения Пугачевского бунта; и потому необходимо и огромное (т. е. пространное) примечание к 1-й главе моей книги. Я не видел никакой нужды пересказывать по-своему то, что было уже сказано как нельзя лучше г-м Левшиным, который, по своей благосклонной снисходительности, не только дозволил мне воспользоваться его трудом, но еще и доставил мне свою книжку, сделавшуюся довольно редкою.
 	 Критика г. Броневского.
 	"Известно, - говорит автор, - что в царствование Анны Иоанновны Игнатий Некрасов успел увлечь за собою множество донских казаков в Турцию". Стр. 16. 	Некрасовцы бежали с Дона на Кубань в царствование Петра Великого, во время Булавинского бунта, в 1708 году. См. Историю Д. войска. Историю Петра Великого Берхмана, и другие.
 		 Объяснение.
 	Что Булавин и Некрасов бунтовали в 1708 году, это неоспоримо. Неоспоримо и то, что в следующем сей последний оставил Дон и поселился на Кубани. Но из сего еще не следует, чтоб при императрице Анне Иоанновне не мог он с своими единомышленниками перейти на турецкие берега Дуная, где ныне находятся селения некрасовцев. В истории Петра I-го в последний раз об них упоминается в 1711 году, во время переговоров при Пруте. Некрасовцы поручены покровительству крымского хана (к великой досаде Петра I-го, требовавшего возвращения беглецов и наказания их предводителя). Положившись на показания рукописного Исторического словаря, составленного учеными и трудолюбивыми издателями "Словаря о святых и угодниках", я поверил, что некрасовцы перешли с Кубани на Дунай во время походов графа Миниха, в то время, как запорожцы признали снова владычество русских государей. (1) Но это показание несправедливо: некрасовцы оставили Кубань гораздо позже, именно в 1775 году. Г. Броневский (автор "Истории Донского войска") и сам не знал сих подробностей; но тем не менее благодарен я ему за дельное замечание, заставившее меня сделать новые успешные исследования.
 	 Критика г. Броневского.
 	"Атаман Ефремов был сменен, а на его место избран Семен Силин. Послано повеление в Черкаск сжечь дом Пугачева... Государыня не согласилась по просьбе начальства перенесть станицу на другое место, хотя бы и менее выгодное; она согласилась только переименовать Зимовейскую станицу Потемкинскою". Стр. 74. 	В 1772 году войсковой атаман Степан Ефремов, за недоставление отчетов об израсходованных суммах, был арестован и посажен в крепость; вместо его пожалован из старшин в наказные атаманы Алексей Иловайский. Силин не был донским войсковым атаманом. Из Донской истории не видно, чтобы правительство приказало сжечь дом Пугачева; а видно только, что, по прошению донского начальства, Зимовейская станица перенесена на выгоднейшее место и названа Потемкинскою. См. "Историю Д. войска", стр. 88 и 124 части I.
 		 Объяснение.
 	В 1773 и 74 году войсковым атаманом Донского войска был Семен Сулин (а не Силин). Иловайский был избран уже на его место. У меня было в руках более пятнадцати указов на имя войскового атамана Семена Сулина и столько же докладов от войскового атамана Семена Сулина. В "Русском инвалиде", в нынешнем 1836 году, напечатано несколько донесений от полковника Платова к войсковому атаману Семену Никитичу Сулину во время осады Силистрии в 1773 году. Правда, что в "Истории Донского войска" (сочинении моего рецензента) не упомянуто о Семене Сулине. Это пропуск важный и, к сожалению, не единственный в его книге. 	Г. Броневский также несправедливо оспаривает мое показание, что послано было из Петербурга повеление сжечь дом и имущество Пугачева, ссылаясь опять на свою "Историю Донского войска", где о сем обстоятельстве опять не упомянуто. Указ о том, писанный на имя атамана Сулина, состоялся 1774 года января 10 (NB казнь Пугачева совершилась ровно через год, 1775 года 10 января). Вот собственные слова указа: 	"Двор Ем. Пугачева, в каком бы он худом или лучшем состоянии ни находился, и хотя бы состоял он в развалившихся токмо хижинах, имеет Донское войско, при присланном от оберкоменданта крепости св. Димитрия штаб-офицере, собрав священный той станицы чин, старейшин и прочих оной жителей, при всех их сжечь, и на том месте через палача или профоса пепел развеять; потом это место огородить надолбами, или рвом окопать, оставя на вечные времена без поселения, как оскверненное жительством на нем все казни лютые и истязания делами своими превосшедшего злодея, которого имя останется мерзостию навеки, а особливо для Донского общества, яко оскорбленного ношением тем злодеем казацкого на себе имени, - хотя отнюдь таким богомерзким чудовищем ни слава войска Донского, ни усердие оного, ни ревность к нам и отечеству помрачаться и ни малейшего нарекания претерпеть не может". 	Я имел в руках и донесение Сулина о точном исполнении указа (иначе и быть не могло). В сем-то донесении Сулин от имени жителей Зимовейской станицы просит о дозволении перенести их жилища с земли, оскверненной пребыванием злодея, на другое место, хотя бы и менее удобное. Ответа я не нашел; но по всем новейшим картам видно, что Потемкинская станица стоит на том самом месте, где на старинных означена Зимовейская. Из сего я вывел заключение, что государыня не согласилась на столь убыточное доказательство усердия и только переименовала Зимовейскую станицу в Потемкинскую.
 	 Критика г. Броневского.
 	Автор не сличил показания жены Пугачева с его собственным показанием; явно, что свидетельство жены не могло быть верно: она, конечно, не могла знать всего и, конечно, не все высказала, что знала. Собственное же признание Пугачева, что он скрывался в Польше, должно предпочесть показанию станичного атамана Трофима Фомина, в котором сказано, что будто бы Пугачев, отлучаясь из дому в разное время, кормился милостиною!! и в 1771 был на Куме. - Но Пугачев в начале 1772 года явился на Яик с польским фальшивым паспортом, которого он на Куме достать не мог. 	На Дону по преданию известно, что Пугачев до семилетней войны промышлял, по обычаю предков, на Волге, на Куме и около Кизляра; после первой Турецкой войны скрывался между польскими и глуховскими раскольниками. Словом, в мирное время иногда приходил в дом свой на короткое время; а постоянно занимался воровством и разбоем в окрестностях Донской земли, около Данкова, Таганрога и Острожска.
 		 Объяснение.
 	Показания мои извлечены из официальных, неоспоримых документов. Рецензент мой, укоряя меня в несообразностях, не показывает, в чем оные состоят. Из показаний жены Пугачева, станичного атамана Фомина и наконец самого самозванца, в конце (а не в начале) 1772 года приведенного в Малыковскую канцелярию, видно, что он в 1771 году отпущен из армии на Дон, по причине болезни; что в конце того же года, уличенный в возмутительных речах, он успел убежать и, тайно возвратясь домой в начале 1772 года, был схвачен и бежал опять. Здесь прекращаются сведения, собранные правительством на Дону. Сам Пугачев показал, что весь 1772 год скитался он за польской границею и пришел оттуда на Яик, кормясь милостынею (о чем Фомин не упоминает ни слова). Г. Броневский, выписывая сие последнее показание, подчеркивает слово милостыня и ставит несколько знаков удивления (!!); но что ж удивительного в том, что нищий бродяга питается милостынею? Г. Броневский, не взяв на себя труда сличить мои показания с документами приложенными к "Истории Пугачевского бунта", кажется, не читал и манифеста о преступлениях казака Пугачева, в котором именно сказано, что он кормился от подаяния. (См. манифест от 19 декабря 1774 года, в "Приложении к Истории Пугачевского бунта".) 	Г. Броневский, опровергая свидетельство жены Пугачева, показания станичного атамана Фомина и официально обнародованное известие, пишет, что Пугачев в начале 1772 года явился на Яике с польским фальшивым паспортом, которого он на Куме достать не мог. Пугачев в начале 1772 года был на Кубани и на Дону; он явился на Яик в конце того же года не с польским фальшивым паспортом, но с русским, данным ему от начальства, им обманутого, с Добрянского форпоста. Предание, слышанное г. Броневским, будто бы Пугачев, по обычаю предков (!), промышлял разбоями на Волге, на Куме и около Кизляра, ни на чем не основано и опровергнуто официальными, достовернейшими документами. Пугачев был подозреваем в воровстве (см. показание Фомина); но до самого возмущения Яицкого войска ни в каких разбоях не бывал. 	Г. Броневский, оспоривая достоверность неоспоримых документов, имел, кажется, в виду оправдать собственные свои показания, помещенные им в "Истории Донского войска". Там сказано, что природа одарила Пугачева чрезвычайной живостию и с неустрашимым мужеством, дала ему и силу телесную и твердость душевную; но что, к несчастию, ему не доставало самой лучшей и нужнейшей прикрасы - добродетели; что отец его был убит в 1738; что двенадцатилетний Пугачев, гордясь своим одиночеством, своею свободою, с дерзостию и самонадеянием вызывал детей равных с ним лет на бой, нападал храбро, бил их всегда; что в одной из таких забав убил он предводителя противной стороны; что по пятнадцатому году он уже не терпел никакой власти; что на двадцатом году ему стало тесно и душно на родной земле; что честолюбие мучило его; что вследствие того он сел однажды на коня и пустился искать приключений в чистое поле; что он поехал на восток, достигнул Волги и увидел большую дорогу; что, встретив четырех удальцов, начал он с ними грабить и разбойничать; что, вероятно, он занимался разбоями только во время мира, а во время войны служил в казачьих полках; что генерал Тотлебен, во время Прусской войны, увидев однажды Пугачева, сказал окружавшим его чиновникам: " чем более смотрю на сего казака, тем более поражаюсь сходством его с великим князем", и проч. и проч. (См. "Историю Донского войска" ч. II, гл. XI.) Все это ни на чем не основано и заимствовано г. Броневским из пустого немецкого романа - "Ложный Петр III", не заслуживающего никакого внимания. Г. Броневский, укоряющий меня в каких-то поэтических вымыслах, сам поступил неосмотрительно, повторив в своей "Истории" вымыслы столь нелепые.
 	 Критика г. Броневского.
 	"Шигаев, думая заслужить себе прощение, задержал Пугачева и Хлопушу, и послал к оренбургскому губернатору сотника Логинова с предложением о выдаче самозванца". Но в поставленном тут же под • 12 примечании автор говорит, что сие показание Рычкова невероятно: ибо Пугачев и Шигаев, после бегства их из-под Оренбурга, продолжали действовать за-одно. 	Если показание Рычкова невероятно, то в текст и не должно было его ставить; если же Шигаев только в крайнем случае в самом деле думал предать Пугачева, то это обстоятельство не мешало продолжать действовать за-одно с Пугачевым: ибо беда еще не наступила. Историку, конечно, показалось трудным сличать противоречащие показания и выводить из них следствия; но это его обязанность, а не читателей.
 		 Объяснение.
 	Выписываю точные слова текста и примечание на оный: "После сражения под Татищевой, Пугачев с 60 казаками пробился сквозь неприятельское войско и прискакал сам-пят в Бердскую слободу с известием о своем поражении. Бунтовщики начали выбираться из Берды, кто верхом, кто на санях. На воза громоздили заграбленное имущество. Женщины и дети шли пешие. Пугачев велел разбить бочки вина, стоявшие у его избы, опасаясь пьянства и смятения. Вино хлынуло по улице. Между тем Шигаев, видя, что все пропало, думал заслужить себе прощение и, задержав Пугачева и Хлопушу, послал от себя к оренбургскому губернатору с предложением о выдаче ему самозванца, и прося дать ему сигнал двумя пушечными выстрелами. 	"Примечание. Рычков пишет, что Шигаев велел связать Пугачева. Показание невероятное. Увидим, что Пугачев и Шигаев действовали за-одно несколько времени после бегства их из-под Оренбурга". 	Шигаев, человек лукавый и смышленый, мог под каким ни есть предлогом задержать нехитрого самозванца; но не думаю, чтоб он его связал: Пугачев этого ему бы не простил.
 	 Критика г. Броневского.
 	Стр. 97. "Уфа была освобождена. Михельсон, нигде не останавливаясь, пошел на Тибинск, куда после Чесноковского дела прискакали Ульянов и Чика. Там они были схвачены казаками и выданы победителю, который отослал их скованных в Уфу". В примечании же 16-м (стр. 51), принадлежащем к сей V главе, сказано совсем другое, именно: "По своем разбитии, Чика с Ульяновым остановились ночевать в Богоявленском медно-плавильном заводе. Приказчик угостил их, и напоив до-пьяна, ночью связал и представил в Тобольск. Михельсон подарил 500 руб. приказчиковой жене, подавшей совет напоить беглецов". Место действия находилось в окрестностях Уфы, а по сему приказчик не имел нужды отсылать преступников в Тобольск, находящийся от Уфы в 1145 верстах.
 		 Объяснение.
 	Если бы г. Броневский потрудился взглянуть на текст, то он тотчас исправил бы опечатку, находящуюся в примечании. В тексте сказано, что Ульянов и Чика были выданы Михельсону в Табинске (а не в Тобольске, который слишком далеко отстоит от Уфы, и не в Тибинске, который не существует).
 	 Критика г. Броневского.
 	"Солдатам начали выдавать в сутки только по четыре фунта муки, т. е. десятую часть меры обыкновенной". Стр. 100. 	Солдат получает в сутки два фунта муки, или по три фунта печеного хлеба. По означенной выше мере выйдет, что солдаты во время осады получали двойную порцию, или что весь гарнизон состоял из 20 только человек. Тут что-нибудь да не так.
 		 Объяснение.
 	Очевидная опечатка: вместо четыре фунта должно читать четверть фунта, что и составит около десятой части меры обыкновенной, т. е. двух фунтов печеного хлеба. Смотри статью "Об осаде Яицкой крепости", откуда заимствовано сие показание. Вот собственные слова неизвестного повествователя: "Солдатам стали выдавать в сутки только по четверти фунта муки, что составляет десятую часть обыкновенной порции".
 	 Критика г. Броневского.
 	В примечании 18, стр. 52, сказано, что оборона Яицкой крепости составлена по статье, напечатанной в "Отечественных Записках", и по журналу коменданта полковника Симонова. Как автор принял уже за правило помещать вполне все акты, из которых он что-либо заимствовал, то журнал Симонова, нигде до сего не напечатанный, заслуживал быть помещенным в примечаниях также вполне, как Рычкова - об осаде Оренбурга, и архимандрита Платона - о сожжении Казани.
 		 Объяснение.
 	Я не мог поместить все акты, из коих заимствовал свои сведения. Это составило бы более десяти томов: я должен был ограничиться любопытнейшими.
 	 Критика г. Броневского.
 	Стр. 129. "Михельсон, оставя Пугачева вправе, пошел прямо на Казань и 11 июля вечером был уже в 15 верстах от нее. - Ночью отряд его тронулся с места. Поутру, в 45 верстах от Казани, услышал пушечную пальбу!.." Маленький недосмотр!
 		 Объяснение.
 	Важный недосмотр: вместо в 15 верстах, должно читать: в пятидесяти.
 	 Критика г. Броневского.
 	"Пугачев отдыхал сутки в Сарепте, оттуда пустился вниз к Черному Яру. Михельсон шел по его пятам. Наконец, 25 августа на рассвете он настигнул Пугачева в ста пяти верстах от Царицына. Здесь Пугачев, разбитый в последний раз, бежал, и в семидесяти верстах от места сражения переплыл Волгу выше Черноярска". Стр. 155-156. 	Из сего описания видно, что Пугачев переплыл Волгу в 175 верстах ниже Царицына; а как между сим городом и Чернояром считается только 155 верст, то из сего выходит, что он переправился через Волгу ниже Чернояра в 20 верстах. - По другим известиям, Пугачеву нанесен последний удар под самым Царицыным, откуда он бежал по дороге к Чернояру, и в сорока верстах от Царицына переправился через Волгу, то есть верстах в десяти ниже Сарепты.
 		 Объяснение.
 	Выписываю точные слова текста: "Пугачев стоял на высоте, между двумя дорогами. Михельсон ночью обошел его, и стал противу мятежников. Утром Пугачев опять увидел перед собою своего грозного гонителя; но не смутился, а смело пошел на Михельсона, отрядив свою пешую сволочь противу донских и чугуевских казаков, стоящих по обоим крылам отряда. Сражение продолжалось недолго. Несколько пушечных выстрелов расстроили мятежников. Михельсон на них ударил. Они бежали, брося пушки и весь обоз. Пугачев, переправясь через мост, напрасно старался их удержать; он бежал вместе с ними. Их били и преследовали сорок верст. Пугачев потерял до четырех тысяч убитыми и до семи тысяч взятыми в плен. Остальные рассеялись. Пугачев, в семидесяти верстах от места сражения, переплыл Волгу, выше Черноярска, на четырех лодках, и ушел на луговую сторону, не более как с тридцатью казаками. Преследовавшая его конница опоздала четвертью часа. Беглецы, неуспевшие переправиться на лодках, бросились вплавь и перетонули". 	Рецензент пропустил без внимания главное обстоятельство, поясняющее действие Михельсона, который ночью обошел Пугачева, и, следственно разбив его, погнал не вниз, а вверх по Волге, к Царицыну. Таким образом мнимая нелепость моего рассказа исчезает. Не понимаю, каким образом военный человек и военный писатель (ибо г. Броневский писал военные книги) мог сделать столь опрометчивую критику на место столь ясное само по себе!
 	 Критика г. Броневского.
 	К VI главе 6 примечания не достает. См. 123 и 55 стр. На карте не означено многих мест, и даже городов и крепостей. Это чрезвычайно затрудняет читателя.
 		 Объяснение.
 	Цыфр, означающий ссылку на замечание, есть опечатка. Карта далеко неполна; но оная была необходима, и я не имел возможности составить другую, более совершенную.
 	Г. Броневский заключает свою статью следующими словами:
 	"Сии немногие недостатки ни мало не уменьшают внутреннего достоинства книги, и если бы нашлось и еще несколько ошибок, книга, по содержанию своему, всегда останется достойною внимания публики". 	Если бы все замечания моего критика были справедливы, то вряд ли книга моя была бы достойна внимания публики, которая в праве требовать от историка, если не таланта, то добросовестности в трудах и осмотрительности в показаниях. Знаю, что оправдываться опечатками легко; но, надеюсь, читатели согласятся, что Тобольск вместо Табинск; в пятнадцати, верстах вместо в пятидесяти верстах и наконец четыре фунта вместо четверти фунта более походят на опечатки, нежели следующие errata, которые где-то мы видели: митрополит - читай: простой священник, духовник царский; зала в тридцать саженей вышины - читай: зала в пятнадцать аршин вышины; Петр I из Вены отправился в Венецию - читай: Петр I из Вены поспешно возвратился в Москву. 	Рецензенту, наскоро набрасывающему беглые замечания на книгу, бегло прочитанную, очень извинительно ошибаться; но автору, посвятившему два года на составление ста шестидесяти осьми страничек, таковое небрежение и легкомыслие были бы непростительны. Я должен был поступать тем с большею осмотрительностию, что в изложении военных действий (предмете для меня совершенно новом) не имел я тут никакого руководства, кроме донесений частных начальников, показаний казаков, беглых крестьян, и тому подобного, - показаний, часто друг другу противоречащих, преувеличенных, иногда совершенно ложных. Я прочел со вниманием все, что было напечатано о Пугачеве, и сверх того 18 толстых томов in-folio разных рукописей, указов, донесений и проч. Я посетил места, где произошли главные события эпохи, мною описанной, поверяя мертвые документы словами еще живых, но уже престарелых очевидцев, и вновь поверяя их дряхлеющую память историческою критикою. 	Сказано было, что "История Пугачевского бунта" не открыла ничего нового, неизвестного. Но вся эта эпоха была худо известна. Военная часть оной никем не была обработана: многое даже могло быть обнародовано только с высочайшего соизволения. Взглянув на "Приложения к Истории Пугачевского бунта", составляющие весь второй том, всякой легко удостоверится во множестве важных исторических документов, в первый раз обнародованных. Стоит упомянуть о собственноручных указах Екатерины II, о нескольких ее письмах, о любопытной летописи нашего славного академика Рычкова, коего труды ознаменованы истинной ученостию и добросовестностию - достоинствами столь редкими в наше время, о множестве писем знаменитых особ, окружавших Екатерину: Панина, Румянцева, Бибикова, Державина и других... Признаюсь, я полагал себя в праве ожидать от публики благосклонного приема, конечно, не за самую "Историю Пугачевского бунта", но за исторические сокровища, к ней приложенные. Сказано было, что историческая достоверность моего труда поколебалась от разбора г. Броневского. Вот доказательство, какое влияние имеет у нас критика, как бы поверхностна и неосновательна она ни была! 	Теперь обращаюсь к г. Броневскому уже не как к рецензенту, но как к историку. 	В своей "Истории Донского войска" он поместил краткое известие о Пугачевском бунте. Источниками служили ему: вышеупомянутый роман "Ложный Петр III", "Жизнь А. И. Бибикова", и наконец предания, слышанные им на Дону. О романе мы уже сказали наше мнение. "Записки о жизни и службе А. И. Бибикова" по всем отношениям очень замечательная книга, а в некоторых и авторитет. Что касается до преданий, то если оные, с одной стороны, драгоценны и незаменимы, то, с другой, я по опыту знаю, сколь много требуют они строгой поверки и осмотрительности. Г. Броневский не умел ими пользоваться. Предания, собранные им, не дают его рассказу печати живой современности, а показания, на них основанные, сбивчивы, темны, а иногда и совершенно ложны. 	Укажем и мы на некоторые вымыслы (к сожалению, не поэтические), на некоторые недосмотры и явные несообразности. 	Приводя вышеупомянутый анекдот о Тотлебене, будто бы заметившем сходство между Петром III и Пугачевым, г. Броневский пишет: 	"Если анекдот сей справедлив, то можно согласиться, что слова сии, просто сказанные, хотя в то время не сделали на ум Пугачева большого впечатления, но впоследствии могли подать ему мысль называться императором". А через несколько страниц г. Броневский пишет: "Пугачев принял предложение яицкого казака Ивана Чики, более его дерзновенного, называться Петром III". - Противоречие! 	Анекдот о Тотлебене есть вздорная выдумка. Историку не следовало о нем и упоминать и того менее - выводить из него какое бы то ни было заключение. Государь Петр III был дороден, белокур, имел голубые глаза: самозванец был смугл, сухощав, малоросл; словом, ни в одной черте не сходствовал с государем. 	Страница 98. "12 генваря 1773, раскольники (в Яицком городке) взбунтовались и убили как генерала (Траубенберга), так и своего атамана". 	Не в 1773, но в 1771. См. Левшина, Рычкова, Ист. Пугач, бунта, и пр. 	Стран. 102. "Полковник Чернышев прибыл на освобождение Оренбурга, и 29 апреля 1774 года сражался с мятежниками; губернатор не подал ему никакой помощи" и проч. 	Не 29 апреля 1774 г., а 13 ноября 1773; в апреле 1774 года разбитый Пугачев скитался в Уральских горах, собирая новую шайку. 	Г. Броневский, описав прибытие Бибикова в Казань, пишет, что в то время (в январе 1774) самозванец в Самаре и Пензе был принят народом с хлебом и солью. 	Самозванец в январе 1774 года находился под Оренбургом и разъезжал по окрестностям оного. В Самаре он никогда не бывал, а Пензу взял уже после сожжения Казани, во время своего страшного бегства, за несколько дней до своей собственной погибели. 	Описывая первые действия генерала Бибикова и медленное движение войск, идущих на поражение самозванца к Оренбургу, г. Броневский пишет: "Пугачев, умея грабить и резать, не умел воспользоваться сим выгодным для него положением. Поверив распущенным нарочно слухам, что будто от Астрахани идет для нападения на него несколько гусарских полков с донскими казаками, он долго простоял на месте, потом обратился к низовью Волги и через то упустил время, чтобы стать на угрожаемом нападением месте". 	Показание ложное. Пугачев все стоял под Оренбургом и не думал обращаться к низовью Волги. 	Г. Броневский пишет; "Новый главноначальствующий граф Панин не нашел на месте (на каком месте?) всех нужных средств, чтобы утишить пожар мгновенно и не допустить распространения оного за Волгою". 	Граф П. И. Панин назначен главноначальствующим, когда уже Пугачев переправился через Волгу и когда пожар уже распространился от Нижнего-Новгорода до Астрахани. Граф прибыл из Москвы в Керенск, когда уже Пугачев разбит был окончательно полковником Михельсоном. 	Умалчиваю о нескольких незначащих ошибках, но не могу не заметить важных пропусков. Г. Броневский не говорит ничего о генерал-маиоре Каре, игравшем столь замечательную и решительную роль в ту несчастную эпоху. Не сказывает, кто был назначен главноначальствующим по смерти А. И. Бибикова. Действия Михельсона в Уральских горах, его быстрое, неутомимое преследование мятежников оставлены без внимания. Ни слова не сказано о Державине, ни слова о Всеволожском. Осада Яицкого городка описана в трех следующих строках: "Он (Мансуров) освободил Яицкий городок от осады и избавил жителей от голодной смерти: ибо они уже употребляли в пищу землю". 	Политические и нравоучительные размышления, (2) коими г. Броневский украсил свое повествование, слабы и пошлы и не вознаграждают читателей за недостаток фактов, точных известий и ясного изложения происшествий. 	Я не имел случая изучать историю Дона и потому не могу судить о степени достоинства книги г. Броневского; прочитав ее, я не нашел ничего нового, мне неизвестного; заметил некоторые ошибки, а в описании эпохи мне знакомой - непростительную опрометчивость. Кажется, г. Броневский не имел ни средств, ни времени совершить истинно исторический памятник. "Тяжкая болезнь - говорит он в начале "Истории Донского войска" - принудила меня отправиться на Кавказ. Первый курс лечения Пятигорскими минеральными водами хотя не оказал большого действия, но, по совету медиков, я решился взять другой курс. Ехать в Петербург и к весне назад возвращаться было слишком далеко и убыточно; оставаться на зиму в горах - слишком холодно и скучно; итак, 15 сентября 1831 года отправился я в Новочеркасск, где родной мой брат жил по службе с своим семейством. Осьмимесячное мое пребывание в городе Донского войска доставило мне случай познакомиться со многими почтенными особами Донского края" и проч. "Впоследствии уверившись, что в словесности нашей не достает истории Донского войска, имея досуг и добрую волю, я решился пополнить этот недостаток" и проч. 	Читатели г. Броневского могли, конечно, удивиться, увидя вместо статистических и хронологических исследований о казаках подробный отчет о лечении автора; но кто не знает, что для больного человека здоровье его не в пример занимательнее и любопытнее всевозможных исторических изысканий и предположений! Из добродушных показаний г. Броневского видно, что он в своих исторических занятиях искал только невинного развлечения. Это лучшее оправдание недостаткам его книги. 								 А. П.
 Примечания
 (1) Изменник Орлик, сподвижник Мазепы, современник Некрасова, был тогда еще жив и приезжал из Бендер уговаривать старинных своих товарищей.
 (2) Например: "Нравственный мир, так же как и физический, имеет свои феномены, способные устрашить всякого любопытного, дерзающего рассматривать оные. Если верить философам, что человек состоит из двух стихий, добра и зла, то Емелька Пугачев бесспорно принадлежал к редким явлениям, к извергам, вне законов природы рожденным; ибо в естестве его не было и малейшей искры добра, того благого начала, той духовной части, которые разумное творение от бессмысленного животного отличают. История сего злодея может изумить порочного и вселить отвращение даже в самых разбойниках и убийцах. Она вместе с тем доказывает, как низко может падать человек и какою адскою злобою может быть преисполнено его сердце. Если бы деяния Пугачева подвержены были малейшему сомнению, я с радостию вырвал бы страницу сию из труда моего".
 МАТЕРИАЛЫ
 А. ЗАПИСИ УСТНЫХ РАССКАЗОВ, ПРЕДАНИЙ, ПЕСЕН.
 I. ПОКАЗАНИЯ КРЫЛОВА (поэта).
 	Отец Крылова (капитан) был при Симанове в Яицк."ом" гор."одке". Его твердость и благоразумие имели большое влияние на [тогдашн"ие"] тамошние дела, и сильно помогли Симанову, который в начале было струсил. Ив."ан" Андр."еевич" находился тогда с матерью в Оренб."урге". На их двор упало несколько ядер, он помнит голод и то, что за куль муки заплачено было его матерью (и то тихонько) 25 р.! Так как чин капитана в Яицк."ой" креп."ости" был заметен, то найдено было в бумагах Пугачева в расписании, кого на какой улице повесить, и имя Крыловой с ее сыном. Рейнсдорп был человек очень глупый. Во время осады вздумал он было ловить казаков капканами, чем и насмешил весь город, хоть было и не до смеху. После бунта, Ив. Крылов возвратился в Яицк."ий" г."ородок", где завелася игра в пугачевщину. Дети разделялись на две стороны, городовую и бунтовскую, и драки были значительные. Кр."ылов", как сын капитанский, был предводителем одной стороны. Они выдумали, разменивая пленных, лишних сечь, отчего произошло в ребятах, между коими были и взрослые, такое остервенение, что принуждены были игру запретить. Жертвой оной чуть было не сделался некто Анчапов (живой доныне). Мертваго, поймав его, в одной экспедиции, повесил его кушаком на дереве. - Его отцепил прохожий солдат. 			 11 апр."еля" 1833.
 II. "ИЗ ДОРОЖНОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ"
 	Чугуны - Кар etc. 	Васильс."урск" - пред."ание" о Пугачеве. Он в Курмыше повесил маи."ора" Юрлова за смелость его обличения - и мертвого секли нагайками. - Жена его спасена его крестьянами. Сл."ышал" от старухи, сестры ее - жив."ущей" милостынею.
 			 ***
 	Пугачев ехал мимо копны сена - собачка бросилась на него. - Он велел разброс"ать" сено. Нашли двух барышен - он их, подумав, велел повесить. 	Слышал от смотрителя за Чебоксарами.
 			 ***
 	В Берде Пугачев жил в доме Кондр."атия" Ситникова, в Озерной у Полежаева. 	Харл."ова" расстрелена.
 			 ***
 	Вас."илий" Плотников. Пугачев у него работником.
 			 ***
 	Карницкий. Ил"ецкий" Гор"одок"
 				***
 	 Из Гурьева городка 	 Протекла кровью река. 	 Из крепости из Зерной 	 На подмогу Рассыпной 	 Выслан капитан Сурин 	 Со командою один 	 Он нечаянно в крепость въехал 	 Начальников перевешал 	 Атаманов до пяти 	 Рядовых сот до 6.
 		 ***
 	 Ур."альски" казаки 	 Были дураки 	 Генерала убили 	 Госуд
 			***
 Пугачев повесил академика Ловица в Камышине. Иноходцев убежал.
 			***
 Оцюш кайбас, бог. Панин. Дом Пустынникова, Смышляевка.
 III. "КАЗАНСКИЕ ЗАПИСИ"
 Казань 6 с"е"нт."ября" В. Петр. Бабин.
 	Пугачев с Арск."ого" поля послал сволочь свою на 3-ю гору или на немецкое кладбище. Там находилась суконная слобода. Фабриканты разного были звания, стрельцы, мещане etc. - Иные в башмаках с пряжками, в шляпе на 3 угла etc. - Башкирцы пустили в них стрелами словно хмелем. Тут была одна чугунная пушка, ее разорвало, канонера убило - едва успели раз выпалить. - Суконщики, ободряемые преосв. Вениамином, хотели защищаться рычагами и чем ни попало - но башкирцы зажгли слободу и бросились в улицы. - Пугачев запретил колоть народ, но Башк."ирцы" его не слушались. Мать Бабина, брося во ржи двух дочерей и неся в подоле годового сына, бросилась в ноги козаку. - Матушка, сказал он ей; ведь Башк."ирец" убьет же тебя. - Казанка запружена была телами жителей гонимых в лагерь. - Кудрявцев, стодесятилетний старик, на носилках вынесен был в церковь близ его загородного дома находившуюся. - Он был забит нагайками. - 	Народ пригнанный в лагерь Пугачева поставлен был на карачки перед пушками, бабы и дети подняли вой. - Им объявили прощение государево. - Все закричали ура! и кинулись к его ставке. - Потом спрашивали: кто хочет в службу к гос."ударю" Петр"у" Фед."оровичу". - Охотников нашлось множество. - 	Против Шарной горы у Горлова кабака поставлен"а" была пушка. - Пугачев к горе подошел лесом и рассыпавшись по Арскому полю и по третьей горе ворвался в Казань. - 	Казни после Пугачева были ужасные, вешали за ребро, сажали на кол etc. Рели стояли лет 10 после Пугачева и петли болтались.- 	Фабриканты, кулачные бойцы, приняли было худо вооруженную сволочь в рычаги, в ружья и сабли, но Пугачев, заняв Шарную гору, пустил по них картечью. - Веньямин успел уехать в крепость из архиерейского дома. - Народ, возвратясь из плена, нашел все верхь дном. - Кто был богат очутился нищим, кто был скуден разбогател. 	Казак, при Пугачеве, стал сымать башмаки с отца Бабинова - и как они пришлись не в пору, бросил их ему в лицо.
 IV. "ОРЕНБУРГСКИЕ ЗАПИСИ."
 	Бунтовщики 1771 года посажены были в лавки Мен."ового" двора. - Около Сергиева дня, когда наступил сенокос, их отпустили на Яик. - Садясь в телеги они говорили при всем торжище: То ли еще будет? так ли мы тряхнем Москвою? - Молчать, курвины дети, говорили им Ор."енбургские" казаки их сопровождавшие, но они не унимались. Папков в (Переволоцкой) Сарочинской. 	Он привел кн. Галицына к Сарочинской кр."епости", но она уже была вызжена. Гал."ицын" насыпал ему рукавицу полну денег. 	В Татищ."евой" Пугачев пришел вторично спрашивал у атамана, есть ли в кр."епости" провиант. - Ат."аман", по предварительной просьбе старых казаков, опасавшихся голода, отвечал что нет. - Пугачев пошел сам освидетельствовать магазины, и нашел их полными, повесил атамана на заставах. Елагину взрезали грудь, и кожу задрали на лицо. - 	Лиз. Фед. Елагина выдана была в Озерную за Харлова весною. - Она была красавица, круглолица и невысока ростом. Матрена в Татищ."евой". 	Из Озерной Харлов выслал жену свою 4 дня перед Пугачевым, а пожитки свои и все добро спрятал в подвале у Киселева. Пугачева пошли казаки встречать за 10 верст. Харл."ов" (хмельной) остался с малым числом гарниз."онных" солдат. Он с вечеру начал палить из пушек. - Билов услышал пальбу из Чесноковки (15 в.) и воротился, полагая, что Пугачев уже кр."епость" взял. - Поутру Пугачев пришел. Казак стал остерегать его. - Ваше ц."арское" в."еличество", не подъезжайте, неравно из пушки убьют. - Старый ты человек, отвечал ему Пугачев, разве на царей льются пушки? Харл."ов" приказывал стрелять - никто его не слушал. Он сам схватил фитиль и выстрелил по неприятелю. - Потом подбежал и к другой пушке - но в сие время бунтовщики ворвались. - Харлова поймали и изранили. Вышибленый ударом копья глаз у него висел на щеке. - Он думал откупиться, и повел казаков к избе Киселева. - Кум дай мне 40 рублей, сказал он. - Хозяйка все у меня увезла в Ор."енбург". Кис."елев" смутился. - Казаки разграбили имущество Хар."лова" Дочь Кис."елева" упала к ним в ноги, говоря: Государи, я невеста, этот сундук мой. Каз."аки" его не тронули. Потом повели Харл."ова" и с ним 6 чел. вешать в степь. Пугачев сидел перед релями - принимал присягу. Гарнизон стал просить за Харлова, но Пугачев был неумолим. Татарин Бикбай, осужденный за шпионство, взошед на лестницу спросил равнодушно: какую петлю надевать? - Надевай какую хочешь, отвечали казаки - (не видал я сам, а говорили другие, будто бы тут он перекрестился). Пугачев был так легок, что когда он шел по улице к магазинам, то народ не успевал за ним бегом. - Он, проезжая по Озерной к жене в Яицк, останавливался обыкновенно у каз."ака" Полежаева, коего любил за звучный голос, большой рост и проворство. 	Под Ил."ецким" гор."одком" хотел он повесить Дмит. Карницкого, пойманного с письмами от Сим."анова" к Рейнс."дорпу". На лестнице Карн."ицкий", обратись к нему, сказал: Гос."ударь", не вели казнить, вели слово молвить. - Говори, сказал Пугачев. - Гос."ударь", я человек подлый, что прикажут, то и делаю; я не знал, что написано в письме, которое нес. Прикажи себе служить, и буду тебе верный раб. - Пустить его, сказал Пугачев, умеешь-ли ты писать? - Умею, гос."ударь", но теперь рука дрожит. - Дать ему стакан вина, сказал Пугачев. - Пиши указ в Рассыпную. Карн."ицкий" остался при нем писарем и вскоре стал его любимцем. Уральск."ие" каз."аки" из ревности в Тат."ищевой" посадили его в куль да бросили в воду. - Где Карн."ицкий", спросил Пугачев. - Пошел к матери по Яику, отвечали они. Пугачев махнул рукою и ничего не сказал. - Такова была воля яицк."им" казакам! - 			 В Озерной.
 	В Берде Пугачев был любим; его казаки никого не обижали. Когда прибежал он из Тат."ищевой", то велел разбить бочки вина, стоявшие у его избы, дабы драки не учинилось. Вино хлынуло по улице рекою. Оренбурцы после него ограбили жителей.- 			Старуха в Берд"е".
 	Пугачев на Дону таскался в длинной рубахе (турецкой). Он нанялся однажды рыть гряды у казачки - и вырыл 4 могилы. В Озерной узнал он одну дончиху, и дал ей горсть золота. Она не узнала его. По наговору яицк."их" казаков, велел он расстрелять в Берд."е" Харлову и 7-летнего брата ее. - Перед смертию они сползлись и обнялися - так и умерли, и долго лежали в кустах. - Когда Пугачев ездил куда-нибудь, то всегда бросал народу деньги. - Когда под Тат."ищевой" разбили Пугачева, то яицк."их" прискакало в Оз."ерную" израненых, - кто без руки, кто с разрубл."енной" головою - человек 12, кинулись в избу Бунтихи. - Давай, старуха, рубашек, полотенец, тряпья - и стали драть, да перевязывать друг у друга раны. - Старики выгнали их дубьем. А гусары галицынские и Хорвата "?" так и ржут по улицам, да мясничат их. Когда разлился Яик, тела поплыли вниз. Казачка Разина, каждый день прибредши к берегу, пригребала палкою к себе мимо плывущие трупы, пер"е"ворачивая их и приговаривая: - Ты ли, Степушка, ты ли мое детище? Не твои-ли черны кудри свежа вода моет? - Но видя, что не он, тихо отталкивала тело и плакала. - К Пугачеву привозили ребят. - Он сидел между двумя казаками, из коих один держал серебряный топорик, а другой булаву. - У Пугачева рука лежала на колене - подходящий [крестясь] кланялся в землю, а потом перекрестясь, целовал его руку. - Пугачев в Яицк."е" сватался за	, (1) но она за него не пошла. - Устинью Кузн."ецову" взял он насильно, отец и мать не хотели ее выдать: она-де простая казачка, не королевна, как ей быть за государем. 			(В Берде от старухи).
 	Федулев, недавно умерший, вез однажды Пугачева пьяного - и ночью въехал было в Ор."енбург". 	Когда казаки решились выдать Пугачева, то он подозвал Творогова, велел ему связать себе руки, но не назад, а вперед. - Разве я разбойник, говорил Пугачев. В Татищ."евой" Пугачев за пьянство повесил Я."ицкого" казака.
 V. ДМИТРИЕВ. ПРЕДАНИЯ.
 	Дмитриев услышал о Пугачеве от слуги, ездившего в Синб."ирскую" воеводскую канцелярию с его отцом. Возвратись слуга рассказывал о важном преступнике, казаке, отосланном в Казань, в оковах с двумя солдатами, которые сели на облучки кибитки с обнаженными тесаками. 	Пугачев сбирал милостыню, скованный с другим колодником. На улице Замочной решетки стояла кибитка etc. 	Полковник Чернышев был тот самый, о котором говорит Екатерина в своих записках. Он и брат его были любимцы Петра III, который сделал одного полковником и дал ему полк и второго подполковником. Екатерина пожаловала первого бригадиром и сделала П"етер"б."ургски"м комендантом, а брата его полковником и комендантом Симбирским. П."етер"б."ургский" комендант в старости своей был в связи с Травиной - он целый день проводил в ее доме сидя под окном; и к зоре отправлялся в крепость. 	Белобородов был казнен в Москве прежде поимки Пугачева. Ген."ерал" Потемкин имел связь с Устиньей, второй женою Пугачева. 	Панин вырвал клок из бороды Пугачева - рассердясь на его смелость. 	Кар был человек светский и слыл умником. 	Дурнов лежал между трупами.
 			***
 	(Слышал от сен."атора" Баранова). Державин приближаясь к одному селу близ Малыковки с двумя казаками - узнал, что множество народу собралось и намерены идти к Пугачеву. Он приехал прямо к сборной избе и требовал от писаря Злобина (в последствии богача) изъяснения зачем собрался народ и по чьему приказанию. Начальники выступили и объявили, что идут соединиться с гос."ударем" Петр."ом" Фед."оровичем" - и начали было наступать на Державина. Он велел двух повесить, а народу велел принести плетей и всю деревню пересек. Сборище разбежалось. Держ."авин" уверил их, что за ним идут 3 полка. 	Дмитриев уверял, что Державин повесил их из поэтического любопытства.
 VI. "ЗАПИСЬ СО СЛОВ Н. СВЕЧИНА."
 	Немецкие указы Пугачева писаны были рукою Шванвича. 	Отец его, Александр Мартынович, был маиором и кронштатским комендантом - после переведен в Новгород. Он был высокий и сильный мущина. - Им разрублен был Алексей Орлов в трактирной ссоре. - Играя со Свечиным в ломбр, он имел привычку закуривать свою пенковую трубочку, а между тем заглядовать в карты. - Женат был на немке. Сын его старший недавно умер. 	Слышано от Н. Свечина.
 VII. БИОГРАФИЯ СЕКУНД-МАЙИОРА НИКОЛАЯ ЗАХАРЬЕВИЧА ПОВАЛО-ШВЫЙКОВСКОГО.
 	Н. З. Швый"ковский" уроженец (2) Смоленской губернии Духовщинского уезда. Жительство имеет в с. Мореве. В службу вступил в 1769-м году в Измайловский полк рядовым и того же года произведен в капралы. В 1770-м году в декабре месяце выпущен подпоручиком в армию в Черниговской пехотный полк. В походах был при завоевании Крыму и по взятии г. Перекопа в 1771-м произведен из подпоручиков в капитаны с переводом во 2-ой Гренадерской полк, по именному соизволению, за отличие. В том же году находился при взятии Кафы. В последствии продолжал службу в Пугачевской Экспедиции, за которую получил в награду от государыни императрицы 250-т душ, Витебской губернии Невельского повета, в вечное и потомственное владение. В отставку уволен за болезнию 1777-го года генваря дня... 	Вот что говорит Швыйковский о Пугачевской Войне. 	В плен попался к Пугачеву в 1773-м году в сражении при с. Горы в 25-ти верстах от Казани, в то время когда бросился с несколькими рядовыми отбить захваченное у нас орудие. По взятии немедленно представлен Пугачеву на самом поле сражения. Он был на добром коне. Свиту его составляли Яицкие казаки, из которых самые приближенные к нему Чика, Творогов - и нашей службы артиллерист Перфильев, перешедший к нему из Оренбургского поселения. Пугачев росту среднего, чернобородый, глаза небольшие, быстрые, стану ровного, одет показачьи, вооружен саблею и пистолетами за поясом. Он у меня спросил: ты дворянин? - "ёНет". - "ёТак видно хорошо служишь". - Много ли здесь вас? - 500 человек. Но нас только было 150-т. Меня обобрали и отдали под присмотр. Плен мой продолжался с утра до полуночи. В сие время заметя оплошность моей подгулявшей стражи нашел я средство уйти вместе с захваченными со мной рядовыми. В тот же день явился я к премьер-майиору Михельсону расположенному с войском на Арском поле близ Казани. Михельсон известясь от меня мгновенно напал на Пугачева, разбил и преследовал вниз по Волге. Последнее действие противу Пугачева происходило следующим образом. Быв разбит переправился он через Волгу с 30-ю человеками и скрылся в камыше, который по приказанию Суворова был зазжен Михельсоном. Потом Пугачев взят в плен и отвезен в Симбирск в деревянной клетке. Суворов сам привез его следуя за ним в простой телеге. Прежде сего дела я командирован был с полковником драгунского полка Абернибесовым для охранения Симбирска. При отправлении же Пугачева из Симбирска в Москву находился в числе стражи. Путь наш продолжался не долго. Мы ехали на переменных обывательских лошадях, и везли Пугачева скованного по рукам и ногам не в клетке, а в зимней кибитке. Всем сопутствующим разговор с ним был воспрещен. Пища ему производилась сытная и пред обедом и ужином давали порцию простого вина. Пленника везли только днем, а ночь проводили за крепким караулом на приуготовлен ных квартирах. По прибытии в Москву, Пугачев содержался на монетном дворе и занимал особую комнату имеющую вид треугольника. Цепи имел на руках, ногах, и укрепленную в стене, поперек тела. Стража состояла из 10-ти человек преображенцев и роты 2-го Гренадерского полка, под командою капитана Карташева. Главным же начальником конвоя был гвардии Преображенского полка капитан Галахов, сопровождавший его от Симбирска до Москвы и находившийся при нем по день казни, т. е. по 10-е генваря 1775-го года. 	В продолжении заключения своего Пугачев не показывал робости, сохранял равнодушие. Одет был со времени плена в нагольной тулуп. Везли Пугачева на казнь в цепях, на зимнем ходу четверкою с форейтором. На санях был амвон, на котором возвышении и сидел Пугачев вместе с духовником своим, увещевающим его к раскаянию. Народу было большое стечение. Пугачев часто обращался к окружающим и говорил, что он самый тот Пугачев, который назывался Петром III. 	По прибытии к месту казни, палач отрубил ему прежде голову, а там принялся за руки и ноги; за это он в то же время был наказан кнутом. Вместе с Пугачевым повешены и несколько сообщников его. -
 			 Примечания.
 	Пугачев родом донец и отличался наездничеством. При взятии Бендер граф Петр Иванович Панин за храбрость произвел Пугачева в значковые товарищи.
 			***
 	Пугачев от живой жены вступил в брак с яицкою казачкою. Она была дочь кузнеца - баба видная, имя ее Устинья Петровна.
 			*** 	На Дону семейство Пугачева составляли: жена, сын и дочь.
 	Перфильев заведывал у Пугачева артиллериею - но была она весьма малочисленна - едва ли доходила до 10-ти орудий. Войска его определить с точностию невозможно - оно беспрестанно возрастало и уменьшалось. Тут было все - козаки, мужики и разные бродяги.
 	 Примечания
 (1) оставлен пробел для имени
 (2) сноска в рукописи: Он родился 1752-го года маия 9. P. S.
 Б. ДНЕВНИКИ И ЗАПИСКИ.
 I. ЖУРНАЛ СИМАНОВА.
 	Известие о захвачении Мостовщикова и 24 орен."бургских" казаков, посланных в числе 80 против появившихся злодеев близ города, пришло в 30 число дек."абря" 1773-го перед зарею. По утру же злодеи вошли в город, и к крепости переулками приближились и со всех сторон окружив ее, засели в высокие избы. Обыватели, яицк."ие" каз."аки" тотчас к ним соединились. Из закрытых мест начали стрелять во весь день и ночь. Гарнизон был принужден ближайшие к крепости дома зажечь, и потом отвечать им пушечной и ружейной стрельбою. Они же своих убитых и раненых в закрытии собирали и развозили по домам. 	И с 30 дек."абря" по 19 янв."аря" злодеи день и ночь не давали покою гарнизону; при том завалили они бревнами не только большие улицы, но и переулки, и взвели за строениями неприметно батареи, коих было у них напоследок 16. - В ближайших же к крепости избах от наших пушек защитились они поделав изнутри двойные стены, между коих насыпали землю, и тем оставались безвредны как от простых выстрелов, так и от каленых ядер. 	Нам оставалось только стараться об удалении врага от крепости, по чему и старались обжечь около оной площадь, атакуя укрепленные избы. Сии опасные вылазки чинимы были всегда с успехом, иногда 2 раза в короткий зимний день, солдаты были остервенены. Пугачев наконец писал в крепость угрозитильное письмо, в коем запрещал сии вылазки. На сих вылазках бывало человек до 20 ранен."ых", из коих 4 или 5 умирало. 	На 20 янв."аря" часа за 3 до свету взорван был подкопом у рва верхней батареи при Старице контрескарп (впрочем без вреда ни людям, ни рву, ни батареи) и вор Пугачев со всеми бунтовщиками, казаками, малолетками, женами и дочерьми их, присовокупя купцов, барских людей, татар, калмыков и мещеряков с криком бросился под дымом и пылью. Злодеи засели в ров и ставя лестницы силились взойти на батарею и на вал. Но гарнизон их к тому не допустил, и не дал способа осаждающим их подкрепить. Атакою предводительствовал сам Пугачев, который сперва лаской старался их возбуждать, а наконец колол копьем из своих рук. Штурм продолжался более 9 часов при неумолчной пальбе и стрелянии. Гарнизон наконец сделал вылазку в занятый ров, очистив его и неприятеля прогнал, убив у него до 400 ч."еловек". С нашей стороны уб."ито" 15, ранено 22. 	С 21 янв."аря" опасаясь вылазок неприятель умножил караулы при завалах и батареях - никогда меньше 700 чел. - беспрестанно стрелял из ружий, иногда из пушек, а изредка бомбами и гранатами - и часто визгом возвещал нападение. 	9-го февраля учинена вылазка - и знатная батарея и несколько домов сожжены. У нас убито 10, ран."ено" 8. 	На 19 февр."аля" в полночь выбежал от неприятеля малолеток казачий сын Иван Неулыбин, и объявил, что у Пугачева положено сего числа вновь атаковать крепость, и что вчерашнего дня подвели они под колокольню подкоп, и таковой же хотели подвести под каменную стену между собора и колокольни, куда-де хотели и пороху положить пуд 20. - А к рытию подкопа употреблены работные люди (со 130 чел.). А Пугачев назад тому 3 недели женился на казачке Кузнецовой - перед женитьбой ездил он на малое время под Оренб."ург" и сюда возвратился. Казалось невероятно, чтобы можно было колокольню взорвать 20-ю пуд."ами" пороха, из-под каменной стены ведена была от нас контрамина, и из оной никогда неприятельской земляной работы не было слышно. Мы полагали, что малолеток был нарочно подослан от неприятеля, дабы принудить нас от страха оставить посты, расположенные по фасам и около колокольни, чтоб было удобнее штурмовать. Пред церковью и колокольнею, за наступавшими морозами, и рва не успели вырыть. Но так как под колокольнею в палате, как в безопаснейшем месте, содержался весь наш пороховой магазин; то мы поспешили его оттоле убрать - и уповая предварить контраминою непр."иятельск"ую земл."яную" работу, тотчас начали в той стороне работать, не давая знать о том нашим на постах находящ."имся" людям. И как только успели на сей случай приготовить резерв, для занятия поста в случае подрыва, часа с 2 спустя по объявлению сего малолетки, неприят."ельский" подкоп открылся в самом деле и разваля нижнюю под колок."ольней" палату, верхние 6 этажей осадил, и тем более подавило людей вдали и в стороне, чем на постах своих подле колок."ольни" стоящих. Всего же удивительнее, что в самом верхнем этаже бывшие при пушке на часах, 7-ой пол."евой" ком."анды" егеря Ядринцев и Ветошкин и у них же под часами Алушников и Конахин, свалились оттоль живы - первые трое расшиблись, но не смертельно, а последний оттоле безо всякого вреда снесен сонный. 	Злодеи тотчас открыли огонь по крепости, особенно по развалинам, и с криком бросились на приступ - но резерв наш тотчас занял сии развалины, куда взвезены были и пушки. Непр."иятель" весь день и ночь старался овладеть крепостию, но безо всякого успеха - с нашей стороны уб."ито" 42, ран."ено" 13, в том числе Симанов контузией. 	С 20 февр."аля" по 15 апр."еля" Воры при беспрест."анном" ружейн."ом" огне, будто бы приготовлялись к атаке, а между тем производили земляные работы, то срывая берег при заливе Чечоры, для закрытия от нас комуник."ации" одной части города с другой; то копая на несколько сажен траншеи, дабы препятствовать нашим вылазкам. От стороны же Куренской и от Кирсановского облому повели вновь подкопы подле Яру реки Старицы. И в Яру прокапывая бойницы стреляли по ходившим за водою. - Мины они хотели вести вокруг всей крепости, дабы под землею в ров вошедши, из оного взойти на вал, а между тем подминировать соборную церковь, три батареи и гаубвахту, в коей пребывали все штаб и об."ер" офицеры, также пороховой погреб и Танбовцова палаты, в коих был пост. По сему мы и принуждены были делать повсюду контрамины. 	15 числа усмотрено, что яицк."ие" Бунтовщики малыми толпами въезжали в город и к вечеру собрались до неск."ольких" сот - и ударя в набат, собрали круг и шумели. После чего толпою приблизились к крепости - их было приняли выстрелами, но вскоре увидели, что они вели связанных своих предводителей, атамана Каргина и Толкачева с товарищи, всего 7 чел., прося в винах помилования и всему городу пощады. Перевязанные злодеи приняты, а голодный гарнизон насыщен привезенным хлебом, а 16 числа прибытием г. ген."ерал-" м."айора" Мансурова от осады освобожден.
 В креп."ости" было - регуляр."ных"..738 Казак."ов" оренб."ургских", чиновн."иков" и офиц."еров"..............94 				 яицк."их"...............72 Церковн."ых" служ."ителей"...............5 Крепост."ных" людей ........................ ...18 Женщин...................................................101 Детей..........................................................64 Лошадей...................................................112
 		 Провианту было
 Муки...................................290 четвертей Круп.......................................7 Овса... .................................212 Сена....................................2,850 пуд.
 С февр."аля" 1"го" начали давать половинную порцию и лошадин."ого" мяса по 2 ф. С 2 марта по полов."ине" фунт."а" овса и 2 ф. лош."адиного" м."яса". С 20 по 28 по 1/4 овса и по фунту кожи. Апреля овса, отрубей.
 Пушек - 18. Пороху разошлось 53 пуда. В остатке 12 пуд.
 			*** 	17 февраля кинуто против ретраншемента на лед реки Старицы через нездешнего казака письмо возмутительное от Пугачева. Между тем Пугачев с высоты батареи, от стороны Куренской, с коей весь ретранш."емент" открылся, смотрел что будет. Ему ответствовано пушечными выстрелами. На что и он возразил тем же. 	14 марта привязав к хвосту бумажного змия куверт, пустил из-за строения на долгой нитке от стороны Чеганской и наведя его над ретраншементом, нитку отрезал: в письме своем Пугачев обещал Симонову прощение, уговаривая сдаться для избежания кровопролития; и в заключении уведомляет, что посланные из Ор."енбурга" на лыжах с почтою, 6-ой пол."евой" ком."анды" мушкатеры Иван Потехин и Тимоф. Дехин, в степи блуждавшие без хлеба 10 дней, пойманы и сюда привезены. - В ту сторону, откуда змей прилетел, послано несколько гранат, отчего примечено по переулкам перебежки и торопливость.
 II. ЖУРНАЛ МЯСОЕДОВА.
 Журнал осады города Уфы.
 	1773 года ноября 24-го. Два крепост."ных" человека прокурора Зубова посланы были за р. Белую в их деревню Зубовку, объявили, что башкирцы заняли село Чесноковку и были встречены крестьянами с печеными хлебами, всего 4 воза. 	25"го". Крестьяне ближней деревни Тапычковой обще с Чесноковцами пресекли, сообщение города с ними. 	26"го". Ближние деревни и хутора разоряются. 	27"го" и 28"го". Уж Уфа со всех сторон осаждена башкирцами, ясачными татарами и возмущенными крестьянами. 	29"го". Подъехавшие к городу башкирцы подавали разные сигналы, на кои им отвечали, они уехали обратно. 	30"го". Из Чесн."оковки" подъехали башкирцы и крестьяне; к ним выехал сек."унд-"майор Пекарской, и кол."ежский" регистр."атор" Черкашенинов. - Злодеи с криком требовали отдачи города, и выдачи полковн."ика" и коменд."анта" Мясоедова и воеводу Борисова, обещая город не разорять и тот час отъехали. 	1 декаб"ря". По Сибирской дороге от с. Богородского приезжало до 500 чел. дворцовых, помещичьих и заводск."их" крестьян и иноверцев и остановились под городом в 1 1/2 вер. Их прогнали. Мясоедов приказал чинить ночные по пикетам разъезды, в кои употреблены секретари и протоколисты. 	2"го". спокойно. 	3"го". Убежавшие с вольной пристани (в 4 вер. от Уфы) три человека караульных солдат объявили, что утром до 100 чел. бунтовщиков отбили двери у анбаров, где хранилась илецкая казенная соль. Из города послано туда войско, но уже оно злодеев не застало. 	4-го. Прапорщик Куреев и атаман Бурцев из городу чинили поиск (с чел. до 100) и захватили 5 человек злодеев, кои объявили: 1) что все дворянские дома ими разорены. 2) Что они утвердили себя присягою стоять за Самозванца. 3) Ими предводительствуют и к бунту преклоняют старшины Ибраш Уразбах и Тюрей Ишали. 4) Пригород Табинск и Бугульчанская пристань заняты башкирцами, а таб."инский" комендант кап"и"т."ан" Моисеев и атам."ан" Казырской изрублены. А подгородных деревень помещики, кол."ежский" сове."тник" Артемьев, поруч."ик" Пекарской и посланный из канцелярии для г"о"с"у"д"а"рств."енного" дела каптенармус дворянин Гладышев и жительствующие по Шугоровке речке малопоместные дворяне, не успевшие в Уфу въехать с семействами - побиты. 5) Для нападения на Уфу согласились злодеи ждать команды и артиллерии из-под Оренб."урга" - а покамест тревожить город. 	5"го" и 6"го" спокойно. 	7-го. Фуражиры возвратились в Уфу благополучно не видав злодеев; 2 человека сами собою ездили по другую сторону реки Демы для ловли рыбы. Один был схвачен злодеями, другой спасся. Один купец и 5 крепостных бежали в толпу. 	8-го. ОтЧесноковки к городу подъезжали до 500 башк."ирцев". Они подослали через находящегося у них в плену казака письмо к Мясоедову, требуя именем Петра III сдачи города. Им отвечали картечью, 3 башк."ирца" были убиты, прочие бежали подхватя тела. - Им послали печатный манифест от 15 октября с тат."арским" переводом. 	9"го". В обедни - человек до 5 подъехало с криком требуя каз."ачьего" атамана. - С ними обменялись указами. - Получено с пристани известие, что из двух анбаров взято до 24,000 пуд соли и свезено в с. Чесноковку - выслать противу их было некого. 	10"го" переговоры. К пристани наряжена команда с пушкою; 3 человека схвачены. Известие о бунте башк."ирцев" и мещерещан подтверждается. - 	11"го" вылазка к Вавилову перевозу. Злодеи обращены в бег. - Команда возвратилась благополучно. 	12"го". Из города усмотрено 2 пеших человека. К ним послана команда. Это были прапорщик Аничков и малолеток подротный казачий. Они объявили о взятии Табинска и Стерлитамацкой пристани - и о пребывании графа Чернышева (Чики) в Ст."ерлитамацкой" пристани, также о прибытии полковника (Ульянова?) в село Чесноковку. Они оказались подосланными от злодеев, для рассеяния сомнений. 	13"го". Новые подосланные. Очная ставка с Оничковым и с малолетком. Аничк."ов", раскаясь, признается, что показания его были ложны и преувеличены. Всего у злодеев табинских казаков 200, нагайбацких 25, прочих 15 - всего 500. Башкирцев же множество. 	14"го". Подъезжали злодеи к городу, им через Губанова и Аничкова доставлены манифесты, и с трех сторон пушками прогнаны. 	15"го" и 16"го" спокойно. Ночью из города за Уфу и Белую фуражиры ездили благополучно. 	17"го" спок."ойно". 18-го фуражиры городские атакованы пушками. Захватили злодеи 48 муж."чин" и женщ."ин". Конвойными убит один башк."ирец", и захвачен Зубовской крестьянин, объявивший о прибытии в село Чесноковку графа Чернышева с 500 русских и с 7 пушками. В плену при нем бирской командир прем."ьер"-маи."ор" Моисеев и дворцовых волостей управитель Орлов. Пригородки Бирск и Нагайбак взяты башкирцами и пушки и порох свозятся в Чесноковку. 	19-го взятые жители отпущены Чикою с приказанием от него коменданту город сдать. Вслед за ними прибыл в Уфу табинский канцелярист Блинов с товарищем с тем же требованием и с угрозой приступа на 20-е число - они посажены в железы. 	20"го" около города объезд. Злодеи у Сибирских и Казанских ворот делали примечания. Их было до 2,000. 	21"го" новый объезд; сперва от Вавилова перевоза, потом от Богородского села, а потом от Стрешнева перевозу к Ильинским и Фроловским воротам. От Сибирск."их" и Казанск."их" ворот была пуш."ечная" пальба. Злодеи ретировались, но у Фрол."овских" ворот сожгли маяк и городского сена увезли до 300 возов. 	22-го в 6 ч. утра приступ - пальба до 2-х часов. Вреда не было городу. 	23"го" в 7 час. утра сторож с соборной колокольни усмотрел новые приуготовления к приступу. Их встретили пальбою. Команды собрались. Злодеи же стреляли от с. Чесноковки из-за Белой реки, от Дуткина перевозу с гор - и против Московского пикета. Противу их отправлен пр."емьер"-маи."ор" Белавин, и с резервною пушкою сек."унд"-маи."ор" Пекарской. - От Усольского же пикета отбиты полк."овнико"м Мясоедовым; при маи."оре" Пекарском и кап."итане" Пасмурове и Аничкове (NB) отбиты 2 пушки и со снарядами в одном фурмане (fourgon) и ящике. В плен взяты 2 канон."ира", два солдата, 6 крестьян, убито до 70, с нашей стороны нет потерь. Белавин и Пасмуров и Магницкой, отбив пушки, пошли к толпам с двумя малыми пушками и с небольшою командою - и от Ильинского пикета отбили 1,000 чел. злодеев. Пленники показали, что Чика положил Уфу взять и разорить, а дворян и лучших людей истребить, и что кол."ежский" сов."етник" Артемьев, пр."емьер"- маи."ор" Моисеев и управитель Орлов, атам."ан" Казарской, кап."итан" Моисеев и серж."ант" Каловск"о"й убиты. - На приступе было злодеев 10,000. 	24"го" и 25"го" спок."ойно", 26"го" разъезды около соляной пристани (в 4 верст. от Уфы) увидели на лугах, за Вавиловым перев."озом", злодеев (чел. 40) забирающих городское сено. Они бежали. 	27"го" и 28"го" спок."ойно". 	29"го" от Чесноковки на гор."одских" лугах злодеи брали сено и оттоль чел. до 100; на той стороне Белой реки на яру подъезжали против города, между ими был и Чика. По них выстрелили. Убило ядром несколько человек. Прочие бежали захватя раненых и убитых. 	30"го". За Вавилов Перевоз посланы были разные жители для привозу сена до 700 подвод при капитане Пасмурове, поручике Каловском, атамане Бурцеве и президенте Иконникове с З-мя пушками. - Их атаковали иноверцы - но были отбиты. Двое из жителей бежали. 	31"го" спокойно.
 	 Январь.
 	1"го". Из Чесн."оковки" до 700 злодеев приезжали к Уфе на Яр к Белой реке - была обоюдная пальба; с городских маяков усмотрели, что злодеи увезли до 700 возов сена. 	2"го". Спокойно. 	3-го. Фуражиров до 1,000 подвод отъехали из города верст за 12. На них злодеи напали, но были отбиты. 5 чел. жит."елей" ранено, да 5 взято в плен. - В 5 часов вечера подъехал к пикету (на Белой вверх) уфимской купец и депутат Алексей Подъячев, подосланный от Чики с угрозами и повелениями о сдаче Уфы. 	4"го" спок."ойно". В полночь 4 чел. крепостные пр."емьер"-м."аиора" Белавина, бежали украв 4 лошади, 3 седла и 2 хомута. 	5"го" спок."ойно". С городских маяков видно, что злодеи увезли сена до 400 возов. 	6"го", 7"го", "8го". Злодеи фуражируют к реке Наерь. С пикета сек."унд"- м"аиор"а Маршилова бежал канонир. 	9"го". Спокойно. Фуражируют с обеих сторон; сено злодеями все уже свезено. Чуваш работник купцов Подъячевых бежал. 	10-го. Приступ (в 2.000 чел.). Утром в 6-м часу - около Богородского села или близ Красного Яру пушечн."ые" выстрелы. 	11-го с Ильинского маяку усмотрено движение злодеев. Команды отряжены на Вавилову гору и к Ильин."скому" маяку. Злодеи разъезжали по горам и забрав сена возвратились. Перед вечером посланы были на лыжах за засеку унт."ер"-оф."ицер" Черников, Анучин с товари"щами" к селам Богородскому и Красному Яру. Они возвратились на другой день утром объявя, что доходили до первой деревни маиора Аничкова и видели везде огни на дворах, оружия и слышали крик злодеев. 	12"го" разъезды. 	13"го" разъезды от Дуткина перевозу. - 	14-го утром казачья и купеческая команда при президенте Иконникове в атамане Бурцове ходила к Дутк."ину" перев."озу"; и возвратясь не нашел злодеев, увидела их около Сибирского пикета. Злодеи бежали. Бурцов и Иконников их преследовали; к ним пристал и кап."итан" Пасмуров с резервной пушкою. Они настигли их за 4 верст. и побили до 50 человек, взято 3 языка; в добычу получено до 20 лошадей. Убит с нашей стороны 1 урядник, ранено 3. Языки показали о приближении команд. 	15"го" к Белой реке подъезжали человек 16, делали маяки и бранились. Их отогнали. 	16-го высылка из городу к Чесноковке 25 человек на лыжах, и до 80 казаков и купцов. Они переловили подосланных из Чесн."оковки" злодеев 3 Елдяцких казаков, толмача и ясачного татарина. Пленники показали, что у Чики три Елдяцкие пушки, одна Табинская, заводских 12 (всего 16), пороху пуд до 20. Слух о приближении гусарской команды через Мензелинск - подтверждается. 	16-го с Фроловского пикета 2 разночинца на своих лошадях бежали с караула. 17"го" посланные за дровами крепостные люди Мясоедова и казака Еркина работник бежали. 	18"го", 19"го", 20"го" спокойно, 21"го". Видно от Каронского маяку у Вавилова перевоза злодеев верхами и в санях до 200. 	22"го" спок."ойно". 23"го". С Каронского пикета купец Коровин на лыжах бежал. 	24"го" с конвоем к Уфе-реке на Дуткин Перевоз пущены до 500 чел. жителей. Конвойные зашед на лыжах в ближнюю деревню Елкибаеву взяли 6 языков. 	25-го в 8 час. утра через рапорты от Маяков в городе известились о приступе. Сделалась тревога. Команды собрались. Злодеи с 4 пушками на Каронской пикет подошли на лыжах, и были отбиты. Потом от Чесноковки, к Сибирскому пикету и к Фроловским и Ильинским воротам злодейская лыжница (2.000 чел.) и конница подступали. Пушки их были выставлены за Белою рекой противу городских пушек, вестовой и против капитанов Суворова и Аничкова. Их подбили (у злодеев). Лошадь под Чикою подстрелили. Злодеи бежали. За ними послана за Белую пехота и конница с резервной пушкою кап"ита"на Пасмурова, и с другой при сек."унд"-м."аиоре" Пекарском. Отбита 3"ех" ф"унтовая" медная пушка, с порох."овым" ящиком, взято в плен 17 чел. (один канонир, 1 купец), убито до 300 - у нас ранен 1 солд."ат" ядром, да купец - да стрелою отставной драгун. Сражение длилось до 6 часу вечера. Солдаты, казаки, купечество, приказные служивые и отставные отличались храбростию. На приступе (по показ."анию" пленных) было 11,000. Чика намерен взять город если не приступом так голодом. Команда идет от Казани за 150 верст. 	26"го". Злодеи приезжали с перелеска за телами. Креп."остные" люди подпор"учи"ка Калинина и капит."ана" арм."ии" Гладышева, 5 чел., бежали. 	27"го", 28"го" спок."ойно". 	29"го". Обыватели выпущены были в ближайшие перелески для рубки дров (250 подвод). 1 мордвин бежал. 30"го" разъезды. 	31"го" спок."ойно".
 	 Февраль.
 	1"го". Толпа подъехала от Чеснок."овки" к Белой реке, в городе ожидали приступа. Но злодеи, выслав наездников до 10 на Яр, остались у рытвин. Все возвратились. 	2"го" спок."ойно". 3-го усмотрена с Маяку толпа. Противу ее высланы лыжница и конница; их прогнали подстрелив одного казака и захватя 3-х крестьян в полон. 	4-го благополучно. 5-го спок."ойно". 6-го спок."ойно". 7"го" фуражиры посланы за Белую. 8"го" спок."ойно". 	9-го. Вечером из-за Демы реки слышны были выстрелы. Еще прежде Мясоедов послал за Дему к деревне Кастаревой команду при капитане Пасмурове, атам."ане" Бурцове и президенте Иконникове - для снятия злодейского пикета. Команда возвратилась объявя, что тот пикет уж сведен и большая дорога от города к деревне завалена засекою. 	С 10"го" по 19"ое" спокойно. 	19-го. Выпущены подвод 80 за сеном за Белую реку с конвоем. 4 креп."остных" человека прокурора Зубова бежали. 	20"го", 21"го" спокойно. 	22-го. Злодеи на лыжах и верхами в числе 300 чел. подбегали к городу. Кап."итан" Пасмуров с двумя супатерн офицерами (subalternes) вы"с"лан противу их. Они бежали. Их гнали версты 3 и возвратились. 	23"го" и 24"го" спокой"но". 	25"го" казаки и купеческая команда выслана при кап."итане" Пасмурове за Вавилов перевоз снять злодейский пикет. Злодеи дали знать о том, к ним подоспел сикурс до 400 чел. с 2 пушками. Произошло сражение. Злодеи бежали. В полон взяты 2 черемиса. Они объявили, что их выслали хозяева на караулы; кто главные, не знают. Слышно команды идут и вошли уж в пригоро"ды" Мензелинск и Нагайбак. Многие единоверцы пошли к ним с жалобами на бунтующих разбойников etc. etc. - 26"го", 27"го", 28"го" все тихо.
 	 Март.
 	1-го. Малолетные черемисы пойманы и посланы по Казанской и Сибирской дороге с увещаниями. 	2"го", 3"го", 4"го", 5"го" спокойно. 	6-го ночью выпущены лыжники для разведования о хлебе в три разные стороны к Че"с"ноковке, к Богородскому и за Уфу реку. Возвратясь объявили, что в селах помещичьи хлебы в кладях благополучны, а людей нет ни души. Их увидел отъезжий пикет с Чесноковки, и учинил тревогу, стали палить из пушек - и они возвратились. 7"го" спокойно. 	8-го. Высланы еще лыжники: 1) за Уфу р."еку" к Жилиной деревне. 2) за Дему р."еку" к Костаревой для осмотра хлеба. Объявили, что хлебы из кладей оказались молоченые. 	9-го для привозу хлеба и сена послана к стороне Бо"го"родского в деревню Михееву (в 16 верст. от города) и в ближние окрестные деревни - пехота и лыжница (300 чел.) и за ними резерв при одной пушке, также 100 чел. Злодеи атаковали их с 3,000 и с 4-мя пушками - послан на помочь кап."итан" Магницкой с пушкою; побито чел. до 30, ранено до 40 - в плен взято человек 6, отбито также несколько. Пленники отпущены по разным дорогам с увещаниями и указами (11"го" и 12"го"). 	13"го". Ночью высылка к Чесноковке и к Стрешневу перевозу. Поймали языка. Объявил о разбитии злодеев под Нагайбаком и о приближении команд. Послана команда на соляную пристань за лодками, там находившимися. 23 лодк"и" привезены в город благополучно. 	14"го". Послано за остальными - и все привезены. 	15"го" спокойно. Крепостной чел."овек" переводчика Третьякова и один работник бежали. 16"го" креп."остной" чел."овек" воеводского товарища Богданова бежал. 	17"го". Креп."остной" чел."овек" пр."апор"щик"а" Афанасьева бежал. 	18-го чувашенин, от священника Рожественской церкви, бежал. 	19-го выпущены из г."орода" для привозу хвороста жители. Из них канонир на лыжах бежал. 	20"го" тихо. 	21"го" кап."итан" Пасмуров при 4-х пушечках с 3-мя прапорщиками с рег."улярной" и нерег."улярной" и купеческ."ой" командою выслан за Дему-реку к деревне Костаревой (за 6 вер. от гор."ода"). В 4 часа ночи он пришел в деревню. Его начали окликать. Но он начал стрелять по деревне из пушек. Злодеи разбежались по хлевам и избам и стали стрелять из ружей и луков. Ранены с нашей стороны прапорщ."ик" Аничков, 1 рядовой, отставных и малолеток 7; убит 1. Злодеев убито множество. Пасмуров узнав, что к злодеям идут 500 чел. с 4 пушками, отступил. 	21"го" прап."орщика" Афанасьева двор."овый" чел."овек" с одною женкою бежал. 	22"го" с Сибирского пикета крестьянин бежал. 	23"го" с Московского пикета новокрещен бежал. 	24"го". С пикетов караульные услышали пушечную пальбу из-за села Чесноковки. Отряжены были лыжники (25 чел.) для разведывания. А воинская команда при кап."итане" Пасмурове и при 4-х пушках отряжена вслед к Че"с"ноковке. Они сбили пикет. Скоро прислано в Уфу известие что в Чесноковку вступила гусарская и прочие воинские команды и что злодеи разбиты, захвачены и повинились. В Чесноковку вступила и городская команда и Пасмуров явился к подп."олковнику" Михельсону. В Уфу прислана артиллерия, и 1.000 захвач."енных" злодеев. Чика и некоторые его сообщники бежали.
 III. ЖУРНАЛ РЕЙНСДОРПА.
 Из Оренб."ургского" архива.
 Сентябрь, 1773.
 	¦ 1. 	Указом из Воен."ной" Кол."легии" от 14 авг."уста" велено Ор."енбургскому" губ"ернатор"у: бежавшего из Казани Пугачева с одним солдатом секретно искать, особливо в Яицком войске и отослать губ."ернатору" ф."он" Бранту.
 	¦ 2. 	По публикации об оном. В должности коменданта состоящий в Яицком городке подполк."овник" Симанов 15 сентября репортовал, что отставной яицкой сотник объявил, что Пугачев шатается по степи в 100 верст. от Яи."цкого" Гор"одка" к Сызрану - а с ним де он (сотн."ик" Лепилин) тому недели с 2, съехался и разговаривал, и возвратись в городок, о том многим рассказал и произвел сумнение. 	Подп."олковник" Симанов послал за ним в разные места команду - но она его не нашла, а 18 числа сент."ября" явился Пугачев с беглыми и забранными им на хуторах и на форпостах около 300 чел. в близости Яи."цкого" Гор."одка", от чего казаки начали к нему переходить партиями. Он же приял имя Петра III. Но в город не только не впущен, но и прогнан. Он же рассыпавшись по степи, пошел далее по верхним Яицк."им" форпостам, забирая людей и пушки и вешая верных старшин (12 человек).
 	¦ 3. 	Между тем Пугачев писал к киргиз-кайсацкому Нурали хану, требуя ста человек киргизов да сына в аманаты.
 	¦ 4. 	Учинить же Симанову поиска было невозможно, ибо казаки колебались. - Он потребовал 500 чел. калмыков из Ставрополя, и ген. Рейнсдорп о том в канцелярию ставр."опольскую" писал. - Выслано их было 316, но и те с дороги бежали.
 	¦ 5. 	Отношение Яицкой дистанции коменданта полк. Елагина от 22"го". Рассыпной креп."ости" ком."ендант" маи."ор" Веловский репортовал ему, что Пугачев взял Илецкий Городок изменою казаков, выдавших ему атамана Портнова - тут же им и повешенного.
 	¦ 6. 	В следствии сего послан от ген. Рейнсд."орпа" к Илецкому городку бригадир Билов с рег."улярными" и нерег."улярными" 410 ч."еловек" и 6 орудиями. Предписано ему забирать по дороге в форп."остах" и креп."остях" людей сколько нужно - а за взятие Пугачева обещано 500 р. за жив."ого", а за мерт."вого" 250. Билов от 26 репортовал, что следуя за Татищ."евой" Н."ижне"-Озерную (18 верст) узнал, что Пугачев от Рассыпной идет к Озерной с 3000. - Отчего он и ретировался в Татищеву - но получил от г."енерала" Рей."нсдорпа" повеление идти на Оз."ерную".
 	¦ 7. 	Подп."олковнику" Симанову велено же послать к Ил."ецкому" гор"одку" 6-ой легкой полевой команды маиора Наумова и с казаками, а на встречу им из Ставроп."оля" 500 калм."ыков" да ближних башк."ир" 500, да Сеитовских тат."ар" 300 - послано.
 	¦ 8. 	А оренб."ургскому" коменданту ген."ерал"-м."аиору" Валенстирну велено сделать нужные распоряжения в случае атаки, и крепость соопущенную привести в оборонительное состояние.
 	¦ 8 	По всей губернии, да и в горное оренб."ургское" начальство (от 19 сент."ября") тоже сообщено. Также и губерн."аторам" сибирск."ому", казанск."ому" и астрах"анскому" (Чичерину, ф."он-"Бранту и Кречетникову).
 	¦ 9. 	Билову Н."ижне"-Озерск."ий" ком."ендант" Харлов репорт."ует" 25"го", что Рассыпная взята, там."ошний" ком."ендант" маиор Веловский с женою повешен. Гарниз."онная" рота и 50 каз."аков" взяты в плен, также и 100 чел. пех."оты" и каз."аков" отправленных туда им Харловым в помочь.
 	¦ 10. 	Вскоре потом и с ним Харловым также поступлено.
 	¦ 11. 	В следствии сего по Ногайской дороге послано к старшинам в башкирские волости подтверждение данных повелений: 1.000 отправить с нарочно посланным старшиною и почтовым комисаром Мендеем Тупеевым к Илецк."ому" гор."одку".
 	¦ 12 	26"го" отправлено к Билову 300 чел. тат."ар". - А Озерной дист."анции" коменданту бригадиру Корфу с 5 вверенных ему крепостей по 20 чел. в Орен."бург" велено прислать.
 	¦ 13. 	Чернореченской креп."ости" ком."ендант" маи."ор" Крауз репорт."ует" 27 сент."ября", что под Татищевой идет сражение.
 	¦ 14. 	Приказано Краузу в случае опастности с командой и артил."лерией" оставя крепость идти под Оренб."ург".
 	¦ 15. 	28"го" получено изве."стие", что Татищ."ева" взята, и половина вызжена. А комен."дант" оной полковник Елагин с женой, и бриг."адир" Билов с его офиц."ерами" перевешаны, а солдаты, казаки и калмыки взяты в шайку.
 	¦ 16. 	Сеит."овские" тат."ары" не доходя до Татищевой, услышали о сем и возвратились. Башкирцы же ни туда ни сюда не были.
 	¦ 17. 	Совет в Оренб."урге" (см. • IV).
 	¦ 18. 	В следствии коего вокруг города по валу расположено Алексеевск."ого" полку 134, гарнизонных с чинами 848, при орудиях артиллер."ийских" служителей 69, инженер."ных" 13; гарнизон."ных" служителей 466 - к ним по необходимости присовокуплены 41 отставных; неприверстанных рекрут 105, казаков 28, да по валу бывших из Архангелогор."одской" губернии с колодниками регулярных 40, каз."аков" 439. Из Сеит."овских" тат."ар" 350, отставных, казаков, купцов и разночинцев 455 - и того 2,988.
 	¦ 19. 	Артилл."ерии" по валу расставлено в 10 бастионах и в 2 полубаст."ионах" да во рву под стеной и в Яру против губ."ернаторского" дому пуш."ек" 68, мортира 1 да гаубица 1 - итого 70.
 	¦ 20. 	Татары с семействами большею частию не послушались и остались дома.
 	¦21. 	В Оренб."урге" 30 числа оказалось волнение; публикованы объявления о Пугачеве, обещаны награды храбрым, напомнено о долге присяги. 	Того числа рапорт от Корфа о волнении между калмыков и отлучке их с форпостов. 	Ордер ген. Рейнсдорпа взять их в крепости под предлогом нападения киргизкайсаков. - Разъезды однако ж производить. - Конфедератам обещать представление императрице об отпуске их в Отечество.
 	¦ 22. 	Команде, в Пречистенской кр."епости" наход."ящейся", велено идти в Оренб."ург", а припасы ненужные или по тяжести неудобные зарывать.
 	¦ 23. 	Сакмарские казаки все высланы на Озерную дистанцию, вместо их взяты в Оренб."ург" калмыки бывшие на ординарной службе.
 	 Октябрь 1773.
 	¦ 1. 	1 окт."ября" Пугачев вступил из Татищ."евой" креп."ости" в границы Оренбурга, и остановился по ту сторону рек."и" Сакмары, около Текелевского хутора - и в город подослал отст."авного" серж."анта" Ивана Костицына подговаривать жителей о сдаче города. Старшины его приговаривали, чтоб начальников переколоть. Кост."ицын" схвачен был в городе и допрашиван Могутовым - признался в намерении заколоть губернатора.
 	¦ 2. 	Окт."ября" 2."го" Пугачев был в Сеитовой тат."арской" слободе, оттоле пошел вверх по реке к Сакм."арскому" городку, изо всех креп."остей" и селений забирая чернь и вешая лучших людей, рассевает свои листы, посланный от него в Башкирию схвачен, а листы пересланы в Госуд."арственную" Воен."ную" Колл."егию". 	С своей стороны г."енерал" Рейнс."дорп" Яицким и Илецким казакам послал увещательные указы.
 	¦ 3. 	3"го" числа в ночь с середы на четверток Пугачев под Сакмарск."им" Городк."ом" перешел реку через мост - и оставался тут 2 ночи да 1 день.
 	¦ 4. 	3-го же числа пришла из Яицк."ого" Городка в Оренб."ург" легкая полевая команда, да казаков верных 378 (всего 624 чел.) с тремя орудиями. Преследовать Пугачева, по причине быстроты его перебега, она не могла, а по разоренным крепостям, по своему малолюдству, опасалась - и для того прибыла в Ор."енбург" Заяицкою стороною. 	Сию команду расположили по валу с прочими. За неимение"м" военных чиновников, над ними учреждены командиры штатские. Кол."лежский" совет."ник" и товарищ губ."ернатора" Мясоедов; отст."авной" кол."лежский" совет."ник" Тимашев; Ор."енбургской" губ."ернской" канцел."ярии" прокурор Ушаков; Ор."енбургского" глав."ного" солян."ого" правл."ения" член маиор Карпов; подполк."овник" и нерег."улярных" войск войсковой атаман Могутов. Пограничной Орен."бургской" таможни директ."ор" надв."орный" совет."ник" Обухов внутри города для наблюдения пожаров.
 	¦ 5. 	4-го, в пятницу, Пугачев от моста потянулся вниз реки Сакмары, и ночевал не доходя до Берденской слободы при Камышевом озере. Того числа велено в 3 раз старшинам и сотникам башк."ир" Уфимского уезда собраться и спешить к Оренб."ургу". Оных собралось близ Сакм."арского" городка чел. 400; но Пугачев успел их захватить и взбунтовать чрез них всю нагайскую дорогу - задарив старшин верблюдами, и товаром бухарцов ушедших на торг, и отогнанными киргизскими лошадьми, и обещая им прежнюю вольность и грабеж заводов. Из Оренб."урга" для увещевания посланы к ним бывший в польском походе главным старшиною Кулья Болтасев, да Юсуп Шарыпов - сей последний пойман и с 12 чел. повешен.
 	¦ 6. 	5-го в субботу по утру в 11 часов Пугачев прямо через Сырт перешел к реке Яику на Казачьи луга, от Оренб."урга" в 5 верст."ах". При чем чинены им подбеги к форштату в 15 саж. от городского валу, едучи в город по левую сторону. - С общего совету сей форштат и вызжен, при обещании вознаграждения владельцам домов. На краю того форштата постр."оенная" церковь во им."я" св. Георгия употреблена была Пугачевым вместо батареи, также и цер"к"ва в загородном губ."ернатор-ском" доме. С городской стены выпалено при сем ядр."ами" и карт."ечью" 88 зар."ядов" да брошено 3 бомбы.
 	¦ 7. 	6-ое. В воскресение в полдень выслан из гор."ода" прем."ьер"-маиор Наумов с 1500 чел. рег."улярных" и нерег."улярных" и с артилл."ерией" против неприятеля, жгущего около города заготовленное на зиму сено. Наумов перестреливался часа 2 и ретировался, потеряв одного вахмистра, по причине робости своих подчиненных. Причем с городск."ой" стены выпалено в них ядр."ами" и карт."ечью" 15 зар."ядов" да в поле 43, да бомб 30"ти" ф."унтовых" брошено 3.
 	¦ 8. 	7-го по полудни в 11 и 12 час. Посланные из города за фуражек команды были атакованы Пугачевым, однако с неудачею.
 	¦ 9. 	7-го же по тракту от Оренб."урга" до Илецкой защиты находящимся в киргизской степи командирам на Долгуском и Елшанском умете предложено со всею командою ехать в Ил."ецкую" Защиту. 	Киргиз-кайсацкому Айчеваку салтану писано о помощи с его стороны. Но он и ответу не дал.
 	¦ 10. 	На 8-е в ночи, часу в 11, Пугачевым учинен приступ, только безуспешно. Днем того же числа команды посл."анные" за фуражом атакованы также без удачи. (Вып."ущено" с гор."одской" стены 30 зар."ядов").
 	¦ 11. 	Поутру того же дня легких полевых драгун да яицких казаков 300 чел. около Меновного двора по ту сторону Яика поймали разъезжающих для грабежа купеческих вещей там оставленных 7 чел. яицких казаков, да 41 гарнизон."ного" солд."ата", здешних и крепостных казаков, да разночинцев 68 - и того 116 чел.
 	¦ 12. 	9-го утром и днем той стороною Яика и с мосту, а после с выгоревшего форштата подъезжали к городу толпы, но ни с чем отъехали. По них выпалено 53 зар."яда".
 	¦ 13. 	9-го ок."тября". Рейнс."дорп" хочет произвести атаку. Оберкомендант реп."ортует", что все начальники объявили ему о ненадежности войска. Рейнс."дорп" того же числа реп."ортует" о том Вое."нной" Кол."легии".
 	¦ 14. 	На 10-е, от 8-го часа до 12-го, выпалено 71 заряд. Оренб."ург" окружен со всех сторон. Рейнс."дорп" уговаривает командиров атаковать мятежников 12-го. 	Корфу предписано собрать в Озерную все свои войска и арт."иллерию" и денежную казну и оставя тягость в крепостях, и выступить к Оренб."ургу". 11 окт."ября" все было спокойно.
 	¦ 15. 	12-го. Вылазка под предв."одительством" Наумова - до полудни (всего 4 часа) перестреливаются. Казаки трусят артил."лерии" и стоят под городск."ими" пушками. Корпус окружен толпами мятежников. Наумов выстроясь в карре, отступает в город. Из города при сем выпалено 134 зар."яда", а в поле 499, да бомб брошено 5; из шайки выстрелов было более. Урон их превосходит наш. У нас убито 22 чел., ран."ено" 31, захвачено 6; пропало 64 (из коих 50 сеит."овских" тат."ар").
 	¦ 16. 	На 13"е" спокойно. На 14-ое разъезжало 4 чел., из них ядром убит один.
 	¦ 17. 	15"го" и 16"го" спокойно. У рег."улярных" и нерег."улярных" и у прочих обывателей худые и к работе ненадежные лошади, для прокормления отправлены частию в Уфимской уезд, частию на верхнюю Яицкую дистанцию и в Ил."ецкую" Защ."иту" с надлежащим препровождением - а рогатый и мелкий скот оставлен на волю жителей, кормить или употребить в пищу.
 	¦ 18. 	17-го. Разъезжали кучи, и гонялись за фуражирами - выпалено в них 12 зарядов. 	18-го Пугачев со всеми тягостями от реки Яика обратно через Сырт прошел к Сакмаре и расположился под Берденскою слободою, близ летней Сакмарской дороги - а лагерь свой сжег. При том кучами подбегали к городу, и безуспешно обежав оный, перекинулись на ту сторону реки Яика, на фуражиров разного звания, из коих ни один не воротился, да бежало конвойных 120 чел. Над конвойным же офицером, за оплошность его велено учинить следствие и суд. Выпалено 12 зарядов. 	19"го" спокойно. 	20-го. По утру около города между Орских и Чернореченских ворот и по степи в кучах и рассеясь разъезжали. Выпалено 7 зар."ядов". 21"го" спокойно.
 	¦ 19. 	22-го в полдень вся шайка явилась перед город."ом", сперва между Чернореченских и Сакмарских ворот, зайдя - производили канонаду; но будучи сбита зашла с другой стороны и расположась между Сакмарских и Орских ворот сделав под увалом батареи, канонировали город. С 3-ей же стороны, между Орских ворот и соборной церковью, кучами густыми забегала и стреляла из пушек - но и с тех сторон опрокинуты артиллерией. Зарядов выпалено 580, бомб пущено пудовых 4, 30/ф."унтовых" 24. Канонада продолжалась около 5 часов. Пугачев выпалил зарядов с 1,000; убито на стене 1 татарин, ранен 1 солд."ат", 12/ф"унтовую" пушку разорвало, расшибло лафет, при чем у подпоручика Сысоева, да у канонера Прокофья Иванова левые ноги перешибло. А канонира Плотникова убило. 	23-го около вечера толпа проехала близ города на место старого лагеря против вызженого форштата. Выпал"ено" 2 зар"яда". 	24"го, 25"го" и 26"го" кроме шермищ между разъездными днем и ночью - спокойно. 	27-го по утру рассыпались по степи и со стороны кладбища и кирпичных заводов подбегали к городу и перестреливались с казаками. 	28"го" усмотрев фуражиров, кинулись толпою чрез старый свой лагерь на Заяицкую сторону, но вскоре возвратились без успеха - по них выпалено 34 з."аряда". 	29"го" спокойно. 	30"го" днем - из толпы партии под городом разъезжали. 	31"го" спокойно.
 	 Ноябрь.
 	¦ 1. 	1-го спокойно. 	2-го Пугачев со всею своею толпою "в" 8 час. утра подступил, и около всего города устроил батареи, до самой ночи производил канонаду. В полдень около 1,000 чел. пеших под пушечн."ыми" выстр."елами" закравшись с берегу Яика в погреба форштатские, почти к самому валу и рогаткам, стреляли из ружьев и из сайдаков. На них высланы егеря 6-ой пол."евой" ком."анды". Злодеи выгнаны и многие убиты, а 4 чел. живых захвачено. В ночь же на 3-е и днем 3-го из батареи, устроенной в каменной Георгиевской церкви, произведена сильная канонада. Но соответствующею от сель пальбою отбиты и в лагерь свой возвратились. Против них выпал."ено" ядрами 1,643; 2-го картеч."ью" 71 зар."яд", бомб брош."ено" пуд."овых" 40, 30/ф"унтовых" 34, 12/ф"унтовую" пушку разорвало в казенной части, и отрывками ранило батал."ионных" солд."ат" двух. У медной 6/ф"унтов"ой запал вырвало, и стала неспособна. Ранено солд."ат" 1, рекрут 1. Внутри города у купца Коченева руку оторвало, отчего и умер. Выпалено 3-го нояб"ря" 126 з."арядов"да бомб брош."ено" пуд."овых" 5,30/ф"унтовых" 3.
 	¦ 2. 	4-го. Разъезжали партиями вокруг города - выпалено по них 2 зар."яда". 6-го и 6-го Пугачев, возвратя 4 казачьих женок взятых 18-го окт."ября" с фуражирами прислал лист к губернатору, дав сроку на 4 дни. Таковой же и к М. Бородину. Отправлены в Гос."ударственную" В."оенную" Кол."легию".
 	¦ 3. 	7-го в 8 часов утр."а" 150 мят."ежников" переправились через Яик выше Оренб."урга" в 4 вер. для осмотра следов - нейдут ли команды - и приближась к Меновному двору были атакованы нерегул."ярным" войском. Поймано 7 каз."аков" Яицк."их" в том числе хорунжих 2; Илецких 12; башк."ир" 3; крепостн."ых" казаков, заводских крест."ьян" и Сеитовских татар 38, убито до 70 - прочие бежали; у нас все целы. 	8-го и 9-го спокойно. 	10-го разъезды - иные подбегали к городовой стене. Выпалено 4 зар."яда". 	11-го спокойно. 	12-го. Вылазка из 300 каз."аков" да 100 пех."отных" против разъезда. 	Переловлено 13 человек разного звания; да убито и ранено 20, в том числе 1 полковник, прочие бежали в лагерь.
 	¦ 4. 	Того числа от ф."он" Бранта посланный. Полковник Чернышев. В 3 часа днем получен рапорт из Рычковского хутора (от Оренб."урга" в 35 верст."ах") о намерении его выступить в 7 часов вечера. В тот же час г."енерал" Рейнсд."орп" отвечал, оставя ему на благоусмотрение идти Заяицкою же стороною, или внутреннею. При чем рекомендовал слушать пушечной пальбы, дабы в таком случае ускорять маршем; также объявлял ему и о приближении бриг. Корфа с 1418 регул."ярных" и 1077 нерегул."ярных" и 22 оруди"ями". Но прежде чем сие предложение могло до него дойти, 13-го ч."исла" в 8 ч. утра услышан был здесь с той стороны, откуда он шел, пушечной и ружейной стрельбы голк, который продолжался не более как с 1/4 часа и тотчас пресекся. 	Ген. Рейнсд."орп" назначил к высы"л"ке на его помощь команды, но получил известие, что он уже со всем корпусом безо всякого сопротивления ведется в лагерь злодейский. А по сему ген. Р."ейнсдорп" и приказал им возвратиться в крепость. Того же числа в 4 ч."аса" по-полуд."ни" бриг. Корф с корпусом вступил в город. Мятежники его атаковали, но при помощи здешних нерегул."ярных" отбиты при потере 5 человек. 	Узнали через пойманного синбирск."ого" бат."альона" солдата, что Черн."ышев", обманутый, приведен был увалом к самому лагерю Пугачева. Пехота не могла противиться, утомленная походом и стужею. Казаки и калмыки изменили - Черныш."ев", весь его штаб и калм."ыцкий" полк."овник", также одна прапорщица повешены - а солдаты взяты в казаки и обстрижены в кружок. 	На посланную же г."енералом" Рейнсд."орпом" по новой Московск."ой" дороге команду под предвод."ительством" маиора Варнстеда Пугачев послал большую партию с артилл."ерией", которая захватив чел. 200, принудила Варнс."теда" отступить. 	14-го под предвод."ительством" ор."енбургского" обер-коменданта ген."ерал"- м."аиора" Валленстерна 2400 чел. и 20 орудий (Корфовых) и здешние команды выступили против Пугачева, наход."ящегося" в Берденской слободе, и дали сильное сражение. Но мятежники сражались в рассыпную и были доброконны, и тем укрываясь от ружей и картечей производили единственно из многочисленных орудий пальбу. Успеха над ними не было, и принуждены были возвратиться составя карре. Выпалено из пушек Оренб."ургского" корп."уса" 271 з."арядов", а из бывших с бриг. Корфом 198, а со стены 4. Убито с нашей стороны 32, а с мятеж."ной" в четверо более. 	15"го". Вся толпа (с пехотой и артилл."ерией") по одаль города разъезжала, но вскоре отъехала в лагерь. Вып."алено" по них 2 зар."яда". 	16"го", 17"го", 18-го спокойно. 	19"го" в 11 час. утр."а". Злодеи усмотрев фуражиров бросились за ними. Но по выстрелу из вестовой пушки, фуражиры возвратились, брося возы с сеном, а мятежники сожгли их и проехали обратно в своей лагерь.
 			***
 	20 ноября партия злодеев по степи разъезжала - и с яицкими здешними казаками, при 2 пушках высланными, имели перестрелку и прогнаны. 	На пол."е" сраж."ения" 4 заряда. В бывших злод."ейских" батареях найдено пушечн."ых" зар."ядов" 3, с карт."ечью" 1 капиармус боченочный обитый кожею, с 1 ф. пороха - ядер 6/ф."унтовых" 3. 	21"го" фуражирование, 22"го" и 23"го" подзорные, патрули и высылки. 24"го" в день тез."оименитства" е. и. в. думая, что военные служители поведены со стены на парад, кучами близ города разъезжали. 3 зар."яда" вып."алено". По оконч."ании" молебна, положеное число холост."ых" зар."ядов". 	Того же чис."ла" репорт из Верхнеозерной крепости от полковника Де Марина: что 23"го" перед светом крепость была кругом атакована; паля до самого вечера, злодеи подъезжая кричали казакам не стрелять и на офицеров не смотреть, объявляя, что гос."ударь" П."етр" Ф."едорович" идет. Убит башкир."ец" 1, ранен калмык 1, неск."олько" лош."адей" застрелено. Неприятель отражен с уроном. 	Того же числа от ген."ерал"-м."аиора" Станиславского, идущ."его" с командами с Сиб."ирской" линии репорт: он в назнач."енную" ему креп."ость" Зелаирскую, по трудности пути, не идет, оставшись с одной полевой команд."ой", и ожидая Тобольских рот ид."ущих" с маиор."ом" Заевым, в Орской креп."ости". - Рейнсд."орп" (25 чи."сла") предлагает ему идти в В."ерхне-"Озерную, а в Зел."аирскую" креп."ость" доставить хоть одну роту в сикурс. И старался б о усмирении Башкирии манифестами и оружием. 	25"го" спок."ойно". 	26"го". - Узнав, что Пугачев сам пошел на Озерную, и что из его партии многие поехали за сеном под Нежинский редут (18 в. от Ор."енбурга" вверх по Яику) губ."ернатор" выслал корпус из рег."улярных" и нерег."улярных" около 1,000, но возвратился без успеха и без урона. 	Выпал."ено" на поле зар."ядов" 51 яд."рами", карт."ечью" 3 - ранено городских 8 казак."ов", а злодеев застрелено и закол."ото" 10, в том числе их провиантсмейстер. 	27"го" и 28"го" спок."ойно". 29"го" фур."ажировка". 30"го". Был совет: положено идти ночью против Пугачева в его лагерь, ибо днем, за неимением конницы и по малолюдству, успеху быть невозможно. Корпус собрался, и вышел было, но изпод артилл."ерии" 30 лош."адей" от бескормицы пало, были и дезертиры; и так экспедиция отложена.
 	 Декабрь.
 	1"го". От нах."одящегося" в Я."ицком" Городке в коменд."антской" должн."ости" подполковника Симанова, рапорт от 25 окт."ября": по показанию посл."ушного" ст."аничного" казака Бориса Чеботарева, посланного с сотником Петр. Копеичкиным, со 100 чел. (посл."ушных" и непосл."ушных") для поимки бывших в хуторах при урочище Ранних, яицк."их" возмутителей с манифестами Пугачева, видно, что по приезде команды и по поимки пяти возмутителей, Копеичкин казаками непослушной стороны схвачен, и к Пугачеву увезен. Копеичкин пятерен, а Чеботарев бежал. 	От де Марина рапорт: по взятии Ильинской креп."ости" и по взятии 3-х Сибирских рот, распоряженных г-ном Станиславским, вторично, 30"го", атаковал"и" Озерную и палили от 9 ч. утр"а" до обеда, а тут спешась сперва с одной стороны в овраге, намерены были штурмовать, но по неудаче зайдя в другой глубокой овраг от гумен, чел. до 400, с коими были и все отправленные отсель за худобою лошадей, и перехваченные на дороге Исетские казаки, продолжали беспр."ерывный" руж."ейный" и пушеч."ный" огонь и стреляние из сайдаков и неоднократно взвизгивая готовились ударить в копья, крича казакам, чтоб они на бояр не смотрели, а выходили из креп."ости" к ним, что и продолжалось до 10 ч. вечера, однакож злодеи отбиты. Демарин принужден был сам стрелять из пушки для ободрения регул."ярных" (369 ч.). Отличились: прапорщики Лопатин, Епанечников, серж."ант" Поляков, и провиантмейстер Кокуров. С нашей стор."оны" убито 5 солд."ат", денщик 1, солд."атский" сын 1, башк."ир"2, ранено капр."ал" 1, солд."ат" 2, отст."авной" 1. каз."ак" 1, лошадей уб."ито" 8. 	В следствии сего подтверждено Станиславскому прежнее предложение. Сверх того предписано ему на малочисленные злодейские партии делать нападения, а в ближних башкирских селениях, из коих башкирцы находятся при Пугачеве, делать буде возможно шкоду дозволяя имущества разбивать и жен и детей тревожить. Для безопасности же собственной, приблизить ему к Озерной находящуюся в Верхояицкой кр."епости" легкую пол."евую" команду. О сем предписании писано и г"енерал"у ДеКалонгу.
 	Статск."ому" советн."ику" Веревкину, воеводе Исетской провинции, предписано манифестами всячески удерживать в повиновении казаков и башк."ирцев", из коих 600, слышно, перешло в злодейск."ую" шайку, а ушедших имущество дозволить грабить, и жен и детей разбирать по себе. 	А как в Ор."енбурге" от многолюдства и осады наступает нужда в съестных прип."асах", то ему воеводе, из собираемого с крестьян в казну хлеба, муки и круп, до 10,200 четвертей доставить хотя в Орскую креп."ость" на крестьянск."их" подводах или подрядом. Если того нельзя, так и меньше. 	2"го", 3"го", 4"го", 5"го" и 6-го под Ор."енбургом" спок."ойно". 	7-го. 24 заря."да" вып."алено" в ночь. Для поимки языка выслано ор."енбургских" и я."ицких" каз."аков" 500 чел. с 2 пушк."ами", но после перестрелки за превосх."одством" непр."иятельских" сил, возвратились без удачи. 	8"го" спок."ойно". 	9-го. По близ."ости" города разъезжали толпы; 6 заря"дов" с гор."ода" выпа"лено"; против них рассуждено, ежедневно производить шермиции через легкие войски - а в подкрепление сим, предписано об."ер-"коменданту расчислить резервные команды, на 3 части, и по очереди выходить каждой с 6 орудиями. Того же 9-го, отношение от ген. Декал."онга": 	По поводу разбития Чернышева, захватки команды из Казани при маи."оре" Варнстеде, отступления г."енерала" Кара с корпусом по нов."ой" Моск."овской" дороге, и атаки В."ерхне"-Озерной креп."ости", советовал Сибирские войски раздробленно не посылать, а соединя, пробраться к Ор."енбургу" - а с другой стороны стараться, чтоб злодеи не вторглись во внутренние башкирские и заводские селения. 	Репорт Станиславского: 	О взятии 29 ч."исла" Ил."ьинской" креп."ости". В следствие чего он возвратился в Орскую крепость для ожидания из В."ерхне"-Яицк."ой" креп."ости" 10-й легк."ой" команды и гарнизонной роты, и дабы не открыть неприятелю всей линии на похищение. 	10-го числ."а" в следствие сего губ."ернатор" сообщил ген. Декалонгу, чтоб он для содействия здешних войск, послал весь свой корпус совокупно, под предводит."ельством" Станиславского, или другого, но как по линии (за немалым проездом команд и за пожжением сен) есть недостаток в фураже, то идти бы ему, взяв надежных вожатых, отколе прямее, минуя Зелаирскую кр."епость", около Авзянопетровск."ого" завода или иначе. (13-го числа). О провианте же из Исетской провинции оный отправить сюда. 	10-го. Ненастье - высы"л"ки не было. 	11-го для поимки языка и в следствие распоряжений учиненных 9-го числа, выслано 900 рег."улярных" и нер."егулярных" при прим."ьер" маи."оре" Наумове - была перестрелка; а по умножению шайки, и [2-го] 2-я часть рег."улярных" с другой стороны при командире 8-ой пол."евой" ком."анды" маи."оре" Зубове, выступила. Усмотрев оную злодей ретировался в свои ямы - двое захвачены. 	Выпал."ено" 137 зар."ядов". 	12"го", 13"го" и 14"го" большое ненастье - высылки не было. 	15"го" как у злодеев примечалось в артилл."ерийских" прип."асах" недостаток, предписано об."ер"-коменданту на рассвете, яицк."им" и ор."енбургским" каз."акам" со всеми их старшинами, а за ними 1-ой и 3-ей резервн."ым" частям при 12 оруд."иях" выступить под предв."одительством" бригад."ира" Корфа на злодеев, вызывая их к сближению. Но наставший туман способствовал им ретироваться; а наши возврат."ились" в город. 	17-го злодеи вдали и вблизи разъезжали - но по прич."ине" холода, высылки не было. 	18-го. Спок."ойно". От Симанова репорт, что с караулов бежало к Пугачеву слишком 30 чел., а что киргизцы меньшой Орды владения Нурали-Хана и братьев его, Айчувак и Дусали Салтанов, разъезжают около нижн."е"-яицк."их" крепостей, отгоняя скот, убивая и захватывая людей, и имеют намерение идти в турецкое владение, в Крымскую землю. К чему де и Аблай Салтан с его ордою согласен, и с места уже поднялся и хан де намерен разбивать крепости и форпосты и отправил своих киргизов против оставших волжских калмыков и ногайцев, под предвод."ительством" нескольких старшин. О чем Симанов репорт."овал" в Астрах."анскую" губернск."ую" канцел."ярию", а с форпост."ов" снять казаков в подкр."епление" крепостей, и сотник Логинов с командою из города отправлен уже, а за ним отпр."авлено" еще 200. Киргиз."цы" (100) прогнаны из внутр."енней" стороны. При сем письма Нурали Хана, и Дусали Салтана к Пугачеву представлены. В следствии сего губ."ернатор" писал Нурали Хану, напоминая ему его присягу, и угрожая ему, по усмирении Пугачева, отомстить и киргизцам за их шалости. 	19"го" спок."ойно". 	20"го" - близ гор."ода", против самых Сакмарских ворот разъезжали партии, для шермиции. Против них сперва легкие войски, а потом и 1-ая часть расчисл."енных" войск под предв."одительством" об."ер" ком."енданта" Валленстерина, и бриг. Корфа выступили, и перестреливались. Злодеи были подкреплены - тогда выступила и 2-ая часть - произошло сражение. Наших уб."ито" яицк."их" каз."аков" 1, ранен 1, а с их найдено уб."итых" с 12 тел, а вдали пушками немалое число, увезенных злодеями. При сем передано 3 соблазнительные листа, один на росс."ийском", другой на нем."ецком" языке, а 3-ий самим вором Пугачевым намаранный и неизъявляющий никаких литер, 21"го" толпа подходила к городу - к ним выслали одних казаков, и как они сблизились, то злодеи не стреляя подкинули 2 соблазн."ительных" листа, 1-й к г. кол."ежскому" сов."етнику" Тимашеву, а другой яицк."ому" верн."ому" старш."ине" М. Бородину - и тотчас возвратились в свои ямы. 22"го" злодейская толпа показалась близ Сакмарск."их" ворот и потянулась ниже города по Маяку и, перешел реку, лугами разъезжала. 4 зар."яда" вып."алено". 	23"го" и 24"го" малые разъезды. 	На 25 в ночь захвачено злодеями 69 чел. Сеитовских татар, фуражировавших около Нежинского редута. 	25"го", 26"го" и 27"го" спок."ойно". 	Рапорт от Станисл."авского". Он писал Декалонгу, что ему с одною легкой пол."евою" командою нельзя прикрывать ныне Орскую, Таналыцкую, Уртазымскую, Кизильскую и Магнитную. На что отвечал ему Декал."онг" по-немецки: 1) Как башки."ры" все взбунтовались, то б он, забрав со всех крепостей гарнизон и желающих жителей, ретировался в Верхояицкую кр."епость". 2) Денежн."ую" казну, амуницию и легкую артилл."ерию" взял с собою, а тяжелую загвоздил, или в воду побросал. 	На сие Рейнсд."орп" отвечал Декалонгу, что некоторая только часть Башкирии, прилежащая к Яику, поколебалась; и что хотя они на крепости и покушались нападать, но безуспешно, ибо не имеют ни артилл."ерии" ни ружий; да и сам Пугачев с пушками ничего двоекратно не мог сделать с Верхоозерной кр."епостью". И хотя и взял, по причине ослушания Станиславского, креп."ость" Ильинскую; но услышав о приближении Фрейм."ана", опять возвратился в Берду и отлучиться уже не может. 	Итак предписывает он г."енералу" Декалонгу, здешнюю линию не оставлять безоружною, вместо ожидаемой помоги с Сибирск."их" линий; Станисл."авском"у же приказать из Орск."ой" не отлучаться, где укрепление земляное и где он безопасен. А если оттуда и возьмет его, то бы приказал одну гарнизонную роту присовокупить к тамошней, да из прочих креп."остей" отнюдь людей не выводить, и не оставлять отставных и беззащитных, а разве из двух креп."остей", в случае крайности, соединить в одну и то со всеми обывателями. 	Станисл."авскому" приказано от губ."ернатора" до нового ордера из Орск."ой" не отлучаться, и стараться доставить провиант к полковн. Демарину. 	Демарину приказано не оставлять без крайности В."ерхне"-Оз."ерной" крепости, а стараться доставать себе провианту из ближн."их" крепостей, чрез казаков и тамошних обывателей, которые выезжая ночью, по прич."ине" мнимой опасности от башк."ир", ночью же могут возвратиться. Не то скупать у обыв."ателей" из запасенного хлеба, и давать по четверику на месяц, а лишний скот скупать у обыв."ателей", как то и в Оренб."урге" делают. Коли ни то, ни другое не возможно, ретироваться к Орской креп."ости" и далее уже нейти никак. 	28"го" спок."ойно". 	29"го" Оренб."ургские" казаки фуражировали, собирая прежде вывоженную объядь. Злодеи к ним подъехали, но без боя. Выбегшие от Пугачева яицкие казаки, захваченные с Копеичкиным, объявили, что злодеи намеревались ночью 28"го" сделать к Гор."оду" приступ, и для того подъезжали к кирпичным сараям, но отступились по причине непогоды. На 30-е они прокрались ночью же к кирп."ичным" зав."одам" и стали палить из пуш."ек", но отражены здешней артилл."ерией". Выпал."ено" 9 заряд."ов" со стены. 	30"го". Судя по слабым покушениям Пугачева, губ."ернатор" подозревая у него недостаток в военном припасе, приказал для шермиции, выступить сперва казакам, а там регул."ярной" первой и 2-ой частям. Казаки наши заезжали даже за их батареи, но бою не было - и злодеи возвратились, а по причине стужи возвратились и войска. 31"го" спок."ойно".
 	 Январь.
 	1"го" спок."ойно". От Симанова рапорт 23 дек."абря". 	Есаул Кочемасов, приехав с Мергеневского форпоста (от Городка вниз по Яику 144 вер.) объявил, что 16"го" поймал-было он посланных от Пугачева татарина и киргизца, с письмами к Нурали-хану и Дусали Салтану, и хотел было вести их в город, но 23-мя казаками к тому не допущен. Татарин объявлял им о взятии Оренб."урга", и что Пугачев едет в Яи."цкий" Гор."одок", а он де с кирг."изцами" послан степной стороною в числе 2,000 чел. под предвод."ительством" атамана Толкачева на нижние яиц."кие" форпосты для забрания тутошних казаков и походных казачьих атамана Бородина и полковника Прикащикова и других а ослушных и противников переказнить. - Казаки его отняли и отправили далее; Симан."ов" послал их уговаривать, но они из них троих утопили, а в калмыковской креп."ости" полковн. Прикащикова и священника Давыда Иванова прибрали к местам, т. е. потеряли. С форпостов при урочище Учужного Яру собралось мятежников около 200 чел., с намерением учредить заставу, до приезда с нижн."их" яицк."их" форпостов, проехавшего туда степью казака Толкачева, а по возвращ."ении" его послать к Пугачеву "для" испрошения помощи к подступлению под Яицк."ий" Гор."одок". 	Второй рапорт от 24"го". Посланный Симановым на нижн."ие" форпосты казак Старцов с товар."ищами" объявил, что ездили они до Карташевских хуторов, близ Бударинского форп."оста" (76 в. от Я"ицка") для свидания с казаком Козьмою Маркеловым, но что вместо его нашли трех неведомых, из Сахарной крепости, казаков. Он притворил"ся" приверженцем Пугачева - и они объявили ему о взятии Ор."енбурга", и что от Пугачева степною дорогою послан Степан Толкачев и Емельян Судочихин - с 2000 чел., из коих половина поехала за форпостн."ыми" командами, а другая стоит по ту стор."ону" Кожехаровского форпоста и они де (50 чел.) приехали для забрания скота с послушной стороны. Из них у Бударинск."ого" городища застава из 60 чел., а как возвратится 1,000-ая команда с низу, то после р. х. пойдут на Яи."цкий" Гор."одок". 	На сие предписано от губ."ернатора" подполк."овнику" Симанову. 	1) Сперва лаской, а потом угрозою стараться их усмирить чрез верных старшин. 	2) Собрать из верных казаков партию и отправя ее по форпостам увещевать колеблющихся, а мятежников ловить. 	3) Стараться о том, чтоб артилл."ерия" наход."ящаяся" в Гурьеве, не попалась в руки мятежников, и о помощи списаться с астрах."анским" губ."ернатором". 	Через Симанова писано к ф."он" Бранту о недостатке хлеба, который как обывательский, так и казенный вышел весь и наступает голод. А потому просит губ."ернатор" о скорейшей помощи войском. 	2-го злодеи толпою бросились на выехавших из города ниже оного в луку для рубления для лошадей, за неимением сена, хворосту. Но ружейной и пушечной пальбою, как с города, так и в поле, были прогнаны с уроном. Вып."алено" с города 5 зар."ядов". На вылазке казаки 8 зар."ядов". 	С 3"го" по 9"ое" разъезды издали. За худобою лошадей вылазок не было. 	Сообщение Декалонга от 23"го". Башкиры Уфимск."ой" и Исетск."ой" провинции бунтуют все, крепости и форпосты жгут, селения разоряют. Напали на 2-ую легк."ую" пол."евую" команду, следующую с Сибир."ских" линий; и так не только из Исетской провинции, но и из Орск."ой" кр."епости" провианту не может он доставить, а с своим малым войском защитить всех мест не в силах. Коли же из Карагайской и Верхояицк."ой" крепостей двум Сибирск."им" легк."им" пол."евым" командам следовать к Озерной, то весь тамошний край с Исетск."ой" провинцией и Екатеринб."ургом" останется без защиты. В следствии сего приказ его к Станисл."авскому" (смотр. выше). 	Станисл."авский" доносит, что провианту из Орск."ой" кр."епости" в Оренб."ург" не может послать за недостаточным числом команды. 	А де Марин, представляя крайний недостаток в провианте, и как оный из Ильинск."ой" получить никак нельзя, просит приказать о том Станиславскому. 	Губ."ернатор" от 10 янв. повторил Декалонгу писанное уже Стан"иславско"му. 	Станисл."авскому" подтверждено то же самое. Де Марину подтверждено не оставлять Озерной и стараться всеми силами о получении провианта из Ильинской. 	9-го бежавший из Берды солдат гарнизонный Носков объявил, что Пугачев с 4 пушк."ами" пошел под Яицк."ий" гор."одок" и что начальники мятежников я."ицкий" атам."ан" Лысов, здешний сотник Падуров и ссыльный Хлопуша, намерены ночью напасть на Оренб."ург". В следств."ии" сего губ."ернатор" выслал для осмотрения 1 часть здешних команд с казаками, и как злодеи против оной выступили, то и двум другим с артилл."ерией" выступить повелено. Сражение продолжалось от 11 ч. утра до вечера. Злодеи ретировались претерпев урон. С города 15, в поле 670 за"рядов". 	10"го", 11"го" спок."ойно". 	12"го". Губерн."атор" видя из прошедшего сражения, что у злодеев зарядов должно быть мало, и в рассужд."ении" того, что по отбытию Пугачева, толпа его уменьшилась, по просьбе ор."енбургского" общества, претерпевающего большой недостаток, с общего совета ген."ерал"-м."аиора" обер-ком."енданта" Валленстерина и бриг. Корфа решился 13"го" утром сделать нападение. 	13"го" чи"сла" в 5-м часу все оренб."ургские" команды и выступили: в Орские ворота наперед яицк."ие" казаки с 4 пушк."ами" и в подкрепл."ение" их егерск."ая" команда; за ними 2-ая часть при г. об."ер" ком."енданте" регуля."рных" 700 чел. с 10 оруд."иями" - коей определено идти по высотам к Берд."ской" слоб."оде" для занятия дороги из Берды в Каргалу. 	В Сакмарск."ие" ворота 1-ая и 3-я часть (оная при бриг. Корфе), 600 чел. пехоты с 9 оруд."иями", должна идти на те высоты где 14 ноября было сражение, и занять все проходы неприятельского движения, а 1-ой при прем."ьер"-маи."оре" Наумове с 400 пех."оты", с оренб."ургскими" казаками и 6 оруд."иями" принять в лево от средней колонны и занять высоту, по которой за Сакмарой стоящие башкиры и калмыки из оврагу выбираются. А дабы неприят."ель" не мог сквозь их прорваться, то позади их поставлены разного народу под команд."ой" подполк. Могутова 400 чел. с 2 пушк."ами". (Смотри о том рапорт об."ер" коменд"анта"). 	На поле выпал."ено" гранат 254. Зарядов с ядр."ами" 1769, с карт."ечью" 172. За убитием лошадей брошено 3/ф."унтовых" пушек 2, чугун."ных" 5, 2/ф."унтовых" 2. Единоро"гов" 4. - Ящиков 2, созжено 2, созжено с гранатами 60, с карт."ечью" 14 - Пушечн."ых" утр."ачено" с ядр."ами" 80. 	От 14"го" до 21"го" спок."ойно", от 15 губ."ернатором" через верного татарина, из деревни Яланкуль, Абдусалима, сообщено обо всем ген."ерал"- м."аиору" Фрейману, требуя скорейшей помощи, и уведомления о его положении. Ф."он" Бранту о том же сообщено через Декалонга от 24 янв., а в В."оенную" Кол."легию" донесено. 	22-го злодейская конница подъезжала, но была отражена. Выпал."ен" 31 зар."яд". 	Рапорт от Демарина и Станиславского. 	Демар."ин" уведомляет, что Ильинская вся вызжена и обыватели захвачены. Он ожидает из Орск."ой" кре."пости" команду с провиант."ом" намереваясь из подъезжающей партии захватить языка, и на оплошные ближайшие жительства напасть (башкирские?). Что и дозволено ему от губ."ернатора", но с осторожностию и рассмотрением. 	Станисл."авский" доносит по приказанию Декалонга, 26 декабря, что башкирцы близ Верхояицка показались, и объявили, что они и мещеряки бунтовать уже не намерены и что по собрании старшин они возобновят присягу и подписку - что кажется вероятным - и потому оставлять крепости и гарнизоны выводить не для чего. 	На сие ответ: что если путь освобожден, то бы ему, ген. Декал."онгу", стараться о доставлении провианту в Оренб."ург", 10,000 четвертей муки, да круп в пропорцию - ибо едва ли здесь терпения станет еще на 4 недели. - А ему, Станисл."авскому", во что бы то ни стало из Орск."ой" креп."ости" 1,000 четв. в Оренб."ург" доставить. 	С 23"го" по 31"ое" подбеги, но приступу не было.
 	 Февраль.
 	1"го", 2"го", 3"го" спок."ойно". 	1-го. Предписано Демарину и Станисл."авскому". Последнему из Орск."ой" креп."ости" через Демарина хотя 800 четв."ертей" и круп по пропор."ции" доставить в Ор."енбург" непременно. 	4-го. Злодеи показались близ пушечного двора, на прежней их батареи. Высылки не было, ибо они подобными подъездами делали только обман и затруднение в высылках, но выпалено 1 зар."яд". 	5-го, 6-го, 7"го" спок."ойно". 	Губ."ернатор" послал в злодейскую толпу увещевание с манифестом 15 октябр."я". Но они возвратили оное с ругательским ответом. 	С 7"го" по 22"ое" спок."ойно". 	22"го". Сам Пугачев перешел в низ по Сакмаре лежащую гору Маяк ниже Оренб."урга". Высланы против его здешн."ие" и яицк."ие" каз."аки" с 2 пушк."ами". - Злодеи отступили с уроном. С гор."одского" валу 16 зар."ядов". 	С 22"го" по 27"ое" спок."ойно", а 27"го" подбег к городу. 2 заря."да" вып."алено". 	28"го" и 29"го" спок."ойно".
 	 Март.
 	1. Злодеи против пушечн."ого" двора приближались для переговорки - и прогнаны 2 выстрелами. 	С 2"го" по 7"ое" спокойно. 	Демарину и Станисл."авскому" подтверждение о доставлении пров."ианта" в Оренб."ург". 	Декалонгу тоже: хотя бы в Орскую кр."епость" доставить из Исетск."ой" провинц."ии" пров."иант". 	С 7"го" по 23"ье" спок."ойно". 	Того числа выбегший из толпы сотник Логинов объявил, что князь Голицын в Татищевой креп."ости" разбил Пугачева в числе 10,000 чел., что Пугачев спасся сам пят с ним, Логиновым, в Берденскую слоб."оду", намереваясь скрыться. Губ."ернатор", за неимением конницы, послал в Берду 600 чел. пехоты, и Пугачев бежал с 2,000 чел., забрав свою добычу и 10 пушек, через Общий Сырт по степи. 	Между тем команда заняла Берлинскую слоб."оду", завладено запасами злодея, в том числе по его моде вылитыми пушками, и частию провианта; пленников к той команде пришло и явилось 1,000 чел. 	24"го". От г."енерал"-м."аиора" кн. Гол."ицына" получено сообщение: что он в Татищ."евой" разбил до 9,000 отборных и отчаянных злодеев, убив до 2,000, взяв в плен до 3,000 и 36 оруд."ий". Пугачева преследовала конница 20 верст. Но за усталью коней по форсированном марше, и по глубокости снега достичь не могла. 	Губ."ернатор" уведомил тотчас о том Декал."онга", де Мар."ина" и Станисл."авского", и по требованию Голицына, учреждены из казаков и Сеит."овских" татар разъезды от Оренб."урга" до Рычковского хутора (близ Татищ."евой" кр."епости") и между Сеит."овской" слоб."одой", Бердой и Сакм."арским" гор."одком" далее новой Моск."овской" дороги, с обещанием 10,000 руб. за поимку Самозванца. 	Однако ж губ."ернатор" узнал с крайним через посланного к Сеит."овской" слоб."оде" татарского старшину для понуждения к привозу провианта что Пугачев с 2,000 чел. шед всю ночь и миновав разосланные пикеты, пришел в Сеитовск."ую" слоб."оду", зажегши ее с 3 сторон, и повидимому пошел вовнутрь Башкирии. За неимением конницы, изнурении пехоты и небезопасности внутри, губ."ернатор" не могши чинить поиска уведомил обо всем г."енерал"-м."аиора" кн. Голиц."ына". 	Между тем Пугачев учинив над Сеит."овскими" татарами разные злодейства, забрав башкир и крестьян заводск."их" и помещ."ичьих" засел было в Сакм."арском" город."ке", но разбит совершенно отрядом кн. Г."алицына" и Пугачев бежал в Башкирию и преследуем легк."ими" войсками, к чему побуждаются и раскаявшиеся старшины.
 	 Конец.
 	Продолжение Рейнсдорпова журнала.
 	После разбития Пугачева под Сакмарск."им" Гор"одко"м, Рейнсд."орп" отправил к башкирским и мещерятским старшинам увещевательные листы. Но они никакого успеха не возымели. 	Рапорт Бугульминской Земской конторы от 28 апр."еля": 25"го" марта Троицкой медиплавительный завод директора Осокина разграблен 300-ми яицк."их" казаков и других, а прикащик Заев, поп да соляной продажи магазейн-вахтер, связаны, увезены и в 7 верстах от зав."ода" убиты. 	Мая 6-го верхояицк."ий" комендант, полк. Ступишин, репортует, что он, согласясь с комендантом Карагайской крепости полков. Фоком, принужден был идти усмирять Башкирию и сжег несколько их селений, а одному башкирцу попавшемуся в плен отрезал уши, нос, и у правой руки все персты, и отправил домой угрожая казнию бунтовщикам, за что Рейнсд."орп" и ободряет его. 	От 16-го мая ген."ерал"-м."аиор" Станнславский из Кизильской крепости доносит о взятии Магнитной, со слов отставного капрала Соколовского. 	От 23 мая из Орской кр."епости" сек."унд"-м."аиор" Шкапской репортует о взятии Уртазымской крепости башкирцами. 	От 25. Уфимская провинц."иальная" канцел."ярия" репортует: баш."кирский" сотник Кара Наимратов с 600 беглыми да 300 калмыков напал на 300 гусаров при реке Деме; но был отбит. Походный старшина Качкын Самаров атаковал находящегося в Бугульчанске маиора с 300 гусарами (?) и ни куда не пускает. Прочие старшины им подражают. 	6-ой легкой полевой команды подп."олковник" Наумов (во 100 верст. от Оренб."урга") от 1-го июня доносит, что 1000 мятежников его атаковали, побили людей, лошадей отогнали, и удалились, - а он их не преследовал. 	Ассессор Мясников и Твердышевского Симского завода крестьянин Плотников доносят в уф."имскую" канц."елярию", что 23 мая Сибирской дороги старшина Юлай Азналин с сыном своим Салаваткой, в 1,000 чел., напал на тот завод, разграбил оный, перерезал до 60 чел. и сжег церковь, фабрику и плотину и пошел к Катавскому (?) заводу, а Плотников спасся между мертвыми. 	Декалонг очистил Исетскую провинцию, разбил в Чебаркульской и Коенской (?) крепостях атамана Балдина и полковника Михайловского, отнял 4 пушки и в погоне убил до 160 чел. Но получа известие, что сам Пугачев на Белорецком заводе, пустился к Верхо-Яицкой креп."ости" etc. (смотри донесение Декалон"га"). 	Июня 3-го маиор Дуве вступил в пригород Бирск и взяв командира капитана Суровцева переправил через Белую, 4-го злодейская толпа ворвалась и сожгла город. 	В Уф."имском" уезде разорены башкирцами мед."иплавильные" и жел."езоплавильные" зав."оды" Мясникова и Твердышева: 1) Воскресенский 2) Верхоторской, на полов."ине" пути от Оренб."урга" к Уфе 3) Богоявленский, от Табынска в 10 вер. 4) Архангельской, от Таб."инска" в 50 в. 5) Катавской, от Уфы в 200 в., от Красноуф."имской" крепости и Челябы тож. - 11-го июня Рейнсд."орп" предлагает Щербатову их охранять командами. Щерб."атов" отзывается, что надлежит думать об очищении шаек, и о восстановлении всюду свободного сообщения. 	Дворянин Демидов объявляет, что его Авзяно-Петровские заводы разорены, крестьяне взяты в шайки или разбежались в леса. 	И ныне, возвратясь, с опасности умереть с голода, или от башк."ирце"в погибнуть, просит команды. 	Директор Твердышев объявляет о разорении своих Верхоторских и Воскресенских заводов, истребленных в виду команд Бугульчана и Стерлитамацкой пристани. Зав."одские" крестьяне, из страха, все готовы пристать к Пугачеву (около 1,000 чел.). В Воскр."есенском" зав"о"де пушек 5 или 6, много хлеба стоячего в гумнах, и до 800 десятин посеянного прошлой осенью и нын."ешней" весной, который и уродился в изобилии. Просит тот хлеб перемолотить для прокормления войск и крестьян. Также просит команды. 	Рей"н"сд"орп" (16 ию"ня") представляет о том Щербатову. Но сей отвечает, что Зав."одские" крестьяне, выведенные из терпения жестокостию своих господ, не только не думали защищаться, но сами помогали бунтовщикам. Демидову и Твердышеву предлагает явиться к кн. Галицину и, самим войти в свое хозяйство. Согласны. 	17-го прикащики Масалова и Лугинина объявили, что их заводы 1) Каноникольской близ Зелаирской крепости (в центре Башкирии) 2) Златоустовской близ Троицкой и Саткинской близ Исетской провинции - разорены и остались одни крестьяне. На представление об оном Рейнсдорпа, Щерб."атов" отвечает, что Масаловской прикащик может явиться к Фрейману, а Лугининской отнестись к Декалонгу. Согласны. 	13 июня маи."ор" Маршилов доносит о нападении башкирцев на Табынск и на табуны. 	24-го Бурзенской волости башкирцы и ильинские татаре напали на Губерлинскую кр."епость", отражены бригад. Корфом. 	Гвар."дии" пор."учик" Мельгунов разбил 18-го под Уфою башкирцев - и освободил винный завод Тимашева. 	Хоромное строение было все сожжено - остались казна, фабрика, винный выход с бочками. Велено вино препроводить с конвоем. 	2 июля рап."орт" от Бугульминской Земской конторы: мужики бунтуют, и переправясь через Дему, ушли с горы, ограбили прик."азчика" Зубова с женою и захватили подводчиков вина и хлеба, бывших под извозом (60 чел.). 	Рейнсд.(орп) относится о том Щербатову. 	Башкирия в полном бунте.
 			***
 		Продолжение.
 	С мая до августа киргизце"в" убито и захвачено 348 чел., женщ. 86, лошадей отогнато 2824, рогатого скота 1242. 	Кирг."изцы" уверяют, что между ими, Пугачевым и Кубанскими ханами договор воевать Россию сообща.
 IV. ОБОРОНА КРЕПОСТИ ЯИКА ОТ ПАРТИИ МЯТЕЖНИКОВ.
 	Появление злоумышленной партии Пугачева на линии сделало сильное впечатление в умах слабых, необразованных; в сем происшествии невежество и злонамеренность нашли обильную для себя пищу; при таком смятении крепость Яикская, управляемая благонамеренными начальниками, оставалась непоколебимою в верности к престолу. Приближение к оной отряда бунтовщиков под командою Толкачева, что случилось пред праздником Рождества Христова, и разнесшийся слух, что за 200 верст от Яика сбираются мятежные партии для овладения крепостью, заставило принять осторожность: отправлены тотчас команды к ближним хуторам, для открытия преданных Пугачеву, но сие осталось без успеха; обольщенные ими жители никого не выдали. В ночь с 29 на 30 декабря старшина Мостовщиков с сильным отрядом послан был для подобных разведований, но чрез несколько часов из сего отряда прискакали в крепость три козака и объявили, что Мостовщиков, в семи верстах от крепости, разбит многочисленными толпами самозванца и взят в плен, при чем заметили они у неприятеля несколько значков. Сие неожиданное известие заставило жителей Яика, оставшихся верными, собраться в ретраншемент; между тем еще несколько человек, возвратившихся из отряда Мостовщикова, подтвердили то же самое. Хотя смятение и было велико, но тотчас приняты были нужные меры. 	В следующий день, в два часа по солнечном восхождении (у называемых поздешнему Горок) появились мятежники и, распространяясь в обе стороны, старались занять в степи более пространства, дабы увеличить в глазах наших свои силы, которые свыше 700 человек не простирались; при них находилось до 10 значков. Спустясь с горы, лежащей в пяти верстах от городка, пустились к нему во весь галоп. В крепости ударили в набат, но из жителей, по двукратном бое, никто в оную не явился: это значило, что они приняли сторону мятежников, и ретраншемент остался под защитою одной воинской команды, обязанной долгом службы, которая, по малолюдству, не могла препятствовать входу бунтовщиков в городок, решившись защищать единственно крепость. В то же время спешили зажечь находящиеся вблизи строения, дабы неприятель не мог из них наносить крепости вреда; но сие не удалось; мятежники, двинувшись быстро, успели занять их и, засев в дворах, избах и срубах, сделали бойницы не более, как в четверть часа, и открыли сильную стрельбу, действуя с высоких связей вокруг нас дворов за 10. К ним присоединились жители городка, поощряя друг друга к бунту, и стремились против нас кто с каким оружием ни был; выстрелы ружейные сыпались подобно дроби, битой десятью барабанщиками, и тем были для нас губительнее, что ретраншемент был открыт пред неприятелем, рассеявшимся на избных подволоках; не только люди, стоявшие на виду, были ими убиваемы, но и те подвергались равной участи, которые на минуту поднимали голову из заплота; бунтовщики попадали даже в щели, из которых стреляли солдаты. Причиною столь меткой стрельбы было, во-первых, близкое расстояние - не более 10 сажен, чрез которое мятежники с высоких мест удобно целили в осажденных; а во-вторых, толпы их состояли большею частью из охотников (гулебщиков), приобыкших с малолетства к промыслу. - Важный урон осажденных, простиравшийся до 100 человек, заставил употребить все способы к истреблению строений, с которых наносился вред; но сие сопряжено было с большими затруднениями, ибо каленые ядра, которыми с
 треляли из крепости, пробивая деревянные стены, падали в снег и угасали, или были заливаемы осаждающими; ни одна изба не могла быть истреблена сим способом. Наконец, 6-й команды три человека охотников вызвались самоближайший и вреднейший двор зажечь руками, что и учинили с совершенным успехом, не бывши ни убиты, ниже ранены. От зажженного дома загорелся другой, рядом с ним стоящий, от чего большая часть строения сгорела и облегчила осаждающих от вреда. Солдаты, сим случаем ободренные, дождавшись вечера, сделав вылазку, успели сжечь еще несколько домов, при чем с нашей стороны никакого урона не было, хотя неприятель и старался вредить. 	На другой день осажденные пользовались лучшею безопасностию, особенно после того, как зажжен был высокий дом Синельникова, за что охотники не остались без награждения. Но и тогда мятежники не оставляли крепости в покое, хотя и не могли наносить такого вреда, как прежде, стреляя беспрестанно с дальних высот и из долгих пищалей. К отвращению сего сделана вылазка, состоящая из 25 человек, и зажжены ближайшие домы. Такие вылазки повторялись три дня сряду и столь успешно, что вокруг крепости очищено место с одной стороны сажен на 100 с другой на 40, а с третьей на 25 сажен, при чем из числа осаждающих убито около 100 человек. Хотя сии успехи и уменьшили дерзость бунтовщиков, но они к защищению себя немедленно приняли меры: обгорелую площадь, а особливо улицы, для воспрепятствования делать вылазки, огородили завалами, толщиною бревен в восемь, а высотою человека в полтора: поделали бойницы, усилили караулы на пикетах; ружейная стрельба с начала осады около недели продолжалась беспрерывно, и не проходило минуты, в которую бы не сделали они десяти выстрелов. Вскоре за сим привезены были ими изпод Оренбурга пушки, единорог и две гаубицы, из коих хотя и действовали по крепости, но без успеха; только один солдат был убит. 	Прибытие в Яикской городок самого начальника мятежников, Пугачева было началом важнейших с их стороны предприятий. Видя упорную защиту крепости, вознамерился он сделать решительный удар. Сообразно сему, под одну из фланговых батарей подвел подкоп, собрав между тем всю партию, в числе коей было до 300 мужиков, и вооружив всех, кто имел более 12 лет и в состоянии поднять оружие, приготовил к нападению более 4,000 человек. Столь сильные приуготовления льстили его надеждою - победить крепость, которой фасы от понесенных потерь весьма обезлюдили, и на всех четырех стенах надежных к обороне людей с резервом и нестроевыми могло набраться не. более 400 человек. 20 генваря часа за три до рассвета был взорван мятежниками подкоп; но как оный под самый ров, следовательно и под стену подведен не был, то и батарее вреда не сделалось; однако некоторая часть контрескарпа столько на низ обсела, что в ров и из оного свободно входить и выходить стало можно. Еще пыль, разбросанная на воздухе, не очистилась, как бунтовщики, подняв обыкновенный свой крик, всею толпою приступили ко рву и до 400 человек с двумя значками, бросившись, наполнили оный. За ними следовали прочие, а мужики явились с лестницами, числом до 100, дабы с помощию оных лезть из рва на ретраншемент. Между тем гарнизон схватил оружие и в одну минуту открыл из амбразур картечью и ядрами столь сильный огонь, что все те, которые находились на площади пред крепостью, были убиты и площадь была от неприятелей очищена. Бунтовщики, объятые страхом, не смели показаться из-за строения, хотя и были к тому побуждаемы копьями и орясинами. Во все сие время производилась с их стороны сильнейшая стрельба из орудий и ружей, причинившая осажденным немалый урон, и продолжалась далее половины дня. Но те из бунтовщиков, которые при начале дела ворвались в ров, начали оный подкапывать, дабы уронить батарейные стены, другие подрубали заплотные столбы, иные взойдя во рву на лестницы и спрятавшись от выстрелов с батареи, наносили вред гарнизону и произвели в оном робость. Решились сделать вылазку; 6-й команды подпоручик Полстовалов едва успел собрать охотников 45 человек, решившихся на сей опасный подвиг. Сначала с батареи, под которою находились во рву бунтовщики, стали бросать горячую золу и лить вар, и когда они сим были приведены в беспокойство, тогда спущенные из-за угла батарейного рва на вылазку люди стремительно ударили на них штыками и пулями. После слабого и краткого сопротивления, бунтовщики все до одного обратились в бегство; но как за теснотою скоро бежать не могли, то, в смятении, друг друга давили и беззащитно были убиваемы солдатами; те же, которые из рва успели выбежать, подверглись убийственным выстрелам с батареи и с заднего фаса, действовавшего изо 100 ружей. В сей день Пугачев потерял убитыми и умершими от ран до 500 человек; а остальные лишились бодрости. С начала штурма и до окончания он сам находился в деле. Урон гарнизона, в сравнении с неприятельским, хотя и не важен, но по причине малолюдства был чувствителен. В числе убитых находились: поручик и артиллерийский сержант. 	Около 1 февраля производилась в городке, занимаемом бунтовщиками, пушечная пальба и колокольный звон, во весь день продолжавшийся. Причиною такого торжества была свадьба: Пугачеву понравилась дочь отставного козака Кузнецова, Устинья, девка самая обыкновенная, достойная грубого вкуса его, и он на ней женился. Свадьба сия поколебала доверенность простолюдинов к мятежному предводителю. Простые умы народа легковерного сколь легко могли быть обольщены, столь же легко и освободиться от заблуждения. Начали сомневаться в том, чтобы Пугачев был царь, за какового его выдавали сообщники; удивились, что столь важная особа могла жениться на простой девке; многие о сем говорили самому самозванцу; но когда он объявил, что тому, кто впредь станет ему так говорить, будет отвечать виселицею, тогда все умолкли; простолюдины, от страха смерти, величали Устинью, кланялись ей до земли, целовали руку ее и изъявляли ей другие почести, забывая, сколько все это не шло к лицу Устиньи. 	Вскоре после сего бунтовщики приступили к построению батареи. Место выбрали на яру Старицы, из которой был ими сделан приступ, позади изб; вблизи находилась их низменная батарея, отстоящая от крепости не более 20 сажен. Надлежало уничтожить их намерение, и 9 февраля сделана из крепости вылазка, которая достигнула батарей и строений, не быв примечена; стали оные зажигать. Тогда бунтовщики ударили всполох и под предводительством самого Пугачева бросились к сему месту, принудя гарнизон возвратиться в крепость. При сем случае хотя и не все строения сожжены, однако и батареи и ближайшие дворы сгорели без остатка, и место пред крепостью очистилось на 50 сажен. Сия успешная вылазка отняла у бунтовщиков способ нападать на крепость из ближайшего пункта, каким было обожженное место. Гарнизон во время вылазки сей потерял не мало храбрых людей. 	При сей вылазке случилось любопытное происшествие: 7-й команды унтер-офицер Сапугольцов, находившийся и прежде на всех вылазках, зажигая одну избу, не заметил, что прочие солдаты, с ним бывшие, возвратились к ретраншементу, а он остался только сам-третей, быв окружен мятежниками. Товарищи его были убиты, а он, тяжело раненый, не имея силы к продолжению сражения, лег в избе против дверей под лавку с тем, дабы последним выстрелом поразить того, кто войдет, и потом умереть смертию храброго. Пугачев с обнаженною саблею первый вбежал в избу; Сапугольцов выстрелил, но, ослабевший от ран, сделал выстрел неверный; пуля пролетела мимо злодея, задев одно его платье. - Ожесточенный неприятель изрубил сего храброго солдата на части. 	В ретраншементе находилась соборная церковь с высокою колокольнею. Та и другая с валом переднего фаса составляли одну линию. Колокольня, выше Оренбургской, имела свободный ход под самый верх; над самыми колоколами были два подмоста, из коих на высшем - во все стороны восемь окон. Сие огромное здание было сильнейшею в крепости батареею; на него подняты были две 3-х-фунтовые пушки, первая - под самые колокола, которые по сей причине сняты, а другая - на верхний подмост, высотою от земли одна на 9, а последняя на 13 сажен. Там же беспрестанно находились искуснейшие стрелки. Не проходило дня, в который бы не было с колокольни убито несколько неприятелей, иногда шесть человек и более, так что в окружности ни конный, ни пеший не смел показаться. Пушки делали вред за версту; особенно при штурме батареи неприятели много потерпели от действия стрелков, бывших на сем здании, причем и сам Пугачев едва не был убит. Столь выгодное для гарнизона место обратило на себя все внимание неприятеля, и он положил опровергнуть колокольню подкопом, во что бы то ни стало, имея в предмете: 1-е лишить гарнизон твердого пункта, 2-е истребить артиллерийские заряды, под колокольнею хранящиеся, что было ему известно чрез переметчиков; 3-е предполагал, что взорвав колокольню, расстроит гарнизон убылью в людях, ужасом и нечаянностью и сделав приступ удобно овладеет крепостью. Осажденные, зная важность сего места, для предупреждения неприятельского подкопа, решились прорыться из крепости на внешнюю сторону и вырыть против церкви и колокольни, во всю дистанцию, подземный ход, дабы неприятель не мог с своей стороны сделать под зданиями взрыва: работа производилась успешно, и против церкви почти уже ход был прорыт; надеялись сделать таковой же и против колокольни, но неприятель в том предупредил: 18-го февраля явился к ретраншементу сын яицкого казака Неулыбина, судимого Оренбургскою коммисиею, и объявил коменданту, что Пугачев сделал под колокольню подкоп, который 17-го числа и окончен до фундаментного бута; ввечеру сегодня был у них к руг (собрание), на котором положено собраться пред светом к штурму, и когда колокольня будет взорвана, тотчас всем идти в пролом. - По получении сего важного известия, немедленно сделаны были нужные распоряжения: приказано всем людям быть в ружье, а офицерам при своих фасах, зажечь фитили и стоять в готовности к отпору; в одну минуту вынесли из-под колокольни порох, разобрали в ней кирпичный пол и начали рыть борозду в той надежде, дабы подрыться под неприятельский подкоп и уничтожить его намерение. Неприятель, подстерегши работу сию, ускорил исполнением своего намерения и, не дождавшись привозу 70 пуд пороха из Гурьева городка, подложил сколько оного случилось, завалил устье каморы, бросил огонь, и подкоп взорвало. Колокольня, зашатавшись, с удивительною тихостию начала валиться в ретраншемент; на самом верху оной спали три человека: не разбудя, снесло их и с постелями на землю, чему, по высоте здания, трудно даже поверить; бывшую на верху пушку с лафетом составило на низ. Хотя падение было тихо, и камни, не быв разбросаны, свалились в груду, однако около 45 человек лишились при сем случае жизни. Сии несчастные были большею частию егери 7-й команды, стоявшие на верху колокольни, на стенке между оною и церковью, в шалаше и кибитке, тут же находившейся. Кроме их задавлены канонеры, бывшие при двух пушках, казаки и погоньщики, рывшие в колокольне борозду, также несколько человек, пришедших к сему месту для любопытства. Лишь только раздался от подрыва удар и еще колокольня, валившись медленно, не совсем упала, как на всех фасах крепости загорелся огонь; артиллерия загремела, и, казалось, неприятель нас, а мы его намерены были атаковать нечаянно. Быв приведен в удивление такою встречею гарнизона, по мнению его, расстроенного и уничтоженного падением колокольни, и встречая повсюду летящие пули и ядра, он остановился в нерешимости, не смея показаться из-за валов. Чрез несколько минут мятежники, не выходя из засад, подняли визг, обыкновенный при всяком их нападении, и хотя начальники их кричали: "на слом! на сл ом! атаманы молодцы!" - но послушания не было; некоторые же казаки отвечали им, чтоб шли сами. Осажденные, приметив сие, умалили стрельбу и лежа на прикладе, готовы были встретить их пулями. Визг продолжался до свету, а после прекратился, и приступу не было. Пугачев с сообщниками тщетно старались ударить всем многолюдством на крепость: никто их не слушался, и все разошлись по домам с роптанием, что их обманывали, уверяя, будто по взорвании колокольни упадет на крепость каменный град и всех солдат передавит. - Так кончилось предприятие Пугачева, на которое полагал он большую надежду. Если бы Неулыбин успел с известием сутками прежде, то гарнизон, приняв меры, ничего бы не потерпел, но казак сей сделать оного не мог по соблюдаемой мятежниками осторожности; за усердие свое, посредством которого, подвергаясь опасности, дал способ спасти артиллерийские припасы, под колокольнею бывшие, награжден он деньгами. 	Колокольня взорвана только 12-ю пудами пороха; хотя же и предполагалось употребить для сего 30 пудов, но за торопливостию подложить не успели. На уцелевшей части тотчас сделана была возвышенная батарея, пониже которой на том же фасе поставили другую, и такими мерами привели место сие опять в безопасное положение. 	19 числа февраля замечено в городке необыкновенное движение, которое продолжалось на другой день и далее. Сперва выехали из оного до 500 человек двуконных с значками, направляя путь к Оренбургу, потом выезжали в упряжках до 1500 повозок. Пугачев выехал вместе с первым отрядом. Причиною сего движения, как известил нас бежавший казак, было приближение к Оренбургу войск, о чем самозванец был уведомлен чрез нарочного, и что войска сии, следуя по Самарской дистанции, прошли уже Бузулук. Столь приятное известие поселило между гарнизоном бодрость. Надежда получить скорую помощь веселила каждого изнуренного солдата. Полагали, рассчитывали, что оная приспеет к крепости на маслянице. а много на первой неделе поста. - Последствия доказали, что мы ошибались. 	Отъезд Пугачева не остановил осады; оная продолжалась с деятельностию. По ночам мятежники строили четвертую батарею, укрепляли завалы и вместо низких ставили высокие; рылись в земле, заставляя осажденных опасаться новых подкопов; заготовляли в кузницах земляные инструменты, привозили лес на подставки и подмостки. Между тем осажденные изнурялись караулами, проводя зимнее время на стуже; недоставало дров, земляных инструментов, кроме небольшого числа лопаток и топоров, уже изломанных; лесу совсем не было, так что и каши солдатской сварить было не на чем; при всем том нужно было работать по всему рву, дабы привесть оный в безопасность, но земля промерзла на целый аршин и ее надлежало рубить, как камень, что очень затрудняло работу. Необходимее сего было: 1-е, вырыть подземный ход против церкви и колокольни, где рва не было на расстоянии 20 сажен; 2-е, сделать глубокий окоп против каменного строения, которое примыкалось к одному углу ретраншемента, где содержался от нас сильный пикет; 3-е, прорыть глубокие рвы против трех неприятельских батарей для воспрепятствования вести подкопы. Такая работа была почти превыше возможности, и гарнизон хотя занимался оною, но не имел надежды кончить до того времени, до которого бы могло достать провианта, в коем недостаток представлялся ужаснейшим неприятелем. Заметя нашу работу, бунтовщики несколько оробели; им казалось, что мы роем подкопы под их батареи, и потому, опасаясь нечаянного взрыва, держали караулы в отдаленности; между тем строили новую обширнейшую батарею, которую, возвысив до трех сажен, оставили-было без окончания; но уведомясь от бежавших с работы яицких колодников о крайности гарнизона и о недостатке провианта, также о причине нашей земляной работы, ободрились, начали производить сильную стрельбу по крепости, а ночью, принявшись за батарею, в скорости ее окончили. 	Сия батарея была несравненно выше всех прочих и по отменной своей высоте могла действовать почти на весь ретраншемент; для отвращения такой опасности решились перегородить крепость каменными стенами и возвысить с сей стороны вал насыпанными песком кулями. Для сего употреблен был кирпич разрушенной колокольни. Бунтовщики, заметя сие, возвысили свою батарею еще на 20 венцов, сделав ее подобною высокой башне. Не менее сей должна быть и другая их батарея, против нашего переднего фаса начатая, для построения которой употребили они целую Чаганскую башню и вывели-было уже вровень с высокими избами; земляная их работа с той стороны, где была высокая батарея и две другие, продолжалась день и ночь. Столь деятельная осада, в такое время, когда большая часть казаков находилась с Пугачевым, заставила осажденных опасаться и предполагать, что все сие делается во ожидании скорого возвращения самозванца. Сие тем было вероятнее, что в случае как победы, так и поражения он должен прибыть к крепости и мог над оною испытать последние свои силы. К предупреждению такой опасности положено, пригласив охотников, сделать вылазку, которой предметом должно быть: 1-е, не удастся ли сжечь сделанные против крепости батареи и несколько близ лежащего строения; 2-е, достать пленных и чрез них, или если какой-либо другой случай представится, исследовать, куда именно и сколько ведут бунтовщики подкопов; 3-е, стараться кого-либо из бунтовщиков захватить, дабы узнать о положении самозванца и наших войск, против его действовавших, о числе оставшихся в городе людей и о других нужных предметах. - Главнейшая причина сей вылазки было желание храбрых солдат, желающих оказать отличие. Охотников набралось до 250 человек. Никогда еще столь многолюдной вылазки нами сделано не было. Положено сделать нападение с двух сторон, и для того одна часть составлена была из 150, а другая из 100 человек. 	Вылазка сделана 9 марта на рассвете таким образом, что до света солдаты переправились из ретраншемента чрез ров, а когда показался свет, подошли к завалам с тихостию и нечаянно на оные ударили; однако встречены были сильными неприятельскими пикетами, всеместные завалы и перегородки препятствовали идти далее; ибо проходы столько были тесны, что должно проходить по одному только человеку в ряд и подвергаться выстрелам бунтовщиков, которые ежеминутно от тревоги умножались. В сие время солдаты, находясь в открытом месте, терпели немалый урон, и как не было ни малейшей возможности проникнуть далее и зажечь строения, или батареи, то они и принуждены возвратиться в ретраншемент. Отступление их представляло жалостнейшее позорище: каждый бежал, сколько мог, и офицеры не могли их привести в порядок; ибо не было безопасного места, где бы они могли собраться. Бунтовщики, увидя отступление, открыли жестокую стрельбу, обращая выстрелы к тому месту, где были толпы солдат. Надлежало всем бежать порознь: те, которые не так далеко зашли и не были ранены, возвратились счастливо в ретраншемент; раненые и зашедшие вперед отстали. На них обратил неприятель всю свою свирепость: иные были захвачены на самых переходах чрез завал, другие на тех дворах, где были для зажигательства, а многие застрелены при отступлении; но всего чувствительнее было видеть, как злодеи, смешавшись с солдатами по сю сторону завалов, иных таскали в плен, а раненых, падавших от бессилия, варварски кололи; некоторых же рубили топорами, таская за волосы, и отсекая прочь головы. Чтобы дать помощь сим страждущим, надобно было иметь не менее 300 человек; но такого числа взять было негде, и при том не столько могли бы избавить от смерти, сколько бы вновь потерять. 	Никогда с таким уроном люди наши не возвращались с вылазки. Одних убитых было до 30 человек, да раненых около 80, из коих некоторые того ж самого дня, а другие в скорости и померли. Польза вылазки не соответствовала столь важному урону: удалось сжечь одну батарею, что из Чаганской башни строилась, и несколько дворов. Солдаты до высокой батареи не были далеко допущены, а до подкопу, откуда оный вели, еще далее. Словом сказать, почти ничего не сделано, что предполагалось, кроме взятья трех пленных, которые объявили, что в городке на пикетах находится более 1000 человек; подкопы ведут с двух сторон; имеют намерение начать и третий; рытый же со стороны высокой батареи приходит к окончанию, да и намерены провести оный в два места, один под стоящие на том фасе пушки, а другой под камору, в которой живет комендант с офицерами, дабы истребя начальников, удобнее напасть на солдат. Сказывали еще, что Пугачева ожидают ежедневно, и для того все работы спешат кончить к его приезду; а о приближении к крепости помощи ничего не слыхали. Такие вести привели гарнизон в уныние: единственное спасение оставалось в скором прибытии помощи. Провианта было по самой скудной пропорции не более, как дней на 10; надлежало оную еще умалить; лазареты наполнились больными и ранеными, а фасы и другие посты обезлюдели; земляная работа прибавилась, ибо положено комендантскую камору со стороны неприятеля обрыть рвом, дабы предохранить ее от подкопа; около нее и в ней беспрестанно пробовали землю длинными буравами, нет ли где пустоты, от подкопа происшедшей; многим казалось, что дрожит уже пол, по каковой причине иные в каморе и ночевать не решались. Как быть? смерть страшит всякого: были такие, которые, во ожидании близкой смерти, хотя и облеклись в благочестие, но оставить свет страшились не менее других. 	После сего завалы укреплены были бунтовщиками так, что ни в одном месте от крепости не было к ним доступу. На сей конец, сверх бывших везде бойниц, прорубили пушечные амбразуры, поставя пушки, а на место сгоревшей батареи сделали на самом яру Старицы новую. Между тем в крепости, опасаясь взрыва подкопов, почти все ночи не спали: половина людей была всегда в ружье, а другой позволялось дремать сидя, холод и голод приводили нас в отчаяние, которое с каждым днем умножалось. Наступил праздник благовещения, а помощи ни откуда не было. Голод, переносимый доселе с твердостию, сделался тягостен, особливо женщинам, которых число с малыми детьми простиралось до 100; фунт толчи продавали уже по 70 коп., муки по полтине, овса по 25 коп., да и того в продажу недоставало. Многие начали просить о выпуске в городок, что по необходимости и было позволено; бунтовщики однако же на то не согласились, требуя, чтобы все колодники были им выданы; но осажденные сие отвергнули, дабы не умножить освобождением оных число своих неприятелей, которые, вознамерившись крепость принудить к сдаче голодом, и после сего могли найти к принятию вышедших из крепости новые препятствия. Женщины, быв продержаны одну ночь под караулом, прогнаны были бунтовщиками обратно в крепость. С сего времени начались бедствия наши; солдатам стали выдавать в сутки только по четверти фунта муки, что составит десятую часть обыкновенной порции; такою малостию, без крупы и соли, можно ли было питать себя? и вот каким образом они приготовляли себе пищу: сваря артельный котел воды, когда она вскипит ключем, бросали туда пригоршни муки, от чего вода только что побелеет, тогда каждый, научив свою порцию в чашку, пил, и должен тем остаться довольным; можно сказать, что они питались одною горячею водою. При таком бедствии вспомнили, что в начале осады, месяца за три до сего, брошены на лед убитые лошади, которые и были съедены собаками; принялись за них, и голодные люди с жадностию глодали кости, оставленные собаками, разваривая их раза по два в баламыках. На ближних к рет
 раншементу квартирах содержались саповатые лошади, во время бывшего пожара вместе с дворами потом сгоревшие, и тех употребили в пищу, не взирая на великой от них смрад. Наконец и сия провизия истощилась и заставила изобретать новые к пропитанию способы: некоторые усмотрели в речном яру глину, которая по отменной мягкости не хрустела на зубах; попробовали положить ее в кипяток и, сваря на подобие киселя или жидкой каши, по необходимости нашли способною к употреблению; первым опытам последовали другие, и наконец редкой уже остался, кто бы не ел землю сию. Это была последняя степень крайности! Может быть ныне не станут тому и верить, однако все сие есть истина и может подтвердиться многими свидетелями. 	Наступило вербное воскресенье. Солдаты, изнуренные голодом, начавшимся почти с самого благовещения, совсем обессилели; казалось, что их может шатать ветр, а некоторые и ходить не могли. Женщины с малолетными детьми несколько раз, выдя из ретраншемента, старались тронуть бунтовщиков своим бедствием и проливая горчайшие слезы, валялись у ног, чтобы позволили иметь пребывание в городке; но были бесчеловечно прогоняемы назад с требованием освобождения их сообщников содержимых в крепости. Одни яицкие женщины были приняты. Жалко было смотреть на малолетных, которых матери лежали в изнеможении на постеле; другие бродили подобно теням. Кто имел деньги, тот иногда мог достать фунт толчи за 2 р. 50 коп., но и то редко; где же взять [оных] бедным солдаткам? - При наступлении страстной недели в крепости совершенно ничего не было. 	Ожидаемой нами помощи не приходило. Рано слишком мы начали ожидать ее: с начала осады никто не думал, чтобы она не подоспела в генваре. Наступил февраль, а ее не было; ждали к 15 числу сего месяца, когда ж и сие не сбылось, полагали увидеть ее на маслянице, потом на первой и второй неделе; а чтобы ей быть к благовещению, того требовали самые наши обстоятельства. Протекло еще три недели, а об ней и слуху не было. Зная крайнее положение гарнизона, бунтовщики кричали солдатам, что команды, следующие к Оренбургу, были все разбиты Пугачевым, по примеру тех, о которых давно уже было известно, что будто Оренбург находится в крайности, а иногда утверждали, что он уже взят и многие города, как то: Казань, Уфа, Самара и прочие, преклонились к самозванцу, который к Яику отправляет сильную армию, по прибытии коей крепость должна покориться, и тогда никому не будет пощады. Такими известиями старались преклонить солдат к сдаче, уверяя клятвенно, что самозванец им ничего не сделает, а будут от него только жалованы, если добровольно сдадутся; также подтвердили и солдаткам, просившимся в городок, с величайшими обнадеживаниями и обещаниями, советуя им преклонять мужей к тому, чтобы коменданта и офицеров в воду, а самим выходить без опасения. Подобные сему убеждения делали они и чрез пленных солдат, захваченных при вылазках и приступах, заставляя их повторять то же самое; равным образом употребляли иногда для сего беглых наших солдат, погоньщиков и казаков. 	В таких обстоятельствах приняли меры для утверждения каждого в соблюдении своей должности. Нельзя было успокоивать солдат приближением ожидаемой помощи, ибо сие не только нижним чинам, но и офицерам так прискучило, что никто без негодования не мог того слушать; старались внушить каждому что ничего не выиграют, которые нарушив клятву и учиня измену, убегут в городок; там найдут такую же смерть, как и в крепости, но смерть негодного труса и клятвопреступника от руки злодеев, озлобленных упорным сопротивлением; а если которые и будут пощажены, таковых выставят против войск и заставят сражаться против законной государыни и отечества; что смерть для всякого есть случай необходимый и потому должно избирать такую, которая бы сходствовала с законом божиим и не постыдила на страшном суде, и наконец, что великая разница умереть за присягу и верность, нежели быть убиту за государственного злодея. Не оставлено и того, чтобы внушить в них надежду на помощь бога, который видя благое наше намерение умереть за верность, не нарушая клятвы и присяги, по своему всемогуществу, сверх нашего чаяния, может нас спасти, и что грешно роптать против святейших его уставов, а лучше предать себя воле божией, нежели служить разбойнику. Сии и подобные тому увещания имели надлежащее действие, и солдаты, по христианской ревности, отзывались, что хотят лучше умереть, нежели изменить государыне и тем подвигнуть на себя гнев божий. Доказательством их усердия служит то, что из ретраншемента в сие время не было беглых, кроме двух или трех человек. 	Наступила страстная неделя. Никогда она не была столь для нас страстною, как в тогдашнее время. Если бы голод начался только с сего дня, то еще могли бы прожить шесть суток до светлого воскресения; но гарнизон мучился оным уже около 15 дней, и с земляною пищею осталось дожидаться скорой кончины. Солдаты, не желая умереть в ретра"н"шементе, говорили: надобно что-нибудь делать; начальники были такого же мнения; решились, взяв ружья, всем до одного человека идти на вылазку. Не надеялись победить, а только желали окончить жизнь, как прилично солдату, и сколько можно отметить врагам за себя и за отечество. Сие отчаянное намерение спешили исполнить в те же дни, доколе люди не пришли от голоду в совершенное бессилие; ибо могущих поднять оружие оставалось уже не более 100 человек, да и то могли собраться с нуждою; прочие ж были совсем бессильны и не могли решиться на вылазку. Удар на бунтовщиков надлежало делать к завалам немалой вышины, наполненным ружейными бойницами и пушечными амбразурами, защищаемым превосходным числом людей; надлежало оные перелезать и подвергаться выстрелам неприятеля, могущего без всякой потери побить у нас большую половину, что последняя вылазка, о которой было прежде говорено, совершенно подтверждает. Таких завалов надлежало проходить два. Одним словом, должно было идти на верную смерть. 	Поутру, в понедельник, наблюдающие с церкви за движениями неприятеля приметили, что бунтовщики в смятении разъезжали по городку и начали из оного выбираться, соединясь в одну партию; видно было, что отъезжающие прощались; их провожали женщины. Оракулы наши предсказывали близость войск; мы и сами не понимали, какая, кроме сей, могла быть всему оному причина, ибо никогда подобного смятения прежде не замечено, хотя на прошедших неделях также отъезжали бунтовщики по Оренбургской дороге; такие происшествия столько нас ободрили, как будто мы съели по куску хлеба. С нетерпеливостию ожидали, что будет далее; мало по-малу движение начало утихать; выезжающих и приезжающих было мало, и все опять казалось обыкновенным. Минуло за половину дня, а о приближении войск, по общему мнению и самых предвещателей, никаких признаков не приметили. Полагали, что мятежники, если войска подойдут к крепости на 70 верст, все обратятся в бегство с женами и детьми; но сего не было, и мы стали терять надежду. Голод опять представился в страшном виде; печаль, страх и уныние распространились более прежнего по ретраншементу. Что следовало начать? что делать? все молчали, повеся голову; некоторые часто взглядывали на степь, откуда ожидали помощи, но, не видя ни малейшего признака, тосковали еще более. Все понимали, что близко решение нашей участи; одно скорое вспоможение могло нас спасти от предстоящей смерти. 	В 5-ом часу пополудни, на Оренбургской дороге, из-за рощи показались кучи бунтовщиков; поднявшаяся пыль доказывала, что они скоро бегут. Каждая толпа, прибыв к городку, въезжала теми воротами, кои ближе к их домам; из-за рощи следовали одна толпа за другою с поспешностию и в беспорядке беспрерывно скакали опрометью кто как успел, без значков и копий. Городок, встревожась, наполнился бегающими взад и вперед, подобно как на пожаре. Наступила ночь, а тревоге сей и конца не было; все показывало, что их толпы, незадолго из городка выехавшие, обращены были в бегство; не менее того и мы считали себя в опасности, ожидая, что они в отчаянии непременно всею силою на нас ударят, и потому принята в тот вечер возможная осторожность. Едва смерклось, как за валами произошел шум; мы вступили тотчас в ружье и начали стрелять из пушек. Тогда они нам закричали, чтобы прекратить пальбу, объявляя, что приходят в повиновение к ее величеству и готовы все учинить, что прикажут. Перестав стрелять, велели человекам трем подойти ближе, коим объявили комендантской приказ, чтоб атамана Каргина, придворного их шталмейстера Толкачева и всех старшин тотчас представили в ретра"н"шемент, а также и жену Пугачева с ближним штатом ее стерегли. Чрез полчаса атаман с другими семью чиновниками самозванца был представлен, а к отысканию женщин, во время смятения скрывшихся, сделаны ими распоряжения. За Перфильевым и другими ему подобными велено сделать погоню, а к дому Пугачева поставлен караул. Чрез час принято было от них несколько ковриг хлеба на команду. Все сие кончено не позже, как в 9 часов пополудни, а при том чрез нарочного и достоверное известие получено, что следущее к нам вспоможение находится на рубежном форпосте, в расстоянии от Яицкого городка 40 верст, что все выехавшие против сего отряда отсюда мятежники в двух сражениях вчерашнего и настоящего дней разбиты; только немногие из них спаслись бегством, в том числе и главный атаман Овчинников, и что вспоможение прибудет к нам непременно после завтра. 	Кто может описать радость гарнизона? Нет слов, нет выражения изобразить ее; и что может сравниться с чувствами человека, по долгу обрекшегося на смерть, и благим промыслом, в воздаяние сей жертвы, возвращенного к жизни? До светлого воскресения оставалось еще четыре дни, но для нас уже настоящий день был торжественнейшим праздником. Самые те из нас, которые от голоду и болезни не поднимались с постели, мгновенно были исцелены. Все было в движении; разговаривали, бегали, благодарили бога и поздравляли друг друга во всю ночь, не думая предаться сну; некоторые были столь поражены сим радостным оборотом, что сомневались в истине и думали видеть все во сне. 	На другой день ввечеру прибыло ожидаемое вспоможение, предускоря поход целыми сутками. Радость наша еще умножилась, когда растворились ворота ретраншемента, с 30 декабря бывшие запертыми и заваленными песком и землею. Наконец мы вышли из крепости, в которой были заключены с ноября месяца; ибо недель за восемь до начатия осады выход из оной запрещен был под строгим наказанием. Вновь прибывшие команды расположились на квартирах, офицеры в самой той избе, где были больные. 	Вот история обороны Яицкой крепости, достойная внимания позднего потомства, как достохвальный пример мужества, верности и терпения русских воинов. Бедствия, обольщения и самый ужас голодной смерти не могли поколебать их твердости. Здесь не выставлены имена отличнейших воинов; в сем случае надобно наименовать каждого из всех; ибо не было таких, кто бы не оказал чего-либо особенного, превосходного.
 V. ПРИБАВЛЕНИЕ О РАЗБОЙНИКЕ И САМОЗВАНЦЕ ПУГАЧЕВЕ ИЗ ДНЕВНЫХ ЗАПИСОК 1773 ГОДА, ГОРОДА ОРЕНБУРГА БЛАГОВЕЩЕНСКОЙ ЦЕРКВИ, ЧТО НА ГОСТИНОМ ДВОРЕ, СВЯЩЕННИКА ИВАНА ОСИПОВА.
 	1. 	С первых чисел сентября появился разбойник ниже Яицкого городка в малом числе себе подобных на хуторах отставного казака Шелудекова, у которого несколько времени быв, собрал себе подобных воров из бродяг и беглых яицких казаков немало, взяв на себя великое имя покойного императора Петра третьего, сообщась с вышепоказанными ворами, к Яицкому городку по форпостам и хуторам тянулся, в которых делал великое грабительство и разорение, скот и имение и казаков, вооружа, забирал с собою, тем умножа свою злодейскую одну, шел к Яицкому городку, из которого усмотря его злодея того ж часа комендант Симанов выслал партию человек до 200 конницы регулярных и нерегулярных для пресечения пути чрез Чаган реку; но злодей показанную реку переправиться упредил. А как партия к показанному месту подбежала, то злодей делав на нашу партию жестокой удар, который был неменее как в 400-х человеках, отхватил из нашей партии человек до 30-ти яицких казаков, тот же день повесил что наилучших 12 человек, а последних взял в шайку к себе. Потом делал к городу приступ, от которого из пушек с большим уроном отбит прочь. Не удовольствуясь тем разбойник, что он потерял много народу, покушался на оный и на другой день еще делать приступ к городу жестоким и сильным ударом со всею своею толпою злодейскою, чтоб устраша народ, ворваться в город; а как уже в городе стояли с год две полевые команды, несколько гарнизонных и оренбургских казаков, то оные против толпы чинили сильный отпор, тем отбили его разбойника с большим уроном. Злодеи и мятежники из города самовольно к разбойнику бежали, который умножа толпу, тянулся от городка прочь к Илецкому казачьему городку, а Илецкий городок, за помощию божиею, остался без всякого вреда и ущерба.
 	2. 	До Илецкого городка по форпостам и хуторам разбойник делал грабительство и разорение, так же, как и до Яицкого, всех казаков забирал в злодейскую свою толпу и тем больше умножал ее. В Илецкой городок въехал без всякого оных жителей бою и сопротивления; того ж дни и атамана повесил по жалобам и ложным доносам того городка жителей; прочих всех привел к злодейской своей присяге, и было тут у злодея пьянственное веселие. Между тем собрав всю артиллерию, припася и порох, притом забрав казаков с собою, кои с ним могут держать разбой, уже стал против сил крепостных в превосходном числе и шел к крепости Рассыпной, вперед себя послал указ к коменданту Веловскому, чтоб он его встретил с честию без всякого противления, яко своего государя и царя.
 	3. 	На что ему ответствовал комендант, что государем он от него не признается и встречен не будет, кроме как за самого сущего злодея и разбойника. Между тем комендант в крепости старался всячески делать защищение и ко охранению всех жителей; и как скоро разбойник подъехал с толпою к крепости под пушечный выстрел, - то вдруг с флангов и батарей открылась сильная пушечная и оружейная пальба. Между тем разбойник выбрав пристойные места, поставя артиллерию, начал в крепость беспрестанно из пушек бить, а толпы его начали крепость атаковать; и как скоро народ от стен отбили, тотчас ворвались в крепость, поймав коменданта и офицеров, муча их, напоследок казнил смертию, после того священника повесил и атаману голову отрубил. Черни тут много потеряно с обеих сторон. И так оконча злодей свое тиранство, забрав всю крепостную артиллерию со всеми припасами, а жителей разграбил, оставших солдат и казаков взял с собою и потянулись к крепости Озерной, напротив его следовала команда к Рассыпной крепости на помощь под командою капитана Сурина; в степи разбойник повстречался, коих атаковав разбил, всех умертвил, солдат и казаков взял в толпу к себе.
 	4. 	К крепости Озерной злодей подъехал, в которой было не больше сил как человек до 100 всякого звания. Комендант Харлов старался всячески делать сопротивлении и несколько раз стрелял из пушек, точию оное происходило по причине малости народа весьма недолго, скоро разбойник в крепость ворвался, коменданта и офицеров предал смерти, а прочих служащих забрал с собою, притом и артиллерию с припасами, и к крепости Татищевой потянулся.
 	5. 	26-го сентября разбойник к крепости Татищевой приступил, в которой стоял корпус, присланный из Оренбурга пехоты и конницы 500 человек, кроме крепостных команд, под командою господина бригадира Билова, где уже сделаны были все распоряжении к охранению и защищению себя и крепости, артиллерия была с корпусом лучшая против крепостной. Поутру часу в седьмом злодей начал крепость атаковать, из показанной же крепости происходила сильная и страшная пушечная, из единорогов и оружейная пальба, чем разбойник три раза прочь от крепости отбит был с великим уроном; напоследок по несчастию всех жителей тоя крепости, близ коей стояли казенные конюшни с сеном, притом и ветр сильный дуя, оные конюшни зажгли, от которых и крепость загоралась, солдат и казаков от стен жаром прочь отбило, в то самое время разбойник вдруг сделал на крепость удар, в которую и ворвался, бригадира поймав, делал великие мучительства, напоследок вытаща из крепости, голову отрубили, а тоя крепости коменданта чину полковничья по фамилии Елагина с женою обще закололи, дочь их, которая того году отдана была замуж за вышеупоминаемого крепости Озерной коменданта. Харлова злодей и самозванец взял с собою обще с ее братом родным, и взял их с собою более месяца, напоследок обоих предал смерти, офицеров сколько было всех погубил, только спаслось двое бегом, солдат и казаков весьма много побил, оставших взял в толпу к себе, в числе коих оренбургского сотника и депутата Подурова, который и тепере у разбойника в шайке состоит в чине злодейского полковника, и оконча свое злодейство, дни с три разбойник с единомышленники пьянствовал, разграбя ж имевшую казну и жителей, и забрал с собою артиллерию с припасами всю, шел к крепости Черноречинской, которая не далее 17 верст от Оренбурга.
 	6. 	Из показанной Черноречинской крепости по ордеру губернаторскому жители, которые послушав, священник, комендант и прочие, прибыв в город, а остались в крепости ссыльные, своекошные и отставные, некоторые ж казаки самовольно бежали к разбойнику, который с толпою оною крепости подъездом никакого разорения не делал, кроме показанных домов священнического, комендантского, офицерских и прочих, кои в город были взяты, тех домы разорены, а прочие все остались целы, которые ж ему разбойнику делали встречу, от него, злодея, были жалованы и допущены к прескверной его руке; больше ничем в той крепости не пользовался, как только скот весь отогнал и отъехал от оной крепости версты с полторы, в лугах остановился ночевать, где и капитана Нечаева повесил.
 	7. 	Ночевав у Черноречья, 1-го числа октября по верхней дороге к загородскому губернаторскому дому по высоте степью всею толпою тянулся, а иные партиями бегали по сторонам, грабили и разоряли в разных местах хутора и скот, жителей городских отгоняли, приехав верстах "в" двух, стал на лугах под хуторами генерала Тевтелева; злодейская партия не оставили, чтоб не разорить дом губернаторской, а особливо святую церковь, которая была славно украшена, напоследок святые иконы находили у казаков под седлами, тот же день разбойник прислал к губернатору указ, чтоб он ему не противился и впустил бы в город без сопротивления и встретил бы так, как своего прямого государя, на который указ было от губернатора ответствовано прямо сущему злодею и от бога отступившему человеку и сыну сатанину, кое с его злодейством сходное, и послано с равным ему злодеем и разбойником, прозываемым Хлопуша, который у него был напоследок советником и общества злым мучителем и делал столько злодейства и разорения, ей описать не можно.
 	8. 	Ночевал в показанных лугах. 2-го октября потянулся разбойник к Сеитовой татарской слободе, разделись на две толпы, по обе стороны реки Сакмары и от Сеитовских оставших жителей был разбойник встречен и почтен был, так как он о себе дал знать за прямого государя, за что допущены были татара к прескверной его руке, от коих и подарки приняв, не сделав никакого разорения, и из той слободы потянулся к Сакмаре, а партия его была разослана по рудникам, деревням и крепостям для грабительства и забрания народа и всяких надобнейших припасов, а особливо пороху.
 	9. 	Того же числа приехал к Сакмарскому городку, из которого от жителей и прямых раскольников была злодею встреча славная, как их отцу сатане, и священник встречу выносил святые иконы, в которой крепости ничем не пользовался, ибо артиллерия со всеми припасами была взята в город, а только от равных ему злодеев и разбойников был дарен и допущены были к мерзкой его руке, потом тянулся со всею своею шайкою за реку Сакмару, в сторону, лежащую к Оренбургу, расстоянием отъехал недалее как версты с две от Сакмары, стал лагерем от города Оренбурга расстояния в 27, куда его единомышленники грабительства партиями собрались с награбленным богатством и всякого звания людей привезено было много, где и повесил немало, да при том еще слух несся, якобы и курьера кабинетского повесил, пробыв два дня на одном месте, на третий день, то есть 4 октября, подвинулся к городу, подошед под крепость Бердинскую, в лугах лагерем расположился от города недалее десяти верст, злодейские партии к стенам на высотах показывались, город был уже весьма укреплен артиллериею и силою: пред сим за день прибыла из Яицкого городка семая легкая полевая команда, да Яицких казаков 400 человек со артиллериею и со всеми припасами в город.
 	10. 	Ночевал разбойник в лугах под Бердом. 5 числа октября, поутру в 10-м часу, показался по дву дорогам, то есть, по Каргалинской и Бердской, в великих толпах; в то время в городе ударена была тревога, от которого страха все себе жители представляли смерть, и быв великой плач и неутешное рыдание; армия вся уже стояла на стене вкруг города, в том числе и купцы были весьма стройно вооружены, а по стене артиллерия хорошо уставлена и конница в удобных местах стояла готова, как скоро будет приказано отворять ворота и разом ударить на разбойников, однако до сего не доходило, как разбойнические толпы подъехали в препорцию на пушечный выстрел, то вдруг со стены в толпы разбойнические открылась страшная и сильная пушечная пальба, чем толпы злодейские были остановлены, однако в малом числе злодеи близко к городу подбегали и кричали, чтоб в них не стреляли, а сдали бы город добровольно, потом немного поездя, попрежнему уехали в толпы свои, в то время загородная слобода зажжена по приказу господина губернатора, чем себя весьма и остерегли, видя ж разбойник неудачу в том намерении, что стоять ему противу города никакого выигрышу нет, не доходя до города версты за четыре, в степь к стороне востоку налево поворотил и протянулся в лугах, расстоянием от города верстах в 5 на озере, называемом Коровье Стойло, лагерем стал, который имеется вверх по Яику близ дороги, лежащей к крепости Орской, с того времени к Оренбургу от разбойника все дороги заперты стали, и город прямо остался в осаде, и настала нужда крайняя в дровах, в сене и в других припасах домашних.
 	11. 	6-го числа октября из города была высылка, нашего войска было до 2000 с половиною конницы и пехоты, артиллерии было - орудиев с шесть, и отошед от города версты с полторы, заняв пристойное место, начали в разбойника из пушек бить, и у разбойника были уже ночью сделаны батареи под горою и на горе, из которых открыл вдруг сильную пальбу в наш фронт, а конница злодейская стала заезжать на левое наше крыло, однако не удалось, не допустя наша армия до себя, делала великой отпор, а конница - сражение, отступя от своего места, следовала к городу без всякого почти урону с нашей стороны, только один был ранен вахмистр, да лошадей несколько, а у разбойника убито на месте из пушек и егерями из ружей много, а особливо легкие войска действовали на копьях из ружей хорошо. В добычу получено от злодея 3 человека.
 	12. 	Того ж числа по полудни в 10-м часу против Орских ворот, которые имеются к восточной стороне, от разбойника завезены были единороги, из которых пускал в город чиненые ядра для зажжения города, а другие подбегали к стене верьхами и делали тревогу, напротив того со стены артиллерия действовала в разбойника столь сильно, что не удалось ему более 10 выстрелов сделать, сбили с места, и тем от злодеев пресеклась стрельба, но жители были все в великом и неописанном страхе, тое ночь вреда никакого не причинено городу.
 	13. 	8-го числа октября разбойник поутру в немалом числе с партией тянулся для грабительства к Меновному двору, по усмотрении ж из города оных злодеев, противу выслана была партия казаков яицких и оренбургских, кои потаенными местами близко подбежали и сделали на разбойников удар, коих и смяли на месте, покололи много, в добычу получено один значок, да человек до 20, с нашей стороны ни одного человека не потеряно, и с тою победою возвратились благополучно.
 	14. 	9-го числа вторично из города была вылазка, одни легкие войска без артиллерии. Отъехав от города версты с полторы, было сильное сражение из ружей и на копьях, от разбойников пальба была из пушек; а вреда нашим никакого не учинено; у разбойников на месте убито много, в добычу получено живых два человека, в том числе самых злодеев, с нашей стороны ранено три человека, в том числе коллежский регистратор Андрей Новокрещенов, который храбро против разбойников действовал и убил из своих рук злодеев три человека. Тот день тем и кончился.
 	15. 	12-го числа октября третья была высылка; против первых вылазок было войско превосходнее, пехоты и конницы всей было до 2500 человек, артиллерии всей было орудиев до 12, одна гаубица, началось сражение от города верстах в 2-х, от разбойника заранее изготовлены были батареи в пристойных местах, как скоро наша сила, подошедши в препорцию выстрела, начала действовать сильно из артиллерии, напротив нашей от разбойника еще сильнее открылась с батарей пальба, толпа его злодейская, которой было против наших сил вчетверо более, заезжали на наше левое крыло и делали сильное нападение, где происходило ужасное сражение из ружей и на копьях, наши, видя столь превосходное число разбойников, отступя от места, маршировали к городу, они ж, усмотря движение нашего войска, почли тем себя и в выигрыше, начали на наших сильно нападать и гнались до самого города, в помощь нашему войску в злодея действовала со стены артиллерия сильно, чем злодеи и отбиты были прочь, коих на месте из пушек и егерями убито более 100 человек, сколько ранено, о том прямо неизвестно, при том еще в добычу получено 5 значков и в плен взято шесть человек, самых разбойников и сущих злодеев, а с нашей стороны убито солдат и казаков человек с 10, в том числе оренбургский казачий сотник Халевин, который был храбрый и верный воин, с тем возвратились наши войска в город.
 	16. 	18-го октября фуражировали за сеном вниз по Яику реке; разбойник из лагеря выбравшись, весь зажег и сено отстоявшее, а потом кинулся обозом чрез степь к Берду, а партия его злодейская тянулась к городу, и некоторые из наездников подбегали к самым городским стенам и кричали, чтоб сдали город и не противились, а напротив тех злодеев производилась со стен пушечная пальба, тем злодеи отбиты прочь, отбежав от города на высоты в степь, усмотря наших фуражиров едущих, вдруг бросились великими партиями за Яик реку и делали на наших жестокое нападение, фуражиры ж, кои взяли перед, тем могли спастись и прибежали в город, задние, оставя возы с сеном, бежали далее в степь и прятались в кустах, и тем многие спасли жизнь свою, а средние от разбойников были остановлены и, спасая себя, сделали из возов сенных городок, из которого производили сильнейшую со злодеями драку, до тех пор, покуда разбойники не привезли пушек, за производимою ж долгою пальбою у наших как пороху не стало и противиться было нечем, то злодеи воза зажгли, и народу укрываться было не можно, принуждены были выдти вон, и злодеи, напав на них, всех без изъятия покололи, некоторых же бегущих к городу хватали на дороге и брали в плен. С нашей стороны потеряно человек до 400, да лошадей до 1000, а разбойников на месте убито человек до 150. Пойман в плен сущий злодей и наездник казак Изюмников, а затем оставшие в лугах сена все от разбойников сожжены, от чего жителям в сене сделался великой недостаток, а потому голод, напоследок многие люди скота лишились, всем градским жителям день сей страшен и слезами всяк наполнен был, все представляли себе погибель и день от дня ждали конца жизни.
 	17. 	22 числа октября в день Казанския божия матери в начале 11-го часа по полуночи разбойник великими толпами показался и шел к городу приступом, а как со стены усмотрели, что вся армия в городе стояла в ружье по своим местам, и как подошел злодей в препорцию на пушечный выстрел, то начали с фасов действовать артиллериею неумолкно и в толпы их пускали бомбы, чем врознь и разогнали; напоследок разбойник, кроясь между оврагов и подошед к кирпичным сараям не далее от города полуверсты, поставя артиллерию под увалом, начал бить в город так сильно, что от ядер и необыкновенного страха почти не находили места и в домах своих, напоследок из оного места бомбами был выгнат и, не сделав злодей городу никакого вреда, рассыпались по степи и стреляли в город из разных мест, но градская артиллерия не давала места злодею с его артиллериею остановиться, к несчастию ж нашему служила разбойникам гора, которая не далее полуверсты; разбойник, завезя за оную артиллерию, начал производить пальбу в город столь сильно, что подлинно все жители были отчаяны жизни, столько много пущено было ядер, уповательно, что последний дом одно или два ядра имел, и сие происходило не менее шести часов, напоследок сбит злодей и обращен в место свое злодейское, а за помощию божиею и необоримые нашея заступницы почти никакого не сделал городу вреда и людям; с нашей стороны ранило разорванною пушкою двух рядовых и одного офицера, у разбойника доказывали, что убито много, всходствие чего и кровавые знаки, где его стояла злодейская артиллерия, усмотрены, и так тот день им злодеем не получено ничего желаемого.
 	18. 	2-го числа ноября в начале 8-го часа разбойник, ночью сделав под городом, не далее полуверсты от оного, три батареи, из которых открыл столь сильную пальбу в город, что от такого происходящего с обеих сторон грому не только человеки трепетали, но и здания тряслись. Против же производимой из города пушечной пальбы разбойник по большей части тем только спасался, что у него по сырту были вокруг пушек шанцы и осыпаны в вышину землею, а если бы сего не было, то бы ему долго производить стрельбу и не удалось в город; оный способ дозволил ему злодею тот день весь с трех батарей в город производить стрельбу, и столько от злодея много пущено ядер, что не только домы оными биты, но и церкви божии не остались, чтоб не иметь ядра два или пять, а особливо в церковь Николая чудотворца ядер до 30 ударили, от которого страха в городе народ был отчаян жизни, к тому ж злодеи, спешившись от Яику, из-под горы намеревалися ворваться в город и ползя к городу стреляя из ружей и из луков так близко, что стрелы до рогаток и к валу пролетали и в их злодеев никаким образом из города из пушек и из ружей бить не можно, но по счастию нашему пред сим за день и Яик река встала, коей по другую сторону роща, итак по признанию за способный сему случай отправлены были в оную рощу чрез лес потайно егери и купцы волонтеры, кои, взойдя в ту рощу и поверставшись с ползущими под город злодеями, вдруг из ружей делали залп и разбойников по немногом стрелянии, в самое скорое время привели в смятение, что, видев из города, всякого звания люди чрез вал и злодеев гнали, кои, видя свою гибель, принуждены были от страха бросаться в воду и тонуть под лед, а кои бежали, тех градские гнали и кололи, также и отбили ружей и копий весьма много; конечно б не упустили их гнать и далее, но воспрепятствовали нашим завезенные у них, злодеев, на паперти церкви Егорьевской пушки, из которых неумолкно производима была как в стоящих на валу, так и в гонимых пальба, и тем пресекло путь далее нашим гнать злодеев; в церковь соборную ядер с 5 попало, в стены и крышку; того ж числа в доме убило оренбургского купца Илью Коченева за службою молебна, а дом его среди города стоит, после того убило ядром двух бухарцов у церкви соборной, а у дому губернаторского плотника, да на валу убито солдат 1, татарин 1; а у разбойника побито много, и пальба продолжалась до самой ночи, и от нас напротив злодейской стрельбы соответствовано было равно ж пушечной пальбой и напоследок пушечным отсель из единорога чиненым ядром подорвали у него злодея на батарее против Орских ворот порох, и затем еще злодей, простирая свою злость, и ночью палил, но не так сильно.
 	19. 	Проводя тое ночь все в городе без сна, то есть на 3 число ноября, а как начался день, то разбойник стал палить попрежнему в город изо всей своей артиллерии, хотя и не так сильно, но только и сей день до самой ночи бил из пушек, испускал и чиненые ядра и старался, чтоб зажжен был город, однако его намерение совершиться не удалось, за помощию небесного отца никакого вреда в городе не причинил, напоследок к вечеру сделалась великая погода и мятеж, что его злодейству немало препятствовало, и так тем тот день окончился, а жители остались все в бедственном состоянии, и показывалась во всем нужда крайняя.
 	20. 	9-го числа того ж ноября партия разбойническая в немалом числе стремилась к Меновному двору для грабительства, коих усмотрели из города; в преследование показанных злодеев была выслана партия яицких и оренбургских казаков потаенными местами, и как разбойники против них поравнялись, то вдруг наша партия, разделясь на две части, ударили сильно на копьях и саблях, тотчас злодеев смяли и привели в великую робость и сколько было возможно гнали, из которых убито на месте человек слишком до 70, притом отбит один значек и в добычу получено лошадей с седлами 150, у которых находили под седлами святые иконы, писанные на холсте, вместо наметов, кои награблены из губернаторской загородной церкви, и с тем благополучно наши войска в город возвратились. На выручку злодеев в великих толпах прибегали, но только уже никого из наших захватить не могли и не пользуясь ничем назад опрокинули.
 	21. 	Того ж числа выезжала из города партия казаков по урочищам вкруг города неподалеку, и нечаянно съехались с партиею разбойническою, где было сражение из ружей и на копьях, с злодейской стороны убит 1 человек в плен взято 2 человека, а наши в город возвратились благополучно.
 	22. 	11 числа ноября из города была вылазка, войска нашего пехоты и конницы регулярных и нерегулярных всего около 1000 человек и 2 пушки, с злодейской стороны было силы противу нашей впятеро и артиллерии больше, сражение происходило из пушек, легкие войска из ружей и на копьях бились, со стороны разбойнической убито на месте человек до 30, да в плен поимано до 18 человек, сколько ранено, о том неизвестно, с нашей стороны ранено 3 человека, убитых не было, лошадей убито и ранено несколько, тем и кончилось, наши счастливо возвратились в город.
 	23. 	13-го числа ноября к Оренбургу следовал из Симбирска корпус с 1500 пехоты и казаков сакмарских под командою господина симбирского коменданта Чернышева, до Оренбурга злодей не допустил, в 6-ти верстах или ближе по сю сторону реки Сакмары, под горою и на горе, называемого Маяка, атаковав, оный злодей тот корпус разбил и весь захватил к себе в добычу и, приведя в Бердинскую слободу, коменданта и офицеров без изъятия перевешал в тот же день, и солдаты со артиллерией и припасы остались у злодея в руках, только из оного корпуса спасся капитан Ружевский с двумя человеками, который прислан был от корпуса в город просить в помощь сикурса, почему хотя партия и была наряжена, только уже помощи подать не успели, в самое скорое время как партия из города выступила еще, прибежал казак, который в самое сражение в кустах укрылся и о несчастии учинившемся над корпусом доносил, что корпус разбит, со стен градских весь народ зрел и наша партия, слыша сие плачевное известие, обратно в город пошла, сие происходило сражение по полудни в 6-м часу и в 7; смотря на сию погибель безвинно страждущие жители градские, не оставался ни один стоящие на валу без слез и стенания, а особливо недостаток в пропитании представлял всех гибель и смерть.
 	24. 	Того ж числа по полуночи в 3-м часу к городу на помощь следовал корпус из верхней Озерной крепости под командою господина бригадира и коменданта Корфа в 4000 человеках пехоты и конницы и артиллерии довольное число, который приследовал в город благополучно, хотя разбойники и в великой силе выбегали, чтоб перехватить следующий корпус или злейше сделать нападение; но только им не удалось, корпус мог то место переследовать, где злодеи после собрались великою толпою следующих, счастие или особливая от рук тирана и мучителя, по справедливости сказать, заменил их жизнь господин Чернышев, которого тот день обще с прочими обер-офицерами тиран вешал и, погубя неповинных душ, делал с единомышленниками пьянственное общество, и между тем корпус примаршировал в город, против же наиближайшей злодейской толпы из города были высланы легкие воинские казаки яицкие и оренбургские, кой имели сражение, с стороны злодейской на месте убито что нелучших наездников и воровских советников 6 человек, в том числе особливый злодей Самодуров сын убит же, сколько ранено, о том неизвестно, сражение ж происходило не далее от города полуторы версты, с нашей стороны убитых не было, а только ранен один и то легко, и так возвратились с победою благополучно.
 	25. 	14 числа ноября, соединясь силы городские с пришедшим корпусом, всего пехоты и конницы около 4000, собравшись, сделали главную вылазку против разбойника; маршировала наша сила к крепости Бердской, к которой не ходя версты с две, на холму пехота остановилась с сильной артиллерией, а конница, казаки и драгуны у пехоты закрывали правое крыло, взошедши ж пехота на показанный холм, начала в злодея производить пушечную пальбу, а особливо из единорогов чинеными гранатами; разбойник скоро, стремясь из крепости вон, выбирался в степь, у которого уже были заблаговременно поделаны батареи в овраге, от крепости не далее в полверсты, в нижнем конце оврага, где дорога лежит в крепость, из оного места первая показалась батарея ужасная, несколько погодя вторая еще сильнее и первой открылась, по тому ж оврагу вверхь в конце от дороги, лежащей к Каргалинской, столь сильно начал бить, что не много наша армия нашей и злодеев не менее было верста 1 или 2; видя ж наши, что силы злодейской противу наших в пятеро более, поворотя с места, маршировали к городу, и тем злодей сделался в выигрыше, к чему вдруг его подвигла конница разбойническая, на нашу силу устремилась, сильными ударами из артиллерии от злодея било из многих мест, а особливо с холма, с которого сбили нашу армию так сильно, прямо сказать, как из ада дышали и гнали наших до самого города, хотя и делали наши отпор, но стоять не могли, чрез что были отчаяны надежды, однако за помощию божиею и предстательством божия матери до города дошли, и от разбойника получено в добычу 6 человек, в том числе старик Шелудяков, к которому Самозванец на хуторы пришел и партию собрал, оного старика почитал равно, как отца своего сатану, жалел о нем и неоднократно присылал и просил, чтоб его выпустили, однако того не сделано. На месте убито человек до 200, а сколько ранено, о том неизвестно, а с нашей стороны убито и ранено 97 человек. Оное сражение началось по полудни в начале 3 часа, окончилось в исходе 5-го. С сего времени день ото дня начали в городе жительствующие чувствовать во всем ве
 ликой недостаток, а особливо в хлебе, который стал входить в высокую цену; обыкновенная четверть ржаной муки, какую солдатам дают, превзошла в продаже ценою в 25 руб.
 	26. 	10-го ноября из города фуражировали за сеном вверхь по реке Яику верст за 20, коих усмотря, разбойники, собравшись большою партиею, за нашими бежали и делали нападение, кои из наших могли взять перед, те вбежали в город благополучно, а задние в кустах спаслись, средних же захватили, но немного, только 3 человека, оставшие на дороге в возах сено все сожгли и с телегами. Из города была выслана партия казаков человек со 100, коих усмотря, злодеи скоро потянулись назад в крепость а наши возвратились без действия.
 	27. 	20-го числа ноября яицкие и оренбургские казаки выезжали из города против злодеев, и сражение было с обеих сторон, а никого не убито и не ранено, самовольно в город из злодейской толпы выбежали яицких казаков 2 человека.
 	28. 	24 числа ноября яицкие казаки ездили для объезда вокруг города не далее от города 5 верст по сторонам, от разбойника поймали шатающихся двух башкирцев и двух закололи, с нашей стороны не потеряно ни одного человека.
 	29. 	26 числа ноября выходили из города войска, пехоты и конницы было до 2000 человек и несколько пушек, а от разбойника было силы противу нашей втрое, сражение было у легких войск из ружей и на копьях, сверх того и пушечная пальба с обеих сторон происходила, с нашей стороны ни одного не убито, ранено 3 человека, из злодеев убито и ранено много; из нашего войска ушло два человека калмыков и один татарин.
 	30. 	30 числа ноября выслано было из города войска конницы, драгун и казаков, 150 человек и 5 пушек, от разбойника силы было в пятеро больше, сражение происходило из ружей и на копьях, а потом с обеих сторон страшная пушечная происходила пальба; с нашей стороны ранено казаков человек до 10 и несколько лошадей, у разбойника убито и ранено много. Сражение происходило от города верстах в двух с половиною, с тем и возвратились, а голод в народе весьма уже умножился, чрез то нищих появилось весьма много.
 	31. 	От 3 числа декабря по воскресным и праздничным дням читано было в церквах при многонародном собрании сочиненное его преосвященством Вениамином архиепископом Казанским и Свияжским увещание, касательное до народа, коим огорченный и утесненный народ весьма был ободрен, порадован и обнадежен божиею помощию. Случившиеся в первый день оного читания слышатели сего слова старались рассказывать друг другу о таковом утешении, и так всяк старался быть для слышания оного в церковь божию, а другие с жадностию в домы своя брали и тем себя и огорченный дух успокоивали; оное ж увещание состояло следующего содержания:
 		Божиею милостию смиренный Вениамин, архиепископ 	 Казанский и Свияжский,
 	врученной нам паствы епархии нашей, всем православным сыновом мира, здравия и всякого благополучия от господа бога желаем. 	Долг пастырского нашего звания, хотя и всегда, но наипаче "во время" киих либо явных нестроений, обязует нас бдити и всевозможное тщание прилагати о врученном нам от бога словесном стаде, проразумевая, дабы всяк ходил неуклонно путем правым своего звания, в коем бог его поставил, а не по стремнинам суемудрия и богопротивных заблуждений, их же кончина есть погибель; тем убо, а не иным предложением и ныне от сердца подвигшеся к вам о Христе чадом нашим сие простираем слово, с Петром апостолом моляще коегождо вас: потщитеся, братие, известно ваше звание и избрание творити: сие бо творяще, не имате согрешити ни пред богом, ниже пред человеки: пред богом яко волю его святую и совершенную исполните, пред человеки же яко здравы и полезны общества члены в союзе мира и любви пребывающе, к крайнему общежительства концу, иже есть тишина и благоденствие, и сами достигнути и другим споспешествовати имате; аще убо желание таковыя в вас святыни и целомудрия услаждает души пекущихся о спасении вашем, то коликая была бы радость видящим преспеяние вашея веры, благонравия, ревности, смиренномудрия и послушания! Се прямая была бы слава и похваление православия вашего пред языки, иже видяще добрая наша дела, прославили бы и сами отца нашего, иже на небеси. Сим, аки драгоценным венцем украсившися, церковь наша восторжествовала бы яко матерь о чадех веселящаяся блистающе светом благочестия во всей подсолнечной. 	Но враг древний оный вселукавнейший змий и скорпий ненавидяй "добра" аще и попран не терпит в райском наслаждении покоитися церкви божией и сокрушенней сущей его главе безбожия, идолуслужения и ересей слабым зловредным своим расколов и ухищрений хободом покушается отторгнути, поне часть некую от звезд мысленного неба и не престает помощию предотечь своих, сынов погибельных, слепых и беснующихся человеков, или паче чудовищ и извергов естества, которые ниже взирают на бывшая ниже будущая рассуждают, но некиим лестным мечтанием услаждающеся слепо стремятся к своей погибели, тех, говорю, помощию или паче безумною и богомерзкою дерзостию, тщатся возмутити тишину благословенная Российския державы, возбудити мятеж и нестроение в пределах богохранимого и издревле законными монархами премудро управляемого отечества нашего; проклятое сие во языцех и варварех богоненавистное же в христианех злодейство с бедственным терзанием матерния своея утробы, Россия чувствовала уже прежде не единою от родных своих чад или паче извергов пременившихся в ехиднино порождение разных самозванцев, яко то богоотступного расстриги Гришки Отрепьева и ему последовавших, потом Стеньки Разина и других лже именитых продерзателей их же всех суд божий долго жити не остави, яко с Давидом всякому глаголати: видех нечестивого превозносящегося и высящегося яко кедры ливанские и се мимо идох, и не бе, взысках, и не обретеся место его; зане яко трава скоро иссохша и яко зелие злака скоро отпадоша; не возмогшим бо еще им святотатских простирая в беззаконии рук своих отрыгнута глаголы потопные и словеса ненавистные на святого израилева, абие разруши бог их до конца; тело их, сосуди мерзости и органи диаволи, расторже меч правосудия царева и испепели огнь законного мщения его, злые же души их пресели бог от земли живых, от достояния кротких, от жилища святых в тартар геенский идеже на суд великого дне узами вечными под мраком соблюде, имя же их всегдашнего забвения достойное церковь православная по заповеди господней, летнюю о благочестивых память творя, п
 редает анафеме и вечному проклятию; и тако по свидетельству апостола Иуды в пререкании Карееве и в делех нечестия своего телом и душек) и именем вечно погибнут. 	О, крайнего нечувствия! Аще сие кого не устрашает: таковый суд божий на нечестивых возмутителей церкви его и на святотатцев похищающих честь, славу и власть законных помазанников его изложенный и самого, мню, ожесточеннейшего сердцем и на всякие пороки аки меска упорно стремящегося, был бы силен обуздати и привести в сомнение, в познание своея должности. 	Но, о болезненного воспоминания! Привнидоша и ныне человецы древле на честное оное осуждение предуставлении, нечестивии от бога нашего благодать прелагающе в скверну, о господстве нерадящии, продерзатели, себе угодницы, славу хуляще не трепещущи, яснее рещи сонмище богомерзких мятежников предводительствуемое сыном ада и другом бесов и наперстником сатаниным, нечестивым раскольником церкви неповинующимся, слепым вождем глупых, беглым казаком (по природе мятежным) Емелькой Ивановым сыном Пугачевым, который, как многим известно, да из высокомонаршего об нем октября 15 дня изданного манифеста явственно, пресмыкаясь по разным других стран раскольников скитам, наконец собрав сонмище нечестивых себе подобных злодеев из яицких селений, дерзнул святотатски похитить и присвоить себе имя покойного императора Петра третьего и тем, паче же мечем, ово устрашая малодушных, ово коварством яко волк овчею кожию покровенный прельщая несмысленных, привлекает к богопротивной своей измене в нарушение клятвы и данной правильному государю присяги, обещая всем к нему прилепившимся, аки сатана искушаемому Христу богу, мечтательная царствия земная, чем отступник оный и вторый Иуда предатель малорассудных людей приводит в развращение и совершенную погибель. 	О, вещь христианству поносная и всегдашних горьких слез достойная, увы, злоключение времен наших! Како христоименитые люди светом правоверия просвещенные о камень соблазна бедственно предкнушася, како сынове российстии, верностию к своим государем и усердием к отечеству древние и новые времена удивившие, в вечный порок отступства и предательства безумно ползнушася! Егда не ведяху словес самого бога, усты Соломоновыми реченных: мною царие царствуют и сильные пишут правду. Егда неколи же слышаша Даниила пророка вслух всего мира вопиюща: да уведят живущая на земли яко владеет вышний, царством человеческим и ему же восхощет, даст е; от сих словес уведевше, яко законные царие сущие власти от бога учинены, по воле его царствуют, еда не может и самый невежда заключити яко противу хотения его о себе приемлющие высокое титло, сии суть богопротивницы, ополчающиеся противу самого царя царей, по слову апостола Павла: противляяйся, говорит он, власти, божию велению противляется, противляйся же грех себе приемлет, грех же не точию а жизни сей без пощадения наказываемый, но и в будущей весьма непростительный; боязненно есть впасти в руце человеческие, но коль страшнее впасть в руце бога имущего власть тело и душу воврещи в геену огненную. 	Сего ради к вам, возлюбленная о Христе чада, соблюдшим доселе веру к богу и верность к истинной своей государыне сохраншим и ревности отечеству ненарушившим, обращаем слово: трезвитеся разумом, бодрствуйте в вере, стойте непоколебимо в данной вами присяге и крестном целовании и обещании пред богом, яко и смертию запечатлите любовь и покорение к высочайшей власти, мужайтесь против всех ратоборцев и льстецов и нарушителей общей тишины и благоденствия, утверждайтеся в благодушном повиновении господа ради сице царю, яко законно преобладающему; аще ли же князем, яко от него посланным; служители бо божии суть войско сие пребывающе и не без ума меч. носяще, но во отмщение злодеем, в похвалу же благотворителем; тем же потреба повиноватися им не токмо за гнев, но и за совесть, сего бо ради и дани дайте им не на иждивение в сластех, но на стяжание вашей безопасности и благополучия; елицы суть под игом рабы своих господей всякия чести да сподобляют, пребывая во всем благоугодны, непрекословны, некрадущи, но веру всяку являюще благу, да имя божие не хулится и учение; не точию делом противная власти творити грех есть, но мыслить и глаголати хульная тако кротким, яко и строптивым не подобает; любы бо христианская не мыслит зла никому же и князю людей злословити запрещает сам господь; познавайте духа божия и духа лестча, не всякому духу веруйте, но искушайте духи аще от бога суть; иже бо здравого и мирного учения вам не приносит, сей есть антихристов, не приемлите его и радоватися ему не глаголите, но изымите такового от среды вас и предайте его осуждению и наказанию учиненней от бога власти; станите препоясании чресла ваша истинною и приимите в защищение правды вся оружия божия, яко возмощи вам стати противу козням диавольским, против нарушителей веры и преданий церковных, противу хулителей чести и похитителей власти царской, словом, противу всех безумных свободолюбцев, покой души и жизни вашей, також чин государственный дерзостно возмущающих; ведите яко защищая веру, закон, предания и поборяя за славу государей и целость отечества, тем самым подвизаемся за честь божию и свое спасение, соблюдаем наше и ближнего благополучие; в сем благом намерении господь сил поможет вам и препояшет вас силою свыше, споборет же вам купно с ним и весь мир на безумные, глаголющие на праведного гордыню и уничижение. Крепко уповайте яко не дремлет, ниже уснет храняй Израиля; не укоснит бог отмщений сотворити месть беззаконным, в скорбление бо помазанных его, им же и прикасатися не повелевает; расхищение и сквернодейство давно уже вопиют во уши господа Саваофа, почему вскоре не оставит "жезла" грешных на жребии праведных. 	И сия не от себе, но от истинных словес божиих предложити пастырьми потщихомся споспешествуя ревности кротких и послушливых сынов церкви святительским нашим благословением и молитвою, мир на них и милость божия; не покоряющихся же истине сей, по данной от архипастыря начальника власти связуем нерешимыми узами отлучения от церкви и жребия верных в сей жизни, в будущей же достояния святых. Аминь!
 	32. 	11 декабря из города была вылазка. Войска нашего было конницы и пехоты 2,000 человек и 6 пушек, у разбойника противу нашей силы в четверо было. Казаки сражались на копьях и из ружей стреляли, а при том несколько действовала и артиллерия; с нашей стороны никого не убито и не ранено, а только несколько лошадей ранено, а у разбойников в плен взято 2 человека, убито человек до десяти, а сколько ранено, о том неизвестно, и войско наше возвратилось счастливо.
 	33. 	15 числа декабря из города была вылазка, пехоты 1,500 человек, конницы 1,000, артиллерии пушек с 15. У разбойника силы и артиллерии противу нашей в пятеро больше; драки почти совсем не было. От нас к разбойнику бежал сотник, из яицких калмык, который после от разбойника повешен; с стороны ж злодейской поиман яицкой казак. Сколько у них убито и ранено, неизвестно.
 	34. 	20 числа того ж декабря, поутру, разбойник сильною толпою приступил к городу не менее как 10,000 человек и с артиллерией, противу которого выслано было войска нашего пехоты и конницы до 2,500. Сражение началось от города не далее 2х верст. Сперва съезжались легкие войска, а потом с обеих сторон открылась сильная пушечная пальба, которая началась пополуночи в 10 часу, а продолжалась по полудни часу до 2-го беспрерывно. Казаки весьма сильное сражение на копьях и из ружей имели, напоследок разбойника сбили с места и гнали в Берду, коих убито на месте человек до 20, а сколько ранено, неизвестно. С нашей стороны казак 1 ранен и несколько лошадей.
 	35. 	На 25-е число в ночи против праздника Христова рождества посланы были за сеном из города человек до 100, по большей части из Каргалинских татар, кои по накладке сена готовились ехать в город, - вдруг на них сделали разбойники удар и захватили к себе в толпу всех людей, а только остались те, кои на отъездном карауле стояли - 3 человека.
 	36. 	Показанного месяца 29 числа разбойники в 3,000 или более подбегали к городу не далее полуторы версты, напротив коих высланы были из города драгуны и казаки. Сражения не было, а только с городской стены происходила пушечная пальба, от которой злодеи, по степи рассыпавшись, обратились в свое злодейское место.
 	37. 	Того ж числа пополудни в 9 часу разбойник, потаенно подошел к кирпичным сараям, поставя артиллерию, начал сперва палить из пушек, а потом из единорогов, пускал гранаты для зажжения города, но того ему злодею сделать не удалось; а производимою со стены из пушек пальбою сбили его с места, и следующая ночь была провождена во всякой "тревоге", не смотря на стужу, также и обыватели береглись от пожара.
 	38. 	2-го числа генваря наступившего 1774 года из города казаки выезжали за талами и другим мелким лесом для кормления лошадей, ибо сена не было. Разбойники, усмотря с горы Маяка, дав знать в Берду, откуда тянулись злодеи, скача на лошадях по степи, подобно бешеным, хотя наших получить в добычу, но того им не удалось: ибо как скоро из города оных злодеев скачущих усмотрели, тот же час командировали противу их казаков, коими и путь разбойнический пресечен, и гнали их до кирпичных сараев, где, остановись, чинили сражение, а напоследок два сильные удара и столько сильно сражение на копьях и ружьях происходило, что такого еще, как сказывают те бившиеся казаки, не бывало; напоследок же, по многом сражении, злодеи сбиты и гнаты были к Берду. Урону с нашей стороны не было, только ранен 1 человек, а у разбойника на месте убито 4 человека, а сколько ранено, о том неизвестно. Того ж числа и последних лошадей в городе без корму лишаться стали, и хлеба ржаного муки четверть продавалась в 80 и 90 рублей.
 	39. 	5-го числа того ж месяца яицкие казаки для переговорки со злодеями из города выезжали; злодеев было человек до 30-ти, за коими далее версты и еще до 100 стояло, да потаенно за горою до 500. По переговоре, злодеи к нашим ближились да и дальние начали приближаться ж. Казаки наши, видя опасность, учинили ретираду к городу и отстреливались из ружей; а злодеи устремились их захватить; а как наши стали под прикрытием, близким городских пушек, то ударила на них потаенная злодейская толпа, но за помощию божиею никакого вреда не учинила: только ранен 1 казак, а сколько у злодея убито и ранено от происходящих от наших казаков из ружей выстрелов, того неизвестно. После чего взята осторожность, и такие с злодеями переговорки отменены.
 	40. 	9-го числа генваря из города была высылка пехоты и конницы тысяч до 3-х с половиною, пушек до 10. Армия разделена была на 2-е части: первою, правым крылом, командовали гг. маиоры 8-й полевой команды Михайло Зубов, 2-го Троицкого баталиона Павел Демидов, второю частию, левым крылом, 4-го Оренбургского баталиона премиер-маиор Панов; между корпусами было расстояние версты полторы, и противу разбойника стояли столь храбро, так, как верным, добрым и послушным рабам надлежало, а особливо г. премиер-маиор Панов, что с валу было видно, стоял отлично и злодею причинял великой урон, от чего не устоя, злодей, обратясь, тянулся к Берду. Силы злодейской противу нашей было в пятеро, и они злодеи покушались неоднократно наши корпуса атаковать, и между реченных корпусов также и вокруг хотя и бегали большими толпами, нашим корпусам причинить вреда не могли, егери стояли храбро, а между тем из единорогов в толпы били картечами, коих скоро обратили в бег. Потом обе реченные две части соединились вместе и на секурс оных еще из города была небольшая вылазка, корпус, под командою г-на маиора Наумова, коим злодеи выстрелами из единорогов в большую робость приведены и в бег обращены, а наши войска в город возвратились благополучно.
 	41. 	13-го числа того ж генваря день сей жителям и на валу стоящим представлялось плачевное зрелище. На сражение противу разбойника, войска нашего пехоты и конницы тысячи три с половиною выходило, в том числе конницы до 700 разделились на три части деташемента. Командовали первою частию оренбургский обер-комендант г-н генерал-маиор Воллестерин и занимал место с восточной стороны от Берда, нужное место злодейское; второю частию командовал Озерной крепости г-н комендант и бригадир Корф, который прошед холм, содержащий навсегда злодейский пикет, не доходя до Берды версты за две, остановился на дороге, лежащей к Берду; третьею частию командовал г-н маиор Наумов, заходил от запада и очень близко подошед к Берду, все части ко оному подошли в препорцию выстрелов и начал действовать из единорогов чинеными гранатами в злодея, находящегося в крепости, столь сильно, что злодею не удалось чинить ни малого сопротивления, а выбирался весь в степь скоростию и с немалым уроном, но вышли из сей крепости, состояли почти все в коннице. Выбрав злодей для артиллерии пристойные места, которую поставя противу наших российских войск, производил сильную пальбу, а конница великими толпами нападала на наши корпуса и конницу, и с обеих сторон страшное происходило сражение и столь опасно, что все жители не считали о вои наших спастись одному человеку, ибо превосходная против нашего в десятеро злодейская толпа принудила наших уступить свое место и ретироваться к городу. Почему от злодеев наисильнейшее учинено нападение, от чего фронт наш расстроился, в который они злодеи ворвавшись, многих офицеров и солдат покололи и в плен много побрали, всего 400 человек, 9 пушек, 3 единорога и несколько артиллерийских припасов захвачено в место сражения, и улицы градские, по которым местам были везены убитые и раненые, обагрены были кровию. Оное сражение началось по полуночи в 7ом часу и продолжалось часу до 12-го, всего 6 часов. Жители ждали окончания сражения и взирали на плачевное состояние войск наших с прискорбностию. Г-н губернатор
 генерал-поручик и кавалер Рейнсдорп в то время ходил по валу и старался ободрять народ. После чего наивящий недостаток последовал в хлебе, и час от часу приходил оный в высокую цену: ржаной муки четверть началась покупаться по 130 рублей и более, и то с великим трудом отыскать было можно, пшеничная мука по 140 руб., солод и крупа той же состояла цены, мясо пуд по 8 и по 10 руб., рыбы пуд 14 руб., масло коровье фунт по 1 руб., сена воз обыкновенный 18 руб., дров воз средний 90 коп., капуста белая ведро 3 р. 50 к. и 4 руб., лошадиного мяса пуд 4 руб. От недостаточной пищи последовало народу великая тягость и умирало много, словом сказать, очевидная представлялась смерть по неимению хлеба.
 	42. 	22 числа того ж генваря, часу во 2-м по полудни, разбойническая партия в небольшом числе подбегала к городу, а большие толпы стояли от города верстах в четырех. Наездники их подбегали к стенам градским недалее сажень ста полтора, в которых со стен из пушек картечами били и подбили у одного лошадь, коя и с седлом им злодеем брошена, а самого разбойники увезли в толпу. После чего высланы были из города казаки; с обеих сторон происходила оружейная перестрелка, вреда нашим никакого не сделано, а о разбойниках неизвестно, сколько побито и ранено, и с тем высланные казаки возвратились в город.
 	43. 	22 числа февраля злодейские партии, первая во 100, а задняя в 80 человеках, подбегали к городу, в коих с городовой стены стреляли из пушек; злодеи безо всего возвратились в Берду. В тот же день отделенная разбойническая из башкирцев партия вверх по Яику реке на озерах, напав на наших городских рыбаков, 9 человек захватили, коих через степь в Берду с одним башкирцем отправили, которого злодея рыбаки в степи связали, притом еще ударя в голову пешней, и там усмиря его привели в город. От сего злодея приятное получено известие, ибо от злодеев в поимке языков долгое время не было. Оный башкирец в допросе показал, что к Оренбургу в помощь следует армия, и разбойническая толпа от оной армии неоднократно была разбита. Известие сие служило чрезмерным порадованием несчастливым гражданам и злостраждущим от голода.
 	44. 	20 числа марта разбойник из Берды тянулся к Чернореченской крепости и дальше, тысячах в шести и более конницы, а по большей части пехоты; а куда действительно движение его злодейское простиралось, о том в городе неизвестно было; по примечаниям напоследок узнато было: оный злодей стремился противу следующей к Оренбургу ее императорского величества армии. Граждане всеусердно всевышнего отца просили о получении над злодеем победы и о защищении сынов отечества от варваров.
 	45. 	21 числа того ж месяца из города была высылка яицких казаков и оренбургских и калмык, всего человек до 1000, и пять пушек, которые отходили от города не далее полуторы версты, а далее следовать за глубокостию снега было невозможно. Остановясь в вышепоказанном месте, смотрели на злодеев, о коих хотел г. губернатор знать, есть ли они в крепости или нет, чрез то но знато, не ходя далее, без всякого действия в город возвратились. Разбойников показывалось на холму противу наших войск в четверо больше, и злодеи, несколько постояв, опрокинулись взад, в гнездо свое проклятое.
 	46. 	По известиям точно в городе Оренбурге означилось, что 21 числа марта злодей с своей толпою пришед в Татищеву крепость, в которой делал укрепления к защищению себя противу следующей армии.
 	47. 	22 числа марта армия ее императорского величества под командою г-на генералмаиора и кавалера князя Голицына к крепости Татищевой приследовала благополучно, в которой злодей засел в 9,000 человеках и дожидался от следующей армии атаки, не показываясь ни в крепости ни в степи толпами: господин главнокомандующий генерал, как повел к крепости атаку, а злодей уже был изготовлен к сопротивлению, как войска наши подошли на пушечный, а особливо под картечный выстрел, столь сильно от злодея открылся огонь, хотя бы от самого формального неприятеля более б быть не могло, а особливо пушки у него были злодея для выстрелов картечных широкодульные, коими и убило у нас немало. Но напоследок милость всевышнего отца, подкрепя солдат и предводителей, злодея с батареи сбили и артиллерию всю отбили, разбойников до 4,000 побили, с 3,000 в полон взяли да пушек разных калибров 32. Сам Емелька из крепости бежал в 3-х человеках, и хотя за ним гусары и чугуевцы казаки и гнали, но за усталью лошадей не могли преследовать. Некоторые разбойники тянулись по дороге вниз по Яику реке, лежащей к крепости Озерной, которых почти всех без изъятия побили. Был злодей в 9,000, в остатке явилось немного. С нашей стороны был урон не мал же. Сими непобедимыми героями крепость Татищевская из-под ига разбойнического освободилась.
 	48. 	23 числа марта злодей в Берденскую крепость поутру, рано, в показанных трех человеках прибежал, взяв с собою разбойников в 5,000-х, бежал из крепости вон за реку Сакмару, в степь, притом взял 10 пушек, о которой его утечке из крепости дано знать скоро в город, также и главнокомандующему генералу Голицыну, от которого тогож часа для поиска в степь отправил деташемент под командою господина подполковника гусарского Бедряги, который неусыпным своим старанием и верностию скоро в степи преследовать мог и славную над ним разбойником победу одержал: отбил 5 пушек, побил злодеев с 2,500. И так, остался уже разбойник в половинном числе, как в артиллерии, так и в людях. Видя ж злодей свою неудачу, бежал с последними в степь, оставя крепость Бердинскую вправе, протянулся в слободу Сеитовскую, которая от города в 18 верстах отстоит, прибежав в нее, делал великое грабительство и много жителей из татар казнил смертию. Окончив свое злодейство и недолго побыв, провалился в Сакмарской городок не далее, кои от слободы как в 10 верстах. Партия его злодейская в то время, отделясь человеках в 100, прибегали в Берду, в которой городских жителей застав, всякого звания солдат и прочих кололи, а иных угнали с собою в городок Сакмарской. Нужда была городским быть в Берде для покупки хлеба, хотя город сим и был встревожен, но не так как прежде были безнадежны, а впредь остались во ожидании от бога помощи и приближающихся войск. На другой день приследовали силы пехоты, конницы и гусары, чрез что градские жители стали себя почитать впредь живыми.
 	49. 	31 числа марта главнокомандующий г-н генерал-маиор и кавалер князь Петр Михайлович Голицын в крепость Бердинскую прибыл поутру; тот же день посетил и Оренбург. Сколь сему любезному гостю весь город, можно сказать, был рад, описать не можно, не только человеки были в восторге, но издали казались переменными. Квартиру его превосходительство имел в доме у г-на заводчика Твердышева, где несколько пробыв время и отобедав, обратно к войскам своим в Берду возвратился. Жители градские сего для прямо уже почитали себя счастливыми впредь для жизни. Оный же день и город отворили, всякому въезжать и выезжать стало свободно.
 	50. 	1-го числа апреля г-н генерал князь Голицын, разделя корпус на три деташемента, назнача всякому свое место как следовать к Сеитовой татарской слободе, из Берда со всеми войсками выступил, которому вдобавок оставшие легкие войска в Оренбурге из яицких и оренбургских казаков прикомандированы, притом довольное число купцов. Армия следовала до половины пути, разбойников не видно было нигде. Как только приближались к Сеитовой слободе, не допустя версты за две, разбойник на передовых великими толпами делал нападение, однако ему тирану не удалось нигде остановиться. Как скоро гусарские эскадроны приближались и получа повеление от командующего генералитета, не смотря ни мало на толпы злодейские, что они многолюдны, бросясь вдруг, коих тотчас смяли, гнали, били по пути и кололи, много, притом и две пушки, преследовав в татарскую деревню за злодеями, в коей застали Подурова вора, который у злодея был в чине полковника, поиман со многими ему подобными ворами. Злодей с оставшими тянулся вверх по реке Сакмаре к пильной мельнице, где у него тирана был скоп злодеям немалый и батареи поделаны в 5 пушках. Только как легкие войска приследовали к мельнице, усмотря толпу злодейскую, остановились, дожидаясь повеления к атаке, и как скоро получа повеление, храбрейшим ударом и неустрашимым духом сделали нападение; они ж видя, злодеи, храбрость гусар, казаков чугуевских и прочих, немного могли стоять против сил непобедимых героев, скоро с места сбиты, пушки все отбиты, злодеев побито на месте и по дороге к Сакмаре, куда злодей с оставшими бежал, более полуторы тысячи и несколько поранено и в плен взято. Видя тиран свою неудачу, прибежал к Сакмару, в которой пробыв не более четверти часа, бежал вон за реку Сакмару, по дороге вверх лежащей к селу надворного советника Тимашева, прозываемое Никольское, с оставшими, коих не более 150 человек. В Никольском обрав у крестьян лошадей, тянулся вон того ж г-на Тимашева к селу, называемому Ташла; гусары и казаки за злодеями гнали далеко, но за усталью лошадей преследовать не могли, и тем разбой
 ник с единомышленниками спасся и бежал в Ташлу, ночевав, тянулся к заводам далее, куда за ним и армия пошла. Тот же день для поиска задние войска преследовали в Сакмарской городок, находили злодеев много, укрывшихся в разных местах, коих управляли добре. Г-н генерал князь Голицын, сделав все распоряжения к преследованию Самозванца, выкомандировал в места деташементы, сам со штатом своим из Сакмары прибыл в Оренбург, которому герою все жители градские были рады и остались за сим благополучными.
 	51. 	От 7-го числа того ж апреля получено увещание вторично, сочиненное его преосвященством Вениамином архиепископом Казанским и Свияжским по вся воскресные и праздничные дни при народном собрании было читано, коим отчаянный народ наслаждался, был весьма подкреплен, и волнующиеся духом о имени покойного государя императора Петра третьего, которое взял на себя злодей, будучи уверены его преосвященством, в мыслях успокоились и питались наслаждением оного недовольно слышанием в церквах, но и брали в домы с великою жадностию и друг другу то уверение его преосвященства рассказывая, за подлинно все признавали императора Петра третьего умершим, одним словом сказать, что весь город о том только и говорил. Оное ж увещание состояло следующего содержания:
 					 Копия.
 	Божиею милостию 	смиренный Вениамин, архиепископ 	Казанский и Свияжский,
 	врученной нам паствы епархии нашей всем православным сыновом мира, здравия и всякого благополучия от господа бога желаем. 	Всяк просвещенный в разуме человек довольно знает, что власть царская (яко самим богом узаконенная) от самого начала видимого сего мира во всякое время священно и благоговейно почитаема была, до ныне есть и даже до конца света пребудет, ибо в ней начертавается божия всемогущества образ, блюдется ею законов божиих и прав гражданских нерушимость, хранится общенародная тишина и покой на ней утверждается, все к житию к человеческому принадлежащее благоустройство. 	И потому нанесенные царю яко господню помазаннику обиды от самого бога, учредившего власть сию на земли вместо себе, наказываемы бывают яко собственно его лицу причиненные, по оному Павла святаго слову: месть мне и аз воздам, горе ж человеку впадшему в руки бога жива, предваряя бо его суд неумытный, ожидает вечныя погибели, блюдется для такой некончаемой во аде муки. 	Но вопль пророка Илии, сильного ревнителя по закону господню, который в древние веки наполнив жалобами вся пределы Иудейские взошел на небо и кричал пред всесущим: ревнуя поревновав по господе бозе моем вседержителе яко оставиша завет твой сынове Израилевы, пророки твоя мечем избиша, олтари твоя раскопаша, сей, говорю, жалостный вопль ныне церкви российския кровию Христовою стяжанныя в горести и стенании пред великолепный престол господень вознося с царствующим Давидом во уши господа Саваофа восклицаем: боже, приидоша языцы в достояние твое и оскверниша храм святый твой, положиша трупие раб твоих брашно птицам небесным, плоти преподобных твоих зверем земным, пролияша кровь их яко воду, и не бе погребаяй. 	Возникли бо паствы нашея, первее в Оренбургской, а потом в Казанской губернии погубные внутрь рожденных иноплеменников шайки татар, говорю, чуваш, черемис, вотяков, калмык и башкирцов, а что всего удивительнее и жалостнее - присовокупились к ним из собратий наших от нас исшедших, но не бывших о нас российские природные толпы, предводительствуемы отцем своим сатаною, мятежником и раскольником, беглым донским мужиком отступившим от бога и церкви благочестивой, Емельян"ом" Пугачев"ым" отважившимся ложно, бесстыдно, богу противно присвоить себе имя, власть бывшего всероссийского императора Петра третьего; и вси сии несчастливые сборища надевши на себя маску уродов и извергов человеческих предались зверскому стремлению; ярость, свирепство и адскую свою фигуру до того вели, будто бы они свергшесь природного рабства своего за то получат обещеваемую им вором Пугачевым обще всем народам пагубную свободу. 	Сим коварным его умыслом прельщены простаки и невежды в такое пали неистовство, что отец на сына, сын на отца, брат на брата и друг на вернейшего своего приятеля восстали, богоборству коснулись, храмы святые ограбили, церковь господню всякого благолепия лишили, престолы и святилища божия опровергли, служителей олтаря господня лютейшими позорными мучениями жизни лишили, благородство российское в злодейские их руки попавшееся варварски умучили, ревнительное воинство за церковь, законную свою государыню, за отечество храбро подвизавшееся, острием меча изсекли, ни полу ни возраста ни старости ни младенчества не щадя кровь христианскую как воду безвинно пролили, наконец зверски растерзывавши мертвые тела избиенных христиан церковного по обычаю благочестивому погребения лишивши, повергли на снедение птицам небесным и терзание зверем земным; плачевный сей позор сердце купно и дух всех верных отечества сынов острейшими пронзает копиями. 	И се свидетеля бога на душу мою не ложно призывая, что Петр третий бывший император всероссийский 1762 года июля в первых числах по власти всемогущего бога в Петербурге скончался, тело его того ж июля в 6 числе на утренней заре привезено в Александро-Невский монастырь и поставлено было в зале, "в" тех деревянных покоех, в которых я, будучи в то время С.Петербургским архиепископом, жительство имел, где и стояло оно чрез несколько дней, куда по обычаю древнему приходили премногие тысячи знатнейшего, среднего и простого народа для отдания ему последнего долгу, а потом в присутствии всего святейшего синода и много духовенства, в прибытии правительствующего сената, премногих вельмож, знатных как российских, так и иностранных особ и других людей из помянутой залы перенесено с подобающею церемониею в церковь и поставлено на уготовленном приличествующем царской персоне месте, где по совершении божественной литургии и по отпетии погребения мною самим с прочими преосвященными архиереями синодальными членами как то: Димитрием архиепископом Новгородским, Гедеоном епископом Псковским, Палладием епископом Рязанским, Афанасием епископом Тверским, Порфирием епископом Коломенским, Лаврентием архимандритом СвятоТроицким Сергеевы лавры и прочего духовенства, погребено в церкви святого Александра Невского и запечатлено земною перстию мною ж самим. 	Вот кратчайшая наидостоверная, не токмо российскими тмочисленными народами утвержденная, но поелику от всех коронованных монархов на то время в Петербурге находившиеся и присутствовавшии при погребении сей толь знаменитой церемонии очевидные были свидетели посланники, о том уведомивши вскоре высокие дворы свои все, целою почти Европою засвидетельствованная повесть. 	Да обратится убо тяжкая сия болезнь России на злоокаянную главу треклятого и вечно анафиме от всея грекороссийския церкви преданного злодея Пугачева и его единомысленников мятежников, яко прежнее наше пастырское увещание прослушавших, да снидет хула их наверх их же самих, а кровь христиан православных невинно пролитая день и ночь пред праведного судию и мстителя господа Саваофа, как некогда кровь праведного Авеля на братоубийцу Каина; души их да истребятся от книг жизни вечныя и с праведными да не напишутся. Память же их злодейская да исчезнет от земли живых во веки. Аминь.
 	52. 	16-го числа апреля из Яицкого городка получен курьер с известием освобождения от злодеев показанного городка армиею ее императорского величества, храбрейшим и вернейшим превосходительным господином генерал-маиором Мансуровым, который был 7 месяцев в осаде от злодеев, как разбили толпы разбойнические от города верстах в 40, пушки отбили, многих побили, оставшие прибежав в городок, забрав с собою надобное, вон от городка опрометью за реку Чаган тянулись и за Яик, за которыми того ж часа легкие войска посланы для поиску. Такую имел г-н комендант Симанов в пропитании себе и войск "нужду", почти слышателям невероятно, как хлеб изошел, начали есть кобылье мясо, потом кожи, овчины, портупеи, сухие кости, а напоследок и землю пробовать начали к пропитанию себя; сих казусов еще и в истории не видно. За их терпение верное господь бог помиловал и свободил.
 	53. 	23-го числа апреля, под командою г-на надворного советника Ивана Тимашева, легкие войска в поход выступили, чугуевские и оренбургские калмыки вверх по реке Сакмаре в пределы башкирские для поиска воров и разбойников.
 	54. 	24-го числа апреля из Уфы получено известие чрез куриера с счастием показанных жителей, а притом особливую милость божию от осады от толпы разбойнической избавлены неустрашимым героем г-ном подполковником Михельсоном, который по сю сторону реки Белой злодея тысячах в пятнадцати разбил, многих на месте побил, прочих почти всех в плен получил, притом артиллерии довольное число. Оные жители остались благополучными, да и мы, оренбургские жители, сему были весьма рады, что час от часу злодей гибнет, царство его пропадает и толпы рушатся.
 	55. 	Маия 2 числа церковь Захария и Елисаветская, состоящая за Яиком рекою на Азиятском меновом дворе, свидетельствована была, в которой без изъятия все иконы святые исколоны и копьями и ножами изрезаны ими злодеями, в которой было украшение весьма не худо, сие злодейское тиранство над иконами всякого христианина может привесть в слезы и в крайнее сожаление, что не самые бы идолопоклонники и жиды сделать не могли того или богоотступники то варварство на себя взяли; каждая икона знаков десять и более на себе имеет, а что было можно, то и грабили и увезли без остатку.
 VI. ИЗВЕСТИЕ О САМОЗВАНЦЕ ПУГАЧЕВЕ.
 	От города Оренбурга за 269 верст находится городок, прежде именуемый Яицкий, а ныне Урал. В сем городке издревле живут воровского в разные времена сбору со всех стран стекшиеся беглые, иные от бывшего разбойника Стеньки Разина, а иные от бывших стародавних стрельцов казаки, которые будучи всегда в несогласии, разделились на две партии, то есть: на согласную и несогласную. Из согласной партии повиновались несколько государственным законам, а из несогласной стороны, забыв страх божий, делывались великими противниками многажды всему государству, чрез что и не выходили никогда почти из последствия, но наконец такими упрямцами сделались, что ни в чем слушаться уже и повиноваться даже и имянному ее императорского величества повелению не восхотели. Как то: 1-е. В 1768 и 1769 годах по имянному ее императорского величества указам и учиненному новому стану назначено было из оной яицких казаков некоторое число "в" казаками же вновь формированный Московской легион, с тем, чтобы бороды им казакам обрить, а усы только оставлять; но как они величайшие вероломы и раскольники, не хотя бородных своих волосов лишиться, то чрез долгое время старались и всякие происки делали к получению из Военной коллегии такого себе указа, чтоб им в бородах ехать в помянутый легион служить, что чрез великое свое лукавство и сделали, но и тут они оказались преслушными указа и не поехали ни один из них в поход во время Турецкой войны. 2-е. На Кубанскую линию к генералу Демедеву по указу Военной коллегии требовано из оных казаков 400 человек, однако и тут согласная будто хотела сторона послать, а несогласная и слышать того не желала. И так по застарелому своему упрямству ни одного человека к помянутому генералу, хотя и много указов из Военной коллегии получали, от всего своего многочисленного легкого войска не послали. 3-е. Когда от реки Волги все калмыки, которых было 40,000 с предводителем своим Бамбуром, убраться из России вознамерились чрез Киргизскую степь, тогда велено им было тех калмыков, которые шли мимо их городка, удержать, однако ни од
 ин из них не восхотел и с места своего тронуться, а благополучно всех калмыков мимо своего городка пропустили, которые и ушли в Киргизскую, а оттоль в Китайскую сторону. За все оные их казаков упрямства и непослушания учреждена была в их городке строжайшая комиссия, а были при оной комиссии разные генералы, и для их стороны милосердая государыня посылала от своего лица депутатов с имянным повелением, куда напоследок, то есть 1772 года генваря в первых числах, послан был и тем изменникам и бунтовщикам из Оренбурга генерал-майор и кавалер Траубенберг с командою, також и от стороны их по имянному ее величества указу определен был присланный из Санктпетербурга депутат гвардии капитан Дурново, но и тут из несогласной партии казакам та комиссия показалась по их мнению будто неправосудна. Почему и вздумали они над генералом и депутатом произвесть свое злодейство. Они собрались по древнему своему обыкновению в круг, в коем было больше 8,000 человек, и по продолжительном совете сделали ужасный бунт, и напавши на согласную сторону, в которой было только 2,000 человек, преодолели оную, а потом и приступив к генеральской и капитанской Дурново квартирам, начали из мелкого ружья в них и находящуюся при них команду палить. При сем несчастливом замешательстве генерал с прочими многими офицерами и рядовыми, також и их яицкими согласными старшинами убит, у которого генерала после смерти его разграбили те ж бунтовщики все имение его, а самого его, обнаживши донага, бросали посреди улиц, и в кармане его нашедши табакерку с табаком, напихали ему оного в нос и рот по уши и во все тесные промежности; гвардии ж капитан и депутат Дурново с прочими оставшимися офицерами и рядовыми, будучи очень ранены, после успокоившегося пяти-часового бунта, заперты были в их же казачью тюрьму под крепкий караул. Капитану Дурново в трех местах изрубили голову очень тяжело и копьем в спину так был ранен крепко, что едва мог излечиться; экипажа ж капитанского и следа не нашлось. Того ж года 1772 февраля в последних числах прислан был из С. Петербурга в Ур
 альский городок нарочный курьер с имянным ее императорского величества указом к капитану Дурново, коим велено ему капитану немедленно явиться ко двору ее величества, но и тут те злодеи того капитана насилу на другие сутки выпустили, а выпустивши оного капитана, опять за ним верст близко 20-ти гнались и хотели его у себя удержать, с тем, что ежели еще комиссия будет у них в городке, чтоб он Дурново их мог в том оправить, что будто они правильно генерала убили. Однако капитана Дурново не догнали, ибо он в Оренбург сперва поехал для излечения болезни, а они, возвратившись назад и остервенясь, вздумали оставшуюся в их злодейском городке солдатскую с офицерами команду выгнать вон, с тем, чтоб-де впредь и шляпа солдатская не была у нас в городке, так будем стараться. Того ж года, в месяцах марте и апреле, приказал оренбургский губернатор генерал-поручик Иван Андреевич Рейнсдорп собираться и быть в готовности Оренбургскому пешему и конному войску, к которому собранию с командою Великолуцкого пехотного полка и со всем воинским народом прибыл из Москвы с имянным ее императорского величества указом в Оренбург генерал-маиор Фрейман, с тем, чтоб оных яицких бунтовщиков усмиривши, в доброе состояние привести. В месяце маие того ж 1772 года помянутый генерал Фрейман из Оренбурга выступил и пошел в поход к вышепомянутому разбойническому городку с 5,000 пехоты и конницы, со всем воинским снарядом, со объявлением им варварам указа, в котором ее императорское величество несказанное свое матернее им казакам милосердие за их столь величайшее против сего государства преступление и продерзость объявить изволила, по которому указу сии изменники неблагодарные не только исполнения не учинили, то есть бунта не оставили, но еще застарелое свое свирепство над войсками ее императорского величества оказать отважились "?", так что, нимало страшась, будучи все пьяны, ее величества храбрых войск, против оных осмелились они из своего гнезда выступить за 50 верст на встречу с пушками в дикую степь, не допустя генерала Фреймана с войсками за 5 верс
 т до речки, атаковали всю ее императорского величества армию, так что от них в величайшие в то время прилучившиеся жары ни одной капли воды невозможно было никому и нигде ни под каким видом промыслить, не только оные бунтовщики не покаялись, но еще двои сутки генерала с войсками без воды и продержавши, 2-го числа июня зажгли кругом армии всю степь, так что ежели бы генерал Фрейман не поберегся и не приказал бы кругом всей своей армии траву подрезать, много бы мог урону и несчастия со всем своим воинством понести: ибо в то время превеликая погода на лагерь дула. 3-го числа июня, то есть в прилучившийся тогда день живоначальныя троицы, показанные казаки поближе подпустивши, в самую обедню, к ее величеству верноусердной армии, стали варвары палить во оную из пушек залпом, которых было около 30-ти, что видя генерал их варварское начальство, визг и близкие набеги, стал их воров тож вдруг потчивать ядрами из пушек и бомбами из мортир так хорошо и вкусно, что больше они трех часов на месте устоять не могли, и увидя у себя много урону, стали бросаться по сторонам и в разные места прятаться, однако ж напоследок ничто их не могло спасти, ибо генерал, отбивши у них пушки, сот до четырех их на месте положил, а многих и в полон набрал, а прочих разогнавши, так пошел спешно за ними, что на другой день подступил под воровской их городок со всею армиею. С нашей стороны убито только двое, а раненых было человек до 10. 	4-го июня, когда приближался генерал Фрейман с воинством, расположился лагерем от их варварского городка за две версты на приличном к атаке месте, тогда они пришед, явились к генералу в лагерь с хлебом и солью и как будто добрые люди с повинною; однако Фрейман приказал их переловить, и изыскав главных начальств бунта, перевязать, а потом перековать и посадить в лагерях в вырытую тюрьму. Всех же бунта заводчиков оказалось 84 человека, а восемьдесят пятый престарелый поп, который с ними ворами верьхом против армии ездил со крестом и переменяя тропарь "Спаси господи" пел тако: Спаси господи люди твоя и благослови достояние твое. Победы нашему войску даруй и твое сохраняя крестом твоим жительство. 	10 числа июня, Фрейман, вышеупомянутых бунтовщиков 85 человек заковавши в железо, прислал с надежным крепким конвоем в город Оренбург для следствия, а у прочих всех отобрал все воинское оружие и у себя в лагерях держал до резолюции; стоял же сей генерал под городком даже до самой глубокой осени, а как оному генералу с командою Великолуцкого пехотного полка велено было явиться попрежнему в команду, то сие он и сделал и по первому зимнему пути прибыл прежде в Оренбург, а из оного уже отправился в Москву; прочее ж Оренбургское войско стояло все до 1773 года, даже до их за толь величайшую продерзость и бунт и великое против всего государства огорчение экзекуции, которая в месяце маие того ж 1773 года вышла, то есть, чтоб из оных 85 злодеев иных, и то немногих, вырвав ноздри и заклеймя, послать на Нерчинские заводы, иных же плетьми да на поселение послать же, а иных, сквозь строй прогнав, в службу определить. Попа же, высекши кнутом, в Нерчинск отправить. Также экзекуция была под Яицким городком в лагерях между нашим войском учинена, которой все бунтовщики и с малолетными своими детьми были зрителями. 	Иные изменники Яицкие казаки, увидя, что за столь великую продерзость приняли толь малое воздаяние, - после экзекуции все, как будто честные люди, благодарили, вначале всевышнего, а потом и милосердую государыню, и тот-час в то же самое время, собравшись все в церковь, благодарный молебен слушали и вторично ее императорскому величеству и его императорскому высочеству в верности присягу все приносили, чем будучи оренбургский губернатор обнадежен, велел батальонным и прочим пехотным и конным командам всем назад возвратиться, а только приказал двум полевым легким остаться командам в помянутом Уральском городке, что и сделал: две полевые легкие команды там остались, а прочие все команды возвратились того ж 1773 года в июле месяце в свои места, отдав попрежнему все воинские орудия казакам, взятые у них прежде. 	С 1772 года июля 3 дня, когда генерал Фрейман в усмирение приводил Уральское войско, в том же месяце приказал казакам новую перепись сделать, по которой переписи в то время, кроме убитых, не явилось налицо несогласных 150 человек, за которыми в тогдашнее ж время в разные места хотя и посланы были команды, однако оных беглецов найти нигде не могли, итак, думали наши, что они где-нибудь пропали, но токмо в сем мнении обманулись, ибо оные беглецы, зимовавши в теплых улусах и камышах близ Каспийского моря между городом Астраханью и между городом Гурьевым от своего городка за 500 верст, 1773 года в месяце августе паки подъехали под свой городок за 50 верст и явились в заимке единомышленников своих у одного прозванием Чики, а другого Шелудякова, у которого находился в работниках с Дону бежавший казак Емелька Пугачев. Они на сей заимке немалое время находясь, тихим образом посылали из оной к подобным себе бунтовщикам двух казаков, которые приехавши ночью, стали на квартире у престарелого вора Шелудякова. Сей Шелудяков, увидя своих явившихся к себе братей, обрадовался, почему и спрашивал их о беглых всех бунтовщиках, живы ли они, на что ответствовали ему, что все благополучны и на твоей теперь остались заимке, впрочем, продолжая разговор свой, оные беглецы требовали от Шелудякова Емельку Пугачева, а что-де принадлежит до сроку денег, что тебе Емелька не дослужил, тоде тебе наше войско втрое уплатит, однако Шелудяков в августе Емельку не отпустил, ибо ему Шелудякову в то время работники нужны были, понеже погода сено косить, а Емелька ему верно служил. 	1773 года месяца сентября в первых числах означенный главный бунтовщик Шелудяков, согласясь с прочими того ж городка подобными злодеями, отправили Емельку из двора Шелудякова на его ж Шелудякова заимку от Уральского городка за 50 верст отстоящую, со многими из города изменниками, и отдали помянутой воровской толпе оной; самолютейший зверь Емелька, явясь у вышепомянутых воров на Шелудяковых заимках, обещался оным верно служить, почему и поздравляли они Емельку Самозванцем, назвав его именем покойного государя императора Петра третьего. После сего богомерзкого поздравления, 16 сентября двигнувшись Пугачев со своею толпою, коя тогда состояла в трех стах человеках, подошел поближе к Яицкому городку и, поимавши одного из согласной стороны казака, дал ему Емелька, отнюдь не знающий грамоте, свой воровской манифест с титулом покойного государя Петра третьего, приказывая накрепко, чтоб во оном городке живущий комендант подполковник Симанов отнюдь бы не противился, а город бы без сопротивления отдал. Казак, данный ему от злодея манифест привезши в город, вручил коменданту Симанову и все подробно рассказал, что ему Емелька говорил и приказывал. Комендант Симанов того ж 16 сентября после половины дня, получа Емелькин манифест, приказал при собрании команд прочитать, и сколько мог собрать из команды Яицкого войска казаков и шестую полевую легкую команду послал в погоню за Емелькою и его сонмом, чтоб всех их переловить. И как скоро высланные из Яицкого городка с командою, отъехав верст с 15, увидели толпу Емельки Пугачева, то казаки, подхватя согласных старшин Яицкого войска, верных государству, погнались будто за Емелькою, а легкая полевая команда думая, что те с ними посланные из города за Емелькою казаки, толпу Самозванца разбивши, его поимают, но он"и" вместо того все почти предавшись добровольно, которых тогда в предании было больше 500 человек, изменили и старшин верных 12 человек руками Емельке отдали. 	А понеже в то время ночь стала наступать, то легкая полевая команда и возвратилась вся в помянутый Уральской городок, Емелька ж, увидя возвратившуюся в город команду, ночью оных 12 человек верных старшин велел повесить на релях в одной версте от городка отстоящих, а сам с толпою удалился в бег к Илецкому городку, отстоящему от Яицкого городка не с большим за 100 верст, обирая по форпостам людей в службу годных к себе, а не хотящих ему служить велел колоть и до смерти убивать, тако ж скот, птиц и всякой багаж воры грабили и ни малейшего ничего не оставили. 18 числа Емелька, со своею толпою напав разбойнически в полночь на вышеупомянутый Илецкой казачий городок, в котором согласных мало, а изменников побольше гораздо было, ибо сей городок принадлежит к Уральскому городку, взял, а по взятии тамошнего верхнего атамана и прочих согласных перевешал всех, а прочие все казаки изменники, во оном городке находившиеся, богоотступнику Пугачеву предавшись, присягу учинили. Итак, все злодеи согласясь, во-первых, денежную казну государеву, пушки, порох, ядра, вино, а потом жителей богатых ограбивши и всех, кроме старых и малых, с собою забравши, после двоесуточного пьянства и около городка того по заимкам и по деревням грабежа, пошли прямо вверх возле Яика реки на Рассыпную, над Яиком находящуюся крепость. 	22-го сентября сии кровопивцы на рассвете приступивши к сей Рассыпной крепости, стали вдруг залпом палить из 10 пушек. В сей крепости находящийся комендант секунд-маиор Виловской с одною ротою солдат, хотя стоял и дрался с ними, как долг и присяга повелевает, однако казаки в оной крепости изменя, разобрали 2 стены, в которой пролом злодеи ворвавшись, сделали по всей крепости крик и визг и, нашед ее императорского величества слугу, означенного коменданта Виловского, в мелкие части изрубили и всех офицеров перестреляли, а попа, вывезши за крепость версты с полторы, повесили и по многом кровопролитии, вопервых, государеву казну, пушки, порох с прочими припасы, вино, а потом и всех жителей очистив до чиста, пустились к Нижней Озерной крепости. В день высокоторжественныя коронации ее императорского величества, то есть сентября 22 дня, у нашего господина губернатора Рейнсдорпа после обеда было на балу немалое собрание знатных по городу господ; в 10 часу прибежал из Яицкого городка секретный от тамошнего коменданта курьер с объявлением о Яицком бунте, також и о душегубстве Емельки Пугачева с его толпою и что Емелька идет разбойническою и грабительною рукою прямо в Оренбург и что уже пошел к Нижней Озерной крепости, отстоящей от Оренбурга не с большим за 80 верст, и что оный курьер насилу ушел, и то по ту сторону, чрез Кайсацкую степь, и тем спасся. Как бы то секретно ни было, однако на завтришний день стал весь город Оренбург знать, ибо команда секретная наряжена была в поход, а государственный вор со всем своим треклятым сборищем того ж 23 сентября управлял свое богомерзкое дело, а именно, на рассвете напал на Озерную крепость, которую почти без труда отбил, ибо, изменя, казаки сами руками крепость Пугачеву отдали, в которую крепость Емелька с сообщниками своими въехав, тутошнего коменданта Харлова и прочих обер-офицеров перевешал. Но каким же образом Емелька вешал людей, тако ж любимцы его приводя к нему людей, которых им похотелось истреблять от земли живых для славы, говорили Емельке, так прикажете ли вешать? а

 он, ничего не говоря, махал только платком, а по маханию его попавшихся в их тиранские руки без милосердия удавливали. После многого кровопролития всех оставшихся в сей крепости к присяге приводил и допускал к своей руке, которую покрыв полотенцем, держали двое казаков, и кто его руку целовал открытую, то один из них после целования тотчас оную обтирал полотенцем, а потом, чтоб не изурочить оную, покрывал другой. После сей богомерзкой и гнусной церемонии приказал Емелька своему сонму в крепости погулять, ибо торопился он к Татищевой крепости, гулянье же их состояло особливо в пьянстве и грабеже всех жителей в той крепости находящихся, так и в забрании казны денежной, пушек, пороху и вина. 	24-го сентября наряженною командою бригадир Билов был командирован и послан в поход к вышереченной злодейской толпе на встречу, а с ним бригадиром Биловым командировано было 800 человек здешних Оренбургских казаков со всем исправным воинским, как надобно к неприятельскому бою, оружием. У казаков Оренбургских предводителем был сотник от Оренбургского казачьего войска депутат Подуров. И так бригадир Билов того ж месяца 26 дня с вышеупомянутою командою прибыл в Татищевскую крепость, не видав ни одного Емелькина сообщника, ибо все они, воры и душегубцы, обирали по сторонам народ, скот и прочие багажи с своим предводителем Емелькою. 	27 числа на рассвете сказано бригадиру Билову и коменданту, в той крепости находящемуся с ротою и казаками, полковнику Елагину, что злодейская толпа стала оказываться из города кучами немалыми, что, бригадир услышав, велел всем к своим местам идти поспешно и всю команду уговаривал, чтоб дружно стояли, как долг присяги велит. В осьмом часу стали Емелькины наездники смело и близко под крепость великими кучами подъезжать, что видя, бригадир Билов велел из пушек и из единорогов палить, и по продолжающейся с обеих сторон прежестокой чрез 8 часов пушечной пальбе, сделал бригадир с пехотой и конницей высылку, куда вышедши с своею командою сотник и казачий депутат Подуров, тотчас со всею командою своею, изменя, к Емельке передался и вдруг, на ту ж Билову команду с Емелькиными сообщниками напав, начал рубить; прочие же оставшиеся казаки сено возле крепости зажгли, от которого пожару крепость загорелась, от чего народ обробел, и крепость почти руками отдана была, в которую Емелька ворвавшись, бригадира Билова и коменданта Елагина и его Елагина жену в мелкие части изрубил, прочих же офицеров перевешал, солдат всех из пушек до трех раз картечами велел, "которые" против их, разбойников, стояли, что и сделалось после третьего разу стрельбы; которые остались живые, оных дарил Емелька жизнию, всех однако более 20 человек не осталось, и то почти все ранены. Когда уже оные проклятые душегубцы напиталися довольно христианския крови, ударились все в той крепости жителей грабить, грабеж свой чрез всю ночь продолжали, також денежную казну тоя крепости и бригадира Билова, пушки, единороги и прочие все припасы себе побрали, да и как они любили вино, в выходе которого больше сорока бочек было, не забыли оного несколько с собою взять. В сей Татищевой крепости Емелька при отъезде своем из оной сделал вещь сожаления и смеха достойную: у коменданта вышеозначенной Рассыпной крепости Виловского была жена, которую душегубец с малолетною дочерью до Татищевой вед крепости, и которой было жизнь даровал, в Татищевой же крепости проведав на ней с деньгами черес, в котором как скоро оная комендантша заперлася, тотчас приказал оную повесить, а из принесенных палачом ему, вору, 200 руб. приказал один рубль бывшей комендантши Виловского дочери дать, а прочие сам у палача отнял, тако ж бывшего Татищевой крепости полковника и коменданта Елагина дочь в замужестве бывшую не с большим полгода за помянутым Нижней Озерной крепости комендантом премиер-маиором Харловым, которая в тот самой бунт приехала к отцу, себе в любовницы, а оставшего ее родного брата 10-летнего в камер-пажи взял на свое будто попечение из великого сожаления, которых в ноябре месяце того ж 1773 года из великого своего природного милосердия приказал удавить, и донага обнажа, оба тела, брата и сестры, мертвых в яр бросить и сестре брата на руку положить. 	29-го сентября из вышепомянутой Татищевой крепости потянулся варвар и душегубец Емелька Пугачев поближе к Оренбургу с своим треклятым сборищем к Чернореченской крепости, которая отстоит от Оренбурга за 18 верст; однако им тут наживы ни малой не было, ибо из Оренбурга по известию из Татищевой крепости за сутки послан был в ту Чернореченскую крепость указ, чтоб оной крепости комендант премиер-маиор Краус все в крепости забравши: денежную казну, порох, пушки и вино, следовал с народом в Оренбург и следуя бы мост для переправы из Черноречья до Оренбурга чрез Сакмару реку, за 7 верст от Оренбурга лежащий, весь приказал разломать, что все и сделалось. Маиор Краус мост приказал изломать, а сам явился с командою в Оренбург благополучно; вор же Емелька с своею толпою того же самого дня в Чернореченскую крепость приехавши и слышавши, что маиор Краус с командою ушел в Оренбург, тотчас, нимало не мешкав, погнался в погоню за оным, однако, приехавши к разломанному мосту, принужден ночевать и 30 сентября всякие происки делал, чтоб переправиться, но никаким образом не мог. 	30 сентября день был очень ясный и ведреный, и когда от помянутого перевоза пустилась по-за Сакмарою рекою вверх к татарской Каргалинской слободе в самую обедню воровская толпа, то из Оренбурга, как на ладони, было видно оных злодеев, шествующих по высочайшей над рекою горе к Каргале, и тут-то находящиеся оренбургских господ больших хуторы, сиречь, заимки, совсем разорил, то есть, людей тамо находящихся с собою брали, а скот и птиц и прочие вещи дочиста оглаживали, в хоромах окошки и двери разбивали, а на холсте иконы божественные писанные к себе брали, под седла клавши на оных ездили, как то после, то есть в ноябре месяце, при главной из города высылке захвачен нашими войсками был самый главный вор, Емельки Пугачева любимец и великой наездник и кровопивец вышепомянутый престарелый Шелудяков, которого как скоро 14 числа в город Оренбург наши войска привезли и в секретную канцелярию поведши сего любимца Емелькиного, на самом верху седла нашли образ на холсте написанный распятого спасителя нашего господа Иисуса Христа, который образ прилучившийся в то время присланный в Оренбург на житье разжалованный статский советник за знание сделанных полковником Пушкиным фальшивых ассигнаций Феодор Иванович Сукин, узнал, яко то был из его заимки, купленный у генерал-маиора и бывшего здесь обер-коменданта Ланова, и ему, Сукину, того ж часу отдан. 1-го числа октября пришли Емелькины сообщники в татарскую Каргалинскую слободу вверх по Сакмаре реке, отстоящую от Оренбурга за 8 верст, в которой слободе считается дворов 2000, кроме заимок, близко оной находящихся. Сей слободы почитатели Махометовы, изменив, с хлебом и с солью злочестивого Емельку со всем его треклятым сонмищем стретили, а хотя прежде сего за три дня из Оренбурга к вышепомянутым татарам послан был ее императорского величества указ, чтоб все выбрались из слободы с своим экипажем и как можно явились бы в Оренбург, однако с старшинами и начальниками оных татар только 600 человек приехали в Оренбург, которые после и явились, а прочие все татара Емельке предались на п
 ролитие христианской крови, чему он целые, обрадовавшись, сутки у оных татар пьянствовал и домы оставшихся в Оренбурге татар до основания разорил. 	2-го числа октября, после величайшего в той слободе как только выдумать можно ругательства и пьянства, пошел богоотступник Пугачев со своими согласниками, забравши всех той слободы татар в службу годных, разбойническою и грабительною рукою прямо на оренбургского губернатора хутор, отстоящий от Оренбурга за 20 верст, в котором хуторе 12 покоев было прекрасных в прошлом еще 1772 году построенных, при тех же покоях губернаторских на восток построена была великолепная церковь, в которую сии злодеи купно и с татарами вместе въезжали верьхами на лошадях, во оной пребогатую ризницу со всею утварью ограбивши, над ново-изображенными божественными иконами всячески ругались, а в хоромах все окошки и зеркала перебили, стулья, столы, канапе, кровати и прочее украшение все в мелочь изрубили, шелковые завески, тако ж и сукно, которым полы были устланы, все с собою забрали. После сей добычи Емелька изволил с своим поганым сонмищем гулять и, наполнився довольно сивушкою, врал пред своими приближенными: "Вот, господа, как мои губернаторы славно живут, и на что им эдакие покои. Я и сам, как вы видите, в простой хижине живу". 	Того ж 2-го числа октября имел движение Емелька в Сакмарский казачий городок, отстоящий от города Оренбурга в 29 верстах, в коем казаки сакмарские, будучи издревле исполнены раскольническим ядом, встретили вышепомянутых Емелькиных единомышленников с вероломным своим попом со крестом, с хлебом и солью и со звоном колокольным и с величайшею радостию и торжеством; а хотя прежде их измены за 4 дни из Оренбурга к оным сакмарским казакам послан был ее императорского величества указ, чтоб те казаки с своим экипажем явились как возможно поскорее в Оренбург, тако ж, чтоб пушки, порох, денежную казну и прочие воинские припасы с собою в Оренбург взяли; а мост бы, по Сакмаре реке лежащий, изломали бы, но вместо того один только атаман казачий очень с малым числом казаков в Оренбург явился, а прочие все старшины сакмарские изменили с прочими оставшимися казаками; а как атаман, отправляясь в Оренбург, хотел-было взять все воинское орудие, взбунтовались все в городе, и взбунтовавшись же, ни денежной казны, ни пушек, ни пороху и прочих припасов не дали, также и мост ломать не велели, а у тех согласных, которые в Оренбург со атаманом поехали, домы совсем тогда ж опустошены. 	3-го числа октября Емелька как переправился чрез находящийся на реке Сакмаре моет из города Оренбурга, к нему навстречу ее императорского величества указ был посылан с тем, чтоб воры бросили зверской свой и душегубнический образ, перестали бы бунтовать, зная, сколь есть милосердая, человеколюбивая государыня, ежели бунт и человекоубийство бросят и Емельку, поимав, в город привезут, без сомнения все прощены и помилованы будут. Однако они того указа не послушали, а посланного из Оренбурга к ним, варварам, Афанасья Хлопушу, как он дал им обещание служить, Емелька с великою радостию в свои товарищи за великого себе друга и приятеля принял, и как скоро взял указ, изодравши в мелкие части, бросил оный на пол, сказывая Хлопуше: "знаю де я, братец, о чем этот указ", и тотчас подателю указа пожаловал вор Емелька две монеты, и по приговору всей злодейской толпы Емелька его, варвара же Хлопушу, тотчас пожаловал воровским полковником, которую радость получа, Хлопуша, павши пред Емелькою на колени, в знак достоверности своей объявил Емельке, что его, Хлопушу, губернатор с тем к нему послал, чтоб он, подговоря несколько надежных полоненных солдат, привел его связанного в Оренбург или как-нибудь истребил, и хотя я за мои проказы давно казни достоин, однако ежели над тобою, Емелькою, это сделаю, - 100 рублей-де от оного губернатора получу, також и вольную свободу. Емелька, выслушав сии слова, еще сему мошеннику пожаловал полтину и велел недавно того ж числа повешенного киргизца отдать халат и шировары. Сей Хлопуша, будучи у проклятого Емельки, пакостей наделал немало, а имянно: всю Башкирь взбунтовал, 101 завод разорил, тысяч больше тридцати разного народа в пагубу Емелькину привел, пушками и ядрами со всех заводов, тако ж и порохом, напоследок мортирами и бомбами так Емелькину толпу снабдил, что Емельке почти и девать негде было. Напоследок сей варвар по разбитии в Татищевой крепости марта 23 числа 1774 года в Каргале поиман, которому того ж года в месяце маие голову отрубили и тут же близко Оренбурга возле эшафота голову н
 а шпиль воткнули на виселице посреди, которая нынешнего года маия ж в последних числах снята, с ним за компанию одного яицкого, а другого оренбургского повесили тогда же казаков. 	4-го числа октября Емелька, приехавши ночевать в Бердо, которого вся толпа батюшкой называла, приказал диавольским детям из единорогов выпалить, которые его послушав, три раза из единорогов зорю палили, что в городе слышно очень было. Того ж самого 4 числа октября ввечеру в приказе при пароле наряжена была немалая пешая и конная в Бердинскую слободу против помянутых воров команда, с тем, чтоб 5-го числа октября оную толпу на Берде разбить, однако наши за непогодою из города не выходили, а Емелька с своею толпою сам при городе начал оказываться в невеликих кучах. 	5-го числа октября в 11-м часу в начале пополуночи, в самый светлейший день, видя проклятый Емелька, что из города никакой высылки к нему нет, тако ж и вороты кругом городовые заперты, отважился с своею толпою поближе к городовой стене подъехать, и как был уже близко, то приказал наш губернатор с стенных 12ти-фунтовых пушек по них палить, и как стали до их ядра доходить, то принуждены они были версты за четыре и за большую зашед гору, до самой темной ночи там простояли и, подошедши к реке Яику, со всем своим варварским обозом от города за 5 верст ночевали, в сем лагере стоял вор Емелька с толпой даже до 18 числа октября, того ж самого 5-го числа октября от каменной городовой стены отстоящую в 10 саженях казачью слободу за городом перед вечером всю зажечь приказал губернатор, состоящую из 700 дворов, чтоб ему ни с какой стороны к городу приступать невозможно было. 	Того ж 5 числа октября по посланному от губернатора 23 сентября секретному ордеру прибыла в Оренбург из Яицкого городка Киргизскою степью 6-я полевая команда яицких казаков согласных 400 человек к защищению города. 	6-го числа октября пополуночи в 8-м часу из Оренбурга наши войска, которые состояли из пехоты и конницы не с большим из 1,500 человек, ко оным бунтовщикам для истребления их высланы были с четырьмя пушками, которые вышед, оных воров за горою в одной не с большим версте увидев, стали по них из пушек палить, но они с места своего отнюдь не трогались и пушек своих и поделанных ночью батарей под горою совсем не оказывали. Но как у наших пушечные заряды стали подбираться, так Емелька с сообщники вдруг залпом почти из всех пушек стали по наших палить, и больше часа беспрестанная пальба со обоих сторон продолжалася, напоследок наши войска принуждены были отступить. И так потихоньку с отбоем в город возвратились. Того ж самого числа после половины дня к 8-му часу приступили опять Емелькины наездники с погорелого места от слободы вплоть под самый город в ночь весьма темную, и палили варвары в город простыми и чинеными ядрами из пушек и единорогов, где поутру находили ядра от 6 и до 7 фунтов весом, и вся пальба как из города, так и от оных злодеев происходила до первого часа за полночь. Осень у нас тогда была около Оренбурга очень ведреная, а оттого и засуха такая сделалась, что река Яик и Сакмара пересохли так, что в иных местах по колено только воды было; а сена привезенного в город у жителей было немало. Итак Емелькины хитрецы старались, чтоб как-нибудь гранатами город зажечь, однако всещедрого и всевышнего десница от пожара сохранила, так что ни малейшего у нас урона ни в чем не было, ибо наши канонеры с бригадиром Биловым к ним, злодеям, по несчастию к ним попавшиеся, видно много снаровляли, затем, что много наши в городе гранат находили таких, ёв которых дырочки деревянными гвоздьми заколочены были. Той же ночи на рассвете выбегшие из Емелькиной толпы 5 человек солдат сказывали, что в ту ночь злодеев в свой варварский лагерь убитых до 70 человек приволокли; те же солдаты еще объявили, что злодеев в варварской толпе считается 5,000 человек; да будто того ж 6-го числа в вечеру шедших по указу в город башкирцев для вспоможения 5,000 Емелькины сообщники к себе заворотили. 	7-го числа октября, небесный наш отец услыша наши молитвы и не хотя создание свое до конца погубить, оросил наш град так великим дождем от 7 часа пополуночи, даже до 6-го пополудни, что по улицам протоки великие протекали; а проклятые рода человека изверги, не взирая на сие, а наипаче злясь, что городу не могли ни малого вреда в тот день причинить, перебрались через Яик реку и собрались воры на Меновный двор, отстоящий на Киргиз-Кайсацкой стороне от города Оренбурга за 3 версты, и там оставшуюся купеческую в лавках неперевезенную пожить всю почистили, також и церковь тамо находящуюся, ограбили же и все опустошивши, по своему застарелому злояхидническому обыкновению ругались над оной незаконно. О чем я репортовал и консистории. 	8-го числа октября, будучи злоухищренные лукавцы и разорители обольщены на вышеупомянутом дворе оставшеюся купеческою пожитью, ударились опять туда ж очень в великом единомышленников числе для забрания оставшейся еще пожити, что из Оренбурга сам губернатор увидя, тотчас послал ко оным варварам конницы немалое число, которая оных разбойников не допустя в Меновный двор, множество варваров побила и в полон разного сорта, тако ж и яицких казаков 116 человек захватили, и в город пригнавши, в тюрьму оных посадили, на это варвар и самоначальнейший разбойник Емелька Пугачев осердясь, того ж числа в вечеру под самые городовые пушки свой воровской отважился прислать манифест, и воткнувши на древо, оставил в виду очень близко от стены, который наш губернатор к себе принести и секретно у себя при собрании господ прочесть велел, а имянно в нем написано было, чтоб его воровских полоняков отдал и чтоб губернатор напрасно крови христианской не проливал, а город бы безъотменно сдал: ибо де я точно тот-то есть. 	9-го числа октября в 10-м часу пополуночи начала опять за городом варварская оказываться толпа, но как конница к ним, вероломным еритикам и тиранам, выслана была, то они все, воры и разбойники, как дождь, по степи рассыпались, только наша команда из злодеев поимала 5 человек, и имянно: башкирцев 4, а пятого яицкого казака. Того ж числа от поляков, в службу определенных, чуть не сделался бунт, которых воров тотчас переловивши, как сущих злодеев всех в острог посадили и приставили к ним крепкий караул. 	10-го числа октября, из самой ночи начинающейся зари, варвар, душегубец и разбойник Емелька Пугачев начал свое новое ехидное испущать жало, то есть близ города находящееся сено все кругом вдруг зажигать повелел с тем, чтоб из дальнего места в город ни волоточки не пропустить, чрез то в городе находящийся скот, а наипаче лошадей всех переморил. 	11-го числа октября после полдня в первом часу к разбойнической толпе наша конница без пушек была выслана, но как вероломный вор Емелька Пугачев приметил, что у наших пушки ни одной не было, приказал ворам своим подвести пушки и так наших стал потчивать, что насилу убрались в город, однако ж, славу богу, без всякого и малейшего урона. 	12-го октября пополуночи в 8-м часу выслано было для разбития воров и разбойников Емелькиных разного сорта команда, состоящая не с большим в 3,000 человеках, за версту к их воровским лагерям не дошедши, стали в них палить из пушек и единорогов очень часто, которые варвары тот-час, как осы, из воровских лагерей высыпались и, по всей степи рассеявшись, стали наших кругом атаковать из 27 пушек да 2-х единорогов потчивать хорошенько, и как наша конница их воровское правое крыло стала очищать, то от нас из левого фланга разного сорта народов, то есть, каргалинских татар, башкирцев и калмыков больше 300 к Емелькиным ворам передались вдруг и по нашим же палить и стрелы пущать с ворами стали. Итак, после шестичасового боя у нас 6 человек убито да человек 30 ранено, а у оных воров, по сказкам выбежавшего с тремя человеками той же ночи сержанта, убитых более 70 да раненых 200 человек было. 	18 октября Емелька из лагеря, который близ церкви Георгиевской, перебрался со всею своею сволочью, которой по объявлению от него бежавших двух солдат было около 20,000, в Берденскую за 7 верст от Оренбурга отстоящую слободу с тем, чтоб им, ворам, тут зимовать, около которой слободы, кругом нарыв Емелькины сообщники землянок, и зимовали. А 19-го октября, сказывают, что варвар Емелька вора Чику по город Уфу, отстоящий от Оренбурга не с большим за 300 верст, а Хлопушу по разным заводам отрядив, с варварскими толпами для грабежа и душегубства посылал. 	14 октября за сеном ездя, оренбургский подканцелярист Басов был с прочими захвачен, который, выбежавши 20 числа октября ж, сказывал, что Емелька со всею своею оставшеюся от посланных воров Чики и Хлопуши сволочью намерен 21 октября приступить к городу. На тот день нас всещедрая десница от них, воров, спасла; а напротив того, 22 числа октября, в день казанския богоматери, богоотступники все в исходе пополуночи седьмого часа к городу приступили и даже до 5-го часа пополудни толь жарко из пушек в город жарили, что с обеих сторон за непристойным из пушек звуком бывшим в горницах и избах, тако ж и находящимся на улицах, надобно было очень громко говорить. С нашей стороны из 74 пушек, 6-ти единорогов и из 2-х мортир злодеев потчивали изрядненько, а у них, воров, растыканных пушек всех видно было 52. В городе у нас на стене убит 1 татарин, да артиллерийскому поручику нашею разорванною пушкою повыше колена в правой ноге кость в мелкие части раздробило, который, не могши вылечиться, чрез 10 дней умер, легко контузиями ранено было солдат 6 человек, которые скоро после сего излечилися, а где злодейская толпа находилась, на то место вышедшая наша из города пехота и конница побольше 100 человек убитых нашла на другой день. 	От 23 октября даже до 31 месяца кроме их воровских разведок кругом города как только возможно подумать от них, варваров, пакостей ничего в городе Оренбурге не слышно было; тако ж вышедши той ночи 3 человека солдат объявили, что еще Емелька намерен приступать к городу, к которому-де приступу всякой день и ночь приуготовляется, а у него-де, вора Емельки, теперь уж больше 100 пушек имеется, ибо Хлопуша ему с заводов и из прочих мест пушек, пороху, ядер и вина присылал, також и народу очень много пригнал. 	2-го числа ноября того ж 1773 года по полуночи в исходе 7-го часа тех 31 числа октября вышедших ночью трех человек солдат правда вышла наружу, ибо и самым делом злодей Емелька со всею своею тиранскою свитою трудясь всю ту ночь, а именно - шанцы и батареи кругом города делая, стал больше стараться из-за гор, около Оренбурга лежащих, да из-за Егорьевской церкви из всех сторон из пушек и единорогов залпом беспрестанно в город палить, так что, когда наши оных варваров из-за городской Егорьевской церкви бомбами выжили, начал богоотступник и варвар Емелька с клятвопреступною своею толпою под горою Яром под самые городовые стены в четвертом часу по полудни даже до шестого ползти и приближаться с преужасною из пушек и мелких ружей пальбою, так что насилу наших бог милосердый спас. Видя губернатор наш, что уж последний приходит всему городу конец и что на стене на валу ни под каким видом не можно стоять, приказал около реки Яика стоящему пешему корпусу ударить на оных безбожников прямо, что и сделалось. Как корпус спустился на реку и дал по них только залп, то они, воры, прочь от городовой стены ударились бежать и удалились от города на прежнее свое место, из одних только пушек двои сутки палили беспрестанно. С нашей стороны пулями и стрелами раненых было много, а убитого на валу никого не было, из их, варварской, стороны более 1000 убитых и в полон до 300 в город привезено, да в реке Яике потопленных более 100 человек было. В полон взятые воры сказывали, что там Емелька по пояс в реке Яике в самой худенькой гунишке был, да воры, яицкие казаки, его, варвара, подхвативши, на лошадях своих умчали. 	В тот самый день нашего городового депутата Илью Лукояновича Коченева в третьем часу по полудни в своих хоромах, как он молебен пел, ядром в грудь кости, в оной повредившись, ушибло и левую руку ему совсем отхватило, после чего только три часа жил и умер, которого все священство оренбургское погребало с наивеличайшею церемониею, где и аз многогрешный был. 	6 числа чрез вышедших ночью из злодейской толпы солдат 6 человек слух в городе произошел, что генерал-маиора Кара, с корпусом для освобождения Оренбурга неосторожно шедшего, Самозванец Емелька Пугачев с своею воровскою толпою, не допустя за 100 верст с лишним до Оренбурга, разбил так, что сам генерал с некоторым числом солдат насилу убрался, и тут-то подпоручика Швановича с прочими офицерами и солдатами захватил. Шванович пришедши в робость, падши пред Емелькою на колена, обещался ему, вору, верно служить, за что он, Шванович, прощен Емелькою, и, пожаловавши того ж часу его атаманом, Емелька, остригши ему, Швановичу, косу, как и всегда явившихся к нему солдат в кружальце остригал, велел ему дать к его атаманству принадлежащую мужичью и разного звания толпу, что и самым делом он, Шванович, ему Емельке, верно служил, так что не только русские, но и немецкие в Оренбург присылал на Емелькино имя с большим титулом письма и манифесты варварские. Те же самые солдаты сказывают, что Емелька от генерала Кара солдат отбил больше 200 человек, которых, к присяге вор всех приведши, к себе в службу взял; офицеров всех, не хотящих присяги своей нарушить, перевешал, а Швановича одного оставил. 	13 числа до свету за несколько часов из Чернореченской крепости, как выше сказано, отстоящей от Оренбурга в 18 верстах, тронулся посланный из Симбирска с корпусом около 2000 человек полковник Чернышев, которого, Чернышева, проведав, сопостат наш послал к нему, Чернышеву, двух воров, яицких казаков, с тем, что они, воры, посланы были от губернатора для показания ему дороги, что услыша, Чернышев на их варварской обман склонился, а они, лукавцы, будучи Емелькиных приказов ревностные исполнители, руками оного полковника и с командою его на поглощение Емельке предали, которых варвар того ж самого часу штаб и оберофицеров 35 человек, да одного лекаря приказал без всякой причины повесить, а прочую с ними команду находящуюся, тако ж и 25 с ящиками пушек к себе Емелька забрал и с великой радости сам и все его единомышленники тот целый день на Бердской слободе мертвецки пьянствовали. Того ж самого числа в самую вечерню бригадир Корф с корпусом, в 3000 состоящем, чрез бывший под Егорьем воровской лагерь с 30 пушками в город Оренбург шел сверху по реке Яику из Верхней Озерной крепости, но и тут-то враги, ненавидящие род человеческий, с треклятым своим предводителем Емелькою, услыша барабанный из-за гор бой, после чрезвычайного пьянства с похмелья ударившись, побежали на конях прямо на заднее крыло, чему, как видно, будучи с Корфом башкирцы и из разных крепостей забранные казаки рады, почти сами воры, к вышепомянутым ворам в их варварские руки до 100 человек предались, а прочая пехота и конница со всеми с нашими находящимися пушками в город пришла благополучно. 	14 числа ноября, то есть в самый день заговенья, после половины дня в первом часу выслан был из Оренбурга к оным сопостатам в Бердскую слободу корпус, состоящий из 5000 пехоты и конницы, которые с предводителем и обер-комендантом оренбургским Воллестерином подошедши почти к самой слободе, начали из посланных с ними 20 пушек и тут же из 6 единорогов в ту слободу палить, но служители Емелькины, чрез полчаса из своего адского гнезда выступивши, старались как возможно, рассыпавшись на 5 верст в бесчисленном множестве по степи, поскорея атаковать наших и как скоро атаковали, тотчас стали сопостаты развезенными кругом пушками потчивать так усердно, что насилу, и то уже позднехонько, наша армия с привеликим уроном возвратились. Того ж 14 числа ноября наши войски главных яицких казаков и разного сорту воров остервившихся в Оренбург в полон пригнали больше 300 человек, между которыми врагами и вернейший Емелькин любимец вышесказанный Шелудяков поиман препьяный. 	15 числа ноября пополуночи в 10 часу, подъехавши без пушек злодейская сволочь вплоть под город, кричали тако: отдайте нам Шелудякова, а наш-де батюшка даст вам 5000 за него своих людей, однако наши оного сопостата им, ворам, не отдали и яко то сущего всему обществу врага Шелудякова допрашивая, застегали на третий день кнутом. После сего сражения 14 дня ноября совершившегося, слух носился в Оренбурге, что нашими войсками тогда до смерти побито злодеев больше 500 человек и в овраг под той же Бердскою слободою брошены были, а раненых полнехонька-де Бердская слобода, так-де без всякого призрения по улицам и валяются, и буде оных негде девать было за бесчисленным множеством, а оставшихся в Бердской слободе около оной в вырытых по буеракам землянках Емелькиной толпы считается еще всех разного звания здоровых людей больше 40,000, а пехоты коликое число было у него, неизвестно, которая на сражение выходила с одними дубинками. 	24 ноября, в день празднования святой великомученицы Екатерины, в самую обедню, увидя штаб и "обер"-офицеры, на валу стоящие, что варварская, или лучше сказать сатанинская, вперед пешая с одними дубинками, а позади вооруженная на конях Емелькина сила, где и пушки многие видны были, поднялись из своего треклятого гнезда, как преужасная туча версты за три от города, то и думали наши войска, что Емелька с своею преужасною толпою для столь великого торжества вздумал еще покуситься попотчевать своими диавольскими гостинцами город, но он, сопостат, напротив того ввиду города Оренбурга прошел мимо оного вверх по реке Яику в Верхнюю Озерную крепость, за 100 верст от Оренбурга отстоящую, думая, что-де теперь вверху на реке Яике вышепомянутый бригадир Корф с командами отбыв в Оренбург, то-де удобно мне будет грабить и выжигать все тамо по реке Яику находящиеся крепости, однако к реченной Озерной крепости Емелька беспрестанно из 25 пушек в оную хотя и палил, а только сделать ей ничего не мог, ибо в оной крепости находящийся храбрый и неустрашимый ее императорского величества полковник с немалою командою Демарин сделавши вылазку, самых главных бунтовщиков Емелькиных больше 500 человек и 10 пушек к себе в крепость взял, а на месте до 2000 врагов положа, так настращал Емельку оный полковник, что до самого разрушения воровской его толпы не смел Емелька к оной крепости и явиться. 	30 числа ноября, остервясь варвар Емелька, аки лютый лев, на помянутого Демарина, пошел еще больше вверх по Яику, жаднича христианской крови, и подступил от вышесказанной Озерной крепости за 40 верст отстоящей, называемой Ильинской крепости, в которой находящаяся от сибирского губернатора господина Чечерина двуротная присланная команда хотя целые беспрестанно сутки с оным варваром Емелькою дрались, но не могли устоять, ибо в той крепости дряхлую стену Емелькины товарищи проломавши, много солдат перекололи, а иных в полон к себе, остригши им в кружало волосы, взяли, офицеров перевешали, а напоследок храм божий и всех в той крепости жителей, тако ж и пришедший туда бухарской с товарами караван ограбили, а бухарцев, переколовши ужасно много, до смерти побили, крепость всю дочиста сии святокрады выжгли. 	3 числа декабря, услыша Емелька, что генерал-маиор Станиславский с немалою командою находится в редуте, сиречь, на форпосте, отстоящем от оной Ильинской крепости за 25 верст, возвратился кровопивец опять к Оренбургу в свою к Бердской слободе нору, а оставшиеся в сей слободе последователи его своего батюшку Емельку встречали с пушечною преужасною пальбою, так что думали в Оренбурге все, что между ими какая-нибудь тревога сделалась, но вышедший 8 числа декабря из их вражеской толпы один солдат сказывал, что самого сатану Емельку из-под Озерной и Ильинской крепостей пришедшего встречали. Генерал Станиславский услыша, что Емелька в свое место возвратился, зимовал спокоем в Орской крепости, отстоящей от Оренбурга за 300 не с большим верст. 	17 числа декабря присланные от коменданта Симанова из Яицкого городка и насилу чрез Киргизскую дикую степь перебравшись 5 человек драгун с почтою, объявили, что Симанов в Яицком городке, видя из самой осени происходящий от яицких казаков, воров, величайший бунт и неустройство, приказал 8-й команде в оном городке близ соборной церкви сделать маленькую самую укрепительную крепостцу и, разломав оного городка строение, очистил на полверсты от оного места. Окончив крепость, дозволил из согласных казаков пустить в оную жить, которых не с большим 500 человек к нему, коменданту, перешло, а прочие все, взбесясь, с самого месяца ноября каждый день приступали к оной крепости, которую защищая от нападения вражеского, побил оных немалое число, а сего-де декабря 6 дня пришедши сам Емелька и подрывши под каменным собором каменную стену под находящуюся колокольню, с которой Симанов по большей части от неприятеля защищался, подорвал, которою наших 40 человек побито. Также сказывали те же драгуны, что в варварском Яицком городке, по объявлению не один раз захваченных на вылазке воров, кругом около всей Симановой крепости взбунтовавшихся казаков в беспрестанной атаке более 10,000 человек, кроме убитых, находится. 	25 декабря, то есть в самое рождество господа бога и спаса нашего Иисуса Христа, от самого первого по полудни даже до 4 часа из Бердской слободы от Емелькиной воровской толпы слышна в городе была пушечная и оружейная пальба, на которую веселость вышедшие 26 числа того ж декабря на рассвете из Емелькиной армии 5 человек солдат нам в городе растолковали, то есть, что-де главный Емелька вор, приехавши из Яицкого городка, изволил с Яицкими казаками тешиться, пивши яко же можаху со всею толпою простое вино, которого-де из разных мест к ним привезено 500 бочек, так-то-де мы и ушли, что они пьянствовали вместе с Емелькою, а то-де ни под каким видом никому никуда не можно отлучиться, ибо-де их везде кругом воровской караул имеется, а притом и везде беспрестанный разъезд наипаче солдатам и маленькой ни в чем не дают воли, а хотя-де чуть кто зашевелится или говорит что про яицких казаков, то днем и ночью всех-де вешают, а бежавших в город всех, где догонят душегубцы, до смерти на том же месте, не спрашивая ничего, колют. 	От 26 даже до окончания сего 1773 года последних чисел декабря ничего в городе Оренбурге достойного примечания не слышно было, ибо вышедших из злодейской толпы никого не было, да и наш губернатор, слыша от здешних оренбургских и яицких казаков измену и что они точно с ними, нашими тиранами, для поимки высланные, разговаривают и целуются, не стал никого из города пущать, что после и наружу вышло, что они, яицкие и оренбургские казаки, точно уговаривали Емельку с толпою, чтоб дольше под Оренбургом вор стоял, ибо-де в городе провианту ничего почти нет, а уж мертвечину начинают многие есть, и для того уповательно скоро-де ему без всякого прекословия отдадут и нехотя город.
 VII. ЗАПИСКА ПОЛКОВНИКА ПЕКАРСКОГО О БУНТАХ ЯИЦКИХ, ЧТО НЫНЕ УРАЛЬСКИЕ, КАЗАКОВ И О САМОЗВАНЦЕ ЕМЕЛЬКЕ ДОНСКОМ КАЗАКЕ ПУГАЧЕВЕ.
 	В 1770-м году повелено было из Яицких, что ныне Уральские, казаков сформировать в Московский легион эскадрон казачий; но они ослушались и потому в 1771-м году, для исследования и принуждения к сформированию того эскадрона, послан в Яицкой городок Оренбургского корпуса генерал-маиор фон Траубенберг и из Петербурга гвардии капитан Маврин; помянутые ж казаки от себя послали в Петербург с просьбой двух казаков, просить об отмене формирования из них эскадрона, коих там взяли под арест, и обрив бороды и лбы, отправили в 1772-м году в Оренбург, для определения в Алексеевский пехотный полк, в солдаты, кои, не доезжая до Оренбурга, с дороги бежали и того ж году в феврале месяце пришли в вышесказанный городок, где по пришествии их сделался бунт, в который помянутый генерал и несколько при нем находящихся офицеров и Алексеевского пехотного полка солдат и Яицкого войска атаман Танбовцев, у коего еще у живого взрезали грудь и вырезали сердце, убиты; а капитан Маврин был изранен, а от убиения спасен его хозяином, яицким же казаком. О происшествии сем донес губернатору генералпорутчику Рейнсдорпу Сакмарских казаков атаман Донсков, который был отпущен в Яицкой городок для женитьбы, и ушед из оного, тайно приехал в Оренбург; а губернатор немедленно о сем донес в Петербург; для усмирения ж того бунта был прислан в Оренбург генерал-маиор Фрейман, который по собрании войск Оренбургского корпуса и по прибытии из Москвы Великолуцкого полка двух гренадерских рот пошел к означенному городку; а казаки, вышед противу его за тридцать верст от городка, вступили в сражение; но не сделав ничего важного, зажгли вокруг корпуса войск степь с намерением подорвать пороховые, артиллерийские и патронные ящики, и ушли обратно. По приближении корпуса к городку, вторично вышли и вступили в сражение, но были прогнаты, и городок занят войсками, и главные бунтовщики переловлены и посажены под арест. 	По усмирению ж бунта определен войсковым атаманом на место Тамбовцева Бородин, оставлены в городке 6 и 7 полевые команды и 200 оренбургских казаков, посаженные ж под арест бунтовщики были судимы, и в 1773 году наказаны кнутом и плетьми, сосланы со всеми семействами в Сибирь. 	Но злоба в оставшихся не погасла; и некоторые из них уговорили проживающего у них тогда беглого донского казака Емельяна Пугачева назваться не всеми в городке еще знаемым императором Петром третьим. Означенный Пугачев находился прежде во время войны с турками с прочими выкомандированными из войска донского казаками, во второй армии, и был в команде партизанов, под командою маиора Кормилицына. Заплутовавшись, от города Бендер бежал, и пробрался к реке Волге, делал с шайкою подобных себе разные воровства и грабежи, был пойман, содержался в Казане в тюремном остроге, из коего бежал и прошел в городок Яицкой, где, проживая, был в большой связи с тамошним казаком, подобным ему плутом и пьяницей Чикой, и находилися больше в питейных домах. По названию ж Пугачева императором сообщники его увезли из городка на свои хутора, где и содержали тайно, а между тем делали тайные приготовления: шили знамена, приглашали других казаков, кои о сем еще не знали; бунт же сей намеревались открыть во время первого багренья, где, схватя бывших с ними тогда своих начальников, перетопить и тайно ночью возвратиться в городок, стоявшие в оном по квартирам войски побить и овладеть артиллериею. Но сия тайна открыта нечаянно августа 15 числа перед захождением солнца, из них одним пьяным казаком, который, быв в гостях и возвращаясь домой, шел с одним из доброжелательных казаков, начал оного уговаривать соединиться с ними, сказывая, что у них находится император Петр третий, проживает в хуторах. При сих разговорах поровнялися к гаубтвахте, где бунтовщика товарищ его схватив закричал караул; посему взяты караульными и приведены в гаубтвахту, к караульному офицеру, коему кричавший караул объявил: чтоб немедленно отвели их к правящему тогда в городке комендантскую должность, к командиру 7 полевой команды, подполковнику Симонову, коему он имеет объявить важное дело, к которому и отправлены; и по пристрастному допросу тот бунтовщик признался и открыл всю их тайну. Посему немедленно на хутора, для поимки самозванца, посланы две партии оренбургских казаков, под командами вахмистра Гришечкина и старшего сержанта Долгополова, из коих Гришечкиным найден самозванцев лагерь, состоящий из солдатской палатки, и при ней тележка на двух колесах, с половиной бараньей туши; а сам Пугачев скрылся, и хотя поиск сей продолжался о нем с месяц, но отыскать не могли; и полагали, что он из пределов Яицких убежал; а потому и войска, стоящие еще в лагере, вступили сентября 16-го числа в городок в квартиры; и того ж числа послан от подполковника Симонова сержант Калминской, с открытым ордером, по линии, к Гурьеву городку, буде узнает о месте проживания Пугачева, то бы старался поймать; но он сам, не доезжая до крепости Калмыковой, сообщниками Пугачева схвачен и привезен к нему. Пугачев оставил его при себе, письмоводителем, и 18-го числа в половину дня самозванец с толпою своих сообщников в количестве до 300 человек шел к городку. Противу его послан капитан Крылов, с отрядом войск, состоящим шестой полевой команды из двух мушкатерских рот, эскадрона драгун, сотни оренбург"ских" и отобранных, доброжелательных яицких 500 казаков, при войсковом их атамане Бородине, с двумя орудиями; но прочие того войска казаки самовольно все туда же пошли, говоря, что мы не бунтовщики, и хотим все участвовать в поимке самозванца. Переправившись же означенный отряд чрез реку Чеган и построяся в боевой порядок, шел противу скопища самозванца; а от него прискакали два человека, из них держа один на голове конверт, который противу пехотного фронта бросили, и ускакали обратно. Брошенная ими бумага по приказанию капитана Крылова к нему доставлена; она была от самозванца указ легким полевым командам, которым он их жаловал усами, бородами и рекою Яиком, с вершин до устья, а они бы ему служили и были верны. Вышедшие ж самовольно казаки требовали у капитана Крылова полученную бумагу немедленно им прочитать, но получили от него ответ: когда им содержание оной пустой бумаги знать нужно, то могут, по возвращению в городок, просить коменданта, которая к нему доставится. По сему ответу те требователи кричали: о
 ни знают наверное, что бумага та от настоящего царя, а не от самозванца, и немедленно сот до девяти человек, схватив насильно девять человек своих начальников, кои не успели от них уйти, ускакали к толпе, пришедшей от самозванца, и, соединясь с оной, двинулись на драгунской эскадрон и на оренбургских казаков, за ними гнавшихся, но пальбой из единорогов были остановлены и пошли от отряда войск прочь, вверх по реке Чегану; отряд же войск, а за ним и все оставшиеся казаки возвратилися в городок; а самозванец в ночи, переправясь чрез вышесказанную реку, поутру 19 числа, повеся увезенных казаками чиновников на березах, начал вторично подходить по Оренбургской дороге к городку; но выступившими противу его полевыми командами и здесь пушечной пальбой остановлен и пошел по Оренбургской дороге; от подполковника ж Симонова с донесением о сем происшествии в Оренбург к губернатору послан Киргизскою степью сержант Долгополов. 	По получении оренбургским губернатором того донесения немедленно был откомандирован бригадир Билов с деташементом, собранным из Оренбургских гарнизонов и небольшой команды, состоящей тогда в Оренбурге: Алексеевского полка, оренбургских, сакмарских и бердинских казаков, с артиллериею, и сержант Долгополов отправлен обратно к подполковнику Симонову с повелением: отрядить немедленно из полевых команд 100 мушкатер, эскадрон драгун, полуроток егерей, и при атамане войска Яицкого Бородине, выбрав доброжелательных 500 казаков, под командою 6 полевой команды командира, маиора Наумова, предписав ему поспешнее следовать по Оренбургскому тракту, к городку Илецкому, для поимки и недопущению самозванца и сообщников его, по разбитии бригадиром Биловым, обратного возвращения в Яик. 	Распоряжения сии казалися хорошими и надежными ко уничтожению замыслов самозванца и сообщников его; но исполнение по оному последовало неблагоприятное и открыло самозванцу путь делать пагубные в Оренбургской и протчих губерниях разорения и убийства. 	Пугачев, отступя от Яицкого городка по дороге, к Оренбургу лежащей, с форпостов забирал находящихся в них казаков и пушки с их снарядом с собой, а потом взял крепости: Рассыпную и Нижне-Озерную и состоящих в них комендантов и гарнизонных офицеров перебил и перевешал. 	Бригадир же Билов, выступя из Оренбурга со вверенным ему отрядом войск, шел противу самозванца чрез крепости Чернореченскую и Татищеву, из которой выступя, на марше узнав, что самозванец идет ему навстречу, от трусости ль, хотя он таковым не казался, а полагать должно от ненадеяния на состоящие в команде его войска, кои состояли из гарнизонных баталионов и едва ль из них десятая часть умели заряжать ружья и стрелять, потому что учения у них не бывало, а занимались работами и караулом, да и казаки тогдашнего времени были их не лучше - дать полевого сражения не рассудил, а пошел поспешно обратно, к крепости Татищевой. Пугачев же, сведав о сем за ним погнался, и казаки, состоящие в команде Билова, во время обратного марша самовольно ушли к самозванцу; но Билов хотя и успел войдти в означенную крепость, но не сделав в оной к обороне распоряжения, приспевшим вслед за ним с толпою самозванцем, по малом сопротивлении, был со всем отрядом взят, где он и комендант той крепости полковник Елагин с женою и все офицеры, кои были взяты живые, самозванцем повешены, выключая Алексеевского пехотного полка порутчика Юматова, который, быв ранен, но тайно из крепости успел выйти, и пришед в Оренбург, о сем происшествии донес губернатору; сержант же Калминской, захваченный с открытым ордером, бывший у самозванца письмоводителем, начал в крепости Татищевой взятые с Биловым войска уговаривать поймать Пугачева и отвести в Оренбург, о чем на него сделан донос самозванцу и по приказанию его живой зашит в куль и брошен в воду. 	Губернатор, узнав о разбитии Билова и опасаясь, чтоб Пугачев не пошел внутрь губернии, взяв из острогу ссыльного, называемого Хлопуша, приказал ему явиться к Пугачеву и уговаривать придти к Оренбургу. 	Маиор Наумов, пришел с отрядом своим в Илецкой городок 30-го сентября, узнал, что бригадир Билов, со всем отрядом, взят Пугачевым и повешен, решился с состоящими в команде его войсками идти Киргизской степью в Оренбург, куда 2-го числа октября и прибыл; а в ночи на четвертое число приезжала от Пугачева небольшая толпа к Оренбургу, от чего была в городе тревога и вызжен форштат. Сам же Пугачев пришел со всею шайкою к Оренбургу 5-го числа и стал своим станом при урочище Красной Глинке, где, простояв несколько дней, перешел в слободку Бердинскую. Во время стояния его у Красной Глинки из городу были сделаны две вылазки, под командою маиора Наумова, из войск пришедших с ним из крепости Пречистинской, прибывших прежде Алексеевского пехотного полка, двуротной команды и нескольких гарнизонных солдат, уральских и состоящих еще в Оренбурге оренбургских казаков. Первая 12-го ч."исла" октября, с двумя трех-фунтовыми пушками; Пугачев же, узнав о выступлении сего отряда, и сам против его из стану своего вышел со всею толпой и артиллериею, имев оную большого калибра, и пальбой из оной отряд остановил, потому что при оном были малого калибра пушки, из коих едва ядра могли долетать до половинной дистанции и вреда неприятелю причинять не могли; а его орудия в отряде делали вред, убили драгунского вахмистра и ранили мушкатера; маиор Наумов видя, что вылазка сия самозванцу вреда причинить не может, и сберегая от напрасной потери войско, отступил обратно к городу. После сей чрез неделю сделана вторая вылазка, под командою ж Наумова и с теми же войсками, с двумя единорогами и одной мортирой. Самозванец отряд сей допустил к своему стану, и начал пальбу из своей артиллерии; но из отряда пущенными из единорогов чинеными ядрами и из мортиры брошенной один раз бомбой остановлена, и самозванец с конною своей толпою из стану своего вышел и, обойдя регулярные войска, атаковал следующих позади оных казаков, из коих несколько человек из оренбургских казаков убил и ранил, а остальных прогнал в город, кои вскакали у холодного собора, чрез вал
 , который в то время был земляной и неоправленный, чем и спаслись от совершенного истребления. Пугачев же прогнан от городу пальбой из артиллерии, стоящей на фасах городского вала, и обратился к регулярному отряду войск, который, имев в артиллерийском ящике, отпущенном при орудиях, только на каждый единорог по тридцати зарядов, оные расстрелял, а мортира, при первом выстреле, подбила под собой лафет и оставалась без действия; а по сему случаю и нашелся принужденным маиор Наумов следовать обратно к городу; самозванец же, окружа отряд со всех сторон своею толпою, сделал на оный атаку; но маиор Наумов, построя войска в баталион-карей, сию атаку ружейной пальбой отбил и пошел, отстреливаясь, сквозь толпу к городу, а Пугачев, не делая более атак, производил по оному пальбу из артиллерии. Отряд потерял убитыми и ранеными нижних чинов шестнадцать человек, и возвратился в город. Пугачев же, стоя у Красной Глинки, к городу приступов не делал, а перейдя, из Берды сделал оный: около полудня, пробравшиеся потаенно логом позади Егорьевской церкви к реке и берегом оной под закрытием подле оного крутой горы, успел подползти на самое близкое расстояние к городскому валу, но был усмотрен и немедленно перешедшим чрез реку в рощу с небольшой пушкой егерями выстрелами пушечными и оружейными остановлен и обращен в бегство, при котором егерями несколько человек его сообщников застрелено и заколото и сам самозванец едва мог уйти. После сей неудачи спустя некоторое время в одну ночь сделал батарею, из нескольких орудий, у самой мишени, противу пушечного двора бывшей, и позади оной, правее по валу, вырыты шанцы, а от стороны Берды и Менового двора, в разных местах, поставлены пушки ж, и с рассветом дня из оных началася по городу канонада, а особливо на фас у пушечного двора и на самый пушечный двор, стараясь оный зажечь, стреляя по оному из единорогов, взятых у Билова, чинеными ядрами, но успеху в оном не имел, а только убиты на фасе артиллерийский офицер, два канонера, один рекрут и у пушки подбит лафет. В городе ж убит только в своем д
 оме молящийся богу купец Коченев. Канонада сия продолжалась безумолкно целый день, пока, при захождении солнца, сержантом Сахаровым из города пущеною бомбою упомянутая батарея подорвана; за сим подрывом и прочие пушки умолкли и немедленно увезены в Берду. Устройство батареи и делание шанцов и канонады от Пугачева препоручено было капралу Оренбургского артиллерийского гарнизона Калмыкову, который был с артиллериею у бригадира Билова, а по взятии отряда Пугачевым назван полковником и командиром всея его артиллерии. 	После сей канонады, во все время блокады города Оренбурга, никаких к оному от Пугачева покушений предпринимаемо не было, кроме в небольшом количестве людей из скопища его, составляющих подъездов и то далее пушечных выстрелов, разъезжая и постреляв, уезжали в Берду обратно. 	Самозванец же, живя в Берде, отрядил, для взятия города Уфы и прочих пригородков, приятеля своего яицкого казака Чику с толпою, назвав его фельдмаршалом Чернышевым, а ссыльного Хлопушу - в Илецкую защиту для взятия и приводу к нему находящихся там ссыльных, коих он до 500 человек привел в Берду, и Пугачев назвал его над оными полковником. Чика ж шел с данною ему толпою к Уфе, по дороге набирал вдобавок к оной башкирцев и других разного звания людей, и пришел в село Чесноковку, расстоянием в 7 верстах от Уфы, послал в пригородки от себя партии, которыми и были взяты, а воеводы в оных из дворян определенные побиты, сам же начал Уфу содержать в блокаде и делать к оной приступы; но всегда жителями города, бывшими под начальством дворян, собравшимися в город из уезду, бдительностию и хорошим распоряжением коменданта полковника Мясоедова, был отбиваем; и в одном из оных отнята учрежденным небольшим резервом, под командою маиора Пекарского, пушка; что и продолжал до прибытия с отрядом войск подполковника Михельсона, командированного от генерала князя Голицына, которым разбит и бежал в пригородок Табынск, где пойман и представлен генералу Фрейману, прибывшему к тому пригородку с деташементом от Оренбурга. 	Подполковник Симонов, находясь с оставшимися в команде его войсками в Яицком городке, узнав о разбитии Билова и о блокаде, начатой от Пугачева, города Оренбурга, немедленно заставил яицких казаков, оставшихся в городке, делать ретраншемент, рыть ров с насыпью вала, кои, не надеяся еще на усиление самозванца, оному противиться не смели и начали сию работу продолжать, начиная от пролива из реки Яика, называемого Старица, обходя оным гаубтвахту, тюремные избы, дом войсковой канцелярии, соборную церковь, доведя ко упоминаемому ж проливу, вырыть для помещения нижних чинов у валу землянки и запасти на все зимние месяцы потребное количество дров. Все оное исполнено было вскорости; по сделании ж сего ретраншемента, перевезя из магазейна провиант, подполковник Симонов со всеми у него находящимися войсками в оный вошел; и после того в скором времени приехал в Яицкой городок Пугачев и начал делать на ретраншемент нападения, но без успеха; то и приказал находящемуся с ним же капралу Калмыкову подвесть подкоп, который и был вскорости сделан, но по ошибке доведен только был до рва, подорван, не причинив вреда валу; казаки ж, воспользуясь происшедшим от подрыву пороха дымом, кинулись к штурму ретраншемента и некоторые успели вскочить в ров, но были все в оном войсками побиты; а недобежавшие до рва из орудий картечами остановлены и вышедшими противу их, на вылазку, войсками атакованы в штыки и прогнаны с большою их потерею, до самых домов близ ретраншемента стоящих, которые тогда ж войсками вызжены, и сделалась по сгорении оных большая площадь, которая была бунтовщикам преградой делать частые канонады. По исполнении сего, войска возвратились без всякой со стороны их потери; после сей неудачи Пугачев вторично приказал Калмыкову подвесть мину под состоящую у церкви колокольню, в которой хранилися артиллерийские снаряды, ружейные патроны и порох. Сия мина подведена верно, но в ночи перед подорванием оной прибежавшим доброжелательным яицким казаком подполковник Симонов об оном быв извещен, приказал немедленно все находящееся в к
 олокольне вынести; поутру оный действительно подрыв учинен и по поднятии колокольни кверьху более половины от маковицы книзу рассыпалось, а нижняя часть осела на прежнее место без повреждения, на которой и была устроена батарея. Сей подрыв никакого вреда в ретраншементе не учинил, да и бунтовщики, будучи при первом подкопа взрыве напуганы, вторичного при оном сделать штурма не смели. Подполковник же Симонов напоследок, по недостатку провианта для продовольствия войск, претерпевал большой голод; а нижние чины ели упалых, прежде брошенных лошадей, а по недостатку оных ели перевязи и глину беловатого цвету, вырываемую во рву. От сей голодной пищи сделалось много нижних чинов больных; однако оставалися верными непоколебимо императрице до самого прибытия в Яицкой городок с деташементом генерала Мансурова, коим освобождены и попрежнему вступили в Яицкой городок в квартиры. 	Живущие в Оренбургской губернии народы, по несмысленности, все противу начальств взбунтовались и множество их пришло к самозванцу служить, а больше для грабежа, который чинить им не воспрещалось; почему и составилась толпа его более ста тысяч человек и располагалась в Берде, Каргале, Сакмарском городке и близ состоящих оного селениях. Пугачев же начал ездить в Яицк, где и женился на дочери тамошнего казака, называемой Устинья, которая имела от него сына, с коим, по поймании Пугачева, отвезена в Москву, а оттуда сослана в ссылку. 	Получив самозванец сведение о следующих в Оренбург по Московскому тракту второго гренадирского полка двух рот, состоящих под командою генерала Кара, навстречу коим немедленно послал толпу из своего скопища, для разбития оных; роты ж, по оплошности своих начальников, следовали без всякой осторожности, даже ружья и патронные сумы были укладены и завязаны в санях; почему тою толпой, без бою, с офицерами взяты и приведены к Пугачеву. Генерал Кар оставался в Бугульме, узнав же о взятии рот, уехал обратно. Взятые с теми ротами офицеры, находясь в толпе, согласились, найдя удобный случай, Пугачева убить; но из числа их прапорщик Шванович об оном донес самозванцу, который по сему доносу велел их повесить, а Швановича назвал полковником над находящимися в толпе солдатами, и был у него письмоводителем, а по разбитии его в Татищевой крепости пришел в Оренбург; но по доносу начальству бывших с ним же в толпе гренадер и улике их о сделанном им вышеупоминаемом самозванцу доносе, был судим, лишен чина, дворянства, переломлена над головою под виселицей палачом шпага, сослан в каторжную работу. 	Командированный для отражения Пугачева от Оренбурга симбирский комендант полковник Чернышев, с отрядом, состоящим из Симбирского гарнизонного баталиона и нескольких пушек, прибыв в крепость Чернореченскую ноября 12-го числа, послал из оной о следовании своем к Оренбургу к губернатору рапорт, с капитаном, который, ехав рекой Яиком, 13 числа поутру рано к городу прибыл, но до одиннадцатого часу в город не был впущен, потому что обер-комендант генерал Валленштерн, у коего всегда хранились от ворот городских ключи, до означенного часу спал и разбудить его не осмеливались; а по приносе ключей был впущен и представлен к губернатору. По получении ж рапорта губернатор приказал маиору Наумову немедленно собрать с бастионов войска и из пушечного двора взять орудия, выступить из городу, следовать на диверсию полковнику Чернышеву, что исполнено вскорости: в начале двенадцатого часа отряд сей был собран, приведен к Сакмарским воротам, к выступлению, но увидели по увалу от Маячной горы к Берду веденный отряд Чернышева толпою Пугачевой, и услышана в Берде пушечная пальба, означающая викторию; сия дирекция оставлена. Полковник Чернышев по отправлении капитана с рапортом к Оренбургу и сам поутру рано вышесказанного числа из крепости Чернореченской с отрядом своим выступил, и почитая по означенной реке до Оренбурга, где проехал капитан, переход с артиллериею и обозом невозможным, решился идти по дороге, лежащей к Берде, чрез Маячную гору, пришед, начал на оную подыматься; войско его по оной тянулось кверьху, артиллерия оставалась внизу горы; в таковом оплошном марше самозванец с конною толпою, встретя, немедленно, напал и взял без всякого сопротивления, отвел в Берду, где немедленно полковника и всех офицеров велел повесить, а нижних чинов оставил в своей толпе. Того ж числа другой отряд, следующий к Оренбургу из крепости Троицкой, под командою Троицкого коменданта, славившегося тогда, по деланным им противу киргизов барантам, храброго и знающего полководца бригадира Корфа, состоящий из 8-й легкой полевой команды при командире

 их маиоре Зубове и Троицкого гарнизонного баталиона при баталионном командире маиоре Демидове; сей отряд следовал по линии до Неженского форпоста, от коего для скрытия себя от усмотрения расставленных из толпы самозванца пикетов перешел за Яик, в Киргизскую степь, и оною следовал, а о приближении своем к Оренбургу с сего марша послал нарочного к губернатору с рапортом, по получении коего командирован с отрядом войск и артиллериею маиор Наумов, который немедленно из города выступил и шел на диверсию отряда бригадира Корфа. Самозванец же, узнав о шедшем в Киргизской степи войске, немедленно собрав конную свою толпу, спешил их в степи атаковать, но нечаянно приближился к отряду Наумову, от коего, быв встречен пушечными и ружейными выстрелами, ушел обратно в Берду, а бригадир Корф беспрепятственно соединился с отрядом Наумовым и ночью вступили в город. 	14-е число дано пришедшему войску на отдохновение; а 15-го, прибавив к оному состоящие в городе регулярные войска, почему и составился сей отряд около двух тысяч, под. командою бригадира Корфа выступил для разбития самозванца; но он, увидя оный шедшим к Берде немедленно со всею толпою встретя, окружил со всех сторон, начал сражение, и по худому распоряжению от старости лет командующего бригадира Корфа отряд начал отступать к городу, преследуем Пугачевым с большим стремлением, [на поражения войска] но был удержан от оного находящимся в отряде ж атаманом Бородиным с яицкими казаками; в сем сражении оторваны ноги полевых легких команд 7"ой" у драгунского порутчика Иглиня и 8"ой" у капитана, который того же числа умер. Нижних же чинов убито и ранено более ста человек. После сего сражения оставались в бездействии: 1774 года до февраля месяца; в исходе сего понудивший, от недостатка провианта, голод, сделать решительную атаку на Берду, которая, по сделанному от губернатора плану, казалась совершенно удобною, но главнокомандующим оною почтенным, но по глубокой старости своих лет сделавшимся совсем неспособным к командованию войсками, Оренбургским обер-комендантом генералом Волленштерном и при нем находящимся в таковом же положении от старости бригадиром Корфом, сделана ничтожною и гибельною. Войска выступили из города при наступлении ночи тремя колоннами: 1-я под командою бригадира Корфа, составленная из гарнизонных баталионов и казаков, при коей и сам главнокомандующий, следовала прямо к Берде; 2-я под командою маиора Наумова, из состоящих в команде его 6-й и 7-й легких команд мушкатер, драгун, егерей, из оставшихся тогда еще налицо Алексеевского пехотного полка двуротных команд, шла к Маячной горе, а от оной, поворотя увалом, к Берде; 3-я, составляющаяся из 8-й легкой команды и яицких казаков под начальством означенной команды командира маиора Зубова, отправились по Сакмарской дороге, и поворотя на Каргалинскую, по оной к Берде. Артиллерия, находящаяся при них, поставлена на полозья и везена, по неимению тогда в г
 ороде лошадей, прикомандированными к оной рекрутами и казаками; и по бывшему тогда крепкому насту везена без затруднения, и войско шло ночью смело к столице самозванца, полагая оную непременно взять и находящуюся в ней толпу и с повелителем их истребить, собранный там провиант взять и привесть в город. Но главнокомандующий, находясь при первой колонне, под командою бригадира Корфа, не дошед еще далеко до Берды и до назначенного колонне пункта, при наступлении дня, не видав ни одного человека из неприятелей, оробел и послал ординарцев к маиорам Наумову и Зубову с приказанием: возвращаться поспешно в город; сам же с бригадиром Корфом сел в сани, уехал поспешно в город, оставив колонну без начальника и приказав ей поспешно за ними следовать к городу. И таковым приказанием привел все войско в беспорядок и робость, а неприятеля в ободрение. По приезде ж своем в город приказал ворота городские запереть и завалить и, вошед на вал, смотрел на шедшее в беспорядке обратно и поражаемое неприятелем войско; колонна первая, получа приказание поспешно идти обратно, видя начальников своих, уехавших вскорости, последовала их же примеру, побежала, оставя пушки, и рассыпалась врознь. Маиор Наумов, с колонною ему вверенною, еще до восхождения солнца пришел к назначенному у Берды ему пункту; вышедшею противу его пешею толпою, с пушками, начата по выстроившемуся войску пальба, но пальбой из орудий отряда прогнана и с пушками их обратно, и состоящая в означенной слободе конница ушла из оной, по незанятой тогда еще маиором Зубовым Каргалинской дороге, в Каргалу. Самозванец же тогда находился в Яике. Маиор Наумов, имев перед фронтом своего отряда глубокой ров, чрез который перейти с артиллериею было невозможно, решился спустясь вниз к реке Сакмаре и от нее низом идти к штурму Берды. Но в то самое время получил чрез присланного от главнокомандующего ординарца словесное повеление: поспешно отступать к городу, что и было исполнено; и при самом начале отступа бывший в оной колонне главнокомандующего племянник, 6-й полевой команды капитан Мен
 зенкамф, быв на правом фланге командиром первого взвода, который составлял голову колонны, сказал: ступай за мной! и побежал, что и взвод его исполнил. А за ним и прочие последовали, не слушая приказания маиорского и офицеров, и сим пришли, а особливо начатою из Берда по оной из пушек цельною пальбою, в совершенную растройку, и оставляя раненых и артиллерию, бежали; и для везения и прикрытия оной удержано не более 70 человек, которые, дойдя до лежащего между Берды и Оренбурга оврагу, спустясь с артиллериею и не могши ее из оного вытащить, были толпою самозванца догнаны и некоторые поколоты, а другие с артиллериею взяты в плен, в числе коих Алексеевского полка капитан Превлоцкой, инженерный порутчик, быв колонно-вожатым, везенный тогда, с отбитою ядром ногою, на пушке, Замошников и храбрый артиллерийский сержант Сахаров, которые Пугачевым повешены. Таковая ж участь последовала и с третьей колонной под командою маиора Зубова; получив приказание, не дошед еще до назначенного пункта к штурму Берды, пошла обратно и тем очистила дорогу ушедшей в Каргалу конницы самозванца; а оная, быв из Берды извещена об отступающих в беспорядке войсках, поспешила обратно и первее погналась, как за ближайшей, третьей колонной; коя, увидев сзади приближающуюся конницу, а впереди бегущие войска прочих колонн, в беспорядке, и опасаясь быть догнанною следующим за ней неприятелем, поспешила, оставляя пушки, и расстроилась; означенная ж толпа, воспользуясь сим, также рассыпавшись врознь, начала преследовать и поражать прочих колонн войска; и конечно б сие поражение последовало всему вышедшему из города войску, буде почтенный оренбургских казаков атаман полковник Могутов, остававшийся тогда за старостию и болезнию ног в городе, не испросил у губернатора позволения собрать отставных казаков, выдти из города для спасения войска; а получа от него позволение, немедленно собрав небольшой отряд свой и взяв две имеющиеся у него пушки, вышел из города, пошел правее шедшего войска и, пройдя оное, поровнявшись с неприятельскою толпою, начал из пушек и

 из ружей производить пальбу во фланг неприятеля, чем и удержал его от сильного преследования и поражения расстроенно шедшего войска, и подал ему способ придти под защиту пушечных выстрелов с бастионов городских. Под сей защитой все оставшиеся от поражения собрались к стенам города, на коих, увидев своего главнокомандующего, ругали даже с угрозами; он же, услыша сие, поспешно уехал в свой дом, а войско впущено в город. При сей вылазке город потерял всю имеющуюся полевую артиллерию с их ящиками и снарядом, а из войска: 1-го капитана, 1-го порутчика, лучшего артиллериста, сержанта Сахарова, и до четырех сот нижних чинов, и остался в совершенном отчаянии спастись от взятия самозванца, а особливо по недостатку провианта, который на март месяц из магазейнов весь был выдан войску, и досталось на человека по 4 гарнца муки, с прибавкою к оной четырех же гарнцев ячменного пополам смолотого с мякиною солоду, взятого у находящегося тогда откупщика питейных домов, и, бывший в сильной блокаде, не находил средства о своем положении дать знать ни в какое место, ниже сам о чем либо получать сведение, а ожидал помощи от бога; и во ожидании сего в унынии пробыл до 27-го числа марта, а сего числа поутру, при восхождении солнца, приехавший к городу прямо с побоища из Татищевой крепости каргалинский татарин известил, что Пугачев в означенной крепости пришедшим к оной с войсками генералом Голицыным разбит, а вслед за сим из Берды от состоящей там толпы народа присланы нарочные губернатора известить, что самозванец, по разбитии своем, прибежал в Берду, где ими пойман и содержится связанным, и просят о его ходатайстве у императрицы, по незнанию ими сделанной вины, прощения и дать о сем из города знак тремя пушечными выстрелами, которые и сделаны; и по услышании оной толпа народа потянулась по дороге из Берды к городу; и сие шествие продолжалось два дня и составляло до нескольких тысяч человек, посаженных в остроги и в ямы, состоящие в Гостинном дворе пустых лавках и в Меновом дворе; Пугачев же был действительно пойман и связан, но ссыль
 ным Хлопушей, с присоединившимися к нему тысяч до пятнадцати сообщниками, был отбит и с оными, взяв имеющиеся еще в Берде пушки, пошел через так называемый Общий Сырт к Сакмарской линии, о чем губернатор дал знать князю Голицыну; отряженный с корпусом войск генерал-маиор князь Голицын, для разбития собранных самозванцем скопищ, поимки его и усмирения взбунтовавшихся в Оренбургской губернии народов, по прибытии в Бугульму, отрядил с деташементом подполковника Михельсона к городу Уфе, для освобождения и разбития собравшейся и блокирующей оный город мятежнической толпы, управляемой яицким казаком Чикой, который пришед, оную разбил и освободил город от блокады; сам же генерал князь Голицын с корпусом пошел по тракту к Сакмарской линии, а оною к Оренбургу, о чем узнав, самозванец с толпою пошел ему навстречу и, встретившись с передовыми войсками корпуса под крепостью Борской, сделал нападение, но был оным прогнан и ушел обратно, к крепости Татищевой, куда прибежав, велел к стоящим круг оной заборам насыпать из снегу широкой и довольно высокой вал, уливая оный водою, сделал крепким и гладким; а поставя на оной пушки, измерив перед оными дистанцию на картечные выстрелы, поставил для верности выстрелов знаки. Устроив оное, решился ожидать корпуса и дать сражение, которое марта 26-го числа и последовало. Самозванец, узнав о приближении корпуса, приказал своей толпе приготовиться к сражению, коннице быть скрытно на дворах, а пешим прилечь по валу и наблюдать великую тишину; войско, подходя к крепости, построясь в боевой порядок, следовало к штурму; но, не видя никого на валу и не слыша никакого шуму, главнокомандующий приказал послать к крепости, для узнания, есть ли в оной неприятель, двух гусар, которые отправились немедленно; Пугачев же, увидя их, приказал ворота крепости отпереть, а страже, по близости оных, скрыться и двум женщинам выдти навстречу посланных и будто б нечаянно встретиться и сказать, что в крепости никого, кроме жителей оной, не находится; а для верности ими сказанного уговорить въехать в оную. Сии пред
 ательницы все оное верно исполнили, и гусары, положась на их уверения, въехали в ворота и были окружены стражей; один ими схвачен, приведен к самозванцу и немедленно запытан; а другой, прорубясь сквозь окружающих его злодеев, успел ускакать из ворот и донес о сем происшествии главнокомандующему. После сего войско пошло на штурм, не зная сделанного самозванцем пагубного распоряжения, подошло к поставленным знакам и было встречено картечными выстрелами, кои сделали в войске большое поражение; и второй гренадерской полк остановился, не хотя идти к крепости; но генерал-маиор Фрейман взял у них знамя, пошел к крепости; они же, видя начальника своего шедшего одного со знамям их, а бывшие с ними ж в линии на левом фланге под командою генерала Мансурова легкие полевые команды, пренебрегая картечные по них выстрелы и чинимое оными поражение, успели дойти до вала крепости, и презирая сопротивления бывшей противу их толпы, вошли на оный, устыдились своей робости, спешно пошли на штурм, опередя генерала, подошли к валу, и взойдя на оный, делали находящейся на оном и в крепости толпе большое поражение. Пугачев, видя свою неудачу, успел тайно с небольшим количеством самовернейших своих сообщников удти опять в Берду, а прочих оставил на произвол их судьбы; которые, не найдя средства к уходу, по занятию кавалериею всех из крепости лежащих дорог, большею частию побиты, и несколько тысяч взято в плен, и отведено в Оренбург. 	Генерал князь Голицын, по взятии крепости, по довольно значущем количестве из вверенного ему корпуса войска при штурме и при истреблении толпы убитых и раненых, отрядил генерал-маиора Мансурова с отрядом войск к Яицкому городку для усмирения живущих в нем казаков и освобождения состоящего в ретраншементе, сделанном в означенном городке, войска. И получа сведение от оренбургского губернатора об уходе самозванца из Берды с находящеюся у него толпою и артиллериею, с намерением пройти к Сакмарской линии, послал отряд войска к преграждению ему сего пути; кои и прогнали самозванца обратно, а сами возвратились в крепость Татищеву; по возвращении ж оного выступил к Оренбургу. 	Самозванец, остановленный и прогнанный встретившимся с ним отрядом, пришел обратно в Берду, узнав, что посланный Голицыным маиор и переводчик Арапов с небольшим количеством гусар только что успели выехать за ними, с толпою погнался, и успел переводчика Арапова и двух гусар догнать и изрубить; прочие ж спасены выстрелами из пушек городских бастионов; а самозванец оными ж, с потерею убитыми из толпы своих товарищей, обращен в бегство к Берде, и найдя там команду гарнизонных солдат, посланную для перевозки собранного самозванцем провианта в город, взял и со всею толпою и пушками ушел в слободу Каргалинскую, и там расположился ожидать прихода генерала Голицына с войсками и дать сражение. Прибыв в Берду, князь Голицын с корпусом, вдобавок к оному взяв из Оренбурга оставшиеся в нем налицо полевых команд войска, с рассветом дня выступил к Каргале; самозванец, узнав о сем, всю свою артиллерию и толпу поставил пред слободою, по берегу реки Сакмары, полагая, что только с сей стороны быть может атакован; и с сею надеждой ожидал прибытия войска, которое, подойдя к реке, построилось в две линии, и главнокомандующий приказал гусарам съехать на реку и оною сделать атаку на поставленные по другому берегу толпу и пушки; но из оных, при спуске на реку нескольких еще рядов гусар, сделана пальба, и убито восемь гусарских лошадей. Увидя сие, главнокомандующий, рассудя, что при сей атаке последует гусарам большое поражение, оную отменил; а видя слободу позади оставленною без всякой защиты, приказал гусарам и Чугуевского полка казакам отправиться к хутору Тефтелевскому, стоящему на той же реке, ниже от Каргалы верстах в пяти, перешед оную реку и подойдя скрытно на близкое расстояние к упоминаемой слободе, сделать на оную атаку, что исполнено ими было вскорости. Слобода и пушки, расставленные по берегу, взяты без всякого сопротивления; самозванец и вся его толпа от сей неожиданной ими атаки, оробев, побежали по дороге к городку Сакмарскому, но посланными к преследованию их конными войсками догнаны, толпа конная между Каргалы и пильн
 ой мельницы без остатку изрублена и переколота; а пешая, начиная от мельницы, до Сакмарского городка, по дороге положена изрубленною; а у ворот городка последний изрублен бывший в толпе ж киргизской султан. В плен взято 870 человек, в числе коих артиллерийский капрал Калмыков, ссыльный Хлопуша и оренбургских казаков сотник Подуров, командированный с казаками оренбургскими в отряде с бригадиром Биловым, и во время следования обратно того отряда к крепости Татищевой ушел к самозванцу и был у него до взятия в плен. 	Самозванец, с двумя своими главными приятелями яицкими казаками, успел уйти в Сакмарской городок, на бывшую у него всегда там квартиру, и отправленные им в оную прежде награбленные деньги, серебро в посуде и прочие вещи, в возах, велел немедленно вывесть на улицу и поставить в недальнем расстоянии от ворот, в которые должны преследующие его войска въезжать. Сия преграда имела силу удержать преследователей: они, прибыв к ней, остановились и начали сию добычу делить, пока не подоспели к ним офицеры, принудившие их преследовать самозванца; но он в происхождении сего имел время с приятелями своими, переменя лошадей, ускакать и скрыться; а преследования остались без успеху. Князь Голицын, пробыв двое сутки в городке, приказал маиору Наумову с присоединившимися под командою его из Оренбурга к корпусу войсками принять взятую у самозванца артиллерию и пленных отвести в Оренбург и по сдаче оных идти в крепость Воздвиженскую для приведения в послушание живущих в ней и по близости оной татар и башкирцев и разведывания о месте укрывательства самозванца; а генерала Фреймана с отрядом войск отрядил по дороге, лежащей к Уфе, для усмирения башкирцев и прочих народов и разведывания о Пугачеве, и буде где окажется, преследовать и стараться поймать. Таково ж чинить исполнение предписал подполковнику Михельсону по получении от него донесения о разбитии им блокирующей город Уфу толпы и освобождении того города от блокады, выступив из оного по тракту Сибирскому, к Челябе; сам же возвратился с оставшимися при нем войсками в Оренбург. Жители ж в городке Сакмарске за непоимку самозванца от войска совершенно были раззорены. 	Генерал-маиор Мансуров, с отрядом войск прибыв к городку Яицкому, вступил в оный без всякого сопротивления от казаков и бывшему там в ретраншементе с войском подполковнику Симонову приказал выдти в городок и расположиться в оном по квартирам. Хотя подполковник Симонов от Яицких казаков за неделю до прибытия вышесказанного генерала был извещен о разбитии самозванца и следующем к городку корпусе войск, но, не полагаясь на их уведомления, оставался в ретраншементе, и приказал им доставлять в оный, для продовольствия войска, хлеб и прочие съестные запасы, что они и исполняли. 	Самозванец, успевши уйти от преследования войск, удалился внутрь Башкирии, в горах Уральских живущей, и собрав толпу оных, пришел к крепости Зелаирской, в означенных горах стоящей, полагая наверно оную взять, а имеющиеся в ней пушки увезти с собою; но находящийся в крепости Оренбурского гарнизонного баталиона подпорутчик Долгоносов, с состоящею при нем небольшею того ж баталиона командою солдат, храбро обороняясь, принудил нападающую толпу, с потерею людей, удалиться без успеха. Самозванец, не имев у себя пушек и по сделанной сильной обороне, потеряв надежду оную взять, отступя, направил свой путь к крепости Верхояицкой; но узнав, что и в оной комендант полковник Ступишин в большой готовности ему дать отпор, намерение идти к оной отменил, а пошел к крепости Троицкой; и вышед на линию Троицкой дистанции, две крепости, по неимению в них гарнизона, за выкомандированием Троицкого гарнизонного баталиона в Оренбург, сжег, а пушки и живущих в них людей взял с собою, пришел к Троицкой и оную по малом сопротивлении взял же; но пробыв в ней одну ночь, с рассветом дня, прибывшим к оной с деташементом генерал-порутчиком Декалонгом, из войск Сибирского корпуса состоящим, прогнат и разбит, и убежал внутрь Челябинской провинции; и собрав толпу в слободе Кундровской, был атакован отрядом войск подполковника Михельсона и разбит; побежал, направляя путь свой к Казани; находя везде большое количество людей, охотно к нему присоединяющихся, пришел с большою толпою к Казани. Но губернатор, рассудя, что по обширности оного города, не имев войска, кроме гарнизонных баталионов, защитить не в силах, приказал гарнизону и всем чиновным людям и купцам собраться в кремль, в котором и защищался от нападения самозванца, и для лучшей безопасности город зажечь. Пугачев же, подоспев с толпою, делал в домах, от огня дымящихся, грабеж и небольшие нападения к кремлю; но узнав о приближении подполковника Михельсона, с деташементом, оставя добычу, вышел к нему и вступил в сражение, но был прогнат от города, и наступившая ночь спасла его от преследо
 вания; а потому, отошед за несколько верст от Казани, остановясь, ночевал; а с наступлением дня подполковником Михельсоном вторично атакован и совершенно разбит, но успел с своими двумя друзьями спастись бегством и перебрался за Волгу, в провинцию Симбирскую, и вскоре с набравшеюся к нему новых последователей толпою направил путь свой в Астраханскую губернию, грабя дворянские имения, но нигде не останавливаясь на долгое время, боясь подполковника Михельсона, который, переправясь через Волгу, следовал поспешно за ним. Но самозванец и при скором своем ходе, узнав о шедшей из Царицына первой полевой легкой команде, следующей по дороге к Саратову, ему встречу, на марше ее во время перехода чрез глубокой овраг нечаянно напал и без всякого сопротивления взял и с ее орудиями, командира оной и офицеров побил, а нижних чинов взяв с собою, пошел далее. Но под Черным Яром, в Астраханской губернии, был догнат подполковником Михельсоном и разбит совершенно, но также успел с своими двумя друзьями и другими сообщниками, в числе около ста человек, спастись от поимки и перебраться обратно чрез Волгу. 	Он направил путь свой [Киргизскою] степью к городку Яицкому; но не доехав до оного верст за шестьдесят или более, товарищи, тогда с ним бывшие, его остановили, и с двумя главными бунтовщиками связав, дали немедленно знать о сем к подполковнику Симонову, в означенный городок, от коего для взятия и привозу к нему самозванца с его товарищами послан с небольшою командою старший сержант Бардовский, который их привез в Яицкой городок к упоминаемому подполковнику, а по насланному к нему повелению отправлены в Симбирск к прибывшим в оный для следствия графам Панину и Суворову. Туда ж отправлен из Оренбурга и казак Чика, где и были судимы, и по конфирмации последовавшей отправлены для учинения над ними казни. Самозванец и два его товарища, главные из яицких казаков бунтовщика, в Москву, где им на эшафотах отрублены ноги, руки и головы; а Чика в Уфу, которому, за рекою Белой, пред городом, отрублена голова и воткнута была на поставленном столбе на шпиль; сотник Подуров, капрал Калмыков и ссыльный Хлопуша, судимые в Оренбурге, по сентенциям: первые два военного звания лишены чинов, Подурову отрублена голова и воткнута на шпиль, поставленный на висилице, а Калмыков загонен сквозь строй шпицрутенами; а последний, Хлопуша, гражданского, судов последовавшим "решением" повешен на сказанной висилице. Яицкие казаки в наказание за их бунты имянным государыни императрицы Екатерины 2-й указом наименованы Уральскими; а по сему наименованию и река и городок Яицк названы Уралом, и вверху оной стоящая крепость Верхояицкая переименована Верхоуральскою, и повелено сей бунт предать вечному забвению и означающие смертную казнь висилицы и другие знаки сломать, а последовавшие во время оного от разграбления претензии и иски казенные и частных людей уничтожить.
 В. ПОМЕСЯЧНЫЕ ВЫПИСИ ИЗ АРХИВНЫХ ДЕЛ.
 I. СЕНТЯБРЬ 1773-го.
 Первая бумага о Пугачеве. От ген."ерал"-пор."учика" кавал."ера" и оренб."ургского" губ."ернатора" Рейнсд."орпа".
 	Рапорт. Из управляющей Войском Яицким Комендан"т"ской канцел."ярии" представлена ко мне копия с полученной в той канц."елярии" от дворц."овых" Малык."овских" управительских дел промемории о пойманном там и отосланном в Синбирскую канцелярию беглом донск."ом" каз."аке" Ем."ельяне" Пугачеве..... А яицкой казак Денис Пьянов у коего он Пугачев квартиру имел и о том разговаривал (о побеге в Турцию) пред тем скрылся и бежал, однако строго сыскивается. Янв."арь" 1773.
 			*** 	В совете 1773 "г." сентябр"я" 28 в Орен."бурге" положено конфедератов, отобрав у них оружие, под конвоем отправить в Троицкую креп"ость".
 			*** 	Брант, из поселенных набрав 500 чел., поставил половину около Кичуевского фель"дшанца", а другую в низ по Черемшану, между Ставрополем и Кичуем, да сек."унд"-ма"иору" велел с командою (300 чел"овек") спуститься в низ по Волге для обсырвации.
 			*** 	[Г. ф."он" Брант, оставя город под надзором генерала-порутч."ика" и кав."алера" Баннера, и генерал-маи"ора" Веригина 13 окт."ября" выступает из Казани для примечания за Пугачевым.] 	Сент."ября" 25. Рейнс."дорп" объявляет, что Пугачев неуспешно подступал под город Яик, - прогнанный комендантом подполковником Симановым. - От него Пугачев пошел далее, забирая людей и пушки, и вешая непристающих к нему, пробрался к Илецкому городку, прислав к тамошнему атаману Портнову угроз."ный" лист. - Старшины выдали верного атамана. 	Между тем 2 раза писал он к Киргиз-кайсацкому Нурали-хану. 	Получив сие извес."тие", отрядил я к Илецк."ому" городку барона Билова (бригад."ира"), 110 чел."овек" Алексеевского полку да 90 гарниз."онных" да казак."ов" конных 150, резерв."ом" ставроп."ольских" калмык 60 (всего 410 чел"овек") и 6 полевых пушек. Да и подполк."овнику" Симонову предложил послать к Илецк."ому" "городку" 6-ой полевой команды командира Наумова. Да из Ставроп."оля" 500 чел."овек" калмыков послал прямо на встречу. Да из башкирц."ев" до 500, да татар до 300 употребил на то же.
 			*** 	28 сент."ября" 1773 года. Г."енерал" Рейнсдорп доносит, что Пугачев умножа свою шайку яицкими и илецкими казаками - пришел 1) в Рассыпную, 2) в Нижеозерскую, 3) устремился на Татищеву, где находился отпр."авленный" от г."енерала" Рейнс."дорпа" бригадир Билов с корпусом, и тамо половину крепости сжег, разбил корпус и идет к Оренбургу. В следствии сего был общий совет, где и положено: 	l) У конфедератов (?) кроме иноземцев отобрать ружья, и отправить их в Троицкую крепость под строгим смотрением. 	2) Все мосты через Сакмару разломать и пустить в низ по реке. 	3) Сеитовских татар взять в город для защиты (?). 	4) Артиллерию поручить дейст."вительному" ст."атскому" совет."нику" СтаровуМилюкову.
 	5). Разночинцам имеющим оружия назначить места, а не имеющих определить к потушению пожара, для сего иметь им воду и быть в команде у г-на Обухова (директора) и вооруж."енным" у г-на обер-коменданта. 	6) Отлучившегося от назначенного места расстрелять в пример прочим. 	7) Слабые и неукрепленные, способные к перелазу, места осмотреть г-ну Стар."ову"-Милюкову. 	8) Сеи"товских" татар поручить г-ну Тимашеву (колл."ежскому" советн."ику"). 	Подписали: 	Иван Рейнсдорп, 	- Генер."ал"-ма"иор" и обер-коменд"ант" Карл Валлейстерин, 	Ст."атский" действ."ительный" сове."тник" Старов-Милюков, 	Кол."лежский" сове."тник" Иван Мясоедов, 	Подполк."овник" и легких войск войсковой атаман Василий Могутов, 	Надв."орный" советн."ик" и Ор."енбургской" погран."ичной" таможни директор Петр Обухов.
 			***
 (Сент."ября" 25 первые успехи Пугачева). 	Первое известие о Пугачеве получено чере"з" киргисцев, потому что посланные от яицкаго коменданта еще в Самару доехали 23 сентября. 	Слухи носятся, что он коменданта и атамана Козицкого в крепости повесил, а беглого сержанта принял к себе в секретари - писал к киргизскому хану грамоту, требуя от него помощи. - Но хан отослал ее к губернатору оренбургскому. 	3 октябр."я" 	Поселенные команды забыв военные обряды совсем сделались мужиками. 	Помещичьи крестьяне ненадежны.
 Именной указ ген."ерал"-м."аиору" Кару 14 октября.
 	Взять в свою команду все войска там находящиеся, да 300 чел."овек" отправл."енных" при генерале Фреймане, да из Новагорода гренадерскую роту, да башкирцов, и поселенных в Казанской губернии. 	[Из Воен."ной" Колл."егии". Ему же знать дают, что сверх того 300 чел. из Томско"го" полку и одна пушка.] Вятскому полковнику Миллеру 2 пушки. 	Отправить роту (14 окт."ября") в Москву, оттуда в Казань.
 			*** 	(Октября 8."го"). Ф."он" Брант уведомляет, что в канцелярию находящийся на Стерлетоматской соляной пристани командир секунд-маиор Маршилов дал знать - что посланный от него в Оренбург для разных закупок прапорщик Синберянин, объявил, что проехав 2"го" числа Сакмарской казачий городок, и приехав к горе называемой Гребнем, по ту сторону реки Сакмары, от Оренб."урга" верстах в 20, усмотрел в Каргалинской татарской слободе необыкновенное пламя, и город Оренб."ург" окружен неведомо каким войском и слышна происходимая там пушечная и оружейная пальба - продолжавшаяся, по примеру, часа 4 - и потому он воротился. 	А от Рейнсдорпа известия не имею.
 	Отст."авной" сотник Лепилин объявил Симанову, что Пугачев скитался по степи в 100 в."ерстах" от Яиц."ка" к Сызрану, и с ним 2 недели тому встретился и разговаривал, чем (сот."ник" Леп."илин") и произвел сумнение в жителях.
 			*** 	Отошед от Яика Пугачев писал к Нурали-Хану, требуя ста кирг."изцев" да сына в аманаты.
 			*** 	Симан."ов" треб."ует" от Рейнс."дорпа" 500 калмык - выслано 316.
 			*** 	В следствии взятия Илецка - туда послан Билов с 410 рег."улярных" и нерег."улярных" с предписанием забирать по дороге людей с форпостов и из крепостей.
 			*** 	За взятие Пугачева обещано "?" 500 р., а за мертвого 250.
 			 *** 	Симонову велено послать ма."иора" Наум."ова" с командой - и с казаками - а к им навстречу послано [для присоединения] 500 ставр"опольских" калм."ыков" да 500 ближайших башк."ирцев" да 300 Сеит."овских" тат."ар".
 			*** 	По всей губернии дано знать о Пугачеве - также и губ"ернатор"ам сибирск."ому", казанск."ому" и астрах"анскому".
 			*** 	Распоряжения Рейнсд."орпа", совет и по"стоянное" войско находящее"ся" в Оренб."урге". [Войско Пугачева], первые [сии] покушения. Губ."ернатор". - История осады, весь октябрь. - П."етер"Б."ург" Карга"ле". - Казань. - Распоряж."ения" Бранта - разбитие Кара и бегство оного.
 			*** 	25 сент."ября" Билов репорт."ует" о взятии Рассыпной, где находились и 100 чел. пех."оты" и каз."аков", присланных туда Харловым.
 			*** 	В следств."ие" подтверждения башкирцам идти к Ил."ецкому" Гор."одку".
 			*** 	26"го" 300 тат."ар" отправлено к Билову. А Корфу велено с 5-ти креп."остей" прислать в Оренб."ург" по 20 челов."ек"
 			*** 	27"го" рапорт маи"ора" Крауза ком."енданта" Чернореченск."ой" креп."ости" о стрельбе под Тат."ищевой". Краузу приказано (в случ."ае" опасн."ости") идти к Оренб."ургу".
 			*** 	Сеитовск."ие" татаре по вз."ятии" Т."атищевой" возвратились в Оренб."ург", а башкирцы не бывали.
 			*** 	Татары отказались от службы. Калмыки бегут с ф."ор"постов, в Оренб."урге" волнение. 	Сакмарск."ие" каз."аки" из Оренб."урга" высланы на Озерную дистанцию, а калмыки взяты в город.
 			***
 	 Войско в Оренб."урге"
 6-ой, 7-ой, 8-ой полевых и Алексеевской команды к высылке 	 способных...............682 	 неспособ."ных" .....139 Здешн."его" гарнизона 	 с."пособных".........2055 	 н."еспособных" ......582 Арт."иллеристов" и инж."енерной" служ."бы" 	 сп."особных"............82
 			***
 Нерегул."ярных" Войска яицкого каз."аков" сп."особных"..........392 Оренб."ургского" войска сп."особных".............58 	 несп."особных"...........................................453 Сеитовских татар неспособ."ных".....................248
 			***
 Неспособ."ные" иные в расходе, другие от позжения сена, и худобы лошадей.
 			*** Всего регулярн."ых" способн."ых"........................3269 Нерегул."ярных" неспособ."ных"..........................1422
 			*** Из оных на семи дистанциях по 80 ч"е"л..........(560) При 70 орудиях по 5 чел.........................................(350) 	в разных внутр."енних" местах в карауле 	и при должности ..............................................(461)
 	 Итого в расходе ..........................................1371
 К высылке действительно способ."ных" регуля."рных".............................................................1448 Нерегуляр."ных"..........................................................450
 ............................................1898
 II. ОКТЯБРЬ И НОЯБРЬ 1773.
 Немец."кое" письмо Рейнсд."орпа".
 	Окт. 7"го" Оренб."ургской" губ."ернии" Бугул"ь"минского ведомства села Богоруслану, крест."ьянин" ясашный Алек. Кирилов, который вчера приехав в тат."арскую" деревню Кушлумешеву с Оренб."ургской" стороны и был в Сакмарской креп."ости", по самой чистой совести показал. 	1) Во вторник окт."ября" 1"го" приехал он в Сакм."арскую" креп."ость" по своей надобн."ости", а часть яицкой шайки стояла в тат."арской" деревне Каргале и большая была видно около Оренбурга, при коей имеется тот, кто называет себя имп"ератором" Петр."ом" III сказывая о себе, что я ваш г"о"с"у"д"а"рь. 2) Самозванец приехал верхом в полдень в Каргале - для него пос"т"ланы были ковры и поставлен стул. - Его ожидали. - Как стал он с лошади слезать, то его двое подхватили под руки. - Когда он ехал, все сняли шапки, а как слез с лошади, то пали все на земь и лежали до тех пор пока сел и сказал: вставайте детушки. Потом допустил всех к руке и спрашивал: где у вас люди хорошие? На то учтиво ему доложили, что забраны все в город. Из Каргале приехал в Сакмарскую креп."ость" имея при себе несколько своих (остальные были ближе к Оренб."ургу") а сие Кирилов не сам видел, а объявляет слышанное. 3) В креп. "ости" у станичной избы пос"т"ланы были кошмы, на них стоял стол с хлеб-солью, пред столом стул - а поп стоял с крестом и со свя."тыми" иконами по обыч."аю" церк."овному" и как въехал в креп."ость", начали звонить. Его встретили как и в Каргале. Он приложился ко кресту, хлеб-соль поцаловал, сказал: вставайте, детушки - допустил к руке и потом спросил: где ваши казаки? На "что" отвечали учтиво: иные на службе, другие забраны в Оренб."ург", а оставлено для почтовой гоньбы 20 челове"к", но и те скрылись. Он приказал священнику - чтоб они были сысканы, для того тебе приказываю, что ты священник и атаман - а если не сыщете, только и жить будете. Почему сколько можно было тех казаков и сыскали, и ему на другой день представили. Он с того места поехал обедать к атаманову отцу и обедая выговаривал: Если бы да твой сын был при своей команде, то бы ваш обед был высок и честен. После обеда велел было взять старика с собою к наказанию, говоря: Хлеб-соль твоя помрачилась - и сын твой какой атаман, что место свое покинул? Но бывшие с ним казаки старика от наказания упросили, а велел он его скованного посадить в стан."ичную" избу, где о
 н ночевал, а на другой день освобожден. При отъезде его спросили сакмарс."кие" казаки, сколько взять им с собою провианту. - Возьмите, отвечал он, краюшку хлеба, ибо меня проводите только до Оренбурга. Между тем толпа башкир, по приказу губернатора, окружила город, но взята Пугачевым в его шайку. А на берегу Сакмары в сие время повешены 2 чел., а на другой день 4. - А говорил он: что я сил тратить не стану (в приступах) а выморю город мором. - 	А палит он много, только по пустому.
 			*** 	Окт."ября" 9-го Рейнсдорп"а" рапорт. 6-го корпус из 1500 чел."овек" регул."ярных" и иррег."улярных" войск под начальством маиора Наумова, сделал вылазку - часа с 2 стрелялся и ретировался в город без успеха. 8"го" числа казаки, напав на партию мятежников, выехавших на грабеж Меновного двора, взяли в плен оных 120 чел."овек" и казаков яицких и илецк."их" 7 чел. - В следствии сей удачи Рейнсд."орп" хотел сделать новую вылазку, но обер-комендант уведомил его, что г.г. командиры на то не решаются - и Рейнсд."орп" остался в оборонительном положении.
 			*** 	Октябрь 23. Указ императрицы ген."ерал"-маи."ору" Кару. 	Дается ему в команду рота Томского полка. 	Из могилевской и псковской губ."ерний" по две легких полевых команды в Саратов. 	От к."нязя" Вас. Мих. Долг."орукого" из Бахмута в Царицын 2 эскадр."она" гус."ар".
 			*** 	Рапорт ф."он" Бранта 21 ноября. 	11 ноября Чернышев выступил из Переволоцкой кр."епости" в Татищеву и надеялся 13"го" занять и Чернореченскую. Кар писал ему возвратиться, но посланный не мог его догнать. [Он] Чернышев был в опасности быть отрезан, и тем Сакмарская линия оставалась беззащитна.
 			*** 	В Казани состоит около 4,000 отправленных на поселение в Сибирь - да из Моск."овской" разыскной экспедиции 700 человек, да колодников до 2 сот осужд."енных" в ссылку в Ор."енбург" да и поляки - и нечем их продовольствовать, ибо подушную платят здесь дурно, особенно татары. - 	Калмыки держатся смирно около Бузулуцкой кр."епости", где их кочевка - но ждут 3,000 чел."овек" с старшиною и с пушками, чтоб идти на Казань. Кар послал противу их пристойную команду с пушк."ами" и башк."ирцами".
 			*** 	По объявлению каз."ацкого" капрала Тим. Соколова, 13"го" Черныш."ев" ночью прибыл в Чернореченскую кр."епость" и сделав небольшой роздых, пошел к Ор."енбургу". 	Он стал переправляться через Сакмару, за 6 верст от Ор."енбурга" был атакован и захвачен. 	Приведенные к Пугачеву Черныш."ев" и все шт."аб" и обер-оф."ицеры" и несколько ундер-оф."ицеров" были в кр."епости" Бердинской перевешены, а салдаты (кроме убитых при взятии пушек 7 человек) взяты в толпу. 	Того же дня вступил в Ор."енбург" бригад."ир" Корф - и на завтра учинена вылазка (!) под его предводительств"ом". У Пугачева было 50 пушек, Корф действ."овал" ружьями, но неприятель на оружейный выстрел не подъезжал (!), взятые в плен чернышевские солдаты были без ружьев и стояли поодаль. Вечером Корф отступил и возвратился в город сопровождаемый пушечн."ыми" выстрелами Пугачева. 	На другой день Корф подослал к Пугачеву агента с уверением, что он сдаст ему Ор."енбург" (заманивая его). Пугачев, остановя свое войско на расст."оянии" пушечного выстрела, сам с своими казаками, подъехал к городу и возвратясь вскоре пошел в Бердинскую кр."епость", где и живет в казачей избе, а сила его частию в креп."ости", частию в поле в землянках и в шалашах. 	Казаков и всякого сброду у него тысячь 25 (!), а пушек около ста - в хлебе есть недостаток и для того на Бузулуцкую кр."епость" и в окрестные места отряжается 2,000 каз."аков". - Чернышев был предан казаком (Падуровым), который и награжден кафтаном и деньгами. Пленные солдаты обезоружены - за побег объявлена смертная казнь. Он, Соколов, ушел с хорунжием Чеботаревым во время тревоги, проведши ночь в кустах, а после бездорожными местами выехав на Новосергиевскую крепость.
 			*** 	Ноября 21"го" ф"он" Брант - письмо к Фрейману. 	На Осокином заводе прикащик намерен обороняться, и просит помощи, но как сие невозможно вам, то взяв от него ружья и пушки, приказать ему работников распустить и самому бежать коли успеет.
 			*** 	Ноябр"я" 21"го". Кар едет в Москву под предлогом лома во всех костях и неимения лекарей, поручив корпус Фрейману.
 			*** 		 Полк."овые" коман"ды". 	Легкие полковые команды состояли из 60 чело"век" драгун, 270 мушкат."еров", 48 егирей.
 			*** 	 Рапорты ген."ерала" Кара.
 	31 октября. Кичуевской фельд-шанц. 	Опасаюсь только того, что сии разбойники сведав о приближении команд, не обратились бы в бег, не допустя до себя оных, по тем же самым местам, отколь они появились - (письмо ген."ерала" Кара к гр."афу" Зах."ару" Григ."орьевичу"). Он идущему по Сакмарской линии полковнику и симбирскому коменданту Черн."ышеву" предписал как можно скорее занять Татищ."еву" крепость - а ген."ерала" Фреймана, как скоро придет, отправлю для его подкрепления. Преследовать же их, по зимнему пути, и по недостатку конницы, трудно будет.
 			*** 	Ноября 15-го объявляет Коллегия г."енералу" Кару, что командующий в Сибири войском ген."ерал" пор."учик" Декалонг, сделал свои распоряжения.
 			*** 	От 3-го ноябр"я" - рапорт Бранта, что казаки зовут Пугачева зимовать на Яик, а башкирцы на Урал. -
 			*** 	 Рапорт ген."ерала" Кара от 6-го ноября. 	Услышал я, что бездел."ьник" Пугачев с надежными своими разбойниками прижался в угол к устью Сакмаре реке, около озера, пониже Бердинской слободы верстах в 2, подле Атубинской горы, как видно - с намерением бежать Заяицкою степью.
 			*** 	Показание Синбирск."ого" баталиона солдата Савина Степанова. - Было их у Чернышева с калмыками и казаками 800 человек и 14 пушек, да один единорог. - В Сороченской крепости один (Подуров) вызвался его провести к Ор."енбургу". По утру рано 13"го" н."оября", под Ор."енбургом" на урочище назыв."аемом" Маяком, во время переправы обоза, атакованы. Отстреливались из пушек и ружий - но были все захвачены. Казаки и калмыки передались (кроме калмыцкого полковника). У солдат отобраны были ружьи, тесаки, сумы - они поставлены на колени. - Читана присяга, и их обстригли в кружок по-казачьи. Повешены 38 чел."овек", в том числе жена одного прапорщика. 	Каз."ачий" капр."ал" Вас. Тимаков, по причине воровских застав, не могши доехать до ген."ерала" Кара. прибыл. В Бузулуцкую крепость. Комендант оной уехал с командой неведомо куда, но команда возвратилась. У самозванца тысяч 9 войска. - В Оренб."урге" тысяч до 5.
 			***
 	 Рейнсдорпу.
 От Си"м"бирск."ого" бат."альона" капитана Ружевского рапорт.
 	Находился при Петре Матвеевиче Чернышеве. 12 ноября прибыл на хутор г. Рычкова близ Чернореченской креп."ости" и отправил 2 казака с репортом к г."енералу" Рейнсдорпу. 	13"го" в ноч, в 1-м, прибыли в креп."ость" и разположился было по квартерам. - Потом приведенные самарским атаманом 2 Углицкие казака объявили о разбитии Кара, и о взятии 170 гренадер, бывших в Синбирске для приема рекрут (что Чернышеву было известно), тоже подтвердил и солдат Крылов и человек 5 казаков, приехавших из шайки. Они советовали пойти к Ор."енбургу" ночью, во избежании атаки. Ч."ернышев" отдал приказ к маршу и сбору без барабана и мне приказал нарядить 60 человек каз."аков" и атамана Чепурнова, дабы он расставил около крепости часовых до того времени пока не придем к Сакмаре - а Крылов и 2 сакмарские казаки были при нас, уверяя, что Пугачева пикет в 4 верстах от той дороги, а что если на рассвете и увидят, то Ор."енбург" уже близко. Достигнув Сакмары, начали мы переходить по льду - а Ч."ернышев" отрядил меня. 	Я первый переехал с легким войском и по приказанию Черн."ышева", взяв с собою 5 чел., поехал с рапор."том" к ваш."ему" прев."осходительству" - а артиллерия и несколько чел. Си"м"бир."ского" бат."алиона" переправились. - Приехав благополучно, вышед из дома в."ашего" пр."евосходительства" услышал я пальбу (?)
 			*** 	Ноябр."я" 24"го" упр."авляющий" Яицким войском Симанов жалуется высокостепеннейшему и достопочтеннейшему Нурали-Хану киргиз-кайсацкому на своеволие его людей и стращает скорым приходом регул."ярного" войска.
 			*** Дек"абря" 13"го" указ госуд."арыни". 1) Смотрителям из дворян, учрежд."енным" во время Чумы, предпис."ывается" осмотреть дороги (заваленные) и заставы. 2) в селении, где нет начальника, выбрать из лучших людей смотрителя. 3) Караул в селах должен наблюдать за проходящими. 4) В случае насилия чинить отпор. 5) О сильных шайках объявлять начальству. 6) Сотским и десятским присутствовать на базарах. 7) Купцам, обозам и проезжающим остановок не чинить.
 			*** 	Военн."ая" Колл."егия" 23 окт."ября" 1773 г. уведомляет Бранта, что из Могилева и Псковской губ."ернии" велено 4-м полевым командам следовать в Саратов и там ожидать дальнейших повелений от Кара, Рейнсд."орпа" или ф."он" Бр."анта"; ген."ерал"-анш."ефу" Долгоруко"ву" предписано-же отправить из Бахмута в Царицын два гусарских эскадрона.
 			*** 	Смоленских гарнизонных баталионов сек."унд"-маиору Кичуну (тогда же) велено башкирцев вести против Пугачева.
 			*** 	Хотя после прекращения бывшего в войске Яицком мятежа и казалось был повидимому наружный покой, однако последующее время открыло, что тот покой был притворный, а внутренне зломышленный - - - Казаки, забыв свою недавно возобновленную в верности присягу и высочайшее оказанное к ним монаршее милосердие etc. 	Сент."ября" 25"го" 1773-го 	(Донесение Рейнсд."орпа" императрице).
 			*** 11 ноября рапорт ген."ерала" Кара в Коллег."ию". 	Г."енерал" Кар запасаться начал провиантом, по причине малоселения и преумножения команд - и во ожидании артиллерии и 2-го гренадерского полку стал по-маленьку подаваться вперед, чая соединиться с башкирцами и мещеряками, высланными от Уфы и с гренадерами, 160 чел. 	Между тем, узнал от уфимского воеводского товарища Богданова, что бежавший из Оренбурга ссыльный работник Хлопуша, пробирается к Пугачеву с Авзянопетровского Демид."овского" завода с возмутившимися крестьянами и 500 башкирцов - и ведет пушки и мортиры. [Я] Кар хотел их перехватить в деревне Имангулове по Моск."овской" дор."оге", отрядил секунд-маиора Шишкина с 300 в дер."евню" Юзееву, а сам пошел за ним с ген. Фрейманом. Но Шишки"н" был атакован, при чем 18 человек тотчас передались на сторону мятежников - К."ар" вступил в Юзееву часа в 4 ночи. Не мог, по причине неспособности конницы, атаковать, и стал ожидать света. 8-го оказалось неприятелей 600 с одною пушкою, читан им манифест, и рассеяны несколькими выстрелами. 	В полночь услышал ген. Кар выстрелы позади его, то, боясь быть отрезан, стал отступать - и был атакован 2,000 человек и 9 пушками. 	Команда 2-го гренад."ерского" полку поручика Карташева была захвачена вся по его оплошности (каждый спал в своих санях). 	Мещеряки и башкирцы, коих поблизости было 150 в деревне Сарманаевой, не пошли на помощь, не смотря на приказание князя Уракова, и разбежались. - 	Кар отстреливался 8 часов 17 верст - потеряв 123 чел. убитыми, ранеными и бежавшими, и потеряв несколько подвод с амуницией и хлебом.
 			*** 	У Кара был единорог, на коим подбили лафет, и 4 ненадежные пушки. Против мятежников действовали одни стрелки, а в рассыпную стрелять из пушек было неудобно.
 			*** 		 2 октября. 	Генерал-аншеф фон-Брант, уведомленный Рейнсдорпом о Пугачеве, приказал Миллеру (командиру над поселенными (?) вооружить человек до 500, и разделить на 2 части поставя одну около Кичюевского фельд-шанца, а другую вниз по Черемшану реке, между Ставрополем и Кичюем на половине дороги. - Находящемуся на Волге одному секунд-маиору для искоренения разбойников, с командою из 30 человек, - спуститься по Волге для примечания и осторожности. Синбирским и сызранским канцеляриям принять должную предосторожность. Здешнему обер-коменданту, в подкреплении поселенных команд, - собрать половинное число всех караулов и гарнизонов, и назначенных для отводу рекрут и преступников команд, - при надежном штаб-офицере вслед за 2-мя единорогами, отсель отправленными к г-ну Миллеру. 	Также писано и в Москву к генералу Волконскому.
 			*** 	 От ген."ерала" Волконского. 	У меня здесь гарнизон по случаю рекрут."ского" набора и с поселенными в Казань весь откомандирован. А Томского полку по городу и около его содержать караулы; от чумы во многих местах заставы; да из оного 200 человек послано за рекрутами. Однако, 300 человек с пушкою под командою капитана на ямских подводах окт."ября" 9 дня отправил.
 			*** 	 (Указ Кару 14 ок."тября" 1773) 	Ген."ерал" Фрейман находился тогда в Калуге для набору рекрут. 	Кар сдал свою бригаду и дела по рекрутскому приводу в П."етер" Б."урге" (рекр."утский" прием) ген."ерал"-маи."ору" Нащокину. 	Указ В. Мих. Долг."орукому" (ген."ерал"-анш."ефу") о мерах около Донских пределов - 15 окт."ября" (главноком."андующему" 2-ой армии). 	Ген."ерал"-м."аиор" Потапов, кр."епости" св. Дим."итрия" обер-коменд."ант"; полк. Цыплетов, царицынск."ий" ком."ендант"; ген."ерал"-м."аиор" Левин, астрах."анский" об."ер" ком."ендант". От 15 окт."ября".
 			*** 	22 ноября в Казани войска 1600 регулярного, 1369 нерегулярного. Сверх того для отводу пушек к Черныш."еву"30 чел., поруч."ик" 1. - Да для поиску к Богоруслану сек."унд"-маиор Черносвитов, 140 нер."егулярного" и 135 рег."улярного", артилл."ерии" 10 ор."удий".
 			*** 	Бригад."иру" ф."он" Фегезаку ставроп."ольскому" коменд."анту" дон."осят", что мордва, калмыки, чуваши и господск."ие" кр."естьяне" вообще вз"б"унтовались - от 15 дек."абря".
 			*** 	Окт."ября" 21"го" от войскового наказного атамана Семена Сулина уверение в верности из Черкасского. 	В дек."абре" 2. Ответ и комплименты. 	Ноября 30"го" пишет Волконский, что приезд Кара произвел в Москве неприятное впечатление. Он же объявил через своего брата доктора, что он 16 дней горячкою болен.
 			*** 	При Бибикове находился лекарь Роман Стефанович.
 			*** 	От генер."ал"-поруч."ика" Чичерина, сибирскаго губ."ернатора", окт."ября" 20 дня репорт в Воен."ную" Колл."егию". Он рекрут посылает в Оренб."ург" или в Казань. 	Ответ: ни туда, ни сюда.
 			*** 	Окт."ября" 27"го" дня от Чичерина рапорт. 	2-ая губернская резервная рота и две роты Тобольских баталионов под командою сек."унд"-м."аиора" Заева - всего 535 чел.
 			*** 	9 ноября Декалонг репорт."ует". 	Отрядил он ген. Станиславского с войсками с линий сибирских - а сам на подводах 24 окт."ября" в креп."ость" Троицкую прибыл. Станисл."авский" с двумя легкими ком."андами" прибыл 31 окт."ября" в Троицк."ую", сделав 800 верст в 20 дней, и оттуда к Оренб."ургу" пошел 1 ноябр."я", к креп."ости" Озерной (где команд."иром" бригадир Корф). 	Башкирцы из-под крепостей уводят скот, и злобствуя на киргизцев, на них нападают в степях. Они же следующий из Бухарин караван на 120 верблюдах разграбили и караванщиков 30 чел."овек" убили (NB в конце сентября, топорами и стрелами, а найдено в портяном мешке ячменных круп, да башкирскую крупу, и сапог башкирских). Из Зелаирской креп."ости" взял Пугачев 60 чел. солдат да денег 2 воза в октябре, а с Твердышевского завода 400 чел. и денег 20 возов. 	За поимку казака дает он по 100 рубл. башкирцам (?).
 			*** 	Указ в завод Авзян Петр."овский" самодерж. и проч. - - - Максиму Осипову, Давыду Федорову и всему миру мое именное - - - Исправьте вы мне вел."икому" госуд."арю", мартила и с бомбами. 	Разбой сей случился окт."ября" 26."го"
 			*** 	Башкирцы Абакай, Избай, Муса разграбили 24"го" медный рудник Уртазымской. -
 	1773. 22 ноября получил Брант р"а"порт из Уфимской ка"н"цел."ярии" и тамошнего ком."енданта" Мясоедова, что Стерлитамацкая пристань атакована и что бывший у соляных дел командир сек."унд"-м."аиор" Маршилов да находящийся при наряде башкирцев на службу маиор Голов бежали, а люди их с экипажами, также казна денежная и дела, разграблены - а салдаты их с артиллери"е"ю, остались при той пристани. Брант, Кар и Фр."ейман" отказали в помощи Уфе, а предписали в крайности бросить в реку казну и порох; Фрейману ф."он" Брант предписал издали защищать Казань (он хотел ретироваться ближе) и назначил ему разположиться между Кич."уевским" фел."ьдшанцем", Бугульмою и Бугурусланскою.
 	Увещание Рейнсдорпа: 1773, окт."ября" 2. Предлагает яицким и илецким мятежным каз."акам" выдать самозванца и тем заслужить себе прощение. Дает знать, что Пугачев пред сим в Астрах."анской" губ."ернии" пойман в равномерном злодеянии и жестоко наказан.
 	11 ноября Кар собирается уже ехать из своей армии. 	27 ноября. Посылают на подкрепление Кара из П."етер"Б."урга" 2 пехотных, 1 гусарский, шесть 6 ф."унтовых" пушек. Из Смол."енска" 1 карабин"ерный" и Чугуевской казацкой - также и генералитет. 	29 нояб"ря". Указ Бибикову (второй).
 	Войско Кара и Фреймана: из Москвы Томск."ого" 300, да рота гренад."ер", 4 полковых орудия. 	из Новг."орода" Вятского п."олка" рота гренад."ер". 	Из П."етер"Б."урга" 2 12/ф."унтовые" пушки. 	Да в Казани из армейских командированных за рекрутами 295. 	Гарнизонных 1485 [NB из коих некоторые следовали к Оренб."ургу" под ком."андой" ген."ерал"-м."аиора" Варнстеда, а некоторые были на Сакмарской линии под ком."андой" Чернышева, кроме закрывавших Каз."анскую" границу вооруженных поселенных и нерегулярных 710]. 	Сверх того идут из: 	Смоленска бывшие в Белоруссии 4 легких полевых команды, из Бахмута 2 гусарские эскадрона. 	В Оренбурге кроме гарнизонных три легких полевых команд"ы". 700 башкирцев из Польши при маиоре Кичуне. 	В Астрахане и Царицыне 2"м" легким поле."вым" ком."андам" велено быть готовым.
 III. ДЕКАБРЬ 1773.
 	Октября 15 манифест государыни - повелевается отстать от шайки Пугачева, под опас."ностью" самому быть бунтовщиком и возмутителем. 	Декабря 2"го". Из Ставроп."ольской" канцелярии дают знать в В."оенную" К."оллегию", что калмыки объезжают деревни и грабят. А 29"го" н"оября" разбили деревню в 12 верст."ах" от города и ун."тер"-оф."ицера" Селифановского до гола раздели - а в Ставроп."оле" всего 200 человек худо вооруженных да черкасс чел. до 30, на коих надежда плоха. 	7"го" декабр."я" Фрейман доносит в В."оенную" К."оллегию". 	Башкир."ец" из Уфимск."ой" провинции откомандированный командир Тевкелев (сек."унд"-маиор) был послан с оставшимися от побегов и с прибывшими из Польши башк."ирцами" в Нагайбацкую крепость для препровожд."ения" пехоты и для примечания казаков. Возвратясь оттоль он разположился в деревнях Крым-Сарае и Акбашевой (23 вер. от Бугульм"ы"). 6 дек."абря" напали на него башкирцы, и соединясь с его командою, увели, а деревню выжгли (под предводит."ельством" яицких к."азаков" 600 чел.) Старшина Каскын первый ударил маиора по голове. 	От 2-го декабря из Уфы - было нападение на У."фу" с 2 сторон, от реки Белой и от села Богородского - помещ."ичьи" и казенные крестьяне. 	Из Мензелинска там."ошний" командир сек."унд"-м."аиор" Петров от 4 дек."абря" репортует: 2 русские села (от Уфы к Бирску) раззорены башкирц"ами" - а пригород Менз."елинск" имеет всего 3 пушки да 100 чел. старых, дряхлых, без оружия кроме пик да бердышей - (просит о помощи).
 			*** 	Запрещено Пугачевым курьерам и казенным посланцам давать подводы - а их велено представлять ему. Доношение Нагайбацкой канцелярии.
 			*** 	От 5"го" и 6"го" известия о злодейских разъездах в Казанской и Синбирс"ко"й губ."ерниях".
 			*** 	Пехота не успевает за разбойн."иками" (всегда на переменных конях) скачущих по полям покр."ытым" мелким снегом.
 			*** 	Уфа отрезана от Казани.
 			*** 	(Рапорт ф."он" Бранта дек. 4). 	Маиор Голов и Маршилов из Стерлитамацкой пристани бежали. [На место их послан сотник -]. Уфа не в атаке, а около ее, в 10 вер., стоят башк"ирцы". 	4 декабря 1773 г. рапорт капитана Бутремовича к Новохоперскому коменд."анту" полк. Подлецкому.
 	Пугачев в Нижн."е"-Озер."ной" кр."епости" повесил коменданта за то, что сей потопил порох. 	В Сакм."арском" Гор."одке" Пугачев пошел в церковь и сев на стул велел петь молебен, потом привел к присяге солдат (гарнизонных) и дал им цаловать руку, положенную на пелене. 	Казак Василий Елизаров (называвшийся 7-ой член) ездил грабить и бунтовать Бузулуцкой уезд в 30 вер. от кр."епости" Бузулуцкой, отст."авной" переводч."ик" Арапов принял его с ласкою, и напоив до пьяна, отобрал оружие, и спасся, убив 2 злодеев. 	Из Казани и из других мест везут в Москву казну. 	У Пугачева все обстрижены по-казацки и все зовутся казаками.
 			*** 	Декалонг 5 дек."абря" из Верхояицкой креп."ости" доносит: 	1) о разб."итии" Чернышева 	2) О общем бунте башкирц."ев", о взятии ими Стерлитамацкой соляной пристани и намерении идти на Уфу - о их нападении на ген."ерал" м."аиора" Станиславского, идущего в Ор."енбург" по близости Озерной, в деревне Сакмаре - о отряде 3.000 противу его (Станисл."авского"), кои вероятно встретят его по сю сторону Губерлинской крепости в гористых и ущелистых местах - о взятии Овзянопетр."овского" завода и бывшего там киргизск."ой" команды прапорщ."ика" Кандалинцова захватили, и намерены идти на Белозерской завод - и нападали 2 раза на Верхояицкую креп."ость". 	3) Рейнсдорп, помощи не требует, а просит его (Декал"онга") расположить одну легкую команду в Озерной, роту в Ильинской, в Губерлинской и Орской - а 2 легк."их" ком."анды" отправить в Зелаирскую, пустыми местами выжженными башк."ирцами". 	17-го декабря 1773. 	Кречетников из Саратова доносит 1) что кирг."из"-кайс."аки" Мошкарского рода перешли реку Яик и грабят казачьи хутора; 2) что Кундровских татар, кочующих близ Красного-Яра, посланных на смену в Гурьев Гор."одок" взяли в плен; 3) что уже напали они на морскую ватагу купца Вохромеева; 4) что предводители их Нурали-Хан и брат его, Айчувак Салтан.
 			*** 	Реп."орт" от 19 янв"аря" 1774. Январь. 	От Чичерина на Оренб."ургскую" линию и в другие места команд послано:
 На Оренб."ургскую" линию - 535 			 [рекрут] 520 в Челябу				 27 в Екатеринб."ург"		 128 Татар казан"ских"		 571 			 Всего - 1,786
 Из Малороссии 1,000 казак"ов" послано в Казань.
 С Дону 500 каза"ков" (из отставных) под команд."ой" Денисова.
 			*** 	 1773. 26 декабря. 	Нурали прислал в Астр."аханскую" канцеляр"ию" на имя губернатора всеподданнейшее письмо: в конце 1773 получено известие чер"е"з грузина, что кабардинские князья сносят"с"я с крымск."ими" татарам"и" и намерены напасть на российские границы.
 IV. ЯНВАРЬ И ФЕВРАЛЬ 1774.
 	 Январь "1774 г." 	1) Янв."арь". От Фрейм."ана" (из Буг."ульмы"). Список офицер."ов". Пр."емьер"-аи"ор" каз."анских" бат"альоно"в ф."он" Варнстед, дежур-маиором с."екунд"-м."аиор" Черносвитов (Филат) etc. 	2) Маи"ору" Черносвитову приказано следовать с командою в деревню Каменку на выручку маи."ора" Шишкина. 	Подполковн."ик" Гринев получил ордер идти в Самару.
 	Фрейману велено отправить в Самару 4 легких пол."евых" команд"ы". 	5-го. Злодеи около пригорода Сергиевска собирают с жителей подать. [6-го. Известие, что Ставрополь взят] 	Изюмск."ого" гус."арского" капит."ан" Кардашев. 	14-го. Ген."ерал"-м."аиор" Мансуров - освобождает пригород Алексеевск. 	19-го Манс."уров" изв."еща"ет, что отрядил на подкрепл."ение" Ставрополя подп."олковника" Аршеневского. 	Капитан Фатеев из Кичуя идет к Черемшану. 	В Мордовскую деревню Юраули пришло 150 цыганов. 	Сек."унд"-маи."ор" Гагрин нигде не видал неприятеля. 	24"го". - Бибиков в Заинске привел весь уезд в повиновение. 	21"го". Мансуров за деньги послал шпиона в Я"и"ц."кий" Гор."одок" с пакет."ом" к Симанову. NB От Галицына 22"го" войско выступило - у р."еки" Камы разделясь на 3 колоны. 	Полк. Бибиков из Заинск"а" пошел к Мензелинску. У Манс."урова" 3 легкие ком."ан"ды. 	25"го". Маио"р" Гагрин в Кунгур благополучно прибыл. Декалонг идет к Челябе, занятой злодеями.
 			*** 	6-го марта Галицын соединился с полк. Бибиковым. 7-го Обернибесов пошел на Заинск и прибыл в Мензелинск. 	10-го Гагрин репортует, что Белобородов с остальными силами бежал на уфимские заводы. 	10-го от Галиц."ына", что Пугачев ушел в Сорочинскую креп."ость". 	NB 11-го от Галицына. Пугачев напал на передовые отряды его, но был разбит. В следствии сего оставил он Сорочинскую и Тоцкую кр."епости", и бежал в Новосергиевск. 	Сорочинская избавлена появлением Мансурова (соединившегося 10-го марта с Галиц."ыным"). Непр."иятель" бежал выводя жителей и истребляя провиант и фураж. 	Галиц."ын" через 2 дня выступил из Сорочинск."ой", оставя в ней запасный магазин 400 чел. и 8 пушек. Пугачев бежал к Илецкому городку - бунтовщики на него негодуют.
 			*** 	19-го марта Михельсон прибыл в Бакалу и принял от г."енерал" м."аиора" Ларионова начальство (6 пушек). 	22"го" полковн."ик" Шепелев принял начальство от Толстова. 	20 числ."а". Галицын вошел в Переволоцкую, бунтовщики бежали в Татищеву.
 			*** 	Дмитрий Анофриевич Гагрин. 	Салават Юлаев. 	Синбирск."ий" уланск."ий" корпус. 	Шеф сек."унд"-м."аиор" Гладков февр. 23"го".
 			*** Рапорт в коллегию Декалонга 1 апрел."я" 1774.
 	Называющийся поверенным полковником Грязнов, с шайкою "в" 4,000, с 20 пушк."ами" взятых на заводах и малых крепостях, занял деревню Першину близ Челябы, а отправлен."ного" Исетским воеводою ст."атским" с."оветником" Веревкиным серж."анта" Кирьякова повесил. 	Я с 2 пол."евыми" ком."андами" драгун да 120 казака"ми" пошел против него 1 февр."аля" рано, а встретя их взял 2 пушки и обратил в бег, убив 300 чел., а за мятелью и туманом преследовать не мог. - 5 февр."аля" они хотели атаковать Челябу, но не допущены мною. - Конница их имеет над нашей превосходство, и всегда принуждает нашу ретироваться к пехоте и пушкам. - 	Получив требование о помощи из Екатеринб."урга" от полковк."ика" Бибикова, я приказал туда идти 2 передним гарниз."онным" ротам а из Челябинск"а" взяв ст."атского" сов."етника" Веревкина и товари"ща" Свербеева, также казну и удобную артиллерию, а неудобную загвоздя и заколотя ядрами бросил. 	Путь прямой к Екатеринб."ургу" был затруднен пустыми и вызженными селениями, где провианту достать было невозм"ожно". 	23 февр."аля" прибыл я в пригород Шадринск, нашел там 12-ую легкую пол."евую" ком."анду" - и узнал, что передовые 2 гарн."изонные" роты уже 31 янва"ря" в Екатер."инбург" прибыли. - Маиор Жолобов 24 февр."аля" остановил злодеев, расположенных по деревням около Шадринска, разбил их и селения зажег, а схваченных бунтовщиков я повесил. - На другой день устрашенные селения пришли с повинною, и начали подвозить фураж и провиант. 	9-го числа я пошел с 900 чел."овек" противу Ерусланова и Ражева, имеющих 7,000 чел."овек" в деревне Голухиной отсюда в 42 верстах, и разбил их, обратив в бегство. - Наша конн."ица", под предвод."ительством" маиор."а" Жолобова, гнала их только 5 в."ерст", за усталью и глубиною снега. Убито более 1000, освобождено 28, взято в плен 130, пушек 27. - Неприят."ель" бежал к Челябе; Далмат."ов" монастырь, в 40 вер."стах" отселе, в тот-же день освобожден. От 50 и 60 вер."ст" селения вереницами приходят с повинною. Дорогу до Екат."еринбурга" и до Конгур"а" открыта и начинают по ней ездить в одиночку.
 			*** 	18 янв."аря" 1774. Заинск. 	 Рапорт полковника Бибикова. 	Из села Алексеевского идя к Заинску в 30 вер."стах" от оного, близ села Сухарева увидел я пикет. - Злодеи, выстрелив, ускакали. - Я послал тотчас подполковн."ика" Бедрягу с гусарами и с ротой гренад."ер" занять село Сух."арево". - Увидя его злодеи бросились толпою к мосту, сделан."ному" по дороге над лощиной и разобрав его ушли. - Бедр."яга" переправился чрез лощину по сугробу, и занял оное село. - Мужик при входе в улицу ранил рогатиною гренадера и был заколот. - Я сделал роздых ибо пушки мои тяжелы, а дороги так снежны, что и одна лошадь едва идет. - Я знал, что шайка расположилась в 2"х" и 3-х верст."ах" от меня, в деревнях Ерыклы крещеной и Ерыклы и Туба магометан; и на другой день в 8-м часу разбил их, 8 человек убил, 2 взял в плен. Отбитую у злодеев военную амуницию, от которой г-н майор Остафьев и капит."ан" Мертвецов обмирают со страху, при сем к в."ашему" высокопр."евосходительству" посылаю, и еще двух пленных: изволите сами увидеть сих воинов. (Отставной солдат, кричавший гусарам: Бросьте сабли и подите к нам, а другой поп, читавший народу манифест от Злодея). Оставших мужиков я всех наказал и привел к присяге. Из них все виноваты. 	Из села Сух."арева" выступил я 16 числа, и напал на деревню Аксарину (26 верст), в ней жил атаман Ареикул Асеев. - Он выстроился у мельнице, и начал канонаду из 3-х пушек (с правого своего фланга). Я отвечал ему тем же и послал против батаре"и" гренадер. - Неприя"тель" разбежался, оставя пушки, и, скакав в беспорядке, мешали друг другу, и вязли в снегу, где их чел."овек" 200 и изрубили гусары. Нашел я деревню Аксарину пустой, и узнал от двух татар, скрывшихся в авине, что к вечному своему стыду 70-летний капитан Мертвецов сдал им город, на условии, чтоб его не грабили, принял разбойников с честью, 60 ружий положил перед ними, и они 2 дни управляли городом. 	Я пошел к Заинску и в 5 вер."стах" от оного увидел уже их канонаду. Я разделил команду мою на 3 колоны; 1-ая под ком."андой" маиора Неклюдова пошла по дороге сломить рогатки и овладеть батареею, 2-ая под ком."андой" капит."ана" Плахута занять предместье, 3-я занять также предместие по прав."ой" стор."оне" города. Сам же я в 200 саж."енях" от города выстроил батарею и началась обоюдная канонада... Все исполнено было с успехом - рогатки сломлены, батареи взяты, артилеристы перерезаны, предместия заняты - и злодеи бросились бежать и в беспорядочном их бегу, подполк."овником" Бедрягою порублено их на двух верстах чел."овек" до 300. Капитан Мертвецов увезен злодеями; он виноват, но корень всему был отст."авной" прапорщ."ик" Буткевич, захваченный нами, коего злодеи обещались сделать в Заинске командиром. Поп и дьякон, певшие за здравие Пугачева молебен, и встретившие с честью злодеев. 25 деревень пришли в послушание, взятые люди бегут ко мне, я даю им билеты и отпускаю в домы, держать их негде - вчера было их тыс"ячи" 4.
 В Красноярск ком."енданту" подп."олковнику" Пирогову. 	16 февраля рапорт, что в Гурьеве казаки взбунтовались, убили прапорщ."ика" Мякишина, находящ."егося" при земском правлении, убили священника старшину Филимонова, двух офицеров, воинскую команду и обывателей. - Сего ради просят Кречетникова послать туда команду.
 			*** 	21 января Казань. 	Репорт Бибикова в Гос."ударственную" В."оенную" Колл."егию". Прибыв в Казань, тотчас послал я прибывшую в гор."од" Сызрань 24 легкую полевую команду при майоре Муфеле отнять у злодеев Самару, что и исполнено. 	22 лег."кой" пол."евой" ком."анде", при подполковн."ике" Гриневе прибывш"ей" в Синбирск, приказал я идти в Самару же (куда также прибыли 2 Бахмутских посел."енных" гусар эскадроны) и делать поиски вверх по самарской линии до креп."ости" Бузулука. 	В следствии сего Гринев репортует, что 7-го янв."аря", приблизясь к пригороду Алексеевскому, был он атакован, но взял 3 пушки на санях, убил 20 человек, и злодеев прогнал, потеряв 3"х" драгун, гус."ара" и казака, да 4 ранен."ых". 	13-го генер."ал"-маи."ор" Мансуров с протч."ими" двумя (23 и 25) легк."ими" полев."ыми" команд."ами" в Сам."ару" прибыл - и должен чинить поиски к Бузулуку и к Ставрополю. 	Со здешней стороны 5 янв."аря" послал я капитана Кардашевского с одною ротою гусар, с 50 гренадер."ами" и 1 пушкою к городу Арску и далее до реки Вятки (до ее устья при Каме) очистить край сей. А 4-го января послал я полк."овника" Бибикова с 4 ротами гренадер, 3 рота"ми" гусар и 2 пушками к городу Заинску и Мензелинску, о коих не имел известия, и, освободив их, очистить комуникацию их с Богульмою. В следствии сего капит."ан" Кардашев репортует, что он тщетно искал врага, все бежало и рассеилось и ему удалось только убить 2-х и взять 3-х в плен при деревне Каюках. 	Полк."овник" Бибиков 13-го разбил злод"еев" при селе Сухареве, 14-г"о" при деревнях Ярыклы и Туба могометан. 16-го пр дер."евне" Аксарине, а 14-го и самый Заинск взял. 	Генер."ал"-маи."ор" Фрейман репорт."овал", что 13-го янв."аря" при деревн."ях" Иштеряковой и Кувацкой капит."ан" Томского полку Фатеев с 50 грен."адер" 50 крестьян"ами" и 50 малолеток, взял у злодеев 20 чел."овек" в плен, и 4 малые пушки, посадив гренадер на сани, а солдат на лыжи. 	Между тем по трем дорогам к Оренб."ургу" отправил я ген."ерал"-м."аиора" князя Галицына, для очищения их до Бугульмы и Богоруслана и соединиться там постами и разъездами своими с ген."ерал"-м."аиором" Мансуровым. Между тем готовлю провиант и фураж для продовольствия войск в походе чрез Ор."енбургские" степи и все сие будет готово к исходу сего м"е"с"я"ц"а".
 			*** 	1774 г. 14 январ"я". Чернышев к Бибик"ову". За взятие Пугачева обещать 10,000 рублей. Известие, что злодеи выгнаны из Самары, подтверждено. Муфель прибыл в Самару, прогнал мятежников (первая победа над Пугачевым).
 			*** 	Января 1774. 	От царицынск."ого" коменд."анта" велено было чтоб за Волгою расставлены были форпосты, и чинились разъезды из трех сот чел., чтоб скота и людей в зимовьях не оставалось, а убирали бы домой. 27 дек."абря" 1773"го" года киргиз"цы" сделали нападение на форпост, и старшина Терский, прорвавшись сквозь их, прискакал в Дубовку. Тогда у пушки канонера не было, и депутат Дьяченков с проезжающим офицером заряды выпалили. 	Вместо того, чтоб в сию тревогу собраться всем в назначенное место, не было и 10 чел. 	Атаман показал ложно, что киргизцы атаковали Дубовку и отвратил тем погоню. Кирг."изцы" шли на гору пешком ведя лошадей в руках (неподкованные скользили и падали) и на них в сие удобное время не сделано нападения. 	Между тем атаман таскал из своих домов пожитки и тем подавал дурной пример.
 1774 "г." 13 февр."аля" от Чичерина рапорт в В."оенную" Колл."егию".
 	Злодейские силы не только приблизились к Сиб."ирской" линии и к Екатеринб."ургу", но даже и в Сибирь уже вкрались, не смотря на всевозможную предосторожность. [Шайки] Екат."еринбург" окружен (моими) партиями, комуникация пресечена, а между тем вредные слухи сеются везде и по ту сторону Тобольска к Иркутску, где по тракту все жители колеблются. 	Город Челяба (до вступления еще ген."ерала" де Калонга) выдержал 4 нападения, от бродяги Ив."ана" Никифорова Грязнова. На осаде их злодеев побито много, между прочим и сотник Невзоров, главный их бунтовщик. Депеши остановлены и содержатся в Троицк."ой" креп."ости". Последние дистрикты по Сиб."ирской" линии Куртамышевой, Окуневской, Исецкой Шадринской и Далматов монастырь в опасности от взбунтовавш."ихся" крестьян и вступления к ним партий злодейских. Денежную казну отправил я в Тобольск. Артиллерию, из мало укрепленных мест, советую вывезть в Шадринск и там соединить ее силы. 	Екатеринб."ург" осажден, и комуник."ация" от Тюмени пре"с"ечена - я не могу ему помочь. 2 роты Сиб."ирской" линии туда откомандированы, но не знаю, войдут ли. [К] Туда-же идет по Сибирск."ому" тракту с Сиб."ирской" линии маиор Жолобов с 12-ой легкой полевой командою. 	Ялуторовского дистрикта наказанные кнутом за возмущение Андрей Тюленев и Яков Кудрявцев (1-ой в Нерчинск, а другой в Селенгинск) явились вдруг на прежнем жилище в Утяцкой слободе уже из злодейской толпы для возмущения. Они бежали, но единомышленники их захвачены. 	Посланный в окт."ябре" 1773 "г." из Оренб."урга" старшина Ив."ан" Логинов, с двумя сыновьями, в Иркутск, всю дорогу привел в смятение. 	Киргизцы близ Дарьи-реки (?) съезжались и толковали о нападении на Россию.
 			*** 	9 Января 1774. 	От Чичерина. Поручик Федот Пушкарев, конво"иру"ющий полевую артиллерию на Ор."енбургскую" линию, из Челябы доносит, что 5-го поутру челяб."инские" казаки взбунтовались под предводит."ельством" хорунжего Невзорова, взяли полевую артиллерию, и воеводу Веревкина схватили из его дому в свою войсковую избу. Пушкарев, собрав наскоро рекрутскую роту и артил"л"еристов, усмирил бунт, освободил воеводу и артиллерию.
 V. МАРТ И АПРЕЛЬ 1774.
 20 февраля 1774 "г." рапорт Троицкой дистанции бригадира Фейервара.
 	19 февраля к Троицкой креп."ости" подъезжали 3 злодея, с указами Пугачева, из коих один схвачен и показал: его зовут Кондр."атием" Яриным, из Чистоозеркой кр."епости". В Исецкой провинции; над шайкой начальствует бывший в Воскресенск."ом" зав."оде" мясником; от него отряжен бывший на Лугининском Сацком заводе при конторе Масленников, с 1,000 башкирц."ев", который от Челябы до Сиб."ирской" границы все селения взбунтовал. От главного начальника прислан к Ичигиной креп."ости" отст."авной" каз."ак" Осип Созонов, а сам главный начальн."ик" находится в Челябе. А генерал Декалонг выступил к Сиб."ирской" границе, через Башкирскую степь. Озерная кр."епость" (слышно) взята, а в Орской все спокойно, и жители через Киргизскую степь пошли прямо к Сиб."ирской" гран."ице." 	По сему Фейервар думает, что ген."ерал" де-Кал."онг", имея при себе 2 полевые команды, одну рекр."утскую" оруж."ейную" роту, единорогов и пушек 3"х"- ф"унтовых" 14 и при них артиллеристов до 70 чел. да казаков и посадских людей, с челябинскою артиллерией - безопасен. В Орскую крепость ген."ерал" Станисл."авский" мог забрать команду Озер"н"ую и другие, а за неимением провианта послать жителей к Сиб."ирской" линии. По реке Ую и Яику все селения взбунтовались, а потому все крепости заперты и жители по бедности, продовольствуются из магазинов. - Башкирцы отовсюду нападают, уводят скот и людей, раззоряют и жгут селения. Киргизцы в том с своей стороны им подражают.
 8 март."а" Казань - реп."орт" Биб."икова" в В."оенную" Кол."легию".
 	Правление Ор."енбургекой" губернии пресечено, и потому просил госп."одина" ген."ерал"-анш."ефа" ф."он" Бранта города и крепости, освобожденные от злод."ейских" рук, принять под смотрение общее с казанским.
 1774 года, 2 марта, Казань. Репорт в Воен."ную" Колл."егию" от ген."ерал"- анш."ефа" Бибик."ова".
 	Ген."ерал"-м."аиор" Мансуров, командуя двумя легк."ими" пол."евыми" ком."андами" 23"й" и 25"й", с первою пошел к Самаре, а другую отрядил к Ставрополю, предписав ей сделать поиск над калмыками. Что ею и исполнено, но не наш"е"д их по близости города, она пошла к Самаре, а злодеи в толпе состоящей из крещ."еных" калмыков и всякой сволочи, под предвод."ительством" войскового квартермейстера Дербетева, 2-го янв."аря" в 5 ч. веч. вошли в Ставрополь, артиллерию сост."оящую" из 6 пушек захватили, а потом бригадира и коменданта ф."он" Фегезака из его дома, также надв."орного" совет."ника" Мильковича, батал."ьонного" команд."ира" маиора Алашеева и секрет."аря" Миклеева увезли с собою, разграбя многие дома. К ним присоединился из тамошних казаков пятидесятник Долгополов, с 50 казаками. Через несколько дней тела их отысканы в 70 в."ерстах" от городу. 	Мною туда послан из Синб."ирской" канцелярии маиор князь Чагодаев, а на место ф."он" Фегезака (на время) ворон."ежских" баталионов сек."унд"-маиор Стрелков. 	В Ставрополе было 249 чел."овек" вооруженных, из коих ни один не выстрелил.
 			*** 	20-го март"а" Пугачев имел намерение напасть с зади на транспорт с 4,000 мятежников. Галиц."ын" отрядил Бедрягу с 3 эскадр."онами" до мельницы Мустафиной в 38 верст."ах" к Илецкой крепости на полов."ине" дороги, а в 15 вер. пехота с пушкам"и".
 			*** 	22"го" дело под Татищевой - у Пугачева было 9,000 - и 36 пушек - пленных взято до 3,000. Фрейман командовал левым флангом. Действовала одна пехота по прич."ине" глубокого снега, артиллерия вязла. 	Преследовали 20 верст - к Илецк."ому" Гор."одку" (к Оренб."ургу") путь был пресечен. 	Пугачев спасся с 60 чел.
 			*** 	Пугачев был обманут движением Бедряги. Он думал, что весь корпус идет к Ил."ецкому Городку", но Бедряга, возвратясь к Переволоцкой куда маршировал весь корпус Галицына, из Перевол."оцкой" пошел на Титищеву, оставя обоз под прикрытием одного батал."иона" с пушк."ами" при Гриневе. 	Бунтовщики подпустили, притаясь, рекогносцировку и вдруг 300 яицк."их" казаков бросились из крепости, но были в преследовании своем удержаны 2-мя эскадронами подкрепления. Полк. Бибиков тот час занял лыжниками и егерями все высоты с пушками. 	Галиц."ын" пошел 2-мя колонами (прав."ая" при Мансурове, левая при Фрейм."ане"), а передовой отряд составил особую колону с права. 	Расположа батареи, открыл он огонь, Пугачев отвечал, и 3 часа продолжалось пальба. Галиц."ын" решился штурмовать. 	Против Фреймана поставил Пугачев на пригорке 7 пушек - но батар"е"и наши их сбили и Фрейман занял неприят."ельскую" батарею etc. etc. 	Полк. Бибиков на Илецкой дороге подкрепил егерей и лыжников сражающихся с вышедшими из крепости. 	Преследовали по всем дорогам под предводит."ельством" Мансурова. 	Мертвых в одной крепости 1300. 	Отличились: Фрейман, полковник к."нязь" Долгорукий, полк. Бибиков, Мансуров, Муфель, Кошелев.
 	Un poude de farine coutait dйjа 16 roubles. 	 [Lettre de Reinsdorp а Galitzine].
 			*** 1774 года 28 марта от Чичерина рапорт.
 	Секунд-маиор Фадеев оставленный пр."емьер"-маи"ором" Эртманом для усмирения бунт."овавших" крестьян с ротою рекрут, при поруч."ике" Пушкареве и с челябинск."ими" казаками сие исполнил и 20 числа соединился с Эртм."аном", окруженным злодейской толпою в Иковской слободе. К ночи злодеи заступили Крутоярский Проток на реке Тоболе (в 1 в"ерсте" от слободы) и поставя в 3 местах батареи, выкопали из снегу с выходами ров длиною в 30 саж. и укрепясь, канонировали их. 21"го" посланный Эртманом подпоручик Чеснов с двумя пушками со егерями, драг."унами" и каз."аками" - был отбит. 22"го" пошел Фадеев с 3 пушками и с усиленной командою рекрутской ротою, который их разбил, 3 пушки взял, и рассеял толпу в 5,000 чел."овек". Взято в плен несколько отставных солдат и крестьян. Толпа состояла из башкир."цев" и яи."цких" каз."аков". Предводителями были, рвы, батареи и апроши делали: Курганской слободы поп Лаврентий Антонов, дьякон Андрей Антонов, дьячки Тимофей Бурцов и Гаврила Каширский, да Утяцкой слободы, кнутом наказанные и из Нерчинска бежавшие, крестьяне Андр. Тюленев и Як. Кудрявцев. 24"го" Эртм."ан" репорт."ует", что в Курганск."ой" слоб."оде" никого не нашел, и что толпа разбитая собралася в Утяцкой слоб."оде"; поп, дьякон и дьячки (см. выше) захвачены, и что 500 чел."овек" команды с линии из Петропавл."овской" крепости должны со"е"диниться с ним и идти на злодеев. 	Комендант Долматова монастыря сек."унд"-маи."ор" Заворотнов репор."тует", что целый месяц был осажден - и защищаем там."ошним" архимандритом Иакинфом, без военной команды, одними монастырск."ими" служителями, и 100 крестьян. - Он всегда удачно отражал атаки, и чинил вылазки, на коих многих злодеев и переловил. - Монастырской артиллерией заведовал бывший маиор Ржевский Алексей, с 62 года там заключенный.
 			*** 	 Репорт Чичерина 27 марта 1774 г. 	Разбитые подпоручиком Фефиловым, с маи."ором" Эртманом и Фадеевым злодеи, усилились занятием разных слобод Тюменск."ого", Туринск."ого" и Краснослоб."одского" ведомств - и попрежнему атакуют сии города. 	Я откомандир."овал" против их 3 рекрутские роты, одел их (взяв из губ."ернской" канц."елярии") в сукна купленные для одежды ссыльных колодников. Кафтаны серые, обшлага, лацканы, камзолы, штаны и картузы белые с красн."ыми" козырями, патронн."ые" сумы сделаны из негодных подседельных крышек, взят"ых" от здешн."ей" кригс-комисарской комисии, из полков присланных. Перевязи и портупеи - из негодных разн."ых" ремней. К ним сообщил конфедератов из городов Сургута и Березова. Гусарскую роту обмундировал также: мантии и штаны белые, кивера из черного, уланы из негодных драгунских шнабзаков. Купечество вооружило 900 чел."овек" конных, из них 200 конных, с сабл."ей" и с парой пистол."етов". Тобольск."ий" ямской управитель Ив. Борисов (губерн."ский" секрет."арь") представил себя и 120 чел."овек" доброконных из ямщиков пикинеров - к ним присоединились 250 подгорных крестьян. Я придал им 2 орудия (не имея более) и по одному канониру. 	[1 часть прямым трактом пошла к Екатеринбургу, утверждая вновь присягою усмиренные слободы.]
 	12"го" и 15"го" апреля Мансуров 1) при Иртецком городе разбил человек 200 каз."аков", убил 50, взял 10 и 2) при переправе через Быковку был атакован атаманами Дерхтеревым и Овчинниковым (в 500 чел.), разбил их с помощию Изюм."ского" гусарск."ого" подполк. Бедряги и старшины Бородина. - Апрель 17. Яицкой городок, начальное гнездо бунта (сл."ова" Гол."ицына"), освобожден и занят им. Жену Пугачева, и начальников мятежа, Каргина и Горшкова, взял. Овчинников и Перфильев рассеялись по степи; их преследуют. 	Все сие совершено в распутицу, и разлитие рек - путь к Гурьеву городку отрезан и тем от Каспийского моря до Исетск"о"й пров."инции" бунт мож."ет" прекратиться (рапорт Щерб."атов"у, кн. Г"али"цы"на").
 			*** 	Фрейман уже в Табинске, но как дорога через Уральск."ие" горы непроходима, то он запасает"ся" паромами и провиантом. 	Пугачев бежал непрох."одимою" дорогою из села Ташлы на Овзянопетровские зав."оды". - Он недавно находился в 70 в."ерстах" от Верхояицка на Белорецких зав."одах". Башкирцы двинулись от Челябинска, теснимые м."аиором" Гагриным, подвинулись к Саткинскому заводу Твердышева. 	Михельсон, разбив злодеев под Уфою, шел к Табинску, но услыша что богорусланск."ий" депутат Давыдов и Таринов собирают толпу около Нагайбака, обратился к ним - но узнал, что шайка уже разбита башк."ирским" старшиною Кидрисом, а начальники взяты в пл."ен". 	Сей Кидрис, быв особенно замечен и награжден импер."атрицей" в бытность ее в Казани, потом бунтовал, и первый обратился в повиновение. 	Нурали-Хан поздравляет Галицын"а" с победами.
 			*** 	Апреля 9 1774 г. из Бугульмы. - Генерал Ларионов доносит кн."язю" Фед."ору" Фед."оровичу" Щербатову, что в 12 часо"в" 9 апр."еля" скончался Бибиков.
 	Апр."еля" 10. Ему же он же: 	Его высокопр."евосходительство" А."лександр" И."льич" пред кончиною своею вручил запечатанные им самим высочайшие е. им. в. ему повеления, данные касательно возложенной на него комисии и приказал мне чтоб их поднести е. в-у, или вручить кому повелено будет, прочие-ж все бумаги доставить в."ашему" с."иятельству". В следствии сего и отправил я в П."етер"Б."ург" вручителя сего, ген."ерал"-адью."танта" кн. Куракина со всеподд."аннейшим" моим донесением как о сем, так и о кончине дней его. Препроводя оное рапортом моим к е. с. гр."афу" З. Гр. Чер."нышеву" я покорнейше в."аше" с."иятельство" прошу приказать из Каз."ани" его отправить и подкрепить е."го" с."иятельству" мое донесение. 	Ген."ерал"-м."аиор" Александр Ларионов.
 			*** 	13 апр."еля" Ялчи. Реп."орт" Щерб."атова".
 	Ген."ерал"-м."аиор" Ларионов доставил мне рапорт кн. Галицына от 3-го апреля из Сакмарского городка. По разбитии злодея в помянут."ом" городке, отрядил он деташементы: один при ген."ерале" Фреймане (из 1 батал."иона" и 1 роты грен."адер" с 7 пушк"ами"), с лейб-гв."ардии" кап."итаном" Толстым ("из" 2 эскадр."он" Архангелогор."одского" караб."инерного" п"о"лка, одного Бахм."утского" гус."арского", 1 роты Чугуевск."ого" и 100 яицк."их" каз."аков") для усмирения Башкирии; второй, по Ново-московской дороге, для восстановл."ения" комуникации с Бугульмою, при полков."нике" Аршеневском из 1 бат."альона" легк."ой" пол."евой" ком."анды" с 8 орудиями, 2 эскадр."онами" легк."их" и Бахм."утских" гус."ар" и 50 оренб."ургскими" каз."аками", поруча и сей ген."ералу" Фрейману. Сам-же к."нязь" Гал."ицын" вступил в Оренб."ург", в Сакм."аре" оставя полковника князя Одоевского, а в Берде полк."овника" кн. Долгорукова. Ген."ералу" Станиславскому, все еще в Орской креп."ости" находящемуся, предложил вспомоществовать с своей стороны, ген."ерал"-маи"ора" Мансурова послал освободить Яицкой городок. В Оренб."урге" провианту довольно. Слухи рассеянные в Башкирии о поимке Пугачева имели успех и старшины вступили с ним в сношение. Получил я также (кн. Щерб."атов") от Чичерина известие, что колебание уменьшается, и что ген."ерал" Дек."алонг" разбил многочисленную шайку злодеев.
 13 апреля. Рапорт в Гос."ударственную" В."оенную" Колл."егию" ген."ерал"- пор."учика" и кавал."ера" к."нязя" Щерб."атова".
 	[Я] В двое суток я проехал только 70 верст едучи в кибитке по почте, силясь достигнуть Бугульмы. Приехав к р. Каме, нашел я походную канцелярию покойн."ого" г."оспо"д"ина" ген."ерала" Биб."икова" насилу переправившуюся при ген."ерал"- маи."оре" и оберштер-кригс-комисаре Ларионове, поспешно выехавшем из Бугульмы по приказ."анию" покойника, и получившем мой ордер остановиться уже в дороге. Я не мог по худобе реки чрез оную переправиться, и возвращусь в Казань. - Тело покойн."ого" г. ген."ерал"-анш."ефа" Бибикова, командируемое из Бугульмы до Казани одним эскадр."оном" карабинер, принуждено остановиться по ту сторону реки Камы, за невозможным теперь чрез нее препроправлени"ем". Г."енерал"-пор."учик" к."нязь" Щ."ербатов". Деревня Ялчи от К."азани" 70 в.
 			*** 	 От Рейнсдорпа апреля 8. 	По разбитии Пугачева в Татищ."евой" он бежал с 5 чел. в Берду, куда Рейнс."дорп" и послал, за неимением конницы, отряд пехоты. Пугачев бежал из Берды, а здешняя команда получила оставшийся провиант, и пушек с 50 им по своей моде на заводах вылитых. Пугачев из степи возвратился и засел было в Сакм."арском" гор."одке", где и совершенно разбит кн. Галицыным. 	От Декал."онга" около месяца нет известия, хотя теперь от Оренб."урга" до Верхо-Яицкой креп."ости" и благополучно.
 			*** 	При чем дупликат, с посланного ген."ералу" Декалонгу журнала 24 декабр."я", в коем сказано: Пугачев почти ежедневно нападает на Ор."енбург", но здешними резервными командами отражается. Ожидаю ген."ерала" Фреймана с часу на час, дабы сделать окончательный над злодеями поиск.
 			*** Апреля 18 из Казани. Реп."орт" в В."оенную" Колл."егию" кн. Щерб."атова".
 	Последний рапорт Бибикова от 7 апр."еля" заключал известие о взятии Уфы Михельсоном (по слухам). Репорт подполк."овника" Мих."ельсона" (командующего деташемент."ом" С."анкт-"П."етер-"Б."ургского" карабинерного полка) - получен через посланного им мещеряка (от 11 апр."еля"). 	Разбив в окрестн."остях" Уфы разбойников, Мих."ельсон" старается о восстановлении порядка, обще с прокурором Зубовым. 	Я предписал ему (по причине распутицы и разбития злодеев) остаться в Уфе, делая поиски к Оренб."ургу", к Исецкой провинции, к городк."у" Челябинск."у", к Кунгуру и к Бугульме, и во всей Уфимской провинции, для восстановления свободной комуникации. А пойманного им Чику и проч"их" 20 чел."овек", содержать под креп."ким" карау"лом" в Уфе. А когда часть учрежденной по имянному е. им. в. указу секретной комисии в Ор."енбург" прибудет, и оных потребует к следствию - то и препроводить туда под крепк."им" караул."ом". 	Из Бугульмы от подполк."овника" Кожина получил сей час репорт, при посылке двух важных мятежников - атамана Торнова, разорителя Нагайбака и окрестностей оного, и депутата Давыдова, а с ними приехали и изловившие их старшины башкирские с повинною. Злодеи отправл."ены" в секр."етную" ком."иссию", а старшинам даны билеты и манифест от 29 ноябр."я" 1773 г.
 			*** 	23 апреля из Казани рап."орт" Щербатова.
 	Ген."ерал"-м."аиор" Мансуров 6"го" и 7"го" занял оставленные креп."ости" Озерную, Рассыпную и Илецкий Городок, нашед в сем 14 пушек. Сволочь рассыпалась. Бывшие начальники там Чулошников, Аиткин и Моски Кизилбашинин бежали в Яицк."ий" Гор."одок". 	Фрейман 7"го" и 8"го" следуя из Ор."енбурга" в Стерлетомацкую прист."ань" реп."ортует", что Пугачев находится на Вознесенских казенных завод."ах", собрав до 1000 чел."овек". Галиц."ын" для пресечения ему пути к Сибири, велел Станиславскому до Верхояицкой крепости преградить ему путь, тоже и комендантам: Верхояицкому полк."овнику" Ступишину и Троицкому бригадиру де Фейервару. 	В Оренб."урге" более 4,000 злод."еев" под караулом и в Уфе до 1,000. В Оренб."ург" едет из Каз."ани" часть секретн."ой" комиссии, куда и пришлют Чику и Ульянова. - Щерб."атов" дал повеление Михельсону и Уф."имскому" коменд."анту" Мясоедову не заботит"ь"ся о их пропитании в случае нужды.
 VI. МАЙ 1774.
 	 26 мая. Рапорт Декалонга.
 	Я из Челяб"инска" спешил к Верх."о"-Я"и"цк."ой" кре."пости" не делая роздыхов - думая застать Пугачева на Белорецк."ом" зав."оде", но вышед на Оренб."ургскую" линию в Караг."айской" креп."ости", получил от Вер"х"оЯ."ицкого" коменд."анта" рап."орт", что он из той Карагайской креп."ости" гарнизон с коменд."антом" Фоком весь вывел в Верхо-Я."ицкую" - и что Пугачев, начиная с Магнитной, идет брать крепости вверх. Тут отдохнув только 2 часа, поспешил я к Верхо-Я."ицкой", куда прибыл, где и узнал от полк."овника" Ступишина, что Пугачев Магнитную взял, и вышел на Кизил; я пошел отрезать ему путь и отошед 15 верст, узнал через пойманных башкирцев, что Пугачев пошел не на Кизил, а прямо на Карагайскую крепость Уральскими горами; а оставил Верх."оЯицкую" узнав обо мне. По сему я пошел назад. Но в Караг."айской" уже его не застал; Пугачев забрал с собою жителей и отставных с прапорщиком Вавиловым, зажегши крепость. Я имея овса на сутки, думал догнать Пугачева в Петропавл."овской", однако и ту нашел разореную и созженую. Церкви были разграблены, образы исколоты и из них щепками кашу варили. 	Я пошел, с линии внутреннею дорогою, прямо на Уйскую креп. "ость", желая Пугачева перехватить хотя в Степной кре"пости", а в Уйск."ой" получ."ить" провиант, где и взял оного несколько; и узнав что уже и Степная взята и разорена, пустился к Троицкой креп."ости" (на Сенарскую) и в сей нашел с несчастных крепостей бедный народ засаженный, со множ."еством" шт."аб"- и об."ер"-офиц."ерских" жен и детей, оборванных и босых. - Офицеры мои, бывшие сверстники их мужьям, разобрали их, а прочие за мною последовали. Я остановился на 2 часа, и потом пустился к Троицкой креп."ости" и 21"го" утром осиля 60 верст, нашел Пугачева под Троицкой креп."остью" в лагере, в 1 1/2 вер."стах" к Оренб."ургу". - Пугачев в числе 10,000 встретил меня пушечной пальбою и с 7-го по 11-й час сражался, наконец разбит, трупы валялись на 4 верст."ах" слишком, в числе убитых Белобородов, и яицкой атаман, и другие; Пугачев, на подобие ветра, стремился везде, удерживая свое войско, когда сии рассеялись; гнаться мне было невозможно. Троицк."ая" креп."ость" (взятая Пугачевым 20"го" ч."исла") освобождена и от пожара спасена. Пугачев с малыми силами и при одной пущенки пошел по Челябинской дороги, на Нижне-увельскую слободу, куда отрядил я прим."ьер"-майор"а" Желобова и сек."унд"-май."ора" и кавалера Гагрина, кои рапортуют) что Пугачев в Нижне-увельской выжегши до 90 дворов и ограбя все, пошел к Кичигину, где взял 50 казаков, и ограбил (без пожара). Одна"ко" сей отряд гнал его по пятам, не давая ему ни в какой крепости останавливаться. 25"го" получены рап."орты" от Михельс."она", что 22"го" чис."ла", на Кундравинской дороге, разбил он Пугачева, убив до 600, и взяв в плен до 400, с последнею пушкою и весь обоз. Я же привел в порядок поврежденную и разореную Тр."оицкую" крепость, и иду сегодня к Челябе для усмирения башкирцев. 	При том взято и отбито: 	Троицкого баталиона знамен 2 	Пушек 28. 	Пугачевский Военной Коллегии секретарь хорунж."ий" Ив. Шундеев. 	Освобождено духовн."ого звания", благор."одных" и проч. 3000.
 			*** 	11 мая на имя имп."ератрицы" от кн. Щерб."атова". 	Щерб."атов" назначен главнокоманд."ующим" 1 мая, указ получен им 8-го. Он сам отправился в Оренб."ург". 11"го" находился в селе Мурзихе. 	Пред сим доносил он о содействиях между собою деташментов, преследующих Пугачева, находящегося по после."дним" изве."стиям" на Белорецких заводах. 	Распутица помешала его преследовать - но теперь все идут на него. Декалонг должен пересечь ему путь к Сибири. Сей ген."ерал" находится в Челябинске. 	Ген."ерал" Мансуров, заняв Яицк."ий" г."ородок", распространяет посты вниз по Я."ику" до Гурьева, а вверх до Татищ."евой", в сие самое время злодеи числом в 300 чел., под предвод."ительством" Овчинникова, забирая у обывателей свежих лошадей, проскакали через Сакмарскую линию и Новомосковскую дорогу в Башкирию. Бахм."утского" гус."арского" полка маиор Шевич не мог их остановить и удержать не смотря на его выступлении из Сакмары и нападения на их ариергард. Г."вардии" полковн."ик" Шепелев из Ор."енбурга" отрядил противу их деташм."ент" Изюмск."их" гусар при маиоре Эвкине, дабы при переходе их через Уфу истребить. Бунт."ующие" ставроп."ольские" и оренб."ургские" калмыки хотели то же исполнить, и в 600 кибитках двинулись было к Сакмарской линии близ Сорочинской кр."епости", но отст."авной" подп."олковник" Милькович, находящи"й"ся в ней при провиант."ских" и фураж."ных" магазинах, разбил, и обратил их в повиновение, и на прежние жилища при военных командах от ор."енбургского" губ."ернатора" посланных. Для истребления по степи шатающихся, посланы кн. Гал."ициным" и Щерб."атовым" 300 чел. малорос."сийских" каз."аков" к Бузулуцкой крепости и к Малыковке следующего Донск."ого" войска полк."овник" Денисов, закрывая Волгу и Самару и делая союзную цепь с Яиком. В селениях Иргиза находятся уже 3 фузилерные роты опекунской Саратовской конторы, а к ним идет и часть донск."их" каз."аков" с Дону. 	Сверх сего отправлены два отряда легких пол."евых" войск, 1-ый при отст."авном" подп."олковнике" Тимашеве, от Воздвиженской креп."ости" к вершинам реки Сакмары, для покорения башкир. Другой для обращения около Табинска, для прикрытия преследующих отрядов в Исецкую провинцию Пугачева, и для обеспечения Уфы и комуникации с Ор."енбургом". 	Полк."овник" Якубов."ич", прибывш."ий" в Казань с малор."оссийскими" казаками, отправлен в Уфу. 	Башкирия все еще в колебании.
 			*** 		 Май. 	Пугачев под Магнитную подступил с 6.000. Жители изменили: зажгли артилл."ерийские" ящики. 	Запасшись в Магнитной, Пугачев объехал горы и выжегши Карагайскую и Петропавл."овскую" пошел на Тр."оицкую". 	Белобородов со"е"динился с Пугачевым под Магнитною (с 4,000 челов."ек") по"с"ле взятия. 	Пугачев картечью ранен в руку. 	Фейервар убит в сражении. 	Пугачев Тр."оицк"ой не грабил (кроме одной лавки).
 			*** 	Якубович 2 июня прибыл в Уфу.
 			*** 	 Рапорт Михельсона от 27 мая. 	Ночевав на месте сраж."ения" (22 м"ая"), я пошел в Чебаркульскую крепость. Узнал, что Пугачев, отдыхая за рекою Корягою плакал, говоря: мы пропали. 	25"го" Мих."ельсон" шел к Злотоуст."овскому" заводу, и узнал, что там находятся чел."овек" 100 яицк."их" каз."аков". Харин их преследовал; следы чем далее, тем более рассыпались, и наконец пропал"и". 	Жолобов, вместо того чтоб идти на деревню Караси, пошел к Челябе. 	Михельс"он" пошел в Саткинской зав."од" и прибыл 27 мая. И сделал тут свой первый роздых, по выступл."ении" из-под Уфы.
 			*** 	 Рапор"т" от 22 мая. 	15"го" прибыл Мих."ельсон" в Саткинской зав."од". И выступил прямо на вершину Яика. 	За вершиной Ая, в дефилее, был атакован башкирцами в жестяных латах - пленных 2, в болото загнаны прочие etc. 	Мих."ельсон", рассудя что к Тр."оицкой" не подоспеет, взял марш к Челябе.
 			 *** 	 "Рапорт от" 23"го" "мая". 	Злодеи, спешась, бросились на пушки, но были приняты штыками - а Пугачев на фланг, который и смял, и пошел в рассыпную, но я ударил на весь его фронт etc. 	Отбита голубая лента. 	У нас убито 11, ран."ено" 37, легко 43. Отличились Харин, кн. Енгалычев etc.
 			*** 		 Июня 3"го". 	Разбитый под Кундравами, Пугачев скрывался в горах и собрав 2,000 башк."ирцев" и 300 разбойников со"е"динился при реке Ай с Салаватом (всего 4,000 чел.) Разбитые ушли в лесные горы.
 			*** 	Рапорт Фреймана из Кизыла 4 июня. 	Тимашев пошел в горы и к Зелаирской крепости ушел с лучшею конницею. 	Получил из В."ерхне"-Я"и"цк."ой" рапорт, что Пугачев в 12 верстах от оной с 7,000. - Станиславский отказался от команды. 	Из под Тр."оицкой" спаслось до 700 яицк."их" казак."ов". Белобородо"в" советовал Пугачеву (прежде 22"го") идти на Кунгур - но пошел потом на Саткинской (и отоль намер"евался" на Екатеринб."ург"). 	5 числа мая. Пугачев подступил под Магнитную креп."ость" через Урал."ьские" горы. Тамошний капитан Тихановский сперва отразил его, но не смотря на великую свою потерю, Пугачев в 3 часа ночи крепость взял, разобрав заплоты, и Тихановского с женою повесил. 	От 25 мая. Уфимская провинц."иальная" канцелярия доносит, что главный башкирской бунтовщ."ик" Каранай Муратов с 6 стам"и" чел."овек" разбойничает, а с ним и старшина Качкын Самаров с 600 же ч."еловек".
 			*** Рапорт Чичерина от 13 м."арта" 1774 из Тобольска. 	По приближении злодеев Тоб."ольской" губ."ернии" Ялуторовского дистрикта к слободам Утяцкой, Курганской и Иковской послал я к ним роту с пушкою при капитанах Смольянинове, Касьяновском и подпоруч."ике" Парфентьеве, прап."орщиках" Хахилеве и Щепкине, а в подкрепление оным из Белозерской и Верх"не"-Суерской 700 чел."овек" при маиоре Салманове. Первые с вольножелающими 1000 человек крестьян пошли против приближающегося неприятеля, но были схвачены изменниками крестьянами и при помощи других бунтовщиков разбиты и отосланы в Кунгур, куда вступили злодеи числом 3000 чел."овек". Тоже сделали и с маиор."ом" Салмановым. И слободы Марайская, Белозерская, Тебеняцкая, Емуртлинская и Усысуерская одна за другою злодеям предались. (Всего 15,000 душ). Осталась того дистр."икта" одна слобода Банчанка, в коей главное правление, с принадлежащими ей деревнями. 	В следствии сего ген."ерал" Декалонг, находящийся в Шадринске, отрядил 13-ую легк."ую" пол."евую" ком."анду" при маиоре Эртмане, который со"е"динясь с сек."унд"-маи."ором" Фадеевым и поручиком Пушкаревым, бывшим в Челябе с Тобольской ротою рекрут, пошел к Осиновой слободе, где находилась толпа, и при оной был встречен 3,000 злодеев с артиллерией, яицкими казаками, башкирцами и крестьянами; он их разбил и разогнал, убив 600 чел."овек", в том числе и предводителя их, атамана Ковалевского, и взяв артилл."ерию" и письменное производство, не потеряв ни одного человека. Бегущих преследовали егеря на лыжах (за неимением кавалерии). 	Екатеринбург освобожден и отправленный из Казани маиор Гагрин в оный вступил, и от Екатеринб."урга" до Кунгура всю дорогу очистил. Все сии толпы обратились на Тюмень, Туринск, и Краснослободск, и все на пути слободы преклоняли на свою сторону. 	Белослуцкая приписная к заводам слобода (в 50 в. от Краснослоб."одска") соединясь с партией злодеев, пошла к Краснослоб."одску", но управитель той слободы подпор."учик" и сибир."ский" дворянин Фефилов их разбил, взяв артил."лерию" и письменные дела, из коих оказались главными возмутителями тех слобод священники. 	Отправленный мною с рекрут."ами" сек."унд-"маи."ор" Фадеев разбив башкирцев, вступил (будучи ранен легко) в Челяб."инск", принял команду над оным, и ежедневные нападения на открытый город отражал до самого прибытия ген."ерала" Декалонга.
 			*** 		 20 мая. 	По занятии Яицког"о" Гор."одка" мятежники под предвод."ительством" Овчинникова, перелезли чрез Сакмарскую линию и бежали в Башкирию; шатающиеся же по степи, уговорясь со ставроп."ольскими" и оренб."ургскими" калмыками, хотели было бежать по его следам - но частию остановлены подполк."овником" Михельсоном под Сороч."инскою" креп."остью", частью разбиты отрядами кн. Галицына, Квашниным-Самариным и Шепелевым. Дербетев, с злою матерью, бежал к рекам Узеням от подполк."овника" Муфеля, и им преследуем по реке Двум сестрам. Реки Иргиз, Узень, Волга и г. Сызрань прикрыты фузил."ерной" саратовск."ой" ком."андой", саратов."скими" казак."ами" и полком Денисова. Мансуров привел в повиновение все нижние форпосты до самого Гурьева. Отряд посланный от Кречетникова расположился в Гурьеве. 	Михельсон от 8-го репорт."ует", что он для пресечения соединения Салавата с Белобородовым прибыл на Симской зав."од", где близко находился первый с 2,000, коего он и атаковал с помощию маи."ор"а Харина и Тютчева, убито 300 чел., захвач."ено" 17 и 8 пуш."ек", большая часть загнана в болото, и там истреблена. - У Мих."ельсона" убито 8 чел., ранено 22. Мих."ельсон" намерен обратиться потом на Белобородова и на вновь появившегося Анику, и потом соединиться с г. Фрейманом. Башкирцы, приведенные было в повиновение, бегут толпами в Ур."альские" горы, в 4,000 соединясь с Пугачевым. - Пугачев, присовокупя к ним крестьян с Белорецк."их" зав."одов", зажегши их, приступил к Магнитной и взял ее 6-го без пушек. В ней находилось 70 чел. гарниз."она" и 5 орудий. Фрейман и Станисл."авский" поспешают на его поражение, к ним соединится и колл"ежский" сов."етник" Тимашев. Декалонг неподвижен в Челябе.
 VII. ИЮНЬ И ИЮЛЬ 1774.
 	20"го" июля Нижег."ородской" губернии Алаторской провинции, близ приписного города Курмыша 14 чел. убито бунтовщиками Пугачева. 	25-го Мих."ельсон" рап."орту"ет что Пугачев, узнав о его марше, с Ядрина повернул на Алатарь - а в Ядрин отправил отряд с приказан."ием" его взять и набрать толпу. Город ему противился и сегодня, кажется, слышна была пальба. Если Пугачев пошел на Алатарь, то пойдет на Пензу к Яику или Дону. Статься может, повернет к Арзамасу. У него не более 5"00" или 600; у каждого по 3 и 4 лошади. Мелин в Курмышах. Он преследует Пугачева, а я завтра переправлюсь через Суру под Васильевым. - Если действит."ельно" Пугачев от Москвы поворотил, то пойду к Ядрину. 26-го Муфель, переправясь через Волгу, приб."ыл" в Симбир."ск".
 			*** 	19-го от кн. Галиц."ына". Сделав от Уфы более 100 вер., оставя вправе Нагайбак, пойдет на Заинск - пехота на подводах. 	22-го рап."орт" Мих."ельсона". - Он идет на Кузмодемьянск - Москва останется вправе а Пугачев в леве. Е"с"лиж Пугачев идет на Синб."ирск", то Мих."ельсон"у догнать его нельзя. Где точно Пугачев, неизвестно.
 			 *** 	Вероятно Пугачев к Алатарю идет - а к Симб."ирск"у делает маску.
 			*** 	19-го июля пойман Белобородов около Казани. 	19-го Меллин из Свияжска выступил к Цивильску.
 			*** 	Декалонг 4 июня жалуется, что ген."ерал"-м."аиор" Фрейман, маиор Наумов и кол."лежский" сове"тник" Тимашев, что они, не дав о себе знать, пошли по линии к Троицк."ой" креп."ости", что Фрейм."ан" дошед до развалин Степной креп."ости", узнав о разбитии Пугачева п"од" Тр."оицкой", возвратился в Верхояицк."ую"креп."ость", а оттуда и в Оренб."ург".
 			*** 	Декалонг Жолобова и Гагрина взял к себе в Челябу, оставя Мих"ельсона" одного преследовать злодеев. 	Пожар разгарается между Екат."еринбургом" и Кунгуром. 	Михельс."он" не знает куда пошел Пугачев. 	17 июня письмо ф."он" Бранта к Щерб"атову".
 			*** 	11 июня. Попов, узнав, что Пугачев находится близ Красноуфимска, пошел туда (10-го), в 8 верст."ах" был атакован, ретировался к Кунгуру. 	17 июня. Найдены в лесу при рек."е" Уз"ен"ях 17 человек яицк."их" каз."аков", из оных Степ. Речкин, Яков Серебрецов, Ив. Ерофеев и Аверьян Лифанов повешены, как злобные возмути"те"ли, в Яицк."ом" Гор."одке" Мансуровым.
 			*** 	Якубович пошел по Осинской дороге для поиска. Уфа без защиты. Табинск осажден башкирцами, жгущими хлеб на гумнах.
 			*** 	Непонятно, почему Якубович, Дуве и Обернибесов неподвижны и не со"е"динены. 3,000 башк."ирцев" за Белою р."екою" оставлены в покое. Бирск созжен в виду у Дуве, а Якуб."ович" был в 20 верст."ах".
 			*** 	Салаватка и Белобор."одов" соединясь пошли к Кунгуру.
 			***
 22 июля. Рап."орт" кн. Щерб."атова" из Казан"и".
 	Собранные команды с Воткинского и Ижевского зав."одов" при колл."ежском" сове."тнике" Венцеле, не могли остановить Пугачева, Венц."ель" и офиц."еры" были захвачены, команды разбиты. Не имея известия о Мих."ельсоне" - приказал я Голиц."ыну", не останавливаясь уже в Уфе, спешить к Каме с лучш."ими" войск."ами". - А за собою потянул подполк."овника" Муфеля с легк."ой" ком."андой", и Пензенск."им" уланск."им" корпусом. Новомоск."овская" дорога была пуста, башк."ирцы" бунтовали и жители разбежались. Прибыв в Бугульму, получил я от ф."он" Бранта извест."ие", что он собрав 600 чел."овек" команды мо"е"й, сверх того гарнизон."ных" и разночинцев, укрепился; а от Мих."ельсона" (6 июл"я"), что он спешит за Пугачевым и 8"го" надеится переправ."иться" через р. Вятку. Свои же войска я посадя на подводы, поспешил к Казан"и". Но на дороге узнал etc. 	Михельс."он" был затруднен созжением мостов мужиками, и увозом паромов и лодок. Казань была бы спасена, когда хотя бы немного держались. 	Михельс."он", укомплектовавшись лошадьми, от Нижегор."одской" губ."ернии" отрежет Пугачеву путь, а гр."аф" Меллин за ним гонится. Бег сего злодея столь быстр и опрометчив, что нет способу с соблюдением порядка службы его преследовать. Лучшее средство перехвачивать ему путь, но по столь великому пространст"в"у рассеянные войска не могут делать быстрые обороты, а в лошадях мор и нужда. Пугачев от Казани (сверх чаяния всех), с лучшими своими войсками, перекинулся за Волгу на Коншайской перевоз в село Сундырь, которое и сжег, и пошел на Цывильск, котор."ый" сжег, повесив воеводу, а отоль проселычными дорогами пошел к Курмышу, имея в тылу гр."афа" Меллина. Подполков."нику" Муфелю, находящемуся в Черемшанской креп."ости", велел я наискорее обратиться к Синбирску, перейти Волгу и идти на встречу Пугачеву, а Пенз."енского" уланск."ого" корпуса шефу маи."ору" Чемесову от Шуракского перевоза р. Камы идти к Устью оной и также перешел Волгу соединиться с Мелин."ым" или Муф."елем". - Мансурову же с его команд."ой" и с яицк."ими" казаками идти к Сызране, по реке Иргизу, оставя Симанова для охранения Яицк."ого городка" и линии. 	Правая сторона Каз."анской" губ."ернии" успокаивается, а для обузд"ания" башк."ирцев" послал я кн. Гал."ицына" в Мензелинск. 	Я же занимаюсь восстановлением порядка, вывожу из крепости стеснившихся обывателей, развожу их по уцелевшим домам, по концам города, и тушу в"е"зде тлеющийся огонь, о чем и приказал здешн."ему" об."ер"-ком."енданту" артил."лерии" полк."овнику" Лецкому. 	Пред сим полк."овник" Обернибесов на Каме за Мензелинском, близ устья Вятки, потопил одну из 3 лодок и удерж."ал" злодеев. 	Меллин (Томск."ого" пех."отного" сек."унд"-маи"ор") в Башкирии разбил 3 раза злодеев. 	Полк."овник" Якубович, около Уфы, разбил башк."ирцев". Полк."овник" Шепелев, на Белой реке, с отряд."ом" караб."инер", и подполк."овник" Рылеев, прикрывая Табинскую и Стерлитамацк."ую" прист"а"ни, не раз разбивали башк."ирцев" в самое их жесток."ое" возмущ."ение". 	Галиц."ын" очистил Белую Реку до самой Уфы и удалился к Мензелинску.
 			***
 	 Из Нижегородского Архива.
 От 27 июля. Алекс. Алекс. Ступишину. Рапорт Кур."мышских" инвал."идных" офицеров.
 	Курмышской воеводский товар."ищ" Алфимов бежал, узнав о приближении Пугачева, а 20"го" поутру Пугачев вплавь переправясь через Суру, вошел в Курмыш. Дворяне бежали, а народ встретил его на берегу с образами и хлебом. А все мы были из наших домов выгнаны казаками к Пугачеву. Где мы безоружные и дряхлые стояли в страхе, а злодеями сделаны были рели, и на одной повеш."ен" унт."ер"- оф."ицер", потом читан манифест, которого мы со страху не поняли; но где было сказано, что он, госуд."арь" природный, сверженный с престола дворянством, народу обещал соль безденежно, а подати и солдатство уничтожить на 5 лет, и дать Вольность, а дворянской род весь искоренить. А потом все мы приведены к присяге: гос."ударю" Петру III, гос."ударыне" имп."ератрице" Устинье Петровне, и наслед."нику" гос."ударю" цес."аревичу" и в."еликому" к."нязю" П."авлу" П."етровичу" и супр."уге" его благ."оверной" гос."ударыне" и в."еликой" к."нягине" Нат. Ал. И та присяга нами хоть и дана, но не от искреннего сердца, но для наблюдения е. и. в. интереса. После чего повешен канцелярист Еремеев и в то время казаки грабили город, церкви и обыв."ательские" и наши домы - в продолжении 5 часов - за рекою же грабили башкирцы селения и вешали. Потом Пугачев оставил в городе 4 чел."овека" казаков да 60 из предавш."ихся" ему боярск."их" людей. А мы заключены были до прихода гр."афа" Меллина до 26"го" ч."исла", который повесил 3 человек, а 30 на канате отправил в Ядрин. Чувашам Пугачев велел раздать казенное вино, а приведенных крестьянами дворян повешал: Юрлова, Маковнина, и Ульянову, да пор."учика" Муромцов"а" с солдат"ами". Ныне в гор."оде" все обст."оит" благоп."олучно". - А что мы перед богом и е. им. в. всемил. гос."ударыней" н."ашей" имп."ератрицей" Ек."атериной" Ал."ексеевной" нарушили присягу и тому злодею Пугачеву присягали, в том приносим наше христианское покояние и слезно просим отпущения сего нашего невольного греха, ибо не иное нас к сему привело, как смертный страх и просим, чтоб город и мы, дряхлые и безоружные люди, были подкр еплены войском, ибо гр."аф" Мелин выступил н"ы"не за Суру.
 	Подписали сек."унд"-маи."ор" Алтуфьев 	Кап."итан" Беляев и 20 чел."овек" офицеров.
 			***
 Михельс."он" кн."язю" Щерб"атову" 		 16 июля.
 	14"го" услышал я, что Пугачев в 20 вер."стах" от Казани усиливается. 15"го" подступил он в числе 25,000. Я подкреплен будучи 150 че."ловеками" пехоты, пошел ему на встречу на место сраж."ения" 12 числа. Злодеи дрались отчаянно, сперва стрельбой, наконец и копьями и штыками. Наконец после 4 часов сраж."ения" разбиты совершенно. Артилл"ерия" вся взята, 2,000 убит."ых" (большею частию татар и башк."ирцов") 5,000 пленн."ых", 17 знамен, 9 пушек. Препоруча кавал."ерию" Харину, повелел ему гнаться за Пугачевым. Он имел два лагеря, в коих находились каз."анские" жители. Пугачев, доскакав до первого, потом и до 2го,. старался нас удержать - но из 2-го едва ускакал от нас, и преследуемый более 30 вер."ст" ударился в лес. Казанск."ие" жит."ели", жены и дети, захваченые Пуг"ачевым", освобождены до 10,000. 	У нас убито 35 чел."овек", ранен."о" тяж."ело" 63, легко 58 - лошад."ей" уб."ито" 46, ран."ено" 68.
 			*** 	2 июля, из Бухареста от ген."ерал"-поруч."ика" Суворова в Вое."нную" Кол."легию". 	Указ от 29 марта получен мною только 30 июня. Копию с оного представил я главноком."андующему" гр."афу" П. А. Р."умянцеву" с прошением что повелит он учинить. 			 Слушано 28 авг."уста"
 			*** Рап."орт" Михельс."она" кн. Щ."ербатову" от 13 июля.
 	11"го" чи"сла" вечером в 60 "верстах" от Каз."ани". Покормя, выступил 12 числ."а" ночью. На дороге узнал что Пугачев, разбив команду, выступил 11"го" на рассвете из деревни Чипчиковой (в 35 в."ерстах" от Каз."ани"). Я поспешил, и в 5 ч."асов" утр."а" в 45 верст."ах" от Каз."ани" услышал пушеч."ную" пальбу, продолж."авшуюся" до полудня - и потом показался дым. В 30 верст."ах" кормил лош."адей", чер"е"з час выступил и получ."ил" изв."естие", что Казань взята. Дым час от часу умножался. Злодеи, ободренные победой и усиленные захваченной артиллерией... Крепость я наверное считал не взятою.... Не дошед вер."ст" с 14, получ."ил" от моих передов."ых" рап."орт", что злодеи в 7 вер."стах" от Каз."ани" не далече села Царицына построились в бой. Я пустился через лес одною колоною - и при выходе увидел злод."еев", превосходство их числа и места не позволили мне взять их во фланг. Я принужден был ударить прямо на середину, на лучшую их батарею, я был встречен ужасной и искусной пальбою. Я отрядил против их лев."ого" фл."анга" маи"ора" Дуве с его колоною, а сам шел все прямо, на правый - маиора Харина. Злодеи перед батар."еей" имели болота и не отступали, но я пошел через, а Харин и Дуве старались их обойти. Непр."иятель" сбит и потер."ял" пушки. Дуве на правом их фл."анге" отбил 2 пушки. Злодеи разделились на две кучи - одна пошла на встречу маи."ору" Харину, и остановилась за рвом и тесным проходом за мельницею, откуда производила больш."ую" пальбу, стараясь заехать нам в тыл; я оставил маиора Дуве и пошел на подкрепл."ение" Харина, проходившего ров под их огнем - и по пятичасовом сражении непр."иятель" разбит. Ночь, место и усталые кони не позволили мне преследовать непр."иятеля". - Я, отбив 6 пушек и преследуя 3 верс."ты", остановился и повернул назад. Убито непр."иятеля" 800, взято 780 - у нас убит капит."ан" Базаров и 21 чел."овек", ранен"о" 37. 	Переночевав на Костях, я пошел к Казани, рубя встречные злодейск."ие" кучи. Не успел я постановиться на Арском поле, как Пугачев, собрав свою толпу, опять показался. Я дал знать о том ф."он" Бранту и ген."ерал"-м."аиору" Потемкину, который и прибыл ко мне, и был свидетель поражения злодеев; Пугачев бежал по Алатской дороге. Гнаться было невозможно, 30-ти лошад."ей" не было годных. Пугачев перешел через Казанку, и остановился.
 			*** 	1773"г." авг."уста" 31"го". Рейнсдорпом посланы в Сибирь за Яицкой бунт 144 чел. муж. и женск. "пола" и старш."ина" Логинов с детьми и женою, оказавшийся сумнительным. 	30 мая 1774 - донос."ит" Декал."онг", что Фрейман и Станиславск."ий" вступили в Верхояицкую. 	Скрыпицын посылал сержанта к Пугачеву узнать, точно де-ли государь. Ответ серж."анта": волосом похож, а лицем несколько не похож. Скрып."ицын" вступил в переговоры. Ночью похоронил убитых, а пленных развязал. Воевода Осинской противился. 	Брант 1 июля Кожину (в Бугульму) и Обернибесову дает знать о приближе."нии" Пугачева к Мензелинску - также и кн. Галицыну. 	У Пугачева под Кунгуром было 4,000 против подп. Попова. 15 июня Жолобов и Гагрин вступили еще в Кыштым. Екатеринбургской коменд."ант" Бибиков нарядил для них лошадей. Они вступили в Ека"теринбу"рг. 	Самозванец разгласил, что в его войске действительно находится некто Пугачев, но что при нем есть и государь. 	Брант, не зная где Мих."ельсон", послал к Сарапулу отыскать его и сказать, чтоб он старался Пугачева отрезать от Хлынова и Казани, предоставя преследование из Екат."еринбурга" Жолобову и Гагрину, а из Кунгура Попову. 	Скрыпицын встретил Пугачева с образами на коленах. Пугачев сказал ему: бог и г"ос"ударь etc., и оставил ему шпагу. 	Пугачев объявил войску, что в."еликий" кн."язь" желает видеть его в Казани, и прислал ему золотую, походную шляпу, косу и пару платья - обещая 70 п."удов" пороху. 	Заводские люди приготовили ему для перевозу коломенки. 	От Бранта 9 июля. Мих."ельсон" 2-го в Каракулине переправился через Каму, а 3-го был в с."еле" Пьяном Бору. Говорят, что Пугачев в селе Мамадышах (сумневаюсь). 	Граф Меллин с 2 пушк."ами", с пехот."ой" и кав."алерией" поспешил на Каму, дабы удержать Пугачева в случае разбития (после его перепр."авы"). 	Мих."ельсон" 5-го июля перепр."авился" через р. Иж. Мансуров привел в повинов."ение" ниж."ние" каз."ацкие" форпосты до Гурьева. 	На 8-ое в ночи приб."ыл" в Каз."ань" для ведения здешнею я Оренб."ургскою" секрет."ною" ком."иссией" и принял команду над всеми здешн."ими" ком."андами". 	15-го Мелл."ин" (по прик."азанию" Потемк."ина" и Бранта) идет прямо к Казани.
 			*** 	От Мих."ельсона" 18 июля. Пугачев, распустя всюду остатки сво"е"й шайки, сам перешел через Волгу, по рапорту гр."афа" Меллина в 70 верст,"ах" от К."азани". Я приказал графу его преследовать и отрядил 150 кон."ных" за Волгу (всего более 700 чел., чего пока довольно для преследования). 	Пугачев разгласил через своих воров, что он уже переправился, а в самом деле стоял еще на Курчуцком перевозе делая паромы.
 			*** 	16-го Муфель идет к Черемшану. 	14-го прибыл Мелл."ин" в Каз."ань" и получа подкрепл."ение" or Мих."ельсона" отправился в погоню. 13-го он разбил за Камою 3,000 мятежных башк."ирцев" под Шурамск."им" перев."озом".
 			*** 	Рапорт генер."ал"-поруч."ика" Ступишина, Нижегор."одского" губернатора" от 21 июля. 	Сей час получаю известие, что Пугачев уже в здешн."юю" губ."ернию, в Курмышской уезд, в село Малые Яндобы (15 вер."ст" от Курм."ыша"). Поруч."ик" Муромцев захвачен, дороги в Казань пресечены. Просит помощи из Москвы от Волконского.
 			*** 	Брант от 17"го" уведом."ляет" Волк."онского" о намерении Пугачева идти на Москву. 	Волк."онский"при сем объявл."яет" в Гос."ударственную" Колл."егию" от 25 июля, что порох и снаряды уже в Нижн."ем"-Новг."ороде", что команда из Владим."ира" следует через Гороховец, и подоспеет, вероятно, что ген."ерал"- маи."ор" Чорба вступил сегодня в Москву, что полк Донской будет к 28"му". В Тулу послано ген."ерал"-м."аиору" Жукову повеление прислать сюда как можно более сабель и ружей, дабы в случае вооружить и разночинцев. 	21"го" прибыл в Нижн."ий" курм."ышский" воевода к объяв."ил", что 20"го" Пугачев вошел в Курм."ыш".
 	 От 7 июля. Рап."орт" Рейнсдорпа. 	Башкирия генерально бунтует и почти половина людей губернии частию убиты, частию захвачены, а крепости, заводы и селения разорены и обращены в пепел.
 			*** 	Указом от 8 июля из Петергофа ген."ерал"-п."оручик" к."нязь" Щербатов отозван от двора а на место его назначен на время кн. Галицын.
 			*** 	Михельсон, после Декалонга, разбив Пугачева, преследовал его до Саткинск."ого" зав."ода", а услыша о Салавате 31 мая, шед на него, встретил его при переправе через реку Ай, разбил и пошел за Пугачевым. Но 3-го июня встречен опять Салаваткою в 1,000 ч."еловек", которого разбив, преследовала конница, а сам он шел тихим маршем, но узнав, что сзади обоз его окружает с трех сторон, послал за конницей, обратился назад, отбил злодеев, и тут соединясь с своей конницей, пошел версты с 3, и был атакован самим Пугачевым без пушек. Михельсон их разбил, и гнал верст 5 убив до 400. 5-го июня узнав о близкой переправе Пугачева через Ай, пошел туда, но встречен в лесных местах в дефилеях, Михельсон кажется претерпел урон, и ретировался к Уфе, а Пугачев свободный от погони (ибо маи."ор" Гагрин и Желобов отступили к Челябе) пошел к Красноуфимску, и, встретя идущего на него из Кунгура гарнизонного полковника Попова, с 400 рекр."ут" и муж."иков" 400 с 4 пушк."ами", атаковал его, и преследовал 20 верст до самого Конгура, но Попов выстроясь в каре отстрелялся и 13"го" возвратился. Пугачев пошел в Иргинской и Уинской Зав."оды". 16-го Попов опять выступил против Пугачева и узнав в 20 вер. от сих заводов, что они созжены, и что Пугачев пошел к реке Тулве для соединения с башкирцами под Осою - пошел на Осинскую дорогу. В Осе и в ближн."их" деревнях стоял шихтмейстер Яковлев с вооруж."енными" мужиками, по приказанию кол."лежского" асс."ессора" Башмакова. Он хотел идти, разделясь на две части, на помощь Кунгуру и Юговскому заводу, но 14"го" был атакован башкирцами и к тому не допущен. Яковлев ожидал прапорщ."ика" Евреинова из Рожественск."ого" Завода до 16"го", но не дождавшись 17"го" стал отступать из Осы к Аннинскому Зав."оду", но башк."ирцы" через Тулву его не пропустили, и отрубя канат, пустили паром вниз по реке. 18-го прибыл в Осу и с ним соединился сек."унд"-маи."ор" Скрыпицын со 100 чел. и 3 пушк."ами" (к тому же с командою бывшей на Рожеств."енском" Зав."оде" и 100 муж."иками" сарапулскими). Башк."ирцы", напав на них, отражены с уроном, потеряв 3 пушки, и 90 чел. мужикю"ов" передались Скрыпицыну. 	Но 20"го" числа под Осу подступил Пугачев и 21"го" Скр."ыпицын" с ком."андой" взяты в плен. У Пугачева 8,000. Если Пугачев через Хлынов пойдет на Кузьмодемьянск, то может прервать комуник."ацию" с Москвою, а ежели Камою и сухим путем, то легко возмутит вотяков и заводск."их" людей. 	Брант близ устья Камы на судах учредил батарею и сыскные команды посадил на лодки, и тем запер проход реки. Таковую же заставу велел учредить и в Синб."ирске" на Волге, и Держ."авин"у рекомендовал охранять Иргиз и Волгу, и поделать везде преграды. 	 Рапорт ф."он" Бранта от 27 июня.
 			*** 	Указ"ом" 23 июля Михе"льсон" пожал."ован" в полковн."ики".
 			*** 	4 июля. Рап."орт" Щерб."атова".
 	Михельсон по освобождении Уфы 7 раз разбил неприятеля, и в тесных проходах при реке Ай - но после того отягченный пленными, ранеными, и имея нужду в запасах, принужден зайти в Уфу и известясь, что Пугачев идет к Кунгуру, пошел через Бирск к Сарапулу дабы зайти к нему на встречу. - Но Пугачев не только 21"го" числ."а" овладел пригородом Осою и взял команду при маи."оре" Скрыпицыне, но уже и через реку Каму переправился, пресекши тем комуник."ацию" с Кунгуром. 	Посему кн. Щерб."атов" поспешил в Бугульму. Полковн."ик" Обернибесов из крепости Бакалы, поспешает к Мензелинску, чтоб не допустить Пугачева плыть по Каме, или для встречи его на сухом пути к Казани. У Бранта гарнизонные роты, и 400 чел."овек" оставленных от полков. Кн. Галиц."ын" в Башкирии, я приказал ему идти поскорее в Уфу, дабы оттуда поразить Пугачева. - Михельс."он" 18"го" числа был по сю сторону близ Бирска - и конечно, если не встретил Пугачева, то не в дальнем расстоянии за ним следует. О Декал."онге" не имею известия.
 			*** 	23 июля. От Ступишина Волконск."ому". 	Злод."ейская" толпа, вступив в Ниж."е"-гор."одскую" губ."ернию", разделилась на две части - одну ожидали в село Лы"с"ково, другую в Мурашкино (от Ниж."него" в 80 верст."ах" на 2 больших дор."огах", 1-ое на Нижегор"одск"ой, 2-ое на Алатор"ск"ой) и дороги к Каз."ани" и к Ор."енбургу" пресечены и курьеры из П."етер"Бу."рга" задержаны здесь (в Нижн."ем"). Ждут злод."еев" в Нижний. Их от Казани и Оренб."урга" никто не преследует. 	Известия есть, что Пугачев намерен идти на Дон, другие - на Москву. Но что верно, Пугачев здесь сам.
 			*** 	26 июля. Поминутно узнаю, что Пугачева сообщники, в 2, 3 не более 6 чел."овек", вешают дворян и прикащиков. Не имею легк."их" войск, не могу пресечь зла. Что ген."ерал"-м."аиор" Чорба? Опасаюсь, чтоб вместо одного, не явилось бы несколько Пугачевых. Боюсь за Москву. Сию минуту узнаю, что Пугачев коснулся деревне гр."афа" Салтыкова, многих повесил, разорил конск."ий"зав."од", а конюхов 40 чел."овек" взял с собою.
 			***
 	25 июля. Письмо Ступишина к к."нязю" Волконскому.
 	Пугачев клонится к Алатарю, оттуда, по показанию пленных, на Дон. - Но сие неверно ибо он мог обмануть уже несколько раз низовое войско. Опасаюсь чтоб не вышел он на Москов."скую" дорогу, о чем и писал я 24 чи"сла" Михельсону, который в Чебоксарах был 23"го". В Курмыше поставлен Пугачевым в командиры казак. Мужики истребляют попов, и содержат под караулом помещиков. Удержанные курьеры отправлены водою в Казань 24"го". Порох и Владим."ирская" команда прибыли 23"го". 	P. S. Сей час узнаю от Ядр."инской" воевод."ской" канц."елярии", что комиссар, поруч."ик" Лихутин, с жителями разбил из Курмыша пришедш."их" 300 чел. - Для усмирения новокрещен и помещ."ичьих" крестьян послан мною отряд из 50 солд."ат", 12 каз."аков" и "с" 3 пушками.
 			*** 	26"го июля". Вчера здесь в уезде пойман злод."ейский" полковник Аристов и по довольному истезанию чистосердечно открыл, что Пугачев бежит к Дону, что отбитый от Казани хотел он идти на Нижний, но отошед вер."ст" 15, остановился кормить - и узнав тут от чуваша, что Нижн."ий" укреплен и имеет значит."ельную" команду, и узнав через свои разъезды о погони, перепр."авился" у Свияжска, пошел к Донцу и Дону лесными местами, через Курмыш, миновав Алатарь на Промзино Городище, а потом минуя Пензу на Устье Медведицы, и через станицы Качалино, больш."ой" и мал."ый" Чиры и Пятиизбинскую. А отсель послать в Царицы"н" осмотреть, нельзя ли будет из Гурьева получить пушек с припасами - с коими идти до Черкасска и, возмутив Белогородскую и Кубанскую область, идти к Москве, что и вероятно.
 			*** 	27 июля рап."орт" кн. Щ."ербатова".
 	Ф."он" Бр."ант" крайне болен. Бунтовщики, рассеянные, грабят селения, жители все переведены по домам. 	Пугачев из Цивильска через р."еку" Суру пошел в Курмыш, он бежит просел."очными" дорог."ами", забирая лошадей, преследовать его невозможно. Михельс."он", 25"го" ч."исла" репор"тует", что Пугачев идет к Ядрину - и намерен в Нижний. Михель."сон" поспешно из Чебоксар, идет преградить ему дорогу к Москве. Мелин следует за Пугачевым. Муфель должен из Синб."ирска" спешить к Алатарю, отрезать Пугачева от Москвы и все сии 3 отряда стеснят его в полуциркул. Не только преклонны ему места, где он находится, но и самые отдаленные к нему стекаются, жертвуя для него имуществом (?). Едва перешел за Волгу, чебоксарские и Козьмодемьянские иноверцы возмутились, убивая священников. Михельсон мимоходом усмирил шайку Чуваш (200 чел"овек") и узнал о общем их бунте. 	Жду с нетерпен."ием" от кн. Галиц."ына" из Мензелинска войск - для отправления оных на подкрепление отрядов, и сам поспешу за ними. Войска у меня мало, пространство велико, зло повсеместно - со всем тем войско проходит из конца в конец неутомимо и победоносно.
 VIII. АВГУСТ 1774.
 	Указ о Панине 	Письмо к Пан"ину", 	Реестр крепости и Завода. 	(Роспись войску в Ор."енбургской", Казанской", Нижег."ородской" губ."ерниях"). 	Оправдания Щербатова.
 			*** 	1 авг."уста". Рапор."т" кн. Щерб."атова". 	Пугачев, укрываясь от преследования, шел от Курмыша к Ядрину, оставя позади себя шайки для затруднения сек."унд"-маи"ора" графа Меллина - но Меллин, не заходя в Курм."ыш", шел к Ядрину, а Михельс."он" отправил маи."ора" Харина. 	Пугачев, узнав о том, обратился к Алатарю, оставя гр."афа"Мел."лина" в стороне и прикрывая свой бег оставленною под Ядриным толпою (собран."ною" из сволочи), которая и приступала к Ядрину, но отбита ядр."инским" воеводою и жителями и потом встречена гр."афом" Меллиным и рассеяна. Гр."аф" Меллин поспешил потом к Алатарю через Курмыш, где взял яицк."ого" казака, назвавшегося воеводою и от него узнал о намерении Пугачева бежать к Яику(?). 	25 июля получены рапорты от гр."афа" Мелли"на" и от идущего от Синбирска подполк."овника" Муфеля, что Пугачев бежал уже из Алатаря к Саранску. Я приказал Муфелю от Карсуна поспешить к Пензе чтоб оттуда перехватить ему дорогу - а ген."ерал"-м."аиору" Мансурову, идущему из Яицк."ого" гор."одка" в Сызрань, не упускать Пугачева. В Саратов писал о посылке томошней команды против злодея. А Михельсону от Арзамаса идти за ним же, и отрезав ему дороги к Москве теснить его с третей стороны. 	В Алатаре был Пугачев встречен народом и некот."орыми" дворянами, и сие когда он был без артилл."ерии" и в малолюдстве! Пугачев в 5 суток сделал болеее 400 верст. - Отряды его преследуют, между тем укрощают и бунтующую чернь. 	Кн. Галиц."ын" сего дня прибыл сюда и репорт."ует" о бунте башк."ирцев", везде успешно усмиряемом. В следств."ие" указа от 8 июля, я сдал ему команду. 					 Казань.
 			*** 		 1 августа. 	Щерб."атов" сдает команду кн. Пет. Мих. Галиц."ыну". 	В Казане убито 162, ранено 129, пропало 486. В том числе ранен директор гимназии надв."орный" сов."етник" Каниц. 	Учителей и учеников 17 чел. уб."итых" и ран."еных". Отставн."ых" убит."о": 	ген."ерал"-м."аиор" Кудрявцев 	полк. Ив. Алекс. Родионов 	кол. сов. Казимир Петр. Гурской 	Кол. асс. П. Тим. Брюховской 	прем."ьер"-м."аиор" Хвостов 	Арт."иллерии" капит."ан" Алекс. Родионов.
 			*** 	Церквей погорело 25, монаст."ырей" 3. 	Богородицкой Казанск."ий" девичий, Ивановской, Троицкой, Федоровской мужск."ие" разграб."лены". 	Домов 1772 сгорело и разграб."лено", остал."ось" 298. 	В суконной слоб."оде" сгорело 186, остал."ось" 492. 	В Ямской - - 105, - 20. 	Гост."иный" двор - разграбл."ен". 	Казармы в остроге тюремного двора сгорели, а колодников 153 чел. взято в толпу.
 			*** 4 авг."уста". Рапор."т" в Колл."егию" кн. Гал."ицына". 	Ф."он" Брант 3-го умер. 	Мансур."ов", идущий к Сызране, реп."ортует", что мят."ежник", каз."ацкий" судия Фофонов, собрал шайку в степи и казака Безштанова подослал подговаривать яицк."их" казаков. 	Синбирск."ий" коменд."ант" полков."ник" Рычков реп."ортует", что Пугачев три дня находился в Сарайске, и собрав толпу из крестьян, вышел 30 июля к Пензе. Рычк."ов" предписал сек."унд"-маи."ору" Несветову восстановить порядок в Алатыре. 	Ген."ерал"-пор."учик" Ступиш."ин" уведомляет, что Мих."ельсон" и гр."аф" Мелл."ин" еще не успели достичь Пугачева, что Пугачев за собою оставляет возмутителей. Михельс."он" старается усмирить бунтующие селения, но не может. 	1-го авг."уста" был Муф."ель" в 60 вер."стах" от Пензы, репорт."ует" о бунтах дворовых людей, все идут к Пуг."ачеву", который обещает им по 100 р. на месяц и вечную волю. Командирам отрядов предписал я везде покупать лошадей, или брать под квитанции. 	Жду ген."ерал"-м."аиора" Чорбы.
 			*** 	7-го авг."уста" выступаю в Сарайск.
 			***
 Репорт гр."афа" Меллина от 2-го авг."уста".
 	Не только крестьяны, но попы, монахи, даже архимандриты возмущают чувствительный и нечувств."ительный" народ. В Сарайске архимандрит Александр в иктинье помянул Петра III - при въезде же его встречал"и" архим."андриты", монах."и", свящ."енники" с народом и прапорщ."иком" Ша"х"маметьевым, коего Пугачев и пожаловал полковником и воеводою. При входе моем в город, я его арестовал. Дворяне, купеч."ество" и народ не супротивлялись злодею. 	Я один преследую Пугачева, лошади устают, люди занемогают - не знаю где Муфель; Михельсон в Арзамасе. Пугачев в Сарайске дворян и прочих повесил 300 чел."овек" (между проч."ими" ген."ерал"-м."аиора" Сипягина). От прапорщ."ика" Шахмаметьева не успел взять я допроса - благородных изменников взял с собою, а черных людей велел под висилицею высечь плетьми.
 			*** Август. Николаю Лаврент."ьевичу" Шестневу рапорт Новохоперского баталиона капитана Бутремович.
 	6-го авг."уста" в бытн."ость" мою в Верхн."ем" Ломове один человек из злодейск."ой" толпы шел по городу с обнаж."енной" шпагою, спрашивая кто есть в том городе противник г"о"с."ударя" Пет."ра" Фед."оровича"? а потом вшед азартно в церковь, подал читающему евангелие священнику письмо от Пугачева. По выходе его из церкви я велел его с"х"ватить вместе с крестьянином, его товарищем, что возбудило ропот в народе, опасающемся разорения от злодея. После того я допрашивал их всенародно. Первый показал, что он беглый помещ."ика" человек, Борис Никитин, что за три дня тому бежал с товарищем и пристал к таковым-же 15 чел.; а где Пугачев, не знают. Я велел их ск"о"вать и отдал тамошн."ему" воеводе. Народ успокоился, и решились защищаться от злодеев. Почему 8"го" приказные, купцы и однодворцы, собравшись в числе 25 чел., поехали со мною для поиска и в первой деревне захватили 5 беглецов. 	Оттоле отправился я в деревню Андреевскую, где крестьяне содержали помещика Дубенск."ого" под арестом для выдачи его Пугачеву. - Я хотел было его освободить, но деревня взбунтовалась, и команду разогнала. Оттоль поехал я в деревни г. Вышеславцова и кн. Максютина, но их нашел я также под арестом у крестьян, и сих освободил, и повез их в Верх."ний" Ломов; из деревни кн. Максютина видел я как гор. Керенск горел и возвратясь в В."ерхний" Л."омов" узнал, что в оном все жители, кроме приказных, взбунтовались, узнав о созжении Керенска. Начинщики: однодворец Як. Губанов, Матв. Бочков, и стрел."ецкой" слободы десятской Безбородой. Я хотел было их схватить и представить в Ворон"е"ж, но жители не только меня до того не допустили, но и самого чуть не засадили под свой караул, однако я от них уехал и за 2 верст."ы" от города слышал крик бунтующих. Чем все кончилось не знаю, но слышал я, что Керенск с помощью пленных турок от злодея отбился. 	В проезд мой в"е"зде заметил я в народе дух бунта и склонность к Самозванцу. Особенно в Танб."овском" уезде, ведомства кн. Вяземского, в экономич."еских" крестьянах, кои для прие"з"да Пугачева и мосты везде исправили и дороги починили. Сверх того села Липнего староста с десятскими, почтя меня сообщником злодея, пришед ко мне, пали на колени.
 			*** 	9 августа. 	Злодеи партии Пугачева в городах Наровчатове и Троицку воеводск."их" товарищей и правящ."их" секр."етарские" должн."ости" повесили, оттуда пошли к Керенску.
 	11 авг."уста". От Потапова. 	28 июля партия вошла в Нижний Ломов. А Воронеж"с"к"ий" губерн."атор" отправился в Павловск. В конце июля Пугачев находится в городе Инзаре, оттуда будет в Наровчатов, где жители бунтуют и воеводу с канцелярией держут под караулом. Августа 1"-го" из Инзарск."ой" канцел."ярии" прислан вахмистр с 12 чел. в город Керенск, где однодворцы бунтуют и ждут Пугачева с большим апетитством. Беглый холоп Петр Евсигнеев, назвавшись также Петр."ом" III, в Инзаре правил, а оттоль отправился к Троицку, где воеводу Столповского убил и оттоль обратно в Инзар - а оттоль через Наровчат на днях будет в Керенск.
 			*** 	11 авг."уста". 	Верхоломов взят 11, полу созжен и ограблен при помощи однодворцев, офицеры инв."алидной" команды перевешены, высечены плетьми, изрублены тесаками. 	[22 авг."уста"]. Из Царицына, отбитого пушками Пугачева преследовали казаки 15 верст, отбив у него пушку, 2 знамя и множество пленных - и в тот же день пришел к Царицыну и Михельсон, а пехота пришла 23 авг."уста".
 			*** 	Августа 15. Рапорт лейтен."анта" Савельева в В."оенную" Кол"легию". 6 авг."уста" в 4 часа по полуд."ни" напал на Саратов Пугачев с разных сторон с 4,000 чел. и с пушками и под вечер, после упорного сражения, ворвался от Волги с двух сторон в город. Тотчас выпустил из острога колодников, и разбив команду, стал грабить с саратовск."ими" казаками и жителями казенный капитал, и разорил обыват."ельские" дома, дворян и купцов перевешал, не разбирая ни лет ни пола, сообща с отставным пятидесятником Уфинцовым, сделанным им в Сар."атове" комендантом - до 11 числ."а" авг."уста". - Того числ."а" прибыл Муфель и Пугачев бежал к городу Д"ми"тр"иевс"ку что на Каме, отстоящ."ему" от Сар."атова" вниз по Волг."е" 180 "верст". 	[Где] Коменд."ант" полковн."ик" Бошняк, Опек."унской" конторы ст."атский" совет."ник" Лодыжинской, воеводский товарищ ассесс."ор" Жуков неизвестно где находятся. 	14"го" числа прибывший Михельсон приказал мне принять начальство над городом, в коем все начальники Пугачевым истреблены.
 			*** 	 Августа 16. Реп."орт" Потапова.
 	Из Дмитревска пишет полковн."ик" Меллин (тамошн."ий" коменд."ант"), что его город первый по Саратове, но что он приготовляется к отпору. 	Ком."ендант" Царицынск."ий", полк."овник" Цыплетев, что для охранения Дмитревска, наряжен им полк."овник" князь Дундуков с 3000 калм."ыков", с перв."ой" легк."ой" пол."евой" команд."ой" и с Д."онскими" казак."ами" - к коим ожидают ген."ерал"-ма."иора" кн. Багратиона. 	Потапов писал на Кубань к бригад."иру" Бринку, чтоб (назначенное кн. Долгоруким, предвод."ителем" 2-ой армии) войско скорей отправил на подкреп."ление" кн. Багратиона. То же писано и генер."ал"-м."аиору" Фризелю.
 			*** Рапорт Потапову от Башняка 8 авг."уста".
 	Пугачев напал на Сар."атов" 6 авг."уста" с 4,000 чел., в полдень. Башн."як" с саратовск."им" баталионом и с артилл."ерийскою" командою тщетно ему противился. Ком."анда" Донск."их" (5"-го" числ"а"), а Волж."ских" каз."аков" (6го) посланные к Петровску для развед."ки", не возвратились и изменили. По приходе же Пугачева послана была Сарат."овская" казач."ья" команда. Но и та изменила - а во время сражения из артилл."ерии" некотор."ые" офицеры, а за ними Саратовск."ого" батал."ьона" командир, май."ор" Салмаков, со многими жителями, изменили и ушли, а я, с остальными, дрался до 5-го часу. А по занятию города, и явной измене, едва мог спастись, и ныне следую вниз к Астрах."анской" губ."ернии", до первой крепости.
 			*** 17 августа. От Цыплетева рапор."т" Чернышеву.
 	Высланный мною кн. Дундуков с калмык."ами", Д."онскими" казаками и полев."ою" командою, встретил в Волск."ом" Войске, в 100 верст."ах" от Саратова, Пугачева. Калмыки разбежались при первом пушечном выстреле; казаки дралися храбро, доходя до самых пушек, но были отрезаны от команды - и побиты. 17-го, из Волского войска, старшина Венеровский реп."ортует", что Пугачев ночевал на месте сражения, и ожидают его в Дубовку (последн."юю" станицу к Цариц."ыну"). Оттоль, по показ."анию" пленного, Пугачев пойдет на Цар."ицын" - где и буду защищаться. О Баграт."ионе", идущем по Дону, слух есть, что он находится по Иловле. 	Писано ему спешить к креп."ости" или ударить в тыл Пугачеву. Пленники показали, что Пугачев идет на Терек, чтобы пройти в горы.
 			*** 20 августа. От ген."ерал"-поруч."ика" губ."ернатора" Воронежск."ого" Шетнева.
 	Он старается укрепить Павловскую креп."ость", куда и послал батал."ьона" Воронежского 20 чел."овек", да потом 60 Чугуевск."их" каз."аков" да 200 чел. из ротн."ой" команд"ы". Злодеи явились по Хопру. Г."енерал"-м."аиор" Чорба находит"с"я близ Касимова на моск."овской" дороге, а Венг."ерский" гусарск."ий" полковн."ик" Древиц идет к Шацку и Танбову по астрах."анской" дороге. Пугачев же 13-го ворвался в Дмитриевск, но вероятно будет разбит Дундуковым и Багратионом. В таком случае я советовал Чорбе двинуться к Танбову, а Древицу к Воронежу. 	У Пугачева после взятия Саратова было до 10,000 с артилл."ерией". 	Хоперской креп."ости" коменд."ант" Аршеневский доносит о въезде партии по Хопру, и о бунте крестьян. 	Бунтовщ."ики" положили соль продавать по 20 коп.
 			*** 	 23 августа. Репорт Рейнсдорпа.
 	Башк."ирцы" и киргиз."цы" не усмиряются, последние поминутно переходят через Яик, и из-под Оренб."урга" хватают людей. Войски здешние или преследуют Пугачева, или заграждают ему путь, и на кирг."изцев" идти мне нельзя, хана и салтанов я увещеваю. Они отвечали, что они не могут удержать кирг."изцев", коих вся орда бунтует.
 			*** Рапорт Потапову от Цыплетева 26 авг."уста".
 	Пугачев по взятии Саратова, Дмитриевска и городка Дубовки 21 авг."уста" напал на Царицын, но пушками отбит, и 500 взято в плен. Пугачев пошел вниз по реке к Черн."ому" Яру, за коим 23 авг."уста" Михельсон с корпусом своим и придачею здешних казаков его преследовал и 25"го" на утр."енней" зоре был беспр."ерывно""?" огонь. 	Сию минуту узнаю, что Пугачев в 100 в. от Цариц."ына" разбит Михе"льсоно"м - 4,000 убито, в плен взято до 6,000.
 IX. ВЗЯТИЕ ПЕТРОВСКА И САРАТОВА. АВГУСТ.
 Рапорт саратовск."ого" коменд."анта" в В."оенную" Кол."легию".
 	От 15 июля ордер губ."ернатора" астрах."анского" о взятии мною предосторожности получа - тотчас послал в опекунскую контору отношение, с требованием казаков для разъездов, и с таков."ым" же требованием прап"орщик"у Уланову, находящемуся на луговой стороне. 	А узнав, что Пугачев уже в Пензе, я съездил в Опек."унскую" контору для рассуждения о защите города - и предложил возобновить городские укрепления, и для того требовал офицера для приведения в порядок моих пушек; но из сего ничего не воспоследовало. 	24 июля получил я ордер от г. астраханского губ."ернатора" истребовать от Опек."унской" конторы казаков и артиллерию, но сие не было исполнено. 	А 1 августа ст."атский" сове."тник" Лодыжинской и гв."ардии" поруч."ик" Державин потребовали меня в ту контору, и предложили укрепляться где было начато, а не вокруг всего города, как я того хотел. На что уже и прежде отвечал я, что не внутри жила должно укрепляться, но спереди; повторя мою просьбу, чтоб по силе ордера г. губерн."атора" всех артиллер."ийских" служителей ко мне откомандировали, да и весь артилл."ерийский" лагерь из прежнего места (в боку города) перевели бы перед самый город близ каменн."ой" часовни, где есть и вода. Я поехал в Опек."унскую" контору, и мнение мое повторил словесно; но Лодыж."инский" и Держ."авин" не только не согласились, но еще и ругали, и Держ."авин" предлагал меня арестовать. 	1 авг."уста" г. Державин, вошед в Саратовский магистрат, подал предложение, чтобы все обыватели поголовно явились к деланию укреплений; и как некоторые купцы подписались к определению Опек."унской" конторы, то к начатому около всего селения укреплению, от тех купцов давно не было и рабочих людей для рытья вала, отосланы были все в Опек."унскую" контору. 	Узнав о взятии Петровска, 5 авг."уста" собрал я со всех ненужных караулов солдат Саратовск."о"го батал."иона", также сарат."овских" казаков и расположился на валу, обставясь рогатками, а г. Держ."авин" взяв с собою Донск."их" казаков (4 авг."уста") поехал в Петровск для забрания пороху и пушек, но те казаки соединились с бунтовщ."иками", а г. Державин возвратился с 2-мя казаками в Саратов, где, переночевав, уехал неизвестно куда. Я же казну и дела нагрузив на судно, отправил водою вниз, при воеводск."ом" тов."арище" Телегине и штатн."ой" ком."анды" "?" подпоручике Алексееве. 	6-го узнал я, что ст. сов. Лодыжинской уехал. Пугачев пришед к Сарат."ову" остановился в 3 верст."ах". Я отрядил сар."атовских" казаков для поимки языка, но они изменили. А обыватели для переговоров подослали купца Кобякова, после чего толпа подходила к самым укреплениям и с казаками разговаривали. Я приказал по ней стрелять, на что бургомистр купец Матвей Протопопов, и многие обыватели с криком сказали мне, что я тем выстрелом потерял у них подосланного ими первостатейного купца Кобякова. А на вопрос мой, как осмелились они подсылать к Пугачеву? - они повторяли свои упреки. Нечего мне было делать. Между тем Кобяков возвратился с пугачевск."им" указом, который, взяв от него, я разорвал и растоптал, а его велел арестовать. Но по усильной просьбе купцов принужден был освободить, дабы не произвести явного возмущения. Пугачев потом вшед на гору, которую не в силах я был прежде занять - я приказал бросить на них из мортиры бомбу, но бомба упала в 50 саж.! Поруч."ик" Будинов, выстреливший, объявил мне, что это случилось от малого заряда. Я обошел фрунт и увидел везде бездействие и готовность к измене. По первому выстрелу Пугачева, казаки и обыватели разбежались. Потом с горы нас атаковали, я открыл пальбу в 2 часа, до 6-го. Удача была на моей стороне; вдруг 300 артилл."еристов", выхватя из под пушек клинья и фитили, выскочили из укрепления и передались. В сие время резерв Пугачева кинулся на меня с горы. Тогда с Саратовск."им" баталионом и со знаменами, я решился сквозь толпы идти ретирадою - и велел сек."унд"-май."ору" [и] батал."ионному" командиру Салманову с первой половиною выступить из укрепления, но заметя что он солдат приводит в замешательство, не выстроив порядочно, отрешил было его от команды, но оставил по представлению сек."унд"- маи"ора" Бутырина. Но только поворотился я к другой половине, приказав ей выступать из укрепл."ения" со знаменами, Салманов передался и я остался с 59 чел. шт."аб" и об."ер"-офиц."еров" и солдат. С ними пробился я сквозь толпу разбойников и наших изменников. Пугачев преследовал нас 6 верст, но наставшая ночь его остановила, а я с знаменами, с казною и с офицера"ми" прибыл 11 авг."уста" в Царицы"н". 	21"го", когда Пугачев подступил под Царицын, я с подчиненными занял батарею над Волгою, и обще с полк."овником" Цыплетевым осаду отбили. 	27"го" по повелению астр."аханского" губ."ернатора" отправя прим."ьер" маи."ора" Зоргера в Саратов править должн."ость" коменданта, сам поехал в Астрахань, а оттуда прибыл в Саратов 7 сентября.
 			*** Распоряжение Опек"унской" конторы.
 	1) Вокруг конторских магазейнов сделать укрепления. 	2) Отдать коменданту в ведение все войско невозможно, ибо главный судья конторы Опекунства иностранных, будучи в чине бригадира, под командой его быть не может. 	3) Но мнение г. коменд."анта" сделать другое укрепление и 2 батареи: одну у московских ворот, а другую чрез овраг у мосту близ Волги, нельзя согласить, ибо мало пушек. 	4) Идти навстречу Пугачеву, оставя в помянутом укреплении малое число команды. 	5) Осмотреть пушки, и если сверх 10 найдутся годные, то сделать поскорее лафеты. 	6) Лодки на Волге сжечь, а по берегу сделать батареи, артилл."ерийский" лагерь перевесть ближе к городу на высокое место. 	7) Перевезти казну в укрепление и вырыв ямы закопать. Казенное вино нагрузить на судно и пустить вниз по Волге.
 			*** 	В Саратовской крепости было всего 210 чел., из коих бежало 141. В ретираде убито около 10.
 			*** Показания казаков Василья Иван. Ма[ло]хова да Ив. Гр. Мелехова 18 авг."уста" 1774.
 	Находились они с есаулом Фоминым с 1771 года в Саратове Мелехов сотником, а Малохов квартермейстером для наблюдения колонистов и поиску разбойников в команде бригадира Ладыжинского. 	3-го авг."уста" ес."аул" Фомин, они оба и 60 чел. каз."аков" с двумя хорунжими откомандированы им (Ладыж."инским") в гор."од" Петровск, для разведания о Пугачеве, защищения города, а в случае крайности, потопления пушек и пороху - и для спасения денежн."ой" казны. Гвардии поруч."ик" Державин, по словам Фомина, должен был быть за ними в Петровск. Но он не приехал, а послал вместо себя поручика Гоголева. Тут увидели они войско Пугачева. Передние верхами входили с горы уже в город, а сзади шли повозки и остальные туда же. Духовенство встречало их с образами и с колокольным звоном и хлебом и солью. Гоголев и к нему приставший прапорщ."ик" Шкуратов с ес."аулом" Фоминым поехали ближе для разведывания. Несколько времени оба офицера и Фомин проскакали мимо их, и Фомин закричал им: что вы стоите? Неприят."ель" в Петр."овске", убирайтесь. Сам он держал лошадь в путь на поводе. Малохов пенял ему за побег, и проговорил: лучше де нам здесь умереть по службе. Фомин сказал, что догонет только Гоголева, возьмет у него свою лошадь и воротится. Но ускакав не возвращался. 	Едва они скрылись, показалось до 150 чел. скачущих с 9 знаменами с изображением святых, без полей и звезд золотых (на иных вышиты звездочки, на других пазументы, дру"г"ие простые). Они их окружа, отрядили к ним яицк."ого" казака, который кричал: Не противьтесь, сам здесь гос."ударь" Пет."р" Фед."орович", слезать с лошадей! и с тем отъехал. Другой прискакал с повелением оставить лошадей сзади. Государь де едет - а как подъедет, кладите оружие, и пав на колени поклонитесь, и казак тот остался при них. И сам Пугачев с знаменами приехал, а они, став на колени, поклонились. Он сидя на коне, спросил: какие вы? Услыша, что донские казаки, и были в Саратове, сказал: вставайте, детушки; бог и государь вас во всех винах прощает, ступайте ко мне в лагерь. Потом по распросам узнав, что есаул и 2 офицера бежали, сам Пугачев переменил лошадь, на буром коне взяв у казака дротик сам пят пустился в погоню. А их, при бунчуке с изображ."ением" знамения богородицы, отбитом некогда ими при реке больш."их" Узенах у изменника Бештанова, оставшиеся казаки привезли вечером в лагерь, у самого города, где были 2 палатки самого Пугачева, и третья секретаря его Алексея Пьянова - и определили их в полк яицк."ого" казака Афанасья Петрова. 	В сумерки приехал Пугачев, есаул и Гоголев ушли от него, а Шкуратов был заколот. Пугачев Мелихова и Малохова да хорунжих Попова и К"о"лобродова позвал к себе ужинать, велел им сесть и поднес по две чарки приговорив: пейте, детушки, при мне. Спрашивал о жаловании - и услыша, что они оным довольны, сказал: ёнет, хоть вы и довольны, да мало этого на седло, не только на лошадь. Послужите у меня, вы не так будете довольны, и будете в золоте ходить, а у вас господа съедают жалованье и прибавил: Слушайте, други мои: я был в Египте 3 года, в Цареграде 3 года (да 2 года в третьем не упомнят котором месте) и он примеры все чужестранные узнал, а не так как у нас; я знаю как с господами поступлю. 	Потом отпустил ночевать, приказав приходить к нему утром и вечером. 	Фомин с офицерами подъехав к Петровску, послал для разведывания в город 4 человек - они были взяты и представлены Пугачеву, который двоих отрядил обратно к Фом."ину" с приказом ехать в лагерь, но не нашед уже есаула, остались с нами и вместе взяты. 	5-го Пугачев пошел к Саратову (от Петр."овска" 90 ве"рст"). Они нарочно оставаясь сзади видели всю его сволочь. Оная состоит из 300 яицк."их" каз."аков", остальные калмыки, башкирцы, татары есачные, киргизцы, господские крестьяне, лакеи и проч. сброд. Знамен писаных и неп."исаных" 20, пушек с 13, при них захвач."енные" канониры - сволочи всей с 10,000, из оных тысяч"и" 2 вооружены, прочие с вилами, чепушками, с крючьями и прочие безо всего. - На дороге ночевали и казаки вечером приведены были к присяге, кроме Мелехова, отставшего сзади в лихорадке. Пугачев призвал его к себе, и подал ему сам франкфуртскую медаль говоря: Жалуют тебя бог и государь - и Мелехов его мерзкую руку принужден был поцаловать. За ним вслед позван был хорунж."ий" Колобродов и ему дана также медаль, серебр."яная" позол."оченая" - но какая, он не разглядел. Полковн."ик" Афанасий Петров нам их на шеи и надел, при чем они подчиваны вином. Присяга была над образом писанном в медных складнях. Атаман Овчинников и секретарь собрав казаков прочли указ и привели их к присяге. После чего Овчинников произнес: "Слушайте: его в."еличество" жалует вас жалованием: казаков по 12, а старшин по 20 руб.", - которое и выдано медными деньгами. 	6-го до света Пугачев пошел на Саратов; 500 повозок оставалось на зади. Приближась к городу, Пугачев сам с пушками взошел на гору Соколову, а конницу поставил под горою и стал в город стрелять, и когда произвел замешательство, тогда конница ворвалась, и Пугачев за нею вступил, убивая и грабя хлебные, соляные и винные казенны"е" анбары отворя, предал черни своей, колодников выпустил и - жителей привел потом к присяге, не велел погребать побитых тела - а 9-го авг."уста" в обеды пошел со всею толпою к Дмитриев"ску". В то время они из лагеря бежали. 	Пугачев росту средн."его", лицом смугло красный, ряб, на голове волосы черные с русиною, борода небольшая и не широкая, в коей и седина пробивалась, а по лицу пухом крайне редка, брови черные, глаза серые с желтиною, нос небольшой на средине манин"ь"кой бугорчик, а конец сверху загнулся, острый, кожа лупится. 	Оба видели его сына лет 12 беловатого, дочь поболее того. Сын в казач."ьей" одежде, а дочь в немецком уборе. - Жену не видали. - Первый по злодей"ству" Андрей Афон. Овчинников.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) Повидимому этот фарс разыгрывается по воле шевалье де Тотт, но мы живем уже не во времена Димитрия, и пьеса, имевшая успех двести лет назад, ныне освистана. (фр.)
 (2) Сударь, одни лишь газеты подымают шум по поводу разбойника Пугачева, который ни в прямых, ни в косвенных отношениях с г. де Тотт не состоит. Пушки, отлитые одним, для меня значат столько же, сколько предприятия другого. Господин де Пугачев и господин де Тотт имеют впрочем то общее, что один изо дня в день плетет себе веревку из конопли, а другой в любую минуту рискует получить шелковый шнурок. (фр.)
 (3) История гуннов и татар, кн. 19, гл. 2. (фр.)
 (4) История восстания Пугачева. (фр.)
 (5) Маиор Харлов несколько недель тому назад женился на дочери полковника Елагина, очень милой молодой особе. Он был опасно ранен при защите крепости, и его отнесли домой. Когда крепость была взята, Пугачев послал за ним, велел стащить его с кровати и привести к себе. Молодая жена, в отчаянии, последовала за ним, бросилась к ногам победителя и просила о помиловании мужа. - Я велю его повесить в твоем присутствии, отвечал варвар. При этих словах молодая женщина проливает потоки слез, снова обнимает ноги Пугачева и умоляет о милосердии; все было напрасно, и Харлов был в ту же минуту повешен в присутствии своей супруги. Едва он испустил дух, как казаки бросились на его жену и принудили ее утолить грубую страсть Пугачева. (фр.)
 (6) Самые варварские народы соблюдают до известной степени чистоту нравов, и у Пугачева было достаточно здравого смысла, чтоб не совершать перед солдатами и т. д. (фр.)
 (7) Наиплачевное состояние Оренбургской губернии много опаснее, чем я могу его описать; меня бы не устрашила регулярная вражеская армия в десять тысяч человек, а между тем один предатель с 3000 бунтовщиков приводит в трепет весь Оренбург - - - Мой гарнизон, состоящий из 1200 человек, - единственная к тому же военная сила, на которую я полагаюсь. По милости всевышнего мы поймали 12 шпионов и т. д. (нем.)
 (8) Бунтовщики держали себя так тихо в Татищевой, что сам князь сомневался, действительно ли они там. Чтоб разузнать об атом, он послал трех казаков, которые приблизились к крепости, ничего не заметив. Бунтовщики послали к ним женщину, которая поднесла им хлеб-соль по русскому обычаю и, спрошенная казаками, уверила их, что бунтовщики, побывав в крепости, все ушли оттуда. Пугачев, полагая, что он обманул казаков этой хитростью, выслал из крепости несколько сот человек, чтобы их захватить. Один из трех был убит, другой захвачен, но третий скрылся и явился доложить Галицыну о том, что он видел. Князь сразу решил идти на крепость в тот же день и атаковать врага в его укреплениях (История восстания Пугачева). (фр.)
 (9) Победа, одержанная вашим сиятельством над мятежниками, возвращает жизнь населению Оренбурга. Этот город, выдержавший шестимесячную осаду и доведенный до ужасного голода, теперь полон ликования, и жители его возносят молитвы о благополучии своего славного освободителя. Пуд муки стоил уже 16 рублей, и теперь изобилие идет на смену нищете. Я вывез транспорт в 500 четвертей из Каргале и жду другого в 1000 из Орска. Если отряду вашего сиятельства удастся захватить в плен Пугачева, нам не останется желать ничего больше, и башкирцы не замедлят просить помилования. (фр.)

 (10) История восстания Пугачева. (фр.)

 (11) Кочевые скитания Веньямина Бергмана и т. д. (нем.)
 (12) Я охотно удовлетворю, сударь, ваше любопытство на счет Пугачева; мне это тем легче сделать, что вот уже месяц как он захвачен или, говоря точнее, связан и закован своими собственными людьми в необитаемой равнине между Волгой и Яиком, куда он был загнан войсками, посланными против них со всех сторон. Лишенные пищи и способов ее добыть, его товарищи, пресытившись, кроме того, жестокостями, которые они совершали, и надеясь получить прощение, выдали его коменданту Яицкой крепости, который отправил его в Симбирск к генералу графу Панину. Сейчас он находится на пути к Москве. Будучи приведен к Панину, он простодушно сознался при допросе, что он донской казак, назвал место, где он родился, сказал, что был женат на дочери донского казака, что имел троих детей, что во время мятежа женился на другой, что его братья и племянники служили в первой армии, что и сам он служил во время двух первых кампаний против Порты и т. д. и т. д. (фр.)
 (13) Так как у генерала Панина было много с собой донских казаков и так как войска этой народности никогда к разбойнику на удочку не попадались, то все это и было вскоре проверено соотечественниками Пугачева. Он не умеет ни читать, ни писать, но это человек крайне смелый и решительный. До сих пор нет ни малейшего следа тому, чтоб он был орудием какой-либо державы или действовал по внушению кого бы то ни было. Надо полагать, что господин Пугачев просто заправский разбойник, а не чей-либо слуга. (фр.)
 (14) Мне кажется, после Тамерлана ни один еще не уничтожил столько людей. Прежде всего, он приказывал вешать без пощады и без всякого суда всех лиц дворянского происхождения, мужчин, женщин и детей, всех офицеров, всех солдат, которых он мог поймать; ни одно место, где он прошел, не было пощажено, он грабил и разорял даже тех, кто, ради того чтоб избежать насилий, старался снискать его расположение хорошим приемом; никто не был избавлен у него от разграбления, насилия и убийства. (фр.)
 (15) Но до какой степени может человек самообольщаться, видно из того, что он осмеливается питать какую-то надежду. Он воображает, что ради его храбрости, я могу его помиловать и что будущие его заслуги заставят забыть его прошлые преступления. Еслиб он оскорбил одну меня, его рассуждение могло бы быть верно, и я бы его простила. Но это дело - дело империи, у которой свои законы.
 (16) Маркиз Пугачев, о котором вы опять пишете мне в письме от 16 декабря, жил как злодей и кончил жизнь трусом. Он оказался таким робким и слабым в тюрьме, что пришлось осторожно приготовить его к приговору из боязни, чтоб он сразу не умер от страха. (фр.)
 (17) "Известие о подробностях мятежа Стеньки Разина против московского великого князя. Зарождение, ход и окончание этого мятежа, вместе с обстоятельствами, при которых был схвачен этот мятежник, смертный ему приговор и его казнь, перевел с английского К. Демар" (фр.)

 (18) Я чертовски боялся за своих солдат, как бы они не поступили так же, как гарнизонные, и не сложили оружия перед мятежниками. Но нет, они их бьют как следует и обходятся с ними как с бунтовщиками. Это придает мне храбрости. (фр.) (19)	 ошибки
 (20)	 в лист
 (21)	 фургон
 (22)	 низшие чином
 (23) Пуд муки стоил уже 16 рублей. (Письмо Рейнсдорпа к Галицыну).

 (24) Извлечения из "Истории трех разделов Польши" Феррана. (франц.)
 (25) Пруссия, в течение долгого времени вассал и данница Польши, домогалась названия королевства и испрашивала его у Австрии, которая отговаривалась ссылками на ее малые размеры. Великий курфюрст отвечал: пусть она даст мне королевский титул, а о королевстве позабочусь я сам. Его сын получил его во время войны за наследство, и это была одна из самых неудачных спекуляций Австрии. Она ускорила, кроме того, осуществление проекта Петра I, проекта, посредством которого он сам желал ускорить цивилизацию народа, еще удаленного от европейской образованности, и создать силою власти то, что создается не иначе как силою времени, свободы и промышленности.
 (26) Алекс. Орлов уехал из Петербурга в начале апреля 1771 года, в сопровождении Долгорукого (Крымского), который должен был командовать десантными войсками, и с 15 миллионами рублей.
 Сальдерн пишет проект переворота в пользу в."еликого" к."нязя". - Панин его прочел, разорвал, бросил в огонь и продолжал пользоваться услугами С."альдерна".
 (27) Обманувшись в своих обширных проектах 1770 года, Екатерина не отказалась от их осуществления. Она к ним присоединила завоевание Крыма. - Репнин должен был очистить правый берег Дуная. - На Оттоманскую Империю должны были быть совершены шесть нападений. - Другие со стороны Грузии. - Флот намечено было собрать в Черном море и т. д. -
 Ее приготовления были сокращены и затруднены: 1) истощением Русской Империи, 2) необходимостью держать лучшие войска в Польше, 3) переселением калмыков, 4) Пугачевым.
 У России мало было звонкой монеты, никаких союзников кроме Пруссии, необъятная территория, мало соразмерное население.
 Большая часть отраслей управления, быстро усвоив формы цивилизованной империи, сохраняла, тем не менее, все непорядки дикого государства.
 Армия была далеко не в полном составе, рекрутские наборы проводились с трудом.
 Финансы были истощены, их пополняли бумажными деньгами. -
 [Она] Россия держала в Польше не более 20, 25 тысяч человек - но это были отборные войска. В 1771 году в Варшаве было лишь 300 солдат. - Прусский король охранял места, которые не были еще заняты конфедератами.
 (28) 600,000 калмыков возобновили в конце 18 столетия те былые переселения народов, одно из которых никто не ожидал увидать еще раз. - Это был разительный контраст угодливым похвалам философов - уход пастушеского народа, притесняемого правительством. Екатерина была им унижена.
 Это событие образовало в империи пустоту в 1500 верст - между Царицыном и Астраханью.
 Первоначально эти калмыки состояли из трех основных групп и были подвластны Китаю. К концу 17 века, побежденные и преследуемые китайцами, они явились, чтоб укрыться, на восточной окраине Русской Империи между Яиком и Волгой. - Китайцы тщетно требовали их обратно: Россия дала ответ, который 70 "лет" спустя Китай повторил России. - Калмыки были верны, они охраняли границы от Кавказцев. - Их начали притеснять. - Хан Убашэ, у которого угнетатели отняли сына, тщетно пытался дать ход своим жалобам. - Он задумал покинуть Россию. Приготовления совершались в большой тайне. - Они приблизились к границам, не возбудив подозрений, - и внезапно перешли их. Яицкие казаки отказались их преследовать. - Калмыки двинулись обратно с Запада на Восток, разделившись на несколько колонн. - Первые покинули Волгу в 1770, 16 декабря. - 80,000, угоняя за собой многочисленные стада, были безуспешно атакованы Русскими и 9 августа 1771 года появились в стране Элевтов на границах Китая, близ реки Оби (пять миль в день).
 Около сотни русских находилось тут в качестве пленных. - Убашэ предупредил Китай, и для их встречи было все приготовлено. Они потеряли более трети из-за болезней, усталости и сражений. -
 Они направились к северу от Каспийского моря. - Одна часть двинулась вдоль окраин Сибири - другая - южным путем.
 Их бегство оставило границы без гарнизонов.
 (29) Пугачев дал свободу крестьянам, и их восстание дало себя знать между Казанью и Оренбургом. Насчитывают более 2,000 дворян, женщин или детей, повешенных, раздавленных или подвергнутых причудливым истязаниям (письмо французского резидента).
 Один майор, посланный с сообщением подробностей об одержанной над Пугачевым победе, сказал Екатерине: ваше величество счастливы, что он не ворвался в Москву, которая кишит его сторонниками.
 Волконский, чтоб устрашить простонародье, разместил свои войска по кварталам и "приказал" расставить пушки. - 8,000 ушло за три месяца, чтоб присоединиться к Пугачеву.
 (30) Кар был в Польше одним из самых известных приспешников Репнина и был им назначен охранять Радзивилла в Радоме.
 У генерала Бибикова было под начальством до 18,000 чел."овек". Умирая отравленный, он написал императрице письмо, в котором могли разобрать только следующие слова: служить... до самой смерти... семья. Это письмо и то, еще менее поддающееся прочтению, которое он написал жене, и подробности его смерти распространили в П."етер"б."урге" мрачный ужас, и были сделаны самые строгие распоряжения, чтоб заглушить всякие толки об этом событии.
 Главные их жалобы (Яицких казаков) направлены были против того, что укомплектовали в полки, как регулярные войска, набранных среди них рекрутов. Против того, что полки задерживали в армиях в течение семи лет - тогда как каждая воинская часть, использованная во время войны, должна была, по окончании кампании, замещаться другой, в порядке очереди. - К этим жалобам они присоединили жалобы лично на Захара Чернышева, которые были причиной или поводом его опалы.
 (31) В 1772 г. его начальник (донских казаков) Ихраимов(?) вел переговоры с начальником Яика. Он был выслежен и задержан. Конфискация его имущества, несмотря на грабеж, которому оно подверглось со стороны русских чиновников (!), дала свыше 2,000,000 рублей.
 (32) Французские резиденты в Петербурге и Вене были поражены возможностями, открывавшимися со всех сторон Пугачеву, и тем, какое применение мог бы дать им человек менее жестокий и более благоразумный.
 Их внимание в течение нескольких лет было уделено даже самым мелким подробностям: они давали о них точный отчет в своих депешах.
 (33) Киргизцы, независимый народ, политика которого состояла в том, чтоб грабить то китайские окрайны, то русские.
 (34) У Казанских татар нашли склады оружия и пороху. - И молодой Пулавский жил в их среде до перехода к Пугачеву, и находясь там, поддерживал тайные сношения с женой русского губернатора (Бранта).
 (35) Французский резидент насчитывает в одной из своих депеш 27 орд или племен, восставших против России или ожидающих только подходящей минуты, чтобы открыто восстать против нее.
 (36) Во многих деревнях, при появлении вербовщиков в рекруты, все способные носить оружие крестьяне укрывались в леса.
 (37) Более 200 московских жителей сговорились пристать к Пугачеву. Но они были захвачены, возвращены и жестоко наказаны.
 (38) Два письма Пугачева дошли до Петербурга, первое - к великому князю, второе в Сенат. - Другое, в столь же сильных выражениях, было найдено на престоле кафедрального собора (? смотри Мирович).
 Екатерина не была уверена в гвардии, откуда несколько солдат дезертировало. Один из них, не из простонародия (Шванвич?) и т. д. . .
 Она запретила разговаривать о том, что касалось правительства. - Она приказала перевести в Москву 4 полка пехоты, 300 человек артиллеристов и один полк гусар (?).
 Пугачев расплачивался турецкой монетой или голландскими дукатами. - (Нет, медной монетой).
 (39) Он был в сношениях с Крымом и Константинополем.
 (40) Кар приказал повесить двух ефрейторов, задержанных при побеге?
 (41) Один русский майор осмелился сказать Михельсону, что его гренадеры не пошли бы против своего императора. Михельсон разможжил ему голову выстрелом из пистолета.
 (42) Когда Пугачеву сообщали, что новые полки идут против него; хорошо, говорил он, одна половина послужит мне на то, чтоб побить другую.
 (43) (Пугачев) он им давал по 5 руб. в месяц, вдвое больше, чем жалование у русских, водка продавалась за его счет.
 (44) Его войско было разделено на десятки - и все, кто входил в десяток, были ответственны за каждого из них.
 (45) Пулавский покинул его с омерзением.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
 "История Петра" (подготовительные тексты)
 Извл."ечения " из Введения. Штраленберг. ( (1)Филиппа Иоганна фон-Штраленберга "Северная и восточная часть Европы и Азии". Стокгольм. (2)Питер Бас "Петр Мастер" (3)Савари (4)сбавьте! сбавьте! (5)кассационный суд (6)слуга (7)Нотебург (8)Нотебург (9)последние новости (10)комиссар конвента (11)Петр дешево ценил Августа. Он, по-видимому, ничего не имел против избрания другого короля. (12)мастерское произведение (13)так (14)Гессен-дармштадтский (15)Я никогда еще не видел, чтобы пили столько венгерского. (16)Ренн, Ренн, друг мой. В другой стране ты не стал бы так скоро превосходительством. (17)Ваше величество, если он примется за прежнее, может приказать наказать его кнутом. (18)Дум (19)Петр I, греко-российский монарх (20)прекрасная черта храбрости и человеколюбия Шереметева (21)приказал пройти войскам перед его величеством, королем датским (22)Бассевич (23)Штетин (24)Гольштейн (25)Вольтер 21 ноябрь (26)Лемонте (27)Фоллар (28)Лемонте (29)Монтрель (30)Абевиль (31)де Тессе (32)Отель Лангр (33)Отель Ледигиер, близ Арсенала (34)Витфорд (35)Моро-де-Бразе (36)подручный или шут при Ходжи-Нефесе (37)Мольбрунц (38)центральная (39)История Карла XII Вольтера (40)Смерть государя, верность государю, смерть моя (41)Да здравствует (42)Гольштейнского (43)случай (44)чтоб сохранить внешнее приличие (45)д'Алион (46)облагаемый оброком по прихоти и произволу (47)Далгетти (48)авантюристка (49)Записки политические, забавные и сатирические господина Ж."ана" Н."икола" д."е" Б."разе" Г."рафа" Лионского, полковника Казанского драгунского полка и бригадира войск его царского величества, в Веритополисе у Жана Дизан-вре "в Истиннограде, у Ивана Правдивого". 3 тома. (50)Кем бы вы ни были, друг читатель, сколь бы ни был возвышен ваш ум, сколь бы вы ни были просвещенны, сколь бы наконец ни была изыскана ваша манера говорить и писать, - я вовсе не прошу у вас снисхождения, и вы можете повеселиться, критикуя эти безделицы, которые я отдаю на суд публики. Но, давая себе в этом полную свободу на мой счет, а также и на ваш, - ибо вы же за свои деньги будете читать мои сочинения, - помните, что порядочный человек, находящийся в глубине северной страны, среди людей по большей части варварских, языка которых он не понимает, был бы весьма достоин сожаления, не умей он пользоваться пером, чтобы разогнать скуку описанием всего происходящего перед его глазами. Вам известно, что не всякому дано тонко мыслить и писать. На этом основании вы извините меня, - если, разумеется, пожелаете, потому что если бы этим занимались только умеющие мыслить и писать изысканно, то оказалось бы слишком много "праздных и" бесполезных людей. Вы тогда лишились бы доставляемых мною сведений об этих глухих странах, где искусные перья не часто встречаются. Прощайте, друг мой читатель, критикуйте: чем больше будет критиков, тем выгоднее будет моему издателю - это послужит залогом того, что он распродаст мою книгу и извлечет пользу из своего труда. Sunt sanis omni sana.[Для здоровых все здорово.]. (51)Покинув Брабант, я принял участие в войне на стороне царя, Вашего союзника, и надеялся, что хорошо ему служил; Я даже долго думал, что мои услуги ему угодны. 	 И однако, хотя он принял мое усердие, 	 Я был вынужден вернуться. Кровь, мною пролитая, понесенная мною потеря Всего обоза, отнюдь мною не приобретенного И разграбленного людьми в чалмах во время сражения, - 	 Таковы были печальные вестники, 	 Сообщившие мне о моей отставке. Отосланный без денег из глубины России, Иностранец без покровителя и вечно несчастный, Я ищу помощи у великодушного государя, 	 Которому предлагаю свою жизнь, 	 Равно как и все мои пожелания. Не подумайте, великий король, что, питая пылкие надежды, Я дерзаю просить о большем, нежели о пропитании, - Нет, в моем нынешнем положении, без гроша за душой, 	 Я прошу немного чести ради моего происхождения 	 И немного средств ради поддержки моего существования.
 (52)Отосланный без денег из глубины России. (53)которые, хотя и русские, т. е. мало жалостливые, хотели сесть на лошадей, чтобы броситься а помощь храбрым венгерцам. (54)Достоверно, что Карл был непоколебим в своем намерении свергнуть с престола русского императора, что он ни с кем тогда не советовался и не нуждался в советах графа Пипера, чтобы отомстить Петру Алексеевичу, чего он "так" давно добивался. (55)Азов на Черном море (56)Он приказал соорудить внешние укрепления по собственноручным его планам и мост через Днестр, упирающийся в достаточную для этой местности крепость, замкнутую сзади двумя двойными тенальными укреплениями. (57)соорудив там коммуникационный мост (58)потому что она сужалась по мере возвышения (59)маленькую повозку. (60)которую я держал всегда на уровне моего поста, чтобы иметь возможность переменить белье ночью (61)столько же времени не разнуздывались (62)его султанского величества
 "ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ XVIII ВЕКА."
 	По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны на веки; воспоминания старины мало по малу исчезали. Народ упорным постоянством удержав бороду и русской кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых своих бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и военные чиновники более и более умножались; иностранцы в то время столь нужные, пользовались прежними правами; схоластической педантизм по прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечественные таланты стали изредко появляться и щедро были награждаемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось ненарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе. (1) 	Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество может быть более, чем Наполеон. (2) 	Аристокрация после его неоднократно замышляла ограничить самодержавие: к счастию, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для проччих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестиян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас на ряду с просвещенными народами Европы. Памятниками неудачного борения Аристокрации с Деспотизмом остались только два указа Петра III-го о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться. 	Царствование Екатерины II имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила "их" на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ни ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве. Много было званых и много избранных; но в длинном списке ее любимцев, обреченных презрению потомства, имя странного Потемкина будет отмечено рукою Истории. Он разделил с Екатериною часть воинской ее славы, ибо ему обязаны мы Черным морем и блестящими, хоть и бесплодными победами в северной Турции. (3) 	Униженная Швеция и уничтоженная Польша, вот великие права Екатерины на благодарность русского народа. Но со временем История оценит влияние ее царствования на нравы, откроет жестокую деятельность ее деспотизма под личиной кротости и терпимости, народ угнетенный наместниками, казну расхищенную любовниками, покажет важные ошибки ее в политической экономии, ничтожность в законодательстве, отвратительное фиглярство в сношениях с философами ее столетия - и тогда голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России. 	Мы видели, каким образом Екатерина унизила дух дворянства. В этом деле равностно помогали ей любимцы. Стоит напомнить о пощечинах, щедро ими раздаваемых нашим князьям и боярам, о славной расписке Потемкина, хранимой доныне в одном из присудственных мест государства, (4) об обезьяне графа Зубова, о кофейнике к."нязя" К."утузова" и проч. и проч. 	Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Одобренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий и совершенное отсутствие чести и честности в высшем классе народа. От канцлера до последнего протоколиста все крало и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила и свое государство. 	Екатерина уничтожила звание (справедливее название) рабства, а раздарила около милиона государственных крестиян (т. е. свободных хлебопашцев), и закрепостила вольную Малороссию и польские провинции. Екатерина уничтожила пытку - а тайная канцелярия процветала под ее патриархальньм правлением; Екатерина любила просвещение, а Новиков, распространивший первый лучи его, перешел из рук Шишковского (5) в темницу, где и находился до самой ее смерти. Радищев был сослан в Сибирь; Княжнин умер под розгами - и Фон-Визин, которого она боялась, не избегнул бы той же участи, если б не чрезвычайная его известность. 	Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает, и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностию. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии; ибо напрасно почитают русских суеверными; может быть нигде более, как между нашим простым народом, не слышно насмешек на счет всего церковного. Жаль! ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех проччих, дает нам особенный национальный характер. 	В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических. Там оно, признавая главою своею папу, составляло особое общество, независимое от гражданских законов, и вечно полагало суеверные преграды просвещению. У нас, напротив того, завися, как и все проччие состояния, от единой власти, но огражденное святыней религии, оно всегда было посредником между народом и государем как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей Историею, следственно и просвещением. Екатерина знала все это, и имела свои виды. 	Современные иностранные писатели осыпали Екатерину чрезмерными похвалами: очень естественно; они знали ее только по переписке с Вольтером и по рассказам тех именно, коим она позволяла путешествовать. Фарса наших депутатов, столь непристойно разыгранная, имела в Европе свое действие; Наказ ее читали везде и на всех языках. Довольно было, чтобы поставить ее наряду с Титами и Траянами; но, перечитывая сей лицемерный Наказ, нельзя воздержаться от праведного негодования. Простительно было фернейскому философу превозносить добродетели Тартюфа в юпке и в короне, он не знал, он не мог знать истины, но подлость русских писателей для меня непонятна. 	Царствование Павла доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы. Русские защитники Самовластия в том несогласны и принимают славную шутку г-жи де Сталь за основание нашей конституции: En Russie le gouvernement est un despotisme mitigй par la strangulation. (6)
 2 авг. 1822
 "О ПРОЗЕ."
 	Д'Аламбер сказал однажды Лагарпу: не выхваляйте мне Бюфона, [этот человек] пишет - Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое, пылкое и проч. Зачем просто не сказать лошадь. Лагарп удивляется сухому рассуждению философа. Но д'Аламбер очень умный человек - и, признаюсь, я почти согласен с его мнением. 	Замечу мимоходом, что дело шло о Бюфоне - великом живописце природы. Слог его цветущий, полный всегда будет образцом описательной прозы. Но что сказать об наших писателях, которые, почитая за низость изъяснить просто вещи самые обыкновенные, думают оживить детскую прозу дополнениями и вялыми метафорами? Эти люди никогда не скажут дружба - не прибавя: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать рано поутру - а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба - ах как это все ново и свежо, разве оно лучше потому только, что длиннее. 	Читаю отчет какого-нибудь любителя театра - сия юная питомица Талии и Мельпомены, щедро одаренная Апол... боже мой, да поставь - эта молодая хорошая актриса - и продолжай - будь уверен, что никто не заметит твоих выражений, никто спасибо не скажет. 	Презренный зоил, коего неусыпная зависть изливает усыпительный свой яд на лавры русского Парнаса, коего утомительная тупость может только сравниться с неутомимой злостию... боже мой, зачем просто не сказать лошадь; не короче ли - г-н издатель такого-то журнала. 	Вольтер может почесться лучшим образцом благоразумного слога. Он осмеял в своем Микромегасе изысканность тонких выражений Фонтенеля - который никогда не мог ему того простить. (7) 	Точность и краткость - вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей - без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкнов"енно" водится. С воспоминаниями о протекшей юности литтература наша далеко вперед не подвинется).
 			 ----
 	Вопрос, чья проза лучшая в нашей литтературе. Ответ - Карамзина. Это еще похвала не большая - скажем несколько слов об сем почтенн"ом". 					 "1822"
 Примечание (1) Доказательства тому царствование безграмотной Екатерины I, кровавого злодея Бирона, и сладострастной Елисаветы. (2) История представляет около его всеобщее рабство. Указ, разорванный кн. Долгоруким, и письмо с берегов Прута приносят великую честь необыкновенной душе самовластного государя; впроччем все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Все дрожало, все безмолвно повиновалось. (3) Бесплодными, ибо Дунай должен быть настоящею границею между Турциею и Россией. Зачем Екатерина не совершила сего важного плана в начале фр."анцузской" рев."олюции", когда Европа не могла обратить деятельного внимания на воинские наши предприятия, а изнуренная Турция нам упорствовать? Это избавило бы нас от будущих хлопот. (4) П."отемкин" послал однажды адъютанта взять из казенного места 100000 р. Чиновники не осмелились отпустить эту сумму без письменного вида. П. "отемкин" на другой стороне их отношения своеручно приписал: дать, е.... м... (5) Домашний палач кроткой Екатерины. (6) Правление в России есть самовластие ограниченное удавкою. (7) Кстати о слоге, должно ли в сем случае сказать - не мог ему "того простить " - или "не мог ему то простить "? Кажется, что слова сии зависят не от глагола мог, управляемого частицею не, но от неопределенного наклонения простить, требующего винит. падежа. Впроч."ем" Н. М. К."арамзин" пишет иначе.
 ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ.
 1. В Коллегию иностранных дел. 3 июля 1817 г. Петербург.
 	Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший. 	Просит ведомства Государственной Коллегии Иностранных дел коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин о следующем. 	Имею необходимую надобность отлучиться в Псковскую губернию, для приведения в порядок домашних моих дел, по чему всеподданнейше прошу. К сему 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом, повелено было сие мое прошение в Государственную Коллегию Иностранных дел принять и меня, для приведения в порядок домашних моих дел, уволить в Псковскую губернию по 15-е число будущего сентября месяца. прошению 	Всемилостивейший государь! Прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить июля дня 1817 года. К поданию надлежит в Государственную Коллегию Иностранных дел. Прошение писал титулярный советник Котов. 	Коллежской секретарь Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил.
 2. В Коллегию иностранных дел. 9 июля 1819 г. Петербург.
 	Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Александр Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший. 	Просит ведомства Государственной Коллегии Иностранных дел коллежский секретарь Александр Пушкин, о нижеследующем: 	Имея необходимую надобность отлучиться по собственным делам моим в здешнюю губернию на 28 дней, всеподданнейше прошу. 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение в Государственную Коллегию Иностранных дел принять и меня в С."анкт"-Петербургскую губернию на 28 дней уволить. 	Всемилостивейший государь! Прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить июля дня 1819 года. К поданию надлежит в Государственную Коллегию Иностранных дел. Прошение сочинял и писал титулярный советник Котов. 	Коллежской секретарь Александр Пушкин.
 3. M. С. Воронцов - Пушкину. 22 мая 1824 г. Одесса.
 •7976 22 мая 1824 г. Одесса Отделение 1-е.
 	Состоящему в штате моем ведомства Коллегии Иностранных дел господину коллежскому секретарю Пушкину. 	Желая удостовериться о количестве появившейся в Херсонской губернии саранчи, равно и том, с каким успехом исполняются меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александрийский. По прибытии в города Херсон, Елисаветград и Александрию явитесь в тамошние общие уездные присутствия и потребуйте от них сведения; в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом действуют употребленные к истреблению оной средства и достаточны ли распоряжения, учиненные уездными присутствиями. 	Обо всем, что по сему вами найдено будет, рекомендую донести мне. 	Нов"ороссийский" г"енерал-"г"убернатор" и п"олномочный" н"аместник" Б"ессарабской" области 			 "Воронцов"
 4. В Коллегию иностранных дел. 2 июня 1824 г. Одесса.
 	Всепресветлейший, державнейший, великой государь император Александр Павлович, самодержец всероссийской, государь всемилостивейший. 	Просит коллежской секретарь Александр Пушкин, а о чем тому следуют пункты.
 	Вступив в службу вашего императорского величества из Царско-сельского Лицея с (1) чином коллежского секретаря в 1817 году, июня 17 дня в коллегии иностранных дел продолжал оную в Санкт-Петербурге до 1820 году, потом волею вашего императорского величества откомандирован был к полномочному наместнику Бессарабской области.
 	 II. 	Теперь по слабости здоровья не имея возможности продолжать моего служения, всеподданейши прошу
 	 III. 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение принять и меня вышеимянованного от службы уволить.
 	 IV. 	Всемилостивейший государь, прошу ваше императорское величество о сем моем прошении решение учинить. Июня 2 дня 1824 года, Одесса. К подаче подлежит через Новороссийского генерал-губернатора и полномочного наместника Бессарабской области в Государственную коллегию Иностранных дел.
 	Сие прошение сочинял и писал коллежской секретарь Александр Сергеев сын Пушкин.
 5. П. А. Плетнев - Пушкину. 19 ноября 1826 г. Петербург.
 	19 ноябр. 1826 г.
 	 Приход. 	I. Издание первой главы Евгения Онегина должно было принести, после утвержденных условий 	с книгопродавцами, 9.977 рублей. Но так как 750 экземпл. еще не продано, то и получено 	наличными деньгами 6.977 руб., а остальные 3.000 руб. остаются в товаре. 	II. Издание разных мелких стихотворений, которое все уже разошлось, доставило 8.040 руб. 	Следственно чистыми деньгами получено за обе книги - - - 15.017 рублей 	а в товаре осталось 3.000 руб.
 	 Расход. 	Издержки, по случаю печатания обеих сих книг, как то: на покупку бумаги, за набор и переплет; пересылка наличных денег в разные времена сочинителю, считая с начала 1825 года; покупка для него книг и многих других вещей; уплата некоторых долгов по его же требованию: все это вместе, подробно изложенное в счетной книге, составило 8.893 pуб. 80 коп. 	По сравнении действительного дохода, т.е. наличными деньгами, с издержанною суммою видно, что остается в кассе 6.123 р. 20 к. 	Из этих остаточных денег с сим счетом препровождается по требованию сочинителя 1.000 рублей. Да остается в долгу на бароне Дельвиге 2.200 pублей, что вместе составит 3.200 руб. Следственно в кассе на будущее время готово только: 2.923 руб. 2"0к". (2)
 Примечания (1) с переделано из в (2) прорвано
 ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ.
 6. В Министерство иностранных дел. Май 1830 г. Москва. (Черновое) (1)
 	Всепресветлейший, державнейший, великий государь император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший.
 Просит отставный коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, о нижеследующем:
 	При увольнении меня в [1824 году] июле месяце 1824 года из ведомства Государственной Коллегии иностранных дел, не было мне выдано аттестата о службе моей, (2) по чему всеподданнейше и прошу. 	Дабы высочайшим Вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение в Государственную Коллегию иностранных дел принять и мне надлежащий выдать аттестат. (3) 	Всемилостивейший государь! Прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. Майя " " дня 1830 года. К поданию надлежит в Государственную Коллегию иностранных дел. Прошение писал N. N.
 7. А. X. Бенкендорфу. 19 июля - 10 августа 1830 г. Петербург. (Черновое, первая редакция) (4)
 	10 лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение - но еще не отросль промышленности: читателей было еще мало; книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечат."анием" сонн."иков" и пес."енников". 	Человек, имевший важное влияние на русское просвещение, посвятивший жизнь единственно на ученые труды, К."арамзин" первый показал опыт торговых оборотов в литературе. Он и тут (как и во всем) был исключением из всего, что мы привыкли видеть у себя. 	[Литераторы во время царствования покойного императора были оставлены на произвол цензуре своенравной и притеснительной - редкое сочинение доходило до печати. Весь класс писателей (класс важный у нас, ибо по крайней мере составлен он из грамотных людей) перешел на сторону недовольных. Правительство сего не хотело замечать: отчасти из великодушия (к несчастию того не понимали, или не хотели понимать) отчасти, от непростительного небрежения. Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя, я имел на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство, не смотря на неизмеримое неравенство средств]. 	Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшедствие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие совершенно преданным на произвол судьбе и притесн."ительной" ц."ензуре". Даже не было закона косательно собственности литературной. [За год пред сим я не мог найти нигде управы, лишась 3000 р. чрез перепечатание одного из моих сочинений (что было еще первый пример).] 	Ограждение л."итературной" собственности и Цензурный Устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования. 	Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т. е. торговое. Ныне составляет оно часть честной промышленности, покровительствуемой законами. Изо всех родов литературы периодические издания более приносят выгоды и, чем разнообразнее по содержанию, тем более расходятся. 	Известия политические привлекают большее число читателей, будучи любопытны для всякого. 	[Ведомости С."анкт" П."етербургские", М."осковские", 0д."есские" и Т."ифлисские" и Сев."ерная" Пчела суть единств."енные" доныне журналы, в коих помещаются известия политические.] 	Сев."ерная" Пч"ела", издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3000 подписчиков и следственно [принос"я"] св."оим" изд."ателям" по 80,000 дохода, между тем как чисто литературная "газета" едва ли окупает издержки издания, естественно должна иметь большее влияние на читающую публику, следственно и на книжную торговлю. 	Всякой журналист имеет право говорить мнение свое о нововышедшей книге, столь строго как угодно ему: Сев."ерная" Пч."ела" пользуется сим правом и хорошо делает. Законом требовать от журналиста благосклонности или даже беспристрастия и нелицеприятия было бы невозможно и несправедливо. Автору осужденной книги остается ожидать решения читающей публики или искать управы и защиты в другом журнале. 	Но журналы чисто литературные вместо 3000 подписчиков имеют едва ли и 400, следств."енно" голос их в его пользу был бы вовсе недействител"ен". И публика, полагаясь на первое решение, книги его не покупает. 	Таким образом литературная торговля находится в руках изд."ателей" Сев."ерной" Пчелы - и критика, как и политика, сделалась их монополией. От сего терпят вещественный ущерб все литераторы, которые не находятся в приятельских сношениях с изд."ателями" Сев."ерной" Пчелы - ибо ни одно из их произведений не имеет успеха и не продается. 	Для восстановления равновесия в литер."атуре" нам необходим журнал, коего средства могли бы равняться средств."ам" Сев."ерной" Пчелы. В сем то отношении осмеливаюсь просить о разрешении печатать политические заграничные новости в журнале, издаваемом б."ароном" Д."ельвигом" - или мною. 	Сим разрешением г."осударь" имп."ератор" дарует по 40 тысяч доходу двум семействам, и обеспечит состояние нескольких литераторов. 	Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства и в этом - издатели священной обязанностию полагают добросовестно ему повиноваться и не только строго соображаться с решениями цензора, но и сами готовы отвечать за каждую строчку, напечатанную в их журнале. 	Злонамеренность или недоброжелательство было бы с их стороны столь же безрассудно как и неблагодарно. 	Не в обвинение изд"ателей" [других жур"налов"], но единственно для изъяснения причин, принуждающих нас прибегнуть к высочайш"ему" покровительству, осмеливаемся заметить, что личная честь, не только писателей, но и их матерей и отцов находится ныне во власти изд."ателей" полит."ического" журн."ала", ибо обиняки (хотя и явные) не могут быть остановлены цензурою.
 8. В Сергачский уездный суд. Около (не позднее) 11 сентября 1830 г. Болдино.
 	Всепресветлейший, державнейший великий государь, император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший
 просит дворянин коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, а о чем тому следуют пункты.
 	I-ое 	Сего года июня 27 дня родной мой отец чиновник 5-го класса и кавалер Сергей Львович Пушкин по данной мне отдельной записи засвидетельствованной С.Петербургской Палаты гражданского суда во 2-м департаменте, отделил мне в вечное и потомственное владение из собственного своего и недвижимого имения, доставшегося ему по наследству после смерти брата его, артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина, состоящего Нижегородской губернии Сергачского уезда в сельце Кистеневе, всего писанного по 7-й ревизии мужеска пола четыре ста семьдесят четыре души, из числа оных двести душ мужеска пола с женами их и рожденными от них после 7-й ревизии обоего пола детьми, и со всеми их семействами, с принадлежащею на число оных двух сот душ в упомянутом сельце пашенною и непашенною землею, с лесы, с сенными покосы, с их крестьянским строением и заведениями, с хлебом наличным и в земле посеянным, со скотом, птицы, и протчими угодьи и принадлежностями, что оным душам следует и во владение их состояло. Но как еще оная запись не явлена, то и прошу.
 к сему 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение и приложенную при сем подлинную отделную запись, в Сергачском уездном суде принять и поступить на основании законов, а между тем нижнему земскому суду предписать, ввесть меня во владение того отделного мне имения, подлинную ж запись по списании с нее копии возвратить мне обратно,
 прошению 	всемилостивейший государь! прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. Сентября дня 1830-го года. К поданию надлежит в Сергачский уездный суд. Прошение в черне сочинял и набело переписал крепостной его человек Петр Александров, сын Киреев, Александр Сергеев сын Пушкин (5) 10го класса чиновник руку приложил. 	Прошение сие верю подать, по оному хождение иметь и подлинную запись получить, человеку моему Петру Кирееву.
 9. А. Х. Бенкендорфу. Около (не позднее) 21 июля 1831 г. Царское Село.
 	Заботливость истинно-отеческая государя императора глубоко меня трогает. Осыпанному уже благодеяниями его величества, мне давно было тягостно мое бездействие. Мой настоящий чин (тот самый, с которым выпущен я был из Лицея) к несчастию представляет мне препятствие на поприще службы. Я считался в Иностранной Коллегии от 1817-го до 1824-го года; мне следовали за выслугу лет еще два чина, т. е. титулярного и коллежского ассессора; но бывшие мои начальники забывали о моем представлении. Не знаю, можно ли мне будет получить то, что мне следовало. 	Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей. В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо. С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению. 	Более соответствовало бы моим занятиям и склонностям дозволение заняться историческими изысканиями в наших государственных архивах и библиотеках. Не смею и не желаю взять на себя звание Историографа после незабвенного Карамзина; но могу современем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III.

 Примечания
 (1) перед текстом помета: На 2-х-рублевой герб."овой" бумаге.
 (2) слова аттестата о службе моей подчеркнуты и над ними вписано другой рукой: указа об отставке
 (3) слово выдать зачеркнуто, слово аттестат подчеркнуто и над ними также другой рукой вписано: указ по случаю моего пребывания в Москве [преп"роводить"] [мне] доставить [из] чрез Моск."овский" Архив иност."ранных" дел.
 (4) беловую редакцию см. в деловых бумагах 1832-1834 гг.
 (5) Пушкин вписано
 ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ.
 10. А. Х. Бенкендорфу. Около 27 мая 1832 г. Петербург.
 	10 лет тому назад литературою занималось у нас весьма малое число любителей. Они видели в ней приятное, благородное упражнение, но еще не отросль промышленности: читателей было еще мало; книжная торговля ограничивалась переводами кой-каких романов и перепечатанием сонников и песенников. 	Несчастные обстоятельства, сопроводившие восшедствие на престол ныне царствующего императора, обратили внимание его величества на сословие писателей. Он нашел сие сословие совершенно преданным на произвол судьбы и притесненным невежественной и своенравной цензурою. Не было даже закона касательно собственности литературной. 	Ограждение сей собственности и цензурный устав принадлежат к важнейшим благодеяниям нынешнего царствования. 	Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т. е. торговое. Ныне составляет она отросль промышленности, покровительствуемой законами. 	Изо всех родов литературы, периодические издания всего более приносят выгоды, и чем разнообразнее по содержанию, тем более расходятся. 	Известия политические привлекают большее число читателей, будучи любопытны для всякого. 	Северная Пчела, издаваемая двумя известными литераторами, имея около 3,000 подписчиков, естественно должна иметь большое влияние на читающую публику, следственно и на книжную торговлю. Всякой журналист имеет право говорить мнение свое о нововышедшей книге столь строго, как угодно ему. Северная Пчела пользуется сим правом и хорошо делает; законом требовать от журналиста благосклонности или беспристрастия было бы невозможно и несправедливо. (1) Автору осужденной книги остается ожидать решения читающей публики или искать управы и защиты в другом журнале. 	Но журналы чисто литературные, вместо 3,000 подписчиков, имеют едва ли и 300, и следственно голос их был бы вовсе не действителен. 	Таким образом литературная торговля находится в руках издателей Северной Пчелы, и критика, как и политика, сделалась их монополией. 	От сего терпят вещественный ущерб все литераторы, не находящиеся в приятельских сношениях с издателями Северной Пчелы; ни одно из их произведений не продастся, ибо никто не станет покупать товара, охужденного в самом газетном объявлении. 	Для восстановления равновесия в литературе, нам необходим журнал, коего средства могли бы ровняться средствам Северной Пчелы; то-есть, журнал, в коем бы печатались политические и заграничные новости. 	Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства, и в сем случае я полагаю священной обязанностию ему повиноваться и не только соображаться с решением цензора, но и сам обязуюсь строго смотреть за каждой строкою моего журнала. Злонамеренность была бы с моей стороны столь же безрассудна, как и неблагодарна.
 11. В Министерство иностранных дел. Около (не позднее) 10 сентября 1832 г. Петербург.
 В Департамент хозяйственных и счетных дел.
 От состоящего в ведомстве Министерства иностранных дел титулярного советника Александра Пушкина.
 Прошение.
 	По домашним моим обстоятельствам, имея необходимую нужду отлучиться из С. Петербурга в разные губерния на двадцать восемь дней, покорнейше прошу оный Депортамент снабдить меня для свободного в оных губерниях проезда в проживая надлежащим свидетельством. Титулярный Советник
 Александр Пушкин.
 Сентября дня 1832 года.
 12. H. И. Тарасенко-Отрешкову. 16 сентября 1832 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Наркиз Иванович!
 	Получив от правительства позволение на издание политической в литтературной газеты и имея ныне Ваше, милостивый государь, согласие быть редактором оной, - я доверяю и покорнейше прошу Вас принять на себя все нужные для того распоряжения; делать, с кем признаете выгодным, (2) условия на заготовление бумаги для печатания; устроить собственную типографию редакции на два станка, с необходимыми принадлежностями и наймом нужных людей; нанять квартиру для помещения редакции; равно как и занять, по оказавшейся надобности до двух тысяч рублей ас."сигнациями"; - словом, производить все то, что клонится к устроению и приведению в действие сего предприятия, с сохранением общих наших польз. - В том же, что Вы по сему учините, я спорить и прекословить не буду. С совершенным почтением и преданностию имею честь быть милостивого государя Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин титулярный советник. 16 сентября.
 1832 года " ё " сентября С.П.бург.
 	Сия доверенность принадлежит титулярному советнику Наркизу Ивановичу Атрешкову. -
 	"Пометы на 3-й странице:"
 	1832-го года сентября 16 дня сие письмо Санкт-петербургской Палаты гражданского суда в 1-м департаменте титулярный советник Александр Пушкин явил, и на основании указа 1765-го года сентября 5 дня объявил, что оное собственноручно им подписано и дано титулярному советнику Наркизу Иванову Атрешкову.
 Заседатель Ф. Садовников. Секретарь Дерюгин.
 У сей надписи его императорского величества сей палаты 1 де."партамента" печать.
 Коллежск."ий" секретарь Соловьев.
 По 11-й книге • 202-й.
 13. M. И. Калашникову. 30 сентября 1832 г. Москва.
 		 Михайла Иванов!
 	Желаю я занять императорского Воспитательного дома в Московском Опекунском совете надбавочные деньги по 50 рубл. на душу, под залог недвижимого моего имения Нижегородской губернии, почему и доверяю тебе исходатайствовать откуда следует по узаконенной форме описание имению моему, а потому и поручаю тебе от имени моего за твоим вместо меня рукоприкладством куда следовать будет по сему предмету подавать прошения и объявления, и где следует росписываться и по исходатайствовании оное получи и ко мне доставь, а равно и испроси от местной Гражданской палаты того имения, чтобы оная уведомила совет, что на моем имении после дачи свидетельства никаких взысканий как по казенным, так и по частным искам не имеется, или какие есть, то показала бы, для удержания оных при займе, в чем я тебе верю, и что ты учинишь впредь спорить и прекословить не буду Александр Сергеев сын Пушкин титулярный советник. "ё " сентября 1832 года.
 	Сия доверенность принадлежит управляющему моему, крепостному статской советницы Надежды Осиповны Пушкиной человеку Калашникову.
 	"Пометы на обороте:" 	1832-го года сентября 30 дня Московской палаты гражданского суда 2-го департамента в крепостной экспедиции сие верющее письмо титулярный советник Александр Сергеев Пушкин явя, сказкою показал, что оное писано от него госпожи Пушкиной человеку Михайле Иванову Калашникову и в окончании оного подписано подлинно рукою его доверителя.
 Заседатель Шульц Секретарь "нрзб."
 У сей надписи Московской палаты гражданского суда 2-го департамента печать.
 Надсмотрщик Рязанцов.
 По 2-й книге • 483.
 14. В Министерство иностранных дел. 11 августа 1833 г. Петербург.
 В Департамент хозяйственных и счетных дел.
 От состоящего в ведомстве Министерства иностранных дел титулярного советника Пушкина.
 Прошение.
 	Его сиятельство г. генерал-адъютант граф Бенкендорф уведомил меня чрез г. действительного статского советника Мордвинова, что его императорскому величеству угодно было изъявить свое высочайшее соизволение на увольнение меня в отпуск на четыре месяца в губернии Казанскую и Оренбургскую. В следствии сего покорнейше прошу Департамент хозяйственных и счетных дел учинить во исполнении таковой монаршей воли распоряжение о снабжении меня надлежащим для сего свидетельством. Письмо же г. действительного статского советника Мордвинова при сем имею честь представить. 11 августа 1833 года. Титулярный советник 				 Александр Пушкин.
 15. В Съезжий дом. 11 февраля 1834 г. Петербург.
 Литейной части в Съезжий дом.
 Титулярного советника Александра Сергеева сына Пушкина
 Объяснение.
 	Противу предъявленного мне объявления купца Петра Жадимеровского, Съезжему дому Литейной части имею честь объяснить: что действительно нанял я в прошлом 1832-м году квартиру в доме его и заключил с ним контракт, по коему обязался я платить впредь за каждую треть по равной сумме, то есть по 1.100 рублей, что и выполнял я исправно. В первых же числах июля 1833-о года (а не первого августа, как несправедливо показывает г. Жадимеровский) перед наступлением последней трети, я с совершенного согласия Жадимеровского, оставил сию квартиру и очистил оную по настоятельной просьбе и требованию его управителя, на что могу представить и свидетелей. Вероятно г. Жадимеровский не мог согласиться с новым своим жильцом; но сие до меня не касается, ибо г. Жадимеровский от меня денег уже не требовал, что по силе контракта должен был он учинить пред первыми числами августа. А что он сам полагал сей контракт уничтоженным, доказывается тем, что он отдавал оставленную мною квартиру от себя и на год, надбавя сверх платимой мною суммы еще 200 рублей, в чем в случае требования также представлю свидетелей. Что он, г. Жадимеровский, велел чрез своего управителя людям моим очищать квартиру прежде 1-го августа, то есть прежде наступления последней трети, то я на сие имею свидетелей. А что он говорит в объявлении своем, что будто бы я об отдаче квартиры в наймы, от имени моего, его просил, то совершенно несправедливо, ибо я сам легко бы мог отдать оную квартиру, еслиб оставалась она за мною, сбавя несколько противу положенной суммы; напротив того он Жадимеровский отдавал, как уже сказано, на год (а не на треть), надбавя еще 200 рублей лишних, следственно почитал себя полным хозяином дома и действовал от своего лица, а не по моей доверенности; в противном случае сие было бы с его стороны наглым плутовством, к коему я полагал и полагаю г. Жадимеровского не способным. Объяснившись таким образом, прошу предоставить сие дело на рассмотрение судебных мест. В обеспечение же иска впредь до окончания дела представляю в силе своего права 7 свободных

 душ из моего имения, состоящего в Нижегородской губернии Алаторского уезда деревни Кистеневой, на которых документы прилагаю. - Титулярный советник Александр Пушкин. Февраля 11-го дня 1834-го года.-
 16. В Министерство иностранных дел. Около (не позднее) 4 августа 1834 г. Петербург.
 В Департамент хозяйственных и счетных дел.
 От титулярного советника в звании камер-юнкера Александра Пушкина
 Прошение.
 	Имея необходимую надобность воспользоваться по домашним обстоятельствам отпуском в Нижегородскую и Калужскую губернии (3) на три месяца, покорнейше прошу Департамент хозяйственных и счетных дел снабдить меня надлежащим для сего свидетельством. Двора его императорского величества камер-юнкер и титулярный советник Александр Пушкин.
 Августа дня 1834.
 17. С. Г. Квасникову. 8 октября 1834 г. Москва.
 Милостивый государь Сергей Гаврилович.
 	Известился я из Московских Ведомостей, что имение покойного надворного советника Афонасия Николаевича Гончарова, состоящее Калужской губернии Медынского уезда в деревнях Никулене-Абрасцове и Сычевицыной, около 80 душ, продается за неплатеж долга Калужскому приказу общественного призрения, то по сему случаю прошу вас явиться к торгам, быть при оных и купить те души собственно для меня, естьли признаете выгодным, и, буде торг состоится за мною, то и деньги внеся, просите о выдаче на мое имя данной и о вводе меня тем покупным имением во владение; естли потребно будет по сему делу - подавать какие-либо прошении, объявлении и всякого рода бумаги, то и оные от имяни моего за вашим рукоприкладством подавайте и действуйте как бы я сам лично, ибо я во всем том вам верю, и что вы по сему законно учините, впредь спорить и прикословить не буду. Двора его императорского величества камер-юнкер Александр Сергеев сын Пушкин из дворян титулярный советник.
 	"Пометы на обороте:" 	1834 года октября 8. дня Московской палаты гражданского суда 2 департамента в крепостной экспедиции сие верющее письмо двора его императорского величества камер-юнкер из дворян Александр Сергеев сын Пушкин явя, сказкою показал, что оное писано от него чиновнику 14-го класса Сергею Гаврилову Квасникову и в окончании оного подписано подлинно рукою его г. доверителя. Заседатель В. Евреинов. Секретарь А. Осипов
 У сей надписи Московской палаты гражданского суда 2 де"партамента" печать. Надсмотрщик Рязанцов.
 По 1-й книге • 393.
 	Сия доверенность принадлежит чиновнику 14-го класса Сергею Гавриловичу Квасникову.
 18. И. М. Пеньковскому. 20 ноября 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь мой, Осип Матвеевич!
 	По доверенности отца моего, статского советника Сергея Львовича Пушкина, имею я в своем ведении в Нижегородской губернии в селе Болдине по 8-ой ревизии 563 души, а в сельце Кистеневе в Сергачевском уезде 274 души, да сверх того в том же сельце Кистеневе 220 душ, собственно мне принадлежащих. По случаю пребывания моего в С."анкт" Петербурге прошу вас оное имение принять в полное Ваше распоряжение и управление, и буде случатся по оному дела, то следующие прошения, объявления и всякого роду бумаги от имени моего, за вашим рукоприкладством во все присутственные места, также и частным лицам, подавать, по (4) тем делам выписки, экстракты и решения выслушивать, удовольствия или неудовольствие подписывать, на апелляции в высшие присутственные места, со взносом апелляционных денег, подавать крестьян от обид и притеснений защищать, для работ и промыслов, по вашему рассуждению, отпускать, с законными видами, также и дворовых отпускать по паспортам с наложением оброка. 	При том имеете вы наблюдать, чтобы казенные повинности и подати были в свое время сполна уплачены; положенный же с оброчных крестьян оброк получать без недоимок и ко мне высылать; буде окажутся дурного поведения и вредные вотчине крестьяне и дворовые люди, таковых отдавать во всякое время в зачет будущего рекрутства; если окажутся неспособными, то отдавать без зачету, предварительно меня о том уведомив. Словом прошу Вас в оном имении распоряжаться как бы я сам, высылая доходы на мое имя, что же вы к приращению доходов и к улучшению имения учините, впредь во всем вам верю и впредь спорить и прекословить не буду. 	Двора его императорского величества камер-юнкер титулярный советник Александр Сергеев сын Пушкин.
 20 ноября 1834 года.
 	Сия доверенность принадлежит Белорусскому дворянину Осипу Матвеевичу Пеньковскому.
 	"Пометы на обороте:" 	1834 года ноября 22 дня сие письмо С. Петербургской палаты гражданского суда в 1. департаменте двора его императорского величества камер-юнкер титулярный советник Александр Сергеев сын Пушкин явил в объявил, что оное им собственноручно подписано и дано Белорусскому дворянину Осипу Матвееву сыну Пеньковскому. Советник Кандорский. Секретарь Протопопов.
 У сей надписи его императорского величества сего 1 де"партамента" палаты печать. Коллежский регистратор Васильев.
 По 13 книге • 346-й.
 Примечания (1) далее с новой строки начато и выскоблено Таким образом литературная (2) переделано из выгодные (3) переделано из губернию (4) было: подавать. По (точка переделана в запятую, заглавное П не изменено)
 ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ
 19. В министерство иностранных дел. 2 мая 1835 г. Петербург.
 	Всепресветлейший державнейший великий государь император Николай Павлович самодержец всероссийский государь всемилостивейший
 	От служащего в Министерстве Иностранных дел титулярного советника в звании камер-юнкера Пушкина
 		 Прошение
 	Имея необходимую надобность отлучиться на 23 дней в Псковскую губернию всеподданнейше прошу, К сему 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение в Департамент хозяйственных и счетных дел принять, дозволив воспользоваться отпуском с 3 сего маия и снабдить меня для беспрепятственного проезда надлежащим свидетельством. прошению 	Всемилостивейший государь, прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. К поданию надлежит Министерства Иностранных дел в Департамент хозяйственных и счетных дел. 	Прошение сие переписывал протоколист Васильев 1835. Маия 2 дня руку приложил камер-юнкер титулярный советник Александр Пушкин.
 20. В Главное Управление цензуры. 28 августа 1835 г. Петербург.
 	Честь имею обратиться в Главный Комитет Ценсуры с покорнейшею просьбою о разрешении встретившихся затруднений. 	В 1826 году государь император изволил объявить мне, что ему угодно быть самому моим ценсором. В следствие высочайшей воли все, что с тех пор были мною напечатано, достовляемо было мне прямо от его величества из 3-го отделения собственной его канцелярии при подписи одного из чиновников: С дозволения Правительства. Таким образом были напечатаны: Цыганы, повесть (1827), 4-ая, 5ая, 6-ая, 7-ая и 8-ая главы Евгения Онегина, романа в стихах (1827, 1828, 1831, 1833), Полтава (1829), 2-ая и З-ая часть Мелких стихотворений; 2-ое, исправленное издание поэмы Руслан и Людмила (1828), Граф Нулин (1828), История Пугачевского бунта и проч. 	Ныне, по случаю второго, исправленного издания Анджело, перевода из Шекспира (неисправно и со своевольными поправками напечатанного книгопродавцем Смирдиным) г. попечитель С."анкт" П."етер"Б."ургского" учебного округа изустно объявил мне, что не может более позволить мне печатать моих сочинений, как доселе они печатались, т. е. с надписью чиновника собственной его величества канцелярии. Между тем никакого нового распоряжения не воспоследовало, и таким образом я лишен права печатать свои сочинения, дозволенные самим государем императором. 	В прошлом мае месяце государь изволил возвратить мне сочинение мое, дозволив оное напечатать, за исключением собственноручно замеченных мест. Не могу более обратиться для подписи в собственную канцелярию его величества, и принужден утруждать Комитет всеуниженным вопросом: какую новую форму соизволит он предписать мне для представления рукописей моих в типографию?
 			 Титулярный советник Александр 									 Пушкин. 28 августа
	1835 21. В Петербургскую Палату гражданского суда. 5 сентября 1835 г. Петербург.
 	Всепресветлейший державнейший великий государь император Николай Павлович самодержец всероссийский государь всемилостивейший.
 Просит титулярный советник Александр Сергеев сын 		 Пушкин, а о чем тому следуют пункты
 		 I-е
 	Санктпетербургского Надворного суда в 4 департаменте производилось дело, о взыскиваемых с меня Фридрихсгамским первостатейным купцом Петром Жадимировским за наем в доме его квартиры 1.063 р. 33 1/2 к., и решительным определением оного департамента, 15 апреля сего 1835 года состоявшимся, между прочим заключено: претендуемые купцом Жадимировским за квартиру деньги 1.063 руб. 33 1/2 к. взыскать с меня посредством Управы Благочиния, а при неплатеже мною денег, или отзыве о неимение таковых, произвесть взыскание с недвижимого имения моего, на обеспечение настоящей претензии Жадимировского мною предоставленного, заключающегося в 7 свободных душах крестьянах, состоящих Нижегородской губернии Алатырского уезда в деревне Кистеневой; каковое дело по объявленному мною на решение того ж суда неудовольствию, 31 прошедшего маия представлено на ревизию здешней Палаты гражданского суда в I департамент, в который на неправильное и крайне обидное для меня решение означенного Надворного суда подана мною апелляционная жалоба, с подробным изъяснением всех тех обстоятельств, кои могут служить доказательством неправильности иска купца Жадимировского, и несправедливости вышепрописанного решения судя, а потому всеподданнейше прошу, К сему 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение С.-Петербургской Палаты гражданского суда в I департаменте приняв записать, а о приостановлении исполнения решения здешнего надворного суда 4 департамента по вышеизъясненному делу, предписать тому ж департаменту Указом. За долженствующую же употребиться по сему делу вместо гербовой простую бумагу три рубли денег при сем представляю. прошению 	Всемилостивейший государь прошу вашего императорского величества, о сем моем прошении решение учинить. Сентября 5 дня 1835 года к подаче надлежит С. Петербургской Палаты гражданского Суда в I департамент, сие прошение с сочинения просителя писал канцелярист Николай Соснин.
 титулярный советник Александр Сергеев сын Пушкин руку приложил.
 22. В съезжий дом. 4 апреля 1836 г. Петербург.
 	 Литейной части в съезжий дом. 					 От камер-юнкера Пушкина
 			 Отзыв
 	В следствии предъявленного мне предписания от г. обер-полицмейстера предписания (1) С."анкт" Петербургской казенной палаты (2) о востребование 10,000 рублей с процентами, должных мною, имею честь объяснить: 	Что по новому распоряжению г. Министра финансов, платеж сей суммы отсрочен и разделен на другие сроки.
 						Александр Пушкин. 4 апреля 1836. С. П. Б.
 23. В Петербургский Цензурный Комитет. 5 сентября 1836 г. Петербург.
 	Автор статьи: Александр Радищев, покорнейше просит Комитет о возвращении ему сей статьи, не допущенной к помещению в журнале.
 						 Александр Пушкин. 5 сентября 1836.
 Примечания (1) так в подлиннике (2) переделано из палате
 ПЕРЕПИСКА 1815
 1. И. И. Мартынову. 28 ноября 1815 г. Царское Село. (Черновое)
 Милостивый государь, Иван Иванович!
 	Вашему превосходительству угодно было, чтобы я написал пиэсу на приезд государя императора; исполняю ваше повеленье. - Ежели чувства любви и благодарности к великому монарху нашему, начертанные мною, будут не совсем недостойны высокого предмета моего, сколь счастлив буду я, ежели его сиятельство граф Алексей Кирилович благоволит поднести его величеству (1) слабое произведенье неопытного стихотворца! Надеясь на крайнее (2) Ваше снисхожденье честь имею пребыть, милостивый государь, 	 Вашего превосходительства 	 всепокорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 1815 года 28 ноября Царское Село.
 ПЕРЕПИСКА 1816
 2. П. А. Вяземскому. 27 марта 1816 г. Царское Село.

 27 марта 1816. Князь Петр Андреевич,
 	Признаюсь, что одна только надежда получить из Москвы русские стихи Шапеля и Буало могла победить благословенную мою леность. Так и быть; уж не пеняйте, если письмо мое (3) заставит зевать ваше пиитическое сиятельство; сами виноваты; зачем дразнить было несчастного царскосельского пустынника, которого уж и без того дергает бешеный демон бумагомарания. С моей стороны прямо объявляю вам, что я не намерен оставить вас в покое, покаместь хромой софийской почталион не принесет мне вашей прозы и стихов. Подумайте хорошенько об этом, делайте, что вам угодно - но я уже решился и поставлю на своем. 	Что сказать вам о нашем уединении? Никогда Лицей (или Ликей, только, ради бога, не Лицея) не казался мне так не сносным, как в нынешнее время. Уверяю вас, что уединенье в самом деле вещь очень глупая, на зло всем философам и поэтам, которые притворяются, будто бы живали в деревнях и влюблены в безмолвие и тишину:
 	Блажен, кто в шуме городском 	Мечтает об уединеньи, 	Кто видит только в отдаленьи 	Пустыню, садик, сельской дом, 	Холмы с безмолвными лесами, 	Долину с резвым ручейком 	И даже..... стадо с пастухом! 	Блажен, кто с добрыми друзьями 	Сидит до ночи за столом 	И над славенскими глупцами 	Смеется русскими стихами, 	Блажен, кто шумную Москву 	Для хижинки не покидает... 	И не во сне, а на яву 	Свою любовницу ласкает!..
 	Правда время нашего выпуска приближается; остался год еще. Но целый год еще плюсов, минусов, прав, налогов, высокого, прекрасного!.. целый год еще дремать перед кафедрой... это ужасно. Право с радостью согласился бы я двенадцать раз перечитать все 12 песен пресловутой Россиады, даже с присовокупленьем к тому и премудрой критики Мерзлякова, с тем только, чтобы гр."аф" Разумовской сократил время моего заточенья. - Безбожно молодого человека держать в заперти и не позволять ему участвовать даже и в невинном удовольствии погребать покойную Академию и Беседу губителей Российского Слова. Но делать нечего,
 	Не всем быть можно в ровной доле, 	И жребий с жребием не схож -
 	От скуки, часто пишу я стихи довольно скучные (а иногда и очень скучные), часто читаю стихотворения, которые их не лучше, недавно говел и исповедывался - все это вовсе незабавно. Любезный арзамасец! утешьте нас своими посланиями - и обещаю вам, если не вечное блаженство, то по крайней мере искреннюю благодарность всего Лицея. 	Простите, князь - гроза всех князей-стихотворцев [на] Ш. - Обнимите Батюшкова за того больного, у которого, год тому назад, завоевал он Бову Королевича. Не знаю, успею ли написать Василью Львовичу. На всякой случай обнимите и его за ветренного племянника. Valeas.

 Александр Пушкин.

 Ломоносов вам кланяется.
 "Приписка С. Г. Ломоносова:" 	Je remets а la poste prochaine le plaisir de vous entretenir, mon cher prince. Votre dйvouй S. Lomonossof.
 3. В. Л. Пушкин - Пушкину. 17 апреля 1816 г. Москва.
 Москва. 1816. Апреля 17.
 	Благодарю тебя, мой милый, что ты обо мне вспомнил. Письмо твое меня утешило и точно сделало с праздником. Желания твои сходны с моими; я истинно желаю, чтоб непокойные стихотворцы оставили нас в покое. Это случиться может, только после дождика, в четверьг. Я хотел было отвечать на твое письмо стихами, но с некоторых пор Муза моя стала очень ленива, и ее тормошить надобно, чтоб вышло что-нибудь путное. Вяземский тебя любит и писать к тебе будет. Николай Михайлович в начале маия отправляется в Сарское-Село. Люби его, слушайся и почитай. Советы такого человека послужат к твоему добру и может быть к пользе нашей словесности. Мы от тебя многого ожидаем. - Скажи Ломоносову, что непохвально забывать своих приятелей; он написал к Вяземскому предлинное письмо, а мне и поклона нет. Скажи однако, что хотя я и пеняю ему, но люблю его душевно. Что до тебя касается, мне в любви моей тебя уверять не должно. Ты сын Сергей Львовича и брат мне по Аполлону. Этого довольно. Прости, друг сердечный. Будь здоров, благополучен, люби и не забывай меня.
 Василий Пушкин.

 П: П: Вот эпиграмма, которую я сделал в Яжелбицах. (4)
 	Сходство с Шихматовым 	и хромым почталионом.
 Шихматов, почтальон! Как не скорбеть о вас? Признаться надобно, что участь ваша злая; 	 У одного, нога хромая, 	 А у другого, хром Пегас.
 4. В. Л. Пушкину. 28(?) декабря 1816 г. Царское Село.
 	Тебе, о Нестор Арзамаса, 	В боях воспитанный поэт, 	Опасный для певцов сосед 	На страшной высоте Парнаса, 	Защитник вкуса, грозный Bот! 	Тебе, мой дядя, в новый год 	Веселья прежнего желанье 	И слабый сердца перевод - 	В стихах и прозою посланье.
 	В письме Вашем Вы называли меня братом, но я не осмелился назвать Вас этим именем, слишком для меня лестным.

 Я не совсем еще рассудок потерял,
 От рифм бахических шатаясь на Пегасе.
 Я знаю сам себя, хоть рад, хотя не рад,
 Нет, нет, вы мне совсем не брат,
 Вы дядя мой и на Парнасе.
 	Итак, любезнейший из всех дядей-поэтов здешнего мира, можно ли мне надеяться, что Вы простите девятимесячную беременность пера ленивейшего из поэтов-племянников?

 Да, каюсь я, конечно, перед вами
 Совсем неправ пустынник-рифмоплет;
 Он в лености сравнится лишь с богами,
 Он виноват и прозой и стихами,
 Но старое забудьте в новый год.
 	Кажется, что судьбою определены мне только два рода писем - обещательные и извинительные; первые вначале годовой переписки, а последние при последнем ее издыхании. К тому же приметил я, что и вся она состоит из двух посланий, - это мне кажется непростительным.
 Но вы, которые умели Простыми песнями свирели Красавиц наших воспевать, И с гневной Музой Ювенала Глухого варварства начала Сатирой грозной осмеять, И мучить бледного Шишкова Священным Феба языком И лоб угрюмый Шаховского Клеймить единственным стихом! О вы! которые умели Любить, обедать и писать, Скажите искренно, ужели Вы не умеете прощать?
 28 декабря 1816-го года
 	P. S. Напоминаю себя моим незабвенным. Не имею более времени писать; но - надобно ли еще обещать? Простите, вы все, которых любит мое сердце и которые любите еще меня.
 Шапель Андреевич конечно Меня забыл давным давно, Но я люблю его сердечно За то, что любит он беспечно И петь и пить свое вино, И над всемирными глупцами Своими резвыми стихами Смеяться - право, пресмешно.
 ПЕРЕПИСКА 1817
 5. И. В. Малиновский, С. С. Есаков, В. Д. Вольховский, А. Д. Илличевский, И. И. Пущин, А. А. Дельвиг, А. С. Пушкин и неизвестный лицеист - С. С. Фролову. 4 апреля 1817 г. Царское Село.
 4 апреля 1817 года.
 	Чувствую, что виноват перед вами, почтенный Степан Степанович - обещался быть секретарем для отправления писем к вам, а до сих пор еще ни слова не сказал путного. Да и теперь будет тоже. - Экзамен не за горами - а до сих "пор" были все в Петербурге на празднике; я не забыл, что зывали вы меня за мои частые пословицы Саншо-Пансо [брат ты], что ж худого-то: понабрался их, а они и пригодятся - мал золотник да дорог - также заключите и о письме с почтением пребывающего к вам Ивана Малиновского. -
 	Посмотрим, кто из нас: вы ли почтеннейший, Степан Степанович, приедете в Царское или я прискачу к вам в Лонку. Желаю впрочем, чтоб вы первый посетили нас и увидели исполнение желания вашего. Каковы ваши труды? Под надзором доброго хозяина думаю я вся Лонка расцвела; - как весело! - Будьте здоровы и не забудьте вашего Есакова. -
 	Вспомните и обо мне, почтеннейший Степан Степанович! Нам же все напоминает вас; мы встретили и провели праздники, но - без вас, и теперь опять по прежнему начинаем бродить по саду, но вас уже нет: возвратитесь скорее. Царское село не хуже Лонки, и здесь вы будете между русскими, между теми, которые знают вас и любят столько, сколько любить можно добрейшего наставника. Позвольте уверить вас в чувствах глубокого почтения и преданности вашего покорнейшего слуги 	 Владимира Вольховского. 	Не забывайте его, не забывайте нас.
 	С брата по строчке, выдет целое письмо. С каким удовольствием приписываю я к другим и моих два слова - Христос воскресе! Степан Степанович! почтеннейший начальник! С праздниками поздравляем вас. 	 Алексей Илличевский.
 	Позвольте и мне написать вам несколько слов, почтеннейший Степан Степанович! Извините, что до сих пор сего не сделал; но право времени ни минуты не имел свободной. Праздники провел я в Петербурге - и теперь опять в кругу милых моих товарищей, но все не то: вас не нахожу - Козырь вскрылся - нырнул в лонку - а нас военных покинул. Худо, Степан Степанович, но уж так и быть все прощу вам, если только вы не забудете любящего и почитающего вас друга. 	 Иван Пущин. 	Маслов много, много вам кланяется.
 	И я, любезнейший Степан Степанович, свидетельствую вам почтение, христосуюсь с вами и очень желаю вас опять увидеть. Остаюсь всегда желающим (5) вам здоровья и счастия. 	 Б."арон" Дельвиг.
 	Почтеннейший Степан Степанович, 	Извините, ежели старинный приятель пишет вам только две строчки с половиной - в будущую почту напишет он две страницы 1/2. 	 Егоза Пушкин. 	- Finis coronat opus - Biscup. -
 6. П. А. Вяземскому и В. Л. Пушкину. (6) 1 сентября 1817 г. Петербург.
 Любезный князь, 	Если увидите вы Ломоносова, то напомните ему письмо, которое должен был он мне вручить и которое потерял он у Луи, между тем как я скучал в псковском моем уединеньи. Я очень недавно приехал в Петербург и желал бы как можно скорее его оставить для Москвы, то есть для Вяземского; не знаю сбудется ли мое желание; покаместь с нетерпением ожидаю твоих новых стихов и прошу у тебя твоего благословения. 	l. Sept. 1817.
 Адрес: Их высокопреосвященствам (7) Василью Львовичу Вот и Петру Андреевичу Асмодею. 	В Москве.
 ПЕРЕПИСКА 1818.
 7. А. Е. Измайлов - Пушкину. 26 июля 1818 г. Петербург.
 М."илостивый" г."осударь" мой Александр Сергеевич
 	С."анкт" П."етер"бургское Вольное Общество любителей Словесности, Наук и Художеств, в заседании своем вчерашнего числа избрав единогласно вас в свои действительные члены, возложило на меня приятную обязанность уведомить вас, м."илостивый" г."осударь" мой, об оном. 	Исполняя с особенным удовольствием такое поручение Общества, имею честь быть с совершенным почтением всегда Вашим м."илостивого" г."осударя" моего покорнейшим слугою 	А. Измайлов, 	Председатель Общества. •14 26 июля 1818 Его благород."ию" А. С. Пушкину
 ПЕРЕПИСКА 1819
 8. А. И. Тургеневу. 9 июля 1819 г. Петербург.
 	Очень мне жаль, что я не простился ни с вами, ни с обоими Мирабо. Вот вам на память послание Орлову; примите его в ваш отеческой карман, напечатайте в собственной типографии и подарите один экземпляр пламенному питомцу Беллоны, у трона верному гражданину. К стате о Беллоне: когда вы увидете белоглазого Кавелина, поговорите ему, хоть ради вашего Христа, за Соболевского, восп."итанника" Унив."ерситетского" панс."иона". Кавелин притесняет его за какие-то теологические мнения и достойного во всех отношениях молодого человека вытесняет из пансиона, оставляя его в нижних классах, не смотря на успехи и великие способности. Вы были покровителем Соболевского, вспомните об нем и - как кардинал-племянник - зажмите рот доктору теологии Кавелину, который добивается в инквизиторы. - Препоручаю себя вашим молитвам и прошу камергера Don Basile забыть меня по крайней мере на три месяца. 	Пушкин.

	1819 9 июля.
 9. H. И. Кривцову. Вторая половина июля - начало августа 1819 г. Михайловское. (Черновое)
 	Помнишь ли ты, житель свободной Англии, что есть на свете Псковская губерния, твой ленивец, которого ты верно помнишь, который о тебе каждый день грустит, на которого сердишься и (8) Я "не" люблю писать писем. Язык и голос едва ли достаточны для наших мыслей - а перо так глупо, так медленно - письмо не может заменить разговора. Как бы то ни было, я виноват, знавши, что мое письмо может на минуту напомнить тебе об нашей России, о вечерах у Т."ургеневых" и Кар."амзиных" [и не исполнив дружеского долга].
 10. П. Б. Мансурову. 27 октября 1819 г. Петербург.
 	Насилу упросил я Всеволожского, чтоб он позволил мне написать [тебе] несколько строк, любезный Мансуров, чудо-Черкес! Здоров ли ты, моя радость; весел ли ты, моя прелесть - помнишь ли нас, друзей твоих (мужеского полу)... Мы не забыли тебя и в 7 часов с 1/2 каждый день поминаем [тебя] в театре рукоплесканьями, вздохами - и говорим: свет-то наш Павел! что-то делает он теперь в великом Новгороде? завидует нам - и плачет о Кр...... (разумеется нижним проходом). Каждое утро крылатая дева летит на репетицию мимо окон нашего Никиты, по прежнему подымаются на нее телескопы и "---" - но увы... ты не видишь ее, она не видит тебя. Оставим элегии, мой друг. Исторически буду говорить тебе о наших. Все идет по прежнему; шампанское, слава богу, здорово - актрисы также - то (9) пьется, а те "------" - аминь, аминь. Так и должно. У Юрьева "------", слава (10) богу, здоров - у меня открывается маленькой; и то хорошо. Всеволожской Н. играет; мел столбом! деньги сыплются! Сосницкая и кн. Шаховской толстеют и глупеют - а я в них не влюблен - однакож его вызывал за его дурную комедию, а ее за посредственную игру. Tolstoy болен - не скажу чем - у меня и так уже много "--------" в моем письме. Зеленая Лампа нагорела - кажется гаснет - а жаль - масло есть (т. е. шампанское нашего друга). Пишешь ли ты, мой собрат - напишешь ли мне, мой холосенькой. Поговори мне о себе - о военных поселеньях. Это все мне нужно - потому что я люблю тебя - и ненавижу деспотизм. Прощай, лапочка. 	Свер"чок" А. Пушкин.
 27 oct. 1819.
 Адрес: Павлу Борисовичу Мансурову
 ПЕРЕПИСКА 1820
 11. П. А. Вяземский - Пушкину и А. И. Тургеневу. Ночь с 19 на 20 и 20 февраля 1820 г. Варшава.
 	Два слова, а может быть и более, Сверчку-Пушкину. 	Поздравь, мой милый сверчок, приятеля своего N.N. с счастливым испражнением барельефов пиров Гомера, которые так долго лежали у него на желудке. Признаюсь, я вложил Эсхилу выражение ему чуждое. Проклятый, хотя и святый отец Брюмоа, ввел меня в соблазн: он сказал: "C'est une justice, que lui rendait Eschyle lui-мкме, qui avait coutume de dire, que ses piисеs n'йtaient que des reliefs des festins йtalйs dans l'Iliade et l'Odissйе". Увлеченный поэтическим смыслом уподобления (28) (а на поверку выходит: вымысла моего), я позабыл справиться или лучше сказать не позаботился справиться с другим источником, или по крайней мере с французским словарем, который, сказавши мне, что reliefs на (11) языке старинном значит: restes de viandes, меня избавил бы от преступления против Эсхила, а желудок г-на N. N. от барельефов, которые, легко сознаюсь с ним, не так скоро переваришь, как мясные объедки. За то уже Аристофановскую индижестию (которую кажется не мне подобает брать на совесть) не скоро выгонешь из него. Хотя я и не великой грек, но смею поручиться, что без всякого оскорбления греческой чести, можно всегда назвать Аристофаном каждого комика, которого бесстыдная дерзость выводит на сцену гражданина честного с намерением предать его осмеянию общественному. Тут идет дело не о даровании писателя, а о гнусном умысле человека. Убийцею Сократа в буквальном смысле не льзя назвать Аристофана: но Аристофан первый и всенародно донес на Сократа, как на безбожника, и вот почему Плутарх (опять чорт дергает меня) сказал о нем: "Шутки его самые низкие и отвратительные; он даже и для черни не забавен, а людям здравомыслящим и честным нестерпим; нельзя снести его надменности, и добрые люди ненавидят его злость!" После этого, кажется, нам грешным можно иногда и всуе даже употреблять имя Аристофана. Далее: в одной комедии своей [он] (название спроси у Преображенского моста, я запомнил) он именно о смеивает греческих трагиков в шутках самых плоских и низких, и вот почему Вольтер говорил о нем: "Ce pоиte comique, qui n'est ni comique ni pоиte, n'aurait pas йtй admis parmis nous а donner ses farces а la foire de St. Laurent". Скажи по совести, не мог ли бы Вольтер сказать того же о герое г-на N. N., и следственно нам грешным не простительно ли иногда смешивать понятия о Аристофане с судом над героем г-на N. N. Это все могло бы раскормить немного Сына Отечества, но я не хочу, чтобы не только Москва, но и Варшава разгорелась от сальной свечки, а потому, погасив свой огарок, желаю тебе доброй ночи, обнявши наперед от всего сердца и поблагодарив за Лидиньку. Присылай еще что есть.
 	"А. И. Тургеневу:" 	Пятница. 20. Сей час получил твою грамоточку от, бог весть, которого числа. Что скажешь ты, что скажите Вы о французских делах? Бери, чорт его бери; но плохо то, что все обрывается на свободу. Уже подали три проэкта законов, из коих два подкапываются под самое здание общественных вольностей, угрожая свободе личной и свободе мысли. Заварится каша. Опять заведутся Конгресы, эти кузницы оков народных: цари станут на стороже, народы потерпят, да и выдут из терпения: а нам все не легче будет. Власть любит generализировать и там, где идет дело о мере частной, принимать меры общие. Вот и мое Прадтовское пророчество. Я о Франции плачу, как о родной. Ей, все друзья свободы, вверили надежды свои в рост: боже сохрани, от второго банкрутства. Если и тут опытность не была в прок, то где же искать государственной мудрости на земле? Куда девать упования свои на преобразование России? Теперь у нас ни калачом не выманить конституции в России: разве придется отъискивать ее собаками? Какие получаете Вы французские листы? В l'Indйреndant, который посылается Вельяшеву - la chaussйе, все это дело и последствия рассказаны хорошо. Что говорит об этом Капо, и как принято было известие двором? - Мой немец не Якоби, а Якоб, в Петербурге не был и выписан сюда из Германии в профессоры греческого языка. С ним читать приятно, он человек молодый. Отъискал ли ты мое тряпье во 2-м Благонамеренном? Этот народ не умеет никак продавать товар лицом. Как можно разом бухнуть все в одну книжку? и на мою долю всегда падают опечатки. Что сделал ты с моими тремя последними баснями? Ты, кажется, хотел их отдать Измайлову. Неужели и на них наложил Яценко лапу? Пуще всего Библию и перевод Евангелия!!! (12) А затем прости-прощай. Если встретишь Меньщикова, скажи ему, что ответ его ожидается с нетерпением. Что делает Жуковский? Что ты заупрямился и не отвечаешь мне на вопрос: едут ли они в Берлин, и будет ли он проводником? 	Братьям мой сердечный поклон. 	Поручи дружбе любезного почт-директора два мои письма в Москву и поблагодари за строки, при доставлении письма от брата. Книги пришлю. Если на Сына не подписался, то не нужно. 	Библию и Евангелие русское пуще всего. 	Вот Сыну.
 	Пусть остряков союзных тупость 	Готовит на меня свой нож: 	Против меня глупцы! так что ж? 	Да за меня их глупость.
 12. П. А. Вяземскому. 28 марта 1820 г. Петербург. (Отрывок)
 Deux grands auteurs, les hйros du Parnasse Sont par le monde et choуйs et chйris. En vain leur Muse et dйtonne et grimace, Des Visigoths ils sont les favoris. Certain Quidam distinguant leurs йсrits De ces Messieurs nous dйsigne la place. L'un est, dit-il, le chantre du Midi, L'autre du Nord. Touchez lа. C'est bien dit: Tant l'un est sec! et tant l'autre est de glace!
 	Поэма моя на исходе - думаю кончить (13) последнюю песнь на этих днях. Она мне надоела - потому и не присылаю тебе отрывков. 	Св."ерчок" Пушкин.
	1820 28 март.
 13. П. А. Вяземскому. Около (не позднее) 21 апреля 1820 г. Петербург.
 	Я читал моему Преображенскому приятелю - несколько строк, тобою мне написанных в письме к Тургеневу, и поздравил его с счастливым испражнением пиров Гомеровых. Он отвечал, что "-----" твое, а не его. Желательно, чтоб дело на этом остановилось - он кажется боится твоей сатирической палицы; твои первые четыре стиха на счет его в послании к Дмитриеву - прекрасны; остальные, нужные для пояснения личности, слабы и холодны - и, дружба в сторону, Катенин стоит чегонибудь получше и позлее. Он опоздал родиться - и своим характером и образом мыслей, весь принадлежит 18 столетию. В нем (14) та же авторская спесь, те же литературные сплетни и интриги, как и в прославленном веке философии. Тогда ссора Фрерона и Вольтера занимала Европу, но теперь этим не удивишь; что ни говори, век наш не век поэтов - жалеть кажется нечего - а все-таки жаль. Круг поэтов делается час от часу теснее - скоро мы будем принуждены, по недостатку слушателей, читать свои стихи друг другу на ухо. - И то хорошо. Покаместь присылай нам своих стихов; они пленительны и оживительны - Первый снег прелесть; Уныние - прелестнее. Читал ли ты последние произведения Жуковского, в бозе почивающего? слышал ты его Голос с того света - и что ты об нем думаешь? Петербург душен для поэта. Я жажду краев чужих; авось полуденный воздух оживит мою душу. Поэму свою я кончил. И только последний, т. е. окончательный, (15) стих ее принес мне истинное удовольствие. Ты прочтешь отрывки [ее] в журналах, а получишь ее уже напечатанную - она так мне надоела, что не могу решиться переписывать ее клочками для тебя. - Письмо мое скучно, потому что с тех пор, как я сделался историческим лицом для сплетниц С"анк"т Петербурга, я глупею и старею не неделями, а часами. Прости. Отвечай мне - пожалуйста - я очень рад, что придрался к переписке. 			 Пушкин.
 14. П. А. Вяземский - Пушкину. 30 апреля 1820 г. Варшава.
 30-го маия. (16)
 	Я очень рад, что тебе вздумалось написать ко мне: у меня есть до тебя дело. Сделай одолжение, высылай тот час по напечатании твою поэму и скажи мне, в каких местах подражал ты и кому. Я хочу придраться к тебе и сказать кое-что о поэзии, о нашей словесности, о писателях, читателях и прочее. Не забудь моей просьбы. Впрочем я очень жалею, что ты в письме своем мало говоришь о себе, а много о Катенине. Его ответ не удобопонятен: как быть моему "-----" его испражнением? разве я ему в штаны "------"? Ты знаешь ли заклад Фокса. Он приятелю велел на себя "-------" и приходит в беседу; все от вонючего убегают и говорят, что он "- --------": заводят споры; бьются об заклад, Фокса раздевают, и противники хватаются за выложенные гвинеи. Извините, возражает Фокс, вот, кто мне "------", указывая на приятеля, и есть свидетели. - Но я о Катенине ни с кем не спорил и "-----" свое держу про себя. Вот начало письма весьма "--------"; но,

 Благочестивых слов в душе признавши цену,
 Я каждому его смиренно отдаю.
 Далее следую за твоим письмом, и то не о золоте приходится говорить: о стихах моих. Если ты непременно хочешь, чтобы стихи мои в послании к Дмитриеву метили на Катенина, то буде воля твоя; но признайся, что я не слыхал, чтобы он когданибудь унижал достоинства Державина или хотел пускаться писать басни: следственно на его долю выпадает один стих о Людмиле; жалею, что он не достойным образом разит - извини мне выражение - нахальство входить в рукопашный бой с Жуковским на поприще, ознаменованном блистательными его успехами. Тут уже идет не о личности, а о нравственном безобразии такого поступка; ибо не признавать превосходства Жуковского в урожае нынешних поэтов значит быть ослепленным завистью: здесь слепота глупости подозреваться не может. Еще окончательное слово: стихотворческого дарования, не говорю уже о поэтическом, в Катенине не признаю никакого; с Шаховским можно еще быть зуб за зуб: бой ровнее: он род удельного князя, который также при случае может напасть в расплох, и отразить его приносит некоторую честь. Каков он ни есть, а все в наше время единственный комик. Бог душу мою видит; спроси у него, и он скажет, что ни за какие лица, а еще менее того за мою харю вступаться не буду; но, как есть честь, истинна, есть так же и изящность, которой должно служить верою и правдою и потому, где и как можно, изобличать тех, которые оскорбляют представителей ее. - Ну полно ли? уговор лучше денег: если ответ твой на мой ответ будет ответом на мой ответ, то не иметь тебе от меня ни ответа, ни привета. Я так отстал от русской словесности, то есть от ее житья-бытья, что дурные стихи меня уже не бесят; сохранил одно чувство сладострастия при чтении хороших. Сам пишу стихи полусонный и махинально: читать их здесь не кому, а ты сам ремесленник и знаешь, что следственно первейшего и главнейшего удовольствия я не имею; а стоять на ряду с к."нязем" Цертелевым в Сыне Отечества под клеймом: Варшава, чести и прибыли большой нет. 	Пиши ко мне о себе; о радостях и неудовольствиях своих, надеждах и предположениях. Пока у нас не будет журнала с нравственною и политическою целию, писать весело нельзя. Мы все переливаем из пустого в порожнее и играем в слова, как в бирюлки. Прости, мой искусный Бирюлкин. Обнимаю тебя от всего сердца.
 15. H. И. Гнедичу. 17-19 апреля или 29 апреля - 4 мая 1820 г. Петербург.
 	Чедаев хотел меня видеть непременно - и просил отца прислать меня к нему как можно скорее... по счастию - тут и все. - Дело шло о новых слухах, которые (17) нужно предупредить. Благодарю за участие - и беспокойство 	Пушкин.
 Адрес: Николаю Ивановичу Гнедичу.
 16. Л. С. Пушкину. 24 сентября 1820 г. Кишинев.
 Кишенев. 24 сент. 1820
 	Милый брат, я виноват перед твоею дружбою, постараюсь загладить вину мою длинным письмом и подробными рассказами. Начинаю с яиц Леды. Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновенью. Генерал Раевской, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада. Сын его (ты знаешь нашу тесную связь и важные услуги, для меня вечно незабвенные), сын его предложил мне путешествие к Кавказским водам, лекарь, который с ним ехал, обещал меня в дороге не уморить, Инзов благословил меня на счастливый путь - я лег в коляску больной; через неделю вылечился. 2 месяца жил я на Кавказе; воды мне были очень нужны и черезвычайно помогли, особенно серные горячие. Впроччем купался в теплых кисло-серных, в железных и в кислых холодных. Все эти целебные ключи находятся не в дальном расстояньи друг от друга, в последних отраслях Кавказских гор. Жалею, мой друг, что ты [не] со мною вместе не видал великолепную цепь этих гор; ледяные их вершины, которые издали, на ясной заре, кажутся странными облаками, разноцветными и недвижными; жалею, что не всходил со мною на острый верх пятихолмного Бешту, Машука, Железной горы, Каменной и Змеиной. Кавказский край, знойная граница Азии - любопытен во всех [своих] отношениях. Ермолов наполнил его своим именем и благотворным гением. Дикие черкесы напуганы; древняя дерзость их исчезает. Дороги становятся час от часу безопаснее, многочисленные конвои - излишними. Должно надеяться, что эта завоеванная сторона, до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах - и, может быть, сбудется для нас химерической план Наполеона в рассуждении завоевания Индии. Видел я берега Кубани и сторожевые станицы - любовался нашими казаками. Вечно верьхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! Ехал в виду неприязненных полей свободных, горских народов. Вокруг нас

 ехали 60 казаков, за нами тащилась заряженная пушка, с зажженным фитилем. Хотя черкесы нынче довольно смирны, но нельзя на них положиться; в надежде большого выкупа - они готовы напасть на известного русского генерала. И там, где бедный офицер безопасно скачет на перекладных, там высокопревосходительный легко может попасться на аркан какого-нибудь чеченца. Ты понимаешь, как эта тень опасности нравится мечтательному воображению. Когда-нибудь прочту тебе мои замечания [об] на черноморских и донских казаков - теперь тебе не скажу об них ни слова. С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма. Морем приехали мы в Керчь. Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пантикапеи, думал я - на ближней горе посереди кладбища увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных - заметил несколько ступеней, дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни - не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею - вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпанной веками; какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий - но ему недостает ни денег, ни сведений, как у нас обыкновенно водится. Из Керча приехали мы в Кефу, остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности. Теперь он под судом - и, подобно Старику Виргилия, разводит сад на берегу моря, не далеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход. Он не (18) умный человек, но имеет большие сведения об Крыме, стороне важной и запущеной. Отсюда морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды, в Юрзуф, где находилось семейство Раевского. Ночью на корабле написал я Элегию, которую тебе присылаю; отошли ее Гречу без подписи. Корабль плыл перед (19) горами, покрытыми тополами, виноградом, лаврами и. кипарисами; везде мелькали татарские селения; он остановился в виду Юрзуфа. Там прожил я три недели. Мой друг, счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12 года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет более нежели известен. Все его дочери - прелесть, старшая - женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался - счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение - горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда [есть] увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского. Будешь ли ты со мной? скоро ли соединимся? Теперь я один в пустынной для меня Молдавии. По крайней мере пиши ко мне - благодарю тебя за стихи; более благодарил бы тебя за прозу. Ради бога, почитай поэзию - доброй, умной старушкою, к которой можно иногда зайти, чтоб забыть на минуту сплетни, газеты и хлопоты жизни, повеселиться ее милым (20) болтаньем и сказками; но [не] влюбиться в нее - безрассудно. Михайло Орлов с восторгом повторяет ---------- русским безвестную!... я также. Прости, мой друг! Обнимаю тебя. Уведомь меня об наших. Все ли еще они в деревне. Мне деньги нужны, нужны! Прости. Обними же за меня Кюхе"ль"б"екера" (21) и Дельв."ига". Видишь ли ты иногда молодого Молчанова? Пиши мне обо всей братьи. Пушкин.
 17. Арзамасцам. 20-е числа сентября 1820 г. (?) Кишинев. (Черновое)
 	В лето 5 от Липецкого потопа - - [м"ы", превосходительный Рейн и] жалобный сверчок, на лужице города Кишенева, именуемой Быком, сидели и плакали, воспоминая тебя, о Арзамас, ибо благородные [гуси] величественно барахтались пред на"шими" глазами в мутных водах упомянутой. Живо представились им ваши отсутствующие превосходительства, и в полноте сердца своего положили они уведомить о себе членов православного братства, украшающ"его" берега Мойки и Фонтанки -
 18. H. И. Гнедичу. 4 декабря 1820 г. Каменка.
 	Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. - Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов. Вы поверите легко, что, преданный мгновенью, мало заботился я о толках петербургских. Поэму мою, напечатанную под вашим отеческим надзором и "при" поэтическом покровительстве, я не получил - но сердечно благодарю вас за милое ваше попечение. Некоторые •-ра Сына доходили до меня. Видел я прекрасный перевод Андромахи, которого читали вы мне в вашем эпикурейском кабинете, и вдохновенные строфы:
 Уже в последний раз приветствовать я мнил 		 и проч.
 	Они оживили во мне воспоминанья об вас и чувство прекрасного, всегда драгоценное для моего сердца - но не примирили меня с критиками, которые нашел я в том же Сыне Отечества. Кто такой этот В., который хвалит мое целомудрие, укоряет меня в бесстыдстве, говорит мне: красней, несчастный? (что между проччим очень неучтиво), говорит, что характеры моей поэмы писаны мрачными красками этого нежного, чувствительного Корреджио и смелою кистию Орловского, который кисти в руки не берет, а (22) рисует только почтовые тройки да киргизских лошадей? Согласен со мнением неизвестного эпиграммиста - критика его для меня ужасно как тяжка. Допрощик (23) умнее, а тот, кто взял на себя труд отвечать ему (благодарность и самолюбие в сторону), умнее всех их. В газетах читал я, что Руслан, напечатанный для приятного препровожденья скучного времени, продается с превосходною картинкою - кого мне за нее благодарить? Друзья мои! надеюсь увидеть вас перед своей смертию. Покаместь у меня еще поэма готова или почти готова. Прощайте - нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче, еще громче. Пушкин.
 Каменка 4 декабря
	1820 	Где Жуковской, уехал ли он с ее в."ысочеством"? Обнимаю с братским лобзанием Дельвига и Кюхельбекера. Об них нет ни слуха ни духа - журнала его не видал; писем также.
 	Мой адрес: В Кишенев - Его пр."евосходительству" Ивану Никитичу Инзову.
 ПЕРЕПИСКА 1821
 19. В. Л. Давыдову (?). Первая половина марта 1821 г. Кишинев (?). (Черновое) (24)
 	Уведомляю тебя о происшедствиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы. 	Греция восстала и провозгласила свою свободу. Теодор Владимиреско, служивший некогда в войске покойного князя Ипсиланти, в начале февраля ныняшнего года - вышел из Бухареста с малым чис"лом" вооруженных арнаутов и объявил, что греки не в силах более выносить притеснений и грабительств туре"цких" начальников, что они решились освободить роди"ну" от ига незаконного, что "нам"ерены платить только подати, "н"аложенные правительством. Сия прокламация "встр"евожила всю "Молд"авию. К."нязь" Суццо и "русской" консул н"апрас"но"?" хотели удержать р"аспростра"нения"?" бунт"а" - пандуры и арнауты от"овсю"ду бежали к смелому Владимиреско - и в несколько дней он уже начальствовал 7000 войска. 	21 февр"аля" генерал князь Александр Ипсиланти - с двумя из своих братьев и с кня."зем" Георг."ием" Кан"такузеном" прибыл в Яссы из Кишенева, где оставил он мать, сестер и двух братий. Он был встречен 3 стами арнаутов, кн."язем" Су."ццо" и р."усским" к"онсулом" и тотчас принял начальство города. Там издал он прокламации, которые быстро разлилися повсюду - в них сказано - что Феникс Греции воспрянет из своего пепла, что час гибели для Турции настал и проч., и что Великая Держава одобряет подвиг великодушный! Греки стали стекаться толпами под его трое знамен, из которых одно трехцветно, на другом развевается крест, обвитый лаврами, с текстом сим знаменем победиши, на третьем изображен возрождающийся Феникс. - Я видел письмо одного инсургента - с жаром описывает он обряд освящения знамен и меча князя Ипсиланти - восторг духовенства и народа - и прекрасные минуты Надежды и Свободы... 	В Яссах все спокойно. Семеро турков были приведены к Ипсиланти - и тотчас казнены - странная новость со стороны европейского генерала. "В Г"алацах турки в числе 100 человек были перер"езаны"; "двен"адцать греков также убиты. "И"звестие о возмущ"ении" "пора"зило Константинополь. Ожидают уж"асов," "?" "но" "?" еще их нет. Трое бежавши"х" греков "на"ходятся со вчерашнего дня в здешнем карантине. Они уничтожили многие ложные слухи - старец Али принял христианскую веру и окрещен именем Константина - двухтысячный отряд его, который шел на соединение с сулиотами - уничтожен турецким войском. 	Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету - к независимости древнего Отечества. В Одессах я уже не застал любопытного зрелища: в лавках, на улицах, в трактирах везде собирались толпы греков, все продавали за ничто свое имущество, покупали сабли, ружьи, пистолеты, все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливца Ипсиланти. Жизнь, имения греков в его распоряжении. С начала имел он два миллиона. Один Паули дал 600 т"ысяч" пиаст"ров" с тем, чтоб ему их возвратить по восстановлении Греции. 10,000 греков записались в войско. 	Ипсиланти идет на соединение с Владимиреско. Он называется Главнокомандующим северных греч."еских" войск - и уполномоченным Тайного Правительства. Должно знать, что уже тридцать лет составилось и распространилось тайное общ"ество", коего целию было освобож"дение" Греции, ч"лены общест"ва "?" разделены на три "степе"ни... Низ"шую" "?" "ст"епень составляла военная "кас"та "?" - втору"ю граж"дане, чле"ны втор"ой "?" степени имели право каждый пр"ииск"ать себе товарищей - но не воино"в", которых избирала только 3 высшая степень. Ты видишь простой ход и главную мысль сего общества, которого основатели еще неизвестны... Отдельная вера, отдельный язык, независимость книгопечатания, с одной стороны просвещение, с другой глубокое невежество - все покровительствовало вольнолюбивым патриотам - все купцы, все духовенство до последнего монаха считалось в обществе - которое ныне торжествует и коего чис"ло" дост"игает" "?" 	Вот тебе подробный отчет последних происшедствий нашего края. 	Странная картина! Два великие народа, давно падших в презрительное ничтожество, в одно вре"мя" восстают из праха - и, возобновленные, являются на политическом поприще мира. Первый шаг Ал"ександра" Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал - отныне и мертвый или победи"тель" п"рин"адлежит истории - 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! - завидная "у"часть. "Кин"жал изменника опаснее дл"я него" сабли "турк"ов; КонстантинПаш"а" не совестней будет Клодовика "или Владимира "?", влияние молодого мстителя Греции "долж"но его встревожить. Признаюсь я [бы] "сове"товал "?" к."нязю" Ипсиланти предупредить престарелого злодея: нравы той страны, где он теперь действует, оправдают политическое убийство. 	Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы за Дунай союзниками греков и врагами их врагов? Во всяком случае буду уведомлять -
 20. А. А. Дельвигу. 23 марта 1821 г. Кишинев.
 	Друг Дельвиг, мой парнасской брат, 	Твоей я прозой был утешен; 	Но признаюсь, барон, я грешен: 	Стихам я больше был бы рад.... 	Ты знаешь, я в минувши годы, 	У берегов Кастальских вод, 	Любил марать поэмы, оды. - 	Ревнивый зрел меня народ 	На кукольном театре моды; 	Поклонник правды и свободы, 	Бывало, что ни напишу, 	Все для иных не Русью пахнет; 	О чем цензуру ни прошу, 	Ото всего Тимковский ахнет. 	Теперь я право чуть дышу, 	От воздержанья Муза чахнет, 	И редко, редко с ней грешу; 	К Молве болтливой я хладею 	И из учтивости одной 	Доныне волочусь за нею, 	Как муж ленивый за женой. 	Наскуча Муз бесплодной службой, 	Другой богиней, тихой Дружбой 	Я славы заменил кумир. 	Но все люблю, мои поэты, 	Фантазии волшебный мир, 	И чуждым пламенем согретый, 	Внимаю звуки ваших лир. 	Так точно, позабыв сегодня 	Проказы, игры прежних дней, 	Глядит с лежанки ваша сводня 	На шашни молодых "------"...
 	Жалею, Дельвиг, что до меня дошло только одно из твоих писем, именно то, которое мне доставлено любезным Гнедичем, вместе с девственной Людмилою. - Ты не довольно говоришь о себе и об друзьях наших - о путешествиях Кюх...."ельбекера" слышал я уж в Киеве. Желаю ему в Париже дух целомудрия, в канцелярии Нарышкина дух смиренномудрия и терпения, об духе любви я не беспокоюсь, в этом нуждаться не будет, о празднословии молчу - дальный друг не может быть излишне болтлив. В твоем отсутствии сердце напоминало о тебе, об твоей Музе - журналы. Ты все тот же - талант прекрасный и ленивый. Долго ли тебе шалить, долго ли тебе разменивать свой гений на серебренные четвертаки. Напиши поэму славную, только не четыре части дня и не четыре времени "года", напиши своего Монаха. Поэзия мрачная, богатырская, сильная, байроническая - твой истинный удел - умертви в себе ветхого человека - не убивай вдохновенного поэта. Что до меня, моя радость, скажу тебе, что кончил я новую поэму - Кавказский Пленник, которую надеюсь скоро вам прислать. Ты ею не совсем будешь доволен и будешь прав; еще скажу тебе, что у меня в голове бродят еще поэмы, но что теперь ничего не пишу. Я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости - как не воспоминаниями? - 	Недавно приехал в Кишенев и скоро оставляю благословенную Бессарабию - есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни. Даже и Скарментадо кажется не прав - самого лучшего состояния нет на свете, но разнообразие спасительно для души. - 	Друг мой, есть у меня до тебя просьба - узнай, напиши мне, что делается с братом - ты его любишь, потому что меня любишь, он человек умный во всем смысле слова - и в нем прекрасная душа. Боюсь за его молодость, боюсь воспитания, которое дано будет ему обстоятельствами его жизни и им самим - другого воспитания нет для существа, одаренного душою. Люби его, я знаю, что будут стараться изгладить меня из его сердца, - в этом найдут выгоду. - Но я чувствую, что мы будем друзьями я братьями не только по африканской нашей крови. 	Прощай. А. Пушкин.
 1821 г. марта
	23 Кишенев. -
 21. H. И. Гнедичу. 24 марта 1821 г. Кишинев.
 В стране, где Юлией венчанный И хитрым Августом изгнанный (25) Овидий мрачны дни влачил; Где элегическую лиру Глухому своему кумиру Он малодушно посвятил; Далече северной столицы Забыл я вечный ваш туман, И вольный глас моей цевницы Тревожит сонных молдаван. Все тот же я - как был и прежде; С поклоном не хожу к невежде, С Орловым спорю, мало пью, Октавию - в слепой надежде - Молебнов лести не пою. И Дружбе легкие посланья Пишу без строгого старанья. Ты, коему судьба дала И смелый ум и дух высокой И важным песням обрекла, Отраде жизни одинокой; О ты, который воскресил Ахилла призрак величавый, Гомера Музу нам явил И смелую певицу славы От звонких уз освободил - Твой глас достиг уединенья, Где я сокрылся от гоненья Ханжи и гордого глупца, И вновь он оживил певца, Как сладкий голос вдохновенья. Избранник Феба! твой привет, Твои хвалы мне драгоценны; Для Муз и дружбы жив поэт. Его враги ему презренны - Он Музу битвой площадной Не унижает пред народом; И поучительной лозой Зоила хлещет - мимоходом.
 	Вдохновительное письмо ваше, почтенный Николай Иванович - нашло меня в пустынях Молдавии; оно обрадовало и тронуло меня до глубины сердца. Благодарю за воспоминание, за дружбы, за хвалу, за упреки, за формат этого письма - все показ"ыв"ает участие, которое принимает живая душа ваша во всем, что касается до меня. Платье сшитое, по заказу вашему, на Руслана и Людмилу прекрасно; и вот уже четыре дни как печатные стихи, виньета и переплет детски утешают меня. Чувствительно благодарю почтенного &_0031_050_055_0 эти черты сладкое для меня доказательство его любезной благосклонности. - Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой! молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаньями и еще новой (26) поэмой; - та, которую недавно кончил, окрещена Кавказским пленником. Вы ожидали многого, как видно из письма вашего - найдете малое, очень малое. С вершин заоблачных бесснежного Бешту видел я только в отдаленьи ледяные главы Казбека и Эльбруса. Сцена моей поэмы должна бы находиться на берегах шумного Терека, на границах Грузии, в глухих ущелиях Кавказа - я поставил моего героя в однообразных равнинах, где сам прожил [я] два месяца - где возвышаются в дальном расстоянии друг от друга 4 горы, отрасль последняя Кавказа; - во всей поэме не более 700 стихов - в скором времени пришлю вам ее - дабы сотворили вы с нею, что только будет угодно. 	Кланяюсь всем знакомым, которые еще меня не забыли - обнимаю друзей. С нетерпеньем ожидаю 9 тома Русской Истории. Что делает Н."иколай" М."ихайлович"? здоровы ли он, жена и дети. Это почтенное семейство ужасно недостает моему сердцу. - Дельвигу пишу в вашем письме. Vale.
 Пушкин. Кишенев. 1821 марта 24.
 22. А. И. Тургеневу. 7 мая 1821 г. Кишинев.
 	Не правда ли, что вы меня не забыли, хотя я ничего не писал и давно не получал об вас никакого известия? Мочи нет, почтенный Александр Иванович, как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге: без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишеневе, а вдали камина к."нягини" Голицыной замерзнешь и под небом Италии. В руце твои предаюся, отче! Вы, который сближены с жителями Каменного острова, не можете ли вы меня вытребовать на несколько дней (однакож не более) с моего острова Пафмоса? Я привезу вам за то сочинение во вкусе Апокалипсиса и посвящу вам, христолюбивому пастырю поэтического нашего стада; но сперва дайте знать минутным друзьям моей минутной младости, чтоб они прислали мне денег, чем они чрезвычайно обяжут искателя новых впечатлений. В нашей Бессарабии в впечатлениях недостатку нет. Здесь такая каша, что хуже овсяного киселя. Орлов женился; вы спросите каким образом? Не понимаю. Разве он ошибся плешью и "------- ----" головою. Голова его тверда; душа прекрасная; но чорт ли в них? Он женился; наденет халат и скажет:
 	 Beatus qui procul....
 	Верьте, что, где б я ни был, душа моя, какова ни есть, принадлежит вам и тем, которых умел я любить.
 Пушкин. Кишенев 7 мая 1821.
 	Если получу я позволение возвратиться, то не говорите ничего никому, и я упаду, как снег на голову.
 Адрес: Его превосходительству Александру Ивановичу Тургеневу. 	 в С. Петербурге. -
 23. Дегильи. 6 июня 1821 г. Кишинев.
 	Avis а M-r Deguilly, ex-officier franзаis. 	Il ne suffit pas d'кtre un J. F.; il faut encore l'кtre franchement. 	A la veille d'un foutu duel au sabre, on n'йсrit pas sous les yeux de sa femme des jйrймiades et son testament. On ne fabrique pas des contes а dormir debout avec les autoritйs de la ville, afin d'emрксher une йgratignure. On ne compromet pas deux fois son second. (29) 	Tout ce qui est arrivй, je l'ai prйvu, je suis fвсhй de n'avoir pas pariй. 	Maintenant tout est fini, mais prenez garde а vous. 	Agrйеz l'assurance des sentiments que vous мйritez. 					 Pouchkine. 6 juin, 1821.
 	Notez encore que maintenant en cas de besoin je saurai faire agir mes droits de gentilhomme russe, puisque vous n'entendez rien au droit des armes.
 24. Л. С. Пушкину и О. С. Пушкиной. 27 июля 1821 г. Кишинев.
 		 Брату.
 	Здраствуй, Лев, не благодарю тебя за письмо твое, потому что ты мне дельного ничего не говоришь - я называю дельным все, что касается до тебя. Пиши ко мне, покаместь я еще в Кишеневе. Я тебе буду отвечать со всевозможной болтливостью, и пиши мне по-русски, потому что, слава богу, с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку. Если ты в родню, так ты литератор (сделай милость не поэт): пиши же мне об новостях нашей словесности; что такое Сотворение мира Милонова? что делает Катенин? Он ли задавал вопросы Воейкову в С."ыне" О."течества" прошлого года? Кто на ны? Черная Шаль тебе нравится - ты прав, но ее чорт знает как напечатали. Кто ее так напечатал? пахнет Глинкой. Если ты его увидишь, обними его братски, скажи ему, что он славная душа - и что я люблю его, как должно. Вот еще важнее: постарайся свидиться с Всеволожским - и возьми у него на мой счет число экземпляров моих сочинений (буде они напечатаны), розданное моими друзьями - экземпляров 30. Скажи ему, что я люблю его, что он забыл меня, что я помню вечера его, любезность его, V. С. Р. его, L. D. (27) его, Овошникову его, Лампу его - и все елико друга моего. Поцелуй, если увидишь, Юрьева и Мансурова - пожелай здравия калмыку - и напиши мне обо всем. 	Пришли мне Тавриду - Боброва. Vale. Твой брат А.
 27 июля.
 		 Сестре.
 	Etes-vous de retour de votre voyage? avez-vous visitй de nouveau les souterrains, les chвteaux, les cascades de Narva? cela vous a-t-il amusй? aimezvous toujours vos promenades solitaires? quels sont vos chiens favoris? avezvous oubliй la mort tragique d'Omphale et de Bizarre? qu'est-ce qui vous amuse? que lisez-vous? avez-vous revu la voisine Annette Vouif? montez-vous а cheval? quand revenez-vous а Pйtersbourg? que font les Korf? кtes-vous mariйе, кtes-vous prкte а l'кtre? doutez-vous de mon amitiй? bonjour, ma bonne amie.
 25. С. И. Тургеневу. 21 августа 1821 г. Кишинев.
 	Поздравляю вас, почтенный Сергей Иванович, с благополучным прибытием из Турции чуждой в Турцию родную. С радостию приехал бы я в Одессу побеседовать с вами и подышать чистым европейским воздухом, но я сам в карантине, и смотритель Инзов не выпускает меня, как зараженного какою-то либеральною чумою. Скоро ли увидите вы северный Стамбул? обнимите там за меня милого нашего муфти Александра Ивановича и мятежного драгомана брата его; его преосвященству писал я письмо, на которое ответа еще не имею. Дело шло об моем изгнании - но если есть надежда на войну, ради Христа, оставьте меня в Бессарабии. Пред вами я виноват, полученное от вас письмо я через два дни перечитываю - но до сих пор не отвечал - надеюсь на великодушное прощение и на скорое свидание. 	Кланяюсь Чу, если Чу меня помнит - а Долгорукой меня забыл. Пушкин.
 21 авг.
 Адрес: Сергею Ивановичу Тургеневу
 26. H. И. Гречу. 21 сентября 1821 г. Кишинев.
 	Извините, любезный наш Аристарх, если опять беспокою вас письмами и просьбами; сделайте одолжение - доставьте письмо, здесь прилагаемое, брату моему; молодой человек меня забыл и не прислал мне даже своего адреса. 	Вчера видел я в С."ыне" О."течества" мое послание к Ч-у; уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так хорошо выражает нынешнее libйral, оно прямо русское, и верно почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и с топталищем. Там напечатано глупца философа; зачем глупца? стихи относятся к Американцу Толстому, который вовсе не глупец; но лишняя брань не беда. А скромное письмо мое на счет моего же письма - видно не лезет сквозь цензуру? Плохо. 	Дельвигу и Гнедичу пробовал я было писать - да они и в ус не дуют. Что б это значило: если просто забвение - то я им не пеняю: забвенье - естественный удел всякого отсутствующего; я бы и сам их забыл, если бы жил с эпикурейцами, в эпикурейском кабинете, и умел читать Гомера; но если они на меня сердятся или разочли, что письмы их мне не нужны - так плохо. 	Хотел было я прислать вам отрывок из моего Кавказского Пленника, да лень переписывать; хотите ли вы у меня купить весь кусок поэмы? длиною в 800 стихов; стих шириною - 4 стопы; разрезано на 2 песни. Дешево отдам, чтоб товар не залежался. Vale. Пушкин.
 21 сентября 1821. Кишенев.
 27. Неизвестному. 1821 г. Кишинев (?). (Черновое)
 	Votre lettre est arrivйе fort а propos, j'en avais besoin...

 Примечания
 (1) его величеству зачеркнуто и рукой Н. Ф. Кошанского надписано: г"ос."ударю" им"ператору" (2) Исправлено самим Пушкиным из &_0032_063_021_0 (3) мое вписано (4) В Яжелбицах мы нашли почталиона хромаго, и Вяземский мне эту задал эпиграмму. (5) переделано из желающий (6) листок с частью письма, обращенной к В. Л. Пушкину, оторван (7) переделано из высокопреосвященству (8) фраза не закончена (9) переделано из все (10) переделано из славу (11) переделано из въ (12) последние шесть слов в подлиннике подчеркнуты двумя чертами (13) переделано из окончить (14) В нем вписано (15) т. е. окончательный вписано (16) описка (17) переделано из которых (18) не вписано (19) переделано из пред (20) милым вписано (21) В подлиннике: Кюхеб... (22) переделано из и (23) переделано из допросчик (24) подлинник в нескольких местах прожжен (25) изгнанный вместо зачеркнутого венчанный (26) новой вписано (27) марки вин (28) замечание Вяземского: Ибо признайся сам: в ошибке моей есть погрешность против истинны, но не против здравого смысла; барельефы так сказать дополнение сюжета, подробности, рассказ, ему соответствующий. И, не трогая чести г-на Эсхила, в моем сравнении более поэзии и благородства. (29) замечание Пушкина: Ni un gйnйral qui daigne recevoir un pied-plat dans sa maison.
 ПЕРЕПИСКА 1822
 28. П. А. Вяземскому. 2 января 1822 г. Кишинев.
 	Попандонуло (1) привезет тебе мои стихи, Липранди берется доставить тебе мою прозу - ты, думаю, видел его в Варшаве. Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его. В долгой разлуке нашей одни (2) дурацкие журналы изредка сближали нас друг с другом. Благодарю тебя за все твои сатирические, пророческие и вдохновенные творенья, они прелестны - благодарю за все вообще - бранюсь с тобою за одно послание к Каченовскому; как мог ты сойти в арену вместе с этим хилым кулачным бойцом - ты сбил его с ног, но он облил бесславный твой венок кровью, желчью и сивухой... Как с ним связываться - довольно было с него легкого хлыста, а не сатирической твоей палицы. Ежели я его задел в послании к Че"даеву" - то это не из ненависти к нему, но чтобы поставить с ним на одном ряду Американца Толстого, которого презирать мудренее. Жуковской меня бесит - что ему понравилось в этом Муре? чопорном подражателе безобразному восточному воображению? Вся Лалла-рук не стоит десяти строчек Тристрама Шанди; пора ему иметь собственное воображенье и крепостные вымыслы. Но каков Баратынской? Признайся, что он превзойдет и Парни и Батюшкова - если впредь зашагает, как шагал до сих пор - ведь 23 года - счастливцу! Оставим все ему эротическое поприще и кинемся каждый в свою сторону, а то спасенья нет. Кавказский мой пленник кончен - хочу напечатать, да лени много, а денег мало - и меркантильный успех моей прелестницы Людмилы отбивает у меня охоту к изданиям - желаю счастия дяде - я не пишу к нему; потому что опасаюсь журнальных почестей - скоро ли выйдут его творенья? все они вместе не стоят Буянова; а что-то с ним будет в потомстве? Крайне опасаюсь, чтобы двоюродный брат мой не [со"чтен" "?"] почелся моим сыном - а долго ли до греха. Пиши мне, с кем ты хочешь и как хочешь - стихами или прозой - ей богу буду отвечать. Пушкин.
 2 январь 1822.
 	Пишу тебе у Рейна - все тот же он, не изменился, хоть и женился. Начал он тебе было диктовать письмо в своем роде - но заблагорассудил изорвать его. Он тебе кланяется и занят ужасно сургучом.
 		 Прибавление. 	Орлов велел тебе сказать, что он делает палки сургучные, а палки в дивизии своей уничтожил.
 29. Л. С. Пушкину. 24 января 1822 г. Кишинев.
 	Сперва хочу с тобою побраниться; как тебе не стыдно, мой милый, писать полу-русское, полу-французское письмо, ты не московская кузина - во-вторых письма твои слишком коротки - ты или не хочешь или не можешь мне говорить открыто обо всем - жалею; болтливость братской дружбы была бы мне большим утешением. Представь себе, что до моей пустыне не доходит ни один дружний голос - что друзья мои как нарочно решились оправдать элегическую мою мизантропию - и это состояние несносно. Письмо, где говорил я тебе о Тавриде, не дошло до тебя - это меня бесит - я давал тебе несколько препоручений самых важных в отношении ко мне - чорт с ними; постараюсь сам быть у вас на несколько дней - тогда дела пойдут иначе. Ты говоришь, что Гнедич на меня сердит, он прав - я бы должен был к нему прибегнуть с моей новой поэмой - но у меня шла голова кругом - от него не получал я давно никакого известия; Гречу должно было писать - и при сей верной оказии предложил я ему Пленника... К тому же ни Гнедич со мной, ни я с Гнедичем не будем торговаться и слишком наблюдать каждый свою выгоду, а с Гречем я стал бы бессовестно торговаться, как со всяким брадатым ценителем книжного ума. Спроси у Дельвига, здоров ли он, все ли, слава богу, пьет и кушает - каково (3) нашел мои стихи к нему и пр. О проччих дошли до меня темные известия. Посылаю тебе мои стихи, напечатай их в Сыне (без подписи и без ошибок). Если хочешь, вот тебе еще эпиграмма, которую ради Христа не распускай, в ней каждый стих - правда.
 	 Иной имел мою Аглаю 	 За свой мундир и черный ус. 	 Другой за деньги; понимаю. 	 Другой за то, что был француз. 	 Клеон - умом ее стращая; 	 Дамис - за то, что нежно пел: 	 Скажи теперь, моя Аглая, 	 За что твой муж тебя имел?
 Хочешь еще? на Каченовского -
 	 Клеветник без дарованья, 	 Палок ищет он чутьем 	 А дневного пропитанья 	 Ежемесячным враньем -
 покушай, пожалуйста. Прощай, Фока, обнимаю тебя, твой друг Демьян.
 24 генв. 1822.
 30. В. Ф. Раевскому. 1821 г. - начало февраля 1822 г. Кишинев.
 	Пришли мне, Раевской, Histoire de Criмйе, книга не моя, и у меня ее требуют. Vale et mihi faveas. Пушкин.
 Адрес: Г.ну майору Раевскому.
 31. H. И. Гнедичу. 29 апреля 1822 г. Кишинев.
 29 апреля. 1822. Кишенев. 	Parve (nec invideo) sine me, 		 liber, ibis in urbern, 	Heu mihil quo domino non licet ire tuo.
 	Не из притворной скромности прибавлю: Vade, sed incultus, qualem decet exulis esse! недостатки этой повести, поэмы или чего вам угодно, так явны, что я долго не мог решиться ее напечатать. Поэту возвышенному, просвещенному ценителю поэтов, вам предаю моего Кавказского пленника; в награду за присылку прелестной вашей Идилии (о которой мы поговорим на досуге) завещаю вам скучные заботы издания; но дружба ваша меня избаловала. Назовите это стихотворение сказкой, повестию, поэмой или вовсе никак не называйте, издайте его в двух песнях или только в одной, с предисловием или без; отдаю вам его в полное распоряжение. Vale. Пушкин.
 Адрес: Николаю Ивановичу Гнедичу.
 32. П. А. Катенину. 20-е числа апреля - май 1822 г. Кишинев. (Черновое) (4)
 		 азе виден поэт. Я не. 		 чести быть поэтом, но эта похвала показалась бы мне не очень лестною
 	Я прочел конеч"но" твое письмо к Гречу с большим удовольствием, и во-первых потому что ты даешь мне знать о себе только через журналы, [во 2) что]
 33. Лев Герасимовскнй - Пушкину. 2 июня 1822 г. С. Вассиены.
 2-го июня 822. С. Вассиены.
 	Соловкин издерживает как видно в полной мере свое слово гнать меня до последнего своего издыхания; - сей час получил я изьвестие, поразившее меня до того, что забываю сам себя и даже [въ] прихожу в неистовство от чрезмерной его подлости. - 	Баталионный командир, не хотя озадачить меня на первый раз лично, поручил своему адъютанту сказать мне, что Нилус приказал ему: держать меня в руках, как замеченного в кой чем в прежнем полку еще. - Видя из сего ясно рекомендацию подлеца (как он и обещал мне) - я не знаю, на что решиться, будучи уверен, что несчастие мое и здесь неизбежно; - Нилус три раза только меня видел. Прошу у вас, любезнейший Пушкин, совета; мне кажется, одно спасение мое в предстательстве Павел Сергеича - одно слово его Нилусу, и - мнение, злобою произведенное, обо мне переменится. - Будучи облагодетельствован столь много его превосходительством, я не смею утруждать и о сем еще, хотя и знаю правила его не оставлять - по доброте души своей - без покровительства к нему прибегающих. Не откажите, естли это можно, попросить о сем генерала; естли ж нет, то посоветуйте, что в таком случае мне делать. - Ч."орт" меня возьми; я взбешон сверх меры. - Естли б не мать моя..... Клянусь! отправил бы мерзавца к фуриям, ему подобным!!.. Простите моему выражению - едва могу пером водить от огорченья. 	Сию записку посылаю с моим человеком к Метлеркамфу, он у него дождется вашего ответа, который я с нетерпением ожидаю. - До свидания. На вас моя в пособии надежда. -
 Лев Герасимовский.
 Адрес: Его благородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 34. А. А. Бестужеву. 21 июня 1822 г. Кишинев.
 Милостивый государь, Александр Александрович,
 	Давно собирался я напомнить В."ам" о своем существовании. Почитая прелестные ваши дарования, и, признаюсь, невольно любя едкость вашей остроты, хотел я связаться с вами на письме, не из одного самолюбия, но также из любви к истинне. Вы предупредили меня. Письмо ваше так мило, что невозможно с вами скромничать. Знаю, что ему не совсем бы должно верить, но верю поневоле и благодарю вас, как представителя вкуса и верного стража и покровителя нашей словесности. 	Посылаю (5) вам мои бессарабские бредни и желаю, чтоб они вам пригодились. Кланяйтесь от меня цензуре, старинной моей приятельнице; кажется голубушка еще поумнела. Не понимаю, что могло встревожить ее целомудренность в моих элегических отрывках - однако должно нам настоять из одного честолюбия - отдаю их в полное ваше распоряжение. Предвижу препятствия в напечатании стихов к Овидию, но старушку можно и должно обмануть, ибо она очень глупа - по видимому ее настращали моим именем; не называйте меня, а поднесите ей мои стихи под именем кого вам угодно (например, услужливого Плетнева или какого-нибудь нежного путешественника, скитающегося по Тавриде), повторяю вам, она ужасно бестолкова, но впроччем довольно сговорчива. Главное дело в том - чтоб имя мое до нее не дошло, и все будет слажено. 	С живейшим удовольствием увидел я в письме вашем несколько строк К. Ф. Рылеева, они порука мне в его дружестве и воспоминании. Обнимите его за меня, любезный Александр Александрович, как я вас обниму при нашем свидании.
 Пушкин. Кишенев.
 21 июня 1822
 35. H. И. Гнедичу. 27 июня 1822 г. Кишинев.
 	Письмо ваше такое существительное, которому не нужно было прилагательного, чтоб меня искренно обрадовать. От сердца благодарю вас за Ваше дружеское попечение. Вы избавили меня от больших хлопот, совершенно обеспечив судьбу Кавказского пленника. Ваши замечания на счет его недостатков совершенно справедливы и слишком снисходительны; но дело сделано. Пожалейте обо мне: живу меж гетов и сарматов; никто не понимает меня. Со мною нет просвещенного Аристарха, пишу как-нибудь, не слыша ни оживительных советов, ни похвал, ни порицаний. Но какова наша цензура? признаюсь, никак не ожидал от нее таких больших успехов в эстетике. Ее критика приносит честь ее вкусу. Принужден с нею согласиться во всем: Небесный пламень слишком обыкновенно; долгий поцелуй поставлено слишком на выдержку (trop hasardй). Его томительную негу // вкусила тут она вполне - дурно, очень дурно - и потому осмеливаюсь заменить этот киргиз-кайсацкий стишок следующими -: какой угодно поцелуй разлуки
 	 Союз любви запечатлел. 	 Рука с рукой, унынья полны, 	 Сошли ко брегу в тишине - 	 И Русской в шумной глубине 	 Уже плывет и пенит волны, 	 Уже противных скал достиг, 	 Уже хватается за них. 	 Вдруг и проч. -
 	С подобострастием предлагаю эти стихи на рассмотрение цензуры - между тем поздравьте ее от моего имени - конечно иные скажут, что эстетика не ее дело; что она должна воздавать Кесареве Кесарю, а Гнедичеве Гнедичу, но мало ли что говорят. 	Я отвечал Бестужеву и послал ему кое-что. Не льзя ли опять стравить его с Катениным? (6) любопытно бы. Греч рассмешил меня до слез своею сравнительною скромностию. Жуковскому я также писал, а он и в ус не дует. Не льзя ли его расшевелить? Не льзя ли потревожить и Сленина, если он купил остальные экземпляры Руслана? С нетерпением ожидаю Шильонского узника; это не чета Пери и достойно [его] такого переводчика, каков певец Громобоя и Старушки. Впроччем мне досадно, что он переводит и переводит отрывками - иное дело Тасс, Ариост и Гомер, иное дело песни Маттисона и уродливые повести Мура. Когда-то говорил он мне о поэме Родрик Саувея; попросите его от меня, чтоб он оставил его в покое, не смотря на просьбу одной прелестной дамы. Английская словесность начинает иметь влияние на русскую. Думаю, что оно будет полезнее влияния французской поэзии робкой и жеманной. Тогда некоторые люди упадут, и посмотрим, где очутится Ив. Ив. Дмитриев - с своими чувствами и мыслями, взятыми из Флориана и Легуве. Так-то пророчу я не в своей земле - а между тем не предвижу конца нашей разлуки. Здесь у нас молдованно и тошно; ах, боже мой, что-то с ним делается - судьба его меня беспокоит до крайности - напишите мне об нем, если будете отвечать.
 А. Пушкин. 27 июня.
 36. П. А. Катенину. 19 июля 1822 г. Кишинев.
 	Ты упрекаешь меня в забывчивости, мой милый: воля твоя! Для малого числа избранных желаю еще увидеть Петербург. Ты конечно в этом числе, но дружба - не италианской глагол piombare, ты ее также хорошо не понимаешь. Ума не приложу, как ты мог взять на свой счет стих:

 И сплетней разбирать игривую затею.
 	Это простительно всякому другому, а не тебе. Разве ты не знаешь несчастных сплетней, коих я был жертвою, и не твоей ли дружбе (по крайней мере так понимал я тебя) обязан я первым известием об них? Я не читал твоей комедии, никто об ней мне не писал; не знаю, задел ли меня Зельской. Может быть да, вероятнее - нет. Во всяком случае не могу сердиться. Если б я имел что-нибудь на сердце, стал ли бы я говорить о тебе на ряду с теми, о которых упоминаю? Лица и отношения слишком различны. Если б уж на то решился, написал ли стих столь слабый и неясный, выбрал ли предметом эпиграммы прекрасный перевод комедии, которую почитал я непереводимою? Как дело ни верти, ты все меня обижаешь. Надеюсь, моя радость, что это все минутная туча, и что ты любишь меня.. Итак оставим сплетни и поговорим об другом. Ты перевел Сида; поздравляю тебя и старого моего Корнеля. Сид кажется мне лучшею его трагедиею. Скажи: имел ли ты похвальную смелость оставить пощечину рыцарских веков на жеманной сцене 19-го столетия? Я слыхал, что она неприлична, смешна, ridicule. Ridicule! Пощечина, данная рукою гишпанского рыцаря воину, поседевшему под шлемом! ridicule! Боже мой, она должна произвести более ужаса, чем чаша Атреева. Как бы то ни было, надеюсь увидеть эту трагедию зимой, по крайней мере постараюсь. Радуюсь, предвидя, что пощечина должна отяготеть на ланите Толченова или Брянского. Благодарю за подробное донесение, знаю, что долг платежом красен, но non erat his locus... Прощай, Эсхил, обнимаю тебя, как поэта и друга...
 19 июля.
 37. Л. С. Пушкину и О. С. Пушкиной. 21 июля 1822 г. Кишинев.
 	"Л С. Пушкину:"
 	Ты на меня дуешься, милый; нехорошо. Пиши мне пожалуйста и как тебе угодно; хоть на шести языках; ни слова тебе не скажу - мне без тебя скучно - что ты делаешь? в службе ли ты? пора, ей богу пора. Ты меня в пример не бери - если упустишь время, после будешь тужить - в русской службе - должно непременно быть 26 лет полковником, если хочешь быть чем-нибудь когда-нибудь -; следственно разочти; - тебе скажут: учись, служба не пропадет. А я тебе говорю: служи - учение не пропадет. Конечно я не хочу, чтоб ты был такой же невежда, как В. И. Козлов, да ты и сам не захочешь. Чтение - вот лучшее учение - знаю, что теперь не то у тебя на уме, но все к лучшему. 	Скажи мне - вырос ли ты? Я оставил тебя ребенком, найду молодым человеком; скажи, с кем из моих приятелей ты знаком более? что ты делаешь, что ты пишешь? Если увидишь Катенина, уверь его ради Христа, что в послании моем к Чедаеву нет ни одного слова об нем; вообрази, что он принял на себя стих И сплетней разбирать игривую затею; я получил от него полу-кислое письмо, он жалуется, что писем от меня не получил, не моя вина. Пиши мне новости литературные; что мой Руслан? не продается? не запретила ли его цензура? дай знать... Если же Сленин купил его, то где же деньги? а мне в них нужда. Каково идет издание Бестужева? читал ли ты мои стихи, ему посланные? что Пленник? Радость моя, хочется мне с вами увидеться; мне в П."етер"Б."урге" дела есть. Не знаю, буду ли к вам, а постараюсь. Мне писали, что Батюшков помешался: быть не льзя; уничтожь это вранье. Что Жуковский, и за чем он ко мне не пишет? Бываешь ли ты у Карамзина? Отвечай мне на все вопросы, если можешь - и поскорее. Пригласи также Дельвига и Баратынского. Что Вильгельм? есть ли об нем известия? 	Прощай. 	Отцу пишу в деревню.
 21 июля.
 	"О. С. Пушкиной:" 	Ma bonne et chиre amie, je n'ai pas besoin de vos lettres pour me rassurer sur votre amitiй, mais elles me sont uniquement nйсеssaires comme quelque chose qui vient de vous - je vous embrasse et je vous aime - amusez-vous et mariezvous.

 38. П. А. Вяземскому. (7) 1 сентября 1822 г. Кишинев.
 1 сентября.
 	Посуди сам, сколько обрадовали меня знакомые каракулки твоего пера. Почти три года имею про тебя только неверные известия стороною - а здесь не слышу живого слова европейского. Извини меня, если буду говорить с тобою про Толстого, мнение твое мне драгоценно. Ты говоришь, что стихи мои никуда не годятся. Знаю, но мое намерение было "не" заводить остроумную литературную войну, но резкой обидой отплатить за тайные обиды человека, с которым расстался я приятелем и которого с жаром защищал всякой раз, как представлялся тому случай. Ему по"ка"за"лось" "за"бавно сделать из меня неприятеля и смешить на мой счет письмами чердак к."нязя" Шаховского, я узнал обо всем, будучи уже сослан, и, почитая мщение одной из первых христианских добродетелей - в бессилии своего бешенства закидал издали Толстого журнальной грязью. Уголовное обвинение, по твоим словам, выходит из пределов поэзии; я не согласен. Куда не досягает меч законов, туда достает бич сатиры. Горацианская сатира, тонкая, легкая и веселая не устоит против угрюмой злости тяжелого пасквиля. Сам Вольтер это чувствовал. Ты упрекаешь меня в том, что из Кишенева, под эгидою ссылки, печатаю ругательства на человека, живущего в Москве. Но тогда я не сомневался в своем возвращении. Намерение мое было "е"хать в Москву, где только и могу совершен"но" очиститься. Столь явное нападение на гр."афа" Толстого не есть малодушие. Сказывают, что он написал на меня что-то ужасное. Журналисты должны были принять отзыв человека, обруганного в их журнале. Можно подумать, что я с ними за одно, и это меня бесит. Впроччем я свое"?" дело сделал и"?" с Толстым"?" на бумаге более связываться не хочу. Я бы мог оправдаться перед тобой сильнее и яснее, но уважаю твои связи с человеком, который (8) так мало на тебя походит. 	Каченовский представитель какого-то мнения! voilа des mots qui hurlent de se trouver ensemble. Мне жаль, что ты не вполне ценишь прелестный талант Баратынского. Он более чем подражатель подражателей, он пол"о"н истинной элегической поэзии. Шильонского Узника еще не читал. То, что видел в С."ыне" О."течества", прелестно....
 	Он на столбе, как вешний цвет, 	Висел с опущенной главой.
 	Ты меня слишком огорчил, предположением, что твоя живая поэзия приказала долго жить. Если правда - жила довольно для славы, мало для отчизны. К счастию не совсем тебе верю, но понимаю тебя - лета клонят к прозе, и если ты к ней привяжешься не на шутку, то нельзя не поздравить Европейскую Россию. Впроччем, чего тебе дожидаться? неужели тебя пленяет ежемесячная слава Прадтов? Предприими постоянный труд ", пиши" "?" в тишине самовластия, образуй наш метафизической язык, зарожденный в твоих письмах - а там что бог даст. Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России, тогда надеюсь с тобою более сблизиться; покаместь обнимаю тебя от души. 	П.
 	Посылаю тебе поэму в мистическом роде - я стал придворным.
 39. Л. С. Пушкину. 4 сентября 1822 г. Кишинев.
 4 сентября.
 	На прошедшей почте - (виноват: с Долгоруким) - я писал к отцу, а к тебе не успел, а нужно с тобою потолковать кой о чем. Во-первых о службе. Если б ты пошел в военную - вот мой план, который предлагаю тебе на рассмотрение. В гвардию тебе не за чем; служить 4 года юнкером вовсе не забавно. К тому же тебе нужно, чтоб о тебе немножко позабыли. Ты бы определился в какой-нибудь полк корпуса Раевского - скоро был бы ты офицером, а потом тебя перевели бы в гвардию - Раевской или Киселев - оба не откажут. Подумай об этом, да пожалуйста не слегка: дело идет о жизни. - Теперь, моя радость, поговорю о себе. Явись от меня к Никите Всеволожскому - и скажи ему, чтобы он ради Христа погодил продавать мои стихотворенья, до будущего года - если же они проданы, явись с той же прозьбой к покупщику. Ветренность моя и ветренность моих товарищей надела"ла" мне беды. Около 40 билетов розданы - само по себе разумеется, что за них я буду должен заплатить. В послании к Ов.."идию" перемени таким образом:
 	Ты сам - дивись, Назон, дивись судьбе 					превратной, 	Ты, с юных дней презрев [тре"воги"] 		 волненья жизни ратной, 	Привыкнув и проч.
 	К стати об стихах: то, что я читал из Ш."ильонского" Узн."ика", прелесть. С нетерпением ожидаю успеха Орлеанской Ц"----". Но актеры, актеры! - 5стоп."ные" стихи без рифм (9) требуют совершенно новой декламации. Слышу отсюда драммо-торжественный рев Глухо-рева. Трагедия будет сыграна тоном Смерти Роллы. Что сделает великолепная Семенова, окруженная так, как она окружена? Господь защити и помилуй - но боюсь. Не забудь уведомить меня об этом и возьми от Жуковского билет для 1-го представления на мое имя. Читал стихи и прозу Кю"хельбекера" - что за чудак! Только в его голову могла войти жидовская мысль воспевать Грецию, великолепную, классическую, поэтическую Грецию, Грецию, где все дышет мифологией и героизмом - славяно-русскими стихами, целиком взятыми из Иеремия. Что бы сказал Гомер и Пиндар? - но что говорят Дельвиг и Баратынский? Ода к Ермо"лову" лучше, но стих: Так пел в Суворова влюблен Державин... слишком уже греческой - стихи к Грибоедову достойны поэта, некогда написавшего - Страх при звоне меди заставляет народ, устрашенный, толпами стремиться в храм священный. Зри, боже! число, великий, унылых, тебя просящих, сохранить "и"м (10) - цел труд, многим людям - принадлежащий и проч. Справься об этих стихах у б."арона" Дельвига. Батюшков прав, что сердится на Плетнева; на его [бы] месте я бы с ума сошел со злости - Б. из Рима не имеет человеческого смысла, даром что новость на Олимпе очень мила. Вообще мнение мое, что Плетневу приличнее проза, нежели стихи - он не имеет никакого чувства, никакой живости - слог его бледен, как мертвец. Кланяйся ему от меня (т. е. Плетневу - а не его слогу) (11) и уверь его, что он наш Гете. 	 А. П.
 	Mon риre a eu une idйе lumineuse - c'est celle de m'envoyer des habits - rappelez-la lui de ma part. - 	Еще слово - скажи Сленину, чтоб он мне присылал Сукина Сына Отечества 2-ю половину года. Может вычесть, что стоит, из своего долга. 	Милый мой - у вас пишут, что луч денницы проникал в полдень в темницу Хмельницкого. Это не Хвостов написал - вот что меня огорчило - что делает Дельвиг? чего он смотрит?
 40. Я. Н. Толстому. 26 сентября 1822 г. Кишинев.
 	Милый Яков Николаевич! Приступаю тотчас к делу. Предложение князя Лобанова льстит моему самолюбию, но требует с моей стороны некоторых изъяснений. Я хотел сперва печатать мелкие свои сочинения по подписке, и было роздано уже около 30 билетов - обстоятельства принудили меня продать свою рукопись Никите Всеволожскому, а самому отступиться от издания - разумеется, что за розданные билеты должен я заплатить, и это первое условие. Во-вторых, признаюсь тебе, что в числе моих стихотворений иные должны быть выключены, многие переправлены, для всех должен быть сделан новый порядок, и потому мне необходимо нужно пересмотреть свою рукопись; третье: в последние три года я написал много нового, благодарность требует, чтоб я все переслал князю Александру, но цензура, цензура!.... Итак, милый друг, подождем еще два, три месяца - как знать, - может быть к новому году мы свидимся, и тогда дело пойдет на лад. Покаместь прими мои сердечные благодаренья; ты один изо всех моих товарищей, минутных друзей минутной младости, вспомнил обо мне. К стати или не к стати. Два года и шесть месяцев не имею от них никакого известия, никто ни строчки, ни слова...
 Горишь ли ты, лампада наша, Подруга бдений и пиров? Кипишь ли ты, златая чаша, В руках веселых остряков? Все те же ль вы, друзья веселья, Друзья Киприды и стихов? Часы любви, часы похмелья По прежнему ль летят на зов Свободы, лени и безделья? В изгнаньи скучном каждый час Горя завистливым желаньем, Я к вам лечу воспоминаньем, Воображаю, вижу вас: Вот он, приют гостеприимный, Приют любви и вольных муз, Где с ними клятвою взаимной Скрепили вечный мы союз, Где дружбы знали мы блаженство, Где в колпаке за круглый стол Садилось милое равенство, Где своенравный произвол Менял бутылки, разговоры, Рассказы, песни шалуна - И разгорались наши споры От искр и шуток и вина, - Я слышу, верные поэты, Ваш очарованный язык..... Налейте мне вина кометы, Желай мне здравия, Калмык!
 	Ты пишешь мне о своих стихотворениях, а я в бессарабской глуши, не получая ни журналов, ни новых книг - не знал об издании книги, которая утешила бы меня в моем уединении. Прости, милый, до свидания - и до послания! Обними наших. Что Всеволожские? что Мансуров? что Барков? что Сосницкие? что Хмельницкий? что Катенин? что Шаховской? что Ежова? что гр."аф" Пушкин? что Семеновы? что Завадовской? что весь Театр?
 Кишенев, 26 сентября 1822 г.
 41. H. И. Гнедичу. 27 сентября 1822 г. Кишинев.
 	Приехали Пленники - и сердечно вас благодарю, милый Николай Иванович. Перемены, требуемые цензурою, послужили в пользу моего; признаюсь, что я думал увидеть знаки роковых ее когтей в других местах и беспокоился - например если б она переменила стих простите, вольные станицы, то мне было бы жаль. Но слава богу! горькой поцелуй прелесть. Ей дней ей-ей не благозвучнее ночей; уповательных мечтаний; упоительных. На домы дождь и град; на долы - вот единственные ошибки, замеченные мною. Александр Пушкин мастерски литографирован, но не знаю, похож ли, примечание издателей очень лестно - не знаю, справедливо ли. Перевод Жуковского est un tour de force. Злодей! в бореньях с трудностью силач необычайный! Должно быть Байроном, чтоб выразить с столь страшной истинной первые признаки сумасшедствия, а Жуковским, чтоб это перевыразить. Мне кажется, что слог Жуковского в последнее время ужасно возмужал, хотя утратил первоначальную прелесть. Уж он не напишит ни Светланы, ни Людмилы, ни прелестных элегий 1-ой части Спящих Дев. Дай бог, чтоб он начал создавать. 	Князь Александр Лобанов предлагает мне напечатать мои мелочи в Париже. Спасите ради Христа; удержите его по крайней мере до моего приезда - а я вынырну и явлюсь к вам. Катенин ко мне писал, не знаю, получил ли мой ответ. Как ваш Петербург поглупел! а побывать там бы нужно. Мне брюхом хочется театра и койчего еще. Дельвигу и Баратынскому буду писать. Обнимаю вас от души.
 А. Пушкин 27 сент. Кишенев.
 	Я писал к брату, чтоб он Сленина упросил не печатать моего портрета - если на то нужно мое согласие - то я не согласен.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Николаевичу (12) Гнедичу В С. Петербург в императорской библиотеке.
 42. Л. С. Пушкину. Сентябрь (после 4) - октябрь (до 6) 1822 г. Кишинев.
 	Vous кtes dans l'вge ощ l'on doit songer а la carriиre que l'on doit parcourir; je vous ai dit les raisons pourquoi l'йtat militaire me parait prйfйrable а tous les autres. En tout cas votre conduite va dйсider pour longtemps de votre rйрutation et peut-кtre de votre bonheur. 	Vous aurez affaire aux hommes que vous ne connaissez pas encore. Commencez toujours par en penser tout le mal imaginable: vous n'en rabattrez pas de beaucoup. - Ne les jugez pas par votre coeur, que je crois noble et bon et qui de plus est encore jeune; мйрrisez-les le plus poliment qu'il vous sera possible: c'est le moyen de se tenir en garde contre les petits prйjugйs et les petites passions qui vont vous froisser а votre entrйе dans le monde. 	Soyez troid avec tout le monde: la familiaritй nuit toujours; mais surtout gardez-vous de vous y abandonner avec vos suрйrieurs, quelles que soient leurs avances. Ceux-ci vous dйраssent bien vite et sont bien aises de vous avilir au moment ощ l'on s'y attend le moins. 	Point de petits soins, dйfiez vous de la bienveillance dont vous pouvez кtre susceptible: les hommes ne la comprennent pas et la prennent volontiers pour de la bassesse, toujours charмйs de juger des autres par eux-мкмеs. 	N'acceptez jamais de bienfaits. Un bienfait pour la plupart du temps est une perfidie. - Point de protection, car elle asservit et dйgrade. 	J'aurais voulu vous prймunir contre les sйductions de l'amitiй, mais je n'ai pas le courage de vous endurcir l'вме dans l'вge de ses plus douces illusions. Ce que j'ai а vous dire а l'йgard des femmes serait parfaitement inutile. Je vous observerai seulement, que moins on aime une femme et plus on est sыr de l'avoir. Mais cette jouissance est digne d'un vieux sapajou du 18 siисle. A l'йgard de celle que vous aimerez, je souhaite de tout mon coeur que vous l'ayez. 	N'oubliez jamais l'offense volontaire; peu ou point de oaroles et ne vengez jamais l'injure par l'injure. 	Si l'йtat de votre fortune ou bien les circonstances ne vous permettent pas de briller, ne tвсhez pas de pallier vos privations, affectez plutфt l'exсиs contraire: le cynisme dans son врretй en impose а la frivolitй de l'opinion, au lieu que les petites friponneries de la vanitй nous rendent ridicules et мйрrisables. 	N'empruntez jamais, souffrez plutфt la misиre; croyez qu'elle n'est pas aussi terrible qu'on se la peint et: surtout que la certitude ощ l'on peut se voir d'кtre malhonnкte ou d'кtre pris pour tel. 	Les principes que je vous propose, je les dois а une douloureuse exрйrience. Puissiez-vous les adopter sans jamais y кtre contraint. Ils peuvent vous sauver des jours d'angoisse et de rage. Un jour vous entendrez ma confession; elle pourra cоыter а ma vanitй; mais ce n'est pas ce qui m'arrкterai't lorsqu'il s'agit de l'intйrкt de votre vie.
 43. Л. С. Пушкину. (13) Октябрь 1822 г. Кишинев.
 	Если б ты был у меня под рукой, моя прелесть, то я бы тебе уши выдрал. Зачем ты показал Плетневу письмо мое? в дружеском обращении, я предаюсь резким и необдуманным суждениям; они должны оставаться между нами - вся моя ссора с Толстым происходит от нескромности к."нязя" Шаховского. Впроччем послание Плетнева, может быть, первая его пиэса, которая вырвалась от полноты чувства. Она блещет красотами истинными. Он умел воспользоваться своим выгодным против меня "по"ложени"ем"; тон его смел и б"лагороден""?". "На" будущей почте отвечу ему. 	Скажи мне, милый мой, шумит ли мой Пленник? A-t-il produit du scandale, пишет мне Orlof, voilа l'essentiel. Надеюсь, что критики не оставят в покое характера (14) Пленника, он для них создан, душа моя; я журналов не получаю, так потрудись, [так] напиши мне их толки - не ради исправления моего, но ради смирения кичливости моей. 	Я карабкаюсь и может быть явлюсь у вас. Но не "преж"де будущего года. - 		 мне, на			 ле; Жуковск"ому" я писал, он мне не отвечает; министру я писал - он и в ус не дует - о други, Августу мольбы мои несите! но Август смотрит сентябрем... К стати: получено ли мое послание к Овидию? будет ли напечатано? что Бестужев? жду календаря его. Я бы тебе послал и новые стихи, да лень. Прощай, милый. 	А. П.
 Окт. 1822 Кишенев.
 	Друг мой, попроси И. В. Сленина, чтоб он за вычетом остального долга, прислал мне 2 экз. Людмилы, 2 экз. Пленника, один Шильонского узника, книгу Греча - и Цертелова древние стихотворения. Поклонись ему от меня.
 44. В. П. Горчакову. Октябрь - ноябрь 1822 г. Кишинев.
 	Замечания твои, моя радость, очень справедливы и слишком снисходительны - зачем не утопился мой Пленник вслед за Черкешенкой? как человек - он поступил очень благоразумно - но в герое поэмы не благоразумия требуется. - Характер Пленника не удачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения. Я в нем хотел изобразить это равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи 19-го века. Конечно поэму приличнее было бы назвать Черкешенкой - я об этом не подумал. 	Черкесы, их обычаи и нравы занимают большую и лучшую часть моей повести; но все это ни с чем не связано и есть истинный hors d'oeuvre. Вообще я своей поэмой очень недоволен и почитаю ее гораздо ниже Руслана - хоть стихи в ней зрелее. Прощай, моя радость. 	П.
 	"На отдельном листке:" 5 стр. 	Читайте: изгнанной лиры.
 Когда я погибал безвинный, безотрадный И шопот клеветы внимал со всех сторон, 	 Когда кинжал измены хладный, 	 Когда любви тяжелый сон 	 Меня терзали и мертвили, Я близ тебя и проч.
 7 стр. Как жертву милую, как верный цвет надежд. Я рано скорбь узнал, постигнут был гоненьем; Я жертва клеветы и мстительных невежд; Но сердце укрепив свободой и терпеньем, 	 Я ждал и проч.
 Адрес: Горчакову. В Гурогулбине.
 45. П. А. Плетневу. Ноябрь - декабрь 1822 г. Кишинев.
 (Черновое)
 	Я долго не отвечал тебе, мой милый Плетнев; собирался отвечать стихами, достойными твоих, но отложил попечения, положение твое против меня слишком выгодно, и ты слишком хорошо, умеючи им воспользовался. Если первый стих твоего послания написан также от души, как и все проччие - то я не раскаиваюсь в минутной моей несправедливости - она доставила неожиданное украшение словесности. Если же ты на меня сердит, то стихи твои, как они ни прелестны, никогда не утешут меня. Ты конечно б извинил мои легкомысленные строки, если б знал, как часто бываю подвержен так называемой хандре. В эти минуты я зол на целый свет, и никакая поэзия не шевелит моего сердца. Не подумай однако, что не умею ценить неоспоримого твоего дарования. Чувство изящного не совсем во мне притупилось - и когда я в совершенной памяти - твоя гармония, поэтическая точность, благородство выражений, стройность, чистота в отделке стихов пленяют меня, как поэзия моих любимцев. 	По письмам моего брата вижу, что он с тобою дружен. Завидую ему и тебе. 	Sine ira, милый певец, - по рукам и до свидания.
 	Не вполне подтверждаю то, что писал о твоей Иро"и"де, но признаюсь - это стихот."ворение" не достойно ни тебя, ни Батюшкова. Многие приняли его за сочинение последн."его". Знаю, что с посредств."енным" писателем этого не случится - но Бат."юшков", не будучи доволен тв."оей" элег."ией", рассердился на тебя за ошибку других - а я рассердился после Батюшкова. 	Извини мое чистосердечие, но оно залог моего к тебе уважения. 	Sine ira и проч. - 	По пи"сьмам" брат"а"
 Примечания
 (1) в подлиннике, видимо, описка: Попандуполо (2) переделано из одне (3) переделано из каковы (4) лист с началом письма вырван (5) сперва было начато Сч (6) сперва было начато: с к"ем-нибудь" "?" (7) кусков письма недостает (8) переделано из которым (9) без рифм вписано (10) прорвано (11) слова в скобках вписаны (12) описка, вместо Ивановичу (13) нижний край листка оторван (14) переделано из характер
 ПЕРЕПИСКА 1823
 46. Л. С. Пушкину. l-10 января 1823 г. Кишинев.
 	Душа моя, как перевести по-русски bйvues? - должно бы издавать у нас журнал Revue des Bйvues. Мы поместили бы там выписки из критик Воейкова, полудневную (1) денницу Рылеева, его же герб российской на вратах византийских - (во время Олега, герба русского не было - а двуглавый орел есть герб византийской и значит разделение Империи на Зап."адную" и Вост."очную" - у нас же он ничего не значит). Поверишь ли, мой милый, что нельзя прочесть ни одной статьи [из] ваших журналов, чтоб не найти с десяток этих bйvues, поговори об этом с нашими да похлопочи о книгах. Ты ко мне совсем не пишешь, да и все вы что-то примолкли. Скажи ради Христа Ж"уковскому" - чтоб он продиктовал Якову строчки три на мое имя. Батюшков в Крыму. Орлов с ним видался часто. Кажется мне он из ума шутит. Дельвигу поклон, Баратынскому также. Этот ничего не печатает, [оч"ень" "?"] а я читать разучусь. Видишь ли ты Тургенева и Карамзина? 	Чем тебя поподчивать? &_0033_168_019_0 Когда средь оргий жизни шумной Меня постигнул остракизм, Увидел я толпы безумной Презренный, робкий эгоизм. Без слез оставил я с досадой Венки пиров и блеск Афин, Но голос твой мне был отрадой, Великодушный Гражданин! Пускай Судьба определила Гоненья грозные мне вновь, Пускай мне дружба изменила, Как изменяла мне любовь, В моем изгнаньи позабуду Несправедливость их обид: Они ничтожны - если буду Тобой оправдан, Аристид.
 	Я послал было их через тебя, но ты письма моего не получил, покажи их Глинке, обними его за меня и скажи ему, что он все-таки почтеннейший человек здешнего мира.
 Адрес: Брату.
 47. К. В. Нессельроде. 13 января 1823 г. Кишинев.
 Monsieur le Comte, 	Attachй par ordre de Sa Majestй auprиs de Monsieur le Gйnйral-gouverneur de la Bessarabie, je ne puis sans une permission expresse venir а Pйtersbourg, ощ m'appellent les affaires d'une famille que je n'ai pas vue depuis trois ans. Je prends la libertй de m'adresser а Votre Excellence pour La supplier de m'accorder un semestre de deux ou trois mois. 	J'ai l'honneur d'кtre avec le respect le plus profond et la considйration la plus haute, 	Monsieur le Comte, 	de Votre Excellence
 le trиs humble et trиs obйissant serviteur 	Alexandre Pouchkine. 13 janvier 1823. Kichenef.
 48. Л. С. Пушкину. 30 января 1823 г. Кишинев.
 Благоразумный Левинька!
 	Благодарю за письмо - жалею, что проччие не дошли - пишу тебе, окруженный деньгами, афишками, стихами, прозой, журналами, письмами, - и все то благо, все добро. Пиши мне о Дидло, об Черкешенки Истоминой, за которой я когда-то волочился, подобно Кавказскому пленнику. Бестужев прислал мне Звезду - эта книга достойна всякого внимания; жалею, что Баратынский поскупился - я надеялся на него. Каковы стихи к Овидию? душа моя, и Руслан, и Пленник, и Nолl, и все дрянь в сравнении с ними. Ради бога, люби две звездочки, они обещают достойного соперника знаменитому Панаеву, знаменитому Рылееву и прочим знаменитым нашим поэтам. Мечта воина привела [меня] в задумчивость воина, что служит в иностранной коллегии и находится ныне в бессарабской канцелярии. Эта Мечта напечатана с ошибочного списка - призванье вместо взыванье, тревожных дум, слово, употребляемое знаменитым Рылеевым, но которое по-русски ничего не значит. Воспоминание и брата и друзей стих трогательный, а в Звезде просто плоский. (2) Но все это не беда; были бы деньги. Я рад, что Глинке полюбились мои стихи - это была моя цель. В отношеньи его я не Фемистокл; мы с ним приятели, и еще не ссорились за мальчика. Гнедич у меня перебивает лавочку -

 Увы напрасно ждал тебя жених печальный
 и проч. - непростительно прелестно. Знал бы своего Гомера а то и нам не будет места на Парнассе. Дельвиг, Дельвиг! Пиши ко мне и прозой и стихами; благословляю и поздравляю тебя - добился ты наконец до точности языка - единственной вещи, которой у тебя недоставало. En avant! marche. 	Приехал ли царь? впроччем это я узнаю прежде, чем ты мне ответишь. Ты собираешься в Москву - там увидишь ты моих друзей - напомни им обо мне; также и родне моей, которая впроччем мало заботится о судьбе племянника, находящегося в опале: может быть они правы - да и я не виноват... 	Прощай, душа моя! Если увидимся, то-то зацалую, заговорю и зачитаю. Я ведь тебе писал, что Кюхельбекерно мне, на чужой стороне. А где Кюхе"льбекер"? 	Ты мне пишешь об NN: en voilа assez. Assez так assez; а я все при своем мнении. 	Ты не приказываешь жаловаться на погоду - в августе месяце - так и быть - а ведь неприятно сидеть в заперти, когда гулять хочется. Прощай еще раз.
 30 янв.
 49. П. А. Вяземскому. 6 февраля 1823 г. Кишинев.
 	Как тебе не стыдно не прислать своего адреса; я бы давно тебе написал. Благодарю тебя, милый Вяземский! пусть утешит тебя бог за то, что ты меня утешил. Ты не можешь себе представить, как приятно читать о себе суждение умного человека. До сих пор, читая рецензии Воейкова, Каченовского и проч. - мне казалось, что подслушиваю у калитки литературные толки приятельниц Варюшки и Буянова. Все, что ты говоришь о романтической поэзии, прелестно, ты хорошо сделал, что первый возвысил за нее голос - французская болезнь умертвила б нашу отроческую словесность. У нас нет театра, опыты Озерова ознаменованы поэтическим слогом - и то не точным и [зар] заржавым; впроччем где он не следовал [сво] жеманным правилам фр."анцузского" театра? Знаю, за что полагаешь его поэтом романтическим: за мечтательный монолог Фингала - нет! песням никогда надгробным я не внемлю, но вся трагедия написана по всем правилам парнасского православия; а романтический трагик принимает за правило одно вдохновение - признайся: все это одно упрямство. Благодарю за щелчок цензуре, но она и не этого стоит: стыдно, что благороднейший класс народа, класс мыслящий как бы то ни было, подвержен самовольной расправе трусливого дурака. Мы смеемся, а кажется лучше бы дельно приняться за Бируковых; пора дать вес своему мнению и заставить правительство уважать нашим [мнением] голосом - презрение к русским писателям нестерпимо; подумай об этом на досуге, да соединимся - дайте нам цензуру строгую, согласен, но не бессмысленную - читал ли ты мое послание Бирукову? если нет, вытребуй его от брата или от Гнедича; читал я твои стихи в П."олярной" Звезде; все прелесть - да ради Христа, прозу-то не забывай; ты да Карамзин одни владеют ею. Глинка владеет языком чувств.... это что такое! Бестужева статья об нашей братьи ужасно молода - но у нас все елико печатано, имеет действие на святую Русь: за то не должно бы ничем пренебрегать, и должно (3) печатать благонамеренные замечания на всякую статью - политическую, литературную - где тольк о есть немножко смысла. Кому, как не тебе, взять на себя скучную, но полезную должность надзирателя наших писателей. [Я] Стихи мои ищут тебя по всей России - я ждал тебя осенью в Одессу и к тебе бы приехал - да мне все идет на перекор. Не знаю, нынешний год увижусь ли с тобою. Пиши мне покаместь, если по почте так осторожнее, а по оказии что хочешь - да не льзя ли твоих стихов? мочи нет хочется; дядя прислал мне свои стихотворения - я было хотел написать об них, кое-что, более для того, чтоб ущипнуть Дмитриева, (4) нежели чтоб порадовать нашего старосту; да не возможно; он так глуп, что язык не повернется похвалить его и не сравнивая с экс-министром - Доратом. Видишь ли ты иногда Чедаева? он вымыл мне голову за пленника, он находит, что он недовольно blasй; Чедаев по несчастию знаток по этой части; оживи его прекрасную душу, поэт! ты верно его любишь - я не могу представить себе его иным, что прежде. Еще слово об Кавк."азском" Пле."ннике". Ты говоришь, душа моя, что он [м"ерзавец" "?"] сукин сын за то, что не горюет о Черкешенки - но что говорить ему - все понял он выражает все; мысль об ней должна была овладеть его душою и соединиться со всеми его мыслями - это разумеется - иначе быть не льзя; ненадобно все (5) высказывать - это есть тайна занимательности. Другим досадно, что Плен."ник" не кинулся в реку вытаскивать мою Черкешенку - да, сунься-ка; я плавал в кавказских реках, - тут утонишь сам, а ни чорта не сыщешь; мой пленник умный человек, рассудительный, он не влюблен в Черкешенку - он прав, что не утопился. Прощай, моя радость. Пушкин.
 6 февр. 1823.
 	У нас после завтра бал - приезжай потанцовать - Полторацк"ие" зовут.
 	 Счастие супружеское.
 	Дома сидя я без дела, 	Буду нежно говорить: 	Ах мой друг: как ты "--------"! 	Прикажите покурить -
 вот модные стихи в Кишеневе - не мои - Полторацкого - в честь будущей моей женитьбы.
 50. П. А. Вяземскому. Март 1823 г. Кишинев.
 	Благодарю тебя за письмо, а не за стихи: мне в них не было нужды - Первый снег я читал еще в 20 году и знаю наизусть. Не написал ли ты чего (6) нового? пришли, ради бога, а то Плетнев и Рылеев отучат меня от поэзии. Сделай милость напиши мне обстоятельнее о тяжбе своей с цензурою. Это касается всей православной кучки. Твое предложение собраться нам всем и жаловаться на Бируковых может иметь худые последствия. На основании военного устава, если более двух офицеров в одно время подают рапорт, таковой поступок приемлется за бунт. Не знаю, подвержены ли писатели военному суду, но общая жалоба с нашей стороны может навлечь на нас ужасные подозрения и причинить большие беспокойства... Соединиться тайно - но явно действовать в одиночку, кажется, вернее. В таком случае должно смотреть на поэзию, с позволения сказать, как на ремесло. Руссо не впервой соврал, когда утверждает que c'est le plus vil des мйtiers. Pas plus vil qu'un autre. Аристократические предубеждения пристали тебе, но не мне - на конченную свою поэму я смотрю, как сапожник на пару своих сапог: продаю с барышом. Цеховой старшина находит мои ботфорты не по форме, обрезывает, портит товар; я в накладе; иду жаловаться частному приставу; все это в порядке вещей. Думаю скоро связаться с Бируковым и стану доезжать его в этом смысле - но за 2000 (7) верст мудрено щелкать его по носу. 	Я барахтаюсь в грязи молдавской, чорт знает когда выкарабкаюсь. Ты - барахтайся в грязи отечественной и думай: 	Отечества и грязь сладка нам и приятна. 			 Св"ерчок"
 	Вот тебе несколько пакостей:
 	Христос воскрес.
 Христос воскрес, моя Реввека! Сегодня следуя душой Закону бога-человека, С тобой цалуюсь, ангел мой. А завтра к вере Моисея За поцалуй я не робея Готов, Еврейка, приступить - И даже то тебе вручить, Чем можно верного еврея От православных отличить.
 	 Эпиграмма.
 Клеветник без дарованья, Палок ищет он чутьем А дневного пропитанья Ежемесячным враньем.
 Лечись - иль быть тебе Панглосом, Ты, жертва вредной красоты - И то-то, братец, будешь с носом, Когда без носа будешь ты.
 	Иной имел мою Аглаю 	За свой мундир и черный ус, 	Другой за деньги - понимаю, 	Другой за то, что был француз, 	Клеон - умом ее стращая, 	Дамис - за то, что нежно пел - 	Скажи теперь, мой друг Аглая, 	За что твой муж тебя имел?
 Оставя честь судьбе на произвол, --- живая жертва фурий, От малых лет любила чуждый пол. И вдруг беда! казнит ее меркурий, Раскаяться приходит ей пора, Она лежит, глаз пухнет по немногу, Вдруг лопнул он; что ж "-----"? - "Слава богу! Все к лучшему: вот новая дыра!"
 	Этих двух не показывай никому - ни Денису Давыдову.
 51. П. А. Вяземскому. 5 апреля 1823 г. Кишинев.
 	Мои надежды не сбылись: мне нынешний год не льзя будет приехать ни в Москву, ни в Петербург. Если летом ты поедешь в Одессу, не завернешь ли по дороге в Кишенев? я познакомлю тебя с героями Скулян и Секу, сподвижниками Иордаки, и с гречанкою, которая цаловалась с Байроном. 	Правда ли, что говорят о Катенине? мне никто ничего не пишет - Москва, Петербург и Арзамас совершенно забыли меня. 	Охотников приехал? привез ли тебе письма и проччее? 	Говорят, что Чедаев едет за границу - давно бы так; но мне его жаль из эгоизма - любимая моя надежда была с ним путешествовать - теперь бог знает, когда свидимся. 	Важный вопрос и, сделай милость, отвечай: где Мария Ивановна Корсакова, что живет или жила (8) против какого - монастыря (Страстного, что ли), жива ли она, где она; если умерла, чего боже упаси, то где ее дочери, замужем ли и за кем, девствуют ли, или вдовствуют и проч. - мне до них дела нет, но я обещался обо всем узнать подробно. 	К стати не знаешь ли, минуло ли 15 лет генералу Ор"лову"? или нет еще?
 5 апреля А. П.
 	Стихов, ради бога, стихов да свеженьких.
 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу
 Вяземскому - В Москвев Чернышевском переулке, в собств. доме.
 52. H. И. Гнедичу. 13 мая 1823 г. Кишинев.
 	Благодарю вас, любезный и почтенный, за то, что вспомнили вы бессарабского пустынника. Он молчит, боясь надоедать тем, которых любит, но очень рад [по"говорить"] случаю поговорить с вами об чем бы то ни было. 	Если можно приступить ко второму изданию Руслана и Пленника, то всего бы короче для меня положиться на вашу дружбу, опытность и попечение; но ваши предложения останавливают меня по многим причинам. 1) Уверены ли вы, что цензура, по неволе пропустившая в 1-й раз Руслана, нынче не опомнится и не заградит пути второму его пришедствию? Заменять же прежнее новым в ее угоду я не в силах и не намерен. 2) Согласен с вами, что предисловие есть пустословие довольно скучное, но мне никак не льзя согласиться на присовокупление новых бредней моих; они мною обещаны Як."ову" Толстому и должны поступить в свет особливо. Правда есть у меня готовая поэмка, да NB цензура. Tout bien vu, не кончить ли дела предисловием? Дайте попробовать, авось не наскучу. Я что-то в милости у русской публики.
 		Je n'ai pas мйritй Ni cet exсиs d'honneur ni cette indignitй
 	Как бы то ни было, воспользуюсь своим случаем, говоря ей правду неучтивую, но, быть может, полезную. Я очень знаю меру понятия, вкуса и просвещения этой публики. Есть у нас люди, которые выше ее; этих она недостойна чувствовать; другие ей по плечу; этих она любит и почитает. Помню, что Хмельницкий читал однажды мне своего Нерешительного; услыша стих "И должно честь отдать, что немцы акуратны" - я сказал ему: вспомните мое слово, при этом стихе все захлопает и захохочет. - А что тут острого, смешного? очень желал бы знать, сбылось ли мое предсказание. 	Вы, коего гений и труды слишком высоки для этой детской публики, что вы делаете, что делает Гомер? Давно не читал я ничего прекрасного. Кюхельбекер пишет мне четырестопными стихами, что он был в Германии, в Париже, на Кавказе, и что он падал с лошади. Все это к стати о Кавк."азском" Пленнике. От брата давно не получал известия, о Дельвиге и Баратынском также - но я люблю их и ленивых. Vale, sed delenda est censura.
 Пушкин.
 13 мая Кишенев
 	Своего портрета у меня нет - да на кой чорт иметь его. 	Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в светлое воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это -
 	В чужбине свято наблюдаю (9) Родной обычай старины: На волю птичку отпускаю На светлом празднике весны. 	Я стал доступен утешенью: Зачем на бога мне роптать, Когда хоть одному творенью Могу я волю даровать?
 	Напечатают ли без имени в С."ыне" О."течества"?
 53. А. А. Бестужеву. 13 июня 1823 г. Кишинев.
 Милый Бестужев, 	Позволь мне первому перешагнуть через приличия и сердечно поблагодарить тебя за Пол."ярную" Звез."ду", за твои письма, за статью о литературе, за Ольгу и особенно за Вечер на биваке. Все это ознаменовано твоей печатью, т. е. умом в чудесной живостью. О Взгляде можно бы нам поспорить на досуге, признаюсь, что ни с кем мне так не хочется спорить, как с тобою да с Вяземским - вы одни можете разгорячить меня. Покаместь жалуюсь тебе об одном: как можно в статье о русской словесности забыть Радищева? кого же мы будем помнить? Это умолчание не простительно ни тебе, ни Гречу - а от тебя его не ожидал. Еще слово: зачем хвалить холодного однообразного Осипова, а обижать Майкова. Елисей истинно смешон. Ничего не знаю забавнее обращения поэта к порткам:
 	Я мню и о тебе, исподняя одежда, 	Что и тебе спастись худа была надежда!
 	А любовница Елисея, которая сожигает его штаны в печи,
 	Когда для пирогов она у ней топилась; 	И тем подобною Дидоне учинилась.
 	А разговор Зевеса с Меркурием, а герой, который упал в песок
 	И весь седалища в нем образ напечатал. 	И сказывали те, что ходят в тот кабак, 	Что виден и поднесь в песке сей самый знак -
 все это уморительно. Тебе кажется более нравится благовещение, однако ж Елисей смешнее, следств. полезнее для здоровья. 	В рассуждении 1824 года, постараюсь прислать тебе своя бессарабские бредни; но не льзя ли вновь осадить цензуру и, со второго приступа, овладеть моей Анфологией? Разбойников я сжег - и по делом. Один отрывок уцелел в руках Николая Раевского, если отечественные звуки: харчевня, кнут, острог - не испугают "н"еж"н"ых (10) ушей читательниц Пол."ярной" Зв."езды", то напечатай его. Впроччем чего бояться читательниц? их нет и не будет на русской земле, да и жалеть не о чем. 	Я уверен, что те, которые приписывают новую сатиру Арк."адию" Родзянке, ошибаются. Он человек благородных правил и не станет воскрешать времена слова и дела. Донос на человека сосланного есть последняя степень бешенства и подлости, да и стихи, сами по себе, недостойны певца сократической любви. 	Дельвиг мне с год уже ничего не пишет. (11) Попеняйте ему и обнимите его за меня; он вас, т. е. тебя, обнимет за меня - прощай, до свиданья.
 А. П. 13 июня.
 54. M. Е. Крупенский - Пушкину. Октябрь 1820 г. - июнь 1823 г. Кишинев.
 	Monsieur Pouskin, ayez la complaisance de passer dans l'instant chez moi.
 55. Неизвестному. Октябрь 1820 г. - июнь 1823 г. Кишинев.
 	Voilа, mon colonel, une lettre de Kroupensky que je viens de recevoir. Ayez la bontй de m'attendre.
 Pouchkine.
 56. Неизвестной. Июнь - июль 1823 г. Кишинев - Одесса. (Черновое)
 	[Ce n'est pas pour vous braver que je vous йсris, mais j'ai eu la faiblesse de vous avouer une passion ridicule et je veux m'en expliquer franchement -] (12) Ne feignez rien, ce serait indigne de vous - la coquetterie serait une cruautй frivole et surtout bien inutile - votre colиre, je n'y croirai pas plus - en quoi puis-je vous offenser; je vous aime avec tant d'йlan de tendresse, si peu de privautй - votre orgueil мкме ne peut en кtre blessй. 	Si j'avais des esрйrances, cela ne serait pas la veille de votre dйраrt que j'aurais attendu pour me dйсlarer. "N'"attribuez mon aveu qu'а une exaltation dont je n'йtais plus le mаоtre, qui allait jusqu'а la dйfaillance. Je ne demande rien, je ne sais moi-мкме ce que je veux - cependant je vous
 57. П. А. Вяземскому. 19 августа 1823 г. Одесса.
 	Мне скучно, милый Асмодей, я болен, писать хочется - да сам не свой. Мне до тебя дело есть: Гнедич хочет купить у меня второе издание Русл."ана" и К."авказского" Пле."нника" - но timeo danaos т. е. боюсь, чтоб он со мной не поступил, как прежде. Я обещал ему предисловие - но от прозы меня тошнит. Перепишись с ним - возьми на себя это 2 издание и освяти его своею прозой, единственною в нашем прозаическом отечестве. Не хвали меня, но побрани Русь и русскую публику - стань за немцев и англичан - уничтожь этих маркизов классической поэзии... Еще одна просьба: есть-ли возьмешься за издание - не лукавь со мною, возьми с меня, что оно будет стоить - не дари меня - я для того только до сих пор и не хотел иметь с тобою дела, милый мой аристократ. Отвечай мне по extra-почте! 	Я брату должен письмо. Что он за человек? говорят, что он славный малой и московский франт - правда ли? 	Прощай, моя прелесть - вперед буду писать тебе толковее. А Орлов? 	19 авг.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому.
 58. Л. С. Пушкину. 25 августа 1823 г. Одесса.
 	Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман - три последние месяца моей жизни. Вот в чем дело: здоровье мое давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу - я (13) оставил мою Молдавию и явился в Европу - ресторация и италианская опера напомнили мне старину и ей богу обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляют мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе - кажется и хорошо - да новая печаль мне сжала грудь - мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехал в Кишенев на несколько дней, провел их неизъяснимо элегически - и, выехав оттуда навсегда, - о Кишеневе я вздохнул. Теперь я опять в Одессе и все еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни - впроччем я нигде не бываю, кроме в театре. Здесь Туманский. Он добрый малой, да иногда врет - напр. он пишет в П."етер"Б."ург" письмо, где говорит между проччим обо мне: Пушкин открыл мне немедленно свое сердце и porte-feuille - любовь и пр...- фраза, достойная В. Козлова; дело в том, что я прочел ему отрывки из Бахчисарайского фонтана (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы ее напечатать, потому что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную доверенность и посвящает меня в Шаликовы - помогите! - Здесь еще Раич. Знаешь ли ты его? Будет Родзянка-предатель - жду его с нетерпением. Пиши же мне в Одессу - да поговорим о деле. 	Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и 4 первые правила - но служу и не по своей воле - и в отставку идти невозможно. - Все и все меня обманывают - на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить - не хочу и полно - крайность может довести до крайности - мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию - хоть письмы его очень любезны. Это напоминает мне П."етер" Бург - когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извощика от Аничк."ова" моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя - у меня хандра - и это письмо не развеселило меня.
 Одесса 25 августа.
 Так и быть я Вяземскому пришлю Фонтан - выпустив любовный бред - а жаль!
 59. Ф. Ф. Вигель - Пушкину. 8 октября 1823 г. Кишинев.
 	Посылаю вам, любезнейший Александр Сергеевич, письмо Тургенева, более вам, (14) чем мне, принадлежащее. Я сбирался писать с Шварцом, но скоро ли мне безграмотному, хотя и Арзамасцу, решиться писать к Поэту? того и гляди, что проврешься. Прочитав Тургенева послание, вы увидите, (15) что вы по прежнему чадо избранное Арзамаса, сердитесь, браните ваших восприемников, они всегда осуждены вас любить. - Скажите, мой милый безбожник, как вы могли несколько лет выжить в Кишеневе? хотя за ваше неверие и должны вы были от бога быть наказаны, но не так много. Что касается до меня, я скажу тоже: хотя мои грехи или лучше сказать мой грех велик, но не столько, чтобы судьба определила мне местопребыванием помойную эту яму. - Письмо сие доставит вам г. Рено, который торопит меня кончить его, ибо торопится в Одессу, и я очень желание сие понимаю. - Напишите ко мне несколько строчек, вы тем большое мне сделаете удовольствие, а естьли [письмо] в них возвестите [сюда] намерение сюда приехать, то сделаете меня счастливым. Обнимаю вас весь ваш 	 Вигель. Кишенев 8 октября 1823.
 	Попросите от меня Никиту взять у портного платье и уверить, что денег у меня теперь нет, а непременно скоро заплачу. С отъезжающими пришлите его ко мне. 	Шварцу кланяйтесь; на днях большую эпистолу к нему пошлю.
 60. П. А. Вяземскому. 14 октября 1823 г. Одесса.
 	По твоему совету, милый Асмодей, я дал знать Гнедичу, что поручаю тебе издание Русл."ана" и Плен."ника", следственно дело сделано. Не помню, просил ли я тебя о вступлении, предисловии и т. под., но сердечно благодарю тебя за обещание. Твоя проза обеспечит судьбу моих стихов. О каких переменах говорил тебе Раич? я никогда не мог поправить раз мною написанное. В Руслане должно только прибавить эпилог и несколько стихов к 6-той песне, слишком поздно доставленные мною Жуковскому. Руслан напечатан исправно, ошибок нет, кроме свежий сон в самом конце. Не помню, как было в рукописи, но свежий сон тут смысла не имеет. К."авказский" Пленник иное дело. 	Остановлял он долго взор - должно: вперял он неподвижный взор. Живи - и путник оживает - Живи - и пленник оживает. Пещеры темная прохлада - влажная. И вдруг на домы дождь и град - долы. В чужой аул ценою злата - за много злата (впроччем как хочешь).
 	 Не много радостных ей дней 	 Судьба на долю ниспослала.
 	Зарезала меня цензура! я не властен сказать, я не должен сказать, я не смею сказать ей дней в конце стиха. Ночей, ночей - ради Христа, ночей Судьба на долю ей послала. То ли дело. Ночей, ибо днем она с ним не видалась - смотри поэму. И чем же ночь неблагопристойнее дня? которые из 24 часов имянно противны духу нашей цензуры? Бируков добрый малой, уговори его или я слягу.
 	 На смертном поле свой бивак
 	У меня прежде было У стен Парижа. Не лучше ли, как думаешь! верил я надежде И уповательным мечтам. Это что? Упоительным мечтам. Твоя от твоих: помнишь свое прелестное послание Давыдову? Да вот еще два замечания, в роде Антикритики. 1) Под влажной буркой. Бурка не промокает и влажна только сверху, следственно можно спать под нею, когда нечем иным накрыться - а сушить нет надобности. 2) На берегу заветных вод. Кубань граница. На ней карантин и строго запрещается казакам переезжать об он пол. Изъясни это потолковее забавникам Вес."тника" Евр."опы". Теперь замечание типографическое: Все понял он..... несколько точек, в роде Шаликова и - а la ligne прощальным взором и пр. Теперь я согласен в том, что это место писано слишком в обрез, да силы нет ни поправить, ни прибавить. Sur ce - обнимаю тебя с надеждой и благодарностию. 	Письмо твое я получил через Фурнье и отвечал по почте. Дружба твоя с Шаховским радует миролюбивую мою душу. Он право добрый малой, изрядный автор и отличный сводник. Вот тебе новость в том же роде. Здесь Стурдза монархической; я с ним не только приятель, но кой о чем и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом. Читал ли ты его последнюю brochure о Греции? Гр."аф" Ланжерон уверяет меня qu'il y a trop de bon Dieu. Здесь Северин, но я с ним поссорился и не кланяюсь. Вигель здесь был и поехал в Содом-Кишенев, где, думаю, будет вицгубернатором. У нас скучно и холодно. Я мерзну под небом полуденным.
 А. П. 14 окт. Од.
 	Замечания твои на счет моих разбойников несправедливы; как сюжет, c'est un tour de force, это не похвала, напротив; но, как слог, я ничего лучше не написал. Бахчи-сарайской фонтан, между нами, дрянь, но эпиграф его прелесть. К стати об эпиграфах - знаешь ли эпиграф К."авказского" Пле."нника"?
 	Под бурей рока твердый камень, 	В волненьях страсти - легкой лист. -
 	Понимаешь, почему не оставил его. Но за твои 4 стиха я бы отдал 3 четверти своей поэмы. Addio.
 61. A. H. Раевскому (?). 15-22 октября 1823 г. Одесса. (Черновое)
 	Je rйроnds а votre P. S. comme а ce qui intйresse surtout votre vanitй. M."adame" S."obansky" n'est pas encore de retour а Odessa, je n'ai donc pas encore pu faire usage de votre lettre, en 2 lieu comme ma passion a baissй de beaucoup et qu'en attendant je suis amoureux ailleurs - j'ai rйflйсhi. Et comme Lara Hansky assis sur mon canaрй, j'ai dйсidй de ne plus me мкler de cette affaire-lа. C'est-а-dire que je ne montrerai pas votre йроtre а M-de S."obansky" en ne lui cachant que ce que jettait sur vous l'intйrкt d'un caractиre Melmothique, comme j'en avais d'abord eu l'intention - et voici ce que je me suis proposй - votre lettre ne sera que citйе avec les restrictions convenables; en revanche j'y ai prйраrй tout au long une belle rйроnse dans laquelle je me donne sur vous tout autant d'avantages que vous en avez pris sur moi dans votre lettre, j'y commence par vous dire: je ne suis pas votre dupe, aimable Job lovelace, je vois votre vanitй et votre faible а travers l'affectation de votre cynisme etc., le reste dans le мкме genre. Croyez que за fasse de l'effet - mais comme je vous "estime" "?" toujours pour mon mаоtre en fait de morale, je vous demande pour tout cela votre permission et surtout vos conseils, - mais dйрксhez-vous, car on arrive. J'ai eu de vos nouvelles, on m'a dit qu'Atala Hansky vous avait rendu fat et ennuyeux - votre derniиre lettre n'est pas ennuyeuse. Je souhaite que la mienne puisse un moment vous distraire dans vos douleurs. M-r votre oncle qui est un cochon comme vous savez a йtй ici, a brouillй tout le monde et s'est brouillй avec tout le monde. Je lui prйраre une fameuse lettre en sous-accord • 2, mais cette fois-ci il aura du g."ros" J.-f. afin qu'il soit du secret comme tout le monde.
 62. Ф. Ф. Вигелю. 22 октября - 4 ноября 1823 г. Одесса. (Черновое)
 Проклятый город Кишенев! Тебя бранить язык устанет. Когда-нибудь на старый кров Твоих запачканных домов Небесный гром конечно грянет - И не найду твоих следов. Падут, погибнут пламенея И лавки грязные жидов, И пестрый дом Варфоломея. Так, если верить Моисею, Погиб несчастливый Содом - Но только с этим городком Я Кишенев равнять не смею, - Я слишком с библией знаком (И к лести вовсе не привычен!) Содом - ты знаешь - был отличен Не только вежливым грехом, Но просвещением, пирами, Гостеприимными домами И красотой нестрогих дев. Мне жаль, "что" [пламенем] громами Его сразил Еговы гнев. В блаженстве, в развлеченьях света Избранный богом человек Провел бы я смиренно век. Но в Кишеневе, видишь сам - Ты не найдешь ни милых дам, Ни сводни, ни книгопродавца. Жалея о твоей судьбе, Не знаю, придут ли к тебе Под вечер [милых] три красавца; На всякой случай, грустный друг, Лишь только будет мне досуг, Прощусь с Одессою, явлюся. Тебе служить я буду рад Своей беседою шальною - Стихами, прозою, душою, Но, Вигель, - пощади мой зад!
 	Это стихи, следственно шутка - не сердитесь и усмехнитесь, любезный Филип Филипович, - вы скучаете в вертепе, где скучал я 3 года. Желаю вас рассеять хоть на минуту - и сообщаю вам сведения, которых вы требовали от меня в письме к Шв"арцу"; из 3 зна"комцев" "?", думаю, годен на употребление в пользу собственно самый меньшой; NB. он спит в одной комнате с братом Михаилом и трясутся немилосердно - из этого можете вывести важные заключения, предоставляю их вашей опытности и благоразумию - старший брат, как вы уже заметили, глуп, как архиерейский жезл - Ванька "------" - следственно чорт с ними - обними"те" их от меня дружески - сестру также - и скажите им, что Пушкин цалует ручки Майгин и желает ей счастья на земле - умалчивая о небесах - о которых не получил еще достаточных сведений. Пулхерии В."арфоломей" объявите за тайну, что я влюблен в нее без памяти и буду на днях экзекутор и камер-юнкер "?" в подр."ажание" другу Завальевскому; Полторацким поклон и старая дружба! Алексееву тоже и еще чтонибудь. Где и что Липранди? Мне брюхом хочется видеть его. У нас холодно, грязно - обедаем славно - я пью, как Лот содомский, и жалею, что не имею с собой ни одной дочки. Недавно выдался нам молодой денек - я был презид"ентом" попойки - все перепились и потом поехали по "--------".
 63. П. А. Вяземскому. 4 ноября 1823 г. Одесса.
 4 ноября Од.
 	Вот тебе, милый и почтенный Асмодей, последняя моя поэма. Я выбросил то, что цензура выбросила б и без меня, и то, что не хотел выставить перед публикою. Если эти бессвязные отрывки покажутся тебе достойными тиснения, то напечатай, да сделай милость, не уступай этой суке цензуре, отгрызывайся за каждый стих и загрызи ее если возможно, в мое воспоминание. Кроме тебя у меня там нет покровителей; еще просьба: припиши к Бахчисараю предисловие или послесловие, если не ради меня, то ради твоей похотливой Минервы, Софьи Киселевой; прилагаю при сем полицейское послание, яко материал; почерпни из него сведения (разумеется, умолчав об их источнике). Посмотри также в Путешествии АпостолаМуравьева статью Бахчи-сарай, выпиши из нее что посноснее - да заворожи все это своею прозою, богатой наследницею твоей прелестной поэзии, по которой ношу траур. Полно не воскреснет ли она, как тот, который пошутил? Что тебе пришло в голову писать оперу и подчинить поэта музыканту. Чин чина почитай. Я бы и для Россини не пошевелился. Что касается до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в стихах - дьявольская разница. В роде Дон-Жуана - о печати и думать нечего; пишу спустя рукава. Цензура наша так своенравна, что с нею невозможно и размерить круга своего действия - лучше об ней и не думать - а если брать, так брать, не то, что и когтей марать. 	 А. П.
 	Новое издание очень мило - с богом - милый ангел или аггел Асмодей. 	Вообрази, что я еще не читал твоей статьи, победившей цензуру? вот каково жить по-азиатски, не читая журналов. Одесса город европейской - вот почему русских книг здесь и не водится. 	 А. П.
 	В."асилию" Л."ьвовичу" дяде кланяюсь и пишу на днях.
 64. П. А. Вяземскому. 11 ноября 1823 г. Одесса
 	Вот тебе и Разбойники. Истинное происшедствие подало мне повод написать этот отрывок. В 820 году, в бытность мою в Екатеринославле, два разбойника, закованные вместе, переплыли через Днепр и спаслись. Их отдых на островке, потопление одного из стражей мною не выдуманы. Некоторые стихи напоминают перевод Шил."ьонского" Узн."ика". Это несчастие для меня. Я с Жуковским сошелся нечаянно, отрывок мой написан в конце 821 года.
 11 ноябр.
 65. А. А. Дельвигу. 16 ноября 1823 г. Одесса.
 	Мой Дельвиг, я получил все твои письма и отвечал почти на все. Вчера повеяло мне жизнию лицейскою, слава и благодарение за то тебе и моему Пущину! Вам скучно, нам скучно: сказать ли вам сказку про белого быка? Душа моя, ты слишком мало пишешь, по крайней мере слишком мало печатаешь. [Со"неты" (16) пре"лестны"] Впроччем я живу по-азиатски, не читая ваших журналов. На днях попались мне твои прелестные сонеты - прочел их с жадностью, восхищением и благодарностию за вдохновенное воспоминание дружбы нашей. Разделяю твои надежды на Языкова и давнюю любовь к непорочной Музе Баратынского. Жду и не дождусь появления в свет ваших стихов; только их получу, заколю агнца, восхвалю господа - и украшу цветами свой шалаш - хоть Бируков находит это слишком сладострастным. Сатира к Гнед."ичу" мне не нравится, даром что стихи прекрасные; в них мало перца; Сомов безмундирный непростительно. Просвещенному ли человеку, русскому ли сатирику пристало смеяться над независимостию писателя? Это шутка, достойная кол."лежского" совет."ника" Измайлова. Жду также Полярной Звезды. Жалею, что мои элегии писаны против религии и правительства: я полу-Хвостов: люблю писать стихи (но не переписывать) и не отдавать в печать (а видеть их в печати). Ты просишь Бахчисарайского фонтана - он на днях отослан к Вяземскому. Это бессвязные отрывки, за которые ты меня пожуришь, и (17) все-таки похвалишь. Пишу теперь новую поэму, в которой забалтываюсь до-нельзя. Бируков ее не увидит за то, что он фи-дитя, блажной дитя. Бог знает когда и мы прочитаем ее вместе - скучно, моя радость! вот припев моей жизни. Если б хоть брат Лев прискакал ко мне в Одессу! где он, что он? ничего не знаю. Друзья, друзья, пора променять мне почести изгнания на радость свидания. Правда ли, что едет к вам Россини и италианская опера? - боже мой! это представители рая небесного. Умру с тоски и зависти.
 16 (18) нояб. А. П.
 	Вели прислать мне немецкого Пленника.
 66. А. А. Шишкову. Август - ноябрь 1823 г. Одесса.
 	С ума ты сошел, милый Шишков; ты мне писал несколько месяцев тому назад: Милостивый государь, лестное ваше знакомство, честь имею, покорнейший слуга.... так что я и не узнал моего царско-сельского товарища. Естьли заблагорассудишь писать ко мне, вперед прошу тебя быть со мною на старой ноге. Не то мне будет грустно. До сих пор жалею, душа моя, что мы не столкнулись с тобою на Кавказе; могли бы мы и стариной тряхнуть, и поповесничить, и в язычки постучать. Впроччем судьба наша, кажется, одинакова, и родились мы видно под единым созвездием. Пишет ли к тебе общий наш приятель Кюхельбекер? Он на меня надулся, бог весть почему. Помири нас. Что стихи? куда зарыл ты свой золотой талант? под снега ли Эльбруса, под тифлисскими ли виноградниками? Естьли есть у тебя что-нибудь, пришли мне - право сердцу хочется. 	Обнимаю тебя - письмо мое бестолково, да некогда мне быть толковее.

 А. П.
 	Недавно узнал я, что ты знакомец и родственник почтенному нашему Александру Ивановичу. Он доставляет мне случай снестись с тобою, а сам завален бумагами и делами - любить тебя есть ему время - а писать к тебе - навряд.
 67. H. И. Кривцову. Октябрь - ноябрь 1823 г. (?) Одесса (?).
 Милый мой Кривцов,
 помнишь Пушкина? Не думай, что он впервые после разлуки пишет к тебе. Но бог знает почему письма мои к тебе не доходили. О тебе доходят до меня только темные слухи. А ты ни строчкой не порадовал изгнанника. Правда ли, что ты стал аристократом? - Это дело. Но не забывай демократических друзей 1818 года. Все мы разбрелись. Все мы переменились. А дружба, дружба -
 68. Майгин N. и неизвестной. Ноябрь (после 4) 1823 г. Одесса. (Черновое)
 	Oui, sans doute j'e les ai devinйеs, les deux femmes charmantes qui ont daignй se ressouvenir de l'hermite d'Od"essa", ci-devant hermite de Kichenef. J'ai baisй mille fois ces lignes qui m'ont rappelй tant de folie, de tourment, d'esprit, de grвсе, de soirйеs, mazourka etc. Mon dieu que vous кtes cruelle. Madame, de croire que j'e puis m'amuser lа ощ je ne puis ni vous rencontrer ni vous oublier. Нйlas, aimable Maiguine, loin de vous tout malaise, tout maussade"?", mes facultйs s'anйаntissent, j'ai perdu jusqu'au talent des carricatures, quoique la famille du Pr."ince" Mourouzi soit si bien digne de m'en inspirer. Je n'ai qu'une idйе - celle de revenir encore а vos pieds et de vous consacrer, comme le disait ce bon homme de pолte, le petit bout de vie qui me reste... Vous rappelez-vous de la petite "?" correction que vous avez faite dans la feuille"?" de l'A"rйtin""?" - mon Dieu, si vous la rйрйtiez ici! Mais est-il vrai que vous comptez venir а Odessa - venez au nom du ciel, nous aurons pour vous attirer bal, oрйra italien, soirйеs, concerts, sigisbйеs, soupirants, tout ce qui vous plaira; je contreferai le singe, je мйdirai et je vous dessinerai M-de "нрзб." dans les 36 postures de l'Arйtin. 	A propos de l'Arйtin je vous dirai que je suis devenu chaste et vertueux, c'est а dire en paroles, car ma conduite a toujours йtй telle. C'est un vйritable plaisir de me voir et de m'entendre parler - cela vous engagera-t-il а presser votre arrivйе. Encore une fois venez au nom du ciel et pardonnez moi des libertйs avec lesquelles j'йсris а celles qui ont trop d'esprit pour кtre prudes mais que j'aime et que je respecte de par"?" mon coeur. 	Quant а vous, charmante boudeuse, dont l'йсriture m'a fait palpiter (quoique par grand hasard elle ne fыt point contrefaite) ne dites pas que vous connaissez mon caractиre; vous ne m'eussiez pas affligй en faisant semblant de douter de mon dйvouement et de mes regrets. 	 Devinez qui а votre tour. 	S. qui passait pour avoir des gоыts anti-physiques l'a а passer un fil par le trou d'une aiguille en en mouillant le bout - A. dit de lui qu'il excellait partout ощ il fallait de la patience et de la salive -
 69. Неизвестному. Конец ноября -1 декабря 1823 г. Одесса. (Черновое)
 	J'ose esрйrer qu'un exil de quatre ans n' pas effaсй de votre мймоire
 70. А. И. Тургеневу. 1 декабря 1823 г. Одесса.
 1 декабря 	Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в С."ыне" От."ечества" поклон и свое почтение. Я обнимаю вас из прозаической Одессы, не благодаря ни за что, но ценя в полной мере и ваше воспоминание и дружеское попечение, которому обязан я переменою своей судьбы. Надобно подобно мне провести 3 года в душном азиатском заточении, чтоб почувствовать цену и не вольного европейского воздуха. Теперь мне было бы совершенно хорошо, если б не отсутствие кой-кого. Когда мы свидимся, вы не узнаете меня, я стал скучен, как Грибко, и благоразумен, как Чеботарев,
 	 исчезла прежня живость, Простите ль иногда мою мне молчаливость, Мое уныние?... терпите, о друзья, Терпите хоть за то, что к вам привязан я.
 	К стати о стихах: вы желали видеть оду на смерть Н."аполеона". Она не хороша, вот вам самые сносные строфы:
 Когда надеждой озаренный От рабства пробудился мир, И Галл десницей разъяренной Низвергнул ветхий свой кумир; Когда на площади мятежной Во прахе царский труп лежал, И день великий, неизбежный - Свободы яркий день вставал -
 Тогда в волненьи бурь народных Предвидя чудный свой удел, В его надеждах благородных Ты человечество презрел. В свое погибельное счастье Ты дерзкой веровал душой, Тебя пленяло самовластье Разочарованной красой,
 И обновленного народа буйность юную смирил, Новорожденная свобода, Вдруг онемев, лишилась сил; Среди рабов до упоенья Ты жажду власти утолил, Помчал к боям их ополченья, Их цепи лаврами обвил.
 	Вот последняя:
 Да будет омрачен позором Тот малодушный, кто в сей день Безумным возмутит укором Твою развенчанную тень! Хвала! ты русскому народу Высокий жребий указал И миру вечную свободу Из мрака ссылки завещал...
 	Эта строфа ныне не имеет смысла, но она писана в начале 1821 года - впроччем это (19) мой последний либеральный бред, я закаялся и написал на днях подражание басни умеренного демократа И."исуса" Х."риста" (Изыде сеятель сеяти семена своя):
 Свободы сеятель пустынный, Я вышел рано, до звезды; Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя - Но потерял я только время, Благие мысли и труды..... Паситесь, мирные народы! К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь. Наследство их из рода в роды Ярмо с гремушками да бич.
 	Поклон братьям и братье. Благодарю вас за то, что вы успокоили меня на счет Н."иколая" М."ихайловича" и К."атерины" А."ндреевны" К"арамзиных" - но что делает поэтическая, незабвенная, конституциональная, анти-польская, небесная княгиня Голицына? возможно ли, чтоб я еще жалел о вашем Петербурге. 	Жуковскому грех; чем я хуже принц."ессы" Шарлотты, что он мне ни строчки в 3 года не напишет. Правда ли, что он переводит Гяура? а я на досуге пишу новую поэму, Евгений Онегин, где захлебываюсь желчью. Две песни уже готовы.
 71. П. А. Вяземскому. 1-8 декабря 1823 г. Одесса.
 	Конечно ты прав, и вот тебе перемены - 	Язвительные лобзания напоминают тебе твои "-------"? поставь пронзительных. Это будет ново. Дело в том, что моя Грузинка кусается, и это непременно должно быть известно публике. Хладного скопца уничтожаю из уважения к давней девственности А"нны" Л."ьвовны"
 Не зрит лица его гарем. Там ------- И не утешены никем, Стареют жены.
 	Меня ввел во искушение Бобров : он говорит в своей Тавриде: Под стражею скопцов гарема. Мне хотелось что-нибудь у него украсть, а к тому же я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность. Я не люблю видеть в первобытном нашем языке следы европейского жеманства и фр."анцузской" утонченности. Грубость и простота более ему пристали. Проповедую из внутреннего убеждения, но по привычке пишу иначе.
 	 Но верой матери моей 	 Была твоя - -
 если найдешь удачную перемену, то подари меня ею; если ж нет, оставь так, оно довольно понятно. Нет ничего легче поставить Равна, Грузинка, красотою, но инка кр... а слово Грузинка тут необходимо - впроччем делай, что хочешь. 	Апостол написал свое путешествие по Крыму; оно печатается - впроччем, ожидать его нечего. 	Что такое Грибоедов? Мне сказывали, что он написал комедию на Чедаева; в теперешних обстоятельствах это чрезвычайно благородно с его стороны. 	Посылаю Разбойников. 	Как бишь у меня? Вперял он неподвижный взор? Поставь любопытный, а стих все-таки калмыцкий.
 72. В. И. Туманский - В. К. Кюхельбекеру (с припиской Пушкина) 11 декабря 1823 г. Одесса
 11 декабря 1823 Одесса. 	Спасибо тебе, друг мой Вильгельм, за память твою обо мне: я всегда был уверен, что ты меня любишь не от делать нечего, (21) а от сердца. Два поклона твои в письме к Пушкину принимаю я с благодарностью и с мыслию, что нам снова можно возобновить переписку, прекращенную неожиданною твоею изменою ЧеркесуЕрмолову и долгим уединением твоим во Смоленской губернии. Само воображение не всегда успеет следовать за странностями твоей жизни, и я дожидаюсь твоего известия, чтобы понять ссору твою с Русским Саладином, как тебе случалось называть Алексея Петровича. Мне очень горестно видеть, что до сих пор какой-то неизбежный Fatum управляет твоими днями и твоими талантами и совращает те и другие с прямаго пути. Который тебе год, любезный Кюхельбекер? Мне очень стыдно признаться тебе, что, будучи гораздо моложе, я обогнал тебя в благоразумии. Страшусь раздражить самолюбие приятеля, но право и вкус твой несколько очеченился! Охота же тебе читать Шихматова и Библию. Первый - карикатура Юнга; вторая - не смотря на бесчисленные красоты, может превратить Муз в церковных певчих. Какой злой дух, в виде Грибоедова, удаляет тебя в одно время и от наслаждений истинной поэзии и от первоначальных друзей твоих! Наша литература похожа на экипаж, который бы везли рыба, птица и четвероногий зверек. Тот улетает в романтизм, другой плавает в классической лахани, а третий тащится в Библейское общество! Горькую чашу мы пьем! Теперь бы время было соединиться узами таланта и одинаких правил, дабы успеть еще спасти народную нашу словесность. Но для этого надобно столько же ума, сколько трудолюбия, а у нас господа поэты, исключая двух-трех, подобно мотылькам страшатся посидеть долго и на цветке, чтоб не утерять частицу блеска своего. Умоляю тебя, мой благородный друг, отстать от литературных мнений, которые погубят твой талант и разрушат наши надежды на твои произведения. Читай Байрона, Гете, Мура и Шиллера, читай, кого хочешь, только не Шихматова! 	Я должен бы сказать теперь несколько слов о себе, но для этого нужно длинное письмо, а я боюсь утомить тебя описанием перемены в моем положении и в моих мыслях. Мне здесь хорошо: у меня довольно знакомых и мало времени для скуки и бездействия. Часто воспоминаю прошедшее; освещенное солнцем молодости, оно имеет для меня одни приятности. Жером и Фанни, ты и Madame Смит, Лимперани и Агнеса, как лица занимательного романа, оживляют мои уединенные мечты. Быть может и Муза посещает иногда старого своего друга - но я стараюсь уже сохранять втайне эти свидания. Прощай, милый друг, пиши ко мне, особливо о твоих похождениях в Грузии, и верь дружбе твоего неизменного. 		 Туманского 	Поклонись за меня хорошенько нашему умному Вяземскому и ученому Раичу! Да пожалуйста не приправляй писем своих французскими фразами.
 73. П. А. Вяземскому. 20 декабря 1823 г. Одесса.
 	 Какая б ни была вина
 так и у меня на черно.
 	Символ конечно дерзновенный, 	Незнанья жалкая вина.
 	Вина, culpa, faute. Symbole tймйraire, faute dйрlorable de l'ignorance. У нас слово вина имеет два значенья; одно из них здесь не имело бы смысла. Оставь эти стихи, пускай они
 	 Aux Saumaise futurs prйраrent des tortures.
 	Я бы хотел знать, не льзя ли (20) в переписки нашей избегнуть как-нибудь почты - я бы тебе переслал кой-что слишком для нее тяжелое. Сходнее нам в Азии писать по оказии. Что Кривцов? Его прев."осходительство" мог бы мне аукнуть. Я жду Пол."ярной" Зв."езды" в надежде видеть тебя распечатного. Что журнал Анахарсиса-Клоца-Кю"хельбекера"? Рисунок с фонтана оставим до другого издания. Печатай скорее; не ради славы прошу, а ради Мамона.
 20 декабря.
 	Поздр."авляю" тебя с рожд."еством" сп."асителя" наш."его" госп."ода" И."исуса" Х."риста". 	Ты кажется сбираешься сделать заочное описание Бахчисарая? брось это. Мадригалы Софье Потоцкой, это дело другое. Впроччем в моем эпилоге описание дворца в нынешнем его положении подробно и верно, и Зонтаг более моего не заметит. Что если б ты заехал к нам на Юг нынче весною? Мы бы провели лето в Крыму, куда собирается пропасть дельного народа, женщин и мущин. Приезжай, ей богу веселее здесь, чем у вас на Севере.
 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке, в собственном доме.

 Примечания
 (1) переделано из полуденную (2) переделано из плоской (3) должно вписано (4) в подлиннике: ущипнуть Дмитриеву (5) переделано из всего (6) переделано из что (7) сперва было: 20000 (8) или жила вписано (9) переделано из наблюдая (10) прорвано (11) сперва было начато: не о"твечает." (12) вся эта фраза перечеркнута двумя тонкими поперечными чертами (13) я вписано (14) вам переделано из къ (15) сперва было начато: вы видите (16) сперва было начато: Тв"ои" (17) переделано из а (18) переделано из 13 (19) переделано из этой (20) ли вписано (21) Citation de mon nouveau pолме. Suum cui-que. P.
 ПЕРЕПИСКА 1824
 74. А. А. Бестужеву. 12 января 1824 г. Одесса.
 	Конечно я на тебя сердит и готов с твоего позволения браниться хоть до завтра. Ты напечатал именно те стихи, об которых я просил тебя: ты не знаешь до какой степени это мне досадно. Ты пишешь, что без трех последних стихов Элегия не имела бы смысла. Велика важность! а какой же смысл имеет: Как ясной влагою полубогиня грудь - воздымала или: с болезнью и мольбой Твои глаза, и проч.? 	Я давно уже не сержусь за опечатки, но в старину мне случалось забалтываться стихами и мне грустно видеть что со мною поступают, как с умершим, не уважая ни моей воли, ни бедной собственности. Это простительно Воейкову, но et tu autem, Brute! 	Гнедич шутит со мной шутки в другом роде. Он разгласил, будто бы все новые стихи, обещанные мною Я. Толстому, проданы уже ему, Гнедичу. Толстой написал мне письмо пресухое, в котором он справедливо жалуется на мое легкомыслие, отказался от издания моих стихотворений, уехал в Париж, и мне об нем нет ни слуху, ни духу. Он переписывается с тобою в С."ыне" О."течества"; напиши ему слово обо мне, оправдай меня в его глазах да пришли его адрес. 	Повторяю тебе в последний раз мои пени и просьбы и обнимаю тебя sans rancune и с благодарностью за все остальное - прозу и стихи. Ты - все ты: т. е. мил, жив, умен. Баратынский - прелесть и чудо, Признание - совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий, хотя бы наборщик клялся мне евангелием поступать со мною милостивее. Рылеева Войнаровский несравненно лучше всех его Дум, слог его возмужал и становится истинно-повествовательным, чего у нас почти еще нет. Дельвиг - молодец. Я буду ему писать. Готов христосоваться с тобой стихами, но сделай милость...... пощади. Прощай, мой милый Walter! Туманского вчера и сегодня я не видал и письма твоего не отдавал. Он славный малой, но, как поэта, я не люблю его. Дай бог ему премудрости.
 	А. П.
 1824, 12 янв. Одесса.

 Адрес: Его высокоблагородию Николаю Ивановичу Гречу, в С.-Петербург, в газетную экспедицию. Прошу доставить г. Бестужеву.
 75. Ф. В. Булгарину. 1 февраля 1824 г. Одесса.
 	С искренней благодарностью получил я 1-й • Сев."ерного" Арх."ива", полагая, что тем обязан самому почтенному издателю, с тем же чувством видел я снисходительный ваш отзыв о татарской моей поэме. Вы принадлежите к малому числу тех литераторов, коих порицания или похвалы могут быть и должны быть уважаемы. Вы очень меня обяжете, если поместите в своих листках здесь прилагаемые две пьесы. Они были с ошибками напечатаны в Полярной Звезде, отчего в них и нет никакого смысла. Это в людях беда не большая, но стихи не люди. Свидетельствую вам искреннее почтение.

 Пушкин.

 Одесса. 1 февраля 1824.
 76. Л. С. Пушкину. Январь (после 12) - начало февраля 1824 г. Одесса.
 	Так как я дождался оказии, то и буду писать тебе спустя рукава. Н. Раевской здесь. Он о тебе привез мне недостаточные известия; зачем ты с ним чинился и не поехал повидаться со мною? денег не было? после бы сочлись - а иначе бог знает когда сойдемся. Ты знаешь, что я дважды просил Ивана Ивановича о своем отпуске чрез его министров - и два раза воспоследовал всемилостивейший отказ. Осталось одно - писать прямо на его имя - такому-то, в Зимнем дворце, что против Петропавловской крепости, не то взять тихонько трость и шляпу и поехать посмотреть на Константинополь. Святая Русь мне становится не в терпеж. Ubi bene ibi patria. А мне bene там, где растет трин-трава, братцы. Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Русская слава льстить может какому-нибудь В. Козлову, которому льстят и петербургские знакомства, а человек немного порядочный презирает и тех и других. Mais pourquoi chantais-tu? на сей вопрос Ламартина отвечаю - я пел, как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит - за деньги, за деньги, за деньги - таков я в наготе моего цинизма. Плетнев пишет мне, что Бахч."исарайский" Фонт."ан" у всех в руках. Благодарю вас, друзья мои, за ваше милостивое попечение о моей славе! благодарю в особенности Тургенева, моего благодетеля; благодарю Воейкова, моего (1) высокого покровителя и знаменитого друга! Остается узнать, раскупится ли хоть один экземпляр печатный теми, у которых есть полные рукописи; но это безделица - поэт не должен думать о своем пропитании, а должен, как Корнилович, писать с надеждою сорвать улыбку прекрасного пола. Душа моя, меня тошнит с досады - на что ни взгляну, все такая гадость, такая подлость, такая глупость - долго ли этому быть? К стати о гадости - читал я Федру Лобанова - хотел писать на нее критику, не ради Лобанова, а ради маркиза Расина - перо вывалилось из рук. И об этом у вас шумят, и это называют ваши журналисты прекраснейшим переводом известной трагедии г.
 Расина! Voulez-vous dйсоuvrir la trace de ses pas - надеешься найти Тезея жаркой след иль темные пути - мать его в рифму! вот как все переведено. А чем же и держится Иван Иванович Расин, как не стихами, полными смысла, точности и гармонии! План и характеры Федры верх глупости и ничтожества в изобретении - Тезей ни что иное, как первый Мольеров рогач; Иполит, le superbe, le fier Hypolite - et мкме un peu farouche, Иполит, суровый скифской "--------" - ни что иное, как благовоспитанный мальчик, учтивый и почтительный -
 	 D'un mensonge si noir....... и проч.
 прочти всю эту хваленую тираду и удостоверишься, что Расин понятия не имел об создании трагического лица. Сравни его с [монологом] речью молодого любовника Паризины (2) Байроновой, увидишь разницу умов. А Терамен аббат и сводник - Vous-мкме ощ seriez vous etc... - вот глубина глупости! С Рылеевым мирюсь - Войнаровской полон жизни. Что Кюхля? Дельвигу буду писать, но, естьли не успею, скажи ему, чтоб он взял у Тургенева Олега вещего и напечатал. Может бытья пришлю ему отрывки из Онегина; это лучшее (3) мое произведение. Не верь Н. Раевскому, который бранит его - он ожидал от меня романтизма, нашел сатиру и цинизм и порядочно не расчухал.
 77. А. А. Бестужеву. 8 февраля 1824 г. Одесса.
 	Ты не получил видно письма моего. Не стану повторять то, чего довольно и на один раз. О твоей повести в П."олярной" Зв"езде" скажу, что она не в пример лучше (т. е. занимательнее) тех, которые были напечатаны в прошлом годе et c'est beaucoup dire. Корнилович славный малой и много обещает - но зачем пишет он для снисходительного внимания мил."oстивой" госуд."арыни" NN. и ожидает ободрительной улыбки прекрасного пола для продолжения любопытных своих трудов? Все это старо, ненужно и слишком уже пахнет Шаликовскою невинностию. Булгарин говорит, что Н. Бестужев отличается новостию мыслей. Можно бы с большим уважением употреблять слово мысли. Арабская сказка прелесть; советую тебе держать за ворот этого Сенковского. Между поэтами не вижу Гнедича, это досадно; нет и Языкова - и его жаль; (похабный) (4) мадригал А. Родзянки можно бы оставить покойному Нахимову; вчера - - - люблю и мыслю поместят современем в грамматику для примера бессмыслицы. Плетнева Родина хороша, Баратынской - чудо - мои пиэсы плохи: вот тебе и все о Полярной. 	Радуюсь, что мой Фонтан шумит. Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины
 Aux douces loix des vers je pliais les accents De sa bouche aimable et nапve.
 	Впроччем я писал его единственно для себя, а печатаю потому что деньги были нужны. 	3 пункт и самый нужный с эпиграфом без церемонии: ты требуешь от меня десятка пиэс, как будто у меня их сотни. Едва ли наберу их и пяток, да и то не забудь моих отношений с цензурой. Даром у тебя брать денег не стану; к тому же я обещал Кюхельбекеру, которому верно мои стихи нужнее, нежели тебе. Об (5) моей поэме нечего и думать - если когда-нибудь она и будет напечатана, то верно не в Москве и не в Петербурге. Прощай, поклон Рылееву, обними Дельвига, брата и братью.
 8 февр. 1824.

 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Ивановичу Гречу. В С-Петербург. В газетной Экспедиции Пр."ошу" дост."авить" г"осподи"ну Бестужеву.
 78. П. А. Вяземскому. 8 марта 1824 г. Одесса.
 	От всего сердца благодарю тебя, милый Европеец, за неожиданное послание или посылку. Начинаю почитать наших книгопродавцев и думать, что ремесло наше право не хуже другого. Одно меня затрудняет, ты продал все издание за 3000 р., (6) а сколько ж стоило тебе его напечатать? Ты все-таки даришь меня, бессовестный! Ради Христа, вычти из остальных денег, что тебе следует, да пришли их сюда. Расти им не за чем. А у меня им не залежаться, хоть я право не мот. Уплачу старые долги и засяду за новую поэму. Благо я не принадлежу к нашим писателям 18-го века: я пишу для себя, а печатаю для денег, а ничуть для улыбки прекрасного пола. 	Жду с нетерпением моего Фонтана, т. е. твоего предисловия. Недавно прочел я твои давишние замечания на Булг."арина", это лучшая из твоих полемических статей. Жизни Дмитриева еще не видал. Но, милый, грех тебе унижать нашего Крылова. Твое мнение должно быть законом в нашей словесности, а ты по непростительному пристрастию судишь вопреки своей совести и покровительствуешь чорт знает кому. И что такое Дмитриев? Все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры одного из твоих посланий, а все проччее первого стихотворения Жуковского. Ты его когда-то назвал Le pолte de notre civilisation. Быть так, хороша наша civilisation! 	Твое поручение отыскать тебе дом обрадовало меня несказанно. Дело не к спеху, однако изволь изъяснить мне потолковее, что такое в начале лета и не дорого. Лев Нарышкин, с которым я уж об этом говорил, уезжает в чужие края в начале лета. Он нанимает здесь дом за 500 р. в месяц, и (7) дачу не очень помню за сколько. Я бы советовал тебе для детей нанять дачу, потому что в городе пыль несносна. Буду еще хлопотать; впроччем твоего слишком дорого не понимаю; ты деньги все ведь истратишь, если не на то, так на другое. Жду ответа. С. Волконского здесь еще нет. 	8 марта
	1824 	Одесса

 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке, в собственном доме
 79. И. H. Инзову (?) Около 8 марта 1824 г. Одесса. (Черновое)
 	Je vous envoie, Gйnйral, les 360 roubles que je vous dois depuis si longtemps; veuillez recevoir mes sinсиres remerciements, quant aux excuses, je n'ai pas le courage de vous en faire. Je suis confus et humiliй de n'avoir pu jusqu'а prйsent vous payer cette dette - le fait est que je crevais de misиre. 	Agrйеz, Gйnйral, les assurances de mon profond respect.
 80. Л. С. Пушкину. 1 апреля 1824 г. Одесса.
 	Вот что пишет ко мне Вяземской: 	"В Благон."амеренном" читал я, что в каком-то ученом обществе читали твой Фонтан еще до напечатания. На что это похоже? И в П."етер"Б."урге" ходят тысяча списков с него - кто ж после будет покупать; я на совести греха не имею и проч." 	Ни я. Но мне скажут: а какое тебе дело? ведь ты взял свои 3000 р. - а там хоть трава не расти. - Все так, но жаль, если книгопродавцы, в первый раз поступившие по-европейски, обдернутся и останутся в накладе - да вперед невозможно и мне будет продавать себя с барышом. Таким образом обязан я за все про все - друзьям моей славы - чорт их возьми и с нею; тут смотри как бы с голоду не околеть, а они кричат слава! Видишь, душа моя, мне на всех вас досадно; требую от тебя одного: напиши мне, как Фонтан расходится - или запишусь в гр."афы" Хвостовы и сам раскуплю половину издания. Что это со мною делают журналисты! Булгарин хуже Воейкова - как можно печатать партикулярные письма - мало ли что мне приходит на ум в дружеской переписке - а им бы все и печатать. Это разбой; решено: прерываю со всеми переписку - не хочу с ними иметь ничего общего. А они, глупо ругай или глупо хвали меня - мне все равно - их не в грош не ставлю - а публику почитаю на ровне с книгопродавцами - пусть покупают и врут, что хотят. 	1 апреля 	1824.
 	Письмо это доставит тебе Синявин, адьют."ант" гр."афа" Воронцова, славнейший малой, мой приятель; он доставит тебе обо мне все сведения, которых только пожелаешь. Мне сказывали, что ты будто собираешься ко мне; куда тебе! Разве на казенный счет да в сопровождении жандарма. Пиши мне. Ни ты, ни отец ни словечка не отвечаете мне на мои элегические отрывки - денег не шлете - а подрываете мой книжный торг. Куда хорошо.

 Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину. У Обуховского мосту, в доме Полторацкого.
 81. П. А. Вяземскому. Начало апреля 1824 г. Одесса.
 	Сей час возвратился из Кишенева и нахожу письма, посылки и Бахчисарай. Не знаю, как тебя благодарить; Разговор прелесть, как мысли, так и блистательный образ их выражения. Суждения неоспоримы. Слог твой чудесно шагнул вперед. Недавно прочел я и жизнь Дмитриева; все, что в ней рассуждение - прекрасно. Но эта статья tour de force et affaire de parti. Читая твои критические сочинения и письма, я и сам собрался с мыслями и думаю на днях написать кое-что о нашей бедной словесности, о влиянии Ломоносова, Карамзина, Дмитриева и Жуковского. Авось и тисну; тогда du choc des opinions jaillira de l'argent. Знаешь ли что? твой Разговор более писан для Европы, чем для Руси. Ты прав (8) в отношении романтической поэзии. Но старая "-----" классическая, на которую ты нападаешь, полно существует ли у нас? это еще вопрос. - Повторяю тебе перед эвангелием и святым причастием - что Дмитриев, не смотря на все старое свое влияние, не имеет, не должен иметь более весу, чем Херасков или дядя В."асилий" Львович. Разве он один представляет в себе классическую нашу словесность, как Мордвинов заключает в себе одном всю русскую опозицию? и чем он классик? где его трагедии, поэмы дидактические или эпические? разве классик в посланиях к Севериной да в эпиграммах, переведенных из Гишара? - Мнения Вест."ника" Евр."опы" не можно почитать за мнения, на Благ."онамеренного" сердиться невозможно. Где же враги романтической поэзии? где столпы классические? Обо всем этом поговорим на досуге. Теперь поговорим о деле, т. е. о деньгах. Сленин предлагает мне за Онегина, сколько я хочу. Какова Русь, да она в самом деле в Европе - а я думал, что это ошибка географов. Дело стало за цензурой, а я не шучу, потому что дело идет о будущей судьбе моей, о независимости - мне необходимой. Чтоб напечатать Онегина, я в состоянии - - - т. е. или рыбку съесть, или на "---" сесть. Дамы принимают эту пословицу в обратном смысле. Как бы то ни было, готов хоть в петл ю. Кюхельбекеру, Матюшкину, Верстовскому усердный мой поклон, буду немедленно им отвечать. Брата я пожурил за рукописную известность Бахчисарая. Каков Булгарин и вся братья. Это не соловьи-разбойники, а грачи-разбойники. Прости, душа - да пришли мне денег.

 А. П.
 	Ты не понял меня, когда я говорил тебе об оказии - почтмейстер мне в долг верит, да мне не верится. (9)
 82. П. А. Вяземскому. Апрель - первая половина мая (?) 1824 г. Одесса. (Отрывок)
 читая Шекспира и Библию, святый дух иногда мне по сердцу, но предпочитаю Гете и Шекспира. - Ты хочешь знать, что я делаю - пишу пестрые строфы романтической поэмы - и беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей, которого я еще встретил. Он исписал листов 1000, чтобы доказать, qu'il ne peut exister d'кtre intelligent Crйаteur et rйgulateur, мимоходом уничтожая слабые доказательства бессмертия души. Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная.
 83. А. И. Казначееву. 22 мая 1824 г. Одесса. (Вторая черновая редакция)
 	П."очтенный" А."лександр" И."ванович" Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, не знаю в праве ли отозваться на предписание е."го" с."иятельства". Как бы то ни было, надеюсь на вашу снисходительность и приемлю смелость объясниться откровенно на счет моего положения. 	7 лет я службою не занимался, не написал ни одной бумаги, не был в сношении ни с одним начальником. Эти 7 лет, как вам известно, вовсе для меня потеряны. Жалобы с моей стороны были бы не у места. Я сам заградил себе путь и выбрал другую цель. Ради бога не думайте, чтоб я смотрел на стихотворство с детским тщеславием рифмача или как на отдохновение чувствительного человека: оно просто мое ремесло, отрасль честной промышленности, доставляющая мне пропитание и домашнюю независимость. Думаю, что граф Воронцов не захочет лишить меня ни того, ни другого. 	Мне скажут, что я, получая 700 рублей, обязан служить. Вы знаете, что только в Москве или П."етер"Б."урге" можно вести книжный торг, ибо только там находятся журналисты, цензоры и книгопродавцы; я поминутно должен отказываться от самых выгодных предложений единственно по той причине, что нахожусь за 2000 в. от столиц. Правительству угодно вознаграждать некоторым образом мои утраты, я принимаю эти 700 рублей не так, как жалование чиновника, но как паек ссылочного невольника. Я готов от них отказаться, если не могу быть властен в моем времени и занятиях. Вхожу в эти подробности, потому что дорожу мнением гр."афа" Воронцова, также как и вашим, как и мнением всякого честн."ого" человека. 	Повторяю здесь то, что уже известно графу М."ихаилу" С."еменовичу": если бы я хотел служить, то никогда бы не выбрал себе другого начальника, кроме его сиятельства; но, чувствуя свою совершенную неспособность, я уже отказался от всех выгод службы и от всякой надежды на дальнейшие успехи в оной. 	Знаю, что довольно этого письма, чтоб меня, как говорится, уничтожить. Если гр."аф" прикажет подать в отставку, я готов; но чувствую, что, переменив мою зависимость, я много потеряю, а ничего выиграть не надеюсь. 	Еще одно слово: Вы может быть не знаете, что у меня аневризм. Вот уж 8 лет, как я ношу с собою смерть. Могу представить свидетельство которого угодно доктора. Ужели не льзя оставить меня в покое на остаток жизни, которая верно не продлится. 	Свидетельствую вам глуб."окое" почт."ение" и серд."ечную" пред."анность".
 84. П. А. Вяземский - Пушкину. Конец мая (?) 1824 г. Москва. (Секретное)
 	Сделай милость, будь осторожен на язык и на перо. Не играй своим будущим. Теперешняя ссылка твоя лучше всякого места. Что тебе в Петербурге? Дай мне отделаться от дел своих, но не так, чтобы можно было все бросить на несколько лет и ехать в чужие краи, я охотно поселился бы у вас. Верные люди сказывали мне, что уже на Одессу смотрят, как на champ d'asyle, а в этом поле верно никакая ягодка более тебя не обращает внимания. В случае какой-нибудь непогоды Воронцов не отстоит тебя и не защитит, если правда, что в он подозреваем в подозрительности. Да к тому же, признаюсь, откровенно: я не твердо уповаю на рыцарство Воронцова. Он человек приятный, благонамеренный, но не пойдет донкишотствовать против власти ни за лице, ни за мнение, какие бы они ни были, если власть поставит его в необходимость объявить себя за них или за нее. Ты довольно сыграл пажеских шуток с правительством; довольно подразнил его, и полно! А вся наша опозиция ничем иным ознаменоваться не может, que par des espiиgleries. Нам не дается мужествовать против него; мы [должны] можем только ребячиться. А всегда ребячиться надоест.
 85. В. А. Жуковский - Пушкину. 1 июня 1824 г. Петербург.
 	Ты уверяешь меня. Сверчок моего сердца, что ты ко мне писал, писал и писал - но я не получал, не получал и не получал твоих писем. Итак бог судья тому, кто наслаждался ими. На последнее и единственное твое письмо буду отвечать двумя словами, ибо тремя некогда. Имя Сафианос прекрасное и для меня столь же священное, как и для Греции. Но не знаю, удастся ли мне почтить его так, как я бы желал. Поговорю с теми, кто это дело знает и кто что-нибудь по этому делу может. Естьли не получишь никакого от меня отзыва - то знай, что не удалось. Естьли же удастся, то лень исчезнет, и напишу подробно. Обнимаю тебя за твоего Демона. К чорту чорта! Вот пока твой девиз. Ты создан попасть в боги - вперед. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя. Прости, чортик, будь ангелом. Завтра же твой ангел. Твои звали меня к себе, но я быть у них не могу: пошлю только им полномочие выпить за меня заздравный кубок и за меня провозгласить: Быть сверчку орлом и долететь ему до солнца.

 Жуковский.
 1 июня.
 86. А. И. Казначееву. Начало (после 2) июня 1824 г. Одесса. (Черновое)
 	Je suis bien fвсhй que mon congй vous ait fait tant de peine, et l'affliction que vous m'en tймоignez me touche sinсиrement. Quant а la crainte que vous avez relativement aux suites que ce congй peut avoir, je ne la crois pas fondйе. Que regretterais-je - est-ce ma carriиre manquйе? C'est une idйе а laquelle j'ai eu le temps de me rйsigner. - Sont-ce mes appointe"ments"? - Puisque mes occupations littйraires [peuvent me procurer] plus [d'argent] il est tout naturel [de leurs sacrifier des occupations de mon service etc.] Vous me parlez de protection [et d']amitiй. Deux choses incompatibles; je ne puis ni ne veux prйtendre а l'amitiй du C-te Wor"onzof", encore moins а sa protection: rien que je sache ne dйgrade plus que le patronage, et j'estime trop cet homme pour vouloir m'abaisser devant lui. Lа-dessus j'ai des prйjugйs dймосratiques qui valent (10) bien les prйj"ugйs" de l'org"ueil" de l'Aristocratie. 	Je suis fatiguй de dйреndre de la digestion bonne ou mauvaise de tel et tel chef, je suis ennuуй d'кtre traitй dans ma patrie avec moins d'йgard que le premier galopin anglais qui vient y promener parmi nous sa platitude et son baragouin. 	Je n'aspire qu'а l'indйреndance - pardonnez-moi le mot en faveur de la chose - а force de courage et "de" persйvйrance je finirai par en jouir. J'ai dйjа vaincu ma rйрugnance d'йсrire et de vendre mes vers pour vivre - le plus grand pas est fait. Si je n'йсris encore que sous l'influence capricieuse de l'inspiration, les vers une fois йсrits je ne les regarde plus que comme une marchandise а tant la piисе. - Je ne conзоis pas la consternation de mes amis (je ne sais pas trop ce que c'est que mes amis). 	Il n'y a pas e doute que le C-te W."oronzof" qui est un homme d'esprit saura me donner le tort dans l'opinion du public - triomphe trиs flatteur et dont je le laisserai jouir tout а son [grй] vu que je me soucie tout autant "de" l'opinion de ce public que du blвме "et" de l'admiration de nos journaux.
 87. П. А. Вяземскому. 7 июня 1824 г. Одесса.
 	Жена твоя приехала сегодня, привезла мне твои письма и мадригал Василия Львовича, в котором он мне говорит: ты будешь жить с княгинею прелестной; не верь ему, душа моя, и не ревнуй. Письма твои обрадовали меня по многим отношениям: кажется ты успокоился после своей эпиграммы. Давно бы так! Критики у нас, чувашей, не существует, палки как-то неприличны; о поединке и смех и грех было и думать: то ли дело цып-цып или цыц-цыц. Пришли мне эпиграмму Грибоедова. В твоей неточность: и визг такой; должно писк. Впроччем она прелестна. То, что ты говоришь на счет журнала, давно уже бродит у меня в голове. Дело в том, что на Воронцова нечего надеяться. Он холоден ко всему, что не он; а меценатство вышло из моды. Никто из нас не захочет великодушного покровительства просвещенного вельможи, это обветшало вместе с Ломоносовым. Нынешняя наша словесность есть и должна быть благородно-независима. Мы одни должны взяться за дело и соединиться. Но беда! мы все лентяй на лентяе - материалы есть, материалисты есть, но ощ est le cul de plomb qui poussera за? где найдем своего составителя, так сказать, своего Каченовского? (в смысле Милонова - что для издателя хоть Вестника Европы, не надобен тут ум, потребна только "----"). Еще беда: ты Sectaire, а тут бы нужно много и очень много терпимости; я бы согласился видеть Дмитриева в заглавии нашей кучки, а ты (11) уступишь ли мне моего Катенина? отрекаюсь от Василья Львовича; отречешься ли от Воейкова? Еще беда: мы все прокляты и рассеяны по лицу земли - между нами сношения затруднительны, нет единодушия; золотое к стати поминутно от нас выскользает. Первое дело: должно приструнить все журналы и держать их в решпекте - ничего легче б не было, если б мы были вместе и печатали бы завтра, что решили бы за ужином вчера; а теперь сообщай из Москвы в Одессу замечание на какую-нибудь глупость Булгарина, отсылай ег о к Бирукову в П."етер"Б."ург" и печатай потом через 2 месяца в revue des bйvues. Нет, душа моя Асмодей, отложим попечение, далеко кулику до Петрова дня - а еще дале [нам] бабушке до Юрьева дня. 	Радуюсь, что мог услужить тебе своей денежкой, сделай милость не торопись. С женою отошлю тебе 1-ую песнь Онегина. Авось с переменой министерства она и напечатается - покаместь мне предла"гают" (12) за второе издание К."авказского" Пленника 2000 рублей. "Как" (12) думаешь? согласиться? Третье ведь "от" (12) нас не ушло. 	Прощай, милый; пишу тебе в пол-пьяна и в постеле - отвечай.

 Адрес (рукою В. Ф. Вяземской): Его сиятельству милостивому государю князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Чернышевском переулке (13) в собственном доме В Москве.
 88. Л. С. Пушкину. 13 июня 1824 г. Одесса.
 13 июня
 	Ты спрашиваешь моего мнения насчет Булгаринского вранья - чорт с ним. Охота тебе связываться с журналистами на словах, как Вяземскому на письме. Должно иметь уважение к самому себе. Ты, Дельвиг и я можем все трое плюнуть на сволочь нашей литературы - вот тебе и весь мой совет. Напиши мне лучше что-нибудь о Северных Цветах - выдут ли и когда выдут? С переменою министерства, ожидаю и перемены цензуры. А жаль..... la coupe йtait pleine. Бируков и Красовской не в терпеж были глупы [и] своенравны и притеснительны. Это долго не могло продлиться. На каком основании начал свои действия дедушка Шишков? Не запретил ли он Бахчисарайский" Фонтан из уважения к святыни Академического словаря и неблазно составленному слову водомет? Шутки в сторону, ожидаю добра для литературы (14) вообще и посылаю ему лобзание не яко Иуда-Арзамасец, но яко Разбойник-Романтик. Попытаюсь толкнуться ко вратам цензуры с первою главой или песнью Онегина. Авось пролезем. Ты требуешь от меня подробностей об Онегине - скучно, душа моя. В другой раз когда-нибудь. Теперь я ничего не пишу; хлопоты другого рода. Неприятности всякого рода; скучно и пыльно. Сюда приехала кн."ягиня" Вера Вяземская, добрая и милая баба - но мужу был бы я больше рад. Жуковского я получил. Славный был покойник, дай бог ему царство небесное! Слушай, душа моя, деньги мне нужны. Продай на год Кавк."азского" плен."ника" за 2000 р. Кому бишь? Вот (15) перемены: И путник оживает - и пленник. Остановлял он долго взор - вперял он любопытный взор. И уповательным мечтам - И упоительным. Не много.... ей дней (16) - ночей - ради бога. Прощай.

 Адрес: Милостивому государю Льву Сергеевичу Пушкину в С.-Петербург. У Обухова мосту в доме Полторацкого.
 89. П. А. Вяземскому. 24-25 июня 1824 г. Одесса.
 	Я ждал отъезда Трубецкого, чтоб писать тебе спустя рукава. Начну с того, что всего ближе касается до меня. Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку. Но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня. Покаместь не говори об этом никому. А у меня голова кругом идет. По твоим письмам к кн."ягине" Вере, вижу, что и тебе и кюхельбекерно и тошно; тебе грустно по Байроне, а я так рад [ей] его смерти, как высокому предмету для поэзии. Гений Байрона [ослаб "?"] бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уж не тот пламенный демон, который создал Гяура и Чильд Гарольда. Первые 2 песни Дон Жуана выше следующих. Его поэзия видимо изменялась. Он весь создан был на выворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал - пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему не возвратились - после 4-ой (17) песни Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал какой-то другой поэт с высоким человеческим (18) талантом. Твоя мысль воспеть его смерть в 5-ой песни его Героя прелестна - но мне не по силам - Греция мне огадила. О судьбе греков позволено рассуждать, как о судьбе моей братьи негров, [и] можно тем и другим желать освобождения от рабства нестерпимого. Но чтобы все просвещенные европейские народы бредили Грецией - это непростительное ребячество. Иезуиты натолковали [им] нам о Фемистокле и Перикле, а мы вообразили, что пакостный народ, состоящий из разбойников и лавошников, есть законнорожденный их потомок, и наследник их школьной славы. (19) Ты скажешь, что я переменил свое мнение, приехал бы ты к нам в Одессу посмотреть на соотечественников Мильтиада и ты бы со мною согласился. Да посмотри, что писал тому несколько лет сам Байрон [сде"лав"?] в замечаниях на Child Harold - там, где он ссылается на мнение Фовеля, французского конс ула, помнится, в Смирне. - Обещаю тебе однакож вирши на смерть его превосходительства. 	Хотелось мне с тобою поговорить о перемене министерства. Что ты об этом думаешь? я и рад и нет. Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше. Опозиция русская, составившаяся, благодаря русского бога, из наших писателей, каких бы то ни было, приходила уже в какое-то нетерпение, которое я из под тишка поддразнивал, ожидая чего-нибудь. А теперь, как позволят Фите Глинке говорить своей любовнице, что она божественна, что у ней очи небесные, [и] что любовь есть священное чувство, вся эта сволочь опять угомонится, журналы пойдут врать своим чередом, чины своим чередом, Русь своим чередом - вот как Шишков сделает всю обедню "------". С другой стороны деньги, Онегин, святая заповедь Корана - вообще мой эгоизм. Еще слово: я позволил брату продать [2-ую] второе издание Кавк."азского" Пле."нника". Деньги были нужны - а (как я говорил) 3-е издание от нас не уйдет. Да ты пакостишь со мною : даришь меня и связываешься чорт знает с кем. Ты задорный издатель - а Гнедич хоть и не выгодный приятель, за то уж копейки не подарит и смирно себе сидит, не бранясь ни с Каченовским, ни с Дмитриевым.
 А. П.
 	Пришли же и ты мне стихов.
 90. А. А. Бестужеву. 29 июня 1824 г. Одесса.
 	Милый Бестужев, ты ошибся, думая, что я сердит на тебя - лень одна мне помешала отвечать на последнее твое письмо (другого я не получил). Булгарин другое дело. С этим человеком опасно переписываться. Гораздо веселее его читать. Посуди сам: мне случилось когда-то быть влюблену без памяти. Я обыкновенно в [это время] таком случае пишу элегии, как другой мажет "?" "нрзб." свою "?" кровать "?". (20) Но приятельское ли дело вывешивать на показ мокрые мои простыни? Бог тебя простит! но ты острамил меня в нынешней Звезде - напечатав 3 последние стиха моей Элегии; чорт дернул меня написать еще к стати о Бахч."исарайском" фонт."ане" какие-то чувствительные строчки и припомнить тут же (21) элегическую мою красавицу. Вообрази мое отчаяние, когда увидел (22) их напечатанными - журнал может попасть в ее руки. Что ж она подумает [обо мне], видя с какой охотою беседую об ней с одним из п."етер"б."ургских" моих приятелей. Обязана ли она знать, что она (23) мною не названа, что письмо распечатано и напечатано Булгариным - что проклятая Элегия доставлена тебе чорт знает кем - и что никто не виноват. Признаюсь, одной мыслию этой женщины дорожу я более, чем мнениями всех журналов на свете и всей нашей публики. Голова у меня закружилась. Я хотел просто напечатать в Вестн."ике" Евр."опы" (единственном журнале, на которого не имею права жаловаться), что Булг."арин" не был в праве пользоваться перепискою двух частных лиц, еще живых, без согласия их собственного. Но перекрестясь предал это все забвению. Отзвонил и с колокольни долой. Мне грустно, мой милый, что ты ничего не пишешь. Кто же будет писать? М. Дмитриев да А. Писарев? хороши! если бы покойник Байрон связался браниться с полупокойником Гете, то и тут бы Европа не шевельнулась, чтоб их стравить, поддразнить или окатить холодной водой. [По"лемика" "?"] Век полемики миновался. Для кого же занимательно мнение Дмитриева о мнении Вяземского или [лучше] мнение Писар ева (24) о самом себе. Я принужден был вмешаться, ибо призван был в свидетельство М. Дм."итриевы"м. Но больше не буду. Онегин мой [раз] растет. Да чорт его напечатает - я думал, что цензура ваша поумнела при Шишкове - а вижу, что и при старом по старому. - Если согласие мое, не шутя, тебе нужно для напечатания Разбойников, то я никак его не дам, если не пропустят жид и харчевни (скоты! скоты! скоты!), а попа - к чорту его. Кончу дружеской комисией - постарайся увидеть Никиту Всеволожского, лучшего из минутных друзей моей минутной младости. Напомни этому милому, беспамятному эгоисту, что существует некто А. Пушкин, такой же эгоист и приятный стихотворец. Оный Пушкин продал ему когда-то собрание своих стихотворений за 1000 р. ассигн."ациями". Ныне за ту же цену хочет у него их купить. Согласится ли Аристип Всеволодович? я бы в придачу предложил [бы] ему мою дружбу mais il l'a depuis longtemps, d'ailleurs ca ne fait que 1000 roubles. Покажи ему мое письмо. Мужайся - дай ответ скорей, как говорит бог Иова или Ломоносова.
 29 июня 1824. Одесса.
 91. П. А. Вяземскому (?) 5 июля 1824 г. Одесса. (Набросок)
 	Французы ничуть не ниже англичан в истории. Если первенство чего-нибудь да стоит, то вспомните, что Вольтер первый пошел по новой дороге - и внес светильник философии в темные архивы истории. Робертсон сказал, что если бы Вольтер потрудился указать на источники своих сказаний, то бы он, Робертсон, никогда не написал своей Истории. 2-е, Лемонте есть гений 19-го столетия - прочти его Обозрение царствования Людовика XIV и ты поставишь его выше Юма и Робертсона. Рабо де С-т Этьен - дрянь.
 5 июля 1824
 Одесса.
 	Век романтизма не настал еще для Франции - Лавинь бьется в старых сетях Аристотеля - он ученик трагика Вольтера, а не природы - 	tous les recueils de pолsies nouvelles dites Romantiques sont la honte de la littйrature franзаise - 	Ламартин хорош в Наполеоне, в Умирающем поэте - вообще хорош какой-то новой гармонией. 	Никто более меня не любит прелестного Andrй Chйnier - но он из классиков классик - от него так и несет древней греческой поэзией. 	Вспомни мое слово: первый гений в отечестве Расина и Буало - ударится в такую бешеную свободу, в такой литературный карбонаризм - что что твои немцы - а покаместь поэзии во Франции менее, чем у нас.
 92. А. И. Тургеневу. 14 июля 1824 г. Одесса.
 	Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпеньем ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мною с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов - вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое. Старичок Инзов сажал меня под арест всякой раз как мне случалось побить молдавского боярина. Правда - но за то добрый мистик в то же время приходил меня навещать и беседовать со мною об гишпанской революции. Не знаю, Воронцов посадил ли бы меня под арест, но уж верно не пришел бы ко мне толковать о конституции Кортесов. Удаляюсь от зла и сотворю благо: брошу службу, займусь рифмой. Зная старую вашу привязанность к шалостям окаянной Музы, я было хотел прислать вам несколько строф моего Онегина, да лень. Не знаю, пустят ли этого бедного Онегина в небесное царствие печати; на всякой случай, попробую. Последняя перемена министерства обрадовала бы меня вполне, если бы вы остались на прежнем своем месте. Это истинная потеря для нас, писателей; удаление Голицына едва ли может оную вознаградить. Простите, милый и почтенный! Это письмо будет вам доставлено кн."ягиней" Волконской, которую вы так любите и которая так любезна. Если вы давно не видались с ее дочерью, то вы изумитесь правоте и верности прелестной ее головы. Обнимаю всех, то есть весьма немногих - цалую руку К. А. Карамзиной и княгине Голицыной constitutionnelle ou anti-constitutionnelle, mais toujours adorable comme la libertй. 	 А. П. 14 juillet
 Адрес: A Monsieur Monsieur Tourguenief а St. Pйtersbourg.
 93. П. А. Вяземскому. 15 июля 1824 г. Одесса.
 	За что ты меня бранишь в письмах к своей жене? за отставку? т. е. за мою независимость? За что ты ко мне не пишешь? Приедешь ли к нам в полуденную пыль? Дай бог! но поладишь ли ты с здешними властями - это вопрос, на который отвечать мне не хочется, хоть и можно бы. Кюхельбекер едет сюда - жду его с нетерпением. Да и он ничего ко мне не пишет; что он не отвечает на мое письмо? Дал ли ты ему Разбойников для Мнемозины? - Я бы и из Онегина переслал бы что-нибудь, да нельзя: все заклеймено печатью отвержения. Я было хотел сбыть с рук Пленника; но плутня Ольдекоппа мне помешала. Он перепечатал Пленника, и я должен буду хлопотать о взыскании по законам. Прощай, моя радость. Благослови, преосвященный владыко Асмодей.
 15 июля.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому.
 94. В. Л. Давыдову (?) Июнь 1823 г. - июль 1824 г. Кишинев - Одесса. (Черновое)
 	С удивлением слышу я, что ты почитаешь меня врагом освобождающейся Греции и поборником турецкого рабства, Видно слова мои были тебе странно перетолкованы. Но что бы тебе ни говорили, ты не должен был верить, чтобы когда-нибудь сердце мое недоброжелательство"вало" благородным усилиям возрождающего"ся" народа. Жалея, что принужден оправдываться перед тобою, повторю и здесь то, что случалось мне говорить касательно греков. 	Люди по большой части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо повторить. Они редко терпят противуречие, никогда не прощают неуважения; они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с нею расстаться. - 	Когда что-нибудь является общим мнением, то глупость общая - вредит ему столь же, сколько единодушие ее поддерживает. Греки между европейцами имеют гораздо более вредных поборников, нежели благоразумных друзей. Ничто еще не было столь народно, как дело греков, хотя многие в их политическом отношении были важнее для Европы.
 95. В. Л. Давыдову (?) Июнь 1823 г. - июль 1824 г. Кишинев - Одесса. (Черновое) (25)
 de Constantinople - "un t"as "?" de gueux timides, voleurs et vagabonds qui n'ont pu мкме soutenir le premier feu de la mauvaise mousqueterie turque, formerait une singuliиre troupe dans l'arмйе du Comte Vitgenstein. Quant а ce q."ui" reg."arde" les officiers, ils sont pires que les soldats. N."ous" avons vu ces nouveaux Lйоnidas dans les rues d'Odessa et de Kichenev - plusieurs nous sont personnellement connus, nous certifions leur complиte nullitй - ils ont trouvй l'art d'кtre insipide, мкме au moment ощ leur conversation devait intйresser tout euroрйеn - aucune idйе de l'art militaire, nul point d'honneur, nul enthousiasme - les franзаis et les russes qui se trouvent ici - leur marquent un мйрris dont ils ne sont que trop dignes, ils supportent tout мкме les coups de bвton avec un sang-froid digne de Thймistocle. Je ne suis ni un barbare ni un aрфtre de l'Alcoran, la cause de la Grисе m'intйresse vivement, c'est pour cela мкме que je m'indigne en voyant ces misйrables revкtus du ministиre sacrй de dйfenseurs de la libertй -
 96. И. С. Деспоту-Зеновичу. 8 августа 1824 г. Село Колпино.
 	Александр Пушкин сердечно благодарит Игнатия Семеновича Зеновича за его заочное гостеприимство. Он оставляет его дом, искренно сожалея, что не имел счастия познакомиться с почтенным хозяином.
 8 августа 1824
 97. A. H. Раевский - Пушкину. 21 августа 1824 г. Александрия, около Белой Церкви.
 	Vous avez eu grand tort, cher ami, de ne pas me donner votre adresse, de vous imaginer que je ne saurais vous retrouver au fin fond du gouvernement de [Kieff] Pskoff, vous m'auriez йраrgnй du temps perdu en recherches et vous auriez rезu ma lettre plutфt. - Vous craignez, dites-vous, de me compromettre par votre correspondance, cette crainte est puлrile sous bien des rapports et puis il est des circonstances ощ l'on passe par-dessus ces considйrations. - Du reste, que peut'il y avoir de compromettant dans notre correspondance? je ne vous ai jamais parlй politique, vous savez que je n'ai pas grand respect pour celle des pолtes et si j'ai un reproche а vous faire, c'est celui de ne pas assez respecter la Religion, notez bien cela, car ce n'est pas la premiиre fois que je vous le dis. - C'est un besoin rйеl pour moi que de vous йсrire: on ne passe pas impunймеnt tant de temps ensemble; sans faire entrer en ligne de compte toutes les bonnes raisons que j'ai [de] pour vous porter une amitiй vйritable, l'habitude seule suffirait pour former un lien [vйritab"le"] durable entre nous. Maintenant que nous sommes si loin l'un de l'autre je ne mettrai plus aucune restriction dans l'expression des sentiments que je vous porte; sachez donc qu'outre votre beau et grand talent je vous ai vouй depuis longtemps une amitiй fraternelle et qu'aucune circonstance ne m'en fera dйраrtir. - Si aprиs cette premiиre lettre vous ne me rйроndez pas et vous ne me donnez pas votre adresse, je continuerai а vous йсrire, а vous importuner jusqu'а ce que j'e vous force а me rйроndre, а passer par-dessus de petites apprйhensions que l'innocence seule de notre correspondance doit faire йvanouir. - 	Je ne vous parlerai pas de votre malheur, je vous dirai seulement que je ne dйsesриre nullement de votre situation prйsente, elle s'aмйliorera, je n'en doute pas. La seule chose que je craigne pour vous c'est l'ennui du moment, aussi [je] n'ai-je pris la plume que pour chercher а vous amuser, а vous distraire, а vous parler du temps passй, de notre existence d'Odessa, qui n'йtait pas brillante, il est vrai, mais que le souvenir et le regret doivent nйсеssairement embellir а vos yeux. - Минувшей жизнию повею. - 	Risnitch a repris les rкnes du gouvernement du Thйвtre, les actrices n'obйissent plus qu'а sa voix, quel dommage que vous n'y soyez plus. Zavalievsky continue а faire le bonheur de ses amis et connaissances, maintenant il a une nouvelle prйtention, c'est celle de littйrateur: il a fait le voyage de la Сфte Мйridionale de la Criмйе а cheval, le Мйrite des femmes а la main, se rйсriant а chaque pas tantфt sur les beautйs de la pойsie, tantфt sur celles de la nature le tout en mauvais franзаis а la portйе de la belle compatriote seulement et de votre carricature qui parfois мкме trouvait du mauvais gоыt dans son enthousiasme, il a fini par tomber de cheval au milieu de ses rкveries pойtiques. - Je remets а une autre lettre le plaisir de vous parler des faits et gestes de nos belles compatriotes, prйsentement je vous parlerai de Tatiana. - Elle a pris une vive part а votre malheur, elle me charge de vous le dire, c'est de son aveu que je vous l'йсris, son вме douce et bonne n'a vu dans le moment que l'injustice dont vous йtiez la victime, elle me l'a expriмй avec la sensibilitй et la grвсе du caractиre de Tatiana. - Sa charmante fille мкме se rappelle de vous, elle me parle souvent du fol M-r Pouchkin et de la canne а tкte de chien que vous lui avez donnй. - J'attends tous les jours une petite image avec les deux premiers vers que vous avez fait pour elle. - 	Mon cher ami, de grвсе ne vous laissez point aller au dйсоuragement, prenez garde qu'il n'affaiblisse vos belles facultйs; prenez soin de vous-мкме, ayez patience, votre situation s'aмйliorera, on reconnаоtra l'injustice de la rigueur dont on use envers vous; c'est un devoir envers vous-мкме, envers les autres, envers votre pays мкме que de ne vous laisser abattre; n'oubliez pas que vous кtes l'ornement de notre littйrature naissante et que les traverses momentanйеs dont vous кtes victime ne peuvent porter atteinte а votre gloire littйraire. - Je sais que votre premier exil a fait du bien а votre caractиre, que vous n'кtes plus aussi йtourdi, inconsidйrй, continuez de мкме et de plus respecter la religion et je ne doute nullement que dans un court espace de temps vous ne soyez tirй de votre maudit village. - 	Adieu. Votre ami A. Rапеvsky.
 21 Aоыt 1824 Alexandrie prиs Blelatserkow. Mon adresse est toujours а Kieff.
 98. H. H. Раевский-сын - Пушкину. Конец августа - начало сентября 1824 г. Белая Церковь.
 	J'ai appris avec beaucoup de peine, mon cher Pouchkin, votre dйраrt pour les terres de votre Pиre. Ainsi donc je n'aurai plus la perspective de vous voir de sitфt. Quant а votre changement de destination, je n'en augure pas trop de mal, j'esриre que c'est un pas vers la fin de votre exil. J'esриre aussi que votre proximitй de Pйtersbourg vous mettra а мкме de voir souvent votre famille et vos amis ce qui diminuera de beaucoup les ennuis de votre sйjour а la campagne. J'ai йtй longtemps sans vous йсrire car j'ai fait une grande maladie, dont je ne suis pas encore totalement rйtabli. Continuez de m'йсrire et faites le longuement et souvent, ne craignez pas de me compromettre, ma liaison avec vous date de bien avant votre malheureuse histoire; elle est indйреndante des йvйnements qui sont survenus et que les erreurs de votre premiиre jeunesse ont amenйs. J'ai un conseil а vous donner, soyez prudent, non pas que je craigne leur retour, mais je crains toujours quelque action imprudente qu'on pourrait interprкter dans ce sens et malheureusement les antйсйdents donnent prise sur vous. Si je ne vois pas de changement а votre situation, comme je tiens beaucoup а vous voir, je vous promet de venir chez vous avant un an; si votre situation change il faut que vous vous engagiez а venir me voir pour le мкме terme. Adieu, mon cher ami, conservez moi l'amitiй que vous m'aviez tймоignй, qu'elle soit indйреndante de l'йloignement ощ nous vivons et du temps qu'il pourra durer. Adieu, je suis fatiguй de vous йсrire, je n'ai pas la tкte а moi. Mon adresse est la мкме: а Kief, au nom de mon Pиre. Envoyez-moi la vфtre.
 N. Rапеvsky.
 99. А. А. Дельвиг - Пушкину. 10 сентября 1824 г. Петербург.
 1824-го года 10 сент -
 	Милый Пушкин, письмо твое и Прозерпину я получил и тоже в день получения благодарю тебя за них. Прозерпина не стихи, а музыка: это пенье райской птички, которое слушая, не увидеть, как пройдет тысяча лет. Эти двери давно мне знакомы. Сквозь них, еще в Лицее, меня [иногда] часто выталкивали из Элизея. Какая искустная щеголиха у тебя истина. Подобных цветов мороз не тронет! Князь Вяземской петь может сколько угодно, а стихов мне пришлет. Я повторил вызов, где подстрекаю его подарками твоими, Жуковского и Дашкова. Жуковской дает мне перевод Водолаза Шиллера. Цветы мои печатаются. В первых числах декабря увидишь их. Послание к Богдановичу исполнено красотами; но ты угадал: оно в несчастном роде дидактическом. Холод и суеверие французское пробиваются кой-где. Что делать? Это пройдет! Баратынской недавно познакомился с романтиками, а правила французской школы всосал с материнским молоком. Но уж он начинает отставать от них. На днях пишет, что у него готово полторы песни какой-то романтической поэмы. С первой почтой обещает мне прислать, а я тебе доставлю [их и] с нею и прочие пьесы его, которые теперь в цензуре. Пришлю тебе и моих Купальниц. Об них Лев верно рассказал тебе. 	Благодарю тебя за похвалу и замечания. Чего доброго ты заставишь меня написать поэму. Грех на твоей душе будет. "И нас тогда пленяли эполеты" я переменю: но скажи одно ли бледное слово пленяли тебе не нравится, и не почитаешь ли ты эполеты анахронизмом, которые при Екатерине тоже носились? Впрочем я их всячески не оставлю. - 	Теперь дело о деньгах. Ежели ты хочешь продать второе издание Руслана, Пленника и, ежели можно, Бахчисарайского Фонтана, то пришли мне доверенность. Об этом меня трое [пр"осят"] книгопродавцев просят; ты видишь. что я могу произвести между ними торг и продать выгодно твое рукоделье. Издания же будут хороши. Ручаюсь. 	Сергею Львовичу, Надежде Осиповне и Ольге Сергеевне мое почтение. Льву скажи, что я с ним не помирюсь на одно письмо. Только что все приведу в порядок - буду у тебя. Да нет ли, брат, у тебя какой прозы, удобо-пропущаемой цензурой? Пришли, коли есть. Есть еще у меня не просьба, но только спрос: не вздумаешь ли ты дать мне стихов двадцать из Евгения Онегина? Это хорошо бы было для толпы, которая не поймет всей красоты твоей Прозерпины или Демона, а уж про Онегина давно горло дерет. Подумайте, ваше Парнасское величество! Обнимаю тебя. Матюшкин тебе кланяется и слепец Козлов, который только что и твердит о тебе да о Байроне. Люби Дельвига.
 100. А. Н. Вульфу. 20 сентября 1824 г. Михайловское.
 	Здравствуй, Вульф, приятель мой! 	Приезжай, сюда зимой 	Да Языкова поэта 	Затащи ко мне с собой 	Погулять верхом порой, 	Пострелять из пистолета. 	Лайон, мой курчавый брат 	(Не Михайловской прикащик), 	Привезет нам, право, клад... 	Что? - бутылок полный ящик. 	Запируем уж, молчи! 	Чудо - жизнь анахорета! 	В Троегорском до ночи, 	А в Михайловском до света; 	Дни любви посвящены, 	Ночью царствуют стаканы, 	Мы же - то смертельно пьяны, 	То мертвецки влюблены.
 	В самом деле, милый, жду тебя с отверстыми объятиями и с откупоренными бутылками. Уговори Языкова да отдай ему мое письмо; так как я под строгим присмотром, то если вам обоим за благо рассудится мне отвечать, пришли письма под двойным конвертом на имя сестры твоей А."нны" Н."иколаевны". До свидания, мой милый.
 А. П.

 "Приписка Анны Николаевны Вульф:" 	Александр Сергеевич вручил мне это письмо к тебе, мой милый друг. Он давно сбирался писать к тебе и к Языкову, но я думала, что это только будет на словах. Пожалуйста отдай тут вложенное письмо [к] Языкову и, ежели можешь, употреби все старание уговорить его, чтобы он зимой сюда приехал с тобой. Пушкин этого очень желает; покаместь пожалуйста отвечай скорее на это письмо и пришли ответ от Языкова скорее. Сегодня я тебе писать много не могу. Пушкины оба у нас, и теперь я пользуюсь временем, как они ушли в баню. Я надеюсь, что твое беспокойство на счет А."нны" П."етровны" кончилось. Пожалуйста, моя душа, ежели можешь, пришли мне книг; я боюсь тебе надоесть с этой просьбой, но так и быть - полагаюсь на твою [родственную] братскую дружбу. Прощай, моя радость; с нетерпением будем мы ожидать твоего ответа. Не забывай тебе душою преданную Анну Вульф. 	Сентября 20 1824 года. 	Лев тебя цалует.

 Адрес (рукою Анны Николаевны Вульф): Его благородию милостивому государю Алексею Николаевичу Вульфу. В город Дерпт.
 101. А. А. Дельвиг - Пушкину. 28 сентября 1824 г. Петербург.
 	Великий Пушкин, маленькое дитя! Иди, как шел, т. е. делай, что хочешь, но не сердися на меры людей и без тебя довольно напуганных! Общее мнение для тебя существует и [порядочно] хорошо мстит. Я не видал ни одного порядочного человека, который бы не бранил за тебя Воронцова, на которого все шишки упали. Ежели б ты приехал в Петербург, бьюсь об заклад, у тебя бы целую неделю была толкотня от знакомых и незнакомых почитателей. Никто из писателей [наших] русских не поворачивал так каменными сердцами нашими, как ты. Чего тебе недостает? Маленького снисхождения к слабым. Не дразни их год или два, бога ради! Употреби получше время твоего изгнания. Продав второе издание твоих сочинений, пришлю тебе и денег и, ежели хочешь, новых книг. Объяви только волю каких и много ли. Журналы все будешь получать. Сестра, брат, природа и чтение, с ними не умрешь со скуки. Я разве буду навозить ее. Нет ничего скучнее теперешнего Петербурга. Вообрази, даже простых шалунов нет! - Квартальных некому бить! Мертво и холодно или иначе: свежо и прохладно! 	С приезда Воейкова из Дерпта и с появления Булгарина литература наша совсем погибла. Подлец на подлеце подлеца погоняет. Ездят в Грузино, перебивают друг у друга случай сделать мерзость, алтынничают. Офицеры занимаются новопривезенными из Варшавы темпами. Теперь мера всех артикулов вот какая: раз, два, три. Карамзин теперь в отчаянии. Для него одно счастие [видеть] наслаждаться лицезрением нашего великодушного и благословенного монарха. А он путешествует! Жуковский, я думаю, [уже] погиб невозвратно для поэзии. Он учит великого князя Александра Николаевича русской грамоте и, не шутя говорю, все время посвящает на сочинение азбуки. Для каждой буквы рисует фигурку, а для складов картинки. Как обвинять его! Он исполнен великой идеи: образовать, может быть, царя. Польза и слава народа русского утешает несказанно сердце его. Но я заболтался - пора перестать. Благодарю за Онегина. Льва целую, но не пишу ему. Первое: за ним письмо еще, а второе некогда. Завтра ваш человек рано уезжает. Пиши ко мне чаще - я твой верный ответчик. Спешу скорее отделаться от Цветов, чтоб обнять тебя физически.
 Дельвиг. 28 сент.
 102. П. А. Вяземский - Пушкину. Начало октября 1824 г. Москва.
 	Вяземский, видя в Московских ведомостях объявление о продаже нового издания Кавказского Пленника, писал к Жуковскому, чтобы узнать с дозволения ли Сергея Львовича и в следствие ли какой-нибудь сделки с ним прислал сюда свое издание Ольдекоп. Жуковский, переговорив с Дельвигом, отвечал Вяз."емскому", что никакой сделки нет, и что продажа нового издания беззаконная. В след за сим Вяз."емский" послал за книгопродавцем Ширяевым, который отвечал ему, что Ольдекоп заплатил Сергею Львов."ичу" за право продавать свое издание. Спрашивается, которое из двух обстоятельство справедливо: если право не дано Ольдекопу, то пусть Александр Пушкин пришлет формальную доверенность на имя Василья Львовича или на имя Вяземского, для остановления продажи в Москве - или в данной доверенности кому-нибудь в Петербурге упомянет о 200 экземплярах, купленных от Ольдекопа московским книгопродавцем Ширяевым.
 103. П. А. Вяземскому. 8 или 10 октября 1824 г. Михайловское.
 	Мой милый, наконец ты подал голос - деловую записку твою получил исправно - вот тебе ответ. Ольдекоп украл и соврал; отец мой никакой сделки с ним не имел. Доверенность я бы тебе переслал; но погоди; гербовая бумага в городе, должно взять какое-то свидетельство в городе - а я в глухой деревне. Если можно без нее обойтись, то начни действия, единственный, деятельный друг! По письму дяди вижу, что кн."ягиня" В."ера" Ф."едоровна" к тебе приехала; ты ничем не достоин своей жены (разве стихами, да и тех уж не пишешь). Немедленно буду к ней писать; я все хотел наверное знать место ее пребывания. En attendant mettez moi а ses pieds et dites lui qu'elle est une вме charmante. О моем житье-бытье ничего тебе не скажу - скучно вот и все. 	Каков гр."аф" Воронцов?
 	 Полу-герой, полу-невежда, 	 К тому ж еще полу-подлец!.... 	 Но тут однако ж есть надежда, 	 Что полный будет наконец.
 	К стати о стихах: сегодня кончил я поэму Цыгане. Не знаю, что об ней сказать. Она покаместь мне опротивила, только что кончил и не успел [вым"ыть"] обмыть запревшие "----". Посылаю тебе маленькое поминаньеце за упокой души раба божия Байрона - я было и целую панихиду затеял, да скучно писать про себя - или справляясь в уме с таблицей умножения глупости Бирукова, разделенного на Красовского. Брат Лайон тебе кланяется. Пришли мне стихов, умираю скучно.
 104. С. Г. Волконский - Пушкину. 18 октября 1824 г. Петербург.
 С. Петербург 18-го октября 1824 г.
 	Любезный Александр Сергеевич, при отъезде моем из Одесс, я не думал, что не буду более иметь удовольствие, по возвращении моем с Кавказа, с вами видиться, и что баловник Муз, преследуемый судьбой в гражданском своем бытии будет предметом новых гонений. 	Соседство и вспоминании о Великом Новгороде, о вечевом колоколе и об осаде Пскова будут для вас предметом пиитических занятий - а соо"те"чествиникам вашим труд ваш памятником славы предков - и современника. 	Посылаю я вам письмо от Мельмота; сожалею, что сам не имею возможность доставить оное и вам потвердить о тех сплетнях, кои московские вертушки вам настряпали. Неправильно вы сказали о Мельмоте, что он в природе ничего не благословлял, прежде я был с вами согласен, но по опыту знаю, что он имеет чувствы дружбы - благородными и не изменными обстоятельствами. 	Имев опыты вашей ко мне дружбы и уверен будучи, что всякое доброе о мне известие - будет вам приятным, уведомляю вас о помолвке моей с Марию Николаевною Раевскою - не буду вам говорить о моем счастии, будущая моя жена была вам известна. 	Все ваши знакомые весьма сожалеют, что лишены удовольствия вас видить и что вероятно место пребывание ваше не можеть вам дать местного развлечения. 	Я сего числа еду в Киев, надеюсь прежде половины ноября пред олтарем совершить свою свадьбу. Пробуду несколько времени в Киеве - буду в поместьях новых моих родственников и там, как и здесь, буду часто о вас говорить и общее воспоминание о вас - будет в вашу пользу. Поручаю себя вашей дружеской и благосклонной памяти
 На всегда не изменно вам преданный Сергей Волконский.
 	P. S. Извещаю вас, что я поместил по поручению отца величавого рогоносца сына его в Царскосельский лицей.
 105. В. А. Жуковскому. Конец октября 1824 г. Михайловское.
 	Не знаю, получил ли ты очень нужное письмо; на всякой случай повторю в кратце о деле, которое меня задирает за живо. 8-и летняя Родоес Сафианос, дочь грека, падшего в Скулянской битве героя, воспитывается в Кишеневе (26) у Катерины Христофоровны Крупенской, жены бывшего виц-губернатора Бессарабии. Нельзя ли сиротку приютить? она племянница русского полковника, следств. может отвечать за дворянку. Пошевели сердце Марии, поэт! и оправдаем провиденье. О себе говорить не намерен, я хладнокровно не могу всего этого раздумать; может быть тебя рассержу, вывалив что у меня на сердце. Брат привезет тебе мои стихи, жду твоих, как утешения. Обнимаю тебя горячо, хоть и грустно. Введи меня в семейство Карамзина, скажи им, что я для них тот же. Обними из них кого можно; прочим - всю мою душу.
 106. П. А. Плетневу. Конец октября 1824 г. Михайловское. (Черновое)
 	 Ты издал дядю моего: 	 Творец Опасного соседа 	 Достоин очень был того, 	 Хотя покойная Беседа 	 И не жалела "?" лик его... 	 Теперь издай [меня], приятель, 	 [Плоды] пустых моих трудов, 	 Но ради Феба, мой Плетнев, 	 Когда ты будешь свой издатель?
 	Беспечно и радостно полагаюсь на тебя в отношении моего Онегина! - Созови мой Ареопаг, ты, Ж."уковский", Гнед."ич" и Дельвиг - от вас ожидаю суда и с покорн"остью" при"му" его решение. 	Жалею, что нет между ва"ми" Бара"тынского", говорят, он пишет
 107. В. Ф. Вяземской. Конец октября 1824 г. Михайловское. (Черновое)
 	Belle, bonne Princesse Vйra, вме charmante et gйnйreuse! Je ne vous remercierai pas pour votre lettre, les paroles seraient trop froides et trop faibles pour vous exprimer mon attendrissement et ma reconnaissance... Votre douce amitiй suffirait а toute вме moins йgопste que la mienne; tel que je suis, elle seule me consola de bien des chagrins et seule a pu calmer la rage de l'ennui [qui] consume ma sotte existence. Vous dйsirez la connаоtre, cette sotte existence: ce que j'avais prйvu s'est trouvй vrai. Ma prйsence au milieu de ma famille n'a fait que redoubler des chagrins assez rйеls. On m'a reprochй mon exil; on se croit entrаоnй dans mon malheur, on prйtend que je prксhe l'Athйisme а ma soeur qui est une crйаture сйleste et а mon frиre qui est trиs drфle et trиs jeune, qui admirait mes vers et que j'ennuie trиs certainement. Dieu s"eul" sait, si je songe а lui? Mon риre a eu la faiblesse d'accepter un emploi qui le mit dans tous les cas dans une fausse position а mon йgard; cela fait que je passe а cheval et dans les champs tout le temps que je ne suis pas au lit. Tout ce qui me rappelle la mer m'attriste - le bruit d'une fontaine me fait mal а la lettre - je crois qu'un beau ciel me ferait pleurer de rage; но слава "богу" небо y нас сивое, а луна точная репка... A l'йgard de mes voisins je n'ai eu que la peine de les rebuter d'abord; ils ne m'exсиdent pas - je jouis parmi eux de la rйрutation d'Onйguine - et voilа, je suis prophиte en mon pays. Soit-il. Pour toute ressource je vois souvent une bonne vieille voisine - j'йсоute ses conversations patriarcales. Ses filles assez mauvaises, sous tous les rapports me jouent du Rossini que j'ai fait venir. Je suis dans la meilleure position possible pour achever mon roman pойtique, mais l'ennui est une froide Muse - et mon pолме n'avance guиre - voilа pourtant une strophe que je vous dois - montrez-la au Pr"ince" Pierre. Dites lui de ne pas juger du tout par cet йсhantillon. 	Adieu, ma respectable Princesse, je suis а vos pieds bien tristement, ne montrez cette lettre que а ceux qui j'aime et qui prennent а moi l'intйrкt de l'amitiй et non de la curiositй. Au nom du ciel, un mot d'Odessa - de vos enfants! - avez-vous consultй le docteur de Mili? que fait-il - и что Мили? 	Le prince a
 Адрес: [Пок."орно" про."шу" ее сият."ельство" дост."авить" княгине Вере Феод."оровне" Вяземской]
 108. H. В. Всеволожскому. Конец октября 1824 г. Михайловское. (Черновое)
 	Не могу поверить, чтоб ты забыл меня, милый Все"воложской" - ты помнишь П"ушкина", проведшего с тобою столько веселых часов - П"ушкина", которого ты видал и пьян"ого" и влюбл."енного", не всегда верн"ого" твоим субботам, но неизменного твоего товарища в театре, наперсника твоих шалостей, П"ушкина", отрезвившего тебя в страстную пятн."ицу" и приведшего тебя под руку в церковь театральной дирекции, да помолишься господу богу и насмотришься на госпожу Овошникову. Сей самый П"ушкин" честь имеет напомнить тебе ныне о своем существовании и приступает к некоторому делу, близко до него касающемуся... Помнишь ли, что я тебе полу-продал, полу-проиграл рукопись моих стихотв."орений"? Ибо знаешь: игра несч"астливая" "?" родит задор. Я раскаялся, но поздно - ныне решился я исправить свои погрешности, начиная с моих стих"ов", большая часть оных ниже посредственн"ости" и годится только на соверш"енное" уничтожение, некоторых хочется мне спасти. Все"воложской" ми"лый", царь не дает "?" мне"?" свободы! продай мне назад мою рукопись, - за ту же цену 100"0" (я знаю, что ты со м"ной" спорить "?" не станешь; даром же взять не захочу). Деньги тебе доста"влю" с благодар"ностью", как скоро выручу - надеюсь, что мои стихи у Сленина не залежатся. Передумай и дай ответ. Обнимаю тебя, моя радость, обнимаю и крошку "?" Всеволодчика "?". Когда-то свидимся.... когда-то.....
 109. Б. А. Адеркасу. Конец октября (31 ?) 1824 г. Михайловское. (Отрывок)
 	М."илостивый" г."осударь" Б."орис" А."нтонович", 	Г."осударь" имп."ератор" высочайше (27) соизволил меня послать в поместье моих родителей, думая тем облегчить их горесть и участь сына. Неважные обвинении правительства сильно подействовали на сердце моего отца и раздражили мнительность, (28) простительную старости и нежной любови его к продчим детям. Решился для его спокойствия и своего собственного просить е."го" и."мператорское" в."еличество", да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосх"одительства".
 110. В. А. Жуковскому. 31 октября 1824 г. Михайловское и Тригорское.
 	Милый, прибегаю к тебе. Посуди о моем положении. Приехав сюда, был я всеми встречен как не льзя лучше, но скоро все переменилось: отец, испуганный моей ссылкою, беспрестанно твердил, что и его ожидает та же участь; Пещуров, назначенный за мною смотреть, имел бесстыдство предложить отцу моему должность распечатывать мою переписку, короче быть моим шпионом; вспыльчивость и раздражительная чувствительность отца не позволяли мне с ним объясниться; я решился молчать. Отец начал упрекать брата в том, что я преподаю ему безбожие. Я все молчал. Получают бумагу, до меня касающуюся. (29) Наконец желая вывести себя из тягостного положения, прихожу к отцу прошу его позволения объясниться откровенно.... Отец осердился. Я поклонился, (30) сел верьхом и уехал. Отец призывает брата и повелевает ему не знаться avec ce monstre, ce fils dйnaturй... (Жуковский, думай о моем положении и суди). Голова моя закипела. Иду к отцу, нахожу его с матерью и высказываю все, что имел на сердце целых 3 месяца. Кончаю тем, что говорю ему в последний раз. Отец мой, воспользуясь отсутствием свидетелей, выбегает и всему дому объявляет, что я его бил, хотел бить, замахнулся, мог прибить... Перед тобою не оправдываюсь. Но чего же он хочет для меня с уголовным своим обвинением? рудников сибирских и лишения чести? спаси меня хоть крепостию, хоть Соловецким монастырем. Не говорю тебе о том, что терпят за меня брат и сестра - еще раз спаси меня.
 	А. П. 	31 окт.
 	Поспеши: обвинение отца известно всему дому. Никто не верит, но все его повторяют. Соседи знают. Я с ними не хочу объясняться - дойдет до правительства, посуди, что будет. Доказывать по суду клевету отца для меня ужасно, а на меня и суда нет. Я hors la loi. 	P. S. Надобно тебе знать, что я уже писал бумагу губернатору, в которой (31) прошу его о крепости, умалчивая о причинах. П. А. Осипова, у которой пишу тебе эти строки, уговорила меня сделать тебе и эту доверенность. Признаюсь, мне немного на себя досадно, да, душа моя, - голова кругом идет.
 111. П. А. Вяземский - Пушкину. 6 ноября 1824 г. Москва.
 Москва. 6-го ноября.
 	Здесь в Москве остановить продажу Ольдекоповского Пленника нельзя, потому что здешние книгопродавцы его сами купили и ведаться должно с продавцом, а не покупщиком. Я писал о том Тургеневу; он начал уже хлопотать с Дельвигом. По моему лучшее средство, хотя на первый взгляд и странное, есть написать министру Шишкову, объяснить тебе ему свое положение и просить его о защите, как министра и старейшину литературы нашей и потому вдвойне заступника твоего в таком деле. Я почти уверен, что он по крайней мере из любочестия уважит твою прозьбу и поможет тебе. А права искать правому трудно: к тому же у нас, я думаю, и в законах ничего не придумано на такой случай, и каждое начальство скажет: это не по моей части. - Вот, что советую сделать; впрочем я рад со своей стороны хлопотать, если мое предложение тебе не улыбнется. Твое Море прелестно! Я затвердил его наизусть тот час, а это по мне великая примета. Вообще стихи потеряли для меня это очарование, это очаровательство невыразимое. Прежде стихи действовали на меня почти физически, щекотали чувства, les sens; теперь надобно им задеть струны моего ума и сокровенные струны души, чтобы отозваться во мне. Ты играешь на мне на старый лад. Спасибо, мой милый виртуоз! Пожалуйста почаще брянчи, чтобы я не вовсе рассохся! - Твое любовное письмо Тани: Я к вам пишу, чего же (юле? прелесть и мастерство. Не нахожу только истины в следующих стихах:
 	 Но, говорят, Вы нелюдим. 	 В глуши, в деревне все Вам скучно, 	 А мы ни чем здесь не блестим!
 	Нелюдиму то и должно быть не скучно, что они в глуши и ни чем не блестят. Тут противумыслие! - Сделай милость, пришли скорее своих Цыган и дай мне их напечатать особенно! Давай мне все печатать. Ты жене соврал, когда говорил, что я с тобою барничал; я ни копейки от себя не бросил в Бахчисарайский Фонтан, клянусь честию, а напротив, кажется, жена не додала тебе нескольких рублей. В спор с Лже-Дмитриевым также не от тебя вступил, и во всем споре о тебе и помина не было. Да к тому же, теперь бояться нечего; я уж верно со сволочью этою в распрю не пойду; довольно и того, что раз брал я на хлебы их ничтожество и откормил их. Они раздулись моими пощечинами! Теперь буду умнее. Вообще в Москве печатать лучше, вернее, дешевле. Петербургская литература так огадилась, так исшельмовалась, что стыдно иметь с нею дело. Журналисты друг на друга доносят, хлопочут только о грошах и то ищут их в грязи и в заходах. И тебе не худо хлопотать о грошах или денежках на черный день; но это дело другое! Собери все свои элегии и пришли мне их; можно их отдельно напечатать. Потом три поэмы. Там отрывки из Онегина; а уж под конец полное собрание. Вот тебе и славная оброчная деревня! А меня наряди своим бурмистром! Тебе времени теперь много: есть досуг собрать, переписать. Да и я без дела и без охоты делать. А твое занятие будет для меня: дела не делай, а от дела не бегай. Сделай милость, для меня и для себя займись моим предложением. В Москве готовится новый журнал: Полевой и Раич главные издатели. Они люди честные и благонамеренные. Дай им чтонибудь на зубок. Они подносят тебе билет на свой журнал, который буду пересылать. - Жена писала тебе из Одессы на имя псковского губернатора. Скажи мое почтение Сергею Львовичу: не отвечал я ему на его письмо, потому что побоялся беспокоить в горести по смерти Анны Львовны. Жена тебе очень кланяется и ожидает твоего письма. Присылай стихов, все стихи! Ради бога стихов! Брату мой поклон.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 112. Л. С. Пушкину. 1-10 ноября 1824 г. Тригорское.
 	Дела мои все в том же порядке, я в Михайловском редко, Annette очень смешна; сестра расскажет тебе мои новые фарсы. Все там о тебе сожалеют, я ревную и браню тебя - скука смертная везде. 	Скажи от меня Жуковскому, чтоб он помолчал о происшедствиях ему известных. Я решительно не хочу выносить сору из Михайловской избы - и ты, душа, держи язык на привязи. 	Видел ты всех святых? Шумит ли Питер? что твой приезд и что Онегин? 	NB. пришли мне l) Oeuvres de Lebrun, odes, йlйgies etc. - найдешь y St. Florent. 2) Серные спички. 3) Карты, т. е. картежные (об этом скажи Михайле, пусть он их и держит и продает). 3) Жизнь Емельки Пугачева. 4) Путешествие по Тавриде Муравьева. 5) Горчицы и сыру; но это ты и сам мне привезешь. Что наши литературные паны и что сволочь? 	Я тружусь во славу Корана и написал еще кое-что - лень прислать. 	Прощай, отвыкни со временем от Нащекина, от Сабурова, от вина и от Воейковой - а то будешь un freluquet, что гораздо хуже чем (32) Mirtil и godelureau dissolu. 	Языков будет в Дерпт не прежде января. 	Всем поклон - пиши же живее.

 Адрес: Милостивому государю и братцу.
 113. Л. С. Пушкину. 1-10 ноября 1824 г. Михайловское.
 	Брат, вот тебе картинка для Онегина - найди искусный и быстрый карандаш. 	Если и будет другая, так чтоб все в том же местоположении. Та же сцена, слышишь ли? Это мне нужно непременно. 	Да пришли мне калоши - с Михайлом.
 	"Под картинкой:" 	1 хорош - 2 должен быть опершися на гранит, 3 Лодка, 4 Крепость, Петропавловская.
 114. В. А. Жуковский - Пушкину. 12 (?) ноября 1824 г. Петербург.
 	Милый друг, твое письмо привело бы в великое меня замешательство, естьли б твой брат - не приехал (33) с ним вместе в Петербург и не прибавил к нему своих словесных объяснений. Получив его, я точно не знал на что решиться: вот первая мысль, которая мне представилась: ехать к (34) Паулуччи (который здесь и с которым NB я очень мало знаком) предупредить его на счет твоего письма к Адеркасу и объяснить ему твое положение. И я это бы сделал (ибо ничего другого [пр"идумать"] не мог придумать), естьли бы не явился твой Лев и не сказал мне, что все будет само собою устроено. Без него, желая тебе сделать пользу, я только бы тебе вероятно повредил, то-есть обратил бы внимание на то, что лучше оставить в неизвестности, и не могу поручиться, уважил ли бы Паулуччи мою просьбу. Тургенева, который с ним хорошо знаком, нет в Петербурге; он поехал в Москву, где ожидает его смерть матери. На письмо твое, в котором описываешь то, что случилось между тобою и отцом, не хочу отвечать, ибо не знаю, кого из вас обвинять и кого оправдывать. И твое письмо и рассказы Льва уверяют меня, что ты столько же не прав, сколько и отец твой. На все, что с тобою случилось, и что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: ПОЭЗИЯ. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастия, и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха. Ты скажешь, что я проповедую с спокойного берега утопающему. Нет! я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, естьли употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, естьли захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя. Уведомь непременно, что сделалось с твоим письмом.
 Читал Онегина и Разговор, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнассе. И какое место, естьли с высокостию гения соединить и высокость цели! Милый брат по Аполлону! это тебе возможно! А с этим будешь недоступен и для всего, что будет шуметь вокруг тебя в жизни.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 115. Л. С. Пушкину. Первая половина ноября 1824 г. Михайловское.
 	Брат, ты мне пришлешь немецкую критику Кавк."азского" Пл."енника"? (спросить у Греча) да книг, ради бога книг. Если гг. издатели не захотят удостоить меня присылкою своих альманаков, то скажи Сленину, чтоб он мне их препроводил, в том числе и Талию Булгарина. К стати о талии: на днях я мерился поясом с Евпр."аксией" и тальи наши нашлись одинаковы. След. из двух одно: или я имею талью 15 летней девушки, или она талью 25 летн. мущины. Евпр."аксия" дуется и очень мила, с Анеткою бранюсь; надоела! Еще комисии: пришли мне рукописную мою книгу да портрет Чадаева, да перстень - мне грустно без него; рискни - с Михайлом. Надеюсь, что разбойники тебя не ограбили. NB. Как можно ездить без оружия! Это и в Азии не делается. 	Что Онегин? перемени стих Звонок раздался поставь: Швейцара мимо он стрелой. В Разг."оворе" после Искал вниманье красоты нужно непременно:
 	 Глаза прелестные читали 	 Меня с улыбкою любви, 	 Уста волшебные шептали 	 Мне звуки сладкие мои.
 	Не забудь Фон-Визина писать Фонвизин. Что он за не-христ? он русской, из перерусских русской. Здесь слышно будто губернатор приглашает меня во Псков. Если не получу особенного повеления, верно я не тронусь с места. Разве выгонят меня отец и мать. Впроччем я всего ожидаю. Однако поговори, заступник мой, с Ж."уковским" и с Кар."амзиным". Я не прошу от правительства полу-милостей; это было бы полу-мера, и самая жалкая. Пусть оставят меня так, пока царь не решит моей участи. Зная его твердость и, если угодно, упрямство, я бы не надеялся на перемену судьбы моей, но со мной он поступил не только строго, но и несправедливо. Не надеясь на его снисхождение - надеюсь на справедливость его. Как бы то ни было, не желаю быть в П."етер" Б."урге", и верно нога моя дома уж не будет. Сестру цалую очень. Друзей моих также - тебя в особенности. Стихов, стихов, стихов! Conversations de Byron! Walt"er" Scott! это пища души. Знаешь ли "мои" (35) занятия? до обеда пишу записки, обедаю поздно; пос."ле" об."еда" езжу верьхом, вечером слушаю сказки - и вознаграждаю тем (36) недостатки проклятого своего воспитания. Что за прелесть эти сказки! каждая есть поэма! Ах! боже мой, чуть не забыл! вот тебе задача: историческое, сухое известие о Сеньке Разине, единственном поэтическом лице рус."ской" ист."ории". 	Прощай, моя радость. Что ж чухонка Баратынского? я жду.

 Адрес: Его благородию милостивому государю Льву Сергеевичу Пушкину. В С.-Петербург. У [Измайловского] [Обухова] моста в доме Полторацкого.
 116. И. M. Рокотову. Середина августа - середина ноября 1824 г. Михайловское.
 	Monsieur, je me serais fait un devoir de vous envoyer ma calисhe, mais pour le moment je n'ai pas de chevaux а ma disposition. Si vous voulez bien l'envoyer chercher, elle est а vos ordres. Si Monsieur votre frиre me faisait l'honneur de passer chez moi, j'aurais йtй enchantй de le recevoir et de renouveler une connaissance aussi aimable. 	Quant а ce qui regarde le prix, j'aurais voulu la vendre, comme j'ai eu l'honneur de vous le dire, pour 1500. 	Au reste je m'en rapporterai absolument а la dйсision de Monsieur votre frиre. 	Agrйеz les assurances du respect le plus profond et "de" la considйration la plus parfaite. - Monsieur, votre trиs humble et obйissant serviteur
 Alexandre Pouchkine. Mercredi.
 	P. S. Mon риre vous prйsente ses respects. Il esриre la prochaine fois avoir la double satisfaction de recevoir а Михайловское vous et Monsieur votre frиre.
 117. Л. С. Пушкину. Начало 20-х чисел ноября 1824 г. Михайловское.
 	Скажи моему гению-хранителю, моему Жуковскому, что, слава богу, все кончено. Письмо мое к Адеркасу у меня, наши, думаю, доехали, а я жив и здоров. Что это у вас? потоп! ничто проклятому Петербургу! voilа une belle occasion а vos dames de faire bidet. Жаль мне Цветов Дельвига; да надолго ли это его задержит в тине петербургской? Что погреба? признаюсь, и по них сердце болит. Не найдется ли между вами Ноя, для насаждения винограда? На святой Руси не штука ходить нагишом, а хамы смеются. Впроччем это все вздор. А вот важное: тетка умерла! Еду завтра в Св."ятые" горы и велю отпеть молебен или панихиду, смотря по тому, что дешевле. Думаю, что наши отправятся в Москву; добрый путь! Печатай, печатай Онегина и с Разговором. Обними Плетнева и Гнедича; обоим буду писать на будущей почте. Вот тебе: А."нна" Н."иколаевна" на тебя сердита. Рокотов пересказал П."расковье" А."лександровне" твои письма в Лубны и к матери. Опять сплетни! и ты хорош. Все-таки она приказала тебя пустель"гу", (37) расцеловать. Евпраксея уморительно смешна, я предлагаю ей завести с тобою философическую переписку. Она все завидует сестре, что та пишет и получает письма. Отправь с Михайлом все, что уцелело от Александрийского пожара, да книги, о которых упоминаю в письме с сестрой. Библию, библию! и французскую непременно. Образ жизни моей все тот же, стихов не пишу, продолжаю свои Записки да читаю Кларису, мочи нет какая скучная дура! Жду твоих писем, что Всеволожской, что моя рукопись, что письмо мое к к."нягине" В."ере" Ф."едоровне"? Будет ли картинка у Онегина? что делают Полярные господа? что Кюхля? Прощай, душа моя, будь здоров и не напейся пьян, как тот - после своего потопа. NB. Я очень рад этому потопу, потому что зол. У вас будет голод, слышишь ли? Торопи Дельвига, присылай мне чухонку Баратынского, не то прокляну тебя. Скажи сестре, что я получил письмо к ней от милой кузины гр."афини" Ив"е"л."ичевой" и распечатал, полагая, что оно столько же ответ мне, как и ей - об ъявление о потопе, о Колосовой, ум, любезность и все тут. Поцалуй ее за меня, т. е. сестру Ольгу - а гр."афине" Екат."ерине" дружеское рукожатие. Скажи Сабурову, чтоб он не дурачился, усовести его. Пиши же ко мне.
 	"Приписка после вскрытия письма:" 	Ах, милый, богатая мысль! распечатал нарочно. Верно есть бочки per fas et n"efas" (38) продающиеся в П."етер" Б."урге" - купи, что можно будет, подешевле и получше. Этот потоп - оказия.

 Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину в собственные лапки. Я расковырял. (39)
 118. В. А. Жуковскому. 29 ноября 1824 г. Михайловское.
 	Мне жаль, милый, почтенный друг, что наделал эту всю тревогу; но что мне было делать? я сослан за строчку глупого письма, что было бы, если правительство узнало [бы] обвинение отца? это пахнет палачем и каторгою. Отец говорил после: Экой дурак, в чем оправдывается! (40) да он бы еще осмелился меня бить! да я бы связать его велел! - зачем же обвинять было сына в злодействе несбыточном? да как он осмелился, говоря с отцом, непристойно размахивать руками? это дело десятое. Да он убил отца словами! - каламбур и только. Воля твоя, тут и поэзия не поможет. 	Что ж, милый? будет ли что-нибудь для моей маленькой гречанке? она в жалком состоянии, а будущее для нее и того жалчее. Дочь героя, Жуковский! Они (41) родня поэтам по поэзии. Но полу-милорд Воронцов, даже не полу-герой. Мне жаль, что он бессмертен твоими стихами, а делать нечего. Получил я вчера письмо от Вяземского, уморительно смешное. Как мог он на Руси сохранить свою веселость? 	Ты увидишь Карамзиных - тебя да их люблю страстно. Скажи им от меня что хочешь.
 29 Нояб.

 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Василью Андреевичу Жуковскому В С.Петербург. В Аничковском дворце.
 119. П. А. Вяземскому. 29 ноября 1824 г. Михайловское.
 	Ольдекоп, мать его в рифму; надоел! плюнем на него и квит. Предложение твое касательно моих элегий не сбыточно и вот почему: в 1820 г. переписал я свое вранье и намерен был издать его по подписке; напечатал билеты и роздал около сорока. Я проиграл потом рукопись мою Никите Всеволожскому (разумеется, с известным условием). Между тем принужден был бежать из Мекки в Медину, мой Коран пошел по рукам - и доныне правоверные ожидают его. Теперь поручил я брату отыскать и перекупить мою рукопись, и тогда приступим к изданию элегий, посланий и смеси. Должно будет объявить в газетах, что так как розданные билеты могли затеряться по причине долговремянной остановки издания, то довольно будет, для получения экземпляра, одного имени с адресом, ибо (солжем на всякой страх) имена всех г.г. подписавшихся находятся у Издателя. Если понесу убыток и потеряю несколько экземпляров, пенять не на кого, сам виноват (это остается между нами). (42) Брат увез Онегина в П."етер" Б."ург" и там его напечатает. Не сердись, милый; чувствую, что в тебе теряю вернейшего попечителя, но в нынешние обстоятельства, всякой другой мой издатель невольно привлечет на себя внимание и неудовольствия. Дивлюсь, как письмо Тани очутилось у тебя. NB. истолкуй это мне. Отвечаю на твою критику: Нелюдим не есть мизантроп, т. е. ненавидящий людей, а убегающий от людей. Онегин нелюдим для деревенских соседей; Таня полагает причиной тому то, что в глуши, в деревне все ему скучно, и что блеск один может привлечь его... если впроччем смысл и не совсем точен, то тем более истины в письме; письмо женщины, к тому же 17 летней, к тому же влюбленной! Что ж, душа моя, твоя проза о Байроне? я жду, не дождусь. Смерть моей тетки frйtillon не внушила ли какого-нибудь перевода В."асилию" Л-"ьвови"чу? нет ли хоть эпитафии? 	Пиши мне: Ее высокор."одию" Парасковье Александровне Осиповой, в Опочку, в село Троегорское, для дост. А. С. и все тут, да найди для конверта ручку почетче твоей. Прощай, добрый слышатель; отвечай же мне на мое полу-слово. Княгине Вере я писал; получила ли она письмо мое? Не кланяюсь, а поклоняюсь ей. 	 29 ноябр. Знаешь ли ты мою Телегу жизни?
 	 Хоть тяжело подчас в ней бремя, 	Телега на ходу легка; 	Ямщик лихой, седое время, 	Везет, не слезит с облучка. 	 С утра садимся мы в телегу; 	Мы рады голову сломать 	И, презирая страх и негу, 	Кричим: валяй, "---- ----"! 	 Но в полдень нет уж той отваги. 	Порастрясло нас; нам страшней 	И косогоры, и овраги; 	Кричим: полегче, дуралей! 	 Катит по прежнему телега; 	Под вечер мы привыкли к ней 	И дремля едем до ночлега - 	А время гонит лошадей. 					 1823. 	Можно напечатать, пропустив русской титул.....

 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке в собств. доме.
 120. Л. С. Пушкину и О. С. Пушкиной. 4 декабря 1824 г. Михайловское.
 "Л С. Пушкину:"
 	Не стыдно ли Кюхле напечатать ошибочно моего демона! моего демона! после этого он и Верую напечатает ошибочно. Не давать ему за то ни Моря, ни капли стихов от меня. 	NB. г. Издатель Онегина
 	 Стихи для вас одна забава, 	 Немножко стоит вам присесть.
 	Понимаете? да нельзя ли еще под Разговором поставить число 1823 год.? Стих: Вся жизнь одна ли, две ли ночи надобно бы выкинуть, да жаль - хорош. Жаль еще, что Поэт не побранил потомства в присутствии своего Книгопр."одавца". Mes arriиre-neveux me devraient cet ombrage. С журналистами делай, что угодно, дарю тебе мои мелочи на пряники; продавай или дари, что упомнишь, а переписывать мочи нет. Мих."айло" привез мне все благополучно, а библии нет. Библия для христианина то же, что история для народа. Этой фразой (наоборот) начиналось прежде предисловие Ист."ории" Кар."амзина". При мне он ее и переменил. - Закрытие феатра и запрещение балов - мера благоразумная. Благопристойность того требовала. Конечно народ не участвует в увеселениях высшего класса, но во время общественного бедствия не должно дразнить его обидной роскошью. Лавошники, видя освещение бель-этажа, могли бы разбить зеркальные окна, и был бы убыток. Ты видишь, что я беспристрастен. Желал бы я похвалить и проччие меры правительства, да газеты говорят об одном розданном миллионе. Велико дело миллион, но соль, но хлеб, но овес, но вино? об этом зимою не грех бы подумать хоть в одиночку, хоть комитетом. Этот потоп с ума мне нейдет, он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь какому-нибудь несчастному, помогай из Онегинских денег. Но прошу, без всякого шума, ни словесного, ни письменного. Ни чуть незабавно стоять в Инвалиде на ряду с идилическим коллежским ассесором Панаевым. Пришли же мне Эду Баратынскую. Ах он чухонец! да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду. 	 4 дек.
 "О. С. Пушкиной:" 	Милая Оля, благодарю за письмо, ты очень мила, и я тебя очень люблю, хоть этому ты и не веришь. Si ce que vous dites concernant le testament d' А."нна" Л."ьвовна" est vrai, c'est trиs joli de sa part. Au vrai j'ai toujours aiмй ma pauvre tante, et je suis fвсhй que Chalikof ait pissй sur son tombeau. Няня исполнила твою комисию, ездила в Св."ятые" горы и отправила панихиду или что было нужно. Она цалует тебя, я также. Твои троегорские приятельницы несносные дуры, кроме матери. Я у них редко. Сижу дома да жду зимы.
 "Л. С. Пушкину:" 	Лев! сожги письмо мое. 	Кланяйся В."асилию" В."асильевичу" Э."нгельгардту" и Гнедичу, и Плетневу, и Онегину, и Сленину. Присылай мне Старину: это приятная новость. Торопи Дельвига; надеюсь, что не претерпел он убытку. Что Козлов слепой? ты читал ему Он."егина"? (43)

 Адрес: Ее сиятельству милостивой государыне Катерине Марковне графине Ивеличевой в С. Петербург у Калинкина мосту в собственном доме. Пр."ошу" дост."авить" братцу Льву Серг.
 121. А. Г. Родзянке. 8 декабря 1824 г. Михайловское.
 	Милый Родзянко, твой поклон меня обрадовал; не решишься ли ты, так как ты обо мне вспомнил, написать мне несколько строчек? Они бы утешили мое одиночество. 	Объясни мне, милый, что такое А. П. Керн, которая написала много нежностей обо мне своей кузине? Говорят, она премиленькая вещь - но славны Дубны за горами. На всякой случай, зная твою влюбчивость и необыкновенные таланты во всех отношениях, полагаю дело твое сделанным или полу-сделанным. (44) Поздравляю тебя, мой милый: напиши на это все элегию или хоть эпиграмму. 	Полно врать. Поговорим о поэзии, т. е. о твоей. Что твоя романтическая поэма Чуп? Злодей! не мешай мне в моем ремесле - пиши сатиры, хоть на меня; не перебивай мне мою романтическую лавочку. К стати: Баратынский написал поэму (не прогневайся [Чу"хонку"] про Чухонку), и эта чухонка говорят чудо как мила. - А я про Цыганку; каков? подавай же нам скорей свою Чупку - ай да Парнасе! ай да героини! ай да честная компания! Воображаю, Аполлон, смотря на них, закричит: зачем ведете мне не ту? А какую ж тебе надобно, проклятый Феб? гречанку? италианку? чем их хуже чухонка или цыганка. "-----" одна - "---"! (45) т. е. оживи лучом вдохновения и славы. 	Если А."нна" П."етровна" так же мила, как сказывают, то верно она моего мнения: справься с нею об этом. Поклон Порфирию и всем моим старым приятелям.
 	 Прости, украинской мудрец, 	 Наместник Феба и Приапа! 	 Твоя соломенная шляпа 	 Покойней, (46) чем иной венец; 	 Твой Рим - деревня; ты мой Папа, 	 Благослови ж меня, певец!

 8 дек.
 Адрес: Поэту Родзянке.
 122. Д. М. Шварцу. Около 9 декабря 1824 г. Михайловское. (Черновое)
 	Буря кажется успокоилась, осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда и подать вам голос, милый Дм."итрий" Мак."симович." Вот уже 4 месяца, как нахожусь я в глухой деревни - скучно, да нечего делать; здесь нет ни моря, ни неба полудня, ни италианской оперы. Но за то нет - ни саранчи, ни милордов Уоронцовых. Уединение мое совершенно - праздность торжественна. Соседей около меня мало, я знаком только с одним семейством, и то вижу его довольно редко - целый день верьхом - вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны; вы кажется раз ее видели, она единственная моя подруга - и с нею только мне нескучно. Об Одессе ни слуху, ни духу. Сердце вести просит - долго не смел затеять переписку с оставленными товарищами - долго крепился, но не утерпел. Ради бога! слово живое об Одессе - скажите мне, что у вас делается - скажите во-первых выздоровела "ли" маленькая гр."афиня" Гурьева, я сердечно желаю всего счастья, почт. и благ.
 123. Л. С. Пушкину. Около (не позднее) 20 декабря 1824 г. Михайловское.
 	Вульф здесь, я ему ничего еще не говорил, но жду тебя - приезжай хоть с П."расковьей" А."лександровной", хоть с Дельвигом; переговориться нужно непременно. 	С Рокотовым я писал к тебе - получи это письмо непременно. Тут я по глупости лет прислал тебе святочную песенку. Ветреный юноша Р."окотов" может письмо затерять - а ничуть не забавно мне попасть в крепость pour des chansons. 	Христом и богом прошу скорее вытащить Онегина из-под цензуры - слава, "- " ее "----" - деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи - режь, рви, кромсай хоть все 54 строфы его. Денег, ради бога, денег! - 	У меня с Тригорскими завязалось дело презабавное - некогда тебе рассказывать, а уморительно смешно. Благодарю тебя за книги, да пришли же мне всевозможные календари, кроме Придворного и Академического. К стати - начало речи старика Шишкова меня тронуло, да конец подгадил все. Что ныне цензура? Напиши мне нечто
 О / Карамзине, ой, ых. 	Жуковском 	Тургеневе А. 	Северине 	Рылееве и Бестужеве
 	И вообще о толках публики. Насели ли на Воронцова? Царь, говорят, бесится - за что бы кажется, да люди таковы! - Пришли мне бумаги почтовой и простой, если вина, так и сыру, не забудь и (говоря по Делилевски) витую сталь, пронзающую засмоленую [пробку] главу бутылки - т. е. штопер. Мне дьявольски не нравятся п"етербургск"ие толки о моем побеге. Зачем мне бежать? здесь так хорошо! Когда ты будешь у меня, то станем трактовать о банкире, о переписке, о месте пребывания Чедаева. Вот пункты, о которых можешь уже осведомиться. 	Кто думает ко мне заехать? Избави меня
 	 От усыпителя глупца, 	 От пробудителя нахала! -
 впроччем, всех милости просим. С посланным посылай, что задумаешь - addio. 	Получил ли ты письмо мое о Потопе, где я говорю тебе voilа une belle occasion pour nos dames de faire bidet? NB. NB. Хотел послать тебе стихов, да лень.
 124. Л. С. Пушкину. 20-23 декабря 1824 г. Михайловское.
 	Брат! здраствуй - писал тебе на днях; с тебя довольно. Поздравляю тебя с рожеством господа нашего и прошу поторопить Дельвига. Пришли мне Цветов да Эду да поезжай к Энгельгартову обеду. Кланяйся господину Жуковскому. Заезжай к Пущину и Малиновскому. Поцалуй Матюшкина, люби в почитай Александра Пушкина. 	Да пришли мне кольцо, мой Лайон. (47)
 125. Л. С. Пушкину. Ноябрь - декабрь 1824 г. Михайловское.
 Бумаги, перьев облаток, чернил чернильницу
 de voyage Чамодан Библии 2 Шекспир Вина [bordeau] Soterne Champagne Сыр ли"мбургский" Курильницу Lampe de voyage Allumettes Табак Гл."иняную" труб"ку с" черешневым чубуком" [Chemises] formes "?" (48) bague Мйdaillon simpile
 montre

 Примечания
 (1) в подлиннике: мого
 (2) в подлиннике, видимо, описка: Паризаны
 (3) переделано из лучшие
 (4) (похабный) вписано
 (5) сперва было начато: О п"оэме"
 (6) 3000 исправлено из 1000.
 (7) и переделано из я
 (8) вместо прав сперва было начато: не
 (9) приписка - сбоку страницы
 (10) в подлиннике: vaillent
 (11) ты вписано
 (12) прорвано
 (13) в подлиннике: В Чернышевской переулке
 (14) в подлиннике: литтературы, затем одно т зачеркнуто.
 (15) вот вписано
 (16) ей дней подчеркнуто двумя чертами.
 (17) 4-ой переправлено из 5-ой
 (18) человеческим вписано
 (19) сперва было: законнорожденный потомок их школьной славы
 (20) четыре последние слова густо замараны другими чернилами
 (21) тут же переделано из ту же
 (22) когда увидел переделано из увидев
 (23) она переделано из я
 (24) Мнение Писарева вписано
 (25) верхний край письма оторван
 (26) в Кишеневе вписано
 (27) переделано из по высочайшему
 (28) переделано из мнительную
 (29) фраза вписана
 (30) поклонился вписано
 (31) в подлиннике: в котором
 (32) переделано из un
 (33) сперва было: замешательство без приезда твоего брата в
 (34) переделано из въ
 (35) кусок вырван
 (36) тем вписано
 (37) пустель"гу" вписано
 (38) повреждено при вскрытии и новой заклейке
 (39) у прорванного места, близ печати
 (40) в чем оправдывается! вписано
 (41) переделано из он
 (42) слова в скобках вписаны
 (43) последний абзац приписан сверху и сбоку первой страницы
 (44) переделано из сделанное или полу-сделанное
 (45) три последние слова позднее зачеркнуты
 (46) переделано из Спокойней
 (47) приписка на обороте, поперек страницы
 (48) в подлиннике заключено в рамку вместе с зачеркнутым словом Chiemises и помечено сбоку крестиком.
 ПЕРЕПИСКА 1825
 126. К. Ф. Рылеев - Пушкину. 5-7 января 1825 г. Петербург.
 	Рылеев обнимает Пушкина и поздравляет с Цыганами. Они совершенно оправдали наше мнение о твоем таланте. Ты идешь шагами великана и радуешь истинно русские сердца. Я пишу к тебе: ты, потому что холодное вы не ложится под перо; надеюсь, что имею на это право и по душе и по мыслям. Пущин познакомит нас короче. Прощай, будь здоров и не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения - и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы.
 127. П. А. Плетнев - Пушкину. 22 января 1825 г. Петербург.
 22 генваря, 1825. С. п. бург.
 	Как быть, милый Пушкин! Твое письмо пришло поздо. Первый лист Онегина весь уже отпечатан, числом 2400 экзем. Следственно поправок сделать нельзя. Не оставить ли их до второго издания? В этом скоро будет настоять нужда. Ты верно уже получил мое письмо с деньгами 500 р. По этому суди, что работа у нас не дремлет, когда дело идет о твоих стихах. Все жаждут. Онегин твой будет карманным зеркалом петербургской молодежи. Какая прелесть! Латынь мила до уморы. Ножки восхитительны. Ночь на Неве с ума нейдет у меня. Если ты в этой главе без всякого почти действия так летишь и влечешь, то я не умею вообразить, что выйдет после. Но Разговор с книгопродавцем верх ума, вкуса и вдохновения. Я уж не говорю о стихах: меня убивает твоя логика. Ни один немецкий профессор не удержит в пудовой диссертации столько порядка, не поместит столько мыслей и не докажет так ясно своего предложения. Между тем какая свобода в ходе! Увидим, раскусят ли это наши классики? Они до слез уморительны. Прочитай во 2-м • Сына Отечества брань на мое Письмо о русских поэтах. Бранятся за Баратынского, как будто он в своей раме не совершенство, какого только можно желать. Бранятся за Жуковского, как будто не с него начался у нас чистый поэтический язык. Бранятся за Державина, как будто нельзя быть высочайшим поэтом, не попадая в золотый век. А Гомер-то? Но сделай милость, держи при Критике и мое письмо. Они меня криво толкуют. Они хотят уверить, что я поместил тебя в число плаксивых элегиков, когда я упомянул, что игривость твоя не мешает тебе в то же время быть исполненным самою трогательною чувствительностию. Они думают сделать тебе честь, сказавши, что у тебя один поэтический ум, а нежных и глубоких движений сердца ты не разумеешь. Они разочли, что великому поэту смешно быть чувствительным. Им кажется, что Шаликов чувствителен. Вот судьи наши! Радуйтесь, чернь рукоплещет. Но полно о глупостях. 	Козлова завтра увижу и прочитаю твое письмо. Он твоим словом больше дорожит, нежели всеми громкими похвалами. Его Байрон (мне давно казалось) по частям лучше, нежели в целости. Историю никак не уломаешь в лирическую пиесу. Рылеев это прежде него доказал своими Думами. Какие мерзости с Дельвигом делают эти молодцы за Северные Цветы. У них на Парнассе толкучий рынок. Все для денег. 	О себе прошу тебя. Если ты доброжелательствуешь мне: говори прямее. Шутка конечно мила; но дело нужнее. После твоих побранок мне легче исправляться. О стихах я уж не спрашиваю. Но что проза? Главное: есть ли слог? Без него, по моему мнению, нет и прозы. Истина мыслей рано или поздо приходит, а слога не возьмешь ни из грамматики, ни в книгах не начитаешь. Тебе со стороны легче видеть все ясно. Толков ты не слышишь. Одно осталось тебе: диктаторствуй над литературными плебеянами, да и только! 	Я жду от тебя ответа нетерпеливо. Пиши обо всем, что ты думаешь начать или с новыми, или с прежними изданиями. Если хочешь денег, то распоряжайся скорее. Когда выйдет Онегин, я надеюсь скопить для будущих изданий значительную сумму, не отнимая у твоих прихотей необходимого.
 128. К. Ф. Рылееву. 25 января 1825 г. Михайловское.
 	Благодарю тебя за ты и за письмо. Пущин привезет тебе отрывок из моих Цыганов. Желаю, чтоб они тебе понравились. Жду Пол."ярной" Звез."ды" с нетерпеньем, знаешь для чего? для Войнаровского. Эта поэма нужна была для нашей словесности. Бест."ужев" пишет мне много об Онегине - скажи ему, что он не прав: ужели хочет он изгнать все легкое и веселое из области поэзии? куда же денутся сатиры и комедии? следственно должно будет уничтожить и Orlando furioso, и Гудибраса, и Pucelle, и Вер-Вера, и Ренике-фукс, и лучшую часть Душеньки, и сказки Лафонтена, и басни Крылова etc. etc. etc. etc. etc... Это немного строго. Картины светской жизни также входят в область поэзии, но довольно об Онегине. 	Согласен с Бестужевым во мнении о критической [его] статье Плетнева - но не совсем соглашаюсь [в] с строгим приговором о Жук"овском". Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались? Что ни говори, Ж"уковский" имел решительное влияние на дух нашей словесности; к тому же переводный слог его останется всегда образцовым. Ох! уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает? Что касается до Батюшкова, уважим в нем несчастия и не созревшие надежды. Прощай, поэт.
 25 генв.
 129. П. А. Вяземскому. 25 января 1825 г. Михайловское.
 	Что ты замолк? получил ли ты от меня письмо, где говорил я тебе об Ольдекопе, о собрании моих элегий, о Татьяне, etc. В Цветах встретил я тебя и чуть не задохся со смеху, прочитав твою Черту местности. Это маленькая прелесть. Чист."осердечный" Ответ растянут: рифмы слезы, розы завели тебя. Краткость одно из достоинств сказки эпиграмматической. Сквозь кашель и сквозь слезы очень забавно, но вся мужнина речь до за гробом ревность мучит растянута и натянута. Еще мучительней вдвойне едва ли не плеоназм. Вот тебе критика длиннее твоей пиэсы - да ты один можешь ввести и усовершенствовать этот род стихотворения. Руссо в нем образец, и его похабные эпиграммы стократ выше од и гимнов. - Прочел я в Инвалиде объявление о Телеграфе. Что там моего? Море или Телега? Что мой Кюхля, за которого я стражду, но все люблю? говорят, его обстоятельства не хороши - чем нехороши? Жду к себе на днях брата и Дельвига - покаместь я один одинешенек; живу недорослем, валяюсь на лежанке и слушаю старые сказки да песни. Стихи не лезут. Я кажется писал тебе, что мои Цыгане ни куда не годятся: не верь - я соврал - ты будешь ими очень доволен. Онегин печатается; брат и Плетнев смотрят за изданием; не ожидал я, чтоб он протерся сквозь цензуру - честь и слава Шишкову! Знаешь ты мое Второе послание цензору? там между проччим
 Обдумав наконец намеренья благие, Министра честного наш добрый царь избрал. Шишков уже наук правленье восприял. Сей старец дорог нам: он блещет средь народа Священной памятью Двенадцатого года, Один в толпе вельмож он русских Муз любил, Их незамеченных созвал, соединил, От хлада наших дней спасал он лавр единый Осиротевшего венца Екатерины etc.
 	Так Арзамасец говорит ныне о деде Шишкове, tempora altri! вот почему я не решился по твоему совету к нему прибегнуть в деле своем с Ольдекопом. В подлостях нужно некоторое благородство. Я же подличал благонамеренно - имея в виду пользу [нашу] (1) нашей словесности и усмиренье кичливого Красовского. Прощай, кланяйся княгине - и детей поцалуй. Не правда ли, что письмо мое напоминает le faire [Василья Львовича]? (2) Вот тебе и стишки в его же духе
 	 Приятелям
 Враги мои, покаместь, я ни слова, И кажется, мой быстрый гнев угас; Но из виду не выпускаю вас И выберу, когда-нибудь, любого; Не избежит пронзительных когтей, Как налечу нежданый, беспощадный: Так в облаках кружится ястреб жадный И сторожит (3) индеек и гусей.
 	Напечатай где-нибудь.
 25 генв.
 	Как ты находишь статью, что написал наш Плетнев? экая ералаш! Ты спишь, Брут! Да скажи мне, кто у вас из Москвы так горячо вступился за немцев против Бестужева (которого я не читал). Хочешь еще эпиграмму?
 	Наш друг Фита, Кутейкин в эполетах, 	Бормочит нам растянутый псалом: 	Поэт Фита, не становись Фертом! 	Дьячок Фита, ты Ижица в поэтах!
 	Не выдавай меня, милый; не показывай этого никому: Фита бо друг сердца моего, муж благ, незлобив, удаляйся от всякия скверны.
 130. П. А. Вяземскому. 28 января 1825 г. Тригорское.
 	Пущин привезет тебе 600 рублей. Отдай их кн."ягине" В."ере" Ф."едоровне" и с моей благодарностию. Савелов большой подлец. Посылаю при сем к нему дружеское письмо. Перешли его (в конверте) в Одессу по оказии, а то по почте он скажет: не получил. Охотно извиняю и понимаю его
 Но умный человек не может быть не плутом!
 	A propos. Читал я Чацкого - много ума и смешного в стихах, но во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек - но Грибоедов очень умен. Пришлите же мне Ваш Телеграф. Напечатан ли там Хвостов? что за прелесть его послание! достойно лучших его времен. А то он было сделался посредственным, как В."асилий" Л."ьвович", Ив."анчин"-Пис"арев" - и проч. Каков Филимонов в своем Инвалидном объявлении. Милый, теперь одни глупости могут еще развлечь и рассмешить меня. Слава же Филимонову! 	Пишу тебе в гостях [за] с разбитой рукой - упал на льду не с лошади, а с лошадью: большая разница для моего наезднического честолюбия. 	 28 генв.
 131. А. А. Бестужеву. Конец января 1825 г. Михайловское.
 	Рылеев доставит тебе моих Цыганов. Пожури моего брата за то, что он не сдержал своего слова - я не хотел, чтоб эта поэма известна была прежде времени - теперь нечего делать - принужден ее напечатать, [прежде] пока не растаскают ее по клочкам. 	Слушал Чацкого, но только один раз, и не с тем вниманием, коего он достоин. (4) Вот что мельком успел я заметить: 	Драмматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным. Следст. не осуждаю ни плана, ни завязки, ни приличий комедии Грибоедова. Цель его - характеры и резкая картина нравов. В этом отношении Фамусов и Скалозуб превосходны. Софья начертана не ясно: не то "-----", не то московская кузина. Молчалин не довольно резко подл; не нужно ли было сделать из него и труса? старая пружина, но штатской трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень забавен. Les propos de bal, сплетни, рассказ Репетилова о клобе, Загорецкий, всеми отъявленный и везде принятый - вот черты истинно комического гения. - Теперь вопрос. В комедии Горе от ума кто умное действ."ующее" лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий [и] благородный (молодой человек] и добрый (5) малой, проведший несколько времени с очень умным человеком (имянно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он - очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека - с первого взгляду знать с кем имеешь дело и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб. (123) К стати что такое Репетилов? в нем 2, 3, 10 характеров. Зачем делать его гадким? довольно, что он ветрен и глуп с таким простодушием; довольно, чтоб он признавался поминутно в своей глупости, а не в мерзостях. Это смирение черезвычайно ново на театре, хоть кому из нас не случалось конфузиться, слушая ему подобных кающихся? - Между мастерскими чертами этой прелестной комедии - недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молч."алину" - прелестна! - и как натурально! Вот на чем должна была вертеться вся комедия, но Грибоедов видно не захотел - его Воля. О стихах я не говорю, половина - должны войти в пословицу. 	Покажи это Грибоедову. Может быть я в ином ошибся. Слушая его комедию, я не критиковал, а наслаждался. Эти замечания пришли мне в голову после, когда уже не мог я справиться. По крайней мере говорю прямо, без обиняков, как истинному таланту. 	Тебе кажется Олег не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе (6) - есть черта трогательного простодушия, да и происшедствие само по себе в своей простоте имеет много поэтического. Лист кругом; на сей раз полно. 	Я не получил Лит."ературных" Лист."ков" Булг."арина", тот •, где твоя критика на Бауринга. Вели прислать.
 132. П. А. Вяземскому. Конец (после 28) января 1825 г. Михайловское.
 	Некогда мне писать княгине - благодари ее за попечение, за укоризны, даже за советы, ибо все носит отпечаток ее дружбы, для меня драгоценной. - Ты конечно прав; более чем когда-нибудь обязан я уважать себя - унизиться перед правительством была бы глупость - довольно ему одного Грабе. 	Я писал тебе на днях - и послал некоторые стихи. Ты мне пишешь: пришли мне все стихи. Легко сказать! Пущин привезет тебе отрывки из Цыганов - заветных покаместь нет.
 133. П. А. Плетнев - Пушкину. 7 февраля 1825 г. Петербург.
 7 февр. 1825. С. п. б.
 	Мне Дельвиг часто повторяет пословицу русскую: если трое скажут тебе ты пьян, то ложись спать. После твоего письма о моем несчастном Письме к графине пришлось мне лечь спать. Его облаяли в Сыне Отечества; Баратынский им недоволен, ты тоже. Я тебе очень благодарен, милый Пушкин, за все твои замечания. Теперь я буду верить всему, что ты ни скажешь мне. Этого только и добивался я от тебя. Повторю свое:
 	 Твой гордый гнев... 	 Утешнее хвалы простонародной.
 И в самом деле: что за радость писать, когда не узнаешь о себе правды от людей, которых любишь и мнением которых дорожишь? Но все это не отнимает у меня права защищаться перед тобою, хоть для одного удовольствия дольше писать к тебе: 	1) Я писал к даме, ей богу, не из куростройства, но из простодушного доброжелательства хоть двух-трех из них заставить прочитать что-нибудь порусски; особенно хотелось мне завлечь их любопытство: познакомиться с нашими поэтами, когда они узнают хоть по одной пиесе из каждого. Они, сколько бы мы их ни бранили, все-таки участием своим много пособляют переносить тяжелое бремя авторства, особенно где нет совсем времени деловым людям заниматься ни прозой, ни стихами. 2) О Ламартине я потому должен был часто упоминать, иго он (как ты заметил из начала письма) был, так сказать, пари нашего разговора. Ты уж гляди на эту вещь в той раме (пусть она дрянная), в которой я ее поставил. 3) Мнение о русской Антологии, которую я воображаю не более, как в два-три печатных листка, не только мое, но и Крылова-Лафонтеновича. 4) Разделения наших поэтов в моем письме настоящего нет, а употребленное мною есть маленькая хитрость, чтобы только сообщить ей, кто отписал в кто пишет. Как ты прикажешь сделать, когда и этого не знают? 5) Драмматических писателей я пропустил потому, что вообще полагаю наши трагедии и комедии (выключая Недоросль), если не совсем ничтожными, по крайней мере дурными в отношении к другим родам. Шаховской, мне кажется, то же современем получит за свои комедии, что Херасков получил уже от нашего века за свои поэмы. Катенина талант я уважаю, но жестких стихов его не люблю. Хмельницкий опрятен, но в нем истинной поэзии не больше, как и в наших актрисах. 6) У Дмитриева есть пять-шесть страниц, которых, кажется, не сгладит время. В bйvues грешен - не знал. 7) О Туманском и А. Крылове согласен с тобой. Впрочем я многих из молодых назвал за то, что у них есть какое-то ухо, а я терпеть не могу, у кого одни только уши, как напр. у Воейкова и ему подобных. 8) Об языке чувств неясно выразился. Мне хотелось сказать, что до Баратынского Батюшков и Жуковский, особенно ты, показали едва ли не все лучшие элегические формы, так, что каждый новый поэт должен бы не пременно в этом роде сделаться чьим-нибудь подражателем, а Баратынский выплыл из этой опасной реки - и вот, что особенно меня удивляет в нем. 9) О золотом веке можно только гадать: но как уже не подозревать его, когда наши стихи стали писать правильнее, свободнее и яснее прозы? 10) Разнообразна ли наша словесность? В поэзии у вас довольно разнообразия, судя по числу истинных поэтов. 11) Направления нет - я похвастал. 12) Что такое Державин? На это очень желаю получить от тебя хоть несколько строчек, тем более, что я пока в душе почитаю вековечными только его, Крылова и А. Пушкина, если он на меня за это не сердится и не скажет мне дурака. 13) Твоего различения Батюшкова от Вяземского не знаю: скажи, ради бога! А Батюшков для меня прелесть. Заключу: Я это писал письмо к такой женщине, которая от доброй души говорила, будто ей нечем заменить Ламартина по-русски. Тебе смешно, а мне было до слез больно. Таким образом я с досады все видел у нас в лучшем виде, нежели оно в самом деле. Впрочем, кажется мне, для успехов литературы полезнее по моему пристрастно хвалить, нежели так невежественно отзываться о Крылове ([у которого будто] за то, что у него теперь нет русских куриц и русских медведей), о Жуковском (за то, что нельзя нарисовать прелести и очарования первой любви), о тебе (что будто Олег-Вещий холоден, без чувства и воображения), как имеют честь, или бесчестие, отзываться издатели Сына Отечества • 3. Но довольно. Прошу только тебя не забыть уведомить меня о том, что я выше сам означил. Остальное прими не за оправдание, но за исповедь. 	Ты из прежнего письма моего знаешь, что поправок сделать в Онегине и Разговоре нельзя (если не захочешь ты бросить понапрасну 2400 листов веленевой бумаги и оттянуть выход книги еще на месяц по проклятой медленности наших типографий). Теперь еще требуешь поправки, когда уже все отпечатано. Сделай милость, оставь до второго издания.
 	 Предвижу ваше возраженье: 	 Но тут не вижу я стыда......
 И в самом деле: твоя щекотливость почти не у места. Что знаешь ты, да кто другой, того мы не поймем. Всякой подумает, [как] будто нельзя и поэм писать
 	 Как только о себе самом?
 Дельвиг к тебе не скоро будет. К нему приехал отец. 	Забыл-было: Письма из Италии точно Перовского. О Черепе я тоже думаю: но желал бы видеть в нем несколько стихов обделаннее и общую мысль яснее изложенною. 	Прошу тебя, не замедли ответом. Онегина надобно выпустить. Если ты долго не ответишь мне, я, наперед говорю, согрешу: выпущу его в свет без твоего благословения и, разумеется, без поправок.
 134. К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев - Пушкину. 12 февраля 1825 г. Петербург.
 "К. Ф. Рылеев:"
 	Благодарю тебя, милый Поэт, за отрывок из Цыган и за письмо; первый прелестен, второе мило. Разделяю твое мнение, что картины светской жизни входят в область поэзии. Да если б и не входили, ты с своим чертовским дарованием втолкнул бы их насильно туда. Когда Бестужев писал к тебе последнее письмо, я еще не читал вполне первой песни Онегина. Теперь я слышал всю: она прекрасна; ты схватил все, что только подобный предмет представляет. Но Онегин, сужу по первой песни, ниже и Бахчисарайского фонтана и Кавказского пленника. Не совсем прав ты и во мнении о Жуковском. Неоспоримо, что Жук."овский" принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш - и мы за это навсегда должны остаться ему благодарными, но отнюдь не за влияние ею на дух нашей словесности, как пишешь ты. К несчастию влияние это было с лишком пагубно: мистицизм, которым проникнута большая часть его стихотворений, мечтательность, неопределенность и какая-то туманность, которые в нем иногда даже прелестны, растлили многих и много зла наделали. Зачем не продолжает он дарить нас прекрасными переводами своими из Байрона, Шиллера и других великанов чужеземных. Это более может упрочить славу его. С твоими мыслями о Батюшкове я совершенно согласен: он точно заслуживает уважения и по таланту и по несчастию. Очень рад, что Войнаровский понравился тебе. В этом же роде я начал Наливайку и составляю план для Хмельницкого. Последнего хочу сделать в 6 песнях: иначе не все выскажешь. Сей час получено Бестужевым последнее письмо твое. Хорошо делаешь, что хочешь поспешить изданием Цыган; все шумят об ней и все ее ждут с нетерпением. Прощай, Чародей. 	 Рылеев. 12 генваря (7)
 "А. А. Бестужев:"
 	Письмо твое сердечно получил - но отвечать теперь нет время. Буду писать с требуемым номером журнала, и тогда потолкуем о комедии. Замечания твои во многом правы - до свиданья на письме, прощай, мой поэт, будь самим собою и помни друзей, которые желают тебе счастия и славы. 	 Твой Александр.

 Адрес (рукою Рылеева): Его благородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину, etc. etc. etc.
 135. Л. С. Пушкину. Конец января - первая половина февраля 1825 г. Михайловское.
 	Я с тобою не бранюсь (хоть и хочется) по 18 причинам: 1) потому что это было бы напрасно...... Цыганов, нечего делать, перепишу и пришлю к вам, а вы их тисните. Твои опасенья на счет приезда ко мне, вовсе несправедливы. Я не в Шлиссельбурге, а при физической возможности свидания, лишить оного двух братьев была бы жестокость без цели, следств. вовсе не в духе нашего времени, ни... - 	Жду шума от Онегина; покаместь мне довольно скучно; ты мне не присылаешь Conversations de Byron, добро! но милый мой, если только возможно, отыщи, купи, выпроси, укради Записки Фуше и давай мне их сюда; за них отдал бы я всего Шекспира; ты не (8) воображаешь, что такое Fouchй! Он по мне очаровательнее Байрона. Эти записки должны быть сто раз поучительнее, занимательнее, ярче записок Наполеона, т. е. как политика, потому что в войне я ни чорта не понимаю. На своей скале (прости боже мое согрешение!) Наполеон поглупел - во-первых, лжет как ребенок, (124) 2) судит о таком-то, не как Наполеон, а как парижский памфлетер, какой-нибудь Прадт или Гизо. Мне что-то очень, очень кажется, что Bertrand и Monthaulon подкуплены! тем более, что самых важных сведений имянно и не находится. Читал ты записки Nap."olйоn"? Если нет, так прочти: это, между прочим, прекрасный роман mais tout ce qui est politique n'est fait que pour la canaille. 	Довольно о вздоре, поговорим о важном. Мой Коншин написал, ей богу, миленькую пьэсу Дев."ушка" влюбл."енному" поэ."ту" - кроме авторами. А куда он Коншин! его Элегия в Цветах какова? Твое суждение о комедии Грибоедова слишком строго. Бестужеву писал я об ней подробно; он покажет тебе письмо мое. По журналам вижу необыкновенное брожение мыслей; это предвещает перемену министерства на Парнассе. Я министр иностранных дел, и кажется, дело до меня не касается. Если Палей пойдет, как начал, Рылеев будет министром. - Плетнев неосторожным усердием повредил Баратынскому; но Эда все поправит. Что Баратынский?.... И скоро ль, долго ль?.. как узнать? Где вестник искупленья? Бедный Баратынский, как об нем подумаешь, так по неволе постыдишься унывать. Прощай, стихов новых нет - пишу Записки, но и презренная проза мне надоела. 	Приехал гр."аф" В."оронцов"? узнай и отпиши мне, как отозвался он обо мне в свете - а о другом мне и знать. не нужно. 	Присоветуй Рылееву в новой его поэме поместить в свите Петра I нашего дедушку. Его арапская рожа (9) произведет странное действие на всю картину Полтавской битвы.

 Адрес: Брату Льву.
 136. И. И. Пущин - Пушкину. 18 февраля 1825 г. Москва.
 Москва 1825 февраля 18-го.
 	Опять я в Москве, любезнейший Пушкин - действую снова в суде. - Деньги твои возвращаю: Вяземская их не берет, я у себя оставить не могу; она говорит, что получит их от одесского приятеля, я говорю, что они мне не следуют. Приими их обратно, - я никак благоразумнее не умею поступить с ними.- 	Живи счастливо, любезнейший Поэт! Пиши мне послание и уведоми о получении суммы. - 	Кюхельбекера здесь нет. Он в деревне у матери и вероятно будет у тебя. - Много знакомых твоих и любопытных о тебе расспрашивают. Я по возможности удовлетворяю их любопытству. Между прочим И. И. Дмитриев меня забросал вопросами за обедом у Вяземского. - 	Прощай, будь здоров. Кланяйся няне. -
 Твой Иван Пущин.
 	На-днях тебе пришлю Рылеева произведения, которые должны появиться: Войнар."овский" и Думы. 	Мой ад.: у Спаса на Песках близь Арбата в доме графини Толстой.
 137. П. А. Вяземскому. 19 февраля 1825 г. Михайловское.
 	Скажи от меня Муханову, что ему грех шутить со мною шутки журнальные. Он без спросу взял у меня начало Цыганов и распустил его по свету. Варвар! ведь это кровь моя, ведь это деньги! теперь я должен и Цыганов распечатать, а вовсе не во-время. 	Онегин напечатан, думаю, уже выступил в свет. Ты увидишь в Разг."оворе" Поэта и Книг."опродавца" мадригал кн."язю" Шаликову. Он милый поэт, человек достойный уважения, и надеюсь, что искренняя и полная похвала с моей стороны не будет ему неприятна. Он имянно поэт прекрасного пола. Il a bien мйritй du sexe, et je suis bien aise de m'en кtre expliquй publiquement. 	Что же Телеграф обетованный? Ты в самом деле напечатал Телегу, проказник? Проччие журналы все получаю - и более чем когда-нибудь чувствую необходимость какой-нибудь Edimboorg review. Да вот те Христос: литература мне надоела - прозы твоей брюхом хочу. Что издание Фонвизина? 	 19 февр. 	Кланяюсь княгине и цалую руки, хоть это из моды вышло.

 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве В Чернышевском переулке в собственном доме.
 138. H. И. Гнедичу. 23 февраля 1825 г. Михайловское.
 	Кажется Вам обязан Онегин покровительством Шишкова и счастливым избавлением от Бирукова. Вижу, что дружба Ваша не изменилась, и это меня утешает. 	Нынешние мои обстоятельства не позволяют мне и желать ваших писем. Но жду стихов ваших, хоть печатных, хоть рукописных. Песни Греческие прелесть и tour de force. Об остроумном предисловии можно бы потолковать? Сходство песенной поэзии обоих народов явно - но причины?... Брат говорил мне о скором совершении Вашего Гомера. Это будет первый классический, европейской подвиг в нашем отечестве (чорт возьми это отечество). Но, отдохнув после Иллиады, что предпримите вы в полном цвете гения, возмужав во храме Гомеровом, как Ахилл в вертепе Кентавра? Я жду от вас эпической поэмы. Тень Святослава скитается не воспетая, писали вы мне когда-то. А Владимир? а Мстислав? а Донской, а Ермак? а Пожарской? История народа принадлежит Поэту. 	Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданьи толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке • 1. - Много у меня начато, ничего не кончено. Сижу у моря, жду перемены погоды. Ничего не пишу, а читаю мало, потому что вы мало печатаете.
 	23 февр., день объявления греческого бунта Александром Ипсиланти.

 Адрес: Николаю Ивановичу 	 Гнедичу.
 139. Л. С. Пушкину. Конец февраля 1825 г. Михайловское.
 	Получил, мой милый, милое письмо твое. Дельвига с нетерпением ожидаю. Жалею о строгих мерах, принятых в твоем отношении. Читал объявление об Онегине в Пчеле: жду шума. Если издание раскупится - то приступи тотчас к изданию другому или условься с каким-нибудь книгопродавцем. Отпиши о впечатлении, им произведенном. У меня произошла перемена в министерстве: Розу Григорьевну я принужден был выгнать за непристойное поведение и слова, которых не должен я был вынести. А то бы она уморила няню, которая начала от нее худеть. Я велел Розе подать мне счеты. Она показала мне, что за 2 года (1823 и 4) ей ничего не платили (?). И считает по 200 руб. на год, итого 400 рублей. - По моему счету ей следует 100 р. Наличных денег у ней 300 р. Из оных 100 выдам ей, а 200 перешлю в П."етер"Б."ург". Узнай и отпиши обстоятельно, сколько имянно положено ей благостыни и заплачено ли что-нибудь в эти 2 года. Я нарядил комитет, составленный из Василья, Архипа и старосты. Велел перемерить хлеб и открыл некоторые злоупотребления, т. е. несколько утаенных четвертей. Впроччем, она мерзавка и воровка. Покаместь я принял бразды правления. 	Ты спрашиваешь, зачем пишу я Булгарину? потому что он мне друг. Есть у меня еще друзья: Сабуров Яшка, Муханов, Давыдов и проч. Эти друзья не в пример хуже Б."улгарина". Они на днях меня зарежут - покаместь я почтенному Фаддею Венедиктовичу послал 2 отрывка из Онегина, которых нет (10) ни у Дельвига, ни у Бестужева не было и не будет.... а кто виноват? все друзья, все треклятые друзья. 	Кланяйся моему другу Воейкову. Над или под Морем и Землею должно было поставить Идиллия Мосха. От этого я бы не удавился - а Бион старик при своем остался б. То же и об Ив."ане" Ив."ановиче" Парни - но тут я сам виноват. 	Если придет тебе пакет на имя Дельвига, то распечатай - позволяю. Плетнева цалую и буду писать. 	Да пришлите же мне Старину и Талию, господи помилуй не допросишься. Здесь письмо к Изд."ателю" или "---------" Н."евского" А."льманаха". Прочитай его да доставь. Он, каналья, лжет на меня в афишках да мне присылает свое вранье - добро! Начало Кота Измайлова очень мило. 	P.S. Слепой поп перевел Сираха (смотр. Инв."алид" • какой-то), издает по подписке - подпишись на несколько экз.
 140. П. А. Плетнев - Пушкину. 3 марта 1825 г. Петербург.
 3 марта. 1825. С. п. б.
 	Нынешнее письмо будет рапортом, душа моя, об Онегине. Я еще, кажется, не извещал тебя подробно о нем. 	Напечатано 2400 экз. Условие заключил я со Слениным, чтобы он сам продавал и от себя отдавал, кому хочет, на комиссию, а я, кроме него, ни с кем счетов иметь не буду. За это он берет по 10 процентов, т. е. нам платит за книжку 4 р. 50 ко., продавая сам по 5 руб. За все экз., которых у него не будет в лавке, он платит деньги сполна к каждому 1 числу месяца для отсылки к тебе или как ты мне скажешь. 	1-го марта, т. е. через две недели по поступлении Онегина в печать, я уже не нашел у него в лавке 700 экз., следовательно, он продал, за вычетом процентов своих, на 3150 рублей. 	Из этой суммы я отдал:
 1) За бумагу (белую и обертошную) 397 руб. 2) За набор и печатание - -	220 - 3) За переплет	- - - 123 - 4) За пересылку экземпляров тебе, Дельвигу, отцу и дяде (твоим) -	 5 - 				 ---- 				И того 745
 	Из оставшейся 2.405 р. суммы Сленин вычел 500 руб., которые я взял у него для отсылки к тебе еще прежде, нежели Онегин отпечатался. 	Я было думал ныньче прислать к тебе последние 1905 руб., но брат Лев истребовал от Сленина, по твоему предписанию 2.000 рублей на выкуп от Всеволодского рукописи твоих мелких стихотворений. По этому случаю ты нынешний месяц остаешься без денег, даже в долгу 95 рублей. 	Итак запиши, что из доходов Онегина ты уже израсходовал ровно 3245 рублей. 	Думаю, что вещун Д."ельвиг" возвратился из Витебска в Михайловское. Поцелуй его за меня и скажи, что я не писал ему туда в другой раз, не надеясь, что б мое письмо его там застало. От него ты узнаешь, что с Ольдекопом делать нечего. Но все-таки твои новые издания у меня не выходят из головы. Они тебе дадут много. Подумай об этом с Д."ельвигом". Только надобно все лучше устроить и побольше прибавить нового. Тогда на руках ничего не останется. Впрочем делай, как считаешь лучше. Скажи Д."ельвuгу", что мне без него грустно. Я надеюсь скоро принять его в объятия - и с новым вдохновением. 	Жуковский работает все около астрономии. Чернец Козлова скоро выйдет. Полярная Зв."езда" печатается, также Рылеева Думы и Войнаровский. 	Не знаю, от чего журналисты тебе не присылают своих непотребностей. Верно ждут от тебя послания. Каченовский все хлопочет о Кавказск."ом" Пл."еннике", а его бедного уж нет и в лавках. 	Вяземский болен - и не на шутку. Говорят, что трудно поднять его. А Булгарин так, слава богу, жирнее день ото дня.
 	 О, провидение! Роптать я не дерзаю;
 	Но...
 141. Л. С. Пушкину. Конец февраля - начало марта 1825 г. Михайловское.
 	Я было послал это в С."ын" О."течества", да кажется журнал сей противу меня восстанет, судя по сухому объявлению Пчелы. В таком случае мне не годится там явиться, как даннику атамана Греча и есаула Булг"арина". Дарю отрывки тебе: печатай, где хочешь.
 142. А. А. Бестужев - Пушкину. 9 марта 1825 г. Петербург.

 9. Марта. 1825.
 	Долго не отвечал я тебе, любезный Пушкин, не вини: был занят механикою издания Полярной. Она кончается (т. е. оживает), и я дышу свободнее и приступаю вновь к литературным спорам. Поговорим об Онегине. 	Ты очень искусно отбиваешь возражения на счет предмета - но я не убежден в том, будто велика заслуга оплодотворить тощее поле предмета, хотя и соглашаюсь, что тут надобно много искуства и труда. Чудно привить яблоки к сосне - но это бывает, это дивит, а все-таки яблоки пахнут смолою. Трудно попасть горошинкой в ушко иглы, но ты знаешь награду, которую назначил за это Филипп! Между тем как убить в высоте орла, надобно и много искуства и хорошее ружье. Ружье - талант, птица - предмет [и] - для чего ж тебе из пушки стрелять в бабочку? - Ты говоришь, что многие гении занимались этим - я и не спорю, но если они ставили это искуство выше изящной, высокой поэзии - то верно шутя [и] слово Буало, будто хороший куплетец лучше иной поэмы, нигде уже ныне не находит верующих, ибо Рубан, бесталанный Рубан написал несколько хороших стихов, но читаемую поэму напишет не всякой Проговориться не значит говорить, блеснуть можно и не горя. Чем выше предмет, тем более надобно силы, чтобы объять его - его постичь, его одушевить. Иначе ты покажешься мошкою на пирамиде - муравьем, который силится поднять яйцо орла. - Одним словом как бы ни был велик и богат предмет стихотворения - он станет таким только в руках гения. Сладок сок кокоса, но для того, чтоб извлечь его, потребна не ребяческая сила. В доказательство тому приведу и пример: что может быть поэтичественнее Петра? И кто написал его сносно? Нет, Пушкин, нет, никогда не соглашусь, что поэма заключается в предмете, а не в исполнении! - Что свет можно описывать в поэтических формах - это несомненно, но дал ли ты Онегину поэтические формы, кроме стихов? поставил ли ты его в контраст со светом, чтобы в резком злословии показать его резкие черты ? - Я вижу франта, который дутой. и телом предан моде - вижу человека, которых тысячи встречаю на яву, ибо самая холодность и мизантропия и странность теперь в числе туалетных приборов. Конечно многие картины прелестны, - но они не полны, ты схватил петербургской свет, но не проник в него. Прочти Бейрона; он, не знавши н ашего Петербурга, описал его схоже - там, где касалось до глубокого познания людей. У него даже притворное (11) пустословие скрывает в себе замечания философские, а про сатиру и говорить нечего. Я не знаю человека, который бы лучше его, портретнее его очеркивал характеры, схватывал в них новые проблески страстей и страстишек. И как зла, и как свежа его сатира! Не думай однакож, что мне не нравится твой Онегин, напротив. Вся ее мечтательная часть прелестна, но в этой части я не вижу уже Онегина, а только тебя. Не отсоветываю даже писать в этом роде, ибо он должен нравиться массе публики, - но желал бы только, чтоб ты разуверился в превосходстве его над другими. Впрочем мое мнение не аксиома, но я невольно отдаю преимущество тому, что колеблет душу, что ее возвышает, что трогает русское сердце: а мало ли таких предметов - и они ждут тебя! Стоит ли вырезывать изображения из яблочного семячка, подобно браминам индейским, когда у тебя, в руке резец Праксителя? Страсти и время не возвращаются - а мы не вечны!!! - Озираясь назад, вижу мое письмо, испещренное сравнениями - извини эту глинкинскую страсть, которая порой мне припадает. Извини мою искренность, я солдат и говорю прямо, в ком вижу прямое дарование. Ты великой льстец на счет Рылеева, и (12) так же справедлив, сравнивая себя с Баратынским в элегиях, как говоря, что бросишь писать от [него] первого поэмы - унижение паче гордости. Я напротив скажу, что, кроме поэм, тебе ничего писать не должно. Только избави боже от эпопеи. Это богатый памятник словесности - но надгробный. Мы не греки и не римляне, и для нас другие сказки надобны. 	О здешних новостях словесных и бессловесных не многое можно сказать. Они очень не длинны по [содержанию] объему, но весьма, по скуке. Скажу только, что Козлов написал Чернеца и говорят недурно. У него есть искры чувства, но ливрея поэзии по нем еще не обносилась, и не дай бог судить о Бейроне по его переводам: это лорд в Жуковского пудре. Н. Языков точно имеет весь запас поэзии: чувства и охоту учиться, но пребывание его на родине не много дало полету воображению. Пьэсы в П."олярной" З."везде" только что отзываются прежними его произведениями. Что же касается до Бар"атынско"го - я перестал веровать в его талант. Он исфранцузился вовсе. Его Эдда есть отпечаток ничтожности, и по предмету и по исполнению, да и в самом Черепе я не вижу целого - одна мысль, хорошо выраженная, и только. Конец - мишура. Бейрон не захотел после Гамлета пробовать этого сюжета и написал [только] забавную надпись - о которой так важно толкует Плетнев. Скажу о себе: я с жаждою глотаю английскую лит-ру, и душой [доволен] благодарен английскому языку - он научил меня мыслить, он обратил меня к природе - это неистощимый источник! Я готов даже сказать Il n'y a point du salut hors la littйrature Anglaise. Если можешь, учись ему. Ты будешь заплочен сторицею за труды. Будь счастлив, сколько можно вот желание твоего - Алек. Бестужева.
 143. К. Ф. Рылеев - Пушкину. 10 марта 1825 г. Петербург.
 	Не знаю, что будет Онегин далее: быть может в следующих песнях он будет одного достоинства с Дон Жуаном: чем дальше в лес, тем больше дров; но теперь он ниже Бахчисарайского Фонтана и Кавказ."ского" Пленника. Я готов спорить об этом до второго пришествия. 	Мнение Байрона, тобою приведенное, несправедливо. Поэт, описавший колоду карт лучше, нежели другой деревья, не всегда выше своего соперника. У каждого свой дар, своя Муза. Майкова Елисей прекрасен; но был ли бы он таким у Державина, не думаю, несмотря на превосходства таланта его пред талантом Майкова. Державина Мириамна никуда не годится. Следует ли из того, что он ниже Озерова? 	Несогласен и на то, что Онегин выше Бахчисар."айского" Фонтана в Кавк."азского" Пленника, как творение искусства. Сделай милость, не оправдывай софизмов Воейковых: им только дозволительно ставить искусство выше вдохновения. Ты на себя клеплешь и взводишь бог знает что. 	Думаю, что ты получил уже из Москвы Войнаровского. По некоторым местам ты догадаешься, что он несколько ощипан. Делать нечего. Суди, но не кляни. Знаю, что ты не жалуешь мои Думы, не смотря на то я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их и печатать в полном собрании. Но за то убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынской, Годунов и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей. Полярная Звезда выйдет на будущей неделе. Кажется она будет лучше двух первых. Уверен заране, что тебе понравится первая половина взгляда Бестужева на словесность вашу. Он в первый раз судит так основательно н так глубокомысленно. Скоро ли ты начнешь печатать Цыган?
 Рылеев. Марта 10 дня.
 	Чуть не забыл о конце твоего письма. Ты великой льстец: вот все, что могу сказать тебе на твое мнение о моих поэмах. Ты завсегда останешься моим учителем в языке стихотворном. Что Дельвиг? Не у тебя ли он? Здесь говорят, что он опасно заболел.
 144. И. И. Пущин - Пушкину. 12 марта 1825 г. Москва.
 	Здравствуй, любезнейший Пушкин. 	До сих пор жду от тебя ответа и не могу дождаться. Хоть прозой уведомить меня надобно, получил ли ты посланные мною деньги. - 	Между тем я к тебе с новым гостинцем. Рылеев поручил мне доставить тебе труды его - с покорностию отправляю. - 	Вяземской был очень болен. Теперь однако вышел из опасности: я вижу его довольно часто - и всегда непременно об тебе говорим. Княгиня - большой твой друг. 	Хлопотавши здесь по несносному изданию с Селивановским, я между прочим узнал его желание сделать второе издание твоих трех поэм, за которые он готов дать тебе 12-ть тысяч. Подумай и употреби меня, если надобно, посредником между вами. - Впрочем советовал бы также поговорить об этом с петербургскими книгопродавцами, где гораздо лучше издаются книги. - 	Все тебе желают мильон хорошего. Мы ждем Ломоносова на-днях из Парижа.
 Твой Иван Пущин. Марта 12-го. Знамен. день.
 145. Л. С. Пушкину. 14 марта 1825 г. Тригорское.
 	Брат, обнимаю тебя и падам до ног. Обнимаю также и Алжирца Всеволожского. Перешли же мне проклятую мою рукопись - и давай уничтожать, переписывать и издавать. Как жаль, что тебя со мною не будет! дело бы пошло скорее и лучше - Дельвига жду, хоть он и не поможет. [Он] У него твой вкус, да не твой почерк. Элегии мои переписаны - потом послания, потом смесь, потом благословясь и в цензуру. 	Душа моя, горчицы, рому, что-нибудь в уксусе - да книг: Conversations de Byron, Мймоires de Fouchй, Талию, Старину, да Sismondi (littйrature) да Schlegel (dramaturgie), если есть (13) y St. Florent. Хотел бы я также иметь Новое Изд."ание" Собр."ания" Рус."ских" Стих."отворений", да дорого - 75 р. Я и за всю Русь столько не даю. Посмотри однакож. 	Каченовский восстал на меня. Напиши мне, благопристоен ли тон его критик - если нет - пришлю эпиграмму. 	У вас ересь. Говорят, что в стихах - стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее истребить это гонением, кнутом, кольями, песнями на голос Один сижу во компании и тому под. 	Ан."на" Ник."олаевна" тебе кланяется и очень жалеет, что тебя здесь нет; потому что я влюбился и миртильничую. Знаешь ее кузину Ан."ну" Ив."ановну" В."ульф"? ecce femina! 	Мочи нет, хочется Дельвига. Писал я тебе о калошах? не надобно их. Гнедича песни получил. На днях буду писать ему с претензиями. Покаместь благодари его - думаю, что экз. Оне."гина" ты ему от меня поднес, ч"то" (14) касается до оных дам, надеюсь, что это шутка. А чего доброго! Однакож это было бы мне во всяком случае очень неприятно.
 Тригорское 14 марта.
 	Достань у Рылеева или у Бестужева мои мелкие стихотв. и перешли мне скорее. 	"Что ж ты обещался мне прислать Парни?"
 "Приписка Анны Николаевны Вульф:" 	I and my sister make you our compliments from our hearts and souls. (15)

 Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину.
 146. Л. С. Пушкину. 14 марта 1825 г. Михайловское.
 По получению рукописи. 14 марта.
 	Напрасно воображаешь ты, что я на тебя сержусь - и не думал. Несколько раз писал тебе, видно еще до тебя не дошло. Всеволожской со мною шутит. Я должен ему 1000, а не 500, переговори с ним и благодари очень за рукопись. Он славный человек, хоть и женится. Тотчас займусь новым собранием и перешлю тебе. 	Ради бога, погоди в рассуждение отставки. М. б. тебя притесняют без ведома царя. Просьбу твою могут почесть следствием моего внушения etc. etc. etc. - Погоди хоть Дельв."ига". 	Уведомь о Баратынском - свечку поставлю за Закревского, если он его выручит.
 147. Л. С. Пушкину и П. А. Плетневу. 15 марта 1825 г. Михайловское.
 Брат Лев и брат Плетнев!
 	Третьего дня получил я мою рукопись. Сегодня отсылаю все мои новые и старые стихи. Я выстирал черное белье на скоро, а новое сшил на живую нитку. Но с вашей помощию надеюсь, что барыня публика меня по щекам не прибьет, как непотребную прачку. 	Ошибки правописания, зн. препинания, описки, бессмыслицы - прошу самим исправить - у меня на то глаз недостанет. - В порядке пиэс держитесь также вашего благоусмотрения. Только не подражайте изданию Батюшкова - исключайте, марайте с плеча. Позволяю, прошу даже. Но для сего труда возьмите себе в помощники Жуковского, не во гнев Булгарину, и Гнедича, не во гнев Грибоедову. Эпиграфа или не надо, или из A. Chйnier. Виньэтку бы не худо; даже можно, даже нужно - даже ради Христа, сделайте; имянно: Психея, которая задумалась над цветком. (К стати: что прелестнее строфы Ж"уковского" - Он мнил, что вы с ним однородные и следующей. Конца не люблю). Что, если б волшебная кисть Ф. Толстого.... -
 	 Нет! слишком дорога! 	 А ужесть, как мила!.....
 	К тому же, кроме Уткина, ни чей резец не достоин его карандаша. - Впроччем это все наружность. Иною прелестью пленяется... 	Пересчитав посылаемые вам стихотворения, нахожу 60 или около (ибо часть подземным богам непредвидима). Бируков, человек просвещенный; кроме его я ни с кем дела иметь не хочу. Он и в грозное время был милостив и жалостлив. Ныне повинуюсь его приговорам безусловно. - 	Что сказать вам об издании? Печатайте [не] каждую пиэсу на особенном листочке, исправно, чисто, как послед. изд. Жук."овского" - и пожалуйста без &_0035_237_019_0 и без ===== вся эта пестрота безобразна и напоминает Азию. Заглавие крупными буквами - и а la ligne. - Но каждую штуку особенно - хоть бы из 4 стихов состоящую - (разве из двух, так можно а la ligne и другую). 	60 пиэс! довольно ли будет для 1 тома? не прислать ли вам для наполнения Ц."аря" Никиту и 40 его дочерей? Брат Лев! не серди журналистов! дурная политика! Брат Плетнев! не пиши добрых критик! Будь зубаст и бойся приторности! 	Простите, дети! Я пьян.
 15 марта.
 148. А. А. Дельвиг - Пушкину. 20 марта 1825 г. Витебск.
 20 марта
 	Милый Пушкин, вообрази себе, как меня судьба отдаляет от Михайловского. Я уж был готов отправиться за Прасковьей Александровной к тебе, вдруг приезжает ко мне отец и берет с собою в Витебск. Отлагаю свиданье наше до 11-го марта, и тут вышло не по моему. На четвертый день приезда моего к своим попадаюсь в руки короткой знакомой твоей, в руки Горячки, которая посетила меня не одна, а с воспалением в правом боку и груди. Кровопускание и шпанские мухи [пре"кратили"] сократили их посещение, и я теперь выздоравливаю и собираюсь выехать из Витебска в четверг на святой недели, следственно в субботу у тебя буду. Из Петербурга я несколько раз писал к тебе: но у меня был человек немного свободно-мыслящий. Он не полагал за нужное отправлять мои письма на почту. Каково здоровье твое, душа моя? Ежели ты получишь письмо мое в начале страстной недели, то еще успеешь отвечать мне, когда найдешь это приятным для себя. Я ничего не знаю петербургского, и ты меня можешь поподчивать новостями оного. Хотя литературные новости наши более скучны и досадны, [чем] нежели занимательны. Онегин твой у меня, читаю его и перечитываю и горю нетерпением читать продолжение его, которое должно быть, судя по первой главе, любопытнее и любопытнее. Целую крылья твоего Гения, радость моя. 	Прощай, до свидания. Дельвиг. 	Отец, мать и сестра Антонида тебе кланяются.
 149. А. А. Бестужеву. 24 марта 1825 г. Михайловское.
 	Во-первых пришли мне свой адрес, чтоб я не докучал Булгарину. Рылееву не пишу. Жду сперва Войнаровского. Скажи ему, что в отношении мнения Байрона, он прав. Я хотел было покривить душой, да не удалось. И Bowles и Byron в своем споре заврались; у меня есть на то очень дельное опровержение. Хочешь перешлю? переписывать скучно. Откуда ты взял, что я льщу Рылееву? мнение свое о его думах я сказал вслух и ясно, о поэмах его также. Очень знаю, что я его учитель в стихотв. языке - но он идет своею дорогою. Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай - да чорт его знал. Жду с нетерпением Войнаровского и перешлю ему все свои замечания. Ради Христа! чтоб он писал - да более, более! 	Твое письмо очень умно, но все-таки ты не прав, все-таки ты смотришь на Онегина не с той точки, все-таки он лучшее произведение мое. Ты сравниваешь первую главу с Д."он" Ж."уаном". - Никто более меня не уважает Д."он" Ж."уана" (первые 5 пес., других не читал), но в нем ничего нет общего с Онег."иным". Ты говоришь о сатире англичанина Байрона и сравниваешь ее с моею, и требуешь от меня таковой же! Нет, моя душа, многого хочешь. Где у меня сатира? о ней и помину нет в Евг."ении" Он."егине". У меня бы затрещала набережная, если б коснулся я сатире. Самое слово сатирический не должно бы находиться в предисловии. Дождись других песен.... Ах! Если б заманить тебя в Михайловское!.... ты увидишь, что если уж и сравнивать Онегина с Д."он" Ж."уаном", то разве в одном отношении: кто милее и прелестнее (gracieuse) Татьяна или Юлия? 1-ая песнь просто быстрое введение, и я им доволен (что очень редко со мною случается). Сим заключаю полемику нашу.... Жду П."олярной" З."везды". Давай ее сюда. Предвижу, что буду с тобою согласен в твоих мнениях литературных. Надеюсь, что наконец отдашь справедливость Катенину. Это было бы к стати, благородно, достойно тебя. Ошибаться и усовершенствовать суждения [наши] свои сродно мыслящему созданию. Бескорыстное признание в оном требует душевной силы. Впроччем этому буду рад для Катенина, а для себя жду твоих повестей; да возьмись за роман - кто тебя держит. Вообрази: у нас ты будешь первый во всех значениях этого слова; в Европе также получишь свою цену - во-первых, как истинный талант, во-вторых по новизне предметов, красок etc... Подумай, брат, об этом на досуге..... да тебе хочется в ротмистра!
 24 март. Михайловское.
 150. В. Ф. Вяземской. 24 марта 1825 г. Михайловское.
 	Chиre et respectable Princesse, votre lettre ma navrй le c-ur. Je n'avais pas l'idйе du malheur qui vous est arrivй; je n'essaierai pas de vous consoler, mais je partage du fond de l'вме vos chagrins et vos angoisses. J'esриre qu'а l'heure qu'il est le Prince et les enfants sont convalescents. Puisqu' Онегин peut le distraire, le m'en vais dиs ce moment me mettre а le copier et je lui enverrai. J'йсrirai aussi а mon frиre pour qu'il lui envoуй ce qu'il peut avoir de mes vers. Je demande seulement au Prince qu'il garde tout cela pour lui seul, et qu'il n'en lise rien а personne au monde. 	P."ouchtchine" a eu tort de vous parler de mes inquiйtudes et de mes conjectures qui se sont trouvйеs fausses. Je n'ai aucune relation avec O."dessa", j'ignore complиtement ce qui s'y passe. 	Chиre Princesse, soyez tranquille, s'il est possible. Donnez-moi des nouvelles de Votre famille et comptez-moi toujours au nombre de ceux qui vous sont le plus dйvouйs. 	 24 mars.

 Адрес: Ее сиятельству княгине Вере Федоровне Вяземской. В Москве. В Чернышевском переулке, в собств. доме.
 151. К. Ф. Рылеев - Пушкину. 25 марта 1825 г. Петербург.
 	Спешим доставить тебе Звезду. Уверены, что она понравится Пушкину и заранее радуемся этому. Она здесь всем пришла по сердцу. Это хоть не совсем хороший знак; но уверены, что в ней есть довольно и таких пьес, которых похвалить не откажутся и истинные ценители произведений нашего Парнасса. Мы много одолжены нашим добрым поэтам и прозаикам за доставленные пьесы, но как благодарить тебя, милый Поэт, за твои бесценные подарки нашей Звезде? От Цыган все без ума. Разбойникам, хотя и давнишным знакомцам, также чрезвычайно обрадовались. Теперь для Звездочки стыдимся и просить у тебя что-нибудь; так ты наделял нас. На последнее письмо я еще не получал от тебя ответа. Уж не сердишься ли за откровенность мою? Это кажется тебе не в пору; ты выше этого. Что Дельвиг? По слухам он должен быть у тебя. Радуюсь его выздоровлению и свиданию вашему. С нетерпением жду его, чтоб выслушать его мнение об остальных песнях твоего Онегина. Не пишешь ли ты еще чего? Что твои записки? Чем ты занимаешься в праздное время? Мы с Бестужевым намереваемся летом проведать тебя: будет ли это к стати? Вот тебе несколько вопросов, на которые буду ожидать ответа.
 Твой Рылеев. Марта 25 дня 1825.
 152. Л. С. Пушкину. 27 марта 1825 г. Михайловское.
 	Душа моя, что за прелесть бабушкин кот! я перечел два раза и одним духом всю повесть, теперь только и брежу Тр."ифоном" Фал."елеичем" Мурлыкиным. Выступаю плавно, зажмуря глаза, повертывая голову и выгибая спину. Погорельский ведь Перовский, не правда ли? 	Об (16) Вяз."емском" получил известие. Перешли ему, душа моя, все, что ты имеешь на бумаге и в памяти из моих новых (17) сочинений. Этим очень обяжешь меня и загладишь пакости твоего чтеньебесия. 	Получил ли ты мои стихотворенья? Вот в чем должно состоять предисловие: Многие из сих стихотворений - дрянь и недостойны внимания россейской публики - но как (18) они часто бывали печатаны бог весть кем, чорт знает под какими заглавиями, с поправками наборщика и с ошибками издателя - так вот они, извольте-с кушать-с, хоть это-с "-----"-с (сказать это помягче). 2) Мы (сиречь Издатели) должны были из полного собрания выбросить многие штуки, которые могли бы показаться темными, будучи написаны в обстоятельствах неизвестных или малозанимательных для почтеннейшей публики (россейской) или могущие быть занимательными (19) единственно некоторым частным лицам, или слишком незрелые, ибо г. Пшк. изволил печатать свои стишки в 1814 году (т. е. 14"-ти" лет), (20) или как угодно. 	3) Пожалуйста без малейшей похвалы мне. Это непристойность и в Бахч."исарайском" Ф."онтане" я забыл заметить это Вяземскому. 4) Все это должно быть выражено романтически, без буфонства. Напротив. Во всем этом полагаюсь на Плетнева. Если я скажу, что проза его лучше моей, ведь он не поверит - ну по крайней мере столь же хороша. Доволен ли он? Да перешли на всякой случай это предисловие в Михайловское, [я] а я пришлю вам замечанья свои. 	Когда пошлешь стихи мои Вяземскому, напиши ему, чтоб он никому не давал, потому что эдак меня опять обокрадут - а у меня нет родительской деревни с соловьями и с медведями. Прощай. Сестру поцалуй. 	Великая Пятница.
 	Я Телеграфом очень доволен - и мышлю или мыслю поддержать его. Скажи это и Жуковскому. Дельвига (21) нет еще! 	Так как Воейков ведет себя хорошо, то думаю прислать и ему стихов - то ли дело не красть, не ругаться по матерну, не перепечатывать, писем не перехватывать и проч. - люди не осудят, а я скажу спасибо. 	Тиснуть еще стихи к."нягине" Голиц."ыной"-Суворовой, возьми их от нее. Думаю, что Посл."ание" к Ов."идию", Вчера был день и Море могут быть, разнообразия ради, помещены в Элегиях - да и вообще можно переменить весь порядок. R."йроnse" S."'il" V."ous" P."lait" 	[Не напечатать ли в конце Воспоминания в Ц."арском" С."еле" с Notой, что они писаны мною 14"-ти" лет - и с выпискою из моих Записок (об Державине) ась?] 								 Нет. 	Да тиснуть еще мою Птичку [да 4 стиха о дружбе: Что дружба? легкой пыл похмелья]. (22)
 153. И. И. Пущин - Пушкину. 2 апреля 1825 г. Москва.
 	Наконец получил послание твое в прозе, любезный Пушкин! Спасибо и за то. За проклятую dйlicatesse я с княгиней бранился; она велела сказать тебе, что ты хорошо сделаешь, когда при деньгах пришлешь ей долг, что она отнюдь не хочет тебе его простить. Только желает, чтоб ты тогда ей заплатил, когда сам будешь иметь довольное количество монеты. - 	Вяземской совсем поправился, начал выезжать. Все тузы московские тебе кланяются и с большим удовольствием читают Онегина. 	Мы ждем сюда дипломата Ломоносова, который уже в Петербурге. - Будь здоров.
 Твой Иван Пущин Москва. 2-го апреля.

 Адрес: Ее высокоблагородию Прасковье Александровне Осиповой. В Опочке. Для доставления в село Троегорское. А вас покорно прошу отослать А. С. Пушкину.
 154. П. А. Вяземскому. Конец марта - начало апреля 1825 г. Михайловское.
 	Надеюсь, что ты выздоровил - с нетерпением ожидаю о том официального известия. Брат перешлет тебе мои стихи, я переписываю для тебя Онегина - желаю, чтоб он помог тебе улыбнуться. В первый раз улыбка читателя me sourit (Извини эту плоскость: в крови!..). А между тем будь мне благодарен - отроду не для кого ничего не переписывал, даже для Голицыной - из сего следует, что я в тебя влюблен, как Кюхельбекерской Державин в Суворова. 	Занимает ли еще тебя россейская литература? я было на Полевого очень ощетинился за Невск."ий" Альм."анах" и за пародию Жуковского. Но теперь с ним помирился. Я даже такого мнения, что должно непременно поддержать его журнал. Хочешь? Я согласен. 	Стихотворения мои отосланы в Пет"ер"б."ург" под Бирукова. Почти все известно уже. Но все нужно было соединить во едино. Изо всего, что должно было предать забвению, более всего жалею о своих эпиграммах - их всех около 50 и все оригинальные - но по несчастию я могу сказать, как Chamfort: Tous ceux contre lesquels j'en ai fait sont encore en vie, a (23) с живыми - полно, не хочу ссориться. 	Из послания к Чедаеву вымарал я стихи, которые тебе не понравились - [но] единственно для тебя, из уважения к тебе - а не потому, что они другим не по нутру. 	Кланяйся Давыдову, который забыл меня. Сестра Ольга в него влюблена и поделом. К стати или нет: он критиковал ей в Бахч."исарайском" Фонт."ане" Заремины очи. Я бы с ним согласился, если б дело шло не о востоке. Слог восточный был для меня образцом, сколько возможно нам, благоразумным, холодным европейцам. К стати еще - знаешь, почему не люблю я Мура? - потому что он черес чур уже восточен. Он подражает ребячески и уродливо - ребячеству и уродливости Саада, Гафиза и Магомета. - Европеец, и в упоении восточной роскоши, должен сохранить вкус и взор европейца. Вот почему Байрон так и прелестен в Гяуре, в Абидосской Невесте и проч. -
 155. П. А. Вяземскому. 7 апреля 1825 г. Михайловское.
 7 апреля.
 	Нынче день смерти Байрона - я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба божия боярина Георгия. Отсылаю ее к тебе. 	Онегина переписываю. Немедленно и он явится к тебе. 	Сейчас получил я Войнаровского и Думы с письмом Пущина - предложение Селивановского, за 3 поэмы 12.000 р., кажется, должен я буду отклонить по причине новой типографической плутни. Бахч."исарайский" Ф."онтан" перепечатан. 	Прощай, милый, у меня хандра, и нет ни единой мысли в голове моей - кланяйся жене. Я вам обоим душою предан. 	 А. П.

 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в собств. доме в Чернышевском переулке.
 156. Л. С. Пушкину. 7 апреля 1825 г. Тригорское.
 	Сей час получил от тебя письмо и повестку, вероятно от Плетнева. Письмо А."нне" Н."иколаевне" отдал не прочитав и сжег его тотчас (из опасения - или из ревности, как хочешь). Она в претензии за твои нежности и за то, что они тебя усыпили. - Полярн"ой" еще не получил. Справься ради бога об Фонт."ане". Селивановский предлагает мне 12000 р., а я должен от них отказаться - эдак с голоду умру - с отцом да с Ольдекопом. Прощай, я бешен. 	Благодарю очень за Отр."ывок" из письма Бар."атынского". Дельвига здесь еще нет. 	On vous permet d'йсrire des lettres - mais sous l'adresse de notre soeur (пойми!). C'est ainsi, voyez-vous, que j'йсris а Анна Ив."ановна" В."ульф", sous le nom d'Euphrosine. Господи Суси Христе! Quelles misиres!.. Цалуй Ольгу.
 "Приписка Анны H. Вульф:" 	Quelle amabilitй et dans quelle humeur charmante est lui!!! - Comment osezvous m'йсrire une lettre comme cela. C'est bien que votre frиre a pris la peine de la brыler pour moi! - Да еще смели прибавить прибавление об оном в письме к вашему брату.	 !!!
 	Вот тебе мой вчерашний im-promptu 	Семейственной любви и нежной дружбы ради 	Хвалю тебя, сестра! не спереди, а сзади. Сожги же это, показав ей.
 Variantes en l'honneur de M-lle NN 	 Почтения, любви и нежной дружбы ради 	 Хвалю тебя, мой друг, и спереди и сзади. 	M-lle NN находит, что первый текст тебе приличен. Honny soit etc... 	Я заказал обедню за упокой души Байрона (сегодня день его смерти). А."нна" Н."иколаевна" также, и в обеих церквах Триг."орского" и Вор."онича" происходили молебствия. Это немножко напоминает la Messe de Frйdйric II pour le Repos de l'вме de M-r de Voltaire. Вяз"емском"у посылаю вынутую просвиру отцом Шкодой - за упокой поэта.

 Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину.
 157. А. С. Шишкову. Около 7 апреля 1825 г. Михайловское. (Черновое)
 	Г. Ольдекоп в прошлом 1824 году перепечатал мое сочинение Бах."чисарайский" Фонтан без моего соизволения - чем и лишил меня 3000. Отец мой с."татский" с."оветник" С. Л. Пуш"кин", хотя и жаловался вашему в."ысокопревосходительству" за сие неуважение собственности, но не только не получил удовлетворения, но еще уверился я из письма вашего в том, что г. Ольдекоп пользуется вашего высокопревосходительства покровительством. Выкл."юченный" из службы, след. не получая жалования и не имея другого дохода, кроме своих сочинений, решился я прибегнуть с жалобою к самому вашему высокопревосходительству, надеясь, что вы не захотите лишить меня хлеба - не из личного неудовольствия противу г. Ольд."екопа", совсем для меня незнакомого, но единственно для охранения себя от воровства.
 158. А. Н. Вульфу. Март - апрель (до 20) 1825 г. Тригорское.
 	Любезный Алексей Николаевич - Благодарю Вас за воспоминанья. Обнимаю вас братски. Также и Языкова - послание его и чувствительная Элегия - прелесть - в послании, после тобой хранимого певца, стих пропущен. А стих Языкова мне дорог. Перешлите мне его. 	 А. П.
 "Приписка П. А. Осиповой на обороте:" 	Очень хорошо бы было, когда б вы исполнили ваше предположение приехать сюда. Алексей, нам нужно бы было потолковать и о твоем путешествии. Хотя я не имею чести знать Языкова, но от моего имяни пригласи его, чтоб он оживил Тригорское своим присутствием.
 159. Л. С. Пушкину. 22 и 23 апреля 1825 г. Михайловское.
 	Фуше, Oeuvres dram."atiques" (24) de Schiller, Schlegel, Don Juan (последние 6-ая и пр. песни), новое Wal."ter" Scott, Сибирской Вестник весь - и все это через St. Florent, а не через Сленина. - Вино, вино, ром (12 буты.), горчицы, Fleur d'Orange, чемодан дорожный. Сыру лимбург."ского" (книгу об верховой езде - хочу жеребцов выезжать: вольное подражание Alfieri и Байрону). 	Как я был рад баронову приезду. Он очень мил! Наши барышни все в него влюбились - а он равнодушен, как колода, любит лежать на постеле, восхищаясь Чигринским Старостою. Приказывает тебе кланяться, мысленно тебя цалуя 100 раз, желает тебе 1000 хороших вещей: (наприме. устриц).
 	23. 	Сей час получил письмо от тебя. Благодарю за обещание предисловия. Думаю, что можно начать благословясь. О посл."ании" к Ч."едаеву" скажу тебе, что пощечины повторять не нужно - Толстой явится у меня во всем блеске в 4-ой песне Онег."ина", если его пасквиль этого стоит, и посему попроси его эпиграмму и пр. (25) от Вяземского (непременно). Ты, голубчик, не находишь толку (26) в моей луне - что ж делать, а напечатай уж так. Если Сабуров не уехал еще в Одессу, то попроси его обо мне там ничего не врать. Жалею, что не могу быть уверену и в твоей молчаливости. Скажи сестре, что я поссорил ее с Ан."ной" Ник."олаевной", показав и не читав (27) нечаянно письмо, где она говорит: elle me boude mais je m'en fous или подобное. Я Анету увер"ил, ч"то сестра сердится очень на нее, и все чер"ез тв"ои (28) сплетни. 	Des bretelles 	 Des bottes (или ненужно). 	Плетневу поклон да пара слов - на днях к нему пишу. (29)

 Адрес: Брату.
 160. В. А. Жуковский - Пушкину. 15 - начало 20-х чисел апреля 1825 г. Петербург.
 	Мой милый друг, прошу тебя отвечать как можно скорее на это письмо, но отвечай человечески, а не сумасбродно. Я услышал от твоего брата и от твоей матери, что ты болен: правда ли это? Правда ли, что у тебя в ноге есть что-то похожее на аневризм, и что ты уже около десяти лет угощаешь у себя этого постояльца, не говоря ни кому ни слова. Причины такой (30) таинственной любви к аневризму я не понимаю и никак не могу ее разделять с тобою. Теперь это уже не тайна и ты должен позволить друзьям твоим вступиться в домашние дела твоего здоровья. Глупо и низко не уважать жизнь. Отвечай искренно и не безумно. У вас в Опочке некому хлопотать о твоем аневризме. Сюда перетащить тебя теперь невозможно. Но можно, надеюсь, сделать, чтобы ты переехал на житье и леченье в Ригу. Согласись, милый друг, обратить на здоровье свое то внимание, которого (31) требуют от тебя твои друзья и твоя будущая прекрасная слава, которую ты должен, должен, должен взять (теперешняя никуда не годится - не годится не потому единственно, что другие признают ее такою, нет более потому, что она не согласна с твоим достоинством); ты должен быть поэтом России, должен заслужить благодарность - теперь ты получил только первенство по таланту; присоедини к нему и то, что лучше еще таланта - достоинство! Боже мой, как бы я желал пожить вместе с тобою, чтобы сказать искренно, что о тебе думаю и чего от тебя требую. Я на это имею более многих права, и мне ты должен верить. Дорога, которая перед тобою открыта, ведет прямо к великому; ты богат силами, знаешь свои силы, и все еще будущее твое. Не ужели из этого будут одни жалкие развалины? - Но прежде всего надобно жить! Напиши ко мне немедленно о своем аневризме. И я тотчас буду писать к Паулуччи. С ним уже я имел разговор о тебе и можно положиться на (32) его доброжелательство. Обнимаю тебя душевно. - 	Я ничего не знаю совершеннее по слогу твоих Цыган! Но, милый друг, какая цель! Скажи, чего ты хочешь от своего гения? Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так нужно высокое... Как жаль, что мы розно! 	Скорее, скорее ответ. Жуковский.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 161. Л. С. Пушкину. Апрель (не позднее 24) 1825 г. Михайловское.
 	Доставь это Вяземскому, повторив просьбы, чтоб он никому не показывал, да и сам [ничего] не пакости.
 162. П. А. Вяземскому. 20-е числа апреля (не позднее 24) 1825 г. Михайловское.
 	Дельвиг у меня. Через него пересылаю тебе 2 главу Онегина (тебе единственно и только для тебя переписанного). За разг."овор" с няней [и письмо Тани] без письма брат получил 600 р. - ты видишь, что это деньги, следств. должно держать их под ключом. От тебя нет ни слуху, ни духу. Надеюсь, что ты здоров, о другом надеиться не смею, но судьба кажется могла бы быть довольна. 	Улыбнись, мой милый, вот тебе Элегия на смерть Ан."ны" "Льв."овны".
 Ох, тетинька! ох, Анна Львовна, Вас."илья" Льв."овича" сестра! Была ты к маминьке любовна, Была ты к папиньке добра, Была ты Лиз."аветой" Льв"овн"ой Любима больше серебра;
 Матв."ей" Мих"айлович", как кровный, Тебя встречал среди двора. Давно ли с Ольг."ою" Сергевной, Со Льв."ом" Серг."еичем" давно ль, Как бы на смех судьбине гневной, Ты разделяла хлеб да соль. Увы! зачем В."асилий" Л."ьвович" Твой гроб стихами обмочил Или зачем подлец попович Его Красовский пропустил. 	 (Я да Дельвиг).
 	К стати: зачем ты не хотел отвечать на письма Дельвига? он человек, достойный уважения во всех отношениях, и не чета нашей литературной С."анкт" П."етер" Бургской сволочи. Пожалуйста, ради меня, поддержи его Цветы (125) на след. год. Мы все об них постараемся. Что мнишь ты о Полярной?.... [Нет] Есть ли у тебя какие-нибудь известия об Одессе? перешли мне что-нибудь о том.

 Адрес: Князю Вяземскому.
 163. Александру I. 20-е числа апреля (не позднее 24) 1825 г. Михайловское. (Черновое)
 	Je me serais fait un devoir de supporter ma disgrвсе dans un respectueux silence, si la nйсеssitй ne me contraignit а le rompre. 	Ma santй a йtй fortement altйrйе dans ma premiиre jeunesse, jusqu'а prйsent je n'ai pas eu le moyen de me traiter. Un anйvrisme que j'ai depuis une dizaine d'annйеs exigerait aussi une prompte oрйration. Il est facile de s'assurer de la vйritй de ce que j'avance. 	On m'a reprochй, Sire, d'avoir jadis comptй sur la gйnйrositй de votre caractиre, j'avoue qu'aujourd'hui c'est а elle seule que l'ai recours. Je supplie votre majestй de me permettre de me retirer quelque part en Europe, ощ je ne sois pas dйnuй de tout secours.
 164. В. А. Жуковскому. 20-е числа апреля (не позднее 24) 1825 г. Михайловское.
 	Вот тебе человеческий ответ: мой аневризм носил я 10 лет и с божией помощию могу проносить еще года 3. Следств. дело не к спеху, но Михайловское душно для меня. Если бы царь меня до излечения отпустил за границу, [в Евро"пу"], то это было бы благодеяние, за которое я бы вечно был ему и друзьям моим благодарен. Вяз."емский" пишет мне, что друзья мои в отношении властей изверились во мне: напрасно. Я обещал Н."иколаю" М."ихайловичу" два года ничего не писать противу правительства и не писал. Кинжал не против правительства писан, и хоть стихи и не совсем чисты в отношении слога, но намерение в них безгрешно. Теперь же все это мне надоело; и если меня оставят в покое, то верно я буду думать об одних пятистопных без рифм. Смело полагаясь (33) на решение твое, посылаю тебе черновое к самому Белому; кажется, подлости с моей стороны ни в поступке, ни в выражении нет. Пишу по франц., потому что язык этот деловой и мне более по перу. Впроччем да будет воля твоя; если покажется это непристойным, то можно перевести, а брат перепишет и подпишит за меня. 	Все это тринь-трава. Ничего не говорил я тебе о твоих Стихотв."орениях". Зачем слушаешься ты маркиза Блудова? пора бы тебе удостовериться в односторонности его вкуса. К тому же не вижу в нем и бескорыстной любви к твоей славе. Выбрасывая, [унижая] уничтожая самовластно, он не исключил из Собрания послания к нему - произведения конечно слабого. Нет, Жуковский
 	Веселого пути 	Я Блудову желаю 	Ко древнему Дунаю 	И "----" его "---".
 	Надпись к (34) Гете, Ах, если б мой милый, Гению все это прелесть; а где она? Знаешь, что выдет? После твоей смерти все это напечатают с ошибками и с приобщением стихов Кюхельбекера. Подумать страшно. Дельвиг расскажет тебе мои литературные [произведен"ия"] занятия. Жалею, что нет у меня твоих советов - [о"ни"] или хоть присутствия - оно вдохновение. Кончи, ради бога, Водолаза. Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии - поэзия - как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят, а все не в попад.

 Адрес: В. А. Жуковскому.
 165. Ф. В. Булгарин - Пушкину. 25 апреля 1825 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич
 	Писал я к Вам на обертке Талии, а наконец решился написать на особой бумажке, и начинаю благодарностью за присылку стихов на зубок Пчеле. - А где зубы у Пчелы? спросите - у Хвостова, который сотворил голубей с зубами: одно другого стоют. - На нас ополчились в Москве, что мы ничего не сказали об Онегине. Бог видит душу мою, знает, как я ценю ваш талант - вы сами могли судить, сказал ли я что-либо, где-либо предосудительное или двусмысленное о вас, но если б вы знали все обстоятельства бедных журналистов, то бы пожалели, что они иногда должны промолчать. Не верьте, что вам будут писать враги мои, хотя близкие к вашему сердцу, верьте образцам чести - Бестужеву и Рылееву - они знают, как я вас ценю - а Жуковского всегда буду почитать, как человека, а поэтом плохим - подражателем Сутея. Вяземского добрым, умным, благородным - не поэтом. - А вас - ПОЭТОМ. (35) 	Прощайте, некогда, Сленин торопит, пишу в его лавке..... -
 Ваш искренний почитатель Ф. Булгарин. 25. Апреля 1825.
 	NB. Уведомьте - регулярно ли получаете три наши журнала.
 166. К. Ф. Рылеев - Пушкину. Конец апреля 1825 г. Петербург.
 	Письмо твое Бестужев получил, но не успел отвечать: его услали в Москву провожать принца Оранского. Может быть он напишет тебе оттуда. - Здесь слышно, что Дельвиг уже у тебя: правда ли? В суботу был я у Плетнева с Кюхельбекером и с братом твоим. Лев прочитал нам несколько новых твоих стихотворений. Они прелестны; особенно отрывки из Алкорана. Страшный суд ужасен! Стихи
 	 И брат от брата побежит, 	 И сын от матери отпрянет
 превосходны. После прочитаны были твои Цыгане. Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер. Как он любит тебя! Как он молод и свеж! - Цыган слышал я четвертый раз и всегда с новым, с живейшим наслаждением. Я подыскивался, чтоб привязаться к чему-нибудь и [вот, что] нашел, что характер Алеко несколько унижен. Зачем водит он медведя и сбирает вольную дань? Не лучше ли б было сделать его кузнецом. Ты видишь, что я придираюсь, а знаешь почему и зачем? Потому, что сужу поэму Александра Пушкина, за тем, что желаю от него совершенства. На счет слога, кроме небрежного начала, мне не нравится слово: рек. Кажется, оно несвойствен"но" поэме; оно принадлежит исключительно лирическому слогу. Вот все, что я придумал. Ах, если бы ты ко мне был также строг; как бы я был благодарен тебе. Прощай, обни"маю теб"я, а ты обними Дельвига. не пишешь ни слова о П."олярной" Звезде. ли Нали-вайко? Прощай, милая Сирена. (36)
 Твой Рылеев.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину. etc. etc. etc.
 167. П. А. Катенин - Пушкину. 9 мая 1825 г. Кологрив.
 	В конце зимы жил я в Костроме, любезнейший Александр Сергеевич, и с прискорбием услышал от дяди твоего, тамошнего жителя, что ты опять попал в беду и по неволе живешь в деревне. Я хотел тотчас к тебе писать, во тяжба, хлопоты, неудовольствия, нездоровье отняли у меня и время, и охоту. Развязавшись кое-как, и то на время, со всей этой дрянью, и возвратясь в свой медвежий угол, я вдруг вспомнил, что забыл спросить у дяди твоего, в какой губернии ты находишься и как надписывать к тебе письма. Бог весть сколько бы еще времени так уплыло; но на прошедшей почте князь Николай Сергеевич Голицын прислал мне из Москвы в подарок твоего Онегина; весьма нечаянно нашел я в нем мое имя, и это доказательство, что ты меня помнишь и хорошо ко мне расположен, заставило меня почти устыдиться, что я по сие время не попекся тебя проведать. Сделай одолжение, извести меня обо всем; ты перестал ко мне писать так давно, я сам два года с половиной живу так далеко ото всего, что не знаю, ни где ты был, ни что делал, ни что с тобой делали; а коли ты все это мне расскажешь, ты удовлетворишь желание истинно приятельское. От меня не жди новостей: живу я в лесу, в дичи, в глуши, в одиночестве, в скуке, и стихов решился не писать: carmina nulla canam. Но и монахини (разумеется, честные), давшие небу обет не любить. охотно слушают про дела любовные; я в том же положении, и с отменным удовольствием проглотил г-на Евгения (как по отчеству?) Онегина. Кроме прелестных стихов, я нашел тут тебя самого, твой разговор, твою веселость и вспомнил наши казармы в Милионной. Хотелось бы мне потребовать от тебя в самом деле исполнения обещания шуточного написать поэму песен в двадцать пять, да не знаю, каково теперь твое расположение: любимые занятия наши иногда становятся противными; впрочем, кажется, в словесности тебе неудовольствий нет, и твой путь на Парнасе устлан цветами. Еще раз, милый Александр Сергеевич, повторяю мою просьбу: уведоми меня обо всем, где ты, как ты, что с тобою, как писать к тебе и прочее. Желаю тебе успеха и от бед избавления; остаюсь по прежнему весь твой
 Павел Катенин. Маия 9-го 1825. Кологрив.
 168. А. Г. Родзянко и А. П. Керн - Пушкину. 10 мая 1825 г. Дубны.
 "А. Г. Родзянко:"
 Лубны 10-го маия. 1825-го года. пред глазами Анны Петровны. -
 	Виноват, сто раз виноват перед тобою, любезный и дорогой мой Александр Сергеевич, не отвечая три месяца на твое неожиданное и приятнейшее письмо, излагать причины моего молчания и не нужно, и излишнее, лень моя главною тому причиною, и ты знаешь, что она никогда не переменится, хотя Анна Петровна ужасно как моет за это выражение мою грешную головушку. Но невзирая на твое хорошее мнение о моих различных способностях, я становлюсь в тупик в некоторых вещах и во-первых в ответе к тебе. Но сделай милость, не давай воли своему воображению и не делай общею моей неодолимой лени, скромность моя и молчание в некоторых случаях могут быть (37) вместе обвинителями и защитниками ее; я тебе похвалюсь, что благодаря этой же лени я постояннее всех Амадисов и польских и русских, итак одна трудность перемены и переноски своей привязанности составляет мою добродетель, следовательно, говорит Анна Петровна, немного стоит добродетель ваша! А она соблюдает молчание. - "Керн:" Молчание знак согласья. "Родзянко:" и справедливо. Скажи пожалуй, что вздумалось тебе так клепать на меня, за какие проказы? - за какие шалости? - но довольно, пора говорить о литтературе с тобою нашим Корифеем. - "Керн:" Ей богу он ничего не хочет и не намерен вам сказать! насилу упросила! - Если б вы знали, чего мне это стоило! - "Родзянко:" Самой безделки; придвинуть стул, дать перо и бумагу и сказать: пишите. "Керн:" Да спросите, сколько раз повторить это должно было! - "Родзянко:" Repetitia est mater studiorum. - Зачем не во всем требуют уроков, а еще более повторений, жалуюсь тебе, как новому Оберону, отсутствующий, ты имеешь гораздо более влияния на ее, нежели я со всем моим присутствием, письмо твое (38) меня гораздо боле поддерживает, нежели все мое красноречие. "Керн:" Je vous proteste qu'il n'est
 pas dans mes fers! - "Родзянко:" а чья вина? - вот теперь вздумала мириться с Ермолаем Федоровичем, снова пришло остывшее давно желание иметь законных детей, и я пропал, тогда можно было извиниться молодостию и неопытностию, а теперь чем? - ради бога, будь посредником! - "Керн:" Ей богу я этих строк не читала! - "Родзянко:" Но заставила их прочесть себе 10 раз. "Керн:" Право не 10. - "Родзянко:" а 9 - еще солгал. Пусть так, (39) тем то Анна Петровна и очаровательнее, что со всем умом и чувствительностию [светской] образованной женщины, она изобилует такими детскими хитростями - но прощай, люблю тебя и удивляюсь твоему гению, и восклицаю:
 О, Пушкин, мот и расточитель Даров поэзии святой И молодежи удалой Гиерофант и просветитель, Любезный женщинам творец, Певец [бр"одяг"] разбойников, Цыганов, Безумцев, рыцарей, Русланов, (40) Скажи, чего ты не певец. -
 	Моя поэма Чупка скончалась на тех отрывках, что я тебе читал, а две новые сатиры пошлю в скорости напечатать. -
 Аркадий Родзянко.
 "А. П. Керн:"
 	Вчера он был вдохновен мною! и написал - Сатиру - на меня. Если позволите, я вам ее сообщу. -
 Стихи на счет известного примирения Соч. Арк."адий" Родз."янко" сию минуту.
 "Поверьте толки все (41) рассудка Была одна дурная шутка, Хвостов "в" лирических певцах; Вы не притворно рассердились Со мной нарочно согласились, И кто, кто? - я же в дураках. 	-- И дельно; в век наш греховодный Я вздумал нравственность читать; И совершенство посевать В душе к небесному холодной; Что ж мне за все советы? - Ах! Жена, муж, оба с мировою Смеются под нос надо мною: Прощайте, будьте в дураках!"
 NB: 	Эти стихи сочинены после благоразумнейших дружеских советов, и это было его желание, чтоб я их здесь переписала.
 169. H. H. Раевский-сын - Пушкину. 10 мая 1835 г. Белогородка или Белая Церковь.

 B. (42) le 10 de Mai. 	Pardon, mon cher ami, si j'ai passй tant de temps sans vous йсrire; mais les occupations de service, le manque de temps et de sociйtй qui puisse tirer mon esprit de son engourdissement m'ont emрксhй d'йсrire une seule lettre depuis six mois. C'est pour vous le premier que je romps le silence. - Merci pour votre plan de tragйdie. Que pourrais-je vous en dire? Ce n'est pas les conceptions brillantes qui vous manquent; mais la patience [de] dans l'exйсution. Il vous sera donc donnй d'ouvrir encore la carriиre d'un thйвtre national. - Quant а la patience, j'aurais voulu vous voir consulter les sources ощ Karamsine a puisй, aulieu de vous en tenir а son seul rйсit. N'oubliez pas que Schiller fit un cours d'astrologie avant d'йсrire son Wallenstein. Je vous avoue ne pas trop comprendre pourquoi vous voulez n'employer que les vers blancs dans votre tragйdie. Moi, je [concevrais] croirais au contraire que ce serait bien le cas de faire usage de toutes les richesses de nos nombreux rhythmes. Bien entendu en ne cherchant pas а les combiner ensemble, comme le Prince Chakovskоп, mais en ne vous restrйgnant pas а suivre pour chaque sсиne, le rhythme adoptй dans la premiиre. - Que votre tragйdie soit bonne ou mauvaise j'y prйvois d'avance [deux] d'importants rйsultats pour notre littйrature; vous donnerez de la vie а notre hйxaмиtre qui jusqu'а prйsent est si lourd, si inaniмй; vous prкterez au dialogue un mouvement qui le fera ressembler а une conversation et non pas а des phrases de vocabulaire comme jusqu'а prйsent; vous achиverez de populariser chez nous, ce langage simple et naturel que notre public est encore a ne pas comprendre, malgrй les beaux modиles des Цыганы et des Разбойники. Vous achиverez de faire descendre la pойsie de ses йсhasses. - 	Le Pиre et la Миre de votre Comtesse Natalie de Kagoul sont ici depuis une semaine. Je leur ai lu en sйаnce publique votre Онегин, ils en sont enchantй. Mais moi j'en ai fait une critique que j'ai gardй pour moi. Chakovskоп ne pourra pas en faire une [gran"de"] Octologie. - Votre fragment des Цыганы qui a paru dans la Полярная Звезда avec une suite que je ne connaissais pas, est peut-кtre le tableau le plus aniмй, du coloris le plus brillant que j'aye jamais lu dans aucune langue. Bravo, Bravissimo! Votre Кавказской Пленник qui n'est point un bon ouvrage a ouvert une carriиre qui sera l'йсueil de la мйdiocritй. - Je ne suis point un partisan de [po"лмеs"] longs pолмеs; mais ces esрисеs de fragments dймаndent toute la richesse de la pойsie; la forte conception d'un caractиre et d'une situation. Войнаровски est un ouvrage en mosапque composй de fragments de Byron et de Пушкин, rapportйs ensemble sans beaucoup de rйflexion. Je lui sais grвсе pour la couleur locale. C'est un garзоn d'esprit mais ce n'est point un pолte. Il y a plus de мйrite dans les fragments de Наливайко. Il y a de la vйritable sensibilitй, de l'observation (j'allais dire de la connaissance du coeur humain), une intention heureuse et bien exйсutйе, enfin un style pur et de la vйritable pойsie dans le Чернец, tant que Козлов parle d'aprиs lui мкме; mais pourquoi a-t-il pris pour cadre une parodie du Giaour et finit-il par une longue paraphrase d'un passage de Marmion. Il a imitй, et parfois trиs heuresement, voire narrй rapide et les tours de phrase de Жуковский. Il doit savoir l'Anglais et avoir йtudiй Colleridge. - 	Excusйz, mon cher ami, l'ennyeux de ma lettre, je vous йсris par devoir et non d'abondance de coeur; je suis trop engourdi pour cela. Je vois a tous moments les (43) fautes de franзаis et d'orthographe que je fais; sans avoir le courage de les corriger. Je n'йсris pas par affaire d'amour propre; mais j'aurais voulu vous dire quelque chose de plus interressant. Imprimez donc plus vite vos Цыганы puisque vous ne voulez pas me les envoyer en manuscrit; йсrivez moi de grace et faites mes compliments а votre frиre que j'aime beaucoup, malgrй que je n'ai fait que l'entrevoir. - 	Je vous йсrirai une autre fois plus en ordre sur votre tragйdie. (44)
 170. К. Ф. Рылеев - Пушкину. 12 мая 1825 г. Петербург.
 	Дельвиг пересказал мне замечания твои о Думах и Войнаровском. Хочется поспорить, особливо о последнем, но удерживаюсь до поры: жду мнения твоего на письме и жду с нетерпением. Ты ни слова не говоришь о Исповеди Наливайки, а я ею гораздо более доволен, нежели Смертью Чигиринского старосты, которая так тебе понравилась. В Исповеди мысли, чувства, истины, словом гораздо более дельного, чем в описании удальства Наливайки, хотя наоборот в удальстве более дела. Ты прав, опасаясь, что Звездочка отнимет у меня много времени. Петербург тошен для меня; он студит вдохновение; душа рвется в степи; там ей просторнее, там только могу я сделать что-либо достойное века нашего, но как бы на зло железные обстоятельства приковывают меня к Петербургу. Ты обещаешь также поспорить с Бестужевым за обозрение, обещал прислать свое опровержение на Байрона и Бовля - и верно все это отложишь в длинный ящик. Слышал от Дельвига и о следующих песнях Онегина, но по изустным рассказам судить не могу. Как велик Байрон в следующих песнях Дон-Жуана! Сколько поразительных идей, какие чувства, какие краски. Тут Байрон вознесся до невероятной степени: он стал тут и выше пороков и выше добродетелей. Пушкин, ты приобрел уже в России пальму первенства: один Державин только еще борется с тобою, но еще два, много три года усилий, и ты опередишь его: тебя ждет завидное поприще: ты можешь быть нашим Байроном, но ради бога, ради Христа, ради твоего любезного Магомета не подражай ему. Твое огромное дарование, твоя пылкая душа могут вознести тебя до Байрона, оставив Пушкиным. Если б ты знал, как я люблю, как я ценю твое дарование. Прощай, чудотворец. 				Рылеев.
 Маия 12 дня 1825.
 	Бестужев еще в Москве.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину etc. etc. etc. Ко мне адрес: в доме Американской Компании, у Синего моста.
 171. Л. С. Пушкину. Первая половина мая 1825 г. Михайловское.
 	 Жив, жив Курилка!
 	Как! жив еще Курилка журналист? - 	- Живехонек! все также сух и скучен 	И груб, и глуп, и завистью размучен, 	Все тискает в свой непотребный лист 	И старый вздор и вздорную новинку. - 	- Фу! надоел Курилка журналист! 	Как загасить вонючую лучинку? 	Как уморить Курилку моего? 	Дай мне совет. - Да... плюнуть на него. 	 ---
 	Вот тебе требуемая эпиграмма на Каченовского, перешли ее Вяземскому. А между тем пришли мне тот • В."естника" Евр."опы", где напечатан 2-ой разговор лже-Дмитриева, это мне нужно для предисловия к Бахч."исарайскому" Фонт."ану". Не худо бы мне переслать и весь процес (и Вестн."ик" и Дамс."кий" Жур."нал"). 	Подпись слепого поэта тронула меня несказанно. Повесть его прелесть - сердись он, не сердись - а хотел простить - простить не мог достойно Байрона. Видение, конец прекрасны. Послание, может быть, лучше поэмы - по крайней мере ужасное место, где поэт описывает свое затмение, останется вечным образцом мучительной поэзии. Хочется отвечать ему стихами, есть ли успею, пошлю их с этим письмом. 	Гнедич не получил моего письма? Жаль, оно, сколько помню, было очень забавно. В том же пакете находилось два очень нужные - тебе и Плетневу. Что Плетнев умолк? Конечно бедный болен, Иль Войнаровским недоволен - к стати каковы мои замечания? надеюсь, не скажешь, что я ему кажу - а виноват: Войн"аровский" мне очень нравится. Мне даже скучно, что его здесь нет у меня. 	Если можно, пришли мне последнюю Genlis - да Child-Harold - Lamartine (то-то чепуха должна быть!), да вообще что-нибудь новинького, да и Старину. (45) Талию получил и письмо от изд."ателя". Не успел еще пробежать: Ворожея показалась мне du bon comique. А Хмельницкой моя старинная любовница. Я к нему имею такую слабость, что готов поместить в честь его целый куплет в 1-ую песнь Онегина (да кой чорт! говорят, он сердится, если об нем упоминают, как о драмм. писателе). В."яземский" прав - а все-таки на него сердит. Надеюсь, что Дель."виг" и Бар."атынский" привезут мне и Анахарзиса Клоца, который верно сердится на меня за то, что мне не по нутру Резвоскачущая кровь Гриб."оедова". 	Дельвигу объятия мои отверсты. Жду от него писем из эгоизма и пр., из аневризма и проч. 	Письмо Ж."уковского" наконец я разобрал. Что за прелесть чертовская его небесная душа! Он святой, хотя родился романтиком, а не греком, и человеком, да каким еще! 	Тиснуть Сарское Село и с Нотой. Напрасно объявляли о Бр."атьях" Разб."ойниках". Их бы можно [хорошо бы] напечатать и в Разн."ых" Стих."отворениях". Богатая мысль напеч. Нап."олеона", да цензура.... лучшие строфы потонут...
 172. К. Ф. Рылееву. Вторая половина мая 1825 г. Михайловское.
 	Думаю, ты уже получил замечания мои на Войнаровского. Прибавлю одно: везде, где я ничего не сказал, должно подразумевать похвалу, знаки восклицания, прекрасно и проч. Полагая, что хорошее писано тобою с умыслу, не счел я за нужное отмечать его для тебя. 	Что сказать тебе о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы Петра в Остр."огожске" черезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест (Loci topici). Описание места действия, речь героя и - нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ив."ана" Сусанина, первую думу, (46) по коей начал я подозревать в тебе истинный талант). Ты напрасно не поправил в Олеге герба России, Древний герб, с."вятой" Георгий, не мог находиться на щите язычника Олега; новейший, двуглавый орел, есть герб византийский и принят у нас во время Иоанна III. Не прежде. Летописец просто говорит: Таже повеси щит свой на вратех на показание победы. 	Об Исповеди Наливайки скажу, что мудрено что-нибудь у нас напечатать истинно хорошего в этом роде. Нахожу отрывок этот растянутым; но и тут конечно наложил ты свою печать. Тебе скучно в Петерб."урге", а мне скучно в деревне. Скука есть одна из принадлежностей мыслящего существа. Как быть. Прощай, Поэт - когда-то свидимся?
 173. И. И. Козлов - Пушкину. 31 мая 1825 г. Петербург.
 St. Pйtersbourg, le 31 Mai 1825.
 	Mon cher Pouchkine, 	Il m'est impossible de vous exprimer l'extrкме plaisir que m'ont causй vos charmants vers; ce fut vraiment un dйlicieux instant dans ma vie et je vous en remercie chaudement. Ce n'est pas le peu de talent que je puis avoir, mais mon admiration pour le vфtre et le sinсиre attachement que je vous porte, qui justifient le premier hймistiche du 7-e vers; encore une fois merci et grand merci: il a йtй droit а mon coeur! 	J'ai lu le 2-d chant de Эвгений Онегин; c'est un charme: j'ai lu aussi les pойsies fugitives; parmi celles que je ne connaissais pas encore, j'en ai trouvй qui me paraissent inimitables: La fille de Czerni-Georges, les versets du Coran et deux Elйgies surtout m'ont tournй la tкte. Quand je veux faire des vers, je lis mon Byron, Joukovsky et vous, et tant bien que mal notre imagination fermente et je me mets а chanter. J'esриre que votre triple inspiration ne m'abandonnera pas dans mon nouveau petit pоиме, c'est la Princesse DolgoroukyChйrймйtieff: je trouve que ce sujet est infiniment touchant. Je n'ose pas dire que la Дума de Reileeff, qui porte ce nom, soit sans мйrite; mais il me semble qu'elle n'emрксhe pas de tenter un petit pоиме de 7 а 800 vers. Mon plan est fait et quelques fragments aussi, mais avant tout c'est ma Fianсйе d'Abydos, qui viendra se prйsenter а votre porte. 	Je vois votre frиre et tous nos amis trиs souvent; Baratinsky nous arrive, dans quelques jours, ainsi que Viazemsky, mais en revanche Tourguйnieff part; c'est une perte irrйраrable. Si vous lisez nos journaux, vous verrez que Boulgarine ne se rappelle plus qu'une seule chose, concernant Tourguйnieff, c'est qu'il prend beaucoup de cafй et gobe des mouches en avalant ses craquelins. Nos journalistes deviennent de jour en jour plus plats. Vos deux Epigrammes contre celui de Moscou font mourir de rire, surtout Basile et Michel; ceux d'ici en мйriteraient de semblables; mais si vous voulez du verbiage franзаis dans un autre genre, lisez le nouveau pоиме de Lamartine sur Harold; malgrй quelques beaux vers, c'est de ce galimatias double dont parle Beaumarchais. Je finis cette lettre peut-кtre beaucoup trop longue: pardonnez si j'ai osй vous traiter comme une ancienne connaissance, je vous demande votre amitiй, cher Pouchkine, et fais des voeux ardents pour votre bonheur. 	Je vous embrasse de tout mon coeur et suis а jamais tout а vous 		 Jean de Kasloff
 174. Анне H. Вульф. Март - май 1825 г. (?) Михайловское.
 	Voici, Mademoiselle, encore une lettre pour mon frиre. Je Vous supplie de la prendre sous votre protection. De grвсе, les plumes que vous avez eu la magnanimitй de me tailler et que j'ai eu l'insolence d'oublier! Ne m'en veuillez pas.
 Адрес: Анне Николавне Вульф
 175. А. А. Бестужеву. Конец мая - начало июня 1825 г. Михайловское.
 	Отвечаю на первый параграф твоего Взгляда. У римлян век посредственности предшедствовал веку гениев - грех отнять это титло у таковых людей, каковы Виргилий, Гораций, Тибулл, Овидий и Лукреций, хотя они (126) - кроме двух последних, шли столбовою дорогою подражания. Критики греческой мы не имеем. В Италии Dante и Petrarca предшедствовали Тассу и Ариосту, сии предшедствовали Alfieri и Foscolo. (47) У англичан Мильтон и Шекспир писали прежде Аддиссона и Попа, после которых явились Southay, Walter Scott, Moor и Byron - из этого мудрено вывести какое-нибудь заключение или правило. Слова твои вполне можно применить к одной французской литературе. 	У нас есть критика, а нет литературы. Где же ты это нашел? имянно критики у нас и недостает. Отселе репутации Ломоносова (127) и Хераскова, и если последний упал в общем мнении, то верно уж не от критики Мерзлякова. Кумир Державина 1/4 золотой, 3/4 свинцовый (48) доныне еще не оценен. Ода к Фелице стоит на ряду с Вельможей, ода Бог с одой на См."ерть" Мещ."ерского", ода к Зубову недавно открыта. Княжнин безмятежно пользуется своею славою, Богданович причислен к лику великих поэтов, Дмитриев также. Мы не имеем ни единого коментария, ни единой критической книги. Мы не знаем, что такое Крылов, Крылов, который [в басне] (49) столь же выше Лафонтена, как Держ."авин" выше Ж. Б. Руссо. Что же ты называешь критикою? Вестник Европы и Благонамеренный? библиографические известия Греча и Булгарина? свои статьи? но признайся, что это все не может установить какого-нибудь мнения в публике, не может почесться уложением вкуса. Каченовский туп и скучен, Греч и ты остры и забавны - вот все, что можно сказать об вас - но где же критика? Нет, фразу твою скажем на оборот; литература кой-какая у нас есть, а критики [отъ] нет. Впроччем ты сам немного ниже с этим соглашаешься. 	У одного только народа критика предшедствовала литературе - у германцев. (50) 	Отчего у нас нет гениев и мало талантов? Во-первых у нас Державин и Крылов - во-вторых где же бывает много талантов. 	Ободрения у нас нет - и слава богу! отчего же нет? Державин, Дмитриев были в ободрение сделаны министрами. Век Екатерины - век ободрений; от этого он еще не ниже другого. Карамзин кажется ободрен; Жуковский не может жаловаться, Крылов также. Гнедич в тишине кабинета совершает свой подвиг; посмотрим, когда появится его Гомер. Из неободренных вижу только себя да Баратынского - и не говорю: Слава богу! Ободрение может оперить только обыкновенные дарования. Не говорю об Августовом веке. Но Тасс и Ариост оставили в своих поэмах следы княжеского покровительства. Шекспир лучшие свои комедии написал по заказу Елисаветы. Мольер был камердинером Людовика; бессмертный Тартюф, плод самого сильного напряжения комического гения, обязан бытием своим заступничеству монарха; Вольтер лучшую свою поэму писал под покровительством Фридерика.... Державину покровительствовали три царя - ты не то сказал, что хотел; я буду за тебя говорить. 	Так! мы можем праведно гордиться: наша словесность, уступая другим в роскоши (51) талантов, тем пред ними отличается, что не носит [она] на себе печати рабского унижения. Наши таланты благородны, независимы. С Державиным умолкнул голос лести - а как он льстил?
 	 О вспомни, как в том восхищеньи 	 Пророча, я тебя хвалил. 	 Смотри, я рек, триумф минуту, 	 А добродетель век живет.
 	Прочти послание к А."лександру" (Жук."овского" 1815 году). Вот как русский поэт говорит русскому царю. Пересмотри наши журналы, все текущее в литературе..... Об нашей-то лире можно сказать, что Мирабо сказал о Сиесе. Son silence est une calamitй publique. Иностранцы нам изумляются - они отдают нам полную справедливость - не понимая, как это сделалось. Причина ясна. У нас писатели взяты из высшего класса общества - аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием. Мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. (52) Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою - а тот является с требованием на уважение, как шестисот летний дворянин, - дьявольская разница! 	Все, что ты говоришь о нашем воспитании, о чужестр."анных" и междуусобных (прелесть!) подражателях - прекрасно, выражено сильно, и с красноречием сердечным. Вообще мысли в тебе кипят. Об Онег."ине" ты не высказал всего, что имел на сердце; чувствую почему и благодарю - но зачем же ясно (53) не обнаружить своего мнения? - покаместь мы будем [удерживаться] руководствоваться личными нашими отношениями, критики у нас не будет - а ты достоин ее создать. 	Твой Турнир напоминает Турниры W. Scotta. Брось этих немцев и обратись к нам православным; да полно тебе писать быстрые повести с романтическими переходами - это хорошо для поэмы байронической. Роман требует болтовни; высказывай все на чисто. Твой Владимир говорит языком немецкой драммы, смотрит на солнце в полночь, (128) etc. Но описание стана Литовского, разговор плотника с час."овым" (54) прелесть; конец так же. Впроччем везде твоя необыкновенная живость. 	Рылеев покажет конечно тебе мои замечания на его Войнаровского, а ты перешли мне свои возражения. Покаместь обнимаю тебя от души. 	Еще слово: ты умел в 1822 году жаловаться на туманы нашей словесности - а нынешний год и спасибо не сказал старику Шишкову. Кому же как не ему обязаны мы нашим оживлением?
 176. П. А. Вяземский - Пушкину. 7 июня 1825 г. Остафьево.
 Остафьево. 7-го июня.
 	Я получил вторую часть Онегина и еще кое-какие безделки. Онегиным я очень доволен, т. е. многим в нем, но в этой главе менее блеска, чем в первой, и потому не желал бы видеть ее напечатанною особняком, а разве с двумя, тремя или по крайней мере еще одною главою. В целом или в связи со следующим она сохранит в целости свое достоинство, но боюсь, чтобы она не выдержала сравнения с первою, в глазах света, который не только равного, но лучшего требует. Говорят, что Цыгане твои прелесть, а я все их не вижу, я, который имею столько прав и на стихи твои и на Цыган, потому что без ума от тех и от других. Я упивался твоими стихами и часто бывал пьян у цыган. Что скажет об этом признании потомство, если письмо попадется ему в руки, и если оно будет такой же чопорный бригадир, как и настоящее? Ce qui me dйgоыte de l'histoire, disait madame Sйvignй, c'est que ce que nous voyons aujourd'hui, sera un jour de l'histoire, 12-го числа отправляюсь в Петербург или лучше сказать в Царское Село, проживу там до 29-го, а после отправлюсь в Ревель купаться в море. Говорят, что и тебя готовятся в прок посолить. Правда ли, что у тебя аневризм в ноге? Дай бог, чтобы не в правой руке. Охота тебе было печатать une rйсlamation на Телеграфа у подлеца Булгарина! Телеграф очень огорчился, а виноват был во всем я. Мне казалось осторожнее прибавить Журнальным, потому что у тебя приятелей много, и могли бы попасть не в попад. Надобно совершенно разорвать с петербургскими журналистами. Вот тебе письмо от Телеграфа. Давай ему стихов и скажи, чего хочешь, только не дорожись и не плутуй. Я буду Вашим сводником. Отдаю ему твоего Курилку, только боюсь, чтобы ценсура не уморила его. Я очень рад твоим стихам Козлову и как стихам и как чувству. Если: Ах, тетушка! Ах, Анна Львовна! попадется на глаза Василью Львов."ичу", то заготовь другую песню, потому что он верно не перенесет удара. Сказывают, у Вас умер еще добрый человек Петр Львович и оставил хорошее наследство. Смотри, не переста нь писать с счастия: наследства так и падают Вам на голову. А напротив, тебе надобно теперь еще прежнего быть умнее и одному поддерживать славу пушкинского рода. Бедный и любезный наш Алексей Михайлович умер и снес в могилу неистощимый запас шуток своих на Василья Львовича. Не видавши их вместе, ты точно можешь жалеть об утрате оригинальных и высококомических сцен. Нам уж так сладко не смеяться! Были выходки классические! - Что скажешь ты о глупой войне за и против Грибоедова? Наши умники так глупы, что моченьки нет: нет мочи хотя и много в них мочи. 	Прощай, голубчик! Что же ты, голубчик, не весело поешь? Жена тебе дружески кланяется, а я тебя обнимаю и желаю здоровия, терпения и благоразумия, хороших стихов желать нечего, потому что они и сами напрашиваются. Каково тонко и сладко сказано?
 177. А. А. Дельвигу. Первые числа (не позже 8) июня 1825 г. Михайловское.
 	Жду, жду писем от тебя - и не дождусь - не принял ли ты опять во услужение покойного Никиту - или ждешь оказии? - проклятая оказия! Ради бога, напиши мне что-нибудь: ты знаешь, что я имел несчастие потерять бабушку Чичерину и дядю Петр."а" Льв."овича" - получил эти известия без приуготовления и нахожусь в ужасном положении - утешь меня, это священный долг дружбы (сего священного чувства). 	Что делают мои Разн."ые" Стих."отворения"? видел ли их Бируков Грозный? От Плетнева не получаю ни единой строчки; что мой Онегин? продается ли? к стати: скажи Плетневу, чтоб он Льву давал из моих денег на орехи, а не на коммисии мои, потому что это напрасно: такого бессовестного комиссионера нет и не будет. По твоем отъезде перечел я Державина всего, и вот мое окончательное мнение. Этот чудак не знал ни русской грамоты, ни духа русского языка - (вот почему он и ниже Ломоносова). Он не имел (55) понятия ни о слоге, ни о гармонии - ни даже о правилах стихосложения. Вот почему он и должен бесить всякое разборчивое ухо. Он не только не выдерживает оды, но не может выдержать и строфы (исключая чего знаешь). Что ж в нем: мысли, картины (56) и движения истинно поэтические; читая его, кажется, читаешь дурной, вольный перевод с какого-то чудесного подлинника. Ей богу, его гений думал по-татарски - а русской грамоты не знал за недосугом. Державин, со временем переведенный, изумит Европу, а мы из гордости народной не скажем всего, что мы знаем об нем (не говоря уж о его министерстве). У Державина должно сохранить будет од восемь да несколько отрывков, а проччее сжечь. Гений его можно сравнить с гением Суворова - жаль, что наш поэт слишком часто кричал петухом - довольно об Державине - что делает Жуковский? - Передай мне его мнение о 2-ой главе Онег."ина" да о том, что у меня в пяльцах. Какую Крылов выдержал операцию? дай бог ему многие лета! - Его Мельник хорош, как Демьян и Фока. Видел ли ты Н."иколая" М."ихайловича"? идет ли вперед История? где он остановится? Не на избрании ли Романовых? Неблагодарные! 6 Пушкиных подписали избирательную грамоту! да двое руку приложили за неумением писать! А я, грамотный потомок их, что я? где я.....

 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю барону Антону Антоновичу Дельвигу в С. Петербург
 в имп."ераторскую" публ."ичную" библиотеку.
 178. К. Ф. Рылеев - Пушкину. Первая половина июня 1825 г. Петербург.
 	Благодарю тебя, милый чародей, за твои прямодушные замечания на Войнаровского. Ты во многом прав совершенно; особенно говоря о Миллере. Он точно истукан. Это важная ошибка; она вовлекла меня и в другие. Вложив в него верноподданнические филлипики на нашего Великого Петра, я бы не имел надобности прибегать к хитростям и говорить за Войнаровского для Бирюкова. Впрочем поправлять не намерен; это ужасно несносно для такого лентяя, как я, лучше написать что-нибудь новое. О Думах я уже сказал тебе свое мнение. Бестужев собирается отвечать тебе, и правда ему есть об чем поспорить с тобой касательно мнений твоих об его обозрении. Главная ошибка твоя состоит в том, что ты и ободрение и покровительство принимаешь за одно и то же. Что ободрение необходимо не только для таланта, но даже для гения, я твердил Бестужеву еще до получения твоего письма; но какое ободрение. Полагаю, что характер и обстоятельства гения определяют его. Может быть Гомер сочинял свои рапсодии из куска хлеба; Байрона подстрекало гонение и вражда с родиной, Тасса любовь, Петрарка также; иначе быть не может, и покровительство в состоянии оперить, но думаю, что оно скорей может действовать отрицательно. Сила душевная слабеет при дворах, и гений чахнет; все дело добрых правительств состоит в том, чтобы не стеснять гения; пусть он производит свободно все, что внушает ему вдохновение. Тогда не надобно ни пенсий, ни орденов, ни ключей камергерских; тогда он не будет без денег, следовательно без пропитания; он тогда будет обеспечен. Гений же немного и требует в жизни. Тогда потерпят быть может только одни самозванцы гении. Прощай, гений.
 Твой Рылеев.
 	Еще обнимаю тебя за твои примечания. Войнаровского вышлю с следующею почтою. 	Ты сделался аристократом; это меня рассмешило. Тебе ли чваниться пятисотлетним дворянством? И тут вижу маленькое подражание Байрону. Будь ради бога, Пушкиным. Ты сам по себе молодец.
 179. П. А. Вяземскому. 25 мая и около середины июня 1825 г. Михайловское.
 	Ты спрашиваешь, доволен ли я тем, что сказал ты обо мне в Тел."еграфе". Что за вопрос? Европейские статьи так редки в наших журналах! а твоим пером водят и вкус и пристрастие дружбы. Но ты слишком бережешь меня в отношении к Ж."уковскому". Я не следствие, а точно ученик его, и только тем и беру, что не смею сунуться на дорогу его, а бреду проселочной. Никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его. В бореньях с трудностью силач необычайный. Переводы избаловали его, изленили; он не хочет сам созидать, но он, как Voss, гений перевода. К тому же смешно говорить об нем, как об отцветшем, тогда как слог его еще мужает. Былое сбудется опять, а я все чаю в воскресении мертвых. Читал твое (57) о Чернеце, ты исполнил долг своего сердца. Эта поэма конечно полна чувства и умнее Войнаровского, но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге. У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал. За то Думы дрянь и название сие происходит от немецкого Dum, а не от польского, как казалось бы с первого взгляда. Стихи Неелова прелесть, не даром я назвал его некогда le chantre de la merde! (Это между нами и потомством буди сказано). Статьи и стихов Шаликова не читал. Не уж то он обижается моими стихами? вот уж тут-то я невинен, как барашек! спросите у братца Леона: он скажет вам, что, увидев у меня имя кн."язя" Ш."аликова", он присоветовал мне заменить его Батюшковым - я было и послушался, да стало жаль et j'ai remis bravement Chalikof! Это могу доказать черновою бумагою. Твои калембуры очень милы - здешние девицы находят их весьма забавными, а все-таки жду твое о Байроне. Благодарю за Casimir (как бы выкроить из него calembour? выгадай-ка). Ты, кажется, любишь Казимира, а я так нет. Конечно он поэт, но все не Вольтер, не Гете... далеко кулику до орла! - Первый гений там ¦0_0_ 0_0¦ будет романтик и увлечет французские головы бог ведает куда. К стати: я заметил, что все (даже и ты) имеют у нас самое темное понятие о романтизме. Об этом надобно будет на досуге потолковать, но не теперь; мочи нет устал. Писал ко всем - даже и к Булгарину.
 25 мая.
 	Ты вызываешься сосводничать мне Полевого. Дело в том, что я рад помогать ему, а условий верно никаких не выполню - следств. и денег его мне не надобно. Да ты смотри за ним - ради бога! и ему случается завираться. На пример. Дон Кихот искоренил в Европе странствующих рыцарей!!! - В Италии, кроме Dante единственно, не было романтизма. А он в Италии-то и возник. Что ж такое Ариост? а предшественники его, начиная от Buovo d'Antona до Orlando inamorato? как можно писать так наобум! А ты не пренебрегай журнальными мелочами: Наполеон ими занимался и был лучшим журналистом Парижа (как заметил, помнится, Фуше).
 	"Приписка Л С. Пушкина:" 	Лев Пушкин просит прощения в том, что письмо распечатано; не взглянув на конверт, он думал, что оно к нему.-
 180. Л. С. Пушкину. Около середины июня 1825 г. Михайловское.
 	Вяземскому, который на днях у вас будет. Не то отдать А. И. Тургеневу для доставления в Москву. 	Тебе ничего не пишу, мусье Lion, за то, что [тебе] за тобою еще несколько ответов.
 181. П. А. Вяземскому. Начало июля 1825 г. Михайловское.
 	Думаю, что ты уже получил ответ мой на предложения Телеграфа. Если ему нужны стихи мои, то пошли ему, что тебе попадется (кроме Онегина), если же мое имя, как сотрудника, то не соглашусь из благородной гордости, т. е. амбиции: Телеграф человек порядочный и честный - но враль и невежда; а вранье и невежество журнала делится между его (58) издателями; и часть эту входить не намерен. Не смотря на перемену министерства и на улучшения цензуры, все-таки не могу отвечать за Красовского с братьею; пожалуй, я подряжусь выставлять по стольку-то (59) пиэс, да в накладе может остаться журнал, если так восхощет бог да Бируков. - Я всегда был склонен аристократичествовать, а с тех пор как пошел мор на Пушкиных, я и пуще зачуфырился: стихами торгую en gros, а свою мелочную, лавку • 1, запираю. К тому же, между нами, брат Лев у меня на руках; от отца ему денег на девок да на шампанское не будет; так пускай Телеграф с ним сделается, и дай бог им обоим расторговаться с моей легкой руки. A demain les affaires sйrieuses.... Какую песню из (60) Bйranger перевел дядя В."асилий" Л."ьвович"? уж не le bon Dieu ли? Объяви ему за тайну, что его в том подозревают в П."етер"Б."урге", и что готовится уже следственная комисия, составленная из гр."афа" Хвостова, Магницкого и г-жи Хвостовой (автора Камина, и следств. соперницы В."асилия" Л"ьвови"ча). Не худо уведомить его, что уже давно был бы он сослан, если не [Оп"асный"] чрезвычайная известность (extrкме popularitй) его Опасного соседа. Опасаются шума! - Как жаль, что умер А."лексей" М."ихайлович"! и что не видал я дядиной травли! Но Дмитриев жив, все еще не потеряно. - Я послал в Пчелу, а не в Тел."еграф" мою опечатку, потому что в Москву почта идет несносно долго; Полевой напрасно огорчился, [я] ты не напрасно прибавил журнальным, а я недаром отозвался, ¦0_0_0 _1_202¦ et le diable n'y perd rien. Вот еще Эпиграмма на Благон."амеренного", который, говорят, критиковал моих Приятелей:
 Недавно я стихами как-то свистнул И выдал их без подписи моей, Журнальный шут об них статейку тиснул И в свет пустил без подписи ж злодей! Но что ж? ни мне, ни площадному шуту Не удалось прикрыть своих проказ: Он по когтям узнал меня в минуту, Я по ушам узнал его как раз.
 	Отослано к Полевому. Ты уже, думаю, босо-ножка, полощешься в морской лужице, а я наслаждаюсь душным запахом смолистых почек берез, под кропильницею псковского неба и жду, чтоб Некто повернул сверху кран. и золотые дожди остановились - Фита в сторону, у нас холодно и грязно - жду разрешения моей участи.

 Адрес: Князю Вяземскому.
 182. В. А. Жуковскому. Начало июля 1825 г. Михайловское.
 	Неожиданная милость его величества тронула меня несказанно, тем более, что здешний губернатор предлагал уже мне иметь жительство во Пскове, но я строго придерживался повелению высшего начальства. Я справлялся о псковских операторах; мне указали там на некоторого Всеволожского, очень искусного по ветеринарной части и известного в ученом свете по своей книге об лечении лошадей. 	Не смотря на все это, я решился остаться в Михайловском, тем не менее чувствуя отеческую снисходительность его величества. 	Боюсь, чтоб медленность мою (61) пользоваться монаршей милостию не почли за небрежение или возмутительное упрямство - но можно ли в человеческом сердце предполагать такую адскую неблагодарность: 	Дело в том, что, 10 лет не думав о своем аневризме, не вижу причины вдруг об нем расхлопотаться. Я все жду от человеколюбивого сердца императора, авосьлибо позволит он мне современем искать стороны мне по сердцу и лекаря по доверчивости собственного рассудка, а не по приказанию высшего начальства. 	Обнимаю тебя горячо. А. Пушкин.
	1825 Михай"ловское" (62)

 Адрес: В. А. Ж.
 183. П. А. Вяземскому. 13 июля 1825 г. Михайловское.
 	Брат писал мне, что ты в Ц."арском" С."еле", что он переписал для тебя мои стихи, а от тебя жду, жду письма и не дождусь - что ты? в Ревеле или еще нет? и что твой Байрон или Бейрон (Toi dont le monde encore ignore le vrai nom!). Сей час прочел твои замечания на замечания Дениса на замечания Наполеона - чудохорошо! твой слог живой и оригинальный тут еще живее и оригинальнее. Ты хорошо сделал, что заступился явно за галлицизмы. Когда-нибудь должно же в слух сказать, что русской метафизической язык находится у нас еще в диком состоянии. Дай бог ему когда-нибудь образоваться на подобии французского (ясного точного языка прозы - т. е. языка мыслей). Об этом есть у меня строфы 3 и в Онег."ине". За твоей статьею следует моя и M-de de Stалl. Но не разглашай этого: тут есть одно великодушие, поставленное во-первых ради цензуры, а во-вторых для вящшего анонима (род онанизма (63) журнального). Вероятно ты уже знаешь царскую ко мне милость и позволение приехать во Псков. Я справлялся о тамошних операторах; мне рекомендуют Всеволожского, очень искусного коновала; увидим. Покаместь, душа моя, я предпринял такой литературный подвиг, за который ты меня расцалуешь: романтическую трагедию! - смотри, молчи же: об этом знают весьма немногие. Читал ты моего А. Шенье в темнице? Суди об нем, (64) как езуит - по намерению. 	Милый мой! мое намерение обнять тебя, но плоть немощна. Прости, прощай - с тобою ли твоя княгиня-лебедушка? кланяйся ей от арзамасского гуся. 13 июля.
 	Передо мной моя трагедия. Не могу вытерпеть, чтоб не выписать ее заглавия: Комедия о настоящей беде Московскому Государству, о ц."аре" Борисе и о Гришке Отр."епьеве" писал раб божий Алекс."андр" сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче. Каково?

 Адрес: Его превосходительству Николаю Михайловичу Карамзину. В Царском-Селе. Пр."ошу" дост."авить" князю П. А. Вяземскому.
 184. П. А. Плетнев - Пушкину. 18 июля 1825 г. Петербург.
 18 июля, 1825. С. п. бург
 	Дело об отпуске твоем еще не совсем решилось. Очень вероятно, что при докладе сделана ошибка. Позволено тебе не только съездить, но, если хочешь, и жить в Пскове. Из этого видно, что просьбу об отпуске для излечения болезни поняли и представили, как предлог для некоторого рассеяния, в котором ты вероятно имеешь нужду. А то известно, что в Пскове операции сделать некому. Итак на этих днях будут передокладывать, что ты не для рассеяния хочешь выехать из Михайловского, но для операции действительной. Вот, почему никто тебе об этом и не пишет. Сделай милость, ты успокойся. Тебя все твои друзья и брат любят. Льву я не показывал твоих последних двух писем и не говорил, что ты писал ко мне. Он, может быть, по молодости лет в рассеян, но тебя очень любит. Твое ожесточение огорчило бы его. Что ж за радость мне быть причиною вашей ссоры, которая произошла от недоразумения? Напиши ему просто, что бы он скорее кончил переписку Разн."ых" Стих."отворений". По твоему желанию посылаю Руслана и Кавказ."ского" Плен."иика" с немецким переводом, потому что первого издания нигде нет. 	Когда будет тебе нужда в деньгах, напиши ко мне только: пришли (имярек рублей)! Я всегда могу для тебя достать. 	Об издании поэм напиши только, в каком формате печатать. Не взять ли формат издания французских поэтов XIX века у Ladvocat в 16-ю большую долю. Дельвиг тебе писал обо всем, что ты от него хотел знать. 	Прилагаю письмо для П."расковьи" А."лександровны", полагая, что она еще не уехала. 	Старина Русская посылается ей же. Плетнев.
 185. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 19 июля 1825 г. Тригорское (?).
 	Милый мой поэт, вот еще тебе поправка в А. Шенье (в посвящении Н."иколаю" Р."аевскому" последняя строфа) 	Певцу etc. 	Несу надгробные цветы 	etc. 	Что не слышно тебя! у нас осень, дождик шумит, ветер (65) шумит, лес шумит - шумно, а скучно. Женится ли Дельвиг? опиши мне всю церемонию. Как он хорош должен быть под венцом! жаль, что я не буду его шафером. 	Скажи от меня Козлову, что недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его Венецианскую ночь на голос гондольерского речитатива - я обещал известить о том милого, вдохновенного слепца. Жаль, что он не увидит ее - но пусть вообразит себе красоту и задушевность - по крайней мере дай бог ему ее слышать! 	Questo и scritto in presenzia della donna, come ognun puo veder. Addio caro poeta. Scrivete mi, vi prego. 	Tutto il vostro.

 Адрес: Петру Александр. Плетневу.
 186. Анне H. Вульф. 21 июля 1825 г. Михайловское.
 	Je vous йсris aprиs m'кtre enivrй bien tristement; vous voyez que je tiens parole. 	Нй bien! кtes vous а Riga? avez vous fait des conquкtes? vous marierez-vous bientфt? avez vous trouvй des Houlans? mandez-moi tout cela dans le plus grand dйtail, car vous savez que malgrй mes mauvaises plaisanteries, je m'intйresse vйritablement а tout ce qui vous concerne. Je voulais vous gronder, mais je n'en ai pas le courage а une distance si respectueuse. Pour de la morale et des conseils, vous en aurez. Ecoutez bien - 1) Au nom du ciel, ne soyez йtourdie qu'avec vos amis (au masculin), ceux-ci n'en profiteront que pour leur propre compte, au lieu que les amies vous feront du tort; car mettez-vous dans la tкte que toutes sont aussi vaines et aussi bavardes que vous-мкме. 2) Portez des robes courtes, car vous avez de trиs jolis pieds, et ne vous йbouriffez pas les tempes quand мкме ca serait la mode, puisque vous avez le malheur d'avoir une figure ronde. 3) Vous кtes devenue bien savante depuis quelque temps, mais [m'en] n'en faites pas semblant, et si un houlan vous dit, что с вами нездорово вальсировать, ne riez pas, ne minaudez pas, ne paraissez pas en кtre fiиre; mouchez-vous [en], dйtournez la tкte et parlez d'autre chose. 4) N'oubliez pas la d-re йd. de Byron. 	Savez vous pourquoi je voulais vous gronder? non? la fille perverse, sans sentiment et sans etc..... et vos promesses donc, les avez vous tenues? allons, je ne vous en parlerai plus et je vous pardonne, d'autant plus que je ne m'en suis souvenu moi-мкме qu'aprиs votre dйраrt. C'est singulier - ощ donc avais-je ma tкte? Sur ce, parlons d'autres choses. 	Tout Trigorsky chante Не мила ей прелесть NB: ночи, et cela me serre le coeur, hier M-r Alexi s et moi nous avons parlй 4 heures de suite. Jamais nous n'avons eu une aussi longue conversation. Devinez ce qui nous a uni tout а coup. Ennui? conformitй de sentiment? je n'en sais rien. Je me proмиne toutes les nuits dans mon jardin, je dis: elle йtait lа - la pierre qu'elle a (66) heurtйе est sur ma table auprиs d'une hйliotrope fanйе, j'йсris beaucoup de vers - tout cela, si vous voulez, ressemble beaucoup а de l'amour mais je vous jure qu'il n'en est rien. Si j'йtais amoureux, j'aurais eu dimanche des convulsions de rage et de jalousie, et je n'ai йtй que piquй... cependant l'idйе que je ne suis rien pour elle, qu'aprиs avoir йveillй, occuрй son imagination, je n'ai qu'amusй sa curiositй, que mon souvenir ne la rendra pas un moment plus distraite au milieu de ses triomphes ni plus sombre dans ses jours de tristesse, que ses beaux yeux s'attacheront sur quelque fat de Riga avec la мкме expression dйсhirante et voluptueuse... non cette idйе m'est insupportable, dites lui que j'en mourrai; - non, ne le lui dites pas; elle s'en moquerait, cette dйlicieuse crйаture. Mais dites-lui, que si son coeur n'a pas pour moi une tendresse secrиte, un penchant мйlancholique et mystйrieux [ce me], je la мйрrise, entendez vous? oui, je la мйрrise malgrй tout l'йtonnement que doit lui causer un sentiment aussi nouveau. 	Adieu, M-lle la Baronne, recevez l'hommage de votre prosапque adorateur. 	21 juillet.
 	P. S. Envoyez moi la recette que vous m'avez promise, j'ai fait tant de farces que je n'en peux plus - maudite visite, maudit dйраrt!
 187. А. А. Дельвигу. 23 июля 1825 г. Михайловское.
 	Сей час узнаю, что ты ко мне писал, но письмо твое до меня не дошло, дай бог, чтоб новый Никита им воспользовался! я чрезвычайно за тебя беспокоюсь; не сказал ли ты чего-нибудь лишнего или необдуманного; участие дружбы можно перетолковать в другую сторону - а я боюсь быть причиною неприятностей для лучших из друзей моих. 	Мне пишет П."етр" А."лександрович", что обо мне намерены передоложить. Напрасно; письмо моей матери ясно; ответ (67) окончателен. Во Пскове конечно есть лекаря - чего ж мне более? С братом я в сношения входить не намерен. Он знал мои обстоятельства и самовольно затрудняет их. У меня нет ни копейки денег в минуту нужную, я не знаю, когда и как я получу их. Беспечность и легкомыслие эгоизма извинительны только (68) до некоторой степени. Если он захочет переписать мои стихи, вместо того чтоб читать их на ужинах и украшать ими альбом Воейковой, то я буду ему благодарен - если нет, то пусть отдаст он рукопись мою тебе, а ты уж похлопочи с Плетневым. 	Ты, слышал я, женишься в августе, поздравляю, мой милый - будь счастлив, хоть это чертовски мудрено. Цалую руку твоей невесте и заочно люблю ее, как дочь Салтыкова и жену Дельвига.
 23 июля.
 	П."расковья" А."лександровна" уехала, и я один. 	Зачем было заменять мое письмо, дельное и благоразумное, письмом моей матери? Не полагаясь ли на чувствительность....? ..... Ошибка важная! в первом случае я бы поступил прямодушно, во втором могли только подозревать мою хитрость и неуклончивость. 	Некто Вибий Серен, по доносу своего сына, был присужден (69) римским сенатом к заточению на каком-то безводном острове. Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, коему дарована жизнь, не должно лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого! - чем более читаю Тацита, тем более мирюсь с Тиберием. Он был один из величайших государственных умов древности.

 Адрес: Б."арону" Дельвигу.
 188. А. П. Керн. 25 июля 1825 г. Михайловское.
 	J'ai eu la faiblesse de vous demander la permission de vous йсrire et vous l'йtourderie ou la coquetterie de me le permettre. Une correspondance ne миne а rien, je le sais; mais je n'ai pas la force de rйsister au dйsir d'avoir un mot de votre jolie main. 	Votre visite а Trigorsky m'a laissй une impression plus forte et plus рйnible, que celle qu'avait produite jadis notre rencontre chez Сленин. Ce que j'ai de mieux а faire au fond de mon triste village, est de tвсher de ne plus penser а vous. Vous devriez me le souhaiter aussi, pour peu que vous ayez de la pitiй dans l'вме - mais la frivolitй est toujours cruelle et vous autres, tout en tournant des tкtes а tort et а travers, vous кtes enchantйеs de savoir une вме souffrante en votre honneur et gloire. 	Adieu, divine. J'enrage et je suis а vos pieds. Mille tendresses а Ерм."олай" Фед."орович" et mes compliments а M-r Voulf.
 25 jllt.
 	Je reprends la plume, car je meurs d'ennui et ne puis m'occuper que de vous. J'esриre que vous lirez cette lettre en cachette - la cacherez vous encore dans votre sein? me rйроndrez vous bien longuement? йсrivez moi tout ce qui vous passera par la tкte, je vous en conjure. Si vous craignez ma fatuitй, si vous ne voulez pas vous compromettre, contrefaites votre йсriture, signez un nom de fantaisie - mon coeur saura vous reconnаоtre. Si vos expressions seront aussi douces que vos regards, hйlas! je tвсherais d'y croire ou de me tromper, c'est йgal. - Savez vous bien qu'en relisant ces lignes, je suis honteux de leur ton sentimental - que dira Ан."на" Ник."олаевна"? Ax вы чудотворка или чудотворица! 	Savez-vous quoi? йсrivez-moi comme cela et comme cela; c'est si joli. (70)
 189. П. А. Осиповой. 25 июля 1825 г. Михайловское.
 	Voici, Madame, deux lettres а votre adresse qui viennent d'arriver. L'une est de Pletnef et йtait incluse dans la mienne. 	J'esриre que lorsque vous aurez rезu ces lettres vous serez arrivйе а Riga gaiment et heureusement. Mes amis de Pйtersbourg йtaient persuadйs que je vous accompagnerais. Pletnef m'йсrit une nouvelle assez йtrange: la dйсision de S. M."ajestй" leur a paru un malentendu et l'on est rйsolu de lui en parler de nouveau. Mes amis se donneront tant de peine, qu'on finira par m'enfermer а Schiusselbourg ощ certes je n'aurais pas le voisinage de Trigorsky, qui tout dйsert qu'il est maintenant, est encore pour moi une consolation. 	J'attends bien impatiemment de vos nouvelles - donnez m'en, je vous en supplie. Je ne vous parle pas de ma respectueuse amitiй, ni de mon йternelle reconnaissance. Je vous salue du fond de mon вме.
 25 juillet.
 190. Л. С. Пушкину. 28 июля 1825 г. Михайловское.
 	Если б Плетнев показал тебе мои письма, так ты бы понял мое положение. Теперь пишу тебе из необходимости. Ты знал, что деньги мне будут нужны, я на тебя полагался, как на брата - между тем год прошел, а у меня ни полушки. Если б я имел дело с одними книгопродавцами, то имел бы тысяч 15. 	Ты взял от Плетнева для выкупа моей рукописи 2000 р., заплатил 500, доплатил ли остальные 500? и осталось ли что-нибудь от остальной тысячи? 	Я отослал тебе мои рукописи в марте - они еще не собраны, не цензированы. Ты читаешь их своим приятелям до тех пор, что они наизусть передают их (71) моск."овской" публики. Благодарю. 	Дельвига письма до меня не доходят. Издание поэм моих не двинится никогда. Между тем я отказался от предложения Заикина. Теперь прошу, если возможно, возобновить переговоры... 	Словом мне нужны деньги или удавиться. Ты знал это, ты обещал мне капитал прежде году - а я на тебя полагался. Упрекать тебя не стану - а благодарить ей богу не за что.
 28 июля.
 	При сем письмо Заикина. Я не утруждаю тебя новыми хлопотами. Прошу единственно вполне истолковать Плетневу мои обстоятельства - полагаюсь на его дружбу - если ж ты захочешь продиктовать Цыганов для отдачи в цензуру, покаместь не перешлю своего списка, - я почту себя очень обязанным. Заплачены ли Вяземскому 600 р.? (72)

 Адрес: Льву Сергеев"ичу Пушкину" в C. Пе"тербург" Против Юсу"пова сада" по Екатер"ингофскому" проспекту "в доме" купца По Льву Се"ргеевичу" П"ушкину" В С. Петербург (73)
 	"Приписка А. А. Дельвига подле адреса:" 	В феврале месяце брат твой прислал свои сочинения для переписки; в конце апреля месяца он мне дал, по особенной моей просьбе, свою черную тетрадь: думал ли он, что ты должен будешь переписывать с этой черной тетради или нет?
 191. И. Ф. Мойеру. 29 июля 1825 г. Михайловское.
 	Сей час получено мною известие, что В. А. Жуковский писал вам о моем аневризме и просил вас приехать во Псков для совершения операции; нет сомнения, что вы согласитесь; но умоляю Вас, ради бога не приезжайте и не беспокойтесь обо мне. Операция, требуемая [об] аневризмом, слишком маловажна, чтоб отвлечь человека знаменитого от его занятий и местопребывания. Благодеяние ваше было бы мучительно для моей совести. Я не должен и не могу согласиться принять его; смело ссылаюсь на собственный Ваш образ мыслей и на благородство Вашего сердца. 	Позвольте засвидетельствовать Вам мое глубочайшее уважение, как человеку знаменитому и другу Жуковского.
 Александр Пушкин. С."ело" Михайловское 29 июля 1825.

 Адрес: Его превосходительству милостивому государю ........ г-ну Моеру. В Дерпт.
 192. П. А. Осиповой. 29 июля 1825 г. Михайловское.
 	Vous avez rезu, Madame, de Pskov une lettre inutile que j'ai anйаntie. - Je vous envoie une autre de Batova et une autre de ma миre. Vous verrez quelle belle вме est ce Жуковский. Cependant comme je ne puis absolument pas me faire faire l'oрйration par Moer je viens de lui йсrire pour le conjurer de ne pas venir а Pskov. Je ne sais d'ощ viennent les esрйrances de ma миre, mais il y a longtemps que je ne crois plus aux esрйrances. 	Rocotof a йtй me voir le lendemain de votre dйраrt, il eut йtй plus aimable de me laisser m'ennuyer tout seul. Hier j'ai rendu visite au chвteau de Trigorsky, а son jardin, а sa bibliothиque. Sa solitude est vйritablement pолtique, puisqu'elle est pleine de vous et de votre souvenir. Ses aimables hфtes devraient bien se hвter d'y retourner, mais ce souhait tient trop а mon йgопsme de famille; si Riga vous amuse, amusez-vous, et souvenez-vous quelquefois de l'exilй de Trigorsky (c. а. d. de Michапlovsky), vous voyez que je confonds nos habitations et toujours par habitude.
 29 juillet.
 	Au nom du ciel. Madame, n'йсrivez rien а ma миre concernant mon refus а Moer. Cela ne ferait qu'un bruit inutile, car mon parti est pris.
 193. H. H. Раевскому-сыну. Вторая половина июля (после 19) 1825 г. Михайловское. (Черновое)
 	Oщ кtes-vous? j'ai vu par les gazettes que vous aviez changй de rйgiment. Je souhaite que cela vous amuse. Que fait votre frиre? vous ne m'en dites rien dans votre lettre du 13 mai; se traite-t-il? 	Voilа ce qui me regarde: Mes amis se sont donnйs beaucoup de mouvement pour obtenir une permission d'aller me faire traiter, ma миre a йсrit а S. M."ajestй" et lа-dessus on m'a accordй la permission d'aller а Pskof et d'y demeurer мкме, mais je n'en ferai rien; je n'y ferai qu'une course de quelques jours. En attendant je suis trиs isolй: la seule voisine que j'allais voir est partie pour Riga et je n'ai а la lettre d'autre compagnie que ma vieille bonne et ma tragйdie; celle-ci avance et j'en suis content. En l'йсrivant j'ai rйflйсhi sur la tragйdie en gйnйral. C'est peut-кtre le genre le plus мйсоnnu. Les classiques et les romantiques ont tous basй leurs loix sur la vraisemblance, et c'est justement elle qu'exclut la nature du drame. Sans parler dйjа du temps etc. quel diable de vraisemblance y a-t-il [1)] dans une salle couрйе en deux moitiйs dont l'une est occuрйе par deux mille personnes, qui sont censйеs n'кtre pas vues par ceux qui sont sur les planches. 2) la langue. Par ex. le Philoctиte de la Harpe dit en bon franзаis aprиs avoir entendu une tirade de Pyrrhus: Нйlas! j'entends les doux sons de la langue Grecque etc. Voyez les anciens: leurs masques tragiques, leur double personnage - tout cela n'est il pas une invraisemblance conventionnelle? 3) le temps, le lieu etc. etc. Les vrais gйnies de la tragйdie ne se sont jamais souciйs de la vraisemblance. Voyez comme Corneille a bravement menй le Cid. Ha, vous voulez la rиgle de 24 heures? Soit et lа-dessus il vous entasse des йvйnements pour 4 mois. Rien de plus inutile а mon avis, que les petits changements de rиgles rезues: Alfieri est profondймеnt frapрй du ridicule de l'a-parte, il le supprime et lа-dessus allonge le monologue et pense avoir fait faire une rйvolution dans le systиме de la tragйdie; quelle puйrilitй! 	La vraisemblance des situations et la vйritй du dialogue - voilа la vйritable rиgle de la tragйdie. (Je n'ai pas lu Calderon ni Vega) mais quel homme que ce Sch."akespeare"! je n'en reviens pas. Comme Byron le tragique est mesquin devant lui! Ce Byron qui n'a jamais conзu qu'un seul caractиre (les femmes n'ont pas de caractиre, elles ont des passions dans leur jeunesse; et voilа pourquoi il est si facile de les peindre), ce Byron donc a partagй entre ses personnages tel et tel trait de son caractиre; son orgueil а l'un sa haine а l'autre, sa мйlancolie au troisiиме etc. et c'est ainsi que d'un caractиre plein, sombre et йnergique il a fait plusieurs caractиres insignifiants - ce n'est pas lа de la tragйdie. - 	On a encore une manie: quand on a conзu un caractиre, tout ce qu'on lui fait dire, мкме les choses les plus йtrangиres, en porte essentiellement l'empreinte (comme les рйdants et les marins des vieux romans de Fielding). Un consp."irateur" dit: Donnez-moi а boire en conspirateur - et ce n'est que ridicule. Voyez le Haineux de Byron (ha pagato) cette monotonie, cette affectation de laconisme, de rage continuelle, est-ce la nature? De lа cette gкne et cette timiditй de dialogue. Voyez Sc."hakespeare" "?". Lisez Sch."akespeare", il ne craint jamais de compromettre son personnage, il le fait parler avec tout l'abandon de la vie, car il est sыr en temps et lieu de lui faire trouver le langage de son caractиre. 	Vous me demanderez: votre tragйdie est-elle une tragйdie de caractиre ou de costume? J'ai choisi le genre le plus aisй, mais j'ai tвсhй de les unir tous deux. J'йсris et je pense. La plupart des sсиnes ne demandent que du raisonnement; quand j'arrive а une sсиne qui demande de l'inspiration, j'attends ou je passe par-dessus - cette maniиre de travailler m'est tout-а-fait nouvelle. Je sens que mon вме s'est tout-а-fait dйvelopрйе, je puis crйеr.
 	 Je
 194. П. А. Осиповой. 1 августа 1825 г. Михайловское.
 	J'arrive а l'instant de chez vous; la petite se porte trиs bien et m'a rезu de la maniиre la plus aimable. Nous avons eu un temps affreux, du vent, des orages etc. - voici toutes les nouvelles que je puis vous donner, je suppose que celles de votre intendant seront plus variйеs. Recevez, Madame, les assurances de ma parfaite considйration et de mon attachement. Je me recommande au souvenir de toute votre aimable famille.
 1 aоыt.
 195. H. А. Полевому. 2 августа 1825 г. Михайловское.
 Милостивый государь, 	Виноват перед вами, долго не отвечал на ваше письмо, хлопоты всякого рода не давали мне покоя ни на минуту. Также не благодарил я вас еще за присылку Телеграфа и за удовольствие, мне доставленное вами в моем уединении - это не простительно. 	Радуюсь, что стихи мои могут пригодиться вашему журналу (конечно лучшему из всех наших журналов). Я писал к."нязю" Вяземскому, чтоб он потрудился вам их доставить - у него много моих бредней. 	Надеюсь на вашу снисходительность и желаю, чтоб они понравились нашей публике. 	Свидетельствую вам искреннее свое уважение Александр Пушкин.
 2 августа Михайловское.

 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю г-ну Полевому. В Москве в газетной экспедиции моск. почтам. Г-ну изд. Моск. Телеграфа.
 196. П. А. Вяземский - Пушкину. 4 августа 1825 г. Ревель.
 Ревель. 4-го августа.
 	На днях получил я твое письмо от 15-го июля, а перед тем еще. Я рад, что ты едешь в Псков, во-первых для здоровия, а во-вторых и для будущего. Только ты сделай милость, не ступи этого первого шага левшою, как Людовик 18-й, выходя из корабля в Кале, так что говорили, que c'йtait la premiиre gaucherie de la Restauration. Пусть будет этот первый шаг правый, твердый и прочный. Ты довольно вилял, но как ни виляй,
 	 Все придешь к тому же горю, 	 Что велит нам умереть!
 Право, образумься, и вспомни - собаку Хемницера, которую каждый раз короче привязывали, есть еще и такая привязь, что разом угомонит дыхание; у султанов она называется почетным снурком, а у нас этот пояс называется Уральским хребтом. Надеюсь, а пуще желаю, чтобы Псков принес тебе пользу. Я русских журналов здесь не вижу и потому ни себя, ни тебя не читал в Телеграфе. Верно и меня пощипала ценсура. Я полагал, что буду здесь много заниматься и много творить: выходит, что ничем и ничего. И мой Бай, или Бей-рон бай-бай! За то сам байронствую, сколько могу. Ныряю и прядаю! Здесь есть природа, а особливо для нас, плоских москвичей. Есть будто море, будто солнце, суть будто скалы
 	И тайною тоской и тайной негой полный, 	Гляжу на облака, луга, скалы и волны!
 Здесь есть и Льва Сергеича сестра, милое, умное, доброе создание, с которою видимся раз десять в день и говорим о племяннике Василья Львовича. У меня до сей поры твоих стихов только вторая часть Онегина, вторая часть Хвостова и еще две безделки. О других стихах слышу, но рука неимет. Недели через две буду в Питере и вырву их сам из когтей Львиных. Его величество, царь зверей и царь твоих стихов читал мне Цыган. Ты ничего жарче этого еще не сделал, и можешь взять в эпиграф для поэмы стихи Державина из Цыганской песни:
 	 Жги души, огнь бросай в сердца 		 От смуглого лица.
 Шутки в сторону, это, кажется, полнейшее, совершеннейшее, оригинальнейшее твое творение. Твоего Шенье в темнице не знаю, но благодарю уже за одно заглавие. Предмет прекрасный. Шенье в своей школе единственный поэт французский: он показал, что есть музыка, т. е. разнообразие тонов, в языке французском. Спасибо и за трагедию, о которой мне Жуковский уже говорил: Тут есть ночь знаменитая! Вперед! - Неужели Дельвиг сердился на меня за молчание? Я хоронил и умирал, вот причины моей невежливости. Они достаточны. Оправдай меня перед ним, хотя и сам я с ним виделся и извинялся. Для Цветов дам ему своей ромашки. Вот пожалуй, что вылилось у меня здесь! Только надобно кое-что исправить. Заметь и доставь мне замечания.
 		Нарвский водопад.
 Несись с неукротимым гневом Сердитой влаги Властелин, -	 вла вла! Над тишиной окрестной, ревом Господствуй, бурный исполин!
 Жемчужною, кипящей лавой студеной За валом низвергая вал, Мятежный, дикой, величавый Перебегай ступени скал!
 Дождь брызжет с беспрерывной сшибки Волны, сразившейся с волной, И влажный дым, как облак зыбкий, Вдали твой предъявляет бой!
 Все разъяренней, все угрюмей Летишь, как гений непогод, И мыслью погружаюсь в шуме Твоих междоусобных вод.
 Но как вокруг все безмятежно, И, утомленные тобой, Как чувства отдыхают нежно Любуясь сельской тишиной.
 Твой ясный берег чужд смятенью, На нем цветет Весны краса, И вместе миру и волненью Светлеют те же небеса!
 Но ты, питомец тайной бури, Игралище глухой войны, Ты не зерцало их лазури, Вотще блестящей с вышины;
 Под грозным знаменьем свободы Несешь залогом бытия таишь Зародыш вечной непогоды И вечнобьющего огня!
 Ворвавшись в сей предел спокойный Один свирепствуешь в глуши, Как средь пустыни вихорь знойный, Как страсть в святилище души!
 Как ты, внезапно разгорится, Как ты, ростет она в борьбе, Терзает лоно, где родится, И поглощается в себе.
 Я доволен тут одним нравственным применением, но стихи что-то холодны! Я совсем отвык от стихов. Я говорю, как на иностранном языке: можно угадать мысли в чувства, но нет для слушателей увлечения красноречия. Не так ли? Признайся! Я в стихах Франклин на французском языке: сдается какое-то чужеязычие. - Жены со мною нет. Она в Остафьеве, где и я буду в начале сентября. Авось там примусь баять о Байроне. Между тем все эта мысль гнездится у меня в голове, и собираю все возможные материалы. Прости. Пиши и лечись; вылечись, но не выпишись, разве выпишись из ссылки. Об Одессе ничего не знаю, кроме того, что граф Воронцов навез с собою из Петербурга дождь малостей, и что Яков Сабуров к нему определился. 	Здесь есть приятельница сестры твоей, Дорохова, в которую влюбись и которую воспой непременно, когда познакомишься. Белокурая вакханка, полуденная нега на северной почве, виноград на снегу, чего-то нет, но многое что есть: небрежность! Голос приятный, а поет, то есть, сказывает стихи на русский лад наших барышень. Например из твоей Молдавской песни:
 	 Однажды я созвал нежданых гостей.
 Это сочетание двух слов - самое нельзя прелести! Я сказывал ей, что уведомлю тебя о поправке стиха. Сделай одолжение, душа, напечатай его так в полных своих стихотворениях. Здесь на водах был у нас Дубенский, приятель твоего отца. Он однажды говорил Ольге Сергеевне: J'ai coulй ici des jours filis d'or et de soie, comme disait M-dme Sйvignй. - Это напомнило мне le flagrant dйlit, comme disait Napolйоn, Чернышева. Помнишь ли?
 197. П. А. Плетнев - Пушкину. 5 августа 1825 г. Петербург.
 5 августа, 1825. С. п. б.
 	Ты напрасно думал, что книгопродавцы ваши согласятся на твое выгодное для них предложение. Они такие еще варвары, что не смею и сказать, на каких условиях желали бы они приобресть право издания поэм твоих. Оставим их. Поспешим лучше сами все приготовить и начнем сами печатать. Мне очень жаль, что я не могу много прислать тебе денег. Впрочем на этой почте я приказал Сленину отправить к тебе все, что у него по моему последнему с ним счету оставалось, т. е. 725 руб. Покамест поживи ими, а осенью будут новые для тебя деньги, когда возвратятся купцы с Макарьевской яр."марки". Между тем вот и отчет в этих деньгах. 	28 марта, при посылке 1000 руб., я сказывал тебе, что на книгопродавце осталось 7 р. 50 к. Он показал, что 7 руб. им издержаны на разные посылки по твоим коммиссиям. Вновь же Онегина продано (кроме тех, о которых я уже тебя уведомлял, т. е. к 1-му марта 700 экз., да к 28 марта 245 экз.) 161 экз., т. е. на 724 руб. 50 к., а прибавь к этому бывшие на книгопродавце 50 к., получить ты и должен ровно 725 р. Итак, чтобы привести в ясность тебе весь ход этой торговли, я повторю: Напечатано 2400 экземпляров; за деньги из них прод.: 1106 экз., а без денег вышло для разных лиц 44 экз. Следовательно продать осталось еще 1250 экз. И их-то я решился для скорейшей продажи уступать книгопродавцам по 20 процентов, т. е. чтобы тебе с них за экземпляр брать по 4 руб., а не по 4 р. 50 к., как было прежде. Доволен ли ты моими распоряжениями? 	По твоему желанию я послал тебе Руслана, Пленника и Пенинского Грам."матику". Я бы желал, чтобы меня обстоятельно извещал, что получаешь от меня по своим поручениям. Иначе меня могут обмануть. Я не могу сам все доставлять на почту, а предписываю книгопродавцу, который рад все писать на счет, а ничего не выполнять, буде есть возможность. 	Сделай милость, заключи мировую с Левушкой. Он ничего не знает и в надежде, что ты с ним по прежнему, отшучивается, когда ему говорю, как он спешит перепискою Разн."ых" Стих."отворений". Прикрикни на него по старому, и он разом отдаст мне тетрадь, готовую для цензора. Мы все от себя обезденеживаем. Говорят, куй железо, пока горячо, а у нас оно стынет. Да приготовляй поскорее предисловия и поправки ко всем поэмам. Я их разом тисну и пришлю тебе после этого через неделю то, за что ты их хотел совсем продать. Слава богу, что купцы-то еще глупы, а то тебе разоренье с ними. 	Для операции к тебе приедет из Дерпта Моэль (если не ошибаюсь), который был женат на Марье Андреевне Протасовой. Когда он услышал, что, у тебя аневрисм, то сказал: Я готов всем пожертвовать, чтобы спасти первого для России поэта. Это мне сказывала Воейкова, которая к нему о тебе писала: а ты не хочешь ей пожертвовать для альбома ни одним стихом. Грешно! 	Жуковский тебя обнимает. Он к тебе сам напишет. Ты не поверишь, с каким он участием всегда говорит о тебе. Напрасно ты мизантропствуешь. Карамзин и все твои прежние друзья остались к тебе расположены по прежнему. Ты только люби Поэзию, а тебя все не перестанут а любить и почитать. Ты верно живее каждого чувствуешь: чего здесь и желать можно, кроме славы, спокойствия самодовольной души и добрых друзей?
 198. П. А. Осиповой. 8 августа 1825 г. Михайловское.
 	C'est hier que j'ai rезu, Madame, votre lettre du 31, du lendemain de votre arrivйе а Riga. Vous ne sauriez vous imaginer combien cette marque d'affection et de souvenir m'a йtй sensible. Elle a йtй droit а mon вме, et c'est bien du fond de l'вме que je vous en remercie. 	C'est а (74) Trigorsky que j'ai rезu votre lettre. Ан."на" Богд."ановна" m'a dit qu'on vous y attendait vers la mi-aоыt. Je n'ose l'esрйrer. 	Que vous disait donc M-r K."ern" concernant la surveillance paternelle de M-r A."dercass" а mon йgard? sont-ce des ordres positifs? M-r K."ern", y est-il pour quelque chose? ou ne sont-ce que des bruits publics? 	Je suppose, Madame, qu'а Riga vous кtes plus au fait des nouvelles Euroрйеnnes que je ne le sui? а Michailovsky. Quant а celles de Pйtersbourg je ne sais rien de ce qui (75) s'y passe. Nous attendons l'automne, mais nous avons encore quelques beaux jours et grвсе а vous j'ai toujours des fleurs sur ma fenкtre. 	Adieu, Madame. Recevez l'assurance de mon tendre et respectueux dйvouement. Croyez qu'il n'y a de vrai et de bon sur la terre que l'amitiй et la libertй. C'est vous qui m'avait fait apprйсier le charme de la premiиre.
 8 aоыt.

 Адрес: а Madame Madame Ossipof. а Riga.
 199. В. А. Жуковский - Пушкину. 9 августа 1825 г. Петербург.
 9 августа. 1825.
 	Прошу тебя, мой милый друг, отвечать немедленно на это письмо. Решился ли ты дать сделать себе операцию и согласишься ли поехать для этого во Псков? Оператор готов. Это Мойер, Дерптский профессор, мой родня и друг. Прошу в нем видеть Жуковского. Он тотчас к тебе отправится, как скоро узнает, что ты его ожидаешь. Итак уведомь меня с точнейшею точностию, когда будешь во Пскове. Сделай так, чтобы на той квартире, которую займешь для себя, была горница и для моего Мойера. А я обо всем, что к тебе пишу, нынче же извещу его. Прошу не упрямиться, не играть безрассудно жизнию и не сердить дружбы, которой твоя жизнь дорога. До сих пор ты тратил ее с недостойною тебя и с оскорбительною для нас расточительностию, тратил и физически и нравственно. Пора уняться. Она была очень забавною эпиграммою, но должна быть возвышенною поэмою. Не хочу по пустому ораторствовать: лучший для тебя оратор есть твоя судьба; ты сам ее создал и сам же можешь и должен ее переменить. Она должна быть достойна твоего гения, и тех которые, как я, знают ему цену, его любят и потому тебя не оправдывают. Но это еще впереди. Теперь нам надобна твоя жизнь. Не льзя ли взять на себя труд об ней позаботиться, хотя из некоторого внимания к друзьям своим. Отвечай мне немедленно. А я обнимаю тебя сердечно. 	Твой Жуковский. 	Мой адрес: в Аничковском дворце отдать для доставления швейцару.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину. В Опочке.
 200. П. А. Вяземскому. 10 августа 1825 г. Михайловское.
 	Накупался ли ты в море и куда из Ревеля думаешь отправиться? напиши пожалуйста, а я из Михайловского не тронусь. Что твой Байрон? перешли мне его прежде печати; да нет ля стихов покойного поэта Вяземского, хоть эпиграмм? Знаешь ли его лучшую эпиграмму: Что нужды? говорит рассчетливый etc. Виноват! я самовластно сделал в ней перемены, перемешав стихи следующим образом: 1, 2, 37, 8-4, 5, 6. - Не напечатать ли, сказав: Нет, я в прихожую пойду путем доходным, если цензура не пропустит осьмого стиха, так и без него обойдемся; главная прелесть: Я не поэт, а дворянин! и еще прелестнее после посвящения Войнаровского - на которое мой Дельвиг уморительно сердится. 	Что Карамзины? я бы к ним писал, но боюсь приличия - а все люблю их от всего сердца. Ж."уковский" со мной так проказит, что не льзя его не обожать и не сердиться на него. Какова наша текучая словесность? настоящий "------"! Мне жаль, что от Кюх"ельбекера" отбили охоту к журналам, (76) он человек дельный с пером в руках - хоть и сумасброд. Жду разбора Шихматова, то-то вранья, чаю! Сей час прочел Анти-критику Полевого. Нет, мой милый, не то и не так! - Разбор новой пиитики басен - вот критика. Когда-то мы возьмемся за журнал! мочи нет хочется, а покаместь смотри хоть за Полевым. Чем мне тебя поподчивать? вот тебе мои бон-мо (Ради соли, вообрази что это было сказано чувствительной девушке, лет 26): Qu'est ce que le sentiment? - Un supplймеnt du temрйrament. 	Что более вам нравится? запах розы или резеды? - Запах селедки.
 10 авг.
 Адрес: Кн. П. А. Вяземскому.
 201. П. А. Осиповой. 11 августа 1825 г. Михайловское.
 	Vous parlerai-je de ma reconnaissance? C'est bien aimable а vous, Madame, de ne pas oublier votre hermite. Vos lettres m'enchantent autant que vos soins gйnйreux me touchent. Je ne sais que deviendra mon avenir, mais ce que je sais c'est que les sentiments que je vous ai vouйs seront йternellement les мкмеs. J'ai йtй aujourd'hui encore "а" (77) Trigorsky. La petite se porte trиs bien et est trиs jolie. Je crois comme vous. Madame, que les bruits qui sont venus а M-r Kern sont faux, mais vous avez raison: il ne faut pas les nйgliger. Ces jours-ci j'ai йtй chez Pechtchourof, l'avocat patelin - comme vous l'appelez - il me croyait а Pskof (NB). Je compte voir encore mon vieux nиgre de Grand'Oncle qui, je suppose, va mourir un de ces quatre matins et il faut que j'aie de lui des мймоires concernant mon апеul. 	Je prйsente mes respects а toute l'aimable famille et suis, Madame, votre tout dйvouй.
 11 aоыt.
 202. В. И. Туманскому. 13 августа 1825 г. Михайловское.
 	Буря, кажется, успокоилась; осмеливаюсь выглянуть из моего гнезда. Милый мой Туманский, у меня до тебя просьба, надеюсь, что не откажешься оказать мне истинное одолжение. Вот в чем дело: за несколько дней пред моим отъездом из Одессы, Савелов и я играли у Лучича; Лучич проиграл мне 900 р., из коих 300 заплатил мне на другой же день, а остальные 600 перевел на Савелова, который и согласился. При моем внезапном отъезде я занял эти [900] 600 р. у кн."ягини" Вяземской (с согласия же Савелова). После, узнаю, что он отрекается от своего долгу. Деньги эти пропали, так и быть, но боюсь, чтоб это не перетолковали мои приятели, которых у меня много, и все охотники до толков. Расскажи это просто, par maniиre de conversation, Лучичу. Он человек честный и верно не солжет в деле, касающемся до чести. Повторяю, что денег этих мне не нужно, и что даже возиться с Савеловым я не намерен. Отпиши мне отзыв Лучича; вот и все. 	- Об Одессе, кроме газетных известий, я ничего не знаю, напиши мне чтонибудь. О себе скажу тебе, что я совершенно один; царь позволил мне ехать во Псков для операции моего аневризма, и Моэр хотел ко мне приехать - но я просил его не беспокоиться и думаю, не тронусь из моей деревни. Друзья мои за меня хлопотали против воли моей, и, кажется, только испортили мою участь. Что ты? что твоя поэзия? Изредко и слишком редко, попадаются мне твои стихи. Сделай милость, не забывай своего таланта. Боюсь, чтоб проза жизни твоей не одолела поэзии души. Девушка вл."юбленному" поэту - прелесть! сидя с авторами одно не хорошо.
 Не так ли: Со мной ведете ль разговоры, 	 Вам замечательней всего 	 Ошибки слога моего. 	 Без выраженья ваши взоры
 etc. Кланяйся всем бывшим моим товарищам, свидетельствую свое почтение В."арваре" Д."митриевне" и А."лександру" И."вановичу". Прощай, мой милый.
 13 авг.
 	Адрес мой: в Опочку, в село Тригорское. Ее высокор."одию" Прасковьи Александр. Осиповой.
 203. А. П. Керн. 13 и 14 августа 1825 г. Михайловское.
 	Je relis votre lettre en long et en large et je dis: милая! прелесть! divine!.. et puis: ax, мерзкая!.. Pardon, belle et douce, mais c'est comme за. Il n'y a pas de doute que vous кtes divine, mais quelquefois vous n'avez pas le sens commun; pardon encore une fois et consolez-vous, car vous n'en кtes que plus jolie. Par ex. que voulez vous dire avec ce cachet qui doit vous convenir et vous plaire (l'heureux cachet!) et dont vous me demandez le sujet? а moins qu'il n'y ait lа un sous-entendu, je ne conзоis pas ce que vous dйsirez. Me demandez-vous une devise? ce serait tout-а-fait а la Netty. Allons, gardez toujours le Не скоро, а здорово, pourvu que cela ne soit pas la devise de votre voyage а Trigorsky - et parlons l'autre chose. Vous me dites que je ne connais pas votre caractиre. Que m'importe votre caractиre? je ne m'en moque pas mal - est-ce que les jolies femmes doivent avoir un caractиre? l'essentiel ce sont les yeux, les dents, les mains et les pieds - (j'y aurais joint le c-ur, mais votre cousine a trop dйсriй ce mot). Vous dites qu'il est facile de vous connаоtre; vous vouliez dire de vous aimer? je suis assez de cet avis, et j'en suis мкме la preuve - je me suis conduit avec vous comme un enfant de 14 ans - c'est indigne - mais depuis que je ne vous vois plus, je reprends peu а peu l'ascendant que j'avais perdu, et je m'en sers pour vous gronder. Si jamais nous nous reverrons, promettez moi.... - Non, je ne veux pas de vos promesses; et puis une lettre est si froide, une priиre par poste n'a ni force, ni ймоtion, et un refus n'a ni grвсе, ni voluptй. Au revoir donc - et parlons d'autre chose. Comment va la goutte de M-r votre йроux? j'esриre qu'il en a eu une bonne attaque le surlendemain de votre arrivйе. По делом ему! Si vous saviez quelle aversion мкlйе de respect je rossens pour cet homme! Divine, au nom du Ciel, faites qu'il joue et qu'il ait la goutte, la goutte! C'est ma seule esp йrance. 	En relisant encore votre lettre, j'y trouve un terrible si que je n'avais pas remarquй d'abord. Si ma cousine reste je viendrai cet automne etc. - au nom du Ciel, qu'elle reste donc! tвсhez de l'amuser, rien de plus facile; ordonnez а quelque officier de votre garnison d'кtre amoureux d'elle, et quand il sera temps de partir, ennuyez-la en lui enlevant son soupirant; rien encore de plus facile. Ne lui montrez pas cela au moins: par entкtement elle est capable de faire tout le contraire de ce qu'il faut. Que fаоtes-vous de votre cousin? mandez-le moi, mais franchement. Envoyez-le bien vite а son universitй, je ne sais pourquoi je n'aime pas plus ces йtudiants que ne le fait M-r Kern. C'est un bien digne homme que M-r K."ern", un homme sage, prudent etc.; il n'a qu'un seul dйfaut - c'est celui d'кtre votre mari. Comment peut-on кtre votre mari? c'est ce dont je ne puis me faire une idйе, non plus que du paradis.
 	Ceci йtait йсrit hier. Aujourd'hui, jour de poste, je ne sais pourquoi je m'йtais mis en tкte de recevoir une lettre de Vous. Cela n'a pas eu lieu et je suis d'une humeur de chien le plus injustement du monde; j'aurais dы кtre reconnaissant pour la fois passйе, je le sais; mais que voulez-vous? je vous supplie, divine - compatissez а ma faiblesse, йсrivez moi, aimez moi et je tвсherai alors d'кtre aimable. Adieu, дайте ручку.
 14 aоыt.
 204. О. С. Пушкиной. 10-15 августа 1825 г. Михайловское.
 	Ma bonne amie, je vous crois arrivйе. Mandez-moi quand vous comptez partir pour Moscou et donnez-moi votre adresse. Je suis bien triste de ce qui m'est arrivй, mais je l'avais prйdit, ce qui est trиs consolant comme vous savez. Je ne me plains pas de ma миre, au contraire je lui suis reconnaissant, elle a cru me faire du bien, elle s'y est prise chaudement, ce n'est pas sa faute si elle s'est tromрйе. Mais mes amis - ils ont fait expressймеnt ce que je les avais conjurй de ne pas faire. Quelle rage de me prendre pour un sot et de me pousser dans un malheur que j'avais prйvu, que je leur avais indiquй? On aigrit S. M."ajestй", on prolonge mon exil, on se moque de mon existence, et lorsqu'on est йtonnй de toutes ces bйvues, on me fait ses compliments sur mes beaux vers et l'on va souper. Que voulez-vous, je suis triste et dйсоuragй - l'idйе d'aller а Pskoff me parait souverainement ridicule, mais comme on sera bien aise de me savoir hors de Михайловское, j'attends qu'on m'en signifie l'ordre. Tout cela est d'une lйgиretй, d'une cruautй inconcevable. Encore un mot: ma santй demande un autre climat, on n'en a pas dit un mot а S. M."ajestй". Est-ce sa faute s'il n'en sait rien? On me dit que le public est indignй; je le suis aussi, mais c'est de l'insouciance et de la frivolitй de ceux qui se мкlent de mes affaires. O, mon dieu, dйlivrez-moi de mes amis! 	Няня заочно y вас, Ольга Сергеевна, ручки цалует- голубушки моей. (78)

 Адрес: A mademoiselle Olga Pouchkine.
 205. П. А. Вяземскому. 14 и 15 августа 1825 г. Михайловское.
 14 авг.
 	Мой милый, поэзия твой родной язык, слышно по выговору, но кто ж виноват, что ты столь же редко говоришь на нем, как дамы 1807-го года на славяно-росском. И нет над тобою как бы некоего Шишкова или Сергея Глинки, или иной няни Василисы, чтоб на тебя прикрикнуть: извольте-де браниться в рифмах, извольте жаловаться в стихах. Благодарю очень за Водопад. Давай мутить его сей час же.
 		 ... с гневом Сердитый влаги властелин -
 	Вла Вла звуки музыкальные, но можно ли, напр., сказать о молнии властительница небесного огня? Водопад сам состоит из влаги, как молния сама огонь. Перемени как-нибудь, валяй его с каких-нибудь стремнин, вершин (79) и тому подобное.
 	2"-ая" строфа - прелесть! - Дождь брызжет от (такой-то) сшибки 	 Твоих междуусобных волн. 	Междуусобный значит mutuel, но не заключает в себе идеи брани, спора - должно непременно тут дополнить смысл. 	5-ая и 6-ая стр. - прелестны.
 	 Но ты питомец тайной бури.
 	Не питомец, скорее родитель - и то не хорошо - не соперник ли? тайной о гремящем водопаде говоря, не годится - о буре физической - также. Игралище глухой войны - не совсем точно. Ты не зерцало и проч. Не яснее ли и не (129) живее ли: Ты не приемлешь их лазури etc. Точность требовала бы не отражаешь. Но твое повторение, ты тут нужно. 	Под грозным знаменьем etc. Хранишь etc., но вся строфа сбивчива. Зародыш непогоды в водопаде: темно. Вечно-бьющий огонь, тройная метафора. Не вычеркнуть ли всю строфу? 	Ворвавшись - чудно-хорошо. Как средь пустыни etc. Не должно тут двойным сравнением развлекать внимания - да и сравнение не точно. Вихорь и пустыню уничтожь-ка - посмотри, что выйдет из того:
 	 Как ты, внезапно разгорится.
 	Вот видишь ли? Ты сказал об водопаде огненном метафорически, т. е. блистающий, как огонь, а здесь уж переносишь к жару страсти сей самый водопадный пламень (выражаюсь как нельзя хуже, но ты понимаешь меня). Итак, не лучше ли:
 	 Как ты, пустынно разразится
 etc. а? или что другое - но разгорится слишком натянуто. Напиши же мне: в чем ты со мною согласишься. Твои письма гораздо нужнее для моего ума, чем операция для моего аневризма. Они точно оживляют меня, как умный разговор, как музыка Россини; как похотливое кокетство италианки. Пиши мне, во Пскове это для меня будет благодеянье. Я созвал нежданных гостей, прелесть - не лучше ли еще незванных. Нет, cela serait de l'esprit. 	При сем деловая бумага, ради бога употреби ее в дело. (80)
 "На отдельном листе:" 	1811 года дядя мой Василий Львович, по благорасположению своему ко мне и ко всей семьи моей, во время путешедствия из Москвы в С."анкт"П."етер"Б."ург", взял у меня взаймы 100 рублей ассигн."ациями", данных (81) мне на орехи покойной бабушкой моей Варварой Васильевной Чичериной и покойной тетушкой Анной Львовною. Свидетелем оного займа был известный Игнатий; но и сам Василий Львович, по благородству сердца своего, от оного не откажется. Так как оному прошло уже более 10 лет без всякого с моей стороны взыскания или предъявления, и как я потерял уже все законное право на взыскание выше упомянутых 100 рублей (с процентами за 14 лет; что составляет более 200 рублей), то униженно молю его высокоблагородие, милостивого государя дядю моего заплатить мне сии 200 рублей по долгу христианскому - получить же оные деньги уполномочиваю князя Петра Андреевича Вяземского, известного литератора.
 Коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин.
 15 августа
	1825 Село Михайловское.

 Адрес: Кн."язю" Вяземскому.
 206. В. А. Жуковскому. 17 августа 1825 г. Михайловское.
 	Отче, в руце твои предаю дух мой. Мне право совестно, что жилы мои так всех вас беспокоят - операция аневризма ничего не значит, и ей богу первый псковской коновал с ним бы мог управиться. Во Псков поеду не прежде как в глубокую осень, оттуда буду тебе писать, светлая душа. - Наднях виделся я у Пещурова с каким-то доктором-аматером; он пуще успокоил меня - только здесь мне Кюхельбекерно; согласен, что жизнь моя сбивалась иногда на эпиграмму, но вообще она была элегией в роде Коншина. К стати об элегиях, трагедия моя идет, и думаю к зиме ее кончить; в следствии чего, читаю только Карамзина да летописи. Что за чудо эти 2 последние тома (82) Карамзина! какая жизнь! c'est palpitant comme la gazette d'hier, писал я Раевскому. Одна просьба, моя прелесть: не льзя ли мне доставить или жизнь Железного Колпака, или житие какого-нибудь юродивого. Я напрасно искал Василия Блаженного в Чет."ьих" М."инеях" - а мне бы очень нужно. 	Обнимаю тебя от души. Вижу по газетам, что Перовский у Вас. Счастливец! он видел и Рим и Везувий. 	 17 авгу. 	 П.

 Адрес: Его высокоблагородию Василию Андреевичу Жуковскому, в С. Петербург в Аничковском дворце. Отдать швейцару для доставления.
 207. А. П. Керн. 21 (?) августа 1825 г. Михайловское.
 	Vous кtes dйsolante; j'йtais en train de vous йсrire des folies, qui vous eussent fait mourir de rire, et voilа que votre lettre vient m'attrister au beau milieu de ma verve. Твсhez de vous dйfaire de ces spasmes qui vous rendent si intйressante mais qui ne valent (83) pas le diable, je vous en avertis. Pourquoi faut-il donc que je vous gronde? Si vous aviez le bras en йсharpe, il ne fallait pas m'йсrire. Quelle mauvaise tкte! 	Dites-moi donc, que vous a-t-il fait ce pauvre mari? N'est-il pas jaloux par hasard? hй bien, je vous jure qu'il n'aurait pas tort; vous ne savez pas (ou ce qui est bien pire) vous ne voulez pas мйnager les gens. Une jolie femme est bien mаоtresse.... d'кtre la mаоtresse. Mon Dieu, je n'irai pas prксher de la morale. Mais encore, on doit des йgards au mari, sinon personne ne voudrait l'кtre. N'opprimez pas trop le мйtier, il est nйсеssaire de par le monde. Tenez, je vous parle а coeur ouvert. A 400 v. de distance vous avez trouvй le moyen de me rendre jaloux; qu'est ce donc que cela doit кtre а 4 pas? - (NB: Je voudrais bien savoir pourquoi M-r votre cousin n'est parti de Riga que le 15 du courant, et pourquoi son nom s'est-il trouvй 3 fois au bout de votre plume dans votre lettre а moi? sans indiscrйtion peut-on le savoir?). (84) Pardon, Divine, si je vous dis franchement ma fазоn de penser; c'est une preuve du vйritable intйrкt que je vous porte; je vous aime beaucoup plus que vous ne croyez. Твсhez donc de vous accomoder tant soit peu de ce maudit M-r Kern. Je conзоis bien que ce ne doit pas кtre un grand gйnie, mais enfin ce n'est pas non plus tout-а-fait un imbйсile. De la douceur, de la coquetterie (et surtout, au nom du Ciel, des refus, des refus et des refus) le mettront а vos pieds, place que je lui envie du fond de mon вме; mais que voulez-vous? - Je suis au dйsespoir du dйраrt d'Annette; (85) quoiqu'il en soit il faut absolument que vous veniez cet automne ici ou bien а Pskov. On pourra prйtexter une maladie d'Annette. Qu'en pensez-vous? rйроndez-moi, je vous en supplie; et n'en dites rien а A."lexis" Voulf. - Vous viendrez? - n'est ce pas? - jusque-lа ne dйсidez rien а l'йgard de votre mari. Vous кtes jeune, une carriиre entiиre est devant vous - lui...... Enfin soyez sыre que je ne suis pas de ceux, qui ne conseilleront jamais un parti violent - quelquefois c'est inйvitable - mais d'abord il faut raisonner et ne pas faire d'йсlat inutile. 	Adieu, il fait nuit, et votre image m'apparait toute triste et toute voluptueuse - je crois voir votre regard, votre bouche entrouverte. 	Adieu - je crois кtre а vos pieds, je les presse, je sens vos genoux - je donnerai tout mon sang pour une minute de rйаlitй. Adieu et croyez а mon dйlire; il est ridicule mais vrai.
 208. А. П. Керн. 28 августа 1825 г. Михайловское.
 	Voici une lettre pour M-d votre tante, vous pouvez la garder si par hasard on n'est plus а Riga. Dites-moi, peut-on кtre aussi йtourdie que vous l'кtes? comment une lettre adressйе а vous, est-elle tombйе en d'autres mains que les vфtres? Mais comme ce qui est fait est fait - parlons de ce que nous aurons а faire. 	Si M-r votre йроux vous ennuie trop, quittez-le - mais savez-vous comment? vous laissez lа toute la famille, vous prenez la poste vers Ostrof et vous arrivez.. . ощ? а Trigorsky? pas du tout: а Michailovsky. Voilа le beau projet qui me tracasse l'imagination depuis un quart d'heure. Mais concevez-vous quel serait mon bonheur? Vous me direz: "Et l'йсlat, et le scandale?" Que diable! en quittant un mari le scandale est complet, le reste n'est rien ou peu de chose. - Mais avouez que mon projet est romanesque? - Conformitй de caractиre, haine des barriиres, organe du vol trиs prononсй, etc. etc. - Concevez-vous l'йtonnement de M-de votre tante? Il s'ensuivra une rupture. Vous verrez votre Cousine en secret, c'est le moyen de rendre l'amitiй moins insipide - et Kern une fois mort - vous кtes libre comme l'air... Eh bien, qu'en dites-vous? quand je vous disais que j'йtais en йtat de vous donner un conseil hardi et imposant! 	Parlons sйrieusement, c'est-а-dire froidement: vous reverrai-je? l'idйе que non me fait frissonner. - Vous me direz: consolez-vous. Fort bien, mais comment? devenir amoureux? impossible. Il faut d'abord oublier vos spasmes - m'expatrier? m'йtrangler? me marier? Tout cela prйsente de grandes difficultйs, j'y rйрugne... Ha! vos lettres, а propos. Comment les recevrai-je? Votre Tante ne veut pas de cette correspondance si chaste, si innocente (et le moyen.... а 400 verstes). Il est probable que nos lettres seront interceptйеs, lues, commentйеs et puis brulйеs en сйrймоnie. Твсhez de dйguiser votre йсriture et je verrai le reste. - Mais йсrivez-moi et beaucoup en long et en large et en diagonale (terme de gйомйtrie). Voilа ce que c'est que diagonale. (86) Mais surtout donnez moi l'esрйrance de nous revoir. Si non, je tвсherai vraiment d'кtre amoureux autre part. J'oubliais: je viens d'йсrire [une] а Netty une lettre bien tendre, bien basse. Je raffole de Netty. Elle est nапve - et vous ne l'кtes pas. Pourquoi n'кtes vous pas nапve. N'est-ce pas que je suis beaucoup plus aimable par poste qu'en face? hй bien, si vous venez, je vous promets d'кtre extrкмемеnt aimable - je serai gai lundi, exaltй mardi, tendre mercredi, leste jeudi, vendredi, samedi et dimanche je serai tout ce qu'il vous plaira et toute la semaine а vos pieds. Adieu. 	 28 aоыt 	Ne dйсасhetez pas la lettre ci-jointe. Ce n'est pas bien. M-de votre tante s'en fвсherait. 	Mais admirez comme le bon Dieu мкle les choses: M-de O."ssipof" dйсасhette une lettre а vous, vous dйсасhetez une lettre а elle, je dйсасhette une lettre de Netty - et nous y trouvons tous de quoi nous йdifier - vraiment c'est un charme! (87)
 "П. А. Осиповой:" (88) 	Oui, madame, honny soit qui mal y pense. Ha, les мйсhants qui croient qu'une correspondance puisse mener а quelque chose! Serait-ce par exрйrience qu'ils le savent? mais je leur pardonne, faites en de мкме et continuons. 	Votre derniиre lettre (de minuit) est charmante; j'ai ri de tout mon coeur; mais vous кtes trop sйvиre envers votre aimable niисе; il est vrai qu'elle est йtourdie, mais patience: encore une vingtaine d'annйеs et elle se corrigera, je vous le promets; quant а sa coquetterie, vous avez tout-а-fait raison, elle est dйsolante. Comment ne pas se contenter de plaire а Sire Kern, puisqu'elle a ce bonheur? Non, il faut encore qu'elle tourne la tкte а M-r votre fils, а son Cousin! arrivйе а Trigorsky, il lui (89) passe par l'esprit de captiver M-r Rokotof et moi; ce n'est pas tout: arrivйе а Riga, elle voit dans sa maudite forteresse un maudit prisonnier, elle devient la coquette Providence de ce sacrй каторжник! ce n'est pas tout, vous m'apprenez qu'il y a dans l'affaire encore des uniformes! ha, par exemple, c'en est trop: M-r Rokotof le saura, et nous verrons ce qu'il en dira. Mais, Madame, croyez-vous sйrieusement qu'elle fasse la coquette indiffйremment? elle dit que non; j'aime а la croire, mais ce qui me rassure encore plus, c'est que tout le monde n'a pas la мкме maniиre de faire la cour, et pourvu que les autres soient respectueux, timides et dйlicats, c'est tout ce qu'il me faut. Je vous remercie, Madame, de [votre] n'avoir pas rendu ma lettre, elle йtait trop tendre, et dans les circonstances actuelles, ce serait ridicule de ma part. Je m'en vais lui йсrire une autre, avec l'impertinence qui me caractйrise, et dйсidймеnt je m'en vais rompre avec elle; il ne sera pas dit que j'ai tвсhй de porter le trouble au sein d'une famille; que &_0034_189_019_0
 puisse m'accuser de n'avoir pas de Principes et que sa femme puisse se moquer de moi. - Que vous кtes aimable d'avoir trouvй le portrait ressemblant: "hardie dans etc." N'est-ce pas? Elle dit encore que non; mais c'est fini, je ne la croirai plus. 	Adieu, Madame, c'est avec bien de l'impatience que j'attends votre arrivйе - nous мйdirons de la Netty du Nord que je regretterai toujours d'avoir vue, et encore plus de ne pas "?" l'avoir "?" possйdйе "?". (90) Pardonnez cet aveu un peu trop sinсиre а celui qui yous aime bien tendrement quoique bien diffйremment. 	 Michailovs.

 Адрес: A madame Ossipof
 209. П. А. Плетнев - Пушкину. 29 августа 1825 г. Петербург.
 29 авг. 1825.
 	A propos: не имянинник ли ты завтра? Поздравляю тебя и целую. Все, мною посланные, книги ты уже должен теперь получить. Я нарочно выправлялся и узнал, что Русская Старина для П."расковьи" А."лександровны" отправлена 18 июля, Руслан и Пленник для тебя 21 июля, а Грамматика Пенинского для тебя же 7 августа. Может быть, не скоро доходят до тебя повестки из вашей почтовой экспедиции. Это надобно разобрать самому тебе: а то за что ж пропадать будут наши посылки? Сленин только в том виноват перед тобою, что замедлил выслать деньги, о которых я тебя предуведомлял. Теперь он исправился, и на одной почте с моим письмом ты должен получить их, но не 725 рублей, а только 525 р. Остальные же 200 р., с твоего позволения, на несколько недель я у него взял для одной собственной крайней нужды. Надеюсь, что ты на меня не только не будешь сердиться, но похвалишь, что я без церемонии взял у тебя, а не у другого кого. Впрочем ты всетаки уведомь меня, когда получишь эти 525 р., а я свой долг тебе возвращу аккуратно, как только у меня случатся деньги. С St. Florent не вижу нужды теперь ни в чем условливаться. На будущее время у меня есть другой план, о котором скажу в этом же письме. Не сердись, что я подробно извещаю тебя об Онегине. Аккуратные отчеты - моя слабая сторона. Да это и тебе забавно от нечего делать. Всеволожскому остальные 500 р. Лев давно отдал, а Вяземскому 600 еще нет, как он мне сказывал. Может быть, после того - не знаю: он к тебе верно сам об этом написал уже или напишет. Винится перед тобой слезно. Поправки твои псе получил и отдал Льву, чтобы он непременно поместил их при переписке твоих Раз."ных" Стихотвор."ений". У тебя в Элегии: Желание славы, один стих без рифмы:
 	Желаю славы я, чтоб именем моим 	Твой слух... и проч.
 	Если это с намерением сделал ты, так извини, что я по невежеству не догадался; если же просмотрел, то не хочешь ли прислать поправки? 	Умоляю тебя отстать от лени и приняться за приготовление всех поэм к новому изданию. Я не могу сделать к ним предисловий и примечаний вместо тебя, во 1) потому, что у меня нет совсем свободного времени, 2) я испортил бы все дело какою-нибудь грубою или глупою ошибкою и проч. Fournier здесь уже нет: Лев сказал мне, что он уехал. Об Онегине заговаривал-было я с книгопродавцами, чтобы они взяли остальные экзем. с уступкою им за все издание 1000 рублей. Никак не соглашаются. Они думают, что эта книга уже остановилась, а забывают, как ее расхватят, когда ты напечатаешь еще песнь или две. Мы им тогда посмеемся дуракам. Признаюсь, я рад этому. Полно их тешить нам своими деньгами. Милый, прими совет мой! Я буду говорить тебе, как опытный человек в деле книготорговли и совершенно преданный выгодам твоим, почти столько же, сколько и твоей славе. Желаешь ли ты получить денег тысяч до пятидесяти в продолжение пяти месяцев или даже четырех с начала сентября до конца декабря? 	Вот единственное и вернейшее средство: I. Пришли мне (как только возможно тебе скорее) вторую и третию песни Онегина, чтобы я вместе напечатал их в одной книжке в продолжение сентября. Но заметь, что надобно прислать оригинал так, как отдавать его следует в цензуру. В противном случав дело затянется, и я уже тогда не отвечаю за успех. Главное условие: делать все так, как я предлагаю. II. Велеть Льву в половине сентября непременно отдать мне Разные Стихотворения, чисто в со всеми твоими последними поправками переписанные, чтобы 1-го октября взял я их от цензора и снес в типографию. III. Приготовь оригиналы, со всеми своими давними и новыми поправками, примечаниями и проч., всех пяти поэм; Руслана, Пленника, Фонтана, Разбойников и Цыганов - непременно к 15-му октября, чтобы я мог их к 1-му ноября ваять от цензора и снести в типографию. Если это все ты в состоянии сделать, то я (отвечаю честию), не требуя от тебя ни копейки за бумагу и печатание, доставлю тебе к 1-му генваря 1826 года (как хочешь: в разные ли сроки, или вдруг к этому одному сроку) не менее 50.000 рублей: в этом
 	 Меня мой разум уверяет, 	 Гласит мое мне сердце то.
 	Вот и расчет мой а peu-prиs: Я надеюсь непременно после издания 2 и 3 песень Онегина продать вдруг 1-й песни его 850 экземпляров (за вычетом процентов книгопродавцу) на 			 3.400 руб. Потом: 2000 экз. 2 и 3 песн. Онегина по 4 р. 50 к. за экз. на 9.000 - Далее: 2000 - Раз. Стих. также по 4 р. 50 к. - на 9.000 - Наконец 2000 - Поэм всех, считая хоть по 13 руб. за экз. 26.000 - 	------ 					Итого 47.400 руб.
 	Ты уже видишь, что не много недостает до 50.000. Но я надеюсь с помощию нового плана продажи выиграть менее уступки книгопродавцам и более сбыть вдруг экз. прямо на деньги, чем не только оплатится бумага и печатание всех этих книг, но и достанет дополнить сумму до 50.000 рублей. Уверяю тебя, что это все сбудется: сделай только в точности по моему расписанию. Если же ты не уважишь моего усердия и почтешь за шутку то, что я пишу от чистого сердца, тогда бог с тобой. Я тебя отдам на съедение книгопродавцам; потому что, презревши мой совет, ты конечно либо сам, либо через кого-нибудь другого, опять обратишься с новыми условиями к этим варварам, которые этого только и ждут. Но я останусь не без грусти; она очень понятна, когда чистейшую жертву отталкивают. Что стоит тебе подождать до генваря? Ты будешь Крезом. Я уж не стращаю тебя, что отдам твои деньги в ломбард; нет все тебе пришлю преисправно. Делай с ними, что хочешь. Понимаешь ли меня? - 	По новому плану моему продажи, я, по отпечатании новой твоей книги, рассылаю афиши по всем книжным лавкам, где назначится, какая уступка сделана будет, если на чистые непременно деньги возьмет у меня купец для продажи 50 экз.; если 100, если 250, если 300 и т. д. Монополии нет. Они все усердно (91) готовы брать вдруг более, потому что больше уступки процентов. В долг ни кому ни экземпляра. Сверх того объявляю, что эта книга продается в такой-то квартире Плетнева, хоть для близь живущих. На этих экземплярах мы ни копейки не теряем процентов. В Москву и другие города также на чистые деньги. Я в восторге от этой мысли высокой. 	NB. Непременно нашли мне оффициальное письмо, в котором пропиши, что "во избежание-де затруднений в продаже ты не согласен, чтоб я отдавал твои издания в одну лавку, но требуешь раздачи их по всем книгопродавцам, да вкупе усердствуют они тебе и себе". Это письмо я покажу Сленину, чтоб он не подумал, что меня подкупили братия его. 	P. S. Повторяю: блажен будешь, если исполнишь в точности все, зде предложенное.
 210. К. Ф. Рылееву. Вторая половина июня - август 1825 г. Михайловское. (Черновое)
 	Мне досадно, что Р."ылеев" меня не понимает - в чем дело. Что у нас не покровительствуют литературу, и что слава богу? зачем же об этом говорить? pour rйveiller le chat qui dort? напрасно. Равнодушию правительства и притеснению цензуры обязаны мы духом нынешней нашей словесности. Чего ж тебе более? загляни в журналы, в течении 6-ти лет посмотри, сколько раз упоминали обо мне, сколько раз меня хвалили поделом и понапрасно - а об нашем приятеле ни гугу, как будто на свете его не было. Почему это? уж верно не от гордости или радикализма такого-то журналиста, нет - а всякой знает, что, хоть он расподличайся, никто ему спасибо не скажет и не даст ни 5 рублей - так лучше ж даром быть благородным человеком. Ты сердишься за то, что я чванюсь 600 летним дворянством (NB. мое дворянство старее). Как же ты не видишь, что дух нашей словесности отчасти зависит от состояния писателей? Мы не можем подносить наших сочинений вельможам, ибо по своему рождению почитаем себя равными им. Отселе гордость etc. Не должно русских писателей судить, как иноземных. Там пишут для денег, а у нас (кроме меня) из тщеславия. Там стихами живут, а у нас гр."аф" Хв"остов" прожился на них. Там есть нечего, так пиши книгу, а у нас есть нечего, служи, да не сочиняй. Милый мой, ты поэт и я поэт - но я сужу более прозаически и чуть ли от этого не прав. Прощай, мой "милый""?", что ты пиш"ешь"?
 211. А. Н. Вульфу. Конец августа 1825 г. Михайловское.
 Любезный Алексей Николаевич,
 	Я не успел благодарить Вас за дружеское старание о проклятых моих сочинениях, чорт с ними и с Цензором, и с наборщиком, и с tutti quanti - дело теперь не о том. Друзья мои и родители вечно со мною проказят. Теперь послали мою коляску к Моэру с тем, чтоб он в ней ко мне приехал и опять уехал и опять прислал назад эту бедную коляску. Вразумите его. Дайте ему от меня честное слово, что я не хочу этой операции, хотя бы и очень рад был с ним познакомиться. А об коляске сделайте милость, напишите мне два слова, что она? где она? etc. - 	Vale, mi fili in spirito. Кланяюсь Языкову. Я написал на днях подражание Элегии его Подите прочь.
 212. П. А. Вяземский - Пушкину. 28 августа и 6 сентября 1825 г. Царское Село.
 	Спасибо за два твои письма ко мне, но за письмо к сестре деру тебя за уши и не шутя, а сериозно и больно. Что за горячка? Что за охота быть пострелом и все делать на перекор тем, которые тебе доброжелательствуют? Что за охота chercher midi а quatorze heures в побуждениях самых чистых, в поступках самых открытых и простых? Твоя мать узнает, что у тебя аневризм в ноге, она советуется с людьми, явно в твою пользу расположенными: Карамзиным и Жуковским. Определяют, что ей должно писать к государю, Жуковский вызывается доставить тебе помощь Мойера, известного искусством своим. Как было сказано, так и сделано: только государь, который хозяин дома, вместо того, чтобы назначить пребывание твое в Риге или в Дерпте, или в Петербурге, назначает тебе Псков. Кто же тут виноват? Каждый делал свое дело; один ты не делаешь своего и портишь дела других, а особливо же свои. Отказываясь ехать, ты наводишь подозрение на свою мать, что она хотела обольстить доверенность царя и вымышленным аневризмом насильно выхватить твою волю! Портишь свое положение для будущего времени, ибо этим отказом подаешь новый повод к тысяче заключениям о твоих намерениях, видах, надеждах. И для нас, тебя знающих, есть какая-то таинственность, несообразимость в упорстве не ехать в Псков, - что же должно быть в уме тех, которые ни времени, ни охоты не имеют ломать голову себе над разгадыванием твоих своенравных и сумасбродных логогрифов. Они удовольствуются первою разгадкою, что ты - человек неугомонный, с которым ничто не берет, который из охоты идет на перекор власти, друзей, родных и которого вернее и спокойнее держать на привязи подалее. Что значит: mais comme on sera bien aise de me savoir hors de Михайловски, j'attends qu'on m'en signifie l'ordre. Да и разумеется: все любящие тебя порадуются выпуску твоему из Михайловского. Ни сестра твоя, ни брат не поняли смысла этой фразы. Бедная сестра твоя только слез, а не толку добилась из твоего письма. Она целый день проплакала и в слезах
 поехала в Москву. На всякий случай могу тебе утвердительно сказать, что твой отец даже и не знал о письме твоей матушки к государю, и, следовательно, он во всем этом деле не причастен. Смотреть на Псков, как на ссылку, то все же она не хуже деревни, тем более, что деревня все еще за тобою остается. Соскучишься в городе, никто тебе не запретит возвратиться в Михайловское: все и в тюрьме лучше иметь две комнаты; а главное то, что выпуск в другую комнату есть уже некоторый задаток свободы. Но главнейшее здесь в том: что ты болен, что нужна операция, что нужен хороший оператор: все это развязывается в Пскове, зачем же затягиваешь новый узел и настоящий Гордиановский узел. Не могу понять, да, вероятно, ты и сам не понимаешь, а любуешься в суматохе: тебе хочется жаловаться на судьбу, на людей, и где они тебе благоприятствуют, там ты исподтишка путаешь все, что они ни сделают. Будь доволен. Ты не на пуховиках пронежил свою молодость и не в оранжереях взрастил свои лавры! Можно войти погреться в избу и поваляться на лежанке. Остерегись! Лихорадка бьет, бьет, воспламеняет, да кончит тем, что и утомит. 	Уже довольно был ты в раздражительности, и довольно искр вспыхнуло из этих электрических потрясений. Отдохни! Попробуй плыть по воде: ты довольно боролся с течением. Разумеется не советую плыть по воде к грязному берегу, чтобы запачкаться в тине; но в новой стезе, открываемой перед тобою, ничто не заденет совести твоей, ничто не запятнает характера. Положим, что ничто на ней в не льстит тебе, и что глаза твои разгорелись на другую стезю, более заманчивую, - но что же делать? Стоит ли барахтаться, лягаться и упрямиться, стоит ли наделать шума в околодке, чтобы поставить на своем и добро бы еще поставить на своем, а ничуть, чтобы только не уступить, и кому же? Заботливой деятельности дружбы! Перед дружбою не стыдно и поподличать; даже сладостно, в чем можно без нарушения чести, и переломить себя в угоду ей. Такие жертвоприношения не унижают души, не оставляют на ней смрадных следов, как жертвоприношения личным выгодам и суетной корысти, а напротив возвышают ее, окуривают благовонием, которое долго отзовется. Душа должна быть тверда, но не хорошо ей и щетиниться при каждой встрече. Смотри, чтобы твоя не смотрела в поросята! Без содрогания и без уныния не могу думать о тебе, не столько о судьбе твоей, которая все-таки уляжется, когда-нибудь, но о твоей внутренности, тайности! Ты можешь почерстветь в этой недоверчивости к людям, которою ты закалиться хочешь. И какое право имеешь ты на недоверчивость? Разве одну неблагодарность свою! Лучшие люди в России за тебя; многие из них даже деятельны за тебя; имя твое сделалось народною собственностью. Чего тебе не достает? Я знаю чего, но покорись же силе обстоятельств и времени. Ты ли один терпишь, и на тебе ли одном обрушилось бремя невзгод, сопряженных с настоящим положением не только нашим, но вообще европейским. Если приперло тебя потеснее другого, то вини свой пьедестал, который выше другого. Будем беспристрастны: не сам ли ты частью виноват в своем положении? Ты сажал цветы, не сообразясь с климатом. Мороз сделал свое, вот и все! Я не говорю, что тебе хорошо, но говорю, что могло бы быть хуже, и что будет хуже, если не станешь домогаться о лучшем и будешь перечить друзей своих. Осекая их попытки в твою пользу, кончишь тем, что и их парализуешь. Заключим: отказ твой ехать в Псков для посоветования с Мойером есть мера противная и благоразумию, потому что она ни на чем путном не основана, и нравственности, потому что ты оказываешь неблагодарность друзьям своим и испытываешь их дружбу к тебе до-нельзя, и настоящим и будущим выгодам твоим, ибо новою катастрофою запутываешь ход своей драмы и углубляешься в нее, как в лес или Кюхельбекер в своих "Аргивянах", который чем более писал, тем менее знал, когда кончит. Положим, что поездка в Псков не улучшит твоего политического положения, но она улучшит твое здоровье - это положительный барыш, а в барышах будет и то, что ты уважил заботы друзей, не отвергнул, из упрямства и прихоти, милости царской, и не был снова на ножах с общим желанием, с общим мнением. Наклада никакого не вижу: барыш в смете есть. В твоем положении пренебрегать ничем не должно, тем более, когда ничего не рискуешь. Я подозреваю некоторые недочеты в твоих соображениях. Ты любуешься в гонении: у нас оно, как и авторское ремесло, еще не есть почетное звание, ce n'est мкме pas du tout un йtat. Оно - звание только для немногих; для народа оно не существует. Гонение придает державную власть гонимому только там, где господствуют два раскола общественного мнения. У нас везде царствует одна православная церковь. Ты можешь быть силен у нас одною своею славою, тем, что тебя читают с удовольствием, с жадностию, но несчастие у нас не имеет силы ни на грош. Хоть будь в кандалах, то одни те же друзья, которые теперь о тебе жалеют и пекутся, одна сестра, которая и теперь о тебе плачет, понесут на сердце своем твои железа, но их звук не разбудит ни одной новой мысли в толпе, в народе, к оторый у нас мало чуток! Твое место сиротеет у нас в дружеских беседах и в родительском доме, но в народе не имеешь ты стула, тебя ожидающего: у нас никому нет места почетного. В библиотеках отведена тебе первая полка, но мы еще не дожили до поры личного уважения. В государственном человеке уважают кресты и чины, в авторе его книги, и то еще слава богу; но будь первый без крестов, другой без книг, их забывают и не знают. В дубовом лесу мы не друиды, а свиньи: дубам не поклоняемся, а жрем одни валяющиеся жолуди. Оппозиция - у нас бесплодное и пустое ремесло во всех отношениях: она может быть домашним рукоделием про себя и в честь своих пенатов, если набожная душа отречься от нее не может, но промыслом ей быть нельзя. Она не в цене у народа. Поверь, что о тебе помнят по твоим поэмам, но об опале твоей в год и двух раз не поговорят, разумеется, кроме друзей твоих, но ты им не ею дорог. Не ты же один на черной доске у судьбы: есть тоже имена честные, но так как они не подписываются в журналах, то их давно уже нет в помине. Нет сомнения que la disgrвсе ne donne pas chez nous de popularitй; elle n'est que le prix des sucсиs; какие бы ни были удачи, торговые ли, придворные, карточные, стихотворные, государственные, но все поклоняемся мы одному счастию, а благородное несчастие не имеет еще кружка своего в месяцослове народа ребяческого, немного или много дикого и воспитанного в одних гостиных и прихожих. Ты судить о своем положении по расчислениям ума и сердца, и, может быть, находишь людей, которые подтакивают твоим итогам, но и ты и они ошибаются. Пушкин по характеру своему; Пушкин, как блестящий пример превратностей различных, ничтожен в русском народе: за выкуп его никто не даст алтына, хотя по шести рублей и платится каждая его стихотворческая отрыжка. Мне все кажется, que vous comptez sans votre hфte, и что ты служишь чему-то, чего у нас нет. Дон-Кишот нового рода, ты снимаешь шляпу, кладешь земные поклоны и набожничаешь перед ветреною мельницею, в которой не только бога или святого, но и мельника не бывало.
 	Молола мельница и что ж молола? - ложь!
 	Каково вспомнил я стих Сумарокова! 	От стиха Сумарокова перейдем к моей мельнице, то есть водопаду. 	Называя водопад властелином влаги, я его лицетворю, забывая этимологию его, и говорю о том незримом moteur, побудителе водяной суматохи. И Жуковский согласен со мною; впрочем увидим. Дождь будет по твоему приказанию брызгать от, а не с - ради твоих прекрасных глаз и матушки-грамматики. Междоусобные воды: я и сам знал, что это не совсем правильно, и Жуковский тебя подтверждает. Но междоусобие имеет полный смысл и уже означает смуты; зачем же делать из него прилагательное непосредственное и самостоятельное? Междоусобное не отвечает mutuel, a intestin, которое впрочем на французском языке не имеет отдельно смысла, мною приписываемого. Кажется, можно решиться. Смысл ясен; доброжелательство, доброжелательный, памятозлобие, памятозлобный и пр. Главное дело, что междоусобный не пришивается никогда к иному слову, как брань, распри, и что междоусобие не приемлется в другом значении, как только в ссоре, смуте. Позвольте, ваше благородие! Оно не правильно, а все-таки лучше! Конечно, не питомец, а как-нибудь вместитель, т. е. не словом, а мыслию; тайной тут идет не в смысле тишины, а невидимости. Есть действие бури, но кто видит, откуда она берется? Небо ясно и тихо. Эта тайность есть матка - мысль всей пиесы. Не хочешь ли: но ты созданье тайной бури! Второй стих в том же смысле, разве вместо игралище и глухой, сказать: и жертва внутренней войны? Но это слишком уже сбивается на Саллустия. Вбей себе в голову, что этот весь водопад не что иное, как человек, взбитый внезапною страстию. С этой точки зрения, кажется, все части соглашаются, и все выражения получают une arriиre pensйе, которая отзывается везде. После эт ого и строфа, осужденная тобою к острацизму, не лишняя, но надобно ее поаристидить в формах и потушить вечно-бьющий огонь. Но зародыш необходим, ибо в нем и трепещет вся господствующая мысль, то есть, что бури нет окрест водопада, а что вся буря в нем сидит, как блуд в вине по священному писанию, которое нам в этом выражении дало прекрасный текст для анакреонтической песни.
 	 Я пью, когда влюбляюсь; 	 Когда я пью, влюбляюсь.
 	Воля твоя, вихорь знойный в степи есть весьма точное уподобление водопада и страсти одинокой, безответной. Он возится сам с собою, терзает колыбель свою, потому что по сторонам ничего ему не дается, как бешеный, который себя колотит, потому что не кого ему бить. Двойное сравнение, как ты говорить, тут не развлекает внимания, а дает ему сильнейший толчок в стихе Как страсть в святилище души, qui est le mot de l'йnigme . Я все еще сидел на природе, но вдруг меня прорвало, и я залез в душу. Кажется, так, впрочем, чорт знает! Разразится, конечно, лучше, чем разгорится. Поправив, стихи, я сам отдал их барону. 	Я на-днях возвратился из Ревеля морем с эскадрою на адмиральском корабле. Мало, только два дня был на море и не успел поверить Байрона, как твой дядя поверил Виргилиеву бурю. Первый день я был под гнетом тоски неодолимой и в страшном расстройстве нервов. На другой день начал было привыкать, а на третий противные ветры уже заставили нас поворотить в Кронштадт, хотя и предполагали крейсировать в Балтике дней десять. Впрочем, кажется, с морем хорошо амуриться и иметь его любовницею, а дожем не хотел бы я быть. Около 10-го думаю возвратиться восвояси и хлопотать по твоей доверенности у Василья Львовича. 	Сделай милость, раскуси, разжуй и развари мое письмо. Оно не только вылилось из души, тебе приверженной, но и подсказано размышлением и опытностию. Съезди в Псков, повидайся с Мойером, и ты будешь прав и чист перед нами и всеми. Что за охота дать себя ухлопать аневризмом? Смерть незавидная! Жизнь может и к тому пригодиться, чтобы норовить умереть во-время и кстати. 	Обнимаю тебя от души. Желаю получить твое первое письмо из Пскова. 	Дай же что-нибудь в Телеграф; ты все говоришь, что нужно его поддерживать. Кому же как не тебе? Ты можешь придать ему сто процентов дюжиною стихотворений в год, а там и мне веселее будет надсматривать за ним. Охота ли лезть в омут одному! Ты Сталью отделал моего приятеля, а может быть и своего, Александра Муханова, бывшего адъютанта Закревского. Да по делом, хоть мне его и жаль. 	Царское Село, 28-го.
 	6-го сентября. После выговора, вот тебе благодарность за письмо последнее к Жуковскому, где ты говоришь об осенней поездке в Псков. На здоровье и с богом! Карамзин очень доволен твоими трагическими занятиями и хотел отыскать для тебя железный колпак. Он говорит, что ты должен иметь в виду в начертании характера Борисова дикую смесь: набожности и преступных страстей. Он бесперестанно перечитывал Библию и искал в ней оправдания себе. Эта противоположность драматическая! Я советовал бы тебе прислать план трагедии Жуковскому для показания Карамзину, который мог бы тебе полезен быть в историческом отношении. Житие Василия Блаженного напечатано особо. Да возьми повесть дядюшки твоего Василья: разве он не довольно блаженный для тебя. Карамзин говорит, что ты в колпаке немного найдешь пищи, то есть, вшей. Все юродивые похожи! Жуковский уверяет, что и тебе надобно выехать в лицах юродивого. Что за юродивые журналы наши! Я после Ревеля кинулся на них, и мне сделалось тошно. - Вьельгорский сделал прекрасную музыку на твой: "Режь меня! Жги меня!" Я ее еще не слыхал. 	Прости, умница. Глажу тебя по головке и в лоб цалую. 	12-го выезжаю. - На днях говорил я о тебе с старою и древнею Голицыною, но доброю, безумною попрежнему, хотя безумие ее и переменило направление.
 213. П. А. Катенину. Первая половина (не позднее 14) сентября 1825 г. Михайловское.
 	Ты не можешь себе вообразить, милый и почтенный Павел Александрович, как обрадовало меня твое письмо, знак неизменившейся твоей дружбы.... Наша связь основана не на одинаковом образе мыслей, но на любви к одинаковым занятиям. Ты огорчаешь меня уверением, что оставил поэзию - общую нашу любовницу. Если это правда, что ж утешает тебя, кто утешит ее?... Я думал, что в своей глуши - ты созидаешь; нет - ты хлопочешь и тягаешься - а между тем годы бегут.
 	Heu fugant, Posthume, Posthume, labuntur anni.
 	А что всего хуже, с ними улетают и страсти и воображение. Послушайся, милый, запрись да примись за романтическую трагедию в 18-ти действиях (как трагедии Софии Алексеевны). Ты сделаешь переворот в нашей словесности, и никто более тебя того не достоин. Прочел в Булг. (92) твое 3-е действие, прелестное в величавой простоте своей. Оно мне живо напомнило один из лучших вечеров моей жизни; помнишь?... На чердаке к."нязя" Шаховского. 	Как ты находишь первый акт Венцеслава? По мне чудно-хорошо. Старика Rotrou, признаюсь, я не читал, по-гишпански не знаю, а от Жандра в восхищении; кончена ли вся трагедия? 	Что сказать тебе о себе, о своих занятиях? Стихи покаместь я бросил и пишу свои мймоires, то есть, переписываю на бело скучную, сбивчивую черновую тетрадь; 4 песни Онегина у меня готовы, и еще множество отрывков; но мне не до них. Радуюсь, что 1-я песнь тебе по нраву - я сам ее люблю; впрочем на все мои стихи я гляжу довольно равнодушно, как на старые проказы с К...., с театральным маиором и проч.: больше не буду! - Addio, Pолta, a rivederla, ma quando?....
 214. П. А. Вяземскому. 13 и 15 сентября 1825 г. Михайловское.
 13 сентября.
 	Сам съешь! - Заметил ли ты, что все наши журнальные анти-критики основаны на сам съешь? Булгарин говорит Федорову: ты лжешь, Фед."оров" говорит Булг."арин"у: сам ты лжешь. Пинский говорит Полевому: ты невежда, Пол."евой" возражает Пинскому: ты сам невежда, один кричит: ты крадешь! другой: сам ты крадешь! - и все правы. Итак, сам съешь, мой милый; ты сам ищешь полудня в четырнадцать часов. - Очень естественно, что милость царская огорчила меня, ибо новой милости не смею надеяться - а Псков для меня хуже деревни, где по крайней мере я не под присмотром полиции. Вам легко на досуге укорять меня в неблагодарности, а были бы вы (чего боже упаси) на моем месте, так может быть пуще моего взбеленились. Друзья обо мне хлопочут, а мне хуже да хуже. Сгоряча их проклинаю, одумаюсь, благодарю за намерение, как езуит, но все же мне не легче. Аневризмом своим дорожил я пять лет, как последним предлогом к избавлению, ultima ratio libertatis - и вдруг последняя моя надежда разрушена проклятым дозволением ехать лечиться в ссылку! Душа моя, по неволе голова кругом пойдет. Они заботятся о жизни моей; благодарю - но чорт ли в эдакой жизни. Гораздо уж лучше от не-лечения умереть в Михайловском. По крайней мере могила моя будет живым упреком, и ты бы мог написать на ней приятную и полезную эпитафию. Нет, дружба входит в заговор с тиранством, сама берется оправдать его, отвратить негодование; выписывают мне Моера, который, конечно, может совершить операцию и в сибирском руднике; лишают меня права жаловаться (не в стихах, а в прозе, дьявольская разница!), а там не велят и беситься. Как не так! - Я знаю, что право жаловаться ничтожно, как и все проччие, но оно есть в природе вещей. Погоди. Не демонствуй, Асмодей: мысли твои об общем мнении, о суете гонения и страдальчества (положим) справедливы - но помилуй.... это моя религия; я уже не фанатик, но все еще набожен. Не отнимай у схимника надежду рая (93) и страх ада. 	Зачем не хочу я согласиться на приезд ко мне Моэра? - я не довольно богат, чтоб выписывать себе славных докторов и платить им за свое лечение - Моер друг Жуков"ском"у - но не Жуковский. Благодеяний от него не хочу. Вот и все. 	Ты признаешься, что в своем водопаде ты более писал о страстном человеке, чем о воде. Отселе и неточность некоторых выражений. Благодарю от души Карамзина за Железный Колпак, что он мне присылает; в замену отошлю ему по почте свой цветной, который полно мне таскать. В самом деле не пойти ли мне в юродивые, авось буду блаженнее! Сегодня кончил я 2-ую часть моей трагедии - всех, думаю, будет 4. Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова! знаешь ее? Не говори, однакож, этого никому. Благодарю тебя и за замечание Карамзина о характере Бориса. Оно мне очень пригодилось. Я смотрел на (94) его с политической точки, не замечая поэтической его стороны; я его засажу за евангелие, заставлю читать повесть об Ироде и тому подобное. Ты хочешь плана? возьми конец Х-го и весь одиннадцатый том, вот тебе и план. 	Ах, мой милый, вот тебе каламбур на мой аневризм: друзья хлопочут о моей жиле, а я об жилье. Каково? 	15 сентяб.
 	Rйsuмй: Вы находите, что позволение [мне] ехать во Псков есть шаг вперед, а я думаю, что шаг назад - но полно об аневризме - он мне надоел, как наши журналы. 	Жалею, что о Stалl писал Муханов (если адъют."ант" Раевского), он мой приятель, и я бы не тронул его, а все же он виноват, M-d Stалl наша - не тронь ее - впроччем я пощадил его. Как мне жаль, что Полевой пустился без тебя в Антикритику! Он длинен и скучен, педант и невежда - ради бога, надень на него строгой мунштук и выезжай его - на досуге. Будут и стихи, но погоди немного. 	Горч."аков" мне живо напомнил Лицей, кажется он не переменился во многом - хоть и созрел и следств. подсох. Ты вбил ему в голову, что я объедаюсь гонением. Ох, душа моя - меня тошнит.... но предлагаемое да едят.
 215. Александру I. Начало июля - сентябрь (до 22) 1825 г. Михайловское. (Черновое)
 	Des propos inconsidйrйs, des vers satiriques [me firent remarquer dans le public], le bruit se rйраndit que pavais йtй traduit et fou"ettй" а la ch."ancellerie" sec"rиte". 	Je fus le dernier а apprendre ce bruit qui йtait devenu gйnйral, je me vis flйtri dans l'opinion, je suis dйсоuragй - je me battais, j'avais 20 ans en 1820 - je dйlibйrais si je ne ferais pas bien de me suicider ou d'assasin"er" - V (95) 	Dans le 1 cas je ne faisais qu'assu"rer" un bruit qui me dйshon"orait", en "l'"autre je ne me veng."eais" pas puisqu'il n'y avait pas d'outrage, je commettais un crime, je sacr"ifiais" а l'opinion d'un public que je мйрrise un homme auquel tenait tout et talent dont j'avais йtй l'admirateur involontaire. 	Telles furent mes rйflexions. Je les com"muniqais" а un ami qui fut parf."aitement" de mon avis. Il me conseilla des dймаrches de justif."ication" envers l'autoritй - j'en sentis l'inutilitй. 	Je rйsolus de mettre tant d'indйсеnce, de jactance dans mes discours et mes йсrits qu'enfin l'autoritйе soit obligй de me traiter en criminel - [j'esрйrais] la Sibйrie ou la forteresse comme rйhabilitation. 	La conduite magnanime, libйrale de l'autoritй me toucha profondймеnt, en dйracinant entiиrement une ridicule calomnie. Depuis jusqu'а ma disgrвсе s'il m'est quelquefois йсhapрй des plaintes contre un ordre de choses rезu, si quelquefois je m'abandonnais а de jeunes dйсlamations, je suis pourtant bien sыr d'avoir toujours respectй soit dans mes йсrits soit dans mes discours la Pers"onne" de V."otre" M."ajestй". 	Sire, on m'a accusй d'avoir comptй sur la gйnйrositй de votre caractиre - je vous ai dit la vйritй avec une franchise dont il serait impossible d'кtre capable envers tout autre souverain du monde. 	Aujourd'hui j'ai recours а cette gйnйrositй. Ma santй a йtй fortement altйrйе dans ma jeunesse - un anйvr."isme" de coeur exige une prompte oрйration ou un traitement prolongй. Le sйjour de P."scov" la ville qui m'a йtй assignйе ne peut me procurer aucun secours, je sup"plie" V."otre" M."ajestй" de me permettre le sйjour d'une de nos capitales ou bien de m'ordonner un endroit de l'Europe ощ je "pourrais" prendre soin de mon existence.
 216. А. П. Керн. 22 сентября 1825 г. Михайловское.
 	Au nom du ciel n'envoyez pas а M-d Os."sipof" la lettre que vous avez trouvйе dans votre paquet. Ne voyez-vous pas qu'elle йtait йсrite uniquement pour votre йdification particuliиre? Gardez-la pour vous ou vous allez nous brouiller. J'avais entrepris de faire votre paix, mais j'en dйsesриre aprиs vos derniиres йtourderies.. ... A propos - vous me jurez vos grands dieux que vous ne faites la coquette avec personne, et vous tutoyez votre cousin, vous lui dites: je мйрrise ta миre. C'est affreux; il fallait dire: votre миre, et мкме il ne fallait dire rien du tout, car la phrase a diablement eu de l'effet. Jalousie а part, je vous conseille de rompre cette correspondance, en ami qui vous est vйritablement dйvouй sans phrases et sans simagrйеs. Je ne conзоis pas quel est votre but de faire la coquette avec un jeune йtudiant (qui n'est pas pолte) а une distance aussi respectable. Quand il йtait prиs de vous, vous savez que je trouvais cela tout naturel - car il faut кtre raisonnable. Voilа qui est dit. N'est ce pas? point de correspondance - je vous rйроnds qu'il n'en sera pas moins amoureux. - Parlez-vous sйrieusement en paraissant approuver mon projet? Annette en a eu la chair de poule, et moi la tкte m'en a tournй de joie; mais je ne crois pas au bonheur et cela est bien pardonnable. Voudrez-vous, ange d'amour, persuader une вме incrйdule et flйtrie? - Mais venez du moins а Pskov; cela vous sera facile. - Le coeur me bat, ma vue se trouble, je languis а cette seule idйе. - Ne serait-elle qu'une vaine esрйrance, comme tant d'autres?.. Venons au fait: d'abord, il faut un prйtexte: une maladie d'Annette - qu'en dites-vous? ou bien, ne ferez-vous pas un voyage а Pйtersbourg?.. Vous me le ferez savoir. Oui? - Ne me trompez pas, bel ange! que je vous sois redevable de quitter la vie en connaissant le bonheur! - Ne me parlez pas d'admiration; ce sentiment n'en est pas un. Parlez-moi d'amour; j'en ai soif. Mais surtout ne me parlez pas de vers... Votre conseil d'йсrire а S. M."ajes tй" m'a touchй comme une preuve de ce que vous avez songй а moi - je t'en remercie а genoux, mais je ne puis le suivre. Il faut que le sort dйсide de mon existence; je ne veux pas m'en мкler... - L'esрйrance de vous revoir encore belle et jeune est la seule chose qui me soit chиre. - Encore une fois, ne me trompez pas. 	 22 sept. Михайловское.
 	Demain, c'est la fкte de M-de votre tante; je serai donc а Trigorsky. Votre idйе de marier Annette, pour avoir un refuge, est dйlicieuse, mais je ne la (96) lui ai pas communiquйе. Rйроndez, je vous en supplie, aux points principaux de cette lettre, et je croirai que le monde vaut encore la peine d'кtre habitй. -
 207. В. А. Жуковский - Пушкину. Вторая половина (не позднее 23 сентября 1825 г. Петербург.
 	Ты, как я вижу, предал в руце мои только дух свой, любезнейший сын. А мне право до духу твоего нет дела: он жив и будет жив, ибо весьма живущ. Подавай-ка мне свое грешное тело, то есть свой аневризм. С этим прекрасным аневризмом не уцелеет и дух твой. Дух же твой нужен мне для твоего Годунова, для твоих десяти будущих поэм, для твоей славы и для исправления светлым будущим всего темного прошедшего. Слышишь ли, Бейрон Сергеевич! Но смотри же: Бейрон на лире, а не Бейрон на деле: коментарий на эту фразу найдешь в письме Вяземского, в котором для тебя многоразительной правды! Этот Вяземский очень умный человек и часто говорит дело. Мне лучше его ничего не льзя сказать тебе. Да и не нужно. Я было крепко рассердился на тебя за твое письмо к сестре и к Мойеру; но твоя библейская фраза меня с тобою помирила. Прошу покорнейше уважать свою жизнь и помнить, что можешь сделать в ней много прекрасного, несмотря ни на какие обстоятельства. Следовательно вот чего от тебя требую: вспомнив, что настала глубокая осень (ты обещал ею воспользоваться) [нан"ять"] собраться в дорогу, отправиться в Псков и, наняв для себя такую квартиру, в которой мог бы поместиться и Мойер, немедленно написать к нему, что ты в Пскове и что ты дождешься его в Пскове. Он мигом уничтожит твой аневризм. Ты возвратишься в свою Опочку, примешься с новым духом за своего Годунова и напишешь такого Годунова, что у нас всех будет душа прыгать: слава победит обстоятельства. В этом я уверен. Твое дело теперь одно: не думать несколько времени ни о чем, кроме поэзии, и решиться пожить исключительно только для одной высокой поэзии. Создай что-нибудь бессмертное, и [беды] самые беды твои (которые сам же состряпал) разлетятся в прах. Дай способ друзьям твоим указать на что-нибудь твое превосходное, великое; тогда им будет легко поправить судьбу твою; тогда они будут иметь на это неотъемлемое право. Ты сам себя не понимаешь; ты только бунтуешь, как ребенок, против несчастия, которое само [есть] не иное что, как плод твоего ребячества: а у тебя такие есть способы сладить с своею судьбою, каких нет у простых сынов сего света, способы благородные, высокие. Перестань быть эпиграммой, будь поэмой. 	И я ваш покорный слуга Жуковский.
 	Уведомь немедленно, на что ты решишься касательно Пскова, Мойера и аневризма.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину. В Опочке.
 218. П. А. Вяземскому. Вторая половина (не позднее 24) сентября 1825 г. Михайловское.
 	Горчаков доставит тебе мое письмо. Мы встретились и расстались довольно холодно - по крайней мере с моей стороны. Он ужасно высох - впроччем, так и должно: зрелости нет у нас на севере, мы или сохнем, или гнием; первое все-таки лучше. От нечего делать я прочел ему несколько сцен из моей комедии, попроси его не говорить об них, не то об ней заговорят, а она мне опротивит, как мои Цыганы, которых я не мог докончить по сей причине. Радуюсь однако участи моей песни Режь меня. Это очень близкий перевод, посылаю тебе дикий напев подлинника. Покажи это Вельгорскому - кажется, мотив - чрезвычайно счастливый. Отдай его Полевому и с песней. - Сестра мне пишет из Москвы - видаешься ли ты с нею? Ради бога докажи Вас."илию" Льв."овичу", что Элегия на смерть Ан."ны" Льв."овны" не мое произведение, а какого-нибудь другого беззаконника. Он восклицает "а она его сестре 15.000 оставила!"... Это напоминает чай, которым он поил Милонова. Дело в том, что конечно Дельвиг более виноват, нежели я. Похлопочи обо мне, душа моя, как о брате -
 	 Сатирик и поэт любовный 	Наш Аристип и Асмодей, 	Ты не племянник Анны Львовны, 	Покойной тетушки моей, 	Писатель нежный, тонкий, острый, 	Мой дядюшка - не дядя твой, 	Но, милый, - Музы наши сестры, 	Итак ты все же братец мой.
 Variante: Василий Львович тонкий, острый. 	Кланяюсь княгине и сестре - некогда более писать.
 "При письме листок с нотами; на обороте его:" 	Не потеряй этих нот, если не будут они гравированы, покажи это Верстовскому.

 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве, в Чернышевском переулке, в собств. доме.
 219. П. А. Плетнев - Пушкину. 26 сентября 1825 г. Петербург.
 	Стихотворения Александра Пушкина 	-------- 	 Элегии. 	I. Пробуждение. 1816.
 II. Мечтателю. 1818.
 III. (Увы! зачем...). 1819.
 IV. (Мой друг! Забыты мной...). 1821. 	V. Друзьям. 1817. (97)
 VI. Выздоровление. 1818.
 VII. Война. 1821. VIII. (Я пережил). 1821.
 IX. (Умолкну скоро я). 1821. 	X. Гроб юноши. 1821.
 XI. (Простишь ли мне...). 1823.
 XII. (Ты вянешь и молчишь...) 1824. XIII. (Я видел смерть...) 1816. (98)
 XIV. К ней. 1817. (99)
 XV. Уныние. 1816. (100)
 XVI. Черное море. 1820. (101) XVII. Сожженное письмо. 1825. XVIII. (Ненастный день потух). 1823.
 XIX. Желание славы. 1825.
 XX. Андрей Шенье. 1825.

 Разные Стихотворения.
 	I. Воспоминания в Цар."ском" Селе. 1814.
 II. К Овидию. 1821.
 III. Русалка. 1819.
 IV. Гроб Анакреона. 1815. 	V. Черная шаль. 1821.
 VI. Торжество Вакха. 1817.
 VII. Фонтану Бах."чисарайского" Дворца. 1820. VIII. Песнь о Вещем Олеге. 1823. (102)
 IX. Певец. 1816. 	X. Амур и Гименей. 1816.
 XI. Романс. 114.
 ХII. Наездники. 1815. XIII. Месяц. 1816.
 XIV. Разлука. 1817.
 XV. Адели. 1822.
 XVI. Виноград. 1820. XVII. Стансы Т-му. 1819. XVIII. Уединение. 1819.
 XIX. Прозерпина. 1824.
 XX. Домовому. 1819.
 XXI. Вакхическая песнь. 1825. XXII. Друзьям. 1822. XXIII. К морю. 1824. XXIV. Демон. 1823. XXV. Подраж."ание" Турец."кой" Песне 1820. XXVI. Телега жизни. 1823. XXVII. Наполеон. 1822.

 Эпиграммы и Надписи.
 	I. Приятелям. 	II. (Охотник до журнал."ьной" драки...)
 III. (У Кларисы денег...) 	IV. Добрый Человек. 	V. История Стихотворца. 	VI. Уединение.
 VII. Лиле.
 VIII. Роза. 	IX. Имянины. 	X. К портрету Жуковского. 	XI. (Судьба свои дары....)
 XII. К. А. Б.
 XIII. Старик.
 XIV. Веселый пир. 	XV. (Хоть впрочем он...)
 XVI. Иностранке.
 XVII. (Как брань тебе...) XVIII. (Не спрашивай, зачем унылой...)
 XIX. Приятелю. 	XX. Усы.
 XXI. Жив, жив Курилка.
 XXII. На выпуск птички.

 Подражания Древним.
 	I. Дориде. 	II. (Редеет облаков...).
 III. Муза. 	IV. Нереида. 	V. Дионея. 	VI. Дорида.
 VII. Дева.
 VIII. Ночь. 	IX. Приметы. 	X. Земля и Море. 	XI. Красавица пред зеркалом.

 Послания.
 	I. К Лицинию. 1815. 	II. К Вс-му. 1819.
 III. Отрывок. 1817. 	IV. К H. Я. П. 1818. 	V. К Ш-ву. 1816. 	VI. К Дельвигу. 1817.
 VII. К Кривцову. 1819.
 VIII. К Алексееву. 1821. 	IX. К К** . 1823. 	X. К Козлову. 1825. 	XI. К Прелестнице. 1818.
 XII. К N. N. 1819.
 XIII. К Ч** . 1820.
 XIV. К Гречанке. 1821. 	XV. К Дочери Карагеоргия. 1822.
 XVI. К Жуковскому. 1818.
 XVII. К Ч** . 1821.

 NB Что бы прибавить здесь: К Плетневу!

 Подражания Корану. 	 1824. I. II. III. IV. V. VI. VII. VIII. IX. 	---------------
 	Вот тебе, милый Пушкин, оглавление. Я в таком виде получил твои стихотворения от брата Льва, а распоряжение делал сам Жуковский. В этом виде послал я их и к Бирукову. Но прежде, нежели начну печатать, ты сделай свои перемены, какие почтешь нужными. Кажется, в распоряжении есть странности. Отчего, напр., К Лицинию в Посланиях, а к Овидию в Раз. Стих., отчего Усы в Эпигр. и Надп., а к Прелест"ниц"е в Посланиях? Ты свежими глазами лучше все пересмотришь и, переправив, как должно, возвратишь мне этот листок или перепишешь (103) его надосуге, как следует. Я страстен аккуратностью: хотел бы, чтобы ты выставил годы против каждой уж пиесы, даже самой маленькой. Это будет удовлетворительнее для читателя и красивее для оглавления. Лев мне сказывал, что у тебя есть прелюбопытные примечания к Воспом."инаниям" в Цар."ском" Селе. Пришли их, и также ко всему, к чему тебе захочется; а то теперь замечания только у Андрея Шенье и Подражаний Корану: этого мало; другим пиесам завидно. Я назову всю книгу просто: Стихотворения Ал."ександра" Пуш."кина" для того, чтобы второй разряд можно было назвать: Разные Стихотворения. Если же книгу всю назвать: Разн."ые" Стихотв."орения", то не обойдешься во втором разряде без Смеси, которой ты не жалуешь. Мы много ставили годов наобум; все поправь, что нужно. Тебе уж надобно тут похлопотать, когда ты связался со мною. Я человек премелочной. Люблю всякую безделицу видеть в исправности. Если хочешь приложить предисловие, то пришли его поскорее. Я, как сказывал тебе, не могу ничего написать, да и трудное дело говорить за тебя. Под твой язык не подделаешься. Виньеты, решительно говорю, не будет. С художниками нашими невозможно иметь дела. Они все побочные дети Аполлона: не понимают нас они. Да и что придаст твоим стихам какая-нибудь глупая фигура над пустоцвето м? Придет время: тогда не так издадут. Формат я возьму в небольшую осмушку, чтобы не ломать ни одного стиха. По твоему желанию напечатаю 1200 экз. и продавать буду по 10 руб. Только сделай милость, не задержи меня своим ответом и всем, что нужно для разрешения моих недоумений. Я наверно получу рукопись от Бирукова к 1 октября. Тебе стыдно не быть заботливым и деятельным, когда я начал хлопотать я, задавленный проклятою своею должностью.
 	 Ответы Перовского.
 	1 Вопр.: Зачем Финн дожидается Руслана? - Отв. Он предвидел, что Рус. к нему приедет. 2 Воп. Зачем Финн рассказывал Руслану свою историю? Отв. Затем, что он знал, кто Финн; притом старики словоохотны. 3 воп. Как может Рус. в несчастном положении с жадностью внимать старцу? Отв. Его положение не было несчастно: Финн его с начала ободрил. 4 вопр. Зачем Русл. присвистывает? Отв. Дурная привычка. Или: свистали вместо того, чтобы погонять лошадь английским хлыстиком. 5 вопр. Зачем трус Фарлаф поехал искать Людмилу? Отв. Трусы часто ездят туда же, куда и храбрые. 6 вопр. Справедливо сравнение на стр. 43? Отв. Точно. 7 вопр. Зачем Карла приходил к Людмиле? Отв. Как хозяин, с визитом. 8 вопр. Как Людмиле вздумалось надеть шапку? Отв. С испугу, как справедливо заметил и вопрошатель. 9 воп. Как колдун это позволил? Отв. Она без позволения сделала это. 10 вопр. Как Рус. бросил Рогдая в воду, как ребенка? Отв. Прочитаете в поэме. 11 вопр. Зачем Карла не вылез из котомки? Отв. Руслан прежде смерти крепко затянул котомку ремнем, оставив небольшое отверстие, чрез которое Карла мог просовывать только голову.
 	Вяземский теперь в Москве. Требуй от него сам войну со Лже-дмитриевым. Он верно с большою охотою тебе пришлет ее. Вот отчет, который Лев просил меня доставить тебе о деньгах твоих. Всеволожскому отданы все деньга; за коляску также; на 200 руб. купится тебе книг и пр. и перешлется на-днях в Михайловское; прочие деньги им прожиты, отчего Вяземскому и не достало. Крылова басни не выйдут прежде декабря. Дельвиг еще не женат, но скоро будет. О Мймоires поговорю с St. Florent и доставлю. Гнедич приехал с Кавказа. Новосильцов и Чернов умерли оба, если ты слышал об их дуэли. Жуковский теперь в Гатчине. Козлов кончил Абидосскую Невесту. Кстати: он, выслушав твоего Шенье, просил тебе дать знать, если ты не помнишь, что брату Шенье, после, когда поднята была голова Андрея, подали безыменную записку: "Каин! где брат твой Авель?" Если цензор что вычеркнет из твоих пиес, я буду печатать с пропусками, прибавив на конце, что они сделаны самим автором; без того нельзя. Не знаю, все ли я тебе пересказал, что хотелось. 	 26 сентября 	 1825.
 220. В. А. Жуковскому. 6 октября 1825 г. Тригорское.
 	На днях увидя в окошко осень, сел я в тележку и прискакал во Псков. Губернатор принял меня очень мило, я поговорил с ним о своей жиле, посоветовался с очень добрым лекарем и приехал обратно в свое Михайловское. Теперь, имея обстоятельные сведения о своем аневризме, поговорю об нем толком. П. А. Осипова, будучи в Риге, со всею заботливостию дружбы говорила обо мне оператору Руланду; операция не штука, сказал он, но следствия могут быть важны: больной должен лежать несколько недель неподвижно etc. Воля твоя, мой милый - ни во Пскове, ни в Мих."айловском" я на то не соглашусь; все равно умереть со скуки или с аневризма; но первая смерть вернее другой. - Я постели не вытерплю, во что бы то ни стало. 2-ое, псковской лекарь говорит: можно обойтись и без операции, но нужны строгие предосторожности: не ходите много пешком, не ездите верьхом, не делайте сильных движений etc. etc. Ссылаюсь на всех; что мне будет делать в деревне или во Пскове, если всякое физическое движение будет мне запрещено? Губернатор обещался отнестись, что лечиться во Пскове мне невозможно - итак погодим, авось ли царь что-нибудь решит в мою пользу. 	Теперь 3-ий ¦ (и самый важный), Мойера не хочу, решительно. Ты пишешь: прими его, как меня. Мудрено. Я не довольно богат, чтоб выписывать себе славных операторов - а даром лечиться не намерен - он не ты. Конечно я с радостию и благодарностью дал бы тебе срезать не только становую жилу, но и голову; от тебя благодеянье мне не тяжело - а от другого не хочу. Будь он тебе расприятель, будь он сын Карамзина. 	Милый мой, посидим у моря, подождем погоды; я не умру; это невозможно; бог не захочет, чтобы Гудунов со мною уничтожился. Дай срок: жадно принимаю твое пророчество; пусть трагедия искупит меня... но до трагедий ли нашему чорствому веку? По крайней мере оставь мне надежду. - Чувствую, (104) что операция отнимет ее у меня. Она закабалит меня на 10 лет ссылочной жизни. Мне уже не будет ни надежды, ни предлога - страшно подумать, отче! не брани меня и не сердись, когда я бешусь; подумай о моем положении; вовсе не завидное, что ни толкуют. Хоть кого с ума сведет. 	 Тригорское. 	 6 окт.
 221. А. Н. Вульфу. 10 октября 1825 г. Михайловское.
 	Милый Алексей Николаевич, чувствительно благодарю Вас за дружеское исполнение моих препоручений и проч. Почтенного Мойера благодарю от сердца, вполне чувствую и ценю его благосклонность и намерение мне помочь - но повторяю решительно: ни во Пскове, ни в моей глуши лечиться я не намерен. О коляски моей осмеливаюсь принести вам нижайшую просьбу. Если (что может случиться) деньги у вас есть, то прикажите, наняв лошадей, отправить ее в Опочку, если же (что также случается) денег нет - то напишите, сколько их будет нужно. - На всякой случай поспешим, пока дороги не испортились... Что скажу вам нового? Вы, конечно, уже знаете все, что касается до приезда А."нны" П."етровны". Муж ее очень милый человек, мы познакомились и подружились. Желал бы я очень исполнить желание ваше касательно подражания Языкову - но не нахожу его под рукой. Вот начало:
 	 Как широко, 	 Как глубоко! 	 Нет, бога ради, 	 Позволь мне сзади - etc. -
 	Не написал ли Яз."ыков" - еще чего-нибудь в том же роде? или в другом? перешлите нам - мы будем очень благодарны. 10 окт.

 Адрес: Его благородию Алексею Николаевичу Вульфу в Дерпт.
 222. П. А. Вяземский - Пушкину. 16 и 18 октября 1825 г. Остафьево - Москва.
 Остафьево. 16-го октября.
 	Ты сам Хвостова подражатель, 	Красот его любостяжатель, 	Вот мой, его, твой, наш навоз! 	Ум хорошо, а два так лучше. 	Зад хорошо, а три так гуще, 	И к славе тянется наш воз.
 	На меня коляска имеет действие настоящего судна сухопутного и морского: в дороге меня рвет и слабит Хвостовым. - Это уже так заведено. Вот испражнение моей последней поездки. Улыбнись, моя красотка, на мое "-----". Я получил твое письмо, а Горчакова видел только мельком. На днях еду в Костромскую деревню дней на 15-ть. А ты что сделаешь с жилой и жильем? Только не жилься, чтобы не лопнуть. Телеграф получил от тебя письмо, уполномочивающее его взять у меня твоих стихов мелких. Я все боюсь, потому что ты превздорный на этот счет. Того и смотри, что рассердишься после, моя капризная рожица! - Не дашь ли мне прочесть своего Бориса? брюхом хочется! Муханов анти-стальский не Раевского, а Закревского адъютант, не большой рыжик, а маленькой рыжик. Твоя статья о Лемонтее очень хороша по слогу зрелому, ясному и по многим мыслям блестящим. Но что такое за представительство Крылова? Следовательно и Орловский представитель русского народа. Как ни говори, а в уме Крылова есть все что-то лакейское: лукавство, брань из-за угла, трусость перед господами, все это перемешано вместе. Может быть и тут есть черты народные, но по крайней мере не нам признаваться в них и не нам ими хвастаться перед иностранцами. И "----" есть некоторое представительство человеческой природы, но смешно же было бы живописцу ее представить, как отличительную принадлежность человека. Назови Державина, Потемкина представителями русского народа, это дело другое; в них и золото и грязь наши par excellence, но представительство Крылова и в самом литературном отношении есть ошибка, а в нравственном, государственном даже и преступление de lиze-nation, тобою совершенное. 	Обнимаю тебя сердечно. Приготовь мне что-нибудь к приезду моему из Костромы. Подарок эпистолярный и поэтический. 	Здесь Баратынской на четыре месяца. Я очень ему рад. Ты, кажется, меня почитаешь каким-то противуположником ему, и не знаю с чего. Вполне уважаю его дарование. Только не соглашался с твоим смирением, когда ты мне говорил, что после него уже не будешь писать элегий. - Здесь есть Погодин, университетский и повидимому хороших правил: он издает альманах в Москве на будущий год и просит у тебя Христа-ради. Дай ему что-нибудь из Онегина или что-нибудь из мелочей. Прости, голубчик.
 Москва, 18-го. Завтра еду.
 223. П. А. Вяземскому. Около 7 ноября 1825 г. Михайловское.
 	В глуши, измучась жизнью постной, Изнемогая животом, Я не парю - сижу орлом И болен праздностью поносной.
 	Бумаги берегу запас, Натугу вдохновенья чуждый, Хожу я редко на Парнас И только за большою нуждой.
 	Но твой затейливый навоз Приятно мне щекотит нос: Хвостова он напоминает, Отца зубастых голубей, И дух мой снова позывает Ко испражненью прежних дней.
 	Благодарствую, душа моя - и цалую тебя в твою поэтическую "-----" - с тех пор как я в Михайловском, я только два раза хохотал; при разборе новой пиитике басен и при посвящении "-----" "-----" твоего. - Как же мне не любить тебя? как мне пред тобой не подличить - но подличить готов, а переписывать, воля твоя, не стану - смерть моя и только. 	Поздравляю тебя, моя радость, с романтической трагедиею, в ней же первая персона Борис - Гудунов! Трагедия моя кончена; я перечел ее в слух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын! - Юродивый мой, малой презабавный; на Марину у тебя "-------" - ибо она полька, и собою преизрядна - (в роде К. Орловой, сказывал это я тебе?). Проччие также очень милы; кроме капитана Маржерета, который все по-матерну бранится; цензура его не пропустит. Жуковский говорит, что царь меня простит за трагедию - навряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого. Торчат! Ты уморительно критикуешь Крылова; молчи, то знаю я сама, да эта крыса мне кума. Я назвал его представителем духа русского народа - не ручаюсь, чтоб он отчасти не вонял. - В старину наш народ назывался смерд (см. госп."одина" Кар."амзина"). Дело в том, что Крылов преоригинальная туша, гр."аф" Орлов дурак, а мы разини и пр. и пр.... 	Я из Пскова написал тебе было уморительное письмо - да сжег. Тамошний архиерей отец Evгений принял меня как отца Evгения. Губернатор также был весьма милостив; дал мне переправить свои стишки-с. Вот каково! Прощай, мой милый.

 Адрес: Кн. П. А. Вяземскому.
 224. А. А. Дельвигу. Октябрь - первая половина ноября 1825 г. Михайловское.
 	 Брови царь нахмуря, 	 Говорил: Вчера 	 Повалила буря 	 Памятник Петра. 	 Тот перепугался. 	 "Я не знал!.." Ужель? - 	 Царь расхохотался. 	 - Первый, брат, апрель!
 			 *
 	 Говорил он с горем 	 Фрейлинам дворца: 	 Вешают за морем 	 За два "----"!.... 	 То есть разумею, 	 Вдруг примолвил он, 	 Вешают за шею, 	 Но жесток закон. -
 	Вот тебе, душа моя, приращение к куплетам Эристова. Поцалуй его от меня в лоб. Я помню его отроком, вырвавшимся из-под полоцких езуитов. Благословляю его во имя Феба и св."ятого" Боболия безносого. 	Писал я брату об Андрее Шенье. Впроччем твоя святая воля. Я боюсь, чтоб том Разн."ых" Ст."ихотворений" не был слишком тонок. Возьми себе весь портрет Татьяны, до От Ричардсона без ума, да еще конец от Своим пенатам возвращенный. Как ты думаешь? отпиши, покаместь еще не женился. 	Кланяйся от меня почтенному, умнейшему Арзамасцу, будущему своему тестю - а из жены своей сделай Арзамаску - непременно. 	Жду писем.
 225. К. Ф. Рылеев - Пушкину. Около 20 ноября 1825 г. Петербург.
 	Извини, милый Пушкин, (105) что долго не отвечал тебе; разные неприятные обстоятельства, то свои, то чужие были тому причиною. Ты мастерски оправдываешь свое чванство шестисотлетним дворянством; но несправедливо. Справедливость должна быть основанием и действий и самых желаний наших. Преимуществ гражданских не должно существовать, да они для Поэта Пушкина ни чему и не служат ни в зале невежды, ни в зале знатного подлеца, неумеющего ценить твоего таланта. Глупая фраза журналиста Булгарина также не оправдывает тебя, точно так, как она не в состоянии уронить достоинства литератора и поставить его на одну доску с камердинером знатного барина. Чванство дворянством непростительно особенно тебе. На тебя устремлены глаза России; тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь Поэт и гражданин. - Мы опять собираемся с Полярною. Она будет последняя; так по крайней мере мы решились. Желаем распроститься с публикою хорошо и потому просим тебя подарить нас чем-нибудь подобным твоему последнему нам подарку. - Тут об тебе, бог весть, какие слухи: успокой друзей своих хотя несколькими строчками. Прощай, будь здрав и благоденствуй.
 Твой Рылеев.
 	На днях будет напечатана в С."ыне" О."течества" моя статья о Поэзии; желаю узнать об ней твои мысли.

 Адрес: Поэту Пушкину etc. etc. etc.
 226. П. А. Катенин - Пушкину. 24 ноября 1825 г. Петербург.
 	Твое письмо, любезнейший Александр Сергеевич, в свою очередь не мало постранствовало по белу свету и побывало сперва в Кологриве, а после уже дошло до меня в Петербурге. Для отвращения впредь подобных затяжек, уведомляю тебя, что надписывать ко мне надобно: в Большую Милионную, в дом Паульсона. Благодарю тебя, мой милый, за все приветствия; какой автор не любит похвал? Кому они не вдвое лестны покажутся из уст твоих? Но это голос сирены, от которого здравый рассудок велит всякому многострадальному Одиссею затыкать уши. Все мне советовали отдать наконец на театр мою трагедию, я сам полагал это делом толковым и пустился на волю божию; но теперь почти раскаиваться начинаю и предвижу тьму новых неудовольствий, ибо нынешний директор Остолопов, едва знающий меня в глаза, уже за что-то терпеть не может. В прошедшую пятницу по правилам нового театрального постановления собрался в доме гр. Милорадовича комитет словестников (так написано было в повестках); какими правилами руководствуются при этом сборе - мне неизвестно, а знаю только, что к сожалению моему не было тут ни Оленина, ни Гнедича, ни Жуковского, ни Жандра, ни Лобанова, ни Хмельницкого. Из людей в самом деле известных в словесности находились только Шишков, Муравьев-Апостол, Шаховской и Крылов: поверишь ли ты, что тут же с ними заседал и Бестужев?! Меня не было, читал мой ученик Каратыгин, как видно, весьма хорошо, ибо трагедия понравилась, и ее определили принять; завтра иду в Контору толковать об условиях. Предвижу множество хлопот и затруднений, очень слегка надеюсь на некоторое вознаграждение в успехе представления; но во всяком случае утешаюсь мыслию, что это уже моя последняя глупость, и что, как бы ни приняли Андромаху, разница будет для меня в том только, что я с большим или меньшим отвращением сойду с поприща, на которое никому пускаться не желаю. Недавно играли новую комедию: Аристофан, и приняли ее хорошо. Колосова опять на театре, elle enlиve la paille; Семенова после долгого сна отлично сыграла Медею:
 какое дарование! и как жаль, что она его запускает! Каратыгин к бенефису своему перевел стихами трагедию: Blanche et Guiscard, и весьма не дурно, так что я ему советую на будущий год приняться за что-нибудь лучшее, например Manlius. 	С нетерпением жду остальных песней твоего Онегина; желал бы также познакомиться с Цыганами, о которых чудеса рассказывают: отчего ты их не печатаешь? или цензура?.. Я сбираюсь свои стихотворения издать, и как ни уверен по совести, что в них нет ни одного слова, ни одной мысли непозволительной, но все боюсь; ибо никак не могу постичь, что нашим цензорам не по вкусу и как писать, чтобы им угодить. Прощай, умница, дай бог тебе здоровье в скорый возврат! не забывай, что искренно любит и тебя, и твое дарованье неромантик
 Павел Катенин. Ноя. 24-го. 1825.
 227. П. А. Вяземскому. Вторая половина ноября 1825 г. Михайловское.
 	Я думал, что ты давно получил от Льва Сергеича 600 рё. украденные Савеловым - узнаю, что Лев их промотал; извини его и жди оброка, что соберу наднях с моего сельца С."анкт" Петербурга. 	Милый, мне надоело тебе писать, потому что не могу являться тебе в халате, нараспашку и спустя рукава. Разговор наш похож на предисловие г-на Лемонте. Мы с тобою толкуем лишь о Полевом да о Булгарине - а они несносны и в бумажном переплете. Ты умен, о чем ни заговори - а я перед тобою дурак дураком. Условимся, пиши мне и не жди ответов. 	Твоя статья о Аббатстве Байрона? Что за чудо Д."он" Ж."уан"! я знаю только 5 перв. песен; прочитав первые 2, я сказал тотчас Раевскому, что это Chef-d'- uvre Байрона, и очень обрадовался, после увидя, что W. Scott моего мнения. Мне нужен англ. яз. - и вот одна из невыгод моей ссылки: не имею способов учиться, пока пора. Грех гонителям моим! И я, как А. Шенье, могу ударить себя в голову и сказать: Il y avait quelque chose lа... извини эту поэтическую похвальбу и прозаическую хандру. Мочи нет сердит: не выспался и не "--------". 	Зачем жалеешь ты о потере записок Байрона? чорт с ними! слава богу, что потеряны. Он исповедался в своих стихах, невольно, увлеченный восторгом поэзии. В хладнокровной прозе он бы лгал и хитрил, то стараясь блеснуть искренностию, то марая своих врагов. Его бы уличили, как уличили Руссо - а там злоба и клевета снова бы торжествовали. Оставь любопытство толпе и будь заодно с Гением. Поступок Мура лучше его Лалла-Рук (в его поэтическом отношеньи). Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. - Охота тебе видеть его на судне. Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок - не так, как вы - иначе. - Писать свои Мймоires заманчиво и приятно. Никого так не любишь, никого так не знаешь, как самого себя. Предмет неистощимый. Но трудно. Не лгать - можно; быть искренним - невозможность физическая. Перо иногда остановится, как с разбега перед пропастью - на том, что посторонний прочел бы равнодушно. Презирать - braver (106) - суд людей не трудно; презирать [самого себя] суд собственный невозможно.
 228. А. А. Бестужеву. 30 ноября 1825 г. Михайловское.
 	Я очень обрадовался письму твоему, мой милый, я думал уже, что ты на меня дуешься - радуюсь и твоим занятиям. Изучение новейших языков должно в наше время заменить латинский и греческий - таков дух века и его требования. Ты - да, кажется, Вяземский - одни из наших литераторов - учатся; все проччие разучаются. Жаль! высокий пример Карамзина должен был их образумить. Ты едешь в Москву; поговори там с Вяземским об журнале; он сам чувствует в нем необходимость - а дело было бы чудно-хорошо. Ты пеняешь мне за то, что я не печатаюсь - надоела мне печать - опечатками, критиками, защищениями etc... однако поэмы мои скоро выдут. И они мне надоели; Руслан молокосос. Пленник зелен - и пред поэзией кавказской природы - поэма моя: - Голиковская проза. Кстати: кто писал о горцах в Пчеле? вот поэзия! не Якубович ли, герой моего воображенья? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc. - в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде - поэма моя была бы лучше. Важная вещь! Я написал трагедию и ею очень доволен; но страшно в свет выдать - робкий вкус наш не стерпит истинного романтизма. Под романтизмом у нас разумеют Ламартина. Сколько я не читал о романтизме, все не то; даже Кюхельбекер врет. Что такое его Духи? до сих пор я их не читал. Жду твоей новой повести, да возьмись-ка за целый роман - и пиши его со всею свободою разговора или письма, иначе все будет слог сбиваться на Коцебятину. Кланяюсь планщику Рылееву, к"ак" (107) говаривал покойник Платов - но я право более люблю стихи без плана, чем план без стихов. Желаю вам, друзья мои, здравия и вдохновения.
 30 ноября.

 Адрес: Его высокоблагородию Кондратью Федоровичу Рылееву в С.-Петербург. У Синего мосту в доме Американской компании. Пр."ошу" дост."авить" г-ну Бестужеву.
 229. П. А. Вяземскому. Конец ноября - начало (не позднее 3) декабря 1825 г. Михайловское.
 	Ты приказывал, моя радость, прислать тебе стихов для какого-то альманаха (чорт его побери), вот тебе несколько эпиграмм, у меня их пропасть, избираю невиннейших.
 		Совет

 Поверь: когда и мух и комаров Вокруг тебя летает рой журнальный, Не рассуждай, не трать учтивых слов, Не возражай на писк и шум нахальный: Ни логикой, ни вкусом, милый друг, Никак не льзя смирить их род упрямый. Сердиться грех - но замахнись и вдруг Прихлопни их проворной эпиграммой.
 	Соловей и кукушка

 В лесах, во мраке ночи праздной, Весны певец разнообразный Урчит и свищет и гремит; Но бестолковая кукушка, Самолюбивая болтушка, Одно ку-ку свое твердит; И эхо вслед кукует то же. Накуковали нам тоску! Хоть убежать. Избавь нас, боже, От элегических ку-ку!
 	Движенье
 Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить. Сильнее бы не мог он возразить, Хвалили все ответ замысловатый. Но, господа, забавный случай сей Другой пример на память мне приводит: Ведь каждый день пред нами солнце ходит, Однакож прав [какой-то] упрямый Галилей.
 	Дружба
 Что дружба? легкий пыл похмелья, Обиды вольный разговор, Обмен тщеславия, безделья Иль покровительства позор.
 	 Мадригал Нет ни в чем вам благодати, С счастием у вас разлад: И прекрасны вы не к стати И умны вы не в попад.

 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве, в Чернышевском переулке, в собств. доме.
 239. П. А. Катенину. 4 декабря 1825 г. Михайловское.
 	Письмо твое обрадовало меня по многим причинам. 1) что оно писано из П."етер"Б."урга", 2) что Андромаха наконец отдана на театр, 3) что ты собираешься издать свои стихотворения, 4) (и что должно было бы стоять первым) что ты любишь меня по-старому. Может быть нынешняя перемена сблизит меня с моими друзьями. Как верный подданный, должен я конечно печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшедствию на престол Константина I. В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. - К тому ж он умен, а с умными людьми все как-то лучше; словом я надеюсь от него много хорошего. Как бы хорошо было, если нынешней зимой я был свидетелем [тв"оего"] и участником твоего торжества! участником, ибо твой успех не может быть для меня чуждым; но вспомнят ли обо мне? Бог весть. Мне право совестно, что тебе так много наговорили о моих Цыганах. Это годится для публики, но тебе надеюсь я представить что-нибудь более достойное твоего внимания. Онегин мне надоел и спит; впроччем я его не бросил. Радуюсь успехам Каратыгина и поздравляю его с твоим ободрением. Признаюсь - мочи нет хочется к Вам. Прощай, милый и почтенный. Вспомни меня во время первого представления Андромахи.

 4 декабря.
 231. В. К. Кюхельбекеру. 1-6 декабря 1825 г. Михайловское.
 	Прежде чем поблагодарю тебя, хочу с тобою побраниться. Получив твою комедию, я надеялся найти в ней и письмо. Я трес, трес ее и ждал не выпадет ли хоть четвертушка почтовой бумаги; напрасно: ничего не выдрочил и со злости духом прочел [оба действия] Духов, (130) сперва про себя, а потом и вслух. Нужна ли тебе моя критика? Нет! не правда ли? все равно; критикую: ты сознаешься, что характер поэта не правдоподобен; сознание похвальное, но надобно бы сию неправдоподобность оправдать, извинить в самой комедии, а не в предисловии. Поэт мог бы сам совеститься, стыдиться своего суеверия: отселе новые, комические черты. Зато Калибан - прелесть. Не понимаю, что у тебя за охота пародировать Ж"уковско"го. Это простительно Цертелеву, а не тебе. Ты скажешь, что насмешка падает на подражателей, а не на него самого. Милый, вспомни, что ты, если пишешь для нас, то печатаешь для черни; она принимает вещи буквально. Видит твое неуважение к Ж."уковскому" и рада. 	Сир слово старое. Прочтут иные сыр etc. - очень мило и дельно. От жеманства надобно нас отучать. - Пас стада главы моей (вшей?). Впроччем везде, где поэт бредит Шекспиром, его легкое воздушное творенье, речь Ариеля и последняя тирада - прекрасно. О стихосложении скажу, что оно небрежно, не всегда натурально, выражения не всегда точно-русские - на пр. слушать в оба уха, брось вид угрюмый, взгляд унылый, молодец ретивый, сдернет чепец на старухе etc. Все это я прощаю для Калибана, который чудо как мил. Ты видишь, мой милый, что я с тобою откровенен по прежнему; и уверен, что этим (108) тебя не рассержу - но вот чем тебя рассержу: кн."язь" Шихматов, несмотря на твой разбор и смотря на твой разбор, бездушный, холодный, надутый, скучный пустомеля.... ай ай, больше не буду! не бей меня.
 Адрес: Кюх"ельбекеру".
 232. П. А. Плетневу. 4-6 декабря 1825 г. Михайловское.
 	Милый, дело не до стихов - слушай в оба уха: Если я друзей моих не слишком отучил от ходатайства, вероятно они вспомнят обо мне... Если брать, так брать - не то, что и совести марать - ради бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге; чорт ли в них? а просить или о въезде в столицы, или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои, - хочется с вами еще перед смертию поврать; но конечно благоразумнее бы отправиться за море. Что мне в России делать? Покажи это письмо Ж"уковском"у, который, может быть, на меня сердит. Он как-нибудь это сладит. Да нельзя ли дам взбуторажить?... Душа! я пророк, ей богу пророк! Я Андрея Ш."енье" велю напечатать церковными буквами во имя от."ца" и сы"на" etc. - выписывайте меня, красавцы мои, - а не то не я прочту вам трагедию свою. К стати: Борька также вывел Юродивого в своем романе. И он байроничает, описывает самого себя! - мой Юродивый впроччем гораздо милее Борьки - увидишь. Вот тебе письма к двум еще Юродивым. Воейков не напроказил (109) ли чего-нибудь? Я его сент."ябрьской" книжки не читал. Он что-то со мною трусит. Кюхельбекера Духи - дрянь; стихов хороших очень мало; вымысла нет никакого. Предисловие одно порядочно. - Не говори этого ему - он огорчится. 	Не уж-то Ил."ья" Мур"омец" Загорского? если нет, кто ж псеудоним, если да: как жаль, что он умер! (110)
 233. Пушкин и Анна Н. Вульф - А. П. Керн. 8 декабря 1825 г. Тригорское.
 	Je ne m'attendais guиre, enchanteresse, а votre souvenir, c'est du fond de mon вме que je vous en remercie. [D] Byron vient d'acquйril pour moi un nouveau charme - toutes ses hйrопnes vont revкtir dans mon imagination des traits qu'on ne peut oublier. C'est vous que je verrai dans Guinare et dans Leila - l'idйаl de Byron lui-мкме ne pouvait кtre plus divin. C'est donc vous, c'est toujours vous que le sort envoie pour enchanter ma solitude! Vous кtes l'ange de consolation - mais je ne suis qu'un ingrat, puisque je murmure encore.... Vous allez а Pйtersbourg, mon exil me риse plus que jamais. Peut-кtre que le changement qui vient d'arriver me rapprochera de vous, je n'ose l'esрйrer. Ne croyons pas а l'esрйrance, ce n'est qu'une jolie femme, elle nous traite en vieux maris. Que fait le vфtre, mon doux gйnie? Savez que c'est sous ses traits que je m'imagine les ennemis de Byron, y compris sa femme.
 8 dйс.
 	Je reprends la plume pour vous dire que je suis а vos genoux, que je vous aime toujours, que je vous dйteste quelquefois, qu'avant-hier j'ai dit de vous des horreurs, que je vous baise vos belles mains, que je les rebaise encore en attendant mieux, que je n'en peux plus, que vous кtes divine etc.
 "Анна H. Вульф:" 	Enfin, chиre amie, P."ouchkine" m'a apportй aujourd'hui une lettre de toi. Il йtait bien temps que je rезоive de tes nouvelles, car je ne savais plus que penser de ton silence, cependant je n'y vois pas ce qui pouvait t'emрксher de m'йсrire, et le ne puis voir а quelle lettre tu me rйроnds, est-ce а celle que je t'ai йсrit par m-lle Nindele ou а une autre, tes lettres me dйroutent toujours. Alexis m'avait йсrit que tu avais abandonnй tous tes projets de dйраrt, et que tu йtais rйsolue de rester, je commenзаis donc а devenir tranquille sur ton compte quand ta lettre vient me dйtromper si dйsagrйаblement! - Pourquoi ne me dis tu rien de positif et te plais-tu а me laisser ainsi dans l'inquiйtude. Ne crains rien pour tes lettres, tu peux m'йсrire maintenant simplement а mon adresse а Опочка, on ne lit plus mes lettres, elles trаоnent toujours par Novorgeff et peuvent мкме se perdre. Ton projet pour Pйtersbourg est-il arrкtй pour sыr, l'йvйnement qui vient d'arriver, ne changera-t-il pas ce projet?. - Byron t'a reconciliй avec P.."ouchkine", il t'envoie l'argent 125 roubles, qu'il cоыte aujourd'hui мкме, la poste prochaine je tвсherai de t'envoyer ce que je te dois, je suis bien fвсhйе de t'avoir fait attendre si longtemps. Pour le moment je ne puis en parler а ma Миre qui est trиs malade - elle est au lit depuis plusieurs jours, elle a une йrysiриle (111) а la figure... Que te dirai-je encore, je compte absolument partir pour Twer cet hiver, en attendant je languis, je souffre et je patiente, йсris-moi plus vite. Betcher est depuis longtemps а Ostroff, но нам от этого не легче. Прощай, мой друг, pour jamais ton amie Annette.
 234. А. А. Дельвигу. Середина декабря 1824 г. - первая половина декабря 1825 г. Михайловское.
 	Путешествие по Тавриде прочел я с чрезвычайным удовольствием. Я был на полуострове в тот же год и почти в то же время, как и И. М."уравьев-Апостол". Очень жалею, что мы не встретились. Оставляю в стороне остроумные его изыскания; для поверки оных потребны обширные сведения самого автора. Но знаешь ли, что более всего поразило меня в этой книге? различие наших впечатлений. Посуди сам. (112) 	Из Азии переехали мы в Европу (131) на корабле. Я тотчас отправился на так называемую Митридатову Гробницу (развалины какой-то башни), там (113) сорвал цветок для памяти и на другой день потерял [его] без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее (114) подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи - и только. Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы.... "Вот Чатырдаг", сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ими; с права огромный Аю-Даг.... и кругом это синее, чистое небо и светлое море, и блеск и воздух полуденный..... 	[На полуденном берегу] В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностию (115) неаполитанского Lazzaroni. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря - и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти. 	Я объехал полуденный берег, и путешествие М."уравьева-Апостола" оживило во мне много воспоминаний; но страшный переход его по скалам Кикенеиса не оставил ни малейшего следа в моей памяти. По горной лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно и казалось каким-то таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и (116) первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! сердце мое сжалось. Я начал уже (117) тосковать о милом полудне - хотя все еще [я] находился [я] в Тавриде, все еще видел и тополи и виноградные лозы. Георгиевской монастырь и его (118) крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел я и (119) баснословные развалины храма Дианы. Видно мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы, я думал стихами [о **]. Вот они
 	К чему холодны"е сомненья?" 		 и проч.
 	В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного Хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из заржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полу-европейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, 			 но не тем 	В то время сердце полно было - Лихорадка меня мучила. 	Что касается до памятника ханской любовницы, о котором (120) говорит М."уравьев-Апостол", я [его не] об нем не вспомнил, когда писал свою поэму - а то бы непременно им воспользовался. 	Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую ? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему? и проч. (121) 	Пожалуйста не показывай этого письма никому, даже и друзьям моим (разве переписав уже), а начала в самом деле не нужно. (122)
 235. Е. А. Баратынский - Пушкину. Первая половина декабря 1825 г. Москва.
 	Благодарю тебя за письмо, милый Пушкин: оно меня очень обрадовало, ибо я очень дорожу твоим воспоминанием. Внимание твое к моим рифмованным безделкам заставило бы меня много думать о их достоинстве, ежели б я не знал, что ты столько же любезен в своих письмах, сколько высок и трогателен в своих стихотворных произведениях. 	Не думай, что бы я до такой степени был маркизом, что б не чувствовать красот романтической трагедии! Я люблю героев Шекспировых почти всегда естественных, всегда занимательных, в настоящей одежде их времени и с сильно означенными лицами. Я предпочитаю их героям Расина; но отдаю справедливость великому таланту французского трагика. Скажу более: я почти уверен, что французы не могут иметь истинной романтической трагедии. Не правила Аристотеля налагают на них оковы - легко от них освободиться - но они лишены важнейшего способа к успеху: изящного языка простонародного. Я уважаю французских классиков, они знали свой язык, занимались теми родами поэзии, которые ему свойственны, и произвели много прекрасного. Мне жалки их новейшие романтики: мне кажется, что они садятся в чужие сани. 	Жажду иметь понятие о твоем Годунове. Чудесный наш язык ко всему способен, я это чувствую, хотя не могу привести в исполнение. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту степень между поэзиями всех народов, на которую Петр Великий возвел Россию между державами. Соверши один, что он совершил один; а наше дело - признательность и удивление. 	Вяземского нет в Москве; но я на-днях еду к нему в Остафьево и исполню твое препоручение. Духов Кюхельбекера читал. Не дурно, да и не хорошо. Веселость его не весела, а поэзия бедна и косноязычна. Эду [тебе] для тебя не переписываю, потому что она на-днях выдет из печати. Дельвиг, который в П"етербур"ге смотрит за изданием, тотчас доставит тебе экземпляр и пожалуй два, ежели ты не поленишься сделать для меня, что сделал для Рылеева. Посетить тебя живейшее мое желание; но бог весть когда мне это удастся. Случая же верно не пропущу. Покаместь будем меняться письмами. Пиши, милый Пушкин, а я в долгу не останусь, хотя пишу к тебе с тем затруднением, с которым обыкновенно пишут к старшим. 	Прощай, обнимаю тебя. За что ты Левушку называешь Львом Сергеевичем? Он тебя искренно любит и ежели по ветренности [в чем] как-нибудь провинился перед тобою - твое дело быть снисходительным. Я знаю, что ты давно на него сердишься; но долго сердиться не хорошо. Я вмешиваюсь в чужое дело; но ты простишь это моей привязанности к тебе и твоему брату. 	Преданный тебе Баратынский.
 Адрес мой: в Москве, у Харитона в Огородниках, дом Мясоедовой.
 Примечания
 (1) нашу поверх какого-то другого начатого слова
 (2) Василья Львовича густо замарано
 (3) переделано из стережет
 (4) переделано из она достойна
 (5) и добрый вписано.
 (6) и заботливость о его судьбе вписано
 (7) описка
 (8) не вписано
 (9) в подлиннике: роожа
 (10) нет вписано
 (11) переделано из притворная
 (12) переделано из но
 (13) есть написано два раза
 (14) кусок вырван
 (15) фразы после даты и приписка А. Н. Вульф - на обороте, близ адреса
 (16) переделано из От
 (17) новых вписано
 (18) переделано из так
 (19) переделано из занимательные
 (20) от слов или слишком незрелые вписано
 (21) переделано из Дельвиг
 (22) последний абзац приписан сбоку страницы
 (23) переделано из я
 (24) dram. вписано
 (25) эпиграмму и пр. вписано
 (26) переделано из толка
 (27) и не читав вписано
 (28) кусок вырван
 (29) приписка на обороте, под адресом
 (30) переделано из той
 (31) переделано из которое
 (32) переделано из что
 (33) переделано из полагаюсь
 (34) к вписано
 (35) поэтом написано крупными буквами и подчеркнуто тремя чертами.
 (36) внутренний край письма на сгибе листов оторван
 (37) могут быть переделано из должны служить "?" мне
 (38) меня переделано из ко мне
 (39) от Но заставила кончая Пусть так приписано сбоку страницы
 (40) Русланов над зачеркнутым Цыганов
 (41) переделано из все слова
 (42) название местности сперва было написано полностью; затем, видимо допустив ошибку, Раевский стал менять его, и, так как получилось неразборчиво, сократил
 (43) переделано из mes
 (44) приписано сбоку первой страницы
 (45) да и Старину вписано
 (46) переделано из первая дума
 (47) и Foscolo вписано
 (48) переделано из полу-золотой, полу-свинцовый
 (49) в басне вписано
 (50) эта фраза написана на поле второй страницы, начиная от слов: Кумир Державина
 (51) в роскоши переделано из роскошию
 (52) переделано из не понимал
 (53) переделано из явно
 (54) разговор плотника с час. вписано
 (55) переделано из не имеет
 (56) картины вписано
 (57) переделано из твоего
 (58) его вписано
 (59) стольку-то переделано из столько-то
 (60) из вписано
 (61) в подлиннике моя
 (62) кусок с датой месяца вырван при распечатывании письма
 (63) онанизма позднее вымарано
 (64) переделано из ней
 (65) в копии П. И. Бартенева: ветр
 (66) a переделано из he"urtаоt"
 (67) переделано из отвечено
 (68) только вписано
 (69) переделано из осужден
 (70) comme cela et comme cela; c'est si joli написано поперек письма в разных направлениях
 (71) их вписано
 (72) последняя фраза - сбоку первой страницы
 (73) половина листа оторвана
 (74) переделано из en
 (75) переделано из qu'y
 (76) переделано из от журналов
 (77) прорвано
 (78) эта фраза на обороте, под адресом
 (79) вершин вписано
 (80) эта фраза написана на обороте под адресом
 (81) переделано из данные
 (82) переделано из томы
 (83) в подлиннике: vaillent
 (84) фраза, заключенная в скобки, слегка зачеркнута
 (85) d'Annette было сперва сокращенно: d'A; затем Пушкин приписал недостающие буквы
 (86) эта фраза написана из угла в угол письма - по диагонали
 (87) последний абзац написан сбоку первой страницы
 (88) письмо это, обращенное якобы к П. А. Осиповой, на самом деле предназначено также для А. П. Керн
 (89) lui вписано.
 (90) последние пять слов густо замараны
 (91) сперва было начато: усердствова"ть"
 (92) в альманахе Булгарина "Русская Талия".
 (93) рая переделано из на рай
 (94) на вписано.
 (95) слово не дописано: после V - волнистая черта. Некоторые исследователи рассматривают букву V как начало слов: Votre Majestй - Ваше величество.
 (96) переделано из le
 (97) Пушкин зачеркнул цифру 7 и поставил 6
 (98) строка зачеркнута Пушкиным и им же написано: Не нужно.
 (99) то же, кроме римской цифры; им же написано: Не нужно.
 (100) строка, кроме римской цифры, зачеркнута Пушкиным
 (101) слова Черное море заключены Пушкиным в скобки
 (102) Пушкиным переправлено на 1822
 (103) переделано из перепиши
 (104) переделано из чувствуя
 (105) в подлиннике описка: Пущин
 (106) braver надписано над презирать
 (107) прорвано
 (108) переделано из за это
 (109) переделано из напечатал
 (110) последний абзац приписан сбоку 1-й страницы
 (111) в подлиннике: hiresipele
 (112) весь этот абзац перечеркнут поперечной чертой
 (113) сперва было начато: г"де"
 (114) сильнее вписано
 (115) и беспечностию вписано
 (116) переделано из Переехав горы
 (117) уже вписано
 (118) его вписано
 (119) и вписано
 (120) переделано из которой
 (121) весь этот абзац также перечеркнут поперечной чертой
 (122) последний абзац написан внизу поперек страницы
 (123) замечание Пушкина: Clйоn Грессетов не умничает с Жеронтом, ни с Хлоей.
 (124) замечание Пушкина: Т. е. заметно.
 (125) замечание Пушкина: Да нет ли у тебя и прозы?
 (126) замечание Пушкина: Виноват! Гораций не подражатель.
 (127) замечание Пушкина: Уважаю в нем великого человека, но конечно не великого поэта. Он понял истинный источник русского языка и красоты оного: вот его главная услуга.
 (128) замечание Пушкина: Стр. 330.
 (129) замечание Пушкина: впроччем это придирка.
 (130) замечание Пушкина: Calembour! reconnais-tu le sang?
 (131) замечание Пушкина: Из Тамани в Керчь.
 ПЕРЕПИСКА 1826
 236. E. А. Баратынский - Пушкину. 5-20 января 1826 г. Москва.
 	Посылаю тебе Уранию, милый Пушкин; не велико сокровище; но блажен, кто и малым доволен. Нам очень нужна философия. Однакож позволь тебе указать на пиэсу под заглавием: Я есмь. Сочинитель мальчик лет осмнадцати и кажется подает надежду. Слог не всегда точен, но есть поэзия, особенно сначала. На конце метафизика, слишком темная для стихов. Надо тебе сказать, что московская молодежь помешана на трансцендентальной философии, не знаю, хорошо ли это, или худо, я не читал Канта и признаюсь, не слишком понимаю новейших эстетиков. Галич выдал пиэтику на немецкий лад. В ней поновлены откровения Платоновы и с некоторыми прибавлениями приведены в систему. Не зная немецкого языка, я очень обрадовался случаю познакомиться с немецкой эстетикой. Нравится в ней собственная ее поэзия, но начала ее мне кажется можно опровергнуть философически. Впрочем, какое о том дело, особливо тебе. Твори прекрасное, и пусть другие ломают над ним голову: как ты отделал элегиков в своей эпиграмме! Тут и мне достается, да и по делом; я прежде тебя спохватился и в одной ненапечатанной пьэсе говорю, что стало очень приторно:
 	 Вытье жеманное поэтов наших лет. -
 	Мне пишут, что ты затеваешь новую поэму Ермака. Предмет истинно поэтической, достойный тебя. Говорят, что, когда это известие дошло до Парнасса, и Камоэнс вытаращил глаза. Благослови тебя бог и укрепи мышцы твои на великий подвиг. 	Я часто вижу Вяземского. На днях, мы вместе читали твои мелкие стихотворения, думали пробежать несколько пьэс и прочли всю книгу. Что ты думаешь делать с Годуновым? Напечатаешь ли его, иди попробуешь его прежде на театре? Смерть хочется его узнать. Прощай, милый Пушкин, не забывай меня.
 237. П. А. Плетнев - Пушкину. 21 января 1826 г. Петербург.
 	Вот тебе, радость моя, и книги. Письма de Junius заплатил я 15 руб., Театр de Schiller 40 р., да его мелкие стихотворения особо 8 руб. Итак нынешняя посылка собственно для тебя стоит 63 рубля. Сверх того получишь ты наличными деньгами (в общий счет издерживаемых мною для тебя денег твоих) от Прасковьи Александровны 156 рублей, которые из твоих же издержал я на покупку ей двух анкорков вина и двенадцати бутылок рома; потому что человек ее мало получил за продажу и ничего не мог мне дать на покупки для своей барыни. 	Прошу тебя сказывать мне, доволен ли ты остаешься моими покупками, как съестными, так и питейными, а равно и читательными. Ты мне своим одобрением прибавишь куража, а побранкой выучишь. На случай надобности книг посылаю тебе и Каталог С.-Флорана. 	Получил ли ты (непременно уведомь) пять экз. твоих Стихотворений? Доволен ли изданием? Не принять ли этот формат, буквы и расстановку строк для будущих новых изданий твоих поэм, разумеется кроме следующих глав Онегина? 	Мне Карамзины поручили очень благодарить тебя за подарок им твоих Стихотворений. Карамзин убедительно просил меня предложить тебе, не согласишься ли ты [ему] прислать ему для прочтения Годунова. Он ни кому его не покажет, или только тем, кому ты велишь. Жуковский тебя со слезами целует и о том же просит. Сделай милость, напиши им всем по письмецу. 	Я продал в разные руки книгопродавцам твоих Стихотворений до 600 экз., с уступкою 20 процентов, потому что на "на"личные деньги. У меня теперь твоей суммы, за всеми издержками по изданию и по разным к тебе посылкам, с остальными деньгами от Онегина, хранится более 4.000 рублей. Из этой суммы Дельвиг выпросил на некоторое время 2.000. Что прикажешь делать с твоим богатством? Переслать ли тебе все в наличности, или в виде какой-нибудь натуры, или приступить к какомунибудь новому изданию? Умоляю тебя, напечатай одну или две вдруг главы Онегина. Отбоя нет: все жадничают его. Хуже будет, как простынет жар. Уж я и то боюсь: стращают меня, что в городе есть списки второй главы. Теперь ты не можешь отговариваться, что ждешь Пол."ярной" Звезды. Она не выйдет. Присылай, душа! 	Скоро выйдут Лиры и Эда; также Северные Цветы. Другие альманахи все дрянь. Я думаю, тебе все-таки наслали их издатели. 	Пиши ко мне обстоятельнее обо всем, что ты думаешь: не нужно ли также чего переменить в моих правилах в рассуждении изданий. Больше всего прошу тебя не забывать Карамзина и Жуковского. Они очень могут тебе быть полезными при твоем аневризме. С такою болезнию шутить не надобно.
 Весь твой Плетнев. 21 генв. 1826.
 238. П. А. Плетневу. Вторая половина (не позднее 25) января 1826 г. Михайловское.
 	Душа моя, спасибо за Стих."отворения" Ал."ександра" П."ушкина", издание очень мило; кое-где ошибки, это в фальшь не ставится. Еще раз благодарю сердечно и обнимаю дружески. 	Что делается у вас в П."етер"Б."урге"? я ничего не знаю, все перестали ко мне писать. Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен - но неизвестность о людях, с которыми находился в короткой связи, меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую. К стати: не может ли Ж."уковский" узнать, могу ли я надеиться на высочайшее снисхождение, я 6 лет нахожусь в опале, а что ни говори - мне всего 26. Покойный имп."ератор" в 1824 году сослал меня в деревню за две строчки не-религиозные - других художеств за собою не знаю. Ужели молодой наш царь не позволит удалиться куда-нибудь, где бы потеплее? - если уж никак нельзя мне показаться в П."етер"Б."урге" - а? 	Прости душа, скучно мочи нет.
 Адрес: Его высокоблагородию Петру Александровичу Плетневу. В Пет. Бург. В Екатерининский Институт.
 239. А. А. Дельвигу. 20-е числа января 1826 г. Михайловское.
 	Милый барон! вы обо мне беспокоитесь и напрасно. Я человек мирный. Но я беспокоюсь - и дай бог, чтобы было понапрасну. Мне сказывали, что А. Раевский под арестом. Не сомневаюсь в его политической безвинности. Но он болен ногами, и сырость казематов будет для него смертельна. Узнай, где он, и успокой меня. Прощай, мой милый друг.
 	 П.
 Адрес: Барону Дельвигу.
 240. В. А. Жуковскому. 20-е числа января 1826 г. Михайловское.
 	Я не писал к тебе во-первых потому, что мне было не до себя, во-втор. за не имением верного случая. Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступления пред государем; не хочу охмелить тебя в этом пиру. Вероятно правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел - но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем? о заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел, легко может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно (NB оба ли Раевские взяты, и в самом ли деле они в крепости? напиши, сделай милость). Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит (1) от обстоятельств, от обхождения со мною правительства etc. 	Итак остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они. 	В Кишеневе я был дружен с маиором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым. 	Я был массон в Киш."еневской" ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи. 	Я наконец был в связи с большею частию нынешних заговорщиков. 	Покойный император, сослав меня, (2) мог только упрекнуть меня в безверии. 	Письмо это не благоразумно конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покаместь первое мое желание. 	Прежде, чем сожжешь это письмо, (3) покажи его Кар"амзину" и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: В."аше" в."еличество", если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться? - 	Говорят, ты написал стихи на смерть Алекс."андра" - предмет богатый! - Но в теченьи десяти лет его царствования, лира твоя молчала. Это лучший упрек ему. Никто более тебя не имел права сказать: глас лиры, глас народа. Следств. я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба.
 241. П. А. Катенин - Пушкину. 3 февраля 1826 г. Петербург.
 	Извини, любезнейший Александр Сергеевич, что я так давно тебе не отвечал: в нынешнее смутное время грустна даже беседа с приятелем. Жандр сначала попался в беду, но его вскоре выпустили; о других общих наших знакомых отложим разговор до свидания; и почему бы ему не быть вскоре? - Стихотворения твои я читал, большая часть мне давно известна; но скажи пожалуй, к какому К-ну ты пишешь нечто о Колосовой? Многие думают, что ко мне, но я в первый раз прочел эти стихи в печатной книге. Ты часто изволишь ставить начальные буквы таинственно: в Невском Альманахе (издатель должен быть слишком добрый человек) после Полевого et compagnie стоит какой-то К.. дальный ваш (чей?) родня; моя совесть чиста, ибо по сию пору я ни в Невском, ни в другом альманахе ничего не печатал, во злые люди!... Однако чорт с ними, я хочу поговорить с тобою о человеке очень хорошем, умном, образованном и мне коротко знакомом; назвать до времени не могу. Он намерен в начале будущего года выдать также альманах, разумеется не такой, как нынешние; я для него решаюсь нарушить мой зарок и написать что-нибудь порядочное, время есть; сверьх того я вызвался выпросить стихов у тебя, и надеюсь, что ты не введешь меня в лгуны; более: я прошу у тебя таких стихов, которыми бы ты сам был доволен, вещи дельной. Будь умница и не откажи. Готовое теперь ты вероятно еще прежде издашь, но это все равно, будет другое, и в твои лета и с твоим дарованием все должно итти чем далее, тем лучше. Слышал я о второй части Онегина, о трагедии: Годунов, любопытен чрезвычайно все это видеть, но ты решительно не хочешь мне ничего показать ни прислать. Бог тебе судия, а я, как истый христианин, прощаю, с уговором только: чтобы ты непременно, без отговорок и вполне удовлетворил мою вышеписанную покорнейшую просьбу; за человека могу я ручаться, как за себя, следственно и за достоинство предполагаемого издания уже вперед несколько отвечаю; но без тебя, баловень муз и публики, и праздник не в праздник. Это мне опять напомин ает твое отсутствие: постарайся, чтобы оно кончилось. Самому тебе не желать возврата в Петербург странно! Где же лучше? Запретить тебе на отрез, кажется, нет довольно сильных причин. Если б я был на месте Жуковского, я бы давно хлопотал, как бы тебя возвратить тем, кто тебя душевно любит; правда, я бы тогда хлопотал для себя. Прощай, милый, будь здоров и покуда хоть пиши. Мое почтение царю Борису Федоровичу, любезного проказника Евгения прошу быть моим стряпчим и ходатаем у его своенравного приятеля. Прощай. Весь твой 	 Павел Катенин. Февр. 3.1826. С. Петерб.
 242. А. А. Дельвигу. Начало февраля 1826 г. Михайловское.
 	Насилу ты мне написал и то без толку, душа моя. Вообрази, что я в глуши ровно ничего не знаю, переписка моя отвсюду прекратилась, а ты пишешь мне, как будто вчера мы целый день были вместе и наговорились до сыта. Конечно я ни в чем не замешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как-то совестно особенно ныне; образ мыслей моих известен. Гонимый 6 лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма, я конечно не мог доброжелательствовать покойному царю хотя и отдавал полную справедливость истинным его достоинствам - но никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции - напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri, более склонен к умозрению, нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, то на то есть особая причина. Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и конечно это ни от кого, кроме его, не зависит. В этом желании [конечно] более благоразумия, нежели гордости с моей стороны. 	С нетерпением ожидаю решения участи несчастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни - как фр."анцузские" трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя.
 Пушкин.
 	Ты взял 2000 у меня и хорошо сделал, но сделай так, чтоб прежде вел."икого" поста они находились опять у Плетнева.
 Адрес: Милостивому государю барону Антону Антоновичу Дельвигу в С. Петербург в Б. Мильонной, в доме г-жи Эбелинг.
 243. А. А. Дельвиг - Пушкину. Начало февраля 1826 г. Петербург.
 	Милый мой Пушкин, до тебя дошли ложные слухи о Раевском. Правда они оба в Петербурге, но на совершенной свободе. Государь говорил с ними, уверился в их невинности и, говорят, пожал им руку и поцеловал их. Отец их сделан членом Совета. Наш сумашедчий Кюхля нашелся, (4) как ты знаешь по газетам, в Варшаве. Слухи в Петербурге переменились об нем так, как должно было ожидать всем знающим его коротко. Говорят, что он совсем не был в числе этих негодных Славян, а просто был воспламенен, как длинная ракета. Зная его доброе сердце в притом любовь хвастать разными положениями, в которые жизнь бросала его, я почти был в этом всегда уверен. [Да] Он бы верно кому-нибудь из товарищей не удержался сказал всю свою тайну. Дай бог, чтоб это была правда. Говорят великий князь Михайло Павлович с ним более всех ласков; [так] как от сумашедчего, от него можно всего ожидать, как от злодея ничего. - 	По письму твоему приметил я, что ты изволишь на меня дуться, быть может, за долгое мое молчание. Исправься, душа моя, от такого греха; будь человеком, не будь зверем! Пиши ко мне по прежднему, за то я буду отвечать не по прежднему, т. е. акуратнее. Северные Цветы давно готовы, один Дашков не совсем выпростался, а такого одного ждут с охотою семеро. Твоя 2"-я" песня Онегина везде читается и переписывается. Я не только, что никому ее не давал, да и сам не имею. Твой экземпляр отдал Вяземскому, и для Цветов тобою назначенные куплеты его жена мне и переписала и прислала. Дела поправить нечем другим, как прислать ее с третьей к Плетневу и приказать печатать. Поздравление с Борисом Годуновым я было [пр] писал на огромном листе, да от радости до сих "пор" не окончил. Царицам гор мое почтение. Прощай.
 Твой Дельвиг.
 244. П. А. Плетнев - Пушкину. 6 февраля 1826 г. Петербург.
 6 февр. 1826. С. п. б.
 	Посылаю, душа моя, по желанию твоему тысячу рублей. Напрасно ты нападаешь на меня за знаки препинания. Может быть, ты сам виноват. Рукопись прислал ты очень неисправную, а ее переписывал какой-то писарь; итак еще более испортил. После того трудно добиться везде аккуратно до настоящего смысла. Советую тебе вперед отдавать кому-нибудь переписывать у себя да после просматривать. А без того заочно всегда будут неисправности. 	Ты отказываешься прислать Годунова за тем, что не кому переписать. Это странно. Ведь надобно ж будет когда-нибудь об атом похлопотать. Пригласи из Опочки дни на три к себе какого-нибудь писаку и заплати ему за труды. Увидишь, что он все твои стихи возьмется переписывать тебе. 	Ты все-таки не сказал мне и не прислал ничего, что надобно печатать. Не далеко уж вел."икий" пост. Это последнее время. После свят."ой" недели книжная торговля прекращается. Опять принуждены будем ждать зимы. Ужели ты в нынешнюю зиму ничего не выдашь более, кроме Стих."отворений" Ал."ександра" Пуш."кина". Сделай милость, выпусти Онегина. Ужели не допрошусь я. 	Скажи Пр."асковье" Ал."ександровне", что я получил от нее 25 р., но "не" высылаю книг по тому, что они еще не вышли. Эда и Пиры должны явиться на днях, за ними Сев."ерные" Цветы, а уж после Крылов. 	Карамзин болен. Не худо бы тебе и навестить его письмом. Жуковский не писал стихов на смерть государя, а для выпуска в Институте, которые однако ж посвящены воспоминанию об императоре покойном. Я их еще но получил. Получу, так и пришлю. Гнедич также плох здоровьем. Беда, как мы останемся без конца Илиады. 	Обнимаю тебя и желаю, чтобы ты был у себя с писарем.
 Плетнев. Дельвиг тебе уже писал.
 245. П. А. Катенину. Первая половина февраля 1826 г. Михайловское.
 	Отвечаю тебе по порядку. Стихи о Колосовой были написаны в письме, которое до тебя не дошло. Я не выставил полного твоего имени, потому что с Катениным говорить стихами только о ссоре моей с актрисою показалось бы немного странным. 	Будущий альманах радует меня несказанно, если разбудит он тебя для поэзии. Душа просит твоих стихов; но знаешь ли что? Вместо альманаха не затеять ли нам журнала в роде Edimburgh Review? Голос истинной критики необходим у нас; кому же, как не тебе, заорать в руки общее мнение и дать нашей словесности новое, истинное направление? Покаместь, кроме тебя, нет у нас критика. Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отъучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли. Если б согласился ты сложить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принес бы ты русской словесности: как думаешь? Да что Андромаха и собрание твоих стихов?
 246. А. А. Дельвигу. 20 февраля 1826 г. Михайловское.
 	Мой друг барон, я на тебя не дулся и долгое твое молчание великодушно извинял твоим Гименеем
 	 Io hymen Hymenaee io, 	 Io hymen Hymenaee!
 т. e. чорт побери вашу свадьбу, свадьбу вашу чорт побери. Когда друзья мои женятся, им смех, а мне горе; но так и быть: апостол Павел говорит в одном из своих посланий, что лучше взять себе жену, чем идти в геенну и во огнь вечный - обнимаю и поздравляю тебя - рекомендуй меня баронессе Дельвиг. 	Очень благодарен за твои известия, радуюсь, что тевтон Кюхля не был Славянин - а охмелел в чужом пиру. Поведение вел."икого" кн."язя" Михаила в [его] отношении к нему очень благородно. Но что Ив."ан" Пущин? Мне сказывали, что 20, т. e. сегодня, участь их должна решиться - сердце не на месте; но крепко надеюсь на милость царскую. Меры правительства доказали его решимость и могущество. Большего подтверждения, кажется, не нужно. Правительство может пренебречь ожесточение некоторых обличенных... 	Я писал Ж"уковскому" - и жду ответа. Покаместь я совершенно один. Пр."асковья" Ал."ександровна" уехала в Тверь, сей час пишу к ней и отсылаю Эду - что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякой говорит по своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! - чудо! - Видел я и Слепушкина, неужто никто ему не поправил Святки, Масленицу, Избу? у него истинный, свой талант; пожалуйста пошлите ему от меня экз. Руслана и моих Стих."отворений" - с тем, чтоб он мне не подражал, а продолжал идти своею дорогою. Жду Цветов.
 Адрес: Дельвигу.
 247. П. А. Осиповой. 20 февраля 1826 г. Михайловское.
 	Madame, 	Voici le nouveau pоиме de Baratinsky, que Delvig vient de m'envoyer; c'est un chef-d'-uvre de grвсе, d'йlйgance et de sentiment. Vous en serez enchantйе. 	Je prйsume, Madame, que vous кtes maintenant а Twer, je souhaite que vous y passiez votre temps agrйаblement, mais pas assez pour oublier totalement Trigorsky, ощ aprиs vous avoir regrettйе, nous commenзоns dйjа а vous attendre. 	Recevez, Madame, l'assurance de ma haute considйration et de mon parfait dйvouement.
 	20 fйvr.
 	Veuillez, Madame, prйsenter mes hommages а M-lle votre fille ainsi qu'а Mlle Netty.
 248. П. А. Плетнев - Пушкину. 27 февраля 1826 г. Петербург.
 27 февр. 1826.
 	Стихотворений Александра Пушкина у меня уже нет ни единого экз., с чем его и поздравляю. Важнее того, что между книгопродавцами началась война, когда они узнали, что нельзя больше от меня ничего получить. Это быстрое расточение твоих сочинений вперед заставит их прежде отпечатания скупать их гуртом на наличные деньги. При продаже нынешней я руководствовался формою, которая изобретена была Гнедичем, по случаю продажи Стихотворений Батюшкова и Жуковского. Вот она: 1) Покупщику, требующему менее 50 экз., нет уступки ни одного процента. 2) Кто берет на чистые деньги 50 экз., уступается ему 10 проц. 3) Кто 100 экз., уступается 15 проц. 4) Кто 300 экз., уступается 20 проц. 5) Кто 500 экз., уступается 25 проц. 6) Кто 1000 экз., уступается 30 процентов. 	К нашему благополучию книгопродавцы наши так еще бедны или нерасчетливы, что из последних двух статей ни один не явился, и все покупали по 4-ой статье. 	На будущее время я отважусь предложить им одну общую статью: кто бы сколько ни брал, деньги должен взносить чистые и уступки больше 10 проц. не получит. Меня затруднял способ сохранять отпечатанные книги до продажи всех, особенно при большом издании; но теперь и это препятствие уничтожено: следственно ничто меня не принудит сдаваться этим вандалам. Только еще прошу тебя обязать меня оффициальным письмом (да не причтут мне этой новости в притеснение торговли их!), что я не имею права сбавлять или увеличивать число процентов выше или ниже 10. 	Скажи теперь по совести, прав ли я в своих предсказаниях на счет твоих доходов. Воспользуйся же еще нынешней зимой, а летом нет продажи книг. Если ты не решился выписывать писаря, пришли мне черновые бумаги; я или сам перепишу, или найму; потом все переписанное перешлю тебе для сверки или поправок; тогда ты обратно мне перешлешь бумаги, и я приступлю к печатанию. В твоей воле, что теперь начать: второе ли издание Разн."ых" Стихот."ворений" (но в этом случае, надобно что-нибудь прибавить; потому что в другой раз некоторых пиес уж не пропустят), Бориса ли, Онегина ли, или Цыганов. Только сделай милость, не медли. Остается не более двух месяцев, в которые еще можно что-нибудь сделать. Жуковский особенно просит прислать Бориса. Он бы желал его прочесть сам, и еще (когда позволишь) на лекции его. Другая его к тебе коммисия состоит в том, чтобы ты написал к нему письмо серьиозное, в котором бы сказал, что, оставляя при себе образ мыслей твоих, на кои никто не имеет никакого права, не думаешь играть (5) словами никогда, которые бы противоречили какому-нибудь всеми принятому порядку. После этого письма он скоро надеется с тобою свидеться в его квартире. 	Что велишь делать с твоими деньгами? Хоть я не привел в совершенно аккуратный счет всю операцию нынешнего издания, но имею в руках (кроме издержанных на некоторые к тебе посылки, отосланной по твоему требованию тысячи, употребленных на издание и заимообразно отданных Дельвигу двух тысяч) пять тысяч еще. Распоряжайся, милый, поскорее. Ты мне давно не писал. Жду нетерпеливо твоего ответа. Что скажешь об Эде? Скажи П."расковье" А."лександровне", что Крылов еще не вышел, также и Сев."ерные" Цветы. Все пришлю, как скоро появится. 	Б"аратынс"кий вышел в отставку и живет в Москве. Брат твой здоров. Карамзину и Гнедичу лучше. Жуковский страдает гимороидами. Я весь к твоим услугам. Обнимаю тебя.
 Плетнев.
 249. П. А. Плетневу. 3 марта 1826 г. Михайловское.
 	Карамзин болен! - милый мой, это хуже многого - ради бога успокой меня, не то мне страшно вдвое будет распечатывать газеты. Гнедич не умрет прежде совершения Илиады - или реку в сердце своем: несть Феб. Ты знаешь, что я пророк. Не будет Вам Бориса, прежде чем не выпишите меня в П."етер"Б."ург" - что это в самом деле? стыдное дело. Сле-Пушкину дают и кафтан, и часы, и полу-медаль, а Пушкину полному - шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвер"та"ка (что мне следует), по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: Невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в П."етер" Б."урге". Вот каково быть верноподданным! забудут и квит. Получили ли мои приятели письма мои дельные, т. е. деловые? Что ж не отвечают? - А ты хорош! пишешь мне: переписывай да нанимай писцов Опоческих, да издавай Онегина. Мне не до Онегина. Чорт возьми Онегина! я сам себя хочу издать или выдать в свет. Батюшки, помогите.
 	 3 марта. Адрес: Его высокоблагородию Петру Александровичу Плетневу в С.-Петербург в Екатерининском институте.
 250. В. А. Жуковскому. 7 марта 1826. Михайловское.
 	Поручая себя ходатайству Вашего дружества, вкратце излагаю здесь историю моей опалы. В 1824 году явное недоброжелательство графа Воронцова принудило меня подать в отставку. Давно расстроенное здоровье и род аневризма, требовавшего немедленного лечения, служили мне достаточным предлогом. Покойному государю императору не угодно было принять оного в уважение. Его величество, исключив меня из службы, приказал сослать в деревню за письмо, писанное года три тому назад, в котором находилось суждение об афеизме, суждение легкомысленное, достойное конечно всякого порицания. 	Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть его величеству угодно будет переменить мою судьбу. Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости.
 Александр Пушкин. 7 марта 1826. С."ело" Михайловское.
 Адрес: Василию Андреевичу Жуковскому.
 251. П. А. Плетневу. 7 (?) марта 1826 г. Михайловское.
 	Мой милый, очень благодарен тебе за все известия. - Вместе с твоим получил я письмо и от Заикина с уведомлением о продаже Стих."отворений" А."лександра" П."ушкина" и с предложениями. Ты говоришь, мой милый, что некоторых пиэс уже цензор не пропустит; каких же? А. Шенье? итак погодим с новым изданием; время не уйдет, все перемелится - будет мука - тогда напечатаем второе, добавленное, исправленное изд. (однако, скажи; разве были какие-нибудь неудовольствия по случаю моих Стихотв."орений"? или это одни твои предположения?) Знаешь ли? уж если печатать что, так возьмемся за Цыганов. Надеюсь, что брат по крайней мере их перепишет - а ты пришли рукопись ко мне - я доставлю предисловие и м. б. примечания - и с рук долой. А то всякой раз, как я об них подумаю или прочту слово в журн., у меня кровь портится - в собрании же моих поэм для новинки поместим мы другую повесть в роде Верро, которая у меня в запасе. Жду ответа. 	При сем письмо к Ж."уковскому" в треугольной шляпе и в башмаках. Не смею надеиться, но мне бы (6) сладко было получить свободу от Ж."уковского", а не от другого - впроччем держусь стоической пословицы: не радуйся нашед, не плачь потеряв. 	Какого вам Бориса, и на какие лекции? в моем Борисе бранятся по-матерну на всех языках. Это трагедия не для прекрасного полу. 	Прощай, мой друг; деньги мои держи крепко, никому не давай. Они мне нужны. Сдери долг и с Д."ельвига". (7)
 252. Анна H. Вульф - Пушкину. Конец февраля - 8 марта 1826 г. Малинники.
 	Vous devez кtre maintenant а Михайловское depuis lontemps - voilа tout ce que je puis savoir au juste sur votre compte - longtemps j'ai balanсй si je vous йсrirai avant de recevoir une lettre de vous; mais comme la rйflexion ne me sert jamais de rien, j'ai fini par сйder au dйsir que j'avais de vous йсrire. Mais par quoi commencerais-je et que vous dirais-je. Je crains et je ne puis laisser aller ma plume; Dieu, pourquoi ne suis-je pas partie avant, pourquoi - mais non, mes (8) regrets ne servent а rien - ils ne seront peut-кtre [pour vous] qu'un triomphe pour votre vanitй, il est trиs probable que vous ne vous rappelez plus les derniers jours que nous avons passйs ensemble. Je suis fвсhйе de ne vous avoir pas йсrit les premiers jours de mon arrivйе, ma lettre aurait йtй charmante; mais aujourd'hui cela m'est impossible, je ne puis кtre que tendre et je crois que je finirai par dйсhirer cette lettre. [Il est presque] Savez vous que je pleure en vous йсrivant, cela me compromet, je le sens; mais c'est plus fort que moi, je ne puis me vaincre. Il est presque sыr que je reste ici, ma chиre Миre l'a arrangй sans me demander mon avis - elle dit que c'est une grande inconsйquence de ma part de ne pas vouloir rester maintenant quand en hiver je voulais partir seule мкме! Voyez que vous кtes fautif de tout vous-мкме - doisje maudire ou bйnir la providence de vous avoir envoуй [sur mon chemin] а Trigorsk? - Si encore vous m'en voudrez d'кtre restйе ici, vous serez un monstre aprиs cela, - entendez vous, Monsieur. Je ferai tout mon possible de ne pas rester, je vous donne ma parole, et si je ne rйussis pas, croyez que cela ne sera pas ma faute. Ne croyez cependant pas que cela soit peut-кtre parce que je n'ai personne ici - loin de cela, j'ai trouvй [ici] un Cousin charmant qui m'aime passionnймеnt et ne demande pas mieux que de me le prouver а votre maniиre si je le voulais. Ce n'est pas un uland comme vous le supposerez peutкtre, mais un officier de la garde, un charmant jeune homme et qui ne me fait d'infidйlitй pour personne, entendezvous? Il ne peut supporter l'idйе que j'ai passй tant de temps avec vous, un aussi grand libertin. Mais hйlas! je ne sens rien а son approche - sa prйsense ne fait nаоtre aucune ймоtion en moi. Je crois toujours recevoir une lettre de vous, quelle jouissance cela serait pour moi. Cependant je n'ose vous le demander je crains мкме que je ne pourrais pas vous йсrire, car je ne sais, si je pourrais cacher mes lettres de mes Cousines - et alors que pourrais-je vous dire - j'aime mieux ne point recevoir de vos lettres aussi que d'en avoir de pareilles а celles de Riga. Pourquoi ne vous ai-je pas quittй а prйsent avec l'indiffйrence d'alors - pourquoi Netty n'est-elle pas venue me chercher alors? Peut-кtre nous nous serions sйраrйs autrement. Cette lettre sous diffйrents prйtextes je ne lui ai pas montrйе en disant que c'est а A."nnette" K."ern" que j'йсrivais. Mais je ne pourrais pas le faire toujours sans donner du souрзоn. Malgrй toute mon йtourderie et mon inconsйquence vous avez su me rendre discrиte. Je parle de vous aussi peu que possible, mais je suis triste et je pleure. Je suis bien folle cependant, car je suis sыre que pour vous vous pensez а moi avec beaucoup d'indiffйrence dйjа et dites peut-кtre des horreurs de moi, tandis que moi! - J'ai oubliй de vous dire que Maman a trouvй que vous йtiez triste а notre dйраrt. Ему, кажется, нас жаль! Mon dйsir de retourner lui donne du souрзоn et je crains de trop presser. Adieu, je vous fais une grimace. 	Le 8 mars. Il y a dйjа quelque temps que je vous ai йсrit cette lettre, je ne pouvais me rйsoudre а vous l'envoyer. Dieu! Il est dйсidй que je reste ici: hier j'ai eu une sсиne trиs vive avec ma миre pour mon dйраrt, elle a dit devant tous mes parents qu'elle me laissait dйсidймеnt ici, que je devais rester, et qu'elle ne pouvait pas me prendre, puisqu'en partant elle s'йtait arrangйе de maniиre а me laisser ici. Si vous saviez comme je suis triste. Je crois vraiment comme A."nnette" K."ern" qu'elle veut seule faire votre conquкte et que c'est par jalousie qu'elle me laisse ici. J'esриre cependant que cela ne sera que jusqu'а l'йtй, ma tante ira alors а Pskoff - et nous reviendrons ensemble avec Netty. Mais combien de changements peuvent arriver jusqu'alors, peut-кtre qu'on vous pardonnera, [je sais qu'alo"rs"] peut-кtre que Netty vous rendra autre. Il sera mal avisй de ma part de revenir avec elle, j'en courrais le risque cependant - et j'esриre avoir assez d'amour-propre pour ne pas vous regretter. A."nnette" K."ern" doit venir aussi ici - il n'y aura cependant pas de rivalitй entre nous, il parаоt que chacune est contente de son lot. Cela vous fait honneur et prouve notre vanitй et crйdulitй. Euphr"osine" m'йсrit que vous lui avez dit que vous vous кtes amuse а Pskoff - est-ce aprиs moi? - quel homme vous seriez alors? - et quelle sotte je serais! - Avez-vous pris la baguette д'Илья Ив."анович"? Quand je reviendrai, je vous la demanderai. Dieu! Si je recevais une lettre de vous que je serai contente, ne me trompez pas au nom du Ciel, dites que vous ne m'aimez pas du tout, alors je serai plus tranquille peut-кtre. Je suis furieuse contre ma Миre, quelle femme vraiment. Au reste en tout cela il y a aussi de votre faute. 	Adieu, que direz-vous aprиs avoir lu cette lettre? Si vous m'йсrirez - faites le par Treuer, cela sera plus sыr. Je ne sais pas comment vous adresser cette lettre, j'ai peur que par Trigorsk elle ne tombe dans les mains de Maman, ou vous йсrirais-je par Euph."rosine" - dites moi ce qui sera mieux.
 253. И. E. Великопольскому. Около (не позднее) 11 марта 1826 г. Михайловское.
 Милостивый государь Иван Ермолаевич! 	Сердечно благодарю вас за письмо, приятный знак вашего ко мне благорасположения. Стихотворения Слепушкина получил и перечитываю все с большим и большим удивлением. Ваша прекрасная мысль об улучшении состояния поэтакрестьянина, надеюсь, не пропадет. Не знаю, соберусь ли я снова к вам во Псков; вы не совершенно отнимаете у меня надежду вас увидеть в моей глуши: благодарим покамест и за то. 	Кланяюсь князю Цицианову; жалею, что не отнял у него своего портрета. Что нового в ваших краях? 	Остаюсь с искренним уважением вашим покорнейшим слугою
 Александр Пушкин.
 254. П. А. Катенин - Пушкину. 14 марта 1826 г. Петербург.
 	Премного благодарю, любезнейший Александр Сергеевич, за готовность твою меня одолжить и предваряю тебя, что обещанные дары должны быть доставлены сюда отнюдь не позже первого сентября, дабы издатель успел все кончить с цензурою и типографиею ранее нового года. От издания журнала вдвоем я отнюдь не прочь, но об этом рано говорить, пока тебя здесь нет, что меня очень огорчает. На друзей надеяться хорошо, но самому плошать не надо; я бы на твоем месте сделал то же, что на своем, написал бы прямо к царю почтительную просьбу в благородном тоне, и тогда я уверен, что он тебе не откажет, да и не за что. 	Наконец достал я и прочел вторую песнь Онегина, и вообще весьма доволен ею; деревенский быт в ней так же хорошо выведен, как городской в первой; Ленской нарисован хорошо, а Татьяна много обещает. Замечу тебе однако (ибо ты меня посвятил в критики), что по сие время действие еще не началось; разнообразие картин и прелесть стихотворения, при первом чтении, скрадывают этот недостаток, но размышление обнаруживает его; впрочем, его уже теперь исправить нельзя, а остается тебе другое дело: вознаградить за него вполне в следующих песнях. Буде ты не напечатаешь второй до выхода альманаха, ее подари; а буде издашь прежде, просим продолжения: вещь премилая. Мои стихотворения все еще переписываются в Костроме, и оттоле весьма давно ко мне ни слова не пишут, вероятно по той причине, что и меня изволят считать в числе заточенных; коль скоро пришлют, приступлю к напечатанию, но и тут беда, ибо глупость наших цензоров превосходит всякое понятие. Андромаха принята на театр, роли розданы, и дирекция хотела было пустить ее в ход во время коронации; но Семенова не захотела играть летом и в отсутствии значительной части зрителей, обязанных с двором отправиться в Москву: итак, представление отложено до совершенного открытия театров по истечении годового срока со дня смерти бывшего государя. 	Что твой Годунов? Как ты его обработал? В строгом ли вкусе историческом, или с романтическими затеями? Во всяком случае я уверен, что цензура его не пропустит: о, боже! Читал ли ты Крылова басни, изданные в Париже гр."афом" Орловым с переводами, французским и италианским? Из них некоторые хороши, особливо басня Ручей, работы Лавиня: прелесть. Помнишь ли, это было твое привычное слово, говоря со мной? Полно упрямиться в Опочке, приезжай-ка сюда, гораздо будет лучше и для тебя и для нас. До свидания, моя умница, будь здоров; к слову, ты что-то хворал: прошло ли? Напиши. Прощай. Весь твой
 Павел Катенин. Марта 14-го 1826. С.-Петербург.
 255. Анна Н. Вульф - Пушкину. Вторая половина марта 1826 г. Малинники.
 	Si vous avez rезu ma lettre, au nom du Ciel dйсhirez-la! J'ai honte de ma folie, jamais je n'oserai lever les yeux sur vous si je vous revois. Maman part demain, et moi je reste ici jusqu'а l'йtй. Du moins je l'esриre ainsi. Si vous ne craignez pas de me compromettre auprиs de ma s-ur (comme vous le faites d'aprиs sa lettre) je vous prie en grвсе de ne pas le faire avec Maman. Aujourd' hui elle m'a plaisantй sur nos adieux de Pskow, qu'elle trouve avoir йtй trиs tendres ("они, говорит она, думали, что я ничего не замечаю"), comment cela vous parаоt-il? - Au reste vous n'avez besoin que de parаоtre tel que vous кtes, pour la dйtromper et lui prouver que vous ne remarquez мкме pas mon absence. Quel prestige enchanteur m'avait sйduit! Comme vous savez feindre le sentiment. Je conviens avec mes Cousines que vous кtes un homme bien dangereux, mais je tвсherai de (9) devenir raisonnable. - 	Au nom du ciel dйсhirez ma premiиre lettre et brisez ma tasse de Pskoff - c'est un mauvais signe d'en donner, je suis trиs superstitieuse, et pour vous rйсомреnser de cette perte je vous promets quand je reviendrai de vous donner la cire cacheter que vous m'avez demandйе а mon dйраrt. Je vais apprendre l'italien et malgrй que je suis bien fвсhйе contre vous, je crois que me premiиre lettre sera pour vous mio "?" delizie "?". (10)
 Адрес: Пушкину.
 256. А. А. Дельвиг - Пушкину. 7 апреля 1826 г. Петербург.
 	Милый Пушкин, посылаю тебе и Прасковье Александровне насилу-расцветшие Северные Цветы. Желаю, чтоб они тебе показались. Я было, выпросивши у тебя позволение напечатать отрывок об Овидии, хотел поместить к нему картинку: да что делать с нашими скотами академиками? Ни один не мог сделать что-нибудь сносное. С досады наш Дельвиг бросился к Григоровичу, уговорил его написать статью о русских художниках и велел гравировать с пяти русских хороших картин. Граверы сделали сколько могли, к будущему году [надеюсь] жду от них еще большего. Пора им привыкнуть к альманачному вкусу! К будущему году надеюсь на тебя, как на каменную стену, надеюсь лично от тебя получить лучшие цветы для моего парника или теплицы. От Баратынского тоже. Деньги твои я взял, как хороший министр финансов, т. е. назначил Плетневу источник уплаты: я купил у Баратынского Эду и его Сочинения, и Эда, продаваясь, в скором времени погасит совершенно мой долг. Живи, душа моя, надеждами дальными и высокими, трудись для просвещенных внуков; надежды же близкие, земные оставь на старания друзей твоих и доброй матери твоей. Они очень исполнимы, но еще не теперь. Дождись коронации, тогда можно будет просить царя, тогда можно от него ждать для тебя новой жизни. Дай бог только, чтоб она полезна была для твоей поэзии. Прощай, обнимаю тебя.
 7-го апреля.
 	Жена моя тебе кланяется и благодарит за поздравление. 	Еще прощай.
 257. В. А. Жуковский - Пушкину. 12 апреля 1826 г. Петербург.
 12 апреля.
 	Не сердись на меня, что я к тебе так долго не писал, что так долго не отвечал на два последние письма твои. (11) Я болен и ленив писать. А дельного отвечать тебе нечего. Что могу тебе сказать на счет твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать [для тебя] в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени. Я никак не умею изъяснить, для чего ты написал ко мне последнее письмо свое. Есть ли оно только ко мне, то оно странно. Есть ли ж для (12) того, чтобы его показать, то безрассудно. Ты ни в чем не замешан - это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу в как дорожу твоею благоприобретенною славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу все, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть все зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное: величие нравственное. - Извини эти строки из катехизиса. Я люблю и тебя и твою музу, и желаю, чтобы Россия вас любила. Кончу началом: не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы. 	Я болен. Еду в Карлсбад; возвращусь не прежде, как в половине сентября. Пришли к этому времени то, что сделано будет твоим добрым Гением. То, что напроказит твой злой Гений, оставь у себя: я ему не поклонник. Прости. Обнимаю тебя. Жуковский.
 258. П. А. Плетнев - Пушкину. 14 апреля 1826 г. Петербург.
 14 апр. 1826.
 	Не удивляйся, душа моя, что я целый месяц не писал к тебе. Этот месяц был для меня черным не только в году, но и во всей жизни. С роду не бывал я болен и не пробовал, каковы на свете лекарства: а теперь беспрестанно их глотаю через час по две ложки. Это однакож не помешало мне, хоть с резными наворотами, исполнить все твои коммиссии, а имянно: 1) Князю Вяземскому отослано 600 руб. 2) Слепушкину доставлен экз. твоих Стих."отворений". 3) Тебе посланы 2, 3 и 4 части Мнемозины. 4) Сверх того посланы тебе новое издание басен Крылова и Северные Цв."еты". 5) Отдано твое письмо Жуковскому. Ты верно не знаешь, какой у нас теперь мор на писателей. Жуковский болен отчаянно и для своего спасения получил совет ехать на теплые воды. Карамзин не может здесь выздороветь и потому отправляется морем до Бордо, а оттуда по южной части Франции во Флоренцию, где проживет два года. Гнедичу говорят доктора, что он может ожидать спасения от весны, а не от них. Можешь по этому вообразить, в состоянии ли кто-нибудь в этом положении начать какое-нибудь важное дело. Сверх того так много еще хлопот посторонних. Мой совет и всех любящих тебя провести нынешнее лето в деревне. К осени Жуковский возвратится. Дел важных сбавится. Все взойдет в обыкновенное течение. Тогда легче начать и Жуковскому. Тебе легко возражать, что за советами нужды ни у кого не будет. Но ты хладнокровнее обними стечение этих странных обстоятельств, и сам согласишься, что прежде надобно заняться чем-нибудь общим, а потом приступить к частному. 6) Послана тебе рукопись Цыганов. Аккуратнее исправь да поскорее пришли: так и тиснем. Кстати. Не можешь ли ты решиться напечатать второй главы Онегина? Это необходимо нужно. Теперь она ходит в самой неисправной рукописи по городу, и от этого скоро к ней потеряют вкус. Сделай милость, напечатай: тогда скорее разойдется и первая. Ты от этого тьму получишь денег. 7) Не стыдно ли тебе такую старину воспоминать, каково дело твое с Ольдекопом. Книги его уж нет ни экземпляра; да я не знаю, существует ли и он в каком-нибудь формате. И из чего ты хлопочешь? Если хочешь денег: согласись только вновь напечатать Кавказ."ского" Плен."ника", или Бахч."исарайский" Фон."тан", и деньги посыплются к тебе. Если хочешь примером его учить других: этого никто не делал, да и не сделает. Оставь во рту у нищего кусок. Если его вырвешь, он, может быть, умрет с голода, а ты до сыта не наешься. Я бы очень желал, чтобы ты несколько замечаний своих на Тацита пустил в ход с цитатами. Это у многих повернуло бы умы. Не поленись, любезный брат. К Баратынскому ты слишком пристрастен. Он любит еще играть словами; в слоге есть кокетство; во многом француз, хоть и люблю его до смерти. Твое письмо к брату убийственно. У меня бы рука не поднялась так отвечать. На Аладьина плюнь.
 259. Анна Н. Вульф - Пушкину. 20 апреля 1825 г. Малинники.
 	Dieu! Quelle ймоtion j'ai йрrouvйе en lisant votre lettre et que j'aurais йtй heureuse si la lettre de ma s-ur n'avait мкlй de l'amertume а ma joie. Hier matin je prenais le thй quand on m'apporta de la poste les livres, je ne pouvais deviner d'ощ ils me venaient; quand en l'ouvrant je vis Lascasas, mon c-ur battit et je n'osais les ouvrir d'autant plus qu'il y avait du monde dans la chambre. J'aurais йtй contente de votre lettre, si je ne me rappelais que vous en avez йсrit de pareilles et мкме de plus tendres encore en ma prйsence а A."nnette" K."ern" et aussi а Netty. Je ne suis pas jalouse, croyez-moi; si je l'йtais vйritablement ma fiertй triompherait bientфt du sentiment et cependant je ne puis m'emрксher dй vous dire combien votre conduite me blesse. Comment en recevant ma lettre vous vous йсriez: Ax, господа, quelle lettre, comme si c'йtait d'une femme! et vous la jetez pour lire les bкtises de Netty; il ne vous manquait que de dire que vous la trouviez trop tendre. Ai-je besoin de vous dire combien cela me blesse; outre que c'йtait encore me compromettre beaucoup que de dire que la lettre йtait de moi. Ma soeur йtait toute offensйе de cela et crainte de m'affliger elle conte cela а Netty. Celle-lа qui ne savait pas мкме que je vous avais йсrit, se rйраnd en reproches de mon peu d'amitiй et de confiance en elle - et vous qui m'accusez d'йtourderie voilа ce que vous faites vous-мкме! - Ah! Pouchkine, vous ne мйritez pas l'amour, et je vois que j'aurais йtй plus heureuse si j'avais quittй Trigorsk avant, et si le dernier temps que j'ai passй [ici] avec vous pouvait s'effacer de mon souvenir. Comment n'avez "vous" pas compris pourquoi je ne voulais pas recevoir de vous des lettres comme celles de Riga. C'est qu'un style qui ne blessait alors que ma vanitй me dйсhirerait l'вме а prйsent, le P."ouchkine" d'alors n'йtait pas pour moi le мкме que celui auquel j'йсris maintenant. Ne sentez-vous pas cette diffйrence, cela serait bien humiliant pour mo i - je crains que vous ne m'aimez pas comme vous auriez dы le faire - vous dйсhirez et blessez un coeur dont vous ne connaissez pas le prix, que j'aurais йtй heureuse si j'avais йtй aussi froide que vous le supposiez! Jamais de ma vie je n'ai passй un temps aussi terrible que celui que l'ai passй jusqu'а prйsent; jamais je n'ai senti des souffrances d'вме comme celles que j'ai eprouvйеs d'autant plus que je devais renfermer dans mon coeur toutes mes peines. Que j'ai maudit mon voyage ici! Je vous avoue que ce dernier temps aprиs les lettres d'Euph."rosine" je voulais faire tout mon possible pour tвсher de vous oublier - car j'йtais bien fвсhйе contre vous. N'ayez point d'inquiйtude pour le Cousin, ma froideur l'a rebutй - et puis il est venu un autre concurrent avec lequel il n'ose se mesurer et doit bien сйder la place, c'est [le] Anrep qui a йtй ici ces jours ci, il faut convenir qu'il est trиs beau [il est] et trиs original - j'ai eu le bonheur et l'honneur de faire sa conquкte - oh pour celui-lа il vous surpasse encore, ce que je n'aurais jamais pu croire, il va а son but а pas de gйаnt; jugez, que je crois qu'il vous surpasse мкме en tймйritй. Nous avons beaucoup parlй de vous - il m'a dit aussi plusieurs de vos phrases а ma grande surprise, par ex. que j'avais trop d'esprit pour avoir des prйjugйs. Dиs le premier jour presque il se saisit de ma main et dit qu'il a tout le droit de la baiser puisqu'il me trouvait trиs bien. Remarquez, Monsieur, je vous prie qu'il n'a fait ici ni ne fait la cour а personne d'autre, ni ne me rйриte des phrases qu'il dit а une autre, au contraire, il ne se soucie de personne [et me suit partout], en partant il m'a dit que cela dйреndait de moi [s'il] qu'il revienne ici. Ne craignez rien cependant - je n'йрrouve rien pour lui; il ne fait aucun effet sur moi, quand votre seul souvenir me donne tant d'ймоtion! 	Maman a promis de m'envoyer chercher au mois de Juin si ma Tante ne vient pas l'йtй. Dois-je vous prier de faire votre possible pour qu'elle le fasse plus vite. J'ai bien peur que vous n'ayez pas du tout d'amour pour moi; mais vous ne sentez que des disirs passagers que tant d'autres йрrouvent aussi bien. - Nous avons beaucoup de monde, а peine j'ai trouvй un moment pour vous йсrire, il nous est arrivй encore de Novgorod un aimable jeune homme Mr. Pavlichteff, un grand musicien, il m'a dit qu'il vous connaissait. Nous allons aujourd'hui dоner chez une de mes Tantes, il faut finir ma lettre car il faut que je m'habille - je serai en grande sociйtй mais je ne rкverai qu'а vous. Ecrivez moi en toute sыretй par Treuer et par Торжок, c'est plus sыr, vous n'avez rien а craindre, il ne sait pas de qui il me remet les lettres, et ici on connаоt votre main. Dйсhirez ma lettre aprиs l'avoir lue, je vous conjure, je brыlerai la vфtre; savez-vous je crains toujours que vous ne trouviez ma lettre trop tendre et je ne vous dis pas tout ce que je sens. Vous dites que votre lettre est plate, parce que vous m'aimez, quelle absurditй, surtout pour un pоиte, qu'est-ce qui rend plus йloquent que le sentiment. Adieu pour le moment [Si vous sentez comme moi - je serais contente]. Dieu, aurais-je jamais cru que j'йсrirai jamais une phrase pareille а un homme. Non, je l'efface. Adieu encore, je vous fais une grimace, puisque vous les aimez. Quand nous verrons-nous. Je ne vivrai pas jusqu'а ce moment. -
 20 avril.
 260. П. А. Вяземскому. Конец апреля - начало мая 1826 г. Михайловское.
 	Милый мой Вяземской, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем - потолкуем когда-нибудь на досуге. Покаместь дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится - а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе: но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах. 	При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется - а нельзя ли его покаместь отдать в какую-нибудь деревню, - хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно ей богу... но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болен ли ты, или нет; мы все больны - кто чем. Отвечай же подробно.
 Адрес Князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Чернышевском переулке, в собственном доме. Нужное
 261. А. Н. Вульфу. 7 мая 1826 г. Псков или Остров.
 	Вы мне обещали писать из Дерпта и не пишете. Добро. Однако я жду вас, любезный филистер, и надеюсь обнять в начале следующего месяца. Не правда ли, что вы привезете к нам и вдохновенного? Скажите ему, что этого я требую от него именем славы и чести России. Покаместь, скажите мне - не чрез Дерпт ли проедет Жуковский в Карлсбат? Языков должен это знать. Получаете ли вы письма от Ан."ны" Ник."олаевны" (с которой NB мы совершенно помирились перед ее выездом) и что делает Вавилонская блудница Ан."на" Петр."овна"? Говорят, что Болтин очень счастливо метал против почтенного Ерм."олая" Фед."оровича". Мое дело - сторона; но что скажете вы? Я писал ей: Vous avez plaсй vos enfants, c'est trиs bien. Mais avez-vous plaсй votre mari? celui-ci est bien plus embarassant. Прощайте, любезный Алексей Николаевич, привезите же Языкова и с его стихами.
 7 мая.
 	Видел я в Синске некоторые нескромные гекзаметры (13) и сердечно им позавидовал.
 Адрес: Его благородию Алексею Николаевичу Вульфу в Дерпт.
 262. П. А. Вяземский - Пушкину. 10 мая 1826 г. Москва.
 	Сей час получил я твое письмо, но живой чреватой грамоты твоей не видал, а доставлено мне оно твоим человеком. Твоя грамота едет завтра с отцом своим а семейством в Болдино, куда назначен он твоим отцом управляющим. Каков же способ остановить дочь здесь и для какой пользы? Без ведома отца ее сделать этого нельзя, а с ведома его лучше же ей быть при семействе своем. Мой совет: написать тебе полу-любовное, полу-раскаятельное, полу-помещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда, волею божиею, ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде. Я рад был бы быть восприемником и незаконного твоего Бахчисарайского фонтана, на страх завести новую классикоромантическую распрю хотя с Сергеем Львовичем или с певцом Буянова, но оно не исполнительно и не удовлетворительно. Другого делать, кажется, нечего, как то, что я сказал, а во всяком случае мне остановить девушки (ou peu s'en faut) нет возможности... Ты жалуешься на мое молчание: я на твое. Кто прав? Кто виноват? Оба. Было время не до писем. Потом мы опять имели несчастие лишиться сына 3-х летнего. Из 5 сыновей остается один. Тут замолчишь по неволе. Теперь я был болен недели с две. Вот тебе бюджет моего времени не завидный. Скучно, грустно, душно, тяжко. Я рад, что ты здоров, и не был растревожен. Сиди смирно, пиши, пиши стихи и отдавай в печать! Только истрать чернил и времени на рукописное. Я надеюсь, что дело обойдется для тебя хорошо. Ты вероятно знаешь, что Карамзины отправляются в чужие краи за болезнию Ник."олая" Мих."айловича", Жуковский также. А Хвостовы и Булгарины здравствуют. Что ты давно ничего не печатаешь? А Цыгане? А продолжение Евгения? Ты знаешь, что твой Евгений захотел продолжиться и женится на соседке моей Энгельгардт, девушке любезной, умной и доброй, но не элегической по наружности. Я сердечно полюбил и увалил Баратынского. Чем более растираешь его, тем он лучше и сильнее пахнет. В нем, кроме дарования, и основа плотная и прекрасная. Прощай, ma chair а beaux vers. Как Василий Львович потеет вековечно, так и от тебя идет испарина хороших стихов. Тебе не нужно для того топить бани: ты везде в бане. - В конце месяца думаю съездить в Петерб."ург" проститься с Карамзиными. Жена тебе очень нежно кланяется.
 10-го маия.
 Адрес (рукою В. Ф. Вяземской): Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 263. П. А. Катенин - Пушкину. 11 мая 1826 г. Петербург.
 	Что значит, любезнейший Александр Сергеевич, что ты давно не пишешь ко мне, и даже не отвечал на мое последнее письмо? Не сердишься ли за что, сохрани господи? Как бы то ни было, я за долгое молчание ожидаю длиннейшего письма, и дело будет с концом. Меня недавно насмешил твой (яко-бы) ответ на желание одного известного человека прочесть твою трагедию: Годунов: трагедия эта не для дам, и я ее не дам. - Скажи, правда ли это? Меня оно покуда несказанно тешит. Буде ты любопытен что знать про меня, вот новость: я в прошедшую пятницу принужден был состязаться с Олиным, то есть читали в Комитете, составленном из разных судейлитераторов, grecs et bulgares, etc., два вдруг изготовленные перевода Расинова Баязета, один мой, а другой вышеписанного Олина, который видно слишком дурно написал, ибо grйсs et bulgares et autres barbares решительно предпочли мой, и я имел все шары белые; Олин же только четыре из двадцати. Авторы не бывают там, когда их судят, но, как мне сказывали, много мне сделал пользы А. С. Шишков; мне его одобрение тем приятнее, что я с ним не знаком, стало он судил просто по своему вкусу, а вкус его не терпит дурного. Все это прекрасно, во скоро ли оно может показаться в люди? - Послушай, радость моя, ты отвечал в толково и забавно, но я право не дама, и нельзя ли мне как-нибудь Годунова показать? Кусок должен быть лакомый. К слову о дамах, меня просила Колосова непременно в первом к тебе письме сказать за нее пропасть хороших вещей; только где я их возьму? Положим, что они сказаны, и твоя очередь отвечать. Что делает мой приятель Онегин? Послал бы я ему поклон с почтением, но он на все это плевать хотел: жаль, а впрочем малой не дурак. Прощай, умница, будь здоров и не молчи ни в стихах, ни в прозе. Весь твой Павел Катенин. Маия 11-го 1826. С.-Петербург.
 264. В. В. Измайлов - Пушкину. 19 мая 1826 г. Москва.
 Милостивый государь мой, Александр Сергеевич,
 	Позвольте ветерану в словесности, но счастливому некогда журналисту, передававшему публике первые мастерские опыты ваши в поэзии, напомнить вам о себе несколькими строками и в то же время молить вас именем Аполлона осчастливить меня новым великим подарком. Я готовлюсь выдать к новому году альманах, но без вашего содействия, без ваших стихов, так же не удаются альманахи, как растения без росы и солнца; бросьте в него несколько цветков вашей музы, милостивый государь мой, чтобы дать моей книге свежесть и бессмертие; озарите меня вашею славою, а если возможно, зароните в душу ветхого поэта искру юной жизни пиитической; а я обещаю в быть вам вечно благодарным и не допускать в альманахе соперников, недостойных стоять рядом с вами. 	Между тем буду иметь смелость скоро представить на суд ваш слабый мой перевод в стихах из Казимира Делавиня (его Послания к Наполеону), как знак моей совершенной к вам доверенности: примите его на память и простите великодушно пятна и недостатки переводчика. 	Мне приятно будет, естьли вы найдете в сих строках доказательство того искреннего к таланту вашему удивления и постоянного к вам уважения, с коим имею честь быть,
 милостивый государь мой, ваш покорный слуга Владимир Измайлов.
	1826 мая 19 дня Москва.
 	P. S. Естьли вам угодно будет исполнить мою просьбу, то прошу вас адресовать ваш подарок в Москву на имя вашего дядюшки В. Л. Пушкина или на мое собственное имя, но в город Верею; ибо на лето съезжаю в деревню мою, близь сего города.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю моему, Александру Сергеевичу Пушкину. В Псков. В город Опочку.
 265. П. А. Вяземскому. Вторая половина (не позднее 24) мая 1826 г. Михайловское.
 	Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись на нее, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит (14) ее на цепь? не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего. 	Видел ли ты мою Эду? вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила? 	Я не благодарил тебя за стансы Ольге. Как же ты можешь дивиться моему упрямству и приверженности к настоящему положению? - Счастливее, чем Андр."ей" Шенье, - я заживо слышу голос вдохновения - [и поэт стоит "?" для меня наро"да"] 	Твои стихи к Мн."имой" Красавице (ах извини: Счастливице) слишком умны. - А поэзия, прости господи, должна быть глуповата. Характеристика зла. Экой ты неуимчивый, как говорит моя няня. 7 пятниц лучший твой водевиль. 	Напиши же мне что-нибудь, моя радость. Я без твоих писем глупею: это нездорово, хоть я и поэт. 	Правда ли, что Баратынский женится? боюсь за его ум. Законная "-----" род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. Ты м. б. - исключение. Но и тут я уверен, что ты гораздо был бы умнее, если лет еще 10 был холостой. Брак холостит душу. Прощай и пиши.
 Михайловское май.
 Адрес: Его сиятельству кн. Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке в собств. доме.
 266. П. А. Вяземскому. 27 мая 1826 г. Псков.
 	Ты прав, любимец Муз, - воспользуюсь правами блудного зятя и грядущего барина и письмом улажу все дело. Должен ли я тебе что-нибудь или нет? отвечай. Не взял ли с тебя чего-нибудь мой человек, которого отослал я от себя за дурной тон и дурное поведение? Пора бы нам отослать и Булгарина, и Благонамеренного, и Полевого, друга нашего. Теперь не до того, а ей богу, когда-нибудь примусь за журнал. Жаль мне, что с Катениным ты никак не ладишь. А для журнала - он находка. Читал я в газетах что Lancelot в П."етер"Б."урге", чорт ли в нем? читал я также, что 30 словесников давали ему обед. Кто эти бессмертные? Считаю по пальцам и не досчитаюсь. Когда приедешь в П."етер"Б."ург", овладей этим Lancelot (которого я ни стишка не помню) и не пускай его по кабакам отечественной словесности. Мы в сношениях с иностранцами (15) не имеем ни гордости, ни стыда - при англичанах дурачим Василья Львовича; пред M-de de Stалl заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русской барин кричит: Мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе - это мерзко. Я конечно презираю отечество мое с головы до ног - но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, англ. журналы или парижские театры и "-------" - то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство. В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь; когда-нибудь прочтешь его и спросишь с милою улыбкой: где ж мой поэт? в нем дарование приметно - услышишь, милая, в ответ: он удрал в Париж и никогда в проклятую Русь не воротится - ай-да умница.
 27 мая. Прощай.
 	Думаю, что ты уже в П."етер"Б."урге", и это письмо туда отправится. Грустно мне, что не прощусь с Карамзиными - бог знает, свидимся ли когда-нибудь. Я теперь во Пскове, и молодой доктор спьяна сказал мне, что без операции я не дотяну до 30 лет. Незабавно умереть в Опоческом уезде.
 Адрес: Кн. П. А. Вяземскому.
 267. Анна Н. Вульф - Пушкину. 2 июня 1826 г. Малинники.
 	Enfin j'ai rезu hier votre lettre. Treuer me la apportйе lui-мкме, et je n'ai pu m'emрксher de faire une exclamation en la voyant. Comment ne m'avez vous pas йсrit si longtemps? Comme si vous ne pouviez pas le faire de Pskow? - Ce sont de mauvaises excuses que vous m'allйguez toujours. Tout ce que vous me dites d'Anrep me dйрlait souverainement et me blesse de deux maniиres, premiиrement la supposition qu'il aie fait plus que me baiser la main m'offense de votre part - et le mot c'est йgal est encore pire, il me blesse et me peine dans un autre sens - l'esриre que vous avez assez d'esprit pour sentir que vous voulez dire par lа, que cela vous [кtes] est indiffйrent а quoi nous en sommes avec lui. Ce n'est pas tendre, j'esриre. Ce n'est pas par sa conduite avec moi seulement que j'ai remarquй qu'il vous surpassait en tймйritй et impudence; mais par sa maniиre d'кtre avec tout le monde et sa conversation en gйnйral. Il n'y a donc pas d'esрйrance que Maman m'envoie chercher, c'est dйsolant! Над."ежда" Гавр."иловна" promet toujours а Maman de venir le mois prochain, mais on ne peut pas y compter, c'est elle qui gвte toute l'affaire. Sans cela M-me Treuer va venir ici dans deux semaines et j'aurais pu aller avec elle. Si Maman m'envoyait un йquipage avec cette femme cela serait dйlicieux, et alors ce mois-ci j'aurais йtй а Trigorsk. - Je compte sur mon frиre pour arranger cela; il ne faut que persuader а Maman que Н."адежда" Гавр."иловна" remettra toujours son voyage de mois en mois, и все будет откладывать. Je crois qu'il doit dйjа кtre а Trigorsk et je lui йсrirai par rapport а cela. Toute cette incertitude me tourmente beaucoup - tout ce temps-ci j'ai йtй trиs malade et а prйsent je souffre beaucoup encore. Comme j'ai йtй йtonnйе de recevoir l'autre jour [de recevoir] un grand paquet de votre s-ur, ощ elle m'йсrivent ensemble avec A."nnette" K."ern"; elles sont enchantйеs l'une de l'autre. Lйоn m'йсrit mille tendresses dans l a мкме lettre et а mon grand йtonnement j'y trouve aussi quelques lignes de Delvig qui m'ont fait beaucoup de plaisir. - Il me parаоt cependant que vous кtes un peu jaloux de Lйоn. Il trouve [donc] qu' A."nnette" K."ern" est charmante malgrй son gros ventre; - c'est l'expression de votre s-ur. Vous savez qu'elle est restйе а Pйters."bourg" pour faire ses couches et aprиs elle se propose de venir ici. Vous voulez vous venger sur la femme de Lйоn de ses sucсиs auprиs de ma Cousine. - Cela ne prouve pas de l'indiffйrence pour elle de votre part [cependant]. - Encore quelle imprudence de votre part de laisser trаоner ma lettre et Maman a manquй de la voir!! Ah! quelle idйе lumineuse que celle que je prenne des chevaux de poste et que je vienne seule; je voudrais voir l'accueil aimable que Maman me ferait - elle serait prкte а ne pas me recevoir, l'effet serait trop grand. Dieu sait quand je vous reverrai encore - c'est terrible et cela me rend toute triste. Adieu, ti mando un baccio, mio amore, mio delizie. 	 Le 2 Juin.
 	Ecrivei-moi plus souvent de grвсе, vos lettres sont ma seule consolation, je suis bien triste. Savez-vous, que je dйsire et je crains mon retour а Trigorsk. Mais j'aime mieux me quereller avec vous que de rester ici. Ces contrйеs sont trиs insipides et il faut convenir, parmis les ulands Anrep est ce qu'il y a de mieux et en gйnйral tout le rйgiment ne vaut pas grande chose et l'air d'ici ne m'est pas salutaire car je suis toujours malade. Dieu, quand vous reverrai-je?..
 268. И. E. Великопольскому. 3 июня 1826 г. Преображенское.
 С тобой мне вновь считаться довелось, Певец любви то резвой, то унылой; Играешь ты на лире очень мило, Играешь ты довольно плохо в штос. 500 рублей, проигранных тобою, Наличные свидетели тому. Судьба моя сходна с твоей судьбою Сей час, мой друг, увидишь почему.
 	Сделайте одолжение, пять сот рублей, которые вы мне должны, возвратить не мне, но Гавриилу Петровичу Назимову, чем очень обяжете преданного Вам душевно, 	 Александра Пушкина. 3 июня
	1826 Преображенское.
 	 "П. Н. Беклешов:" (16) Скрепил Беклешов.
 	 "Ф. И. Цицианов:" (17) 	Иван Ермолаевич! Мое почтение: я воспользовался этим случаем вам напомнить о верющем письме, которое вы намеревались [вам] мне прислать для взыска денег с Котко: если не пришлете к сроку, что мне делать? - отпишите и не забывайте 	 вашего покорного слугу 	 к."нязя" Фед. Цицианова.
 269. П. А. Катенин - Пушкину. 6 июня 1826 г. Петербург.
 	Поклон твой Александре Михайловне отдан как следует, любезнейший Александр Сергеевич; она с охотою возьмется играть в твоей трагедии, но мы оба боимся, что почтенная дама цензура ее не пропустит, и оба желаем ошибиться. Ты хочешь при свидании здесь прочесть мне Годунова; это еще усиливает мое желание видеть тебя возвратившегося в столицу. До тех пор есть у меня к тебе новая просьба. Для бенефиса, следующего мне за Андромаху, нужна была маленькая комедия в заключение спектакля; я выбрал Minuit, и некто мой приятель Николай Иванович Бахтин взялся мне ее перевести; но вот горе: там есть романс или куплеты, и в роде не обыкновенном. Молодой Floridor (по-русски Владимир) случайно заперт в комнате своей кузины, молодой вдовы, ночью на новый год, и не теряет времени с нею; пока они разнеживаются, под окном дается серенада, в конце второго куплета бьет полночь, 1'heure du berger; старики входят, застают молодых, и остается только послать за попом, ибо все прочее готово. Французские куплеты дурны, но я прошу тебя мне сделать и подарить хорошие. Ты видишь по ходу сцены, что они должны означать, а на все сладострастное ты собаку съел: сделай дружбу, не откажи. Музыку сделаем прекрасную, Кавос обещал мне давно, что он всегда готов к моим услугам. Пожалуйста, умница, не откажи; тебе же это дело легкое. Еще напоминаю тебе о том, что ты обещал для альманаха, в котором я, по дружбе к издателю и справедливому уважению к его уму, живое принимаю участие; пора уже ему устроивать материалы, а твоих он ждет, как лучшего украшения всей книги: пришли, коли можешь, и прикажи как за благо рассудишь, показывать ли их до времени, или держать про себя: все будет исполнено. Ты спрашиваешь, кто именно одобрял Олина? Хуже вышло: его перевода читали тогда два действия, первое и последнее; взбешенный на неудачу, он жаловался и выхлопотал прочтение остальных трех; их читали вчера после его же Корсера (прозою из Бейрона); по настоянию его многие судьи на этот раз не приглашен ы, а новые, числом 15, пошли на голоса, и на вопрос: одобрена или нет? он имел 9 шаров белых и 6 черных; Лобанов отличался в пользу Олина, меня не было. Теперь вопрос: что будет делать дирекция, и не одурачилась ли она? - Мне почти совестно говорить об этих пустяках, когда важнейшее дело судится; но что о нем говорить? Надо молчать и ждать. Прощай, милый Александр Сергеевич, будь здоров, пиши и возвращайся. Весь твой
 Павел Катенин. 	Июня 6-го. 1826.
 270. Николаю I. 11 мая - первая половина июня 1826 г. Михайловское - Псков.
 Всемилостивейший государь! 	В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора легкомысленным суждением касательно афеизма, изложенным в одном письме, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства. 	Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою. 	Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи. 	Всемилостивейший государь, Вашего императорского величества верноподданный Александр Пушкин.
 	"На отдельном листе:" 	Я нижеподписавшийся обязуюсь впредь ни к каким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них.
 10-го класса Александр Пушкин. 	 11 мая 	 1826.
 	"Приложение:" • 426
 	По предложению его превосходительства, господина Псковского гражданского губернатора и кавалера за • 5497, свидетельствован был во Псковской врачебной управе г. коллежской секретарь Александр Сергеев сын Пушкин. При сем оказалось, что он действительно имеет на нижних оконечностях, а в особенности на правой голени, повсемественное расширение кровевозратных жил (Varicositas totius cruris dextri); от чего г. коллежской секретарь Пушкин затруднен в движении вообще. Во удостоверение сего и дано сие свидетельство из Псковской врачебной управы за надлежащим подписом и с приложением ее печати. 	 Июля 19-го дня 1826 года. 	 Инспектор врачебной управы В. Всеволодов.
 "Печать"
 271. П. А. Вяземский и А. А. Дельвиг - Пушкину. 12 июня и вторая половина июня 1826 г. Петербург.
 "П. А. Вяземский:"
 12-го июня. 	Ты знаешь о печальной причине приезда моего в Петербург. Хотя ты и шалун и грешил иногда эпиграммами против Карамзина, чтобы сорвать улыбку с некоторых сорванцов и подлецов, но без сомнения ты оплакал его смерть сердцем и умом: ибо всякое доброе сердце, каждый русский ум сделали в нем потерю не возвратную, по крайней мере для нашего поколения. Говорят, что святое место пусто не будет, но его было истинно святое и истинно на долго пустым останется. Завтра едем с Карамзиными в Ревель: не знаю, долго ли там останусь с ними, но буду тебе писать оттуда, а теперь писатъ нет ни времени, ни мысли, ни духа. - На твоем месте написал бы я письмо к государю искреннее, убедительное: сознался бы в шалостях языка и пера с указанием однакоже, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел в невредим в общую бурю; обещал бы держать впредь язык в перо на привязи, посвящая все время свое на одни занятия, которые могут быть признаваемы (а пуще всего сдержал бы свое слово), и просил бы дозволения ехать лечиться в Петерб."ург", Москву или чужие краи. Вот мой совет! - Обнимаю тебя.
 "А. А. Дельвиг:" 	Третьего дни получил от Муханова это письмо и по первой почте тебе посылаю его, милый Пушкин. Что ж ты не присылаешь Цыган, мы бы издали их? Плетнев тебе кланяется, он живет теперь на Кушелевой даче, верст 7-мь от городу, и я довольно редко с ним видаюсь. Его здоровье очень плохо. Теперь кажется начало поправляться, но до сих пор мы думали и его проводить к отцу Ломоносову. Баратынский другим образом плох, женился в замолчал, вообрази, даже не уведомляет о своей свадьбе. Гнедичу лучше, он тоже живет на даче и тебе кланяется. В комнатах, (18) в которых он живет, жил в последнее время Батюшков. До сих пор видна его рука на окошках. Между прочим на одном им написано: Есть жизнь и за могилой! а на другом: Ombra adorata! Гнедич в восторге меланхолическом по целым часам смотрит на эти строки. - Вяз."емский" у меня был в проезд свой в Ревель. Он сказал мне, что он уверил В."асилия" Л."ьвовича", что: Ах тетушка, ах Анна Львовна, написано мною, и тем успокоил его родственную досаду. Мы очень смеялись над этим. Отец твой ничего об этом не говорил и не говорит. Тебе напрасно его оклеветали. Из Онегина я взял то, что ты мне позволил, только у меня и переписано было, проч. у Вяземского. Что ты не издаешь его. Ежели тебе понадобятся деньги гуртом, продай его мне и второе издание твоих поэм. Только цензура пропустит их, деньги ты получишь. От Эды деньги скоро накопятся. Отдам их Плетневу или кому велишь. Прощай, душа (19) моя, будь здоров и вспоминай обо мне. Весь твой Д.
 272. П. А. Вяземскому. 10 июля 1826 г. Михайловское.
 	Коротенькое письмо твое огорчило меня по многим причинам. Во-первых, что ты называешь моими эпиграммами противу Карамзина? довольно и одной, написанной мною в такое время, когда К."арамзин" меня отстранил от себя, глубоко оскорбив и мое честолюбие и сердечную к нему приверженность. До сих пор не могу об этом хладнокровно вспомнить. Моя эпиграмма остра и ничуть не обидна, а другие, сколько знаю, глупы и бешены: ужели ты мне их приписываешь? Во-вторых. Кого ты называешь сорванцами и подлецами? Ах, милый.... слышишь обвинение, не слыша оправдания, и решишь: это Шемякин суд. Есть ли уж Вяземский etc., так что же прочие? Грустно, брат, так грустно, что хоть сей час в петлю. 	Читая в журналах статьи о смерти Карамзина, бешусь. Как они холодны, глупы и низки. Не уж то ни одна русская душа не принесет достойной дани его памяти? Отечество в праве от тебя того требовать. Напиши нам его жизнь, это будет 13-й том Русской Истории; Карамзин принадлежит истории. Но скажи все; для этого должно тебе иногда употребить то красноречие, которое определяет Гальяни в письме о цензуре. - Я писал тебе в П."етер"Б."ург", еще не зная о смерти К."арамзина". Получил ли ты это письмо? отпиши. Твой совет кажется мне хорош - я уже писал царю, тотчас по окончанию следствия, заключая прошение точно твоими словами. Жду ответа, но плохо надеюсь. Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова. Если б я был потребован коммисией, то я бы конечно оправдался, но меня оставили в покое, и кажется это не к добру. Впроччем, чорт знает. Прощай, пиши. 	 10 июля.
 	Что Катерина Андреевна?
 Адрес: Князю П. А. Вяземскому.
 273. П. А. Вяземский и О. С. Пушкина - Пушкину. 31 июля 1826 г. Ревель.
 	"П. А. Вяземский:" 31-го
 	 МОРЕ Как стаи гордых лебедей, На синем море волны блещут, Лобзаются, ныряют, плещут По резвой прихоти своей. Как упивается мой слух Их говором необычайным, Как сладко предается дух Мечтам пленительным и тайным!
 	Так, древности постиг теперь Я баснословную святыню: О волны, красоты богиню Я признаю за вашу дщерь! Так, верю, родилась она Из вашей колыбели зыбкой И пробудила мир от сна Своею свежею улыбкой.
 	Где ж, как не здесь, явилась ты, Очаровательница мира! В прохладе влажного сапфира, В стихии светлой чистоты? Нам чистым сердцем внушены Прекрасных таинств откровенья: Из лона чистой глубины Ты родилась, краса творенья!
 	И в наши строгие лета, Лета существенности лютой, При вас одних хотя минутой Вновь забывается мечта! Не смели изменить века Ваш образ светлый, вечно юный, Ни смертных хищная рука, Ни рока грозного перуны.
 	В вас нет следов житейских бурь, Следов безумства и гордыни, И вашей девственной святыни Не опозорена лазурь. Кровь братьев не дымится в ней! На почве, смертным непослушной, Нет мрачных знамений страстей, Свирепых в злобе малодушной!
 	И если смертный возмутит Ваш мир преступною отвагой, Вы очистительною влагой Спешите смыть мгновенный стыд. Изверженный из чуждых недр, След поглощаем шумной бездной: Так пятна облачные ветр Сметает гневно с сени звездной!
 	Людей и времени раба, Земля состарелась в неволе; Шутя, ее играют долей Сыны, столетья и судьба! Но вы все те ж, что в первый день, Как солнце первое в вас пало, О вы, незыблемых небес Ненарушимое зерцало!
 	Так и теперь моей мечте Из лона зеркальной пустыни Светлеет лик младой богини В прозрачновлажной красоте. Вокруг нее, как радуг блеск, Вершины волн горят игривей, И звучный ропот "их" и плеск Еще душе красноречивей.
 	Над ней, как звезды, светят сны Давно померкшие в тумане, Которые так ярко ране Горели в небе старины. Сквозь (20) волн, цалующих ее, Мне веют речи чудной девы: В них слышно прежнее бытье, Как лет младенческих напевы
 	Они чаруют и целят Тоску сердечного недуга, Как мировое слово друга, Они волненье чувств мирят. В невыразимости своей Сколь выразителен сей лепет! Как будит он в душе моей Восторгов тихих сладкий трепет!
 	Как звучно льнет зефир к струнам, Играя арфою воздушной, Так и в душе моей послушной Есть отзыв песням и мечтам. Волшебно забывает ум О настоящем, мысль гнетущем, И в сладострастьи стройных дум Я весь в протекшем, весь в грядущем!
 	Сюда, поэзии жрецы! Сюда, существенности жертвы! Еще здесь светит пламень мертвый, Еще здесь живы мертвецы. Поэзия про вас хранит Свои преданья и поверья, И здесь, где моря вал шумит, Святыни светлые предверья!
 	Вот тебе, моему барину на Парнассе, мой смиренный ревельский оброк. Вторый год кланяюсь тебе водою. Ты скажешь, qu'il faut avoir le diable au corps pour faire des vers par le temps qui court. Это и правда! Но я пою или визжу с горяча, потому что на сердце тоска и смерть, частное и общее горе. Что ты поделываешь? Что твой аневризм и твоя трагедия? Твой Опочек и твой Евгений? Желаю тебе скорее и благополучно разделаться с ними со всеми. Получил ли ты мое письмо через Дельвига, писанное на кануне отъезда в Ревель, и сделал ли по моему совету? Я видел твое письмо в Петербурге: оно показалось мне сухо, холодно и не довольно убедительно. На твоем месте написал бы я другое и отправил в Москву. Ты имеешь права не сомнительные на внимание, ибо остался неприкосновен в общей буре, но должен также и на будущее время дать поручительство в законности жития своего, то есть обещание, что будешь писать единственно для печати - и разумеется, дав честное слово, хранить его ненарушимо. Другого для тебя спасения не вижу. - Сестра твоя сказывала, что ты хотел прислать мне извлечения из записок своих относительно до Карамзина. Жду их с нетерпением. Сказывала она также, что Дельвиг имеет ко мне письмо от тебя. Боюсь только, чтобы он не проспал его. Ты советуешь писать мне о Карамзине: рано! Журнальную статью, так! Но в этом случае: поздно! Карамзин со временем может служить центром записок современных в роде записок Garat, но гораздо с большим правом, чем Suard. Все русское просвещение начинается, вертится и сосредоточивается в Карамзине. Он лучший наш представитель на сейме европейском. (21) Ты часто хотел писать прозою: вот прекрасный предмет! Напиши взгляд на заслуги Карамзина и характер его гражданский, авторский и частный. Тут будет место и воспоминаниям твоим о нем. Можешь издать их в виде отрывка из твоих записок. - Вчера получили мы письмо от Жуковского из Эмса: теперь он должен быть в Эгре, хвалится поправлением своего здоровия и надеет ся на совершенное возобновление сил. Александр Тургенев ускакал в Дрезден к брату своему Сергею, который сильно и опасно занемог от беспокойствия по брате Николае. Несчастные! - Вероятно, пробуду здесь до 20-го августа, а там поеду через Петербург, где остановлюсь только дня на три, в Остафьево к жене. Ты еще успеешь написать мне сюда; во всяком случае перешли письмо через сестру, которая доставит мне его здесь или в Москву. Обнимаю тебя от всего сердца. 	Пришли каких-нибудь свеженьких стихов. Покажи свою трагедию: она из рук моих не выдет. Я ни одного стиха твоего не распустил: мне доверить можно.
 31-го августа. (22)
 "О. С. Пушкина:" 	Wiasemsky est impatientant avec son grimoire, il m'a envoуй cette lettre dйсасhetйе m'ayant donnй comme de raison pleine libertй de la lire mais je veux mourir si j'ai pu aller au delа du 4-me couplet. Ce qui me contrarie а l'infini - pourtant je l'aime presque а l'adoration, ce prince W."iasemsky". Hier Lйоn m'a envoуй votre lettre pour moi et il n'est pas question de la lettre que je devais recevoir par Delvig - Wias."emsky" prйtend qu'elle lui fut rendue encore а Pйters. "bourg" mais je crois qu'il ne sait ce qu'il dit. Pour revenir а Rкval, je vous dirai que je suis toute contente de m'y trouver. Les bains de mer, la libertй que j'ai de me promener seule, de voir des personnes qui paraissent entiиrement йtrangиres а tout ce qui se presse а Pйtersbourg et qui ressemblent si peu а mes chers compatriotes, tout me fait croire quelque fois que je me trouve а 35 mille lieues de ma chиre patrie et me donne des moments de bonheur. Mais en voilа assez sur cet article, il commence а m'attrister. Грустно мне, что я еще только в Ревеле, 300 верст от Петербурга. Si vous saviez comme je dйsire aller outre mer, vous en auriez pitiй. Adieu! J'esриre que nous nous reverrons bientфt. Portez-vous bien, мйnagez-vous au nom de dieu. 	Si Annette Woulf est de retour, engagez-la de m'йсrire. Sait-elle que je suis si fort l'amie de sa cousine Kern, que j'ai tenu sur les fonts son enfant auquel elle a donnй mon nom. J'ose me flatter que cela me vaudra un petit retour de tendresse.
 	Поцелуй няню. Olga P.
 	Карамзины тебе кланяются, они очень все милы. La maman ne m'a jamais paru aussi intйressante et je l'ai pourtant toujours aiмйе.
 274. П. А. Вяземскому. 14 августа 1826 г. Михайловское.
 	-----

 Так море, древний душегубец, Воспламеняет гений твой? Ты славишь лирой золотой Нептуна грозного трезубец.
 Не славь его. В наш гнусный век Седой Нептун Земли союзник. На всех стихиях человек Тиран, предатель или узник.
 	Сердечно благодарю тебя за стихи. Ныне каждый порыв из вещественности - драгоценен для души. Критику отложим до другого раза. Правда ли, что Николая Т."ургенева" привезли (23) на корабле в П."етер"Б."ург"? Вот каково море наше хваленое! Еще таки я все надеюсь на коронацию: повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна. Из моих записок сохранил я только несколько листов и перешлю их тебе, только для тебя. Прощай, душа.
 	14 августа.
 	Ты находишь письмо мое холодным и сухим. [Ему] Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы.
 Адрес: Барону Антону Антоновичу Дельвигу. в С.-Петербург. На Б. Милльонной в доме г-жи Эвелинг. Пр."ошу" дост."авить" князю П. А. Вяземскому.
 275. H. M. Языков - Пушкину. 19 августа 1826 г. Дерпт.
 О ты, чья дружба мне дороже Приветов ласковой молвы, Милее девицы пригожей, Святее царской головы! Огнем стихов ознаменую Те достохвальные края И ту годину золотую, Где и когда мы: ты да я, Два сына Руси православной, Два первенца полночных Муз, - Постановили своенравно Наш поэтический союз. Пророк изящного! забуду ль, Как волновалася во мне, На самой сердца глубине, Восторгов пламенная удаль, Когда могущественный ром, С плодами сладостной Мессины, С немного сахара, с вином, Переработанный огнем, - Лился в стаканы-исполины? - И мы, бывало, пьем да пьем, Творим обеты нашей Гебе, Зовем свободу в нашу Русь, И я на вече, я на небе - И славой прадедов горжусь? Мне утешительно доселе, Мне весело воспоминать - Сию Поэзию во хмеле, Ума и сердца благодать. Теперь, - когда Парнаса воды Хвостовы черпают на оды, И простодушная Москва, Полна святого упованья, Приготовляет торжества На светлый день царевенчанья, - С челом возвышенным стою, Перед скрижалью вдохновений, (44) И вольность наших наслаждений И берег Сороти пою. 		---- Н. Языков. 1826. Дерпт Августа 19.
 	Таково, с моей стороны, начало нашей переписки! Ради бога, в вас живущего, поддержите ее; а я верно буду постоянно ревностен в деле, которым могу гордиться. У меня есть еще другая до вас прозьба; вот она: один мой приятель, увлеченный духом времени, собирается издать на будущий год альманах; в следствие сего намерения человека добросовестного и литтератора, и в следствие надежды на вашу ко мне благосклонность - и прошу и молю вас не отказаться способствовать - и сему богоугодному предприятию. Аполог:

 Удел гения.
 Змея увидела подснежник, ранний цвет, И ядом облила прелестное растенье. Так Гений - наглости завистника предмет - Страдает без вины и терпит угнетенье.
 Хорош ли? Прощайте покуда. Засвидетельствуйте мои почтения и поклоны Прасковье Александровне и всему миру, в котором я был вполне счастлив.
 Prope et longe tuus H. Языков.
 276. Б. А. фон-Адеркас - Пушкину. 3 сентября 1826 г. Псков.
 Милостивый государь мой Александр Сергеевич! 	Сей час получил я прямо из Москвы с нарочным фельдъегерем высочайшее разрешение по всеподданнейшему прошению вашему, - с коего копию при сем прилагаю. - Я не отправляю к вам фельдъегера, который остается здесь до прибытия вашего, прошу вас поспешить приехать сюда и прибыть ко мне. 	С совершенным почтением и преданностию пребыть честь имею: Милостивого государя моего покорнейший слуга Борис фон-Адеркас.
 3-го сентября 1826. Псков.
 	"Приложение:"
 Копия Секретно.
 Главный штаб его императорского величества. По канцелярии дежурного генерала. В Москве. 31-го Августа 1826. • 1432.
 	Господину Псковскому гражданскому губернатору. 	По высочайшему государя императора повелению, последовавшему по всеподданнейшей просьбе, прошу покорнейше ваше превосходительство: находящемуся во вверенной вам губернии чиновнику 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с сим нарочным фельдъегерем. Г. Пушкин может ехать в своем экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря; по прибытии же в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу Главного штаба его величества.
 (Подписал:) Начальник Главного штаба Дибич Верно: Гражданской губернатор Б. ф."он" Адеркас
 277. П. А. Осиповой. 4 сентября 1826 г. Псков.
 	Je suppose, Madame, que mon brusque dйраrt avec un Фельд-Егерь vous a surpris autant que moi. Voici le fait: chez nous autres on ne peut rien faire sans un Фельд-Егерь; on m'en donne un, pour plus de sыretй. D'aprиs une lettre trиs aimable du baron Дибич il ne tient qu'а moi d'en кtre tout fier. Je vais tout droit а Moscou, ощ je compte кtre le 8 du mois courant; dиs que je serai libre je reviens en toute hвte а Trigorsky ощ dйsormais mon coeur est fixй pour toujours. 	 Pskov. 4 Sept.
 278. Анна H. Вульф - Пушкину. 11 сентября 1826 г. Петербург.
 	Que vous dirais-je et comment commencerais-je ma lettre? - Cependant je sens un besoin de vous йсrire qui ne me permet d'йсоuter ni rйflexion, ni raison. Je suis comme une autre par la nouvelle que j'ai appris hier de votre dйnonciation. Dieu du Ciel, que vous arrivera-t-il donc? Ha! Si je pouvais vous sauver au risque de mes jours avec quel plaisir je les aurais sacrifiйs [pour vous] et pour toute grвсе j'aurais demandй au Ciel de vous revoir un moment avant de mourir. Vous ne sauriez vous imaginer dans quelles angoisses je suis - l'incertitude ощ je suis sur votre compte est horrible - jamais je n'ai souffert ainsi moralement - et jugez, je dois partir dans deux jours sans avoir rien appris de certain sur votre compte. Non je n'ai rien senti de si affreux dans ma vie - et je ne sais comment je n'en perds pas l'esprit. Moi qui comptais vous revoir enfin ces jours-ci! Jugez [comme] quel coup inattendu a dы кtre pour moi la nouvelle de votre dйраrt pour Moscou. Mais cette lettre vous parviendra-telle et ощ vous trouvera-t-elle? - voilа des questions aux quelles personne ne peut [vous] rйроndre. Vous trouverez peut-кtre que je fais bien mal de vous йсrire, et je le trouve aussi, mais cependant je ne puis me priver de cette seule consolation qui me reste. C'est par Вяземский que je vous йсris; il ne sait pas de qui est la lettre, il a promis de la brыler s'il ne peut vous la remettre. Vous fera-t-elle encore plaisir? - vous avez peut-кtre bien changй depuis quelques mois - elle peut мкме vous parаоtre dйрlaсйе - cette idйе, je l'avoue, est affreuse pour moi, mais en ce moment je ne puis songer а rien qu'au danger ощ vous кtes, et je passe par-dessus toute autre considйration. S'il vous est possible, au nom du Ciel, rйроndez moi un mot. Delvig se proposait de vous йсrire avec moi une longue lettre ощ il vous priait d'кtre circonspect!! - Je crains bien que vous ne l'ayez pas йtй. - Dieu, avec quelle joie j'aurais appris que vous кtes pardonnй, dussai-je ne vous revoir jamais, quoique cette conditio n serait pour moi affreuse comme la mort. Vous ne direz pas cette fois que cette lettre est spirituelle, elle n'a pas le sens commun et cependant je vous l'envoie telle qu'elle est. Quel malheur vraiment que de donner dans les каторжник. Adieu, quel bonheur si tout finissait bien, autrement je ne sais ce que je deviendrai. Je me suis bien compromise hier en apprenant l'affreuse nouvelle, et quelques heures avant j'ai йtй au thйвtre а lorgner le P."rince" Viazemsky pour pouvoir vous en parler en revenant! J'aurais eu beaucoup а vous dire, mais aujourd'hui je dis toujours [p"eu"] trop ou trop peu et je crois que je finirai par dйсhirer ma lettre.
 le 11 septembre.
 	Ma cousine A[nnette] K[ern] prend le plus vif intйrкt а votre sort, nous ne parlons que de vous, elle seule me comprend et ce n'est qu'avec elle que je pleure. C'est si difficile pour moi de feindre et je dois parаоtre gaie quand mon вме est dйсhirйе. Netty [aussi] est trиs touchйе de votre sort. Que le Ciel veille sur vous et vous protиge. - Imaginez-vous ce que j'йрrouverai en arrivant а Trigorsk. Quel vide - et quel tourment - tout vous rappellera а mon souvenir. - C'est avec un sentiment bien diffйrent que j'ai cru approcher ces lieux, que Trigorsk m'йtait devenu cher - je croyais y retrouver l'existence, comme je brыlais d'y retourner et maintenant je n'y retrouverai qu'un souvenir dйсhirant. Pourquoi l'ai-je quittй, hйlas! Mais je vous parle de mes sentiments avec trop d'abandon. Il est temps de finir. Adieu, conservez-moi quelque affection, celle que je vous porte le мйrite. Dieu, si je vous revoyais content et heureux.
 279. А. А. Дельвиг - Пушкину. 15 сентября 1826 г. Петербург.
 	Поздравляем тебя, милый Пушкин с переменой судьбы твоей. У нас даже люди прыгают от радости. Я с братом Львом развез прекрасную новость по всему Петербургу. Плетнев, Козлов, Гнедич, Сленин, Керн, Анна Николавна все прыгают и поздравляют тебя. Как счастлива семья твоя, ты не можешь представить. Особливо мать, она на верьху блаженства. Я знаю твою благородную душу, ты не возмутишь их счастия упорным молчанием. Ты напишешь им. Они доказали тебе любовь свою. - Душа моя, меня пугает положение твоей няни. Как она перенесла совсем неожиданную разлуку с тобою. Что касается до Осиповой, она меня испугала отчаянным письмом. Обними Баратынского и Вяземского и подумайте братцы об моих Цветах. Не осрамите моих седин перед Федоровым. За канцелярские услуги А. И. Тургенев наградил его статьями Карамзина и Батюшкова! Каково это! Уродливый боец выступит в состязание с заслуженным атлетом и победит его. Ради бога, собирая фимиам себе, вербуй хорошенькие пьески мне, а более всего своего, Вяземского и Евгения. Тебе и Дмитриев не откажет, хотя бы страничку из его журнала. Надеюсь на тебя, как на каменную стену. Да пиши ко мне подробнее обо всем, а поласковее к отцу, матери, роду-племени. Пиши скорее к нам; уведомь, куда посылать к тебе деньги и письма и сколько ты останешься в Москве. Прощай, радость моя, оканчиваю письмо это, чтобы приняться утешать и обрадовать Прасковью Александровну. - 	Жена моя тебе кланяется очень. Между тем позволь мне завладеть стихами к Анне Петровне. Еще прощай! Guten Tag! Твой Дельвиг.
 280. П. А. Осиповой. 16 сентября 1826 г. Москва.
 	Voici 8 jours que je suis а Moscou sans avoir eu encore le temps de vous йсrire, cela vous prouve, Madame, combien je suis affairй. L'Empereur m'a rезu de la maniиre la plus aimable. Moscou est bruyant et dans les fкtes, а tel point que j'en suis dйjа fatiguй et que je commence а soupirer aprиs Михайловское, c'est а dire aprиs Trigorsky; je compte partir tout au plus dans deux semaines. - Aujourd'hui, 15 (24) Sept. nous avons la grande fкte (25) populaire; il y aura trois verstes de tables dressйеs au Девичье поле; les рвtйs ont йtй fournis а la сажень comme si c'йtait du bois; comme il y a quelques semaines que ces рвtйs sont cuits, on aura de la peine а les avaler et les digйrer, mais le respectable public aura des fontaines de vin pour les humecter; voici la nouvelle du jour. Demain il y a bal chez la C-tesse Orlof; un immense manиge a йtй converti en salle; elle en empruntй pour 40000 r. de bronze et il y a mille personnes d'invitйs. On parle beaucoup de nouveaux rиglements, trиs sйvиres, concernant les duels, et d'un nouveau code de censure; comme je ne l'ai pas vu, je ne puis rien en dire. - Excusez le dйсоusu de ma lettre, elle vous peint tout а fait le dйсоusu de ma vie actuelle. Je suppose que M-lles Annettes sont dйjа а Trigorsky. Je les salue de loin et de tout mon c-ur, ainsi que toute votre charmante famille. - Agrйеz, Madame, l'assurance de mon profond respect et de l'attachement inaltйrable que je vous ai vouй pour la vie. 	Pouchkine. 	Moscou. 	15 Sept. (26)
 281. Анна H. Вульф с припиской А. П. Керн - Пушкину. 16 сентября 1826 г. Петербург.

 Pйtersbourg le 16 septembre. 	Je suis assez peu йgoiste pour me rйjouir de votre libйration et vous en fйliciter bien vivement quoiqu'un soupir m'йсhappe en vous l'йсrivant, et qu'au fond du c-ur j'aurais donnй beaucoup pour que vous fussiez encore а Михайловское, [et] tous mes efforts de gйnйrositй ne peuvent йtouffer le sentiment de peine que j'йрrouve en songeant que je ne vous retrouverai plus а Trigorsk ощ ma mauvaise йtoile me rappelle en ce moment, que n'aurais-je donnй pour ne l'avoir pas quittй du tout et ne pas y retourner maintenant. - Je vous ai йсrit une longue lettre avec le Prince Wias"emsky" - je voudrais que vous ne l'ayez pas rезue, j'йtais alors au dйsespoir de vous savoir pris et je ne sais quelles imprudences je n'aurai pas faites. J'ai vu le Prince au thйвtre et je n'ai fait que le lorgner pendant tout le spectacle, j'esрйrais alors vous en parler!! - J'ai йtй enchantйе de revoir votre s-ur - elle est dйlicieuse - savez-vous, je trouve qu'elle vous ressemble beaucoup. Je ne sais comment je n'ai pas fait cette observation avant. Dites-moi, je vous prie, pourquoi avezvous cessй de m'йсrire - est-ce par indiffйrence ou oubli. Vilain que vous кtes. Vous ne мйritez pas qu'on vous aime, j'ai bien des comptes а rйgler avec vous - mais le chagrin que j'ai de ne plus vous revoir me fait tout oublier. Бедному богд."ыхану" "?" сколько хлопот я думаю в Москве - я ду"маю" он устанет внимать "ги"мну "?" (27) беспрестанно. - A. Kern вам велит сказать, что она бескорыстно радуется вашему благополучию "Приписано рукою А. П. Керн:" и любит искренно без затей. "Анна Н. Вульф:" Adieu mes dйlices passйеs et uniques. Jamais de la vie personne ne me fera йрrouver les ймоtions et sensations que j'ai ressenties prиs de vous. Ma lettre vous prouve la confiance que j'ai en vous. - J'esриre donc que vous ne me compromettrez pas et que vous dйсhirerez ma lettre, en aurai-je une rйроnse? -
 Адрес: A Monsieur Alexandre PFrиre postiche pour ne pas scandaliser le monde.
 282. В. В. Измайлов - Пушкину. 29 сентября 1826 г. Подмосковная.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Простите ли смелость мою? Едва сведал я о вашем приезде в Москву, и повторяю мою нескромную просьбу, и с жадным нетерпением приступаю к вам, занятым трудами славы, чтобы вы из сожаления отбросили хотя один из лучей ее на темный труд мой в литературе, об котором я писал к вам. В сем дерзком требовании ваших стихов в подарок мне и читателям моего альманаха на новый год вините не меня, но ваши таланты. Слава, какую вы имеете, едва ли приобретается не на условии терпеть скуку от журналистов и нас, их собратий, обступающих великого поэта, как неутомимые пчелы осаждают роскошнейшие цветы в природе. 	Как мне прискорбно, что я не могу за слабостию здоровья моего вас видеть и слышать, вам лично удивляться и следовать за вашим торжеством в столице. Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта..... Извините: я забываюсь. Пушкин достоин триумфов Петрарки и Тасса, но москвитяне не римляне, и Кремль не Капитолий. 	Позвольте мне, без условных форм светской учтивости, но с душевным истинным к вам уважением именоваться, милостивый государь, 	 вашим усердным почитателем 	 Владимир Измайлов.
	1826 Сентября 29 дня Подмосковная.
 Адрес: В Москву. Его благородию, милостивому государю, Александру Сергеевичу Пушкину.
 283. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 30 сентября 1826 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Я ожидал прихода вашего, чтоб объявить высочайшую волю по просьбе вашей, но отправляясь теперь в С. Петербург и не надеясь видеть здесь, честь имею уведомить, что государь император не только не запрещает приезда вам в столицу, но предоставляет совершенно на вашу волю с тем только, чтобы предварительно испрашивали разрешения чрез письмо. 	Его величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше. В сей уверенности его императорскому величеству благоугодно, чтобы вы занялись предметом о воспитании юношества. Вы можете употребить весь досуг, вам предоставляется совершенная и полная свобода, когда и как представить ваши мысли и соображения; и предмет сей должен представить вам тем обширнейший круг, что на опыте видели совершенно все пагубные последствия ложной системы воспитания. 	Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших и цензором. 	Объявляя вам сию монаршую волю, честь имею присовокупить, что как сочинения ваши, так и письма можете для представления его величеству доставлять ко мне; но впрочем от вас зависит и прямо адресовать на высочайшее имя. 	Примите при сем уверение в истинном почтении и преданности, с которыми честь имею быть ваш покорный слуга А. Бенкендорф.
 • 205 30-го сентября 1826 Москва. Его благород."ию" А. С. Пушкину.
 284. В. В. Измайлову. 9 октября 1826 г. Москва.
 Милостивый государь Владимир Васильевич,
 	Извините, что до сих пор я не мог отвечать вам; разные обстоятельства, печальные и хлопотливые, мне помешали. 	Радуюсь, что могу чем-нибудь угодить первому почтенному покровителю моей Музы. Я непременно доставлю Василью Львовичу стихи для Вашего альманаха. 	Уезжаю из Москвы с искренним сожалением, что не имел случая возобновить нашего заочного знакомства. 	Примите искренние уверения в глубочайшем почтении и сердечной моей преданности. 		А. Пушкин. 9 октября 1826. Москва.
 Адрес: Владимиру Васильевичу Измайлову.
 285. З. А. Волконская - Пушкину. 29 октября 1826 г. Москва.
 Moscou. Ce 29 Octobre 1826.
 	Il y a plusieurs jours que j'ai mis de сфtй pour vous ces deux lignes, cher Monsieur Pouschkin. Mais j'ai oubliй de vous les remettre; c'est que quand je vous vois, je deviens marвtre. Jeanne a йtй faite pour mon thйвtre, j'ai jouй ce rфle et voulant en faire un oрйra, j'ai dы finir au milieu de la piисе de Schiller. Vous aurez une lithographie de ma tкte en Giovanna d'Arco, d'aprиs Bruni, vous la mettrez sur la premiиre page, et vous vous souviendrez de moi. Revenez-nous. L'air de Moscou est plus lйger. Un grand pолte russe doit йсrire ou dans les stepes ou а l'ombre du Kremlin, et l'auteur de Boris Godounoff appartient а la citй des Czars. - Quelle est la миre qui a conзu l'homme dont le gйnie est toute force, toute grвсе, tout abandon; qui tantфt sauvage, tantфt Euroрйеn; tantфt Schakespaer et Byron, tantфt Arioste, Anackrйоn, mais toujours Russe, passe du lyrique au dramatique, des chants doux, amoureux, simples, parfois rudes. Romantiques ou mordants au ton grave et nапf de la sйvиre histoire.
 Au revoir tantфt j'esриre. P-sse Zйnйпde Volkonsky.
 285. H. С. Алексеев - Пушкину. 30 октября 1826 г. Кишинев.
 	Во время, когда я думал писать к тебе посторонними путями, любезный Пушкин, через посредство Крупенской, которая бралась доставить письмо к сестре своей Пещуровой, как узнаю, что ты в Москве. Радость овладела мной до такой степени, что я не в состоянии изъяснить тебе и предоставляю судить тебе самому, если разлука не уменьшила доверенности твоей к моей дружбе. - С какою завистью воображаю я московских моих знакомых, имеющих случай часто тебя видеть; с каким удовольствием хотел бы я быть на их месте и с какою гордостью сказал бы им: мы некогда жили вместе; часто одно думали, одно делали и почти - одно любили; иногда ссорились, но расстались друзьями, или по крайней мере, я так льстил себе. Как бы желал я позавтракать с тобою в одной из московских ресторациев и за стаканом Бургонского пройти трехлетнюю кишеневскую жизнь, весьма занимательную для нас разными происшествиями. Я имел многих приятелей, но в обществе с тобою я себя лучше чувствовал, и мы кажется оба понимали друг друга; несмотря на названии: лукавого соперника и черного друга я могу сказать, что мы были друзья-соперники, - и жили приятно! 	Теперь сцена кишеневская опустела, и я остался один на месте, чтоб, как очевидный свидетель всего былого, мог со временем передать потомству и мысли и дела наши. Все переменилось здесь со времени нашей разлуки: Сандулаки вышла замуж; Соловкина умерла; Пулхерия состарилась и в бедности; Калипсо в чахотке; одна Еврейка осталась на своем месте; - но прежних дней уж не дождусь: их нет, как нет! Как часто по осушенным берегам Быка, хожу я грустный и туманный и проч.: вспоминая милого товарища, который умел вместе и сердить и смешить меня. Самая Madame Вольф сильно действует на [меня] мое расположение, - и если ты еще не забыл этот предмет, то легко поймешь меня .....! 	Место Катакази занял Тимковской, ты его верно знаешь: он один своим умом и любезностью услаждает скуку. Ты может быть захочешь узнать, почему я живу здесь так долго, но я ничего тебе сказать не в состоянии; какая-то тягостная лень душою овладела! счастие по службе ко мне было постоянно: за все поручении, мною выполненные с усердием, полу-милорд наградил меня благодарностью и несколько раз пожатием руки; чины же и кресты зависели от окружающих, коих нужно было просить, а я сохранил свою гордость и не подвинулся ни на шаг. - Теперь его чорт взял, он отправился в Англию, но я ожидаю способов возвратиться в Москву белокаменную и соединиться с друзьями, но:
 	"Сколь многих взор наш не найдет 		Меж нашими рядами!"
 Меж тем я уверен, что ты меня вспомнишь: удостоенный некогда целого послания от тебя, я вправе надеяться получить несколько строк, а также, если можно, и чегонибудь нового из твоего произведения. Я имел первую часть Онегина, но ее кто-то зачитал у меня; о второй слышал и жажду ее прочесть. - Если вздумаешь писать ко мне, то надписывай прямо в Кишенев, а всего лутче пошли в дом Киселевых, кои ко мне доставят и таким образом будут нашим почтамтом. - 	Я часто говорю о тебе с Яковом Сабуровым, который вместе со мною в комиссии по делам Варфоломея, - он тебя очень любит и помнит. - 	Липранди тебе кланяется, живет по прежнему здесь довольно открыто и как другой Калиостро, бог знает, откуда берет деньги. - 	Прости, с нетерпением ожидаю удостоверения, что в твоей памяти живет еще
 Алексеев. 30 октября.
 287. В. А. Муханову. 9 сентября - октябрь 1826 г. Москва.
 	Bonjour; venez chez moi demain soir а 8 h. - Nous lirons Годунов.
 283. В. А. Муханову. 9 сентября - 1 ноября 1826 г. Москва.
 Будь у меня вечером и привези [Му] Хомяковых. 	 А. П.
 Адрес: Муханову.
 289. В. П. Зубкову (?). 1-2 ноября 1826 г. (?) Москва.
 	J'esрйrais vous voir et vous parler encore avant mon dйраrt, mais mon mauvais sort me poursuit dans tout ce que je veux. Adieu donc, cher ami - je vais m'enterrer а la campagne jusqu'au premier janvier - je pars la mort dans le coeur.
 290. В. Ф. Вяземской. 3 ноября 1826 г. Торжок.
 	Je m'empresse, Madame la princesse, de vous envoyer les ceintures. Vous voyez que j'ai une belle occasion de vous faire un madrigal а propos de la ceinture de Vйnus etc. - mais le madrigal et le sentiment sont devenus йgalement ridicules. Que vous dirai-je de mon voyage? il continue sous les plus heureux auspices - sauf un chemin dйtestable et des ямщик insupportables. Les cahots, les coups de coudes etc. incommodent beaucoup mes deux compagn"ons" de voyage - je leur demande pardon de la libertй grande, mais quand on fait tant que d'aller ensemble, il faut bien se passer quelques choses. S. P.* (45) est mon bon ange; mais l'autre est mon dймоn; cela me trouble dans mes мйditations pолtiques et amoureuses le plus mal а propos du monde. 	Adieu, madame la Princesse, - je m'en vais m'enterrer au milieu de mes voisins. Priez Dieu pour le repos de mon вме. Si vous daignez m'envoyer а Опочка une petite lettre de 4 pages, cela serait de votre part une coquetterie tout а fait aimable. Vous qui savez [mieux] tourner un billet mieux que feue ma tante, n'aurez-vous pas cette extrкме bontй? (NB. billet est dйsormais (28) synonyme de musique). Adieu donc. Je suis а vos pieds et vous secoue la main а l'Anglaise, puisqu'а toute force vous ne voulez pas que je vous la baise. Torjok 3 Nov.
 	Y a-t-il assez de sous--uvres. Au nom de Dieu n'en donnez pas la clef а M. votre йроux. Je m'y oppose formellement.
 Адрес: Ее сиятельству княгине Вере Федоровне Вяземской - в Москве. В Чернышевском переулке в собств. доме.
 291. С. А. Соболевскому. 9 ноября 1826 г. Михайловское.
 9 ноябр. 	Мой милый Соболевский - я снова в моей избе. 8 дней был в дороге, сломал два колеса и приехал на перекладных. Дорогою бранил тебя немилосердно; но в доказательства дружбы (сего священного чувства) посылаю тебе мой Itinйraire от Москвы до Новагорода. Это будет для тебя Инструкция. Во-первых запасись вином, ибо порядочного нигде не найдешь. Потом 	 На голос: Жил да был петух индейской
 У Гальяни иль Кольони Закажи себе в Твери С пармазаном макарони Да яишницу свари.
 	 *
 На досуге отобедай У Пожарского в Торжке, Жареных котлет отведай (имянно котлет) И отправься на легке.
 	 *
 Как до Яжельбиц дотащит Колымагу мужичок, То-то друг мой растаращит Сладострастный свой глазок!
 	 *
 Поднесут тебе форели! Тотчас их варить вели, Как увидишь: посинели, - Влей в уху стакан Шабли.
 	 *
 Чтоб уха была по сердцу, Можно будет в кипяток Положить немного перцу, Луку маленькой кусок.
 	Яжельбицы - первая (29) станция после Валдая. - В Валдае опроси, есть ли свежие сельди? если же нет
 У податливых крестьянок (Чем и славится Валдай) К чаю (30) накупи баранок 	И скорее поезжай.
 	На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие. Прощай, пиши.
 Адрес: Сергею Александровичу Соболевскому. В Москве, на Молчановке в доме Ренкевичевой.
 292. П. А. Вяземскому. 9 ноября 1826 г. Михайловское.
 	Вот я в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пасажей; самый неприятный анекдот было - то, что сломались у меня колесы, растрясенные в Москве другом и благоприятелем моим г. Соболевским. Деревня мне пришла как-то по сердцу. Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму. Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни, хамов и моей няни - ей богу приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70 лет она выучила наизусть новую молитву о умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы вероятно сочиненной при ц."аре" Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом. Получила ли княгиня поясы и письмо мое из Торжка? Долго здесь не останусь, в П."етер"Б."ург" не поеду; буду у вас к 1-му.... она велела! Милый мой, Москва оставила во мне неприятное впечатление, но все-таки лучше с вами видеться - чем переписываться. К тому же журнал... Я ничего не говорил тебе о твоем решительном намерении соединиться с Полевым, а ей богу - грустно. Итак никогда порядочные литераторы вместе у нас ничего не произведут! все в одиночку. Полевой, Погодин, Сушков, Завальевский, кто бы ни издавал журнал, (31) все равно. Дело в том, что нам надо завладеть одним журналом и царствовать самовластно и единовластно. Мы слишком ленивы, чтоб переводить, выписывать, объявлять etc. etc. Это черная работа журнала; вот за чем и издатель существует; но он должен 1) знать грамматику русскую 2) писать со смыслом: т. е. согласовать существ. с прилаг. и связывать (32) их глаголом. - А этого-то Полевой и не умеет. Ради Христа, прочти первый параграф его известия о смерти Румянцова и Растопчина. И согласись со мной, что ему невозможно доверить издания журнала, освященного нашими имянами. Впроччем ничего не ушло. Может быть, не Погодин, а я - буду хозяин нового журнала. Тогда, как ты хочешь, а уж Полевого ты пошлешь к матери в гузно. Прощай князь Вертопрахин, кланяйся княгине Ветроне, которая надеюсь выздоровила. Что наши? Что Запретная Роза? что Тимашева? как жаль, что я не успел с нею завести благородную интригу! но и это не ушло.
 	 9 ноября.
 	Сей час перечел мои листы о Карамзине - нечего печатать. Соберись с духом и пиши. Что ты сделал для Дмитриева (которого NB ты один еще (33) поддерживаешь), то мы требуем от тебя для тени Карамзина - не Дмитриеву чета. - Здесь нашел я стихи Языкова. Ты изумишься, как он развернулся, и что из него будет. Если уж завидывать, так вот кому я должен бы (34) завидывать. Аминь, аминь глаголю вам. Он всех нас, стариков, за пояс заткнет. - Ах! каламбур! Скажи княгине, что она всю прелесть московскую за пояс заткнет, как наденет мои поясы.
 293. H. M. Языкову. 9 ноября 1826 г. Михайловское.
 	Милый Николай Михайлович - сей час из Москвы, сей час видел ваше Тригорское - спешу обнять и поздравить вас. Вы ничего лучше не написали, но напишите - много лучшего. Дай бог вам здоровия, осторожности, благоденственного и мирного жития! Царь освободил меня от цензуры. Он сам мой цензор. Выгода конечно необъятная. Таким образом Годунова тиснем. О ценз."урном" уставе речь впереди. Пишите мне. Обнимаю Вас и Вульфа.
 	Получили ли Вы мои стихи? У меня их нет. Пришлите мне их, да к стати и первое послание. 	О Москве напишу Вам много.
 294. M. П. Погодин - Пушкину. 15 ноября 1826 г. Москва.
 	Позволение издавать журнал получено. Подписка открыта. Отрывок на Годунова отправлен в с.-петерб."ургскую" цензуру; но его, может быть, не пропустят (два года тому назад запрещено было помещать отрывки из пиес в журналах), а первый • непременно должен осветить вами: пришлите что-нибудь поскорее на такой случай. Еще - журналист ожидает обещанной инструкции.
 295. В. Ф. и П. А. Вяземские - Пушкину. 19 ноября 1826 г. Москва.
 "В. Ф. Вяземская:" 	Je prйsume que voici une lettre qui vous occupera beaucoup, ce dont ma faiblesse et ma paresse [mettront а] vont profiter, en ne vous disant que quelques mots. D'abord, кtes-vous fou, comment convertir si facilement vos belles rimes et dйреnser son or si gratuitement; la quantitй des ceintures m'a indignйе, il n'y a que la qualitй qui puisse vous faire pardonner, elles sont toutes charmantes. Le bon ange et le dймоn vous tiennent-ils encore compagnie, je crois que vous les avez renvoуйs depuis longtemps. A propos vous [la] avez si souvent changй d'objet, que je ne sais plus qui est l'autre. Mon mari m'assure que j'esриre que c'est moi. Que le Ciel nous (35) en prйserve tous deux, d'abord je ne veux point voyager avec vous, (36) je suis trop faible et trop vieille pour courir les grands chemins; dans toute la force du terme, je serai devenue votre mauvais ange, mais je prйtends а de l'amitiй de votre part, il parаоt que vous avez secouй ce joug, auquel il vous faut absolument кtre soumis pour entendre quelques vйritйs sans vous rйvolter. Ainsi adieu donc, mon grave ami, faites nous part de vos projets.
 "П. А. Вяземский:" 	Как доехал? Что няня? Что любовь? Когда возвратишься? Пишешь ли? Вдался ли в запой стихов, или не можешь еще справиться с московского похмелья? Здесь все по-старому; один только З"а"вальевский не пишет и не поет, а растянувшись лежит больной. Кривцов проездом в свой новый пашалык живет с нами, жалеет, что тебя уже не застал и дружески обнимает. А. Тургенев и Жуковский просят из Дрездена посылать им с каждою почтою по несколько стихов из Годунова. Пишу им, что твой Борис не французский рагу, что можно подавать в разбивную, а добрая штука мяса английского, которую должно подать за стол целиком. 	Прощай, батюшка. Не заживайся, а приезжай, или в Питер, или в Белокаменную. 	 19-го ноября.
 296. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 22 ноября 1826 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	При отъезде моем из Москвы, не имея времени лично с вами переговорить, обратился я к вам письменно с объявлением высочайшего соизволения, дабы вы, в случае каких-либо новых литературных произведений ваших, до напечатания или распространения оных в рукописях, представляли бы предварительно о рассмотрении оных, или через посредство мое, или даже и прямо, его императорскому величеству. 	Не имея от вас извещения о получении сего моего отзыва, я должен однакоже заключить, что оный к вам дошел; ибо вы сообщали о содержании оного некоторым особам. 	Ныне доходят до меня сведения, что вы изволили читать в некоторых обществах сочиненную вами вновь трагедию. 	Сие меня побуждают вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие, или нет. Я уверен, впрочем, что вы слишком благомыслящи, чтобы (37) не чувствовать в полной мере столь великодушного к вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного. 	С совершенным почтением имею честь быть ваш покорный слуга А. Бенкендорф.
 •111. 22-го ноября 1826. Его высокобл"агороди"ю А. С. Пушкину.
 297. M. П. Погодину. 29 ноября 1826 г. Псков.
 	Милый и почтенный, ради бога, как можно скорее остановите в моск."овской" цензуре (38) все, что носит мое имя - такова воля высшего начальства; покаместь не могу участвовать и в вашем журнале - но все перемелится и будет мука, а нам хлеб да соль. Некогда пояснять; до свидания скорого. Жалею, что договор наш не состоялся.
 Александр Пушкин. Ноября 29. Псков.
 Адрес: В Москву. В Университетскую книжную лавку г-ну Ширяеву для доставления как можно скорее господину Погодину.
 298. A. X. Бенкендорфу. 29 ноября 1826 г. Псков.
 Милостивый государь Александр Христофорович,
 	Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я не знал, должно ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно никто живее меня не чувствует милость и великодушие государя императора, также как снисходительную благосклонность Вашего превосходительства. 	Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно не из ослушания, но только потому, что худо понял высочайшую волю государя), то поставляю за долг препроводить ее Вашему превосходительству, в том самом виде, как она была мною читана, дабы вы сами изволили видеть дух, в котором она сочинена; я не осмелился прежде сего представить ее глазам императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. Так как другого списка у меня не находится, то приемлю смелость просить Ваше превосходительство оный мне возвратить. 	Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими человека государственного, среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если не успею остановить их в цензуре. 	С глубочайшим чувством уважения, благодарности и преданности, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.
 Псков. 1826 г. Ноября 29.
 299. H. С. Алексееву. 1 декабря 1826 г. Псков.
 	 Приди, о друг, дай прежних вдохновений, 	 Минувшею мне жизнию повей!..
 	Не могу изъяснить тебе моего чувства при получении твоего письма. Твой почерк опрятный и чопорный, кишеневские звуки, берег Быка, Еврейка, Соловкина, Калипсо. Милый мой: ты возвратил меня Бессарабии! я опять в своих развалинах - в моей темной комнате, перед решетчатым окном или у тебя, мой милый, в светлой, чистой избушке, смазанной из молдавского "-----". Опять рейн-вейн, опять Champan, и Пущин, и Варфоломей, и все..... Как ты умен, что написал ко мне первый! мне бы эта счастливая мысль никогда в голову не пришла, хоть и часто о тебе вспоминаю и жалею, что не могу ни бесить тебя, ни наблюдать твои маневры вокруг острога. (39) Был я в Москве и думал: авось, бог милостив, увижу гденибудь чинно сидящего моего черного друга, или в креслах театральных или в ресторации за бутылкой. Нет - так и уехал во Псков - так и теперь опять еду в белокаменную. Надежды нет иль очень мало. По крайней мере пиши же мне почаще, а я за новости кишенев"ские" стану тебя подчивать новостями московскими. Буду тебе сводничать старых твоих любовниц - я чай дьявольски состарелись. Напиши кто? Я готов доныне идти по твоим следам, утешаясь мыслию - что орогачу друга. 	Липранди обнимаю дружески, жалею, что в разные времена съездили мы на счет казенный и не соткнулись где-нибудь.
 	 Прощай, отшельник бессарабской, 	 Лукавый друг души моей - Порадуй же меня не сказочкой арабской, 	 Но русской правдою (40) твоей.
 	 А. П. 	1 дек.
 Адрес: Николаю Степановичу Алексееву в Кишенев.
 300. П. А. Вяземскому. 1 декабря 1826 г. Псков.
 	Ангел мой Вяземской или пряник мой Вяземской, получил я письмо твоей жены и твою приписку, обоих Вас благодарю и еду к Вам и не доеду. Какой! меня доезжают!... изъясню после. В деревне я писал презренную прозу, а вдохновение не лезет. Во Пскове вместо того, чтобы писать 7-ую гл. Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно. Отовсюду получил письмы и всюду отвечаю. Adieu, couple si йtourdi en apparence, adieu, князь Вертопрахин и княгиня Вертопрахина. Ты видишь, что у меня не достает уж и собственной простоты для переписки. 	1 дек. Псков.
 	При сем письмо к Алексееву (род моего Сушкова), отдай для дост. Киселеву - вой - вым, как хошь.
 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москву, в Чернышевском переулке. В собственном доме.
 301. В. П. Зубкову. 1 декабря 1826 г. Псков
 	Cher Zoubkof vous n'avez pas rезu de lettre de moi et en voici la raison: je voulais vous arriver comme une bombe le l dйс. c. а d. aujourd'hui, il y a donc 5 а 6 jours que je suis parti de mon maudit village en перекладная - vu les (41) chemins dйtestables. Les ямщик de Pskov n'ont eu rien de plus pressй que de me verser, j'ai le сфte foulй, la poitrine malade, je ne puis respirer, de rage je joue et je perds. En voilа assez: j'attends que je sois tant soit peu mieux pour reprendre la poste. 	Vos deux lettres sont charmantes; mon arrivйе eut йtй la meilleure rйроnse aux rйflexions, objections etc. Mais puisque me voilа dans une auberge de Pskov au lieu d'кtre aux pieds de Sophie, jasons, c. а d. raisonnons. 	J'ai 27 ans, cher ami. Il est temps de vivre, c. а d. de connаоtre le bonheur. Vous me dites qu'il ne peut кtre йternel: belle nouvelle! Ce n'est pas mon bonheur а moi qui m'inquiиte, pourrais-je n'кtre pas le plus heureux des hommes auprиs d'elle - je tremble seulement en songeant au sort qui, peut-кtre, l'attend - je tremble de ne pouvoir la rendre aussi heureuse que je le dйsire. Ma vie jusqu'а prйsent si errante, si orageuse, mon caractиre inйgal, jaloux, susceptible, violent et faible tout а la fois - voilа ce qui me donne des moments de rйflexions рйnibles. Dois-je attacher а un sort aussi triste, а un caractиre aussi malheureux, le sort d'un кtre si doux, si beau?.. Mon dieu qu'elle est jolie! et que ma conduite avec elle a йtй ridicule. Cher ami, tвсhez d'effacer les mauvaises impressions qu'elle a pu lui donner - dites lui que je suis plus raisonnable que je n'en ai la mine et la preuve - что тебе в голову придет. Мерзкой этот Панин, два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой неделе - а я вижу раз ее в ложе, в другой на бале, а в третий сватаюсь! Si elle trouve que Панин a raison, elle doit croire que je suis fou, n'est-ce pas? - expliquez lui donc que c'est moi qui ai raison, que quand on l'a vue il n'y a pas а balancer, que je ne puis avoir des prйtentions а la sйduction, que j'ai donc trиs bien fait d'en venir tout droit au dйnouement, qu'une fois qu'on l'aime il est impossible de l'aimer d'avantage, comme il est impossible de la trouver plus belle encore avec le temps, car il est impossible d'кtre plus belle. Ангел мой, уговори ее, упроси ее, настращай ее Паниным скверным и жени меня. 	 А. П.
 	A Moscou, je vous dirai quelque chose. Je tiens а ma turquoise toute infвме qu'elle est. Je fйlicite le C-te Somoilof.
 302. С. А. Соболевскому. 1 декабря 1826 г. Псков.
 	Вот в чем дело: Освобожденный от цензуры я должен однакож, прежде чем чтонибудь напечатать, представить оное Выше; хотя бы безделицу. Мне уже (очень мило, очень учтиво) вымыли голову. Конечно я в точности исполню высшую волю и для того писал Погодину дать знать в цензуру, чтоб моего ничего, нигде не пропускали. Из этого вижу для себя большую пользу: освобождение от альманашников, журнальщиков и прочих щепетильных литературщиков. С Погодиным уговоримся снова. 	Перешли письмо Зубкову, без задержания малейшего. (42) Твои догадки - гадки; виды мои гладки. На днях буду у вас, покаместь сижку или лежу во Пскове. Мне пишут, что ты болен: чем ты объелся? Остановлюсь у тебя.
 303. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 9 декабря 1826 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Получив письмо ваше, вместе с препровожденною при оном драматическою пиесою, я поспешаю вас о том известить, с присовокуплением, что я оную представлю его императорскому величеству и дам вам знать о воспоследовать имеющем высочайшем отзыве. 	Между тем прошу вас сообщать мне на сей же предмет все и мелкие труды блистательного вашего пера. 	Примите уверения отличного моего уважения и совершенной преданности. 		 А. Бенкендорф. • 135. 9-го декабря 1826.
 304. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 14 декабря 1826 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Я имел счастие представить государю императору Комедию вашу о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с большим удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственно ручно написал следующее: 	 "Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением 	переделал Комедию свою в историческую повесть или роман, на подобие Валтера Скота". 	Уведомляя вас о сем высочайшем отзыве и возвращая при сем сочинение ваше, долгом считаю присовокупить, что места, обратившие на себя внимание его величества и требующие некоторого очищения, отмечены в самой рукописи и заключаются также в прилагаемой у сего выписке. 	Мне крайне лестно и приятно служить отголоском всемилостивейшего внимания его величества к отличным дарованиям вашим. 	В ожидании вашего ответа, имею честь быть с искренным почтением Вашим покорным слугою А. Бенкендорф.
 • 151. 14-го декабря 1826. Его высокобл"агороди"ю А. С. Пушкину.
 305. И. Е. Великопольскому. Первая половина декабря 1826 г. Псков.
 	Милый Иван Ермолаевич - Если вы меня позабыли, то напоминаю Вам о своем существовании. Во Пскове думал я Вас застать, поспорить с Вами и срезать штос - но судьба определила иное. Еду в Москву, коль скоро будут деньги и снег. Снег-то уж падает, да деньги-то с неба не валятся. 	Прощайте, пишите мне в Москву. 	Видаете ли вы Дельвига? 	 А. П.
 306. H. M. Языкову. 21 декабря 1826 г. Москва.
 	Письмо ваше получил я во Пскове и хотел отвечать из Новагорода - Вам достойному певцу того и другого. Пишу однакож из Москвы - куда вчера привез я Ваше Тригорское. Вы знаете по газетам, что я участвую в Моск."овском" Вестнике, следственно и вы также. Адресуйте же ваши стихи в Москву на Молчановку в дом Ренкевичевой, оттуда передам их во храм бессмертия. Непременно будьте же наш. Погодин зам убедительно кланяется. 	Я устал и болен - потому Вам и не пишу более. Вульфу кланяюсь, обещая мое высокое покровительство. 21 ноября. (43)
 	Тригорское ваше, с вашего позволения, напечатано будет во 2 • Моск."овского" Вестн."ика" - 	Рады ли вы журналу? пора задушить альманахи - Дельвиг наш. Один Вяземской остался тверд и верен Телеграфу - жаль, но что ж делать.
 307. Неизвестной (?) Декабрь (не позднее 22) 1826 г. Москва.
 (Черновое)
 	["Madam"e"?" je vous avais parlй de]
 308. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 23 декабря 1826 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Государь император с удовольствием изволил читать рассуждения Ваши о народном воспитании и поручил мне изъявить Вам высочайшую свою признательность. 	Его величество при сем заметить изволил, что принятое Вами правило, будто бы просвещение и гений служат исключительным основанием совершенству, есть правило опасное для общего спокойствия, завлекшее Вас самих на край пропасти и повергшее в оную толикое число молодых людей. Нравственность, прилежное служение, усердие предпочесть должно просвещению неопытному, безнравственному и бесполезному. На сих-то началах должно быть основано благонаправленное воспитание. Впрочем, рассуждения Ваши заключают в себе много полезных истинн. 	С отличным уважением честь имею быть Вашим покорным слугой покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 •163 23-го декабря 1826. Его высокоб."лагородию" А. С. Пушкину.
 Примечания
 (1) переделано из будет зависить
 (2) сперва было: Но когда покойный император сослал меня, он
 (3) письмо вписано
 (4) сперва было начато: пой"ман"
 (5) играть переделано из более
 (6) бы переделано из было
 (7) последний абзац написан сбоку письма
 (8) переделано из les
 (9) сперва было начато: d'кt"re"
 (10) два последних слова густо замараны
 (11) переделано из твоих
 (12) вместо для сперва было начато: ко"му"
 (13) сперва было начато: э"кзаметры"
 (14) переделано из посадить
 (15) переделано из в отношении иностранцев
 (16) вдоль стихов, слева
 (17) на обороте
 (18) переделано из комнаты
 (19) сперва было начато: дру"г"
 (20) зачеркнуто и восстановлено
 (21) сперва было начато: на сейме че"ловечества"
 (22) описка, вместо июля
 (23) переделано из привез
 (24) переделано из 14
 (25) переделано из faite
 (26) Пушкин дважды ошибся в датировке: письмо написано 16 сентября
 (27) край листка оторван
 (28) desormais вписано
 (29) первая вписано
 (30) К чаю вписано
 (31) переделано из журнала
 (32) переделано из связать
 (33) вместо еще сперва было начато: п"оддерживасшь"
 (34) переделано из был
 (35) переделано из vous
 (36) avec vous вписано
 (37) переделано из дабы
 (38) в подлиннике: цензурре
 (39) последние два слова позже тщательно вымараны
 (40) переделано из правдой
 (41) переделано из des
 (42) без задержания малейшего вписано
 (43) описка, вместо декабря.
 (44) Аспидная доска, на которой стихи пишу.
 (45) Ce n'est pas Serge Pouch"kine" bien entendu.
 ПЕРЕПИСКА 1827
 309. П. А. Плетнев - Пушкину. 2 января 1827 г. Петербург.
 2 января. 1827. С. п. бург.
 	Я в последнее время получил от тебя, любезный Александр Сергеевич, три письма почти вдруг. Но они так прибыли ко мне беспорядочно в отношении к помеченным тобою числам и так противоречат одно другому своим содержанием, что я ничего не смел по ним сделать. Ожидаю новых от тебя повелений. Между тем, во избежание разноголосицы, повторяю, на чем дела наши остановились. Послал я тебе в Опочку 1000 рублей, как ты требовал. При этой посылке приложен счет, сколько всего я получил за издание 1 Главы Онегина и Стихотворений А."лександра" П."ушкина", сколько из них издержал, сколько состоит в товаре, сколько в долгу и сколько у меня остается наличных. О выдаче 600 руб. вдове Кондрат."ия" никогда ты мне не писал, и только в первый раз я это вижу в последнем твоем письме. След. эта статья не числится у меня ни в расходе, ни в долгу. 	Если ты заблагорассудишь что-нибудь приказать мне, то теперь начинай снова (после этого письма). 	Очень жалею, что ты не побывал у нас и не порадовал собою друзей своих. Москва счастливее. Она перетянула тебя. Боюсь, чтобы теперь с петербургской литературой не случилось казуса, какой воспоследовал с московской по отъезде Карамзина и Жуковского к нам. А, кажется, этого не миновать, хотя Фаддей и уверяет благоразумных читателей, что не опасно, когда преимущественно участвует в издании журнала первокласный поэт. Мне т"а"к (1) более всего обидно, что ты не намекнул даже мне, какие у тебя литературные планы. Правду сказать, что я в любви самый несчастный человек. Кого ни выберу для страсти, всякой меня бросит. Баратынский, которого я право больше любил всегда, нежели теперь кто-нибудь любит его, уехавши в Москву, не хотел мне ни строчкой плюнуть. Сам Дельвиг скоро променяет меня на гранпасьянс. Но бог с вами, братцы! Вижу, что любви и дружбы нет без равенства или, по крайней мере, без денег. Что прикажешь делать с Цыганами? Они пропущены. Здесь печатать или к тебе "пер"еслать? (1) Не одолжишь ли меня годовым экземплярцом своего журнала? Выписал бы за деньги; да право нет их. 	 Плетнев.
 310. А. X. Бенкендорфу. 3 января 1827 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего превосходительства, уведомляющее меня о всемилостивейшем отзыве его величества касательно моей драмматической поэмы. Согласен, что она более сбивается на исторической роман, нежели на трагедию, как государь император изволил заметить. Жалею, что я не в силах уже переделать мною однажды написанное. 	В непродолжительном времени буду иметь честь, по приказанию вашего превосходительства, переслать Вам мелкие мои стихотворения. 	С чувством глубочайшего почтения, благодарности и преданности честь имею быть Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.
 3 января 1827. Москва.
 311. А. А. Дельвиг - Пушкину. Первая половина января (?) 1827 г. Петербург.
 	Здравия желаю Александру милому и поздравляю с новым годом. Цыганы (2) твои пропущены цензурою до чиста и мною доставлены Бенкендорфу. Выйдут от него и будут печататься. Рылеевой я из своего долга заплатил 600 рублей. В остатке у меня осталось 1600 р., которые при появлении Цветов сполна заплатятся. За 19-е октября благодарю тебя с лицейскими скотами братцами вместе. Пиши ради бога ко мне, ты ни на одно письмо мое не отвечаешь. Странно для меня, как ты [не пишешь] не отвечал на последнее. Оно заключало другое письмо, [на] которое, если не тронуло тебя, то ты не поэт, а камень. Осипова тебе кланяется, я с ней часто говорю о тебе, и вместе грустим. Нынче буду обедать у ваших, провожать Льва. Увижу твою нянюшку и Анну Петровну Керн, которая (между нами) вскружила совершенно голову твоему брату Льву. Ты, слышу, хочешь жениться, благословляю - только привози сюда жену познакомиться с моею. Прощай
 Дельвиг.
 312. П. А. Плетнев - Пушкину. 18 января 1827 г. Петербург.
 18 января, 1827. С. п. бург. 	В последнем к тебе письме своем от 2 января 1827 года (которого, кажется, еще ты не получил) я объяснил, почему не мог ни во Псков послать 2.000 рублей, ни доставить 600 руб. вдове Кондр."атия". 	По желанию твоему препровождаю к тебе все наличные деньги, остававшиеся у меня от продажи двух книг твоих. Для ясности счетов не лишним нахожу показать тебе общие итоги прихода и расхода денег твоих. 	Из поступивших в действительную продажу 2355 экз. 1 Главы Е."вгения" Онегина остается в лавке Сленина только 750 экз., т. е. на 3.000 рублей, а прочие 1606 экз. уже проданы и за них получены деньги сполна 6.977 руб. 	Из 1130 экз. Стихотворений А."лександра" Пушкина, поступивших в действительную продажу, ни одного уже не осталось, и за них получены деньги сполна 8.040 руб. 	Следственно общий приход твоих денег был 15.017 руб. 	После отправленных мною к тебе в Опочку 19 ноября прошлого года 1000 руб. (где приложен был и счет всех расходов) я не сделал новых издержек, кроме 38 р. 20 коп., процентных и весовых денег на почту. Сложность всех расходов, по присоединении сих денег к 9.893 р. 80 коп. (тогдашнему итогу издержек), теперь простирается до 9.932 руб. 	Таким образом остаточная у меня сумма твоих денег должна бы состоять из 5.085 руб. Но так как от Дельвига я не получил еще данных ему в долг твоих денег 2.200 рублей, то действительный остаток у меня состоит теперь только из 2.885 руб., которые и отправляю к тебе. 	P. S. Цыганами заведывает Дельвиг. Не знаю, где теперь они.
 313. Арина Родионовна - Пушкину. 30 января 1827 г. Михайловское.
 Генварь - 30 дня. 	Милостивой государь Александра, Сергеевичь имею честь поздравить вас с прошедшим, новым годом из новым, сщастием;: ижелаю я тебе любезнному моему благодетелю здравия и благополучия; а я вас уведоммляю, что я была в Петербурге: й об вас нихто - неможит знать где вы находитесь йтвоие родйтели, овас соболезнуют что вы к ним неприедите; а Ольга Сергевнна к вам писала при мне соднною дамою вам извеснна а мы батюшка от вас ожидали писма когда вы прикажите, привозить книгй нонемоглй дождатца: то йвозномерилис повашему старому приказу от править: то я йпосылаю, больших и малых книг сщетом -134 книгй Архипу даю денег - [сщ"етом" 85 руб.] 90 (3) рублей: присем любезнной друг яцалую ваши ручьки с позволений вашего съто раз и желаю вам то чего йвы желаеге йприбуду к вам с искренным почтением 	 Аринна Родивоновнна.
 314. Пушкин и С. А. Соболевский - П. П. Каверину. 18 февраля 1827 г. Москва.
 	Вот тебе янтарь, душа моя Каверин - каково поживаешь ты в свином городке; здесь тоска попрежнему - Зубков на днях едет к своим хамам - наша съезжая в исправности - частный пристав Соболевской бранится и дерется попрежнему, шпионы, драгуны, "-----" и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера. 	Прощай до свиданья.
 18 февр.
 "С. А. Соболевский:" 	Собака ехать не может, поколику она больна. Я ездил в контору дилижансов и узнал тамо, что 6 генваря отправлен экстра-дилижанс со вложением Веры Фе."доровны" Де."мидовой". - Прощай душа моя. Помни меня, как помнишь пунш. Соболевской 	 Молчановский съезжий пристав. 	Какой у нас славный Ерофеич! (4)
 Адрес (рукою С. А. Соболевского): Каверину.
 315. В. И. Туманскому. (5) Февраль (не позднее 23) 1827 г. Москва.
 	Милый мой Туманский - Ты верно ко мне писал, потому что верно меня любишь по старому, но я не получал от тебя ни строчки. Уж не почта ли виновата? - справься и возьми свои меры. На всякой случай пиши на имя Погодина, к книгопродавцу Ширяеву в Москву*. К стати: надеюсь на тебя, как на каменную стену - Погодин ни что иное, как имя, звук пустой - дух же я, т. е. мы все православные. Подкрепи нас прозою своею и утешь стихами. Прощай, пришли Одессу, мой отрывок. 	 А. П.
 "Сбоку другою рукой:" Не льзя ль чего от Левшина?
 316. А. А. Муханову. Вторая половина февраля (после 18) 1827 г. Москва.
 	Милый мой Муханов, когда же свидимся мы, чтоб ехать к дяде? Заезжай к Яру, я там буду обедать, и оставь записку. 	 А. П.
 317. А. А. Дельвигу. 2 марта 1827 г. Москва.
 	Милый мой, на днях рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо. Извини: у нас была весна, оттепель - и я ни слова от тебя не получал около двух месяцев - поневоле взбесишься. Теперь у нас опять мороз, весну дуру мы опять спровадили, от тебя письмо получено - все слава богу благополучно. Жду Цыганов и тотчас тисну. Ты пеняешь мне за Моск."овский" вестник - и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребяты теплые, упрямые; поп свое, а чорт свое. Я говорю: Господа, охота вам из пустого в порожнее переливать - все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы...... - Моск."овский" Вестн."ик" сидит в яме и спрашивает; веревка вещь какая? (Впроччем на этот метафизической вопрос можно бы и отвечать, да NB). А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану я терять. Им же хуже, если они меня не слушают. 	Лев был здесь - малый проворный, да жаль, что пьет. Он задолжал у Вашего Andrieux 400 рублей и [себе] ублудил жену гарнизонного маиора. Он воображает, что имение его расстроено, и что истощил всю чашу жизни. Едет в Грузию, чтоб обновить увядшую душу. Уморительно. 	Плетнев, наш мизантроп, пишет мне трогательное письмо; жалуется на меня, на тебя, на твой гран-пасианс и говорит: Мне страшно думать: это люди! Плетнев, душа моя! что тут страшного? люди - сиречь дрянь, "-----". Плюнь на них да и квит. 2 марта.
 	Скорей же Цыганов - да что твои Цветы цветоч"ки".
 Адрес: &_0005_150_043_0 				 Дельвигу.
 318. В. И. Туманский - Пушкину. 2 марта 1827 г. Одесса.
 Одесса, марта 2-го 1827.
 	Ты совершенно прав, любезный мой соловей, приписывая мое безвинное молчание не охлаждению дружбы, а чему-то непонятному. По приезде моем в Одессу я писал к тебе два раза и, полагая, что ты будешь в Петербурге, адресовал мои письма на имя Греча, как человека, который тебя там увидит. Случилось совсем противное: ты не ездил на Север, и три месяца я не знал совершенно, где ты и что с тобой. Очень рад, что Москва тебя приютила; постоянная жизнь на одном месте доставит тебе возможность обрадовать меня, твоего приморского друга, своими весточками. Я бы желал однако, чтобы ты выписал от Греча хотя первое мое письмо: в нем были вещи, для тебя любопытные. Между тем после того произошли у нас значительные перемены. Больная Нарышкина уехала в деревню и по последним известиям обречена могиле. У нее какой-то новый род удушливой болезни. О графе Воронцове решительно никаких известий не имеем; как в воду канул. Граф Пален ведет себя прелестно: порядочен в делах, в обращении мил и любезен и, как холостяк, принимает приглашения на обеды и вечера. Аристократизма в нем очень мало. Одна из наших новостей, могущая тебя интересовать, есть женитьба Ризнича на сестре Собаньской, Виттовой любовницы. В приданое за нее получил Ризнич в будущем 6000 черв., а в настоящем владимирский крест за услуги, оказанные Одесскому Лицею. Надобно знать, что он в Лицее никогда ничего не делал. Новая м-м Ризнич вероятно не заслужит ни твоих, ни моих стихов по смерти; это малютка с большим ртом и с польскими ухватками. Дом их доселе не открывался для нашей братьи. Круг молодежи почти тот же. Отсутствие Казначеева, прискорбное для нас как отсутствие доброго человека, в ходе дел никакой перемены не сделало. Все идет довольно хорошо или довольно дурно - как на кого. Раевский уехал в Киев и бог весть, когда назад будет. В последнее время своего пребывания в Одессе он стал еще более мрачным, злобным и разочарованным. У нас теперь жандармы: Бибиков, Шервуд-Верный и еще двое мало известных. Инструкцию, циркулярно им данную от Бенкендорфа, вероятно вы имеете в Москве. Мне в ней очень нравится статья о наблюдении за нравами и вообще за поведением молодых людей. Содержатели трактиров и "--------" хотят подать прошение на эту статью. 	Приступим теперь к литературе. Русская моя душа радуется, видя, что центр просвещения наконец переведен в Москву. Влияние этого отечественного города, отдаленного от двора, будет благоприятно для нашей словесности. Теперь уже московские журналы далеко обогнали петербургские. Не будь в бездействии, милый друг, и подстрекай тамошнюю молодежь к занятиям полезным. Не худо бы составить общество молодых людей для перевода хороших книг по части наук, искусств и политической экономии, особенно с немецкого и английского языков. Да пусть у вас прозой почаще пишут! Кроме статей Вяземского, писанных его слогом, но правильно, сильно и остроумно, нельзя читать ваших прозаических статей. Что за охота Погодину печатать исторические мысли, которые внесутся в историю нашей словесности, как примеры галиматьи?.. Что же касается до теории изящных искусств, то ее трудно излагать, подобно Шевыреву в разговорах; а пусть он займется математическим изложением сего предмета хоть в нескольких статьях, по новой эстетике. Это будет полно и следственно понятно. Критика Титова на Аллегории Глинки, кроме двух-трех разных идей, есть образец вкуса, благопристойности и справедливости. Пожалуйста не скупись и присылай мне твой журнал: я готов в нем участвовать, чем бог послал. У Левшина возьму славную для вас статью из 3-го тома его описания Киргизов, а между тем сам займусь для тебя поденною прозою. Стихов частицу при сем посылаю. Я бы желал, чтбы вы прежде всего напечатали стихи: К Гречанке. Я люблю эту пьесу потому, что написал в ночь после бала и ужина, полупьяный и психически влюбленный. В ней есть какая-то дерзость выражений, к которой я обыкновенно не привык. Впрочем, владыко, как повелите, так и будет. Исправлять, убавлять и прибавлять в моих пьесах даю тебе полное право. Я прилагаю и свой отрывок об Одессе. За сим целую тебя в быстрые очи и в медовые уста. Исполни мою просьбу на счет высылки журнала и сам пиши, голубчик. Поклон Вяземскому, Баратынскому и Соболевскому, которого прошу извинить, что не отвечаю: писать н ечего. В. Туманский. 	Я думаю имя выставлять всюду под своими пьесами: c'est le bon ton а prйsent.
 319. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 4 марта 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Барон Дельвиг, которого я вовсе не имею чести знать, препроводил ко мне пять сочинений Ваших: я не могу скрыть вам крайнего моего удивления, что вы избрали посредника в сношениях со мною, основанных на высочайшем соизволении. 	Я возвратил сочинения ваши г. Дельвигу и поспешаю вас уведомить, что я представлял оные государю императору. 	Произведения сии, из коих одно даже одобрено уже цензурою, не заключают в себе ничего противного цензурным правилам. Позвольте мне одно только примечание: Заглавные буквы друзей в пиесе 19-е Октября не могут ли подать повода к неблагоприятным для вас собственно заключениям? - его предоставляю вашему рассуждению. - 	С совершенным почтением честь имею быть Вашим покорнейшим слугою, А. Бенкендорф
 • 403. (6) 4. Марта 1827. Его высокобл"агороди"ю А. С. Пушкину.
 320. Арина Родионовна - Пушкину. 6 марта 1827 г. Тригорское.
 Любезный мой друг 	Александр Сергеевич, я получила ваше письмо и деньги, которые вы мне прислали. За все ваши милости я вам всем сердцем благодарна - вы у меня беспрестанно в сердце и на уме, и только, когда засну, то забуду вас и ваши милости ко мне. Ваша любезная сестрица тоже меня не забывает. Ваше обещание к нам побывать летом меня очень радует. Приезжай, мой ангел, к нам в Михайловское, всех лошадей на дорогу выставлю. Наши Петербур."гские" летом не будут, они [все] едут непременно в Ревель. Я вас буду ожидать и молить бога, чтоб он дал нам свидиться. Праск."овья" Алек."сандровна" приехала из Петерб."урга" - барышни вам кланяются и благодарят, что вы их не позабываете, но говорят, что вы их рано поминаете, потому что они слава богу живы и здоровы. Прощайте, мой батюшка, Александр Сергеевич. За ваше здоровье я просвиру вынула и молебен отслужила, поживи, дружочик, хорошенько, самому слюбится. Я слава богу здорова, цалую ваши ручки и остаюсь вас многолюбящая няня ваша Арина Родивоновна.
 Тригорское. Марта 6.
 321. H. С. Алексеев - Пушкину. 20 марта 1827 г. Крепость Хотин.
 	Если мое письмо доставило тебе удовольствие, любезный Пушкин, то суди, в какое восхищение привело меня твое: я, в скучной однообразной жизни, не мог забыть тебя, всякой шаг, всякое место напоминали мне веселые прогулки, занимательные разговоры, дружеское соперничество и не злобное предательство: ты, в шуме обеих столиц, сохранил меня в своей памяти и тем оправдал мое мнение о доброте твоего сердца и благодарных чувствах; хвала тебе! - 	Ты искал меня глазами в театрах и клобах: но если встречу нашу предполагаешь ты в Москве или Петербурге, то я заранее предсказываю тебе вечную разлуку и скажу твоими словами, что
 вреден Север для меня, только в сем случае я постояннее тебя; и что мне там делать? - Родные меня забыли, друзья отвыкли, женщины не любили - или обманывали, мороз 30 градусов:
 	Какая честь, и что за наслажденье!
 Искать ли мне там новых впечатлений? Но я устарел и ослабел чувствами; отвык от большого света, притворных разговоров, а главное от шляпы и белого галстуха; - итак, любезный друг, оставь меня в скучной, но теплой Бессарабии; не тревожь моей дремоты: здесь есть уголок, где мне недурно, а много ли человеку надобно? Ты меня помнишь, мои желании всегда были ограничены: одно любящее сердце и некоторое спокойствие для ревнивого моего нрава; - вот все, что Алексеев просил у немилосердой судьбы! - 	Перейдем к описанию другого рода, которое в твоем вкусе и верно полюбится: на сих днях вечером у Вакери Варлам вызвал в сени Сушкова, и потом на улицу, упрекал его в каких-то двусмысленных словах, на счет его сказанных, и позволил себе возвысить голос; С."ушков" просил его утихнуть, уверял, что ничего не имел против него и предлагал всякое благородное удовлетворение; но Валах не внимал гласу благоразумия, и дело дошло до калмыцкого балета. Разумеется что Су..."шков" вызвал его - Липранди был его секундантом; Вар."лам" долго никого не находил, и наконец по усилиям весьма упорным убедили меня: назначили свидание у Дюпона в саду, условились во всем и казалось дело в шляпе; но ни гвардейской мундир, ни звание адъютанта графа Воронцова не могли переделать врожденных чувств: полиция, комендант и отряд жандармов были извещены еще с утра; весь кортеж прибыл к саду, сопровождаемый родственниками и людьми Варлама, в минуту, когда мы едва начали заряжать пистолеты, осторожность с нашей стороны требовала удалиться, я взбесился, наговорил весьма много Вар."ламу" и предложил С..."ушко"ву драться: он сделал промах, я выстрелил на воздух, не имея ничего против сего последнего, кроме приязни и уважения к благородным правилам; нам запретили повторить выстрел, и мы удалились с презрением к подлецу, но не удовлетворенные. - Через четыре дни граф Пален присылает эстафет с предложениями в самых лестных выражениях: Сушкову отправиться на следствие в Измаил, а мне в Хотин; но Сабанеев поступил с меньшей деликатностью: он просто написал к коменданту, чтоб выслал Вар."лама" в Тирасполь. - Я третий день в Хотине в хорошем обществе свитских старых моих знакомых; ожидаю последствий - и может быть на некоторое время заточения, потому что Сушков, не видя возможности удовлетворить себя, написал письмо к государю, объясняя все подробности. Я утешаю себя только мыслию, что в поступке моем хотя к есть противузаконное, но ничего постыдного. - 	Я читал четыре книги Московского Вестника и признаюсь тебе с прежней откровенностью, что один только стих мне полюбился: - " Все возьму, сказал булат". Но я намерен объяснить тебе давнишнее мое не удовольствие на ценсуру и на издателей за твое послание ко мне; Литера А не показывает еще Алексеева, а выкинутые лучшие стихи испортили всю пиэсу; именем всего прошу тебя, исправь эту ошибку: мое самолюбивое желание было, чтоб через несколько лет сказали: Пушкин был приятель Алексеева, который, не равняясь с ним ни в славе, на познаниях, превосходил всех чувствами привязанности к нему. - Прости.
 20-е марта. Кр."епость" Хотин.
 322. А. А. Дельвиг - Пушкину. 21 марта 1827 г. Петербург.
 	Милый друг, бедного Веневитинова ты уже вероятно оплакал. Знаю, смерть его должна была поразить тебя. Какое соединение прекрасных дарований с прекрасною молодостью. Письмо твое ко мне или обо мне не дошло до меня, только оно дало пищу больному воображению несчастного друга. Он бредил об нем и все звал меня. В день его смерти я встретился с Хвостовым и чуть было не разругал его, зачем он живет. В самом деле, как смерть неразборчива или жадна к хорошему. Сколько людей можно бы ей указать. И как бы она могла быть полезна и приятна. Не тут-то было. Ей верно хочется [показ"ать"] нас уверить, что она слепа, как Амур, дура. - Благодарю тебя за вести обо Льве. Я, читая письмо твое, живо видел его, влюбленного и пресыщенного жизнию. Для того, думаю, ему полезен будет Кавказ и армейской полк. Пускай потрется, поживет, узнает, с кем он шутит, т. е. жизнь. Ему только того и не достает, чтоб быть совершенно милым. И пьет он, как я заметил, более из тщеславия, нежели из любви к вину. Он толку в вине не знает, пьет, чтобы перепить других, и я никак не мог убедить его, что это смешно. Ты также молод был, как ныне молод он; [знаешь] помнишь, сколько из молодечества выпил лишнего; пускай и он пьет, он пьяницей не будет. У него ум ростет еще и ростет хорошо. Увидишь, каков выростет. 	Надеюсь, Цыганов получить от тебя один экземпляр. Довольно с тебя будет, что я Онегина вторую главу ждал долго понапрасно и купил. Цветы получишь на будущей неделе, теперь переплетаются. Прощай, обнимаю тебя. Дельвиг. 21-го марта.
 323. А. X. Бенкендорфу. 22 марта 1827 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Христофорович,
 	Стихотворения, доставленные бароном Дельвигом Вашему превосходительству, давно не находились у меня: они мною были отданы ему для альманаха Северные Цветы, и должны были быть напечатаны в начале ныняшнего года. В следствии высочайшей воли я остановил их напечатание и предписал барону Дельвигу прежде всего представить оные Вашему превосходительству. 	Чувствительно благодарю Вас за доброжелательное замечание касательно пиэсы: 19 октября. Непременно напишу б."арону" Дельвигу чтоб заглавные буквы имен - и вообще все, что может подать повод к невыгодным для меня заключениям и толкованиям, было им исключено. 	Медлительность моего ответа происходит от того, что последнее письмо, которое удостоился я получить от Вашего превосходительства, ошибкою было адресовано во Псков. 	С чувством глубочайшего почтения и сердечной преданности, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.
 22 марта
	1827 Москва.
 324. В. И. Туманский - Пушкину. 12 апреля 1827 г. Одесса. (Отрывок)
 Одесса, апреля 12-го, 1827. 	Бессовестный, бессовестный! Так-то ты отвечаешь на мои письма. На два послания мои - ни словечка в ответ, а Одессу печатаешь и всем объявляешь, что я в Одессе. Эта лень имеет в себе нечто азиатское и потому непростительна в человеке столь европейском по уму, по характеру, по просвещению, по стихам, по франтовству и по Московскому Вестнику. Исправляйся, милый Пушкин - не то буду писать к тебе беспрестанно, испишу целые стопы бумаги, и в причиненных мне чрез сие убытках подам на тебя донос прямо в жандармский штаб. 	Зачем не печатаешь моих стихов? Дурны что ли? Жги их без пощады. Уж не ко мне ли относится объявление, помещенное в 6 книжке?... Не думаю, а все-таки смысла его не понимаю. Нет ли там какой опечатки. Как главного духа Московского Вестника порадую тебя известием, что у нас читают его с необыкновенным восхищением. Все, что есть порядочного в городе, прославляет тебя и Погодина. Даже граф Пален, не взирая на малое знание русского языка, берет у меня ваши книжки и судит (обыкновенно весьма основательно) о ваших статьях. Чуть ли [даже] еще не вытвердил он нескольких стихов из твоего Годунова! От себя скажу одно: напрасно Погодин печатает в журнале отрывки из сочинений, имеющих большое достоинство в целом (какова Физ."ическая" Геогр."афия" Европы Риттера), но [совершенно] которых по клочкам не любят (7) разбирать читатели. Вместо отрывков из подобных сочинений, лучше написать особую, журнальную статью, в которой [бы] ясно, подробно и справедливо изложить план, достоинство, пользу его, новость мыслей автора и потом объявить, что оно переведено на русской язык и вскоре представлено будет публике, или пожелать, чтобы скорей было переведено. - Кстати о переводах: с живейшим удовольствием читал я уведомление (8) о изготовлении к печати многих прекрасных сочинений; но зачем бы кажется, говоря о необходимости общества для издания таких книг, не предложить проспекта самого общества. Поверьте, что оно найдет многих усердных членов. Мы за себя постоим. Вся наша молодежь на жалованье готова отдать часть оного, чтоб участвовать в столь полезном предприятии. И во многих других городах будет тоже. Сделай милость, любезный Пушкин, не забывай, что тебе на Руси предназначено играть ролю Вольтера (разумеется в отношении к истинному просвещению). Твои связи народность твоей славы, твоя голова, поселение твое [во] в Москве - средоточии России, все дает тебе лестную возможность действовать на умы с успехом, гораздо обширнейшим против прочих литераторов. С высоты твоего положения должен ты все наблюдать, за всеми надсматривать, сбивать головы похищенным репутациям и выводить в люди скромные таланты, которые за тебя же будут держаться. - Что за идея пришла Баратынскому писать столь негодными стихами, каковы напечатанны в Северной Пчеле из его послания к Богдановичу. Мараки задумчивые враки и пр. похоже на лай собаки, а не на напев его сладкогласной лиры. Да и что за водевильные мысли во всей пьесе! Словно шуточки Благонамеренного! Я его уважаю и люблю, а потому прошу [ему от меня заметить] ему попенять за эти проступки. 	Я помнится читал тебе в прошлом году эпиграмму, написанную мною на (9) чужестранный лад нашей поэзии - (10)
 325. В. Д. Соломирскому. 15 апреля 1827 г. Москва.
 	A l'instant, si vous le dйsirez, venez avec un tймоin. 	15 avr. 	A. P.
 326. В. И. Туманский - Пушкину. 20 (?) апреля 1827 г. Одесса.
 Одесса, апреля 20,1827. (11) 	По прошедшей почте послал я тебе Одесский Вестник, который издаем мы здесь общими силами. Прими его, как знак вашего уважения к тебе. Главе (12) Русской Поэзии. В будущем • мы осмеливаемся напечатать, любезный Пушкин твое описание Одессы, оно принадлежит нам по праву, ибо в нем заключается грамота на бессмертие для нашего города. - 	Новостей у нас никаких нет. Весна в полном цвете, и даже Раевский похорошел от влияния воздуха. Общество наше расстроилось отъездом многих лиц; и каждый из нас на лето предполагает куда-нибудь спастись от пыли и жара - я думаю жить на одном из приморских хуторов: позавидуй же мне! Более писать не хочется; прощай, родимый; да будет над тобой благословение Феба вечно и вечно.

 Адрес: Его благородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. В Москве На Молчановке, в доме Ренкевича.
 327. M. П. Погодину. Апрель (до 23) 1827 г. Москва.
 	Ради господа бога, оставьте Черкешенку в покое; вы больно огорчите меня, если ее напечатаете. У вас К Языкову, тисните, но за то я решительно в двух следующих • не помещусь. 	 А. П.
 328. А. X. Бенкендорфу. 24 апреля 1827 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Христофорович,
 	Семейные обстоятельства требуют моего присутствия в Петербурге: приемлю смелость просить на сие разрешения у Вашего превосходительства. 	С глубочайшим почтением и с душевной преданностию честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства всепокорнейший слуга Александр Пушкин.
 24 апр.
	1827 Москва
 329. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 3 мая 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич! 	На письмо ваше от 24-го прошлого апреля, честь имею вас уведомить, что я имел счастие доводить содержание оного до сведения государя императора. 	Его величество, соизволяя на прибытие ваше в С."анкт"-Петербург, высочайше отозваться изволил, что не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано. 	Мне же, с моей стороны, весьма приятно будет с вами здесь увидеться и изустно вас уверить в совершенном почтении, с коим пребываю Вашим покорнейшим слугою, А. Бенкендорф
 • 849. 3. Маия 1827. Его высокобл"агороди"ю А. С. Пушкину.
 330. А. А. Муханову. Февраль - первая половина мая 1827 г. Москва.
 	Envoyez moi le plan de P."йters"b."ourg." Quand nous reverrons-nous? 	 A. P. 	Vous кtes malade? Je viendrai ce soir chez vous.
 331. Л. С. Пушкину. 18 мая 1827 г. Москва.
 	Что ты мне не пишешь, и что не пишет ко мне твой командир? завтра еду в П."етер"Б."ург" увидаться с дражайшими родителями, comme on dit, и устроить свои денежные дела. Из П."етер"Б."урга" поеду или в чужие края, т. е. в Европу, или во свояси, т. е. во Псков, но вероятнее в Грузию, не для твоих прекрасных глаз, а для Раевского. Письмо мое доставит тебе М. И. Корсакова, чрезвычайно милая представительница Москвы. Приезжай на Кавказ и познакомься с нею - да прошу не влюбиться в дочь. 	Кончилась ли у вас война? видел ли ты Ермолова, и каково вам после его? Пиши ко мне на имя сестры, а она куда-нибудь да перешлет мне. 	 А. П. 18 мая.
 Адрес: Льву Сергеевичу Пушкину в Азию.
 332. П. А. Осиповой. Около (не позднее) 10 июня 1827 г. Петербург.
 	Je suis bien coupable envers vous mais pas tant que vous pouvez le penser. Arrivй a Moscou je vous ai tout de suite йсrit en adressant mes lettres на Ваше имя в Почт-амт. Il se trouve que vous ne les avez pas rезues. Cela m'a dйсоuragй, et je n'ai plus repris la plume. Puisque vous daignez vous intйresser encore а moi, que vous dirai-je, Madame, de mon sйjour а Moscou, et de mon arrivйе а P."йters"b."ourg" - l'insipiditй et la stupiditй de nos deux capitales sont йgales, quoique diverses, et comme j'ai des prйtentions а l'impartialitй, je dirai que si l'on m'еыt donnй а choisir entre les deux, j'aurais choisi Trigorsk - а peu prиs comme Arlequin, qui sur la question qu'aimerait-il mieux: d'кtre rouй ou pendu? rйроndit: j'aime mieux une soupe au lait. - Je suis ici sur mon dйраrt et je compte absolument venir passer quelques jours а Михайловско; je salue en attendant de tout mon c-ur vous et tout ce qui tient а vous.
 Адрес: Ее высокородию Прасковьи Александровне Осиповой. В Опочку.
 333. M. П. Погодину. 10 июня 1827 г. Петербург.
 	Очень вас благодарю и с поспешностию отсылаю корректуру - ай да Соболевской, ай да Байбак! что тут он нагородил! - 	От него получил я письмо и на днях отвечу - покаместь я с вожделением думаю о Silleri по 11 р. асс."игнациями". 	10-го июня.
 334. А. X. Бенкендорфу. 29 июня 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович,
 	По приезде моем в С."анкт"Петербург являлся я к Вам, но не имел счастия найти дома. Полагая, что Вы заблагорассудите сами потребовать меня, до сих пор я Вас не беспокоил. Теперь осмеливаюсь просить Вас дозволить мне к Вам явиться, где и когда будет угодно Вашему превосходительству. 	С чувством глубочайшего почтения и преданности честь имею быть Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 1827. 29 июня С. П. Б.
 "Помета карандашом, покрытая лаком:" Пригласить его в среду в 2 часа в Петер."бурге"
 335. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 5 июля 1827 г. Царское Село.
 	Генерал-адъютант Бенкендорф честь имеет уведомить его высокоблагородие Александра Сергеевича, что он весьма рад будет свидеться с ним и просит его пожаловать к нему в среду в 2 часа по полудни в его квартиру, в С."анкт"- Петербурге.
 5-го июля 1827 года, Царское Село. Его высокоблагор."одию" А. С. Пушкину.
 336. С. А. Соболевскому. 15 июля 1827 г. Петербург.
 15 июля
 	Вечор узнал я о твоем горе и получил твои (13) два письма. Что тебе скажу? про старые дрожжи не говорят трожды; не радуйся нашед, не плачь потеряв - посылаю тебе мою наличность, остальные 2500 получишь вслед. Цыганы мои не продаются вовсе; деньги же эти - трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга Полторацкого. Приезжай в П."етер" Б."ург", если можешь. Мне бы хотелось с тобою свидиться да переговорить о будущем. Перенеси мужественно перемену судьбы твоей, т. е. по одежки тяни ножки - все перемелится, будет мука. Ты видишь, что, кроме пословиц, ничего путного тебе сказать не съумею. Прощай, мой друг.
 337. Е. М. Хитрово. 18 июля 1827 г. (?) Петербург.
 	Madame, 	Je ne sais comment Vous exprimer toute ma reconnaissance pour l'intйrкt que vous daignez prendre а ma santй; je suis presque confus de me porter si bien. Une circonstance bien importune me prive aujourd'hui du bonheur d'кtre chez vous. Veuillez recevoir mes regrets et mes excuses ainsi que l'hommage de ma haute considйration. 	 Pouchkine. 18 juillet.
 Адрес: A Madame Madame de Hitrof.
 338. A. X. Бенкендорфу. 20 июля 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	В 1824 году г. статский советник Ольдекоп без моего согласия и ведома перепечатал стихотворение мое Кавказский Пленник и тем лишил меня невозвратно выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время книгопродавцы 3,000 рублей. В следствии сего родитель мой, статский советник Сергей Львович Пушкин обратился с просьбою к начальству, но не получил никакого удовлетворения, а ответствовали ему, что г. Ольдекоп перепечатал-де Кавказского Пленника для справок оригинала с немецким переводом, что к тому же не существует в России закона противу перепечатывания книг, и что имеет он, статский советник Пушкин, преследовать Ольдекопа, токмо разве, яко мошенника, на что не смел я согласиться из уважения к его званию и опасения заплаты за бесчестие. 	Не имея другого способа к обеспечению своего состояния, кроме выгод от посильных трудов моих, и ныне лично ободренный Вашим превосходительством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность. 	Честь имею быть с чувством глубочайшего почтения, благодарности и преданности Вашего превосходительства милостивый государь покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 С. Петербург 20 июля 1827.
 339. А. X. Бенкендорфу. 20 июля 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	Честь имею препроводить на рассмотрение Вашего превосходительства новые мои стихотворения. Если вы соблаговолите снабдить меня свидетельством для цензуры, то, в следствии Вашего снисходительного позволения, осмеливаюсь просить Вас о доставлении всех сих бумаг издателю моих сочинений, надворному советнику Петру Александровичу Плетневу. 	Препровождая при сем записку о деле моем с г. Ольдекопом, с глубочайшим почтением и преданностию имею честь быть милостивый государь Вашего превосходительства покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 С. Петербург 20 июля 1827.
 340. А. А. Дельвигу. 31 июля 1827 г. Михайловское.
 	 ЭЛЕГИЯ.
 Под небом голубым страны своей родной 	 Она томилась, увядала.... Увяла наконец, и верно надо мной 	 Младая тень уже летала; Но недоступная черта меж нами есть. 	 Напрасно чувство возбуждал я, Из равнодушных уст я слышал смерти весть 	 И равнодушно ей внимал я. Так вот кого любил я пламенной душой 	 С таким тяжелым напряженьем, С такою нежною, томительной тоской, 	 С таким безумством и мученьем! Где муки, где любовь? Увы! в душе моей 	 Для бедной, легковерной тени, Для сладкой памяти невозвратимых дней 	 Не нахожу ни слез, ни пени. 					 1826.
 	Вот тебе обещанная Элегия, душа моя. Теперь у тебя отрывок из Онегина, отр. из Бориса да эта пьэса. Постараюсь прислать еще что-нибудь. Вспомни, что у меня на руках Моск."овский" вестник, и что я не могу его оставить на произвол судьбы и Погодина. Если кончу послание к тебе о черепе твоего деда, то мы и его тиснем. Я в деревне и надеюсь много писать, в конце осени буду у Вас; вдохновенья еще нет, покаместь принялся я за прозу. Пиши мне о своих занятиях. Что твоя проза и что твоя (14) поэзия? Рыцарской Ревель разбудил ли твою заспанную Музу? у вас Булгарин? К стати: Сомов говорил мне о его Вечере у Карамзина. Не печатай его в своих Цветах. Ей богу не прилично. Конечно вольно собаке и на владыку лаять, но пускай лает она на дворе, а не у тебя в комнатах. Наше молчание о Карамзине и так неприлично; не Булгарину прерывать его. Это было б еще неприличнее. Что твоя жена? помогло ли ей море? Няня ее цалует, а я ей кланяюсь. - Пиши же. 31 июля. Михайловское.
 Адрес: Барону Антону Антоновичу Дельвигу в Ревель.
 341. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 22 августа 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич! 	На письмо ваше о перепечатании г. Ольдекопом Кавказского Пленника вместе с немецким переводом мне не остается ничего другого вам ответить, как то, что родителю вашему объявлено было теми "местами", от которых это зависело. 	Перепечатание ваших стихов, вместе с немецким переводом, вероятно последовало с позволения цензуры, которая на то имеет свои правила. Впрочем, даже и там, где находятся положительные законы насчет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками. 	С совершенным почтением имею честь быть, покорнейший слуга А. Бенкендорф.
 • 1936. 22 августа 1827. Его высокоб"лагороди"ю А. С. Пушкину.
 342. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 22 августа 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Представленные вами новые стихотворения ваши государь император изволил прочесть с особенным вниманием. Возвращая вам оные, я имею обязанность изъяснить следующее заключение. 	1) Ангел, к напечатанию дозволяется; 	2) Стансы, а равно 3) и Третия глава Евгения Онегина тоже. 	4) Графа Нулина государь император изволил прочесть с большим удовольствием и отметить своеручно два места, кои его величество желает видеть измененными; а именно следующие два стиха: 	 "Порою с барином шалит", и 	 "Коснуться хочет одеяла", впрочем прелестная пиеса сия позволяется напечатать. 	5) Фауст и Мефистофель позволено напечатать, за исключением следующего места: 	 "Да модная болезнь: она 	 "Недавно вам подарена. 	6) Песни о Стеньке Разине, при всем поэтическом своем достоинстве, по содержанию своему не приличны к напечатанию. Сверх того церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева. 	Уведомляя вас о сем, имею честь быть с совершенным почтением, милостивый государь ваш покорнейшей слуга А. Бенкендорф
 • 1937. 22 августа 1827. Его высокоб"лагороди"ю А. С. Пушкину.
 343. П. А. Плетнев - Пушкину. 27 августа 1827 г. Петербург.
 27 авг. 1827. 	От генерала Бенкендорфа я получил два отношения на твое имя. Препровождаю при сем случае копии обоих:
 	I. "Представленные вами новые стихотворения ваши государь император изволил прочесть с особенным вниманием. Возвращая вам оные, я имею обязанность изъяснить следующее заключение. 1) Ангел к напечатанию дозволяется; 2) Стансы, а равно 3) и третия глава Евгения Онегина тоже. 4) Графа Нулина государь император изволил прочесть с большим удовольствием и отметить своеручно два места, кои его величество желает видеть измененными, а имянно два стиха: Порою с барином шалит и Коснуться хочет одеяла; впрочем прелестная пиеса сия позволяется напечатать. 5) Фауст и Мефистофель позволено напечатать, за исключением следующего места: Да модная болезнь: она Недавно вам подарена. 6) Песни о Стеньке Разине пр"и" (15) всем поэтическом своем достоинстве по содержанию своему неприличны к напечатанию. Сверх того церковь проклинает Разина, равно как и Пугачева". 	II. "На письмо ваше о перепечатании г. Ольдекопом Кавказского Пленника вместе с немецким переводом мне не остается ничего другого вам ответить, как то, что родителю вашему объявлено было теми местами, от которых это зависело. Перепечатание ваших стихов вместе с переводом вероятно последовало с позволения цензуры, которая на то имеет свои правила. Впрочем, даже и там, где находятся положительные законы на счет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками".
 	Я уже приступил к печатанию Онегина. Напиши, по чем его публиковать? Следующую главу вышли мне без малейшего замедления. Пока ей надобно будет перейти свое цензирование, наступит срок и печатания ее. Хоть раз потешим публику оправданием своих предуведомлений. Этим заохотим покупщиков. 	Какое сделать употребление из Нулина, когда ты пришлешь новые два стиха, в замену непропущенных? 	Для Северных Цветов осталось у меня совсем готовых только две пиесы: Ангел и Стансы. Постарайся скорее доставить в Фауста два стиха, коими бы заменить непропущенные. Тогда и Фауст пойдет к Дельвигу. 	Присланную тобою после Элегию я думаю представить для цензирования вместе с 4-ою Главою Онегина, а то не стоит беспокоить ею одною. Когда ее пропустят, тогда и отдам Дельвигу. Впрочем не дашь ли ему еще кой-чего в замен не одобренных Песень о Разине? 	Прошу тебя, отвечай мне аккуратнее на все эти вопросы по порядку. Поэтические письма, т. е. не дельные, вредны там, где идет дело о скором приобретении денег. Кстати о деньгах. Не отставай от работы своего романа. Это вернейший капитал, который у тебя перед глазами. Прилагаемое письмо получил я на твое имя из Москвы.
 344. M. П. Погодину. Вторая половина (не позднее 30) августа 1827 г. Михайловское.
 ОТРЫВОК ИЗ ОНЕГИНА. (16)
 	В начале жизни мною правил Прелестный, [милый] хитрый, слабый пол; Тогда в закон себе я ставил Его единый произвол; Душа лишь только разгоралась, И сердцу женщина являлась Каким-то чистым божеством. Владея чувствами, умом, Она сияла совершенством. Пред ней я таял в тишине, Ее любовь казалась мне Недосягаемым блаженством. Жить, умереть у милых ног - Иного я желать не мог.
 	 *
 	То вдруг ее я ненавидел, И трепетал и слезы лил, С тоской и ужасом в ней видел Созданье злобных, тайных сил; Ее пронзительные взоры, Улыбка, голос, разговоры, Все было в ней отравлено, Изменой злой напоено, Все в ней алкало слез и стона, Питалось кровию моей..... То вдруг я мрамор видел в ней Перед мольбой Пигмалиона Еще холодный и немой, Но вскоре жаркой и живой.
 	 *
 	Словами вещего поэта Сказать и мне позволено: Темира, Дафна и Лилета Как сон забыты мной давно. Но есть одна меж их толпою.... Я долго был пленен одною..... Но был ли я любим и кем, И где, и долго ли?.... за чем Вам это знать? не в этом дело; Что было, то прошло, то вздор; А дело в том, что с этих пор Во мне уж сердце охладело; Закрылось для любви оно, И все в нем пусто и темно.
 	 *
 	Дознался я, что дамы сами, Душевной тайне изменя, Не могут надивиться нами, Себя по совести ценя. Восторги наши своенравны Им очень кажутся забавны; И право с нашей стороны Мы непростительно смешны. Закабалясь неосторожно, Мы их любви в награду ждем, Любовь в безумии зовем, Как будто требовать возможно От мотыльков иль от лилей И чувств глубоких (17) и страстей!
 	Что вы делаете? что наш Вестник? Посылаю вам лоскуток Онегина ему на шапку. Фауст и другие стихи не вышли еще из-под ц."арской" цензуры; коль скоро получу, перешлю к Вам. Я убежал в деревню, почуя рифмы.
 	Пока не требует поэта К священной жертве Аполлон, В заботах суетного света Он малодушно (18) погружен; Молчит его святая лира; Душа вкушает хладный сон, И меж детей ничтожных мира, Быть может, всех ничтожней он. 	Но лишь божественный глагол До слуха чуткого коснется, Душа поэта встрепенется, Как пробудившийся орел. Тоскует он в забавах мира, Людской чуждается молвы, К ногам народнаго кумира Не клонит гордой головы; Бежит он, дикий и суровый, И звуков и смятенья полн, На берега пустынных волн, В широкошумные дубровы...
 	Назовите эти стихи да и тисните. Vale. 	Что делает мой бедный Байбак? где он?
 345. M. П. Погодину. 31 августа 1827 г. Михайловское.
 	Победа, победа! Фауста царь пропустил, кроме двух стихов: Да модная болезнь, она Недавно вам подарена. Скажите это от меня господину, который вопрошал нас, как мы смели представить пред очи его высокородия такие стихи! Покажите ему это письмо и попросите его высокородие от моего имени впредь быть учтивее и снисходительнее. Плетнев доставит (19) вам Сцену, с копией отношения Бенкендорфа. Если моск."овская" цензура все-таки будет упрямиться, то напишите мне, а я опять буду беспокоить государя императора всеподданнейшею (20) просьбою и жалобами на неуважение выс."очайшей" его воли. (21) 	Теперь обратимся к другому предмету. Вы хотите издать Уранию!!! et tu, Brute!!.. Но подумайте: на что это будет похоже? Вы, издатель европейского журнала в азиатской Москве, Вы, честный литератор между лавочниками литературы. Вы !...... Нет, вы не захотите марать себе рук альманашной грязью. У Вас много накопилось статей, которые не входят в журнал; но каких же? Quod licet Uraniae, licet тем паче М."осковскому" Вестнику; не только licet, но decet. Есть и другие причины. Какие? деньги? деньги будут, будут. Ради бога не покидайте Вестника; на будущий год обещаю Вам безусловно деятельно участвовать в его издании: для того разрываю непременно все связи с альманашниками обоих столиц. Главная ошибка наша была в том, что мы хотели быть слишком дельными; стихотворная часть у нас славная; проза м. б. еще лучше, но вот беда: в ней слишком мало вздору. Ведь верно есть у вас повесть для Урании? давайте ее в Вестник. К стати о повестях: они должны быть непременно существенной частию журнала, как моды у Телеграфа. У нас не то, что в Европе - повести в диковинку. Они составили первоначальную славу Карамзина; у нас про них еще толкуют. 	Ваша индейская сказка Переправа (22) в евр."опейском" журнале обратит общее внимание, как любопытное открытие учености, у нас тут видят просто повесть и важно находят ее глупою. Чувствуете разницу? Вестн."ик" Моск."овский" по моему беспристрастному, совестному мнению - лучший из русск. ж."урналов". В Т."елеграфе" похвально одно ревностное трудолюбие - а хороши одни статьи Вяземского - но зато за одну статью Вяземского в Тел."еграфе" отдам три дельные статьи М."осковского" Вестн."ика". Его критика поверхностна или несправедлива, но образ его побочных мыслей и их выражения резко оригинальны, (23) он мыслит, сердит и заставляет мыслить и смеяться: важное достоинство, особенно для журналиста! Если вы с ним увидетесь, скажите ему, что я пред ним виноват, но что все собираюсь загладить свою вину. Не знаю, увижу ли я Вас нынче; по крайней мере хочется зимою побывать в белокаменной. До свидания, милый и любезный. Весь ваш без церемоний.
 31 авг. Михайловское.
 	P. S. Еще слово: издание Урании, ей богу, может, хотя и несправедливо, повредить Вам (24) в общем мнении порядочных людей. Прочтите, что Вяз--"емский" сказал об альманахе издателя Благонамеренного; он совершенно прав. Публика наша глупа, но не должно ее морочить. Так точно как журнальный сыщик Сережа глуп, но не должно его наверное обыгрывать в карты. Издатель журн. должен все силы употребить, дабы сделать свой журнал как можно совершенным, а не бросаться за барышом. Лучше уж прекратить издание; но сие было бы стыдно. Говорю вам просто и прямо, потому что вас искренно уважаю. Прощайте. 	Стансы к царю им позволены, Песни о Стеньки не пропущены. (25)
 Адрес: В Москву. В Университетскую книжную лавку г-ну Ширяеву дл."я" дост."авления" М. П. Погодину.
 346. Алексей Н. Вульф, Анна Н. Вульф и Пушкин - А. П. Керн. 1 сентября 1827 г. Тригорское.
 "Алексей Н. Вульф:" 	Точно, милые мой друг, я очень давно к тебе не писал; главнейшая причина была та, что я надеялся ежедневно ехать в Пет"е"рб."ург", но теперь, когда я вижу, что сия желанная минута не так скоро приближится, я решил тебе снова напомнить обо мне. - Судьбе угодно, чтобы прежде, нежели я вступлю на опасную стезю честолюбия, я бы поклонился праху предков моих, как древние витязи севера, оставляя родину, беседовали на могилах своих отцов - коих в облаках блуждающие тени - прости, мой ангел, я было хотел себя сравнить с Оссиановыми героями и уже был на пути - но сестра, которая, стоя перед зеркалом, взбивала кудри, дала мне заметить, как хорошо у (26) ней [ле"вая"] правая (37) сторона взбита, и тем прервала полет моей фантазии, м
 "Анна Н. Вульф:" 	Не могу вытерпеть, чтоб не прервать его поэтического рассказа [за кото"рый"] и чтоб не сказать тебе, что ты обязана сему двум тарелкам орехов и яблоков с зернышками, которые он съел для вдохновенья et cela par sympathie en voyant dans ma lettre que tu mangeais du рвtй et lui mange des noisettes (38) et des pommes etc. etc. - "Алексей H. Вульф:" Ты видишь, что сестра не дает
 "Пушкин:" 	Анна Петровна, я Вам жалуюсь на Анну Николавну - она меня не цаловала в глаза, как вы изволили приказывать. Adieu, belle dame. 	 Весь ваш 	 Яблочный Пирог.
 "Алексей Н. Вульф:" равно как и А."лександр" П."ушкин" мне сказать тебе без дальних околичностей, что я на сих днях еду в Тверь а после, когда бог поможет, и к Вам, в Питер. Вот тебе покуда несколько слов, приехав в колыбель моей любви, я напишу тебе более. Здравствуй.
 1 сентб. 827 Тригорск. (27)
 	Распечатав пакет, ты найдешь на нем вид Тригорского, написанный А.."лександром" С."ергеевичем" П."ушкиным". Сохрани для потомства это доказательство обширности Гения, знаменитого поэта, обнимающего все изящное. (28)
 347. А. Х. Бенкендорфу. 10 сентября 1827 г. Опочка.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	С благоговением и благодарностию получил я чрез Ваше превосходительство отзыв государя императора. Почитаю за счастие во всем повиноваться высочайшей его воле. 	Что касается до моего дела с г. Ольдекопом, то я не осмелюсь вновь по оному беспокоить Ваше превосходительство. Вы изволили весьма справедливо заметить, что и там, где находятся положительные законы на счет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками. Но сие относится только к сочинениям древних или умерших писателей; если же допустить у нас, что перевод дает право на перепечатание подлинника, то невозможно будет оградить литературную собственность от покушений хищника. 	Повергая сие мое мнение на благоусмотрение Вашего превосходительства, полагаю, что в составлении постоянных правил для обеспечения литературной собственности вопрос о праве перепечатывать книгу при переводе, замечаниях или предисловии весьма важен. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 Опочка.
	1827 10 сентября
 348. П. А. Плетнев - Пушкину. 22 сентября 1827 г. Петербург.
 	Мне странно, что ты леность свою стараешься прикрыть благовидными причинами. "Не хочешь беспокоить часто Цензора". Это в сущности-то значит: лень приняться за поправку и переписку. Всего удивительнее противоречие между твоими желаниями и поступками. Денег хочется, да они и крайне тебе нужны. А сам ты ежедневно теряешь свой доход. Все спрашивают прежних поэм твоих и мелких стихотворений. Продать издание какому-нибудь книгопродавцу значит разделить с ним пополам свое имение. Одно средство остается: накопить нынешнею зимою побольше денег, да с будущей весны и приступить к хорошенькому новому изданию всех твоих стихотворений вместе, или по частям, в одном только формате и в каком-нибудь порядке постоянном, что будет полезно и для грядущих творений твоих. Ни что так легко не даст денег, как Онегин, выходящий по частям, но регулярно через два ила три месяца. Это уже доказано a posteriori. Он, по милости божией, весь написан. Только перебелить, да и пустить. А тут-то у тебя и хандра. Ты отвечаешь публике в припадке каприза: вот вам Цыганы; покупайте их! А публика, на зло тебе, не хочет их покупать и ждет Онегина, да Онегина. Теперь посмотрим, кто из вас кого переспорит. Деньги-то ведь у публики: так пристойнее, кажется, чтоб ты ей покорился, по крайней мере до тех пор, пока не набьешь своих карманов. Короче тебе скажу: твоих Цыганов ни один книгопродавец не берется купить: всякой отвечает, что у него их - дискать еще целая полка старых. Нуждаются только во второй главе Онегина, которая засела в Москве, а здесь ее все спрашивают. Итак, по получении сего письма, тотчас напиши в Москву, чтобы оттуда выслали все остальные экземпляры Онегина 2"-ой" главы в Петербург на имя Сленина (мне самому не-когда ездить в почтамт для получения посылок), а ко мне только бы за известие написали в особом письме, сколько послали имянно экз. к Сленину для верности моих с тобою счетов. 	В последний раз умаливаю тебя переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься и 5-ю, чтобы не с тонинькою тетрадкою итти к Цензору. Если ты это сделаешь, то отвечаю тебе и за долги твои и за доходы на год; а если еще будешь отговариваться и софийствовать, то я предам тебя на произвол твоей враждующей судьбе. Вспомни, что никогда не бывает столь обильной книжной жатвы, как накануне ро"ждества" (29) и нового года. А ты обеща"л" (29) тогда прислать. Нет, т"оропись "?"" (29) тебе пришлю и отпечата"нные экз." 3-ей, 4-ой и может быть, 5-ой главы Онегина с целым возом ассигнаций. Вообрази, что тебе надобно будет иметь уже капитал, когда ты и роман напишешь: иначе не на что будет его печатать. Это ведь не глава Онегина в два листика, где и в долг поверят бумагу, набор и печатание. Нет, потребуют все наличные денежки, а где нам их будет взять? У тебя и Годунов ростет для печати. А из каких доходов мы его отпечатаем? По всему видно, что для разных творений твоих, бесприютных и сирых, один предназначен судьбою кормилец: Евгений Онегин. Очувствуйся: твое воображение никогда еще не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную "гору" "?" (29) денег, как этот бесцен"ное золо"тое дно Онегин. Он "однако" "?" (29) не должен выводить "из терп"ения (29) публики своею ветренностию.
 	Барон очень хочет выпросить у тебя Стансы для Цветов.
 22 сент. 1827.
 349. Д. В. Давыдов - Пушкину. Конец сентября - первая половина октября 1827 г. Москва. (Отрывок) (30)
 мне писал племянник мой Владимир Петрович Давыдов, который учится в Эдинбурге, что он часто видится с Валтером-Скоттом и часто бывает у него в деревне. Что Валтер-Скотт долго его обо мне расспрашивал и показывал ему портрет мой, находящийся у него в кабинете. Это весьма польстило моему самолюбию, (31) и я написал Валтеру-Скотту благодарное письмо, на которое [в ответ он прислал виденное тобою его письмо] немедленно он отвечал. Сверх того он, - спустя несколько времени [он] прислал мне свой портрет с надписью [его руки]: Валтер Скотт, Денису Давыдову. Теперь я ему [пишу и на днях посылаю] пишу благодарное письмо за портрет, а между тем узнав, что он составляет себе кабинет разного оружия, [я] на днях посылаю ему курстанской (32) дротик, черкесской лук и стрелы и кинжал. Вот вся история моего знакомства с Валтер-Скоттом.
 350. А. Ф. Смирдину. 25 октября 1827 г. Петербург.
 Милостивый государь мой Александр Филипович, 	По желанию Вашему позволяю Вам напечатать вторично поэму мою Бахчисарайский фонтан числом тысячу экземпляров. 	Ваш покорный слуга 	 Александр Пушкин 25 октябрь 1827. С. Петербург.
 Адрес: Александру Филиповичу Смирдину
 351. Ф. В. Булгарину. Ноябрь (до 18) 1827 г. Петербург.
 	Напрасно думали вы, любезнейший Фаддей Венедиктович, чтоб я мог забыть свое обещание - Дельвиг и я непременно явимся к Вам с повинным желудком сегодня в 3 1/2 часа. Голова и сердце мое давно Ваши. А. Пушкин.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю Фаддею Венедиктовичу Булгарину.
 352. H. О., С. Л., А. С. и О. С. Пушкины - Л. С. Пушкину. 21 ноября 1827 г. Петербург.
 "Н. О. Пушкина:"
 St. Pйtersbourg, ce 21 novembre 1827. 	Quand, comment et ощ te trouvera cette lettre, je l'ignore, mon bon ami. C'est Бухмеер qui l'en charge, c'est lui qui a dit а Korff et а Semeka que tu te portais bien quand il a quittй Йrivane, mais puis-je кtre tout-а-fait tranquille n'ayant pas une ligne de ta main depuis le 5 (33) d'Aоыt. Assurймеnt tu nous aurais йсrit si tu le pouvais, mais pourquoi ne le peux-tu pas? il y a des occasions, les courriers ne font qu'aller et venir, je crains que tu ne sois malade, je ne cesse de prier Dieu pour toi, cher Lйоn, qu'il te conserve et que j'aie bientфt le bonheur de t'embrasser. As- tu rезu l'argent? j'esриre qu'il te parviendra а temps. Quant а nos lettres, nous ne te ferons pas languir, nous ne manquons aucune occasion et nous йсrivons souvent par la poste. C'est tout ce que je puis te dire pour le moment, ton silence me tourmente au-delа de toute expression, ce tourment ne peut se terminer que par la lecture de ta lettre que j'attends avec une impatience dont tu peux t'en faire une idйе, tu sais combien tu m'es cher et ce que je souffre de n'avoir pas de tes nouvelles. 	Adieu, mon bien bon ami, mon cher Lйоn, je te serre contre mon c-ur, ta sur et ton frиre t'embrassent.
 "C. Л Пушкин:" 	Je n'ose plus, mon bon ami, esрйrer d'avoir une lettre de toi - je crains toujours que tu ne sois malade et malgrй les nouvelles rassurantes que l'on nous a donnйеs, je crains que cela ne soit simplement pour nous tranquilliser. Il y a plus d'un mois que je t'ai envoуй par la poste au nom de M-r Раевский 2000 r., j'ignore si tu les a rезus. Au mois d'Aоыt aprиs ta lettre, je t'avais envoуй par M' Oppermane 500 r., je n'ai pas eu de rйроnse, mais c'est surtout ta santй qui m'inquiиte. Il y a quelque temps que j'ai lu le Voyage en Gйоrgie par Gamba: les dйtails seuls des routes m'on fait frissonner. - S'il arrive encore un courrier sans apporter de tes nouvelles, je ne saurai que penser. Je tremble de m'arrкter а cette idйе - tu sais comme je suis, et actuellement je ne manque pas de raisons de m'inquiйter а ton sujet. Adieu, je t'embrasse bien tendrement et de tout mon c-ur. Je prie Dieu tous les jours et а chaque instant du jour pour ta conservation. - Alexandre est chez nous et t'embrasse. - Хамеков que j'ai rencontrй ce matin t'embrasse. Adieu! Sois heureux et surtout porte-toi bien.
 "A. С. Пушкин:" 	Dites а Rajevsky qu'il m'йсrive (34) а l'adresse de mon риre. Vous eussiez dы faire de мкме.
 "О. С. Пушкина:" 	Et moi, que vous dirai-je, mon bon ami? Rien ne se fait de nouveau ici, si non qu'on attend une troupe Italienne avec la plus vive impatience. On prйtend qu'elle surpassera celle de Moscou. En attendant nous avons une augmentation assez considйrable en fait d'acteurs franзаis [qui] M-r Bras, le couple Chardon, M-r Paul, pour la coмйdie et une d-le Bertrand pour les ballets. Je n'ai pas encore vu le monde, mais c'est charmant dit-on et je le crois trиs fort. Le spectacle franзаis est plus frйquentй que jamais et on ne trouve que 3 loges а louer. Voilа des nouvelles thйвtrales que je te donne. Pour le reste sыrement tu es encore [plus] instruit - par une certaine Personne.
 353. П. А. Вяземский - Пушкину. 22 ноября 1827 г. Москва.
 22-го ноября. Москва. 	Получишь ты письмо мое от Малышева, хорошего мне приятеля и доброго человека. Полюби его, если можешь любить кого-нибудь, и дай ему стихов своих: он скажет тебе для чего. Ты, пострел, хотя раз рванул бы на меня с отъезда или плюнул из колодца семейной слюни. Пиши хотя к жене моей, ей в скуке уединения письмо твое будет лакомством. Она бедная была в большом страхе и горе: Павлуша лежал в кори, но теперь ему, слава богу, лучше. Вот ее адресс: в Пензе для доставления в Село Мещерское. А вместе и мой, потому что в конце месяца еду к ней. Отвечай мне туда. В конце января думаю быть у Вас. Что наш Современник пойдет ли со временем? У нас здесь Аксаков, глупейший из современников, с которым ничего писать нельзя. Он поступает с нами, как поступил с Филоктетом Лагарпа, то есть бьет лежачих. Ты счастлив, твой цензор дает тебе дышать и режет только Аббас-Мирзу в горах и жжет Ибрагима на море. Мне хочется иногда просить тебя подпустить в свой жемчуг мои буски для свободного пропуска. Я вчера обедал у дяди твого: он умиленным и потеющим взором указывал нам на Маргариточку свою, играющую на фортепиано. Кстати! Часто ли обедаешь дома, то есть в недрах Авраама? Сделай милость, обедай чаще. Серг."ей" Львов."ич" верно в брата хлебосол и любит кормить. Родительскою хлеб-солью надобно дорожить. Извини мне, что даю тебе совет, но ты знаешь, как я люблю тебя. 	Мой сердечный поклон и лобзание в руку Ольге Сергеевне. Жива ли наследственная шаль ее? А что делает наша друг? Ольга Сергеевна видно разбогатела: она хотела быть в переписке со мною, когда не имела денег для абонирования в библиотеке чтения, а ныне уже не добивается переписки со мною. Кланяйся от меня Дельвигу, Плетневу. Не стыдно ли тебе, пакостнику, обедать у Булгарина? Не лучше ли обедать в недрах Авраама? 	Обнимаю тебя.
 354. С. А. Соболевскому. Ноябрь (после 10) 1827 г. Петербург.
 	Безалаберный! полно тебе писать глупости Анне Петровне; напиши мне слово путное. Где Онег."ина" 2 часть? здесь ее требуют, остановилась за нее продажа и других глав. А кто виноват? ты, живот, Калибан etc. - еще слово: ты перевелся на Трубецкого, а он терпел, терпел целый месяц - а как стало невтерпеж, пристал ко мне внезапно: давай денег! - денег - а где их взять? - Что Ваши, т. е. Наши? Погодин мне писал, а я виноват весь изленился, не отвечал еще и не послал стихов - да они сами меня обескуражили. Здесь в П."етер" Б."урге" дают мне (а la lettre) 10 рублей за стих - а у Вас в Москве - хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу. Да еще говорят: Он богат, чорт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами, находящимися в руках Сергея Львовича.
 	 А. П.
 	Баронесса тебе кланяется - и цалует нежно.

 Адрес: Соболевскому.
 355. П. А. Осипова - Пушкину. Ноябрь (?) 1827 г. Тригорское. (Отрывок) (35)
 le nouvel an, vous vous reposerez - et puis vous volerez de nos bras - а des nouvelles jouissances а des nouveaux plaisirs - а une nouvelle Gloire. Adieu je baise vos beaux yeux que j'aime tant. (36) P. O.
 	 Послание к няне Васильевна мой свет, забуду ль я тебя? В те дни как сельскую свободу возлюбя, Я покидал для ней и славу и науки, И немцев, и сей град профессоров и скуки - Ты, благодатная хозяйка сени той - Где Пушкин, не сражен суровою судьбой, Презрев людей, молву, их ласки, их измены, Священодействовал при олтаре Камены - Всегда, приветами сердечной доброты Встречала ты меня, мне здраствовала ты, Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета, Когда я навещал великого поэта И мне сопутствовал приятель давний твой, Ареевых наук питомец молодой! Как сладостно твое святое хлебосольство Наш баловало вкус и жажды своевольство! С каким радушием - красою древних лет, Ты набирала нам затейливый обед! Сама и водку нам и брашно подавала, И соты, и плоды, и вина уставляла На милой тесноте старинного стола! - Ты занимала нас, добра и весела - Про стародавних бар пленительным рассказом, Мы удивлялися почтенным их проказам, Мы верили тебе - и смех не прерывал Твоих бесхитренных суждений и похвал, Свободно говорил язык словоохотный! - И легкие часы летели беззаботно!
 Адрес: А. Пушкину, где он найдется.
 356. M. П. Погодину. Около (не позднее) 17 декабря 1827 г. Петербург.
 	Теперь я должен перед вами зело извиняться за долгое молчание. - Непонятная, неотразимая, неизъяснимая лень мною овладела, это еще лучшее оправдание мое. Посылаю вам Туманск."ого" (кроме Голубые глаза, взятые для Д."ельвига"), Отр."ывок" из Онегина и Стансы пропущенные - на днях пришлю Москву и др. Извините меня перед Калайдовичем; у меня чисто ничего не осталось после здешней альманашной жатвы, а писать еще некогда. 	 Весь ваш А. П.
 	Я не лишен прав гражданства и могу быть цензорован нашею цензурою, если хочу, - а с каждым нрав"оучительным" четверост."ишием" я к высшему цензору не полезу - скажите это им.
 357. С. А. Соболевскому. Декабрь 1827 г. (?) Петербург.
 	Если бы ты просто написал мне, приехав в Москву, что ты не можешь прислать мне 2-ю главу, то я без хлопот ее бы перепечатал. Но ты все обещал, обещал - и благодаря тебя во всех книжных лавках продажа 1-ой и 3-й гл. остановилась. Покорно благодарю. - 	Что из этого следует? 	Что ты безалаберный. 	Что ты Ольдекопничаешь и Воейковствуешь, перепечатывая нас образцовых Великих людей - Мерзлякова, двух Пушкиных, Великопольского, Подолинского, Полевого и проч. 	Хорош!
 Адрес: Sobolevsky.
 358. А. Бальш - Пушкину. Май 1821 г. - июнь 1823 г. Кишинев или около 10 сентября 1826 г. - 1827 г. Москва - Петербург.
 	Comment faire pour vous trouver? 	 A. Balsch.
 Примечания
 (1) прорвано (2) переделано из Цыгане (3) цифры не очень разборчивы, м. б. это 35 и 30 (4) на обороте, под адресом (5) нижняя часть листка с датой и сноской отрезана (6) сперва начал: пок"орнейшей" (7) переделано из не любит (8) переделано из уведомления (9) переделано из за (10) конца письма не сохранилось (11) на почтовом штемпеле: 19 апреля (12) переделано из Голове (13) переделано из твой (14) переделано из твои (15) прорвано. (16) переделано из Отрывки (17) сперва было начато: Глубоких чувств (18) переправлено из мало-душно (19) переделано из достанет (20) переделано из всеподданейшей (21) на неуважение выс. его воли вписано (22) Переправа вписано (23) переделано из оригинален (24) Вам вписано (25) последняя фраза сбоку первой страницы (26) у переделано из ее (27) последние две фразы и дата приписаны поперек первой страницы (28) последний абзац поперек второй страницы (29) кусок листка оторван (30) начала письма не сохранилось (31) переделано из мое самолюбие (32) переделано из курстанскую (33) переделано из 6 (34) переделано из m'йсrivent (35) первая половина письма не сохранилась (36) que j'aime tant вписано.
 (37) (ошибся, левая) (38) "Алексей Н. Вульф:" кои для меня столь же вкусны, как для тебя пироги яблочные
 ПЕРЕПИСКА 1828
 359. П. А. Осиповой. 24 января 1828 г. Петербург.
 	Je suis si honteux, Madame, d'avoir йtй si longtemps sans vous йсrire, que j'ose а peine prendre la plume: ce n'est que le souvenir de votre amitiй, souvenir qui me sera йternellement dйlicieux, et l'assurance que j'ai de l'indulgence de votre bontй, qui m'enhardissent encore aujourd'hui. Delvig, qui abandonne ses fleurs pour des йрines diplomatiques, vous parlera de notre existence а Pйtersbourg. Je vous avoue que cette existence est assez sotte, et que je brыle de la changer de maniиre ou d'autre. Je ne sais si je viendrai encore а Михайловское. Cependant c'еыt йtй mon dйsir. Je vous avoue, Madame, que le bruit et le tumulte de Pйtersbourg m'est devenu tout а fait йtranger - je les supporte avec impatience. J'aime mieux votre beau jardin et le joli rivage de la Сороть. Vous voyez, Madame, que mes gоыts sont encore pойtiques malgrй la vilaine prose de mon existence actuelle. Il est vrai qu'il est difficile de vous йсrire et de n'кtre pas pоиte. 	Agrйеz, Madame, l'assurance de mon respect et de mon entier dйvouement. Je salue de tout mon c-ur toute votre charmante famille. Comment se trouve M-lle Euphrosine de son sйjour а Torjok? et y fait-elle beaucoup de conquкtes? 	 A. P. 24 Janv.
 Адрес: Madame Ossipof.
 360. E. M. Хитрово. 6 февраля 1828 г. Петербург.
 	Que vous кtes aimable d'avoir songй а consoler de votre souvenir l'ennui de ma rйсlusion. Toute sorte d'embarras, de chagrins, de dйsagrймеnts etc., m'avaient tenu plus que jamais йloignй du monde, et ce n'est que malade moiмкме, que j'ai appris l'accident de M-lle la Comtesse. Arnt a eu la bontй de m'en donner des nouvelles et de me dire qu'elle allait beaucoup mieux. Dиs que mon йtat me le permettra, j'esриre, Madame, avoir le bonheur de venir de suite vous prйsenter mes respectueux hommages, en attendant je m'ennuie, sans avoir мкме la distraction d'une souffrance physique. 	 Lundi 	 Pouchkine.
 	Je prends la libertй, Madame, de vous envoyer la 4 et 5 partie d' Oнегин, qui viennent de parаоtre; je souhaite de bien bon c-ur qu'elles vous fassent sourire.
 Адрес: Madame Madame Hitrof.
 361. E. M. Хитрово. 10 февраля 1828 г. Петербург.
 	Un aussi triste malade que moi ne мйrite guиre d'avoir une s-ur grise aussi aimable que vous, Madame. Mais je suis (1) bien reconnaissant de cette charitй toute chrйtienne et toute charmante. Je suis charмй que vous protйgiez mon ami Онегин; votre remarque critique est aussi juste que fine, comme tout ce que vous dites; je me serais empressй d'en venir recueillir d'autres, si je ne boitais encore un peu, et si je ne craignais les escaliers. Jusqu'а prйsent je ne me permets que le rez de chaussйе. 	Daignez recevoir, Madame, l'hommage de ma reconnaissance et de ma parfaite considйration. 	 Vendredi. 	 Pouchkine.
 Адрес: A Madame Madame Hitrof.
 362. M. П. Погодин - Пушкину. 14 февраля 1828 г. Москва. С ответными замечаниями Пушкина. 19 февраля 1828 г. Петербург.
 	Третий нумер выйдет завтра, и только из великого [п"очтения""?"] личного (без всяких отношений) (2) моего почтения к Пушкину я не печатаю следующего объявления, - чтоб не употребить имени его всуе. Процензуруйте прежде, - прибавьте и убавьте, что вам угодно: 	В 17 • Сев."ерной" Пчелы перепечатано стихотворение Москва, помещенное в 1 • Мос."ковского" Ве"стник"а, [с следу"ющим"]. "В одном журнале, говорят издатели, сей отрывок напечатан был с непростительными ошибками. По желанию (?) почтенного автора помещаем оный с поправками в Сев."ерной" Пчеле. - Повторение стихов А. С. Пушкина (NB с его позволения, NB?) никогда не может быть излишним". 	Стихотворение Москва сам Пушкин продиктовал мне в бытность мою в Петербурге, потом дал мне свою черную тетрадь для поверки, и - наконец я показал ему свою копию. - Каково же было мое удивление, когда после всего этого нашли в нем еще какие-то (3) непростительные ошибки! Я вооружился терпением и стал сличать,- что же нашел? 	Вместо Финмуша в М."осковском" В."естнике" напечатано Флимуш.* 	Между третьею и четвертою строфою поставлены знаки пропуска.** 	Сани вместо дрожки, магазины моды без запятой и наконец [о] Петровна с именем.***
 	И такие опечатки гг. издатели называют (4) непростительными, и не совестятся перепечатывать из-за них сотни стихов! - Не угодно ли попросить теперь позволения у почтенного автора перепечатать все его сочинения, потому что они все напечатаны с такими ошибками. - Может быть он и согласится.- 	 М. П.
 	"Замечание Пушкина:" 	Это слишком сериозно. См. замечание изд."ателя" Моск."овского" Вестн."ика" о замечании Изд."ателя" М."осковского" Тел."еграфа" (М."осковский" В."естник" 1828 • 2). Вот как должно их доезжать!
 ---- 	* Об этой одной букве, которую не разобрал мой сотрудник, надзиравший за печатанием в мое отсутствие, (5) я писал особливое письмо к автору - доказательство, как я [стар"аюсь"] дорожу стихами Пушкина. Изд. (6) 	** Об них автор сказал мне поздно, и письмо мое дошло в Москву, когда нумер был уже отпечатан. (5) 	*** Все это,* (6) утверждаю смело, (7) напечатано в Мос."ковском" Вест."нике", как было в рукописи автора.
 	"Замечание Пушкина:" 	* а Флимуш проклятый? а Магазины, Моды?
 363. А. А. Дельвиг - Пушкину. Около(не позднее)18 февраля 1828 г. Харьков.
 	Ваше Поэтическое (8) высокопревосходительство, честь имею донести вам, что я уже 10 дней нахожусь в г. Харькове. Где непрестаю говорить об вас с г.г. професорами, судящими о[б] вас по рекомендации Фадея Венедиктовича. Наприм. слышал я от них, что вышепомянутая персона ставит Цыганов выше всех произведений европейских муз. Горько мне было молчать, но подумав, что великие тени Гомера, Данте и Шекспира сами могут за себя говорить, (9) оставил я намерение возражать (10) противу сего афоризма. При том же помыслил: да будет Булгарин пророком хотя во граде Харькове и да скажет он, услыша, как здесь верят в слова его: "веры такой и в Израиле не обретох". - Проезжая первопрестольный град Москву, ходил я на поклонение к поклоняемому и славимому Ивану Ивановичу Дмитриеву и приложился к мощам преподобного дядюшки вашего. Почтенные братья князь Петр и Евгений представили меня всей низшей братии московской. Видел я поющих, вопиющих, взывающих и глаголющих. Шевырев пел, вопиял и взывал, но не глаголил; гнев противу Северной Пчелы носил его на крилиях ветра, он не касался до земли, разве изредка носками сапожными. Раич благоухал анисовою водкою и походил на отпущенника или на домового пииту. Хвалился милостию Вашею и проч. Благослови, святый Александр, брата младшего твоего Антония и посети будущие Северные Цветы его духом животворящим, яко же посещал их прежде. Здравие и долгоденствие желает тебе, брат любезнейший, твой Дельвиг и супруга его - София.
 Адрес: Его высокоблагородию Николаю Ивановичу Павлищеву. В С.Петербург. На Владимирской улице, в доме Кувшинникова. Доставьте А. С. Пушкину. 	"Приписка другой рукой:" М."алой" Морской д. Колержи в трактир Париж.
 364. M. П. Погодину. 19 февраля 1828 г. Петербург.
 	Вы всеконечно правы, и угадали, что я в примечании Булгарина совсем не участвовал - ни делом, ни словом, ни согласием, ни ведением. Когда б я видел его корректуру, то верно б уж [его] не пропустил выходку, которая так Вас беспокоит. Печатайте ваше возражение, если Вы думаете, что Сев."ерная" Пч."ела" того стоит - а я не вмешиваюсь, ибо мое правило: не трогать чего знаете. Впроччем, здесь никто не заметил замечания. 	О герой Шевырев! О Витязь Великосердый!- подвизайся, подвизайся! - А вы, любезный Михайло Петрович, утешьтесь, и, как говорит Тредьяковский, плюньте на суку Сев."ерную" Пчелу. 	 19 февр. 	На днях пришлю вам прозу - да Христа ради, не обижайте моих сирот-стишонков опечатками и т. под. 	Шевыреву пишу особо. Грех ему не чувствовать Баратынского - но бог ему судья.
 365. С. А. Соболевскому. Вторая половина февраля 1828 г. Петербург.
 	Безалаберный! 	Ты ничего не пишешь мне о 2100 р. мною тебе должных, а пишешь мне о M-de Kern, которую с помощию божией я на днях "- - -". - Вот в чем дело: хочешь ли оную сумму получить с Моск."овского" Вес."тника" - узнай, в состоянии ли они мне за нынешний год выдать 2100? и дай ответ - если нет, то получишь их с Смирдина в разные сроки. Что, душа моя Калибан? как это тебе нравится? Пиши мне о своих делах и планах. Кто у вас производит, кто потребляет? Кто этот Атенеической [дурак] Мудрец, который так хорошо разобрал IV и V главу? Зубарев? или Ив."ан" Савельич? Я собирался к Вам, мои милые, да не знаю, попаду ли: во всяком (11) случае в П."етер"Б."урге" не остаюсь.
 366. Е. А. Баратынский - Пушкину. Конец февраля - начало марта 1828 г. Москва.
 	Давно бы я писал к тебе, милый Пушкин, ежели бы знал твой адрес и ежели бы не поздно пришла мне самая простая мысль написать: Пушкину в Петербург. Я бы это наверно сделал, ежели б отъезжающий Вяземский не доставил мне случай писать к тебе - при сей верной оказии. В моем Тамбовском уединении я очень о тебе беспокоился. У нас разнесся слух, что тебя увезли, а как ты человек довольно увозимый, то я этому поверил. Спустя некоторое время я с радостью услышал, что ты увозил, а не тебя увозили. Я теперь в Москве сиротствующий. Мне, по крайней мере, очень чувствительно твое отсутствие. Дельвиг погостил у меня короткое время. Он много говорил мне о тебе: между прочим передал мне одну твою фразу, и ею меня несколько опечалил. - Ты сказал ему: "Мы нынче не переписываемся с Баратынским, а то бы я уведомил его" - и проч. - Неужели, Пушкин, короче прежнего познакомясь в Москве, мы стали с тех пор более чуждыми друг другу? - Я, по крайней мере, люблю в тебе по-старому и человека, и поэта. 	Вышли у нас еще две песни Онегина. Каждый о них толкует по своему: одни хвалят, другие бранят и все читают. Я очень люблю обширный план твоего Онегина; но большее число его не понимает. Ищут романической завязки, ищут обыкновенного и разумеется не находят. Высокая поэтическая простота твоего создания кажется им бедностию вымысла, они не замечают, что старая и новая Россия, жизнь во всех ее изменениях проходит перед их глазами, mais que le diable les emporte et que Dieu les bйnisse! Я думаю, что y нас в России поэт только в первых незрелых своих опытах может надеяться на большой успех. За него все молодые люди, находящие в нем почти свои чувства, почти свои мысли, облеченные в блистательные краски. Поэт развивается, пишет с большою обдуманностью, с большим глубокомыслием: он скучен офицерам, а бригадиры с ним не мирятся, потому что стихи его все-таки не проза. Не принимай на свой счет этих размышлений: они общие. Портрет твой в Северных Цветах чрезвычайно похож и прекрасно гравирован. Дельвиг дал мне особый оттиск. Он висит теперь у меня в кабинете, в благопристойном окладе. Василий Львович пишет романтическую поэму. Спроси о ней у Вяземского. Это совершенно балладическое произведение. Василий Львович представляется мне Парнасским Громобоем, отдавшим душу свою романтическому бесу. Нельзя ли пародировать балладу Жуковского? Между тем прощай, милый Пушкин! Пожалуйста, не поминай меня лихом.
 367. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 5 марта 1828 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Государь император изволил повелеть мне объявить Вам, милостивый государь, что он с большим удовольствием читал Шестую главу Евгения Онегина. 	Что же касается до стихотворения Вашего, под заглавием: "Друзьям", то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано. 	Препровождая при сем рукописи сих двух сочинений, из коих первая скреплена надлежащим образом в III Отделении собственной его императорского величества канцелярии, имею честь быть с совершенным почтением и искреннею преданностию, милостивый государь, ваш покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 945. 5 марта 1828. Его высокоблагородию А. С. Пушкину.
 368. А. X. Бенкендорфу. 5 марта 1828 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	Позвольте мне принести Вашему превосходительству чувствительную мою благодарность за письмо, которое удостоился я получить. 	Снисходительное одобрение государя императора есть лестнейшая для меня награда, и почитаю за счастие обязанность мою следовать высочайшему его соизволению. 	С чувством глубочайшего почитания и сердечной преданности честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 5 марта 1828. С. П. Б.
 	Осмеливаюсь беспокоить Вас покорнейшей просьбою: лично узнать от Вашего превосходительства будущее мое назначение.
 369. П. А. Осиповой. Около (не позднее) 10 марта(?) 1828 г. Петербург.
 	Je prends la libertй de vous envoyer les 3 derniers chants d' Oнегин je souhaite qu'ils puissent мйriter votre approbation. J'y joins un exemplaire pour M-lle Euphrosine, en la remerciant beaucoup de la rйроnse laconique qu'elle a daignй faire а ma question. Je ne sais, Madame, si j'aurai le bonheur de vous voir cette annйе; on dit que vous vouliez venir а Pйtersbourg. Est-il vrai? cependant je compte toujours sur le voisinage de Trigorsk et de Зуево. Le sort aura beau faire, il faudra bien qu'а la fin nous nous rйunissions sous les sorbiers de la Сороть. Agrйеz, Madame, vous et toute votre famille, l'assurance de mon respect, de mon amitiй, de mes regrets et de mon parfait dйvouement.
 370. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 10 марта 1828 г. Петербург.
 	Генерал-адъютант Бенкендорф, свидетельствуя совершенное свое почтение Александру Сергеевичу, покорнейше просит его пожаловать к нему, завтрашнего числа, в воскресение, в 4 часу по полудни.
 • 1052. 10 марта 1828. Его высокобл."агородию" А. С. Пушкину.
 371. П. А. Катенин - Пушкину. 27 марта 1828 г. Шаево.
 	Посылаю тебе, любезнейший Александр Сергеевич, множество стихов, и пылко желаю, чтоб ты остался ими доволен, как поэт и как приятель. Во всяком случае, прошу мне сообщить свое мнение просто и прямо, и признаюсь, что я даже более рад буду твоим критическим замечаниям, нежели общей похвале. И повесть и приписка деланы во-первых для тебя, и да будет над ними твоя воля, то есть ты можешь напечатать их когда и где угодно; я же ни с кем из журналистов и альманахистов знакомства не вожу. Теперь только принужден был обратиться к Погодину (не зная даже как его зовут), чтобы через него отыскать тебя. Сделай дружбу, извини меня перед ним s'il se formalise, да во избежание подобного впредь пришли мне свой адрес; мой же Костромской губернии в город Кологрив. Я читал недавно третью часть Онегина и Графа Нуллина: оба прелестны, хотя без сомнения Онегин выше достоинством. Как твой портрет в Северных Цветах хорош и похож: чудо! Что ты теперь поделываешь? верно что-нибудь веселее, чем я, который то и знаю, что долги плачу: какая тоска! К слову о тоске, ради бога поскучай и ты немножко, чтобы меня и еще кое-кого одолжить; я ведь тебя слишком уважаю, чтобы считать в числе беспечных поэтов, которые кроме виршей ни о чем и слушать не хотят. Не льзя ли тебе справиться о неком Афанасие Петровиче Тютчеве, полковнике и командире второго учебного карабинерного полка? не льзя ли его лично, или через другого, отыскать и допросить: получил ли он мое письмо и что он долго не отвечает? Совестно мне отчасти затруднять тебя делом, которое до тебя не касается, но что делать? неволя; теперь у меня в Москве ни души знакомой нет. Встречаешься ли ты с Шаховским? что он делает? каков тебе кажется его Аристофан? по мне, в нем точно есть много вещей умных и хороших; но зачем наш князь пускается в педантство? право, совестно за него. Случилось ли тебе видеть новое театральное учреждение? оно достойно стоять рядом с новым цензурным уставом: кажется, нарочно для того сочинено, чтобы все х до последнего отвадить от охоты писать для театра; за себя по крайней мере я твердо ручаюсь. О варвары, полотеры придворные, враги всего русского и всего хорошего! Прощай, умница; да вспомни обо мне: ведь не похвально так приятелей забывать. Весь твой
 Павел Катенин. Шаево. Марта 27-го. 1828.
 372. И. Е. Великопольскому. Конец марта 1828 г. Петербург.

 Любезный Иван Ермолаевич. 	Булгарин показал мне очень милые ваши стансы ко мне в ответ на мою шутку. Он сказал мне, что цензура не пропускает их, как личность, без моего согласия. К сожалению, я не мог согласиться.

	Глава Онегина вторая 	 Съезжала скромно на тузе,
 и ваше примечание - конечно личность и неприличность. И вся станса недостойна вашего пера. Прочие очень милы. Мне кажется, что вы немножко мною недовольны. Правда ли? По крайней мере отзывается чем-то горьким ваше последнее стихотворение. Неужели вы захотите со мною поссориться не на шутку и заставить меня, вашего миролюбивого друга, включить неприязненные строфы в 8-ю гл."аву" Онегина? NВ. Я не проигрывал 2-й главы, а ее экземплярами заплатил свой долг, так точно как вы заплатили мне свой родительскими алмазами и 35-ю томами Энциклопедии. Что если напечатать мне сие благонамеренное возражение? Но я надеюсь, что я не потерял вашего дружества и что мы при первом свидании мирно примемся за карты и за стихи. Простите. Весь ваш А. П.

 Адрес: Евгению Абрамовичу Баратынскому, в Чернышевском переулке, в доме Энгельгарда, в Москве. Пр."ошу" дост."авить" И. Е. Великопольскому.
 373. M. Риччи - Пушкину. Март - первая половина апреля 1828г. Москва.
 	Depuis quelque temps, aimable M-r Pouchkin, je me suis adonnй а un des flйаux (au dire de Byron) des йсrivains, (12) а la traduction. Votre grand talent ne pouvait pas m'йсhapper, aussi je vous envoie un petit йсhantillon de la maniиre dont je vous estropie. 	Йсrivez-moi ce que vous en pensez, et si vous me trouvez plus fidиle que vous en amour, soyez assez bon pour m'indiquer les piисеs ou fragments que vous voudriez voir passer dans notre langue. Ce qui vous rendrait adorable а mes yeux, ce serait de m'envoyer quelques morceaux de votre Boris Godounoff, que je ne confierai а personne. Mad-me la P-sse Zйnйide a envoуй а M-r Kasloff une Ode de Derjavin traduite par moi. Vous me feriez grand plaisir d'y jeter les yeux, et de m'en parler sans phrases. Mon йditeur, toujours la P-sse Zйnйide, veut absolument vous faire connаоtre deux piисеs de vers de mon cru, que le P-ce Abalienski recevra d'elle. Si Onйghin-Boyan- Pouchkin veut arracher un moment а son dolce far niente (ce qui ne l'emрксhe pas de faire beaucoup) - en ma faveur, je lui en serai bien reconnaissant. 	Votre tout dйvouй 	 Ricci.

 "Приложение:"
 Il Genio Malefico. Nei di che nuovi eran per me beato 	De l'esistenza i moti, e il dolce incanto 	D'un guardo, e della selva il fremer grato, 	De l'usignuolo ed il notturno canto; Allor quando i sublimi sentimenti, 	La libertа, la gloria, l'amore, 	E de l'arti gli inspiratori accenti 	Fluire il sangue fean con tanto ardore: L'ore de la speranza, e del diletto 	D'angoscioso oscurando e pronto allarme, 	Allor tal genio di malizia infetto 	Occultamente diessi a visitarme. Fu il nostro incontro ognor tristo ed acerbo; 	L'amaro suo sorriso, e lo suo fosco, 	E strano sguardo, il velenoso verbo 	[Mi versavan nel sen] Versavanmi nel cuor gelido tosco. D'inesausta calunnia traboccante 	La providenza lo suo ardir tentava; 	Illusion lo di beltа brillante 	Era per el; l'inspirazion spregiava. Ad amor non credeva, a libertate; 	Su la vita volgea maligni i rai; 	E di natura ne l'immensitate 	Ei nulla benedicer voile mai.
 374. A. X. Бенкендорфу. 18 апреля 1828 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	По приказанию Вашего превосходительства, являлся я сегодня к Вам, дабы узнать решительно свое назначение, но меня не хотели пустить и позволить мне дожидаться. 	Извините, Ваше превосходительство, если вновь осмеливаюсь Вам докучать, но судьба моя в Ваших руках, и Ваша неизменная снисходительность ободряет мою нескромность. 	С истинным, глубочайшим (13) почтением и сердечной преданностию, честь имею быть Вашего превосходительства милостивый государь покорнейшим слугою, 	 Александр Пушкин. 18 апреля
 Адрес: Его превосходительству милостивому государю Александру Христофоровичу Бенкендорфу.
 375. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 20 апреля 1823 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Я докладывал государю императору о желании Вашем, милостивый государь, участвовать в начинающихся против турок военных действиях; его императорское величество, приняв весьма благосклонно готовность Вашу быть полезным в службе его, высочайше повелеть мне изволил уведомить Вас, что он не может Вас определить в армии, поелику все места в оной заняты и ежедневно случаются отказы на просьбы желающих определиться в оной; но что он не забудет Вас и воспользуется первым случаем, чтобы употребить отличные Ваши дарования в пользу отечества.- 	Сообщая Вам, милостивый государь, сие высочайшее решение, имею честь быть с совершенным почтением и искреннею преданностию, милостивый государь, покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 1603. 20. Апреля 1828. Его высокоблагор"оди"ю А. С. Пушкину etc. etc.
 376. A. X. Бенкендорфу. 21 апреля 1828 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	Искренне сожалея, что желания мои не могли быть исполнены, с благоговением приемлю решение государя императора и приношу сердечную благодарность Вашему превосходительству за сниходительное Ваше обо мне ходатайство. 	Так как следующие 6 или 7 месяцев остаюсь я вероятно в бездействии, то желал бы я провести сие время в Париже, что, может быть, в последствии мне уже не удастся. Если Ваше превосходительство соизволите мне испросить от государя сие драгоценное дозволение, то вы мне сделаете новое, истинное благодеяние. 	Пользуюсь сим последним случаем, дабы испросить от Вашего превосходительства подтверждения данного мне Вами на словах позволения: вновь издать раз уже напечатанные стихотворения мои. Вновь поручая судьбу мою великодушному Вашему ходатайству, с глубочайшим почтением, совершенной преданностию и сердечной благодарностию, честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства всепокорнейший слуга. Александр Пушкин.
 С. П. б. 1828 21 апреля.
 377. П. А. Вяземский и Пушкин - В. Ф. Вяземской. 21-22, 23, 24 и 26 апреля 1828 г. Петербург.
 "П. А. Вяземский:" 	Слава богу и Горголи, ты на месте, дома без беды. Хорошо же ты загулялась. Если ты прожила 12 дней в Пензе, то я могу прошататься 12 месяцев; во-первых я муж, а ты жена, следовательно, мне все равно, а тебе почти ничего, после этой причины другие не нужны. А смерть хочется, приехав, с Вами поздороваться и распроститься, возвратиться в июне в Петербург и отправиться в Лондон на пироскафе, из Лондона недели на три в Париж, а в августе месяце быть снова у твоих Саратовских прекрасных ножек, смотри же у твоих, а не у ножек умытых. Вчера были мы у Жуковского и сговаривались пуститься на этот Европейский набег: Пушкин, Крылов, Грибоедов и я. Мы можем показываться в городах как Жирафы, или Осажи - не шутка видеть четырех русских литтераторов. Журналы верно говорили бы об нас. Приехав домой, издали бы мы свои путевые записки: вот опять золотая руда. Право можно из одной спекуляции пуститься на это странствие. Продать заранее ненаписанный манускрипт своего путешествия которому-нибудь книгопродавцу, или например Полевому, деньги верные. Не так ли, моя сударушка? Рассудок, или лучше сказать любовь моя к тебе держит меня за полу, а "----" (14) и ноги так и зудят. В два месяца собрать воспоминаний на десять лет, материалов на два тома in-8. Да это клад карманный и сердечный. Вы видно очень поладили с Горголи. Он сюда пишет о тебе старухе Вяземской, у которой был я сегодня и видел красный-день Завадовскую. У нее видел я и Голицыну, la princesse Michel, la princesse de Charenton, бывшую Шувалову. Она меня позвала к себе на вечер и мне жаль, что я с нею поздно познакомился. У нее (15) мне очень понравилось. Она презабавная и преживая, молодая хозяйка Голицына - Балк очень мила, другая Голицына - Суворова также показалась мне, или только послышалась очень мила и приветлива. Я с нею не знаком. Встретил я там Юсупову, саратовскую Голицыну, которая на лето едет в Ревель. Он выезжает в четверг, если не солжет, возьмет от меня несколько посылок. Хор ош Ваш Сабуров. Я нарочно заезжал к нему, оставил записку, прося его дать мне знать когда поедет, и он уехал, не сказавшись мне. Ты меня раззорила своими покупками, тем более, что покупая для тебя твои перкали, бук-муселины, соблазнился и я, и накупил для себя разной дряни. Слава богу, свадьба в пятницу, то есть, 27-го. Мне душно здесь, я в лес хочу. Мне душно здесь, в Париж хочу. Пушкину отказали ехать в армию. И мне отказали самым учтивым образом. Только и разговора, что об La Roche-Jacquelin, сыне героини. Он, говорят, едет волонтером. Я видел его издали в театре. Он едет 24-го. Pйtersbourg est devenu la Vendйе. La Roche-Jacqnelin est son hйros. У Голицыной видел я Polier, мужа Шуваловой. Высокий, видный, черноватый мужчина. Что-то в роде Риччи. По последним известиям княгине Софье Волконской лучше. Княжна Алина вероятно приедет летом в Одессу, где будет отец ее. Твой приятель St-Priest застрелился; говорят, в Италии, в Риме, в церкви в самое светлое воскресение. Впрочем эти подробности слухи, а самоубийство его, кажется, достоверно, по крайней мере графине Остерман уже объявили о его смерти. Рассказывают, что он проигрался, другие, что он был влюблен в Юлию Самойлову, узнал о ее измене и проч. и проч. Вероятно, все это шитье по канве; по несчастию канва есть, то есть смерть. Вчера слышал я и о смерти своей приятельницы, Нелидовой. Ты знаешь ли, что и муж ее умер. Нелидова была в Польше, больна горячкою, узнала нечаянно о смерти мужа, и болезнь ее усилилась. Вот как мне сказывали. Был у меня Кожухов, говорит о своей невинности, о своем несчастии: впрочем, несчастлив он, во всяком случае. Дело его уже более года продолжается и не кончается. Дочери его в пансионе у Madame Jarni. Он, кажется, отдает их сюда в институт. И я ему то же советовал. В их положении нет им лучшего пристанища. Здесь Шепелев, едет также в Константинополь; я его еще не видал, но завтра буду обедать с ним у Кутайсовой. Он говорит, чт о едет на войну для детей; разве с надеждою, что его убьют, и что смерть его спасет имение от совершенного расстройства. Кутайсова-мать говорила ему, что он едет в армию маркитантом, vivandier: и в самом деле, вероятно проку только и будет, что станет он кормить и поить главную квартеру. Вчера выехал великийкнязь. Государь выезжает в середу, государыня в пятницу. А я когда? Бог весть, а скоро, особливо же, если поеду в Париж через Мещерск. А право брюхом хочется в Париж, но не ниже, следовательно, не ревнуй. Надобно же мне утешиться, что не берут в Царь-Град: я свой найду Царь-Град в Париже. То Константинополь, Стамбул, а настоящий Царьград Париж, после Пензы, или прежде Пензы, или рядом с Пензою; а особливо же на моей карте сердечной, потому что рвусь и в тот и в другой город и никак не желал бы отправиться в Париж, не заехав в Пензу, 24-го. Вчера был я у Новосильцовой-Апраксиной: она приняла меня, но я слышу, что доктор ее отчаивается в ее жизни. Она в сильной чахотке, однако же собирается в Ревель. Обедал я у Кутайсовых с Шепелевым и Дурновой, которая говорит que vous кtes trиs jolie: неправда ли, что она очень мила? Хотя только глаза остались у нее прежние, а то все прочее скомкалось. Шепелев едет на войну, для него настоящий военный пир, со всею горячностью буйной молодости. А меня на этот пир не пустили. От того-то я на других и скалю зубы. Пушкин с горя просился в Париж: ему отвечали, что как русский дворянин имеет он право ехать за границу, но что государю будет это неприятно. Грибоедов же вместо Парижа едет в Тегеран чрезвычайным посланником. Я не прочь ехать бы и с ним: но теперь мне и проситься нельзя. Эх, да матушка Россия! попечительная лапушка ее всегда лежит на тебе: бьет ли, ласкает, а все тут, никак не уйдешь от нее. Я тебя замучил своими недомолвками и жгу твое любопытство на малом и на большом огне. Ну так узнай же все, слушай: Киселев, как был здесь, втянул меня в желание проситься быть при нем. Он взялся за это, думая, что дело не
 повлечет за собою никаких затруднений: начал, и затруднения обступили. Между тем он уехал и поручил мне кончить с Бенкендорфом. После нескольких переговоров незначительных и о коих писать нечего, подал я Бенкендорфу письмо, и вот ответ его. Своего письма вероятно не пришлю тебе, лень списывать, да и главное в ответе. Мне тут больно, что я в ином не поступил по собственным вдохновениям, а следовал советам приятелей: советы эти не помогли, потому что дело не состоялось; следовательно и по моему было бы не хуже. Я сперва хотел писать прямо к государю и писать прямо; меня своротили на Бенкендорфа, он человек добрый, я в этом уверен: но что может быть у нас с ним общего и зачем мне ехать на Бенкендорфа, когда дорога моя на Россию и на царя? Удивляюсь неудаче своей и не понимаю ее. Понимаю, что государь не хотел бы принять меня в службу, но раз соглашаясь принять: не хотеть дать мне такое-то, или другое место, дело странное. Впрочем, я тут не узнаю государя, то-есть могущества его, а вижу только мелкие предубеждения и возню нижних чинов. По крайней мере, мне известно, что хотя я весьма немногим говорил о своем желании и то необходимым, в то же время все государственные мужи знали о нем и без сомнения все перечили. Я имел случай узнать на верное, что наш возлюбленный племянник, вице-канцлер и действительная свинья, Нессельроде, был в этом деле одним из моих противных ветров, то есть попросту "------" отца своего. Бог с ними! Я тут собою доволен тем, что это мне крови не вскипетило и не взбудорожило желчи: стало я стал благоразумнее, или здоровее, и то и другое очень хорошо. Теперь мое дело сделано: я возвращаюсь в ряды бездейственной, но грозной оппозиции. У нас ничего общего с правительством быть не может. Je n'ai plus ni chants pour toutes ses gloires, ni larmes pour tous ses malheurs. Ответ Бенкендорфа похож на жеманство старой "-----": je ne sais pas filer le parfait amour et surtout avec le gouvernement. Сказав свое мнение о недоброжелателях, что скажу о доброжелательны х приятелях: в них нашел я точно горячее желание, но большую трусость в исполнении. И после того, они удивляются, что трудно делать у нас добро. Да, я думаю, будет трудно, когда малейшая морщина на печеной роже Нессельроде кажется им грозною тучею. Они хотят провести немощного приятеля через дорогу и точно желают от доброй души: но вдруг видят на дороге щепку и обращаются назад, боятся заносить ногу, говорят приятелю, подождем: неравно ты заденешь эту щепку и упадешь, хуже будет. Вот что со мною было. Аминь. Чтобы доказать тебе, что я лучший родственник, чем Нессельроде, спешу сказать тебе, что я послал по почте тетушке Кожиной пластырь, о котором мне она писала. Куда хочет она приложить его? Вчера умер князь Салтыков, муж Катиши Долгоруковой, кажется, после тяжкой и долговременной болезни. Говорят, он для жены ничего не сделал, то-есть не только при жизни, но и по смерти. Государь выехал вчера в ночь. Государыня едет сегодня. Веймарскую Марию Павловну ожидают сюда на днях. Наконец наша свадьба завтра. Я рад, что уже не будут встречные и поперечные спрашивать у меня сто раз на день: когда же Ваша свадьба? Кажется, в городе много было толков об ней за медлением. Мицкевич здесь: тоже хочет проситься в чужие краи для поправления здоровья; но вероятно и ему откажут: такая полоса. Ты найдешь перевод его последней поэмы в Московском Вестнике. Он сказывал мне, что у Зенеиды начинают немного распеваться. Я послал к саратовскому Голицыну покупки для тебя, и вот счет Английского гамазея. Барышни уверили меня, что там купить вернее, а я уверяю их, что они пополам с англичанами хотели поддеть меня на верное рублей на 50 лишних. Все приданое висит и лежит теперь на виду. Говорят, что во всем много вкуса, а для меня во всем много грусти. Невесте, однако же, кажется весело смотреть на свое добро. О женщины! когда в Вас есть ребячество, то никакое дитя не перещеголяет Вас. Третьего дни был для меня великий день: давали Gazza ladra и хотя не Замбони играл роль отца и не он сказал: ¦0_0_0_ 1_21¦nepur l'estreme amplesso, questo troppo crudeltа (так ли, Матушка Ваше сиятельство, ученица г-на Галли?), а я был в восхищении. Дебютантка, здешняя певица Шауберлекнер, была в роле Нинеты, голос у нее хорош и приятен, есть искусство, но грудь слаба и на нее надеиться нельзя. Марколини в роле отца был хорош, хотя он еще и новичек на сцене и в пении: но маркиз Николини в роле Перуцци мне вовсе не нравится. В первый раз видел я театр полный и публику жаркую. Прощай, моя душа. Постараюсь еще прислать тебе с Голицыным тюль для Прасковьи Юрьевны и твои очки и твоему любовнику. Благословляю и цалую Вас от всей души. Когда обойму на яву? Пора, пора. А куда же после поеду? Бог с Вами и со мною. 	В письме к Бенкендорфу просился я быть при главной квартире, или при графе Палене, нашем знакомом, который будет управляющий княжествами Молдавии и Валахии, когда наши войска в них вступят; а то по письму, то-есть по ответу, можно подумать, что я просил бригады в действующей армии.
 "Пушкин:" 26 апреля 1828 г. Петербург. 	Ваше сиятельство! Его сиятельство, не смотря на свою ревность, позволил моему благородию написать вам несколько строф - (т. е. строк). Во-первых позвольте повергнуться мне к ножкам Вашего сиятельства и принести всеподданнейшую мою благодарность за собачку (символ моей к Вам верности), вышитую на канве собственными вашими ручками и присланную мне в мое чухонское уединение. - Что делаете вы, бесподобная княгиня, в вашей саратовской степи, и что делает е."го" с."иятельство" Павел, которого письма составляют единственное утешение наше? En second lieu je vous remercie pour la charmante lettre dont vous m'avez honorй. Je ne l'ai pas pour le moment sur mon c-ur (c."'est" а d."ire" dans ma poche), c'est pourquoi je me rйserve pour un autre temps le plaisir de babiller et de vous faire la confession pleine et entiиre que vous me demandez. Salut. A. P.
 "Приложение:"
 A. X. Бенкендорф - П. А. Вяземскому. 20 апреля 1828 г. Петербург.
 Милостивый государь, князь Петр Андреевич! 	В следствие доклада моего государю императору о изъявленном мне Вашим сиятельством желании, содействовать в открывающейся против Оттоманской Порты войне, его императорское величество, обратив особенно-благосклонное свое внимание на готовность Вашу, милостивый государь, посвятить старания Ваши службе его, высочайше повелеть мне изволил уведомить Вас, что он не может определить Вас в действующей против турок армии, по той причине, что отнюдь все места в оной заняты. - Ежедневно являются желающие участвовать в сей войне, и получают отказы. - Но его величество не забудет Вас, и коль скоро представится к тому возможность, он употребит отличные Ваши дарования для пользы отечества. - С совершенным почтением и истинною преданностию, честь имею быть Вашего сиятельства покорнейший слуга А. Бенкендорф
 •1602. Его сият"ельст"ву князю П. А. Вяземскому etc. etc. 20 апреля 1828.
 378. M. Риччи - Пушкину. 1 мая 1828 г. Москва.
 	Que de remerciements ne vous dois-je, Monsieur Pouchkin, pour l'aimable et vraiment flatteuse lettre que vous m'avez йсrite? Vous avez lu mes vers avec l'- il toujours philanthropique de l'homme а grand talent qui cherche toujours et en toutes choses le bon сфtй; tandis que la мйdiocritй fait йtalage de son savoir рйdantesque en glissant sur ce qui pourrait кtre louй, et appuyant de toutes ses forces sur le сфtй critiquable. Vous ne pouviez donc pas porter d'autre jugement; mais quant aux priиres que je vous adressais, vous avez complиtement йludй la question, et c'est de cela que je ne vous sais nullement grй. Laissons de сфtй la demande peut-кtre indiscrиte que je vous avais faite, quoique trиs dйсidй а garder inviolablement le secret; mais pour la faveur que je vous demandais de m'indiquer les Pойsies lйgиres et fragments des piисеs dйjа publiйеs que vous prйfйreriez voir traduits, je ne vous ferai pas grвсе, et je rйitиre ma demande. En choisissant moi-мкме, je crains de faire comme Alfiйri, quand а trois reprises il a entrepris de faire des extraits du Dante, et qu'il s'est trouvй а la fin l'avoir, toutes les trois fois, copiй en entier. Je ne serais nullement йloignй de le faire; mais m'йtant engagй pour le moment а donner un recueil de diffйrents Pоиtes Russes, je ne puis pas m'adonner а un travail qui me миnerait trop loin; ainsi point de quartier: indiquez seulement: je ne vous demande pas de faire copier; cela serait inutile. Je joins ici la traduction de Державин et votre Prophиte. De grвсе, donnez-moi votre avis bien sinсиre lа-dessus; je vous jure par Apollon que je prendrai votre critique comme une marque d'estime et d'amitiй. 	Avez-vous lu mon printemps? C'est un souvenir de ma jeunesse et de ma belle patrie. La Pойsie, cette magicienne, par un charme puissant donne а ses adeptes le pouvoir de fouiller dans les ruines des temps, et d'y apercevoir encore les ombres des jouissances passйеs. Vous allez donc, nouvel Ossian, la lance et la lyre en main, chanter la gloire et les combats; peut-кtre, comme le Pоиte de Ferrare, cantarl'armi pietose e il capitano, - che il gran sepolcro libero di Cristo. Toujours, et pour sыr, puiser de nouvelles inspirations et ajouter а l'йсlat dont vous avez dйjа ornй la pойsie Russe. Gloire et plaisir, voici les v-ux que je forme pour vous, et pour moi, votre agrймеnt aux sentiments d'admiration et de dйvouement que je vous porte. 	 C. Ricci. Moscou, 1 mai 1828.
 	P. S. 	Je viens d'apprendre que vous avez changй de projets: je m'en rйjouis pour mon compte. Ne pourrions-nous pas esрйrer de vous voir? M-me la P-sse Wolkonski me charge de vous rappeler votre promesse et de lui envoyer votre portrait.
 "Прuложенuя:"
 	 Il Profeta Da spiritual sete tormentato 	I'mi traeva in un tristo deserto: 	Allor che un Serafin sei volte alato 	D'innanzi al guardo mio mi si fu offerto. Lievi qual sogno, a fior de gli occhi miei 	Passт sue dita, e, nel futur veggenti, 	Spalancaronsi gli occhi, uguali a quei 	D'aquila che sul nido * si spaventi. Egli di tanger le mie orecchie assunse, 	E di suono riempi elle, e di frastuolo; 	E fin de' Cieli il fremito a me giunse; 	E de gli Angioli l'elevato volo; Fra l'acque e il gir del popolo marino; 	E ne le valli il crescer de le piante. 	Ed egli fи si a le mie labbra chino, 	E ne strapрт (16) la lingua mi a peccante, E mensognera, e frivola, e maligna; 	Ed il dardo del savio serpente 	Innestт, con la destra sua sanguigna, 	Ne le mie labbra assiderate, e spente. Ed ei fendимi, con la spada il petto, 	E palpitante il cuor fuori n'emerse, 	E de l'aperto vedovo vicetto 	Infuocato carbon nel vano immerse. I' nel deserto, quai cadaver, steso 	Giacea, e la voce scossemi de l'Alto: 	"Sorgi, o profeta, e [miro e ascolta] vide, et audi, disse. 	Adempi ciт che mia mente prefisse 	E i mar scorrendo, e lo terrestre spalto 	Ognunque (17) cuor sia da tue verba acceso.
 	* Nota. Je vous prie, Monsieur, de remarquer que ce n'est pas une cheville. La langue italienne n'a pas de mot pour dйfinir le sexe de l'aigle. Aquila se dit du мвle, comme de la femelle, ce qui m'a dйсidй, pour rendre la beautй de votre image, а mettre l'aigle dans une position qui indique son sexe, et la possibilitй d'йрrouver la frayeur, qui gйnйriquement n'est pas dans le caractиre fier et courageux de ce noble animal. Voici mes raisons: cependant votre opinion sur cela, comme sur le reste de cette traduction, plus elle sera franchement йnonсйе, plus elle me prouvera que vous en faites quelque cas et que vous honorez de votre amitiй votre traducteur et avant tout le (18) vйritable admirateur de votre grand gйnie, qui sovra gli altri quai aquila vola.
 		 -----
 Verbo dei tempi de bronzi rimbombo 	Oh quai mi turba tua tremenda voce! 	Me chiama me lo tuo gemente rombo, 	Me chiama, e spinge ver l'estrema foce. 	La luce appena lo mio ciglio vide, 	E gia ringhia la morte; sfolgoreggia 	Sua falce, qu'ai balen, che l'aere feggia, 	E come l'erba i giorni miei recide. E nulla e niun da l'unghie sue possenti, 	E fatali si saiva. Il prigioniero, 	E l'rege a vermi и pasto. Gli elementi 	Rode l'avello dispietato, e fero. 	Lo tempo a star la gloria apre la gola: 	Qual van rapide l'onde ai mar tiranni, 	Cosi a l'eternitа li giorni, e gli anni: 	Insaziabil la morte i regni ingola. Sbrisciando andiam del gorgo in su lo stremo, 	Del gorgo ove a piombar ne dannoi il fato; 	Insiem con vita nostra morte avemo; 	E solo per la tomba и l'uom creato. 	Morte senza pietа tutto distrugge: 	Spezza le stelle la sua man furente: 	Ella de soli le fiamme fa spente, 	E i mondi tutti minacciando, rugge. Credesi lo mortal quasi immortale, 	E di mortel pensier non cura, o evita; 	Giunge la morte a lo ladrone uguale, 	Ed inattesa a lui fura la vita. 	O'me! dove minor tema ne punge 	Morte colа piщ facilmente fere: 	Di lei, da l'alte, ed orgogliose sfere, 	Il fulmine piщ rapide non giunge. Del lusso figlio, e de la voluttate 	Ove se' tu Mesccerski? Ti celasti? 	Son da te queste sponde abbandonate: 	Da le rive mortali lunge andasti. 	Tua polve и qui, ma lo spirto non ие 	Dov'egli и mai ?.. Colа - Dove? Non sassi.. 	Lo gemer, l'ulular a noi sol dassi. 	Oh miseria a chi vita al mondo dee! Ove l'amor, le gioje, ed i contenti 	Brillavano al vigor congiunti in pria, 	La'l sangue a tutti ghiacciasi e le menti 	Agita, e turba omai la doglia ria... 	Or fredda bava, a lauta mensa, и stata. 	A de banchetti le festose grida, 	S'alzan di tomba le lugubri strida; 	E la squallida morte tutti guata. Tutti guata la morte, ed i sovrani, 	Cui parvo и l'mondo per lo scettro loro; 	Guata i fastosi, i di ricchezze vani, 	Ch'idoleggiando van l'argento, e l'oro; 	Guata la forza baldanzosa, e audacce, 	E de la cruda falce il taglio arruota. Morte de la natura orror, tristezza, 	Di miseria, e d'orgoglio oh qual complesso! 	Oggi un nume doman polve: accarezza 	Lusinghiera la speme, e molce adesso; 	E doman - dove egro mortale? Appena 	Lo fine attinser l'ore al gir, prefisso. 	E del Caos gia fuggiron ne l'abisso. 	Qual sogno andт del viver tuo la mena. Qual sogno, qual soave illusione 	Disparve giа la primavera mia; 	Sua possa a me blandir beltа depone, 	Nи vien me gioja a inebriar qual pria; 	Non piщ qual pria la spirto in abbandono 	Al gioir folle, ne qual pria beato. 	Degli onor dal disio solo agitato, 	Me chiama, il sento de la gloria il suono Sparir dovrа cosi l'etа matura, 	E con lei de la gloria l'ardore, 	Dei ricchi acquisti la bramosa cura. 	L'una apрт l'altra spariran dal core 	Le tempestose passioni insorte. 	Lunge da me felicita fallaci. 	Voi tutte siete incostanti, mendaci. 	Calca mio piи d'eternita le porte. Oggi o doman l'inesorabil fato, 	Perfilieff, а morir tutti ne sforza. 	Crucciarsi a che, s'и al caro tuo, negato 	Eterno star ne la mortale scorza? 	Del Ciel la vita и momentaneo dono. 	Scorrerla in pace fia tua savia cura, 	Edistua benedici, anima pura, 	Il fatal colpo, al sommo voler prono.
 379. П. А. Вяземский - Пушкину и А. А. Оленину. (С пометами Оленина и Пушкина). 21 мая 1828 г. Петербург.
 	Да будет известно честным господам, что я завтра еду в Царское Село и предлагаю в четверг вечером, или в пятницу в обеденное время, или в ужинное, составить прощальный пикник, где, как и у кого угодно. Вот предлагаемые или лучше сказать предполагаемые собеседники: 	 Алексей Оленин junior. 	 Грибоедов, 	 Киселев, 	 Пушкин. 	 К."нязь" Сергей Голицын - 	 Шиллинг, 	 Мицкевич. 	Если проект мой будет одобрен честными господами, то приглашаю их приступить к принятию потребных мер в отношениях личных, местных и съестных, а тем паче питейных. Я за ранее даю на все свое согласие. В четверг явлюсь с ответом.
 "А. А. Оленин:" 	Читал junior. -
 "Пушкин:" 	Читал Пушкин и лапку приложил.
 380. H. M. Языкову. 14 июня 1828 г. Петербург.
 К тебе сбирался я давно В немецкий град тобой воспетый, С тобой попить, как пьют поэты, Тобой воспетое вино. Уж зазывал меня с собою Тобой воспетый Киселев, И я с веселою душою Оставить был совсем готов Неволю Невских берегов - И что ж? Гербовые заботы Схватили за полы меня И на Неве, хоть нет охоты, Окованным остался я. Ах юность, юность удалая! Могу ль тебя не пожалеть? В долгах, бывало, утопая, Заимодавцев избегая, Готов я всюду был лететь; Теперь докучно посещаю Своих ленивых должников И тяжесть денег и годов, Остепенившись, проклинаю.
 	Прости, Певец! играй, пируй, С Кипридой, Фебом торжествуй, Не знай ни скуки, ни жеманства, Не знай любезных должников И не плати своих долгов По праву русского дворянства.
 	Стихов, ради бога стихов! Душа просит. Простите, желал бы сказать до свидания. 	 14 июня С. П. Б.
 Адрес (неизвестною рукою): Н. М. Языкову. В Дерпт.
 381. М. П. Погодину. 1 июля 1828 г. Петербург.
 	Простите мне долгое мое молчание, любезный Михайла Петрович; право всякой день упрекал я себя в неизвинительной лени, всякой день собирался к Вам писать и все не собрался. По сему самому не присылал вам ничего и в Моск."овский" Вестн."ик". Правда, что и посылать было нечего; но дайте сроку - осень у ворот; я заберусь в деревню и пришлю Вам оброк сполна. Надобно, чтоб наш журнал издавался и на следующий год. Он конечно, буде сказано между нами, первый, единственный журнал на святой Руси. Должно терпением, добросовестностию, благородством и особенно настойчивостию оправдать ожидания истинных друзей словесности и ободрение великого Гете. Честь и слава милому нашему Шевыреву! Вы прекрасно сделали, что напечатали письмо нашего Германского Патриарха. Оно, надеюсь, даст Шевыреву более весу во мнении общем. А того-то нам и надобно. Пора Уму и Знаниям вытеснить Булгарина и Федорова. Я здесь на досуге поддразниваю их за несогласие их мнений с мнением Гете. За разбор Мысли, одного из замечательнейших стихотворений текущей словесности, уже досталось нашим северным шмелям от Крылова, осудившего (19) их и Шевырева, каждого по достоинству. Вперед! и да здравствует Моск."овский" Вес."тник"! Растолковали ли вы Телеграфу, что он дурак? Ксенофонт Телеграф, в бытность свою в С.-П"етербур"ге, со мною в том было согласился (но сие да будет между нами; Телеграф добрый и честный человек (20) и с ним я ссориться не хочу). Кланяйтесь Калибану. На днях пишу к нему. Пришлю ему денег, а Вам стихов. За сим обнимаю Вас от сердца. 	 1 июля.
 	К стати: похвалите Славянина, он нам нужен, как навоз нужен пашне, как свинья нужна кухне, а Шишков русской Академии. На днях читал я стихи Языкова, где говорит он о своих стихах
 	Что ж? в Белокаменную с богом, 	В Моск."овский" Вестн."ик". - Трудно, брат, 	Он выступает в чине строгом, 	Разборчив, строг, Аристократ - 	Так и приязнь ему не в лад 	Со мной, Парнасским Демогогом. 	Ну, в Афиней. - Что Афиней? 	Журнал казенно-философский, 	Отступник Пушкина, злодей, 	Благонамеренный Московский.
 382. С. А. Соболевскому. 3 июля 1828 г. Петербург.
 	Посылаю тебе что мог пока собрать: 1750 р. Из коих отошли, ради Христа, 250 Зубкову. Писать пока некогда. Прощай, обжирайся на здаровье. 	 3 июля.
 Мой адрес: на имя Плетнева Петр."а" Алекс."андровича" - в Екатер."ининский" Инст."итут".
 383. В. К. Кюхельбекер - Пушкину и А. С. Грибоедову. 10 июля 1828 г. Динабург.
 Любезные друзья и братья, 	поэты Александры.
 	Пишу к Вам вместе: с тем, чтобы вас друг другу сосводничать. - Я здоров и, благодаря подарку матери моей - Природы, легкомыслию, не несчастлив. Живу du jour au jour, пишу. - Пересылаю вам некоторые безделки, сочиненные мною в Шлюссельбурге. Свидания с тобою, Пушкин, ввек не забуду. - Получил ли Грибоедов мои волоса? Если желаешь, друг, прочесть отрывки из моей поэмы, пиши к С. Бегичеву: я на днях переслал ему (21) их несколько. Простите! Целую вас. В. Кюхельбекер. Дюнабург 10. Июля 1828.
 384. А. А. Дельвиг - Пушкину. Первая половина (после 8) июля 1828 г. Чернь.
 	Хлопочи, хлопочи обо мне, брат Пушкин, и пожалей меня. Добрый отец мой умер. Скажи о моей печали почтеннейшему Сергею Львовичу и Надежде Осиповне. Я уверен, они примут живое участие в горе моем. Целую ручки у Надежде Осиповне, Ольге Сергеевне, Павлищеву кланяюсь. В августе увижусь с тобой. Жена моя целует тебя в гениальный лоб. Будь здоров.
 Твой Дельвиг.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 385. П. А. Вяземский - Пушкину. 26 июля 1828 г. Пенза (?).
 26-го июля
 	Где ты, прекрасный мой, где обитаешь? 	Там ли, где песни поет князь Голицын, 	 Ночи певец и картежник?
 	В самом деле где ты, как ты, что ты? С самого отъезда из Петербурга не имею о тебе понятия, слышу только от Карамзиных жалобы на тебя, что ты пропал для них без вести, а несется один гул, что ты играешь не на живот, а на смерть. Правда ли? Ах! голубчик, как тебе не совестно. - Ради бога, облегчи меня: вот уже второй день что меня пучит и пучит стих:
 	Быть может, некогда восплачешь обо мне,
 который ты же мне натвердил. Откуда он? чей он? Перерыл я всего Батюшкова, Озерова, тебя и нигде не нахожу, а тут есть что-то Озеровское, Батюшковское. Помнится мне, что это перевод стиха французского, который кончается так:
 	 l'amant qu'elle a perdu.
 Да и подлинника сыскать не могу, ни припомнить. Ради бога, сжалься и наведи меня на след. В нашем соседстве есть Бекетов, двоюродный брат Сонцева, добрый и образованный человек: у него я нашел за столом лафит 10-рублевый и шампанское во льду (Нравственно-политико-экономическое наблюдение а la Lomonossoff). Но всего лучше то, qu'il entend malice а votre vers:
 	 С благонамеренным в руках
 и полагает, что ты суешь в руки дамские то, что у нас между ног. Я сказал ему, что передам тебе этот комментарий и уверен, что ты полюбишь семейство Сонцевых за догадку двоюродного брата. А название благонамеренный великолепное. К стати, что делает благонамеренный у Junior? У этого Бекетова есть сестра Золотарева, баба молодец, с рожи похожая на Сонцева, все главы Онегина знает наизусть и представляла мне в лицах, как Сонцева жаловалась ей на тебя за стихи Жил да был петух Индейский и заставляла Алину на распев их читать. Ты прыгал бы и катался от смеха. Приезжай зимою к нам в гости и поедем недели на две в Пензу. Здесь тебе покланяются и тебя обожают. Шутки в сторону, приезжай. Что тебе стоит прокататься. А лучше всего приезжай в конце августа в Нижний на ярмарку, или ярмонку (как лучше?) и возвратимся вместе в Пензу. Что тебе сиднем прирости к гранитам Петербургским, или к "----" какой-нибудь без"------" красавицы? Я всю зиму проведу в здешнем краю. Я говорю, что я остепенился, потому что зарылся в степь. Я говорю, que je suis dans la Saratovie рйtrйе (от Петра Александровича Кологривова), que je me suis emрйtrй по тому же словопроизводству. Здесь есть милая бабочка, Всеволожская, Пелагея Николаевна, и один Вигель, который влюблен в нее: его в Пензе прозвали: Мосье Финмуш от твоих стихов:
 	 У Пелагеи Николавны 	 Все тот же друг Мосье Финмуш.
 	В провинциях прелесть. Здесь только, как в древности или в Китае, поэт сохраняет свои первобытные права и играет свою роль не хуже капитана-исправника, или дворянского заседателя. В столицах мы считаемся по армии в человеческом роде. Вот портрет Всеволожской, на днях написанный.
 Простоволосая головка, Улыбчивость лазурных глаз И своенравная уловка, И блажь затейливых проказ;
 Все в ней так молодо, так живо, Так не похоже на других, Так поэтически игриво, Как Пушкина веселый стих.
 Пусть спесь губернской прозы трезвой, Чинясь, косится на нее, Поэзией живой и резвой Она всегда возмет свое.
 Она пылит, она чудесит, Играет жизнью и шутя Она влечет к себе и бесит, Как своевольное дитя.
 Она дитя, резвушка, мальчик, Но мальчик всем знакомый нам, Которого лукавый пальчик Грозит и смертным и богам.
 У них во всем одни приемы, В сердца играют за одно: Кому глаза ее знакомы, Того уж сглазил он давно.
 Ее игрушка: сердцеловка. Поймает сердце и швырнет: Простоволосая головка Всех поголовно поберет.
 	Сделай милость, на эту тему напиши мне что-нибудь и на листочке формата письма моего: я обещал ей дать твоего письма в альбум, да пришли еще что-нибудь своего неизданного для того же альбума. Только прошу не убивать меня в своем ответе: тебе прибыли из дали никакой не будет, а меня только погубишь. Приезжай же зимою в Пензу: я здешней публике обещался показать тебя. Дай мне похвастаться твоею дружбою ко мне. Я у Павлуши нашел в тетради: Критика на Евгения Онегина и по началу можно надеяться, что он нашим критикам не уступит. Вот она: И какой тут смысл: Заветный вензель О да Е. В другом же месте он просто приводит твой стих: Какие глупые места. L'enfant promet. Булгарин и теперь был бы рад усыновить его Пчеле. - Прости, моя милая душа. Я в гостях у Сабурова, а жена дома, а то верно и она написала бы тебе, хотя ты у нее все в долгу. Пиши к нам прямо и просто в Пензу, только пиши. 	Что Киселев, Сергей Голицын? Скажи Николаю Муханову, что в нем нет совести. 	Ольге Сергеевне мое дружеское рукожатие, а Родионовне мой поклон в пояс.
 386. А. X. Бенкендорфу. Вторая половина (не ранее 17) августа 1828 г. Петербург. (Черновое)
 	В следствии высочайш"его" "повеления" г."осподин" обер-пол"ицеймейстер" требовал от меня подписки в том, что я впредь без предвар."ительной"обычной цензуры (22) [Я дал оную] повинуясь священной для меня воле; тем не менее прискорбна мне сия мера. Госуд."арь" имп."ератор" в минуту для меня незаб"венную" изволил освободить меня от цензуры, я дал честн"ое" слово государю, которому изменить я не могу, не говоря уж о чести дворянина, но и по глубокой, искренней моей привязанности к царю и человеку. Требование полицейской подписки унижает меня в собств."енных" мо"их" глазах, и я твердо чувствую, "что" того не заслуживаю, и дал бы и в том честное мое слово, если б я смел еще надеиться, что оно имеет свою цену. Что касается до ценз."уры", если госуд."арю" имп."ератору" угодно уничтожить милость мне оказанную, то, с горестью приемля знак царственного гнева, прошу В."аше" превосход."ительство" разрешить мне, как надлежит мне впредь п"оступать" с моими сочинениями, которые, как вам известно, составляют одно мое имущество. 	Надеюсь, что Ваше "превосходительство" поймете и не примите в худую сторону смелость, с которою "решаюсь""?" объяснить. Она знак искренн"его" уважения человека, который [чувствует себя]
 387. П. А. Вяземскому. 1 сентября 1828 г. Петербург.
 	Благодарствуй за письмо - оно застало меня посреди хлопот и неприятностей всякого рода. Отвечаю на скоро на все твои запросы.
 	Быть может некогда восплачет обо мне
 стих Гнедича (который теперь здесь) в переводе его Вольтерова Танкреда:
 	Un jour elle pleurera l'amant qu'elle a trahi; Ce c-ur qu'elle a perdu, ce c-ur qu'elle dйсhire.
 	Успокоился ли ты? Пока Киселев и Полторацкие были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом
 	А в ненастные дни собирались они 			 часто. 	Гнули, "----" их "---"! от 50-ти 			 на 100. 	И выигрывали и отписывали 			 мелом. 	Так в ненастные дни занимались они 			 делом.
 	Но теперь мы все разбрелись. Киселев, говорят, уже в армии; Junior в деревне; Голицын возится с Глинкою и учреждает родственно-аристократические праздники. Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если б не [Закревс"кая"] твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники, (к чему влекли меня и всегдашняя склонность и нынешнее состоянье моего Благонамеренного, о коем можно сказать то же, что было сказано о его печатном тезке: ей ей (23) намерение благое, да исполнение плохое). Ты зовешь меня в Пензу, а того и гляди, что я поеду далее,
 	 Прямо, прямо на восток.
 	Мне навязалась [новая"?" п" ...""?"] на шею преглупая шутка. До прав."ительства" дошла наконец Гавриилиада; приписывают ее мне; донесли на меня, и я вероятно отвечу за чужие проказы, если кн. Дм."итрий" Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами. (24) Все это не весело, но критика кн. Павла веселит меня, как прелестный цвет, обещающий со временем плоды. Попроси его переслать мне свои замечания; я буду на них отвечать непременно. Благодарю тебя умом и сердцем, т. е. вкусом и самолюбием - за портрет Пел."агеи" Ник."олаевны".Стихов ей не шлю, ибо на такой дистанции не стреляют даже и турки. Перед княгиней Верой не смею поднять очей; однакож вопрошаю, что думает она о происшедствиях (25) в Од."ессе" (26) (Рае"вский"и гр."афиня" В."оронцова"). 	Addio, idol mio - пиши мне все в П."етер"Б."ург" - пока - 	 1 сент.
 388. П. А. Вяземский - Пушкину. 18 и 25 сентября 1828 г. Остафьево.
 Остафьево. 18-го сентября 1828. 	Молодой Пашков уверял меня, что он тому несколько недель видел у тебя на столе запечатанное письмо на мое имя. Да решись же прислать его. Ты, неблагодарный, не отвечаешь мне на мои письма, а я по всем великороссийским губерниям сводничаю для тебя и горячу воображение и благородные места молодых дворянок. Вот тебе послание от одной костромитянки, а ты знаешь пословицу про Кострому. Только здесь грешно похабничать: эта Готовцева точно милая девица телом и душою. Сделай милость, батюшка Александр Сергеевич, потрудись скомпоновать мадригалец в ответ, не посрами своего сводника. Нельзя ли напечатать эти стихи в Северных Цветах: надобно побаловать женский пол, тем более, что и он нас балует, а еще тем более, что весело избаловать молодую девицу. Вот и мои к ней стихи: мы так и напечатали бы эту Сузану между двумя старыми прелюбодеями. А приписка Бартенева, умного, образованного и великого чудака, настоящего квакера. Что ты делаешь, моя радость? В Костроме узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину. Дело не хорошее. Он же приятель Сибирякову. По скверной погоде, я надеялся, что ты уже бросил карты и принялся за стихи. Я разъезжаю по губерниям и пленяю дворянство своим известным талантом, как столичные артисты, которые спадут с голоса и выезжают на провинции. Знаешь ли, что ремесло не худое. Самолюбие как пьяница: сперва пои его хорошим вином, Моетом, а там, как хмель позаберет, подавай и полушампанское и Цымлянское, на старые дрожжи все покажется хорошо. Пьянство одно, назюзься Варною или Костромою, дело в голове, а не в бутылке, из которой пил. Спроси у Junior: менее ли он сладко блаженствовал на пароходе от водки и пива, чем за роскошным столом, где, по выражению Ломоноссова, также Junior, [где] за уряд стоит Лафит 12-ти-рублевый. Был ли ты наконец у Карамзиных: у них золотый анекдот про золотый мундир Сонцова. Я отдал его Софии, чтобы заманить тебя этим золотом. Василья Львовича я еще не видал и потому ничего не могу сказать тебе о твоем новом двоюродном брате, к апитане Храброве. Надобно теперь тебе и этого двоюродного братца официально признать, как и Буянова. Что делает Авраамово лоно? Бываешь ли на нем хотя во сне? Я пробуду в Москве дней 15-ть, а там возвращусь в свои степи довершать победы и раздавать стихотворческие знаки отличия заслуженым красавицам. На днях доставлю я тебе эти знаки, выбери из них что вздумаешь и отдай в Цветы. - 25-го сентября. Cей час получил я твое письмо от 1-го сентября. Спасибо за успокоение поэтического недоумения моего... Дельвиг здесь: мы были с ним у дяди, который по доброте сердца своего и дружбе к нам читал кое-что из Капитана Храброва, с которым познакомишься и породнишься в Цветах. Сердечно жалею о твоих хлопотах по поводу Гавриила, но надеюсь, что последствий худых не будет, и что Фон-Фок скажет Музе твоей: Стихородица, дево радуйся, благословенна ты в женах и прочее. Я уже слышал, что ты вьешься около моей медной Венеры, но ее ведь надобно и пронять медным благонамеренным. Спроси у нее от меня: как она поступает с тобою, так ли как со мною: на другую сторону говорит и любезничает, а на мою кашляет. Так расстался я с нею за обедом у Белосельской, где она сидела между мною и Эженом. Ты говоришь, что ты бесприютен: разве уже тебя не пускают в Приютино? Мы на днях занимались текущею словесностью у Полевого с Дельвигом и Баратын"ски"м. Тут был цензор Глинка, который уморителен и стоит Снегирева, отказывается от Минина, Пожарского и Гермогена и говорит: Чорт знает за что наклепали на меня какую-то любовь к отечеству; чорт бы ее взял! и тому подобное. Он нас смешил черезвычайно и я жалел, что тебя нет с нами. Ты что ли накормил Воейкова бешеною травою? Он точно с цепи сорвался. Il a atteint le sublime de l'impertinence. Ума тут нет, но это лучше ума: так например Потемкин "------" при генералах, стоящих у него почтительно. Кстати о "--------". Вот несколько эпиграмм, "----------" мною.
 	 Племяннику дядя. [(Ведь "?" он "?" по "?" "----""?" своей и моей мне племянник)]
 	 Да исправится эпиграмма моя, яко 	 кадило перед тобою!
 	1-ая. 	Нечистый дух собаку съел 	Нам строить козни и подкопы: Кто выдохся из внутренности "----" 	Попал [в мин"истры"] у нас в министры внешних дел.
 	2. 	"------" известного потомок; 	Ты для своей породы слишком громок. Но знать отцу - "------" раз "------" удалось, И исключение в твой образ облеклось.
 	3. 	Куда Ваш вице-канцлер плох, Он кажется мне "-----", а не министр Европы. 	- О нет, был "-----" отец, а из отцовской "----" 	Он воплощенный "----".
 	4. Не по своей пошел ты части: Не иностранных дел приказ Быть должен у тебя во власти: Тебя пронюхают как раз. Тебе по самой родословной Открыт к делам духовным след; Тебя отец ведь "-------" в свет, Ты стало человек духовный.
 Доволен ли ты? Мне, кажется, можно признать эти стихи моими. Тут счеты фамильные. Какие твои стихи, где ты сравниваешь медную Грацию (а не медную Венеру) с беззаконною кометою. Покажи их. Я из них знаю, и то ошибочно, только четыре стиха.
 389. А. Лестрелен - Пушкину. Сентябрь 1828 г. Москва.
 	Monsieur, 	Permettez que les premiers accords d'une muse naissante, soient consacrйs а vous exprimer l'admiration que m'ont inspirйе vos ouvrages. Dans le printemps de votre vie, vos йсrits vous ont assurй une gloire йternelle; dйjа votre nom se rйриte avec enthousiasme dans le monde littйraire et la Russie s'enorgueillit de vous avoir donnй le jour; mais l'admiration ne tient pas lieu de talent, et mes vers, sans doute, Monsieur, sont incapables de vous louer dignement; cependant, accueillis par vous, votre seule approbation peut les sauver de l'oubli. 	 J'ai l'honneur d'кtre ". . . "
 	 Йрitre 	а M. Alexandre Pouschkine.
 	Qui retient donc tes chants, qui suspend tes accords, Ton luth harmonieux, tes sublimes transports? En vain tes doigts hardis abandonnent la lyre; Les Muses sur ton c-ur n'ont-elles plus d'empire? De ce repos fatal repousse la langueur, Reprends ton luth divin, et dans ta noble ardeur, Que le frймissement de ses cordes flexibles, Anime encor l'йсho de ces rives paisibles.
 	Jadis en son essor, ton esprit crйаteur, Osant franchir l'espace ощ se perd un auteur, Enfantait chaque jour de divines pensйеs, Et plазаit avec art des phrases cadenсйеs; L'harmonie, en tes vers йсrits йloquemment, A l'oreille vibrait мйlodieusement: Ainsi la douce voix d'une amante chйrie, Raмиne l'esрйrance en notre вме flйtrie.
 	Le vulgaire, il est vrai, rend justice aux savants, Lorsqu'ils sont effaсйs du nombre des vivants; C'est sur leur tombe, alors, qu'on pose la couronne; Leur trфne est un cercueil que l'honneur environne: Tel le chantre d'Achille a vйсu мйрrisй; Ainsi l'on vit Ovide а Tomes dйроsй, Camолns dans l'exil eut le destin d'Hoмиre, Il revit sa patrie, y mourut de misиre; Persйсutй longtemps, le Tasse infortunй, S'avance au Capitole et n'est point couronnй; Milton dans le malheur a fini sa carriиre, Мйсоnnu des savants, мйрrisй du vulgaire.
 	Qu'est le мйrite hйlas! qu'est-il donc ici bas, Si l'envie et le sort s'attachent а ses pas! Pour йblouir le monde il faut de la richesse, Des titres йсlatants, beaucoup de hardiesse, Un brillant йquipage et d'effrontйs laquais, Insultant les passants aux portes du palais; Cela tient lieu d'esprit а la cour, а la ville, Et des йсrits d'un fat, fait admirer le style, Fait un homme d'honneur, d'un fourbe, d'un larron, D'un кtre sans aveu, le plus loyal baron.
 	Le pоиte au grenier trouve un rйduit tranquille, Oui, c'est lа, qu'oubliй dans ce modeste asile, Son esprit crйаteur, planant sur l'univers, Inspirй par la gloire enfante d'heureux vers; C'est lа que son crayon par un trait satirique, Couvre tous nos abus d'une juste critique; Lа, sa lyre savante en ses divins accords, Peut immortaliser les vivants et les morts.
 	Que de hйros fameux, сйlйbrйs dans l'histoire, Sans l'heureux art des vers, auraient рйri sans gloire! Que de Rois oubliйs, dignes de notre encens! Et ces tombeaux brisйs, renversйs par le temps, La lyre anime encor leur dйроuille poudreuse, Et cherche un nom cachй sous la pierre orgueilleuse; Ulysse, Achille, Hector, sortez de vos tombeaux, L'Iliade йternise Hoмиre et vos travaux.
 	Sous un Bourbon la France а jamais immortelle, Au sйvиre Boileau dut sa gloire nouvelle; La prise de Namur, le passage du Rhin; Aux siисles sont transmis par son docte burin. L'ймule de Sophocle en surpassant Corneille, A la sсиne lйgua sa Phиdre sans pareille. Le chantre de Henri composa l'Orphelin, Zапre et Mahomet naquirent sous sa main; Mais Corneille et Racine en partageant sa gloire, N'ont point de monument au temple de мймоire.*
 	Les pоиtes pourtant, sont la gloire des Rois, Lorsqu'ils sont accueillis, protйgйs sous leurs lois. Encor faut-il flatter pour кtre un homme utile; On voit plus d'un Auguste, il est plus d'un Virgile! Mille fois plus heureux, laissant ses vains sucсиs, Le simple laboureur cultive ses guйrets; Oui, lа, point d'envieux, lа, mаоtre en sa demeure, Il vit paisiblement jusqu'а sa derniиre heure, Sans chagrins, ni soucis, sans compter d'ennemis, Il peut dire en mourant: j'avais quelques amis.
 	En butte а la critique envieuse et мйсhante, Je brave la temркte, et ma main indolente, Trазаnt dans mes loisirs quelques vers imparfaits, Sans pouvoir t'imiter, lance en vain quelques traits: Tel on voit un vautour en son essor rapide, Chercher а suivre un aigle aux rйgions du vide, Inutiles efforts; ainsi mon chalumeau, Dans l'art d'йсrire en vers est encore au berceau.
 	L'avenir est а toi, le prйsent au vulgaire, Peu t'importe un critique injuste ou trop sйvиre, Par ton hardi gйnie un chemin t'est traсй, Foule aux pieds ce censeur par tes vers terrassй. Pourtant, ton luth sonore au cri de la victoire, A de plus nobles chants doit consacrer ta gloire; Сйlиbre tes guerriers; ces vainqueurs du Persan; Ont renversй les murs de l'antique Erivan; Dйjа de ses remparts les ruines fumantes, Gймissent sous le poids des aigles triomphantes, Et la triste Arмйnie en ses profonds dйserts, Aux Ismалliens a vu donner des fers.
 	D'un sublime transport que ta lyre saisie Chante le double affront des peuples de l'Asie, A l'Europe йtonnйе annonce ces exploits, Сйlиbre le hйros qui fait chйrir ses lois; Mais ton c-ur se consume et ta lyre est muette, Tu brыles dans ces lieux d'une flamme secrette; Pouschkine, ces liens sont des chаоnes, des fers, Romps ce joug oppresseur, crains ces charmes pervers; Si l'amour embellit les lauriers de la gloire, Seul, il ne peut guider au temple de мймоire, Le guerrier, le pоиte immolent а l'honneur Ces plaisirs passagers, ces йсlairs de bonheur; Laisse aux simples mortels ces plaisirs et ces peines, Le gйnie est vainqueur des passions mondaines, Fils chйri d'Apollon, vois l'immortalitй, L'amour! qu'est-il?... un songe est sa rйаlitй. 					 Achille Lestrelin * Au panthйоn.
 390. E. M. Хитрово. Август - первая половина октября 1828 г.(?) Петербург.
 	Mon Dieu, Madame, en disant des phrases en l'air, je n'ai jamais songй а des allusions inconvenantes. Mais voilа comme vous кtes toutes et voilа pourquoi les femmes comme il faut et les grands sentiments sont ce que je crains le plus au monde. Vive"nt" les grisettes. C'est bien plus court: et bien plus commode. Si je ne viens pas chez vous, c'est que je suis trиs occuрй, que je ne puis m'absenter que tard, que j'ai mille personnes que je dois voir et que je ne vois pas. 	Voulez-vous que je vous parle bien franchement? Peut-кtre suis-je йlйgant et comme il faut dans mes йсrits; mais mon c-ur est tout vulgaire et mes inclinations toutes tiers-йtat. Je suis sоыl d'intrigues, de sentiments, de correspondance, etc. etc. J'ai le malheur d'avoir une liaison avec une personne d'esprit, maladive et passionnйе - qui me fait enrager, quoique je l'aime de tout mon c-ur. En voilа bien assez pour mes soucis et surtout pour mon temрйrament. 	Ma franchise ne vous fвсhera pas? n'est-ce pas? Pardonnez-moi donc des phrases qui n'avaient pas le sens commun et qui surtout ne vous regardaient en aucune maniиre.
 Адрес: Madame Hitrof.
 391. E. M. Хитрово. Август - первая половина октября 1828 г. (?) Петербург.
 	D'ощ diable prenez vous que je sois fвсhй? mais j'ai des embarras pardessus la tкte. Pardonnez mon laconisme et mon style de jacobin. 	 Mercredi.
 Адрес: Madame Hitrof.
 392. H. В. Путяте. Январь - середина октября 1828 г. (?) Петербург.
 	M'йtant approchй hier d'une dame qui parlait а M-r de Lagrenйе, celui-ci lui dit assez haut pour que je l'entendisse: renvoyez-le. Me trouvant forсй de demander raison de ce propos, je vous prie, Monsieur, de vouloir bien vous rendre auprиs de M-r de Lagrenйе et de lui parler en consйquence. 	 Pouchkine.
 Адрес: А Monsieur Monsieur Poutiata. R.S.V.P. (27)
 393. A. H. Вульфу. 27 октября 1828 г. Малинники
 	Тверской Ловелас С.Петербургскому Вальмону здравия и успехов желает.
 	Честь имею донести, что в здешней губернии, наполненной вашим воспоминанием, все обстоит благополучно. Меня приняли с достодолжным почитанием и благосклонностию. Утверждают, что вы гораздо хуже меня (в моральном отношении), и потому не смею надеяться на успехи, равные вашим. Требуемые от меня пояснения на счет вашего П."етер"Бургского поведения дал я с откровенностию и простодушием - от чего и потекли некоторые слезы и вырвались некоторые недоброжелательные восклицания, как например: какой мерзавец! какая скверная душа! но я притворился, что их не слышу. При сей верной оказии доношу вам, что Марья Василиевна Борисова есть цветок в пустыне, соловей в дичи лесной, перла в море и что я намерен на днях в нее влюбиться. 	Здравствуйте; поклонение мое Анне Петровне, дружеское рукожатие баронессе etc.
 27 окт.
 Адрес: Алексею Николаевичу Вульфу.
 394. П. А. Осиповой. 3 ноября 1828 г. Малинники.
 	Mille remerciements, Madame, pour l'intйrкt que vous daignez prendre а votre tout dйvouй serviteur. Je serais venu chez vous absolument, mais la nuit m'a surpris je ne sais trop comment au beau milieu de mes rкveries. Ma santй est aussi bonne que possible. 	A demain donc, Madame, et veuillez encore une fois recevoir mes tendres remerciements. 	 3 novembre.
 395. А. А. Дельвигу. Середина ноября 1828 г. Малинники.
 	 Ответ Катенину. Напрасно, пламенный поэт, Свой чудный кубок мне подносишь И выпить на здоровье просишь: Не пью, любезный мой сосед. Товарищ милый, но лукавый, Твой кубок полон не вином, Но упоительной отравой. Он заманит меня потом Тебе вослед опять за славой. Не так ли опытный гусар, Вербуя рекрута, подносит Ему веселый Вакха дар, Пока воинственный угар Его на месте не подкосит? Я сам служивый; мне домой Пора убраться на покой. Останься ты в строях Парнасса. Пред делом кубок наливай, И лавр Корнеля или Тасса Один с похмелья пожинай. 		 А. П.
 	Вот тебе в цветы ответ Катенину вместо ответа Готовцевой, который не готов. Я совершенно разучился любезничать: мне так же трудно проломать мадригал, как и "-----". А все Софья Остафьевна виновата. Не знаю, долго ли останусь в здешнем краю. Жду ответа от Баратынского. К новому году вероятно явлюся к Вам в Чухландию. Здесь мне очень весело. Пр."асковью" Алекс."андровну" я люблю душевно; жаль, что она хворает и все беспокоится. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито; скажи это гр."афу" Хвостову. Петр Марк."ович" здесь повеселел и уморительно мил. На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать. Мать принесла им изюму и черносливу, и думала тихонько от них убраться. Но Петр Марк."ович" их взбуторажил, он к ним прибежал: дети! дети! мать Вас обманывает - не ешьте черносливу; поезжайте с нею. Там будет Пушкин - он весь сахарный, а зад его яблочный; его разрежут и всем вам будет по кусочку - дети разревелись: Не хотим черносливу, хотим Пушкина. Нечего делать - их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь - но увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили. Здесь очень много хорошеньких девчонок (или девиц, как приказывает звать Борис Михайлович), я с ними вожусь платонически, и от того толстею и поправляюсь в моем здоровьи - прощай, поцалуй себя в пупок, если можешь. Сестра просит для своего Голубчика моего Ворона; как ты думаешь. Пускай шурин гравирует, а ты печатай. Vale et mihi favere, как Евг."ений"Онегин. Баронессе не говорю ничего - однакож целую ручку, но весьма чопорно.
 396. А. А. Дельвигу. 26 ноября 1828 г. Малинники.
 И недоверчиво и жадно Смотрю я на твои цветы. Кто, строгий стоик, примет хладно Привет Харит и Красоты? Горжуся им - но и робею; Твой недосказанный упрек Я разгадать вполне не смею. Твой гнев ужели я навлек? О сколько [б] [слез] мук себе готовил Красавиц ветреный зоил, Когда предательски злословил Сей пол, которому служил! Любви безумством и волненьем Наказан [будет] был бы он, [но] а ты [Всегда] была [б] всегда б опроверженьем Его печальной клеветы.
 	Вот тебе ответ Готовцевой (чорт ее побери), как ты находишь ces petits vers froids et coulants. Что-то написал ей мой Вяземский? а от меня ей мало барыша. Да в чем она меня и впрям упрекает - ? в неучтивостях ли противу прекрасного полу, или в похабностях, или [уж] в беспорядочном поведении? Господь ее знает. Правда ли, что ты едешь зарыться (28) в смоленской крупе? видишь, какую ты кашу наварил. Посылаешь меня за Баратынским, а сам и драпа. Что мне с тобою делать? Здесь мне очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю. Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина и стращают мною ребят как букою. А я езжу по пороше, [до] играю в вист по 8 гривн роберт - [сентиментальничаю] и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели и гнушаюсь сетей порока - скажи это нашим дамам; я приеду к ним [омолодившийся"?" и телом и душою] - - - полно. Я что-то сегодня с тобою разоврался. 	 26 нояб. 	Что Илиада и что Гнедич?
 Адрес: Барону Антону Антоновичу Дельвигу в [Москву] С. Петербург во Владимирской в доме Кувшинникова.
 397. А. А. Дельвиг - Пушкину. 3 декабря 1828 г. Петербург.
 	Два письма со стихами получил от тебя, друг Пушкин, и скажу тебе, что не смотря на мое красноречие, город Петербург полагает отсутствие твое не бесцельным. Первый голос сомневается, точно ли ты без нужды уехал, не проигрыш ли какой был причиною; 2-ой уверяет, (29) что ты для материалов 7-ой песни Онегина отправился, [а] 3-ий утверждает, что ты остепенился и [хочешь исправиться] в Торжке думаешь жениться, 4-ый же догадывается, что ты составляешь авангард Олениных, которые собираются в Москву. Я ничего не думаю, а желаю тебя поскорее увидеть и вместе с Баратынским, который, если согласится ехать в Петербург, найдет меня в оном. В противном же случае закопаюсь в смоленскую крупу, как Мазепа в Войнаровском закутался в плащ. Благодари любезнейшую Прасковью Александровну за добрые воспоминания. Воспользуюсь первыми солнечными днями, отпечатую свою фигуру и пришлю ей несколько экземпляров; желал бы оригиналом попасть к ней. Но нельзя. Бал отпечатан, в пятницу будет продаваться. Цветы цветут славно. Жуковской дал слишком [восемь] 800 стихов; Крылов 3 басни, твоих 16-ть пьес и пр. и пр. Гнедич классически обнимает романтическую фигуру твою, жена приседает на чопорный поклон твой, я просто целую тебя и желаю здравие. Прощай. 	 Твой Дельвиг.
 3-го декабря 1828. С. Петербург.
 Адрес (рукою С. М. Дельвиг): Александру Сергеевичу Пушкину Тверской губернии в Торжок.

 Примечания
 (1) переделано из vous
 (2) еще какие-то вписано.
 (3) переделано из не совестятся называть
 (4) от которую не разобрал до в мое отсутствие вписано
 (5) примечание зачеркнуто Пушкиным (?) поперечными чертами
 (6) знак сноски поставлен Пушкиным.
 (7) утверждаю смело вписано.
 (8) переделано из начатого вы"сокопревосходительство"
 (9) переделано из стать
 (10) переделано из возразить
 (11) переделано из на всякой
 (12) переделано из littйrateurs
 (13) переделано из начатого С истинным по"чтением"
 (14) это слово густо зачеркнуто
 (15) начато: И она у"..." Слова И она не зачеркнуты.
 (16) переделано из Ed istrapру
 (17) переделано из [Dei "?"] E l'ogni
 (18) переделано из votre
 (19) переделано из осудивших
 (20) после человек скобка была закрыта
 (21) переделано из им
 (22) фраза не окончена
 (23) ей ей вписано
 (24) последние пять слов написаны по полю, вдоль отчеркнутых предыдущих строк (от Мне навязалась до свою собственность)
 (25) переделано из происшедствии
 (26) в Од."ессе" вписано
 (27) R."йроnse," s."'il" V."ous" p."lаоt". - "жду ответа"
 (28) первые две буквы переделаны из въ
 (29) Переделано из говорит
 ПЕРЕПИСКА 1829
 398. П. А. Вяземский, Д. Н. Бологовской, Пушкин и С. Д. Киселев - Ф. И. Толстому. Конец декабря 1828 г. - начало января 1829 г. Москва.
 	"П. А. Вяземский:"
 	Сей час узнаем, что ты здесь, сделай милость приезжай. Упитые винами, мы жаждем одного: тебя. 			 "Собственноручные подписи:" 	Бологовской. 	Пушкин. 	Киселев.
 399. Ф. И. Толстой - Пушкину, П. А. Вяземскому, Д. К. Бологовскому и С. Д. Киселеву. Конец декабря 1828 г. - начало января 1829 г. Москва.
 	О пресвятая и животворящая троица, явлюсь к вам, но уже в пол-упитой. Т. 	Не вином, а наливкой, кою приимите, яко предтечу Толстова.
 400. П. А. Вяземскому. 5 или 7 января 1829 г. Москва.
 	Баратынской у меня - я еду часа через 3. Обеда не дождусь, а будет у нас завтрак в роде en petit couragй. Постараемся напиться не en grand cordonnier, как сапожники - а так, чтоб быть en petit couragй, под куражем. Приезжай, мой ангел.
 401. П. А. Вяземскому. Около 25 января 1829 г. Петербург.
 	Уехал ли ты из Москвы? не думаю - на всякой случай пишу тебе в Пензу, где ты когда-нибудь да прочтешь мое послание. Был я у Жуковского. Он принимает в тебе живое, горячее участие, Арзамаское - не придворное. Он было хотел, получив первое известие от тебя, прямо отнестися письмом к г."осударю", но раздумал, и кажется прав. Мнения, слова Ж."уковского" должны иметь большой вес, но для искоренения неприязненных предубеждений нужны объяснения и доказательства - и тем лучше, ибо кн."язь" Д."митрий" может представить те и другие. Ж."уковский" сказывал мне о совете своем отнестися к Б."енкендорфу". А я знаю, что это будет для тебя неприятно и тяжело. Он конечно перед тобою не прав; на его чреде не должно обращать внимания на полицейские сплетни и еще менее с укоризною давать знать об них aux personnes qui en sont l'objet. Mais comme au fond c'est un brave et digne homme, trop distrait pour vous garder rancune et trop distinguй pour chercher а vous nuire, ne vous laissez pas aller а l'inimitiй et tвсhez de lui parler tout franchement. Сделай милость, забудь выражение развратное его поведение, оно просто ничего не значит. Ж."уковский"со смехом говорил, что говорят, будто бы ты пьяный был у девок, и утверждает, что наша поездка к бабочке-Филимонову, в неблагопристойную Коломну, подала повод этому упреку. Филимонов конечно "--------", а его бабочка конечно рублевая, парнасская Варюшка, в которую и жаль и гадко что-нибудь нашего всунуть. Впроччем если б ты вошел и в не-метафорической (1) "-------". Все ж не беда.
 	 Я захожу в ваш милый дом, 	 Как вольнодумец в храм заходит.
 	Правительство не дама, не Princesse Moustache: прюдничать ему не пристало. Аминь, поговорим о другом. Я в П."етер"Б."урге" с неделю, не больше. Нашел здесь все общество в волнении удивительном. Веселятся до упаду и в стойку, т. е. на раутах, которые входят здесь в большую моду. Давно бы нам догадаться: мы сотворены для раутов, ибо в них не нужно ни ума, ни веселости, ни общего разговора, ни политики, ни литературы. Ходишь по ногам как по ковру, извиняешься - вот уже и замена разговору. С моей стороны, я от роутов (2) в восхищении и отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды. (3) (Дай бог ей ни дна ни покрышки; т. е. ни Италии, ни графа Риччи!) Я не читал еще журналов. Говорят, что Булгарин тебя хвалит. В какую-то силу? - Читал Цветы? Каково море Жуковского - и каков его Гомер, за которого сердится Гнедич, как откупщик на контра-банду. Прощай, нет ни времени ни места.
 402. В. Ф. Вяземской. (4) Около (не позднее) 6 февраля 1829г. Петербург.
 Адрес: Ее сиятельству княгине Вере Федоровне Вяземской в Пензу.
 403. M. Шимановской. Июль - август 1828 г. или конец января - февраль 1829 г. Петербург.
 	C'est avec bien de l'empressement que j'accepte votre charmante invitation. J'ai eu des nouvelles indirectes du Prince Wiazemsky; il doit кtre а l'heure qu'il est chez la Princesse. 	Agrйеz, Madame, l'hommage de ma parfaite considйration. 	 A. Pouchkine.
 Адрес: Madame Schimanovska.
 404. Неизвестной. Конец 1828 г. - 4 марта 1829 г. Петербург. (Черновое)
 	Certainement, Madame, l'heure qui vous conviendrait sera toujours la mienne. A demain donc, et [puisse le 7-me chant d` Онегин мйri"ter"]
 405. П. А. Вяземский, В. Ф. Вяземская и Е. А. Карамзина - Пушкину. 23 февраля 1829 г. Мещерское и 10 марта 1829 г. Петербург.
 	"П. А. Вяземский:"
 23-го. 	Спасибо за письмо, которое меня нашло уже здесь больного, или по крайней мере нездорового. Теперь ты уже должен знать от Жуковского о том, что я сделал. Что из этого выдет? Увидим. Может быть и ничего: и то в порядке. Смешон ты мне, говоря: забудь развратное поведение. О том все и дело. Не будь этого обвинения и мне нечего спорить. Что мне за дело, когда запрещают мне издавать газету, о которой мне и во сне не снилось. Все равно, как бы вдруг запретили мне въезд в Пекин; но, если по поводу Пекина, или газеты, при сей верной оказии наговорят мне тьму оскорбительных ругательств, то дело другое. Тут уже вступаешься не за запрещение, а за следствия. - А мы, то-есть я и Баратынской, танцовали в Москве с Олениною и, кажется, у них были элегические выходки. Каков Раич? Булгарин из плутовства хвалит меня, а тот из глупости меня ругает. Хорошо напечатал он и твои стихи к Ушаковой. Мы заметили с Баратынским и с Дмитриевым, что Башилов иначе речи не начинает как: а Полевой, а Шаликов, а Невский Альманах. Ce sont des idйеs fixes en lui. Какова твоя Татьяна пьяная в Невском Альманахе с титькою на выкате и с пупком, который сквозит из-под рубашки? Если видаешь Аладьина (хотя на блинной неделе) скажи ему, чтобы он мне прислал свой Невский Альманах в Пензу: мне хочется вводить им в краску наших пензенских барышень. В Москве твоя Татьяна всех пугала. Да, скажи также Плетневу, чтобы он прислал мне последнее издание Озерова. Имею же я право на экземпляр, когда меня печатают. Прости, я слаб и глуп, как Галатея, потею как Раич. Дай собраться с силами. 	Пиши сюда, не давай нищим, не давай стихов альманашникам, а пиши к нам бедным заключенным. Скажи и Сергею Голицыну, чтобы он написал мне. Что делает Киселев юнейший? - Мой сердечный поклон Дельвигу. Правда ли, что он издаст к красным яйцам Подснежник? Если нет, то пускай возвратит он мне стихи оставшиеся мои. - Мы хотели также с Баратынским издать к маию нечто альманашное, периодическое. Ведь и ты пойдешь с нами. Обнимаю.
 "В. Ф. Вяземская": 	Mon mari me dit qu'en parlant ou bien йсrivant, vous ajoutez а mon sujet: На княгиню Веру не смею глаз поднять, faites mieux, levez la main et..... йсrivez-moi de temps en temps, si vous connaissiez l'immensitй de ce bienfait, vous vous l'accorderiez, j'en suis sыre, non pour sauver votre вме, mais pour arracher (5) un instant la mienne а l'ennui qui s'en empare de temps а autre. 	A quel propos m'avez vous fait dire par Sophie Ladamirsky que j'йtais une йtourdie, en vйritй je ne мйrite plus cette jeune йрithиte.
 "П. А. Вяземский:" 	Мое почтение княгине Нине. Да, смотри, непременно, а не то ты из ревности и не передашь.
 Адрес (рукою П. А. Вяземского): Александру Пушкину. "Приписка Е. А. Карамзиной после адреса:" 	Bon voyage M-r Pouchkin. 	10 mars.
 406. С. Д. Полторацкому. 25 марта 1829 г. Москва.
 Ты совершенно забыл меня, мой милый. 						А. П.
 Адрес: Сергею Дмитриевичу Полторацкому.
 407. П. А. Плетнев - Пушкину. 29 марта 1829 г. Петербург.
 29 марта, 1829. С.п.бург.
 	Поздравляю тебя, душа, с почетным званием. Желаю, чтобы и про тебя какойнибудь новый поэт сказал, что ты все Английского клуба член. Радуюсь, что тебя веселят в Москве живые литературные сплетни. А у нас теперь одна занимает всех литературная сплетня, под названием: И. Выжигин. Верно и у вас она скоро займет всех. Не скажешь ли ты чего-нибудь о ней дельного? Это, кажется, не хуже процесса С. Глинки. Элегическая эпиграмма Баратынского очень мила. Поцелуй его от меня за нее. Посылаю тебе 10 экз."емпляров" Полтавы. По твоему распределению я всем экземпляры доставил, даже и Мицкевичу, хотя он еще в Москве. Дельвиг в здоровье плох, хотя и выходит. Проект твой нового издания хорош, только не выгоден ни для публики, ни для тебя: для публики потому, что ей нет никакой причины снова тратиться на первые два тома, которые она у себя уже имеет; а для тебя потому, что ты сбудешь один третий том. Если уж действительно надобно такое издание; то приготовь к тому времени или две новые трагедии, или две новые поэмы, или что-нибудь большое в двух частях. Тогда мы и напечатаем так: в I томе все тобою предполагаемое, да штуку новую; во II томе опять все прежнее, да новую штуку, в III новостию будет Годунов. Таким образом мы по 15 рублей возмем с публики за каждую новую штуку, а в знак привязанности нашей и благодарности ей подарим все прежнее безденежно и сожжем все экземпляры прежде напечатанные: мелких стихотворений, Онегина, Полтавы, и проч. и проч. Только я в этом великодушии не вижу цели, которая по логике должна состоять или в славе, или в деньгах, или сугубо. Ты же вернее достиг до всего по прежнему, т. е. с меньшими усилиями: а зачем такая сложность в машине? 	Ради Христа, не пиши на адресе: в Военно-Сиротском Отделении, а пиши: В Екатерининском Институте.
 408. И. М. Снегиреву. 9 апреля 1829 г. Москва.
 Милостивый государь Иван Михайлович
 	Сделайте одолжение объяснить, (6) на каком основании не пропускаете вы мною доставленное замечание в М."осковский" Телеграф? Мне необходимо, чтоб оно было напечатано, и я принужден буду в случае отказа отнестись к высшему начальству вместе с жалобою на пристрастие не ведаю к кому. 	Поручаю себя в ваше благорасположение и прошу принять уверения в искреннем моем уважении и преданности.
 А. Пушкин.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Ивану Михайловичу Снегиреву.
 409. И. И. Дмитриев - Пушкину. 9 апреля 1829 г. Москва.
 	Всем сердцем благодарю вас, милостивый государь Александр Сергеевич, за бесценный для меня ваш подарок. Сей же час начинаю читать, уверенный, что при личном свидании буду благодарить вас еще больше. Обнимает вас преданный вам 	 Дмитриев. Апреля 9-го 1829. M.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 410. А. Лаптев - Пушкину. 29-30 апреля 1829 г. Москва.
 М."илостивому" г."осударю" Алекс."андру" Сергеевичу Пушкину.
 	Ура драгоценнейший [приятель] друг, Ура дражайший приятель; Ура несравненный из стихотворцев. Мне крайне жаль, что пророчество твое не сбылось, а t'entendre dire, Фоминая неделя не должна была пройти без того, чтоб страдалец Александр Лаптев не был сопряжен неразрывными узами с Елизаветой Ушаковой, unique objet de toute sa tendresse. 	Нйlas! tout est donc fini sans que la sept cent cinquante millioniиме partie de ce que j'ai а dire а la flamme des flammes soit parvenue а son oreille. 	Sait-elle qu'elle m'est non seulement destinйе, mais bien prйdestinйе et que toutes les йрreuves par lesquelles l'on me fait passer sont autant de prйсаutions inutiles. (Je m'йtonne fort qu'eux qui ont tant de piйtй s'imaginent pouvoir rйsister а ce qui est йсrit lа-haut). 	Allons au fait, mon incomparable des incomparables, et puisque l'orgueil est un crime, qu'on m'arrache les yeux comme а un autre +dipe, mais qu'elle, elle me serve d'Antigone, que je sente son haleine, que sa voix vienne souvent retentir а mes oreilles, que sa touche йlйgante et facile fasse vibrer le piano forte en s'accompagnant elle-мкме pour n'кtre point esclave d'un accompagnateur. Quel chant cela doit кtre que son chant, car dans le son de sa voix il y a tout autant d'expression que dans sa tenue, sa dймаrche, enfin son angйlique physionomie. Il ne lui manque que d'avoir vu, connu et entendu ********. 	Qu'elle se presse de choisir et de se fixer, la jeunesse comme la gentillesse [sont] passent comme la rosйе du matin. Dites-lui qu'un ami aimant, tendre, dйvouй, capable de la conduire dans le monde vaut bien un ami aiмй. 	La douceur d'aimer, mon incomparable des incomparables, est sans doute plus grande que celle d'кtre aiмй, voilа probablement pourquoi on nous a mis tous les deux au rйgime, car nos аоnйs savent que le mal est contagieux. Нйlas! c'est pourquoi on me sиvre de sa prйsence. 	Ma bien-aiмйе n'ose plus lever les yeux sur moi; elle les baisse мкме en me rencontrant. Qu'elle a de charme en les baissant. (Le dernier dimanche de Подновинска je voulais passer sans la saluer, как вдруг моя возлюбленная устремила свой прекрасный взор, лице и всю головку с живейшим изъяснением чегото единственного и удивления, что я проходил не поклонясь. Я, подумавши, отвесил свой поклон и надеюсь, что в моем поклоне было нечто за меня предстательствующее). Enfin il est dit que quoi qu'elle fasse il est impossible qu'elle me devienne indiffйrente. 	Que je me suis senti reconnaissant pour ce signe enchanteur de [piйtй] compassion. Que la volontй du риre soit donc faite. [Que l'exemple de mon Idole soit donc fait] Que l'exemple de mon Idole soit ma suprкме loi. - Plus вgй, je suis honteux de m'кtre laissй surpasser en raison [par] et en modйration par une jeune personne de 17 ans. Que l'on dise а prйsent que les jeunes personnes ne sont pas prйсisймеnt celles sur lesquelles l'on puisse compter le plus. Quelle perspective de sйсuritй et de bonheur pour l'heureux mortel qui l'obtiendra de son риre. 	Un russe de qualitй refuser sa fille а un autre russe de qualitй. Un Ouschakoff а un Lapteff, quand ces deux noms с испокон веку sont une seule et мкме chose, sont identiques. Sans doute j'ai tort de ne m'кtre point adressй а l'auteur des jours de Благое Сокровище, Таинство всем Таинствам, Невеста неневестная, mais aussi je me sens capable de m'amender et je jure par tout ce qu'il y a de plus cher au monde, par Zой mou sas agapo que bien loin de la dйtourner de ses devoirs je saurais l'y raffermir. 	Plus l'emploi que je prends sur moi est difficile, plus il est digne de moi. Je suis prкt а devenir son lecteur, son bibliothйсаire, sa Vsadnik, son йсuyer, le tout pour la servir sans en attendre ni oui, ni non. 	Que l'on passe l'йроnge sur tout ce qui s'est passй, qu'une nouvelle иre recommence, que l'on soit persuadй que si on me la confie pour un [long] voyage de long haleine, je veillerai sur elle comme sur la prune le de mes yeux, que pour mieux la dйfendre je me mettrai incessamment а rйаррrendre а tirer les armes, йtant persuadй qu'elle-мкме y prendra une part active et qu'elle ne se laissera pas prendre toute vive en temps et lieu, que je parerai les coups qui lui seront portйs et que l'on me verra plutфt affronter mille morts que de la сйder. Ma santй exigeant que je dois absolument me fier а mon exрйrience des eaux de Wisbaden que j'ai а m'y rendre le plutфt possible, il serait fort а dйsirer que l'on nous mariвt secrиtement, pour me faire jouer ce rфle par intйrim en attendant qu'il se prйsente quelqu'un digne de l'affection d'une telle crйаture. Dans ce cas nous pourrions nous mettre en route et il est possible qu'en voyageant mes amours, me connaissant mieux, consente а me prendre tout de bon, alors nous nous arrкterions chez quelque bon curй pour subir le restant de la сйrймоnie, sanctionnant le mariage tout de bon sans nulle omission. Adieu donc. 	P. S. Il y a trois ou quatre jours que j'йtais gai comme un pinson et je sautais de joie comme un autre Archyмиde. Je ne me possйdais pas de joie en pensant а un moyen tout simple fait pour avancer nos affaires sans retards ni remises. C'est bien, mon illustre, de courir les chances des armes et au lieu de serrer le bouton а un innocent de mettre le риre au pied du mur et la fille au pied du lit, car tous deux ont trop а se reprocher envers nous deux, surtout envers moi, pour leur passer toutes leurs irrйsolutions, simagrйеs"?", mignardises etc. - Citoyen, aux armes, trкve aux poursuites, trкve aux proсйdйs dйlicats, aux armes, citoyen, il est temps de terminer.
 411. П. Я. Чаадаев - Пушкину. Март - апрель 1829 г. Москва.
 	Mon v-u le plus ardent, mon ami, est de vous voir initiй au mystиre du temps. Il n'y a pas de spectacle plus affligeant dans le monde moral que celui d'un homme de gйnie мйсоnnaissant son siисle et sa mission. Quand on voit celui qui doit dominer les esprits, se laisser dominer lui-мкме par les habitudes et les routines de la populace, on se sent soi-мкме arrкtй dans sa marche: on se dit, pourquoi cet homme m'emрксhe-t-il de marcher, lui qui doit me conduire? C'est vraiment ce qui m'arrive, toutes les fois que je songe а Vous, et j'y songe si souvent que j'en suis tout fatiguй. Laissez-moi donc marcher, je vous prie. Si vous n'avez pas la patience de Vous instruire de ce qui se passe dans le monde, rentrez en vous-мкме et tirez de votre propre intйrieur la lumiиre qui se trouve inmanquablement dans toute вме faite comme la vфtre. Je suis convaincu que vous pouvez faire un bien infini а cette pauvre Russie йgarйе sur la terre. Ne trompez pas votre destinйе, mon ami. Depuis quelque temps on lit le russe partout; vous savez que M. Boulgarine a йtй traduit, et plaсй а la suite de M. de Joui; quant а vous, il n'y a pas de cahier de la Revue ощ il ne s'agisse de vous ; je trouve le nom de mon ami Goulianof prononсй avec respect dans un gros volume, et le fameux Klaproth lui dйсеr- nant une couronne Egyptienne; je crois vraiment qu'il a fait chanceler les pyramides sur leurs bases. Voyez ce que vous pouvez Vous faire de gloire. Jetiez, un cri vers le ciel, - il vous rйроndra. 	Je vous dis tout cela, comme vous voyez, а l'occasion d'un livre que je vous envoie. Comme il y a lа un peu de tout, il rйveillera peut-кtre en vous quelques bonnes idйеs. Bonjour, mon ami. Je vous dis comme ce Mahomet disait а ses Arabes, - ah si vous saviez!
 Адрес: Monsieur Pouchkine.
 412. И. А. Яковлеву. Вторая половина марта - апрель 1829 г.(?) Москва.
 Любезный Иван Алексеевич.
 	Тяжело мне быть перед тобою виноватым, тяжело и извиняться, тем более, что знаю твою delicacy of gentlemen. Ты едешь на днях, а я все еще в долгу. Должники мои мне не платят, и дай бог, чтобы они вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 т."ысяч". Во всяком случае ты первый получишь свои деньги. Надеюсь еще их заплатить перед твоим отъездом. Не то позволь вручить их Алексею Ивановичу, твоему батюшке; а ты предупреди, сделай милость, что эти 6 т."ысяч" даны тобою мне в займы. В конце мая и в начале июня денег у меня будет кучка, но покамест я на мели и карабкаюсь. 	 Весь твой А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Ивану Алексеевичу Яковлеву.
 413. H. И. Гончаровой. 1 мая 1829 г. Москва.
 	C'est а genoux, c'est en versant des larmes de reconnaissance que l'aurais dы Vous йсrire, а prйsent que le Comte Tolstoy m'a rapportй Votre rйроnse: cette rйроnse n'est pas un refus, Vous me permettez l'esрйrance. Cependant si je murmure encore, si de la tristesse et de l'amertume se мкlent а des sentiments de bonheur, ne m'accusez point d'ingratitude; je conзоis la prudence et la tendresse d'une Миre! - Mais pardonnez а l'impatience d'un c-ur malade et "ivre" "?" (7) de bonheur. Je pars а l'instant, j'emporte au fond de l'вме l'image de l'кtre сйleste qui Vous doit le jour. - Si Vous avez quelques ordres а me donner, veuillez les adresser au Comte de Tolstoy, qui me les fera parvenir. 	Daignez, Madame, accepter l'hommage de ma profonde considйration 	 Pouchkine. 	 1r Mai 	 1829.
 414. Б. Г. Чиляеву. 24 мая 1829 г. Коби. (Черновое)
 	Несколько путеше"ственников" след"ующих" по каз."енной" надоб."ности" находятся здесь в самом затрудн"ительном" положе"нии" и зная по слухам Вашу снисходитель[ность], решились прибегнуть к Вашему покрови"тельству". 	Сделайте милость послать к старш"ине" ароб"щиков". О сем просят убедительнейше арт"иллерии" под"полковник" Бауман, гр."аф" Му."син"-Пушкин и я. 	Прими"те"
 415. Ф. И. Толстому. 27 мая - 10 июня 1829 г. Тифлис. (Черновое)
 	Сей час узнаю, что было здесь на мое имя письмо, полагаю, любезный граф, что от тебя. Крайне жалею, что оно уже отпра"влено" в дей"ствующий" отря"д", куда еще я не так легко и не так скоро попаду - делать нечего. Путешествие мое было довольно скучно. Начать, что поехав на Орел а не прямо на Воро"неж", сделал я около 200 "верст лишних", зато видел Ермо"лова". Хоть ты его не очень жалуешь, принуж"ден" я тебе сказать, что я нашел в нем разительное сходство с тобою не только в обороте мыслей и во мнениях, но даже и в чертах лица и в их выраже"нии". Он был до крайности мил. Дорога через Кавказ скверная и опасная - днем я тянулся шагом с конвоем пехоты и каждую дн"евку" ночевал - за то видел Казбек и Терек, которые стоят Ермолова. Теперь прею в Тифлисе, ожидая разрешения гр."афа" Паск"евича".
 416. H. H. Раевскому-сыну (?). 30 января или 30 июня 1829 г. Петербург или Арзрум. (Черновое)
 	Voici ma tragйdie puisque vous la voulez absolument, mais avant que de la lire j'exige que vous parcouriez le dernier tome de Karamzine. Elle est remplie de bonnes plaisanteries et d'allusions fines а l'hist."oire" de ce temps-lа, (8) comme nos sous--uvres de Kiov et de Kamenka. Il faut les comprendre sine qua non. 	A l'exemple de Sheks."peare" je me suis bornй а dйvelopper une йроque et des personnages historiques sans rechercher les effets thйвtrals, le pathйtique romanesque etc... Le style en est мйlangй. Il est trivial et bas, lа ощ j'ai йtй obligй de faire intervenir des personnages vulgaires et grossiers - quant aux grosses indйсеnces n'y faites pas attention; cela a йtй йсrit au courant de la plume, et disparаоtra а la premiиre copie. Une tragйdie sans amour souriait а mon imagination. Mais outre que l'amour entrait beaucoup dans le caractиre romanesque et passionnй de mon aventurier, Дмитрий amoureux de Marina pour mieux faire ressortir l'йtrange caractиre de cette derniиre. Il n'est encore qu'esquissй dans Karamzine. Mais certes c'йtait (9) une drфle (10) de jolie f emme. Elle n'a eu qu'une passion et ce fut l'ambition, mais а un degrй d'йnergie, de rage qu'on a peine а se figurer. Aprиs avoir gоыtй de la royautй, voyez-la, ivre d'une chiмиre, se prostituer d'aventuriers en aventuriers - partager tantфt (11) le lit dйgоыtant d'un juif, tantфt (12) la tente d'un cosaque, [et] toujours prкte а se livrer а [celui qui] quiconque peut lui prйsenter [une] la faible esрйrance d'un trфne qui n'existait plus. Voyez-la braver la guerre, la misиre, la honte, en мкме temps (13) traiter avec le roi de Pologne de [puissance а puissance] couronne а couronne - et finir misйrablement l'existence la plus orageuse et la plus extraordinaire. Je n'ai qu'une sсиne pour elle, mais j'y reviendrai, si Dieu me prкte vie. Elle me trouble comme une passion. Elle est horiblement polonaise, comme le disait [la cousine de M-de Lubaumirska]. 	Гаврила Пушкин est un de mes anскtres, je l'ai peint tel que je l'ai trouvй dans l'histoire et dans les papiers de ma famille. Il a eu de grands talents, homme de guerre, homme de cour, homme de conspiration surtout. C'est lui et Плещеев qui ont assurй le sucсиs du Самозванец par une audace inouпе. Aprиs je l'ai retrouvй а Moscou, [parmi] l'un des 7 chefs qui la dйfendaient (14) en 1612, puis en 1616 (15) dans la Дума siйgeant а сфtй de Козьма Minine, puis воевод"а" (16) а Нижний, puis parmi les dйрutйs qui couronnиrent Romanof, puis ambassadeur. Il a йtй tout, мкме incendiaire, comme le prouve une грамота que j'ai trouvй а Погорелое Городище - ville qu'il fit (17) brыler (pour la punir de je ne sais quoi) а la mode des [comissaires] proconsuls de la Convention Nationale... 	Je compte revenir aussi sur Шуйский. Il montre dans l'histoire un singulier мйlange d'audace, (18) de souplesse et de force de caractиre. Valet de Godounof, il est un des premiers Boyards а passer du сфtй de Дмитрий. Il est le premier [qui l'accuse] (19) qui conspire, [qui] et c'est lui-мкме, notez cela,qui se charge de retirer les marrons du feu, c'est lui-мкме qui vocifиre, qui accuse, qui de chef devient enfant perdu. Il est prкt а perdre la tкte, Дмитрий lui fait grвсе dйjа sur l'йсhafaud, il l'exile et avec cette gйnйrositй йtourdie qui caractйrisait cet aimable aventurier il le rappelle а sa cour, il le comble de biens et d'honneurs. Que fait Шуйский qui avait frisй [le supplice] [et] de si prиs la hache et le billot? (20) il n'a rien de plus pressй que de conspirer de nouveau, de rйussir, de se faire йlire Tsar, de tomber et de garder dans sa chute plus de dignitй et de force d'вме qu'il n'en eut pendant toute sa vie. 	Il y a beaucoup du Henri 4 dans Дмитрий. Il est comme lui brave, gйnйreux et gascon, comme lui indiffйrent а la religion - tous deux abjurant leur foi pour cause politique, tous deux aimant les plaisirs et la guerre, tous deux donnant dans des [chiмиres] projets chiмйriques - [tout] tous deux en butte aux conspirations... Mais Henri 4 n'a pas а se reprocher Ксения - il est vrai que cette hurrible accusation n'est pas prouvйе et quant а moi je me fais une religion de ne pas y croire. - 	Грибоедов a critiquй le реrsonnagе de Job - le patriarche, il est vrai, йtait un homme de beaucoup d'esprit, j'en ai fait un sot par distraction. 	En йсrivant mon Годунов (21) j'ai rйflйсhi sur la tragйdie et si je me мкlais de faire une prйface, je ferais du scandale - c'est peut-кtre le genre le plus мйсоnnu. On a tвсhй d'en baser les lois sur la vraisemblance, et c'est justement elle qu'exclut la nature du drame; sans parler dйjа du temps, des lieux etc., quel diable de vraisemblance y a-t-il dans une salle couрйе en deux dont l'une est occuрйе par 2000 personnes, censйеs n'кtre pas vues par celles qui sont sur les planches? 	2) la langue. Pa."r" ex."emple" le Philoctиte de la Harpe dit en bon franзаis aprиs avoir entendu une tirade de Pyrrhus: Нйlas, j'entends les doux sons de la langue grecque. Tout cela n'est-il pas d'une invraisemblance de convention? Les vrais gйnies de la tragйdie ne se sont jamais souciйs d'une autre (22) vraisemblance que celle des caractиres et des situations. Voyez comme Corneille a bravement menй le Cid: ha, vous voulez la rиgle des 24 h."eures"? Soit. Et lа-dessus il vous entasse des йvйnements pour 4 mois. Rien de plus ridicule que les petits changements des rиgles rезues. Alfieri est profondймеnt frapрй du ridicule de Va parte, il le supprime et lа-dessus allonge le monologue. Quelle puйrilitй! 	Ma lettre est bien plus longue que je ne l'avais voulu faire. Gardez-la, je vous prie, car j'en aurai besoin, si le diable me tente de faire une prйface. 	 A. P. 1829 [S. Pb.] 30 j"нрзб." (23)
 417. M. П. Погодину. Конец сентября - 12 октября 1829 г. (?) Москва.
 	Извините меня, ради бога - обязанность так сказать священная..... До свидания. Извините еще раз. 							 А. П.
 418. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 14 октября 1829 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Государь император, узнав по публичным известиям, что Вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить Вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же, с своей стороны, покорнейше прошу Вас уведомить меня, по каким причинам не изволили Вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении вашем сделать сие путешествие. 	В ожидании отзыва Вашего для доклада его императорскому величеству, имею честь быть с истинным почтением и преданностию, милостивый государь, ваш покорный слуга 	 А. Бенкендорф • 4360. 14. Октября 1829. Его высокоб"лагороди"ю А. С. Пушкину.
 419. Пушкин и Анна Н. Вульф - А. Н. Вульфу. 16 октября 1829г. Малинники.
 	Проезжая из Арзрума в Петербург, я своротил вправо и прибыл в старицкой уезд для сбора некоторых недоимок. Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! то-то побесили б мы баронов и простых дворян! по крайней мере, честь имею представить Вам подробный отчет о делах наших и чужих. I) В Малинниках застал я одну Ан."ну" Ник."олаевну" с флюсом и с Муром. Она приняла меня с обыкновенной своей любезностию, и объявила мне следующее: 	а) Евпр."аксия" Ник."олаевна" и Ал."ександра" Ив."ановна" отправились в Старицу [п]осмотреть новых уланов. 	b) (24) Ал."ександра" Ив."ановна" заняла свое воображение отчасти талией и задней частию Кусовникова, отчасти бакенбардами и картавым выговором Юргенева. 	с) Гретхен хорошеет и час от часу делается невиннее. (Сей час А."нна" Ник."олаевна" объявила, что она того не находит). 	II) В Павловском Фридерика Ив."ановна" страждет флюсом; Пав."ел" Ив."анович" стихотворствует с отличным успехом. На днях исправил он наши общие стихи следующим образом:
 	 Подъезжая под Ижоры 	 Я взглянул на небеса 	 И воспомнил ваши взоры 	 Ваши синие глаза.

 Не правда ли, что это очень мило. 	III) В Бернове я не застал уже толсто"-----" Минерву. Она с своим ревнивцем отправилась в Саратов. За то Netty, нежная, томная, истерическая, потолстевшая Netty - здесь. Вы знаете, что Миллер из отчаяния кинулся к ее ногам; но она сим не тронулась. Вот уже третий день как я в нее влюблен. 	IV) Разные известия. Поповна (ваша Кларисса) в Твери. Писарева кто-то прибил и ему велено подать в отставку. Кн."язь" Максютов влюблен более чем когда-нибудь. Ив."ан" Ив."анович" на строгом диэте ("-------" своих одалиск раз в неделю). Недавно узнали мы, что Netty, отходя ко сну, имеет привычку крестить все предметы, окружающие ее постелю. Постараюсь достать (как памятник непорочной моей любви) сосуд, ею освященный... Сим позвольте заключить поучительное мое послание. 	 16 окт.
 Адрес: Алексею Николаевичу Вульфу. "Приписка Анны Н. Вульф, после адреса:" 	Не подумай, что я из любопытства распечатала Пуш."кина"письмо [Слышал "?" ли "?" ты "?" новость "?" литературную "?"], а оттого что неловко сложено было. Пришли мне пожалоста твой адрес, когда вы придете на место.
 420. А. X. Бенкендорфу. 10 ноября 1829 г. Петербург.
 	Mon Gйnйral, 	C'est avec la plus profonde douleur que je viens d'apprendre que Sa majestй йtait мйсоntente de mon voyage а Arzroum. La bontй indulgente et libйrale de Votre Excellence et l'intйrкt qu'elle a toujours daignй me tймоigner, m'inspirent la confiance d'y recourir encore et de m'expliquer avec franchise. 	Arrivй au Caucase, je ne pus rйsister au dйsir de voir mon frиre qui sert dans le rйgiment des dragons de Nigni-novgorod et dont j'йtais sйраrй depuis 5 ans. Je crus avoir le droit d'aller а Tiflis. Arrivй lа, je ne trouvai plus l'arмйе. J'йсrivis а H."иколай" (25) Раевской, un ami d'enfance, afin qu'il obtоnt pour moi la permission de venir au camp. J'y arrivai le jour du passage du Saganlou. Une fois lа, il me parut embarrassant d'йviter de prendre part aux affaires qui devaient avoir lieu et c'est ainsi que j'assistai а la campagne moitiй soldat, moitiй voyageur. 	Je sens combien ma position a йtй fausse et ma conduite йtourdie; mais au moins n'y a-t-il que de l'йtourderie. L'idйе qu'on pourrait l'attribuer а tout autre motif me serait insupportable. J'aimerais mieux йрrouver la disgrвсе la plus sйvиre que de passer pour ingrat aux yeux de celui auquel je dois tout, auquel je suis prкt а sacrifier mon existence, et ceci n'est pas une phrase. 	Je supplie Votre excellence d'кtre en cette occasion ma providence et suis avec la plus haute considйration Mon Gйnйral de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine. 	10 novembre 	1829. 	St-P.
 421. С. Д. Киселеву. 15 ноября 1829 г. Петербург.
 Любезный Сергей Дмитриевич,
 	На днях приехал я в П."етер"Б."ург", о чем и даю тебе знать, ибо может быть твой поверенный приятель был уже здесь без меня. Адрес мой у Демута. Что ты? что наши? В Петербурге тоска, тоска...... 	Если ты увидишь еще Вяземского, то погоняй его сюда. Мы все ждем его с нетерпением. Кланяйся неотъемлемым нашим Ушаковым. Скоро ли, боже мой, приеду из П."етер"Б."урга" в Нфtel d'Angleterre мимо Карса! по крайней мере мочи нет хочется. 	Весь твой 		 Пушкин. 15 ноября П. Б.
 Адрес: его высокородию Сергею Дмитриевичу Киселову В Москве, в Английском клобе.
 422. О. M. Сомов - Пушкину. 20 ноября 1829 г. Петербург. &_0036_400_277_1 &_0037_400_297_1
 423. О. M. Сомову. Первая половина декабря 1829 г. Петербург.
 	Отрывок из Евг."ения" Онег."ина" глава VIII. Пришлите мне назад листик этот.
 424. Неизвестной. Конец (до 26) декабря 1829 г. Петербург. (Черновое, отрывок)
 	[Йсrivez а Olga sans rancune. Elle vous aime beaucoup et elle serait consolйе par votre souvenir].
 Примечания
 (1) переделано из и не-в-метафорической
 (2) переделано из роутах
 (3) переделано из обедах
 (4) первый полулист с текстом письма утрачен; сохранился лишь второй полулист с адресом
 (5) переделано из sauver
 (6) объяснить вписано.
 (7) в копии в этом месте пропуск
 (8) а l'hiat."oire" de ce temps-lа вписано
 (9) переделано из c'est (10) переделано из начатого une des вмеs
 (11) tantфt вписано
 (12) tantфt вписано
 (13) en мкме temps вписано
 (14) переделано из dйfendait
 (15) en 1616 вписано
 (16) воевод"а" вписано: в подлиннике описка: Vоеводъ
 (17) переделано из fut
 (18) переделано из начатого de " . . . "
 (19) было: qui accuse
 (20) было: frisй le supplice de si prиs? Слова la hache et le billot вписаны
 (21) переделано из начатого t"ragйdie"
 (22) une вписано; было: souciйs d'autre
 (23) ja"nvier" или ju"in"
 (24) переделано из NB
 (25) Н."иколай" вписано
 ПЕРЕПИСКА 1830
 425. E. Ф. Тизенгаузен. 1 января 1830 г. Петербург.
 	 Язык и ум теряя разом, 	 Гляжу на вас единым глазом: 	 Единый глаз в главе моей. 	 Когда б Судьбы того хотели, 	 Когда б имел я сто очей, 	 То все бы сто на вас глядели.
 	Bien entendu, Comtesse, que vous serez un vrai Cyclope. Acceptez cette platitude comme une preuve de ma parfaite soumission а vos ordres. Si j'avais cent tкtes et cent coeurs, ils seraient tous а votre service. 	Agrйеz l'assurance de ma haute considйration 	 Pouchkine. 	 1 janvier.
 Адрес: а (1) Mademoiselle lа Comtesse de Tiesenhausen.
 426. П. А. Вяземский - Пушкину. 2 января 1830 г. Москва.
 2-го января 1830. (2)
 	Сделай милость, откажись от постыдного членства Общества Люб."ителей" Русс."кого" Слова. Мне и то было досадно, то-есть не мне, потому что я на заседание не поехал, но жене моей, менее меня благопристойной и ездившей на святошные игрища литтературы, что тебя и Баратынского выбрали вместе с Верстовским, а вчерашние Московские Ведомости довершили мою досаду: тут увидишь: Предложение об избрании в члены общества Корифеев Словесности нашей: А. С. Пушкина, E. А. Баратынского, Ф. В. Булгарина и отечественного Композитора Музыки А. Н. Верстовского. 	NВ. Это написано не Шаликовым, потому что в этой статье хвалят историю Полевого. Воля твоя, не надобно спускать такие наглые дурачества. Мы худо делаем, что пренебрегаем званием литтераторским: это звание не то что христианина. Тут нечего давать свои щеки на пощечины. Мы не поедем к вельможе, который станет нас принимать наравне с канальями, с Булгариными и другими нечистотами общественного тела. Разве здесь не то же. Гордиться приемами наших вельмож и наших литтературных обществ смешно и невозможно человеку с здравым смыслом: но не спускать ни тем, ни другим, когда они поступают с нами невежливо, должно, неотменно должно. Сатурналы нашей литтературы дошли до того, что нельзя, по крайней мере отрицательно, если не действительно, не протестовать против этих исступлений бесчинства. Читал ли ты предисловие Полевого к Истории: "Когда же думал историк?" говорит он о Карамзине. И в чем же находит он свидетельства недумания? В том, что первые четыре главы 12-го тома были уже переписаны, а 5ая
	глава еще не дописана. Во-первых вся жизнь Карамзина была обдуманием истории его, он не выкидывал как Полевой, он рожал после беременности здоровой, исполнившей законный срок свой; во-вторых, если переписка на-чисто отрывков отдельных до написания тома целого и есть свидетельство чего-то такого, которого не понимаю, то и тут есть другое объяснение: Карамзин давал обыкновенно государю, цензору своему, тетрати на дорогу, потому что в дороге он имел более свободного времени, и эти четыре главы были переписаны к отъезду в Таганрог. Сделай милость, сообщи эти замечания в редакцию Литтературной Газеты и просматривай то, что в ней будут говорить про Полевого. Я никак не могу решиться писать против него; огрязненный своею журнальною полемикою и лобызаниями с Булгариным, он сделался неприкосновенным. Другие плюют на блюдо, чтобы оно никому не досталось, а он себя оплевал поступками и [делами] словами, да и вышел с историею своею говоря: ну-ка суньтесь! - Впрочем нам позволено бы ть брезгливыми, за то должно других за себя ставить, которые не боялись бы ослюниться. Вот однако же и моя маленькая дань:
 	 Есть Карамзин, есть Полевой, 	 В семье не без урода. 	 Вот Вам в строке одной 	 Исторья русского народа.
 	А что за картина была в картинах Гончарова! Ты "-------" бы от восхищения. Прощай, милая "-------". Обнимаю тебя.
 Адрес: Пушкину.
 427. Н. И. Гнедич - Пушкину. 6 января 1830 г. Петербург.
 	Любезный Пушкин! Сердце мое полно; а я один: прими его излияние. Не знаю, кем написаны во 2-м номере Лит."ературной" Газеты несколько строк об Илиаде; но едва ли целое похвальное слово, в величину с Плиниево Траяну, так бы тронуло меня, как эти несколько строк! Едва ли мне в жизни случится читать что-либо о моем труде, кое "?" было бы сказано так благородно, и было бы мне так утешительно и сладко! Это лучше царских перстней. Обнимаю тебя. - Не ешь ли ты сегодня у Андрие пирога с бобом?
 Твой Н. Гнедич.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 428. H. И. Гнедичу. 6 января 1830 г. Петербург.
 	Я радуюсь, я счастлив, что несколько строк, робко наброшенных мною в Газете, могли тронуть вас до такой степени. Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному (3) разбору Иллиады вашей. Он не нужен для вашей славы, но был бы нужен для России. Обнимаю Вас от сердца. Если вы будете у Andriеux, то я туда загляну. Увижусь с Вами прежде.
 Весь ваш Пушкин.
 Адрес: Его высокородию милостивому государю Николаю Ивановичу Гнедичу
 429. А. X. Бенкендорфу. 7 января 1830 г. Петербург.
 	Mon gйnйral,
 	M'йtant prйsentй chez Votre Excellence et n'ayant pas eu le bonheur de la trouver chez elle, je prends la libertй de lui adresser la demande qu'elle m'a permise de lui faire. (4) 	Tandis que je ne suis encore ni mariй, ni attachй au service, j'aurais dйsirй faire un voyage soit en France, soit en Italie. Cependant s'il ne me l'йtait pas accordй, je demanderais la grвсе de visiter la Chine avec la mission qui va s'y rendre. 	Oserais-je vous importuner encore? Pendant mon absence. Mr Joukovsky avait voulu imprimer ma tragйdie, mais il n'en a pas rезu d'autorisation formelle. Il me serait gкnant, vu mon manque de fortune, de me priver d'une 15aine de mille roubles que peut me rapporter ma tragйdie, et il me serait triste de renoncer а la publication d'un ouvrage que j'ai longtemps мйditй et dont je suis le plus content. 	M'en rapportant entiиrement а Votre bienveillance, je suis, Mon Gйnйral, de Votre Excellence le trиs-humble et trиs-obйissant serviteur 	 Alexandre Pouchkine. 7 janvier 1830.
 430. M. H. Загоскину. 1l января 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь Михайло Николаевич,
 	Прерываю увлекательное чтение Вашего романа, чтоб сердечно поблагодарить Вас за присылку Юрия Милославского, лестный знак Вашего ко мне благорасположения. (5) Поздравляю Вас с (6) успехом полным и заслуженным, а публику с одним из лучших романов нынешней эпохи. Все читают его. Жуковский провел за ним целую ночь. Дамы от него в восхищении. В Лит."ературной" Газете будет о нем статья Погорельского. Если в ней не все будет высказано, то (7) постараюсь досказать. Простите. Дай бог Вам многие лета - т. е. дай бог нам многие романы. 	С искренним уважением и преданностию, честь имею быть Вашим покорнейшим слугою
 А. Пушкин.
 11 января
	1830 С. П. Б.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Михайлу Николаевичу Загоскину. В Москве.
 431. Е. М. Хитрово. Первая половина января 1830 г. Петербург.
 	Vous devez me trouver bien ingrat, bien mauvais sujet. Mais je vous conjure de ne pas juger sur l'apparence. Il m'est impossible aujourd'hui de me rendre а vos ordres. Quoique sans parler du bonheur (8) d'кtre chez vous il suffirait de la (9) curiositй pour m'y attirer. Des vers d'un chrйtien, d'un йvкque Russe en rйроnse а des couplets sceptiques! c'est vraiment une bonne fortune. 	 A. P.
 Адрес: Madame Hitrof.
 432. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 17 января 1830 г. Петербург.
 	Monsieur, 	En rйроnse а la lettre que Vous m'avez adressйе en date du 7 de ce mois, je (n'empresse de Vous annoncer que S. M."ajestй" l'Empereur n'a pas daignй acquiescer а Votre demande d'aller visiter les pays йtrangers, croyant que cela dйrangerait trop Vos affaires рйсuniaires et Vous dйtournerait en мкме temps de Vos occupations. Votre dйsir d'accompagner notre mission en Chine de мкме ne peut pas кtre accompli, car tous les emploуйs sont dйjа dйsignйs et ne peuvent кtre changйs sans en avertir la cour de Pйкin. Ce qui concerne la permission d'imprimer Votre nouvelle tragйdie, je ne manquerai pas de Vous faire savoir ces jours-ci une rйроnse dйfinitive. 	Je profite de cette occasion pour Vous prier d'agrйеr l'assurance de la considйration distinguйе avec laquelle j'ai bien l'honneur de Vous saluer. 	A.Benkendorf.
 Ce 17 Janvier, 1830. Mr A. Pouschkine.
 433. A. X. Бенкендорфу. 18 января 1830 г. Петербург.
 	Mon gйnйral,
 	Je viens de recevoir la lettre que Votre Excellence a daignй m'йсrire. A Dieu ne plaise que je fasse la moindre objection а la volontй de celui qui m'a comblй de tant de bienfaits. Je m'y serais soumis мкме avec joie, si je pouvais seulement кtre sыr de n'avoir pas encouru Son мйсоntentement. 	Je prends bien mal mon temps, mon Gйnйral, pour recourir а votre bienveillance, mais c'est un devoir sacrй qui m'y oblige. Des liens d'amitiй et de reconnaissance m'attachent а une famille aujourd'hui bien malheureuse: la veuve du Gйnйral Raievsky vient de m'йсrire pour menguger а faire quelques dймаrches en sa faveur, auprиs de ceux qui puissent faire parvenir sa voix jusqu'au trфne de Sa Majestй. Le choix qu'elle a fait de moi prouve dйjа а quel point elle est dйnuйе d'amis, d'esрйrances et de ressources. La moitiй de la famille est exilйе, l'autre а la veille d'une ruine complиte. Les revenus suffisent а peine pour payer les intйrкts d'une dette immense. Madame Raievsky sollicite а titre de pension le traitement entier de feu son mari, rйversible sur ses filles en cas de mort. Cela suffira pour la prйserver de la mendicitй. En m'adressant а vous, Gйnйral, c'est plutфt le guerrier que le ministre, et l'homme bon et sensible, plutфt que l'homme d'йtat, que j'esриre intйresser au sort de la veuve du hйros de 1812, du rand homme dont la vie fut si brillante et la mort si triste. Daignez agrйеr, Mon Gйnйral, l'hommage de ma haute considйration. 	Je suis avec respect Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur 	 Alexandre Pouchkine.

	1830 18 janvier St P.
 434. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 21 января 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Возвращая при сем два рукописные экземпляра Комедии Вашей о царе Борисе, покорнейше прошу Вас, м."илостивый" г."осударь", переменить в оной еще некоторые, слишком тривияльные места; тогда я вменю себе в приятнейшую обязанность снова представить сие стихотворение государю императору. 	С истинным почтением и преданностию, имею честь быть милостивый государь покорнейший слуга А. Бенкендорф. • 296. 21. Января 1830. Его высок"облагородию" А. С. Пушкину.
 435. M. О. Судиенке. 22 января 1830 г. Петербург.
 	Mon cher Soudenko, si vous n'avez pas йtй paуй jusqu'а prйsent, c'est la faute de mon commissionaire, qui avait йgarй l'adresse du vфtre. Quant а moi, j'avais tout а fait oubliй son nom, et vos 4000 vous attendaient tout cachetйs, depuis plus de 6 mois. 	Arrivй а Pйtersbourg, je vous avais йсrit а Чернигов (?) pour savoir au juste votre adresse, pour vous fйliciter avec votre mariage et pour vous proposer 50 r. а prendre. Vous m'apprenez que vous avez perdu l'apрйtit et que vous ne dйjeunez plus comme en temps jadis. C'est dommage; faites de l'exercice, venez en poste а P."йters"b."ourg", et cela reviendra. Здесь y нас, мочи нет, скучно: игры нет, а я все-таки проигрываюсь. Об Яковлеве имею печальные известия. Он в Париже. Не играет, к девкам не ездит и учится по-английски. Долгорукий приехал на днях. Этот подает надежду. Покамест умираю со скуки. Приезжай, мой милый, или с горя я к тебе приеду. Прощай, душа моя; будь счастлив и прости мне невольное несдержание слова.
 А. Пушкин. 22 января 1830. С.-Петербург.
 Адрес: Его высокоблагородию Михаилу Осиповичу Суденке.
 436. П. А. Вяземский - Пушкину. 15-25 января 1830 г. Москва.
 	Дельвиг просил меня написать статью о московских журналах. Вот она. Кажется, слишком растянута: перетяни ее как хочешь, выкинь частности, одним словом делай что хочешь. 	Вчера ночью возвращались мы с Болховским с бала, говорил он о романах В."альтер"-Скотта, бранил их: вот романы, прибавил он, les liaisons dangereuses, Faublas, это дело другое: читая их так и глотаешь дух их, глотаешь редакцию. - 	Хорошо. Доволен ли? Захохотал, поблагодари же меня. 	Стихи Хвостова выписаны из издания 1813-го года. Есть издание старшее 1807. Справьтесь: не лучше ли там стихи?
 	Ты прелестно проглотил Редакцию Вестника Европы. Мы с Дмитриевым читали твой отрывок и радовались. 	Бумага Литтературной Газеты очень дурна. Зачем не поместить хорошей рецензии иностранной на какую-нибудь новую замечательную книгу? Статья Смесь во 2-м листе ужасно слаба. - Возьмите у Жуковского писем Александра Тургенева и напечатайте извлечениями.
 437. M. H. Загоскин - Пушкину. 20-25 января 1830 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Не нужно кажется уверять вас, что я с сердечною благодарностию и величайшим удовольствием прочел обязательное письмо ваше. - Вам грешно - и даже смешно бы было принять за комплимент, если я вам скажу: что читая ваши похвалы моему роману, я несколько минут был причастен тяжкому греху - гордости. - Да, почтенный Александр Сергеевич! - до последнего вашего приезда в Москву, мы были только знакомы с вами; но из всех ваших задушевных приятелей, никто верно не уважал более моего превосходные произведения ваши и даже (упрекайте меня, если хотите, в самолюбии) не все приятели ваши умели ценить высокой ваш талант, как человек, которого вы полагали, может быть, в числе литературных врагов ваших. - Мне очень приятно, что г-н Погорельской хочет написать рецензию на мой роман; но признаюсь, был бы еще довольнее, если б этот разбор вам не понравился и вы бы сделали то, о чем мне намекнул в своем письме Филипп Филиппович Вигель. 	Прощайте! - Как жаль, что не могу обнять вас иначе как мысленно; но если я прикован к Москве, то вы не век будите жить в Петербурге - и я уверен, что приехав (10) сюда, захотите показать мне новый знак драгоценной для меня приязни вашей - то-есть: пришлете мне сказать, что вы в Москве. - 	Будьте здоровы, продолжайте быть украшением словесности нашей, - и полюбите хотя когда-нибудь, искренно вас уважающего - и от души (11) готового быть другом вашим покорнейшего слуг"у" М. Загоскина.
 	NB. Сей час прочел рецензию на меня в Северной Пчеле. Может быть Булгарин и прав - да не хорошо кричать: "пожалуйте к нам, господа! - милости просим! - наш товар лучше!"
 438. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 28 января 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Государь император заметить изволил, что Вы находились на бале у французского посла во фраке, между тем как все прочие приглашенные в сие общество были в мундирах. Как же всему дворянскому сословию присвоен мундир тех губерний, в коих они имеют поместья, или откуда родом, то его величество полагать изволит приличнее русскому дворянину являться в сем наряде в подобные собрания. Извещая о сем Вас, имею честь быть с совершенным почтением и преданностию, милостивый государь,
 ваш покорнейшей слуга А. Бенкендорф
 • 377. 28. Январь 1830. Его б"лагоро"дию А. С. Пушкину.
 439. П. А. Вяземскому. Конец января 1830 г. Петербург.
 	Высылай ко мне скорее Дельвига, если ты сам не едешь. Скучно издавать Газету одному с помощию Ореста, несносного друга и товарища. Все Оресты и Пилады на одно лицо. Очень благодарю тебя за твою прозу - подавай ее поболее. Ты бранишь Милославского, я его похвалил. Где гроза, тут и милость. Конечно в нем многого недостает, но многое и есть: живость, веселость, чего Булгарину и во сне не приснится. Как ты находишь Полевого? Чтенье его Истории заменило Жуковскому чтение Муравьева статс-секретаря. Но критика Погодина ни на что не похожа. Как бы Каченовского взбесить? стравим их с Полевым. 	Правда ли, что моя Гончарова выходит за Архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же? Я собираюсь в Москву - как бы не разъехаться. Я напечатал твое к Ним противу воли Жуковского. Конечно я бы не допустил к печати ничего слишком горького, слишком озлобленного. Но элегическую "----"-"----" позволено сказать, когда не в терпеж приходится благородному человеку. Кланяюсь всем твоим и грозному моему критику Павлуше. (12) Я было написал на него ругательскую Антикритику, слогом Галатеи - взяв в эпиграф Павлуша медный лоб приличное названье! собирался ему послать, не знаю куда дел.
 Адрес: (13) Князю Петру Андреевичу Вяземскому. в Москву в Чернышевском переулке в собств. доме.
 440. П. А. Вяземский и А. А. Дельвиг - Пушкину. 1 февраля 1830 г. Москва.
 	"П. А. Вяземский:"
 	Вот и вторая статья. Справься, так ли стих: 	 Les gens que vous tuez etc. 	Разделите статью по журналам в ней рассмотренным: для каждого листа по особенному журналу, а целиком много. - Должно бы сказать в примечании, что этот журнальный смотр один раз на всегда, а не будут следовать за каждою новою книжкою журналов, разве в каком-нибудь экстренном случае. - Отыщи эпиграмму мою на Булгарина, где я жалуюсь на похвалы его, она, говорят, у барона Розена, и напечатайте ее в Газете. 	 1-го февраля.
 	"А. А. Дельвиг:"
 	Напрасно вы изволили под статьею на Историю Полевого напечатать: продолжение обещано: все ждут его и не дождутся. Обнимаю тебя, душа моя, через неделю увидимся. Прощай 	 Дельвиг.
 441. К. А. Собаньской. 2 февраля 1830 г. Петербург. (Черновое)
 	C'est aujourd'hui le 9 anniversaire du jour ощ je vous ai vu pour la premiиre fois. Ce jour a dйсidй de ma vie. 	Plus j'y pense, plus je vois que mon existence est insйраrable de la vфtre; je suis nй pour vous aimer et vous suivre - tout autre soin de ma part est erreur ou folie; loin de vous je n'ai que les remords d'un bonheur dont je n'ai pas pu m'assouvir. Тфt ou tard il faut bien que j'abandonne tout, et que je vienne tomber а vos pieds. L'idйе de pouvoir un jour avoir un coin de terre en Criмйе "?" est la seule qui me sourit et me ranime au milieu de mes mornes regrets. Lа je pourrai venir en риlerinage errer autour de votre maison, voua rencontrer, vous entrevoir...
 442. К. А. Собаньская - Пушкину. 2 февраля 1830 г. Петербург.
 	J'ai oubliй l'autre jour que c'йtait а dimanche que j'avais remis le plaisir de vous voir. J'ai oubliй qu'il fallait commencer sa journйе par la messe et que je devais la continuer par des visites et courses d'affaires. J'en suis dйsolйе car cela va retarder jusqu'а demain soir le plaisir de vous voir et celui de vous entendre. J'esриre que vous n'oublierez pas la soirйе de lundi et que vous ne m'en voudrez pas trop de mon importunitй en faveur de toute l'admiration que je vous porte. 	 C.S. Ce dimanche matin.
 Адрес: Monsieur Alexandre Poushkine.
 443. К. А. Собаньской. 2 февраля 1830 г. Петербург. (Черновое)
 	Vous vous jouez de mon impatience, vous semblez prendre plaisir а me dйsappointer, je ne vous verrai donc que demain - soit. Cependant je ne puis m'occuper que de vous. 	Quoique vous voir et vous entendre soit pour moi le bonheur, j'aime mieux vous йсrire que vous parler. Il y a en vous une ironie, une malice qui aigrissent et dйсоuragent. Les sentiments deviennent рйnibles et les paroles du c-ur se tournent en pures plaisanteries en votre prйsence. Vous кtes le dймоn, c'est а dire celui qui doute et nie, comme le dit l'Йсriture. 	Derniиrement, vous avez cruellement parlй du passй. Vous m'avez dit ce que je tвсhais de ne pas croire - pendant 7 ans entiers. Pourquoi cela? 	Le bonheur est si peu fait pour moi, que je ne l'ai pas reconnu quand il йtait devant moi. Ne m'en parlez donc plus, au nom du Christ. Le remords, si tant est que je l'eusse connu, le remords aurait eu sa voluptй - un regret pareil ne laisse а l'вме que des pensйеs de rage, de blasphиме. 	Chиre Ellйnore, permettez-moi de vous donner ce nom qui me rappelle et les lectures brыlantes de mes jeunes "?" annйеs et le doux fantфме qui me sйduisait alors, et votre propre existence si violente, si orageuse, si diffйrente de ce qu'elle devait кtre. Chиre Ellйnore, vous le savez, j'ai subi toute votre puissance. C'est а vous que je dois avoir connu tout ce [que l'ivresse] de l'amour a de plus convulsif et de plus doulou"reux" comme tout ce qu'elle a de plus stupide. De tout cela il [ne] m'est restй qu'une faiblesse de convales"cent", "un" attachement bien doux, bien vrai, et qu'un peu de crainte qu'il m'est impossible de surmonter. 	Si jamais vous lisez cela, je sais bien ce que vous penserez - que de maladresse - il est humiliй du passй, voilа tout. Il мйrite bien que je le joue encore. Il a toute la fatuitй de Satan son mаоtre. N'est-ce pas. 	Cependant en prenant la plume je voulais vous demander quelque chose - je ne sais plus quoi - ha oui - c'est de l'amitiй. Cette demande est bien vulgaire, bien... C'est comme un mendiant qui demanderait du pain - le fait est qu'il me faut votre intimitй. 	Et cependant vous кtes toujours aussi belle que le jour de la traversйе ou bien celui du baptкме, lorsque vos doigts me touchиrent le front. Cette impression me reste encore - froide, humide. C'est elle qui m'a rendu catholique. Mais vous allez vous faner; cette beautй va pencher tout а l'"heure" "?" comme une avalanche. Votre вме restera debout quelque temps encore, au milieu de tant de charmes tombйs - et puis elle s'en ira et peut-кtre jamais la mienne, sa "?" timide esclave, ne la rencontrera dans l'infini de l'йternitй. 	Eh bien, qu'est-ce qu'une вме? За n'a ni regard, ni мйlodie - мйlodie peut-кtre...
 444. К. M. Бороздину. Около (после) 4 февраля 1830 г. Петербург. (Черновое)
 	Изд."ателям" Лит."ературной" Газ."еты" вместо К. С. Сер"биновича" дали недавно в цензоры профессора Щегл"ова", который своими замечаниями поминутно напоминает лучшие времена Биру"кова" и Красов"ского" - в доказательство позвольте привести вам один из тысячи примеров: Давы"дов" в одном "?" посл"ании" [говорит Зай"цевскому" и Каз"арскому"
 	 О будьте "вы оба отечества щит, 	 Перун вековечной державы!"
 	Цензор усомнился, можно ли допустить гов"орить" таковым [образом] "о" двух кап"итан"-лей"тенантах" и вымарал приветствие не по чину. 	Издатели решились прибегнуть к В"ашему" пок"ровительству", и просить, если только то возможно, дать другого, менее своенравного цензора, если уже не возможно возвратить г-на Сербин"овича".
 445. M. О. Судиенке. 12 февраля 1830 г. Петербург.
 	Vous m'йсrivez, mon cher Soudenko, une lettre si horriblement сйrймоnieuse que j'en suis tout йtourdi. Les 4000 r. en question vous attendaient tout cachetйs depuis le mois de juillet; mais j'avais perdu l'adresse de votre homme d'affaires et je n'avais pas la vфtre. Il y a un mois que Mr Lerch est venu revendiquer la somme et qu'il l'a touchйе tout de suite. Je voulais vous envoyer le rезu qu'il m'a laissй, mais je ne sais ce que j'en ai fait. Pardon encore une fois, et merci pour la complaisance que vous avez eu d'attendre si longtemps. 	Je quitte Pйtersbourg ces jours-ci; je passerai probablement l'йtй а la campagne. Peut-кtre viendrai-je dans vos contrйеs. Vous me permettrez, j'esриre, de venir frapper а votre porte. Si vous voulez m'йсrire en attendant, adressez vos lettres а Петру Александровичу Плетневу в Екатерининском Институте. Addio, a rivederla. 	 A. Pouchkine. 12 Fйvrier 1830.
 Адрес: Его высокородию милостивому государю, Михаилу Осиповичу Суденке, в Стародуб, в Черниговской губернии.
 446. Д. Ф. Фикельмон - Пушкину. 8 или 15 февраля 1830 г. Петербург.
 	Dйсidймеnt nous ferons notre exрйdition masquйе demain soir - nous nous rassemblerons а 9 h."eures" chez Maman. Venczy avec un domino noir et un masque noir - nous n'aurons pas besoin de votre voiture, mais bien de votre domestique, - les nфtres seraient reconnus. Nous comptons sur votre esprit, cher M Pouschkine, pour animer tout cela. Vous souperez ensuite chez moi et alors je vous renouvellerai mes remerciements.
 D. Ficquelmont. 	 Ce samedi.
 	Si vous voulez, Maman vous fera prйраrer votre domino.
 Адрес: Mr Pouschkine.
 447. Ф. H. Глинка - Пушкину. 17 февраля 1830 г. Петрозаводск.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Прочитав с большим наслаждением (в Лит."ературной" Газ."ете") отрывок из путевых записок Ваших, я заключил, что вы должны уже находиться в столице, и не мог отказать желанию написать к вам несколько строк. Из глубины Карельских пустынь, я посылал вам (чрез б."арона" Дельвига) усердные поклоны. Часто, часто (живя только воспоминанием) (14) припоминал я то приятнейшее время, когда пользовался удовольствием личных с вами свиданий, вашею беседою и, как мне казалось, приязнию вашею, для меня драгоценною. И без вас мы, любящие вас, были с вами. В пиитическом уголке любезного П. А. Плетнева, мы часто, и с любовию, об вас говорили, радовались возрастающей славе вашей и слушали живое стереотипное издание творений ваших - вашего любезного братца Льва Сергеевича. Он прочитывал, от доски до доски, целые поэмы ваши наизусть с величайшею легкостию и с сохранением всех оттенков чувства и пиитических красот. 	Так было до того рокового часа, как всеобщий переворот в гражданской судьбе моей умчал и погрузил меня в дремучие леса Карелии, l/3 времени моего здесь пребывания провел я в ближайшем сотовариществе с двумя молодыми медведями, моими воспитанниками. Далее, ознакомясь с делами и лицами, по обязанностям службы, стал ближе к людям. У меня есть ваш портрет. Только жаль, что вы в нем представлены с какою-то пасмурностию: нет той веселости, которую я помню в лице вашем. Ужели это следствие печалей жизни? - В таком случае, молю жизнь, чтобы она, заняв все лутшее у Муз и Славы, утешала [бы] вас с таким же усердием, с каким я читаю ваши пленительные стихи. - 	Приемлю смелость (хотя и трудно на это отважиться!) препроводить к Вам мою Карелию, - произведение лесное и горно-каменное. Наши критики читают глазами то, что написано от души. Но вы, которому далась и природа внешняя, со всем великолепием своего разно-образия, и природа внутренняя человека с ее священною таинственностию, вы, может быть, заметите в Карелии чувствования, незаметные другим или другим"и" пренебрегаемые. 	Примите же благосклонно мою лесную сироту и верьте искренней преданности и совершенному почитанию, с коими имеет честь быть, милостивый государь! ваш покор"нейший" слуга Ф. Глинка старший советник Олонецкого губернского правления!
 	P. S. Филимонов, из Архангельска, прислал мне свой: "Дурацкий Колпак" и прекрасные стихи ваши к нему. 1830-го февраля 17-го. Г. Петро-Заводск.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю, Александру Сергеевичу, Пушкину! В собственные руки с препровождением книжки. В С-т Петербурге.
 448. Ф. В. Булгарин - Пушкину. 18 февраля 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	С величайшим удивлением услышал я от Олина, будто вы говорите, что я ограбил вашу трагедию Борис Годунов, переложил ваши стихи в прозу, и взял из вашей трагедии сцены для моего романа! Александр Сергеевич! Поберегите свою славу! Можно ли взводить на меня такие небылицы? Я не читал вашей трагедии (в этом честью уверяю. Мне рассказали содержание, и я, признаюсь, не согласился в многом. Представлю тех, кои мне рассказывали.), кроме отрывков печатных, а слыхал только о ее составе от читавших, и от вас. В главном, в характере и в действии, сколько могу судить по слышанному, у нас совершенная противоположность. Говорят, что вы хотите напечатать в Литер."атурной" Газете, что я обокрал вашу трагедию! Что скажет публика? Вы должны будете доказывать. Но признаюсь, мне хочется верить, что Олину приснилось это! Прочтите сперва роман, а после скажите! Он вам послан другим путем. Для меня непостижимо, чтоб в литературе можно было дойти до такой степени! Неужели, обработывая один (т. е. по именам только) предмет, надобно непременно красть у другого? У кого я что выкрал? Как мог я красть по наслышке? - Но я утешаю себя одним, что Олин говорит на обум. Не могу и не хочу верить, чтоб вы это могли думать, для чести вашей и литературы. Я составил себе такое понятие об вас, что эту весть причисляю к сказкам и извещаю вас, как о слухе, вредном для вашей репутации. 	С истинным уважением и любовью есмь 	 ваш навеки 	 Ф. Булгарин.
 18. Февраля 1830 Спб.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину etc.
 449. П. А. Вяземский, Пушкин и Е. А. Карамзина - В. Ф. Вяземской. 1 марта 1830 г. Петербург.
 	"П. А. Вяземский:"
 1-го марта у."тро." 	Вот я и в Петербурге. Долго собирался, за то долго и ехал. Я приехал сюда вчера вечером. Чуть было не пришлось тебе раскаиваться, что ты целые четыре месяца торопила меня ехать. Несколько раз дорогою думал я занемочь не на шутку, но все отделалось кашлем и болью в голове от кашля же, потому что первая половина дороги ужасно была ухабиста, и ухабы и кашель так разбили мне голову, что я должен был на станциях отдыхать по четырнатцати часам. Признаюсь, часто приходили мне на мысль наш обед сам-тринатцать и книга к Набокову. Но по счастью, я доехал не к нему, а в Петербург. Карамзиных и Мещерских нашел здоровыми. Пушкина видел, он собирается в Москву. Что болезни в Остафьеве? Сделай милость, ни под каким видом не переезжай в Остафьево прежде апреля. Дети всю зиму были больны, перевезти их зимою в дом, который несколько лет не был топлен и к тому же при болезнях там свирепствовавших, было бы дело непростительное, тем более, что сберегло бы всего пятьсот рублей. Толмачев Вам кланяется. Прости, моя милая, обнимаю и благословляю Вас всех от души. Ну, Машенька и Пашенька, стыдно бы Вам было посмотреть на братцев, об Андрюше и говорить нечего, он почти с меня ростом, но и Николинька чуть ли не выше Машеньки. Смотрите же, ростите умом, если бог не даст Вам другого роста. Кланяйтесь от меня M-r Robert и M-lle Julie и засвидетельствуйте мое нижайшее почтение их сиятельствам князю Павлу и княжне Надежде Петровным.
 	"Пушкин:" 	Виноват я перед Вами, княгиня. Простите великодушно. На днях явлюсь к Вам с повинною. Цалую Павлушу. 	А. П.
 	"П. А. Вяземский:" 	Что ребенок Голицыной? Пошли узнать о нем.
 	"Е. А. Карамзина:" 	Je vous embrasse de tout mon c-ur, chиre et bonne psse Vйra, en vous remerciant de nous avoir envoуй а la fin notre cher voyageur, Dieu merci je l'ai trouvй beaucoup mieux [que] qu'un billet de lui datй de Poмйraniй ne me l'annonзаit, un peu de toux et de fatigue, voilа tout son mal qui, j'esриre, dans quelques jours de repos n'y parаоtra plus rien, мы будем его баловать и за ним ухаживать. Mille tendresses а toute la chиre et aimable famille. Adieu, je suis toute entourйе de comptes, comme une хозяйка doit l'кtre pour le 1-er du mois. Bonjour, chиre amie.
 450. П. А. Вяземскому. 14 марта 1830 г. Москва.
 	Третьего дня приехал я в Москву и прямо из кибитки (15) попал в концерт, где находилась вся Москва. Первые лица, попавшиеся мне на встречу, были Н. Гончарова и княгиня Вера; а вслед за ними братья Полевые. Приезд государев сделал большое впечатление. Арестованные были призваны к Бенкендорфу, который от имени царя и при Волкове и Шульгине объявил, что все произошло от неразумения, что государь очень обо всем этом жалеет, что виноват Шульгин etc. Волков прибавил, что он радуется оправданию своему пред Московским дворянством, что ему остается испросить прощения, или лучше примирения, (16) графини Потемкиной - и таким образом все кончено и все довольны. 	Княгиня Вера очень мило и очень умно говорила о тебе Бенкендорфу. Он извинялся перед Потемкиной: Quant а M-de Карцов tout ce qu'elle dit c'est comme si elle chantait... А жена твоя: Vous eussiez pu remarquer, Gйnйral, qu'elle chantait faux. Отселе изъяснения. Puisque nous sommes sur le pied de la franchise, vous me permettrez, Gйnйral, de vous rйрйter la demande de la C-sse Potemkine: la rйhabilitation de mon mari. - Он сказал ей, что недоволен твоим меморием. Я не читал его: что такое? Ты жалеешь о том, что тебя не было в Москве - а я так нет. Знаешь разницу между пушкой и единорогом? Пушка сама по себе, а единорог сам по себе. Потемкин и Сибелев сами по себе, а ты сам по себе. Не должно смешивать эти два дела. Здесь ты бы был конечно включен в общую амнистию, но ты достоин и должен требовать особенного оправдания - а не при сей верной оказии. Но это все безделица, а вот что важно: Киселев женится на Л."изавете" Ушаковой, и Катерина говорит, что они счастливы до гадости. Вчера обедал я у Дмитриева с Жихаревым. Дмитриев сердит на Полевого и на цензора Глинку; я не теряю надежды затащить его в полемику. Дай срок. Прощай, помяни меня на вечере у Катерине Андреевне и пиши мне к Копу.
 14 марта.
 	Запечатай и отошли записку Гагарину Театральному.
 Адрес: Его сиятельству князю Петру Андреевичу Вяземскому, в С.-Петербург на Моховой, в доме Межуева. 	"Приписка ниже адреса:" Вот тебе и другое письмо.
 451. Пушкин и Ф. И. Толстой - П. А. Вяземскому. 16 марта 1830 г. Москва.
 	У меня есть на столе письмо, уже давно к тебе написанное - я побоялся послать его тебе по почте. Жена твоя вероятно полнее и дельнее расказала тебе, в чем дело. Государь уезжая оставил в Москве проект новой организации, контрреволюции революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение (17) дворянства, подавление (18) чиновничества, новые права мещан и крепостных - вот великие предметы. Как ты? Я думаю пуститься в политическую прозу. Что твое здоровие? Каков ты с министрами? и будешь ли ты в службе новой? Знаешь ли ты, кто в Москве возвысил свой опозиционный голос выше всех? Солнцев. Каков? Он объявил себя обиженным в лице Сибелева и цугом поехал к нему на съезжу, не смотря на слезы Лиз."аветы" Львовны и нежные просьбы Ольги Матвеевны. Москва утихла и присмирела. Жду концертов и шуму за проект. Буду тебе передавать свои наблюдения о духе Моск."овского" Клуба. Прощай, кланяюсь твоим. Не могу еще привыкнуть не у них проводить вечера мои. Кажется мне, что я развращаюсь. 	16 марта. (19)
 	"Ф. И. Толстой:" 	При сей верной оказии, не мог я преминовать, что бы и мне не засвидетельствовать вам покорного почтенья, мой любезнейший князь Петр Андреевич. Желал бы писать гораздо и пространнее, но истинно так, так утомлен удовольствиями, которые нам, счастливым москвичам, доставило внезапное прибытие государя императора. Право, князь, еще не могу отдохнуть и опомниться.
 452. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 17 марта 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич. 	К крайнему моему удивлению, услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины Вас побудившие к сему поступку будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себя в обязанность Вас предуведомить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вам"и" быть приписаны собственному вашему поведению. 	С совершенным почтением имею честь быть м."илостивый" г."осударь" Ваш покорнейший слуга А. Бенкендорф.
 • 993. 17 марта 1830. Его бл."агородию" А. С. Пушкину.
 453. Е. М. Хитрово - Пушкину. 18, 20 и 21 марта 1830 г. Петербург.
 18 mars.
 	Quand je commence а кtre rassurйе sur votre sйjour а Moscou - il faut que je tremble sur votre santй - on m'assure que vous кtes malade а Torjok. Votre рвleur est une des derniиres [sensat"ions""?"] impressions qui me soit restйе. - Je vous vois sans cesse а cette porte, en croyant vous revoir peut-кtre le lendemain, je vous regardais avec bonheur - mais vous, рвle, ймu, sans doute, de cette douleur que vous devez m'кtre rйservйе encore le мкме soir - vous m'avez fait trembler dйjа alors sur votre santй. Je ne sais а qui m'adresser pour savoir la vйritй - c'est la quatriиме fois que je vous йсris. Demain il y a quinze jours que vous кtes parti - il est inconcevable que vous n'ayez pas йсrit un mot. Vous ne connaissez que trop ma tendresse et inquiиte et dйсhirante pour moi. Il n'est point dans votre noble caractиre de me laisser sans aucunes nouvelles а votre sujet. Dйfendez-moi de vous parler de moi, mais ne me privez pas du bonheur d'кtre votre commissionaire. Je vous parlerai grand monde, littйrature йtrangиre - probabilitй d'un change-ment du ministиre en France,hйlas, je suis а la source de tout, il n'y a que le bonheur qui me manque! 	Je vous dirai cependant que ma joie a йtй parfaite avant-hier soir. Le G."rand" D."uc" Michel est venu passer la soirйе avec nous - а la vue de votre portrait, ou de vos portraits, il me dit - "Savez-vous que je n'ai jamais vu Poushkine de trиs prиs. J'avais de grandes prйventions contre lui, mais d'aprиs ce qu'il m'en revient je dйsire beaucoup le connаоtre et surtout je tiens а avoir une longue conversation avec lui" - il finit par me demander Poltava. - Comme j'aime qu'on vous aime! 	Malgrй que je sois avec vous (malgrй l'antipathie que cela vous donne) et douйе et inoffensive et rйsignйе - accusez au moins de temps en temps mes lettres. Je serai radieuse, rien que de voir de votre йсriture! je veux aussi savoir de vous-мкме, mon cher Poushkine, si je suis condamnйе а ne vous revoir que dans des mois. 	Que de choses dures, [мкме] dйсhirantes, мкме dans cette idйе! - Eh bien, voyez-vous, j'ai l'intime conviction que si vous saviez а quel point j'ai besoin de vous revoir - vous auriez pourtant pitiй de moi et vous reviendriez pour quelques jours! Bonne nuit - je suis horriblement fatiguйе. 	Le 20. Je reviens de chez Philareth - il m'a racontй un йvйnement nouvellement arrivй а Moscou dont on vient de lui avoir fait le rapport - il ajouta - раскажити это Пушкину. - Je viens donc de l'йсrire avec mon mauvais russe, telle que l'histoire m'a йtй racontйе et je vous l'envoie n'osant pas lui dйsobйir. - Grвсеs soient а Dieu, on vous dit heureusement arrivй а Moscou. Soignez-vous, soyez raisonnable - comment jette-t-on une aussi belle vie par les fenкtres? 	21. Hier soir а la rйрйtition du carroussel on a beaucoup parlй de votre septiиме Chant - il a eu un sucсиs bien gйnйral. L'Imрйra."trice" ne monte plus а cheval. 	Eh bien, йсrivez-moi la vйritй, quelque douloureuse qu'elle soit. - Vous reverrai-je а Pвques?
 454. A. X. Бенкендорфу. 21 марта 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Христофорович
 	В 1826 году получил я от государя императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого (20) замечания. Это отчасти было (21) причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел я несчастие заслужить неудовольствие начальства. 	В Москву намереваяся приехать еще в начале зимы, и встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего высокопревосходительства, что намерен я делать? имел я счастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: [que] vous кtes toujours sur les grands chemins. 	Надеюсь, что поведение мое не подало правительству повода быть мною недовольным. 	С искренним (22) и глубоким почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 21 марта Москва 1830.
 455. А. А. Писарев - Пушкину. 21 марта 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Общество Любителей Российской Словесности, уважая любовь Вашу к отечественной словесности и труды, в пользу оной подъятые, избрало Вас в действительные члены. Имея честь поздравить Вас с избранием, на общем мнении об отличных достоинствах Ваших основанном, препровождаю к Вам при сем диплом на новое ученое Ваше звание. Общество удостоверено, что Вы с сим избранием изволите принять участие в деле, близком сердцу каждого русского; ибо успехи отечественного языка и словесности служат знамением степени народной образованности и вместе с сим народного благоденствия. 	С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть Вашим, милостивый государь, покорнейший слуга 	 Александр Писарев. 1830 года марта 21.
 456. А. X. Бенкендорфу. 24 марта 1830 г. Москва.
 	Mon Gйnйral,
 	La lettre dont vous m'avez honorй m'a causй un chagrin vйritable; je vous supplie de m'accorder un moment d'indulgence et d'attention. Malgrй quatre ans d'une conduite йgale, je n'ai pu obtenir la confiance de l'autoritй. Je vois avec peine que la moindre de mes dймаrches йveille le souрзоn et la malveillance. Pardonnez-moi, mon Gйnйral, la libertй de mes dolйаnces, mais, au nom du ciel, daignez entrer un instant dans ma position et voyez combien elle est embarrassante. Elle est si prйсаire que je me vois а tout moment а la veille d'un malheur que je ne puis ni prйvoir ni йviter. Si jusqu'а prйsent je n'ai pas essuуй quelque disgrвсе, je le dois, non а la connaissance de mes droits, de mon devoir, mais uniquement а votre bienveillance personnelle. Mais que demain vous ne soyez plus ministre, aprиs-demain je suis coffrй. Mr Boulgarine, qui dit avoir de l'influence auprиs de vous, est devenu un de mes ennemis les plus acharnйs а propos d'une critique qu'il m'a attribuйе. Aprиs l'infвме article qu'il a publiй sur moi, je le crois capable de tout. Il m'est impossible de ne pas vous prйvenir sur mes relations avec cet homme, car il pourrait me faire un mal infini. 	Je comptais de Moscou aller а la campagne de Pskov, cependant si Nicolas Raievski veut Poltava, je supplie Votre Excellence de me permettre d'aller l'y trouver. 	Agrйеz, Mon Gйnйral, l'hommage de ma haute considйration et de mon entier dйvouement de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur. 	 Alexandre Pouchkine.
 24 mars
	1830 Moscou.
 457. H. А. Полевому. 27 марта 1830 г. Москва.
 	Сделайте одолжение, милостивый государь Николай Алексеевич, дайте мне знать, что делать мне с Писаревым, с его обществом и с моим дипломом? Все это меня чрезвычайно затрудняет.
 Весь Ваш А. Пушкин.
 Адрес: Николаю Алексеевичу Полевому.
 458. H. А. Полевой - Пушкину. 27 марта 1830 г. Москва.
 	Ничего, совершенно ничего, милостивый государь Александр Сергеевич. Мы все, старые члены, ничего не делаем, по крайней мере, а из этого и выводится закон, так как по старым решениям иностранные юристы составляют законы. Избрание Ваше сопровождалось рукоплесканиями и показало, что желание Общества украсить список своих членов вашим именем было согласно с чувствами публики, весьма обширной. За диплом взносят члены (т. е. за пергамент) 25 рублей. Если в самом деле решатся поднять Общество, как было хотели, вы, я уверен в этом, не отказались бы участвовать. Но, теперь.... Бог знает, что сделается с Обществом, и не будет ли оно иметь участи Общества Соревнователей - никто не ручается. 	С почтением есмь всегда Ваш покорный слуга Н. Полевой.
 Адрес: Monsieur Monsieur Pouchkine.
 459. П. А. Вяземскому. Вторая половина (не ранее 18) марта 1830г. Москва.
 	Посылаю тебе драгоценность: донос Сумарокова на Ломоносова. Подлинник за собственноручною подписью видел я у Ив. Ив. Дмитриева. Он отыскан в бумагах Миллера, надорванный вероятно в присутствии и вероятно сохраненный Миллером, как документ распутства Ломоносова: они были врагами. Состряпай из этого статью и тисни в Лит."ературную" Газ."ету". Письмо мое доставит тебе Гончаров, брат красавицы: теперь ты угадаешь, что тревожит меня в Москве. Если ты можешь влюбить в себя Елизу, то сделай мне эту божескую милость. Я сохранил свою целомудренность, оставя в руках ее не плащ, а рубашку (справься у к."нягини" Мещерской), а она преследует меня и здесь письмами и посылками. Избавь меня от Пентефреихи. Булгарин изумил меня своею выходкою, сердиться не льзя, но побить его можно и думаю должно - но распутица, лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы, а дубины в 800 верст длины в России нет кроме гр. Панина. Жену твою вижу часто, т. е. всякой день. Наше житье бытье сносно. Дядя жив, Дмитриев очень мил. Зубков член клуба. Ушаков крив. Вот тебе просьба: Погодин собрался ехать в чужие края, он может обойтиться без вспоможения, но все-таки лучше бы. Поговори об этом с Блудовым, да пожарче. Строев написал tables des matiиres Истории Карамзина, книгу нам необходимую. Ее надобно напечатать, поговори Блудову и об этом. Прощай. Мой сердечный поклон всему семейству. 	В доносе пропущено слово оскорбляя. 	Батюшков умирает. (23)
 460. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 3 апреля 1830 г. Петербург.
 	Monsieur,
 	Je m'empresse de faire rйроnse aux derniиres lettres que Vous avez bien voulu m'adresser de Moscou, et je m'acquitterai de cette tвсhe avec ma franchise ordinaire. 	Je ne vois pas trop pourquoi Vous Vous plaisez а trouver Votre position prйсаire; je ne la trouve pas telle et il me semble qu'il ne dйреndra que de Votre propre conduite de lui rendre plus d'assiette encore. Vous avez aussi tort de me croire influenсй en Votre dйfaveur par qui que ce soit, car je Vous connais trop bien. Quant а Mr Boulgarine, il ne m'a jamais parlй de Vous, par la bonne raison que je ne le vois que deux ou trois fois par an, et que je ne l'ai vu ce dernier temps que pour le rйрrimander. Mais je dois Vous avouer que Votre dernier dйраrt prйсipitй pour Moscou a dы йveiller des souрзоns. 	Pour ce qui retarde la demande que Vous m'avez adressйе, si Vous pouvez aller а Poltawa, pour y voir Nicolas Rayeffski? je dois Vous avertir qu'en ayant soumis cette question а l'Empereur, Sa Majestй a daignй me rйроndre qu'Elle Vous dйfendait nomмймеnt ce voyage, parce qu'Elle avait des motifs d'кtre мйсоntente de la derniиre .conduite de M. Rayeffski. - 	Vous Vous persuaderez donc, par cette мкме circonstance, que mes bons conseils Vous feront йviter les faux pas auxquels Vous Vous кtes exposй si souvent sans me demander mon avis. 	Recevez les assurances de ma parfaite considйration. 	 A. Benkendorf.

 • 1310. ce 3. Avril 1830.
 461. H. И. Гончаровой. 5 апреля 1830 г. Москва.
 	Maintenant, Madame, que vous m'avez accordй la permission de vous йсrire, le suis aussi ймu, en prenant la plume, que si j'йtais en votre prйsence. J'ai tant de choses а dire et plus j'y pense, plus les idйеs me viennent tristes et dйсоurageantes. Je m'en vais vous les exposer toutes sinсиres et toutes diffuses, en implorant votre patience, votre indulgence surtout. 	Lorsque je la vis pour la premiиre fois, sa beautй venait d'кtre а peine aperзue dans le monde; je l'aimai, la tкte me tourna, je la demandai, votre rйроnse, toute vague qu'elle йtait, me donna un moment de dйlire; je partis la мкме nuit pour l'arмйе; demandez-moi ce que j'allais y faire, le vous jure que je n'en sais rien, mais une angoisse involontaire me chassait de Moscou; je n'aurais pu y soutenir ni votre prйsence, ni la sienne. Je vous avais йсrit; j'esрйrais, j'attendais une rйроnse - elle ne venait pas. Les torts de ma premiиre jeunesse se prйsentиrent а mon imagination; ils n'ont йtй que trop violents,et la calomnie les a encore aggravйs;le bruit en est devenu, malheureusement, populaire. Vous pouviez y ajouter foi, je n'osais m'en plaindre, mais j'йtais au dйsespoir. 	Que de tourments m'attendaient а mon retour! Votre silence, votre air froid, l'accueil de Mademoiselle N."athalie" si lйger, si attentif... je n'eus pas le courage de m'expliquer, j'allais а Pйtersbourg la mort dans l'вме. Je sentais que j'avais jouй un rфle bien ridicule, j'avais йtй timide pour la premiиre fois de ma vie et ce n'est pas la timiditй qui dans un homme de mon вge puisse plaire а une jeune personne de l'вge de M-lle votre fille. Un de mes amis va а Moscou, m'en rapporte un mot de bienveillance qui me rend la vie, et maintenant que quelques paroles gracieuses que vous avez daignй m'adresser auraient dы me combler de joie - je suis plus malheureux que jamais. Je vais tвсher de m'expliquer. 	L'habitude et une longue intimitй pourraient seules me faire gagner l'affection de M-lle votre fille; je puis esрйrer me l'attacher а la longue mais je n'ai rien pour lui plaire; si elle veut me donner sa main, je n'y verrai que la preuve de la tranquille indiffйrence de son coeur. Mais entourйе d'admiration, d'hommages, de sйductions, cette [sйduction"?"] tranquillitй lui durera-t-elle? On lui dira qu'un malheureux sort l'a seul emрксhйе de former d'autres liens plus йgaux, plus brillants, plus dignes d'elle, - peut-кtre ces propos seront-ils sinсиres, mais а coup sыr elle les croira tels. N'aura-t-elle pas des regrets? ne me regardera-t-elle pas comme un obstacle, comme un ravisseur frauduleux? ne me prendra-t-elle pas en aversion? Dieu m'est tймоin que je suis prкt а mourir pour elle, mais devoir mourir pour la laisser veuve brillante et libre de choisir demain un nouveau mari - cette idйе - c'est l'enfer. 	Parlons de la fortune; j'en fais peu de cas. La mienne m'a suffi jusqu'а prйsent. Me suffira-t-elle mariй? je ne souffrirai pour rien au monde que ma femme connыt des privations, qu'elle ne fыt pas lа ощ elle est appelйе а briller, а s'amuser. Elle a le droit de l'exiger. Pour la satisfaire je suis prкt а lui sacrifier tous les gоыts, toutes les passions de ma vie, une existance toute libre et toute aventureuse. Toutefois ne murmurera-t-elle pas si sa position dans le monde ne sera pas aussi brillante qu'elle le мйrite et que je l'aurais dйsirй? 	Telles sont, en partie, mes anxiйtйs. Je tremble que vous ne les trouviez trop raisonnables. Il y en a une que je ne puis me rйsoudre а confier au papier. - - 	Daignez agrйеr, Madame, l'hommage de mon entier dйvouement et de ma haute considйration. 	 A. Pouchkine. Samedi.
 462. H. О. и С. Л. Пушкиным. 6-11 апреля 1830 г. Москва. (Черновое)
 	Mes trиs chers parents, je m'adresse а vous dans un moment qui va fixer mon sort pour le reste de ma vie. 	[Je veux me marier а une jeune personne que j'aime depuis un an] - M-lle Natalie Gontchar"of". [J'ai son consentement, celui de sa миre]. Je vous demande votre bйnйdiction non comme une vaine formalitй, mais dans l'intime persuasion que cette bйnйdiction est nйсеssaire а mon bien-кtre - et puisse la derniиre moitiй de mon existence кtre pour vous plus consolante que ne le fut ma triste jeunesse. 	[La fortune de M-de G."ontcharof" йtant trиs dйrangйе] et dйреndant en partie de celle de son beau-риre, cet article est le seul obstacle qui s'oppose а mon bonheur. Je n'ai pas la force de songer а y renoncer. Il m'est bien plus aisй d'esрйrer que vous viendrez а mon secours. Je vous en conjure, йсrivez-moi ce que vous pouvez faire pour (24)
 463. A. X. Бенкендорфу. 16 апреля 1830 г. Москва.
 	Mon Gйnйral,
 	Je suis tout embarrassй de m'adresser а l'Autoritй dans une circonstance purement personnelle, mais ma position et l'intйrкt que vous avez bien voulu me tймоigner jusqu'а prйsent m'en font une obligation. 	Je dois me marier а M-lle Gontcharof que vous avez dы voir а Moscou, j'ai son consentement et celui de sa миre; deux objections m'ont йtй faites: ma fortune et ma position а l'йgard du gouvernement. Quant а la fortune, j'ai pu rйроndre qu'elle йtait suffisante, grвсе а Sa Majestй qui m'a donnй les moyens de vivre honorablement de mon travail. Quant а ma position, je n'ai pu cacher qu'elle йtait fausse et douteuse. Exclu du service en 1824, cette flйtrissure me reste. Sorti du Lyсйе en 1817 avec le rang de la 10me classe, je n'ai jamais rезu les deux rangs qui me revenaient de droit, mes chefs nйgligeant de me prйsenter et moi ne me souciant pas de le leur rappeler. Il me serait maintenant penible de rentrer au service, malgrй toute ma bonne volontй. Une place toute subalterne, telle que mon rang me permet de l'occuper, ne peut me convenir. Elle me distrairait de mes occupations littйraires qui me font vivre et ne ferait que me donner des tracasseries sans but et sans utilitй. Je n'y dois donc plus songer. M-de Gontcharof est effraуй de donner sa fille а un homme qui aurait le malheur d'кtre mal vu de l'Empereur... Mon bonheur dйреnd d'un mot de bienveillance de Celui pour lequel mon dйvouement et ma reconnaissance sont dйjа purs et sans bornes. 	Encore une grвсе: En 1826 rapportai а Moscou ma tragйdie de Годунов, йсrite pendant mon exil. Elle ne vous fut envoуйе, telle que vous l'avez vue, que pour me disculper. L'Empereur ayant daignй la lire m'a fait quelques critiques sur des passages trop libres et je dois l'avouer, Sa Majestй n'avait que trop raison. Deux ou trois passages ont aussi attirй son attention, parce qu'ils semblaient prйsenter des allusions aux circonstances alors rйсеntes, en les relisant actuellement je doute qu'on puisse leur trouver ce sens-lа. Tous les troubles se ressemblent. L'Auteur dramatique ne peut rйроndre des paroles qu'il met dans la bouche des personnages historiques. Il doit les faire parler selon leur caractere connu. Il ne faut donc faire attention qu'а l'esprit dans lequel est conзu l'ouvrage entier, а l'impression qu'il doit produire. Ma tragйdie est une -uvre de bonne foi et je ne puis en conscience supprimer ce qui me parаоt essentiel. Je supplie Sa Majestй de me pardonner la libertй que je prends de la contredire; je sais bien que cette opposition de pоиte peut prкter а rire, mais jusqu'а prйsent j'ai toujours constamment refusй toutes les propositions des libraires; j'йtais heureux de pouvoir faire en silence ce sacrifices а la volontй de Sa Majestй. Les circonstances actuelles me pressent, et je viens supplier sa Majestй de me dйlier les mains et de me permettre d'imprimer ma tragйdie comme je l'entends. 	Encore une fois je suis tout honteux de vous avoir entretenu si longuement de moi. Mais votre indulgence m'a gвtй et j'ai beau n'avoir rien fait pour мйriter les bienfaits de l'Empereur, j'esриre et je crois toujours en lui. 	Je suis avec la considйration la plus haute de Votre Excellence le trиs humble et obйissant serviteur 	 Alexandre Pouchkine. 16 avril
	1830 Moscou.
 	Je vous supplie, Mon Gйnйral, de me garder le secret.
 464. С. Л. и H. О. Пушкины - Пушкину. 16 апреля 1830 г. Петербург.
 "С. Л. Пушкин:"

 16 avril 1830. 	Bйni soit mille et mille fois le jour d'hier, mon cher Alexandre, pour la lettre que nous avons rезue de toi. Elle m'a рйnйtrй de joie et de reconnaissance. Oui, mon ami. C'est le mot. - Depuis longtemps j'avais oubliй la douceur des larmes que j'ai versйеs en la lisant. Que le Ciel rйраnde sur toi toutes ses bйnйdictions, et sur l'aimable compagne qui va faire ton bonheur. - J'aurais dйsirй lui йсrire, mais je n'ose encore le faire, crainte de n'en avoir pas le droit. J'attends Lйоn avec plus d'impatience que jamais, pour lui parler de toi ou plutфt pour qu'il m'en parle. - Olinka s'est trouvйе chez nous au moment ощ ta lettre nous a йtй remise. Tu peux juger de l'effet que cela a fait sur elle...... 	Venons а ce que tu me dis, mon bon ami, au sujet de ce que je puis te donner. Tu connais l'йtat de nos affaires. - J'ai mille paysans, il est vrai, mais les deux tiers de mes terres sont engagйs а la Maison des Enfants-trouvйs. - Je donne а Olinka environ 4000 r. par an. Il me reste de la terre qui m'est йсhue en partage aprиs feu mon frиre 200 paysans entiиrement libres, je t'en donne en attendant la jouissance pleine et entiиre. Ils peuvent donner 4000 r. de revenu annuel et peut-кtre avec le temps t'en donneront-ils davantage. 	Mon bon ami! J'attends ta rйроnse avec la мкме impatience que tu pourrais йрrouver en attendant l'assurance de ton bonheur de la bouche de M-lle Гончаров elle-мкме, car si je suis heureux c'est de votre bonheur, fier de vos sucсиs, calme et tranquille quand je vous crois tels. Adieu! Puisse le Ciel te combler de ses bйnйdictions, mes priиres journaliиres ont йtй et seront toujours pour implorer de lui votre bien-кtre. Je t'embrasse bien tendrement et te prie, si tu le juges а propos, de me recommander a M-lle Гончаров comme un ami bien et bien tendre. 	A jamais ton риre et ton ami Serge Pouchkine.
 	"H. О. Пушкина:"
 	Ta lettre, mon cher Alexandre, m'a comblйе de joie, que le Ciel te bйnisse, mon bon Ami, puissent les priиres que je lui adresse pour ton bonheur кtre exhaussйеs, mon coeur est trop plein, je ne puis exprimer tout ce que je sens, je voudrais te serrer dans mes bras, te bйnir et t'assurer de vive voix combien ton bien-кtre tient а mon existence. Sois persuadй que si tout se termine au grй de tes dйsirs Mademoiselle Gontcharoff me sera aussi chиre que vous tous mes enfants. J'attends Lйоn avec impatience pour lui parler de toi. Nous serions venus tout de suite а Moscou si cela dйреndait entiиrement de nous. Je t'embrasse bien tendrement.
 465. В. Ф. Вяземской. 15-18 апреля (?) 1830 г. Москва.
 	Chиre Princesse, voilа vos livres - je vous les renvoie les larmes aux yeux. Quelle idйе avez-vous de partir aujourd'hui - и на кого вы нас покидаете? Je viens chez vous dans un moment.
 Адрес: К."нягине" В. Ф. Вяземской.
 466. E. M. Хитрово. Середина (15-20) апреля 1830 г. Москва.
 	Je vous demande, Madame, un million d'excuses d'avoir йtй si effrontймеnt paresseux. Que voulez-vous, c'est plus fort que moi - la poste est pour moi une torture. Permettez-moi de vous prйsenter mon frиre et veuillez lui accorder une partie de la bienveillance que vous daignez m'accorder. 	Recevez, Madame, l'assurance de ma haute considйration 	 A. Pouchkine
 Адрес: Madame Hitrof
 467. M. П. Погодину. 26 апреля 1830 г. Москва.
 	Пушкин приходил поздравить Вас с новоселием.
 468. П. А. Вяземский - Пушкину. 26 апреля 1830 г. Петербург.
 26-го апреля.
 	Я сей час с обеда Сергея Львовича, и твои письма, которые я там прочел, убедили меня, что жена меня не мистифирует и что ты точно жених. Гряди жених в мои объятья! А более всего убедила меня в истине женитьбы твоей вторая, экстренная бутылка шампанского, которую отец твой розлил нам при получении твоего последнего письма. Я тут ясно увидел, что дело не на шутку. Я мог не верить письмам твоим, слезам его, но не мог не поверить его шампанскому. - Поздравляю тебя от всей души. Дай бог тебе счастия и засияй отныне в жизни твоей новая эра. Я слышал, что ты будто писал к государю о женитьбе. Правда ли? Мне кажется, что тебе в твоем положении и в твоих отношениях с царем необходимо просить у него позволения жениться. Жуковский думает, что хорошо бы тебе воспользоваться этим обстоятельством, чтобы просить о разрешении печатать Бориса, представив, что ты не богат, невеста не богата, а напечатание трагедии обеспечит на несколько времени твое благосостояние. Может быть царь и вздумает (25) дать приданое невесте твоей. Я также со вчерашнего дня женился на Канкрине. Твоя невеста красивее. Где ты будешь жить? Я вероятно по крайней мере на год останусь в Петербурге. Что вперед будет, бог весть. Надобно бы нам затеять что-нибудь литтературное в прок. Тебе с женою, мне без жены, а с Канкриным в Петербурге предстоят новые издержки. Должно их прикрыть. На Литтературную Газету надежды мало. Дельвиг ленив и ничего не пишет, а выезжает только sur sa bкte de somme ou de Somoff. В маие приеду на несколько времени в Москву: тогда переговорим. Когда твоя свадьба? Скажи, я постараюсь к ней приехать. Прости, обнимаю тебя от всего сердца. Прошу рекомендовать меня невесте, как бывшего поклонника ее на балах, а ныне преданного ей дружескою преданностью моею к тебе. Я помню, что говоря с старшею сестрою, сравнивал я Алябьеву avec une beautй classique, а невесту твою avec une beautй romantique. Тебе, первому нашему романтическому поэту, и следовало жениться на
 первой романтической красавице нынешнего поколения. - Признаюсь, хотел бы хотя в щелочку посмотреть на тебя в качестве жениха.
 469. В. Ф. Вяземской. Конец (не позднее 28) апреля 1830 г. Москва.
 	Vous avez raison de trouver l'Ane dйlicieux. C'est un des ouvrages les plus marquants du moment. On l'attribue а V. Hugo - j'y vois plus de talent que dans le dernier jour ощ il y en beaucoup. Quant а la phrase qui vous a embarrassйе - je vous dirai d'abord de ne pas prendre au sйrieux tout ce qu'avance l'auteur. Tout le monde a prйсоnisй le premier amour, il a trouvй plus piquant de parler du second. Peut-кtre a-t-il raison. Le premier amour est toujours une affaire de sentiment: plus il fut (26) bкte, et plus il laisse de souvenirs dйlicieux. Le second est une affaire de voluptй - voyez-vous. On pourrait pousser le parallиle beaucoup plus loin. Mais je n'en ai guиre le temps. Mon mariage avec Nathalie (qui par parenthиse est mon cent treiziиме amour) est dйсidй. Mon риre me donne 200 paysans que j'engage au lombard, et vous, chиre Princesse, je vous engage а кtre ma посаженая мать.
 	 A vos pieds A. P.
 	Erratum, (27) 2 variante: aprиs 200 paysans: 	Je les engage au lombard, et vous, divine Princesse, а кtre ma посаженая мать.
 470. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 28 апреля 1830 г. Петербург.
 	Monsieur. 	J'ai le bonheur de soumettre а l'Empereur la lettre que Vous avez bien voulue m'йсrire en date du 16 de ce mois. Sa Majestй Imрйriale, ayant appris avec une bienveillante satisfaction la nouvelle du mariage que Vous allez contracter, a daignй observer а cette occasion, qu'Elle se plаоt а croire que Vous Vous кtes certainement bien examinй Vous-мкме, avant de faire ce pas, et que Vous Vous кtes trouvй les qualitйs de c-ur et de caractиre nйсеssaires pour faire le bonheur d'une femme, et surtout d'une femme aussi aimable et aussi intйressante que l'est mademoiselle Gontcharoff. 	Quant а Votre position individuelle vis-а-vis du gouvernement, je ne puis que Vous rйрйter tout ce que je Vous ai dit tant de fois; je la trouve parfaitement dans Vos intйrкts; il ne peut y avoir rien de faux ni de douteux, si toutefois Vous ne voulez pas la rendre telle Vous-мкме. Sa Majestй l'Empereur, par une sollicitude toute paternelle pour Vous, Monsieur, a daignй charger moi, le gйnйral Benkendorff, non le chef de la gendarmerie, mais l'homme dans lequel il se plаоt а mettre sa confiance, de Vous observer et de Vous guider par ses conseils; jamais aucune police n'a eu ordre de Vous surveiller. Les avis que je Vous ai donnйs de temps en temps. comme ami, n'ont pu que Vous кtre utiles, et j'esриre que Vous Vous en convaincrez tonjours davantage. Quel est donc l'ombrage qu'on peut trouver dans votre position sous ce rapport? Je Vous autorise, Monsieur, de faire voir cette lettre а tous ceux а qui Vous croirez devoir la montrer. 	Pour ce qui regarde Votre tragйdie de Godounoff, S. M."ajestй" l'Empereur Vous permet de la faire imprimer sous Votre propre responsabilitй. 	Recevez, finalement, mes v-ux les plus sinсиres pour Votre bonheur futur, et croyez-moi toujours avec des sentiments distinguйs 	Votre trиs dйvouй A. Benkendorff.

 • 1642 le 28 d'Avril 1830. а M-r Alex."andre" Pouckhine.
 471. M. П. Погодин, А. С. Пушкин и др. - С. П. Шевыреву. 29 апреля 1830 г. Москва.
 	"М. П. Погодин:"
 1830. Апр."еля" 29. Москва. • 27.
 	Поздравь меня на новоселье, любезнейший Степан Петрович! я купил дом и совсем уже в него перебрался и разобрался, и пишу теперь к тебе с высокого Парнасса, с которого виды на несколько верст кругом. Приезжай - кабинет для тебя чудо. - Не знаю, как удастся мне эта спекуляция? Вот в чем дело. Дом на прекрасном месте (князя Тюфякина, где был пансион Перне), на стрелке четырех улиц (двух частей Мясницкой, переулко"в" Златоустенского и Лубянского), большой, каменный, с верными жильцами. Указал мне его мой приятель Юрцовский, кондитер и любитель литературы. Я тотчас отнесся к князю, который живет в Париже, и он, не получая никакого дохода от дурного управления, согласился, при посредстве Новосильцовых, уступить мне его за 31000 р.,- между тем как в дому несгораемого материала: камня, земли и железа, больше этой суммы. - Я положил своих 14000 р. и 17000 занял (12 у Геништы и 5 у дядина знакомого), предполагая заложить дом в Комиссии строений и взять оттуда тысяч 15 без процентов на 15 лет для заплаты долга. [Эти] Такие ссуды Комиссия делает по своему постановлению, на которое твердо надеясь я и решился занять. - Поправок немедленных дом требует немного, а по времени, сбирая с жильцев и из собств."енных" доходов, можно все отделать. Пансионеров у меня теперь 12, кои платят по 1500, 1200 и 800 руб. - Теперь, при большем месте, и еще возму. - Отдавать в наймы буду бель-этаж и несколько комнат во флигелях. - Устроивши все это, я успокоюсь: что со мной ни сделалось бы, у семейства моего всегда будет насущный хлеб. - Если б я и сию минуту умер, то зять и брат легко по верному предначертанному плану могут кончить начатое. - В своем мезонине я теперь царь: ни один звук до меня не доходит, и я, окруженный книгами, [смотря вокруг] имея пред глазами живые картины, занимаюсь в сласть. Дай бог силы и здоровья! - Теперь вопрос о путешествии. На свои деньги я разумеется уж не могу нынеш."ний" год, но твердо надеюсь, что если княгиня в своем предложении университету назовет меня, то меня пошлют ей в помощь при закупке и отправлени
 и статуй на полгода. Дошло ли мое письмо к вам: • 26, апреля 10? На всякой случай повторю содержание: ваш проэкт пришлите прямо в унив."ерситет" Моск."овский" (который может употребить 25, а не 5 т."ысяч" на музей - а потому непременно назначьте статуй и картин в проэкте по крайней мере на 15 или 10 т.). - Доброхотные датели должны только пособить распространению и" (28) умножению музея, а основание должен положить университет. - Жду с нетерпением "Ва"шей "....... ко"торая (28) может доставить мне счастие быть в сентябре в Риме и обнять те"бя." (28) Теперь "о делах княги"ни "?". (28) Письмо твое к Дьяконову я по получении к нему не отправил, узнав решение триумвирата (Ел."изаветы" Фед."оровны", Зубк."ова" и Венев."итинова"), что управитель не нужен, а дела все в Москве принимает Зубков; в начале нынеш."него" месяца я "виделся" "?" с Зубковым, который сказал мне, что управитель в деревню непременно нужен и чтоб я поехал за Дьяконовым. Я тотчас это и исполнил. - На прошедшей неделе Елиз."авета" Фед."оровна" присылает мне сказать, чтоб я написал опять к Дьяк."онову", дабы он остановился, ибо г. Буш, как сказывал мне ее управляющий, принимает на себя управление делами московскими княгини. - Но я к Дьяконову отказа не написал и вот почему: человеку предложить, потом отказать, потом опять (может быть) предложить - не годится: какую доверенность будет он иметь к прочности места? А мне кажется, судя по известиям Зубкова о состоянии деревни, там необходим личный присмотр, и 1500 р. жалованья сугубо им вознаградятся; пусть московск."ими" делами будет заведывать г.г. Буш или Зубков, но в деревне должен быть другой. - Мое мнение: княгиня непременно должна решиться на одно что-нибудь, а у семи нянек дитя бывает без глазу. - Что лучше следующего решения: по судам г. Буш, а в деревне Дьяконов (часть моск."овских" дел, чтоб не затруднять Буша, то-есть паспорты, пересылку денег охотно возьмется Зубков). - Если Дьяконов по твоему и моему письму приедет без
 фраз "?", то видно судьба ему управлять деревнею княгини. - Переезжая я не мог быть у Ел."изаветы" Фед."оровны" на прошлой неделе, а ныне (понед."ельник") сей час еду, кончив письмо твое, и на следующей почте, т. е. в четверг, напишу [об остальном] что узнаю. - Вообрази - какая досада! Перед переездом я перебрал все твои письма и выписал все вопросы, - и потерял записочку. - В четверг опять перечту все, и напишу еще длинное письмо. - От маменьки твоей и мы не получали долго писем: она была в гостях, а теперь получаем часто. Письмо ее прилагаю. - [Мы] Плачу за пересылку по большей части по 3 р. и за получение кажется по столько же, а за большие по 6 р. - Пушкин все здесь: он прикован, очарован и оганчарован, как говорит. - Да неужели вы не получили нашего (29) Вестника. Письма твои об Италии всем приносят удовольствие: преживые и пиитические. Напечатано твое 1 и 2 письмо о Помп."ее", 4 о карнавале; стихи Тибр, Стансы Риму (Каразин от них в восхищении, как пишет, и надписал ими часть Гиббона), Преображение, Петроград. До четверга. Прощай. Твой М. П. 	Ты дурно печатаешь свои письма. Я получаю распечатаны. Братья здоровы и занимаются. Я доволен ими. Новых ссор не было. 	Вот тебе красное яичко от всех твоих знакомых и друзей.
 	"П. А. Муханов:" 	С восторгом читал ваше письмо из Рима. Проэкт Эстетического Музея в Москве - мысль счастливейшая! - а всех счастливее вы, ибо находитесь на развалинах мира классического - и все изящное столь к вам близко! Наслаждайтесь! - и возвратитесь к нам скорее со всем изящным, которое столь необходимо для чистых радостей Москвы! - Весь ваш Павел Муханов.
 	"Ю. И. Венелин:" 	Право, славное дельцо видеть классическую странище, какова Италия! Наблюдайте, почтеннейший Степан Петрович, рисуйте все с натуры на месте; а по воображению можно и в Москве. После-завтра еду и я в страну классическую, классическую для Руси, Литвы и Венгрии - в Болгарию, отечество Бояна, славянского Оссиана, отечество священного нам языка и т. д. Еду на счет Российской Академии. Цель великая, позволили б только местные обстоятельства. Прошу вас, от имени всех славянолюбцов, на возвратном пути не оставить без внимания славянских жителей Краина, Каринтии, Карниолии, Штирии и даже живущих по ту сторону реки Isonzo в Венецианском королевстве от Гориции к Cividale и т. д. в горах, о коих до сих пор не могли еще добиться верных сведений. Я думаю, что даже в самом Риме вы можете найти уроженцев Венецианских, Фиумских, Чивидальских, Капо д'Истрийских, от коих могли бы почерпнуть многие сведения о наших соплеменниках тех стран. Можете сделать себе статьи особенные: 1) о пространстве их жилищ, 2) об оттенках их наречия, 3) нравы, обыкновения, костюмы, 4) домоводство, 5) собрать то, что печатано на их языке. Побывайте в Риме в русском униатском монастыре, в Ватиканской осмотрите славянские рукописи, их содержание вообще etc. Это для VI тома моих Болгар будет весьма нужно. В немто вас поблагодарю.
 	"А. С. Хомяков:" 	Сколько вам препоручений! да не спрашивайте у итальянцев об славянах: мы для них варвары. Любезный Степан Петрович, полюбите Италию, наберитесь ее воздуха, ее воспоминаний и привезите их нам. Я не много ее видел и мало времени удалось мне ею напитываться; за то теперь с горем чувствую, что я ее уже утратил. Но проезжая через Славянские земли в южной Австрии, говорите как можно более с жителями; вас будет веселить их радость, и хорошо напоминать им иногда об России. Они своих Северных братьев редко видят. Прощайте, веселитесь, благодарите судьбу и пожалейте об нас. Здесь ужасное однообразие. Ваш от души 	 А. Хомяков.
 	"Ю. И. Венелин:" 	Не слушайтесь нашего любезного Хомякова; хотя бы славян Италийские латыняне и почитали варварами, то если они сами просвещенны, непременно сумеют сказать об них свое просвещенное мнение [которое пов".. . "]; это для того, ибо может быть, что не возвратитесь чрез землю славян; у обстоятельств свои причуды. В Москве нет новостей, кроме того, что на днях праздновали пасху: ergо целую вас 	 Ю.Венелин.
 	"Х. И. Герке:" 	Я очень рад, что имею случай прибавить строчку. - Вы верно о многих забыли, а мы вас все помним. X. Герке.
 	"Н. А. Мельгунов:" 	И мне дали место в общем письме, но не более как на пару строк. Мне остается повторить тебе моя уверения в дружбе, поздравить с святой, русской неделей, и попомнить о моей посылке через Татищева. Прощай, будь здоров, весел и не забывай тебе преданного 	 Н. Мельгунова.
 	"О. С. Аксакова:" 	Христос воскресе! наш любезнейший Степан Петрович, благодарю вас от души, что вы и в Италии не забываете Аксаковых. Дети вас очень помнят и Петроград наизусть читают.
 	"А. Ф. Томашевский:" 	Вот и я тут же пристроиваюсь, любезнейший Степан Петрович. Христос воскресе! Любите и помните Томашевского.
 	" С. Т. Аксаков:" 	Христос воскрес, возлюбленный Степан Петрович! Желаем вам всего наилучшего, как близкому родному всего нашего семейства. Вы верно узнали руку жены моей. Обнимаю вас. Не забывайте преданного вам душою С. Аксакова.
 	" П. Г. Фролов:" 	Христос воскрес! - Давно я не беседовал с вами, любезнейший друг, и очень жалею, что не могу при сем случае наговориться с вами досыта; а сколько нового, нового для сердца и ума!.. Но, кроме изъявления вам искренней моей дружбы, которая вам и без того известна, варвар Погодин не позволяет писать ничего и кричит: довольно, довольно; уже пять строчек! - Прощайте, будьте здоровы. Фролов.
 	"В. П. Андросов:" 	Поздравляю Вас, любезнейший Степан Петрович, с нашим старостильным праздником; примите труд передать мое поздравление Папе и Риму. По гроб Андроссов.
 	"А. П. Елагина:" 	Когда дело идет о том, чтобы рассказывать, кто милого Шевырева любит, помнит, кто им радуется, кто всякой всячины ему желает, кто ждет от него стихов, прозы, писем и благословенного возвращения, то мне, Авдотье Елагиной, непременно надобно дать первое, или подле первого место. - Пишут ли к вам Киреевские? пишете ли вы к ним? увидитесь ли вы где-нибудь? Не возвращайтесь прежде их, вам будет здесь несносно скучно; а пока можно, веселитесь, набирайтесь добра и берегите теплоту души, чтобы не озябнуть на родине. (30) Это значит - бог с вами!
 	"А. А. Елагин:" 	Елагин вас обнимает - в этом объятии заключается все: воспоминание, любовь, дружба, споры, Телеграф, Вестник, и все хорошее и пакостное, что собственно и составляет нашу жалкую жизнь. -
 	"Пушкин:" 	Примите и мой сердечный привет, любезный Степан Петрович; мы, жители прозаической Москвы, осмеливаемся писать к Вам в поэтический Рим, надеясь на дружбу вашу. Возвратитесь обогащенные воспоминаниями, новым знанием, вдохновениями, возвратитесь и оживите нашу дремлющую северную литературу. А. П. (Это Пушкин.) "Приписка сбоку, рукой Погодина."
 	"В. М. Рожалин:" 	Здравствуйте, любезнейший Степан Петрович; В. Рожал."ин".
 	"Н. М. Языков:" 	Христос воскрес! Н. Языков. (А это Языков.) "Приписка сбоку, рукой Погодина."
 	"C. E. Раич:" 	 В письме две-три строки 	 Увидите вы и моей руки -
 Прочтите их вдали - у стен Капитолийских
 И вспомните об нас - душой к вам близких. 	 Раич.
 Адрес (рукою М. П. Погодина): Italie. Rome. A Son Excellence Madame la Princesse Zйnйide de Wolchonsky via di Monte Brianza palazzo Ferucci, • 20 а Rome pour remettre а M. Schйwireff.
 Ее сиятельству милостивой государыне княгине Зинаиде Александровне Волхонской в Риме. Для доставления г. Шевыреву. Рим. Италия.
 472. П. А. Плетнев - Пушкину. 29 апреля 1830 г. Петербург.
 29 апреля, 1830. С.п.бург.
 	Поздравляю тебя, душа моя. Теперь смотрю на тебя с спокойствием; потому что ты ступил на дорогу, по которой никто не смеет вести тебя кроме рассудка твоего и совести: а на них-то я всегда и надеялся в тебе более всего. За одно не могу на тебя не сердиться: ты во вред себе слишком был скрытным. Если давно у тебя это дело было обдумано; ты давно должен был и сказать мне о нем, не потому, чтобы я лаком был до чужих секретов, но потому, чтобы я заранее принял меры улучшить денежные дела твои. Ты этого не хотел: так пеняй на себя, если я по причине поспешности не мог для тебя сделать чего-нибудь слишком выгодного. Вот, что я могу обещать тебе: в продолжение четырех лет (начиная с 1 мая 1830 года) каждый месяц ты будешь получать от меня постоянного дохода по шести сот рублей, хотя бы в эти четыре года ты ни стишка не напечатал нового: будешь кормиться все старыми крохами. Я знаю, что такая сумма слишком мала по сравнению с товаром, который лежит на руках моих; но повторяю: в поспешности не мог я ничего сделать более, а пуще всего решила меня на то боязнь контрфакции и разные плутни торгашей, которых хоть я и не видал до сих пор, но не мог не бояться, судя по тому, что книжечки-то наши такие крошки, каких не трудно наделать всякому хозяину типографии в день до нескольких сотен. Теперь, по крайней мере, ничего у нас на руках не будет: если мы и обогатим своим товаром Смирдина; литературе же лучше: он будет предприимчивее, а мы-то собственно не в накладе: потерпят для него одни библиоманы. Этот сбыт всех напечатанных уже экземпляров 7 глав Онегина, 2 томов Стихотворений, Полтавы, Цыганов и Фонтана, не мешает тебе увеличивать ежегодно свой доход печатанием или новых глав Онегина, или новых томов Стихотворений, или чего-нибудь другого по усмотрению твоему: не касайся только четыре года до того, что до сих пор напечатано (за исключением Руслана и Пленника, о коих сам ты сделал условия). Поскорей ответь: согласен ли ты на это мое распоряжение? Где тебе жить? Разумеется, чем ближе к друзьям, тем лучше им: они советники пр
 истрастные. Издавать ли что нового? Сам теперь суди, смотря по моему отчету. 	Прошу тебя и сделай это непременно: поцелуй за меня ручку у твоей невестыпрелести.
 	Прочие твои поручения приведены будут в исполнение.
 473. П. А. Вяземскому. 2 мая 1830 г. Москва.
 	Благодарю тебя, мой милый, (31) за твои поздравления и мадригалы - я (32) в точности передам их моей невесте. Правда ли, что ты собираешься в Москву? Боюсь графини Ф."икельмон". Она удержит тебя в П."етер"Б."урге". Говорят, что у Канкрина ты при особых поручениях и настоящая твоя служба при ней. Приезжай, мой милый, да влюбись в мою жену, а мы поговорим об газете иль альманахе. Дельвиг в самом деле ленив, однако ж его Газета хороша, ты много оживил ее. Поддерживай ее, покаместь нет у нас другой. Стыдно будет уступить поле Булгарину. Дело в том, что чисто-литературной газеты у нас быть не может, должно принять в союзницы или Моду или Политику. Соперничествовать с Раичем и Шаликовым как-то совестно. Но не уж то Булгарину отдали монополию политических новостей? Не уж то кроме Сев."ерной" Пчелы ни один журнал не смеет у нас объявить, что в Мексике было землетресение, и что Камера депутатов закрыта до сентября? Не уж то нельзя выхлопотать этого дозволения? справься-ка с молодыми министрами, да и с Бенкендорфом. Тут дело идет не о политических мнениях, но о сухом изложении происшедствий. Да и неприлично правительству заключать союз - с кем? с Булгариным и Гречем. Пожалуйста, поговори об этом, но втайне: если Булгарин будет это подозревать, то он, по своему обыкновению, пустится в доносы и клевету - и с ним не справишься. 	Отчего не напечатано мое посвящение тебе в третьем изд."ании" Фонтана? Не уж то мой цензор не пропустил? Это для меня очень досадно. Узнай, пожалуйста, как и за чем. 	Сегодня везу к моей невесте Солнцева. Жаль, что представлю его не в прежнем его виде, доставившем ему [кар] камер-герство. Она более благоговела бы перед родственным его брюхом. Дядя В."асилий" Л."ьвович" (33) также плакал, узнав о моей помолвке. Он собирается на свадьбу подарить нам стихи. На днях он чуть не умер и чуть не ожил. Бог знает чем и зачем он живет. - Сказывал ты Катерине Андр."еевне" о моей помолвке? я уверен в ее участии - но передай мне ее слова - они нужны моему сердцу, и теперь не совсем счастливому. Прощай, мой милый - обнимаю тебя и Жуковского. 2 мая.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому. В С.-Петербурге на Моховой в доме Межуевой.
 474. H. О. и С. Л. Пушкиным и О. С. Павлищевой. 3 мая 1830 г. Москва.
 	Mes chers Parents, j'ai rезu encore deux de vos lettres. Je ne puis vous rйроndre que ce que vous savez dйjа: que tout est arrangй, que je suis le plus heureux des hommes et que je vous aime de toute mon вме. 	Sa Majestй m'a fait la grвсе de me tймоigner sa bienveillante satisfaction du mariage que je vais contracter. Elle m'a permis d'imprimer ma tragйdie comme je l'entendais. Dites-le а mon frиre pour qu'il le redise а Pletnef - qui m'oublie par paranthиse ainsi que Delvig. 	J'ai remis votre lettre а M-lle Gontcharof, je suppose qu'elle va vous rйроndre aujourd'hui. Mon oncle Матв."ей" Мих."айлович" s'est prйsentй chez elle avant-hier. Lui et ma tante ont pris la plus grande part а mon bonheur (je suis tout йtourdi [de] d'employer cette expression). Il y a quelques jours que je n'ai vu mon oncle Вас."илий" Льв."ович". Je sais qu'il va mieux. 	Merci, ma chиre Olga, de votre amitiй et de vos compliments. J'ai lu votre lettre а Natalie, qui en a ri et qui vous embrasse. 	Je vous embrasse aussi, mes chers Parents. Peut-кtre ces jours-ci ferai-je un voyage а Kalouga chez le grand-риre de Nathalie. Je voudrais bien que la noce se fоt avant le carкме qui va venir. Adieu encore une fois.
 3 mai.
 475. A. H. Гончарову. 3 мая 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Афанасий Николаевич!
 	С чувством сердечного благоговения обращаюсь к Вам, как главе семейства, которому отныне принадлежу. Благословив Наталию Николаевну, благословили вы и меня. Вам обязан я больше нежели чем жизнию. Счастие Вашей внуки будет священная, единственная моя цель и все, чем могу воздать Вам за Ваше благодеяние. 	С глубочайшим уважением, преданностию и благодарностию честь имею быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 3 мая
	1830 Москва.
 476. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 5 мая 1830 г. Москва.
 	Милый! победа! Царь позволяет мне напечатать Годунова в первобытной красоте: вот что пишет мне Бенкендорф: "Pour ce qui regarde votre tragйdie de Godounof, S. M."ajestй" vous permet de la faire imprimer sous votre propre responsabilitй". 	Слушай же, кормилец: я пришлю тебе трагедию мою с моими поправками - а ты, благодетель, явись к Ф."он" Ф."оку" и возьми от него письменное дозволение (нужно ли оно?). 	Думаю написать предисловие. Руки чешутся, хочется раздавить Булгарина. Но прилично ли мне, Ал."ександру" Пушкину, являясь перед Россией с Борисом Годуновым, заговорить об Фаддее Булгарине? кажется не прилично. Как ты думаешь? реши. 	Скажи: имело ли влияние на расход Онегина, отзыв Сев."ерной" Пчелы? Это для меня любопытно. Знаешь ли что? у меня есть презабавные материалы для романа: Фаддей Выжигин. Теперь некогда, а со временем можно будет написать это. Какое действие произвела вообще и в частности статья о Видоке? пожалуйста отпиши. 	Ах, душа моя, какую женку я себе завел! - 	Сей час получил письмо твое - благодарю, душа моя. Заключай условия, какие хочешь - только нельзя ли вместо 4 лет 3 года - выторгуй хоть 6 месяцев. Не продать ли нам Смирдину и Трагедию? Поручение твое к моей невесте исполнено. Она заочно рекомендуется тебе и жене твоей. Что касается до будущего местопребывания моего, то сам не знаю - кажется от П."етер"Б."урга" не отделаюсь. Царь со мною очень мил.
 Адрес: Петру Александровичу Плетневу. В С.-Петербурге в Екатерининском Институте.
 477. А. X. Бенкендорфу. 7 мая 1830 г. Москва.
 	Mon Gйnйral, 	C'est а la sollicitude de Votre Excellence que je dois la grвсе nouvelle dont l'Empereur vient de me combler: veuillez recevoir l'expression de ma profonde reconnaissance. Jamais dans mon c-ur je n'ai мйсоnnu la bienveillance, j'ose le dire, toute paternelle que me portait Sa Majestй, jamais je n'ai mal interprкtй l'intйrкt que toujours vous avez bien voulu me tймоigner; ma demande n'a йtй faite que pour tranquilliser une миre inquiиte et que la calomnie avait encore effarouchйе. 	Veuillez recevoir. Mon Gйnйral, l'hommage de ma haute considйration. 	Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 7 mai 1830 Moscou.
 478. A. А. Дельвиг - Пушкину. 8 мая 1830 г. Петербург.
 	Милый Пушкин, поздравляю тебя, наконец ты образумился и вступаешь в порядочные люди. Желаю тебе быть столько же счастливым, сколько я теперь. Я отец дочери Елизаветы. Чувство, которое надеюсь и ты будешь иметь, чувство быть отцом истинно поэтическое, [однако] не постигаемое холостым вдохновением. Но все это всторону. Доволен ли ты продолжением Газеты? Булгарин поглупел до того от Видока, что уехал ранее обыкновенного (34) в деревню. Но подл по прежнему. Он напечатал твою эпиграмму на Видока Фиглярина с своим именем не по глупости, как читатели думают, а дабы тебя замарать. Он представил ее правительству, как пасквиль, и просил в удовлетворение свое позволения ее напечатать. Ему позволили, как мне объявил цензор, похваля его благородный поступок, разумеется не зная, что эпиграмма писана не с его именем и что он [сообразя] поставил оное только из боязни, чтобы читатели сами не [приписали [это] ее к] нашли ее эпиграммою на него. Не желая, чтобы тебя считали пасквилянтом, человеком, делающим противузаконное, я подал в высшую Цензуру просьбу, чтобы позволили это стихотворение напечатать без ошибок, "а" (35) тебя прошу оправдаться пред его величеством. Государю, тебя ласкающему, приятно будет найти тебя правым. Вот, как [прош"..."] искательные подлецы часто могут марать добрых людей, беспечных [противу] по незнанию их мерзостей и уверенных в чистоте своих намерений и действий. Будь здрав. Целую ручку у милой твоей невесты. Жена и дочь тебе кланяются. Прощай 8-го мая. Дельвиг.
 479. Е. M. Хитрово - Пушкину. 9 мая 1830 г. Петербург.
 	Je trouve qu'il est indispensable que vous m'йсriviez pour m'accuser cette lettre - dorйnavant vous n'avez plus d'excuse. Je suis pour vous sans aucune consйquence. Parlez-moi de votre mariage et de vos projets а venir. Tout le monde part et le beau temps n'avance pas. Doly et Catherine vous prient de compter sur elles, pour chaperonner votre Nathalie. Mr Somoff donne lезоns а l'Ambassadeur et sa femme - pour moi je traduis Mariage in High Life en russe, je le vendrai au profit des pauvres! 	 Йlise.
 9 au soir.
 480. Е. M. Хитрово - Пушкину. Середина мая 1830 г. Петербург.
 	C'est le сфtй prosапque du mariage que je crains pour vous [cher"?"] J'ai toujours pensй aussi que le gйnie ne se soutenait que dans une parfaite indйреndance et ne se dйveloppait que dans une sйrie d'infortunes - qu'un bonheur parfait, positif, continuel et а la longue un peu monotone tuait les moyens, faisait engraisser et rendait bon homme, plutфt que grand Pоиte!... Et c'est peut-кtre, aprиs une douleur personnelle, ce qui m'a le plus frapрй au premier moment. .. 	.... Dieu a permis, vous ai-je dit, que je n'aie aucun йgопsme dans mon cur. J'ai rйflйсhi, combattu, souffert et me voilа arrivйе au point de dйsirer que bien vite vous soyez mariй. Etabli avec votre belle et charmante femme, dans une jolie petite maison de bois - bien propre, que le soir vous alliez faire la partie des Tantes - que vous reveniez heureux et tranquille et reconnaissant envers la providence du trйsor qu'il vous a confiй - que vous oubliiez le passй et que votre avenir ne soit que pour votre femme et vos enfants! 	Je suis sыre, d'aprиs ce que je sais des idйеs de l'Empereur sur vous, que si vous dйsiriez une place de quelque maniиre auprиs de lui on vous la donnerait. Ce n'est point а dйdaigner peut-кtre - cela finira par vous rendre plus indйреndant du сфtй de votre fortune et du сфtй du Gouvernement. 	L'Empereur est si bien disposй que vous n'avez besoin de personne - mais vos amis (36) se mettront certainement en quarante six mille pour vous - les parents de votre femme pourront aussi vous кtre utiles. - Je pense que vous avez dйjа rезu ma lettre si courte. Rien au fond n'est changй entre nous - je vous verrai plus souvent..... (Si Dieu permet que je vous revoie encore). Dйsormais - mon c-ur, mes pensйеs intimes - seront pour vous un mystиre imрйnйtrable et mes lettres [seront] telles qu'elles doivent кtre - l'Oсйаn sera entre vous et moi - mais avant ou aprиs - vous trouverez toujours en moi pour vous - votre femme et vos enfants - une amie - semblable а un Roc - contre lequel tout viendra йсhouer. - Comptez-y а la vie et а la mort, disposez de moi pour tout et sans dйlicatesse. Organisйе de maniиre а tout entreprendre pour les autres - je suis un кtre prйсieux pour mes amis - rien ne me cоыte, je vais parler avec gens en place - je ne me rebute pas, je reviens - le temps, l'йроque, rien ne me dйсоurage - mon corps ne se ressent pas de mon c-ur fatiguй - je ne crains rien - je conзоis beaucoup et mon activitй pour servir est autant un bienfait du Ciel que le rйsultat de la position de mon риre dans le monde et d'une йducation chaude, ощ tout йtait basй sur la nйсеssitй d'кtre utile aux autres! 	Quand j'aurai noуй mon amour pour vous dans mes larmes - je n'en serai pas moins cet кtre passionnй, doux et inoffensif, qui irait pour vous dans la glace - car c'est ainsi que j'aime, мкме ceux que j'aime peu!
 481. E. M. Хитрово. 13 мая 1830 г. Москва.
 	Je ne sais encore si je viendrai а Pйtersbourg - les chaperons que vous avez la bontй de me promettre sont bien brillants pour ma pauvre Natalie. Je suis bien а leurs pieds et aux vфtres, Madame.
 	 18 mai.
 Адрес: Ее превосходительству милостивой государыне Елизавете Михайловне Хитровой etc. etc. etc. в С.-Петербурге на Моховой дом Межуевой.
 482. M. П. Погодину. 15-20 мая 1830 г. Москва.
 	Сделайте одолжение, скажите, могу ли надеяться к 30 маю иметь 5000 р. или на год по 10 p"ou"r c."ent" или на 6 мес. по 5 p"ou"r c."ent". - Что четвертое действие?
 	 А. П.
 Адрес: Михаилу Петровичу Погодину.
 483. П. А. Плетнев - Пушкину. 21 мая 1830 г. Петербург.
 21 маия, 1830. С.пт.бург.
 	Не дивись, милый, что аккуратный человек так неаккуратно тебе отвечает: у меня на неделе столкнулись разные хлопоты. Теперь, слава богу, все пришло, кажется, в свою колею. Родилась у меня дочь, которая теперь стала у нас известна под именем Ольги. Ее привели сегодня в христианскую веру. Пройдет еще денька два - и надеюсь, жена подымется на ноги: тогда опять я сделаюсь твоим аккуратнейшим корреспондентом. К делу! 	Жду Годунова с поправками. Письменного дозволения брать от Ф."он" Ф."ока" не считаю нужным; потому что он же подпишет рукопись для печатания. 	Важность предисловия должна гармонировать с самою трагедиею, что можно сделать только ясным и верным взглядом на истинную поэзию драмы вообще, а не предикою из темы о блудном сыне Булгарине; следственно (по моему разумению) не стоит тебе якшаться с ним в этом месте: в другом бы для чего не поучить, как советует русская пословица: не спускать и в алтаре; но ведь есть другая противная пословица, что с ним и бог не волен. Лучше ты отделай путем романтиков немцев за то, что они не поняли ни испанцев романтиков, ни Шекспира. О классиках-французах, кажется, также тебе непристойно проповедывать с кафедры, когда уж об этом можно много начитаться даже в Северной Пчеле. Хотелось бы мне, чтоб ты ввернул в трактат о Шекспире любимые мои две идеи: 1) Спрашивается, зачем перед публикой позволять действующим лицам говорить непристойности? Отвечается: эти лица и не подозревают о публике; они решительно одни, как любовник с любовницей, как муж с женой, как Меркутио с Бенволио (нецеремонные друзья). Пракситель, обделывая формы статуи, заботится об истине всех частей ее (вот его коран!), а не о тех, кто будет прогуливаться мимо выставленной его статуи. 2) Для чего в одном произведении помещать прозу, полустихи (т. е. стихи без рифм) и настоящие стихи (по понятию простонародному)? Потому, что в трагедии есть лица, над которыми все мы смеялись бы, если бы кто вздумал подозревать, что они способны к поэтическому чувству; а из круга людей, достойных поэзии, иные бывают на степени поэзии драматической, иные же, а иногда и те же, на степени поэзии лирической: там дипломатическая музыка, а здесь военная. 	Смирдин упорен был: я не выторговал ни месяца. Когда начать присылку твоего четырехлетнего пансиона, и как ее производить: помесячно, или по третям? 	Я отдал Льву 500 р. и через него же Оболенскому 1.000 руб.
 	 Отдай поклон моей знакомке новой, 	 Так сладостно рифмующей с Кановой.
 	 П.
 484. Е. М. Хитрово. 19-24 мая 1830 г. Москва.
 	D'abord permettez-moi, Madame, de vous remercier pour Hernani. C'est un des ouvrages du temps que j'ai lu avec le plus de plaisir. Hugo et Sainte-Beuve sont sans contredit les seuls pоиtes franзаis de l'йроque, surtout Sainte-Beuve - et а ce propos, s'il est possible d'avoir а Pйtersbourg les Consolations de ce dernier, faites une -uvre de charitй, au nom du ciel envoyez-les moi. 	Quant а mon mariage, vos rйflexions lа-dessus seraient parfaitement justes, si vous m'eussiez jugй moi-мкме moins pойtiquement. Le fait est que je suis bon homme et que je ne demande pas mieux que d'engraisser et d'кtre heureux - l'un est plus facile que l'autre. (Pardon, Madame: je m'aperзоis que j'ai commenсй ma lettre sur une feuille dйсhirйе - je n'ai pas le courage de la recommencer). 	Il est bien aimable а vous, Madame, de vous intйresser а ma situation visа-vis le mаоtre. Mais quelle place voulez-vous que j'occupe auprиs de lui - je n'en vois aucune qui puisse me convenir. J'ai le dйgоыt des affaires et des boumagui, comme le dit le C-te Langeron. Etre gentilhomme de la Chambre n'est plus de mon вge, et puis que ferai-je а la cour? ni ma fortune ni mes occupations ne me le permettent. Les parents de ma femme se soucient fort peu d'elle et de moi. Je le leur rends de tout mon c-ur. Ces relations sont fort agrйаbles et je ne les changerai jamais.
 485. M. П. Погодину. 19-24 мая 1830 г. Москва.
 	Сделайте божескую милость, помогите. К воскресенью мне деньги нужны непременно, а на вас вся моя надежда. 	 А. П.
 Адрес: Михайлу Петровичу Погодину.
 486. И. Ф. Антипину и Ф. И. Абакумову. 27 мая 1830 г. Полотняный Завод.
 	Александр Пушкин с чувством живейшей благодарности принимает знак лестного внимания почтенных своих соотечественник"ов" (37) Ивана Фомича Антипина и Фаддея Ивановича Абакумова.
 27 мая 1830 П."олотняный" Завод.
 487. А. X. Бенкендорфу. 29 мая 1830 г. Москва.
 	Mon Gйnйral,
 	Je supplie Votre Excellence de me pardonner encore une fois mon importunitй. 	Le bisапеul de ma promise a eu jadis la permission d'йlever dans sa terre de Полотняный завод un monument а l'Imрйratrice Catherine II. La statue colossale qu'il en a fait fondre en bronze а Berlin est tout а fait manquйе et n'a jamais pu кtre йrigйе. Elle se trouve depuis plus de 35 ans ensevelie dans les caves de la maison. Des marchands de cuivre en ont offert 40,000 roubles, mais le propriйtaire actuel, M Gontcharof, n'y a jamais voulu consentir. Il tenait а cette statue, toute difforme qu'elle йtait, comme au souvenir des bienfaits de la Grande Souveraine. Il craignait qu'en l'anйаntissant il ne perdоt aussi le droit d'йriger le monument. Le mariage de sa petite-fille qui s'est dйсidй inopinймеnt l'a trouvй tout а fait sans ressource et aprиs l'Empereur il n'y a guиre que feu son auguste grand'миre qui puisse nous tirer d'embarras. M-r Gontcharof consent, quoiqu'а contre-c-ur, а se dйfaire de la statue, mais il craint de perdre un droit auquel il tient. Je supplie donc Votre Excellence de vouloir bien me faire parvenir, premiиrement, la permission de faire fondre la statue en question, secondement, la grвсе de conserver а M-r Gontcharof le droit d'йriger dиs qu'il le pourra un monument а la bienfaitrice de sa famille. 	Agrйеz, mon Gйnйral, l'hommage de mon parfait dйvouement et de ma haute considйration. 	de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 29 mai 1830 Moscou.
 488. M. П. Погодину. 29 мая 1830 г. Москва.
 	Выручите, если возможно - а я за вас буду бога (38) молить с женой и с малыми детушками. Завтра увижу ли Вас и нет ли чего готового? (в Трагедии, понимается).
 	 А. П. 	 29 мая.
 489. Неизвестному. Апрель - май 1830 г. Москва.
 	Voilа ma tragйdie. Je voulais vous l'apporter moi-мкме, mais tous ces ioursci j'ai fait le jeune homme, c."'est" а d."ire" que je dormais "?" tout le long du jour "?".
 490. H. H. Гончаровой. Начало июня 1830 г. Москва. (Черновое)
 	Me voilа dans ce Moscou si triste, si ennuyeux lorsque vous n'y кtes pas. Je n'ai pas eu le courage de passer par la Nikit"skaya", encore moins de venir demander des nouvelles d'Agra"fйna" "?". Vous ne saurez imaginer l'angoisse que donne votre absence, je me repens d'avoir quittй Z."avod" - toutes mes craintes me reviennent plus vives et plus noires. Je voudrais pouvoir esрйrer que cette lettre ne vous trouvera plus а Zavod - je compte les quarts d'heure qui me sйраrent de vous.
 491. M. П. Погодину. 20-е числа мая - 6 июня 1830 г. Москва.
 	Как вы думаете, есть надежда на Надеждина или Недоумко недоумевает?
 	А. П.
 Адрес: Михаилу Петровичу Погодину.
 492. M. П. Погодину. 30 мая - 6 июня 1830 г. Москва.
 	Могу ли к Вам заехать и когда? и будут ли деньги? у бога конечно всего много, но он взаймы не дает, а дарит кому захочет, так я более на Вас надеюсь, чем на него (прости господи мое прегрешение).
 	А. П.
 	Post-scriptum et Nota bene: Румянцев уничтожил рогатки (chevaux de Frise), а ввел карреи Кагульские.
 Адрес: Михайлу Петровичу Погодину.
 493. M. П. Погодину. 30 мая - 6 июня 1830 г. Москва.
 	Если уже часть, так большую, ради бога. 	 А. П.
 494. M. П. Погодину. 30 мая - 6 июня 1830 г. Москва.
 	Надеждин хоть изрядно нас тешит (39) иногда (тесать) или чешет etc. но [хор"ошо"] лучше было бы если он теперь потешил. Две тысячи лучше одной, суббота лучше понедельника etc. 	Весь ваш etc.
 Адрес: Михайлу Петровичу Погодину.
 495. А. Н. Гончарову. 7 июня 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Афанасий Николаевич,
 	Каждый день ожидал я обещанных денег и нужных бумаг из Петербурга и до сих пор их не получил. Вот причина моего невольного молчания. Думаю, что буду принужден в конце сего месяца на несколько дней отправиться в П."етер"Б."ург", чтоб привести дела свои в порядок. 	Что касается до памятника, то я тотчас по своем приезде в Москву писал о нем Бенкендорфу. Не знаю, уехал ли он с государем и где теперь он находится. Ответ его, вероятно, не замедлит. 	Позвольте мне, милостивый государь Афанасий Николаевич, еще раз сердечно Вас благодарить за отеческие милости, оказанные Вами Наталии Николаевне и мне. Смею надеяться, что современем заслужу Ваше благорасположение. По крайней мере жизнь моя будет отныне посвящена счастию той, которая удостоила меня своего выбора и которая так близка Вашему сердцу. 	С глубочайшим почтением и беспредельной преданностию имею счастие быть, милостивый государь Ваш покорнейший слуга Александр Пушкин.
 496. M. П. Погодину. 8-9 июня 1830 г. Москва.
 	Слава в вышних богу, а на земле Вам, любезный и почтенный! ваши 1800 р. ас."сигнациями" получил с благодарностию, а проччие чем Вы скорее достанете, тем меня более одолжите. Впроччем я не обязался именно [к та"кому-то"] к которому числу. Весь Ваш 	А. П.
 Адрес: Михаилу Петровичу Погодину.
 497. M. П. Погодину. 12 июня 1830 г. Москва.
 	Чувствую, что я вам надоедаю, да делать нечего. Скажите, сделайте одолжение, когда именно могу надеяться получить остальную сумму. 	А. П. 	Четверг.
 Адрес: Михаилу Петровичу Погодину.
 498. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 26 июня 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Государь император, всемилостивейше снисходя на просьбу Вашу, о которой я имел счастие докладывать его императорскому величеству, высочайше изъявил соизволение свое, на расплавление имеющейся у г-на Гончарева колоссальной неудачно изваянной в Берлине бронзовой статуи блаженныя памяти императрицы Екатерины II, с предоставлением ему, г. Гончареву, права воздвигнуть, когда обстоятельства дозволят ему исполнить сие, другой приличный памятник сей августейшей благотворительнице его фамилии. 	Уведомляя о сем Вас, милостивый государь, имею честь быть с совершенным почтением и искреннею преданностию, милостивый государь, ваш покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 2506. 26. Июня 1830. Его высокоб"лагород"ию А. С. Пушкину.
 499. А. Н. Гончарову. 28 июня 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Афанасий Николаевич,
 	Только сей час получил я бумагу Вашего поверенного и не успел еще ее пробежать. Осмеливаюсь повторить Вам то, что уже говорил я Золотову: главное дело не вооружить противу себя Канкрина, а никак не вижу, каким образом Вам без него обойтиться. Государь, получив просьбу Вашу, отдаст ее непременно на рассмотрение министра финансов, а министр, уже раз отказавши, захочет и теперь поставить на своем. Временное вспоможение (двумя или тремя стами тыс.) хотя вещь и затруднительная, но все легче, ибо зависит единственно от произвола государева. На днях еду в П."етер"Б."ург", и если бумага Ваша не будет иметь желаемого успеха, то готов (если прикажите) хлопотать об этом вспоможении и у Бенкендорфа и у Канкрина. Что касается до заложения Заводов, то хотя я и уверен в согласии молодых Ваших родственников и в их повиновении Вашей воле, но в их отсутствии не осмелюсь действовать мимо их. Надеюсь, что мое чистосердечие не повредит мне в Вашем ко мне благорасположении, столь драгоценном для меня: мне казалось лучше объясниться прямо и откровенно, чем обещать и не выполнить. 	Ожидая дальнейших Ваших приказаний, препоручаю себя Вашему благорасположению и честь имею быть с глубочайшим почтением и сердечной преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга 	Александр Пушкин.
 28 июня
	1830 Москва.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Афанасию Николаевичу Гончарову. В Калугу на Полотняном Заводе.
 500. M. П. Погодину. Вторая половина июня 1830 г. Москва.
 	Сердечно благодарю Вас, любезный Михайло Петрович, заемное письмо получите на днях. Как Вам кажется Письмо Чадаева? и когда увижу Вас. 	А. П.
 501. M. П. Погодину. Май - июнь 1830 г. (?) Москва.
 	Когда будет время, заезжайте ко мне поутру, я всегда дома. 	А. П.
 502. В. С. Огонь-Догановскому. Май - июнь 1830 г. Москва. (Черновое)
 	Я с охотою взялся бы выкупить ваши долги, но срок оным векселям по словам вашим два года, а следующие вам 24800 рублей обязан я выплатить в течение 4 лет. Я никак не в состоянии, по причине дурных оборотов, заплатить вдруг 25 ты"сяч". Все что могу за ваш 25 тысяч."ный" вексель выдать, 20 с вычитым 10 проц."ентов" за год - т. е. 18 тысяч рубл."ей", в таковом случае извольте отписать ко мне и я не премину чрез Вас или чрез кого Вам будет угодно доставить Вам.
 503. А. X. Бенкендорфу. 4 июля 1830 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Христофорович,
 	Имел я счастие получить письмо Вашего высокопревосходительства от 26 прошедшего месяца. Вашему благосклонному ходатайству обязан я всемилостивейшим соизволением государя на просьбу мою; Вам и приношу привычную, сердечную мою благодарность. 	На днях должен я буду, по своим делам, приехать в Петербург, и буду иметь счастие явиться к Вашему высокопревосходительству. 	С глубочайшим почтением и сердечной преданностию, честь имею быть, милостивый государь, Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 4 июля
	1830 Москва.
 504. M. H. Загоскину. 14 июля 1830 г. Москва.
 Милостивый государь Михайла Николаевич
 	Брат вчерашнего австрийского императора Щепина возъимел сильное желание быть принятым в театральную школу. Препоручаю его высочество Вашему покровительству. 	Сегодня или завтра еду в П."етер"Б."ург" на несколько дней. Надеюсь при своем возвращении найти Вас и все семейство Ваше в добром здоровии. 	Весь Ваш 	 А. Пушкин.
 14 июля Москва.
 Адрес: Его высокородию милостивому государю Михайлу Николаевичу Загоскину.
 505. В. Л. Пушкин - Пушкину. Середина июня - первая половина июля 1830 г. Москва.

 А. С. Пушкину.
 Племянник и поэт! Позволь, чтоб дядя твой На старости, в стихах поговорил с тобой! Хоть модный романтизм под час я осуждаю, Но истинный талант люблю и уважаю. Послание твое к вельможе есть пример Что не забыт тобой затейливый Волтер! Ты остроумие и вкус его имеешь И нравиться во всем читателю умеешь. Пусть бесится, ворчит московский Ла-Бомель! Не оставляй свою прелестную свирель! Пустые критики достоинств не умалят, Жуковский, Дмитриев тебя и чтут и хвалят! Крылов и Вяземский в числе твоих друзей, Пиши и утешай их музою своей, Наказывай глупцев не говоря ни слова, Печатай им на зло скорее Годунова! Творения твои для них тяжелый бич, Нибуром никогда не будет наш москвич, И автор повести, топорныя работы, Не может, кажется, проситься в Валтер-Скоты. Довольно и того, что журналист сухой В журнале чтит себя романтиков главой! Но полно! Что тебе парнасские пигмеи, Нелепая их брань, придирки и затеи? Счастливцу некогда смеяться даже им! Благодаря судьбу, ты любишь и любим! Венчанный розами ты грации рукою, Вселенную забыл, к ней прилепясь душою! Прелестный взор ее тебя животворит И счастье прочное, и радости сулит. Блаженствуй! - Но в часы свободы, вдохновенья, Беседуй с музами, пиши стихотворенья, Словесность русскую, язык обогощай, И вечно с миртами ты лавры съединяй! Всл. Пушкин.
 	Je vous envoie mon йрitre avec les corrections que je viens d'y faire. Dites-moi, mon cher Alexandre, si vous en кtes content? Je veux que cette Epitre soit digne d'кtre adressйе а un charmant Pоиte comme vous, et nargue des imbйсiles et des envieux!
 506. H. H. Гончаровой. 20 июля 1830 г. Петербург.
 	J'ai l'honneur de vous prйsenter mon frиre (qui vous trouve si jolie pour son propre compte et que je vous supplie de bien recevoir malgrй cela). Mon voyage a йtй ennuyeux а рйrir. Никита Андреевич m'avait achetй un бричка qui s'est brisй а la premiиre station - je l'ai rajustй avec des йрingles - а la seconde c'йtait а recommencer - ainsi de suite. Enfin j'ai trouvй а quelques verstes de Novgorod votre В. "севоложский" "?" dont la roue йtait brisйе. Nous avons achevй le voyage ensemble en parlant beaucoup des tableaux du prince G."alitzine". Pйtersbourg me parаоt dйjа bien ennuyeux, et je compte abrйger mon sйjour le plus que je pourrai. - Demain commenceront mes visites а vos parents. Нат."алья"Кир."илловна" est а la campagne. Кат."ерина"Ив. "ановна" а Парголово (village finois,ощ demeure la Csse Poliй). - En fait de trиs jolies femmes je n'ai encore vu que M-me et M-lle Malinovsky avec lesquelles j'ai йtй tout йtonnй de dоner hier. 	Je suis pressй. Je baise les mains а Наталья Ивановна que je n'ose encore appeler maman et а vous aussi, mon ange, puisque vous ne me permettez pas de vous embrasser. Mes hommages а Mesdemoiselles vos s-urs. -
 20 juillet. A. P.
 Адрес: M-lle Natalie Gontcharoff.
 507. H. H. Гончаровой. Около (не позднее) 29 июля 1830 г. Петербург.
 	Mon frиre vous a-t-il remis ma lettre, et pourquoi ne m'envoyez-vous pas le rезu comme vous me l'aviez promis? je l'attends avec impatience et le moment ощ je l'aurai me dйdomagera de l'ennui de mon sйjour ici. Il faut que je vous raconte ma visite а Наталья Кириловна. J'arrive, je me fais annoncer, elle me rезоit а sa toilette comme une trиs jolie femme du siисle passй. C'est vous qui йроusez ma petite Niисе? - Oui, Madame. - Comment donc? j'en suis trиs йtonnйе; je n'en suis pas inforмйе, Наташа ne m'en a rien йсrit. (Ce n'est pas de vous qu'elle parlait, c'йtait de Maman.) Lа-dessus je lui ai dit que (40) le mariage ne s'йtait dйсidй que depuis trиs peu de temps, que les affaires dйrangйеs d' Афанасий Николаевич, celles de Наталья Ивановна etc. etc. Elle n'en a tenu compte: Наташа sait combien je l'aime, Наташа m'a toujours йсrit dans toutes les occasions de la vie, Наташа m'йсrira - et maintenant, Monsieur, que nous sommes parents, j'esриre que vous viendrez me voir souvent. 	Puis elle a beaucoup demandй des nouvelles de Maman, de Николай Афанасьевич, de vous; elle m'a rйрйtй les compliments de l'Empereur а votre йgard - et nous nous sommes sйраrйs trиs bons amis. - N'est-ce pas que Наталья Ивановна lui йсrira? 	Je n'ai pas encore vu Иван Николаевич. Il йtait aux man-uvres et il n'est rentrй а Strelna que d'hier. Je viendrai avec lui а Pargolova, car tout seul je n'en ai ni l'envie, ni le courage. 	Ces jours-ci j'ai fait йсrire mon риre а Афанасий Николаеви"ч" (41) mais peut-кtre viendra-t-il lu"i" (41) -мкме а Pйtersbourg. Que fai"t" (41) la Grand 'maman de Zavode, celle de bronze, s'entend? Cette question ne vous engagera-telle pas а me rйроndre? Que faites-vous? qui voyez-vous? ощ vous promenez-vous? irez-vous а Rostof? m'йсrirez-vous? Au reste n'allez pas vous effrayer de toutes ces questions, (42) vous pouvez fort bien n'y pas rйроndre - puisque vous me prenez toujours pour un сочинитель. - J'ai йtй ces jours-ci voir mon Egyptienne. Elle s'est beaucoup intйressйе а vous. Elle m'a fait dessiner votre profil, elle m'a tймоignй le dйsir de faire votre connaissance, je prends donc la libertй de vous la recommender. Прошу любить и жаловать. Sur ce, je vous salue. Mes respects, mes hommages Maman, a vos s-oeurs. Au revoir.
 Адрес: Ее высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой
 В Москве на Никитской в доме Гончарова.
 508. H. H. Гончаровой. 30 июля 1830 г. Петербург.
 	Voici une lettre d'Аф."анасий" Ник."олаевич" que vient de m'envoyer Иван Николаевич. Vous ne vous imaginez pas combien elle m'embarrasse. Il aura la permission [auqu"el"] а laquelle il tient tant. Mais quant а ce qui retarde Zavo"de" (43) je n'ai ni le crйdit qu'il me croit, ni la volontй d'agir contre le grй de Наталья Ивановна et а l'insu (44) de votre frиre аоnй. Ce qu'il y a de pis, c'est que je prйvois de nouveaux dйlais - en vйritй, c'est impatientant. Je n'ai pas encore vu Кат."ерина" Ив."ановна", elle est а Pargolova chez la Csse Polier qui est presque folle, qui dort jusqu'а 6 heures du soir et qui ne rезоit personne. Hier M-de Bagrйеf, la fille de Sрйransky, m'a envoуй chercher pour me laver la tкte de ce que je n'ai pas encore rempli les formalitйs - mais en vйritй je n'en ai presque pas la force. Je vais peu dans le monde. On vous y attend avec impatience. Les belles dames me demandent а voir votre portrait, et ne me pardonnent pas de ne pas l'avoir. Je m'en console en passant des heures entiиres devant une madone blonde qui vous ressemble comme deux gouttes d'eau, et que j'aurais achetйе, si elle ne cоыtait pas 40,000 roubles. 	Аф."анасий" Ник."олаевич" aurait dы troquer contre elle la vilaine Grand'maman, puisque jusqu'а prйsent il n'a pu parvenir а la fondre. Sйrieusement le crains que cela ne retarde notre mariage, а moins que Наталья Ивановна ne consente а me charger de votre trousseau. Mon ange, tвсhez de grвсе. 	Je suis un йtourdi, mon ange: en relisant la lettre d' Аф."анасий" Ник."олаевич", je vois qu'il ne songe plus а engager son bien de Zavod, et qu'il (45) veut, d'aprиs mon avis, demander un secours momentanй. C'est autre (46) chose. En ce cas-lа je vais а l'instant chez mon cousin Канкрин lui demander une audience. Je n'ai pas encore vu B"en"kendorf (47) tant mieux, je tвсherai d'arranger tout dans une seule audience.Adieu, мой ангел. Mes hommages а toute votre famille, que j'ose retarder comme mienne. 30 juillet. 	M'enverrez-vous un rезu?
 Адрес: Ее высокоблагородию Наталье Николаевне Гончаровой в Москве на Никитской в собств. доме.
 509. П. А. Вяземский и Пушкин - В. Ф. Вяземской. 4 августа 1830 г. Петербург.
 	"П. А. Вяземский:"
 4-го августа С. Петербург.
 	Приехал я сюда вчера утром часу в шестом. Здравствуйте. Сегодня же начинаю хлопотать об отъезде. Сердце сжимается, когда думаю, что только несколько дней имеется в виду, а дел обработать довольно. Но бог милостив. А пуще всего не сказывай ни Норову, ни попу. Я нашел здесь твое письмо, отправленное уже в Петерб."ург", а с третьим твоим письмом в Ревель я должен был разъехаться и получу его завтра от Карамзиных. Прими мою благодарность и мой поцалуй - куда? дураков цалуют в лоб, следовательно, умниц в "----" - за твою исправность. Все было сделано, как должно. Я рад, что княжнушки слышали M-lle Sontag, но они говорят о ней как-то очень спесиво. А Пашинька говорит, что она пела увертюру из Фрейшиц. Ах, ты срамница! И кажется Пашиньке г-н Крейн более понравился, нежели M-lle Sontag. - Je remercie beaucoup M-r Robert pour sa lettre а laquelle j'esриre donner bientфt une rйроnse de vive voix. - Купании мне решительно помогли. Мне грустно было расставаться с Карамзиными, морем и Ревелем. Я на это хорош: всякий отъезд садится мне на сердце. Но в этот раз с Петербург."ом", кажется, расставаться мне грустно не будет, но и не депитно аморозно. Я вчера попал на детский бал к Бобринской и нашел там свою Елизу и свою Австрию. Пушкина еще не видал; посылал за ним, его дома не было. Здесь находят, что он очень весел и вообще натурален. Хорошо, если пришлось бы мне с ним возвратиться в Москву. Экипажа у меня нет, а дилижанс мне не очень улыбается. Лишний день проедешь и вдвое устанешь. Царя здесь нет. Он в Финляндии. До приезда его порядочно о Франции знать ничего не будем, потому что газеты не получаются. Вчера я видел у Бобринской Валентина Строганова, приехавшего курьером из Карльсбада. Он, кажется, теперь совершенно здоров. - Пока прости. 	Маша, поздравляю тебя и себя с твоими шестьнадцатью годами, даром, что они меня старят. Дай бог, чтобы ты меня еще более постарила и пожаловала, хоть в деды и прадеды. Мне очень жаль, что я не буду твоим гостем в этот день, но нет возможности. Авось буду к 15-му. Цалую тебя, сестер и брата от всей души. 	Обнимаю и благославляю Вас всех от души. Бог с Вами и со мною. - Спасибо за деньги. Я еще их не получал, потому, что не видал Булгакова. Исполнила ли ты так же усердно и просьбу сестры Алены Ивановны? Нежно цалую тебя.
 	"Пушкин:" 	Здравствуйте, княгиня. Как досадно, что вы не застали меня в Москве; j'avais tant de choses а vous dire. J'avoue а ma honte que le m'amuse а Petersbourg et je ne sais trop comment et quand je serai de retour. Может быть с князем, en tout cas au revoir. 	 A. P.
 	"П. А. Вяземский:" 	Сейчас получаю твое письмо от 30-го. Спасибо. Не имею времени отвечать, буду писать завтра, или послезавтра.
 510. M. Я. Фон-Фоку. 9 августа 1830 г. Петербург.
 Милостивый государь, Максим Яковлевич,
 	Препровождая к Вашему превосходительству записку о деле г. Гончарова, с глубочайшим почтением и благодарностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейшим слугою. 	 Александр Пушкин. 9 августа 1830.
 Адрес: Его превосходительству милостивому государю Максиму Яковлевичу фон Фоку.
 511. Ф. Н. Глинке. 12-13 августа 1830 г. (?) Тверь (?).
 	А. Пушкин просит Ф. Н. Глинку уделить ему несколько минут.
 512. А. Н. Гончарову. 14 августа 1830 г. Москва.
 Милостивый государь Афанасий Николаевич,
 	По приказанию Вашему являлся я к графу Канкрину и говорил о Вашем деле, т. е. о вспоможении денежном; я нашел министра довольно неблагосклонным. Он говорил, что сие дело зависит единственно от государя; я просил от него по крайней мере обещания не прекословить государю, если его величеству угодно будет оказать Вам от себя оное вспоможение. Министр дал мне слово. 	Что косается до позволения перелить памятник, то Вы получите немедленно бумагу на имя Ваше от генерала Бенкендорфа. Судьба моя зависит от Вас; осмеливаюсь вновь умолять Вас о разрешении ее. Вся жизнь моя будет посвящена благодарности. 	С глубочайшим почтением и сердечной преданностию имею счастие быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 14 августа
	1830 Москва.
 513. В. С. Голицын - Пушкину. Середина июня - первая половина июля или 14-20 августа 1830 г. Москва.
 	 Князь Вл. Голицын. Никитушка! скажи, где Пушкин царь-поэт?
 	 Никита. Давным-давно, сударь, его уж дома нет, не усидит никак приятель Ваш на месте: то к дяде на поклон, то полетит к невесте.
 	 Князь Влад. Г. а скоро ль женится твой мудрый господин?
 	 Никита. Осталось месяц лишь гулять ему один.
 	Voilа ma conversation avec votre valet de chambre, je l'aurais continuйе en vers si je ne tenais pas davantage а Vous dire en prose que je suis infiniment fвсhй de ne Vous avoir pas trouvй chez vous. 	 Bonjour 	 Wl. G. 	Mille choses а celui d'en haut.
 514. E. M. Хитрово. 21 августа 1830 г. Москва.
 	Que ie vous dois de reconnaissance, Madame, pour la bontй que vous avez eu de me mettre un peu au fait de ce qui se passe en Europe! Personne ici ne rезоit les journaux de France et en fait d'opinion politique sur tout ce qui vient de se passer, le Club anglais a dйсidй que le Prince Dmitri Galitzin a eu tort d'interdire l'йсаrtй par ordonnance. Et c'est au milieu de ces ourangs-outans que je suis condamnй а vivre au moment le plus intйressant de notre siисle. Pour surcrооt de peine et d'embarras mon pauvre oncle Василий Львович vient de mourir. Il faut avouer que jamais oncle n'est mort plus mal а propos. Voilа mon mariage retardй encore de 6 semaines, et Dieu sait quand je pourrai revenir а Pйtersbourg. 	La Parisienne ne vaut pas la Marseillaise. Ce sont des couplets de vaudeville. Je meurs d'envie de lire le discours de Chateaubriand en faveur du Duc de Bordeaux. За a йtй encore un beau moment pour lui. En tout cas le voilа donc encore dans l'opposition. Qu'est-ce que l'opposition du Temps? veut-il une rйрublique? Ceux qui l'ont voulu derniиrement ont hвtй le couronnement de LouisPhilippe; il leur doit des places de chambellan et des pensions. Le mariage de Mde de Genlis avec Lafayette serait tout а fait convenable. Et c'est l'йvкque Talleyrand qui devrait les unir. C'est ainsi que la rйvolution serait consomмйе. Je vous supplie, Madame, de me mettre aux pieds de (48) Mesdames les Comtesses vos filles et de vouloir bien accepter l'hommage de mon dйvouement et de ma haute considйration. 	 A. Pouchkine. 21 aоыt Moscou.
 Адрес: Ее превосходительству м. г. Елисавете Михайловне Хитровой В С.-Петербург на даче, на Черной речке.
 515. В. Д. Карнильев - Пушкину. Около (не ранее) 20 августа 1830 г. Москва.
 	Карнильев приезжал разделить горесть о потере лучшего из людей.
 516. A. H. Гончарову. 24 августа 1830 г. Москва.
 Милостивый государь Афанасий Николаевич,
 	Сердечно жалею, что старания мои были тщетны и что имею так мало влияния на наших министров: я бы за счастие почел сделать что-нибудь Вам угодное. 	Смерть дяди моего, Василья Львовича Пушкина, и хлопоты по сему печальному случаю расстроили опять мои обстоятельства. Не успел я выдти из долга, как опять принужден был задолжать. На днях отправляюсь я в нижегородскую деревню, дабы вступить во владение оной. Надежда моя на Вас одних. От Вас одних зависит решение судьбы моей. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию имею счастие быть, милостивый государь, Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 24 августа Москва.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Афанасью Николаевичу Гончарову.
 517. H. H. Гончаровой. Последние числа августа 1830 г. Москва.
 	Je pars pour Нижний, incertain de mon sort. Si M-de votre миre est dйсidйе а rompre notre mariage et vous а lui obйir, je souscrirai а tous les motifs qu'elle voudra en donner, quand мкме ils seraient aussi raisonnables que la sсиne qu'elle m'a faite hier et les injures qu'il lui plаоt de me prodiguer. 	Peut-кtre a-t-elle raison et moi ai-je eu tort de croire un moment que le bonheur йtait fait pour moi. En tout cas vous кtes parfaitement libre; quant а moi je vous donne ma parole d'honneur de n'appartenir qu' а vous ou de ne me marier jamais. 	 A. P.
 Адрес: Mademoiselle Natalie Gontcharof.
 518. В. Ф. Вяземской. Последние числа августа 1830 г. Москва.
 	Je pars brouillй avec M-de Gontcharof. Le lendemain du bal elle m'a fait la sсиne la plus ridicule que vous puissiez vous imaginer. Elle m'a dit des choses qu'en conscience je n'ai pu entendre. Je ne sais encore si mon mariage est rompu, mais l'occasion est lа, et j'ai laissй la porte toute grande ouverte. Je n'ai pas voulu en parler au Prince,mais dites-le lui, et gardez-moi tous deux le secret. Ha la maudite chose que le bonheur!Addio, chиre Princesse. Йсrivez-moi un mot а Лукиянов в село Болдино
 Адрес: Княгине.
 519. П. А. Плетневу. 31 августа 1830 г. Москва.
 	Хорош!...не хотел со мною проститься и ни строчки мне не пишешь. Сей час еду в Нижний, т. е. в Лукиянов, в село Болдино - пиши мне туда, коли вздумаешь. 	Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха тридцатилетнего, хуже 30-ти лет жизни (49) игрока. Дела будущей тещи моей расстроены. Свадьба моя отлагается день ото (50) дня далее. Между тем я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери - отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения - словом, если я и не несчастлив, по крайней мере не счастлив. Осень подходит. Это любимое мое время - здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает - а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, бог весть, буду ли там иметь время заниматься, и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского. 	Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Чорт меня догадал бредить о счастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостию, которой обязан я был богу и тебе. Грустно, душа моя - обнимаю тебя и цалую наших. 	 31 авг.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Александровичу Плетневу в С.-Петербург в Екатерин."инском" Институте.
 520. H. H. Гончаровой. 9 сентября 1830 г. Болдино.
 	Ma bien chиre, ma bien aimable Наталья Николаевна - je suis а vos genoux pour vous remercier et vous demander pardon de l'inquiйtude que je vous ai causйе. 	Votre lettre est charmante et m'a tout а fait rassurй. Mon sйjour ici peut se prolonger par une circonstance tout а fait imprйvue: je croyais que la terre que m'a donnйе mon риre йtait un bien а part, mais elle (51) se trouve faire partie d'un village de 500 paysans, et il faudra proсйder au partage. Je tвсherai d'arranger tout cela le plus vite possible. Je crains encore plus les quarantaines qu'on commence а йtablir ici. Nous avons dans nos environs la Cholйra morbus (une trиs jolie personne). Et elle pourra m'arrкter une vingtaine de jours de plus. Que de raisons pour me dйрксher! Mes respectueux hommages а Наталья Ивановна, je lui baise les mains bien humblement et bien tendrement. Je vais йсrire а l'instant а Афанасий Николаевич. Celui-ci, avec votre permission, est bien impatientant. Remerciez bien Mlles Catherine et Alexandrine pour leur aimable souvenir et encore une fois pardonnez-moi et croyez que je ne suis heureux que lа ощ vous кtes. 9 sept. Boldino.
 521. A. H. Гончарову. 9 сентября 1830 г. Болдино.
 Милостивый государь Афанасий Николаевич,
 	Из письма, которое удостоился я получить, с крайним сожалением заметил я, что Вы предполагаете во мне недостаток усердия. Примите, сделайте милость, мое оправдание. Не осмелился я взять на себя быть ходатаем по Вашему делу единственно потому, что опасался получить отказ, не впору приступая с просьбою к государю или министрам. Сношения мои с правительством подобны вешней погоде: поминутно то дождь, то солнце. А теперь нашла тучка... Вам угодно было спросить у меня совета на счет пути, по которому препроводить Вам к государю просьбу о временном вспоможении: думаю, всего лучше и короче чрез А. X. Бенкендорфа. Он человек снисходительный, благонамеренный и чуть ли не единственный вельможа, чрез которого нам доходят частные благодеяния государя. 	Препоручая себя Вашему благорасположению, имею счастие быть с глубочайшим почтением и сердечной преданностию, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 9 сентября
	1830 С. Болдино.
 522. П. А. Плетневу. 9 сентября 1830 г. Болдино.
 	Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Петр Александрович, да ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на это собаку съел. Теперь мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня Колера Морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает - того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина? и более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воиным, на щите, le cri de guerre а la bouche! Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает... Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выдти за меня и без приданого. Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву - я приеду не прежде месяца, а оттоле к тебе, моя радость. Что делает Дельвиг, видишь ли ты его. Скажи ему, пожалуйста, чтоб он мне припас денег; деньгами нечего шутить; деньги вещь важная - спроси у Канкрина и у Булгарина. 	Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верьхом сколько душе угодно, [сиди"?"] пиши дома сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов. Прости ж, моя милая.
 9 сент. 1830 Болдино.
 	Что моя трагедия? я написал элегическое маленькое предисловие, не прислать ли тебе его? Вспомни однакож, что ты обещал мне свое: дельное, длинное. А цена трагедии? 10 или 12?
 Адрес: Его высокоблагородию Петру Александровичу Плетневу В С.-Петербург в Екатерининск."ом" Институте.
 523. П. А. Плетневу. 29 сентября 1830 г. Болдино.
 Болдино 29 сент.
 	Сей час получил письмо твое и сей час же отвечаю. Как же не стыдно было тебе (53) понять хандру мою, как ты ее понял? хорош и Дельвиг, хорош и Жуковский. Вероятно я выразился дурно; но это вас не оправдывает. Вот в чем было дело: Теща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж конечно не я. Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила [меня] и черные мысли мной овладели. Не уж то я хотел иль думал отказаться? но я видел уж отказ, и утешался чем ни попало. Все что ты говоришь о свете справедливо; тем справедливее опасения мои, чтоб тетушки да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене (54) моей пустяками. Она меня любит, но посмотри, Алеко Плетнев, как гуляет вольная луна etc. Баратынский говорит, что в женихах (55) счастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. Доселе он я (56) - а тут он будет мы. Шутка! От того-то я тещу и торопил; а она, как баба, у которой долог лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, чорт его побери. Теперь понимаешь ли ты меня? понимаешь, ну, слава богу! Здраствуй, душа моя, каково поживаешь, а я - оконча дела мои, еду в Москву сквозь целую цепь карантинов. Месяц буду в дороге по крайней мере. Месяц я здесь прожил, не видя ни души, не (57) читая журналов, так что не знаю, что делает Филип [Август] и здоров ли Полиньяк; я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка. Прощай, душа моя; кланяйся от меня жене и дочери.
 Адрес: Е. в. м. г. Петру Александровичу Плетневу, в С. Петербург в Екатерининск."ом" Институте.
 524. Кистеневские крестьяне - Пушкину. Вторая половина сентября 1830 г. (?) Кистенево.
 Государь Александр Серьгеевич,
 	Просим вас государь в том что вы таперя наш господин, и мы вам с усердием нашим будем повиноваться, и выполнять в точности ваши приказании, но только в том просим вас государь, зделайте великую с нами милость, избавьти нас от нынешнего правления, а прикажите выбрать нам своего начальника, и прикажите ему, и мы будем все исполнять ваши приказании.
 525. H. H. Гончаровой. 30 сентября 1830 г. Болдино.
 	Me voici sur le point de me mettre en voiture, quoique mes affaires ne soient pas terminйеs et je suis dйjа tout dйсоuragй.Vous кtes bien bonne de ne promettre qu'un dйlai de six jours а Богородецк. (58) On vient de me dire qu'il y a cinq quarantaines йtablies depuis ici jusqu'а Moscou, et que dans chacune il me faudra passer 14 jours, comptez un peu et puis imaginez quelle chienne d'humeur je dois avoir. Pour surcrооt de bonheur la pluie a commenсй et comme de raison pour ne plus finir qu'au commencement du trаоnage. Si quelque chose peut me consoler, c'est la sagesse avec laquelle les routes sont pratiquйеs d'ici а Moscou: figurez-vous un parapet de chaque сфtй, point de fossй, point d'issue pour l'eau; ce qui fait que la route est une bооte а boue. En revanche les piйtons vont trиs commodймеnt sur des trottoirs bien secs et se moquent des voitures embourbйеs. Que maudite soit l'heure ощ je me dйсidais а vous quitter pour arriver dans ce beau pays de boue, de peste et d'incendie - car nous ne voyons que за. 	Que faites vous en attendant? comment vont les affaires et que dit le Grand-Papa? Savez-vous ce qu'il m'a йсrit? la Grand'maman ne vaut, dit-il, que 7,000 r. et cela ne vaut pas la peine de la dйranger dans sa retraite. За valait bien la peine de faire tant d'embarras. Ne vous moquez pas de moi, car j'enrage. Notre mariage semble toujours fuir devant moi, et cette peste avec ses quarantaines n'est-elle pas la plus mauvaise plaisanterie que le sort ait pu imaginer. Мой ангел, votre affection est la seule chose de ce monde qui m'emрксhe de me pendre а la porte cochиre de mon triste cheteau (ощ par paranthиse mon ayeul avait fait pendre un franзаis, un Outchitel, un Abbй Nicole dont il йtait мйсоntent), conservez-la moi, cette affection, et croyez que tout mon bonheur est lа. Me permettez-vous de vous embrasser? за ne tire pas а consйquence а 500 verstes de distance et а travers 5 quarantaines. Ces quarantaines ne me sortent pas de la tкte. Adieu donc, mon ange. Mes tendres hommages а Наталья Ивановна; je salue de tout mon c-ur vos s-urs et M-r Serge. Avez-vous des nouvelles des autres? 30 sept.
 Адрес: Ее высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой в Москве На Никитской в собств. доме.
 526. H. H. Гончаровой. 11 октября 1830 г. Болдино.
 	L'entrйе а Moscou est interdite et me voilа confinй а Boldino. Au nom du ciel, chиre Наталья Николаевна, йсrivez-moi malgrй que vous ne le (59) vouliez pas. Dites-moi ощ кtes-vous? avez-vous quittй Moscou? y a-t-il un chemin de travers qui puisse me mener а vos pieds? Je suis tout dйсоuragй et ne sais vraiment que faire. Il est clair que cette annйе (maudite annйе) notre mariage n'aura pas lieu. Mais n'est-ce pas que vous avez quittй Moscou? S'exposer de gаоtй de c-ur au beau milieu de la peste serait impardonnable. Je sais bien qu'on exagиre [tout jou] toujours le tableau de ses ravages et le nombre des victimes; une jeune femme de Constantinople me disait jadis qu'il n'y avait que la canaille qui mourait de la peste - tout cela est bel et bon; mais il faut encore que les gens comme il faut prennent leurs prйсаutions, car c'est lа ce qui les sauve (60) et non leur йlйgance et leur bon ton. Vous кtes donc а la campagne, bien а couvert de la Cholйra, n'est-ce pas? Envoyez-moi donc votre adresse et le bulletin de votre santй. Quant а nous, nous sommes cernйs par les quarantaines, mais l'йрidймie n'a pas encore рйnйtrй. Boldino a l'air d'une оle entourйе de rochers. Point de voisins, point de livres. Un temps affreux. Je passe mon temps а griffonner et а enrager. Je ne sais que fait le pauvre Monde, et comment va mon ami Polignac. Ecrivez-moi de ses nouvelles, car ici je ne lis point de journaux. Je deviens si (61) imbйсile que c'est une bйnйdiction. Что дедушка с его медной бабушкой? Оба живы и здоровы, не правда ли? Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к Вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь верст не крюк; а ехать прямо на Москву значит семь верст киселя есть (да еще какого? Московского!). Voilа bien de mauvaises plaisanteries, je ris jaune, comme disent les poissardes. Adieu. Mettez-moi aux pieds de M-de votre миre; mes bien ten dres hommages а toute la famille. Adieu, mon bel ange. Je baise le bout de vos ailes, comme disait Voltaire а des gens qui ne vous valaient pas. 	 11 octobre.
 Адрес: Ее высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой. В Москве, на Никитской в собственном доме.
 527. В. К. Кюхельбекер - Пушкину. 20 октября 1830 г. Динабург.
 20. Окт.
 	Любезный друг Александр. 	Через два года наконец опять случай писать к тебе: часто я думаю о вас, мои друзья; но увидеться с вами надежды нет, как нет; от тебя, т. е. из твоей Псковской деревни до моего Помфрета, правда, не далеко; но и думать боюсь, чтоб ты ко мне приехал...... А сердце голодно: хотелось бы хоть взглянуть на тебя! Помнишь ли наше свидание в роде чрезвычайно романтическом: мою бороду? Фризовую шинель? Медвежью шапку? Как ты через семь с половиною лет мог узнать меня в таком костюме? вот чего не постигаю! - 	Я слышал, друг, что ты женишься: правда ли? Если она стоит тебя, рад: но скажи ей, или попроси, чтоб добрые люди ей сказали, что ты быть молодым лордом Байроном не намерен, да сверьх того и слишком для таких похождений стар. - Стар? Да, любезный, поговаривают уже о старости и нашей: волос у меня уже крепко с русого сбивается на серо-немецкий; год, два, и Амигдал процветет на главе моей. Между тем я, новый Камоэнс, творю, творю - хоть не Лузиады - а ангельщины и дьявольщины, которым конца нет. - Мой черный демон отразился в Ижорском: светлый - в произведении, которое назвать боюсь: но по моему мнению оно и оригинальнее и лучше Ижорского - даже в чисто-светском отношении. - К тому же терцины, размер божественного Данте, - слог в котором я старался исчерпать все, что могу назвать моим познанием русского языка, - и частная, личная исповедь всего того, что меня в пять лет моего заточения волновало, утешало, мучило, обманывало, ссорило и мирило с самим собою. Это все вещи, которые в Ижорском не могли иметь места: там же, может быть, годятся. Сделай, друг, милость, напиши мне: удался ли мой Ижорский или нет? У меня нет здесь судей: Манасеин уехал, да и судить-то ему не под стать, Шишков мог бы, да также уехал: а в бытность свою здесь слишком был измучен всем тем, что деялось с ним. - Напиши, говорю, разумеется, не по почте: а отдашь моим, авось они через год, через два или десять найдут случай мне переслать. Для меня время не существует: через десять лет или завтра для меня а peu prиs все равно. - - Кто это у вас печатает пьэсы, очень мне близкие по тому, что в них говорится, хотя бы я не много иначе все это сказал? - Не Александр ли О."доевский"? мой и Исандера питомец? - Знал ли ты Исандера? Нет? - Престранное дело письма: хочется тьму сказать, а не скажешь ничего. - Главное дело вот в чем: что я тебя не только люблю, как всегда любил; но за твою Полтаву уважаю, сколько только можно уважать: это конечно тебе покажется весьма не многим , если ты избалован бессмысленными: охами и ахами! которые воздвигают вокруг тебя люди, понимающие тебя и то, чем можешь быть, должен быть и, я твердо уверен, будешь, понимающие, говорю, это так же хорошо, как я язык китайский. - Но я уверен, что ты презираешь их глупое удивление наравне с их бранью, quoiqu'ils font chez nous le beau temps et la pluie. - Ты видишь, мой друг, я не отстал от моей милой привычки приправлять мои православные письма французскими фразами. - Вообще я мало переменился: те же причуды, те же странности и чуть ли не тот же образ мыслей, что в Лицее! Стар я только стал, больно стар и потому-то туп: учиться уж не мое дело - и греческий язык в отставку, хотя он меня еще занимал месяца четыре тому назад: вижу, не дастся мне! Усовершенствоваться бы только в польском: Мицкевича читаю довольно свободно, Одынца тоже, но Немцевич для меня трудненек. - Мой друг, болтаю: переливаю из пустого в порожное, все для того, чтоб ты "мог" себе составить идею об узнике Двинском: но разве ты его не знаешь? и разве так интересно его знать? - Вчера был Лицейской праздник: мы его праздновали, не вместе, но - одними воспоминаниями, одними чувствами. - Что, мой друг, твой Годунов? Первая сцена: Шуйский и Воротынский, бесподобна; для меня лучше, чем сцена: Монах и Отрепьев; более в ней живости, силы, драматического. Шуйского бы расцеловать: ты отгадал его совершенно. Его: "А что мне было делать?" рисует его лучше, чем весь XII том покойного и спокойного историографа! Но господь с ним! De mortuis nil, nоsi bene. Прощай, друг! Должно еще писать к Дельвигу и к родным: а то бы начертил бы тебе и поболе. - For ever your William. 	Je ne Vous recommande pas le porteur de cette lettre, persuadй que Vous l'aimerez sans cela et pour l'amitiй qu'il m'a [portйе] montrйе pendant son sйjour а D."unabourg".
 528. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 29 октября 1830 г. Болдино.
 	Я сунулся было в Москву, да узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. Ну уж погода! Знаю, что не так страшен чорт як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки - да отдаленность, да неизвестность - вот что мучительно. Отправляясь в путь, писал я своим, чтоб они меня ждали через 25 дней. Невеста и перестала мне писать, и где она, и что она, до сих пор не ведаю. Каково? то есть, душа моя Плетнев, хоть я и не из иных прочих, так сказать - но до того доходит, что хоть в петлю. Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь, и снег, и по колено грязь. Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала из чумной Москвы, но куда? в Калугу? в Тверь? в Карлово к Булгарину? ничего не знаю. Журналов ваших я не читаю; кто кого? Скажи Дельвигу, чтоб он крепился; что я к нему (62) явлюся непременно на подмогу, зимой, коли здесь не окалею. Покаместь он уж может заказать виньетку на дереве - изображающую меня голинького, в виде Атланта, на плечах поддержи"ва"ющего Лит."ературную" Газету. Что моя трагедия? отстойте ее, храбрые друзья! не дайте ее на съедение псам журнальным. Я хотел ее посвятить Жуковскому со следующими словами: я хотел было посвятить мою трагедию Карамзину, но так как нет уже его, то посвящаю ее Жуковскому. Дочери Карамзина сказали мне, чтоб я посвятил любимый труд памяти отца. Итак, если еще можно, то напечатай на заглавном листе (63)
 	 Драгоценной для Россиян (64) 		 Памяти 	 Николая Михайловича 		 Карамзина 	Сей труд Гением его вдохновенный с благоговением и благодарностию	(65) посвящает 		 А. Пушкин.
 Адрес: Его высокобла"городию" м. г. Петру Александровичу Плетневу В С.-Петербург в Екатерининском Институте.
 529. H. H. Гончаровой. Около (не позднее) 29 октября 1830 г. Болдино.
 	Милостивая государыня Наталья Николаевна, я по-французски браниться не умею, так позвольте мне говорить вам по-русски, а вы, мой ангел, отвечайте мне хоть по-чухонски, да только отвечайте. Письмо Ваше от 1-го окт."ября" получил я 26-го. Оно огорчило меня по многим причинам: во-первых, потому что оно шло ровно 25 дней. 2) что вы первого октября были еще в Москве давно уже зачумленной. 3) что вы не получили моих писем. 4) что письмо ваше короче было визитной карточки; 5) что вы на меня видно сердитесь, между тем как я пренесчастное животное уж без того. Где вы? что вы? я писал в Москву, мне не отвечают. Брат мне не пишет, пологая, что его письма, по обыкновению, для меня неинтересны. В чумное время дело другое; рад письму (66) проколотому; знаешь, что по крайней мере жив - и то хорошо. Если вы в Калуге, я приеду к Вам через Пензу; если вы в Москве, т. е. в Московской деревне, то приеду к Вам через Вятку, Архангельск и Петербург. Ей богу не шучу - но напишите мне, где вы, а письмо адресуйте в Лук."ояновский" уезд в село Абрамово, для пересылки в Болдино. Скорей дойдет. Простите. Цалую ручки у матушки; кланяюсь в пояс сестрицам.
 Адрес: Ее высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой В Москву На Никитской в собств. доме.
 530. Неизвестный - Пушкину. Вторая половина (после 16) октября 1830 г. Петербург.
 	Вот справка, полученная мною от стряпчего, г. Круглова. - Г. Кистер есть один из известнейших спекуляторов города; покупает и перепродает векселя и живет более в передних присутственных мест, чем у себя на квартире. - Если хотите писать к нему, то пришлите письмо на мое имя; оно дойдет исправно по назначению. -
 "На обороте листа:"
 Выписка из книг Гражданской палаты о запрещениях. 	По отношению С.-Петербургского губернского правления от 16-го октября 1830 года за • 2447-м [писано в Се"нат"] наложено запрещение на имение коллежского секретаря Александра Сергеевича Пушкина за не платеж титулярному советнику Кистеру по заемному письму, данному 1820 февраля 8-го дня на имя барона Штиглица, (67) от него переданному портному мастеру Серендену, а от сего дошедшему по передаточной надписи Кистере, - пятисот рублей.
 531. H. H. Гончаровой. 4 ноября 1830 г. Болдино.
 	Le 9 vous йtiez encore а Moscou! mon риre me l'йсrit; il m'йсrit encore que mon mariage est rompu. En est-ce assez pour me pendre? je vous dirai encore (68) qu'il y a 14 quarantaines depuis Лукоянов jusqu'а Moscou. Est-ce bon? Maintenant je m'en vais vous raconter une anecdote. Un de mes amis faisait la cour а une jolie femme. Un jour qu'il vient chez elle, il trouve sur sa table un album qu'il ne connaissait pas - il veut le voir - Madame se jette dessus et le lui arrache; nous sommes quelquefois aussi curieux que vous autres, belles dames. Mon ami employe toute son йloquence, toutes les ressources de son esprit, pour se faire rendre l'album. Madame tient bon; il est obligй d'y renoncer. Quelque temps aprиs cette pauvre petite femme meurt. Mon ami assiste а son enterrement et vient consoler le pauvre mari. Ils fouillent ensemble dans les tiroirs de la dйfunte. Mon ami aperзоit le mystйrieux album. Il s'en saisit, il l'ouvre, il йtait tout blanc а l'exception d'un seul feuillet ощ йtaient йсrits ces 4 mauvais vers du Кавказский пленник
 	 Не долго женскую любовь 	 Печалит хладная разлука, 	 Пройдет любовь, настанет скука
 etc. . . Maintenant parlons d'autre chose. Quand je dis parlons d'autres choses, je veux dire, revenons а nos moutons. Comment n'avez-vous pas honte d'кtre restйеs а la Nikitska - en temps de peste? C'est bon pour votre voisin Адриян qui doit faire de bonnes affaires. Mais Наталья Ивановна, mais vous! - en vйritй je ne vous conзоis pas. Je ne sais comment parvenir jusqu'а vous. Je crois que Вятка est encore libre. En ce cas j'irai par lа. Ecrivez-moi cependant а Абрамово для доставления в Болдино. Vos lettres me parviendront toujours. 	Adieu, que Dieu vous conserve. Mettez-moi aux pieds de M-de votre Миre. 	4 Nov 	Mes hommages а toute la famille.
 Адрес: Ее высокоблагородию милостивой государыне Наталье Николаевне Гончаровой в Москве На Никитской в собств. доме.
 532. А. А. Дельвигу. 4 ноября 1830 г. Болдино.
 	Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую Цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна, и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого, и занесенного нам крестовыми воинами, т. е. бурлаками, то в замке твоем, Литературной Газете, песни трубадуров не умолкнут круглый год. Я, душа моя, написал пропасть полемических статей, но не получая журналов, отстал от века и не знаю в чем дело - и кого надлежит душить, Полевого или Булгарина. Отец мне ничего про тебя не пишет. А это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын - т. е. мнителен и хандрлив (каково словечко?).Скажи Плетневу, что он расцаловал бы меня, видя мое осеннее прилежание. Прощай, душа, на другой почте я, может быть, еще что-нибудь тебе пришлю. 	 4 ноября.
 	Я живу в деревне как в острове, окруженный карантинами. Жду погоды, чтоб жениться и добраться до П."етер"Б."бурга" - но я об этом не смею еще и думать.
 533. M. П. Погодину. Начало ноября 1830 г. Болдино.
 	Из Моск."овских" Ведомостей, единственного журнала, доходящего до меня, вижу, любезный и почтенный Михайло Петрович, что вы не оставили Матушки нашей. Дважды порывался я к Вам, но карантины опять отбрасывали меня [в] на мой несносный островок, откуда простираю к Вам руки и вопию гласом велиим. Пошлите мне слово живое, ради бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или зачах в карантине. Не знаю, где и что моя невеста. Знаете ли вы, можете ли узнать? ради бога узнайте и отпишите мне: в Лукояновский уезд в село Абрамово, для пересылки в село Болдино. Если при том пришлете мне вечевую свою трагедию, то вы будите моим благодетелем, истинным благодетелем. Я бы на досуге вас раскритиковал - а то ничего не делаю; даже браниться не с кем. Дай бог здаровье Полевому! его второй том со мною и составляет утешенье мое. Посылаю вам из моего Пафмоса Апокалипсическую песнь. Напечатайте, где хотите, хоть в Ведомостях - но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если московская цензура не пропустит ее, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени и не моей рукою переписанную... А главного-то и не сказал: срок [день"гам"] моему долгу в следующем месяце, но я не смею надеиться заплатить Вам: не я лгу, и не мошна лжет - лжет холера и прилыгают 5 карантинов нас разделяющих. Прощайте, будьте живы. 	Что брат?
 534. П. А. Вяземскому. 5 ноября 1830 г. Болдино.
 	Отправляюсь, мой милый, в зачумленную Москву - получив известие, что невеста ее не покидала. Что у ней за сердце? твердою дубовою корой, тройным булатом грудь ее вооруженна, как у Горациева мореплавателя. Она мне пишет очень милое, хотя бестемпераментное письмо. Брат Лев дал мне знать о тебе, о Баратынском, о холере... Наконец и от тебя получил известие. Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! да разве не видишь ты, что мечут нам чистый баламут; а мы еще понтируем! Ни одной карты налево[!] а мы все-таки лезем. Поделом, если останемся (69) голы как бубны. - Здесь я кое-что написал. Но досадно, что не получал журналов. Я был в духе ругаться, и отделал бы их на их же манер. В полемике, мы скажем с тобою, и нашего тут капля меду есть. Радуюсь, что ты принялся за Ф."он"Визина. Что ты ни скажешь о нем, или к стати о нем, все будет хорошо, потому что будет сказано. Об Истинно (т. е. о точности применения истины) (70) нечего тебе заботиться: пуля виноватого сыщет. Все твои литературные обозрения полны этих пуль-дур. Собери-ка свои статьи критические, посмотри, что за перестрелка подымится. Когда-то свидимся? заехал я в глушь Нижнюю, да и сам не знаю как выбраться? Точно еловая шишка в "----"; вошла хорошо, а выдти так и шершаво. К стати: о Лизе голинькой не имею никакого известия. О Полиньяке тоже. Кто плотит за шампанское, ты или я? Жаль, если я. Кабы знал, что заживусь здесь, я бы с ней завел переписку в засос и с подогревцами, т. е. на всякой почте по листу кругом - и читал бы в Нижегородской глуши le Temps и le Globe. Каков государь? молодец! того и гляди, что наших каторжников простит - дай бог ему здоровье. Дай бог вам всем здоровья, друзья. Покаместь желать лучшего нечего. Здесь крестьяне величают господ титлом Ваше здоровье; титло завидное, без коего все прочие ничего не значат. 	 5 ноября.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому, в Москву в Чернышевском переулке, в собств. доме.
 535. П. А. Осиповой. 5 (?) ноября 1830 г. Болдино.
 	C'est dans la solitude de Boldino, Madame, que j'ai rезu vos deux lettres а la fois. Il faut avoir йtй absolument seul, comme je le suis maintenant, pour savoir le prix d'une voix amie et de quelques lignes traсйеs par quelqu'un que nous chйrissons. Je suis bien aise que mon Pиre ait, grвсе а vous, bien supportй la nouvelle de la mort de В."асилий" Л."ьвович". Je craignais beaucoup, je vous l'avoue, sa santй et ses nerfs si affaiblis. Il m'a йсrit plusieurs lettres ощ il parаоt que la crainte de la Cholйra en remplaсй la douleur. Cette maudite Cholйra! ne dirait-on pas que c'est une mauvaise plaisanterie du Sort? J'ai beau faire, il m'est impossible d'arriver jusqu'а Moscou; je suis cernй par toute une йсhelle de quarantaines et cela de tout сфtй, le gouvernement de Nijni йtant juste le centre de la peste. Cependant je pars aprиs-demain et Dieu sait combien de [jours] mois je mettrai а faire 500 verstes que je parcours ordinairement en 48 heures. 	Vous me demandez, madame, ce que c'est que le mot toujours qui se trouve dans une phrase de ma lettre. Je ne m'en souviens pas, Madame. Mais en tout cas ce mot ne peut кtre que l'expression et la devise de mes sentiments pour vous et toute votre famille. Je suis fвсhй si ma phrase prйsentait un sens inamical - et je vous supplie de la corriger. Ce que vous me dites de la sympathie est bien vrai et bien dйlicat. Nous sympathisons avec les malheureux par une esрисе d'йgопsme: nous voyons que, dans le fond, nous ne sommes pas les seuls. Sympathiser avec le bonheur suppose une вме bien noble et bien dйsintйressйе. Mais le bonheur..... c'est un grand peut-кtre, comme le disait Rabelais du paradis ou de l'йternitй. Je suis l'Athйе du bonheur; je n'y crois pas, et ce n' est qu'auprиs de mes bons et anciens amis que je suis un peu sceptique. 	Dиs que je serai а P."йters"bourg, vous recevrez, Madame, tout ce que j 'ai impriмй. Mais ici je n'[en]ai pas l"es" (71) moyens de rien vous envoyer. "Je v"ous (71) salue, Madame, de tout mon "c-u"r, (71) vous et toute votre famille. Adieu, au revoir. Croyez а mon entier dйvouement. A. Pouchkine.
 Адрес: Ее высокородию м. г. Прасковие Александровне Осиповой в Опочку.
 536. А. А. Дельвиг - Пушкину. Около (не позднее) 17 ноября 1820 г. Петербург.
 	С получением сего письма, радость-душа моя, садись за бумагу и напиши мне все пьесы, для Северных Цветов тобою приготовленные. Нынче они мне помогут более, чем когда-нибудь. Литературная Газета выгоды не принесла и притом запрещена за то, что в ней напечатаны были новые стихи Дельвига. Люди, истинно привязанные к своему государю и чистые совестию, ничего не ищут и никому не кланяются, думая, что чувства верноподданические их и совесть защитят их во всяком случае. Не правда, подлецы в это время [вр"?"] хлопочут из корыстолюбия марать честных и выезжают (72) на своих мерзостях. Булгарин верным (73) подданным является, ему выпрашивают награды за пасквили, достойные примерного наказания, а я слыву карбонарием, я русской, воспитанный государем, отец семейства и ожидающий от царя помощи матери моей и сестрам и братьям. - 	Целую тебя, душа моя, и жду от тебя утешения, то-есть не уверений в участии, я знаю, что ты меня любишь, но стихов, стихов, стихов! Мне надо их! Слышишь ли, Болдинской помещик!
 Прощай. Твой Дельвиг.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину. Нижегородской губернии в город Арзамас, по Симбирскому тракту в село Абрамово для доставления в сельцо Болдино.
 537. H. H. Гончаровой. 18 ноября 1830 г. Болдино.
 	Boldino 18 Nov.
 	Encore а Boldino, toujours а Boldino. Ayant appris que vous n'aviez pas quittй Moscou, j'ai pris la poste et je suis parti. Arrivй sur la grand'route, je vis que vous aviez raison; que les 14 quarantaines n'йtaient que des avantpostes - qu'il n'y avait de vraies quarantaines que trois. J'arrivais bravement а la premiиre (а Sйvasleika, gouv."ernement" de Vlodimir), l'inspecteur demande ma feuille de route, en m'apprenant que je n'aurai que 6 jours d'arrкts а subir. Puis il jette les yeux sur la feuille. Вы не по казенной надобности изволите ехать? - Нет, по собственной самонужнейшей. - Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. - Давно ли? - Да уж около 3 недель. - И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? - Мы не виноваты-с.- Не виноваты! а мне разве от этого легче? нечего делать - еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне это свидетельство - я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну. Voilа comment j'ai fait 400 verstes sans avoir bougй de ma taniиre. 	Ce n'est pas tout: de retour ici j'esрйrais du moins avoir de vos lettres. Ne voilа-t-il pas qu'un ivrogne de mаоtre de poste а Mourome s'avise de мкler les paquets, de maniиre qu'Aрзамас rезоit la poste de Казань, Нижний celle de Лукоянов et que votre lettre (s'il y en a une) s"e" (74) proмиne maintenant je ne sais ощ et me (75) viendra quand il plaira а Dieu. Je suis tout dйсоuragй et puisque nous voilа en carкме - (dites а Maman que ce carкме-ci, je ne l'oublierai de long-temps) je ne veux plus me dйрксher; je laisserai aller les choses, et je resterai les bras croisйs. Mon риre m'йсrit toujours que mon mariage est rompu. Ces jours-ci il m'apprendra (76) peut-кtre que vous кtes mariйе... Il y a lа de quoi perdre la tкte. Bйni soit le P."rince" Chalikof qui enfin m'a appris que la Cholйra a diminuй. Voilа depuis trois mois la seule bonne nouvelle qui soit parvenue jusqu'а moi. - Adieu, мой ангел, portez-vous bien, ne vous mariez pas а Mr Davidof, et pardonnez-moi ma mauvaise humeur. Mettez-moi aux pieds de Maman, bien des choses а tout le monde. Adieu.
 Адрес: Ее высокоблагородию м. г. Натальи Николаевне Гончаровой в Москве На Никитской в собств. доме.
 538. Д. Языков - Пушкину. 22 ноября 1830 г. Нижний-Новгород.
 	Monsieur!
 	Je m'empresse de vous envoyer un certificat que j'ai obtenu pour votre dйраrt. Je prends part а votre position ayant moi-мкме des parents а Moscou, et je conзоis le dйsir que vous avez d'y retourner. Bien charмй d'avoir pu vous кtre utile en cette occasion et vous souhaitant un voyage heureux, je me dis, Monsieur, avec l'estime la plus parfaite 	Votre trиs humble serviteur Dmitri Jasikoff.
 le 22 Novembre
	1830 Nigny.
 539. H. H. Гончаровой. 26 ноября 1830 г. Болдино.
 	D'aprиs votre lettre du 19 Nov."embre" je vois bien qu'il faut que je m'explique. Je devais quitter Boldino le lr octobre. La veille j'allais а une trentaine de verstes de chez moi chez la P-sse Galitzin pour savoir au juste le nombre des quarantaines, le chemin le plus court etc. Comme sa campagne se trouve sur le grand chemin, la P-sse s'йtait chargйе de savoir tout cela au juste. 	Le lendemain 1r octobre (77) en revenant chez moi, je rезоis la nouvelle que la Cholйra a рйnйtrй jusqu'а Moscou, que l'Empereur y est et que les habitants l'ont tous abandonnйе. Cette derniиre nouvelle me rassure un peu. Ayant appris cependant que l'on dйlivrait des certificats pour un passage libre ou, au moins, pour un temps moindre de quarantaine, j'йсris а cet effet а Нижний. On me rйроnd que le certificat me serait dйlivrй а Лукоянов (comme quoi Boldino n'est pas infectй). En мкме temps on m'apprend que l'entrйе et la sortie de Moscou sont interdites. (78) Cette derniиre nouvelle et surtout l'incertitude de votre sйjour (je ne recevais de lettre de personne а commencer par M-r mon frиre, qui se soucie de moi comme de l'an 40) m'arrкtent а Boldino. Arrivй а Moscou, je craignais ou plutфt j'esрйrais (79) de ne pas vous y trouver, et quand мкме on m'y aurait laissй рйnйtrer, j'йtais sыr qu'on ne m'en laisserait pas sortir. En attendant le bruit que Moscou йtait dйsert se confirmait et me rassurait. 	Tout а coup je rезоis de vous un petit billet ou vous m'apprenez que vous n'y avez pas songй... Je prends la poste; j'arrive а Лукоянов ощ l'on me refuse un passe-port sous prйtexte que j'йtais choisi pour inspecter les quarantaines de mon district. Je me dйсide а continuer ma route aprиs avoir envoуй une plainte а Нижний. Arrivй sur le territoire de Vladimir, je trouve que la grand'route est interceptйе et que personne n'en savait rien, tellement les choses sont ici en ordre.Je revi"ens а (80) Boldino,ou je resterai ju"squ"'а (80) ce que je n'aie rезu le pa"ss"eport (80) et le certificat, c'est-а-dire jusqu'а ce qu'il plaira а Dieu. 	Vous voyez donc (si toutefois vous daignez me croire) que mon sйjour ici est forсй, que je ne demeure pas chez la P-sse Galitzin, quoique je lui aie rendu une visite; que mon frиre cherche а s'excuser quand il dit m'avoir йсrit dиs le commencement de la Cholйra, et que vous avez tort de vous moquer de moi. 	Sur ce - je vous salue. 	26 nov.
 	Абрамово n'est pas la campagne de la P-sse Galitzin comme vous le croyez - mais une station а 12 verstes de Boldino, "Лук"оянов (80) en est а 50. 	Comme il para"it" (80) que vous n'кtes pas disposйе а me croire sur parole je vous envoye deux documents (81) de ma dйtention [forсйе"?"]. 	Je (82) ne vous ai pas dit la moitiй de toutes les contrariйtйs que j'ai eu а[essy]essuyer. Mais ce n'est pas en vain que je suis venu me fourrer ici. Si je n'avais pas йtй de mauvaise humeur en venant а la campagne, je serais retournй а Moscou dиs la seconde station, ou j'ai appris que la Cholйra ravageait Нижний. Mais alors je ne me souciais pas de rebrousser chemin et je ne demandais pas mieux que la peste.
 540. Неизвестный - Пушкину. Вторая половина (до 27) ноября 1830 г. Лукоянов (?). (Отрывок)
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Исполню с удовольствием желание ваше выдачею свидетельства о благополучном состоянии с. Болдина. Остаюсь, милостивый государь, с глубочайшим (83)
 541. A. H. Верстовскому. Вторая половина ноября 1830 г. Болдино.
 	Сегодня должен я был выехать из Болдина. Известие, что Арзамас снова оцеплен, остановило меня еще на день. Надо было справиться порядком и хлопотать о свидетельстве. Где ты достал краски для ногтей? Скажи Нащекину, чтоб он непременно был жив, во-первых потому что он мне должен; 2) потому что я надеюсь быть ему должен. 3) что если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, т. е. умного и дружеского. И так пускай он купается в хлоровой воде, пьет мяту - и по приказанию графа Закревского, не предается унынию (для сего нехудо ему поссориться с Павловым, яко с лицом уныние наводящим). 	Не можешь вообразить, как неприятно получать проколотые письма: так шершаво, что не возможно ими подтереться - anum расцарапаешь. - (84)
 542. M. П. Погодину. Последние числа ноября 1830 г. Болдино.
 	Я было опять к Вам попытался; доехал до Севаслейки [и] (первого карантина). Но на заставе смотритель, увидев, что еду по собственной, самонужнейшей надобности, меня не пустил и протурил назад в мое Болдино. Как быть? в утешение нашел я ваши письма и Марфу. И прочел ее два раза духом. Ура! - я было, признаюсь, боялся, чтоб первое впечатление не ослабело [при] потом; но нет - я все-таки при том же мнении: Марфа имеет европейское, высокое достоинство. Я разберу ее как можно пространнее. Это будет для меня изучение и наслаждение. Одна беда: слог и язык. Вы неправильны до бесконечности. И с языком поступаете, как Иоанн с Новымгородом. Ошибок грамматических, противных духу его - усечений, сокращений - тьма. Но знаете ли? и эта беда не беда. Языку нашему надобно воли дать более - (разумеется сообразно с духом его). И мне ваша свобода более по сердцу, чем чопорная (85) наша правильность. - Скоро ли выдет ваша Марфа? Не посылаю вам замечаний(частных), потому что некогда вам будет переменять то, что требует перемены. До другого издания. Покаместь скажу Вам, что антидрамматическим показалось мне только одно место: разговор Борецкого с Иоанном: Иоанн не сохраняет своего величия (не в образе речи, (86) но в отношении к предателю). Борецкий (хоть и Новгородец) (87) с ним слишком за панибрата; так торговаться мог бы он разве с бояриным Иоанна, а не с ним самим. Сердце Ваше не лежит к Иоанну. Развив драмматически (то есть умно, живо, глубоко) его политику - Вы не могли придать ей увлекатель"ности" (88) чувства вашего - Вы принуждены были даже заставить его изъясняться слогом несколько надутым. Вот главная критика моя. Остальное... остальное надобно будет хвалить при звоне Ивана великого, что и выполнит со всеусердием ваш покорнейший понамарь.
 А. П.
 	Что за прелесть сцена послов! Как вы поняли русскую дипло"ма"тику! (89) А вече? а посадник? а к."нязь" Шуйский? а князья удельные? я вам говорю, что это все достоинства - ШЕКСПИРОВСКОГО! (90) 	О слоге упомяну я вкратце, предоставя его журналам, которые вероятно подымут его на царя (и поделом), а вы их послушайтесь. Для вас же пришлю я подробную критику, надстрочную. Простите до свидания. Поклон Языкову.
 Адрес: Его высок"облагородию" м. г. Михайлу Петровичу Погодину в Москве в Университет.
 543. H. H. Гончаровой. Около (не позднее) 1 декабря 1830 г. Платава. "Под текстом письма Д. Языкова к Пушкину • 538:"
 	Voici encore un document - veuillez tourner la feuille.
 	"На второй странице:"
 	Je suis arrкtй а la quarantaine de Платава. On ne m'y laisse pas [passer] entrer, parce que je suis en перекладной, ayant brisй ma voiture. Je vous supplie de faire savoir mon triste cas au Prince Дмитрий Galitzin - et de le prier d'employer son influence pour me faire entrer а Moscou. Je vous salue de tout mon c-ur, ainsi que Maman et toute la famille. Ces jours-ci je vous ai йсrit une lettre un peu dure - mais c'est que je n'avais pas la tкte а moi - pardonnez-la moi, car je m'en repens. Me voilа а 75 verstes de chez vous et Dieu sait si je vous verrai dans 75 jours. 	P. S. Ou bien envoyez-moi une voiture ou une calисhe а la quarantaine а Платава en mon nom.
 Адрес: "Ee" (91) высокоблагородию м. г. Натальи Николаевне Гончаровой [В собственные руки] Самонужнейшее в Москву На Никитской в собств.доме.
 544. H. H. Гончаровой. 2 декабря 1831 г. Платава.
 	Il est inutile de m'envoyer la calисhe, j'avais йtй faussement averti. Me voilа en quarantaine avec la perspective de rester prisonnier pendant 14 jours - aprиs quoi j'esриre кtre а vos pieds. 	Ecrivez-moi, ja vous supplie, а la quarantaine de Platava. Je crains que je ne vous aie fвсhйе. Vous me pardonneriez si vous saviez tous les dйsagrймеnts que j'ai eu а cause de cette peste. Au moment ощ j'allais partir, au commencement d'octobre, on me nomme inspecteur de district - charge que j'aurais acceptйе absolument, si en мкме temps je n'eus appris que la Cholйra йtait а Moscou. J'ai eu toutes les peines du monde en me dйbarrasser. Puis vient la nouvelle de ce que Moscou est cernй, que l'entrйе en est dйfendue. Puis mes malheureuses tentatives d'йvasion, puis la nouvelle que vous n'aviez pas quittй Moscou - enfin votre derniиre lettre qui m'a mis au dйsespoir. Comment avez-vous eu le courage de l'йсrire? Comment avez-vous pu croire que je restais confinй а Нижний а cause de cette sacrйе Princesse Galitzine? connaissez-vous cette Pr."incesse" G."alitzine"? A elle seule elle est grosse comme toute votre famille, y compris moi. En vйritй je suis prкt а кtre dur de nouveau. Mais enfin me voilа en quarantaine et pour le moment je ne dйsire rien de plus. Вот до чего мы дожили - что рады, когда нас на две недели посодят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб да на воду! - 	Нижний n'est plus cernй - les quarantaines ont йtй anйаnties а Vlodimir la veille de mon dйраrt. Cela ne m'a pas emрксhй d'кtre retenu prиs de Sйvasleika, vu que le gouverneur avait nйgligй (92) d'envoyer savoir а l'inspecteur que la quarantaine n'existait plus. Si vous pouviez vous imaginer seulement le quart des dйsordres que ces quarantaines ont entrаоnй, vo"us" (93) ne concevriez pas comment on peut s'en dйbarrasser. Adieu. Mes respectueux hommages а Maman. Je salue de tout mon сжur M-lles vos s-urs et M-r Serge. 2 [oct] dec. Platava.
 Адрес: Ее высокоблагородию м. г. Наталии Николаевне Гончаровой в Москве На Никитской в собств. доме.
 545. M. П. Розберг - Пушкину. 5 декабря 1830 г. Одесса.
 Одесса, декабря 5-го 1830 года.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	В торговой Одессе, которая гораздо более заботится о пшенице, нежели о литтературе, зреет мало по малу литтературный альманах. Крестин ему еще не было, однако думаю, что мы назовем его Евксинскими, или Южными Цветами. Основание этого альманаха составят статьи в разных родах, имеющие посредственное или непосредственное отношение к Новороссийскому краю; издан он будет в пользу здешней Публичной Библиотеки, непременно к концу марта месяца. Евксинские Цветы предполагается украсить портретом герцога Ришелье, видом Аюдага и видом Одесского приморского булевара. Все сии картинки гравируются уже в Вене. Многое для нашего альманаха собрано, главного недостает; он покаместь еще корабль без снастей и ветрил: Одесса льстит себя надеждою, что певец Бахчисарайского Фонтана и Полтавы не откажется освятить своими звуками страницы первого литтературного издания, возникающего на берегах Черного моря, некогда питавшего вдохновенными мачтами душу любимого поэта русских. Отрывок из Онегина был бы тот блестящий парус, который и противный ветер обратил бы для нас в попутный. 	Накануне моего отъезда из Москвы, я был у вас, хотел спросить у вас письмо к Раевскому в Полтаву, и не имел удовольствия застать вас дома. После я узнал, что вы ко мне заезжали, но к величайшему сожалению моему, меня тогда уже не было в Москве. Не знаю, должно ли вас поздравить со вступлением в новый период жизни? во всяком случае, как русский, желаю от души, чтобы и этот период, более тихий и покойный, был для вас столь же обилен поэтическими думами, как и бури вашей юности, молнийным блеском озарившие нашу словесность и оставившие в живых сердцах следы глубокие. 	Оставив Москву, я опять увидел теплую, благоуханную Малороссию, поля Полтавы, долины, подобно коврам испещренные разноцветными узорами и к югу обтороченные широкою, богатою каймою - голубым Днепром; опять разостлались передо мною необозримые курганистые степи и зашумели синие, нагретые полуденным солнцем волны старинного Понта. Теперь живу в Одессе, издаю Одесский Вестник и скучаю: надо вам сказать, что Одесса совсем уже не такова, как была при вас. Правда, здесь та же пыль, хотя менее грязи; те же очаровательные звуки Россини кипят и блещут в Опере; те же славяне, греки, италиянцы, турки на улицах; тот же Оттон; та же золотая луна по вечерам рисует светлый столб в ясном зеркале моря; но мало жизни, действия: здесь много разнообразия в пространстве и почти никакого во времени: всякий новый день есть полное повторение предыдущего. Одессу в настоящем ее состоянии можно сравнить с пестрою турецкою шалью: яркие цвета, резкие черты, и во всем этом недостает мысли, единства, связ"и;" в неделю Одесса приглядится, через месяц она наскучит. Общество здесь также стало чрезвычайно монотонно, особенно с тех пор, как Милорд и чета Нарышкиных отправилась за границу. В Одессе, по близости к Воронцову, всякий чиновник его канцелярии корчит аристократа, и состав общества имеет мало общего: оно, вдруг, с генерал-губернатора падает на какого-нибудь разночинца во всех отношениях. Я думаю, вы знали Бларамберга: этот любитель прошедшего недавно получил д."ействительного" с."татского" с."оветника", - цель всей своей жизни, и достигши наконец сего идеала, чуть-чуть не сошел с ума. Бларамберг совершенно сделался похож на древнюю, полуразбитую, истертую вазу: местами видны изящные изображения, местами нет никаких, и кое-где пробиты дыры. Это вещь, которая имеет цену только для охотника, и годится только в музей. Из лиц, замечательно каррикатурных, здесь можно еще указать на Спаду, некогда ценсора, отставного жида, расстригу попа, и теперь шута; представьте себе человека, или, лучше сказать, человечка, которого плеш ивая, лунообразная голова в театре беспрестанно переходит из ложи в ложу, и обращается спутником около какой-нибудь милой дамской головки; который, нак"он"ец, (94) из любезности говорит, как у Бомарше Бридуазон, и вы будете иметь верный портрет этого деятельного, хотел почти сказать двусмысленного члена здешнего общества. - Чрез две-три почты я буду иметь честь доставить вам билет на Одесский Вестник 1831 года. 	С истинным почтением и совершенною преданностию честь имею быть милостивый государь, Вашим всепокорнейшим слугою М. Розберг.
 546. П. А. Плетневу. 9 декабря 1830 г. Москва.
 	Милый! я в Москве с 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня, и на силу с нею сладил - но слава богу - сладил. На силу прорвался я и сквозь карантины - два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Пришли мне денег сколько можно более. (95) Здесь ломбард закрыт и я на мели. Что Годунов? Скажу тебе (за тайну) что я в (96) Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 [гл"авы"] последние главы Онегина, 8-ую и 9-ую, совсем готовые в печать. Повесть писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических (97) сцен, или маленьких трагедий, имянно: Скупой Рыцарь, Моцарт и Салиери, Пир во время Чумы, и Д."он" Жуан. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все: (Весьма секретное) (для тебя единого.) Написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется - и которые напечатаем также Anonyme. Под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. И так русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу! жаль - но чего смотрел и Дельвиг? охота ему было печатать конфектный билетец этого несносного Лавинья. Но все же Дельвиг должен оправдаться перед государем. Он может доказать, что никогда в его Газете не было и тени, не только мятежности, но и недоброжелательства к правительству. Поговори с ним об этом. А то шпионы-литераторы заедят его как барана, а не как барона. Прости, душа, здоров будь - это главное.
 9 декабря.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Александровичу Плетневу, в С. Петербург в Екатерининск."ом" Институте.
 547. Е. М. Хитрово. 9 декабря 1830 г. Москва.
 	En rentrant а Moscou, Madame, j'ai trouvй chez la Psse Dolg."orouky" un paquet de votre part. C'йtait des gazettes de France et la tragйdie de Dumas - tout йtait nouvelles pour moi, malheureux pestifйrй de Нижний. Quelle annйе! quels йvйnements! La nouvelle de l'insurrection de Pologne m'a tout а fait bouleversй. Nos vieux ennemis seront donc exterminйs et c'est ainsi que rien de ce qu'a fait Alexandre ne pourra subsister, car rien n'est basй sur les vйritables intйrкts de la Russie, et ne pose que sur des considйrations de vanitй personnelles, d'effet thйвtral etc.... Connaissez-vous le mot sanglant du Marйсhal votre Pиre? A son entrйе а Vilna, les Polonais vinrent se jetter а ses pieds. Встаньте, leur dit-il, помните, что вы русские. - Nous ne pouvons que plaindre les Polonais. Nous sommes trop puissants pour les hапr, la guerre qui va s'ouvrir sera une guerre d'extermination - ou du moins devrait l'кtre. L'amour de la patrie, tel qu'il peut exister dans une вме polonaise, a toujours йtй un sentiment funиbre. Voyez leur pоиte Mickevicz. - Tout cela m'attriste beaucoup. La Russie a besoin de repos. Je viens de la parcourir. La sublime visite de l'Empereur a raniмй Moscou, mais il n'a pu кtre а la fois dans tous les 16 gouvernements empestйs. Le peuple est abattu et irritй. L'annйе 1830 est une triste annйе pour nous. Esрйrons-c'est toujours bien fait d'esрйrer.
 	9 dйсемbre.
 Адрес: Madame Hitrof а St Pйters" bourg".
 548. E. M. Хитрово. 11 декабря 1830 г. Москва.
 	Mon риre vient de m'envoyer une lettre que vous m'avez adressйе а la campagne. Vous devez кtre aussi assurйе de ma reconnaissance, que je le suis de l'intйrкt que vous daignez prendre а mon sort. Je ne vous en parlerai donc pas, Madame. Quant а la nouvelle de ma rupture, elle est fausse et n'est fondйе que sur ma longue retraite et mon silence habituel avec mes amis. Ce qui m'intйresse pour le moment, c'est ce qui se passe en Europe. Les йlections de la France sont, ditesvous, dans un bon esprit. Qu'appelez-vous un bon esprit? Je tremble qu'ils ne mettent en tout cela la рйtulance de la victoire, et que LouisPhilippe ne soit par trop roi-soliveau. La nouvelle loi des йlections mettra au banc des dйрutйs une gйnйration jeune, violente, peu effraуйе des exсиs de la rйvolution rйрublicaine qu'elle n'a connue que par les мймоires et qu'elle n'a pas traversйе. Je ne lis pas encore les journaux, car je n'ai pas encore eu le temps de me reconnаоtre. Quant aux journaux Russes je vous avoue que la suppression de la Gazette littйraire m'a fort йtonnй. Sans doute l'йditeur a eu tore d'inserrer le billet de bonbon de C."asimir" la Vigne - mais ce journal est si inoffensif, si ennuyeux dans sa gravitй qu'il n'est lu que des littйrateurs et qu'il est tout а fait йtranger мкме aux allusions de la politique. J'en suis fвсhй pour Delvig, homme tranquille, риre de famille, tout а fait estimable et auquel cependant la sottise ou l'inadvertance d'un moment peuvent nuire auprиs du gouvernement et cela dans un moment ощ il sollicitait pour sa миre,veuve du Gйnйral Delvig, une pension de Sa Majestй. 	Veuillez, Madame, me mettre aux pieds des Comtesses vos filles, dont la bienveillance m'est plus que prйсieuse, et souffrez que je reste aux vфtres. 11 dec.
 549. П. А. Вяземский - Пушкину. 19 декабря 1830 г. Остафьево.
 	Я третьего дня и позабыл попросить тебя побывать у князя Юсупова и от меня поразведать его о Ф."он" Визине. Вижу по письмам, что они были знакомы. Не вспомнит ли к."нязь" каких-нибудь анекдотов о нем, острых слов его? Нет ли писем его? Поразведай его также о Зинов"ь"еве, бывшем министре нашем (98) в Мадрите, и Мусине-Пушкине, нашем после в Лондоне: они были общие приятели Ф."он" Визину. Узнай, кто говорил: chez nous mieux. Скажи князю, что я сам не адресуюсь к нему, чтобы не обеспокоить письмом. На словах легче переспросить и отвечать. Пожалуйста съезди и пришли мне протокол твоего следственного заседания. 	Прости. 19-го д. 1830.
 	Нет ли у князя на памяти чего-нибудь о Стакельберге, бывшем в Варшаве, о Маркове? Все это из Ф."он"-Визинской шайки.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 550. Пушкин и С. Д. Киселев - Н. С. Алексееву. 26 декабря 1830 г. Москва.
 	Мой милый, как несправедливы - - твои упреки моей забывчивости и лени! Из писем твоих вижу я, душа моя, что мои до тебя не доходят. Не знаю, кого винить, не смею никого винить; но я писал к тебе несколько раз (или, чтоб не солгать) два раза - стихами и прозою, как бывало в старину. Ты пишешь, что ты постарел, мой вечно юный; желал бы посмотреть на твою лысину и морщины; вероятно и ты не узнал бы меня: я оброс бакенбардами, остригся под гребешок - остепенился, обрюзг - но это еще ничего - я сговорен, душа моя, сговорен и женюсь! и непременно дам тебе знать, что такое женатая жизнь. Пиши мне, мой милый, о тех местах, где ты скучаешь, но которые сделались уже милы моему воображению - о берегах Быка, о Кишеневе, о красавицах вероятно состаревшихся - о Еврейке, которую так долго и так упорно таил ты от меня, своего черного друга - о Пулхерии, о Стамо, о Худобашеве, об Инзове, об Липранди, словом обо всех близких моему воспоминанию, женщин"ах" и мужчин"ах" (99) живых и мертвых. Пребывание мое в Бессарабии доселе не оставило никаких следов ни поэтических, ни прозаических. Дай срок - надеюсь, что когда-нибудь ты увидишь, что ничто мною не забыто. Прости, радость моя. Пиши же мне. 26 дек.
 	"С. Д. Киселев:" (100) 	Писать мне в одном письме с Пушкиным конечно есть преступление, но за то ты легко можешь разделить его на два листка. - Немало мне стоило труда заставить его писать, и то мне кажется он забыл, что пишет в Бухарест, а не в Кишенев! - 	Холера у нас продолжается, но уже гораздо слабея. К брату посылаю дневную ведомость, из коей можешь видеть общий итог в числе умерших двое Офросимовых, а протчие ни для тебя ни для меня не интересны. - 	Пушкин женится на Ганчеровой; между нами сказать, на бездушной красавице, и мне сдается, что он бы с удовольствием заключил отступной трактат!.. 	Пиши мне, любезный Алексеев, сколько можно [про"страннее""?"] чаще и больше, ты тем премного обяжешь. душою и сердцем преданного друга Киселева.
 Адрес: (101) Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Степановичу Алексееву. В Бухаресте.
 551. П. В. Нащокину. Декабрь (после 5) 1830 г. Москва.
 	Сей час еду богу молиться и взял с собою последнюю сотню. Узнай пожалуйста, где живет мой татарин и, коли можешь, достань с своей стороны тысячи две.
 552. П. А. Вяземскому. Конец (не ранее 27-28) декабря 1830 г. Москва.
 	К тебе собираюсь. Но по службе должен провести сегодняшний и завтрашний день в Москве у невесты. Сев."ерных" Цв."етов" еще не получил. Борис Г."одунов" здесь, но у меня его еще нет. Поклон мой всем вам.
 Примечания
 (1) а вписано
 (2) 1830 переделано из 1829
 (3) полному вписано
 (4) переделано из начатого adr"esser"
 (5) переделано из расположения
 (6) с переделано из начатого у"спехом"
 (7) в подлиннике: до (вероятно, начатое до"скажу")
 (8) было: Quoique malgrй le bonheur
 (9) de la переделано из d'un
 (10) переделано из приехавши
 (11) переделано из начатого душев"но"
 (12) Павлуше вписано
 (13) на отдельном конверте
 (14) переделано из воспоминаниями
 (15) в подлиннике: из кибитка
 (16) в подлиннике: &_0028_085_019_0 (17) переделано из Ограждения
 (18) переделано из подавления
 (19) цифра 16 переделана из 15
 (20) в подлиннике описка: никаго
 (21) переделано из была
 (22) переделано из исти"нным"
 (23) приписка карандашом, в обратном тексту направлении
 (24) конец письма не сохранился
 (25) переделано из подумает
 (26) переделано из est
 (27) Erratum вписано
 (28) прорвано
 (29) переделано из моего
 (30) здесь в подлиннике поставлен крестик
 (31) далее тщательно зачеркнуто одно слово
 (32) переделано из и
 (33) В. Л. вписано
 (34) переделано из обнакновения
 (35) прорвано
 (36) это слово подчеркнуто двумя чертами
 (37)в подлиннике описка: соотечественник
 (38) переделано из богу
 (39) переделано из начатого &_0029_145_019_0 (40) при переносе на другую страницу удвоено: que que
 (41) прорвано
 (42) далее до конца написано на обороте первого листа поперек его текста
 (43) край листа оборван
 (44) переделано из insue
 (45) переделано из que
 (46) переделано из начатого to"ut"
 (47) прорвано
 (48) переделано из des
 (49) жизни вписано
 (50) переделано из ¦ от
 (51) переделано из il
 (53) переделано из не стыдно бы тебя (описка?)
 (54) переделано из жены
 (55) переделано из что женихом
 (56) было: Доселе он один
 (57) переделано из но
 (58) переделано из Богородеск
 (59) переделано из начатого l`
 (60) переделано из sauvent
 (61) si вписано
 (62) я к нему переделано из я ему
 (63) было: напечатай заглавный лист
 (64) эта строка вписана позднее остального текста
 (65) и благодарностию вписано.
 (66) переделано из письмо
 (67) описка, вместо Шиллинга
 (68) encore вписано
 (69) переделано из бубей "?"
 (70) истины вписано
 (71) прорвано
 (72) переделано из выезжать
 (73) переделано из верный
 (74) прорвано
 (75) me вписано
 (76) отсюда до конца письма написано на обороте первого листа, поперек предыдущего текста
 (77) 1r octobre вписано
 (78) sont interdites переделано из est interdite
 (79) ou plutфt l'esрйrais вписано
 (80) прорвано
 (81) было: un document
 (82) отсюда до конца письма написано поперек предыдущего текста
 (83) конец письма не сохранился
 (84) от не можешь до расцарапаешь написано на 4-й странице, в обратном направлении
 (85) переделано из чопорность
 (86) переделано из не в речах
 (87) (хоть и Новгородец) вписано
 (88) кусок листа вырезан
 (89) в подлиннике описка: диплотику
 (90) в подлиннике это слово выделено крупными буквами
 (91) в подлиннике описка: Его
 (92) переделано из nйgligeait
 (93) прорвано
 (94) прорвано
 (95) более вписано.
 (96) я в переделано из во
 (97) переделано из драмъ
 (98) переделано из министром нашим
 (99) в подлиннике: женщинъ и мужчинъ
 (100) приписка на второй половине листа
 (101) рукою С. Д. Киселева
 ПЕРЕПИСКА 1831
 553. H. А. Полевому. 1 января 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Николай Алексеевич,
 	Искренно благодарю Вас за присылку Телеграфа, приятное для меня доказательство, что наше литературное разногласие не [изме"нило"] совсем расстроило наши прежние сношения. Жалею, что еще не могу доставить Вам Б."ориса" Годунова, который уже вышел, но мною не получен. 	С истинным почтением честь имею быть милостивый государь Ваш покорнейший слуга Александр Пушкин.
 1. Генв. 1831.
 554. H. А. Полевой - Пушкину. 1 января 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Верьте, верьте, что глубокое почтение мое к Вам никогда не изменялось и не изменится. В самой литтературной неприязни, Ваше имя, вы, всегда были для меня предметом искреннего уважения, потому что Вы у нас один и единственный. Сердечно поздравляю Вас с Новым годом, и желаю Вам всего хорошего. С совершенною преданностию, есмь и буду Ваш, милостивого государя покорнейший слуга Николай Полевой. 	 1 янв. 831 г. 	 Москва.
 555. П. А. Вяземский - Пушкину. 1 января 1831 г. Остафьево.
 	Милости просим, приезжай, да прошу привезти с собою Полиньяковское шампанское. Пришли Бориса. - Вот стихи, которые прошу прочесть и отдать Максимовичу. Пришлю ему и прозы малую-толику. Узнай, будет ли у него в альманахе что Полевого? Если нет, то дам ему статейку на него. - 	С новым годом не поздравляю:
 	Впредь утро похвалю, как вечер уж наступит.
 	Который Киреевский в Москве? Наш ли? Привези его с собою, если он. 	До свидания. Воля твоя, Мартиньяк и я правы, а ты и Камера депутатов не правы.
 1-го янв. 1831.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 556. П. Я. Чаадаеву. 2 января 1831 г. Москва.
 	Voici, mon ami, celui de mes ouvrages (1) que j'aime le mieux. Vous le lirez, puisqu'il est de moi - et vous m'en direz votre avis. En attendant, je vous embrasse et vous souhaite une bonne annйе. 2 Janvier.
 557. П. А. Вяземскому. 2 января 1831 г. Москва.
 2 янв. (2) 1831.
 	Стихи твои прелесть - не хочется мне отдать их в альманах; лучше отошлем их Дельвигу. (3) Обозы, поросята и бригадир удивительно забавны. Яковлев издает к масленицы альманах Блин. Жаль, если первый блин его будет комом. Не отдашь ли ты ему обозы, а девичий сон Максимовичу? Яковлев тем еще хорош, что отменно храбр и готов намазать свой блин жиром Булгарина и икрою Полевого - пошли ему свои сатирические статьи, коли есть. Знаешь ли ты, какие подарки получил я на новый год? Билет на Телеграф, да билет на Телескоп - от издателей в знак искреннего почтения. Каково? И в Пчеле предлагают мне мир, упрекая нас (тебя да меня) в неукротимой вражде и службе вечной Немезиде. Все это прекрасно; одного жаль - в Борисе моем выпущены народные сцены, да матерщина французская и отечественная; а впрочем странно читать многое напечатанное. (4) Сев."ерные" Цв."еты" что-то бледны. Каков шут Дельвиг, в круглый год ничего сам не написавший и издавший свой альманах в поте лиц наших? На днях у тебя буду, с удовольствием привезу и шампанское - радуюсь, что бутылка за мною. С П."олиньяком" я помирился. Его вторичное заточение в Венсене, меридиан, начертанный на полу его темницы, чтение Вальтер Скотта, все это романически трогательно - а все-таки палата права. Речьми адвокатов я не доволен - все они робки. Один Ламене в состоянии был бы (5) aborder bravement la question. О Польше нет ни слуху, ни духу. Я видел письмо Чичерина к отцу, где сказано il y a lieu d'esрйrer que tout finira sans guerre. Здесь некто бился об заклад, бутылку V. С. Р. противу тыс."ячи" руб., что Варшаву возьмут без выстрела. Денис здесь. Он написал красноречивый Йloge Раевского. Мы советуем написать ему Жизнь его. Киреевский наш здесь. Вечор видел его. Лиза голинькая пишет мне отчаянное, политическое письмо. Кажется последние происшедствия произвели на П."етер"Б"ургск"ое общество сильное дейс твие. Если б я был холост, то съездил бы туда. Новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню в таборе сложенную, на голос приехали сани:
 	 Давыдов с ноздрями, 	 Вяземский с очками, 	 Гагарин с усами, 	 Девок испугали 		 Д - Митюша 		 В - Петруша 		 Г - Федюша. И всех разогнали и проч.
 	Зн"аешь ли" (6) ты эту песню? Addio, поклон всем твоим, до свидания.
 Адрес: Кн. Петру Андреевичу Вяземскому.
 558. M. П. Погодину. 3 января 1831 г. Москва.
 	Вот Вам Борис. Доставьте, сделайте милость, один экз."емпляр" Нiкодiму Недоумке, приславшему мне билет на Телескоп. Мы живем во дни переворотов - или переоборотов (как лучше?). Мне пишут из П."етер"Б."урга", что Годунов имел успех. Вот еще для меня диковинка. Выдавайте ж Марфу. 	Сей час отняли у меня экз."емпляр" Надеждина; завтра пришлю другой. (7)
 Адрес: Мих. Петр. Погодину.
 559. И. И. Дмитриев - Пушкину. 3 января 1831 г. Москва.
 	С душевною благодарностию принимаю ваш драгоценный подарок, милостивый государь Александр Сергеевич, и между тем нетерпеливо буду ждать минуты, в которую могу повторить вам лично мою благодарность, и пожелать вам возможного благополучия на всю жизнь вашу. Обнимает вас преданный вам 		Дмитриев старый. 	Января 3-го 	1831.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 560. П. А. Плетневу. 7 января 1831 г. Москва.
 	Что с тобою, душа моя? как побранил ты меня в сентябре за мою хандру, с тех пор нет мне о тебе ни слуха, ни духа. Деньги (2000) я получил. Прелестное изд."ание" Бориса видел. Послание твое к Гнедко прочел, ответ его не прочел - знаю, что ты жив - а писем от тебя все нет. Уж не запретил ли тебе ген."ерал"- губ."ернатор" иметь со мною переписку? чего доброго! Уж не сердишься ли? Кажется не за что. Отвечай же мне, а не то буду беспокоиться. 	Теперь поговорим о деле. Видел я, душа моя, Цветы: странная вещь, непонятная вещь! Дельвиг ни единой строчки в них не поместил. Он поступил с нами как помещик со своими крестьянами. Мы трудимся - а он сидит на судне да нас побранивает. Не xорошо и не благоразумно. Он открывает нам глаза и мы видим, что мы в дураках. Странная вещь, непонятная вещь! - Бедный Глинка работает как батрак, а проку все нет. Кажется мне, он с горя рехнулся. Кого вздумал просить к (8) себе в кумовья! вообрази, в какое положение приведет он и священника и дьячка, и куму и бабку, да и самого кума - которого заставят же отрекаться от дьявола, плевать, дуть, сочетаться и прочие творить (9) проделки. Нащокин уверяет, что всех избаловал покойник царь, который у всех крестил ребят. Я до сих пор от дерзости (10) Глинкиной опомниться не могу. Странная вещь, непонятная вещь! 	Пишут мне, что Борис мой имеет большой успех: Странная вещь, непонятная вещь! по крайней мере я того никак не ожидал. Что тому причиною? Чтение Вальт."ер"Скотта? голос знатоков, коих избранных так мало? крик друзей моих? мнение двора? - Как бы то ни было - я успеха трагедии моей у вас не понимаю. В Москве то ли дело? здесь жалеют о том, что я совсем, совсем упал; что моя трагедия подражание Кромвелю Виктора Гюго; что стихи без рифм не стихи; что Самозванец не [мог] должен был (11) так неосторожно открыть тайну свою Марине, что это с его стороны очень ветрено и не благоразумно - и тому подобные глубокие критич."еские" (12) замечания. Жду переводов и суда немцев, а о французах (13) не забочусь. Они будут искать в Борисе политических применений к Варшавскому бунту, и скажут мне как наши: "Помилуйте-с!..." Любопытно будет видеть отзыв наших Шлегелей, из коих один Катенин знает свое дело. Прочие попугаи или сороки Инзовские, которые картавят одну им натверженную "---- ----". Прости, мой ангел. Поклон тебе, поклон - и всем Вам. К стати: поэма Барат"ынского" чудо. Addio. 	7 янв.
 561. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 9 января 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь. Александр Сергеевич! 	Его величество государь император поручить мне изволил уведомить Вас, что сочинение Ваше: Борис Годунов, изволил читать с особым удовольствием. 	Вменяя себе в приятную обязанность уведомить Вас о сем лестном отзыве августейшего монарха, имею честь быть с истинным почтением и преданностию, Ваш, милостивый государь,
 покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 140. 9. Генваря 1831. Его высокоб."лагородию" А. С. Пушкину.
 562. П. А. Вяземскому. 10-13 января 1831 г. Москва.
 	Постараюсь взять отпуск и приехать на имянины к тебе. Но не обещаюсь. Брат вероятно будет. Толстой к тебе собирается. Вчера видел я кн. Юсупова и исполнил твое препоручение, допросил его о Ф."он" Визине, и вот чего добился: Он очень знал Ф."он" Визина, который несколько времени гнил с ним в одном доме. C'йtait un autre Beaumarchais pour la conversation... Он [помнит] знает пропасть его bon-mots, да не припомнит. А покаместь рассказал мне следующее: Майков, трагик, встретя Ф."он" Визина, спросил у него, заикаясь по своему обыкновению: Видел ли ты мою Агриопу? - видел - что ж ты скажешь об этой трагедии? - Скажу: Агриопа, "------- ----". Остро и неожидано! Не правда ли? Помести это в биографии, а я скажу тебе спасибо. Что до Телескопа (другая Агриопа), то у меня его покаместь нету - да напиши к Салаеву, чтоб он тебе всю эту дрянь послал. Твою статью о Пушкине пошлю к Дельвигу - что ты чужих прикармливаешь? свои голодны. Максимовичу однако ж отдал обозы, скрепя сердце. Кланяюсь княгине и благодарю за любезный зов. О Польше не слыхать. В Англии говорят бунт. Чернь сожгла дом Веллингтона. В Париже тихо. В Москве также.
 Адрес: Кн. Петру Андр. Вяземскому.
 563. П. А. Плетневу. 13 января 1831 г. Москва.
 	Пришли мне, мой милый, экз."емпляров" 20 Бориса, для московских прощалыг, не то разорюсь, покупая его у Ширяева. 	Душа моя, вот тебе план жизни моей: я женюсь в сем месяце, пол-года проживу в Москве, летом приеду к Вам. Я не люблю московской жизни. Здесь живи, не как хочешь - как тетки хотят. Теща моя та же тетка. То ли дело в П."етер"Б."урге"! заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексевна. (14) Что Газета наша? надобно нам об ней подумать. Под конец она была очень вяла; иначе и быть нельзя: в ней отражается русская литература. В ней говорили под конец об одном Булгарине; так и быть должно: в России пишет один Булгарин. Вот текст для славной филипике. Кабы я не был ленив, да не был жених, да не был очень добр, да умел бы читать и писать, то я бы каждую неделю писал бы обозрение литературное - да лих терпения нет, злости нет, времени нет, охоты нет. Впроччем посмотрим. 	Деньги, деньги: вот главное, пришли мне денег. И я скажу тебе спасибо. Да что же ты не пишешь ко мне, бессовестный? 	 13 янв.
 Адрес: М. г. Петру Александровичу Плетневу, в С. Петербурге, в Екатерининском Институте.
 564. П. А. Вяземский - Пушкину. 14 января 1831 г. Остафьево.
 	Хорошо, дай Пушкина Дельвигу, а скажи Максимовичу, что пришлю к нему несколько выдержек из записной книжки. Я уже писал ему, что у тебя есть малаятолика прозы моей для него. Отолгись ты, как умеешь. Постарайся приехать завтра. Что ты выдаешь себя за такого нежного любовника и верноподданного жениха? - Хорош Юсупов, только у него и осталось в голове, что "----". - Что это за новое дополнение к цензуре, что все статьи в (15) журналах должны быть за подписью автора, или переводчика? Не смешно ли видеть русское самодержавие, 			 (или д) которое возится с нашею литтературочкою. (16) Уж и та ее пугает. Как не чувствовать им, что есть цензура, есть и все. Уж и это не штука ли Булгарина против Литтературной Газеты, чтобы заставить нас демаскироваться? Иначе растолковать не умею. Булгарину с братьею огласки бояться нечего, а между тем надеются они, что нам иногда стыдно будет без маски пройти между ими. - Чтонибудь, а придумать надобно, чтобы вырвать литтературу нашу из рук Булгарина и Полевого. - Что за разбор Дельвига твоему Борису? Начинает последним монологом его. Нужно будет нам с тобою и Баратынским написать инструкцию Дельвигу, если он хочет, чтобы мы участвовали в его газете. Смешное дело, что он не подписывается ни на один иностранный журнал и кормится сказками Бульи и Петерб."ургскою" Польскою Газетою. При том нужно обязать его, чтобы по крайней мере через • была его статья дельная и проч. и проч. А без того нет возможности помогать ему. Прости, приезжай-ка завтра. - Телескоп я имею.
 	14-го.
 	Не забудь привезти, или прислать шампанское.
 565. H. С. Алексеев - Пушкину. 14 января 1831 г. Бухарест.
 	И письмо твое, любезный Пушкин, и твое милое воспоминание, все оживило закатившуюся мою молодость - и обратило меня к временам протекшим, в кои так сладко текла наша жизнь и утекала. Если она не обильна была блеском и пышностию, то разными происшествиями может украсить несколько страниц нашего романа! - 	Ты переменяешь свое положение! - поздравляю тебя! - Не вхожу в расчеты, заставляющие тебя откинуть беспечную холостую жизнь; желаю тебе только счастия - и с переменою жизни неизменных чувств к своим друзьям. Судьба может еще соединить нас - и, может быть, весьма скоро, тогда я потребую от тебя прежнего расположения и искренности - и за чашей, в края коей вольется полная бутылка, мы учиним взаимную исповедь во всех наших действиях и помышлениях. - Ты, спрашивая меня о Кишеневе, вероятно забыл, что уже третий год я нахожусь в Валахии; но если ты никем не извещен о всем, что произошло в Бессарабии, то я могу тебе дать краткий отчет: - 	M-me Стамо и Еврейка овдовели - и наконец свободны от мужей. - Дела отца Пулхерии, порученные мне лордом Мидасом, я успел поправить в его пользу, - и она теперь могла бы обворожить Горчакова более, нежели в те времена, когда он ей жертвовал жизнию - откинув страх быть твоим соперником. Инзов поселился в Болграде настоящим Бюфоном и Бонетом, разводит сады, кормит птиц, делает добро - и без него все управление идет своим порядком или беспорядком. - Худобашев в отставке и живет в Кишеневе для украшения города. Липранди, с грехом пополам прослужа Турецкую кампанию, проев и пропив кучу денег в обоих Княжествах, наконец, женился в Бухаресте - и по чувствам (как уверяет). По вызову начальства, он должен был отправиться в Тульчин, оставя жену в одном маленьком городке ожидать его возвращения - и, как кажется, ей можно прочесть стих Детуша:
 	Attendez-moi sous l'orme etc.
 	С весной мы ожидаем окончания нашего управления в Княжествах, - и потому направление мое будет прямо к вам, друзья мои; приготовьте мне теплинькую комнатку и ваканцию в Аглинском клобе. Но прежде нежели сбудется мое желание, я прошу тебя, старый друг, пришли мне Годунова, Онегина и еще кое-что питательное для души моей. Я прежде имел от тебя подобные сюрпризы, а теперь они еще будут иметь двойную цену, потому что я почти начинаю забывать по-русски. - Ты можешь все, мной требуемое, передать Киселеву, который, зная мою к тебе привязанность и жадность к твоим произведениям, поспешит ко мне отправить. - Прости.
 Алексеев. 14-е генваря Букарест.
 566. П. А. Плетнев - Пушкину. Ночь с 14 на 15 января 1831г. Петербург.
 Ночью. Половина 1-го часа. Середа. 14 января, 1831. С.п.бург.
 	Я не могу откладывать, хотя бы не хотел об этом писать к тебе. По себе чувствую, что должен перенести ты. Пока еще были со мною добрые друзья мои и его друзья, нам всем как-то было легче чувствовать всю тяжесть положения своего. Теперь я остался один. Расскажу тебе все, как это случилось. Знаешь ли ты, что я говорю о нашем добром Дельвиге, который уже не наш? Еще в нынешнее воскресенье он говорил мне, что теперь он по крайней мере совсем спокоен. Начало его болезни случилось во вторник, за неделю, т. е. 6-го числа. Но эта болезнь, простуда, очень казалась обыкновенною, 9-го числа он говорил со мною обо всем, нисколько не подозревая себя опасным. В воскресенье показались на нем пятна. Его успокоили, уверив, что это лихорадочная сыпь, и потому-то он принял меня так весело, сказав, что теперь он спокоен. Понедельник и вторник, т. е. 12 и 13 он был в беспамятстве горячки. В середу в 7-ом часу вечера Петр Степанович, приехав ко мне, сказал, что он, по признанию докторов, в опасности. За ним вскоре приехал Гнедич с Лобановым, которые заезжали туда и слышали, что он близок к разрушению. В 9-ом часу я отправил туда человека, который возвратился с ужасною вестию, что ровно в 8-мь часов его не стало. И так в три дни явная болезнь его уничтожила. Милый мой, что ж такое жизнь?
 567. П. А. Вяземский - Пушкину. 17 января 1831 г. Остафьево.
 	Сделай милость, прочитай и перечитай с бдительным и строжайшим вниманием посылаемое тебе и укажи мне на все сомнительные места. Мне хочется, по крайней мере в предисловии, не поддать боков критике. Покажи после и Баратынскому, да возврати поскорее, отослав ко мне в дом Демиду. Нужно отослать в Петерб."ург" к Плетневу, которому я уже писал о начатии печатания Адольфа. Посаженая мать спрашивает, когда прикажешь ей сесть и просит тебя дать ей за неделю знать о дне свадьбы. 	До свидания. Покажи же Годунова. 17-го.
 	Надобно ли в замечании задрать киселем в "----" Адольфа Полевого, или пропустить его без внимания, comme une chose non avenue?
 568. A. X. Бенкендорфу. 18 января 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	С чувством глубочайшей благодарности удостоился я получить благосклонный отзыв государя императора о моей исторической драме. Писаный в минувшее царствование, Борис Годунов обязан своим появлением не только частному покровительству, которым удостоил меня государь, но и свободе, смело дарованной монархом писателям русским в такое время и в таких обстоятельствах, когда всякое другое правительство старалось бы стеснить и оковать книгопечатание. 	Позвольте мне благодарить усердно и Ваше высокопревосходительство, как голос высочайшего благоволения и как человека, принимавшего всегда во мне столь снисходительное участие. С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, есмь милостивый государь Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 18 января
	1831 Москва.
 569. П. А. Вяземскому. 19 января 1831 г. Москва.
 	Вчера получили мы горестное известие из П."етер"Б."урга" - Дельвиг умер гнилою горячкою. Сегодня еду к Салтыкову, он вероятно уже все знает. Оставь Адольфа у меня - на днях перешлю тебе нужные замечания.
 Адрес: Кн. Вяземскому.
 570. П. А. Плетневу. 21 января 1831 г. Москва.
 	Что скажу тебе, мой милый? Ужасное известие получил я в воскресение. На другой день оно подтвердилось. Вчера ездил я к Салтыкову объявить ему все - и не имел духу. Вечером получил твое письмо. Грустно, тоска. Вот первая смерть мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду - около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и все. 	Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертию - говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так. 	Баратынский болен с огорчения. Меня не так-то легко с ног свалить. Будь здаров - и постараемся быть живы. 	21 янв.
 Адрес: Петру Александровичу Плетневу в С. Петербург в Екатерининском Институте.
 571. Е. М. Хитрово. 21 января 1831 г. Москва.
 	Vous avez bien raison. Madame, de me reprocher le sйiour de Moscou. Il est impossible de n'y pas s'abrutir. Vous connaissez l'йрigramme contre la sociйtй d'un ennuyeux:
 	 On n'est pas seul, on n'est pas deux.
 C'est l'йрigraphe de mon existence. Vos lettres sont le seul rayon qui me vienne de l'Europe. 	Vous souvenez-vous du bon temps ощ les gazettes йtaient ennuyeuses? nous nous en plaignions. Certes, si nous ne sommes pas contents aujourd'hui, c'est que nous sommes difficiles. 	La question de la Pologne est facile а dйсider. Rien ne peut la sauver qu'un miracle et il n'est point de miracle. Son salut est dans le dйsespoir, una salus nullam sperare salutem, ce qui est un nonsens. Ce n'est qu'une exaltation convulsive et gйnйrale qui puisse offrir aux polonais une chance quelconque. Les jeunes gens ont donc raison, mais les modйrйs l'emporteront et nous aurons le gouvernement de Varsovie, ce qui devait кtre fait depuis 33 ans. De tous les polonais il n'y a que Micкйvicz qui m'intйresse. Il йtait а Rome au comencement de la rйvolte, je crains qu'il ne soit venu а Varsovie, assister aux derniиres crises de sa patrie. 	Je suis мйсоntent de nos articles officiels. Il y rиgne un ton d'ironie qui messied а la puissance. Ce qu'il y a de bon, c."'est" а d."ire" la franchise, vient de l'Empereur; ce qu'il y a de mauvais, c."'est" а d."ire" la jactance et l'attitude pugilaire, vient de son secrйtaire. Il n'est pas besoin d'exalter les Russes contre la Pologne. Notre opinion est toute prononсйе depuis 18 ans. 	Les Franзаis ont presque fini de m'intйresser. La rйvolution devrait кtre finie et chaque jour on en jette de nouvelles semences. Leur roi, avec son parapluie sous le bras, est par trop bourgeois. Ils veulent la rйрublique et ils l'auront - mais que dira l'Europe et (17) ощ trouveront-ils Napolйоn? 	La mort de Delvig me donne le spleen. Indйреndamment de son beau talent, c'йtait une tкte fortement organisйе et une вме de la trempe non commune. C'йtait le meilleur d'entre nous. [Mes] Nos rangs commencent а s'йсlaircir. Je vous salue bien tristement, Madame. 	 21 Janvier.
 572. П. А. Плетневу. 31 января 1831 г. Москва.
 	Сей час получил 2,000 р. - мой благодетель. Satis est, domine, satis est. На сей год денег мне более не нужно. Отдай Софии Михайловне остальные 4,000 - и я тебя более беспокоить не буду. 	Бедный Дельвиг! помянем его Северными Цветами - но мне жаль, если это будет ущерб Сомову - он был искренно к нему привязан - и смерть нашего друга едва ли не ему всего тяжеле: чувства души слабеют и меняются, [как] нужды жизненные не дремлют. 	Баратынский собирается написать жизнь Дельвига. Мы все поможем ему нашими воспоминаниями. Не правда ли? Я знал его в Лицее - был свидетелем первого, незамеченного развития его поэтической души - и таланта, которому еще не отдали мы должной справедливости. С ним читал я Державина и Жуковского - с ним толковал обо всем, что душу волнует, что сердце томит. Я хорошо знаю, одним словом, его первую молодость; но ты и Баратынский знаете лучше его раннюю зрелость [и]. Вы были свидетелями возмужалости его души. Напишем же втроем жизнь нашего друга, жизнь богатую не романическими приключениями, но прекрасными чувствами, светлым чистым разумом и надеждами. Отвечай мне на это. 	Вижу по письму твоему, что Туманский в П."етер"Б."урге" - обними его за меня. Полюби его, если ты еще его не любишь. В нем много прекрасного, не смотря на некоторые мелочи характера малороссийского. (18) 	Что за мысль пришла Гнедичу посылать свои (19) стихи в Сев."ерную" Пчелу? - Радуюсь, что Греч отказался - как можно чертить анфологическое (20) надгробие в нужнике? И что есть общего между поэтом Дельвигом и "- - - -" чистом полицейским Фаддеем? 	Милый мой, еще просьба: съезди к St Florent (т. е. к его преемнику) и расплатись с ним за меня. Я, помнится, должен ему около 1,000 руб. Извини меня перед ним - я было совсем о нем забыл. 	Что вдова?
 31 янв.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Александровичу Плетневу в С. Петербурге в Екатерининском институте.
 573. Е. М. Хитрово. Около (не позднее) 9 февраля 1831 г. Москва.
 	Il est bien heureux pour vous. Madame, d'avoir une вме capable de tout comprendre et de s'intйresser а tout. L'ймоtion que vous montrez en parlant de la mort d'un pоиte au milieu des convulsions de l'Europe, est une grande preuve de cette universalitй de sentiment. Si la veuve de mon ami йtait dans un йtat de dйtresse, croyez. Madame, que ce n'est qu'а vous que j'aurais eu recours. Mais Delvig laisse deux frиres dont il йtait le seul soutien: ne pourrait-on pas les faire entrer au corps des pages?..... 	Nous sommes dans l'attente de ce que le sort va dйсider. La derniиre proclamation de l'Empereur est admirable. Il parаоt que l'Europe nous retardera faire. Un grand principe vient de surgir du sein des rйvolutions de 1830: le principe de la Non-intervention qui remplacera celui de la lйgitimitй, violй d'un bout de l'Europe а l'autre. Tel n'йtait pas le systиме de Canning. 	Voilа donc M-r de Mortemar а Pйtersbourg et un homme aimable et historique de plus dans votre sociйtй. Qu'il me tarde de m'y retrouver et que je suis sоыl de Moscou et de sa nullitй tartare! 	Vous me parlez du sucсиs de Борис Годунов; en vйritй je ne puis y croire. Le sucсиs n'entrait en rien dans mes calculs - lorsque je l'йсrivis. C'йtait en 1825 - et il a fallu la mort d'Alexandre, la faveur inesрйrйе de l'Empereur actuel, sa gйnйrositй et sa maniиre de voir si large et si libйrale - pour que ma tragйdie рыt кtre publiйе. D'ailleurs ce qu'il y a de bon est si peu fait pour frapper le respectable public (c'est а dire, la canaille qui nous juge) et il est si facile de [la] me critiquer raisonnablement, que je croyais ne faire plaisir qu'aux sots, qui auraient eu de l'esprit а mes dйреns. Mais il n'y a qu'heur (21) et malheur dans ce bas monde et delenda est Varsovia.
 Адрес: E."e" п."превосходительству" (22) милостивой государыне Елизавете Михайловне Хитровой В С. Петербург в доме Австрийского посланника.
 574. H. И. Кривцову. 10 февраля 1831 г. Москва.
 	Посылаю тебе, милый друг, любимое мое сочинение. Ты некогда баловал первые мои опыты - будь благосклонен и к произведениям более зрелым. Что ты делаешь в своем уединении? Нынешней осенью был я недалеко от тебя. Мне брюхом хотелось с тобою увидиться и поболтать о старине - карантины мне помешали. Таким образом бог ведает, когда и где судьба (23) сведет нас опять. Мы не так-то легки на подъем. Ты без ноги, а я женат. 	- Женат - или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни и противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе как обыкновенно живут. Счастья мне не было. Il n'est de bonheur que dans les voies communes. Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся - я поступаю как люди, и вероятно не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние рассчеты. Всякая радость будет мне неожиданностию. 	У меня сегодня spleen - прерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски; тебе и своей довольно. Пиши мне на Арбат в дом Хитровой. На днях получил я чрез Вяз"емского" твое письмо, писанное в 1824. Благодарю, но не отвечаю. 10 февр.
 575. H. И. Хмельницкий - Пушкину. 11 февраля 1831 г. Смоленск.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич.
 	По распоряжению господина министра внутренних дел графа Арсения Андреевича Закревского предположено повсеместно завести губернские публичные библиотеки, и, по приглашению его сиятельства, многие уже из господ писателей и журналистов согласились доставить в оные по экземпляру своих сочинений и периодических изданий. 	Озабочиваясь исполнением столь общеполезного предположения начальства и с тем вместе будучи уверен в вашем благосклонном ко мне, милостивый государь, расположении, я решился покорнейше просить вас украсить Смоленскую Публичную Библиотеку подарком ваших сочинений, что без сомнения почту за особенно оказанное мне одолжение. 	С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть милостивый государь Ваш покорнейший слуга Николай Хмельницкий.
 • 1629-й. "11" февраля 1831. Г. Смоленск Его высокоб"лагород"ию А. С. Пушкину.
 576. И. И. Дмитриев - Пушкину. Январь - первая половина февраля 1831 г.(?) Москва.
 	Старик Дмитриев свидетельствует свое искреннее почтение Александру Сергеевичу, и не имев удовольствия застать его дома, отходит в приятной надежде увидеться с ним завтре. Не лучше ли пожаловать к нему откушать в два часа с половиную. В таком случае Дмитриев просит сегодня почтить его уведомлением. 	 Четверг.
 577. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 16 февраля 1831 г. Москва.
 	Через несколько дней я женюсь: и представляю тебе хозяйственный отчет: заложил я моих 200 душ, взял 38,000 (24) - и вот им распределение: 11,000 теще, которая непременно хотела, чтоб дочь ее была с приданым - пиши пропало. 10,000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17,000 на обзаведение и житие годичное. В июне буду у Вас и начну жить en bourgeois, а здесь с тетками справиться невозможно - требования глупые и смешные - а делать нечего. Теперь понимаешь ли, что значит приданое и отчего я сердился? Взять жену без состояния - я в состоянии - но входить [за] в долги для ее тряпок - я не в состоянии. Но я упрям и должен был настоять по крайней мере на свадьбе. Делать нечего: придется печатать мои повести. Перешлю тебе на второй неделе, а к святой и тиснем. 	Что баронесса? я писал Хитровой о братьях Дельвига. Спроси у нее, каковы ее дела, и отец мой заплатил ли долг Дельвигу? Не продаст ли она мне мой портрет? Мне пишут, что ее здоровье плохо, она пишет Михайлу Алекс."андровичу", что она здорова. Кто прав? Что же ты мне не отвечал про жизнь Дельвига? Бар"атынский" не на шутку думает об этом. Твоя статья о нем прекрасна. Чем более читаю ее, тем более она мне нравится. Но надобно подробностей - изложения его мнений - анекдотов, разбора его стихов etc. - -
 Адрес: Петру Александровичу Плетневу в С.-Петербурге в Екатерининском Институте.
 578. П. А. Плетнев - Пушкину. 22 февраля 1831 г. Петербург
 22 февраля, 1831. С.п.бург.
 	Поздравляю тебя, милый друг, с окончанием кочевой жизни. Ты перешел в наше состояние истинно гражданское. Полно в пустыне жизни бродить без цели. Все, что на земле суждено человеку прекрасного, оно уже для тебя утвердилось. Передай искреннее поздравление мое и Наталье Николаевне: цалую ручку ее. 	Написать историю и характеристику поэзии Дельвига - дело столь же прекрасное, сколько и полезное. Если бы Ба"ратынский" не вызвался на это, я бы тебя стал просить о том же, или даже сам на то посягнул бы. Теперь займусь составлением материалов и перешлю их сперва к тебе в цензуру, а ты передай ему с своими зачерками и вставками. Уговорил я баронессу продать тебе портрет твой. Высылать его в Москву не за чем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам остальные от десяти тысяч Годунова, из которых четыре переслано тебе, а пять отдано долгу Дельвигу. 	Здоровье баронессы ни хорошо, ни худо. В делах ее денежных вышла очень худая притча. Бог знает, кто и когда успел утянуть из их портфели ломбардных билетов на 54 тысячи. Сколько ни старались открыть, даже следов не видно. Это тем непонятнее, что все другие бумаги найдены по смерти Дельвига в чрезвычайном порядке, с удивительною отчетливостию: а пропавшие билеты находились между этими же бумагами. 	Ты упоминал об издании Север."ных" Цветов. Это непременно сделать надобно с посвящением Дельвигу. Сомова можно будет вознаградить из выручки такою же суммою, какая приходилась на его долю и прежде. Я даже полагаю, что для пользы же Сомова надобно будет поступить так и с Литературной Газетой. Он ей не придаст живости, без чего она решительно умрет. Не взяться ли тебе с Вяземским за нее? Будь в каждом ее номере хоть пять строчек то острых, то умных, то живых, и тем она уж поднимется над братиею своею. Вам двоим ничего это не будет стоить, а на будущее время она может сделаться верною арендою, при которой Сомов останется на обыкновенном жалованье. Надобно познакомить тебя с молодым писателем, который обещает что-то очень хорошее. Ты, может быть, заметил в Сев."ерных" Цветах отрывок из исторического романа, с подписью 0000, также в Литературной Газете Мысли о преподавании географии, статью: Женщина и главу из Малороссийской повести: Учитель. Их писал Гоголь-Яновский. Он воспитывался в Нежинском Лицее Безбородки. Сперва он пошел-было по гражданской службе, но страсть к педагогике привела его под мои знамена: он перешел также в учители. Жуковский от него в восторге. Я нетерпеливо желаю подвести его к тебе под благословение. Он любит науки только для них самих, и как художник готов для них подвергать себя всем лишениям. Это меня трогает и восхищает. Я познакомился короче с Деларю. Его привязанность к памяти Дельвига представляет также что-то священное. Это уже одно связывает меня с ним, не говоря о прекрасном его таланте. Все это я пересказываю тебе для того, чтобы ты передумал хорошенько о литературной своей деятельности в будущем и с божиею помощию принялся бы за чтонибудь хорошенькое, где бы открылось поле для деятельности и других людей с чистою душою и благородным стремлением к нравственному совершенству. 	Когда я собирался писать Некрологию Дельвига (25) (помещенную в Газете), сердце мое было сжато. Все, что употребили враги его для очищения своих гнусностей, так меня тягчило и мучило, что я решился перед публикою говорить языком человека постороннего в этом деле, страшась, чтобы мерзавцы не воспользовались для достижения своей цели самою святынею дружества. Они, как я предчувствовал, готовы были даже и то обратить в укоризну покойнику, что никто об нем ни слова не сказал языком беспристрастным. Вот почему я говорил без всякого энтузиазма, не вводя ни одного обстоятельства, которое бы выказывало меня как его домашнего человека: я ограничился только тем, что должно было дойти до сведения всякого литератора, хотя бы он и не видывал Дельвига. Думай, что меня весьма не многие поняли; больше осуждали. Ты совершенно утешил меня, особенно тем, что начал смотреть с хорошей стороны на пьесу после нескольких раз ее чтения. Мне только этого и хотелось. 	Надеюсь, что Белизар доставил тебе известие о полученных им от меня деньгах (26) за все книги, взятые тобою в разные эпохи из его магазина, а также и переслал тебе остававшиеся у него томы латинских классиков. На уплату этого долга я употребил деньги из твоих доходов Смирдинских (что за все старое пойдут на четыре года).
 579. Пушкин и H. H. Пушкина - A. H. Гончарову. 24 февраля 1831г. Москва.
 Милостивый государь дедушка Афанасий Николаевич,
 	Спешу известить Вас о счастии моем и препоручить себя Вашему отеческому благорасположению, как мужа бесценной внуки Вашей, Натальи Николаевны. Долг наш и желание были бы ехать к Вам в деревню, но мы опасаемся Вас обеспокоить и не знаем, в пору ли будет наше посещение. Дмитрий Николаевич сказывал мне, что вы все еще тревожетесь на счет приданого; моя усильная просьба состоит в том, чтоб вы не расстроивали для нас уже расстроенного имения; мы же в состоянии ждать. Что косается до памятника, то будучи в Москве, я никак не могу взяться за продажу оного и предостовляю все это дело на Ваше благорасположение. 	С глубочайшим почтением и искренно сыновней преданностию имею счастие быть, милостивый государь дедушка, Вашим покорнейшим слугой и внуком Александр Пушкин.
 Москва. 24 февр.
	1831 	"Н. Н. Пушкина:"
 	 Любезный дедушка!
 	Имею счастие известить вас наконец о свадьбе моей и препоручаю мужа моего вашему милостивому расположению. С моей же стороны (27) чувства преданности, любви (28) и почтения никогда не изменятся. Сердечно надеюсь, что вы попрежнему останетесь моим верньейшим благодетелем. При сем целую ручки ваши и (29) честь имею пребыть на всегда покорная внучка 			 Наталья Пушкина.
 580. П. А. Плетневу. 24 февраля 1831 г. Москва.
 	Мой милый, я очень беспокоюсь о тебе. Говорят, в П."етер"Б."урге" грип; боюсь за твою дочку. На всякой случай жду от тебя письма. 	Я женат - и счастлив; одно желание мое, чтоб ничего в жизни моей не изменилось - лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что кажется я переродился. Посылаю Вам визитную карточку - жены дома нет, и потому не сама она рекомендуется Ст."епаниде" Ал."ександровне". 	Прости, мой друг. Что баронесса? память Дельвига есть единственная тень моего светлого существования. Обнимаю тебя и Жуковского. Из газет узнал я новое назначение Гнедича. Оно делает честь государю, которого искренно люблю, и за которого всегда радуюсь, когда поступает он умно и по царски. Addio. 24 fevr. 	Будьте же все здоровы.
 Адрес: Е. в. Петру Александровичу Плетневу. В С.Петербург, в Екатерининском институте.
 581. В. С. Голицын - Пушкину. 25 февраля 1831 г. Москва.
 	Дон Жуана должен я отложить, почтеннейший Александр Сергеевич, до завтра:

 Кокошкин вздумал дать сего дня маскерад
 и хоры с музыкой назначены в парад;
 - чтоб горю моему немного пособить
 намерен вечер сей я в англинском убить.
 	Проклятые музы ни на минуту не дают мне покоя и чтоб отомстить им хоть несколько, я решился в четверостишиях своих женских рифм не употреблять никогда, в чем Вы сегодня получаете ясное доказательство. - 	Завтра в восемь часов вечера жена моя и я, нижайший, ожидаем Вашего посещения с нетерпением, равняющимся искренней преданности моей к Вам 	Покорный раб 	 Владимир к."нязь" Голицын. 25-го Среда.
 Адрес: A Monsieur Monsieur Alexandre de Pouschkine etc. etc. etc. Le P."rince" Wladimir Galitzine.
 582. Е. А. Карамзина - Пушкину. 3 марта 1831 г. Петербург.
 	Le 3 Mars 1831. St. Petersbourg.
 	Bien avant la rйсерtion de votre lettre, mon cher Monsieur Pouchkin, j'avais dйjа chargй Wiasemsky de vous fйliciter sur votre bonheur et d'кtre l'interprиte de tous les v-ux que je formais pour qu'il soit durable et parfait autant qu'il est donnй sur cette terre de l'кtre. Je suis bien reconnaissante de ce que vous avez pensй а moi dans les premiers moments de votre bonheur, c'est une vraie preuve d'amitiй. Je vous rйitиre ici mes v-ux, qui sont plutфt des esрйrances, pour que votre vie devienne douйе et calme autant qu'elle a йtй orageuse et sombre jusqu'ici, que la compagne douce et belle que vous vous кtes choisi soit votre ange tutйlaire, que votre c-ur, toujours si bon, s'йрure auprиs de votre jeune йроuse, enfin que la misйricorde Divine vous protиge et vous bйnisse. Je suis impatiente d'кtre tймоin de vos douces et vertueuses joies. Vous ne douterez (30) pas de la sinсйritй de ces v-ux comme vous ne doutez paa de l'amitiй qui les a inspirйs а celle qui pour la vie est votre dйvouйе C. Karamzin. 	Je vous charge d'кtre mon interprиte auprиs de Madame Pouchkine, de lui [dire] exprimer ma reconnaissance pour ses lignes aimables et de lui dire que j'accepte avec sensibilitй sa jeune amitiй, en l'assurant que malgrй mes dehors froids et sйvиres elle trouvera toujours en moi un c-ur tout prкt а l'aimer, surtout si elle assure le bonheur de son mari. 	Mes filles, comme vous pensez bien, sont impatientes de faire la connaissance de la belle Natalie.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. в Москве.
 583. H. И. Хмельницкому. 6 марта 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Николай Иванович.
 	Спешу ответствовать на предложение Вашего превосходительства, столь лестное для моего самолюбия: я бы за честь себе поставил препроводить сочинения мои в Смоленскую Библиотеку, но в следствии условий, заключенных мною с петербургскими книгопродавцами, у меня не осталось ни единого экземпляра, а дороговизна книг не позволяет мне и думать о покупке. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 6 марта 1831 Москва.
 	"На обороте листа:"
 	Дав официальный ответ на официальное письмо Ваше, позвольте поблагодарить Вас за ваше воспоминание и попросить у вас прощения, не за себя, а за моих книгопродавцев, не высылающих Вам, вопреки моему наказу, ежегодной моей дани. Она будет Вам доставлена непременно, Вам, любимому моему поэту; но не ссорьте меня с Смоленским губернатором, которого впрочем я уважаю столь же, сколько Вас люблю. Весь Ваш.
 584. Е. М. Хитрово. 26 марта 1831 г. Москва.
 	Le tumulte et les embarras de ce mois qu'on ne saurait chez nous nommer le mois de miel, m'ont emрксhй jusqu'а prйsent de vous йсrire. Mes lettres pour vous n'auraient dы кtre pleines que d'excuses et de remerciements, mais vous кtes trop au dessus des uns et des autres pour que je me les permette. Mon frиre va donc vous devoir toute sa carriиre а venir; il est parti рйnйtrй de reconnaissance. J'attends а tout moment la dйсision de B."enkendorf" pour la lui faire parvenir. 	J'esриre, Madame, кtre а vos pieds dans un ou deux mois tout au plus. Je m'en fais une vйritable fкte. Moscou est la ville du Nйаnt. Il est йсrit sur sa barriиre: laissez toute intelligence, o vous qui entrez. Les nouvelles politiques nous parviennent tard ou dйfigurйеs. Depuis prиs de 2 semaines nous ne savons rien relativement а la Pologne - et l'angoisse de l'impatience n'est nulle part! Encore si nous йtions bien dissiрйs, bien fous, bien frivoles - mais point du tout. Nous sommes gueux, nous sommes tristes et nous calculons bкtement le dйсroissement de nos revenus. 	Vous me parlez de M-r de la Menais, je sais bien que c'est BossuetJournaliste. Mais sa feuille ne parvient pas jusqu'а nous. Il a beau prophйtiser; je ne sais si Paris est sa Ninive, mais c'est nous qui sommes les citrouilles. 	Скорятин vient de me dire qu'il vous avait vue avant son dйраrt, que vous avez eu la bontй de vous ressouvenir de moi, que vous vouliez мкме m'envoyer des livres. Il faut donc absolument vous remercier, dussй-je vous impatienter. Veuillez agrйеr mes respectueux hommages et les faire parvenir а Mesdames les Comtesses vos filles.
 	 26 mars. 	Mon adresse: дом Хитровой на Арбате.

 Адрес: Ее превосходительству милостивой государыне Елисавете Михайловне Хитровой В С. Петербурге у Симеоновского моста в доме Межуевой.
 585. П. А. Плетневу. 26 марта 1831 г. Москва.
 	Что это значит, душа моя? ты совершенно замолк. Вот уже месяц как от тебя ни строчки не вижу. Уж не воспоследовало ли вновь тебе от ген."ерал"- губерн."атора" милостивое запрещение со мною переписываться? чего доброго? не болен ли ты? все ли у тебя благополучно? или просто ленишься да понапрасно друзей своих пугаешь. Покаместь вот тебе подробное донесение обо мне, о домашних моих обстоятельствах и о намерениях. В Москве остаться я никак не намерен, причины тому тебе известны - и каждый день новые прибывают. После святой отправляюсь в П."етер"Б."ург". Знаешь ли что? мне мочи нет хотелось бы к Вам недоехать, а остановиться в Царск."ом" селе. Мысль благословенная! Лето и осень таким образом провел бы я в уединении вдохновительном, вблизи столицы, в кругу милых воспоминаний, и тому подобных удобностей. А дома вероятно ныне там недороги: гусаров нет, двора нет - квартер пустых много. С тобою, душа моя, виделся бы я всякую неделю, с Жук."овским" также - П."етер"Б."ург" под боком - жизнь дешевая, экипажа не нужно. Чего, кажется, лучше? Подумай об этом на досуге, да и перешли мне свое решение. Книги Белизара я получил и благодарен. Прикажи ему переслать мне еще Crabbe,Wodsworth, (31) Southey и Schakspear (31) в дом Хитровой на Арбате. (Дом сей нанял я в память моей Элизы; скажи это Южной ласточке, смугло румяной красоте нашей). Сомову скажи, чтоб он прислал мне, если может, Лит."ературную" Газету за прошедший год [да и] (за нынешний не нужно; сам за ним приеду) да и С."еверные" Цветы, последний памятник нашего Дельвига. Об альманахе переговорим. Я не прочь издать с тобою последние С."еверные" Цветы. Но я затеваю и другое, о котором также переговорим. Мне сказывали, что Жук."овский" очень доволен Марфой посадницей, если так, то пусть же выхлопочет он у Бенкендорфа или у кого ему будет угодно, позволение напечатать всю драмму, произведение чрезвычайно замечательное, не смотр я на неровенство общего достоинства и слабости стихосложения. Погодин очень, очень дельный и честный молодой человек, истинный немец по чистой любви своей к науке, трудолюбию и умеренности. Его надобно поддержать, также и Шевырева, которого куда бы не худо посадить на опустевшую кафедру Мерзлякова, доброго пьяницы, но ужасного невежды. Это было бы победа над университетом, т. е. над предрассудками и вандализмом. 	О своих меркантильных обстоятельствах скажу тебе, что благодаря отца моего, который дал мне способ получить 38,000 р., я женился, и обзавелся кой как хозяйством, не входя в частные долги. На мою тещу и деда жены моей надеиться плохо, частию от того, что их дела расстроены, частию и от того, что на слова [всякого] надеиться не должно. По крайней мере, с своей (32) стороны, я поступил честно и более нежели бескорыстно. Не хвалюсь и не жалуюсь - ибо женка моя прелесть не по одной наружности, и не считаю пожертвованием того, что должен был я сделать. Итак до свидания, мой милый. 26 марта.
 586. С. Д. Киселеву. Конец (около 28) марта 1831 г. Москва.
 	Отсылаю тебе твои книги с благодарностию. Что? не поздравить ли тебя с наследником или наследницею? 	А. П.
 Адрес: Сергею Дмитриевичу Киселеву.
 587. Л. С. Пушкину. 6 апреля 1831 г. Москва.
 	Все было решено. Ждали только ответа от гр. Паскевича, как Б."енкендорф" получил о тебе из Москвы un rapport dйfavorable. Нравоучительных примечаний делать я не намерен; но кабы ты не был болтун и не напивался бы с французскими актерами у Яра, вероятно ты мог бы уж быть на Висле. В Чугуеве тебе мешкать не возможно. Немедленно поезжай в свой полк и жди там решения своей участи. Дай бог, чтоб эта шутка не стоила тебе вечного пребывания в Грузии.
 6 апреля.
 Адрес: Г."осподину" Льву Сергеевичу Пушкину В Чугуев (в Харьк. Губ.). Оставить до востребования.
 588. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 7 апреля 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич. 	Письмо ваше, в коем Вы просите о переводе в действующую армию брата Вашего, поручика Нижнегородского драгунского полка, я имел счастие докладывать государю императору, и его величество, приняв благосклонно просьбу Вашу, высочайше повелеть мне соизволил спросить графа Паскевича-Эриванского, может ли таковой перевод брата Вашего последовать. Приятным долгом поставляя Вас, милостивый государь, о сем уведомить, пребываю с совершенным почтением и преданностью, Ваш, милостивый государь,
 покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 7. Апреля 1831 г. Его высокобл."агородию" А. С. Пушкину.
 589. А. Н. Гончаров - Пушкину. 9 апреля 1831 г. Полотняный завод.
 9 апреля 1831 года. П. Завод.
 	Милостивый государь Александр Сергеевич! Сейчас получа письмо ваше, спешу вам на то моим ответом. Как я сказал, что нижегородское имение отдаю трем моим внукам, Катерине, Александре и Наталье, так и ныне подтверждаю тоже. - Паче ваш поверенный может иметь способ совершить сию крепость - с большим моим удовольствием соглашаюсь на то, прося вас покорнейше дать случай мне (чем скорей, тем лучше) видеться с ним и устроить сие дело к окончанию. - Проезд его ко мне и возвращение есть мое дело, следовательно, сие и озабочивать его не должно. - 	Что ж вы пишите на счет Саши, - я Александра Юрьевича Поливанова очень знаю, (хотя не быв в коротком с ним знакомстве), но по частому с ним свиданью и почти по соседству. - Много об нем наслышан: разумею его весьма хорошим молодым человеком и заслуженным большого внимания от всего общества целой нашей губернии, и буде этого хочет сама Саша и мать ее на то согласна, я против сего никакого препятствия не могу сделать; а как вам известно, что я в силах сделать, то паче он на то согласен, с богом! и я готов. - Будьте уверены, что по желанию вашему от меня сие до поры и время никому объявлено не будет и даже и к матери ее о том не напишу, а буду ждать ее ко мне извещения о том. - Сверх же того, аще обстоятельства мои поправятся и дела примут лучший оборот, не откажусь сделать всем им трем прибавку и пособие. - Прося вас продолжения добрых ваших о мне мыслей и родственной любви, с почтением моим пребыть честь имею ваш, милостивый государь, покорный слуга Афанасий Гончаров. 	P. S. Отъезд ваш в Петербург может опять надолго не решенным оставить обстоятельства, мною вышеписанные. Прошу вас покорнейше известить меня, когда думаете оттуда возвратиться и могу ли я иметь удовольствие в мае или июне личное иметь с вами свиданье, чего буду ожидать от вас из Москвы, прежде выезда вашего. -
 590. П. А. Плетневу. 11 апреля 1831 г. Москва.
 	Воля твоя, ты несносен: ни строчки от тебя не дождешься. Умер ты, что ли? Если (33) тебя уже нет на свете, то, тень возлюбленная, кланяйся от меня Державину и обними моего Дельвига. Если же ты жив, ради бога, отвечай на мои письма. Приезжать ли мне к Вам, остановиться ли в Царском селе, или мимо скакать в Петербург или Ревель? Москва мне слишком надоела. Ты скажешь, что и П."етер"Б."ург" малым чем лучше: но я как Артур Потоцкий, которому предлагали рыбу удить: j'aime mieux m'ennuyer autrement. Мне кажется, что если все мы будем в кучке, то литература не может не согреться и чего-нибудь да не произвести: альманаха, журнала, (34) чего доброго? и газеты! Вяземский везет к Вам Жизнь Ф."он"Визина, книгу едва ли не самую замечательную с тех пор как пишут у нас книги (все-таки исключая Карамзина). Петр Иваныч приплыл и в Москву, где кажется приняли его довольно сухо. Что за дьявольщина? не уж то мы вразумили публику? или сама догадалась, голубушка? А кажется Булгарин так для нее создан, а она для него, что им вместе жить, вместе и умирать. На Выжигина II-го я еще не посягал, а как, сказывают, обо мне в нем нет ни слова, то и не посягну. Разумею, не стану читать, а ругать все-таки буду. Сомов написал мне длинное письмо, на которое еще не отвечал. Скажи ему, что Делорма я сам ему привезу, потому и не посылаю. Что баронесса? - О тебе говорила мне Жихарева; анекдот о билетцах - прелесть!
 11 апр. Христос воскрес!
 Адрес: М. г. Петру Александровичу Плетневу, в С. Петербург в Екатерининском институте.
 591. В. С. Голицын - Пушкину. 12 апреля 831 г. Москва.
 	Посылаю Вам развратительную книгу (Physiologie du mariage), автора коей я желал бы видеть повешенным за "----". Вы также найдете здесь три книги, врученные мне моим племянником; весьма бы обязанным я счел себя, если б Вы меня ссудили прочими томами лорда Байрона, который в первых двух немного сух; - поправку сего недостатка я ожидаю в описании плавания его по стезям Леандра. 	Жена благодарит Вас за воспоминание, она еще не опомнится от удара, нас постигшего, и вероятно не скоро придет в прежнюю тарелку. - Мы перешли с верху вниз, что друзьям, нас навещающим, сокращает путешествие несколькими ступеньками: - неужели Вас сие не заманит когда-нибудь от нечего делать? - Проклятая муза моя совершенно истощилась после куплетов, мне внушенных смертью моего Митиньки, и которые я себе предоставляю подвергнуть Вашему снисходительному разбору. -
 	 "искусства нету в них 	 "и красноречья мало, 	 "мне сердце каждый стих 	 "и слово диктовало.
 	Прощайте, почтеннейший Александр Сергеевич; кланяюсь Вам от души. 	Преданный навсегда 			 Влад. Г. 12-го апреля 1831.
 592. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 14 апреля 1831 г. Москва.
 	Ты прав, любимец муз - должно быть акуратным, хотя это и немецкая добродетель; нехудо быть и умеренным, хотя Чацкий и смеется над этими двумя талантами. И так вот тебе понктуальные ответы на твои запросы. Деларю слишком гладко, слишком правильно, слишком чопорно пишет для молодого лицеиста. В нем не вижу я ни капли творчества, а (35) много искуства. Это второй том Подолинского. Впроччем может быть он и разовьется. О Гоголе, не скажу тебе ничего, потому что доселе[ничего] его не читал за недосугом. Отлагаю чтение до Царского села, где ради бога найми мне фатерку - нас будет: мы двое, 3 или 4 (36) человека да 3 бабы. Фатерка чем дешевле, тем разумеется лучше - но ведь 200 рублей лишних нас не разорят. Садика нам не будет нужно, ибо под боком будет у нас садище. А нужна кухня, да сарай, вот и все. Ради бога, скорее же! и тотчас давай нам и знать, что все-де готово, и милости просим приезжать. А мы тебе как снег на голову. 	Обними Жуковского за участие, в котором я никогда не сомневался [но которому радуюсь как нечаянности]. Не пишу ему, потому что не привык с ним переписываться. С нетерпением ожидаю новых его баллад. И так былое с ним сбывается опять. Слава богу! Но ты не пишешь, что такое его баллады, переводы или сочинения. Дмитриев, думая критиковать Жуковского, дал ему прездравый совет. Жук"овский", говорил он, в своей деревне заставляет старух себе ноги гладить и расказывать сказки и [из это"го"] потом перекладывает их в стихи. Предания русские ничуть не уступают в фантастической поэзии (37) преданиям ирландским и германским. Если [вдохновенье] все еще его несет вдохновением, то присоветуй ему читать Четь-Минею, особенно легенды о киевских чудотворцах; прелесть простоты и вымысла! 	Перечитываю письмо и вижу, что я неокуратно отвечал тебе на вопросы: 1) где 2) на сколько времени, и 3) во сколько комнат нужна мне квартира? Ответы. (38) 	1) На какой бы то ни было улице Царско-сельской. 	2) До января, и потому квартера должна быть теплая. 	3) Был бы особый кабинет - а прочее мне все равно. За сим обнимаю тебя, благодаря заранее.
 Адрес: М. г. Петру Александровичу Плетневу, в С. Петербург в Екатерининском институте.
 593. А. Н. Гончарову. 25 апреля 1831 г. Москва.
 Милостивый государь дедушка Афанасий Николаевич,
 	Приношу Вам искреннюю мою благодарность за прием моего поверенного и за письмо, драгоценный знак Вашего ко мне благорасположения. Будьте уверены в беспрекословном согласии моем на все что будет удобнее для Вас. Мне не льзя было принять доверенности одной, ибо чрез то долги и недоимки могли увеличиться, и имение могло быть наконец совершенно потеряно. Если Вам угодно вместо 300 обещанных душ дать покаместь Наталье Николаевне доверенность на получение доходов с оных и заемное письмо, с условием, что при жизни Вашей оставалось оное заемное письмо недействительным - (Дай бог чтоб оно и долее оставалось таковым!). В таком случае вексель должен быть дан от крепостных дел, на столько сот тысяч рублей, сколько вы желаете дать душ крестьянских, для того, чтобы при конкурсе кредиторов действительно достались бы 300 душ, а не в десятеро менее. Таковые векселя с таковым же условием (39) Вы безо всякого опасения могли бы дать и прочим Вашим внукам, а доверенность на управление, в случае только их замужества. 	Надеюсь, что Вы не будете гневаться на меня за мою откровенность. Во всяком случае ожидаю разрешения Вашего и имею счастие с чувством глубочайшего почтения и преданности остаться милостивый государь дедушка Вашим покорнейшим слугою (40) и внуком. Александр Пушкин.
 25 апреля.
 594. Е. М. Хитрово. 8 мая 1831 г. Москва.
 	Voici, Madame, le странник que vous m'avez demandй. Il y a du vrai talent dans ce bavardage un peu maniйrй. Ce qu'il y a de plus singulier, c'est que l'auteur a dйjа 35 ans et que c'est son premier ouvrage. Le roman de Zagoskine n'a pas encore paru. Il a йtй obligй d'en refondre quelques chapitres ощ il йtait question des Polonais de 1812. Les Polonais de 1831 sont bien plus embarrassants, et leur roman n'est pas а sa fin. On dйbite ici la nouvelle d'une bataille qui a dы avoir lieu le 20 avr."il". Ce doit кtre faux, du moins quant а la date. 	Mon voyage est retardй de quelques jours а cause d'affaires qui ne me regardent pas. J'esриre en кtre quitte vers la fin du mois. 	Mon frиre est un йtourdi et un paresseux. Vous кtes bien bonne, bien aimable de vous intйresser а lui. Je lui ai dйjа йсrit une lettre d'Oncle, ощ je lui lave la tкte sans trop savoir pourquoi. A l'heure qu'il est, il doit кtre en Gйоrgie. Je ne sais si je dois lui envoyer votre lettre; j'aimerais mieux la garder. 	Sans adieu, Madame, comme sans formule.
 8 mai.
 595. П. А. Вяземский - Пушкину. Сентябрь 1826 г. - первая половина мая 1831 г. (?) Москва (?).
 	 Сонцев стерлядию страстный 	 Же-ву-зем ей отпускал.
 	Завтра за обедом будет у меня Астраханская стерлядь, которая приглашает племянника его в свои объятия.
 	Середа.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 596. M. Ф. Орлов - Пушкину. Первая половина мая 1831 г. Москва.
 	Voici, cher Pouchkin, une lettre pour mon frиre et deux caisses avec des vitraux peints. Vous les remettrez l'une et l'autre et la troisiиме а mon frиre. - 	Trompeur que vous кtes! Seriez-vous capable de partir de Moscou sans dire adieu а vos meilleurs amis? - 	Tout а vous 		 M. Orloff.

 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину от M. Ф. Орлова.
 597. M. И. Калашников и О. М. Калашникова - Пушкину. 17 мая 1831 г. Болдино.
 	"М. И. Калашников:"
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	При сем уведомляю вашу милость что еще поступило ко взыскании к 12063 рублям еще купчихи Анне Ворожейкиной в 50 тысяч рублей асигнациями окроме процентов писано обязательство на имя князя Вяземского, которое передано ей; второе московского купца Козмы Ефремова Соколова в 3542 руб. асигнациями. Первый писан 1824 года декабря 17 дня, второе 1829 года июля 16 дня. Присланы маия 4-го дня. При сем доношу вашей милости что вашей части крестьяне мне в два раза на поклон принесли 89 рублей то как изволите их поместить в вашу ползу или мне пожалуйте я не хочу от вас утаивать так как верный раб ваш - вы изволиле получать оброку с крестьян 890 руб. в часть: и как теперь начало с Петровского оброка то не прикажете ль чтобы в место 890 руб. собирать 1000 руб. по моему расмотрению это крестьяне могут платить без доимочно. - А впротчем, как вам угодна. На что буду ожидать вашего разрешения; при вотчине вашей состоит все благополучно. Засим честь имею пребыть с истинным моим к вам почитанием и преданностию ваш милостивого государя покорный слуга и раб.
 Михайло Калашников.
 Маия 17 дня 1831 года Село Болдино!
 	"О. М. Калашникова:"
 Милостивый государь. Александр Сергеевич.
 	Осмеливаюсь вас утруждать и просить моею нижайшею прозбою. Так как вы всегда обещались свою делать нам милость всему нашему семейству, то и прошу вас милостивый государь не оставить зделать милость брату Василью попросить матушку. Я в надежде на вас что вы - все можите зделать и упросить матушку свою за что все прольем пред вышним теплые молитвы; - я о себе вас утруждаю естли милость ваша, засвидетельствовать ее вашей милости неболшова стоит, а для меня очень великого состовляит, вы можите упросить матушку; нашу всю семью к себе и тогда зделаите свою великую милость за что вас и бог наградит как в здешней жизни, равно и в будущей. Не оставте милостивый государь явите милость свою вашим нижайшим рабам вашей милости известно что ваша матушка не очень брата любит, то вы можите все зделать не оставте батюшка вашу нижайшую рабу всегда вас почитающею и преданнейшею к вам!
 Ольгу Калашникову.
 	"М. И. Калашников:"
 	Зделайти милость ее засвидетельствовать мне сказали в надворном суде неболшее будет истоить не оставти батюшка.
 598. П. В. Нащокину. Вторая половина (около 20) мая 1831г. Петербург.
 	Приехали мы благополучно, мой милый Павел Воинович, в Демутов трактир и на днях отправляемся в Царское село, где мой домик еще не меблирован (мой будущий адрес: в дом Китаевой). Паливанов сей час был у меня; кажется, очень влюблен. Завтра отправляется к Вам. Дела мои в лучшем порядке, нежели я думал. На днях отправляю тебе 2,000 ру. для (41) Горчакова. Не знаю, получил ли ты тысячу от Вяземского. С ним перепишусь. Что ты делаешь, душка? что твоя хозяйка? что Марья Ивановна? спровадил ли ты ее? и что твои хлопоты касательно моего дома и твоего долга. До сих пор я не получал еще черновой доверенности, а сам сочинить ее не съумею. Перешли поскорее. 	Жена тебе очень кланяется.
 Адрес: П. В. Нащокину.
 599. Е. М. Хитрово. Вторая половина (18-25) мая 1831 г. Петербург.
 	Voici vos livres, Madame, je vous supplie de m'envoyer le second volume de rouge et noir. J'en suis enchantй. Plock et Plick est misйrable. C'est un ta (42) de contresens, d'absurditйs qui n'ont pas мкме le мйrite del'originalitй. Notre Dame est-elle dйjа lisible? Au revoir, Madame.
 	 A. Pouchkine.
 Адрес: Madame Hitrof.
 600. П. В. Нащокин - Пушкину. Около (не позднее) 25 мая 1831г. Москва.
 	Ты не можешь себе представить какое худое влияние произвел твой отъезд от сюда на меня, - я совершенно оробел, - расстройство нерв я более чувствую чем когда-нибудь, всего боюсь - ни за что ни про што - не нахожу средств уединиться - одному же скучно. Чувствую в себе какого-то, в роде вампира, (43) не кого ждать не к кому идти, - одним словом - очень худо, - читаю - в пот бросает, музыкой я не доволен, - что со мной будет - право не знаю - не стану говорить о привязанности моей к тебе - что же косается до привычке видеть и заниматся тобою, она без меры (44) [и неутешительна]. Все это ты и знал и предпологать мог, оно не нужно было, но само как-то написалось; извини, дом твой осталься в большом беспорядке в нравственном смысле - М."арья" И."вановна" была на меня в неудовольствии, жаловалась на меня куда следует - и долженствовало бы быть процессу - но я задавил его, силою красной ассигнации, все кончилось, уложены твои вещи и завтре будут отправлены; деньги я еще от Вяземского не получил - некогда было быть у него, все тебе велели кланятся, об отъезде твоем ничего еще не успел слышать, - сделай милость ошибок не поправляй - их много - и меня это будет конфузит. Натальи Николаевне - мое почтение. Не забуть портрет - мне здается, боюсь вымолвит что я тебя иначе не увижу, но может это враки. Посылаю тебе доверенность, соверши ее в Гражданской палате - и не выране ласкутка из пакета на котором написано как тебе подписать - присылай ее скорея. - Жить ты будешь счасливо я в этом [я] уверен - следственно говорить и желать тебе мне нечего, не забуть меня, поминай меня, да не лихом - я с своей стороны тебе был друг искренный, по душе, или по чему другому, все равно. Сидя в карете я плакал - и этому давнишнему удовольствию я тебе обязан. Письма мои сделай милость рви, ибо им можно будет современем смеятся, этому более, ибо оно совершенно писано слогом нежной московской кузины, но этому виноват ты, не позволив мне писать начерно. Прощай Александр Сергеевич,- прошу тебя ска зать своим слогом Натальи Николаевне [чтобы она не портила "?" всего того, что может ей доставить] (45) сколь много я ей желаю всякого счастия и удовольствия.
 	 П. Нащокин.
 	Напиши мне - разбираешь ли руку мою.
 601. Пушкин и Н. Н. Пушкина - Е. М. Хитрово. 25 (?) мая 1831 г. Петербург.
 	Je pars а l'instant pour Sarsko-Sйlo avec le regret bien vrai de ne pas passer la soirйе chez vous. Quant а l'amour-propre de Sulli-van, il deviendra ce qu'il pourra. Vous qui avez tant d'esprit, dites-lui quelque chose qui puisse l'apaiser. Bonjour, Madame, et surtout au revoir.
 	"H. H. Пушкина:" 	Je suis au dйsespoir. Madame, de ne pouvoir profiter de votre aimable invitation, mon mari m'enlиve а Tsarskoie - село. Recevez l'expression de mes regrets et de ma parfaite considйration. Natalie Pouchkine.
 Адрес: Madame Madame Hitrof.
 602. П. В. Нащокину. 1 июня 1831 г. Царское Село.
 	Вот уже неделя, как я в Ц."арском" С."еле", а письмо твое получил только третьего дня. Оно было застраховано, и я возился с полицией и почтой. Доверенность пришлю тебе немедленно. Очень благодарю тебя за дружеские хлопоты с М."арьей" Ив."ановной" и поздравляю с прекращением домашней войны. День ото дня ожидаю своего обоза и письма твоего. Я бы переслал Горчакову тотчас мой долг с благодарностию, но принужден был в эти две недели истратить 2,000 рублей и потому приостановился. Теперь кажется все уладил и стану жить по тихоньку без тещи, без экипажа, следственно без больших расходов и без сплетен. Как ты ладишь с влюбленным Паливановым? Едет ли он в Калугу вослед своей возлюбленной? У меня встретился он с теткой жены, К. И. Загряжской, и я рекомендовал его как будущего племянника. Только я боюсь, чтоб дедушка его не надул - смотри за ним. Что твои домашние обстоятельства? не отыскался ли жених на известную особу? Из [С. Ц.] Царск."ого" С."ела" приехал бы я на эту свадьбу, отпраздновать твое освобождение, законный брак О."льги" А."ндреевны", и увез бы тебя в П."етер"Б."ург". То-то бы зажили! Опять бы завелись и арапы, и карлики, и сотерн и пр. - Прощай, пиши, и не слишком скучай по мне. Кто-то говаривал: Если я теряю друга, то иду в клуб и беру себе другого. Мы с женой тебя всякой день поминаем. Она тебе кланяется. Мы ни с кем еще покаместь не знакомы, и она очень по тебе скучает. 	1 июня.
 	Я сей час увидел в Лит."ературной" Газ."ете" разбор Вельтмана, очень не благосклонный и несправедливый. Чтоб не подумал он, что я тут как-нибудь вмешался. Дело в том, что и я виноват: поленился исполнить обещанное. Не написал сам разбора; но и некогда было. Обнимаю Горчакова. Что Вяземского тысяча?
 Адрес: Его высокоблагородию Павлу Воиновичу Нащокину В Москве у Николы на Песках В доме Годовиковой на Арбате.
 603. П. А. Вяземскому. 1 июня 1831 г. Царское Село.
 	Я живу в Ц."арском" С."еле" в доме Китаевой на большой дороге. Грех тебе будет ко мне не заехать. Все наши П."етер"бургские знакомки тебе кланяются и ждут тебя. Здешние залы очень замечательны. Свобода толков меня изумила. Дибича критикуют явно и очень строго. Тому неделю Эриванский был еще в Петергофе. Ты читал известие о последнем сражении 14 мая. Не знаю, почему не упомянуто в нем некоторые подробности, которые знаю из частных писем и кажется от верных людей: Кржнецкий находился в этом сражении. Офицеры наши видели, как он прискакал на своей белой лошади, пересел на другую бурую, и стал командовать - видели, как он, раненый в плечо, уронил палаш и сам свалился с лошади, как вся его свита кинулась к нему, и посадила опять его на лошадь. Тогда он запел Еще польска не сгинела, и свита его начала вторить, но в ту самую минуту другая пуля убила в толпе польского майора, и песни прервались. Все это хорошо в поэтическом отношении. Но все-таки их надобно задушить, и наша медленность мучительна. Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря; мы не можем судить ее по впечатлениям европейским, каков бы ни был впрочем наш образ мыслей. Но для (46) Европы нужны общие предметы внимания и пристрастия, нужны и для народов и для правительств. Конечно выгода почти всех правительств держаться в сем случае правила non-intervention, т. е. избегать в чужом пиру похмелия; но народы так и рвутся, так и лаят. Того и гляди, навяжется на нас Европа. Счастие еще, что мы прошлого году не вмешались в последнюю французскую передрягу! А то был бы долг платежом красен. От политики перехожу к литературе, т. е. к Булгарину. Знаешь ли, за что его выслали из П."етер"Б."урга"? говорят, будто бы при появлении эпиграммы Фиглярин, вот поляк примерный, он так огорчился, что прямо адресовался к государю со слезной жалобою на меня, сделайте-де, в."аше" в."еличество", такую божескую милость, уймите Пушкина, который все меня обиждает своими
 стишками. Государю было не до стишков; Булгарин же не в первый раз надоедал ему своими жалобами и доносами. Он и велел его выслать, как человека беспокойного. Но каковы бесстыдство и дерзость Булгарина? Не доволен он тем, что плутовством выманил он высочайший рескрипт Петру Ивановичу Выжигину, и что он продает свои сальные пасквили из-под порфиры императорской. Карл Х сидит себе смирно в Эдинбурге, а Фаддей Булгарин требует вспомогательной силы от русского императора! Господи боже мой, до чего мы дожили! Однакож вот тебе и добрая весть: Жуковский точно написал 12 прелестных баллад и много других прелестей. Прощай, кланяйся княгине. 	1 июня.
 	Сердечно кланяюсь И. И. Дмитриеву. Что его здоровье?
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому, в Москве, в Чернышевском переулке в собств. доме.
 604. M. П. Погодин - Пушкину. 3 июня 1831 г. Москва.
 Июня 3. 1831. Москва.
 	А вот уж я и пишу к вам, любезнейший Александр Сергеевич! Здоровы ли вы? Как вас бог милует, и в пользу ли Север? Что печатаете и что затеваете? Посылаю вам 4 экз."емпляра" Старой Статистики: два золотые попросить (47) Василья Андреевича, или кого следует по команде, представить оффициально великим князьям Александру и Константину: эта книга для них нужна. Я сам не пишу к Жуковскому, и вот почему: третьего года я написал к нему письмо, сердечное, по делу Арцыбышевскому, и не получил ни строки в ответ. Это меня так огорчило, что до сих пор не поднимается рука писать к нему, хоть я люблю и уважаю его попрежнему. (48) Объясните и это если хотите. - Другие два экз."емпляра" - для вас и для него. 	Первое действие Петра я устроил и кончил давно, но за второе не принимался; так и мерещится, что Петр отворяет дверь и грозит дубинкою. Дрожь берет, даже выговаривая это имя. - Не знаю, не пошлет ли бог (49) смелости в деревне. - Я, Хомяков и Языков дали друг другу слово к 23 декабря нын."ешнего" года приготовить по большому сочинению, и сим у вас, как первого [маклера] нотариуса, записываем свое условие. - Не слыхали ли вы чего-нибудь о Марфе от Жук."овсксго", или Блудова? Уведомьте, пожалуйте. - Мне это необходимо к сведению. И скоро ли можно ее выпустить? - [Мне] Это нужно и для моих финансов: я так задолжал, устроивая домашние дела, что покоя не имею. В деревню еду я дней чрез десять, в Унив."ерситет" подал просьбу такого смысла: "мне нужно 2 года пробыть в деревне для приобрет."ения"сведений, кот."орые" etc., и прошу об отставке. Если же Унив"ерситет" у угодно удерживать меня в своей службе, то да благоволит он, уволив от лекций на это время, сделать мне какое-либо уч."еное" препоручение, напр.[сочинить]написать Теорию Истории, сообразно с нынешн."им" состоянием науки или т. п." - [В] Не знаю, какое представление пошлется к министру; не думаю, чтоб [он] [они] универ."ситет" заблагорассудил удерживать меня, ибо Каченовский с товарищами неистовствуют против меня. А я желаю только увольнения на два года для уедин."енного" занятия, и вовсе не отрекаюсь от службы ученой. Поговорите об этом, с кем нужно. - Извините меня, что занимаю вас такими личными мелочами: я уверен в вашем добром ко мне расположении, и потому etc. 	Если у вас есть лишние деньги, велите кому-нибудь купить (50) мне Сисмонди Историю Французов и Гиббона, изданного Гизо, и прислать на имя Ширяева. Жду от вас письма. Ободрите и освежите Вам преданного 		 М. Погодина.
 	Язык."ов" болен.
 605. M. Я. Фон-Фок - Пушкину. 8 июня 1831 г. Петербург.
 	Monsieur,
 	Infiniment flattй de la confiance dont Vous avez bien voulu m'honorer, je Vous supplie d'agrйеr les expressions de ma reconnaissance aussi sinсиre que sensible. 	Permettez-moi cependant. Monsieur, de Vous assurer avec ma franchise ordinaire, en Vous restituant la minute de la supplique que Vous avez eu la bontй de me communiquer, que je suis bien loin de protйger tel littйrateur que ce soit, aux dйреns de ses confrиres. Il y a malheureusement des personnes qui s'attachent d'une maniиre trop bйnйvole а jeter de l`ombrage sur les circonstances les plus innocentes. C'est ainsi qu'on s'est plu aussi а m'attribuer une influence que je n'ai jamais exerсйе et qui serait diaмйtralement opposйе а mes principes. Les йditeurs de l'Abeille du Nord me sont plus particuliиrement connus par des relations antйrieures, purement sociales; ce sont les seuls de tous les gens de lettres qui viennent me voir de temps en temps et avec lesquels j'ai fait quelquefois йсhange d'opinions littйraires, sans cependant jamais me ranger exclusivement de leur avis. La prйdilection qu'on m'attribue pour ces messieurs est donc absolument gratuite; et мкме un tant soit peu мйсhante. Quant aux articles politiques que je leur envoie de temps en temps, pour кtre insйrйs dans leur journal, je le fais ex officio, par autorisation de M-r le gйnйral de Benckendorf, qui y appose ordinairement son approbation par йсrit. Par cette мкме raison je me permets de croire que Vous feriez peut-кtre bien de Vous adresser а l'йgard de votre projet а M-r le gйnйral de Benckendorf, qui Vous a constamment donnй des preuves йvidentes de sa bienveillance particuliиre. 	Par acquit: de conscience, et pour rйроndre а Votre aimable confiance. Monsieur, j'ai cru devoir Vous exposer ces dйtails. 	En Vous souhaitant les sucсиs les plus brillants dans Votre entreprise, je serai trиs-certainement un des premiers а m'en rйjouir et а fйliciter le public de ce qu'un talent aussi distinguй que le vфtre contribuera а lui procurer autant de plaisir que d'instruction. 	Veuillez recevoir finalement les expressions de ma considйration trиsdistinguйе.

 	 M. G. de Fock.
 Ce 8 de Juin 1831.
 606. E. M. Хитрово. 9 (?) июня 1831 г. Петербург.
 	Je suis bien fвсhй de ne pouvoir passer la soirйе chez vous. Une chose bien triste, c."'est" а d."ire" un devoir m'oblige d'aller bailler je ne sais ощ. Voici, Madame, les livres que vous avez eu la bontй de me prкter. On conзоit fort bien votre admiration pour la Notre Dame. Il y a bien de la grвсе dans toute cette imagination. Mais, mais... je n'ose dire tout ce que j'en pense. En tout cas la chute du prкtre est belle de tout point, c'est а en donner des vertiges. Rouge et noir est un bon roman, malgrй quelques fausses dйсlamations et: quelques observations de mauvais gоыt. 	 Mardi.
 Адрес: Madame Madame Hitrof.
 607. П. В. Нащокину. 9 (?) июня 1831 г. Петербург.
 	Вот тебе одна тысяча, другая досталась мне золотом. Извини меня перед Горчаковым; он получит все прежде срока или в срок - но не позже. Если увидишь Вяз"емского", то спроси, как ему переслать его 1,000? или нет ли у него здесь долгов, или не хранить ли ее до его приезда. Прости, любезный, будь здоров и не хандри.
 608. П. В. Нащокин - Пушкину. 9 июня 1831 г. Москва.
 	Виноват, что не писал - всякой день вставая, в продолжения всего дня все думал как бы написать на силу собралься. Это письмо тоже доставит тебе хлопот, [ибо будет] оно тоже застраховое. Посылаю тебе контракт, который я заключил с подрячиком, об отправки твоего обоза, и счет деньгам полученным мною от Вяземского. Обоз я думаю к тебе пришел. Будут просить прибавки не давай. Александре Григорьеву дал я за месяц в перед т. е. 50 ру. асс. Просил он у меня за три но я не мог дать столько; с обозом твоим хлопот ни мало было, но не для чего описывать, интересного мало, а как водится были проводы и тому подобные вещи, о некоторых я по власти мне данной простил - и обещался молчать, - но для всякой предосторожности советую поверять изредко счеты и нынешнего твоего дворецкого. Доверенность я жду - но не думаю чтобы она была нужна так скоро, ибо - Рахманов хотя и предлагал мне хорошую сумму за мою претензию, но с условием: с таким условием - что ты верно бы не догадалься. Жаль что тебе нельзя подумать, что тут же я - должен решить задачу. В чем условие; - в том, чтоб я себя застраховал - в случае смерти. Довольно, кажется объяснять нечего - почему не сбыточно, - верно это тоже из тех штук, которые ни с кем кроме со мною не случалось, кажется что я первый - в России, который на волосок был от страхования. Как жаль что я тебе пишу - наговорил бы я тебе много забавного, - между проччиих был приезжий из провинции, который сказывал что твои стихи не в моде - а читают нового поэта, и кого бы ты думал, опять задача, - его зовут - Евгений Онегин. - Хорошо. - Онекдотов - разных приключениев в Москве, в клобе, - очень много, но предоставляю тебе узнавать через других, - как хочешь, - а тебе расскажу про Поливанова из Питера. Остановилься у меня на сутки только, но что за сутки (влюблен уж очень, сердит, упрям, не слушает что ему говорят, совсем рехнулься, капризин - что моя Ол."ьга" Ан."дреевна"). Кстати она тебе кланяется. Дмитрий Николаевич был у меня за час перед отъездом в Заводы, а потому говорить могли очень мало. Из мало
 го заметил что он не расположен хорошо к А."лександру" Ю."рьевичу". О Семене Ивановиче очень хорошего мнения. Следственно я и ожидал что Поливанову будет сначало не очень хорошо, так и случилось, по приезде к себе в деревню решилься он ехать к дедушке; - был - и ни кого не видал кого нужно - так и воротилься. Дедушке - ему сказал что он сам у себя - уже шестый день ни кого не видеть, что Наталья Ивановна - не здорова и не выходит и дочери тож. - Дм."итрием" Ни."колаевичем" он очень недоволен, и так"им" образом он теперь у себя в деревне, не в красивом положении. Вот мои донесении. - [Касательно Вашего семей"ства"] О себе скажу что очень очень тяжело, и только, увидимся когданибуть все узнаешь - и я думаю что скоро, ибо получать деньги скоро надо будет, и тогда как ты обещал должен сам приехать, день твоего приезда верно я буду и весел и здоров.- Мое почтение Натальи Николаевне. Очень много говорят - [как] о Ваших прогулках по Летнему саду - я сам за очно утешаюсь - и живо представляю себе Вас гуляющих - и нечего сказать: очень, очень хорошо. Вам скучно в Цар."ском" Се."ле", будет весело, скоро. Прошу всенижайше Наталью Николаевну и тогда [меня изредко в"споминать"] для меня оставить уголок в своей памяти. - А что ж портрет. - Портрет не пременно, сде"лай" милость - напомни Натальи Николаевне - что она мне обещалась тебе об оном напоминать - почаще. - Прощай друг - будь счастлив и здоров. Много бы еще кой чего надо написать - но в друг не упомнишь - и Вы же меня развлекаете, я точно с тобой в кабинете - стою и мольчу и жду сам не знаю чего - ты перебираешь листы - Наталья Николаевна сидит за конвой. - Вот братец, не портрет - а картина, - найди-ко мне такого мастера, чтобы он так нарисовал живо как мне теперь представляется. -Прощай еще раз - ты не можешь вообразить - как много я Вам предан. Я сам покуда Вы были, не воображал - без тебя брат ты не можешь вообразить, я все молчу - а иногда и отмальчиваюсь - и скоро разучюсь говорить - а выучусь писать - дай бог я бы очень этого желал. Письмо начать мне было очень трудно, теперь не могу перестать - однако пора, прощай в самом деле.
 	 П. Нащокин.
 	Помнишь ли я тебе пророчил про Сергея Барат"ынского". Что каково, начинает сбываться? Вить не усидел в деревне. -
 9 июня 1831-го года. Москва.
 609. П. В. Нащокину. 11 июня 1831 г. Царское Село.
 	Послал я к тебе, любезный Павел Воинович, и доверенность, и деньги; получил весь мой московской обоз, а от тебя ни слова не имею; да и никто из Москвы ко мне не пишет, ни ко мне, ни к жене. Уж не теряются ли письма? Пожалуйста, не ленись. С Павловым не играй, с Рахмановым кончи поскорее, О."льгу" А."ндреевну" сосватай, да приезжай к нам без хлопот. Мы здесь живем тихо и весело, будто в глуши деревенской; на силу до нас и вести доходят, да и те не радостные. О смерти Дибича горевать, кажется, нечего. Он уронил Россию во мнении Европы, и медленностию успехов в Турции и неудачами против польских мятежников. Здесь говорят о взятии и сожжении Вильны и о том, что Храповицкого будто бы повесили. Ужасно, но надеюсь не правда. Холера, говорят, все не унимается. Правда ли, что в Твери карантины? Экой год! Прощай, душа моя. Жена тебя очень любит и очень тебе кланяется.
 	 А. П. 	 11 июня Сарско-Село.
 Адрес: Е. в. (51) м. г. Павлу Воиновичу Нащокину В Москву на Арбате у Николы на Песках, в доме Годовиковой.
 610. П. А. Вяземскому. 11 июня 1831 г. Царское Село.
 	Что за дьявольщина? пишу, пишу - а никто мне не отвечает. Получил ли ты письмо мое? На всякой случай вот тебе другое; тысяча твоя у меня. Переслать ли ее в Москву, или прикажешь ей тебя дождаться? В Твери, сказывают, холера и карантин. Как же ты к нам приедешь? Уж не на пироскафе, как гр. Паскевич поехал в армию. Что там делается, ничего не ведаем. Потеря Дибича должна быть чувствительна для поляков; по расчету Толь будет главнокомандующим в течении 20 дней; авось употребит он [эту] это время в пользу себе и нам. Здесь говорят о взятии Вильны и о повешании Храповицкого. Ужасно во всех отношениях! Дай бог, чтоб это было ложное известие. 	Видел я Тургенева и нашел в нем мало перемены: кой где седина, впрочем та же живость, по крайней мере при первом свидании. Жду его в Сарское-село. Он едет к тебе, если карантин его не удержит. Постарайся порастрепать его porte-feuille, полный европейскими сокровищами. Это нам пригодится. Жуковский все еще пишет. Он перевел несколько баллад Соувея, Шиллера и Гуланда. Между прочем Водолаза, Перчатку, Поликратово кольцо etc. Также перев"ел" (52) неконченную балладу Вальтер-Скотта Пильгрим, и приделал свой конец; прелесть. Теперь пишет сказку гекзаметрами, в роде своего красного карбункула, и те же лица на сцене, Дедушка, Луиза, трубка и проч. Все это явится в новом издании всех его баллад, которые издает Смирдин в двух томиках. Вот все, чем можно нам утешаться в нынешних горьких обстоятельствах. Здесь я журналов не получаю, и не знаю, что делается в нашем омуте, и кто кого. 	Прощай, кланяюсь княгине и Катерине Андреевне, если она уже доехала до Астафьева. Если Вы все вместе, то мудрено тебя сюда выманить, однакож надобно. Что Софья Николаевна? царствует на седле? A horse, a horse! Му kingdom for a horse! Прощай же до свидания.
 	А. П. 	11 июня.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке в собст. доме.
 611. П. А. Вяземский - Пушкину. 11 июня 1831 г. Москва.
 Москва. 11-го июня.
 	Спасибо за письмо, но не спасибо за то, что ты купил мои мебли. Карамзины меня не поняли, или я не так объяснился. Я полагал, что некоторые мебли были взяты на прокат и писал о них, чтобы отдать их купцу. Сделай милость, возврати мне их, если можно: то есть держи их у себя до приезда моего. Карамзины приехали благополучно и вчера отправились в Остафьево. Я еще все выставляюсь. Что твои литтературные проекты? Есть ли начало? Хорошо бы с нового года начать журнал, а к новому году изготовить альманачик. Разумеется, не проеду мимо тебя, но когда проеду? бог весть. У нас дела еще на месяц. Да того и смотри, что Вы в Петербурге запретесь. Прости, моя душа. Мое почтение жене. Моя все еще очень слаба. Постарайтесь с Плетневым продать моего Адольфа; если мне барыша очистилось бы от 2 до 3 ты."сяч", то я Вам, публике, книгопродавцам и самой тени Б."енжамена" Констана, поклонился бы в ножки.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 612. E. M. Хитрово. Середина июня 1831 г. Царское Село.
 	Svistounof m'a dit qu'il vous verrait ce soir, je prends cette occasion, Madame, pour vous demander une grвсе: j'ai entrepris une йtude de la rйvolution franзаise; je vous supplie de m'envoyer Thiers et Minet, s'il est possible. Ces deux ouvrages sont dйfendus. Je n'ai ici que les Мймоires relatifs а la rйvolution. Ces jours-ci je compte venir а Pйtersbourg pour quelques heures. J'en profiterai pour me prйsenter а la Черная речка.
 Адрес: Madame Madame Hitrof.
 613. П. Я. Чаадаев - Пушкину. 17 июня 1831 г. Москва.
 	Eh bien, mon ami, qu'est devenu mon manuscrit? Point de nouvelles de vous depuis votre dйраrt. J'ai d'abord hйsitй de vous йсrire pour vous en parler, voulant, selon mon usage, laisser faire au temps son affaire; mais aprиs rйflexion, j'ai trouvй que pour cette fois le cas йtait diffйrent. J'ai, mon ami, achevй tout ce que j'avais а faire, j'ai dit tout ce que j'avais а dire: il me tarde d'avoir tout cela sous la main. Faites donc en sorte, je vous prie, que je n'attende pas trop longtemps mon ouvrage, et йсrivez-moi bien vite ce que vous en avez fait. Vous savez de quoi il s'agit pour moi? Ce n'est point de l'effet ambitieux, mais de l'effet utile. Ce n'est pas que je n'eusse dйsirй sortir un peu de mon obscuritй, attendu que ce serait un moyen de donner cours а la pensйе que je crois avoir йtй destinй а livrer au monde: mais la grande prйоссupation de ma vie, c'est de complйter cette pensйе dans l'intйrieur de mon вме et d'en faire mon hйritage. 	Il est malheureux, mon ami, que nous ne soyons pas arrivйs а nous joindre dans la vie. Je persiste а croire que nous devions marcher ensemble et qu'il en aurait rйsultй quelque chose d'utile et pour nous et pour autrui. Ce retour m'est venu а l'esprit, depuis que je vais quelquefois, devinez ощ? - au club anglais. Vous y alliez me disiez-vous; je vous y aurais rencontrй, dans ce local si beau, au milieu de ces colonnades si grecques, а l'ombre de ces beaux arbres; la puissance d'effusion de nos esprits n'aurait pas manquй а se produire d'elleмкме. J'ai йрrouvй souvent chose semblable. 	Bon jour, mon ami. Ecrivez-moi en russe; il ne faut pas que vous parliez d'autre langue que celle de votre vocation. J'attends de vous une bonne longue lettre; parlez-moi de tout ce que vous voudrez: tout m'intйressera venant de vous. Il faut nous mettre en train; je suis sыr que nous trouverons mille choses а nous dire. A vous et bien а vous, du fond de mon вме. 	 Tchadaieff. 	 17 juin.
 614. П. А. Вяземский - Пушкину. 17 июня 1831 г. Москва.
 Москва. 17-го июня.
 	Ты жалуешься на молчание мое, а я писал тебе недавно через Толмачева. Тысячу мою держи у себя до приезда моего. Спроси пожалуйста у Плетнева, получил ли он свою тысячу. Я очень рад, что Жуковский опять сбесился, но не рад тому, что он остается в Петербурге. Он, говорят, очень болен. Убеди его куда-нибудь съездить, хоть в Москву к искусственным водам. Высылайте скорее и Тургенева. Боюсь, он выдохнется в Петербурге и уже не ошибет меня своим европейским запахом. Я здесь никого из порядочных людей не вижу: Баратынский в деревне, не знаю где и что Языков. Карамзины с женою моею в Остафьеве; езжу к ним по субботам отдыхать от бремени государственных дел. Прошу теперь читать меня уже в Коммерческой Газете: отъищи мой взгляд на выставку. Читал ли ты о Борисе Годунове разговор, напечатанный в Москве? Прочти, моя радость. Университет не позволил Погодину прочесть на акте похвальное слово Мерзлякову. Каченовский сказал, что это не стоит внимания. Пусти же в свет моего Адольфа. Когда будешь в Питере, передай мой сердечный поклон Элизе и Доле. Я с удовольствием узнал тебя в Делорме. Цалую тебя и милую.
 615. Е. М. Хитрово. Около (не позднее) 20 июня 1831 г. Царское Село.
 	Merci, Madame, pour la rйvolution de Mignet, je l'ai rезue par Novossiltzof. Est-il vrai que Тургенев nous quitte et cela si brusquement? 	Vous avez donc le Cholйra; ne craignez rien au reste. C'est toujours l'histoire de la peste; les zens comme il faut n'en meurent zamais, comme le disait la petite Grecque. Il faut esрйrer que l'йрidймie ne sera pas forte, мкме parmi le peuple. Pйtersbourg est bien айrй et puis la mer. . . . 	J'ai rempli votre commission - c."'est" а d."ire" que je ne l'ai pas remplie - car quelle idйе avez-vous eu de me faire traduire des vers russes en prose franзаise, moi qui ne connаоt мкме pas l'orthographe? D'ailleurs les vers sont мйdiocres. J'en ai fait sur le мкме sujet d'autres qui ne valent pas mieux et que je vous enverrai dиs que j'en trouverai l'occasion. 	Portez-vous bien, Madame, c'est pour le moment ce que j'ai de plus pressй а vous dire.
 Адрес: Ее превосходительству милостивой государыне Лизавете Михайловне Хитровой в доме Австрийского посланника.
 616. П. В. Нащокину. Около (не позднее) 20 июня 1831 г. Царское Село.
 	Очень, очень благодарю тебя за письмо от 9 июня. Не знаю, отвечал ли я тебе на оное; на всякой случай перечитав его, пишу ответ. С подрядчиком я расплатился; он сказывал мне, что ты обещал ему от меня прибавку, на сие жду твоего приказания, а сам от себя ни гроша не прибавлю. Я не очень понимаю, какое условие мог ты заключить с Рахмановым; страховать жизнь еще на Руси в обыкновение не введено, но войдет же когда-нибудь; покаместь мы не застрахованы, а застращены. Здесь холера, т. е. в П."етер"Б."урге", а Сарское Село оцеплено - так, как при королевских дворах, бывало, за шалости принца, секли его пажа. Жду дороговизны и скупость наследственная и благоприобретенная во мне тревожится. О делах жены моей не имею никаких известий, и дедушка и теща отмалчиваются, и рады, что бог послал их Ташиньке муженька такого смирного. Что-то будет с Алекс."андром" Юрьевичем? твое известие о нем насмешило нас до сыта. Воображаю его в Заводах en tкte а tкte с глухим стариком, а Нат."алью" Ив."ановну" ходуном ходящую, около дочерей крепко на крепко заключенных. Что Ал."ександр" Юр."ьевич"? остыл али нет? Ты-то что сам? и скоро ли деньги будут? как будут, приеду, не смотря ни на какие холеры и тому подобное. А тебя уж я отчаиваюсь видеть. Прости, отвечай.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину. В Москве на Арбате в дом Годовиковой у Николы Песк"овского".
 617. П. В. Нащокин - Пушкину. 20 июня 1831 г. Москва.
 20 июня 1831-го года.
 	Получил я от тебя, удивительный Александр Сергеивич - и доверенность и деньги. Первое будет лежать у меня до времени - тысячу же отдал Горчакову, об Ваших более не знаю как то что я писал - а о Поливанове ни слуху ни духу; - думаю что ленится перестану, как скоро [по] чаще от тебя буду получать письма. Три или четыре дня я не отвечал, потому что был не много болен - теперь слава богу - у меня все тихо и здорово - об игре мне не говори, у меня еще ее и в голове нет, с Рахмановым я тебе писал почему разошлось, О."льга" А."ндреевна" тебе кланяется и любит тебя, у нее на оборот Les absents ont toujours raisons. - Живу я в чаду и не весело, - ты живешь как в деревне, говоришь ты - а я как в городской кузнице,- не для хвастаства скажу тебе, любезный друг - что не с кем мне здесь суриозно говорить - надо или буфонить или лукавить - и то и другое мне очень надоело: видеть - самому не для чего, тем более что и то и другое всегда для меня было или казалось ломовой работою. О Дибиче я не горюю, как вообще о всех мертвец"ах". Москва тоже кажется его не жалеет. Замечено мною что Москва любит болтать обо всем, собственно чтобы убить только время, ветрена до совершенства, не об чем участия никакого не может иметь, и равнодушие удивительное ко всему, ни что ее за сердце не трогает - я полагаю что она из ума выжила[сь] [от], стара стала, глупа стала. Поляков я всегда не жаловал - и для меня радость будет, когда их не будет - [остальных] не одного поляка в Польше, да и только. Оставших"ся" [всех долж"но") в высылку в степи, Польша от сего пуста не будет, - фабриканты русские займут ее. Право мне кажется что не мудрено ее обрусить. Вяземского ни как не могу [видеть] застать дома: с утра все на Выставке, на будущей почте отпишу к тебе как он расположится с своей тысячью. Холера много потеряла во мнении публики (не то что прежде), мало кто ее боится; про себя скажу что покуда здесь Федор Данилович я на счет ее совершенно безопасен. Человек, который посылан был [в начале ее появления в пр еделах русских] при начале ее, когда еще никто не знал что за холера, в русские губернии, лечил холерных и мертвых не видал, тогда когда в Москве не знали как принятся и чем лечить. - К стати брат он меня просил чтобы я к тебе отписал не можешь ли ты узнать в концелярии у г."рафа" Закревского - или у него у самого - что будет ли ему какое награждение за две экспедиции, как за Турецкую - и Симбирскую, (53) - все уже получили, он один бедный ничего, тогда когда он с большим успехом и чуму турецкую и холеру кочующею - истреблял лихо - отестован отлично, был представлен - не сколько раз. - Узнай сделай одолжение, отказали ли ему или еще он может надеется что-нибудь получить. Посылаю тебе письмо из твоей деревни, которого я виноват ненарочно распечатал. Натальи Николаевне мое нижайшее почтение, не нахожу слов выражать мою благодарность за поклоны и за все ласки Ваши, а все-таки не могу не напомнить - портрет, портрет - хороший портрет - я его право заслуживаю, и я требую мне должное. А если милость будет Ваша, доказать мне на деле ваше общее ко мне дружеское расположение, в таком случае пусть Наталья Николаевна дозволит себя в твоем портрете представить себя хоть в зеркале или в преспективе. Я может никогда не увижу Вас* на яву - мне быть в Петербурге не возможно. Прощай любезный друг. Пиши ко мне письма, а для потомства (54) трагедии - и хоть один роман. Прощай буть здоров и счастлив. -
 	 П. Нащокин.
 	* В болезнь мою я во сне довольно громко разговаривал с тобою - об чем-то горячилься, уверял по обыкновению. Андрей Петрович свидетельствует тебе почтение, он почти столько же тебя знает и любит как и я, что доказывает что он не дурак, тебя знать - не безделица. - Романс твой так хорош, что способу нет - переправлен - обдуман - чудо. Еслиб кто бы мог тебе его там разыграть я бы прислал. - Еще брат со всем позабыл: О."льга" А."ндреевна" напомнила, что ты обещал прислать фуляры. Как я охотно к тебе пишу ты не можешь представить. - Прощай мой славный Пушкин. Что твой брат, пишет ли к тебе. Я его право люблю. Напиши ему от меня поклон, сделай одолжение.
 618. Болдинские крестьяне - Пушкину. 24 июня 1831 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Покорнейши просим простить нашу дерзость что мы нижайшии рабы осмеливаемся утруждать нашею нижайшею прозбою, вашей милости известно что мы лишась г."осподина" своего покойного Василья Львовича остаемся под распоряжением г."осподина" опекуна Гаврила Васильевича Повалишина, но как мы ласкаем себя надеждою быть вашими рабами, то за нужное почли прибегнуть под ваше покровительство. Первое при вотчине нашей находится определенный бурмистр из числа нас крестьян Осип Павлов, который находился под судом по делу касаещемуся до него пред земским начальством в грубости за что он был содержан три мца в тюрме и как преступник был острижен: и потом Елисеем Дорофеевым определен опять бурмистром и после того по несколким обстоятелствам был замечан в краже господского, и нашего мирского интереса, то мы все нижайшии рабы ваши не терпя его болие таких поступков, не желаем быть при нас вотчинначалником его негодяя, в таком случае два раза приходили с прозбою все от мала и до велика об отмени его к г."осподину" опекуну, но он - по прозбе Елисея Дорофеева отменить его не согласился и даже нам строго за претил впредь ему о том доносить, подвердил естли кто осмелится приттить к нему тот будит отдан к наказанию правительству; но как бурмистр согласясь вместе с Елисеем Дорофеевым делают за то нам не малое притеснение, и расхищают доход касающийся поступить наследнику: в свою ползу. Вот уже четвертый год не знаим мы для чего с нас немалая им бурмистром собрана сумма куда же употреблена нам о том отчету не дает; и мы теперь единственное средство находим просить вашего милостивого покровительства, припадаем к стопам ног ваших покорнейши просим вас, потрудитесь на писать к г."осподину" опекуну чтоб он сего негодяя и при нем старосту от должности отменил а позволил бы нам избрать на сие место доброго и хорошего поведения людей, мы надеемся что г."осподин" опекун по писму вашему сие учинит немедленно и покорнейши просим вас сие наше прошение г."осподи"ну апекуну не открывать ибо он получа о том известие со общит Елисею Дорофееву, и он на

 то болшое зделает притеснение и сочтет за неповиновение представит нас к усмирение правителству. Зделайте милость батюшка по трудитесь написать с первое почтою за что мы все молить будим все вышнего о здравии и долгоденствии вашим на что и ожидать будим вашего милостивого разрешения; честь имеем пребыть с истинным нашим к вам высокопочитанием и преданностию ваши милостивого государя покорнейшии рабы села Болдина крестьяни
 Ефим Семенов Демитрий Прокофьев Петр Иванов Матьвей Петров Егор Иванов Фидот Лазарев Потап Кузмин Андрей Терентьев Ефим Давыдов Петр Ефимов и все крестьяни.
 Июня 24 дня 1831 года.
 619. П. В. Нащокину. 26 июня 1831 г. Царское Село.
 	Очень благодарен за твое письмо, мой друг; а что это за болезнь, от которой ты так скоро оправился? Я уже писал тебе, что в П."етер"Б."урге" холера, и как она здесь новая гостья, то гораздо более в чести, нежели у Вас, равнодушных москвичей. На днях на Сенной был бунт в пользу ее; (55) собралось православного народу тысяч 6, отперли больницы, кой-кого (сказывают) убили; государь сам явился на месте бунта и усмирил его. Дело обошлось без пушек, дай бог, чтоб и без кнута. Тяжелые времена, Павел Воинович! Тело цесаревича везут; также и Дибичево. Паскевич приехал в армию 13-го. О военных движениях не имеем еще никакого известия. Вот тебе общественные новости; теперь поговорим о своем горе. Напиши ко мне, к какому времени явиться мне в Москву за деньгами, да у Вас ли Догановский? Если у вас, так постарайся с ним поговорить, т. е. поторговаться, да и кончи дело, не дожидаясь меня - а я, несмотря на холеру, непременно буду в Москве на тебя посмотреть, моя радость. От Вяз"емского" получил я письмо. Свою тысячу оставляет он у меня до предбудущего. Тысячу Горчаковскую на днях перешлю тебе. Холера прижала нас, и в Ц."арском" Селе оказалась дороговизна. Я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги все-таки уходят. Вообрази, что со дня нашего отъезда я выпил одну только бутылку шампанского, и ту не вдруг. Разрешил ли ты с горя? Кланяюсь О."льге" А."ндреевне". Фуларов ей не присылаю, ибо с П."етер"Б."ургом", как уже сказано было, всякое сообщение прервано. По той же причины не получишь ты скоро и моего образа. Брюлов в П."етер"Б."урге" и женат, следственно в Италию так скоро не подымится. Кланяюсь Шнейдеру; никого здесь не вижу и не у кого осведомиться о его представлении. Кланяюсь и Андр."ею" Петр."овичу".Пришли мне его романс, исправленный во втором издании. Еще кланяюсь О."льге" А."ндреевне", Тат."ьяне" Д"е"м."ьяновне", Матр."ене" Серг."еевне" и всей компании. Прости, моя прелесть. Жена тебе очень кланяется. Шитье ее для тебя остановилось за неимением черного шолка. Все холера виновата.
 	 26 июня
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину в Москве в приходе Николы Песк"овского" на Арбате в доме Годовиковой.
 620. H. И. Гончаровой. 26 июня 1831 г. Царское Село.
 	Madame 	Je vois par la lettre que vous avez йсrite а Natalie que Vous кtes trиs мйсоntente de moi а cause de ce que j'ai fait part а Афанасий Николаевич des prйtentions de M-r Polivanof. Il me semble que je vous en ai parlй d'abord. Ce n'est pas mon affaire de marier les demoiselles, et que M-r Polivanof soit agrйй ou non, cela m'est parfaitement йgal, (56) mais vous ajoutez que ma dймаrche me fait peu d'honneur. Cette expression est injurieuse et j'ose dire que je ne l'ai jamais мйritйе. 	J'ai йtй obligй de quitter Moscou pour йviter des tracasseries qui а la longue pouvaient compromettre plus que mon repos; on me dйреignait а ma femme comme un homme odieux, avide, un vil usurier, on lui disait: vous кtes une sotte de permettre а votre mari etc. Vous m'avouerez que c'йtait prксher le divorce. Une femme ne peut dйсеммеnt se laisser dire que son mari est un infвме, et le devoir de la mienne est de se soumettre а ce que je me permets. Ce n'est pas а une femme de 18 ans de gouverner un homme de 32. J'ai fait preuve de patience et de dйlicatesse, mais il parаоt que l'une et l'autre est duperie. J'aime mon repos et je saurai me l'assurer. 	A mon dйраrt de Moscou vous n'avez pas jugй а propos de me parler d'affaire; vous avez mieux aiмй faire une plaisanterie sur la possibilitй d'un divorce, ou de quelque chose comme за. Il m'est indispensable cependant de savoir dйfinitivement ce que vous avez rйsolu а mon йgard. Je ne parle pas de ce qu'on a йtй intentionnй de faire pour Natalie; cela ne me regarde pas et je n'y ai jamais songй malgrй mon aviditй. J'entends les 11,000 roubles que j'ai prкtйs. Je n'en demande pas le payement, et ne vous presse en aucune maniиre. Je veux seulement savoir au juste quels sont les arrangements que vous jugerez а propos de prendre, afin que je prenne les miens en consйquence. Je suis avec le respect le plus profond 	Madame Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 26 juin 1831 (57) Sarsko-Sйlo
 621. E. Ф. Розен - Пушкину. 27 июня 1831 г. Петербург.
 	В такое время, где наша неверная жизнь невернее вдвое, спешу моею сердечною Вам благодарностию за Ваше дружеское письмо, почтеннейший Александр Сергеевич! 	Будучи принят в службу с назначением состоять при Дежурстве Главн."ого" Штаба, я остаюсь здесь - в соседстве Вашем - и уеду только тогда, когда двинется все Дежурство; но тем не менее лестен для меня Ваш Горацианский прощальный привет. Вменяя себе в приятную обязанность удовлетворять желаниям Вашим - по мере сил моих - посылаю Вам требуемую пиэсу: 26-ое мая. Поправьте, что Вам не понравится, и позвольте поместить в Альционе. - 	Благодарю Вас за обещание дать мне стихов своих; оставьте их у себя до удобного случая. Приготовляю все нужное для перевода Бориса, и как скоро можно будет, приеду к Вам. Не взирая на жестокую у нас смертность, надеюсь еще увидеть и обнять Вас дружески. Щеглов умер; ввечеру был еще здоров - а в ночь скончался. Много умерло людей, умрет еще более - смерть у каждого за спиною! Слава богу, что Вы в безопасном месте! Чернь наша сходит с ума - растерзала двух врачей и бушует на площадях - ее унять бы картечью! - Государь говорил с народом; будущий историк сохранит для потомства его прекрасные слова... Коленопреклоненная чернь слушала... тишина... один царский голос на площади раздавался (58) - Как звон святой! Величественное зрелище!... 	Со всем почтением Ваш поклонник и доброжелатель 	Розен.
 Сего 27-го июня 1831. С.-Петербург.

 26-ое мая.* В дни соловья, во дни утех и цвета, Когда с небес слетают счастья сны, Есть празднество - великое для света: Как торжество, как лучший день весны, Мы празднуем рождение Поэта, Чьей жизнию мы все оживлены! Сей день богам в хвалу и честь мы ставим - Так! Гения сошествие мы славим!
 Давно ль еще, таинственный как рок, С уставами ничтожной жизни в ссоре, По областям Поэзии он влек Сомненья век, блистательное горе! Как грозный дух, как бедствия пророк, Давно ль блуждал в эфирном неба море, Неведомым, причудливым путем - Полночное светило с бунчуком!
 Но разлился живой рассвет с востока... Мадоны лик, как солнце, восходил - И веяли горе туманы рока В дыхании светила из светил! Сей чудный лик, для нашего пророка Игрой лучей весь мир преобразил... И ценит жизнь Поэт - уста Мемнона Теперь звучат напевами Сиона! 				 Барон Розен
 С.-Петербург. 1831 года.
 * См. Северные Цветы на 1830 год, отделение Поэзии, стран. 98.
 622. П. А. Осиповой. 29 июня 1831 г. Царское Село.
 	Je diffйrais de vous йсrire, m'attendant а tout moment а vous voir nous arriver; mais les circonstances ne me permettent (59) plus de l'esрйrer. C'est donc par йсrit, Madame, que je vous fйlicite et que je souhaite а M Euphrosine tout le bonheur dont ici-bas nous sommes capables et dont est si digne un кtre aussi noble et aussi doux. 	Les temps sont bien tristes. L'йрidймie fait а Pйtersbourg de grands ravages. Le peuple s'est ameutй plusieurs fois. Des bruits absurdes s'йtaient rйраndus. On prйtendait que les мйdecins empoisonnaient les habitants. La populace furieuse en a massacrй deux. L'Empereur s'est prйsentй au milieu des mutins. On m'йсrit: "Государь говорил с народом. Чернь слушала на коленах - тишина - один царский голос как звон святой раздавался на площади". - Ce n'est pas le courage ni le talent de la parole qui lui manquent; cette fois-ci l'ймеute a йtй apaisйе; mais les dйsordres se sont renouvelйs depuis. Peut-кtre sera-t-on obligй d'avoir recours а la mitraille. Nous attendons la cour а Sarsko-Sйlo, qui jusqu'а prйsent n'est pas encore attaquй de la contagion; mais je crois que cela ne tardera pas. Que Dieu prйserve Trigorskoe des sept plaies de l'Egypte; vivez heureuse et tranquille et puissй-je me retrouver un jour dans votre voisinage! et а propos de cela, si je ne craignais d'кtre indiscret, je vous prierais, comme bonne voisine et bien chиre amie, de me faire savoir si je ne pourrais pas faire l'acquisition de Savkino, et quelles en seraient les conditions. J'y bвtirais une chaumiиre, j'y mettrais mes livres et j'y viendrais passer quelques mois de l'annйе auprиs de mes bons et anciens amis. Que ditesvous. Madame, de mes chвteaux en Espagne ou de ma chaumiиre а Savkino? pour moi, ce projet-lа m'enchante et j'y reviens а tout moment. Recevez, Madame, l'hommage de ma haute considйration et de mon entier dйvouement. Mes hommages а toute votre famille; agrйеz aussi ceux de ma femme, en attendant que je n'aie eu l'avantage de vous la prйsenter.
 	Sarskoe-Sйlo. 	29 juin 1830. (60)
 Адрес: Ее высокородию м. г. Прасковии Александровне Осиповой. В Опочку.
 623. M. П. Погодину. Конец (27-30) июня 1831 г. Царское Село.
 	Сердечно благодарю Вас и за письмо и за Старую статистику. Я получил все экземпляры вчера из П."етер"Б."урга" и не знаю, как доставить экз."емпляры", следующие великим князьям и Жуковскому. Вы знаете, что у нас холера; Царское Село оцеплено, оно будет, вероятно, убежищем царскому семейству. В таком случае Жуковский будет сюда и я дождусь его, чтоб вручить ему Вашу посылку. Напрасно сердитесь Вы на него за его молчание. Он самый неокуратный корреспондент, и ни с кем не в переписке. Могу Вас уверить, что он искренно Вас уважает. Вы удивляете меня тем, что трагедия Ваша еще не поступила в продажу. Веневитинов сказывал мне, что она уже вышла, потому-то я и не хлопотал об ней. Непременно надобно ее выдать, и непременно буду писать при первом случае об этом к Б."енкендорфу". Холера и смерть цесаревича нас совершенно смутили; дайте образумиться. 	Пишите Петра; не бойтесь его дубинки. В его время вы были бы один из его помощников; в наше время будьте хоть его живописцем. Жалею, что Вы не разделались еще с Московским университетом, который должен рано или поздно извергнуть вас из среды своей, ибо ничего чуждого не может оставаться ни в каком теле. А ученость, деятельность и ум [не созданы] чужды Московскому университету. 	У нас есть счетец. За мною процентов было 225 рублей; из оных отдал я Вам, помните, 75 - итого остается 150, кои вы получите, как скоро получу оброк со Смирдина. 	Пишите ко мне прямо в Царское или Сарское Село. От Смирдина отделен я карантином. Ваших препоручений косательно книг покаместь не могу выполнить, по многим причинам. Простите, до свидания.
 	 А. П.
 624. П. А. Плетневу. 3 июля 1831 г. Царское Село.
 	Скажи мне, сделай одолжение, жив ли ты? что ты намерен делать? что наши? Экие страсти! Господи Сусе Христе! 	Ради бога, вели Смирдину прислать мне денег, или я сам явлюсь к нему несмотря на карантины. 	Знаешь ли что? я жив и здоров. 	Прощай. 3 июля.
 	Я переписал мои 5 повестей и предисловие, т. е. сочинения покойника Белкина, славного малого. Что прикажешь с ними делать? печатать ли нам самим или сторговаться со Смирдиным? R. S. V. P. (61) 	Жена моя кланяется твоей, и желает вам здравия.

 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Александровичу Плетневу. В С. Петербург, в Екатерининский институт.
 625. П. А. Вяземскому. 3 июля 1831 г. Царское Село.
 	Получил я письмо твое (вероятно от Федосея Сидоровича, по крайней мере на печате вырезан крест и якорь и надпись бог моя надежда). Ты требуешь назад свою мебель. Эх, милый! Трудно в Царском селе мне будет найти новую. Нечего делать, возьми себе назад. Только мне жаль будет тебе оставить ее за ту же цену. Ей богу, Ваше сиятельство, больше стоит. Она мне досталась по оказии и по знакомству; право не грех прибавить рублей сто. По газетам видел я, что Тургенев к тебе отправился в Москву; не приедешь ли с ним назад? это было бы славно. Мы бы что-нибудь и затеяли в роде альманаха, и Тургенева порастрепали бы. Об Адольфе твоем не имею ника"ко"го известия; Плетнев отделен от меня холерою, ничего не пишет. Ждал я сюда Ж."уковского", но двор уже не едет в Царское село, потому что холера показалась в Пулкове. В П."етер"Б."урге" народ неспокоен; слухи об отраве так распространились, что даже люди порядочные повторяют эти нелепости от чистого сердца. Двух лекарей народ убил. Царь унял возмущение, но не все еще тихо. Из армии известия не имеем. Вот тебе все что знаю. О литературе не спрашивай: я не получаю ни единого журнала, кроме С. Пет."ер"б."ургских" Ведомостей, и тех не читаю. Рославлева прочел и очень желаю знать, каким образом ты бранишь его. Разговоров о Борисе не слыхал и не видал; я в чужие разговоры не вмешиваюсь. Не пишу покаместь ничего, ожидаю осени. Элиза приготовляется к смерти мученической, и уже написала мне трогательное прощание. Ты что? Вышел ли Фон-Визин из ценсуры и поступил ли в печать. К стати о цензуре: Щеглов умер: не нашего полку, чужого. - Отец мой горюет у меня в соседстве, в Павловском; вообще довольно скучно. 	 3 июля.
 	Кланяюсь всем Твоим, в том числе и Тургеневу, коли он уж у Вас.
 Адрес: М. г. князю Петру Андреевичу Вяземскому. В Москве в Чернышевском переулке в собственном доме.
 626. П. Я. Чаадаеву. 6 июля 1831 г. Царское Село.
 	Mon ami, je vous parlerai la langue de l'Europe, elle m'est plus familiиre que la nфtre, et nous continuerons nos conversations, commenсйеs jadis а SarskoSйlo et si souvent interrompues. 	Vous savez ce qui nous arrive; а Pйtersbourg le peuple s'est imaginй qu'on l'empoisonnait. Les gazettes s'йрuisent en semonces et en protestations, malheureusement le peuple ne sait pas lire, et les sсиnes de sang sont prкtes а se renouveler. Nous sommes cernйs а Sarsko-Sйlo et а Pavlovsky et nous n'avons aucune communication avec Pйtersbourg. Voilа pourquoi je n'ai vu ni Bloudof, ni Bellizard. Votre manuscrit est toujours chez moi; voulez-vous que je vous le renvoie? mais qu'en ferez-vous а Necropolis? laissez-le moi encore quelque temps. Je viens de le relire. Il me semble que le commencement est trop liй а des conversations antйсйdentes, а des idйеs antйrieurement dйvelopрйеs, bien claires et bien positives pour vous, mais dont le lecteur n'est pas au fait. Les premiиres pages sont donc obscures et je crois que vous feriez bien d'y substituer une simple note, ou bien d'en faire un extrait. J'йtais prкt а vous faire remarquer aussi le manque d'ordre et de мйthode de tout le morceau, mais j'ai fait rйflexion que c'est une lettre, et que le genre excuse et autorise cette nйgligence et ce laisser-aller. (62) Tout ce que vous dites de Mопse, de Rome, d'Aristote, de l'idйе du vrai Dieu, de l'Art antique, du protestantisme est admirable de force, de vйritй [et] ou d'йloquence. Tout ce qui est portrait et tableau est large, йсlatant, grandiose. Votre maniиre de concevoir l'histoire m'йtant tout а fait nouvelle, je ne puis toujours кtre de, votre avis; par exemple je ne conзоis pas votre aversion pour Marc-Aurиle, ni votre prйdilection pour David (dont j'admire les psaumes, si toutefois ils sont de lui). Je ne vois pas pourquoi la peinture forte et nапve du Polythйisme vous indignerait dans Hoмиre. Outre son мйrite pойtique, c'est encore, d'aprиs votre propre aveu, un grand monument historique. Ce que l'Illiade offre de sanguinaire, ne se retrouve-t-il pas dans la Bible? Vous voyez l'unitй Chrйtienne dans le Catholicisme, c."'est" а d."ire" dans le Pape. - N'est-elle pas dans l'idйе du Christ, qui se retrouve aussi dans le protestantisme. L'idйе premiиre fut monarchique; elle devint rйрublicaine. Je m'exprime mal, mais vous me comprendrez. Йсrivezmoi, mon ami, dussiez-vous me gronder. Il vaut mieux, dit l'Ecclйsоаste, entendre la correction de l'homme sage que les chansons de l'insensй.
 6 juillet S. S.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Петру Яковлевичу Чадаеву В Москве. На Дмитриевке в доме Решетникова.
 627. П. Я. Чаадаев - Пушкину. 7 июля 1831 г. Москва.
 	Mon cher ami, je Vous ai йсrit pour vous redemander mon manuscrit; j'attends rйроnse. Je vous avoue que j'ai hвte de le ravoir; renvoyez-le moi, je vous prie, au premier jour. J'ai lieu de croire que je puis incessament en tirer parti et lui faire voir le jour avec le reste de mes йсritures. 	N'auriez-Vous pas rезu ma lettre? Vu la grande calamitй qui nous afflige, cela ne serait pas impossible. On me dоt que Sarskoe-sйlo est intact. Je n'ai pas besoin de vous dire combien j'ai йtй heureux de l'apprendre. Pardonnez-moi, mon ami, de vous occuper de moi, au moment ощ l'ange de la mort plane si effroyablement sur la contrйе que vous habitez. Je ne l'aurais pas fait si vous habitiez Pйtersbourg мкме ; mais c'est l'assurance de la sйсuritй dont vous jouissez encore ощ vous кtes, qui m'a donnй le coeur de vous йсrire. 	Combien il me serait doux, mon ami, si а l'occasion de cette lettre vous me donniez [bien] de bien amples nouvelles de vous, et si vous continuiez de m'en donner ["нрзб."] tant que l'йрidймie durerait chez vous. Puis-je y compter? Bonjour. Je fais des voeux infinis pour votre salut, et vous embrasse bien tendrement. Ecrivez-moi. je vous prie. Votre fidиle Chadayeff.
 	7 juillet 1831.
 628. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 11 июля 1831 г. Царское Село.
 	Двор приехал, и Царское-село закипело и превратилось в столицу. Грустно мне было услышать от Ж."уковского",что тебя сюда не будет. Но так и быть: сиди себе на даче и будь здоров. Россети черноокая хотела тебе писать, беспокоясь о тебе, но Ж."уковский" отсоветовал, говоря: Он жив, чего же Вам больше? Однако она поручила-было мне переслать к тебе (63) 500 р. какой-то запоздалой пенсии. Если у тебя есть мои деньги, то заплати из них - и дай мне знать сюда, а эти 500 р. я возьму с нее. 	На днях отправил я тебе через Эслинга повести покойного Белкина, моего приятеля. Получил ли ты их? Предисловие доставлю после. Отдай их в цензуру земскую, не удельную, - да и снюхаемся с Смирдиным; я такого мнения, что эти повести могут доставить нам 10,000 - и вот каким образом
 2,00"0" экз."емпляров" по 6 р. = 12,000 - 1,00"0" за печать - 1,00"0" [за] процентов 					итого 10,000.
 	Что же твой план Сев."ерных" Цветов в пользу братьев Дельвига? Я даю в них Моцарта, и несколько мелочей. Ж."уковский" дает свою гекзаметрическую сказку. Пиши Баратынскому; он пришлет нам сокровища; он в своей деревне. - От тебя стихов не дождешься; если б ты собрался, да написал что-нибудь об Дельвиге! тото было б хорошо! Во всяком случае проза нужна; коли ты ничего не дашь, так она сядет на мель. Обозрения словесности не надобно; чорт ли в нашей словесности? придется бранить Полевого, да Булгарина. К стати ли такое аллилуия на могиле Дельвига? - Подумай обо всем этом хорошенько, да и распорядись - а издавать уже пора: т. е. приготовляться к изданию. Будьте здоровы все, Христос с Вами.
 Адрес: Мил."остивому" госуд."арю" Александру Филиповичу Смирдину в С. Петербург у Синего моста. Пр."ошу" дост."авить" Петру Александровичу Плетневу.
 629. П. А. Вяземский и А. И. Тургенев - Пушкину. 14 и 15 июля 1831 г. Остафьево.
 	"П. А. Вяземский:"
 Остафьево. 14-го июля 1831.
 	Ты так стал акуратен в переписке своей, что по неволе подозреваю тебя в боязни холеры; ты не хочешь умереть с долгами на совести. Вот и холера к чемунибудь пригодилась. Нет, батюшка государь мой Александр Сергеевич, ста рублей не придам Вам за мебли: сказать по совести, довольно будет с Вас и того, что я ни гроша не беру за прокат и что можете пользоваться ими до приезда моего. Пожалуй, придам еще и проценты, которые с Вас не возьму за деньги мною отданные Вам заимообразно. Вот видите, и я готовлюсь на всякий случай предать душу богу и холере и очищаю себя богоугодными делами. Очень [желаю з"а"] жалею за тебя, что Жуковского не будет в Царском Селе. Пожалуй, давай готовить альманах: дорожная котомка нашего маленького Гримма-пилигрима у меня в руках. Пили Гримма, да и полно! Страниц дватцать или тритцать напилим славных. Я изготовлю литтературный отчет о примечательнейших произведениях нашего книжного урожая и так и быть по поводу сему прочту и Росславлева, которого еще не читал и потому не бранил и не браню. Между тем ты собирай стихи свои и других. Напишем к Баратынскому, который удрал в Казань с Энгельгардтовским семейством. Дай повесть, одну из повестей своих; закажи другого Бетговена Одоевскому, поставим на ноги Киреевского, запоем иже-херувимы пред кликушею-Жуковским и чорт что-нибудь из него выломает. Войдешь ли в переговоры с Сомовым и будешь ли требовать его интервенции, или нонинтервенции? Только не откладывай дела в длинный ящик и приступим к работе. Составим и некрологический список за нынешний год. Матушка холера поможет и сохрани нас боже попасть самим в этот список. Между тем ты и Баратынский заготовьте статью о Дельвиге. Разговор о Годунове, сказывают, Филимонова: он Филимонами и пахнет.
 	Мой друг! не хочешь ли лимонов? 	Тьфу, что за гадость Филимонов!
 	Мой Фон-Визин еще не в ценсуре. На досуге хочу его пересмотреть и выправить. Бог знает, когда я к Вам. Пока есть и дело в Москве, да и в Петербурге дело без меня обойдется. Прости, моя душа. Продолжай бояться холеры, то есть писать ко мне. Жена моя и все наши, в том числе и Мещерские, тебе и жене твоей сердечно кланяются. Как ты ни мил и ни умен, а все жене твоей, я думаю, скучно, то есть грустно в Царском Селе. - Тургенев не спешит также к холере. Дмитриев был совсем на мази к Вам ехать и дормез только что не заложен, а уложен, но за холерою остался. Здесь кто-то был призван в суд за оскорбительные слова на счет холеры. Это не шутка, а факт. Чадаев выезжает: мне все кажется, что он немного тронулся. Мы стараемся приголубить его и ухаживаем за ним. 	Между тем сколько есть истинно прекрасного и прекрасно истинного в сочинении его религиозном. 	15-го. Юсупов сегодня умер частью от холеры, частью от удара, частью от 80 лет. Третьего дни ужинал он еще в клубе.
 	"А. И. Тургенев:"
 	В письме к Чад."аеву" о его рукописи много справедливого. Поставь на место католицизма - христианство, и все будет на месте; но в том-то и ошибка его и предтечей его: Мейстера, Бональда, Ламене, Свечиной. - На словах и в записочках я часто бесил сию превосходно мыслящую четверку тем же замечанием; но они не сдаются ни на рассуждения, ни на историю, в коей видят только Рим и церковь, а не мир и религию. Чадаев попал на ту же мысль, или лучше увлечен ими на ту же дорогу, хотя он - выслушивает и другую сторону: т. е. читает и протестантов; но находит в них или подтверждение своему взгляду на историю, или слабые доказательства, кои спешит обессилить, или устраняется от состязания когда доводы противников слишком сильны. - Это кабинетное занятие было бы спасительно и для его ментально-физического здоровья, о котором пишу к Жуковскому, - но болезнь, т. е. хандра его, имеет корень в его характере и в неудовлетворенном самолюбии, которое впрочем всем сердцем извиняю, и постигаю. Мало по малу я хочу напомнить ему, что учение христ."ово" объемлет всего человека и бесконечно, естьли, возводя мысль к небу, не делает нас и [на земле] здесь добрыми земляками и не позволяет нам уживаться с людьми в англ."ийском" Московском клобе; деликатно хочу напомнить ему, что можно и должно менее обращать на себя и на das liebe Ich внимания, менее ухаживать за собою, а более за другими, не повязывать пять галстуков в утро, менее даже и холить свои ногти и зубы и свой желудок; а избыток отдавать тем, кои и от крупиц падающих сыты и здоровы. Тогда и холеры и гемороя менее будем бояться: до нас ли? сказал один мудрец в 30 лет, за жизнь коего в Царе-граде, во время греческого восстания, страшился брат в П."етер"Бурге. Тогда и жизнь и смерть - и болезнь - и все получит смысл; но не это письмо: а l'impossible nul n'est tenu. 		 Ex-garзоn des cultes.
 630. П. В. Нащокин - Пушкину. 15 июля 1831 г. Москва.
 	Любезный Александр Сергеевич, давно я к тебе не писал, все было некогда, и теперь пишу пот гитару и пот разные анекдоты. Я на счет твой совершенно покоен зная расположение Царского Села, холеры там быть не может - живи и здравствуй с Натальей Николаевной, которой я свидетельствую свое почтение - я уверен, что ты не смотря на все ужасные перевороты, которые тебя окружают - [ты] еще никогда не был так счаслив и покоен как теперь - и для меня это не нечего; без всякой сантиментальности скажу тебе что мысль о твоем положении (64) мне много доставляет удовольствия; о себе говорить нечего, лечусь и точно такой как можно (65) без тебя мне быть, коли не развлечен какими неприятными делами - тогда очень скучно, читаю теперь 1-ый том Карамзина, гулять не хожу - сижу дома, гости те же и я к ним привык как мельник к шуму колес своей мельницы. Новостей много слышу, пересказать не одну не могу - одна новость для тебя [это] Юсупов умер. Не знаю почему а мне было его жаль - [не зн"аю"]вреда кажется он не кому не делал - ибо никто не жаловался, а про добро не знаю, - умер же умно и равнодушно как мне рассказывали. Ему предложили перед смертью за час исполнить християнский долг - на что он спросил - разве пора, и послал за свещенником; - на кануне был в клубе. Кстати Александр Сергеевич, так как ныне смерть поступает и решает жизь человеческую уже не гражданским порядком а военным судом - т.е.скоро и просто, в таком случае буде она до меня доберется, то прошу покорно по всем векселям моим взыскать деньги, копитал храни где хочешь - а проченты половину на воспитание сына если не умрет, ибо твоей кресницы уже нет, - а другую на содержание матери, - я еще не думаю - а все-таки лучше сказать прежде - и это только в таком случае когда я сам не успею распоредится, обременять же тебя я не хочу ни какой обязанностию - но зная твое доброе сердце - ты бы сам [это сделал] их не оставил, - не думай чтобы я был в мерлихлюндие, со всем нет, я очень покоен - и в доказательство расскаж у тебе [презабавный] анекдот про Лиску. - О."льге"А."ндреевне" приложили к груди пластырь. Мисосиха как горнишная потакунья, говорит за чем Вы Ол."ьга" Ан. "дреевна" прикладываете пластырь и все лечитесь? - чтоб волосы росли: - в следствие сего ответа, Лиска как она успела, ее дело, намазала пластырь, и приложила там где еще у нее голо - какова девка,- теперь только и [разговору] наказания - каков Лиски пластырь - Ай да Мисосиха! - 	С Тагоновским говорить еще рано, и прошу тебя оставить это дело на мое попечение, и самому не беспокоится, и верно я лучше его сделаю чем бы я для себя [c]делал, надо говорить когда деньги в руках - а теперь только может быть пустой разговор, не к чему не служащий. Все тебе кланяются кого только вижу. - Пробежал я где-то Разговор о Борисе Годунове Учителя с Помещиком,- очень хорошо- и кто написал ни как сего не воображает что лучше и похожее описать [разговор] разговором - суждений наших [самонадеянных (66) литераторов] безмозглых грамотеев семинаристов ни как не льзя - это совершенный слепок с натуры; думая написать на тебя злую критику - написал - отрывок - достойный поместить в роман; прочти сделай одолжение, ты по разговору узнаешь говорящих, и еслиб осталось место, я бы рассказал рост их, в чем одеты, словом сказать прекрасно - Валтер Скот совершенный. Прощай Александр Сергеевич. Пиши брат почаще, когда мне писать к тебе весело, то можешь вообразить [как] что получать гораздо веселее; Натальи Николаевне не знаю что желать - все имеет в себе и в муже. (67) Себе желать (68) только могу чтобы Вас когда-нибудь да увидеть. Прощай Добрый для меня Пушкин - не забывай меня, никого не найдешь бескарыстнее и более преданного Тебе Друга как 		 П. Нащокина. 15-го июля.
 631. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 16 июля 1831 г. Царское Село.
 	Я надоедал тебе письмами и не знал о твоем огорчении. Вчера только сказали мне о смерти нашего доброго и умного слепца. Зная твою привязанность к покойному Молчанову, живо воображаю твои чувства. Час от часу пустее свет, пустей дорога перед нами. Тяжелое время, тяжелый год. По крайней мере [радуюсь] утешаюсь, зная что ты в своем Патмосе безвреден и недостижим. Но кажется зараза теряет свою силу и в П."етер"Б."урге". Мы, уже обстрелянные в Москве и Нижним, равнодушно слышали приближающуюся перестрелку; но сколько знакомых жертв! однако ж кроме Молчанова, никого близкого к сердцу, кажется, не потеряли. У нас в Ц."арском" С."еле" все суетится, ликует, ждут разрешения царицы; ждут добрых вестей от Паскевича; ждут прекращения холеры. С моей стороны жду твоего письма; уверен, что ты и все твои здоровы, так как я всегда был уверен в жизни и здоровьи своем и своих.
 Адрес: М. г. Петру Александровичу Плетневу. В С. Петербург на Кушелевой даче у Самсониевой заставы.
 632. M. Л. Яковлев - Пушкину. 16 июля 1831 г. Петербург.
 1831 июля 16.
 	Наконец, после долгих и многих сборов, баронесса Софья Михайловна расстается на днях с Петербургом. - Царское Село оцеплено, след."овательно" она с тобою не увидится и след."овательно" проценты (125 р.), о которых я тебе прежде писал, не можешь ты ей отдать лично - а деньги ей нужны и весьма нужны. Нельзя ли тебе, друг сердечный, переслать их на мое имя: чем скорее, тем лучше. Адрес мой следующий: 	Михайлу Лукьяновичу Яковлеву. Во 2-м Отделении собственной ее величества канцелярии.
 633. M. Л. Яковлеву. 19 июля 1831 г. Царское Село.
 	Деньги мои, любезный Михайло Лукьянович, у Плетнева. Потрудись, сделай одолжение, съездить к нему, но как он человек окуратный, то возьми с собою вексель мой, и надпиши, что проценты получены. Попроси его от меня написать мне три строчки и переслать деньги, в коих я нуждаюсь. Если он сидит на даче, опасаясь холеры, и ни с кем сношений не имеет, то напиши мне об нем, здоров ли он и все ли у него здоровы. 	Кланяюсь сердечно Софьи Михайловне и очень, очень жалею, что с нею не прощусь. Дай бог ей здоровья и силы души. Если надобны будут ей деньги, попроси ее со мною не церемониться, не только на счет моего долга, но и во всяком случае. Что Сев."ерные" Цветы? с моей стороны я готов. На днях пересмотрел я у себя письма Дельвига; может быть современем это напечатаем. Нет ли у ней моих к нему писем? мы бы их соединили. Еще просьба: у Дельвига находились готовые к печати две трагедии нашего Кюхли и его же Ижорский, также и моя Баллада о Рыцаре влюбленном в Деву. Не может ли это все [она] Софья Михайловна оставить у тебя. Плетнев и я, мы бы постарались что-нибудь из этого сделать. 	Что вы делаете, друзья, и кто из наших приятелей отправился туда, отколь никто не воротится? Прости, до свидания.
 А. П. 19 июля С. Село.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Михайле Лукьяновичу Яковлеву в С. Петербург во 2-ое отделение собственной е. в. канцелярии.
 634. П. А. Плетнев - Пушкину. 19 июля 1831 г. Спасская Мыза.
 19 июля, 1831. Спасская Мыза.
 	Вчера получил я от тебя вдруг два письма. Первое из них начинается: Я надоедал тебе письмами. Это меня удивило; потому что я не получал до сих пор ни строчки. Вероятно письма твои лежат в городе, куда я слишком месяц ноги не накладывал, да и не намерен до прекращения холеры. Ты пишешь в этом же письме, что в Ц."арском" С."еле" ждут прибытия Двора. Развертываю другое письмо, адресованное на имя Смирдина: в нем уже говоришь ты, что Двор переехал. Таким образом эти два письма похожи были для меня на волшебный фонарь: явись и бысть. Ты угадал мои чувства по случаю кончины Молчанова. Он и Дельвиг были для меня необходимы, чтобы я вполне чувствовал счастие жизни. Смерть их сделала из меня какого-то автомата. Не знаю, что будет вперед, а теперь я ко всему охладел. Жду зимы, чтобы согреть близь тебя душу. Впрочем думаю, что ты скоро соскучишь мною и оставишь меня на произвол моей странной судьбы. Других надежд у меня нет. Жуковский совсем не знает меня; потому что он никогда не имел случая видеть меня близко. Вероятно придется мне закрыться и ждать другой жизни. Я так избалован Молчановым; он так понимал меня во всяком расположении духа; он так был деятелен умом для оттирания цепеневшего моего духа - что конечно никто уж не наложит на себя его обязанности. В одном ли я с ним жил месте, разро"з"нены ли мы бывали - он умел изобретать способы сливать свою душу с моею и беспрестанно доставлять мне свое общество. Все, что в отсутствии говорил он или готовился делать с другими, он совестился не передать мне этого, чтобы в наших разговорах и действиях никогда не показывалось промежутка. 	Поблагодари Россети за ее ко мне дружбу. Ее беспокойство о моей судьбе трогает меня не на шутку. Я не умею сам себе объяснить, чем я заслужил от нее столько участия; но быть за это признательным и преданным очень умею. Если бы она была мужчиной, да стариком еще, то, кажется, в ней бы я нашел для себя другого Молчанова. В ней так много человеко-прекрасного, так много предупреждающего и столько душевной делимости, что право об ней нельзя говорить просто, как о других. 500 р. получи от нее для себя, а я из твоих (когда увижусь со Смирдиным и возму от него) отдам эту пенсию. Эслинга (69) (бог знает, что это за существо! Ты воображаешь, что я знаком со всем светом) я не принимал еще у себя и о повестях никакого известия не имею. Рад буду их издать; только по возвращении в город, т. е. по прекращении холеры; а теперь я удалил от себя всякое земное помышление, и от того ни о чем не думаю и неспособен ничего делать. Северные Цветы готовь, но мне никаких поручений не делай. Живу я в такой деревне, которая не на почтовой дороге. Писем отсюда посылать не с кем, а получать еще менее можно. Итак к Баратынскому, к Языкову, Вяземскому и другим пиши сам. Мое дело будет в городе смотреть за изданием. Написать о Дельвиге желаю, но не обещаю. Все зависеть будет от случая:
 	 Минута ему повелитель.
 	Между тем об успехе твоей корреспонденции давай-таки мне знать. 	Поцелуй ручку у Натальи Николаевны. 	А я весь твой.
 635. П. А. Осипова - Пушкину. 19 июля 1831 г. Тригорское.
 	Le 19 Juillet.
 	Merci pour l'aimable lettre que je viens de recevoir, mon cher Alexandre, merci pour son contenu amical; nous esрйrons qu'Euphrosine sera heureuse, avec l'homme de son choix, qui parаоt avoir toutes les qualitйs qui consolident le bonheur domestique. Le 7 de ce mois la сйrймоnie du mariage a eu lieu, et ayant passй 3 jours а Wreff, votre lettre arriva pendant mon absence - d'ailleurs comme elle fut adressйе а Opotchka - elle y resta quelque temps de plus. Malgrй les nouvelles insйrйеs dans la Gazette Littйraire de Pйtersbourg la Cholйra n'a pas йtй а Ostroff - hors dans les cerveaux des мйdecins, et jusqu'а lundi passй Pskoff en a йtй aussi йраrgnй. - Depuis je n'ai rien entendu encore. Notre petit cercle, Dieu merci, jusqu'а prйsent a йtй conservй intact, - mais dans le district d'Ostroff, elle s'est, dit-on, manifestйе, mais il parаоt que ce n'est point а un point alarmant. - En gйnйral, il parаоt que la grande mortalitй doit кtre attribuйе au peu de savoir de traiter cette maladie, autant qu'а la rapiditй de ses progrиs sur le malade, mais non а son йрidймie. Это болезнь повальная, а не зараза. - Nous vivons tout doucement, remerciant Dieu de Sa bontй conservatrice, mais nous ne saurions кtre ni heureux, ni tranquilles pendant que nous ne serons pas sыrs que nos amis de Pйtersbourg et de Sarsko Sello et Pavlovsky sont hors des dangers. - Si votre chвteau en Espagne me plаоt? Je n'aurai pas de repos qu'il ne soit rйаlisй, si j'y trouverai la moindre possibilitй - mais si cela ne pourrait se faire, il y a au bout de mes champs, sur le bord de la grande riviиre, un petit bien, un site charmant, une maisonnette entourйе d'un beau bois de bouleaux. La terre seule sans paysans qui se vend. Ne voudriez-vous pas l'acquйrir, si les propriйtaires de Sawkino ne voudraient s'en sйраrer. - Au reste je tвсherai de faire tout mon possible. - Je vous prie de parler de moi а votre belle йроuse comme d'une personne qui vous aime bien tendrement, qui l'admire "d'"aprиs ouп-dire et qui est toute prкte а l'aimer de tout son c-ur. Que Dieu vous garde et vous conserve, c'est l'idйе dominante en ce moment dans ma tкte et mon вме.
 636. П. В. Нащокину. 21 июля 1831 г. Царское Село.
 	Бедная моя крестница! вперед не буду крестить у тебя, любезный Павел Воинович; у меня не легка рука. Воля твоя будет выполнена в точности, если вздумаешь ты отправиться вслед за Юсуповым, но это дело несбыточное; по крайней мере я никак не могу вообразить тебя покойником. Я все к тебе сбираюсь, да боюсь карантинов. Ныне никак не льзя, пускаясь в дорогу, быть уверенным во времени проезда. (70) Вместо трехдневной езды, того и гляди, что высидишь три недели в карантине; шутка! - Посылаю тебе посылку на имя Чадаева; он живет на Дмитревке против церкви. Сделай одолжение, доставь ему. У вас кажется все тихо, о холере не слыхать, бунтов нет, лекарей и полковников не убивают. Не даром царь ставил Москву в пример Петербургу! В Ц."арском" Селе также все тихо; но около такая каша, что боже упаси. Ты пишешь мне о каком"-то" критическом разговоре, которого я еще не читал. Если бы ты читал наши журналы, то увидел бы, что все, что называют у нас критикой, одинаково глупо и смешно. С моей стороны я отступился; возражать серьезно - не возможно; а паясить перед публикою не намерен. Да к тому же ни критики, ни публика не достойны дельных возражений. Нынче осенью займусь литературой, а зимою зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем. Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди попаду во временщики, и Зубков с Павловым явятся ко мне с распростертыми объятиями. Брат мой переведен в Польскую армию. Им были недовольны, за его пиянство и буянство; но это не будет иметь следствия никакого. Ты знаешь, что Вислу мы перешли, не видя неприятеля. С часу на час ожидаем важных известий и из Польши, и из Парижа; дело, кажется, обойдется без Европейской войны. Дай-то бог. Прощай, душа: не ленись и будь здоров. 21 июля.
 	P. S. Я с тобою болтаю, а о деле и забыл. Вот в чем дело: деньги мои в П."етер"Б."урге" у Плетнева или у Смирдина, оба со мною прекратили свои сношения по причине холеры. Не знаю, получу ли что мне следует к 1 августу, в таком случае перешлю тебе Горчаковскую тысячу; не то, ради господа бога, займи хоть на мое имя, и заплати в срок. Не я виноват, виновата холера, отрезавшая меня от П."етер"Б."урга", который под боком, да куда не пускают; с Догановским не худо, брат, нам пуститься в разговоры или переговоры - ибо срок моему первому векселю приближается.
 Адрес: Его высокоблагородию мил."остивому"госуд."арю" Павлу Воиновичу Нащокину. В Москве на Арбате у Спаса на Песках дом Годовиковой.
 637. П. А. Плетневу. 22 июля 1831 г. Царское Село.
 	Письмо твое от 19 крепко меня опечалило. Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает (71) только тело, другая убивает (71) душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет рости, выростет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши- старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; [а] мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри - холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы. 	Жаль мне, что ты моих писем не получал. Между ими были дельные; но не беда. Эслинг сей, которого ты не знаешь - мой внук по Лицею и кажется добрый малой - я поручил ему доставить тебе мои сказки; прочитай их ради скуки холерной, а печатать их не к спеху. Кроме 2,000 (72) за Бориса, я еще ничего не получил от Смирдина; думаю, накопилось около двух же тысяч моего жалованья; напишу ему, чтоб он их переслал ко мне по почте, (73) доставив тебе 500, Россетинских. (74) К стати скажу тебе новость (но да останется это, по многим причинам, между нами): царь взял меня в службу - но не в канцелярскую; или придворную, или военную - нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтоб я рылся там, и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал: Puisqu'il est mariй et qu'il n'est pas riche, il faut faire aller sa marmite. Ей богу, он очень со мною мил. Когда же мы, брат, увидимся? Ох уж эта холера! Мой Юсупов умер, наш Хвостов умер. Авось смерть удовольствуется сими двумя жертвами. Прощай. Кланяюсь всем твоим. Будьте здоровы. Христос с Вами.
 	22 июля.
 Адрес: Милостивому государю Александру Филиповичу Смирдину - в С. Петербург у Синяго моста дл."я" дост."авления" Петру Александровичу Плетневу.
 638. M. Л. Яковлев - Пушкину. 23 июля 1831 г. Петербург.
 	Вчера был я у Плетнева, на даче Молчанова; получил от него 125 руб. и дал ему надлежащую росписку; в тот же день отдал деньги баронессе. Она при мне сделала надпись на векселе в получении процентов вперед за полгода. - Плетнев мне сказал, что он писал к тебе в прошедший понедельник и просил тебя получить с фрейлины Россети 500 р. Ты угадал; он сидит на даче и в город не заглядывает. Все у него здоровы. Софья Михайловна премного благодарит тебя за все твои благие намерения. Она в них не сумневалась. Трагедии К."юхельбекера", твою балладу и письма отдаст мне для (75) передачи тебе. С Цветами надо перегодить. Впрочем от тебя одного зависит успех издания оных. Твои окружные грамматы будут самые действительные. - Третьего дня получил я письмо от Малиновского. Он, как ты знаешь, Изюмской дворянской предводитель; хлопочет и с дворянами и с своими собственными крестьянами. Завтра пишу ему предлинное письмо, потому что он требует больших подробностей о всех наших. До сих пор, благодаря бога, не слыхать, чтоб кто-нибудь из нас попался в когти незванной гостьи; умерли только: у Илличевского мать, а у Комовского отец. 	Вспоминает ли Наталья Николаевна о персидском пении, во время гулянья по саду, 2 июня?
 М. Я. 1831 июля 23. С. П. Б.
 639. Л. С. Пушкин - Пушкину. 24 июля 1831г. Действующая армия в Польше.
 	Je ne vous йсris que deux mots et encore est-ce pour vous importuner de nouveau par rapport а l'argent. - J'ai empruntй au Gйnйral Rayevsky 300 roubles que je vous prie de vouloir bien lui payer, а lui ou au porteur de la prйsente. Lйоn Pouchkine. 1831. Ce 24 Juillet.
 Адрес: A Monsieur Monsieur de Pouchkine а Pйtersbourg.
 640. П. А. Плетнев - Пушкину. 25 июля 1831 г. Спасская Мыза.
 25 июля, 1831.
 	В твоих утешениях все правда для ума, да сердце этому не вдруг начинает верить. Твои ко мне письма не пропадут. Если ты их адресовал в Екатерининский институт, они там пролежат у швейцара до прекращения холеры, а я после все-таки их возьму. Эслинг не бывал у меня. Деньги за Бориса (всего 10.000) употреблены следующим образом: 5.000 отдано долгу Дельвигу, 4.000 переслано к тебе в Москву (в два срока по 2.000), и 1.000 отдана баронессе за твой портрет. Кстати: где-то он? Ты угадал, что жалованья твоего накопилось 2.000. Из них я вычел 500 р., полученные тобою вместо меня от Россети, а 1500 р. препровождаю. Прошу тебя дать мне знать, когда их получишь, потому что я не сам отдаю на почту. Поступок царя в отношении к тебе восхищает меня: он тебя балует более, нежели Екатерина Державина. Поцалуй Жуковского и поклонись Россети. 	У Натальи Николаевны цалую ручку.
 641. П. А. Вяземский - Пушкину. 27 июля 1831 г. Остафьево.
 Остафьево. 27-го июля 1831.
 	Кинь это в Литтературную Газету: 	["В защиту и оправдание сво"его" "?"] 	"В конце длинной статьи, написанной в защиту и в оправдание Булгарина, критикованного Телескопом, г-н Греч говорит (Сын 0т."ечества" •): Я решился на сие не для того, чтоб оправдывать и защищать Булгарина (который в этом не имеет надобности, ибо у него в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов). - Жаль же, сказал один читатель, что Булгарин [пишет] не одним мизинцем пишет". 	А если хочешь, дай другой оборот этому. Во всяком случае на этом мизинце можно погулять и хорошенько расковырять им гузно. Что за лакеи! - 	Впрочем все обстоит у нас благополучно. Как у Вас? Скажи Жучку - Датской собаке, что я получил его письмо об"--------" и оплеванное и порадовался этим чисто-арзамаским испражнениям. Тургенев еще здесь и ажитируется в помещичьих заботах. Все наши тебе сердцем кланяются. Мой Адольф, то есть нет, мой Фон-Визин зреет лежа: примусь за него окончательно на той неделе, а что же мой Адольф? Обнимаю тебя.
 642. Ф. H. Глинка - Пушкину. 28 июля 1831 г. Тверь.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Драгоценное посещение ваше для меня сугубо-памятно. Вы утешили меня как почитателя вашего, давно желавшего вас видеть и обнять и, в то же время, вы приняли во мне участие, как человек, в котором совсем не отразился настоящий век. С добродушием, приличным старому, доброму времени, вы сами взялись похлопотать (разумеется, по возможности)об улучшении моего положения. Вот вам тетрадка! (76) Имейте великодушие ее прочесть - и вы увидите, каково было мое служение в Ол."онецкой" губернии и как я рекомендован. Теперь все, что обо мне представлено, лежит у министра. Если можно, хотя звуком вашей лиры, возбудите спящее! - Государь и мудр, и милостив, и великодушен. Нужно только предстательство. Бы увидитесь с Васильем Андреевичем; он мой благодетель, смолвьтесь с ним. Во всяком случае мне утешительно будет увидеть, что двое первых поэтов нашего времени приняли участие в моей изувеченной судьбе. - Прощайте! До радостнейшей возможности опять вас увидеть и обнять. 	С отличным почитанием и совершенной преданностию, имею честь быть, милостивый государь! вашим покор"нейшим" слугою, Федор Глинка.
 	P.S. Ваше живое, стереотипное издание - милый братец ваш, посетил меня, обедал, погостил и с богом отправился далее по тракту к Кавказу.
 1831-го (77) Июля 28-го Тверь. -
 643. П. В. Нащокину. 29 июля 1831 г. Царское Село.
 	Я просил тебя в последнем письме доставить посылку Чедаеву: посылку не приняли на почте. Я просил заплатить Горчакову остальную его тысячу. Вот сия тысяча; доставь ее с моей сердечной благодарностию моему любезному заимодавцу. 	Что ты делаешь? ожидаешь ли ты своих денег и выручишь ли ты меня из сетей Догановского? Нужно ли мне будет приехать, как, признаюсь, мне хочется, или оставаться мне в Ц."арском" С."еле", что и дешевле и спокойнее? 	У нас все, слава богу, тихо; бунты петербургские прекратились; холера также. Государь ездил в Новгород, где взбунтовались было колонии и где произошли ужасы. Его присутствие усмирило все. Государыня третьего дня родила великого князя Николая Николаевича. О Польше ничего не слышно. Прощай, до свидания.
 644. Пушкин и Н. Н. Пушкина - П. А. Осиповой. 29 июля 1831. Царское Село.
 	Votre silence commenзаit а m'inquiйter, chиre et bonne Прасковья Александровна; Votre lettre est venue me rassurer fort а propos. Je vous fйlicite encore une fois, et vous souhaite а tous et du fond de mon c-ur, prosрйritй, repos et santй. J'ai portй moi-мкме vos lettres а Pavlovsk, en mourant d'envie d'en savoir le contenu; mais ma миre йtait sortie. Vous savez l'aventure qui leur йtait arrivйе, l'escapade d'Olga, la quarantaine etc. Dieu merci, tout est maintenant fini. Mes parents ne sont plus aux arrкts - le Cholйra n'est guиre а craindre. Il va finir а Pйtersbourg. Savez-vous qu'il y a eu des troubles а Новгород dans les colonies militaires? les soldats se sont ameutйs toujours sous l'absurde prйtexte de l'empoisonnement. Les gйnйraux, les officiers et les мйdecins ont йtй tous massacrйs, avec un raffinement d'atrocitй. L'Empereur y est allй, et a apaisй l'ймеute avec un courage et un sang froid admirable. Mais il ne faut pas que le peuple s'accoutume aux ймеutes, et les ймеutes а sa prйsence. Il parаоt que tout est fini. Vous jugez de la maladie beaucoup mieux que ne l'ont fait les docteurs et le gouvernement. Болезнь повальная, а не зараза, следственно карантины лишнее; нужны одни предосторожности в пище и в одежде. Si cette vйritй йtait connue avant, nous eussions йvitй bien des maux. Maintenant on traite le Cholйra comme tout empoisonnement - avec de l'huile et du lait chaud, sans oublier les bains de vapeur. Dieu donne que vous n'ayez pas besoin d'employer cette recette а Тригорское. 	Je remets en vos mains mes intйrкts et mes projets. Je ne tiens ni а Savkino, ni а tout autre lieu; je tiens а кtre votre voisin, et propriйtaire d'un joli site. Veuillez me faire savoir le prix de telle propriйtй ou de telle autre. Les circonstances а ce qui parаоt vont me retenir а Pйtersbourg plus longtemps que je n'eus voulu, mais cela ne change rien а mon projet et mes esрйrances. 	Agrйеz l'hommage de mon dйvouement et de ma parfaite considйration. Je salue toute la famille.
 29 juillet. Sarsko-Sйlo.
 	"H. H. Пушкина:" 	Permettez-moi, Madame, de vous remercier pour toutes les choses aimables que vous me dites dans votre lettre а mon mari; je me recommande d'avance а votre amitiй et а celle de M-lles vos filles. Agrйеz, Madame, l'expression de mon respect. Natalie Pouchkine.
 Адрес: Ее высокородию M. г. Парасковье Александровне Осиповой. В Опочке в селе Тригорском.
 645. Ф. Ф. Вигель - Пушкину. Июнь - июль 1831 г. Петербург.
 	J'ai mille choses а vous dire, mais comme vingt deux verstes nous sйраrent, je suis (78) rйduit а vous йсrire dix mots. Le projet d'un journal politique et littйraire est charmant, je m'en occupe beaucoup: j'ai cherchй et je crois avoir trouvй pour son exйсution une route а la fois sыre et noble. Vous connaissez M."onsieur" Ouvaroff, jadis Arzamacide : а ce qu'il me parаоt il me veut du bien quoiqu'il ne soit pas tout а fait bien avec mon patron, mais en revanche il est trиs bien avec le Gйn."йral" Benckendorf; votre projet lui a йtй communiquй, il l'approuve, il y applaudit, il en est enchantй et en parlera au Gйnйral quand vous voudrez. Je vous le rйриte, vous connaissez M."onsieur" Ouvaroff: vous devez donc savoir que c'est un homme de cour, aigri par des nonsucсиs, mais qui ne poussera jamais la rancune jusqu'а refuser une place importante qui lui aurait йtй offerte, c'est un homme d'esprit blasй sur les jouissances que l'esprit procure, mais toujours prкt а rentrer dans la carriиre littйraire et savante; en dernier analyse, c'est un bon enfant, mais un enfant vaniteux, qui se dйрite, qui s'impatiente de n'кtre pas parvenu au degrй de considйration et de pouvoir qu'il ambitionnait par deux routes qu'il a sucsessivement essaуйеs; il en a pris une troisiиме, celle des richesses, et il a rencontrй encore plus d'obstacles. Je le crois converti, au moins je le trouve bien plus aimable que je ne l'ai connu autrefois. Tout le mal vient d'avoir suivi d'abord le chemin de la gloire, ensuite celui des honneurs, d'avoir pris l'un pour l'autre et de les avoir confondus. C'est une erreur, mais ses anciens amis ont йtй aussi trop exigeants, j'oserai dire injustes envers lui; ils lui ont supposй, je ne sais trop pourquoi, une fermetй stопque, une вме romaine, et quand ils ont vu qu'ils s'йtaient tromрйs, ils Si sont йloignйs de lui comme d'un transfuge, comme d'un parjure. Malgrй tout mon respect, toute ma dйfйrence pour eux, je ne le trouve pas si coupable ; l'estime, la bonne volontй
 que je lui montre, me paraissent paуйs de la мкме monnaie. L'idйе de votre projet a йtй saisie par lui avec une ardeur, je dirai мкме, une grвсе enfantine. Il promet, il jure de cooрйrer а l'exйсution; du moment qu'il vous connаоt dans les bons principes, il est prкt d'adorer votre talent, qu'il ne faisait qu'admirer jusqu'ici. Dans son impatience, il voudrait vous voir Membre honoraire de son Acadймie des sciences; le premier fauteuil Acadймique vacant chez Schischkoff doit vous кtre destinй, vous кtre rйservй: pоиte, vous n'avez pas besoin de servir, mais pourquoi ne seriez"-vous" pas de la Cour? Si une couronne de lauriers orne front du fils d'Apollon, pourquoi une clef ne dйсоrerаоt-elle pas le derriиre du descendant d'une race antique et noble? Enfin, ce ne sont que projets de bonheur et de gloire pour celui qui ne se contente pas d'illustrer son pays, mais veut aussi le servir de sa plume. 	Enfin, vous voyez qu'il ne tient qu'а vous d'avoir des partisans bien chauds et bien zйlйs. - Il dйsire beaucoup que vous veniez le voir, mais pour кtre plus sыr, que vous lui йсriviez pour lui demander une entrevue et marquer l'heure et le jour, vous aurez une rйроnse prompte et satisfaisante. Dans votre billet vous pourrez me citer, mais ne rien dire du contenu de celui que je vous йсris. Il devait кtre en dix mots, comme je l'ai dit au commencement, mais il parаоt que je suis de ces gens, qui ont besoin de deux heures pour les dire et trois pages pour les йсrire.Adieu, au revoir. Et а quand ce revoir? Wiegel.
 646. H. M. Коншину. Июнь - июль 1831 г. Царское Село.
 	Собака нашлась благодаря Вашим приказаниям. Жена сердечно вас благодарит, но собачник поставил меня в затруднительное положение. Я давал ему за труды 10 рублей, он не взял, говоря: мало, по мне и он и собака того не стоят, но жена моя другого мнения. Здоровы ли и скоро ль увидимся? 	 А. П.
 Адрес: Николаю Михайловичу Коншину.
 647. H. M. Коншину. Конец июня - июль 1831 г. Царское Село.
 	Вот все • находящиеся еще у меня. Сердечно благодарю за доставление известий, хотя и нерадостных. Нет ли у вас Лит."ературной" Газ."еты"? Здоровы ли вы и Авд."отья" Яковл."евна"? До свидания. 	 А. П.
 648. В. А. Жуковский - Пушкину. Вторая половина июля 1831г. Царское Село.
 	Возвращаю тебе твои прелестные пакости. Всем очень доволен. Напрасно сердишься на Чуму: она едва ли не лучше Каменного Гостя. На Моцарта и Скупого сделаю некоторые замечания. Кажется и то и другое еще можно усилить. - Пришли Онегина, Сказку октавами, мелочи и прозаические сказки все, читанные и нечитанные. Завтра все возвращу.
 		Ж.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 649. M. П. Погодину. Конец июля 1831 г. Царское Село.
 	Любезный и почтенный, не имею времени отвечать Вам на ваше письмо. Уведомляю Вас только, что поручение Ваше, косательно Статистики Петра I, исполнено; Ж."уковский" получил экз."емпляры" для великого князя и для себя; [с В"..."] экземпляром, следующим в."еликому" к."нязю" Константину, расположил он иначе. Ж."уковский" представит его императрице. Напишите, сделайте милость, официальную записку его превосх."одительству" Ивану Павловичу Шамбо (секретарю ее величества) [т"ак" "?"] "Осмеливаюсь повергнуть к ногам ее величества такуюто замечательную книгу"* и проч. У г."енерала" Бенкендорфа был я для Вас же, но не застал его дома; он в Ц."арском" С."еле" остается, следств."енно" на днях буду с ним толковать. Покаместь обнимаю Вас. - 	 А. П. * и доставьте (79) письмо мне.
 650. П. В. Нащокину. 3 августа 1831 г. Царское Село.
 	Отец и благодетель! На днях послал я к тебе Горчаковскую 1,000; отпиши, батюшка Павел Воинович, получил ли все исправно, да еще покорнейшая просьба: узнай от Короткого, сколько должен я в Ломб."ард" процентов за 40,000 займа? и когда срок к уплате? Пошел ли в дело Дороховский вексель и здоров ли КорнилионПинский? Здоров ли ты, душа моя, каково поживаешь, и что твои? Что ж не присылаешь ты Есауловского романса, (80) исправленного во втором издании? Мы бы его в моду пустили между фрейленами. Все здесь обстоит благополучно. Жена тебе кланяется. (И цалует. Зам."ечание" Нат."альи" Ник."олаевны.") Портрета не присылает, за неимением живописца. За сим прощения просим. 	3 августа.
 	P. S. Да растолкуй мне, сделай милость, каким образом платят в Ломбард. Самому ли мне приехать? Доверенность ли кому прислать? или по почте отослать деньги? -
 651. П. А. Вяземскому. 3 августа 1831 г. Царское Село.
 3 августа.
 	Литературная Газета что-то замолкла; конечно Сомов болен, или подпиской недоволен. Твое замечание о Мизинце Булгарина не пропадет; обещаюсь тебя насмешить; но нам покаместь не до смеха: ты верно слышал о возмущениях Новогородских и Старой Руси. Ужасы. Более ста человек генералов, полковников и офицеров перерезаны в Новг."ородских" поселен"иях" (81) со всеми утончениями злобы. Бунтовщики их секли, били по щекам, издевались над ними, разграбили дома, износильничали жен; 15 лекарей убито; спасся один при помощи больных, лежащих в лазарете; убив всех своих начальников, бунтовщики выбрали себе других - из инженеров и комуникационных. Государь приехал к ним вслед за Орловым. Он действовал смело, даже дерзко; разругав убийц, он объявил прямо, что не может их простить, и требовал выдачи зачинщиков. Они обещались и смирились. Но бунт Старо-Русской еще не прекращен. Военные чиновники не смеют еще показаться на улице. Там четверили одного генерала, зарывали живых, и проч. Действовали мужики, которым полки выдали своих начальников. - Плохо, Ваше сиятельство. Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачей комедии нашей литературы. Кажется, дело польское кончается; я все еще боюсь: генеральная баталия, как говорил Петр I, дело зело опасное. А если мы и осадим Варшаву (что требует большого числа войск), то Европа будет иметь время вмешаться не в ее дело. Впроччем Франция одна не сунется; Англии не [на что] для чего с нами ссориться, так авось ли выкарабкаемся. 	В Сарском селе покаместь нет ни бунтов, ни холеры; русские журналы до нас не доходят, иностранные получаем, и жизнь у нас очень сносная. У Жуковского зубы болят, он бранится с Россети; она выгоняет его из своей комнаты, а он пишет ей Арзамасские извинения гекзаметрами.
 - - чем умолю вас, о царь мой небесный - - - - - прикажете ль? кожу, Дам содрать с моего благородного тела вам на колоши, - - прикажете ль? уши Дам обрезать себе для хлопошек и проч.
 	Перешлю тебе это чисто Арзамасское произведение. 	Благодарю А."лександра" Ив."ановича" за его религиозно-философическую приписку. Не понимаю, за что Чедаев с братией нападает на реформацию, c."'est" а d."ire" un fait de l'esprit Chrйtien. Ce que le Christ'anisme y perdit en unitй il le regagna, [par [cet] ce fait], en popularitй. Греческая церковь - дело другое: она остановилась и отделилась от общего стремления христианского духа. Радуюсь, что Чедаев опять явился в обществе. Скажи ему, что его рукопись я пытался-было переслать к нему, но на почте посылок еще не принимают, извини меня перед ним. Кланяюсь всем Вашим, и желаю Вам здравия и спокойствия. Сарское Село.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому в Москву в Чернышевском переулке в собств. доме.
 652. П. А. Плетневу. 3 августа 1831 г. Царское Село.
 	Получил я, любезный Плетнев, и письмо и 1500. Ты умно делаешь, что сидишь смирно в своей норе, и носу не показываешь в проклятом некогда мною П."етер"Б"ур"ге. Не холера опасна, опасно опасение, моральное состояние, уныние, долженствующее овладеть мыслящим существом в нынешних (82) страшных обстоятельствах. Холера через неделю вероятно прекратится; но С."арское" село будет еще долго окружено карантинами; и так свидание наше еще далеко. Что же Цветы? ей богу не знаю, что мне делать. Яковлев пишет, что покаместь нельзя за (83) них приняться. Почему же? разве типографии остановились? разве нет бумаги? Разве Сомов болен или отказывается от издания? К стати: что сделалось с Лит."ературною" Газетою? Она неисправнее Меркурия. К стати: не умер ли БестужевРюмин? говорят, холера уносит пьяниц. С душевным прискорбием узнал я, что Хвостов жив. [Он] Посреди стольких гробов, стольких ранних или бесценных жертв. Хвостов торчит каким-то кукишем похабным. Перечитывал я на днях письма Дельвига; в одном из них пишет он мне о смерти Д. Веневитинова. "Я в тот же день встретил Хвостова, говорит он, и чуть не разругал его: зачем он жив?" - Бедный наш Дельвиг! Хвостов и его пережил. Вспомни мое пророческое слово: Хвостов и меня переживет. Но в таком случае, именем нашей дружбы, заклинаю тебя, его зарезать - хоть эпиграммой. Прощай, будьте здоровы. Сказки мои возвратились ко мне, не достигнув до тебя.
 3 авг.
 	Россети вижу часто; она очень тебя любит и часто мы говорим о тебе. Она гласно сговорена. Государь уж ее поздравил.
 Адрес: М. г. Петру Александровичу Плетневу в Петербург в Екатерининской институт.
 653. M. П. Погодин - Пушкину. 10 августа 1831 г. Москва.
 	Благодарю, сердечно благодарю любезнейшего Александра Сергеевича за его хлопоты. - Мне очень совестно. - Вот письмо к г. Шамбо. - Но прилично ли представлять Статистику государыне. - На что ей? - Впрочем буди по вашему. -
 			----
 	Петра я кончил, а вы не вставили об нем ни слова. Я почел это неблагоприятным знамением. - Теперь он позабыт мною совершенно, совершенно, как будто б и не бывал в голове. - Что я набредил тогда вам в своей горячке! Сам не помню.
 			----
 	Примите к сведению, что Б."енкендорф" писал к цензору, еще весною, после многих похвал: "нет никакого препятствия выпустить ее, Марфу, (84) в свет; но лучше остановиться, до окончания нын."ешних" смутных обстоятельств". - След."ственно" с ним и говорить нужно ли? - Лишь будет поспокойнее, я имею сугубое право выдать ее. -
 			----
 	Как же я теперь спокоен и доволен, и счастлив в деревне. - Часов двенадцать за историею, и к ночи ворох! - Теперь сижу за Гиббоном. - Познакомясь с последними римлянами, примусь за франц."узов" чрез Сисмонди, Гизо etc., потом поверю их летописями, и чрез год надеюсь отхватать франц."узскую" истор"ию", как первую между новыми, потом Англию, Испанию тоже, а потом и представлю вам исторические размышления о евр."опейской" ист."ории". (85) Вот мое дело.Все прочее - hors d'-uvre! -
 			----
 	А что ваш план издавать период."ическое"? Предупредите, чтоб я наготовил вам всякой всячины. -
 	Благодарю Вас паки и паки! 					 Ваш М. П. 1831. Авг. 10.
 654. П. А. Вяземскому. 14 августа 1831 г. Царское Село.
 Любезный Вяземский, поэт и ка"ме"ргер..... (Василья Львовича узнал ли ты манер? Так некогда письмо он начал к камергеру, Украшенну ключем за Верность и за Веру) Так солнце и на нас взглянуло из-за туч! На заднице твоей сияет тот же ключ. Ура! хвала и честь поэту-камергеру - Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.
 	Услыша о сем радостном для Арзамаса событии, мы, Царскосельские Арзамасцы, положили созвать торжественное собрание. Все присутствующие члены собрались немедленно, в числе двух. Председателем по жребию избран г-н Жуковский, секретарем я, сверчь. Протокол заседания будет немедленно доставлен Вашему Арзамаскому и Камергерскому превосходительству (такожде и сиятельству). Спрашивали члены: За чем Асмодей не является ни в одном периодическом издании? Секретарь ответствовал единогласно: Он статьи свои отсылает в Комерческую Газету без имени. Спрашивали члены: Давно ли Асмодей занимается Комерческой? выигрывает ли он в комерческую? Председатель ответствовал единогласно же: В Комерческую выиграл он ключ, и теперь Асмодей перейдет к Банку. 	Оставя Арзамасскую политику, скажу тебе, что наши дела польские идут, слава богу: Варшава окружена, Крженецкий сменен нетерпеливыми патриотами. Дембинский, не взначай явившийся в Варшаву из Литвы, выбран в главнокомандующие. Кржнецкого обвиняли мятежники в бездействии. Следственно они хотят сражения; следственно они будут разбиты, следственно интервенция Франции опоздает, следственно граф Паскевич удивительно счастлив. Король Голландский погорячился, но кажется он принужден будет отложить попечение о Белгии: Пруссии не до него. Если заварится общая, европейская война, то право буду сожалеть о своей женитьбе, разве жену возму в торока. У Ж."уковского" понос поэтический хотя и прекратился, однакож он все еще "-------------" гекзаметрами. Ждем тебя. Право надобно нам начать журнал, да какой? Quarte"r"ley. В 3 месяца книжку, нет, книжищу выдадим, с помощью божией и Лизы голенькой. К стати: Лиза написала было мне письмо в роде духовной: croyez а la tendresse de celle qui vous aimera мкме au delа du tombeau и проч., да и замолкла; я спокойно себе думаю, что она умерла. Что же узнаю? Элиза влюбилась в вояжера Моrnау да с ним кокетничает! Каково? O femme, femmel crйаture faible et dйсеvante.... Прощай, камергер, кланяюсь тебе и твоим от всего сердца.
 14 авг.
 Адрес: Князю Петру Андреевичу Вяземскому в Москве в Чернышевском переулке в собственн. доме.
 655. П. И. Миллеру. Первая половина августа 1831 г. Царское Село.
 	Сердечно благодарю вас за книги и за любезное письмо ваше. Когда же исполните вы другое свое обещание - побывать у меня? Внук очень тем обяжет ему сердцем преданного деда.
 	 А. П.
 656. В. А. Жуковский - Пушкину. Первая половина августа 1831 г. Царское Село.
 	Сей час государь присылал у меня просить твоих стихов; у меня их не случилось. Но он велел просить у твоей жены экземпляра. Нехудо, когда и для государя и для императрицы перепишешь по экземпляру и скорее им доставишь экземпляр. 				 Ж.
 657. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 15 августа 1831 г. Царское Село.
 	Посылаю тебе с Гоголем сказки моего друга Ив. П. Белкина; отдай их в простую ценсуру, да и приступим к изданию. Предисловие пришлю после. Правила, коими будем руководствоваться при издании, следующие: 	1) Как можно более оставлять белых мест, и как можно шире расставлять строки. 	2) На странице помещать не более 18-ти строк. 	3) Имена печатать полные, напр. Иван Иванович Иванов, а не И. Ив. Ив-ъ. То же и об городах и деревнях. 	4) Числа (86) (кроме годов) печатать буквами. 	5) В сказке Смотритель назвать гусара Минским, и сим именем заменить везде ***. 	6) Смирдину шепнуть мое имя, с тем, чтоб он перешепнул покупателям. 	7) С почтеннейшей публики брать по 7-ми рублей, вместо 10-ти - ибо нынче времена тяжелые, рекрутский набор и карантины. (87) 	Думаю, что публика будет беспрекословно платить сей умеренный оброк и не принудит меня употреблять строгие меры. 	Главное: будем живы и здоровы... Прощай, мой ангел. 	P. S. Эпиграфы печатать перед самым (88) началом сказки, а [н"азвания"]заглавия сказок на особенном листе (ради ширины) ".................................................................." ".................................................................." (89) К стати об эпиграфах. К Выстрелу надобно будет приискать другой, именно в Романе в семи письмах А. Бестужева в Пол."ярной" Звезде: У меня оставался один выстрел, я поклялся etc. Справься, душа моя.
 658. Н. В. Гоголь - Пушкину. 16 августа 1831 г. Петербург.
 16 авгу. Спб.
 	Приношу повинную голову, что не устоял в своем обещании по странному случаю. Я никак не мог думать, чтобы была другая дорога не мимо вашего дома в Петербург. И преспокойно ехал в намерении остановиться возле вас; но вышло иначе. Я спохватился уже поздно. А сопутницы мои, спешившиеся к карантину для свидания с мужьями, никаким образом не захотели склониться на мою прозьбу и потерять несколько минут. Если же посылка ваша может немножко обождать, то вы можете отдать Васильчиковой, которой я сказал (она думает ехать в среду) заслать за нею к вам, и тогда она будет доставленна в мои руки. Я только что приехал в город и никого еще не видал. Здесь я узнал большую глупость моего кореспондента. Он, получивши на имя мое деньги и знавши, что я непременно буду к 15 числу, послал их таки ко мне на имя ваше в Царско Село вместе с письмом, и вам теперь, и мне новое затруднение. Но вы снисходительны в великодушны. Может быть, и ругнете меня лихим словом; но где гнев, там и милость. Письмо с деньгами вы можете также отдать для отправки ко мне Васильчиковой. Теперь ничего не пишу к вам, потому что собираюсь дня через три писать снова. Адресуйте ко мне в (90) Институт Патриотическ."ого" Общества на Васильевском Острову. -
 		Ваш Гоголь.
 659. В. П. Горчаков и П. В. Нащокин - Пушкину. 18 августа 1831 г. Москва.
 	"В. П. Горчаков:"
 	От Павла Войновича деньги две тысячи все с полна получил - спасибо за точность. Будь здоров и не забывай преданного Горчакова.
 	"П. В. Нащокин:"
 	Все исправно - теперь у нас идут переговоры с Таконовским. До получения моих денег - нашел я приятеля, который мне даст сколько потребуется на твою сдельку - следственно к будущей почте я думаю все кончить и прислать все твои векселя, - Горчакова вексель я не получил ибо он живет в деревне - приезжал два раза, и не привозил его. У Короткого, я еще не спрашивал про ломбарт. Я его не видал - тоже к будущей почте; Корниол Пиньский здоров. Я его на улице в стретел; зачем тебе его; я существую по не многу; Есаулова нет в Москве - и романса то же, получил место за 4 тыс. рубл. - Я очень рад. Он в Ярославле, и еще ко мне не писал. Натальи Николаевне мое нижайшее почтение, про нее и про тебя сказок в Москве много. За поцалуй, чувствительно благодарю - я его получил в темя и отразил мысленно в ручку. Послал ли ты Чедаеву посыльку, я его всякой день вижу но не как не решилься подайти, я об нем такого высокого мнения, что не знаю как спросить или чем начать разговор. Он ныне пустилься в люди всякой день в клобе где и я по затянулься по милости твоей ибо там происходит моя дипломатика касательно твоего дела с Тагоновским, мне хочется выторговать три или две тыся."чи". Прощай покуда, от того мало пишу что много надо писать - теперь же некогда, оставляю до будущей почты. Прощай дражайший друг. 			 П. Нащокин.
 18-го августа. 1831 года.
 Адрес (рукой П. В. Нащокина): Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину в Царском Селе в доме Китаева.
 660. H. В. Гоголь - Пушкину. 21 августа 1831 г. Петербург.
 СПб. Августа 21.
 	Насилу теперь только управился я с своими делами и получил маленькую оседлость в Петербурге. Но и теперь еще половиною, что я половиною? целыми тремя четвертями нахожусь в Павловске и Царском Селе. В Петербурге скучно до нестерпимости. Холера всех поразгоняла во все стороны, и знакомым нужен целый месяц антракта, чтобы встретиться между собою. У Плетнева я был, отдал ему в исправности ваши посылку и письмо. Любопытнее всего было мое свидание с типографией. Только что я просунулся в двери, наборщики, завидя меня, давай каждый фиркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке. (91) Это меня несколько удивило; я к фактору, и он после некоторых ловких уклонений наконец сказал, что: Штучки, которые изволили прислать из Павловска для печатания, оченно до чрезвычайности забавны и наборщикам принесли большую забаву. Из этого я заключил, что я писатель совершенно во вкусе черни. Кстати о черни, знаете ли, что вряд ли кто умеет лучше с нею изъясняться, как наш общий друг Александр Анфимович Орлов. В предисловии к новому своему роману: Церемониал погребения Ивана Выжигина, сына Ваньки Каина, он говорит, обращаясь к читателям: "Много, премного у меня романов в голове" (его собственные слова), "только все они сидят еще в голове; да такие бойкие ребятишки эти романы. Так и прыгают из головы. Но нет, не пущу до время, а после извольте, полдюжинами буду поставлять. Извольте! Извольте! Ох вы, мои други сердечные! Народец православный!" Последнее обращение так и задевает за сердце русской народ. Это совершенно в его духе, и здесь-то не шутя решительный перевес Александр."а" Анф."имовича" над Фадеем Бенедик."товичем". Другой приятель наш Бестужев-Рюмин здравствует и недавно еще сказал в своей газете: "Должно признаться, что Север."ный" Меркурий побойче таки иных Литератур."ных" Прибавлений". Как-то теперь должен беситься Воейков, а он, я думаю, воображал, что бойче Литер."атурных" Прибавлений нет ничего на свете. Еще о черни. Знаете ли, как бы хорошо написать эстети ческий разбор двух романов, положим: (92) Петра Ивановича Выжигина и Сокол был бы сокол, да курица съела. Начать таким образом, как теперь начинают у нас в журналах: Наконец, кажется, приспело то время, когда романтизм решительно восторжествовал над классицизмом и старые поборники франц."узского" корана на ходульных ножках (что-нибудь в роде Надеждина) убрались к чорту. В Англии Байрон, во Франции необъятный великостью своею Виктор Гюго, Дюканж и другие, в каком-нибудь проявлении объективной жизни воспроизвели новый мир ее нераздельноиндивидуальных явлений. Россия, мудрости правления которой дивятся все образованные народы Европы, и проч. и проч., не могла оставаться также в одном положении. Вскоре возникли и у ней два представителя ее преображенного величия. Читатели догадаются, что я говорю о гг. Булгарине и Орлове. На одном из них, т. е. на Булгарине, означенно направление чисто Байронское (ведь это мысль не дурна сравнить Булгарина с Байроном): та же гордость, та же буря сильных непокорных (93) страстей, резко означившая огненный и вместе мрачный характер британского поэта, видны и на нашем соотечественнике; то же самоотвержение, презрение всего низкого и подлого принадлежат им обоим. Самая даже жизнь Булгарина есть больше ничего, как повторение жизни Байрона. В самих даже портретах их заметно необыкновенное сходство. На счет Алекс."андра" Анфим."овича" можно опровергать мнение Феофилакта Косичкина, говорить, что скорее Орлов более философ, [не"жели"] что Булгарин весь (94) поэт. Тут недурно взять героев романа Булгарина: Наполеона и Петра Ивановича, и рассматривать их обоих, как чистое создание самого поэта; натурально, что здесь нужно вооружиться очками строгого рецензента и приводить места, каких (само по себе разумеется) не бывало в романе. [Почему] Нехудо присовокуплять: Почему вы, г. Булгарин, заставили Петра Ивановича открыться в любви так рано такой-то, или почему не продолжили разговора Петра Ивановича с Наполеоном, или зачем в самом месте разв язки впутали поляка (можно придумать ему и фамилию даже). Все это для того, чтобы читатели видели совершенное беспристрастие критика. Но самое главное, нужно соглашаться с жалобами журналистов ваших, что действительно литературу нашу раздирает дух партий ужасным образом, и оттого никак нельзя подслушать справедливого суждения. Все мнения разделенны на две стороны: одни на стороне Булгарина, а другие на стороне Орлова, и что они, между тем как их приверженцы нападают с таким ожесточением друг на друга, совершенно не знают между собою никакой вражды и внутренно, подобно всем великим гениям, уважают друг друга - 	У нас бывают дожди и необыкновенно сильные ветры; вчерашнюю ночь даже было наводнение. Дворы домов по Мещанской, по Екатеринескому каналу и еще кое-где, а также и много магазинов были наполненны водою. Я живу на третьем этаже и не боюсь наводнений; а кстати квартира моя в 2 Адмиральте."йской" части, в Офицерской улице, выходящей на Вознесенской проспект, в доме Брунста. - 	Прощайте. Да сохранит вас бог вместе с Надеждою Николаевною от всего недоброго и пошлет здравие на веки. А также да будет его благословение и над Жуковским.
 	 Ваш Гоголь.
 661. П. А. Осипова - Пушкину и Н. Н. Пушкиной. 21 августа 1831 г. Тригорское.
 	Le 21 d'Aоыt. 1831.
 	La Cholйra chez nous aux environs de Trigorsk n'a d'autre inconvйnient que de retarder la marche de la poste; et c'est а cela je pense qu'il faut attribuer l'arrivйе si lente de votre lettre du 29 de Juillet, mon cher Alexandre, c'est le 11 d'Aоыt que je l'ai rезue, et comme ma santй tout ce temps-ci n'est pas des meilleures je n'ai pas pu vous rйроndre plus tфt. Et puis M-r l'Archevкque, M-r Peschouroff, sont venus me voir, et puis il fallait aller chez Boris et Euphrosine, et puis mille petits riens m'emрксhaient de vous йсrire - jusqu'а aujourd'hui. - Je vous remercie pour la confiance que vous avez en moi, mais plus elle est grande plus je serai obligйе de m'en rendre digne - et ma conscience ne me donnera pas de repos. C'est pourquoi au risque de vous ennuyer je vous demande, mon jeune ami, quelle somme vous кtes disposй (95) d'employer pour l'acquisition de ce que vous appelez une chaumiиre - je pense, pas plus de 4 ou 5 mille. - Les habitants de Sovkino ont 42 arpents de terrain divisй entre trois propriйtaires. Deux entre ceux-ci sont dйjа presque d'accord pour la vente, mais le plus vieux ne se dйсide point - et pour cette raison demande un prix fou. Mais si vous me dites ce que vous voulez employer pour une acquisition - nous avons un moyen de concilier les dйsirs dn vieillard, et les nфtres. Car que ferez-vous d'une terre qui vous йloignerait de Michailovsk? - (et j'ose d'aprиs votre aimable expression) de Trigorsk, qui а prйsent n'a de charme pour moi que par l'espoir de votre voisinage. - C'est pourquoi jusqu'а ce que je perdrai tout espoir, je tiendrai pour Sawkino. - Nous avons appris, hйlas! les troubles des Colonies Militaires. Vous avez raison, en parlant de ce qu'il ne faut pas. - Mais aussi longtemps que le brave Nicolas se tiendra de la mode du gouvernement militaire, cela n'ira que de pire en mal - apparemment qu'il n'a pas lu avec attention, ou point du tout, l'Histoire du Bas-Empire, par Sйgur. (Maint autres qui ont йсrit sur les causes des chutes
 des Empires. ) - Que pense-t-on de cette sotte guerre de la Pologne chez vous. Quand aura-t-elle une fin. - Je m'oublie au plaisir de causer avec vous, mon aimable fils de mon c-ur. Car si mon papier eusse l'йtendue du ciel et l'eau de mon encre fournie par la mer, j'aurai toujours encore une idйе pour vous exprimer mon amitiй, et pourtant deux mots le diront aussi bien: aimez-moi le quart de ce que je vous aime et cela me suffira. Annette et Alexandrine vous saluent.
 	 Prasicovie Ossipoff.
 	Mille choses а vos parents de ma part.
 "H. H. Пушкиной:" 	En vйritй, Madame, les trois lignes que vous m'avez adressйеs dans la lettre que je viens de recevoir de votre йроux, m'ont fait plus de plaisir qu'en d'autre temps trois pages, et je vous en remercie de tout mon c-ur. Je me fйlicite de l'esрйrance de pouvoir vous voir un jour, car je suis toute prкte а vous admirer et а (96) vous aimer comme le font tous ceux qui ont la satisfaction de vous connаоtre. Vous rendez heureux des personnes que j'aime, voici dйjа un droit а ma reconnaissance. Je vous prie de croire aux sentiments trиs affectueux de votre trиs humble servante 				 Praskovie Ossipoff.
 	Si ma chиre Olga est au milieu de vous, veuillez bien lui dire mille choses agrйаbles de ma part.
 662. П. А. Вяземский - Пушкину. 24 августа 1831 г. Остафьево.
 Остафьево. 24-го августа 1831.
 	Спасибо, большое спасибо за Арзамаскую грамату. Крыло вдохновения, старины и Арзамаского гуся повеяло над тобою и потрепало мою задницу. Это приятное щекотание отозвалось в моем сердце и таким образом ты меня потешил со всех сторон. И здесь твое послание было прочтено в полном присутствии: вчера обедал у нас Дмитриев. Он что-то вянет духом (не прочти воняет), и я начинаю бояться за него. Жаль, что тебя здесь нет: я угостил бы тебя перепискою знакомого тебе Авраама с Игнатием Петровым, по поводу отпускной его. Письма подсыпаны эпиграммами против господ Ворожейкиных и желчно-элегийскими выходками, что всем известно, что после брата не осталось ему ни булавки. И все это написано с добросовестностью и некоторою классическою сановитостью. Одним словом вкусно и хорошо. - Сделай одолжение, занимайся приготовлениями журнала, кормя эту мысль, но прежде всего напиши план и представь его, куда следует. Я недавно получил письмо от Баратынского из Казани, куда они все поехали, то-есть Энгельгардовы, как он пишет, по делам, а как мне сказывали, от холеры. "Пишу, говорит он, но не для потомства, как Вы предполагаете слишком дружески, но для нижнего земского суда". А Жуковский все еще пописывает: бог помощь! Не знаю, холера ли, царскосельский ли воздух, но на Вас действует какое-то благоприятное письменное наитие. И ты стал так исправно отвечать на письма, что любо. "Ох! я женат!" скажешь ты, как Платон Сергеевич. Теперь времени много. Тургенева видали мы довольно часто, теперь он к нам ни ногой, потому что трусит холеры, которая шатается по нашему околотку и при том же он волочится в Москве и дремлет за Бухариною, за дочерьми Султанши, Солдатши, или просто Сольдан, и за многими другими. Карамзины пробудут здесь, я думаю, еще с месяц; вероятно и я также. Не будет ли твоих денег у Нащокина рублей пять сот? В таком случае, вели ему отдать их мне, а остальные додашь мне в Питере. Передай мой сердечный поклон Dona Sol и скажи, что брат ее в Москве много успел по част и каламбуров. Напомни Жуковскому о гомеопатической аптечке. Теперь сообщения свободны и можно прислать. Пожалуйста напомни. Все мои, то есть наши, тебе, тоесть Вам, кланяются.
 	О прежний Пушкин ты Вы парочка уж ныне!
 Знаешь ли, слухи носятся, что ты очень ревнив? Я, если жена твоя не ревнива, позволяю тебе поцаловать мою сокурносую бель-серку. Она отказаться не может, ибо знает мои права над нею. - Читал ли ты le noir et le rouge? Замечательное творение. Теперь я мог бы по совести бранить Рославлева, потому, что купил это право потом лица и скукою внимания. В Загоскине точно есть дарование, но за то как он и глуп, уж это, воля Ваша, не Василью Львовичу чета. Тот, во-первых, имел ум не писать прозою, и это уже важный перевес. Не правда ли, что в Росславлеве нет истины ни в одной мысли, ни в одном чувстве, ни в одном положении? Я начинаю думать, что Петр Иванович Выжигин сноснее, но чтобы убедиться в этом, надобно прочесть его, а боже упаси того! - Да кстати, ты, кажется, ревнуешь и к Голинькой. Я поздравлю ее и скажу, что ты часто пишешь мне о каком-то Моrnау. Впрочем не беспокойся и не верь клевете: это верно Dona Sol смутила тебя, она и меня хотела поссорить с нею. Кстати о ревности, попроси ее, то есть Dona Sol, сжечь до замужства своего всю мою поэзию и мою прозу, а что они у нее залежались знаю я потому, что она для смеха их кому-то показывала. Я полагаю, что текст пословицы щей горшок, да сам большой не исправен. В русском нет этого духа независимости. Не просто ли: щей горшок, да самый большой? Вот это так; это по-русски. Не написать ли мне трактат об этом также, как и о том, что вероятно: Куда ни кинь так клин перевод: de quel сфtй que je me tourne, je vois le port de Livoume. При человеке известного вкуса хвалили одну девушку и говорили: она хороша как роза. Что Вы говорите, как роза, она даже хороша как розан, отвечал человек известного вкуса. Чтобы ты не подумал, что повторяю тебе анекдот, спешу заявить, что это моего сочинения. Не написать ли трактат и о греческом исповедании наших старинных граматеев или ботаников, которые отнесли розу к м ужескому роду?
 663. H. В. Гоголю. 25 августа 1831 г. Царское Село.
 	Любезный Николай Васильевич, 	Очень благодарю Вас за письмо и доставление Плетневу моей посылки, особенно за письмо. Проект Вашей ученой критики удивительно хорош. Но Вы слишком ленивы, чтоб привести его в действие. Статья Ф."еофилакта" Косичкина еще не явилась; не знаю, что это значит: не убоялся ли Надеждин гнева Фаддея Венедиктовича? - Поздравляю Вас с первым Вашим торжеством, с фырканьем наборщиков и изъяснениями фактора. С нетерпением ожидаю и другого: толков журналистов [у] и отзыва остренького сидельца. У нас все благополучно: бунтов, наводнения и холеры нет. Жуковский расписался; я чую осень, и собираюсь засесть. Ваша Надежда Николавна, т. е. моя Наталья Николавна - благодарит Вас за воспоминание и сердечно кланяется Вам. Обнимите от меня Плетнева и будьте живы в Петербурге, что довольно, кажется, мудрено.
 	25 августа. А. П.
 664. В. А. Жуковский - Пушкину. 24-27 августа 1831 г. Царское Село.
 	Приходи ко мне в половине первого; пойдем в Лицей: там экзамен истории.
 665. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 29 августа 1831 г. Царское Село.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	Я сообщил г. генерал-адъютанту графу Чернышеву доставленную мне Вами, милостивый государь, записку о сотнике Сухорукове, изъявившем желание получить копии с выписанных им в архивах материалов для составления истории войска Донского, которые он, уезжая в 1826 году в армию, должен был, по приказанию Генерала Богдановича, передать в чужие руки, равно как и множество приобретенных им древних летописей, повестей и поэм, относящихся к сему войску. 	Граф Чернышев отвечал мне на сие, что акты, о коих упоминает сотник Сухоруков, никогда не были его собственостию, ибо они собраны им из архивов войска и из других источников по приказанию и направлению его, графа Чернышева; что акты сии, как принадлежащие к делам Комитета об устройстве войска Донского, никак не могли утратиться, но должны быть в виду начальства, и что, наконец, он находит со стороны сотника Сухорукова не только неосновательным, но даже дерзким обременять правительство требованием того, что ему не принадлежало и принадлежать не может. 	Считая долгом уведомить о сем Вас, милостивый государь, честь имею быть с совершенным почтением и истинною преданностию, милостивый государь,
 покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 4426. 29. августа 1831. Его высокобл"агород"ию А. С. Пушкину.
 666. H. M. Коншин - Пушкину. Август 1831 г. Старая Русса.
 	Я теперь как-будто за тысячу по крайней мере лет назади, мой любезнейший Александр Сергеевич. Кровавые сцены самого темного невежества перед глазами нашими перечитываются, сверяются и уличаются. Как свиреп в своем ожесточении добрый народ русской! жалеют и истязают; величают вашими высокоблагородиями и бьют дубинами, и это все вместе. Чорт возьми, это ни на что не похоже! Народ наш считают умным, но здесь не видно ни искры здравого смысла. 	Начальство доверило раскаявшимся дуракам выбор и представление преступников, но кажется они не совсем искренно к этому приступили. - Попадаются люди не совсем виновные вместо убийц. Я хотел продолжать здесь мой роман, но теперь не до него. - Пишите вы больше; как жаль, что у меня нет никаких теперь литературных новостей... Что-то Косичкин? возгласил ли в Москве, и как идет продолжение? Это очень меня занимает, не поленитесь сказать мне слова два, и пришлите в мою канцелярию, оттуда доставят ко мне сюда, вместе с бумагами, которые идут ко мне часто. Прощайте. Будьте здоровы, скажите от нас почтение Вашей супруге, и любите Коншина.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 667. П. А. Вяземскому. Конец августа 1831 г. Царское Село.
 	(Между нами) У Дельвига осталось 2 брата без гроша денег, на руках его вдовы, потерявшей большую часть маленького своего имения. Нынешний год мы выдадим Сев."ерные" Цветы в пользу двух сирот. Ты пришли мне стихов и прозы; за журнал наш примимся после. 	20 авг."уста", день смерти Вас."илия" Льв."овича", здешние Арзамасцы поминали своего старосту вотрушками, в кои воткнуто было по лавровому листу. Светлана произнесла надгробное слово, в коем с особенным чувством вспоминала она обряд принятия его в Арзамас.
 668. О. М. Сомов - Пушкину. 31 августа 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	По милости окаянной холеры, мы, бедные Петрополитанцы, должны сидеть на привязи и не выказывать носа из столицы. Давно собирался я Вас поздравить, с тем, что по слуху мне известно: именно с званием Историографа Петра I, с коллежской службой и пр.; но все надеялся высказать это поздравление языком, а не пером. Теперь же, кажется, нет к тому и близкой надежды. Бога ради, известите меня, как скоро можно будет ездить в Царское Село. Пора думать и о Северных Цветах, у меня уже запасено кое-что моего и чужого (в числе последнего, нигде еще не напечатанная и мало кому известная повесть Батюшкова, в прозе). До меня дошли также слухи, что у Вас есть пять повестей готовых: не уделите ли из них малую-толику для общего дела? - Розен написал весьма хороший разбор Бориса Годунова и отдал его мне. Это бы надобно было прочесть вместе. 	У меня затей, затей! полны карманы. Во-первых, у меня ростет Борода Богдана Бельского, и разростается тома на два; во-вторых: я ухватился за любимую мечту мою, Хмельницкого; собрал об нем все, что можно, и теперь его обдумываю и передумываю. Не назову его ни историческим романом, и даже не окрещу именем Хмельницкого; но это будет просто малороссийская быль: Оклечай. - Гайдамак мой подвигается к концу, и в марте, может быть, выкажет нос из-под спуда. Кроме того, у меня впялено еще несколько малороссийских былей меньшего объема. 	Вот вам и чужая просьба: актриса Валберхова Старшая просит у Вас позволения на бенефис ее сыграть одну или две сцены из Бориса Годунова. Кажется, она особенно метит на сцену Марины с Лжедимитрием. Позволите ли Вы ей? В таком случае, сделайте одолжение, уведомьте меня поскорее. 	В 13-м • Телескопа напечатана статья презабавная: Торжество дружбы, в защиту А. А. Орлова. Сочинитель, кажется, псевдоним:
 	 Я по зубам узнал его тотчас.
 	Новостей замечательных здесь нет, кроме разве, что у меня родился сын, малый прешумливый. От Софьи Михайловны получил я письмо: она уехала в Чернь, к матери покойного нашего друга. 	26-го августа я пил здоровье Натальи Николаевны, а теперь прошу Вас засвидетельствовать ей мое почтение. 	Скоро ли-то пречистая богородица сподобит меня увидеть Вас? О сем же молю ее благостыню, да не убо преидет глас моления моего втуне. - В ожидании, с душевным почтением и преданностию пребываю ваш покорнейший слуга О. Сомов.
 С. Петербург, Августа 31 дня 1831.
 	P. S. Письма ко мне адресуются: в Глухом переулке, в доме майорши Брюн (Brun).
 669. П. А. и В. Ф. Вяземские - Пушкину. 31 августа 1831 г. Остафьево.
 	"П. А. Вяземский:"
 Остафьево. 31-го августа.
 	Из Гирлянды узнал я, что Адольф мой вышел. Родительскому сердцу нетерпится обнять его. Напиши Плетневу, чтобы он выслал на мое имя, или книгопродавца Салаева, экземпляров сто, или, по крайней мере, поскорее один мне на показ. Тебя в Москве, слава богу, уморили. Это добрый знак и многие лета. Скажи Полуектовой, чтобы она показала тебе, что я пишу к ней. Мы вчера семейно пили за твое здоровие и настоящим шампанским. Я думаю, и из Авраамова лона, как из подземельна свода, была вытащена Шампанского бутыль. - Что же наши Цветы пойдут ли на лад? Пора приниматься, а у меня уже кой-какие стишки готовы, которые пока преют за пазухою у Тургенева. Он по старому все так и хватает. Прощай, душа. Мой нижайший поклон царскосельским академикам: фрейлинам Василью Андреевичу Жуковскому и Александре Осиповне Россетти. Наши все тебе кланяются. "В. Ф. Вяземская:" А я даже и поцеловала бы вас нежно, кабы не боялась, не моего супруга, а вашей милой супруги; спросите у нее от меня, не разрешит ли. - "П. А. Вяземский:" (не разрешится ли?) 	Скажи Жуковскому, что сей час получил его постные письма, то есть посниковское и омеопатическое. Отвечать буду после.
 Адрес: Александру Сергеевичу Шульгину, нет, виноват, соврал, Пушкину, который пишет и печатает стишки.
 670. П. В. Нащокин - Пушкину. 2 сентября 1831 г. Москва.
 	Ну - Александр Сергеивич, измучился я на твой счет; не писал и к тебе так долго, боясь удоставерится о смерти твоей. Вот что две недели говорили в Москве, что ты умер - жена осталась беременна, и так далее - но я не вслушивалься в подробности, не хотелось мне услыхать что-нибуть правдоподобного, одним словом я очень беспокоилься, - но ты жив, узнал я от клобного повара, к которому писал твой, что все благополучно, и потому решаюсь писать. Но и теперь прошу мне ответить как можно скорея, на предки ты можешь поручить Василью, извещать меня еженедельно о твоем здоровьи. Посылаю тебе горчаковский вексель, - с Жемчужниковым дело идет довольно туго - ибо они не нуждаются деньгами, я просил уступки собственно для себя - нисколько тебя не компрометировая, вот каким образом: Александр Сергеивич буде узнает что я в хожу в переговоры, косательно его векселей, в таком случае он очень на меня рассердится, - и потому прошу их покорно не предпологать чтобы ты тут в чем учавствовал. Но дело в том что я будучи тебе должен - обязан выплатить им по нашему между собою условию - но так как я из полученых мною денег, (которые я еще не получил буде тебе известно) уплатя им все дватцать тысяч, - останусь без гроша ибо я только что и получу - следственно я прошу у них уступки собственно для себя, - теперь же скажу тебе - что если они не согласятся, в таком случае я с ними кончу; ибо Рахманов до получения моих денег дает мне сколько нужно денег на сделку - и потому прошу тебя как можно положится на меня - и не сколько не беспокоится. Я сделал разные обещании - в [случае] надежде о не справедливости слухов таких гнусных - для меня; отвечай мне скорее, для исполнении оных обещаний состоят кому десять рубл. кому пять - и разные дворские подарки. - Почтение мое Натальи Николаевне - как человек мнительный и [съ] несколько с воображением, я предполагаю - что работа, предосначенная по милостивому вниманию Натальи Николаевны мне - [пере"шла"] докончена и перешла в руки ближайшие; - чтобы не сделать ошипки, напишу русскими буквами францускую пословицу: ле абсан он тужур тор, - не так ли, ибо я давно жду посылок от тебя, кроме чужих денег ничего не получал. Правда ли что двор будет в Москву - будешь ли ты и когда и скоро ли? На будущее лето - предлагаю Вам мою деревеньку на житье, которая состоит в стошестидесяти верст от Москвы, я в ней жить не могу а мог бы приехать дня на три. Прощай Александр Сергеивич, будь жив и здоров и весел, пиши ко мне будущую почту, а я покуда прощай, пустяков писать не хочется.
 	 П. Нащокин.
 1831-го года 2-го сентября.
 671. П. В. Нащокину. 3 сентября 1831 г. Царское Село.
 	Любезный мой Павел Войнович, не отвечал я на твое последнее письмо, исполнившее меня радостию и благодарностию, в ожидании обещанного следующего. Но оно покаместь еще не пришло. "Дай" (96) бог, чтоб успех увенчал дипломатику твою! жду "с" (97) трепетом сердца решения Догановского. Все ли у тебя благополучно? Что твои спазмы, головные боли, поездки к Елене Тимофеевне, и прочие бури? У меня, слава богу, все тихо, жена здорова; царь (между нами) взял меня в службу, т. е. дал мне жалования, и позволил рыться в архивах для составления Истории Петра I. Дай бог здравия царю! Дома у меня произошла перемена министерства. Бюджет Алекс."андра" Григорьева оказался ошибочен; я потребовал счетов; заседание было столь же бурное, как и то, в коем уничтожен был Иван Григорьев; в следствии сего Алекс."андр" Григ."орьев" сдал министерство Василию (за коим блохи другого роду). В тот же день повор мой явился ко мне с требованием отставки; сего министра хотят отдать в солдаты, и он едет хлопотать о том в Москву; вероятно явится и к тебе. Отсутствие его мне будет ощутительно; но может быть все к лучшему. Забыл я тебе сказать, что Алекс."андр" Гр."игорьев" [вм"есто"] при отставке получил от меня в виде атестата плюху, за что он было вздумал произвести возмущение и явился ко мне с военною силою, т. е. с квартальным; но это обратилось ему же во вред; ибо лаво"чник" и, (97) проведав обо всем, засадили было его в "ям"у, (97) от коей по своему великодушию избавил я его. Теща моя не унимается; [его]ее не переменяет ничто, ni le temps, ni l'absence, ni des lieux la longueur; бранит меня, да и только - а все за нашего друга Ал."ександра" Юрьевича. Дедушка ни гугу. До сих пор ничего не сделано для Нат."альи" Николаевны; мои дела идут по маленьку. Печатаю incognito мои повести; первый экземпляр перешлю тебе. Прощай, душа. Да не забудь о ломбардте пораспросить.
 А.П. 3 сент.
 	Жена тебе весьма кланяется. - До свидания.
 672. П. А. Вяземскому. 3 сентября 1831 г. Царское Село.
 	Сперва о деле: у Нащокина моих денег нет, а своих вероятно не завелось. По причине холеры я в получении доходов затруднен. Твои 500 рублей получишь из П."етер"Б."урга", как скоро спишусь с моими корреспондентами. Ты пишешь о журнале: да, чорта с два! кто нам разрешит журнал? Ф."он" Фок умер, того и гляди поступит на его место Н. И. Греч. Хороши мы будем! О газете политической нечего и думать, но журнал ежемесячный, или четыремесячный, третейской можно бы нам попробовать (98) - одна беда: без мод он не пойдет, а с модами, стать нам наряду с Шаликовым, Полевым и проч.- совестно. Как ты? с, или без? Мы бы переписку Авраама с Игн."атием" поместили [бы] в отделении: Классическая словесность. Ж."уковский" все еще пишет; завел 6 тетрадей, и разом начал 6 стихотворений; так его и несет. Редкой день не прочтет мне чего нового; нынешний год он верно написал целый том. Это хорошо было бы для журнала. Я начал также "- -----------"; на днях испрознился сказкой в тысяча стихов; другая в брюхе бурчит. (99) А все холера... То, что ты говоришь о Рославлеве, сущая правда; мне смешно читать рецензии наших журналов, кто начинает с Гомера, кто с Моисея, кто с Вальтер-Скотта; пишут книги о романе, которого ты оценил в трех строчках совершенно полно, но к которым можно прибавить еще три строчки: что положения, хотя и натянутые, занимательны; что разговоры, хотя и ложные, живы, и что все можно прочесть с удовольствием (итого 3 строчки 1/2). 	У Доне Sol был я вчера; писем твоих у ней здесь нет; она не намерена их сжечь et vous accuse de fatuitй. Дело в том, что она чрезвычайно мила, умна и в лицах представляет генеральшу Ламбер и камер-лакея-немца - в совершенстве. Твое рассуждение о пословице русской не пропадет. К числу благороднейших принадлежит и сия: за тычком не угонишься, т. е. не хлопочи о полученном тычке. К стати о тычке: читал ли ты в Телескопе статью Ф."еофилакта" Косичкина? Прости, кланяюсь тебе и твоим. Вчера Д."она" Соль получила при мне и Ж."уковском" письмо от своего брата; он от имени Катерины Андреевны спрашивает у Ж."уковского" его мнения: приезжать ли ей в П."етер"Б."ург" или оставаться в Москве. Ж."уковский" сказал, что если б он имел сто языков, то все бы они заговорили: приезжайте к нам, к нам, к нам. Себялюбие в сторону, я точно того же мнения; холера в П."етер"Б."урге" прекратилась, а у вас опять начинается. Экие времена! Варшава должна была быть взята 25 или 26; но еще известия нет.
 	3 сентября
 673. П. И. Миллеру. Около (не ранее) 4 сентября 1831 г. Царское Село.
 	Очень благодарен вам, любезный Миллер, за статью Ф."еофилакта" К."осичкина", я уже ее видел. Благодарю вас сердечно и за известие о взятии Варшавы. Поздравляю вас и весь мой Лицей. Преданный вам Пращур.
 674. П. А. Плетнев - Пушкину. 5 сентября 1831 г. Петербург.
 5 сентября, 1831. С. п. бург.
 	Повести Ивана Петровича Белкина из цензуры получены. Ни перемен, ни откидок не воспоследовало по милости Никиты Ивановича Бутырского. Чтобы приступить к печатанию, надобно от тебя через день же получить ответ, в котором бы ты разрешил меня в следующем: 	1. Сколько экземпляров печатать: не довольно ли 1200? 	2. Чтобы по 18 строк выходило на странице в 12-ю долю листа, то разрядка строк будет одинакова с Евг. Онегиным: аппробуешь ли ее? а иначе (т. е. в один шпон, а не в два) выйдет по 22 строчки на странице. 	3. Я взял эпиграф к Выстрелу из Романа в 7 письмах; вот как он стоит в подлиннике: 	"Мы близились с двадцати шагов; я шел твердо - ведь уже три пули просвистали мимо этой головы - я шел твердо, но без всякой мысли, без всякого намерения: скрытые во глубине души чувства совсем омрачили мой разум". 	Согласен ли ты его так принять, и если да, то Баратынского слова: Стрелялись мы вычеркнуть ли из тетради? 	4. Не задержишь ли ты издания присылкою Предисловия и уморительно-смешного эпиграфа? 	5. Не подать ли нам благого примера в прозе молодым писателям и не продавать ли Белкина по 5 р. книжку? Нас это не разорит, а добрый пример глубоко пустит корни. Я и кн. Вяземскому присоветовал продавать Адольфа по 5 р. 	Впрочем буди во всем твоя святая воля. Долго ли еще проживешь ты в Царском? Поклонись от меня всем. Не пропусти в ответе своем ни одного из моих вопросов.
 675. П. А. Осиповой. 11 сентября 1831 г. Царское Село.
 	Merci bien, Madame, pour la peine que vous vous donnez - de traiter avec les chвtelains de Savkino. S'il y en un de trop opiniвtre, n'y aurait-il pas moyen de s'arranger (100) avec les deux autres (101) en le laissant de сфtй? Au reste, rien ne presse: de nouvelles occupations vont me retenir а Pйtersbourg au moins 2 ou trois ans. J'en suis fвсhй: j'esрйrais les passer prиs de Trigorsk. 	Ma femme vous est bien reconnaissante des lignes que vous avez bien voulu lui adresser. C'est une trиs bonne enfant, et qui est prкte а vous aimer de tout son c-ur. 	Je ne vous parle pas de la prise de Varsovie. Vous jugez avec quel enthousiasme nous l'avons apprise, aprиs 9 mois de dйsastre. Que dira l'Europe? voilа la question qui nous occupe. 	Le Cholйra a fini ses ravages а P."йters"b."ourg", mais il va faire sa tournйе en province. Prenez bien garde. Madame. Vos maux d'estomac me font trembler. N'oubliez pas qu'on traite le Cholйra comme un simple empoisonnement: du lait et de l'huile - et gardez-vous de prendre du froid. Adieu, Madame - daignez croire а mon respect et mon sinсиre attachement. Mes hommages а toute votre famille. 11 Sept. Sarsko-Sйlo.
 Адрес: Ее высокородию м. г. Парасковьи (102) Александровне Осиповой. В Опочку, в с. Тригорское.
 676. П. А. Вяземский - Пушкину. 11 сентября 1831 г. Москва.
 11-го сент. Москва.
 	Не беспокойся о деньгах. Я полагал, что Нащокин, может быть, имеет счеты с тобою, а впрочем пускай деньги ждут меня в Питере. На Северные Цве."ты" я совершенно согласен и соберу все, что могу по альбумам. Каким же быть модам, когда ты помышляешь о четырехмесячном или третейском журнале? Куда же поспеют наши моды, разве в Камчатку? А о месячном журнале нам и думать нечего: мы не довольно правильной жизни, чтобы месячные наши иметь всегда к сроку. Вчера у новорожденного Дмитриева читали мы Косичкина и очень смеялись. Я ничего не знал о нем, потому, что живу в деревне и не велел присылать себе никакого вздора, следовательно и Телескоп. Дмитриеву минуло вчера 71. Славная старость. Он тебя очень любит и очень тебе кланяется. Вчера утром приходит к нему шинельный поэт и, вынимая из-за пазухи тетрать, поздравляет его: Дмитриев, занятый мыслью о дне своего рождения, спрашивает его: а почему Вы узнали? - Шинельный поэт заминается и наконец говорит: признаться, вчера в газетах прочел. Дело в том, что он поздравлял с Варшавою и приносил оду Паскевичу. Прощай. Наши все здоровы. Хорошо, если бы и все также. Надписывая адресс на письме к тебе, мне всегда хочется сказать: 	 Спросить в Лицее, в Пантеоне.
 677. А. О. Россет. Середина (после 10) сентября 1831 г. Царское Село.
 	Quoique vous connaissiez dйjа ces vers, comme je viens d'en envoyer un exemplaire а M-me la Comtesse de Lambert, il est juste que vous en ayez un pareil.
 	 От Вас узнал я плен Варшавы. 	 Вы были вестницею славы 	 И вдохновеньем для меня.
 	Vous aurez ce second vers dиs que je vous l'aurai trouvй!
 678. E. M. Хитрово - Пушкину. Середина(после 10)сентября 1831г.Петербург.
 	Je viens de [lire] lire Vos beaux vers - et je vous dйсlare que si vous ne m'envoyez pas un exemplaire (qu'on dit ne pouvoir pas trouver) je ne vous le pardonnerai jamais.-
 679. Е. M. Хитрово. Середина (после 10) сентября 1831г. Царское Село.
 	 I Перед гробницею святой Стою с поникшею главой. Все спит кругом. Одни лампады Во мраке храма золотят Столпов гранитные громады И их знамен нависший ряд.
 	 II Под ними спит сей властелин, Сей идол северных дружин, Маститый страж страны державной, Смиритель всех ее врагов, Сей остальной из стаи славной Екатерининских орлов.
 	 III В твоем гробу восторг живет: Он русской звук нам издает, Он нам твердит о той године, Когда народной веры глас Воззвал к святой твоей седине: Иди, спасай! - Ты встал и спас.
 	 IV Внемли ж и днесь наш верный глас: Восстань, спаси царя и нас! О грозный старец! на мгновенье Явись у двери гробовой, Явись вдохни восторг и рвенье Полкам, оставленным тобой.
 	 V Явись и дланию своей Нам укажи в толпе вождей Кто твой наследник, твой избранный... Но храм в молчанье погружен, И тих твоей гробницы бранный Невозмутимый, вечный сон.
 	Ces vers ont йtй йсrits dans un moment ощ il йtait permis d'кtre dйсоuragй. Grвсе а Dieu, ce moment n'est plus. Nous avons repris l'attitude que nous n'aurions pas dы perdre. Ce n'est plus celle que nous avait donnйе le bras du Prince votre риre, mais elle est encore assez belle. Nous n'avons pas de mot pour exprimer celui de rйsignation, quoique cet йtat d'вме, ou, si vous l'aimez mieux, cette vertu, soit tout а fait Russe. Le mot de столбняк est encore ce qui le reproduit avec le plus de fidйlitй. 	Quoique je ne vous aie pas importunй de mes lettres pendant ce temps de calamitйs, je n'ai pas manquй d'avoir de vos (103) nouvelles, je savais que vous vous portiez bien et que vous vous amusiez, ce qui trиs certainemenent est digne du dйсамйron. Vous avez lu en temps de peste, au lieu d'йсоuter des contes, c'est aussi trиs philosophique. 	Je suppose que mon frиre s'est trouvй а l'assaut de Varsovie; je n'en ai pas de nouvelles. Mais qu'il йtait temps de prendre Varsovie! Vous avez lu je suppose les vers de J."oukovsky" et les miens: pour Dieu, corrigez celui-ci
 	 Святыню всех твоих градов
 	Mettez: гробов. Il s'agit des tombeaux de Ярослав et de ceux des saints de Печора; cela est йdifiant et prйsente un sens [quelquonc]. (104) Градов ne signifie rien. 	J'esриre me prйsenter chez vous vers la fin de ce mois. Sarsko-sйlo est йtourdissant; Pйtersbourg est bien plus retraite.
 Адрес: Madame Hitrof.
 680. П. И. Миллеру. Первая половина сентября 1831 г. Царское Село.
 	Если есть в Сыне Отечества ответ Ф."еофилакту" Косичкину, то пришлите мне, сделайте милость. Очень благодарен за Телеграф. 	 А. П.
 681. П. Я. Чаадаев - Пушкину. 18 сентября 1831 г. Москва.
 	Нй bien, mon ami, qu'avez Vous fait de mon manuscrit? Le cholйra l'auraitil emportй? Mais le cholйra, dit-on, n'est pas venu chez vous. N'aurait-il pas pris la clef des champs, par hasard? Mais en ce cas, donnez m'en, je Vous prie, avis quelconque. 	J'ai eu grand plaisir а revoir de votre йсriture. Elle m'a rappelй un temps qui ne valait pas grand'chose а la vйritй, mais ощ il y avait encore espoir; les grandes dйсерtions n'йtaient pas encore advenues. Je [me parle de moi, vous entendez bien; mais pour Vous aussi il y avait, je crois, de l'avantage а n'avoir pas encore йрuisй toutes les rйаlitйs. Douйеs et brillantes ont йtй vos rйаlitйs а Vous, mon ami. Cependant, toujours, il y en a-t-il qui valent les fausses attentes, les trompeurs pressentiments, les menteuses visions de l'heureux вge des ignorances? Vous voulez causer, disiez-Vous: causons. Mais prenez garde, je ne suis pas riant; Vous, Vous кtes nerveux. Et voyons, de quoi causerons-nous? Je n'ai qu'une pensйе, Vous le savez. Si, par aventure, je trouve autres idйеs dans mon cerveau, elles se rattacheront certainement а celle-lа: voyez si cela vous arrange? Encore si vous me suscitiez quelques idйеs de votre monde, si vous me provoquiez? mais vous voulez que je parle le premier: soit, mais encore une fois, gare aux nerfs! Donc voici ce que je vais Vous dire. Vous кtes-vous aperзu qu'il se passe quelque chose d'extraordinaire dans les entrailles du monde moral, quelque chose de semblable а ce qui se passe, dit-on, dans les entrailles du monde physique? Or, dites-moi, je Vous prie, comment en кtes-vous affectй? Il me semble, quant а moi, que c'est la matiиre pойtique tout а fait, ce grand renversement des choses; Vous ne sauriez y кtre indiffйrent, d'autant "plus" que l'йgoisme de la pойsie y a ample рвture а ce que je crois; le moyen de n'кtre pas soi-мкме froissй dans ses plus intimes sentiments, au milieu de ce froissement gйnйral de tous les йlймеnts de la nature humaine! J'ai vu tantфt une lettre de votre ami, le grand pоиte; c'est un enjouement, une hilaritй, qui font peur. Pourriez-vous me dire, comment cet homme, qui avait naguиre une tristesse pour chaque chose, ne trouve-t-il pas aujourd'hui une seule petite douleur pour la ruine d'un monde? Car regardez, mon ami, n'est-ce point lа vraime
 nt un monde qui рйrit; et, pour qui ne sait pressentir le monde nouveau qui va surgir en sa place, [voyez si ce "?"] ce n'est pas autre chose qu'une ruine affreuse qui se fait. [Vous] N'auriez-Vous pas non plus un sentiment, une pensйе а donner а cela? Je suis sыr que le sentiment et la pensйе se couvent а votre insu dans quelque profondeur de votre вме, seulement, de se produire au dehors, elles ne sauraient, ensevelies [qu'elles] que probablement ils sont dans ce tas de vieilles idйеs d'habitude, de convenance, dont, vous avez beau dire, tout pоиte est inйvitablement (tout] рйtri, quoiqu'il fasse; attendu, mon ami, que depuis l'indien Valmiki, le chantre du Ramayana, et le grec Orphйе, jusqu'а l'йсоssais Byron, tout pоиte a йtй tenu jusqu'а cette heure de redire toujours la мкме chose, dans quelque lieu du monde qu'il eu chantй. 	Oh, que je voudrais pouvoir йvoquer а la fois toutes les puissances de votre кtre pойtique! Que je voudrais en tirer, dиs ce moment, tout ce qui, je sais, s'y tient cachй pour que vous nous fassiez aussi un jour entendre un de ces chants que veut le siисle! Comme tout alors, qui s'en va aujourd'hui devant vous sans laisser nulle trace en votre esprit, aussitфt vous frapperait! Comme tout prendrait face nouvelle а Vos yeux! En attendant, causons toujours. Il y a quelque temps, il y a un an, le monde vivait dans la sйсuritй du prйsent et de l'avenir, et rйсарitulait en silence son passй, et s'en instruisait. L'esprit se rйgйnйrait dans la paix, la мймоire humaine se renouvelait, les opinions se reconciliaient, la passion s'йtouffait, les colиres se trouvaient sans aliment, les vanitйs se satisfaisaient dans de beaux travaux; tous les besoins des hommes se circonscrivaient peu а peu dans l'intelligence, et tous leurs intйrкts allaient peu а peu aboutir au seul intйrкt du progrиs de la raison universelle. Pour moi, c'йtait foi, c'йtait crйdulitй infinies; dans cette paix heureuse du monde, dans cet avenir, je trouvais ma paix, mon avenir.Est survenue tout а coup la bкtise d'un homme,d'un de ces hommes appelйs,sans leur aveu,а diriger les affaires humaines. Voilа que sйсuritй, paix, avenir, tout devient aussitфt [n'eant] nйаnt. Songez-y bien, ce n'est pas un de ces grands йvйnements, fait pour bouleverser les empires et ruiner les peuples, qui a fait cela, la niaiserie d'un seul homme. Dans votre tourbillon, vous n'avez pu ressentir la chose comme moi, c'est tout simple: mais se peut-il, que cette prodigieuse aventure qui n'a point sa pareille, toute empreinte de providence qu'elle est, ne vous apparaisse que comme prose toute commune, ou au plus comme pойsie didactique, par exemple comme un tremblement de Lisbonne, dont vous n'auriez que faire? pas possible. Moi, je me sens la larme а l'-il, quand je regarde ce vaste dйsastre de la vieille [soc"iйtй"], de ma vieille sociйtй; ce mal universel, t ombй sur mon Europe, d'une maniиre si imprйvue, a doublй mon propre mal. Et pourtant, oui, de tout cela il ne sortira que du bien, j'en ai la certitude parfaite: et j'ai la consolation de voir que ne suis point le seul а ne pas dйsesрйrer du retour de la raison а la raison. Mais comment se fera-t-il ce retour, quand? Sera-ce par quelque puissant esprit dйlйguй extraordinairement par la providence pour oрйrer cet -uvre, ou bien par une suite d'йvйnements par elle suscitйе pour йсlairer le genre humain? Ne sais. Mais une vague conscience me dit que bientфt viendra un homme nous apporter la vйritй du temps. Peut-кtre sera-ce quelque chose d'abord de semblable а cette religion politique [parv"enue""?"] prйсhйе en ce moment par S."aint"-Simon dans Paris, ou bien а ce catholicisme de nouvelle esрисе que quelques prкtres tймйraires prйtendent, diton, substituer а celle que la saintetй du temps avait faite. Pourquoi non? Que le premier branle du mouvement qui doit achever les destinйеs du genre humain se fasse de telle ou telle sorte, qu'importe? Beaucoup de choses qui avaient prйсйdй le grand moment ощ la bonne nouvelle fut annonсйе autrefois par un envoуй divin, avaient йtй destinйеs а prйраrer l'univers, beaucoup de choses aussi se passeront sans doute de nos jours а fin semblable, avant que la nouvelle bonne nouvelle nous soit apportйе du (105) ciel. Attendons. 	Ne parle-t-on pas d'une guerre gйnйrale? Je dis qu'il n'en sera rien. Non, mon ami, les voies de sang ne sont plus les voies de la providence. Les hommes auront beau[fair"e" кtre bкtes, ils ne se dйсhireront plus comme des bкtes: le dernier fleuve de sang a coulй, et а cette heure, au moment ощ je Vous йсris, la source en est grвсе а Dieu tarie. Sыrement, orages et calamitйs nous menacent encore, mais ce n'est plus des fureurs des peuples que leur viendront les biens qu'ils sont destinйs а obtenir; dйsormais il n'y aura plus de guerres que des guerres йрisodiques, quelques guerres absurdes et ridicules, pour mieux dйgоыter les hommes de leurs habitudes de meurtre et de destruction. Avez-vous vu ce qui vient de se passer en France? Ne s'йtait-on pas imaginй qu'elle allait mettre le feu au quatre coins du monde? Нй bien, point du tout; qu'arrive-t-il? Aux amateurs de gloire, d'envahissement, on a ri au nez, gens de paix et de raison ont triomphй; les vieilles phrases qui rйsonnaient si bien tantфt aux oreilles franзаises, [il n'y a plus d'йсho pour elles. 	De l'йсho! Voilа que j'y songe. Fort heureux sans doute que Mrs Lamarque et consort"s" ne trouvent pas d'йсho en France, mais moi, en trouverai-je, mon ami, dans Votre вме? Nous verrons. Voilа, cependant, un doute qui me fait tomber la plume de la main. Il ne tiendra qu'а vous de me la faire ramasser; un peu de sympathie [s'il vous plаоt] dans votre prochаоne lettre. M. Naschtschokine me dit que vous кtes singuliиrement paresseux. Fouillez un peu dans votre tкte, et surtout dans votre c-ur qui bat si chaud quand il le veut, vous y trouverez [j'en sais sы"r"] plus de sujets qu'il ne nous en faut pour nous йсrire le reste de nos jours. Adieu, cher et vieil ami. Et mon manuscrit donc? j'allais l'oublier: Vous, ne l'oubliez pas, je vous prie. Tchadaeff. 	18 Septembre.
 	J'apprends que Vous кtes nomмй, ou comment est-ce? que Vous кtes chargй d'йсrire l'histoire de Pierre le Grand: а la bonne heure; (106) je vous en fйlicite du fond de mon вме. J'attendrai pour vous en dire quelque chose, que vous m'en parliez vous-мкме. Adieu donc. 	[Me] Voilа qne je viens de voir vos deux piисеs de vers. Mon ami, jamais vous ne m'avez fait tant de plaisir. Enfin, vous voilа pоиte national; vous avez enfin devinй votre mission. Je ne puis vous exprimer la satistaction qne vous m'avez fait йрrouver. Nous en reparlerons une autre fois, - beaucoup. Je ne sais si vous m'entendez bien? - La piисе aux ennemis de la Russie est surtout admirable; c'est moi qui vous le dis: il y a lа plus de pensйеs qne l'on n'en a dit et fait depuis un siисle en ce pays. Oui, mon ami, йсrivez l'histoire de Pierre le Grand. Tout le monde n'est pas de mon avis ici, vous vous en doutez bien; mais laissons-les dire - et avanзоns; quand l' on a devinй ".. ." 2 un bout de la puissance qui nous pousse, une seconde fois, on la dev"inera toute"2 entiиre, bien sыr. J'ai envie de me dire: voici venir notre Dante enfin "..." (107) ce serait peut-кtre trop hвtif; attendons.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. В Царском Селе В доме Панаевой.
 682. M. Д. Деларю. 28 сентября 1831 г. Царское Село.
 	Очень благодарю Вас, любезный Михайло Данилович, за Ваше письмо и известие. Я был в П."етер"Б."урге"и не знаю, как не попал к Вам. Сказывают, вы были больны желчью. Избави Вас бог - и в какое время! - Смотрите, чтоб холера не захватила вас при своем отступлении. Вы нам нужны. 	Вот письмо Геслингу - где он? что он? Доставьте это ему, сделайте одолжение, и будьте здоровы. С. С. 28 сент. А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Михаилу Даниловичу Деларю. в С.-Петербург у Синего моста в доме министра внутренних дел.
 683. П. А. Осипова - Пушкину. 29 сентября 1831 г. Тригорское.
 	le 29 Septembre - Trigor.
 	Aprиs avoir lu samedi passй avec un plaisir indйfinissable Три стихотворения на взятие Варшавы, mon imagination en fut si occuрйе que toute la nuit je rкvais а vous. Je me souviens de vous avoir donnй un baiser sur vos yeux - et jugez de mon agrйаble surprise - le matin мкме le postillon m'apporte votre lettre du 11. Je voudrais vous donner un baiser sur chacun de vos agrйаbles -il, (108) cher Alexandre, pour le tймоignage de l'intйrкt que vous voulez bien prendre а moi - mais soyez tranquille. Le Cholйra a fait le tour du gouvernement en rиgle en ville comme а la campagne, et moins qu'ailleurs elle a fait des ravages. Mais ce qui est remarquable vraiment, ce que а Велики Луки et а Novorgeff elle n'a pas paru avant que l'on y passa le corps du Grand D."uc" Cons."tantin" - et elle a йtй cruelle. Il n'y avait personne de malade dans la suite du Duc et pourtant tout dиs qu'ils ont quittй la maison de Д. H. Филозофов, dans 24 heures et moins 70 pers."onnes" sont devenues malades. Ainsi partout sur son passage. Pour nous 2 confirmer dans cette observation je viens de recevoir une lettre de ma niисе Bйgitcheff qui nous mande que depuis quelque temps la maladie a de nouveau augmentй а Pйtersbourg, qn'оl y a journellement 26 et plus de malades - et je souрзоnne que la мкме cause produit le мкме effet - et comme la dimension de Pйters."bourg" est plus grande que partout ощ a passй le corps du G."rand" D."uc" la maladie y durera pins longtemps. - Je vous rйриte elle ne montre pas а la hauteur de nos montagnes. Les beaux esprits se rencontrent et nous еымеs la мкме idйе pour Sawkina. Акулина Гарасим"овна", а qui la moitiй du terrain appartient, la vendra peut-кtre. - Et comme vous dites qne cela ne presse pas il y a de l'esрйrance, mais ce que vous me dites de votre sйjour а Pйtersbourg, m'a fait nаоtre l'idйе: n'est-ce pas pour toujours que vous y кtes fixй. - Sawkino ne peut кtre qu'une chaumiиre pour deu x mois d'йtй et si vous en faites l'acquisition - il faudra un йtй pour le rendre habitable. - Je vous prie de faire mon compliment а votre belle femme, mes filles vous font le leur. Rappellez-moi un peu au souvenir de ma chиre N."adejda" O."ssipovna". J'ai йtй ce temps-ci bien malade d'une fiиvre suite des maux d'est."omac", je me suis remise. Adieu, portez-vous bien et croyez-moi toujours votre tendrement dйvouйе P. 0.
 684. П. В. Нащокин - Пушкину. 30 сентября 1831 г. Москва.
 	Любезный Александр Сергеевич - об тебе столько толкуют что всего не перескажешь - а так как ты человек с необыкновенным умазрением, - в (110) таком случае - ты сам угадаешь в чем толк, - что же касается до Тогановского - тольку ни какого не добьюся - как я уже тебе писал что денег я не получал, - а давал мне Рахманов - и теперь дает - но господа компанейщики не хотели и денег - лишь бы только взять вексель с Рахманова - чего я ему не предлогал, ибо знал что он на сие не согласится - меня же они совершенно обидели - так что не хотели доверить мне - пяти тысяч рублей. Теперь любезный друг, скажу тебе что я в страшном сокрушении что не мог с этими Минотаврами кончить - и потому предлагаю тебе либо дождатся моих денег, которые все сполна пришлю для удовлетворения сих и проч.: - а не то эти же 15 т."ысяч" могу взявши тебе прислать - [и так] Тагоновский "с" Жемчужниковом едут к Вам; ты там с ними и кончишь - да дав своих 5 т."ысяч" - К стати если можешь на сколько ты жалованья получаешь? Это меня собственно интересует. Чедаев всякий день в клобе, всякий раз обедает, - в обхождении и в платье переменил фасон (111) и ты его не узнаешь, - я опять угадал - что все странное в нем было ни что иное как фантазия, а не [плот] случайность и не плот опытного равнодушия ко всему. Еще с позволения Вашего скажу (ибо ты не любишь чтоб я о нем говорил), рука на сердце говорю правду, - что он еще блуждает - (112) что еще он не нашел собственной своей точки, я с ним об многом говорил - основательности в идеях нет - [но и мое определение] себя часто противоречит. Но что я заметил - и это мне приятно, - человек весьма добрый - способен к дружбе, привящив, честолюбив более чем я, - себя совсем не знает потому и часто себя будет нужно изменять, что ничего не доказывает - тебя очень любит - но менее чем я. - О ломбарде не беспокойся. Я все забывал спросить у Дм."итрия" Вас."ильевича"; - заглажу тем, что попрошу его чтобы он моими деньгами заплатил, а там сочте мся. Завтре будет продолжение а теперь приехали гости, чорт (113) им рад. Натальи Николаевне - мое всенижайшее почтение. Повар солгал что его хотели в солдаты; это есть или была отговорка, чтоб приличнее отойти от тебя - узнал я сие от Власа. Прощай. В Великих Занятиях не забуть меня. - 			 П. Нащокин. 	2-ая часть Странника удивительно хороша. Высокое Воображение - поэт а ла Бейрон - а не записки молодого офицера. Есть и пустяки. Печатается.
 	30 сентября 1831-го года.
 Портрет.
 685. Е. М. Хитрово. Конец сентября - начало октября 1831 г. Царское Село.
 	Merci, Madame, pour l'йlйgante traduction de l'ode - j'y ai remarquй deux inexactitudes (114) et une erreur de copiste. Иссякнуть veut dire tarir; скрижали - tables, chroniques. Измаилской штык la bayonnette d'ismалl - non d'ismailof. 	Il y a pour vous une lettre а Pйtersbourg; c'est une rйроnse а la premiиre que je rезus de vous. Faites-vous la (115) donner-j'y ai joint l'ode а feu le Prince votre риre. 	M-r Опочинин m'a fait l'honneur de passer chez moi - c'est un jeune "homme" bien distinguй - je vous remercie de sa connaissance. Ces jours-ci je suis а vos pieds.
 Адрес: Madame Hitrof.
 686. А. А. Шишков - Пушкину. 6 октября 1831 г. Останкино.
 	Надеясь на твое снисхожденье к трудам моим, милый мой Александр Сергеевич, посылаю тебе 1. том моих переводов; вторый же доставлю с первой почтой. Прими его: порой он напомнит тебе товарища детских лет твоих и отчасти бурной молодости. Посылая 2. том, буду писать к тебе подробно о многом, теперь же спешу, чтоб не опоздать на почту. Не забывай меня, милый друг, и сохрани ко мне хоть сотую долю той дружбы, которой я гордился некогда. Итак до первой почты. Обнимаю тебя, и почитаю излишним уверять тебя в чувствах глубокого уваженья и преданности, которые всегда питал к тебе, и питать не перестану. 	Душевно преданный тебе 			 Ал. Шишков. С. Останкино 6 октября 1831 года.
 687. П. В. Нащокину. 7 октября 1831 г. Царское Село.
 	Жалею, любезный Павел Воинович, что дело разошлось за 5,000. Все-таки я тебе благодарен за твои хлопоты, а Догановскому и Жемчужникову за их снисхождение. Ты же не сердись. Они не поверили тебе, потому что тебя не знают; это в порядке вещей. Но кто, зная тебя, не поверит тебе на слово своего имения, тот сам не стоит никакой доверенности. Прошу тебя в последний раз войти с ними в сношение и предложить им твои готовые 15 т., а остальные 5 заплачу я в течение 3 месяцев. Мне совестно быть не окуратным, но я совершенно расстроился: женясь, я думал издерживать в трое против прежнего, вышло в десятеро. В Москве говорят, что я получаю 10,000 жалованья, но я покаместь не вижу ни полушки; если буду получать и 4,000, так и то слава богу. Отвечай мне как можно скорее в Петербург, в Казачьем переулке в доме Дмитриева, О. С. Павлищевой, для доставления А. С. П. Прощай и будь здоров. Кланяюсь Ольге Андреевне и твоему наследнику. 	Весь твой 	 А. Пушкин.
 7 окт. Сарское Село 1831.
 688. С. С. Уваров - Пушкину. 8 октября 1831 г. Москва.
 	Инвалид, давно забывший путь к Парнассу, но восхищенный прекрасными, истинно народными стихами Вашими, попробовал на деле сделать им подражание на французском языке. Он не скрывал от себя всю опасность борьбы с вами, но, вами вдохновенный, хотел еще раз, вероятно в последний, завинтить свой Европейской штык. Примите благосклонно сей опыт и сообщите оный В. А. Жуковскому. Ув -
 Москва Октября 8. 1831. А. С. Пушкину.
 	 "Приложение:"
 	 Aux dйtracteurs de la Russie. 	 Imitation libre de Pouchkine.
 Tribuns audacieux, orateurs populaires, Le colosse du nord excite vos fureurs; Laissez la, croyez-moi, vos absurdes clameurs, Les Slaves opposйs а des Slaves leurs frиres Ne vous demandent pas d'irriter leurs douleurs; Au foyer paternel c'est un dйbat antique, Issus de мкме race, ennemis dиs longtemps, Les peuples divisйs, tour а tour triomphants, Combattent par instinct et non par politique. Jamais sous un drapeau les a-t-on vu s'unir? Le Sarmate inquiet et le Russe fidиle Ont а vider entre eux leur sanglante querelle; S'il faut que l'un succombe, est-ce а nous de рйrir? L'un perdra-t-il son nom, ou l'autre son Empire? Роur que l'un d'eux triomphe, il faut que l'autre expire Et le monde йbranlй ne peut les contenir; Voilа tout le dйbat! - gardez donc le silence, Йtrangers а nos m-urs, йtrangers а nos lois! Dans ce drame imposant votre impuissante voix 	N'est qu'une insulte а cette lutte immense; Vous ne connaissez pas nos griefs, nos malheurs, Nos fastes arrosйs et de sang et de pleurs, Nos triomphes d'un jour, nos haines sйсulaires; 	Praga, Moscou muets et solitaires Ne vous remplissent pas d'un morne et saint effroi... Que sert de prodiguer а ce colosse-roi 	 Vos invectives surannйеs? N'a-t-ll pas dйdaignant de lвсhes destinйеs Aux flammes de Moscou rйрudiй la loi Du tyran qui foulait vos aigles enchаоnйеs? Serait-ce pour avoir naguиre en vos remparts Respectй vos travaux, vos monuments, vos arts, De l'esprit et du gоыt merveilles йсlatantes; Nous qui vainqueurs venus des bouts de l'univers Au pied de la Colonne йtablissant nos tentes Au prix de notre sang, avions brisй vos fers? Dйсlamateurs fougueux, descendez dans l'arиne; Voyons, le vieux Gйаnt est-il tout йрuisй? Du glaive d'Ismayl le fer est-il brisй? 	La voix du Tsar retentit-elle а peine 	 Dans le monde civilisй? Avons-nous donc perdu nos droits а la victoire? Comptons-nous peu de bras? - A l'appel de la gloire Savez-vous que des flancs du Caucase orageux Jusques aux bords glaсйs ощ la nature expire, Dиs rives du Niймеn jusqu'au Сйleste empire, Comme un seul homme arмй, vingt peuples gйnйreux 	Vont s'йlancer dans la carriиre? Franchissant des climats l'йternelle barriиre, S'ils venaient, vos guerriers, rhйteurs ambitieux, S'ils venaient dans ces champs ощ reposent leurs frиres, 	Prиs de leurs tertres funйraires 	Bientфt ils dormiraient comme eux.
 689. П. А. Вяземскому. Середина (около 15) октября 1831 г. Царское Село.
 	Сей час еду из Ц."арского" С."ела" в П."етер"б."ург". Мебели твои в целости оставлены мною здесь для того, чтобы доставить тебе прямо туда, где ты остановишься. Деньги тебе не выслал, ибо жду тебя сюда. Но когда же будешь ты? Ждем и не дождемся. Похлопочи о Сев."ерных" Цв."етах", пришли нам своих стихов и проз, да у Языкова нет ли чего? я слышу, они с Киреевским затевают журнал; с богом! Да будут ли моды? важный вопрос. По крайней мере можно будет нам гденибудь показаться - да и Косичкин этому рад. А то куда принужден он был приютиться! в Телескоп! легко сказать. Двор у Вас. Ж."уковский" и Россети в П"етербур"ге. Ж."уковский" написал пропасть хорошего и до сих пор все еще продолжает. Переводит одну песнь из Marmion; славно. Каков Гогель? Повести мои печатаются. Сев."ерные" Цв."еты" будут любопытны. Прощай до свидания. Мой адрес: у Измайловского мосту на Воскресенской улице в доме Берникова.
 690. A. X. Бенкендорфу. Середина октября 1831 г. Царское Село или Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович,
 	Осмеливаюсь беспокоить Ваше высокопревосходительство покорнейшею просьбою о дозволении издать особою книгою стихотворения мои, напечатанные уже в течении трех последних лет. 	В 1829 году Ваше высокопревосходительство изволили мне сообщить, что государю императору угодно было впредь положиться на меня в издании моих сочинений. Высочайшая доверенность налагает на меня обязанность быть к самому себе строжайшим цензором, и после того было бы для меня нескромностию вновь подвергать мои сочинения собственному рассмотрению его императорского величества. Но позвольте мне надеиться, что Ваше высокопревосходительство, по всегдашней ко мне благосклонности, удостоите меня предварительного разрешения. 	С глубочайшим почтением, благодарностию и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга. 	Александр Пушкин.
 	При сем препровождаю Вашему высокопревосходительству письмо, доставленное мне г. Погодиным.
 691. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 19 октября 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич! 	На письмо Ваше ко мне имею честь Вас уведомить, что никакого не может быть препятствия к изданию особою книгою тех стихотворений Ваших, которые уже были единожды напечатаны. 	Для меня всегда приятно быть с Вами в сношениях по предмету Ваших сочинений и потому я прошу Вас, всякой раз когда будете иметь в том надобность, обращаться ко мне со всею искренностию. 	Вместе с сим, считаю не излишним заметить Вам, что сколь ни удостоверен государь император в чистоте Ваших намерений и правил, но со всем тем однакоже мне не известно, чтобы его величество разрешил Вам все ваши сочинения печатать под одною Вашею только ответственностию. Упоминаемое в письме Вашем сообщение мое к Вам 1829-го года относилось к одной лишь трагедии Вашей под названием Годунов, а потому Вам надлежит по прежнему испрашивать всякий раз высочайшее его величества соизволение на напечатание Ваших сочинений и естьли Вам угодно будет делать сие чрез посредство мое, то я готов всегда Вам в сем случае содействовать. 	С совершенным почтением имею честь быть, милостивый государь,
 ваш покорнейшей слуга А. Бенкендорф.
 • 5237. 19. Октября 1831 Его высокобл."агородию" А. С. Пушкину.
 692. M. И. Калашников - Пушкину. 19 октября 1831 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Приказание вашей милости получил, при сем и препровождаю к вашей милости оброку 1200 руб. изволите приказывать счет вашей милости со вступления к вам во владение, декабрьскую - треть Василий Козлов вашей милости в бытность в Болдине доставил; мартовскую треть получено мною от Никана Семенова 890 руб. и доставлены вашей милости из которого мне приказали вычесть 400 руб. издержанные по свидетельству и введение во владение; теперь 1200 р. и 1200 - декабрьской до марта и кончится 3600 руб. Теперь извольте считать начало с марта получить годовой отчет, потому что - крестьяни землю делют и окладку раскладывают сколько на кого тегла, еще доложу вашей милости, что издержано на отправку кареты 90 руб. по приказу вашему кучару Петру на пашпорт 6 руб. на дорогу 4 руб. всего 100 руб. то как изволете приказать из числа оброчной суммы в будущею треть; о старосте я писал вашей милости а этот не годится все с пренуждением и с плутами все советует в протчем воля вашей милости а я как верный раб должен доложить и мне приказали; не до чего злого не допущу а будут в порядки, при сем репортую вашей милости при вотчине вашей селце Кистеневе состоит по сие число все благополучно. Засим честь имею пребыть с истинным почитанием и преданностию ваш милостивого государя покорный слуга и раб 	 Михайла Калашников.
 Октября 19 дня 1831 года С. Болдино.
 Милостивый государь (116) Александр Сергеевич, 	Зная ваши великие милости, не замедлю (117) как перед богом я вас благодарить. Слава богу судба хотя с великим трудом кончина моей дочери. Сего октября 18 числа повенчали, титулярный советник Ключарев и есть душ 30 крестьян в Горбатовском уезде а ныне служить в Лукоянове в земском суде заседателем дворянским, а об оброке доложу вашей милости что за стыд сочту естли во время не доставлять как вашей милости равно и батюшки который я считаю малым и при этом зборе всегда можно заслужить милость и будеть всегда без доимок. ваш милостивого государя всенижайший раб найвсегда пребуду Михаила Калашников.
 	Извините батюшка что положил без вашей воли записку сыну моему.
 693. С. С. Уварову. 21 октября 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь, Сергей Семенович,
 	Князь Дундуков доставил мне прекрасные, истинно вдохновенные стихи, которые угодно было Вашей скромности назвать подражанием. Стихи мои послужили Вам простою темою для развития гениальной фантазии. Мне остается от сердца Вас благодарить за внимание мне оказанное, и за силу и полноту мыслей, великодушно мне присвоенных Вами. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 21 октября С. П. Б. 1831.
 Адрес: Его превосходительству милостивому государю Сергею Семеновичу Уварову в Москве.
 694. П. В. Нащокину. 22 октября 1831 г. Петербург.
 	Милый мой Павел Воинович, вот я в П."етер"Б."урге", где я был принужден переменить мною нанятый дом. Пиши мне: На Галерной в доме Брискорн. Видел я Жемчужникова. Они согласились взять с меня 5,000 векселем, а 15,000 получить тотчас. Как же мы сие сделаем? Не приехать ли мне самому в Москву? а мне что-то очень хочется с тобою поболтать, да я бы сам кой-какие дела обработал, напр. брилианты жены моей, которые стараюсь спасти от банкрутства тещи моей и от лап Семена Федоровича. Дедушка свинья; он выдает свою третью наложницу за муж с 10,000 приданого, а не может заплатить мне моих 12,000 - и ничего своей внучке не дает. Нат."алья" Ник."олаевна" брюхата - в мае родит. Все это очень изменит мой образ жизни; и обо всем надобно подумать. 	Что-то Москва? как вы приняли государя и кто возмется оправдать старинное московское хлебосольство? Бояра перевелись. Денег нет; нам не до праздников. Москва губернской город, получающий журналы мод. Плохо. Жду Вяз"емского"; не знаю, не затею ли чего-нибудь литературного, журнала, альманака или тому подобного. Лень. Кстати я издаю Сев."ерные" Цветы для братьев нашего покойного Дельвига; заставь их разбирать - доброе дело сделаем. Повести мои напечатаны; на днях получишь. Поклон твоим. Обнимаю тебя от сердца.
 	 22 окт.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину в Москве у Николы на Песках в доме Годовиковой.
 695. Д. И. Хвостов - Пушкину. 24 октября 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь мой Александр Сергеевич,
 	Не повстречая вас лично, по приезде вашем из Царского Села, я имею честь послать к вам мои стихи вскоре после творения вашего, Клеветникам России, сочиненные. Примите их от старика, близкого к могиле, в знак отличного уважения к дарованиям вашим.
 	 Против крамол писал я много, 	 Изобличал безумцев строго. -
 	Но убедясь в печальной истине опытом, что развращенные сердца завистливых крамольников ожесточенны и слухи их не внемлют прелестей гармонии сынов Аполлона, я ограничиваюсь желанием, чтобы знаменитая лира ваша предпочтительно воспевала богатырей русских давнего и последнего времени. Верьте почтению и преданности с коими есмь и буду ваш, милостивый государь мой, покорный слуга 			 граф Хвостов. 24 октября 1831.
 696. И. В. Киреевский - Пушкину. Около (не позднее) 25 октября 1831 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич,
 	Вчера получил я разрешение издавать с будущего 1832 года журнал, и спешу рекомендовать Вам его, как рекрута, который горит нетерпением служить и воевать под Вашим предводительством; как девушку, еще невинную, которая [про"сит"] хочет принадлежать Вам душой и телом; как духовную особу, которая просит вас утвердить ее в чине пастыря над стадом словесных животных, и, наконец, рекомендую вам журнал мой, как Европейца, - потому, что его так зовут. Я назвал его так не от того, разумеется, чтобы надеялся сделать его Европейским по достоинству (я не знаю еще, сколько могу надеяться на Ваше участие); но потому, что предполагаю наполнить его статьями, относящимися больше до Европы вообще, чем до России. Однако, если когда-нибудь Феофилакт Косичкин захочет сделать честь моему журналу: высечь в нем Булгарина, то разумеется в этом случае Булгарин будет Европа в полном смысле [этого] слова. 	Журнал мой будет состоять из пяти отделений: 1-е. Науки, где главное место займет философия; 2-е. Изящная словесность; 3. Биографии знаменитых современников; 4. Разборы иност."ранных" и рус."ских" книг, критика и пр.; 5. Смесь. Каждый месяц будут выходить 2 книжки. Первая явится к Вам около [первого] 1 генваря. 	Так как Ваши друзья должны смотреть на мой журнал, как на им принадлежащий, то прошу Вас сказать мне: куда доставлять его Катенину? и как вообще его адрес? - 	Преданный Вам слуга
 	 И. Киреевский.
 Адрес: В Сарское Село (118) Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 697. А. И. Тургенев - Пушкину. 29 октября 1831 г. Москва
 	29 октября. Москва. 1831.
 	Вчера провели мы вечер у Вяземского и Дмитриева с Жуковским. Мы вспомнили и о тебе, милый Сверчок-поэт, а Жуковский и о твоем издании в пользу семейства незабвенного Дельвига. Поэты поручили мне доставить тебе для него стихи на обороте, кои могут быть напечатаны вместе с предшествовавшими, но с поправкою двух слов, которую я послал к Жук."овскому" уже после его выезда из П."етер"бурга. Гробу християнина лучше быть олтарем, чем кумиром. 	Прости, помни нас и меня особенно. Вчера и Чадаев был с нами. Что его рукопись? - 	 А. Т-в.
 	Вот и ответ Ив."анчина"-Пис."арева" Дмитриеву на стихи Хвостова, где он называет себя соземцем Паскевича. 	Кланяйся Карамзиным.
 	"На третьей странице рукою Н. Д. Иванчина-Писарева:"

 К Василью Андреевичу Жуковскому, на присланные им к Ивану Ивановичу Дмитриеву стихи.
 Уделом гения всегда высокость чувства. Сам дивен, властелин природы и искусства, - Но памяти святой душа его полна: И гроб ему кумир (119) - в нем прах Карамзина! Кто тень Пожарского и первый плен Варшавы, Кто деньми ветхого, кто Волгу, Ермака Воспел божественно во дни минувшей славы, Того и поздня песнь душе его близка. Жуковский! я бывал души твоей свидетель: Се новый твой порыв за временный предел; Высокий, ты еще возвыситься умел; Твоя поэзия есть прямо добродетель! 		 Н. Иванчин-Писарев.
 Адрес: (рукою А. И. Тургенева) Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. В С. Петербурге, а где, не знаю: вероятно на Парнассе
 698. Д. Н. Блудову (?). Вторая половина октября 1831 г. (?) Петербург. (Черновое)
 	Сердечно благодарю В."аше" в."ысокопревосходительство" за лестное участие вами оказы"ваемое". Сегодня утром намеревался я [приехать] к Вам по долгу службы - по приказанию вашему явлюсь вечером. 	С и"стинным"
 699. П. И. Миллеру. После 24 октября - начало ноября (?) 1831 г. Петербург (?).
 	У меня взяли читать повести. Пришлю вам их как скоро получу. До свиданья. А. П.
 700. E. Ф. Розену. Октябрь - первая половина ноября 1831 г. Царское село или Петербург.
 	Вот Вам, любезный барон, Пир во время чумы из Вильсоновой трагедии а effet. Предприняв издание 3-го тома моих мелких стихотворений, не посылаю вам некоторых из них, ибо вероятно они явятся прежде вашей Альционы. Горю нетерпением прочитать ваше предисловие к Борису; думаю для второго издания написать к вам письмо, если позволите, и в нем изложить свои мысли и правила, коими руководствовался, сочиняя мою трагегию. 		 Весь Ваш А. П.
 701. П. А. Вяземский - Пушкину. 15 ноября 1831 г. Москва.
 Москва, 15-го н. 1831.
 	Я виноват перед тобою, то есть перед Цветами, как каналья. Вот все, что мог я собрать. Здесь такая суматоха, что нет часа свободного. Дела не делай, а от дела не бегай. Сделай одолжение, передай письмо барону Розену и дай ему, что хочешь, из стихов моих. Тебя сюда обещают. Милости просим, приезжай, а там возвратимся вместе. В след за потоком и я пущусь. Если стихов мало, возьми у Dona Sol Южные звезды, черные очи: напечатать бы их, пока звезды и очи не посоловеют от Гименея. Ты у Карамзиных видишь наши московские рапорты и потому не пишу тебе особенных. Что же газета? 	Прости. Обнимаю тебя. Австрийскому дому мое нежное почтение. Скажи графине, что платья и письмо к ней давно готовы и ждут только удобного случая. - Доехал ли до Вас Кот Астраханский, житель Казанский?
 702. H. M. Языкову. 18 ноября 1831 г. Петербург.
 	Сердечно благодарю Вас, любезный Николай Михайлович, Вас и Киреевского за дружеские письма и за прекрасные стихи, если бы (120) к тому присовокупили [бы] вы еще свои адресы, то я был бы совершенно доволен. Поздравляю всю братию с рождением Европейца. Готов с моей стороны служить Вам чем угодно, прозой и стихами, по совести и против совести. Ф."еофилакт" Косичкин до слез тронут вниманием, коим удостоиваете вы его, на днях получил он благодарственное письмо от А. Орлова (121) и собирается отвечать ему; потрудитесь отыскать его (Орлова) и доставить ему ответ его друга (или от его друга, как пишет Погодин). Жуковский приехал; известия им привезенные очень утешительны; тысяча пробитая Вами (122) очень поправит домашние обстоятельства нашей бедной литературы. Надеюсь на Хомякова: Самозванец его не будет уже студент, а стихи его все будут по прежнему прекрасны. Торопите Вяз"емского", пусть он пришлет мне своей прозы и стихов; стыдно ему; да и Баратынскому стыдно. Мы правим тризну по Дельвиге. А вот как наших поминают! и кто же? друзья его! ей богу, стыдно. Хвостов написал мне послание, где он помолодел и тряхнул стариной. Он говорит
 	 Приближася похода к знаку, 	 Я стал союзник Зодиаку; 	 Холеры не любя пилюль, 	 Я пел при старости июль
 и проч. в том же виде. Собираюсь достойно отвечать союзнику Водолея, Рака и Козерога. Впрочем все у нас благополучно.
 703. Ф. Н. Глинке. 21 ноября 1831 г. Петербург.
 Милостивый государь Федор Николаевич,
 	Мы здесь затеяли в память нашего Дельвига издать последние Северные Цветы. Изо всех его друзей только Вас да Баратынского не досчитались мы на поэтической тризне; именно тех двух поэтов, с коими, после лицейских его друзей, (123) более всего был он связан. Мне говорят, будто Вы на меня сердиты; это не резон: сердце сердцем, а дружба дружбой. Хороши и те, которые ссорят нас бог ведает какими сплетнями. С моей стороны, моим искренним, глубоким уважением к Вам и Вашему прекрасному таланту я перед Вами совершенно чист. 	Надеюсь еще на вашу благосклонность и на ваши стихи. Может быть увижу Вас скоро; по крайней мере приятно кончить мне письмо мое [си] сим желанием. Весь ваш без церемонии
 А. Пушкин. 21 Н.
 704. А. X. Бенкендорфу. 24 ноября 1831 г. Петербург.
 	Mon Gйnйral,
 	N'йtant pas encore attachй dйfinitivement au service et des affaires pressentes nйсеssitant ma prйsence а Moscou, je suis obligй de m'absenter pour deux ou trois semaines sans d'autre autorisation que celle de l'officier de quartier. Je crois de mon devoir d'en prйvenir votre Excellence. 	Je saisis cette occasion pour vous parler d'une chose qui m'est toute personnelle. L'intйrкt que vous avez toujours daignй me tймоigner, m'encourage а vous en parler en dйtail et en toute confiance. 	Il y a un an а peu prиs que dans l'un de nos journaux on imprima un article satyrique dans lequel on parlait d'un certain littйrateur qui manifestait des prйtentions а une origine noble, tandis qu'il n'йtait qu'un bourgeoisgentilhomme. On ajoutait que sa миre йtait une mulвtre dont le риre, pauvre nйgrillon, avait йtй achetй par un matelot pour une bouteille de rhum. Quoique Pierre le Grand ne ressemblвt guиre а un matelot ivre, c'йtait me dйsigner assez clairement, vu qu'il n'y a que moi de littйrateur Russe qui comptasse un nиgre parmi mes anскtres. Comme l'article en question йtait impriмй dans une gazette officielle, qu'on avait poussй l'indйсеnce jusqu'а parler de ma миre dans un feuilleton qui ne devrait кtre que littйraire, et que nos gazetiers ne se battent pas en duel, je crus devoir rйроndre au satyrique anonyme, ce que je fis en vers et trиs vertement. J'envoyais ma rйроnse а feu Delvig, en le priant de l'insйrer dans son journal. Delvig m'engagea а la supprimer, me faisant observer qu'il y aurait du ridicule а se (124) dйfendre la plume а la main contre des attaques de cette nature et а afficher des sentiments aristocratiques, lorsqu'а tout prendre on n'йtait qu'un gentilhomme-bourgeois, sinon un bourgeois-gentilhomme. Je me rendis а son avis, et l'affaire en resta lа; cependant il courut quelques copies de cette rйроnse, ce dont je ne suis pas fвсhй, attendu qu'il n'y a rien que je voulus dйsavouer. J'avoue que je tiens а ce qu'on apриle des prйjugйs: je tiens а кtre aussi bon gentilhomme que qui que ce soit, quoique cela ne rapporte pas grand'chose; je tiens beaucoup enfin au nom de mes anскtres, puisque c'est le seul hйritage qu'ils m'ont laissй. 	Mais comme on pourrait prendre mes vers pour une satyre indirecte sur l'origine de quelques familles marquantes, si on ne savait que c'est une rйроnse trиs modйrйе а une provocation trиs reprйhensible, je me suis fait un devoir de vous en donner franchement l'explication, et d'y joindre la piисе en question. 	Agrйеz, Gйnйral, l'hommage de ma haute considйration. de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur. Alexandre Pouchkine.
 24 Nov. St P. b.
 705. M. В. Безобразова - Пушкину. 25 ноября 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	При жизни моего отца и благодетеля, я всегда имела удовольствие пользоваться вашим ко мне расположением, в самые несчастные минуты после покойного, вы и тогда нас не оставили своим участием, и потому смело надеюсь, что мое письмо не обременит вас, тем более, что я вас беспокою о моем деле, от которого зависит все мое последнее состояние. 	В нынешнем месяце кончится срок публикации о вступлении в Болдинское имение вашего батюшки, но я слышала, что ему не угодно в оное входить, ваше намерение всегда кажется было не допускать вашего родового имения до акционной продажи, то естьли оное вами не переменено, то все кредиторы поставють за удовольствие иметь с вами дело. На сих днях я получила из опеки от г-на Повалишина счет всем законным актам, которые поступили в оную; мне 60-ть т."ысяч" р., маминьки 50-ть т."ысяч" р., разным лицам по мелочам 25-ть т."ысяч" р.; с моей стороны с маминькой мы готовы уменьшить из числа нашего капитала, остальную сумму она согласна будет вам рассрочить на несколько лет без процентов, я же прошу вас по моей необходимой крайности заплатить мне немного более половины наличными деньгами, остальные тоже согласна буду рассрочить без процентов, на счет остальных кредиторов, которые, я думаю, возьмут одну капитальную сумму. 	Я уверена на ваше ко мне всегдашнее расположение, что вы не лишите меня иметь удовольствие получить ваш ответ, в котором надеюсь узнать ваше решение о вступлении в наследство. 	С истинным моим почтением имею честь быть преданная вам 		 Маргарита Безобразова. Москва 1831-го года 25-го ноября.
 Адрес. На Петровке в доме г-жи Раевской.
 706. Ф. Н. Глинка - Пушкину. 28 ноября 1831 г. Тверь.
 1831. Ноября 28-го. Г. Тверь.
 Почтенный и любезнейший, Александр Сергеевич!
 	Вчера имел я честь получить письмо Ваше, от 21-го ноября. Весело было мне взглянуть на почерк руки вашей; спасибо сплетчикам за доставленное мне удовольствие читать строки ваши. Но я долго думал и не мог додуматься, из чего бы можно было вывести, что якобы я на Вас сердит?!.. Смею уверить, что я Вас любил, люблю и (сколько за будущее ручаться можно) любить не перестану! - Многие любят ваш талант; я любил и люблю в Вас - всего Вас. В перьвый раз из письма вашего узнаю, что альманах составляется в пользу или в память Дельвига, милого, доброго Дельвига! О. М. Сомов писал мне неясно. Я однакож, еще до получения вашего письма, выслал Сомову одну в прозе и пять пиэс в стихах. Теперь Вам посылаю: три в стихах и одну (т. е. один лоскуток!) в прозе. Прозы у меня совсем нет! Проза губернского правления съела весь мой досуг. Из всех сих 10-ти пиэс Вы выберете пару, много две пары по Вашему усмотрению, а прочие прошу покорно передать моему коммиссионеру актеру Сибирякову, который к Вам явится. Если б я и забыл вас, то мне напомнила бы о Вас жена моя, которая еще недавно поставила портрет Ваш подле Шиллера и Гетте. Она, будучи еще в девушках, перевела целый том Шиллера. Вчера я выдернул один листок из ее тетрадки и посылаю Вам Военную песню из Валл."енштейнова" Лагеря; да познакомит Вас это с одною из почитательниц Ваших - моею женою; а меня прошу (как говорят французы) положить к ногам Вашей милой супруги. Я много наслышался о ее красоте и любезности. И так и Вы осемьянились! Да почиет благословение божие над Вами и семейством Вашим! Если увидите Софью Михайловну (125) Дельвиг, прошу отдать ей мое нижайшее почтение. Как мы (я и жена моя) обрадуемся, увидя Вас лично! а до того примите уверение в любви к Вам бывшей, настоящей и не могущей не быть, вам преданного, милостивый государь! Вашего пок"орнейшего" слуги Ф. Глинки.
 	P. S. Стихи мои дурно и ошибочно переписаны семинаристом, выправлять некогда - извините!...
 707. Е. М. Хитрово. Вторая половина октября - ноябрь 1831г. Петербург.
 	Merci beaucoup pour le garзоn boucher. Il y a du vrai talent dans tout cela. Mais Barnave... Barnave; voici Manzoni qui appartient au Comte Litta. Veuillez le lui faire remettre et ne faites pas attention а mes prophйties.
 708. Неизвестному. После 5 декабря 1830 г. - ноябрь 1831 г. (?) Москва, или Царское Село, или Петербург.
 	A la lettre je n'ai pas le sou. Veuillez attendre un jour ou deux. Tout а vous A. P.
 709. H. H. Пушкиной. 6 декабря 1831 г. Москва.
 	Сей час приехал к Нащокину на Пречистинском Валу в дом г-жи Ильинской. Завтра буду тебе писать. Сегодня мочи нет устал. 	Цалую тебя, женка, мой ангел. 	6 дек.

 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной В С. Петербург. В Галерной в доме Брискорн.
 710. H. H. Пушкиной. 8 декабря 1831 г. Москва.
 	Здраствуй, женка мой ангел. Не сердись, что третьего дня написал я тебе только три строки; мочи не было, так устал. Вот тебе мой Itinйraire. Собирался я выехать в зимнем дилижансе, но мне объявили, что по причине оттепели должен я отправиться в летнем; взяли с (126) меня лишних 30 рублей и посадили в четвероместную карету вместе с двумя товарищами. А я еще и человека с собою не взял в надежде путешествовать одному. Один из моих спутников был рижский купец, добрый немец, которого каждое утро душили мокроты, и который на станции ровно час отхарковался в углу. Другой мемельский жид, путешествующий на счет первого. Вообрази, какая веселая кампания. Немец три раза в день и два раза в ночь окуратно был пьян. Жид забавлял его во всю дорогу приятным разговором, на пример по-немецки рассказывал ему Iwan Wijiguin; ganz charmant!). Я старался их не слушать и притворялся спящим. Вслед за нами ехали в дилижансах трое купцов, княгиня Голицына (Ланская), приятель мой Жемчужников, фр."ейлина" Кочтова (127) и проч. Все это останавливалось вместе; ни (128) на минуту не было покоя; в Валдае принуждены мы были пересесть в зимние экипажи, и насилу дотащились до Москвы. Нащокина не нашел я на старой его квартире; насилу отыскал его у Пречистинских ворот в доме Ильинской (не забудь адреса). Он все тот же: очень мил и умен; был в выигрыше, но теперь проигрался, в долгах и хлопотах. Твою комиссию исполнил: поцаловал за тебя и потом объявил, что Нащокин дурак, дурак Нащокин. Дом его (помнишь?) отделывается; что за подсвечники, что за сервиз! он заказал фортепьяно, на котором играть можно будет пауку, и судно, на котором испразнится разве шпанская муха. Видел я Вяземских, Мещерских, Дмитриева, Тургенева, Чадаева, Горчакова, Д."ениса" Давыдова. Все тебе кланяются; очень расспрашивают о тебе, о твоих успехах; я поясняю сплетни, а сплетен много. Дам московских еще не видал; на балах и в собрание вероятно не явлюсь. Дел о с Нащокиным и Догановским вероятно скоро кончу, о твоих брилиантах жду известия от тебя. Здесь говорят, что я ужасный ростовщик; меня смешивают с моим кошельком. К стати: я кошелек обратил в мошну, и буду ежегодно праздновать родины и крестины, сверх положенных имянин. Москва полна еще пребыванием Двора, в восхищении от царя, и еще не отдохнула от балов; Цыхлер сделал в один месяц 80 тысяч чистого барыша. А. Корсокова выходит за к."нязя" Вяземского. Вот тебе все наши новости. Надеюсь увидеть тебя недели через две; тоска без тебя; к тому же с тех пор, как я тебя оставил, мне все что-то страшно за тебя. Дома ты не усидишь, поедешь во дворец, и того и гляди, выкинешь на сто пятой ступени коменданской лестницы. Душа моя, женка моя, ангел мой! сделай мне такую милость: ходи 2 часа в сутки по комнате, и побереги себя. Вели брату смотреть за собою и воли не давать. Брюлов пишет ли твой портрет? была ли у тебя Хитрова или Фикельмон? Если поедешь на бал, ради бога, кроме кадрилей не пляши ничего; напиши, не притесняют ли тебя люди, и можешь ли ты с ними сладить. За сим цалую тебя сердечно. У меня гости.
 	 8 дек.
 Адрес: М. г. Наталье Николаевне Пушкиной. В С. Петербург. В Галерной в доме Брискорн.
 711. H. H. Пушкиной. 10 декабря 1831 г. Москва.
 	Я все боюсь, чтоб ты не прислала билетов на старую квартиру Нащокина и тем не замедлила моих хлопот. Вот уж неделю, как я с тобою расстался, и срок отпуску моему близок; а я затеваю еще дело, но оно меня не задержит. Что скажу тебе о Москве? Москва еще пляшет, но я на балах еще не был. Вчера обедал в Англ."ийском" клубе; поутру был на аукционе Власова; вечер провел дома, где нашел студента дурака, твоего обожателя. Он поднес мне роман Теодор и Розалия, в котором он описывает нашу историю. Умора. Все это однакож не слишком забавно, и меня тянет в П."етер"Б."ург". - Не люблю я твоей Москвы. У тебя, т. е. в вашем Никитском доме, я еще не был. Не хочу, чтоб холопья ваши знали о моем приезде; да не хочу от них узнать и о приезде Нат."альи" Ив."ановны", иначе должен буду к ней явиться и иметь с нею необходимую сцену; она все жалуется по Москве на мое корыстолюбие, да полно, я слушаться ее не намерен. Цалую тебя и прошу ходить взад и вперед по гостиной, во дворец не ездить и на балах не плясать. Христос с тобой.
 Адрес: Наталье Николаевне Пушкиной. В С. Петербург в Галерной в доме Брискорн.
 712. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 10 декабря 1831 г. Петербург.
 	Monsieur, 	Je ne saurais mieux repondre а Votre honorйе du 24 Novembre dernier qu'en Vous transmettant textuellement l'opinion de Sa Majestй l'Empereur: 	"Vous pouvez dire de ma part а Пушкин que je suis parfaitement de l'avis de feu son ami Delwig. Des injures aussi basses, aussi viles que celles dont on l'a rйgalй, dйshonorent celui qui les prononce et non celui а qui on les adresse. La seule arme contre est le мйрris; voilа ce qu'а sa place j'aurais fait. - Quant а ces vers, j'y trouve de l'esprit, mais encore plus de fiel qu'autre chose. Il eut mieux fait pour l'honneur de sa plume, et surtout de la raison, de ne pas les faire courir". - 	Recevez, Monsieur, je Vous en prie, l'assurance de mon parfait estime. 	A. Benkendorff.
 St Pйtersbourg ce 10 Dйсемbre 1831.
 • 6041.
 713. Д. H. Бантышу - Каменскому. 14 декабря 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Дмитрий Николаевич
 	К крайнему моему сожалению сегодня мне никак не льзя исполнить давнишнее мое желание: познакомиться с почтенным историком Малороссии. Надеюсь, что в другой раз буду счастливее. Покаместь прошу Ваше превосходительство принять изъявление глубочайшего почтения моего. Вашего превосходительства покорнейший слуга 	 А. Пушкин. 14 дек.
 714. Д. Н. Бантыш-Каменский - Пушкину. 14 декабря 1831 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Я должен более жалеть, нежели Вы, что лишен удовольствия познакомиться с уважаемым всеми писателем, делающим честь России: но долгом поставлю предупредить Вас своим посещением в доказательство глубочайшего почтения, с коим имею честь быть Вашим, милостивый государь! покорнейшим слугою Дмитрий Бантыш-Каменский.
 14 декабря 1831.
 Адрес: Его высокоблагородию, милостивому государю, Александру Сергеевичу Пушкину.
 715. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 16 декабря 1831 г. Москва.
 	Оба письма твои получил я вдруг и оба меня огорчили и осердили. Василий врет, что он истратил на меня 200 рублей. Алешке я денег давать не велел, за его дурное поведение. За стол я заплачу по моему приезду; никто тебя не просил платить мои долги. Скажи от меня людям, [т. е. Василию и Алешке,] что я ими очень недоволен. Я не велел им тебя беспокоить, а они, как я вижу, обрадовались моему отсутствию. Как смели пустить к тебе Фомина, когда ты принять его не хотела? да и ты хороша. Ты пляшешь по их дудке; платишь деньги, кто только попросит; эдак хозяйство не пойдет. Вперед, как приступят к тебе, скажи, что тебе до меня дела нет; а чтоб твои приказания были святы. С Алешкой разделаюсь по моем приезде. Василия вероятно принужден буду выпроводить с его возлюбленной - enfin de faire maison nette; все это очень досадно. Не сердись, что я сержусь. 	Дела мои затруднительны. Нащокин запутал дела свои более, нежели мы пологали. У него три или четыре прожекта, из коих ни на единый (129) он еще не решился. К деду твоему явиться я не намерен. А делу его постараюсь помешать. Тебя, мой ангел, люблю так, что выразить не могу; с тех пор как здесь, я только и думаю, как бы удрать в П."етер"Б."ург" к тебе, женка моя. Распечатываю письмо мое, мой милый друг, чтоб отвечать на твое. Пожалуйста не стягивайся, не сиди поджавши ноги, и не дружись с графинями, с которыми нельзя кланяться в публике. Я не шучу, а говорю тебе серьезно и с беспокойством. Письмо Б."енкендорфа" ты хорошо сделала, что отослала. Дело не о чине, а все-таки нужное. Жду его. На днях опишу тебе мою жизнь у Нащокина, бал у Солдан, вечер у Вяземского - и только. Стихов твоих не читаю. Чорт ли в "них"; (130) и свои надоели. Пиши мне лучше о себе - о своем здоровьи. На хоры не езди - это место не для тебя.
 Адрес: Наталье Николаевне Пушкиной. В С. Петербург Галерной, дом Брискорн.
 716. H. H. Пушкиной. 16 декабря 1831 г. Москва.
 	Милый мой друг, ты очень мила, ты пишешь мне часто, одна беда: письма твои меня не радуют. Что такое vertige? обмороки или тошнота? виделась ли ты с бабкой? пустили ли тебе кровь? Все это ужас меня беспокоит. Чем больше думаю, тем яснее вижу, что я глупо сделал, что уехал от тебя. Без меня ты что-нибудь с собой да напроказишь. (131) Того и гляди выкинешь. За чем ты не ходишь? а дала мне честное слово, что будешь ходить по 2 часа в сутки. Хорошо ли это? Бог знает, кончу ли здесь мои дела, но к празднику к тебе приеду. Голкондских алмазов дожидаться не намерен, и в новый год вывезу тебя в бусах. Здесь мне скучно; Нащ."окин" занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякой кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного - что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет - время идет, а дело мое не распутывается. Все это поневоле меня бесит. К тому же я опять застудил себе руку, и письмо мое вероятно будет пахнуть бобковой мазью, как твои визитные билеты. Жизнь моя однообразная, выезжаю редко. Зван был всюду, но был у одной Солдан, да у Вяземской, у которой увидел я твоего Давыдова - не женатого (утешься). Вчера Нащ."окин" задал нам цыганской вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит. Тоска, мой ангел - до свидания.
 	 16 дек.
 Адрес: Наталье Николаевне Пушкиной в С. Петербург в Галерной в доме Брискорн.
 717. И. И. Лажечников - Пушкину. 19 декабря 1831 г. Тверь.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Волею, или неволею, займу несколько строк в истории Вашей жизни. Вспомните малоросца Денисовича с блестящими, жирными эполетами и с душою трубочиста, вызвавшего вас в театре на честное слово и дело за неуважение к его высокоблагородию; вспомните утро в доме графа Остермана, в Галерной, с Вами двух молодцов гвардейцев, ростом и духом исполинов, бедную фигуру малоросца, который на вопрос Ваш: приехали ли Вы во время? отвечал нахохлившись, как индейский петух, что он звал Вас к себе не для благородной разделки рыцарской, а сделать Вам поучение, како подобает сидети в театре, и что майору неприлично [у] меряться с фрачным; вспомните крохотку-адъютанта, от души смеявшегося этой сцене и советовавшего Вам не тратить благородного пороха на такой гад и шпор иронии на ослиной коже. Малютка-адъютант был Ваш покорнейший слуга - и вот по чему, говорю я, займу волею или неволею строчки две в вашей истории. Тогда видел я в Вас русского дворянина, достойно поддерживающего свое благородное звание; но когда узнал, что Вы - Пушкин, творец Руслана и Людмилы и столь многих прекраснейших пиес, которые лучшая публика России твердила с восторгом на память - тогда я с трепетом благоговения смотрел на Вас, и в числе тысячей поклонников (Ваших) приносил к треножнику Вашему безмолвную дань. Загнанный безвестностью в последние ряды писателей, (132) смел ли я сблизиться с Вами? Ныне, когда голос избранных литтераторов и собственное внимание Ваше к трудам моим выдвигает меня из рядовых словесников, беру смелость представить Вам моего Новика: счастливый, если первый Поэт Русский прочтет его, не скучая, 3-ю часть получить изволите в первых числах февраля. 	С истинным уважением и совершенною преданностию честь имею быть Ваш, милостивого государя, покорнейший слуга Иван Лажечников.
 19 (133) декабря 1831. Тверь.
 718. П. В. Нащокин - Пушкину. Конец декабря 1831 г. Москва.
 	Здорово ли доехал - и все ли без тебя дома было благополучно, - удостоила ли меня Нат."алья" Николаевна каким-нибуть дураком за обновку новейшего покроя и лучший подарок на праздник, который мог я ей доставить - удовольствием встретить тебя после первого растования. Прошу поздравить от меня Натал."ью" Николаевну и пожелать ей от меня встретить также приятно новый год - как и тебя - (на старый не сердится с новым помирится). - В самом деле уведомь меня, что твое отсутствие ни малейшего вреда Вам не сделало, и ножкой топать от нетерпения Нат."алья" Никол."аевна" перестала ли, не смотря что это должно быть очень к лицу. - Посылаю тебе твоего предка с чернильницами, которые открываются, и открывают что он был человек (а double vue) - еще корзинька позолоченая с фальшивами каменьями. Решаюсь послать, потому что она уже получила цену настоящий золотой с дорогими каменьями, - после бала кн."язя" Серг."ея" Голицына, где она удостоена была иметь место в уборной комнате приготовленный для императрице. - В место сих посылок - задержал я деньги тебе присланные из твоей деревни, не послал же тебе их по почте не так по их тягости (бездна серебра, но денег немного, менее тысячи) как потому что ты мне говорил вснести за тебя в Опе."кунский" Сове."т" проченты, почему и рассудил их оставить, в место того чтобы даром платить весовые деньги, сколько именно их было увидишь из письма твоего управляющего; в прочем ты можешь распорядится как хочешь, деньги готовы и я жду твоего приказания. Твои дела Рахманов кончил, векселя получены, о прилиянтах справлялься, срок еще не выходил, все в порядке. Приезд Анд."рея" Хр."истофоровича" от брата меня более огорчил чем утешил, я так был расстрогон рассказом о несчастном положении брата, что забыл о собственным своем деле. - Вообрази его засаленного, в табаке с палами щеками, с синим лицом в прыщах, с ужаснейшей бородою, в эжеминутном раздражении, тресение в руках, всех и всего боится, - окружен дьяконами, дьячками, кабашнами отставными обер-офицерами , еще какой-то обрюзглый Демидовский студент с ним пьет и еще имеет на него большое влияние, ко всему этому засадили его жить в запачкуную гореньку в Костроме - каким образом, - уверили его что ему надо служить, определили его в удельную кантору - посадили на него вероятно какого-нибуть по жене родственника, который обокрал и был таков - а брата моего [моего] теперь считают и судят, и потому живет в городе, - а жена в деревне и утешается свободою - ходит гулять с камердинером бывшим кня."зя" Груз."инского". Щеголь, в куртке, в плисовых широварах, весь в бронзовых цепях и говорит басом. Дома же она прядет в месте с девками, под песню по сидельки девки и т. д. - вечером ездит по деревням сбирать с крестьян пряжу и проч. сам-друг с кучером Кирияном, молодой парень, грубиян, вершков 10-ти. Вся дворня охает - говорит мне Павел: Комм."ердинер" Петрушка все еще ничего, а от Кирияна житья нет ни кому. Вот главные [персонажи] лица, владельцы - той усадьбы откуда мой отец так чванно выезжал - где он и похоронен.- Если там где он теперь, душа также чувствует и понимает - как и здесь, так вот Ад наказание за суетность. - Я занесся [брат] любезный Алекс."андр" Серг."еевич" - признаюсь тебе. Брат мне до слез жалок - пособить ему нечем. Анд."рей" Хр."истофорович" был у него, видел его - я этого не желаю, за очно [я] содрагаюсь; у человека 80 т. чистого доходу, не завидую а желею. Поговорим теперь о человеке у которого чистого долгу с казенным почти столько же, а доходу почти ничего, Богданов все пилит, Веер пугает, Рахманов сулит [ребенок кричит, хозяйка] и проч. проч. проч. - и я хорош в свою очередь. Думаем мы с Анд."реем" Хрис."тофоровичем" - перекрестясь, начинать кой как наше заведение, - дело вот в чем: буде тебе лехко достать денег - как ты сказывал, в таком случае - достань - и дай их Андрею Христофоровичю, который закупит что следует для нашего начала, буде же не так лехко как мы думаем, в таком случае, моя нижайшая просьба - себя ни сколько не тревожить. Много е ще кой что есть писать, но места только осталось на одно только и то, чтоб ты не забыл - Портрет.
 	 П. Нащокин.
 Примечания
 (1) было: Voici, mon ami, l'ouvrage
 (2) в подлиннике описка: явн.
 (3) в подлиннике: Дльгу.
 (4) переделано из печатанное
 (5) бы вписано
 (6) прорвано
 (7) последний абзац - приписка карандашом после адреса
 (8) к вписано
 (9) творить вписано
 (10) переделано из начатого: от э"той"
 (11) был вписано
 (12) критич."еские" вписано
 (13) переделано из французов
 (14) переделано из Алексеевна
 (15) переделано из для
 (16) переделано из литтературою
 (17) et переделано из вопросительного знака
 (18) малороссийского вписано
 (19) переделано из свой
 (20) переделано из анфологическую
 (21) в подлиннике: heure
 (22) E. п. вписано
 (23) Переделано из мы
 (24) переделано из 40,000
 (25) переделано из Дельвигу
 (26) переделано из денег
 (27) переделано Пушкиным из стороне
 (28) преданности, любви переделано Пушкиным из преданной любви
 (29) целую ручки ваши и переделано Пушкиным (?) из честь имею у "вас"
 (30) переделано из doutez
 (31) так в подлиннике
 (32) переделано из с моей
 (33) переделано из или
 (34) переделано из журналы
 (35) переделано из и
 (36) или 4 вписано
 (37) переделано из начатого сво"ей"
 (38) цифры 1) 2) 3) и слово Ответы вписаны
 (39) с таковым же условием вписано
 (40) в подлиннике описка: слугом
 (41) вписано
 (42) переделано из sans
 (43) переделано из начатого vampi"re"
 (44) без меры переделано из чрезмерна
 (45) далее было: удовольствие и счастье. Затем переделано, как в тексте.
 (46) для вписано
 (47) переделано из прошу
 (48) хоть я люблю и уважаю его попрежнему вписано.
 (49) начато: Не знаю, что бог даст
 (50) велите кому-нибудь купить переделано из купите
 (51) Е. в. вписано
 (52) в подлиннике описка: перевъ
 (53) в подлиннике Сибмирскую
 (54) переделано из публ"ики"
 (55) в пользу ее вписано
 (56) переделано из йgale
 (57) переделано из 1830
 (58) было: раздавался на площади
 (59) переделано из permettant
 (60) описка вместо 1831
 (61) R."йроnse," s."il" V."ous" p."lаоt".
 (62) ce laisser-aller переделано из dйlaisser
 (63) к тебе вписано
 (64) было: что твое положение
 (65) переделано из должно
 (66) далее вписано и зачеркнуто: неве"жд"
 (67) в муже переделано из с мужем
 (68) переделано из желаю
 (69) переправлено карандашом из Эллинга
 (70) Переделано из приезда
 (71) в подлиннике: убивают
 (72) далее вписано и зачеркнуто: тысяч
 (73) по почте переделано из на почту
 (74) переделано из Россетиных
 (75) для переделано из начатого пр"и случае" "?"
 (76) см. "Приложения"
 (77) переделано из 1830
 (78) переделано из me
 (79) переделано из доставите
 (80) в копии: романа
 (81) в Новг."ородских" поселен"иях" вписано
 (82) переделано из нынешние
 (83) переделано из к "ним"
 (84) Марфу надписано над ее
 (85) о евр. ист. вписано
 (86) переделано из начатого Го"ды"
 (87) было: рекрутский набор, карантины
 (88) в подлиннике: самим
 (89) середина листа (около 9 строк текста) вырезана
 (90) переделано из начатого на Патр"иотический"
 (91) переделано из стене
 (92) положим переделано из начатого Соко"л"
 (93) переделано из непреклонных
 (94) весь переделано из и все
 (95) в подлиннике: quel sommes vous est disposйе
 (96) переделано из de
 (97) прорвано
 (98) в подлиннике описка: побровать
 (99) переделано из ворчит
 (100) s'arranger переделано из l`arranger
 (101) поставлен и зачеркнут вопросительный знак
 (102) переделано из Александре
 (103) переделано из vous
 (104) описка вместо quelconque
 (105) переделано из par
 (106) в подлиннике: а la bonheur
 (107) прорвано
 (108) описка вместо yeux
 (109) переделано из me
 (110) переделано из ты
 (111) в подлиннике: Bacон
 (112) в подлиннике: плуждает
 (113) в подлиннике: четр
 (114) переделано из une inexactitude
 (115) переделено из 1'"envoyer""?"
 (116) отсюда до конца письма писано собственноручно Калашниковым
 (117) в подлиннике: незамелю
 (118) слова Сарское Село зачеркнуты, и рукой почтового чиновника надписано: С. Петербурге
 (119) слово кумир зачеркнуто Тургеневым и сверху надписано его рукою: олтарь
 (120) если бы переделано из если бъ
 (121) (Орлова) вписано
 (122) переделано из Вам
 (123) Переделано из связей
 (124) se вписано
 (125) переделано из Александровну
 (126) с вписано
 (127) фр. Кочтова вписано
 (128) ни вписано
 (129) ни на единый переделано из ни единого
 (130) прорвано
 (131) переделано из напрокажешь
 (132) в последние ряды писателей переделано из в ряды писак
 (133) переделано из 18
 ПЕРЕПИСКА 1832
 719. П. А. Осиповой. Около 8-9 января 1832 г. Петербург.
 	Recevez, Madame, mes bien sinсиres remerciements pour les soins que vous avez bien voulu vous donner avec mes livres. J'abuse de vos bontйs et de votre temps, mais je vous supplie, pour derniиre grвсе, de vouloir bien faire demander а nos gens de Михайловское s'il n'y a pas encore un coffre, envoуй а la campagne avec les caisses qui contenaient mes livres. Je souрзоnne qu' Архип ou d'autres en retiennent un а la priиre de Nikita, mon domestique (а prйsent celui de Lйоn). Il doit contenir (j'entends le coffre et non Nikita) ses bardes, ses effets et aussi les miens, ainsi que quelques livres que je ne retrouve pas. Encore une fois je vous supplie de pardonner mon importunitй, mais votre amitiй et votre indulgence m'ont tout а fait gвtй. 	Je vous envoуй, Madame, les Северные Цветы dont je suis l'йditeur indigne. C'est la derniиre annйе de cet almanach, et un tribut а la мймоire de notre ami, dont la perte nous sera longtemps rйсеnte. J'y joins des contes а dormir debout; je souhaite que cela vous amuse un moment. 	Nous avons appris ici la grossesse de M-de votre fille. Dieu donne que tout cela finisse heureusement et que sa santй se rйtablisse tout а fait. On dit que les premiиres couches embellissent une jeune femme; Dieu donne qu'elles soient aussi favorables а la santй. 	Daignez, Madame, agrйеr l'hommage de ma haute considйration et de mon inaltйrable attachement.
 A. P.
 720. А. А. Орлову. 24 ноября 1831 г. и 9 января 1832 г. Петербург
 Милостивый государь Александр Анфимович!
 	Искренно благодарю за удовольствие, доставленное мне письмом вашим. Радуюсь, что посильное заступление мое за дарование, конечно не имеющее нужду ни в чьем заступлении, заслужило вашу благосклонность. Вы оценили мое усердие, а не успех. Мал бех в братии моей, и если мой камышек угодил в медный лоб Голиафу Фиглярину, то слава создателю! Первая глава нового Вашего Выжигина есть новое доказательство неистощимости вашего таланта. Но, почтенный Александр Анфимович! удержите сие благородное, справедливое негодование, обуздайте свирепость творческого духа вашего! Не приводите яростию пера вашего в отчаяние присмиревших издателей Пчелы. Оставьте меня впереди соглядатаем и стражем. Даю вам слово, что если они чуть пошевельнутся, то Ф. Косичкин заварит такую кашу или паче кутью, что они ею подавятся. Читал я в Молве объявление о намерении вашем писать Историю Русского Народа: можно ли верить сей приятной новости? 	С истинным почтением и неизменным усердием остаюсь всегда готовым к вашим услугам.
 А. Пушкин.
 24 ноября. 1831. С.Пб.
 	P. S. Вот письмо, долженствовавшее к вам явиться, милостивый государь Александр Анфимович. 	Но, отправляясь в Москву, я его к вам не отослал, а надеялся лично с вами увидеться. Судьба нас не свела, о чем искренно жалею. Повторяю здесь просьбу мою: оставьте в покое людей, которые не стоят и не заслуживают вашего гнева. Кажется теперь г. Полевой нападает на вас и на меня; собираюсь на него рассердиться; покаместь с ним возятся Воейков и Сомов под имянем Н. Лугового - мое дело сторона.
 А. П.
 1832 г. 9 янв. СПБ.
 721. П. В. Нащокину. 8 и 10 января 1832 г. Петербург.
 	Здравствуй, любезный Павел Войнович, я все ждал от тебя известия. Нетерпеливо желаю знать, чем кончилось посольство, какой ultimatum твоего брата, и есть ли тебе надежда устроить дела твои? Пожалуй-ста не поленись обо всем обстоятельно мне описать. Да сделай одолжение: перешли мне мой опекунской билет, который оставил я в секретной твоей комоде; там же выронил я серебряную копеечку. Если и ее найдешь, и ее перешли. Ты их счастию не веруешь, а я верю. Что Рахманов, и что мои алмазы? Нужно ли мне будет вступить с ним в переписку или нет? как ты думаешь? К стати не забудь Revue de Paris. Напиши мне обстоятельно о посольстве своего немца. Дело любопытное. Когда думаешь ты получить свои деньги, и не вступишь ли ты в процесс (чего боже избави, но чего впрочем бояться нечего). Жену мою нашел я здоровою, несмотря на девическую ее неосторожность - на балах пляшет, с г."осударем" любезничает, с крыльца прыгает. Надобно бабенку к рукам (1) прибрать. Она тебе кланяется и готовит шитье. Ждет взяток обещанных. Sur ce обнимаю тебя. Ольге Андреевне посылаю фулары.
 8 (2) янв. СПБ.
	1832 	10 янв. Мой любезный Павел Воинович, дело мое может быть кончено на днях; коли брилианты выкуплены, скажи мне адрес Рахманова - я перешлю ему покаместь (3) 5500 рублей; на эти деньги пусть перешлет он мне брилианты (заложеные в 5500). (4) Остальные выкуплю, перезаложив сии. Сделай милость не поленись отвечать мне. Весь твой.
 Адрес: М. г. Павлу Войновичу Нащокину, в Москве у Пречистинских ворот в доме Ильинской.
 722. M. О. Судиенке. 15 января 1832 г. Петербург.
 	Боюсь я, любезный Михайло Осипович, чтоб долгая разлука совсем нас не раззнакомила; однако попытаюсь напомнить тебе о своем существовании и поговорить о важном для меня деле. 	Надобно тебе сказать, что я женат около года, и что вследствие сего образ жизни моей совершенно переменился, к неописанному огорчению Софьи Остафьевны и кавалергардских шаромыжников. От карт и костей отстал я более двух лет; на беду мою я забастовал будучи в проигрыше, и расходы свадебного обзаведения, соединенные с уплатою карточных долгов, расстроили дела мои. Теперь обращаюсь к тебе: 25,000, данные мне тобою заимообразно, на 3 или по крайней мере на 2 года, могли бы упрочить мое благосостояние. В случае смерти, есть у меня имение, обеспечивающее твои деньги. 	Вопрос: можешь ли ты мне сделать сие, могу сказать, благодеяние? En fait de grands propriйtaires трое только на сем свете состоят со мною в сношениях более или менее дружеских: ты, Яковлев и еще третий. Сей последний записал меня недавно в какую-то коллегию и дал уже мне (сказывают) 6,000 годового дохода; более от него не имею права требовать. К Яковлеву в прежнее время явился бы я со стаканчиками и предложил бы ему un petit dйjeuner; но он скуп, и я никак не решусь просить у него денег взаймы. Остаешься ты. К одному тебе могу обратиться откровенно, зная, что если ты мне и откажешь, то это произойдет не от скупости или недоверчивости, а просто от невозможности. 	Еще слово: если надежда моя не будет тщетна, то прошу тебя назначить мне свои проценты, не потому, что они были бы нужны для тебя, но мне иначе деньги твои были бы тяжелы. Жду ответа и дружески тебя обнимаю. Весь твой
 А. Пушкин. 15 января.
 Адрес мой - в Галерной, дом Брискорн.
 723. А. Д. Балашев - Пушкину. 19 января 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Получа приятное письмо ваше, поспешаю на оное ответствовать: 	Я очень рад, что г. Кнерцер прибегнул к посредничеству вашему, по предмету желаемой им купить земли у меня, потому что доставляет мне случай быть в сношении с вами; я полагаю, что сия земля находиться должна в имении моем, под Симоновым монастырем находящимся и называемом Тюфили; но положения торгуемого места мне неизвестно, то есть сколько сажен по берегу Москвы-реки, а сколько в глубь и также к концу ли границы моей, и какую цену предлогает г. Кнерцер за десятину, ибо у меня тут 222. десятин, которые мне бы хотелось продать вообще; но в протчем от сего последнего я и отступить могу. - Как скоро обо всех обстоятельствах сих узнаю, то так же скоро и на продажу ответ дать готов, как и ныне. Пребывать честь имею с особенным уважением и почтением ваш покорнейший слуга А. Балашев.
 19. Генваря 1832. С. П. Б.
 724. Д. Н. Блудову. 20 января 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь, Дмитрий Николаевич,
 	Письмо, коего Ваше превосходительство удостоили меня, получить имел я честь. Буду ожидать приказания Вашего, дабы приступить к делу, мне порученному. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 20 января 1832.
 725. А. Д. Балашев - Пушкину. 22 января 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Обстоятельное предложение косательно Тюфилевой моей дачи имел честь сей час получить, и вот мой ответ: 	Во всей сей даче 222. десятины; цена всей даче 110,000 р. - Естьли не будет охотника на всю дачу, то я решусь продовать и частями; но в сем последнем случае нельзя мне сравнить десятины прибережные с десятинами в глубину, потому что одни других несравненно выгоднее, а потому и расценку сделать должно: не угодно ли будет г. Кнерцеру, (естьли он здесь,) пожаловать ко мне и по плану назначить черту, отделяющую желаемую им часть земли, то мы в цене сговориться можем удобнее. - Мне обер-прокурор Новосильцов предлагает назначенную мною цену 110 т."ысяч" р.; но при совершении купчай дает только 50 т."ысяч", а остальные на год с залогом той же дачи; а я желаю получить все наличными: вот в чем у нас остановка. - Доходу мне с дачи более, нежели что дать могут 110 т."ысяч" р., а потому, отдовая дешево, отдать очень дешево не могу. Прибережная же десятина конечно стоит в двое противу прочей. 	Приимите вновь свидетельство особенного уважения, с которым пребывать честь имею вам покорнейшим слугою А. Балашев.
 22. Генваря 1832.
 	P. S. Дача Тюфилева куплена мною в 1815. году за 130,000 р. у купца Гжельцова.
 726. А. Д. Балашеву. 23 января 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Дмитриевич.
 	Еще раз благодаря Ваше высокопревосходительство и прося извинения за ходатайство, коим Вам докучаю, препровождаю к Вам по приказанию Вашему г. Кнерцера, который лучше моего объяснит Вам свои предположения. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 23 янв. 1832. СПБ.
 727. П. А. Осипова - Пушкину. 25 января 1832 г. Тригорское
 	C'est un vrai plaisir pour moi de remplir vos commissions, mon cher et trиs cher Alexandre, mais je suis fвсhйе de n'avoir pas pu parvenir jusqu'а prйsent а trouver tout ce qui vous reste encore de livres ou effets. N."йnila" "?" An."oufriйvna" prйtend qu'elle n'a rien trouvй dans un coffre que l'on prйtend кtre celui de Niquitta que les livres que je vous ai envoуйs (5) et une bооte cassйs а thй. Mais je ferai faire des perquisitions, - j'aurais voulu savoir de [quels] quelle figure йtait le coffre de Niquitta, car il se peut bien que l'on me donne un autre et que l'on cache vrai. 	La rйсерtion des Северные цветы m'a causй une satisfaction bien difficile а exprimer, aussi suis-je bien sensible а votre aimable attention, mon bien aiмй Alexandre. C'eat un beau bouquet jettй sur la tombe de notre cher Delvig, au souvenir duquel je ne puis jusqu'а prйsent arrкter une larme brыlante sur mes paupiиres. Il me semble que le recueil des Pойsies est le plus beau qui ait (6) encore paru dans tous les prйсйdents. L'йditeur du Miroir n'a pas daignй nommer Yaz."ykof" et un Yacoub."ovitch" dont les vers ne dйраrent pourtant point le recueil. - Je puis bien justement dire en vous parodiant, что я Северные Цветы читаю и не начитаюсь. 	La santй d'Euphrasie est assez bonne pour son йtat, depuis le 7 nous ne nous sommes pas vues а cause de la dйroute complиte, nous n'avons ni neige ni gelйе, jamais je n'ai vu un temps comme celui de cette annйе. Elle sera assurймеnt flattйе de l'intйrкt que vous ne cessez de lui tймоigner. J'esриre que la santй de Mdm votre йроuse est aussi bonne, au moins je le dйsire beaucoup. C'est avec les sentiments d'une estime affection"nйе" et toute tendre que je me dis votre toute dйvouйе
 P. Ossipoff.
 Le 25 de Janvier
	1832 	Vos nouvelles par contradiction m'ont fait passer une nuit blanche et je n'en ai nul regret. Mon Alexis est fait lieutenant, за отличие, pardonnez cette vanitй maternelle de vous en parler. Je lui avais envoуй les vers que vous йсrivоtes en rйроnse а Bйranger, il en est tout charмй, et tout ce qui est de bon dans son rйgiment - un autre huzard qui a vu Lиоn nous a dit qu'il est rassasiй des lauriers, et qu'il veut mettre son sabre de сфtй. -
 728. П. А. Вяземский - Пушкину. Около 25-26 января 1832 г. Петербург.
 	У меня есть оказия в Москву. Пришли мне Онегина для жены и для Дмитриева. Дмитриевский экземпляр ты отдал Элизе. Да, ради Христа, дай уж один экземпляр и Тургеневу, чтобы ему с горя с ним повозиться и поволочиться. - Между тем ты мне должен Северные Цветы, потому что мои ты надписал Дмитриеву. Пришли две книжки, одну мне, другую жене. 	Если записка моя тебя дома не застанет, пришли мне книги к четырем часам.
 729. П. В. Нащокину. Около (не позднее) 29 января 1832 г. Петербург.
 	Твои дела кончены. А."ндрей" Хр."истофорович" получил от меня 1000 на дорогу; остаюсь тебе должен 2 тысячи с чем-то. Если б ты был " ", (7) то я бы мог и их тебе заплатить. 	Ради бога, доставь как можно скорее письмо Рахманову. Ты не хотел отвечать мне на мое письмо, а это сделает мне чувствительную разницу. 	Очень благодарю тебя за арапа. Фуляры пришлю с А."ндреем" Хр."истофоровичем". Портрет мой Брюлов напишет на днях. Письмо твое о твоем брате ужасно хорошо. Кончил ли ты с ним? Прощай, до свидания.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину В Москве, у Пречистинских Ворот в доме Ильинской.
 730. Е. М. Хитрово. Конец (31?) января 1832 г. Петербург.
 	Trиs certainement je n'oublierai pas le bal de M-de l'Ambassadrice et je vous demande la permission d'y prйsenter mon beau-frиre Gontcharof. Je suis charмй qu' Онегин vous ait plu. Je tiens а votre suffrage. 	Dimanche.
 Адрес: Madame Hitrof.
 731. И. И. Дмитриев -Пушкину. 1 февраля 1832 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Всем сердцем благодарю вас за альманак, и за все прекрасные цветы собственной вашей оранжереи; равно и за песнь Онегина, хотя я вздохнул, что она последняя, и герой ваш отложил путешествие свое по любезной отчизне. 	Не скажу с Пчелою, что вы ожили: в постоянном вашем здоровье всегда был уверен; изменение только в том, что вы, благодарение Фебу, год от года мужаете и здоровеете. Ваши Годунов, Моцарт и Салиери доказывают нам, что Вы не только Поэт-Протей, но и сердцеведец, и живописец и музыкант. До сих пор после Карамзина (в старинных его мелких стихах) один только Пушкин заставляет меня читать белые свои стихи и забывать о рифмах. 	Но старческая искренность и говорливость заставили меня позабыть в приговор Полевого о нашей братье ветеранах. По крайней мере я еще жив для чутья к изящному. Оно увлекло меня. 	Заключаю столь же искренним уверением в совершенном почтении, которое навсегда сохранит, милостивый государь, покорнейший ваш слуга Иван Дмитриев.
 	P. S. Дозвольте попросить вас сказать мое почтение вашим родителям и любезному Василью Андреевичу. Я еще прочитал прекрасные стихи его уже в печати, с прежним чувством умиления и благодарности за себя и моего друга. Благодарю его также и за новейшую поэзию его в альманахе и Европейце.
 Москва
	1832 Февраля 1-го дня.
 732. И. В. Киреевскому. 4 февраля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь, Иван Васильевич,
 	Простите меня великодушно за то, что до сих пор не поблагодарил я Вас за Европейца и не прислал вам смиренной дани моей. Виною тому проклятая рассеянность петербургской жизни и альманахи, которые совсем истощили мою казну, так что не осталось у меня и двустишия на черный день, кроме повести, которую сберег и из коей отрывок препровождаю в Ваш журнал. Дай бог многие лета Вашему журналу! Если гадать по двум первым •, то Европеец будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны да сухи; кажется Европеец первый соединит цельность с заманчивостию. Теперь несколько слов об журнальной экономии: в первых двух книжках Вы напечатали две капитальные пиэсы Жуковского, и бездну стихов Языкова; это неуместная расточительность. Между Спящей Царевной и мышью Степанидой должно было быть по крайней мере 3 нумера. Языкова довольно было бы двух пиэс. Берегите его на черный день. Не то как раз промотаетесь и принуждены будете жить Раичем да Павловым. Ваша статья о Годунове и о Наложнице порадовала все сердца; насилу-то дождались мы истинной критики. NB избегайте ученых терминов; и старайтесь их переводить, то-есть, перефразировать: это будет и приятно неучам и полезно нашему младенчествующему языку. Статья Баратынского хороша, но слишком тонка и растянута (я говорю о его антикритике). Ваше сравнение Баратынского с Миерисом удивительно ярко и точно. Его элегии и поэмы точно ряд прелестных миниатюров; но эта прелесть отделки, отчетливость в мелочах, тонкость и верность оттенков, все это может ли быть порукой за будущие успехи его в комедии, требующей, как и сценическая живопись, кисти резкой и широкой? Надеюсь, что Европеец разбудит его бездействие. Сердечно кланяюсь Вам и Языкову.
 4 янв. (8) 32.
 733. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 7 февраля 1832 г. Петербург.
 	Генерал-адъютант Бенкендорф покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина, доставить ему объяснение, по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманахе под названием Северные Цветы некоторые стихотворения его, и между прочим Анчар, древо яда, без предварительного испрошения на напечатание оных высочайшего дозволения.
 7-го февраля 1832. Его высокоблагородию А. С. Пушкину.
 734. А. X. Бенкендорфу. 7 февраля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович,
 	Ваше высокопревосходительство изволили требовать от меня объяснения, каким образом стихотворение мое, Древо яда, было напечатано в альманахе без предварительного рассмотрения государя императора; спешу ответствовать на запрос Вашего высокопревосходительства. 	Я всегда твердо был уверен, что высочайшая милость, коей неожиданно был я удостоин, не лишает меня и права, данного государем всем его подданным: печатать с дозволения цензуры. В течение последних шести лет во всех журналах и альманахах, с ведома моего и без ведома, стихотворения мои печатались беспрепятственно, и никогда не было о том ни малейшего замечания ни мне, ни цензуре. Даже я, совестясь беспокоить поминутно его величество, раза два обратился к Вашему покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие найти в Вас более снисходительности, нежели в ней. 	Имея необходимость объяснить лично Вашему высокопревосходительству некоторые затруднения, осмеливаюсь просить Вас назначить час, когда мне можно будет явиться. С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин
 7янв. (9)
	1832 С. Пб.
 735. А. Ф. Рохманов - Пушкину. 9 февраля 1832 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	На письмо ваше, которое имел я удовольствие получить, и принося вам за оное мою чувствительнейшую благодарность, уведомить вас честь имею, что вещи ваши мною вчерашний день из здешнего Воспитательного дома выкуплены, заплочено же, выключая двух сот рублей, оставленных мне вами, капитальной суммы и процентов, около девяти тысяч ста рублей ассигнациями; но прошу вас извинить меня, ежели ранее сего не успел исполнить поручение ваше, и следственно вещи вам доставить, но на будущей почте постараюсь их к вам отправить; и в случае, ежели вам угодно будет почтить меня вашим уведомлением, то письмо ваше прошу адресовать на мое имя на Арбат в дом гг-д Глебовых; в приятном ожидании которого, с истинным моим к вам почтением и совершенною преданностию, честь имею пребыть на всегда милостивый государь, Ваш покорнейший слуга Алексей Рохманов.
 От 9-го февраля 1832-го года. Москва.
 736. П. В. Нащокину. Первая половина (не позднее 11-12) февраля 1832 г. Петербург.
 	Посылаю тебе, любезный Павел Воинович, [10] десяток фуляров; желаю, чтоб они тебе доставили десять дней спокойствия домашнего. О брилиантах думать нечего; если завтра или после завтрого не получу ответа Рахманова, то деньги возвращаю, а дело сделаю после когда-нибудь. Все у нас тихо и здорово. Обнимаю тебя сердечно.
 Адрес: П. В. Нащокину.
 737. И. И. Дмитриеву. 14 февраля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Иван Иванович,
 	Приношу Вашему высокопревосходительству глубочайшую мою благодарность за письмо, коего изволили меня удостоить, - драгоценный памятник вашего ко мне благорасположения. Ваше внимание утешает меня в равнодушии непосвященных. Радуюсь, что успел вам угодить стихами, хотя и белыми. Вы должны любить рифму, как верного слугу, который никогда с вами не спорил и всегда повиновался малейшим вашим прихотям. Утешительно для всякого русского видеть живость вашей деятельности и внимательности: по физиологическим примечаниям, это порука в долголетии и здравии. Живите ж долго, милостивый государь! Переживите наше поколение, как мощные и стройные стихи ваши переживут щедушные нынешние произведения. 	Вероятно вы изволите уже знать, что журнал Европеец запрещен в следствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцом и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники - или по крайней мере клевета - устыдится и будет изобличена. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь, Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 14 фев. С. П. Б.
 738. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 17 февраля 1832 г. Петербург.
 	Шеф жандармов, командующий императорскою главною квартирою, генераладъютант Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, честь имеет препроводить при сем один экземпляр полного собрания законов Российской Империи, назначенного Александру Сергеевичу в подарок его императорским величеством.
 Генерал-адъютант Бенкендорф.
 • 118 17. Февр. 1832-го. А. С. Пушкину.
 739. К. С. Сербинович - Пушкину. 18 февраля 1832 г. Петербург.
 	Дмитрий Николаевич поручил мне уведомить Вас, милостивый государь Александр Сергеевич, что он будет сегодня в Архиве Иностранной коллегии в час пополудни. Посему не угодно ли будет и Вам туда приехать. А я, кончив некоторые дела, отправляюсь туда же прямо и постараюсь упредить Вас, чтобы предуведомить Василия Алексеевича Поленова. Ваш покорнейший слуга К. Сербинович.
 18 февраля. Четверг.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину Нужное. В собственные руки.
 740. А. X. Бенкендорфу. 18-24 февраля 1832 г. Петербург. (Черновое)
 	По приказ."анию" В."ашего" в."ысокопревосходительства" препровождаю к Вам одно стихотв."орение", взятое от меня в альманак и уже пропущенное цензурою. 	Я остановил его печатание до В."ашего" разрешения. 	При сем случае приемлю смелость [про"сить" у] В."ашего" в."ысокопревосходительства" дозволения откровенно [объяснить мое положение]. В 1827 году госу."дарю" импер."атору" угодно было объявить мне, что у меня кроме его величества никакого цензора не будет. Сия неслыханная милость налогала на меня обязанность представлять на рассм."отрение" ег."о" вел."ичества" сочинения [достойные] его внимания, если не по достоинству их, то по крайней мере по их цели и содержанию. Мне всегда было тяжело и совестно озабочивать [царя] стихотворными безделицами, важными только для меня, ибо они доставляли мне 20,000 дохода, и одна сия необходимость заставляла меня пользоваться правом, данным мне госуд."арем". 	Ныне В."аше" в."ысокопревосходительство", приняв в уважение сии мои (10) изволили приказать мне обращаться к В."ашему" в."ысокопревосходительству" с теми моими стихотв."орениями", которые я или журналисты пожелают напечатать. Позвольте доложить В."ашему" в."ысокопревосходительству", что сие представляет разные неудобства. 1) В."аше" в."ысокопревосходительство" не всегда изволите пребывать в П."етер"Б."урге", а книжная торговля, как и всякая, имеет свои сроки, свои ярмонки; так что от того, что книга будет напечатана в марте, а не в янв."аре", сочинитель может потерять несколько тысяч рублей, а журналист неск."олько" сот подписчиков. 	2) [Подвергаясь] один особой, от Вас единств"енно" зависящей ценсуре - я, вопреки права, данного госуд"арем", изо всех писателей буду подвержен самой стеснительной ценсуре, ибо весьма простым образом - сия ценсура будет смотреть на меня с предубеж."дением" и находить везде тайные применения, allusions и затруднительности - а обвинения в применениях и подразумениях не имеют ни границ, ни оправданий, если под слов"ом" дерево будут разуметь конституцию, а под словом стрела самодержавие. 	Осмеливаюсь просить об одной милости: впредь иметь право с мелкими сочинениями своими относиться к обыкновенной ценсуре.
 741. А. X. Бенкендорфу. 24 февраля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	С чувством глубочайшего благоговения принял я книгу, всемилостивейше пожалованную мне его императорским величеством. Драгоценный знак царского ко мне благоволения возбудит во мне силы для совершения предпринимаемого мною труда и который будет ознаменован, если не талантом, то по крайней мере усердием и добросовестностию. 	Ободренный благосклонностию Вашего высокопревосходительства, осмеливаюсь вновь беспокоить Вас покорнейшею просьбою: о дозволении мне рассмотреть находящуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, пользовавшегося разными редкими книгами и рукописями, доставленными ему Шуваловым для составления его Истории Петра Великого. 	По приказанию Вашего высокопревосходительства препровождаю к Вам одно стихотворение, данное мною в альманак и пропущенное уже цензурою. Я остановил печатание оного до разрешения Вашего высокопревосходительства. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего высокопревосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 24 февраля
	1832 С. П. Б.
 742. В. И. Кистеру. Вторая половина (после 18) февраля 1832 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Тит."улярный" советн."ик" Пушкин просит г-на Кистера явиться к нему в Галерную в дом г-жи Брискорн для получения следующ"ей" ему суммы по векселю, данному в 1820 году.
 743. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 29 февраля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	По письму Вашему от 24 февраля, докладывал я государю императору, и его величество всемилостивейше дозволил Вам рассмотреть находяшуюся в Эрмитаже библиотеку Вольтера, о чем и сообщено мною г. министру императорского двора. 	Уведомляя о сем Вас, имею честь быть с истинным почтением и преданностию милостивый государь, Ваш покорный слуга А. Бенкендорф.
 • 1163. 29-го февраля 1832. Его высокобл"агород"ию А. С. Пушкину.
 744. M. И. Калашников - Пушкину. 7 марта 1832 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	по приказу вашей милости пересылку иметь на имя Павла Воиновича чрез которого мною и послано серебром и золотом с променом по 10 ко."пеек" на рубль всего отправлено 140 рублей асигнациями с променом. Да в расход сто рублей о чем и вашей милости писано. Крестьяни просют вашу милость чтобы в один рас плотить осений оброк то я им сказал что мартовской трети заплотили 1200 рублей а 2400 рублей после покрова а всего вдруг невозможно будет с них собрать. При сем увидомляю вашу милость, зделалось несщастья в вашей части згорело четыре двора неизвестно отчего. Еще же изволти с батюшкой пириговорить. Вашей части крестьянин Осип Молофеев просил меня а я вашу милость прошу. Так как один двор пополам разделен, вашей половины хозяин а приимыш у него к батюшке отделен, по милости покойного Казлова, то можно проти ево найти одинакого к батюшки а он остается при своем симействе мужик исправный. Буду сбирать часть сию оброка и вашей милости доставлю при сем рапортую что при вотчине вашей состоит по сие число все благополучно. Засим честь имею остаться с истиным моим высокопочитанием и преданостию ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду Михаила Калашников
 1832-го года марта 7-го числа. С. Болдино.
 745. В. А. Жуковский - Пушкину. 4-10 марта 1832 г. Петербург.
 	Посылаю тебе билет Эрмитажный; он на всю вечность. Его при входе отдавать не должно. Нам бы надобно, то есть мне, тебе и Вяземскому, собраться у меня и побеседовать о плане журнала, который непременно надобно написать на этой неделе, ибо Смирдин после Святой должен решиться с Гречем и Булгариным. Будь у меня завтра в 1/2 8-го после обеда; скажи об этом и Вяземскому. Ж.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 746. И. П. Мятлев - Пушкину. Первая половина марта 1832 г. (?) Петербург.
 	Поздравляю милую и прелестную жену твою с подарком и тяжеловесным, сергами, иметь наушницею Екатерину великую шутка ли? Мысль о покупке статуи еще не совершенно во мне созрела, и я думаю и тебе не к спеху продавать ее, она корма не просит, а между тем мои дела поправятся, и я более буду в состоянии слушаться своих прихотей. 	Как помнится мне, в разговоре со мною о сей покупке ты ни о какой сумме не говорил, ты мне сказал - Я продам тебе по весу Екатерину, а я сказал, и по делом ей, она и завела-то при дворе без мены (baise-mains). ) 	Переливать же ее в колокола я намерения не имею - у меня и колокольни нет - и в деревни моей, сзывая православных к обедне, употребляют кол-о-кол. И они так же сходятся. 	На бусурманской масленнице я не был. 	Твой на всегда или за всегда, как за луччее признаешь
 И. Мятлев.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 747. M. И. Калашников - Пушкину. 15 марта 1832 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеивич
 	получил от батюшки вашего прикозание естли получу ваше прикозание о сыне Гаврилы куда прикажите доставить его, о чем всенижайши просим ваши нижайшие рабы и знав ваши великие к нам милости, то осмелеваюсь утруждать не зделаети ль милость оставить насколко будет угодно вашей милости за что будем мы со старухой своей бога молить, по той притчины прошу что жена моя того и глежу что оставить и я один останусь на чужей стороны вашей милости известно как жить в чужой стороны без родных; здумал плут земской на меня разныи нелепости и доносы писать по притчине то когда я изобличил его в болшом мошенечестви в рассуждение зборов с крестьян и меня много обворовал, о чем я писал к батюшки то он узнал и стал с Елисеим выдумовать разные доносы, о чем припадаю к вашим стопам прошу вашей помощи в невиностя моей; засим честь имею пребыть с истиным моим высокопочитанием и предоностию остаюсь ваш милостивейшего государя всенижайший слуга и раб найвсегда пребуду Михайла Калашников.
 	Я по приказу вашему высылать денги чрез Павла Военовича то мною и послано в два раза 1200 рублей осигнацием и с променом на них, равно и теперь збераю и доставлю к милости вашей; я помню свою обязоность и щедрыи милости ваши к нам. 	Старуха моя ваши ручки целуеть и дочь толки тем несчастлива что ничего неть у него что было все описано то теперь при должности живуть кое как а без должности хотя по меру ходи на ваше покровителство надеиться что вы не оставити своей милостью, во всем надежда на вас милостивый государь вы составите счастие всем нам.
 Ч."исла" 15 марта 1832 года Село Болдино.
 	За сына Василья всенижайше благодарим вашу милость и просим не оставь и впредь своей великой милостью знав ваше великодушие что вы не оставити, извините что осмелился положить писмо и к детем в ваш покет.
 748. А. Ф. Рохманов - Пушкину. 10 апреля 1832 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Прошу вас извинить меня, ежели до сех пор не уведомлил вас, что деньги вами мне должные мною получены, равно и росписка вами выданная г-ну Дюлу в получении вами вещей ваших; но теперь уже по рассчетам я выхожу должником вашим; денег ваших у меня хранится на монету дватцать пять рублей дватцать копеек, позвольте уже мне которые вам когда-нибудь при личном свидании или через оказию доставить. - При сем же препровождаю вам заемное письмо ваше, выданное Жемчужникову, которое по сие времени мне нужно было по рассчетам моим с Павлом Воиновичем Нащекиным. - 	Г-н Дюлу просил меня переслать вам письмо ваше, которое, по случаю болезни своей, не мог доставить по адрессу притом и записку об деле своем; уверивши меня, что вам угодно было взойти в его положение и пособить ему по возможности. - 	С истинным моим к вам почтением и не лицемерною преданностию; честь имею пребыть на всегда милостивый государь, ваш покорнейший слуга Алексей Рохманов.
 От 10-го апреля 1832-го года Москва.
 Помета Пушкина: Пол."учено""?" понед."ельник".
 749. H. H. Раевский - Пушкину. Апрель (до 17) 1832 г. Петербург.
 	Mon cher ami, je voulais me prйsenter ce matin chez vous pour offrir mes hommages а votre femme; mais un fort refroidissement me retient а la maison pour plusieurs jours. Venez de grвсе me voir, j'ai grand besoin de vous consulter sur une lettre que j'e dois йсrire par rapport а mon frиre. - Dinons ensemble.
 750. M. П. Погодин - Пушкину. 18 апреля 1832 г. Москва.
 Апреля 18, 1832. Москва. А я уж соскучился по вас, любезнейший Александр Сергеевич: так давно нет об вас ни слуху, ни духу. Что вы делаете, что сделали, что будете делать, что ваш Петр и проч. - Хоть бы Хомяков воротился и привез известия. Как вам понравилась его лирическая хроника?
 	Между тем у меня есть до вас и просьба: я напечатал Нем."ецкий" Театр, пер."евод" Шишкова, в 4 част."ях". - Издание ([1200] 1100 экз.) стоит мне с заплатою переводчику около 5000 р. - Не купит ли его сполна г. Смирдин? Пусть он назначит сам цену, какую ему угодно, сроки, какие ему угодно. Я во всем полагаюсь на его честность. - Готов взять даже, что себе стоит, ибо я хотел только помочь переводчику. - Книга хорошая, и пойдет непременно. - Будьте посредником. - 	Еще - не купит ли он всего издания Марфы Посадницы. Условия также зависят от него. Я был бы очень благодарен ему, если б он избавил меня от всех этих хлопот, а может быть и я современем ему пригожусь. - С московс."кими" книгопродавцами мне тошно иметь дело.
 Ваш М. П.
 751. H. И. Гнедич - Пушкину. 23 апреля 1832 г. Петербург.
 По прочтении сказки про царя Салтана и проч.
 Пушкин, Протей Гибким твоим языком 	 и волшебством твоих песнопений! Уши закрой от похвал и сравнений Добрых друзей! Пой, как поешь ты, родной Соловей! Байрона гений иль Гете, Шакспира Гений их неба, их нравов, их стран. Ты же, постигнувший таинства 	 Русского духа и мира, Ты наш Баян! Небом родным вдохновенный, Ты на Руси наш Певец несравненный.
 А я его истинный почитатель и покорнейший слуга Н. Гнедич.
 Апр. 23
 752. И. В. Киреевский - Пушкину. Март - апрель 1832 г. Москва.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич,
 	Я до сих пор не отвечал Вам на письмо Ваше и не благодарил Вас за присылку стихов потому, что через несколько дней по получении их я узнал о запрещении моего журнала и следовательно выжидал случая писать к Вам не по почте. Не зная, в каких Вы отношениях с Булгариным, я боялся, чтобы он, оклеветав меня, не вздумал и Вас представить сообщником моего карбонарского журнала, и следовательно должен стараться, чтобы между нами было как можно менее сношений публичных или почтовых, что одно. Благодарю Вас за Ваши советы о журнале: они совершенно справедливы, и я бы непременно ими воспользовался, если бы журнал мой не прекратился. В одном только позвольте мне не согласиться с Вами: в мнении о Баратынском. Я сравнил его с Мьерисом не потому, чтобы находил сходство в их взгляде на вещи, [и] или в их таланте, или вообще в поэзии их искусства; но только потому, что они похожи в наружной отделке и во внешней форме. [Въ] Эта форма слишком тесна для Баратынского и сущность его поэзии требует рамы просторнее; - мне кажется, я это доказал; но Мьерис в своих миньятюрах выражается весь и влагает в них еще более, чем что было в уме, т. е. труд и навык. Вот почему Мьерис сделал все, что мог, а Баратынский сделает больше, чем что сделал. Говоря, что Баратынский должен создать нам нового рода комедию, я основывался не только на проницательности его взгляда, на его тонкой оценке людей и их отношений, жизни и ее случайностей, но больше всего на той глубокой, возвышенно-нравственной, чуть не сказал гениальной деликатности ума и сердца, которая всем движениям его души и пера дает особенный поэтический характер и которая всего более на месте при изображениях общества. Впрочем Вы лучше других знаете Баратынского и лучше других можете судить об нем, потому я уверен, что по крайней мере в главном мы с Вами не розним. Но во всяком случае я Вам отменно благодарен за то, что вы обратили внимание на мое мнение о Баратынском. После основных законов нравственности, понятие о людях, которых я уважаю, есть вещь , которою я более всего дорожу в моих мнениях. И в этом случае мне бы особенно приятно было сойтись с Вами. Преданный вам слуга И. Киреевский.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 753. Г. Г. Чернецову. Апрель 1832 г. (?) Петербург.
 	Ты хотел видеть тифлисского живописца. Уговорись с ним, когда бы нам вместе к нему приехать - да можешь ли ты обедать завтра у меня? 				 А. П.
 754. А. X. Бенкендорфу. 3 мая 1832 г. Петербург.
 Mon Gйnйral 	Sa Majestй ayant daignй s'intйresser а mon sort, m'avait assignй des appointements. Mais comme l'ignore d'ощ je dois les recevoir et а compter de quel jour, je prends la libertй de m'adresser а votre Excellence, en la priant de me tirer d'incertitude. Veuillez pardonner mon importunitй et l'accueillir avec Votre indulgence accoutuмйе. Je suis avec respect, Mon Gйnйral de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 3 mai 1832.
 755. П. А. Осиповой. 16 (?) мая 1832 г. Петербург.
 	M-r Алымов part cette nuit pour Pskov et Trigorsky, et il a bien voulu se charger d'une lettre pour vous, chиre, bonne et respectable Прасковья Александровна. Je ne vous ai pas fйlicitйе sur la naissance d'un petit-fils. Dieu veuille que lui et sa миre se portent bien et que nous assistions tous а sa noce, si nous n'avons pu assister а son baptкме. A propos de baptкме, j'en aurai bientфt un на Фурштатской в доме Алымова. N'oubliez pas cette adresse, si vous voudrez m'йсrire un mot. Je ne vous donne aucune nouvelle ni politique, ni littйraire. Je suppose que vous en кtes fatiguйе, comme nous tous. Il n'est rien de plus sage que de rester dans son village et d'arroser ses (11) choux. Vieille vйritй dont tous les jours je me (12) fais l'application au milieu d'une existence toute mondaine et toute bouleversйе. Je ne sais si nous nous verrons cet йtй - c'est un de mes rкves; puisse-t-il s'accomplir. 	Adieu, Madame, je vous salue bien tendrement, vous et toute votre famille.
 756. E. M. Завадовская - Пушкину. 16 мая 1832 г. Петербург.
 	Vous rйаlisez, Monsieur, un dйsir bien vif, bien constant, en me permettan de vous envoyer mon Album. - Je sais apprйсier l'йtendue de cette aimable obligeance, et j'attache trop de prix а possйder un souvenir de votre part, pour ne pas vous кtre fort reconnaissante de la promesse que vous avez bien voulu me faire. - Agrйеz-en, je vous prie, l'assurance, et celle de mes sentiments distinguйs. Нйlиne Zavadovsky. Lundi 16 Mai.
 Адрес: Monsieur Monsieur Pouschkin.
 757. П. А. Осипова - Пушкину. 22 мая 1832 г. Псков.
 	Le 22 de Mai 1832 Pskoff. 	C'йtait une surprise bien agrйаble, que votre lettre rезue aujourd'hui par M-r Алымов, mon cher Александр Серьгеевич, et je m'empresse de vous en remercier. Il y a plus de trois semaines que je suis ici а Pskoff, supportant avec assez de patience le far niente de la ville, mais voilа trois belles journйеs d'йtй qui me donnent dйjа le mal du pays. Euphrasie et son petit nourrisson (car elle est mure nourrice) se portent bien. Dieu merci, et je suis tentйе de dire а vos paroles ainsi soit-il. - Si nous sommes fatiguйs de nouvelles littйraires et politiques, je suis encore plus impatientйе des sottises d'йlections. En vйritй notre noblesse ressemble encore а des Vandals, mais nomмймеnt sans rien retrancher. Dieu merci demain tout est fini, et dans 3 jours je retourne а mes montagnes. Je dйsire de tout mon c-ur que ces lignes vous trouvent dйjа риre et que votre belle йроuse, comme ma fille, soit heureusement dйlivrйе de son fardeau. J'attends cette nouvelle depuis le 20 avec anxiйtй et ne cesse d'y penser. - Si vous restez а Pйtersbourg cet йtй, peutкtre nous y verrons-nous, mais c'est sыr que prиs de mes choux le revoir serait plus doux, - mais je ne dйsesриre pas de cela мкме. 	Mille jolies choses а Madame. Mes filles vous remercient pour votre souvenir, moi je vous donne deux baisers sur les yeux. Honni soit qui mal y pense, et c'est avec une tendresse bien vraie et bien sinсиre que je me dis votre trиs dйvouйе servante P. Ossipoff.
 758. H. И. Гнедич - Пушкину. 26 мая 1832 г. Петербург.
 Пушкин, прийми от Гнедича 	 два в одно время привета: Первый привет с новосельем; 	 при нем, по обычаю предков, Хлеб-соль прийми ты, в образе 	 гекзаметрической булки*; А другой привет мой - 	 с счастьем отца, тебе новым, Сладким, прекрасным, и самой любви 	 удвояющим сладость!
 * Она, как часто случается и с гекзаметрами, изломалась.
 	Маия 26.
 759. А. X. Бенкендорфу. 27 мая 1832 г. Петербург.
 	 Gйnйral 	Mademoiselle Kuchelbecker m'a fait demander si je ne prendrais pas sur moi d'кtre l'йditeur de quelques pоимеs manuscrits que son frиre lui a laissйs. J'ai cru qu'il fallait pour cela l'autorisation de Votre Excellence et que celle de la censure ne suffisait pas. J'ose esрйrer que cette permission que je sollicite ne pourra me nuire: ayant йtй camarade de collиge de G. Kuchelbecker, il est naturel que sa s-ur, en cette occasion, se soit adressйе а moi plutфt qu'а tout autre. 	Maintenant permettez-moi de vous importuner pour quelque chose qui m'est personnel. Jusqu'а prйsent j'ai beaucoup nйgligй mes moyens de fortune. Actuellement que je ne puis кtre insouciant sans manquer а mes devoirs, il faut que je songe а m'enrichir et j'en demande la permission а Sa Majestй. Mon service auquel Elle a daignй m'attacher, mes occupations littйraires m'obligent а demeurer а Pйtersbourg, et je n'ai de revenu que ce que me procure mon travail. L'entreprise littйraire dont je sollicite l'autorisation et qui assurerait mon sort, serait d'кtre а la tкte du journal dont M-r Joukovsky m'a dit vous avoir parlй. Je suis avec respect, Gйnйral, de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 27 mai.
 760. H. M. Смирнов - Пушкину. Февраль - май (?) 1832 г. Петербург.
 	Я должен являться в половине двенадцатого и являться в коротких белых летописях, и так пешком идти во дворец стыдно, а на дрожках ехать совестно, и я прошу тебя спасти мои летописи от грязи и прислать, если можешь, свою карету ровно в 11 часов. Я ее продержу не более часа. За это одолжение буду об тебе вечно бога молить, и даже с будущим моим сентябрским богатырем. Н. Смирнов.
 761. П. А. Осипова - Пушкину. 31 мая 1832 г. Тригорское.
 	Le 31 de Mai. 	Salut, cher Alexandre Серьгеич, je vous fйlicite de tout mon c-ur, avec la naissance de la douce petite Marie, et en vйritй j'ai regret de ne pouvoir vous embrasser ainsi que la jeune et belle Maman. - C'eit bien; le petit Baron peut кtre un jour l'йроux de la belle Marie! et nous danserons а leur noce. - Mais badinage а part, [je] j'avais bien besoin de cette bonne nouvelle pour ranimer mes esprits abattus - on supporte mieux ses peines, lorsqu'on sait heureux ceux que l'on aime. Soyez heureux cher Pouchkinne et je serai consolйе sur beaucoup de choses qui [puissent] peuvent m'arriver а moi-мкме. P. O. Адрес: Александру Серьгеичу Пушкину.
 762. П. А. Вяземский и Пушкин - В. Ф. Вяземской. 4 июня 1832 г. Петербург.
 "П. А. Вяземский:" 4-го июня. 	Здравствуй, моя милая. Ты, кажется, уже и через край пользуешься обещанием не писать мне несколько дней. Я так давно не имею от тебя письма. И зачем в таких случаях не заставляешь писать дочерей. Мы вчера разговоривали с Вьельгорским и Алексеем Бобринским о недостатках у нас женского воспитания, заключающихся особенно в том, что девиц наших не готовят быть домовыми хозяйками, семьянинками. Запиши это на памяти своей. Это нужнее исторических уроков г-жи Погонкиной, которые ты расчитываешь как курс на водах и заботишься, чтобы дочери наши выпили определенное число исторических стаканов. Приучай их более держаться исполнения обязанностей своих, привыкать к порядку. В Маше нет никакого чувства порядка и хозяйственности. Поручай им домашние счеты, начни тем, что поручи Маше держать столовый расход. О том, что не могу я добиться, чтобы писали они мне раз в неделю, как я того требовал, я уже и говорить не хочу, потому, что говорить больно. Это ни на что не похоже. Какое же есть воспитание, когда такие священные обязанности в небрежении и в забвении? а ты подчиваешь меня уроками Погонкиной. Все это пустяки. Если не дать нравственного основания, не приготовить к учению хорошим устройством привычек, нравов, наклонностей, не дать одним словом прочной и чистой внутренней организации, то все прикладные средства будут бесполезны. Нельзя дело делать за делом, если остальное время идет беспутно. Нужно сначала уравновесить согласие. А то выдет работа Пенелопы. Одно истребит другое. Не надобно слишком полагаться на добрые природные расположения. Конечно, благодаря бога, мы в этом отношении должны быть довольны за дочерей своих, но надобно еще сделать из них дельных женщин. Неведение обязанностей есть также безнравственность. Воспитание, которое не печется о полном образовании ума, души, привычек, правил, как в высшем, в среднем, так и в низшем круге житейских повинностей есть безнравственное воспитание. Дочери наши не будут иметь блистательного воспитания потому, что не посчастливилось нам приискать к ним хороших людей, полож
 им, что ты в этом и не виновата, но что у них нет порядка в бумагах, в книгах их, в мыслях, в привычках, в исполнении обязанностей, в этом виновата ты одна и одна будешь отвечать перед собою и перед ими. 	Я послал тебе вчера с к."нязем" Серг."еем" Оболенским две тени Наполеона, одну для тебя или к."нязя" Мещерского Петра, а другую для Дмитриева. Нового ничего нет, кроме того, что июнь не июнь, а октябрь. Я теперь сижу с холодными ногами и пишу холодною рукою, хотя и не с холодным чувством, как ты видишь, однако же надеюсь и с хладнокровием. Так ли? Обедаю сегодня у Жуковского на диетном обеде. Я все еще с желудком справиться не могу, хотя уже и выпил склянку микстуры за здоровие Спасского, приятеля Катеньки: авось вторую выкушаю за свое. То ли дело побранить? Вот сей час письмо от тебя. Письмо к Лазареву сей час доставлю. Поздравляю Вас на Остафьевском новоселии. Дай бог, в добрый час. Завидно мне. Желаю тебе успеха в негоциации твоей. Только что-то грешно прививать девушку к сумасшествию. Каково, если он не получит пользы, а она сойдет с ума? Это как-то глава из Бальзака. Нет, по мне, решительно не должно делать того. Таким образом можно бы допустить, что позволено вредом одного помогать другому. Но кто решит здесь, кто тот, который должен быть в виду. Для нас, разумеется, Батюшков, но в общем смысле, или счете, и девушка та же единица. Как ни говори, а это безнравственность и не позволительная. Не мешайся, если ты уже не начала переговоров. Одна любовь может оправдать такую жертву, но вовлечь в нее за деньги есть просто преступление. Прости. Обнимаю и благословляю Вас от души. Бог с Вами и со мною. Сейчас вошел ко мне Пушкин.
 "Пушкин:" 	Сей час от Хитровой. Elle est on ne peut plus touchйе de l'йtat de Батюшков - [Est] elle s'offre de venir elle-мкме tenter le dernier reмиde, avec une abnйgation vraiment admirable. A propos d'abnйgation: imaginez-vous que ma femme a eu la maladresse d'accoucher d'une petite litographie de ma personne. J'en suis au dйsespoir malgrй toute ma fatuitй.
 763. A. X. Бенкендорфу. 8 июня 1832 г. Петербург.
 Gйnйral, Il y a deux ou trois ans que Monsieur Gontcharoff, le grand-риre de ma femme, se trouvant pressй d'argent, fut sur le point de refondre une statue colossale de Catherine II, et c'est а votre Excellence que je m'adressai pour en obtenir la permission. Comme j'avais cru qu'il ne s'agissait que d'une masse informe de bronze, je ne demandais pas mieux. Mais il se trouva que la statue йtait une belle production de l'art, et j'eus conscience et regret de l'anйаntir pour en tirer quelques milliers de roubles. Votre Excellence avec sa bontй accoutuмйе m'avait fait esрйrer que le gouvernement pourrait me l'acheter; je l'ai donc fait venir ici. Si la fortune d'un particulier ne permet pas de l'acheter ni de la garder, cette belle statue pourrait convenablement кtre plaсйе soit dans un des йtablissements fondйs par l'Imрйratrice, soit а Zarskoe Sйlo, ощ sa statue manque parmi les monuments qu'Elle a fait йlever aux grands hommes qui l'ont servie. J'en dйsirerai 25000 R."oubles", ce qui est le quart de ce qu'elle a coutйе (ce monument ayant йtй fondu en Prusse par un sculpteur de Berlin). 	La statue est actuellement chez moi (Rue Форштатская maison d' Алымов). Je suis avec respect, Gйnйral, de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 8 Juin 1832. St. Pb.
 764. И. В. Киреевскому. 11 июля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Иван Василиевич,
 	Я прекратил переписку мою с Вами, опасаясь навлечь на Вас лишнее неудовольствие или напрасное подозрение, не смотря на мое убеждение, что уголь сажею не может замараться. Сегодня пишу Вам по оказии, и буду говорить Вам откровенно. Запрещение Вашего журнала сделало здесь большое впечатление; все были на Вашей стороне, то-есть на стороне совершенной безвинности; донос, сколько я мог узнать, ударил не из Булгаринской навозной кучи, но из тучи. Жуковский заступился за Вас с своим горячим прямодушием; Вяземский писал к Бенкендорфу смелое, умное и убедительное письмо. Вы одни не действовали, и вы в этом случае кругом неправы. Как гражданин лишены Вы правительством одного из прав всех его подданных; Вы должны были оправдываться из уважения к себе и, смею сказать, из уважения к государю; ибо нападения его не суть нападения Полевого или Надеждина. Не знаю: поздно ли; но на Вашем месте я бы и теперь не отступился от сего оправдания; начните письмо Ваше тем, что долго ожидав запроса от правительства, Вы молчали до сих пор, но etc. Ей богу, это было бы не лишнее. 	Между тем обращаюсь к Вам, к брату Вашему и к Языкову с сердечной просьбою. Мне разрешили на днях политическую и литературную газету. Не оставьте меня, братие! Если вы возьмете на себя труд, прочитав какую-нибудь книгу, набросать об ней несколько слов в мою суму, то господь Вас не оставит. Ник."олай" Мих."айлович" ленив, но так как у меня будет как можно менее стихов, то моя просьба не затруднит и его. Напишите мне несколько слов (не опасаясь тем повредить моей политической репутации) косательно предпологаемой газеты. Прошу у Вас советов и помощи.
 11 июля.
 	Шутки в сторону: Вы напрасно полагаете, что Вы можете повредить кому бы то ни было Вашими письмами. Переписка с Вами была бы мне столь же приятна, как дружество Ваше для меня лестно. С нетерпением жду Вашего ответа - может быть на днях буду в Москве.
 765. M. П. Погодину. 11 июля 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь, Михайло Петрович,
 	Исполнив комисию Вашу косательно Смирдина и не получив от него удовлетворительного ответа, я все не решался писать Вам об оном. Варварство нашей литературной торговли меня бесит. Смирдин опутал сам себя разными обязательствами, накупил романов и тому под., и ни к каким условиям не приступает; трагедии нынче не раскупаются, говорит он своим техническим языком. Переждем же и мы. Мне сказывают, что Вас где-то разбранили за Посадницу: надеюсь, что это никакого влияния не будет иметь на ваши труды. Вспомните, что меня лет 10 сряду хвалили бог (13) весть за что, а разругали за Годунова и Полтаву. У нас критика конечно ниже даже и публики, не только самой литературы. Сердиться на нее можно, но доверять ей в чем бы то ни было - непростительная слабость. Ваша Марфа, Ваш Петр исполнены истинной драмматической силы, и если когда-нибудь могут быть разрешены сценическою цензурой, то предрекаю Вам такой народный успех, какого мы, холодные северные зрители Скрибовых водевилей и Дидлотовых балетов, и представить себе не можем. 	Знаете ли Вы, что государь разрешил мне политическую газету? Дело важное, ибо монополия Греча и Булгарина пала. Вы чувствуете, что дело без Вас не обойдется. Но журнал будучи торговым предприятием, я ни к чему приступить не дерзаю, ни к предложениям, ни к условиям, покаместь порядком не осмотрюсь; не хочу продать Вам кожу медведя еще живого, или собрать подписку на Ист."орию" Русск."ого" народа, существующ"ую" (14) только в нелепой башке моей... К стати: скажите Надеждину, что опрометчивость его суждений непростительна. Недавно прочел я в его журнале сравнение между мной и Полевым; оба де морочат публику: один выманивает у ней деньги, выдавая по одной главе своего Онегина, а другой, по одному тому своей Истории. Разница собрать (15) подписку, (16) обещавшись (17) в год выдать 12 томов, а между тем (18) в 3 года напечатать 3 тома на проценты с выманенных денег, и (19) разница напечатать по главам сочинение, о котором сказано в предисловии: вот начало стихотворения, которое вероятно никогда не будет кончено. Надеждин волен находить мои стихи дурными, но сравнивать меня с плутом, есть с его стороны свинство. Как после этого порядочному человеку связываться с этим народом? И что если бы еще должны мы были уважать мнения Булгарина, Полевого, Надеждина? приходилось бы стреляться после каждого нумера их журналов. Слава богу, что общее мнение (каково бы оно у нас ни было) избавляет [от] нас (20) от хлопот. 	Я Шишкову не отвечал и не благодарил его. Обнимите его за меня. Дай бог ему здоровие за Фортуната! Не будете ли Вы к нам? Эй, приезжайте. 11 июля.
 766. Д. И. Хвостов - Пушкину. 2 августа 1832 г. Петербург.
 	Свидетельствуя почтение приятелю-совремянику, знаменитому поэту Александру Сергеевичю Пушкину, посылаю ему песеньку моего сочинения на музыку положенную, и прошу в знак дружбы ко мне доставить оную вашей Наталье Николаевне. 	Приимите уверение искренней преданности и дружбы с коими есть и буду покорный слуга граф Хвостов.
 1832 года августа 2 дня.
 Адрес (другой рукой): Его благородию Александру Сергеевичу Пушкину. От графа Хвостова.
 767. Д. И. Хвостову. 2 августа 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Дмитрий Иванович
 	Жена моя искренно благодарит Вас за прелестный и неожиданный подарок. Позвольте и мне принести Вашему сиятельству сердечную мою благодарность. Я в долгу перед Вами: два раза почтили вы меня лестным ко мне обращением и песнями лиры заслуженой и вечно юной. На днях буду иметь честь явиться с женою на поклонение (21) к нашему славному и любезному патриарху. С глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, милостивый государь Вашего сиятельства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 Адрес: Его сиятельству милостивому государю графу Дмитрию Ивановичу Хвостову.
 768. M. П. Погодину. Первая половина сентября 1832 г. Петербург.
 	Какую программу хотите Вы видеть? Часть политическая - официально ничтожная; часть литературная - существенно ничтожная; известие о курсе, о приезжающих и отъезжающих: вот вам и вся программа. Я хотел уничтожить монополию, и успел. Остальное мало меня интересует. Газета моя будет немного похуже Сев."ерной" пчелы. Угождать публике, я не намерен; браниться с журналами, хорошо раз в 5 лет, и то Косичкину, а не мне. Стихотворений, помещать не намерен, ибо и Христос запретил метать бисер перед публикой; на то проза-мякина. Одно меня задирает: хочется мне уничтожить, показать всю отвратительную подлость нынешней французской литературы. Сказать единожды в слух, что Lamartine скучнее Юнга, а не имеет его глубины, (22) что Bйranger не поэт, что V. Hugo не имеет жизни, т. е. истины; что романы A. Vigny хуже романов Загоскина; что их журналы, невежды; что их критики почти не лучше наших Теле-скопских и графских. Я в душе уверен, что 19 век, в сравнении с 18-м, в грязи (разумею во Франции). Проза едва-едва выкупает гадость того, что зовут они поэзией. 	О Вашем клиенте (23) Годунове поговорим после. На днях еду в Москву и надеюсь с Вами увидеться.
 769. H. H. Пушкиной. 22 сентября 1832 г. Москва.
 	Четверг. Не сердись, женка; дай слово сказать. Я приехал в Москву, вчера в середу. Велосифер, по-русски Поспешный дилижанс, не смотря на плеоназм, поспешал как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались и неслыханная вещь! их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. На силу дотащился в Москву, "----------" дождем и встревоженную приездом двора. Теперь послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я 5 дней и 5 ночей. То-то будет мне гонка! с пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в черных вуалях. Каково? Ей богу, душа моя, не я с ними кокетничал, они со мною амурились в надежде на лишний билет. Но я отговаривался незнанием немецкого языка, и как маленькой Иосиф вышел чист от искушения. Приехав в Москву, поскакал отыскивать Нащокина, нашел его по прежнему озабоченным домашними обстоятельствами, но уже спокойнее в сношениях со своею Сарою. Он кокю, и видит, что это состояние приятное и независимое. Он ездил со мною в баню, обедал у меня. Завез меня к кн."ягине" Вяз"емской", княгиня завезла меня во Фр."анцузский" театр, где я чуть было не заснул от скуки и усталости. Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера. Вот тебе весь мой день; писать не было мне ни времени, ни возможности физической. Государь здесь со 20-го числа, и сегодня едет к Вам, так что с Бенкендорфом не успею увидеться, хоть было бы и нужно. Великая княгиня была очень больна, вчера было ей легче, но двор еще беспокоен и государь не принял ни одного праздника. Видел Чадаева в театре, он звал меня с собою повсюду, но я дремал. Дела мои, кажется, скоро могут кончиться, а я, мой ангел, не мешкая ни минуты поскачу в П."етер"Б."ург". Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же все беспокоюсь, на кого покинул я тебя! на Петра, сонного пьяницу, который спит, не проспится, ибо он и пьяница и дурак; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну, которая тебя грабит. А Маша-то? чт о ее золотуха и что Спасский? Ах, женка душа! что с тобою будет? Прощай, пиши.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербурге на Фурштатской в доме Алымова.
 770. H. H. Пушкиной. 25 сентября 1832 г. Москва.
 	Какая ты умнинькая, какая ты миленькая! какое длинное письмо! как оно дельно! благодарствуй, женка. Продолжай, как начала, и я век за тебя буду бога молить. Заключай с поваром какие хочешь условия, только бы не был я принужден, отобедав дома, ужинать в клобе. Каретник мой плут; взял с меня за починку 500 руб., а в один месяц карета моя хоть брось. Это мне наука: не иметь дела с полуталантами. Фрибелиус или Иохим взяли бы с меня 100 р. [лу] лишних, но за то не надули бы меня. Ради бога, Машу не пачкай ни сливками, ни мазью. Я твоей Уткиной плохо верю. К стати: смотри, не брюхата ли ты, а в таком случае береги себя на первых порах. Верьхом не езди, а кокетничай как-нибудь иначе. Здесь о тебе все отзываются очень благосклонно. Твой Давыдов, говорят, женится на дурнушке. Вчера (24) рассказали мне анекдот, который тебе сообщаю. В 1831 году, февр."аля" 18 была свадьба на Никитской в приходе вознесения. Во время церемонии двое молодых людей разговаривали между собою. Один из них нежно утешал другого, несчастного любовника венчаемой девицы. А несчастный любовник, с воздыханием и слезами, надеялся современем забыть безумную страсть etc. etc. etc. Княжны Вяз"емские" слышали весь разговор и думают, что несчастный любовник был Давыдов. А я так думаю, Петушков или Буянов или паче Сорохтин. Ты как? не правда ли, интересный анекдот? Твое намерение съездить к Плетневу похвально, но соберешься ли ты? съезди, женка, спасибо скажу. Что люди наши? каково с ними ладишь? Вчера был я у Вяземской, у ней отправлялся обоз и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю, чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства. Нащокин мил до чрезвычайности. У него проявились два новые лица в числе челядинцев. Актер, игравший вторых любовников, ныне разбитый параличем и совершенно одуревший, и монах, перекрест из жидов, обвешенный веригами, представляющий нам в лицах жидовскую синагогу, и рассказывающий нам соблазнительные анекдоты о московских монашинках . Нащокин говорит ему: ходи ко мне всякой день обедать и ужинать, волочись за моею девичьей, но только не сводничай Окулову. Каков отшельник? он смешит меня до упаду, но не понимаю, как можно жить, окруженным такою сволочью. Букли я отослал к Малиновским, они велели звать меня на вечер, но вероятно не поеду. Дела мои принимают вид хороший. Завтра начну хлопотать, и если через неделю не кончу, то оставлю все на попечение Нащокину, а сам отправлюсь к тебе - мой ангел, милая моя женка. Покаместь прощай, Христос с тобою и с Машей. Видишь ли ты Катерину Ивановну? сердечно ей кланяюсь, и цалую ручку ей и тебе, мой ангел.
 Воскресение.
 	Важное открытие: Иполит говорит по-французски.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербург на Форштатской в доме Алымова.
 771. H. H. Пушкиной. 27 сентября 1832 г. Москва.
 	Вчера только успел отправить письмо на почту, получил от тебя целых три. Спасибо, жена. Спасибо и за то, что ложишься рано спать. Нехорошо только, что ты пускаешься в разные кокетства; принимать Пушкина тебе не следовало, во первых, потому что при мне он у нас ни разу не был, а во вторых, хоть я в тебе и уверен, но не должно свету подавать повод к сплетням. В следствии сего деру тебя за ухо и цалую нежно, как будто ни в чем не бывало. Здесь я живу смирно и порядочно; хлопочу по делам, слушаю Нащокина и читаю Мймоires de Diderot. Был вечор у Вяземской и видел у ней le beau Bйzobrazof, который так же нежно обошелся со мною, как Александров у Бобринской. Помнишь? Это весьма тронуло мое сердце. Прощай. Кто-то ко мне входит. 	Фальшивая тревога: Иполит принес мне кофей. Сегодня еду слушать Давыдова, не твоего супиранта, а профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник - а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие. 	Опять тревога - Муханов прислал мне разносчика с пастилою. Прощай. Христос с тобою и с Машею. Вторник.
 	Цалую ручку у К."атерины" Ив."ановны". Не забудь же.
 Адрес: Наталии Николаевне Пушкиной. В [Москве] С. Петербурге в доме Алымова на Фурштатской.
 772. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 30 сентября 1832 г. Москва.
 	Вот видишь, что я прав: нечего было тебе принимать Пушкина. Просидела бы ты у Идалии и не сердилась на меня. Теперь спасибо за твое милое, милое письмо. Я ждал от тебя грозы, ибо по моему рассчету прежде воскресения ты письма от меня не получила; а ты так тиха, так снисходительна, так забавна, что чудо. Что это значит? Уж не кокю ли я? Смотри! Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякой день видимся. А до жен нам и дела нет. Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадоны etc. etc. Знаешь русскую песню -
 	 Не дай бог хорошей жены, 	 Хорошу жену часто в пир зовут.
 	А бедному-то мужу во чужом пиру похмелье, да и в своем тошнит. - Сей час от меня [литератор] - Альманашник. Насилу отговорился от него. Он стал просить стихов для Альманаха, а я статьи для газеты. Так и разошлись. На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились "с" ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому. Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после. На днях был я на бале (у кн."ягини" Вяз."емской"; следственно я прав). Тут была графиня Салагуб, гр."афиня" Пушкина (Владимир), Aurore, ее сестра, и Natalie Урусова. Я вел себя прекрасно; любезничал с гр."афиней" Салогуб (с теткой, entendons-nous) и уехал ужинать к Яру, как скоро бал разыгрался. Дела мои идут своим чередом. С Нащекиным вижусь всякой день. У него в домике был пир: подали на стол мышенка в сметане под хреном в виде поросенка. Жаль, не было гостей. По своей духовной домик этот отказывает он тебе. Мне пришел в голову роман, и я вероятно за него примусь; но покаместь, голова моя кругом идет при мысли о газете. Как-то слажу с нею? Дай бог здоровье Отрыжкову; авось вывезет. Цалую Машу и благословляю, и тебя тоже, душа моя, мой ангел. Христос с Вами.
 Адрес: Наталии Николаевне Пушкиной. В С. Петербург в доме Алымова, на Фурштатской.
 773. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 3 октября 1832 г. Москва.
 	По пунктам отвечаю на твои обвинения. 1) Русской человек в дороге не переодевается и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь? 2) В Москве письма принимаются до 12 часов - а я въехал в Тверскую заставу ровно в 11, следственно и [не у"спел"] отложил писать к тебе до другого дня. Видишь ли, что я прав, а что ты кругом виновата? виновата 1) потому что всякой вздор забираешь себе в голову, 2) потому что пакет Бенкендорфа (вероятно важный) отсылаешь с досады на меня бог ведает куда, 3) кокетничаешь со всем дипломатическим корпусом, да еще жалуешься на свое положение, будто бы подобное Hащокинскому! женка, женка!... но оставим это. Ты мне кажешься, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай да хват баба! что хорошо, то хорошо. Здесь я не так-то деятелен. На силу успел написать две доверенности, а денег не дождусь. Оставлю неоконченное дело на попечение Нащокину. Брат Дмитрий Николаевич здесь. Он в Калуге никакого не нашел акта, утверждающего болезненное состояние отца, и приехал хлопотать о том сюда. С Натальей Ивановной они сошлись и помирились. Она не хочет входить в управление имения, и во всем пологается на Дмитрия Никол."аевича". Отец поговаривает о духовной; на днях будет он освидетельствован гражданским губернатором. К тебе пришлют для подписания доверенность. Катерина Ивановна научит тебя, как со всем этим поступить. Вяземские едут после 14-го. А я на днях. Следственно нечего тебе и писать. Мне без тебя так скучно, так скучно, что не знаю, куда головы преклонить. Хочешь комеражей? Горскина вчера вышла за к."нязя" Щербатова, за младенца. Красавиц Безобразов кружит здешние головки, причесанные а la Ninon домашними парикмахерами. Кн."язь" Урусов влюблен в Машу Вяземскую (не говори отцу, он станет беспокоиться). Другой Урусов, говорят, женится на Бороздиной-соловейке. Москва ожидает царя к зиме, но кажется напрасно. Прощай, мой ангел, цалую тебя
 и Машу. Прощай, душа моя - Христос с тобою.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в С. Петербурге на Фурштатской в доме Алымова.
 774. M. И. Калашников - Пушкину. 10 октября 1832 г. Болдино.
 Милостивый государь, Александр Сергеивич,
 	По приказу вашему собрано (25) оброку в часть покровского, 900 рублей, а чрес две недели непременно будет выслано 300 рублей, а к рожеству будем достальную треть сбирать, 1200 рублей неприменно будут высланы! Я не знаю, где батюшка, я ему посылал нашей части и кистеневской оброк! и посылаю тоже в Петербург в дом Вульферта, естьли батюшка на другой квартире, то все покорнейше вас прошу милостивый государь дать знать батюшки, что есть в присылки, равно и книгу посылаю расходную, для своего опровдания и вас все нижа"й"-ший раб прошу защытить меня. По вашему предписанию выполнено будет все, засим, честь имею пребыть с истиным высокопочитанием и преданностию ваш, милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду, Михайла Калашников.
 Октября 10 дня 1832 года. Село Болдино.
 775. А. Н. Мордвинов - Пушкину. 21 октября 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	На письмо ваше ко мне спешу Вас, милостивый государь, уведомить, что я представил г. генерал-адъютанту Бенкендорфу полученные мною от Вас образцы вашего журнала, и сколько известно мне, его высокопревосходительство располагал представить оные государю императору по возвращении своем из Ревельской губернии. - До воспоследования же высочайшего по сему предмету разрешения, не полагаю я благонадежным для вас приступить к каким-либо распоряжениям. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь милостивый государь ваш покорнейший слуга А. Мордвинов.
 21-го октября 1832.
 776. M. И. Калашников - Пушкину. 14 ноября 1832 г. Болдино.
 Милостивый государь, Александр Сергеивич,
 	все покорнейше, - вас прошу вашу милость. Я на сей же почте посылаю к батюшке вашему денег 1400 рублей, и адрис пишу. У Синего мосту, в доме Вульферта, естьли его там нет, - то сделайте милость, где его кварьтира. - Да"й"ти знать, или в Михайловское перешлите, я и сам не знаю где находются, я от правляюсь в Нижний по вашему делу и буду спешить, скорее получить, и от править деньги из трех сот рублей, что будет исдержено, а достальные тот час по окончании, перешлю: и буду сбирать достальную треть, 1200 рублей к рождеству и доставлю к вашей милости, теперь слава богу стало смирно, у нас, в Болдине мужика после Петра, когда его наказал, в земской полиции; засим честь имею пребыть с истиным моим высокопочитанием и преданностию ваш, милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду. Михайла Калашников
 14 ноября. 1832 года. С. Болдино.
 777. П. В. Нащокину. 2 декабря 1832 г. Петербург.
 	Сие да будет моим оправданием в неокуратности. Приехав сюда, нашел я большие беспорядки в доме, принужден был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартеру, и следственно употреблять суммы, которые в другом случае оставались бы (26) неприкосновенными. Надеюсь, что теперь получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога; и что получишь ломбардные деньги беспрепятственно, в таком случае, извинив (27) меня (как можешь) перед Фед."ором" Дан."иловичем", отдай ему его тысячу, а другую возьми себе, ибо вероятно тебе она нужна будет, остальной же долг получишь в январе - как я уже распорядился, продав Смирдину второе издание Онегина. Sur ce поговорим о деле: честь имею тебе объявить, что первый том Островского кончен и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение и под критику г. Короткого. Я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого рюматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо и не мог связать две мысли в голове. Что твои мемории? Надеюсь, что ты их не бросишь. Пиши их в виде писем ко мне. Это будет и мне приятнее, да и тебе легче. Незаметным образом выростет том, а там (28) поглядишь: и другой. Мой журнал остановился, потому что долго не приходило разрешение. Нынешний год он издаваться не будет. Я и рад. К будущему успею осмотреться и приготовиться; покаместь буду жаться по немногу. Мою статую еще я не продал, но продам во что бы ни стало. К лету будут у меня хлопоты. Нат."алья" Ник."олаевна" брюхата опять, и носит довольно тяжело. Не приедешь ли ты крестить Гаврила Александровича? Я такого мнения, что Петербург был бы для тебя пристанью и ковчегом спасения. Скажи Баратынскому, что Смирдин в Москве, и что я говорил с ним о издании полных Стихотворений Евг."ения" Баратынского. Я говорил о 8, и о 10 тыс., а Смирдин боялся, что Бар."атынский" не согласится; следственно Бар."атынский" может с ним сделаться. Пускай он попробу ет. Что Вельтман? каковы его обстоятельства и что его опер"а?" (29) Прощай, кланяюсь твоим - цалую Павла.
 2 окт. (30) П. Б. В Морской в доме Жадимировского.
 Адрес: М. г. Павлу Воиновичу Нащокину. В Москве на Остоженки в приходе Воскресения в доме священника.
 778. Н. И. Греч - Пушкину. 14 декабря 1832 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Могу утешить вас в рассуждении А. Б."естужева". По всему, кажется, что он жив. 15-го был он в Дербенте и писал оттуда, а 17-го происходило сражение в Гимри. 	Что касается до оклада Сомова, то поелику сей оклад следует ему с 1-го января 1833, а доходы начнутся с того же числа, то я и не могу исполнить теперь вашего желания; но по наступлении срока дам ассигнацию на Смирдина. Вам истинно преданный Н. Греч.
 14 дек. 1832.
 Адрес: Милостивому государю А. С. Пушкину. От Греча.
 779. E. M. Хитрово - Пушкину. 15 декабря 1832 г. Петербург.
 	Voici, cher Ponshkin, 450 r."oubles" pour les billets de M-r Katenin. Pour complйter la somme des 49 billets il lui revient encore 285 r."oubles" que vous aurez aussi dans deux jours. Cathrine est dans les horreurs des comptes а l'approche du nouvel an et au milieu des bals. Elle n'a pas tout dйbrouillй. Ecrivez toujours, Enfant. Aimez-moi - car je me sens pour vous bien des entrailles ruinйеs! Йlise Hitroff.
 Ce 15.
 780. E. M. Хитрово. Август - первая половина сентября или конец октября - декабрь 1832 г. Петербург.
 	Ma foi oui - le joli frиre est bien mal, hier je l'ai emmenй chez moi. Il est entre la folie et la mort, dans une heure nous aurons la crise - et vous en aurez des nouvelles. 	Comment n'avez-vous pas honte d'avoir parlй si lйgиrement de Karr. Son Roman a du gйnie et vaut bien le marivaudage de votre Balzac. Adieu, belle et bonne.
 Примечание (1) переделано из в руки (2) переделано из 5 (3) вписано (4) вписано (5) je vous ai envoуйs переделано из je vous envoye (6) qui ait переделано из qu'il (7) прорвано (8) описка, вместо февраля (9) описка, вместо февраля (10) пробел в подлиннике (11) переделано из des (12) me вписано (13) переделано из за (14) в подлиннике описка: существующей (15) почеркнуто двумя чертами (16) подчеркнуто двумя чертами (17) подчеркнуто двумя чертами (18) тем вписано (19) и вписано (20) переделано из нам (21) на поклонение вписано (22) а не имеет его глубины вписано (23) клиенте вписано (24) переделано из начатого не"давно" "?" (25) переделано из собрать (26) бы вписано (27) переделано из извини (28) а там вписано (29) прорвано (30) описка, вместо декабря
 ПЕРЕПИСКА 1833
 781. П. С. Санковскому. 3 января 1833 г. Петербург.
 	J'ai tant de torts envers vous, j'ai l'air si ingrвt, que je suis tout honteux de vous йсrire. M-r Kasassi m'avait apportй une bien aimable lettre de votre part; vous m'y demandiez des vers pour un almanach que Vous aviez l'intention de faire parаоtre pour cette annйе-ci. J'ai tardй а vous rйроndre pour une bonne raison: je n'avais rien а vous envoyer et j'attendais toujours un moment d'inspiration comme on dit, c'est а dire, un moment de griffomanie. Et bien, l'inspiration n'est pas venue, je n'ai pas йсrit un vers depuis deux ans et voilа comment la bonne intention que j'avais de vous faire hommage de mes pauvres rimes est allйе paver l'enfer. Pour Dieu, ne m'en voulez pas, et plaignez-moi de ne jamais faire ce que j'aurais dы ou voulu. 	J'avais chargй Ширяев de vous faire parvenir tout ce que j'ai impriмй depuis que je suis de retour de Tiflis j'ignore s'il s'en est acquittй. Quant а moi, j'ai bien des grвсеs а vous rendre pour l'envoi du journal de Tiflis le seul d'entre ceux de Russie qui ait une couleur originale et ощ se rencontrent des articles d'un intйrкt vйritable et Euroрйеn. Si vous voyez quelquefois А. Бестужев, faites-lui bien mes amitiйs. Nous nous sommes rencontrйs sur le Гутгора sans nous reconnаоtre et depuis je n'ai eu de ses nouvelles que par les journaux ощ il imprimait ses charmantes nouvelles. On avait rйраndu ici la nouvelle de sa mort, nous l'avons pleurй bien sinсиrement, et nous sommes bien rйjouis а sa rйsurrection в третий день по писанию. 	Cette lettre vous sera remise par M-r Rossetti, jeune homme plein de мйrite et qui va quitter un monde brillant et une existence frivole et dissiрйе, pour le sйvиre мйtier de soldat gйоrgien. Nous vous le recommandons, et nous sommes persuadйs que vous nous remercierez de cette connaissance. 	Agrйеz, Monsieur, l'assurance de "ma" (1) haute considйration Alexandre Pouchkine.
 3 janvier 1833. St. P.
 Адрес: Monsieur Monsieur de Sankovsky а Tiflis.
 782. Неизвестной. Декабрь 1832 г. 6 января 1833 г. Петербург. (Черновое)
 	Jugez de mon dйsespoir lorsqu'un ivrogne m'a rapportй aujourd'hui une rйроnse que j'avais faite hier а l'aimable billet que vous avez bien voulu m'йсrire.
 783. П. В. Нащокин Пушкину. 10 января 1833 г. Москва.
 	Любезный друг Александр Сергеивич, давно я тебе не писал, был по обыкновенному все в хлопотах да скажи ради бога что твой управляющий или бурмистр, чорт его знает не присылает мне бумаг. Из твоего письма видно что ты пологаешь что я их давно получил и по оным уже и деньги но не того не другого, и без бумаг не смотря что я имею доверенность ничего сделать нельзя не пишет ли он тебе чего-нибуть уведомь сделай милость. Я хотя и очень плох финансами, но к этому я привык Фед."ор" Дан."илович" дело другое, он все плотит на твой счет проценты по 25 рубл. в месяц. Правда ли что ты Академик. Я очень рад. Проччим это не любо, но бог с ними. Наталье Николаевне мое почтение и с барышней, Полевой на тебе крепко грозиться, убью говорит он покуда кайся; что с Левушкой, умер или пропал об нем в газетах есть, но никто не понимает Мемории не начинал, некогда. Друзей у тебя в Москве нет ибо любят тебя бранить, кроме меня разумеется. Что твой роман Петр 1-й и т. д. будет ли что нынешний год нового, о портрете я уже говорить не буду. Окулов каммер-гер и очень рад. У Горчакова мать умерла. Велт"м"ан кланяется и пишет роман (Кощей) я еще не читал. Приехал суда улан который написал тьма-тьмущую стихов, бывает у меня пишет мне оперу но я расскаиваюсь что заставил ломается и по сту раз читает свои стихи, хороши, гладки, (2) есть и картины, но все подражание всех, кто только известен, твои, Вяз."емского", Барат."ынского" и Велтм."ана" всего по многу. (3) Своего еще ничего нет. Сам он похож похоткой и фигурой на твоего брата, но лжив [и] хвастлив и болтлив об себе, в проч. об чем другом более молчит у всех совет требует, и всех надувает; правда молод и очень молод но и в перед надежды нет фамилия его Бахтурин, мне не только что скучно но даже несносно. Народу у меня очень много собираются, со (4) ¦0_0_ 0_0¦всяким надо заниматся а для чего так богу угодно: ни читать ни писать время нет только и разговору здраствуйте, подай трупку, чаю. Прощайте очень редко ибо у меня опять ночуют и по утру не простясь уходят. Вот, каково на этом свете на том хуже быть не может. Прощай, воскресение нравственного бытья моего, авось опять приедешь в Москву и отогреешь а покуда, я костинею от стужи и скуки. Пиши [от скук"и",] иногда.
 П. Нащокин. 10-го января 1833.
 	Позабыл тебя с новым годом поздравить Наталью Николаевну поздравь от меня и пожелай ей всего.
 784. О. М. Ключарева Пушкину. 11 января 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь! Александр Серьгеевич.
 	Взяла еще смелость бесспокоить Вас сими строчками, с коими прибегаю к вашему благодетельному покровительству, и будучи уверена в Вашей благотворительной душе, которая истинно создана от бога, чтоб творить добро людям тем, которые просят руки помощи, и я себя считая участницею оных, не отринте меня, с усердно к Вам прибегающей прозьбой. Теперича срок наступил в продажу, с акционнава торгу, крестьян моего мужа, за которых должно мне взнести 2000 тысячи рублей, за 15-ть душ мужеска пола. Я не имею даже и двадцети рублей, буди же лишусь оных, то совершенна буду без куска хлеба. Одна толька и есть надежда на Вас, милостивый государь, Александр Серьгеевич, Вы можите навек меня осчастливить своим благотворением; за что я буду просить со слезами всемогущего творца за сниспослание Вам всех блах, чего Вы от бога желаите. Могу Вас смело уверить, тем что есть свято, когда я их выкуплю на свое имя, потому что мой муж отдал их мне в полное распоряжение, и когда Вам случится надобность в деньгах, то я тогда их заложу в Апекунской совет и получа деньги, могу Вам с благодарностию доставить. Итак прошу Вас не оставить меня вашим милостивым ответом, и буду льстить себя надеждою, что сии строчки прочтены будут Вами, ответом Вашим прошу покорнейше уведомить отца моего. 	И наконец ограничиваюсь к Вам с истинным моим почтением и преданностию покорная к услугам
 Ольга Ключарева.
 Генваря 11-го дня 1833-го года. С. Болдино.
 785. M. И. Калашников Пушкину. 18 января 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь! Александр Серьгеевич.
 	При сем уведомляю Вашу милость, что с великом трудом, мог получить описание, сего генваря 13-го дня, и того ж числа отправил на почту, к Павлу Воиновичу, равно отношение и копию, от губернатора из канцелярии, тоже вместе отправили. Теперь буду спешить оброк збирать, и Вашей милости доставлю в скорости, я четыре раза ездил в Нижний, и три раза в Серьгачь, из Нижнего, всего мною издержено денег на все расходы 271 рубль, а достальные будут доставлены при первой трети. Из 300-сот рублей осталось 29-ть рублей. При сем рапортую, что при вотчине состоит по сие число все благополучно. Засим честь имею пребыть, с истинным моим высокопочитанием и преданностию. Ваш, милостивый государь, всенижайший слуга и раб
 Михайла Калашников.
 Генваря 18-го дня 1833-го года. С. Большое Болдино.
 786. О. М. Сомов Пушкину. 1824 января 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	От Смирдина я получаю, по договору с Гречем, всего только 800 р. в год, чему может служить доказательством собственноручная записка Греча, остающаяся еще теперь в руках Смирдина. Остальные 1000 р., по общему нашему с Гречем условию, предоставил я в распоряжение Ваше, и вам стоит только взять ассигнацию от Греча на имя Смирдина или кого угодно. Удивляюсь, как Смирдин не понял этого из моей записки, где именно сказано, что я первые только два месяца, по болезни моей, беру у него по 150 р., остальные же 10 месяцев буду получать по 50 р., что и составит всего на все 800 р. Следовательно вы (5) можете легко распорядиться с Гречем на счет 1000 р., им у меня удерживаемых именно для Вас. 	Удивляюсь, что у переплетчика так мало оказалось экземпляров налицо; по моему счету, у него должно оставаться гораздо более; разве только он не все получил из типографии, или выдавал кому-либо из книгопродавцев, не дав мне знать; ибо до сей поры он не представил мне счетов. Одно мне весьма прискорбно: что Вам не угодно было, при издании Сев."ерных" Цветов, послушаться меня и принять труд распоряжаться продажею оных и проч. или Вам самим, или поручить сие П. А. Плетневу, как я тогда предлагал: тогда и Вы, и я избавились бы всех этих хлопот и недоразумений, а у меня бы, в буквальном смысле, гора с плеч свалилась. Я всегда был плохим счетчиком, особливо в своем деле. Таким образом, напечатав Записки Вутье, я выручил в очистку только 700 р., тогда как книгопродавец получил за них барыша более 8 тыс. Покойный Дельвиг знал мою арифметическую бестолковость, и потому все счеты принимал на себя. Одни faux-frais всегда очищали у меня карман до копейки. 	Жаль, что я теперь болен, и так, что мне запрещено выходить на воздух; иначе я сделал бы поверку получений переплетчика с выдачами фактора типографии и с моими счетами. Еще должно оставаться около 100 экземпл"яров" у Сленина, да он же по прежнему счету, за расходами, остался должен за Сев."ерные" Цветы 262 р. Как по объявлению Смирдина, он совершенно счелся с ним даже включая и эту сумму, то оную и следует получ"ить" от Сленина. Посему и прилагаю здесь собственноручное письмо Сленина к Смирдину касательно этой суммы, которой я и не думал брать ни от того, ни от другого. 	Впрочем, весь deficit я принимаю на себя, ибо конечно в нем никто кроме меня не виноват; и если болезнь [поможет] не помешает мне окончить одной из больших моих работ, то я из первых выручек за оную обязуюсь уплатить Вам или по Вашему назначению 2000 р. (сверх этой 1000); если же мне не удастся, то дам Вам заемное письмо на сию сумму; уплатить же оную трудами моими мне бог поможет. 	Здоровы ли вы и все Ваше любезное семейство? У меня все больны: о себе уже и не говорю, это письмо пишу я целую неделю; поминутные вертижи в голове и блестки в глазах не дают мне заняться и четверти часа сряду. Беда человеку семейному, обязанному кормить себя и семью свою из трудовых денег занемочь и быть несколько времени неспособным к работе.
 Ваш покорный слуга О. Сомов.
 "Ян"варя (2) 1824 1833.
 	Сверх моей хронической, вновь измучившей меня болезни, рифмующей с древнею ге"роид"ой, (6) с "про"шедшей недели на меня напал грипп "со всеми" сво"ими любезностями".
 "Приложение:"
 "И. В. Сленин А. Ф. Смирдину." Милостивый государь Александр Филипович 	Вы бы меня весьма одолжили, ежели бы уплатили за меня Оресту Михайловичу Сомову 262 рубля. Я остаюсь ему должен сию сумму за Северные Цветы; а денег нет ни сколько. Вам преданный слуга И. Сленин. Апреля 28 дня 1832.
 Адрес: Милостивому государю Александру Филиповичу Смирдину.
 787. M. И. Калашников Пушкину. Январь 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	При сем препровождаю достольного оброку до марта м"еся"ца 550 руб. золотом, асигнациями будит 500 руб. а 50 руб. промену на них. Сто рублей задержаны о чем и вашей милости прежди писал, теперь извольте получить от меня мартовской трети 900 руб. осигнациями, чрез Ольгу Сергеевну 1200 руб. в Москву от правлено чрез Павла Войновича Нащекина асигнациями 900 руб. теперь 500 руб. асигнациями будит, да задержаных 100 руб. всего за весь год 3600 рублей. При сем докладываю милости вашей что мною было получено приказание ваше чтобы взять свидетельство. А доверенность не изволили прислать и я всякую неделю в Лукоянов ежу для получения а все нет в получении я не знаю что и подумать не остановили ль где на почте. Естьли ваша милость не выслали а отменили то воля ваша, я боюсь что выслали и вы изволите дожидать а мною не получено то чтобы я не был виноват пред вами в протчем все благополучно при вотчине вашей по сие число. За сим честь имею остатся с истинным моим высокопочитанием и преданностию ваш милостивого государя покорный слуга и раб найвсегда пребуду Михайла Калашников.
 Генваря дня 1832 года. (7)
 	Я брал свидетельство батюшки вашему в прошлом году и доверенность изволил прислать которую при сем копию прилогаю, от сына я получил что изволите требовать сколько земли и протчего при селе всему в общей с батюшкой вашим части, в общем владении описание портикулярное препровождаю к милости вашей.

 Копия с доверенности. Михайла Иванов. 	Из имения доставшегося мне по наследству после покойного брата моего родного артиллерии подполковника Петра Львовича Пушкина из состоящего в Нижегородской губернии в Сергачьском уезде сельце Тимашеве Кистеневе тож заложено мною из числа четырех сот семидесяти душ в С. Петербургский опекунский совет по двум займам 200 ду"ш" на которых прибавочных по 50 ру. на душу денег я не получал. Теперь по настоящей в оных мне надобности предписываю тебе в силу сего моего верющего писма подать для получения надлежащего свидетельства из Нижегородской Гражданской Палаты, куда следует прошение и по получении свидетельства ко мне доставить, а что по сему учинишь или кому от тебя поручено будит в том спорить и прекословить не буду.

 Копия. 	Описание имению чиновника 5-го класса и кавалера Сергея Львовича Пушкина просящего надбавочной ссуды на заложенные императорского воспитательного Дома в С. Петербургском опекунском Совете по двум заимам в прошлых 1827 я 1828 годах двести душ по 50 руб. на душу. Августа ............. дня 1831-го года.

 Нижегородской губернии Сергачского уезда в сельце Кистеневе Тимашеве тож мужеска пола четыреста семьдесят шесть душ 				 476 ду"ш"
 Земли в единственном владении по плану выданному 1805 году значится при сельце Кистеневе пахатной 	 978 де"сятин"	 2212 са"жен"
 Сеннаго покосу 	 116 де		 1600
 Мелкого кустарнику между коим сенной покос 56 де 664 са
 По болоту мелкого лесу между коим сенной покос 19 д 400 са
 Лесу строевого и дровяного дубового липового и осинового 		 74 д			 277 саж
 Под поселением гуменниками и огородами 		 48 де			1200
 Во владении ж оного селца по 2-му плану выданному того же 1805 г. значится пустошь Захарьина Кривенки тож 	 Пашенной земли 		 56 де			843 са 	 Сенного покосу 		 6 де		 2000 са
 Мелкого лесу между им сенной покос 		 28 де			400 (8) са
 По болоту мелкого кустарнику между им сен"ной" поко"с" 		 14 де			2280
 Под дорогами полуречками и оврагами 		 4			 1769 са ¤¤¤ 	 А всей удобной и неудобной земли 		1461 де			 95 са

 Тягол на оброке двести дватцать 220 =
 Платят ежегодного десять тысяч рублей 10000 ру.
 Промышленность крестьян состоит в хлебопашестве, изделия рагож и терпещей чем производят немаловажный торг.
 Збыт произведений в губернском городе Нижнем и усадном городе Арзамасе и по базарам в окрестных селениях находящихся.
 В дачах протекает речка Чека при которой и селцо находится.
 Озер в рыбных ловлей нет. 	 Господское строение.
 Деревянных два флигеля для вотчинного правления.
 788. А. Ф. Вельтман Пушкину. 4 февраля 1833 г. Москва.
 	Александр Сергеевич, пети было тебе, Велесову внуку, соловию сего времени, пес"н"ь Игореви, того Ольга внуку, а не мне; но, досада взяла меня на убогие переводы чудного памятника нашей древней словесности, и я выкинул в свет, также, может быть, недоношенное дитя. Посылаю на суд в осуждение. Я доволен по крайней мере тем, что в моем переводе сулица не маленький щит, болог не благо, век не вече и не сеча; харалуг не харя и луг; ток не кровавая ладонь; Ярослав не Изяслав; и нет в моем переводе ни кур, ни петухов, и не запрягают Игоря в плуг пахать землю. 	Желал бы знать мнение Пушкина о Песни ополчению Игоря, говорят все добрые люди, что он не просто поэт, а поэт-умница, и знает, что смысл сам по себе, а бессмыслица сама по себе; и потому я бы словам его поверил больше, чем своему самолюбию. 	Посылаю и третью часть Странника, по коему не льзя узнать, блуждал я или блудил. 	Досадно мне, да и каждому досадно, что Александр Сергеевич отложил издавать журнал до будущего года. Если говорить правду, то перевод песни Игоря был приготовлен для сего журнала. 	Желая здоровья и высоких прекрасных внушений, остаюсь
 искренно-преданный Вельтман
 4 фев 1833. Москва.
 789. А. И. Чернышев Пушкину. 8 февраля 1833 г. Петербург.
 Министерство Военное.
 Канцелярия Министерства.
 Отделение 3. В С. Петербурге "8" февраля 1833 •
 Его благородию А. С. Пушкину.
 	Военный министр покорнейше просит Александра Сергеевича Пушкина уведомить его: какие именно сведения нужно, будет ему получить из Военного министерства для составления Истории генералисимуса князя Италийского графа Суворова Рымникского?
 790. П. А. Катенин Пушкину. 8 февраля 1833 г. Петербург.
 	Как думаешь, любезнейший Александр Сергеевич? не лучше ли вместо отчета о полвеке Академии, который бы приличнее старому служивому, написать мне к великому дню 21-го октября Обзор российской словесности в осьмнадцатом столетии? он может, кажется, выйти и для пишущего и для слушающих приятнее. Хотелось бы посоветоваться с тобой на счет источников, пособий и пр. Нужно перемолвить. Не можешь ли завернуть ко мне? я буду дома когда велишь. Во всяком случае надо быть в заседании субботы на первой неделе поста, когда я уже с разрешенья старца Шишкова прочту вслух известное предложенье; но еще прежде не худо потолковать. Не смотря на твоя измены весь твой
 Павел Катенин. Февр. 8-го.
 791. А. И. Чернышеву. 9 февраля 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Иванович
 	Приношу Вашему сиятельству искреннейшую благодарность за внимание, оказанное к моей просьбе. 	Следующие документы, косающиеся Истории графа Суворова, должны находиться в архивах главного штаба: 	1) Следственное дело о Пугачеве 	2) Донесения графа Суворова во время кампании 1794 года 	3) Донесения его 1799 года 	4) Приказы его к войскам. 	Буду ожидать от Вашего сиятельства позволения пользоваться сими драгоценными материалами. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 7 (9) февр. 1833. С. П. Б.
 792. А. А. Перовский Пушкину. Январь первая половина февраля 1833 г. Петербург.
 	Вот тебе, моя прелесть, две главы Монастырки, которые прошу всепокорнейше рассмотреть поскорее, потому что мне бы желалось, буде можно, завтра отвезть их в Типографию. Продолжение последует в скором времени: одна глава у Вяземского, две переписываются, а последняя сочиняется. Вот и все! Посылаю и напечатанное начало 2-й части, чтоб мог ты видеть связь. Прощай до свиданья: нежно целую тебя в мыслях. А. Перовский
 793. П. П. Свиньин Пушкину. 19 февраля 1833 г. Петербург.
 	Медленность в доставлении вам, милостивый государь Александр Сергеевич, прилагаемой при сем рукописи, произошла ни от чего другого, как от невозможности отпереть мой музеум за потерею ключа: неделю искали его, а другую приделывали. Я уже написал и в деревню о присылке самого ориганала Храповитского; впрочем это самая верная с него копия, с которой печатались эти записки у меня в журнале. 	Воображаю сколь любопытно будет обозрение великой царицы, нашего золотого века или, лучше сказать, мифологического царствования под пером вашим. (10) Право, этот предмет достоин вашего таланта и трудов. 	С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть вашим покорнейшим слугою Пав. Свиньин.
 19 февраля
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 794. Л. С. Пушкин Пушкину. 21 февраля 1883 г. Варшава.
 	Объясню тебе мои обстоятельства и буду просить тебя о помощи. В продолжении трех лет я пять раз подовал прозьбу об отставки и ни один раз она мне не вышла. Прошедшего года, удержанный в Варшаве болезнию или другими обстоятельствами, я передпоследнию прозьбу мою подал через здешнего коменданта; она несколько месяцов залежалась забытая в его концелярии; я узнал о сем часным образом и моими стараниями дан ей ход; но комендант, дабы отстронить от себя ответственность за таковую забывчивость, подскаблил на ней число и заменил его другим, гораздо позднейшим. Мне ее возвратили по причине подания в незаконное время. Я отнесся письмом к кн."язю" Варшавскому с жалобой, что на бумаге, освященной именем государя, осмелились сделать такого рода злоупотребление; но письмо мое осталось без ответа и, как я узнал в последствии, непрочтенным. В сентябре месяце я возобновил прозьбу; но получил выключку. Паскевич принял во мне участие, но его окружающие, по некоторым замечаниям, полагали нужным, чтобы прежде личного моего с ним объяснения он был предупрежден о сем деле письмом от тебя или отца; отец, полагая, что он в Петербурге, писал ему туда. Теперь Паскевич действительно туда едет, я хотел отправиться вслед за ним, но рассудил не необходимым делать издержки для неверных попыток. Теперь вот в чем окончательное дело и моя к тебе прозьба: быть выключенным за неявку в полк не большая беда; но есть препятствие войти в службу (т. е. в статскую), что для меня необходимо. Прав ли я или нет во всем этом деле, решать уже поздно, но не поздно его поправить. Одно слово Паскевича может переменить всю судьбу мою, а одно слово твое Паскевичу его к сему расположит. Нужно следственно силою его посредничества уничтожить препятствие определиться мне на службу; желание мое быть при миссии или в Греции, или в Персии; хотел бы быть в Египте, но получить там место, кажется, трудно. Если не льзя будет исполнить ни одного из сих намерений, я, разумеется, буду на первый случай доволен и другим назначением, но ради бога, что-нибудь да обработай для меня. Напиши мне, что останется мне делать; нужно ли мне "буде"т (11) явиться в Петербург или оставаться "в Вар"шаве; ибо Паскевич захочет, может быть, дать мне здесь какое-либо место, чего бы я не желал, но что однако приму с благодарностию.
 Варшава 1833 г. 21 фев.
 	Пиши мне на имя Павлищева: такому-то, т. е. Н. И. Павлищ"еву", управляющему концеляриею генерал-инспектора армии, для доставления
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину На Фурштатской, в доме Алымова в С. Петербург.
 795. О. М. Ключарева Пушкину. 21 февраля 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеивич,
 	Я имела счастие получить от вас письмо, за которое чувствительно вас благодарю что вы не забыли меня находящуюся в бедном положении и в горестной жизни; впродчем покорнейше вас прошу извинить меня что я вас беспокоила насчет денег, для выкупки моего мужа крестьян, то оные не стоют чтобы их выкупить, это я сделала удовольствие для моего мужа, и стараюсь все к пользы нашей но он не чувствует моих благодеяний каких я ему не делаю, потому что он самый беспечный человек, на которого я ни надеюсь и нет надежды иметь куска хлеба, потому что какие только могут быть пасквильные дела то все оное есть у моего мужа. Первое пьяница и самой развратной жизни человек; у меня вся надежда на вас милостивый государь что вы не оставите меня своею милостию, в бедном положении и в горестной жизни, мы вышли в одставку и живем у отца в Болдине, то и не знаю буду ли (12) я когда покойна от своего мужа или нет, а на батюшку все Серьгей Львович поминутно пишит неудовольствия и строгие приказы то прошу вас милостивый государь защитить своею милостию его от сих наказаний; вы пишите что будите суда или в Нижний, то я с нетерпением буду ожидать вашего приезда, и о благополучно"м" пути буду бога молить, о себе вам скажу что я во обременении и уже время приходит к разрешению, то осмелюсь вас просить милостивый государь, нельзя ли быть восприемником, естьли вашей милости будет не противно хотя не лично, но имя ваше вспомнить на крещении. О письмах вы изволити писать, то оные писал мне мой муж, и не понимаю что значут кудрявые, впродчем писать больши нечего, остаюсь с истинным моим почитанием и преданостию известная вам, (13)
 Село Болдино. Февраля 21 дня 1833 года.
 796. П. В. Нащокину. Около (не позднее) 25 февраля 1833 г. Петербург.
 	Что, любезный Павел Воинович? получил ли ты нужные бумаги, взял ли ты себе малую толику, заплатил Ф."едору" Д"анилович"у, справил ли остальную тысячу с ломбарда, пришлешь ли мне что-нибудь? Коли ничто еще не сделано, то сделай вот что: 2,525 рублей доставь, сделай одолжение, сенатору Мих."аилу" Александр."овичу" Салтыкову, живущему на Маросейке, в доме Бубуки, и возьми с него росписку. Это нужно, и для меня очень неприятно. 	Что твои дела? За глаза я все боюсь за тебя. Все мне кажется, что ты гибнешь, что Веер тебя топит, а Рахманов на плечах у тебя. Дай бог мне зашибить деньгу, тогда авось тебя выручу. Тогда авось разведем тебя с сожительницей, заведем мельницу в Тюфлях, в заживешь припеваючи и пишучи свои записки. Жизнь моя в П."етер"Б."урге" ни то ни се. Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга, [без"заботной""?"] вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения. 	Вот как располагаю я моим будущим. Летом после родов жены, отправляю ее в калужскую деревню к сестрам, а сам съезжу в Нижний, да может быть в Астрахань. Мимоездом увидимся и наговоримся до сыта. Путешествие нужно мне нравственно и физически.
 Адрес: Его высокоблагородию М. г. Павлу Воиновичу Нащокину в Москве На Остоженке в приходе воскресения в доме священника.
 797. А. И. Чернышев Пушкину. 25 февраля 1833 г. Петербург.
 	Военный министр, препровождая при сем к Александру Сергеевичу Пушкину три книги, заключающие в себе сведения, касающиеся до истории графа Суворова Рымникского, имеет честь уведомить его, что следственного дела о Пугачеве, равно как донесений графа Суворова 1794 и 1799 годов и приказов его войскам, не находится в С."анкт"-Петербургском архиве Инспекторского департамента; о выправке же по сему Предмету в Московском отделении архива сделано надлежащее распоряжение. Военный министр покорнейше просит Александра Сергеевича, по миновании надобности в препровождаемых при сем книгах, возвратить оные.
 • 1802. "25" февраля 1833. Его благородию А. С. Пушкину.
 798. А. И. Чернышеву. 27 февраля 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Иванович,
 	Приношу Вашему сиятельству глубочайшую мою благодарность за книги, которые доставлены мне от имени Вашего. Почитаю обязанностию в точности исполнить приказания Вашего сиятельства, и препоручаю себя и впредь высокой Вашей благосклонности. 	С душевным почтением и совершенной преданностию, имею честь быть, милостивый государь Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 27 февр.
	1833 С. П. Б.
 799. П. В. Нащокин Пушкину 2028 февраля 1833 г. Москва.
 	Любезный Александр Сергеивич. Наконец получил твое свидетельство, которое тебе и отсылаю ибо оно ни куда не годится! нет по пяти десятин на душу, ты сам увидишь из оного и потому добавошных не дают к сему еще разногласие с прежним свидетельством: там 545. деся."тин" а здесь более. Далее говорить нечего, ибо я сей час еду в деревню сам хлопотать об этом же. Здоров ли ты, и почему ты мне ничего не пишешь. Для добавошных тебе остается два средства: либо выпросить у отца чтобы он дал до тысячи десятин или свидетельство в место чем на двести душ на сто девять (14) душ, на которое число только земли у тебя и достаточно больше мне время нет тебе писать. 	Кланяйся нижайше Натальи Николаевне и только еще просит позволения один артист именно г-н Варламов уведомить тебя что он в концерте своем хочет съиграть сцену из Бориса Годунова на что просит твое со изволение. Прощай. П. Нащокин.
 	Фе"дору" Дан."иловичу" присылай денег. Коли можешь.
 800. И. П. Мятлев Пушкину. 1 марта 1833 г. Петербург.
 	Твоего повара, любезнейшей друг, мать моя отдала сестре моей Бибиковой. Года три он шатался без места и даже оброка с него никакого не поступало, когда тысяча таких, то пример опасный на конец понадобился сестре повар, я на этого и указал, в первых числах февраля от конторы моей за ним послано, он тогда мне поведал, что он у тебя служит и забрал денег на расход, то я в уважение тебя оставил его до 1-го марта и так объяснил матушке и сестре; они теперь на него считают и он не в моей уже власти, естьли хочешь, то я спрошу Бибиковых, могут ли они дать ему еще срока, дабы ты достал другого на место его, и надеюсь, что они не откажут, буде только возможно, о чем я тебя уведомлю. Бумаги мои готовы и тебя ожидают когда ты прикажешь, мы за дело примемся. Готовы в мыслях и образцовые поминки но и ты не можешь ли чем покормить душу, нет ли второго тома Храпов."ицкого"? нет ли чего-нибудь столь же интересного? нет ли чегонибудь великой жены? Ожидаю твоего ордера. 	Твой навсегда душею и сердцем Иван Мятлев.
 С.-Петербург. 1 марта 1833.
 Адрес: Его высокоблагородию Милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. И. Мятлев.
 801. M. П. Погодину. 5 марта 1833 г. Петербург.
 По секрету. 	Вот в чем дело: по уговору нашему, долго собирался я улучить время, чтоб выпросить у государя вас в сотрудники. Да все как-то не удавалось. Наконец на масленице царь заговорил как-то со мною о Петре I, и я тут же и представил ему, что трудиться (15) мне одному над архивами невозможно, и что помощь просвещенного, умного и деятельного ученого мне необходима. Государь спросил, кого же мне надобно, и при вашем имени, было нахмурился (он смешивает вас с Полевым; извините великодушно; он литератор не весьма твердый, хоть молодец, и славный царь). Я кое-как успел вас отрекомендовать, а Д. Н. Блудов все поправил и объяснил, что между вами и Полевым общего только первый слог ваших фамилий. К сему присовокупился (16) и благосклонный отзыв Бенкендорфа. Таким образом дело слажено; и архивы вам открыты (кроме тайного). (17) Теперь остается решить, на каком основании намерены вы приступить к делу: думаю, что вам надо требовать вашего адъюнктского жалования, во все время ваших трудов и только. А труды ваши не пропадут ни в каком отношении. Ибо все, елико можно будет напечатать, напечатаете вы и для себя; [и все труды вами (18) совершенные над] это будет вам и приятно и выгодно. Сколько отдельных книг можно составить тут! сколько творческих мыслей тут могут развиться! С вашей вдохновенной деятельностию, с вашей чистой добросовестностию Вы произведете такие чудеса, что мы и потомство наше будем (19) за вас бога молить, (20) как за Шлецера и Ломоносова. 	Напишите же мне официальное письмо, которое мог бы я показать Блудову; и я поспешу все здесь окончить. Ожидаю вас с распростертыми объятиями.
 5 марта.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Михаилу Петровичу Погодину.
 802. А. И. Чернышев Пушкину. 8 марта 1833 г. Петербург.
 	Военный министр, препровождая при сем к Александру Сергеевичу Пушкину доставленные ему из Московского отделения Инспекторского архива донесения графа Суворова Рымникского во время кампании 1794-го, 1799 и частию 1800 годов и книгу за • 532, в коей заключаются реляции сего генерала двух последних годов, честь имеет уведомить, что приказов Суворова к войскам и следственного дела о Пугачеве в архиве том не находится. Военный министр покорнейше просит Александра Сергеевича, по миновании надобности в означенных донесениях и реляциях, возвратить ему оные.
 • 2155. "8" марта 1833. Его благородию А. С. Пушкину.
 803. А. И. Чернышеву. 8 марта 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Иванович,
 	Доставленные мне по приказанию Вашего сиятельства из Московского отделения Инспекторского архива книги (21) получить имел я честь. Принося Вашему сиятельству глубочайшую мою благодарность, осмеливаюсь беспокоить Вас еще одною просьбою; благосклонность и просвещенная снисходительность Вашего сиятельства совсем избаловали меня. 	В бумагах косательно Пугачева, полученных мною пред сим, известия о нем доведены токмо до назначения генерала-аншефа Бибикова, но донесений сего генерала в военную коллегию, также как и рапортов князя Галицына, Михельсона и самого Суворова тут не находится. Если угодно будет Вашему сиятельству оные донесения и рапорты (с января 1774 по конец того же года) приказать мне доставить, то почту сие за истинное благодеяние. 	С глубочайшим почтением, преданностию и благодарностию честь имею быть милостивый государь Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 8 марта 1833. С. П. Б.
 804. H. И. Греч Пушкину. 13 марта 1833 г. Петербург.
 	Почтеннейший Александр Сергеевич! Беспокоя вас сим письмом, я уверен, что вы не оставите его без внимания: оно адресуется к вашему сердцу. К вам явится несчастная вдова Шишкова 2-го; не оставьте ее вашим пособием. Вот в чем дело. Единственным наследием ее дочери остались некоторые литературные труды покойного: некончанный грузинский роман, переводы немецких трагиков и разные стихотворения. Напечатание их станет до 6 т."ысяч" р. Книгопродавцы за это не берутся, ибо книги сии не доходные. Пособите ей убедить Академию сделать первое (22) если не умное, то доброе дело, напечатав все это на счет царских щедрот, ежегодно отпускаемых или опускаемых в кладязь мрачный. А. С. Шишков боится предложить это, ибо дело идет о его внуке. Да чем же виновата бедная, что она его внука? Довольно тяжести носить до замужества загроможденное славою и корнями имя Варяго-Росского пугалы. Предложите вашим Субботникам помочь несчастным сиротам и попросите дядю, чтоб он, на основании Генерального регламента, яко близкий родственник подсудимых Академии за хорошие стихи, не принимал участия в суждении. Вас уважают и боятся, следственно послушают. Я попрошу Крылова, Лобанова, А. А. Перовского поддержать вашу motion. Можно ли лучше употребить казенные деньги! Говорят, что покойника чуждаются за его образ мыслей!! Вдова и дочь несчастного певца Войнаровского получают пенсион от тех, которые более всех имели бы причины не делать им добра. Если нельзя благородными побуждениями склонить ваших сенаторов, неподвижных в курильских креслах, то постарайтесь убедить их, что сей подвиг будет подражанием, что он близок к лести и даже от некоторых метеорологов нравственной непогоды может заслужить название подлости. Неужели и тогда не согласятся? Вы один, к кому бедная Шишкова может прибегнуть с успехом! Вы конечно успеете в этом и докажете, что благородный человек и в Российской Академии может быть полезен ближним; что и там талант и доброе сердце могут возвысить голос, на пользу несчастных! Вам душою преданный Н. Греч.
 13 (23) марта 1833.
 805. В. А. Жуковский Пушкину. 22 марта 1833 г.(?) Петербург.
 	Не забудь, что завтра четверг, и что ты у меня проводишь вечер? Прошу принести Онегина, чем очень порадуешь Жуковского. 	Не забудь позвать Плетнева и отослать картину Шаховскому, которого у меня не будет.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 806. В. Ф. Одоевский Пушкину. 27 марта 1833 г. Петербург.
 	Не угодно ли Вам будет, Александр Сергеевич, выслушать Шекспирова Венециянского купца, переведенного г. Якимовым, который сбирается перевести всего Шекспира? Завтра между 8 и 9 часов после обеда Яким."ов" будет читать свой перевод у меня, и Вы много и его и меня порадуете, если захотите быть в числе слушателей. Я пригласил и кн. Петра Андреевича. 	Вас душевно уважающий 	кн. Влад. Одоевский.
 Понедельник 27 марта.
 807. В. Ф. Одоевскому. 28 марта 1833 г. Петербург.
 	Я надеялся быть сегодня у Вашего сиятельства и услышать трагедию г. Яким"ова" но невозможно. Мне назначили деловое свидание к 8 часам, и я жертвую Вами и Шекспиром подьяческим разговорам. Однако до свидания. Искренне Вас уважающий А. Пушкин.
 Адрес: M-r le Prince Odoevsky.
 808. И. Т. Калашников Пушкину. 28 марта 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	За все те приятные минуты в жизни, какими я наслаждался, читая Ваши превосходные творения, делающие честь веку и нашей литтературе, не имея возможности заплатить тем же, я решаюсь поднести слабые труды мои и покорнейше просить Вас принять их, по крайней мере, за знак глубокого моего уважения к Вам, которое навсегда сохранится в моей душе. Милостивый государь, ваш покорнейший слуга Иван Калашников.
 28 марта 1833.
 809. А. И. Чернышев Пушкину. 29 марта 1833 г. Петербург.
 Министерство Военное.
 Канцелярия Министерства.
 Отделение 3. В С. П.бурге. 29 марта 1833 • 2910
 Его благородию А. С. Пушкину.
 	Военный Министр имеет честь препроводить при сем к Александру Сергеевичу Пушкину восемь книг, заключающих в себе рапорты генерал-аншефа Бибикова, князя Голицына и графа Суворова Рымникского, присовокупляя, что рапортов генерала Михельсона в делах Военного Министерства не имеется. 	По миновании надобности покорнейше просит доставить обратно.
 810. M. П. Погодин Пушкину. 29 марта 1833 г. Москва.
 	Рад без памяти и благодарю без ума. Но зачем вы зовете меня в Петербург? Мне довольно Москвы и надолго. Оставаясь в унив."ерситете" (где я избран ордин."арным" професс."ором" истории), я начну разбирать иностр."анный" архив, в Пет."ербург" буду наезжать по мере надобностей. Главное исходатайствуйте скорее право-дубинку над архивом. Чтоб я мог брать, читать, [писать] переписывать, извлекать... в волю, до сыта, до отвала. Важные секреты чай в Петерб."урге" но какие же секреты для истории? Ведь это смешно. Ну пусть отпоют меня, ну пусть отрежут язык на столько линий, сколько угодно! Позволение мне и предписание [архи"вам"] местным властям должно быть написано убедительно и обстоятельно. Напр. я приду к Малин."овскому" с писцем, с студентом он пустит: "ёпозволено вам, а не etc." Все предусмотреть и предупредить: дело с человеком 72 лет, архивом par excellence, прототипом архива, который думает, что архив, следов."ательно" и он, тогда только важен, пока неизвестен. Вот если б Булгаков был там, с тем затруднений не было б. 	Вы пишете, что я буду печатать все и для себя; но на чей счет? 	По моему вот как бы это устроить: 	"ёДля издания таких-то материалов учреждается комиссия". 	Членами сей комиссии всемилостивейше повелено быть такому-то с жалованьем ..., такому-то с жалованьем. На печатание, по мере изготовления, по сметам, имеет отпускаться сумма из Кабинета или... 	Члены имеют право etc. 	О своем жалованье я не говорю. Пусть назначат, что угодно. Я не имею теперь такой нужды, как прежде, и скажу с солдатами: рад стараться на память о батюшке нашем Петре Алексеевиче. 	Мое дело, повторю для ясности, разбирать, приготовлять к печати, издавать. 	Поздравляю с праздником, а как зовут вашу Аду, и что вы написали в прошедшем году?
 Ваш М. Погодин
 1833. Марта 29.
 	Что вы не упомянули царю (24) о моем Петре при таком благоприятном случае. Бог вам судья.Я уверен, что он по докладной записке не позволил печатать, думая, что все печатаемое играется. Другой причины быть не может: в трагедии все уже известное у нас и перепечатанное. Нового форма. Если б были места непозволительные ну, делай свое дело. Цензура, торгуйся, вымарывай. Скажите это Дмитри"ю" Николаевичу. Может быть он возмется при случае объяснить. Похлопочите. 	Да я и забыл: меня смешивали с Полевым!! Господи-боже мой! Видал ли кто такой напраслины. Да кто же ругал и обличал этого [сукина сына] больше моего? И я за это страдал! 	Я начал писать в сценах нашу историю от Бориса до Романовых. Бориса кончил давно. Теперь за Самозванцем.
 811. А. П. Ермолову. Начало апреля 1833 г. Петербург. (Черновое)
 	Собирая памятники отечественной истории, напрасно ожидал я, чтобы вышло наконец описание Ваших Закавказских подвигов. До сих пор поход Наполеона затемняет и заглушает все и только некоторые военные люди знают, что в то же самое время происходило на Востоке. 	Обращаюсь к В."ашему" в."ысокопревосходительству" с пр"осьбою о деле для меня важном". Знаю, что Вы "неохотно решитесь ее исполнить." Но Ваша сл"ава принадлежит России и Вы не вправе ее утаивать". Если в праздные часы занялись вы славными воспоминаниями и составили записки о своих войнах, то прошу Вас удостоить меня чести быть Вашим издателем. Если ж Ваше равнодушие не допустило Вас сие исполнить, то я прошу Вас дозволить мне быть Вашим историком, даровать мне краткие необходимейшие сведения, и etc.
 812. И. Т. Калашникову. Начало апреля 1833 г. Петербург. (Черновое) (25) 	Искренно благодарю Вас за письмо, коего Вы меня удостоили. Удовольствие "?" читателей "?" коих "?" уважаем есть лучшая из всех наград. 	Вы спрашиваете моего мнения о Камчадалке. Откровенность "?" под моим пером может показаться вам простою "?" учтивостию "?". Я хочу "?" лучше "?" повторить вам мнение Крылова, великого знатока и беспристрастного ценителя истинного "?" таланта. Прочитав Дочь Жолобова он мне сказал: Ни одного из русск"их" ром"анов" я не читывал с большим удовольствием. Камчадалка верно не ниже вашего первого произведения. Сколько я мог заметить, часть публики, которая судит о книгах не по объявл"ениям" газет, а по собств"енному" "?" впечатлению "?", полюбила вас и с полным "?" радушием приняла обе Ваши пьесы "?". После этого не тревожьтесь мнением П."олевого", он человек смы"шленый" "?", обязатель"ный" "?" и умный "?", но конечно уж не литератор. Как писатель, он не имеет никакого таланта, как критик повторяет "?" чужие мысли "?" с постоянством "?" упрямого "?" ".... " хотя "?" все "?" "....... " стало "?""............." что "?""..........." ошибок "..........." "....." противуречия и бессмыслицы "?" "........" 	[Романа его я не читал, но судя по его Истории знаю, как он должен быть ниже Камчадалки и Доч."ери" Ж."олобова".] 	[Публика его любит единственно за его дерзость и потому что глупцы с благоговением слушают человека, который смело все бранит, и думают; то-то умник! ]
 813. M. П. Погодин Пушкину. 12 апреля 1833 г. Москва.
 Прочесть все.
 	С просьбой к вам! 	Г. Венелин (автор книги Древние и нынешние болгаре) был посылан от Академии Рос."сийской" в Болгарию для исследований истор."ических" и филологических. 	Полтора года он работал там среди чумы, холеры, горячки, лихорадки и варварства греческого, болгарского, волошского и иных, был болен, умирал etc. Привез добычу в Москву в занялся обработыванием, прося Рос."сийскую" Академию чего-нибудь [на] ежемесячно или ежегодно на хлеб, [и] квас и сапоги. 	Ак."адемия" требовала собранных материалов немедленно. 	Венелин отвечал: я не могу прислать вам гиероглифов, а вот вам отрывок: болгарской глагол из составляемой граматики и рассуждение о собственных именах. Дайте же что-нибудь на пропитание. Опять тот же ответ. Венелин, наконец, оставаясь у меня на содержании, ибо негде было преклонить ему голову, кончил [наконец] фолиант объяснений на болгарские грамоты с 14 до 18 века и послал оный вместе с снимками, собственноручно им сделанными на местах, паки и паки прося себе хлеба. И опять ничего. 	 Итого: 	Спросите эти снимки в собрании, взгляните на них. Тогда вы восчувствуете [тр"уд"] величину труда, 	 и 	Потребуйте от академии, чтоб она [послала Вен"елину"] назначила г. ВенелинуВаш М. П. 1833. Апреля 12.
 814. M. И. Калашников Пушкину. 17 апреля 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Серьгеивич,
 	При сем предпровождаю к вашей милости достального оброку прошедшей трети 400 рублей асигнациями, получил от вашей милости письмо, в котором изволите писать чтобы я взял жалованья, то я как могу без воли вашей себе положить сколько вашей милости пожалует я всем доволин сим буду ждать приказание, засим не отлагая времени вновь сбирать будет оброк, нынечы очень трудно, по неурожаю хлеба мало у кого своего, многие покупали и поля засевать засим честь имею репортавать что при водчине вашей по сие число состоит благополучно. Засим честь "и"мею пребыть с истинным моим высокопочитанием и преданностию вам, ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду, Михаил Калашников.
 Апреля 17 дня 1833 года Село Болдино.
 815. С. Л. Пушкин Пушкину. Конец декабря 1832 г. апрель 1833 г. Москва.
 	M-r Dmitrieff m'a chargй de le rappeller а ton souvenir. Il m'a dit plusieurs fois qu'il a appris а te connаоtre et а t'aimer, et qu'il t'estime beaucoup. J'ai dinй chez lui hier avec Чадаев, qui m'a priй de te dire aussi mille choses de sa part. Celui-ci m'a dit qu'il me voyait toujours avec plaisir, parce que j'йtais le риre d'un homme qu'il aimait de tout son c-ur.
 "Письмо написано на третьей странице следующего документа:"
 		 Записка о долговых документах, предъявленных в Лукояновскую дворянскую опеку ко взысканию с имения покойного коллежского ассесора Василья Львовича Пушкина
 По заемным письмам
 от князя Шаликова по 2-м	 3500. 	порутчика Савина		1740. 	маиорши Поповой 2-м 2500. 	служительницы г-жи Поповой, Александры Хлоповой		500. 	купца Соколова 2542. 	[от] купчихи Ворожейкиной 50,000 	купца Шеметова 2400 	офицерской дочери 			 Горбовой	 2000
 тайного сове."тника" 			 Салтыкова	 2000 	купца Алешунина		 900. 	ротмистрши Безобразовой 60000 	от отпущеника Шухова	 5000 	мещанки Третьяковой	 2000. 					------------- 					 135082. Сверх сего по распискам и счетам на сумму		 5 260 р. 22 к.
 816. И. И. Дмитриеву. Март апрель 1833 г. Петербург. (Черновое)
 М."илостивый" г."осударь" Ив."ан" Ив."анович", 	Имев всегда счастие пользоваться благосклонностию В."ашего" п."ревосходительства", осмеливаюсь ныне обратиться к В."ам" со всепокорне."йшею" просьбою... Случай доставил в мои руки некоторые важные бумаги, косающиеся Пу."гачева" (собственные письма Екат."ерины", Биб."икова", Рум."янцева", Пан"ина", Держав"ина" и других). Я привел их в порядок и надеюсь их издать. В Историч."еских" Записках (которые дай бог нам прочесть возможно позже) вы говорите о П."угачеве" и, как очевидец, описали его смерть. Могу ли надеяться, что Вы, м."илостивый" г."осударь", не откажитесь занять место между знаменитыми людьми, коих имена и свидетельства дадут цену моему труду, и позволите поместить собственные Ваши строки в одном из любопытнейших эпизодов царств."ования" Велик."ой" Ек."атерины"? 	С глубоч."айшим" почт."ением" и совершенной преданно"стию" честь имею быть, м."илостивый" г."осударь" В."ашего" выс"окопревосходительства" покор"нейший слуга"
 817. П. А. Осиповой. Около (не позднее) 15 мая 1833 г. Петербург.
 	Pardon, mille fois pardon, chиre Парасковья Александровна, si j'ai tardй а vous remercier pour votre bien aimable lettre et pour son intйressante vignette. Des embarras de toutes esрисеs m'en ont emрксhй. Je ne sais quand j'aurai le bonheur de me prйsenter а Trigorsky , mais j'en meurs d'envie. Pйtersbourg ne me convient nullement, ni mes gouts, ni ma fortune ne peuvent s'en accomoder. Mais durant 2 ou trois ans il faudra patienter. Ma femme vous fait dire mille amitiйs ainsi qu'а Анна Николаевна. Ma fille nous a donnй de l'inquiйtude pendant ces cinq ou six jours. Je suppose qu'elle fait ses dents. Elle n'en a pas une seule jusqu'а prйsent. On a beau se dire que tout le monde a passй par lа, mais ces crйаtures sont si frкles, qu'il est impossible de ne pas trembler en les voyant souffrir. Mes parents viennent d'arriver de Moscou. Ils comptent venir а Михайловское vers le mois de Juillet. Je voudrais bien кtre du voyage.
 Адрес: Ее высокородию м. г. Прасковьи Александровне Осиповой. Во Псков.
 818. Е. Ф. РозенПушкину. 29 мая 1833 г. Петербург.
 	Somov est mort! ses obsиques auront lieu demain а dix heures; les billets s'impriment encore; je suis chargй de Vous prier de vouloir bien assister а ce cortиge funиbre; l'adresse de sa dйроuille mortelle est Знаменской улицы, a доме купчихи Балохоновой • 712. Faites-moi savoir si rien ne vous emрксhe de rendre les derniers honneurs au dйfunt? en ce cas nous pourrions y aller ensemble. Sa famille est bien а plaindre. 	Tout а Vous! Rosen. ce 29 Mai 1833.
 Адрес: A Monsieur Monsieur Alexandre de Pouschkine de la part de Rosen.
 819. П. И. Соколову. Конец (после 27) мая начало июня 1833 г. Петербург. (Черновое)
 	Получив от Ваш"его" прев"осходительства" извещение о выборе г. сен"атора" Бара"нова" в члены Росс"ийской" Акад"емии", спешу доставить Вам избират."ельный" свой голос. 	С глубоча"йшим почтением"
 820. В. Н. Семенов Пушкину. 15 июня 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Имею честь препроводить к Вам просмотренные и приготовленные для печати 2 первые части Ижорского; я сделал в них три или 4 бездельные перемены. Если 3-я часть у меня в деревне не найдется, то по возвращении моем в С. П."етер"бург я буду просить Вас о доставлении мне другого списка оной. 	С истинным почтением и преданностию имею честь быть Вашим, милостивый государь покорнейшим слугою, В. Семенов.
 15 июня.
	1833 821. Е. Ф. Розен Пушкину. 19 июня 1833 г. Петербург.
 	Oleg Mouravief Vous salue et vous invite de venir avec moi prendre le thй chez lui, mercredi, а l'ile Крестовский. Veuillez me faire savoir si vous pourrez acquiescer а sa priиre; sinon, il faut bien que j'y aille seul. Vous savez sans doute que, se promenant а cheval, il a fait une chute et s'est cassй un os. Avez-vous lu le Tasse de Кукольник? ce n'est pas une -uvre dramatique, mais c'est une piисе bien remarquable par la richesse et la beautй des pensйеs. Dans ces jours il me lira une autre piисе de sa composition: Джюлио Мости qui est, en quelque sorte, une continuation du Tasse. Comment faites-vous pour qu'on ne vous voie nulle part; je voudrais bien venir chez vous, mais je crains que ma visite ne vous importune. Si j'avais un quartier au rez-de-chaussйе, j'oserais vous prier de venir quelquefois me voir. De toutes les journйеs que j'ai passйеs а Крестовский, celle d'hier a йtй la plus agrйаble; je n'ai pu fermer l'-il de la nuit: je l'ai passйе а йсrire. Excusez mon bavardage! Aprиs avoir entaмй une conversation avec Vous, on s'oublie si facilement. Adieu. Tout а Vous! Rosen.
 ce 19 Juin 1833.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину от Розена.
 822. А. А. Ананьину. 26 июня 1833 г. Черная речка.
 Милостивый государь Александр Андреевич
 	Быв у Вас и не имев удовольствия застать Вас дома, на всякой случай беру с собой письмо. Я собираюсь в деревню. Вы изволили обнадежить меня, что около нынешнего времени можно мне будет получить от Вас еще 2000 р. По моему счету мне более 1,500 р. не надобно. Смирдин готов в них поручиться. Буду ожидать ответа Вашего через городскую почту, если не угодно будет прислать его ко мне в город. Я живу на Черной речке на Миллеровой даче. 	С истинным почтением и совершенной преданностью честь имею быть Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 26 июня.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Андреевичу Ананьину.
 823. П. А. Осипова Пушкину. 28 июня 1833 г. Тригорское.
 Le 28 de Juin Trigorsk. 	C'йtait le 20 de Mai mon trиs cher Alexandre que j'ai rезu votre aimable lettre et comme justement dans le moment de sa rйсерtion j'йсrivais а votre миre, je l'avais priйе de vous en remercier, d'aprиs la demande que votre belle femme fait а Annette de votre part, je suppose que Nadejda Osipovna a oubliй de vous le dire je rйitиre donc ici avec plaisir mes remerciements pour cette chиre lettre que j'ai bien rезue et que je garde avec ceux que j'ai dйjа rезus. Je les relis quelque fois avec ce plaisir, que l'avare trouve а recompter des monceaux d'or qu'il accumule. Il y a bien longtemps que les chevaux de Michailowsky se sont mis en chemin pour se rendre aux ordres de vos parents. D'aprиs mon compte il y a 8 jours qu'ils sont dйjа arrivйs ou devraient кtre arrivйs а leur destination, pourquoi donc n'arrivent-ils pas. Je commence а en кtre inquiиte. Que fait la gentille Marie comment se porte mon intйressante Natalie et vous. Vous avez beau ne pas me croire mais il me parаоt que vous devez кtre la seconde fois papa ce mois-ci. Nous avons un йtй qui nous rappelle beaucoup celui de 1826 les мкмеs chaleurs йtouffantes, point de pluie mais hors cela que de diffйrence!!! Vous savez dйjа qu'Euphrosine est accouchйе d'une fillette Marie . Mon Alexis s'impatiente de ne pas recevoir son congй et Valйrien qui est ici en vacances veut кtre rезu йtudiant.
 Il y a des moments ощ je ma dйsire des ailes, pour aller vous voir un instant, et puis revenir, mais c'est une folie? n'est-ce pas. Je reviens а mes moutons. Pourquoi vos parents ne nous arrivent-ils pas? Salut. La chalйur est tombйе, j'irai roder au jardin, y penser а vous, au temps passй et esрйrer que dans l'avenir nous y roderons encore en sociйtй j'embrasse mon enchanteresse Natalie et je lui demande une petits place dans sa мймоire pour P. O.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Александру Серьгеичу Пушкину в С. Петербурге, в Гороховой улице в доме Жадимировского.
 824. Е. Шишкова Пушкину. Вторая половина июня 1833 г. Петербург.
 Милостивый государ Александр Сергеевич!
 	После таво как я вас видила, я все време была больна, и потаму не магла вас видить, и что-нибудь доброе усшлышыть: вчера я только от Александр Семеновича узнала, что по вашему предложению, многие члены согласны на то, чтобы все, что я хатела издать после моего мужа, было напечатано в Академии: я вчера была у вас, чтобы лично благодарить вас! вас, как виновника этого благодеяния, и в лице вашем всех господ членов Российской Академии, которые были так милостивы, что не отвергли помочь сколько от них зависило! Сколь не горка моя участь! но, эта черта меня поддержывает; не помощь конешно зделанная мне, нет, она меня не может зделать счасливой, могу быть покойней от нее; но, меня утешает то, что есть люди, принимающии во мне участие! об которых в самых моих бедзтвиях я могу сказать, что я не совсем одна! Благодарность моя столь вилика, сколь много может чувствовать смертный! 	Я бы жылала очень вас видить чтобы посоветоватца на счот подписки; но не знаю, в которое време можно вас застать дома. Я надеюсь, что если вам време позволит, что вы не откажете поситить меня, чем много, примного обяжете: Астаюсь с истынным почтением милостивый государ! готовая к услугам К. Шишкова.
 Адрес: Его высокоблагор"одию" (26) милостивому го"сударю" Александр Сер"геевичу" Пушкину.
 825. А. А. Башилов Пушкнну. 7 июля 1833 г. Торжок.
 Милостивый государь! Александр Сергеевич!
 	Я уверен, что вы не совсем забыли того, который первым вам обязан развитию малых своих способностей; вы поощряли меня на поприще словестности, и мои слабые начинания были освящены здравой и отчетливой вашей критикой. Я никогда не забуду времяни, проведенного мною с вами в Москве; те дни памятны моему сердцу, и в теперешнем моем положении, гонимый и преследуемый роком, осталась мне одна только отрада Воспоминание. Прошу вас принять с снисхождением, свойственным вашему гению, сей слабый труд моего мгновенного досуга; и естьли вы его найд"ете" (26) достойным вашего возрения, то я вполне буду вознагражден за все неприятности, с которыми сопряжено звание поэта ремесленника XIX столетия. Служа в военной службе, то есть: пресмыкаясь, а не существуя, я не имел случая сам наблюдать за изданием; вот причина, почему неумолимая цензура, простирающаяся даже на конфетные билеты, и копотливая коректура, столь необходимая в русских типографиях, исказили в некоторых отношениях мою новорожденную Поселянку. 	С истинным почтением и таковою же преданностию имею честь быть вашим покорнейшим слугою Александр Башилов.
 7-го июля Г. Торжок.
 826. А. А. Ананьину. Первая половина (до 12) июля 1833 г. Черная речка.
 Милостивый государь Абрам Алексеевич (27)
 	Смирдин на днях приехал из Москвы. Он согласен за меня поручиться. Прошу Вас назначить мне день, когда можно будет нам кончить дело. С истинным почтением честь имею быть милостивый государь Ваш покорнейший слуга А. Пушкин.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Абраму Алексеевичу Ананьину 		 etc. etc. 	 от А. Пушкина.
 827. M. А. Корф Пушкину. 613 (?) июля 1833 г. Петербург.
 	Прибегаю к тебе опять, любезный Александр Сергеевич, с всепокорнейшею и всеубедительнейшею просьбою в пользу того же человека, за которого я однажды уже тебя просил. Н. М. Бакунин узнал, что почтенный наш Смирдин намеревается издавать журнал на большую ногу, при котором ему конечно нельзя будет обойтись без переводчика: семейственные и хозяйственные дела заставляют его искать себе труда, который мог бы доставить ему верный кусок хлеба, а тебе уже по опыту известно, что он, зная хорошо языки французский, немецкий, английский и итальянский и владея свободно русским, может быть хорошим переводчиком; в деятельности же его и усердии служит вернейшим ручательством то, что он без такого, постороннего службе занятия обойтись не может. Твое слово для Смирдина конечно закон, а произнеся это слово, ты обеспечишь некоторым образом состояние отца семейства, который, кроме деятельности и способов умственных, почти vis-аvis de rien. Я не говорю, что ты этим истинно обяжешь и старого товарища, ибо после первого мотива этот уже едва ли что-либо значит. С нетерпением ожидаю твоего ответа и надеюсь, по старой памяти твоего доброго сердца, что ты не откажешься быть меценатом моего бедного друга. Весь твой М. Корф.
 	Поздравляю тебя с новым произведением особенного рода, над которым да будет благословение божие.
 828. M. А. Корфу. 14 (?) июля 1833 г. Петербург или Черная речка.
 	Сей час был у Смирдина и кажется дело сделано. Н."иколай" М."одестович" может приехать к нему для окончательных условий; я бы советовал ему справиться сперва [справиться] о том, что берут обыкновенно за переводы а tant la feuille, и требовать ту же цену; таким образом он верно получит более, нежели условясь брать годовую плату. В случае какого-нибудь затруднения пусть он располагает мною, я готов ему служить от всей души. 	Радуюсь, что на твое дружеское письмо мог отвечать удовлетворительно и исполнить твое приказание. Сердечно благодарю за поздравления. Весь твой Александр Пушкин.
 Пятница.
 Адрес: Его превосходительству милостивому государю Модесту Андреевичу барону Корфу etc. etc.
 829. Г. И. Спасскому. Июнь 18 июля 1833 г. Черная речка.
 Милостивый государь Григорий Иванович
 	Осмеливаюсь обратиться к Вам с покорнейшею просьбою. Мне сказывали, что у вас находится любопытная рукопись Рычкова, косающаяся времен Пугачева. Вы оказали бы мне истинное благодеяние, если б позволили пользоваться несколько дней сею драгоценностию. Будьте уверены, что я возвращу Вам ее в всей исправности и при первом Вашем востребовании. 	С истинным почтением и совершенной преданностию честь имею быть милостивый государь Ваш покорнейший слуга Александр Пушкин.
 Черная речка Вторник.
 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Григорию Ивановичу Спасскому etc. etc.
 830. A. X. Бенкендорфу. 22 июля 1833 г. Черная речка.
 (Черновое)
 Mon Gйn"йral" 	Les circonstances m'obligent а aller bientфt passer 2 ou 3 mois dans mes terres de Nijni Novg"orod" je voudrais en profiter pour faire un tour а Orenb."ourg" et Kazan que je ne connais pas encore. Je supplie S. M."aiestй" de me permettre de voir les archives de ces deux gouvernements.
 831. A. H. Мордвинов Пушкину. 29 июля 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Г. генерал-адъютант граф Бенкендорф письмо Ваше от 22 сего июля, имел счастие представлять государю императору. 	Его величество, соизволяя на поездку Вашу в Дерпт для посещения г-жи Карамзиной, изъявил высочайшую свою волю знать, что побуждает Вас к поездке в Оренбург и Казань, и по какой причине хотите Вы оставить занятия, здесь на Вас возложенные? 	Сообщая Вам, за отсутствием генерал-адъютанта графа Бенкендорфа, сию высочайшую государя императора волю, я покорнейше прошу Вас, милостивый государь, доставить мне отзыв Ваш, для доведения до сведения его величества. С совершенным почтением и преданностию имею честь быть, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга Александр Мордвинов.
 29 июля 1833. Его высокоб"лагороди"ю А. С. Пушкину.
 832. А. Н. Мордвинову. 30 июля 1833 г. Черная речка. (Вторая черновая редакция)
 Милостивый государь Александр Николаевич,
 	Спешу ответствовать со всею искренностию на вопросы Вашего превосходительства. 	В продолжении двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду. Мне самому совестно тратить время на суетные занятия, но что делать? они одни доставляют мне независимость и способ проживать с моим семейством в Петербурге, где труды мои, благодаря государя, имеют цель более важную и полезную. 	Кроме жалования, определенного мне щедростию его величества, нет у меня постоянного дохода; между тем жизнь в столице дорога и с умножением моего семейства умножаются и расходы. 	Может быть государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать в деревне: это роман, коего большая часть действия происходит в Оренбурге и Казани, и вот почему хотелось бы мне посетить обе сии губернии. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 30 июля Черная речка.
 833. В ресторан. Июль 1833 г. (?) Петербург.
 	Пулярку и бутылку лафиту. А. Пушкин.
 834. П. В. Нащокину (?). Июль 1833 г. (?) Петербург или Черная речка (?).
 	Посылаю тебе мою образину. Скажи, сколько [стои"т"] хочешь ты за свою карету? есть покупщики. А. П.
 835. А. Н. Мордвинов Пушкину. 7 августа 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Г. генерал-адъютант граф Бенкендорф поручил мне Вас, милостивый государь, уведомить, что его императорское величество дозволяет Вам, согласно изъявленному Вами желанию, ехать в Оренбург и Казань, на четыре месяца. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь быть, милостивый государь, ваш покорнейший слуга Александр Мордвинов.
 • 3629. 7-го августа 1833. Его высокоблагор."одию" А. С. Пушкину.
 836. Н. И. Гончаровой. Вторая половина июля первая половина августа 1833 г. Черная речка. (Черновое)
 Милостивая государыня матушка Наталья Ивановна
 	Вчера получили мы письмо Ваше и сердечно благодарим Вас за
 837. Н. Н. Пушкиной. 20 августа 1833 г. Торжок.
 Торжок. Воскресение. 	Милая женка, вот тебе подробная моя Одисея. Ты помнишь, что от тебя уехал я в самую бурю. Приключения мои начались у Троицкого мосту. Нева так была высока, что мост стоял дыбом; веровка была протянута, и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную речку. Однако переправился через Неву выше, и выехал из Петербурга. Погода была ужасная. Деревья по Царскосельскому проспекту так и валялись, я насчитал их с пятьдесят. В лужицах была буря. Болота волновались белыми волнами. По счастию ветер и дождь гнали меня в спину, и я преспокойно высидел все это время. Что-то было с Вами, Петербургскими жителями? Не было ли у вас нового наводнения? что, если и это я прогулял? досадно было бы. На другой день погода прояснилась. Мы с Соболевским шли пешком 15 верст, убивая по дороге змей, которые обрадовались с дуру солнцу и выползали на песок. Вчера прибыли мы благополучно в Торжок, где Соболевский свирепствовал за нечистоту белья. Сегодня проснулись в 8 часов, завтракали славно, а теперь отправляюсь в сторону, в Ярополец а Соболевского оставляю на едине с швейцарским сыром. Вот, мой ангел, подробный отчет о моем путешествии. Ямщики закладывают коляску шестерней, стращая меня грязными, проселочными дорогами. Коли не утону в луже, подобно Анрепу, буду писать тебе из Ярополица. От тебя буду надеиться письма в Синбирске. Пиши мне о своей груднице и о прочем. Машу не балуй, а сама береги свое здоровье, не кокетничай 26-го. Да бишь! не с кем. Однако все-таки не кокетничай. Кланяюсь и цалую ручку с Ермоловской нежностию Катерине Ивановне. Тебя цалую крепко и всех вас, благословляю тебя, Машку и Сашку. 	Кланяйся Вяземскому, когда увидишь, скажи ему, что мне буря помешала с ним проститься и поговорить об Альманаке, о котором буду хлопотать дорогою.
 Адрес: Наталии Николаевне Пушкиной. В Санктпетербург на Черной Речке на даче Миллера.
 838. H. H. Пушкиной. 21 августа 1833 г. Павловское.
 	Ты не угадаешь, мой ангел, откуда я к тебе пишу: из Павловска; между Берновом и Малинников, о которых вероятно я тебе много рассказывал. Вчера, своротя на проселочную дорогу к Яропольцу, узнаю с удовольствием, что проеду мимо Вульфовых поместий, и решился их посетить. В 8 часов вечера приехал я к доброму моему Павлу Ивановичу, который обрадовался мне, как родному. Здесь я нашел большую перемену. Назад тому 5 лет Павловское, Малинники и Берново наполнены были уланами и барышнями; но уланы переведены, а барышни разъехались; из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в Малинники; но и та уж подо мною не пляшет, не бесится, а в Малинниках вместо всех Анет, Евпраксий, Саш, Маш etc., живет управитель Парасковии Александровны, Рейхман, который поподчивал меня шнапсом. Вельяшева, мною некогда воспетая, живет здесь в соседстве. Но я к ней не поеду, зная, что тебе было бы это не по сердцу. Здесь объедаюсь я вареньем и проиграл три рубля в дватцать четыре роббера в вист. Ты видишь, что во всех отношениях я здесь безопасен. Много спрашивают меня о тебе; так же ли ты хороша, как сказывают и какая ты: брюнетка или блондинка, худинькая или плотнинькая? Завтра чем свет отправляюсь в Ярополиц, где пробуду несколько часов и отправлюсь в Москву, где, кажется, должен буду остаться дня три. Забыл я тебе сказать, что в Ярополице (виноват: в Торжке) толстая M-lle Pojarsky, та самая, которая варит славный квас и жарит славные котлеты, провожая меня до ворот своего трактира, отвечала мне на мои нежности: стыдно вам замечать чужие красоты, у вас у самого такая красавица, что я встретя ее (?) ахнула. А надобно тебе знать, что M-lle Pojarsky ни дать ни взять М-de George, только не много постаре. Ты видишь, моя женка, что слава твоя распространилась по всем уездам. Довольна ли ты? будьте здоровы все; помнит ли меня Маша, и нет ли у ней новых затей? Прощай, моя плотнинькая брюнетка (что ли ?). Я веду себя хорошо, и тебе не за что на меня дуться. Письмо это застанет тебя после твоих имянин. Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, "ч"то (28) с твоим лицом ничего сравнить нельзя н"а све"те (28) а душу твою люблю я еще более твоего лица. Прощай, мой ангел, цалую тебя крепко.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Петербурге, на Черной речке на даче Миллера.
 839. H. H. Пушкиной. 26 августа 1833 г. Москва.
 26 авг. Москва. 	Поздравляю тебя со днем твоего ангела, мой ангел, цалую тебя заочно в очи и [начинаю даль"нейшее""?"] пишу тебе продолжение моих похождений из антресолей вашего Никитского дома, куда прибыл я вчера благополучно из Ярополица. В Ярополиц приехал я в середу поздно. Наталья Ивановна встретила меня как нельзя лучше. Я нашел ее здоровою, хотя подле нее лежала палка, без которой далеко ходить не может. Четверг я провел у нее. Много говорили о тебе, о Машке, и о Кат."ерине" Ив."ановне". Мать, кажется, тебя к ней ревнует; но хотя она по своей привычке и жаловалась на прошедшее, однако с меньшей уже горечью. Ей очень хотелось бы, чтоб ты будущее лето провела у нее. Она живет очень уединенно и тихо в своем разореном дворце и разводит огороды над прахом твоего прадедушки Дорошенки, к которому ходил я на поклонение. Сем."ен" Фед."орович", с которым мы большие приятели, водил меня на его гробницу и показывал мне прочие достопамятности Ярополица. Я нашел в доме старую библиотеку, и Нат."алья" Ив."ановна" позволила мне выбрать нужные книги. Я отобрал их десятка три, которые к нам и прибудут с варением и наливками. Таким образом набег мой на Ярополец был вовсе не напрасен. 	Теперь, женка, послушай, что делается с Дм."итрием" Ник."олаевичем". Он как владетельный принц влюбился в гр."афиню" Н."адежду" Черн."ышеву" по портрету, услыша, что она девка плотная, чернобровая и румяная. Два раза ездил он в Ярополец в надежде ее увидеть, и в самом деле ему удалось застать ее в церкве. Вот он и полез на стены. Пишет [он] из Заводов, что он без памяти от la charmante et divine comtesse, что он ночи не спит, et que son charmant image etc. и непременно требует от Нат."альи" Ив."ановны", чтоб она просватала за него la charmante et divine comtesse; Нат."алья" Ив."ановна" поехала к Кругликовой и выполнила комиссию. Позвали la divine et charmante, которая отказала на отрез. Нат."алья" Ив."ановна" беспокоится о том, какое действие произведет эта весть. Я полагаю, что он не застрелится. Как ты думаешь? А надобно тебе знать, что он дело затеял еще зимою и очень подозревал la divine et charmante comtesse в склонности к Муравьеву (святому). Для сего он со всевозможною дипломатическою тонкостию пришел однажды спросить его, как Скотинин у своего племянника: Митрофан, хочешь ли ты жениться? Видишь какой плут! и нам ничего не сказал. Муравьев отвечал ему, что скорей он будет монахом, а брат и обрадовался, и ну просить у графини son c-ur et sа main, уверяя ее письменно qu'il n'est plus dans son assiette ordinaire. Я помирал со смеху, читая его письмо, и жалею, что не выпросил его для тебя. 	Из Яроп."ольца" выехал я ночью и приехал в Москву вчера в полдень. Отец меня не принял. Говорят, он довольно тих. Нащокин сказывал мне, что деньги Юрьева к тебе посланы. Теперь я покоен. Соболевский здесь incognito прячется от заимодавцев, как настоящий gentlemen, и скупает свои векселя. Дорогой вел он себя порядочно и довольно верно исполнил условия, мною ему поднесенные, а имянно: 1) платить прогоны пополам, не обсчитывая товарища. 2) Не "-------" ни явным, ни тайным образом, разве во сне и то ночью, а не после обеда. В Москве пробуду я несколько времени, то есть два или три дня. Коляска требует подправок. Дороги проселочные были скверные; меня насилу тащили шестерней. В Казане буду я около [первого] третьего. Оттоле еду в Симбирск. Прощай, береги себя. Цалую всех вас. Кланяйся Кат."ерине" Ивановне.
 840. H. H. Пушкиной. 27 августа 1833 г. Москва.
 	Вчера были твои имянины, сегодня твое рождение. Поздравляю тебя и себя, мой ангел. Вчера пил я твое здоровье у Киреевского с Шевыревым и Соболевским; сегодня буду пить у Суденки. Еду после завтра прежде не будет готова моя коляска. Вчера, приехав поздно домой, нашел я у себя на столе карточку (29) Булгакова, отца красавиц, и приглашение на вечер. Жена его была также имянинница. Я не поехал за неимением бального платья, и за небритие усов, которые отрощаю в дорогу. Ты видишь, что в Москву мудрено попасть и не поплясать. Однако скучна Москва, пуста Москва, бедна Москва. Даже извозчиков мало на ее скучных улицах. На Тверском бульваре [гуляют] попадаются две-три салопницы, да какой-нибудь студент в очках и в фурашке, да кн. Шаликов. Был я у Погодина, который говорят женат на красавице. Я ее не видал и не могу всеподаннейше о ней тебе (30) донести. Нащокина не видал целый день. Чадаев потолстел, похорошел и поздоровел. Здесь Раевский Николай. Ни он, ни брат его не умирали а умер какой-то бригадир Раевский. Скажи Вяземскому, что умер тезка его князь Петр Долгорукой получив какое-то наследство, и не успев его промотать в Англ."ийском" клобе, о чем здешнее общество весьма жалеет. В клобе я не был чуть ли я не исключен, ибо позабыл возобновить свой билет. Надобно будет заплотить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клоб готов продать за 200. Здесь Орлов, Бобрянский и другие мои старые знакомые. Но мне надоели мои старые знакомые никого не увижу. Важная новость: французские вывески, уничтоженные Разтопчиным в год, когда ты родилась, появились опять на Кузнецком мосту. По своему обыкновению бродил я по книжным лавкам, и ничего путного не нашел. Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетерлись в сундуке. От этого я так сердит сегодня, что не советую Машке капризничать и воевать с нянею: прибью. Цалую тебя. Кланяюсь тетке благословляю Машку с Сашкой.
 841. H. H. Пушкиной. 2 сентября 1833 г. Нижний-Новгород.
 2 сентября Нижний-Новг. 	Перед отъездом из Москвы я не успел тебе писать. Нащокин провожал меня шампанским, жженкой и молитвами. Каретник насилу выдал мне коляску; нет мне счастия с каретниками. Дорога хороша, но под Москвою нет лошадей, я повсюду ждал несколько часов в насилу дотащился до Нижнего сегодня, т. е. в пятые сутки. Успел только съездить в баню, а об городе скажу только тебе les rues sont larges et bien pavйеs, les maisons sont bien baties. Еду на ярманку, которая свои последние штуки показывает, а завтра отправляюсь в Казань. 	Мой ангел, кажется я глупо сделал, что оставил тебя и начал опять кочевую жизнь. Живо воображаю первое число. Тебя теребят за долги, Параша, повар, извозчик, аптекарь, M-de Sichler etc., у тебя нехватает денег, Смирдин перед тобой извиняется, ты беспокоишься сердишься на меня и поделом. А это еще хорошая сторона картины что, если у тебя опять нарывы, что, если Машка больна? А другие, непредвиденные случаи... Пугачев не стоит этого. Того и гляди, я на него плюну и явлюсь к тебе. Однако буду в Синбирске, и там ожидаю найти писем от тебя. Ангел мой, если ты будешь умна, (31) т. е. здорова и спокойна, (32) то я тебе из деревни привезу товару на сто рублей, как говорится. Что у нас за погода! дни жаркие, с утра маленькие морозы роскошь! так ли у Вас? Гуляешь ли ты по Черной Речке или еще в заперти? Во всяком случае береги себя. Скажи тетке, что хоть я и ревную ее к тебе, но прошу Христом и богом тебя не покидать и глядеть за тобою. Прощайте, дети, до Казани. Цалую всех вас равно крепко тебя в особенности.
 Адрес: Ее высокоблагородию Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербурге на Черной Речке на даче Миллера.
 842. H. H. Пушкиной. 2 сентября 1833 г. Нижний-Новгород.
 2 сент. 	Мой ангел, я писал тебе сегодня, выпрыгнув из коляски и одурев с дороги. Ничего тебе не сказал и ни о чем всеподданнейше не донес. Вот тебе отчет с самого Натальина дня. Утром поехал я к Булгакову извиняться и благодарить, а между тем и выпросить лист для смотрителей, которые очень мало меня уважают, несмотря на то, что я пишу прекрасные стишки. У него застал я его дочерей, и Всеволожского le cocu, который скачет из Казани к Вам в П."етер"Б."ург". Они звали меня на вечер к Пашковым на дачу, я не поехал, жалея своих усов, которые только лишь ощетинились. Обедал у Суденки моего приятеля, товарища холостой жизни моей. Теперь и он женат, и он сделал двух ребят, и он перестал играть но у него 125,000 доходу, а у нас, мой ангел, это впереди. Жена его тихая, скромная не-красавица. Мы отобедали втроем и я, без церемонии, предложил здоровье моей имянинницы, и выпили мы все не морщась по бокалу шампанского. Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зазженный пунш с ананасами и все за твое здоровье, красота моя. На другой день в книжной лавке встретил я Н."иколая" Раевского. Sacrй chien, сказал он мне с нежностию, pourquoi n'кtes-vous pas venu me voir? Animal, отвечал я ему с чувством, qu'avez-vous fait de mon manuscrit petit-Russien? После сего поехали мы вместе как ни в чем не бывало, он держа меня за ворот всенародно, чтоб я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроем с бутылкой мадеры). Потом, для разнообразия жизни, провел опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед со стерледями и с жженкой, усадили меня в коляску, и я выехал на большую дорогу. 	Ух, женка, страшно! теперь следует важное признанье. Сказать ли тебе словечко, утерпит ли твое сердечко? Я нарочно тянул письмо рассказами о московских моих обед"ах" (33) чтоб как можно позже дойти до сего рокового места; ну, так уж и быть, узнай, что на второй станции, где не давали мне лошадей, (34) встретил я некоторую городничиху, едущую с теткой из Москвы к мужу и обижаемую на всех станциях. Она приняла меня [за смотрителя] весьма дурно и на распев начала меня усовещевать и уговаривать: как вам не стыдно? на что это похоже? две тройки стоят на конюшне, а вы мне ни одной со вчерашнего дня не даете. Право? сказал я и пошел взять эти тройки для себя. Городничиха, видя, что я не смотритель, очень смутилась, начала извиняться и так меня тронула, что я уступил ей одну тройку, на которую имела она всевозможные права, а сам нанял себе другую, т. е. третью, и уехал. Ты подумаешь: ну, это еще не беда. Постой, женка, еще не все. Городничиха и тетка так были восхищены моим рыцарским поступком, что решились от меня не отставать и путешествовать под моим покровительством, на что я великодушно и согласился. Таким образом и доехали мы почти (35) до самого Нижнего они отстали за 3 или 4 станции и я теперь свободен и одинок. Ты спросишь: хороша ли городничиха? Вот то-то что не хороша, ангел мой Таша, о томто я и горюю. Уф! кончил. Отпусти и помилуй. 	Сегодня был я у губернатора ген."ерала" Бутурлина. Он и жена его приняли меня очень мило и ласково; он уговорил меня обедать завтра у него. Ярманка кончилась я ходил по опустелым лавкам. Они сделали на меня впечатление бального разъезда, когда карета Гончаровых уж уехала. Ты видишь, что несмотря на городничиху и ее тетку я все еще люблю Гончарову Наташу, которую заочно цалую куда ни попало. Addio mia bella, idol mio, mio bel tesoro, quando mai ti rivedro...
 843. H. H. Пушкиной. 8 сентября 1833 г. Казань.
 8 сент. Казань. 	Мой ангел, здраствуй. Я в Казани с 5, и до сих пор не имел время тебе написать слова. Сей час еду в Синбирск, где надеюсь найти от тебя письмо. Здесь я возился со стариками современниками моего героя, объезжал окрестности города, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посетил эту сторону. Погода стоит прекрасная, чтоб не сглазить только. Надеюсь до дождей объехать все, что предполагал видеть, и в конце сент."ября" быть в деревне. Здорова ли ты? здоровы ли все вы? Дорогой я видел годовую девочку, которая бегает на карачках, как котенок, и у которой уже два зубка. Скажи это Машке. Здесь Баратынский. Вот он ко мне входит. До Симбирска. Я буду говорить. тебе о Казани подробно теперь некогда. Цалую тебя.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В Петербурге на Черной речке на даче Милера.
 844. А. А. Фукс. 8 сентября 1833 г. Казань.
 8 сентября 1833 года. 	Милостивая государыня, Александра Андреевна! С сердечной благодарностию посылаю вам мой адресс и надеюсь, что обещание ваше приехать в П."етер"б."ург" не есть одно любезное приветствие. Примите, милостивая государыня, изъявление моей глубокой признательности за ласковый прием путешественнику, которому долго памятно будет минутное пребывание его в Казани. С глубочайшим почтением честь имею быть.
 845. H. H. Пушкиной. 12 сентября 1833 г. Языково.
 Село Языково, 65 верст от Симбирска. 12 сент. 	Пишу тебе из деревни поэта Языкова, к которому заехал и не нашел дома. Третьего дня прибыл я в Симбирск и от Загряжского принял от тебя письмо. Оно обрадовало меня, мой ангел но я все-таки тебя побраню. У тебя нарывы, а ты пишешь мне четыре страницы кругом. Как тебе не совестно! Не могла ты мне сказать в четырех строчках о себе и о детях. Ну, так и быть. Дай бог теперь быть тебе здоровой. Я рад, что Сергей Ник."олаевич" будет с тобою, он очень мил и тебе не надоест. Об Ив."ане" Ник."олаевиче" говорить нечего. Надеюсь, что свадьба его расстроится. По всему видно, что все семейство воспользовалось расстроенным его состоянием, чтоб заманить его (37) в сети. Вероятно и начальство, если дело дойдет до начальства, примет это в соображение. Должно будет поплатиться деньгами. Если девица не брюхата, то беда еще не велика. А с отцем и с дядейбашмачником дуэля кажется не будет. Если дом удобен, то нечего делать, бери его
 но уж по крайней мере, усиди в нем. Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплетясь со старыми. Я путешествую кажется с пользою, но еще не на месте и ничего не написал. И сплю и вижу приехать в Болдино, и там запереться. 	Из Казани написал я тебе несколько строчек некогда было. Я таскался по окрестностям, по полям, по кабакам и попал на вечер к одной blue stockings сороколетней, несносной бабе с вощеными зубами и с ногтями в грязи. Она развернула тетрадь и прочла мне стихов с двести, как ни в чем не бывало. Баратынский написал ей стихи и с удивительным бесстыдством расхвалил ее красоту и гений. Я так и ждал, что принужден буду ей написать в альбом но бог помиловал, однако она взяла мой адрес и стращает меня перепискою и приездом в П."етер"Б."ург", с чем тебя и поздравляю. Муж ее умный и ученый немец, в нее влюблен и в изумлении от ее гения; однако он одолжил меня очень и я рад, что с ним познакомился. Сегодня еду в Симбирск, отобедаю у губернатора и к вечеру отправлюсь в Оренбург, последняя цель моего путешествия. 	Здесь я нашел старшего брата Языкова, человека чрезвычайно замечательного и которого готов я полюбить, как люблю Плетнева или Нащокина. Я провел с "ним" (38) вечер и оставил его для тебя, а теперь оставляю тебя для него. Прости, ангел женка. Цалую тебя и всех вас благословляю детей от сердца. Береги себя. Я рад, что ты не брюхата. Кланяюсь Кат."ерине" Ив."ановне" и брату С."ергею". 	Пиши мне в Болдино.
 846. H. H. Пушкиной. 14 сентября 1833 г. Симбирск.
 14 Симбирск. 	Опять я в Симбирске. Третьего дня, выехав ночью, отправился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Чорт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. На третий станции стали закладывать мне лошадей гляжу, нет ямщиков один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой; по этой на станциях везде по 6 лошадей, а почта ходит четыре раза в неделю. Повезли меня обратно я заснул просыпаюсь утром что же? не отъехал я и пяти верст. Гора лошади не взвезут
 около меня человек 20 мужиков. Чорт знает как бог помог наконец взъехали (39) мы, и я воротился в Симбирск. Дорого бы дал я, чтоб быть борзой собакой; уж этого зайца я бы (40) отыскал. Теперь еду опять другим трактом. Авось без приключений. Я все надеялся, что получу здесь в утешение хоть известие о тебе ан нет. Что ты, моя женка? какова ты и дети. Цалую и благословляю вас. Пиши мне часто и о всяком вздоре, до тебя косающимся. Кланяюсь тетке.
 Адрес: Ее превосходительству милостивой государыне Екатерине Ивановне Загряжской. В С. Петербург в Зимнем дворце. Для дост."авления" Н. Н. Пушкиной.
 847. Н. Н. Пушкиной. 19 сентября 1833 г. Оренбург.
 19 сент. Оренбург. 	Я здесь со вчерашнего дня. На силу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к Яицким казакам, пробуду у них дни три и отправляюсь в деревню через Саратов и Пензу. 	Что, женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да не льзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит я и в коляске сочиняю, что ж будет в постеле? Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные, дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только. Свет-то мой Иполит! к стати о Хамовом племени: как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймешь ли ты кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит я мнителен, как отец мой. Не говорю уж о детях. Дай бог им здоровья
 и тебе, женка. Прощай, женка. Не жди от меня уж писем, до самой деревни. Цалую тебя и вас благословляю. 	Как я хорошо веду себя! как ты была бы мной довольна! за барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю и на днях отказался от башкирки, не смотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: На чужой сторонке и старушка божий дар. То-то, женка. Бери с меня пример.
 Адрес: [Ее высокородию м. г. Наталье Николаевне Пушкиной] Ее превосходительству милостивой государыне Катерине Ивановне Загряжской В С. Петербург в Зимнем дворце про"шу" (41) дост."авить" Н. Н. Пушкиной. (42)

 848. В. Я. Мызников Пушкину. 19 сентября 1833 г. Витебск.
 Милостивейший государь Александр Сергеевич!
 	Удостойте вспомнить того военного офицера, который два года тому назад спешил к Вам, по приезде в столицу, с изъявлением своего уважения! Разделяя, вместе с другими просвещенными моими соотечественниками, любовь к российской поэзии, которую Вы поселили в нас своими вековыми творениями, я решился теперь на подвиг довольно смелый: посвятить Вам одно из произведений моих кратких военных досугов. Почту себя счастливым, если Вы дозволите оному украситься Вашим именем: для Парнасского новичка это будет ободрением самым лестным! 	С чувством глубочайшего почтения имею честь быть Вашим милостивейший государь! покорнейшим слугой Василий Мызников.
 19-го сентября 1833-го года. Г. Витебск.
 	Ежели Вам угодно будет удостоить Вашего искреннего почитателя своим отзывом, то мой адрес: Вас."илию" Яковлев."ичу" Мыз."никову", адьютанту князя Хованского, лейб-гвардии Гренадерского полка подпоручику в Витебск.
 849. Н. Н. Пушкиной. 2 октября 1833 г. Болдино.
 2 окт. 	Милый друг мой, я в Болдине со вчерашнего дня думал здесь найти от тебя письма, и не нашел ни одного. Что с вами? здорова ли ты ? здоровы ли дети? сердце замирает, как подумаешь. Подъезжая к Болдину, у меня были самые мрачные предчувствия, так что, не нашел о тебе никакого известия, я почти обрадовался так боялся я недоброй вести. Нет, мой друг: плохо путешествовать женатому; то ли дело холостому! ни о чем не думаешь, ни о какой смерти не печалишься. Последнее письмо мое должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда поехал я в Уральск тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за мое здоровье, на перерыв давали мне все известия, в которых имел нужду и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной. При выезде моем (23 сентября) вечером пошел дождь, первый по моем выезде. Надобно тебе знать, что нынешний "год" (44) была всеобщая засуха, и что бог угодил на одного меня, уготовя мне везде прекраснейшую дорогу. На возвратный же путь послал он мне этот дождь, и через полчаса сделал дорогу непроходимой. Того мало: выпал снег, и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях. Проезжая мимо Языкова, я к нему заехал [отобедать], застал всех трех братьев, отобедал с ними очень весело, ночевал и отправился сюда. Въехав в границы Болдинские, встретил я попов, и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, женка. Того и гляди избалуешься без меня, забудешь меня искокетничаешься. Одна надежда на бога да на тетку. Авось сохранят тебя от искушений рассеянности. Честь имею донести тебе, что с моей стороны я перед тобою чист, как новорожденный младенец. Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами а на молоденьких "--- -" шестидесятилетних и не глядел. В деревне Берде, где Пугачев простоял 6 месяцев, имел я une bonne fortune нашел 75-летнюю казачку, которая помнит это время, как мы с тобою помним 1830 год. Я от нее не отставал, виноват: и про тебя не подумал. Теперь надеюсь многое привести в
 порядок, многое написать и п"отом" "?" (45) к тебе с добычею. В воскресение приходит почта в Абрамово, наде"юсь" (46) письма сегодня понедельник, неделю буду его ждать. Прости оставляю тебя для Пуг"ачева". Христос с Вами, дети мои. Цалую тебя, женка будь умна и здорова.
 Адрес: Ее превосходительству милостивой государыне Катерине Ивановне Загряжской в С. Петербург В Зимнем Дворце. Пр."ошу" дост."авить" Н. Н. Пушкиной. (47)
 850. В. Ф. Одоевский и С. А. Соболевский Пушкину. 28 сентября и 2 октября 1833 г. Петербург.
 	 "В. Ф. Одоевский:" 	Скажите, любезнейший Александр Сергеевич: что делает наш почтенный г. Белкин? Его сотрудники Гомозейко и Рудый Панек по странному стечению обстоятельств описали: первый гостиную, второй чердак: нельзя ли г. Белкину взять на свою ответственность погреб, тогда бы вышел весь дом в три этажа и можно было бы к Тройчатке сделать картинку, представляющую разрез дома в 3 этажа с различными в каждом сценами; Рудый Панек даже предлагал самый альманах назвать таким образом: Тройчатка, или Альманах в три этажа, cоч."инение" и проч. что на это все скажет г. Белкин? Его решение нужно бы знать немедленно, ибо заказывать картинку должно теперь, иначе она не поспеет и Тройчатка не выдет к новому году, что кажется необходимым. А что сам Александр Сергеевич?
 Одвск. С.-Петер. 28 сент. 1833.
 	Я видел Жуковского он помолодел и поздоровел; нет и тени прежнего больного лица. Мысль трех-этажного альманаха ему очень нравится. 	Мой адрес: На Дворцовой набережной, в Мошковом переулке, в доме Ланской, кн."язю" Влад."имиру" Федор."овичу" или на имя кн."язя" Вяземского.
 	 "С. А. Соболевский:" 2 октября. 	Вот тебе цидула Одоевского. Я здесь с пятого числа едва прошлого месяца, и чорт меня знает, сколько еще пробуду. Хлопочу (будто бы) об делах, стряпаю песенник и другие славные вещи, в том числе Вяземского в одном томе, а deux colonnes. 	Так как об ваших Северных Цветах ни слуху, ни духу, то издам я таковой, да издам на славу, с рисунками а l'eau forte, genre de Rembrandt, Гагарина. Он малый с истинным талантом, а не так, как я думал, только с навыком и набитою рукой. У него прелестные рисунки к Contes Nocturnes de Hoffman, и мне очень жаль, что мало был он в Москве в следственно не мог вглядеться в наше старинное рисование, то есть в нашу архитектуру, в нашу древнюю утварь, в наше готическое, которое удивительно способно к разнообразию и прикрасе; однакож и тут попытки у него славные. 	Христа ради, Александр Сергеевич, стишков и прозы, прозы и стишков, на обеды, на вино, на лошадей, на "------" и бог знает на что еще. Дело в том, что я положил себе к 1-му маию выработать и выпросить 20,000. Вымолю и "...." (48) выработаю. Прошу помогать. (49) 	Напиши мне словечко на имя Ивана Васильевича Киреевского, у Красных ворот, в доме Елагиной, в Москве. Желал бы стихотворную пьесу повествовательную, способную к рисункам, ибо на нее-то напустили бы Гагарина. 	Остаюсь здесь еще несколько дней; потом в Москву; потом опять сюда; потом опять в Москву в опять сюда к генварю. 	Жену твою видел раза два в театре. Вяземская воротилась из Дерпта. Привезико сушеных стерлядей; это очень хорошо; да и балыков не мешало б. Все это завязать в рогожу в подвязать под коляску; нет никакой помехи. Твой Соболевский.
 851. Н. Н. Пушкиной. 8 октября 1833 г. Болдино.
 	Мой ангел, сейчас получаю от тебя вдруг два письма, первые после Симбирского. Как они дошли до меня, не понимаю: ты пишешь в Нижегородскую губ."ернию" в село Абрамово, оттуда etc. А об уезде ни словечка. Не забудь прибавлять в Арзамасском уезде; а то чего доброго, в Нижег."ородской" губ."ернии" может быть и не одно село Абрамово; так, как не одно село Болдино. Две вещи меня беспокоят: то, что я оставил тебя без денег, а может быть и брюхатою. Воображаю твои хлопоты и твою досаду; слава богу, что ты здорова, что Машка и Сашка живы, и что ты, хоть и дорого, но (50) дом наняла. Не стращай меня, женка, не говори, что ты искокетничалась; я приеду к тебе, ничего не успев написать и без денег сядем на мель. Ты лучше оставь уж меня в покое, а я буду работать и спешить. Вот уж неделю как я в Болдине, привожу в порядок мои записки о Пуг."ачеве", а стихи пока еще спят. Коли царь позволит мне Записки, то у нас будет тысяч 30 чистых денег. Заплотим половину долгов, и заживем припеваючи. Очень благодарю за новости и за сплетни. Коли увидишь Жуковского, поцалуй его за меня и поздравь с возвращением и звездою; каково его здоровье? напиши. Карамзиным и Мещерским мой сердечный поклон. Софьи Николаевне объясни, что если я не был к ним в Дерпт, то это единственно по недостатку прогонов, которых не хватило на лишних 500 верст. А не писал им, полагая все приехать. Жаль, что ты Смирновой не видала; она должна быть уморительна смешна после своей поездки в Германию; Безобразов умно делает, что женится на к."няжне" Хилковой. Давно бы так. Лучше завести свое хозяйство, нежели волочиться весь свой век за чужими женами и выдавать за свои чужие стихи. Не кокетничай с Соболевским и не сердись на Нащекина; слава богу, что он прислал 1500 р. а о 180 не жалей; плюнь, да и только. Что такое 50 р., присланные тебе моим отцем? уж не проценты ли 550, которых он мне должен? Чего доброго? Здесь мне очень советуют взять на себя наследство Василья Львовича; и мне хочется, но для этого нужн ы во-первых деньги, а во-вторых свободное время; а у меня ни того, ни другого. Какова Краевская? недаром Отрежков за ней волочился. Не думал я попасть в ее мемории и таким образом достигнуть бессмертия. Кланяйся ей от меня, если ее увидишь. Да кланяйся и всем моим прелестям: Хитровой первой. Как она перенесла мое отсутствие? надеюсь, с твердостию, достойной дочери князя Кутузова. Так Фикельмон приехали? радуюсь за тебя; как-то, мой ангел, удадутся тебе балы? В самом деле не забрюхатела ли ты? что ты за недотыка? Прощай, душа. Я что-то сегодня не очень здоров. Животик болит, как у Александрова. Цалую и благословляю всех вас. Кланяюсь и от сердца благодарю тетку Катерину Ивановну за ее милые хлопоты. Прощай. 8 окт.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербурге у Пантелеймона близ Цепного моста в доме Оливье.
 852. H. H. Пушкиной. 11 октября 1833 г. Болдино.
 	Мой ангел, одно слово: съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (год. 1774 и 1775 и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь. Что твои обстоятельства? что твое брюхо? Не жди меня в нынешний месяц, жди меня в конце ноября. Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с ц."арем" ни с женихом княжны Любы. Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу и привезу тебе пропасть всякой всячины. Надеюсь, что Смирдин окуратен. На днях пришлю ему стихов. Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: как Пушкин стихи пишет перед ним стоит штоф славнейшей настойки он хлоп стакан, другой, третий и уж начнет писать! Это слава. Что касается до тебя, то слава о твоей красоте достигла до нашей попадьи, которая уверяет, что ты всем взяла, не только лицом, да и фигурой. Чего тебе больше. Прости, цалую Вас и благословляю. Тетке цалую ручку. Говорит ли Маша? ходит ли? что зубки? Саше подсвистываю. Прощай. 11 окт.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербурге у Цепного моста против Пантелеймона в доме Оливье.
 853. H. H. Пушкиной. 21 октября 1833 г. Болдино.
 	Получил сегодня письмо твое от 4-го окт."ября" и сердечно тебя благодарю. В прошлое воскресение не получил от тебя (51) письма, и имел глупость на тебя надуться; а вчера такое горе взяло, что [давно] и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра. Радуюсь, что ты не брюхата, и что ничто не помешает тебе отличаться на нынешних балах. Видно Огорев охотник до Пушкиных, дай бог ему ни дна ни покрышки! кокетничать я тебе не мешаю, но требую от тебя холодности, благопристойности, важности не говорю уже о беспорочности поведения, которое относится не к тону, а к чему-то уже важнейшему. Охота тебе, женка, соперничать с гр."афиней" Сал."логуб". Ты красавица, ты бой-баба, а она шкурка. Что тебе перебивать у ней поклонников? Все равно кабы гр."аф" Шереметев стал оттягивать у меня Кистеневских моих мужиков. Кто же еще за тобой ухаживает кроме Огорева? пришли мне список по азбучному порядку. Да напиши мне также, где ты бываешь, и что Карамзины, Мещерская и Вяземские. Княгине В."яземской" скажи, что напрасно она беспокоится о портрете Вигеля, к что с этой стороны честное мое поведение выше всякого подозрения; но что из уважения к ее просьбе, я поставлю его портрет сзади всех других. К стати: она обещала мне свой портрет и до сих пор слова не сдержала; попеняй ей от меня. Жуковского и Вельгорского вероятно ты уже видела. Что Ж."уковский"? мне пишут, что он поздоровел и помолодел. Правда ли? Что ж ты хотела женить его на К."атерине" Н."иколаевне"? и что К."атерина" Н."иколаевна", будет к нам или нет? Вообрази, что прошлое воскресение вместо письма от тебя получил я письмо от Соболевского, которому нужны деньги для раtйs de foie gras, и который для того затевает Альманак. Ты понимаешь, как письмо его и просьбы о стихах (что я говорю просьбы, приказания, подряды на заказ) рассердили меня. А все ты виновата. Что-то моя беззубая Пускина? Уж эти мне зубы! а каков Сашка рыжий? Да в кого-то он рыж? не ожидал я это го от него. О себе (53) тебе скажу, что я работаю лениво, [я] через пень колоду валю. Все эти дни голова болела, хандра грызла меня; нынче легче. Начал многое, но ни к чему нет охоты; бог "знает," (54) что со мною делается. Старам стала, и умом плохам. Приеду оживиться твоею молодостию, мой ангел. Но не жди меня прежде конца ноября; не хочу к тебе с пустыми руками явиться, взялся за гуж, не скажу, что не дюж. А ты не брани меня. Благодари мою бесценную Катерину Ивановну, которая не дает тебе воли в ложе. Цалую ей ручки (55) и прошу, ради бога, не оставлять тебя на произвол твоих обожателей. Машку, Сашку рыжего и тебя цалую и крещу. Господь с Вами. Прощай, спать хочу. 21 октября. Болдино.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной, в С. Петербурге у Цепного моста против Пантелеймона в доме г. Оливье
 854. H. H. Пушкиной. 30 октября 1833 г. Болдино.
 	Вчера получил я, мой друг, два от тебя письма. Спасибо; но я хочу немножко тебя пожурить. Ты кажется не путем искокетничалась. Смотри: не даром кокетство не в моде и почитается признаком дурного тона. В нем толку мало. Ты радуешься, что за тобою, как за сучкой, бегают кобели, подняв хвост трубочкой и понюхивая тебе "-------"; есть чему радоваться! Не только тебе, но и Парасковьи Петровне легко за собою приучить бегать холостых шаромыжников; стоит разгласить, что-де я большая охотница. Вот вся тайна кокетства. Было бы корыто, а свиньи будут. К чему тебе принимать мужчин, которые за тобою ухаживают? не знаешь, на кого нападешь. Прочти басню А. Измайлова о Фоме и Кузьме. Фома накормил Кузьму икрой и селедкой. [Фо"ма"] Кузьма стал просить пить, а Фома не дал. Кузьма и прибил Фому как каналью. Из этого поэт выводит следующее нравоучение: Красавицы! не кормите селедкой, если не хотите пить давать; не то можете наскочить на Кузьму. Видишь ли? Прошу, чтоб у меня не было этих академических завтраков. Теперь, мой ангел, цалую тебя как ни в чем не бывало; и благодарю за то, что ты подробно и откровенно описываешь мне свою беспутную жизнь. Гуляй, женка; только не загуливайся, и меня не забывай. Мочи нет, хочется мне увидать тебя причесанную а la Ninon; ты должна быть чудо как мила. Как ты прежде об этой старой к"----" не подумала [?] и не переняла у ней ее прическу? Опиши мне свое появление на балах, которые, как ты пишешь, вероятно уже открылись да, ангел мой, пожалуйста не кокетничай. Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты таешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme il faut, все, что vulgar... Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился; разведусь, вот те Христос, и пойду в солдаты с горя. Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? Во-первых, отпустил я себе бороду; ус да борода молодцу похвала, выду на улицу, дядюшкой
 зовут. 2) Просыпаюсь в 7 часов, пью кофей, и лежу до 3-х часов [ноч"и""?"]. Недавно расписался, и уже написал пропасть. В 3 часа сажусь верьхом, в 5 в ванну и потом обедаю картофелем, да грешневой кашей. До 9 часов читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лице. 	Проси Катерину Андреевну на меня не сердиться; ты рожала, денег у меня лишних не было, я спешил в одну сторону никак не попал на Дерпт. Кланяюсь ей. Мещерской, Соф."ье" Н."иколаевне", княгине и княжнам Вяз."емским". Политике скажи, что за ее поцалуем явлюсь лично, а что-де на почте не принимают. А Катерина Ивановна? как это она тебя пустила на божию волю? Ахти, господи Сусе Христе! Машу цалую и прошу меня помнить. Что это у Саши за сыпь? Христос с Вами. Благословляю и цалую Вас. 30 окт.
 855. В. Ф. Одоевскому. 30 октября 1833 г. Болдино.
 	Виноват, Ваше сиятельство! кругом виноват. Приехал в деревню, думал распишусь. Не тут-то было. Головная боль, хозяйственные хлопоты, лень барская, помещичья лень так одолели меня, что не приведи боже. Не дожидайтесь Белкина; не на шутку видно он покойник; не бывать ему на новосельи ни в гостиной Гомозейки, ни на чердаке Панка. Не достоин он видно быть в их компании... А куда бы не худо до погреба-то добраться. Теперь донесу Вашему сиятельству, что, будучи в Симбирске, видел я скромную отшельницу, о которой мы с Вами говорили перед моим отъездом. Не дурна. Кажется губернатор гораздо усерднее покровительствует ей, нежели губернаторша. Вот все, что мог я заметить. Дело ее, кажется, кончено. 	Вы обрадовали меня известием о Жуковском. Дай бог, чтоб нынешний запас здоровья стал ему лет на 5; а там уж как-нибудь да справится. 	Кланяюсь Гоголю. Что его комедия? В ней же есть закарючка.
 Весь Ваш А. Пушкин. 30 окт. Болдино.
 Адрес: Его сиятельству м. г. князю Владимиру Федоровичу Одоевскому в С. Петербург. На Дворцовой набережной в Машков переулок дом Ланской.
 856. H. И. Гончарова Пушкину. 4 ноября 1833 г. Ярополец.

 4 Novembre 1833 Ярополец. 	Mon cher Александр Сергеевич, а votre passage par Ярополец, il me semble vous avoir entendu dire que vous esрйriez а votre retour me trouver ici: Dmitri, en bon fils, me faisant de vives instances pour m'engager а revenir а Завод; ignorant au juste le temps de votre retour, et redoutant les mauvais chemins, je quitte aujourd'hui Ярополец. Si votre intention, en passant par ici, n'avait pour but que celui de m'y trouver, je crois nйсеssaire de vous prйvenir de mon dйраrt. Mais si vous prйfйrez suivre cette route, dans ce cas, je serai charмйе que Ярополец vous sert lien d'une bonne station. 	Les lettres que Natalie m'йсrit tймоignent l'impatience avec laquelle elle vous attend; il parаоt мкме qu'elle est prкte а prendre de l'humeur de votre absence; elle me donne de bonnes nouvelles, de vos petits. Vous dйsirant un prompt et heureux retour auprиs de votre famille, y joignant les v-ux les plus vrais pour votre bonheur, je ne cesserai d'кtre Votre amie N. G. 	P. S. Vos livres, ainsi que d'autres effets, vous seront exрйdiйs par le premier trаоnage а la premiиre occasion.
 857. Болдинские крестьяне Пушкину. Конец октября начало ноября 1833 г. Болдино.
 Ваше высокоблагородие милостивый государь батюшка Александра Сергеивич
 	Осмеливаемся донести вашей милости в том что присланный от вашего радителя милостивого государя Сергея Львовича человек в его имении управляющим Михайла Иванов от каторого мы батюшка Александр Сергеивич в великое разорение пришли что у нас харошего распорежения никогда не было.
 1-е. 	Кагда Михайла Иванов в ступил во управление имения стал заводить баращину незаконну в том что он порубил гасподского лесу для ненадобной вещи сараив великое множество и возили оный лес неподсилу лашедям и с того удара лошедей многа потратилась у крестьян.
 2-е. 	Риги зделал для сушки хлеба печки тапить дравами а драва для сушки покупали в казенном лесу в растоянии от Болдина 25 верст а вазили весной по грязи тоже много лашедей потратилось у крестьян а риги следует сушить саломай а у нас в 1830-м году уражай был гасподского хлеба ржи ужыном был очень богатый и малатили онай хлеб рож а салому валили оную возли риг на поли. 	В 1831-м году мая 7-го дня управляющий Михайла Иванов приказал соцкому оною салому зажигать а соцкой по приказанью управляющего ослушание не мог учинить зажег но в то"м" случае поднялся ветр и загорелась на гумне изба в ней живущим рижникам а после гасподские семь анбаров от анбаров пришол агонь на мирское страение и згарел порядак 15-ть дваров все даже погарела у крестьян имущество.
 3-е. 	А после того нашего несчастного случия пришли старики к Михайлы Иванову прасить чтобы он нас допустил к господину милостивому государю Сергею Львовичу дайти лично прасить от него милости и Михайла Иванов нам позволил и дал нам бумагу в том чтобы идти в С. Питербург.
 4-е. 	А после того на другой день Михайла Иванов призвал к себе стариков и взял от них им данною бумагу назат и сказал что ни хадити вы старики к барину а мм ему сказали что мы пайдем.
 5-е 	Михайла Иванов апять мужиков собрал к себе и сказал им что вы бунтовщики я на вас попрашу гарацкую каманнду что"бы" вас наказать.
 6-е. 	Апосле того Михайла Иванов послал своего сына Гаврилу за исправникам чтобы наказать стариков секуцей каманндай и наказали стариков розгами.
 7-е. 	Исправник Петр Петрович сказал лично Михайлы Иванову что ты накажи своих мужиков своим судом в судной избе.
 8-е. 	Определенный к нам в церковный штат З-ей священьник Дмитрей Федоров при стройки его нового дома Михайла Иванов всех крестьян выгонял за бревнами на избу в село Гулява в расстоянии от Болдина 40-к верст крестьяне услушание учинить ни могли каторай ни в состоянии лашедми крестьяне, то нанимали людей ехать за бревном платили за подводы по 2 рубли а каторы крестьяне ослушались не поехали то хател Михайла Иванов их наказать, попу в низ под горницу Михайла Иванов давал из господской рощи лес.
 9-е. 	Сын Михайлы Иванова Гаврила у наших крестьян всех хароших лашедей погадил ездивши верьхом а теперь крестьяне не могут и держать хароших лашедей потому что боятся.
 10-й. 	По приезде Михайлы Иванова во управляющии то каждый год были денижные зборы по рублю с тегла и мение раза по три в году а нам неизвестно куды оные девали все книги мирского прихода и расхода от миру отабрали.
 11-е. 	Мы находились до приезду Михайлы Иванова в харошам состаянии был хлеб и скатана и наличние деньги имели у себя крестьяне а ныне не более насчот как то 15-ти человек находится в состоянии что нынешную зиму имели свой хлеб а протчие крестьяне и прошлого года покупали рожь для засеву своей земли все распродали крестьяне для прокармленья своих семейств скот и строение.
 12-е. 	При сем прошении представляим вам милостивый государь батюшка Александр Сергеивич 5 человек лично, которые неспособны при вотчине находится воры именно
 1-й Тимафей Пядашав 2-й Ефим Захаров 3-й Агафон Салдатов 4-й Егор Иванов 5-й Яков Семенов которого вы лично приказали управляющему Иосифу Матвеиву отдать в салдаты. 	Остаемся поданнейшии вам милостивый государь батюшка Александр Сергеивич ваши рабы все общай мир припадаем (56) к стопам ног ваших.
 858. H. H. Пушкиной. 6 ноября 1833 г. Болдино.
 6 ноября Болдино. 	Друг мой женка, на прошедшей почте я не очень помню, что я тебе писал. Помнится я был немножко сердит и кажется письмо немного жестко. Повторю тебе помягче, что кокетство ни к чему доброму не ведет; и хоть оно имеет свои приятности, но ничто так скоро не лишает молодой женщины того, без чего нет ни семейственного благополучия, ни спокойствия в отношениях к свету: уважения. Радоваться своими победами тебе нечего. К"----", у которой переняла ты прическу (NB: ты очень должна быть хороша в этой прическе; я об этом думал сегодня ночью), Ninon говорила: Il est йсrit sur le c-ur de tout homme: а la plus facile. После этого, изволь гордиться похищением мужских сердец. Подумай об этом хорошенько, и не беспокой меня напрасно. Я скоро выезжаю, но несколько времени останусь в Москве по делам. Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по 3 месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу для чего? Для тебя, женка; чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнию мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности etc. etc. не говоря об cocuage, о коем прочел я на днях целую диссертацию в Брантоме. 	Что делает брат? я не советую ему идти в статскую службу, к которой он также неспособен, как и к военной, но у него по крайней мере "----" здоровая, и на седле он все-таки далее уедет, чем на стуле в канцелярии. Мне сдается, что мы без европейской войны не обойдемся. Этот Louis-Philippe у меня как бельмо на глазу. Мы когда-нибудь да до него доберемся тогда Лев Сергеич поедет опять пожинать, как говорит у нас заседатель, (57) лавры и мирты. Покаместь советую ему бить баклуши, занятие приятное и здоровое. Здесь я было вздумал взять наследство Вас."илия" Льв."овича". Но опека так [ограбит] ограбила его, что "нельз"я (58) и подумать; разве не заступится ли Бенкендорф: попробую, приехав в П."етер"Б."ург". При сем письмо к отцу. Вероятно уже он у вас. Я привезу тебе стишков много, но не разглашай этого: а то альманашники заедят меня. Цалую Машку, Сашку и тебя; благословляю тебя, Сашку и Машку; цалую Машку и так далее, до семи раз. Желал бы я быть у тебя к теткиным имянинам. Да бог весть.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В Санкт-Петербурге. У Цепного моста против Пантелеймона в доме Оливье.
 859. А. С. Норову. 1015 ноября 1833 г. Москва.
 	Отсылаю тебе, любезный Норов, твоего Стеньку; завтра получишь Struys и одалиску. Нет ли у тебя Сочинение Бебера о России (Возрастающая Россия или чтото подобное)? а Пердуильонис, то есть: Stephanus Rasin Don."icus" Cosacus perduellis, publicae disquisitionis J."ohanno" I."usto" M."artio" i Schurtzfleisch.
 А. П.
 Адрес: Его превосходительству A. П. (59) Норову от А. Пушкина.
 860. А. С. Норову. 1015 ноября 1833 г. Москва.
 	Посылаю тебе, любезный Норов, Satyricon а мистерии где-то у меня запрятаны. Отыщу непременно. До свидания весь твой А. П.
 Адрес: Его превосходительству А. П (59) Норову.
 861. П. В. Нащокин Пушкину. 1718 ноября 1833 г. Москва.
 	Лишь только ты уехал я пошел в верх сел возле дивана, где лежала Ольга Андреевна и сидел мольча, слушая ее стенанья бред приноровленный праклятия ругательства и тому подобные вещи. Наконец утишились оба, она не много с молкла я не заговорил выбившись из сил я пошел спать но не тут-то было вопли стенаньи поднели меня с постели, надев сапоги халад пошел и сел на то же место, продолжая мольчать и промольчал я около двух часов. Наконец естественность превозмогла искуство: захотели кушать покушали и легли спать в 9 часов. Спали смирно. В раннию обедню разбудил меня колокольный звон. Велел подать трупку, поставили самовар лежа выпил стакан чаю, но по второму стакану Ольга Андреевна встала перешла на диван и прямо без всякого предисловия началось тоже [чем] только фортиссимо. Я опять надел холат и сел самовар еще кипит день чуть прежжит а Ольга Андревна кричит но-страдалчески, Ох батюшки, Ох боже мой, ох-ох-ох... и что мне делать и что я ой, ой, ой с ума сошла, куда деваться. Постепенно прибавлялься смысл к незвязным словам образовались упреки, с эпиграммами, наконец опять ругательства проклятья и стращания, кончилось табаком я спросил пумагу и тут же придвинув стол, и к тебе пишу все тихо. На вопрос пишу ли я к В."ере" А."лександровне", я сказал нет и что пишу к тебе с твоего отъезда; я более сего слово не сказал. Она кажется уснула, я однако ж боюсь окончить письмо, что"б" тем ее не разбудить что будет далее я не знаю, но вот тебе одно слово только про себя грому боятся можно или позволительно, ибо он бывает смертелен но [на теа"тре"] кажется на счене нечего его боятся, а я все равно его боюсь где бы он ни был и потому (дай бог не с глазить) я не понимаю, как меня ударом не прашибет, в пять лет можно узнать что говорить нельзя и что надо молчать, но каково и молчать, и что будет ей ей не знаю, с сойти в низ мне нельзя с Гагарином при ней я говорить [не могу] хотя по франц."узски" я не до лжен принимать я никого не могу боясь и драмы и даже трагедии при свидетелях, не ужели я не шевелюсь из слабо"сти". (60) Нет слабости, и какая слабость что за пустяки, но вот от чего что я ни как не теряю голову и все неистовства предвижу [и видя] в каком бы я положении не был. Вот почему кажусь я слаб, делать ничего, до времяни, как сидеть и не шевелится. Кошемар в яве а не во сне. Кричать хочется, голосу нет т. е. денег, ни рукой ни ногой ни головой шевельнуть не льзя и все давит, давит и не задавит когда-нибудь конец будет. Прощай. П. Н.
 862. П. В. Нащокину. 24 ноября 1833 г. Петербург.
 	Что, Павел Воинович, каковы домашние обстоятельства? решено ли? мочи нет хочется узнать развязку; я твой роман оставил на самом занимательном месте. Не смею надеиться а можно надеиться. Vous кtes ймinement un homme de passion и в страстном состоянии духа, ты в состоянии сделать то, о чем и не осмелился бы подумать в трезвом виде; как некогда пьяный переплыл ты реку, не умея плавать. Нынешнее дело на то же похоже сыми рубашку, перекрестись и бух с берега; а мы
 князь Федор и я, будем следовать за тобою в лодке, и как-нибудь выкарабкаешься на противную сторону. Теперь скажу тебе о своем путешествии. Я совершил его благополучно. Лелинька мне не мешал, он очень мил, т. е. молчалив все наши сношения ограничивались тем, что когда ночью он прилегал на мое плечо, то я отталкивал его локтем. Я привез его здрава и невредима и как река еще не стала, а мостов уже нет то я и отправил его ко Льву Сергеевичу, чем вероятно одолжил его. При выезде моем из Москвы, Гаврила мой так был пьян и так меня взбесил, что я велел ему слезть с козел и оставил его на большой дороге в слезах и в истерике; но это все на меня не подействовало я подумал о тебе... Вели-ка своему Гавриле в юбке и в кацавейке слезть с козел полно ему воевать. Дома нашел я все в порядке. Жена была на бале, я за нею поехал и увез к себе, как улан уездную барышню с именин городничихи. Денежные мои обстоятельства без меня запутались, но я их думаю распутать. Отца видел, он очень рад моему предположению взять Болдино. Денег у него нет. Брат во фраке и очень благопристоен. Соболевский выиграл свой процес и едет к Вам. Пиши ко мне, кол"и" (61) будет время. Записку отдай моему управляющему. Ольге Андреевне мое почтение. 24 ноября.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину В Москве. На Остоженки против Воскресения в доме священника.
 863. П. В. Нащокин Пушкину. Конец ноября 1833 г. Москва.
 	Ах любезный Александр Сергеивич ты не можешь вообразить мое мучение и нет от него спасение. Я на конец должен сознаться что оно во мне, нет ничего на свете беспокойнее моей души, я страдаю не от того что денег нет не от того что болен не от того что скучно, даже не от того что грустно, поверишь ли [я] (62) что мне не грустить не скучать не хворать никогда время не было все мне некогда, и ничего не делаю видимого, но сколько по пустому работую, не скажу умственно ибо все без цели и без пользы, но головою ибо от думанья она у меня ей ей! трещить. Сердце мое преглупоэ, я не думаю чтобы у кого глупее (63) оно могло быть душа, ["нрзб." "нрзб."] что тут толковать. Ей ей мочи нет и не знаю что делать. С ума я ни как не сойду я это наверно знаю, и что будет ей ей не предвижу. Помнишь ты в Русалке или где, танцовщиков по неволе я точно в таком положении. Хочу отдохнуть не могу все у меня кипит пляшет, мнительность ревность досада, жалость не решительность и тут же упрямство про любовь я не говорю, ибо это все любовь дух замирает, голова горит, рассказывать я не в состоянии ни коротко ни подробно, в волнении жестоком пишу не останавливаюсь
 что-то меня так в шею и толкает тороплюсь не знаю куда и за чем везде где не бываю везде сердце сильно бьется говорю не глупо но никогда то что хочу сказать
 дома трупка за трупкой чаи за чаем. Отвечает за меня язык а не я, в голове же моей кроме беспрестанных сцен драматических со всеми лицами, ревнивые сцены владычествуют ужасно отвратительны, подлые лукавые и хитры до невозможности, т. е. до чего, как в картах говорится не ловится и вместе упрямство быть так, да и только, одним словом вот что я заключил и как я представляю себя, оно все мое сердце мое пре доброе, пре мяхкое, и пре пламенное, ум мой, пре не доверчивый и пре отчетливый и занятный. Воображение мое или душа моя возмущается каким-то (64) под лым и тоже лукавым чертом. Черт возьми. Сил нет не писать чего-нибуть а писать так мудрено что способу никако"го" нет. Вертит меня точно на колесе. Прости ради бога что пишу вздор право не чувствую что пишу. Управитель твой приехал, бумагу выправил а денег опять не дадут ибо я тебе и писал и сказывал сколько раз что надо по пяти десятин на душу, а у него опять только по 3 было прежде по 2. Ему надо ехать домой а мне перестать писать. Прощай, на будущей почте может быть письмо будет писано слогом повествовательным теперь и нужно бы было в удивительные вещи можно бы рассказать но не могу. Кровь слишком волнуется. Прости не сердись на письмо, я так его писал как воду холодную пил, мне нужно быть по мороке "?", ибо играть в карты я удерживаюсь а не то бы я вот как бы согнул карту, семерку треф на при."мер" т. е. на чисто при греб бы все золото при мазал, бил, да еще при мазал и выиграл или и проиграл бы, а уж бы касту смял бы в кулаке хорошенько, да и бросил. Прощай еще раз утешитель мой радость моя. Я рад что я могу писать всякую глупость и мне право дела нет что [ты ни скажешь лишь бы я мог сказать]. Кланяйся всем. Пиши коли можешь ко мне, а я не знаю что мне желать чтобы ты приехал или нет впроч."ем" приезжай я буду очень рад. 	Первое письмо я давно на писал. П. Н.
 864. А. X. Бенкендорфу. 6 декабря 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Христофорович
 	Осмеливаюсь препроводить Вашему сиятельству стихотворение, (65) которое желал бы я напечатать, и при сем случае просить Вас о разрешении для меня важном. Книгопродавец Смирдин издает журнал, в коем просил меня участвовать. Я могу согласиться только в том случае, когда он возьмется мои сочинения представлять в ценсуру и хлопотать об них на ровне с другими писателями, участвующими в его предприятии; но без Вашего сведения я ничего не хотел сказать ему решительного. 	Хотя я как можно реже старался пользоваться драгоценным мне дозволением утруждать внимание государя императора, но ныне осмеливаюсь просить на то высочайшего соизволения: я думал некогда написать исторический роман, относящийся ко временам Пугочева, но нашед множество материалов, я оставил вымысел, и написал Историю Пугочевщины. Осмеливаюсь просить через Ваше сиятельство дозволения представить оную на высочайшее рассмотрение. Не знаю, можно ли мне будет ее напечатать, но смею надеяться, что сей исторический отрывок будет любопытен для его величества особенно в отношении тогдашних военных действий, доселе худо известных. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 6 декабря 1833. С.П.Б.
 865. П. В. Нащокину. 10-е числа (после 12) декабря 1833 г. Петербург.
 	Я получил от тебя два грустные письма, любезный Павел Воинович, и ждал третьего, с нетерпением желая знать, что делается с тобою, и какое направление принимают дела твои домашние и сердечные. Но ты вероятно слишком озабочен; и я не знаю, чего надеиться: переменилась ли, успокоилась ли судьба твоя? Напиши-ка мне об этом подробнее. 	В твои именины семья моя (в том числе Григорий Федорович) пила твое здоровье и желала тебе всякого благополучия. Об [Алеше] Леленьке не имею известия; он живет у Эристова, а я на его имя получаю из Москвы письма. Сумасшедший отец его написал мне сумасшедшее письмо, на которое уж мне поздно отвечать; он беспокоится о калиграфических трудах своего сына и о том, не плачет ли мальчик, и не тоскует ли о своих родных? Успокой старика, как умеешь. 	Не знаю, буду ли я у Вас в январе. Наследники дяди делают мне дурацкие предложения я отказался от наследства. Не знаю, войдут ли они в новые переговоры. Здесь имел я неприятности денежные; я сговорился было со Смирдиным, и принужден был уничтожить договор, потому что Медного всадника ценсура не пропустила. Это мне убыток. Если не пропустят Историю Пуг."ачева", то мне придется ехать в деревню. Все это очень неприятно. На деньги твои однако я надеюсь; думаю весной приступить к полному собранию моих сочинений. 	Все мои здоровы крестник твой тебя цалует; мальчик славный. С Плетневым о Павле еще не говорил, потому что дело не к спеху. Прощай кланяюсь князю Гагарину и желаю Вам обоим счастия. А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину. В Москве на Остоженке, в приходе Воскресения у священника в доме.
 866. M. И. Калашников Пушкину. 19 декабря 1833 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Серьгеивич
 	по приезде моем спешу собрать хотя рублей 1000-чу и взнести в опекунский Совет да ваши 1000 рублей которые остановлены оным Советом то очень бы хорошо естьли бы зачли то уже почти за год проценты не можно ль вашей милости перезаложить в 37-й летний банк. Естьли будет прибавка хотя бы на проценты зачли; а впредь по расчету из оброчной суммы, взносили, сколько причитатся будет. А достальные по заплате, вашей милости доставлять, на кистеневские души надбавочной ссуды и батюшки не выдадут за недостатком земли, окроме что может на 76-ть душ взять по 200 рублей под залог, впродчем воля ваша ! Я даже хотел на сто душ в то невозможно, то сказали что и на пятдесят душ не выдадут не только на 200 душ; в продчем что возможно в пользу вашей милости ничего из виду не упущу! Я просил Павла Воиновича и он посылал, за тем кто по этому столу служит то и тот сказал что невозможно. Я и сам просил от кого это зависит и обещал по приказу Павла Воиновича подарить на что сказал, что оную сумму разделить пополам, и то нельзя, засим тесть имею пребыть с истинным моим высокопочитанием и преданностию ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду Михаил Калашников. 19 декабря 1833-го года.
 	Старуха моя и дочь кланяются, и так худа толки что жива и ноги распухли до поясницы и все вдоль идет что бог даст не знаем.
 867. H. В. Гоголь Пушкину. 23 декабря 1833 г. Петербург. (66)
 23 (67) декабря 1833. 	Если бы вы знали, как я жалел, что застал вместо вас одну записку вашу на моем столе. Минутой мне бы возвратиться раньше и я бы увидел вас еще у себя. На другой же день я хотел непременно побывать у вас; но как будто нарочно все сговорилось итти мне на перекор: к моим гемороидальным добродетелям вздумала еще присоединиться простуда, и у меня теперь на шее целый хомут платков. По всему видно, что эта болезнь запрет меня на неделю. Я решился однако ж не зевать и вместо словесных представлений набросать мои мысли и план преподавания на бумагу. Если бы Уваров был из тех, каких не мало у нас на первых местах, я бы не решился просить в представлять ему мои мысли. Как и поступил я назад тому три года, [я] когда мог бы занять место в Московском университете, которое мне предлагали, но тогда был Ливен, человек ума недального. Грустно, когда некому оценить нашей работы. Но Уваров собаку съел. Я понял его еще более по тем беглым, исполненным ума замечаниям и глубоким мыслям во взгляде на жизнь Гетте. Не говорю (68) уже о мыслях его по случаю экзаметров, где столько философического познания языка и ума быстрого. Я уверен, что у нас он более зделает, нежели Гизо во Франции. [Если только он прочтет план мой]. Во мне живет уверенность, что [он поймет меня и] если я дождусь прочитать план мой, то в глазах Уварова он меня отличит от толпы вялых профессоров, которыми набиты университеты. 	Я восхищаюсь заранее, когда воображу, как закипят труды мои в Киеве. Там я выгружу из-под спуда многие вещи, из которых я не все еще читал вам. Там кончу я Историю Украины и юга Россия в напишу Всеобщую историю, которой, в настоящем виде ее, до сих пор к сожалению не только на Руси, но даже и в Европе, нет. А сколько соберу там (69) преданий, поверьев, весен и проч.! Кстати ко мне пишет Максимович, что он хочет оставить Московский университет и ехать в Киевский. Ему вреден климат. Это хорошо. Я его люблю. У него в Естественной истории есть много хорошего, по крайней мере ничего похожего на [бестолковую] галиматью Надеждина. Если бы Погодин не обзавелся домом я бы уговорил его проситься в Киев. Как занимательными можно сделать (70) университетские записки; сколько можно поместить подробностей совершенно новых о самом крае! Порадуйтесь находке: я достал летопись без конца, без начала, об Украйне, писанную [в конце] по всем признакам в конце XVII-го века. Теперь покаместь до свиданья! Как только мне будет лучше, я явлюсь к вам. Вечно Ваш Гоголь.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину Против Пантилемона в доме Оливио.
 868. Е. К. Воронцова Пушкину. 26 декабря 1833 г. Одесса.
 Monsieur. 	Je ne sais vraiment si je puis vous йсrire et si ma lettre sera accueillie avec un sourire, ou bien avec cet air d'ennui, qui dиs les premiers mots fait chercher au bout de la page le nom de l'importun. Je crains ce mouvement de curiositй et d'indiffйrence, trиs juste certainement, mais qui me serait рйnible, je l'avoue, par la raison toute simple, que nul ne sait se rendre justice. N'importe, le motif qui me fait agir n'est point personnel c'est un bienfait que je rйсlame pour d'autres et а ce titre je me sens le courage de vous importuner, et vous avez dйjа, je n'en doute pas celui de m'йсоuter. L'extrкме misиre qui dйsole nos Provinces et cette ville que vous avez habitйе et qu sera rattachйе а l'Histoire par votre nom, a montre dans son jour la charitй de ses habitants. Une sociйtй s'est chargйе de veiller а l'accomplissement du noble but pour lequel de gйnйreux sacrifices ont йtй faits. Dieu bйnit le zиle public, beaucoup de larmes ont йtй essuуйеs, beaucoup de misиre soulagйе; mais il faut poursuivre la tвсhe, et afin d'alonger les moyens de secours la Sociйtй ne cesse d'йveiller la curiositй et d'utiliser les plaisirs. Une pensйе littйraire a йtй entre autre jettйе en avant; cette pensйе a pris de la consistence par l'empressement qu'on a mis а la dйvelopper, а la soutenir. Un Almanach au profit des pauvres a мйritй l'approbation des personnes influentes par leur propre secours ou par celui de leurs amis. Le programme de cet Almanach que je prends la libertй de vous envoyer, (71) vous dira, Monsieur, comment il sera composй. Lorsque tant de personnes appellent maintenant l'attention de nos hautes renomмйеs littйraires pour rendre plus riche le Подарок Бедным, comment aurais-je pu ne pas revendiquer le souvenir que vous avez peut-кtre conservй encore de nos anciens rapports d'amitiй et ne pas [revendiquer] vous demander au nom de ce souvenir, l'appui et la protection que donnera а notre Glaneuse votre puissant talent. Veuillez
 donc ne pas m'en vouloir trop et si j'ai besoin de plaider ma cause, ditesvous, je vous en prie, pour excuser mon importunitй et mon retour au passй, que la мймоire est la richesse de la Vieillesse et que Votre ancienne connaissance attache un grand prix а sa richesse. 	Agrйеz, Monsieur, mes compliments les plus empressйs. E. Wibelman "?".
 Odessa le 26 Dйсемbre 1833.
 	Devant faire bientфt un voyage а Kioff je vous supplie (si vous m'honorez d'une rйроnse) d'envoyer Votre lettre et l'auмфne que vous accorderez aux pauvres d'Odessa, par Votre libraire Smirdin а Madame Zontag (Анна Петровна) avec laquelle il est en correspondance. 	Je profite de cette circonstance pour vous dire que mes recherches pour avoir le manuscrit* du C-te Jean Potocki ont йtй vaines. Vous jugez bien, Monsieur, que je me suis adressйе а la source. La famille ne le possиde pas; il est probable que, le C-te J."ean" P."otocki" ayant terminй sa vie seul dans une campagne, ses manuscrits ont йtй perdus par nйgligence.
 * des trois pendus.
 869. M. И. Калашников Пушкину. 20-е числа декабря 1833 г. Болдино. (72)
 Милостивый государь Александр Сергеивич
 	извините меня милостивый государи что я беспокою вас моею прозбою, так как я писал прежде и послал бумаги черновыи писанныи Васильем Козловым к батюшки вашему, на что в теперь подтверждаю точно им Козловым писаны были о чем я узнал ему хотелось "............мн"е не было дела до "............" о вашей части за "............ д"абы крестьяне зна"............ "я, и о "том" не прогов"орились" "?" "............. крестья"н"?" болд"инских" "?" "..........." "............. ........................" не будеть не толко в Кистеневе но бог его наказал о чем не известно нам, а крестьяне со всем не писали и ничего не знають невинно от них написана и они подписаны в прозбы, во всем был участник наш земской, за все мои к нему милости он злом плотить за что и его божия казнь не останит без наказания, а я всегда скажу как сын пред отцем а не так как р"аб""?" ч"то я" служу всегда ч"естно..........." и даже под клят"вой ............." у меня не то "..............................." и ст"...." бле".............................." "......................................" "бу"деть меня помянуть, естьли ваши милости мне не помогуть, я не знаю не из чего "?" взять и как другие наживаются и как уберегуть, мне и того доволно что сыт и есть что надеть и слава богу, я говорю как верный раб пред вами и пред богом не дам ответа, за сим репортую вашей милости что "на сие" "?" число состоит все бла"гополучно в" вашей вотчине "........................................................................." засим честь име"ю остаться с ис"тинным моим вы"сокопочитанием" и преданностию "ва"ш м"илостивого" госуд"аря" "покорный слуга и" раб "навсегда пре"буд"у"
 "Михайла Калашников."
 Адрес: Его в"ысокоблагородию" милостивому государю" "..................................."
 (72) письмо повреждено грызунами, нижняя часть листа отсутствует
 	Примечания
 (1) прорвано (2) переделано из начатого хорошо на"писаны" (3) переделано из немногу "?" (4) переделано из за (5) в подлиннике описка: мы (6) край листа оборван. (7) описка, вместо 1833 (8) переделано из 440 (9) описка, вместо 9 (10) было: из-под пера вашего (11) прорвано (12) переделано из будем (13) в подлиннике подпись отсутствует (14) переделано из десять (15) в подлиннике описка: трудниться (16) переделано из присовокупилось (17) вписано (18) вписано (19) переделано из будет (20) переделано из богу (21) вписано (22) вписано (23) переделано из 11 "?" (24) вписано (25) текст почти стерт и местами не поддается прочтению или читается предположительно (26) прорвано (27) описка, вместо Александр Андреевич (28) прорвано (29) переделано из карту (30) вписано (31) вписано (32) вписано (33) в подлиннике описка: обедов (34) где не давали мне лошадей вписано (35) вписано (37) вписано (38) пропущено при переходе на оборот листа (39) переделано из въехали (40) далее вписано и зачеркнуто его (41) в подлиннике прост (42) Н. Н. Пушкиной подчеркнуто двумя чертами (44) переделано из бы (45) пропущено при переходе на оборот листа (46) прорвано (47) подчеркнуто двумя чертами (48) в копии пробел (49) в копии, вероятно, описка: помолчать (50) переделано из на (51) тебя вписано (52) вписано (53) вписано (54) прорвано (55) далее до конца написано поперек предшествующего письма (56) переделано из припадают (57) у нас заседатель вписано вместо пожинать, как говорится (58) прорвано (59) описка, вместо А. С. (60) прорвано (61) прорвано (62) в подлиннике по ошибке не зачеркнуто (63) переделано из кро"ме" (64) в подлиннике: каким-том (65) переделано из стихотворения (66) письмо было начато на обороте: Естьли бы вы знали как я жалел что не застал вместо. Затем Гоголь зачеркнул написанное и начал с новой страницы (67) переделано из 22 (68) переделано из не говоря (69) там переделано из я (70) было: Какие занимательные можно составить (71) начато: Cet Almanach dont je prends la libertй de vous envoyer le programme. (72) письмо повреждено грызунами, нижняя часть листа отсутствует
 ПЕРЕПИСКА 1834
 870. Д. Ф. Виноградов - Пушкину. 8 января 1834 г. Болдино.
 Ваше высокоблагородие! Милостивейший государь! Александр Сергеевич,
 	Крайняя необходимость понудила меня сим беспокоить особу Вашего высокоблагородия: находясь я в вотчине вашего папиньки селе Болдине священником четыре уже года, а как ныне подпал под гнев преосвященнейшего Амвросия епископа нижегородского, чрез клеветы напрасно на меня нанесенные того же села священником Павлом Семеновым, и не находя других средств к умягчению гнева архипастыря, кроме того, как прибегнуть только под покровительство Ваше; осчастливте, милостивейший государь, защитою вашею! Попросите писмом вашим прописанного нижегородского преосвященного Амвросия, о помиловании моем, дабы он простил меня, и оставил в сказанном селе Болдине на прежнем моим месте; чрез что обяжите как меня, пред престолом владычним проливать теплейшие молитвы, так равно престарелую мне мать и малолетнюю мою дочь, которые кроме меня не имеющие надежды, о вашем здравии молить бога. Хотя страшусь беспокоить сим особу вашу, но невинность, которая желает защитить себя, очищает путь к стопам вашим; а при том зная благороднейшую вашу душу, которая желании имеет помогать ближнему, по оному льщу себя надеждою, что и мне напрасно претерпевающему несчастие подать руку помощи не откажитесь. 	С истинным моим высокопочитанием и совершенною преданностию осмеливаюсь наименовать себя вашим усердным богомолцем села Болдина священник Дмитрий Феодоров Виноградов.
 Генваря 8-го 1834 года.
 871. M. И. Калашников - Пушкину. 9 января 1834 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Сергеивич
 	при сем уведомляю вашу милость что мог собрать денег пять сот слишком то как изволети прикозать к вашей милости отослать или в совет куда изволети приказать буду ожидать вашего повеления; а между тем буду продолжать збором сколко могу - нынечи хлеб так вздорожал что чрез одну неделю из 22 рублей 33 рубли за четверть а впредь одному богу толко известно что будеть; при сем уведомляю вас милостивый государь в тои половины опекун запродал ржи 300 четвертей на винный завод по 22 рубл. 50 ко. то крестьяни просиле его оставить на продавольствие их и он отменил с каким намерением неизвестно; и замолот зделан бурмистром очень мал опекун ничего не видить у нас менеи нажато ржи было проти"в" их 9000 снопов и то сто сорок четвертей лишнего намолотил я от земского узнал сколько показал бурмистр; я к батюшки писал и просил его милости себе со старухой не оставить которая на смертном одре и болеи ни о чем; еще уведомил сколко кокова хлеба здал налицо равно и денег; вся надежда на вашу милость. 	Извините меня что я осмелился послать писмо нашего свещеника которого прозба и слезы понудили меня вашу милость утруждать о невиности его всему притчина завесть что богат и ничего не пьет и очень себя хорошо ведеть и все видимое лутчи их; за сим честь имею пребыть с истиным моим высокопочитанием и преданностию, ваш милостивого государя всенижаише раб наивсегда пребу"ду" Михаил Калашников
 	Старуха моя желает всех благ от вышнего вам со слезами и кланеется все вместе.
 Ч"исла" 9-го генваря 1833-го (1) года
 872. А. А. Фукс - Пушкину. 20 января 1834 г. Казань.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Ваш приезд в Казань, ваше к нам обязательное посещение и ваше столь лестное письмо имели на меня такое влияние, что я не могла удержать себя от восторга и выразила мои чувства в стихах вам посвященных. Простите моей смелости и не судите меня, как поэта, но обратите ваше внимание на мое усердие и преданность, а моя восторженная муза, надеюсь, будет пред вами моей защитницей. Мне очень досадно, что я не могла давно послать к вам стихи. Причина этому цензура, которая их держала четыре месяца, а мне непременно хотелось их послать напечатанные. Как я не старалась узнать, где теперь ваше пребывание, но никто из казанских этого не знает. Я решилась послать к вам стихи в два места: по вашему адресу в Нижегородскую деревню и в С. Петербург на имя барона Люцерода, который, уважая вас так много, верно не сочтет за труд передать вам мою посылку. 	Хотя мое счастие вас видеть продолжалось не более двух часов, но в это короткое время я успела заметить, что вы не только снисходительны к моим стихам, но даже, не скучая, их слушали, и потому я решилась послать к вам мои стихи, написанные после вашего отъезда. Сделайте одолжение, пришлите мне ваш адрес; мои стихотворения через две недели выдут из печати, без сомнения я пожелаю послать книгу к первому к вам, но не знавши где вы теперь, в адресе будет для меня затруднение. Я ласкаю себя надеждою иметь удовольствие читать ответ ваш и честь имею пребыть с истинным почтением Вам, милостивый государь, навсегда покорнейшая Александра Фукс.
 1834. Генваря 20, Казань.
 873. П. В. Нащокин - Пушкину. Январь (не позднее 26) 1834 г. Тюфили.
 	Выехал я из Москвы в Тюфили с тем чтобы не возвращаться, не знаю куда и далеко ли заеду. Олюнька не знаеть что я ее оставляю - и воображение мое на счет ее в грустном положении; возок уже заложенный и еду я в одну подмосковну, где думаю женится - на ком тебе известно, но не знаю еще как удастся, ибо покуда, кроме будущей и ее матери, никто не знаеть о моем решительном намерении, а кто не догадывалься никто не хотел и все отговаривали на разные манеры - но мне кажется коли что я захочу того бог хочет - и потому не смотря ни на что, что будить то будет, хуже не будет. К усугублению моей (2) чувствительности скажу тебе что Олинька последнее время была чрезвычайно мила и добра - и нежна до привлекательности. Все у меня не в попать - было - не знаю какого будет. Писать ко мне ты можешь - на имя Андрея Христофоровича (3) Кренцера (4) машиниста, в Тюфили, который между прочим просить, чтоб ты позволил бы ему к "тебе" в случае нужды адресоватся, он же будит знать о моем пребывании. - Еще прошу тебя по заботится об деньгах, ибо мне никогда так они не нужны как теперь и буде ты можешь их прислать пришли их на имя А. X. К. - должен же ты мне опять 4 т"ысячи" считая (5) проченты. Постарайся прислать все - и по скорея. После денежного разговора - ничего больше не нахожу тебе сказать что будь (6) здоров - и не забывай а la lettre истинно преданного тебе друга П. Нащокина.
 874. А. X. Кнерцер - Пушкину. (7) 26 января 1834 г. Тюфили.
 Ваше высокородие! Милостивый государь, Александр Сергеевич.
 	Простите великодушно моей смелости обремене"ние" новыми просьбами, уверен будучи, что сии со стороны Особы Вашея никак иначе не примутся, как наичувст"ви"тельною моею благодарностию за оказанное ко мне благодетельное внимание, посредством какового я уже ныне п"о"чти достиг цели будущего моего и семейства моего основани"я." И теперешнее мое утруждение суть плоды того древа, к"ото"рое благодетельные Ваши чувства и искусственное пе"ро" насадить вспомоществовали 	Посредством покровительного Вашего посредничест"ва" посчастливилось мне получить одно из важнейших "под" самою Москвою для мануфактурных заведений мест, ("Ту"фелево), на каковое прошлого 1833-го года 11-ое марта и поселился времянным владельцем; хотя хижине моей, на самом берегу реки Москвы построенной, и открыто обширное пространство горизонта с очарованными видами столицы, но в особенности занимало меня вскрытие реки со сплавом льда и плачевное состояние барок. 	А как сего рода судоходство слишком важно к доставлению для человеческой жизни необходимых потребностей, и к споспешествованию сего ободрило меня изобресть механическое средство, дабы таковым способом прекратить различные бедствия с изнурением людей и лошадей, сверх же того поспешнее доставлять всякую потребность, а сим несоразмерно значительнее умножить и самый привоз, мне посчастливилось таковой способ изобресть. 	Но как я прошлым летом был очень занят стройкою известного Особе Вашей заведения, почему и достиг лишь нынешнею зимою своей цели, составить проект с описанием, каковый на прошлых днях привел к окончанию, а ныне занимаюсь деланием оного на бело, с желанием получить на сей предмет от правительства 10-ти-летней привилегии. 	Я в полной мере питаю надежду на покровительное Особы Вашея внимание и осчастливление меня своим ходатайством, поелику мое изобретение никак не подлежит рассматривания и одобрения Департаменту мануфактур, а должно будет, как видно из высочайшего указа 22 ноября 1833 года, обратиться к г. министру финансов со внесением установленных пошлин 1500 руб. ассигн."ациями" за привилегию. 	К подаванию г. министру формального прошения, я не имею в виду должной просьбе формы, и какого достоинства для сего гербовая бумага потребна, а сдесь в Москве никого спросить и никому сие дело доверить не смею. 	По сим побудительным и основательным причинам я почтеннейше и прибегаю к Особе Вашей осчастливет"ь" меня своим благорасположением, дозволит"ь" к Особе Вашей адресоваться с доставлением проекта моего с описанием, и Вашим ходатайством таковый представить к г. министру, а дерзаю утрудить, представить и деятилетнюю пошлину в 1500 "р." ассигн."ациями" состоящую, из числа суммы Павла Воиновича, к"оторую" постараюсь сдесь личьно Павлу Воиновичу доставить. 	В противном же случае смею питать надежду на доверие Особы Вашея ко мне, выплатить по"шлину" собственностию своею за меня, а сим заставить во вс"ей" силе более и более чувствовать истинное великодуш"ие" и неоцененное покровительство к облагонадежению "бу"дущего моего состояния и быть истинно вечно благодарным, в полном уповании благодетельных Особы Вашей благорасположений и лестном ожидании Вашего разрешения судьбы моей, имею честь и счастие пребыть по всегда к Особе
 Вашего высокородия! Милостивейшего государя моего, с отличьным высокопочитанием и всею преданностию, наипокорнейшим слугою Андрей Кнерцер.
 Генваря 26 дня 1834 года Туфелево.
 875. В. А. Жуковский - Пушкину. 29 января 1834 г. Петербург.
 	Посылаю тебе, почтеннейший друг Александр Сергеевич, Историю господина Пугачева, тобою написанную с особенным искусством; очень сожалительно для меня, что не успел я прочитать сего бытописательного отрывка, делающего честь твоему таланту. Продолжай, достойный русский писатель, работать умом и пером ко чести России и ко полноте твоего кармана. А завтра я именинник, и будет у меня в вечеру семейство Карамзиных, Мещерских и Вяземских; и будут у меня два изрядных человека графы Вьельгорские, и попрошу Смирнову с собственным ее мужем; да может быть привлеку и привлекательную Дубенскую; в следствие сего прошу и тебя с твоею грациозною, стройносозданною, богинеобразною мадонистою супругою пожаловать ко мне завтра (во Вторник) в 8-мь часов откушать чаю с бриошами и прочими вкусными причудами; да скажи об этом и домашнему твоему Льву. Уведомь, будешь ли, а я твой
 богомолец Василий.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 876. Д. К. Нессельроде 30 января 1834 г. Петербург.
 	Voici Angиle, Monsieur le Comte. Ma femme l'avait prкtйе а M-me Hitrof - je vous en demande pardon et vous remercie beaucoup. 	Je vous salue de tout mon c-r.
 A. Pouchkine. 30 janvier.
 Адрес: Monsieur le Comte Dmitri Nesselrode.
 877. Н. М. Коншин - Пушкину. 7 февраля 1834 г. Царское Село.
 	Взглянув в переднюю, вы увидите "перед" (8) собой, любезнейший Александр Сергеевич, "алкого"лика-протодьякона. Чорт, вместе с п"рото"попом попутали его в грех, и зат"янули" в петлю: - он исключен из придворн"ого" ведомства в епархиальное; Синод же пр"и"совокупил к тому, чтоб он был отправ"лен" в Смоленск, т. е. в свою родную епархию, а он упрямый болван говорит: лучше в омут головой, нежели ехать туда. 	Ради Вашего Царского Села, найдите, любзнейший Александр Сергеевич, доброго человека, который бы сказал за него два слова обер-прокурору Нечаеву - я знаю, что просить вас не чего: вы сделаете, если можете. - Дело все в том. чтоб ему позволили подать в Синод просьбу об оставлении в здешней епархии: смысл высочайшего повеления будет исполнен равно, ибо это тоже епар."хиальное" ведомство. А оное выс."очайшее" повеление я знаю; оно было объявлено нам, и там ни слова не было сказано о том, чтоб на свою епархию его отправить. 	Я просил одну молодую женщину, имеющую вес, похлопотать по этому делу; но она отыгралась - у нее есть дескать просьба по-серьезнее; хочет"ся ей" разыграть развод с мужем. Ес"ли" Вы слышите петербургские сплетн"и", то и об этой чете может быт"ь" знаете. 	Христа ради осчастливьте Царск"о"сельского моего протодьякона и примите уверение в моей искренней к Вам преданности.
 К"оншин" (9) 7 февраля Царское Село.
 NB Ей богу "........." и добрый че"ловек........ " раза два случ"айно.........." я видел у вас "................" (9)
 878. А. X. Бенкендорфу. 7-10 февраля 1834 г. Петербург. (Вторая черновая редакция)
 	En soumettant а Sa Majestй le "tome" II de Pouatchef, je prends la libertй d'entretenir Votre excellence de circonstances qui me regardent et de recourir а V."otre" bienveillance accoutuмйе. 	En permettant l'impression de cet ouvrage, S. M."ajestй" a assurй ma fortune. La somme que je pourrai en retirer me met а мкме d'accepter une succession а laquelle j'avais йtй forсй de renoncer faute d'une "quarantaine" de mille roubles qui me manquaient. Cet ouvrage me les procurera - si je puis moiмкме en кtre l'йditeur - sans avoir recours au libraire - 15,000 me suffiraient. 	Je demande deux choses, l'une qu'on me permette d'imprimer mon ouvrage а mes frais dans une imprimerie particuliиre qui dйреndrait de M-r S."рйransky" - la seule ощ je suis sыr de n'кtre pas friponnй - l'autre, de recevoir en emprunt pour deux ans 15,000, somme qui me permettra de mettre а l'йdition tout le temps et le soin que je devrais. 	Je n'ai d'autre droit а la grвсе que je sollicite, que les bontйs que j'ai dйjа rезues - et qui me donnent le courage et la confiance d'y recourir encore. - C'est а la protection de V"otre" Ex"cellence" que je confie ma trиs humble requкte. Je suis M-r le Comte de Vot"re" Exc"ellence" le trиs "humble"
 879. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 10 февраля 1834 г. Петербург.
 	Граф Бенкендорф, свидетельствуя свое почтение Александру Сергеевичу, покорнейше просит его пожаловать к нему завтра, в воскресенье, в 11-ть часов утра.
 Суббота. 10 февраля 1834. А. С. Пушкину.
 880. С. Д. Нечаеву. 12 февраля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Степан Дмитриевич,
 	Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему высокопревосходительству со всепокорнейшею просьбою. 	По воле государя императора протодиакон Царско-сельской придворной церкви за нетрезвость исключен из придворного ведомства и переведен в епархиальное. По предписанию же Синода, он должен быть отправлен в свою родную епархию. Протодиакон, человек уже не молодой и семейный, просит, как милости, быть оставлену в епархии здешней. Смысл высочайшего повеления будет исполнен равно, ибо в нем ни слова не было сказано о том, чтоб на свою епархию отправить его. 	Протодиакон, не знаю почему, отнесся ко мне, полагая, что слабый мой голос удостоится Вашего внимания. Во всяком случае, я не мог отказаться от ходатайства и препоручаю моего клиента Вашему великодушному покровительству. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 12 февраля 1834.
 881. О. И. Сенковский - Пушкину. Январь - первая половина февраля 1834 г. Петербург.
 	Je dois а l'obligeance de Smirdine, Monsieur, un plaisir extrкме que je viens d'йрrouver, et un plaisir si vif que je "ne" peux m'emрксher de saisir la plume et de l'exprimer tout chaud. Smirdine, se rendant а ma priиre, m'a communiquй les deux chapitres premiers de Votre conte: je les ai relus trois fois, tant j'y ai trouvй de charme. Je ne connais point la suite de la piисе, mais ces deux chapitres sont un chef-d'-avre de style et de bon gоыt, sans parler d'une foule d'observations fines et vraies comme la vйritй. Voilа, comment (10) il faut йсrire des contes en russe! Voilа au moins un langage civilisй, une langue qu'on parle et qu'on peut parler entre des gens comme il faut. Personne ne sent mieux que moi les йlймеnts qui manquent chez nous pour crйеr la bonne littйrature, et l'йlймеnt essentiel vital, sans lequel il n'y a point de vraie littйrature nationale, l'йlймеnt qui manque totalement а notre prose, c'est le langage de la bonne sociйtй. Jusqu'а prйsent je n'ai vu dans notre prose qu'un langage de femmes de chambre et celui de supрфts de justice. Zagoskine, auteur que j'aime de prйfйrence, non pas pour son style, car il n'en a pas, mais pour son langage et pour son talent de conception, Zagoskine luiмкме toutes les fois qu'il introduit des personnes d'une classe suрйrieure et surtout des femmes, il leur (11) fait parler [la] une langue dont on ne "se" sert que dans les rapports entre mаоtresse et femme de chambre. Si vous voulez, il n'existe pas encore de vйritable langue russe de bonne sociйtй, car nos dames ne parlent russe qu'avec leurs femmes de chambre, mais il faut deviner cette langue, il faut la crйеr et la faire adopter par ces мкмеs dames, et cette gloire, je le vois clairement, Vous est rйservйе, а Vous seul, а votre gоыt et votre admirable talent. Je ne reviens pas de ces deux chapitres: s'est charmant, charmant, charmant! Au nom de ces deux chapitres, continuez! Vous crйеz une chose nouvelle, vous commencez une nouvelle йроque pour la li ttйrature, que vous avez dйjа illustrйе dans une autre partie. C'est un [fйno"миne"] мйtйоre tout nouveau que j'aperзоis. Quelques feuilles de la Монастырка m'avaient dйjа fait entrevoir ce langage que je cherche partout sans le rencontrer dans nos livres, mais l'auteur n'avait pas su se soutenir, et il est retombй dans le vulgaire. Au reste il n'est pas un gйnie, et un homme sans gйnie n'est pas fait pour montrer un chemin dans la littйrature. A vous, а vous tout est possible, tout vous est dйvolu. Je vous le rйриte, et sans flatterie, - car, Dieu merci, nos rapports ne sont pas tels pour me rйduire а la bassesse d'une flatterie, qui n'aurait мкме pas de but comme elle n'a jamais d'excuse auprиs d'honnкtes gens, je vous le rйриte, [que] Vous commencez une nouvelle prose, et tenez cela pour dit. C'est avec l'enthousiasme de l'amour de l'art que je le dis, et cet enthousiasme ne peut кtre que sinсиre et ne doit мкме pas blesser votre modestie. Bestoujeff a, sans contredit, beaucoup, beaucoup de мйrite; sa pensйе est belle, mais son expression est toujours fausse: ce n'est pas lui qui fera la prose que tout le monde [p"uisse"], depuis [une] la comtesse jusqu'au marchand de la 2-me guilde, puisse lire avec un йgal plaisir. C'est le langage russe universel "qui" manquait а notre prose, et je l'ai trouvй dans votre conte. C'est le langage de vos pойsies qui sont comprises et gоыtйеs par toutes les classes йgalement, que vous transportez dans votre prose de conteur; je reconnais ici la мкме langue et le мкме gоыt, le мкме charme. Ah, je ne saurais vous dire en quel йtat de joie m'a mis cette lecture, tout malade que je suis grвсе aux tracasseries pue m'ont suscitйеs ceux qui se disent amis de la littйrature, qui sans me connаоtr, sans avoir jamais eu а dймкler [а vo] avec moi, ont voulu me poursuivre comme celui qui avait (12) fait tomber а plat toute littйrature et ne cessent jusqu'а prйsent de rфder autour de ma propriйtй civile, pour prouver sans doute leur amour des lettres. Mai s ce sont des choses qui ne vous intйressent pas: le fait est que c'est а Vous que je dois un moment de vйritable plaisir dans mon йtat de souffrances nerveuses, et permettez-moi de vous en remercier [ave"c"] de but en blanc, avec toute l'inconsйquence de la dймаrche qu'aucune circonstance extйrieure ne motive point. C'est, voyez-vous, un sentiment de cabinet: c'est ce sentiment imprйvu, sans intention et sans suite, tout particulier а moi, tout domestique, un vйritable home-feeling que je Vous exprime, sans savoir trop pourquoi je le fais. Excusez le griff"onnage" (13) que je brace, en tenant а tour de rфle mes mains sur une cruche d'eau chaude et appuуй de mes deux pieds sur une autre cruche semblable. Si cette lettre vous dйрlait ou si elle vous parаоt йtrange, dites que s'est une cruche qui Vous l'a йсrite. Adieu. Senkowski.
 Ce samedi.
 Адрес: Его благородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. В собственные руки.
 882. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 24 февраля 1834 г. Петербург.
 	Le Comte Benkendorff, en prйsentant ses hommages respectueux а Monsieur Pouchkine, a l'honneur de le prier de vouloir bien venir chez lui aprиs demain, lundi, а 10 heures du matin.
 Samedi. Le 24 fйvrier 1834.
 883. M. И. Калашников - Пушкину. 25 февраля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Серьгеивич,
 	При сем увидомляю вашу милость что мною собрано оброку 1000 рублей асигнациями; на что и ждал вашего повеления, о чем я прежде писал к вашей милости генваря 9 числа на имя Павла Воиновича, для доставления вам, так как мне изволил сказывать что вы изволите быть в Москву то я на его имя и послал, не знаю, - изволили ль вы получить, и куда прикажите выслать собранные деньги; на что жду вашего повеления куда прикажите выслать; - при сем рапортую вашей милости что при водчыне вашей состоит все благополучно! Засим честь имею пребыть с истинным моим высокопочитанием и преданностию ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду (14)
 1834-го года февраля 25-го числа.
 884. A. X. Бенкендорфу. 26 февраля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Христофорович,
 	Не имея ныне способа, независимо от книгопродавцев, приступить к напечатанию мною написанного сочинения, осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству со всепокорнейшею моею просьбою о выдаче мне из казны заимообразно, за установленные проценты, 20,000 рублей, с тем, чтоб я оные выплатил в два года, по срокам, которые угодно будет назначить начальству. 	С глубочайшим почтением честь имею быть милостивый государь Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 26 февраля 1834.
 885. А. X. Бенкендорфу. 27 февраля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Христофорович
 	государю императору угодно было чрез Ваше сиятельство дозволить мне печатать Историю Пугачева в одной из типографий, зависящих от его высокопревосходительства М. М. Сперанского: осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбою дать знать о том куда следует. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь Вашего сиятельства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 27 февраля 1834.
 886. П. П. Свиньин - Пушкину. Первая половина 1833 г. - февраль 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Надеюсь, вы простите моей докучливости в уважение малого времени, которое остается мне жить в Петербурге а в это малое время мне хотелось бы кончить с изданием Храповицкого Записок! Сделайте одолжение пришлите мне с подателем сей манускрипт, я усердно займусь примечаниями, тем более, если вы потрудились отме"тить" те места, которые требуют оных по "вашему" (15) мнению. Для дальнейшего обьяснения я "явлюсь""?" "к" вам завтра часу в 1-м, если вы будете "дома и"ли не пожалуете ли вы ко мне сегодня? "До..." часов буду ожидать вас. 	"Ес"ли вам не нужна рукопись de Leria, то "покорнейш"е прошу также возвратить мне ее с пода"телем сего и" верить чувствам совершенного почтения Вашего покорнейшего слуги Пав. Свиньина.

 Адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину.
 887. А. О. Смирнова - Пушкину. 23 января - 4 марта 1834 г. Петербург.
 	Il est dit que c'est toujours moi qui Vous rйроndrai. Sachez donc que c'est en frae que l'on se rend а la fкte de ce soir. 	Mon mari est а son bureau et c'est sa femme qui Vous salue de bien bon c-ur ainsi que Madame.
 Адрес: Monsieur Monsieur Pouchkine.
 883. A. X. Бенкендорф - Пушкину. 4 марта 1834 г. Петербург.
 Шеф		 • 382. Марта 4 дня 1834 года 			 Камер-юнкеру Пушкину.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	На письмо Ваше, от 26 февраля, о выдаче Вашему высокоблагородию заимообразно из казны двадцать тысяч рублей ассигнациями за указаны проценты, с тем, что вы, милостивый государь приемлете на себя обязанность уплатить сию сумму в течении двух лет, по срокам которые угодно будет назначить начальству, я имел счастие докладывать государю императору. 	Его величество, изъявив на то свое соизволение, высочайше повелеть соизволил, выдать вам 20 "тысяч" рублей на вышеизложенных условиях. 	Поспешая вас о сем уведомить, имею честь присовокупить, что вместе с сим я сообщил о сей высочайшей воле г. министру финансов. 	С совершенным почтением и преданностью имею честь быть.
 889. Л. В. Дубельт - Пушкину. 4 марта 1834 г. Петербург.
 Управление жандармского корпуса. Отделение 2. С.-Петербург. Марта 4-го дня 1834 • 1064
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Шеф жандармов, Командующий императорскою главною квартирою г-н генераладъютант граф Бенкендорф, получив письмо Вашего высокоблагородия от 27 февраля, поручил мне вас уведомить, что он сообщил г-ну действительному тайному советнику Сперанскому о высочайшем соизволении, чтобы сочиненная вами история Пугачева напечатана была в одной из подведомственных ему типографий. 	Исполняя сим приказание его сиятельства графа Александра Христофоровича, имею честь быть с отличным почтением и преданностию вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою Л. Дубельт.
 Его высокоблагородию камер-юнкеру А. С. Пушкину.
 890. А. П. Малиновской (?). Около (не ранее) 4 марта 1834 г. (?) Петербург.
 	Je vous prie, chиre Анна Петровна, d'envoyer chez moi Arnt mais n'en dites rien aux grands parents.
 A. П.
 891. A. X. Бенкендорфу. 5 марта 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, граф Александр Христофорович,
 	Извещение Вашего сиятельства о высочайшей милости государя императора имел я счастие получить. Осмеливаюсь, милостивый государь, свидетельствовать Вашему сиятельству чувства глубочайшей благодарности за могущественное ходатайство, коего изволили меня удостоить. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть милостивый государь Вашего сиятельства покорнейшим слугою, Александр Пушкин.
 5 марта 1834.
 892. А. В. Дубельту. 5 марта 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Леонтий Васильевич,
 	Спешу Вас всепокорнейше известить, что уведомление о высочайшем соизволении государя императора печатать мною написанную Историю о Пугачеве в одной из типографий, подведомственных господину действительному тайному советнику Сперанскому, получить имел я честь. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть милостивый государь Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 5 февраля (16)
	1834 С.П.Б.
 893. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 8 марта 1834 г. Петербург.
 	Граф Бенкендорф, свидетельствуя совершенное почтение его благородию Александру Сергеевичу, честь имеет при сем препроводить к нему обратно вторый том Истории Пугачева и уведомить, что государь император изволил все одобрить, за исключением некоторых мест, где его императорским величеством собственноручно сделаны отметки. -
 Генерал-адъютант граф Бенкендорф.
 • 287. 8-го марта 1834. Его благород."ию" А. С. Пушкину.

 894. П. А. Катенин - Пушкину. 10 марта 1834 г. Петербург.
 	Посылаю к тебе, любезнейший Александр Сергеевич, только что вышедшую из печати сказку мою; привез бы ее сам, но слышал о несчастии, случившемся с твоей женой, и боюсь приехать не в пору. Если, как я надеюсь, беда сколько можно кончится добром, одолжи меня своим посещением в понедельник вечером; во вторник по утру я отправляюсь в далекий путь: в Грузию. Прощай покуда. Весь твой Павел Катенин.
 Суббота. Марта 10-го. 1834.
 895. В. Ф. Одоевскому. 15-16 марта 1834 г. Петербург.
 	Едете ли Вы на совещание к Гречу? Если да, то отправимся вместе; одному ехать страшно; пожалуй, побьют.
 896. В. Ф. Одоевскому. 16 марта 1834 г. Петербург.
 	Дело идет о Конверсационе Лексиконе: я это пронюхал. Соглашаюсь с Вашим сиятельством NВ), (17) что нынешний вечер имеет свою гадкую и любопытную сторону. Я буду у Г."реча", ибо на то получил разрешение от Плетнева, который есть воплощенная совесть. Поедем; что за беда? Ведь это будет мирская сходка всей республики. Всего насмотримся и наслышимся - а в воровскую шайку не вступим. А. П.
 Адрес: Его сиятельству м. г. к."нязю" Владимиру Федоровичу Одоевскому etc.
 897. П. В. Нащокину. Середина марта 1834 г. Петербург.
 	Ты не можешь вообразить, милый друг, как обрадовался я твоему письму. Вопервых получаю от тебя тетрадку: доказательство что у тебя и лишнее время, и лишняя бумага, и спокойствие и охота со мною болтать. С первых строк вижу, что ты спокоен и счастлив. Каждое слово уничтожает сплетни, половине коих я не верил, но коих другая половина сильно меня тревожила. У меня обедал Соболевский и Лев Серг."еевич". Прочитав твое письмо сперва про себя, потом во услышание твоих приятелей, все мы были довольны, все пожелали тебе счастия. Нат."алья" Ник."олаевна" нетерпеливо желает [с то"бою"] познакомиться с твоею Верою Александровною, и просит тебя заочно их подружить. Она сердечно тебя любит и поздравляет... Но сперва поговорим о деле, т. е. о деньгах. Когда ты отправил меня из Москвы ты помнишь, что мы думали, что ты без моих денег обойдешься; от того-то я моих распоряжений и не сделал. У меня была в руках, и весьма недавно, довольно круглая сумма; но она истаила и до октября денег у меня не будет - но твои 3,000 доставлю тебе в непродолжительном времени, по срокам, которые назначу, сообразясь с моими обстоятельствами. Здесь говорили, что ты проиграл в долг все, что тебе следовало получить с брата. Ты не можешь вообразить, как это меня беспокоило; но теперь надеюсь на перемену жизни твоей. Тебе уже не нужно потрясений кензель-ва и плие, для рассеяния своего домашнего горя. Говорят, что несчастие хорошая школа: может быть. Но счастие есть лучший университет. Оно довершает воспитание души, способной к доброму и прекрасному, какова твоя, мой друг; какова и моя, как тебе известно. Конечно мы квиты, если ты мне обязан женитьбою своей - и надеюсь, что Вера Ал."ександровна" будет меня любить, как любит тебя Наталья Николаевна. Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На масленице танцевали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава богу! балы с плеч долой. Жена во дворце. Вдруг, смотрю - с нею делается дурно - я
 увожу ее, и она, приехав домой - выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить) слава богу здорова и едет на днях в Калужскую деревню к сестрам, которые ужасно страдают от капризов моей тещи. Долг Вяземского я еще до получения твоего письма перевел на себя. Андрей Петрович в ужасном положении. Он умирал с голоду и сходил с ума. Соболевский и я, мы помогали ему деньгами скупо, увещаниями щедро. Теперь думаю отправить его в полк капель-мейстером. Он художник в душе и в привычках, т. е. беспечен, нерешителен, ленив, горд и легкомыслен; предпочитает всему независимость; но ведь и нищий независимее поденщика. Я ему ставлю в пример немецких гениев, преодолевших столько горя, дабы добиться славы и куска хлеба. Сколько ты должен ему? Хочешь, я за тебя и ему заплачу? - Обстоятельства мои затруднились еще вот по какому случаю: На днях отец мой посылает за мною. Прихожу - нахожу его в слезах, мать в пост"ел"е (18) - весь дом в ужасном беспокойстве. Что такое? имение описывают. - Надо скорее заплатить долг. - Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя. - О чем же горе? - Жить нечем до октября. - Поезжайте в деревню. - Не с чем. - Что делать? Надобно взять имение в руки, а отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты. А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, я устроить дела брата Льва, который в своем роде такой же художник, как и Андрей Петрович, с той разницей, что за собою никакого художества не знает. Сестра Ольга Сергеевна выкинула и опять брюхата. Чудеса да и только. 	Вот тебе другие новости: я камер-юнкер с январ"я ме"сяца; (18) Медный Всадник не пропущен - убытки и неприятности! за то Пугачев пропущен, и я печатаю его на счет государя. Это совершенно меня утешило; тем более, что, конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах - и верно не думал уж меня кольнуть. Как скоро устрою свои дела, то примусь и за твои. Прощай, жди денег.
 898. M. И. Калашников - Пушкину. 10-е числа (после 11) марта 1834 г. Болдино
 Милостивый государь Александр Серьгеивич,
 	При сем препровождаю к вашей милости доверенность для подачи ревизских сказок! которую извольте подписать; и двумя свидетелями засвидетельствуйте. А без оной доверенности нынече нельзя подать сказок, то и спешу вашу милость уведомить, и как получите оную доверенность то поспешите выслать па первой почте. Ревизкая (19) начерно уже написана; а на оной доверенности кому изволите поручить подать оную, мне или старосте Петру Петрову. Я и ожидаю вашего повеления, о чем я писал к вашей милости два раза и ничего на оные ни получал, засим честь имею пребыть истинным моим высокопочатанием и преданностию ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду Михаил Калашников.
 "....мар"та "....года". "С. Болди"но (20)
 	При сем не мог, что бы за ваше великое благодеяние не пролить теплый молитвы со слезами; моя старуха в сей жизни молила бога и в вышней обители тоже будеть молить за вас; мы лишились сего марта 11 числа; я, дочь и сын молили за ваше здравия бога, естли бы вашей руки помощи не было то и нечем бы было в предать земи, меня извинити я сто рублей в счет жалования получи"л" (20) ваш раб Мих"аил" Калашников.
 899. Д. М. Княжевич - Пушкину. 21 марта 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Сего числа дано предписание Главному казначейству о выдаче всемилостивейше пожалованных Вам на напечатание Истории Пугачевского бунта 20.000 рублей, в ссуду на два года без процентов и без вычета в пользу увечных, со взятием от Вас надлежащего Государственному казначейству обязательства, в исправном возврате сей ссуды; о чем поспешая Вас уведомить, имею честь быть с совершенным почтением Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою Дм. Княжевич.
 • 8386 21 Марта 1834 года Его высокоблагородию А. С. Пушкину
 900. Д. М. Княжевичу. 22 марта 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Дмитрий Максимович,
 	Извещение Вашего превосходительства о том, что государю императору угодно было пожаловать мне 20,000 рублей на напечатание Истории Пугачевского Бунта, с тем, чтоб оные заплатить через два года, получить имел я честь. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть милостивый государь Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин.

	1834 Марта 22 С.П.Б.
 901. П. В. Нащокин - Пушкину. Около (не позднее) 24 марта 1834 г. Тула.
 	Пишу тебе, только для того - чтобы тебе напомнить обо мне, я здоров и счастлив и все еще в Туле. Сей час сажусь кровь пускать. Моциону не делаю, сильных ощущений нет и потому кровь привалило до того [я] что я голову нагнуть не могу. Прощай драгоценный Пушкин. Ради бога присылай денег - и отдай Вяземскому, общее ваше почтение с женою Натальи Николаевне.
 П. Нащокин.
 	Ради бога займи да пришли, у меня всего 5 рублей. Смерть хочется писать - но сил ни каких нет так голова в горит.
 Адрес: Его высо"ко"благородию Александру Сергеивичу Пушкину. "Другой рукой:" Против Цепного мосту в доме Оливье у Пантелеймана,
 в С. Петербурге.
 902. M. П. Погодин - Пушкину. 24 марта 1834 г. Москва.
 	Бог вам судья что вы не хотите принять участия в благом деле. И почему вы отказываетесь? (21) Ведь после вы напечатаете прочтенное стихотворение где угодно. Общество Любите"лей" Рус"ской" Словесности делается средоточием словесн"ости" (22) в Москве - пособите же этому. И не все ли равно быть [тому или другому] стихотвор"ению" в Библиотеке, прочтенному в кругу приятелей за день или непрочтенному. - Пришлите же, пришлите же. Мы просим и ждем, а не то плакаться будем. - Знаете ли, что собрание отложено поэтому. Ну как без начала! Ваш М. Погодин. 1834. Марта 24.
 	Скажите и Василью Андреевичу: он был прежде ревностным членом.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину. В книжный магазин г. Смирдина на Невском проспекте, близ Казанского собора в Петербурге.
 903. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 24 марта 1834 г. Петербург.
 Шеф жандармов, Командующий императорскою главною квартирою. Отделение 2. В С. Петербурге. Марта 24. дня 1834. • 491.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Сообщив Вашему высокоблагородию, отношением от 4-го сего марта за • 380-м, (23) что государю императёору благоугодно было изъявить соизволение на выдачу вам 20 т"ысяч" р., я в то же время уведомил о сей высочайшей воле г. министра финансов и получил ныне от него отзыв, что он имел счастие подносить государю императору проэкт указа, о выдаче вам той суммы заимообразно, который и удостоен высочайшего подписания 16-го сего марта. При чем его императорскому величеству благоугодно было собственноручно написать вместо; История Пугачева, - История Пугачевского бунта. 	О таковом высочайшем соизволении, сообщенном мне г-м министром финансов, уведомляя Ваше высокоблагородие, присовокупить честь имею, что об отпуске вам в ссуду 20 т"ысяч" р., г-н министр финансов предложил Департаменту государственного казначейства; что же касается до вашего сочинения, то в исполнение высочайшей воли, покорнейше прошу издать оное под заглавием История Пугачевского бунта. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь быть вашим, милостивый государь, покорнейший слуга граф Бенкендорф. Двора его императорского величества камер-юнкеру А. С. Пушкину
 904. А. X. Бенкендорфу. 25 марта 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, граф Александр Христофорович
 	Всепокорнейше честь имею известить Ваше сиятельство, что сего 24 марта получено мною уведомление об отзыве г. министра финансов касательно всемилостивейше мне пожалованных заимообразно денег на издание Истории Пугачевского Бунта. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть милостивый государь Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 25 марта
	1834 С.П.Б
 905. И. И. Лажечников - Пушкину. 30 марта 1834 г. Тверь.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Недавно узнал я, что Вы пишете историю Пугачева. У меня есть рукопись, которая может быть Вам полезна. Не зная, имеете ли вы уж копию с нее, препровождаю ее к Вам на всякой случай. Этим случаем пользуюсь, чтобы (24) доказать желание мое быть вам полезным и истинное мое к Вам уважение. 	С чувством сим честь имею быть, милостивый государь, ваш покорнейший слуга Иван Лажечников.
 Тверь, 30 марта 1834.
 906. В. А. Жуковский - Пушкину. Февраль - март (?) 1834 г. Петербург.
 	Раевский будет у меня нынче (25) ввечеру. Будь и ты, привези брата Льва и стихи или хоть прозу, если боишься Раевского. Порастреплем Пугачева. Ж. Четверг.
 	Собрание открывается в 9 часов.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 907. К. Монтандон - Пушкину. 1 апреля 1834 г. Одесса.
 	Monsieur - 	Je vous prie de vouloir bien accepter ce livre en йсhange du larcin que je vous ai fait avec prймйditation. 	Je saisis avec empressement cette occasion p"our" vous assurer de la parfaite estime avec laquelle j'ai l'honneur d'кtre Monsieur, v"otre" trиs humble et trиs obйissant serviteur Montandon
 Odessa ce l-r Avril 1834.
 	J'ai йtabli m"on" domicile а Simphйropol. Si jamais V"ous" aviez besoin de q"uel"q"ues" renseig"nement"s ou autres choses, veuillez, je vous en prie, disposer ibrement de moi.
 Адрес: Monsieur Monsieur Al. Pouchekine а St. Pйtersbourg.
 908. Д. В. Давыдов - Пушкину. 4 апреля 1834 г. Маза.
 	Помилуй! что за диявольская память? - бог знает когда-то на лету я рассказал тебе ответ мой М. А. Нарышкиной на счет es suivantes qui sont plus frаосhes, а ты слово в слово поставил это эпиграфом в одном из отделений Пиковой Дамы. Вообрази мое удивление, а еще более восхищение мое жить в памяти твоей, в памяти Пушкина, некогда любезнейшего собутыльника и всегда моего единственного, родного душе моей поэта! Право у меня сердце облилось радостию, как при получении записки от любимой женщины. 	Как мне досадно было разъехаться с тобою прошлого года! Я не успел проехать Симбирск, как ты туда явился, и что всего досаднее, я возвращался из того края, в который ты ехал и где я мог бы тебе указать на разные лица или рожи, от которых ты мог получить и бумаги и сведения тебе нужные. После того ты был у Языкова, и я не знал о том! Неужели ты думаешь, чтобы я усидел дома и не прилетел бы обнять тебя. Злодей! зачем не дать было знать мне? 	Знаешь ли, что струны сердца моего опять прозвучали? Наднях я написал много стихов, так и брызгало ими. Право я думал, что рассудок во мне так разжирел, что вытеснил поэзию; не тут-то было; встрепенулась небесная, и он дай бог ноги, так что и по сю-пору не отыщу его. 	Совестно мне посылать тебе сердечные мои бредни, но, если прикажешь, исполню повеление Парнасского отца и командира. Надо только, чтобы повеление писано было нецеремониально, и слово вы заменилось (26) словом ты. Тогда на все готов. Денис Давыдов.
 1834. апреля 4-го. Симбирской губернии Сызранского уезда С. Маза.
 909. H. В. Гоголю. Март - первые числа (не позднее 7) апреля 1834 г. Петербург.
 	Вы правы - я постараюсь. До свидания. А. П.
 910. M. П. Погодину. Около (не позднее) 7 апреля 1834 г. Петербург.
 	Радуюсь случаю поговорить с Вами откровенно. Общество Любителей поступило со мною так, что никаким образом я не могу быть с ним в сношении. Оно выбрало (27) меня в свои члены вместе с Булгариным, в то самое время, как он единогласно был забалотирован в Англ."ийском" клубе (NВ в Петербургском), как шпион, переметчик и клеветник, в то самое время, как я в ответ на его ругательства принужден был напечатать статью о Видоке; мне нужно было доказать публике, которая в праве была удивляться моему долготерпенью, что я имею полное право презирать мнение Булгарина и не требовать удовлетворения от ошельмованного негодяя, толкующего о чести и нравственности. И что же? В то самое время читаю в газете Шаликова: Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович, сии два корифея нашей словесности, удостоены etc. etc. Воля Ваша: это пощечина. Верю, что Общество, в этом случае, поступило как Фамусов, не имея намерения оскорбить меня.
 	 Я всякому, ты знаешь, рад.
 	Но долг мой был немедленно возвратить присланный диплом; я того не сделал, потому что тогда мне было не до дипломов - но уж иметь сношения с Обществам Любителей, я не в состоянии. 	Вы спрашиваете меня о Медном Всаднике, о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан. Пугачев выдет к осени. К Петру приступаю со страхом и трепетом, как вы к исторической кафедре. Вообще пишу много про себя, а печатаю по неволе и единственно для денег; охота являться перед публикою, ко"то"рая (28) Вас не понимает, чтоб чет"ыре" (28) дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не по-матерну. Было время, литература была благородное, аристократическое поприще. Ныне это вшивый рынок. Быть так.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Михайле Петровичу Погодину В Москве, в Университете.
 911. А. В. Никитенке. Около (не позднее) 9 апреля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Иванович, (29)
 	Могу ли я надеиться на Вашу благосклонность? Я издаю Повести Белкина вторым тиснением, присовокупя к ним Пиковую Даму и несколько других уже напечатанных пиэс. Нельзя ли Вам (30) все это пропустить? Крайне меня обяжете. 	С истинным почтением и преданностию честь имею быть милостивый государь, Ваш покорнейший слуга Александр Пушкин.
 912. А. В. Никитенко - Пушкину. 9 апреля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	С душевным удовольствием готов исполнить Ваше желание теперь и всегда: да благословит только Вас Гений Ваш новыми вдохновениями, а мы готовы - что? скажете Вы - обрезывать крылья ему? По крайней мере моя рука не поднимется на это. Потрудитесь прислать мне все, что означено в записке Вашей, и уведомить меня, к какому времени желали бы Вы окончания этой тяжбы политического механизма с искусством, говоря просто, проценсурования. Я Пиковой Дамы не подписал, потому что считаю ее только частию собрания, к которому уже заодно приписано будет: печатать позволяется. 	С искреннейшим уважением и преданностию имею честь быть: Ваш, милостивый государь, покорнейший слуга А. Никитенко.
 9 апреля 1834.
 913. Д. H. Бантыш-Каменский - Пушкину. 10 апреля 1834 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Тяжкая болезнь жены моей препятствовала мне все это время узнать от вас: не нужен ли вам портрет Пугачева для сочиняемой Истории его? Я видел гравированный у Платона Петровича Бекетова и могу достать верный рисунок с оного. Подлинный принадлежит к тому времени, когда самозванец был пойман. - Полагая, что сведения собранные вами, обширнее в любопытнее моих (из коих составлена мною биография мнимого Петра), желаю, однако ж, знать от вас: не имеете ли вы надобности в верном описании примет, обыкновенной одежды и образа жизни Пугачева, почерпнутых мною из писем частных особ к покойному моему родителю? - Если вам нужна и биография, я могу выслать оную. При сем прилагаю рисунок с печати самозванца. Он представлен без бороды вероятно для большего убеждения легковерных в сходстве его с императором, на которого совсем не походил. 	Будьте здоровы и трудитесь для славы собственной и любезного отечества. 	С истинным почтением и душевною преданностию имею честь быть Вашим, милостивый государь, покорнейшим слугою Дмитрий Бантыш-Каменский
 Апреля 10-го 1834 года. Москва.
 914. Г. А. Строганову. Около (не ранее) 11 апреля 1834 г. Петербург.
 Monsieur le Comte
 	J'expie bien tristement les chiмиres de ma jeunesse. L'accolade pe Lelewel me parаоt plus dure qu'un exil en Sibйrie; je vous remercie cependant de ce que vous avez bien voulu me communiquer l'article en question: il me servira de texte а sermon. 	Veuillez, Monsieur le Comte, me mettre aux pieds de Madame Votre femme et agrйеr l'hommage de ma haute considйration Alexandre Pouchkine.
 915. И. M. Пеньковскому. 13 апреля 1834 г. Петербург.
 	Батюшке угодно было поручить в полное мое распоряжение управление имения его; по сему утверждая доверенность им данную вам, извещаю вас, чтобы отныне относились вы прямо ко мне по всем делам, касающимся Болдина. Немедленно пришлите мне счет денег, доставленных Вами Батюшке со времени вступления Вашего во управление, также и Вами взятых в займы и на уплату долга, а за сим и сколько в остатке непроданного хлеба, несобранного оброка и (если случится) недоимок. Приступить Вам также и к подворной описи Болдина, дабы оная к сентябрю месяцу была готова.
 А. Пушкин. 13 апреля.
 Адрес: В Арзамасском уезде в Нижегородской губернии в село Абрамово, оттуда - в село Болдино, г-ну Пеньковскому.
 916. И. И. Лажечникову. Первая половина апреля 1834 г. Петербург.
 (Черновое)
 	С живейшей благодарн."остью" получил я письмо Ваше 30 "марта", и рукопись о Пуг."ачеве". Рукопись была уже мне известна, она сочинена ак."адемиком" Рычк"овым", находившимся в Оренб."урге" во время осады. В вашем списке я нашел некоторые любопытные прибавления, которыми непр"еменно" воспользуюсь. 	Несколько раз проезжая через Тверь, я всегда желал случая вам представиться и благодарить Вас во-первых за то истинное наслаждение, которое доставили вы мне Вашим первым романом, а во-вторых и за внимание, которого вы меня удостоили. 	С нетерпением ожидаем нового Вашего творения, из коего прекр."асный" отрыв"ок" читал я в альм."анахе" Макс."имовича". Скоро ли он выдет? и как Вы думаете его выдать - ради бога, не по частям. Эти рассрочки выводят из терпения многоч."исленных" ваш"их" читат"елей" и почитат"елей". С глуб."очайшим" и проч.
 917. H. H. Пушкиной. 17 апреля 1834 г. Петербург.
 17 апреля. 	Что, женка? каково ты едешь? что-то Сашка и Машка? Христос с Вами! будьте живы и здоровы, и доезжайте скорее до Москвы. Жду от тебя письма из Нова-города; а покаместь, вот тебе отчет о моем холостом житье-бытье. Третьего-дня возвратился я из Царского-села в 5 часов вечера, нашел на своем столе два билета на бал 29-го апреля и приглашение явиться на другой день к Литте; я догадался, что он собирается мыть мне голову за то, что я не был у обедни. В самом деле в тот же вечер узнаю от забежавшего ко мне Жуковского, что государь был недоволен отсутствием многих камер-геров и камер-юнкеров и что он велел нам это объявить. Литта во дворце толковал с большим жаром, говоря: Il y a cependant pour les (31) Messieurs de la Cour des rиgles fixes, des rиgles fixes. На что Нарышкин ему заметил: Vous vous trompez: c'est pour les demoiselles d'honneur. Я извинился письменно. Говорят, что мы будем ходить по-парно, как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым или Реймарсом - ни за какие благополучия! J'aime mieux avoir le fouet devant tout le monde, как говорит M-r Jourdain. Поутру сидел я в моем кабинете, читая Гримма и ожидая, чтоб ты, мой ангел, позвонила, как явился ко мне Соболевский с вопросом, где мы будем обедать? Тут вспомнил я, что я хотел говеть, а между тем уж оскоромился. Делать нечего; решились отобедать у Дюме; и покаместь стали приводить в порядок библиотеку. Тетка приехала спросить о тебе и узнав, что я в халате и оттого к ней не выхожу, сама вошла ко мне - я исполнил твою комиссию, поговорили о тебе, потужили, побеспокоились; и решились тебе подтвердить наши просьбы и требования - беречь себя и помнить наши наставления. Потом явился я к Дюме, где появление мое произвело общее веселие: холостой, холостой Пушкин! Стали подчивать меня шампанским и пуншем, и спрашивать, не поеду ли я к Софье Астафьевне? (32) Все это меня смутило, так что я к Дюме явля ться уж более не намерен и обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beafsteaks. Вечер провел я дома, сегодня проснулся в 7 часов, и стал тебе писать сие подробное донесение. - Посылаю тебе письмо матери, пришедшее третьего дня - буду ей писать, а покаместь обнимаю и цалую тебя, и благословляю всех троих.
 Адрес: Ее благородию м. г. Натальи Николавне Пушкиной В Москве на Никитской в доме Гончарова.
 918. H. H. Пушкиной. 19 апреля 1834 г. Петербург
 	Душка моя, посылаю тебе два письма, которые я распечатал из любопытства и скупости (чтоб меньше платить на почту весовых денег), также и рецепт капель. Сделай милость, не забудь перечесть инструкцию Спасского и поступать по оной. Теперь, женка, должна ты быть уже около Москвы. Чем дальше едешь, тем тебе легче; а мне!... Сестры твои тебя ждут; воображаю вашу радость; смотри, не сделайся сама девочкой, не забудь, что уж у тебя двое детей, третьего выкинула, береги себя, будь осторожна; пляши умеренно, гуляй по немножку, а пуще скорее добирайся до деревни. Цалую тебя крепко и благословляю всех вас. Что Машка? чай куда рада, что может в волю воевать! Теперь вот тебе отчет о моем поведении. Я сижу дома, обедаю дома, никого не вижу, а принимаю только Соболевского. Третьего дня сыграл я славную штуку со Львом Сергеевичем. Соболевский, будто ненарочно, зовет его ко мне обедать. Лев Серг."еевич" является. Я перед ним извинился как перед гастрономом, что не ожидая его, заказал себе только ботвинью да beafsteaks. Лев Серг."еевич" тому и рад. Садимся за стол; подают славную ботвинью; Лев Серг."еевич" хлебает две тарелки, утирает осетрину, наконец требует вина; ему отвечают, нет вина. - Как, нет? - Алекс."андр" Серг."еевич" не приказал на стол подавать. И я объявляю, что с отъезда Нат."альи" Ник."олаевны" я на диэте - и [все] (33) пью воду. Надобно было видеть отчаяние и сардонический смех Льва Сергеича, который уже ко мне вероятно обедать не явится. Во все время Соболевский подливал себе воду то в стакан, то в рюмку, то в длинный бокал - и подчивал Льва Сергеича, который чинился и отказывался. Вот тебе пример моих невинных упражнений. С нетерпением ожидаю твоего письма из Новагорода и тотчас понесу его Кат."ерине" Ивановне. Покаместь - прощай, ангел мой. Цалую вас и благословляю. Вчера был у нас первый гром - слава богу, весна кончилась. 19 апреля.
 Адрес: М. г. Наталии Николаевне Пушкиной В Москве на Никитской в доме Гончарова.
 919. H. H. Пушкиной. 20 и 22 апреля 1834 г. Петербург.
 Пятница. 	Ангел мой женка! сей час получил я твое письмо из Бронниц - и сердечно тебя благодарю. С нетерпением буду ждать известия из Торжка. Надеюсь, что твоя усталость дорожная пройдет благополучно, и что ты в Москве будешь здорова, весела и прекрасна. Письмо твое послал я тетке, а сам к ней не отнес, потому что репортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим теской; с моим теской я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи, да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет. Теперь полно врать; поговорим о деле; пожалуйста, побереги себя, особенно с начала; не люблю я святой недели в Москве; не слушайся сестер, не таскайся по гуляниям с утра до ночи, не пляши на бале до заутренни. Гуляй умеренно, ложись рано. Отца не пускай к детям, он может их испугать и мало ли что еще. Пуще береги себя во время регул - в деревне не читай скверных книг дединой библиотеки, не марай себе воображения, женка. Кокетничать позволяю, сколько душе угодно. Верьхом езди не на бешеных лошадях (о чем всепокорно прошу Дм."итрия" Ник."олаевича"). Сверх того прошу не баловать ни Машку, ни Сашку и, если ты не будешь довольна своей немкой или кормилицей, прошу тотчас прогнать, не совестясь и не церемонясь. 	Воскресение. Христос воскрес, моя милая женка, грустно, мой ангел, грустно без тебя. Письмо твое мне из головы нейдет. Ты, мне кажется, слишком устала. Приедешь в Москву, обрадуешься сестрам; нервы твои будут напряжены, ты подумаешь, что ты здорова совершенно, целую ночь простоишь у всеночной и теперь лежишь в растяжку в истерике и лихорадке. Вот что меня тревожит, мой ангел. Так что голова кругом идет и что ничто другое в ум не лезет. Дождусь ли я, чтоб ты в деревню удрала! Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что репортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров. Кочубей сделан канцлером; множество милостей; шесть фрейлен, между прочими твоя приятельница Натали Оболенская, а наша Машенька Вяземская все нет. Жаль и досадно. Наследник был очень тронут; государь также. Вообще, говорят, все это произвело сильное действие. С одной стороны я очень жалею, что не видал сцены исторической и под старость нельзя мне будет говорить об ней как свидетелю. Еще новость: [Аракчеев] Мердер умер; это еще тайна для в."еликого" князя, и отравит его юношескую радость. Аракчеев также умер. Об этом во всей России жалею я один - не удалось мне с ним свидеться и наговориться. Тетка подарила мне шоколадный бильярд - прелесть. Она тебя очень цалует и по тебе хандрит. Прощайте, все мои. Христос воскрес, Христос с Вами.
 920. П. В. Нащокин - Пушкину. Около (после) 22 апреля 1834 г. Тула.
 	Ну, почтенный и любезный друг Александр Сергеивич, - в какое положение ты, хотя и нехотя но меня ставишь. Вообрази что я в незнакомом городе живу в кредит - занимаю по не многу у хозяина, что я говорю - занимаю, занимал и уже теперь стал он отънековатся, и смотрит как он так и многие на меня с подазрением - меня понимают шарлатаном, - ибо - говоря откровенно, моя правдивая речь - кажется ложью, потому что уверения мои на скорое получение денег не много мне сомнительны самому - и от того слово мое бывает с запинательством - что и приводит всякого в сумнение, - жена моя ничего не знает - и не замечает - ибо я наружно очень весел и покоен, нет почты, что бы я раза три не посылал переспрашивать - не ошибаются ли, верно есть, должна быть ко мне повеска. - В маленьком городе все известно, - и потому не мудрено, что я кажусь либо подазрителен - либо жалок и смешон, но это все ничего - хотя некрасивая - роль, но сущность или существенность моего положения может быть очень жестока. - Не могу, силы нет - описать тебе могущее быть унизительное мое положение, - не то что бы не умел - в мемориях я в своих опишу, - но теперь какая-то русская амбиция мешает - не люблю ни представлять себя, ни сам себя видеть - в жалком положении - я думаю что это происходит от нравственного кокетства, - мне же все равно что жалько - что гатько, - а я близок к гаткому - [но] и только от того, что я писал к тебе, бил наверное, но вышло [плие] по первой почте плие, - и потом затянулось - не выходит - да и только, - знаю что выдет - да когда. - Прости великодушно - что я тебя не много огорчаю, - мне ей-ей бы не хотелось - но так пришлось - нутренной жар - какая-то нервическая хлопотливость - заставляет меня тебе писать - а приятного написать как бы не хотел не могу - понудить тебя не для чего - ты и сам почти столько же беспокоишся я уверен. Ускорить тебя в платеже, то же не имею в намерении, - ибо уже я не получа нынешнью почту к светой, не естественно получение, - ни по времени, ни почему - итак любезный друг я пишу - без цели, без надежды, а только надеясь на твою дружбу, - разъзрядил свое тяжелое сердце, и мне поверишь ли, что как-то гораздо легче. - Если тут будет - Соболевский, останови его, чтобы он на смех - не поднял - и не сказал что без денег лехко, - это шутька будет с его стороны не чистосердечная, потому что он как человек опытной знает - что без денег тяжело. - Кланяйся ему и брату твоему - мне кажется что ты писал что он сердит на меня. - Скажи ему, что это не прилично, беспечному и сладко-жирно-ество любителю, Лорду, сердится и ему, должно быть, лень сердится, я так и думаю, что он не может сердится, так же как и я, - ему - от лени, а мне от того, что некогда. Прощай, любезный Александр Сергеивич, хотя мне и очень плохо - но все лучше того, что бы было - еслиб не жена моя - а была бы Ол."ьга" Анд."реевна" - Она ей-ей премилая, и прекроткая - только бы не с глазить, - хотя жена и не знает, что я тебе пишу, но кланяюсь тебе за нее и прошу засвидетельствовать наши почтения Натальи Николаевне. 	Ради бога присылай мне все три тысячи, это одно может поправить мою репутацию - кредит и вообще дела - мои.
 П. Нащокин.
 921. H. H. Пушкиной. 24 апреля 1834 г. Петербург.
 	Вторник. Благодарю тебя, мой ангел, за письмо из-под Торжка. Ты умна ты здорова - ты детей кашей кормишь - ты под Москвою. - Все это меня очень порадовало и успокоило; а то я был сам не свой. У нас святая неделя, шумная, бурная. Вчера был у Карамзиной и побранился с Тимерязевой. Сегодня пойду к тетке, с твоим письмом. Завтра напишу тебе много. Покаместь цалую тебя и всех Вас благословляю.
 922. H. И. Павлищев - Пушкину. 26 апреля 1834 г. Варшава.
 Варшава, 26 апреля - 8 маия 1834.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Узнавши из писем Сергея Львовича, что вы берете на себя труд уплачивать долги Льва (34) Сергеевича и доставлять ежегодное содержание жене моей, я нужным считаю объясниться с вами насчет этих двух предметов. 	Лев Сергеевич, живя здесь почти два года, часто бывал в крайнем положении и делал долги. Нередко случалось мне выручать его из беды, занимая на честное слово деньги для удовлетворения нужд его. Отъезжая отсюда, он обещал выслать из Петербурга должную им сумму и даже оставил мне счет своим долгам; но не исполнил того, не отвечав даже ни слова на три письма мои. Многие заимодавцы его ропщут и нераз уже обращались ко мне с своими домогательствами: я решительно отказался от всякого посредничества; между тем будучи сам в долгу за Льва Сергеевича, я вынужден обстоятельствами просить вас покорнейше о высылке мне 1539 злотых, которые я для него занял. До сих пор заимодавец довольствовался процентами; но теперь требует неотступно капитал. Денег у меня нет, занять не где, заложить нечего, - следовательно я сам в беде, из которой только вы меня выручить можете. 	Сергей Львович, заботясь о долгах Л."ьва" С."ергеевича", в одном письме своем изъявил желание знать, как велики они? Хотя узнать это можно всего ближе от самого Л."ьва" С."ергеевича"; но я посылаю собственноручный (примерный) счет его, который удовлетворит отчасти этому желанию. Говорю отчасти, потому что сверх того Л."ев" С."ергеевич" должен Плещееву 2000 руб. ассигнац."иями" и 30 червонцев. - Долг этот каким-то образом принял Аничков на себя, в надежде получить деньги от Л."ьва" С."ергеевича" в Петербурге. Денег он не получил, а между тем Плещеев, по случаю сдачи своей роты попавши в трудное положение, требует платежа от него. Чем это кончится, не знаю; но вышла большая путаница. Есть еще у Л."ьва" С."ергеевича" денежные счеты с Аничковым; какие же именно, мне неизвестно. 	Перехожу к другому предмету. Батюшка, говоря о содержании, какое вы ежегодно будете доставлять жене, пишет, что в первый год вы не можете дать более 1500 руб., а в следующие дадите может быть и больше. Соразмерявши до сих пор расходы свои обещанному Сергеем Львовичем пособию, я не могу не сделать вопроса: с какого именно времени считаться будет первый год? Для разрешения его надобно войти в некоторые подробности. 	Батюшка назначил когда-то содержания жене моей по четыре тысячи в год; назначение это было принято с полною благодарностию. Не смотря на то, в первые два года дано было только по 2 т., в последующие два по 1500, а в остальные еще менее, так что в последние 20 месяцев пребывания нашего в Варшаве вся выдача ограничилась только тысячью руб. Оставленный таким образом на одном царском жалованьи, я не смел никогда роптать, сократил расходы в только старался предупреждать неприятные последствия нужды: два раза имев случай получить награду, я отказался от чинов и крестов, а удовольствовался деньгами для расплаты с кредиторами, и вперед, покуда положение мое не переменится, буду просить денег. Но случай не всегда может представиться, и тогда кто заплатит долги мои? Не мне одному грозит нужда: обо мне и речи нет; но жена моя, сестра ваша, имеет кажется право на участие родных в ее судьбе. Считая доходы не тысячами и сотнями, а единицами, я порадовался, что наконец вы, вступив в управление имением Сергея Львовича, будете постоянно помогать нам хотя тысячью пятью стами руб. Но скажите, когда именно начнется первый год? Разрешение этого вопроса, как видите, для меня очень важно. 	Итак, все содержание длинного письма моего заключается в двух просьбах: 1) прислать мне без отлагательства 1539 злотых, должных Л."ьвом" С."ергеевиче"м, и 2) уведомить положительно на счет срока, с которого считается первый год. Я надеюсь, что вы поспешите исполнением моих просьб, что не оставите письма этого без ответа: адрес мой есть у С."ергея" Л."ьвовича", но на всякий случай вот он: Помощнику статс-секретаря Государственного совета. 	Примите уверения в совершенном почтении и преданности, с которыми имею честь быть
 вашим покорнейшим слугою Николай Павлищев
 	NВ. Лев Сергеевич должен мне не 1120 злотых,* но по счету, который я послал ему еще в прошлом году .......................	 1.432 зл."отых" 15 гр."ошей" С октября прошлого 1833 по июнь сего года процентов от суммы 200 руб. серебр."ом" по 1 со ста .........		106-20 	 итого ....	 1.539-5-, что на 	 ассигнации полагая 184 зл. за 100 руб. 	 составит 837 рублей ассигн."ациями"
 * Кроме 400 зл."отых", которые он должен мне по висту и заплатит когда-нибудь при деньгах.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 923. H. H. Пушкиной. 28 апреля 1834 г. Петербург.
 	Ну, женка! насилу дождались мы от тебя письма. По моему расчету ты должна была приехать в Москву в великий четверг (так и вышло), и целые девять дней не было от тебя известия. Тетка перепугалась. Я был спокойнее, зная уже, что ты до Торжка дотащилась благополучно, и полагая, что хлопоты приезда и радость свидания помешают тебе в первые дни думать о письмах. Однако уж и мне становилось плохо. Слава богу! ты приехала, ты и Маша здоровы, Сашке лучше, вероятно он и совсем выздоровил. (35) Не от кормилицы ли он болен? Вели ее осмотреть, да отыми его от груди, пора. Кланяйся сестрам. Попроси их от меня Машку не баловать, т. е. не слушаться ее слез и крику, а то мне не будет от нее покоя. Береги себя, и сделай милость, не простудись. Что делать с матерью? Коли она сама к тебе приехать не хочет, поезжай к ней на неделю, (36) на две, хоть это лишние расходы и лишние хлопоты. Боюсь ужасно для тебя семейственных сцен. Помяни господи царя Давида и всю кротость его! - С отцем пожалуйста не входи в близкие сношения и детей ему не показывай; на его, в его положении, невозможно полагаться. Того и гляди откусит у Машки носик. Теперь вот тебе всепокорнейший отчет. Святую неделю провел я чинно дома, был всего вчерась [у] (в пятницу) у Карамзиной да у Смирновой. На качелях не являлся; завтра будет бал, на который также не явлюсь. Этот бал кружит все головы и сделался предметом толков всего города. Будет 1,800 гостей. Расчислено, что, полагая по одной минуте на карету, подъезд будет продолжаться 10 часов; но кареты будут подъезжать по (37) 3 вдруг, следственно время втрое сократится. Вчера весь город ездил смотреть залу, кроме меня. Соболевский здесь, но занял у меня 50 р. и с тех пор ко мне не являлся. Лев Серг."еевич" переезжает сегодня от Энг."ельгардта" к родителям. Честь имею тебе заметить, что твой извозчик спрашивал не рейнвейну, а ренского (т. е. всякое белое кисленькое виноградное вино называется ренским), впрочем твое замечание о просвещении русского народа очень с праведливо, и делает тебе честь, а мне удовольствие. Dis-moi ce que tu bois, je te dirai qui tu es. Пьешь ли ты ромашку или eau d'orange? Тетка третьего-дня заезжала ко мне узнать о твоем здоровьи и пококетничала со мною из "каре"ты. (38) Сегодня отправлюсь к ней с твоим письмом. Прощай, мой ангел; цалую тебя и всех вас благословляю. Кланяюсь сестрам... Эх, хотелось бы отпустить une bonne plaisanterie, да тебя боюсь. Adio.
 Суббота.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В Москве на Никитской в доме Гончарова.
 924. П. В. Нащокин - Пушкину.
 Конец апреля 1834 г. Тула.
 	Любезный друг - Александр Сергеивич. Крайне мне грустно будет если я узнаю что ты на меня сердишься. Нельзя и не сердится на того кто денег просить, особенно на четырех круглых страницах - но делать нечего - я еще и теперь к тебе прибегаю, с тою же прозьбою. Ты человек рассеянный - а (39) я человек отдаленный - а потому я и напоминаю, что только и нужно. Письмо же это посылаю не по почте - а по аказий с тульским купцом - которому ты можешь если еще не послал ко мне денег - ему поручить мне оные доставить [и] всю сумму - или остальную - ибо я не надеюсь чтобы ты все в друг - деньги ко мне прислал - в твоем добром намерении я не сумневаюсь, но на возможность падаеть все мое сумнение и то, что, со мною, такого благополучии никогда не случалось - обыкновенно - или мне со всем не платят - или раздробляют платеж на шесть лет, - такова моя судьба. Заимоваль же я [часто "?"] по сту рублей, и то с натяшкой, - ибо первый вопросительный ответ [был - на] [на] на мое требование бывал (40) - на что тебе - возми четыре золотых. Желал бы, чтоб моя надежда совершилась - а я надеюсь что все переменется - ибо я как мне кажется на перекор судьбы женилься, - и все пойдет - ей теперь на перекор - а мне к удовольствию. Вяземскому ради бога отдай - 500 - а остальные 3 т"ысячи" - в Тулу по возможности. - Можешь еще достать столько же или хотя 2 т."ысячи"- в таком случае - ты одолжи меня на год - и можешь быть уверен - что они тебе преберегутся лучше. Следственно ты не скупись - а дай мне их коли будуть - после слюбится; впрочем - сказать не беда, - а там - как тебе угодно. Жена моя и я тебе ниско кланяемся - и просим тебя покорно засвидетельствовать - от нас Натальи Николаевне нижайшее почтение. - Я слава богу здоров - у нас здесь погода славная, и грязь ужасная. Жена моя брюхата, - без причут, только не любит табаку, - знать будет старовер. Я желаю дочь - она будет - сестрою Павлу Павловичу. Сын же того и гляди - вместо брата, сделается ему барином, чего я не хочу. Что мне при ятно, что жена моя в большой дружбе с моим сыном. - Прощай, любезный друг - кланяйся всем - кто то только вспомнить. Я всем доволен - кроме финансов. Отвечай мне хоть словом - если не делом. Писал ли ты Кнерцеру. Что делает Эсаулов - я об нем крепко думаю. Поцалуй Соболевского и брата - если они хорошо себя ведуть. Буть здоров. 	Они добрые люди но больно молоды.
 П. Нащокин.
 925. H. H. Пушкиной. 30 апреля 1834 г. Петербург.
 Фомин Понедельник. 	Вчера был наконец дворянский бал. С шести часов начался подъезд экипажей. Я пошел бродить по городу и прошел мимо дома Нарышкина. Народу толпилось множество. Полиция с ним шумела. Иллюменацию приготовляли. Не дождавшись сумерков, пошел я в Англ."ийский" клоб, где со мною случилось небывалое происшедствие. У меня в клобе украли 350 рублей, украли не в тинтере, не в вист, а украли, как крадут на площадях. Каков наш клоб? перещеголяли мы и московский! Ты думаешь, что я сердился, ни чуть. Я зол на Петербург и радуюсь каждой его гадости. Возвратясь домой, получаю твое письмо, милый мой ангел. Слава богу, ты здорова, дети здоровы, ты пай дитя; с бала уезжаешь прежде мазурки, по приходам не таскаешься. Одно худо: не утерпела ты, чтоб не съездить на бал кн."ягини" Галицыной. А я именно об этом и просил тебя. Я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где хозяйка позволяет себе невнимание и неуважение. Ты не M-lle Sontag, которую зовут на вечер, а потом на нее и не смотрят. Московские дамы мне не пример. Они пускай таскаются по передням, к тем, которые на них и не смотрят. Туда им и дорога. Женка, женка! если ты и в эдакой безделице меня не слушаешь, так как мне не думать.... ну, уж бог с тобой. Ты говоришь: я к ней не ездила, она сама ко мне подошла. Это-то и худо. Ты могла и должна была сделать ей визит, потому что она штатс-дама, а ты камер-пажиха; это дело службы. Но на бал к ней нечего было тебе являться. Ей богу, досада берет - и письма не хочу продолжать.
 926. H. H. Пушкиной. 30 апреля 1834 г. Петербург.
 	Жена моя милая, женка мой ангел - я сегодня уж писал тебе, да письмо мое как-то неудалось. Начал я было за здравие, да (41) свел за упокой. Начал нежностями, а кончил плюхой. Виноват, женка. Остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим. Прощаю тебе бал у Галицыной и поговорю тебе о бале вчерашнем, о котором весь город говорит и который, сказывают, очень удался. Ничего нельзя было видеть великолепнее. Было и не слишком тесно, и много мороженого, так что мне бы очень было хорошо. Но я был в народе, и передо мною весь город проехал в каретах (кроме поэта Кукольника, который проехал в каком-то старом фургоне, с каким-то оборванным мальчиком на запятках; что было истинное поэтическое явление). О туалетах справлюсь и дам тебе знать. Я писал тебе, что у меня в клобе украли деньги; не верь, это низкая клевета: деньги нашлись и мне принесены. Напрасно ты думаешь, что я в лапах у Соболевского, и что он пакостит твои мебели. Я его вовсе не вижу, а подружился опять с Sophie Karamzine. Она сегодня на свадьбе, у Бакуниной. Есть еще славная свадьба: Воронцов женится - на дочери К. А. Нарышкина, которая и в свет еще не выезжает. Теперь из богатых женихов остался один Новомленский, ибо Сорохтин, ты говоришь, умре. Кого-то выберет он? Александру ли Николаевну или Кат."ерину" Ник."олаевну"? как думаешь? Это письмо вероятно получишь ты уже в Ярополице; Натальи Ивановне я уже писал; поцалуй за меня у ней ручки и скажи много нежного. Прощай, жена, цалую и благословляю тебя и Вас.
 А. П.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной - в Москве на Никитской в доме Гончарова.
 927. Д. Н. Бантышу-Каменскому. 1 мая 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Дмитрий Николаевич
 	Позвольте принести Вам глубочайшую мою благодарность за письмо, драгоценный знак Вашей благосклонности, и за снимок с печати Самозванца, который я тотчас и отдал гравировать. Портрет его у меня есть и также гравируется. С нетерпением буду ждать Биографию Пугачева, которую изволите мне обещать с такою снисходительностию. 	Жалею, что время не позволяет мне повергнуть мой труд Вашему рассмотрению. Мнения и замечания такого человека, каков вы, послужили бы мне руководством и ободрили бы первый мой исторический опыт. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь Вашего превосходительства покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 1 мая
	1834 С.П.Б.
 928. M. И. Калашников - Пушкину. 2 мая 1834 г. Нижний-Новгород.
 Милостивый государь Александр Сергеивич
 	Сего апреля 24-го числа получил повестку из Арзамаза и от правился 27-го для получения причем получил довереность и приказания вашей милости, 30-го апреля подал прозбу в гражданскую полату, теперь хлапочу справки вынести как в Нижнем равно и в Сергаческом уездном и земском суде и непримено 4 числа маия выеду, и как скоро получу в Сергачи то в Нижней от правлюсь для получения настоящего свидетельства. 	При сем уведомляю вашу милость что "по" 7-й (42) ревизии за батюшкой было 276 душ а по 8-й ре"ви"зии 296 душ, равно и вашей части было 200 душ теперь 226 душ. 	Следователно проти"в" седмой ревизи"и" болеи 46 душ, то не изволете ли на все души взять свидетельства одне хлопаты что на семдесять то на ста издержки, естли изволети то изволте довереность прислать а я между тем все справки вынесу. Засим честь имею пребыть с истиным моим высокопочитанием и преданостию ваш милостиваго государя всенижайший раб наивсегда пребуду Михаил Калашников.
 Ч."исла" 2 маия 1834 года Нижней Новгород
 	Василей ко мне писал что вы изволели ему приказать ко мне написать естли ваша милость будет для нас верноподанных рабов ваших не лишите своею отеческую милостью, за что мы по гроб нашей жизни будем бога молить - и моей старухи богу неугодно было вас в нынешнем свете поблагодарить со слезами то в будущем веке молить царя небесного о вашем здравие и долгоденствие. 	Я от правился в Нижней, оставил дочь свою при последних часах родить и не знаю что с ней случится на одного бога надежда, теперь матери нет и ненакова надеится.
 929. П. В. Нащокин - Пушкину. 3 мая 1834 г. Тула.
 	Любезный и почтенный друг Александр Сергеивич. Нет от тебя ни денег ни письма, не знаю что подумать - и то и другое для меня необходимо, - деньги чтобы успокоить - желудок, - письмо, чтобы успокоить - совесть, - мне совестно что я у тебя их прошу так настоятельно, и думаю что ты на меня за то в неудоволствие, но ей ей с тех пор как я к тебе писал у меня денег уже не было в теперь нет - и других не будет до генваря месяца. Мне совестно перед тобою, мне совестно перед Тулою, - и совестно перед собою, [невобразимою "?" нужду свою] описывать нужду, которую я терплю, мне оскорбительно я ни как не могу - довольно если я скажу - что еще ден без денег здесь - т. е. в Туле, я вообразить не могу - и этот ден будет - и ни как его не избежишь. Если ты уже не выслал денег - скажи ради бога был ли у тебя тульский купец, что ты ему сказал - дал ли ты ему денег, или не забыл ли ты мой адрес, вдоме купца Кондрашева, на Сенной площаде, в Туле. Ради бога отпиши и не сердись. Прости великодушно, что о деньгах только и пишу - больше не о чем - не могу. - Отпиши хоть строчку. Прощай, боюсь надоесть, а то я в духе написать 10 страниц - и 1000 раз упомянуть об деньгах. - О деньги! деньги! П. Нащокин
 Уже 3-го маия, 1834-го года. - Тула. - На Сенной площаде в доме купца Кондрашева. -
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину. Против Цепного моста в доме Оливье у Понтелеймана, в С. Петербург.
 930. С. А. Соболевский - Пушкину. Конец апреля - не позднее 4 мая 1834 г. Петербург.
 	Из сей бумаги следует 	1) что у тебя душ 1037 по последней ревизии, а не 950, как ты говорил. К ним земли 4698 десятин. 	2) что из них 563 заложены с надбавочными 	200 заложены с надбавочными 	200 тобою заложены без надбавочных 	 74 совершенно свободны. 	Итак ты можешь получить: на свои 200 надбавочных 10.000 руб. 	 на 74 всего по 250. (43)		 18.500. сверьх этих 28.500 рублев есть надежда, что души по новой ревизии прибавились и что их можно будет заложить. - 	3) что недоимки 11.045 рублев 92 копейки, кои должно немедленно заплатить, как то отметил мой приятель бухгалтер. Впрочем я думаю, что у него последний платеж, сделанный теперь с деревни, еще не известен. Итак 11.045 есть maximum, с надеждою на minimum. 	Итак у тебя остается с первого раза 17.000 рублей на платеж 10 или 12 тысяч за Льва и отца, и на прокорм отца за год вперед, (44) не считая оставшихся доходов. Есть же тебе из чего печалиться, а Натальи Николаевне дуться?!! 	 [Соболевский] (45)
 	4) ежегодно следует платить за отца 			 11.826 рублев 50 copecs, 	 за себя -	 2.400 - 	 за те, коих 	 периложишь 	 и заложишь - 1.847 --------------------------------------------------- 			 - 16.173	 50.
 	"Письмо написано на 4-й странице следующего документа: Счет по займам Сергия Львовича Пушкина. (Помета Пушкина:19 июля 1834 (46) заложено на 37 лет 74 души (за удержанием долгу) выдано 13,242 р. Платить процент. 900 руб. (за 15,200))"
 931. H. И. Павлищеву. 4 мая 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Николай Иванович,
 	Благодарю Вас за Ваше письмо. Оно дельное и деловое; следовательно отвечать на него не трудно. 	Согласясь взять на себя управление батюшкинова имения, я потребовал ясного расчета долгам казенным и частным, и доходам. Батюшка отвечал мне, что долгу на всем имении тысяч сто, что процентов в год должно уплачивать тысяч семь, что недоимок тысячи три, а что доходов тысяч 22. 	Я просил все это определить с большею точностию, и батюшка не успев того сделать сам, я обратился в ломбард и узнал наверное, что 	 Долгу казенного	 190,750 	 Что процентов ежегод."ных" 11,826 	 Что недоимок		 11,045 	 (Частных долгов полагаю около 10,000) 	Сколько доходу, наверное знать не могу, но, полагаясь на слова батюшкины и ставя по 22,000, выдет, что, за уплатою казен."ных" процентов, остается до 10,000. 	Из оных если батюшка положит по 1,500 Ольге Серг."еевне", да по стольку же Л."ьву" Серг"ееви"чу, то останется для него 7,000. Сего было бы довольно для него, но есть недоимки казенные, долги частные, долги Льва Серг."еевича", а часть доходов сего года уже батюшкой получена и истрачена. 	Покаместь не приведу в порядок и в известность сии запутанные дела, ничего не могу обещать О."льге" С."ергее"вне и не обещаю. Состояние мое позволяет мне не брать ничего из доходов батюшкина имения, но своих денег я не могу и не в состоянии приплачивать. 	На днях "............" (47) 74 души не залож"енных....... " Надеюсь получить тыся"ч ..... если не" (47) будет запрещений на им"ении. Из" (47) них пришлю Вам долг Л."ьва" С."ергеевича." (48) 	С истинным почтением и преданностию остаюсь Ваш покорнейший слуга А. Пушкин.
 4 мая 1834 С.П.Б.
 	Я еще не получил от батюшки доверенности, "а уж"е "?" (49) в один месяц из моих денег уп"латил" (49) уже в один месяц (50) 866 за батюшку, а за Л."ьва" С."ергеевича" 1,330: более не могу.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Николаю Ивановичу Павлищеву В Варшаву Помощнику статс-секретаря Гос."ударственного" совета.
 932. H. H. Пушкиной. Около 5 мая 1834 г. Петербург.
 	Что это, жена? вот уже 5 дней как я не имею о тебе известия. Надеюсь, что хлопоты отъезда и приезда (51) одни помешали тебе ко мне писать и что ты и дети здоровы. Пишу к тебе в Ярополец. Не знаю, куда отправить тебе деньги, в Москву ли, в Волоколамск ли, в Калугу ли? На днях на что-нибудь решусь. Что тебе сказать о себе: жизнь моя очень однообразна. Обедаю у Дюме часа в 2, чтоб не встретиться с холостою шайкою. Вечером бываю в клобе. Вчера был у кн."ягини" Вяземской, где находилась и твоя гр."афиня" Сал"логуб". Оттуда поехал я к Одоевскому, который едет в Ревель. Тетку вижу часто, она беспокоится, что давно нет об тебе известия. Погода у нас славная, а у Вас вероятно еще лучше. Пора тебе в деревню на лекарство, на ванны и на чистый воздух. 	Сей час, мой ангел, получил я твое письмо от 1-го мая. Благодарю тебя, что ты переждешь свои временные. Это мне доказывает твое благоразумие, и я тебя втрое за то люблю. Радуюсь, что ты хорошеешь, хоть это du superflu. Сей час (в 5 ча"сов") сидела у меня тетка, она тебя цалует. Летний сад полон. Все гуляют. Гр."афиня" Фикельм."он" звала меня на вечер. Явлюсь в свет (52) в первый раз после твоего отъезда. За Салог."уб" я не ухаживаю, вот-те Христос; и за Смирновой то же. Смирнова ужасно брюхата, а родит через месяц. Все тебе кланяются. Завтра еще буду писать. 	Не смей купаться - с ума сошла, что ли. После завтра обедаю у Спасского - и буду на тебя жаловаться. Я не поехал к Фикельм"он", а остался дома, перечел твое письмо и ложусь спать. Брат Иван у меня. Лев Серг."еевич" и отец меня очень сердят, а Ольга С."ергеевна" начинает уже сердить. Откажусь ото всего - и стану жить припеваючи.
 933. Д. Н. Бантыш-Каменский - Пушкину. 7 мая 1834 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Поспешаю представить Вам: 1) Биографию Пугачева; 2) разные краткие биографии, числом двадцать, отличившихся в сие смутное время верностию к престолу и содействовавших самозванцу; 3) биографию графа Петра Ивановича Панина, из коей, может быть, Вы что-либо почерпнете любопытное. - Первою (тоесть Пугачевскою) бью Вам челом, предоставляя оную в полное Ваше распоряжение; вторые прошу возвратить мне; а биографию графа Панина потрудитесь (если найдете достойною) передать г. Смирдину для помещения в издаваемой им Библиотеке. 	Извините, почтеннейший Александр Сергеевич, что за скоростию посылаю я Вам некоторые черновые бумаги. Счастливым себя почту, удовлетворив любопытство Ваше. Верьте, что душевная преданность моя к Вам соответствует глубочайшему почтению, с коим имею честь быть Вашим, милостивый государь! покорнейшим слугою Дмитрий Бантыш-Каменский.
 Маия 7-го 1834 года. Москва.
 В Молчановском переулке в доме госпожи Колошиной.
 934. И. М. Пеньковский - Пушкину. 7 мая 1834 г. Болдино.
 7-го маия 1834 году Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Получил я Ваше приказание от 13-го апреля. На прошедшей почте не успел оного исполнить. Сего числа пересылаю Ведомость сколько мною принято от Михайлы Иванова при вступлении во управление разного хлеба с означением всего прихода [и] расхода и наличности, то же по оброчным сумам села Болдина и Кистенева. 	Относился я к Сергею Львовичу! на счет оброчных тягол, что на 1834 год определено 77-мь, по сие число выбыло два тегла, из отпущенных в Уральск для зароботков на оброк, там же померло 2 человека, налицо остается оброчных тягол 75-ть на барщине 175. Каждое тегло пашет одну десятину, в прошедшем году было на барщине 150 тягол, по прибавлению тягол 25, отрезано земли у крестьян 25 десятин каждое тегло должно убрать 1 десятину. У крестьян остается земли на тегло по десятине. Как Вам угодно будет уважить мое распоряжение о чем буду ожидать решительного Вашего приказания. 	Поле еравое оканьчиваю засевать купленным овсом которого высеится на 150 десятин 450 четвертей на каждую считая по 3 четверти остальные 25 десятин посеится разным мелким хлебом, после посеву уведомлю сколько именно. 	Обозначенный семенной овес куплено у Апраксинских крестьян 200 четв."ертей" в 9 мер, по 9 руб. 75 ко. каждая, у управляющего Малого Болдина Валентина Иванова 200 чет."вертей" в 9-ть мер по 9 руб. каждая. 	Время благоприятствует для посеву земля хорошо обработывается. 	Озимое поле в селе Болдине очень мало обещает - по справке оказалось что Михайла Иванов засеил дурными семенами. Озими крестьян болдинских посредственные, естли будут дозжи и теплое время будут хороши. Села Кистенева озими в хорошом виде, хлеба для крестьян по сие время очень мало давал, по приказанию Сергея Львовича! намерен давать из числеющейся по ведомости наличной ржи тем которые не в состоянии пропитатся без господской помощи - тоже даю по части овса на посев взаимобразно, и принуждаю дабы всякой засеил свое поле а не отдавал посторонним засевать за самую малую цену. 	Лесу продал одну десятину Николаю Петровичу Новосильцову за 380 руб. которые деньги переслал к Сергею Львовичу! - торговал две десятины, от другой отказался, нониче не спрашивает ни кто продажного лесу, в случаю естли найдутся купцы сколько оного прикажите продать и по какой цене, ожидать буду Вашего приказания. 	Подворной описи не начинал, нонишнее время занимаюсь посевом по при казанию Вашему к сентябрю м"еся"цу составлю. 	Я намерен в Болдинском доме нонишнего лета переменить пол перебрать печьки и покрыть новым тесом крыжу, естли Вам, Александр Сергеевич! заблагорассудится побывать в Болдине, желал бы знать в перед, и когда мне принятся перечинять. 	Относился я по прозбе Ивана Степанова Вильянова к Сергею Львовичу! 26-го марта - дабы просить Сергея Львовича поселится на одной десятине ему Вильянову и за оное место естли заблагорассудится Сергею Львовичу получить 350 руб. асыгнац"иями" с тем дабы, покуда он будет жив и его наследники, не тревожить с места - или 500 руб. асыгнац. с условием когда очистится имение с залогу совершить купчую ему Вильянову - на сию прозьбу Вильянова Сергей Львович мне предписал от 13-го апреля дабы ожидать Вашего решения - он же Вильянов просит Александра Сергеевича! о решение его судьбы - меня простите Александр Сергеевич! что я Вас беспокою Вильяновой прозьбой. Я не мог иначей поступить на его частые посещение об оном. 	Доносит с глубочайшим высокопочитанием и таковую же преданностию Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.
 935. H. H. Пушкиной. 12 мая 1834 г. Петербург.
 	Какая ты дура, мой ангел! конечно я не стану беспокоиться оттого, что ты три дня пропустишь без письма, так точно как я не стану ревновать, если ты три раза сряду провальсируешь с кавалер-гардом. Из этого еще не следует, что я равнодушен и не ревнив. Я отправил тебя из П."етер"Б."урга" с большим беспокойством; твое письмо из Бронницы еще более меня взволновало. Но когда узнал я, что до Торжка ты доехала здорова, у меня гора с сердца свалилась, и я не стал съизнова хандрить. Письмо твое очень мило; а опасения на счет истинных причин моей дружбы к Софьи К."арамзиной" очень приятны для моего самолюбия. Отвечаю на твои запросы: Смирнова не бывает у К."арамзиных", ей не встащить брюха на такую лестницу; кажется, она уже на даче; гр."афиня" С."оллогуб" там также не бывает, но я видел ее у кн."ягини" В."яземской". Волочиться, я ни за кем не волочусь. У меня голова кругом идет. Не рад жизни, что взял имение, но что ж делать? Не для меня, так для детей. Тетка вчера сидела у меня, она тебя цалует. Вчера был большой парад, который, говорят, не удался. Царь посадил наследника под арест. Сюда ожидают Прусского принца и много других гостей. Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое. Пишу тебе в Ярополец, где ты должна быть с третьегодняшнего дня. Кланяюсь сердечно Нат."алье" Ив."ановне", цалую тебя и детей. Христос с Вами. 	Знаешь ты, что кн."ягиня" Мещ."ерская" и Sophie Kar"amzine" едут за границу? Sophie уж плачет недели две, вероятно я довезу ее до Кронштата.
 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной. В Волоколамск в село Ярополиц.
 936. H. В. Гоголь - Пушкину. Первая половина (до 13?) мая 1834 г. Петербург.
 	Я вчера был у Уварова. Ничего я не могу вам сказать утешительного для себя. Если бы я был хотя в таком состоянии как вчера, я бы явился к вам. Но теперь я так зло захворал, что никуда не могу носа показать. Если вы будете в нашей стороне и станете проходить мимо Малой Морской, то будьте великодушны и загляните ко мне страдающему и телом и духом. Я имею вам кое-что сказать. Вечно ваш Н. Гоголь.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 937. Н. В. Гоголь - Пушкину. 13 мая 1834 г. Петербург.
 13 мая. 	Я раздумавши увидел, что теперь писать к Левашеву точно будет излишне. Это лучше сделать тогда, когда я буду уже собираться в дорогу, и через меня. Теперь же я буду вас беспокоить вот какою просьбою; если зайдет обо мне pечь с Уваровым, скажите, что вы были у меня и застали меня еле жива; при этом случае выбраните меня хорошенько за то, "что" живу здесь и не убираюсь сей же час вон из города, что доктора велели ехать сей же ч"ас" (53) и стараться захватить там это время. - И сказавши, что я могу весьма легко через месяц протянуть совсем ножки, завесть речь о другом, как-то о погоде или о чем-нибудь подобном. Мне кажется, что это не совсем будет бесполезно. Вечно ваш Гоголь.
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу Пушкину.
 938. Н. В. Гоголю. 13 мая 1834 г. Петербург.
 	Я совершенно с Вами согласен. Пойду сегодня же назидать (54) Уварова, и к стати о смерти Телеграфа поговорю и о вашей. От сего незаметным и искусным образом перейду к бессмертию, Его ожидающему. Авось уладим.
 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Н. В. Гоголю etc.
 939. Н. И. Гончарова и Н. Н. Пушкина - Пушкину. 14 мая 1834 г. Ярополец.
 	"Н. И. Гончарова:"
 	Avant que de rйроndre а votre lettre, mon cher Alexandre Сергеевич, je commencerai par vous remercier (55) de bien bon c-ur du bonheur que vous m'avez procurй, en laissant venir votre femme chez moi avec les enfants; d'aprиs les sentiments; qu'elle me porte, son entrevue avec moi, aprиs 3 ans d'absence, ne lui a point йtй indiffйrente, nйаnmoins elle n'a point йрrouvй d'incommoditй; sa santй parаоt bonne, et l'esриre bien, pendant son sйjour chez moi, ne lui donner lieu а aucun dйsagrймеnt le seul regret que j'йрrouve dans ce moment est celui du court sйjour qu'elle se dispose а faire chez moi, au reste comme c'est un arrangement convenu entre vous, je ne puis mettre aucun obstacle а cela. Je suis sensible а la confiance que vous me tймоignez dans votre lettre, et reposant sur l'affection que je porte а Natalie comme sur celle que vous lui portez, ce n'est point en vain que vous me l'accordez, j'esриre bien la justifier jusqu'au dernier jour de ma vie. Vos enfants sont charmants et commencent а se familiariser avec moi, quoique а leur arrivйе Маша прикрикивала на бабушку. - Vous me dites qu'en automne vous comptez venir chez moi, il me sera extrкмемеnt agrйаble de vous unir en famille. Malgrй que Natalie parаоt se plaire auprиs de moi, pas moins le vide, que votre absence lui cause, est bien facile а voir en elle. - Adieu, Vous dйsirant du fond de mon c-ur an bonheur in altйrable, croyez-moi а jamais Votre Amie.
 	"H. H. Пушкина:" 	C'est avec peine que je me sais dйсidйе а t'йсrire, n'ayant rien а (56) te dire, et t'ayant donnй des mes nouvelles par une occasion qui a eu lieu l'un de ces (57) jours. Maman elle-мкме йtait sur le point de remettre sa lettre а la poste prochaine, cependant elle a craint que tu n'йрrouve quelques inquiйtudes en restant quelque temps sans avoir de nos nouvelles, c'est ce (58) qui l'a dйсidй (59) а surmonter le sommeil et la fatigue qui l'accablent, elle ainsi que moi, car nous avons йtй а l'air toute la journйе. Tu verras d'aprиs la lettre de Maman que nous nous portons tous trиs bien, ainsi je ne te dis rien а ce sujet, je termine ma lettre en t'embrassant bien tendrement, je compte t'йсrire plus au long а la premiиre occasion, ainsi adieu, porte toi bien, et ne nous oublie pas. Lundi 14 Mai 1834. Ярополец.
 940. И. M. Пеньковский - Пушкину. 15 мая 1834 г. Болдино.
 15-го маия 1834 году Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Получил я приказание Сергея Львовича от 4-го маия дабы Вас известить хотя примерно сколько можно ожидать на сей год доходу с села Болдина. Нониче невозможно и примерно обозначить доходу, на одной половине озимого поля рож дурная на другой хороша. Еравое поле засеяно лутчими семенами но еще не взошли, какая исправность в полях окажется в последних числах маия меца донесу Александру Сергеевичу подробно и тогда можно будет обозначить доход примерно. 	На счет оброчных тягол которые обозначены по пересланной к Вам ведомости, за оные по всей возможности буду старатся пересылать деньги. Маия 20-го начну собирать петровской оброк. 	По приказанию Сергея Львовича доношу Вам что по последней 8-й ревизии в селе Болдине числится душ мужеска пола 564, женска 552, в Кистеневе мужес. 297, жен. 327. - Михайла Иванов ездил в Нижний для вытребования свидетельства на остальные души кистеневские, оттуда прислан указ в Сергачский уезд для отобрания справок - подучив оные Михайла Иванов тотчас отправится в Нижний за свидетельством. 	Осмеливаюсь Вам предложить! что личное Ваше присудствие в селе Болдине в нонишнее лето необходимо бы нужно для устройства полей, с каких частей [лесу] неудобного лесу вычистить на пашню, (нужно на будущию озимь 25 десятин), для осмотру полей засеянных, и для освидетельствования крестьян в каком они находятся состоянии - естли Вам заблагоразсудится побывать, или мне вычистку неудобного лесу припоручить, о чем буду ожидать Вашего решения. - Сего числа на огородах засеил 2 десятины маку в 4 десятины семя коноплянного, в еровом поле незасеяных (60) еще осталось 25 десятин, которые засеются ячменем и гречею, оные семена рано засевать. - О чем доносит с глубочайшим высокопочитанием и таковую же преданностью Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.

 941. H. H. Пушкиной.
 16 мая 1834 г. Петербург.
 	Давно, мой ангел, не получал я от тебя писем. Тебе видно было некогда. Теперь вероятно ты в Яропольце и уже опять собираешься в дорогу. Такая тоска без тебя, что того и гляди приеду к тебе. Говорил я со Спасским о Пирмонтских водах; он желает, чтобы ты их принимала; и входил со мною в подробности, о которых по почте не хочу тебе писать, [потому что не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции]. Пиши мне о своем здоровьи и о здоровьи детей, которых цалую и благословляю. Кланяюсь Н."аталье" Ив."ановне" - Тебя цалую. На днях получишь письма по оказии. Прощай, мой милый друг. 16 мая.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Волоколамск в село Ярополец.
 942. H. H. Пушкиной. 18 мая 1834 г. Петербург.
 	Мой ангел! поздравляю тебя с Машиным рождением, цалую тебя и ее. Дай бог ей зубков и здоровья. Того же и Саше желаю, хоть он не именинник. Ты так давно, так давно ко мне не писала, что не смотря на то, что беспокоиться попустому я не люблю, но я беспокоюсь. Я должен был из Яропольца получить по крайней мере два письма. Здорова ли ты и дети? спокойна ли ты? Я тебе не писал, потому что был зол - не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции и так далее. Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не дашь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно; тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны, нет семейственной жизни. Я пишу тебе, не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет. 	Вчера я был в концерте, данном для бедных в великолепной зале Нарышкина, в самом деле, великолепной. Как жаль, что ты ее не видала. Пели новую музыку Вельгорского на слова Жуковского. Я никого не вижу, нигде не бываю; принялся за работу и пишу по утрам. Без тебя так мне скучно, что поминутно думаю к тебе поехать, хоть на неделю. Вот уж месяц живу без тебя; дотяну до августа; а ты себя береги; боюсь твоих гуляний верьхом. Я еще не знаю, как ты ездишь; вероятно, смело; да крепко ли на седле сидишь? вот запрос. Дай бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! (61) Неприятна зависимость; особенно когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя. Благословляю всех Вас, детушки.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Волоколамск в село Ярополец.
 943. И. П. Мятлев - Пушкину. 18 мая 1834 г. Петербург.
 	Cher et bon Pouchkin
 	Pour mon malheur je suis retenu chez moi sans pouvoir bouger parce que ma femme est trиs indisposйе. Et j'ai cependant absolument besoin de vous voir, pour vous consulter sur un torrent de nouvelles maternitйs et gaillardises dont j'ai йtй affligй ces jours-ci. En qualitй de ma blanchisseuse vous ne pouvez vous refuser a me donner quelques minutes - si ce n'йtait pas trop prйsumer de votre amitiй que d'esрйrer que vous ne refuserez pas de dоner avec moi aujourd'hui - ma миre est а la campagne, nous n'aurons pour compagnie que ma maternitй. Tout а vous de c-ur et d'вме J. Miatlew.
 Vendredi. Ce 18 Mai 1834.
 	Je travaille а un corps d'ouvrage maternel et gaillard que je veux vous dйdier.
 Адрес: Его высокородию милостивому государю Александру Сергеевичу Пушкину. И. Мятлев.
 944. А. Н. Мордвинову. 26 мая 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Николаевич
 	Осмеливаюсь беспокоить Ваше превосходительство покорнейшей просьбой о позволении мне перепечатать (62) в одну книгу сочинения мои в прозе, доныне изданные; также и о позволении доставить Вильгельму Кюхельбекеру экземпляр всех моих сочинений. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга. Александр Пушкин.
 26 мая 1834. С. П. Б.
 945. И. П. Мятлев - П. А. Вяземскому и П. А. Вяземский - Пушкину. 28 мая 1834 г. Петербург.
 "И. П. Мятлев - П. А. Вяземскому:"
 Cher Prince 	J'ai йсrit а Pouchkine et n'en ai pas encore de rйроnse, j'ai encore fait une tentative, j'ai passй chez Soukovsky, je voudrais que vous soyez а vous trois les parrains de mes vers maternels et humoristiques dont je сйlйbrerai demain le baptкме. A dоner les marraines pour les humoristiques (63) seront ma femme et ma s-ur Galahoff et de quoi se composera toute notre assemblйе appuyez de grвсе ma rйсlamation auprиs de ces deux messieurs qui vous connaissent et vous aiment plus que moi - quant а vous j'ai votre parole, ainsi vous y кtes tout aussi intйressй que moi. 	Servez-vous а cet effet de mon domestique qui viendra le matin se mettre а vos ordres et employez votre crйdit comme quand vous voulez une chose rйеllement - et faites-moi savoir le rйsultat de votre nйgociation; vous obligrez infiniment et fonciиrement le pins dйvouй de vos serviteurs J. Miatlew.
 St. Pйtйrsbourg Ce 28 Mai 1834.
 	"П. А. Вяземский - Пушкину:" 	Приезжай непременно. Право будет весело. Надобно быть там в четыре часа, то есть сегодня. К тому же Мятлев 	Любезный родственник, поэт и камер-гер, 	А ты ему родня, поэт и камер-юнкер. 	Мы выпьем у него Шампанского на клункер, 	И будут нам стихи на матерный манер.
 Адрес (рукою И. П. Мятлева): Его сиятельству милостивому государю князю Петру Андреевичу Вяземскому И. Мятлев.
 Рукою П. А. Вяземского, поверх предыдущего: Александру Сергеевичу Пушкину.
 946. И. М. Пеньковский - Пушкину. 28 мая 1834 г. Болдино.
 Маия 28 дня 1834 году Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	По окладу тягол 75-й на 1834 год пересылаю к Вам с крестьян Болдинских достальной мартовской оброк 73 руб. из оных же крестьян болдинс."ких" петровского 27 руб.- с крестьян Кистеневских петровского оброку 300 руб. всего 400 руб. асыгнациями. Болдинские крестьяне оброчные которые проживают для зароботков в Уральском и в разных отдаленных местах оттуда не высылают оброка за ними весь мартовской и петровской оброк по оному случаю никак невозможно исправно доставлять оный, всего тягол 30 в отлучке. 	Высеяно в поле еравое овса на 152 десятинах 466 четвертей 7 четвериков. Ячьменю на 18-и десят. 31 четверть 2 четверика. Гороху на 1-й десят. 6 четвериков. На огородах высеянно на 8-и десят. семя коноплянного землянного 37 четвертей 4 четверика, маку на 1 1/2 десят. один четверик - по сие число засеянно 180 1/2 десятин - остается незасеянных 6 десятин в поле еравом под гречью - в озимом поле отсеянно одна десятина просою. 	Роздано для крестьян на посев. Овса 120 четвертей, для них же выдано посие число на хлеб ржи 20 четвертей, остается на лицо ржи 27 четвертей 3 гарнца. Овса 60 четвертей. Как Вам угодно будет уважить о роздаче для крестьян на хлеб и посев их полей доношу Александр Сергеевичу! что естли не дать крестья"нам" на посев, то у них пролежало бы земля незасеянна. Я тем только давал хлеб и семена которые не могли обойтится без Вашей помощий - оный взаимообразный хлеб соберу сполна в осени. 	Михайла Иванов отправился маия 18-го числа в Сергач, оттуда в Нижний для вытребования свидетельства - о чем доношу с глубочайшим высокопочитанием и таковою же преданностью Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.
 947. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 29 мая 1834 г. Петербург.
 	Благодарю тебя, мой ангел, за добрую весть о зубке Машином. Теперь надеюсь, что и остальные прорежутся безопасно. Теперь за Сашкою дело. Что ты путаешь, говоря: о себе не пишу, потому что не интересно. Лучше бы ты о себе писала, чем о S."ollogoub", о которой забираешь в голову всякой вздор - на смех всем честным людям и полиции, которая читает наши письма. Ты спрашиваешь, что я делаю. Ничего путного, мой ангел. Однако дома сижу до 4 часов и работаю. В свете не бываю; от фрака отвык; в клобе провожу вечера. Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растет и теснится. К нам в П."етер"Б."ург" приехал Ventriloque, который смешил меня до слез; мне право жаль, что ты его не услышишь. Хлопоты по имению меня бесят; с твоего позволения, надобно будет кажется выдти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерской мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором к сожалению не успел я пощеголять. Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены. Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства. Вот тебе и мораль. Ты зовешь меня к себе прежде августа. Рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты разве думаешь, что свинский Петербург не гадок мне? что мне весело в нем жить между пасквилями и доносами? Ты спрашиваешь меня о Петре? идет по маленьку; скопляю матерьялы - привожу в порядок - и вдруг вылью медный памятник, которого не льзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок. Вчера видел я Сперанского, Карамзиных, Жуковского, Вельгорского, Вяземского - все тебе кланяются. Тетка меня все балует - для моего рождения прислала мне корзину с дынями, с земляникой, клубникой - так что боюсь поносом (64) встретить 36-ой год бурной моей жизни. Сегодня еду к ней с твоим письмом. Покаместь прощай, мой др уг. У меня желчь, так извини мои сердитые письма. Цалую вас и благословляю. 	Деньги шлю на имя Дм."итрия" Н."иколаевича".
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной В Калуге на Полотняный Завод.
 948. H. H. Пушкиной. 3 июня 1834 г. Петербург.
 	Что это, мой друг, с тобою делается? вот уж девятый день, как не имею о тебе известия. Это меня поневоле беспокоит. Положим: ты выезжала из Яропольца, все-таки могла иметь время написать мне две строчки. Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство а la lettre. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilitй de la famille) невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя; а вот что пишу для тебя. Начала ли ты железные ванны? есть ли у Маши новые зубы? и каково перенесла она свои первые? У меня отгадай кто теперь остановился? Сергей Ник."олаевич", который приехал-было в Ц."арское" С."ело" к брату, но с ним побранился и принужден был бежать со всем багажем. Я очень ему рад. Шашки возобновились. Тетка уехала с Н."атальей" Кир."илловной" - я еще у ней не был. Долгорукая Малиновская выкинула, но кажется здорова. Сегодня обедаю у Вяз"емского", у которого сын именинник; Карамзина уехала также. Писал я тебе, что Мещерские отправились в Италию, и что Sophie три дня сряду разливалась, обвиняя себя в жестокосердии и раскаиваясь в том, что оставляет Кат."ерину" Андр."еевну" одну? Я провожал их до пироскафа. В прошлое воскресение представлялся я к вел."икой" княгине. Я поехал к ее выс."очеству" на Кам."енный" Остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир. Но она так была мила, что я забыл и свою несчастную роль и досаду. Со мною вместе представлялся ценсор Красовский. Вел."икая" кн."ягиня" сказала ему: Vous devez кtre bien fatiguй obligй de lire tout ce qui parаоt. Oui, Votre A."ltesse" I."mрйriale", отвечал он ей, d'autant plus que ce que l'on йсrit maintenant n'a pas le sens commun. А я стою подле него. Она, как умная женщина, как-то его подправила. Смирнова на сносях. Брюхо ее ужасно; не знаю, как она разрешится; но она много ходит и не похожа на то, что была прошлого году. Гр."афиню" Сал."логуб" встретил я недавно. Она велела тебя поцаловать, и тетка ее также. Я большею частию дома и в клобе. Веду себя порядочно, только то не хорошо, что расстроил себе желудок; и что желчь меня так и волнует. Да от желчи здесь не убережешься. Новостей нет, да хоть бы и были, так не сказал бы. Цалую всех вас, Христос с Вами. Отец и мать на днях едут в деревню; а я хлопочу. Лев ходит пешком в Царское Село, а Соболевс"кий" в Ораниенбаум. Видно им делать нечего. Прощай, мой ангел. Не сердись на холодность моих писем. Пишу скрепя сердце. 3 июня.
 949. Д. Н. Бантышу-Каменскому. 3 июня 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Дмитрий Николаевич
 	Не знаю, как Вас благодарить за доставление бумаг, касающихся Пугачева. Не смотря на то, что я имел уже в руках множество драгоценных матерьялов, я тут нашел неизвестные, любопытные подробности, которыми непременно воспользуюсь. Смирдину отдал я Вашу прекрасную статью о Панине. Он взял ее к себе с благодарностию. Не согласитесь ли Вы участвовать в его журнале и на каких условиях? 	Вы вероятно изволили слышать о торговом и литературном предприятии Плюшара, о русском Conversations Lexicon: великое множество биографических статей, Вами заготовленных, могли бы войти в состав этого Лексикона. Не войдете ли Вы в сношение с Плюшаром? В таком случае прошу Вас выбрать меня в свои поверенные, а мы рады стараться. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 3 июня 1834. С. П. Б.
 950. H. H. Пушкиной. 8 июня 1834 г. Петербург.
 8 июня. 	Милый мой ангел! я было написал тебе письмо на 4 страницах, но (65) оно вышло такое горькое и мрачное, что я его тебе не послал, а пишу другое. У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из (66) честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, не смотря на опыты жизни. 	Благодарю тебя за весы, роскошную вывеску моей скупости. Мне прислала их тетка без записки. Вероятно она теперь в хлопотах и приготовляет Нат."алью" Кир."илловну" к весте о смерти кн."язя" Кочубея, который до Вас не доехал, как имел намерения, и умер в Москве. Денег тебе еще не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия. Вероятно послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имения. Пускай они его коверкают как знают; на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба. Не так ли? Новостей нет. Фикельмон болен и в ужасной хандре. Вельгорский едет в Италию к больной жене; П."етер"Б."ург" пуст, все на дачах. Я сижу дома до 4 часов и пишу. Обедаю у Дюме. Вечером в клобе. Вот и весь мой день. Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принужден был (67) остановиться. Игра волнует меня - а желчь не унимается. Цалую Вас и благословляю. Прощай. Жду от тебя письма об Ярополице. Но будь осторожна.... вероятно и твои письма распечатывают: этого требует Государственная безопасность.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Калуге на Полотняный Завод.
 951. H. H. Пушкиной. 11 июня 1834 г. Петербург.
 	Нашла за что браниться!.. за Летний сад и за Соболевского. Да ведь Летний сад мой огород. Я вставши от сна иду туда в халате и туфлях. После обеда сплю в нем, читаю и пишу. Я в нем дома. А Соболевский? Соболевский сам по себе, а я сам по себе. Он спекуляции творит свои, а я свои. Моя спекуляция удрать к тебе в деревню. Что ты мне пишешь о Калуге? Что тебе смотреть на нее? Калуга немного гаже Москвы, которая гораздо гаже Петербурга. Что же тебе там делать? Это тебя сестры баламутят, и верно уж моя любимая. Это на нее весьма похоже. Прошу тебя, мой друг, в Калугу не ездить. Сиди дома, так будет лучше. Тетка на даче, а я у ней еще не был. Еду сегодня с твоими письмами. Нат."алья" Кир."илловна" узнала о смерти Кочубея. Je ne croyais pas, сказала она, que la mort de К."очубей" me fit tant de peine. Она утешается тем что умер - он, а не Маша. Сегодня едут мои в деревню, и я их иду проводить, до кареты, не до Царского-Села, куда Лев Серг."еевич" ходит пешечком. Уж как меня теребили; вспомнил я тебя, мой ангел. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет же даром, Ольга Серг."еевна" и Л."ев" Серг."еевич" останутся на подножном корму, а придется взять их мне же на руки, тогда-то наплачусь и наплачусь, а им и горя мало. Меня же будут цыганить. Ох, семья, семья! 	Пожалуйста, мой друг, не езди в Калугу. С кем там тебе знаться? с губернаторшей? она очень мила и умна; но я никакой не вижу причины тебе ехать к ней на поклон. С невестой Дм."итрия" Ник."олаевича"? Вот это дело другое. Ты слади эту свадьбу, а я приеду в отцы посаженые. Напиши мне, женка, как поживала ты в Яроп."ольце", как ладила с матушкой и с прочими. Надеюсь, что Вы расстались дружески, не успев поссориться и приревновать друг к другу. У нас ожидают Прусского принца. Вчера приехал Озеров из Берлина с женою в три обхвата. Славная баба; я, смотря на нее, думал о тебе и желал тебе воротиться из Завода такою же тетехой. Полно тебе быть спичкой. Прощай, жена. У меня на душе просветлело. Я два дня сряду получил от тебя письма и помирился от души с почтою и полицией. Чорт с ними. Что делают дети? благословляю их, а тебя цалую.
 11 июня.
 В тот же день 	Сей час от меня тетка. Она просит тебя к ней писать, а меня тебе уши выдрать. Она переезжает в Царское-Село, в дом кн."язя" Кочубея, с Нат."альей" Кир."илловной", которая удивительно мила и добра; завтра еду с ней проститься. Зачем ты тетке не пишешь? какая ты безалаберная! Она просит, чтоб я тебя в Калугу пустил, да ведь ты махнешь и без моего позволения. Ты на это молодец. Сей час простился с отцем и матерью. У него хандра и черные мысли. Знаешь, что я думаю? не приехать ли мне к тебе на лето? Нет, жена, дела есть, потерпим еще полтора месяца. А тут я к тебе упаду как снег на голову; если только пустят меня. Охота тебе думать о помещении сестер во дворец. Во-первых вероятно откажут; а во-вторых, коли и возьмут, то подумай, что за скверные толки пойдут по свинскому П."етер"Б."ургу". Ты слишком хороша, мой ангел, чтоб пускаться в просительницы. Погоди; овдовеешь, постареешь - тогда пожалуй будь салопницей и титулярной советницей. Мой совет тебе и сестрам быть подале от двора; в нем толку мало. Вы же не богаты. На тетку нельзя вам всем навалиться, Боже мой! кабы Заводы были мои, так меня бы в П."етер"Б."ург" не заманили и московским калачем. Жил бы себе барином. Но вы, бабы, не понимаете счастия независимости и готовы закабалить себя навеки, чтобы только сказали про вас: Hier Madame une telle йtait dйсidймеnt la plus belle et la mieux mise du bal. Прощай, Madame une telle, тетка прислала мне твое письмо, за которое я тебя очень благодарю. Будь здорова, умна, мила, не езди на бешеных лошадях, за детьми смотри, чтоб за ними няньки их смотрели, пиши ко мне чаще; сестер поцалуй за просто, Дм."итрия" Ник."олаевича" также - детей за меня благослови. Цалую тебя. Еду на пироскафе провожать Вельгорского, который вероятно жену свою в живых не застанет. Петр 1ый идет; того и гляди напечатаю 1-ый том к зиме. На того я перестал сердиться, потому что, toute reflexion faite, не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, по не воле привыкнешь к "-----", и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman. Ух кабы мне удрать на чистый воздух.
 952. И. М. Пеньковский - Пушкину. 12 июня 1834 г. Болдино.
 12-го июня 1834 году Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Имею честь Вас уведомить что в село Болдино Вами присланны"й" с вереющим письмом на мое место управляющий Карл Рейхман прибыл 30-го маия, вереющее письмо было объявленно крестьянам 4-го июня 9-го же числа отказался от управления и отправился обратно в С. Петербург, притчину своего отъезда сам лично обязан Вам изяснить - при отъезде Рейхмана я обязался в пользу Вашу трудится в предь до Вашего распоряжения, на дорогу дано Рейхману 125 руб. под его росписку - мне данное вереюще"е" письмо Сергеем Львовичем и Вами письменно уполномоченное пересылаю, в доверенности Рейхмана оно уничтожено. 	Приезд нового управляющего меня очень обескуражил, а болей неизвестность по какой я притчине оказался Вам не способным во управлении Вашего имения при моих неусыпных трудах. Осмеливаюсь Вам объяснится что я нанялся не капитал наживать, а единственно дабы оправдать тех особ которые меня рекомендовали к Сергею Львовичу и вместе заслужить у Сергея Львовича и у Вас о себе хорошее мнение; без чего бедному человеку в нонишних временах мудрено прожить. 	Ожидая Вашего распоряжения буду старатся ни в чем не упустить для Вашей пользы. 	Еравое поле засеянное новыми семенами оказалось очень хорошее. Михайла Иванов третья неделя как проживает в Нижнем для испрошения свидетельства. О чем доношу с глубочайшим высокопочитанием и таковую же преданностью Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.
 	P. S. Карл Рейхман у меня отобрал книгу прихода и расхода разного хлеба другую прих."ода" и расх."ода" деньгам по экономической части третью тетрадь прихо."да" и расход."а" оброчной суммы четвертую выписку мартовского и петровского оброку пятую при."хода" и расхо"да" мирской суммы - для доставления к Вам.
 953. Д. Н. Бантыш-Каменский - Пушкину. 14 июня 1834 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Примите чувствительнейшую мою благодарность за обязательное письмо Ваше от 3-го июня. Теперь я в долгу у Вас, ибо служил Вам от доброго сердца безделицею, а Вы стараетесь одолжить меня, изыскивая к тому средства. 	Скажу Вам откровенно, почтеннейший Александр Сергеевич, что участвовать в Журнале господина Смирдина, украшаемом произведениями известнейших писателей наших, весьма для меня лестно, и я готов сообщать ему каждый месяц из написанных мною биографий (пятисот) одну, одинакой величины с биографиею графа Панина, или две, соответствующие оной и еще никем не изданные; но оценивать трудов своих не могу, а предоставляю ему самому сообразить и меня уведомить. 	Что ж касается до торгового оборота господина Плюшара, имеющего также свою цену, признаюсь Вам: мне не желательно жертвовать шестилетним трудом своим для славы издателя. Биографии мои будут поглощены множеством предметов сего Лексикона. 	С нетерпением жажду прочесть творение Ваше, при появлении оного в свет. Предмет весьма любопытный и наверно искусно обработанный Вами! 	Когда в кратких биографиях жертв и участников Пугачева Вы не будете иметь надобности, потрудитесь возвратить оные имеющему честь быть с глубочайшим к Вам почтением и душевною преданностию Вашему, милостивый государь! покорнейшему слуге Дмитрию Бантыш-Каменскому.
 Июня 14-го 1834 года. Москва.
 Жит."ельство" имею на Собачьей площадке, в Молчановском переулке, в доме князя Крапоткина.
 954. П. А. Осипова - Пушкину. 17 июня 1834 г. Тригорское.
 Le 17 de Juin. Тригорское.
 	Vous attendiez-vous, mon cher, toujours bien aiмй Pouchkine, а recevoir une lettre de moi - assurймеnt non - et puis qui pire de tout cela?.... une lettre d'affaire - mais non des miennes - vous en avez assez des vфtres - mais bien pour vos affaires; prenez patience; lisez ma lettre rйflйсhissez - un jour - deux jours si j'ai raison et puis pas avant vous кtes (68) libre d'agir. C'est avant-hier au soir que vos parents sont arrivйs pour dоner chez ma fille Wreffsky - et pour le thй chez moi, hier aussi malgrй la fatigue du voyage ils ont passй avec nous toute la journйе et aujourd'hui j'apprends d'Annette que vous avez pris Mr Reichman chez vous comme intendant ou rйgisseur ou je ne sais quoi dans vos terres de Nijni-Nowgorod - а cette nouvelle j'йрrouvai cette sensation que les Russes expriment si vйridiquement что y меня упало сердце. - Je demandai а Annette, mais qui le lui a recommandй - c'est Alexis, fut la rйроnse. - En vйritй je ne pus rien lui dire lа-dessus, mais je puis vous assurer que depuis cet instant je ressens une agitation nerveuse qui ne cessera que lorsque je vous aurai dit tout ce qui me tient sur le c-ur - ma conscience tranquillisйе aprиs avoir fait ce qui me semble un devoir - je pourrai aller en toute paix planter mes fleurs - comme jadis Domitien ses choux. C'est donc а la recommandation de Mr Alexis Woulff, que vous avez ajoutй foi Alexis qui en fait d'йсоnomie n'est qu'un innocent, - un blanc-bec - qui aprиs avoir trouvй son bien sans un morceau de pain ses champs mal cultivйs, ses paysans sans nourriture - a pu donner le nom d'un bon йсоnome а Mr Reichman!!! Et vous, vous ne me demandez pas mon opinion, moi qui malgrй moi - suis condamnйе а rйраrer voilа la 6-име fois dans ma vie les bйvues йсоnomiques des Messieurs les йсоnomes allemands!! - Au nom de dieu au nom de votre propre repos, au nom de la petite, toute petite, part d'amitiй que je dйsire que vous ayez pour moi ne lui confiez pas les soins de rйgir vos biens. Laissez pour un an lа-bas celui qui y est а prйsent. Mais jamais, jamais Reichman - lorsque j'ai dы refuser а Dreier la rйgission de ma terre de Trigorsk - j'avais chargй Reich."man" de faire les comptes de Dreyer - eh bien, aprиs avoir travaillй une semaine et n'avoir rien fait - j'ai dы prendre la besogne sur moi et je l'ai faite en 3 jours comme alors la rйgission des biens de Twer йtait plus simple, que les paysans y sont (ou ont йtй) plus aisйs et que je n'ajoutais pas foi а ce que je commenза a remarquer je le pris pour intendant et nous voilа а la veille de perdre par une vente а l'encan 500 вмеs - et deux maisons avec leurs dйреndances. L'йnuмйration des sottises йсоnomiques qu'il a fait serait trop longue ici et vous causerait de l'ennui mais si vous croyez que l'intendant que vous y avez en ce moment peut кtre а souрзоnner par ce qu'il est pauvre moi je vous dirai au contraire, que c'est justement au contraire sa recommandation - car il a rйgi les biens de votre parente Mdm Мйnandre je crois 6 annйеs pendant tout le temps que Mons."ieur" a йtй en vrai service militaire et il n'y a pas d'ainsi (69) petit bien qui ne donnвt du bйnйfice а (70) messieurs les intendants - et croyez-moi et ma petite exрйrience qu'il vaut mieux avoir comme intendant un homme qui en vous donnant un revenu raisonnable, saura se faire aussi quelque chose - qu'un pauvre innocent qui mettra votre мйnage en dessus dessous, par ce qu'il ne le sait pas autrement - vous dйrange, sans profit pour lui-мкме. 	Tout ce que je viens de vous dire m'est inspirй par l'attachement sinсиre que je vous porte; je ne puis ne pas m'intйresser а ce qui vous regarde - ainsi а prйsent que je vous ai dit ce que je pense faites comme vous le voulez - portez-vous bien - soyez prudent avec Reichman je vous en avertis - encore une fois - et [che"r"] ne doutez seulement jamais de l'affection toute tendre que vous porte P. O.
 	P. S. Prenez la fantaisie de venir jetter un coup d'-il sur Trigorsky - il y a certaine chose qui porterait vos parents а n'кtre pas fвсhйs si vous habitez la maisonnette au jardin de Trigorsk - et vous y serez comme si vous n'йtiez ni а Trig."orsk" ni а Мих"айловское" - si vous le voulez.
 	"На отдельном листке:" 	Une anecdote. 	Aprиs que j'eusse congйdiй Treier de l'intendance de Malliniki - aprиs lui avoir prouvй qu'il m'avait dйrobй 1000 R. - voilа Madame Policarpoff nйе Princesse Щербатой qui d'aprиs la recommandation de mon beau-frиre Jean Woulff lui confie un bien de 800 - dans le gouvernement de Tamboff. Cet hiver nous nous rencontrons chez Netty Trouvler je lui demande des nouvelles de Treyer. Ah mon dieu, Madame, me dit-elle, jugez qu'il m'a volй 35000 Rb. - et que c'est par le moyen de a police que j'ai pu m'en dйfaire. Vous ne m'avez pas demandй mon avis - Madame, fut ma rйрlique. 	Avis а mon lecteur. 	Et j'ai des bonnes raisons de croire que malgrй la disette ощ Reichman a laissй nos terres - il "ne" les a pas abandonnйеs avec des poches vides. Croyez m'en.
 955. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 19 июня 1834 г. Петербург.
 	Грустно мне, женка. Ты больна, дети больны. Чем это все кончится, бог весть. Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То - то, то другое. Вот тебе письмо Спасского. Если ты здорова, на что тебе ванны. Тетку видел на днях. Она едет в Царск."ое" Село. Прощай, женка. Плетнев сей час ко мне входит.
 А. П.
 	Цалую вас всех и благословляю детей.
 Адрес: Натальи Николавне Пушкиной в Калугу на Полотняный Завод.
 956. К. Рейхман - Пушкину. 22 июня 1834 г. Тверь.
 Ваше высокоблагородие! Милостивейший государь! Александр Сергеевич.
 	Имею честь Вас уведомить что я был в вотчинах ваших Болтине и Костиноге, с лишком две недели теперь нахожусь в г. Твери, а из оного отправляюсь в Малиновки. Вы может быть будете сомневаться что я не остался в Болтине. Ибо некак мне остаться возможности не было, управляющий Осип Матвеевич принужден был купить овса в займы для посеву а который овес Михайла Иванов оставил для посеву вовсе негодится, я же хотел взять на себя заплатить за овес однако доверители не согласились полагали естьли Осип Матвеевич от вас отойдет а я останусь место его им не заплачу. 	Вы меня рекомендовали Михайле Иванову но я в нем ничего не нашел благонадежного, чрез его крестьяне ваши совсем разорились в бытность же вашу прошлого года в вотчинах крестьяне ваши хотели вам на его жаловаться и были уже на дороге но он их встретил не допустил до вас и наказал. И я обо всем оном действительно узнал не только от ваших крестьян, но и от посторонних по близости находящихся суседей. 	Еще уведомляю вас что подушных собрано около 2000 рублей но в казначейство не отданы я полагаю что оные деньги находятся у Михайле Иванова. 	А потому как я все сие узнал, сам не знал что делать, но как Осип Матвеевич человек порядочьный и ведет во "в"сем порядок и он благонадежен то я ему опять предоставил управлением. Но я же уверен был естьли буду в месте с Михайлом Ивановым управлять хорошего нечего не предвидил чрез что самое опасался что вы мне не поверите. Лутче согласился оставить сие место чтоб вам и крестьянам вашим убытку не было, при сем посылаю вам книги прихода и расхода которые я с Осипом Матвеевичем поверил, и по необходимости моей принужден был взять у Осипа Матвеевича денег 125 рублей, хотя имел при себе но на проезд недостаточьно. За сим остаюсь с истинным моим почьтением и совершеннейшею преданностию. Вашего высокоблагородия! Милостивейшего государя Ваш все покорнейший и все усерднейший слуга Карл Рейхман.
 Июня "ё22" дня 1834-го года Г. Тверь.
 Адрес: В Санкт-Петербурге! Его высокоблагородию! Милостивейшему государю! Александр Сергеевичу. Г-ну Пушкину. Противу Летнего Саду в доме Оливиера. При сем письме прилагаются две шнуровые книги в холсте. Посылает Карл Райхман. Г. Тверь.
 957. П. А. Осипова - Пушкину. 24 июня 1834 г. Тригорское.
 	En toute chose ce n'est que le premier pas qui cоыte а franchir, cher Alexandre, - il y a quelques jours que je vous ai йсrit - et je me vois de nouveau obligйе de vous dire quelques mots. Je viens d'apprendre de votre Миre, que vous aviez entendu dire а Reichmann - que je lui suis restйе devoir quelque chose. - Je ne puis comprendre comment M-r Rei"chman" reste en cette erreur. - Jamais je ne lui ai dы quelque chose - pas une obole - il s'йtait engagй а rйgir les biens de Twer, du dixiиме revenu - il a commandй а Malliniki - 4 annйеs - а Niva 3 - et a laissй 500 вмеs au abois. Alexis a fait ses comptes avec lui. S'il croit qu'il lui doit - c'est sur les biens de Twer - et ce n'est que stricte justice que Mr Reichman rезоit le payement de ses soins bienfaisants des revenus des biens de Twer. - Ainsi je vous prie de ne point faire de remise entre moi et lui - l'argent que vos parents me doivent leur a йtй confiй comme un dйрфt, pour que moi-мкме je ne le dйреnsasse peint - 1000 Rb. d'une ancienne dette de l'annйе 1826 et pour Md. Pawlicheff 560 assignats et puis 200 empruntйs а leur arrivйе l'annйе 33 an mois de Juin ou Juillet - vous me les rendrez en automne, mon cher Alexandre, - pour que je les paye au Lombard - le 22 de Decembre. Ainsi vous n'avez pas besoin de vous dйрксher, ni de vous hвter а rompre le cou. - Mais je n'ai rien а payer а Raichmann, c'est ce que je vous prie de ne pas oublier. Tous les jours (71) en rйсitant ma priиre: Mon риre qui est au Ciel je me le rappelle, pour lui pardonner ses torts - envers moi - mais je n'aurais pas dйsirй avoir encore а lui pardonner quelque chose а votre йgard. - Nous avons eu aujourd'hui un charmant spectacle - c'est aujourd'hui le dйраrt de l'image de la Madone des St. Montagnes. Une heure de cela que la [prossetion "?"] procession a eu lieu - par un trиs beau temps, une grande quantitй de personnes du genre assez comme il faut en attendant l'arrivйе de l'image ce sont plaсйs au bas de notre montagne - dix ou 12 йquipages rassemblйs dans un petit йloignement complйtaient le tableau. - Entre les changements qui sont arrivйs dans nos contrйеs je vous annonce, que nos voisins les Шелгунов tiennent maison ouverte - bon cuisinier - danse, musique - en ce moment votre риre, миre et une 40-aine de personnes dоnent chez eux - moi qui depuis quelques semaines souffre des maux aux pieds je me suis excusйе - et je me trouve bien volontiers mieux dans votre sociйtй - et je ne puis aussi ne pas redire - venez donc pour quelques jours а Михайловски quelles (72) fraises!! c'est un plaisir - et puis quel temps superbe - trop beau pour les grains d'йtй. - Adieu, je vais aussi chez les Chelgounoff - et je vous souhaite une bonne nuit - en donnant deux baisers а vos yeux si beaux quelquefois - adieu.
 La St. Jean le 24 Juin.
 958. A. X. Бенкендорфу. 25 июня 1834 г. Петербург.
 Monsieur le Comte
 	Des affaires de famille nйсеssitant ma prйsence tantфt а Moscou, tantфt dans l'intйrieur, je me vois obligй de me retirer du service et je supplie Vorte Excellence de m'en obtenir la permission. 	Je demanderais comme derniиre grвсе que l'autorisation que Sa Majestй a daignй m'accorder, celle de visiter les archives, ne me fut pas retirйе. Je suis avec respect Monsieur le Comte de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine. 15 (73) juin St. Pйtersbourg.
 959. M. И. Калашников - Пушкину. 26 июня 1834 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Серьгеевич
 	Присем спешу доставить к вашей милости квитанцию, состоящия в недоимки государьственых податей полученную из Сергаческого казначейства в 6 рублях 17 копеик! то теперь уже никакой недоимки за Кистеневым ниимеится, по приезде моим домой нашел в вашей водчыне все благополучно, мы все молим бога чтобы продлил ваши лета во всяком благополучии и здоровьи, наша только одна осталась надежда только на вашу милость, вы извольти узнать от батюшки уплочены ли занятые ими дениги Зайкину Естьли уплочены, то вам нужно будет подать прошение чтобы уничтожили оный иск, засим честь имею быть с истинным моим к вашей милости высокопочитанием и преданностью Ваш милостивый государь всенижайший раб наевсегда пребуду Михаил Калашников
 	После вышлю к вашей милости счет имяно куда что издержено всего 470 р. осигнациями.
 Село Болдино июня 26 дня 1834-го году.
 	"Приложение:"
 	КВИТАНЦИЯ
 Сергачьское				 14-го маия Уездное Казначейство	 1834 года 		 без платежа за бумагу • кв. 383.				 • ст. 424
 	По указу его императорского величества дана сия квитанция, в том, что сего числа принято в означенное Казначейство взнесенных в платеж с крестьян чиновника 5-го класса Сергея Львовича Пушкина по сельцу Кистеневу за три души на первую сего 1834 года половину податей на дороги и водяные сообщении 4 ру. 95 ко. с них пени за 3 месяца 15 коп. и на земские повинности 1 ру. 9 1/2 ко. С них пени 3 3/4 к, а всего шесть рублей двадцать три копейки с четью, от бурмистра Никона Семенова. - Казначей Кузнецов. Журналист Смарагдов
 960. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 27 июня 1834 г. Петербург.
 	Ваше благородие всегда понапрасну лаиться изволите (Недоросль). 	Помилуй, за что в самом деле ты меня бранишь? что я пропустил одну почту? но ведь почта у нас всякой день; пиши сколько хочешь и когда хочешь; не то что из Калуги, из которой письма приходят каждые десять дней. Передпоследнее письмо твое было такое милое, что расцаловал бы тебя; а это такое безалаберное, что за ухо бы выдрал. Буду отвечать тебе по пунктам. Когда я представлялся в."еликой" кн."ягине", дежурная была не С."оллогуб", а моя прищипленая кузинка Чичерина, до которой я не охотник, да (74) хоть бы и С."оллогуб" была в карауле, так уж если влюбляться... - Эх, женка! почта мешает, а то бы я наврал тебе с три короба. Я писал тебе, что я от фрака отвык, а ты меня ловишь во лжи как в petite misйre ouverte, доказывая что я видел и того и другого, следственно в свете бываю; это ничего не доказывает. Главное то, что я привык опять к Дюме и к Английскому клобу; а этим (75) нечего хвастаться. Смирнова родила благополучно, и вообрази: двоих. Какова бабенка, и каков красноглазый кролик Смирнов? - Первого ребенка такого сделали, что не пролез, а теперь принуждены на двое разделить. Сегодня кажется девятый день - и слышно, мать и дети здоровы. Ты пишешь мне, что думаешь выдать Кат."ерину" Ник."олаевну" за Хлюстина, а Алекс."андру" Ник."олаевну" за Убри: ничему не бывать; оба влюбятся в тебя; ты мешаешь сестрам, потому надобно быть твоим мужем, чтоб ухаживать за другими в твоем присутствии, моя красавица. Хлюстин тебе врет, а ты ему и веришь; откуда берет он, что я к тебе в августе не буду? разве он пьян был от ботвиньи с луком? Меня в П."етер" Б."урге" останавливает одно: залог имения Нижегородского, я даже и Пугачева намерен препоручить Яковлеву, да и дернуть к тебе, мой ангел, на Полотняный Завод. 	Туда бы от жизни удрал, улизну"л!" (76) Цалую тебя и детей и благословляю вас от души. Ты, я думаю, так в деревне похорошела, что ни на что не похоже. Благодарю за анекдот о Дмитр."ии" Ник."олаевиче". Не влюблен ли он? Тетка в Царском Селе. На днях еду к ней. Addio, vita mia; ti amo.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной, в Калуге на Полотняный Завод.
 961. H. H. Пушкиной. Около 28 июня 1834 г. Петербург.
 	Мой ангел, сей час послал я к графу Литта извинение в том, что не могу быть на Петергофском празднике по причине болезни. Жалею, что ты не увидишь; оно того стоит. Не знаю даже, удастся ли тебе когда-нибудь его видеть. Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе наших детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться. Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Умри я сегодня, что с Вами будет? мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым - а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову. П."етер"Б."ург" ужасно скучен. Говорят, что свет живет на Петергофской дороге. На Черной речке только Бобринская да Фикельмон. Принимают - а никто не едет. Будут большие праздники после Петергофа. Но я уж никуда не поеду. Меня здесь удерживает одно: типография. Виноват, еще другое: залог имения. Но можно ли будет его заложить? Как ты права была в том, что не должно мне было принимать на себя эти хлопоты, за которые никто мне спасибо не скажет, а которые испортили мне столько уж крови, что все пиявки дома нашего ее мне не высосут. К стати о доме нашем: надобно тебе сказать, что я с нашим хозяиным побранился и вот почему. На днях возвращаюсь ночью домой; двери заперты. Стучу, стучу; звоню, звоню. На силу добудился дворника. А я ему уже несколько раз говорил прежде моего приезда не запирать - рассердясь на него, дал я ему отеческое наказание. На другой день узнаю, что Оливье на своем дворе декламировал противу меня и велел дворнику меня не слушаться и двери запирать с 10 часов, чтоб воры не украли лестницы. Я тотчас велел прибить к дверям объявление, писанное рукою Сергея Николаевича, о сдаче квартеры - а к Оливье написал письмо, на которое дурак до сих пор не отвечал. Война же с дворником не прекращается, и вчера еще я с ним повозился. Мне его жа
 ль, но делать нечего; я упрям и хочу переспорить весь дом - включая тут и пиявок. Я перед тобой кругом виноват, в отношении денежном. Были деньги... и проиграл их. Но что делать? я так был желчен, что надобно было развлечься чемнибудь. Все Тот виноват; но бог с ним; отпустил бы лишь меня восвояси. Письмо твое не перед мной: кажется есть что-то, на что обязан я возразить - но до другого дня. Пока прощай. Цалую тебя и детей, благословляю всех троих. Прощай, душа моя - кланяйся сестрам и братьям. Сергей Ник."олаевич" на днях в офицеры (77) произведен, и хлопочет о мундире. А. П.
 962. П. В. Нащокин - Пушкину. После 3 мая - июнь 1834 г. Тула.
 Почтеннейший друг и благодетель Александра Сергеивич
 	Еслиб я пологал, что мои письмы до тебя доходят, то верно бы этого письма (78) к тебе не писал, зная на опыте сколь неприятны письмы, по которым просят денег - в предыдущих письмах я слишком убедительно просил - и не получая ни денежного ни даже никокого ответу, думаю, что ты или переменил квартиру или тебя нет - в Петербурге, - и потому пишу к тебе чрез г-на Смирдина, у которого по проси извинения, что я его беспокою; - я писал к тебе пять писем - одно другого трогательнее, 1-ое писал к тебе, - тогда - когда у меня оставалось - полтораста рублей, 2-ое когда уже оставалось - пять рублей, 3-ие я был должен - слишком сто рублей кроме квартерных денег - 4, когда уже хозяин - переменил со мною свое обхождение ласковое, - на суровое. По 5-тому уже я все продал что только можно продать, в четверо дешевле настоящия цены, должен слишком тысячу рублей, и в низ не смею съходить - как в комнатах не душно, потому что хозяин по прежнему суров - в дабавок и пьян. - Теперь, пишу шестое письмо, с сокрушением сердца - чувствую сколь оно для тебя неприятно, и так как - в место чисел, пишу положения (79) моих обстоятельств, при каждом письме - при теперешним - вот оно каково, не говоря, о моем долге, по городе, в котором ни меня никто не знает ни я ни кого, ни о суровости и о пьянстве хозяина, которые очень неприятны, тем более что он единств"енно" пьет - на счет мой, ему смелее требовать у меня денег в этом виде - но хуже всего что я рискую заплатить штраф - как за своих дворовых людей, которых числом до тритцати - так и за деревню, жены моей, [по] за не представление ревизских сказок, и штраф этот - не дай бог что бы был - состоит - в нескольких тысячах, и все потому что я не могу выехать из Тулы, в которую я приехал на короткое время, именно дождатся твоих денег - и ехать - потом в деревню, провести лето, расспорядится и кой как дождаться или до тенуть генваря месяца. - Но вот мой план со всем разрушен, - в не могу начать другой - не получая от тебя никакого ответу - сделай милость - пр ишли ответ - на мои письмы, коротенько и добренькой, - Ты легко вообразить себе можешь, зная меня - как мне тяжело, и что мне стоит, что бы тебя беспокоить. Пришли мне адрес Соболевского, мне до него есть прозьба, не большая - денежная, - я не у него их просить (80) буду - а по прошу его, чтобы он их получил - в Петербурге, - у одного барина, который мне должен - и предлогает мне заплатить, полагая что у меня руки коротки и от сюда не достанут получить из Петербурга (81) деньги. Прощай любезный друг - Александр Сергеивич. Ради бога не сердись, - жду твоего милостивого ответа.
 Адрес: в Тулу - на Сенную площадь - в дом купца Кондрашева.
 963. M. И. Калашников - Пушкину. Июнь 1834 г. Болдино.
 Милостивый государь Александр Серьгеевич
 	При сем спешу вашей милости отправить полученное свидетельство равно и список из гражданской палаты в опекунский совет который с великим трудом мог получить в восимь недель, при сем всенижа"й"ше вас прошу милостивый государь ни оставте при последних моих днях ни лишите своею милостию вся надежда только на вашу милость, засим остаюсь с истинным моим высокопочитанием и преданностию ваш милостивого государя всенижайший раб навсегда пребуду Михаила Калашников.
 июня 1834-го года.
 964. H. Н. Пушкиной. 30 июня 1834 г. Петербург.
 	Твоя Шишкова ошиблась: я за ее дочкой Полиной не волочился, потому что не видывал, а ездил я к Александру Семеновичу Ш."ишкову" в Академию, и то не для свадьбы, а для (82) жетонов, "pas" (83) autrement. История же о княжнах совершенно справедлива, и я не вижу тут ничего смешного. Благодарю тебя за милое и очень милое письмо. Конечно, друг мой, кроме тебя в жизни моей утешения нет - и жить с тобою в разлуке так же глупо, как и тяжело. Но что ж делать? После завтрого начну печатать Пуг."ачева", который до сих пор лежит у Сперанского. Он задержит меня с месяц. В августе буду у тебя. Завтра Петергофский праздник и я проведу его на даче у Плетнева вдвоем. Будем пить за твое здоровье. С хозяином Оливье я решительно побранился, и надобно будет иметь другую квартиру, особенно если приедут с тобою сестры. Serge еще у меня, вчера явился ко мне в офицерском мундире, и молодец. История о том, как Ив."ан" Ник."олаевич" побранился с Юрьевым и как они помирились, уморительно смешна, но долго тебе рассказывать. Из деревни имею я вести неутешительные. Посланный мною новый управитель нашел все в таком беспорядке, что отказался от управления и уехал. Думаю последовать его примеру. Он умный человек, а Болдино можно еще коверкать лет пять. 	Прости, женка. Благодарю тебя за то, что ты обещаешься не кокетничать: хоть это я тебе и позволил, но все-таки лучше моим позволением тебе не пользоваться. Радуюсь, что Сашку от груди отняли, давно бы пора. А что кормилица пьянствовала, отходя ко сну, то это еще не беда; мальчик привыкнет к вину, и будет молодец, во Льва Сергеевича. Машке скажи, чтоб она не капризничала, не то я приеду и худо ей будет. Благословляю всех вас - тебя цалую в особенности. 30 июня.
 	Пожалуй-ста не требуй от меня нежных, любовных писем. Мысль, что мои распечатываются и прочитываются на почте, в полиции, и так далее - охлаждает меня, и я поневоле сух и скучен. Погоди, в отставку выду, тогда переписка нужна не будет.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной В Калугу на Полотняный Завод.
 965. А. X. Бенкендорф - Пушкину. 30 июня 1834 г. Петергоф.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Письмо ваше ко мне от 25-го сего июня было мною представлено государю императору в подлиннике, и его императорское величество, не желая ни кого удерживать против воли, повелел мне сообщить г. вице-канцлеру об удовлетворении вашей просьбы, что и будет мною исполнено.- 	Затем на просьбу вашу, о предоставлении вам и в отставке права посещать государственные архивы для извлечения справок, государь император не изъявил своего соизволения, так как право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностию начальства. - С совершенным почтением имею честь быть ваш покорный слуга граф Бенкендорф.
 • 2396. Июня 30 дня 1834. Петергоф. Его высокоблагородию А. С. Пушкину.
 966. В. А. Жуковский - Пушкину. 2 июля 1834 г. Царское Село.
 	Государь опять говорил со мною о тебе. Если бы я знал наперед, что побудило тебя взять отставку, я бы ему объяснил все, но так как я и сам не понимаю, что могло тебя заставить сделать глупость, то мне и ему нечего было отвечать. Я только спросил: нельзя ли как этого поправить? - Почему ж нельзя? отвечал он. Я никогда не удерживаю никого и дам ему отставку. Но в таком случае все между нами кончано. [- вот] Он может однако еще возвратить письмо свое. - Это меня истинно трогает. А ты делай как разумеешь. Я бы на твоем месте не минуты не усумнился как поступить. Спешу только уведомить о случившемся. Жуковский.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 967. M. Л. Яковлеву. 3 июля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Михайло Лукьянович,
 	В следствии данного Вам начальством поручения касательно напечатания рукописи моей, под названием История Пугачевского бунта, и по личному моему с Вами о том объяснении, поспешаю вас уведомить: 	1-е. Желаю я, чтоб означенная рукопись была напечатана в 8-ую долю листа, такого же формата как Свод Законов. 	2-ое. Число экземпляров полагаю я 3,000; из коих для 1,200 прошу заготовить бумагу на счет казенный, а потребное количество оной для 1800 экз."емпляров" доставлю я сам в типографию. 	3-е. Что касается до шрифта и вообще до издания книги, то на всем полагаюсь на Ваше благоусмотрение. 	С глубочайшим почтением честь имею быть милостивый государь Вашим покорнейшим слугою Александр Пушкин.
 3 июля
	1834 С.П.Б.
 968. А. X. Бенкендорфу. 3 июля 1834 г. Петербург.
 Monsieur le Comte 	Il y a quelques jours que j'ai eu l'honneur de m'adresser а Votre Excellence pour en obtenir la permission de me retirer du service. Cette dймаrche йtant inconvenante je vous supplie, Monsieur le Comte, de ne pas y donner de suite. J'aime mieux avoir l'air d'кtre incosйquent que d'кtre ingrat. 	Cependant un congй de quelques mois me serait indispensable. Je suis avec respect Monsieur le Comte de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 3 Juillet.
 969. В. А. Жуковский - Пушкину. 3 июля 1834 г. Царское Село.
 	Вчера я писал к тебе с Блудовым на скоро и кажется не ясно сказал то чего мне от тебя хочется. А ты ведь человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но еще и поведения непристойного: как мог ты, приступая к тому, что ты так искусно состряпал, не сказать мне о том ни слова ни мне, ни Вяземскому - не понимаю! Глупость, досадная, эгоистическая, неизглаголанная глупость! Вот что бы я теперь на твоем месте сделал (ибо слова государя крепко бы расшевелили и повернули к нему мое сердце): я написал бы к нему прямо, со всем прямодушием, какое у меня только есть, письмо, в котором бы обвинил себя за сделанную глупость, потом так же бы прямо объяснил то, что могло заставить меня сделать эту глупость; и все это сказал бы с тем чувством благодарности, которое государь вполне заслуживает. Повторяю (ибо, случиться может, что ты еще не успел получить вчерашнего письма моего), вот что он отвечал на мой вопрос: Нельзя ли этою поправить? - Почему ж не льзя. Он может взять назад письмо свое; я никого не держу; но раз в отставке, все между им и мною кончано. - Эти слова для меня чрезвычайно трогательны. Напиши немедленно письмо и отдай графу Бенкендорфу. Я никак не воображал, чтобы была еще возможность поправить то, что ты так безрассудно соблаговолил напакостить. Если не воспользуешься этою возможностию, то будешь то щетинистое животное, которое питается желудями и своим хрюканьем оскорбляет слух всякого благовоспитанного человека; без галиматьи, поступишь дурно и глупо, повредишь себе на целую жизнь и заслужишь свое и друзей своих неодобрение (по крайней мере мое). 	 Ж. 	 Вторник.
 	Может быть захочешь показать Бенкендорфу письмо мое. Вот экземпляр без галиматьи. (84)
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 	"На отдельном листе:" 	Вот что вчера ввечеру государь сказал мне в разговоре о тебе и в ответ на вопрос мой: не льзя ли как этого поправить? - "Почему ж нельзя! Пускай он возмет назад свое письмо. Я никого не держу и его держать не стану. Но если он возмет отставку, то между мною и им все кончано". - Мне нечего прибавить к этим словам, чрезвычайно для меня трогательным и в которых выражается что-то отеческое к тебе, при всем неудовольствии, которое письмо твое должно было произвести в душе государя. Ты сам будешь знать как поступить; мое дело сообщить тебе эти слова без всякого объяснения, совершенно излишнего. Сожалею только, что ты ничего не сказал мне предварительно о своем намерении, ни мне, ни Вяземскому, и даже весьма тебе за это пеняю. Вторник поутру. Жуковский.
 Адрес: Александру Сергеевичу Пушкину.
 970. В. А. Жуковскому. 4 июля 1834 г. Петербург.
 	Получив первое письмо твое, я тотчас написал графу Бенкендорфу, прося его остановить мою отставку, ma dймаrche йtant inconsidйrйе, и сказал que j'aimais mieux avoir l'air inconsequent qu'ingrat. Но в след за тем получил официальное извещение о том, что отставку я получу, но что вход в архивы будет мне запрещен. Это огорчило меня во всех отношениях. Подал в отставку я в минуту хандры и досады на всех и на все. Домашние обстоятельства мои затруднительны; положение мое не весело; перемена жизни почти необходима. Изъяснять это все гр. Бенкендорфу мне не достало духа - от этого и письмо мое должно было показаться сухо, а оно просто глупо. 	Впрочем я уж верно не имел намерения произвести, что вышло. Писать письмо прямо к государю, ей-богу, не смею - особенно теперь. Оправдания мои будут похожи на просьбы, а он уж и так много сделал для меня. Сей час от меня Л."изавета" М."ихайловна". Она привезла еще мне два твои письма. Это меня конечно трогает. Но что ж мне делать! Буду еще писать к гр. Бенкендорфу.
 Адрес: В. А. Жуковскому.
 971. А. X. Бенкендорфу. 4 июля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Христофорович.
 	Письмо Вашего сиятельства от 30 июня удостоился я получить вчера вечером. Крайне огорчен я, что необдуманное прошение мое, вынужденное от меня неприятными обстоятельствами и досадными, мелочными хлопотами, могло показаться безумной неблагодарностию и супротивлением воле того, кто доныне был более моим благодетелем, нежели государем. Буду ждать решения участи моей, но во всяком случае, ничто не изменит чувства глубокой преданности моей к царю и сыновней благодарности за прежние его милости. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 4 июля
	1834 С.П.Б.
 972. M. Л. Яковлеву. 5 июля 1834 г. Петербург.
 	Вот тебе, мой благодетель, первая глава - с богом.
 973. В. А. Жуковский - Пушкину. 6 июля 1834 г. Царское Село.
 	Я право не понимаю, что с тобою сделалось; ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в жолтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение. Бенкендорф прислал мне твои письма, и первое и последнее. В первом есть кое-что живое, но его нельзя употребить в дело, ибо в нем не пишешь ничего [хоче"шь"] о том, хочешь ли оставаться в службе или нет; последнее, в коем просишь, чтобы все осталось по старому, так сухо что оно может показаться государю новою неприличностию. Разве ты разучился писать; разве считаешь ниже себя выразить какое-нибудь чувство к государю? Зачем ты мудришь? Действуй просто. Государь огорчен твоим поступком; он считает его с твоей стороны неблагодарностию. Он тебя до сих пор любил и искренно хотел тебе добра. По всему видно, что ему больно тебя оттолкнуть от себя. Что же тут думать! Напиши то, что скажет сердце. А тут право есть о чем ему поразговориться. И не прося ничего, можешь объяснить необходимость отставки; но более всего должен столкнуть с (85) себя упрек в неблагодарности и выразить что-нибудь такое, что непременно должно быть у тебя в сердце к государю. Одним словом я все еще стою на том, что ты должен написать прямо к государю и послать письмо свое через гр. Бенкендорфа. Это одно может поправить испорченное. Оба последние письма твои теперь у меня; несу их через несколько минут к Б."енкендорфу", но буду просить его погодить их показывать. Скорее. 	Ж.
 	Пришли мне копию с того, что напишешь; хоть вероятно мне покажут. - Посылаю это письмо с нарочным. Ты же пришли с ним и письмо. Может случиться однако, что Бенкендорф в промежутке этого времени уедет в Петербург, то всего вернее отослать письмо немедленно к нему на дом [т"ы"]. Объяснимся (ведь ты глуп): ты пришлешь мне свое письмо с моим посланным и тотчас пошлешь узнать, приехал ли Бенкендорф. Если он уже приехал, то напишешь ему другой экземпляр письма и тотчас пошлешь к нему на дом; я же, получив твое письмо, тогда оставлю оное у себя. Всего важнее не упустить времени.
 Адрес: А. С. Пушкину
 974. В. А. Жуковскому. 6 июля 1834 г. Петербург.
 	Я право сам не понимаю, что со мною делается. Идти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие - какое тут преступление? какая неблагодарность? (86) Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять все-таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? Во глубине сердца своего я чувствую себя правым перед государем; гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить прощения? хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце - но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье.
 Адрес: В. А. Жуковскому.
 975. А. X. Бенкендорфу. 6 июля 1834 г. Петербург.
 Monsieur le Comte
 	Permettez-moi de vous parler а c-r ouvert. En demandant mon congй, je ne pensais qu'а des affaires de famille embarassantes et рйnibles. Je n'avais en vue que l'inconvйniant d'кtre obligй de faire plusieurs voyages tandis que je serais attachй au service. Sur mon Dieu et sur mon вме, c'йtait ma seule pensйе; c'est avec une douleur profonde que je la vois si cruellement interprкtйе. L'Empereur m'a comblй de grвсеs dиs le premier moment que sa royale pensйе s'est portйе sur moi. Il y en a auxquelles je ne puis penser sans une profonde ймоtion, tant il y a mis de loyautй et de gйnйrositй. Il a toujours йtи pour moi une providence, et si dans le cours de ces huit ans il m'est arrive de murmurer, jamais, je le jure, un sentiment d'aigreur ne s'est мкle а ceux que je lui ai vouй. Et dans ce moment, ce n'est pas l'idйе de perdre un protecteur tout puissant qui me remplit de douleur, c'est celle de laisser dans son esprit une impression que par bonheur je n'ai pas мйritйе. 	Je rйitиre, Monsieur le Comte, ma trиs humble priиre de ne pas donner de suite а la demande que j'ai faite si йtourdiment. 	C'est en me recommandant а Votre puissante protection, que j'ose vous prйsenter l'hommage de ma haute considйration. Je suis avec respect Monsieur le Comte de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 6 Juillet St.P.
 976. M. H. Загоскину. 9 июля 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Михайло Николаевич
 	Вы изволили вспомнить обо мне и прислали мне последнее, прекрасное Ваше творение; и не слыхали от меня спасибо. Вы имеете полное право считать меня неучем, варваром и неблагодарным. Но виноват приятель мой Соболевский, который едет в Москву каждый день и уже седьмой месяц как взял от меня письмо, которое обещался немедленно Вам доставить. 	Обращаюсь к Вам с важным делом. Г. Александр, очень замечательное лицо (или даже лица), собирается в Москву, и предлогает Вам следующие условия: доход за представления пополам с дирекцией (издержки спектакля, на ее счет) и бенефис. Удостойте меня Вашим ответом и потешьте матушку Москву. 	С глубочайшим уважением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего превосходительства покорнейший слуга Александр Пушкин. 9 июля.
 977. H. H. Пушкиной. 11 июля 1834 г. Петербург.
 	Ты женка моя [презалаберная] (87) пребезалаберная (насилу слово написал). То сердишься на меня за С."оллогуб", то за краткость моих писем, то за холодный слог, то за то, что я к тебе не еду. Подумай обо всем, и увидишь, что я перед тобой не только прав, но чуть не свят. С С."оллогуб" я не кокетничаю, потому что и вовсе не вижу, пишу коротко и холодно по обстоятельствам тебе известным, не еду к тебе по делам, ибо и печатаю П."угачева", и закладываю имения, и вожусь и хлопочу - а письмо твое меня огорчило, а между тем и порадовало; если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть ты меня еще любишь, женка. За что целую тебе ручки и ножки. 	Кабы ты видела, как я стал прилежен; как читаю корректуру - как тороплю Яковлева! Только бы в августе быть у тебя. Теперь расскажу тебе о вчерашнем бале. Был я у Фикельмон. Надо тебе знать, что с твоего отъезда я кроме как в клобе нигде не бываю. Вот вчерась как я вошел в освещенную залу, с нарядными дамами, то я смутился как немецкий профессор; насилу хозяйку нашел, насилу слово вымолвил. Потом осмотревшись увидел я, что народу не так-то много, и что бал это запросто, а не раут. Незнакомых дам несколько прусачек (наши лучше, не говоря уж о тебе), а одеты, как Ермолова во дни отчаянные. Вот наелся я мороженого и приехал себе домой - в час. Кажется не за что меня бранить. О тебе в свете много спрашивают и ждут очень. Я говорю, что ты уехала плясать в Калугу. Все тебя за то хвалят, и говорят: ай да баба! - а у меня сердце радуется. Тетка заезжала вчера ко мне и беседовала со мною в карете; я ей жаловался на свое житье-бытье; а она меня утешала. На днях я чуть было беды не сделал: с тем чуть было не побранился - и трухнул-то я, да и грустно стало. (88) С этим поссорюсь - другого не наживу. А долго на него сердиться не умею; хоть и он не прав. Сегодня был на даче у Плетнева; у него дочь имянинница. Только вместо его, нашел я кривую кузину - и ничего. А он уехал в Ораниенбаум - в."еликую" (89) княгиню учить. Досадно было, да нечего делать. Прощай женка - спать хочу. Цалую тебя и вас - и всех благословляю. Христос с Вами.
 11 июля.
 978. П. А. Осиповой. 29 июня и 13 июля 1834 г. Петербург.
 	Je vous remercie de tout mon c-ur, chиre, bonne et aimable Прасковья Александровна, pour la letre que Vous avez eu la bontй de m'йсrire. Je vois (90) que Vous me gardez toujours la мкме amitiй et le мкме intйrкt. Je m'en vais vous repondre franchement sur ce qui regarde Reichman. Je le connais honnкte homme, et pour le moment, c'est tout ce qu'il me faut. Je ne puis avoir de confiance ni en Michel, ni en Penkovsky, vu que je connais le prимier et que je ne connais pas le second. N'ayant pas l'intention de venir m'йtablir а Boldino, je ne puis songer а relever un bien qui, entre nous soit-dit, touche а une ruine complиte; je veux seulement n'кtre pas volй, et payer les intйrкts du Lombard. Les aмйliorations viendront ensuite. Mais soyez tranquille: Reichman vient de m'йсrire que les paysans sont dans un tel йtat de misиre, et les affaires en si mauvais train, qu'il n'a pu prendre sur Iuifl'administration de Boldino, et que dans ce moment il est а Malinniki. 	Vous ne saurez vous imaginer combien l'administration de ce bien me риse. Il n'y a pas de doute que Boldino мйrite d'кtre sauvй quand ce ne serait que pour Olga et Lйоn, qui pour perspective, ont la mendicitй ou tout au moins, la pauvretй. Mais je ne suis pas riche, j'ai une famille а moi, qui dйреnd de moi, et qui sans moi tombera dans la misиre. J'ai pris un bien qui ne me rapportera que des soucis, et des dйsagrймеnts. Mes parents ne savat pas qu'ils sont а deux doigts d'une ruine totale. S'ils pouvaient prendre sur eux de rester quelques annйеs а [Z"ouievo" "?"] Michailovsky, les affaires pourraient s'arranger, mais cela ne se fera jamais. 	Je compte vous voir cet йtй, et comme de raison m'arrкter а Trigorsky. Veuillez prйsenter mes hommages а toute votre famille et recevez encore une fois mes remerciements, et l'expressions de mon respect et de mon inaltйrable amitiй. A. P.
 29 juin St.P.b.
 	13 juillet. Voici une lettre qui devait dйjа кtre chez vous depuis deux semaines. Je ne sais comment elle n'est pas encore partie. Mes affaires m'arrкteront encore quelque temps а Pйtersbourg. Mais j'ai toujours le projet de me prйsenter а votre porte.
 979. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 14 июля 1834 г. Петербург.
 	Ты хочешь непременно знать, скоро ли буду я у твоих ног? изволь, моя красавица. Я закладываю имение отца, это кончено будет через неделю. Я печатаю Пугачева; это займет целый месяц. Женка, женка, потерпи до половины августа, а тут уж я к тебе и явлюсь и обниму тебя, и детей расцалую. Ты разве думаешь, что холостая жизнь ужасно как меня радует? Я сплю и вижу, чтоб к тебе приехать, да кабы мог остаться в одной из Ваших деревень под Москвою, так бы богу свечку поставил; рад бы в рай, да грехи не пускают. Дай, сделаю деньги, не для себя, для тебя. Я деньги мало люблю - но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости. А "о" каком соседе пишешь мне лукавые письма? кем это меня ты стращаешь? отселе вижу, что такое. Человек лет 36; отставной военный или служащий по выборам. С пузом и в картузе. Имеет 300 душ и едет их перезакладывать - по случаю неурожая. А накануне отъезда сентиментальничает перед тобою. Не так ли? А ты, бабенка, за неимением Того и другого, [в о"божатели"] избираешь в обожатели и его: дельно. Да как балы тебе не приелись, что ты и в Калугу едешь для них. Удивительно! - Надобно тебе поговорить о моем горе. На днях хандра меня взяла; подал я в отставку. Но получил от Жуковского такой [нагоняй"?"] нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и богом прошу, чтоб мне отставку не давали. А ты и рада, не так? Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде десяти, так не знаю, что ты будешь делать, и что скажет (91) Машка, а в особенности Сашка. Утешения мало им будет в том, что их папеньку схоронили как шута, и что их маменька ужас как мила была на Аничковских балах. Ну, делать нечего. Бог велик; главное то, что я не хочу, чтоб могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма. Будь здорова. Поцалуй детей и благослови их за меня. Прощай, цалую тебя. А. П.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Калугу на Полотняные Заводы.
 980. H. H. Пушкиной. 14 июля 1834 г. Петербург.
 	Все вы, дамы, на один покрой. Куда как интересны похождения дурачка Д и его семейственные ссоры. А ты так и радуешься. Я чай, так и раскокетничалась. Что-то Калуга? Вот тут поцарствуешь! - Впроччем, женка, я тебя за то не браню. Все это в порядке вещей; будь молода, потому что ты молода - и царствуй, потому что ты прекрасна. Цалую тебя от сердца - теперь поговорим о деле. Если ты в самом деле вздумала сестер своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно: места нет. Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри.... Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети покаместь малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься, и семейственного спокойствия [не набер"ешь"] не будет. Впроччем об этом еще поговорим. Яковлев обещает отпустить меня к тебе в августе - я оставлю Пугачева на его попечении. Август близок. Слава богу дождались. Надеюсь, что ты передо мною чиста и права; и что мы свидимся, как расстались. Мне кажется, что Сашка начинает тебе нравиться. Радуюсь: он не в пример милее Машки, с которой ты напляшешься. Смирнова опять чуть не умерла. Рассердилась на доктора, и кровь кинулась в голову, слава богу, что не молоко. Она теперь принимает, но я у ней еще не был. Сегодня фейворок или фейерверк - Сергей Н."иколаевич" едет смотреть его; а я в городе останусь. У нас третий день как жары - и мы не знаем, что делать. Сплю и вижу, чтоб из П."етер"Б."урга" убраться к тебе; а ты и не веришь мне, и бранишь меня. Сегодня съезжу к Плетневу. Поговорим о тебе. У меня большие хлопоты по части Болдина. Через год я на все это плюну - и "за"ймусь (92) своими делами. Лев С."ергеевич" очень себя ду"рно" ведет. Ни копейки денег не имеет, а в "дом"ино проигрывает у Дюме по 14 бутылок "ша"мпанского Я ему нич"его" не говорю, потому что слава богу мужи"ку" 30 лет; но мне его жаль и досадно Соболевский им руководствует, и что уж они делают, то господь ведает. Оба довольно пусты. Тетка в Царск."ом" Селе. Я все к ней с бираюсь, да не соберусь. Прощай. Обнимаю тебя крепко - детей благословляю - тебя также. Всякой ли ты день молишься, стоя в углу? 14 июля.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной в Калуге на Полотняном заводе.
 981. M. Л. Яковлев - Пушкину. 6-15 июля 1834 г. Петербург.
 	[Сомер] Просим сделать при (93) начале глав Les Sommaires.
 982. M. Л. Яковлеву. 6-15 июля 1834 г. Петербург.
 	Не мала ли?
 983. M. Л. Яковлев - Пушкину. 6-15 июля 1834 г. Петербург.
 	Весьма мало. Всего лучше сделать одну главу VIII; - в таком случае просим дополнить (94) Sоммаirе и возвратить все в типографию. М. Я.
 984. M. Л. Яковлеву. 17 июля 1834 г. Петербург.
 	[Указы надобно будет] 	Вот и второй том.
 985. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 26 июля 1834 г. Петербург.
 	Наташа мой ангел, знаешь ли что? я беру этаж, занимаемый теперь Вяземскими. Княгиня едет в чужие края, дочь ее больна не на шутку; боятся чахотки. Дай бог, чтоб юг ей помог. Сегодня видел во сне, что она умерла, и проснулся в ужасе. Ради бога, берегись ты. Женщина, говорит Гальяни, est un animal naturellement faible et malade. Какие же вы помощницы или работницы? Вы работаете только ножками на балах и помогаете мужьям мотать. И за то спасибо. Пожалуй-ста не сердись на меня за то, что я медлю к тебе явиться. Право, душа просит; да мошна не велит. Я работаю до низложения риз. Держу корректуру двух томов вдруг, пишу примечания, закладываю деревни - Льва Сергеича выпроваживаю в Грузию. Все слажу - и сломя голову к тебе прискачу. Сей час приносили мне корректуру и я тебя оставил для Пугачева. В корректуре я прочел, что Пугачев поручил Хлопуше грабеж заводов. Поручаю тебе грабеж Заводов - слышишь ли, моя Хло-Пушкина? ограбь Заводы и возвратись с добычею. В свете я не бываю. Смирнова велела мне сказать, что она меня впишет в разряд иностранцев, которых велено не принимать. Она здорова, но чуть не умерла (Animal naturellement faible et malade). Цалую Машу и заочно смеюсь ее затеям. Она умная девчонка, но я от нее покаместь ума не требую; а требую здоровья. Довольна ли ты немкой и кормилицей? Ты дурно сделала, что кормилицу не прогнала. Как можно держать при детях пьяницу, поверя обещанию и слезам пьяницы? Молчи, я все это улажу. До тебя мне осталось 9 листов. То-есть как еще пересмотрю 9 печатных листов и подпишу: печатать, так и пущусь к тебе, а покаместь буду проситься в отпуск. Новостей нет никаких; кроме того, что бедного маршала Мезона чуть не задавили на маневрах. Знай наших. Цалую тебя и их. Господь вас благослови.
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной. В Калугу на Полотняный Завод.
 986. H. H. Пушкиной. Около (не позднее) 30 июля 1331 г. Петербург.
 	Что это значит, жена? Вот уж более недели, как я не получаю от тебя писем. Где ты? что ты? В Калуге? в деревне? откликнись. Что так могло тебя занять и развлечь? какие балы? какие победы? уж не больна ли ты? Христос с тобою. Или просто хочешь меня заставить скорее к тебе приехать. Пожалуй-ста, женка - брось эти военные хитрости, которые не в шутку мучат меня за тысячи верст от тебя. Я приеду к тебе, (95) коль скоро меня Яковлев отпустит. Дела мои подвигаются. Два тома печатаются вдруг. Для одной недели разницы, не заставь меня все бросить и потом охать целый год, если не два и не три. Будь умна. Я очень занят. Работаю целое утро - до 4 часов - никого к (96) себе не пускаю. Потом обедаю у Дюме, потом играю на бильарде в клубе - возвращаюсь домой рано, надеясь найти от тебя письмо - и всякой день обманываюсь. Тоска, тоска... 	С кн."язем" Вяземским я уже условился. Беру его квартеру. К 10 августу припасу ему 2,500 рублей - и велю перетаскивать пожитки; а сам поскачу к тебе. Ждать не долго. 	Прощай - будьте все здоровы. Цалую твой портрет, который что-то кажется виноватым. Смотри ----
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной. В Калугу на Полотняный Завод.
 987. А. Ваттемару. Вторая половина июля 1834 г. Петербург.
 Monsieur,
 	La rйроnse de M-r Zagoskine ne m'est pas encore parvenue; dиs que j'aurai rезu sa lettre, j'aurai l'honneur de vous la transmettre. A. Pouchkine.
 Адрес: Monsieur Monsieur Alexandre в Галерной дом Брискорн.
 988. H. H. Пушкиной. 3 августа 1834 г. Петербург.
 	Стыдно, женка. Ты на меня сердишься, не разбирая, кто виноват, я или почта, и оставляешь меня две недели без известия о себе и о детях. Я так был смущен, что не знал, что и подумать. Письмо твое успокоило меня, но не утешило. Описание вашего путешествия в Калугу, как ни смешно, для меня вовсе не забавно. Что за охота таскаться в скверный уездный городишка, чтоб видеть скверных актеров, скверно играющих старую, скверную оперу? что за охота останавливаться в трахтире, ходить в гости к купеческим дочерям, смотреть с чернию губернский фейворок - когда в Петербурге ты никогда и не думаешь посмотреть на Каратыгиных и никаким фейвороком тебя в карету не заманишь. Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да видно уж у тебя такая натура. О твоих кокетственных сношениях с соседом говорить мне нечего. Кокетничать я сам тебе позволил - но читать о том лист кругом подробного описания вовсе мне не нужно. Побранив тебя, беру нежно тебя за уши и цалую - благодаря тебя за то, что ты богу молишься на коленах посреди комнаты. Я мало богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих, как для меня, так и для нас. Ты ждешь меня в начале августа. Вот нынче уже 3-е, а я еще не подымаюсь; Яковлев отпустит меня около половины месяца. Но и тут я не совсем еще буду свободен. Я взял квартеру Вяземских. Надо будет мне переехать, перетащить мебель и книги, и тогда уже, благословясь, пуститься в дорогу. Дай бог приехать мне к твоим имянинам, я и тем был бы счастлив. 	Вяземские здесь. Бедная Полина очень слаба и бледна. Отца жалко смотреть. Так он убит. Они все едут за границу. Дай бог, чтоб климат ей помог. Marie похорошела и в бедной и загнанной Москве произвела большое действие. О тебе гремит еще молва, после минутного твоего появления. Нашли, что ты похудела - я привезу тебя тетехой, по твоему обещанию: смотри ж! Не поставь меня в лгуны. На днях встретил я M-de Жорж. Она остановилась со мною на улице и спрашивала о твоем здоровье, я сказал, что на днях еду к тебе pour te faire un enfant. Она стала приседать повторяя: Ах, Monsi, vous me ferez une grande plaisir. Однако я боюсь родов, после того, что ты выкинула. Надеюсь однако, что ты отдохнула. Видел я Смирнову; она начинает оправляться, но все еще плоха и желта. Тетка воротилась из Царского Села и была у меня. Она очень мила; но Наталья Кириловна сильно ей надоела. Н."аталья" К."ириловна" сердится на всех, особенно на князя Кочубея, за чем он умер и тем огорчил ее Машу. На княгиню также дуется и говорит: Mon Dieu, mais nous toutes nous avons perdu nos maris et cependant nous nous sommes consolйеs. Тетка говорит, что ты ей вовсе не пишешь. Не хорошо. А она все за тебя хлопочет. Serge в лагери. Брата Ивана не вижу. Прощай, Христос с Вами. Цалую Вас, тебя в особенности. Принесли корректуру. 	3 авг.
 989. M. Л. Яковлев - Пушкину. Около (не позднее) 12 августа 1834 г. Петербург.
 	Нельзя ли без Вольтера? "...." (97)
 990. M. Л. Яковлеву. Около (не позднее) 12 августа 1834 г. Петербург.
 	А почему ж? Вольтер человек очень порядочный, и его сношения с Екатериною суть исторические.
 991. M. Л. Яковлеву. 10-е числа августа 1834 г. Петербург.
 	Вот 18-й лист. Справлялся я в других списках и смысла не нашел и там. Из предисловия (ты прав, любимец Муз!) должно будет выкинуть имя Вольтера, хоть я и очень люблю его. 	• 14.
 992. С. А. Соболевскому. 23 июля - 13 августа 1833 г. или апрель - середина августа 1834 г. Петербург.
 	Пожалуй-ста приезжай ко мне, к обеду: мне с тобою непременно надо поговорить. А. Пушкин. Воскресение.
 Адрес: С. А. Соболевскому etc.
 993. И. И. Лажечникову. Около 20 августа 1834 г. (?) Тверь.
 	Я все еще надеялся, почтенный и любезный Иван Иванович, лично благодарить вас за ваше ко мне Благорасположение, за два письма, за романы и пугачевщину, но неудача меня преследует. - Проезжаю через Тверь на перекладных и в таком виде, что никак не осмеливаюсь к вам явиться и возобновить старое, минутное знакомство. - Отлагаю до сентября, то есть, до возвратного пути; покаместь поручаю себя вашей снисходительности и доброжелательству.
 Сердечно вас уважающий Пушкин.
 994. И. М. Пеньковский - Пушкину. 21 августа 1834 г. Болдино.
 Августа 21 числа 1834 году Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Поступил указ из Нижегородского губернского правления о взыскании по залогу за сельцо Кистенево на 350 руб. асыгнац."иями". Копию указа пересылаю к Вам, мне объявлен 15-го августа 20 числа оную сумму уплотил из Кистеневского оброку - по видимому указ поступил более двух месяцев в Нижего."родское" губер."нское" правление, естли в июне мсце были Вами уплачиваемые проценты в Опек."унском" совете или позже, то может бытъ что я другой раз уплачиваю, мне никак невозможно было к Вам отнестись в так скором времяни дабы ожидать Вашего приказания, только пять дней дали сроку, после оного приступали к описи имения. Квитанцию из Опекун"ского" совета должны мне выслать получив оную немедленно к Вам перешлю. Не знаю получите ль мое донесение в Петербурге. Я слышел от г-на Безобразова что Вы изволите проживать в Москве. Безобразов был в селе Болдине справлялся об состоянии крестьян покойного Василья Львовича, и кажется, что они ему понравились, отправился в Лукоянов оттуда в Москву. 	В селе Болдине рож сжата из 150 десятин нажато 117000 снопов противу сдешней окружности очень дурной ужин. Замолоту еще не делал наливом хороша полагаю что должен быть умолотом хороша. Еровое поле отличное завтрешнего числа начинаю жать овес - у крестьян села Болдина рож которые в прошедшей осени сеили очень хороша, многие нониче не имели чего жать от своего нерадения или от дурного хозяйства. Я находя дурные последствия строго за крестьянами смотрю, отдал приказ от имени Вашего дабы всяк свое поле засеил и отнюдь не продавал никому, и надеюсь успеха. Инным крестьянам даю семена на посев. Нужно непременно все прежнее переменить, иначе всегда в Болдине будет неурожай. В Вашем полю высеянно под озимь на 177 десятинах русской ржи по 1 четверти по 4 четверика на каждую - на 3 де."сятинах" возы по 1-й четверти всего высеянно на 180 десят."инах" 268 четвертей 4 четверика. Кончил посев 19 числа августа. За купленый овес на семена из Болдинского оброку и Кистеневского уплачиваю остается долгу за овес 500 руб. монетой. 	Я по сие время тружусь с истинным к Вам, милостивый государь Александр Сергеевич! усердьем ни в чем не упуская пользы Вашей. При сем принужден Вас просить естли угодно будет принять во уважение мою прозьбу о решение моей участи. Михаил Иванов хотя живет со мной по наружности дружно по совету его сына Василья который в письме пишет дабы со мной жить дружески и в том же письме пословицу, худой мир лучше доброй ссоры, и так Михай."ла" Ивано."в" придерживается этой пословицы, ходит по своим любовницам и твердит что скоро меня выживет и грозит строгим наказанием некоторых крестьян за их дерзость, как они смели на него говорить правду Рейхману о недоимке и беспорядках его правления. 	Мною заведен порядок и ровна справедливость над всеми крестьянами мало по малу растроивается сплетнями Михай."ла" Иванова и мстительными угрозами. Нониче дочего уже доходит, мною отданные приказания старостам по хозяйственной части запрещает им исполнять, что это все будет иначей как приедет Александр Сергеевич! Старосты ходят как сонные не знают кого слушать, крестьянам нестарательным этого только и нужно - мудренно очень управлять при этаких растройствах. 	Представляю Вам Александр Сергеевич некоторые статьи до расмотрения Вашего. При прозбе старшин от всего миру, об"ъ"явлено мне что в прошедшей осини Мих. Иванов дал трем мужикам 1 десятину земли сверьх их тягол и за что этакая особенная милость оным. Я именно позвал тех которые засеили в свою пользу. Показалось по справке что они получили по любовным связям Михаила Иванова. Я почел это злым употреблением господского добра велел сжать барщиной и отдать тем крестьянам которые вовсе не засевали в прошедшей осени и нониче при урожае не имеют куска хлеба. 	Во время бытности Вашей в Болдине я получил лично Ваше приказание дабы за дурное поведение Якова Семенова отдать в солдаты, Михаил Иванов по родству сделал снисхождение, выпустил оного, бегал долгое время, на его место поступил из хорошего дому Я виноват перед Вами что не мог исполнить Вашего приказания, и признаюсь Александр Сергеевичу что очень мудрено в одном имении двум управлять. Всепокорнейше прошу Вашего решения, прикажите из нас кому одному в селе Болдине управлять естли же оба в разсуждению Вашем окажемся неспособными, то не медлите прислать нового управляющего потому что нониче рабочее время от растройств в хозяйстве более всего теряет доверитель. 	Книги шнуровые села Болдина к Вам верно доставленны Рейхманом, оные нужны для окончания счетов за 1833 год и для записывания в новь доходов на 1834-й, естли Вам заблагорассудится пересылать обратно на адресе пропишите в город Лукоянов. 	Покуда я занимаю должность хозяина в селе Болдине обязан предложить в пользу Вашую, как прикажите поступить в оном. Крестьяне села Болдина нуждаются в пахатной земли и покосах. По моему мнению, много лесу неудобного который Вам ни какой пользы не приносит, нужно бы после уборки хлеба всю силу употребить дабы из оного часть обратить на пашнью и луга. 	От крестьян уже много отрезано на барскую пашнью, на Ваше поле нужно будет в будущей весне 30 десятин под еровое поле, естли еще отрезать у крестьян, тогда не останется у них на тегло по одной десятине, этая статья главная необходимо нужно прибавить пахатной земли, естли угодно Вам получить значительный доход из села Болдина и улучшить состояние крестьян. 	Обо всем буду ожидать Вашего решения, трудясь с истиною преданностию Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.
 995. H. И. Гончаровой. Около (не позднее) 25 августа 1834 г. Полотняный Завод.
 Милостивая государыня матушка Наталья Ивановна,
 	Как я жалею, что на пути моем из Петербурга не заехал я в Ярополец; я бы имел и счастие с Вами свидеться и сократил бы несколькью верстами дорогу, и миновал бы Москву, которую не очень люблю и в которой провел несколько лишних часов. Теперь я в Заводах, где нашел всех моих, кроме Саши, здоровых, - я оставляю их еще на несколько недель и еду по делам отца в его нижегородскую деревню, а жену отправляю к Вам, куда и сам явлюсь как можно скорее. Жена хандрит, что не с Вами проведет день Ваших общих имянин; как быть! и мне жаль, да делать нечего. Покаместь, поздравляю Вас со днем 26 августа; и сердечно благодарю вас за 27-ое. Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед богом. В Петербурге видался я часто с братом Ив."аном" Ник."олаевичем", а Серг."ей" Ник."олаевич" и жил у меня почти до моего отъезда. Он теперь в хлопотах обзаведения. Оба, слава богу, здоровы. 	Цалую ручки Ваши и поручаю себя и всю семью мою Вашему благорасположению.
 А. Пушкин.
 996. А. И. Тургеневу. Около (не позднее) 9 сентября 1834 г. Москва.
 	Жена выбрала булавки и сердечно Вас благодарит. Само по себе разумеется, что Пугачев явится к вам первому, как скоро выдет из печати. Симбирск осажден был не им, а одним из его сообщников, (98) по прозвищу Фирска. Книгу оставлю у жены, которая вам ее и возвратит. Весь ваш - до свидания. А. П.
 	Симбирск в 1671 году устоял противу Стеньки Разина, Пугачева того времени. (99)
 Адрес: Его превосходительству м. г. Александру Ивановичу Тургеневу
 etc.
 997. С. А. Соболевскому. 9 сентября 1834 г. Москва.
 Москва 9 с."ентября" 	Пожалуй ста, любезный Сергей Александрович, объясни жене, где живет notre ami l'usurier. Надеюсь на твою медлительность и полагаю наверное, что ты еще в Париже - и что даже я там тебя застану по приезде моем в П."етер"Б."ург."
 Адрес: С. А. Соболевскому В Париже (что в П. Б. на Малой Морской)
 998. А. И. Тургеневу. 9-10 сентября 1834 г. Москва.
 	Это все у меня уже есть - и будет напечатано в приложении. Благодарен Полевому за его доброе расположение к историографу Пугачева, камер-юнкеру и проч. - Сей час еду, лошади уже заложены.
 Адрес: А. И. Тургеневу etc. etc.
 999. Болдинские крестьяне - Пушкину. 15 сентября 1834 г. Болдино.
 Ваше высокоблагородие милостивы"й" государь батюшка Александр Сергеивич.
 	1-е. Во втарых осмеливаемся донести вашей милости - в том что у нас по мирским книгам числится - наличних дениг в приходе 700 руб. подушного збору - и записано в приходнай книги рукою Михайлы Иванова, а оных дениг в расходе ни находится. 	2-е у Михаилы Иванова начальники определены были - без мирского сагласия, бурмистра Игнатья Сягина старосту Дениса Иванова который к оному хозяйству были ниспособны потому что он Михайла Иванов дал им начальникам во всем полную волю и ни сматрел за ними Дурное поведение в том что бурмистр и староста брале деньги всякой день по дварам и кто где попадается требовали "в" воскресные дни и каждый "?" базар брали а в книгу не записовали. 	3-е Михайла Иванов во время какой-нибудь покраже решительности "?" никогда никакой не делал варам а бурмистр и староста всегда с варами вообще пили гуляли и неоднократно их начальников выводили от варов. Стараст"ы" едва действия могут чрез пьянство. - 	4-е теперь с нас в новь поступившай управляющий Иосиф Матвеив требует за 1832-й год надоимку аброчной сумы а мы крастьяни в то время собраны были управляющим Иосифом Матвеивым на Мирской сход и сказали Михайлы Иванову бурмистру и старосты что мы не имеем на сибе недоимки а бурмистр и староста сказали Осипу Матвеиву что не может быть на оных крестьянах недоимки, оныя крестьяне у нас находются первые плательщики а теперь с их управляющий оную недоимку требует а мы онай недоимки на сибе не имейм батюшка Александр Сергеивич благоволите в оное вступить - куды оные доходы девали а мы от оного непорядку в великое пришли разарение. - 	5-е при оном управляющем Осифом Матвеивам ни один крестьянин жалобу не имеет чтобы ни записаны были денижные припасы и каждаю ниделю требует от начальников атчеты денижные на счот судов остаемся давольны не как прежде в вышеписанном безпорядке во всем справедливо. 	6-е. Еще у нас в гасподскай пашенной земле находится с верьх тягал наличная земля 10-ть десетин, оная земля в селе на старожилище и загарожина вокру оная плетневам гародам оная земля засевается 8-мь (100) десетин канаплями, а 2 десетини сенные пакосы, оная земля сверьх всего положенного, осмеливаемся батюшка Александр Сергеивич вас просить сердечно чтобы оную землю принять в намер потому что оная земля нас очень [нас] отигащает. - 	7-й у нас баращина находится ежедневная потому что у нас крестьяне многи не имеют лашедей а у каторых крестьян свои лошади имеют на баращине тем очен тягостно. - Батюшка Александр Сергеивич, припадаим к стопам ног ваших и просим вас сердечно в том чтобы вы нас определили на тридневную баращину потому чтобы мы стали иметь дни для засеву во время своей земли и для заработования казенного платежа а мы теперь имеем на сибе падушнаю недоимку, от таго, что заработать некогда. - 	8-е прошлого года Михайла Иванов по своей любовнай страсти дал своим трем фафористам гасподской пашенной земли десетину для засеву хлеба ржи по урожаю на онай десетины хлеба старосте приказал мирскую рож с жать и привести оную в гасподское гумно оное исполнено а во время жатви оной ржи Михайла Иванов приехал в поля к старосте и сказал старосте чтобы оная рож была нежата вы думаити теперь будит по вашему как вы распорежаите, вот приедит Александр Сергеивич будет иначе. 	Батюшка Александр Сергеивич припадаем к стопам ног ваших и всенародно просим вас сердечно зделайте такое милосердие Ежели вы нам батюшка Александр Сергеивич зделаите какую-нибуть льготу то может быть по милости вашей и апять обратится на путь истины. Остаемся поданнейшие ваши рабы всеобщай мир. С высокопочитанием.
 1000. H. H. Пушкиной. 15 и 17 сентября 1834 г. Болдино.
 15 сент. 	Почта идет во вторник, а сегодня только еще суббота; и так это письмо нескоро до тебя доберется. Я приехал третьего дня в четверг поутру - вот как тихо ездят по губернским трактам - а я еще платил почти везде двойные прогоны. Правда, что отовсюду лошади были взяты под государя, который должен из Москвы проехать на Нижний. В деревне встретил меня первый снег, и теперь двор перед моим окошком белешенек; c'est une trйs aimable attention, однако я еще писать не принимался, и в первый раз беру перо, чтоб с тобою побеседовать. Я рад, что добрался до Болдина; кажется, менее будет мне хлопот, чем я ожидал. Написать что-нибудь мне бы очень хотелось. Не знаю, придет ли вдохновение. Здесь нашел я Безобразова (что же ты так удивилась? не твоего обожателя, а мужа моей кузины Маргаритки). Он хлопочет и хозяйничает и вероятно купит пол Болдина. Ох! кабы у меня было 100,000! как бы я все это уладил; да Пуг."ачев", мой оброчный мужичок, (101) и половины того мне не принесет, да и то мы с тобою как раз промотаем; не так ли? Ну, нечего делать: буду жив, будут и деньги...... Вот едет ко мне Безобразов - прощай. 	Ух, на силу отвязался. Два часа сидел у меня. Оба мы хитрили - дай бог, чтоб я его перехитрил, на деле; а на словах, кажется, я перехитрил. Вижу отселе твою недоверчивую улыбку, ты думаешь, что я подуруша, и что меня опять оплетут - увидим. Приехав в Москву, кончу дело в два дня; и приеду в П."етер" Б."ург" молодцом и Обладателем села Болдина... 	Сей час у меня были мужики, с челобитьем; и с ними принужден я был хитрить - но эти наверное меня перехитрят... Хоть я сделался ужасным политиком, с тех пор, как читаю Conquкtes de l'Angleterre par les Normands. Это что еще? Баба с просьбою. Прощай, иду ее слушать.
 	- Ну, женка, умора. Солдатка просит, чтоб ее сына записали в мои (102) крестьяне, а его-де записали в выблядки, (103) а она-де родила его только 13 месяцев по отдаче мужа в рекруты, так какой же он выблядок? Я буду хлопотать за честь оскорбленной вдовы. 17-го.
 	Теперь вероятно ты в Яропольце (104) и вероятно уж думаешь об отъезде. С нетерпением ожидаю от тебя письма. Не забудь моего адреса: в Арзамаском уезде, в село Абрамово, оттуда в село Болдино. - Мне здесь хорошо, да скучно, а когда мне скучно, меня так и тянет к тебе, как ты жмешься ко мне, когда тебе страшно. Цалую тебя и деток и благословляю вас. Писать я еще не принимался.
 1001. H. H. Пушкиной. 20-е числа (не позднее 25) сентября 1834 г. Болдино.
 	Вот уж скоро две недели как я в деревне, а от тебя еще письма не получил. Скучно, мой ангел. И стихи в голову нейдут; и роман не переписываю. Читаю Вальтер-Скотта и Библию, а все об вас думаю. Здоров ли Сашка? прогнала ли ты кормилицу? отделалась ли от проклятой немки? Какова доехала? Много вещей, [на] о которых беспокоюсь. Видно нынешнюю осень мне долго в Болдине не прожить. Дела мои я кой-как уладил. Погожу еще немножко, не распишусь ли; коли нет - так с богом и в путь. В Москве останусь дня три, (105) у Нат."альи" Ив."ановны" сутки - и приеду к тебе. Да и в самом деле: не уж то близ тебя не распишусь? Пустое. Я жду к себе Языкова, да видно не дождусь. 	Скажи пожалуй-ста, брюхата ли ты? если брюхата, [бр] прошу, мой друг, быть осторожной, не прыгать, не падать, не становиться на колени перед Машей (ни даже на молитве). Не забудь, что ты выкинула, и что тебе надобно себя беречь. Ох, кабы ты уж была в Петербурге. Но по всем моим расчетам ты прежде 3-го октября не доедешь. И как тебе там быть? без денег, без Амельяна, с твоими дурами няньками и неряхами девушками (не во гнев буде сказано Пелагеи Ивановне, которую заочно цалую). У тебя чай голова кругом идет. Одна надежда: тетка. Но из тетки двух теток не сделаешь - видно, что мне надобно спешить. Прощай, Христос Вас храни. Цалую тебя крепко - будьте здоровы.
 Адрес: М. г. Натальи Николавне Пушкиной. В С. Петербурге. На Дворцовой Набережной у Прачечного мосту в доме Баташева.
 1002. Кистеневские крестьяне - Пушкину. 25 сентября 1834 г. Кистенево.
 Ваше высокоблагородие милостивейший государь Александр Серьгеевич
 	доносим вашей милости на старосту Петра Петрова просили мы его всем миром чтобы он нам в свою бытность в начальниках прочитал расход и приход и сколько куда вышло но он нам сказал у меня расход сачтен верно нам его слова неверются потаму что он нестоющий человек и самый подазрительный привез ночью два воза арженого хлеба и зсыпал в магазейный анбар прошедше времени с месяц и взяли они оба з земским хлеб по себе разделили узнав миром и стали про себя говорить чей етот хлеб и слышно староста говорит я купил "у" управляющего Михайлы Иванача Просим вашего высокоблагородия о сем хлебе старосты спросить когда господской хлеб продается ночью мы старости и недоверяим у него на руках магазейный хлеб Можит быть они и могазейного по себе раз делили. Еще доносим вашему высокоблагородию когда сидят в начале тесть с зятем Петр Петров земскому тесть а он ему зять и такового самого дурного поведения извольте спросить земсковай матери при всем мире и она то самое скажет когда мать свою матерны ругает и бьет и из дому вон выгоняет он и вашему высокоблагородию известен по приезду вашему первый раз к нам в село Болдина в тогдашния время етот самый земской с отцем своим буянил и представил покойный бурмистр Казлов обеих к вашему высокоблагородию для рассуждения. 	Еще просим вашего высокоблагородия старосту и земского от должности от менить потаму оне нас да того довели в одну избу с ходются по две семьи жить и каторые продали свои дома и ушли жить на сторону извольти посмотреть какое у нас построенье и сколько у кого скота имеется дожили до того на два тегла по адной лошади у которых еще нет. Есть у нас в сельце Кистеневе один старик Григорей Кузьнецов о которым и тятиньки вашему известно что обуян не приказывал его на сход призывать и ни в какии мирские согласии не принимать а ныне староста Петр Петров без него и схода не делает потаму что он старосту защищает. Просим вас нам зделайти порядок мы все пришли в упадок как бы положенныи ваши оброк"и" не остановить потаму что многии пошли по миру и просим вас слезно от сих нас дурных распорежениев защитить и летошний год вашему высокоблагородию доказывали об своих непорядках узнав староста и высик нас всех тижелым наказанием и не велит нам ничего доказывать а нам нельзя чтобы недоказать. Покорныи слуги сельца Кистенева и рабы ваши доносим всем миром вашему высокоблагородию известно какое распорежение в селе Болдини такое же и у нас. 	1834-го года сеньтября 25-го дня. 	Филип Семенов Спиридон Праковъев Семен Фролов Исай Андреев Никифор Макаров Павел Семенов Моисей Ильин Кирила Федоров Осип Пракофъев Митрофан Дементьев Родион Фадеев Василей Семенов Иван Пракофьев Ларион Макаров Алексей Семенов все едино гласно доносим.
 	Еще доносим вашему высокоблагородию Григорья Кузънецова сын Дмитрий украл на своей мельницы арженого хлеба у Андрея Дмитриева пришедше на него к старости Петру Петрову просить и просил его чтобы собрать сход но он ему на его ничего на сказал и принес ему на дом старости два целковых денег то есть восем рублей говорил ему Андрей Дмитриев как бы мне не остатся возьму я у тебя деньги без схода начто же он батюшка так воров покрывает когда начальники на дом за воров деньги носют Стало быть он с ним вмести ворует когда вора покрывает а добрых людей ворами называет извольте спросить об сей кражи Андрея Дмитриева когда мы ложно показываем.
 1003. H. M. Языкову. 26 сентября 1834 г. Болдино.
 	Я был обрадован в моем уединении приездом Александра Михайловича, который к сожалению пробыл у меня несколько часов. Блазнит он меня предложением ехать с ним в село Языково, быть свидетелем его свадьбы, обещаясь (106) употребить меня с пользою - но мне невозможно - жена и дети..... 	Разговаривая о различных предметах, мы решили, что весьма не худо было бы мне приняться за альманак или паче за журнал, я и не прочь, но для того должен я быть уверен в Вашем содействии. Как думаете, сударь? Сами видите: щелкоперы нас одолевают. Пора, ей-ей пора дать им порядочный отпор. На днях отправляюсь в П."етер"Б."ург". Если вам будет досуг написать мне две строчки, адресуйте их на Дворцовую Набережную в дом Баташева - у Прачечного мосту. - Ал."ександр" Мих."айлович" изволит спешить - и я кончаю письмо мое, поручая себя вашей благосклонности. Ваш богомолец А. Пушкин.
 26 сент. С. Болдино.
 	Искреннее мое почтение и мой поклон Петру Александровичу.
 Адрес: Н. М. Языкову.
 1004. П. Петров - Пушкину. Конец сентября 1834 г. Кистенево.
 Ваше высокоблагородие милостиве"й"шей государь Александр Серьгеевич.
 	Я как верноподданнейший ваш раб приемлю смелость милости вашей донести которой крестьяне беспокоиле вас прозбою на меня: о котороих милости вашей изъясняю: что оне самыи плуты бунтовщики а при том и подозрительные в следующим: 1-й Яков Андреев который при жизни пакойного бурмистра Василья Иванова покушалъся на жизнь его и хотел мышьяком его уморить. 2-й Моисей Ильин который у нашего одновотчинного крестьянина со шляпы у сонного (107) срезал шелковые кисти за что я его при мирской сходки строго наказал розгам, а за поступок оный ему Ильину приказал я тому крестьянину у которого срезал кисти, заплотить за поношении чести его четыре рубли штрафу. 3-й Родион Фадеев, 4-й Василей Семенов, 5-й Семен Пракофъев, которои не хотят плотить ваших положенных аброков. 5-й Митрофан Дементьев, 6-й Кирей Федоров, 7-й Алексей Семенов, 8-й Иван Пракофьев, 9-й Филип Семенов (относются милости вашей о своих недостатках), которои, милостивый государь Александр Сергеевич, пришли во упадок не от ваших положенных аброков, о болие от пьянства за что я их неоднократно при сходке мирской наказывал розгами, за оною мою строгость к ним и запрещении сего имеют на меня злобу и беспокоют вас милости"во"го государя несправедливой на меня жалобою. А которои крестьяне хорошего состояния и плотют ваши аброки безъотговорочно тех не толко я что наказать но даже словом дурным не обижал их; и оне за мнои нечево худова не заметили и остаются мною довольными. И им от меня за исправность их (108) всегдашняя благодарность моя. О чем усерднейший и справедливо милости вашей и доношу на ваше благорасмотрение. При сем донесении астаюсь к вам милостивейший государь Александр Серьгеевич со истенным моим высокопочитанием и преданностию ваш милостивого государя подданнейший раб и слуга - Староста Петр Петров.
 1005. И. М. Пеньковский - Пушкину. 15 октября 1834 г. Болдино.
 15-го октября 1834 году. Село Болдино
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Пересылаю к Вам письмо полученное 14-го октября. При сем имею честь донести, в селе Кистеневе в Вашей части по приказанию Вашему отрешен от должности бывший бурмистр Петр Петров, на его место определен Семен Фралов - от Михаил Иванова принял отчеты и от бывшего бурмистра по их управлению в селе Кистеневе, наличных денег по счетам не оказалось. 	По всему моему управлению собираю оброк - хлеб не продаю нониче цены ниские и неосновательные. Риги перестроенны начинаю молотить околоченную на семена рож, которой соломой в новых рижных печках буду топить и сушить снопы - по сие время в ригах топили дровами, - по моему мнению нашел для Вас полезным сушить хлеб лишней соломой, до сих пор оная почти даром пропадала, выгода в том что у вас останется лес который бы нужно употребить на дрова (или деньги на покупку оных), тоже и крестьяне освобождаются от вывозки дров. Замолоту ржи и овса еще не молотил, в скором времяни об оном доставлю ведомость - в селе Болдине и селе Кистеневе все благополучно, о чем доносит с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью Ваш милостивый государь всепокорнейший слуга И. Пеньковский.
 1006. M. Л. Яковлеву. 19 октября 1834 г. (?) Петербург.
 	Ведь у тебе празднуем мы Годовщину? не правда ли? 	• 14. 19 окт.
 Адрес: М. Л. Яковлеву.
 1007. А. А. Фукс. 19 октября 1834 г. Петербург.
 19 октября 1834 года. С. П. Б. 	Вчера, возвратившись в Петербург, после скучного, трехмесячного путешествия по губерниям, я был обрадован неожиданной находкою: письмом и посылкою из Казани. С жадностию прочел я прелестные ваши стихотворения и между ими ваше послание ко мне, недостойному поклоннику вашей музы. В обмен вымыслов, исполненных прелести, ума и чувствительности, надеюсь на днях доставить вам отвратительно ужасную историю Пугачева. Не браните меня. Поэзия, кажется, для меня иссякла. Я весь в прозе: да еще в какой!.... право, совестно; особенно перед вами. 	Вы изволили написать, что барон Люцероде должен мне был доставить письмо еще в прошлом году; к крайнему сожалению моему, я его не получил, вероятно потому что б."арона" Люцероде я уже не застал в П."етер"Б."урге", по возвращении моем из Оренбурга. Он уже был отозван в Дрезден. Э. П. Перцов, которого на минуту имел я удовольствие видеть в Петербурге, сказывал мне, что он имел у себя письмо от вас ко мне, но и тут оно до меня не дошло; он уехал из Петербурга, не доставя мне для меня драгоценный знак вашего благосклонного воспоминания. Понимаю его рассеянность в тогдашних его обстоятельствах, но не могу не жаловаться и великодушно ему прощаю, только с тем, чтоб он прислал мне письмо, которое забыл мне здесь доставить. 	Потрудитесь, милостивая государыня, засвидетельствовать глубочайшее мое почтение Карлу Федоровичу, коего любезность и благосклонность будут мне вечно памятны. 	С глубочайшим почтением и сердечною преданностию честь имею быть. (109)
 1008. H. И. Павлищев - Пушкину. 25 октября 1834 г. Варшава.
 Варшава 25 октября - 6 ноября 1834.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	По слухам, дошедшим до батюшки, что вы уже воротились из деревни в Петербург, я спешу поблагодарить вас за деньги, высланные вами на удовлетворение одного из безотвязных заимодавцев Льва Сергеевича. Не худо б расплатиться и с другими, в особенности с Плещеевым и Гутом; но это Лев Сергеевич должен знать лучше нас с вами. 	В последнем письме вы спрашивали, скоро ли родит Ольга? 8/20 октября она разрешилась сыном Львом благополучно: не пишет сама к вам потому, что глаза у нее еще очень слабы. Вы были так добры, что обещали прислать что-нибудь к ее родам; теперь, более нежели когда-нибудь, вы сделаете доброе дело исполнением благого вашего намерения. Крайность положения моего вам известна, и говорить о ней больше было бы здесь повторением всего прежде к вам писанного. Если у вас нет лишних тысячи полторы, то я убедительно прошу выкупить в ломбарде фермуар и булавку, заложенные за 450 руб., и продать, по вашему усмотрению. Что бы не дали, я в теперешней моей нужде приму с благодарностию; здесь же покупщиков не найдешь; варшавские щеголихи незнакомы с петербургскою придворною роскошью. Исполнением этой просьбы, тем или другим способом, вы истинно обяжете покорнейшего всегда к услугам Н. Павлищева.
 	NВ. Мне хотелось бы знать ваш адрес: это письмо отправляю просто - в С. Петербург.
 1009. Н. В. Гоголю. Вторая половина октября 1834 г. Петербург.
 	Перечел с большим удовольствием; кажется, все может быть пропущено. Секуцию жаль выпустить: она, мне кажется, необходима (110) для полного эфекта вечерней мазурки. Авось бог вынесет. С богом! А. П.
 Адрес: Н. В. Гоголю
 1010. П. А. Осипова - Пушкину. 1 ноября 1834 г. Тригорское.
 Le 1 de Novembre. Trigorsk.
 	Oщ кtes (111) vous?. que faites vous, mon cher Alexandre, je veux esрйrer qu'il ne vous est arrivй rien de malheureux; - mais vos parents sont bien inquiets sur votre compte - car comment expliquer un silence de plus de trois mois - je suis bien fвсhйе de vous ennuyer par mes lettres, mon cher, toujours cher Alexandre, je conзоis bien qu'il n'y a pas d'amitiй qui tienne contre l'ennui - mais aussi je suis arrivйе au point, ощ je dois savoir si vous pouvez me payer la dette de vos parents. Car moi aussi je ne puis supporter l'incertitude sur ce point. - Le terme de mon payement au Lombard est lа tout prиs - et je dois savoir а quoi me tenir. - Voici une lettre de votre миre que je joint а la mienne, votre риre est au lit,- et rien que d'inquiйtude. Ah йсrivei-nous de grвсе, car autrement - autrement en vйritй!! votre риre ne pourra pas le supporter - hвtez-vons donc de lui dire que vous vous portez bien et tous les vфtres, et que vous ne l'oubliez pas - idйе que le tourmente, et fait pleurer votre Миre. Pardonnez-moi, je le rйриte, ces lignes, fвсhez-vous, mais rйроndez а votre toute dйvouйе Prask. Ossipoff.
 	"На втором листе:"
 	Мймоrial 	Depuis l'annйе 33 1760 Rb. - 60 paуйs а Pйtersbourg 	intйrкt de l'annйе 170 	total 1870, assignats 	Si vous pouvez, si vous voulez avoir la bontй de me les payer - c'est au Lombard que je vous prierais de les payer. 	По займу на 96,000 руб. стат."ской" сов."етнице" Пр."асковье" Осип."овой" под залог имения Пс."ковской" губ."ернии" Опоческого уезда 650 душ 1824 года, (112) перезаложенных на 37 лет с 1832-го.
 1011. П. Н. Беклемишев - Пушкину. 3 ноября 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Прошлого года - я имел честь принять от батюшки вашего верное обещание, - что я посредством Вас, милостивый государь! получу деньги, занятые братцом Вашим, 2.000 руб., у полковника Плещеева, родного моего племянника, который не имея никакой собственности, в уважение просьбы и обстоятельств его кинулся к помощи и был уверен, - что его дружеской поступок не поставит его в то трудное положение, - в каком он теперь находится по письму, мною на сих днях от него полученному, которое к объяснению Вам, милостивый государь, в том истинны - я при сем прилагаю, и поруча сие справедливости, не смею в Вашем уважении сему делу не быть в совершенной благонадежности. С тем отличным почитанием - с каким имею честь быть милостивый государь Ваш покорный слуга Петр Беклемишев. "ё3-го" ноября 1834.
 	P. S. Приложенное письмо ожидаю обратно.
 Его в."ысокоблаго"родию А. С. Пушкину.
 "Приложение: Я. Эйхберг (?) - Н. П. Беклемишеву." Почтеннейший Николай Петрович! 	Положение мое с долгом Пушкина не совсем завидное; я при болезни и нуждаюсь в деньгах, а он по сие время не присылает. Зделайте милость не оставте быть в сем деле моим ходатаем, что совершенно на вас возложено от Александра Павловича. Третий день как я в сухопутной гошпитали, впредь до разрешения министра о принятии в клинику, чего ожидаю каждый день. Я слышал, что вчерашний день на квартиру ко мне приезжал Аренд; как жаль, что меня уже не было; впрочем он сказал, что приедет в гошпиталь. Уведомте меня, как разделаетесь с Пушкиным, и я удивляюсь, как он не найдет такой суммы, ему всякой за одолжение поставит дать. - Быть может от рассеянности он и забыл или полагает, что деньги следуют Плещееву, а не бедному больному. - Уведомления свои вы можите пересылать ко мне чрез Балясного, у которого я останавливался на квартире. Ваш покорнейший слуга Яков Эйхберг "?" 3 ноября.
 Адрес: Его благородию Николаю Петровичу Беклемишеву в Большом Конюшенном дворе в квартире шталмейстера Беклемишева.
 1012. H. В. Гоголь - Пушкину. Около (не позднее) 10 ноября 1834 г. Петербург.
 	Вьшла вчера довольно неприятная зацепа по цензуре, [Если] [Но слава богу] [кажется] по поводу Записок Сумашедш"его", но, слава богу, сегодня немного лучше. По крайней мере я должен ограничиться выкидкою лучших мест. Ну, да бог с ними! Если бы не эта задержка, книга моя может быть завтра вышла. - Жаль однако ж, что мне не удалось видеться с вами. Я посылаю вам предисловие, зделайте милость просмотрите, и если что, то поправте и перемените тут же чернилами. Я ведь, сколько вам известно, сурьезных предисловий еще не писал, и потому в этом деле совершенно неопытен. - Вечно ваш Гоголь.
 1013. И. М. Пеньковскому. 10 ноября 1834 г. Петербург.
 	Получил я ваше письмо от 30 окт."ября" и спешу вам отвечать. Долг мой в Опекунской совет (113) я заплачу сам, а (114) из доходов Болдина не должно тратить ни копейки. Что касается до 1270, требуемых за просрочку батюшкинова долга, то если можете найти такую сумму, то заплатите. - Доверенность посылаю к Вам на следующей почте. Вы хорошо сделали, что до сих пор не приступили к продаже хлеба. Невозможно, чтоб цены не возвысились. К счастью могу еще подождать. А. П. 10 ноября.
 Адрес: В Арзамасской уезд Нижегородской губ. в село Абрамово - оттоле в село Болдино, его благородию Осипу Матвеевичу Пенковскому.
 1014. А. X. Бенкендорфу. 23 ноября 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь граф Александр Христофорович
 	История Пугачевского Бунта отпечатана, и для выпуска оной в свет ожидал я разрешения Вашего сиятельства; между тем позвольте обеспокоить Вас еще одною покорнейшею просьбою: я желал бы иметь счастие представить первый экземпляр книги государю императору, присовокупив к ней некоторые замечания, которых не решился я напечатать, но которые могут быть любопытны для его величества. Осмеливаюсь прибегнуть к Вашему сиятельству для получения на то позволения. 	Книгопродавец Смирдин хочет издать в одну книгу мои уже напечатанные стихи; я осмелился их (115) препроводить в канцелярию его превосходительства А. Н. Мордвинова, по предписанному пред сим порядку. 	С глубочайшим почтением, совершенною преданностию и благодарностию честь имею быть, милостивый государь, Вашего сиятельства покорнейший слуга Александр Пушкин.
 23 ноября 1834. С. П. Б.
 1015. III Отделение - Пушкину. 4 декабря 1834 г. Петербург.
 	III-е Отделение собственной его императорского величества канцелярии честь имеет возвратить Вам рассмотренную по приказанию его сиятельства графа Бенкендорфа рукопись четвертой части Ваших стихотворений.
 • 4182. С. П. б. 4 декабря 1834. Его высокоблагородию А . С. Пушкину.
 1016. А. Н. Мордвинов - Пушкину. 4 декабря 1834 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Письмо Ваше от 23-го ноября к г. генерал-адъютанту графу Бенкендорфу было его сиятельством доложено государю императору, и его величество соизволил отозваться, что изволит назначить время, в которое угодно будет его величеству Вас принять. 	О сем по приказанию графа Александра Христофоровича имею честь Вас уведомить. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга А. Мордвинов. 4-го декабря 1834.
 1017. А. И. Тургеневу. Первая половина (не позднее 11) декабря 1834 г. Петербург.
 	Письца у меня французского нет, российских сколько угодно. Завтра же пригоню. Мне покаместь из Парижа ничего не надобно; разве (116) Папу Мейстера.
 1018. П. В. Нащокин - Пушкину. Около (не позднее) 12 декабря 1834 г. Москва.
 Любезный Александр Сергеивич.
 	Теперь я в Москве. Жена моя родила мне дочь Катерину. К (117) тебе я писал - но все не в попат - ни где мои письмы не могли тебя застать. - Пришли, сделай милость - остальные все две тысячи, - а в прочентах мы при свидании сочтемся. - Я пробуду здесь - до марта месяца. Славу богу здоров но все не так как в деревни. - Помни друг мой обо мне как о человеке, который тебя любил и все любит - как никто из твоих приятелей. Пиши ко мне в Москву на Знаменьку против бывшего Апраксина дому в доме г-на Дорошевича, - еще прошу тебя не розни деньги - а коли можешь пришли все и поскорея. Весь твой П. Нащокин.
 	Ты мне большое благодеяние можешь сделать, оно состоит вот вчем, попроси Наталью Николаевну из должных тобою денег - купить жене моей для выезду шляпку - и модный материи на платья четыре, всего рублей - на 400. - Говорят есть какаято материя называемая satain laine. Жена же моя и я [будем век "?" богу молить "?" - за Наталью Николаевну "?"] Цалую. 	Нельзя ли к празднику прислать шляпку. (118)
 Адрес: Его высокоблагородию Александру Филипповичу Смердину.
 Близь Полицейского моста на Невском проспекте - в книжный магазейн г-на Смирдина, а Вас всепокорнейши прошу доставить Александру Сергеивичу Пушкину. В С. Петербурге.
 1019. А. X. Бенкендорфу. 17 декабря 1834 г. Петербург.
 Monsieur le Comte,
 	Je suis au dйsespoir d'importuner de nouveau Votre Excellence, mais M. Sрйransky vient de me faire dire que l'histoire de la rйvolte de Pougatchef ayant йtй dans sa section par ordre de Sa Majestй l'Empereur, il lui est impossible de livrer l'йdition без высочайшего на то соизволения. Je supplie Votre Excellence de me pardonner et de me tirer d'embarras. Je suis avec le respect le plus profond (119) Monsieur le Comte de Votre Excellence le trиs humble et trиs obйissant serviteur Alexandre Pouchkine.
 17 dйсемbre 1834.
 1020. M. Л. Яковлеву. 1833-1834 г. Петербург.
 	Милый Михайло Лукьянович, я надеялся с тобою обедать сегодня - невозможно. Как бы о том дать знать Эристову? Извини меня великодушно. • 14.
 Примечания (1) описка, вместо 1834-го (2) переделано из моего (3) в подлиннике: Христофоровичу (4) переделано из Кренцеру; описка, вместо Кнерцера (5) переделано из из коих три "?" (6) в подлиннике: будеть (7) здесь и далее: край листа поврежден грызунами (8) здесь и далее: край листа поврежден грызунами (9) прожжено (10) переделано из comme (11) переделано из les (12) в подлиннике aurait (13) край листа поврежден. (14) подпись отсутствует (15) здесь и далее: угол письма оторван (16) описка, вместо марта (17) в подлиннике NB поставлено на поле возле второго слога перенесенного с одной строки на другую слова: сия-NB)-тельством (18) здесь и далее: прорвано (19) переделано из оная (20) здесь и далее: повреждено грызунами (21) переделано из не хо "тите" (22) переделано из начатого Мо сковской "?" " (23) описка, вместо 382-м (24) пользуюсь, чтобы написано по счищенному желал (25) в подлиннике описка: ныче (26) заменилось переделано из какого-то другого слова (27) переделано из выбрали (28) прорвано (29) описка, вместо Васильевич (30) Вам переделано из мне (31) переделано из ces (32) переделано из Остафьевне (33) все переделано в пью, которое, в свою очередь, зачеркнуто (34) написано по выскобленному Серг"ея" (35) переделано из выздоровит (36) переделано из начатого дв"е" (37) по вписано (38) прорвано (39) переделано из я (40) переделано из бывало (41) переделано из ты (42) 7 переделано из 8 (43) 4 переделано из 5 (44) вперед подчеркнуто тремя чертами (45) подпись густо зачеркнута рядом росчерков (46) 1834 вписано (47) угол листа оторван (48) фраза вписана (49) прорвано (50) уже в один месяц написано дважды (51) в подлиннике: приезды (52) в свет вписано (53) вырвано при распечатывании письма (54) в подлиннике: нажидать (55) переделано из je vous remercierais (56) переделано из en "?" (57) в подлиннике: ses (58) переделано из qu"e" (59) переделано из obligй (60) переделано из незасеяны (61) в подлиннике: бариным (62) переделано из начатого напе"чатать" (63) pour les humoristiques вписано (64) переделано из поноса (65) в подлиннике: то (66) из вписано (67) был вписано (68) в подлиннике est (69) d'ainsi переделано из dans (70) переделано из aux (71) в подлиннике tout les jours (72) в подлиннике quels (73) описка, вместо 25 (74) переделано из начатого та"к" "?" (75) переделано из а в этом (76) прорвано (77) переделано из на днях офицер (78) переделано из это письмо (79) переделано из о положении (80) переделано из у него прошу (81) переделано из в Петербурге (82) переделано из на (83) в подлиннике описка: pour (84) эти две фразы приписаны сбоку, в вертикальном направлении по отношению к остальному тексту (85) переделано из со (86) какая неблагодарность? вписано (87) переделано из начатого презаба (88) переделано из сталъ (89) в."еликую" вписано (90) в подлиннике описка: vous (91) переделано из скажут (92) здесь и далее: прорвано (93) переделано из въ (94) переделано из сделать (95) к тебе переделано из тебя (96) к вписано (97) продолжение стерто, зачеркнуто и прочтению не поддается (98) в подлиннике описка: сообщником (99) приписка на обороте, после адреса, около печати (100) 8 переделано из по (101) переделано из мужик (102) мои вписано (103) в выблядки переделано из выблядком (104) переделано из Ярополиц (105) в подлиннике описка: дни тря (106) переделано из обещаюсь (107) в подлиннике: у саннаго (108) в подлиннике: иху (109) подпись отсутствует (110) в подлиннике описка: необходимо (111) est (112) 1824 переделано из 1832 (113) в Опекунской совет вписано (114) переделано из и (115) их вписано (116) переделано из къ (117) переделано из я (118) от Ты мне кончая прислать шляпку приписано сбоку, внизу и вверху листа (119) переделано из Je suis avec respect
 ПЕРЕПИСКА 1835
 1021. А. А. Трубецкая - Пушкину. 3 января 1835 г. Петербург.
 	Si vous n'avez rien de mieux а faire, mon cher Pouchkine, venez diner chez moi demain, vendredi а 4 1/2 h. Vous serez en sociйtй de bonnes connaissances et amis qui seraient (1) inconsolables de votre absence 		 Bien le bonjour 				 Troubetskaia. 	Ce Jeudi soir 3 Janvier 1835. в 9 Роте близь Литейной, в доме Аршеневского, за • 3.
 1022. П. А. Катенин - Пушкину. 4 января 1835 г. Ставрополь.
 	Sonnet... c'est un sonnet. Да, любезнейший Александр Сергеевич, я обновил 1835-й год Сонетом, не милым как Оронтов, не во вкусе Петраркистов, а разве несколько в роде Казы; и как йtrenne посылаю к тебе с просьбою: коли ты найдешь его хорошим, напечатать в Библиотеке для Чтения; а поелику мне бедняку дарить богатого Смирдина грех, то продай ему NB как можно дороже. 	Что у Вас нового, или лучше сказать: у тебя собственно? ибо ты знаешь мое мнение о светилах, составляющих нашу поэтическую Плеяду: В них уважал Евдор одного Феокрита; et ce n'est pas le baron Delwig, je vous en suis garant. С приезда моего в сей край я в глаза не видал ни одной книги, кроме в Москве купленных: Oeuvres de Paul Courier, и после смерти его напечатанных десяти томов Гете, в коих, между нами, любопытного одно продолженье Фауста, и то сумбур неизвиненный ничем гениальным, ибо гений выжился из лет. Жаль очень, что я не успел видеть тебя перед отъездом, и потому не знаю, какова показалась тебе Княжна Милуша, тогда только что вышедшая из печати: одолжи двумя словами на ее счет. 	Не спрашивай, что я здесь делаю; покуда rien qui vaille. Лето провел в лагере на берегу Баксана в клетке между воспетых мною гор, а теперь нахожусь в Ставрополе, тебе, я чаю, знакомом. Здравствует ли Российская Академия и нет ли там новых членов после сенатора Баранова? 	Прощай соловей, пой и не забывай искренно почитающего слугу. 								Павел Катенин. 	 Ставрополь. 	 Генваря 4-го 1835.
 			Сонет.
 Кто принял в грудь свою язвительные стрелы Неблагодарности, измены, клеветы, Но не утратил сам врожденной чистоты, И образы богов сквозь пламя вынес целы;
 Кто терновым путем идя в труде, как пчелы, Сбирает воск и мед, где встретятся цветы, Тому лишь шаг, и он достигнул высоты, Где добродетели положены пределы.
 Как лебедь восстает белее из воды, Как чище золото выходит из горнила, Так честная душа из опыта беды:
 Гоненьем и борьбой в ней только крепнет сила, Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск звезды, И чем прискорбней жизнь, тем радостней могила. 		 -- 								 Катенин.
 1023. Неизвестной. Декабрь 1834 г. - 6 января 1835 г. Петербург 	(Черновое) 	Permettez-moi, M"adame" l"а" C."omtesse" - de me mettre а vos pieds pour
 1024. А. А. Бобринскому. 6 января 1835 г. Петербург.
 	Nous avons rезu une invitation de la part de Madame la Comtesse Bobrinsky: M-r et M-de Pouchkine et sa s-ur etc. De lа grande rumeur parmi mes femelles (comme dit l'Antiquaire de W. Scott) la quelle? Comme je suppose que c'est simplement une erreur, je prends la libertй de m'adresser а vous pour nous tirer d'embarras et mettre la paix dans mon мйnage. 	 Je suis avec respect, Monsieur le Comte, 		 Votre trиs humble et 			 trиs obйissant serviteur 					 A. Pouchkine. 6 janvier
	1835 Адрес: Monsieur 	le Comte Bobrinsky 	 etc. de la part de M-r Pouchkine.
 1025. И. M. Пеньковский - Пушкииу. 6 января 1835 г. Болдино.
 6 Генваря 1835 году Село Болдино 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Получил я вереюще письмо, буду стараться отискивать средств дабы оправдать себя за Ваше доверие. - 	Приказываете Вы, Александр Сергеевич, дабы за Ваше имение не вносить суммы 7200 р., требуемой Москов."ским" Опек."унским" Советом, как мне теперь поступить прикажите, когда настоятельно приступает Земский Суд к описи имения. Если Вы заплотили уже оную сумму, пришлите ка мне квитанцию, которую я представлю оному Суду. 	За Кистенево же части Сергея Львовича давно уплотил 1270 р. по требованию С."анкт-"Петер."бургского" Оп."екунского" Совета (из оброчной суммы). 	По сие время были цены на хлеб очень ниские: рож не более доходила до 15 руб., овес до 5-ти, нониче (нониче) по пристаням поднялись цены, рож 17 руб. 25 ко., овес 6 руб. Я сего числа отправил 250 четвер."тей" ржи на пристань Лысковскую, дабы воспользоватся ценою - притом всем еще хочу остановиться с продажею хлеба до 15 генваря, тогда в казну будут требования, может цена еще возвысится. - 	Ржи остается на лице 150 четвер."тей": овес запроданный 700 четвертей доставил в Лысково. 	У меня ныньче производится молочение ржи и отвозка хлеба - в Болдине и в Кистеневе все благополучно. - 	Я же насило могу к Вам писать от простуды, был в ужасной горячке, тепер слава богу возвращается прежнее здоровье. 	Остаюсь с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью 	Ваш, 	 милостивый государь, 		 всепокорнейший 			 слуга 							 И. Пеньковский.
 1026. П. В. Нащокину. Около (не позднее) 8 января 1835 г. Петербург.
 		 Любезный Павел Воинович,
 	Не можешь вообразить, с каким удовольствием получил я наконец от тебя письмо. Но прежде всего поговорим о деле: Соболевский, с которым (2) имею денежные дела, немедленно тебе доставит 2,000 р. Следственно будь покоен. Я бы нашел много что тебе сказать в извинение моей несостоятельности, но это по почте писать вещь излишняя; а дай бог, чтоб запоздалые мои деньги пришли к тебе в пору. Поздравляю тебя с дочкою Катериной Павловной; желаю роженице здоровья. (Ты не пишешь когда она родила). Все лето рыскал я по России, и нигде тебя не заставал; из Тулы выгнан ты был пожарами; в Москве не застал я тебя неделью; в Торжке никто не мог о тебе мне дать известия. Рад я, Павел Воинович, твоему письму, по которому вижу, что твое удивительное добродушие и умная, терпеливая снисходительность не изменились ни от хлопот новой для тебя жизни, ни от виновности дружбы перед тобою. Когда бы нам с тобой увидиться! много бы я тебе наговорил; много скопилось для меня в этот год такого, о чем не худо бы потолковать у тебя на диване, с трубкой в зубах, вдали цыганских бурь и Рахмановских наездов! Пиши мне, если можешь, почаще: На (3) Дворц."овой" набер."ежной" в дом Балашева (4) у Прач."ешного" мосту (где жил Вяземской), а не к Смирдину, который держит твои письма по целым месяцам, а иногда, вероятно, их и затеревает. С любопытством взглянул бы я на твою семейственную и деревенскую жизнь. Я знал тебя всегда под бурею и в качке. Какое действие имеет на тебя спокойствие? видал ли ты лошадей, выгруженных на П."етер" Б."ургск"ой бирже? Они шатаются и не могут ходить. Не то ли и с тобою? О себе говорить я тебе не хочу, потому что не намерен в наперсники брать московскую почт"у", (5) которая нынешний год делала со мною удивительные свинства; буд"у" писать тебе по оказии. Покамес"ть" обнимаю тебя от всего сердца "и" цалую ручки у твоей рожени"цы."

 Адрес: Его высокоблагородию м. г. Павлу Воиновичу Нащокину etc. В Москве на Знаменьке против дома Апраксина в доме Дорошевича.
 1027. Д. Н. Бантыш-Каменский - Пушкину. 9 января 1835 г. Москва.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Полагая, что вы не имеете более надобности в сообщенных мною Вам биографиях, покорнейше прошу одолжить меня возвращением оных, чем чувствительно изволите обязать имеющего честь быть с глубочайшим к Вам высокопочитанием и душевною преданностию
 	Вашего высокородия 		покорнейшего слугу 			 Дмитрия Бантыша-Каменского
 	P. S. - С наступившим новым годом и с драгоценным для нас подарком от всего сердца поздравляю. -
 	 Генваря 9-го 	 1835 года. 	 Москва.
 1028. И. М. Пеньковский - Пушкину. l5 января 1835 г. Болдино.
 						 15 Генваря 1835 году 						 Село Болдино
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Имею честь донести Вам, что поступило взыскание на селе Болдине из С."анкт" Петерб."ургского" Опек."унского" Сове."та" на 11,114 руб: - при сем посылаю копию указа, там значится по какому займу. - 	Я продал ржи 380 четвертей по 17 руб. 20 ко., у меня всего находится денег 7000 руб. асыгнац."иями", в числе оных 1200 оброчных из вашей части, очень трудно в скором времени уплотить так большую сумму, притом же бури ежедневные препятствуют в молодьбе хлеба - нужно бы справиться в Опек."унском" Сове."те" нет ли ошибки какой, что вдруг так большое взыскание. 	Позвольте Вам Александр Сергеевич предложить на счет уплаты Опек."унского" Совета, неугодно ли Вам будет приказать мне уплачивать в Опекун."ский" Совет, сколько именно, по каким займам и в какое время, а из уплаты к вам квитанций доставлять - выгодней было бы для Вас и спокойней. Я уже в Губер."нское" Правление и в Земский Суд чиновникам отдал 200 руб., дабы не приступали к описи имения, еслибы в свое время уплачивать, тогда [бы] небыло бы хлопот и лишних расходов - на мое уведомление ожидать буду Вашего приказания. 	С истинным высокопочитанием и таковую же преданностью
 	Ваш, 		 милостивый государь, 			 всепокорнейший 				 слуга 							 И. Пеньковский.
 1029. П. В. Нащокину. 20 января 1835 г. Петербург.
 	Посылаю тебе, любезный Павел Воинович, 1,500 р., остальные 500 должны были к тебе явиться, но вчера их у меня перехватил заимообразно молодой человек, находящийся в подмазке. Соболезнуя положению, в котором и нам с тобою случалось обретаться, вероятно ты извинишь меня великодушно. Однако пожалуйста, пришли мне полный счет моего долга. 	Жена кланяется сердечно твоей Вере Александровне; она у M-de Sichler заказала ей шляпу, которая сегодня же и отправляется в Москву. Жена говорит, что, comme M-de Нащокин est brune et qu'elle a un beau teint, то выбрала она для нее шляпу такого-то цвета, а не другого. Впрочем это дело дамское. 	Ты видел вероятно Пугачева и надеюсь, что его не купил. Я храню для тебя особый экземпляр. Каково время? Пугачев сделался добрым исправным плательщиком оброка, Емелька Пугачев оброчный мой мужик! Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату. Теперь, обняв тебя от всего сердца, и поцаловав ручку Вере Александровне, отправляюсь на почту.
 						 20 янв.
	1835 						 С. П. Б.
 1030. П. В. Нащокин - Пушкину. 21 января 1835 г. Москва.
 21 Генваря
 	Уведомляю тебя Александр Сергеивич - что денег я 20 числа сего месяца не получил - и деньги тобою назначенные мне в уплату получить не могу, как я предполагаю - по моим замечаниям. Был у меня Завальевский, и я был у него, - он мне и говорил, что ждет Соболевского; я же сказал, что жду его тоже и вместе с ним жду и денег - на что Завальевский мне объяснил все дело, что деньги от Полевого поручено ему получить - а он обязан взнести в Опекунской Совет, что он и сделает; и что он мне бы дал денег, но у него нет, и что он и Соболевскому принужден был отказать. - Из сего ты сам [увидишь]"?" заключишь и рассудишь, как знаешь. Я теперь более ни об чем писать не могу. - Наше с женою почтение Натальи Николаевне, а ты будь здоров и весел. 				 Весь т"вой" Пав"ел" Нащокин.

 Адрес: Его высокоблагородию 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину. На Дворцовой набережной, в доме Баташева, у Прачешного моста в С.-Петербург.
 1031. Н. В. Гоголь - Пушкину. Около 22 января 1835 г. Петербург.
 	Я до сих пор сижу болен; мне бы очень хотелось видеться с вами. Заезжайте часу во втором; ведь (6) вы, верно, будете в это время где-нибудь возле меня. Посылаю вам два экземпляра Арабесков, которые, ко всеобщему изумлению, очутились в 2-х частях. Один экземпляр для вас, а другой разрезанный для меня. Вы читайте мой и сделайте милость, возьмите карандаш в ваши ручки и никак не остановливайте негодования при виде ошибок, во тот же час их всех на лицо.- 		Мне это очень нужно.- 	Пошли вам бог достаточного терпения при чтении! (7) Ваш Гоголь.

 Адрес: Его высокородию 	Александру Сергеевичу 	 Пушкину.
 1032. H. С. Алексеев - Пушкину. 23 января 1835 г.
 	Пользуясь отправлением своего человека в С."анкт" Петербург, я позволил себе написать к тебе несколько строк, любезный Пушкин, не с тем, чтоб доставить тебе ими удовольствие, но в доказательство, как мне приятно везде и всегда, о тебе помнить. 	В скором времени я обещаю тебе сообщить некоторую часть моих записок тоесть: эпоху Кишеневской жизни; они сами по себе ничтожны; но, с присоединением к твоим, могут представить нечто занимательное, потому что волею или неволей, но наши имена не раз должны столкнуться на пути жизни. 	В заключении напомню тебе о обещанном экземпляре Пугачева с твоей подписыо, которая не раз уже украшала полученные мною от тебя книги. - 		 Прости и верь чувствам преданного тебе 							 Николая Алексеева. 	 23 Генваря.
 1033. А. Х. Бенкендорфу. 26 января 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			граф Александр Христофорович
 	Честь имею препроводить к Вашему сиятельству некоторые замечания, которые не могли войти в Историю Пугачевского бунта, но которые могут быть любопытны. Я просил о дозволение представить оные государю императору, и имел счастие получить на то высочайшее соизволение. 	При сем осмеливаюсь просить Ваше сиятельство, о испрошении важной для меня милости: о высочайшем дозволении прочесть Пугачевское дело, находящееся в архиве. В свободное время я мог бы из оного составить краткую выписку, если не для печати, то по крайней мере, для полноты моего труда, без того не совершенного, и для успокоения исторической моей совести. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть
 		милостивый государь 		 Вашего сиятельства 			покорнейший слуга 			 Александр Пушкин 26 янв.
	1835 С. П. Б.
 1034. Д. Н. Бантышу-Каменскому. 26 января 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Дмитрий Николаевич
 	С благодарностию отсылаю к Вам статьи, коими по Вашему благорасположению ко мне пользовался я при составлении моей Истории. При них препровождаю и экземпляр Истории самой. Мнение Ваше о ней, во всяком случае, мне драгоценно: похвала от настоящего историка, а не поверхностного расказчика или переписчика, будет лестна для меня; а из укоризны, научуся (чего, знаете вы сами, не дождуся от записных наших критиков). 	Прошу Вас взять на себя труд исправить две ошибки, справедливо замеченные в Сыне Отечества: На стран. 129 был уже в 15 верстах, должно читать в 50. - И в примечании к пятой главе (16) вместо Тобольск, Табинск. 	С глубочайшим почтением и благодарностию, честь имею быть
 		милостивый государь 		 Вашего превосходительства 		 покорнейший слуга 			 Александр Пушкин 26 янв. С. П. Б.

 Адрес: Его превосходительству 	милостивому государю 	Дмитрию Николаевичу 	Бантышу-Каменскому 	 в Москве 	в книжную лавку Ширяева.
 1035. Н. И. Павлищев - Пушкину. 31 января 1835 г. Варшава.
 Варшава 31 генваря - 12 февраля 1835
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Зная довольно хорошо домашние дела Сергея Львовича, я не могу хладнокровно подумать о намерении вашем отказаться от управления имением. Отказываясь от управления, вы оставляете имение на произвол судьбы, отдаете его в руки Михайла, который разорял, грабил его двенадцать лет сряду; чего же ожидать теперь? - первой недоимки, - продажи с молотка, и может быть зрелища, как крепостные покупают имения у своих господ. Я не говорю, чтобы Михайло купил его, - нет; но уверен, что он в состоянии купить. Положим, что управление отдается не Михайлу, а другому, - и тогда последствия будут не лучше. Какой управитель удержится, когда господин, проживая доходы без остатка, будет еще делать новые долги? Я разумею здесь Льва Сергеевича. Вы заплатили за него 18/т."ысяч": легко станется, что чрез несколько времени новому на месте Михайлы управителю придется заплатить столько же*. Теперь было еще что заложить, а тогда? - тогда придется продать часть имения, - продать, разумеется, за бесценок, - потом еще продать и наконец остаться без имения. Конечно, вы не допустили бы до такой крайности; но у вас может также не случиться на тот раз денег, и тогда - беда неизбежна. 	Все это так сбыточно, так правдоподобно, что я не мог долее оставаться равнодушным зрителем гибели, грозящей общему вашему имению. Обдумав я нахожу, что помочь беде еще можно, и считаю долгом объяснить свои мысли. 	Расстройство дел Сергея Львовича происходит от двух причин: от дурного управления имением и от поглощения доходов чрезвычайными долгами Льва Сергеевича. Худое правление заменить можно хорошим; но чрезвычайные долги Льва С."ергеевича"? - это имеет свою причину. Возможность брать без хлопот деньги в чужом кармане не обязывает знать меру, вместимость его; да и кто, при этой возможности, не станет брать полною горстью? Это рассуждение применяется к положению Л."ьва" С."ергеевича" Беспечная жизнь его оправдывается тем, что он, будучи незнаком с собственностию, не знает ей и цены. Дайте ему собственность, я я поручусь, что он оставит странствования свои по закавказским степям; что он, взяв имение в руки, по необходимости должен будет математически сообразить расход с приходом; - что он сделается помещиком, как всякий другой. Кроме личной пользы его, самая справедливость оправдывает эту меру. Он живет теперь насчет целого, нераздельного имения, - по этому живет на счет ваш, на счет сестры своей. Какие-нибудь восемдесят душ, припадающих на долю жены моей, для нас не безделица; напротив, это один верный ломоть хлеба, который у меня в виду; сегодня окажись я по какой-нибудь причине ненужным для службы, завтра же, без этого ломтя, должен буду пойти по миру. - Итак справедливость требует не обижать одного, помогая другому. Я не говорю уже о том, что за расточительностию Л."ьва" С."ергеевича" мы остаемся три года без всякого пособия; - что скудная доля жены моей в течение этого времени умалилась, подвергнувшись залогу, для уплаты долгов Л."ьва" С."ергеевича" - Надо же сказать правду. 	Вы скажете, быть может, что отделить Л."ьва" С."ергеевича" значит дать ему нож в руки; т. е. что он проживет имение. - До нищеты, конечно ни вы, ни я, никто другой из друзей его не допустит. Но если уже ему суждено прожить имение, то пускай же проживает свое, а не чужое: пускай он тогда примет за милость то пособие, которое теперь считает своим правом. Но это одни лишь предположения; я (8) не поверю, чтобы Л."ев" С."ергеевич" получив имение не мог быть, если не отличным хозяином, то по крайней мере помещиком не хуже многих. 	Обдумайте, Александр Сергеевич, всю важность моего мнения. Как старший в семействе, и пользующийся доверием Сергея Львовича, вы только можете осуществить мою мысль, и тем спасти ваших родных от гибели. Я умоляю вас не отступаться от управления имением; напротив, удержав его за собою, настоять, чтобы Лев Сергеевич был отделен. - Знаю, что управление это вам в тягость; но как же быть? - Впрочем, еслиб жене моей дана была какая частица, то я имел бы повод взять отпуск месяцев на шесть, поехать в Болдино, и там занявшись своим, устроить ваше общее: на это у меня толку станет. Теперь же ехать туда, не в качестве владельца, а в виде управителя, я не должен, и не поеду. Еще раз прошу вас обдумать все это и действовать; во всяком же случае, не оставить меня без ответа. С истинным почтением остаюсь вашим покорнейшим слугою 				Н. Павлищев.
 	P. S. Никогда я не был в такой нужде, как теперь. Исправляя должность Помощника Статс-Секретаря, я числился по Министерству Ин."остранных" Д."ел" и как русский чиновник пользовался казенною квартирою, с отопкою и освещением. Теперь я утвержден в должности и поступил собственно в Польскую службу, - почему лишился права на квартиру. Это делает мне разницы до 2/т. р. в год. Можете представить мое положение.
 * Начало нового долга, кажется, уже существует. В числе 18/т."ысяч" едва ли вошли долги его Варшавские, как то: Плещеева, Гута, Аничкова и многих других: вот уже около 4/т."тысяч".
 1036. Неизвестной. Январь (?) 1835 г. Петербург.
 (Черновое)
 		 M"adame" la C"omtesse" 	Voici le livre en question. Je vous supplie de ne pas le montrer а qui que ce soit. Si je n'ai pas eu le bonheur de vous l'apporter moi-мкме - Vous me permettrez de venir au moins le reprendre.
 1037. И. И. Дмитриеву. 14 февраля 1835 г. Петербург.
 	Милостивый государь Иван Иванович, молодой Карамзин показывал мне письмо вашего высокопревосходительства, в котором укоряете вы меня в невежливости непростительной. Спешу оправдаться: я до сих пор не доставил вам своей дани, потому что поминутно поджидал портрет Емельяна Ивановича, который гравируется в Париже; я хотел поднести вам книгу свою во всей исправности. Не исполнить того было бы с моей стороны не только скупостию, но и неблагодарностию: хроника моя обязана вам яркой и живой страницей, за которую много будет мне прощено самыми строгими читателями. 	Вы смеетесь над нашим поколением и, конечно, имеете на то полное право. Не стану заступаться за историков и стихотворцев моего времени; те и другие имели в старину, первые менее шарлатанства и более учености и трудолюбия, вторые более искренности и душевной теплоты. Что касается до выгод денежных, то позвольте заметить, что Карамзин первый у нас показал пример больших оборотов в торговле литературной. 	Не знаю, занимает ли вас участь нашей академии, которая недавно лишилась своего секретаря, умершего на щите, то есть на последнем корректурном листе своего словаря. Не известно, кто будет его преемником. Святое место пусто не будет; но место непременного секретаря было довольно пустое, даже не будучи упразднено. 	Современник ваш, о котором изволите упоминать в письме к А."ндрею" Н."иколаевичу" К."арамзину", слава богу, здравствует я продолжает посещать книжную лавку Смирдина ежедневно, а академию по субботам. В лавке забирает он свои сочинения, все еще нераспроданные, и раздает их в академии своим сочленам с трогательным бескорыстием. 	С глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою.
 			 Александр Пушкин. 14 февраля 1835. С. П. Б.
 1038. И. И. Пеньковский - Пушкину. 19 февраля 1835 г. Болдино
 19 февраля 1835 году Село Болдино
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Относился я к Вам 30-го октяб"ря" на счет взыскания Московского Опек."унского" Совета по залогу сельца Кистенева, что поступило из Вашей части 7200 руб. из С"анкт-" Петербургского Опекун."ского" Совета, части Сергея Львовича 1270 руб. и при оном переслал из указов выписку, на ето я и получил Ваше приказание от 10 ноября, что долг Ваш в Москов."ском" Опек."унском" Сов."ете" Вы сами уплотите, а из доходов болдинских не должно тратить ни копейки; долг Сергея Львовича уплотить. 	По оному приказанию немедля уплотил долг Сергея Львовича 1270 руб. и тогда же упросил Нижегородское Губернское Правление на Ваш долг отсрочку на 4 м"еся"ца - она коньчилась 11-го февраля. 	Тоже 15 генваря сообщал Вам, что еще поступило взыскание по залогу села Болдина части Сергея Львовича из С."анкт-" Петерб."ургского" Опекун."ского" Сов."ета" на 11,114 руб., и при оном переслал копию указа. 	На ето получил от 27-го генваря Ваше распоряжение, дабы немедленно внести 4000 за Сергея Львовича, а остальные за Вашую долю получить отсрочку на 4 м"еся"ца. 	Требует С."анкт-" Петерб."ургский" Опек."унский" Сов."ет" с Сергея Львовича по залогу села Болдина асыгнациями 11,114 руб. кроме 7200 руб., которые следует внести за Вашую часть, числеющуся в сельце Кистеневе - всего по требованию Москов."ского" Опек."унского" Сове."та"и С."анкт-" Петербургского следует уплотить по залогам 18 314 руб. асыгнациями. - 	У меня по сие число находится из разных сумм наличных денег 12000 руб. монетой, оные деньги я бы к Вам отправил в генваре м"еся"це еслибы не было так большого взыскания на село Болдино - теперь я полагаю нужным удовлетворить Опек."унский" Сов."ет" по залогу болдинскому, а остальные, куда прикажите к Вам пересылать. 	По приказанию Вашему на ету почту отчетов за 1834 и 1835 год не успел зготовить - оканьчиваю овес молотить, который поступить в продажу до 25 числа етого м"еся"ца, рожь коньчил молотить по 20 генваря, и всю продал в генва"ре" м"еся"це; 380 четв."ертей" по 17 руб. 20 ко. и 230 четв."ертей" по 16 руб. 40 ко. Сего числа насыпаю овес в Лысково, почем продам уведомлю на будущей почте. 	В селе Болдине и Кистеневе все благополучно - о чем доносит с истинным высокопочитанием и таковую же преданностию
 Ваш 	 милостивый государь 			 всепокорнейший 					 слуга 						 И. Пеньковский.
 1039. И. И. Дмитрнев - Пушкину. 4 марта 1835 г. Москва.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич.
 	Не хочу верить, чтоб невинная моя шутка в письме к А."ндрею" Н."иколаевичу" К."арамзину" принята была вами за действительную вам укоризну. Это было бы для меня крайне прискорбно. Но хорошо, что я с молодых лет держусь филозофии Панглоса; все к лучшему. Книги вашей еще и теперь не получил, но твердо надеюсь получить ее, а вдобавок к тому еще утешаюсь и тем, что мнимый упрек мой доставил мне удовольствие пробежать несколько строк любезнейшего из наших поэтов, за что от всего сердца благодарю его. 	Благодарю также и за добрую весть о моем сверстнике: приятно мне слышать о двойной благостыне его ( charitй - извините). Что же касается до свежей нашей потери: она важна, конечно всем нам чувствительна, но я соглашаюсь с вами и с старинной пословицей: "Святое место не будет пусто".
 Почиет Соколов, но бдит еще Языков.*
 	И на что лучше его в приемники? работящ и любознателен, ктому же и к новизнам не падок. 	Впрочем с искренним моим почтением и преданностию имею честь быть, 	 милостивый государь, 		 покорнейшим вашим слугою 		 Иван Дмитриев.
 	P. S. Естьли любезные ваши родители в П."етер"б."урге", то прошу Вас сказать им искреннее мое почтение; то же и Катерине Андреевне с ее семьею и В. А. Жуковскому.
 * (прозаик)
 	 Москва
	1835 	 Марта 4 дня.
 1040. В. С. Голицын - Пушкину. 21 марта 1835 г. Москва.
 				 Москва, 21-го марта 1835.
 	Любите ли Вы музыку, Обером сочиненную на Немую? - Как не любить! - Приятно ли было бы Вам слышать оную в Москве, где не существует иностранного театра, на котором 9/10 зрителей не поняли бы слов? - очень лестно бы послушать, но как? - а вот как; я Вам переделаю возмутительную поэму Скриба, выброшу из французской пьесы заговор Фомы Аниело, по нужде перекрещу его самого с братьею и даже оперу назову другим именем. Это не глупо, да измерили ль Вы силы своей, и не ужели достанет у Вас духу увеличить репертуар подражанием, переводом или как сами назовете свою работу, подобным водяным произведениям переводчиков Фрейшюца, Весталки, Роберта Диавола и проч. и проч. - Это не ваше дело, мой почтеннейший, ведь я не из того бьюсь, чтоб публика из-за моих слов забыла музыку, следовательно стихи мои могут быть посредственные (а иных, виноват, писать не умею), мое дело удержать, по возможности, смысл пьесы, дабы слова не ругались над напевом, а еще более соображаться с мнением мудрого Голохвастова, с важностью индейского петуха и едва ли не с равной ему разборчивостью председательствующего в Московском Ценсурном Комитете; и так за работу!
 				 -----
 	Вот вам, почтеннейший Александр Сергеевич, сущность разговора моего за шесть тому недель с испытанным меломаном, (но не с Иваном Александровичем Нарышкиным); три дни после оного первый акт был кончен, и я с авторским подобострастьем к своему первородному, едва ли не на всех перекрестках столицы огромного размера, читал свои плоские стихи; - меня слушатели ободряли, вероятно, чтоб скорей отвязаться, и я, легковерный, принялся за прочие акты; вот они наконец! все условия сохранены свято и ненарушимо, заговора нет, стихи переведены от первого до последнего в точную меру, музыка на них приходится как по мерке, чего же Вам более? - читайте, если у Вас достанет терпения, читайте до конца, и Вы увидите, что богатство Скрибова воображения так велико, что, даже без главного эпизода его оперы, она остается занимательною. 	Кто это ко мне пишет, спросите Вы, почтеннейший Александр Сергеевич, и с нетерпением перевернете страницу, чтоб увидеть подпись, но не тут-то [то] было! Вы ее не найдете и должны будете отгадать кто я таков. - Впрочем Вам не мудрено узнать меня по обработке стихов; Вам случалось, при возвращении домой, находить подобные на столике Вашем, и [находить] не совсем брезгать мыслями в оных рассеянными. - 	Прощайте - писать более значило бы отвлечь Вас от занятий Ваших и посягнуть на наслаждения публики; итак сокращаю, прося о сохранении дружбы Вашей, которую ценю в полной мере, хотя подозреваю себя несколько забытым Вами в пылу светской и литераттурной жизней Ваших. -
 			 весь Ваш 			 издатель Палермских бандитов 	Мой адрес. 	Сущевской части, 	в доме бывшем 	 Шепелевой.
 1041. Публичная Библиотека - Пушкину. 22 марта 1835 г. Петербург.
 	По приказанию господина директора императорской Публичной Библиотеки Канцелярия оной на основании дарованного права Библиотеке и самого устава о ценсуре просит его высокоблагородие Александра Сергеевича Пушкина печатанные им книги его сочинения 1) Евгений Онегин 2) Полтава и 3) Историю о Пугачевском Бунте доставить ныне в Библиотеку по одному экземпляру, и впредь какие будут издаваться сочинения доставлять.
 	 "22" марта 1835 	Его высокоблагородию 	 А. С. Пушкину
 1042. Д. Н. Бантышу-Каменскому. 2 апреля 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Дмитрий Николаевич,
 	С крайней досадою узнал я, что давно уже отосланные Ваши бумаги все еще находились в руках того, кому я их поверил. Простите невольное мое прегрешение. Не знаю, получили ли вы Историю Пугачева. Она была мною поручена вместе с Вашими бумагами тому же беспечному комисионеру. 	Поручая себя Вашей благосклонности, с глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, 		 милостивый государь 		 Вашего превосходительства 			 покорнейший слуга 			 Александр Пушкин. 2 апреля
	1835
 Адрес: Его превосходительству 	милостивому государю 	Дмитрию Николаевичу 	 Б. Каменскому 		 etc. etc.
 1043. A. H. Оленин - Пушкину. 3 апреля 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Я сей час получил письмо, которым вы меня почтили; список подписавшихся на памятник, Друга друзей своих, на надгробный камень покойному и достойному Николаю Ивановичу Гнедичу; и при том пятьдесят рублей ассигнациями. - Деньги я отдам сыну моему Алексею, который занимается устроением сего памятника; а вас, милостивый государь, душевно благодарю (за добрую память к усобшему) - именем покойного Николая Ивановича Гнедича! - Затем имею честь быть с истинным почтением и преданностью - вам
 						Милостивый государь 						 покорнейшим слугою 							 Алексей Оленин. 3. Апреля 1835 Его вы"сокоблагородию" А. С. Пушкину.
 1044. И. И. Пеньковский - Пушкину. 9 апреля 1835 г. Болдино. 						 9 Апреля 1835 году 						 С. Болдино
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	На мое донесение от 19 фев:"раля" не получив Вашего приказания на счет уплаты по требованию С."анкт-" Петерб."ургского" и Московск."ого" Опекунских Советов, решился удовлетворять С."анкт-" Петерб."ургский" Опек."унский" Сов."ет" по залогу села Болдина требоваемых капитала и процен."тов" 11114 руб., в число оных уплотить в Лукояновский Земский Суд 7000 руб. асыгнац."иями", достальные 4114 руб. удержал по притчине той; что я в прошедшем 1834 году марта 23 числа по требованию Опек."унского" Сов."ета" уплачивал в Лукояновский 3ем."ский" Суд 4113 руб. 80 коп. асыгнац."иями", по сие число не получал от С."анкт-" Петерб"ургского" 0пек."унского" Сов."ета" квитанций, Лукояновского Земского Суда квитанцию на оную сумму получил и доставил тогоже м"еся"ца Сергею Львовичу. Нынеже марта 26 числа послал в С."анкт-" Петер."бургский" Опек."унский" Совет прошение, дабы благоволено там рассмотреть; не вдвое ли требует Опек."унский" Совет, если точно следует по последнему требованию 11114 руб. то дабы мне выслано из С."анкт-" Петер."бургского" Опек."унского" Сов."ета" на прежние 4113 руб. 80 ко. квитанция, тогда и достальные 4114 руб. взнесу (не получил ли Сергей Львович в Совете квитанций, которой я требую). 	По залогу сельца Кистенева части Вашей в Москов."ском" Опек."унском" Сов."ете" приказывали мне получить отсрочку на 4 м"еся"ца. Я партикулярную отсрочку имел на 5 м"еся"цов и дошло до етого, что заседателя Сергачскаго Зем."ского" Суда отдано под суд за не исполнений описи Вашего имения; после чего я ездил в Губерское Правление, хотел еще испросить отсрочки на 4 м"еся"ца, там мне отказано, и никому не дает (9) Опек."унский" Совет кроме тем, в которых имениях по засвидетельствованию уездного предводителя случается значительный урон, н"а"пр: неурожай хлеба, позар, падеж скота и прч;, а у Вас благодаря бога нельзя мне было с етим отозваться. Принужден был уплатить в Москов."ский" Опек."унский" Сов."ет" 7200 руб. асыгнац."иями" Поступило в уплату ив болдинской суммы асыгнациями 4920 рублей. 	За часть Сергея Львовича в с. Кистеневе уплочено 1270 руб., о чем уже давно Вам доносил, всего по отъезде Вашем из Болдина, с страховыми и весовыми в Опекун."ском" Совет."е" уплочено асыгнац."иями" 15670 руб. на монету, с променами по 15 и 15/2 коп. на каждый рубль 18070 руб. 50 ко., тепере ожидаю резолюций Опек."унского" Сов."ета" на 4114 руб. - у меня находятся наличных денег из разных сумм 2160 руб. монетой. 	По сельцу Кистеневу в часть Сергея Львовича поступил указ из С."анкт-" Петерб."ургского" Опек."унского" Сов."ета" в Губернское правление, дабы описать оное имение, хотя уплоченные деньги 1270 руб. и доставить опись в Опек."унский" Совет. Я не понимаю, для чего ето делает Опек. "унский" Совет, разви для етого только: за неисправность в платеже, что уже наскучило Опек."унскому" Совету предписывать об описи имения. Нужно бы Александр Сергеевич справиться в Опекунском Совете и испросить, дабы предписал Губер."нскому" Правлению оставить опись имения, когда нету взыскания: присем пересылаю к Вам копию оного указа. 	По нонишней розкладке на 1835 год определено на барщину 180 тягол, на оброк 66 тягол, всего тягол 246 - на оброк определил тех, которые, не отлучаясь из вотчины, могут внести оный, на сторону не отпускаю, по притчине той, что они вместо оброку приносят разные отговорки, притом же во время отлучки дома их приходят в разорение, не засеваются их поля, жены и дети таковых приходят до самой крайности в пропитании себя. На уход Вашей земли сделал 45 борон железных и надеюсь, что они не будут бесполезны. 	Озими ныне оказались очень хороши, чем бог обрадует в перед - Барщиной очищаю лес неудобный и обращаю на пашню. 	Позвольте Александр Сергеевич Вам предложить на счет барщины, по моему мнению гораздо полезней было бы для Вас, еслибы в селе Болдине совсем уничтожить оброчные тяглы, а всех определить на барщину. Я сужу по доходу 1834 году, что всякое тягло, коих было 160 на барщине, дало более 100 руб:, по сие число за продажу хлеба поступило в приход 18700 ру. 75 ко. монетой, я еще остается в продажу 100 четвертей ячьменю, и я полагаю, что должно остаться от семенов овса в продажу до 33 четвертей, которой начинается молотить серомолотом для посеву. И так я полагаю должны Вы получать, обратив всех болдинских на барщину, до 30000 тысячь рублей - об оном нужно только решения Вашего. Я с моей стороны надеюсь оправдать себя в моем предложении. Я вижу, что Сергея Львовича большие обязанности зашли с Опекун."ским" Советом тем только можно будет освободиться от обязанностей Опек."унского" Сов."ета" и останется часть доходу, которым можно будет прожить без крайней нужды, - если Вам угодно будет утвердить мое предложение. Я мартовский оброк с 66 тягол возьму, летом буду оными тяглами готовить землю на будущие озими - ныне же всех определить к еровому полю невозможно по недостаче земли. 	Доношу Вам Александр Сергеевич, что после покойного Василья Львовича, вторую половину села Болдина купил из акционного торгу некто Сергей Зыбин и уже прислал партикулярное свое распоряжение к бурмистру. Как прикажите поступить на счет земли пахатной, которой находится в той половине до 170 десятин лишних, они отрезанны после полюбовной межы, и оные поступают г-ну Зыбину. Мне известно от крестьян, будтобы Сергей Львович подавал мировую при жизни Василья Львовича, в каком смысле и куда подана; можно ли хлопотать, дабы обратить во владение Ваше оных 170 десятин - 	Отчеты перешлю к Вам за 1884 год, когда покончу молотить овес, который оставлено на семена сыромолотом. Ныне в страсную суботу попались в воровстве первейшие воры, Ефим Захаров, и Тимофей Михайлов; украли пару лошадей в Сергачском уезде и изобличены сознались; отправлены в суд и дай бог избавиться от разорителей вотчины, дабы пошли на поселение, в солдаты они не способны, туда бы им и дорога за их развратную жизнь в пример другим - 	Я получил приказание от 13 марта Сергея Львовича, дабы переслать по почте кистеневские планы с принадлежащими документами по нынишней почте и переслал. В селе Болдине и сельце Кистеневе все благополучно - о чем доносит с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью 	Ваш 		милостивый государь 			 всепокорнейший 					 слуга 							 И. Пеньковский.
 1045. И. И. Дмитриев - Пушкину. 10 апреля 1835 г. Москва.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич.
 	Наконец и моя русская библиотека красуется новым плодом любимого нашего автора! Сердечно благодарю вас за приятный гостинец и за ваше хотя и церемонное, но не меньше обязательное надписание. 	Сочинение ваше подвергалось и здесь разным толкам, довольно смешным, но никогда дельным: одни дивились, как вы смели напоминать о том, что некогда велено было предать забвению. - Нужды нет, что осталась бы прореха в Р."усской" истории; другие, и к сожалению большая часть лживых (10) романтиков, желали бы, (11) чтоб История ваша и в расположении и в слоге изуродована была всеми припасами Смирдинской школы, и чтобы была гораздо погрузнее. - Но полно ныне настоит время не желчи, а ликования. 	Приветствую вас с продолжающимся праздником. Искренно желаю по следам наших предков всесемейно провести его благополучно, и между тем с совершенным почтением и преданностию имею честь быть, милостивый государь вашим покорнейшим слугою Иван Дмитриев. 	P. S. Кто же Секретарь Академии?
 	 Москва
	1835 	 Апреля 10-го дня.
 1046. А. X. Бенкендорфу. 11 апреля 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			граф Александр Христофорович,
 	Пользуясь драгоценным своим правом, имею счастие повергнуть на рассмотрение его величества сочинение, которое весьма желал бы я напечатать, по причинам, объясненным в предисловии. Ободренный вниманием, коего Вы всегда изволили меня удостоивать, осмеливаюсь просить Ваше сиятельство о дозволении объяснить Вам лично обстоятельство, собственно до меня касающееся. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть,
 		 милостивый государь, 			 Вашего сиятельства 			 покорнейшим слугою 				 Александр Пушкин. 11 апреля
	1835 С. П. Б.
 1047. А. Н. Мордвинов - Пушкину. 15 апреля 1835 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Статс-секретарь Мордвинов, свидетельствуя истинное почтение его высокоблагородию Александру Сергеевичу, в следствие письма его к графу Александру Христофоровичу от 11-го сего апреля, покорнейше просит его пожаловать к его сиятельству завтра 16-го апреля, в 10 часов утра.
 	 Г."осподину" Пушкину. 	 15 апреля 1835.
 1048. Д. Н. Бантыш-Каменский - Пушкину. 18 апреля 1835 г. Москва.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	За экземпляр Истории Пугачевского бунта, мною полученный и который будет служить украшением моей библиотеки, равно за возвращение биографий, принося Вам чувствительнейшую благодарность, пользуюсь сим случаем, чтобы возобновить Вам уверения в чувствах глубочайшего почтения и душевной преданности, с коими имею честь быть
 	Вашим, 		 Милостивый государь! 				покорнейшим слугою 					 Дмитрий Бантыш-Каменский. 	 Апреля 18 	 1835 года 	 Москва.

 Адрес: Его высокородию, 	милостивому государю, 	Александру Сергеевичу 		Пушкину. 	 В С. Петербурге.
 1049. Л. С. Пушкину. 23-24 апреля 1835 г. Петербург.
 	J'ai tardй а vous rйроndre parce que je n'avais pas grand'chose а vous dire. Depuis que j'ai eu la faiblesse de prendre en main les affaires de mon риre, je n'ai pas touchй 500 r. de revenus; et quant а l'emprunt des 13,000, il est dйjа dйреnsй. Voici le compte qui vous regarde 			а Engelhardt . . . . . . . 1,330 			а la restauration . . . .		 260 			а Duмй . . . . . . . . . . .		 220 (pour le vin) 			а Pavlichtchef . . . . . .
	837 			au tailleur . . . . . . . . .		390 			а Plechtchйеf . . . . . . 1,500 De plus vous avez rезu . . en assign."ats"	 280
 (aоыt 1834). en or . . . . . . . . . . . . . 950 							 _______ 							 5,767 	Votre [de] lettre de change (10,000) a йtй rachetйе. Outre le loyer, la table et le tailleur qui ne vous ont rien coutйs, vous avez donc rезu 1,230 r. 	Comme ma миre a йtй trиs mal, je garde encore les affaires malgrй mille dйgоыts. Je compte les rendre au premier moment. Je tвсherai alors de vous faire avoir votre part des terres et des paysans. Il est probable qu'alors vous vous occuperez de vos affaires et que vous perdrez de votre indolence et de la facilitй avec laquelle vous vous laissez aller а vivre au jour la journйе. [De ce moment adressez- vous а vos parents]. Je n'ai pas paуй vos petites dettes de jeu, car je ne suis pas allй chercher vos compagnons - c'йtait eux qu'il fallait m'adresser.

 Адрес: Его благородию 	м."илостивому" г."осударю" Льву Сергеевичу Пушкину 	 в Тифлис.
 1050. H. И. Павлищев - Пушкину. 25 апреля 1835 г. Варшава.
 Варшава. 25 апреля / 7 маия 1835.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич,
 	Четыре месяца ожидаю от вас ответа на последнее письмо мое; ждал бы еще столько, когда б можно было. Но дела мои, становясь час-от-часу хуже, не дают отсрочки и заставляют меня теперь быть яснее, и, если можно, короче прежнего. 	Я должен здесь в Варшаве слишком пять тысяч рублей. Деньги эти я не промотал, не проиграл, а прожил день за днем на необходимое, сперва на обзаведение дома, потом на содержание его, - на хлеб насущный; - от прихотей мы с женою далеки; она давно отказалась от света, а я, я разъезжаю - по канцеляриям. И так, я задолжал единственно от невозможности удержаться в границах казенного бюджета. Это обстоятельство и еще другие, - что половину долга взыскивают уже из моего жалованья, - вам надобно знать для того, чтоб быть снисходительнее к моей просьбе. В вас разумею я старшего в семействе Пушкиных, представителя Сергея Львовича по имению, состоящему в вашем управлении. 	Долгов моих платить вы не обязаны, оно так; но...? этих но я мог бы подобрать много, но ограничусь несколькими главнейшими. Или жена моя дочь Сергея Львовича, и дети ее - внуки его, или нет; последнее невероятно, следовательно первое остается в своей силе. На этом основании я делаю вопрос: почему не выделить ее, не дать ей того, что раньше или позже ей должно быть отдано? Сыновей холостых, и даже женатых, не все отцы и не всегда при жизни своей выделяют; но замужних дочерей?.. все, и всегда, - так водится на святой Руси. Причитающаяся ей законная доля не велика, - слова нет; но все она таки кусок хлеба, и гораздо больший сего дня, нежели завтра. Заплатите завтра еще двадцать тысяч за Льва Сергеевича и вы обрежете этот кусок вдвое против прежнего. Что же наконец останется?.. ничего, или очень мало. Тогда как в моих руках, кусок этот не только уцелеет, но даже прокормит меня с женою и детьми, и еще - странное дело, - даст мне ход по службе, в которой все виды мои до сих пор ограничивались квартирою, дровами и свечами. Но служба в сторону, а главное в том, что я терплю нужду и решительно не могу перебиться жалованьем, которое за отчислением законной (по здешним польским законам четвертой) части на уплату долга, и такой же части на квартиру, убавилось целой половиной. По течению же дел, я вижу, что вы не можете дать и не дадите нам ничего с имения: четырехлетние обещания служат тому доказательством. И так, отделите нас, сделайте благое дело. С моей стороны благодарность; с вашей - спокойствие, освобождение от докучных моих притязаний: шансы, кажется, ровные. Я уверен, что предложение это вы одобрите: прошу только вас, Александр Сергеевич, не откладывать этого дела, так для меня важного, и почтить меня в ответ несколькими строками, адресуя прямо в мои руки, так как все это писано покамест без ведома Ольги.
 			 Н. Павлищев.
 1051. И. И. Дмитриеву. 26 апреля 1835 г. Петербург.
 	Милостивый государь Иван Иванович, приношу искреннюю мою благодарность вашему высокопревосходительству за ласковое слово и за утешительное ободрение моему историческому отрывку. Его побранивают, и по делом: я писал его для себя, не думая, чтоб мог напечатать, и старался только об одном ясном изложении происшествий, довольно запутанных. Читатели любят анекдоты, черты местности и пр.; а я все это отбросил в примечания. Что касается до тех мыслителей, которые негодуют на меня за то, что Пугачев представлен у меня Емелькою Пугачевым, а не Байроновым Ларою, то охотно отсылаю их к г. Полевому, который вероятно, за сходную цену, возмется идеализировать это лице по самому последнему фасону. 	Вы спрашиваете, кто секретарь у нас в академии? Кажется, еще не решено. Улисс Лобанов и Аякс Федоров спорят об оружии Ахилесса. Но оно достанется чуть ли не Языкову-Нестору (по крайней мере, издателю Нестора). Вы пророк в отечествии своем. 	На академии наши нашел черный год: едва в Российской почил Соколов, как в академии наук явился вице-президентом "Дондуков-Корсаков. Уваров" фокусник, а "Дондуков-Корсаков" его паяс. Кто-то сказал, что куда один, туда и другой; один кувыркается на канате, а другой, под ним на полу. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть, вашего высокопревосходительства, милостивый государь, вашим покорнейшим слугою. Александр Пушкин.
 	 26 апреля
	1835 	 С. П. Б.
 1052. К.-Л. Фикельмон - Пушкину. 27 апреля IS35 г. Петербург.
 	Voici deux volumes de contrebande que le C-te de Ficquelmont se fait an plaisir d'offrirа Monsieur Pouskin et qu'il le prie de vouloir bien agrйеr comme souvenir et carte de visite pour prendre congй. 	 Samedi 27 avril.

 Адрес: A Monsieur Pouskin.
 1053. В. А. Перовскому. Март - апрель 1835 г. Петербург.
 	Посылаю тебе Историю Пугачева в память прогулки нашей в Берды; и еще 3 экземпл."яра", Далю, Покотилову и тому охотнику, что вальшнепов сравнивает с Валленштейном или с Кесарем. Жалею, что в П."етер"Б."урге" удалось нам встретиться только на бале. До свидания, в степях или над Уралом. 							 А. П.
 Адрес: Его превосходительству 	м. г. Василью Алексеевичу 		Перовскому 			 etc.
 1054. И. M. Пеньковскому. 1 мая 1835 г. Петербург.
 	Все ваши распоряжения и предположения одобряю (12) в полной мере. В июне думаю быть у Вас. Дела мои в П."етер"Б."урге" приняли было худой оборот, но надеюсь их поправить. По условию с батюшкой, доходы с Кистенева отныне определены исключительно на брата Льва Сергеевича и на сестру Ольгу Сергеевну. Следственно все доходы с моей части отправлять, куда потребует сестра или муж ее Ник."олай" Ив."анович" Павлищев; а доходы с другой половины (кроме процентов, следующих в ломбард) отправлять ко Л."ьву" С."ергеевичу", куда он прикажет. Болдино останется для батюшки. 	На днях буду писать вам обстоятельнее.
 								А. Пушкин. 1 мая

 Адрес: В Нижегородскую губернию в Арзамасской уезд в село Абрамово оттуда в с. Болдино, управителю г. Пеньковскому.
 1055. Л. С. Пушкину. 2 мая 1835 г. Петербург.
 	Отец согласен дать тебе в полное управление половину Кистенева. Свою часть уступаю сестре (т. е. одни доходы). Я писал о том уже управителю. У тебя будет чистого (13) доходу около 2,000 р. - Советую тебе предоставить платеж процентов управляющему - а самому получать только эту сумму. 2,000 немного, но все же можно ими жить. Мать у нас умирала; теперь ей легче, но не совсем. Не думаю, чтоб она долго могла жить.
 									 А. П. 2 мая

 Адрес: Его благородию м. г. Льву Сергеевичу Пушкину 	 в Тифлис.
 1056. H. И. Павлищеву. 2 мая 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Николай Иванович
 	Я вам долго не отвечал, потому что ничего утвердительного не мог написать. Отвечаю сегодня на оба Ваши письма: вы правы почти во всем, а в чем не правы, о том нечего толковать. Поговорим о деле. Вы требуете сестрину, законную часть; Вы знаете наши (14) семейственные обстоятельства; вы знаете, как трудно у нас приступать к чему-нибудь дельному или деловому. Отложим это до другого времени. Вот распоряжения, которые на днях предложил я батюшке, и на которые он, слава богу, согласен. Он Л."ьву" С."ергеевич"у отдает половину Кистенева; свою половину уступаю сестре (т. е. доходы), (15) с тем, чтоб она получала доходы и платила проценты в ломбард: я писал о том уже управителю. Батюшке остается Болдино. С моей стороны это конечно не пожертвование, ни одолжение, а расчет для будущего. У меня у самого семейство и дела мои не в хорошем состоянии. Думаю оставить П."етер" Б."ург" и ехать в деревню, если только этим не навлеку на себя неудовольствия. 	За фермуар и за булавку дают 850 руб. Как прикажите? Не худо было бы Вам приехать в П."етер"Б."ург", но об этом успеем списаться. 	Я до сих пор еще управляю имением, но думаю к июню сдать его. Матушке легче, но ей совсем не так хорошо, как она думает; лекаря не надеются на совершенное выздоровление. 	Сердечно кланяюсь Вам и сестре.
 								 А. Пушкин. 2 мая.
 1057. П. А. Осиповой. (16) Около (не позднее) 3 мая 1835 г. Петербург.

 Адрес: Ее высокородию 	 м. г. Прасковье Александровне 		 Осиповой 	 в Остров
 1058. M. П. Погодину. Начало мая 1835 г. Петербург
 (Черновое)
 		 Милостивый государь 			Михайло Петрович
 	Сей час получил я последнюю книжку Библиотеки д"ля" ч"тения", и увидел там какую-то повесть с подписью Белкин - и встретил Ваше имя. Как я читать ее не буду, то спешу Вам объявить, что этот Белкин не мой Белкин и что за его нелепость я не отвечаю. 	Это письмо доставит Вам г."осподин" С."емен" издатель Живописного Ежегодника. Он собирается описать Москву, отсылаю его к ее любовнику. 	Скажите Наблюдателям, чтоб они были немножко аккуратнее в доставлении.
 1059. H. И. Гончаровой. 16 мая 1835 г. Петербург.
 		 Милостивая государыня матушка 			Наталья Ивановна
 	Имею счастие поздравить Вас со внуком Григорьем, и поручить его Вашему благорасположению. Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного - и теперь не совсем в хорошем положении - хотя слава богу, опасности нет никакой. Она родила в мое отсутствие, я принужден был по своим делам съездить во Псковскую деревню, и возвратился на другой день ее родов. Приезд мой ее встревожил, и вчера она прострадала; сегодня ей легче. Она поручила мне испросить Вашего благословения ей и новорожденному. 	Вчера получен от Вас ящик с шляпою и с запискою, которую я жене не показал, чтоб ее не огорчить в ее положении. Кажется она не удовлетворительно исполнила вашу комиссию, а по записки она могла бы заключить, что Вы на нее прогневались. 	Цалую ручки Ваши и имею счастие быть с глубочайшим почтением и душевной преданностию 	 Вашим покорнейшим 			 слугою и зятем 							А. Пушкин

 Адрес: Ее Высокоблагородию 	м. г. Натальи Ивановне 		 Гончаровой 	[в Москв] В Волоколамск
 		 Другой рукой: в с. Ярополиц
 1060. П. А. Катенин - Пушкину. 16 мая 1835 г. Ставрополь.
 	Тебе подобные, любезнейший Александр Сергеевич, все равно, что цари и красавицы; забытые, недовольные ими, мы досадуем и ропчем, но им стоит захотеть,
 	Et la moindre faveur d'un coup d'oeil caressant 		 Nous rengage de plus belle.
 Я дулся на тебя, долго оставаясь без ответа; получил его и расцвел. О бестолковой трусости цензуры имел я вести от Каратыгина, послав к нему для напечатания две басни; одна из них: Предложение нравилась мне, но не пришлась ко мерке Прок"р"устовой кровати, и я безжалостно решился отрубить голову и ноги, чтоб не схоронить заживо сердца; не знаю, удовольствуются ли тем г-да скопители, но прошу тебя не судить о ней по торсу, а полюбопытствовать и посмотреть в целом: у Каратыгина достанешь. Что ж до Сонета, то я почти недоумеваю, в чем провинился, разве что не велят чертаться, и уже в этом угодить не решаюсь; mon vers subsiste, и я считаю его одним из лучших имянно по гумористической энергии. За Милушу благодарю, хотя не вполне согласен с твоим мнением, яко бы она мое лучшее творение; отцы не всегда так расположены к детям своим, как посторонние; и коли к слову пришлось, скажи-ко мне: согласен ли ты со мной, что Онегин лучшее твое творение? Мне очень хочется знать. NB. Коли ты написал что нибудь в стихах недавно, оно мне неведомо, после сказки о мачихе с зеркалом я ничего твоего не читал. Судя по твоим, увы! слишком правдоподобным словам, ты умрешь (дай бог тебе много лет здравствовать!) Вениямином русских поэтов, юнейшим из сынов Израиля, а новое поколение безъимянное; ибо имена, подобные Кукольнику, sentent fort le Perrault. Где ему до Шаховского? У того везде коечто хорошо. Своя Семья мила, в Аристофане целая идея, и будь все как второй акт, вышла бы в своем роде хорошая комедия; князь не тщательный художник и не великий поэт, но вопреки Boileau:
 	Il est bien des degrйs du мйdiocre au pire
 сиречь до Кукольника; и какими стихами, с тех пор как они взбунтовались противу всех правил, они пишут! Французские романтики версификацией щеголяют, блеском ее стараются по крайней мере помрачить своих классиков, а наши по пословице: дуракам закон не писан, валяют без рифмы и цезуры, не тысячьми, а тьмами, не трагедиями, а десятками. Беда моя, что в их трагедиях не вижу я ничего трагического; они как будто не подозревают его существования, толкуют о формах и чванятся, что откинули все на что нибудь похожие; о душе, о живых лицах, о пылких страстях нет заботы ни в писателях, ни в зрителях, все остаются довольны надутой галиматьей. Годунов Лобанова мне известен, и, коли критики разбранили его, c'est мйсhancetй pure; чего им стоило похвалить? Пьеса осталась бы та же, а Мих."аил" Евст."афьевич" не хворал бы огорченным самолюбием. Наше сложение крепче от того, что наше самолюбие ядренее; не пренебрегая похвалой общества, ни даже критики, как она у нас ни жалка, мы не совсем довольствуемся ею; хотим более всех угодить себе, потом избранным, наконец уже и прочим; встречая невзначай Марлинского с устрицами, либо Воейкова с вишневым лбом, пропускаем их мимо, идем своей дорогой; доверяем своему по совести суждению более, нежели чужому, часто невежественному; Мих."аил" Евст."афьевич" слишком умен, чтоб верить себе, и когда другие не хвалят, по справедливости приходит в отчаяние: мне его очень жаль. Если Непременное Секретарство может залечить раны его, я сажаю его обеими руками на седалище Соколова, и без шуток предпочитаю двум соперникам: он несколько пристойнее и более литератор. Остави его, скажи пожалуй, зачем ты не говоришь ни слова о своих занятиях? Может быть, полагаешь, что я без того знаю, но я не знаю ничего ce qui s'appelle rien en vers ainsi qu'en prose; и если не стыжусь сего невежества, ибо оно невольное, то смерть хочу просветиться. У меня есть два стихотворения, и я бы охотно тебе их прочел, кабы мы были вместе; одно из Аравийской истории, под названием: Гнездо голубки, написано размером моей Елегии; другое припасено в состав Кантаты: Сафо, это песня гребцов, везущих ее в Левкад, четырестопным ямбом с рифмой c'est du vieux grec vulgaire. Всей кантаты здесь сложить не могу, хочется поместить стихи самой Сафы, а ни подлинника, ни словаря, ни точного перевода в Ставрополе не достанешь. Напиши-ко ты Кантату, разумеется сыскав un sujet houroux, как говорил Мазарин; лирическая идиллия по моему понятию есть maximum чистой поэзии. На последний вопрос твой: когда мы свидимся, как отвечать? Наша ли воля управляет нами? Нет, un je ne sais quoi, что всякой зовет по своему, и против чего мы в точном смысле слова бессильны. Теперь я и не предвижу, когда сближение мое со светом белым окажется вещью возможною; мне кажется, что я навсегда удален ото всех знакомых, что возвратный путь к ним закрыт, в разве переписка, буде они не скучают ею, может служить взаимным напоминанием, что земля нас не поглотила; но чем поручиться, что нечаянность не переменит всего? Я столько раз испытал неверность самых основательных предположений, что становлюсь скептик я фаталист вкупе; сомневаюсь во всем, кроме непонятной силы, увлекающей всех и каждого, вопреки собственному желанию, безрассудно, слепо и неодолимо. Savez vous que voilа de la philosophie: прошу простить ее ради скуки, с которой я часто вдвоем обретаюсь, и которую я почитаю за родительницу матефизики qui l'engendre а son tour. Будь умница, милый Александр Сергеевич, не забывай меня и пиши: тебе труда мало, а мне радости много. Прощай покуда. 						 Весь твой 							 Павел Катенин 	 Маия 16-го. 1835. 	 Ставрополь
 1061. M. П. Бутурлнн - Пушкину. 23 мая 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Имею честь известить, что по изъявленному Вами, милостивый государь, желанию взять акции второго Страхового от огня Общества, - я назначить Вам оных ни сколько не могу; - потому что все сии акции, как отозвался ко мне Управляющий губерниею вице-губернатор, уже им розданы. - 	 С совершенным почтением иметь честь быть, 		 милостивый государь, 			Вашего высокоблагородия, - 			 покорнейший слуга 					 Михаил Бутурлин. 	 • 115 	23 маия 1835 	С. Петербург Его высокобл."агородию" А. С. - 	 Пушкину.
 1062. С. С. Хлюстину. 25 мая 1835 (?) г. Петербург.
 	Je vous supplie de m'excuser. Il me sera impossible de venir diner chez vous. Ma femme s'est tout а coup trouvйе trиs mal. Veuillez de grвсе m'envoyer l'adresse de Monsieur de Circourt. 		 t."out" а V."ous"
 Pouchkine. 	25 mai.

 Адрес: Monsieur 	M-r Klustine etc
 1063. В. Ф. Одоевскому. Апрель - май 1835 г. Петербург.
 	За кого вы меня принимаете? Я слышал раз дурака в Москве, и больше не буду. Его надо слушать, однако, чтоб порядком побранить в [Review] Летописце. Итак подпишитесь, князь! извольте заплатить. Ваше сиятельство - стерпится слюбится. Не скупитесь. - А когда-то нам свидеться? 								 А. П.
 1064. В. Ф. Одоевский - Пушкину. Апрель - май 3835 г. Петербург.
 	Чтобы начать с какого-нибудь определенного времени, я думаю, Александр Сергеевич, начать обозрение политики, наук и литературы с 3-го десятилетия 19-го века, т. е. с 1830-го года, и потому поместил в Летописце: 1-ое - Хронологическое обозрение сухое, по годам, политических происшествий с 1830-го года; в последствии мы можем издать его отдельною книжкою, которая бы могла быть приплетена к 1-й части хронологического обозрения происшествий с начала мира; я его составлю, а Погодину пошлем на ценсировку. 2-ое - Общий взгляд на состояние наук и литературы в последние 4 года в Европе - 1-е, т. е. науки я могу сделать, 2-е - ваше дело. 3-е - общее, но подробное обозрение русских произведений в последние 4 года - это общими силами; хорошо приложить им и краткий каталог. 4ое - особенные статьи о некоторых более достопамятных произведениях, каковы, напр."имер" "Черная женщина". Далее - стихотворения, повести и все, что не войдет в вышеупомянутые разряды. Заглавие Летописца может быть такое: 	"Современный Летописец Политики, Наук и Литературы, содержащий в себе обозрение достопримечательнейших происшествий в России и других государствах Европы, по всем отраслям политической, ученой и эстетической деятельности с начала 3-го (последнего) десятилетия 19-го века.
 						 Часть I." 	Надобно бы приискать и эпиграф - я без этого жить не могу. 						 Одоевский.
 1065. А. X. Бенкендорфу. Апрель - май 1835 г. Петербург.
 (Черновое) 	J'ose soumettre а la dйсision de Votre Excell"ence" 	En 1832 S. M."ajestй" a daignй m'accorder la permission d'кtre l'йditeur d'un journal politique et littйraire. 	Ce мйtier n'est pas le mien et me rйрugne sous bien des rapports, mais les circonstances m'obligent d'avoir recours а un moyen dont jusqu'а prйsent j'ai cru pouvoir me passer. Je demeure а P."йters" b."ourg" ощ grвсе а S. M."ajestй" je puis me livrer а des occupations plus importantes et plus а mon gоыt, mais la vie que j'y миne entrаоnant а des dйреnses, et les affaires de famille йtant trиs dйrangйеs, je me vois dans la nйсеssitй soit de quitter des travaux historiques qui me sont devenus chиrs, soit d'avoir recours aux bontйs de l'E."mpereur" auquelles je n'ai d'autres droits que les bienfaits dont il m'a dйjа accablй. - 	Un journal m'offre le moyen de demeurer а P."йtersbourg" et de faire face а des engagements sacrйs. Je voudrais donc кtre l'йditeur d'une gazette en tout pareille а la Сев."ерная" Пчела, et quant aux articles purement littйraires (comme critiques de longue haleine, contes, nouvelles, pолмеs etc.), qui ne peuvent trouver place dans un feuilleton, je voudrais les publier а part (un volume tous les 3 mois dans le genre des Review Anglaises). 	Je vous demande pardon, mais je suis obligй de tout vous dire. J'ai eu le malheur de m'attirer l'inimitiй de M-r le ministre de 1'Instr."uction" publ."ique", ainsi que celle de M-r le P."rince" D."ondoukof", nй Kors."akof". Dйjа tous les deux me l'ont fait sentir d'une maniиre assez dйsagrйаble. En entrant dans une carriиre, ощ je vais dйреndre d'eux, je serai perdu sans votre protection imмйdiate. J'ose donc vous supplier d'accorder а mon journal un censeur tirй de votre chancellerie; cela m'est d'autant plus indispensable que mon journal devant parаоtre en мкме temps que la Се."верная" Пч."ела", je dois avoir le temps de traduire les мкмеs articles sous peine d'кtre obligй de rйimprimer le lendemain les nouvelles publiйеs la veille, ce qui suffirait dйjа pour ruiner toute l'entreprise.
 1066. А. X. Бенкендорфу. Апрель - май 1835 г. Петербург.
 (Вторая черновая ргдакция)
 	En demandant la permission d'кtre l'йditeur d'une gazette [litt."йraire" et pol."itique"] je sentais moi-мкме tous les inconvйnients de cette entreprise. Je m'y voyais forсй par de tristes circonstances. Ni moi, ni ma femme nous n'avons encore notre fortune; celle de mon риre est si dйrangйе que j'ai йtй obligй d'en prendre la direction pour assurer un avenir au l'este de ma famille. Je ne voulais devenir journaliste que pour ne pas me reprocher d'avoir nйgligй un moyen qui me donnant 40,000 de revenu me mettait hors d'embarras. Mon projet n'ayant pas eu l'agrймеnt de S. M."ajestй", j'avoue que me voilа soulagй d'un grand poids. Mais aussi je me vois obligй d'avoir recours aux bontйs de l'Empereur qui maintenant est mon seul espoir. Je vous dem."ande" la permission M-r le C."omte" de vous exposer ma situation et de remettre ma requкte en votre protection. 	Pour payer toutes mes dettes et pouvoir vivre, arranger les affaires de ma famille et кtre enfin libre de me livrer sans tracas а mes travaux h"istoriques" et а mes occupations, il me suffit de trouver а faire un emprunt de 100,000. Mais en Russie c'est impossible 	L'Emp"ereur", qui jus qu'а prйsent ne s'est pas lassй de me combler de grвсе, mais qu'il m'est рйnible (17) en daignant me prendre а son service m'a fait la grвсе de me fixer 5000 d'ap."pointements". Cette somme reprйsente les intйrкts d'un capital de 125,000. Si, au lieu de mes appointements, S. M."ajestй" me faisait la grвсе de m'en donner le capital en emprunt pour ans et sans intйrкts - [je serais parfaitement heureux et tranquille].
 1067. В. А. Коленов - Пушкину. Май 1835 г. Юрьев-Польский.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Вас конечно удивит мое посвящение? И действительно очень странно; но вот мои причины: 	Я собрал несколько моих пиес и посвятил вам их собственно из того уважения, которое я имею к высокому таланту вашему с первых лет моей молодости. 	Я занимаюсь уже пять лет стихотворными сочинениями; но напечатать ничего не в состоянии: ибо я человек совершенно бедный и стесненный бедствиями, - я потерял отца и мать в ранних летах жизни моей; получил после их большие долги; лишился состояния и расстроил здоровье. 	Теперь принося вам песни уездной музы моей, прошу вас благосклонно принять их как застенчивых сирот из отдаленных мест, шествующих под ваше покровительство! и тем поощрите милостивый государь слабый талант неопытного юноши, которого затмевает бедность и обессиливает горе!.. 	Засим с высокопочитанием моим имею честь быть, к вам 						 милостивый государь 							 покорный слуга 							 Вечеслав Коленов. 	 " " маия 1835 года P. S. Ежели угодно вам знать о месте моего жительства, то вот.
 Адрес: "Владимирской губернии в город Юрьев-Польский, Вечеславу Андрееву Коленову.
 1068. А. X. Бенкендорфу. 1 июня 1835 г. Петербург.
 		 Monsieur le Comte
 	Je suis honteux d'importuner toujours Votre Excellence, mais l'indulgence et l'intйrкt que Vous avez toujours daignй me tймоigner seront l'excuse de mon indiscrйtion. 	Je n'ai pas de fortune; ni moi, ni ma femme n'avons encore la part qui doit nous revenir. Jusqu'а prйsent je n'ai vйсu que des fruits de mon travail. Mon revenu fixe, ce sont les appointements que l'Empereur a daignй m'accorder. Travailler pour vivre n'a pour moi, certes, rien d'humiliant; mais accoutuмй а l'indйреndance, il m'est tout-а-fait impossible d'йсrire pour de l'argent; et l'idйе seule suffit pour me rйduire а l'inaction. La vie de Pйtersbourg est horriblement chиre. Jusqu'а prйsent j'ai envisagй avec assez d'indiffйrence les dйреnses que j'ai йtй obligй de faire, un journal politique et littйraire, entreprise purement mercantile, me donnant tout de suite les moyens d'avoir 30 а 40,000 de revenu. Cependant cette besogne me rйрugnait tellement, que je n'ai songй а y avoir recours qu'а la derniиre extrймitй. 	Je me vois dans la nйсеssitй de couper court а des dйреnses qui ne m'entrаоnent qu'а fa re des dettes et qui me prйраrent un avenir d'inquiйtude et d'embarras, sinon de misиre et de dйsespoir. Trois ou quatre ans de retraite а la campagne, me mettront de nouveau dans la possibilitй de venir reprendre а Pйtersbourg des occupations que je dois encore aux bontйs de Sa Majestй. 	J'ai йtй comblй des bienfaits de l'Empereur, je serais au dйsespoir que Sa Majestй put supposer dans mon dйsir de m'йlфigner de P."йters"b."our"g un (18) autre motif que celui d'une absolue nйсеssitй. Le (19) moindre signe de мйсоntentement ou de souрзоn, suffirait pour me retenir dans la position ощ je me trouve, car enfin j'aime mieux кtre gкnй dans mes affaires, que perdu dans l'opinion de celui qui a йtй mon bienfaiteur, non comme Souverain, non par devoir et par justice, mais par un libre sentiment de bienveillance noble et gйnйreuse. 	C'est en remettant mon sort entre vos mains, que j'ai l'honneur d'кtre avec le respect le plus profond
 			 Monsieur le Comte 			 de Votre Excellence 			 le trиs humble et trиs obйissant 				 serviteur 				 Alexandre Pouchkine. 	l juin 	St. P. b.
 1069. П. А. Катенин - Пушкину. l июня 1835 г. Ставрополь.
 	Вот тебе еще Сонет, милый Александр Сергеевич; мне кажется он не хуже первого, коли не... но повторяю: отцы детям не судьи; а что ты скажешь? Коли: bene, то отдай его для тиснения у Александра Филиповича Смирдина-Македонского, и сотвори с сим героем сделку; в счет оной да пришлет он мне в Ставрополь всю свою текущего года Библиотеку и весь каталог со всеми прибавлениями. Прикажи в печатании расставить по чину руки и ноги, сиречь кватрины и терцеты: писав на лоскутке, я все рядом черкнул:* ты и так разберешь, но публика совсем другое дело. Что ты творишь? Авось узнаю из толстых томов Сенковского, или Бромбеуса, или Тютюджю-Оглу car il est tout cela. Я зябну; представь себе, что здесь на юге лето холоднее северных: в тулупе не согреешься, и надо печки топить. Занятие же мое состоит в старом, четыре с половиною года тянущемся, уголовном деле, которое мне поручено кончить; это еще возможно, но то худо, что надобно назвать по имени: un chat un chat et Rollet un fripon, a тут котов целая ватага, все с когтями и gare l'йgratignure. Потом отправлюсь я в Экспедицию, в Черноморие, на гг. Черкесов, и что там будет - одному богу ведомо. Видишь ли, ты когда-нибудь свою прежнюю обожательницу: Е."лизавету" М."ихайловну" Х."итрово"? Поклонись-ко ей от меня, коли не в труд. Нет ли у тебя знакомого греколога, кто бы мог en vile prose рабски переложить крошечные два стихотворения Сафы: Венере и Heureux qui etc? Очень бы ты одолжил. Кантата засела в голове и не может вылезть за недостатком книжных пособий. С горя пишу сонеты; к слову, я перевел Оронтов, он у Каратыгина: взгляни и напиши: удалась ли la chыte; коли нет, то и жалеть не о чем. Надоедаю я тебе, но и это не великое в жизни несчастие, а коли ты за свою скуку заплатишь мне удовольствием, честь тебе и хвала. Прощай любезнейший.
 							 Весь твой 							 Павел Катенин. 	 1-го июня 1835. 	 Ставрополь * нет; я переписал.
 1070. H. И. Павлищеву. 3 июня 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Николай Иванович
 	Вы желаете знать, что такое состояние батюшки; посылаю Вам о том ведомость. 	В селе Болдине душ по 7-ой ревизии 564 	В сельце Кистеневе (Тимашеве то-ж) 476 	Покойный Вас."илий" Льв."ович" владел другой половиною Болдина, в коей было также около 600 душ. Эта часть продана, спустя 3 года после отречения от наследства самого наследника. Я не мог взять на себя долги покойника, потому что уж и без того был стеснен; а брат Л."ев" С."ергеевич" кажется не мог бы о том и подумать, ибо на первый случай надобно было бы уплатить по крайней мере 60,000. Жаль, что вы в то время не снеслись со мною; кабы я мог думать, что Вы примите на себя управление этим имением, я бы мог от него не отступиться. 	Вы хотите иметь доверенность на управление части Кистенева, коего доходы уступаю сестре: с охотою; напишите мне только: переслать ли Вам оную, или сами Вы за нею приедете. Переговорить обо всем не худо было б.
 						 Весь ваш 						 А. Пушкин. 3 июня
	1835
 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Николаю Ивановичу Павлищеву 		 etc. etc. 		 в Варшаву 	 Г. помощнику статс-секретаря.
 1071. И. M. Пеньковскнй - Пушкину. 4 июня 1835 г. Болдино. Июня числа 1835 году С. Болдино
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Получил я Ваше письмо от 1-го маия, приказываете в оном дабы Кистеневские доходы пересылать к Ольге Сергеевне и Льву Сергеевичу. Я по сие время не получал от новых господ никакого приказания. Присем доношу, что в сельце Кистеневе в части Сергея Львовича производится опись, по распоряжению С."анкт"П."етербургского" Опек."унского" Сов."ета". Я никакого средства ненахожу, дабы отвратить оную; указ Опек."унского" Совета я к Вам переслал 9-го апреля; в оном прописывается, хотя последовала надлежащая уплата, между тем описать имение и отдать в прежнее распоряжение заимщика, числя однакож оное по прежнему в залоге и под запрещением до полной уплаты всего долга Опекунскому Совету. - Я понимаю из указа, что велят описать имение за неисправность в платеже. - Я вам предлагал сего года генваря 15 числа об уплате по займам в Опек."унский" Сов."ет": дабы мне препоручить уплату, собственно для Вашего спокойствия; назначить, сколько именно по каким займам и в какое время года уплачивать Опекунскому Совету - в один год из доходов можно бы удовлетворить Опек."унский" Сов."ет", хотя уже большое упущение в неисправности платежа последовали, в будущие года исправно уплачивая, всегда большая половина доходов должна оставаться для Вас - иначей нельзя етого в порядок привести; в противном случае Вы должны лишиться ни зачто имения. - 	От 3-го маия сего года поступил указ С."анкт-"Петерб."ургского" Опе."кунского" Сов."ета" в Нижегородское Губерское правление о взыскании по залогу села Болдина на 5625 руб:, в случаи неплатежа приступить к описи имения - у меня находится не более 2300 руб., хотя займу у кого либо и уплачу сполна. Квитанций еще не получил из Опек."унского" Совета на взнесенную сумму 4113 руб. 80 ко. в прошедшем году в марте м"еся"це. Квитанцию же мне лично данную на оную сумму Лукояновского Земского Суда представил тогда же к Сергею Львовичу, - нет ли какой ошибки в Опек"унском" Совете, не требуют ли вдвойне. Я ныне в марте м"еся"це послал вместе с уплатою 7000 руб. объяснение и просил квитанций на 4113 ру. 80 ко., по сие время из Опек."унского" Сов."ета" на мое прошение нету резолюций. - 	Пересылаю копии указов Опек."унского" Совета - и квитанций С."анкт-" Петерб."ургского" Опек."унского" Совета 1834 года • 7127, 1835 года • 123, • 906, • 907. Московского Опек."унского" Совета 1835 года • 8059, всего пять квитанций.- 	Апреля 9-го испрашивал я у вас, как мне поступить на счет земли, которая несправедливо отрезана из Вашей части п."окойным" Васильем Львовичем, ныне поступает Сергею Васильевичу Зыбину всей земли пахатной 170 десятин, будтобы была мировая между п."окойным" Василь."ем" Льво."вичем" и Сергеем Львовичем в каком она смысле была подана и в какое присудствие, очень бы хорошо было-бы обратить оную землю в Вашую часть - ныне Сергей Васильевич Зыбин занимается лично в Болдине по части хозяйственной. - Я виделся с ним и приметил по словам его, жалеет, что купил, а по делам радуется, и мне говорил, что заплотил 230000 руб. - 	В селе Болдине Вашие озими хороши, еровой всход хорош - тоже и крестьянские - в Кистеневе также. 	Барщиной очищаю неудобные леса на пашню и поземом унаваживаю эемли старые, тощие - о чем доносит с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью
 	Ваш 		милостивый государь 		 всепокорнейший слуга 							 И. Пеньковский.
 1072. В. А. Дурову. 16 июня 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			Василий Андреевич,
 	Искренне обрадовался я, получа письмо Ваше, напомнившее мне старое, любезное знакомство, и спешу Вам отвечать. Если автор Записок согласится поручить их мне, то с охотою берусь хлопотать об их издании. Если думает он их продать в рукописи, то пусть назначит сам им цену. Если книгопродавцы не согласятся, то вероятно я их куплю. За успех, кажется, можно ручаться. Судьба автора так любопытна, так известна и так таинственна, что разрешение загадки должно произвести сильное, общее впечатление. Что косается до слога, то чем он проще, тем будет лучше. Главное: истина, искренность. Предмет сам по себе так занимателен, что никаких украшений не требует. Они даже повредили бы ему. 	Поздравляю Вас с новым образом жизни; жалею, что изо ста тысячей способов достать 100,000 рублей, ни один еще Вами с успехом, кажется, не употреблен. Но деньги [будут], дело наживное. Главное, были бы мы живы. 	Прощайте - с нетерпением ожидаю ответа. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, честь имею быть
 			 милостивый государь 				Ваш 				 покорнейший слуга 						 А. Пушкин. 16 июня
	1835 С. П. Б. На Дворцовой набережной дом Баташева.
 1073. А. А. Краевскому. 18 июня 1835 г. Петербург.
 	Не написал я ничего братии московской. Но сделайте милость: поправьте передпоследний стих в Туче
 		И ветер, лаская листочки древес

 Адрес: Его высокоблагородию 	милостивому государю 	...... г-ну Краевскому 	Обухова моста в доме Сухаревой.
 1074. А. Х. Бенкендорфу (?). 20-е числа (после 23) мая - июнь 1835 г.
 (Черновое)
 	Vous m'avez permis d'exposer а V."otre" Exc."ellence"
 1075. С. Л. Пушкину. 20-е числа (после 23) мая - июня 1835 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Votre revenu est de 		[22,000] последнее долгу на имении 176 		 11,800 (20) а la maison -	 11,800 		 1,500 а Lйоn . . . . . . . . . . 1,500 		 1,500 а Olga . . . . . . . . . . 1,500 			 500 а l'intendant . . . . . .		 600 (22) 			 -- . . . . . . . . . . . . . . . . . . . --- 		 22"000" . . . . . . . . . . . . . 15,400 (23) 		 15,200 (21) 			 -- 		 7,000 		 la dette est de - la dette - 		 d'arriйrй -	 d'arriиre - 		 [vous] donc vous avez а payer de plus 		 Vous avez gagnй . .	 1600 		 22,0"00" . . . .	 16,000 (24)	de paуй - 		 15,400 . . . . . . .	 2500 (25) - de " нрзб." 			 -- 		 6,600 (26) . . . 2000 devoir"?" pa"yer""?"

 1076. А. X. Бенкендорфу. 4 июля 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			граф Александр Христофорович
 	Государю угодно было отметить на письме моем к Вашему сиятельству, что не льзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню иначе, как взяв отставку. Предаю совершенно судьбу мою в царскую волю, и желаю только, чтоб решение его величества не было для меня знаком немилости и чтоб вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещен. 	С глубочайшим почтением, преданностию и благодарностию честь имею быть,
 			 милостивый государь 			 Вашего сиятельства 				 покорнейшим слугою. 					 Александр Пушкин. 4 июля
	1835 С. П. Б.
 1077. А. П. Плещеев - Пушкину. 5 июля 1835 г. Проскуров.
 		 Почтеннейший Александр Сергеевич!
 	Весьма тебе благодарен за высылку 150 рублей, в счет двух тысяч и тридцати червонцев, должных мне твоим братом, об сих, изволишь видеть, червонцах, (27) кажется, тебе Лев ничего не говорил, думаю оттого, что он позабыл все долги свои, и всякого рода обязательства, а потому прилагаю при сем его письмо, из коего усмотришь, как люди пишут, как кажись чувствуют и как исполняют; господь бог ниспосылает на ум тебе скаски и повести, кои ты печатаешь и продаешь, вырученные за оные деньга не бросаешь в Неву реку, а поди чай кладешь в шкатулку; вынь оттуда 500 рублей и 30 червонцев; будь друг и благодетель пришли ко мне; а в проценты пришли бунт Пугачева, до нас еще эта книжица не дошла, - в нашей стороне больше питают брюхо нежели голову (за исключением винных паров, коими приисполнены головы всех классов, полов и родов людей). Прощай будь здоров умен богат и развратен как Саломон. 								Твой Плещеев.
 Каменец-Под."ольской" губер."нии" 	 г. Проскуров Июля 5-го д."ня" Командиру 5-й артиллер. бригады.
 	"Приложение: письмо Л. С. Пушкина А. П. Плещееву"
 					 18 января 1834 г. Петербург
 	Кругом виноватый, не знаю как приняться обьяснить тебе мое положение. - Надежды мои на заем в Петербурге денег рушились, ибо мало людей, готовых подобно тебе, помогать другому; голод и неурожаи лишили нынешний год моего отца почти всякого дохода; дела брата расстроеннее прежнего и я не могу надеяться на его помощь. С самого приезда моего в Петербург я живу в долг, не имея даже средства доставить в Варшаву необходимую и д"о"вольно незначительную сумму на уплату долгов весьма тягостных. Все сие не дозволило мне кончить с Аничковым дела касательно твоего перевода; он просил меня тебя о сем уведомить. Грустно и совестно перед ним и перед тобою, но нельзя сделать невозможного и я остаюсь должным прежние две тысячи рублей и тридцать червонцев. Весною я надеюсь уехать далеко и на долго, но прежде я должен окончить все денежные мои счеты. - Принимаешь ли ты снова на себя до сего времени вышеупомянутую сумму - уведоми меня поспешнее. 	Кончаю сие тягостное для меня письмо не имея ни духу ни права перед тобою извиняться; но видит бог, что непредвиденные обстоятельства, а не собственная вина ввели меня в таковую несостоятельность. - Прощай, желаю тебе всего возможного счастия и для себя желаю, чтобы ты не поминал меня лихом. - 				 Душевно тебе преданный 							 Лев Пушкин. 		 С.-Петербург 1834 года. Генв. 18 дня.
 Адрес мой: в С.-Петерб. у Казанского мосту на Невском проспекте в доме Энгельгарда во 2 N.
 			 Адрес: Его Высокоблагородию 			 Милостивому государю 			 Александру Павловичу Плещееву
 1078. П. А. Катенин - Пушкину. 7 июля 1835 г. Ставрополь.
 	Купив для похода тройку повозочных лошадей с хомутами, палатку с прибором и другое кое-что, издержав на эти припасы около тысячи рублей, я все по грехам моим задержан неоконченным делом, на меня наваленным, и не могу из скучного города Ставрополя отправиться хоть на Черкесские сабли; со скуки, с досады etc. пишу и, без мала месяц тому назад, отправил к Каратыгину толстый пакет разных стихов и прозы. Полюбопытствуй, милый Александр Сергеевич, взглянуть на все писание сие и посоветуй: что с ним делать? Ты всегда хвалил меня как критика, и мне хочется знать: по мысли ли придется тебе, что там есть, и чему продолжение; о комедии в прозе также готово, и при первом удобном случае также пошлется. Если ты полагаешь, что оно годится в печать, сиречь в журнал, ибо особо нельзя, пока не все готово, то я бы желал тиснуть, отчасти ради денег, в коих мне очень нужда. Того же ради, прошу без промедления издать и прилагаемую при сем басню, в которой не вижу зацеп для г-жи Ценсуры, разве что в иных случаях правда борется со властью; но это старая аксиома, всего сильнее выраженная у набожного Паскаля в Lettres provinciales, и кажется, сказанное им не ставится в грех никому. Я своей баснью вообще доволен, но жду суда умного со стороны, для уверенности, и прошу тебя мне сказать: тогда я тебе скажу, что думаю вообще о баснях. Кантата; Сафо рисуется прелестно в воображении, так и манит; но без топора не рубят дров, и я с низким поклоном повторяю мое прошение о присылке оного, то есть немногих греческих стихов в оболочке новейшей прозы, сколько можно vile et servile. Почти совестно писать все о себе и все неважное, по крайней мере для другого, даже для приятеля; но отселе не придумаю, что может сообщаться прямо занимательного, а прошу наоборот, такого из столицы, которое quoiqu'on dit всем всего лучше; беда моя, что жду и не дождусь: все заняты своим, и до povero Calpigi никому дела нет. Прощай, любезнейший Александр Сергеевич, и кол и басня тебе доставит хоть миг удовольствия, расплатись письмом. Весь твой
 							 Павел Катенин Июля 7-го 1835. 	 Ставрополь.
 1079. H. И. Гончаровой. 14 июля 1835 г. Петербург.
 Милостивая государыня матушка Наталия Ивановна,
 	Искренно благодарю Вас за подарок, который изволили Вы пожаловать моему новорожденному и который пришел очень к стати. Мы ждали Дмитрия Николаевича на крестины, но не дождались. Он пишет, что дела задержали его, а что его предположения косательно графини N. не исполнились. Кажется он не в отчаянии. Жену я, по вашему препоручению, поцаловал как можно нежнее; она цалует Ваши ручки и сбирается к Вам писать. Мы живем теперь на даче, на Черной речке, а отселе думаем ехать в деревню и даже на несколько лет: того требуют обстоятельства. Впрочем ожидаю решения судьбы моей от государя, который очень был ко мне милостив, и коего воля будет для меня законом. 	Обращаюсь к Вам с просьбою и с домашными объяснениями: до сих пор главные наши хлопоты состоят в том, что не можем сладить с поварами, которые в Петербурге избалованы и дороги не померно. Если в Ярополице есть у Вас какойнибудь ненужный Вам повар (только был бы хорошего, честного и не-развратного поведения), то Вы бы сделали нам истинное благодеяние, отправя его к нам - особенно в случае нашего отъезда в деревню. Простите меня, что я без церемонии и прямо к Вам обращаюсь - надеясь на Вашу снисходительность и благосклонность. 	Жена, дети и свояченицы - все слава богу у меня здоровы - и цалуют Ваши ручки. Маша просится на бал, и говорит, что она танцовать уже выучилась у собачек. Видите, как у нас скоро спеют; того и гляди будет невеста. 	С глубочайшим почтением и преданностью имею счастие быть милостивая государыня матушка 	 Вашим покорнейшим слугою и зятем (28) 							 А. Пушкин. 14 июля
 1080. В. Д. Соломирский - Пушкину. 17 июля 1835 г. Тобольск.
 	Ты просил меня, писать тебе о Ермаке, предмет конечно любопытный, но помышляя о поездке для розысков следов сего воителя, я досель сижу дома; однакоже могу доставить тебе сведение не менее занимательное и это о тебе самом. 	На-днях у меня обедало человек пять моих приятелей: в числе гостей был Петр Андреевич Словцев, старец знаменитый, сын Сибири, он соученик и бывший друг Сперанского, богатый умом, познаниями, правдолюбием и несчастиями. Словцев должен жить в памяти русских или лучше человечества, зане жизнь одного мудреца несравненно поучительнее жизни сотни воинов. Другой гость, ибо должно тебя с ним познакомить, человек достигший богатства и чинов собственным умом и дельностью, образованный старинной школой и твердый в своих правилах, - меня же ты знаешь. - Говоря о словесности заговорили о тебе и мой богатый гость старинной школы восстал на тя, со всею силою классицизма и педантизма. Я, во преки моим мнениям, взял твою сторону и дело пошло на голоса. Словцов сказал: [что] Сочинения Пушкина должно читать для роскоши ума, везде где я встречаю произведения его пера я их пробегаю с жадностью! - Полагая, что таковой отзыв человека подобного Словцову для тебя [буд"т"] приятнее и занимательнее мнения наших полусловесников, я поставил [себе] приятною обязанностью сообщить тебе оное. Прение продолжалось; Словцев согласился, что род твоих сочинений мог бы быть возвышеннее, но, говорил он, гении своевольны! Наконец, так как общее мнение было на твоей стороне, я, чтоб совершенно победить сопротивника, предложил тост за твое здоровье с тем, чтоб всякой [по"желал"] сказал какое-нибудь желание; очередь пала на младшего, это был учитель русского языка; он пожелал тебе всеобщей любви; я пожелал тебе привыкнуть пить воду, (29) с тем однакоже условием, чтобы ты доказал que l'esprit qui rиgne dans tes vers n'est pas l'esprit du vin. Словцев пожелал богачу антагонисту, чтобы его дети с тобою сравнялись! Один из гостей - чтоб ты вечно писал; другой - долгой жизни. Словцев заметил, что долгая жизнь великим умам не свойствена, им надо желать благодарного потомства. Наконец классик пожелал, чтоб все тебя уважали, но по справедливости ценили твои сочиненья! И так мы все пили за здоровье генияписателя,
 даже я, давно пьющий одну воду. 	Это письмо как доказательство того, что и в глубине России, на границах Европы (30) с Азией, не токмо есть просвещение, но и того, что степень сего просвещения довольно значительна, чтобы люди могли и умели ценить таланты, должно быть для тебя и для всякого русского ранимательно. 	Прощай! пиши, ежели тебе твоя рассеянность оставляет довольно времени для написания нескольких строк человеку, тебя уважающему.
 							 В. Соломирский. 17 июля.
 1081. А. Х. Бенкендорфу. 22 июля 1835 г. Петербург.
 		 Monsieur le Comte
 	J'ai eu l'honneur de me prйsenter а la porte de Votre Excellence, sans avoir eu le bonheur de La trouver chez Elle. 	Accablй des bontйs de Sa Majestй, c'est а Vous, Monsieur le Comte, que je viens m'adresser pour vous rendre grвсе de l'intйrкt que Vous avez bien voulu me tймоigner et pour vous exposer franchement ma situation. 	Pendant les cinq derniиres annйеs de mon sйjour а Pйtersbourg j'ai contractй prиs de soixante mille roubles de dettes. J'ai йtй de plus obligй de prendre en mains les affaire de ma famille, cela m'a si fort embarassй, que j'ai йtй obligй de renoncer а un hйritage et que les seuls moyens que j'eus de mettre ordre а mes affaires, йtaient - ou de me retirer а la campagne - ou bien d'emprunter, une fois pour toutes, une forte somme d'argent. Mais ce dernier parti est presqu' impossible en Russie, ощ la loix accorde au crйаncier une trop faible garantie, et ощ les emprunts sont presque toujours des dettes entre amis et sur parole. 	La reconnaissance n'est pas pour moi un sentiment рйnible; et certes, mon dйvouement а la personne de l'Empereur, n'est troublй par aucune arriиre pensйе de honte ou de remords; mais je ne puis me dissimuler que je n'ai absolument aucun droit aux bienfaits de Sa Majestй et qu'il m'est impossible de rien demander. 	C'est donc а Vous, Monsieur le Comte, que je remets encore une fois а dйсider de mon sort, et c'est en vous suppliant d'agrйеr l'hommage de ma haute considйration, que j'ai l'honneur d'кtre avec respect et reconnaissance,
 			 Monsieur le Comte 			 de Votre Excellence 				 le trиs humble et trиs obйissant 				 serviteur 						 Alexandre Pouchkine. 22 juillet
	1835 St. Pйtersbourg.
 1082. В. Д. Вольховскому. 22 июля 1835 г. Петербург.
 	Обращаюсь к тебе, почтенный мой Владимир Дмитриевич, с дружеской и покорнейшей просьбою: граф Забела едет служить в Грузию под твоим начальством. Друзья и родственники просят для него твоего покровительства и благорасположения, которое и необходимо ему в его положении. Знаю, что мое предстательство в этом случае совершенно лишнее; но я радуюсь случаю издали напомнить тебе о старом, лицейском товарище, искренно тебе преданном. 	Посылаю тебе последнее мое сочинение, Историю Пугачевского Бунта. Я старался в нем исследовать военные тогдашние действия и думал только о ясном их изложении, что стоило мне немалого труда, ибо начальники, действовавшие довольно запутанно, еще запутаннее писали свои донесения, хвастаясь или оправдываясь ровно бестолково. Все это нужно было сличать, поверять etc.; мнение твое косательно моей книги во всех отношениях было бы мне драгоценно. 	Будь здрав и счастлив.
 							 А. Пушкин. 	22 июля
	1835 	С. П. Б.
 1083. А. X. Бенкендорфу. 26 июля 1835 г. Петербург.
 		 Monsieur le Comte,
 	Il m'en cоыte au moment ощ je rезоis une grвсе inattendue d'en demander deux autres, mais je me dйсide а avoir recours en toute franchise а Celui qui a daignй кtre ma Providence. 	De mes 60,000 de dettes, la moitiй sont des dettes d'honneur. Pour les acquitter je me vois dans la nйсеssitй de contracter des dettes usuraires, ce qui redoublera mes embarras, ou bien me mettra dans la nйсеssitй d'avoir de nouveau recours а la gйnйrositй de l'Empereur. 	Je supplie donc Sa Majestй de me faire une grвсе pleine et entiиre: premiиrement, en me donnant la possibilitй d'acquitter ces 30,000 roubles; et en second lieu en daignant me permettre de regarder cette somme, comme un emprunt et en faisant, en consйquence, suspendre le payement de mes appointements jusqu' а ce que ma dette soit liquidйе. 	C'est en me recommendant а votre indulgence, que j'ai l'honneur d'кtre avec le respect le plus profond et la reconnaissance la plus vive, 			 Monsieur le Comte, 			 de Votre Excellence 				 le trиs humble et trиs obйissant 				 serviteur 						 Alexandre Pouchkine. 26 juillet
	1835 St Pйtersbourg.
 1084. Н. А. Дурова - Пушкину. 5 августа 1835 г. Елабуга.
 	Не извиняюсь за простоту адреса, милостивый государь! Александр Сергеевич! Титулы кажутся мне смешны в сравнении с славным именем вашим. 	Что б не занять напрасно ни времени, ни внимания вашего, спешу сказать, что заставило меня писать к вам: У меня есть несколько листов моих записок; я желал бы продать их и предпочтительно вам. Купите, Александр Сергеевич! Прекрасное перо ваше может сделать из них что-нибудь весьма занимательное для наших соотечественниц, тем более, что происшествие, давшее повод писать их, было некогда предметом любопытства и удивления. Цену назначьте сами; я в етом деле ничего не разумею и считаю за лучшее ввериться вам самим, вашей честности и опытности. 	Много еще хотел бы я сказать о моих записках, во думаю, что вам некогда читать длинных писем. И так упреждаю вас только, что записки были писаны не для печати, и что я, вверяясь уму вашему, отдаю вам их, как они есть, без перемен и без поправок.
 					 Преданный слуга ваш 							 Александров Вятской губернии, Елабуга. 	 5-го августа 1835-го года.
 1085. Ф. M. Беллизар - Пушкину. 7 августа 1835 г. Петербург.
 		 Monsieur,
 	Nous avons l'honneur de vous adresser ci-contre la note des frais d'impression, gravure, port etc. du portrait de Pugatcheff, montant а R. 750. 15 C. C'est un dйboursй que nous avons fait pour vous кtre agrйаbles et nous esрйrons que vous voudrez bien nous en remettre de suite la valeur. 	C'est а regret que nous nous voyons forсйs par le bйsoin d'oрйrer nos rentrйеs de vous rappeller que, toute dйduction faite des а compte que vous nous avez remis, le compte de nos fournitures de 1834 s'йlиve encore а la somme de 1566 R. 38 C. - Nous vous serions donc fort reconnaissants, si vous pouviez nous les solder йgalement ou nous remettre au moins un а compte d'un millier de roubles qui nous serait indispensable en ce moment pour satisfaire а des engagements d'autant plus onйreux que nos affaires ont beaucoup souffert par suite des circonstances dans lesquelles nous nous sommes trouvйs. 	Solliciter ces deux rйglements avec une insistance qui ne nous est pas habituelle, c'est vous prouver de la maniиre la plus йvidente, combien il serait important pour nous que vous voulussiez bien dйfйrer а notre demande. Dans cet espoir Nous avons l'honneur d'кtre,
 	Monsieur, 	 Vos trиs humbles et trиs 		 obйissants serviteurs 				 F. Bellizard et C+.
 	 St. Pйtersb"ourg", le 7 Aоыt 1835. Monsieur Alex. Pouschkine etc. etc. En Ville.
 		 DOIT MONSIEUR A. POUSCHKINE 		 A Fd. BELLIZARD ET C+
 	Gravure du portrait de Pougatcheff . . . . . . . . f-cs 300 - Tirage et papier de 3000 exemplaires sur papier 	 ord. а 10 f 50 c. le cent . . . . . . . . . . . . . ё 315 - 	- d+ - de 200 ex. sur papier de 	 chine а 20 f. le cent . . . . . . . . . . . . . . . . " 40 - 									 - ----- 								 f-cs 655 - 	Commission et frais paуйs а Paris 10% . . "	 65,50 									 - ----- 						 Total. . . . . f-cs 720,50 									 - ----- 	F-cs 720.50 au change de 110. . . . . . . R+ 655-Cop. Frais de transport, Assurance, droits de sortie, 	 droits du sund, port de lettres etc. s'йlevant 	 а 13% de la valeur . . . . . . . . . . . . . . . . . " 85.15 	Notre commission de rйсерtion . . . . . . . . . . . . . . " 10.-
 ------- 						 Total. . . . R+ 750.15 Cop. 		 St. Pйtersbonrg le 18 juillet 1835.
 1086. Д. А. Фукс. 15 августа 1835 г. Петербург.
 15 августа 1835 С. П. Б.
 	Долго мешкал я доставить вам свою дань, ожидая из Парижа портрета Пугачева; наконец его получил, и спешу препроводить вам мою книгу. Надеясь на вашу снисходительность, я осмелился отправить на ваше имя один экземпляр для доставления г. Рыбушкину, от которого имел честь получить любопытную историю о Казани. 	Препоручаю себя драгоценному вашему благорасположению и дружеству почтенного Карла Федоровича (перед которым извиняюсь в неисправности издания моей книги). 	С глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть "..."
 1087. Е. П. Люценке. 19 августа 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, Ефим Петрович!
 	Мне право совестно за хлопоты, по которым ввожу ваше превосходительство. Смирдин не сдержал своего слова; полагаю, в самом деле обстоятельства его запутаны. Печатание вашей поэмы не может стоить 1.500 рублей; он ошибается. Отъезд мой в деревню мешает мне взяться самому за это дело. Сейчас писал я барону Корфу, прося его походатайствовать за вас, как за лицеиста. Надеюсь, что с своей стороны сделает он все возможное. 	С истинным почтением и совершенной преданностью честь имею быть вашего превосходительства, милостивый государь, покорнейшим слугою.
 								 А. Пушкин. 19 Августа 1835 г.
 1088. В. А. Поленову. 28 августа 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			Василий Алексеевич
 	Честь имею обратиться к Вашему превосходительству с покорнейшею просьбою. 	Государь император изволил мне приказать распечатать дело о Пугачеве для составления Исторической выписки. В осьми связках, доставленных мне из С. П"етербургск"ого Сената, не нашел я главнейшего документа: допроса, снятого с самого Пугачева в следственной Комиссии, учрежденной в Москве. Осмеливаюсь покорнейше просить Ваше превосходительство, дабы приказали снестись о том с А. Ф. Малиновским, которому вероятно известно, где находится сей необходимый документ. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть
 			 милостивый государь, 			 Вашего превосходительства 				 покорнейшим слугою 					 Александр Пушкин. 28 августа
	1835 С. П. Б.
 1089. М. Л. Яковлев - Пушкииу. 5 сентября 1835 г. Петербург.
 	Посылаю тебе Пугачева. Нанял я за пять рублей две подводы, но всего не могли на них взвалить и для того на помощь дана казенная лошадь. Мужикам прошу отдать за провоз. 	Прилагаю при сем наставление для переплетчика, которому ты будешь отдавать экземпляры, в листах. Перепечатки лежат в особой кипе. Нужно чтоб переплетаюций имел для поверки исправный (31) экземпляр. Я нарочно написал наставление в лист, чтобы оно не затерялось между твоими бумагами. 	Сегодня не могу я к тебе зайти: недосуг. Доброе ты дело сделаешь, если пришлешь мне по обещанию 2 экз. Пугачева портрета. 						 Весь твой 							 M. Я. 	5 сентября 1835.
 1090. Е. Ф. Канкрину. 6 сентября 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			граф Егор Францович
 	Обращаясь к Вашему сиятельству с покорнейшей просьбою, осмеливаюсь утрудить внимание Ваше предварительным объяснением моего дела. 	В следствие домашних обстоятельств, принужден я был проситься в отставку, дабы ехать в деревню на несколько лет. Государь император весьма милостиво изволил сказать, что он не хочет отрывать меня от моих исторических трудов, и приказал выдать мне 10,000 рублей, как вспоможение. Этой суммы недостаточно было для поправления моего состояния. Ос"таваясь" в Петербурге, я должен был или час от часу более запутывать мои дела, или прибегать к вспоможениям и к милостям, средству, к которому я не привык, ибо до сих пор был я, слава богу, независим и жил своими трудами. 	И так осмелился я просить его величество о двух милостях: 1) о выдаче мне, вместо вспоможения, взаймы 30,000 рублей, нужных мне в обрез, для уплаты необходимой; 2) о удержании моего жалования, до уплаты сей суммы. Государю угодно было согласиться на то и на другое. 	Но из Государственного Казначейства (32) вы"да"но мне вместо 30,000 р., только 18,000, за вычетом разных процентов и 10,000 (десяти тысяч рублей) (33) выданных мне заимообразно на напечатание одной книги. Таким образом я более чем когда-нибудь нахожусь в стесненном положении, ибо принужден оставаться в Петербурге, с долгами недоплаченными и лишенный 5,000 рублей жалования. 	Осмеливаюсь просить Ваше сиятельство о разрешении получить мне с полна сумму, о которой принужден я был просить государя, я о позволении платить проценты с суммы, в 1834 году выданной мне, пока обстоятельства дозволят мне внести оную с полна. 	Препоручая себя благорасположению Вашего сиятельства, с глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть 			милостивый государь 			 Вашего сиятельства 				 покорнейшим слугою. 				 Александр Пушкин. 6 сентября
	1835 1091. H. H. Пушкиной. 14 сентября 1835 г. Михайловское.
 	Хороши мы с тобой. Я не дал тебе моего адреса, а ты у меня его и не спросила; вот он: в Пск."овскую" губ."ернию" в Остров, в село Тригорское. Сегодня 14-ое сентября. Вот уж неделя как я тебя оставил, милый мой друг; а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю, когда начну. За то беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю. Жаль мне что я тебя с собою не взял. Что у нас за погода! Вот уж три дня, как я только что гуляю то пешком то верьхом. Эдак я и осень мою прогуляю, и коли бог не пошлет нам порядочных морозов, то возвращусь к тебе не сделав ничего. Пр."асковьи" Ал."ександровны" еще здесь нет. Она или в деревне у Бегичевой, или во Пскове хлопочет. На днях ожидают ее. Сегодня видел я месяц с левой стороны, и очень о тебе стал беспокоиться. Что наша экспедиция? виделась ли ты с графиней К."анкриной", и что ответ? На всякой случай если нас гонит граф К."анкрин", то у нас остается граф Юрьев; я адресую тебя к нему. Пиши мне как можно чаще; и пиши все что ты делаешь, чтоб я знал с кем ты кокетничаешь, где бываешь, хорошо ли себя ведешь, каково сплетничаешь, и счастливо ли воюешь с твоей однофамилицей. (34) Прощай, душа: цалую ручку у Марьи Александровне и прошу ее быть моею заступницею у тебя. Сашку цалую в его круглый лоб. Благословляю всех вас. Теткам Ази и Коко мой сердечный поклон. Скажи Плетневу, чтоб он написал мне об наших общих делах.

 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербург, в доме Баташева у Прачечного мосту на Дворцовой набережной.
 1092. А. И. Беклешовой. 11 - 18 сентября 1835 г. Тригорское.
 	Мой ангел, как мне жаль, что я Вас уже не застал, и как обрадовала меня Евпр."аксия" Ник."олаевна", сказав, что Вы опять собираетесь приехать в наши края! Приезжайте, ради бога; хоть к 23-му. У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться. Я пишу к Вам, а наискось от меня сидите Вы сами во образе Марии Ивановны. Вы не поверите, как она напоминает прежнее время
 			 И путешествия в Опочку
 и прочая. Простите мне мою дружескую болтовню. Цалую ваши ручки. 									 А. П.
 1093. H. H. Пушкиной. 21 сентября 1335 г. Михайловское.
 	Жена моя, вот уже и 21-ое, а я от тебя еще ни строчки не получил. Это меня беспокоит поневоле, хоть я знаю, что ты мой адрес, вероятно, узнала, не прежде как 17-го, в Павловске. Не так ли? к тому же и почта из П."етер" Б."урга" идет только раз в неделю. Однако я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет. Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится. А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже вполовину промотал; Ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30,000. Все держится на мне, да на тетке. Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, бог знает. Покаместь, грустно. Поцалуй-ка меня, авось горе пройдет. Да лих, губки твои на 400 верст не оттянешь. Сидя да горюй - что прикажешь! Теперь выслушай мой журнал: был я у Вревских третьего дня (35) и там ночевал. Ждали Пр."асковью" Алекс."андровну", но она не бывала. Вревская очень добрая и милая бабенка, но толста как Мефодий, наш Псковский архиерей. И незаметно, что она уж не брюхата; все та же, как когда ты ее видела. Я взял у них Вальтер-Скотта и перечитываю его. Жалею, что не взял с собою английского. К стати: пришли мне, если можно, Essays de M. Montagne - 4 синих книги, на длинных моих полках. Отыщи. Сегодня погода пасмурная. Осень начинается. Авось засяду. Жду Пр."асковью" Ал."ександровну", которая вероятно будет сегодня в Тригорское. - Я много хожу, много езжу верьхом, на клячах, которые очень тому рады, ибо им за то дается овес, к которому они не привыкли. Ем я печеный картофель, как маймист, и яица в смятку, как Людвик XVIII. Вот мой обед. Ложусь в 9 часов; встаю в 7. Теперь требую от тебя такого же подробного отчета. Цалую тебя, душа моя, и всех ребят, благословляю вас от сердца. Будьте здоровы. Бель-серам поклон. Как надобно сказать: бель серы, иль бель сери? Прощай.

 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной 	 в С. Петербург на Дворцовой Набережной в доме Баташева.
 1094. П. А. Клейнмихель - Пушкину. 24 сентября 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич
 	В 1833 году доставлены к Вам от г. Военного Министра вытребованные из Архива Инспекторского Департамента книги, в прилагаемой у сего ведомости означенные. 	Полагая, что книги сии, в коих ныне встречается по Инспекторскому Департаменту надобность, более уже вам не нужны, я покорнейше прошу Вас, милостивый государь, возвратить оные. 	С совершенным почтением имею честь быть 	 милостивого государя 		 покорнейший слуга 						 Клейнмихель. 	 • 5413 	 "24" сентября 1835. 	 Его высокоблагородию 	 А. С. Пушкину.
 	"Приложение."
 	Ведомость книгам, вытребованным из Архива Инспекторского Департамента Военного Министерства и отправленным от г. Военного Министра к Александру Сергеевичу Пушкину при записках от 25 февраля, 8 и 27 марта 1833 года.
 							 число 							 книг Рваные секретные бумаги и своеручные манифесты Пугачева, в двух книгах . . . . . . . . .	2.
 Письма и донесения графа Суворова-Рымникского 1789, 1790 и 1791 годов, в одной книге . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1.
 Донесения графа СувороваРымникского во время кампании 1794, 1799 и частию 1800 годов и книга за • 532, в коей заключаются реляции сего генерала двух последних годов . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1.
 Рапорты генералов: Бибикова, князя Голицына и графа Суворова Рымникского 1774 года, в восьми книгах . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 8.
 "Расписка в обратном получении книг:" Все показанные по сей ведомости книги принял Секретарь А. Иванов 11 ноября 1835.
 1095. H. H. Пушкиной. 25 сентября 1835 г. Тригорское.
 	Пишу тебе из Тригорского. Что это, женка? вот уж 25-ое, а я все от тебя не имею ни строчки. Это меня сердит и беспокоит. Куда адресуешь ты свои письма? Пиши Во Псков, Ее высокородию, Пр."асковье" Ал."ександровне" Осиповой для доставления А. С. П. известному сочинителю - вот и все. Так вернее дойдут до меня твои письма, без которых я совершенно одурею. Здорова ли ты, душа моя? и что мои ребятишки? Что дом наш, и как ты им управляешь? Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки; а все потому что не спокоен. В Михайловском нашел я все по старому, кроме того, что нет уж в нем няни моей, и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая, сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу. Но делать нечего; все кругом меня говорит, что я старею, иногда даже чистым, русским языком. Наприм."ер" вчера мне встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарелся да и подурнел. Хотя могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был. Все это не беда; одна беда: не замечай ты мой друг, того что я слишком замечаю. Что ты делаешь, моя красавица, в моем отсутствии? расскажи, что тебя занимает, куда ты ездишь, какие есть новые сплетни, etc. Карамзина и Мещерские, слышал я, приехали. Не забудь сказать им сердечный поклон. В Тригорском стало просторнее, Евпраксея Ник."олаевна" и Ал."ександра" Ив."ановна" замужем, но Пр."асковья" Ал."ександровна" все та же и я очень люблю ее. Веду себя скромно и порядочно. Гуляю пешком и верьхом, читаю романы В."альтер" Скотта, от которых в восхищении, да охаю о тебе. Прощай, цалую тебя крепко, благословляю тебя и ребят. Что Коко и Азя? замужем или еще нет? Скажи, чтоб без моего благословения не шли. Прощай, мой ангел.
 1096. Н. Н. Пушкиной. 29 сентября 1835 г. Михайловское.
 	Душа моя, вчера получил я от тебя два письма; они очень меня огорчили. Чем больна Кат."ерина" Ив."ановна"? ты пишешь ужасно больна. Следственно есть опасность? с нетерпением ожидаю твой bulletin. Все это происходит от нечеловеческого образа ее жизни. Видать ли, чтоб гр."афиня" Полье вышла наконец за своего принца? Канкрин шутит - а мне не до шуток. Г."осударь" обещал мне Газету, а там запретил; заставляет меня жить в П."етер" Б."урге", а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые, и не вижу ничего в будущем. Отец мотает имение без удовольствия, как без расчета; твои теряют свое, от глупости и беспечности покойника Аф."анасия" Ник."олаевича". Что из этого будет? Господь ведает. Пожар твой произошел вероятно от оплошности твоих фрейлен, которым без меня житье! слава богу, что дело ограничилось занавесками. Ты мне переслала записку от M-d Kern; дура вздумала переводить Занда, и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Чорт побери их обоих! Я поручил Ан."не" Ник"олаевн"е отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама верный список c M-d Sand, то успех ее несомнителен, а что со Смирдиным дела я никакого не имею. - Что Плетнев? думает ли он о нашем общем деле? вероятно, нет. Я провожу время очень однообразно. Утром дела не делаю, а так из пустого в порожнее переливаю. 	Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах да орехи грызу. А ни стихов, ни прозы писать и не думаю. Скажи Сашке, что у меня здесь белые сливы, не чета тем, которые он у тебя крадет, и что я прошу его их со мною покушать. Что Машка? какова дружба ее с маленькой Музика? и каковы ее победы? Пиши мне также новости политические. Я здесь газет не читаю - в Англ."ийский" Клоб не езжу и Хитрову не вижу. Не знаю, что делается на белом свете. Когда будут цари? и не слышно ли чего про войну и т. под.? Благословляю Вас - будьте здоровы. Цалую тебя. Как твой адрес глуп, так это объедение! В Псковскую губернию в село Михайловское. Ах ты, моя голубушка! а в какой уезд, и не сказано. Да и Михайловских сел, чаю не одно; а хоть и одно, так кто ж его знает. Экая ветреница! Ты видишь что я все ворчу: да что делать? не чему радоваться. Пиши мне про тетку - и про мать. Je remercie Vs s-urs, как пишет Нат."алья" Ив."ановна", хоть право не за что.

 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной в С. Петербург у Прачечного мосту на Неве в доме Баташева.
 1097. H. А. Дурова - Пушкииу. 30 сентября 1835 г. Елабуга.
 	Не знаю, что мне делать, милостивый государь Александр Сергеевич! Еще в апреле послана была рукопись моя, в трех тетрадях, к Мамышеву, в Гатчино. Первые две он получил, но последняя пропала. Я в праве так думать, потому что шестой месяц, как Мамышев ничего не отвечает мне. При этой последней тетради был и портрет мой, писанный с меня в шестнадцатилетнем возрасте моем и, разумеется, в том виде, в каком мне надобно было быть тогда. Я пишу Мамышеву, что б он отослал к вам мои записки; но естли вы не получили еще их, прошу меня уведомить: я тотчас пришлю вам подлинник их. Примерное несчастие было бы, естли бы и он пропал. 	Адрес прошу делать на собственное мое имя: Александрову в Елабуге.
 				 Искренно почитающий вас 				 Александр Александров. 30-го сентября 1835-го года.
 1098. H. H. Пушкиной. 2 октября 1835 г. Михайловское.
 2 окт.
 	Милая моя женка, есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряже и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнет ее что на дороге, как она закусит поводья, да и несет верст десять по кочкам да оврагам - и тут уж ничем ее не проймешь, пока не устанет сама. 	Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твое, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у M-de Katherine. Надеюсь, что теперь ты устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос - а не брань, мною вовсе не заслуженую, ибо я веду себя как красная девица. Со вчерашнего дня начал я писать (чтобы не сглазить только). Погода у нас портится, кажется осень наступает не на шутку. Авось распишусь. Из сердитого письма твоего заключаю, что К."атерине" И."ванов"не лучше; ты бы так бодро не бранилась, если б она была не на шутку больна. Всетаки напиши мне обо всем, и обстоятельно. Что ты про Машу ничего не пишешь? ведь я, хоть Сашка и любимец мой, а все люблю ее затеи. Я смотрю в окошко и думаю: не худо бы, если вдруг въехала на двор карета - а в карете сидела бы Нат."алья" Ник."олаевна"! да нет, мой друг. Сиди себе в П."етер" Б."урге", а я постараюсь уж поторопиться, и приехать к тебе прежде сроку. Что Плетнев? что Карамзины, Мещерские? etc. - пиши мне обо всем. Цалую тебя и благословляю ребят. -

 Адрес: М. г. Натальи Николаевне Пушкиной в С. Петербург у Прачечного мосту на Неве в доме Баташева.
 1099. Д. И. Языков - Пушкину. 4 октября 1805 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич.
 	В бывшее 21 сентября сего года собрание Императорской Российской Академии происходил, по предложению г. президента, выбор в действительные члены: 	Статского советника Василия Матвеевича Перевозчикова и Статского же советника Василия Григорьевича Анастасовича. 	Уставом Академии положено, глава VIII, ¦ 5: "Никто не может иначе быть избран в члены Академии, как двумя третями полного числа членов, против одной трети неизбирающих". ¦ 9: "Когда назначится заседание, в котором будет происходить выбор в члены Академии, тогда все присутствующие в городе члены о том извещаются". ¦ 10: "Поелику в заседаниях Академических никогда не бывает полного числа членов, того ради при избирании поступать следующим образом: 1) По открытии заседания, наличное число членов, установленным порядком кладут шары, которые, по окончании действия, президент вынимает и записывает сколько избирательных и сколько неизбирательных. 2) На другой или третий день, непременный секретарь пишет ко всем отсутствующим, или неприсутствовавшим членам письма, извещая их о происходившем выборе, и прося, чтобы каждый из них прислал свой голос. 3) Отсутствующий или неприсутствовавший член ответствует только, что он голос свой посылает в письме своем, но прилагает оный в особой запечатанной записке. 5) Время для получения отзызов полагается три месяца, считая от первого заседания. 6) Если в течение сего времени кто из членов не пришлет голоса своего, то уже до прошествия срока, оный не приемлется; недостающие же в день избрания голоса, как от неполного числа членов, так и от неприсылки отзывов оставшиеся президент кладет сам, или раздает их присутствующий членам". 	В сказанном собрании 21сентября присутствовали только 18 действительных членов, включая в то число и г. президента, а по тому собрание на основании вышеприведенного ¦ 10 главы VIII Устава, поручило мне, как непременному секретарю Академии, известя Вас, милостивый государь о происходившем выборе, покорнейше просить о доставлении ко мне вашего голоса, избирательного или неизбирательного, для представления оного Академии. 	Исполнив сим возложенное на меня Академиею поручение, имею честь быть с совершенным почтением Вашим,
 					 Милостивый государь, 						 покорнейшим слугою 								 Д. Языков С. Петербург. 4 октября 1835. Его благородию А. С. Пушкину
 1100. H. В. Гоголь - Пушкину. 7 октября 1835 г. Петербург.
 Октября 7. 1835. Спб. 	Решаюсь писать к вам сам; просил прежде Наталью Николаевну, но до сих пор не получил известия. Пришлите, прошу вас убедительно, если вы взяли с собою, мою комедию, которой в вашем кабинете не находится и которую я принес вам для замечаний. Я сижу без денег и решительно без всяких средств, мне нужно давать ее актерам на разыграние, что обыкновенно делается, по крайней мере, за два месяца прежде. Сделайте милость, пришлите скорее и сделайте наскоро хотя сколько-нибудь главных замечаний. - Начал писать Мертвых душ. Сюжет растянулся на предлинный роман и кажется будет сильно смешон. Но теперь остановил его на третьей главе. Ищу хорошего ябедника с которым бы можно коротко сойтится. Мне хочется в этом романе показать хотя с одного [бу] боку всю Русь. 	Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или не смешной, но русской чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию. Еслиж сего не случится, то у меня пропадет даром время, и я не знаю, что делать тогда с моими обстоятельства"ми". Я, кроме моего скверного жалованья университетского 600 с"е"р"ебряных""?" рублей, никаких не имею теперь мест. Сделайте милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и клянусь будет смешнее чорта. Ради бога. Ум и желудок мой оба голодают. И пришлите Женитьбу. Обнимаю вас и целую и желаю обнять скорее лично.
 Ваш Гоголь.
 	Мои ни Арабески, ни Миргород не идут совершенно. Чорт их знает, что это значит. Книгопродавцы такой народ, которых без всякой совести можно повесить на первом дереве.
 1101. К. А. Бух - Пушкину. 9 октября 1835 г. Оренбург.
 		 Monsieur,
 	Aprиs avoir la Votre excellent ouvrage, История Пугачевского бунта, mes occupations jusqu'alors si vagues et si confuses, prirent une teinte tout-а-fait dйсisive, et mon gоыt pour l'histoire se prononза dйfinitivement; l'йроque que Vous avez choisie et que Vous avez traitйе avec une suрйrioritй si remarquable, m'intйressa si vivement, que je me suis mis а l'йtudier; et l'Archive de la Commission du contentieux des frontiиres, comme l'a nomмйе A. Humboldt, m'avanза les premiers matйriaux: je me mis а faire des extraits de tout ce que je trouvai d'intйressant dans cette archive, et aprиs 8 mois de travail assidu, sur 12 gros in-folio je finis par avoir un canevas du contenu, comprenant l'histoire de Pougatscheff depuis sa faite de Cazan jusqu'а la bataille de Tatischtschewo; cet extrait, j'ose le dire, a cela d'intйressant, qu'il offre toutes les particularitйs de cette йроque si bizarre et si sanglante! Aprиs avoir fini Pougatscheff, j'eus envie de recommencer mes travaux, et j'explorai encore 5 in-folio's, d'йсriture trиs peu lisible, contemants la fuite des Kalmouk's. 	Les Oukaz's de Pougatscheff, quantitй des rйсits (показания) nапfs, qui peignent parfaitement les moeurs du temps et du pays, la correspondance du Gouvernement russe [la] avec la Chine, me font estimer assez mes travaux pour croire, qu'ils ne seraient pas hors de tout intйrкt pour Vous et qu'en Vous les offrant, je gagnerai Votre reconnaissance et quelque peu d'estime - ce qui ferait ma gloire. Cependant des circonstances fвсheuses m'obligent d'attacher а cette offre un intйrкt рйсuniaire; iI me manque 500 Roub.: tirez-moi d'affaire si cela vous est possible, et c'est en doublant d'efforts que je tвсherai de Vous tймоigner ma reconnaissance. 	Je reste donc dans l'agrйаble attente d'une prompte rйроnse, et c'est avec le plus profond respect et la plus haute estime que je me dis а jamais 				 Monsieur, 					 Votre trиs dйvouй serviteur 							 Constantin Buch. 9 Octobre 1835. Orenbourg. 	 Mon adresse, Константину Андреевичу 			 Буху. 	 Инженер-прапорщику в Оренбурге.
 1102. П. А. Плетневу. Около (не позднее) 11 октября 1835 г. Михайловское.
 	Очень обрадовался я, получив от тебя письмо (дельное по твоему обычаю). Постараюсь отвечать по пунктам и обстоятельно: ты получил Путешествие от ценсуры; но что решил комитет на мое всеуниженное прошение? Ужели залягает меня осленок Никитенко, и забодает бык Дундук? Впрочем они от меня так легко не отделаются. Спасибо, великое спасибо Гоголю за его Коляску, в ней альманак далеко может уехать; но мое мнение: даром Коляски не брать; а установить ей цену; Гоголю нужны деньги. Ты требуешь имени для альманака: назовем его Арион или Орион; я люблю имена, не имеющие смысла; шуточкам привязаться не к чему. Лангера заставь также нарисовать виньетку без смысла. Были бы цветочки, да лиры, да чаши, да плющ, как на квартере Алекс."андра" Ив."ановича" в комедии Гоголя. Это будет очень натурально. В ноябре я бы рад явиться к Вам; тем более, что такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен. Ты дурно делаешь, что становишься нерешителен. Я всегда находил, что все тобою придуманное мне удавалось. Начнем альманак с Путешествия, присылай мне корректуру, а я перешлю тебе стихов. Кто будет наш ценсор? Радуюсь, что Сенковский промышляет именем Белкина; но нельзя ль (36) (разумеется из-за угла и тихонько, на пример в М."осковском" Набл."юдателе") объявить, что настоящий Белкин умер и не принимает на свою долю грехов своего омонима? Это бы, право, было не худо.

 Адрес: Его высокоблагородию 	м. г. Петру Александровичу Плетневу В С. Петербург у Обухова мосту в доме г-жи Сухоревой башни.
 1103. Е. Ф. Канкрину. 23 октября 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			граф Егор Францович,
 	Возвратясь из деревни, узнал я, что Ваше сиятельство изволили извещать меня о высочайшем соизволении государя на покорнейшую просьбу, Вам принесенную мною. Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубокую мою благодарность за снисходительное внимание, коим удостоили Вы меня посреди Ваших трудов, и за благосклонное ходатайство, коему обязан я успехом моего дела. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть 			 милостивый государь 			 Вашего сиятельства 				 покорнейшим слугою. 					 Александр Пушкин. 23 окт С. Петербург
 1104. А. X. Бенкендорфу. Около (не ранее) 23 октября 1835 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Обращаюсь к В."ашему" с."иятельству" с жалобой и покорнейшею просьбою. 	По случаю затруднения ценсуры [в пропуске] издания одного из моих стихотворений принужден я был во время Ваш."его" отсут."ствия" обратиться в Ценсурн."ый" комитет с просьбой о разрешении встретив."шегося" недоразумения. Но Комитет не удостоил просьбу мою ответом. Не знаю, чем мог я заслу"жить" таковое небрежение - но ни один из русск."их" писателей не притеснен более моего. 	[- Сочинения мои, одобренные государем, остановлены при их появлении] - печатаются с своевольными поправками ценсора, жалобы мои оставлены без внимания. Я не смею печатать мои сочинения - ибо не смею (37)
 1105. П. А. Осиповой. Около (не позднее) 26 октября 1835 г. Петербург.
 	Me voici, Madame, arrivй а Pйtersbourg. Imaginez-vous que le silence de ma femme provenait de ce qu'elle s'йtait mis dans la tкte d'adresser ses lettres а Опочка. Dieu sait d'ощ cela lui est venu. En tout cas je vous supplie d'y envoyer un de nos gens, pour faire dire au mаоtre de poste que je ne suis plus а la campagne et qu'il renvoуй tout ce qu'il а Pйtersbourg. 	J'ai trouvй ma pauvre миre а l'extremitй, elle йtait venue de Pavlovsk pour chercher un logement, et elle est tombйе subitement en faiblesse chez Md Княжнин, ощ elle s'йtait arrкtйе. Rauch et Spaski n'ont aucune esрйrance. Dans cette triste situation j'ai encore le chagrin de voir ma pauvre Natalie en but а la haine du monde. On dit partout qu'il est affreux qu'elle soit si йlйgante, quand son beau-риre et sa belle-миre n'ont pas de quoi manger, et que sa belleмиre se meurt chez des йtrangers. Vous savez ce qu'il en est. On ne peut pas dire а la rigueur qu'un homme qui a 1,200 paysans soit dans la misиre. C'est mon риre qui a quelque chose, et c'est moi qui n'ai rien. En tout cas Natalie n'a que faire dans tout cela; c'est moi qui devrait en rйроndre. Si ma миre s'йtait venue йtablir chez moi, Natalie, comme de raison, l'aurait rезue. Mais une maison froide, remplie de marmaille et encombrйе de monde n'est guиre convenable а une malade. Ma миre est mieux chez elle. Je l'ai trouvйе dйjа dймйnagйе; mon риre est dans un йtat bien а plaindre. Quant а moi, je fais de la bile, et je suis tout abasourdi. 	Croyez m'en, chиre Madame Ossipof, la vie toute sьsse Gewohnheit qu'elle est, a une amertume qui finit par la rendre dйgоыtante et c'est un vilain tas de boue que le monde. J'aime mieux Тригорское. Je vous salue de tout mon c-ur.

 Адрес: Ее высокородию 	м. г. Прасковьи Александровне 		 Осиповой Во Псков - оттоле в село Тригорское.
 1106. H. Иванов - Пушкину. 2 ноября 1835 г. Петербург.
 	 С. Петерб.
	1835 	 Ноября 2.
 		 Милостивейший государь 			Александр Сергеевич!
 	Простите великодушно молодому человеку, близкому к совершенной погибели и испрашивающему Вашей помощи, за беспокойство, которое он осмеливается Вам делать своею отчаянною просьбою, в надежде, что благородная душа Ваша тронется стонами несчастия и злополучия. 	Незнание света, любовь к изящному, беспокойная душа, пылкие страсти довели пишущего к Вам сии строки до последней крайности. В многолюдном городе не имея ни одного человека, могущего бы подать ему помощь, он обращается к Вам. Непонимаемый людьми, коим сама природа со дня его рождения должна бы вдохнуть к нему нежнейшую любовь и горячность, презренный ими, так рано испытавший злость людскую, коварство и клевету, неподдерживаемый ни одною рукою во время хотя краткого, но печального поприща по земле, им пройденного, не имея ни одного сердца, которое бы билось для него и своим участием облегчило ему тяжесть жизни, - он ожесточил свое сердце, омрачил ум сомнениями, юность, драгоценный перл жизни, запятнал пороками, ожесточением и преступлениями - - и пал, как ангел, отторгнутый толпою демонов от светлого неба, но унесший в мрачную бездну ада воспоминание о первобытной отчизне своей. - Он пал - и теперь, как путник, описанный в притче евангельской, лежит среди дороги мира с растерзанным от страстей сердцем, измученный, погибающий: напрасно он взывает к мимоидущим - и Левит и Судия, Раввин и воин - и все проходящие хлоднокровны, не отвечают на его болезненные вопли, скорбные стоны; иным как будто отрадно, весело утешаться страданиями собрата; прежде столь сильного жизнию, гордого, пылкого; другим - стыдно дать руку помощи несчастному, потому, что они замарают ее в грязной луже, где повержен он; третьи нарочно глубже и глубже в оную его втаптывают... Ах, кто же тот самарянин или мытарь, - который на язвы его возлиет елей утешения и растерзанное сердце исцелит слезами соболезнования. 	Несчастный образ воспитания, воспитания деспотического - развил и придал ему страсти, - коих, при другом случае, он, может быть, не узнал бы. Воспитатели, впрочем люди добрые и честные, так ревностно старались потушить в сердце его божественную искру поэзии, приближающую человека к божеству, и на беду несчастливца - утушили, но не совсем. Эта полузатушенная искра превратилась в пламень - ах! не освещающий, не согревающий душу его, но сожигающий ее. Пылкий, неопытный, он всеми силами старался, чтоб для него были
 			 Жизнь и Поэзия одно...
 	Но он гнался за призраком, за тенью предмета, не на земле находящегося. В гордости он хотел стать выше других и отдельно; как Икар, забыв свою природу, хотел вознестись к небу - и пал, пал. Перессорившись с жизнию, с людьми, с самим собою, стесненный земными нуждами, с телом, истомленным адскою болезнию, мир божий претворившею ему в ад, которая, как червь, по капле в день сосет кровь из его сердца, - - он теперь находится в ужасном состоянии человека, который стремился на высоту горы, чтоб ближе встать к светлому, ясному, безмятежному небу, и вдруг увидел под ногами пропасть и в пропасти чудовищ, готовых пожрать дерзновенного. - - Еще шаг, еще минута - и он низринется в нее, и чудовища растерзают его. - Как Прометей мифологический, хищник небесного огня, - прикован он цепями нужды к ужасной скале нищеты, а коршуны - страсти неумолимо терзают его сердце: его вопли теряются в воздухе!.. 	О ты, Собрат мой по скорбной, печальной жизни, - - внемли мне, умоляю Тебя, если только жестокосердие, неблагодарность и злость людей не оледенили Твоего сердца; внемли для жалости - - мне 20-ть лет, но я не знал, что такое радость, счастие, и жизнь моя до сей поры была не иное что, как продолжительное мучение. - Не зная лично Тебя, я разгадал Твою душу, я проник ее - Я познал Тебя - и печальные, унылые строфы Твоих поэм были друзьями, утешителями моего увядшего сердца. - Ко многим я обращался, ко многим, коих почитал достойными видеть свои слезы, - но они отвергли меня или с хладнокровием говорили мне: терпение!.... Теперь обращаюсь к Тебе, и надежда, единственный остаток от моей мгновенной юности, шепчет мне, что Ты не без сострадания услышишь голос собрата Твоего ужасно обманутого мечтами и жизнию... 	Твоя молодость - прости меня за многословие! может быть протекла среди шума пиров и звона чаш; Твое отрочество наверное подарило Тебя воспоминаниями невинности, спокойствия - я, - ах! не знал дней младенчества души и спокойствия, и половина юности моей протекла в тяжелом заключения, врознь от общества и людей, подарила меня угрюмостию и мрачными мечтами; - после я сорвался с цепей своих как тигр и, стремясь в родную дебрь, погряз в тине смрадного болота; Твое мужество украшала, может быть, любовь, хотя и безнадежная; дружба вела Тебя за руку и, прижимая к сердцу, целила Твои язвы: в любви и дружбе я вижу то фантастические призраки Пери, то нагие, отвратительные скелеты; сам Ты сказал, что поэзия Тебя нигде не оставляла, ни среди пиршеств, ни в пустыне, ни среди многолюдного города; исполнилось Твое назначение - Ты [и] пел - и жадно внимали Тебе; Ты утешал сердца. Ты проникал в них - - и я не чужд был этих мечтаний, коварных обольстителей моего сердца, друзей на минуту. - Были минуты, когда кровь моя пылала, в кои мрак отдаленных веков яснел пред моими умственными взорами, и предо мною являлись два призрака древности во всем своем гигантском величии - - минута, другая - и после вещественность снова, еще жесточее обхватывала меня, как змей, забавляющийся своею добычею: то разовьет он свои кольцы, и добыча его, вздыхая свободно, мыслит о побеге и свободе, - то снова стискивает он ее в своих губительных объятиях. 	Ты может быть, о мой Собрат! начнешь презирать меня, за нижеследующие строки, но не могу удержаться, чтоб не воскликнуть: пагубный, губительный дар фантазии - зачем достался ты мне в удел; зачем мои потребности не ограничиваются желаниями удовлетворения грубой природе! - Отрицаюсь от тебя, дар губительный!.. Без тебя я не был бы преступником своих должностей; лишенный тебя, не взирал бы я на небо главами Манфреда, стоящего на скале и готового низринуться в пропасть; не имея тебя, я не томился бы желанием Фауста - - ( о суетный, безумный изыскатель!) - - приподнять завесу, разделяющую наш вещественный мир от мира духовного; в двадцать лет не мыслил бы, с ужасом, что может бы"ть" мне приведется много, много жить на белом свете; не стенал бы на ложе своем, во время всеобщего спокойствия, как заживопогребенный в тесном гробе!.......
 		 Повсюду страсти роковые - 		 И от Судеб защиты нет!..
 	Как часто, в ожесточении сердца, я хотел убить жар сердца и души подобно мужам древности, Диогенам, Драконам, Регулам, Брутам, Катонам... Я торжествовал, мысленно почитая себя сходным с ними; находил в себе ту же твердость, то же презрение к жизни - - и нечаянно открывалась под ногами моими западня искушения, и я лежал за мгновенное спокойствие, и отдых"ал" долго, долго в объятиях порока, иногда самого гнуснейшего - - - о милосердый творче! Существо всех существ, умилосердись надо мною! Ущедри создание твое, владыко!.. 	Еслиб я жил не в этом болотном, гранитном Петербурге, где повсюду гранит: от памятников и тротуаров до сердец жителей - - я готов был бы бежать в дремучие дебри: там, днем прятался бы я от насмешливого, укорительного дневного света, а ночью, при выходе тихих звезд, жителей безмятежного эфира, подобно дикому зверю, наполнял бы поляны и рощи рыканием и стонами, проклиная самого себя, терзал бы свою грудь и рвал волосы............
 				 -----
 	Утомленный тяжестию горестных воспоминаний, подавленный ими, я не в состоянии более продолжать рассказа о печальной моей жизни, утешая себя надеждою, что не смех воспоследует за прочтением моего письма. Наверное сердце Ваше тронется и пред умственными взорами Вашими воскреснет память о собственных Ваших страданиях и печалях. - Помогите мне, если можите. - Река течет среди селений, а иногда в капля воды в состоянии возвратить жизнь путнику, погибающему среди жгучих песков пустыни. - - - - Скрепив сердце - - - я испрашиваю у Вас денежного пособия, не превышающего 550 рублей, с тем условием, что ежели Вы по благородству души Вашей дадите мне оное, - не будите отказываться принять оное обратно, когда труд и старание позволят мне возвратить Вам вышеупомянутую сумму. Также умоляю Вас доставить, ежели можите, случай поправить свое положение на службе обществу 	В сих случаях прошу адресовать в С.-Петербург, в 3-ю роту Измайловского полка • 12-й в дом г. Сурина, что против лавочьки, на имя Никанора Иванова, живущего в дворе, во флигеле вышеупомянутого дома. - 	Если ж - - письмо это, длинное письмо! - отвлекши Вас, может быть, от важного труда, оскорбляет Вас, - - то простите нижеподписавшемуся за безрассудные просьбы и утомление многоречием ради бога и человечества! 		 Милостивейший государь 			 Александр Сергеевич! 				 Покорнейший слуга Ваш 					Никанор Иванов.
 	NB. Не зная, где именно живете Вы, я адрессовал письмо это [на имя] к книгопродавцу А. Ф. Смирдину, полагая, что ему без сомнения известно место Вашего жительства, и просил его переслать к Вам. - Может быть, он будет столько добр, что отделит от дня четверть часа и не пожалеет 60 коп. для отсылки письма на почту. -
 	О, не медлите, умоляю Вас!... Будьте подобием ангела-спасителя для человека, отринутого всеми, униженного судьбою и близкого уже не к погибели тела, а к совершенной гибели души. - - По крайней мере удостойте обратившегося к Вам несчастливца несколькими строчьками: и его сердцу будет легче, сердцу, на коем со дня младенчества тяготеет свинцовая лава судьбы. - Дополните Вы сами то, что я не сказал здесь; перо не в состоянии выразить чувств души - - но еслиб могло, то клянусь, самый бесчувственнейший из людей, слушая повесть моих злоключений, по малой мере на полтора дня лишился бы аппетита. - - Ужасный жребий Жильберта или Чаттертона угрожает мне - - а знаете, хоть как не умствуй, а собственное сердце трепещет, замирает и говорит: а вечность? - Небо отвергло меня, хотя и распростирался пред ним в смирении и прахе; люди, коих я прижимал к сердцу, сжимая меня а объятиях, вонзали мне кинжал: on dit, que la folie est un mal; on a tort - c'est bien.... я бы желал помешаться или клянусь, за счастие почел бы, еслиб мог родиться грубым, беззаботным, но спокойным поселянином, или выбрать жребий дикого, воинственного сына степей и гор. - -
 1107. И. И. Лажечникову. 3 ноября 1835 г. Петербург.
 	Милостивый государь, 		Иван Иванович!
 	Во-первых, должен я просить у вас прощения за медленность и неисправность свою. Портрет Пугачева получил месяц тому назад, и возвратясь из деревни узнал я, что до сих пор экземпляр его Истории вам не доставлен. Возвращаю вам рукопись Рычкова, коей пользовался я по вашей благосклонности. 	Позвольте, милостивый государь, благодарить вас теперь за прекрасные романы, которые все мы прочли с такою жадностию и с таким наслаждением. Может быть, в художественном отношении, Ледяной Дом и выше Последнего Новика, но истина историческая в нем не соблюдена, и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно, повредит вашему созданию; но поэзия останется всегда поэзией, и многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык. За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лице мученика. Его донесение Академии трогательно чрезвычайно. Нельзя его читать без негодования на его мучителя. О Бироне можно бы также потолковать. Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем он имел великий ум и великие таланты. 	Позвольте сделать вам филологический вопрос, коего разрешение для меня важно: в каком смысле упомянули вы слово хобот в последнем вашем творении и по какому наречию? 	Препоручая себя вашей благосклонности, честь имею быть с глубочайшим почтением, 		 милостивый государь, 			 Вашим покорнейшим слугою 					 Александр Пушкин.
 3 ноября 1835 г.
 С. Петербург.
 1108. А. А. Фукс - Пушкину. 15 ноября 1835 г. Казань.
 		 Милостивый го"сударь" 			Александр "Сергеевич"
 От 15 август"а.................................................." "по"лучить письмо"......................................." которым вы ме"ня..........................................." История Пугачевс"кого бунта........................" книг не получа"ла............................................" "............................................................................" книги отпр"......................................................." бла"годарною. С ис"тинным почтением......." "быть вам ........................................................"
 		 "Милостивый государь" 		 Н"авсегда покорнейшая" 1835-го года "Александра Фукс" Ноября 15 Казань.
 1109. П. А. Клейнмихелю. 19 ноября 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Петр Андреевич,
 	Возвратясь из путешествия, нашел я предписание Вашего высокопревосходительства, коему и поспешил повиноваться. Книги и бумаги, коими пользовался я по благосклонности его сиятельства графа Чернышева, возвращены мною в Военное министерство. 	Обращаюсь к Вашему высокопревосходительству с покорнейшею просьбою: в Главном Штабе находится одна, мне еще неизвестная книга, содержащая последние письма и донесения генерала Бибикова (1774 года). Мне было бы необходимо справиться с сими документами; осмеливаюсь просить на то соизволения Вашего высокопревосходительства. 	С глубочайшим почтением честь имею быть, милостивый государь, 		 Вашего высокопревосходительства 				 покорнейшим слугою. 				 Александр Пушкин. 19 ноября 1835.
 1110. И. И. Лажечников - Пушкину. 22 ноября 1835 г. Тверь.
 		 Милостивый государь, 			Александр Сергеевич!
 	Считаю за честь поднять перчатку, брошенную таким славным, как Вы, литературным подвижником. 	В письме своем от 3-го ноября Вы упрекаете меня в несоблюдении исторической верности и говорите, что со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, это повредит моему Л."едяному" Дому. Дело Волынского?... В нынешнее время скептицизма и строгих исторических исследований примут ли это дело безусловно, как акт, на который можно положиться историку потому только, что он лежал в Государственном архиве? Рассудок спросит сначала, кто были его составители. Поверят ли обвинениям и подписям лиц, из коих большая часть были враги осужденного и все клевреты временщика, люди, купленные надеждою почестей и других выгод, страхом Сибири и казни, люди слабые, эавистники и ненавистники? Все были адвокаты ужасной власти: кто был адвокатом со стороны Волынского?.. Один Ушаков имел только смелость плакать, подписывая смертный приговор тому, которого в душе почитал невинным. На это есть также своего рода акты. Приказано было обвинить Волынского во что б ни стало (а приказывал тот, кого боялась сама императрица), и на бедного взвалили всякую чепуху, лишь бы поболее обвинительных пунктов было - между прочим такие преступления, за которые и в наше время не взыскали бы строго с людей сильных и знатных: на пример, что он был будто строг с своими людьми и поколотил Тредьяковского, которого только плохенький не бил. Где я тут логический вывод справедливости акта, на который вы указываете? Скорей поверю я Манштейну, который, как немец, взял бы сторону немца Бирона. Еще скорей поверю совести Анны Иоанновны, видевшей, после казни Волынского, за царскою трапезою на блюдах голову кабинет-министра. Зачем бы ей тревожиться, если б она убеждена была в вине его?.. Живые предания рассказали нам это лучше и вернее пристрастных актов, составленных по приказанию его врага. Прочтите ныне статью из Энцик."лопедического" Словаря об Анне И."оанновне". С чего-нибудь да взяли эти господа написать эту статейку, как она есть! 	Пункт второй: Тредьяковский. Низких людей, подлецов, шутов, считаю обязанностью клеймить, где бы они ни попались мне. Что он был низок и подл, то доказывают приемы, деланные ему при дворе. Иван Василь"е"в."ич" Ступишин, один из 14 возводителей Екатерины II на престол, умерший в 1820 году, будучи 90 лет, рассказывал (а словам его можно верить!), что "когда Тредьяковский с своими одами являлся во дворец, то он всегда по приказанию Бирона, из самых сеней, чрез все комнаты дворцовые, полз на коленах, держа обеими руками свои стихи на голове, и таким образом доползая до Бирона и императрицы, делал им земные поклоны. Бирон всегда дурачил его и надседался со смеху". Делали ли это с рыбаком Ломоносовым? С пьяницей Костровым? А Тредьяковский был член Академии-деСиянс!.. Когда его при дворе почитали шутом и дураком, так не беда была вельможе тогдашнего времени поколотить его за то, что он не хотел писать дурацких стихов на дурацкую свадьбу. И стоило ли за это снести голову с кабинет-министра - с государственного человека, который, быв губернатором в Астрахани, оживил весь край (прочтите дела тамошней Канцелярии); который, по назначению Петра Великого, ездил послом в Персию и исполнил свои обязанности, как желал царственный гений; который в Немирове вел с турками переговоры, полезные для России, - своим ободрением побудил Татищева писать Русскую историю (прочтите вступление к ней) и, наконец, чего в числе великих заслуг его отечеству забыть не должно, вступил в борьбу с могучим временщиком, которого жестокости превзошел только в нашей истории Иоанн IV (если взять в сравнение время). Этих заслуг не отнимет никакой акт, нам еще неизвестный. - Анекдоты о Тредьяковском, помещенные в моем романе, все рассказаны мне людьми почтенными, достойными вероятия. Я почел также за грех утаить предание о том, как он имел подлость и жестокость наступить на мертвую голову Волынского. Какие подвиги школьника Тредьяковского велят замолчать этому животрепещущему преданию?.. Не те ли, что он перевел в подлую прозу и ст ихи Ролленя, Фенелона и Абульгази? Как оценены его переводы и стишки собственной работы современниками, умевшими уже сочувствовать красноречивому витийству Феофана, сатире Кантемира и лиризму Ломоносова? Осел, (38) который не по силам вез куль лучшей крупичатой муки и свалил его помойную яму, все-таки будет ослом. Может статься, и поколотят его: бедный мученик осел!... 	В моем романе я заставил Тредьяковского говорить и действовать, как педанта подлеца: в этом случае я не погрешил ни как историк, ни как художник, не смотря на осуждения г. Сеньковского, который по своей системе хождения вверх ногами, хочет, вопреки здравому рассудку, заставить педанта говорить, как порядочного человека. Тогда бы мне надобно было сказать в выносках: "уверяю вас, гг. и госпожи, что это говорит не порядочный человек, а педант: в доказательство зри вступление к Телемахиде, зри Путешествие на остров любви и проч. и проч." В разговорах-де он не таков был, утверждает г. Сеньковский. Да кто я слышал его разговоры? Ба, ба, ба! А донесение Академии!.. Раз удалось ему написать простенько, не надуваясь, и все огромные памятники его педантизма должны уступить этому единственному клочку бумаги, по человечески написанному. Странно и больно! За подлого писачку, признанного таким уже целый век, игравшего роль шута при временщике, за писачку, которого заслуги литературные надобно отыскивать в кучах сору, готовы поднять меня на копья и закидать грязыо память одного из умнейших сподвижников Петра Великого и патриота, нашу гордость народную. Что за мания ныне делать черное белым и наоборот?.. 	Кстати пункт третий: сам Бирон. О! Никакое перо, даже творца Онегина в Бориса Годунова, не в состоянии снять с него позорное клеймо, которое История и ненависть народная, передаваемая от поколения поколению, на нем выжгли. Он имел несчастие быть немцем, говорите вы. Да разве Миних не был немец? Однакож войско его любило. Разве Анна Леопольдовна не была немка? Не оставила ж она по себе худой памяти в народе. Разве воспитанница пастора Глика, шведка, и потом ее соимянница, принцесса Цербстская, не заставила русских забыть свое немецкое происхождение? Не сумел же этого сделать правитель. Если можно простить злодеяния за ум и таланты, я готов бы извинить за них злодейства Ришелье. Но какой ум и какие таланты правителя народного имел Бирон? То и другое должно доказываться делами. Что ж славного и полезного для России сделал временщик? Разве то, что десятками тысяч русских населил дремучие леса Литвы? (В походах наших видели мы живые акты этого народного переселения.) Разве то, что он подвинул назад границы наши с Китаем, до него зарубленные по Амур? Что отдал персам завоевания Петра?.. Быть может, какой-нибудь лихой наездник-историк велит нам снять шапку пред его памятью за то, что он, ничтожный выходец, умел согнуть Петрову Россию в бараний рог и душил нас, как овец? Или, может статься, велят нам увидеть его ум и великие таланты в мастерской его езде верхом на разные манеры или в том, что он имел дерзость сесть не в свои сани?.. Других памятников своего искусства править он нам не оставил. По крайней мере, мы доселе не подозревали в нем ни великого ума, ни великих дарований: разве не откроет ли нам их какой-нибудь архивный акт, отысканный вместе с обвинительным актом Волынского! Нет, не поверю я этому: историческое лице Бирона останется навсегда в том виде, в каком сохранилось оно для нас. Может быть, искусная рука подмоет его немного, но никогда не счистит запекшейся на нем крови Волынского, Еропкина, Хрущова, графа Мусина-Пушкина и других и не задушит вопиющего против него голоса нескольких тысяч безвестных мучеников.* 	Не соглашусь также с Вами и в том, чтобы ужасы Бироновского тиранского управления были в духе того времени и в нраве народа. Приняв это положение, надобно будет все злодеяния правителей отнести к потребностям народным и времени. Признаю кнут справедливым и необходимым для нашего, русского народа за преступления его; но не понимаю, почему бы он требовал за неплатеж недоимок окачивания на морозе холодною водой и впускания под ногти гвоздей. Впрочем народ наш до Бирона и после Бирона был все тот же; думаю, что он не изменился и ныне, или очень мало изменился к лучшему. Долго еще будет ходить за современную практическую истину пословица: гром не грянет, русский не перекрестится. Решительно скажу что чувства нравственного (и даже религиозного), как у немецкого крестьянина нашего времени, и теперь не существует в вашем народе и до тех пор не будет, пока не подумают о Воспитании его те, которые должны об этом думать.** (Но об этом когда-нибудь после, и печатно, если удастся!..) И за что ж дух этого русского народа требовал ужасных Бироновских пыток? Бунтовал ли он против своей царицы или поставленных от нее властей? Нарушал ли он общественное спокойствие? - Ничего этого не было. Денег, золота требовал Бирон у этого бедного, тогда голодного народа, требовал у него брилиантов для своей жены, роскошной жизни для себя - и народ, не в состоянии дать ни того, ни другого, должен был выдерживать всякого рода муки, как народы Колумбии, когда они отдали мучителям все свое золото и не могли ничего более дать. Почему дух времени и нравы народа не требовали Бироновских казней при Екатерине I, Петре II, Анне Леопол"ьдовне", Елизавете, Екат."ерине" II и ее преемниках? Народ, как мы сказали, все тот же. 	Теперь объясню Вам, почему я употребил слово хобот в Л."едяном" Д."оме" и, кажется, еще в Послед."нем" Новике. Всякой лихой сказочник, вместо того, чтобы сказать: таким-то образом, таким-то путем, пощеголяет выражением; такимто хоботом. Я слышал это бывало от моего старого дядьки, слыхал потом не раз в народе Московском, следственно по наречию Великороссийскому. 	Извините наконец, что на Ваше письмо отвечал целою скучною тетрадью; я хотел защитить себя от несправедливых упреков и, между тем, защитить память русского патриота. Я молчал бы, "ес"ли (39) бы писал мне г. Сеньковский: уважаю в нем ориенталиста, ученого; но ставлю ни во что критики того, кто видит превосходного творца и художника в превосходительном строителе Постоялого двора. В этом случае и подобных или он обманут своею головой, или обманывает других из видов. Учиться же у него буду изящности слога тогда, когда он в своем разговорном языке, вместе с сею и оною, изгонит слово: долженствовало и много подобных, которыми он, вероятно, совершает тризну по г-не Профессоре элоквенции времен Бироновских. Но ваши упреки задели меня за живое. Ответом моим хотел я доказать, что историческую верность главных лиц моего романа старался я сохранить, сколько позволяло мне поэтическое создание, ибо в историческом романе истина всегда должна уступить поэзии, если та мешает этой. Это аксиома. Вините также славу Вашу за эту длинную тетрадь. Ваши похвалы так вскружили мне голову, что я в восхищении от них заб"ыл" время и записался. 	Искренностью моего письма хотел "я" (39) также доказать то глубокое уважение, которое всегда питал к Вам и с которым имею честь быть, 			 милостивый государь, 				 Вашим покорнейшим слугою 						 Иван Лажечников. 	Тверь. 	22 ноября 1835.
 * Это не возгласы одви, а извлечения из актов. ** Говорю это единственно из любви к моему отечеству и преданности моим царям.
 1111. А. Я. Вильсон - Пушкину. 18 декабря 1835 г. Александрово.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич.
 	Вместе с сим получить изволите Записки капитана Брюса, в которых найдете много любопытства достойного; но как они составлены с памяти, хотя самовидцем описанных сочинителем обстоятельств, может быть в числах и подробностях при поверке с другими документами окажутся погрешности. - Впрочем, кажется, что Брюс был человек добросовестный и с намерением не искажал происшествии. 	Записки Доктора Куна при сем же получить изволите. 	Он жил в России с 1736 по 1750 год и по своим понятиям описывает все, что видел и что с ним приключилось. У него много пошлого и довольно сплетен, но служба его при князе Голицыне, поездка с посольством в Персию, анекдоты об ученом, умном, но бессовестном Татищеве, заслуживают некоторого замечания, кроме много других подробностей, относящихся до времени, о котором мало писали. 	О флоте во время Петра Великого на иностранных языках мало найдется: но я спрошу знакомых, и буде у себя что-нибудь найду, за особое удовольствие сочту вам сообщить. 	Адмиралтейский архив богат собственноручными повелениями великого Петра. Инженер-полковник Дириард, умерший в 1820 году, все списал, что до построения Петербурга и Кронштата относилось. Думаю, что бумаги достались брату Дириарда, служившему при Главном Штабе полковником, который после был действительным статским советником - не знаю, жив ли он теперь, или уже скончался. Копии могли бы вас избавить труда рыться в архивных бумагах; а по крайней мере, облегчили бы отыскание подлинников. 	Поручая себя благорасположению вашему, с совершенною преданностью честь имею быть 				 вашего высокородия 					 покорнейший слуга. 							 А. Вильсон.
 Александрово 	18 декабря 	1835.
 Его высокор."одию" А. С. Пушкину.
 1112. П. А. Осиповой. 26 декабря 1835 г. Петербург.
 	Enfin, madame, j'ai eu la consolation de recevoir votre lettre du 27 Nov"embre". Elle a йtй prиs de 4 semaines en chemin. Nous ne savions que penser de votre silence. Je ne sais pourquoi je vous suppose а Pskov et c'est lа que je vous adresse cette lettre. La santй de ma миre est aмйliorйе, mais ce n'est pas encore une convalescence. Elle trаоne, cependant la maladie s'est calмйе. Mon риre est bien а plaindre. Ma femme vous remercie de votre souvenir et se recommande а votre amitiй. Ребятишки также. Je vous souhaite santй et bonne fкte, et je ne vous dis rien de mon inaltйrable dйvouement. 	L'Empereur vient d'accorder la grвсе de la plupart des conspirateurs de 1825, entre autres а mon pauvre Кюхельбекер. По указу должен он быть поселен в южной части Сибири. C'est un beau pays, mais je le voudrais savoir plus prиs de nous; et peut-кtre lui permettra-t-on de se retirer sur les terres de M-me Glinka, sa s-ur. Le gouvernement a toujours eu pour lui de la douceur et de l'indulgence. 	Quand je songe que 10 ans sont йсоulйs depuis ces malheureux troubles, il me parait que j'ai fait un rкve. Que d'йvйnements, que de changements en tout, а commencer par mes propres idйеs - ma situation, etc., etc. En vйritй, il n'y a que mon amitiй pour vous et votre familie que je retrouve en mon вме toujours la мкме, toujours pleine et entiиre. 							 26 Dec. Votre lettre de change est prкtte et je vous l'enverrai la prochaine fois.

 Адрес: Ее высокородию 	 милостивой государыне Прасковье Александровне Осиповой
 1113. Неизвестному. 1833-1835 гг. Петербург (?).
 (Черновое)
 		 Милостивый государь 			Вл"адимир" "?"
 1114. Неизвестный - Пушкину. 1 июля - 31 декабря 1835 г. Петербург.
 	Envoyez moi je vous prie les 3 derniers volumes de Mem"oires" de Lord Byron dont j'aurai grand soin. Voilа un essai de mon hellinisme - je crois qu'il y a ma faute et qu'Il faudrait йсrire фьн рпйзфзн ton poihthn au lieu du Datif. Milles bonjour

 Адрес: Его высокоблагородию Александру Сергеевичу 	 Пушкину.
 1115. Неизвестному лицу. Около (не позднее) 31 декабря 1835 г.(?) Петербург.
 	[Si tout est fini faites-moi un signe quelconque]
 1116. A. X. Бенкендорфу. 31 декабря 1835 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			граф Александр Христофорович,
 	Имею счастие повергнуть на рассмотрение его величества записки Бригадира Моро де Бразе о походе 1711 года, с моими примечаниями и предисловием. Эти записки любопытны и дельны. Они важный исторический документ, и едва ли не единственный (опричь Журнала самого Петра Великого.) 	Осмеливаюсь беспокоить Ваше сиятельство покорнейшею просьбою. Я желал бы в следующем 1836 году издать 4 тома статей чисто литературных (как то повестей, стихотворений etc. ), исторических, ученых, также критических разборов русской и иностранной словесности; на подобие английских трехмесячных Reviews. Отказавшись от участия во всех наших журналах, я лишился и своих доходов. Издание таковой Review (40) доставило (41) бы мне вновь независимость, а вместе и способ продолжать труды мною начатые. Это было бы для меня новым благодеянием государя. 	Препоручая себя всегдашней вашей благосклонности, честь имею быть с глубочайшим почтением и совершенной преданностию 		 милостивый государь 			 Вашего сиятельства 				 покорнейший слуга 				 Александр Пушкин. 31 дек.
	1835 С. П. Б.
 1117. И. И. Пеньковский - Пушкнну. 31 декабря 1835 г. Болдино. 31-го декабря 1835 году Село Болдино 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Собранный оброк декабрский в сельце Кистеневе части Вашей по распоряжению Вашему, сего месяца 22-го числа переслал в Варшаву к Николаю Ивановичу г-ну Павлищеву асыгнац."иями" 900 рублей - От 3-го числа сего же м"еся"ца предписывал мне Сергей Львович, дабы поста"вил" (42) на вид Николаю Ивановичу Ва"ш" (42) долг Московскому опекунскому "Со"вету, (42) о чем я и не замолчал в пи"с"ьме (42) к Николаю Ивановичу предл"ожив" (42) дабы из мартовского оброку "уплатить" (42) следующий процент за 1835 год "Москов"скому (42) Опекунскому Совету ".....", что ожидаю его решения - Полагаю, что лучше будет еже"годно" (42) плотить процент, удерживать ж"е" (42) оный для Вас очень не выгодно е"ди"новременно плотить за три года - снабдите меня, Александр Сергеев"ич", (42) адресом, куда к Вам письмы "адре"совать (42) - В селе Болдине и Кистеневе все благополучно, о чем доношу "д"ля (42) ведома Вашего с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью 	Ваш 	 милостивый государь 		 всепокорнейший 					 слуга 							И. Пеньковский

 Примечания (1) В подлиннике serait (2) с которым переделано из который (3) переделано из в (4) так в подлиннике, вместо: Баташева (5) прорвано (6) сперва было начато: или треть"ем", затем или переделано в ведь (7) в подлиннике: чтению (8) пределано из но (9) переделано из не дается (10) лживых вписано (11) желали бы написано поверх нрзб. слова (12) переделано из ободряю (13) чистого вписано (14) наши вписано (15) (т. е. доходы) вписано (16) самое письмо утрачено, сохранился лишь конверт с адресом (17) фраза не окончена (18) в подлиннике описка: une (19) переделано из au (20) переделано из 12,000 (21) переделано из 15,000 (22) переделано из 500 (23) переделано из 15,300 (24) переделано из 15,000 (25) переделано из 2000 (26) 6,600 заключено в рамку
 (27) в подлиннике: червонцев (28) переделано из: тестем (29) воду переделано из лишь "?" во"ду" "?" (30) переделано из Азии (31) переделано из начатого пр"авленный" "?" (32) оторван угол листа (33) цифра 10,000 заключена в скобки; десяти тысяч рублей вписано, также в скобках (34) в подлиннике описка: однофолицей (35) третьего дня вписано (36) ль вписано (37) Вторая половина листа оторвана. (38) в подлннике: Осла (39) прорвано (40) переделано из Reviews (41) переделано из доставила (42) Прорвано
 ПЕРЕПИСКА 1836
 1118. H. А. Дурова - Пушкину. 6 января 1836 г. Елабуга.
 Милостивый государь! Александр Сергеевич!
 	Мамышев давно уже писал мне, что отослал рукопись мою к вам, итак позвольте мне узнать ваше мнение об ней и то, угодно ли вам взять ее? В случае естли она вам ненадобна, прошу вас покорно переслать ее ко мне обратно. 					Преданный слуга ваш 					Александр Александров. 6-го генваря 	 1836-го года. 	Елабуга.
 1119. П. А. Осипова - Пушкину. 18 января 1836 г. Тригорское.
 	Le 18 de Janvier 1836.
 	Merci, mon cher ami, pour la lettre que j'ai rезue un de ces jours - mais je n'ai pas pu vous rйроndre, car depuis le 28 de Dйсемbre j'ai йtй alitй sans pouvoir bouger ni pied ni patte. Comme je continue а ne pas avaler des drogues, ma convalescence n'a commenсй que depuis 3 jours et je m'empresse de vous dire que votre lettre du 26 dйс. m'a fait йрrouver le sentiment d'une douce joie - en m'apprenant la bonne nouvelle de 1'aмйlioration que doit йрrouver l'йtat des malheureux exilйs - mais est-ce vrai - n'est ce pas seulement а Pйterebourg que l'on y croira. - Je suis devenu мйfiante - on voit tant de chose contradictoire dans ce qui se passe sous nos yeux, en notre entendement - que l'on ne sait plus que penser. Pourquoi voulez-vous toujours vous faire des inquiйtudes sur le sujet de Nad."ejda" Ossip."ovna" - Olga a йсrit il y a quelques temps d'ici que sa santй revient, qu'elle dort bien, mange bien - que voulez-vous de plus а notre вge. - Ce n'est que fort naturel qu'elle ne peut se remettre tout aussi vite que cela fus possible dix ans plutфt. - Annette au мкме temps que moi eut une fiиvre dont elle n'est pas trop bien rйtablie, et pourtant elle veut aller vers vous а Pйtersbourg - en ce moment elle est а Goloubowo. - Moi je me garderai bien de quitter ma solitude ощ aprиs tout je suis mieux que je ne pourrais кtre nulle part - si surtout le ressouvenir de ceux que j'aime de [tant] temps en temps vient m'y chercher. La tinte de мйlancolie qui rиgne dans votre lettre a passй dans mon coeur, et chaque fois que je la relis cette sensation se renouvelle, et pourtant Dieu sait combien je dйsire que vous soyez heureux et content. - Il y a quelq'un qui m'йсrit de Pйtersbourg que Наталья Николаевна continue d'кtre la pins belle entre les belles! - а tous les bals. Je lui en fais mon compliment en dйsirant pouvoir dire encore d'elle qu'elle est la plus heureuse entre les heureuses. Bonsoir, mon bien aiмй Александр Сергеевич, ma tendre amitiй pour vous est bien aussi a l'йрreuve du temps. P. 0.

 Адрес: Его высокобла"го"родию" (1) 	М."илостивому" г."осударю" Александру Серьгеичу 		 Пушкину 	В С.-Петербурге, близ Прачешного мосту в доме Баташева.
 1120. H. А. Дуровой. 19 января 1836 г. Петербург.
 	 Милостивый государь 		 Александр Андреевич
 	По последнему письму Вашему от 6-го янв."аря" чрезвычайно меня встревожило. Рукописи вашей я не получил, и вот какую подозреваю на то причину. Уехав в деревню на 3 месяца, я пробыл в ней только 3 недели, и принужден был на скоро воротиться в П."етер"Б."ург". Вероятно Ваша рукопись послана в Псков. Сделайте милость, не гневайтесь на меня. Сей час еду хлопотать; задержки постараюсь вознаградить. 	Я было совсем отчаявался получить Записки, столь нетерпеливо мною ожидаемые. Слава богу, что теперь попал на след. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть 	 Вашим усерднейшим и покорнейшим слугою 								 А. Пушкин. 19 янв. 1836.
 		Адрес: Его высокоблагородию м. г. Александру Андреевичу Александрову 		 в Елабуге etc.
 1121. М. А. Дондуков-Корсаков - Пушкину. 19 января 1836 г., Петербург
 	 Милостивый государь 		 Александр Сергеевич!
 	Во исполнение сообщенного мне высочайшего разрешения на издание предполагаемого Вами журнала, еще до получения Вашего письма, я назначил цензором оного господина Крылова, к коему уже можете Вы, милостивый государь, отсылать ныне все статьи, долженствующие быть напечатанными в предполагаемом Вами издании. 	Уведомляя о сем Вас, милостивый государь, я не могу скрыть моего сожаления о неудовольствиях, причиненных Вам Санктпетербургским Цензурным Комитетом, неудовольствиях, мне еще и доселе неизвестных, и которые конечно я отклонил бы и по праву и по обязанности моей, как председатель того Комитета, если бы Вы почтили меня уведомлением о них в свое время. 	Для избежания же на будущее время могущих произойти недоразумений, покорнейше прошу Вас, милостивый государь, со всеми требованиями Вашими относительно Цензурного Комитета обращаться прямо ко мне; уверяю при том Вас что я за особенное удовольствие почту отклонить все препятствия к исполнению таковых требований, если они будут сообразны с правилами, для Цензурных Комитетов изданными. 	С отличным почтением и совершенною преданностию имею честь быть Ваш 			 Милостивый государь, 				 покорнейший слуга 			 Князь Михаил Дондуков-Корсаков. 	19 генваря 	1836 года.
 1122. П. В. Нащокину. 10-е числа января 1836 г. Петербург.
 Мой любезный Павел Воинович,
 	Я не писал к тебе потому что в ссоре с Московскою почтою. Услышал я, что ты собирался ко мне в деревню. Радуюсь что не собрался, потому что там меня бы ты не застал. Болезнь матери моей заставила меня воротиться в город. О тебе были разные слухи, касательно твоего выигрыша; но что истинно меня утешило, так это то, что все в голос оправдывали тебя, и тебя одного. Думаю побывать в Москве, коли не околею на дороге. Есть ли у тебя угол для меня? То-то бы наболтались! а здесь не с кем. Денежные мои обстоятельства плохи - я принужден был приняться за журнал. Не ведаю, как еще пойдет. Смирдин уже предлагает мне 15,000, чтоб я от своего предприятия отступился, и стал бы снова сотрудником его Библиотики. Но хотя это было бы и выгодно, но не могу на то согласиться. Сенковский такая бестия, а Смирдин такая дура - что с ними связываться невозможно. Желал бы я взглянуть на твою семейственную жизнь, и ею порадоваться. Ведь и я тут участвовал, и я имел влияние на решительный переворот твоей жизни. Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и [смерти] старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились. - Каковы твои дела? Что Кнерцер и твой жиденок-лекарь, которого (2) Наталья Николаевна так не любит? А у ней пречуткое сердце. Смотри, распутайся с ними: это необходимо. Но обо всем этом после поговорим. До свидания, мой друг.

 Адрес: П. В. Нащокину etc.
 1123. П. В. Нащокин - Пушкину. 10-е числа января 1836 г. Москва.
 	Любезный друг Александр Сергеивич - долго я к тебе не писал - давно и от тебя ничего не получал; впрочем мне бы хотелось тебя видеть - и поговорить с тобою, чем переписываться. Авось удасся мне весною к тебе побывать. Я уже и был на готове ехать прошедшим первым путем, но Брянчанинову вздумалось взять с меня расписку о не выезде из городу, после этого не только ехать, но и говорить нечего. - Теперь пишу тебе в следствие обеда, который был у Окулова, в честь знаменитого Брюлова. Он отправляется в Петербург по имянному повелению. Уже давно, т. е. так давно, что даже не помню, не встречал я такого ловкого, образованного и умного человека; о таланте говорить мне тоже нечего: известен он - всему Миру и Риму. Тебя, т. в. твое творение он понимает и удивляется равнодушию русских относительно к тебе. - Очень желает с тобою познакомится и просил у меня к тебе рекомендательного письма. Каково тебе покажется? Знать его хорошо у нас приняли, что он боялся к тебе быть, не упредив тебя. Извинить его можно - он заметил вообще здесь большое чинопочитание, сам же он чину мелкого, даже не коллеж."ский" асс."ессор." Что он Гений, вам это не почем - в Москве гений недиковинька; не знаю как у Вас - их у нас столько, сколько в Питере, весною, разносчиков с мясинскими апелсинами. - Приехал он в Москву за два или за три часа до начала спектакля. - Кресел он не достал, пошел в стулья, где встретил своего старого товарища, узнал его скоро по калмыцкому [его] лицу - это был Каракалпаков, смотритель ламп и тому подобному Москов."ского" театра. - Калмык же, не имея с своей стороны такого сильного авантажа, не узнал до тех пор, пока Брюлов не назвался: Каракал."паков" рад, очень рад, как сам артист, что может объявить своему начальнику, артисту и литератору-автору, - все служащие при здешнем театре в каких бы должностях не были имеют звания артистов. - Любопытную новость бежит и докладывает Загоскину - что Брюлов здесь, - и сидит в стульях. - При сем известии, еще директор не опомнился, как все окружающие его, в том числе и мой Окулов, артист тоже, - друг и наперстник Загоскина, пожелали видеть Брюлова, и это слава богу, - и по ложили по звать Брюлова за кулисы. Крклп. привел его, и вот как его приветствовал (3) Загоскин: Ну, брат, что за картина, уж подлинно картина, какие краски, что за лица, и все это проговорено было с [достойными] приличными жестами, от которых я думаю и теперь еще у Бр."юлова" плеча болят. - По тормошив его на порядках - посадили в ложу - продержали весь спектакль, - и тем 1-й день кончился. - Кркл. как первая ступенька, на которую вступил Бр."юлов" в собрание Москов. артистов и литераторов - имел первенство: угощали его в Разсписном трактире. На 3-й день обедал он у Тропинина. Вот он и у Окулова, я не был приглашен, а был. Приглашены же были Загоскин, Верстовский, генер."ал" Жеребцов и п"рочие" другие, не заслуживающие большого внимания. Во время обеда ему не давали говорить - пошло хвастать. Хозяин и его (4) гости закидали его новейшими фразами, как то, что все музы сестры, что живописец поймет поэта и проч. [в таком роде]. Когда устал играть в карты - я подсел к Бр."юлову" - и слушал его - о Италии, которую он боготворит. - Дошла речь о его занятиях - и о тебе. После обедал он у М. Ф. Орлова, где был весь Москов."ский" Наблюдатель. Теперь - говорят - артисты хотят дать ему обед по подписки, хочется и мне в число артистов попасть, думаю, что буду - не так, как артист, но как шурин артиста, все равно, лишь бы быть! Человек весьма привлекательный, и если ты его увидишь - и поговоришь с ним, я уверен, что мое желание побывать еще раз с ним - тебе будет в полне понятно. - Статья о Брюлове - к концу, и вот чем заключаю. Прошу тебя покорно, так как ты очень рассеян, ие забыть - спр."осить" его адрес у того, кто принесет [мое] тебе мое письмо; ибо оно очень длинно,- и я бы не хотел, чтобы ты его читал при нем, это неловко, если он сам пачи чаяния привезет его. Потом - кому Рим удивлялся, кого в Милане и в Неаполе с триумфом народ на руках носил, кому Эвропа руко плескала - того прошу принять с моим рекомендательным письмом благосклонно,
 					 Весь т"вой" П. Нащокин.
 	Коли увидишь Соболевского, скажи ему, что ругательные его письмы очень милы. - Скажи ему, что я был в таких обстоятельствах, что если бы у меня и были деньги, то я бы может бы ему их не отдал - но у меня их и не было, и теперь такие слухи носются здесь по Москве, что уф (5) [для меня] как не хороши. - Еще скажи ему, что я был болен, горячкою. - Дела его делать с купчихой я не мог - ибо у меня дела были у самого не приятные, что денги же его я отдам - на днях - Алек."сандру" Ник."олаевичу" Соймонову, который у меня был сам и видел [что и принять его] лично, что у меня были другие хлопоты, а наконец скажи ему, что не смотря на то что он меня кастил - от чистого сердца, - но что я неблагодарным быть не умею и что я во всей силе чувствую его одолжение. - Хотя ему это покажется неудовлетворительно, как коммерческому человеку, - но авось когданибудь [будет] сделается банкрут, тогда мы ему на деле постараемся доказать нашу не коммерческую, а человеческую благодарность (6) .
 1124. П. А. Вяземский - Пушкину. 22 января 1836 г. Петербург.
 	 Приезжай сегодня к нам, будет 	 Наш боец чернокудрявый 		с белым локоном во лбу.
 	Середа.
 Адрес: А. С. Пушкину.
 1125. M. Т. Лебедев - Пушкину. 27 января 1836 г. Опочка.
 Милостивейший государь! Александр Сергеевич!
 	Дерзновение мое принимаю убедительнейше просить особу вашу, о милостивом в снисходительном удостоянии принятием в уважение, повергаемые правосудию вашему нижепомещенные обстоятельства. 	Быть может, не без известно и особе вашей, что по зделанному мне от покойной бабушки Марьи Алексеевны, и богохранимой здравствующей матушки вашей Надежды Осиповны доверию, занимался я с 1807-го по 1814-й год делами по Опочецкому имению вашему согласно заключенному контракту, с положением мне жалованья по 50 руб. в месяц; потом руководствуясь сим уполномочием, все меры употреблены были с моей стороны к оправданию возложенной на меня порученности; наконец в течении семи лет, имение сие от всех возникнувших тогда к нему неправильных притязаний и исков избавлено, и получено во владение доверительниц под мою росписку; а противники, как полагаю я, что и вы изволили быть может наслышанными, в последствии времен уже умершие, г. Толстая, и подпоручик Тимофеев, остались во всех неблагонамеренных предприятиях их навсегда испроверженными; а с тем вместе и всякая собственность ваша по неправильным сих особ исканиям - подвергнувшаяся тогда арестному заведованию, освобождена; и возвращена своевременно в руки законных владетельниц. 	В продолжении дел сих, встречал я не токмо трудности в защищениях прав, к ограждению мне вверенного, но еще несколько кратно сам личьно подвергался опасностям быть судимым по возобновляемым клеветам и ябедам г. Тимофеева со стороны г. Толстой о фальшивых документах, кои я обнаружил; но все ухищрения сии с помощию единого токмо бога, были отражены, и я избегнул от угрожавших последствий. - 	Покойная бабушка ваша в жизнь свою, ценя и уважая труды мои, а не менее того и потерпенные во все то время беспокойствия с неожидаемым излишеством, как и самое очищение от всех неблагоприятных случаев имения, вознаграждала меня по условию следующим жалованьем без остановочно; но за остальный 1813-й год 600 рублями, и за генварь 1814 года 50-ю руб. по неимению ею тогда у себя при расчете наличных денег, я остался не удовлетворен; в каковой сумме от бабушки вашей выдано мне собственноручная ее тогож 1814 года февраля 28 дня расписка, для получения моего тех 650 рублей из Михайловского; но токмо оных по отсудствии Марьи Алексеевны, я ни от кого не получил; после же смерти ее, в бытность батюшки вашего Сергея Львовича в том же имении, я личьно представ пред ним, просил о моем удовлетворении, но в том мне отказано было с отзывом: что батюшка ваш долгов за Марью Алексеевну платить не обязан. - 	И так с крайним прискорбием, и неудовлетворительною в руках моих оставшеюся распискою, я должен был предать себя молчанию, опасаясь малейшим образом нарушить спокойствие особ, прежде столь много - и бессомненно мне доверявших, требованиями моими где-либо о моем удовлетворении, выжидая единого благотворительного время и случая, представить все то на уважение особы вашей тогда, когда с.Михайловское откроет мне свободный путь во время пребывания в нем Вашего; но отвлекаемые меня по крайней нужде моей обстоятельства, недозволили мне иметь счастия предстать к особе Вашей, хотя изволили неоднократно посещать его в недавнем пред сим времени. - 	В таковой всегдашней лестной надежде моей пребывая до сего настоящего времени, и не имея счастия повергнуть себя милостивому покрову Вашему моею личьностию, ныне дерзновенную смелость принял, с изъяснением описанных обстоятельств, и представя у сего своеручьную покойной бабушки вашей росписку орегиналом в единственную и непосредственную вашу зависимость, убедительнейше просить о снисходительном принятии во уважение мои заслуги, труды, и беспокойствия в семь лет мною претерпенные, и о неоставлении за все то милостивою вашею, в память рукописи в бозе опочивающей бабушки вашей, наследственною за нее и общее имение наградою меня, хотя неполным уже количеством, но во человеколюбию и благоусмотрению вашему, сколько предназначено будет в мое удовлетворение, с преданием прилагаемой росписки всегдашнему забвению. - Я не осмелился бы решиться утруждать особу вашу, естли бы не был обременен ныне значительным семейством, которое по моему неимуществу, и неимению никакой должности и занятий, во время поздней 60-ти летней моей доспелости, претерпевает вместе со мною всю крайность бедности. - 	Долгое удержание мною росписки в безгласности, не извольте причесть к получению по ней удовлетворения моего; в сем уверении, чистою моею признательностию свидетельствуюсь, и в сущей таковой истине, дерзаю призвать себе в помощь самое высочайшее существо! - 	В прочем все упование и надежду мою полагать осмеливаюсь, в испрошении такового благотворения от единого великодушия добродетельной и человеколюбивой особы Вашей; не отвергните моления неимущего и обремененного семейством и обстоятельствами старца; и во дни настоящей скудости его не откажите подать ему рукопомощь, по боговдохновению на благодетельное сердце ваше, великою своею милостию. -
 	В чаянии какового снисходительного благодеяния, с глубочайшим к особе Вашей высокопочитанием, и униженнейшею преданностию моею счастие имею именоваться
 	Милостивейший государь! 		 ваш 		 всепокорнейший слуга 					Маркеля Трофимов Лебедев. 					Ныне Опочецкий мещанин. Генваря 27 дня 1836 года. Г. Опочька. Где и жительство имею.
 1126. П. А. Клейнмихель - Пушкину. 29 января 1835 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич! 	На письмо ваше, милостивый государь, имею честь уведомить, что книги, заключающей в себе последние письма и донесения генерала Бибикова 1774 года, - ни в здешнем, ни в Московском архиве Инспекторского департамента, нет. 	С совершенным почтением имею честь быть
 					 Милостивого государя 					 покорнейший слуга 					 Клейнмихель. • 606 "29" генваря 1836 года Его высокобл."агороди"ю А. С. 	 Пушкину.
 1127. В. А. Соллогуб - Пушкину. Конец января (?) 1836. Тверь.
 (Черновое)
 	Monsieur
 	Je viens de rезеvoir а l'instant мкме une lettre d'Andrй Karamzine, ощ il me: dit, que dans une de ses lettres prйсйdentes il m'avait fait [mention] part d'une explication, que vous paraissiez dйsirer de moi [et que]. 	Je m'empresse de vous certifier, Monsieur, que cette lettre s'est йgarйе en route et que jusqu'aujourd'hui j'ignorais entiиrement que par ma licence je pourrais кtre souрзоnnй d'une action, indigne d'un homme d'honneur. - Bien loin de vous refuser la satisfaction, que vous dйsirez avoir de moi. Monsieur, je vais au devant d'elle, et vous prie instamment de me faire savoir par l'entremise d'Andrй, quand et de quelle maniиre nous pourrons terminer notre affaire. Les circonstances actuelles ne me permettent pas de revenir а Pйtersbourg а moins que vous ne le dйsiriez absolument, et alors ce ne serait que pour quelques heures. Ne voulant pas du reste vous disputer le droit bien lйgal d'intervenir dans les discours que l'on tient а Madame, je vous rйроndrai а vos deux questions, que je lui ai parlй de M-r Lensky, parce que je viens de diner avec lui chez le C-te Nesselrode [et que j'ignorais tous les comмйrages, lui parlant] "нрзб." que du reste je n'avais aucune arriиre pensйе [ignorant et мйрrisant toujours les comмйrages], parce que je ne connais jamais les comмйrages de sociйtй et que je les мйрrise [toujours les comмйrages de sociйtй] du fond de mon coeur. 	[Quand а l'aulre question adressйе, je ne m'en retraite aucunement; n'ayant rезu de Madame aucune rйроnse et voyant qu'elle se moquait de moi avec la P-se Wiasemsky] [Quant aux autres dйtails de cette soirйе]. 	Si j'ai adressй encore d'autres questions peut-кtre indiscrиtes a Madame, c'est que c'йtait peut-кtre par des raisons personnelles, dont je ne me crois pas obligй de rendre compte. 	Voilа, Monsieur, tout ce que j'ai а Vous rйроndre. Je m'empresse d'exрйdier celte lettre а la poste pour vous фter bien vite le doute outrageux que vous pouvez avoir de mon compte, et vous prie de croire que non seulement je ne suis pas un homme а reculer, mais que je serai мкме ilattй d'кtre votre antagoniste. 	J'ai l'honneur
 1128. A. H. Мордвинову (?). Вторая половина января - начало февраля 1336 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Je vous supplie de me pardonner mon importunitй, mais comme je n'ai pu hier me justifier devant le ministre - 	Mon ode a йtй envoуйе а Moscou sans aucune explication. Mes amis n'en avaient aucune connaissance. Toute esрисе d'allusion en est soigneusement йloignйе. La partie satyrique porte sur la vile aviditй d'un hйritier, qui au moment de la maladie de son parent [fait dйjа mettre les scelets sur les effets qu'il convoite. J'avoue qu'une anecdote pareille avait йtй rйраndue et que j'ai recueilli une expression pолtique йсhapрйе а ce sujet.] 	Il est impossible d'йсrire une ode satyrique sans que la malignitй n'y trouve tout de suite une allusion. Derj"avine" dans son Вельможа, peignit un sybarite plongй dans la voluptй [sourd au cris du peuple], qui s'йсrie
 		 Мне миг "покоя моего 		 Приятней, чем в исторьи веки."
 	On applica ces vers а Patem"kine" et а d'autres - [cependant toutes ces dйсlamations йtaient des lieux communs - qui avaient йtй rйрйtй mille fois -] C'est а d."ire" dans la satyre des vices les plus bas et les plus communs peints (7) 	Au fond c'йtaient des vices de grand seigneur et je ne puis savoir jusqu'а quel point Derj."avine" йtait innocent de toute personnalitй. 	Le public dans le portrait d'un vil avare, d'un drфle qui vole le bois de la couronne, qui prйsente а sa femme des comptes infidиles, d'un plat-pied qui devient bonne d'enfants chez les gr"ands" s."eigneurs", etc. - a, dit-on, reconnu un grand seigneur, un homme riche, un homme honorй d'une charge importante. - 	Tant pis pour le public - il me suffit а moi de n'avoir pas (non seulement nomмй) ni мкме insinuй а qui que ce soit que mon ode (8) 	Je demande seulement qu'on me prouve que je l'ai nomмй - quel est le trait de mon ode qui puisse lui кtre appliquй ou bien - que j'ai insinuй. Tout cela est bien vague; toutes ces accusations sont des lieux communs. 	Il m'importe peu que le public ait tort ou raison. Ce qui m'importe beaucoup c'est de prouver que jamais en aucune maniиre je n'ai insinuй а personne que mon ode йtait dirigйе contre qui que ce soit.
 1129. С. С Хлюстин - Пушкину. 4 февраля 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur.
 	J'ai rйрйtй, en forme de citation, des remarques de m-r Сеньковской dont le sens indiquait que vous aviez tromрй le public. Au lieu de voir en cela, pour ce qui me regardait, une simple citation, vous avez trouvй lieu а me considйrer comme l'йсho de m-r Сеньковской; vous nous avez en quelque sorte confondu et vous avez cimentй notre alliance par les paroles suivantes: " Мне всего досаднее, что эти люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев каков Сеньковской". J'йtais personnifiй dans "эти люди": l'inflexion et la vйhймеnce de votre ton n'admettaient aucun doute sur l'intention de vos paroles, quand мкме la logique en eut laisse-la signification indйсise. Mais la rйрйtition des &_0030_076_018_0 ne pouvait raisonablement vous causer aucune impatience; c'est donc leur йсho, que vous avez cru entendre et trouver en moi. L'injure йtait assez prononсйе: vous me faisiez prendre part aux нелепости свиней и мерзавцевъ. Cependant, а ma honte ou а mon honneur, je n'ai point reconnu ou acceptй l'injure et je me suis bornй de vous rйроndre que, si vous vouliez absolument me faire prendre part aux expressions de "tromper le public", je les prenais entiиrement sur mon compte, mais que je me refusais a l'association avec les свиньи и мерзавцы. En consentant ainsi et malgrй moi а vous dire que "vous trompiez le public" (littйrairement, car c'йtait toujours de littйrature dont il s'agissait) je vous faisais tout au plus une injure littйraire, par laquelle je rйроndais et je me donnais satisfaction sur une injure personnelle. J'espere que je me мйnageais un rфle assez bйnin et assez paisible, car, мкме а paritй d'insultes, la riposte n'йquivaut jamais а l'initiative; cette derniиre seule constitue le dйlit de l'offense. 	C'est pourtant vous encore, qui, aprиs une semblable conduite de ma part, m'avez fait entendre des paroles qui annonзаient une rencontre fashionable: "c'est trop fort", "cela ne peut pas se passer ainsi", "nous verrons" etc. etc. J'ai attendu jusqu'а ce moment le rйsultat de ces menaces. Mais ne recevant aucune nouvelle de vous, c'est maintenant а moi а vous demander raison: 	1) De m'avoir fait prendre part aux нелепости свиней и мерзавцев. 	2) De m'avoir adressй, sans leur donner suite, de menaces йquivalentes а des provocations en duel. 	3) De n'avoir pas rempli а mon egard les devoirs commandйs par la politesse en ne me saluant pas, lorsque je me suis retirй de chez vous. 	J'ai l'honneur d'кtre, monsieur, votre trиs-humble et obйissant serviteur. 							 S. Khiustine. 		S. P. B. 	Wladimirskапа N 75. 	 4 fйvrier 1836. Monsieur, monsieur Alexandre Pouchkine.
 1130. С. С. Хлюстину. 4 февраля 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur,
 	Permettez-moi de redresser quelques points ощ vous me paraissez dans l'erreur. Je ne me souviens pas de vous avoir entendu citer quelque chose de l'article en question. Ce qui m'a portй а m'expliquer, peut-кtre, avec trop de chaleur, c'est la remarque que vous m'avez faite de ce que j'avais eu tort la veille de prendre au c-ur les paroles de Senkovsky. 	Je vous ai rйроndu: "Я не сержусь на Сенковского; но мне нельзя не досадовать, когда порядочные люди повторяют нелепости свиней и мерзавцев." Vous assimiler а des свиньи и мерзавцы est certes une absurditй, qui n'a pu ni m'entrer dans la tкte, ni мкме m'йсhapper dans toute la рйtulence d'une dispute. 	A ma grande surprise, vous m'avez rйрliquй que vous preniez entiиrement pour votre compte l'article injurieux de S."enkovsky" et notamment l'expression "обманывать публику". 	J'йtais d'autant moins prйраrй а une pareille assertation venant de votre part, que ni la veille, ni а notre derniиre entrevue, vous ne m'aviez absolument rien dit qui еыt rapport а l'article du journal. Je crus ne vous avoir pas compris et vous priais de vouloir bien vous expliquer, ce que vous fоtes dans les мкмеs termes. 	J'eus l'honneur alors de vous faire observer, que ce que vous veniez d'avancer devenait une toute autre question et je me tus. En vous quittant je vous dis que je ne pouvais laisser cela ainsi. Cela peut кtre regardй comme une provocation, mais non comme une menace. Car enfin, je suis obligй de le rйрйter: je puis ne pas donner suite а des paroles d'un Senkovsky, mais je ne puis les мйрriser dиs qu'un homme comme vous les prend sur soi. En consйquence je chargeais m-r Sobolйvsky de vous prier de ma part de vouloir bien vous rйtracter purement et simplement, ou bien de m'accorder la rйраration d'usage. La preuve combien ce dernier parti me rйрugnait, c'est que j'ai dit nomмймеnt а Sobolйvsky, que je n'exigeai pas d'excuse. Je suis fвсhй que m-r Sobolйvsky a mis dans tout cela sa nйgligence ordinaire. 	Quant а l'impolitesse que j'ai eue de ne pas vous saluer, lorsque vous m'avez quittй, je vous prie de croire que c'йtait une distraction tout-а-fait involontaire et dont je vous demande excuse de tout mon c-ur. 	J'ai l'honneur d'кtre, monsieur, votre trиs-humble et trиs-obйissant serviteur.
 						 A. Pouchkine. 4 fйvrier.
 1131. С. С. Хлюстин - Пушкину. 4 февраля 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur.
 	En rйроnse au message dont vous avez chargй m-r Sobolйvsky et qui m'est parvenu presque en мкме temps que votre lettre, j'ai l'honneur de vous faire part qu'il m'est impossible de rйtracter rien de ce que j'ai dоt, croyant avoir suffisamment йtabli dans ma premiиre lettre la raison qui m'a fait agir comme je l'ai fait. Pour la satisfaction d'usage dont vous me parlez, je suis а vos ordres. 	Pour ce qui me regarde personnellement, en vous priant de vouloir bien vous rappeler des trois points insertionnйs dans ma lettre, par lesquels je me considйrais comme offensй par vous, j'ai l'honneur de vous rйроndre, que pour ce qui est du troisiиме, je me trouve entiиrement satisfait. 	Quant au premier, l'assurance que vous me donnez pour ce qu'il n'йtait point dans votre pensйе de m'assimilier aux "..." et... etc. ne me suffit pas. Tous mes souvenirs et tous mes raisonnements me font persister a trouver que vos paroles expriment une offense, quand мкме votre pensйе y йtait йtrangиre. Sans cela je me saurais justifier а mes propres yeux la solidaritй acceptйе par moi de l'article injurieux: mouvement, qui de ma part n'a point йtй irrйflйсhi ou emportй, mais parfaitement calme. J'aurais donc а demander des excuses explicites sur des maniиres, qui m'ont justement fait souрзоnner une injure dont, а mon grand plaisir, vous faites le dйsaveu quant au fond. 	Je reconnais avec vous, monsieur, qu'il y a eu dans le second point erreur de ma part et que j'ai vu des menaces dans les expressions qui ne pouvaient кtre regardйеs que comme une provocation (texte de votre lettre). C'est ainsi que je les accepte; mais si ce n'йtait point le sens que vous vouliez leur donner, j'aurais aussi а attendre des excuses pour ce fвсheux мйsentendu; car je crois qu'une provocation йnonсйе, si ce n'est intentionnйе et laissйе sans suites, йquivaut а une injure. 	J'ai l'honneur d'кtre, monsieur, votre trиs-humble et trиs obйissant serviteur 								 S. Khlustine. 	4 fйvrier.
 1132. Е. Ф. Pозен - Пушкину. 4 февраля 1836 г. Петербург.
 	Je Vous envoie une piисе en vers que j'ai йсrite il y a quinze jours; j'ignore, en vйritй, si cela a du мйrite ou non - je m'en remets tout-а-fаоt а Votre jugement. Si Vous trouvez la piисе digne de Votre journal et qu'il y ait des choses а retoucher, veuillez me marquer tout ce qui n'aurait pas votre approbation. Quand un Pолte aussi сйlиbre se fait journaliste, il doit кtre d'une scrupuleuse sйvйritй en fait de vers; ainsi je Vous prie de me traiter sans aucun йgard pour l'amitiй que je Vous porte. Si la piисе est mauvaise, Vous n'avez qu'а me le dire tout franchement: je tвсherai d'йсrire quelque chose qui vaille mieux. 	Quant aux articles en prose que Vous me demandez, j'y pense sйrieusement; d'abord je voudrais en йсrire un sur Кукольник. Comme nous sommes а peu prиs d'accord dans notre jugement sur lui, il n'y aurait aucun obstacle а insйrer l'article en question, dont le but serait de prouver а l'auteur sus-mentionnй, que tout ce qu'il a йсrit ne vaut pas grand'chose et qu il ne sait pas мкме la forme technique du drame; de sйvir d'une maniиre impitoyable contre le genre fatal quil a choisi vu qu'il a du talent qui, а force d'кtre cultivй, pourrait peut-кtre s'йlever an dessus de sa рвle мйdiocritй d'aujourd'hui. L'autre article que je мйdite, est un examen sur la critique de nos critiques contemporaines, insйrйе dans le Сын Отечества de cette annйе. Je respecte trop Votre journal pour en faire le soupirail de mon indignation; je puis vous assurer que le ton de mes articles - au moins - sera au niveau d'une entreprise littйraire dont Vous кtes le Gйrant. 	Veuillez me dire ce que Vous en pensez.
 				 Tout а Vous! 								Rosen. ce 4 (9) Fйvrier 1836.
 Мой адрес: в доме баронессы Розен, • 59, на Лиговском пруду, подле Преображенских бань; идти по Бассейной улице, через мостик.
 1133. H. Г. Репнину. 5 февраля 1836 г. Петербург.
 		 Mon Prince,
 	C'est avec regret qee je me vois contraint d'importuner Votre Excellence; mais Gentilhomme et риre de famille, je dois veiller а mon honneur et au nom que je dois laisser а mes enfants. 	Je n'ai pas l'honneur d'кtre personnellement connu de Votre Excellence. Non seulement jamais je ne Vous ai offensй, mais par des motifs а moi connus, je vous ai portй jusqu'а prйsent un sentiment vrai de respect et de reconnaissance. 	Cependant un M-r Bogolubof a publiquement rйрйtй des propos outrageants pour moi, et celа comme venant de Vous. Je prie Votre Excellence de vouloir bien me faire savoir а quoi je dois m'en tenir. 	Je sais mieux que personne la distance qui me sйраre de Vous: mais Vous qui кtes non seulement un grand seigneur, mais encore le reprйsentant de notre ancienne et vйritable noblesse а laquelle j'appartiens aussi, j'esриre que Vous comprendrez sans peine l'imрйrieuse nйсеssitй qui m'a dictй cette dймаrche. 		 Je suis avec respect 		 de Votre Excellence 			Le trиs humble et trиs obйissant 				 serviteur 					 Alexandre Pouchkine. 5 fйvrier 1836.
 1134. Д. В. Давыдов - Пушкнну. 8 февраля 1836 г. Москва.
 	Полагая что у тебя нет ни письма, ни стихов Жобара, спешу доставить их тебе, любезнейший друг. Перевод довольно плох, но есть смешные места, чтож касается до письма, я, читая его, хохотал как дурак. Злая бестия этот Жобар и ловко доклевал Журавля подбитого Соколом.
 			 Преданный тебе душою 					 Денис Давыдов. 8-го февраля Москва.
 1135. В. А. Соллогубу. Первые числа февраля 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Vous vous кtes donnй une peine inutile en me donnant une explication que je ne vous avais pas demandйе. Vous vous кtes permis d'adresser а ma femme des propos in[dйсеnts] et vous vous кtes vantй de lui avoir dit des impertinences. 	Les circonstances ne me permettent pas de me rendre а Twer avant la fin du mois de mars. Veuillez m'excuser.
 1136. H. Г. Репнин - Пушкину. 10 февраля 1836 г. Петербург.
 Милостивый Государь, Александр Сергеевич!
 	Сколь ни лестны для меня некоторые изречения письма вашего, но с откровенностию скажу вам, что оно меня огорчило, ибо доказывает, что вы, милостивый государь, не презрили рассказов столь противных правилам моим. 	Г-на Боголюбова я единственно вижу у С. С. Уварова и с ним никаких сношений не имею, и никогда ничего на ваш счет в присудствии его не говорил, а тем паче прочтя послание (10) Лукуллу, Вам же искренно скажу, что генияльный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением честных людей. 	Простите мне сию правду русскую: она послужит вернейшим доказательством тех чувств отличного почтения, с коими имею честь быть 			 вашим покорнейшим слугою 							 кн. Репнин. 10-го февраля 1836. в СПбурге.
 1137. H. Г. Репиину. 11 февраля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь князь Николай Григорьевич,
 	Приношу Вашему сиятельству искреннюю, глубочайшую мою благодарность за письмо, коего изволили меня удостоить. 	Не могу не сознаться, что мнение Вашего сиятельства косательно сочинений, оскорбительных для чести частного лица, совершенно справедливо. Трудно их извинить даже когда они написаны в минуту огорчения и слепой досады. Как забава суетного или развращенного ума, они были бы непростительны. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию, есмь
 		 милостивый государь 			 Вашего сиятельства 				 покорнейшим слугою. 				 Александр Пушкин. 11 февраля
	1836 1138. В. К. Кюхельбекер - Пушкниу. 12 февраля 1836 г. Баргузин.
 	А. С. Пушкину. 	Баргузин 12. Февраля 1836. года.
 	Двенадцать лет, любезный друг, я не писал к тебе... Не знаю, как на тебя подействуют эти строки: они писаны рукою, когда-то тебе знакомою; рукою этою водит сердце, которое тебя всегда любило; но двенадцать лет не шутка. Впрочем мой долг прежде всех лицейских товарищей вспомнить о тебе в минуту, когда считаю себя свободным писать к вам; долг, потому что и ты же более всех прочих помнил о вашем затворнике. Книги, которые время от времени пересылал ты ко мне, во всех отношениях мне драгоценны: раз, они служили мне доказательством, что [помнишь] ты не совсем еще забыл меня, а во вторых приносили мне в моем уединении большое удовольствие. Сверьх того, мне особенно приятно было, что именно ты, поэт, более наших прозаиков заботишься обо мне: это служило мне вместо явного опровержения всего того, что господа люди хладнокровные и рассудительные обыкновенно взводят на грешных служителей стиха и рифмы. У них поэт и человек недельный одно и то же; а вот же Пушкин оказался другом гораздо более дельным, чем все они вместе. Верь, Александр Сергеевич, что умею ценить и чувствовать все благородство твоего поведения: не хвалю тебя и даже не благодарю, потому что должен был ожидать от тебя всего прекрасного; но клянусь, от всей души радуюсь, что так случилось. - Мое заточение кончилось: я на свободе, т. е. хожу без няньки и сплю не под замком. - Вероятно полюбопытствуешь узнать кое-что о Забайкалском крае или Даурской Украйне - как в сказках (11) и песнях называют ту часть Сибири, в которой теперь живу. На первый случай мало могу тебе сообщить удовлетворительного, а еще менее утешительного. Во-первых, в этой Украйне холодно, очень холодно; - во-вторых, нравы и обычаи довольно прозаические: без преданий, без резких черт, без оригинальной физиономии. - Буряты мне нравятся гораздо менее кавказских горцев: рожи их безобразны, но не на Гофманновскую стать, а на стать нашей любезной отечественной литературы, - плоски и безжизненны. Тунгусов я встречал мало: но в них что-т о есть; звериное начало (le principe animal) в них сильно развито и, как человек-зверь, тунгус в моих глазах гораздо привлекательнее расчетливого, благоразумного бурята. - Русские (жаль, друг Александр, - а должно же сказать правду) русские здесь почти те же буряты, только без бурятской честности, без бурятского трудолюбия. Отличительный порок их пьянство: здесь пьют все, мужчины, женщины, старики, девушки; женщины почти более мужчин. Здешний язык богат идиотизмами, но о них в другой раз. - Мимоходом только замечу, что простолюдины употребляют здесь пропасть книжных слов, особенно часто: почто, но, однако; далее, - облачусь вместо оденусь, ограда вместо двор etc. - Метисы бывают иногда очень хороши: веришь ли? Я заметил дорогою несколько лиц истинно греческих очерков; но что гадко: у них, как у бурят, мало бороды, и потому под старость даже лучшие (12) бывают похожи на старых евнухов или самых безобразных бабушек. Между русскими, здешними уроженцами, довольно белокурых, - но у всех почти скулы выдаются, что придает их лицам что-то калмыцкое. - Горы Саянские или, как их здесь называют, Яблонный хребет, меньше Кавказских, но, кажется, выше Уральских, - и довольно живописны. О Байкале ни слова: я видел его под ледяною бронею. За то, друг, здешнее небо бесподобно: какая ясность! Что за звезды! - Вот для почину! Если пожелаешь письма поскладнее, отвечай. - Обнимаю тебя. Je Vous prie de me rappeler au souvenir de Madame Votre миre et M-r Votre риre. 			 Tout а Vous 					 В. Кюхельбекер. 	P. S. Брат тебе посылает поклон.
 1139. К. А. Полевой - Пушкину. 15 февраля 1836 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Объявление об издаваемом Вами журнале обрадовало меня, как весть самая приятная для всех любящих литературу. Я желал бы с своей стороны споспешествовать вашему изданию, как книгопродавец, и почел бы за особенное удовольствие быть вашим коммисионером в Москве. Не угодно ли Вам назначить в моей лавке депо, где всегда было бы в запасе десятка два-три экземпляров журнала и где желающие могли бы получать его тотчас, не дожидаясь выписки из Петербурга. Я вышлю деньги за всех подписчиков, сколько будет их у меня до выхода первой книжки, и для этого желал бы только знать, когда выйдет она. Если же вам угодно будет принять мое предложение, то нельзя ли прислать сверх того некоторое число экземпляров и упомянуть в подробном объявлении, или в объявлении при журнале, что в Москве подписка принимается в Книжной лавке Полевого? Назначить условия предоставляю Вам самим, потому что цель моя не барыши. 	Прошу принять уверение в глубоком почтении, с которым всегда имею честь быть
 				 вашим, 				 Милостивый государь! 					 покорным слугою 						 Ксенофонт Полевой. 15 ч."исла" февраля 1836 года Москва.
 Р. S. Адрес мой: На Тверской, в доме г-жи Мятлевой.
 1140. H. А. Дурова - Пушкину. 17 февраля 1836 г. Елабуга.
 		 Милостивый государь! 			Александр Сергеевич!
 	Рукопись моя, вояжируя более года, возвратилась наконец ко мне; я несколько суеверен, и такая неудача заставляет меня переждать козни злого рока. Летом я приеду сам с моими записками, чтоб лично отдать их под ваше покровительство; а теперь в замену брат посылает вам мои Записки 12-го года, естли вы найдете их стоющими труда, чтоб поправить; они не были присоединены к тем, которые были присланы вам из Гатчино; может быть я сужу пристрастно, может быть, я увлекаюсь воспоминаниями, но Записки 12-го года мне кажутся интереснее первых. 	С истинным почтением честь имею быть вашим покорнейшим слугою 						 Александр Александров. 17-го февраля 1836-го года.
 1141. А. А. Фукс. 20 февраля 1836 г. Петербург.
 Милостивая государыня Александра Андреевна,
 	Я столько перед Вами виноват, что не осмеливаюсь и оправдываться. Недавно возвратился я из деревни и нашел у себя письмо, коим изволили меня удостоить. Не понимаю, каким образом мой бродяга Емельян Пугачев не дошел до Казани, место для него памятное: видно шатался по сторонам и загулялся по своей привычке. Теперь гр. Апраксин снисходительно взялся доставить к Вам мою книгу. При сем позвольте мне милостивая государыня препроводить к Вам и билет на получение Современника, мною издаваемого. Смею ли надеяться что Вы украсите его когда-нибудь произведениями пера вашего? 	Свидетельствую глубочайшее мое почтение любезному, почтенному Карлу Федоровичу, поручая себя вашей и его благосклонности. 	Честь имею быть с глубочайшим почтением и совершенною преданностию
 		милостивая государыня 		 Вашим 			 покорнейшим слугою 				 Александр Пушкин С.П.Б. 20 февр.
	1836 1142. П. П. Каверину. Февраль 1836 г. (?) Петербург.
 	Mille pardons, mon cher Kaverine, si je vous fais faux bond - une circonstance imprйvue me force а partir de suite.
 1143. С. Д. Нечаеву. Июнь 1827 г. - февраль (?) 1336 г. Петербург.
 	Возвратите мне, любезный Сергей Дмитриевич, не посылку, но письмо: я забыл в нем сказать нужное. Когда в путь? 							 А. Пушкин.
 1144. Д. В. Давыдов - Пушкину. 2 марта 1836 г. Москва.
 	Твое ты сняло мне двадцать пять лет с костей и развязало мне руки; - по милости его я молод и свободен. Теперь слово о журнале: Смирдин давал мне по 300 р. за печатный лист с тем, что статьи, помещаемые им в Библ."иотеке" для ч."тения" я имел право печатать в особой книжке. Хочеш так? или как тебе угодно, я с тобой на все согласен, только уведомь. 	Жаль, что не дождусь тебя в Москве. Я сегодня еду от сюда в мои степи. Баратынской хочет пристать к нам, это не худо; Языков верно будет нашим; надо бы Хомякова завербовать, тогда [команда "?"] стихотворная фаланга была бы в комплекте. 	Пожаласта пробеги статью, доставленную тебе Шеншиным и переправь что нужно; одолжиш (13) . 	Боюсь за ценсуру. Хотя Данилевской мне хороший приятель, но читав (14) мою статью он что-то морщился. Увидим: смелым бог владеет, et puis on peut lui faire des concessions. Прости. Пиши мне: Симбирской губернии, Сызранского уезда в село Мазу.
 							Денис Давыдов.
	1836 2-го марта. Москва.
 1145. В. Ф. Одоевскому. Февраль - начало марта 1836 г. Петербург.
 	Я не очень здоров - и занят. Если вы сделаете мне милость ко мне пожаловать с г. Сахаровым, то очень меня обяжете. Жду вас с нетерпением. 								 А. П.
 1146. В. Ф. Одоевский - Пушкину. Февраль - начало марта 1836 г. Петербург.
 	Согласитесь ли Вы, Александр Сергеевич, напечатать у себя предисловие к книге Сахарова вместо объявления об оной; если покажется длинно, то возвратите присылаемый при сем экземпляр, а я Вам напишу простое объявление. 	Да возвратите 2-ю часть (рукописную), ибо мы хотим представить ее в цензуру чтоб получить право объявить о подписке; в последствии я вам ее возвращу и велю выписать что Вам нужно будет. 	Я болен уже две недели и никуда не выезжаю; если бы Вы заглянули сегодня вечером ко мне.
 							 Одоевский. Суббота.
 1147. В. Ф. Одоевскому. Февраль - начало марта 1836 г. Петербург.
 	Объявление готов поместить какое будет - лишь Вам по сердцу. Для 1 • Совр."еменника" думаю взять Загадки; о Мифологии еще не читал. На днях возвращу Вам рукопись.
 1148. В. А. Соллогуб - Пушкину. Начало марта 1836 г. Тверь.
 (Черновое)
 		 Monsieur,
 	Je profite (Monsieur] d'une occasion sыre pour rйроndre a la lettre que m'a remise de votre part M-r [Chlust] Хлюстин. - S ans rйроndre aux singuliиres expressions, dont vous vous servez et qui ne peuvent venir que d'un мйsentendu, je vous observerai seulement. Monsieur, que je ne puis comprendre, comment Madame votre йроuse a pu se formaliser d'une question aussi banale: Depuis quand кtes vous mariйе? Il me semble [aussi] que pour elle vous кtes justement la derniиre personne qui pourrait prendre а la fou une offence. [Ne voyez pas du reste -] Quant aux impertinences, que je dois avoir dites, je vous prie de savoir que je"?" suis trop bien йlevй. Monsieur, pour en adresser а un homme, et pas assez fou pour en adresser а une femme, et encore moins pour m'en vanter. 	Maintenant, Monsieur, je vous [d'ai que je vous "?"] ai attendu pendant tout le mois de Fйvrier, et que mon service ne me permettant pas а rester а Тверь davantage, je vais partir pour les diffйrents endroits de ma destination. Quand vous serez disposй а me demander de nouveau raison vous me trouverez toujours prкt а votre appel. Veuillez m'accorder un mot de rйроnse et me dire dйfinitivement, si vous persistez toujours dans le projet d'un duel sйrieux et que je n'en admets pas d'antre, ou bien si vous ne voulez pas mieux, en oubliant les comмйrages, qui l'ont plaсй entre nous, nous йраrgner а tous les deux un ridicule et un malheur gratuit.
 1149. А. И. Чернышев - Пушкину. 7 марта 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Принося Вам изъявление особенной моей признательности за сообщенную мне рукопись генерал-лейтенанта Давыдова о занятии войсками нашими Дрездена в 1813-м году, имею честь Вас уведомить, что рукопись сию, я, по заведенному порядку, передал на рассмотрение в Военно-Цензурный Комитет, при вверенном мне Министерстве учрежденный, и с особенным удовольствием поспешу Вам возвратить оную коль скоро она ко мне будет обратно доставлена из Комитета. 	С совершенным почтением имею честь быть
 		 Вашим покорнейшим слугою 				 Граф А. Чернышев. • 1742 "7-го" марта 1836-го

 Его высокоблагородию 	А. С. Пушкину.
 1150. В. Д. Сухорукову. 14 марта (?) 1836 г. Петербург.
 Любезнейший Василий Дмитриевич.
 	Пишу к вам в комнате вашего соотечественника, милого молодого человека, от которого нередко получаю об вас известия. Сейчас сказал он мне что вы женились. Поздравляю вас от всего сердца, желаю вам счастья которое вы заслуживаете по всем отношениям. Заочно кланяюсь Ольге Василиевне и жалею, что не могу высказать ей все, что про вас думаю, и все, что знаю прекрасного. 	Писал ли я Вам после нашего разлучения в Арзерумском дворце? Кажется что не писал; простите моему всегдашнему недосугу и не причисляйте мою леность к чему нибудь иному. - Теперь поговорим о деле. Вы знаете, что я сделался журналистом (это напоминает мне, что я не послал вам Современника; извините, - постараюсь загладить мою вину). Итак, сделавшись собратом Булгарину и Полевому обращаюсь к Вам с удивительным бесстыдством, и прошу у вас статей. В самом деле, пришлитека мне что нибудь из ваших дельных, добросовестных, любопытных произведений. В соседстве Бештау и Эльбруса живут и досуг и вдохновение. Между тем и о цене (денежной) не худо поговорить. За лист печатн."ый" я плачу по 200 руб. - Не войдем ли мы и в торговые сношения.
 		 Простите; весь ваш 						 А. П. 14 Марта 1836 С. П. Б.
 1151. С. А. Соболевский - Пушкину. Февраль - первая половина марта 1836 г. Петербург.
 	Музыкант (15) Глинка, живущий на углу Фонарного переулка, в д. Шлотгауера (Schlothauer) зовет нас к себе в пятницу а 9 heures. 						 Sobolevsky
 1152. В. Ф. Одоевскому. Конец февраля - первая половина марта 1836 г. Петербург.
 	Весьма и весьма доволен и благодарен. Если в неделю можно будет отпечатать по пяти листов, то это славно - и дело наше в шляпе. Корректуру путешествия (16) прикажите однако присылать ко мне. Тут много ошибок в рукописи. Что ваша повесть Зизи? Это славная вещь.
 						 А. П.
 Адрес: Его сиятельству 	 Кн. Одоевскому 		 etc.
 1153. В. А. Жуковский - Пушкину. Первая половина марта 1836 г. Петербург.
 	С Вортсвортом постараюсь переведаться. А ты мою пиесу унес и уже в цензуру хватил. Нет, голубчик, в первую книжку ее ни как не помещай. Она годится может быть [в] после, но для дебюту нельзя. Прошу тебя не помещать в 1 номер. Завтра пошлю Карамзина статью к Е."катерине" А."ндреевне". У нее возьмешь. 							 Ж.
 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1154. H. В. Гоголь - Пушкину. 15 (?) марта 1836 г. Петербург.
 	Посылаю вам Утро чиновника. Отправте ее, если можно, сегодня же или завтра поутру к цензору, потому что он может ее "взять" в Ценз."урный" Комитет вместе с Коляскою, ибо завтра утром заседание. - Да возьмите из типографии статью о журнальной литературе. Мы с вами пребезалаберные люди и позабыли, что туды нужно включить многое [нужно] из остающегося у меня хвоста. - Я прошу сделать так, чтоб эта сцена шла вперед, а за ней уже о литературе
 							 Н. Гоголь.
 1155. А. Жобар - Пушкину. 16 марта 1836 г. Москва.
 	A Monsieur Pouchkine, secrйtaire perрйtuel d'Apollon, au dйраrtement du Nord.
 Monsieur, 	Honteux et contrit je viens au pied du Parnasse faire amende honorable, pour avoir dйfigurй votre belle ode, На выздоровление Лукулла - en essayant de l'imiter ou plutфt de la singer en vers franзаis: aussi, pour donner quelque prix а ma traduction, en ai-je fait hommage а l йloquent traducteur de - La querelle des Slaves - а mon chef bienveillant, Mr. Ouvaroff, ministre de l'instruction publique; afin qu'il рыt la publier en son nom, ainsi qu'il a dйjа publiй plusieurs ouvrages, entre autres, les commentaires йrudits du professeur Groeff sur les classiques anciens: persuadй que si son Excellence daignait faire le мкме honneur а mon essai, je serais bientфt, malgrй mon ignorance et ma folie lйgalement constatйеs par ses ordres, acadймicien, conseiller d'йtat, grandcordon etc. etc. etc. son bon plaisir suffisant aujourd'hui pour faire et dйfaire acadймiciens, professeurs, gens de мйrite etc., mais, hйlas! j'ai vu bientфt s'йсrouler mes chвteaux en Espagne; mon Мйсиne n'ayant pas мкме daignй jusqu'ici m'honorиr d'une seule rйроnse, quoique mon йрitre dйdicatoire fыt la cinquiиме lettre que je lui adresse: de sorte que je me vois rйduit а porter le reste de mes jours le titre modeste de professeur actuel de l'universitй de Casan. 	Vous voyez, Monsieur, qu'en traduisant votre ode, je n'avais d'autre but que la gloire de mon illustre chef (qui depuis longtemps vole а la couronne... de l'immortalitй) et mon propre avancement dans la carriиre de la science et des honneurs; ainsi j'ose esрйrer que, en йgard а ces motifs, vous voudrez bien m'accorder le pardon que j'implore. 	D'ailleurs, pour vous prouver la sinсйritй de mon repentir, je vous envoie le corps de dйlit, et vous en livre pieds et poings liйs, le sujet, l'original et le brouillon, ainsi que mon йрitre dйdicatoire, vous autorisant, Monsieur, а faire de ce tout monstrueux un auto-da-fe public et solennel, et j'attends de votre gйnйrositй un manifeste de grвсе qui puisse tranquilliser ma conscience timorйе. 	Agrйеz, Monsieur, l'expression des sentiments d'estime et d'admiration que vous porte votre trиs humble et trиs obйissant serviteur 							 Alphonse Jobard. 	 Moscou le 16 Mars 1836. 	 A la Rojdestvenka, maison Joly.
 1156. П. А. Вяземскому. Около (не ранее) 17 марта 1836 г. Петербург.
 	Ура! наша взяла. Статья Козловского прошла благополучно; сей час начинаю ее печатать. Но бедный Тургенев!... все политические комеражи его остановлены. Даже имя Фиески и всех министров вымараны; остаются одни православные буквы наших русских католичек, да дипломаток. Однако я хочу обратиться к Бенкендорфу - не заступится ли он? Ты мне говорил о своих стихах к Потоцкой: получил ли ты их? по крайней мере не вспомнишь ли их?
 								 А. П.
 1157. M. А. Дондукову-Корсакову. 18 марта 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, князь Михаил Александрович,
 	Пользуясь позволением, данным мне Вашим сиятельством, осмеливаюсь прибегнуть к Вам с покорнейшею просьбою. 	Ценсурный комитет не мог пропустить письма из Парижа как статью, содержащую политические известия: для разрешения оной, позволите ли, милостивый государь, обратиться мне к гр. Бенкендорфу? или прикажите предоставить сие комитету? 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть 		милостивый государь 		 Вашего сиятельства 			 покорнейшим слугою. 			 Александр Пушкин. 18 марта
	1836 С. П. Б.
 1158. В. Ф. Одоевский - Пушкину. 10-е числа марта 1836 г. Петербург.
 	Переводчик наш занемог, и от того Вильменова речь опоздала, я только вчера вечером получил ее. Начало я исправлял еще прежде и [оно] "?" от того первые листы переписаны, но [в] за следующие извините, что перемараны жестоко; не смотря на это Вы просмотрите еще раз. - За все труды я Вас как издателя прижимаю и требую баночку шиповника. Статья, которую Вы у меня читали, кончена, переписывается и будет к Вам прислана завтра. 							 Одоевский.
 1159. М. А. Дондуков-Корсаков - Пушкину. 20 марта 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	На последнее письмо Ваше имею честь ответствовать Вам, милостивый государь, что по встреченному затруднению С. Петербургским Цензурным Комитетом в пропуске статья: Письмо из Парижа, обстоятельство сие будет представлено Комитетом на разрешение Главного Управления Цензуры. 	С совершенным почтением имею честь быть Ваш 			 покорнейший слуга 			 Князь Михаил Дондуков-Корсаков. 	20 марта 1836.

 "На обороте помета рукою Пушкина:" С Ценз."урой" спорить-де можно, а с В."ашей" М."илостью" нет.
 1160. А. Л. Крылову. 20 - 22 марта 1836 г. Петербург
 (Черновое)
 		 Милостивый государь, 			Александр Лукич,
 	Князь М. А. Корсаков писал мне, что Письма из Парижа будут рассмотрены в высшем комитете. Препровождаю (17) их к Вам; одно замечание: Письма из Парижа Тургенева печатаются в М."осковском" Наблюдателе, не как статьи политические, а литературные.
 1161. А. Жобару. 24 марта 1836 г. Петербург.
 	Monsieur, l'ai rезu avec un vйritable plaisir votre charmante traduction de l'ode а Luculle et la lettre si flatteuse qui l'accompagne. Vos vers sont aussi jolis qu'ils sont malins, ce qui est beaucoup dire. S'il est vrai, comme vous le dites dans votre lettre, qu'on ait voulu lйgalement constater que vous aviez perdu l'esprit, il faut convenir, que depuis vous l'avez diablement retrouvй! 	La bienveillance que vous paraissez me porter et dont je suis fier, m'autorise а vous parler en plaine confiance. Dans votre lettre а M-r le ministre de l'Instruction publique, vous semblez disposй а imprimer votre traduction en Belgique en y joignant quelques notes nйсеssaires, dites-vous, pour l'intelligence du texte; j'ose vous supplier, Monsieur, de n'en rien faire. Je suis fвсhй d'avoir impriмй une piисе que j'ai йсrite dans un moment de mauvaise humeur. Sa publication a encouru le dйрlaisir de quelqu'un dont l'opinion m'est chиre et que je ne puis braver sans ingratitude et sans folie. Soyez assez bon pour sacrifier le plaisir de la publicitй а l'idйе d'obliger un confrиre. Ne faites pas revivre avec l'aide de votre talent une production qui sans cela tombera dans l'oubli qu'elle мйrite. J'ose esрйrer que vous ne me refuserez pas la grвсе que je vous demande, et vous prie de vouloir bien recevoir l'assurance de ma parfaite considйration. 	J'ai l'honneur d'кtre, Monsieur, Votre trиs-humble et trиs-obйissant serviteur. A. Pouchkine.
 	 24 Mars 1836 	 St.-Pйtersbourg
 1162. Ф. M. Беллизар - Пушкину. 24 марта 1836 г. Петербург.

 Fd. BELLIZARD et Cie.
 	Libraires - Editeurs - Commissionnaires,
 	A St.-Pйtersbourg, maison de l'йglise hollandaise, prиs du Pont de Police, A Paris, rue de Verneuil, N 1 bis
 		 Monsieur,
 	Les priиres que nous vous avons adressйеs plusieurs fois restйеs toujours sans rйsultat, nous forcent а rйitйrer une dймаrche qui ne peut vous кtre plus importune qu'elle ne nous est dйsagrйаble. 	Vous trouverez sous ce pli le relevй gйnйral de notre compte, duquel il rйsulte que Vous nous devez encore 1100 r. sur nos fournitures de 1834 ! et, а trиs peu de choses prиs, - pareille somme pour nos fournitures de 1835. - C'est en Novembre de l'annйе d-re que nous avons rезu 466. 33 а compte sur l'annйе 1834. - Si ce mode de paiement devait кtre suivi dans l'avenir, nos comptes ne se rйgleraient plus que trois ans aprиs les fournitures, or, dans ce cas, la [perte] seule accumulation des intйrкts nous constituerait en perte. 	Nous ne nйgligeons rien pour satisfaire les personnes qui veulent bien s'adresser а nous, mais aussi toutes reconnaissent qu'il est juste d'acquitter dans le premier trimestre de l'annйе suivante le compte de celle qui vient de s'йсоuler. 	Dйbiteur envers nous а ce jour d'une somme de R. 2172. 90 C. vous dйterminerez, Monsieur s'il est convenable que vous acquittiez maintenant le compte que nous vous soumettons.
 			 Nous avons l'honneur d'кtre, 					 Monsieur, 					 Vos trиs humbles et 					 trиs obйissants serviteurs, 							 F. Bellizard et C+ 	St.-Pйtersbourg, le 24 Mars 1836. 	Monsieur A. de Pouchkine, En Ville.
 	"Приложение:"
 	Fd. BELLIZARD ET C+ 	Libraires, Editeurs de lа Revue йtrangиre, du Journal des enfants (Детский журнал) etc. Au Pont de Police, maison de l'Eglise Hollandaise
 Fourni а Monsieur A. Pouschkine.

 Suivant compte fourni le 11 Mars 1835 il nous 	йtait dы ...............................................R.1566. 38 Cop. 1835. Mars 22. Bulwer. Derniers jours de Pompei. 2 Vol.,
 8+,venu par terre ........................................................22
 " " Vопаrt. Chants des Serviens, in 8+.......................16
 Mai 23. Bibliothиque latine-franзаise, liv. 125 а 140, а 8 f. 50........................................................................136 	* - d+ - Iconographie, liv. 4 а 6, а 5 f..................15
 Juin 20. Latouche. Valйе aux loups, in 3+...............7 50 	- 22. Capefigue. Histoire de la Rйforme. Tom. 7 et 8,8+............................................................................ ....18 	Ni ebuhr. Histoire Romaine. Tom. 1 а 3, in 8+.....27 	La Bible, par Cohen. Tom. 6-e, 8+...........................9
 Juillet 12. Le Globe. Atlas gйоgraphique liv. 1 а 9, pr. 10 liv-ns " соч. M. A. Dufour " ....................................18 	La vйritй sur la Russie, in 8+ "соч. графа А. Гуровского".....................................................................
	4 	* - 15. Souvenirs de Grйquy. Tom. 4-e, in 18+............4 	- 16. Bulwer. La France sociale. 2 Vol., in 18+............8
 Aоыt l. Reiffenberg. Le dimanche. 2 Vol. in 18+.. ........8 	Souvenirs de Grйquy, Tom. 4 et 5, in 18+...............8 	Irving. Abbotsford, in 12+........................................5 	Bulwer. The Student in 12+......................................5
 " 2. Encycloрйdie des gens du monde. Tom. IV en 2 parties .............................................................................16
 Septembre 5. Souvenirs de Grйquy. Tom. 6-e, in 18+ ...........4
 Octobre 24. Bibliothиque latine-franзаise, liv. 141 а 146 а 8 f. 50.....................................................................51 	 Explication des мйdailles, in 8+............................."
 Novembre 8. Fйnelon. Oeuvres, 3 vol., gd. in 8+.......36 	 Мйriмйе. Notes d'un voyage, in 8+......................9 	 Agoub. De la littйrature orientale, in 8+...............9 	 Thierry. Histoire des Gaulois, 3 in 8+.................27 	 Trймаdeure. La pierre de touche, in 8+.............10 	 Schnitzler. La Pologne et la Russie, in 8+..........15 	 Marmier. Etudes sur Goethe, in 8+......................9 	 Abrйgй de l'histoire, in 8+ " соч. Gastй."............9
 - 21. Мймоires de St. Simon. 6 Vol., in 8+ " издание 1826 г. "...........................................................................42 	 Roman du Renard, in 8+.......................................13 1836, Janvier 10. Sir Lionel d'Arguenay, 2 Vol., in 8+ " соч. J. Le. Fevre" .......................................................18 	 Мймоires de Luther. Tom. 2 et 3, in 8+ а 12 r . ...........24 	 Le Cabinet des fйеs, in 18+ " библ. • 1121?"......................................................5
 - 24. Oeuvres de Lafontaine, 6 Vol., in 8+ " издание 1826-1827 г. "...................................................................55 	 Мймоires de M-r d'Epinay, 3 Vol., in 8+ " издание 1818 г. "..........................................................20
 Fйvrier 3. Мймоires de Mirabeau. Tom. 4 а 6, in 8+ ......11.25 	 Oeuvres de Mirabeau, 9 vol., in 8+ " издание 1825-1827 г. ".................................................63
 - 17. Petit volume, in 18+, rare " соч. J. B. Say; изд.1818 г. "......................................................................5
 Mars 7. Rogers Poems, in 8+.........................................45 	 Autobiography of John Galt, 2 vol., in 8+............35 	 Journal of West India proprietor, in 8+" соч. M. G. Lewis "..........................................................................18 	 Godwins. Lifes of the necromancers, in 8+...........20 	 Threatif "?" of Literature, in 8+.............................9 	 Vendredi soir, in 8+ " соч. A. Karr " ....................9 	 Abonnement а la Revue Etrangиre pr. 1836 avec Modes
	80 	 Le Solde du compte du portrait de Pougatscheff ci-contre ...................................................................... 95 15
 ----- 					Total.................... R. 639 28 Cop. 1835, Novembre 2. Rезu а compte .......................... 466 38
 ----- 							Rest. dы....R. 2172 90
 St. Pйtersbourg, le 21 Mars 1836. 1836, Avril 24. Rезu а compte pour Fd Bellizard et Cie. J. Jungmeister ............................................................ 975 "
 ----- 								Reste R. 1197 90 				Compte du portrait de Pougatscheff. 	 Suivant compte dйtaillй, fourni le 18 Juillet 1835, 	 il nous йtait dы .......................... R. 750. 15 Cop. 		 A dйduire.
 1835, Aоыt 14. Rезu а compte ..............................R. 555 1836, Janvier, 24 " d+"................................................100

	655 ------- 		 Solde en notre faveur ................R. 95 " Cop. 	 St. Pйtersbourg, le 21 Mars 1836.
 1163. С. H. Глинке. Около (не позднее) 26 марта 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, Сергей Николаевич,
 	Искренно благодарю вас за любезное письмо Ваше (извините галлицизм). Современник мой еще не вышел - а выйдет со временем. Вы [тотчас] первый его получите. Как адресовать письма к Федору Николаевичу? 					 Весь Ваш 							 А. Пушкин.
 Адрес: Его высокородию 	 м. г. Сергею Николаевичу 			Глинке. На Сергеевской в доме Болдырева • 37 на дворе.
 1164. С. Н. Глинка - Пушкину. 26 марта 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	На голос сердечный сердце быстро откликается. 	А потому две первые части моих записок, qui ont passй le creuset de la censure, представлю Вам в суботу, около того времени, когда севодни был у Вас. 	Волтер сказал:
 	 "Il est grand, il est beau de faire des ingrats!"
 	Еще лучше созидать благодарных. 	Все зависит от Провидения. Но участие души, вызывающей голос сердца, осветляет и туман жизни. 	Подлинного адреса к его превосходительству Федору Николаевичу не знаю. А по прежнему, можете просить, чтобы из дома генеральши Левашевой, живущей на Покровке, соблаговолили доставить письмо в его наемный дом. 	Ваш Современник будет Сопотомственником. C'est un terme de moi invention; mais le gйnie ne s'invente pas. Il [nао"t"] "?" apparаоt sous l'influence de son йtoile, et se reproduit dans la postйritй.
 			 Tout а vous 					 S. Glinka. 26 марта 1836 г. 	 С. П.

 Адрес: Его высокоблагородию, 	 милостивому государю, 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину. На Невской набережной; в Прачешном переулке, в доме Баташева.
 1165. В. А. Дурову. 17 и 27 марта 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Василий Андреевич,
 	Очень благодарю Вас за присылку записок и за доверенность, Вами мне оказанную. Вот мои предположения: I) (18) я издаю журнал: во второй книжке оного (т. е. в июле месяце) напечатаю я Записки о 12 годе (все или часть их) и тотчас перешлю Вам деньги (19) по 200 р. за лист печатный. II) Дождавшись других записок брата Вашего, я думаю соединить с ними (20) и Записки о 12 годе; таким образом книжка будет толще, и следственно дороже. 	Полные Записки, вероятно, пойдут успешно после того как я о них протрублю в своем журнале. Я готов их и купить, и напечатать в пользу автора - как ему будет угодно, и выгоднее. Во всяком случае будьте уверены, что приложу все возможное старание об успехе общего дела. 	Братец Ваш пишет, что летом будет в П."етер"Б."урге". Ожидаю его с нетерпением. Прощайте, будьте счастливы, и дай бог Вам разбогатеть с легкой ручки храброго Александрова, которую ручку прошу за меня поцаловать.
 					 Весь Ваш 						 А. Пушкин. 17 марта
	1836 С. П. Б.
 	Сей час прочел переписанные Записки: прелесть! живо, оригинально слог прекрасный. Успех несомнителен. 27 марта.
 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Василью Андреевичу 		 Дурову etc. etc. 		в Елабуге.
 1166. П. А. Вяземский - Пушкину. Конец (не ранее 28) марта 1836 г. Петербург.
 	Вот тебе мое яичко. Я целую ночь и целое утро сидел над ним. Это еще не конец, но все пока отошли в ценсуру и начни печатать. Остальное пришлю завтра, будут выписки из самой поэмы. Поправь как хочешь. Я совершенво разучился высиживать яйцы. Все как-то не лезет.
 1167. В. А. Жуковский - Пушкину. Январь - март 1836 г. (?) Петербург.
 	У меня будут нынче в вечеру (21) часов в десять. Глинка, Одоевский и Розен для некоторого совещания. Ты тут необходим. Приходи, прошу тебя. Приходи непременно. А завтра (в субботу) жду тебя также непременно к себе часу во втором по утру. У меня будет живописец и ты должен полчаса посидеть под пыткою его животворной кисти. На оба запроса прошу ответить: да.
 						 Жуковский.
 Адрес: Александру Сергеевичу 	 Пушкину.
 1168. В. А. Жуковский - Пушкину. Январь - март 1836 г. (?) Петербург.
 	Не забудь, что ты у меня нынче в час будешь рисоваться. Если не найдешь меня, паче чаяния, дома; то найдешь у меня живописца. Прошу пожаловать. 							 Жуковский.
 Адрес: Александру Сергеевичу 	 Пушкину.
 1169. В. Ф. Одоевскому. Начало апреля 1836 г. Петербург.
 	У меня в 1 • не будет ни одной строчки вашего пера. Грустно мне; но времени нам не достало - а за меня приятели мои дали перед публикой обет выдать Совр."еменник" на Фоминой. 	Думаю 2 • начать статьею вашей, дельной, умной и сильной - и которую хочется мне наименовать О вражде к просвещению; ибо в том же • хочется мне поместить и Разбор Постоялого Двора под названием о Некоторых романах. Разрешаете ли Вы? 	О Сегиеле, кажется, задумалась ценсура. Но я не очень им доволен - к тому же как отрывок он в печати может повредить изданию полного вашего произведения. Я еду во вторник. Увижу ли Вас дотоле? 				 Весь Ваш 					 А. П.
 	Разговор Недовольных не поместил я, потому что уже Сцены Гоголя были у меня напечатаны - и что Вы могли друг другу повредить в ефекте.

 Адрес: Князю Владимиру Федоровичу 	 Одоевскому 	 etc.
 1170. М. А. Дондукову-Корсакову. 6 апреля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь князь Михаил Александрович,
 	Осмеливаюсь обратиться к Вашему сиятельству с покорнейшею просьбою. 	Конечно я не имею права жаловаться на строгость ценсуры: все статьи, поступившие в мой журнал, были пропущены. Но разрешением оных обязан я единственно благосклонному снисхождению Вашего сиятельства, ибо ценсор, г. Крылов, сам от себя не мог решиться их пропустить. Чувствуя в полной мере цену покровительства, Вами мне оказанного, осмеливаюсь однако ж заметить во-первых, что мне совестно и неприлично поминутно беспокоить Ваше сиятельство ничтожными запросами, между тем как я желал бы пользоваться правом, Вами мне данным, только в случаях истинно затруднительных и в самом деле требующих разрешения высшего начальства; во-вторых, что таковая двойная ценсура отымает у меня чрезвычайно много времени, так что мой журнал не может выходить в положенный срок. Не жалуюсь на излишнюю мнительность моего ценсора; знаю, что на нем лежит ответственность, может быть, не ограниченная Цензурным Уставом; но осмеливаюсь просить Ваше сиятельство о дозволении выбрать себе еще одного цензора; дабы таким образом вдвое ускорить рассматривание моего журнала, который без того остановится и упадет. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть,
 		 милостивый государь 		 Вашего сиятельства 			 покорнейшим слугою. 				Александр Пушкин. 6 апреля
	1836 С. П. Б.
 1171. Д. В. Давыдов - Пушкину. 6 апреля 1836 г. Село Маза.
 	Я был у Языкова. - Он готов и поступает под знамены твои. Уведомь рада бога пропустит ли ценсура мою статью? Если будут споры на какие-нибудь слова или даже целые периоды - я уполномочиваю тебя вымарывать, изменять во всей статье что твоей душе угодно. В случае же, что всю статью остановят на таможне просвещения, то дай знать - я примусь за работу и другую пришлю тебе. 	Нет ли прижимки журналу твоему от наследница Лукула? Я знаю, что Наблюдатель охает; было замечание Строгонову на счет какой-то статьи Погодина. Считай на меня - я под твоим начальством лихо служить буду. Кланяйся Вяземскому и Жуковскому и повергни меня к стопам жены своей. 									Денис. 	 6 апреля. - 	 Симб. губер. 	 Сызран. уезда 	 С. Маза.
 	Вот что я дорогой мысленно сложил, только прошу не печатать:
 		 Я помню, - глубоко, 		 Глубоко мой взор Как луч проникал и рощи и бор И степь обнимал широко, широко
 			 *
 	 Но зоркие очи 	 Потухли и вы....
 Я выглядел вас на деву любви, Я выплакал вас в бессонные ночи!
 			 -----
 Пожаласта не давай никому даже списывать. - Есть причина этому.
 1172. M. А. Дондуков-Корсаков - Пушкину. 10 апреля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Согласно желанию Вашему, дабы ускорить рассматривание издаваемого Вами журнала, я вместе с сим делаю распоряжение о назначении для этого предмета г. коллежского советника Гаевского в помощь г. Крылову, и весьма рад сему случаю доказать Вам, милостивый государь, на опыте всегдашнюю мою готовность содействовать с моей стороны к скорейшему изданию журнала и сочинений Ваших. 	С совершенным почтением имею честь быть Ваш, 	 милостивый государь 		 покорнейший слуга 				 Князь Михаил Дондуков - Корсаков.
 	 "10" апреля 1836.
 Его высокобла"городи"ю А. С. 	 Пушкину.
 1173. П. А. Катенин - Пушкину. 12 апреля 1836 г. Ставрополь.
 	Как! Ты издаешь журнал, а я знаю о том едва по слуху! Хорошо ли это, Александр Сергеевич? Не похвально.
 	A propos, tu ne m'йсris guиre, C'est mal а moi, qui t'aime tant. Я бы писал к тебе с утра до вечера во все дни живота, еслиб была возможность, писать о чем нибудь с этого того света, где я живу, коли живу. Одиночество Робинсона при мне, правда; но он был царь в своей пустыне, а я не имею и сей petite consolation. Но обо мне ровно нечего говорить, и о городе Ставрополе, и о всей Кавказской области, Грузии etc. etc. etc., также нечего; я хочу тебя слушать; ergo прошу писать, а покуда прочитать следующий эпиграмматический rondeau:
 Фантазия, златое Сновиденье, Услада чувств, рассудка обольщенье, Цвет, радуга, блеск, роскошь бытия, Легка как пух, светла как ток ручья,
 И Диево любимое рожденье. Но вот лежит тяжелое творенье, Без рифм и стоп, нескладных строк сплетенье, И названа в стихах галиматья:
 		Фантазия.
 С чего Барон, нам издающий чтенье, Хвалил ее? что тут? своя семья? Злой умысел? насмешка? заблужденье? Вопрос мудрен, а просто разрешенье: У всякого Барона есть своя 			 Фантазия.
 	Буде в твоем Современнике сыщется местечко для этой безделки, выдай; но, разумеется, без подписи, и не говори никому, чья она: это большая тайна, которой я ни за что кроме тебя другому не скажу. Не смею слишком пенять что ты забыл меня; не ты один; все забыли, а что все делают, в том и греха нет, по общему суждению. Худа нет, положим, но вспомнить обо мне и обрадовать было бы хорошо, и этого я жду от тебя, не как от всех.
 						 Весь твой 						 Павел Катенин. Апр."еля" 12-го 1836. Ставрополь

 Адрес: Его высокоблагородию 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1174. M. П. Погодину. 14 апреля 1836 г. Михайловское.
 Милостивый государь Михайло Петрович,
 	Пишу к Вам из деревни, куда заехал в следствии печальных обстоятельств. Журнал мой вышел без меня, и вероятно Вы его уж получили. Статья о Ваших афоризмах писана не мною, и я не имел ни времени, ни духа ее порядочно рассмотреть. Не сердитесь на меня - если вы ею недовольны. Не войдете ли Вы со мною в сношения литературные и торговые? В таком случае прошу от Вас объявить без обиняков ваши требования. Если увидите Надежина (22) , благодарите его от меня за Телескоп. Пошлю ему Современник. Сегодня еду в П."етер"Б."ург". А в Москву буду в мае - порыться в Архиве, и свидиться с Вами.
 						 Весь Ваш А. П. 14 апр. Михайловское

 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Михаилу Петровичу 	 Погодину 		 В Москве 	 в Университет.
 1175. H. M. Языкову. 14 апреля 1836 г. Голубово.
 	Отгадайте, откуда пишу к Вам, мой любезный Николай Михайлович? из той стороны
 	 - где вольные живали etc.
 где ровно тому десять лет пировали мы втроем - Вы, Вульф и я; где звучали ваши стихи, и бокалы с Емкой, где теперь вспоминаем мы Вас - и старину. Поклон Вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевне, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятой раз уже брюхатой, и у которой я в гостях. Поклон Вам ото всего и ото всех Вам преданных сердцем и памятью! 	Алексей Вульф здесь же, отставной студент и гусар, усатый агроном, Тверской Ловлас - по прежнему милый, но уже перешагнувший за тридцатый год. Пребывание мое во Пскове не так шумно и весело ныне, как во время моего заточения, во дни как царствовал Александр; но оно так живо мне вас напомнило, что я не мог не написать Вам несколько слов в ожидании, что и Вы откликнетесь. Вы получите мой Современник; желаю, чтоб он заслужил Ваше одобрение. Из статей критических моя одна: о Кониском. Будьте моим сотрудником непременно. Ваши стихи: вода живая; наши - вода мертвая; мы ею окатили Современника; опрысните (23) его Вашими кипучими каплями. Послание к Давыдову - прелесть! Наш боец чернокудрявый окрасил было свою седину, замазав и свой белый локон, но после Ваших стихов опять его вымыл - и прав. Это знак благоговения к поэзии. Прощайте - пишите мне, да к стати уж напишите и к Вяземскому ответ на его послание, напечатанное в Новосельи (помнится) и о котором вы и слова ему не молвили. Будьте здоровы и пишите. То есть: Живи и жить давай другим. 						 Весь Ваш А. П. 	14 апр.
 	Пришлите мне ради бога стих об Алексее бож."ием" человеке, и еще какую нибудь Легенду - Нужно.
 Адрес: Николаю Михайловичу 	Языкову, в Симбирск - в село Языково. (24)
 1176. А. X. Бенкендорф - Пушкииу. 15 апреля 1836 г. Петербург.
 Шеф Жандармов, Командующий Императорскою Главною Квартирою Отделение В С.-Петербурге Апреля 15 дня 1836. 	 • 2366.
 	 Милостивый государь 			Александр Сергеевич
 	В первом томе издаваемого Вами журнала Современника помещена статья: Ажитугай, сочиненная Султаном Казы-Гиреем, корнетом лейб-гвардии КавказскоГорского полу-эскадрона. 	Высочайшим его императорского величества повелением, последовавшим в 1834м году, повелено: чтобы как военные, так и гражданские чиновники не иначе предавали печати литературные произведения свои, оригинальные и переводы, какого бы рода они не были, как по предварительном разрешении директоров департаментов, начальников штабов в генерал-интендантов. 	Означенная статья корнета Султана Казы-Гирея не была предварительно представлена ни на мое рассмотрение, ни на рассмотрение начальника моего штаба. 	Уведомляя о сем Вас, милостивый государь, я покорнейше прошу на будущее время не помещать в издаваемом Вами журнале ни одного произведения чиновников высочайше вверенного мне Жандармского корпуса, лейб-гвардии Кавказско-Горского полу-эскадрона и собственного конвоя государя императора, не получив на то предварительного моего или начальника моего штаба разрешения. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь быть, 		 Вашим, милостивый государь! 			 покорнейший слуга 						 Граф Бенкендорф. Его высокоблагородию 	 А. С. Пушкину.
 1177. А. Жобар - Пушкину. 17 апреля 1836 г. Москва.
 		 Monsieur,
 	Je vous suis infiniment reconnaissant de votre lettre et de vos louanges. Tout le monde blamait ma traduction; on la trouvait inexacte, diffuse, prosапque, infidиle; et j'йtais assez moi-мкме de cet avis: maintenant que le mаоtre a parlй, tout le monde la trouve exacte, prйсise, pойtique et fidиle. Admirez la мйtamorphose! Il en est des hommes comme des choses. J'ai connus jadis un petit-bout-d'homme, мйdiocre en tout, fat s'il en fut, ambitieux, atrabilaire, d'une vanitй puйrile et ridicule: а force d'intrigues, de plagiats, de bassesses et de lвсhetйs, il йtait arrivй, en rampant comme un limазоn, jusqu'aux rйgions lumineuses, ощ l'aigle йtablit son aire. Dиs lors tout le monde d'admirer, de prйсоniser le мйrite, les talents, les vertus, la puissance de pigмйе revкtu d'une robe йthйrйе. - Certain jour il arriva qu'un mauvais plaisant souleva un pan de la robe mystйrieuse, enchantйе; et fit voir au monde le scarabйе, l'insecte rampant, tel que la bonne nature l'avait fait. Aussitфt l'illusion disparut et fit place а la vйritй: dиs lors vous eussiez vu ceux lа мкме qui naguиre rampaient aux pieds de l'homme aux lumiиres, s'йlever contre lui, le berner, le siffler, le bafouer, le couvrir de boue. 	Tout en approuvant ma traduction vous me conseillez, Monsieur, de ne pas la faire publier. Je vous obйis, mais seulement pour un temps. J'en ai envoуй une copie а mon frиre, en Belgique, et une а mon риre, en France; comme j'ai fait de tous les actes de mon affaire; mais sous la condition empresse de ne rien faire imprimer sans mon ordre. 	Dans les circonstances extraordinaires ощ je me trouve, j'ai cru devoir prendre cette prйсаution; de maniиre que, si je ne parviens а obtenir la justice que je rйсlame; vif ou mort; je serai vengй, par la publication de ce tissu d'injustices de violences et d'infamies, dont je suis la victime depuis tant d'annйеs. 	Je vous envoie ci-joint une copie de l'oeuf de Pвques que j'ai adressй а mon chef, а mon protecteur, Monsieur le Ministre de l'instruction publique; et vous prie d'agrйеr mes sentiments d'estime et de reconnaissance. 	 J'ai l'honneur d'кtre, 		 Monsieur, votre trиs humble et trиs obйissant serviteur Alphonse Jobard. 	 Moscou le 17 Avril
	1836 1178. E. Ф. Розен - Пушкину. 19 апреля 1836 г. Петербург.
 	Voici ma tragйdie et le fragment que je Vous destine, si vous le trouvez bon. J'y joins encore une piисе lyrique que j'ai donnйе a Karlhoff pour son almanach, mais que je peux reprendre au cas qu'elle Vous, plaise parce que cet almanach ne parаоtra pas, а ce qu'on dit. Je crois savoir d'avance votre opinion sur cette piисе; Vous direz qu'elle est par trop allemande ! Je мйdite un article aussi йtrange que celui sur la rime; je ne Vous en dirai rien; je l'йсrirai, je Vous l'apporterai - et nous en rirons ensemble. 				 Tout a Vous! 						 Rosen.
 ce 19 Avril 1836.
 	P. S. Je n'ai pas encore mis la derniиre main а ma tragйdie: ainsi soyez indulgent pour des taches lйgиres qui s'effaceront sous le couteau autocritique. Je n'ai pas relu ma piисе depuis que je l'ai mise au net; je veux qu'elle me devienne tout a fait йtrange pour pouvoir mieux en juger. - -
 1179. А. А. Краевскому. Около 20 апреля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Андреевич (25)
 	Вчера был я у Вас и не имел удовольствия застать Вас дома. Завтра явлюсь к Вам поутру. Не имею слов для изъяснения глубочайшей моей благодарности - Вам и к."нязю" Одоевскому. До свидания 			 весь Ваш 				 А. П.
 1180. А. Н. Мордвинов - Пушкину. 28 апреля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Его сиятельство граф Александр Христофорович просит Вас доставить к нему письмо, полученное Вами от Кюхельберга, и с тем вместе желает непременно знать чрез кого Вы его получили. 	С совершенным почтением и преданностию имею честь быть 			Ваш покорнейший слуга 				 Александр Мордвинов. 	28 апреля 1836.
 1181. A. H. Мордвинову. 28 апреля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Николаевич
 	Спешу препроводить к Вашему превосходительству полученное мною письмо. Мне вручено оное тому с неделю, по моему возвращению с прогулки, оно было просто отдано моим людям безо всякого словесного препоручения неизвестно кем. Я полагал, что письмо доставлено мне с Вашего ведома. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, 	 милостивый государь 		 Вашего превосходительства 			 покорнейшим слугою. 				 Александр Пушкин. 28 апр.
	1836 С. П. Б.
 1182. И. М. Пеньковский - Пушкину. 28 апреля 1836 г. Болдино. 28 апреля 1836 году С. Болдино
 	Милостивый государь 		Александр Сергеевич.
 	Сообщаю для сведома Вашего, что с Вашей части в сельце Кистеневе по предписанию Николая Ивановича собранный оброк мартовский 900 руб. переслан в Московский Опекун."ский" Совет 10 числа марта м"еся"ца и до сих пор не получено еще квитанций на оную сумму. 	Предписывал мне Николай Иванович, дабы уведомить его, сколько именно в Кистеневе в Вашей части собирается годового доходу, о чем я уже и доносил, - и можно ли умножить годовой доход. Я другого средства не предвижу, как только возвысить на крестьянах оброк - это зависит от Вас - о сем до сих пор Николаю Ивановичу ничего не отвечал. - 	Вчерашнего числа получил письмо Сергея Львовича, из которого понял, что находится в ужасном растройстве после покойной Вашей матушки, а моей благодетельницы Надежды Осиповны, и в оном прописывает - Не знаю, куда приклонить голову. - Я на сие решился предложить Сергею Львовичу, дабы оставил Петербург и переехал в Болдино, что там может найти по сельскому хозяйству разного роду приятности и что может жить спокойно, ни в чем не нуждаясь. - 	Так как мне известны все обстоятельства Сергея Львовича, по моему мнению одно только средство и остается, которым может поправить свое состояние, современем может быть полезным и для Вас. - Преданность моя к Вам и Сергею Львовичу заставила мне решится на сие предложевие. - 	Не оставляйте, Александр Сергеевич, сего без внимания, употребите все средства уговорить Сергея Львовича переездом в Болдино - 	Намеревается Сергей Львович переехать в Москву и жить с зятем господином Сонцевым, и ето к лучшему, но не столько полезно, в Болдине невпример меньше будет издержек, и более найдет развлечения и приятности. 	Болдинской же дом совсем в другом виде, прошедшего лета выщекатурен, полы новые выкрашены, только недостает мебели. Деревенская мебель не требует значительной суммы, одним словом для житья удобен и тепел. 	В селе Болдине и Кистеневе все благополучно, о чем доношу с истинным высокопочитанием и таковую же преданностью 	 Ваш 		 милостивый государь 			 всепокорнейший 				 слуга 							 И. Пеньковский
 1183. П. А. Вяземский - Пушкину. 18 - 29 апреля 1836 г. Петербург.
 	Скажи мне минимум и максимум того, что ты намерен платить за печатный лист для Современника, разумеется за лист, который дуракам может казаться святым. 	Я взял у Гоголя три книжки: 1 Дмитриеву 1 Г. Бобринскому (деньги не получены) 1 Смирновой. 	У Вас взял 1 для Нессельроде: деньги отдал Алекс."андре" Николаевне.
 1184. M. А. Дондукову-Корсакову. Вторая половина (после 18) апреля 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Письмо, коего В."аше" с."иятельство" удостоили меня, и статью о взятии Дрез"дена" имел я счастие получить. 	Хотя ценсура и не могла допустить [к] печати оправдание генер."ала" Дав"ыдова", - тем не менее, м."илостивый" г."осударь", благодарен я В."ашему" с."иятельству" за внимание, коим изволи"ли" почтить мою покорнейшую просьбу. 			С глубоч."айшим" почт"ением" 			 и совершенной преданностию"
 1185. М. А. Дондуков-Корсаков - Пушкину. Конец апреля (?) 1836 г. Петербург.
 (Отрывок)
 Нужное.
 	Князь Дондуков-Корсаков, свидетельствуя свое почтение" Александру "Сергеввичу"
 1186. В. А. Соллогуб - Пушкину. 1 мая 1836 г. Тверь.
 	 Monsieur,
 	Des affaires urgentes m'obligent de quitter Twer pour quelques jours. Je me fais un devoir de vous en prйvenir, et vous prier de communiquer vos dispositions а l'йgard de notre duel, au porteur de ce billet et mon second P"rin"ce J. Koziovsky. 		 J'ai l'honneur d'кtre 			 Monsieur, 				 Votre trиs humble serviteur 					 C. "omte" V. Sollohub
 Twer. l Mai 1836.

 Адрес: A Monsieur 	 Monsieur 	de Pouschkine
 1187. И. П. Погодин - Пушкину. 1 мая 1836 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Все мое - ваше. Я рад участвовать во всяком вашем предприятии, на пользу и честь рус."ской" словесности, но оскорбляюсь вашим вопросом о моих требованиях. Будет успех - хорошо, вы мне уделите что-нибудь; не будет - мне не надо ничего. 	Какие статьи нужны вам, мы поговорим в Москве. 	На первый случай могу предложить: 	1. О новых толках в рус."ской" истории (статья осязательвая, для публики). 	2. Новости из стран славянских, с которыми у меня живая корреспонденция. 	3. У меня собрано множество документов для жизни Кантемира, Ломоносова, Сумарокова, их писем, условий и т. п. Я хотел было издать все это особо но может быть вы захотите поместить у себя. 	4. Об источниках для Слав."янской" истории (вовсе неизвестных у нас) Шафафарика.
 	Если допускаете вы у себя шутку, то я напишу вам о политике журналов, как писал прежде. 	Словом - располагайте: весь мой досуг принадлежит вам. 							 Ваш М. Погодин. 	1 мая 1836. (26)
 1188. H. H. Пушкиной. 4 мая 1836 г. Москва.
 4 мая Москва, у Нащокина - противу Старого Пимена, дом г-жи Ивановой.
 	Вот тебе, царица моя, подробное донесение: путешествие мое было благополучно. 1-го мая переночевал я в Твери, а 2-го ночью приехал сюда. Я остановился у Нащокина. Il est logй en petite maitresse. Жена его очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы разумеется друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали бог знает о чем. Я успел уже посетить Брюлова. Я нашел его в мастерской какого-то скульптора у которого он живет. Он очень мне понравился. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии; а Москвой очень недоволен. У него видел я несколько начатых рисунков, и думал о тебе, моя прелесть. Не уж-то не будет у меня твоего портрета им писанного! невозможно, чтоб он, увидя тебя, не захотел срисовать тебя; пожалуйста не прогони его, как прогнала ты Прусака Криднера. Мне очень хочется привести Брюлова в П."етер".Б."ург." А он настоящий художник, добрый малой, и готов на все. Здесь Перовский его было заполонил; перевез к себе, запер под ключ и заставил работать. Брюлов насилу от него удрал. Домик Нащокина доведен до совершенства - недостает только живых человечиков. Как бы Маша им радовалась! Вот тебе здешние новости. Акулова, долгоносая певица, вчера вышла за вдовца Дьякова. Сестра ее Варвара сошла с ума от любви. Она была влюблена и надеялась выдти замуж. Надежда не сбылась. Она впала в задумчивость, стала заговари"ва"ться. Свадьба сестры совершенно ее помутила. Она убежала к Троице. Ее насилу поймали, и увезли. Мне очень жаль ее. Надеятся что у ней белая горячка, но вряд ли. Видел я свата нашего Толстого; дочь у него так-же почти сумасшедшая, живет в мечтательном мире, окруженная видениями, переводит с греческого Анакреона, и лечится омеопатически. Чедаева, Орлова, Раевского и Наблюдателей (которых Нащокин называет les treize ) еще не успел видеть. С Наблюдателями и книгопродавцами намерен я кокетничать и постараюсь как можно лучше распорядиться с Современником. - Вот является Нащокин и я для него оставляю тебя. Цалую и благословляю тебя и ре бят. Кланяюсь дамам твоим. Здесь говорят уже о свадьбе Marie W."iazemsky" - я секретничаю покаместь. Прости - мой друг - цалую тебя еще раз.

 Адрес: Ее высокоблагородию 	 м. г. Натальи Николаевне Пушкиной в С. Петербург у Прачечного мосту в доме Баташева.
 1189. И. И. Дмитриев - Пушкину. 5 мая 1836 г. Москва.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Знаю по себе всю важность вашей потери, и на сей раз могу только сказать: всем сердцем сожалею об вас и об Сергее Львовиче. 	Между тем чувствительно благодарю вас за билет на Современника, и за первую книжку - не смею сказать - оного. Но ваше щедролюбие усовещевает мое корыстолюбие, и возбудило во мне бесплодное желание и помолодеть и поумнеть на равне с вами или хотя с к."нязем" Вяземским и Языковым, чтоб самому быть достойным вкладчиком в Современника и не даром получать его. 	Я люблю хвалить авторов в третьем лице, а потому [а потому] и ограничиваюсь теперь не многими словами: журнал ваш расшевелил и освежил меня на целую неделю и заставил позабыть сводных братьев своих. 	Знает ли Василий Андреевич, что он на Ночном Смотре получил одинакое вдохновение с каким-то Зейдлицом? Сообщаю вам перевод и стихов Зейдлица. Он уже давно сделан, но до сих пор лежит в портфеле у переводчика. 	Прощайте, любезный Поэт, бодрствуйте духом, украшайте нашу словесность, и уговорите Сергея Львовича побывать с вами на вашей и его родине. 	В этой надежде, с искренним почтением и преданностью имею честь быть, 		 милостивый государь! 			вашим покорнейшим слугою, 						 И. Дмитриев. Москва
	1836 Маия 5. дня.
 1190. H. H. Пушкиной. 6 мая 1836 г. Москва.
 	Вот уж три дня как я в Москве, и все еще ничего не сделал: Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался, всех (27) визитов не отдал, к Солнцевым на поклонение не бывал. Что прикажешь делать? Нащокин встает поздно, я с ним забалтываюсь - глядь, обедать пора, а там ужинать, а там спать - и день прошел. Вчера был у Дмитриева, у Орлова, Толстого; сегодня собираюсь к остальным. Поэт (28) Хомяков женится на Языковой, сестре поэта. Богатый жених, богатая невеста. Какие бы тебе московские сплетни передать? что-то их много, да не вспомню. Что Москва говорит о П."етер" Б."ург"е, так это умора. На пример: есть у Вас некто Савельев, кавалергард, прекрасный молодой человек, влюблен он в Idalie Политику и дал за нее пощечину Гринвальду. Савельев на днях будет расстрелен. Вообрази как жалка Idalie! И про тебя, душа моя, идут кой какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих, однако ж видно что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Не хорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение Вашего пола. Чтоб чем-нибудь полакомить Москву, которая ждет от меня, как от приезжего, свежих вестей, я рассказываю, что Алекс."андр" Карамзин (сын историографа) (29) хотел застрелиться из любви pour une belle brune, но что по счастью пуля вышибла только передний зуб. Однако полно врать. Пошли ты за Гоголем и прочти ему следующее: видел я актера Щепкина, который ради Христа просит его приехать в Москву прочесть Ревизора. Без него актерам не спеться. Он говорит, комедия будет карикатурна и грязна (к чему Москва всегда имела поползновение). С моей стороны я то же ему советую: не надобно чтоб Ревизор упал в Москве, где Гоголя более любят, нежели в П."етер"Б."ург"е. При сем пакет к Плетневу, для Со временника; коли ценсор Крылов не пропустит, отдать в комитет, и ради бога, напечатать во 2 •. Жду письма от тебя с нетерпением, что твое брюхо, и что твои деньги? Я не раскаиваюсь в моем приезде в Москву, а тоска берет по Петербурге. На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась? что дети? Экое горе! Вижу что непременно нужно иметь мне 80,000 доходу. И буду их иметь. Не даром же пустился в журнальную спекуляцию - а ведь это все равно что золотарьство, которое хотела взять на откуп мать Безобразова: очищать русскую литературу, есть чистить нужники и зависить от полиции. Того и гляди что.... Чорт их побери! У меня кровь в желчь превращается. Цалую тебя и детей. Благословляю их и тебя. Дамам кланяюсь.
 1191. П. А. Вяземскому. 7 мая 1836 г. Москва.
 	Вот в чем дело: 	Рязанским губернатором было сделано представление (• 11,483) касательно пенсии, следующей вдове Степана Савельевича Губанова, губернского землемера. Жена его в крайности и просит ускорить время получения оной пенсии. 	Пожалуйста, мой милый, сделай это через Д. В. Дашкова от которого дело это зависит. Очень обяжешь и Акулова (30) , у которого пишу тебе эту записку и который о том же тебя просит
 								 А. Пушкин 7 мая
 1192. H. Н. Пушкиной. 10 мая 1836 г. Москва.
 	Сей час получил от тебя письмо, и так оно меня разнежило, что спешу переслать тебе 900 р. - Ответ напишу тебе после, теперь, покаместь, прощай. У меня сидит Ив."ан" Н."иколаевич".
 1193. H. H. Пушкиной. 11 мая 1836 г. Москва.
 	Очень, очень благодарю тебя за письмо твое, воображаю твои (31) хлопоты, и прошу прощения у тебя за себя и книгопродавцев. Они ужасный мове-тон, как говорит Гоголь, т. е. хуже нежели мошенники. Но бог нам поможет. Благодарю и Одоевского за его типографические хлопоты. Скажи ему чтоб он печатал как вздумает - порядок ничего не значит. Что записки Дуровой? пропущены ли Цензурою? они мне необходимы - без них я пропал. Ты пишешь о статье Гольцовской. Что такое? Кольцовской или Гоголевской? - Гоголя печатать, а Кольцова рассмотреть. Впрочем это не важно. Вчера был у меня Ив."ан" Ник."олаевич." Он уверяет что дела его идут хорошо. Впрочем Дм."итрий" Ник."олаевич" лучше его это знает. Жизнь моя пребеспутная. Дома не сижу - в Архиве не роюсь. Сегодня еду во второй раз к Малиновскому. На днях обедал я у Орлова, у которого собрались Московские Наблюдатели, между прочим жених Хомяков. Орлов умный человек и очень добрый малый, но до него я как-то не охотник по старым нашим отношениям; Раевский (Ал."ександр") который прошлого разу казался мне немного приглупевшим, кажется опять оживился и поумнел. Жена его собою не красавица - говорят, очень умна. Так как теперь к моим прочим достоинствам прибавилось и то что я журналист, то для Москвы имею я новую прелесть. Недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. От роду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он что жена его мне родня, и потому привез мне экземпляр своего Путешествия в Сицилию. Не побранить ли мне его en bon parent ? Вчера [об"едал"] ужинал у кн."язя" Фед."ора" Гагарина, и возвратился в 4 часа утра - в таком добром расположении как бы с бала. Нащекин здесь одна моя отрада. Но он спит до полудня, а вечером едет в клоб, где играет до света. Чедаева видел всего раз. Письмо мое похоже на тургеневское - и может тебе доказать разницу между Москвою и Парижем. Еду хлопотать по делам Современника. Боюсь, чтоб книгопродавцы не воспользовались моим мягкосердием и н е выпросили себе уступки вопреки строгих твоих предписаний. Но постараюсь оказать благородную твердость. Был я у Солнцовой. Его здесь нет, он в деревне. Она зовет отца к себе в деревню на лето. Кузинки пищат, как галочки. Был я у Перовского, который показывал мне недоконченные картины Брюлова. Брюлов, бывший у него в плену, от него убежал и с ним поссорился. Перовский показывал (32) мне Взятие Рима Гензериком (которое стоит Последн."его" дня Помп."еи") приговаривая: Заметь, как прекрасно подлец этот нарисовал этого всадника, мошенник такой. Как он умел эта свинья, выразить свою канальскую, генияльную мысль, мерзавец он, бестия. Как нарисовал он эту группу, пьяница он, мошенник. Умора. Ну прощай. Цалую тебя и ребят, будьте здоровы - Христос с Вами.
 	 11 мая.
 1194. К. А. Полевому. 11 мая 1836 г. Москва.
 Милостивый государь Ксенофонт Алексеевич
 	Я не отвечал на последние письмо Ваше, надеясь лично с Вами увидеться. Книгопродавец Фариков доставил мне книгу, которую сделали Вы мне честь прислать на мое имя. Что касается до Современника, то Фариков не захотел взять его от меня, переслав Вам его сам от себя. Деньги (275 р.), о которых Вы мне изволите писать, также мне им не доставлены. Покорнейше прошу, если впредь угодно будет Вам иметь дело со мною, ничего не поручать г. Фарикову - ибо он кажется человек не надежный и не акуратный.
 	 С истинным почтением честь имею быть 				 Вашим покорнейшим слугою 								 А. Пушкин.
 11 мая.
 1195. П. Я. Чаадаев - Пушкину. Первая половина мая 1836 г. Москва.
 	Я ждал тебя, любезный друг, вчера, по слову Нащокина, а нынче жду по сердцу. Я пробуду до восьми часов дома, а потом поеду к тебе. В два часа хожу гулять и прихожу в 4. Твой Чаадаев.

 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1196. H. H. Пушкиной. 14 и 16 мая 1836 г. Москва.
 	Что это, женка? так хорошо было начала и так худо кончила! Ни строчки от тебя; уж не родила ли ты? сегодня день рождения Гришки, поздравляю его и тебя. Буду пить за его здоровье. Нет ли у него нового братца или сестрицы? погоди до моего приезда. А я уж собираюсь к тебе. В Архивах я был, и принужден буду опять в них зарыться месяцев на 6; что тогда с тобою будет? А я тебя с собою, как тебе угодно, уж возьму. Жизнь моя в Москве степенная и порядочная. Сижу дома - вижу только мужеск пол. Пешком не хожу, не прыгаю - и толстею. На днях звал меня обедать Чертков, приезжаю - а у него жена выкинула. Это нам не помешало отобедать очень скучно и очень дурно. С литературой московскою кокетничаю как умею; но Наблюдатели меня не жалуют. Любит меня один Нащекин. Но тинтере мой соперник, и меня приносят ему в жертву. Слушая толки здешних литераторов, дивлюсь как они могут быть так порядочны в печати, и так глупы в разговоре. Признайся: так ли и со мною? право боюсь. Баратынский однакож очень мил. Но мы как-то холодны друг ко другу. Зазываю Брюлова к себе в П."етер" Б."ург" - но он болен и хандрит. Здесь хотят лепить мой бюст. Но я не хочу. Тут арапское мое безобразие предано будет бессмертию во всей своей мертвой неподвижности; я говорю: У меня дома есть красавица, которую когда-нибудь мы вылепим. Видел я невесту Хомякова. Не разглядел в сумерках. Она, как говорил покойный Гнедич, pas un bel femme, но une jolie figurlette. Прощай, на минуту: ко мне входят два буфона. Один маиор-мистик; другой пьяница-поэт; оставляю [не] тебя для них. 							 14 мая 	На силу отделался от буфонов - в том числе от Норова. Все зовут меня обедать, а я всем отказываю. Начинаю думать о выезде. Ты уж вероятно в своем загородном болоте. Что-то дети мои и книги мои? Каково-то (33) перевезли и перетащили тех и других? и как перетащила ты свое брюхо? Благословляю тебя, мой ангел. Бог с тобою и с детьми. Будьте здоровы. Кланяюсь твоим наездницам. Цалую ручки у К."атерины" Ив."ановны". Прощай.
 								 А. П.
 	Я получил от тебя твое премилое письмо - отвечать некогда - благодарю и цалую тебя, мой ангел. 16 мая.
 1197. H. H. Пушкиной. 18 мая 1836 г. Москва.
 	Жена мой ангел, хоть и спасибо за твое милое письмо, а все таки я с тобою побранюсь: зачем тебе было писать: Это мое последнее письмо, более не получишь. Ты меня хочешь принудить приехать к тебе прежде 26. Это не дело. Бог поможет. Современник и без меня выдет. А ты без меня не родишь. Можешь ли ты из полученных денег дать Одоевскому 500? нет? Ну, пусть меня дождутся - вот и все. Новое твое распоряжение, касательно твоих доходов, касается тебя, делай как хочешь; хоть кажется лучше иметь дело с Дм."итрием" Ник."олаевичем" чем с Нат."альей" Ив."ановной." Это я говорю только dans l'intйrкt de M-r Durier et M-de Sichler; а мне все равно. Твои петербургские новости ужасны. То, что ты пишешь о Павлове, помирило меня с ним. Я рад что он вызывал Апрелева. - У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэля, и подвергается одному наказанию - а не смертной казни. Утопление Сталыпина - ужас! не уж то невозможно было ему помочь? У нас в Москве, все слава богу смирно: бой Киреева с Яром произвел великое негодование в чопорной здешней публике. Нащокин заступается за Киреева очень просто и очень умно: что за беда что гусарский поручик напился пьян и побил трахтирщика, который стал обороняться? Разве в наше время, когда мы били немцев на Красном Кабачке, и нам не доставалось, и немцы получали тычки сложа руки? По мне драка Киреева гораздо простительнее, нежели славный обед ваших кавалергардов, и благоразумие молодых людей, которым плюют в глаза а они утираются батистовым платком, смекая что если выдет история, так их в Аничков не позовут. Брюлов сей час от меня. Едет в П."етер"Б."ург" скрепя сердце; боится климата и неволи. Я стараюсь его утешить и ободрить; а между тем у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уж полицейские выговоры и мне говорили: Vous avez tromрй и тому подобное. Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть как на Фаддея Булгарина и Ник олая Полевого, как на шпиона; чорт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать. Прощай, будьте здоровы. Цалую тебя.
	18
 Адрес: Натальи Николаевне Пушкиной. В С. Петербург в доме Баташева у Прачечного моста на набережной.
 1198. Д.В. Давыдов - Пушкину. 18 мая 1836 г. Село Маза.
 	Правда твоя, видно какая-нибудь особого рода немецкая (34) ведьма горой стоит и за Дрезден и за Винценгерода. Bот другой раз как я в дураках от этого проклятого городишка, и другой раз как Ч"ернышев" (35) спасает Винценгерода: первый раз от французских жандармов, которые везли его на заклание во Францию; в другой раз от анафемы, воспетой мною поганой его памяти. Право, это замечательно! Надо, чтоб в 1812 году Ч"ернышев", шедший с партиею казаков от Бреста к Полоцку, неожиданно повстречал Винценгерода там, где уже он не имел никакой надежды на избавление, и избавил его от смерти и потом, надо чтобы в министерство его, 23 года после, я вздумал потешиться над человеком, которого он продолжает прикрывать своею егидою и за пределами гроба, - что впрочем с его стороны и честно и благородно. Если немецкие бароны допускаются в рай я молитвы их доступны всевышнего, важного покровителя приобрел себе Ч"ернышев"; но если слабости наши сопутствуют нам и на тот свет, то защита его втуне: неблагодарность Винценгерода продолжается и верно он то же говорит о Ч"ернышеве" там, что говорил мне про него здесь при выговоре, делаваемого им мне за взятие Дрездена: в пылу гнева он обрушился на партизанов вообще и разругал более Ч"ернышева" чем меня. 	Как бы то ни было, а Эскадрон мой, как ты говориш, опрокинутый, растрепанный и изрубленный саблею Ценсуры, прошу тебя привести в порядок: - убитых похоронить, раневых отдать в лазарет, а с остальным числом (36) всадников - ypa! и сново в атаку на военно-ценсурный Комитет. Так я делывал в настоящих битвах, - унывать грешно солдату - унывать грешно солдату - надо или лопнуть или врубиться в паршивую колонну [Ценсуры] (37) . Одного боюсь: как ты уладиш, чтобы, при исключении, погибших, Эскадрон сохранил связь, узел, единство? возми уже на себя этот труд ради бога, составь разорванные части - и сделай из них целое. Между тем - не забудь без замедления прислать мне [экземпляр"?"] чадо мое (рукопись), потерпевшее (38) в битве; дай мне полюбоваться на благородные его раны и рубцы, полученные в неровной борьбе, смело предпринятой и храбро выдержанной, - я его оставлю дома до поры и до время. Это мне приводит на память Берниса, который был в том же почти отношении к кардиналу Флери, как я к Ч"ернышеву". Флери с гневом сказал Бернису: Tant que je vis, monsieur, vous n'imprimerez pas ce mandement; - тот ему отвечал: Monseignieur, j'attendrai. (39) Если успею, то к 2-му номеру, а если не успею, то к 3-му пришлю тебе такой Эскадрон, который пройдет через военную ценсуру нос к верху, фуражка на бекрень и с сигаркою в зубах - как бывало я хаживал в трактирах и борделях мимо общества приказных. Пожалоста присылай рукопись искаженную; умираю хочу видеть ее в этом положении. Прости.
 							 Денис Давыдов. Журнала твоего еще не получал. 1836. - Мая 18. Симб. губ. Сызран. уезда С. Маза.
 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину. В собственные руки. -
 1199. П. И. Шаликов - Пушкину. 5 - 20 мая 1836 г. Москва.
 	Ах! как я жалел, жалею и буду жалеть, что поспешил вчера сойти с чердака своего, где мог бы принять бесценного гостя и вместе с ним сойти в гостиную, где жена и дочь моя разделили бы живейшее удовольствие моего сердца, разделяя со мною все чувства относительно этого, повторяю, бесценного и, присовокуплю, редкого для всех гостя!... Ужасная груда газетной корректуры не допускает меня сказать любезнейшему Александру Сергеевичу изустно все, что хотелось бы сказать; но может статься как-нибудь удастся (к поэту рифмы так и рвутся. ...ах-ти! да вот и стих!...) удастся, говорю, видеть и слышать нового Петрова историка; а между тем посылаю дань Карамзину с просьбою поместить, аще достойна, в Современник, о котором также прошу и также аще можно: по крайней мере я возвещал о нем в своей газете; усердие значит же что-нибудь; но получить в подарок такой журнал от такого издателя.... это не имеет термина - во всех отношениях. En voila bien assez !
 					 Преданнейший душею 					 К."нязь" Шаликов.
 	"Приложение"

 К ПОРТРЕТУ КАРАМЗИНА.
 С твоим ли образом в душе и пред очами Не буду верен я тому, Что некогда своими ты устами Передавал уму и сердцу моему! Замолкнет ли в груди моей твой голос звучный Вещаньем истины, добра и красоты, С которыми до гроба неразлучный, Творил изящный мир нам в поученье ты! Противники ль твои - Пигмеи дерзновенны Введут рассудок мой, тобою озаренный, В сей жалкий Лабиринт, где жалкий гений их Блуждает ввек без нити благотворной, Где в гордых замыслах своих Они покорствуют лишь воле, непокорной Светильнику небесного огня, Пылавшего в тебе, великий муж, до дня Вещественной разлуки с вами. . . . Нет! нет! наставленный и гением твоим, И жизнию твоей, останусь верен им И мыслями, и в чувствах, и словами!
 						Князь Шаликов.
 1200. А. А. Фукс - Пушкину. 24 мая 1836 г. Казань.
 Казань, 1836-го года маия 24.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич,
 	Последнее письмо ваше ко мне, как и все мои к вам, дошло до меня очень поздно: причина этому ранняя весна, которая заставила меня прожить в деревне долее, нежели как я предполагала. В день моих имянин мне отдали письмо вместе с драгоценным вашим подарком. Я была в восхищении, и без сомнения вместе со мною радовался и мой ангел. Родные мои и знакомые были тогда у меня? они разделили со мною мою радость, и при восклицаниях кипел кубок за ваше здоровье. Этому был свидетель ваш петербургской житель Приклонский. Поблагодарив усердно за письмо, за книги и за билет, приношу также мою чувствительную благодарность за позволение посылать к вам мои сочинении а ваш журнал. - Очень сожалею, что моя нерадивая Муза диктует мне такие ничтожности, которые послать к вам я никогда бы не осмелилась. Но, исполняя ваше приказание, что есть, посылаю: отрывки из Писем о скитах в Нижегородской губернии, два действия водевиля, первую главу моей повести, взятой из предания татарского об основании и переселении Казани, и одну элегию, которую взял у меня Деларю, чтоб отдать, ежели возможно, вам, а не то в Библиотеку для Чтения. Я почту себя счастливою, ежели вы из моих сочинений найдете что нибудь достойное для помещения в Современник. - Все сочинения, посылаемые к вам, прежде зимы печататься не будут; я бы желала, чтобы они ранее показались в вашем журнале; тогда бы злая критика не смела очень грозно на меня вооружиться. С истинным моим высокопочитанием, честь имею пребыть вам,
 				 Милостивый государь, 					 навсегда покорнейшая 						 Александра Фукс.
 	Писарь, не умеющий писать, наделал множество ошибок в своих тетрадях. 	Карл Федорович поручил мне засвидетельствовать вам его почтение; он также имеет намерение к вам послать свои сочинения. Но вот затруднение - мы не знаем к вам адреса. Я уже придумала послать к вам посылку и письма через Панаева.
 1201. П. В. Нащокину. 27 мая 1836 г. Петербург.
 Любезный мой Павел Воинович,
 	Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь, и на пороге узнал, что Нат."алья" Ник."олаевна" благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день, я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении. Дай Бог не сглазить, все идет хорошо. Теперь поговорим о деле. Я оставил у тебя два порожних экз."емпляра" Современника. Один отдай кн. Гагарину, а другой пошли от меня Белинскому (тихонько от Наблюдателей, NB) и вели сказать ему, что очень жалею, что с ним не успел увидеться. Во-вторых, я забыл взять с собою твои Записки; перешли их, сделай милость, поскорее. В-третьих деньги, деньги! Нужно их до зареза. - 	Путешествие мое было благополучно, хотя три раза чинил я коляску, но слава богу - на месте т. е. на станция, и не долее 2-х часов en tout. 	Второй • Современника очень хорош, и ты скажешь мне за него спасибо. Я сам начинаю его любить, и вероятно займусь им деятельно. Прощай, будь счастлив в тинтере и в прочем. Сердечно кланяюсь Вере Алекс."андровне." Ее комиссий сделать еще не успел. На днях буду хлопотать. 							 27 мая.
 	Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю за чем) просить чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! дай мне чаю: я просить не буду.

 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Павлу Воиновичу Нащокину etc. 	в Москве у Старого Пимена в доме Ивановой.
 1202. Д. В. Давыдову. 20-е числа (после 23) мая 1836 г. Петербург.
 	[Я сей час из Москвы -] 	Статью о Дрезд."ене" не могу тебе прислать прежде нежели ее не напечатают, ибо она есть ценсурный документ. Успеешь наглядеться на ее благородные раны. 	Покаместь благодарю за позволение - напечатать ее и в настоящем ее виде. - А жаль, что не тиснули мы ее во 2-м • Соврем."енника", который будет весь полон Наполеоном? куда бы к стати тут же было заколоть у подножия Вандомской колоны генерала Винценгероде как жертву примирительную! - я было и рукава засучил! Вырвался, проклятый; бог с ним, черт его побери. 	Вяз."емский" советует мне напечатать твои очи без твоего позволения - Я бы рад, да как-то боюсь. Как думаешь - ведь можно бы - без имени?... 	От Язык."ова" жду писем.
 1203. H. M. Языков - Пушкину. 1 июня 1836 г. Село Языково.
 	Спасибо вам, что Вы обо мне вспомнили в Тригорском... тогда я был легок!... Ваш Современник цветет и красуется: жаль только, что выходит редко; лучше бы книжки поменьше, да чаще. Я пришлю вам стихов. - Что делать мне с Ж."ар" Птицей? Я вижу, что этот род не может иметь у вас полного развития; я хотел только попробовать себя: теперь примусь за большее. 	Я собираюсь в Белокаменную, на свадьбу сестры, - повезу туда и всю Птицу. - Мне пишут, что вы опять будете в Москве - дай бог мне с вами там съехаться. Наблюдатель выходит все плоше и плоше - жаль мне, что я увязал в него, стихи мои: его никто не читает. 	Ответ на послание кн."язя" Вяземского будет скоро - виноват я грешный перед ним, но ведь я был немощен и хил - поправляюсь и исправлюсь. 							Ваш Н. Языков. 	Июня 1 дня 	1836.
 	Легенду об Ал."ексее" б."ожьем" ч."еловеке" я послал к брату для передачи вам: это не то, ее должно взять у Петра Киреевского, сличенную со многими списками и потом уже... (40)
 1204. Д. В. Давыдов - Пушкину. 2 июня 1836 г. Село Маза.
 	2-го июня - Симб."ирской" губ."ернии" Сызран."ского" уезда. С."ело" Маза.
 	Посылаю тебе того удальца-партизана, о котором писал, тебе; ты увидишь, что писал правду. Он может пройти бодро и смело мимо Ценсурного Комитета, не ломая шапки, а в случае каприза наплевать членам в глаза, - так, - здорово-живешь, от нечего делать, чтобы показать, что никого не боится. Прочти со вниманием эту статью и исправь слог ее, потому что я ее писал сплеча, на скоро, - а между тем заметь: мысль богатая. Это открытие нового рудника силы империи и [пре] и намека, как из него бить монету славы. Недостаток статьи состоит в гомеопатической ее краткости, что вовсе не действует на наших государственных мужей; у них горлы аллопатически широкие и любят глотать огромные пилюли, хотя бы они сделаны были из одного белого хлеба. Я это знаю, и потому статья к тебе посылаемая есть только вступление к сочинению довольно обширного (41) размера: Опыт партизанского действия, некогда мною изданного и теперь совершенно переделанного. 	Знаешь ли, что бы мне хотелось сделать для тебя? Послать к тебе на некоторое время вступление мое к Польской войне, которую я было вздумал описывать. Всего вступления печатать нельзя, потому что.... нельзя. Хотя оно писано в духе анти-либеральном и царь ваш выставлен, каким он истинно есть: твердым, великим и душой русским, но так как я говорю о других особах с тою же благосклонностию, как о Винценгероде, а у этих особ всегда много заступников, потому что рука руку моет, - то можно бы сделать некоторые извлечения из книги; - но как сделаешь извлечения? Всякая книга как кольчуга, кольцо в кольцо; разорвать ее легко, но что из этого выдет? вынутые кольцы негодятся даже я для обручения Корсакову (Григорыо), который, как тебе верно уже известно, женится, - а кольчуга останется с прорехою, как невеста его, вдова Леонтьева. Долго, 45 лет, если не более, человек этот обдумывал дело, которое позволительно только делать надумавши, иначе даешь все право на весьма невыгодное заключение о своей умственной способности. Мне жаль его душевно. Он человек прекрасный и любящий жизнь свободную, к тому же и сошник в [сохе"?"] плугу (42) его - по слухам, - невесьма исправен; теперь надевай ярмо, да принимайся за пашню волею или не волею, она же, как говорят, взыскательна на барщине; покойного Леонтьева вплоть запахала. 	Вот куда занесла меня свадьба Корсакова: начал польскою войною, а кончил делом, в котором [ни] капли крови не прольется. - Вот уже две почты прошли а я все-таки обещанного тобою Современника не получил и еслиб не прочел его у знакомого, то по сию пору не знал бы его содержания. Присылай ради бога первый номер, а в присылки следующих будь окуратнее. Меня многие спрашивали (43) , где на твой журнал подписываться, и я не мог им дать ответа, - уведомь. - Прости, обнимаю тебя. 							Денис Давыдов.
 1205. Л. С. Пушкину. 3 июня 1836 г. Петербург.
 	Вот тебе короткий расчет нашего предполагаемого раздела: 	80 душ и 700 десятин земли в Пск."овской" губ"ерн"ии стоят (полагая 500 р. за душу вместо обыкновенной цены 400 р.) 									 - 40,000 р. Из оных выключается 7-ая часть на отца 5,714 Да 14-ая часть на сестру................................ 2,857 									 ---- И того............................................................... 8,571 - Отец наш отказался от своей части и предоставил ее сестре. На нашу часть остается разделить поровну...............................................31,429 р. На твою часть придется (44) .......... 15715. Прежде сентября месяца мы ничего не успеем сделать. Напиши, какие у тебя долги в Тифлисе и если успеешь, то купи свои векселя покаместь кредиторы твои не узнали о твоем наследстве. 	Из письма твоего к Ник."олаю" Ив."ановичу" вижу, что ты ничего не знаешь о своих делах. Твой вексель, данный Болтину, мною куплен - долг Плещееву заплочен (кроме 30 червонцев (45) , о которых он писал ко мне, когда уже отказался я от управления нашим имением). Долг Ник."олаю" Ив."ановичу" также заплочен. Из мелочных не заплочен долг Гута, и некоторые другие, которые ты знаешь, говорит мне Ник."олай" Ив."анович." 							3 июня.
 	Мнение мое: эти 15,000 рассрочить тебе на 3 года - ибо вероятно тебе деньги нужны и ты на получение доходов с половины Михайловского согласиться не можешь. - О положенном тебе отцем буду с ним говорить, хоть это вероятно ни к чему не поведет. Отдавая ему имение, я было выговорил для тебя независимые доходы с половины Кистенева. Но видно отец переменил свои мысли. Я же ни за что не хочу более вмешиваться в управление или разорение имения отцовского.
 1206. А. А. Краевскому. 6 июня 1836 г. Петербург.
 	В статье Вяземского о Юлии Кес."аре" и Наполеоне есть ошибки противу языка в собственных имянах. На пример: Тарквин вместо Тарквиний, Парфы вместо Парфяне, Тиверий вместо Тиберий - и другие. Исправьте, сделайте милость, если заметите.
 	 6 июня
 1207. Д. В. Давыдов - Пушкину. 6 июня 1836 г. Село Маза.
 	Сделай милость отсеки весь хвост у статьи моей О партизанской войне, от самого слова в отдельных действиях и приставь хвост, тебе посылаемый. Кажется этот будет лучше. При всем том прошу поправить слог как в нем, так и во всей статье. Я их писал во все поводья, следственно перескакивал чрез кочки и канавы; - надо одни сгладить, другие завалить фашинником, а твой фашинник из ветвей лавровых. 						 Денис Давыдов. 	 6 июня. 	 Маза
 	Стихи к Башилову, названные мною Челобитною, можешь печатать хоть сей час.
 1208. Д. В. Давыдов - Пушкину. 7 июня 1836 г. Село Маза.
 7 июня - Симб. губ. Сызран. уез. С. Маза.
 	Посылаю тебе, любезный друг, стихи, сей час мною написанные. Я об них могу кричать стихи горячие, как блинники кричат блины горячие. Это Челобитная Башилову. У меня есть каменный, огромный дом в Москве, окно в окно с пожарным депо. В Москве давно ищут купить дом для обер-полицемейстера - я предлагаю мой - вот все, о чем идет дело в моей Челобитной. Ты может напечатать ее в Современнике. Только повремени (46) немного, то есть до 3-го номера. Главное дело в том, чтобы Челобитная достигла своей позитивной, а не поэтической цели; чтобы прежде подействовала на Башилова и понудила бы его купить мой дом за 100 тысяч рублей - а там, после [долгих"?"] (47) нет с его стороны, пусть поступает в область фикций вместе с моими (48) надеждой и предприятием. 								 Денис Давыдов.
 1209. H. А. Дурова - Пушкину. 7 июня 1836 г. Петербург.
 	Имя, которым вы назвали меня, милостивый государь, Александр Сергеевич, в вашем предисловии, не дает мне покоя! нет ли средства помочь этому горю? Записки хоть и напечатаны, но в свет еще не вышли, публика ничего об них не знает, и так не льзя ли сделать таким образом: присоедините их к тем, что сегодня взяли у меня, издайте все вместе от себя и назовите: Своеручные записки русской амазонки известной под именем "Александрова". Что получите за эту книгу, разделите со мною пополам, за вычетом того, что употребите на напечатание. Таким образом вы не потерпете ничего чрез уничтожение тех листов, где вы называете меня именем, от которого я вздрагиваю, как только вздумаю, что 20-ть тысяч уст его прочитают и назовут. Угодно ли вам мое предложение? не опечаливайте меня отказом. 	Когда покажете царю мои Записки, скажите ему просто, что я продаю их вам, но что меня самого здесь нет; непостижимый страх овладевает мною при мысли о нашем государе! Может быть он и напрасен, но я не могу управится с каким-то неприятным предчувствием. В ожидании ответа вашего остаюсь 				 истинно почитающий вас 							Александров. 	7-го июня 1836-го года.
 1210. H. А. Дуровой. Около 10 июня 1836 г. Петербург.
 	Вот начало ваших записок. Все экземпляры уже напечатаны и теперь переплетаются. Не знаю, возможно ли будет остановить издание. Мнение мое, искренное и бескорыстное - оставить как есть. Записки амазонки, как-то слишком изысканно, манерно, напоминает немецкие романы. Записки Н. А. Дуровой - просто, искренне и благородно. Будьте смелы - вступайте на поприще литературное столь же отважно как и на то, которое Вас прославило. Полу-меры никуда не годятся. 							 Весь Ваш А. П.
 Дом мой к Вашим услугам. На Дворцовой Набережной, дом Баташева у Прачечного мосту.
 1211. Неизвестной. 23 мая (?) - 14 июня 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Je suis encore plus malheureux que coupable - M-d la Comtesse
 1212. И. И. Дмитриеву. 14 июня 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь Иван Иванович, возвратясь в П."етер"Б."ург", имел я счастие найти у себя письмо от вашего высокопревосходительства. Батюшка поручил мне засвидетельствовать глубочайшую свою благодарность за участие, принимаемое вами в несчастии, которое нас постигло. 	Благосклонный ваш отзыв о Современнике ободряет меня на поприще, для меня новом. Постараюсь и впредь оправдать ваше доброе мнение. 	Замечание о вашем омониме украсит второй • Современника и будет напечатано слово в слово. Ваш Созий не сын Юпитера, и его встреча с вами для него невыгодна во всех отношениях. 	Дай бог вам здоровье и многие лета! Переживите молодых наших словесников, как ваши стихи переживут молодую нашу словесность. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою.
 						 Александр Пушкин. 	 14 июня 	 С. П. Б.
 1213. И. М. Пеньковскому. 14 июня 1836 г. Петербург.
 	Возвратясь из Москвы, нашел я у себя письмо ваше. Надеюсь, что квитанция из моск."овского" совета Вами уже получена. Оброка прибавлять не надобно. Если можно и выгодно Кистенево положить на пашню, то с богом. Но вряд ли это возможно будет. 	Батюшка намерен нынешний год побывать у вас; но вряд ли сберется. Жить же в Болдине, вероятно, не согласится. Если не останется он в Москве, то думаю поселится в Михайловском. 	Очень благодарен Вам за ваши попечения о нашем имении. Знаю, что в прошлом году вы остановили батюшку в его намерении продать это имение, и тем лишить, если не меня, то детей моих, последнего верного куска хлеба. Будьте уверены, что я никогда этого не забуду.
 									 А. П. 14 июня 1836. С. П. Б.
 	О Михайле и его семье буду к Вам писать.
 1214. H. И. Ушакову. Около 14 июня 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Возвратясь из Москвы имел я честь получить вашу книгу - [и с жадностию] ее прочел. 	Не берусь судить о ней как о произведении ученого военного человека, но восхищаюсь ясным, красноречивым и живописным изложением. Отныне имя покорителя Эривани, Арзр."ума" и В."аршавы" соединено будет с имен."ем" его блестящего историка. С изумлением увидел я, что вы и мне даровали бессмертие - одною чертою вашего пера. Вы впустили меня в храм Славы, как некогда гр. Эриван"ский" позволил мне въехать вслед за ним в завоеванный Арзрум.
 				 С глубоч."айшим" etc.
 1215. П. А. Вяземскому.
 Конец мая - первая половина июня 1836 г. Петербург.
 	Поздравляю с благополучным возвращением из-под цензуры. Посылаю Ф."он" Визина. Послания Хвостова не имею, да и не видывал. Знаешь ли ты, что Ф."он" Визин написал Феологический памфлет: Аввакум Скитник?
 1216. П. А. Вяземский - Пушкину. Конец мая - первая половина июня 1836 г. Петербург.
 Пришли мне, если у тебя имеются:
 Мймоires de Gibbon Мймоires de Suard - par Garat les -uvres de Diderot - последнее издание с его мймоires
 	Где отыскать Аввакума Скитника?
 Адрес: А. С. Пушкину.
 1217. А. А. Краевскому. 18 июня 1836 г. Петербург.
 	Я разрешил типографии печатать Париж прежде последних двух статей: о Ревизоре и о нов."ых" кн."uга"x ибо Париж, благо, готов; а те еще не переписаны, и в тисках у Крылова не бывали. Простите будьте здоровы, так и мы будем живы - 				 весь Ваш 					 А. П. 18 июня.

 Адрес: Его благородию 	 А. А. Краевскому 		 от Пушкина
 1218. M. П. Погодин - Пушкину. 23 июня 1836 г. Москва.
 Июн"я" 23.
 	Посылаю вам, м. г. Александр Сергеевич, кипку статей. - В рецензиях марайте и проч., что угодно. - Впрочем, не блазн" "итесь о них: Рецензент Современника не вы, это другое лицо, которое может говорить [и не тем] таким тоном иногда, который вашему лицу не приличен. Непременно надо выводить мошенников на чистую воду, и говорить без обиняков, коих не понимает наша публика. В статьях своих, в критике, вы сохраняйте свое достоинство, а в летописи - дело другое. В 3 • пришлю также листа на 3 или 4. 	Не сказывайте никому, что статьи мои. 							 Ваш М. Погодин
 1219. H. А. Дурова - Пушкину. 24 июня 1836 г. Петербург.
 	Видеться нам, как замечаю, очень затруднительно; я не имею средств, вы - времени. Итак будемте писать; это все равно, тот же разговор. 	Своеручные записки мои прошу вас возвратить мне теперь же, естли можно; у меня перепишут их в четыре дня, и переписанные отдам в полную вашу волю, в рассуждении перемен, которые прошу вас делать, не спрашивая моего согласия, потому что я только это и имел в виду, чтоб отдать их на суд и под покровительство таланту, которому не знаю равного, а без этого неодолимого желания привлечь на свои Записки сияние вашего имени, я давно бы нашел людей, которые купили бы их или напечатали в мою пользу. 	Вы очень обязательно пишете, что ожидаете моих приказаний; вот моя покорнейшая просьба, первая, последняя и единственная: действуйте без отлагательства. Что удерживает вас показать мои записки государю, как они есть? Он ваш цензор. Вы скажете, что его дома нет, он на маневрах! Поезжайте туда, там он верно в хорошем расположении духа, и записки мои его не рассердят. 	Действуйте или дайте мне волю действовать; я не имею времени ждать. Полумеры никуда не годятся! Нерешительность хуже полумер; медленность хуже и того и другого вместе! Это - червь, подтачивающий корни прекраснейших растений и отнимающий у них возможность принесть плод! У вас есть враги; для чего же вы даете им время помешать вашему делу и вместе с тем лишить меня ожидаемых выгод? 	Думал ли я когда-нибудь, что буду (49) говорить такую проповедь величайшему гению нашего времени, привыкшему принимать одну только дань хвалы и удивления! Видно, время чудес опять настало, Александр Сергеевич! Но как я уже начал писать в этом тоне, так хочу и кончить: вы и друг ваш Плетнев сказали мне, что книгопродавцы задерживают вырученные деньги. Этого я более всего на свете не люблю! Это будет меня сердить и портить мою кровь, чтоб избежать такого несчастия, я решительно отказываюсь от них; нельзя ли и печатать и продавать в императорской типографии? Там, я думаю, не задержат моих денег? 	Мне так наскучила бездейственная жизнь и бесполезное ожидание, что я только до 1-го июля обещаю вам терпение, но с 1-го, пришлете или не пришлете мне мои записки, действую сам. 	Александр Сергеевич! Естли в этом письме найдутся выражения, которые вам не понравятся, вспомните, что я родился, вырос и возмужал в лагере: другого извинения не имею. - Простите, жду ответа и рукописи. 						 Вам преданный Александров. 24-го июня 1836-го года. -
 1220. H. А. Дуровой. Около (не ранее) 25 июня 1836 г. Петербург.
 	Очень вас благодарю за ваше откровенное и решительное письмо. Оно очень мило, потому что носит верный отпечаток вашего пылкого и нетерпеливого характера. Буду отвечать вам по пунктам, как говорят подьячии. 	1) Записки ваши еще переписываются. Я должен был их отдать только такому человеку, в котором мог быть уверен. От того дело и замешкалось. 	2) Государю угодно было быть моим цензором: это правда; но я не имею права подвергать его рассмотрению произведения чужие. Вы, конечно, будете исключением, но для сего нужен предлог, и о том-то и хотелось мне с вами переговорить, дабы скоростью не перепортить дела. 	3) Вы со славою перешли одно поприще; вы вступаете на новое, вам еще чуждое. Хлопоты сочинителя вам непонятны. Издать книгу нельзя в одну неделю; на то требуется по крайней мере месяца два. Должно рукопись переписать, представить в цензуру, обратиться в типографию и проч., и проч. 	4) Вы пишите мне: действуйте, или дайте мне действовать. Как скоро получу рукопись переписанную, тотчас и начну. Это не может и не должно мешать вам действовать с вашей стороны. Моя цель - доставить вам как можно более выгоды и не оставить вас в жертву корыстолюбивым и не исправным книгопродавцам. 	5) Ехать к государю на маневры мне невозможно по многим причинам. Я даже думал обратиться к нему в крайнем случае, если цензура не пропустит ваших записок. Это объясню я вам, когда буду иметь счастие вас увидеть лично. 	Остальные 500 рублей буду иметь вам честь доставить к 1-му июлю. У меня обыкновенно (как и у всех журналистов) платеж производится только по появлении в свет купленной статьи. 	Я знаю человека, который охотно купил бы ваши записки; но, вероятно, его условия будут выгоднее для него, чем для вас. Во всяком случае, продадите ли вы их, или будете печатать от себя, все хлопоты издания, корректуры и проч. извольте возложить на меня. Будьте уверены в моей преданности и ради бога не спешите осуждать мое усердие. 	С глубочайшим почтением и преданностию честь имею быть, милостивый государь, 			 вашим покорнейшим слугою 					 Александр Пушкин.
 	P. S. На днях выйдет 2-й • Современника. Тогда я буду свободнее и при деньгах.
 1221. Н. И. Павлищев - Пушкину. 27 июня 1836 г. Михайловское.
 Михайловское, 27 июня 1836.
 	Я ехал сюда, предубежденный в пользу управителя. С этим предубеждением я принялся на досуге рассматривать его приходо-расходные книги, и - вот что оказалось. - Имейте терпение прочитать все со вниманием: я трудился больше для вас, нежели для себя. Речь идет здесь только о последних 18 месяцах, которые управитель провел здесь один, без господ. 	1. Рожь. Посев 30 четвертей, умолот 144, следовательно сам 4 -. Умолот самый жалкий; не говорю о соседах, у которых намолочено от 7 до 12 зерен; сами крестьяне наши у себя собрали от 5 до 8. - По биркам рижника оказалось в умолоте 159 четв., да на гребло утаено 9, и того 168, следов., украдено 24 четв. - Продано 44 ч. в сложности по 22 р., тогда как у других и везде цена была от 26 до 30 р. - Итак на цене украдено 220 р., да на зерне 24 чё., или 600 р., а всего на ржи украдено 820 рублей. 	2. Жито. Посев 10, умолот 35 четв., т. е. сам 3 -. Против других очень дурно, да и тут по биркам недостачи 2 четверти. Оставшееся в амбаре жито, которое выдавалось дворовым в месячину, по полам с мякиной; по этому на месячине украдено 4 четв., да на умолоте и гребле 2 1/4 и того б 1/4 четвертей, что по его же управителя ценам (19 р.) составит 118 рублей. 	3. Овес. Посеяно 41 четв., а собрано 62, т. е. сам 1 1/2 . Урожай был плохой: однако и мужик иной намолотил от 2 до 3 зерен (не говорю опять о соседах, где пропорция вдвое). С бирками верно; а растрата произошла от слишком поздней уборки. Убыток до 60 четв., что по прошлогодней цене дало бы 700 рублей. 	4. Греча. С 6 четвериков собрано только 1 1/2 четверти. Весьма дурно: утаенные 1 1/2 четверти съедены управителем, - ибо теперь в доме ни зерна. 	5. Горох. Посеяно 1 1/2 ч., а собрано 6 1/2. Есть грех, да неважный. 	6. Лен. Что посеяно, то и собрано, т. е. 1. ч."етверть" 5 чет."вериков" - Намято только четыре берковца. По урожаю, отличному в прошлом году у всех без изъятия, с четверти намять надо было до 4 берковцев, по этому украдено 2. Но вот что из рук вон: продано 3 берковца, по 25 р!!. Цена во всем околодке, и по Псковской губернии была от 65 до 75 р. наши мужики продавали свой не ниже 65; в прошлые годы цена бывала и по 120 р. Каково же? - на одной продаже украдено слишком 150 рублей. 	7. Сено. Прошу прислушаться. Накошено и с 1 генваря 1835 перевезено 8695 пудов. Все это израсходовано на корм скота, овец и лошадей в 10 зимних месяцев, - и еще прикуплено 20 пудов. Ужасно! При самой щедрой даче (по 1/2 пуда в сутки) нельзя было истравить на пять лошадей больше 750 пудов; скотина же, по всем справкам и очным ставкам, не видала сена больше 2 возов, а овцы больше двух недель, в доказательство чего истреблена вся яровая и ржаная солома двух лет; к тому же скот в овцы, не смотря на хороший подножный корм, еще худы и не вылиняли. И так, отсчитав на них еще 750 п. самою щедрою рукою, выходит недостачи 7195 пудов. Если положить его, так как в нем половина болотного, по 30 коп. вместо 80 (по которой сам управитель купил 20 п.), то оказывается кражи 2150 рублей. Трудно поверить, а так точно говорят его книги, оправдываемые его молчанием. Поверит ли кто, чтобы управитель, имея 8 т."ысяч" п. сена, стал покупать его пудами в городе, при своих поездках; - а это также записано по книгам. 	8. Масло. Всего в приходе в 18 месяцев выведено 9 пудов, от 20 дойных коров прошлого и 16-ти нынешнего. Дерзкое плутовство! Хорошая корова дает в год пуд масла; положим, что его тощая давала 1/2 пё., и тут должно быть по крайней мере 18 пудов, что по его же собственным ценам составит убытка 135 рублей. 	9. Птицы. На корм их (34 больших и 96 деток) показано в год с лишком 10 четвертей разного хлеба, что делает 224 р. - а все-то они (по его же ценам) не стоят и 60 р. Они так худы и во вшах, что я велел их откармливать, а для себя купил у Исака (отправленного уже в Болдино) курицу с цыплятами. Если разбирать каждую статью, то не было б письму моему конца. Довольно прибавить, что в холсте, пряже, шерсти, да в поборе с крестьян гусей, кур, свиней, яиц, шерсти, пеньки и пуху, я не досчитался больше половины. 	Обо всем этом составлены у меня подробные ведомости, из которых видно, что управитель, в прошлом году, батюшке дал 630 руб., в расход вывел 720 руб., а 3500 руб. украл. - Воровство страшное: а от чего? от того, во первых, что управитель вор; а во вторых, что он, получая 300 р. жалования и руб. на 260 разных припасов, по положению батюшки, не может прокормить этим себя, жену, пятеро детей в двух баб (которые у него в услужении, из деревни); да и что он за дурак - тратить на это свое жалованье. По простому деревенскому положению, ему на хлеб (месячину), на отопку 3 печей, на масло, свечи, бараны, птицы, на замен двух баб и старосты (который сидит по-пустому и получает месячину) нужно без малого 1000 рублей. Денег этих в расходе показать он не смел, а утаив их в приходе, запутался и открыл все свое воровство. - Прибавьте к этому страшные порубки в лесах, особенно на Земиной горе, от неимения караула более года (при мне староста с Архипом поймали порубщика), жалкое состояние строений, особенно птични (которая к зиме развалится) и скотного двора; нищенскую одежду дворни (наприм. 5 ф. в год льна на душу), своевольный наряд в барщину (например, делать для него дрожки) и пр. и получится полное понятие о нерадивом и плутовском управлении г. Рингеля. 	Я не мог скрыть мое негодование. Я призвал управителя и высказал, или высчитал ему по книгам (так называю я какие-то бестолковые записки) и по пальцам все его проделки, обличающие и плутовство, я лень, и невежество. Он молчал, и в заключение вымолвил: не погубите (не разглашайте). На вопрос мой, что заставило его итти на 560 р.? - отвечал он; крайность. После этого объяснения, я не мог считать его доверенным лицом. С другой стороны сообразив, что амбары пусты (всего 20 четв. ржи, 1/2 ч. овса и 1 жита); что нет ни крупы, ни картофели, ни гороху; что сена ни клока, а соломы ни стебла; что поэтому придется кому-нибудь из нас голодать; что управлять вшивыми птицами и паршивым скотом сумеет всякая баба, - я ему отказал, в полной уверености, что вы мне еще скажете спасибо за избавление вас от расчета с подобным плутом. После этого я сделал следующее: хлеб в амбаре перемерял и (50) поручил старосте, сад с пчельником Архипу, птиц птичнице, скот скотнице под надзором Степаниды (по удою и старосте (по корму). Все это было третьего дня; вчера успел я землю, которая ходила в 75 р., отдать за 95; другую, ходившую в 175 р., берут у меня за 245 и т. д. Работ в поле никаких нет; с Петрова дня начнут сенокос. О том, что в как делать вперед, я сообщу, если вам угодно будет, мои соображения. Теперь же у меня голова ходит кругом; но не от хозяйства, а от положения Ольги. Она больна и очень больна с самого приезда: кашель ужасный и грудь болит; сего дня лихорадочная дрожь; не знаю, что делать. Доктора она не хочет и не позволяет послать за ним; потерплю еще день, и увижу, что делать. Желаю вам здоровья с детками; Наталье Николаевне в сестрицам ее мое усерднейшее почтение. -
 				 Преданный вам Н. Павлищев.
 Адрес наш: в г. Остров, барону Борису Александровичу Вревскому.
 1222. Ф. Яковлев - Пушкину. 29 июня 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 От моей, квартиры к Вам, - Ах, улицы длинны! Пока туда дошел; я довольно напотел В суботу - для того: что Вас конечно, хотел Видеть - Но в тот день бог дал Натальи крестины - О! рости, красна дочь! нашего поэта. - А как совершаться уже тебе лета, Да сниспошлет! мужа! бог! к удивлению света. - И доброго парня и юного цвета - Таков да будет, пусть вовсем он, и певец, Как Александр Пушкин! а твой милый! Отец! - Богатого-смирного, нрава человека, Живите в щастьи хуж и четыре века. - Да по одиночке, прошу не умирать! Пусть поживут, ровно с Вами, отец и мать. - Тогда, можите и их с собой забирать. -
 			-----
 О! Пушкин!!! помоги мне... слезы утирать, Не выпутаюсь, вот никак! - я, видь, пропал! Полез не за своим!... да и в яму попал - Добродетель! ... тупым хоть пером, прославлю Твою! - когда щастье мне, такое доставиш? Скажи ж!.. написанный стих тобой - Я! исправлю! - Не престану! Тебя вовек жизни, благо словить! - Прошу! исправ!!! мой тяжелый труд... С погрешностей! - так? - как? грязный пруд. С каковым имею я честь ныньче к Вам! предстать. - В прозбе, выслушанным быть? хочет себя ласкать.
 		 Милостивого государя 			Преданный слуга 			 убогий стихоплет 	 Ф. Яковлев Отст."авной" подпорутчик. 	 1836-о года 	 Июня 29 дня 	Санкт Петербург 	4-й части 4-8 квартала 	 --- 	дом купца жены 	Сухаревой • 130. 	у малого Калинкина 	моста. - Квартирую.
 1223. А. А. Краевскому. Вторая половина июня 1836 г. Петербург.
 	Муравьев заметил важную ошибку в своей сцене: целый стих выпущен -
 	 Кто за великого магистра? 		 К."нязь" Б."оэмунд" я! (стр. 103 -)
 	Что нам делать? перепечатать ли страницу или поместить в Errata?

 1224. Л. С. Пушкин - Пушкину. Первые числа (после 2) июля 1836 г. Тифлис.
 	Вот тебе и доверенность. Закладывается или продается Михайловское - не знаю, да и дела мне до этого нет; были бы деньги, а ты мне их обещаешь. Чего же лучше? - 	Ты советуешь мне купить векселя тифлисские; во-первых, у меня, слава богу, их нет, а во-вторых, хотя бы и были, то не было бы возможности купить их потому
 	 que rien n'est rien que, de rien ne vient rien.
 	Что касается до моих здешних долгов, то они простираются до 2,000 за квартиру и стол главное; ведь я живу по милости отца в долгу, так тут расчеты плохи. - 	Кланяйся Наталии Николаевне и всему твоему племени. 						 Пушкин.
 "ДОВЕРЕННОСТЬ Л. С. ПУШКИНА"
 Любезный брат Александр Сергеевич,
 	После смерти матери нашей статской советницы Надежды Осиповны Пушкиной осталось Псковской губернии в Опочинском уезде принадлежавшее ей родовое имение сельцо Михайловское, которое должно быть раэделено между нами и родною сестрою нашею коллежской советницей Павлищевой. Не имея возможности ехать из Грузии в Псковскую губернию для раздела сказанного имения, я прошу Вас, любезный брат, при оном разделе подавать вместо меня, куда следовать будет, за вашим подписом прошения, составить и подписать раздельный Акт, принять имение в полное ваше распоряжение и, если за благорассудите, заложить или продать оное. В следствии сего уполномочиваю вас выдавать на то имение купчие крепости, закладные и дарственные записи и везде вместо меня расписываться; словом: во всем до упомянутого имения касающемуся действовать точно так как я бы сам действовал, в чем я Вам или кому от Вас поверено будет, верю и в том, что Вы учините, спорить и прекословить не буду. 			 С душевной преданностию остаюсь 				 Вас любящий брат 	 Лев Сергеев сын Пушкин отставной Капитан и Кавалер. 	Г. Тифлис
 Июля 2 дня 1836 года.
 	Сия доверенность принадлежит Двора его императорского величества каммер юнкеру Александру Сергеевичу Пушкину. 	"Помета:" 1836-го года июля 2-го дня сию доверенность Тифлисском уездном Суде отставной Капитан и Кавалер Лев Сергеев сын Пушкин к свидетельству лично явив скаскою показал, что оная действительно от него брату его Двора его императорского величества Камер-Юнкеру Александру Сергеевичу Пушкину дана, и собственною его рукою подписана, почему оная в книгу подлинником под • 553-м записана в чем Суд сей подписом присутствующих в приложением казенной печати свидетельствует. - 		 Уездный Судья Коллежский Асессор 			 Михаил Гринев 		 Заседатель Никитин "?" 		 Заседатель князь Бебутов 	 В должности Секретаря Шитковский.
 "Печать Тифлисского
 Уездного Суда"
 1225. Д. В. Давыдов - Пушкииу. 7 июля 1836 г. Село Маза.
 	Очи не позволяю тебе печатать ни за что, даже и без подписи. Челобитная к твоим услугам. Не хочешь ли двух эпиграмм? Только тисни их без подписи (т. е. эпиграммы, а не Челобитную, под которой (51) непременно надо подписать мое имя). 1-я эпиграмма почти не принадлежит мне, она внушена мне Вяземским, я только переложил ее в стихи; а 2-я моя, но с мыслею не новою и потому мае не нравится. Посылаю тебе езде Мадригал - подраженный Волтеровскому: мне противны первые четыре стиха, переломай их по-своему и пусти в ход с подписью моею или нет, как хочешь. 	Ты теперь должен уже получить вторую статью мою и даже Variante к ней. Статья была послана мною 3-го июня, a Variante 10-го - через Шеншина. Если он в Петербурге, то все это уже у тебя, - а если нет его, то все это пролежит до его возвращения, ибо застраховано. Я надеюсь, что этой статьей ты будеш; доволен - она отрывок из моего любимого сочинения, которое я кончаю. 	Боюсь я, что Дрезден плох будет без Винценгерода, это [будет] останется на твоей совести; ты пожелал иметь в Современнике такого кастрата. Я бы желал, чтоб прежде Дрездена была напечатана статья О партизанской войне я кажется об этом уже писал; пожалоста сделай так. 	Не забудь прислать 2-й • Современника как только он выдет - да ради бога уведомь как адресовать к тебе письма? Я это пускаю на удалую - просто на Каменный остров. Продолжаеш ли ты занимать дом Баташева или переменил и чья дача, на которой ты живеш?
 	 7- го июля 	 Симб. губер. 	 Сызранского уезда 	 С. Маза
 	Подумав хорошенько, я решился послать это письмо опять через Шеншина 	Ради бога не забудь прислать искаженную статью мою о Дрездене - коль скоро она будет напечатана; у меня нет черновой.
 1226. И. А. Яковлеву. 9 июля 1836 г. Петербург.
 		 Любезный Иван Алексеевич,
 	Я так перед тобою виноват, что и не оправдываюсь. Деньги ко мне приходили и уходили между пальцами - я платил чужие долги, выкупал чужие имения - а свои долги остались мне на шее. Крайне расстроенные дела сделали меня несостоятельным... и я принужден у тебя просить еще отсрочки до осени. Между тем поздравляю тебя с приездом. Где бы нам увидеться? я в трауре и не езжу никуда, но рад бы тебя встретить хоть ты мой и заимодавец. Надеюсь на твое слишком испытанное великодушие
 				 весь твой 						 А. Пушкин. 9 июля 1836 Кам. Остр.

 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Ивану Алексеевичу 		 Яковлеву 		 etc.
 1227. H. И. Павлищев - Пушкину. 11 июля 1836 г. Михайловское.
 Михайловское, 11 июля 1836
 	Из письма моего от 27 июня вы знаете, Александр Сергеевич, что я прогнал управителя. С того времени хозяйство идет своим порядком, без хлопот. Косят сено, да ставят в скирды, - а там примутся за жатву. Теперь я на досуге, познакомившись коротко с имением, размышлял долго о том, как кончить раздел его, - и вот мое мнение. 	Оценка ваша по 500 р. за душу не имеет, позвольте сказать, никакого основания. Душа душе розь; продается она в Псковской губернии по разной цене; Львов, наприм., или Росихин не уступит своих и по тысяче, а другой отдаст свои и по 300. Дело в том, что цена всякого имения определяется доходом с него получаемым. Дом у Полицейского моста дает 80/т."ысяч", а такой же на Выборгской стороне 10/т."ысяч"; первый стоит милиона, а последний не стоит и 150/т"ысяч". Применим это к Михайловскому. 	Во первых, в Михайловском земли не 700 десятин, как вы полагали, а 1965, с саженями, т. е. без малого 2000, как видно из межевых книг и планов, лежащих у меня под рукою. Ошибка ваша произошла от того, что вы вместо двух описей межевых книг, взяли здесь одну, и то не Михайловского, а Морозова с прочими деревнями. По книгам и планам, говорю, в Зуеве, что ныне Михайловское, с прочими деревнями, по межеванию 1786 года, земли количество следующее:
 	пашенной ............... 848 десятин 878 саж. 	сенного покосу ...... 216 - 936 - 	лесу дровяного....... 320 - 2070 - 	под озерами............. 471 - 352 - 	под мызою, деревнями, 	огородами, ручьями и 	дорогами ................. 108 - 2302 - 				 ------------ 	Итого........................ 1965 десятин 1 738 саже
 в том числе, показано неудобной только 48 десятин. На этом пространстве в 1786 году было 190 душ, из них сто слишком выселены под Псков (для г-жи Толстой), а осталось теперь по последней ревизии 80 душ. 	И так, в отношении земли, Михайловское есть одно из лучших имений в Псковской губернии. Пашенная земля, не смотря на запущенную обработку родит изрядно; - пастбищных лугов и отхожих сенных покосов вдоволь; лесу порядочно, а рыбы без числа. Далее. 	Средний доход с имения определяется 10-ти летнею сложностию. Для этого надо было б иметь под рукою приходо-расходные книги 10 лет. Но их нет (а если б и были, то не могли б служить поверкою, быв составляемы плутами или грабителями, подобными Рингелю); к счастию, что хоть за 1835 книги я успел захватить у приказчика. Делать нечего: положимся на Рингеля. Не будем считать, что он украл пудов 2000 сена, четвертей 30 разного хлеба, пудов 13 масла, берковца 2 льна и т. п.; что на одних оброчных землях я тотчас сделал до 200 р. прибыли; что на худой конец Михайловское, при прошлогоднем дурном урожае, дало до 5/т."ысяч" чистого дохода (в удостоверение чего составлены у меня подробные расчеты); не будем считать всего этого, и положим, что Рингель не украл ни гроша. Все-таки по его книгам, за отчислением расхода на посев, на дворовых, на лошадей, на скот и птицы, чистого дохода выведено около 3600 рублей. Это уже самый низший доход: для получения его нужен капитал 80/т. руб., следовательно Михайловское равно капиталу 80/т., а душа 1000 руб. - Положим, что имение всегда будет опустошаемо наемными приказчиками; что будут опять неурожаи; что доход еще уменьшится до 3/т.,ё в таком случае получится капитал 75/т.; сбавьте еще на грабеж и неурожай 5/т., и тут имение сохранит цену 70/т. Вот самая близкая и низкая оценка. 	Так делаются оценки, Александр Сергеевич. Время мною здесь проведенное я считаю не потерянным. Я знаю теперь имение как свои пять пальцев, и ручаюсь, что если прикупить 100 штук скота (на 250 руб.), то оно на следующий год даст 5/т.,ё а там и больше, по мере удобрения. Лугов довольно и для прокормления 400 штук скота; какова же была б посылка! у одного из здешних помещиков удобренная земля дает до 20 зерен. Наша и без позема дает до 5-ти. Заметьте это. К тому же запашка здесь слишком велика: я убавил три десятины, неудобренные и необещающие семен, - и отдал их из 5-го снопа. Позволять себя обкрадывать, как Сергей Львович, ни на что не похоже. Вы говорили, помнится мне, однажды, что в Болдине земли мало, и запашка не велика. А знаете ли, как мала она? 225 четвертей одной ржи, т. е. вдесятеро больше против здешнего (это начитал я нечаянно в одном из писем Михайлы к батюшке, заброшенных здесь в столе). Обыкновенный урожай там сам 10; по этому в продаже должно быть одной ржи до 2000 четвертей, на 25/т. рублей. Каково ж было раздолье Михайле? ну, уж право не грешно взять с него выкупу тысяч 50: он один стоит Михайловского, также им ограбленного. Но к делу. 	И так, самая низкая цена Михайловскому 70/т. Я хлопочу о законной, справедливой оценке потому, что действую не за себя, а за Ольгу с сыном и за Льва. Чем справедливее оценка, тем законнее будет выделяемая 1/14 часть. Если имение купите вы, то я готов спустить еще б/т., а отдать вам его за 64/т., т. е. по 800 руб. душу. Ниже этого нельзя ни под каким видом. Таким образом вы заплатите Ольге вместо 8500, - 13.700, - капитал составляющий все достояние нашего сына, - залог его существования, в случае моей смерти, или удаления от службы, по каким-нибудь непредвидимым случаям. Разумеется, что и Лев поблагодарит, получа вместо 15.700 - 25.000, - о чем я уже писал ему. 	Вот основание, на котором должно делиться. Раздел этот можно произвести двояким образам, или продажею имения, или дележем его в натуре. Последний способ будет для наследников не выгоден; ибо держась справедливости и закона, пришлось бы для уравнения делить имение по клочкам, т. е. наделить каждого и пашенною землею, и лесом, и лугами, и водою, и садом, и скотом и т.п., - раздробление, от которого имение потеряло б цену, и каждый из вас остался б в убытке. - Остается способ продажи - Ольга купить не может, потому что не может заплатить вам и Льву 50/т.; Лев также, потому что нуждается в деньгах; остаетесь вы. Если же и вы не хотите, то придется продать имение в чужие руки. Покупщики найдутся, - я ручаюсь; для них можно даже возвысить цену до 70/т. - Объявление об этом должно немедля сделать в газетах: для объявления вы в этом письме имеете все данные. 	Ожидаю от вас ответа решительного, а пуще всего, безотлагательного. Срок моему отпуску настанет 15 августа: просрочив, я могу потерять много, и даже место. Уезжать, не кончив дела, я считаю безрассудным. Вам надо поспешить сюда, не дожидаясь доверенности Льва Сергеевича; ибо я могу здесь действовать за него по доверенности, которую я получил еще в Петербурге. Не забудьте только сделать в газетах вызов кредиторам и должникам покойной матушки. Я ожидаю вас, и очистил для вас флигель, если вам не вздумается стать в доме. Не забудете также, Александр Сергеевич, что малейшая с вашей стороны проволочка может нанести мне вред ничем не вознаградимый. 	Не знаю, в каком положении вы найдете Ольгу. Здоровье ее день ото-дня хуже; кашель не перестает, а к кашлю присоединились еще какие-то лихорадочные припадки. Против воли ее посылал я за доктором, который и приезжал; но она не приняла и не принимает его лекарства; о докторе и слышать не хочет. - Я в мучительном положении; попытаюсь еще раз призвать доктора, а там одна надежда на бога! 	Мое почтение Наталье Николаевне. Деток ваших целую 						 Н. П.
 1228. Н. И. Павлищеву. 13 июля 1836 г. Петербург.
 	Я очень знал, что приказчик плут, хотя признаюсь не подозревал в нем такой наглости. Вы прекрасно сделали, что его прогнали, и что взялись сами хозяйничать. Одно плохо; по письму Вашему вижу, что, вопреки моему приказанию, приказчик успел уже все распродать. Чем же будете Вы жить покаместь? Ей богу не ведаю. Ваш Полонский ко мне не являлся. Но так как я еще не имею доверенности от Льва Сергеевича, то я его и не отыскивал. Однако где мне найти его, когда будет до него нужда. Батюшка уехал из П."етер"Б."урга" 1-го июля - и я не получал об нем известия. Письмо сестры перешлю к нему, коль скоро узнаю куда к нему писать. Что ее здоровье? От всего сердца обнимаю ее. Кланяюсь также милой и почтенной моей Праск."овье" Алекс."андровне", которая совсем меня забыла. Здесь у меня голова кругом идет, думаю приехать в Михайловское, как скоро немножко устрою свои дела. 				 13 июля. Адрес: Его высокоблагородию 	м. г. Николаю Ивановичу 		 Павлищеву. 	В гор. Остров оттуда во Врев.
 1229. Н. А. Лавров - Пушкину. (52) 15 июля 1836 г. Псков.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	К красоте все идет, говорит послов"ица", таки близко применяющаяся к вашему жур"налу". Естьли жажда скорее насладиться его изящн"ой" литературой несколько и потерпит теперь - "она" за то в вознаграждение доставляет лестную честь писать к вам. Одно другого стоит, и что в другом случае потеряло бы - здесь выигрывает и самое повидимому неудобство, обращается в новое удовольствие, именно потому, что к красоте все идет и в особенности красоте поэтической, разнообразной, истинной, коей дышет Современник! - 	На перьвых днях святой недели имел честь быть у вас некто отъезжающий из Петербурга и потому-то убеждавший вас о приказании вашем, поспешить выдать ему этот перл нашей журналистики. Он имел счастие говорить с вами о многом, например: о заячьем подвиге Брам- Беуса, которым он так храбро разразился в своей Библиотеке, но который он при всем своем старани"и" "не" весьма-то ловко умел прикрыть своей Гу"....."шинской уверткой (53) , также "О литературе "во"обще и драмматической в особенности", наконец об общем знакомце Гляубиче, с которым вы, отъезжая в Св."ятые" Горы, надеялись у"ви"диться. Окончив очаровательную беседу, он встал со стула, но только так ловко, что чуть было вместе с ним не ударил вам челом о сыру землю за милостивый прием. Вот все его отличительные регалии - на других не взыщите. - И естьли счастие порутирует ему воспоминанием вашем, то это тот самый, которого адрес вы записать изволили "под фирмою - Николая Алексеевича Лаврова - в г. Порхов" и который имеет теперь честь писать к вам, хотя вовсе не надеется быть удостоенным ответом вашим, но с высоким уважением души своей пребывающий (54) навсегда! -
 		 Милостивый государь 			 Ваш 				 покорнейший слуга 							 Н. Лавров 15-го июля 1836 года Псков.
 1230. П. И. Кеппен - Пушкину. 17 июля 1836 г. Павловск.
 	Свидетельствуя отличное свое почтение его высокоблагородию Александру Сергеевичу, Кеппен имеет честь препроводить при сем копию с статьи доставленной к нему о Трояне, - о коей было говорено в И."мператорской" Публичной Библиотеке.
 	 Павловск 	 17-го июля 1836.
 	"На другом листе:"
 	Herr Andreas Kucharski, Professor an einem Gymnasium zu Warschau, hat in einer Abhandlung, die er bei Gelegenheit des letzten Examens in jener gelehrten Anstalt цffentlich verlesen, einige schwierige Stellen in dem Gedicht; "Igors Zug gegen die Polowzen", in erklдren gesucht. Das darin erwдhnte "Land des Trojan" halt man gewцhnlich fьr Dacien, das Kaiser Trajan erobert hatte, dessen Regierungsjahre von 98-117 nach Chr."isti" fallen. Da nun in dem Gedichte eine Art Zeitrechnung mit dem Namen Trojan verknьрft ist und von "Jahrhunderten des Trojan" geredet wird, die ihrerseits, wenn man sie mit Kaiser Trajan im ersten Jahrhundert nach Chr."isti", anhebt, mit andern im Gedichte angefьhrten (55) sрдtern historischen Ereignissen nicht in Uebereinstimmung zu bringen sind, so muss man mit Dank die scharfsinnigen Beмьhungen Hrn. Kucharski's anerkennen, der eine andere Auslegung des Namens Trojan auf die Bahn bringt. Die Byzantinischen Geschichtschreiber erwдhnen eines Kriegs der Rцмеr gegen die Vцlker an der untern Donau um das J."ahr" 367 wдhrend der Regierung des Kaisers Valentinian. Sein Feldherr hiess Trajin. Dieser Krieg, der unglьскlich fьr die Rцмеr ausfie, kann bei den Vцlkern an der Donau, als ein besonders wichtiges, allgemein erfreuliches, Ereigniss angesehn werden sein, so dass sie, zum bessern Gedдсhtniss desselben, eine Zeitrechnung von da anfingen. Unter den Donauvцlkern werden aber namentlich die Anten, ein Hauptzweig der Slawen, angefьhrt. Dieselben hatten nach Jordanis um das Jahr 373 einen Кцnig Box, der im Kriege umkam. Das Lied Igors erwдhnt eines Bus, um den "die russischen Мдdchen weinen". Nimmt man hierauf an, dass das Lied unter Trajan nicht den Kaiser Trajan im IJahrh."undert" nach Chr."isti" sondern den Feldherrn Trajan im IV Jahrh."undert" versteht, und das mithin das erste. (56) Jahrh."undert" Trajans das vierte der gewцhnlichen Zeitrechnung ist , so findet man die eigenthьмilche weitere Zeitrechnung im Gedicht mit der unsrigen ьbereinstimmend. Es heisst nдмlich darin: "Im siebenten Jahrhundert Trojans dringt Wseislaw gegen die Stadt Kijew, цffnet die Thore Nowgorods." Dieses Ereigniss, die Bezwingung Nowgorods durch Wseislaw geschah 1067 und fand also wirklich im VII Jahrh."undert" Trojans statt, sobald man nicht vom Kaiser, sondern von Valentinians Feldherrn an zдhlt. Es ist nicht zu lдugnen dass H"er"r."n" Kucharski's Folgerungen ein angenehmer Beitrag zum bessern Verstдndniss des merkwьrdigen Gedichts sind, ja sie dьrften zu weitem, fьr die slawische Urgeschichte nicht unwichtigen Schlьssen dienen. -
 1231. Неизвестиый - Пушкину. 19 июля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	То, что вы усмотрите из прилагаемого при сем, не есть опыт, а просто выражение той мысли, какою я увлекся, урвав, для отдыха, минуту у многотрудного и пока еще скучного занятия моего. Согласившиеся на некое мое желание, может быть, по молодости моей, весьма легкомысленное, избрали для меня однако ж такой род изучения, где я исключительно должен посвятить себя синусам и косинусам, где обязуюсь верить, не требуя божбы, что 2 руб. X на 4 руб. = не 8, а 800 рублям и проч. т. п., а чуть лишь заикнусь на счет этой науки, отвечают: взявшись за гуж, не говори, что не дюж. С видом спокойным, но скрепя сердце, принимаюсь за этот гуж, дабы, признаюсь вам, не показать легкомыслия и по мере сил достичь цели своей. Из этого вы видите, смею ли я пытаться в чем-либо другом, решившись уже на одно с твердостию характера. Ах, Александр Сергеевич, дух-то бодр, да плоть немощна. Главное, что меня ужасает и заставляет, очертя голову, избрать совершенно другой род службы - противной гражданской, так это сидячее, бесцветное как вода, занятие, коим вырабатывается, в поте лица, пенсия будущей жене т. е. скоропостижной вдове, или детям, - имеющего умереть на службе чиновника. Но, это в сторону, Александр Сергеевич! положи руку на сердце и скажи по чистой совести (я весьма далек от самолюбия), достоин ли первенец мой чести: подвергнуться, чрез посредство Современника, суду благоразумной критики, чтобы, так сказать, почтительно быть ею наказанным за первое и, надеюсь, последнее отступление мое от своих занятий? 	Я к вам заходил на прошедшей неделе, но благообразный служитель ваш доложив мне, что вы живя теперь на даче, редко заезжаете сюда и то, говорит, покажитесь как огонь из огнива. Поэтическое сравнение это напомнило мне французскую пословицу: tel mаоtre, tel valet. Я ушел с надеждою: доставить вам чрез него свою челобитную и получить резолюцию вашу чрез него же. 	В прилагаемом найдете, в конце, одно изменение на случай, если невозможно оставить прежнего выражения. Впрочем, все в вашей воле. 	Простите за предисловие, это слабость новичков. Стыдясь себя, не подписываю своей фамилии; но вы ее знаете, потому что брат мой с вами на одной лавке масло жал, в рекреационной зале играли вместе в чихарду, сыры-кишки, треп-трап-трюль, а на поле задавали вы ему полномочные редьки; он был печушкой у Фотия Петровича, так сказать, Калинича, который оставил ему в память свое дружеское пожатие руки, ибо Фотий Петрович, будучи костоломом, вовсе не был костоправом. Но я, может быть, не кстати разболтался; не зная меня, вы этим можете получить весьма невыгодное обо мне мнение и разве только из учтивости примете меня за сумасшедшего. 	Сделайте одолжение, умоляю, Александр Сергеевич, почтите хоть ответом. Я уж не знаю как и просить вас. Зачем вы не генерал, не граф, не князь? поверите ли, если сто раз не употребишь: Ваше превосходительство! Ваше высокопревосходительство!! Ваше сиятельство!!! Ваше графское сиятельство!!!! Сиятельнейший князь!!!!! и выше....... то кажется как-то и просьба слаба, никуда не годна и вовсе не просьба. - Однако пора кончить: во многоглаголании бо нет спасения, притом же мне надобно решить следующую задачу: нововыезжей в Россию французской мадаме вздумалось ценить свое богатство в чемодане новой выдумке народное фуро и праздничной чепец а ла фигаро; оценщик был Русак, сказал мадаме так: богатства твоего первая вещь фуро вполчетверта дороже чепца фигаро; вообще же стоют не с половиною четыре алтына, но настоящая им цена только сего половина; спрашивается каждой вещи цена, с чем француженка к Россам привезена? (см. Курс штык-юнкера Войтяховского. Ч. 1, стр. 215). - 	Принимаясь решать этот балагурный вопрос с отличным почтением и таковою же преданностию имею честь быть, с каковою... - Виноват, совсем забылся, я ведь дал себе клятвенное обещание не подводить, если можно, под такой конец письма. Точно, теперь верю, правду говаривал один из наших чиновников, что привычка есть вторая природа натуры. Но, так кончилось, что же делать, пускай это написано, как он же говаривал, для pro формы. - Простите и не судите обо мне строго. - 						 19 июля 1836 г. -
 Если б я не знал, что вы bon vivant, я не осмелился бы написать к вам в таком вкусе писульку. -
 1232. Д. В. Давыдов - Пушкину. 20 июля 1836 г. Село Маза.
 	Ты меня совсем забыл. Обещал прислать 1-й номер журнала и по сю пору нет его. Вот и 2-й номер на дворе, а 1-й все еще не едит. 	Уведомь, получил ли ты статью мою О партизанской войне и еще к ней Variante. Все это я послал через Шеншина. Мне хотелось бы, чтоб ты эту статью напечатал прежде Занятия Дрездена, охолощенного военной цензурою. Не забудь, возврати мне рукопись искаженную; мне она необходима. 	В Пчеле есть ругательство на Современника. По слогу кажется Булгарин машит лаптою, нельзя ли махнуть его ладонью по ланите, как некогда ты махнул его в Литературной Газете. 	Не забудь ради бога прислать 1 • журнала и тетрадь мою Занятие Дрездена. 							 Денис Давыдов. 	 20 июня. 	 Симб. губ. Сызран. уеэда 	 С. Маза. -
 	Слава богу, что все мои насмешки на свадьбу Корсакова даром. Он не женится. Это были пустые московские слухи.
 1233. А. Л. Крылов - Пушкину. 25 июля 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич!
 	Имею честь препроводить к вам все статьи, находившиеся у меня на рассмотрении; из них только Челобитную я не подписал потому, что надобно избежать и слова вельможа, дабы отклонить возможность применения и намеков, которых читателю искать весьма натурально. Затем печатать и эту статью я не нахожу, с своей стороны, препятствия. 	Из статей, возвращенных вам прежде за подписью Ценсуры, князь Михаил Александрович желает видеть •• XV и XVI мелких стихотворений, принадлежащих автору в Мюнхене; ибо обе статьи сии пропущены Комитетом в его отсутствие. Потому прошу вас всепокорнейше доставить эти •• или прямо к его сиятельству, или прислать их для доставления на мое имя. 	С истинным почтением и преданностию имею честь пребыть вашим 		 милостивый государь 			 покорнейшим слугою 						 Ал. Крылов. 25 (57) июля 1836.
 1234. А. Л. Крылов - Пушкину. 27 июля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	В статье Челобитная сомнение мое относилось только к одному слову вельможа; потому я, с своей стороны, не могу остаться равнодушен, если бы это одно слово повлекло исключение за собою 8-ми стихов. Если не удобно заменить его каким-либо другим, то соблаговолите доставить мне эту статью к завтрашнему заседанию; может быть комитет внесет в журнал и оставит в том виде, как я имел честь препроводить ее в последний раз. Подобным же образом, может быть я в состоянии буду удержать и в статье г. Гоголя намеки о сахаре и ассигнациях; соблаговолите прислать ко мне эту часть статьи; завтра вечером я буду иметь честь возвратить ее с окончательным заключением. 	С истинным почтением и преданностию имею честь пребыть 		 вашим 			 милостивый государь 				 усерднейшим слугою 						 Ал. Крылов. 27 июля 1836. Адрес: Его высокоблагородию 	 милостивому государю 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1235. А. Л. Крылов - Пушкину. 28 июля 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Возвращая находившиеся у меня статьи, имею честь известить, что в сочинении г. Гоголя Комитет согласился допустить шутку на предпочтение Ассигнации оставив однако исключенным другое место о сахаре. 	Стихотворение под • XVI: Два демона и пр. предложено было князем Михаилом Александровичем снова в сегоднишнем заседании, и Комитет признал справедливее не допустить сего стихотворения, за неясностию мысли автора, которая может вести к толкам, весьма неопределенным. 	Относительно замечания вашего на предполагаемые в • XVII-м точки, "что ценсура не тайком вымарывает и в том не прячется", долгом почитаю присоединить, с своей стороны, что ценсура не в праве сама публиковать о своих действиях; тем более она не в праве дозволить посторонние на это намеки, в которых смысл может быть не одинаков. По крайней мере я не могу убедиться ни в позволительности отмечать точками ценсурные исключения, ни в том, чтобы такие точки могли быть нужны для сбережения литературного достоинства. 	С отличным почтением и преданностию имею честь пребыть вашим 		 милостивый государь 			 покорнейшим слугою 						 А. Крылов. 28 июля 1836.
 1236. NN Никитин, И. С. Мальцов, С. А. Соболевский, Пушкин и Ф. И. ДоливоДобровольский - К. П. Брюллову. Июнь - июль 1836 г. Петербург.
 Подпоручик Никитин свидетельствует свое почтение, Карлу Павловичу. 	 Мальцов 	 Соболевский, 	 и Пушкин свидетельствуют Брюлову свое почтение
 	"Приписки:"
 	Ниже текста Пушкина к трем фамилиям приписано: Доливо-Добровольский - 	Сбоку, рукою С. А. Соболевского: Romano живет на Невском проспекте, в доме Таля, против Малой Морской, на квар. Мальцова, con carcioffi.
 1237. H. А. Дурова - Пушкину. 31 июля 1836 г. Петербург.
 	Пришлите мне мои листочки, Александр Сергеевич! Их надобно сжечь, так я желал бы иметь это удовольствие поскорее. - Я виделся с князем Дундуковым, но рукописи ему еще не отдал; им обоим, я думаю, не до того, у Петра Александровича жена при смерти - Позволите ли вы мне поместить проданный вам отрывок во вторую часть? 				 Ваш покорнейший слуга 							Александров. 31-го июля 1836-го года.
 1238. H. И. Павлищев - Пушкину. 1 августа 1836 г. Михайловское.
 Михайловское, 1 августа 1836.
 	Вы требуете окончательной оценки. Я уже сделал ее, по действительному доходу 1835 г., - в 64/т. По первому письму моему вы видели, что на счеты управителя нельзя полагаться: он украл до З/т. рублей. И так, объявляйте о продаже имения, обратясь к Василию Ивановичу Полонскому, столоначальнику в Гражданской Палате. Во втором письме моем имеете все данные; прибавьте 100 душ женска пола, и господской запашки в трех полях 71 десятина. 	Предлагаю вам еще одну сделку, если разумеется Сергей Львович согласится выделить Ольгу. Ей причитается [там] в Нижегородском имении 80 душ, что по 600 р. душа (за вычетом 200 закладных) дает 48.000. По моей оценке приходится вам и Льву получить за Михайловское (за вычетом 13.713 на долю Ольги) каждому по 25.143 р., обоим 50.287. Если вы согласны на эту мену, то я приняв Михайловское, заложу его в 12/т."ысяч" (за Псковскую душу с добавочными 50 p. дают только 150), из коих тотчас 5.143 р. посылаю Льву Сергеевичу, а остальные употребляю на расплату с своими долгами, и на поправку имения. Таким образом останусь я вам должным 25.000, а Льву 20.000, которые и заплачу Нижегородским имением. 	К предложению этому побуждают меня следующие причины: 1) получить 80 д."уш" в Нижегор. имении, без господской запашки и без всякого заведения, не очень выгодно, особенно тому, кто подобно мне хочет заняться имением; 2) оно далеко, и одно принятие его вовлекло б меня в новые, даже неоплатные долги; в соединении с целым оно имеет свою цену; 3) Михайловское же мне уже известно, так что я могу управлять им и из Варшавы; к тому же оно близко к Варшавской дороге, - выгода, для всякого другого ничего ие значущая; 4) получа Михайловское, я посредством заклада могу тотчас иметь деньги, нужные мне до зареза. 5) оно в моих руках будет кусок хлеба - а в ваших, простите откровенности, дача, игрушка, которой вы впрочем всегда можете пользоваться. 	Если вы согласны, то дайте мне доверенность подобную доверенности Льва, у меня имеющейся. С ними (58) я могу войти во владение и заложить имение в самое короткое время. Лев Серг. поймет конечно эту сделку и не будет противиться. Между тем, до получения Нижегородского имения, я откажусь в пользу вашу и Льва, в виде процентов с долга, от доли Ольги с Кистеневского имения 1000 рублей. (Вы вспомните конечно, что батюшка, по вашему предложению, отдал доходы с Кистенева на троих и что они составляют в год 3000, если не ошибаюсь). 	По получении вашей доверенности я тотчас пишу к Сергею Львовичу, и на основании нашей сделки требую выдела Ольги. По этой сделке я буду иметь предлог и право [ее] требовать выдела. Если он заломается, то бог с ним и с имением. Продавайте Михайловское, и - только. На всякий случай объявление о продаже будет уже в газетах. 	Из лучших покупщиков, Львов на водах, а Росихин в Москве; других я еще не приискал, и едва ли приищу, потому что по болезни Ольги я нигде не был и никого не видел. Согласитесь лучше, Александр Сергеевич, на предлагаемую мною сделку, - и дело с концом. 	Здоровье Ольги начало поправляться, и то grвсе а un мйdecin de village un sorcier а barbe. Удивительно, а право, он ей помог баней и травой, если не нашептами. Об лекаре она и слышать не хотела. 	Прасковья Александровна не сидит на месте; часто летает во Врево, - (особенно когда приближались роды Евпраксии Николаевны, которая между прочим родила дочку) -; вчера прискакала из Пскова. Вревских мы видели только тогда, когда ехали сюда, мимоездом. 	В заключение я должен убедительно просить вас отвечать мне с первою если можно почтою на это письмо; - впрочем ответы ваши до сих пор ne se la isaient pas attendre. Мое почтение Наталье Николаевне и всем вашим. 							 Н. П.
 1239. В. К. Кюхельбекер - Пушкину. 3 августа 1836 г. Баргузин. Баргузин 3-го августа 1836 года. 	 А. С. Пушкину
 	Признаюсь, любезный друг, что я, было, уже отчаялся получить от тебя ответ на письмо мое: но тем более я ему обрадовался; жаль только, что при нем не было первой книжки твоего журнала; я ее не получил. 	Ты хочешь, чтоб я тебе говорил о самом себе. Ныне это мне еще совершенно невозможно: в судьбе моей произошла такая огромная перемена, что и поныне душа не устоялась. Дышу чистым, свежим воздухом, иду, куда хочу, не вижу ни ружей, ни конвоя, не слышу ни скрыпу замков, ни топота часовых при смене: все это прекрасно, а между тем - поверишь-ли? - порою жалею о своем уединении. Там я был ближе к Вере, и поэзии, к идеалу; здесь все не так, как ожидал даже я, порядочно же, кажись, разочарованный на счет людей и того, чего можно от них требовать, - впрочем le gоыt me viendra en mangeant, - вот напр. как вчера в лесу, когда предложили мне вместо обеда соленых омулей, несколько, как говорят здесь, вонькиx: от них чуть, было, не сорвало с души; но, протаскав целое утро бревна и доски, я устал, проголодался и - вообрази - сьел целого омуля. Так-то наконец и нравы здешние придутся же мне по зубам. - Еще одно: когда я начал дневник свой, я именно положил, чтоб он отнюдь не был исповедью, а вышло напротив; проговариваюсь и довольно даже часто. Иначе и быть не может. 	Есть случаи, где " всяк человек ложь ", но есть и такие, где всяк человек - истина. Писать к тебе и о самом себе как не высказать того, что во мне бродит? А это еще рано. - 	Ты, друг Александр Сергеевич, полагаешь, что я получал в крепости много Литературных новостей. Ошибаешься. Французских и немецких книг мне давали очень не много; из русских только в последнее время попадались мне не совсем еще старые. - Здесь у брата нашел я кое-что, но и то не новое, Hugo, Бальзака, Альфреда де Виньи знаю только но отрывкам из русских журналов. Последнего: Une Histoire de la Terreur, по моему мнению, рассказ превосходный. Hugo, кажется, талант мощный, но стулья, штаны, карнизы etc . его слишком занимают. - Что скажешь об исторической верности, о местности, на которой помешались особенно наши молодцы? Не пустое ли и глупое ребячество все это? - У Шекспира анахронизмов, анатоннизмов тьма; а между тем, - с анахронизмов перейду к безделке, которую тебе посылаю: - "Моя Ксения всего менее поэма историческая. Женитьба князя Ярослава Ярославича Тверского только материал. Мой Ярослав совсем другое лице, лице дотатарское, по тому и не бывалое, и, - полагаю, что это хорошо. Упомяни я только слово о татарах, так воспоминания о их чудовищном величии чисто бы задушили ничтожную баснь о любви Ксении и Ермила, Юрия и Ольги". - Эти строки, отделенные вводными знаками, пусть будут предисловием к моей поэмке, если только позволят ее напечатать. А это бы было очень не худо, потому что деньги мне нужны и пренужны. Земледелец я плохой; быть же в тягость брату не хочется. - К стати! Несколько раз я писал к родным, чтоб отправили ко мне все мои деньги сполна; у меня (59) по всем расчетам еще около 1000 рублей, которые мне теперь необходимы здесь; у брата-де около 700 долгу, а это в нашем положении не вздор, особенно же потому, что порабощает нас людям, от которых я не желал бы зависеть. - Сделай же дружбу, Александр Сергеевич, скажи сестре и племяннику, чтоб непременно выслали мне все мои деньги разоме; уверь их, что по 100 или по 200 рублей нам нисколько не поможет. Твои слова, быть может, будут действительнее писем. Ты же с своей стороны выхлопочи мне дозволение сизнова приобресть чтонибудь. - На тебя надеюсь более, чем на дюжину так называемых дельных людей. Запасу у меня довольно: и в стихах и в прозе. Участвовать в твоем журнале я рад. Мои условия: по 24 листа (60) печатных или по 12 статей в стихах и в прозе в год за 2000 или 1500, - разумеется, что мелкие стихотворения не в счет. - Не дорого ли? - Сверьх того прими на себя труд издать или продать то, что позволят мне напечатать отдельно. - Учиться мне, друг, ровно некогда: надобно вырабатывать хлеб насущный. - Книг пришли мне: Эсхилла с коментариями, хороший словарь Латинский, Тацита, Куран на английском, Саконталу на английском же, ШаНамэ на немецком (Герреса) только все это, когда заведутся у меня свои пенязи в подарок приму от тебя с благодарностью все русское, что рассудишь переслать мне. - Нашею критикою и я не слишком доволен; только не думаю, чтоб она в наше время была лучше; Честности-то точно было более; но, друг, иная простота хуже воровства. - Не слишком ли ты строг и к Кукольнику? - К тебе я конечно писал бы о нем несколько иначе, чем к племянникам; но все же он не то, что Тимофеев, который (par parenthиse) безбожно обкрадывает и тебя и меня. - Язык Кукольник знает плохо, стих его слишком изнежен, главный порок его - болтовня; но все же он стоит, чтоб на пр."имер" ты принял его в руки; в нем мог бы быть путь; дай ему более сжатости, силы, бойкости: мыслей в чувства у него довольно, особенно, (не во гнев тебе) если сравнить его кое с кем из наших сверстников и старших братий. - Гоголь? - Из выписок Сенковского, который его впрочем ругает, вижу, что он должен быть человек с истинным дарованием. Пришли мне его комедию. Трагедию Хомякова (только не Ермака) Ник."олай" Глинка мне расхвалил. Точно ли она хороша? - 	Где Лев Сергеевич? Пишет ли? Прошу ему кланяться. - Обнимаю тебя.
 							Твой Вильгельм.
 	P. S. Je ne vous ai pas remerciй pour Votre lettre: mais c'est que tout proсйdй gйnйreux et noble est une chose, qui Vous est tout naturelle, et sur laquelle on ne fait pas de phrases, quand on parle а Pouchkine. 	Разумеется, что статьи, которые стану посылать к тебе, будут подлиннее нынешней.
 1240. С. Л. Пушкин - Пушкину. 7 августа 1836 г. Село Коровино.
 7 Aоыt 1836.
 	Mon cher Alexandre. Je viens de recevoir quelques lignes d'Olinka. Elle est bien malade, et dans la lettre de M-r Павлищев, il me dit tout crымеnt, qu'il n'y a d'esрйrance que dans la bontй divine. Je suis au desespoir. La lettre de M-r Павлищев, pleine de dйtails sur l'administration de Михайловское et sur le partage de la succession de maman, m'a dйсhirй l'вме et m'a brisй le coeur - j'ai passй une nuit blanche. Elle est si inconvenante, йсrite [si] мкме avec la plus grands [impol]impolitesse, sans aucun мйnagement, ni pour ma position, ni pour le peu de temps qui s'est passй depuis mon malheur. - C'est un homme bien avide, bien intйressй et qui s'entend trиs peu a ce qu'il prend sur lui. 	Ne pourras [pas] tu pas, me donner des nouvelles plus consolantes d'Olinka. Elle t'a йсrit, elle me dit мкме, qu'elle y a insйrй une lettre pour moi. As-tu rеза la mienne et 100 r. pour la femme de chambre? 	Adieu cher ami, je vous embrasse tous les deux, [et] ainsi que les enfants. Je perds la tкte. 									S. P.
 	Reflexion faite, je t'envoуй la lettre de M-r Павлищев en original. Prends la patience de la lire. Tu verras combien il est avide, comme il exagиre la (61) valeur de Михайловское, et comme il s'entend peu а l'administration d'une campagne. - Les comptes avec l'Intendant sont aussi exagйrйs et puis quelle froideur!... Il ne parle de la maladie d'Olinka qu'en passant, et comme s'il faisait part de l'йtat d'une personne qui lui est йtrangиre, а une autre qui le lui est encore d'avantage.
 	"Приложение: письмо H. И. и О. С. Павлищевых - С. Л. Пушкину."
 	"Н. И. Павлищев:" 	Михайловское, 18 июля 1836.
 	Вот уже пять недель как мы в Михайловском. Ольга писала к вам отсюда любезнейший батюшка, и я удивляюсь, почему вы не получили ее письма. Оно было вложено в моем конверте к Александру Сергеевичу: не запоздал ли он вручить вам это письмо, когда вы были еще в Петербурге? А может быть и почта виновата. Теперь, когда вы отдалились от Петербурга слишком на тысячу верст, я воображаю, как долго будут ходить наши письма. К тому же, я не могу требовать от барона Вревского, и не ожидаю, чтобы письма наши всегда исправно принимались на Островской почте. Вот по-моему, одна из главных невыгод деревенской жизни. 	Я ехал сюда на покой и с полным предубеждением в пользу управителя. Но вышло иначе. Надо вам знать, что А."лександр" С."ергеевич" просил меня заглянуть здесь в хозяйство. На досуге я принялся рассматривать приходо-расходные книги г. Рингеля, и к сожалению, открыл в них большие плутни. Вот результат моей поверки, основанный на неопровержимых доводах. Я буду говорить об одном 1835 годе, когда вас здесь не было. 	1) Ржи, овса, ячменя и гречи оказалось, против бирок замолотчика, в недостаче до 30 четвертей, что по прошлогодним ценам составит до 660 рублей. 	2) Сена в течение 10-ти зимних месяцев, на корм 50-ти коров и 35 овец, истравлено 8695 пудов, - количество достаточное для прокормления круглый год кавалерийского эскадрона!.. Между тем коровы, по всем справкам, не видали сена больше двух возов, а овцы больше двух недель: в доказательство чего истреблена вся яровая и ржаная солома двух лет, - а скот в самом жалком теле. Украдено на худой конец 3/т. пудов, что по самой низкой цене (я полагаю по 30 коп., а управитель еще прикупил сена 20 пудов по 80 копеек!..) даст 900 рублей. 	3) Масла от 20 дойных коров выведено в приходе 7 пудов. Теперь при мне, от 16 коров сбито в 4 недели масла 2 пуда, что даст в год 26 пудов; следовательно украдено до 20 пудов, ценою на 300 рублей. 	4) Льну (не говоря об утаенном) продано 3 берковца по 25 руб!.. Было время, что лен продавался и по 120; в прошлом году от изобильного урожая цены упали, но и тут наши крестьяне продали свой по 65 и по 75 р., а г. Рингель сбыл за 25!.. Украдено 150 рублей. 	5) На корм 40 птиц с приплодом израсходовано ржи и ячменя слишком 10 четвертей, - ценою на 224 рубля, тогда как они не стоят больше 60 р., по ценам самого управителя. Нужно всего 6 четв., - украдено 88 руб. 	Не стану разбирать каждой статьи. От поверки составились у меня толстые отчетные ведомости. Довольно прибавить, что холста и пряжи недостает ровно половины; - что лес, особенно на Земиной горе, вырублен просеками, что караул в лесу снят более года и восстановлен уже мною, после случившейся порубки у самой часовни; что дворня оборвана, получая от управителя только по 5 ф. льну на душу; что птичня развалилась, тогда как барщинники делали для г. Рингеля дрожки и т. п. Словом, управитель украл в 1835 г. до 2500 р., да убытку сделал на столько же. 	Что он украл так много, - это из рук вон; а что он должен был украсть, это объясняется тем, что ему для прокормления себя, жены и пятерых детей нужно по крайней мере (применяясь к месячине) 1000 рублей. Вывесть эти деньги в расходе он не смел, а утаив их, запутался в книгах и обнаружил все свои плутовства. 	После этого я не мог уже считать его доверенным лицом: сообразив при том что амбары пусты, что сена и соломы ни клока; что картофели и круп ни зерна; что поэтому придется кому-нибудь из нас голодать; что тощим скотом я голодными птицами съумеет управлять и всякая баба, - я ему откланялся. Он был так озадачен, что молчал, и только вымолвил: "батюшка не погубите", т. е. не разглашайте. Из уважения к его семейному положению, я дал ему атестат, с которым он может снова других обкрадывать. Без него, я успел уже землю, которая ходила в 75 р., отдать внаймы за 95, а другую, ходившую в 175, за 300. Хозяйство, благодаря 6ога, идет своим порядком. Управлять здесь может и староста, - задача, которую в праве решить будущий владелец Михайловского. 	Я зову сюда Алек."сандра" С."ергеевича", чтобы кончить раздел. Он предлагал в Петербурге 500 руб. за душу, т. е. 40/т."ысяч" за все имение, считая в нем только 700 десятин земли. Но дело в том, что здесь земли без малого 2000 десятин; что лесу, сенных покосов, рыбы и других угодьев вдоволь; что мша с садом и строениями не безделица; что имение, при самом дурном наемном управлении, по 10-ти-летней сложности, дает до 3500 р. дохода. По этому имение стоит по меньшей мере 75/т."ысяч." Уступку можно сделать; во только А."лександру" С."ергееви"чу, и то никак не ниже 64/т."ысяч", т. е. 800 р. душу. Таким образом на законную часть Ольги, включая и вашу седьмую, придется не 8 т."ысяч" (как расчитывал А."лександр" С."ергеевич"), а 13 т."ысяч" - капитал составляющий все ваше достояние, - залог существования нашего сына, в случае моей смерти, или удаления от службы по каким-нибудь не предвиденным причинам. Надо же сказать, что все мои способы заключаются в месте, которого я могу лишиться по первой прихоти начальства. Конечно 13/т."ысяч" не велики деньги (на пример, для А."лександра" С."ергеевича", который за одну квартиру платит столько, сколько я получаю жалованья); но в моем положении они составляют кусок хлеба на черный день. При том, соблюдая пользу Ольги, я сохраняю выгоды и Льва Сергеевича, который прислал мне от себя доверенность: он верно скажет спасибо, если вместо 15/т."ысяч" получит по моей оценке 25/т."ысяч". 	Так или иначе кончится раздел, - я все однакож не вижу, как мы отсюда выедем. У меня нет ни гроша, и занять негде. В Варшаве, в подобном случае, помог мне брат мой, прислав заимообразно 2/т."ысячи" р., которыми я и зажал рот некоторым кредиторам; но вторично просить его не смею и не должен, тем более, что он сам нуждается, будучи отцем семейства: словом, я не вижу впреди ничего хорошего. В конце августа, или в начале сентября, я должен быть в Варшаве; в случае просрочки могу отвечать и даже поплатиться местом. Чему быть, тому не миновать, а мне пособить нечем. К этому присоединилась у меня другая тяжкая забота. Ольга очень больна; ужасный кашель, начавшийся еще в Петербурге, истощает приметно ее силы; все средства до сих пор употребленные не помогают. Был и доктор из Новоржева; но она ему не вверилась. Завтра, если не будет лучше, пошлю за доктором в Остров, а там - надежда на бога. 	Приказания ваши управителю я исполню. Исак отправлен: на подъем и кормовые дал я ему 100 руб., - по расчету 1200 верст. Познякову заплачу из первого прихода; лошадей ваших продам по-выгоднее; за бесценок же отдавать их кажется не следует. Карета ваша стоит в сарае; о продаже ее заботится, по поручению вашему, барон Вревский, и кажется, без успеха. - Желаю вам здоровья и душевного спокойствия. Весь ваш Н. П.
 					 " О. С. Павлищева:"
 Le 28 du mois passй je vous ai envoуй une lettre insйrйе dans celle pour Alexandre. J'esриre, mon cher Papa, que vous l'avez rезue. Depuis mon arrivйе je suis toujours souffrante, je n'ai йtй qu'une fols au jardin, fin de juin, et depuis je ne bouge pas du canaрй - c'est une fiиvre quotidienne qui s'est jointe а une toux horrible dont je n'ai pu me dйfaire jusqu'а prйsent. Le мйdecin d'Opocka m'a envoуй un vessicatoire, je l'ai appliquй et n'en suis pas soulagйе. J'ai craint d'employer des reмиdes intйrieurs (62) а l'exeption des herbes connues. Un autre мйdecin est venu de Novorjef а la recommandation des bonnes dames Timofeef. Il m'a apportй une pondre trop innocente pour qu'elle me fasse du bien. En revanche Lolo se porte bien Dieu merci - il fait ses dents, mais ne souffre pas beaucoup. 	Je n'ai pas vu les dames Timofeef. Аграфена Петровна est dangeureusement malade, Марья П."етровна" m'a йсrit qu'elles n'avaient plus l'espoir de la voir rйtablie. Анна Николавна est а Pйtersbourg, elle n'a йtй que jusque Царское Село. 	Adieu, mon cher papa, la premiиre fois je vous йсrirai davantage - j'esриre. - J'embrasse bien tendrement mes cousines et prйsente mes respects а ma tante et а mon oncle. M-me Ocipof m'a recommandй le мйdecin d'Ostrof: si dans deux jours je ne vais pas mieux. Il faudra bien y recourir.
 1241. Д. В. Давыдов - Пушкину. 10 августа 1836 г. Село Маза.
 	Ты по шерсти погладил самолюбие мое, отыскав бог знает где и прозу и стихи Арно, о которых я и знать не знал. Жалею что перевод мой недостоин благосклонности и мадригала покойного академика. Этот перевод ужасно плох, так плох, что в издании стихотворений моих я не смел его поместить. 	Дурову я знал, потому что я с ней служил в арьергарде во все время отступления нашего от Немана до Бородина. Полк, в котором она служила, был всегда в арьергарде, вместе с нашим Ахтырским гусарским полком. Я помню, что тогда поговаривали, что Александров женщина, но так, - слегка. Она очень уединена была и избегала общества столько, сколько можно избегать его на биваках. Мне случилось однажды на привале войдти в избу вместе с офицером того полка, в котором служил Александров, имянно с Волковым. Нам хотелось напиться молока в избе (видно плохо было, что за молоко хватились - вина не было капли). Так нашли мы молодого уланского офицера, который только что меня увидел, встал, поклонился, взял кивер и вышел вон. Восков сказал мне: это Александров, который, говорят, женщина. Я бросился на крыльцо - но он уже скакал далеко. В последствии я ее видал во фронте, на ведетах, словом во всей тяжкой того времени службе, но много ею не занимался, не до того было, чтобы различать мужского или женского она роду; эта граматика была забыта тогда. - 	В записках ее есть некоторые противоречия и недосмотры; например: 1-е. Она говорит Кутузову, что служила уже в Прусскую войну, отличилась, и храбрость ее заметил гр."аф" Буксгевден, а в твоем предисловии к запискам ее сказано, что она вступила в службу в 1808 году. То или другое несправедливо. Прусская война [была] началась в декабре 1806 года и продолжалась 1807 год до 8-го июня, а гр."аф" Буксгевден был отозван в начале оной в вряд ли был лично в деле; был в деле один из его корпусов, корпус Дохтурова под Голомином, не более; разве Бенингсен наметил ее храбрость, это другое дело; но и тут все-таки ей следовало бы для того войти в службу 1806 году, а не в 1808-м. 	2-е. В Записках сказано, что бригадный командир Литовского уланского и Новороссийского драгунского полков был ген."ерал" К.... неправда - был ген."ерал"-майор гр."аф" Сиверс. - 	3. Она говорит стран. 60 "- сама поехала на гору к стенам монастыря, чтоб сменить главный ведет". - 	За то что в ночное время барышня-корнет Александров поместил ведет на горе, за то можно было бы ему сказать дурака. Ночные ведеты становятся под горой, имея ее впереди себя. Как бы небо ни было темно в ночное время, оно всетаки светлее самой горы и всякого человека или лошади (63) , на верх ее вошедших и потому этот человек, или лошадь, или что бы то ни было немедленно оказываются от выпечатления себя на горизонт уступающем [ему] им чернотою. [C'est] l'a, b, c, du мйtier des Cosaques. 	Желательно прочесть ту часть ее Записок, в которой открывает она причину, побудившую (64) ее идти в солдаты, вступление ее на службу и первые месяцы ее службы; - есть ли эта часть? 	Не забудь пожалоста просьбу мою: напечатай прежде О партизанской войне, а потом уже Занятие Дрездена. Что же касается до стихотворений, то напечатай только Челобитную, эпиграмму Меринос - Когда я повстречал красавицу мою и только: пожалоста сделай так. 	Спасибо и тебе и Вяземскому и за Наполеона и за то, что вы по Наполеоньски отломали бока этой шайки ярыжных писателей, которые вмешиваются не в свое дело и судят и рядят о благопристойности, о которой они не имеют понятия. Что это Сенковской! Это бог знает что! Каковы его критики на книги? бывало Полевой ругался площадно, но что он перед Сенковским? - Монастырка перед своднею и какою? Маеровой, варшавскою. - (спроси о Маеровой у Вяземского) или лучше сказать монастырка перед сводником-певуном варшавским, которому и Маярова платила в год 40 карбованцов, чтобы ов не пел по улицам: Маярова дупа смердзи. Как нет никого, чтобы [ему] Сенковскому рот зажать или обрубить пальцы, которые пером водят - или по крайней мере хоть плюх надавать! 	Я еду или ["нрзб."] переселяюсь со всей семьей в Москву, в сентебре, - или лучше сказать жена едит со всем моим народишком, а я остаюсь еще в степях для рысканья за зайцами, лисицами и волками и не прежде буду в Москве как в конце октября; пиши ко мне туда и адресуй письма на Пречистенку в мой собственный дом, бывший Бибиковой. Прости.
 						 Денис Давыдов. 	 10-го августа. 	 Маза. -
 1242. П. А. Вяземский - Пушкину. 11 августа 1836 г. Остафьево.

 Хоть Вы красавица, хоть вы и баронесса,
 Хоть без ума от Вас и мудрый и повеса,
 И стоит только Вам нечаянно, хоть раз
 Каленую стрелу пустить из черных глаз
 Чтоб сердце поразить - все это справедливо! -
 Но дайте-ж Вам сказать: напрасно так спесиво
 Вы смотрите на нас с двуглавой высоты
 Баронства Вашего и Вашей красоты.
 Слыхал я, не чужда любовь военных шашень:
 Найдутся лестницы и для высоких башень.
 Бывают: имеют.
 					 * 	Другие две шутки, переписанные Вьельгорским, у тебя. Все это назвать бы: подражания Испанским Сегидильям. Подписывать имени моего не надо, также как и под стихами:
 	 Не говори, красавица, for ever
 а выставить только Рим. - Москвы и московских я еще не видал, кроме Корсакова и К. Федора Гагарина, которые были у меня в Остафьеве. Говорят, что Современника нет в московских книжных лавках. Г-жа Соиздательница выслала ли 2ую книжку Дмитриеву, который говорят, ходит без парика, а то у него волоса дыбом бы встали от негодования на ваше невнимание. 	Мои молодые здоровы и Вам всем кланяются.
 	 Остафьево. 	 11-го августа. 1836.
 	Московские барыни, сказывают, ужасно сердятся на Лев-Веймара за то, что он выводит русских монахов и русские монастыри из какой-то дыры, и говорят: врет он сукин сын француз, у нас нет таких больших дыр, разве у француженок, так может быть! - А в самом деле сердятся в Москве за это описание. Много в нем хорошо сказано, а уж не может французский язык не повернуться, говоря о России. -
 1243. Н. И. Павлищеву. Около (не позднее) 13 августа 1836 г. Петербург.
 	Пришлите мне сделайте одолжение объявление о продаже Михайловского, составя его на месте; я так его и напечатаю. Но постарайтесь на месте же переговорить с лучшими покупщиками. Здесь за Михайловское, один из наших соседей, знающий и край и землю нашу, предлагал мне 20,000 рубл.! Признаюсь, вряд ли кто даст вдвое, а о 60,000 я не смею и думать. На сделку вами предлагаемую не могу согласиться и вот почему: батюшка никогда не согласится выделять Ольгу, а полагаться на Болдино мне невозможно. Батюшка уже половину имения прожил и проглядел, а остальное хотел уже продать. Вы пишете, что Михайловское будет мне игрушка, так - для меня; но дети мои ничуть не богаче Вашего Лели; и я их будущностью и собственностию шутить не могу. Если взяв Михайловское понадобится вам его продать, то оно мне и игрушкою не будет. Оценка ваша в 64,000 выгодна; но надобно знать дадут ли столько. Я бы и дал, да денег не хватает, да кабы и были, то я капитал свой мог бы (65) употребить выгоднее. Кланяюсь Ольге; дай бог ей здоровья - а нам хороших покупщиков. Нынче осенью буду в Михайловском - вероятно в последний раз. Желал бы Вас еще застать.
 								 А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Николаю Ивановичу 		 Павлищеву
 	 В Остров, 	 в село Врев.
 1244. А. Л. Крылову. Первая половина августа 1836 г. Петербург.
 	Пушкин покорнейше просит Александра Лукича представить сию статью куда следует для разрешения.
 1245. Л. С. Пушкин - Пушкину. 20 августа 1836 г. Тифлис.
 	Павлищев мне пишет, что он не согласен продать свою часть Михайловского за предлагаемую тобою сумму; следственно тут выдет проволочка. Ты знаешь, или не знаешь, что я определен в военную службу; ни обмундироваться, ни ехать драться с горцами мне не на что. - Если ты можешь мне послать треть моей части заимообразно, удержав ее при окончании раздела, то ты выводишь меня из большого затруднения и от больших неприятностей. Я рискую получить вторичную выключку. - Прощай. Жду ответа.
 							 Тифлис 1836 20 авг.
 	Где отец? В Москве, что ли? -

 Адрес: Его высокоблагородию 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину у Гагаринской пристани в доме Баташева 		 в С.-Петербург
 1246. H. И. Павлищев - Пушкину. 21 августа 1836 г. Михайловское.
 Михайловское, 21 августа.
 	Предложив вам меняться Михайловским на Нижегородское имение, я ожидал скорого ответа. Ответа нет, а между тем меня зовут в Варшаву. Срок моему отпуску минул вчерашнего дня. Я еще заранее писал Статс-Секретарю - испросить мне отсрочку на один месяц, по болезни. К 20 сентября я должен быть непременно в Варшаве, - иначе могу потерять много. Еслиб ответ ваш пришел вовремя, т. е. неделю тому назад, и с согласием на сделку, то я б успел еще, с доверенностями вашею, Льва и Ольги съездить в Остров и приискать денег; в случае неудаче мог бы еще списаться с вами. Но теперь все это уже поздно. Мне не с чем выехать и не с чем приехать, чтобы расплатиться с кредиторами, арестовавшими четвертую часть моего жалованья. Эта крайность заставляет меня отказаться как от меновой сделки, так и от продажи имения в чужие руки, - продажи требующей времени. Возьмите Михайловское за 49/т."ысяч", только выручьте нас из беды. Если не можете заплатить Ольгиной доли сполна, то дайте на первый раз хоть 2500; остальные 5/т."ысяч" (за вычетом 1000, уже нами полученной) будут за вами, год или два, смотря по обстоятельствам. Без 2500 я не смею явиться в Варшаву. Обещания фельдмаршала, как вижу, не надежны. Деньги эти, вместо высылки по почте, лучше вам самим привезти сюда, по причинам ниже объясненным. Только не забудьте, Александр Сергеевич, что 20 сентября я должен быть в Варшаве, что следственно 15-го я должен быть уже в дороге. 	Я зову вас сюда для того, чтоб сдать вам на руки разные документы по имению и другие бумаги по хозяйству. Платя 25/т."ысяч" за имение, вы конечно захотите знать его хоть поверхностно. Никто, кроме меня, не даст вам объяснений, - а объяснения мои, хочу надеяться, могут быть вам в свое время полезны. В несколько часов, на листе бумаги, вы познакомитесь с здешним хозяйством, а познакомясь с ним, вы не дадите обманывать себя, подобно батюшке, ни здесь ни в будущем вашем Нижегородском имении (если разумеется батюшка его не промотает или не проплачет). Управителя здесь совсем не нужно. Староста мною избранный, бывший рижник Петр, малый расторопный и надежный. По моим наставлениям, по формам, которые я дал для ежемесячной отчетности, вы будете в состояния и из Петербурга поверять его действия. Все хозяйство разделил я на две части: одною заведует староста, а другою Архип садовник, которого таже вам рекомендую. У первого в ведении: полевые работы, хлебные амбары, лес, сбор подушного, оброчные статьи, расход хлеба, продовольствие скота и домашние постройки и починки. У последнего: птицы, пчелы, счет и приплод скота, масло, шерсть, лен, пряжа, огороды, сад, дом, и надзор за дворнею. Тот и другой имеют формы и книги, по которым должны вести отчетность, каждый по своей части. От меня узнаете, что и сколько чего должно от них требовать. Я с охотою занимался хозяйством, и не даром; могу быть вперед порядочным, если не помещиком, то хоть арендатором, или управителем. Je crois, que j'ai manquй ma vйritable vocalion. 	И так, я зову вас сюда, дня хоть на два, или на три. Не забудьте также, что рекрутский набор на носу. Не худо б забрить лоб кому-нибудь из наследников Михайлы; жаль, что сам он ушел от рекрутства. Но это вы сами решите. - Между тем я могу получить на днях согласие ваше на меновую сделку. Вот употребление, которое я намерен из него сделать. Пишу тотчас к С."ергею" Л."вовичу", и на основании сделки требую выдела Ольги, чтобы расплатиться с вами и со Львом. Это только дипломатическая хитрость, для пробы отцовской любви. Разумеется, что через несколько времени потом я уведомляю его, что сделка не состоялась, по причинам, требовавшим немедленного отъезда моего в Варшаву. Посмотрим, что скажет С."ергей" Л."ьвович" - Авось образумится. Ведь сам же он говорит в письме к Пр."асковье" А."лександровне", что " ma prйsence а la campagne de Nijni n'est bonne а rien; j'ai perdu toutes les facultйs intellectuelles, je suis presque aliйnй ". 	Так как вы будущий владелец Михайловского, то для надлежащего сведения честь имею сообщить следующее. - В мое управление накошено сена до 4000 пудов, нажато ржи 21.000 снопов, засеяно 23 десятины, по 1 ч. 3 чк. на десятину. Посев кончен ранее обыкновенного, по примеру порядочных хозяев. По умолоту 3600 снопов, урожай оказался сам 5 1/2, - недурно для земли, которая до сих пор удобрялась щедротами творца; останется за расходом до 80 четвертей в продажу. Соломы на подстилку вдоволь; при хорошем корме скота позему к весне будет довольно и хорошего. Сена за расходом останется пудов пятьсот. Масла коровы дают покамест около полпуда в неделю; - в год накопится до 16 пудов, - слишком вдвое против прежнего. Яровое еще в поле. (66) Все работы идут успешно, [Работы идут] гладко. В одно время жали, молотили, пахали и сеяли, и не было ни суеты, ни беспорядка. В то же время выстроил я сарай для спашки, и перестраиваю птичник, чтоб не заморозить птиц по прошлогоднему. Скотный двор негоден: нужен каменный или на каменных столбах. Дом, как известно вам, валится: это уж постройки капитальные. Повторяю мое желание вас видеть, хоть на пару дней Собственная ваша польза требует вашего сюда приезда, а наша - приезда с деньгами. 15 сентября должен я выехать, под страхом большой ответственности. 	Здоровье Ольги поправляется. Мы никуда еще не выезжали. Пр."асковья" А."лександровна" сидит дома, - лечится. Вревские были у нас раза два. Веньямин Петрович нас изредка навещает; соседство его, как опытного хозяина, может быть очень полезно. Сергей Львович писал к нам из Зарайска. Поручил заплатить за него в Новоржев долгу 200 руб., для чего и продать лошадей. Лошадей здесь всего четыре, которые нужны в работу и на позем. Я не продал их. Да и неужто не собрать ему 200 р. в Нижегородском имении!.. К тому же я дал Исаку кучеру на дорогу 100 рублей. Карету поручил он продать Вревскому и прислать ему деньги!!.. За повара Алексашку, что в Пскове, он не платил ни гроша: теперь надо заплатить слишком 750 рублей. Старик молчит. Если он не выделит Ольги, так я по крайней мере потешусь: выскажу ему много горькой правды, да так чтоб и Сонцев знал. Не пройдет ему даром это равнодушие, с которым он смотрел, как я рвался в Петербург, чтобы найти денег на дорогу. Но об этом довольно. Кланяюсь усердно вам и Наталье Николаевне: ожидаю вас или денег.
 							Преданный вам Н. П.
 	NB. Предлагая вам мену, я оценил Нижегородскую и псковскую душу в 800 руб., ту и другую. В казну Псковская душа принимается 50-ю руб. ниже, - что на 80 душ составит 4/т."ысячи", следственно Михайловское в этой мене должно итти не за 64, а за 60/т."мсяч". Я не люблю ошибок, - хотя ошибка эта не ведет уже ни к каким последствиям. Грехи исправлять простительно и похвально.
 1247. Н. И. Павлищев - Пушкину. 28 августа 1836 г. Михайловское.
 Михайловское, 28 августа 1836.
 	Объявление о продаже Михайловского не нужно, потому что я отказался, уже от меновой сделки. Приезжайте сюда скорее, дайте нам 2500 р. и имение за вами. На этом, думал я, и кончится наша переписка о наследстве; но в последнем письме вашем есть вещи, которые требуют категорического с моей стороны объяснения. 	Мне досадно и странно видеть, что вы боитесь быть в убытке, заплатив 40/т."ысяч". Опасения ваши напрасны, и я признаюсь не совсем их понимаю, потому что вы в то же время не согласны отдать имения нам в б0/т."ысяч". - Ведь я предлагал мену только в том случае, когда батюшка выделит Ольгу, Вы не согласны, потому что он ее не выделит. А если выделит, спрашиваю я? - Ответ ваш, правда, не категорический; однако ведет к догадке, что вы не согласились бы и в таком случае, когда бы Ольга была выделена. Как же помирить это с мнением вашим, что Михайловское не стоит и 40/т."ысяч"? Жаль, что вы не верите моей оценке, основанной на фактах, а рассчитываете на удачу. Я утверждаю и могу доказать, что платя 40/т."ысяч" вы не только не убыточитесь, а напротив делаете выгодное приобретение. Спросите того, кто знает толк, чего стоит, например: 1) 80 душ с 2000 десятин земли. 2) Сельцо с господской запашкой 70 десятин. 3) 67 тягол земли у крестьян. Да-с: 80 душ держут 67 тягол, из коих 32 в барщине, 13 в оброке и 22 в подушном. Этого сосед, предлагающий 20 т."ысяч", не знает, батюшка никогда не знал, да и вы б не узнали, если б меня здесь не было. 4) Несколько пустошей, отдававшихся в наймы до сих пор за бесцен. Если мне с первых слов за одну вместо 175 дали 300, то нет сомнения, что со временем дадут и вдвое. 5) Сенного покосу здесь довольно и для прокормления и 150 штук скота. Скота здесь довольно иметь и 100 штук; - следовательно, что можно получить еще за сено? 	Но я не стану повторять себя. Скажу вам просто, что Михайловское так стоит 40/т."ысяч", что еслиб у меня были деньги, то я б выложил их на стол, чего, согласитесь, вы не делаете, ибо платите только 23/т."ысячи" и то не вдруг, а в разные сроки. Купить на чистые деньги или приобрести частию наследством, частию покупкою, - не все равно. Я повторяю, и докажу, если нужно, что Михайловское достается вам очень выгодно, что вы совсем не в убытке. От вас зависит потом увеличить выгоды имения, в котором вы видите будущность ваших детей. Но тут я опять скажу, что если вы оставите имение на произвол судьбы, как Сергей Львович; если земля, оставленная без утучнения, выпашется, то детям вашим представится будущность самая незавидная. Не хозяину оброчное имение выгоднее экономического. В Болдине ваших, со Львом, 13/14 частей; 1/14 наша. Что делать нам с нею? не ехать же мне из Варшавы заводить там пашню. Признаюсь, я всегда находил дележ Михайловского, особняка, случаем выделенной 14-й части, странным, тем более, что я не разделяю вашей мысли, что батюшка проглядит все Нижегородское имение. Часть - так; но все, - это уже слишком много. Имение заложено частями; за недоимки возьмут часть и т. д. За первым аукционом, старик верно образумится и призовет вас опять на помощь. Опасения ваши на этот счет, мне кажется, преувеличены; а надежды на Михайловское, как бы сказать? - очень неблистательны. Нельзя, мне кажется, основывать на нем будущность ваших детей, - а еще менее сравнивать достояние наших детей. У меня в запасе 1/14 часть и место, - которого я могу лишиться, если, например, не достану теперь 2500 рублей; а у вас, - но тут результат сравнения вышел бы слишком в вашу пользу. 	Вот мысли, которые вылились у меня от сомнения вашего насчет ценности имения, и от боязни вашей быть в убытке. Не могу еще не сказать, что несогласие ваше на мою сделку лишило меня важной вещи - предлога требовать выдела Ольги, для расчета с вами. Разве воспользуюсь последним письмом отца (67) . Он спрашивал новостей о саде, о дорожках. Говоря об этом, я коснулся и всего имения, объяснивши, почему я прогнал его управителя. Что же старик? пишет, чтобы я не обременял его делами, и считал его вперед совершенно посторонним человеком. Я признаться давно считал его таким для себя; - но для Ольги - он покамест отец. Хочу попробовать его отцовскую нежность, которую он так забавно рассыпает в своих идиллических письмах. Потребую ее приданого, - четырнадцатую часть, но не доходов с имения (потому, например, что с Кистенева ей приходится собственно 200 рублей), а самого имения. Предвижу ссору; но тут лучше хорошая ссора, чем дурной лад. Старик будет помнить меня. 	И так, дело о разделе наследства между нами кончено. Ожидаю вас сюда и 2500 р., без которых, как пишут мне из Варшавы, мне отсюда выехать нельзя.
 1248. А. И. Хмельницкий - Пушкину. Июль - август 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	С умом и доброй волею, говорили вы, можно найти место в Петербурге; вот я более двух недель употребил на бесполезное приискивавие должности и теперь приведен в такое положение, что даже не могу больше искать себе места. Есть, правда, одно вакантное: в Неве; но я берегу его, как последнее убежище. Я был в справочной конторе. Там нет ни одного вызова, на который бы мне можно явиться. - Определение мое во флот зависит от моего личного объяснения с князем Меньшиковым; а это объяснение, по милости адъютантов, откладывалось со дня на день. - Назад тому дня четыре я просил Н. И. Греча доставить мне литературные занятия; вот ответ его: "скажите мне, что я за несчастный такой, что вы пришли просить у меня места?" В Петербурге навывают несчастием - пособить ближнему! 	Мне осталось одно: Еще раз просить вас, Александр Сергеевич. Восемдесят, много сто рублей приведут меня в состояние расплатиться с гостинницею, где я живу противу воли, и нанять себе где-нибудь уголок. 	Я не прошу этих денег как милостыни; вы и сами не захотите так предложить их мне. К ноябрю у меня будет готов перевод сочинения Essai sur l'histoire des Mathematiques par Bossut. Тогда я буду в состоянии возвратить вам эти деньги. 	Жду вашего ответа. Человек, который доставит вам это письмо, [из] служит в той гостинице, где я живу. 					 Ваш покорный слуга 					 Алек. Хмельницкий. (68)
 Адрес: Его благородию 	милостивому государю 	 Александру Сергеевичу 			 Пушкину. На Гагаринской пристани в доме Баташева. 				 или На Каменном острове в доме Доливо-Долинского.
 1249. А. А. Жандру. Июль - август 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Осмеливаюсь тебя беспокоить просьбою за молодого человека мне незнакомого, но который находится в обст."оятельствах" требующих немедленной помощи. Г."осподин" Хм."ельницкий" на днях приехал из Малор"оссии". Он здесь без денег и без покровителей. Ему 23 года. Судя по его разговору и по письму мною от него полученному, он умен и имеет благородные чувства. Вот в чем дело: он желает определиться во флот, но до сих пор не имел доступа до кн. Менщ"икова". Я обещался его тебе представить, отвечая за твою готовность сделать ему добро, коли только будет возможно.
 1250. А. А. Краевскому. Июль - август 1836 г. Петербург.
 	Сей час отправлюсь в Ценсуру - думаю мои статьи переслать к кн. Корсакову - до свидания.
 1251. Д. В. Давыдову. Август 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Ты думал, что твоя статья о партизанск"ой" войне пройдет сквозь ценсуру, цела и невредимо. Ты ошибся: она не избежала красных чернил. Право, кажется, военные ценсоры марают для того чтоб доказать, что они читают. 	Тяжело, нечего сказать. И с одною ценсурою напляшешься; каково же зависеть от целых четырех? Не знаю, чем провинились русские писатели, которые не только смирны, но даже сами от себя согласны с духом правительства. Но знаю, что никогда не бывали они притеснены, как нынче: даже и в последнее пятилетие царств."ования" покойн."ого" имп."ератора", когда вся литература сделалась рукописною благодаря Красовскому и Бирукову. 	Ценсура, дело земское; от нее отделили опричину - а опричники руководствуются не уставом, а своим крайним разумением.
 1252. С. Н. Дирин - Пушкину. Конец августа-начало сентября 1836 г. Петербург.
 	Certain du plaisir que vous aurez а apprendre quelque chose de nouveau sur Guillaume je vous envoie ces lettres tout nouvellement arrivйеs de Sibйrie. La lettre russe est de son frиre Michel et vous fera rire а la seconde page. La lettre allemande est de lui-мкме et vous fera plaisir si vous parvenez а la dйсhiffrer. Je ne puis vous laisser ni l'une ni l'autre pour plus de temps que vous ne mettrez а les lire, car je les ai escamotйеs а la миre pour vous en faire part. 	Je souhaite le bonjour а Александр Сергеевич et suis pour la vie 					 son trиs humble 							 Dirine.
 1253. С. А. Кокошкин - Пушкину. 5 сентября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Возвращая у сего доставленную Вами ко мне при письме копию контракта, на наем квартиры в доме полковника Баташова, имею честь Вас, милостивый государь, уведомить, что для уничтожения сего акта нужно формальное прошение, в коем следует описать причины, нарушающие условие со стороны владельца дома и поставляющие Вас в необходимость отказаться от дальнейшего проживания в оном, без чего Вы от ответственности за квартиру освободиться не можете.
 	С должным почтением имею честь быть 	 Ваш, милостивый государь, 			покорный слуга 					 С. Кокошкин. 	 • 6707.
 "5" сентября 1836 г. Его высокоб"лагороди"ю А. С. 	 Пушкину.
 1254. П. А. Осипова - Пушкину. 7 сентября 1836 г. Голубово.
 	J'ai diffйrй, mon cher ami, de vous remercier pour l'envoi du 2-ond volume du Совремянник, dont la lecture m'a procurй beaucoup de plaisir - mais c'йtait dans l'attente d'un plaisir, plus grand encore, de vous voir bientфt au milieu de nous, - mais les beaux jours d'automne, qui nous sont venus depuis peu, ont йloignй cette esрйrance, si toutefois elles ne l'ont dйtruite - pour cette annйе cela s'entend - car Mr Pawli"cheff" est bien revenu de l'idйе de s'installer а Михайловски. Ce vendredi il a rезu une lettre de Warsovie, ощ son suрйrieur dans la Chancellerie comme secrйtaire lui fait dire que s'il ne se hвte de revenir а son poste, le Prince de Warsovie veut le destituer. Ce tour lui arrive par l'inimitй du Правитель Канцелярии du Prince, et Pawl."icheff" a besoin d'an moins 3000 Rb - pour entreprendre ce voyage. Si vous pouvez l'aider faites-le, mon aimable ami, et conservez-nous votre prйсieux voisinage. - Je vous йсris de Goloubowo ощ je viens de passer 4 jours trиs agrйаblement - mes enfants et moi nous vous saluons trиs amicalement. 							 P. O. 	Le 7 de Sept.
 1836.
 	La pauvre Olga en est de nouveau tombйе malade.

 Адрес: Его высокоблагородию 	М."илостивому" г."осударю" Александру Серьгеевичу 		 Пушкину 	 в С.-Петербурге,
 близ Прачешного мосту в доме Баташева.
 1255. П. А. Корсакову. Около (не позднее) 27 сентября 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь, 			Петр Александрович,
 	Некогда, при первых моих шагах на поприще литературы, Вы подали мне дружескую руку. Ныне осмеливаюсь прибегнуть снова к Вашему снисходительному покровительству. 	Вы один у нас умели сочетать щекотливую должность ценсора с чувством литератора (лучших, не нынешних времен). Знаю (69) как Вы обременены занятиями: мне совестно Вас утруждать; но к Вам одному можем мы прибегать с полной доверенностию, и с искренним уважением к Вашему окончательному решению. Пеняйте ж сами на себя. 	Осмеливаясь препроводить на разрешение к Вам первую половину моего романа, прошу Вас сохранить тайну моего имени. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть
 				милостивый государь 			 Вашим покорнейшим слугою 							 А. Пушкин.
 1256. П. А. Корсаков - Пушкину. 28 сентября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Приятно мне было видеть из лестного письма вашего, что вы не забыли старинного и всегдашнего почитателя вашей музы. Печатая ваши первые стихи в журнале моем, я гордился мыслию, что гениальвый поэт, долженствовавший прославить имя свое и русскую словесность, избрал меня и журнал мой орудием обобщения своего с отечественными читателями. Не одна дружба ваша к покойному брату Николаю, - сознание гениальности вашей - заставляла меня радоваться вашим успехам. После этого, можете посудить, с каким удовольствием получил я вчера поверенное цензуре моей ваше новое произведение! с каким наслаждением я прочел его! или нет; не просто прочел, - проглотил его! Нетерпеливо жду последующих глав.... Теперь вот в чем дело: вы желаете сохранить аноним, и я не изменю вашей тайне; но мне нужно чье-нибудь имя для записания его comme votre homme de paille в регистры комитетские; или лучше сказать, - нужно лицо представителя манускрипта. Потрудитесь же сказать мне его имя; а оно (70) должно быть невымышленное: ибо цензура, допуская псевдонимы и анонимы авторов, должна непременно знать, кем именно сочинение неизвестного представляется цензору (71) . Это одна просьба; а вот другая. Мне хотелось бы увидеться лично с вами и перемолвить несколько слов - о паре слов вашего прелестного романа, который я без малейшего затруднения хоть сейчас готов подписать н дозволить к печатанию. Назначьте же час (72) и место свидания: у меня или у вас? Хотя времени у меня весьма мало; но вы - должны быть исключением из общего правила. 	Благоволите почтить (73) ответом вашим нелестного почитателя и всегда вам
 			 милостивый государь 				готового на услуги 					 П. Корсакова. Сент. 28, 1836

 Адрес: Его высокоблагородию 	 милостивому государю 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину. 	 От Корсакова.
 На Гагаринской пристани в доме Баташева.
 1257. A. П. Плещеев - Пушкину. 3 октября 1836 г.
 3 октября 1836.
 	Податель сего есть честный и больной мой приятель, которому я прошу тебя отдать занятые у меня повесою твоим братом 500 руб. ассигнац"иями" и 30 червонцев. Время тебе, Александр Сергеевич, расчитаться со мною; я выручил твоего брата из беды, а ты даже в не отвечал на мое письмо; заплатил часть долгу, а от другой как будто бы отказывается; ты не такой бедняк, а я не такой богач, что бы тебе не платить, а мне не требовать. Больной, коему я прошу отдать деньги, гвардейской конной-артиллерии штабс-капитан Эйхберг и старший адъютант 2-й артиллерийской дивизии. Вот тебе и вся сказка, которая может быть не так тебе приятна, как нам твои.
 						 Твой покорный слуга 								 А. Плещеев.
 1258. Н. И. Греч - Пушкину. 12 октября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Прочитав в 3-й книжке Совремеивика стихотворение ваше Полководец, не могу удержаться от излияния пред вами от полноты сердца искренних чувств глубокого уважения и признательности к вашему таланту и благороднейшему его употреблению. Этим стихотворением, образцовым и по наружной отделке, вы доказали свету, что Россия имеет в вас истинного поэта, ревнителя чести, жреца правды, благородного поборника добродетели, возносящегося светлым ликом и чистою душою над туманами предрассудков, поверий и страстей, в которых коснеет пресмыкающаяся долу прозаическая чернь. Честь вам, слава и благодарение! Вы нашли истинное, действительное, единственное назначение поэзии! 	Извините это несвязное разглагольствие. Вы, с своим исполинским талантом не имеете нужды в хвалах. Но я имел непреодолимую потребность высказать вам то, чем вы преисполнили мою душу. 	Примите уверение в истинном моем почтении и душевной преданности.
 		 Ваш 			 всепокорнейший слуга 					 Николай Греч. 12 окт. 1836.
 1259. H. И. Гречу. 13 октября 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Николай Иванович,
 	Искренне благодарю Вас за доброе слово о моем Полководце. Стоическое лице Барклая есть одно из замечательнейших в нашей истории. Не знаю, можно ли вполне оправдать его (74) в отношении военного искуства; но его характер останется вечно достоин удивления и поклонения. 	С истинным почтением и преданностию честь имею быть 	 милостивый государь 		 Вашим 			 покорнейшим слугою. 			 Александр Пушкин. 13 окт.
	1836
 Адрес: Его высокородию 	 милостивому государю 	 Николаю Ивановичу 		 Гречу etc. 	 За Синим мостом на Мойке в собств. доме.
 1260. M. А. Корф - Пушкину. 13 октября 1336 г. Петербург.
 	Лет пятнадцать тому назад, когда служба не поглощала еще всего моего времени, мне хотелось ближе изучить Русскую историю, и это постепенно навело меня на мысль: составить полный библиографический каталог всех книг и пр. когда либо изданных о России, не в одном уже историческом, но во всех вообще отношениях и на всех языках: труд компилятора, но который в то время приносил мне неизъяснимое удовольствие. Перебрав все возможные каталоги, перерыв все наши журналы, перечитав все, что я мог достать о России и воспользовавшись всеми сколько-нибудь надежными цитатами, - я собрал огромный запас материалов, в последствии, однакож, оставшихся без всякой дальнейшей обработки и частию даже растерянных. Последний наш разговор о великом твоем труде припомнил мне эту работу. Из разрозненных ее остатков я собрал все то, что было у меня в виду о Петре В."еликом" и посылаю тебе, любезный Александр Сергеевич, ce que j'ai glanй sur ce champ, разумеется, без всякой другой претензии, кроме той, чтобы пополнить твои материалы, если, впрочем, ты найдешь тут что-нибудь новое. Это одна голая, сухая библиография, и легче было выписывать заглавия, чем находить самые книги, которых я и десятой части сам не видал. Впрочем в теперешней моей выборке я ограничился решительно одними специальностями о Петре В."еликом", его веке и его людях, не приводя никаких общих исторических курсов, и т. п. В этой выборке нет ни системы, ни даже хронологического порядка: я выписывал заглавия книг, так как находил их в своих заметках: и искренно рад буду, если ты найдешь тут указание чего нибудь, до сих пор от тебя ускользнувшего, а еще больше, если по этому указанию тебе можно будет найти и достать самую книгу. Я охотно обратил на это несколько часов свободного моего времени в прошу ценить мое приношение не по внутреннему его достоинству, а по цели. 							 Весь твой Модест. 	 13 окт. 1836.
 	Разумеется, что указания мои не идут дальше той эпохи, в которую я ими занимался; все вышедшее после того, при перемене моих занятий, совершенно мне чуждо, и из прежнего, как я уже сказал, многое пропало: это одни остатки.
 1261. Д. В. Давыдов - Пушкину. 13 октября 1836 г. Москва.
 	Я совсем переселился в Москву; живу в собственном доме на Пречистенке (бывшем доме Бибиковой). Слышу, что вышел 3 номер Современника, в котором и Партизаны мои и Башилов, - пожаласта присылай скорее этот номер, дав взглянуть на моих детищь; да не забудь прислать и пострадавшего в битве с ценсурою, ты давно мне это обещал; мне рукопись эта и потому нужна, что нет у меня черновой; чорт знает куда делась. 	Я ездил с собаками в Пензенской губернии с старинным моим подкомандующим 1812. года Бекетовым и, разговорясь о Дуровой, он мне рассказал причину ее рыцарства. Бекетов был дружен с Литовского уланского полка порутчиком Григорьем Шварцом (которого и я хорошо знал и который теперь генерал-маиором). Этот Шварц служил прежде в Генеральном Штабе и был на съемке в Казанской губернии. Дурова в него влюбилась, и когда переместили его на Дон, она бежала из родительского дома в след за ним. К несчастию ее, Шварца перевели тогда в Литовской уланской полк, который стоял тогда на Волыни. Она поскакала (75) в Волынь и, приехавши в Бердичев, так истратилась в деньгах, что приходило ей умирать с голоду. В это время вербовали в Мариопольской гусарской полк (который тогда был вербованный полк), и она, надев мужское платье, завербовалась в гусары, чтоб не умереть с голоду. Прослужа несколько месяцев гусаром, тогда только узнала она о местепребывании Литовского уланского полка и перепросилась в оный; - вот ее начальные похождения. Поцелуй от меня Вяземского и Жуковского. 						 Денис Давыдов. 	 13 октября. 	 Москва.
 	P. S. Да объяви ради бога в газетах, где подписываться на Современника. Ведь ты от молчания своего об этом много теряешь особенно в провинциях; я знаю многих, которые не подписались на твой журнал от незнания к кому прибегнуть.
 1262. П. И. Мартос - Пушкину. 13 октября 1836 г. Одесса.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	В • 3 Современника есть престранная статья: это Письмо к Издателю (стр. 321). Г. А. Б. взялся быть адвокатом г. Сенковского, т. е. адвокатом Биб."лиотеки" для Чте."ния", ибо, хотя в программе этого журнала и сказано, что в составлении его будут участвовать известнейшие русские литераторы, но он есть не что иное, как печатный оный г. Сенковский с товарищи: Бароном Брамбеусом, Морозовым, Белкиным, Тютюнджи-Оглу, Хаджи-Бабою и проч. и проч. со всеми их принадлежностями.... 	Мне кажется, г. А. Б. взял на себя напрасный труд: защищать Биб."лиотеку" для Чте."ния", значит - спорить с целым светом: она слишком резко выказала себя во всем своем блеске и величии; уронить ее достоинства, так же как защитить недостатки, или лучше сказать, излишества (les extrкмеs se touchent), никто не может и обвинения статьи • 1-го Современника совсем не так маловажны, как это кажется г. А. Б. 	1. Г. Сенковский исключительно завладел отделением критики и проч. 	2. Г. Сенковский переправляет статьи, ему доставляемые для помещения в Библиотеке. 	"Первые два обвинительные пункта, - говорит г. А. Б., - относятся к домашним, так сказать, распоряжениям книгопродавца Смирдина и до публики не касаются". - Странная мысль! - Во-первых, к домашним распоряжениям относятся приказы - повару, кучеру и т. п., во-вторых, кто составляет публику? - Мы же, авторы и читатели. - Для читателей все равно, с переделкой, или без переделки напечатана доставленная в редакцию, или, как говорит распорядитель Биб."лиотеки" для Чте."ния", в Дирекцию статья; но каково бедному автору - не узнать своего собственного произведения! Я полагаю, что ежели статья не достойна занять страницу в журнале, то лучше отказать ей на чисто 	3. Г. Сенковский в своих критических суждениях не всегда соблюдает тон важности и беспристрастия. Главная обязанность критика - быть благороднобеспристрастным....
 	Я согласен, что много есть сочинений, возбуждающих шутку критика, но шутка должна быть благопристойна, и критик не должен позволять себе выражений дерзких, оскорбительных, какими наполнены страницы Биб."лиотеки"для Чте."ния". - И что такое все эти остроты, бедные, жалкие, пошлые, приторные, оскорбляющие чувство благовоспитанного человека! Тем более это оскорбительно, ежели дело идет о сочинении, заслуживающем внимание всякого образованного человека, или об авторе известном. 	Барон Брамбеус (мы привыкли называть г. Сенковского этим именем) хочет распространить свой особенный образ мыслей, с которым трудно согласиться - К тому же он смеется над всем и над всеми.... Как назвать его стремление - уронить, помрачить, смешать с грязью произведение, имеющее непомрачаемое достоинство? - Не оскорбленное ли это самолюбие? - [Не чувство ли] Сознание его собственного ничтожества? - Неужели фантастические путешествия, Записки домового и прочие сочинения бар."она" Брам."беуса" достойны занимать место в избранной библиотеке любителя просвещения? - Прекрасна в • 11 Москов."ского Наблюд."ателя" притча об орле и вороне (стр. 354). 	4. Г. Сенковский не употребляет местоимений сей и оный. 	Из шутки бар. Брам."беус" завел сурьозный процесс в каком-то фантастическом департаменте. И всякая шутка должна иметь границы, а продолжительная делается приторною и наконец наскучает. 	"Вольно же было публике, - говорит г. А. Б.,- и даже некоторым авторам принять ее за чистую монету" - " Mais, si ce n'йtait que plaisanterie, pourquoi nous mistifier de la sorte ?" - Не слишком ли это дерзко? - И не так ли же дерзки вышеприведенные слова г. А. Б.? 	5. Г. Сенковский имеет около 5000 подписчиков. 	Этого рецензент Современника не ставит в обвинение г. Сенковскому и, вероятно, не из зависти упомянул об этом. Но Биб."лиотека" для Чте."ния" имела 5000 подписчиков, теперь же, как и нам известно, число их значительно уменьшилось, так же как и все лучшие авторы отказались от участия в Биб."лиотеке" для Чте."ния"; остались г. г. Сенковский, под тысячью одним именем, для разнообразия, Тимофеев и еще весьма не многие - и это тоже доказывает, что г. А. Б. взял на себя напрасный труд - быть адвокатом Биб."лиотеки" для Чте."ния". 	Не могу понять, какие статьи г. Сенковского достойны занять место в лучших европейских журналах? - Не та ли, между прочим, где он говорит, что лице герцогини Абрантес задорно (Б. д. Ч.1834 г. • 4, Смесь, стр. 43)? - Извините! так говорят только в неприличных местах. 	"В показаниях его (г. Сен."ковского") касательно Востока, - говорит г. А. Б., - мы должны верить ему, как люди непосвященные". - Этим-то и пользуется г. Сенковский - не идти же нам на место уличать его.... Он до такой степени пристрастился к Востоку, что все, по крайней мере, все в литературе, делает повосточному - да простит ему Магомет! 	"Он издает Библиотеку, - продолжает г. А. Б., - с удивительною сметливостию, с аккуратностию, к которой не приучили нас русские журналисты". - Этому надо отдать справедливость; но и сметливость, правда, удивительна! - 	Г. А. Б. от лица своей публики, как видно, благодарит г. Сенковского. 	1. За разнообразие статей - мне они кажутся очень однообразны. 	2. За полноту книжек - но говорят - велика Федора... 	3. За свежие новости европейские, - но все они искажены и многие выдуманы, и 	4. Даже за отчет о литературной всячине. - Не знаю, что рецензент называет всячиною, неужели это значит: отчет о литературе? - C'est par trop fort !.. Но в отчете не добьешься никакого толку, не знаешь, что хочет сказать критик - хвалит ли он сочинение, или бранит, и вообще в его отчетах заметен тон какого-то презрения, негодования, даже какая-то желчная злость. - Может быть в Твери это нравится, но я здесь изложил мнение нашей южной публики, - я только отголосок этого мнения. 	Так как главный предмет письма г. А. Б. есть защита г. Сенковского, то прочие пункты я оставляю без рассмотрения и кончаю здесь мое письмо, прося Вас покорнейше - дать ему место в издаваемом Вами журнале. 	С истинным почтением честь имею быть 				 В а ш и м, 			 Милостивый государь! 			 покорнейшим слугою. 				 Петр Мартос. 1836 года Октября13 ч."исла" Одесса.
 1263. M. А. Корфу. 14 октября 1836 г. Петербург.
 	Вчерашняя посылка твоя мне драгоценна во всех отношениях и останется у меня памятником. Право, жалею, что государственная служба отняла у нас историка. Не надеюсь тебя заменить. Прочитав эту номенклатуру, я испугался и устыдился: большая часть цитованных книг мне неизвестна. Употреблю всевозможные старания, дабы их достать. Какое поле - эта новейшая Русская история! И как подумаешь, что оно вовсе еще не обработано, и что кроме нас, русских, никто того не может и предпринять! - Но история долга, жизнь коротка, а пуще всего, человеческая природа ленива (русская природа в особенности). До свидания. Завтра, вероятно, мы увидимся у Мясоедова. 				 Сердцем тебе преданный 									 А. П. 14 Окт.
 1264. M. Л. Яковлеву. 9-15 октября 1836 г. Петербург.
 	Я согласен со мнением 39 •. Нечего для двадцатипятилетнего юбилея изменять старинные обычаи Лицея. Это было бы худое предзнаменование. Сказано, что и последний лицеист, один будет праздновать 19 октября. Об этом не худо [повторить] напомнить. 							• 14.
 	"Приписки:"
 "Неизвестный лицеист:" Согласен с мнением •14 и •39. •40. " А. И. Мартынов (?):" С • 39 сог."ласен". • 33. " П. Н. Мясоедов:" С •39. •41. " С. Д. Комовский:" С •39. •35.
 1265. В. К. Кюхельбекер - Пушкину. 18 октября 1836 г. Баргузин.
 Баргузин, 18 октября 1836 года. 	 А. С. Пушкину.
 	Не знаю, друг Пушкин, дошло ли до тебя, да и дойдет ли письмо, которое писал я к тебе в августе; - а между тем берусь опять за перо, чтобы поговорить с тобою хоть заочно. В иное время я, быть может, выждал бы твоего ответа; но есть в жизни такие минуты, когда мы всего надеемся, когда опасения не находят дороги в душу нашу. - - Grande nouvelle! Я собираюсь - - жениться; вот и я буду Benedick the maried man, а моя Beatrix почти такая же little Shrew, как и в Much Ado, старика Willy. - Что-то бог даст? - Для тебя, поэта, по крайней мере важно хоть одно, что она в своем роде очень хороша: черные глаза ее жгут душу, в лице что-то младенческое и вместе что-то страстное, о чем вы, европейцы, едва ли имеете понятие. Но довольно. Завтра 19 Октября. - Вот тебе, друг, мое приношение. Чувствую, что оно недостойно тебя, - но, право, мне теперь не до стихов.
 		 19. Октября.
 		 "1." Шумят, бегут часы: их темный вал Вновь выплеснул на берег жизни нашей Священный день, который полной чашей В кругу друзей и я торжествовал. Давно! - Европы страж, седой Урал, И Енисей, и степи, и Байкал Теперь меж нами.... На крылах печали Любовью к вам несусь из темной дали.
 			 2. Поминки нашей юности! - И я Их праздновать хочу; - воспоминанья, В лучах дрожащих тихого мерцанья, Воскресните! - Предстаньте мне, друзья! Пусть созерцает вас душа моя, Всех вас, Лицея верная семья! Я с вами был когда-то счастлив, молод: Вы с сердца свеете туман и холод.
 			 3. Чьи резче всех рисуются черты Пред взорами моими? - Как перуны Сибирских гроз, его златые струны Рокочут.... Песнопевец, это ты! Твой образ свет мне в море темноты. Твои живые, вещие мечты Меня не забывали в ту годину, Когда уединен, ты пил кручину.
 			 4. Когда и ты, как некогда Назон, К родному граду простирал объятья, И над Невою встрепетали братья, Услышав гармонический твой стон: С [Чудского озера] седого Пейпуса, волшебный, он Раздался, прилетел и прервал сон, Дремоту ваших мелких попечений, И погрузил вас в волны вдохновений.
 			 5. О Брат мой! Много с той поры прошло; Твой день прояснел, мой - покрылся тьмою; Я стал знаком с Торкватовой судьбою, И чтож? - Опять передо мной светло! Как сон тяжелый, горе протекло; Мое светило из-за туч чело Вновь подняло; гляжу в лице природы: Мне отданы долины, горы, воды. -
 			 6. И, друг, хотя мой волос поседел, А сердце бьется молодо и смело, Во мне душа переживает тело: - Еще мне божий мир не надоел. Что ждет меня? - Обманы ваш удел. Но в эту грудь вонзилось много стрел, Терпел я много, обливался кровью... Что? Если в осень дней столкнусь с любовью?
 			-----
 	Размысли, друг, этот последний вопрос - и не смейся, - потому что человек, который десять лет сидел в четырех стенах и способен еще любить довольно горячо и молодо, - ей богу! достоин некоторого уважения. Целую тебя. 					 Вильгельм.
 1266. Ф. Ф. Вигель - Пушкину. Около 18 октября 1836 г. Петербург.
 	Вы требуете от меня того, об чем я сам хотел просить Вас; у меня есть человечек-машинка, который очень исправно переписывает ему совершенно непонятное. Его рукой писано [писано] письмо мое и мною даже не подписано. Вот вам доказательство, что я не ищу его известности; оно писано для одного. Надобно было быть уверену в его уме и проницательности, чтобы осмелиться так писать. Он один сквозь некоторую досаду мог увидеть беспредельную к нему любовь и преданность: его талант поставил выше мелочей обыкновенного самолюбия. Он может не уважить мнением моим, но чувства, я знаю, всегда уважал. - Я болен, без того бы сам к вам явился. Я чувствую (76) простуду и в то же время моральную болезнь, какое-то непонятное лихорадочное беспокойство. Нежную, обожаемую мать разругали, ударили при мне по щеке; желание мести и бессилие меня ужасно тревожит. - Я ожидаю от Дим."итрия" Ник."олаевича" извещение когда удобнее ему будет дружески, по Арзамасски, побеседовать с вами. 	Je rouvre ma lettre pour vous dire que M. Bloudoff vous attend avec impatience, depuis dix heures du matin jusqu'а trois Mercredy. Faites-moi savoir si je dois venir chez vous, je suis tout malade, mais mort ou vif vous me verrez chez vous si vous l'ordonnez,

 Адрес: Его высокоблагородию м."илостивому" г."осударю" Александру Сергеевичу 					 Пушкину. На Мойке, у Конюшенного моста, в доме кн. Волконского.
 1267. П. Я. Чаадаеву. 19 октября 1836 г. Петербург.
 19 oct.
 	Je vous remercie de la brochure que vous m'avez envoуйе. J'ai йtй charмй de la relire, quoique trиs йtonnй de la voir traduite et impriмйе. Je suis content de la traduction: elle a conservй de l'йnergie et du laisser-aller de l'original. Quant aux idйеs, vous savez que je suis loin d'кtre tout а fait de Votre avis. Il n'y a pas de doute que le Schisme nous a sйраrй du reste de l'Europe et que nous n'avons pas particiрй а aucun (77) des grands йvкnements qui l'ont remuйе; mais nous avons eu notre mission а nous. C'est la Russie, c'est son immense йtendue qui a absorbй la conquкte (78) Mogole (79) . Les tartares n'ont pas osй franchir nos frontiиres occidentales et nous laisser а dos. Ils se sont retirйs vers leurs dйserts, et la civilisation Chrйtienne a йtй sauvйе. Pour cette fin, nous avons du avoir une existance touta-fait а part, qui en nous laissant Chrйtiens, nous laissait cependant tout-аfait йtrangers au monde Chrйtien, en sorte que notre martyre ne donnait aucune distraction а l'йnergique dйveloppement de l'Europe catholique. Vous dites que la source ощ nous sommes allй puiser le Christianisme йtait impure, que Byzance йtait мйрrisable et мйрrisйе etc. - hй, mon ami! Jйsus Christ lui-мкме n'йtaitil pas nй juif et Jйrusalem n'йtait-elle pas la fable des nations? l'йvangile en est-il moins admirable? Nous avons pris des Grecs l'йvangile et les traditions, et non l'esprit de puйrilitй et de controverse. Les m-urs de Byzance n'ont jamais йtй celles de Kiov. Le clergй Russe, jusqu'а Thйорhane, a йtй respectable, il (80) ne s'est jamais souliй des infamies du papisme et certes n'aurait jamais provoquй la rйformation, au moment ou l'humanitй avait le plus besoin d'unitй. Je conviens que notre clergй actuel est en retard. En voulez-vous savoir la raison? c'est qu'il est barbu; voilа tout. Il n'est pas de bonne compagnie. Quant а notre nullitй historique, dйсidймеnt je ne puis кtre de votre
 avis. Les guerres d'Oleg et de Sviatoslav, et мкме les guerres d'apanage n'estce pas cette vie d'effervescence aventureuse et d'activitй врre et sans but qui caractйrise la jeunesse de tous (81) les peuples? l'invasion des tartares est un triste et grand tableau. Le reveil de la Russie, le dйveloppement de sa puissance, sa marche vers l'unitй (unitй Russe bien entendu) les deux Ivan, le drame sublime commenсй а Ouglitch et terminй au monastиre d'Ipatief - - quoi? tout celа ne serait pas de l'histoire, mais un rкve рвle et а demi-oubliй? Et Pierre le Grand qui а lui seul est une histoire universelle! Et Catherine II qui a plaсй la Russie sur le seuil de l'Europe? et Alexandre qui vous a menй а Paris? et (la main sur le c-ur) ne trouvez-vous pas quelque chose d'imposant dans la situation actuelle de la Russie, quelque chose qui frappera le futur historien? Croyez "-vous" qu'il nous mettra hors l'Europe? Quoique personnellement attachй de c-ur а l'E."mpereur", je suis loin d'admirer tout ce que je vois autour de moi; comme homme de lettre, je suis aigri; comme homme а prйjugйs, je suis froissй - [je] mais je vous jure sur mon honneur, que pour rien au monde je n'aurais voulu changer de patrie, ni avoir d'autre histoire que celle de nos anскtres, telle que Dieu nous l'a donnйе. 	Voici une bien longue lettre. Aprиs vous avoir contredit il faut bien que je vous dise que beaucoup de choses dans votre йрitre sont profondймеnt vraies. Il faut bien avouer que notre existence sociale est une triste chose. Que cette absence d'opinion publique, cette indiffйrence pour tout ce qui est devoir, justice et vйritй, ce мйрris cynique pour la pensйе et la dignitй de l'homme, sont une chose vraiment dйsolante. Vous avez bien fait de le dire tout haut. Mais je crains que vos opinions [reli"gieuses"] historiques ne vous fassent du tort... enfin je suis fвсhй de ne pas m'кtre trouvй prиs de vous lorsque vous avez livrй votre manuscript aux journalistes. Je ne vais nulle part, et ne puis vous dire si l'article fait effet. J'esриre qu'on ne le fera pas mousser. Avezvous lu le 3-me du • Современник? L'article Voltaire et John Tanner sont de moi. Козловский serait ma providence s'il voulait une bonne fois devenir homme de lettre. Adieu, (82) mon ami. Si vous voyez Orlof"?" et Rayewsky"?" (83) dites-leurs bien des choses. Que disent-ils de votre lettre, eux qui sont si мйdiocrement Chrйtiens?
 1268. С. Л. Пушкину. 20 октября 1836 г. Петербург.
 	Mon cher риre, voilа d'abord mon adresse: на Мойке близ Конюшенного мосту в доме кн. Волконской. J'ai йtй obligй de quitter la maison de Batachef, dont l'intendant est un coquin. 	Vous me demandez des nouvelles de Natalie et de la marmaille. Grвсе а Dieu tout le monde se porte bien. Je n'ai pas de nouvelle de ma s-ur qui est partie malade de la campagne. Son mari aprиs m'avoir impatientй par des lettres parfaitement inutiles ne donne plus signe de vie, quand il s'agit de regler ses affaires. Envoyez-lui, je vous prie une доверенность pour la part que vous avez donnйе а Olga; cela est indispensable. Lйоn est entrй au service, et me demande de l'argent; mais je ne suis pas en йtat d'entretenir tout le monde; je suis moi-мкме trиs dйrangй, chargй d'une nombreuse famille, la faisant vivre а force de travail et n'osant envisager l'avenir. Pavlichtchef me reproche les dйреnses que je fais, quoique je ne suis а charge а personne, et que je n'ai de compte а rendre qu'а mes enfants. Il prйtend qu'ils seront toujours plus riches que son fils; je n'en sais rien; mais je ne puis, ni ne veux faire le gйnйreux а leurs dйреns. 	J'avais comptй aller а Михайловское; je n'ai pas pu. За va encore me dйranger pour un an, au moins. A la campagne j'aurais beaucoup travaillй; ici je ne fais rien, que de la bile. 	Adieu, mon cher риre, je vous baise les mains et vous embrasse de tout mon c-ur.
 	 20 oct. 	 1836.

 Адрес: Его высокородию 	 м. г. Сергею Львовичу 		 Пушкину 		 в Москве 	 На Лубянке в доме Митькова.
 1269. H. И. Павлищев - Пушкину. 22 октября 1836 г. Варшава.
 Варшава. 22 октяб."ря" - 4 ноября 1836.
 	Отъезжая из Михайловского, я приказал старосте, до приезда вашего, доносить обо всем мне, чтобы не оставить имения на произвол судьбы. Теперь сполагаю, что вы уже там были, все видели и взяли в свое ведение. Спешу кончить расчет ваш по наследству, которое осталось за вами в 40/т."ысячах" 	При дележе должно различать движимое имение от недвижимого, потому что из первого по закону следует отцу 1/4 , а Ольге 1/8 часть; из последнего же отцу 1/7, а Ольге 1/14. Движимостью считаются: скот, овцы, птицы, разные припасы, хлеб сжатый и молоченый, и т. п. Я сделал всему прилагаемую особо оценку. Количество зерна определил я по умолоту. Ржи намолочено было при мне слишком 100; яровому сделан был замолот при мне же, кроме гороха и льна, которые я, не смотря на хороший урожай, кладу на прошлогоднюю меру. Цены взял я самые умеренные: на ржи и жите половиной ниже прошлогодних. Некоторые мелочные статьи выпущены. И так:
 1. движимое имущество стоит ........ 9541 р. 75 к. 2. недвижимое .................................... 30.458 - 25 - 							 --------- 					 а все........... 40.000 - Из движимого причитается Ольге... 1/4 + 1/8 = 3/8.......................... 3578 - 14 из движимого ... 1/7 + 1/14 = 3/14....... 6.526 - 74 							 ----------- 					 итого............. 10.104 - 88
 В то число получено: а) от управителя и оброчных............. 1200 б) рожью 155 четв. по 13 р................... 2015 								 ----
	3215 За вычетом 1/14 , т.е....... 688 - 2........ 2526-8 в) деньгами от вас ............................... 1000 								 -------- 					 всего............. 3526 - 8 Остается получить 6578 р. 80 коп. 	Я заключаю расчет сегоднишним числом. С утверждением вами расчета высылается к вам тотчас доверенность Ольги и прекращаются все права ее по имению. Теперь дело вот в чем. 	Во владение введут вас не прежде как в апреле; след."овательно" до апреля вам и денег требовать нельзя. Но я в таком положении, что не знаю как прожить до будущего месяца. Я приехал сюда с 1000 руб. данных мне Кириаковым в счет запроданной ржи: - и те пошли тотчас на квартиру и другие потребы. Из Кистенева денег не шлют; четвертая часть моего жалованья под секвестром; занять не где. Вы богаты, если не деньгами, то кредитом. Помогите; вышлите нам теперь 1578 р.; остальные 5 - т. отдадите к генварю 1838, если нельзя прежде, частями. Процентов разумеется не нужно: вы сами их с меня не брали; да и что в процентах, когда жить нечем. Словом, мы будем истинно благодарны, если вы на первый раз вышлете эти 1500 руб. - Для избежания порта и проволочки, короче всего перевести их векселем на здешнего банкира Френкеля, Ризена, или Штейнкеллера. 	Я запродал ржи из нынешнего урожая 80, а из будущего 75, которые ссудили Осипова и Вревский. Покамест получил я от Кириакова только по 11 р. 50 к., но в оценке поставил 13. На цене вы ничего не теряете: чем ниже она в оценке, тем меньше придется Ольге из движимости. Осипова и Вревские скажут вам, в каком я был положении. Слава богу, что с фельдмаршалом обошлось все ладно, не только без грозы, но даже без упрека. 	Остается мне еще сказать кой-что делового. Из Михайловских дворовых у меня Петрушка и девка Пронька. Последнюю мы просим оставить у вас, - а с Петрушкой я не знаю что делать. Спился с кругу. Я хотел-было отправить его по пересылке в деревню для отдачи в рекруты; но раздумал; - ожидаю ваших приказаний; а между тем дал ему паспорт для проживания здесь в Варшаве. Мнение мое - отдать его в солдаты; он не очень боится солдачины. Послушайте меня, Александр Сергеевич. Не выпускайте из рук плута Михайлу с его мерзкой семьею: я сам не меньше вашего забочусь о благе крепостных; в Михайловском я одел их, накормил. Благо их не в вольности, а в хорошем хлебе. Михайла и последнего не заслуживает. Возьмите с него выкуп: он даст вам за семью 10/т. Не то, берите хоть оброк с Ваньки и Гаврюшки по 10 р. в месяц с каждого, а с Васьки (получающего чуть ли не полковничье жалованье) по 20 р. в месяц, обязав на случай их неисправности, платить самого Михайлу: вот вам и капитал 10.000. Петрушка спасет хорошего мужика от рекрутства, и будет если не солдат, то лихой ротный писарь или цырюльник. 	Батюшка подарил карету с заветной четверней Ольге. Карета вам верно не нужна: я продаю ее; а лошадей, которые нужны в хозяйстве как для работы, так и для позема, не угодно ли вам оставить за собой в 300 руб. В случае согласия вы уже сделаете одолжение, вместо 1578 ссудите нам 1878. Если встретятся какиенибудь вопросы по Михайловскому, я на досуге готов разрешать их. Не забудьте только напомнить старосте, чтобы он непременно засеял в будущем году льном три десятины, давно заброшенные и мною отрытые. Десятина льну даст на худой конец 200 руб. Еслиб можно, то я все б яровое поле обратил под лен. Во всяком случае, из 24 десятин, хоть 10 засейте льном, да на резах десятинки три. Вот источник доходов. 	Ольга не так-то здорова, - беременность ее тяжела. Кланяется вам и Наталье Николаевне. - 								 Н. П.
 		 Оценка движимого имущества в Михайловском. 1. Коровы..................... 44 штуки . . . по 25 р. . .. 1100 р. 2. Телята................................. 10 - . . . .- 9 - . . . . . . 90 - 3. Овцы................................... 40 - . . . .- 8 - . . . . . .320 - 4. Индейки ............................. 40 - . . . . 2-50 . . . . .100 - 5. Гуси..................................... 60 - . . . . 1-50 . . . . . 90 - 6. Куры. ................................. 40 - . . . . -50 . . . . . 20 - 7. Пчелы 16 ульев (дающие до 5 пуд меду) . . . 800 - 8. Шерсть 2 п. 1 ф................. 20 - . . . . . . . . . . . . . 40 - 50 9. Пенька 4 п. 9 - . .................. 5 - . . . . . . . . . . . . . 21 - 25 10. Рожь 21.440 сн."опов"(17-0-4-2). 13 - . . 2216 - 50 11. Жито 12.789 - (26- . . . . . . .) . 13 - . . . . . . . . . . . 338 - 12. Овес 9007- (57- . . . . . . .).... 8 - . . . . . . . . . . . . . 456 - 13. Греча 9 воз."ов" (1-4-1)....... 18 - . . . . . . . . . . 27 - 25 14. Горох 44 остров."?"(7-"-)...... 19 - . . . . . . . . . .133 - 15. Пшеница 42 сн."опа"("- 3- ).. 22 - . . . . . . . . . . .9 - 16. Лен 4 берковца ..................... 70 - . . . . . . . . . . 280 - 17. Семя льняное l-5-5 ................ 35 - . . . . . . . . . . . 57 - 18. Картофель 10-1-".................... 8 - . . . . . . . . . . . .81 - 19. Масло 7 пуд. ........................... 16 - . . . . . . . . . . . 117 - 20. Сено 4150 п............................. 30 - . . . . . . . . . . .1245 - 21. Солома ржаная и яровая, снимина, спашка и пр. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1000 - 22. Мебель, столовое и постельное белье, посуда, бочки, кадки, телеги, упряжь, невода и пр. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1000 - 			 ----------- 	итого. . . . . 9541 - 75.
 1270. К. О. Россет - Пушкину. Около (не ранее) 22 октября 1836 г. Петербург.
 	Сейчас возвратившись домой я узнал нижеследующее обстоятельство, которое спешу вам сообщить в дополнение к нашему разговору. - Государь читал статью Чедаева и нашел ее нелепою и сумазбродною, сказав при том, что он не сумневается, "что Москва не разделяет сумасшедшего мнения Автора", а г."енерал" г."убернатору" князю Голицыну предписал ежедневно наведываться о состоянии здоровья головы Чедаева и отдать его под присмотр правительства, ценсора отставить, а • журнала запретить. 	Сообщаю (84) вам об этом, для того, чтоб вы еще раз прочли писанное вами письмо к Чедаеву, а еще лучше отложили бы посылать по почте; я прошу прислать мне вышесказанный номер для прочтения с подателем этой записки. 						 К. Россет.
 Адрес: Е."го" в."ысокоблагородию" Александру Сергеевичу 			 Пушкину 		 в собственные руки.
 1271. П. А. Корсаков - Пушкину. 25 октября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	Я прочел всю рукопись Капитанская дочка и не нашел в ней ничего предосудительного. Одно только обстоятельство заставило меня к вам обратиться. Благоволите уведомить: 1-е, существовала ли девица Миронова и действительно ли была у покойной императрицы? 2-е, объявить ли мне в цензуре, что рукопись эта (неизвестного автора) доставлена вами; ибо окончание ее обличает вас - в издании этой повести? - Вы спросите: на что мне первое? отвечаю. У вас выведена на (85) сцену, хотя я самым приличным образом - великая Екатерина; и потому, прежде возвращения вам оригинала я должен о том доложить моему начальнику, по порядку у нас существующему. Но доклада этого вам опасаться не надо; он необходимая проформа, от которой я отступить не имею права. Итак с ответом вашим, благоволите мне прислать и начало повести, а я уже вам все вместе [возвращу] "?" и конец и начало, тотчас после доклада не премину доставить. 	Между тем, прошу вас принять искреннее уверение в преданности и том уважении (86) , которым обязан я вам как знаменитому (87) нашему поэту. В ожидании ответа вашего честь имею быть 				 милостивый государь 			 Вашим покорнейшим слугою 					П. Корсаков. 25 октября 1836

 Адрес: Его высокоблагородию 	 милостивому государю 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину. 		 От Корсакова.

 1272. П. А. Корсакову. 25 октября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Петр Александрович
 	Спешу отвечать на вопросы ваши. Имя девицы Мироновой вымышлено. Роман мой основан на предании некогда слышанном мною, будто бы один из офицеров изменивших своему долгу и перешедших (88) в шайки Пугачевские был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушел далеко от истины. О настоящем имени автора я бы просил вас не упоминать, а объявить, что рукопись доставлена через П. А. Плетнева, которого я уже предуведомил. 	Позвольте, милостивый государь, вновь засвидетельствовать глубочайшее почтение и сердечную мою благодарность. 			 Честь имею быть 			 милостивый государь 		 Вашим покорнейшим слугою. 			 Александр Пушкин. 25 окт.

 1273. H. Г. Устрялов - Пушкииу. 27 октября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Приятнейшим долгом считаю препроводить к вам прилагаемую безделку. Впрочем как она написана по частному случаю и в продажу не поступит, то благоволите прейти об ней молчанием в Современнике. 		С отличным почтением имею честь быть 		 Вашим покорнейшим слугою 								 H. Устрялов. 27 октября 1836.
 1274. Д. Н. Арсеньев - Пушкину. 29 октября 1836 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Не любя докучливых людей, весьма понятно опасение мое поставить себя противу вас в подобном виде, тем более, что занятия ваши в теперешнем моем бездействии в сто раз полезнее публике, доставлением ей журналом вашим истинную пользу и наслаждение. - Прошу вас, милостивый государь, не озаботить себя ответом на мое письмо, я хочу только уведомить вас о необходимости моей ехать по первому пути обратно в Смоленск, в совершенном уверении оставляя вам объяснение мое, видеть его в руках достойнейшего человека, умеющего ценить в полной мере обиду мне нанесенную. - 	С истинным уважением честь имею быть 		милостивый государь 		 ваш покорнейший слуга 					 Дмитрий Арсеньев Октября 29-го дня
 1836 года.
 1275. Б. А. Враский - Пушкину. 29 октября 1836 г. Петербург.
 	Посылаю вам, милостивый государь Александр Сергеевич, счет за все три книжки Современника и как вы мне предлагали вместо уплаты напечатать Евгения Онегина, то потрудитесь уведомить меня, могу ли я приступить теперь к печатанию его, - у меня уже все для этого готово; если же вы почему нибудь переменяли ваше намерение, то сделайте одолжение пришлите с посланным моим следующие мне по счету деньги, в которых я терплю крайнюю теперь нужду. Вы кажется не можете на меня пожаловаться - я был необыкновенно терпелив.
 		 Всегда готовый к услугам вашим 							 Б. Враский 29 Октября

 Адрес: Его высокоблагородию 	 милостивому государю 	 Александру Сергеевичу 		 Пушкину 	 в собственные руки
 	 "Приложения:"
 	1.
 	А. С. Пушкину.
 			 Счет
 Из Гуттенберговой типографии.
 	 Современник книжка 1-я. Рубл. Коп.
 За набор и печать 201 листов в числе 2400 экземпляров по 50 р. за лист. . . . . . 1012р. 50 Обертка 1/4 листа . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .	 12 - За набор и печать 2400 билетов . . . . . . . . . .	25		- За бумагу на них. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 50 - За набор и печать б/т. экземпляр, объявлен. 40		- За бумагу на них (3 стопы по 11 р.). . . . . . . . . 33		- За приложение объявлений к журналам. . . . 40		- 		 ---------------- Итого .............................................................. 1212р.
	50 За печатание похорон. билетов. . . . . . . . . . . 15		- 	 ---------------- Всего 1227р. 50
 	2.
 		 Счет Из Гуттенберговой типографии

 Современник Часть 2-я	 Рубл.	 Коп.
 За набор и печатание 20 листов в числе 2400 экземпляр. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1000	 - Обертка . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 12 р. 50 Объявления 5/т. экземпляр. . . . . . . . . . . . 40	 - Бумаги на объявление 2 1/2 ст. . . . . . . . . 25	 - 					 ----------------- 						 Итого	 1077р. 50
 	3.
 		 Счет Из Гуттенберговой типографии

 Современник	 Рубл.	 Коп. По прежним счетам за первые две книжки и проч. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 2305		- За набор и печатание 3-й книжки по 40 р. за лист . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 870		- 	 ------------------ 			 Итого	3175		-
 	Враский
 1276. П. А. Вяземский - Пушкину. Вторая половина октября 1836 г. Петербург.
 	Мне пришло в голову: не слишком ли много о Лакордере и тому подобном в Парижской хронике, назначенной для 4-го Современника? пожалуй добрые люди приищут тут Телескоповщину. 	Дай же мне стихи, которые ты мне даешь. 	У тебя есть замечания на книгу Шевырева о поэзии. Дай их мне, если не готовишь их в свой журнал. Мне хочется написать несколько писем о текущей словесности. - Нет ли еще чего набросанного о других книгах?

 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1277. Анонимное письмо - Пушкину. 3 ноября 1836 г. Петербург.
 	Les Grands-Croix, Commandeurs et Chevaliers du Sйrйnissime Ordre des Cocus rйunis en grand Chapitre, sons la prйsidence du vйnйrable grand-Mаоtre de l'Ordre, S. E. D. L. Narychkine, ont nomмй а l'unanimitй Mr. Alexandre Pouchkine coadjuteur du grand-Mаоtre de l'Ordre des Cocus et historiographe de l'Ordre.
 				 Le secrйtaire perрйtuel: C-te J. Borch

 Адрес: Александру 	 Сергеичу 	 Пушкину
 1278. E. И. Хитрово - Пушкину. 4 ноября 1836 г. Петербург.
 	Je viens d'apprendre que la Censure a laissй passer un article de rйfutation sur vos vers, cher ami. La Personne qui les a йсrit, est furieuse contre moi - n'a jamais voulu ni me les montrer - ni les retirer. - On ne (89) cesse de me tourmenter pour votre йlegie - je suis comme les martirs, cher Poushkin, je vous en aime d'avantage et je crois а votre admiration (90) pour notre Нйros et а votre sympathie pour moi! 	Pauvre Чедаевъ. Il doit кtre bien malheureux de renfermer autant de haine et pour son pays et ses compatriotes.
 					Йlise Hitroff 		 nйе Prin"cesse" Kout"ousoff"-Sm"olensky" 	Ce mercredi.
 Адрес: Alexandre Poushkin.
 1279. A. H. Муравьеву. Октябрь - начало ноября 1836 г. Петербург.
 	Сердечно благодарен за статью, которую [вы] я так долго ожидал. Я перед вами кругом виноват, я не только должен, но еще и желал бы с Вами поговорить - когда я Вас застану?
 						 А. Пушкин.
 Адрес: Его высокоблагородию 	м. г. Андрею Николаевичу 	 Муравьеву 		 etc.
 1280. П. В. Нащокин - Пушкину. Конец октября - начало ноября 1836 г. Москва.
 	Любезный друг Александр Сергеивич, много бы было об чем писать да некогда. Что ты не окуратен, это дело известное. Не смотря что известно - надо тебе это сказать и коли можно и помочь. Белинский получал от Надежина, чей журнал уже запрещен, 3 т. Наблюдатель предлогал ему 5. - Греч тоже его звал. - Теперь коли хочешь, он к твоим услугам - я его не видал - но его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что он будет очень счастлив, если придется ему на тебя работать. - Ты мне отпиши, - и я его к тебе пришлю. - Современник твой - очень хорош для меня, но не всем нравится. - Предлагаю тебе помещать кой-что по художественной части, - т. е. говорить о Брюлове, что он делает, - там у вас художником работ очень много, для иногородных и московских жителей это будет любопытно. - Еще скажу тебе любезный друг, что напрасно ты не надписываешь к кому, на Современнике, для раздачи, - который ты ко мне посылаешь, - ибо, я так пологаю, ты на этот счет мне не писал. Я раздавал как умел, припоминая тех, которым ты роздал 1-ый нумер - исключая Ив."ану" Ив."ановичу" Дмитриеву, которому без надписи не смел послать - и потому у него двух последних нумеров нету. - Ты вероятно слава богу здоров, жена и дети тоже. - Брат же твой, т. е. по жене, - Сергей, - женится на баронессе Шенк; был сей час у меня - и объявил мне - звал меня к себе. Завтре увижу я новую бел серу - Натальи Николаевны и тогда отпишу - как я ее нашел. Покуда скажу тебе, что по словам Сергея Николаевича у нее приданного не было-и не будет. - Теща твоя извещена им же, но ответу [от] еще не имеется. Женится он в Туле. Мои же дела идут шершаво, - т. е. ныне что завтра - плетусь по маленьку. - Жена моя опять брюхата. Сердилась на тебя не много что ты ей не высылаешь никакой моды - теперь перестала, - забыла, и потому ничего не присылай - у тебя денег нет - а будут так сочтемся, комиссии же тебе давать нельзя - со старым счетом ты мне должен 3 т."ысячи". Прощай. Приезжай ко мне в Москву - и прошу слово свое взять назад - не останавливаться у меня: иначи ты потеряешь - единственного преданного тебе человека. - Прощай, будь здоров и счастлив. Жена моя и я - свидетельствуем наше почтение Наталье Николаевне. Весь т"вой" П. Нащокин.
 	Не можешь ли уведомить, где Гоголь. Куды ему писать - меня просили узнать.
 1281. Е. Ф. Канкрииу. 6 ноября 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			граф Егор Францович.
 	Ободренный снисходительным вниманием, коим ваше сиятельство уже изволили меня удостоить, осмеливаюсь вновь беспокоить вас покорнейшею моею просьбою. 	По распоряжениям, известным в министерстве вашего сиятельства, я состою должен казне (без залога) 45,000 руб., из коих 25,000 должны мною быть уплачены в течение пяти лет. 	Ныне, желая уплатить мой долг сполна и немедленно, нахожу в том одно препятствие, которое легко быть может отстранено, но только вами. 	Я имею 220 душ в Нижегородской губернии, из коих 200 заложены в 40,000. По распоряжению отца моего, пожаловавшего мне сие имение, я не имею права продавать их при его жизни, хотя я могу их закладывать как в казну, так и в частные руки. 	Но казна имеет право взыскивать, что ей следует, несмотря ни на какие частные распоряжения, если только оные высочайше не утверждены. 	В уплату означенных 45,000 осмеливаюсь предоставить сие имение, которое верно того стоит, а вероятно и более. 	Осмеливаюсь утрудить Ваше сиятельство еще одною, важною для меня просьбою. Так как это дело весьма малозначуще и может войти в круг обыкновенного действия, то убедительнейше прошу ваше сиятельство не доводить оного до сведения государя императора, который, вероятно, по своему великодушию, не захочет таковой уплаты (хотя оная мне вовсе не тягостна), а может быть и прикажет простить мне мой долг, что поставило бы меня в весьма тяжелое и затруднительное положение: ибо я в таком случае был бы принужден отказаться от царской милости, что и может показаться неприличием, напрасной хвастливостию и даже неблагодарностию. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть, милостивый государь, вашего сиятельства покорнейшим слугою
 					 Александр Пушкин. 6-го Ноября 1836 г.
 1282. П. А. Вяземский - Пушкину. Первые числа (до 9) ноября 1836 г. Петербург.
 	Вот стихи Романовича, которые он желает видеть напечатанными в Современнике. 	Кто-то заметил, кажется Долгорукий, что Потемкин не был в Пугачевщину еще первым лицем, и следовательно нельзя было Пугачеву сказать: сделаю тебя фельдмаршалом, сделаю Потемкиным. - Да и не напоминает ли это французскую драму: je te ferai Dolgoroucki. 	Важные поступка где-то, кажется, о Пугачеве у тебя сказано. Гоголь может быть в претензии. 	Можно ли было молодого человека, записанного в гвардию, прямо по своему произволу определить в армию? А отец Петра Андреевича так поступил, - написал письмо к генералу и только. Если уже есть письмо, то, кажется, в письме нужно просить генерала о содействии его к переводу в армию. А то письмо не правдоподобно. Не будь письма на лице, можно предполагать, что эти побочные обстоятельства выпущены автором, - но в письме отца они необходимы. 	Абшит говорится только об указе отставки, а у тебя, кажется, взят он в другом смысле. 	Кажется зимою у тебя река где-то не замерзла, а темнеет в берегах, покрытых снегом. Оно бывает с начала, но у тебя чуть ли не посреди зимы. 	Тургенев просит отметить в Современнике: (статья пешехода) - но вот [что] и письмо его.
 1283. В. А. Жуковский - Пушкину. 9 ноября 1836 г. Петербург.
 	Я не могу еще решиться почитать наше дело конченным. Еще я не дал никакого ответа старому Геккерну; я сказал ему в моей записке, что не застал тебя дома и что, не видавшись с тобою, не могу ничего отвечать. Итак есть еще возможность все остановить. Реши, что я должен отвечать. Твой ответ невозвратно все кончит. Но ради бога одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления. Жду ответа Я теперь у Вьельгорского, у которого обедаю. 							 Ж.
 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1284. Н. Б. Голицыну. 10 ноября 1836 г. Петербург.
 	St-Pйtersbourg, 10 Nov. 1836.
 	Merci mille fois, cher Prince, pour votre incomparable traduction de ma piисе de vers, lanсйе contre les ennemis de notre pays. J'en avais dйjа vы trois, dont une d'un puissant personnage de mes amis, et aucune ne vaut la vфtre. Que ne traduisites-vous pas cette piисе en temps opportun, je l'aurais fait passer en France pour donner sur le nez а tous ces vocifйrateurs de la Chambre des dйрutйs. 	Que je vous envie votre beau climat de Criмйе; votre lettre a rйveillй en moi bien des souvenirs de tout genre. C'est le berceau de mon Онегин: et vous aurez sыrement reconnu certains personnages. 	Vous m'annoncez une traduction en vers de mon Бахчисарайский Фонтан. Je suis sыr qu'elle vous rйussira comme tout ce qui sort de votre plume, quoique le genre de littйrature auquel vous vous adonnez soit le plus difficile et le pins ingrвt que je conaisse. A mon avis rien n'est plus difficile que de traduire des vers russes en vers franзаis, car vы la concision de notre langue, on ne peut jamais кtre aussi bref. Honneur donc а celui qui s'en acquitte aussi bien que vous.- 	Adieu, je ne dйsesриre pas de vous voir bientфt dans notre capitale; vы votre facilitй de locomotion. Tout а vous,
 						A. Pouchkine
 1285. В. А. Жуковский - Пушкину. 10 ноября 1836 г. Петербург.
 	Я обязан сделать тебе некоторые обьяснения. Вчера я не имел для этого довольно спокойствия духа. Ты вчера, помнится мне, что-то упомянул о жандармах, как будто опасаясь, что хотят замешать в твое дело правительство. На счет этого будь совершенно спокоен. Никто из посторонних ни о чем не знает, и если дамы (то есть одна дама Загряжская) смолчат, то тайна останется ненарушенною. Должен однако сказать, что вчерашний твой приход ко Вьельгорскому открыл ему глаза; мне же с ним не для чего было играть комедию; он [это] был один из тех, кои получили безименные письма; но на его дружбу к тебе и на скромность положиться можешь. 	Пишу это однако не для того только чтобы тебя успокоить на счет сохранения тайны. Хочу, чтобы ты не имел никакого ложного понятия о том участии, какое принимает в этом деле молодой Геккерн. Вот его история. Тебе уж известно, что было с первым твоим вызовом, как он не попался в руки сыну, а пошел через отца, и как сын узнал [уже] о нем только по истечении 24 часов, т. е. после вторичного свидания отца с тобою. В день моего приезда, в то время когда я у тебя встретил Геккерна, сын был в карауле и возвратился домой на другой день в час. За какуюто ошибку он должен был дежурить три дня не в очередь. Вчера он в последний раз был в карауле и нынче в час пополудни будет свободен. Эти обстоятельства изъясняют, почему он лично не мог участвовать в том, что делал его бедный отец, силясь отбиться от несчастия, которого одно ожидание сводит его с ума. Сын, узнав положение дел, хотел непременно видеться с тобою. Но отец испугавшись свидания обратился ко мне. Не желая быть зрителем или актером в трагедии, я предложил свое посредство, то есть, [я] хотел предложить его, написав в ответ отцу то письмо, которого брульон тебе показывал, но которого не послал и не пошлю. Вот все. Нынче поутру скажу старому Геккерну, что не могу взять на себя никакого посредства, ибо из разговоров с тобою вчера убедился, что посредство ни к чему не послужит, почему я и не намерен никого подвергать неприятности отказа. Старый Геккерн таким образом не узнает, что попытка моя с письмом его не имела успеха. Это письмо будет ему возвращено, и мое вчерашнее официальное свидание с тобою может считаться не бывшим. 	Все это я написал для того, что счел святейшею обязанностию засвидетельствовать перед тобою, что молодой Геккерн во всем том, что делал его отец, был совершенно посторонний, что он так же готов драться с тобою, как и ты с ним, и что он так же боится, чтобы тайна не была как-нибудь нарушена. И отцу отдать ту же справедливость. Он в отчаянии, но вот что он мне сказал: je suis condamnй a la guillotine; je fais un recours au grвсе, si je ne reussis pas, il faudra monter: et je monterai, car j'aime l'honneur de mon fils autant, que sa vie. - Этим свидетельством роля, весьма жалко н неудачно сыгранная, оканчивается. Прости. 								 Ж.
 1286. В. А. Жуковский - Пушкину. 11 - 12 ноября 1836 г. Петербург.
 	Ты поступаешь весьма неосторожно, невеликодушно и даже против меня несправедливо. За чем ты рассказал обо всем Екатерине Андреевне и Софье Николаевне? Чего ты хочешь? Сделать [возмо] невозможным то, что теперь должно кончиться для тебя самым наилучшим образом. Думав долго о том, что ты мне вчера говорил, я нахожу твое предположение совершенно невероятным. И имею причину быть уверенным, что во всем том, что случилось для отвращения драки, молодой Г."еккерн" нимало не участвовал. Все есть дело отца и весьма натурально, что бы он на все решился, дабы отвратить свое несчастие. Я видел его в таком положении, которого нельзя выдумать и сыграть как роль. Я остаюсь в полном убеждении, что молодой Г."еккерн" совершенно в стороне, и на это вчера еще имел доказательство. Получив от отца Г."еккерна" доказательство материальное, что дело, о коем теперь идут толки (91) , затеяно было еще гораздо прежде твоего вызова, я дал ему совет поступить так, как он и поступил, основываясь на том, что, если тайна сохранится, то никакого бесчестия не падет на его сына, что и ты сам не можешь предполагать, чтобы он хотел избежать дуэля, который им принят, именно по тому, что не он хлопочет, а отец о его отвращении. В этом последнем я уверен, вчера еще более уверился и всем готов сказать, что молод."ой" Гек."керн" с этой стороны совершенно чист. Это я сказал и Карамзиным, запретив им крепко на крепко говорить о том, что слышали от тебя, и уверив их, что вам непременно надобно будет драться, если тайна теперь или даже и после откроется. Итак требую от тебя уже собственно для себя, чтобы эта тайна у вас умерла навсегда. Говорю для себя вот почему: полагая, что все обстоятельства, сообщенные мне старым Геккерном справедливы (в чем я не имел причины и нужды сомневаться), я сказал, что почитаю его, как отца, в праве и даже обязанным предупредить несчастие открытием дела как оно есть; что это открытие будет в то же время и репарациею того, что
 было сделано против твоей чести перед светом. Хотя я не вмешался в самое дело, но совет мною дан. Не могу же я согласиться принять участие в посрамлении человека, которого честь пропадет, если тайна [сохранена] будет открыта. А эта тайна хранится теперь между нами; нам ее должно и беречь. Прошу тебя в этом случае беречь и мою совесть. Если что-нибудь откроется, и я буду это знать, то уже мне по совести нельзя будет утверждать того, что неминуемо должно нанести бесчестие. Напротив, я должен буду подать совет противный. Избавь меня от такой горестной необходимости. Совесть есть человек; не могу же находить приличным другому такого поступка, который осрамил бы самого меня на его месте. Итак требую тайны теперь и после. Сохранением этой тайны ты так же обязан и самому себе, ибо, в этом деле, и с твоей стороны есть много такого, в чем должен ты сказать: виноват! Но более всего ты должен хранить ее для меня; я в это дело замешан невольно и не хочу, чтобы оно оставило мне какое-нибудь нарекание; не хочу, чтобы кто-нибудь имел право сказать, что я нарушил доверенность, мне оказанную. Я увижусь с тобою перед обедом. Дождись меня.
 									 Ж.
 1287. В. А. Жуковский - Пушкину. 14-15 ноября 1836 г. Петербург.
 	Вчера в вечеру после бала заехал я к Вяземскому. 	Вот что а peu prиs ты сказал княгине третьего дня, уже имея в руках мое письмо: je connais l'homme des lettres anonymes et dans huit jours vous entendrez parler d'une vengeance unique en son genre; elle sera pleine, complиte; elle jettera, l'homme dans la boue: les hauts faits de Rayeffsky sont un jeu d'enfant devant ce que je me propose de faire и тому подобное. 	Все это очень хорошо особливо после обещания, данного тобою Геккерну в присутствии твоей тетушки (которая мне о том сказывала), что все происшедствие останется тайною. Но скажи мне, какую роль во всем это"м" я играю теперь и какую должен буду играть после перед добрыми людьми, как скоро все тобою самим обнаружится и как скоро узнают, что и моего тут меду капля есть? И каким именем и добрые люди, и Геккерн, и сам ты наградите меня, если, зная предварительно о том, что ты намерен сделать, приму от тебя письмо, назначенное Геккерну, и, сообщая его по принадлежности, засвидетельствую, что все между вами [предварительно] кончено, что тайна сохранится и что каждого честь останется неприкосновенна? Хорошо, что ты сам обо всем высказал, и что все это мой добрый гений довел до меня заблаговременно. Само по себе разумеется, что я ни о чем случившемся (92) не говорил княгине. Не говорю теперь ничего и тебе: делай, что хочешь. Но булавочку свою беру из игры вашей, которая теперь с твоей стороны жестоко мне не нравится. А если Геккерн теперь вздумает от меня потребовать совета, то не должен ли я по совести сказать ему: остерегитесь? Я это и сделаю. 	Вот тебе сказка: жил был пастух; этот пастух был и забубенный стрелок. У этого пастуха были прекрасные овечки. Вот повадился серый волк ходить около его овчарни. И думает серый волк дай-ка съем я у пастуха его любимую овечку; думая это серый волк поглядывает и на других овечек, да и облизывается. Но вот узнал прожора, что стрелок его стережет и хочет застрелить. И стало это неприятно серому волку; и он начал делать разные предложения пастуху, на которые пастух и согласился. Но он думал про себя: как бы мне доканать этого долгохвостого хахаля и сделать из шкуры (93) его детям тулупы и кеньги. И вот пастух сказал своему куму: кум Василий, сделай мне одолжение, стань на минуту свиньею и хрюканьем своим вымани серого волка из лесу в чистое поле. Я соберу соседей и мы накинем на волка аркан. - Послушай, братец, сказал кум Василий; ловить волка ты волен да на что же мне быть свиньею. Ведь я у тебя крестил. Добрые люди скажут тебе свинья де крестила у тебя сына. Не хорошо. Да и мне самому будет невыгодно. Пойду ли к обедне, сяду ли с людьми обедать, сложу ли про красных девиц стихи - добрые люди скажут: свинья пошла к обедне, свинья сидит за столом, свинья стихи пишет. Неловко. Пастух, услышав такой ответ, призадумался, а что он сделал право не знаю.

 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1288. Ж. Дантес-Геккерн - Пушкину. 15-16 ноября 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur,
 	Le B-on de H."eeckeren" vient de me dire qu'il a йtй autorisй par m. "нрзб." de me faire savoir que toutes les raisons, pour lesquelles vous m'avez provoquй, avaient cessй, et que par consйquent je pouvais considйrer cet acte de votre part comme non avenu. - 	Lorsque vous m'avez provoquй, sans me dire pourquoi, j'ai acceptй sans hйsiter, car l'honneur m'en faisait un devoir; aujourd'hui que vous assurez n'avoir plus de motifs а dйsirer une rencontre, avant de pouvoir vous rendre votre parole, je dйsire savoir pourquoi vous avez changй d'idйеs n'ayant chargй personne de vous donner des explications que je me rйservais de vous donner moiмкме. - Vous serez le premier а convenir qu'avant de nous retirer; il faut que les explications, de part et d'autre soient donnйеs de maniиre а pouvoir par la suite nous estimer mutuellement. 					 George de Heeckeren.
 1289. В. А. Соллогуб - Пушкину. 17 ноября 1836 г. Петербург.
 	J'ai йtй, aimsi que vous l'avez desirй, chez M-r d'Archiac pour convenir du temps et lieu. Nous nous sommes arrкtйs а Samedi, vu que Vendredi il m'est impossible d'кtre libre, du сфtй de Pargolava, de grand matin, а 10 pas de distance. M-r d'Archiac m'a ajoutй confidentiellement que le Baron d'Hekern йtait complйtement dйсidй а dйсlarer ces projets de mariage, mais que йtant arrкtй par le scrupule de parаоtre vouloir йviter un duel, il ne pourra le faire en conscience, que lorsque tout sera terminй entre vous, et que vous aurez tймоignй verbalement devant moi ou devant M-r d'Archiac, [que le croyant incapable d'aucun sentiment contrair а l'honneur, vous n'admettez son (94) ] que ce n'est pas а des considйrations "indignes" d'un homme de c-ur que vous attribuez son mariage. 	[Vous avez trop d'esprit, monsieur] N'йtant (95) pas autorisй а promettre de votre part une dймаrche que j'approuve de tout mon c-ur, je vous prie, au nom de votre famille, d'acсйder а cet arrangement, qui conciliera tous les parts. - Il va sans dire, que M-r d'Archiac et moi nous sommes les garants d'Hekern. 								 Sollohub. 	Veuillez me donner un mot de rйроnse de suite.

 Адрес: а Monsieur 	 Pouchkin, 	 en mains propres.
 1290. В. А. Соллогубу. 17 ноября 1836 г. Петербург.
 	Je n'hйsite pas а йсrire ce que je puis dйсlarer verbalement. J'avais provoquй M-r G. Heckern en duel, et il l'a acceptй sans entrer en aucune explication. C'est moi qui prie Messiers les tймоins de cette affaire de vouloir bien regarder cette provocation comme non avenue, ayant appris par la voix publique que M-r Georges Heckern йtait dйсidй а dйсlarer ses projets de mariage avec M-lle Gontcharof, aprйs le duel. Je n'ai nul motif d'attribuer sa rйsolution а des considйrations indignes d'un homme de c-ur. 	Je vous prie, Monsieur le Comte, de faire de cette lettre l'usage que vous jugerez а propos. 	Agrйеz l'assurance de ma parfait considйration 								 A. Pouchkine. 	 17 Novembre
	1836 1291. М. М. Яковлеву. 19 ноября 1836 г. Петербург.
 	Милый и почтенный мой Михайло Лукьянович! виноват! я было тебя зазвал сегодня к себе отобедать, а меня дома не будет. До другогог раза прости великодушно. Не забудь записку о святых доставить мне грешному.

 Адрес: Его высокородию 		 м. г. Михаилу Лукьяновичу 	 Яковлеву etc. etc. У Казанского моста в доме казенной типографии
 1292. В. А. Жуковский - Пушкину. 15-20 ноября 1836 г. Петербург.
 	Хотя ты и рассердил и даже обидел меня, но меня все к тебе тянет - не брюхом, которое имею уже весьма порядочное, но сердцем, которое живо разделяет то, что делается в твоем. - Я приду к тебе между 1/2 12 и часом; обещаюсь не говорить более о том, о чем говорил до сих пор и что теперь решено. Но ведь тебе, может быть, самому будет нужно что-нибудь сказать мне. Итак приду. Дождись меня пожалоста. И выскажи мне все, что тебе надобно: от этого будет добро нам обоим. 						 Ж.
 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину
 1293. Неизвестному. Ноябрь (не позднее 21) 1836 г. Петербург.
 	"М"илостивый "государь"
 1294. Л. Геккерну. 17-21 ноября 1836 г. Петербург.
 (Реконструированный текст)
 	Avant tout permettez-moi de faire le rйsuмй de tout ce qui vient de se passer. - La conduite de M-r Votre fils m'йtait entiиrement connue depuis longtemps et ne pouvait m'кtre indiffйrente; mais comme elle йtait restreinte dans les bornes des convenances et que d'ailleurs je savais "а quel" point ma femme мйritait ma confiance et mon "res"pect, je me contentais du rфle d'observat"eu"r sauf а intervenir lorsque je le jugerai а p"ropos. Je" savais bien qu'une belle figure, une p"assion" malheureuse, une persйvйrance de deux "annйеs finissent" "?" toujours par produire qu"elque effet" sur le c-ur d'une jeune personne et qu'alors le mari, а moins qu'il ne fыt un sot, deviendrait tout naturellement le confident de sa femme et le mаоtre de sa conduite. Je vous avouerai que je n'йtais pas sans inquiйtude. Un incident, qui dans tout autre moment m'eut йtй trиs dйsagrйаble, vint fort heureusement me tirer d'affaire: je rезus des lettres anonymes. Je vis que le moment йtait venu, et j'en profitai. Vous savez le reste: je fis jouer а M-r Votre fils un rфle si grotesque et si pitoyable, que ma femme, йtonnйе de tant de plattitude, ne put s'emрксher de rire et que l'ймоtion, que peut-кtre avait-elle ressentie pour cette grande et sublime passion, s'йteignit dans le dйgоыt le plus calme et le mieux мйritй. 	Mais vous, Monsieur le Baron, vous me permettrez d'observer que le rфle а Vous dans toute cette affaire n'est "pas des plus convenables." Vous, le reprйsentant d'une tкte couronnйе, vous avez йtй paternellement le maquereau "............." de votre bвtard ou soi-disant tel; toute la conduite de ce jeune homme a йtй dirigйе par vous. C'est vous qui lui dictiez les pauvretйs (qu'il venait) ddйbiter et les niaiseries qu'il s'est m"кlй d'йсrire.) Semblable а une obsсиne vieille, vous alliez guetter ma femme dans tous les coins pour lui parler de votre fils et lorsque, malade de vйrole, il йtait retenu chez lui "par les" reмиdes, vous disiez, infвме que vous кtes, qu'il se mourait d'amour pour elle; vous lui marmottiez: rendez moi mon fils - Ce n'est pas tout. 	Le 2 de novembre а la suite d'une conversation "....... ..................." vous еыtes avec M-r votre fils une confйrence, ощ "vous rйsolutes" "?" "de" frapper un coup que l'on croyait dйсisif. Une lettre anonyme fut composйе par vous et ".. ...................." je rезus trois exemplaires "de la dizaine "?" que" l'on avait distribuйе. "Cette lettre.......... avai"t йtй fabriquйе avec si peu de prйсаution "qu'au" premier coup d'-uil je fus sur les trвс"es de l'au"teur. Je ne m'en inquiйtais plus, j'йtais sыr de trouver mon drфle. Effectivement, avant trois jours de recherches, je savais positi"vement" а quoi m'en tenir. - 	Si la diplomatie n'est que l'art de savoir ce qui se fait chez les autres et de se jouer de leurs projets, Vous me rendrez la justice d'avouer que vous avez йtй vaincu sur tous les points. 	Maintenant j'arrive au but de ma lettre. 	Je suis, vous le voyez, bon, ingйnue, "............................." mais mon c-ur est sensib"le ..........................." Un duel ne me suffit pl"us ................" non, et quelque soit son is"sue, je ne me jugerai pas" assez vengй par la "......................" it M-r votre fils ni pas "son mariage qui aurait to"ut l'air d'une bonne "plaisanterie" (ce"qui, d'ailleurs," m'embarrasse fort peu), ni "enfin" par la lettre que j'ai l'honneur de vous й"crire et" dont je garde la copie pour mon usage "particul"ier. Je veux que vous vous donniez la peine "de trouver" vous мкме les raisons qui seraient suffi"santes pour" m'engager а ne pas vous cracher а la fi"gure et а an"йаntir jusqu'а la trace de cette misйrable affaire, dont il me sera facile de faire un excellent chapitre dans mon histoire du cocuage. 		J'ai l'honneur d'кtre, Monsieur le Baron, 		Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur 								 A. Pouchkine.
 1295. A. X. Бенкендорфу. 21 ноября 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur le comte!
 	Je suis en droit et je me crois obligй de faire part а Votre Excellence de ce qui vient de se passer dans ma famille. Le matin de 4 Novembre, je rезus trois exemplaires d'une lettre anonyme, outrageuse pour mon honneur et celui de ma femme. A la vue du papier, au style de la lettre, а la maniиre dont elle йtait rйdigйе, je reconnus dиs le premier moment qu'elle йtait d'un йtranger, d'un homme de la haute sociйtй, d'un diplomate. J'allai aux recherches. J'appris que sept ou huit personnes avaient rезu le мкме jour un exemplaire de la мкме lettre, cachetйе et adressйе а mon adresse sous double enveloppe. La plupart des personnes qui les avaient rезues, souрзоnnant une infamie, ne me les envoуиrent pas. 	On fut, en gйnйral, indignй d'une injure aussi lвсhe et aussi gratuite; mais tout en rйрйtant que la conduite de ma femme йtait irrйрrochable, on disait que le prйtexte de cette infamie йtait la cour assidue que lui faisait M-r Dantиs. 	Il ne me convenait pas de voir le nom de ma femme accollй, en cette occasion, avec le nom de qui que ce soit. Je le fis dire а M-r Dantиs. Le baron de Heckern vint chez moi et accepta un duel pour M-r Dantиs, en me demandant un dйlai de 15 jours. 	Il se trouve, que dans l'intervalle accordй, M-r Dantиs devint amoureux de ma belle s-ur M-elle Gontcharoff, et qu'il la demanda en mariage. Le bruit public m'en ayant instruit, je fis demander а M-r d'Archiac (second de M-r Dantиs) que ma provocation fut regardйе comme non avenue. En attendant je m'assurai que la lettre anonyme йtait de M-r Heckern, ce dont je crois de mon devoir d'avertir le gouvernement et la sociйtй. 	Etant seul juge et gardien de mon honneur et de celui de ma femme, et par consйquant ne demandant ni justice, ni vengeance, je ne peux ni ne veux livrer а qui que ce soit les preuves de ce que j'avance. 	En tout cas, j'esриre, M-r le comte, que cette lettre est une preu ve du respect et de la confiance que je porte а votre personne. 	C'est avec ces sentiments que j'ai l'honneur d'кtre
 			 Monsieur le comte, 	 Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur 				A. Pouchkine.
 21 Novembre 	 1836.
 1296. Е. Ф. Канкрин - Пушкину. 21 ноября 1836 г. Петербург.

 Министерство 	Финансов. 	Особенная 	Канцелярия По Кредитной части 	Отделение 3 	Стол 1.
 21 ноября 1836. 	• 6659 ---- Касательно принятия имения за долг государственному Казначейству.
 	 Милостивый государь мой, 			 Александр Сергеевич!
 	 Касательно предположения Вашего, изъясненного в письме Вашем от 6-го сего ноября, об обращении принадлежащих Вам 220 душ в Нижегородской губернии, из коих 200 заложены в 40/т руб., в уплату 45/т руб. должных Вами Государственному Казначейству, имею честь сообщить, что с моей стороны полагаю приобретения в казну помещичьих имений вообще неудобными, и что во всяком подобном случае нужно испрашивать высочайшее повеление. 	 Имею честь быть с совершенным почтением 		 Вашим, милостивый государь мой, 						 покорным слугою 							 Гр. Канкрин Его высок"о"б"лагородию" А. С. 	 Пушкину
 1297. Е. Ф. Канкрину. Около (после) 21 ноября 1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 	Ответ, коим В."аше" с."иятельство" (96) изволили меня удостоить, имел я счастие получить. Крайне сожалею, что способ, который осмелился я предложить, оказался [в глазах В."ашего" с."иятельства"] (97) неудобным. Во всяком случае почитаю долгом (98) во всем окончательно (99) положиться на благоусмотрение В."ашего" с."иятельства". 	Принося В."ашему" с."иятельству" искреннюю мою благод."арность" за внимание, коего изволили меня удостоить, с глубочай"шим"
 1298. А. Тардиф де Мелло - Пушкину. 22 ноября 1836 г. Париж
 		 Monsieur,
 	Je profite d'une occasion pour Vous prier itйrativement de vouloir bien me faire parvenir une Notice circonstanciйе sur la Littйrature Russe moderne et principalement sur la pойsie dont Vous кtes le Victor Hugo. Je suis en mesure de publier un volume trиs important sur la Littйrature de votre pays et vos lumiиres pойtiques me serviraient plus que tout, а faire valoir cet ouvrage que je veux rendre euroрйеn. Votre rйрutation doit кtre occidentale, car le Russe, il faut vous l'avouer, n'a pas jusqu'ici retenti dans nos contrйеs. Vous devez кtre connu, Votre nom doit figurer а сфtй des Byron et des Lamartine; je me charge de ce soin а Paris; mais pour parvenir а ce but, il me faut des notices exactes sur les ouvrages anciens et modernes qui ont illustrй votre patrie, une biographie de vos auteurs modernes. C'est beaucoup vous demander sans doute, mais je suis ici l'interprиte de la France qui rйсlame des idйеs originales et surtout de ces idйеs slaves qui rajeunissent l'imagination francaise. 	Ayez la bontй de me faire parvenir ces notes soit en Russe soit en franзаis par la voie de l'ambassade ou par toute autre que vous jugerez convenable. 	 Je suis avec les sentiments les plus respectueux 						 Monsieur, 					 Votre trиs humble et 					 trиs obйissant serviteur 							 A.- le Tardif 					 Rue Louis le Grand • 17. Paris, le 4 Dйсемbre 1836.
 Адрес: Monsieur Monsieur Alexandre Pouschkine Conseiller d'Etat etc. etc. etc. 					 а St. Pйtersbourg "Другой рукой:" Милостивому государю 		 статскому советнику 		 Александру Пушкину 		 в Санктпетербурге.
 1299. Д. В. Давыдов - Пушкину. 23 ноября 1836 г. Москва.
 	Письмо твое с Шеншввыи я получил. Досадно, что Данилевский отсекает целые периоды от статей моих. Что делать! Я однако ни слова не намекну ему о том; боюсь рассердить его. Он теперь пишет двенадцатый год; пожалуй с сердцов вычеркнет из него и дела мои. 	Между тем признаюсь, - я обозрением его 1814 года довольно доволен. Происшествии изложены ясно, есть в нем документы неизвестные; конечно, ни одно выражение не берет на штыки читателя, зато все сочинение проникнуто теплою любовью к России, что для меня варвара, человека без примеси русского, бог знает как усладительно, особенно при настоящем духе Общего Гражданства, разливаемого нашими школьниками-Ликургами с очками на носу и в батистовых рубашках. Но неужели нельзя хвалить русское войско (100) без порицания Наполеона? Порицание это причиною того, что все сочинение отзывается более временем 1812 года, слогом Сергея Глинки - когда ненависть к посягателю на честь и существование нашей родины внушала нам одни ругательства на него, - чем нашим временем, когда забыта уже вражда к нему и гений его оценен бесспорно и торжественно. А все эти выходки Данилевского для чего? Для того, чтобы поравнять в военном отношении Наполеона с Александром; будучи не в состоянии возвысить последнего до первого - он решился унизить первого до последнего и оттого похож на тех французов, которые при вступлении нашем в Париж, навезав веревку на шею бронзовой статуе великого человека, тащили ее с верха колонны на мостовую. 	Ты спрашиваешь о Чедаеве? Как очевидец я ничего не могу сказать тебе о нем; я прежде к нему не езжал и теперь не езжу. Я всегда считал его человеком начитанным и без сомнения весьма умным шарлатаном в беспрерывном параксизме честолюбия, - но без духа и характера как белокурая кокетка, в чем я и не ошибся. Мне Строганов рассказал весь разговор его с ним; весь, - с доски до доски! Как он, видя беду неминуемую, признался ему, что писал этот пасквиль на русскую нацию немедленно по возвращении из чужих краев, во время сумашествия, в припадках которого он посягал на собственную свою жизнь; как он старался свалить всю беду на журналиста и на ценсора (101) , - на первого потому, что он очаровал его (Надеждин очаровал!) в увлек его к позволению отдать в печать пасквиль этот, - а на последнего за то, что пропустил оный. Но это просто гадко, а что смешно, это скорбь его о том, что скажут о признании его умалишенным знаменитые друзья его, ученые Balanche, Lamenй, Guisot и какие-то немецкие Шустера-Метафизики! Но полно; еслиб ты не вызвал меня, я бы промолчал о ней, я не люблю разочаровывать; впрочем спроси у Т"ургенева" (102) , который на днях поехал в Петербург, он может расскажит происшествие это не так, как я, и успокоит на счет Католички. 	Ты хочешь печатать оставшиеся строки от Занятия Дрездена. Напрасно. Ты увидишь, как статья будет гола. Лучше я тебе пришлю какую-нибудь другую статью, а ты возврати мне эту. Впрочем как хочешь; все отдаю на волю моему отцу и командиру. Только ради бога пришли мне копию с Занятия Дрездена, зачертя в ней карандашем все то, что зачертила ценсура кровавыми чернилами. Да присылай скорее, без замедления, не клади в долгой ящик, у меня не осталось даже и черновой тетради. Прости.
 						Денис Давыдов.
 	 23 ноября - Москва, на Пречистенке в собственном доме.
 1300. II. А. Вяземский - Пушкину. Вторая половина ноября 1836 г. Петербург.
 	Можешь ли дать мне заимообразно первые десять томов Голикова на десять дней. Они мне нужны для справок по бумагам Петра Великого, которые хочу издать. 	Хочешь ли для своего Современника ученую рефютацию брошюрки Устрялова? Мне читали начало опровержения, и оно будет очень дельное, но дописать его хотят только, если уверятся, что она будет напечатана.

 Адрес: Александру Сергеевичу 	Пушкину.
 1301. В. А. Жуковский - Пушкину. Вторая половина ноября 1836 г. Петербург.
 	Неужели в самом деле ты не хочешь ходить ко мне, Александр Сергеевич. Это производит в душе моей неприятное колыхание. Уповаю, что нынче наслаждусь твоим лицезрением.
 								 Ж.

 Адрес: А. С. Пушкину.
 1302. В. Ф. Одоевскому. Конец ноября - начало декабря 1836 г. Петербург.
 	Вигель мне сказывал, что он вам доставил критику статьи Булгарина. Если она у Вас, пришлите мне ее. Получили ли вы 4 • Соврем."енни"ка и довольны ли Вы им?

 Адрес: Е."го" с."иятельству" 	 кн. Одоевскому 	 etc.
 1303. В. Ф. Одоевский - Пушкину. Конец ноября - начало декабря 1836 г. Петербург.
 	Я хотел было послать к вам статью Виг."еля", но у меня перехватила ее Редакция Л."итературных" П."рибавлевий", которая взялась завтра Вам ее доставить, между тем ее перепишут и пустят в ход. Статья прекрасна, но ценсура наверное уничтожит в ней лучшую половину. Капитанскую дочь я читал два раза сряду и буду писать о ней особо в Л."итературных" Пр."ибавлениях" - комплиментов Вам в лице делать не буду. - Вы знаете все, что я об Вас думаю и к Вам чувствую, но вот критика не в художественном, но в читательском отношении: Пугачев слишком скоро после того как о нем в первый раз говорится, нападает на крепость; - увеличение слухов довольно растянуто - читатель не имеет времени побояться за жителей Белогорской крепости, когда она уже и взята. Семейство Гринева хотелось бы видеть еще раз после всей передряги: хочется знать, что скажет Гринев, увидя Машу с Савельичем. Савельич чудо! Это лице самое трагическое, т. е. которого больше всех жаль в Повести. Пугачев чудесен; он нарисован мастерски. Швабрин набросан прекрасно, но только набросан; для зубов читателя трудно пережевать его переход из гвардии офицера в сообцэники Пугачева. По выражению Иосифа Прекрасного, Швабрин слишком умен и тонок, чтобы поверить возможности успеха Пугачева, и недовольно страстен, чтобы из любви к Маше решиться на такое дело. Маша так долго в его власти, а он не пользуется этими минутами. Покаместь Швабрин для меня имеет много нравственно-чудесного; может быть как прочту в 3-й раз лучше пойму. О подробностях не говорю, об интересе тоже - я не мог ни на минуту оставить книги, читая ее даже не как художник, но стараясь быть просто читателем, добравшимся до повести.
 						 Одоевский.
 1304. В. Ф. Одоевскому. 7 декабря 1836 г. (?) Петербург.
 	Очень вам благодарен - я вечно дома, а перед Вами кругом виноват - да чорт знает как я изленился. 						 7 дек.
 1305. А. Г. Барант - Пушкину. 11 декабря 1836 г. Петербург.
 	 Ambassade de Franse en Russie Corresp. • 1538
 St.-Pйtersbourg, le 23/11 Dйсемbre 1836.
 		 Monsieur,
 	Une commission s'occupe actuellement en France des rиgles а йtablir pour la propriйtй littйraire et surtout des moyens de prйvenir la contrefазоn des livres а l'йtranger. Cette commission a desirй obtenir des renseignements sur la lйgislation et les usages de Russie а cet йgard; elle voudrait avoir les textes de lois, ukases et rиglements qui se rapportent а cette question. Il importe de connаоtre quelle est la durйе et la maniиre dont se transmet en Russie cette propriйtй, les bases et les limites qui lui sont assignйеs; de savoir si des conventions diplomatiques ou des dispositions particuliиres rendent cette lйgislation commune а d'autres pays. 	Les rиglements qui traitent de la propriйtй littйraire en Russie doivent vous кtre connus mieux qu'а personne, et vos rйflexions ont dы se porter souvent sur les aмйliorations que comporterait ce point de lйgislation. Vous seconderiez utilement mes recherches en me faisant part des rиgles et des usages en vigueur, et en мкме temps de votre opinion sur les mesures que vous croiriez pouvoir кtre adaptйеs simultanймеnt par les divers gouvernements dans l'intйrкt des auteurs on de leurs ayant-droit. Votre obligeance, Monsieur, m'est assez connue pour que je vous adresse avec toute confiance cette demande de renseignements dйtaillйе sur une aussi grave question. 	Agrйеz, Monsieur, l'assurance de la considйration trиs distinguйе, avec laquelle j'ai l'honneur d'кtre, 			 Monsieur, 				 votre trиs humble 				 et obйissant serviteur 						 Barante.
 A Monsieur de Pouchkin etc. etc. etc. (103)
 1306. Е. Ф. Розен - Пушкину. 13 декабря 1836 г. Петербург.
 	Mon cher Ami! Voici le libretto de l'oрйra. Quant aux deux piисеs en vers dont je vous ai parlй, je n'ai pas eu le temps de les mettre au net et je vous les enverra une autre fois. Si vous avez envie de mettre а la lecture de mon libretto toute l'attention que pourrait мйriter un ouvrage profondймеnt meditй, vous trouverez - j'ose l'esрйrer - que le drame n'y est nullement tuй; au contraire, c'est toujours au drame, en cas de collision, que j'ai sacrifiй les beautйs lyriques. Personne ne remarque la peine inonie que m'a cоыtйе cette composition; je m'en glorifie: c'est une preuve, que j'ai vaincu la difficultй. Mais ce qu'on aurait dы remarquer, c'est que dans tout le libretto il n'y a pas jusqu'а la moindre chose qui ne soit intimement li йе au sujet de la piисе; le choeur initial indique dйjа toute l'histoire de Sussanine. Le caractиre de Ваня est tout-а-fait de mon invention; on a tout attribuй aux qualitйs personnelles de M-lle Воробьев; on ne voit pas que c'est le pолte qui a crйй la nапvetй et les grвсеs enfantines de ce caractиre. Au reste je ne m'en soucie guиre; je suis content moi-мкме et c'est tout ce qu'il me faut. J'ai мйditй а ce que vous m'avez conseillй an sujet du pseudonyme. Vous avez parfaitement raison, si on considиre les avantages de cette mystification; mais cela ne s'accorde pas avec mes principes, avec le systиме que j'ai suivi jusqu'aujourd'hui; ce serait reculer devant l'imbйсillitй du public que j'ai toujours bravйе et que je finirai par braver. J'ai rompu en visiиres avec le monde; il faut que je le combatte loyalement; la victoire sera а moi, ne fыt ce qu'aprиs ma mort.... j'ai la conscience de moi-мкме! Il y avait un temps ощ je blвмаis dans mon coeur ceux qui, sachant ce que je valais, n'avaient pas le courage d'interсйder en ma faveur; maintenant j'en suis trиs content; je ne veux devoir qu'а moi-мкме ce que j'extorque du public, quelque peu que ce soit. 						 Tout а vous! 							Rosen 	A St.-Pйtersbourg 	ce 13 Dйсемbre 1836. 	A M-r Pouchkine.
 1307. Д. H. Арсеньев - Пушкину. 14 декабря 1836 г. Смоленск.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Снисходительность ваша ободряет меня просить вас, милостивый государь, справиться о чине Павла Ивановича Арсеньева, в объяснении моем упомянутом; он кажется при отставке получил чин генерал-лейтенанта и служил кавалером при воспитании нынешнего государя. Поручая обстоятельство, так сильно меня оскорбляющее, вниманию вашему, с истинным почтением честь имею быть, 			 милостивый государь 				 вашим покорнейшим слугою 						 Дмитрий Арсеньев 	Декабря 14-го дня 	1836 года. 		Смоленск.
 1308. Ф. Ф. Вигель - Пушкину. Ноябрь - первая половина декабря 1836 г. Петербург.
 	Я вам посылаю, почтеннейший Александр Сергеевич, как французский оригинал, так и русской перевод моей маленькой статьи; жаль мне будет, если читатели найдут ее слишком длинною. Ее участь вручаю вам, делайте что хотите. Перевод, даже карандашем мною исправленный, мне кажется еще слабее оригинала. - Не щадите моего самолюбия, скажите, дурно; но, если б, переделав, перекроив, вам вздумалось представить публике мой беглый труд, мне желательно бы было окрестить его следующим имянем: Быстрый взгляд на историю славян. Французский оригинал посылаю вам только для сравнения; он у меня один; возвратите мне его, сделайте милость, чтобы для знакомых мог я велеть снять с него копии
 						 вечно ваш 						 Вигель
 1309. А. И. Тургенев - Пушкину. 15 декабря 1836 г. Петербург.
 	Брат пишет ко мне из Парижа, что лингвист Эйхгоф будет читать лекции в Сорбоне о литературе, что он весьма желает иметь - Песнь о Полку Игоревом и не мог найти ее на немецком. Он бы и на русском мог разобрать ее; но русского оригинала там и подавно найти трудно. 	Не можешь ли ты уведомить меня какой перевод лутче или какое издание из русских удобнее послать туда? 	Завтра ввечеру едет курьер, и я бы желал им воспользоваться. Что выписать для тебя?
 						 tout а vous 							Tourgue"nief" 	Вторник.

 Адрес: A Monsieur 	Monsieur Pouschkine
 Александру Сергеевичу Пушкину В доме княгини Волконской. 	 Живу у Демута, • 1 		 с Мойки.
 1310. П. А. Осипова - Пушкину. 15 декабря 1836 г. Тригорское.
 		 Le 15 de Dйсемbre
 	Il y a bien prиs de 8 mois que je ne vous ai vue, mon cher et bien aiмй Pouchkine. Je ne sais pourquoi j'avais eu l'esрйrance de vous voir venir cet automne, mais cette esрйrance comme beaucoup d'autres vous le savez n'a йtй qu'une illusion! - J'ai eu pourtant tout rйсеммеnt le plaisir de recevoir le 3 livre du Современник - il m'a procurй un double plaisir - celui d'кtre la preuve de votre souvenir et la belle pойsie qu'il contient, m'a reportйе au beau temps de notre naissante pойsie, au temps qui a durй si peu. - Quand je les lisais il me semblait que l'ombre de mon cher Delvig souriзоis... 	Pour vous prouver que votre souvenir aussi nous est prйsent - j'йtais sur le point de vous envoyer un pot [d'йрine-vinette ou] de groseille verte, mais la courte durйе de l'hiver a arrкtй l'envoie des gens - et ne partira que lorsque la neige aura rendu les chemins praticables. Avant-hier mon beau-fils me communiqua une lettre adressйе а lui par S."erguei" Lw."owitch" - ощ entre antre chose il nous dit que vous ne voulez pas de Михайловское. - Est-ce vrai, mon cher Александр Серьгеич, - je vous prie de me le dire. J'esриre que vous ne me croyez pas devenue indiffйrente sur tout ce qui vous concerne - mais je veux savoir pour plusieurs raisons votre opinion lа-dessus. - Et puis tes pauvres paysans sont dans une grande inquiйtude qui ne savent а qui ils appartiennent, ni chez qui chercher protection et conseil. Si vous кtes dйсidй а vendre cette terre quoique le coeur me devient tout triste a cette idйе, dites le moi et ce que vous en dйsireriez. 	Si Madame Pouchkine conserve un souvenir de moi dites lui, mon cher Александр Сергеич, que je souhaite qu'elle passe bien agrйаblement la fin de cette annйе, et qu'elle en commence une grande sйrie de belles et heureuses. Donnez je vous prie de vos nouvelles а une vieille amie qui en vйritй n'a pas moins d'attachement pour vous que tous ces jeunes qui vous en disent merveilles. P. O.
 1311. А. Г. Баранту. 16 декабря 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur le Baron,
 	Je m'empresse de faire parvenir а Votre Excellence les renseignements que vous avez dйsirй avoir touchant les rиglements qui traitent de la propriйtй littйraire en Russie. 	La littйrature n'est devenue chez nous une branche considйrable d'industrie que depuis une vingtaine d'annйеs environ. Jusque lа elle n'йtait regardйе que comme une occupation йlйgante et Aristocratique. M-de de Stалl disait en 1811: en Russie quelques gentilshommes se sont occuрйs de littйrature. (10 ans d'Ex."il"). Personne ne songeant а retirer d'autre fruit de ses ouvrages que des triomphes de sociйtй, les auteurs encourageaient eux-мкмеs la contrefазоn et en tiraient vanitй, tandis que nos acadймies donnaient l'exemple du dйlit en toute conscience et sйсuritй. La premiиre plainte en contrefазоn a йtй portйе en 1824. Il se trouva que le cas n'avait pas йtй prйvu par le lйgislateur. La propriйtй littйraire a йtй reconnue en Russie par le souverain actuel. Voici les propres termes de la loi: 	Tout auteur ou traducteur d'un livre a le droit de l'йditer et de le vendre comme propriйtй acquise (non hйrйditaire). 	Ses hйritiers lйgitimes ont le droit d'йditer et de vendre ses ouvrages, (dans le cas que la propriйtй n'en soit pas alliйnйе) pendant l'espace de 25 ans. 	25 ans passйs, а dater du jour de sa mort, ses -uvres et traductions deviennent la propriйtй du public. Loi du 22 avril 1828. 	L'ammendement du 28 avril de la мкме annйе explique et complette ces rиglements. En voici les principaux articles. 	Une -uvre littйraire soit impriмйе soit manuscripte ne saurait кtre vendue ni du vivant de l'auteur ni aprиs sa mort pour satisfaire ses crйаnciers, а moins qu'il ne l'aie exigй lui-мкме. 	L'auteur a le droit, nonobstant tout engagement antйrieur, de faire une nouvelle йdition de son ouvrage si les deux tiers en sont changйs ou bien entiиrement refondus. 	Sera regardй comme contre-facteur l) celui qui en rйimprimant un livre n'aurait pas observй les [rиglement] formalitйs voulues par la loi, 2) celui qui vendrait un manuscript ou le droit de l'imprimer а deux ou plusieurs personnes а la fois, sans en avoir eu le consentement, 3) celui qui publierait la traduction d'un ouvrage impriмй en Russie (ou bien avec l'approbation de la censure Russe) en y joignant le texte мкме, 4) qui rйimprimerait dans l'йtranger un ouvrage publiй en Russie, ou bien avec l'approbation de la censure Russe, et en vendrait les exemplaires en Russie. 	Ces rиglements sont loin de rйsoudre toutes les questions qui pourront se prйsenter а l'avenir. La loi ne stipule rien sur les -uvres posthumes. Les hйritiers lйgitimes devraient en avoir la propriйtй entiиre avec tous les privilиges de l'auteur lui-мкме. L'auteur d'un ouvrage pseudonime ou bien attribuй а un йсrivain connu, perd-il son droit de propriйtй et quelle est la rиgle а suivre en cette occasion? la loi n'en dit rien. 	La contrefазоn des livres йtrangers n'est pas dйfendue et ne saurait l'кtre. Les libraires Russes auront toujours beaucoup а gagner, en rйimprimant les livres йtrangers, dont le dйbit leur sera toujours assurй, мкме sans exportation; au lieu que l'йtranger ne saurait rйimprimer des ouvrages Russes faute de lecteurs. 	La prescription pour le dйlit de contrefазоn est fixй а deux ans. 	La question de la propriйtй littйraire est trиs simplifiйе en Russie ощ personne ne peut prйsenter son manuscript а la censure sans en nommer l'auteur et sans le mettre par cela мкме sous la protection imмйdiate du gouvernement.
 				 Je suis avec respect 				 Monsieur le Baron 				 de Votre Excellence 			le trиs humble et trиs obйissant serviteur 				 Alexandre Pouchkine. 16 dйсемbre
	1836 St. P. b.
 1312. H. М. Коншин - Пушкину. 20 декабря 1836 г. Царское Село.
 	Известное мне из опыта расположевие души Вашей к добру, почтеннейший Александр Сергеевич, внушает мне бодрость беспокоить вас просьбою, от успеха которой зависит собственная будущность моя. - Выслушайте меня: 	Г. Ложечников, директор Тверской гимназии, выходит в отставку; мне хочется получить это место; уже Тверской губернатор гр. Толстой просил за меня гр. Строганова, московского попечителя, но так как желающих слишком много и конечно есть люди с большими заслугами, то мне необходима поддержка здесь, а именно я счел бы себя счастливым, еслиб Василий Андреевич Жуковский попросил за меня С. С. Уварова: все, мне покровительствующие, советуют мне добиться до этого. Я не знаю Василия Андреевича или лучше сказать он не знает меня, но счастие сделало меня случайно известным Вам. - Не сделаете ли же Вы, почтеннейший Александр Сергеевич, милости бесприютному солдату, убедив г. Жуковского принять участие в судьбе моей и попросить г. Уварова. - Дело уже не терпит отлагательства, - на днях должно поступить представление из Москвы, и все будет поздно. 	Я хотя не воспитан в университете, но сведения мои довлеют для гимназии, - (кроме латыни), - я был артиллерийский офицер, а наши экзамены сложнее гимназических; г. Ложечников тоже военный, да и много директоров есть таких. 	Я не закругляю письма моего условными учтивостями и убеждениями в том, чтоб Вы не отказали мне, а просто поручаю судьбу мою Вашему доброму сердцу.
 			Ваш простодушный поклонник 								 Коншин. 20 декабря. --- Царское Село.
 	Докладную записку прилагаю и прошу два слова ответных.
 1313. H. М. Коншину. 21-22 декабря 1836 г. Петербург.
 	Письмо Ваше очень обрадовало меня, любезный и почтенный Николай Иванович (104) , как знак, что вы не забыли еще меня. Докладную записку сегодня же пущу в дело. Жуковского увижу и сдам ему Вас с рук на руки. С Уваровым - увы! я не в таких дружеских сношениях; но Жуковский, надеюсь, все уладит. Заняв место Ложечникова, не займетесь ли вы, по примеру вашего предшественника, и романами? а куда бы хорошо! Все-таки Вы меня забыли, хоть наконец и вспомнили. И я позволяю себе дружески Вам за то попенять. - 	Не будете ли вы в П."етер"Б."урге"? - В таком случае надеюсь, что я вас увижу. Ответ постараюсь доставить Вам как можно скорее 								 А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Николаю Ивановичу (105) 		 Коншину 			 etc. etc.
 1314. H. А. Дурова - Пушкину. 22 декабря 1836 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич
 	Имею честь представить вам вторую часть моих Записок; извините, что не сам лично вручаю вам их, но я давно уже очень болен и болен жестоко. Дела мои приняли оборот самый дурной; я было понадеялся на милость царскую, потому что ему представили мою книгу; но, кажется, понадеялся напрасно: вряд ли скажут мне и спасибо, не только что б сделать какую существенную пользу. 	Простите, будьте счастливы. 				 Преданнейший слуга ваш 					 Александр 					 Александров. 	22-го декабря 	1836-го года.
 1315. M. Я. Калашников - Пушкину. 22 декабря 1836 г. Болдино.
 Милостивый Государь Александр Сергеевичь!
 	Я опять осмелился беспокоить вашу милость моею прозбою, хотя чувствую тягость прозб, но тягость моего положения мучительна: мне около семидесяти лет; ивсе сии семдесят лет проведены наслужбе господ моих, с усердием с радастию употреблены, все мои способности, бескорысность всегда была моим правилом, пять сынов мною предоставлено в замену моей старости, надежда на бога, надежда на господ единствено питали меня в будущем; я переносил стерпением все бури мирских гонений, незащищая себя, неоправдывая противу несправедливостей и клеветы, до последнего теперешнего моего существования не произносил я малейшаго ропота, а равно итеперь. Но я, находясь в болезни, и вижу приближение смерти и равнодушно ожидаю ее с чистою совестию! я находясь в бедности с несчастной моей дочерью осмелился припасть еще квашему милостивому покровительству, положенные вашей милостию напропитание мне 200 рублей, батюшка Серьгей Львовичь уничтожил, аопределил только 50 рубл. в год, в один хлеб; обратится стребованием къдетям я сам им нечего не дал окроме несчастной жизни, и потому не нахожу никого помощником моей бедности, окроме вашей милости, и вы теперь одна наша надежда. 	Покойный дедушка ваш обещал мне и семейству тихое счастие: но бог лишил нас сего блага отнятием жизни, с тех пор прошло много лет и мы в вас увидели желанную (увидели) надежду, не обманите в ней, помогите как милостивый господин как добрый отец приявший недостойного сына, накиньте покров свой, как Илия на слугу и прославятся щедроты ваши; тем более; что семейство мое всегда и прежде пользовалось вашими милостями и слышало ваши благодетельные обещания; сын мой первоначально служил вам, имел счастие доказать еще въребячестве свою верность и усердие, и теперь равно другим оплачивает оброк, старший сын, удрученный болезнями, съженою, тремя детьми не имеет пристанища испособа прокормить себя, пишет ко мне, прося помощи, где возьму я подать им сию, когда еще ва руках моих несчастная дочь! Младший сын, о коем мы просили вас, и в бытность нонешнего лета Сергея Львовича, который живет у помещика за бездельную плату, хотя бы вы его мне на помощ отдали за всех других детей, сам Серьгей Львовичь обещал с вами посоветовать, а это уверяет нас ваша воля и мы счасливы; изасим во ожидании вашего милостивого ответа,
 				 Ваш 		 верноподанный раб навсегда 		 пребуду Михаил Калашников
 	Не оставте, батюшка, вас бог вознаградить в сей жизни и в будущем веке И батюшка ваш так был к нам ласков, дай бог, чтобы отец родной был так расположен.
 	Село Болдино 	 1836 года 	Декабря 22 дня.
 1316. А. А. Плюшар - Пушкину. 23 декабря 1836 г. Петербург.
 	St. Pйtersbourg, le 23 Dйсемbre 1836. 	Monsieur Pouschkine en Ville.
 	Ainsi que nous en sommes restйs d'accord, il est convenu que je vais imprimer un volume de Vos Pойsies, а 2500 exemplaires, format in-octavo, et j'ai l'honneur de Vous remettre ci-joint un йсhantillon du papier destinй а cette publication, du prix de vingt (106) roubles ass. la rame. 	Comme je ne connais point le nombre de feuilles dont se composera Votre volume, je me borne а vous prйvenir que la feuille d'impression, indйреndamment des frais de couverture et de couverture, Vous cоыtera cinquante roubles ass.-s pour 2500 ex.-s de tirage. 	Je serai seul chargй de la vente de cet ouvrage, pour laquelle vous consentez а m'allouer une remise de 15% (107) (quinze pour cent). Je ferai pour votre compte tontes les avances de cette йdition, et ces dйbourses ainsi que les quinze cents roubles ass.-s que je vous ai comptй ce jour seront prйlevйs par moi sur le produit des premiers volumes vendus. 	Veuillez m'accuser rйсерtion de cette lettre et me dire si nous sommes bien d'accord sur ces derniиres conditions. 	Veuillez agrйеr. Monsieur, agrйеr mes salutations bien sinсиres. 					 A. Pluchart
 1317. П. А. Осиповой. 24 декабря 1836 г. Петербург.
 24 dec.
 	Vous ne saurez croire, ma bien chиre Прасковья Александровна combien votre lettre m'a fait plaisir. Je n'avais pas de Vos nouvelles depuis plus de quatre mois; et ce n'est qu'avant hier que M-r Lvof m'en a donnйеs; le мкме jour j'ai rезu votre lettre. J'avais esрйrй vous voir en automne, mais j'en ai йtй emрксhй en partie par mes affaires, en partie par Павлищев, qui m'a mis de mauvaise humeur en sorte que je n'ai pas voulu avoir l'air de venir а Михайловское pour arranger le partage. 	C'est avec bien du regret que j'ai йtй obligй de renoncer а [perdre] кtre votre voisin, et j'esриre encore ne pas perdre cette place que je prйfиre а bien d'autres. Вот в чем дело: J'avais proposй d'abord de prendre le bien а moi tout seul, en m'engageant de payer mon frиre et ma s-ur les parts qui leur reviennent а raison de 500 r. par вме. Павлищев оценил Михайловское в 800 р. душу - я с ним и не спорю, но в таком случае принужден был отказаться и предоставил имение продать. Перед своим отъездом, писал он ко мне, что он имение уступает мне за 500 р. душу, потому что ему деньги нужны. Je l'ai envoуй promener, en lui disant que si le bien contait je double, je ne voulais pas en profiter aux dйреns de ma s-ur et de mon frиre. La chose en est restйе lа. Voulez-vous savoir quel serait mon dйsir? J'aurais voulu vous savoir propriйtaire de Михайловское, et moi, me rйserver l'усадьба avec le jardin et une dizaine de дворовые. J'ai grande envie de venir un peu а Тригорское cet hiver. Nous eussions parlй de tout cela. En attendant je vous salue de tout mon c-ur. Ma femme vous remercie de votre souvenir. Не привезти ли мне вам ее? - Mes hommages а toute votre famille; а Евпраксея Николаевна surtout.
 1318. H. И. Павлищев - Пушкину. 24 декабря 1836 г. Варшава.
 	Посылаю подлинником письмо г-жи Шелгуновой, которая желает купить Михайловское и просит снабдить ее разными сведениями. На письмо это я, разумеется, не отвечал ей, потому что считаю Михайловское вашим, на основании нашей сделки. От вас уже зависит воспользоваться предложением Шелгуновой, или нет. Прошу только убедительно отвечать мне что-нибудь на письмо мое от 4 ноября н."ового" с."тиля", отправленное следственно тому два месяца назад: получили ли вы его? Я послал при нем окончательный расчет наш по Михайловскому: мне нужно знать ваше решительное слово. После того я получил письмо от Льва, который уступает вам свою часть на весьма выгодных условиях; но я, как сказано выше, не отвечал ему на это, потому что считаю Михайловское уже за вами. Я просил вас прислать нам что-нибудь в счет раздела, в округление остальной суммы, и теперь повторяю эту просьбу с добавкою, что мы а большой нужде и будем вам искренно благодарны. Из Нижегородской деревни не шлют ни гроша, - да если я вышлют, то не более 300 руб., а это при моих долгах то же почти что ничего. 	Сергей Львович в Москве; пишет к вам часто, и сетует, не получая писем ни от вас, ни ото Льва. Ольга все почти это время была не здорова: беременность ее теперешняя не так легка, как первая. Она поручила мне переслать к вам в подлиннике письмо Шелгуновой. Примите усердное мое почтение. 						 Н. Павлищев. 	Нельзя ли нам прислать адрес Льва, если разумеется он вам известен.
 1319. В. А. Жуковский - Пушкину. 20-е числа (не позднее 24) декабря 1836 г. Петербург.
 	Посылаю тебе манускрипт Блудова. Мой писарь ничего разобрать не может; ты разберешь. Я отметил крестиками то, что можно напечатать. Манускрипт не потеряй я после мне возврати. Да возврати также в мою книгу уроки российской истории. Манускрипт Карамзина достань у Сербиновича, он для тебя сделает или уже сделал выписку. В суботу будет елочка. 	Как скоро перепишешь, покажи Блудову.
 1320. В. Ф. Одоевскому. Около (не позднее) 29 декабря 1836 г. Петербург.
 	Так же зло, как и дельно. Думаю, что ценсура однако ж не все уничтожит - на всякой случай спрос не беда. Не увидимся ли в Академии Наук, где заседает кн. Д"ундук"?

 1321. А. А. Плюшару. 29 декабря 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur,
 	Je suis parfaitement d'accord sur toutes les conditions que vous avez la complaisance de me proposer, concernant la publication d'un volume de mes pойsies (dans votre lettre du 23 dйсемbre 1836). Il est donc convenu que vous le ferez imprimer a 2,500 ex."emplaires" sur le papier que vous choisirez, que vous serez seul chagй de la vente de l'йdition, а raison de 15% de remise, et que le produit des premiers volumes vendus servira а rembourser tous les frais de l'йdition, ainsi que les 1500 roubles ass"ignats" que vous avez bien voulu m'avancer. 	Veuillez recevoir. Monsieur, l'assurance de ma parfaite considйration.
 							A. Pouchkine.
 29 Dйсемbre
	1836
 St. Pйtersbourg.
 1322. В книжную лавку А. Ф. Смирдина. 29 декабря 1836 г. Петербург.
 	Дватцать пять экз. 4-го • Современника выдать по сей записки.
 						А. Пушкин 	 29 декабря 1836
 1323. Неизвестному. 1827-1836 гг.
 	В эту минуту не могу еще ничего сделать; через неделю надеюсь Вас увидеть и с Вами переговорить. Если сам не буду, приезжайте ко мне. 						 А. П. 	Пожалуйста не принимайте этого письма за отказ.
 1324. Неизвестная - Пушкину. 1831 -1836 гг. Петербург.
 		 Monsieur 	Recevez, je vous prie, les remerсомеnts les plus sinсиres qu'on ait jamais fait. Je n'oublierai jamais la bontй avec laquelle vous avez agi а mon йgard. J'ai l'honneur de me dire. 						 votre dйvouйе 								 C. P.
 Адрес: A 		 Monsieur 	Monsieur de Pouchkine.
 1325. В. Ф. Одоевскому. 1835-1836 гг. Петербург.
 	Сделайте мне божескую милость, Ваше сиятельство: пришлите мне на несколько часов Наблюдателя. 							 А. П.
 1326. В. Ф. Одоевскому. 1835-1836 гг. Петербург.
 	Я дома больной в насморке. Готов принять в моей коморке любезного гостя - но сам из коморки не выду. 							 А. П.
 1327. А. Н. Мордвинову (?). 1835-1836 гг. Петербург.
 (Черновое)
 	Сейчас получ"ил" я из канц"елярии"
 1328. П. А. Осиповой. (108) 1835-1836 гг. Петербург.

 Адрес: Ее высокородию 	м. г. Прасковии Александровне 	 Осиповой etc.
 1329. E. M. Хитрово н Пушкин - А. П. Керн. 1835-1836 гг. (?) Петербург.
 	"Е. М. Хитрово (рукою Пушкина):" 	Chиre Madame Kern, notre jeune a la rougeole et il n'y а pas moyen de lui parler; dиs que ma fille sera mieux, j'irai Vous embrasser. 							 El. Hitrof 		 "Пушкин:" 	Ma plume est si mauvaise que Madame Hitroff "ne peut" "?" (109) s'en servir et que c'est moi qui ai l'avantage d'кtre son secrйtaire.
 1330. A. П. Keрн. 1835-1836 гг. (?) Петербург.
 	Voici la rйроnse de Chйrймйteff. Je dйsire qu'elle vous soit agrйаble. Mde Hitrof a fait ce qu'elle a pu. Adieu - belle dame - soyez tranquille et contente, et croyez а mon dйvouement.
 1331. А. П. Керн.
 (Отрывки)
 1835-1836 гг. (?) Петербург.
 	Quand vous n'avez rien pu obtenir, Vous qui кtes une jolie femme, qu'y pourrai-je faire, moi qui ne suis pas мкме joli garзоn "..." Tout ce que je puis conseiller, c'est de revenir а la charge "..."
 1332. П. А. Вяземскому. Вторая половина 1835 г.-1836 г. Петербург.
 	Араб (женского р."ода" не имеет) (110) житель или уроженец Аравии, аравитянин. Караван был разграблен степными арабами. 	Арап, ж."енский род" арапка (111) , так обыкновенно называют негров и мулатов. Дворцовые арапы, негры, служащие во дворце. Он выезжает с тремя нарядными арапами. 	Арапник, от польского Herapnik (de harap, cri de chasseur pour enlever aux chiens la proie. Reiff). NB harap vient de Herab. 	А право, не худо бы взяться за Лексикон, или хоть за критику лексиконов.

 Адрес: Князю Вяземскому.
 1333. Неизвестному. Конец 1835 г.-1836 г. Петербург.
 (Черновое)
 		 Mons"ieur" le Ba"ron"
 	Ma f"emme" et mes b"elles-s-urs" ne manqueront pas de se rendre а l'invita[tion] de V."otre" Exce"llence" 	Je m'empresse de profiter de cette "occasion" pour vous prйsenter l'ho"mmage" de m"on respect"
 1334. M. Л. Яковлеву. 1836 г. (?) Петербург.
 Смирдин меня в беду поверг У торгаша сего семь пятниц на неделе Его четверг на самом деле Есть после дождичка Четверг.
 	Завтра получу деньги в 2 часа по полудни. А ввечеру тебе доставлю. 						 Весь твой 							 А. П.
 Адрес: М. Л. Яковлеву 	 etc. etc.
 1335. А. Тардифу де Мелло 1836 г. (?) Петербург.
 	Vous m'aver fait trouver mes vers bien beaux, Monsieur. Vous les avez revкtus de ce noble vкtement, sous lequel la pойsie est vraiment dйеsse, vera incessu patuit dea. Je vous remercie de votre prйсieux envoi. 	Vous кtes pолte et vous enseignez la jeunesse; j'appelle deux bйnйdictions sur vous. 					 A. Pouschkine.
 1336. Неизвестный - Пушкину. 1836 г. Петербург.
 		 Monsieur
 "..... ................" remettra les deux roubles ".................... " ir sur la facture que vous ".................... " er, recever mes excuses "...... ..............." "d"u retard, que j'ai mis а vous les faire re "................................................." pour vous rem"ettre" ".............." mais des affaires "......................" anjourd'hui je suis ".... ................" aussi long-temps "......................." voudrez bien me "......................." "...................................................." prie "нрзб." dispose"r" "..........." а tout le plaisir ".........................." l'occasion de vous "....................."
 1337. В. Ф. Одоевскому. Конец ноября - декабрь 1836 г. Петербург.
 	Конечно Княжна Зизи имеет более истины и занимательности, нежели Сильфида. Но всякое даяние Ваше благо. Кажется письмо тестя - холодно и слишком незначительно. За то в других много прелестного. Я заметил одно место знаком (?) - оно показалось мне не вразумительно. Во всяком случае Сильфиду ли, Княжну ли (112) , но (113) оканчивайте и высылайте. Без Вас пропал Современник. 						 А. П.
 1338. В. Ф. Одоевскому. Конец ноября - декабрь 1836 г. Петербург.
 	Статья г. Волкова в самом деле очень замечательна, дельно и умно написана и занимательна для всякого. Однако ж я ее не помещу, потому что по моему мнению правительству вовсе не нужно вмешиваться в проэкт этого Герстнера. Россия не может бросить 3,000,000 на попытку. Дело о новой дороге касается частных людей: пускай они и хлопочут. Все что можно им обещать - так это привиллегию на 12 или 15 лет. Дорога (железная) из Москвы в Нижний Новг."ород" еще была бы нужнее дороги из Москвы в П."етер" Б."ург" - и мое мнение - было бы: с нее и начать... 	Я конечно не против железных дорог; но я против того, чтоб этим занялось правительство. Некоторые возражения противу проэкта неоспоримы. На пример: о заносе снега. Для сего должна быть выдумана новая машина, sine qua non. О высылке народа, или о найме работников для сметания (114) снега нечего и думать: это нелепость. 	Статья Волкова писана живо, остро. Отрешков отделан очень смешно; но не должно забывать, что противу жел."езных" дорог были (115) многие из Госуд."арственного" Совета; и тон статьи вообще должен быть очень смягчен. Я бы желал, чтоб статья была напечатана особо, или в другом журнале; тогда бы мы об ней представили выгодный (116) отчет с обильными выписками. 	Я согласен с Вами, что эпиграф, выбранный Волковым, неприличен: Слова Петра I были бы всего более приличны; но на сей раз пришли мне следующие: А спросить у Немца; а не хочет ли он "---"?

 Адрес: Князю Одоевскому 			etc.
 1339. П. А. Вяземскому. Декабрь 1836 г. Петербург.
 	Письмо твое прекрасно. Форма М."илостливый" г."осударь" или О etc., кажется, ничего не значит, главное: дать статье как можно более ходу и известности. Но во всяком случае, ценсура не осмелится ее пропустить, а Уваров сам на себя розог не принесет. Бенкендорфа вмешать тут мудрено, и неловко. Как же быть? Думаю оставить статью, какова она есть, а в последствии времени выбирать из нее все, что будет можно выбрать - как некогда делал ты в Лит."ературной" Газете со статьями, не пропущенными Щегловым. Жаль, что ты не разобрал Устрялова по формуле, изобретенной Воейковым для Полевого, а куда бы хорошо! Стихи для тебя переписываю.
 1340. В. Ф. Одоевскому. Декабрь 1836 г. Петербург.
 	Батюшка, Ваше сиятельство! побойтесь бога: я ни Львову, ни Очкину, ни детям - ни сват ни брат. Зачем мне sot -действовать Детскому журналу? уж и так говорят, что я в детство впадаю. Разве уж не за деньги ли? О, это дело не детское, а дельное. Впрочем поговорим.
 1341. П. В. Нащокин - Пушкииу. Вторая половина (после 16) декабря 1836 г. Москва.
 	Любезный друг Алексаидр Сергеевич - отпиши мне хоть строчку - жив ли ты, и каковы твои делишки. Мои и так и сяк - теперь - очень плохи - а может быть - и поправятся. Посылаю тебе повести Мухина - от самого автора. - Я их читал - они мне очень понравились - в них много чувства - а автора в них совсем нет. Сделай милость - к собственным их достоинствам прибавь словечко. Ему нужно, он человек не богатый - семейный - ему нужны деньги,-а повести право очень хороши. - Еще по прошу у тебя для Щепкина - он тоже человек хороший и с семейством, [что] и то же не богатый - и нужны деньги. В феврале месяце у него бенефис - и Гоголь ему обещал пьесу. - Но Гоголя нет - и может статься, что и пьесы не будет - ему же нужен сбор, и потому нужна такого роду пьеса, которая бы привлекла публику. Такую точно и нашли - это Дворянские выборы, соч. Квитки. Комедия сия была пропущена цензурой, - но [контора] 3-е Отделение императорской Канцелярии убедительней"ше" просило контору императорского Театра - не представлять ее до будущего разрешения; но формального запрещения не играть ее, еще не было. Итак нельзя ли попросить разрешения, - хотя на один бенефис М. С. Щепкина. Буде это будет возможно - в таком случае, на посланном экземпляре, пускай пока пишут, что съиграть можно. Копию же и экземпляр, мною тебе посылаемый, во всяком случае ие медля возврати ко мне. - Прощай до свиданья. Я к тебе писал с П. А. Нащокиным; не знаю получил ли ты мое письмо или нет. Ждал я тебя в Москву - по твоему обещанию, - не знаю почему ты ие приехал. У нас много нового и очень любопытное. Между проччем - скажу тебе, что Н. Ф. Павлов (117) женится на mademoiselle Яниш, известная как автор, а более переводами твоих сочинениев. - Жена моя просит поклонится Наталии Николаевне. Я тоже ниско кланяюсь. Пишу тебе с Окуловым - ему можешь поручить ответ. 					 Весь твой П. Нащокин.
 Адрес: Александру Сергеивичу 	 Пушкину.
 1342. С. Л. Пушкину. Конец декабря 1836 г. Петербург.
 	Il y a bien longtemps que je n'ai eu de vos nouvelles. Веневитинов m'a dit qu'il vous avait trouvй triste et inquiet, et que vous aviez le projet de venir а P."йters"b."ourg." Est-ce vrai? j'ai besoin d'aller а Moscou, en tout cas j'esриre bientфt vous revoir. Voci la nouvelle annйе qui nous arrive - Dieu donne qu'elle nous soit plus heureuse que celle qui vient de s'йсоuler. Je n'ai pas de nouvelle de ma s-ur, ni de Lйоn. Celui-ci a du кtre de l'exрйdition et ce qui est sыr c'est qu'il n'est ni tuй, ni blessй. Ce qu'il avait йсrit sur le Gйnйral Rozen, ne s'est trouvй fondй sur rien. Lйоn est susceptible et gвtй par la familiaritй de ses ci-devant chefs. Le G Rozen ne l'a jamais traitй en chien comme il le disait, mais en lieutenant capitaine, ce qui est tout autre chose. Nous avons une nфсе. Ma belle-s-ur Catherine se marie au baron Heckern, neveu et fils adoptif de l'ambassadeur du Roi de Hollande. C'est un trиs beau et bon garзоn, fort а la mode, riche et plus jeune de 4 ans que sa promise. Les prйраratifs du trousseau occuppent et amusent beaucoup ma femme et ses s-urs, mais me font enrager. Car ma maison a l'air d'une boutique de modes et de linge. Веневитинов a prйsentй son rapport sur l'йtat du gouvernement de Koursk. L'Empereur en a йtй frapрй et s'est beaucoup inforмй de Веневитинов; il a dit а je ne sais plus qui: faites-moi faire sa connaissance la premiиre fois que nous nous trouverons ensemble. Voilа une carriиre faite. J'ai rезu une lettre du cuisinier de Пещуров qui me propose de reprendre son йlиve. Je lui ai rйроndu que j'attendrai lа dessus vos ordres. Le dйsirez-vous garder? et quelles ont йtй les conditions de l'apprentissage? Je suis trиs occupрй. Mon journal et mon Pierre le Grand me prennent bien du temps; cette annйе j'ai assez mal fait mes affaires, l'annйе suivante sera meilleure а ce que j'esриre. Adieu mon trиs cher риre. Ma femme et toute ma famille vous emb"rassent" et vous baisent le s mains. Mes respects et mes amitiйs а ma tante et а sa famille.
 Примечания (1) высокобла"го"родию переделано из высокородию (2) переделано из которую (3) переделано из приветствовали (4) хозяин и его переделано из: гости и хозяин (5) переделано из ох (6) переделано из благодарю (7) фраза не окончена (8) фраза не окончена (9) 4 переделано из 3 (10) прочтя послание переделано из после послания (11) в сказках переделано из ее въ (12) даже лучшие переделано из лучшие из них (13) Переделано из начатого рад"и бога) "?" (14) Переделано из прочитав (15) вписано (16) путешествия вписано (17) в подлиннике Препровождая (18) I вписано (19) переделано из по (20) с ними переделано из их (21) в вечеру переделано из час"ов" (22) так в подлиннике (23) переделано из: вспрысните (24) Неизвестною рукою переделано: в Симбирской губ. и приписано: в Корсунь. (25) так в подлиннике (26) под датой - зачеркнутое неразб. слово (27) всех вписано (28) Поэт вписано (29) (сын историографа) вписано (30) переделано из начатого О"кулова" (31) переделано из твою (32) в подлиннике показывая (33) в подлиннике какого-то (34) немецкая вписано (35) в подлиннике здесь и далее Ч----- (36) переделано из состальному числу (37) слово тщательно вымарано (38) было: потерпевший, в битве (39) в подлиннике: j'etendrai (40) так в подлиннике (41) переделано из обширному (42) переделано из плуге (43) переделано из просили (44) придется вписано (45) червонцев вписано (46) повремени написано над другим тщательно вымаранным словом (74) тщательно вымарано (48) переделано из моей (49) буду переделано из начатого я т"акую" (50) и написано дважды (51) под которой переделано из которую (52) правые края бумаги повреждены грызунами (53) переделано из уловкой (54) переделано из пребывающего (55) слово вписано (56) слово вписано (57) переделано из 24 (58) с ними переделано из С ним (59) дальше в подлиннике одно слово зачеркнуто (60) дальше в подлиннике одно слово зачеркнуто (61) переделано из les (62) начиная от слова intйrieurs до конца написано на полях вокруг текста письма (63) переделано из лошадь (64) в подлиннике побудившею (65) бы вписано (66) фраза вписана (67) переделано из его письмом (68) К подписи имени Хмельницкого сделана приписка Пушкина: др Ив., т. е. Александр Иванович, и ниже им же приписан адрес гостиницы: На Московск"ом" проспекте, дом Матвеевской, гостинница купца Яковл."ев"а. (69) переделано из Зная (70) а оно написано поверх незачеркнутого слова которое (71) цензору переделано из в цензуру (72) переделано из начатого са"ми" (73) переделано из удостоить (74) вписано (75) Она поскакала переделано из Он поскакал (76) чувствую переправлено из начатого прост"ужен"
 (77) в подлиннике: aucun (78) переделано из conquкtes (79) в подлиннике Mogoles (80) в подлиннике описка: baisser (81) Переделано из ils (82) В подлиннике описка: Audieu (83) Эти два имени тщательно вымараны. (84) переделано из пи"шу" (85) переделано из начатого сам"ым" (86) том уважении переделано из то уважение (87) переделано из первому "?" (88) Переделано из перешедший (89) ne переделано из me (90) в подлиннике: admirateur "?" (91) Переделано из идет дело (92) Переделано из пр"оисшедшем" (93) Переделано из скуры (94) son осталось в подлиннике не зачеркнутым по ошибке (95) N переделано из J (96) В. с. вписано (97) в глазах В. с. вписано и зачеркнуто (98) а. начато: прошу; б. почитаю за долг (99) окончательно вписано (100) переделано из русского войска (101) в подлиннике: ценсура (102) в подлиннике: Т...... (103) Написано на 1-й странице письма под текстом. (104) переделано (рукою Н. М. Коншина?) на Михайлович (105) переделано (так же) на Михайловичу (106) переделано из 20 (107) переделано из 25 (108) первый лист письма, с текстом, утрачен, сохранился лишь второй полулист, с адресом (109) Пропуск в тексте копии (110) слова в скобках вписаны (111) вписано (112) переделано из Сильфида ли, Княжна ли (113) в подлиннике но написано дважды (описка при переходе на другую страницу листа) (114) переделано из смятания (115) были вписано (116) выгодный вписано (117) Далее Нащокиным густо вымараны пять строк; следующие слова: женится на вписаны,
 ПЕРЕПИСКА 1837
 1343. В. Ф. Одоевскому. Декабрь 1836 г. - начало января 1837 г. Петербург.
 	Вот Вам декабрь. Благодарю за статью - сей час сажусь за нее. Повесть! Повесть! - -
 1344. H. И. Павлищеву. 5 января 1837 г. Петербург.
 (Отрывок)
 Пускай Михайловское будет продаваться. Если за него дадут хорошую цену, вам же будет лучше. Я посмотрю, в состоянии ли буду оставить его за собою.
 1345. П. А. Осипова - Пушкину. 6 января 1837 г. Тригорское.

 Le 6 de Janvier 1837, le soir.
 	Quelle agrйаble surprise ce fut pour mol que de recevoir aujourd'hui votre lettre, mon bien aiмй ami, elle vint fort а propos pour contre-balancer la peine que j'йрrouvais d'apprendre que ma pauvre Annette est malade d'une fievre nerveuse et bilileuse lorsque je croyais que bientфt elle reviendrait vers nous. - Alexandrine est aussi malade et j'en avais le coeur tout serrй, lorsque votre lettre vient me consoler en me prouvant que vous avez toujours de l'amitiй pour votre vieills amie. Vous dites n'avoir pas rезu de mes nouvelles depuis 4 mois, est-ce vrai - au mois de Sept. je vous ai йсrit. L'idйе de venir passer quelques jours ici est attrayante pour moi, mais je doute que la chиre belle femme veuille venir, est qui pourrait le trouver mauvais!! Honni soit qui mal y pense. Pawl."icheff" est un vrai vilain et un fou par dessus. - Moi je ne veux pas de Михайловски et comme vous кtes le fils de mon c-ur je dйsire que vous le gardez - entendez-vous?... et ayez la patience de me lire - le destin vous le conserve. - C'est sans aucun doute que le bien ne vaut ni plus ni moins que 500 par ame. - A prйsent sans faire tort а personne, ni а Olga, ni а Lйоn vous pouvez prendre а la lettre la derniиre disposition de Paw."licheff" - La somme donc que vous devrez dйbourser pour les payer monterait а moins de 20 mil. puisque il n'y a pas 80 вмеs tout revenant. Votre риre йсrit а Boris qu'il cede а Olga sa 7-iиме partie du bien - ainsi il lui reviendrait 11 вмеs p"ou"r 5,500 руб. Le reste vous le payerez а Lйоn et en engageant le bien qui est libre - vous recev"r"ez prиs de 16,000, par 200 par вме. - et Michailowsky a donnй а M-r Paw."licheff" cette annйе 2000 avec un peu d'ordre. C'est prouvй que son revenu peut monter а plus de 3000; ainsi voilа le Lombard paуй - car vous ne payerez que une centaine de Rb. par an - et vous voilа mаоtre de Мих." айловское" et moi volontiers je me ferai votre intendante. La seule bonne chose que Paw."licheff" a fait c'est qu'il a congйdiй le gros matin que l'on nommait intendant aprиs avoir trouvй qu'il avait escamotй 1000 Rb. tout rйсеммеnt et qu'il a mit un bon et honnкte paysan comme starosta, et tout va а merveille. Je vous ai dit que le mari d'Olga est un vilain - vers la fin du mois d'Aоыt, voilа qu'il rезоit une lettre de Warsovie qui lui annonce que s'il ne se hвte d'arriver il va perdre sa place. - Le voila aux abois ne sachant pas comment partir - il n'avait que 800 Rb. (ce que jamais vos parents n'avaient su tirer), voici Boris qui lui prкte 25 четверьть de seigle, moi 50, Михайловское lui fournit 83, ce qui fait 158 et le voilа qui va а Остров et les vend а M-r Кирияков, le colonel du rйgiment - et il en rезоit prиs de 2000. - Il part et jusqu'а cet instant pas une ligue n'est venue nous dire: merci, bons gens, j'e suis arrivй sain et sauf. A prйsent вот в чем дело. - Михайловское состоит должным нам, мне и Борису 75 четвертей ржи и следственно при уплате за имение сии 2000 должны по всей справедливости быть зачтены - потому что доход с имения должен был быть разделен ва 3 части. 	Lisez, pensez, cher Alexandre Серьгеич. Je vous salue avec le commencement de la nouvelle annйе. - Les jours passent, les heures volent, et les annйеs s'йсоulent imperceptiblement - puisse la file des jours de celle-ci кtre toute heureuse pour vous et pour votre chиre femme. Donnez un baiser bien tendre а chacun de vos enfants de ma part. Salut, cher ami, de P. 0. 	On m'a dit que vous avez changй de logement, je vous prie de me donner votre adresse (1) .
 1346. К. T. Хлебников - Пушкину. 7 января 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Один из здешних литераторов, будучи у меня в квартире, прочитал писанное мной для себя введение в историческое обозрение российских владений в Америке и, не знаю почему одобрив его, советовал напечатать в Вашем или другом журнале, принимая на себя труд передать мою рукопись. Не привыкши к посредничеству, я решился представить Вам, милостивый государь, эту записку и если Вы удостоите ее прочесть и найдете достойною поместить в Вашем журнале, тогда предоставляю ее в Ваше полное распоряжение с покорнейшею просьбою поправить не исправный слог человека, не готовившегося быть писателем и почти полудикаря. Если бы случилось, что некоторые мысли мои будут противны Вашим, тогда их можно уничтожить; но буде Вам угодно будет на что либо пояснения, тогда по первой повестке за особенную честь себе поставлю явиться к Вам, или куда назначите, для ответа. 	Извините меня, милостивый государь, что осмелился беспокоить Вас вызовом моим с представлением ничтожного маранья. Мое дело было и есть удивляться Вашим образцовым произведениям, с которыми ознакомился, проживая в новом свете, и которые обязали меня быть к Вам всегда с полным уважением и преданностию 			 милостивый государь 				 покорнейшим слугой 				 Кирил Хлебников Января 7 дня 1837 года
 1347. Ф. А. Скобельцыну. 8 января 1837 г. Петербург.
 	Не можете ли Вы, любезный Федор Афанасьевич, дать мне в займы на три месяца, или достать мне, три тысячи рублей. Вы бы меня чрезвычайно одолжили и избавили бы меня от рук книгопродавцев, которые рады меня притеснить.
 								 А. Пушкин. 8 янв. 1837.
 1348. П. А. Осипова - Пушкину. 9 января 1837 г. Тригорское.

 Le 9 de Janvier
 	Je vous ai йсrit mon cher Александр Серьгеич en rйроnse а votre lettre du 22 de l'annйе passйе que j'avais rезu le jour des 3 Rois. Voici une occasion qui se prйsente et je m'empresse de vous faire tenir (2) le pot aux groseilles vertes qui vous a attendu tout l'automne. S'il suffisait de faire des voeux seulement pour rendre quelqu'un heureux - assurймеnt vous seriez un des plus heureux mortels sur ce globe. - Moi pour cette annйе je ne dйsire que vous voir dans le courant de[s] ces 365 jours. Salut donc mon cher Pouchkine et bonne nuit, car mes yeux sont fatiguйеs d'йсrire.

 Адрес: Его высокоблагородию 	м."илостивому" г."осударю" Александру Серьгеичу 		 Пушкину 			 в С.-Петербурге,
 близ Прачешного мосту в доме Баташева.
 1349. И. Вахрушев (?) - Пушкину. 13 января 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь! Александр Сергеевич!
 	Я не решился, я не хотел беспокоить вас личным посещением - не смотря на тайный шопот младенческого самолюбия - самому отдать первые свои труды на оценку Гения. - Не лесть, не искательство вырвали эту речь из моей груди... Один Гений творит чудеса - чудо сотворили и вы, когда моя упрямая, тупая башкирская голова, ознакомившись с вашими творениями - мало по малу привыкла думать; а наконец согласилась виршовать. 	Естли несколько моих безделок, здесь приложенных, по вашему приговору окупают истраченные на них чернила - я ласкаю себя надеждою увидать моих первенцев в листах издаваемого вами Современника; естьли же я, в моих трудах - oleum et operam perdidi - мне остается пожалеть о нескольких минутах, погубленных вами на чтение - рекомендательного письма и дебютирующих стихов. 	Не много вашего лестного снисхождения et moi Jean - je ne serais pas Jean а fouttre !! -
 	С совершенным уважением 		 Честь имею быть, 		 Милостивый государь! 			 вашим искренним почитателем 					 И. В.. хр.. шв. 1837 | 13.-го ___________ S. П. | 1
 1350. А. П. Бибиков - Пушкину. 14 января 1837 г. Петербург.
 		 Милостивый государь 			Александр Сергеевич
 	Я имел честь получить 13-го сего генваря пятьсот рублей в уплату по счету каретного мастера Эргарда, о чем имею честь, милостивый государь, вас уведомить. 	С истинным почтением и таковою же преданностию имею честь быть 		 милостивый государь 			 ваш покорный 					слуга 						Александр Бибиков
 1351. M. Л. Яковлев - Пушкину. 15 января 1837 г. Петербург.
 	Племянник мой, много-известный тебе человек, желает тебе помогать в издании Современника. - Малый он с понятием, глядит на вещи прямо, суждение имеет свое, не дожидая: что скажет такой-то; а всего более трудол"юб"ив. С такими качествами, может он быть тебе полезен трудами, а ты ему деньгами. Завербовали его покамест Краевский с братиею, да кажется хотят его надуть; не велят даже и подписываться в статьях прозаических. По моему уж если работать за деньги, так уж лучше для Современника, нежели для Инвалида. 	Спасибо за доставление жизненных потребностей. О грамотах поговорим при свидании. 	За книгу пребольшое спасибо вашему благородию. (3) Награди вас господь за вашу добродетель. Век не забуду ваших милостей. 								 М. Я.
 15 января 1837.
 Адрес: Александру Сергеевичу 		 Пушкину.
 1352. А. И. Тургеневу. 16 января 1837 г. Петербург.
 	Вот Вам Ваши письма. Должно будет вымарать казенные официальные фразы, и также некоторые искренние, душевные слова, ибо не мечите etc. Что вы вставите, то постарайтесь написать почетче. Думаю дать этому всему вот какое заглавие: труды, изыскания, (4) такого-то или А. И. Т. в Римских и Парижских архивах. Статья глубоко занимательная. 	Вот вам мои стихи к В."яземскому"
 Так море, древний душегубец, Воспламеняет гений твой; Ты славишь лирой золотой Нептуна грозного трезубец.... Не славь его: в наш гнусный век Седой Нептун Земли союзник. На всех стихиях человек Тиран, предатель или узник. 								 16 янв.
 1353. В ресторан Фильетта. 16 января 1837 г. Петербург.
 	Envoyez-moi je vous prie un рвtй de foie gras а 25 r. 								 A. Pouchkine. 	16 Jan.
 1354. А. О. Ишимовой. 25 января 1837 г. Петербург.
 Милостивая государыня Александра Осиповна,
 	На днях имел я честь быть у Вас и крайне жалею, что не застал Вас дома. Я надеялся поговорить с Вами о деле. П."етр" А."лександрович" обнадежил меня, что Вам угодно будет принять участие в издании Современника. Заранее соглашаюсь на все Ваши условия и спешу воспользоваться Вашим благорасположением: мне хотелось бы познакомить русскую публику с произведениями Barry Cornwall. Не согласитесь ли Вы перевести несколько из его Драматических очерков? В таком случае буду иметь честь препроводить к Вам его книгу. 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть 		 милостивая государыня 			 Вашим покорнейшим слугою 				 А. Пушкин. 25 янв. 1837.

 Адрес: Ее высокоблагородию 	 милостивой государыне 	 Александре Осиповне 		 Ишимовой В Фурштатской • 53 дом Ельтикова.
 1355. К. Ф. Толь - Пушкину. 25 января 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич.
 	Я имел удовольствие получить доставленную мне вчера от вас Историю Пугачевского бунта, за что вас искренно благодарю. - Воскресенье есть для меня некоторым образом день отдохновения, и я, воспользовавшись сим, прочел сию книгу. - Хотя в жизни кн."язя" Суворова, писанной г. Шмидтом, и упоминается о Пугачевском бунте, но там изображены события сих горестных для России времен слишком поверхностно, как обстоятельства, в коих участие Суворова было ничтожное. 	Кроме многих подробностей, до сих пор бывших в неизвестности, я с удовольствием видел в вашей книге, что Михельсон был главным виновником "усмирения" сего важного возмущения; в чем однако современники его не хотели отдать ему справедливость. 	Я пользовался личною доверенностию генерала Михельсона, ибо в чине подполковника был я в качестве генерал-квартирмейстера в командовавшей им армии в 1806, 1807 и 1808 годах - он в беседах своих со мною часто рассказывал мне о его действиях против Пугачева, и горько жаловался на интриги, которыми хотели затмить его службу. - Здесь невольно вспоминаю я о стихе Державина: - "Заслуги в гробе созревают", так и Михельсону история отдает справедливость. 	Примите, милостивый государь, уверения искреннего моего уважения, с каковым честь имею быть
 			 Ваш покорнейший слуга 					 граф Карл Толь. Генваря 25 дня 1837.
 1356. Л. И. Алымовой. Март 1833 - Январь (до 26) 1837 г. Петербург.
 Милостивая государыня Любовь Матвеевна
 	Покорнейше прошу дозволить г-ну Юрьеву взять со двора Вашего статую медную, там находящуюся. 	С истинным почтением и преданностию честь имею быть, милостивая государыня
 				Вашим покорнейшим слугою 						 Александр Пушкин
 1357. H. H. Карадыкину. Декабрь 1836 - январь (до 26) 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь Николай Николаевич
 	Вы застали меня в расплох, без гроша денег. Виноват - сейчас еду по моим должникам сбирать недоимки, и коли удастся, явлюся к Вам. 	Что это с Вами сделалось? Как вас повидать? Очень надо! 							 Весь Ваш А. П.
 Адрес: Его высокоблагородию 	 м. г. Николаю Николаевичу 		Карадыкину etc.
 1358. Неизвестному. Декабрь 1836 г. - январь (до 26) 1837 г. (?) Петербург (?).
 	"I."
 	Je voudrais vous faire une question, mais elle sera inutile?
 	" II."
 	heureusement non!
 1359. В книжную лавку А. Ф. Смирдина (?) Январь (до 26) 1837 в. Петербург.
 (Отрывок)
 	". . . . . . . . . . . . . . пятьде"сят (?) экз."емпляров"
 Пушкин.
 1360. Неизвестному. Январь (до 26)1837 г. Петербург.
 (Отрывок черновика)
 ".......... йсrit que "....." ".. P."eters"b."ourg". Le fere"z-vous" "?" "...." "..... par paren"tй""?" "...." "....... carriиre, "......." "..... "em"pereur "......." "... du gouvern"ement"....." ".... arlй de vou"s" ....." "...... "Vous"йtes toujours ........ "
 1361. А. О. Ишимова - Пушкину. 26 января 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь Александр Сергеевич!
 	Не могу описать Вам, сколько я сожалела в пятницу, приехав домой спустя десять минут после Вас! И это произошло от того, что я ожидала Вас уже в четыре часа, а не в три, как прежде. 	Сегодня получила я письмо Ваше, и - скажу Вашими же словами: заранее соглашаюсь на все переводы, какие Вы мне предложите, и потому с большим удовольствием получу от Вас книгу Barry Cornwall. Только вот что: мне хотелось бы как можно лучше исполнить желание Ваше на счет этого перевода, а для этого, я думаю, вам нужно было бы поговорить о нем. И так, если для Вас все равно в которую сторону направить прогулку Вашу завтра, то сделайте одолжение зайдите ко мне. Кроме добра, какое вероятно произойдет от того для перевода моего - Вы этим очень успокоите совесть мою, которая (5) все еще напоминает мне о моей неисправности перед Вами в пятницу. 	Искренно уважающая Вас и готовая к услугам Вашим 						 Александра Ишимова 	26 Января. Вторник.
 Адрес: Его высокородию 	 Милостивому государю 	Александру Сергеевичу 		 Пушкину. У Конюшенного моста, в доме князя Волконского.
 1362. Л. Геккерну. 26 января 1837 г. Петербург.
 			 Monsieur le Baron!
 	Permettez-moi de faire le rйsuмй de ce qui vient de se passer. La conduite de Monsieur votre fils m'йtait connue depuis longtemps et ne pouvait m'кtre indiffйrente. Je me contentais du rфle d'observateur, quitte а intervenir lorsque je le jugerais а propos. Un incident, qui dans tout autre moment, m'eut йtй trиs dйsagrйаble, vint fort heureusement me tirer d'affaire: je rезus les lettres anonymes. Je vis que le moment йtait venu et j'en profitai. Vous savez le reste: je fis jouer а Monsieur votre fils un rфle si pitoyable, que ma femme, йtonnйе de tant de lachetй et de plattitude, ne put s'emрксher de rire et que l'ймоtion que peut-кtre avait-elle ressentie pour cette grande et sublime passion, s'йteignit dans le мйрris le pins calme et le dйgout le mieux мйritй. 	Je suis obligй d'avouer, Monsieur le Baron, que votre rфle а vous n'a pas йtй tout а fait convenable. Vous, le reprйsentant d'une tкte couronnйе, vous avez йtй paternellement le maquereau de Monsieur votre fils. Il parait que toute sa conduite (assez maladroite d'ailleurs) а йtй dirigйе par vous. C'est vous qui, probablement, lui dictiez les pauvretйs qu'il venait dйbiter et les niaiseries qu'il s'est мйlй d'йсrire. Semblable а une obsсиne vieille, vous alliez guetter ma femme dans tous les coins pour lui parler de l'amour de votre bвtard, ou soi-disant tel; et lorsque malade de vйrole, il йtait retenu chez lui, vous disiez qu'il se mourait d'amour pour elle; vous lui marmottiez: rendez-moi mon fils. 	Vous sentez bien. Monsieur le Baron, qu'aprиs tout cela je ne puis souffrir que ma famille aye la moindre relation avec la vфtre. C'йtait а cette condition que j'avais consenti а ne pas donner suite а cette sale affaire, et а ne pas vous dйshonorer aux yeux de notre cour et de la vфtre, comme j'en avais le pouvoir et l'intention. Je ne me soucie pas que ma femme йсоute encore vos exhortations paternelles. Je ne puis permettre que Monsieur votre fils aprиs l'abjecte conduite qu'il a tenue ose adresser la parole а ma femme, ni encore moins qu'il lui dйbite des calembourgs de corps de garde, et joue le dйvouement et la passion malheureuse tandis qu'il n'est qu'un lвсhe et qu'un chenapan. Je suis donc obligй de m'adresser а vous, pour vous prier de mettre fin а tout ce manиge, si vous tenez а йviter un nouveau scandale devant lequel certes je ne reculerai pas. 	 J'ai l'honneur d'кtre, Monsieur le Baron 		 Votre trиs humble et trиs obйissant serviteur. 							 Alexandre Pouchkine. 26 Janvier 1837.
 1363. Л. Геккерн с припиской Ж. Дантеса - Пушкину. 26 января 1837 г. Петербург.
 			 Monsieur
 	Ne connaissant ni votre йсriture ni votre signature, j'ai recours а Monsieur le Vicomte d'Archiac, qui vous remettra la prйsente pour constater que la lettre а laquelle je rйроnds, vient de vous. Son contenu est tellement hors de toutes les bornes du possible que je me refuse а rйроndre а tons les dйtails de cet йроtre. Vous paraissez avoir oubliй Monsieur, que c'est vous qui vous кtes dйdit de la provocation, que vous aviez fait adresser au Baron Georges de Heeckeren et qui avait йtй acceptйе par lui. La preuve de ce que j'avance ici existe, йсrite de votre main, et est restйе entre les mains des seconds. Il ne me reste qu'а vous prйvenir que Monsieur le Vicomte d'Archiac se rend chez vous pour convenir avec vous du lien ощ vous vous rencontrerez avec le Baron Georges de Heeckeren et а vous prйvenir que cette rencontre ne souffre aucun dйlai. 	Je saurai plus tard, Monsieur, vous faire apprйсier le respect du au Caractиre dont je suis rйvкtu et qu'aucune dймаrche de votre part ne saurait atteindre. 		 Je suis 			 Monsieur 				 Votre trиs humble serviteur 						 B. de Heeckeren. Lu et approuvй par moi Le B-on Georges de Heeckeren.
 1364. О. д'Аршиак - Пушкину. 26 января 1837 г. Петербург.
 	Je prie M-r de Pouchkin de me faire l'honneur de me dire s'il peut me recevoir. Ou s'il ne peut maintenant, a quelle heure cela sera possible. 				 Le Vicomte d'Archiac, 				 attachй a l'ambassade de France.
 1365. А. И. Тургеневу. 26 января 1837 г. Петербург.
 	Не могу отлучиться. Жду Вас до 5 часов.
 1366. К. Ф. Толю. 26 января 1837 г. Петербург.
 Милостивый государь, граф Карл Федорович,
 	Письмо, коего Ваше сиятельство изволили меня удостоить, останется для меня драгоценным памятником Вашего благорасположения, а внимание, коим почтили первый мой исторический опыт, вполне вознаграждает меня за равнодушие публики и критиков. 	Не менее того порадовало меня мнение Вашего сиятельства о Михельсоне, слитком у нас забытом. Его заслуги были затемнены клеветою; не льзя без негодования видеть, что должен он был претерпеть от зависти или неспособности своих сверстников и начальников. Жалею, что не удалось мне поместить в моей книге несколько строк пера Вашего для полного оправдания заслуженного воина. Как ни сильно предубеждение невежества, как ни жадно приемлется клевета; но одно слово, сказанное таким человеком, каков Вы, навсегда их уничтожает. Гений с одного взгляда открывает истину, а истина сильнее царя, говорит священное писание. 	С глубочайшим почтением и совершенною преданностию честь 		 имею быть 			 милостивый государь, 				 Вашего сиятельства 				 покорнейшим слугою. 26 Генваря (6) 1837. Александр Пушкин.
 1367. О. д'Аршиак - Пушкину. 26 января 1837 г. Петербург.
 St. Pйtersbourg.
 	Le soussignй informe Monsieur de Pouchkin, qu'il attendra chez lui jusqu'а onze heures du soir de ce jour et aprиs cette heure au bal de la Comtesse Rasomowski, la personne qui sera chargйе de traiter l'affaire qui doit se terminer demain. 	En attendant il offre а Monsieur de Pouchkin l'assurance de sa considйration la plus distinguйе.
 						 Vicomte d'Archiac. Mardi 26 janvier / 7 fйvrier 1837.
 1368. А. Меджнис - Пушкину. l ч. 30 м. ночи 27 января 1837 г. Петербург.
 	Mercredi, matin l h. et 1/2 - 	Je rentre а l'instant de chez la Comtesse Razoumovsky ощ je vous ai cherchй partout pour vous dire que je venais de parler avec Mons-r d'Archiac. - Ne vous ayant pas trouvй je suppose que vous йtiez parti, et comme une visite а cette heure pourrait йveiller les souрзоns de Madame votre femme, je prйfиre vous adresser ces lignes. 	J'ai dit a Mone-r d'Archiac que vous veniez de me parler de votre affaire avec Monsieur de Heeckeren, en m'engageant de vous servir de second - et que sans m'avoir chargй dйfinitivement de ce rфle je vous avais promis de m'aboucher avec lui. - Il a refusй de s'expliquer avec moi au moins que je ne me dйсlarasse votre second, ce qui je n'ai pas fait. - L'affaire est donc restйе lа, et je lui ai promis de vous avertir de ce qui s'est passй entre nous. 	J'ai cru voir cependant que l'affaire ne peut pas s'arranger pacifiquement, espoir qui m'aurait peut-кtre tentй а m'y intervenir; - je vous prie en consйquence, Monsieur, de ne pas me demander а me charger (7) du rфle que vous avez voulu. Je dois me sentir flattй de la confiance que vous voulez rйроser en moi, et je vous rйриte mes remerciments. Je ne crois pas non plus que mon refus puisse vous causer de l'embarras. 	Veuillez, Monsieur, recevoir l'expression de mes sentiments distinguйs. - 						 Arthur C. Magenis -
 1369. О. д'Аршиак - Пушкину. 9 ч. утра, 27 января 1837 г. Петербург.
 		 Monsieur.
 	J'insiste encore ce matin sur la demande que j'ai eu l'honneur de vous faire hier soir. - 	Il est indispensable que je m'abouche avec le tймоin que vous aurez choisi; et cela dans le plus bref dйlai. Jusqu'а midi je resterai dans mon "app"artement (8) l'esриre, avant cette heure, recevoir la personne que vous voudrez bien m envoyer. 	Agrйеz Monsieur, l'assurance de ma considйration la plus distinguйе. 						 Vicomte d'Archiac.
 St. Pйtersbourg mercredi 9 h. du matin
 	27 janvier / 8 fervier 1837.
 1370. О. д'Аршиаку. Между 9 ч. 30 м. и 10 ч. утра 27 января 1837 г. Петербург.
 		 Monsieur le Vicomte,
 	Je ne me soucie nullement de mettre les oisifs de Pйtersbourg d ans la confidence de mes affaires de famille; je me refuse donc а tout pourparler entre seconds. Je n'amenerai le mien que sur la place du rendez-vous. Comme c'est M-r Heckern qui me provoque et qui est offensй, il peut m'en choisir un, si cela lui convient; je l'accepte d'avance quand ce ne serait que son chasseur. Quant а l'heure, au lieu je suis tout а fait а ses ordres. D'aprиs nos habitudes а nous autres Russes, cela suffit. Je vous prie de croire. M-r le Vicomte, que c'est mon dernier mot, et que je n'ai rien de plus а [ajouter] (9) rйроndre а rien de ce qui concerne cette affaire; et que je ne bouge plus que pour aller sur place. 	Veuillez accepter l'assurance de ma parfaite considйration
 							 A. Pouchkine. 	27 Janvier.
 1371. О. д'Аршиак - Пушкину. 27 января 1837 г. Петербург.
 			Monsieur.
 	Ayant attaquй l'honneur du Baron George de Heckereen, vous lui devez rйраration. C'est а vous а produire votre tймоin. Il ne peut кtre question de vous en fournir. 	Prкt de son сфtй а se rendre sur le terrain le B"ar" n George de Heckereen vous presse de vous mettre en rиgles. Tout retard serait considйrй par lui comme un refus de la satisfaction qui lui est due et en йbruitant cette affaire "pourrait" l'emрксher de se terminer. 	L'entrevue entre les tймions indispensable avant la rencontre deviendrait, si vous la refusiez encore, une des conditions du B"ar"on George de Heckereen, vous m'avez dit hier et йсrit aujourd'hui que vous les acceptiez toutes. 	Recevez, Monsieur, l'assurance de ma parfaite considйration. 					 Vicomte d'Archiac.
 1372. А. О. Ишимовой. 27 января 1837 г. Петербург.
 Милостивая государыня Александра Осиповна,
 	Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на Ваше приглашение. Покаместь, честь имею препроводить к Вам Barry Cornwall. Вы найдете в конце книги пьэсы, отмеченные карандашом, переведите их как умеете - уверяю Вас, что переведете как нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать! 	С глубочайшим почтением и совершенной преданностию честь имею быть
 			 милостивая государыня 				Вашим покорнейшим слугою. 								 А. Пушкин. 27 янв. 1837.
 Адрес: Ее высокоблагородию 	 милостивой государыне 	Александре Осиповне Ишимовой на Фурштатской дом Эльтикова • 53.
 Примечание (1) от On m'a dit вписано поперек текста (2) Очевидно, описка вместо venir (3) Переделано из благочинию "?" (4) вписано (5) переделано из которую (6) переделано из Января (7) в подлиннике chargй (8) Прорвано (9) Зачеркнуто в копии с подлинника
 ПРИЛОЖЕНИЯ.
 I.
 Документы, посланные Ф. Н. Глинкою Пушкину при письме от 28 июля 1831 г. (1)
 • 1-й. Письмо Архангельского, Вологодского и Олонецкого генерал-губернатора.
 Милостивый государь мой! Федор Николаевич!
 	Получа письмо ваше из Петрозаводска от 3-го июня, я по содержанию оного ничего другого ответствовать вам не имею, как токмо уверить вас, что я всегда думал и думаю об вас, как о человеке совершенно благородном, с отличными позаниями для службы. По сей уверенности моей и прошу вас, милостивый государь мой, Федор Николаевич, по должности вашей действовать так, как служба вас обязывает и как честь и законы требуют, а судя по благородным вашим правилам и по уму, не должно вам никогда и думать, что вы не можете сего достигнуть, где бы вы ни находились. Откровенно вам должен присоединить, что по отдаленности Петрозаводска не всякая подробность сюда дойти может; однакоже можно судить, что тамошний край, как кажется, не улучшается и после посещения г. сенатора, а судя по поступку с г. Борисовым, мудрено ожидать теперь чего-либо доброго. В заключение повторив уверение в истинном к вам уважении, честь имею быть с всегдашнею преданностию, милостивый государь мой, покорнейший слуга 	 Стефан Мницкий.
 • 1860 7. Июля 1828 Архангельск.
 • 2-й Письмо Олонецкого гражданского губернатора и при оном: список с представления его генерал-губернатору о советнике Глинке.
 Милостивый государь! Федор Николаевич!
 	Приятным долгом поставляю препроводить у сего вам, милостивый государь, с сделанного мною господину генерал-губернатору Архангельскому, Вологодскому и Олонецкому представления копию, о награде вас, за неусыпные труды ваши, благородные поступки, примерную деятельность в соревновании, чем споспешествовали событию, бывшему сего года февраля в 13-й день в Олонецком губернском правлении. С истинным почтением и таковою ж преданностию имею честь быть милостивого государя, покорнейший слуга 	 Александр Яковлев.
 Марта 5-го дня 1830-го.
 Список с донесения Олонецкого гражданского губернатора господину генералгубернатору Архангельскому, Вологодскому и Олонецкому от 24-го числа февраля 1830-го года за • 1, 169-м.
 	По состоявшемуся указу Правительствующего Сената 1820 года, отставной коллежский советник Глинка (переименованный из полковников) определен старшим советником в Олонецкое губернское правление с жалованием по 1500 руб. в год. Из аттестата бывшего гражданского губернатора Фан-дер-Флита, с коего копию у сего имею честь представить, и отзыва состоявшего после него в должности гражданского губернатора 5-го класса Лачинова - видно: что г-н Глинка продолжал служение свое по Олонецкому губернскому правлению по засвидетельствованию Фан-дер-Флита: "При неусыпных трудах, примерной деятельности и благородных поступках, отличавших все служение его, по должности советника Олонецкого губернского правления", 5-го же класса Лачинов, по случаю порученного Глинке надзора за решением старых дел в журнале Олонецкого губернского правления 20-го августа 1828 года, между прочим отзывается о нем так: "Поручив за точным сего исполнением надзор г. советнику Глинке, губернское правление не могло лучше сделать выбора; усердие г. Глинки ручалось губернскому правлению за успех сего поручения; что и оправдалось на самом деле, в чем равномерно доказательством служат ведомости, о коих сказано выше и проч." Таковы были отзывы о советнике Глинке прежних начальников губернии, до прибытия моего в оную. - Из послужного списка его, который у сего имею честь препроводить, видно, что он употребляем был в особых коммиссиях: 1-й. Старшим членом в коммиссии, составленной (первоначально по секрету) по случаю открывшегося недостатка в суммах по уездному Петрозаводскому казначейству. 2-й. По личному распоряжению ревизовавшего губернию сенатора Баранова, назначен к учету Петрозаводской градской думы. 3-й. Двукратно находился при следствиях по случаю злоупотреблений по рекрутским наборам при гг. флигель-адъютантах его императорского величества, князьях: светлейшем Ливене и Голицыне
 5-м. По прибытии моем, в звании гражданского губернатора, в Олонецкую губернию, застал я в губернском правлении к 1-му июня 1829-го года дел 638 и бумаг 1281, да в течение 6-ти месяцев прибыло: дел 447 и бумаг 11,654. К 1-му же генваря текущего года осталось: дел 245, и то таких, коих решение (по состоянию оных за другими губернскими правлениями и присутственными местами) нисколько не зависит от Олонецкого губернского правления; бумаг же ни одной! - При чем ход дел так ускорился, что не только каждый месяц, но и каждая неделя сама себя очищает и надходящая почта не застает почти бумаг, полученных с прошедшею. - Для достижения сего потребно было утроить труды, заботливость и усердие, и г. старший советник Глинка в сем случае оказал себя, по отличным способностям, с неутомимою деятельностию в соревновании, к доведению дел до такой возможности, твердыми, благородными и постоянными поступками; и когда (по предложению моему) губернскому правлению было предложено, за таковой примерный успех дел, воздать благодарение господу богу; - а как чрез сие достигло возможности правление посвящать (чего доселе за множеством дел нельзя было сделать) свободный час (по предписанию Устава благочиния статьи 55-й и указа 1724 генваря 20) для чтения законов - то по убеждению моему, он, г. советник Глинка, составил: "вступление к чтению законов в Олонецком губернском правлении" для канцелярских чиновников и канцелярских служителей, которое им, после бывшего молебствия сего февраля 13-го дня в губернском правлении было читано, с которого у сего копию имею честь представить. Таковое отличное усердие, ревность и рвение к пользе службы его, советника Глинки, священною обязанностию поставляю сим свидетельствовать. Соображая поведение и службу г. советника Глинки, как при моих предшественниках, по их засвидетельствованиям, так и при мне, я долгом справедливого начальника считаю, представить о нем Вашему вы сокопревосходительству, и убедительнейше просить почтить сие мое представление Вашим милостивым ходатайством. - Я не назначаю награды г. Глинке. - Мера оной будет зависеть от благоусмотрения Вашего высокопревосходительства и воли высшего правительства; - но я смею присовокупить, что награждение советника Глинки послужит ободрением, не токмо ему, но и всем, сего края, чиновникам, продолжающим службу его императорского величества по прямому направлению чести и совести с отличным усердием и примерным успехом. Подписал гражданский губернатор Александр Яковлев.
 • 3-й Письмо Олонецкого гражданского губернатора, и при оном (на гербовом листе) аттестат.
 Милостивый государь! Федор Николаевич!
 	По случаю перевода вашего из Олонецкого губернского правления на службу в таковое ж Тверское, я вменяю себе в приятнейший долг изъявить вам, милостивый государь, чувства искреннейшей благодарности и признательности за сотоварищество по службе, и за доказанные на опыте ревностные труды и попечительность вашу в исполнении вообще по губернскому правлению обязанности со дня моего прибытия в Олонецкую губернию, и по день вашего к месту нового назначения. Отдавая должную справедливость, прилагаю у сего за подписом моим, с приложением герба моего печати, должное вам свидетельство. Я вместе с тем убедительнейше прошу и о продолжении одинаких чувствований к тому, который всегда удовольствием поставлять будет быть с нелестною преданностию вашим милостивого государя, покорнейшим слугою 		 Александр Яковлев.
 • 16. Апреля 4 дня 1830. Г. Петрозаводск.
 	 Аттестат.
 	Бывший Олонецкого губернского правления советник, коллежский советник и кавалер Глинка; перемещенный к таковой же должности в Тверское губернское правление. В продолжении служения его по Олонецкой губернии в звании старшего советника с 1826-го года, аттестовался по всем послужным спискам, отправляемым к главному начальству, способным и достойным, - равно и в продолжении управления моего Олонецкою губерниею, с 1-го июня прошедшего 1829-го года, господин советник Глинка по день нынешнего перемещения его, - исправлял должность свою с отличным усердием и деятельностию, оказывал всегда ревностное старание и благоуспешность в производстве порученной ему части дел, и вел себя во всех отношениях примерно. - В засвидетельствование чего обязанностию поставляю, дать ему сей аттестат, за подписом моим и с приложением герба моего печати. Дан в Петрозаводске апреля 2-го дня 1830-го года. • 2008.
 Его императорского величества всемилостивейшего государя моего действительный статский советник, Олонецкий гражданский губернатор, и орденов: российских: св. Анны 2-го класса бриллиантами украшенного, св. равноапостольного князя Владимира 4-й степени с бантом, - прусского за достоинство, золотой шпаги с надписью за храбрость, серебрянных медалей: за взятие Парижа и установленной за 1812-й год кавалер Яковлев.
 • 4-й Подлинный аттестат от Фан-дер-Флита.
 М. В. Д. Олонецкого Гражданского Губернатора, 6-го сент. 1827. • 5. Санкт-Петербург.
 Господину советнику Олонецкого губернского правления, коллежскому советнику и кавалеру Глинке. 	Совершенно расстроенное здоровье мое вынудило меня, при всем пламенном желании продолжать службу его императорского величества, утруждать всеподданнейшею просьбою об увольнении меня от настоящей должности. Ожидая всемилостивейшего воззрения на сию просьбу и готовясь расстаться с гг. чиновниками Олонецкой губернии в ведомстве моем состоящими, я вменяю себе в приятный долг сим свидетельствовать вам, милостивый государь мой, то справедливое уважение мое и совершенную признательность, которые приобрели вы неусыпными трудами, примерною деятельностию и благородными поступками, отличавшими все служение ваше, по должности советника Олонецкого губернского правления. Будучи уверен, что всякой начальник, исполненный любви к вверенной ему части, и пекущийся о доведении оной до возможного совершенства, поставит себе за честь иметь ревностных, благородно-мыслящих и испытанной нравственности, подобно вам, сотрудников, я желал только изъяснением сих чувствований доказать вам, что лишенный возможности ходатайствовать о наградах, я не могу быть равнодушным к превосходным качествам ума и сердца. - Следовательно не могу равнодушно расстаться с вами.
 	Гражданский губернатор Фан-дер-Флит.
 • 5-й
 Письмо Олонецкого гражданского губернатора, и при оном список с отзыва к нему генерал-губернатора о советнике Глинке.
 Милостивый государь! Федор Николаевич!
 	С полученного мною от господина генерал-губернатора Архангельского, Вологодского и Олонецкого предписания для сведения вашего у сего копию с приятным удовольствием препровождаю. 	Имею честь быть с истинным почтением и таковою ж преданностию милостивого государя, покорный слуга 			 Александр Яковлев.
 Марта 18 д. 1830-го года.
 Список господину Олонецкому гражданскому губернатору. Марта 6-го дня 1830-го года за • 595.
 	Засвидетельствование вашего превосходительства об отличном усердии и ревности на пользу службы советника Олонецкого губернского правления коллежского советника Глинки, я сообщил г. министру внутренних дел, отдавая и с своей стороны полную справедливость усердной и ревностной службы г-на Глинки, о чем не излишним считаю уведомить ваше превосходительство в ответ на представление ваше, милостивый государь мой, 24-го минувшего февраля, • 1,169-й. Подлинное подписал генерал-губернатор Миницкой.
 Верно. Гражданской губернатор Александр Яковлев.
 • 6-й
 Собственноручное письмо генерал-губернатора к советнику Глинке.
 Милостивый государь! Федор Николаевич!
 	Письмо ваше с приложением книжки (Карелии) трудов ваших, я имел удовольствие получить. От искренности сердца благодарю вас за сей приятный памятник. В след за сим получил я, чрез А."лександра" "Ивановича", (2) речь, говоренную вами всем гражданским чиновникам, в которой так хорошо и внятно доказано каждому, какие от познания законов и исполнения в точности оных получаются пользы для благополучия людей. За сие все слушавшие вам совершенно благодарны. В одно и то же время раскрываете вы пред соотчичами страну почти всеми забытую (Карелию) и поселяете в правлении оной все доблести, которые делают человека счастливым. 	С желанием вам всех благ остаюсь усердным ко услугам 					 С. М. Архангельск 1830-го года, февраля 28.
 	II.
 Отрывок из неотправленного письма П. А. Вяземского Пушкину.
 14 сентября 1831 г. Остафьево.
 	Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку свою. Охота ему было писать шинельные стихи и не совестно ли певцу во стане русских воинов и певцу на Кремле сравнивать нынешнее событие с Бородином? Там мы бились один против 10, а здесь напротив 10 против одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но нечему в восторг приходить от того, что оно сделалось. Слава богу, русские не голландцы: хорошо им не верить глазам и рукам своим, что они посекли бельгийцев. Очень хорошо и законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для поэта. Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете. - -
 	III.
 Прошение в Нижегородскую Гражданскую палату. (3) Около (не позднее) 25 сентября 1830 г. Нижний-Новгород.
 	Всепресветлейший, державнейший великий государь, император Николай Павлович, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший
 Просит 10 класса Александр Сергеев сын Пушкин, а о чем, тому следуют пункты.
 	1-е 	Намерен я заложить в Московский Опекунский Совет недвижимое мое имение, доставшееся мне по отдельной записи, данной родным моим отцем, чиновником 5 класса и кавалером Сергеем Львовичем Пушкиным, состоящее Нижегородской губернии Сергачского уезда в сельце Кистеневе Тимашеве тож, всего по 7 ревизии четыреста семьдесят четыре души, из числа коих по отдельной записи утверждено в мое владение по форме законов двести душ, на каковой предмет нужно мне иметь из Нижегородской Гражданской палаты на означенные двести душ узаконенное свидетельство, почему всеподданнейше прошу
 К сему 	Дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение в Нижегородской Гражданской палате принять и на означенное количество душ для изъясненной надобности выдать узаконенное свидетельство.
 прошению 	Всемилостивейший государь, прошу вашего императорского величества о сем моем прошении решение учинить. Сентября дня 1830 года. К поданию надлежит в Нижегородскую Гражданскую палату. Прошение сие писал губернский секретарь Павел Цедринский вместо чиновника 10-го класса Александра Сергеевича Пушкина по данной мне от него доверенности, которую при сем представляю, по списании с которой копии возвратить мне обратно, крепостной его дворовый человек Петр Александров сын Киреев руку приложил.
 Примечания
 (1) См. письмо • 642.
 (2) в копии ошибочно: А. М.
 (3) подписано П. А. Киреевым от имени Пушкина, по его доверенности
 ПРИЛОЖЕНИЯ.
 I.
 1. H. И. Пушкина - П. М. Волконскому. 1 февраля 1833 г. Петербург.
 Mon Prince, 	J'avais eu l'intention de vendre а la couronne une statue en bronze qui а ce qu'on m'a dit avait coutй 100,000 roubles а mon aieul, et pour laquelle je dйsirais avoir 25,000. Les acadймiciens qui avaient йtй envoуй pour l'examiner disaient qu'elle valait cette somme. Mais n'en ayant plus de nouvelle, je prends la libertй, mon Prince, а recourir а votre complaisance. A-t-on encore l'intention d'acheter cette statue, ou bien la somme que mon mari avait demandй parait-elle trop forte? En ce dernier cas ne pourrait-on pas nous dйlivrer au moins le prix matйriel de la statue, c'est а dire le prix du bronze, et payer le reste quand et comme il vous plaira. 	Veuillez agrйеr, mon Prince, l'assurance des sentiments distinguйs de votre dйvouйе. Natalie Pouchkine.
 Samedi, 18 Fйvrier 183 3.
 Адрес (рукою Пушкина): Его сиятельству милостивому государю князю Петру Михайловичу Волконскому. От Н. Н. Пушкиной
 2. П. М. Волконский - Н. Н. Пушкиной. 25 февраля 1833 г. Петербург.
 St-Pйtersbourg, le 25 Fйvrier 1833. 	Madame, 	J'ai rезu la lettre que vous m'avez fait l'honneur de m'adresser le 18 de ce mois au sujet de la Statue de Catherine II que vous aviez offert de vendre а la couronne, et c'est avec le plus vif regret que je me vois dans la nйсеssitй de vous annoncer que la position fort genйе, dans laquelle se trouve en ce moment le Cabinet Imрйrial, ne lui permet de faire aucune acquisition de cette importance. 	Veuillez кtre assurйе, Madame, de tout l'empressement que sans cette facheuse circonstance j'aurais mis а solliciter de Sa Majestй l'autorisation de satisfaire а votre demande, et agrйеz l'hommage des sentiments respectueux avec lesquels j'ai l'honneur d'кtre, 	 Madame, 		 Votre trиs humble et trиs 			 obйissant serviteur, 			 le P. Pierre Volconsky.
 • 715 A M-me N. Pouchkin.
 II.
 A. X. Бенкендорф - Пушкину. 10-11 декабря 1833 г. Петербург.
 Милостивый государь, Александр Сергеевич!
 	На письмо Ваше ко мне от 6-го сего декабря имею честь ответствовать, что сочинения Ваши, которые вы назначите для издаваемого книгопродавцем Смирдиным журнала, могут быть в оном помещаемы, по рассмотрении ценсурою на общем основании. - Что ж касается до рукописи Вашей, История Пугачевщины, то оную я покорнейше прошу Вас доставить ко мне. 	С истинным почтением честь имею быть, Ваш, милостивый государь, покорнейший слуга
 	декабря 1833. Его высокоб."лагородию" А. С. Пушкину.
 	Помета рукою А. Н. Мордвинова (?): Письмо сие осталось неподписанным, потому, что граф Александр Христофорович сказал г. Пушкину ответ на его письмо на словах. 15. Декаб. 1833.
 ПРИЛОЖЕНИЯ
 I.
 В. Ф. Одоевский - Н. Н. Пушкиной. 10 мая 1836 г. Петербург.
 	Простите меня, милостивая государыня Наталья Николаевна, что еще раз буду беспокоить Вас с хозяйственвымя делами Современника. Напишите сделайте милость Александру Сергеевичу, что его присутствие здесь было бы необходимо ибо положение дел следующее: 	1-е. Плетнев в его отсутствие посылал мне последнюю корректуру для просмотра и для подписания к печати, что я доныне и делал, оградив себя крестным знамением, ибо не знаю орфографии Александра Сергеевича - особенно касательно больших букв и на что бы я желал иметь от Алек."сандра" Сергеев."ича" хотя краткую инструкцию; сие необходимо нужно, дабы бес не радовался и пес хвостом не вертел. 	2. У нас нет инструкции касательно размещения статей. 	3. Теперь Плетнев уехал на дачу, приказав в типографии и 1-ю и 2-ю корректуру отправлять ко мне; я рад помогать Алек."сандру" Серг."еевичу", но вот три важных обстоятельства: 1-е и главное: я большой не мастер держать корректуру, а оригинал исполнен ошибок и мое искусство будет вредно для Современника; 2-е я как на беду завален теперь срочною работою, так что не успел даже написать статьи о Ревизоре, что необходимо; 3-е я сам после эавтра еду на дачу, и от сего корректура будет тянуться нескончаемые веки. 	4. Помещать ли статью Казы-Гирея: Персидский анекдот, или ожидать приезда Алек."сандра" Серг."еевича"? 	5. Шесть листов Современника теперь уже отпечатаны, 7-го листа корректуру я подписал сегодня. За сим в типографии нет более бумаги. Где ее взять? - 	6. Гуттенберговой типографии нужны деньги, ибо мы платим всем работникам с листа, и этим только имеем возможность печатать скорее других типографий. 	Наконец 7-е я самое важное, если Алек."сандр" Серг."еевич" долго не приедет, я в Вас влюблюсь и не буду давать Вам покоя. 		 Ваш нижайший слуга и богомолец 							 Одоевский. 10-е мая.
 II.
 В. А. Соллогубу. 17 ноября 1836 г. Петербург.
 (Первоначальный проект письма)
 	Monsieur le Baron Heeckeren m'a fait l'honneur d'accepter pour son fils Mr le B."aron" G. Heeckeren une provocation en duel. Ayant appris pr hazard? par le bruit public? que M-r G. Heeckeren йtait dйсidй а demander en mariage ma belle soeur M-lle C. Gontcharow, je prie M-r le Baron Heeckeren риre de vouloir bien regarder ma provocation comme non avenue. 	P"ou"r avoir tenu envers ma femme une conduite qu'il ne me convient ps de souffrir (en cas que M-r Heeckeren exige que la provocation soit motivйе).
 III.
 1. H. И. Павлищев - Пушкину 4 февраля 1837 г. Варшава.
 Варшава 16/4 февраля 1837.
 	Я получил письмо ваше от 5 генваря - первое здесь в Варшаве. Вы отвечаете мне на письмо, которое я писал вам из деревни - тому полгода с чем-то - в самых крутых обстоятельствах. Странно вы толкуете мои слова. Из всей переписки моей можно только вывести одно заключение: что я ценил Михайловское выше предложенной вами цены, - по крайнему моему разумению, основанному отчасти на доказательствах. Я говорил вам откровенно мои мысли, требуя вашего мнения; я знал, что вы совершенно незнакомы с имением, и по этому никак не мог думать, чтобы вы захотели обсчитывать, и кого? - сестру вашу. Дело в том, что вы сами себя могли обсчитать: я доказал это. Что, еслиб не выезжая из Петербурга, вы запродали кому Михайловское - с семью стами десятин? Хватились бы, да поздо. Теперь, по крайней мере, вы знаете имение. Но вы не хотите оставить его за собою, толкуя бог знает как мои слова. Пускай оно продается, говорите вы. Если уж так, то напрасно было не решаться на это в августе месяце, после письма моего, которое, повторяю, вы толкуете превратно. Объявили б в газетах продажу, - да и только, а нас уведомили б для сведения. Теперь много ушло времени. Я отсюда, разумеется, не могу ничего делать, я даже не мог отвечать Шелгуновой на письмо, которым она вызывается купить имение; письмо это я препроводил к вам по принадлежности, - давным давно. Я не ожидал вашего отреченья, и в уверенности, что вы приняли хозяйство, прекратил все мои сношения со старостою. Теперь боюсь и подумать. Шесть месяцев имение без надзора. Проходит зима, а еще ничего не сделано. Люди везут запасы свои на сбыт в Петербург, а у нас, я чаю, и думать не думают. А должно быть масла пудов десяток, запас птиц, холста, шерсти и т. п. Надо продать, да купить весною льняного семени, и мало ли что нужно сделать. Иначе все пропадет ни за грош. Теперь, что я отсюда сделаю: письма в Михайловское ходят целый месяц. Подумайте хорошенько; возьмите покамест на себя труд распорядиться чем можно - до продажи; а лучше всего, вступите в мае м есяце сами во владение, оставив его за собою. С будущей почтой Ольга пришлет вам доверенность на все. К Сергею Львовичу пишу, чтобы он выслал также от себя доверенность на свою часть. 	Желал бы я знать, получили ли вы письмо мое от 4 ноября н."ового" с."тиля" с подробным расчетом по дележу наследства. Если вы не согласны удержать имение за собою, то он покамест ни к чему не нужен; а если согласны, то вам надо иметь его в виду.
 						 Н. Павлищев.
 	IV-ю часть Современника Ольга получила, но III-ей не получала. Козловский часто вспоминает об вас, - и о Современнике, где помещена его статья. Я, помнится, предлагал вам матерьялы о польской литературе; не посылаю оттого, что здесь затевают русско-польскую газету, а мне дают редакцию: не состоится, так пришлю, но только в том случае, когда они вам пригодятся. 	Я раздумал: напишите сами батюшке, чтоб он вам прислал доверенность на свою 7 часть: скажите, что этого требует Ольга. Выиграем много - очень много времени (1)

 Адрес: В С.-Петербург. 	 Его высокоблагородию 	 м. г. Александру Сергеевичу 		 Пушкину. На дворцовой набережной, у Прачешного моста, в доме Баташева.
 M-r Pouchkine а St. Pйtersbourg.
 2. А. А. Фукс - Пушкину. 8 февраля 1837 г. Казань.
 Милостивый государь Александр Сергеевич,
 	Я, не смея беспокоить вас моими частыми письмами, поджидала из типографии выпуска моей повести об основании Казанского царства. Честь имею представить вам два экземпляра. Другие два прошу вас усердно, доставить князю Вяземскому и господину Гоголю, сочинителю коммедии Ревизор. Приношу вам покорнейшую благодарность за Современник. С истинным почитанием честь имею быть вам
 			 милостивый государь 				 навсегда покорнейшая 					 Александра Фукс. Февраля 8 1837-го года Казань.
 Примечания (1) от Я раздумал до много времени приписано сбоку
 DUBIA.
 1. П. Я. Чаадаеву. 26-28 мая (?) 1820 г. Екатеринослав (?).
 	Мой милый, я заходил к тебе, но ты спал; стоило ли будить тебя из-за такой безделицы.
 2. П. В. Нащокину. 1821 г. Кишинев. (Отрывок)
 	Я живу в стране, в которой долго бродил Назон. Ему бы не должно было так скучать в ней, как говорит предание. Все хорошенькие женщины имеют здесь мужей; кроме мужей, чичисбеев, а кроме их еще кого-нибудь, чтобы не скучать....
 3. А. П. Полторацкому. Январь 1822 г. Кишинев.
 	Я жив, 	Старов 	Здоров. 	Дуэль не кончен.
 4. А. П. Керн. (Приписка в письме Анны Н. Вульф) Вторая половина августа - начало декабря 1824 г. Тригорское.
 	Une image qui a passй devant nous, que nous avons vue et que nous ne reverrons jamais!
 5. Е. К. Воронцовой. Середина августа 1824 г. - начало 1825 г. Михайловское. (Отрывок)
 	Que fait votre lourdaud de mari?
 6. А. А. Дельвигу. Середина марта 1825 г. Михайловское.
 	Дельвиг, жив ли ты?
 7. П. А. Осиповой. Конец июля - первая половина августа 1825 г. Михайловское. (Отрывок)
 	Voulez-vous savoir ce que c'est que m-me Kern? elle est souple, elle comprend tout; elle s'afflige facilement et se console de мкме; elle est timide dans les maniиres et hardie dans les actions; mais elle est bien attraynte.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) прощайте
 (2) Откладываю до следующей почты удовольствие побеседовать с вами, мой милый князь. Преданный вам С. Ломоносов.
 (3) Конец венчает дело. Епископ.
 (4) 1 сент.
 (5) Дон-Базилио
 (6) Толстой
 (7) В этом ему отдавал справедливость даже сам Эсхил, имевший обыкновение говорить про свои пьесы, что они - лишь остатки от пиров, раскинутых в "Илиаде" и в "Одиссее".
 (8) relief - рельеф; reliefs - остатки со стола
 (9) restes de viandes - объедки.
 (10) Этот комический поэт, который и не комический, и не поэт, не получил бы у нас разрешения разыгрывать свои фарсы на Сен-Лоренской ярмарке.
 (11) L'Indйреndant - "Независимый";
 (12) la chaussйе - мощеная дорога, шоссе; La Chauss йе - Лашоссе. "Лашоссе - французский драматург XVIII в. Здесь - каламбур Вяземского: А. П. Вельяшев служил в "Особенном управлении о устроении больших в государстве дорог"."
 (13) Два великих сочинителя, герои Парнасса, 	 Любимы и лелеемы светом. 	 Тщетно Муза их фальшивит и гримасничает, - 	 Они остаются любимцами визиготов. 	 Некто, разбирая их писания, 	 Определяет нам место этих господ: 	 "Один, - говорит он, - певец Юга, 	 Другой - Севера". И впрямь это дельно сказано, - 	 До такой степени один сух, а другой холоден!
 (14) Прощайте.
 (15) Блажен тот, кто вдали...
 (16) К сведению г-на Дегильи, бывшего французского офицера. 	Недостаточно быть трусом, нужно еще быть им в открытую. 	Накануне паршивой дуэли на саблях не пишут на глазах у жены слезных посланий и завещания; не сочиняют нелепейших сказок для городских властей, чтобы избежать царапины; не компрометируют дважды своего секунданта (ни генерала, который удостаивает принимать негодяя у себя в доме). 	Все то, что случилось, я предвидел заранее, и жалею, что не побился об заклад. 	Теперь все кончено, но берегитесь. 	Примите уверение в чувствах, какие вы заслуживаете. 	 6 июня 1821. 	 Пушкин. 	 Заметьте еще, что впредь, в случае надобности, я сумею осуществить свои права русского дворянина, раз вы ничего не смыслите в правах дуэли.
 (17) прощай
 (18) Вернулась ли ты из своего путешествия? Посетила ли снова подземелья, замки, Нарвские водопады? Развлекло ли это тебя? Любишь ли ты попрежнему одинокие прогулки? Какие собаки твои любимицы? Забыла ли ты трагическую смерть Омфалы и Бизара? Чем ты развлекаешься? Что читаешь? Виделась ли ты снова с соседкой, Анетой Вульф? Ездишь ли верхом? Когда возвращаешься в Петербург? Что поделывают Корфы? Не вышла ли ты замуж? Не собираешься ли выйти? Сомневаешься ли в моей дружбе? Прощай, мой добрый друг.
 (19) либеральный
 (20) прощайте
 (21) Ваше письмо пришло весьма кстати, я нуждался в нем.
 (22) Ни генерала, который удостаивает принимать негодяя у себя в доме.
 (23) Историю Крыма
 (24) прощай и люби меня
 (25) Малая книжка моя, без меня (и не завидую) ты отправишься в столицу, куда - увы! - твоему господину закрыта дорога.
 (26) Иди, хоть и неказистая с виду, как то подобает изгнанникам.
 (27) прощайте
 (28) слишком смело
 (29) падать, рушиться; заклепывать
 (30) смешна. Смешна!
 (31) здесь не место для этого
 (32) Добрый и милый мой друг, мне не нужно твоих писем, чтобы быть уверенным в твоей дружбе, - они необходимы мне единственно, как нечто, от тебя исходящее. Обнимаю тебя и люблю - веселись и выходи замуж.
 (33) вот слова, которые вопиют, находясь друг подле друга
 (34) Отцу пришла в голову блестящая мысль - прислать мне одежды, напомни ему от меня об этом.
 (35) представляет собою чудо мастерства
 (36) Ты в том возрасте, когда следует подумать о выборе карьеры; я уже изложил тебе причины, по которым военная служба кажется мне предпочтительнее всякой другой. Во всяком случае, твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие. 	Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это - средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет. 	Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они на были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем. 	Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать: люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе. 	Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего, - предательство. - Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает. 	Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею. 	Никогда не забывай умышленной обиды, - будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление. 	Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения. 	Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым. 	Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни.
 (37) Произвел ли он скандал, "пишет мне" Орлов, вот что существенно.
 (38) нечто добавочное
 (39) без гнева
 (40) оплошности, промахи
 (41) Обозрение промахов.
 (42)	Граф. 	Будучи причислен по повелению его величества к его превосходительству бессарабскому генерал-губернатору, я не могу без особого разрешения приехать в Петербург, куда меня призывают дела моего семейства, с коим я не виделся уже три года. Осмеливаюсь обратиться к вашему превосходительству с ходатайством о предоставлении мне отпуска на два или три месяца. 	Имею честь быть с глубочайшим почтением и величайшим уважением, граф, вашего сиятельства всенижайший и всепокорнейшие слуга Александр Пушкин. 	13 января 1823. Кишенев.
 (43) "ноэль", святочная песнь
 (44) Вперед! марш.
 (45) довольно о нем. Довольно, так довольно.
 (46) пресыщенный
 (47) что это самое подлое ремесло. Не подлее других.
 (48) Хорошенько все взвесив
 (49)	 Я не заслужил 	Ни этой чрезмерной чести, ни этого оскорбления.
 (50) Прощайте, - цензуру же должно уничтожить.
 (51) Господин Пушкин, будьте любезны тотчас же пожаловать ко мне.
 (52) Вот, полковник, записка Крупенского, которую я только что получил. Будьте добры, подождите меня. 	 Пушкин.
 (53) [Не из дерзости пишу я вам, - но я имел слабость признаться вам в смешной страсти и хочу объясниться откровенно -] Не притворяйтесь, это было бы недостойно вас - кокетство было бы жестокостью, легкомысленной и, главное, совершенно бесполезной, - вашему гневу я также поверил бы не более - чем могу я вас оскорбить; я вас люблю с таким порывом нежности, с такой скромностью - даже ваша гордость не может быть задета. 	Будь у меня какие-либо надежды, я не стал бы ждать кануна вашего отъезда, чтобы открыть свои чувства. Припишите мое признание лишь восторженному состоянию, с которым я не мог более совладать, которое дошло до изнеможения. Я не прошу ни о чем, я сам не знаю, чего хочу, - тем не менее я вас
 (54) боюсь данайцев.
 (55) портфель
 (56) с красной строки
 (57) Засим
 (58) брошюра
 (59) что в ней слишком много божественного
 (60) это диковина
 (61) Прощай.
 (62) Отвечаю на вашу приписку, так как она более всего занимает ваше тщеславие. Г-жа Собаньская еще не вернулась в Одессу, следовательно я еще не мог пустить в ход ваше письмо; во-вторых, так как моя страсть в значительной мере ослабела, а тем временем я успел влюбиться в другую, я раздумал. И, подобно Ларе Ганскому, сидя у себя на диване, я решил более не вмешиваться в это дело. Т. е. я не стану показывать вашего послания г-же Собаньской, как сначала собирался это сделать, скрыв от нее только то, что придавало вам интерес Мельмотовского героя, - и вот как я намереваюсь поступить. Из вашего письма я прочту лишь выдержки с надлежащими пропусками; со своей стороны я приготовил обстоятельный, прекрасный ответ на него, где побиваю вас в такой же мере, в какой вы побили меня в своем письме; я начинаю в нем с того, что говорю: "Вы меня не проведете, милейший Иов Ловелас; я вижу ваше тщеславие и ваше слабое место под напускным цинизмом" и т. д.; остальное - в том же роде. Не кажется ли вам, что это произведет впечатление? Но так как вы - мой неизменный учитель в делах нравственных, то я прошу у вас разрешения на все это, и в особенности - ваших советов; но торопитесь, потому что скоро приедут. Я получил известия о вас; мне передавали, что Атала Ганская сделала из вас фата и человека скучного, - ваше последнее письмо совсем не скучно. Хотел бы, чтобы мое хоть на минуту развлекло вас в ваших горестях. Ваш дядюшка, который, как вам известно, свинья, был здесь перессорил всех и сам со всеми поссорился. Я готовлю ему замечательное письмо в под-аккорд • 2, но на этот раз он получит изрядную ругань, дабы быть, как и все, посвященным в секрет.
 (63)	Да, конечно, я угадал, кто они, эти две прелестные женщины, удостоившие вспомнить об одесском, ранее кишиневском, отшельнике. Я тысячу раз облобызал эти строки, напомнившие мне столько безумств, мучений, ума, грации, вечеров, мазурок и т. д. Боже мой, как вы жестоки, сударыня, если думаете, что я способен развлекаться там, где не могу ни встретить вас, ни вас позабыть. Увы, милая Майгин, вдали от вас, раздраженный унылый, я теряю свои способности и утратил даже талант к каррикатурам, хотя семейство кн. Мурузи как нельзя более способно внушить мне их. У меня лишь одно желание, - снова вернуться к вашим ножкам и посвятить вам, как говаривал милейший поэт, тот кусочек жизни, который мне еще остается. - Помните ли вы о небольшой "?" поправке, сделанной вами на листе "?" Ар"етина" "?" - Боже мой, если бы вы повторили ее здесь. Но правда ли, что вы собираетесь приехать в Одессу? Приезжайте, ради бога, у нас будут, чтобы привлечь вас, бал, итальянская опера, вечера, концерты, поклонники, вздыхатели, все, что вы пожелаете. Я буду передразнивать обезьяну, злословить и нарисую вам г-жу "нрзб." в 36 позах Аретина. 	Кстати, по поводу Аретина, должен вам сообщить, что я стал целомудренным и скромным, разумеется в разговоре, потому что поведение мое было всегда таковым. Истинное наслаждение - смотреть на меня и слушать, как я говорю, - не заставит ли хоть это ускорить ваш приезд. Еще раз, приезжайте, ради бога, и простите мне вольность, с какою я пишу женщинам, которые слишком умны для того, чтобы быть чопорными, и которых я люблю и уважаю от всего сердца. 	Что касается вас, прелестная капризница, почерк которой заставил меня затрепетать (хотя по странной случайности он не был изменен), не утверждайте, что вы знаете мой характер; вы не огорчили бы меня, сделав вид, что сомневаетесь в моей преданности и в моих сожалениях. 	Угадайте, в свою очередь, кто. 	С., который слыл за человека с противоестественными склонностями - просовывать нитку сквозь ушко иголки, смачивая кончик - А. говорит, что он отличался всюду, где были нужны терпение и слюна.
 (64) Смею надеяться, что четырехлетнее изгнание не изгладило из вашей памяти
 (65) Рок
 (66) Цитата из моей новой поэмы. Каждому свое. П.
 (67) Culpa - вина, faute - вина. Дерзновенный символ, жалкая вина незнания.
 (68) Будущим Сомезам уготовят пытки.
 (69) и ты, Брут.
 (70) без злопамятства
 (71) Вальтер.
 (72) Где хорошо, там и отечество. "А мне" хорошо "......"
 (73) Но почему ты пел?
 (74) Хотите вы отыскать следы его шагов.
 (75) надменный, гордый Ипполит, даже несколько дикий.
 (76) Столь черной ложью.
 (77) Где были бы вы сами и т. д.
 (78) и это много значит
 (79) К нежным законам стиха я приноровлял звуки 	Ее милых и бесхитростных уст.
 (80) Поэт нашей цивилизации.
 (81) цивилизация
 (82) Посылаю вам, генерал, 360 рублей, которые я вам уже так давно должен; прошу принять мою искреннюю благодарность. Что касается извинений, - у меня не хватает смелости вам их принести. - Мне стыдно и совестно, что до сих пор я не мог уплатить вам этот долг - я погибал от нищеты. 	Примите, генерал, уверения в моем глубочайшем уважении.
 (83) чудо ловкости и дело партийное
 (84) от столкновения мнений посыплются деньги
 (85) что не может быть существа разумного, творца и правителя
 (86) пристанище
 (87) как только проказами
 (88) Мне очень досадно, что отставка моя так огорчила вас, и сожаление, которое вы мне по этому поводу высказываете, искренно меня трогает. Что касается опасения вашего относительно последствий, которые эта отставка может иметь, то оно не кажется мне основательным. О чем мне жалеть? О своей неудавшейся карьере? С этой мыслью я успел уже примириться. О моем жаловании? Поскольку мои литературные занятия [дают мне больше денег], вполне естественно [пожертвовать им моими служебными обязанностями и т. д.]. Вы говорите мне о покровительстве и о дружбе. Это две вещи несовместимые. Я не могу, да и не хочу притязать на дружбу графа Воронцова, еще менее на его покровительство: по моему, ничто так не бесчестит, как покровительство, а я слишком уважаю этого человека, чтобы желать унизиться перед ним. На этот счет у меня свои демократические предрассудки, вполне стоящие предрассудков аристократической гордости. 	Я устал быть в зависимости от хорошего или дурного пищеварения того или другого начальника, мне наскучило, что в моем отечестве ко мне относятся с меньшим уважением, чем к любому юнцу-англичанину, явившемуся щеголять среди нас своей тупостью и своей тарабарщиной. 	Единственное, чего я жажду, это - независимости (слово неважное, да сама вещь хороша); с помощью мужества и упорства я в конце концов добьюсь ее. Я уже поборол в себе отвращение к тому, чтобы писать стихи и продавать их, дабы существовать на это, - самый трудный шаг сделан. Если я еще пишу по вольной прихоти вдохновения, то, написав стихи, я уже смотрю на них только как на товар по столько-то за штуку. - Не могу понять ужаса своих друзей (не очень-то знаю, кто они - эти мои друзья). 	Несомненно, граф Воронцов, человек неглупый, сумеет обвинить меня в глазах света: победа очень лестная, которою я позволю ему полностью насладиться, ибо я столь же мало забочусь о мнении света, как о брани "и" о восторгах наших журналов.
 (89)где тот свинцовый зад, который будет толкать все это
 (90) сектант
 (91) обозрение промахов
 (92) чаша была переполнена
 (93) Чайльд Гарольда
 (94) но он располагает ею уже давно, вообще же дело идет только о 1000 рублей
 (95) все сборники новых стихов, именуемых романтическими, - позор для французской литературы
 (96) конституционалистке или анти-конституционалистке, но всегда обожаемой, как свобода
 (97) 14 июля - господину Тургеневу в С. Петербурге.
 (98) из Константинополя - толпа трусливой сволочи, воров и бродяг, которые не могли выдержать даже первого огня дрянных турецких стрелков, составила бы забавный отряд в армии графа Витгенштейна. Что касается офицеров, то они еще хуже солдат. Мы видели этих новых Леонидов на улицах Одессы и Кишенева - со многими из них лично знакомы, мы можем удостоверить их полное ничтожество - они умудрились быть болванами даже в такую минуту, когда их рассказы должны были интересовать всякого европейца - ни малейшего понятия о военном деле, никакого представления о чести, никакого энтузиазма - французы и русские, которые здесь живут, выказывают им вполне заслуженное презрение; они все сносят, даже палочные удары, с хладнокровием, достойным Фемистокла. Я не варвар и не проповедник Корана, дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие, именно поэтому-то я и негодую, видя, что на этих ничтожных людей возложена священная обязанность защищать свободу.
 (99) Вы совершили большую оплошность, дорогой друг, не дав мне своего адреса, и воображая, что я не сумею разыскать вас в глуши [Киевской] Псковской губернии; вы избавили бы меня от лишней траты времени на розыски и раньше получили бы мое письмо. Вы пишете, что боитесь скомпрометировать меня перепиской с вами. Такое опасение ребячливо во многих отношениях, а к тому же бывают обстоятельства, когда не приходится считаться с подобными соображениями. Да и что может быть компрометирующего в нашей переписке? Я никогда не вел с вами разговоров о политике; вы знаете, что я не слишком высокого мнения о политике поэтов, а если и есть нечто, в чем я могу вас упрекнуть, так это лишь в недостаточном уважении к религии - хорошенько запомните это, ибо не впервые я об этом вам говорю. Я испытываю настоящую потребность писать вам. Нельзя безнаказанно прожить вместе столько времени; даже оставляя в стороне множество причин, которые заставляют меня питать к вам истинную дружбу, одной привычки было бы достаточно, чтобы создать между нами [истинную] прочную привязанность. Теперь, когда мы так далеко друг от друга, я не стану сдерживаться в выражении чувств, которые питаю к вам; знайте же, что, не говоря уже о вашем прекрасном и большом таланте, я с давних пор проникся к вам братской дружбой, и никакие обстоятельства не заставят меня отказаться от нее. Если после этого первого письма вы мне не ответите и не дадите своего адреса, я буду продолжать вам писать, надоедать вам до тех пор, пока не заставлю вас ответить мне, не считаясь с мелкими опасениями, которые должна рассеять самая невинность нашей переписки. 	Не буду говорить вам о вашей беде, скажу только, что я не отчаиваюсь относительно вашего нынешнего положения: оно изменится к лучшему, не сомневаюсь в этом. Единственное, чего я страшусь для вас, это скуки в данный момент; поэтому я и берусь за перо лишь для того, чтобы развлечь вас, рассеять, поговорить с вами о прошлом, о нашей жизни в Одессе; хоть она, по правде говоря, и не была блестяща, однако воспоминание и сожаление несомненно должны приукрасить ее в ваших глазах. - "....." 	Ризнич вновь принял бразды правления в театре; актрисы слушаются только его. Как жаль, что вас здесь нет. Завальевский продолжает увеселять своих друзей и знакомых: сейчас у него новая затея - стать писателем. Он объехал верхом южный берег Крыма, с "Достоинством женщин" в руках, восхищаясь на каждом шагу то красотой стихов, то красотой природы, и все это на плохом французском языке, подходящем лишь для прекрасной соотечественницы и для вашей каррикатуры, иногда даже находившей дурной вкус в его восторгах. В конце концов он свалился с лошади в разгар своих поэтических мечтаний. Откладываю до другого письма удовольствие рассказать вам о происшествиях и черточках из жизни наших прекрасных соотечественниц; а сейчас расскажу вам о Татьяне. Она приняла живейшее участие в вашем несчастии; она поручила мне сказать вам об этом, я пишу вам с ее согласия. Ее нежная и добрая душа видит лишь несправедливость, жертвою которой вы стали; она выразила мне это со всей чувствительностью и грацией, свойственными характеру Татьяны. Даже ее прелестная дочка вспоминает о вас, она часто говорит со мной о сумасбродном г-не Пушкине и о тросточке с собачьей головкой, которую вы подарили ей. Я все время поджидаю маленького портрета с двумя первыми строками стихов, которые вы для нее написали. 	Ради бога, дорогой друг, не предавайтесь отчаянию, берегитесь, чтобы оно не ослабило вашего прекрасного дарования, заботьтесь о себе, будьте терпеливы: ваше положение изменится к лучшему. Поймут несправедливость той суровой меры, которую применили к вам. Ваш долг перед самим собой, перед другими, даже перед вашей родиной - не падать духом; не забывайте, что вы - украшение нашей зарождающейся литературы и что временные невзгоды, жертвою которых вы оказались, не могут повредить вашей литературной славе. Я знаю, что ваша первая ссылка пошла на пользу вашему характеру; что вы теперь уже не такой взбалмошный, опрометчивый. Продолжайте в том же роде, затем - питайте уважение к религии, - и я не сомневаюсь, что в самом непродолжительном времени вас выпустят из проклятой вашей деревни. 	Прощайте. Ваш друг А. Раевский. 	21 августа 1824. Александрия, близ Белой Церкви. Мой адрес попрежнему - Киев.
 (100) С большим огорчением, мой милый Пушкин, узнал я о вашем отъезде в имение отца. Итак, у меня нет надежды скоро увидеть вас. В том, что вы меняете место жительства, я не усматриваю ничего особенно плохого; я надеюсь, что это первый шаг к окончанию вашей ссылки. Я надеюсь также, что близость к Петербургу даст вам возможность часто видеться с родными и друзьями, и это значительно уменьшит скуку вашей жизни в деревне. Я давно не писал вам, так как перенес тяжелую болезнь, от которой не вполне еще оправился. Продолжайте писать мне и пишите больше и чаще. Не бойтесь меня скомпрометировать: моя дружеская связь с вами началась гораздо раньше вашей несчастной истории; она не имеет отношения к событиям, происшедшим потом и вызванным заблуждениями вашей ранней молодости. Хочу дать вам совет - будьте благоразумны; не то, чтобы я боялся их повторения, но я все еще опасаюсь какого-нибудь неосторожного поступка, который мог бы быть истолкован в этом смысле, а ваше прошлое, к несчастью, дает к тому повод. Мне так хочется видеть вас, что если я не услышу о перемене в вашем положении, то обещаю навестить вас еще в этом году. Если же положение ваше изменится, вы должны обещать мне, что приедете ко мне не позже того же срока. Прощайте, дорогой друг, сохраните для меня всю ту дружбу, какую и раньше мне выказывали, пусть не повлияет на нее наша разлука, какой бы долгой она ни была. Прощайте! Я устал писать вам, голова плохо работает. Мой адрес прежний - Киев, на имя отца. Пришлите мне свой адрес. Н. Раевский.
 (101) А покамест передай, что я припадаю к ее стопам и скажи, что она - прелестная душа.
 (102) Прекрасная, добрейшая княгиня Вера, душа прелестная и великодушная. Не стану благодарить вас за ваше письмо, слова были бы слишком холодны и слишком слабы, чтоб выразить вам мое умиление и признательность... Вашей нежной дружбы было бы достаточно для всякой души менее эгоистичной, чем моя; каков я ни на есть, она одна утешила меня во многих горестях и одна могла успокоить бешенство скуки, снедающей мое нелепое существование. - Вы хотите знать его, это нелепое существование: то, что я предвидел, сбылось. Пребывание среди семьи только усугубило мои огорчения, и без того достаточно существенные. Меня попрекают моей ссылкой; считают себя вовлеченными в мое несчастье; утверждают, будто я проповедую атеизм сестре - небесному созданию - и брату - потешному юнцу, который восторгался моими стихами, но которому со мной явно скучно. Одному богу известно, помышляю ли я о нем. Мой отец имел слабость согласиться на выполнение обязанностей, которые, во всех обстоятельствах, поставили его в ложное положение по отношению ко мне; вследствие этого все то время, что я не в постели, я провожу верхом в полях. Все, что напоминает мне море, наводит на меня грусть - журчанье ручья причиняет мне боль в буквальном смысле слова - думаю, что голубое небо заставило бы меня плакать от бешенства "......." Что касается соседей, то мне лишь по началу пришлось потрудиться, чтобы отвадить их от себя; больше они мне не докучают - я слыву среди них Онегиным, - и вот, я - пророк в своем отечестве. Да будет так. В качестве единственного развлечения, я часто вижусь с одной милой старушкой-соседкой - я слушаю ее патриархальные разговоры. Ее дочери, довольно непривлекательные во всех отношениях, играют мне Россини, которого я выписал. Я нахожусь в наилучших условиях, чтобы закончить мой роман в стихах, но скука - холодная муза, и поэма моя не двигается вперед - вот, однако, строфа, которою я вам обязан, - покажите ее князю Петру. Скажите ему, чтобы он не судил о целом по этому образцу. 	Прощайте, уважаемая княгиня, в тоске припадаю к вашим стопам, показывайте это письмо только тем, кого я люблю и кто интересуется мною дружески, а не из любопытства. Ради бога, хоть одно слово об Одессе - о ваших детях! - обращались ли вы к доктору Мили? Что он поделывает "......." ? 	Князь
 (103) с этим чудовищем, с этим выродком-сыном
 (104) вне закона
 (105) чувства
 (106) Анета.
 (107) Произведения Лебрена, оды, элегии и проч.
 (108) Сен-Флорана
 (109) ветрогон, вертопрах
 (110) Миртиль "и" распутный волокита
 (111) Беседы Байрона! Вальтер Скотта!
 (112) Милостивый государь, я счел бы своим долгом послать вам свою коляску, но в настоящую минуту в моем распоряжении нет лошадей. Если вам угодно будет прислать за нею, она к вашим услугам. Если ваш брат окажет мне честь посетить меня, мне будет весьма лестно принять его и возобновить столь приятное знакомство. 	Что касается цены, то, как я уже имел честь говорить вам, я хотел бы продать коляску за 1500 рублей. 	Впрочем совершенно полагаюсь в этом на решение вашего брата. 	Примите уверения в глубочайшем уважении и совершеннейшем почтении. Милостивый государь, ваш нижайший и покорный слуга Александр Пушкин. 	 Среда. 	P. S. Отец мой свидетельствует вам свое почтение. Он надеется в ближайший раз иметь двойное удовольствие принять в Михайловском вас и вашего брата.
 (113) вот прекрасный случай вашим дамам подмыться
 (114) законным или незаконным образом
 (115) резвушки
 (116) Мои двоюродные внуки были бы мне обязаны этой тенью.
 (117) Если то, что ты сообщаешь о завещании А. Л., верно, то это очень мило с ее стороны. В сущности, я всегда любил тетку, и мне неприятно что Шаликов обмочил ее могилу.
 (118) за песенки
 (119) прощай
 (120) вот прекрасный случай нашим дамам подмыться
 (121) дорожную
 (122) [бордо] сотерн, шампанское
 (123) Дорожную лампу
 (124) Спички
 (125) Рубашки
 (126) сапожные колодки
 (127) перстень
 (128) Простой медальон
 (129) часы
 (130) Неистового Роланда
 (131) Девственницу
 (132) и т. д., и т. д., и т. д., и т. д., и т. д.
 (133) другие времена!
 (134) манеру, стиль
 (135) Бальная болтовня
 (136) Клеон
 (137) оплошностях, зевках
 (138) Беседы Байрона
 (139) Фуше
 (140) Бертран "и" Монтолон
 (141) Наполеона
 (142) но все, что относится к политике, писано только для черни
 (143) У него большие заслуги перед прекрасным полом, и я очень рад, что публично об этом заявил.
 (144) Эдинбургское обозрение
 (145) чудо мастерства
 (146) Нет спасенья вне английской литературы.
 (147) Беседы Байрона, Мемуары Фуше "....." Сисмонди (Литература) "........" Шлегель (Драматургия) "........" Сен-Флорана.
 (148) Вот женщина!
 (149) Я и моя сестра от всего сердца и от всей души шлем вам привет.
 (150) и т. д., и т. д., и т. д.
 (151) А. Шенье.
 (152) с красной строки
 (153) Боульс "и" Байрон.
 (154) прелестная
 (155) Дорогая и уважаемая княгиня, ваше письмо причинило мне глубокую душевную боль. Я не имел понятия о несчастии, постигшем вас; не буду пытаться вас утешить, но всей душой разделяю ваше горе и вашу тревогу. Надеюсь, что в настоящее время князь и дети уже выздоравливают. Так как "Онегин" может его развлечь, я немедля начну его переписывать и пришлю ему. Напишу также брату, чтобы он выслал ему все, что найдет у себя из моих стихов. Только прошу князя сохранить все это для себя лично и никому ничего не читать. 	Пущин напрасно рассказал вам о моих тревогах и предположениях, которые оказались ошибочными. Я не поддерживаю никаких сношений с Одессой, и мне совершенно неизвестно, что там происходит. 	Успокойтесь, дорогая княгиня, если это возможно. Сообщайте мне о вашей семье и считайте меня всегда в числе самых преданных своих друзей. 	 24 марта.
 (156) Жду ответа.
 (157) "с" примечанием
 (158) деликатность
 (159) мне улыбается
 (160) Шамфор: Все те, на кого я их написал, еще живы.
 (161) Тебе разрешают писать письма, но только надписанные нашей сестрой "..... " Подобно тому, видишь ли, как я пишу Анне Ивановне Вульф под именем Евпраксии "....." Экая чепуха!
 (162) Какой любезный тон, и в каком он чудесном настроении - Как вы смели написать мне подобное письмо. Хорошо, что ваш брат вместо меня взял на себя труд сжечь его!
 (163) экспромт
 (164) Варианты в честь мадмуазель Н. Н.
 (165) Да будет стыдно и т. д....
 (166) обедню Фридриха II за упокой души Вольтера.
 (167) Драматические сочинения Шиллера, Шлегеля "Дон Жуана" "....." Вальт. Скотта "...."
 (168) Сен-Флорана
 (169) Флер д'оранж
 (170) Альфиери
 (171) она на меня дуется, а мне наплевать
 (172) Подтяжки. 	 Сапоги.
 (173) Я почел бы своим долгом переносить мою опалу в почтительном молчании, если бы необходимость не побудила меня нарушить его. 	Мое здоровье было сильно расстроено в ранней юности, и до сего времени я не имел возможности лечиться. Аневризм, которым я страдаю около десяти лет, также требовал бы немедленной операции. Легко убедиться в истине моих слов. 	Меня укоряли, государь, в том, что я когда-то рассчитывал на великодушие вашего характера, признаюсь, что лишь к нему одному ныне прибегаю. Я умоляю ваше величество разрешить мне поехать куда-нибудь в Европу, где я не был бы лишен всякой помощи.
 (174) Не буду слагать стихов.
 (175) Повторение - мать учения.
 (176) Уверяю вас, что он не в плену у меня.
 (177) Б. 10 мая. 	Простите, дорогой друг, что я так долго не писал вам; но служебные обязанности, отсутствие досуга и общества, которое могло бы вывести мой ум из оцепенения, не дали мне возможности написать ни единого письма за полгода. Для вас первого нарушаю я молчание. Спасибо за план вашей трагедии. Что сказать вам о нем? У вас блестящие замыслы, но вам нехватает терпения, чтобы осуществить их. Итак, вам будет суждено проложить дорогу и национальному театру. - Если же говорить о терпении, то я хотел бы, чтобы вы сами обратились к источникам, из которых черпал Карамзин, а не ограничивались только его пересказами. Не забывайте, что Шиллер изучил астрологию, перед тем как написать своего "Валленштейна". Признаюсь, я не совсем понимаю, почему вы хотите писать свою трагедию только белым стихом. [Я полагал бы] Мне кажется, наоборот, что именно здесь было бы уместно применить все богатство разнообразных наших размеров. Конечно, не перемешивая их между собой, как это делает князь Шаховской, но и не считая себя обязанным соблюдать во всех сценах размер, принятый в первой. - Хороша или плоха будет ваша трагедия, я заранее предвижу [два] огромное значение ее для нашей литературы; вы вдохнете жизнь в наш шестистопный стих, который до сих пор был столь тяжеловесным и мертвенным; вы наполните диалог движением, которое сделает его похожим на разговор, а не на фразы из словаря, как бывало до сих пор. Вы окончательно утвердите у нас тот простой и естественный язык, который наша публика еще плохо понимает, несмотря на такие превосходные образцы его, как "Цыганы" и "Разбойники". Вы окончательно сведете поэзию с ходуль. - 	Родители вашей графини Наталии Кагульской здесь уже с неделю. Я читал им в присутствии гостей вашего "Онегина"; они от него в восторге. Но сам я раскритиковал его, хотя и оставил свои замечания при себе. Шаховскому не удастся смастерить из него [большую] Октологию. Отрывок из ваших "Цыган", напечатанный в "Полярной Звезде" вместе с продолжением, которого я не знал, является, может быть, самой живой картиной, полной великолепнейшего колорита, какую я когда-либо встречал на каком бы то ни было языке. Браво, брависсимо! Ваш "Кавказский Пленник", хоть его и нельзя назвать хорошим произведением, открыл дорогу, на которой споткнется посредственность. Я отнюдь не поклонник [поэм] длинных поэм; но отрывки такого рода требуют всего богатства поэзии, крепкой обрисовки характера и положения. "Войнаровский" - произведение мозаическое, составленное из кусочков Байрона и Пушкина, склеенных вместе без большой затраты мысли. Я воздаю ему должное за местный колорит. Он неглупый малый, но отнюдь не поэт. В отрывках из Наливайко больше достоинств. Я нахожу подлинную чувствительность, наблюдательность (чуть было не сказал - знание человеческого сердца), удачный замысел, хорошо выполненный, наконец чистоту слога и истинную поэзию в "Чернеце", покуда Козлов говорит от себя; но зачем он избрал рамкой пародию на "Гяура", а кончил длинной парафразой одного места из "Мармион"? Он подражает, иной раз весьма удачно, вашей быстроте изложения и оборотам речи Жуковского. Должно быть, он знает английский язык и изучал Кольриджа. - 	Простите, дорогой друг, скучный тон моего письма, я пишу вам по обязанности, а не от избытка сердечных чувств, для этого я слишком отупел. Я сам вижу также ошибки во французском языке и в орфографии, допущенные мною, но нет сил исправить их. Пишу не для того, чтобы порисоваться; но мне хотелось бы рассказать вам что-нибудь более интересное. Напечатайте же скорее ваших "Цыган", раз уж вы не хотите прислать мне их в рукописи; ради бога, пишите мне и передайте мой привет вашему брату, которого я очень люблю, хоть видел его лишь мельком. В следующий раз я напишу вам более обстоятельно по поводу вашей трагедии.
 (178) и т. д., и т. д., и т. д.
 (179) Жанлис "......" Чайльд Гарольда - Ламартина.
 (180) в хорошем комическом роде
 (181) С. Петербург. 31 мая 1825 г. 	Мой милый Пушкин, 	Я не в силах выразить вам то необыкновенное удовольствие, которое доставили мне ваши прелестные стихи; это было поистине упоительное мгновение в моей жизни, и я горячо благодарю вас за него. Не мой слабый талант, но восхищение перед вашим дарованием и искренняя привязанность, которую я к вам питаю, оправдывают первое полустишие 7-го стиха; еще раз спасибо, большое спасибо: оно тронуло меня до глубины души! 	Я прочел 2-ую песнь "Евгения Онегина"; это прелестно; прочел я также мелкие стихотворения; из тех, что были мне еще неизвестны, многие кажутся мне неподражаемыми: Дочь Карагеоргия, стихи из Корана и две элегии особенно привели меня в восторг. Когда я собираюсь писать стихи, то читаю моего Байрона, Жуковского и вас, и с грехом пополам воображение начинает работать, и я принимаюсь петь. Надеюсь, что ваше тройственное вдохновение не покинет меня в моей новой небольшой поэме о княгине Долгорукой-Шереметевой: мне кажется, что это необыкновенно трогательный сюжет. Не решусь сказать, что "Дума" Рылеева, под тем же заглавием, лишена достоинств; однако мне кажется, что она не может служить препятствием к тому, чтобы попробовать написать маленькую поэму в 700800 строк. У меня уже готов план, а также несколько отрывков, но сначала к вам в дверь постучится моя "Абидосская невеста". 	Я очень часто вижусь с вашим братом и со всеми нашими друзьями; Баратынский должен приехать через несколько дней, также как и Вяземский, зато Тургенев уезжает; это невознаградимая потеря. Если вы читаете наши журналы, то увидите, что Булгарин помнит о Тургеневе лишь одно - что он пьет много кофе и глотает мух, уплетая свои кренделя. Наши журналисты становятся день ото дня все пошлее. Ваши две эпиграммы на московского журналиста заставляют умирать со смеху, особенно Василий и Михаил; здешние журналисты вполне заслуживают того же. А коли захотите французской болтовни в другом роде, прочтите новую поэму Ламартина о Гарольде; несмотря на отдельные прекрасные стихи, это та галиматья в квадрате, о которой говорит Бомарше. Кончаю мое слишком, может быть, растянувшееся письмо: простите, если я позволил себе беседовать с вами как со старым приятелем, я жажду вашей дружбы, милый Пушкин, и горячо желаю вам счастья. 	Обнимаю вас от всей души и остаюсь навсегда ваш Иван Козлов.
 (182) Вот, мадмуазель, еще письмо для моего брата. Очень прошу вас взять его под свое покровительство. Ради бога, пришлите перья, которые вы великодушно очинили для меня и которые я имел дерзость позабыть! Не сердитесь на меня за это.
 (183) Данте "и" Петрарка
 (184) Альфиери "и" Фосколо
 (185) Соути, Вальтер Скотт, Мур и Байрон
 (186) его молчание - общественное бедствие
 (187) В. Скотта
 (188) - Во мне вызывает отвращение к истории, - говаривала г-жа Севинье, - то обстоятельство, что то, что мы сейчас видим, когда-нибудь станет историей.
 (189) жалобу
 (190) Фосс
 (191) глупый
 (192) певец навоза
 (193) и я храбро восстановил Шаликова
 (194) Казимира "..........." каламбур
 (195) Данте
 (196) Буово д'Антона "......." Влюбленного Роланда.
 (197) Лев.
 (198) оптом
 (199) Отложим серьезные дела на завтра.
 (200) Беранже
 (201) Господь бог
 (202) и дьявол ничего от этого не теряет.
 (203) Ты, чье истинное имя еще неведомо миру!
 (204) Г-жа де Сталь
 (205) Ладвока
 (206) Написано в присутствии этой самой особы, что для каждого должно быть ясно. Прощай, милый поэт. Прошу тебя, пиши мне. Весь твой.
 (207) Пишу вам, мрачно напившись; вы видите, я держу свое слово. 	Итак, вы уже в Риге? одерживаете ли победы? скоро ли выйдете замуж? застали ли уланов? Сообщите мне обо всем этом подробнейшим образом, так как вы знаете, что, несмотря на мои злые шутки, я близко принимаю к сердцу все, что вас касается. - Я хотел побранить вас, да не хватает духу сделать это на таком почтительном расстоянии. Что же до нравоучений и советов, то вы их получите. Слушайте хорошенько: 1) Ради бога, будьте легкомысленны только с вашими друзьями (мужеского рода), они воспользуются этим лишь для себя, между тем как подруги станут вредить вам, ибо, - крепко запомните это, - все они столь же ветрены и болтливы, как вы сами. 2) Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо. 3) С некоторых пор вы стали очень осведомленной, однако не выказывайте этого, и если какой-нибудь улан скажет вам "....." не смейтесь, не жеманьтесь, не обнаруживайте, что польщены этим; высморкайтесь, отвернитесь и заговорите о чем-нибудь другом. 4) Не забудьте о последнем издании Байрона. 	Знаете ли, за что я хотел побранить вас? нет? испорченная девица, без чувства и без... и т. д. - а ваши обещания, сдержали ли вы их? ну, не буду больше говорить о них и прощаю вас, тем более что и сам вспомнил об этом только после вашего отъезда. Странно - где была моя голова? А теперь поговорим о другом. 	Все Тригорское поет "....." и у меня от этого сердце ноет, вчера мы с Алексеем проговорили 4 часа под ряд. Никогда еще не было у нас такого продолжительного разговора. Угадайте, что нас вдруг так сблизило. Скука? Сродство чувства? Не знаю. Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь - камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе, подле ветки увядшаго гелиотропа, я пишу много стихов - все это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности, между тем мне было только досадно, - и все же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее ни более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали, что ее прекрасные глаза остановятся на каком нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, - нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого, - нет, лучше не говорите, она только посмеется надо мной, это очаровательное создание. Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее, - слышите? - да, презираю, несмотря на все удивление, которое должно вызвать в ней столь непривычное для нее чувство. 	Прощайте, баронесса, примите почтительный привет от вашего прозаического обожателя. 	 21 июля. 	P. S. Пришлите мне обещанный рецепт; я так наглупил, что сил больше нет - проклятый приезд, проклятый отъезд!
 (208) Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы - легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, написанное вашей хорошенькой ручкой. 	Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши, - это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого, - но ветреность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу. 	Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног. Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу и поклон г-ну Вульфу. 	 25 июля. 	Снова берусь за перо, ибо умираю с тоски и могу думать только о вас. Надеюсь, вы прочтете это письмо тайком - спрячете ли вы его у себя на груди? ответите ли мне длинным посланием? пишите мне обо всем, что придет вам в голову - заклинаю вас. Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, - сердце мое сумеет вас угадать. Если выражения ваши будут столь же нежны, как ваши взгляды, увы! - я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же. - Знаете ли вы, что, перечтя эти строки, я стыжусь их сентиментального тона - что скажет Анна Николаевна? "......." Знаете что? пишите мне и так, и этак, - это очень мило.
 (209) Прилагаю, сударыня, два письма на ваше имя, только что полученные. Одно из них от Плетнева - и было вложено в письмо ко мне. 	Надеюсь, что, когда вы получите эти письма, вы уже весело и благополучно прибудете в Ригу. Мои петербургские друзья были уверены, что я поеду вместе с вами. Плетнев сообщает мне довольно странную новость: решение его величества показалось им недоразумением, и они решили передоложить обо мне. Друзья мои так обо мне хлопочут, что в конце концов меня посадят в Шлиссельбургскую крепость, где уж конечно не будет рядом Тригорского, которое, хоть оно и опустело сейчас, все же составляет мое утешение. 	С нетерпением ожидаю от вас вестей - пишите мне, умоляю вас. Излишне говорить вам о моей почтительной дружбе и вечной моей признательности. Шлю вам привет из глубины души. 	 25 июля.
 (210) На ваше имя, сударыня, пришло какое-то пустячное письмо из Пскова, которое я уничтожил. - Пересылаю вам другое - из Батова, и еще одно - от моей матери. Из него вы увидите, что за прекрасная душа этот Жуковский. Но так как я никоим образом не могу согласиться на то, чтобы Мойер делал мне операцию, я только что написал ему, заклиная не приезжать в Псков. Не знаю, на чем основаны надежды моей матери, но сам я уже давно не верю никаким надеждам. 	Рокотов навестил меня на другой день после вашего отъезда, было бы любезнее с его стороны предоставить мне скучать в одиночестве. Вчера я посетил Тригорский замок, сад, библиотеку. Уединение его поистине поэтично, так как оно полно вами и воспоминаниями о вас. Его милым хозяйкам следовало бы поскорее вернуться туда, но желание это слишком отзывается моим фамильным эгоизмом; если вам весело в Риге, развлекайтесь и вспоминайте иногда Тригорского (т. е. Михайловского) изгнанника - вы видите, я, по старой привычке, путаю и наши жилища. 	29 июля. 	Ради бога, сударыня, ничего не пишите моей матушке о моем отказе Мойеру. Это лишь наделает ненужного шуму, потому что решение мое неизменно.
 (211) Где вы? из газет я узнал, что вы переменили полк. Желаю, чтоб это развлекло вас. Что поделывает ваш брат? вы ничего о нем не сообщаете в письме вашем от 13 мая; лечится ли он? 	О себе могу сказать следующее: друзья мои усиленно хлопотали о том, чтобы получить для меня разрешение ехать лечиться; матушка писала его величеству, после чего мне разрешили поехать в Псков и даже поселиться там, однако делать этого я не стану, а только съезжу туда на несколько дней. Покамест я живу в полном одиночестве: единственная соседка, у которой я бывал, уехала в Ригу, и у меня буквально нет другого общества, кроме старушки-няни и моей трагедии; последняя подвигается, и я доволен этим. Сочиняя ее, я стал размышлять над трагедией вообще. Это, может быть, наименее правильно понимаемый род поэзии. И классики и романтики основывали свои правила на правдоподобии, а между тем именно оно-то и исключается самой природой драматического произведения. Не говоря уже о времени и проч., какое, к чорту, может быть правдоподобие [1)] в зале, разделенной на две половины, в одной из коих помещается две тысячи человек, будто бы невидимых для тех, кто находится на подмостках; 2) язык. Напр., у Лагарпа Филоктет, выслушав тираду Пирра, произносит на чистейшем французском языке: "Увы! я слышу сладкие звуки эллинской речи" и проч. Вспомните древних: их трагические маски, их двойные роли, - все это не есть ли условное неправдоподобие? 3) время, место и проч. и проч. Истинные гении трагедии никогда не заботились о правдоподобии. Посмотрите, как Корнель ловко управился с Сидом. "А, вам угодно соблюдение правила о 24 часах? Извольте" - и нагромоздил событий на 4 месяца. На мой взгляд ничего не может быть бесполезнее мелких поправок к установленным правилам: Альфиери крайне изумлен нелепостью речей в сторону, он упраздняет их, но зато удлиняет монологи, полагая, что произвел целый переворот в системе трагедии; какое ребячество! 	Правдоподобие положений и правдивость диалога - вот истинное правило трагедии. (Я не читал ни Кальдерона, ни Веги), но до чего изумителен Шекспир! Не могу притти в себя. Как мелок по сравнению с ним Байрон-трагик! Байрон, который создал всего-на-всего один характер (у женщин нет характера, у них бывают страсти в молодости; вот почему так легко изображать их), этот самый Байрон распределил между своими героями отдельные черты собственного характера; одному он придал свою гордость, другому - свою ненависть, третьему - свою тоску и т. д., и таким путем из одного цельного характера, мрачного н энергичного, создал несколько ничтожных - это вовсе не трагедия. 	Существует еще такая замашка: когда писатель задумал характер какого-нибудь лица, то что бы он ни заставлял его говорить, хотя бы самые посторонние вещи, все носит отпечаток данного характера (таковы педанты и моряки в старых романах Фильдинга). Заговорщик говорит: Дайте мне пить, как заговорщик - это просто смешно. Вспомните Озлобленного у Байрона (ha pagato!) "он заплатил" - это однообразие, этот подчеркнутый лаконизм, эта непрерывная ярость, разве все это естественно? Отсюда эта принужденность и робость диалога. Вспомните Ш."експира" "?". Читайте Шекспира, он никогда не боится скомпрометировать своего героя, он заставляет его говорить с полнейшей непринужденностью, как в жизни, ибо уверен, что в надлежащую минуту и при надлежащих обстоятельствах он найдет для него язык, соответствующий его характеру. 	Вы спросите меня: а ваша трагедия - трагедия характеров или нравов? Я избрал наиболее легкий род, но попытался соединить и то, и другое. Я пишу и размышляю. Большая часть сцен требует только рассуждения; когда же я дохожу до сцены, которая требует вдохновения, я жду его или пропускаю эту сцену - такой способ работы для меня совершенно нов. Чувствую, что духовные силы мои достигли полного развития, я могу творить. 	Я
 (212) Я только что вернулся от вас; малютка совсем здорова и встретила меня самым любезным образом. Погода у нас стояла ужасная: ветры, грозы и т. п., ёвот все новости, какие могу вам сообщить; полагаю, что известия от вашего управляющего будут более разнообразны. Примите, сударыня, уверения в совершенном моем уважении и преданности. Поручаю себя памяти всего любезного вашего семейства. 	 1 августа.
 (213) что это первая неловкость Реставрации. "Игра слов: gauche - левый и неловкий."
 (214) Я провел здесь дни, сотканные из золота и шелка, как говорила г-жа Севинье.
 (215) поимка на месте преступления, как говорил Наполеон
 (216) Вчера получил я, сударыня, ваше письмо от 31-го, написанное на другой день после вашего приезда в Ригу. Вы не можете себе представить, до какой степени я тронут этим знаком вашего расположения и памяти обо мне. Он проник до глубины моей души, и из глубины души благодарю вас. 	Ваше письмо я получил в Тригорском. Анна Богдановна сказала мне, что вас ждут сюда в середине августа. Не смею на это надеяться. 	Что такое говорил вам г-н Керн касательно отеческого надзора за мною г-на Адеркаса? положительное ли это приказание? имеет ли к этому отношение сам г-н Керн? или это одни только слухи? 	Я полагаю, сударыня, что в Риге вы больше знаете о том, что делается в Европе, чем я в Михайловском. Что касается Петербурга, то я совсем не знаю, что там творится. Ждем осени, однако у нас еще было несколько хороших дней, и, благодаря вам, у меня на окне всегда цветы. 	Прощайте, сударыня. Примите уверение в моей нежной и почтительной преданности. Поверьте, что на свете нет ничего более верного и отрадного, нежели дружба и свобода. Вы научили меня ценить всю прелесть первой. 8 августа. 	 Госпоже Осиповой, 		в Риге.
 (217) - Что такое чувства? - Дополнение к темпераменту.
 (218) Нужно ли говорить вам о моей признательности? Право, сударыня, с вашей стороны весьма любезно, что вы не забываете вашего отшельника. Ваши письма приводят меня в восторг в такой же мере, в какой великодушные заботы ваши меня трогают. Не знаю, что ждет меня в будущем, но знаю, что чувства, которые я к вам питаю, останутся навеки неизменными. Еще сегодня был я в Тригорском. Малютка вполне здорова, и она прехорошенькая. Как и вы, сударыня, я полагаю, что слухи, дошедшие до г-на Керна, неверны, но вы правы: не следует ими пренебрегать. На днях я был у Пещурова - лукавого ходатая, как вы его называете, - он думал, что я в Пскове (NB). Я рассчитываю еще повидать моего двоюродного дедушку, - старого арапа, который, как я полагаю, не сегодня-завтра умрет, а между тем мне необходимо раздобыть от него записки, касающиеся моего прадеда. 	Свидетельствую мое уважение всему вашему любезному семейству и остаюсь, сударыня, преданным вам. 	11 августа.
 (219) в разговоре, между прочим
 (220) Перечитываю ваше письмо вдоль и поперек и говорю: "милая! прелесть!) божественная!... а потом: "ах, мерзкая!" - Простите, прекрасная и нежная, но это так. Нет никакого сомнения в том, что вы божественны, но иногда вам не хватает здравого смысла; еще раз простите и утешьтесь, потому что от этого вы еще прелестнее. Напр., что вы хотите сказать, говоря о печатке, которая должна для вас подходить и вам нравиться (счастливая печатка!) и значение которой вы просите меня разъяснить? Если тут нет какого-нибудь скрытого смысла, то я не понимаю, чего вы желаете. Или вы хотите, чтобы я придумал для вас девиз? Это было бы совсем в духе Нетти. Полно, сохраните ваш прежний девиз: ""не скоро, а здорово"", лишь бы это не было девизом вашего приезда в Тригорское - а теперь поговорим о другом. Вы уверяете, что я не знаю вашего характера. А какое мне до него дело? очень он мне нужен - разве у хорошеньких женщин должен быть характер? главное - это глаза, зубы, ручки и ножки - (я прибавил бы еще - сердце, но ваша кузина очень уж затаскала это слово). Вы говорите, что вас легко узнать; вы хотели сказать - полюбить вас? вполне с вами согласен и даже сам служу тому доказательством: я вел себя с вами, как четырнадцатилетний мальчик, - это возмутительно, но с тех пор, как я вас больше не вижу, я постепенно возвращаю себе утраченное превосходство и пользуюсь этим, чтобы побранить вас. Если мы когда-нибудь снова увидимся, обещайте мне... Нет, не хочу ваших обещаний: к тому же, письмо - нечто столь холодное, в просьбе, передаваемой по почте, нет ни силы, ни взволнованности, а в отказе - ни изящества, ни сладострастия. Итак, до свидания - и поговорим о другом. Как поживает подагра вашего супруга? Надеюсь, у него был основательный припадок через день после вашего приезда. "Поделом ему!" Если бы вы знали, какое отвращение, смешанное с почтительностью, испытываю я к этому человеку! Божественная, ради бога, постарайтесь, чтобы он играл в карты и чтобы у него сделался приступ подагры, подагры! Это моя единственная на дежда! 	Перечитывая снова ваше письмо, я нахожу в нем ужасное если, которого сначала не приметил: если моя кузина останется, то осенью я приеду и т. д. Ради бога, пусть она останется! Постарайтесь развлечь ее, ведь ничего нет легче; прикажите какому-нибудь офицеру вашего гарнизона влюбиться в нее, а когда настанет время ехать, досадите ей, отбив у нее воздыхателя; опять-таки, ничего нет легче. Только не показывайте ей этого; а то из упрямства она способна сделать как раз противоположное тому, что надо. Что делаете вы с вашим кузеном? напишите мне об этом, только вполне откровенно. Отошлите-ка его поскорее в его университет; не знаю почему, но я недолюбливаю этих студентов так же, как и г-н Керн. - Достойнейший человек этот г-н Керн, почтенный, разумный и т. д.; один только у него недостаток - то, что он ваш муж. Как можно быть вашим мужем? Этого я так же не могу себе вообразить, как не могу вообразить рая. 	Все это было написано вчера. Сегодня почтовый день, и, не знаю почему, я вбил себе в голову, что получу от вас письмо. Этого не случилось, и я в самом собачьем настроении, хоть и совсем несправедливо: я должен быть благодарным за прошлый раз, знаю; но что поделаешь? умоляю вас, божественная, снизойдите к моей слабости, пишите мне, любите меня, и тогда я постараюсь быть любезным. Прощайте "....." 	 14 августа.
 (221) Милый друг, думаю, что ты уже приехала. Сообщи мне, когда рассчитываешь выехать в Москву и дай мне свой адрес. Я очень огорчен тем, что со мной произошло, но я это предсказывал, а это весьма утешительно, сама знаешь. Я не жалуюсь на мать, напротив, я признателен ей, она думала сделать мне лучше, она горячо взялась за это, не ее вина, если она обманулась. Но вот мои друзья - те сделали именно то, что я заклинал их не делать. Что за страсть - принимать меня за дурака и повергать меня в беду, которую я предвидел, на которую я же им указывал? Раздражают его величество, удлинняют мою ссылку, издеваются над моим существованием, а когда дивишься всем этим нелепостям, - хвалят мои прекрасные стихи и отправляются ужинать. Естественно, что я огорчен и обескуражен, - мысль переехать в Псков представляется мне до последней степени смешной; но так как кое-кому доставит большое удовольствие мой отъезд из Михайловского, я жду, что мне предпишут это. Все это отзывается легкомыслием, жестокостью невообразимой. Прибавлю еще: здоровье мое требует перемены климата, об этом не сказали ни слова его величеству. Его ли вина, что он ничего не знает об этом? Мне говорят, что общество возмущено; я тоже - беззаботностью и легкомыслием тех, кто вмешивается в мои дела. О господи, освободи меня от моих друзей! "......" 	 Мадмуазель Ольге Пушкиной.
 (222) взаимный "в некоторых случаях - междоусобный"
 (223) это было бы от ума
 (224) Это злободневно, как свежая газета.
 (225) Вы способны привести меня в отчаяние; я только что собрался написать вам несколько глупостей, которые насмешили бы вас до смерти, как вдруг пришло ваше письмо, опечалившее меня в самом разгаре моего вдохновения. Постарайтесь отделаться от этих спазм, которые делают вас очень интересной, но ни к чорту не годятся, уверяю вас. Зачем вы принуждаете меня бранить вас? Если у вас рука была на перевязи, не следовало мне писать. Экая сумасбродка! 	Скажите, однако, что он сделал вам, этот бедный муж? Уж не ревнует ли он часом? Что ж, клянусь вам, он не был бы неправ; вы не умеете или (что еще хуже) не хотите щадить людей. Хорошенькая женщина, конечно, вольна... быть вольной. "В подлиннике - игра слов: maitresse значит - и хозяйка, госпожа самой себе, и любовница." Боже мой, я не собираюсь читать вам нравоучения, но все же следует уважать мужа, - иначе никто не захочет состоять в мужьях. Не принижайте слишком это ремесло, оно необходимо на свете. Право, я говорю с вами совершенно чистосердечно. За 400 верст вы ухитрились возбудить во мне ревность; что же должно быть в 4 шагах? (NB: Я очень хотел бы знать, почему ваш двоюродный братец уехал из Риги только 15-го числа сего месяца и почему имя его в письме ко мне трижды сорвалось у вас с пера? Можно узнать это, если это не слишком нескромно?). Простите, божественная, что я откровенно высказываю вам то, что думаю; это - доказательство истинного моего к вам участия; я люблю вас гораздо больше, чем вам кажется. Постарайтесь хоть сколько-нибудь наладить отношения с этим проклятым г-ном Керном. Я отлично понимаю, что он не какой-нибудь гений, но в конце концов он и не совсем дурак. Побольше мягкости, кокетства (и главное, бога ради, отказов, отказов и отказов) - и он будет у ваших ног, - место, которому я от всей души завидую, но что поделаешь? Я в отчаянии от отъезда Анеты; как бы то ни было, но вы непременно должны приехать осенью сюда или хотя бы в Псков. Предлогом можно будет выставить болезнь Анеты. Что вы об этом думаете? Отвечайте мне, умоляю вас, и ни слова об этом Алексею Вульфу. Вы приедете? - не правда ли? - а до тех пор не решайте ничего касательно вашего мужа. Вы молоды, вся жизнь перед вами, а он... Наконец, будьте уверены, что я не из тех, кто никогда не посоветует решительных мер - иногда это неизбежно, но раньше надо хорошенько подумать и не создавать скандала без надобности. 	Прощайте! Сейчас ночь, и ваш образ встает передо мной, такой печальный и сладострастный; мне чудится, что я вижу ваш взгляд, ваши полуоткрытые уста. 	Прощайте - мне чудится, что я у ваших ног, сжимаю их, ощущаю ваши колени, - я отдал бы всю свою жизнь за миг действительности Прощайте, и верьте моему бреду; он смешон, но искренен.
 (226) Прилагаю письмо для вашей тетушки; вы можете его оставить у себя, если случится, что они уже уехали из Риги. Скажите, можно ли быть столь ветреной? Каким образом письмо, адресованное вам, попало не в ваши, а в другие руки? Но что сделано, то сделано - поговорим о том, что нам следует делать. 	Если ваш супруг очень вам надоел, бросьте его, но знаете как? Вы оставляете там все семейство, берете почтовых лошадей на Остров и приезжаете... куда? в Тригорское? вовсе нет: в Михайловское! Вот великолепный проект, который уже с четверть часа дразнит мое воображение. Вы представляете себе, как я был бы счастлив? Вы скажете: "А огласка, а скандал?" Чорт возьми! Когда бросают мужа, это уже полный скандал, дальнейшее ничего не значит или значит очень мало. Согласитесь, что проект мой романтичен! - Сходство характеров, ненависть к преградам, сильно развитый орган полета, и пр. и пр. - Представляете себе удивление вашей тетушки? Последует разрыв. Вы будете видаться с вашей кузиной тайком, это хороший способ сделать дружбу менее пресной - а когда Керн умрет - вы будете свободны, как воздух... Ну, что вы на это скажете? Не говорил ли я вам, что способен дать вам совет смелый и внушительный! 	Поговорим серьезно, т. е. хладнокровно: увижу ли я вас снова? Мысль, что нет, приводит меня в трепет. - Вы скажете мне: утешьтесь. Отлично, но как? влюбиться? невозможно. Прежде всего надо забыть. про ваши спазмы. - Покинуть родину? удавиться? жениться? Все это очень хлопотливо и не привлекает меня. - Да, кстати, каким же образом буду я получать от вас письма? Ваша тетушка противится нашей переписке, столь целомудренной, столь невинной (да и как же иначе... на расстоянии 400 верст). - Наши письма наверное будут перехватывать, прочитывать, обсуждать и потом торжественно предавать сожжению. Постарайтесь изменить ваш почерк, а об остальном я позабочусь. - Но только пишите мне, да побольше, и вдоль, и поперек, и по диагонали (геометрический термин). Вот что такое диагональ. А главное, не лишайте меня надежды снова увидеть вас. Иначе я, право, постараюсь влюбиться в другую. Чуть не забыл: я только что написал [письмо] Нетти письмо, очень нежное, очень раболепное. Я без ума от Нетти. Она наивна, а вы нет. Отчего вы не наивны? Не правда ли по почте я гораздо любезнее, чем при личном свидании; так вот, если вы приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности - в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно, и всю неделю - у ваших ног. Прощайте. 	 28 августа. 	Не распечатывайте прилагаемого письма, это нехорошо. Ваша тетушка рассердится. 	Но полюбуйтесь, как с божьей помощью все перемешалось: г-жа Осипова распечатывает письмо к вам, вы распечатываете письмо к ней, я распечатываю письмо Нетти - и все мы находим в них нечто для себя назидательное - поистине это восхитительно!
 "П. А. Осиповой:" 	Да, сударыня, пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает. Ах, эти люди, считающие, что переписка может к чему-то привести. Уж не по собственному ли опыту они это знают? Но я прощаю им, простите и вы тоже - и будем продолжать. 	Ваше последнее письмо (писанное в полночь) прелестно, я смеялся от всего сердца; но вы слишком строги к вашей милой племяннице; правда, она ветрена, но - терпение: еще лет двадцать - и, ручаюсь вам, она исправится. Что же до ее кокетства, то вы совершенно правы, оно способно привести в отчаяние. Неужели она не может довольствоваться тем, что нравится своему повелителю г-ну Керну, раз уж ей выпало такое счастье? Нет, нужно еще кружить голову вашему сыну, своему кузену! Приехав в Тригорское, она вздумала пленить г-на Рокотова и меня; это еще не все: приехав в Ригу, она встречает в ее проклятой крепости некоего проклятого узника и становится кокетливым провидением этого окаянного каторжника! Но и это еще не все: вы сообщаете мне, что в деле замешаны еще и мундиры! Нет, это уж слишком: об этом узнает г-н Рокотов, и посмотрим, что он на это скажет. Но, сударыня, думаете ли вы всерьез, что она кокетничает равнодушно? Она уверяет, что нет, я хотел бы верить этому, но еще больше успокаивает меня то, что не все ухаживают на один лад, и лишь бы другие были почтительны, робки и сдержанны, - мне ничего больше не надо. Благодарю вас, сударыня [за ваше] за то, что вы не передали моего письма: оно было слишком нежно, а при нынешних обстоятельствах это было бы смешно с моей стороны. Я напишу ей другое, со свойственной мне дерзостью, и решительно порву с ней всякие отношения; пусть не говорят, что я старался внести смуту в семью, что Ермолай Федорович может обвинять меня в отсутствии нравственных правил, а жена его - издеваться надо мной. - Как это мило, что вы нашли портрет схожим: "смела в" и т. д. Неправда ли? Она отрицает и это; но кончено, я больше не верю ей. 	Прощайте, сударыня. С великим нетерпением жду вашего приезда... мы позлословим на счет Северной Нетти, относительно которой я всегда буду сожалеть, что увидел ее, и еще более, что не обладал "?" ею "?". Простите это чересчур откровенное признание тому, кто любит вас очень нежно, хотя и совсем иначе. 	 Михайловское. 	 Госпоже Осиповой.
 (227) Кстати.
 (228) Сен-Флоран
 (229) Фурнье
 (230) приблизительно
 (231) чтобы разбудить кота, который спит?
 (232) всеми прочими
 (233) Прощай, духовный сын мой.
 (234) искать полдень в два часа дня.
 (235) но так как кое-кому доставит большое удовольствие мой отъезд из Михайловского, я жду, что мне предпишут это.
 (236) это даже вовсе не звание
 (237) что опала не способствует у нас известности; она является лишь расплатой за успехи.
 (238) что ты строишь расчеты без хозяина
 (239) двигателе
 (240) mutuel - взаимный; intestin - внутренний
 (241) который и есть ключ ко всему
 (242) Увы, Постум, Постум, уносятся быстролетные годы.
 (243) Ротру
 (244) записки
 (245) Прощай, поэт, до свиданья, но когда?
 (246) последним доводом за освобождение.
 (247) Выводы.
 (248) Необдуманные речи, сатирические стихи [обратили на меня внимание в обществе], распространились сплетни, будто я был отвезен в тайную канцелярию и высечен. 	До меня позже всех дошли эти сплетни, сделавшиеся общим достоянием, я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние, дрался на дуэли - мне было 20 лет в 1820 "году" - я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить - В 	В первом случае я только подтвердил бы сплетни, меня бесчестившие, во втором - я не отомстил бы за себя, потому что оскорбления не было, я совершил бы преступление, я принес бы в жертву мнению света, которое я презираю, человека, от которого зависело все и дарования которого невольно внушали мне почтение. 	Таковы были мои размышления. Я поделился ими с одним другом, и он вполне согласился со мной. - Он посоветовал мне предпринять шаги перед властями в целях реабилитации - я чувствовал бесполезность этого. 	Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость, как на средство к восстановлению чести. 	Великодушный и мягкий образ действий власти глубоко тронул меня и с корнем вырвал смешную клевету. С тех пор, вплоть до самой моей ссылки, если иной раз и вырывались у меня жалобы на установленный порядок, если иногда и предавался я юношеским разглагольствованиям, все же могу утверждать, что, как в моих писаниях, так и в разговорах, я всегда проявлял уважение к особе вашего величества. 	Государь, меня обвиняли в том, что я рассчитываю на великодушие вашего характера; я сказал вам всю правду с такой откровенностью, которая была бы немыслима по отношению к какому-либо другому монарху. 	Ныне я прибегаю к этому великодушию. Здоровье мое было сильно подорвано в мои молодые годы; аневризм сердца требует немедленной операции или продолжительного лечения. Жизнь в Пскове, городе, который мне назначен, не может принести мне никакой помощи. Я умоляю ваше величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить мне какую-нибудь местность в Европе, где я "мог бы" позаботиться о своем здоровьи.
 (249) Ради бога не отсылайте г-же Осиповой того письма, которое вы нашли в вашем пакете. Разве вы не видите, что оно было написано только для вашего собственного назидания? Оставьте его у себя или вы нас поссорите. Я пытался помирить вас, но после ваших последних выходок отчаялся в этом... Кстати, вы клянетесь мне всеми святыми, что ни с кем не кокетничаете, а между тем вы на "ты" со своим кузеном, вы говорите ему: я презираю твою мать. Это ужасно; следовало сказать: вашу мать, а еще лучше - ничего не говорить, потому что фраза эта произвела дьявольский эффект. Ревность в сторону, - я советую вам прекратить эту переписку, советую как друг, поистине вам преданный без громких слов и кривляний. Не понимаю, ради чего вы кокетничаете с юным студентом (при том же не поэтом) на таком почтительном расстоянии. Когда он был подле вас, вы знаете, что я находил это совершенно естественным, ибо надо же быть рассудительным. Решено, не правда ли? Бросьте переписку, - ручаюсь вам, что он от этого будет не менее влюблен в вас. Всерьез ли говорите вы, уверяя, будто одобряете мой проект? У Анеты от этого мороз пробежал по коже, а у меня голова закружилась от радости. Но я не верю в счастье, и это вполне простительно. Захотите ли вы, ангел любви, заставить уверовать мою неверующую и увядшую душу? Но приезжайте по крайней мере в Псков; это вам легко устроить. При одной мысли об этом сердце у меня бьется, в глазах темнеет и истома овладевает мною. Ужели и это тщетная надежда, как столько других?... Перейдем к делу; прежде всего, нужен предлог: болезнь Анеты - что вы об этом скажете? Или не съездить ли вам в Петербург? Вы дадите мне знать об этом, не правда ли? - Не обманите меня, милый ангел. Пусть вам буду обязан я тем, что познал счастье, прежде чем расстался с жизнью! - Не говорите мне о восхищении: это не то чувство, какое мне нужно. Говорите мне о любви: вот чего я жажду. А самое главное, не говорите мне о стихах... Ваш совет написать его величеству тронул меня, как доказательство того, ч то вы обо мне думали - на коленях благодарю тебя за него, но не могу ему последовать. Пусть судьба решит мою участь; я не хочу в это вмешиваться... Надежда увидеть вас еще юною и прекрасною - единственное, что мне дорого. Еще раз, не обманите меня. 	 22 сент. Михайловское. 	Завтра день рождения вашей тетушки; стало быть, я буду в Тригорском; ваша мысль выдать Анету замуж, чтобы иметь пристанище, восхитительна, но я не сообщил ей об этом. Ответьте, умоляю вас, на самое главное в моем письме, и я поверю, что стоит еще жить на свете.
 (250) Вариант.
 (251) "О" мемуарах "поговорю с" Сен-Флораном.
 (252) по преимуществу
 (253) оскорбления нации
 (254) она приводит в восторг
 (255) Бланш и Гискар
 (256) Манлий
 (257) Шедевр.
 (258) Здесь кое-что было.
 (259) Записки.
 (260) бросать вызов, презирать.
 (261) Каламбур! узнаешь ли ты кровь?
 (262) Никак не ожидал, чародейка, что вы вспомните обо мне, от всей души благодарю вас за это. Байрон получил в моих глазах новую прелесть - все его героини примут в моем воображении черты, забыть которые невозможно. Вас буду видеть я в образах и Гюльнары и Лейлы - идеал самого Байрона не мог быть божественнее. Вас, именно вас посылает мне всякий раз судьба, дабы усладить мое уединение! Вы - ангел-утешитель, а я - неблагодарный, потому что смею еще роптать... Вы едете в Петербург, и мое изгнание тяготит меня более, чем когдалибо. Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться. Не стоит верить надежде, она - лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами, как со старым мужем. Что поделывает ваш муж, мой нежный гений? Знаете ли вы, что в его образе я представляю себе врагов Байрона, в том числе и его жену. 	8 дек. 	Снова берусь за перо, чтобы сказать вам, что я у ваших ног, что я попрежнему люблю вас, что иногда вас ненавижу, что третьего дня говорил о вас гадости, что я целую ваши прелестные ручки и снова перецеловываю их, в ожидании лучшего, что больше сил моих нет, что вы божественны и т. д.
 	"Анна Н. Вульф:" 	Наконец-то, милый друг, Пушкин принес мне письмо от тебя. Давно было пора получить мне от тебя весточку, так как я не знала, что и подумать о твоем молчании; однако, из письма твоего я не вижу, что могло тебе помешать писать ко мне, и не могу понять, на какое письмо ты мне отвечаешь - на то ли, которое я тебе послала через мадмуазель Ниндель, или на другое; твои письма всегда меня сбивают с толку. Алексей писал мне, что ты отказалась от намерения уехать и решила остаться. Я поэтому совсем было успокоилась на твой счет, как вдруг твое письмо так неприятно меня разочаровало. Почему ты не сообщаешь мне ничего определенного, а предпочитаешь оставлять меня в тревоге. Не бойся за свои письма, можешь писать теперь просто на мое имя в Опочку. Моих писем больше уже не вскрывают, они тащатся через Новоржев и иногда могут даже затеряться. Вполне ли решен твой отъезд в Петербург? Последнее событие не изменит ли твоих планов? Байрон помирил тебя с Пушкиным; он сегодня же посылает тебе деньги - 123 рублей, его стоимость. Следующей почтой постараюсь прислать тебе свой долг, мне очень неприятно, что к заставила тебя так долго ждать. Сейчас не могу заговаривать об этом с матушкой, она очень больна, уже несколько дней в постели, у нее рожистое воспаление на лице... Что тебе еще рассказать? Этой зимой надеюсь непременно уехать в Тверь, а покамест томлюсь, тоскую и терпеливо жду; отвечай мне поскорее. Бетшер давно уже в Острове... навсегда твоя подруга 	 Анета.
 (263) Лаццарони, нищий
 (264) фонтаном слез
 (265) Юниуса... Шиллера.
 (266) и компании
 (267) Альфиери
 (268) Эдинбургского Обозрения
 (269) Ио, Гимен Гименей, ио, 	 Ио, Гимен Гименей!
 (270) Сударыня, 	Вот новая поэма Баратынского, только что присланная мне Дельвигом; это образец грации, изящества и чувства. Вы будете от нее в восторге. 	Полагаю, сударыня, что вы теперь в Твери; желаю вам приятно проводить время, но не настолько, чтобы совсем забыть Тригорское, где, погрустив о вас, мы начинаем уже вас поджидать. 	Примите, сударыня, уверение в моем глубоком уважении и совершенной преданности. 	 20 февр. 	Будьте добры, сударыня, передать мой поклон м-ль вашей дочери, равно как и м-ль Нетти.
 (271) Вы уже давно должны быть теперь в Михайловском, - вот все, что мне удалось в точности узнать о вас. - Я долго колебалась, писать ли вам, пока не получу от вас письма; но так как размышления никогда мне не помогают, я кончила тем, что уступила желанию вам написать. Однако с чего начать и что сказать вам? Мне страшно, и я не решаюсь дать волю своему перу: боже, почему я не уехала раньше вас, почему? - Впрочем нет, сожаления мои излишни, - они, быть может, станут [для вас] лишь триумфом для вашего тщеславия; весьма вероятно, что вы уже не помните последних дней, проведенных нами вместе. Я досадую на себя за то, что не написала вам тотчас же после приезда: мое письмо было бы очаровательным; сегодня для меня это уже невозможно: я могу быть только нежной и, думается мне, кончу тем, что разорву это письмо. [Почти] Знаете ли вы, что я плачу над письмом к вам? это компрометирует меня, я чувствую; но это сильнее меня; я не могу с собой справиться. Почти окончательно решено, что я остаюсь здесь; моя милая маменька устроила это, не спросив меня; она говорит, что очень непоследовательно с моей стороны не желать оставаться здесь теперь, между тем как зимой я хотела уехать даже одна! Видите, всему виною вы сами; - не знаю, проклинать ли мне или благословлять провидение за то, что оно послало вас [на моем пути] в Тригорское? - Если вы еще станете сердиться на меня за то, что я осталась здесь, вы будете после этого чудовищем, - слышите ли, сударь? Я сделаю все от меня зависящее, чтобы не оставаться тут, даю вам слово, но если это не удастся, поверьте, что вина будет не моя. Не думайте однако, что это происходит, быть может, от того, что здесь возле меня никого нет, - далеко не так: я встретила [здесь] прелестного кузена, который страстно любит меня и не хотел бы ничего другого, как доказать это на ваш манер, - если бы я пожелала. - Он не улан, как вы может быть предполагаете, а гвардейский офицер, прелестный молодой человек, который не изменяет мне ни с кем, - слышите ли? Ему нестерпима мысль, что я столько времени провел
 а вместе с вами, таким великим распутником. Но, увы! я ничего не чувствую при его приближении - его присутствие не вызывает во мне никакого волнения. - Я все еще надеюсь получить от вас письмо. Каким наслаждением это для меня было бы! Однако не смею просить вас об этом, боюсь даже, что буду лишена возможности писать вам, ибо не знаю, удастся ли мне прятать письма от кузин, - а тогда, что смогу я вам сказать, - я скорее согласна вовсе не получать от вас писем, нежели получать такие, как в Риге. Почему я не рассталась с вами теперь так же равнодушно, как в тот раз, почему Нетти не пришла за мной во-время? Может быть, мы простились бы иначе. Под разными предлогами я не показала ей этого письма, сказав, что пишу Анете Керн. Но я не смогу всегда так делать, не подавая повода к подозрению. Несмотря на всю мою ветреность и непоследовательность вы сумели научить меня скрытности. - Я говорю о вас возможно меньше, но мне грустно, и я плачу. Все же я очень безрассудна, ибо уверена, что вы-то сами думаете обо мне уже с полным безразличием и, быть может, говорите обо мне гадости, между тем как я... - Забыла вам сказать: маменька нашла, что у вас был грустный вид при нашем отъезде "....." Мое желание вернуться вызывает у нее подозрение, и я боюсь слишком настаивать. - Прощайте, делаю вам гримасу. 	8 марта. Уже прошло порядочно времени с тех пор, как я написала вам это письмо: я все не могла решиться его вам отправить. Боже! решено, что я остаюсь здесь. Вчера у меня была очень бурная сцена с маменькой из-за моего отъезда, она заявила в присутствии всех родных, что безусловно оставляет меня здесь, что я обязана остаться, и что она не может взять меня с собой, потому что при отъезде она все устроила в расчете на то, что я здесь останусь. Если бы вы знали, как мне грустно. - Я в самом деле думаю, как и Анета Керн, что она хочет одна завладеть вами, и оставляет меня здесь из ревности. - Но все же я надеюсь, что это протянется только до лета, тетушка поедет тогда в Псков, мы вернемся вместе с Нетти. Однако сколько перемен может произойти до тех пор, - может быть вас простят [я знаю, что тогда], может быть Нетти сделает вас другим? - Будет неосмотрительно с моей стороны возвращаться вместе с ней, но я все же рискну и надеюсь, что у меня окажется достаточно самолюбия, чтобы не сожалеть о вас. Анета Керн также должна приехать сюда; однако между нами не будет соперничества; повидимому, каждая довольна своей долей. Это делает вам честь и доказывает наше тщеславие и легковерие. Евпраксия пишет мне, что вы ей сказали, будто развлекались в Пскове - и это после меня? - что вы тогда за человек, и какая же я дура! У вас ли тросточка Ильи Ивановича? Когда я вернусь, я ее у вас потребую. - Боже! если бы пришло письмо от вас, как я была бы довольна; не обманывайте меня во имя неба, скажите, что вы совсем меня не любите, тогда может быть я буду спокойнее. Я негодую на маменьку, - что за женщина, право! Впрочем, во всем этом есть отчасти и ваша вина. 	Прощайте. Что вы скажете, когда прочтете это письмо? Если напишете мне, посылайте через Трейера, так будет надежнее. Не знаю, как переслать вам это письмо, боюсь, если через Тригорское, как бы оно не попало в руки маменьке; не писать ли мне через Евпраксию?- посоветуйте, как лучше.
 (272) Если вы получили мое письмо, во имя неба уничтожьте его! Мне стыдно своего безумия, я никогда не посмею поднять на вас глаза, если опять увижусь с вами. Маменька завтра уезжает, а я остаюсь здесь до лета; по крайней мере так я надеюсь. Если вы не боитесь компрометировать меня перед моей сестрой (что вы делаете, судя по ее письму), то заклинаю вас не делать этого перед маменькой. Сегодня она подтрунивала надо мной в связи с нашим расставаньем в Пскове, которое она находит весьма нежным; ""Они, говорит она, думали, что я ничего не замечаю"", как вам это нравится? - вам нужно лишь казаться тем, что вы есть на самом деле, чтобы разубедить ее и доказать, что вы даже не замечаете моего отсутствия. Какое колдовское очарование увлекло меня? Как вы умеете притворяться в чувствах! Я согласна с кузинами, что вы очень опасный человек, но я постараюсь образумиться. 	Во имя неба уничтожьте мое первое письмо и разбейте мою псковскую чашку: такой подарок - плохое предзнаменование, я очень суеверна, а чтобы вознаградить вас за потерю, обещаю вам, когда вернусь, подарить сургуч для писем, который вы просили у меня, когда я уезжала. - Начну заниматься итальянским языком, и хотя я очень сердита на вас, все же думаю, что мое первое письмо будет к вам mio "?" delizie "?". "наслаждение мое (итал.)"
 (273) Боже! Какое волнение я испытала, читая ваше письмо, и как я была бы счастлива, если бы письмо сестры не примешало горечи к моей радости. Вчера утром я пила чай, когда с почты принесли книги; я не могла угадать, откуда они ко мне прибыли; когда же, распаковывая, я увидела Лас-Каза, сердце мое забилось, и я не смела продолжать их распаковывать, тем более, что в комнате были посторонние. Я была бы довольна вашим письмом, если бы не помнила, что вы писали такие же, и даже еще более нежные, в моем присутствии к Анете Керн, а также к Нетти. Я не ревнива, поверьте; будь иначе, несомненно моя гордость скоро восторжествовала бы над чувством, и все же не могу удержаться, чтобы не сказать вам, как обижает меня ваше поведение. Как можете вы, получив от меня письмо, воскликнуть: ""Ах, господи", какое письмо, - будто его писала женщина!" - и тут же бросить его, чтобы читать глупости Нетти; не хватало только, чтобы вы сказали, что считаете его чрезмерно нежным. Неужели надо вам говорить, насколько это меня обижает; достаточно того, что вы скомпрометировали меня, сказав, что письмо было от меня. Сестра моя была очень оскорблена этим и, не желая меня огорчать, пишет обо всем Нетти. Нетти, которая даже не знала, что я писала вам, рассыпается в упреках мне за недостаток дружбы и доверия к ней - вы обвиняете меня в ветренности, а вот что вы сами делаете! Ах, Пушкин, вы не заслуживаете любви, и я вижу, что была бы более счастлива, если бы уехала раньше из Тригорского и если бы последние дни, которые я провела [тут] с вами, могли изгладиться из моей памяти. Как не поняли "вы", почему я не хотела получать от вас писем, вроде тех, которые вы посылали в Ригу? Ведь тон, который тогда уязвлял только мое тщеславие, теперь разорвал бы мне душу, Пушкин того времени был для меня совсем не тем человеком, кому я пишу нынче. Неужели вы не чувствуете разницы? это было бы очень унизительно для меня - боюсь, вы не любите меня так, как должны бы были, - вы разрываете и раните сердце, которому не знаете цены; как я была бы счастлива, если бы была так холодна, как вы это предполагаете! Никогда еще не переживала я такого ужасного времени, как теперь; никогда не испытывала я таких душевных страданий, как нынешние, тем более, что я вынуждена таить в сердце все свои муки. Как проклинаю я поездку сюда! Признаюсь вам, что последнее время после писем Евпраксии я хотела сделать все, что в моих силах, чтобы попытаться забыть вас, так как очень сердилась на вас. Вам незачем тревожиться относительно кузена, холодность моя его оттолкнула, к тому же появился другой соперник, с которым он не осмеливается мериться силами и которому должен безусловно уступить место; это Анреп, пробывший здесь несколько последних дней; нужно признаться, что он очень хорош собой [он] и очень оригинален - я имела счастье и честь одержать над ним победу - о, этот человек превосходит даже вас, чему я никогда не могла бы поверить, он идет к цели гигантскими шагами; представьте себе, я считаю, что он даже превосходит вас предприимчивостью. Мы много беседовали о вас; он к удивлению моему произнес также некоторые из ваших фраз, напр., что я слишком умна, чтобы иметь предрассудки. Чуть ли не в первый же день он схватил мою руку и заявил, что имеет полное право поцеловать ее, так как я ему очень нравлюсь. При этом, сударь, прошу заметить, - он ни раньше, ни теперь ни за кем здесь и не ухаживал, равно как не повторял мне фраз, сказанных другой женщине; напротив, он ни на кого не обращал внимания [и ходил повсюду за мной следом]; уезжая, он мне сказал, что его возвращение сюда зависит только от меня. Однако не опасайтесь ничего - я не испытываю к нему никакого чувства; он никак не действует на меня, между тем одно воспоминание о вас вызывает во мне такое волнение! 	Маменька обещала прислать за мной в июне месяце, если тетушка не приедет летом. Надо ли вас просить сделать все от вас зависящее, чтобы это произошло возможно скорее? Я очень боюсь, что у вас совсем нет любви ко мне; вы ощущаете только мимолетные желания, какие испытывают совершенно так же столько других людей. - У нас множество народу, я едва выбрала минуту написать вам, к нам приехал из Новгорода еще один приятный молодой человек, г. Павлищев, большой музыкант; он мне сказал, что знает вас. Сегодня мы отправляемся на обед к одной из моих тетушек, надо кончать письмо, так как пора одеваться, я буду в большом обществе, но буду думать только о вас. Пишите мне совершенно спокойно через Трейера, на Торжок: это надежнее, вам нечего бояться, он не знает, чьи письма передает мне; здесь же ваша рука известна. Уничтожьте мое письмо, когда прочтете его, заклинаю вас, я же сожгу ваше; знаете мне всегда страшно, что письмо мое покажется вам слишком нежным, а я еще не говорю всего, что чувствую. Вы говорите, что письмо ваше глупо, потому что вы меня любите, какой вздор, особенно для поэта, что может сделать красноречивым, как не чувство? Пока прощайте [Если вы чувствуете то же, что я, - я буду довольна]. Боже, могла ли я думать, что напишу когда-нибудь такую фразу мужчине? Нет, вычеркиваю ее! Еще раз прощайте, делаю вам гримасу, так как вы их любите. Когда-то мы увидимся? До той минуты у меня не будет жизни. 	 20 апреля.
 (274) Вы пристроили своих детей, - это превосходно. Но пристроили ли вы мужа? а ведь он много стеснительнее.
 (275) (или почти что)
 (276) стихотворствующая моя скотинка.
 (277) греков и болгар, и т. д.
 (278) греки и болгары и прочие варвары.
 (279) Лансело.
 (280) Наконец-то я получила вчера ваше письмо. Трейер сам принес его мне, и, увидев его, я не могла удержаться от восклицания. Как это вы так долго мне не писали? Как будто это нельзя было сделать из Пскова? - Плохи оправдания, которые вы вечно мне приводите. - Все, что вы мне говорите об Анрепе, в высшей степени мне не нравится и вдвойне обижает меня, во первых - предположение, что он сделал больше, нежели поцеловал мне руку, оскорбительно с вашей стороны, а слова: все равно - того пуще, они обижают и мучат меня в другом отношении - надеюсь, вы достаточно умны, чтобы почувствовать, что вам угодно было этим сказать, что для вас безразлично, до чего мы с ним дошли. - Нельзя сказать, чтобы это было деликатно. Вовсе не по его поведению со мной одной заметила я, что он превосходит вас смелостью и бесстыдством, но по его манере обходиться со всеми и вообще по его разговору. Итак нет надежды, что маменька пришлет за мной, как это прискорбно! Надежда Гавриловна все время обещает маменьке приехать в следующем месяце; но на это нельзя полагаться; она-то и портит все дело; будь иначе, г-жа Трейер приехала бы сюда через две недели, и я могла бы отправиться вместе с ней. Если бы маменька прислала вместе с этой женщиной экипаж, это было бы восхитительно; тогда еще в этом месяце я была бы в Тригорском. - Я рассчитываю, что мой брат устроит все это: надо лишь убедить маменьку, что Надежда Гавриловна будет вечно отсрочивать с месяца на месяц свою поездку "....." - Думаю, что он уже в Тригорском, и напишу ему насчет этого. - Вся эта неизвестность меня очень мучит - я очень болела все это время, да и теперь еще чувствую себя весьма плохо. Как изумилась я, когда получила недавно [получила] большое послание от вашей сестры, написанное ею совместно с Анетой Керн; обе они очарованы друг другом. Лев пишет мне в том же письме тысячу нежностей, и к великому своему удивлению я нашла также несколько строк от Дельвига, доставивших мне много удовольствия. Мне кажется однако, что вы слегка ревнуете ко Льву. Я нахожу, что Анета Керн очаровательна, несмотря на свой большой живот, - это выражение вашей сестры. Вы знаете, что она осталась в Петербурге, чтобы родить, а потом собирается приехать сюда. Вы хотите на "предмете" Льва выместить его успех у моей кузины. - Нельзя сказать, чтобы это свидетельствовало о вашем безразличии к ней [однако]. И еще; какая неосторожность с вашей стороны бросать так мое письмо, - как только маменька не увидела его! Ах! какая блестящая мысль: нанять почтовых лошадей и приехать одной; хотела бы я посмотреть, какой любезный прием оказала бы мне маменька - она могла бы совсем не впустить меня, аффект был бы слишком велик. Бог знает, когда-то я опять увижу вас - это ужасно, и это переполняет меня тоской. Прощайте, ti mando un baccio, mio amore, mio delizie! "шлю тебе поцелуй, любовь моя, наслаждение мое " 	 2 июня. 	Пишите мне чаще, умоляю, письма ваши - единственное мое утешение, я очень грущу. Знаете ли, как хочу я и как боюсь вернуться в Тригорское. - Но я предпочитаю ссориться с вами, нежели оставаться здесь. Места эти до крайности пошлы, и надо сознаться, что среди уланов Анреп - это еще самый лучший, а в общем весь полк стоит немногого, да и здешний воздух для меня нездоров, так как я вечно болею. Боже! когда же я увижу вас?
 (281) "Полночь"
 (282) Флоридор
 (283) час пастушка
 (284) Возлюбленная тень.
 (285) что надо быть одержимым, чтобы по нынешним временам сочинять стихи
 (286) Гара
 (287) Сюар
 (288) Вяземскому не терпится с его тарабарщиной, он прислал мне это письмо незапечатанным, как бы нарочно предоставив мне полную свободу прочесть его, но - убей меня бог, если я могла пойти дальше 4-го куплета. Это бесконечно раздражает меня - а между тем я люблю его почти до обожания, этого князя Вяземского! Вчера Лев переслал мне твое письмо ко мне, но ничего не сообщил о письме, которое я должна была получить через Дельвига - Вяземский утверждает, что оно было ему вручено еще в Петербурге, однако, думаю, он не знает, что говорит. Насчет Ревеля скажу тебе, что очень довольна своим пребыванием здесь. Морские купанья, свобода, какой я располагаю, чтобы гулять одной, видеться с людьми, которые совершенно чужды всему, что творится в Петербурге и так мало похожи на дорогих моих соотечественников - все заставляет меня воображать, что я нахожусь за 35 тысяч верст от любезной моей родины, и это дает мне мгновения счастья Однако довольно на эту тему, - я начинаю впадать в грусть ".....". Если бы ты только знал, как хочется мне поехать за море - ты бы пожалел меня. Прощай! Надеюсь, что мы скоро увидимся. Будь здоров, береги себя, бога ради. 	Если Анета Вульф уже вернулась, - скажи ей, чтобы написала мне. Известно ли ей, что я настолько подружилась с ее кузиной Керн, что была крестною матерью ее дочери, которую нарекли моим именем. Смею льстить себя надеждой, что это вернет мне немного ее нежности... 	 Ольга П. 	"Карамзина-"мать никогда не казалась мне такой интересной, а ведь я ее всегда любила.
 (289) твой вблизи и вдали
 (290) Полагаю, сударыня, что мой внезапный отъезд с фельдъегерем удивил вас сколько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегеря у нас грешных ничего не делается; мне также дали его, для большей безопасности. Впрочем, судя по весьма любезному письму барона Дибича, - мне остается только гордиться этим. Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть 8-го числа текущего месяца; лишь только буду свободен, тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано мое сердце. 	 Псков, 4-го сент.
 (291) Что сказать вам и с чего начать мое письмо? А вместе с тем я чувствую такую потребность написать вам, что не в состоянии слушаться ни размышлений, ни благоразумия. Я словно переродилась, получив известие о доносе на вас. Творец небесный, что же с вами будет? Ах, если бы я могла спасти вас ценою собственной жизни, с какой радостью я бы пожертвовала ею [ради вас] и вместо всякой награды я попросила бы у неба лишь возможности увидеть вас на мгновение, прежде чем умереть. - Вы не можете себе представить в какой тревоге я нахожусь - не знать, что с вами, ужасно; никогда я так душевно не мучилась, а вместе с тем, судите сами, я должна через два дня уехать, не зная о вас ничего верного. Нет, за всю мою жизнь не переживала я ничего более ужасного - не знаю, как я не сошла от всего этого с ума. А я то надеялась наконец увидеть вас в ближайшие дня! Подумайте, [как] каким неожиданным ударом должно было быть для меня известие о вашем отъезде в Москву! Однако дойдет ли до вас это письмо, и где оно застанет вас? - вот вопросы, на которые никто не может [вам] дать ответ. Вы, может быть, сочтете, что я поступаю очень плохо тем, что пишу вам - я и сама думаю то же, но не могу лишить себя этого единственного утешения, мне остающегося. Я пишу вам через Вяземского; он не знает, от кого письмо, и поклялся сжечь его, если не сможет передать его вам. Да и доставит ли оно вам радость? - быть может, вы очень изменились за эти несколько месяцев - возможно, что оно покажется вам даже неуместным, - признаюсь, эта мысль для меня ужасна, но сейчас я не в силах думать ни о чем, кроме опасности, которой вы подвергаетесь, и пренебрегаю всякими другими соображениями. Если это вам возможно, то, во имя неба, напишите мне хоть словечко в ответ. Дельвиг собирался было написать вам вместе со мною длинное письмо, чтобы просить вас быть. осмотрительным!! - Очень боюсь, что вы держались не так. - Боже, как я была бы счастлива узнать, что вас простили, - пусть даже ценою того, что никогда больше не увижу вас, хотя это условие меня страшит, как сме
 рть. На этот раз вы не скажете, что это письмо остроумно, в нем нет здравого смысла, и все же посылаю вам его таким, каково оно есть. Как это поистине страшно оказаться каторжником! Прощайте, какое счастье, если все кончится хорошо, в противном случае не знаю, что со мной станется. Я очень скомпрометировала себя вчера, когда узнала эту ужасную новость, а несколькими часами раньше я была в театре и лорнировала кн. Вяземского, чтобы иметь возможность рассказать вам о нем по возвращении! Мне надо бы еще многое сказать вам, но нынче я наговорю [мало] слишком много или слишком мало, и думаю, что кончу тем, что разорву свое письмо. 	 11 сентября. 	Кузина моя А[нета] К[ерн] живейшим образом интересуется вашей участью. Мы говорим только о вас: она одна понимает меня, и только с ней я плачу. Мне так трудно притворяться, а я вынуждена представляться веселою, когда душа во мне разрывается. Нетти [тоже] очень обеспокоена вашей судьбой. Да спасет и охранит вас небо! - Подумайте, что буду я чувствовать по приезде в Тригорское. Какая пустота и какая мука! Все будет напоминать мне о вас. - А я то думала совсем с иным чувством подъезжать к этим местам, Тригорское стало мне дорого - я рассчитывала опять найти там для себя жизнь, как не терпелось мне вернуться туда, а теперь я найду там только мучительные воспоминания. Зачем я уехала оттуда? увы! Однако я слишком много говорю вам о своих чувствах. Пора кончать. Прощайте. Сохраните для меня капельку приязни: то, что я чувствую к вам, заслуживает этого. Боже, если бы мне довелось увидеть вас довольным и счастливым!
 (292) Вот уже неделя, что я в Москве и не имел еще времени написать вам, это доказывает вам, сударыня, насколько я занят. Государь принял меня самым любезным образом. Москва шумна и занята празднествами до такой степени, что я уже устал от них и начинаю вздыхать по Михайловскому, т. е. по Тригорскому; я рассчитываю выехать отсюда самое позднее через две недели. - Сегодня, 15-го сент., у нас большой народный праздник; версты на три расставлено столов на Девичьем Поле; пироги заготовлены саженями, как дрова; так как пироги эти испечены уже несколько недель назад, то будет трудно их съесть и переварить их, но у почтенной публики будут фонтаны вина, чтобы их смочить; вот - злоба дня. Завтра бал у графини Орловой; огромный манеж превращен в зал; она взяла на прокат бронзы на 40000 рублей и пригласила тысячу человек. Много говорят о новых, очень строгих, постановлениях относительно дуэлей и о новом цензурном уставе; но, поскольку я его не видал, ничего не могу сказать о нем. - Простите нескладицу моего письма, - оно в точности отражает вам нескладицу моего теперешнего образа жизни. Полагаю, что обе м-ль Анеты уже в Тригорском. Приветствую их издалека от всего сердца, равно как и все ваше прелестное семейство. - Примите, сударыня, уверение в моем глубоком уважении и неизменной привязанности, которые я буду питать к вам всю жизнь. 	 Пушкин. Москва, 15 сент.
 (293) Петербург, 16 сентября. 	Я так мало эгоистична, что радуюсь вашему освобождению и горячо поздравляю вас с ним, хотя вздыхаю, когда пишу это, и в глубине души дала бы многое, чтобы вы были еще в Михайловском, [и] все мои усилия быть благородной не могут заглушить чувство боли, которое я испытываю от того, что не найду вас больше в Тригорском, куда влечет меня сейчас моя несчастная звезда, чего бы только не отдала я за то, чтобы не уезжать из него вовсе и не возвращаться туда сейчас. - Я послала вам длинное письмо с князем Вяз."емским" - мне хотелось бы, чтобы оно не дошло до вас, я была тогда в отчаянии, узнав, что вас взяли, и не знаю, каких только безрассудств я не наделала бы. Князя я увидела в театре и занималась только тем, что лорнировала его в течение всего спектакля, я надеялась тогда рассказать вам о нем! - Я была чрезвычайно рада вновь увидеться с вашей сестрой - она очаровательна - знаете, я нахожу, что она очень похожа на вас. Не понимаю, как не заметила я этого раньше. Скажите пожалуйста, почему вы перестали мне писать - из равнодушия или забвения? Гадкий вы. Вы не заслуживаете любви, мне надо свести с вами много счетов - но горе, которое я испытываю оттого, что не увижу вас больше, заставляет меня все забыть "....." Прощайте, мои радости, миновавшие и неповторимые. Никогда в жизни никто не заставит меня испытывать такие волнения и ощущения, какие я чувствовала возле вас. Письмо мое доказывает, какое у меня доверие к вам. - Надеюсь поэтому, что вы не станете меня компрометировать и разорвете это письмо; получу ли я на него ответ? - 	 Господину Александру П. - подставному братцу, дабы не скандализовать общество.
 (294) Москва. 29 сего октября 1826. 	Вот уже несколько дней, как я приготовила для вас эти две строчки, дорогой господин Пушкин. Но я все забывала вам их передать; это происходит от того, что при виде вас я становлюсь мачехой. "Жанна" была написана для моего театра, я играла эту роль, и так как мне захотелось сделать из этого оперу, то я была вынуждена кончить шиллеровскую пьесу на середине. Вы получите литографированное изображение моей головы в виде Giovanna d'Arco "Иоанны д'Арк" с композиции Бруни, - поместите ее на первой странице и вспоминайте обо мне. Возвращайтесь к нам. Московский воздух легче. Великий русский поэт должен писать или в степях, или под сенью Кремля, а творец "Бориса Годунова" принадлежит стольному граду царей. - Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений - вся сила, все изящество, вся непринужденность; кто - то дикарем, то европейцем, то Шекспиром в Байроном, то Ариосто, Анакреоном, но всегда Русским - переходит от лирического к драматическому, от песен нежных, любовных, простых, порой суровых, романтических или язвительных, к важному и безыскусственному тону строгой истории? 	До свидания - надеюсь, скорого. Княгиня Зинаида Волконская.
 (295) госпожа
 (296) Здравствуй; приходи ко мне завтра вечером в 8 ч.- Будем читать Годунова.
 (297) Я надеялся увидеть тебя и еще поговорить с тобой до моего отъезда; но злой рок мой преследует меня во всем том, чего мне хочется. Прощай же, дорогой друг, - еду похоронить себя в деревце до первого января, - уезжаю со смертью в сердце.
 (298) Спешу, княгиня, послать вам поясы. Вы видите, что мне представляется прекрасный случай написать вам мадригал по поводу пояса Венеры и т. п. - но мадригал и чувство сделались одинаково смешны. Что сказать вам о моем путешествии? оно продолжается при самых счастливых предзнаменованиях, за исключением отвратительной дороги и несносных ямщиков. Толчки, удары локтями и проч., очень беспокоят двух моих спутников, - я прошу у них извинения за вольность обращения, но когда приходится путешествовать совместно, необходимо кое-что прощать друг другу. С. П.)* - мой добрый ангел, но другая - мой демон; это как нельзя более некстати смущает меня в моих поэтических и любовных размышлениях. 	Прощайте, княгиня, - еду похоронить себя среди моих соседей. Молитесь богу за упокой моей души. Если вы удостоите прислать мне в Опочку небольшое письмо страницы в 4, - это будет с вашей стороны очень милым кокетством. - Вы, умеющая [лучше] смастерить записочку лучше, чем покойная моя тетушка, - неужели же вы не проявите такой доброты? (NB. записка впредь будет синонимом музыки). Итак, прощайте. Я у ваших ног и трясу вам руку на английский манер, поскольку вы ни за что не хотите, чтобы я вам ее целовал. Торжок 3 нояб. Достаточно ли обиняков? Ради бога не давайте ключа к ним вашему супругу. Решительно восстаю против этого.
 (299) * Это, само собою разумеется, не Сергей Пушкин.
 (300) путеводитель
 (301) Вот письмо, которое, думается, сильно займет вас, моя же немощь и лень [положат этому] хотят воспользоваться этим, чтобы сказать вам лишь несколько слов. Прежде всего не безумец ли вы? как можно так легко обращаться со своими прекрасными стихами и так сорить деньгами? количество поясов привело меня в негодование и только качество их может служить вам извинением, ибо они все прелестны. Все ли еще добрый ангел и демон сопутствуют вам ? думаю, что вы давно уже от них отделались. Кстати вы [ее] так часто меняли предмет, что я уже не знаю, кто эта другая. Муж уверяет меня, будто я надеюсь, что это я сама. Да сохранит небо [вас] нас обоих от этого, - прежде всего я никак не хочу путешествовать вместе с вами, я слишком слаба и слишком стара, чтобы пускаться в дальний путь; я стала бы в полном смысле слова вашим злым ангелом, но я притязаю на вашу дружбу, вы же кажется сбросили это ярмо, между тем вам совершенно необходимо ему подчиняться, дабы без возмущения выслушивать кое-какие истины. Итак до свиданья, мой важный друг, сообщите нам о своих планах.
 (302) Прощайте, чета, с виду столь легкомысленная, прощайте.
 (303) Дорогой Зубков, ты не получил письма от меня, - и вот этому объяснение: я хотел сам явиться к вам, как бомба, 1 дек., т. е. сегодня и потому выехал 5-б дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной, из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня; у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю. Довольно об этом; жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых. 	Оба твои письма прелестны; мой приезд был бы лучшим ответом на размышления, возражения и т. д. Но раз уж я застрял в псковском трактире вместо того, чтобы быть у ног Софи, - поболтаем, т. е. поразмыслим. 	Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, - но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает - содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой - неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно - вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. - Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером - судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша! и как смешно было мое поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести, - скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу, а доказательство тому - "что тебе в голову придет..." Если она находит, что Панин прав, она должна считать, что я сумасшедший, не правда ли ? - объясни же ей, что прав я, что, увидав ее хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь ее, что я следовательно прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив ее, невозможно любить ее еще больше, как невозможно с течением времени найти ее еще более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно... 	 А. П. 	В Москве я расскажу тебе кое-что. Я дорожу моей бирюзой, как она ни гнусна. Поздравляю графа Самойлова.
 (304) [Сударыня"?" я говорил вам о]
 (305) Андрие
 (307) такова нынче мода.
 (308) Немедленно, если вы это желаете, приезжайте вместе с секундантом. 				 А. П. 	15 апр.
 (309) Пришли мне план Петербурга. Когда мы увидимся? 				 А. П. 	Ты болен? Сегодня вечером буду у тебя.
 (310) как говорится
 (311) Я очень виноват перед вами, но не настолько, как вам может это казаться. Приехав в Москву, я тотчас написал вам, адресуя мои письма "на Ваше имя в почтамт". Оказывается, вы их не получили. Это меня обескуражило, и я не брал больше пера в руки. Так как вы изволите еще мною интересоваться, что же мне вам сказать, сударыня, о пребывании моем в Москве и о моем приезде в Петербург - пошлость и глупость обеих наших столиц равны, хотя и различны, и так как я притязаю на беспристрастие, то скажу, что, если бы мне дали выбирать между обеими, я выбрал бы Тригорское, - почти как Арлекин который на вопрос, что он предпочитает: быть колесованным или повешенным? - ответил: я предпочитаю молочный суп. - Я уже накануне отъезда и непременно рассчитываю провести несколько дней в Михайловском покамест же от всего сердца приветствую вас и всех ваших.
 (312) Силлери "сорт шампанского"
 (313) Не знаю, сударыня, как выразить вам всю свою благодарность за участие, которое вам угодно было проявить к моему здоровью; мне почти совестно чувствовать себя так хорошо. Одно крайне досадное обстоятельство лишает меня сегодня счастья быть у вас. Прошу принять мои сожаления и извинения, равно как и выражение моего глубокого уважения. 	 Пушкин. 	 18 июля. Госпоже Хитровой.
 (314) Прощайте.
 (315) и ты, Брут!!
 (316) Что дозволено Урании, дозволено "....."
 (317) "не только" дозволено, "но" подобает.
 (318) и это из чувства симпатии, увидев в моем - письме, что ты ела пирожные, и он ест орехи и яблоки и пр. и пр.
 (319) Прощайте, прекрасная дама.
 (320) на опыте
 (321) "Н. О. Пушкина:" Санкт-Петербург, 21 сего ноября 1827. 	Когда, как и где доберется до тебя это письмо, не знаю, дружок. Бухмеер взялся за это, и он же сказал Корфу в Семене, что ты был здоров, когда он покидал Эривань, но могу ли я быть вполне спокойной, не имея с 5 августа ни строчки, написанной твоей рукой. Несомненно, ты написал бы нам, если бы мог, однако что помешало тебе? оказий достаточно, курьеры только и знают, что ездят туда и обратно, боюсь, уж не заболел ли ты, не перестаю молить за тебя бога, дорогой Лев, чтобы он тебя сохранил и дал мне счастье вскоре обнять тебя. Получил ли ты деньги? надеюсь, что они прибудут во время. Что касается писем, мы не заставим тебя томиться, мы не пропускаем ни одной оказии и часто пишем по почте. Вот все, что могу тебе сейчас сказать, молчание твое так меня мучит, что и не выразить; мучение это кончится только тогда, когда смогу прочесть твое письмо, которого жду с нетерпением, как можешь себе вообразить, ты знаешь, как ты мне дорог, и как я страдаю от того, что от тебя нет вестей. 	Прощай, милый мой дружочек, мой дорогой Лев, прижимаю тебя к сердцу, сестра твоя и твой брат обнимают тебя.
 	"С. Л. Пушкин:" 	Я уж не смею надеяться, дружок, что получу от тебя письмо - я все боюсь, не болен ли ты, потому что, несмотря на утешительные вести, какие нам сообщают, боюсь, что это делается просто для нашего успокоения. Уже больше месяца тому назад я послал тебе по почте на имя г-на Раевского 2000 рублей; не знаю, получил ли ты их. В августе месяце, после твоего письма, я послал тебе через г-на Оппермана 500 рублей, ответа не было, однако больше всего беспокоит меня твое здоровье. Недавно прочел я "Путешствие в Грузию" Гамбы: уже одни подробности относительно дорог навели на меня трепет. - Если прибудет еще один курьер без вестей от тебя, не буду знать, что в думать. Боюсь даже задерживаться на этой мысли, - ты знаешь, каков я, а в данное время у меня есть все основания беспокоиться о тебе. Прощай, обнимаю тебя нежно, от всего сердца. Ежедневно, ежеминутно молю бога сохранить тебя. - Александр у нас и обнимает тебя. - Хамеков, которого я нынче встретил, обнимает тебя. Прощай! Будь счастлив, а главное - здоров.
 	"А. С. Пушкин:" 	Передай Раевскому, чтобы он писал мне на батюшкин адрес. - Тебе следовало бы делать то же самое.
 	"О. С. Пушкина:" 	А что мне сказать тебе, дружок? Здесь нет ничего нового, кроме разве того, что ожидают с живейшим нетерпением итальянскую труппу. Утверждают, что она затмит московскую. Пока же мы довольно заметно обогатились французскими актерами [которые]: г-ном Бра, четой Шардон, г-ном Полем - для комедии, в некоей девицей Бертран - для балета. Я еще не видела их, но говорят, что это прелесть, и я очень верю 'тому. Французские спектакли посещаются больше, чем когда-либо, и в продажу поступают всего только 3 ложа. Вот последние театральные новости, какие могу тебе сообщить. Об остальном ты несомненно прекрасно осведомлен - через известную особу.
 (322) (буквально)
 (323) на новый год отдохнете - а там улетите из наших рук - к новым радостям, к новым наслаждениям - к новой Славе. Прощайте, целую ваши прекрасные глаза, которые я так люблю. П. О.
 (324) Соболевскому
 (325) Как застать вас? А. Бальш.
 (326) Образ, промелькнувший перед нами, который мы видели и который не увидим больше никогда!
 (327) Что делает ваш грубиян-супруг?
 (328) Хотите знать что за женщина г-жа Керн? она податлива, все понимает; легко огорчается и утешается также легко; она робка в обращении и смела в поступках; но она чрезвычайно привлекательна.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
 (1) Мне ужасно совестно, сударыня, что я так долго не писал вам: я едва осмеливаюсь взяться за перо; и сейчас мне еще придают смелости лишь воспоминание о вашей дружбе, которое вечно будет для меня сладостным, и уверенность в вашей снисходительной доброте. Дельвиг, который покидает свои Цветы ради дипломатических терниев, расскажет вам о нашей жизни в Петербурге. Жизнь эта, признаться, довольно пустая, и я горю желанием так или иначе изменить ее. Не знаю, приеду ли я еще в "Михайловское". Однако, мне бы хотелось этого. Признаюсь, сударыня, шум и сутолока Петербурга мне стали совершенно чужды - я с трудом переношу их. Я предпочитаю ваш чудный сад и прелестные берега Сороти. Вы видите, сударыня, что, несмотря на отвратительную прозу нынешнего моего существования, у меня все же сохранились поэтические вкусы. Правда, мудрено писать вам и не быть поэтом. 	Примите, сударыня, уверение в моем уважении и совершенной преданности. От всего сердца приветствую все ваше милое семейство. Довольна ли м-ль Евпраксия своим пребыванием в Торжке? И много ли она одерживает там побед? 	 24 января. 	 А. П. Госпоже Осиповой.
 (2) Как это мило с вашей стороны, что вы захотели рассеять скуку моего заточения своим вниманием! Разные заботы, огорчения, неприятности и т. д. более чем когда-либо удерживали меня вдали от света, и я узнал о несчастном случае с графиней, только уже будучи болен сам. Арендт был так добр, что дал мне сведения о ней и сообщил, что ей гораздо лучше. - Как только позволит состояние моего здоровья, я надеюсь, сударыня, иметь счастье немедленно засвидетельствовать вам свое почтение. А покамест я скучаю, лишенный даже такого развлечения, как физическое страдание. 	 Пушкин. 	 Понедельник. 	Беру на себя смелость, сударыня, послать вам только что вышедшие 4 и 5 части Онегина. От всего сердца желаю, чтобы они вызвали у вас улыбку.
 Милостивой государыне госпоже Хитровой.
 (3) Такой скучный больной, как я, вовсе не заслуживает столь любезной сиделки, как вы, сударыня. Но я весьма признателен вам за это чисто христианское и поистине очаровательное милосердие. Я в восхищении, что вы покровительствуете моему другу Онегину; ваше критическое замечание столь же справедливо, как и тонко, как все, что вы говорите; я поспешил бы придти и выслушать все остальные, если бы не хромал еще немного и не боялся лестниц. Пока что я разрешаю себе бывать только в нижних этажах. 	Благоволите принять, сударыня, выражение моей благодарности и совершенного уважения. 	 Пушкин. 	 Пятница.
 Милостивой государыне госпоже Хитровой.
 (4) г-же Керн.
 (5) но пусть их чорт возьмет и благословит бог!
 (6) Беру на себя смелость послать вам три последние песни Онегина; надеюсь, что они заслужат ваше одобрение. Прилагаю еще один экземпляр для м-ль Евпраксии, принося ей большую благодарность за лаконический ответ, которым она удостоила мой вопрос. Не знаю, сударыня, буду ли я иметь счастье видеть вас в нынешнем году; говорят, что вы хотели приехать в Петербург. Правда ли это? Между тем я попрежнему рассчитываю на соседство Тригорского и Зуева. - На зло судьбе мы в конце концов все же соберемся под рябинами Сороти. Примите, сударыня, выражение моего уважения, привязанности, сожалений и совершенной преданности вам и всему вашему семейству.
 (7) если он обидится.
 (8) С некоторых пор, любезный г-н Пушкин, я пристрастился к одному из бичей писателей, по словам Байрона, - к переводу. Ваш великий талант не мог ускользнуть от меня, - и вот, я посылаю вам небольшой образец того, как я вас коверкаю. 	Напишите мне свое мнение о нем, и если вы найдете, что я более верен, чем вы бываете в любви, будьте добры назвать мне ваши сочинения или отрывки из них, которые вы хотели бы видеть переведенными на наш язык. Вы вызовете во мне полнейшее восхищение, если пришлете мне несколько отрывков из "Бориса Годунова", которые я никому не покажу. Княгиня Зинаида послала г-ну Козлову переведенную мною оду Державина. Вы доставили бы мне большое удовольствие, просмотрев ее и высказав о ней свое мнение без любезных фраз. Мой издатель- все та же княгиня Зинаида- непременно хочет ознакомить вас с двумя моими собственными стихотворениями, которые получит от нее князь Оболенский. Если Онегин-БаянПушкин оторвется для меня на минуту от своего dolce far niente "сладостного ничегонеделанья" (которое не мешает ему делать очень многое) - я буду ему весьма благодарен. 	Преданный вам Риччи. "к письму приложен перевод на итальянский язык стихотворения Пушкина "Демон""
 (9) в 8-ю долю. (10) жену князя Михаила, княгиню Шарантонскую. "Шарантон - дом умалишенных около Парижа."
 (11) Ла-Рош-Жаклене.
 (12) Петербург стал Вандеей. Ла-Рош-Жаклен - его герой.
 (13) Полье.
 (14) Сен-При.
 (15) Мадам Жарни.
 (16) маркитант.
 (17) что вы очень хорошенькая.
 (18) У меня нет более песен для его славы, ни слез для его бедствий.
 (19) Я не умею заниматься возвышенной любовью, и особенно с правительством.
 (20) "Сороку-воровку".
 (21) даже без последнего объятия - это слишком большая жестокость.
 (22) Во-вторых, благодарю вас за прелестное письмо, которым вы меня удостоили. В эту минуту его нет у моего сердца (т. е. в моем кармане), почему я и откладываю до другого раза удовольствие поболтать с вами и принести вам полную и всестороннюю исповедь, которую вы у меня требуете. Будьте здоровы. 	 А. П.
 (23) Я должен рассыпаться перед вами в благодарностях, господин Пушкин, за любезное и поистине лестное письмо, которое вы мне прислали. Вы прочли мои стихи неизменно филантропическим оком человека, одаренного великим талантом, который всегда и во всем ищет хорошие стороны, в то время как посредственность выставляет на показ свое педантичное знание, лишь бегло касаясь того, что можно похвалить, и подчеркивая всеми способами то, что подлежит критике. Да, вы не могли высказать иного суждения; но что же касается просьбы, с которой я к вам обратился, то вы совершенно обошли этот вопрос, и за это я вам вовсе не благодарен. Оставим в стороне мою, может быть, несколько нескромную просьбу, хотя я твердо намеревался сохранить полнейшую тайну; но что касается моего ходатайства о том, чтобы вы указали мне мелкие стихотворения и отрывки уже опубликованных сочинений, которые вы хотели бы видеть переведенными, - то от этого вам не избавиться, и я повторяю свою просьбу. Боюсь, что, если я стану выбирать сам, то окажусь в положении Альфиери, который трижды принимался делать извлечения из Данте и в конце концов увидел, что он трижды переписал его целиком. Я бы не отказался от того же; но, связав себя в настоящее время обещанием составить сборник стихотворений разных русских поэтов, я не могу всецело отдаться работе, которая завела бы меня слишком далеко; поэтому я буду с вами беспощаден: укажите только; я не прошу вас переписывать их для меня; это излишне. Прилагаю перевод Державина и вашего Пророка. Сделайте милость, скажите мне свое вполне искреннее о них мнение; клянусь Аполлоном, я приму вашу критику как знак уважения и дружбы. 	Читали ли вы мою "Весну"? Это воспоминание о моей молодости и о моей прекрасной родине. Поэзия, эта волшебница, своими могучими чарами дает своим поклонникам способность рыться в развалинах времен и находить там тени былых наслаждений. - Так и вы, новый Оссиан, с копьем и лирой в руках, будете воспевать славу и битвы; быть может, как феррарский поэт, вы будете cantar l'armi pietose е il capitano, - che il gran sepolcro libero di Cristo, "воспевать благочестивое оружие и вождя, освободившего великую гробницу Христа." и всегда и наверное будете черпать новое вдохновение и увеличивать блеск, которым вы уже украсили русскую поэзию. Вам я могу пожелать славы и развлечений, себе же - вашей благосклонности к чувствам восхищения и преданности, которые я к вам питаю. 	 Граф Риччи. 	 Москва. 1 мая 1828.
 	P. S. Только что узнал, что вы изменили свои намерения: радуюсь за себя. Не можем ли мы надеяться повидать вас? Княгиня Волконская поручила мне напомнить вам об обещании прислать ей ваш портрет. "К письму приложены переводы на итальянский язык стихотворений Пушкина - "Пророк" и Державина - "На смерть кн. Мещерского"."
 (24) Примечание. "К итальянскому переводу стихотворения "Пророк", где 8-й стих переведен: Как у орла, вспугнутого в его гнезде." Прошу вас, милостивый государь, заметить, что это не просто вольное добавление. В итальянском языке нет слова для обозначения пола орла. Aquila говорится как о самце, так и о самке, что и заставило меня для передачи красоты созданного вами образа решиться поставить орла в положение, указывающее на его пол и делающее возможным его испуг, который от природы не присущ гордому и смелому характеру этой благородной птицы. Вот мои основания; однако же чем чистосердечнее вы выскажете мне ваше мнение как по этому поводу, так и обо всем остальном в моем переводе, тем яснее это докажет мне, что вы в какой-то мере цените мой труд и оказываете честь своей дружбой вашему переводчику и, прежде всего, истинному почитателю вашего великого гения, который sovra gli altri qual aquila vola. "как орел, парит над другими."
 (25) младший
 (26) день за днем.
 (27) любовника, потерянного ею
 (28) вроде Ломоносова
 (29) что он заподозрил лукавство в твоем стихе
 (30) младшего
 (31) что я в каменистой Саратовии "непереводимая игра слов".
 (32) что я завяз (то же).
 (33) Ребенок много обещает.
 (34) Когда-нибудь она оплачет любовника, обманутого ею, 	 Сердце, потерянное ею, и сердце, терзаемое ею.
 (35) Младший.
 (36) Прощай, кумир мой.
 (37) Младшего.
 (38) Младшего.
 (39) В дерзости он достиг совершенства.
 (40) Милостивый государь, 	Разрешите посвятить первые аккорды рождающейся музы выражению восхищения, которое вызвали во мне ваши сочинения. В весеннюю пору вашей жизни писания ваши обеспечили вам вечную славу; ваше имя уже с восторгом произносится в литературном мире, и Россия гордится тем, что дала вам жизнь; но восхищение не может заменить таланта, и мои стихи, без сомнения, милостивый государь, бессильны достойным образом восхвалить вас; однако же, если вы их примете, достаточно вашего одобрения, чтобы спасти их от забвения. 	 Имею честь быть.
 	 Послание г-ну Александру Пушкину. Кто виновник того, что смолкли твои песни, что не звучат твои аккорды, Твоя гармоническая лютня, твои вдохновенные порывы? Тщетно твои смелые пальцы бросают лиру; Разве Музы не имеют больше власти над твоим сердцем? Сбрось с себя вялость этого рокового покоя, Возьми снова твою божественную лютню, и пусть твой благородный пыл Заставит снова трепетать их гибкие струны, Снова вызывая эхо на этих мирных берегах.
 Некогда в своем взлете твой творческий дух, Дерзая уноситься в простор, в котором обычно теряется автор, Каждый день порождал божественные мысли, И искусно располагал ритмические фразы; Гармония твоих красноречивых стихов Звучала мелодично для уха: Так нежный голос милой возлюбленной Возвращает надежду нашей увядшей душе.
 Правда, чернь воздает должное ученым, Лишь когда они вычеркнуты из списка живых; На их могилу тогда возлагают венок; Гроб, окруженный почестями, становится их троном. Так певец Ахилла при жизни был презираем; Так Овидий был похоронен в Томах, Камоэнс в изгнании разделил участь Гомера, Он увидел опять свою родину, и умер там в нищете; Несчастный Тасс, долгое время гонимый, Приближается к Капитолию и остается неувенчанным; Мильтон окончил свой жизненный путь среди невзгод Непризнанный учеными, презираемый чернью.
 Увы, что такое достоинства? Что такое они здесь на земле, Если зависть и судьба следуют за ними по пятам? Чтобы ослепить мир, необходимо богатство, Громкие титулы, много дерзости, Блестящий выезд и наглые лакеи, Оскорбляющие прохожих у ворот дворцов; Это заменяет ум при дворе, в городе, Заставляет восхищаться стилем писаний фата, Придает благородство мошеннику, вору, Из проходимца делает самого верного барона.
 Поэт на чердаке находит спокойное убежище. Да, именно там, забытый в этом скромном пристанище, Его творческий дух, витая над миром, Вдохновляемый славой, порождает прекрасные стихи; Именно там сатирический штрих его карандаша Отмечает все наши дурные поступки справедливой критикой; Там его мудрая лира в божественных аккордах Может обессмертить живых и мертвых.
 Сколько знаменитых героев, которых восхваляет история, Не будь прекрасного искусства стихов, погибло бы без славы! Сколько королей, достойных фимиама, было бы забыто! А разбитые гробницы, опрокинутые временем, - И тут лира оживляет их пыльные обломки И ищет имя, скрытое под горделивым камнем; Улисс, Ахилл, Гектор, восстаньте из гробниц; "Илиада" увековечила Гомера и ваши подвиги.
 При Бурбоне навеки бессмертная Франция Приобрела новую славу благодаря строгому Буало; Взятие Намюра, переправа через Рейн - Преданы векам его ученым резцом. Соперник Софокла, превзойдя Корнеля, Завещал сцене свою бесподобную "Федру". Певец Генриха создал "Сироту"; "Заира" и "Магомет" вышли из его рук; Но Корнель и Расин, разделившие с ним славу, Не имеют памятника в храме воспоминаний.*
 И все же поэты - слава королей, Когда те возвышают их и оказывают им покровительство своими законами. Приходится еще льстить, чтобы стать полезным человеком; Можно встретить не одного Августа, на свете найдется не один Виргилий. В тысячу раз более счастливый, отбросив заботу о суетных успехах, Простой земледелец возделывает свои нивы; Да, здесь, без завистников, здесь, хозяин в своем жилище, Он мирно живет до своего последнего часа Без горестей, без тревог, не имея врагов; Умирая, он может сказать: у меня все же были друзья.
 Подвергаясь завистливой и злобной критике, Я иду навстречу буре, и моя беспечная рука Набрасывает на досуге несовершенные стихи, Не будучи в силах подражать тебе, она тщетно бросает несколько стрел; Так ястреб в своем быстром полете Стремится следовать за орлом в пустынных просторах - Тщетные усилия! Так же и моя свирель, По части стихотворного искусства, находится еще в колыбели.
 Будущее принадлежит тебе, настоящее - черни; Тебе мало дела до несправедливого или слишком строгого критика; Твой смелый гений начертал тебе путь; Попирай ногами этого хулителя, поверженного твоими стихами. Однако твоя лютня, звучно откликающаяся на победные клики, Должна добыть тебе славу более возвышенными песнями; Воспевай своих воинов: победители персов Опрокинули стены древней Эривани; Уже дымящиеся развалины ее укреплений Стонут под тяжестью торжествующих орлов, И печальная Армения в своих отдаленных пустынях Взирает на то, как налагаются оковы на Измаильтян.
 Пусть твоя лира, охваченная порывом вдохновения, Воспоет двойное поражение народов Азии, Возвестит изумленной Европе об этих подвигах, Прославит героя, который заставляет любить его законы; Но сердце твое сгорает, и лира твоя молчит, Ты пылаешь здесь тайным огнем; Пушкин, эти узы - цепи, оковы; Разбей гнетущее ярмо, бойся этих лукавых чар; Если любовь украшает лавровый венок славы, То одна она не может привести в храм воспоминаний. Воин, поэт приносят в жертву чести Мимолетные наслаждения, эти вспышки счастья; Предоставь простым смертным эти удовольствия и горести, Гений побеждает светские страсти. Любимый сын Аполлона, узри бессмертие. Что такое любовь?... ее сущность - мечта. 		 Ахилл Лестрелен. *В Пантеоне.
 (41) Боже мой, сударыня, бросая слова на ветер, я был далек от мысли вкладывать в них какие-нибудь неподобающие намеки. Но все вы таковы, и вот почему я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки! С ними гораздо проще и удобнее. Я не прихожу к вам потому, что очень занят, могу выходить из дому лишь поздно вечером и мне надо повидать тысячу людей, которых я все же не вижу. 	Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские. Я по горло сыт интригами, чувствами, перепиской и т. д. и т. д. Я имею несчастье состоять в связи с остроумной, болезненной и страстной особой, которая доводит меня до бешенства, хоть я и люблю ее всем сердцем. Всего этого слишком достаточно для моих забот, а главное - для моего темперамента. 	Вы не будете на меня сердиться за откровенность? не правда ли? Простите же мне слова, лишенные смысла, а главное - не имеющие к вам никакого отношения. 	 Госпоже Хитровой.
 (42) Откуда, чорт возьми, вы взяли, что я сержусь? У меня хлопот выше головы. Простите мой лаконизм и якобинский слог. 	 Среда. Госпоже Хитровой.
 (43) Вчера, когда я подошел к одной даме, разговаривавшей с г-ном де Лагренэ, последний сказал ей достаточно громко, чтобы я его услышал: прогоните его. Поставленный в необходимость потребовать у него объяснений по поводу этих слов, прошу вас, милостивый государь, не отказать посетить г-на де Лагренэ для соответственных с ним переговоров. 	 Пушкин. Милостивому государю господину Путяте. Ответьте, пожалуйста.
 (44) Тысяча благодарностей, сударыня, за внимание, которым вы удостаиваете вашего преданного слугу. Я бы непременно пришел к вам - но ночь внезапно застала меня среди моих мечтаний. Здоровье мое удовлетворительно, насколько это возможно. 	Итак, до завтра, сударыня, и благоволите еще раз принять мою нежную благодарность. 	 3 ноября.
 (45) Будь здоров и благосклонен ко мне.
 (46) эти холодные и гладенькие стишки.
 (47) маленького поощрения (непереводимая игра слов).
 (48) как большой сапожник
 (49) немного навеселе
 (50) людям, которых они касаются. Но так как в сущности это честный и достойный человек, слишком беспечный для того, чтобы быть злопамятным, и слишком благородный, чтобы стараться повредить тебе, не допускай в себе враждебных чувств и постарайся поговорить с ним откровенно.
 (51) Усатая княгиня.
 (52) С большой готовностью принимаю ваше очаровательное приглашение. Я получил стороною сведения о князе Вяземском; в настоящее время он должен находиться у княгини. Примите, милостивая государыня, уверение в моем совершенном уважении. 	 А. Пушкин. Госпоже Шимановской.
 (53) Конечно, сударыня, тот час, который для вас удобен всегда, будет удобен и для меня. Итак, до завтра, и [пусть 7-я песнь Онегина заслужит]
 (54)это у него навязчивые идеи.
 (55) Муж сказал мне, что вы, в разговоре или в письме, добавляете относительно меня: ".....". Лучше поднимите руку и..... пишите мне изредка; если бы вам была известна безмерность этого благодеяния, вы бы доставили его себе, я в том уверена, не для спасения собственной души, но для [спасения] избавления моей хоть на минуту от скуки, которая иногда ею овладевает. 	По какому поводу передавали вы мне через Софью Ладомирскую, что я ветреница, право, я не заслуживаю больше такого молодого эпитета.
 (56) Счастливого пути, господин Пушкин. 10 марта.
 (57) по твоим словам.
 (58) единственным предметом всей его нежности. 	 Увы! Значит, все кончено, и слуха моей пламенно любимой не достигла и 750-миллионная часть того, что я имел сказать ей. 	Известно ли ей, что она не только мне предназначена, но действительно предопределена судьбой и что все испытания, через которые меня заставляют пройти, являются бесполезными предосторожностями? (Меня весьма удивляет, что, при всей своей набожности, они воображают, что могут противиться тому, что суждено свыше.) 	Перейдем к делу, мой несравненнейший из несравненных, и, если гордость - преступление, - пусть мне как второму Эдипу вырвут глаза, но при условии, что она, она будет моей Антигоной, - чтобы я слышал ее дыхание, чтобы голос ее часто раздавался в моих ушах, чтобы ее изящные и легкие пальцы извлекали из фортепиано звуки, когда она станет сама себе аккомпанировать, чтобы не быть рабой аккомпаниатора. Как она должна петь, она, в звуках голоса которой столько же выражения, как и в манере держать себя и в походке; наконец, и ангельское выражение ее лица. Ей недостает только, чтобы она увидела, узнала и услышала ********. 	Пусть она торопится сделать выбор и устроить свою жизнь, - молодость и миловидность улетучиваются, как утренняя роса. Скажите ей, что любящий, нежный, преданный друг, способный руководить ею в свете, стоит любимого друга. 	Сладость любить, мой несравненнейший из несравненных, несомненно, больше сладости быть любимым, вот почему, наверно, нам обоим предписали воздержание, так как старшие знают, что болезнь эта заразительна. Увы! вот почему меня отлучают от ее присутствия. 	Моя возлюбленная не смеет больше поднять на меня глаз; она даже опускает их при встречах со мною. Как она при этом очаровательна. (В прошлое воскресенье в Подновинском я хотел пройти, не поклонившись ей "....."). Во всяком случае, что бы она ни делала, невозможно, чтобы она стала мне безразлична. 	Как благодарен я был за очаровательный знак [набожности] сочувствия! Да исполнится же воля отца. [Да будет же пример моего кумира сделан] Да будет мне законом пример моего кумира! Я старше, и мне стыдно, что я дал себя превзойти в здравом смысле и в сдержанности семнадцатилетней девушке. Вот и попробуйте после этого сказать, что молодые особы - это не те, на которых можно больше всего полагаться. Какая перспектива спокойствия и блаженства открывается счастливому смертному, которому отец отдаст ее руку. 	Русский дворянин отказывает в руке своей дочери другому русскому дворянину! Ушаков отказывает Лаптеву, когда эти два имени "с испокон веку" составляют одно целое, тождественны. Без сомнения я был неправ, что не обратился к родителю ".....", но все же я чувствую себя способным оправдаться и клянусь всем самым дорогим для меня на свете, Zое mou sas agapo, " Жюз мпа, убт бгбрщ - жизнь моя, люблю тебя." что не только не буду отклонять ее от исполнения обязанностей, но наоборот буду поддерживать ее в этом. 	Чем труднее должность, которую я на себя беру, тем она меня достойнее. Я готов сделаться ее чтецом, библиотекарем, ее Всадником, ее оруженосцем, - всем, для того, чтобы ей служить, не ожидая в ответ ни слова благодарности. 	Пусть сотрется из памяти все происшедшее, пусть начнется новая эра, пусть будут уверены, что если мне доверят ее на [долгое] продолжительное путешествие, я буду охранять ее как зеницу ока; для того чтобы лучше защищать ее, я немедленно начну заново обучаться владению оружием, будучи уверен, что она и сама примет в этом деятельное участие и не позволит захватить себя живьем, когда случится, что я отобью удары, которые будут ей предназначены, и что скорее увидят меня пренебрегшим тысячей смертей, чем уступившим ее. Так как здоровье мое настоятельно требует повторения курса висбаденских вод и я должен отправиться туда как можно скорее, то очень было бы желательно, чтобы нас тайно обручили для того, чтобы я мог временно исполнять эти обязанности, в ожидании, когда представится кто-либо достойный любви подобного создания. В этом случае мы могли бы пуститься в путь, и возможно, что во время поездки любовь моя, ближе познакомившись со мною, согласится соединиться со мною по настоящему, тогда мы остановились бы у какого-нибудь доброго священника, чтобы совершить обряд до конца, освятив действительный брак, без всякого изъятия. Прощайте же! 	P. S. Три или четыре дня тому назад я был весел как зяблик и прыгал от радости подобно Архимеду. Я совершенно не владел собой от радости, обдумывая совсем простой способ, созданный, чтобы продвинуть без задержки и отлагательств наши дела. Хорошо, мой прославленный, действовать оружием и вместо того, чтобы силою принуждать невинного, припереть отца к стенке, а дочь к кровати, так как у них обоих совесть слишком нечиста по отношению к обоим нам, особенно по отношению ко мне, чтобы можно было простить им всю их нерешительность, кривлянья, жеманство и проч.- Гражданин, к оружию, довольно гонений, довольно деликатничать, к оружию, гражданин, пора кончить это дело.
 (59) Мое самое ревностное желание, друг мой, - видеть вас посвященным в тайны века. Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает мне идти вперед? Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможность идти вперед, прошу вас. Если у вас нехватает терпения следить за всем, что творится на свете, углубитесь в самого себя и в своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечную пользу несчастной, сбившейся с пути России. Не измените своему предназначению, друг мой. С некоторых пор русских читают повсюду; вам известно, что был переведен г-н Булгарин и помещен вслед за г-ном де-Жуи; о вас же речь идет в каждом выпуске Обозрения; в одной толстой книге почтительно упоминается имя моего приятеля Гульянова, а знаменитый Клапрот присуждает ему египетский венок; мне, право, кажется, что он поколебал основания пирамид. Представьте же себе, какой славы можете добиться вы. Обратитесь с призывом к небу, - оно откликнется. 	Как видите, я говорю все это по случаю посылаемой вам книги. Так как в ней - обо всем понемногу, то, может быть, она наведет вас на удачные мысли. Прощайте, друг мой. Скажу вам, как Магомет говорил своим арабам - ах, если б вы знали!
 	Господину Пушкину.
 (60) джентльменскую деликатность.
 (61) На коленях, проливая слезы благодарности, должен был бы я писать вам теперь, после того как граф Толстой передал мне ваш ответ: этот ответ - не отказ, вы позволяете мне надеяться. Не обвиняйте меня в неблагодарности, если я все еще ропщу, если к чувству счастья примешиваются еще печаль и горечь; мне понятна осторожность и нежная заботливость матери! - Но извините нетерпение сердца больного и опьяненного "?" "в копии в этом месте пропуск" счастьем. Я сейчас уезжаю и в глубине своей души увожу образ небесного существа, обязанного вам жизнью. - Если у вас есть для меня какие-либо приказания, благоволите обратиться к графу Толстому, он передаст их мне. 	Удостойте, милостивая государыня, принять дань моего глубокого уважения. 	 Пушкин. 	 1 мая 1829.
 (62) Вот моя трагедия, раз уж вы непременно хотите ее иметь, но я требую, чтобы прежде, чем читать ее, вы перелистали последний том Карамзина. Она полна славных шуток и тонких намеков, относящихся к истории того времени, вроде наших киевских и каменских обиняков. Надо понимать их - sine qua non. "это непременное условие" 	По примеру Шекспира я ограничился изображением эпохи и исторических лиц, не стремясь к сценическим эффектам, к романическому пафосу и т. п... Стиль трагедии смешанный. Он площадной и низкий там, где мне приходилось выводить людей простых и грубых, - что касается грубых непристойностей, не обращайте на них внимания: это писалось наскоро и исчезнет при первой же переписке. Меня прельщала мысль о трагедии без любовной интриги. Но, не говоря уж о том, что любовь весьма подходит к романическому и страстному характеру моего авантюриста, я заставил Дмитрия влюбиться в Марину, чтобы лучше оттенить ее необычный характер. У Карамзина он лишь бегло очерчен. Но, конечно, это была странная "одна из душ" красавица. У нее была только одна страсть: честолюбие, но до такой степени сильное и бешеное, что трудно себе представить. Посмотрите, как она, вкусив царской власти, опьяненная несбыточной мечтой, отдается одному проходимцу за другим, деля то отвратительное ложе жида, то палатку казака, [и] всегда готовая отдаться [тому] каждому, кто только может дать ей слабую надежду на более уже не существующий трон. Посмотрите, как она смело переносит войну, нищету, позор, в то же время ведет переговоры с польским королем [как равная] как коронованная особа с равным себе, и жалко кончает свое столь бурное и необычайное существование. Я уделил ей только одну сцену, но я еще вернусь к ней, если бог продлит мою жизнь. Она волнует меня как страсть. Она ужас до чего полька, как говорила [кузина г-жи Любомирской]. 	Гаврила Пушкин - один из моих предков, я изобразил его таким, каким нашел в истории и в наших семейных бумагах. Он был очень талантлив - как воин, как придворный и в особенности как заговорщик. Это он и "Плещеев" своей неслыханной дерзостью обеспечили успех Самозванца. Затем я снова нашел его в Москве [среди] в числе семи начальников, защищавших "защищавшего" ее в 1612 году, потом в 1616 году, заседающим в Думе рядом с Козьмой Мининым, потом воеводой в Нижнем, потом среди выборных людей, венчавших на царство Романова, потом послом. Он был всем, чем угодно, даже поджигателем, как это доказывается грамотою, которую я нашел в Погорелом Городище - городе, который он сжег (в наказание за что-то), подобно [комиссарам] проконсулам Национального Конвента. 	Я намерен также вернуться и к Шуйскому. Он представляет в истории странную смесь смелости, изворотливости и силы характера. Слуга Годунова, он одним из первых бояр переходит на сторону Дмитрия. Он первый [обвиняет его] вступает в заговор и он же, заметьте, первый берет на себя всю тяжесть выполнения его, кричит, обвиняет, из начальника превращается в рядового бойца. Он близок к тому, чтобы лишиться головы. Дмитрий милует его уже на лобном месте, ссылает и с тем необдуманным великодушием, которое отличало этого милого авантюриста, снова возвращает к своему двору и осыпает дарами и почестями. Что же делает Шуйский, чуть было не попавший [на дыбу] под топор и на плаху? Он спешит создать новый заговор, успевает в этом, заставляет себя избрать царем и падает - и в своем падении сохраняет больше достоинства и силы духа, нежели в продолжении всей своей жизни 	В Дмитрии много общего с Генрихом 4. Подобно ему он храбр, великодушен и хвастлив, подобно ему равнодушен к религии - оба они из политических соображений отрекаются от своей веры, оба любят удовольствия и войну, оба увлекаются [призраками] несбыточными замыслами, оба являются жертвами заговоров... Но у Генриха 4 не было на совести Ксении - правда, это ужасное обвинение не доказано и я лично считаю своей священной обязанностью ему не верить. 	Грибоедов критиковал мое изображение Иова-патриарх действительно был человеком большого ума, я же по рассеянности сделал из него дурака. 	Создавая моего Годунова "мою трагедию" я размышлял о трагедии - и если бы вздумал написать предисловие, то вызвал бы скандал - это, может быть, наименее понятый жанр. Законы его старались обосновать на правдоподобии, а оно-то именно и исключается самой сущностью драмы; не говоря уже о времени, месте и проч., какое, чорт возьми, правдоподобие может быть в зале, разделенной на две части, из коих одна занята 2000 человек, будто бы невидимых для тех, которые находятся на подмостках? 	2) Язык. Например, у Лагарпа Филоктет, выслушав тираду Пирра, говорит на чистом французском языке: "Увы, я слышу сладкие звуки греческой речи". Не есть ли все это условное неправдоподобие? Истинные гении трагедии заботились всегда исключительно о правдоподобии характеров и положений. Посмотрите, как смело Корнель поступил в "Сиде": "А, вам угодно соблюдать правило о 24 часах? Извольте". И тут же он нагромождает событий на 4 месяца. Нет ничего смешнее мелких изменений общепринятых правил. Альфиери глубоко чувствовал, как смешны речи "в сторону", он их уничтожает, но зато удлиняет монологи. Какое ребячество! 	Письмо мое вышло гораздо длиннее, чем я хотел. Прошу вас, сохраните его, так как оно мне понадобится, если чорт меня попутает написать предисловие. 	 А. П. 	 1829. 	 [С. Петербург] 30 января или июня.
 (63) Нетти.
 (64) Генерал, 	С глубочайшим прискорбием я только что узнал, что его величество недоволен моим путешествием в Арзрум. Снисходительная и просвещенная доброта вашего превосходительства и участие, которое вы всегда изволили мне оказывать, внушает мне смелость вновь обратиться к вам и объясниться откровенно. 	По прибытии на Кавказ, я не мог устоять против желания повидаться с братом, который служит в Нижегородском драгунском полку и с которым я был разлучен в течение 5 лет. Я подумал, что имею право съездить в Тифлис. Приехав, я уже не застал там армии. Я написал Николаю Раевскому, другу детства, с просьбой выхлопотать для меня разрешение на приезд в лагерь. Я прибыл туда в самый день перехода через Саган-лу, и, раз я уже был там, мне показалось неудобным уклониться от участия в делах, которые должны были последовать; вот почему я проделал кампанию, в качестве не то солдата, не то путешественника. 	Я понимаю теперь, насколько положение мое было ложно, а поведение опрометчиво; но, по крайней мере, здесь нет ничего, кроме опрометчивости. Мне была бы невыносима мысль, что моему поступку могут приписать иные побуждения. Я бы предпочел подвергнуться самой суровой немилости, чем прослыть неблагодарным в глазах того, кому я всем обязан, кому готов пожертвовать жизнью, и это не пустые слова. 	Я покорнейше прошу ваше превосходительство быть в этом случае моим провидением, и остаюсь с глубочайшим почтением, генерал, вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 10 ноября 1829 г. С.П.б.
 (65) Гостиницу "Англия"
 (66) [Напишите Ольге, не помня зла. Она вас очень любит и будет тронута этим знаком памяти с вашей стороны].
 (67) Само собой разумеется, графиня, что вы будете настоящим циклопом. Примите этот плоский комплимент как доказательство моей полной покорности вашим приказаниям. Будь у меня сто голов и сто сердец, они все были бы к вашим услугам. Примите уверение в моем совершенном уважении 	 1 января. Пушкин.
 Ее сиятельству графине Тизенгаузен.
 (68) Андрие.
 (69) Генерал, 	Явившись к Вашему превосходительству и не имев счастья застать вас, я приемлю смелость изложить вам письменно просьбу, с которой вы разрешили к вам обратиться. 	Покамест я еще не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством. 	Осмелюсь ли еще утруждать Вас? В мое отсутствие г-н Жуковский хотел напечатать мою трагедию, но не получил на то формального разрешения. Ввиду отсутствия у меня состояния, мне было бы затруднительно лишиться полутора десятков тысяч рублей, которые может мне доставить моя трагедия, и было бы прискорбно отказаться от напечатания сочинения, которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен. 	Всецело полагаясь на Вашу благосклонность, остаюсь, генерал, Вашего превосходительства нижайший и всепокорнейший слуга Александр Пушкин. 	 7 января 1830.
 (70) Вы должны считать меня очень неблагодарным, очень дурным человеком. Но заклинаю вас не судить по внешности. Мне невозможно сегодня предоставить себя в ваше распоряжение - хотя, [несмотря на] не говоря уже о счастье быть у вас, одного любопытства было бы достаточно для того, чтобы привлечь меня. Стихи христианина, русского епископа в ответ на скептические куплеты! - это право большая удача. 	 Госпоже Хитровой.
 (71) Милостивый государь. 	В ответ на Ваше письмо ко мне от 7-го числа сего месяца спешу уведомить Вас, что его императорское величество не соизволил удовлетворить вашу просьбу о разрешении поехать в чужие края, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела, а кроме того отвлечет Вас от Ваших занятий. Желание ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора. Что же касается разрешения на издание вашей новой трагедии, я не премину сообщить Вам на днях окончательный ответ. 	Пользуюсь случаем засвидетельствовать вам уверение в глубоком моем уважении, с которым имею честь быть вашим покорным слугой. 		 А. Бенкендорф. 17-го сего января 1830. Г-ну А. Пушкину.
 (72) Генерал, 	Я только что получил письмо, которое Ваше превосходительство соблаговолили мне написать. Боже меня сохрани единым словом возразить против воли того, кто осыпал меня столькими благодеяниями. Я бы даже подчинился ей с радостью, будь я только уверен, что не навлек на себя его неудовольствия. 	Весьма не во-время приходится мне прибегнуть к благосклонности Вашего превосходительства, но меня обязывает к тому священный долг. Узами дружбы и благодарности связан я с семейством, которое ныне находится в очень несчастном положении: вдова генерала Раевского обратилась ко мне с просьбой замолвить за нее слово перед теми, кто может донести ее голос до царского престола. То, что выбор ее пал на меня, само по себе уже свидетельствует, до какой степени она лишена друзей, всяких надежд и помощи. Половина семейства находится в изгнании, другая - накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату процентов по громадному долгу. Г-жа Раевская ходатайствует о назначении ей пенсии в размере полного жалованья покойного мужа, с тем, чтобы пенсия эта перешла дочерям в случае ее смерти. Этого будет достаточно, чтобы спасти ее от нищеты. Прибегая к Вашему превосходительству, я надеюсь судьбой вдовы героя 1812 года, - великого человека, жизнь которого была столь блестяща, а кончина так печальна, - заинтересовать скорее воина, чем министра, и доброго и отзывчивого человека скорее, чем государственного мужа. 	Благоволите принять, Ваше превосходительство, уверение в моем совершенном уважении. Имею честь быть вашим нижайшим и покорнейшим слугою. 	 Александр Пушкин. 1830. 18 января. С. П. Б.
 (73) Милый Суденко, если деньги тебе до сих пор не уплачены, то виноват в этом мой поверенный, который утерял адрес твоего поверенного. Я же совершенно запамятовал его имя, и твои 4000 ожидали тебя в запечатанном конверте более полугода. 	Приехав в Петербург, я написал тебе в "Чернигов", чтобы узнать твой точный адрес, поздравить тебя с женитьбой и предложить тебе взять 50 руб. Ты пишешь, что потерял аппетит и не завтракаешь так, как бывало. Это жаль, делай больше физических упражнений, приезжай на почтовых в Петербург, и аппетит вернется к тебе.
 (74) "Опасные связи", "Фоблаз".
 (75) Люди, которых вы убиваете и т. д.
 (76) Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. 	Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами - всякая другая забота с моей стороны - заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться. Рано или поздно мне придется все бросить и пасть к вашим ногам. Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму "?". Там смогу я совершать паломничества, бродить вокруг вашего дома, встречать вас, мельком вас видеть...
 (77) В прошлый раз я забыла, что отложила до воскресенья удовольствие видеть вас. Я упустила из виду, что должна буду начать этот день с мессы, а затем мне придется заняться визитами и деловыми разъездами. Я в отчаянии, так как это задержит до завтрашнего вечера удовольствие вас видеть и послушать вас. Надеюсь, что вы не забудете о вечере в понедельник и не будете слишком досадовать на мою докучливость, во внимание ко всему тому восхищению, которое я к вам чувствую. 	 К. С. 	 Воскресенье утром Господину Александру Пушкину..
 (78) Вы смеетесь над моим нетерпением, вам как будто доставляет удовольствие обманывать мои ожидания, итак я увижу вас только завтра - пусть так. Между тем я могу думать только о вас. 	Хотя видеть и слышать вас составляет для меня счастье, я предпочитаю не говорить, а писать вам. В вас есть ирония, лукавство, которые раздражают и повергают в отчаяние. Ощущения становятся мучительными, а искренние слова в вашем присутствии превращаются в пустые шутки. Вы - демон, то есть тот, кто сомневается и отрицает, как говорится в Писании 	В последний раз вы говорили о прошлом жестоко. Вы сказали мне то, чему я старался не верить - в течение целых 7 лет. Зачем? 	Счастье так мало создано для меня, что я не признал его, когда оно было передо мною. Не говорите же мне больше о нем, ради Христа. - В угрызениях совести, если бы я мог испытать их, - в угрызениях совести было бы какое-то наслаждение - а подобного рода сожаление вызывает в душе лишь яростные и богохульные мысли. 	Дорогая Элленора, позвольте мне называть вас этим именем, напоминающим мне и жгучие чтения моих юных "?" лет, и нежный призрак, прельщавший меня тогда, и ваше собственное существование, такое жестокое и бурное, такое отличное от того, каким оно должно было быть. - Дорогая Элленора, вы знаете, я испытал на себе все ваше могущество. Вам обязан я тем, что познал все, что есть самого судорожного и мучительного в любовном опьянении, и все, что есть в нем самого ошеломляющего. От всего этого у меня осталась лишь слабость выздоравливающего, одна привязанность, очень нежная, очень искренняя, - и немного робости, которую я не могу побороть. 	Я прекрасно знаю, что вы подумаете, если когда-нибудь это прочтете - как он неловок - он стыдится прошлого - вот и все. Он заслуживает, чтобы я снова посмеялась над ним. Он полон самомнения, как его повелитель - Сатана. Неправда ли? 	Однако, взявшись за перо, я хотел о чем-то просить вас - уж не помню о чем - ах, да - о дружбе. Эта просьба очень банальная, очень... Это как если бы нищий попросил хлеба - но дело в том, что мне необходима ваша близость. 	А вы, между тем, по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы коснулись моего лба. Это прикосновение я чувствую до сих пор - прохладное, влажное. Оно обратило меня в католика. - Но вы увянете; эта красота когда-нибудь "?" покатится вниз как лавина. Ваша душа некоторое время еще продержится среди стольких опавших прелестей - а затем исчезнет, и никогда, быть может, моя душа, ее"?"боязливая рабыня, не встретит ее в беспредельной вечности. 	Но что такое душа? У нее нет ни взора, ни мелодии - мелодия быть может...
 (79) Ты написал мне, милый Суденко, до такой степени церемонное письмо, что я совершенно им огорошен. Эти 4000 ждали тебя в запечатанном конверте с июля месяца; но я потерял адрес твоего поверенного, а твоего адреса у меня не было. Месяц тому назад г-н Лерх пришел за этими деньгами и немедленно получил их. Я хотел переслать тебе оставленную им расписку, но не знаю, куда дел ее. Еще раз извини и прими мою благодарность за то, что имел любезность так долго ждать. 	На днях я уезжаю из Петербурга; лето, вероятно, проведу в деревне. Бытьможет заеду и в ваши края. Ты разрешишь мне, надеюсь, постучаться в твою дверь? Если до тех пор захочешь мне написать, адресуй письма ".....". Addio, a rivederla. "прощай, до свидания" 	 А. Пушкин. 	 12 февраля 1830 г.
 (80) Решено: мы устроим наш маскарадный выезд завтра вечером - в 9 часов мы соберемся у маменьки. Приезжайте в черном домино и в черной маске - ваша карета нам не нужна, но слуга может понадобиться - наших слуг могут узнать. Мы расчитываем на ваше остроумие, дорогой Пушкин, чтобы оживить всю эту затею. Затем вы поужинаете у меня, и я еще раз поблагодарю вас. 	 Д. Фикельмон. 	 Суббота. 	Если хотите, маменька приготовит для вас домино. 	 Г-ну Пушкину.
 (81) г-ну Роберу и м-ль Юлии.
 (82) Обнимаю вас от всего сердца, дорогая и милая княгиня Вера, и благодарю вас за то, что вы наконец отправили к нам нашего дорогого путешественника. Благодаря бога, я нашла его в гораздо лучшем состоянии, чем о том извещала меня его записка, помеченная Помераньем: он немного кашляет и утомлен - вот и вся его болезнь, которая, я надеюсь, через несколько дней отдыха исчезнет совсем ".....". Тысяча нежностей всей дорогой и любезной семье. Прощайте, я вся обложена счетами, как и должна быть "хозяйка" к 1-му числу месяца. Будьте здоровы, дорогой друг.
 (83) Что касается г-жи Карцовой, то все, что бы она ни говорила, она словно поет.
 (84) Вы могли бы заметить, генерал, что она фальшивит.
 (85) Раз уж мы стали откровенничать, позвольте, генерал, повторить вам просьбу графини Потемкиной о восстановлении доброго имени моего мужа.
 (86) 18 марта. 	Не успела я успокоиться относительно вашего пребывания в Москве, как мне приходится волноваться по поводу вашего здоровья - меня уверяют, что вы заболели в Торжке. Ваше бледное лицо - одно из последних впечатлений, оставшихся у меня в памяти. Я все время вижу вас, стоящим в дверях. Предполагая увидеть вас на следующий день, я глядела на вас с радостью - но вы, бледный, взволнованный, вероятно, болью, которая, как вы знали, отзовется во мне в тот же вечер, - уже тогда вы заставили меня трепетать за ваше здоровье. Не знаю к кому обратиться, чтобы узнать правду - я пишу вам уже в четвертый раз. Завтра будет две недели с тех пор, как вы уехали, - непостижимо, почему вы не написали ни слова. Вам слишком хорошо известна моя беспокойная, судорожная нежность. При вашем благородном характере вам не следовало бы оставлять меня без известий о себе. Запретите мне говорить вам о себе, но не лишайте меня счастья быть вашим поверенным. Я буду говорить вам о большом свете, об иностранной литературе - о возможности перемены министерства во Франции, - увы, я у самого источника всех сведений, мне не хватает только счастья. 	Однако скажу вам, что вчера вечером я испытала истинную радость. Великий князь Михаил провел у нас вечер - увидав ваш портрет или ваши портреты, он сказал мне: "Знаете, я никогда не видел Пушкина вблизи. Я был очень предубежден против него, но по всему тому, что о нем слышу, мне очень хочется с ним познакомиться, а еще больше того - побеседовать с ним обстоятельно". В конце концов он попросил у меня Полтаву, - как я люблю, когда вас любят! 	Несмотря на мою кротость, безобидность и смирение по отношению к вам (что возбуждает вашу антипатию), - подтверждайте хотя бы изредка получение моих писем. Я буду ликовать при виде одного лишь вашего почерка. Хочу еще узнать от вас самого, мой милый Пушкин, - неужели я осуждена на то, чтобы увидать вас только через несколько месяцев. 	Как много жестокого, [даже] раздирающего в одной этой мысли! А все-таки у меня есть внутреннее убеждение, что если бы вы знали, до какой степени мне необходимо вас увидеть, вы пожалели бы меня и вернулись бы на несколько дней! Спокойной ночи - я ужасно устала. 	20-го. Я сейчас вернулась от Филарета - он рассказал мне о происшествии, недавно случившемся в Москве, о котором ему только что доложили. Он прибавил ".....". Поэтому я изложила его своим скверным русским языком в том виде, как история была мне рассказана, и посылаю вам, не смея его ослушаться. Слава богу, говорят, что вы благополучно прибыли в Москву. - Лечитесь, будьте благоразумны - ну, можно ли швыряться такой прекрасной жизнью? 	21-го. - Вчера вечером на репетиции карусели много говорили о вашей седьмой песни - она имела всеобщий успех. Государыня не ездит больше верхом. 	Так напишите же мне правду, как бы горестна она ни была. - Увижу ли я вас на пасху?
 (87) [что] вы вечно на больших дорогах.
 (88) Генерал, 	Письмо, которое я удостоился получить от Вас, причинило мне истинное огорчение; я покорнейше прошу уделить мне одну минуту снисходительности и внимания. Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла. 	Я предполагал проехать из Москвы в свою псковскую деревню, однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, убедительно прошу Ваше превосходительство разрешить мне съездить туда с ним повидаться. 	Примите, генерал, свидетельство моего высокого уважения и совершенной преданности. Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 24 марта 1830 г. Москва.
 (89) Милостивому государю господину Пушкину.
 (90) указатель содержания
 (91) Милостивый государь, 	Спешу ответить на оба письма, которые вы изволили адресовать мне из Москвы; я исполню эту обязанность с обычной моей откровенностью. 	Мне не совсем понятно, почему вам угодно находить свое положение неустойчивым; я не считаю его таковым, и мне кажется, что от вашего собственного поведения зависит придать ему еще более устойчивости. Вы также неправы, предполагая, что кто-либо может на меня влиять во вред вам, ибо я вас знаю слишком хорошо. Что касается г-на Булгарина, то он никогда со мной не говорил о вас по той простой причине, что встречаюсь я с ним лишь два или три раза в году, а последнее время виделся с ним лишь для того, чтобы делать ему выговоры. Однако, я должен признаться, что ваш последний, столь поспешный отъезд в Москву не мог не вызвать подозрений. 	Что касается Вашей просьбы о том, можете ли Вы поехать в Полтаву для свидания с Николаем Раевским, - должен Вам сообщить, что когда я представил этот вопрос на рассмотрение государя, его величество соизволил ответить мне, что он запрещает вам именно эту поездку, так как у него есть основание быть недовольным поведением г-на Раевского за последнее время. 	Этот случай должен вас убедить в том, что мои добрые советы способны удержать вас от ложных шагов, какие вы часто делали, не спрашивая моего мнения. 	Примите уверения в моем совершенном почтении. 	 А. Бенкендорф. 	 3 апреля 1830 г.
 (92) После того, милостивая государыня, как вы дали мне разрешение писать к вам, я, взявшись за перо, столь же взволнован, как если бы был в вашем присутствии. Мне так много надо высказать, и чем больше я об этом думаю, тем более грустные и безнадежные мысли приходят мне в голову. Я изложу их вам, - вполне чистосердечно и подробно, умоляя вас проявить терпение и особенно снисходительность. 	Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее едва начинали замечать в свете. Я полюбил ее, голова у меня закружилась, я сделал предложение, ваш ответ, при всей его неопределенности, на мгновение свел меня с ума; в ту же ночь я уехал в армию; вы спросите меня - зачем? клянусь вам, не знаю, но какая-то непроизвольная тоска гнала меня из Москвы; я бы не мог там вынести ни вашего, ни ее присутствия. Я вам писал; надеялся, ждал ответа - он не приходил. Заблуждения моей ранней молодости представились моему воображению; они были слишком тяжки и сами по себе, а клевета их еще усилила; молва о них, к несчастию, широко распространилась. Вы могли ей поверить; я не смел жаловаться на это, но приходил в отчаяние. 	Сколько мук ожидало меня по возвращении! Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали... У меня не хватило мужества объясниться, - я уехал в Петербург в полном отчаянии. Я чувствовал, что сыграл очень смешную роль, первый раз в жизни я был робок, а робость в человеке моих лет никак не может понравиться молодой девушке в возрасте вашей дочери. Один из моих друзей едет в Москву, привозит мне оттуда одно благосклонное слово, которое возвращает меня к жизни, - а теперь, когда несколько милостивых слов, с которыми вы соблаговолили обратиться ко мне, должны были бы исполнить меня радостью, я чувствую себя более несчастным, чем когдалибо. Постараюсь объясниться. 	Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить современем ее привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия ее сердца. Но будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный ее союз; - может-быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у нее сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за нее; но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, - эта мысль для меня - ад. 	Перейдем к вопросу о денежных средствах; я придаю этому мало значения. До сих пор мне хватало моего состояния. Хватит ли его после моей женитьбы? Я не потерплю ни за что на свете, чтобы жена моя испытывала лишения, чтобы она не бывала там, где она призвана блистать, развлекаться. Она вправе этого требовать. Чтобы угодить ей, я согласен принести в жертву свои вкусы, все, чем я увлекался в жизни, мое вольное, полное случайностей существование. И все же, не станет ли она роптать, если положение ее в свете не будет столь блестящим, как она заслуживает и как я того хотел бы? 	Вот в чем отчасти заключаются мои опасения. Трепещу при мысли, что вы найдете их слишком справедливыми. Есть у меня еще одна тревога, которую я не могу решиться доверить бумаге... 	Благоволите, милостивая государыня, принять уверение в моей совершенной преданности и высоком уважении. 	 А. Пушкин. 	 Суббота.
 (93) Мои горячо любимые родители, обращаюсь к вам в минуту, которая определит мою судьбу на всю остальную жизнь. 	[Я намерен жениться на молодой девушке, которую люблю уже год] - м-ль Натали Гончаровой. [Я получил ее согласие, а также и согласие ее матери]. Прошу вашего благословения, не как пустой формальности, но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия - и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительна, чем моя печальная молодость. 	[Состояние г-жи Гончаровой сильно расстроено] и находится отчасти в зависимости от состояния ее свекра. Это является единственным препятствием моему счастью. У меня нет сил даже и помыслить от него отказаться. Мне гораздо легче надеяться на то, что вы придете мне на помощь. Заклинаю вас, напишите мне, что вы можете сделать для "..."
 (94) Генерал, 	С крайним смущением обращаюсь я к власти по совершенно личному обстоятельству, но мое положение и внимание, которое вы до сего времени изволили мне оказывать, меня к тому обязывают. 	Я женюсь на м-ль Гончаровой, которую вы, вероятно, видели в Москве. Я получил ее согласие и согласие ее матери; два возражения были мне высказаны при этом: мое имущественное состояние и мое положение относительно правительства. Что касается состояния, то я мог ответить, что оно достаточно, благодаря его величеству, который дал мне возможность достойно жить своим трудом. Относительно же моего положения, я не мог скрыть, что оно ложно и сомнительно. Я исключен из службы в 1824 году, и это клеймо на мне осталось. Окончив Лицей в 1817 году с чином 10-го класса, я так и не получил двух чинов, следуемых мне по праву, так как начальники мои обходили меня при представлениях, я же не считал нужным напоминать о себе. Ныне, несмотря на все мое доброе желание, мне было бы тягостно вернуться на службу. Мне не может подойти подчиненная должность, какую только я могу занять по своему чину. Такая служба отвлекла бы меня от литературных занятий, которые дают мне средства к жизни, и доставила бы мне лишь бесцельные и бесполезные неприятности. Итак, мне нечего об этом и думать. Г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя... Счастье мое зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность. 	Прошу еще об одной милости: в 1826 году я привез в Москву написанную в ссылке трагедию о Годунове. Я послал ее в том виде, как она была, на ваше рассмотрение только для того, чтобы оправдать себя. Государь, соблаговолив прочесть ее, сделал мне несколько замечаний о местах слишком вольных, и я должен признать, что его величество был как нельзя более прав. Его внимание привлекли также два или три места, потому что они, казалось, являлись намеками на события, в то время еще недавние; перечитывая теперь эти места, я сомневаюсь, чтобы их можно было бы истолковать в таком смысле. Все смуты похожи одна на другую. Драматический писатель не может нести ответственности за слова, которые он влагает в уста исторических личностей. Он должен заставить их говорить в соответствии с установленным их характером. Поэтому надлежит обращать внимание лишь на дух, в каком задумано все сочинение, на то впечатление, которое оно должно произвести. Моя трагедия - произведение вполне искреннее, и я по совести не могу вычеркнуть того, что мне представляется существенным. Я умоляю его величество простить мне смелость моих возражений; я понимаю, что такое сопротивление поэта может показаться смешным; но до сих пор я упорно отказывался от всех предложений издателей; я почитал за счастье приносить эту молчаливую жертву высочайшей воле. Но нынешними обстоятельствами я вынужден умолять его величество развязать мне руки и дозволить мне напечатать трагедию в том виде, как я считаю нужным. 	Еще раз повторяю, мне очень совестно так долго занимать вас собой. Но ваша снисходительность избаловала меня, и хотя я ничем не мог заслужить благодеяний государя, я все же надеюсь на него и не перестаю в него верить. 	С величайшим уважением остаюсь Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 	 16 апреля 1830. Москва. 	Покорнейше прошу Ваше превосходительство сохранить мое обращение к вам в тайне.
 (95) "С. Л. Пушкин:" 	16 апреля 1830 г. 	Тысячу, тысячу раз да будет благословен вчерашний день, дорогой Александр, когда мы получили от тебя письмо. Оно преисполнило меня чувством радости и благодарности. Да, друг мой. Это самое подходящее выражение. Давно уже слезы, пролитые при его чтении, не приносили мне такой отрады. Да благословит небо тебя и твою милую подругу жизни, которая составит твое счастье. - Я хотел бы написать ей, но покуда еще не решаюсь, из боязни, что не имею на это права. С большим чем когда бы то ни было нетерпением ожидаю я Льва, чтобы поговорить с ним о тебе или, вернее, чтобы он о тебе мне рассказал. Оленька как раз была у нас, когда принесли твое письмо. Ты легко можешь представить себе, какое впечатление произвело это на нее... 	Перейдем, мой добрый друг, к поставленному тобою вопросу о том, что я могу дать тебе. Положение моих дел тебе известно. - Правда, у меня есть тысяча душ крестьян, но две трети моих земель заложены в Опекунском совете. - Я выдаю Оленьке около 4000 руб. в год. От доставшейся мне по разделу от покойного брата земли у меня осталось незаложенных 200 душ крестьян, - пока отдаю их в твое полное распоряжение. Они могут доставить 4000 руб. годового дохода, а со временем, быть может, дадут и больше. 	Милый друг! Я жду твоего ответа с таким же нетерпением, какое мог бы испытывать ты в ожидании подтверждения своего счастья из уст самой м-ль Гончаровой, ибо я счастлив лишь вашим счастьем, горд лишь вашими успехами и спокоен только тогда, когда предполагаю, что вы спокойны. Прощай! Да благословит тебя небо, каждодневно молюсь и буду молиться о том, чтобы оно даровало тебе счастье. Нежно обнимаю тебя и прошу, если ты сочтешь это уместным, засвидетельствовать м-ль Гончаровой мою очень, очень нежную дружбу. 	 Навеки твой отец и друг 	 Сергей Пушкин.
 	"Н. О. Пушкина:" 	Твое письмо, дорогой Александр, преисполнило меня радости, да благословит тебя небо, мой добрый друг, да будут услышаны молитвы, которые я воссылаю к нему, моля о твоем счастье, сердце мое переполнено, я не могу выразить всего того, что чувствую. Мне хотелось бы заключить тебя в свои объятия, благословить, сказать тебе вслух, до какой степени жизнь моя связана с твоим благополучием. Будь уверен, что если все закончится согласно твоим желаниям, м-ль Гончарова станет мне так же дорога, как вы все, мои родные дети. С нетерпением жду Льва, чтобы поговорить с ним о тебе. Мы немедленно приехали бы в Москву, если бы это зависело только от нас. Нежно обнимаю тебя.
 (96) Дорогая княгиня, вот ваши книги, - возвращаю их вам со слезами на глазах. Что за фантазия пришла вам уезжать сегодня"..." Я тотчас приду к вам.
 (97) Прошу у вас, сударыня, миллион раз прощения за то, что был так бесстыдно ленив. Ничего не поделаешь, это сильнее меня - почта для меня просто пытка. Позвольте мне представить вам моего брата и соблаговолите уделить ему частицу той благосклонности, которой вы меня удостаиваете. 	Примите, сударыня, уверение в моем совершенном уважении. 	 А. Пушкин. Госпоже Хитровой.
 (98) на своем вьючном животном или Сомове.
 (99) (непереводимая игра слов) с классической красотой, "....." с романтической красотой
 (100) Вы правы, находя, что "Осел" прелестен. Это одно из самых замечательных сочинений настоящего времени. Его приписывают В. Гюго - по-моему, в нем больше таланта, чем в "Последнем дне", который, однако, талантливо написан. Относительно смутившей вас фразы, я прежде всего скажу, что не надо принимать в серьез всего того, что говорит автор. Все превозносили первую любовь, он счел более занятным рассказать о второй. Может быть, он и прав. Первая любовь всегда является делом чувствительности: чем она глупее, тем больше оставляет по себе чудесных воспоминаний. Вторая, видите-ли, - дело чувственности. Параллель можно было бы провести гораздо дальше. Но у меня на это совершенно нет времени. Моя женитьба на Натали (это, замечу в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена. Отец мой дает мне 200 душ крестьян, которых я заложу в ломбард, а вас, дорогая княгиня, прошу быть моей посаженной матерью. "непереводимая игра слов: engager значит "закладывать" и "просить", "приглашать"" 	 У ног ваших, А. П. 	Поправка, вариант: после 200 крестьян: 	Я закладываю их в ломбард, а вас, божественная княгиня, прошу быть моей посаженной матерью.
 (101) Милостивый государь. 	Я имел счастье представить государю письмо от 16-го сего месяца, которое Вам угодно было написать мне. Его императорское величество с благосклонным удовлетворением принял известие о предстоящей вашей женитьбе и при этом изволил выразить надежду, что вы хорошо испытали себя перед тем как предпринять этот шаг и в своем сердце и характере нашли качества, необходимые для того, чтобы составить счастье женщины, особенно женщины столь достойной и привлекательной, как м-ль Гончарова 	Что же касается вашего личного положения, в которое вы поставлены правительством, я могу лишь повторить то, что говорил вам много раз; я нахожу, что оно всецело соответствует вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного и сомнительного, если только вы сами не сделаете его таким. Его императорское величество в отеческом о вас, милостивый государь, попечении, соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, - не шефу жандармов, а лицу, коего он удостаивает своим доверием, - наблюдать за вами и наставлять Вас своими советами; никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за вами надзор. Советы, которые я, как друг, изредка давал Вам, могли пойти Вам лишь на пользу, и я надеюсь, что с течением времени Вы в этом будете все более и более убеждаться. Какая же тень падает на Вас в этом отношении? Я уполномочиваю Вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому вы найдете нужным. 	Что же касается трагедии вашей о Годунове, то его императорское величество разрешает вам напечатать ее за вашей личной ответственностью. 	В заключение примите мои искреннейшие пожелания в смысле будущего вашего счастья, и верьте моим лучшим к вам чувствам. 	 Преданный Вам 	 А. Бенкендорф. 28 апреля 1830. Господину Александру Пушкину.
 (102) Изонцо "...." Чивидале.
 (103) итак
 (104) Италия. Рим. 	Ее сиятельству милостивой государыне княгине Зинаиде Волконской, улица Монте-Брианцо, дворец Феруччи, • 20, в Риме, для доставления г-ну Шевыреву.
 (105) Дорогие родители, я получил еще два ваших письма. Могу вам сказать лишь то, что вы уже знаете: что все улажено, что я счастливейший из людей и что я всей душой люблю вас. 	Его величество всемилостивейше выразил мне свое благосклонное удовлетворение заключаемым мною браком. Он дозволил мне напечатать мою трагедию в том виде, как я сочту нужным. Скажите это моему брату с тем, чтобы он передал о том Плетневу, который, кстати сказать, забыл меня, так же как и Дельвиг. 	Я передал ваше письмо г-же Гончаровой; полагаю, что она будет отвечать вам сегодня. Дядя мой Матвей Михайлович был у нее с визитом третьего дня; он и тетушка приняли самое близкое участие в моем счастье (я совсем ошеломлен тем, что могу употреблять такое выражение). Я уже несколько дней не видел дядюшку Василия Львовича. Знаю, что он чувствует себя лучше. 	Спасибо, милая Ольга, за дружбу и поздравления. Я прочел твое письмо Натали, - она много смеялась, читая его, и обнимает тебя. 	Я тоже обнимаю вас, дорогие родители. На днях, быть может, съезжу в Калугу к деду Натали. Мне бы очень хотелось сыграть свадьбу до наступления поста. Еще раз, прощайте. 	 3 мая.
 (106) "Что же касается трагедии вашей о Годунове, то его величество разрешает вам напечатать ее за вашей личной ответственностью".
 (107) Генерал, 	Лишь предстательству Вашего превосходительства обязан я новой милостью, дарованной мне государем; благоволите принять выражение моей глубокой признательности. В глубине души я всегда в должной мере ценил благожелательность, смею сказать, чисто отеческую, которую проявлял ко мне его величество; я никогда не истолковывал в дурную сторону внимания, которое вам угодно было всегда мне оказывать; моя просьба была высказана с единственной целью успокоить мать, находившуюся в тревоге и еще более взволнованную клеветой. 	Благоволите принять, генерал, выражение моего высокого уважения. Ваш нижайший и покорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 	 7 мая 1830. Москва.
 (108) Я считаю обязательным, чтобы вы написали мне о получении этого письма - впредь у вас не будет более причин для отговорок. Я не имею для вас никакого значения. Расскажите мне о своей женитьбе, о планах на будущее. Все разъезжаются, а хорошей погоды все нет. Долли и Катрин просят передать вам, что вы можете рассчитывать на них, чтобы ввести вашу Натали в свет. Г-н Сомов дает уроки посланнику и его жене - а я перевожу "Marriage in high life" ""Брак в высшем свете"" на русский язык и буду продавать его в пользу бедных! Элиза. 	 9-го вечером.
 (109) Я боюсь за вас; меня страшит прозаическая сторона брака! [дорогой"?"] Кроме того, я всегда считала, что гению придает силы лишь полная независимость, и развитию его способствует ряд несчастий, - что полное счастье, прочное, продолжительное и, в конце концов, немного однообразное, убивает способности, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого поэта! И может быть именно это - после личной боли - поразило меня больше всего в первый момент... 	....Я говорила вам, что бог дал мне сердце, чуждое всякого эгоизма. Я размышляла, боролась с собой, страдала, - и вот, я уже дошла до того, что желаю, чтобы вы скорее женились, - поселились со своей прекрасной и очаровательной женой в деревянном, очень чистеньком домике, по вечерам ходили бы к тетушкам играть с ними в карты, возвращались домой счастливым, спокойным и исполненным благодарности к провидению за дарованное вам сокровище, - чтобы вы забыли прошлое, а будущее ваше принадлежало всецело вашей жене и детям! 	Судя по тому, что мне известно об образе мыслей государя относительно вас, я уверена, что, если бы вы пожелали получить какую-либо должность при нем, она была бы вам предоставлена. Быть может, этим не следует пренебрегать - это поставит вас в более независимое положение и в смысле состояния, и по отношению к правительству. 	Государь настолько к вам расположен, что вам тут не нужна ничья помощь, - но ваши друзья, конечно, станут разрываться для вас на 46 тысяч частей - родные вашей жены также могут оказаться вам тут полезны. Думаю, что вы уже получили мое совсем коротенькое письмецо. Ничто, в сущности, между нами не изменилось - я буду чаще видеть вас..... (если бог приведет еще раз свидеться). Отныне - мое сердце, мои сокровенные мысли станут для вас непроницаемой тайной, а письма мои будут такими, какими им следует быть - океан ляжет между вами и мною - но раньше или позже - вы всегда найдете во мне для себя - для вашей жены и ваших детей - друга, подобного скале, о которую все будет разбиваться. - Рассчитывайте на меня на жизнь и на смерть, располагайте мною во всем без стеснения. Обладая характером, готовым для других пойти на все, я драгоценный человек для своих друзей - я ни с чем не считаюсь, езжу разговаривать с высокопоставленными лицами - не падаю духом, еду опять - время, обстоятельства - ничто меня не пугает. Усталость сердца не отражается на моем теле - я ничего не боюсь - я многое понимаю, и моя готовность услужить другим является в такой же мере даром небес, как и следствием положения в свете моего отца и чувствительного воспитания, в котором все было основано на необходимости быть полезной другим! 	Утопив в слезах мою любовь к вам, я все же останусь тем же страстно любящим, кротким и безобидным существом, которое готово пойти за вас в огонь и в воду - ибо так я люблю даже тех, кого люблю мало!
 (110) Не знаю еще, приеду ли я в Петербург - покровительницы, которых вы так любезно мне обещаете, слишком блестящи для моей милой Натали. Припадаю к их стопам и к вашим, сударыня. 	 18 мая.
 (111) 10 процентов "....." 5 процентов.
 (112) Прежде всего позвольте, сударыня, поблагодарить вас за "Эрнани". Это одно из современных произведений, которое я прочел с наибольшим удовольствием. Гюго и Сент-Бев - бесспорно единственные французские поэты нашего времени, в особенности Сент-Бев, - и, к слову сказать, если в Петербурге возможно достать его "Утешения", - сделайте доброе дело и, ради бога, пришлите их мне. 	Что касается моей женитьбы, то ваши соображения по этому поводу были бы совершенно справедливыми, если бы вы менее поэтически судили обо мне самом. Дело в том, что я человек средней руки, и ничего не имею против того, чтобы прибавлять жиру и быть счастливым, - первое легче второго. (Извините, сударыня: я заметил, что начал писать на разорванном листе, у меня нет терпения начать сызнова). 	С вашей стороны очень любезно, сударыня, принимать участие в моем положении по отношению к хозяину. Но какое же место, по-вашему, я могу занять при нем? Не вижу ни одного подходящего. Я питаю отвращение к делам и к бумагам, как выражается граф Ланжерон. Быть камер-юнкером мне уже не по возрасту, да и что стал бы я делать при дворе? Мне не позволяют этого ни мои средства, ни занятия. Родным моей жены очень мало дела и до нее, и до меня. Я от всего сердца плачу им тем же. Такие отношения очень приятны, и я никогда не изменю их.
 (113) Генерал, 	Покорнейше прошу Ваше превосходительство еще раз простить мне мою докучливость. 	Прадед моей невесты некогда получил разрешение поставить в своем имении Полотняный Завод памятник императрице Екатерине II. Колоссальная статуя, отлитая по его заказу из бронзы в Берлине, совершенно не удалась и так и не могла быть воздвигнута. Уже более 35 лет погребена она в подвалах усадьбы. Торговцы медью предлагали за нее 40,000 рублей, но нынешний ее владелец, г-н Гончаров, ни за что на это не соглашался. Несмотря на уродливость этой статуи, он ею дорожил, как памятью о благодеяниях великой государыни. Он боялся, уничтожив ее, лишиться также и права на сооружение памятника. Неожиданно решенный брак его внучки застал его врасплох без всяких средств и, кроме государя, разве только его покойная августейшая бабка могла бы вывести нас из затруднения. Г-н Гончаров, хоть и неохотно, соглашается на продажу статуи, но опасается потерять право, которым дорожит. Поэтому я покорнейше прошу ваше превосходительство не отказать исходатайствовать для меня, во-первых, разрешение на переплавку названной статуи, а во-вторых - милостивое согласие на сохранение за г-ном Гончаровым права воздвигнуть, - когда он будет в состоянии это сделать, - памятник благодетельнице его семейства. 	Примите, генерал, уверение в моей совершенной преданности и высоком уважении. Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга 	 Александр Пушкин. 	 29 мая 1830. Москва.
 (114) Вот моя трагедия. Я хотел принести ее вам лично, но все эти дни я вел себя как юнец, т. е. спал "?" целыми днями "?".
 (115) Итак, я в Москве, - такой печальной и скучной, когда вас там нет. У меня нехватило духу проехать по Никитской, еще менее - пойти узнать новости у Аграфены "?". Вы не можете себе представить, какую тоску вызывает во мне ваше отсутствие. Я раскаиваюсь в том, что покинул Завод - все мои страхи возобновляются, еще более сильные и мрачные. Мне хотелось бы надеяться, что это письмо уже не застанет вас в Заводе. - Я отсчитываю минуты, которые отделяют меня от вас.
 (116) Приписка и нота-бене.
 (117) фрисландские кобылки (военное приспособление)
 (118) Шлю тебе мое послание с только что внесенными исправлениями. Скажи мне, дорогой Александр, доволен ли ты им? Я хочу, чтобы это послание было достойно посвящения такому прекрасному поэту, как ты, - на зло дуракам и завистникам.
 (119) Честь имею представить вам моего брата (который находит вас чрезвычайно хорошенькой в своих собственных интересах и которого, несмотря на это, я умоляю вас принять благосклонно). Мое путешествие было скучно до смерти. Никита Андреевич купил мне бричку, сломавшуюся на первой же станции, - я кое-как починил ее при помощи булавок, - на следующей станции пришлось повторить то же самое - и так далее. Наконец, за несколько верст до Новгорода я нагнал вашего Всеволожского "?", у которого сломалось колесо. Мы закончили путь вместе, подробно обсуждая картины князя Голицына. Петербург уже кажется мне страшно скучным, и я хочу сократить насколько возможно мое пребывание в нем. - Завтра начну делать визиты вашим родным. Наталья Кирилловна на даче, Катерина Ивановна в Парголове (чухонской деревушке, где живет графиня Полье).- Из очень хорошеньких женщин я видел лишь м-м и м-ль Малиновских, с которыми, к удивлению своему, неожиданно вчера обедал. 	Тороплюсь - целую ручки Наталье Ивановне, которую я не осмеливаюсь еще называть маменькой, и вам также, мой ангел, раз вы не позволяете мне обнять вас. Поклоны вашим сестрицам. 	 А. П. 	 20 июля. М-ль Наталии Гончаровой.
 (120) Передал ли вам брат мое письмо и почему вы не присылаете мне расписку в получении, как обещали? Я жду ее с нетерпением, и минута, когда я ее получу, вознаградит меня за скуку моего пребывания здесь. Надо вам рассказать о моем визите к Наталье Кирилловне. Приезжаю, обо мне докладывают, она принимает меня за своим туалетом, как очень хорошенькая женщина прошлого столетия. - Это вы женитесь на моей внучатной племяннице? - Да, сударыня. - Вот как. Меня это очень удивляет, меня не известили, Наташа ничего мне об этом не писала. (Она имела ввиду не вас, а маменьку). На это я сказал ей, что брак наш решен был совсем недавно, что расстроенные дела Афанасия Николаевича и Натальи Ивановны и т. д. и т. д. Она не приняла моих доводов; Наташа знает, как я ее люблю, Наташа всегда писала мне во всех обстоятельствах своей жизни, Наташа напишет мне, - а теперь, когда мы породнились, надеюсь, сударь, что вы часто будете навещать меня. 	Затем она долго расспрашивала о маменьке, о Николае Афанасьевиче, о вас; повторила мне комплименты государя на ваш счет - и мы расстались очень добрыми друзьями. - Неправда ли, Наталья Ивановна ей напишет? 	Я еще не видел Ивана Николаевича. Он был на маневрах и только вчера вернулся в Стрельну. Я поеду с ним в Парголово, так как ехать туда одному у меня нет ни желания, ни мужества. 	На этих днях отец по моей просьбе написал Афанасию Николаевичу, но может быть он и сам приедет в Петербург. Что поделывает заводская Бабушка - бронзовая, разумеется? Не заставит ли вас хоть этот вопрос написать мне? Что вы поделываете? Кого видите? Где гуляете? Поедете ли в Ростов? Напишете ли мне? Впрочем, не пугайтесь всех этих вопросов, вы отлично можете не отвечать на них, - потому что вы всегда смотрите на меня как на сочинителя. - На этих днях я ездил к своей египтянке. Она очень заинтересовалась вами. Заставила меня нарисовать ваш профиль, выразила желание с вами познакомиться, - я беру на себя смелость поручить ее вашему вниманию. "....." Засим, кланяюсь вам. Мое почтение и поклоны маменьке и вашим сестрицам. До свидания.
 (121) Вот письмо от Афанасия Николаевича, которое мне только что переслал Иван Николаевич. Вы не можете себе представить, в какое оно ставит меня затруднительное положение. Он получит разрешение, которого так добивается. Но что касается Завода, то у меня нет ни влияния, которое он мне приписывает, ни желания действовать против воли Натальи Ивановны и без ведома вашего старшего брата. Хуже всего то, что я предвижу новые отсрочки, это поистине может вывести из терпения. Я еще не видел Катерины Ивановны, она в Парголове у графини Полье, которая почти сумасшедшая - спит до 6 часов вечера и никого не принимает. Вчера г-жа Багреева, дочь Сперанского, присылала за мной, чтобы намылить мне голову за то, что я не выполнил еще формальностей, - но право у меня почти нет на это сил. Я мало бываю в свете. Вас ждут там с нетерпением. Прекрасные дамы просят меня показать ваш портрет и не могут простить мне, что его у меня нет. Я утешаюсь тем, что часами простаиваю перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды; я бы купил ее, если бы она не стоила 40,000 рублей. Афанасию Николаевичу следовало бы выменять на нее негодную Бабушку, раз до сих пор ему не удалось ее перелить. Серьезно, я опасаюсь, что это задержит нашу свадьбу, если только Наталья Ивановна не согласится поручить мне заботы о вашем приданом. Ангел мой, постарайтесь, пожалуйста. 	Я ветреник, мой ангел; перечитывая письмо Афанасия Николаевича, вижу, что он не собирается больше закладывать свое Заводское имение, а хочет, по моему совету, просить о единовременном пособии. Это другое дело. В таком случае я сейчас же отправлюсь к своему кузену Канкрину просить у него приема. - Я еще не видался с Бенкендорфом, и это к лучшему, постараюсь устроить все во время одного приема. 	Прощайте, "мой ангел". Поклоны всему вашему семейству, которое я осмеливаюсь считать своим. 	 30 июля. 	Пришлете ли вы мне расписку?
 (122) м-ль Зонтаг
 (123) м-ль Зонтаг. Очень благодарю г-на Робера за его письмо, на которое надеюсь скоро отвечать словесно.
 (124) мне так много надо было сказать вам. К стыду своему признаюсь, что мне весело в Петербурге и я совершенно не знаю, как и когда вернусь. "..." во всяком случае до свиданья. 	 А. П.
 (125) Вот моя беседа с вашим камердинером, я продолжил бы ее в стихах, если бы не так стремился сказать вам прозой, как бесконечно я раздосадован, что не застал вас дома. Всего лучшего. 	 Вл. Г. 	 Тысяча приветов верхнему соседу.
 (126) Как я должен благодарить вас, сударыня, за любезность, с которой вы уведомляете меня хоть немного о том, что происходит в Европе! Здесь никто не получает французских газет, а что касается политических суждений обо всем происшедшем, то Английский клуб решил, что князь Дмитрий Голицын был неправ, издав ордоннанс о запрещении игры в экарте. И среди этих-то оранг-утанов я осужден жить в самое интересное время нашего века! В довершение всех бед и неприятностей только что скончался мой бедный дядюшка Василий Львович. Надо признаться, никогда еще ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается еще на полтора месяца, и бог знает, когда я смогу вернуться в Петербург. 	"Парижанка" не стоит "Марсельезы". Это водевильные куплеты. Мне до смерти хочется прочесть речь Шатобриана в защиту прав герцога Бордосского. Он еще раз блеснул. Во всяком случае теперь он снова попал в оппозицию. В чем сущность оппозиции газеты "Время"? Стремится ли она к республике? Те, кто еще недавно хотели ее, ускорили коронацию Луи-Филиппа; он обязан пожаловать их камергерами и назначить им пенсии. Брак г-жи де-Жанлис с Лафайетом был бы вполне уместен; а венчать их должен был бы епископ Талейран. Так была бы завершена революция. 	Покорнейше прошу вас, сударыня, повергнуть меня к стопам графинь, ваших дочерей. Благоволите принять уверение в моей преданности и высоком уважении. 	 Пушкин. 	 21 августа. Москва.
 (127) Я уезжаю в Нижний, не зная, что меня ждет в будущем. Если ваша матушка решила расторгнуть нашу помолвку, а вы решили повиноваться ей, - я подпишусь под всеми предлогами, какие ей угодно будет выставить, даже если они будут так же основательны, как сцена, устроенная ею мне вчера, и как оскорбления, которыми ей угодно меня осыпать. 	Быть может, она права, а неправ был я, на мгновение поверив, что счастье создано для меня. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же касается меня, то заверяю вас честным словом, что буду принадлежать только вам, или никогда не женюсь. 	 А. П. 	 М-ль Наталии Гончаровой.
 (128) Я уезжаю, рассорившись с г-жей Гончаровой. На следующий день после бала она устроила мне самую нелепую сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я по чести не мог стерпеть. Не знаю еще, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь. Мне не хотелось говорить об этом с князем, скажите ему сами, и оба сохраните это втайне. Ах, что за проклятая штука счастье! Addio, "прощайте" милая княгиня. Напишите мне словечко в "....."
 (129) Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощения за причиненное вам беспокойство. 	Ваше письмо прелестно, оно вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это - часть деревни из 500 душ, и нужно будет произвести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Еще более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать. У нас в окрестностях - Cholera morbus "холера" (очень миленькая особа). И она может задержать меня еще дней на двадцать! Вот сколько для меня причин торопиться! Почтительный поклон Наталье Ивановне, очень покорно и очень нежно целую ей ручки. Сейчас же напишу Афанасию Николаевичу. Он, с вашего позволения, может вывести из терпения. Очень поблагодарите м-ль Катрин и Александрин за их любезную память; еще раз простите меня и верьте, что я счастлив, только будучи с вами вместе. 9 сент. Болдино.
 (130) с боевым кличем на устах!
 (131) Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои еще не закончены и я совершенно пал духом. Вы очень добры, предсказывая мне задержку в Богородске лишь на 6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов, и в каждом из них мне придется провести две недели, - подсчитайтека, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути. Если что и может меня утешить, то это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы: представьте себе насыпи с обеих сторон, - ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью,- за то пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами. Будь проклят час, когда я решился расстаться с вами, чтобы ехать в эту чудную страну грязи, чумы и пожаров, - потому что другого мы здесь не видим. 	А вы что сейчас поделываете? Как идут дела и что говорит дедушка? Знаете ли, что он мне написал? За Бабушку, по его словам, дают лишь 7000 рублей, и нечего из-за этого тревожить ее уединение. Стоило подымать столько шума! Не смейтесь надо мной; я в бешенстве. Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с ее карантинами - не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? "Мой ангел", ваша любовь - единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней все мое счастье. Позволяете ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 верст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы. Прощайте же, мой ангел. - Сердечный поклон Наталье Ивановне; от души приветствую ваших сестриц и Сергея. Имеете ли вы известия об остальных? 	 30 сент.
 (132) Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне, несмотря на то, что вам этого не хочется. Скажите мне, где вы? Уехали ли вы из Москвы? нет ли окольного пути, который привел бы меня к вашим ногам? Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять. Ясно, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Но не правда ли, вы уехали из Москвы? Добровольно подвергать себя опасности заразы было бы непростительно. Я знаю, что всегда преувеличивают картину опустошений и число жертв; одна молодая женщина из Константинополя говорила мне когда-то, что от чумы умирает только простонародье - все это прекрасно, но все же порядочные люди тоже должны принимать меры предосторожности, так как именно это спасает их, а не их изящество и хороший тон. Итак, вы в деревне, в безопасности от холеры, неправда ли? Пришлите же мне ваш адрес и сведения о вашем здоровье. Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам еще не проникла. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете и как поживает мой друг Полиньяк. Напишите мне о нем, потому что здесь я газет не читаю. Я так глупею, что это просто прелесть. "....". Вот поистине плохие шутки. Я смеюсь "желтым смехом", как говорят рыночные торговки. Прощайте. Повергните меня к стопам вашей матушки; сердечные поклоны всему семейству. Прощайте, прелестный ангел. Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили. 11 октября.
 (133) примерно
 (134) хотя от них у нас зависит хорошая и дурная погода
 (135) о мертвых - ничего, кроме хорошего
 (136) Твой навеки Вильям.
 (137) Я не рекомендую тебе подателя сего письма, так как уверен, что ты и без этого полюбишь его за дружбу, которую он выказал мне во время своего пребывания в Динабурге.
 (138) 9-го вы еще были в Москве! Об этом пишет мне отец; он пишет мне также, что моя свадьба расстроилась. Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю еще, что от Лукоянова до Москвы 14 карантинов. 	Приятно? Теперь расскажу вам одну историю. Один из моих друзей ухаживал за хорошенькой женщиной. Однажды, придя к ней, он видит на столе незнакомый ему альбом - хочет посмотреть его - дама бросается к альбому и вырывает его. Но мы иногда бываем так же любопытны, как и вы, прекрасные дамы. Друг мой пускает в ход все свое красноречие, всю изобретательность своего ума, чтобы заставить ее отдать альбом. Дама твердо стоит на своем; он принужден уступить. Немного времени спустя бедняжка умирает. Друг присутствует на похоронах и приходит утешать несчастного мужа. Они вместе роются в ящиках покойной. Друг мой видит таинственный альбом - хватает его, раскрывает; альбом оказывается весь чистый за исключением одного листа, на котором написаны следующие 4 плохих стиха из Кавказского пленника: 		 "....." и т. д... Теперь поговорим о другом. Этим я хочу сказать: вернемся к делу. Как вам не стыдно было оставаться на Никитской во время эпидемии? Так мог поступать ваш сосед Адриян, который обделывает выгодные дела. Но Наталья Ивановна, но вы! - право, я вас не понимаю. Не знаю, как добраться до вас. Мне кажется, что Вятка еще свободна. В таком случае поеду на Вятку. Между тем пишите мне в "....." - ваши письма всегда дойдут до меня. 	Прощайте, да хранит вас бог. Повергните меня к стопам вашей матушки. 	 4 ноября. 	Поклон всему семейству.
 (139) "Время" "и" "Земной шар".
 (140) В Болдинском уединении подучил я сразу, сударыня, оба ваших письма. Надо было, подобно мне, познать совершенное одиночество, чтобы вполне оценить дружеский голос и несколько строк, начертанных дорогим нам существом. Очень рад, что благодаря вам отец мой легко перенес известие о смерти Василия Львовича. Я очень, признаться, боялся за его здоровье и ослабевшие нервы. Он прислал мне несколько писем, из которых видно, что страх перед холерой заслонил в нем скорбь. Проклятая холера! Ну, как не сказать, что это злая шутка судьбы? Несмотря на все усилия, я не могу попасть в Москву; я окружен целою цепью карантинов, и притом со всех сторон, так как Нижегородская губерния - самый центр заразы. Тем не менее, после завтра я выезжаю, и бог знает, сколько [дней] месяцев мне потребуется, чтобы проехать эти 500 верст, на которые обыкновенно я трачу двое суток. 	Вы спрашиваете меня, сударыня, что значит слово "всегда", употребленное в одной из фраз моего письма. Я не припомню этой фразы, сударыня. Во всяком случае это слово может быть лишь выражением и девизом моих чувств к вам и ко всему вашему семейству. Меня огорчает, если фраза эта может быть истолкована в какомнибудь недружелюбном смысле - и я умоляю вас исправить ее. Сказанное вами о симпатии совершенно справедливо и очень тонко. Мы сочувствуем несчастным из своеобразного эгоизма: мы видим, что, в сущности, не мы одни несчастны. Сочувствовать счастью может только весьма благородная и бескорыстная душа. Но счастье... это великое "быть может", как говорил Рабле о рае или о вечности. В вопросе счастья я атеист; я не верю в него, и лишь в обществе старых друзей становлюсь немного скептиком. 	Немедленно по приезде в Петербург пришлю вам, сударыня, все, что я напечатал. Отсюда же я не имею возможности ничего вам послать. От всего сердца приветствую вас, сударыня, и все ваше семейство. Прощайте, до свидания. Верьте моей совершенной преданности. 	 А. Пушкин.
 (141) Болдино 18 ноября. 	В Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы: 14 карантинов являются только аванпостами - а настоящих карантинов всего три. - Я храбро явился в первый (в Сиваслейке, Владимирской губ.); смотритель требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную. "....." Вот каким образом проездил я 400 верст, не двинувшись из своей берлоги. 	Это еще не все: вернувшись сюда, я надеялся, по крайней мере, найти письма от вас. Но надо же было пьянице-почтмейстеру в Муроме перепутать пакеты, и вот Арзамас получает почту Казани, Нижний - Лукоянова, а ваше письмо (если только есть письмо) гуляет теперь не знаю где и придет ко мне, когда богу будет угодно. Я совершенно пал духом и, так как наступил пост - (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть все идет своим чередом, я буду сидеть, сложа руки. Отец продолжает писать мне, что свадьба моя расстроилась. На днях он мне, может быть, сообщит, что вы вышли замуж... Есть от чего потерять голову. Спасибо кн. Шаликову, который наконец известил меня, что холера затихает. Вот первое хорошее известие, дошедшее до меня за три последних месяца. Прощайте, "мой ангел," будьте здоровы, не выходите замуж за г-на Давыдова и извините мое скверное настроение. Повергните меня к стопам маменьки, всего хорошего всем. Прощайте.
 (142) Милостивый государь! 	Спешу отослать вам свидетельство на выезд, которое я получил для вас. Я сочувствую вашему положению, так как сам имею родственников в Москве и мне понятно ваше желание туда вернуться. Очень рад, что мог быть вам полезен при этом обстоятельстве и, желая вам счастливого пути, остаюсь, милостивый государь, с совершенным уважением. Ваш нижайший слуга 	 Дмитрий Языков. 22 ноября 1830 г. Нижний.
 (143) Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо объясниться. Я должен был выехать из Болдина 1-го октября. Накануне я отправился верст за 30 отсюда к кн. Голицыной, чтобы точнее узнать количество карантинов, кратчайшую дорогу и пр. Так как имение княгини расположено на большой дороге, она взялась разузнать все доподлинно. 	На следующий день, 1-го октября, возвратившись домой, получаю известие, что холера добралась до Москвы, что государь там, а все жители покинули ее. Это последнее известие меня несколько успокаивает. Узнав между тем, что выдают свидетельства на свободный проезд или, по крайней мере, на сокращенный срок карантина, пишу на этот предмет в Нижний. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в Лукоянове (поскольку Болдино не заражено), в то же время меня извещают, что въезд и выезд из Москвы запрещены. Эта последняя новость, особенно же неизвестность вашего местопребывания (я не получал писем ни от кого, даже от брата, который думает обо мне, как о прошлогоднем снеге), задерживают меня в Болдине. Я боялся или, вернее, надеялся по прибытии в Москву вас там не застать и был уверен, что если даже меня туда и впустят, то уж наверное не выпустят. Между тем слух, что Москва опустела, подтверждался и успокаивал меня. 	Вдруг я получаю от вас маленькую записку, в которой вы сообщаете, что и не думали об отъезде. - Беру почтовых лошадей; приезжаю в Лукоянов, где мне отказывают в выдаче свидетельства на проезд под предлогом, что меня выбрали для надзора за карантинами моего округа. Послав жалобу в Нижний, решаю продолжать путь. Переехав во Владимирскую губернию, узнаю, что проезд по большой дороге запрещен - и никто об этом не уведомлен, такой здесь во всем порядок. Я вернулся в Болдино, где останусь до получения паспорта и свидетельства, другими словами, до тех пор, пока будет угодно богу. 	Итак, вы видите (если только вы соблаговолите мне поверить), что мое пребывание здесь вынужденное, что я не живу у княгини Голицыной, хотя и посетил ее однажды; что брат мой старается оправдать себя, уверяя, что писал мне с самого начала холеры, и что вы несправедливо смеетесь надо мной. 	Засим кланяюсь вам. 	 26 ноября. 	Абрамово вовсе не деревня княгини Голицыной, как вы полагаете, а станция в 12-ти верстах от Болдина, Лукоянов от него в 50-ти верстах. 	Так как вы, повидимому, не расположены верить мне на слово, посылаю вам два документа "документ" о своем вынужденном заточении. 	Я не перечислил вам и половины всех неприятностей, которые мне пришлось вытерпеть. Но я не даром забрался сюда. Не будь я в дурном расположении духа, когда ехал в деревню, я бы вернулся в Москву со второй станции, где узнал, что холера опустошает Нижний. Но в то время мне и в голову не приходило поворачивать вспять, и я не желал ничего лучшего, как заразы.
 (144) задний проход
 (145) Вот еще один документ - извольте перевернуть страницу.
 (146) Я задержан в карантине в Платаве; меня не пропускают, потому что я еду на перекладной, ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну - и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и все ваше семейство. На днях я написал вам немного резкое письмо, - но это потому, что я потерял голову. Простите мне его, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от вас, и бог знает, увижу ли я вас через 75 дней. 	P. S. Или же пришлите мне карету или коляску в Платавский карантин на мое имя.
 (147) Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели - после чего надеюсь быть у ваших ног. 	Напишите мне, умоляю вас, в Платавский карантин. Я боюсь, что рассердил вас. Вы бы простили меня, если бы знали все неприятности, которые мне пришлось испытать из-за этой эпидемии. В ту минуту, когда я хотел выехать, в начале октября, меня назначают окружным надзирателем, - должность, которую я обязательно принял бы, если бы не узнал в то же время, что холера в Москве. Мне стоило великих трудов избавиться от этого назначения. Затем приходит известие, что Москва оцеплена и въезд в нее запрещен. Затем следуют мои несчастные попытки вырваться, затем - известие, что вы не уезжали из Москвы - наконец ваше последнее письмо, повергшее меня в отчаяние. Как у вас хватило духу написать его? Как могли вы подумать, что я застрял в Нижнем из-за этой проклятой княгини Голицыной? Знаете ли вы эту кн. Голицыну? Она одна толста так, как все ваше семейство вместе взятое, включая и меня. Право же, я готов снова наговорить резкостей. Но вот я наконец в карантине и в эту минуту ничего лучшего не желаю. "...." 	Нижний больше не оцеплен - во Владимире карантины были сняты накануне моего отъезда. Это не помешало тому, что меня задержали в Сиваслейке, так как губернатор не позаботился дать знать смотрителю о снятии карантина. Если бы вы могли себе представить хотя бы четвертую часть беспорядков, которые произвели эти карантины, - вы не могли бы понять, как можно через них прорваться. Прощайте. Мой почтительный поклон маменьке. Приветствую от всего сердца ваших сестер и Сергея. Платава. 2 [окт.] дек.
 (148) Возвратившись в Москву, сударыня, я нашел у кн. Долгорукой пакет от вас, - французские газеты и трагедию Дюма, - все это было новостью для меня, несчастного зачумленного нижегородца. Какой год! Какие события! Известие о польском восстании меня совершенно потрясло. Итак, наши исконные враги будут окончательно истреблены, и таким образом ничего из того, что сделал Александр, не останется, так как ничто не основано на действительных интересах России, а опирается лишь на соображения личного тщеславия, театрального эффекта и т. д.... Известны ли вам бичующие слова фельдмаршала, вашего батюшки? При его вступлении в Вильну поляки бросились к его ногам. "Встаньте", сказал он им, "помните, что вы русские". Мы можем только жалеть поляков. Мы слишком сильны для того, чтобы ненавидеть их, начинающаяся война будет войной до истребления - или по крайней мере должна быть таковой. Любовь к отечеству в душе поляка всегда была чувством безнадежно-мрачным. Вспомните их поэта Мицкевича. - Все это очень печалит меня. Россия нуждается в покое. Я только что проехал по ней. Великодушное посещение государя воодушевило Москву, но он не мог быть одновременно во всех 16-ти зараженных губерниях. Народ подавлен и раздражен, 1830-й год - печальный год для нас! Будем надеяться - всегда хорошо питать надежду. 	 9 декабря. Госпоже Хитровой в С. Петербург.
 (149) Мой отец только что переслал мне письмо, которое вы адресовали мне в деревню. Вы должны быть уверены в моей признательности, так же как я уверен в участии, которое вы изволите принимать в моей судьбе. Поэтому я не буду говорить вам об этом, сударыня. Что до известия о моем разрыве с невестой, то оно ложно и основано лишь на моем долгом отсутствии и на обычном моем молчании по отношению к друзьям. Более всего меня интересует сейчас то, что происходит в Европе. Вы говорите, что выборы во Франции идут в хорошем направлении, - что называете вы хорошим направлением? Я боюсь, как бы победители не увлеклись чрезмерно, и как бы Луи-Филипп не оказался королем-чурбаном. Новый избирательный закон посадит на депутатские скамьи молодое, необузданное поколение, неустрашенное эксцессами республиканской революции, которую оно знает только по мемуарам и которую само не переживало. Я еще не читал газет, так как не имел времени оглядеться. Что же касается русских газет, то, признаюсь, меня очень удивило запрещение "Литературной Газеты". Издатель, без сомнения, сделал ошибку, напечатав конфектный билетец Казимира Ла-Виня, - но эта газета так безобидна, так скучна в своей важности, что ее читают только литераторы, и она совершенно чужда даже намеков на политику. Мне обидно за Дельвига, человека спокойного, весьма достойного отца семейства, которому, тем не менее, минутная глупость или оплошность могут повредить в глазах правительства, - и как раз в тот момент, когда он ходатайствует перед его величеством о пенсии для своей матери, вдовы генерала Дельвига. 	Будьте добры, сударыня, повергнуть меня к стопам графинь, ваших дочерей, благосклонность которых я высоко ценю, и разрешите мне сделать то же по отношению к вам. 	 11 дек.
 (150) у нас лучше.
 (151) Вот, друг мой, мое любимое сочинение. Вы прочтете его, так как оно написано мною - и скажете свое мнение о нем. Покамест обнимаю вас и поздравляю с новым годом. 2 января.
 (152) смело приступить к этому вопросу.
 (153) есть основание надеяться, что все обойдется без войны.
 (154) V. С. P. то есть Veuve Cliquot Ponsardin - Вдова Клико Понсарден (марка шампанского)
 (155) похвальное слово
 (156) Прощай.
 (157) Прощай.
 (158) В разговоре это был второй Бомарше.
 (159) острот
 (160) Ждите меня под вязом и т. д.
 (161) как явление, вовсе не бывшее
 (162) Вы совершенно правы, сударыня, упрекая меня за то, что я задержался в Москве. Не поглупеть в ней невозможно. Вы знаете эпиграмму на общество скучного человека: 	 Я не один, и нас не двое. Это эпиграф к моему существованию. Ваши письма - единственный луч, проникающий ко мне из Европы. 	Помните ли вы то хорошее время, когда газеты были скучны? Мы жаловались на это. Право же, если мы и теперь недовольны, то на нас трудно угодить. 	Вопрос о Польше решается легко. Ее может спасти лишь чудо, а чудес не бывает. Ее спасение в отчаянии, una salus nullam sperare salutem, "Единственное спасение - в том, чтобы перестать надеяться на спасение." а это бессмыслица. Только судорожный и всеобщий подъем мог бы дать полякам какую-либо надежду. Стало быть, молодежь права, но одержат верх умеренные, и мы получим Варшавскую губернию, что следовало осуществить уже 33 года тому назад. Из всех поляков меня интересует один Мицкевич. В начале восстания он был в Риме, боюсь, не приехал ли он в Варшаву, чтобы присутствовать при последних судорогах своего отечества. 	Я недоволен нашими официальными статьями. В них господствует иронический тон, неприличествующий могуществу. Все хорошее в них, то-есть чистосердечие, исходит от государя; все плохое, то-есть самохвальство и вызывающий тон - от его секретаря. Совершенно излишне возбуждать русских против Польши. Наше мнение вполне определилось 18 лет тому назад. 	Французы почти перестали меня интересовать. Революция должна бы уже быть окончена, а ежедневно бросаются новые ее семена. Их король с зонтиком подмышкой чересчур уж мещанин. Они хотят республики и добьются ее - но что скажет Европа и где найдут они Наполеона? 	Смерть Дельвига нагоняет на меня тоску. Помимо прекрасного таланта, то была отлично устроенная голова и душа незаурядного закала. Он был лучшим из нас. [Мои] Наши ряды начинают редеть. 	Грустно кланяюсь вам, сударыня. 	21 января.
 (163) Довольно, господи, довольно.
 (164) Сен-Флорану
 (165) Как вы счастливы, сударыня, что обладаете душой, способной все понять и всем интересоваться. Волнение, проявляемое вами по поводу смерти поэта в то время, как вся Европа содрогается, есть лучшее доказательство этой всеобъемлемости чувства. Будь вдова моего друга в бедственном положении, поверьте, сударыня, я обратился бы за помощью только к вам. Но Дельвиг оставил двух братьев, для которых он был единственной опорой; нельзя ли определить их в Пажеский корпус?.. 	Мы ждем решения судьбы - последний манифест государя превосходен. Повидимому, Европа предоставит нам свободу действий. Из недр революций 1830 г. возник великий принцип - принцип невмешательства, который заменит принцип легитимизма, нарушенный от одного конца Европы до другого. Не такова была система Каннинга. 	Итак, г-н Мортемар в Петербурге, и в вашем обществе одним приятным и историческим лицом стало больше. Как мне не терпится очутиться среди Вас - я по горло сыт Москвой и ее татарским убожеством! 	Вы говорите об успехе Бориса Годунова: право, я не могу этому поверить. Когда я писал его, я меньше всего думал об успехе. Это было в 1825 году - и потребовалась смерть Александра, неожиданная милость нынешнего императора, его великодушие, его широкий и свободный взгляд на вещи, - чтобы моя трагедия могла увидеть свет. Впрочем, все хорошее в ней до такой степени мало пригодно для того, чтобы поразить почтенную публику (то-есть ту чернь, которая нас судит), и так легко осмысленно критиковать [ее] меня, что я думал доставить удовольствие лишь дуракам, которые могли бы поострить на мой счет. Но на этом свете все зависит от случая и delenda est Varsovia. "Варшава должна быть разрушена"
 (166) Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах.
 (167) тоска
 (168) по-мещански
 (169) Прощай.
 (170) февраля
 (171) Милостивому государю господину Пушкину и пр. и пр. и пр. князь Владимир Голицын.
 (172) 3 марта 1831 г. С.Петербург. 	Задолго до получения вашего письма, дорогой Пушкин, я уже поручила Вяземскому поздравить вас с вашим счастьем и выразить вам мои пожелания, чтобы оно оказалось столь прочным и полным, насколько это вообще возможно в нашем мире. Я очень признательна вам за то, что вы вспомнили обо мне в первые дни вашего счастья, это истинное доказательство дружбы. Я повторяю свои пожелания, вернее сказать надежду, чтобы ваша жизнь стала столь же радостной и спокойной, насколько до сих пор она была бурной и мрачной, чтобы нежный и прекрасный друг, которого вы себе избрали, оказался вашим ангелом-хранителем, чтобы ваше сердце, всегда такое доброе, очистилось под влиянием вашей молодой супруги, словом, чтобы вас осенила и всегда охраняла милость господня. Мне не терпится увидеть собственными глазами ваше сладостное и добродетельное счастье. Не сомневайтесь в искренности этих пожеланий, как вы не сомневаетесь в дружбе, внушившей их той, которая на всю жизнь останется преданной вам Е. Карамзиной. 	Я прошу вас выразить госпоже Пушкиной мою благодарность за любезную приписку и сказать ей, что я с чувством принимаю ее юную дружбу и заверяю ее в том, что, несмотря на мою холодную и строгую внешность, она всегда найдет во мне сердце, готовое ее любить, особенно, если она упрочит счастье своего мужа. 	Дочери мои, как вы легко можете себе представить, нетерпеливо ждут знакомства с прекрасной Натали.
 (173) Суматоха и хлопоты этого месяца, который отнюдь не мог бы быть назван у нас медовым, до сих пор мешали мне вам написать. Мои письма к вам должны были бы быть полны извинений и выражения благодарности, но вы настолько выше того и другого, что я себе этого не позволю. Итак, брат мой будет обязан вам всей своей будущей карьерой; он уехал, исполненный признательности. Я с минуты на минуту жду решения Бенкендорфа, чтобы сообщить о нем брату. 	Надеюсь, сударыня, через месяц, самое большее через два, быть у ваших ног. Я живу этой надеждой. Москва - город ничтожества. На ее заставе написано: оставьте всякое разумение, о вы, входящие сюда. Политические новости доходят до нас с запозданием или в искаженном виде. Вот уже около двух недель, как мы ничего не знаем о Польше, - и никто не проявляет тревоги и нетерпения! Если бы еще мы были очень беспечны, легкомысленны, сумасбродны, - ничуть не бывало. Обнищавшие и унылые, мы тупо подсчитываем сокращение наших доходов. 	Вы говорите о г-не де Ламене, я знаю, что это Боссюэт журналистики. Но его газета до нас не доходит. Пусть пророчествует вволю; не знаю, является ли для него Ниневией Париж, но мы-то уж несомненно тыквы. 	Скарятин только что сообщил мне, что видел вас перед отъездом, и вы были так добры, что вновь вспомнили обо мне, хотели даже послать мне книги - я вынужден непременно благодарить вас, хотя бы должен был вас этим рассердить. 	Благоволите принять уверение в моем почтительном уважении и засвидетельствовать его графиням, вашим дочерям. 	26 марта. 	 Мой адрес: "............"
 (174) Крабба, Вордсворта, Cоути "и" Шекспира.
 (175) неблагоприятный отзыв
 (176) я предпочитаю скучать иным образом
 (177) "Физиология брака"
 (178) Посылаю вам, сударыня, "Странника", которого вы у меня просили. В этой немного вычурной болтовне чувствуется настоящий талант. Самое замечательное то, что автору уже 35 лет, а это его первое произведение. Роман Загоскина еще не вышел. Он был вынужден переделать несколько глав, где шла речь о поляках 1812 г. С поляками 1831 г. куда больше хлопот, и их роман еще не окончен. Здесь распространяют слухи о сражении, якобы имевшем место 20 апреля. Они должно быть ложны, по крайней мере что касается числа. 	Переезд мой задерживается на несколько дней из-за дел, которые меня мало касаются. Надеюсь справиться с ними к концу месяца. 	Брат мой ветрогон и лентяй. Вы слишком добры, слишком любезны, принимая в нем участие. Я уже написал ему отеческое письмо, в котором, не знаю собственно за что, намылил ему голову. В настоящее время он должен быть в Грузии. Не знаю, следует ли переслать ему ваше письмо; я предпочел бы оставить его у себя. 	Не прощаюсь с вами, сударыня, и не приписываю учтивых фраз. 	8 мая.
 (179) Я вас люблю
 (180) Посылаю тебе, милый Пушкин, письмо к моему брату и два ящика с цветным стеклом. Передай брату и то, и другое, и третье. 	Обманщик! Неужели ты способен уехать из Москвы, не простившись со своими лучшими друзьями? Весь твой М. Орлов.
 (181) Возвращаю вам, сударыня, ваши книги, и покорнейше прошу прислать мне второй том "Красного и черного". Я от него в восторге. "Плок и Плик" - дрянь. Это нагромождение нелепостей и чепухи, не имеющее даже достоинства оригинальности. Можно ли уже получить "Богоматерь"? До свиданья, сударыня. 	 А. Пушкин. Госпоже Хитровой.
 (182) Я сейчас уезжаю в Царское Село и искренне сожалею, что не могу провести у вас вечер. Будь что будет с самолюбием Селливана. Вы так находчивы - придумайте что-нибудь такое, что могло бы его успокоить. 	Всего лучшего, сударыня, и главное - до свиданья.
 "Н. Н. Пушкина:" 	Я в отчаянии, сударыня, что не могу воспользоваться вашим любезным приглашением, мой муж увозит меня в Царское Село. Примите уверения в моем сожалении и совершенном уважении. 	 Наталья Пушкина. Милостивой государыне госпоже Хитровой.
 (183) невмешательства
 (184) Милостивый государь. 	Будучи бесконечно польщен доверием, которым вы изволили меня почтить, я прошу вас принять выражение моей столь же искренней, как и чувствительной благодарности. 	Позвольте однако, милостивый государь, возвращая вам черновик прошения, который вы имели любезность мне сообщить, - заверить вас с присущей мне откровенностью, что я далек от того, чтобы покровительствовать одному какомунибудь литератору, кто бы он ни был, за счет его собратьев. К сожалению, встречаются люди, до чрезвычайности склонные к тому, чтобы изображать в дурном свете самые невинные обстоятельства. Вот почему мне приписали влияние, которым я никогда не пользовался и которое было бы совершенно противоположно моим принципам. Я знаю издателей "Северной Пчелы" лучше других по прежним, чисто светским отношениям; это единственные литераторы, которые изредка навещают меня и с которыми я иногда обмениваюсь литературными мнениями, не всегда, впрочем, становясь на их сторону. Таким образом, пристрастие к этим господам мне приписывают совершенно безосновательно и даже не без зложелательства. Что касается политических статей, которые я им изредка посылаю для напечатания в их газете, то я делаю это ex offiсio, "по обязанностям службы" по поручению генерала Бенкендорфа, который обычно скрепляет их своей подписью. По этой самой причине осмеливаюсь думать, что вы, быть может, хорошо бы сделали, обратившись с вашим проектом к генералу Бенкендорфу, который неоднократно давал явные доказательства своей особой к вам благосклонности. 	Ради добросовестности, в ответ на ваше любезное доверие, я счел своим долгом изложить вам эти подробности. 	Желая вам самого блестящего успеха в вашем предприятии, я несомненно одним из первых буду радоваться и поздравлю публику с тем, что замечательный талант, подобный вашему, в такой же мере будет доставлять ей удовольствие, как и способствовать ее просвещению. 	В заключение прошу принять выражение моего совершенного уважения. 	 М. Г. Фон-Фок. 	 8 июня 1831 г.
 (185) Мне очень досадно, что я не могу провести вечер у вас. Вещь очень скучная, то-есть обязанность, заставляет меня идти зевать, сам не знаю, куда. Вот, сударыня, книги, которые вы были так добры одолжить мне. Легко понять ваше восхищение "Богоматерью". Во всем этом вымысле очень много изящества. Но, но... я не смею высказать всего, что о ней думаю. Во всяком случае, падение священника со всех точек зрения великолепно, от него дух захватывает. "Красное и черное" хороший роман, несмотря на фальшивую риторику в некоторых местах и на несколько замечаний дурного вкуса. 	Вторник. 	 Милостивой государыне госпоже Хитровой.
 (186) портфель
 (187) Коня! коня! Престол мой за коня!
 (188) Свистунов сказал мне, что увидит вас сегодня вечером; пользуюсь случаем, сударыня, чтобы просить вас об одном одолжении; я предпринял исследование французской революции; покорнейше прошу вас, если возможно, прислать мне Тьера и Минье. Оба эти сочинения запрещены. У меня здесь есть только "Мемуары, относящиеся к революции". На днях я расчитываю на несколько часов приехать в Петербург. Я воспользуюсь этим, чтобы явиться на Черную речку. 	 Милостивой государыне госпоже Хитровой.
 (189) Ну что же, друг мой, куда девалась моя рукопись? Я не имею от вас известий со дня вашего отъезда. Сначала я не хотел писать вам о ней, решив, согласно моим правилам, предоставить все течению времени; но, поразмыслив, рассудил, что на этот раз дело обстоит иначе. Я, друг мой, завершил все, что обязан был сделать, сказал все, что имел сказать: мне не терпится иметь все это под рукой. Постарайтесь, пожалуйста, чтобы мне не пришлось долго ждать моего сочинения и напишите мне поскорее, что вы с ним сделали. Вы знаете, к чему я стремлюсь. Мною руководит не честолюбие, а желание принести пользу. Это не значит, что мне не хотелось бы выйти немного из неизвестности; ведь это - средство дать распространение мысли, которую, я думаю, мне предопределено открыть миру; но главная забота моей жизни, это выносить эту мысль в глубине души и сделать ее своим наследием. 	Очень жаль, друг мой, что нам не удалось соединить наши жизненные пути. Я продолжаю думать, что мы должны были итти об руку и из этого получилось бы нечто полезное и для нас и для других. Мне опять приходит это в голову с тех пор, как я стал иногда ходить, угадайте куда? - в Английский клуб. Вы говорили мне, что бывали там, я мог встретиться с вами в этом прекрасном помещении, среди колоннад, так похожих на греческие, в тени прекрасных деревьев; это обязательно повлекло бы за собой мощный обмен мыслей. Я часто испытывал нечто подобное. 	Будьте здоровы, друг мой. Пишите мне по-русски; вы должны говорить только на языке своего призвания. Я жду от вас хорошего длинного письма; пишите мне обо всем, о чем пожелаете; все, что исходит от вас, будет мне интересно. Надо только начать; я уверен, что у нас найдется тысяча вещей, чтобы рассказать друг другу. 	Ваш, весь ваш, от всего сердца. 	 Чаадаев. 	 17 июня.
 (190) Спасибо, сударыня, за "Революцию" Минье, я получил ее через Новосильцева. - Правда ли, что Тургенев покидает нас и притом так внезапно? Итак, у вас появилась холера; впрочем, не бойтесь. Это та же история, что и с чумой; порядочные люди от нее не умирают, как говорила маленькая гречанка. 	Надо надеяться, что эпидемия окажется не слишком сильной, даже среди простого народа. В Петербурге много воздуха, да притом и море... 	Я исполнил ваше поручение, - вернее, не исполнил его - ибо что за мысль явилась у вас заставить меня переводить русские стихи французской прозой, меня, не знающего даже орфографии? Кроме того, и стихи посредственные. Я написал на ту же тему другие, не лучше этих, и перешлю их вам, как только представится случай. 	Будьте здоровы, сударыня, это сейчас самое неотложное, что я имею сказать вам.
 (191) с глазу на глаз
 (192) отсутствующие всегда правы
 (193) Милостивая государыня, 	Я вижу из письма, написанного вами Натали, что вы очень недовольны мною вследствие того, что я сообщил Афанасию Николаевичу о намерениях г-на Поливанова. Мне кажется, я сперва говорил об этом с вами. Не мое дело выдавать девиц замуж, и мне совершенно безразлично, будет ли предложение г-на Поливанова принято или нет, но вы добавили, что мое поведение делает мне мало чести. Это выражение оскорбительно и, осмеливаюсь сказать, я никоим образом его не заслужил. 	Я был вынужден уехать из Москвы во избежание неприятностей, которые под конец могли лишить меня не только покоя; меня расписывали моей жене как человека гнусного, алчного, как презренного ростовщика, ей говорили: ты глупа, позволяя мужу и т. д. Согласитесь, что это значило проповедывать развод. Жена не может, сохраняя приличие, позволить говорить себе, что муж ее бесчестный человек, а обязанность моей жены - подчиняться тому, что я себе позволю. Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года. Я проявил большое терпение и мягкость но, повидимому, и то и другое было напрасно. Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить. 	Когда я уезжал из Москвы, вы не сочли нужным поговорить со мной о делах; вы предпочли пошутить по поводу возможности развода, или что-то в этом роде. Между тем, мне необходимо окончательно выяснить ваше решение относительно меня. Я не говорю о том, что предполагалось сделать для Натали; это меня не касается, и я никогда не думал об этом, несмотря на мою алчность. Я имею в виду 11 тысяч рублей, данные мною взаймы. Я не требую их возврата и никоим образом не тороплю вас. Я только хочу в точности знать, как вы намерены поступить, чтобы я мог сообразно этому действовать. 	С глубочайшим уважением остаюсь, милостивая государыня, вашим покорнейшим и послушным слугой 	 Александр Пушкин. 	 26 июня 1831 г. Царское Село.
 (194) Я все откладывал письмо к вам, с минуты на минуту ожидая вашего приезда; но обстоятельства не позволяют мне более на это надеяться. Поэтому, сударыня, я поздравляю вас письменно и желаю м-ль Евпраксии всего доступного на земле счастья, которого столь достойно такое благородное и нежное существо. 	Времена стоят печальные. В Петербурге свирепствует эпидемия. Народ несколько раз начинал бунтовать. Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря отравляют население. Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь явился среди бунтовщиков. Мне пишут "......". Нельзя отказать ему ни в мужестве, ни в умении говорить, на этот раз возмущение было подавлено; но через некоторое время беспорядки возобновились. Возможно, что будут вынуждены прибегнуть к картечи. Мы ожидаем двор в Царское Село, куда зараза еще не проникла; но думаю, что это не замедлит случиться. Да сохранит бог Тригорское от семи казней египетских; живите счастливо и спокойно, и да настанет день, когда я снова окажусь в вашем соседстве! К слову сказать, если бы я не боялся быть навязчивым, я попросил бы вас, как добрую соседку и дорогого друга, сообщить мне, не могу ли я приобрести Савкино, и на каких условиях. Я бы выстроил себе там хижину, поставил бы свои книги и проводил бы подле добрых старых друзей несколько месяцев в году. Что скажете вы, сударыня, о моих воздушных замках, иначе говоря о моей хижине в Савкине? - меня этот проект приводит в восхищение и я постоянно к нему возвращаюсь. Примите, милостивая государыня, уверение в моем высоком уважении и совершенной преданности. Кланяюсь всему вашему семейству; примите также поклон от моей жены, в ожидании случая, когда я буду иметь удовольствие представить ее вам. 	 Царское Село. 29 июня 183"1".
 (195) Ответьте, пожалуйста.
 (196) Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее нашего, и мы продолжим беседы, начатые в свое время в Царском Селе и так часто с тех пор прерывавшиеся. 	Вам известно, что у нас происходит: в Петербурге народ вообразил, что его отравляют. Газеты изощряются в увещаниях и торжественных заверениях, но, к сожалению, народ неграмотен, и кровавые сцены готовы возобновиться. Мы оцеплены в Царском Селе и в Павловске и не имеем никакого сообщения с Петербургом. Вот почему я не видел ни Блудова, ни Беллизара. Ваша рукопись все еще у меня; вы хотите, чтобы я вам ее вернул? Но что будете вы с ней делать в Некрополе? Оставьте ее мне еще на некоторое время. Я только что перечел ее. Мне кажется, что начало слишком связано с предшествовавшими беседами, с мыслями, ранее развитыми, очень ясными и несомненными для вас, но о которых читатель не осведомлен. Вследствие этого мало понятны первые страницы, и я думаю, что вы бы хорошо сделали, заменив их простым вступлением или же сделав из них извлечение. Я хотел было также обратить ваше внимание на отсутствие плана и системы во всем сочинении, однако рассудил, что это - письмо и что форма эта дает право на такую небрежность и непринужденность. Все, что вы говорите о Моисее, Риме, Аристотеле, об идее истинного бога, о древнем искусстве, о протестантизме - изумительно по силе, истинности или красноречию. Все, что является портретом или картиной, сделано широко, блестяще, величественно. Ваше понимание истории для меня совершенно ново и я не всегда могу согласиться с вами: например, для меня непостижимы ваша неприязнь к Марку Аврелию и пристрастие к Давиду (псалмами которого, если только они действительно принадлежат ему, я восхищаюсь). Не понимаю, почему яркое и наивное изображение политеизма возмущает вас в Гомере. Помимо его поэтических достоинств, это, по вашему собственному признанию, великий исторический памятник. Разве то, что есть кровавого в Илиаде, не встречается также и в Библии? Вы видите единство христианства в католицизме, тоесть в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом она стала республиканской. Я плохо излагаю свои мысли, но вы поймете меня. Пишите мне, друг мой, даже если бы вам пришлось бранить меня. Лучше, говорит Экклезиаст, внимать наставлениям мудрого, чем песням безумца. 	 6 июля. Царское Село.
 (197) Милый друг, я просил вас вернуть мою рукопись; жду ответа. Признаюсь, мне не терпится получить ее обратно; пришлите мне ее, пожалуйста, как можно скорее. У меня есть основание полагать, что я могу немедленно использовать ее и выпустить в свет вместе с остальными моими писаниями. 	Неужели вы не получили моего письма? Это вполне возможно, вследствие великого бедствия, которое на нас обрушилось. Я слышал, что оно не коснулось Царского Села. Излишне говорить вам о том, как я был счастлив это узнать. Простите, друг мой, что я занимаю вас своей особой в то время, как ангел смерти так грозно витает над местами, где вы живете. Я не сделал бы этого, живи вы в самом Петербурге, но уверенность, что вы не подвергаетесь опасности там, где находитесь, придала мне смелость написать вам. 	Как мне было бы радостно, друг мой, если бы в ответ на это письмо вы сообщили [много] побольше о себе и продолжали сообщать все время, пока длится эпидемия. Могу ли я на это рассчитывать? Будьте здоровы. Без конца желаю вам благополучия и нежно обнимаю вас. Пишите мне, пожалуйста. Преданный вам 	 Чаадаев. 	 7 июля 1831.
 (198) свое любезное "я"
 (199) Нельзя ни от кого требовать невозможного. Бывший служитель культов.
 (200) 19 июля. 	Спасибо за ваше любезное письмо, только что мною полученное, дорогой Александр, спасибо за его дружеский характер. Мы надеемся, что Евпраксия будет счастлива со своим избранником, который, повидимому, обладает всеми качествами, создающими семейное счастье. Венчание состоялось 7-го сего месяца, и так как я провела три дня во Вреве, то ваше письмо пришло в мое отсутствие; вдобавок, будучи адресовано в Опочку, оно пролежало там еще некоторое время. Несмотря на сведения Петербургской литературной газеты, холера побывала в Острове только в воображении лекарей, а до прошлого понедельника она щадила и Псков. - С тех пор я ничего нового о ней не слышала. Наш маленький кружок, слава богу, пока еще не пострадал, - однако в Островском уезде она, по слухам, обнаружилась, но, кажется, не приняла угрожающих размеров. Вообще, повидимому, большую смертность следует приписать неумению лечить эту болезнь и ее быстрому течению, а не ее заразительности. "....." Мы живем потихоньку и благодарим господа за его доброту, которая охраняет нас, однако мы не будем счастливы и спокойны до тех пор, пока не получим уверенности, что наши петербургские, царскосельские и павловские друзья вне опасности. - Нравится ли мне ваш воздушный замок? Если я найду малейшую к тому возможность, я не успокоюсь, пока это не осуществится, - но если это окажется несбыточным, то у границы моих владений, на берегу реки Великой, находится маленькая усадьба: местоположение прелестно, домик окружен прекрасной березовой рощей. Продается одна лишь земля, без крестьян. Не пожелаете ли вы приобрести ее, если владельцы Савкина не захотели бы с ним расстаться? - Во всяком случае, я постараюсь сделать все возможное. Прошу вас отрекомендовать меня вашей прекрасной супруге как особу, которая нежно любит вас, а ею восхищается по наслышке и готова полюбить от всего сердца. Да спасет и охранит вас бог - вот главное желание, наполняющее сейчас мой ум и сердце.
 (201) Раз он женат и небогат, надо дать ему средства к жизни (буквально: заправить его кастрюлю).
 (202) Пишу тебе только два слова, да и то лишь для того, чтобы снова докучать тебе относительно денег. - Я занял у генерала Раевского 300 рублей, которые прошу тебя уплатить ему или подателю сего. 	 Лев Пушкин. 	 1831. Сего 24 июля. Милостивому государю господину Пушкину, в Петербурге.
 (203) Ваше молчание начало уже меня тревожить, дорогая и добрая Прасковья Александровна; письмо ваше, пришедшее очень кстати, меня успокоило. Еще раз поздравляю вас и от глубины души желаю всем благополучия, спокойствия и здоровья. Я сам доставил ваши письма в Павловск, умирая от желания знать их	"Н. Н. Пушкина:" 	Разрешите мне, милостивая государыня, поблагодарить вас за те любезности, которые вы высказываете мне в письме к моему мужу; заранее поручаю себя вашему расположению и расположению ваших дочерей. Примите, милостивая государыня, выражение моего почтения. 	 Наталья Пушкина.
 (204) Мне надо рассказать вам о тысяче вещей, но так как нас разделяют двадцать две версты, я вынужден написать вам всего десять слов. Проект политической и литературной газеты - прелесть, я много о нем думаю: я искал и, кажется, нашел для его выполнения путь верный и вместе с тем благородный. Вы знакомы с г-ном Уваровым, бывшим арзамасцем: мне кажется, он хорошо ко мне относится, хотя и не очень ладит с моим начальством, но зато он очень хорош с генералом Бенкендорфом; ему сообщили о вашем проекте, он его одобряет, приветствует, он от него в восторге и поговорит о нем с генералом, когда вам это будет угодно. Я повторяю, вы знакомы с г. Уваровым: следовательно, вы знаете, что это царедворец, раздраженный неудачами, но который никогда не зайдет так далеко в своем злопамятстве, чтобы отказаться от значительной должности, если ему предложат ее; это умный человек, пресыщенный наслаждениями, которые может доставить разум, но всегда готовый вернуться к литературной и ученой деятельности; в конечном итоге, это добрый малый, но тщеславный, обиженный и раздосадованный тем, что он не достиг той степени почета и власти, к которым стремился двумя путями, испробованными им один за другим; он избрал третий путь - путь богатства, и встретил здесь еще больше препятствий. Думаю, что он исправился, по крайней мере, я нахожу, что он стал гораздо любезнее, чем был раньше. Вся беда в том, что сначала он следовал путем славы, затем путем почестей, принял одно за другое и смешал их. Это была ошибка, но все же надо заметить, что его прежние друзья оказались слишком требовательными, скажу даже - несправедливыми; они вообразили, не знаю право почему, что он обладает стоической твердостью и душою римлянина, а когда убедились в своем заблуждении, - отвернулись от него, словно он изменник и клятвопреступник. Несмотря на все мое уважение и почтение к ним, я не считаю его столь виновным; я его ценю, я расположен к нему, и мне кажется, он мне платит тем же. Он с жаром, я сказал бы даже - с детской непосредственностью ухватился за идею вашего проекта. Он обещает, клянется помочь его осуществлению; с того момента, как он уверился в ваших благих намерениях, он готов преклоняться перед вашим талантом, которым до сих пор только восхищался. Ему не терпится увидеть вас почетным членом своей Академии Наук; первое свободное академическое кресло у Шишкова должно быть предназначено вам, оставлено за вами; вы - поэт, и не обязаны служить, но почему бы вам не быть при дворе? Если лавровый венок украшает чело сына Аполлона, почему бы ключу не украсить зада потомка древнего и благородного рода? Словом, одно только счастье и слава ждет того, кто не довольствуется тем, чтобы быть украшением своего отечества, но и хочет послужить ему своим пером. 	В общем, вы видите, что только от вас зависит приобрести себе горячих и ревностных сторонников. - Он очень хочет, чтобы вы пришли к нему, но желал бы, для большей верности, чтобы вы написали ему и попросили принять вас и назначить час и день, вы получите быстрый и удовлетворительный ответ. В вашей записке вы можете сослаться на меня, но не упоминайте о содержании настоящего письма. Оно должно было заключать в себе десять слов, как я заметил в начале, но, как видно, я принадлежу к тем людям, которым требуется два часа для того, чтобы их высказать, и три страницы, чтобы их написать. Прощайте, до свидания. А когда будет это свидание? Вигель.
 (205) то есть на известное проявление христианского духа. Насколько христианство потеряло при этом в отношении своего единства, настолько же оно выиграло в отношении своей народности.
 (206) несущественное, мелочи
 (207) Quarterly "Review" - "Трехмесячное обозрение"
 (208) верьте нежности той, которая будет любить вас и за гробом
 (209) Морнея.
 (210) О женщина, женщина! созданье слабое и обманчивое...
 (211) У нас, в окрестностях Тригорского, холера проявляется только в одном неудобстве, - из-за нее опаздывает почта; и этому, я думаю, надо приписать позднее получение вашего письма от 29 июля, дорогой Александр; я получила его 11 августа, а так как все это время я чувствовала себя неважно, то не могла вам ответить раньше. Кроме того, меня навещали архиерей и г-н Пещуров, затем надо было съездить к Борису и Евпраксии, затем еще тысяча разных мелочей помешали мне написать вам - вплоть до нынешнего дня. Благодарю вас за доверие ко мне, но чем более оно глубоко, тем более и я обязана показать себя достойной его, - и совесть не даст мне покоя. Вот почему, рискуя вам наскучить, я спрашиваю вас, мой молодой друг, какую сумму вы намереваетесь затратить на приобретение того, что вы называете хижиной, - думаю, что не более 4 или 5 тысяч. Обитатели Савкина имеют около 42 десятин, разделенных между тремя владельцами. Двое из них почти уже согласились на продажу, но самый старший не решается и поэтому заламывает цену. Но если только вы мне сообщите сумму, какую вы хотите употребить на покупку, то у нас есть средство согласить пожелания старика с нашими. На что, в самом деле, вам земля, которая удалит вас от Михайловского - (а по вашему любезному выражению осмелюсь добавить) и от Тригорского, привлекающего меня теперь лишь надеждой на ваше соседство. Вот почему я, пока не утрачу всякую надежду, буду стоять за Савкино. - Мы узнали, увы, о беспорядках в военных поселениях. Вы правы, говоря о том, чего не следует делать. Но до тех пор, пока храбрый Николай будет придерживаться военных приемов управления, дела будут итти все хуже и хуже. Должно быть, он читал невнимательно или вовсе не читал "Историю восточной римской империи" Сегюра.* - Что думают у вас об этой нелепой польской войне? Когда же она кончится? Я забываю о времени, беседуя с вами, любезный сын моего сердца. Будь у меня лист бумаги величиной с небо, а чернил столько же, сколько воды в море, этого все же не хватило бы, чтобы выразить всю мою дру жбу к вам; и однако можно так же хорошо высказать ее в двух словах: любите меня хотя бы в четверть того, как я вас люблю, и с меня будет достаточно. Анета и Александрина вам кланяются. 	 Прасковья Осипова. 	Передайте от меня тысячу приветствий вашим родителям.
 	"Н. Н. Пушкиной:" 	Поистине, сударыня, те три строчки, которые вы прибавили для меня в письме, только что полученном мною от вашего мужа, доставили мне больше удовольствия, чем в другое время доставили бы три страницы, и я благодарю вас за них от всего сердца. Радуюсь надежде когда-нибудь увидеть вас, ибо я готова восхищаться вами и любить вас, как это делают все, имеющие удовольствие быть знакомыми с вами. Благодаря вам, счастливы люди, которых я люблю, и тем самым вы уже имеете право на мою благодарность. Прошу вас верить очень дружеским чувствам покорной слуги вашей Прасковьи Осиповой. 	Если моя милая Ольга с вами, благоволите передать ей от меня наилучшие пожелания.
 * И многих других авторов, писавших о причинах падений империй.
 (212) Донья Соль.
 (213) "Красное и черное"
 (214) Морнее
 (215) Донья Соль
 (216) Донью Соль
 (217) куда бы я ни обернулся, всюду вижу порт Ливорно
 (218) les absents ont toujours tort - отсутствующие всегда неправы
 (219) ни время, ни разлука, ни дальность расстояния
 (220) инкогнито, анонимно
 (221) Соль
 (222) и обвиняет тебя в фатовстве
 (223) Благодарю вас, сударыня, за труд, который вы взяли на себя, вести переговоры с владетелями Савкина. Если один из них упорствует, то нельзя ли уладить дело с двумя остальными, махнув на него рукой? Впрочем, спешить некуда: новые занятия удержат меня в Петербурге по крайней мере еще на 2 или на 3 года. Я огорчен этим: я надеялся провести их вблизи Тригорского. 	Моя жена очень благодарна вам за несколько строк, с которыми вы изволили к ней обратиться. Она предобрая и готова всем сердцем полюбить вас. 	Не буду говорить вам о взятии Варшавы. Вы представляете себе, с каким восторгом мы приняли это известие после 9-месячных тяжелых неудач. Что скажет Европа? вот вопрос, который нас занимает. 	Холера перестала свирепствовать в Петербурге, но теперь она пойдет гулять по провинции. Берегиге себя, сударыня. Ваши желудочные боли меня пугают. Не забывайте, что холеру лечат, как обычное отравление: молоком и постным маслом - и еще: остерегайтесь холодного. 	Прощайте, сударыня, прошу верить моему уважению и искренней привязанности. Приветствую все ваше семейство. 	 11 сент. Царское Село.
 (224) Хотя вам уже знакомы эти стихи, но, ввиду того, что сейчас я послал экземпляр их графине Ламберт, справедливо, чтобы и у вас был такой же. 	"......................................" 	Вы получите второй стих, как только я подберу его для вас.
 (225) Я только что [прочла] прочла ваши прекрасные стихи - и заявляю, что, если вы не пришлете мне экземпляра (говорят, что их невозможно достать), я никогда вам этого не прощу.
 (226) Стихи эти были написаны в такую минуту, когда позволительно было пасть духом - слава богу, это время миновало. Мы опять заняли положение, которое не должны были терять. Это, правда, не то положение, каким мы были обязаны руке князя, вашего батюшки, но все же оно достаточно хорошо. У нас нет слова для выражения понятия безропотной покорности, хотя это душевное состояние, или, если вам больше нравится, эта добродетель, чрезвычайно свойственна русским. Слово "столбняк", пожалуй, передает его с наибольшей точностью. 	Хотя я и не докучал вам своими письмами в эти бедственные дни, я все же не упускал случая получать о вас известия, я знал, что вы здоровы и развлекаетесь, это, конечно, вполне достойно "Декамерона". Вы читали во время чумы вместо того, чтобы слушать рассказы, это тоже очень философично. 	Полагаю, что мой брат участвовал в штурме Варшавы; я не имею от него известий. Однако, насколько пора было взять Варшаву! Вы, полагаю, читали стихи Жуковского и мои: ради бога, исправьте стих 	"........................" 	Поставьте:"гробов". Речь идет о могилах Ярослава и печерских угодников; это поучительно и имеет [какой-то] смысл. "Градов" ничего не означает. 	Надеюсь явиться к вам в конце этого месяца. Царское Село может свести с ума; в Петербурге гораздо легче уединиться. 	Госпоже Хитровой.
 (227) Ну, друг мой, что же вы сделали с моей рукописью? Не заболела ли она холерой? Но, говорят, холера у вас не появлялась. Не сбежала ли она случайно? Но в таком случае, дайте мне какое-нибудь указание. Для меня было большим удовольствием снова увидеть ваш почерк. Он напомнил мне время, которое, правда, немногого стоило, но все же было не лишено надежд; пора великих разочарований тогда еще не наступила. Поймите, я говорю о себе; но и для вас, мне кажется, было преимуществом то, что вы еще не исчерпали всех жизненных возможностей. Действительность для вас оказалась сладостной и блестящей, друг мой: и все же, бывает ли такая действительность, которая стоила бы обманчивых чаяний, неоправдавшихся предчувствий, лживых видений счастливого возраста неведения? Вы сказали, что хотите побеседовать: поговорим же. Но предупреждаю вас: я не весел; а вы - вы раздражительны. И притом, о чем нам говорить? Я полон одной мыслью, вы знаете это. Если случайно у меня в голове и появятся какие-нибудь другие мысли, они наверное будут связаны в конце концов все с той же, одной: подумайте, устроит ли это вас. Если бы еще вы передали мне какие-либо мысли из вашего умственного мира, если бы вы вызвали меня как-нибудь. Но вы хотите, чтобы я заговорил первый; будь по вашему, но еще раз: берегите нервы! Итак, вот что я скажу вам. Заметили ли вы, что в недрах мира нравственного происходит нечто необыкновенное, нечто подобное тому, что происходит, как говорят, в недрах мира физического? Скажите мне, пожалуйста, как это на вас действует? С моей точки зрения этот великий переворот вещей в высшей степени поэтичен; вряд ли вы можете оставаться к нему равнодушны, тем более, что поэтический эгоизм может найти себе в этом, как мне представляется, обильную пищу: разве можно оказаться незатронутым в самых сокровенных своих чувствах во время этого всеобщего столкновения всех элементов человеческой природы? Я видел недавно письмо вашего друга, великого поэта: его живость, веселость наводят страх. Не можете ли вы мне объяснить, почему теперь в этом чел
 овеке, который прежде мог грустить о всякой мелочи, гибель целого мира не вызывает ни малейшей скорби? Посмотрите, друг мой: разве воистину не гибнет мир? разве для того, кто не в состоянии предчувствовать новый, грядущий на его место мир, [заметьте, что] это не является ужасным крушением? [Вы] Неужели вы также можете не останавливаться на этом мыслью и чувством? Я уверен, что и чувство и мысль вынашиваются, неведомые вам, где-то в глубине вашей души, только они не могут проявиться, будучи, вероятно, погребены в куче старых идей, привычек, условностей, которыми, что бы вы ни говорили, неизбежно проникнут всякий поэт, во всем, что он делает, вследствие того, друг мой, что, со времен индуса Вальмики, певца "Рамаяны", и грека Орфея до шотландца Байрона, всякий поэт и посейчас должен повторять одно и то же, в какой бы части земного шара он ни пел. 	Ах, как хотелось бы мне пробудить одновременно все силы вашей поэтической личности! Как хотел бы я сейчас же вскрыть все, что, как я знаю, таится в ней, чтобы когда-нибудь услышать от вас одну из тех песен, которых требует наш век! Как тогда все, что сегодня проходит мимо, не оставляя следа в вашем уме, сразу же поразит вас! Как все примет в ваших главах новое обличье! До тех пор, продолжим нашу беседу. Еще недавно, год тому назад, мир жил в спокойной уверенности в своем настоящем и будущем и молчаливо рассматривал свое прошлое и поучался им. Дух возрождался в спокойствии, человеческая память пробуждалась, убеждения приводились в согласие, страсть подавлялась, не было пищи для pаздражения, тщеславные находили удовлетворение в прекрасных трудах; все человеческие потребности постепенно сосредоточивались в познании и все человеческие интересы постепенно сводились к единому интересу - к участию в развитии всемирного разума. Во мне была безграничная вера, безграничное к этому доверие. В блаженном согласии мира, в этом будущем, я находил свой душевный покой, свою будущность. И вдруг неожиданно ворвалась тупость одного человека, одного из тех людей, которые, без их на то согласия, призваны руководить человеческими делами. И вот, сразу же спокойствие, мир, будущность - все исчезло. Подумайте только: это явилось следствием не одного из тех великих событий, которые созданы для того, чтобы потрясать империи и губить народы: глупость одного человека! В водовороте вашей жизни вы не могли почувствовать этого так, как я: это ясно; но неужели изумительное, не имеющее себе подобных происшествие, отмеченное печатью провидения, представляется вам обыкновеннейшей прозой или, в лучшем случае, дидактической поэмой, вроде Лиссабонского землетрясения, до которого вам нет никакого дела? Не может быть! У меня слезы выступают на глазах, когда я всматриваюсь в великий распад старого [общ"ества"], моего старого общества; это мировое страдание, обрушившееся на Европу так неожиданно, удвоило мое собственное страдание. Однако же, все закон
 чится хорошо, я вполне в этом уверен и имею утешение видеть, что не я один не теряю надежды на возврат разума к здравому смыслу. Но как произойдет перемена, когда? При посредстве ли могущественного ума, нарочитым образом посланного нам провидением для совершения этого деяния, или же оно явится следствием ряда событий, порожденных им для просвещения рода человеческого? Не знаю. Но смутное предчувствие говорит мне, что скоро появится человек, который принесет нам истину веков. Может быть, вначале это будет некоторым подобием политической религии, проповедуемой в настоящее время Сен-Симоном в Париже, или же нового рода католицизма, которым несколько смелых священников, как говорят, хотят заменить тот, который утвердила святость веков. Почему нет? Не все ли равно, как произойдет первый толчок того движения, которое должно завершить судьбы человечества? Многое, предшествовавшее великой минуте, когда благая весть была провозглашена божественным посланцем, было предназначено для приготовления к ней мира; и в ваши дни, без сомнения, также произойдет многое для подобной же цели; перед тем, как мы получим от неба новую благую весть. Будем ждать. 	Не поговаривают ли о всеобщей войне? Я утверждаю, что ее не будет. Нет, друг мой, путь крови уже не есть путь провидения. Как бы ни были глупы люди, они не будут больше терзать друг друга как звери: "непереводимая игра слов: bеte значит "глупый" и "зверь"" последняя река крови пролилась, и сейчас, когда я вам пишу, источник ее, слава богу, иссяк. Без сомнения, нам угрожают еще грозы и общественные бедствия; но уже не народная ярость принесет людям блага, которые им суждено получить; отныне не будет больше войн, кроме случайных - нескольких бессмысленных и смешных войн, чтобы вернее отвратить людей от привычки к убийствам и разрушениям. Наблюдали ли вы за тем, что творилось во Франции? Не казалось ли, что она подожжет мир с четырех сторон? И что же? Ничего подобного. Что происходит? В глаза посмеялись любителям славы, захвата; мирные и разумные люди восторжествовали, старые фразы, которые так хорошо звучали еще недавно в ушах французов, не находят в них больше отклика. 	Отклик! Вот о чем я мечтаю. Очень, конечно, хорошо, что господа Ламарк и его присные не находят во Франции отклика, но я, друг мой, найду ли его в вашей душе? Увидим. Однако из-за этого сомнения перо выпадает у меня из рук. От вас будет зависеть, чтобы я опять взялся за него; выразите мне немного симпатии [пожалуйста] в вашем следующем письме. Нащокин говорит, что вы поразительно ленивы. Поройтесь немного в своей голове, особенно же в своем сердце, которое так горячо бьется, когда хочет: вы найдете больше чем нужно, чтобы мы могли писать друг другу до конца наших дней. Прощайте, милый старый друг. А моя рукопись? Чуть было не забыл про нее. Вы-то не забудьте о ней, пожалуйста. Чаадаев. 	 18 сентября.
 	Я узнал, что вы получили назначение, или как это назвать? что вам поручено написать историю Петра Великого. В добрый час! Поздравляю вас от всей души. Перед тем как высказываться дальше, я подожду, пока вы сами заговорите со мной об этом. Прощайте же. 	Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали свое призвание. Не могу достаточно выразить свое удовлетворение. Мы побеседуем об этом в другой раз, обстоятельно. Не знаю, хорошо ли вы понимаете меня. Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам. В нем больше мыслей, чем было высказано и осуществлено в течение целого века в этой стране. Да, друг мой, пишите историю Петра Великого. Не все здесь одного со мною мнения, вы, конечно, не сомневаетесь в этом, но пусть говорят, что хотят - а мы пойдем вперед; когда найдена "......" "вырвано" одна частица подталкивающей нас силы, то второй раз ее наверное найдешь целиком. Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте "...." "вырвано" это было бы, может быть, слишком поспешно. Подождем.
 (228) 29 сентября. Тригорское. 	В прошлую субботу я с невыразимым удовольствием прочитала "........": они до такой степени заняли мое воображение, что всю ночь я видела вас во сне. Помню, поцеловала вас в глаза - судите же о неожиданном моем удовольствии, когда в то же утро почтальон принес мне ваше письмо от 11-го. Мне хотелось бы поцеловать оба ваших милых глаза, дорогой Александр, за проявленное ко мне внимание, - но будьте покойны. Холера обошла губернию по всем правилам - города и деревни, но с меньшими опустошениями, чем в других местах. Но вот что действительно замечательно: в Великих Луках и Новоржеве она не появлялась до проследования тела великого князя Константина - и была там жестока. Никто из свиты великого князя не заболел, однако же сразу после отбытия их из дома Д. Н. Философова за одни сутки захворало не менее 70 человек. Так всюду на его пути. Это наблюдение подтверждается полученным мною от моей племянницы Бегичевой письмом, в котором она сообщает, что с некоторых пор болезнь в Петербурге опять усилилась, что ежедневно заболевает по 26 или более человек, - и я подозреваю, что одна и та же причина производит одно и то же действие, - а так как Петербург обширнее всех мест, по которым следовало тело великого князя, то болезнь в нем и удержится дольше. Повторяю, она не поднимается на наши высоты. Умным людям приходят в голову сходные мысли, и у нас с вами явилась общая мысль о Савкине. Акулина Герасимовна, которой принадлежит половина земли, может быть и продаст ее. А так как вы говорите, что это не к спеху, то есть надежда; но то, что вы пишете о пребывании вашем в Петербурге, заронило во мне мысль: разве не навсегда вы там обосновались? - Савкино может служить приютом лишь на два летних месяца, и если вы приобретете его, то потребуется целое лето, чтобы сделать его обитаемым.- Прошу вас приветствовать свою красавицу-жену, дочери мои вам кланяются. Напомните об мне моей милой Надежде Осиповне. Я все это время была очень больна лихорадкой, следствием желудочных болей, теперь я поправилась. Проща йте, будьте здоровы и уверены в постоянной нежной преданности вашей П. О.
 (229) Спасибо, сударыня, за изящный перевод оды - я заметил в нем две неточности "одну неточность" и одну описку переписчика. "Иссякнуть", означает tarir; "скрижали" - tables, chroniques. "Измаилской штык" - la bayonette d'Ismайl , а не d'Ismailof. "штык Измаила, а не Измайлова." 	В Петербурге есть для вас письмо; это ответ на первое полученное мною от вас. Велите его вам доставить - я приложил к нему оду, посвященную покойному князю, вашему батюшке. 	Г-н Опочинин оказал мне честь зайти ко мне - это очень достойный молодой человек - благодарю вас за это знакомство. 	На этих днях буду у ваших ног. Госпоже Хитровой.
 (230) Клеветникам России. 	Вольное подражание Пушкину. Смелые трибуны, народные ораторы, Северный великан возбуждает вашу ярость; Послушайтесь меня, прекратите ваши бессмысленные вопли, Славяне, восставшие на своих же братьев-славян, Не просят вас обострять их страдания; Это древний спор у родного очага. Происходящие от одного племени, враги с давних пор, Враждующие народы, поочередно одолевающие друг друга, Борются по врожденному чувству, а не из политических видов. Видели ли их когда-нибудь объединенными под одним знаменем? Беспокойный сармат и верный русский Должны порешить между собой свою кровавую распрю; Если одному суждено пасть, то нам ли быть теми, кто погибнет? Утратит ли один из них свое имя, или другой свое могущество? Для торжества одного нужна смерть другого, И потрясенный мир не может их сдержать. Вот в чем спор! - Храните же молчание, Вы, чуждые нашим нравам, чуждые нашим законам! В этой величественной драме ваш бессильный голос - Только оскорбление этой великой борьбе; Вы не знаете наших обид, наших несчастий, Наших летописей, орошенных и кровью и слезами, Наших однодневных побед, нашей вековой ненависти; Прага и Москва, безмолвные и пустынные, Не наполняют вас мрачным и священным ужасом... Чего достигнете вы, осыпав этого царя-великана Своими устарелыми нападками? Разве он, презирая позорную участь, Среди пламени Москвы не отверг закона Тирана, попиравшего ваших скованных орлов? За то ли, что в былое время в ваших владениях Он пощадил ваши труды, ваши памятники, ваше искусство, Блестящие чудеса ума и вкуса? Разве мы, пришедшие победителями с края света И поставившие свои палатки у подножия Колонны, Ценою вашей крови не разбили ваших оков? Яростные витии, выходите на арену; Посмотрим, истощились ли силы старого великана. Иль сломан железный меч Измаила? Иль голос царя стал едва слышен В цивилизованном мире? Иль мы потеряли право на победу? Иль у нас мало рук? На призыв славы - Знаете ли вы, что, от склонов бурного Кавказа До ледяных побережий, где замирает природа, От берегов Немана до Небесной империи, Двадцать смелых народов, как один воин, Ринутся в бой? Если б, преодолев вечную преграду климатов, Пришли ваши воины, - о, честолюбивые риторы, - Если бы они пришли на эти поля, где покоятся их братья, То около их могильных курганов Скоро уснули бы также и они.
 (231) "Мармион"
 (232) рассчитанной на эффект
 (233) Доньи Соль
 (234) Генерал, 	Неотложные дела требуют моего присутствия в Москве, и я, не будучи еще окончательно зачислен на службу, принужден отлучиться на две - три недели, не имея иного разрешения, как от одного лишь квартального. Считаю своим долгом поставить о том в известность Ваше превосходительство. 	Пользуюсь этим случаем, чтобы обратиться к вам по одному чисто личному делу. Внимание, которое вы всегда изволили мне оказывать, дает мне смелость говорить с вами обстоятельно и с полным доверием. 	Около года тому назад в одной из наших газет была напечатана сатирическая статья, в которой говорилось о некоем литераторе, претендующем на благородное происхождение, в то время, как он лишь мещанин в дворянстве. К этому было прибавлено, что мать его - мулатка, отец которой, бедный негритенок, был куплен матросом за бутылку рома. Хотя Петр Великий вовсе не похож на пьяного матроса, это достаточно ясно указывало на меня, ибо среди русских литераторов один я имею в числе своих предков негра. Ввиду того, что вышеупомянутая статья была напечатана в официальной газете и непристойность зашла так далеко, что о моей матери говорилось в фельетоне, который должен был бы носить чисто литературный характер, и так как журналисты наши не дерутся на дуэли, я счел своим долгом ответить анонимному сатирику, что и сделал в стихах, и притом очень круто. Я послал свой ответ покойному Дельвигу с просьбой поместить в его газете. Дельвиг посоветовал мне не печатать его, указав на то, что было бы смешно защищаться пером против подобного нападения и выставлять напоказ аристократические чувства, будучи самому, в сущности говоря, если не мещанином в дворянстве, то дворянином в мещанстве. Я уступил, и тем дело и кончилось; однако несколько списков моего ответа пошло по рукам, о чем я не жалею, так как не отказываюсь ни от одного его слова. Признаюсь, я дорожу тем, что называют предрассудками; дорожу тем, чтобы быть столь же хорошим дворянином, как и всякий другой, хотя от этого мне выгоды мало; наконец, я чрезвычайно дорожу именем моих предков, этим единственным наследством, доставшимся мне от них. 	Однако, ввиду того, что стихи мои могут быть приняты за косвенную сатиру на происхождение некоторых известных фамилий, если не знать, что это очень сдержанный ответ на заслуживающий крайнего порицания вызов, я счел своим долгом откровенно объяснить вам, в чем дело, и приложить при сем стихотворение, о котором идет речь. 	Примите, генерал, уверение в моем высоком уважении. Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга. 	 Александр Пушкин. 	 24 ноября. Ст. П. б.
 (235) Очень вам благодарен за "Мясника". В этой вещи чувствуется подлинный талант - но "Барнав"... "Барнав"; вот и Мандзони, принадлежащий графу Литте - прошу вас отослать ему и не обращайте внимания на мои пророчества.
 (236) Я буквально без гроша. Прошу вас подождать день или два. 	 Весь ваш А. П.
 (237) маршрут, дневник путешествия
 (238) Иван Выжигин (совершенно очаровательно!)
 (239) Милостивый государь, 	Лучшим ответом на ваше почтенное письмо от 24-го ноября будет дословное воспроизведение отзыва его императорского величества: 	"Вы можете сказать от моего имени Пушкину, что я всецело согласен с мнением его покойного друга Дельвига. Столь низкие и подлые оскорбления, как те, которыми его угостили, бесчестят того, кто их произносит, а не того, к кому они обращены. Единственное оружие против них - презрение. Вот как я поступил бы на его месте. - Что касается его стихов, то я нахожу, что в них много остроумия, но более всего желчи. Для чести его пера и особенно его ума будет лучше, если он не станет распространять их". 	Прошу вас, милостивый государь, принять выражение моего совершенного уважения. 	 А. Бенкендорф. 	 С. Петербург. 10 декабря 1831. 	 • 6041 .
 (240) для того, чтобы сменить всю прислугу (буквально: очистить дом)
 (241) головокружение
 (242) с двойным зрением, проницательный
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) Если вам не предстоит ничего лучшего, дорогой Пушкин, приходите ко мне обедать завтра, в пятницу, в 4 1/2 часа. Вы будете в обществе хороших знакомых и друзей, которые были бы чрезвычайно огорчены вашим отсутствием. Всего доброго. 					 Трубецкая. 	В четверг вечером. 3 января 1835.
 (218) Совет... это сонет (219) новогодний подарок (220) я это не барон Дельвиг, ручаюсь вам. (221) Сочинения Поля Курье (222) ничего достойного внимания
 (3) Позвольте мне, графиня, повергнуть себя к вашим стопам, чтобы
 (4) Мы получили следующее приглашение от имени графини Бобринской: Г-н и гжа Пушкины и ее сестра и т. д. Отсюда страшное волнение среди моего бабья (как выражается Антикварий В. Скотта): которая? Предполагая, что это по-просту ошибка, беру на себя смелость обратиться к вам, чтобы вывести нас из затруднения и водворить мир в моем доме. 	Остаюсь с уважением, граф. Ваш нижайший и покорнейший слуга
 А. Пушкин
 6 января 1835.

 Адрес: Графу Бобринскому и пр. - от г. Пушкина.
 (5) и проч.
 (6) мадам Зихлер (7) так как г-жа Нащокина брюнетка и так как у нее прекрасный цвет лица
 (8) Графиня. 	Вот книга, о которой шла речь. Умоляю вас не показывать ее решительно никому. Если я не имел счастья лично принести ее Вам, - Вы позволите мне по крайней мере зайти за нею.
 (9) и проч. и проч.
 (10) Я медлил с ответом тебе, потому что не мог сообщить ничего существенного. С тех пор, как я имел слабость взять в свои руки дела отца, я не получил и 500 р. дохода; что же до займа в 13000, то он уже истрачен. Вот счет, который тебя касается: Энгельгардту.... 1330 в ресторацию ... 260 Дюме ............ 220 (за вино) Павлищеву ........837 портному .........390 Плещееву ........1500
 Сверх того ты получил: ассигнациями............280 (в августе 1834 г.) золотом .............. 950 			 ----
	5767 	Твое заемное письмо (10000) было выкуплено. Следовательно, не считая квартиры, стола и портного, которые тебе ничего не стоили, ты получил 1230 р. Так как матери было очень худо, я все еще веду дела, несмотря на сильнейшее отвращение. Рассчитываю сдать их при первом удобном случае. Постараюсь тогда, чтобы ты получил свою долю земли и крестьян. Надо надеяться, что тогда ты займешься собственными делами и потеряешь свою беспечность и ту легкость, с которой ты позволял себе жить изо дня в день. [С этого времени обращайся к родителям]. Я не уплатил твоих мелких карточных долгов, потому что не трудился разыскивать твоих приятелей - это им следовало обратиться ко мне.
 (11) Вот два тома контрабанды, которые граф Фикельмон имеет удовольствие предложить господину Пушкину и которые он просит не отказать принять на память - и как визитную карточку при прощаньи.
 Суббота, 27 апреля.

 Адрес: Господину Пушкину.
 (12) и проч.
 (13) И малейшая благосклонность ласкающего взгляда снова нас покоряет. (14) Мой стих существует (15) сильно отзываются Перро (16) Буало (17) Есть много ступеней от посредственного к худшему (18) это чистая злоба (19) что называется ничего - ни в стихах, ни в прозе (20) это в простонародном древне-греческом роде (21) счастливый сюжет (22) максимум (23) нечто неуловимое (24) Знаешь что? вот и философия (25) которая порождает ее в свою очередь
 (26) Очень прошу вас извинить меня. Мне невозможно будет пообедать у вас. Жена вдруг почувствовала себя очень плохо. Будьте добры сообщить мне адрес господина Сиркура.
 Весь ваш Пушкин. 25 мая.

 Адрес: Милостивому государю 	господину Хлюстину и проч.
 (27) Обозрении
 (28) Осмеливаюсь представить на решение Вашего сиятельства. 	В 1832 г. его величество соизволил разрешить мне быть издателем политической и литературной газеты. 	Ремесло это не мое и неприятно мне во многих отношениях, но обстоятельства заставляют меня прибегнуть к средству, без которого я до сего времени надеялся обойтись. Я проживаю в Петербурге, где благодаря его величеству могу предаваться занятиям более важным и более отвечающим моему вкусу, но жизнь, которую я веду, вызывающая расходы, и дела семьи, крайне расстроенные, ставят меня в необходимость либо оставить исторические труды, которые стали мне дороги, либо прибегнуть к щедротам государя, на которые я не имею никаких других прав, кроме тех благодеяний, коими он меня уже осыпал. 	Газета мне дает возможность жить в Петербурге и выполнять священные обязательства. Итак, я хотел бы быть издателем газеты, во всем сходной с "Северной Пчелой"; что же касается статей чисто литературных (как то пространных критик, повестей, рассказов, поэм и т. п.), которые не могут найти место в фельетоне, то я хотел бы издавать их особо (по тому каждые 3 месяца, по образцу английских Reviews "Обозрений". 	Прошу извинения, но я обязан сказать вам все. Я имел несчастье навлечь на себя неприязнь г. министра народного просвещения, так же как князя Дондукова, урожденного Корсакова. Оба уже дали мне ее почувствовать довольно неприятным образом. Вступая на поприще, где я буду вполне от них зависеть, я пропаду без вашего непосредственного покровительства. Поэтому осмеливаюсь умолять вас назначить моей газете цензора из вашей канцелярии; это мне тем более необходимо, что моя газета должна выходить одновременно с "Северной Пчелой", и я должен иметь время для перевода тех же сообщений - иначе я буду принужден перепечатывать новости, опубликованные накануне; этого одного будет довольно, чтобы погубить все предприятие.
 (29) Испрашивая разрешение стать издателем [литературной и политической] газеты, я сам чувствовал все неудобства этого предприятия. Я был к тому вынужден печальными обстоятельствами. Ни у меня, ни у жены моей нет еще состояния; дела моего отца так расстроены, что я вынужден был взять на себя управление ими, дабы обеспечить будущность хотя бы моей семьи. Я хотел стать журналистом для того лишь, чтобы не упрекать себя в том, что пренебрегаю средством, которое давало мне 40000 дохода и избавляло меня от затруднений. Теперь, когда проект мой не получил одобрения его величества, я признаюсь, что с меня снято тяжелое бремя. Но зато я вижу себя вынужденным прибегнуть к щедротам государя, который теперь является моей единственной надеждой. Я прошу у Вас позволения, граф, описать вам мое положение и поручить мое ходатайство вашему покровительству. 	Чтобы уплатить все мое долги и иметь возможность жить, устроить дела моей семьи и наконец без помех и хлопот предаться своим историческим работам и своим занятиям, мне было бы достаточно получить взаймы 100000 р. Но в России это невозможно. Государь, который до сих пор не переставал осыпать меня милостями, но к которому мне тягостно ".....", соизволил принять меня на службу, милостиво назначил мне 5000 р. жалования. Эта сумма представляет собой проценты с капитала в 125000. Если бы вместо жалованья его величество соблаговолил дать мне этот капитал в виде займа на 10 лет и без процентов, - [я был бы совершенно счастлив и спокоен].
 (30) Граф, 	Мне совестно постоянно надоедать Вашему сиятельству, но снисходительность и участие, которые вы всегда ко мне проявляли, послужат извинением моей нескромности. 	У меня нет состояния; ни я, ни моя жена не получили еще той части, которая должна нам достаться. До сих пор я жил только своим трудом. Мой постоянный доход - это жалованье, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога. До сих пор я довольно равнодушно смотрел на расходы, которые я вынужден был делать, так как политическая в литературная газета - предприятие чисто торговое - сразу дала бы мне средство получить от 30 до 40 тысяч дохода. Однако дело это причиняло мне такое отвращение, что я намеревался взяться за него лишь при последней крайности. 	Ныне я поставлен в необходимость покончить с расходами, которые вовлекают меня в долги и готовят мне в будущем только беспокойство и хлопоты, а может быть - нищету и отчаяние. Три или четыре года уединенной жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я еще обязан милостям его величества. 	Я был осыпан благодеяниями государя, я был бы в отчаяньи, если бы его величество заподозрил в моем желании удалиться из Петербурга какое-либо другое побуждение, кроме совершенной необходимости. Малейшего признака неудовольствия или подозрения было бы достаточно, чтобы удержать меня в теперешнем моем положении, ибо, в конце концов, я предпочитаю быть стесненным в моих делах, чем потерять во мнения того, кто был моим благодетелем, не как монарх, не по долгу и справедливости, но по свободному чувству благожелательности возвышенной и великодушной. 	Вручая судьбу мою в ваши руки, честь имею быть с глубочайшим уважением,
 	 граф, 	 Вашего сиятельства 		 нижайший и покорнейший 			 слуга 				 Александр Пушкин. 1 июня. С. П. Б.
 (31) хорошо (32) ибо он все это вместе взятое (33) кошку - кошкой, а Ролле - жуликом (34) берегись, оцарапают (35) презренной прозой (36) Счастлив, кто и т. д. (37) падение.
 (38) и проч., и проч.
 (39) Вы позволили мне изложить Вашему превосходительству
 (40) Ваш доход равняется [22 000] "...................................................." 11,800 в дом 1,500 Льву 11,800 1,500 Ольге 1,500 500 управляющему 1,500 	--- 22"000" 15,200 600 ----- 7,000 15,400 долг равняется -долг недоимки недоимки [вы] итак вы должны платить больше
 Вы выручили	 1600
 22,0"00"	 16,000 уплаченных 15,400	 2500 от" нрзб."
 [25] 6,600 2000 должно "?" платить "?" 	 ---
 (41) Письма к провинциалу (42) презренной и пресмыкающейся (43) что бы ни говорили (44) бедного Кальпиджи
 (45) что дух, господствующий в твоих стихах, не винный дух " йsprit du vin - винный спирт".
 (46) Граф. 	Я имел честь явиться к Вашему сиятельству, но к несчастью не застал вас дома. 	Осыпанный милостями его величества, к вам, граф, должен я обратиться, чтобы поблагодарить за участие, которое Вам было угодно проявлять ко мне, и чтобы откровенно объяснить мое положение. 	В течение последних пяти лет моего проживания в Петербурге я задолжал около шестидесяти тысяч рублей. Кроме того, я был вынужден взять в свои руки дела моей семьи; это вовлекло меня в такие затруднения, что я был принужден отказаться от наследства, и что единственными средствами привести в порядок мои дела были: либо удалиться в деревню, либо единовременно занять крупную сумму денег. Но последний исход почти невозможен в России, где закон предоставляет слишком слабое обеспечение заимодавцу и где займы суть почти всегда долги между друзьями и на слово. 	Благодарность для меня чувство не тягостное; и, конечно, моя преданность особе государя не смущена никакой задней мыслью стыда или угрызений совести; но не могу скрыть от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния его величества и что мне невозможно просить чего-либо. 	Итак, вам, граф, еще раз вверяю решение моей участи и, прося вас принять уверение в моем высоком уважении, имею честь быть с почтением и признательностью Вашего сиятельства, граф, нижайший и покорнейший слуга
 						 Александр Пушкин.
 	 22 июля 1835. С.-Петербург
 (47)	 Граф,
 	Мне тяжело в ту минуту, когда я получаю неожиданную милость, просить еще о двух других, но я решаюсь прибегнуть со всей откровенностью к тому, кто удостоил быть моим провидением. 	Из 60000 моих долгов половина - долги чести. Чтобы расплатиться с ними, я вижу себя вынужденным занимать у ростовщиков, что усугубит мои затруднения или же поставит меня в необходимость вновь прибегнуть к великодушию государя. 	Итак, я умоляю его величество оказать мне милость полную и совершенную: вопервых, дав мне возможность уплатить эти 30000 рублей, и во-вторых, соизволив разрешить мне смотреть на эту сумму как на заем и приказав, следовательно, приостановить выплату мне жалованья впредь до погашения этого долга. 	Поручая себя вашей снисходительности, имею честь быть с глубочайшим уважением и живейшей благодарностью вашего сиятельства, граф, нижайший и покорнейший слуга
 Александр Пушкин 26 июля 1835. С.-Петербург.
 (48) Милостивый государь. 	Честь имеем препроводить Вам на обороте счет расходов по печатанию, гравированию, пересылке и проч. портрета Пугачева, на сумму Р. 750. 15 коп. Мы произвели эти расходы, сделав вам любезность, и надеемся, что вы соблаговолите их нам немедлено возместить. 	К сожалению, ввиду необходимости привести в ясность ваши поступления мы вынуждены напомнить вам, что, за вычетом всех произведенных вами платежей, счет наших поставок 1834 г. составляет еще сумму в 1566 р. 38 к. - Поэтому мы были бы вам весьма признательны, если бы вы могли равным образом за них расплатиться, или же, по меньшей мере, внести в погашение задолженности рублей тысячу, необходимую нам в данный момент для расчета по обязательствам, тем более тягостным, что дела наши сильно пострадали вследствие обстоятельств, в которых мы оказалась ныне. 	Домогаться этих двух платежей с настойчивостью, вам обычно не свойственной, - значит доказать вам наиболее явным образом, до какой степени нам важно, чтобы вы соблаговолили удовлетворить вашу просьбу. В надежде на это 	Имеем честь быть, милостивый государь, вашими нижайшими и покорнейшими слугами
 Ф. Беллизар и К+ С.-Петербург, 7 августа 1835. Господину Алекс. Пушкину и проч., и проч., в городе.

 Должен господин А. Пушкин Ф. Беллизару и К+.
 Гравирование портрета Пугачева франков	 300 - Печатание и бумага 3000 экземпляров на обыкновенной бумаге по 10 фр. 50 сант. за сотню	 315 - То же 200 экз. на китайской бумаге по 20 фр. за сотню		 40 - фр. 655.- Комиссия и расходы, уплаченные в Париже 10%			 65.50 --- Итого 720.50 ------- Фр. 720. 50 с. по курсу 110 Руб. 655.- коп. Расходы по пересылке, страхованию, вывозные пошлины, сборы за провоз через проливы, отправка писем и проч., составляющие 13% суммы		 " 85. 15 Наша комиссия по приемке " 10 - ---------- Итого Руб. 750. 15 коп. С.-Петербург, 18 июля 1835.
 (49) "Опыты" г. Монтэня
 (50) и т. п.
 (51) бюллетень (52) г-жи Керн (53) г-жи Занд (54) Благодарю ваших сестер.
 (55) мадам Катрин
 (56) Милостивый государь. 	После прочтения Вашего прекрасного труда ("История Пугачевскою бунта") мои занятия, до того очень смутные в беспорядочные, приняли совершенно определенное направление, и мое влечение к истории проявилось окончательно; эпоха, вами избранная и разработанная с таким замечательным мастерством, заинтересовала меня столь живо, что я взялся за ее изучение; и Архив комиссии пограничных споров, как ее назвал А. Гумбольдт, дал мне первые материалы: я начал делать выписки из всего, что мне показалось любопытным в этом архиве, и после 8 месяцев усидчивой работы над 12-ю толстыми фолиантами я в конце концов получил эскиз их содержания, обнимающий историю Пугачева от его бегства из-под Казани до сражения под Татищевой; выписки эти, смею сказать, интересны тем, что представляют все особенности этой эпохи, столь странной и кровавой! Закончив Пугачева, я возымел желание возобновить свои труды в изучил еще 5 фолиантов, писанных очень неразборчивым почерком и содержащих бегство калмыков. 	Указы Пугачева, множество простодушных рассказов ("показаний"), отлично рисующих нравы того времени в страны, переписка русского правительства с Китаем - все это заставляет меня настолько ценить мои труды, чтобы думать, что они не лишены всякого интереса для Вас и что, предлагая их вам, я заслужу Вашу признательность и некоторое уважение, чем и буду гордиться. Однако печальные обстоятельства вынуждают меня соединить с этим преддожением денежный интерес; мне недостает 500 руб.: выручите меня из беды, если имеете к тому возможность, и, удвоив свои усилия, я постараюсь доказать Вам мою благодарность. 	Итак, остаюсь в приятном ожидании скорого ответа и с глубочайшим почтением и величайшим уважением пребываю навсегда, милостивый государь, Ваш преданнейший слуга
 Константин Бух.
 9 октября 1835. Оренбург. Мой адрес "...."
 (57) Вот я, сударыня, и прибыл в Петербург. Представьте себе, что молчание моей жены объяснялось тем, что ей взбрело на ум адресовать письма в Опочку. Бог знает, откуда она это взяла. Во всяком случае умоляю вас послать туда когонибудь из наших людей сказать почтмейстеру, что меня нет больше в деревне и чтобы он переслал все у него находящееся обратно в Петербург. 	Бедную мать мою я застал почти при смерти, она приехала из Павловска искать квартиру и вдруг почувствовала себя дурно у госпожи Княжниной, где остановилась. Раух и Спасский потеряли всякую надежду. В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что бедная моя Натали стала мишенью для ненависти света. Повсюду говорят: это ужасно, что она так наряжается, в то время как ее свекру и свекрови есть нечего, и ее свекровь умирает у чужих людей. Вы знаете, как обстоит дело. Нельзя конечно сказать, чтобы человек, имеющий 1200 крестьян, был нищим. Стало быть, у отца моего кое-что есть, а у меня нет ничего. Во всяком случае, Натали тут не при чем, и отвечать за нее должен я. Если бы мать моя решила поселиться у вас, Натали, разумеется, ее бы приняла. Но холодный дом, полный детворы и набитый гостями, едва ли годится для больной. Матери моей лучше у себя. Я застал ее уже перебравшейся. Отец мой в положении, всячески достойном жалости. Что до меня, я исхожу желчью и совэршенно ошеломлен. 	Поверьте мне, дорогая госпожа Осипова, хотя жизнь - и sьsse Gewohnhelt "сладкая привычка", однако в ней есть горечь, делающая ее в конце концов отвратительной, а свет - мерзкая куча грязи. Тригорское мне милее. Кланяюсь вам от всего сердца.
 (58) говорят, что безумие - несчастье; ошибаются - это благо
 (59) Наконец, сударыня, я был утешен получением вашего письма от 27 ноября. Оно было около 4 недель в дороге. Мы не знали, что думать о вашем молчании. Не знаю, но полагаю, что вы в Пскове, и туда адресую это письмо. Матери моей лучше, но до выздоровления еще далеко. Она слаба, однакож болезнь утихла. Отец всячески достоин жалости. Жена моя благодарит вас за память и поручает себя вашей дружбе. "....." Желаю вам здоровья и хороших праздников; ничего не говорю о моей неизменной преданности. 	Государь только что оказал свою милость большей части заговорщиков 1825 г., между прочим и моему бедному Кюхельбекеру. "...." Край прекрасный, но мне бы хотелось, чтобы он был поближе к нам; и, может быть, ему позволят поселиться в деревне его сестры, г-жи Глинки. Правительство всегда относилось к нему с кротостью и снисходительностью. 	Как подумаю, что уже 10 лет протекло со времени этого несчастного возмущения, мне кажется, что все я видел во сне. Сколько событий, сколько перемен во всем, начиная с моих собственных мнений, моего положения и проч., и проч. Право, только дружбу мою к вам и вашему семейству я нахожу в душе моей все тою же, всегда полной и нераздельной.
 26 дек.
 Ваше заемное письмо готово, и я вышлю его вам в следующий раз.
 (60) Пришлите мне, прошу вас, три последних тома мемуаров лорда Байрона, о которых я очень беспокоюсь. Вот опыт моего знания греческого языка - я думаю, что ошибся и что нужно писать фпн рпзфзн вместо дательного. Тысяча приветов.
 (61) Если все кончено, дайте мне какой-нибудь знак.
 (62) и т. п. (63) Обозрений (64) Обозрения.
 (65) 18 января 1836.
 	Спасибо, мой дорогой друг, за письмо, которое я получила на этих днях, - но не могла вам ответить, ибо с 28 декабря я лежала в постели, не будучи в состоянии пошевельнуть ни ногой, ни рукой. Так как я по прежнему не глотаю никаких снадобий, выздоровление мое началось лишь 3 дня тому назад, и я спешу сказать вам, что ваше письмо от 26 декабря заставило меня испытать чувство теплой радости - сообщив мне добрую весть об облегчения участи несчастных ссыльных - но правда ли это? - не в Петербурге ли только этому верят? Я стала недоверчивой - видишь столько противоречий в том, что происходит перед нашими глазами, в том, о чем слышишь, - что не знаешь, что думать. Почему вы попрежнему причиняете себе беспокойства по поводу Надежды Осиповны? Ольга писала недавно, что ее здоровье восстанавливается, что она спит хорошо, ест с аппетитом, - чего же вы еще хотите в нашем возрасте? Вполне естественно, что она не может выздороветь так быстро, как это было возможно десять лет назад. - У Аннеты в одно время со мной была лихорадка, от которой она еще не совсем оправилась, и между тем она хочет ехать к вам в Петербург - сейчас она в Голубове. - А я уж остерегусь покинуть мою пустыню, где в конце концов я чувствую себя лучше, чем где бы то ни было, - если к тому же, память тех, кого я [так] люблю, время от времени меня там посещает. Оттенок меланхолии, которая царит в вашем письме, перешел и в мое сердце, и каждый раз, что я его перечитываю, чувство это возникает вновь, а между тем одному богу известно, как я желаю, чтобы вы были счастливы и довольны. - Один знакомый пишет мне из Петербурга, что Наталья Николаевна продолжает быть первой красавицей среди красавиц на всех балах. Поздравляю ее с этим и желаю, чтобы можно было сказать о ней, что она самая счастливая среди счастливых. Прощайте искренно мною любимый Александр Сергеевич, моя нежная дружба к вам тоже выдержала испытание времени. П. О.
 (219) и проч.
 (220)
 (66)	Милостивый государь. 	Только что, сию минуту, я получил от Андрея Карамзина письмо, в котором он пишет, что в одном из своих предыдущих писем он [упоминал] меня извещал об объяснении, которое вы будто бы желали получить от меня, [и что]. Спешу вас заверить, милостивый государь, что письмо это до меня не дошло и что вплоть до сего дня я совершенно не знал, что из-за моей опрометчивости меня могли заподозрить в поступке, недостойном честного человека. - Далекий от мысли отказать в удовлетворении, которого вы от меня хотите, милостивый государь, я иду ему навстречу и настоятельно прошу вас дать мне звать через Андрея, когда и каким образом мы можем окончить наше дело. - Нынешние обстоятельства не позволяют мне возвратиться в Петербург, если только вы того не пожелаете непременно, да и в таком случае это было бы возможно лишь на несколько часов. Не имея, впрочем, намерения оспаривать ваше вполне законное право вмешиваться в разговоры, которые ведутся с вашей супругой, я отвечу на ваши два вопроса, что я говорил ей о г-не Ленском, так как я только что обедал с ним у графа Нессельроде [и что я ничего не знал о сплетнях, говоря ей]... "и" что кроме того у меня не было никакой задней мысли [не зная и всегда презирая сплетни], потому что никогда не знаю сплетен света и глубочайшим образом вх презираю [всегда светские сплетни] 	[Что касается другого поставленного мне вопроса, то я отнюдь не отказываюсь на него ответить; не получив от вашей супруги никакого ответа и видя, что она с княгиней Вяземской смеется надо мной] [Что касается других подробностей того вечера] Если я задавал еще другие нескромные, быть может, вопросы вашей супруге, то это было вызвано, может быть, личными причинами, в которых я не считаю себя обязанным давать отчет. 	Вот, милостивый государь, все, что я могу вам ответить. Спешу отправить это письмо на почту, чтобы как можно скорее удалить оскорбительные сомнения, которые вы могли питать на мой счет, и прошу вас верить, что я не только не склонен отступать, но даже сочту за честь быть вашим противником. Имею честь
 (67) Умоляю вас простить мне мою настойчивость, но так как вчера я не мог оправдаться перед министром... 	Моя ода была послана в Москву без всякого объяснения. Мои друзья совсем не знали о ней. Всякого рода намеки тщательно удалены оттуда. Сатирическая часть направлена против гнусной жадности наследника, который во время болезни своего родственника [приказывает уже наложить печати на имущество, которого он жаждет. Признаюсь, что подобный анекдот получил огласку и что я воспользовался поэтическим выражением, проскользнувшим на этот счет.] 	Невозможио написать сатирическую оду, без того чтобы злоязычие тотчас не нашло в ней намека. Державин в своем "Вельможе" нарисовал сибарита, утопающего в сластолюбии, глухого к воплям народа], и восклицающего:
 "......................" "......................"
 	Эти стихи применяли к Потемкину и к другим [между тем, все эти выражения были общими местами, которые повторялись тысячу раз; другими словами в сатире наиболее низменные в наиболее распространенные пороки, описанные]. 	В сущности, то были пороки знатного вельможи, и я не догадываюсь, насколько Державин был неповинен в каких-либо личных нападках. 	В образе низкого скупца, пройдохи, ворующего казенные дрова, подающего жене фальшивые счета, подхалима, ставшего нянькой в домах знатных вельмож, и т.д., - публика, говорят, узнала вельможу, человека богатого, человека, удостоенного важной должности. 	Тем хуже для публики - мне же довольно того, что я (не только не назвал), но даже не намекнул кому бы то ни было, что моя ода "...." 	Я прошу только, чтобы мне доказали, что я его назвал, - какая черта моей оды может быть к нему применена, или же, что я намекал "....." 	Все это очень неопределенно; все эти обвинения суть общие места. 	Мне неважно, права ли публика или не права. Что для меня очень важно, - это доказать, что никогда и ничем я не намекал решительно никому на то, что моя ода направлена против кого бы то ни было.
 (68)		 Милостивый государь. 	Я повторил в виде цитаты замечания г-на Сенковского, смысл которых сводился к тому, что вы обманули публику. Вместо того, чтобы видеть в этом поскольку дело касалось меня, простую цитату, вы нашли возможным счесть меня эхом г-на Сенковского; вы нас в некотором роде смешали вместе и закрепили наш союз следующими словами: "....." В выражении "эти люди" подразумевался я. Тон и запальчивость вашего голоса не оставляли никакого сомнения относительно смысла ваших слов, даже если бы логика и допускала неопределенность их значения. Но повторение "нелепостей" не могло, разумно говоря, вызвать в вас никакого раздражения; следовательно, вам показалось, что вы слышали и нашли во мне их отголосок. Оскорбление было достаточно ясно выражено: вы делали меня соучастником "нелепостей свиней и мерзавцев". Между тем, к моему стыду или к моей чести, я не признал или не принял оскорбления и ограничился ответом, что если вы непременно хотите сделать меня участником суждений об "обмане публики", то я их вполне принимаю на свой счет, но что я отказываюсь от приобщения меня к "свиньям и мерзавцам". Соглашаясь таким образом и против моей воли сказать вам, что "вы обманываете публику" (в литературном смысле, ибо ведь все время дело шло о литературе), - я наносил вам, самое большое, литературную обиду, которою я отвечал и доставлял себе удовлетворение за обиду личную. Думаю, что я отвел себе роль достаточно благодушную и достаточно кроткую, ибо даже при взаимности оскорблений отпор никогда ие бывает равноценен с первоначальным выпадом: только в этом последнем заключается сущность обиды. 	Однако именно вы, после подобного поведения с моей стороны, стали произносить слова, предвещавшие принятую по обычаям общества встречу: "это уж слишком", "это не может так окончиться", "посмотрим", и проч. и проч. Я ждал результата этих угроз. Но не получая от вас никаких известий, я должен теперь просить у вас объяснений: 	1) в том, что вы сделали меня соучастником "нелепостей свиней и мерзавцев"; 	2) в том, что вы обратились ко мне, не давая им дальнейшего хода, с угрозами, равносильными вызову на дуэль; 	3) в том, что вы не исполнили по отношению ко мне долга вежливости, не ответив мне на поклон, когда я уходил от вас. 	Имею честь быть, милостивый государь, ваш нижайший и покорный слуга
 С. Хлюстин.
 С. П. Б. Владимирская, • 75. 4 февраля 1836 г.

 Адрес: Милостивому государю, господину Александру Пушкину.
 (69) Милостивый государь, 	Позвольте мне восстановить истину в отношении некоторых пунктов, где вы, кажется мне, находитесь в заблуждении. Я не припоминаю, чтобы вы цитировали чтолибо из статьи, о которой идет речь. Заставило же меня выразиться с излишней, быть может, горячностью сделанное вами замечание о том, что я был неправ накануне, принимая близко к сердцу слова Сенковского. 	Я вам ответил: "........" Отождествлять вас с "свиньями и мерзавцами" - конечно, нелепость, которая не могла ни придти мне в голову, ни даже сорваться с языка в пылу спора. 	К великому моему изумлению вы возразили мне, что вы всецело принимаете на свой счет оскорбительную статью Сенковского и в особенности выражение ""обманывать публику"". 	Я тем менее был подготовлен к такому заявлению с вашей стороны, что ни накануне, ни при нашей последней встрече вы мне решительно ничего не сказали такого, что имело бы отношение к статье журнала. Мне показалось, что я вас не понял, и я просил вас не отказать объясниться, что вы и сделали в тех же выражениях. 	Тогда я имел честь вам заметить, что все только что высказанное вами совершенно меняет дело, и замолчал. Расставаясь с вами, я сказал, что так оставить это не могу. Это можно рассматривать как вызов, но не как угрозу. Ибо, в конце концов, я вынужден повторить: я могу оставить без последствий слова какого-нибудь Сенковского, но не могу пренебрегать ими, как, только такой человек, как вы, присваивает их себе. Вследствие этого я поручил г-ну Соболевскому просить вас от моего имени не отказать просто-напросто взять ваши слова обратно или же дать мне обычное удовлетворение. Доказательством того, насколько последний исход был мне неприятен, служит именно то, что я сказал Соболевскому, что не требую извинений. Мне очень жаль, что г-н Соболевский отнесся ко всему этому со свойственной ему небрежностью. 	Что касается невежливости, состоявшей будто бы в том, что я не поклонился вам, когда вы от меня уходили, то прошу вас верить, что то была рассеянность совсем невольная, в которой я от всего сердца прошу у вас извинения. 	Имею честь быть, милостивый государь, ваш нижайший и покорнейший слуга А. Пушкин.
 4 февраля.
 (70) Милостивый государь. 	В ответ на устное сообщение, переданное вами через г-на Соболевского и дошедшее до меня почти одновременно с вашим письмом, имею честь вас уведомить, что я не могу взять назад ничего из сказанного мною, ибо, полагаю, я достаточно ясно изложил в моем первом письме причину, по которой я именно так действовал. В отношении обычного удовлетворения, о котором вы говорите, - я к вашим услугам. 	Что касается лично меня, то прося вас не отказать припомнить три пункта, включенные в мое письмо, по которым я считал себя оскорбленным вами, имею честь вам ответить, что в отношении третьего пункта я считаю себя вполне удовлетворенным. 	Относительно же первого - даваемых вами заверений в том, что у вас не было в мыслях отождествить меня с.... и.... и проч., мне недостаточно. Все, что я помню, и все рассуждения заставляют меня попрежнему считать, что ваши слова заключали в себе оскорбление, даже если в ваших мыслях его и не было. Без этого я не мог бы оправдать в своих собственных глазах принятую мною солидарность с оскорбительной статьей - шаг, который с моей стороны не был ни необдуманным, ни запальчивым, но совершенно спокойным. Я должен буду, следовательно, просить вполне ясных извинений относительно образа действий, в которых я имел все основания увидеть оскорбление, вами, к моему большому удовольствию, по существу отрицаемое. 	Я признаю вместе с вами, милостивый государь,что во втором пункте с моей стороны была допущена ошибка и что я увидел угрозы в выражениях, которые нельзя было счесть ничем иным, как "вызовом" (текст вашего письма). За таковой я их и принимаю. Но если вы совсем не хотели придавать им такого смысла, я должен буду ждать извинений и по поводу этого досадного недоразумения; ибо я полагаю, что сделанный вызов, хотя бы непреднамеренный и оставленный без последствий, равносилен оскорблению. 	Имею честь быть, милостивый государь, ваш нижайший и покорнейший слуга
 С. Хлюстин. 4 февраля.
 (71) Посылаю вам стихотворение, написанное мною недели две тому назад; право, не знаю, хорошо ли оно или нет - полагаюсь в этом отношении вполне на Ваше суждение. Если вы найдете пьесу достойною Вашего журнала и если в ней нужно кое-что подправить - пожалуйста отметьте все, что не получит вашего одобрения. Когда такой знаменитый Поэт становится журналистом. он должен относиться к стихам с величайшей строгостью; поэтому прошу вас обойтись со мною без всякого снисхождения к дружбе, которую я к вам питаю. Если пьеса плоха - вам стоит лишь сказать это совершенно откровенно: я постараюсь написать что-нибудь получше. 	Что касается прозаических статей, которых Вы у меня просите, я серьезно о них подумываю; прежде всего, я хотел бы написать статью о Кукольнике. Так как мы с вами придерживаемся почти одинаковых мнений о нем, не встретится никаких препятствий к помещению данной статьи, цель которой будет: доказать вышеупомянутому автору, что все, им написанное, не многого стоит и что он не овладел даже техникой драматического действия; напасть беспощадным образом на избранный им злополучный жанр, принимая во внимание, что у него есть талант, который, будучи усовершенствован, мог бы, быть может, возвыситься над его бледной посредственностью нынешнего дня. Другая замышляемая мною статья представляет собой разбор критики наших современных критик, помещенной в Сыне Отечества текущего года. Я слишком уважаю ваш журнал, чтобы сделать из него отдушину моего негодования; могу вас заверить, что тон моих статей - по меньшей мере - будет на уровне литературного предприятия, руководителем которого являетесь Вы. 	Пожалуйста скатите мне, что Вы об этом думаете. Весь ваш! Розен. 4 февраля 1836.
 (72) Князь, 	С сожалением вижу себя вынужденным беспокоить ваше сиятельство; но, как дворянин и отец семейства, я должен блюсти мою честь и имя, которое оставлю моим детям. 	Я не имею чести быть лично известен вашему сиятельству. Я не только никогда не оскорблял Вас, но по причинам, мне известным, до сих пор питал к вам искреннее чувство уважения и признательности. 	Однако же некто г-н Боголюбов публично повторял оскорбительные для меня отзывы, якобы исходящие от вас. Прошу ваше сиятельство не отказать сообщить мне, как я должен поступить. 	Лучше нежели кто-либо я знаю расстояние, отделяющее меня от вас; но вы не только знатный вельможа, но и представитель нашего древнего и подлинного дворянства, к которому и я принадлежу, вы поймете, надеюсь, без труда настоятельную необходимость, заставившую меня поступить таким образом. 	С уважением остаюсь Вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга
 Александр Пушкин. 	 5 февраля 1836.
 (73) Вы взяли на себя напрасный труд, давая мне объяснение, которого я у вас не требовал. Вы позволили себе обратиться к моей жене с не[приличными] замечаниями и хвалились, что наговорили ей дерзостей. 	Обстоятельства не позволяют мне отправиться в Тверь раньше конца марта месяца. Прошу меня извинить.
 (74) животное начало (75) и т.п. (76) Прошу напомнить обо мне твоей матушке и твоему батюшке. Весь твой.
 (77) Тысяча извинений, милый Каверин, за то, что я не сдержу слова - непредвиденное обстоятельство заставляет меня удалиться немедленно.
 (78) и, к тому же, можно ему сделать уступки.
 (79) Милостивый государь, 	Пользуюсь [милостивый государь] верной оказией, чтобы ответить на письмо, переданное мне от вас г-ном Хлюстиным. Не отвечая на странные выражения, которыми вы пользуетесь и которые могли быть вызваны только недоразумением, я замечу лишь, милостивый государь, что не могу понять, как ваша супруга могла обидеться на такой банальный вопрос: Давно ли вы замужем? Мне кажется [также], что для нее вы как раз последнее лицо, которое могло бы принять это за оскорбление. [Не сочтите впрочем......] Что же касается дерзостей, будто бы сказанных мною, то прошу вас иметь в виду, что я слишком хорошо воспитан, милостивый государь, чтобы говорить их мужчине, и недостаточно безумен, чтобы говорить их женщине, и еще менее - чтобы ими хвалиться. Теперь, милостивый государь, я вас [и так как я вас...] ждал в течение всего февраля месяца, и так как служба моя не позволяет мне оставаться в Твери долее, я выеду в различные места назначения. Когда вам будет угодно вновь потребовать от меня удовлетворения, вы найдете меня всегда готовым принять ваш вызов. Прошу вас не отказать дать мне ответ и сказать мне решительно, продолжаете ли вы настаивать на серьезной дуэли, так как я другой не признаю, или же - не предпочтете ли вы, забыв сплетни, которые поставили ее между нами, избавить нас обоих от нелепого положения и беспричинного несчастья.
 (80) в 9 часов. Соболевский.
 (81) и проч.
 (82) Господину Пушкину, непременному секретарю Аполлона, в Департаменте Севера.
 		 Милостивый государь, 	Полный стыда и раскаяния прихожу я к подножию Парнаса - принести повинную в том, что изуродовал вашу прекрасную оду "На выздоровление Лукулла", пытаясь подражать ей или, скорее, ее собезьянничать французскими стихами; кроме того, чтобы придать некоторую ценность моему переводу, я поднес ее красноречивому переводчику "Распри славян" ""Клеветникам России"" - моему благосклонному начальнику, г-ну Уварову, министру народного просвещения, дабы он мог опубликовать ее от своего имени, подобно тому, как он уже публиковал многие труды, - между прочим, и ученые комментарии профессора Грефа к древним классикам; "я был" убежден в том, что если его превосходительство удостоить оказать ту же честь моему опыту, я вскоре несмотря на мое невежество и мое помешательство, законным порядком установленные по его приказаниям, буду академиком, членом государственного совета, кавалером с орденской лентой и проч., и проч., и проч., ибо его прихоти ныне достаточно для назначения и смещения академиков, профессоров, заслуженных людей и т. п., но, увы, вскоре мои воздушные замки рассеялись как дым, - мой меценат до сих пор даже не удостоил почтить меня одним единственным ответом, хотя мое посвятительное послание было пятым письмом, мною ему адресованным: таким образом, я, повидимому, обречен до конца моих дней носить скромное звание действительного профессора Казанского университета. 	Вы видите, милостивый государь, что, переводя вашу оду, я не стремился к другой цели, как только к славе моего знаменитого начальника (который уже давно летит за венцом... бессмертия) и к собственному моему преуспеянию на стезе науки и почестей; и так, смею надеяться, что, приняв во внимание эти побуждения, вы не откажете мне в прошении, о котором я молю. 	Впрочем, чтобы доказать вам искренность моего раскаяния, посылаю вам все вещественные доказательства преступления и выдаю их вам, связав по рукам и ногам, - предмет, оригинал и черновик, равно как и мое посвятительное послание, уполномочивая вас, милостивый государь, сделать из этого чудовищного целого публичное и торжественное ауто-да-фе, а от вашего великодушия я ожидаю милостивого манифеста, который бы успокоил мою напуганную совесть. 	Примите, милостивый государь, выражение чувств уважения и восхищения, которые питает к вам нижайший и покорнейший слуга
 Альфонс Жобар Москва, 16 марта 1836. На Рождественке, в доме Жоли.
 (83) Милостивый государь. 	С истинным удовольствием получил я ваш прелестный перевод Оды к Лукуллу и столь лестное письмо, ее сопровождающее. Ваши стихи столько же милы, сколько язвительны, а этим многое сказано. Если правда, как вы говорите в вашем письме, что хотели законным порядком признать вас потерявшим рассудок, то нужно согласиться, что с тех пор вы его чертовски приобрели. 	Расположение, которое вы, повидимому, ко мне питаете и которым я горжусь, дает мне право говорить с полным доверием. В вашем письме к г-ну министру народного просвещения вы, кажется, высказываете намерение напечатать ваш перевод в Бельгии, присоединив к нему несколько примечаний, необходимых, говорите вы, для понимания текста; осмеливаюсь умолять вас, милостивый государь, отнюдь этого не делать. Мне самому досадно, что я напечатал пьесу, написанную в минуту дурного расположения духа. Ее опубликование навлекло на меня неудовольствие одного лица мнением которого я дорожу и пренебречь которым не могу, не оказавшись неблагодарным. и безрассудным. Будьте настолько добры пожертвовать удовольствием гласности ради мысли оказать услугу собрату. Не воскрешайте с помощью вашего таланта произведения, которое без этого впадет в заслуженное их забвение. Смею надеяться, что вы не откажете мне в любезности, о которой я прошу; вместе с тем покорно прошу вас принять уверения в моем совершенном уважении. 	Имею честь быть, милостивый государь, ваш покорнейший и нижайший слуга А. Пушкин
 	 24 марта 1836. С.-Петербург.
 (84) Ф"ердинан"д Беллизар и К+ (85) Книгопродавцы - издатели - комиссионеры. (86) В С.-Петербурге, в доме голландской церкви, близ Полицейского моста. В Париже, улица Вервей, • 1 бис.
 (87) Милостивый государь.
 	Так как просьбы, с которыми мы обращались к вам много раз, неизменно оставались без результата, мы вынуждены повторить шаг, который не может быть вам более докучен, чем он нам неприятен. 	При настоящем письме вы найдете общую выписку из нашего счета, откуда следует, что вы нам должны еще 1100 р. за книги, отпущенные в 1834 г.! и, без малого, такую же сумму за отпущенные в 1835 г. - Лишь в ноябре прошлого года мы получили 466 р. 38 к. в счет долга 1834 года. - Если подобного способа уплаты придерживаться и впредь, то наши счета будут погашаться спустя более трех лет после отпуска товара, т. е. в таком случае одно лишь накопление процентов причинило бы нам убыток. 	Мы не пренебрегаем ничем, чтобы удовлетворить лиц, благоволящих обращаться к нам, но, с другой стороны, все признают справедливым рассчитываться в первой четверти следующего года по счетам, поданным в только что истекшем году. 	Будучи на сей день должником по отношению к нам в сумме Р. 2172.90 к., вы, милостивый государь, решите, надлежит ли вам ныне уплатить по счету, который мы вам представляем. 	Имеем честь быть, милостивый государь, вашими нижайшими и покорнейшими слугами
 Ф. Беллизар и К+. С. Петербург, 24 марта 1836. Господину А. Пушкину, в городе.
 	Книгопродавцы, издатели Иностранного Обозрения, Детского журнала и проч. У Полицейского моста, в доме голландской церкви.
 Отпущено господину А. Пушкину.
 Согласно счету, поданному 11 марта 1835 г. он был нам должен...............Р. 1566.38 коп. 1835, марта 22. Бульвер. Последние дни Помпеи. 2 тома, 8+, получ. 		 сухим путем. ................................Р. 22 Марта 22. Вуайар. Песни сербов, в 8-ю д. ................ 16 Мая 23. Латинско-французская библиотека, выпуски 125-140, 		 по 8 фр. 50 ........................... .. 136 Июня 20. Латуш. Волчья долина, в 8-ю д.............7.50	 " 22. Капфиг. История реформы. Томы 7 и 8, в 8-ю д...........18 Нибур. Римская история. Томы 1-3, в 8-ю д......27 Библия, изд. Когена. Том 6, 8-ю д............... 9 Июля 12. Земной шар. Географический атлас, вып.1-10, пр"едполагается" всего 10 выпусков ....................18 Правда о России, в 8-ю д.................... .....4 " 15. Воспоминания "маркизы" Креки. Том 4, в 18-ю д............4 " 16. Бульвер. Французское общество. 2 тома в 18-ю д. .........8 Августа 1. Рейфенберг. Воскресенье. 2 тома, в 18-ю д.... ...........8 Воспоминания Креки, томы 4 и 5. в 18-ю д..........8 Ирвинг, Абботсфорд, в 12-ю д......................5 Бульвер. Студент, в 12-ю д........................5 " 2. Энциклопедия светских людей. Том IV в 2 частях...........16 Сентября 5. Воспоминания Креки. Том 6-й, в 18-ю ......................4 Октября 24. Латинско-французская библиотека, вып. 141-146: 		 по 8 фр. 50..............................................51 		 Объяснение медалей, в 8-ю д..............................." Ноября 8. Фенелон. Сочинения, 3 тома, в больш. 8-ю д..........36 Мериме. Путевые заметки, в 8-ю д. ..................9 Агуб. О восточной литературе, в 8-ю д. .............9 Тьерри. История галлов. 3 т., в 8-ю д. ............27 Тремадер. Пробный камень, в 8-ю д. ................10 Шницлер. Польша и Россия, в 8-ю д. ................15 Мармье. Этюды о Гете, в 8-ю д. ................ ....9 Краткое изложение истории, в 8-ю д. ................9 Ноября 21. Мемуары Сен-Симона. 6 томов в 8-ю д. ...................42 Роман о Лисе, в 8-ю д..............................13 1836, Января 10. Сэр Лионель д'Арженэ. 2 тома в 8-ю д....................18 Мемуары Лютера. Томы 2 и 3, в 8-ю д., по 12 руб. ..24 Кабинет фей, в 18-ю д...............................5 " 24. Сочинения Лафонтена, 6 томов, в 8-ю д. .................55 Мемуары мадам д'Эпинэ. 3 тома в 8-ю д. ............20 Февраля 3. Мемуары Мирабо. Томы 4-6 в 18-ю д.................... .11.25 Сочинения Мирабо. 9 томов, в 8-ю д. ................63 " 17. Небольшой том, в 18-ю д., редкость .......................5 Марта 7. Стихотворения Роджерса, в 8-ю д., .......................45 Автобиография Джона Голта, 2 тома, в 8-ю д..........35 Журнал вест-индского плантатора, в 8-ю д. ...........18 Годвин. Жизнеописание магов, в 8-ю д. ............. .20 Трактат о литературе, в 8-ю д. .......................9 В пятницу вечером, в 8-ю д. ..........................9 Подписка на "Заграничное Обозрение" на 1836 г., с Модами.............................................80 Сальдо счета портрета Пугачева (см. ниже) ...........95.15 ---- Всего P. 2639.28 коп 1835, ноября 2. Получено в счет долга				 Р. 466.38 ------ С. Петербург, 21 марта 1836.		 Остаток Р. 2172.90 1836, апреля 24. Получено в счет долга 975. за Ф. Беллизара и К+ И. Юнгмейстер Остаток Р. 1197.90

 Счет портрета Пугачева.

 Согласно подробному счету, поданному 18 июля 1835 г., причиталось вам .....Р. 850. 15 коп. 		 Надлежит вычесть: 1835, август 14. Получено в счет долга				 Р. 555. 1836, января 24. То же ................................................100. 									 --- 					 Сальдо в нашу пользу	 Р. 650.95. коп.
 	 С. Петербург, 21 марта 1836.
 (88)	 которые прошли горнило цензуры. (89)	 Величественно, прекрасно - создавать неблагодарных. (90)	 Это термин моего изобретения; но гения не изобретешь. Он [рож"дается" "?"] появляется под влиянием своей звезды и продолжает жить в потомстве. 			 Весь ваш С. Глинка.
 (91)	 и проч., и проч.
 (92) Кстати, ты мне совсем не пишешь. Это нехорошо по отношению ко мне, который тебя так любит. (93) маленького утешения (94) и т.п., и т.п., и т. п. (95) следовательно (96) рондо.
 (97) - и т. д.
 (98)		 Милостивый государь. 	Я вам бесконечно благодарен за ваше письмо и ваши похвалы. Все бранили мой перевод: его находили неточным, многословным, прозаическим, неверным; и я сам был того же мнения: теперь же, когда мэтр высказался, все находят мой перевод точным, сжатым, поэтическим и верным. Удивляюсь метаморфозе. Это происходит с людьми, как и с вещами. Я некогда знал маленького человечка, совершенную посредственность, но полного самомнения, честолюбивого, желчного, с тщеславием детским и смехотворным; посредством интриг, плагиатов, низостей и подлостей, ползая и пресмыкаясь как улитка, он пробрался в светоносные сферы, где орел устраивает свое гнездо. И с тех пор все - ну им восторгаться и восхвалять заслуги, дарования, добродетели, могущество пигмея, облеченного в великолепную эфирную мантию. - В один прекрасный день некий злой шутник приподнял полу таинственной, волшебной мантии, и показал миру жука, ползающее насекомое, таким, каким природа-мать его сотворила. Иллюзия мигом исчезла и уступила место правде; и стоило бы вам посмотреть, как с той же минуты все те, кто недавно пресмыкался у ног мужа света и разума, поднялись против него, стали над ним издеваться, насмехаться, освистывать его, забрасывать грязью. 	Но, одобряя мой перевод, вы мне советуете, милостивый государь, не отдавать его в печать. Повинуюсь вам, но лишь временно. Я послал одну копию его моему брату в Бельгию, и другую - моему отцу, во Францию, как делаю со всеми документами моего дела; но со специальным условием ничего не печатать без моего распоряжения. 	В тех чрезвычайных обстоятельствах, в которых я нахожусь, я счел необходимым принять эту меру предосторожности; таким образом, если мне не удастся добиться справедливости, которой я требую, - живым или мертвым, я буду отомщен путем опубликования этого сплетения несправедливостей, насилий и низостей, жертвой которых я являюсь уже столько лет. 	Посылаю вам при сем копию пасхального яичка, отправленного мною моему начальнику, моему покровителю, господину министру народного просвещения; и прошу вас принять выражение моих чувств уважения и признательности. 	Честь имею быть, милостивый государь, ваш нижайший и покорнейший слуга. Альфонс Жобар.
 	 Москва, 17 апреля 1836.
 (99) Вот моя трагедия и отрывок, который я для вас предназначаю, если вы его одобрите. Присоединяю к этому еще лирическое стихотворение, отданное мною Карлгофу для его альманаха, но которое я могу взять обратно в случае, если оно вам понравится, потому что альманах этот, говорят, не выйдет в свет. Кажется, я наперед знаю ваше мнение об этой пьесе: вы скажете, что она чересчур уж немецкая ! Я замышляю статью столь же странную, как и статья о рифме; я ничего вам о ней не скажу; напишу ее, принесу к вам - и мы вместе над ней посмеемся. Весь ваш! Розен. 	 19 апреля 1836.
 	P. S. Я еще не прошелся в последний раз по моей трагедии; поэтому будьте снисходительны к небольшим пятнышкам, которые исчезнут под самодержавным ножом. Я не перечитывал моей пьесы с тех пор, как переписал ее начисто; хочу, чтобы она стала мне совсем чужой для того, чтобы я мог лучше судить о ней. - -
 1186. (100)		 Милостивый государь. 	Неотложные дела заставляют меня покинуть Тверь на несколько дней. Считаю своим долгом предупредить вас об этом и прошу вас сообщить ваши условия относительно нашей дуэли подателю этой записки и моему секунданту князю Н. Козловскому. 	Имею честь быть, милостивый государь, ваш покорнейший слуга
 Граф В. Соллогуб.
 Тверь, 1 мая 1836.

 Адрес: Милостивому государю господину Пушкину.
 (101) квартира у него щегольская (102) Тринадцать "апостолов" (103) Марии Вяземской
 (104) Идалия (105) к красавице-брюнетке
 (106) по-родственному
 (107) не красавица, "но" хорошенькая фигурка.
 (108) в интересах мсье Дюрье и мадам Зихлер (109) Вы не оправдали (обманули)
 (110) Пока я жив, сударь, вы не напечатаете этого послания "....." Ваше высокопреосвященство, я могу подождать.
 (111) Однако ж, довольно.
 (112) в общем (113) и проч.
 (114) Я еще более несчастен, чем виновен, графиня.
 (115) и проч.
 (116) Мемуары Гиббона, мемуары Сюара, изданные Гара, сочинения Дидро "...." мемуарами.
 (117) Погрешности, опечатки.
 (118) что ничто есть ничто и из ничего ничего не выходит.
 (119)	 Вариант.
 (120)	 и проч.
 (121) Г-н Андрей Кухарский, преподаватель одной из варшавских гимназий, в докладе, который он публично читал по случаю последнего экзамена в том ученоучебном заведении, попытался объяснить некоторые трудные места в стихотворении "Поход Игоря на половцев" ""Слово о Полку Игореве"". Упоминаемую там "Землю Троянову" обычно отождествляют с Данией, завоеванной императором Траяном, годы царствования которого падают на 98-117 гг. после рожд. Христова. Так как, далее, в поэме с Трояном связывается некоторый способ летоисчисления и говорится о "веках Трояновых", которые, с своей стороны, если относить к императору Траяну в первом столетии по р. X., не могут быть согласованы с другими упомянутыми в поэме позднейшими историческими событиями, - нужно с признательностью отнестись к остроумным попыткам г-на Кухарского, предлагающего совсем другое истолкование имени "Троян". Византийские историки упоминают о войне римлян с народами, жившими на нижнем Дунае, около 367 г., в правление императора Валентиниана. Полководец его звался Траяном. Война эта, окончившаяся несчастливо для римлян, могла казаться придунайским народам особо важным, радостным для всех событием, так что они, чтобы лучше помнить о нем, начали с того времени летоисчисление. Среди же именно дунайских народов упоминаются анты, одно из главных славянских племен. У этих антов, по Иордану, царствовал около 373 года некий Бокс, погибший на войне. Песнь об Игоре говорит о каком-то Бусе, которого "оплакивают "русские девушки". Если предположить, что под Трояном в песне подразумевается не император Траян I века по р. X., но полководец Траян IV века и что таким образом первый век Траяна является четвертым столетием обычного летоисчисления, то своеобразная дальнейшая хронология поэмы окажется совпадающей с нашей. А именно, там сказано: "На седьмом веке Трояновом бросился Всеслав к городу Киеву, отворил ворота Новгорода". Это событие, покорение Новгорода Всеславом, произошло в 1067 г. и, сле довательно, имело место действительно в VII веке Трояна, если отсчитывать не от императора, а от полководца Валентиниана. Нельзя отрицать, что построения г. Кухарского представляют собой ценный вклад для лучшего уразумения замечательной и странной поэмы, - они, вероятно, приведут даже к дальнейшим не безразличным для истории первобытных славян выводам.
 (122) каков хозяин, таков и слуга (123) человек, любящий пожить, весельчак.
 (124) вариант.
 (125) Романо (126) с артишоками "??"
 (127) благодаря деревенскому лекарю, бородатому знахарю (128) не заставляли себя ждать.
 (129) вкус ко мне придет вместе с едой (130) Гюго (131) Рассказ из времен Террора "...." Гюго (132) и т. п. (133) между прочим (134) Я не поблагодарил тебя за письмо: но лишь потому, что всякий великодушный и благородный поступок есть нечто, тебе глубоко свойственное, о чем не говорят громких фраз, когда обращаются к Пушкину.
 (135) Дорогой Александр. Я получил только что несколько строк от Оленьки. Она опасно больна, а в письме г-на Павлищева он мне так прямо и говорит, что осталась одна надежда на божье милосердие. Я в отчаянии. Письмо г-на Павлищева, наполненное подробностями об управлении Михайловским и о разделе жениного наследства, растерзало мне душу и разбило сердце - я провел бессонную ночь. Оно так неприлично и написано так [даже] чрезвычайно невежливо, без малейшего внимания ни к моему положению, ни к тому, что так мало времени прошло с моего несчастья. - Это человек очень жадный, очень корыстный и весьма мало понимающий то, что берет на себя. 	Не можешь ли ты сообщить мае более утешительные вести об Оленьке. Она тебе писала, она мне говорит даже, что вложила туда письмо для меня. Получил ли ты мое и 100 руб. для горничной? 	Прощай, дорогой друг, обнимаю вас обоих, [и] а также деток. Я теряю голову.
 С. П.
 	Подумав, я посылаю тебе письмо г-на Павлищева в подлиннике. Имей терпение прочесть его. Ты увидишь, как он жаден, как он преувеличивает ценность Михайловского и как он мало понимает в управлении имением. - Счеты с управляющим тоже преувеличены, и потом - какая холодность!... Он говорит о болезни Оленьки только вскользь и притом так, точно он сообщает о зоровьи лица, ему постороннего, человеку, которому оно еще более чуждо.

 там же: 	28-го прошлого месяца я послала вам письмо, вложенное в письмо на имя Александра. Надеюсь, дорогой папа, что вы его получили. С моего приезда я все время хвораю, была только один раз в саду, 8 конце июня, и с тех пор не схожу с дивана - ежедневная лихорадка осложнилась ужасным кашлем, от которого я до сих пор не могу отделаться. Врач из Опочки прислал мне мушку, я ее приложила, но не чувствую облегчения. Боюсь принимать внутренние лекарства, за исключением известных трав. Другой доктор приехал из Новоржева, по рекомендации добрейших Тимофеевых. Он привез какой-то порошок, слишком невинный для того, чтобы мне помочь. Зато Лоло, слава богу, здоров, у него прорезываются зубки, но он не очень страдает. 	Ни одной из Тимофеевых я не видела. Аграфена Петровна опасно больна, Марья Петровна писала мне, что они потеряли всякую надежду на ее выздоровление. Анна Николаевна в Петербурге, она не уезжала дальше Царского Села. Прощайте, дорогой папа, в следующий раз напишу вам больше - надеюсь. Нежно целую кузин и шлю привет тетушке и дяде. Г-жа Осипова рекомендовала мне островского доктора: если через два дня мне не станет лучше, придется, пожалуй, к нему обратиться.
 (136) [Это] азбука казачьего ремесла (137) навеки
 (138) Мне кажется, я ошибся в своем истинном призвании. (139) мое присутствие в нижегородском имении совершенно бесполезно; я потерял все мои умственные способности; я почти лишился рассудка.
 (140) "Опыт истории математических наук", соч. Боссю
 (141) Уверен, что вы с удовольствием узнаете кое-какие новости о Вильгельме, почему и посылаю вам эти письма, недавно полученные из Сибири. Русское письмо - от его брата Михаила, и заставит вас рассмеяться на второй странице. Русское письмо - от него самого и доставит вам удовольствие, если вам удастся расшифровать его. Не могу вам оставить ни одного, ни другого на более долгий срок, чем сколько вам понадобится, чтобы их прочитать, ибо я похитил их тайком у матери, чтобы переслать вам. 	Желая здравствовать Александру Сергеевичу, остаюсь до конца жизни преданнейший
 		 Дирин.
 (142) Я медлила, дорогой друг, поблагодарить вас за присылку 2-го тома Современника, чтение которого доставило мне много удовольствия, - в ожидании удовольствия, еще большего, - увидеть вас вскоре среди нас; но прекрасные осенние дни, установившиеся у нас недавно, отдалили эту надежду, - если только не совсем ее уничтожили - на нынешний год, понятно, - ибо г-н Павлищев отказался от намерения обосноваться в Михайловском. - В пятницу на этой неделе он получил письмо из Варшавы, в котором его начальник по канцелярии извещает его как секретаря, что если он не поторопится возвратиться к месту службы, то князь Варшавский его уволит. Это подстроил ему, по злобе, "Правитель Канцелярии" князя, и Павлищеву нужно по меньшей мере 3000 руб., чтобы предпринять это путешествие. Если можете ему помочь - сделайте это, любезный друг мой, и сохраните нам ваше драгоценное соседство. - Пишу вам из Голубова, где я провела 4 дня очень приятно. Мои дети и я, мы шлем вам дружеский привет.
 П. О. 7 сентября 1836.
 Бедная Ольга снова от этого захворала.
 (143) в качестве вашего подставного лица
 (144) и проч
 (145) то, что я подобрал на этой ниве
 (146) крайности сходятся (147) Но, если это была только шутка, зачем же дурачить нас таким образом? (148) Это уж чересчур!
 (149) Большая новость. (150) Бенедиктом - женатым. (151) Беатриче (152) маленькая ворчунья (153) "Много шуму "из ничего"" "...." Вилли "Шекспира"
 (154) Я снова раскрываю мое письмо, чтобы сообщить вам, что Блудов ждет вас с нетерпением с десяти утра до трех в среду. Дайте мне знать, должен ли я притти к вам, я совсем болен, но мертвым или живым в ы увидите меня у себя, если вы это прикажете.
 19 окт.
 (155) Благодарю за брошюру, которую вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что Схизма "разделение церквей" отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское "в подлиннике монгольские " нашествие "переделано из нашествия ". Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно "переделано из они " никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве. Согласен, что нынешнее наше духовенство отстало. Хотите знать причину? Оно носит бороду, вот и все. Оно не принадлежит к хорошему обществу. Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы - разве это не та жизнь, п олная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие - печальное и великое зрелище. Пробуждение Россия, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, - как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чегото значительного в теперешнем положении Россия, чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора - меня раздражают, как человек с предрассудками - я оскорблен, - [я] но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам бог ее дал. 	Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь - грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству - поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши [религиозные] исторические воззрения вам ие повредили... Наконец, мне досадно, что я не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать. Читали ли вы 3-й • Современника? Статья "Вольтер" и Джон Теннер - мои, Козловский стал бы моим провидением, если 6м захотел раз навсегда сделаться литератором. Прощайте, мой друг. Если увидите Орлова "?" и Раевского "?", передайте им поклон. Что говорят они о вашем письме, они, столь посредственные христиане?
 (156) Дорогой отец, прежде всего - вот мой адрес: "....." Я вынужден был покинуть дом Баташева, управляющий которого негодяй. 	Вы спрашиваете у меня новостей о Натали и о детворе. Слава богу, все здоровы. Не получаю известий о сестре, которая уехала из деревни больною. Ее муж, выводивший меня из терпения совершенно никчемными письмами, не подает призиаков жизни теперь, когда нужно устроить его дела. Пошлите ему, пожалуйста, "доверенность" на ту часть, которую вы выделили Ольге; это необходимо. Лев поступил на службу и просит у меня денег; но я не в состояния содержать всех; я сам в очень расстроенных обстоятельствах, обременен многочисленной семьей, содержу ее своим трудом и не смею заглядывать в будущее. Павлищев упрекает меня за то, что я трачу деньги, хотя я не живу ни на чей счет и не обязан отчетом никому, кроме моих детей. Он утверждает, что они все равно будут богаче его сына; не знаю, но я не могу и не хочу быть щедрым за их счет. 	Я рассчитывал побывать в Михайловском - и не мог. Это расстроит мои дела по меньшей мере еще на год. В деревне я бы много работал; здесь я ничего не делаю, а только исхожу желчью. 	Прощайте, дорогой отец, целую ваши руки и обнимаю вас от всего сердца.
 	 20 окт. 1836.
 (157) Кавалеры первой степени, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев, собравшись в Великий Капитул (в общем собрании своем) под председательством высокопочтенного Великого Магистра Ордена, е."го" п."ревосходятельства" Д. Л. Нарышкина, единогласно избрали г-на Александра Пушкина заместителем великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом Ордена.
 	Непременный секретарь: граф И. Борх.
 (158) Я только что узнала, что цензурой пропущена статья, направленная против вашего стихотворения, дорогой друг. Особа, написавшая ее, разъярена на меня и ни за что не хотела показать ее, ни взять ее обратно. Меня не перестают терзать за вашу элегию - я настоящая мученица, дорогой Пушкин; но я вас люблю за это еще больше и верю в ваше восхищение нашим героем и в вашу симпатию ко мне! 	Бедный "Чедаев". Он, должно быть, очень несчастен от того, что накопил в себе столько ненависти к своей стране и к своим соотечественникам.
 Элиза Хитрова урожденная княжна Кутузова-Смоленская 	 Среда.

 Адрес: Александру Пушкину.
 (159) я сделаю тебя Долгоруким.
 (160) С.-Петербург, 10 ноября 1836.
 	Тысячу раз благодарю вас, милый князь, за ваш несравненный перевод моего стихотворения, направленного против недругов нашей страны. Я видел уже три перевода, из которых один сделан высокопоставленным лицом из числа моих друзей, но ни один не стоит вашего. Отчего вы не перевели этой пьесы в свое время, - я бы послал ее во Францию, чтобы щелкнуть по носу всех крикунов из Палаты депутатов. 	Как я завидую вашему прекрасному крымскому климату: письмо ваше разбудило во мне множество воспоминаний всякого рода. Там колыбель моего "Онегина": и вы, конечно, узнали некоторых лиц. 	Вы обещаете перевод в стихах моего "Бахчисарайского Фонтана". Уверен, что он вам удастся, как все, что выходит из-под вашего пера, хотя тот род литературы, которому вы предаетесь, - самый трудный и неблагодарный из всех, какие я знаю. По моему, нет ничего труднее, как переводить русские стихи французскими, ибо, при сжатости нашего языка, никогда нельзя быть столь же кратким. Итак, честь и слава тому, кто справляется с этим так удачно, как вы. - 	Прощайте, я еще не отчаялся скоро увидеть вас в нашей столице, ибо знаю как вы легки на подъем. Весь ваш А. Пушкин.
 (161)	 я приговорен к гильотине; я взываю к милосердию если это не удастся - придется взойти на эшафот; и я взойду, потому что мне так же дорога честь моего сына, как и его жизнь.
 (162) приблизительно. (163) я знаю автора анонимных писем, и через неделю вы услышите, как станут говорить о мести, единственной в своем роде; она будет полная, совершенная; она бросит того человека в грязь; громкие подвиги Раевского - детская игра в сравнении с тем, что я намерен сделать.
 (164)		 Милостивый государь. 	Барон Геккерн только что сообщил мне, что он был уполномочен г. "нрзб. " уведомить меня, что все те основания, по каким вы вызвали меня, перестали существовать, и что поэтому я могу рассматривать это ваше действие, как не имевшее места. 	Когда вы вызвали меня, не сообщая причин, я без колебаний принял вызов, так как честь обязывала меня к этому; ныне, когда вы заверяете, что не имеете более оснований желать поединка, я, прежде чем вернуть вам ваше слово, желаю знать, почему вы изменили намерения, ибо я никому не поручал давать вам объяснения, которые я предполагал дать вам лично. - Вы первый согласитесь с тем, что прежде чем закончить это дело, необходимо, чтобы обьяснения как одной, так и другой стороны были таковы, чтобы мы впоследствии могли уважать друг друга.
 Жорж де Геккерн.
 (165) Я был, согласно вашему желанию, у г-на д'Аршиака, чтобы условиться о времени и месте. Мы остановились на субботе, ибо в пятницу мне никак нельзя будет освободиться, в стороне Парголова, рано поутру, на дистанции в 10 шагов. Г-н д'Аршиак добавил мне конфиденциально, что барон Геккерн окончательно решил объявить свои намерения относительно женитьбы, но что опасаясь, как бы этого не приписали желанию уклониться от дуэли, он по совести может высказаться лишь тогда, когда все будет покончено между вами и вы засвидетельствуете словесно в присутствии моем или г-на д'Аршиака [что считая его неспособным ни на какое чувство, противоречащее чести, вы приписываете его] что вы не приписываете его брака соображениям, недостойным благородного человека. [Вы слишком умны, милостивый государь] 	Не будучи уполномочен обещать это от вашего имени, хотя я и одобряю этот шаг от всего сердца, я прошу вас, во имя вашей семьи, согласиться на это условие, которое примирит все стороны. - Само собой разумеется, что г-н д'Аршиак и я, мы служим порукой Геккерна.
 Соллогуб.
 Будьте добры дать ответ тотчас же.

 Адрес: Господину Пушкину, в собственные руки.
 (166) Я не колеблюсь написать то, что могу заявить словесно. Я вызвал г-на Ж. Геккерна на дуэль, и он принял вызов, не входя ни в какие объяснения. И я же прошу теперь господ свидетелей этого дела соблаговолить считать этот вызов как бы не имевшим места, узнав из толков в обществе, что г-н Жорж Геккерн решил объявить о своем намерении жениться на мадемуазель Гончаровой после дуэли. У меня нет никаких оснований приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека. 	Прошу вас, граф, воспользоваться этим письмом так, как вы сочтете уместным. 	Примите уверение в моем совершенном уважении.
 А. Пушкин.
 17 ноября 1836.
 "текст письма реконструирован. Курсивом набраны исправления, внесенные в первоначальный текст, и дополнения, взятые из второго перебеленного текста" (167)	 Барон, 	Прежде всего позвольте мне подвести итог всему тому, что произошло недавно. - Поведение Вашего сына было мне полностью известно уже давно и не могло быть для меня безразличным; но так как оно не выходило из границ светских приличий и так как я притом знал, насколько жена моя заслуживает мое доверие и мое уважение, я довольствовался ролью наблюдателя, с тем чтобы вмешаться, когда сочту это своевременным. Я хорошо знал, что красивая внешность, несчастная страсть и двухлетнее постоянство всегда в конце концов производят некоторое впечатление на сердце молодой женщины и что тогда муж, если только он не глупец, совершенно естественно делается поверенным своей жены и господином ее поведения. Признаюсь вам, я был не совсем спокоен. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное Вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь потешную и жалкую, что моя жена, удивленная такой пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в отвращении самом спокойном и вполне заслуженном. 	Но вы, барон, - вы мне позволите заметить, что ваша роль во всей этой истории была не очень прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали "......" вашему незаконнорожденному или так называемому сыну, всем поведением этого юнца руководили вы. Это вы диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою мену по всем углам, чтобы говорить ей о вашем сыне, а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома из-за лекарств, вы говорили, бесчестный вы человек, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына. Это еще не все. 	2-го ноября после разговора "............." вы имели с Вашим сыном совещание, на котором вы положили "?" нанести удар, казавшийся решительным. Анонимное письмо было составлено вами и "....... ." я получил три экземпляра из десятка, который был разослан. Письмо это "....." было сфабриковано с такой неосторожностью, что с первого взгляда я напал на следы автора. Я больше об этом не беспокоился и был уверен, что найду пройдоху. В самом деле, после менее чем трехдневных розысков я уже знал положительно, как мне поступить. 	Если дипломатия есть лишь искусство узнавать, что делается у других, и расстраивать их планы, вы отдадите мне справедливость и признаете, что были побиты по всем пунктам. 	Теперь я подхожу к цели моего письма 	Я, как видите, добр, бесхитростен "..........." но сердце мое чувствительно к "...........". Дуэли мне уже недостаточно "............" нет, и каков бы ни был ее исход, я не сочту себя достаточно отмщенным ни через "............ ." ваш сын, ни своей женитьбой, которая совсем походила бы на веселый фарс (что, впрочем, меня весьма мало смущает), ни, наконец, письмом, которое я имею честь писать вам и которого копию я сохраняю для моего личного употребления. Я хочу, чтобы вы дали себе труд и сами нашли основания, которые были бы достаточны для того, чтобы побудить меня не плюнуть вам в лицо и уничтожить самый след этого жалкого дела, из которого мне легко будет сделать отличную главу в моей истории рогоносцев. 	Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга
 А. Пушкин.
 (168) Граф! Считаю себя вправе и даже обязанным сообщить Вашему сиятельству о том, что недавно произошло в моем семействе. Утром 4 ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по тому, как оно было составлено, я с первой же минуты понял, что оно исходит от иностранца, от человека высшего общества, от дипломата. Я занялся розысками. Я узнал, что семь или восемь человек получили в один и тот же день по экземпляру того же письма, запечатанного и адресованного на мое имя под двойным конвертом. Большинство лиц, получивших письма, подозревая гнусность, их ко мне не переслали. 	В общем, все были возмущены таким подлым и беспричинным оскорблением; но, твердя, что поведение моей жены было безупречно, говорили, что поводом к этой низости было настойчивое ухаживание за нею г-на Дантеса. 	Мне не подобало видеть, чтобы имя моей жены было в данном случае связано с чьим бы то ни было именем. Я поручил сказать это г-ну Дантесу. Барон Геккерн приехал ко мне и принял вызов от вмени г-на Дантеса, прося у меня отсрочки на две недели. 	Оказывается, что в этот промежуток времени г-н Дантес влюбился в мою свояченицу, мадемуазель Гончарову, и сделал ей предложение. Узнав об этом из толков в обществе, я поручил просить г-на д'Аршиака (секунданта г-на Дантеса), чтобы мой вызов рассматривался как не имевший места. Тем временем я убедился, что анонимное письмо исходило от г-на Геккерна, о чем считаю своим долгом довести до сведения правительства и общества. 	Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены и не требуя вследствие этого ни правосудия, ни мщения, я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю. 	Во всяком случае надеюсь, граф, что это письмо служит доказательством уважения и доверия, которые я к вам питаю. 	С этими чувствами имею честь быть, граф, ваш нижайший и покорнейший слуга А. Пушкин.
 	 21 ноября 1836.
 (169)		 Милостивый государь. 	Пользуюсь случаем, чтобы повторно просить Вас не отказать в любезности доставить мне обстоятельный очерк современной русской литературы, главным образом поэзии, где Вы являетесь Виктором Гюго. Я имею возможность издать весьма солидную книгу о литературе вашей страны, в ваши познания в области поэзии помогли бы мне больше всего другого придать ценность этому труду, который я хочу сделать европейским по значению. Ваша слава должна распространиться на Западе, ибо русского языка, нужно признаться, до сих пор еще не слыхали в наших краях. Вы должны сделаться известны, Ваше имя должно стать рядом с Байронами и Ламартинами; я берусь позаботиться об этом в Париже; но чтобы достигнуть этой цели, мне нужны точные сообщения о старых и современных произведениях, прославивших вашу родину, биографии ваших современных писателей. Это, конечно, значит просить у вас многого, но я в данном случае являюсь представителем Франции, которая требует оригинальных идей и прежде всего славянских идей, способных омолодить французское воображение. 	Будьте добры, пришлите мне эти очерки, все равно на русском или на французском языке, через посольство или любым другим способом, который сочтете удобным. 	Остаюсь с наисовершенным уважением, милостивый государь, Ваш нижайший и покорнейший слуга
 А. Тардиф.
 Париж, 4 декабря 1836.
 Улица Людовика Великого, • 17.

 Адрес: Милостивому государю господину Александру Пушкину, статскому советнику и проч., и проч., и проч. В С.-Петербург.
 (170) Баланш, Ламенэ, Гизо.
 (171) Французское посольство в России. С.-Петербург, 23/11 декабря 1836. Корресп. • 1538.
 	Милостивый государь.
 	В настоящее время во Франции работает комиссия по установлению правил о литературной собственности и, в особенности, о мерах для предотвращения перепечатывания книг за границей. Эта комиссия пожелала получить сведения о законоположениях и обычаях, принятых на этот счет в России; она хотела бы иметь тексты законов, указов и распоряжений, относящихся к этому вопросу. Необходимо узнать срок литературной собственности в России и способ ее передачи, основания и пределы, для нее установленные; а также, распространяется ли действие этих законоположений на другие страны путем дипломатических конвенций или специальных соглашений. 	Правила, касающиеся литературной собственности в России, должны быть известны вам лучше, чем кому-либо другому, и ваши мысли, конечно, не раз обращались к улучшениям, необходимым в этой отрасли законодательства. Вы оказали бы мне большую помощь в моих розысках, сообщив мне действующие законы и обычаи и, вместе с тем, ваши соображения о мерах, которые, по вашему мнению, могли бы быть одновременно приняты разными правительствами в интересах авторов или их уполномоченных. Ваша любезность, милостивый государь, мне достаточно хорошо известна, для того чтобы с полной уверенностью обратиться и вам за подобными сведениями по столь важному вопросу. 	Примите, милостивый государь, уверения в совершенном уважении, с которым я имею честь быть, милостивый государь, ваш нижайший и покорный слуга
 Барант.
 Господину Пушкину и проч., и проч., и проч.
 (172) Дорогой друг! Вот вам либретто оперы. Что же касается двух стихотворений, о которых я вам говорил, то у меня не было времени переписать их начисто, и я пришлю их вам в другой раз. Если у вас есть желание вложить в чтение моего либретто все то внимание, которого заслуживает тщательно обдуманная работа, вы увидите, смею надеяться, что драматическое в нем отнюдь не пострадало; наоборот, в случае коллизии я всегда приносил лирические красоты в жертву драматизму. Никто не замечает огромных усилий, которых мне стоило это произведение; я этим горжусь; это доказывает, что я победил трудности. Но вот что уж следовало бы заметить: во всем либретто нет ни одной, самой незначительной детали, которая не была бы тесно связана с сюжетом пьесы; начальный хор уже намечает всю историю Сусанина. Характер Вани - целиком мое создание; все приписали личным качествам м-ль Воробьевой; не видят, что не кто иной, как поэт, создал простодушие и детскую прелесть этого образа. Впрочем, это меня не трогает; я сам доволен - и это все, что мне нужно. Я думал о том, что вы советовали мне насчет псевдонима. Вы совершенно правы, если принимаете во внимание преимущества такой мистификация; но это несогласно с моими убеждениями, с системой, которой я следовал до сего дня; это значило бы отступить перед тупостью публики, которой я всегда шел и буду итти наперекор. Я открыто порвал со светом; нужно, чтобы я сражался с ним честно - и победа останется за мной, будь то лишь после моей смерти... Я уверен в себе! Было время, когда я порицал в сердце своем тех, кто, зная мне цену, не имели смелости выступить в мою защиту; теперь я этим очень доволен; я хочу быть обязанным только самому себе за то малое, что исторгаю у публики, как бы оно ни было ничтожно!
 					Весь ваш! 						 Розен. В С.-Петербурге, 13 декабря 1836. Г-ну Пушкину.
 (173) Весь ваш Тургенев. "...." Милостивому государю господину Пушкину.
 (174) 15 декабря.
 Уже почти 8 месяцев, как мы с вами не виделись, дорогой и горячо любимый Пушкин. Не знаю, почему я надеялась, что вы приедете этой осенью, но эта надежда, подобно многим другим, как вы знаете, оказалась только иллюзией. - Зато совсем недавно я имела удовольствие получить 3-ю книгу Современника - она доставила мне двойное удовольствие: и как доказательство вашей памяти обо мне, и своими прекрасными стихами, которые напомнили мне счастливое время вашей зарождающейся поэзии, время, пролетевшее так быстро. - Когда я читала их, мне казалось, что тень моего милого Дельвига улыбается.... 	Чтобы доказать вам, что мы о вас тоже помним - я чуть было не послала вам банку [барбариса] крыжовника, но непродолжительность зимней погоды остановила посылку людей, и она будет отправлена лишь, когда снега сделают дороги проезжими. Позавчера мой зять передал мне письмо, полученное им от Сергея Львовича, где между прочим он сообщает нам, что вы отказываетесь от Михайловского. Неужто это правда, дорогой Александр Сергеевич - прошу вас, скажите мне. Надеюсь, вы не думаете, что мне сделалось безразлично все, вас касающееся, - но я по многим причинам хочу знать ваше мнение на этот счет. - И кроме того, бедные крестьяне в большом беспокойстве, они не знают, кому они принадлежат и у кого им искать защиты и совета. Если вы решились продать это имение, хотя на сердце у меня становится совсем тяжело от этой мысли, - скажите мне и назначьте цену. 	Если госпожа Пушкина сохранила обо мне память, передайте ей, дорогой Александр Сергеевич, что я желаю ей приятно провести конец этого года; пусть с него начнется длинный ряд прекрасных и счастливых лет. Прошу вас, сообщите о себе старому другу, который, право, привязан к вам не меньше, чем все эти молодые, которые перед вами распинаются. П. О.
 (175)	Барон. 	Спешу сообщить Вашему превосходительству сведения, которые вы желали иметь относительно правил, определяющих литературную собственность в России. 	Литература стала у нас значительной отраслью промышленности лишь за последние двадцать лет или около того. До тех пор на нее смотрели только как на изящное аристократическое занятие. Г-жа де Сталь говорила в 1811 г.: в России несколько дворян занялись литературой. (10 лет изгнания). Никто не думал извлекать из своих произведений других выгод, кроме успехов в обществе, авторы сами поощряли их перепечатку и тщеславились этим, между тем как наши академии со спокойной совестью и ничего не опасаясь подавали пример этого правонарушения. Первая жалоба на перепечатку была подана в 1824 г. Оказалось, что подобный случай не был предусмотрен законодателем. Литературная собственность была признана нынешним монархом. Вот собственные выражения закона: 	Всякий автор или переводчик книги имеет право ее издать и продать как собственность приобретенную (не наследственную). 	Его законные наследники имеют право издавать и продавать его произведения (в случае, если право собственности не было отчуждено) в течение 25 лет. 	По истечении 25 лет, считая со дня его смерти, его произведения становятся общественным достоянием. Закон 22 апреля 1828 г. 	Приложение от 28 апреля того же года объясняет и дополняет эти правила. Вот его главные статьи: 	Литературное произведение, напечатанное или находящееся в рукописи, не может быть продано ни при жизни автора, ни после его смерти, для удовлетворения его кредиторов, если только он сам того не потребует. 	Автор имеет право, не взирая на все прежние обязательства, выпустить новое издание своего произведения, если две трети в нем заменены или же совершенно переделаны. 	Будет считаться виновным в контрафакции "незаконном перепечатывании": 1) тот, кто, перепечатывая книгу, не соблюдает [правил] формальностей, требуемых законом, 2) тот, кто продаст рукопись или право ее напечатания двум или нескольким лицам одновременно, не имея на то согласия, 3) тот, кто издаст перевод произведения напечатанного в России (или же с одобрения русской цензуры), присоединив к нему текст подлинника, 4) кто перепечатает за границей произведение, изданное в России, или же с одобрения русской цензуры, и будет продавать экземпляры в России. 	Эти правила далеко не разрешают всех вопросов, которые могут возникнуть в будущем. В законе нет никаких условий относительно посмертных произведений. Законные наследники должны были бы обладать полным правом собственности на них, со всеми преимуществами самого автора. Автор произведения, изданного под псевдонимом или же приписываемого известному писателю, теряет ли свое право собственности, и какому правилу следовать в таком случае? Закон ничего не говорит об этом. 	Перепечатывание иностранных книг не запрещается и не может быть запрещено. Русские книгопродавцы всегда сумеют получать большие барыши, перепечатывая иностранные книги, сбыт которых всегда будет им обеспечен даже без вывоза, тогда как иностранец не сможет перепечатывать русские произведения из-за отсутствия читателей. 	Срок давности по делам о перепечатывании определен в два года. 	Вопрос о литературной собственности очень упрощен в России, где никто не может представить свою рукопись в цензуру, не назвав автора и не поставив его тем самым под непосредственную охрану со стороны правительства. 	Остаюсь с уважением, барон, вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга 							 Александр Пушкин. 16 декабря 1836. С.-Пб.
 (176) и проч., и проч.
 (177) С.-Петербург, 23 декабря 1836 г. 	Господину Пушкину, в городе.
 	Следовательно, как мы с вами условились, решено, что я отпечатаю том Ваших стихотворений, в 2500 экземплярах, формат в 8-ю долю листа и я имею честь препроводить Вам при сем образец бумаги, предназначенной для этого издания, ценою в двадцать рублей за стопу. 	Так как мне вовсе не известно число листов, из которых составится ваш том, ограничиваюсь сообщением, что печатный лист, не считая расходов по переплету и брошюровке, обойдется вам в пятьдесят рублей ассигнациями при тираже в 2500 экз. 	Продажа книги будет поручена исключительно мне, за что вы согласны предоставить мне скидку в 15% (пятнадцать процентов). Я произвожу за ваш счет все предварительные расходы по этому изданию, и эти издержки, равно как и тысяча пятьсот рублей асс., выданная мною вам сегодня, будут удержаны мною из сумм, вырученных за продажу первых экземпляров. 	Благоволите подтвердить получение этого письма и уведомить меня, во всем ли мы с вами согласны в отношении этих последних условий. 	Благоволите принять, милостивый государь, принять уверение в моем искреннем уважении.
 А. Плюшар.
 (178) 24 дек"абря".
 	Вы не поверите, дорогая "Прасковья Александровиа", сколько удовольствия доставило мне ваше письмо. Я не имел от Вас известий больше четырех месяцев; и только позавчера г-н Львов сообщил мне их; в тот же день я получил ваше письмо. Я надеялся повидаться с вами осенью, но мне помешали отчасти мои дела, отчасти Павлищев, который привел меня в плохое настроение, так что я не захотел, чтобы казалось, будто я приехал в Михайловское для раздела. 	Лишь с большим сожалением вынужден я был отказаться [потерять] от того чтобы быть вашим соседом, и я все еще надеюсь не потерять этого места, которое предпочитаю многим другим. "Вот в чем дело:" сначала я предложил взять все имение на себя одного, обязуясь выплачивать причитающиеся им части, из расчета по 500 р. за душу "........" Я послал его к чорту, заявив, что если имение стоит вдвое дороже, я не хочу наживаться за счет брата и сестры. На этом дело остановилось. Хотите звать, чего бы я хотел? Я желал бы, чтобы вы были владелицей Михайловского, а я - я оставил бы за собой усадьбу с садом и десятком дворовых. У меня большое желание приехать этой зимой ненадолго в Тригорское. Мы переговорим обо всем этом. А тем временем шлю вам привет от всего сердца. Жена благодарит вас за память. "....." Передайте от меня поклон всему семейству; Евпраксии Николаевне в особенности.
 (179) Милостивый государь. 	Я совершенно согласен на все условия, которые вы были добры мне предложить относительно издания тома моих стихотворений (в вашем письме от 23 декабря 1836 г.). Итак, решено, что вы распорядитесь отпечатать его в 2500 экземплярах, на бумаге, которую сами выберете, что вам одному будет поручена продажа издания с предоставлением 15% скидки и что доход с первых проданных томов пойдет на возмещение всех издержек по изданию, а также и 1500 рублей ассигнациями, которые вы любезно выдали мне вперед. 	Благоволите принять, милостивый государь, уверение в моем совершенном уважении.
 А. Пушкин.
 29 декабря 1836. С.-Петербург.
 (180)		 Милостивый государь. 	Примите, прошу вас, самую искреннюю благодарность, какая только может быть на свете; я никогда не забуду, с какой добротой вы отнеслись ко мне. Честь имею быть
 						 преданная вам 								 K. "или Ц " П.
 Адрес: Милостивому государю господину Пушкину.
 (181) - и проч.
 (182) "Е. М. Хитрово (рукою Пушкина):" 	Дорогая г-жа Керн, у нашей малютки корь, и с нею нельзя видеться; как только моей дочери станет лучше, я приеду вас обнять.
 Ел. Хитрова.
 	"Пушкин:" 	У меня такое скверное перо, что госпожа Хитрова не может им пользоваться, и мне выпала удача быть ее секретарем.
 (183) Вот ответ Шереметева. Желаю, чтобы он был вам благоприятен - г-жа Хитрова сделала все, что могла. Прощайте, прекрасная дама. Будьте покойны и довольны, и верьте моей преданности.
 (184) Раз вы не могли ничего добиться, вы, хорошенькая женщина, то что уж делать мне - ведь я даже и не красивый малый "...." Все, что могу посоветовать, это снова обратиться к посредничеству "...."
 (185) (от harap, возглас охотника, чтобы отнять у собак добычу. Рейф.) NB. harap происходит от Herab.
 (186)		 Барон. 	Жена моя и свояченицы не преминут явиться на приглашение Вашего сиятельства. 	Спешу воспользоваться этим случаем, чтобы заверить вас в моем уважении.
 (187)	 и проч., и проч.
 (188) Вы заставили меня найти красоту в моих стихах, милостивый государь, Вы облекли их в ту благородную одежду, в которой поэзия становится поистине богиней, vera in cessa patuit dea "в поступи явно сказалась богиня (лат.)". Благодарю вас за вашу драгоценную посылку. 	Вы поэт и вы обучаете юношество; призываю на вас двойное благословение.
 А. Пушкин.
 (189) Милостивый государь, ............вручит два рубля .................................по счету который вы .................................примите мои извинения .................................за опоздание, с которым я вам их возвращаю.................. чтобы вам воз"местить"............ но дела .......................... сегодня я ........................ столько времени................... пожелаете мне..................... прошу "...." располагать.......... всему удовольствию...... ......... при случае вас....................
 (190) во что бы то ни стало (191) и проч.
 (192) глупо "-действовать"
 (193) Девице "Яниш"
 (194) Уже довольно давно не получал я от вас известий. Веневитинов сказал мне, что вы показались ему грустным и встревоженным и что вы собирались приехать в Петербург. Так ли это? мне нужно съездить в Москву, во всяком случае я надеюсь вскоре повидаться с вами. Вот уж наступает новый год - дай бог, чтоб он был для нас счастливее, чем тот, который истекает. Я не имею никаких известий ни от сестры, ни от Льва. Последний, вероятно, участвовал в экспедиции, и одно несомненно - что он ни убит, ни ранен. То, что он писал о генерале Розене, оказалось ни на чем не основанным. Лев обидчив и избалован фамильярностью прежних своих начальников. Генерал Розен никогда не обращался с ним, как с собакой, как он говорил, но как с штабс-капитаном, что совсем другое дело. У нас свадьба. Моя свояченица Екатерина выходит за барона Геккерна, племянника в приемного сына посланника короля Голландского. Это очень красивый и добрый малый, он в большой моде и 4 годами моложе своей нареченной. Шитье приданого сильно занимает и забавляет мою жену и ее сестру, но приводит меня в бешенство. Ибо мой дом имеет вид модной в бельевой мастерской. Веневитинов представил доклад о состоянии Курской губернии. Государь был им поражен и много расспрашивал о Веневитинове; он сказал уже не помню кому: познакомьте меня с ним в первый же раз, что мы будем вместе. Вот готовая карьера. Я получил письмо от Пещуровского повара, который предлагает взять назад своего ученика. Я ему ответил, что подожду на этот счет ваших приказаний. Хотите вы его оставить? и каковы были условия ученичества? Я очень занят. Мой журнал в мой Петр Великий отнимают у меня много времени; в этом году я довольно плохо устроил свои дела, следующий год будет лучше, надеюсь. Прощайте, мой дорогой отец. Моя жена и все мое семейство обнимают вас и целуют ваши руки. Мое почтение и поклоны тетушке и ее семейству.
 (195) 6 января 1837, вечером.
 	Какой для меня был приятный сюрприз - получить сегодня ваше письмо, мой горячо любимый друг, - оно пришло очень кстати, чтобы смягчить огорчение, которое испытала я от известия о том, что моя бедная Аннета заболела нервной лихорадкой с разлитием желчи, в то время как я надеялась, что она скоро возвратится к нам. - Александрина тоже больна, и у меня было совсем грустно на душе, когда пришло ваше письмо и утешило меня, доказав, что вы попрежнему дружески относитесь к вашему старому другу. Вы говорите, что не получали от меня известий 4 месяца; неужели? в сентябре месяце я вам писала. Ваша мысль приехать сюда на несколько дней мне очень улыбается, но я сомневаюсь, чтобы ваша дорогая красавица-жена захотела приехать - кто увидит в этом что-либо плохое? Стыд тому, кто дурно об этом подумает! 	Павлищев сущий негодяй и, к тому же, сумасшедший. - Мне Михайловского не нужно, и, так как вы мне вроде родного сына, я желаю, чтобы вы его сохранили - слышите?.. и имейте терпение прочесть все - сама судьба вам его оставляет. - Нет никакого сомнения, что имение стоит ни больше и ни меньше как 500 р. за душу. - Поэтому, не нанося никому, ни Ольге, ни Льву ущерба, вы можете понять буквально последнее предложение Павлищева. - Значит, сумма, которую вам придется израсходовать, чтобы заплатить за имение, составит по меньшей мере 20 тыс., потому что в нем наберется не больше 80 душ. Ваш отец пишет Борису, что свою 7-ю часть имения он уступает Ольге, - следовательно, ему приходится за 11 душ 5500 руб. Остальное вы заплатите Льву, и заложив имение, до сих пор чистое, вы получите около 16000, по 209 на душу. - А в этом году, при мало-мальском порядке, Михайловское дало г-ну Павлищеву 2000. Доказано, что доход с него может превысить 3000; вот, значит, и в Ломбард уплачено, - ибо вы будете платить не больше сотни рублей в год, - и вот вы хозяин Михайловского, а я охотно стану вашей управляющей. Единственное хорошее дело сделал Павлищев: он выгнал толстого наглеца, которого именовали управляющим, после того как убедился, что тот совсем недавно своровал 1000 р., - и назначил старостой порядочного и честного крестьянина, - и все идет прекрасно. Я сказала вам, что муж Ольги негодяй: в конце августа месяца получает он вдруг письмо из Варшавы, в котором ему сообщают, что если он не поспешит возвратиться, то потеряет место. - И вот он в отчаянном положении, не зная, как выехать - у него было лишь 800 руб. (столько ваши родители не умели никогда выручить); тогда Борис одалживает ему 25 четвертей ржи, я - 50, Михайловское дает ему 83, всего, в общем, 158; и вот он едет в Остров, продает их г-ну Кириякову, командиру полка, - и получает за них около 2000. - Он уезжает - и до сей поры от него нет ни единой строчки, где было бы сказано: спасибо, добрые
 люди, я доехал, здрав и невредим. Теперь ". ..... .". 	Читайте, думайте, дорогой Александр "Серьгеич". Поздравляю вас с началом Нового года. - Дни идут, часы летят, и годы текут незаметно - пусть вереница дней этого года будет вполне счастливой для вас и вашей дорогой жены. Поцелуйте нежно за меня каждого из ваших деток. Привет, дорогой друг, от П. О. 	Мне сказали, будто вы переменили квартиру; пожалуйста, сообщите мне ваш адрес.
 (196) 9 января. 	Я писала вам, мой дорогой "Александр Серьгеич", в ответ на ваше письмо от 22 "декабря" прошлого года, которое получила в крещенье. Представляется случай - в я спешу послать вам банку крыжовника, который поджидал вас всю осень. Если бы было достаточно одних пожеланий, чтобы сделать кого-либо счастливым, то вы, конечно, были бы одним из счастливейших смертных на земле. - А себе на этот год я желаю только одного - повидать вас на протяжении этих 365 дней. Привет вам, мой дорогой Пушкин, и доброй ночи, потому что глаза мои устали от писания.
 (197) загубил только масло и старание. (198) и хотя я Иван, но не буду Иваном-Дураком.
 (199)	 и проч.
 (200) Пришлите мне пожалуйста паштет из гусиной печенки за 25 р. А. Пушкин. 	 16 янв.
 (201)	 Барри Корнуолла
 (202)	 и проч.
 (203)	 Я хотел бы задать вам один вопрос, но не будет ли он напрасен? (204)	 К счастью, нет.
 (205) ".............."пишет что "......" ".............."П. Б. Сделаете вы "....." ".............."по род"ству" ".........." ".............."карьера "..............." "..............""им"ператор "..........." ".............."правитель"ства" "......." "..............""г"оворил о вас "......." ".............."вы всегда "............."
 (206)	 Барри Корнуолла.
 (207)	Барон! 	Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызывала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном. 	Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. Повидимому всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына. 	Вы хорошо понимаете, барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов вашего и вашего, к чему я имел к возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее - чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец. Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь. 	Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга.
 Александр Пушкин.
 	 26 января 1837.
 (208) Милостивый государь. 	Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обратился к г. виконту д'Аршиаку, который вручит вам настоящее письмо, чтобы убедиться, действительно ли то письмо, на какое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени выходит из пределов возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности этого послания. Вы, повидимому, забыли, милостивый государь, что именно вы отказались от вызова, направленного вами барону Жоржу де Геккерну и им принятого. Доказательство тому, что я здесь заявляю, существует - оно писано вашей рукой и осталось в руках у секундантов. Мне остается только предупредить вас, что г. виконт д'Аршиак отправляется к вам, чтобы условиться относительно места, где вы встретитесь с бароном Жоржем Геккерном, и предупредить вас, что эта встреча не терпит никакой отсрочки. 	Я сумею впоследствии, милостивый государь, заставить вас оценить по достоинству звание, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны запятнать не может. Остаюсь, милостивый государь, Ваш покорнейший слуга
 Барон де Геккерн. Прочтено и одобрено мною. Барон Жорж де Геккерн.
 (209) Прошу г-на Пушкина оказать мне честь сообщением, может ли он меня принять. Или, если не может сейчас, то в котором часу это будет возможно. Виконт д'Аршиак, состоящий при Французском посольстве.
 (210) С. Петербург.
 	Нижеподписавшийся извещает господина Пушкина, что он будет ожидать у себя дома до 11 часов вечера нынешнего дня, а после этого часа - на балу у графини Разумовской лицо, уполномоченное на переговоры о деле, которое должно быть закончено завтра. 	В ожидании он просит господина Пушкина принять уверение в своем совершенном уважении,
 Виконт д'Аршиак.
 Вторник, 26 января/7 февраля 1837.
 (211) Среда, 1 1/2 утра.
 	Сию минуту я вернулся домой от графини Разумовской, где я вас повсюду искал, чтобы сказать о том, что только что беседовал с г-ном д'Аршиаком. - Не найдя вас, я полагаю, что вы уехали, и так как мое посещение в такой час могло бы вызвать подозрения у вашей супруги, я предпочитаю послать вам эти строки. 	Я сказал г-ну д'Аршиаку, что вы только что говорили со мной о своем деле с господином де-Геккерном, приглашая меня быть вашим секундантом, и что, не давая окончательного согласия взять на себя эту роль, я обещал вам переговорить с ним. - Он отказался объясняться со мною, если только я не объявлю себя вашим секундантом, чего я не сделал. - На этом дело остановилось, и я обещал ему сообщить вам о том, что произошло между нами. 	Однако, кажется мне, я увидел, что дело не может окончиться примирением, надежда на которое побудила бы меня, быть может, вмешаться; - в виду этого прошу вас, милостивый государь, не настаивать на том, чтобы я взял на себя ту роль, которую вы желали мне поручить. Я должен чувствовать себя польщенным тем доверием, которым вы хотели почтить меня, и вновь вас за это благодарю. Я не думаю также, чтобы мой отказ мог причинить вам затруднения. 	Благоволите, милостивый государь, принять выражение моих отличных чувств.
 Артур К. Меджнис.
 (212) Милостивый государь. 	Я настаиваю и сегодня утром на просьбе, с которой имел честь обратиться к вам вчера вечером. 	Необходимо, чтобы я переговорил с секундантом, выбранным вами, и притом в кратчайший срок. До полудня я останусь у себя на квартире; надеюсь ранее этого часа принять лицо, которое вам угодно будет прислать ко мне. 	Примите, милостивый государь, уверение в моем глубочайшем уважении.
 Виконт д'Аршиак. С.-Петербург, 9 ч. утра, 27 января/7 февраля 1837.
 (213) Виконт,
 	Я не имею ни малейшего желания посвящать петербургских зевак в мои семейные дела; поэтому я не согласен ни на какне переговоры между секундантами. Я привезу моего лишь на место встречи. Так как вызывает меня и является оскорбленным г-н Геккерн, то он может, если ему угодно, выбрать мне секунданта; я заранее его принимаю, будь то хотя бы его ливрейный лакей. Что же касается часа и места, то я всецело к его услугам. По нашим, по русским, обычаям этого достаточно. Прошу вас поверить, виконт, что это мое последнее слово и что более мне нечего [прибавить] ответить относительно этого дела; и что я тронусь из дому лишь для того, чтобы ехать на место. 	Благоволите принять уверение в моем совершенном уважении.
 А. Пушкин. 27 января.
 (214)		 Милостивый государь. 	Оскорбив честь барона Жоржа де Геккерна, вы обязаны дать ему удовлетворение. Вам и следует найти себе секунданта. Не может быть и речи о подыскании вам такового. 	Готовый со своей стороны отправиться на место встречи, барон Жорж де Геккерн настаивает на том, чтобы вы подчинились правилам. Всякое промедление будет сочтено им за отказ в должном ему удовлетворения и за намерение оглаской этого дела помешать его окончанию. 	Свидание между секундантами, необходимое перед поединком, станет, если вы снова откажетесь, одним из условий барона Жоржа де Геккерна; а вы сказали мне вчера и написали сегодня, что принимаете все его условия. 	Примите, милостивый государь, уверение в моем совершенном уважении.
 Виконт д'Аршиак. С.-Петербург, 27 января/8 февраля 1837.
 (215) - Барри Корнуолла.
 (216) Господин барон Геккерн оказал мне честь принять мой вызов на дуэль его сына Ж. Геккерна; узнав случайно ? по слухам ?, что господин Геккерн решил просить руки моей свояченицы мадемуазель К. Гончаровой, я прошу господина барона Геккерна-отца рассматривать мой вызов, как не бывший. 	За то, что он вел себя по отношению к моей жене так, как я не могу перенести (в случае, если господин Геккерн потребует указать причину вызова)
 (217) Г-ну Пушкину в С.-Петербурге.
 КРИТИКА И ПУБЛИЦИСТИКА
 СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ
 МОИ ЗАМЕЧАНИЯ ОБ РУССКОМ ТЕАТРЕ.
 	Должно ли сперва поговорить о себе, если захочешь поговорить о других? Нужна ли старая маска Лужнического пустынника для безымянного критика Истории К."арамзина"? Должно ли укрываться в чухонскую деревню, дабы сравнивать немку Ленору с шотландкой Людмилой и чувашкой Ольгою? Ужели наконец необходимо для любителя франц."узских" акт."еров" и ненавистника русск."ого" театра прикинуться кривым и безруким инвалидом, как будто потерянный глаз и оторванная рука дают полное право и криво судить и не уметь писать по-русски? Думаю, что нет, и потому не прилагаю здесь ни своего послужного списка, ни свидетельства о рождении, ни росписи своим знакомым и друзьям, ни собственной апологии. Читатель, которому до меня нет никакой нужды, этим нимало не оскорбится и если ему нечего делать, то пробежит мои замечания об Русск"ом" Театре, не заботясь, по какому поводу я их написал и напечатал. 	Публика образует драматические таланты. Что такое наша публика? 	Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми. "Откуда ты?" - "От Сем..."еновой", от Сосн..."ицкой", от Кол..."осовой", от Ист..."оминой"". - "Как ты счастлив!" - "Сегодня она поет - она играет, она танцует - похлопаем ей - вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!.." - Занавес подымается. Молодой человек, его приятели, переходя с места на место, восхищаются и хлопают. Не хочу здесь обвинять пылкую, ветреную молодость, знаю, что она требует снисходительности. Но можно ли полагаться на мнения таковых судей? 	Часто певец или певица, заслужившие любовь нашей публики, фальшиво дотягивают арию Боэльдьэ или della Maria. Знатоки примечают, любители чувствуют, они молчат из уважения к таланту. Прочие хлопают из доверенности и кричат форо из приличия. 	Траг."ический" акт"ер" заревет громче, сильнее обыкновенного; оглушенный раек приходит в исступление, театр трещит от рукоплесканий. 	Актриса... Но довольно будет, если скажу, что невозможно ценить таланты наших актеров по шумным одобрениям нашей публики. 	Еще замечание. Значительная часть нашего партера (т. е. кресел) слишком занята судьбою Европы и отечества, слишком утомлена трудами, слишком глубокомысленна, слишком важна, слишком осторожна в изъявлении душевных движений, дабы принимать какое-нибудь участие в достоинстве драматического искусства (к тому же, русского). И если в половине седьмого часу одни и те же лица являются из казарм и совета занять первые ряды абон."ированных" кресел, то это более для них условный этикет, нежели приятное отдохновение. Ни в каком случае не возможно требовать от холодной их рассеянности здравых понятий и суждений, и того менее - движения какого-нибудь чувства. Следовательно, они служат только почтенным украшением Большого каменного театра, но вовсе не принадлежат ни к толпе любителей, ни к числу просвещенных или пристрастных судей. 	Еще одно замечание. Сии великие люди нашего времени, носящие на лице своем однообразную печать скуки, спеси, забот и глупости, неразлучных с образом их занятий, сии всегдашние передовые зрители, нахмуренные в комедиях, зевающие в трагедиях, дремлющие в операх, внимательные, может быть, в одних только балетах, не должны ль необходимо охлаждать игру самых ревностных наших артистов и наводить лень и томность на их души, если природа одарила их душою? 	Но посмотрим, достойны ли русск."ие" актеры такого убийственного равнодушия. Разберем отдельно трагедию, комедию, оперу и балет и постараемся быть снисходительными и строгими, но особливо беспристрастными. 	Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой и, м."ожет" б."ыть", только об ней. Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника. Бездушная фр."анцузская" актриса Жорж и вечно восторженный поэт Гнедич могли только ей намекнуть о тайнах искусства, которое поняла она откровением души. Игра всегда свободная, всегда ясная, благородство одушевленных движений, орган чистый, ровный, приятный и часто порывы истинного вдохновения, все сие принадлежит ей и ни от кого не заимствовано. Она украсила несовершенные творения несчастного Озерова и сотворила роль Антигоны и Моины; она одушевила измеренные строки Лобанова; в ее устах понравились нам славянские стихи Катенина, полные силы и огня, но отверженные вкусом и гармонией. В пестрых переводах, составленных общими силами и которые, по несчастью, стали нынче слишком обыкновенны, слышали мы одну Семенову, и гений актрисы удержал на сцене все сии плачевные произведения союзных поэтов, от которых каждый отец отрекается по-одиначке. Семенова не имеет соперницы. Пристрастные толки и минутные жертвы, принесенные новости, прекратились, она осталась единодержавною царицею траг."ической" сцены. Было время, когда хотели с нею сравнивать прекрасную комическую актрису Валберхову, которая в роле Дидоны живо напоминала нам жеманную Селимену (так, как в роле Ревнивой жены (1) напоминает она и теперь Карфагенскую царицу). Но истинные почитатели ее таланта забыли, что видали ее в венце и мантии, которые весьма благоразумно сложила она для платья с шлейфом и шляпки с перьями. 	В скромной одежде Антигоны, при плесках полного театра, молодая, милая, робкая Колосова явилась недавно на поприще Мельпомены. 17 лет, прекрасные глаза, прекрасные зубы (следовательно частая приятная улыбка), нежный недостаток в выговоре обворожили судей траг."ических" талантов. Приговор почти единогласный назвал Сашеньку Колосову надежной наследницей Семеновой. Во все продолжение игры ее рукоплесканья не прерывались. По окончанию трагедии она была вызвана криками исступления, и когда г-жа Колосова большая
 	 Filiae pulchrae mater pulchrior
 в русской одежде, блистая материнскою гордостью, вышла в последующем балете, все загремело, все закричало. Счастливая мать плакала и молча благодарила упоенную толпу. Пример единственный в истории нашего театра. Рассказываю просто, не делая на это никаких замечаний. Три раза сряду Колосова играла три разные роли с равным успехом. Чем же все кончилось? Восторг к ее таланту и красоте мало-помалу охолодел, похвалы стали умереннее, рукоплескания утихли, перестали ее сравнивать с несравненною Семеновой; вскоре стала она являться пред опустелым театром. - Наконец, в ее бенефис, когда играла она роль Заиры - все заснули и проснулись только тогда, когда христианка Заира, умерщвленная в 5 действии тр."агедии", показалась в конце довольно скучного водевиля в малиновом сарафане, в золотой повязке, и пошла плясать по-русски с большою приятностию на голос: Во саду ли, в огороде. 	Если Колосова будет менее заниматься флигель-адъют"ант"ами е. и. в., а более своими ролями; если она исправит свой однообразный напев, резкие вскрикиванья и парижский выговор буквы Р, очень приятный в комнате, но неприличный на траг."ической" сцене; если жесты ее будут естественнее и не столь жеманными, если будет подражать не только одному выражению лица Семеновой, но постарается себе присвоить и глубокое ее понятие о своих ролях, - то мы можем надеяться иметь со временем истинно хорошую актрису - не только прелестную собой, но и прекрасную умом, искусством и неоспоримым дарованием. Красота проходит, таланты долго не увядают. Кто нынче говорит об Каратыгиной, которая, по собственному признанию, никогда не могла понять смысла ни единого слова своей роли, если она писана была стихами? Было время, когда ослепленная публика кричала об чудном таланте прелестной любовницы Яковлева; теперь она наряду с его законною вдовою, и никто не возьмет на себя решить, которая из них непонятнее и неприятнее. Скромная, никем не замечанная Яблочкина, понявшая совершенно всю ничтожность лица траг."ической" напер."сницы", предпочитается им обеим простым, равнодушным чтением стихов, которое, по крайней мере, никогда не вредит игре главной актрисы. 	Долго Семенова являлась перед нами с диким, но пламенным Яковлевым, который, когда не был пьян, напоминал нам пьяного Тальма. В то время имели мы двух траг."ических" актеров! Яковлев умер; Брянской заступил его место, но не заменил его. Брянской, может быть, благопристойнее вообще, имеет более благородства на сцене, более уважения к публике, тверже знает свои роли, не останавливает представлений внезапными своими болезнями, но зато какая холодность! какой однообразный, тяжелый напев!
 		 По мне уж лучше пей, 		 Да дело разумей.
 Яковлев имел часто восхитительные порывы гения, иногда порывы лубочного Тальма. Брянской всегда, везде одинаков. Вечно улыбающийся Фингал, Тезей, Орозман, Язон, Димитрий - равно бездушны, надуты, принужденны, томительны. Напрасно говорите вы ему: расшевелись, батюшка! развернись, рассердись, ну! ну! Неловкий, размеренный, сжатый во всех движениях, он не умеет владеть ни своим голосом, ни своей фигурою. Брянской в трагедии никогда никого не тронул, а в комедии не рассмешил. Несмотря на это, как комической актер, он имеет преимущество и даже истинное достоинство. 	Оставляю на жертву бенуару Щеникова, Глухарева, Каменогорского, Толченова и проч. Все они, принятые сначала с восторгом, а после падшие в презрение самого райка, погибли без шума. Но из числа сих отверженных исключим Борецкого. Любовь, иные думают, несчастная, к своему искусству увлекла его на трагическую сцену. Он не имеет величественной осанки Яковлева, ни даже довольно приятной фигуры Брянского, его напев еще однообразнее и томительнее, вообще играет он хуже его. Certes! c'est beaucoup dire - со всем тем я Борецкого предпочитаю Брянскому. Борецкой имеет чувство; мы слыхали порывы души его в роле Эдипа и старого Горация. Надежда в нем не пропала. Искоре"не"ние всех привычек, совершенная перемена методы, новый образ выражаться могут сделать из Борецкого, одаренного средствами душевными и физическими, актера с великим достоинством. 	Но оставим неблагодарное поле тр."агедии" и приступим к разбору комических талантов. 					 "1820"

 ПРИМЕЧАНИЕ (1) Иные почитают лучшею ролью г-жи Валберховой - роль Ревнивой жены. Совершенно несправедливо. Разве они не видали ее в Мизантропе, в Нечаянном закладе, в Пустодомах и проч.
 ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "СЫНА ОТЕЧЕСТВА".
 	В течение последних четырех лет мне случалось быть предметом журнальных замечаний. Часто несправедливые, часто непристойные, иные не заслуживали никакого внимания, на другие издали отвечать было невозможно. Оправдания оскорбленного авторского самолюбия не могли быть занимательны для публики; я молча предполагал исправить в новом издании недостатки, указанные мне каким бы то ни было образом, и с живейшей благодарностью читал изредка лестные похвалы и ободрения, чувствуя, что не одно, довольно слабое достоинство моих стихотворений давало повод благородному изъявлению снисходительности и дружелюбия. 	Ныне нахожусь в необходимости прервать молчание. Князь П. А. Вяземский, предприняв из дружбы ко мне издание Бахчисарайского фонтана, присоединил к оному Разговор между Издателем и Антиромантиком, разговор вероятно вымышленный: по крайней мере, если между нашими печатными классиками многие силою своих суждений сходствуют с Классиком Выборгской стороны, то, кажется, ни один из них не выражается с его остротой и светской вежливостию. 	Сей разговор не понравился одному из судей нашей словесности. Он напечатал в 5 • Вестника Европы второй разговор между Издателем и Классиком, где между прочим прочел я следующее: 	"Изд. Итак, разговор мой вам не нравится? - Класс. Признаюсь, жаль, что вы напечатали его при прекрасном стихотворении Пушкина, думаю и сам автор об этом пожалеет". 	Автор очень рад, что имеет случай благодарить князя Вяземского за прекрасный его подарок. Разговор между Издателем и Классиком с Выборгской стороны или с Васильевского острова писан более для Европы вообще, чем исключительно для России, где противники романтизма слишком слабы и незаметны и не стоят столь блистательною отражения. 	Не хочу или не имею права жаловаться по другому отношению, и с искренним смирением принимаю похвалы неизвестного критика.

 Одесса.		 Александр Пушкин
 "1824"
 "ПРИЧИНАМИ, ЗАМЕДЛИВШИМИ ХОД НАШЕЙ СЛОВЕСНОСТИ..."
 	Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются - 1) общее употребление фр."анцузского" языка, и пренебрежение русского - все наши писатели на то жаловались, - но кто же виноват, как не они сами. Исключая тем, которые занимаются стихами, русский язык ни для кого не может быть довольно привлекателен - у нас еще нет ни словесности ни книг, " (1) " все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения"?" и гарм."онии", но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись - метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны. 	Но русская поэзия - скажут мне - достигла высокой степени образованности. Согласен, что некоторые оды Держ."авина", несмотря на неровность слога и неправильность языка, исполнены порывами истинного гения, что в Душеньке Богдановича встречаются стихи и целые страницы достойные Лафонтена, что Крылов превзошел всех нам известных баснописцев, исключая, мож"ет" б"ыть", сего же самого Лафонтена, что Батюшков, счастл."ивый" сподвижник Ломоносова, сделал для русского языка то же самое, что Петрарка для италианского: что Жуковского перевели бы все языки, если б он сам менее переводил.
 Согласен с последним полустишием.
 					 "1824"
 "ПРИМЕЧАНИЯ К "ЦЫГАНАМ"."
 	"1."
 	Долго не знали в Европе происхождения цыганов; считали их выходцами из Египта - доныне в некоторых землях и называют их египтянами. Англ."ийские" путешественники разрешили наконец все недоумения - доказано, что цыгане принадлежат отверженной касте индейцев, называемых Париа. - Язык и то, что можно назвать их верою, - даже черты лица и образ жизни верные тому свидетельства. - Их привязанность к дикой вольности, обеспеченной бедностию, везде утомила меры, принятые правительством для преобразования праздной жизни сих бродяг - они кочуют в России, как и в Англии; мужчины занимаются ремеслами, необходимыми для первых потребностей, торгуют лошадьми, водят медведей, обманывают и крадут, женщины промышляют ворожбой, пеньем и плясками. 	В Молдавии цыгане составляют большую часть народонаселения; но всего замечательнее то, что в Бессарабии и Молдавии крепостное состояние есть "?" только между сих смиренных приверженцев первобытной свободы. Это не мешает им однако же вести дикую кочевую жизнь, довольно верно описанную в сей повести. Они отличаются перед прочими большей нравственной чистотой. Они не промышляют ни кражей ни обманом. Впроччем они так же дики, так же бедны, так же любят музыку и занимаются теми же грубыми ремеслами. Дань их составляет неограниченный "?" доход супруги господаря.
 					 "2."
 		 Примеч."ание."
 	Бессарабия, известная в самой глубокой древности, должна быть особенно любопытна для нас:
 		 Она Державиным воспета, 		И славой русскою полна.
 	Но доныне область сия нам известна по ошибочным описаниям двух или трех путешественников. Не знаю, выдет ли когда-нибудь Ист."орическое" и стат."истическое" опис."ание" оной, составленное И. П. Липранди, соединяющим ученость истинную с отличными достоинствами военного человека.
 						 "1824"
 "ВООБРАЖАЕМЫЙ РАЗГОВОР С АЛЕКСАНДРОМ I."
 	Когда б я был царь, то позвал бы А."лександра" П"ушкина" и сказал ему: "А"лександр" С."ергеевич", вы прекр"асно" "?" сочиняете стихи". Пуш"кин" поклонился бы мне с некоторым скромным замешательством - а я бы продолжал: "Я читал вашу Оду Свобода. Она вся писана немного сбивчиво, слегка обдумано, но тут есть три строфы очень хорошие. Поступив очень неблагоразумно, [вы однако ж не] старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы. Вы можете иметь мнения неосновательные, [но вижу], что вы уважили правду и личную честь даже в царе". - Ах, в."аше" в."еличество", зачем упоминать об этой детской Оде? лучше бы вы прочли хоть 3 и 6 песнь Рус."лана" и Люд"милы", ежели не всю поэму, или 1 часть К."авказского" п. "пленника", Бахчис."арайский" фонт."тан". Онегин печатается, буду иметь честь отправить 2 экз."емпляра" в библиотеку в"ашего" в"еличества" к Ив. Анд. Крылову, и если в"аше" в"еличество" найдете время... "Помилуйте, А."лександр" С."ергеевич". Наше царское правило: дела не делай, от дела не бегай. Скажите, как это вы могли ужиться с Инз"овым", а не ужились с г"рафом" Вор."онцовым"?" - В"аше" в"еличество", генерал Инзов добрый и почтенный [старик], он русский в душе, он не предпочитает первого английского шалопая всем "известным" и неизвест"ным" своим соотечест"венникам". Он уже не волочится, ему не 18 лет от роду: страсти, если и были в нем, то уж давно погасли. "Он" доверяет благородству чувств, потому что сам имеет ч."увства" благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что он со всеми вежлив, не опрометчив, не верит враже"ским" "?" паскв"илям". - В."аше" в."еличество", вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение противузаконное приписывают мне так, как всякие остроумные вымыслы к."нязю" Ц."ицианову". От дурных стихов не отказываюсь, надеясь на добрую славу своего имени, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказываться. Слабость непозволительная. "Но вы же и аф ей? вот что уж ни куда не годится". В"аше" в"еличество", как можно судить человека по письму, писанному товарищу, можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, и две пустые фразы судить как бы всенародную проповедь? Я всегда почитал и почи"таю" вас как лучшего из европейских нынеш."них" власт."ителей" (ув"идим", однако, что будет из Карла X), но ваш последний поступок со мною - и смело в том ссылаюсь на собств."енное" ваше сердце - противоречит вашим правилам и просв"ещенному" образу мыслей. "Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие" - Это не было бы оскорб"ительно" ваше"му" в"еличеству", но вы видите, что я бы ошибся в своих расчетах. 	Тут бы П."ушкин" разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму, Ермак или Кочум русским "?" размером с рифмами.
 "1824"

 ПРИМЕЧАНИЕ. (1)		 в стране моей родной 	 Журналов "тысячи, а книги ни одной"
 "ВОЗРАЖЕНИЕ НА СТАТЬЮ А. БЕСТУЖЕВА "ВЗГЛЯД НА РУССКУЮ СЛОВЕСНОСТЬ В ТЕЧЕНИЕ 1824 И НАЧАЛА 1825 ГОДОВ"."
 	"1".
 	Б."естужев" предполагает, что словесность всех народов следовала обидим законам природы. Что это значит? [Первый] век ее был возрастом гениев.
 	"2".
 	Кажется автор хотел сказать, что всякая словесность имеет свое постепенное развитие и упадок. Нет. 	Автор первым ее периодом предполагает век сильных чувств и гениальных творений. "По времени круг сей (какой?) "стесняется... Жажда нового ищет нечерпанных источников, и гении смело кидаются в обход мимо толпы в поиске новой земли мира нравственного и вещественного, пробивают свои стези"" etc. Следовательно, настает новый период, но г-н Бестужев сливает их в одно и продолжает: "За сим "веком творения и полноты следует век посредственности, удивления и отчета. Песенники последовали за лириками, комедия вставала за трагедиею; но история, критика и сатира были всегда младшими ветвями словесности Так было везде". Нет. О греческой поэзии судить нам невозможно - до нас дошло слишком мало памятников оной. О греческой критике мы не имеем и понятия. Но мы знаем, что Геродот жил прежде Эсхила, гениального творца трагедии. Невий предшествовал Горацию, Энний Виргилию, Катулл Овидию, Гораций Квинтилиану, Лукан и Сенека явились гораздо позже. Все это не может подойти под общее определение г. Б."естужева". 	Спрашивается, которая из новейших словесностей являет постепенность, своевольно определ"енную" г. Б."естужевым"? Ром."антическая" слов."есность" началась триолетами. Таинства, ле, фаблио предшествовали созданиям Ариоста, Кальдерона, Dante, Шекспира. - После кавалера Marini явился Alfieri, Monti и Foscolo, после Попа и Аддиссона - Байрон, Мур и Соуве. Во Фр"анции" ром."антическая" поэзия долго младенч"ествовала". "Лучший стихотворец времени Франциска I" Marot
 	"Rima des triolets, fit fleurir la ballade.
 	Проза уже имела сильный перевес: Монтань, Рабле были современниками Марота." 	Спрашивается, где видим и тень закона, "определенного" г. Б"естужевым"?...
 	"3."
 	У нас есть критика? где ж она? Где наши Аддис."соны", Лаг."арпы", Шлегели, Sismondi? - что мы разобрали? чьи литературные мнения сделались народными, на чьи критики можем мы сослаться, опереться? 	Но г-н Б."естужев" сам же говорит ниже - ""критик, антикритик и перекритик мы видим много, а дельных критиков мало"."
 				 "1825"
 О Г-ЖЕ СТАЛЬ И О Г. А. М-ВЕ.
 	Изо всех сочинений г-жи Сталь книга десятилетнее изгнание должна была преимущественно обратить на себя внимание русских. Взгляд быстрый и проницательный, замечания разительные по своей новости и истине, благодарность и доброжелательство, водившие пером сочинительницы - все приносит честь уму и чувствам необыкновенной женщины. Вот что сказано об ней в одной рукописи: "Читая ее книгу Dix ans d'exil, можно видеть ясно, что, тронутая ласковым приемом русских бояр, она не высказала всего, что бросалось ей в глаза. (1) Не смею в том укорять красноречивую, благородную чужеземку, которая первая отдала полную справедливость русскому народу, вечному предмету невежественной клеветы писателей иностранных". Эта снисходительность, которую не смеет порицать автор рукописи, именно и составляет главную прелесть той части книги, которая посвящена описанию нашего отечества. Г-жа Сталь оставила Россию как священное убежище, как семейство, в которое она была принята с доверенностию и радушием. Исполняя долг благородного сердца, она говорит об нас с уважением и скромностию, с полнотою душевною хвалит, порицает осторожно, не выносит сора из избы. Будем же и мы благодарны знаменитой гостье нашей; почтим ее славную память, как она почтила гостеприимство наше... 	Из России г-жа Сталь ехала в Швецию по печальным пустыням Финляндии. В преклонных летах удаленная от всего милого ее сердцу, семь лет гонимая деятельным деспотизмом Наполеона, принимая мучительное участие в политическом состоянии Европы, она не могла, конечно, в сие время (в осень 1812 года) сохранить ясность души, потребную для наслаждения красотами природы. Не мудрено, что почернелые скалы, дремучие леса и озеры наводили на нее уныние. Недоконченные ее записки останавливаются на мрачном описании Финляндии... 	Г. A. M., (2) пробегая снова книжку г-жи Сталь, набрел на сей последний отрывок и перевел его довольно тяжелой прозою, присовокупив к оному следующие замечания на грезы г-жи Сталь: "Не говоря уже о обличении ветреного легкомыслия, отсутствия наблюдательности и совершенного неведения местности, невольно поражающих читателей, знакомых с творениями автора книги о Германии, я в свою очередь был поражен самим рассказом, во всем подобным пошлому пустомельству тех щепетильных французиков, которые, не много времени тому назад, являясь с скудным запасом сведений и богатыми надеждами в Россию, так радостно принимались щедрыми и подчас неуместно-добродушными нашими соотечественниками (только по образу мыслей не нашими современниками)". 	Что за слог и что за тон! какое сношение имеют две страницы записок с Дельфиною, Кориною, Взглядом на французскую революцию и пр.? и что есть общего между щепетильными (?) французиками и дочерью Неккера, гонимой Наполеоном и покровительствуемой великодушием русского императора? 	"Кто читал творения г-жи Сталь", продолжает г. А. М., "в коих так часто ширяется она и пр..., тому точно покажется странным, как беспредельные леса и пр... не сделали другого впечатления на автора Корины кроме скуки от единобразия!" - За сим г. А. М. ставит в пример самого себя. "Нет! никогда", говорит он, "не забуду я волнения души моей, расширявшейся для вмещения столь сильных впечатлений. Всегда буду помнить утра... и пр." - Следует описание северной природы слогом, совершенно отличным от прозы г-жи Сталь. 	Далее советует он покойной сочинительнице, посредством какого-либо толмача, расспросить извозчиков своих о точной причине пожаров и пр. 	Шутка о близости волков и медведей к Абовскому университету отменно не понравилась г-ну А. М. - но г. А. М. и сам расшутился. "Ужели", говорит он, "400 студентов, там воспитывающихся, готовят себя в звероловы? В этом случае академию сию могла бы она точнее назвать псарным двором? Ужели г-жа Сталь не нашла другого способа отыскивать причин, замедляющих ход просвещения, как, перерядившись Дианой, заставить читателя рыскать вместе с собою в лесах финляндских, по порошам за медведями и волками, и зачем их искать в берлогах?.. Наконец от страха, наведенного на робкую душу нашей барыни, и проч." 	О сей барыне должно было говорить языком вежливым образованного человека. Эту барыню удостоил Наполеон гонения, монархи доверенности, Байрон своей дружбы, Европа своего уважения, а г. А. М. журнальной статейки не весьма острой и весьма неприличной.
 	 Уважен хочешь быть, умей других уважить.

 Ст. Ар. 	9 июня 1825
 "О СТИХОТВОРЕНИИ "ДЕМОН"."
 	[Думаю, что критик ошибся]. Многие того же мнения, иные даже указывали на лицо, которое Пушкин будто бы хотел изобразить в своем странном стихотворении. Кажется, они неправы, по крайней мере вижу я в "Демоне" цель иную, более нравственную. 	В лучшее время жизни сердце, еще не охлажденное опытом, доступно для прекрасного. Оно легковерно и нежно. Мало по малу вечные противуречия существенности рождают в нем сомнения, чувство [мучительное, но] непродолжительное. Оно исчезает, уничтожив навсегда лучшие надежды и поэтические предрассудки души. Недаром великий Гете называет вечного врага человечества духом отрицающим. И Пушкин не хотел ли в своем демоне олицетворить сей дух отрицания или сомнения? и в приятной картине начертал [отличительные признаки и] печальное влияние [оного] на нравствен"ность" вашего века.
 О ПРЕДИСЛОВИИ Г-НА ЛЕМОНТЕ К ПЕРЕВОДУ БАСЕН И. А. КРЫЛОВА.
 	Любители нашей словесности были обрадованы предприятием графа Орлова, хотя и догадывались, что способ перевода, столь блестящий и столь недостаточный, нанесет несколько вреда басням неподражаемого нашего поэта. Многие с большим нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте; оно в самом деле очень замечательно, хотя и не совсем удовлетворительно. Вообще там, где автор должен был необходимо писать по наслышке, суждения его могут иногда показаться ошибочными; напротив того, собственные догадки и заключения удивительно правильны. Жаль, что сей знаменитый писатель едва коснулся до таких предметов, о коих мнения его должны быть весьма любопытны. Читаешь его статью (3) с невольной досадою, как иногда слушаешь разговор очень умного человека, который, будучи связан какими-то приличиями, слишком многого не договаривает и слишком часто отмалчивается. 	Бросив беглый взгляд на историю нашей словесности, автор говорит несколько слов о нашем языке, признает его первобытным, не сомневается в том, что он способен к усовершенствованию, и, ссылаясь на уверения русских, предполагает, что он богат, сладкозвучен и обилен разнообразными оборотами. 	Мнения сии не трудно было оправдать. Как материал словесности, язык славяно-русской имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного, но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей. 	Г. Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их нашедствие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течении двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли пол-сотни татарских слов перешло в русской язык. Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества. 	В царствование Петра I-го начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов. 	Г. Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра. 	Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он все испытал и все проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка. 	Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами; сна объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни: но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же - иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. (4) Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтоб человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя! 	Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших обществ, г. Л."емонте" столь же остроумно, как и справедливо, замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу оправдывать нашего равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней мере язык и словесность много выигрывают. Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей 18-го столетия? Общество M-es du Deffand, Boufflers, d'Epinay, очень милых и образованных женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола. 	Строгой и справедливый приговор французскому языку делает честь беспристрастию автора. Истинное просвещение беспристрастно. Приводя в пример судьбу сего прозаического языка, г. Лемонте утверждает, что и наш язык не столько от своих поэтов, сколько от прозаиков должен ожидать европейской своей общежительности. Русской переводчик оскорбился сим выражением; но если в подлиннике сказано civilisation Euroрйеnne, то сочинитель чуть ли не прав. 	Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности; просвещение века требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще порусски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны. 	Г. Лемонте, входя в некоторые подробности косательно жизни и привычек нашего Крылова, сказал, что он не говорит ни на каком иностранном языке и только понимает по-французски. Неправда! резко возражает переводчик в своем примечании. В самом деле, Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностями послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев о всем, что до нас косается. 	В заключении скажу, что мы должны благодарить графа Орлова, избравшего истинно-народного поэта, дабы познакомить Европу с литературою Севера. Конечно ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (nапvetй, bonhomie) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов.
 	 Н. К. 	12 августа.
 	P. S. Мне показалось излишним замечать некоторые явные ошибки, простительные иностранцу, напр. сближение Крылова с Карамзиным (сближение, ни на чем не основанное), мнимая неспособность языка нашего к стихосложению совершенно метрическому и проч.

 "1825"
 "ОБ АНДРЕ ШЕНЬЕ."
 	A"ndrй" Ch"йnier" погиб жертвою Фр."анцузской" револ"юции" на 31 году от рождения. Долго славу его составляло неск."олько" сл."ов", сказан."ных" о н."ем" Шатобр."ианом", два или три отрывка, и общее сожаление об утрате всего прочего. - Наконец творения его были отысканы и вышли в свет 1819 года. - Нельзя воздержаться от горестного чувства.

 "1825"
 О ПОЭЗИИ КЛАССИЧЕСКОЙ И РОМАНТИЧЕСКОЙ.
 	Наши критики не согласились еще в ясном различии между родами кл."ассическим" и ром."антическим". Сбивчивым понятием о сем предмете обязаны мы фр."анцузским" журналистам, которые обыкновенно относят к романтизму все, что им кажется ознаменованным печатью мечтательности и германского идеологизма или основанным на предрассудках и преданиях простонародных: определение самое неточное. Стихотворение может являть все сии признаки, а между тем принадлежать к роду классическому. 	Если вместо формы стихотв."орения" будем [брать] за основание только дух, в котором оно писано, - то никогда не выпутаемся из определений. Гимн Ж. Б. Руссо духом своим, конечно, отличается от оды Пиндара, сатира Ювенала от сатиры Горация, Освобожденный Иерусалим от Энеиды - однако ж все они принадлежат к роду классическому. 	К сему роду должны отнестись те стихотворения, коих формы известны были грекам и римлянам, или коих образцы они нам оставили; след."ственно" сюда принадл."ежат": эпопея, поэма дид."актическая", трагедия, комедия, ода, сатира, послание, ироида, эклога, элегия, эпиграмма и баснь. 	Какие же роды стихотворения должны отнести"сь" к поэзии ром."антической"? 	Те, которые не были известны древним и те, в коих прежние формы изменились или заменены другими. 	Не считаю за нужное говорить о поэзии гр."еков" и римл."ян" - каждый образованный европеец должен иметь достаточное понятие о бессмертных созданиях величавой древности. Взглянем на происхождение и на постепенное развитие поэзии нов."ейших" народов. 	З."ападная" И."мперия" клонилась быстро к падению, а с нею науки, словесность и художества. Наконец, она пала; просвещение погасло. Невежество омрачило окровавленную Европу. Едва спаслась латинская грамота; в пыли книгохранилищ монастырских монахи соскобляли с пергамента стихи Лукреция и Виргилия и вместо их писали на нем свои хроники и легенды. 	Поэзия проснулась под небом полуденной Франции - рифма отозвалась в романском языке; сие новое украшение стиха, с первого взгляда столь мало значущее, имело важное влияние на словесность новейших народов. Ухо обрадовалось удвоенным ударениям звуков - побежденная трудность всегда приносит нам удовольствие - любить размеренность, соответственность свойственно уму человеческому. Трубадуры играли рифмою, изобретали для нее все возможные изменения стихов, придумывали самые затруднительные формы: явились virlet, баллада, рондо, сонет и проч. 	От сего произошла необходимая натяжка выражения, какое-то жеманство, вовсе неизвестное древним; мелочное остроумие заменило чувство, которое не может выражаться триолетами. Мы находим несчастные сии следы в величайших гениях новейших времен. 	Но ум не может довольствоваться одними игрушками гармонии, воображение требует картин и рассказов. Трубадуры обратились к новым источникам вдохновения, воспели любовь и войну, оживили народные предания, - родился ле, роман и фаблио. 	Темные понятия о древней трагедии и церковные празднества подали повод к сочинению таинств (mystиre). [Они] почти все писаны на один образец и подходят под одно уложенье, но к несчастию в то время не было Аристотеля для установления непреложных законов мистической драматургии. 	Два обстоятельства имели решительное действие на дух европейской поэзии: нашествие мавров и крестовые походы. 	Мавры внушили ей исступление и нежность любви, приверженность к чудесному и роскошное красноречие востока; рыцари сообщили свою набожность и простодушие, свои понятия о геройстве и вольность нравов походных станов Годфреда и Ричарда. 	Таково было смиренное начало романтической поэзии. Если бы она остановилась на сих опытах, то строгие приговоры фр."анцузских" критиков были бы справедливы, но отрасли ее быстро и пышно процвели, и она является нам соперницею древней музы. 	Италия присвоила себе ее эпопею. Полу-африканская Гишпания завладела трагедией и романом. Англия противу имен Dante, Ариосто и Калдерона с гордостию выставила имена Спенсера, Мильтона и Шекспира. В Германии (что довольно странно) отличилась новая сатира, едкая, шутливая, [коей памятником остался Ренике Фукс]. 	Во Франции тогда поэзия все еще младенчествовала: лучший стихотворец времени [Франциска I]
 	rima des triolets, fit fleurir la ballade.
 	Проза уже имела сильный перевес: Монтань, Рабле были современниками Марота. 	В Италии и в Гипшании народная поэзия уже существовала прежде появления ее гениев. Они пошли по дороге уже проложенной: были поэмы прежде Ариостова Орландо, были трагедии прежде созданий de Vega и Калдерона. 	Во Франции просвещение застало поэзию в ребячестве, без всякого направления, безо всякой силы. Образованные [умы] века Л."юдовика" XIV справедливо презрели ее ничтожность и обратили ее к древним образцам. Буало обнародовал свой Коран - и фр."анцузская" слов."есность" ему покорилась. 	Сия лжеклассическая поэзия, образованная в передней и никогда не доходившая далее гостинной, не могла отучиться от некоторых врожденных привычек, и мы видим в ней все романтич."еское" жеманство, облеченное в строгие формы классические. 	P. S. Не должно думать однако ж, чтоб и во Франции не осталось никаких памятников чистой ром."антической" поэзии. Сказки Лафонтена и Вольтера и Дева сего последнего носят на себе ее клеймо. - Не говорю уже о многочисленных подражаниях тем и той (подр."ажаниях", по большей части посредственных; легче превзойти гениев в забвении всех приличий, нежели в поэтическом достоинстве).

 "1825"
 "О ТРАГЕДИИ."
 	Изо всех родов сочинений самые (invraisembl"ables") неправдоподобные соч."инения" драмматические - а из соч."инений" драмм."атических" - трагедии, ибо зритель должен забыть - по большей части, время, место, язык; должен усилием воображения согласиться в известном наречии - к стихам, к вымыслам. Фр."анцузские" пис."атели" это чувствовали и сделали свои своенравные правила - действие, место, время. Занимательность будучи первым законом др."аматического" иск."усства", единство действия должно быть соблюдаемо. Но место и время слишком своенравны - от сего происходят какие неудобства, стеснения места действия. Заговоры, изъяснения любовные, государственные совещания, празднества - все происходит в одной комнате! - Непомерная быстрота и стесненность происшедствий, наперсники... a parte - столь же несообразны с рассудком - принуждены были в двух местах - и проч. И все это ничего не значит. Не короче ли следовать шк."оле" романт."ической", которая есть отсутств."ие" всяких правил, но не всякого искусства? Интерес - единство. Смешение родов ком."ического" "и" траг."ического" - напряжение, изысканность необходимых иногда прост."онародных" "?" выражений.

 "1825"
 "О НАРОДНОСТИ В ЛИТЕРАТУРЕ"
 	С некоторых пор вошло у нас в обыкновение говорить о народности, требовать народности, жаловаться на отсутствие народности в произведениях литературы - но никто не думал определить, что разумеет он под словом народность. 	Один из наших критиков, кажется, полагает, что народность состоит в выборе предметов из Отечественной истории, другие видят народность в словах, т. е. радуются тем, что изъясняясь по-русски употребляют русские выражения. 	Но мудрено отъять у Шекспира в его Отелло, Гамлете, Мера за меру и проч. достоинства большой народности. Vega и Калдерон поминутно переносят во все части света, заемлют предметы своих трагедий из италья"нских" новелл, из франц."узских" ле. Ариосто воспевает Карломана, французских рыцарей и китайскую "царевну". Траг"едии" Расина взяты им из древней "истории". 	Мудрено однако же у всех сих писателей оспоривать достоинства великой народности. Напротив того, что есть народного в Рос"сиаде" и в "Петриаде кроме имен", как справедливо заметил "кн. Вяземский"? Что есть народного в Ксении, рассуждающей шести"стопными" ямбами о власти родительской с наперсницей посреди стана Димитрия? 	Народность в писателе есть достоинство, которое вполне может быть оценено одними соотечественниками - для других оно или не существует или даже может показаться пороком. Ученый немец негодует на учтивость героев Расина, француз смеется, видя в Калдероне Кориола"на" вызывающего на дуэль своего противника. Все это носит однако ж печать народности. 	Климат, образ правления, вера дают каждому народу особенную физиономию, которая более и"ли" менее отражается в зеркале поэзии. Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу.

 "1825-1826"
 "ВОЗРАЖЕНИЕ НА СТАТЬИ КЮХЕЛЬБЕКЕРА В "МНЕМОЗИНЕ"."
 	Статья О напр."авлении нашей поэзии" и Разг."овор" с г. Б."улгариным", напечатанные в Мнемозине, послужили основанием всего, что сказано было противу р."омантической" литературы в последние 2 года. 	Статьи сии написаны человеком ученым и умным. [Правый или неправый], он везде предлагает даже причины своего образа мыслей и доказательства своих суждений, дело довольно редкое в нашей литературе. 	Никто не стал опровергать его, потому ли, что все с ним согласились, потому ли, что не хотели связаться с атлетом, повидимому, сильным и опытным. 	Несмотря на то многие из суждений его ошибочны во всех отношениях. Он разделяет русскую поэзию на лирическую и эпическую. К 1-ой относ"ит" произв."едения" старин."ных" поэтов наших, ко второй Ж."уковского" и его после д."ователей". 	Теперь положим, что разделение сие справедливо, и рассмотрим, каким образом критик определяет степень достоинства сих двух родов.
 			 -----
 	"Мы напр."асно" "?"" выписываем сие мнение, потому что оно совершенно согласно с нашим. 	Что такое сила в поэзии? сила в изобретеньи, в расположении плана, в слоге ли? 	Свобода? в слоге, в расположении - но какая же свобода в слоге Ломоносова и какого плана требовать в торж."ественной" оде? 	Вдохновение? есть расположение души к живейшему принятию впечатлений, следст."венно" к быстрому соображению понятий, что и способствует объяснению оных. 	Вдохновение нужно в поэзии как и в геометрии. Критик смешивает вдохновение с восторгом.
 			 -----
 	Нет; решительно нет - восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающей частей в их отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следств."енно" не в силе произвесть истинное великое совершенство - (без которого нет лирич."еской" поэзии). Гомер неизмеримо выше Пиндара - ода, не говоря уже об элегии стоит на низших степенях поэм, трагедия, комедия, сатира все более ее требуют творчества (fantaisie), воображения - гениального знания природы. 	Но [плана нет в оде] и не может быть - единый план Ада есть уже плод высокого гения. Какой план в Олимпийских одах Пиндара, какой план в Водопаде, лучшем произведении Державина? 	Ода исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого.
 			 -----
 	Восторг есть напряженное состояние единого воображения. Вдохновение может [быть] без восторга, а восторг без вдохновения [не существует].

 "1825-1826"
 О НАРОДНОМ ВОСПИТАНИИ.
 	Последние происшествия обнаружили много печальных истин. Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения. Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий. Лет 15 тому назад молодые люди занимались только военною службою, старались отличаться одною светской образованностию или шалостями; литература (в то время столь свободная) не имела никакого направления; воспитание ни в чем не отклонялось от первоначальных начертаний. 10 лет спустя мы увидели либеральные идеи необходимой вывеской хорошего воспитания, разговор исключительно политический; литературу (подавленную самой своенравною цензурою), превратившуюся в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни; наконец, и тайные общества, заговоры, замыслы более или менее кровавые и безумные. 	Ясно, что походам 1813 и 1814 года, пребыванию наших войск во Франции и в Германии должно приписать сие влияние на дух и нравы того поколения, коего несчастные представители погибли в наших глазах; должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились; что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой - необъятную силу правительства, основанную на силе вещей. Вероятно, братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной в душе своей. Но надлежит защитить новое, возростающее поколение, еще не наученное никаким опытом и которое скоро явится на поприще жизни со всею пылкостию первой молодости, со всем ее восторгом и готовностию принимать всякие впечатления. 	Не одно влияние чужеземного идеологизма пагубно для нашего отечества; воспитание, или, лучше сказать, отсутствие воспитания есть корень всякого зла. Не просвещению, сказано в высочайшем манифесте от 13-го июля 1826 года, но праздности ума, более вредной чем праздность телесных сил, недостатку твердых познаний должно приписать сие своевольство мыслей, источник буйных страстей, сию пагубную роскошь полупознаний, сей порыв в мечтательные крайности, коих начало есть порча нравов, а конец - погибель. Скажем более: одно просвещение в состоянии удержать новые безумства, новые общественные бедствия. 	Чины сделались страстию русского народа. Того хотел Петр Великий, того требовало тогдашнее состояние России. В других землях молодой человек кончает круг учения около 25 лет; у нас он торопится вступить как можно ранее в службу, ибо ему необходимо 30-ти лет быть полковником или коллежским советником. Он входит в свет безо всяких основательных познаний, без всяких положительных правил; всякая мысль для него нова, всякая новость имеет на него влияние. Он не в состоянии ни поверить, ни возражать; он становится слепым приверженцем или жалким повторителем первого товарища, который захочет оказать над ним свое превосходство или сделать из него свое орудие. 	Конечно, уничтожение чинов (по крайней мере, гражданских) представляет великие выгоды; но сия мера влечет за собою и беспорядки бесчисленные, как вообще всякое изменение постановлений, освященных временем и привычкою. Можно, по крайней мере, извлечь некоторую пользу из самого злоупотребления и представить чины целию и достоянием просвещения; должно увлечь все юношество в общественные заведения, подчиненные надзору правительства, должно его там удержать, дать ему время перекипеть, обогатиться познаниями, созреть в тишине училищ, а не в шумной праздности казарм. 	В России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, об истинной чести. Воспитание его ограничивается изучением двух или трех иностранных языков и начальным основанием всех наук, преподаваемых каким-нибудь нанятым учителем. Воспитание в частных пансионах не многим лучше; здесь и там оно кончается на 16-летнем возрасте воспитанника. Нечего колебаться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное. 	Надлежит всеми средствами умножить невыгоды, сопряженные с оным (например, прибавить годы унтер-офицерства и первых гражданских чинов). 	Уничтожить экзамены. Покойный император, удостоверясь в ничтожестве ему предшествовавшего поколения, желал открыть дорогу просвещенному юношеству и задержать как-нибудь стариков, закоренелых в безнравствии и невежестве. Отселе указ об экзаменах, мера слишком демократическая и ошибочная, ибо она нанесла последний удар дворянскому просвещению и гражданской администрации, вытеснив все новое поколение в военную службу. А так как в России все продажно, то и экзамен сделался новой отраслию промышленности для профессоров. Он походит на плохую таможенную заставу, в которую старые инвалиды пропускают за деньги тех, которые не умели проехать стороною. Итак (с такого-то году), молодой человек, не воспитанный в государственном училище, вступая в службу, не получает вперед никаких выгод и не имеет права требовать экзамена. 	Уничтожение экзаменов произведет большую радость в старых титулярных и коллежских советниках, что и будет хорошим противудействием ропоту родителей, почитающих своих детей обиженными. 	Что касается до воспитания заграничного, то запрещать его нет никакой надобности. Довольно будет опутать его одними невыгодами, сопряженными с воспитанием домашним, ибо 1-е, весьма немногие станут пользоваться сим позволением; 2-е, воспитание иностранных университетов, несмотря на все свои неудобства, не в пример для нас менее вредно воспитания патриархального. Мы видим, что Н. Тургенев, воспитывавшийся в Гетинг."енском" унив."ерситете", не смотря на свой политический фанатизм, отличался посреди буйных своих сообщников нравственностию и умеренностию - следствием просвещения истинного и положительных познаний. Таким образом, уничтожив или, по крайней мере, сильно затруднив воспитание частное, правительству легко будет заняться улучшением воспитания общественного. 	Ланкастерские школы входят у нас в систему военного образования, и, следовательно, состоят в самом лучшем порядке. 	Кадетские корпуса, рассадник офицеров русской армии, требуют физического преобразования, большого присмотра за нравами, кои находятся в самом гнусном запущении. Для сего нужна полиция, составленная из лучших воспитанников; доносы других должны быть оставлены без исследования и даже подвергаться наказанию; чрез сию полицию должны будут доходить и жалобы до начальства. Должно обратить строгое внимание на рукописи, ходящие между воспитанниками. За найденную похабную рукопись положить тягчайшее наказание, за возмутительную - исключение из училища, но без дальнейшего гонения по службе: наказывать юношу или взрослого человека за вину отрока есть дело ужасное, и, к несчастию, слишком у нас обыкновенное. 	Уничтожение телесных наказаний необходимо. Надлежит заранее внушить воспитанникам правила чести и человеколюбия; не должно забывать, что они будут иметь право розги и палки над солдатом; слишком жестокое воспитание делает из них палачей, а не начальников. 	В гимназиях, лицеях и пансионах при университетах должно будет продлить, по крайней мере, 3-мя годами круг обыкновенный учения, по мере того повышая и чины, даваемые при выпуске. 	Преобразование семинарий, рассадника нашего духовенства, как дело высшей государственной важности, требует полного, особенного рассмотрения. 	Предметы учения в первые годы не требуют значительной перемены. Кажется, однако ж, что языки слишком много занимают времени. К чему, например, 6-летнее изучение французского языка, когда навык света и без того слишком уже достаточен? К чему латинский или греческий? Позволительна ли роскошь там, где чувствителен недостаток необходимого? 	Во всех почти училищах дети занимаются литературою, составляют общества, даже печатают свои сочинения в светских журналах. Все это отвлекает от учения, приучает детей к мелочным успехам и ограничивает идеи, уже и без того слишком у нас ограниченные. 	Высшие политические науки займут окончательные годы. Преподавание прав, политическая экономия по новейшей системе Сея и Сисмонди, статистика, история. 	История в первые годы учения должна быть голым хронологическим рассказом происшествий, без всяких нравственных или политических рассуждений. К чему давать младенствующим умам направление одностороннее, всегда непрочное? Но в окончательном курсе преподавание истории (особенно новейшей) должно будет совершенно измениться. Можно будет с хладнокровием показать разницу духа народов, источника нужд и требований государственных; не хитрить, не искажать республиканских рассуждений, не позорить убийства Кесаря, превознесенного 2000 лет, но представить Брута защитником и мстителем коренных постановлений отечества, а Кесаря честолюбивым возмутителем. 	Вообще не должно, чтоб республиканские идеи изумили воспитанников при вступлении в свет и имели для них прелесть новизны. 	Историю русскую должно будет преподавать по Карамзину. История Государства Российского есть не только произведение великого писателя, но и подвиг честного человека. Россия слишком мало известна русским; сверьх ее истории, ее статистика, ее законодательство требует особенных кафедр. Изучение России должно будет преимущественно занять в окончательные годы умы молодых дворян, готовящихся служить отечеству верою и правдою, имея целию искренно и усердно соединиться с правительством в великом подвиге улучшения государственных постановлений, а не препятствовать ему, безумно упорствуя в тайном недоброжелательстве. 	Сам от себя я бы никогда не осмелился представить на рассмотрение правительства столь недостаточные замечания о предмете столь важном, каково есть народное воспитание: одно желание усердием и искренностию оправдать высочайшие милости, мною не заслуженные, понудило меня исполнить вверенное мне препоручение. Ободренный первым вниманием государя императора, всеподаннейше прошу его величество дозволить мне повергнуть пред ним мысли касательно предметов, более мне близких и знакомых.

 "1826"
 Примечания (1) Речь идет о большом обществе Петербургском, прежде 1812 года. Соч. (2) "Сын От." • 10. (3) По крайней мере в переводе, напечатанном в С."ыне" О."течества". Мы не имели случая видеть французский подлинник. (4) Любопытно видеть, как тонко насмехается Тредьяковский над славянщизнами Ломоносова, как важно советует он ему перенимать легкость и щеголеватость речений изрядной компании! Но удивительно, что Сумароков с большою точностию определил в одном полустишии истинное достоинство Ломоносова-поэта:
 	Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен! Enfin Malherbe vint, et, le premier en France, etc.
 "ОБ АЛЬМАНАХЕ "СЕВЕРНАЯ ЛИРА"."
 	Альманахи сделались представителями нашей словесности. По ним со временем станут судить о ее движении и успехах. Несколько приятных стихотворений, любопытные прозаические переводы с восточных языков - имя Баратынского, Вяземского, ручаются за успех Северной Лиры, первенца московских альманахов. 	Из стихотворений Греческая песнь Туманского, К од."есским" друзьям (его же) отличаются гармонией, точностию слога, и обличают решительный талант. Между другими поэтами в первый раз увидели мы г-на Муравьева и встретили его с надеждой и радостию. О г. Шевыреве умолчим как о своем сотруднике. 	Заметим, что г-ну Абр. Норову не должно было бы переводить Dante, а г-ну Ознобишину - Андрея Шенье. Предоставляем арабским журналистам заступаться за честь своих поэтов, переводимых г-ом Делибюрадером, - что косается до нас, то мы находим его преложения изрядными для татарина. 	Прозаическая статья о Петр."арке" и Лом."оносове" могла быть любопытна и остроумна. В самом деле сии два великие мужа имеют между собою сходство. Оба основали словесность своего отечества, оба думали основать свою славу важнейшими занятиями, но вопреки им самим более известны как народные стихотворцы. Отделенные друг от друга временем, обстоятельствами жизни, политическим положением отечества, они сходствуют твердостию, неутомимостью духа, стремлением к просвещению, наконец уважением, которое умели приобрести от своих соотечественников. Но г-н Р. глубокомысленно замечает, что Петр."арка" был влюблен в Лауру, а Ломоносов уважал Петра и Елисавету; что Петр."арка" писал на латинском языке, написал поэму Сц."ипион" Афр"иканский" (т. е. Africa), а Ломоносов латинской поэмы не написал. Он в любопытном отступлении рассказывает, что старик приходил из Испании в Рим к Титу Ливию и что такой же старец, но к тому же слепой, приходил видеть Петрарку - таковой чудесный пример наш Ломоносов не может представить; наконец, что Роберт, король неаполитанский, спросил однажды у Петрарки, отчего он не представился Филиппу и проч., но что он (г. Р.) не знает, что бы сказал Лом."оносов" в таком случае. 	Долго г-н Р. не знал, почему ""у нашего холмогорца такая свежесть, такая сладость в стихах, не говорю уже о силе, которою, без сомнения, обязан он древним; но, перечитавши все, написанное им я нашел, что он умел и счастливо умел перенести в свои творения много, очень много италианского и даже некоторые, так называемые, concetti"". Сомнительно.
 						"1827"
 "СТИХОТВОРЕНИЯ ЕВГЕНИЯ БАРАТЫНСКОГО." 1827 г.
 	Наконец появилось собрание сти"хотворений" Баратынского, так давно и с таким нетерпением ожидаемое. Спешим воспользоваться случаем высказать наше "мнение" об одном из первоклассных наших поэтов и (быть может) еще недовольно оцененном своими соотечественниками. 	Первые произв."едения" Баратынского обратили на него внимание. - Знатоки с удивлением увидели в первых опытах стройность и зрелость необыкновенную. 	Сие преждевременное развитие всех поэтических способностей, может быть, зависело от обстоятельств, но уже предрекало нам то, что ныне выполнено поэтом столь блистательным образом. 	Первые произв."едения" Баратынского были элегии и в этом роде он первенствует. Ныне вошло в моду порицать элегии - как в старину старались осмеять оды; но если вялые подража"тели" Ломоносова и Баратынского равно несносны, то из того еще не следует, что роды лирическ."ий" и элегическ."ий" должны быть исключены из разрядн."ых" книг поэтической олигархии. 	Да к тому же у нас почти не существует чистая элегия. У древних отличалась она особым стихосложением, но иногда сбивалась на идиллию, иногда входила в трагедию, иногда принимала ход лирической (чему в новейшие времена видим примеры у Гете).
 							 "1827"
 "О ДРАМАХ БАЙРОНА."
 	Анг."лийские" критики оспоривали у лорда Байрона драмматический талант. Они кажется правы. Байрон, столь оригинальный в Ч."ильд" Г."арольде", в Гяуре и в Д."он" Ж."уане", делается подражателем коль скоро вступает на поприще драмм."атическое" - в Manfred'e он подражал Фаусту, заменяя простонародные сцены и субботы другими, по его мнению благороднейшими, но Фауст есть величайшее создание поэтического духа; он служит представителем новейшей поэзии, точно как Илиада служит памятником классической древн"ости". 	В других трагедиях, кажется, обр."азцом" Бай"рону" был Alfieri. Каин имеет одну токмо форму драмы, но его бессвяз."ные" сцены и отвлеченные рассуждения в самом деле относятся к роду скептической поэзии Чильд-Гарольда. Байрон бросил односторонний взгляд на мир и природу человечества, потом отвратился от них и погрузился в самого себя. Он представил нам призрак себя самого. Он создал себя вторично, то под чалмою ренегата, то в плаще корсара, то гяуром, издыхающим под схимиею, то странствующим посреди "..." В конце "концов" он постиг, создал и описал единый характер (именно свой), все, кроме некоторых сатирических выходок, рассеянных в его твор"ениях", отнес он к сему мрачному, могущественному лицу, столь таинственно пленительному. Когда же он стал составлять свою трагедию - то каждому действ."ующему) лицу роздал он по одной из составных частей сего мрачного "?" и сильного характера - и таким образом раздробил величественное свое создание на несколько лиц мелких и незначительных. Байрон чувствовал свою ошибку и в последствии времени принялся вновь за Фауста, подражая ему в своем Превращенном уроде (думая тем исправить le chef d'-uvre).
 							 "1827"
 ОТРЫВКИ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛИ И ЗАМЕЧАНИЯ.
 	Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такогото оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности.
 		 *
 	Ученый без дарования подобен тому бедному мулле, который изрезал и съел Коран, думая исполниться духа Магометова.
 		 *
 	Однообразность в писателе доказывает односторонность ума, хоть, может быть, и глубокомысленного.
 		 *
 	Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! знал бы про себя; многие того не заметили б.
 		 *
 	Жалуются на равнодушие русских женщин к нашей поэзии, полагая тому причиною незнание отечественного языка: но какая же дама не поймет стихов Жуковского, Вяземского или Баратынского? Дело в том, что женщины везде те же. Природа, одарив их тонким умом и чувствительностию самой раздражительною, едва ли не отказала им в чувстве изящного. Поэзия скользит по слуху их не досягая души; они бесчувственны к ее гармонии; примечайте, как они поют модные романсы, как искажают стихи самые естественные, расстроивают меру, уничтожают рифму. Вслушивайтесь в их литературные суждения, и вы удивитесь кривизне и даже грубости их понятия..... Исключения редки.
 		 *
 	Мне пришла в голову мысль, говорите вы. Не может быть. Нет, NN, вы изъясняетесь ошибочно; что-нибудь да не так.
 		 *
 	Чем более мы холодны, расчетливы, осмотрительны, тем менее подвергаемся нападениям насмешки. Эгоизм может быть отвратительным, но он не смешон, ибо отменно благоразумен. Однако есть люди, которые любят себя с такою нежностию, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет всю смешную сторону энтузиасма и чувствительности.
 		 *
 	Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкусах в своих чувствах.
 		 *
 	 Примеры невежливости.
 	В некотором азиатском народе мужчины каждый день, восстав от сна, благодарят бога, создавшего их не женщинами. 	Магомет оспоривает у дам существование души. 	Во Франции, в земле прославленной своею учтивостию, грамматика торжественно провозгласила мужеский род благороднейшим. 	Стихотворец отдал свою трагедию на рассмотрение известному критику. В рукописи находился стих:
 	 Я человек и шла путями заблуждений.
 Критик подчеркнул стих, усумнясь, может ли женщина называться человеком. Это напоминает славное решение, приписываемое Петру I: Женщина не человек, курица не птица, прапорщик не офицер. 	Даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума равного нашему и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей, и т. п.
 		 *
 	Тредьяковский пришел однажды жаловаться Шувалову на Сумарокова. "Ваше высокопревосходительство! меня Александр Петрович так ударил в правую щеку, что она до сих пор у меня болит". "Как же, братец? - отвечал ему Шувалов, - у тебя болит правая щека, а ты держишься за левую". "Ах, ваше высокопревосходительство, вы имеете резон", отвечал Тредьяковский и перенес руку на другую сторону. Тредьяковскому не раз случалось быть битым. В деле Волынского сказано, что сей однажды в какой-то праздник потребовал оду у придворного пииты Василия Тредьяковского, но ода была неготова и пылкий статс-секретарь наказал тростию оплошного стихотворца.
 		 *
 	Один из наших поэтов говорил гордо: Пускай в стихах моих найдется бессмыслица, зато уж прозы не найдется. Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи. Есть два рода бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами; другая - от полноты чувств и мыслей и недостатка слов для их выражения.
 		 *
 	"Все, что превышает геометрию, превышает нас", сказал Паскаль. И в следствии того написал свои философические мысли!
 		 *
 	Un sonnet sans dйfaut vaut seul un long pоиме. Хорошая эпиграмма лучше плохой трагедии... что это значит? Можно ли сказать, что хороший завтрак лучше дурной погоды?
 		 *
 	Tous les genres sont bons, exceptй l'ennuyeux. Хорошо было сказать это в первый раз, но как можно важно повторять столь великую истину? Эта шутка Вольтера служит основаньем поверхностной критике литературных скептиков; но скептицизм во всяком случае есть только первый шаг умствования. Впроччем некто заметил, что и Вольтер не сказал йgalement bons.
 		 *
 	Путешественник Ансело говорит о какой-то грамматике, утвердившей правила нашего языка, и еще не изданной, о каком-то русском романе, прославившем автора, и еще находящемся в рукописи, и о какой-то комедии, лучшей изо всего русского театра, и еще не игранной и не напечатанной. В сем последнем случае Ансело чуть ли не прав. Забавная словесность!
 			*
 	Л., состаревшийся волокита, говорил: Moralement je suis toujours physique, mais physiquement je suis devenu moral.
 			*
 	Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии.
 			*
 	Иностранцы, утверждающие, что в древнем нашем дворянстве не существовало понятия о чести (point d'honneur), очень ошибаются. Сия честь, состоящая в готовности жертвовать всем для поддержания какого-нибудь условного правила, во всем блеске своего безумия видна в древнем нашем местничестве. Бояре шли на опалу и на казнь, подвергая суду царскому свои родословные распри. Юный Феодор, уничтожив сию гордую дворянскую оппозицию, сделал то, на что не решились ни могущий Иоанн III, ни нетерпеливый внук его, ни тайно злобствующий Годунов.
 			*
 	Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие. "Государственное правило" говорил Карамзин, "ставит уважение к предкам в достоинство гражданину образованному". Греки в самом своем унижении помнили славное происхождение свое, и тем самым уже были достойны своего освобождения. Может ли быть пороком в частном человеке то, что почитается добродетелью в целом народе? Предрассудок сей, утвержденный демократической завистию некоторых философов, служит только к распространению низкого эгоизма. Бескорыстная мысль, что внуки будут уважены за имя, нами им переданное, не есть ли благороднейшая надежда человеческого сердца?
 	Mes arriиre-neveux me devront cet ombrage!
 			*
 	Сказано: Les sociйtйs secrиtes sont la diplomatie des peuples. Ho какой же народ вверит права свои тайным обществам, и какое правительство, уважающее себя, войдет с оным в переговоры?
 			*
 	Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну, которой не видал бы собственными глазами. Однако ж в Дон Жуане описывает он Россию, зато приметны некоторые погрешности противу местности. Например, он говорит о грязи улиц Измаила; Дон Жуан отправляется в Петербург в кибитке, беспокойной повозке без рессор, по дурной, каменистой дороге. Измаил взят был зимою, в жестокой мороз. На улицах неприятельские трупы прикрыты были снегом, и победитель ехал по ним, удивляясь опрятности города: Помилуй бог, как чисто!.. Зимняя кибитка не беспокойна, а зимняя дорога не камениста. Есть и другие ошибки, более важные. - Байрон много читал и расспрашивал о России. Он, кажется, любил ее и хорошо знал ее новейшую историю. В своих поэмах он часто говорит о России, о наших обычаях. Сон Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру, изданную в Варшаве во время Суворовских войн. В лице Нимврода изобразил он Петра Великого. В 1813 году Байрон намеревался через Персию приехать на Кавказ.
 				 *
 	Тонкость не доказывает еще ума. Глупцы и даже сумасшедшие бывают удивительно тонки. Прибавить можно, что тонкость редко соединяется с гением, обыкновенно простодушным, и с великим характером, всегда откровенным.
 				 *
 	Не знаю где, но не у нас, Достопочтенный лорд Мидас, С душой посредственной и низкой, - Чтоб не упасть дорогой склизкой, Ползком прополз в известный чин И стал известный господин. Еще два слова об Мидасе: Он не хранил в своем запасе Глубоких замыслов и дум; Имел он не блестящий ум, Душой не слишком был отважен; Зато был сух, учтив и важен. Льстецы героя моего, Не зная, как хвалить его, Провозгласить решились тонким, и пр.
 					Пушкин.
 		 *
 	Милостивый государь! Вы не знаете правописания и пишете обыкновенно без смысла. Обращаюсь к вам с покорнейшею просьбою: не выдавайте себя за представителя образованной публики и решителя споров трех литератур. С истинным почтением и проч.
 		 *
 	Coquette, prude. Слово кокетка обрусело, но prude не переведено и не вошло еще в употребление. Слово это означает женщину, чрезмерно щекотливую в своих понятиях о чести (женской) - недотрогу. Таковое свойство предполагает нечистоту воображения, отвратительную в женщине, особенно молодой. Пожилой женщине позволяется многое знать и многого опасаться, но невинность есть лучшее украшение молодости. Во всяком случае прюдство или смешно или несносно.
 		 *
 	Некоторые люди не заботятся ни о славе, ни о бедствиях отечества, его историю знают только со времени кн. Потемкина, имеют некоторое понятие о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят батвинью и что дети их бегают в красной рубашке.
 		 *
 	М."осква" девичья, а П."етербург" прихожая.
 		 *
 	Должно стараться иметь большинство голосов на своей стороне: не оскорбляйте же глупцов.
 		 *
 	Появление Истории Государства Российского (как и надлежало быть) наделало много шуму и произвело сильное впечатление. 3000 экземпляров разошлись в один месяц, чего не ожидал и сам Карамзин. Светские люди бросились читать историю своего отечества. Она была для них новым открытием. Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка Колумбом. Несколько времени нигде ни о чем ином не говорили. Признаюсь, ничего нельзя вообразить глупее светских суждений, которые удалось мне слышать; они были в состоянии отучить хоть кого от охоты к славе. Одна дама (впрочем очень милая), при мне открыв вторую часть, прочла вслух: "Владимир усыновил Святополка, однако ж не любил его... Однако! зачем не но? однако! чувствуете ли всю ничтожность вашего Карамзина?" В журналах его не критиковали: у нас никто не в состоянии исследовать, оценить огромное создание Карамзина. К..."аченовский" бросился на предисловие. Н."икита Муравьев, молодой человек умный и пылкий, разобрал предисловие (предисловие!). М."ихаил Орлов" в письме к В."яземскому" пенял Карамзину, зачем в начале своего творения не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян, т. е. требовал от историка не истории, а чего-то другого. Некоторые остряки за ужином переложили первые главы Тита-Ливия слогом Карамзина; зато почти никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет, во время самых лестных успехов, и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам. Примечания к Русской Истории свидетельствуют обширную ученость Карамзина, приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно заключен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению. Многие забывали, что Карамзин печатал свою Историю в России, в государстве самодержавном; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Повторяю, что История Государства Российского есть не только создание великого писателя, но и под виг честного человека. (Извлечено из неизданных записок.)
 			*
 	Идиллии Дельвига для меня удивительны. Какую силу воображения должно иметь, дабы так совершенно перенестись из 19 столетия в золотой век, и какое необыкновенное чутье изящного, дабы так угадать греческую поэзию сквозь латинские подражания или немецкие переводы, эту роскошь, эту негу, эту прелесть более отрицательную, чем положительную, которая не допускает ничего напряженного в чувствах; тонкого, запутанного в мыслях; лишнего, неестественного в описаниях!
 			*
 	Французская словесность родилась в передней и далее гостиной не доходила.
 "1827"
 "МАТЕРИАЛЫ К "ОТРЫВКАМ ИЗ ПИСЕМ, МЫСЛЯМ И ЗАМЕЧАНИЯМ"."

 Предисловие.
 	Дядя мой однажды занемог. Приятель посетил его. "Мне скучно, - сказал дядя, - хотел бы я писать, но не знаю о чем". "Пиши все, что ни попало, - отвечал приятель, - мысли, замечания литературные и политические, сатирические портреты и т. под. Это очень легко: так писывал Сенека и Монтань". Приятель ушел, и дядя последовал его совету. Поутру сварили ему дурно кофе, и это его рассердило, теперь он философически рассудил, что его огорчила безделица, и написал: нас огорчают иногда сущие безделицы. В эту минуту принесли ему журнал, он в него заглянул и увидел статью о драмматическом искусстве, написанную рыцарем романтизма. Дядя, коренной классик, подумал и написал: я предпочитаю Расина и Мольера Шекспиру и Кальдерону - несмотря на крики новейших критиков. Дядя написал еще дюжины две подобных мыслей и лег в постелю. На другой дань послал он их журналисту, который учтиво его благодарил, и дядя мой имел удовольствие перечитывать свои мысли напечатанные.
 			*
 	Сумароков лучше знал русской язык нежели Ломоносов, и его критики (в грамматическом отношении) основательны. Ломоносов не отвечал или отшутивался. Сумароков требовал уважения к стихотворству.
 			*
 	Если все уже сказано, зачем же вы пишете? чтобы сказать красиво то, что было сказано просто? жалкое занятие! нет, не будем клеветать разума человеческого - неистощимого в соображениях понятий, как язык неистощим в соображении слов. В сем-то смысле счастливая шутка князя Вяземского совершенно справедлива, он, оправдывая излишество эпитетов, [делающих] столь вялыми русские стихи, сказал очень забавно: что все сущест"вительные сказаны" и что нам остается "заново оттенивать их прилагательными". Добросовестные "?" люди задумались и важно стали доказывать, что и глаголы и деепричастия и прочие части речи давно уже сказаны.
 			*
 	У нас употребляют прозу как стихотворство; не из необходимости житейской, не для выражения нужной мысли, а токмо для приятного проявления форм.
 			*
 	Браните мужчин вообще, разбирайте все их пороки, ни один не подумает заступиться. Но дотроньтесь сатирически до прекрасного пола - все женщины восстанут на вас единодушно - они составляют один народ, одну секту.
 			*
 	Одна из причин жадности, с которой читаем записки великих людей, наше самолюбие: мы рады ежели сходствуем с замеч."ательным" человеком чем бы то ни было, мнениями, чувствами, привычками - даже слабостями и пороками. Вероятно больше сходства нашли бы мы с мнениями, привычками и слабостями людей вовсе ничтожных, если б они оставляли нам свои признания.
 			*
 	Кс. находит какое-то сочинение глупым. [- Чем вы это докажете? - Помилуйте, - простодушно уверяет "он"], да я мог бы так написать.
 			*
 	Проза князя Вяземского чрезвычайно жива. Он обладает редкой способностию оригинально выражать мысли - к счастью он мыслит, что довольно редко между нами.
 			*
 	Есть различная смелость: Державин написал: "орел, на высоте паря", когда счастие тебе "хребет свой с грозным "смехом" повернуло, ты видишь, видишь как мечты сиянье вкруг тебя заснуло". 	Описание водопада:
 		 Алмазна сыплется гора 		 С высот и проч.
 	Жуковский говорит о боге:
 		 Он в дым Москвы себя облек
 	Крылов говорит о храбром муравье, что
 		 Он даже хаживал один на паука.
 	Калдерон называет молнии огненными языками небес, глаголющих земле. Мильтон говорит, что адское пламя давало токмо различать вечную тьму преисподней. 	Мы находим эти выражения смелыми, ибо они сильно и необыкновенно передают нам ясную мысль и картины поэтические. 	Французы доныне еще удивляются смелости Расина, употребившего слово pavй, помост.
 	 Et baise avec respect le pavй de tes temples.
 	И Делиль гордится тем, что он употребил слово vache. Презренная словесность, повинующаяся таковой мелочной и своенравной критике. - Жалка участь поэтов (какого б достоинства они впроччем ни были), если они принуждены славиться подобными победами над предрассудками вкуса! 	Есть высшая смелость: смелость изобретения, создания, где план обширный объемлется творческою мыслию - такова смелость Шекспира, Dante, Milton'a, Гете в Фаусте, Молиера в Тартюфе.
 		 *
 	Повторенное острое слово становится глупостью. Как можно переводить эпиграммы? Разумею не антологические, в которых развертывается поэтическая прелесть, не Маротическую, в которой сжимается живой рассказ, но ту, которую Буало определяет словами:
 	 Un bon mot de deux rомеs ornй.
 							 "1827"
 "ЕСЛИ ЗВАНИЕ ЛЮБИТЕЛЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ..."
 	Если звание любителя отечественной литературы само по себе достойно уважения и что-нибудь да значит, то и я во мнении публики, не взирая на убожество дарований, имею право на некоторое ее внимание. Произошед в 1761 году от честных, но недостаточных родителей, я не мог пользоваться источниками просвещения, открытыми в последствии времени в столь великом изобилии, и должен был довольствоваться уроками приходского дьячка, человека, впроччем весьма довольно образованного в смиренном своем звании. - Сему-то почтенному мужу обязан я благородною страстию к изящному вообще и к российской словесности в особенности. Вверенный мне им Письмовник г. Курганова не выходил из моих рук, и 8 лет знал я его наизусть. С того времени, смело могу сказать, что не вышло из печати ни одного русского творения, ни одного перевода, ни одного русского журнала (включая тут хозяйственные и поваренные сочинения, также и месяцословы), коих бы я не прочитал или о коих, по крайней "мере", не получил достаточного понятия. Старых людей обвиняют вообще в слепой привязанности к прошедшему и "в" отвращени"и" от настоящего. Но я не заслуживаю такого упрека. Успехи нашей словесности всегда радовали мое сердце и я не мог без негодования слышать в нынешних журналах нападки, столь же безумные как и несправедливые, на произведения писателей, делающих честь не только России, но и всему человечеству, и вообще на состояние просвещения в любезнейшем нашем отечестве. Сии журналы не суть ли сами красноречивыми доказательствами исполинских успехов нашего просвещения; какой из иностранных превзойдет их - в глубокомыслии В."естник" Евр."опы", в учености Север."ный" Арх"ив"; в приятном разнообразии [М."осковский" Т."елеграф" и] в проччих достоинствах [Сын Отеч"ества", М"осковский" Ве"стник"], Сев."ерную" Пчелу и другие. В чем конечно согласятся почтенные издатели Вест"ника" Евр."опы", Север"ного" Арх."ива", М."осковского" Т"елеграфа", Се"верной" П"челы" "?" и проч. Сии-то несправедливые и без"умные" нападения нудили меня в первый раз выступить на поприще писателе
 й, надеясь быть полезен любезным моим соотечественникам, пока неумолимые Парки прядут еще нить жизни, как говорит г. Ф."илимонов" в одн"ом" трогат"ельном" газетном объявлении о поступившей в продажу книжке своего сочинения.
 				 "1827"
 "О ТРАГЕДИИ ОЛИНА "КОРСЕР"."
 	Ни одно из произведений л."орда" Байрона не сделало в Англии такого сильного впечатления, как его поэма Корсар, несмотря на то что она в достоинстве уступает многим другим; Гяуру в пламенном изображении страстей, Осаде Коринфа, Шильонскому узнику в трогательном развитии сердца чел"овеческого", в трагической силе Паризине, наконец 3 и 4-ой пес"ням" Child Har. "old" в глубокомыслии и высоте парения истинно лирического и в удивительном Шексп."ировском" разнообразии Д."он" Жуану. Корсар неимоверным своим успехом был обязан характеру главного лица, таинственно напоминающего нам человека, коего роковая воля правила тогда одной частию Европы, угрожая другой. По крайней мере анг."лийские" критики предполагали в Байроне сие намерение, но вероятнее, что поэт и здесь вывел на сцену лицо, являющееся во всех его созданиях и которое наконец принял он сам на себя в Ч."айльд" Гар."ольде". Как бы то ни был, поэт никогда не изъяснил своего намерения: [сближение себя] с Наполеоном нравилось его самолюбию. 	Байрон мало заботился о планах своих произведений, или даже вовсе не думал о них; несколько сцен, слабо между собою связанных, были ему достаточны "для" сей бездны мыслей, чувств и картин. Анг"лийские" критики оспоривали у него гений драммат"ический" - и Байр."он" за то на них "?" досадовал. Дело в том, что он постиг, полюбил один токмо характер "- (именно свой), все, кроме некоторых сатирических выходок, рассеянных в его творениях, отнес он к сему мрачному, могущественному лицу, столь таинственно пленительному. Когда же он стал составлять свою трагедию, то каждому действующему лицу роздал он по одной из составных частей сего мрачного и сильного характера - и таким образом раздробил величественное свое создание на несколько лиц мелких и незначительных." 	Вот почему, несмотря на великие красоты поэтические, его трагедии вообще ниже его гения - и что драмматическая часть в его поэмах (кроме разве одной Паризины) не имеет никакого достоинства. 	Что же мы подумаем о писателе, который из поэмы Корсар выберет один токмо план, достойный нелепой испанской "?" повест"и" - и по сему детскому плану составит драм."атическую" трилогию, заменив очаровательную глубокую поэзию Байрона прозой надутой и уродливой, достойной наших несчастных подражателей покойного Коцебу? - вот что сделал г-н Олин, написав свою романт."ическую" трагедию Корс"ер" - подражание "Байрону". Спрашивается: что же в байроновой [поэме] его поразило - неужели план? о miratores!...
 					 "1828"
 "ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "МОСКОВСКОГО ВЕСТНИКА"."
 	Благодарю вас за участие, принимаемое вами в судьбе Годунова: ваше нетерпение видеть его очень лестно для моего самолюбия; но теперь, когда, по стечению благоприятных обстоятельств, открылась мне возможность его напечатать, предвижу новые затруднения, мною прежде и не подозреваемые. 	С 1820 года будучи удален от московских и петербургских обществ, я в одних журналах мог наблюдать направление нашей словесности. Читая жаркие споры о романтизме, я вообразил, что и в самом деле нам наскучила правильность и совершенство классической древности и бледные, однообразные списки ее подражателей, что утомленный вкус требует иных, сильнейших ощущений и ищет их в мутных, но кипящих источниках новой, народной поэзии. Мне казалось однако довольно странным, что младенческая наша словесность, ни в каком роде не представляющая никаких образцов, уже успела немногими опытами притупить вкус читающей публики; но, думал я, французская словесность, всем нам с младенчества и так коротко знакомая, вероятно причиною сего явления. Искренно признаюсь, что я воспитан в страхе почтеннейшей публики и что не вижу никакого стыда угождать ей и следовать духу времени. Это первое признанье ведет к другому, более важному: так и быть, каюсь, что я в литературе скептик (чтоб не сказать хуже) и что все ее секты для меня равны, представляя каждая свою выгодную и невыгодную сторону. Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть? Зачем писателю не повиноваться принятым обычаям в словесности своего народа, как он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмотря на грамматические оковы.
 				 ---
 	Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют преобразования, я расположил свою трагедию по системе Отца нашего - Шекспира и принес ему в жертву пред его алтарь два классические единства, едва сохранив последнее. Кроме сей пресловутой тройственности - есть единство, о котором фр."анцузская" крит."ика" и не упоминает (вероятно не предполагая, что можно оспоривать его необходимость), единство слога - сего 4-го необходимого условия фр."анцузской" трагедии, от которого избавлен театр исп"анский", англ."ийский" и немецкий. Вы чувствуете, что и я последовал столь соблазнительному примеру. 	Что сказать еще? Почтенный александрийский стих переменил я на пятистопный белый, в некоторых сценах унизился даже до презренной прозы, не разделил своей трагедии на действия - и думал уже, что публика скажет мне большое спасибо. 	Отказавшись добровольно от выгод, мне представляемых системою искусства, оправданной опытами, утвержденной привычк"ою", я старался заменить сей чувствительный недостаток верным изображением лиц, времени, развитием историч"еских" характеров и событий - словом написал трагедию истинно романтическую. 	Между тем, внимательнее рассматривая критические статьи, помещаемые в журналах, я начал подозревать, что я жестоко обманулся, думая, что в нашей словесности обнаружилось стремление к романтическому преобразованию. Я увидел, что под общим словом романтизма разумеют (etc.), что, следуя сему своевольному определению, один из самых оригинальных писателей нашего времени, не всегда правый, но всегда оправданный удовольствием очарованных читателей, не усумнился включить Озерова в число поэтов романтических, - что наконец наши журнальные Аристархи без церемонии ставят на одну доску Dante и Ламартина, самовластно разделяют Европу литературную на класс."ическую" и ром."антическую?, уступая первой - языки латинского Юга, и приписывая второй германские племена Севера, так что Dante (il gran Padre Alighieri), Ариосто, Лопец di Vega, Калдерон и Сервантес попались в классическую фалангу, которой победа, благодаря сей неожиданной помощи, доставленной изд."ателем" Моск."овского" Телегр."афа", кажется, будет несомненно принадлежать.
 		 ---
 	Все это сильно поколебало мою авторскую уверенность. Я начал подозревать, что трагедия моя есть анахронизм.
 		 ---
 	Между тем, читая мелкие стихотворения, величаемые романтическими, я в них не видел и следов искренного и свободного хода романтической поэзии - но жеманство лже-клас."сицизма" фр."анцузского". Скоро я в том удостоверился. 	Вы читали в 1 кн. М."осковского" B."eстника" отрывок из Бор."иса Год."унова", сцену летописца. Характер Пимена не есть мое изобретение. В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях; простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие [можно сказать] набожное к власти царя, данной им богом, совершенное отсутствие суетности, пристрастия - дышат в сих драгоценных памятниках времен давно минувших, между коими озлобленная летопись кн."язя" Курбского отличается от проччих летописей, как бурная жизнь Иоанн"ова" изгн."анника" отличалась от смиренной жизни безмятежных иноков. 	Мне казалось, что сей характер все вместе нов и знаком для русского сердца; что трогательное добродушие древних летописцев, столь живо постигнутое Карамзиным и отраженное в его бессмертном создании, украсит простоту моих стихов и заслужит снисходительную улыбку читателя - что же вышло? Люди умные обратили внимание на политические мнения Пимена и нашли их запоздалыми; другие сомневались, могут ли стихи без рифм называться стихами. Г-н З. предложил променять Сц."ену" Бор."иса" Год."унова" на картин."ки" Дамск."ого" Журн."ала". Тем и кончился строгой суд почтеннейшей публики. 	Что же из этого следует? что г-н З. "и" публика правы, но что гг. журналисты виноваты, ошибочными известиями введшие меня во искушение. Воспитанные под влиянием франц."узской" литературы, русские привыкли к правилам, утвержденным ее критикою, и неохотно смотрят на все, что не подходит под сии законы. Нововведения опасны и, кажется, не нужны. 	Хотите ли знать, что еще удерживает меня от напечатания моей трагедии? Те места, кои в ней могут подать повод применения"м", намек"ам", allusions. Благодаря фр."анцузам" мы не понимаем, как драм."атический" авт."ор" может совершенно отказаться от своего образа мыслей, дабы совершенно переселиться в век, им изображаемый. Фр."анцуз" пишет свою трагедию с Const."itutionel" или с Quotidi."enne" перед глазами, дабы шестист."опными" стихами заставить Сциллу, Тиберия, Леонида высказать его мнение о Виллеле или о Кенниге. От сего затейливого способа на нынешней фр."анцузской" сцене слышно много красноречивых журнальн."ых" выходок, но трагедии истинной не существует. Заметьте, что в Корнеле вы применений не встречаете, что кроме Эсфири и Вероники нет их и у Расина. Летоп."ись" фр."анцузского" театра видела в Британике смелый намек на увеселе"ния" двора Люд."овика" XIV.
 	"Il ne dit, il ne fait que" ce qu'on lui "prescrit" etc.
 	Но вероятно ли, чтоб тонкий, придворный Расин осмелился сделать столь ругательное применение Людо"вика" к Нерону? - Будучи истинным поэтом, Рас."ин", написав сии прекрасные стихи, был исполнен Тацитом, духом Рима; он изображал ветхий Рим и двор тирана, не думая о версальских балетах, как Юм или Walpole (не помню кто) замечают о Шекспире в подобном же случае. Самая дерзость сего применения служит доказательством, что Расин о нем и не думал.
 						 "1828"
 "ВОЗРАЖЕНИЕ НА СТАТЬЮ "АТЕНЕЯ"."
 	В 4 к."ниге" Аф."енея" напечатан разбор 4-ой и 5 главы Онег"ина". 	Под ром"антическим" авт"ор" разумеет оговорку выручающую поэта. Разбирая характеры в романе он их находит вообще безнравственными. Порицает Онегина за то, что он открыто и нравственно поступает с Татьяной влюблен"ной", и что жмет руку у Ольги, с дурным намерением подразнить своего приятеля. 	Ему странно, что тихий (?) мечтательный (?) (справедливее пылкий влюбленный) Л."енский" за сущую безделицу хочет вызывать Онегина на дуэль, и называет свою бесстрастную невесту кокеткой и ветреным ребенком (ибо молодые люди обыкновенно стреляются за дело - а любовники никогда не поревнуют по пустякам). 	Негодует на Татьяну за то, что, раз увидев Онегина, она влюбилась без памяти - и пишет ему любовное письмо; что конечно очень неприлично. 	Наконец находит он, что сии две "главы" никуда не годятся - о чем я с ним и не спорю. 	Что касается до стихосложения, то критик отзывается о нем снисходительно и с полною похвалою - хотя и находит в 2 после"дних" гл."авах" Онег"ина" 91 мелочь и еще сотни других, цепляющих людей учивш"ихся" по старин"ному". 	Из 291 мелочи - многие достойны осуждения, многие не требуют от [автора] милостивого отеческого заступления - вольно всякому хвалить и порицать все, что относится ко вкусу. Но критик ошибся, указывая на некоторые погрешности противу языка и смысла. И я решился объяснить ему правила грамматики и риторики не столько для собственной его пользы, как для назидания молодых словесников.
 				 ---
 	Времян след"ственно" Державин ошибся сказав: Глагол времен. 	Но Б"атюшков" (который впроччем ошибался почти столь же часто как и Д."ержавин") сказал
 	 То древню "Русь" и нравы 	 Владимира времян
 	Что звук пустой вместо подобно звуку, как звук. - В поле etc. 	Частица что вместо грубого как употребляется в песнях и в простонародном нашем наречии, столь чистом, приятном. Крылов употребляет [его]. 	Кстати о Кр."ылове." Вслушивайтесь в простонародное наречие, молодые писатели - вы в нем можете научиться многому, чего не найдете в наших журналах. 	Так одевает "бури тень Едва рождающийся день." Там где сходство имен."ительного" пад"ежа" с винит"ельным" может произвести двусмыслие, должно по крайней мере писать все предложение в естест."венном" его порядке (sine invers."ione"). 	Стесняет сожаленье, безумные страданья есть весьма простая метонимия. 	Два века ссорить не хочу - кажется есть прав"ило об отрицании не" etc. 	Грамматика наша еще не пояснена. Замечу во первых, что так наз."ываемая" стихотворч"еская" вольность допускает нас со времен Лом."оносова" употреблять indiffйremment после отриц."ательной" част."ицы" не родит."ительный"и винит."ельный" падеж. Например "..." 	Во вторых - в чем состоит правило: что действительный глагол, непосредственно управляемый частицею не, требует вместо винитель"ного" падежа родительного. Например - я не пишу стихов. Но если действ."ительный" глагол зависит не от отрицательной частицы, но от другой части речи, управляемой оною частицею, то он требует падежа винительного. Напр. я не хочу писать стихи, я не способен писать стихи. В следующем предложении - я не могу позволить ему начать писать стихи - ужели частица не упр"авляет" глаголом писать? Если критик об этом подумает, то вероятно со мною согласится.
 		 ---
 	Младой и свежий поцалуй
 вместо поцалуй молодых и свежих уст - очень простая метафора.
 	Мальч."ишек" рад."остный" народ
 в извл."ечении для смысла: ребятишки катаются по льду). Точно так - сие справедливое изъяснение делает честь догадливости автора.
 	 [На красных лапках гусь тяжелый, 	 Задумав "плыть по лону вод" 	 Ступает бережно на лед]
 Лоно не означает глубины, лоно значит грудь.
 		теплотою 	Камин чуть дышет.
 Опять простая метафора.
 	 Кибитка удалая
 Опять метафора.
 	 Людская молвь и конский топ
 Выражение сказачное (Бова Королевич). 	Читайте простонародные сказки, молодые писатели - чтоб видеть свойства русского языка. 	Как приятно будет читать "роп вм. ропот, топ вм. топот и проч." На сие замечу моему критику, что роп, топ и проч. употребляются простолюдимыми во многих рус."ских" губерниях. NB мне случалось также слышать стукот вместо стук. 	Если наши чопорные критики сомневаются, можно ли дозволить нам употребление риторических фигуров и тропов, о коих они могли бы даже получить некоторое понятие в предуготовительном курсе своего учения, что же они скажут о поэтической дерзости Кал"дерона" "?", Шекспира или нашего Державина. Что скажут они о Потемкине сего последнего
 		 который взвесить "смел" 	 Дух Россов, мощь Екатерины 	 И опершись на них хотел 	 Воз"несть твой гром на те стремнины, 	 На коих древний Рим стоял 	 И всей вселенной колебал"?
 Или о воине, который
 	 Поникнул лавровой главою
 Или "..."
 		 ---
 	Люди, выдающие "себя" за поборников старых грамматик, должны были бы по крайней "мере" иметь школьные сведения о грамматиках и риториках - и иметь хоть малое "понятие" о свойствах русского языка.
 "1828"
 "О ПОЭТИЧЕСКОМ СЛОГЕ."
 	В зрелой словесности приходит время, когда умы, наскуча однообразными произведениями искусства, ограниченным кругом языка условленного, избранного, обращаются к свежим вымыслам народным и к странному просторечию, сначала презренному. Так некогда во Фр."анции" blasйs, светские люди, восхищались Музою Ваде, так ныне Wo"r"dsworth, Coleridge увлекли за собою мнение многих. Но Ваде не имел ни воображения ни поэтического чувства, его остроумные произведения дышат одною веселостию, выраженной площадным языком торговок и носильщиков. Произведения английских поэтов, напротив, исполнены глубоких чувств и поэтических мыслей, выраженных языком честного простолюдима. - У нас это время слава богу еще не приспело, так назыв."аемый" язык богов [так] еще для нас нов, что мы называем поэтом всякого, кто может написать десяток ямбических стихов с рифмами. Мы не только еще не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобожденную от условных украшений стихотворства, мы еще не понимаем. Опыты Жук."овского" и Катен."ина" были неудачны, не сами по себе, но по действию, ими произведенному. Мало, весьма мало людей поняли достоинство переводов из Гебеля, и еще менее силу и оригинальность Убийцы, баллады, которая может стать на ряду с лучшими произведениями Бюргера и Саувея. Обращение убийцы к месяцу, единственному свидетелю ею злодеяния
 	Гляди, гляди, плешивый -
 стих, исполненный истинно трагической силы, показался только смешон людям легкомысленным, не рассуждающим, что иногда ужас выражается смехом. Сцена тени в Гамлете вся писана шутливым слогом, даже низким, но волос становится дыбом от Гамлетовых шуток.
 				 "1828"
 ""БАЛ" БАРАТЫНСКОГО."
 	Наши [поэты] не могут жаловаться на излишнюю строгость критиков и публики - напротив. Едва заметим в молодом писателе навык к стихосложению, знание языка, и средств оного, уже тотчас спешим приветствовать его титлом Гения, за гладкие стишки - нежно благодарим его в журналах от имени человечества, неверный перевод, бледное подражание сравниваем без церемонии с бессм."ертными" произведениями Гете и Байрона: (1) добродушие смешное, но безвредное; истинный талант доверяет более собственному суждению, основ."анному" на любви к искусству, нежели малообдуманному решению записных Аристархов. [Зачем] лишать златую посредственность невинных удовольствий [доставляемых] журнальным торжеством. 	Из наших поэтов Баратынский всех менее пользуется обычной благосклонно"стию" журналов. Оттого ли, что верность ума, чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройность менее действует на толпу, чем преувеличение (exagйration) модной поэзии - потому "ли" что наш поэт некоторыми эпиграммами заслужил негодование братии, не всегда смиренной, - как бы то ни было, критики изъявляли в отношении к нему или недобросовестное равнодушие или даже неприязненное расположение. Не упоминая уже об известных шуточках покойного Благонамеренного, известного весельчака - заметим для назидания молодых писателей, что появление Эды, произведения столь замечательного оригинальной своею простотою, прелестью рассказа, живостью красок - и очерком характеров, слегка, но мастерски означенных, появление Эды подало только повод к неприличной статейке в Сев."ерной" Пчеле и слабому возражению, кажется, в М."осковском" Т."елеграфе". Как отозвался М."осковский" В."естник" об собрании стихотворений нашего первого элегического поэта! - Между тем Баратынский спокойно усовершенствовался - последние его произведения являются плодами зрелого таланта. Пора Баратынскому занять на русском Парнасе место, давно ему принадлежащее. 	[Его] последняя поэма Бал, напечатанная в Сев."ерных" Цве"тах", подтверждает наше мнение. Сие блестящее произведение исполнено оригинальных красот и прелести необыкновенной. Поэт с удивительным искусством соединил в быстром рассказе тон шутливый и страстный, метафизику и поэзию. 	Поэма начинается описанием московского бала. - Гости съехались, пожилые дамы сидят в пышных уборах, сидят около стек и смотрят на толпу с тупым вниманием. Вельможи в лент."ах" и звездах сидят за картами, и встав из"-за" л."омберных" ст."олов", иногда приходят
 	 Взглянуть на "мчащиеся пары 	 Под гул порывистый смычков."
 	Молодые красавицы кружатся около их.
 	 Гусар крутит свои усы, 	 Писатель чопорно "острится."
 Вдруг все смутились; посыпались вопросы. Княгиня Нина вдруг уехала с бала.
 	 "Вся зала шопотом полна: 	 "Домой уехала она! 	 Вдруг стало дурно ей". Ужели? 	 - В кадрили весело вертясь, 	 Вдруг помертвела! - Что причиной? 	 Ах, боже мой! Скажите, князь, 	 Скажите, что с княгиней Ниной."
 	- Бог весть, отвечает с супружеским равнодушием князь, занятый своим бостоном. Поэт отвечает вместо князя, ответ и составляет поэму. 	Нина исключительно занимает "нас." Характер ее [совершенно новый, развит con amore, широко и с удивительным искусством, для него поэт наш создал совершенно сво"еобразный" язык и выразил на нем все оттенки своей метафизики - для нее расточил он всю элегическую негу, всю прелесть своей поэзии.
 	 "Презренья к мнению полна, 	 Над добродетелию женской 	 Не насмехается ль она, 	 Как над ужимкой деревенской? 	 Кого в свой дом она манит; 	 Не записных ли волокит, 	 Не новичков ли миловидных? 	 Не утомлен ли слух людей 	 Молвой побед ее бесстыдных 	 И соблазнительных связей? 	 Но как влекла к себе всесильно 	 Ее живая красота! 	 Чьи непорочные уста 	 Так улыбалися умильно! 	 Какая бы Людмила ей, 	 Смирясь, лучей благочестивых 	 Своих лазоревых очей 	 И свежести ланит стыдливых 	 Не отдала бы сей же час 	 За яркий глянец черных глаз, 	 Облитых влагой сладострастной, 	 За пламя жаркое ланит? 	 Какая фее самовластной 	 Не уступила б из харит? 	 Как в близких сердца разговорах 	 Была пленительна она! 	 Как угодительно-нежна! 	 Какая ласковость во взорах 	 У ней сияла! Но порой, 	 Ревнивым гневом пламенея, 	 Как зла в словах, страшна собой, 	 Являлась новая Медея! 	 Какие слезы из очей 	 Потом катилися у ней! 	 Терзая душу, проливали 	 В нее томленье слезы те: 	 Кто б не отер их у печали, 	 Кто б не оставил красоте?"
 	Напрасно поэт берет иногда строгий тон порицания, укоризны, напрасно он с принужденной холодностью говорит о ее смерти, сатирически описывает нам ее похороны, и шуткою кончит поэму свою. Мы чувствуем, что он любит свою бедную, страстную героиню. Он заставляет и нас принимать болезненное соучастие в судьбе падшего, но еще очаровательного создания. 	Арсений есть тот самый, кого должна была полюбить бедная Нина. Он сильно овладел ее воображением, и никогда вполне не удовлетворя ни ее страсти, ни любопытству - должен был до конца сохранить над нею роковое свое влияние (ascendant).
 						 "1828"

 Примечание (1) Таким образом набралось у нас несколько своих Пиндаров, Ариостов и Байронов и десятка три писателей, делающих истинную честь нашему веку.
 ОТРЫВОК ИЗ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЛЕТОПИСЕЙ.
 	 Tantae ne animis scholasticis irae!
 	Распря между двумя известными журналистами и тяжба одного из них с цензурою наделала шуму. Постараемся изложить исторически все дело sine ira et studio. 	В конце минувшего года редактор Вестника Европы, желая в следующем 1829 году потрудиться еще и в качестве издателя, объявил о том публике, все еще худо понимающей различие между сими двумя учеными званиями. Убедившись единогласным мнением критиков в односторонности и скудости Вестника Европы, сверх того движимый глубоким чувством сострадания при виде беспомощного состояния литературы, он обещал употребить наконец свои старания, чтобы сделать журнал сей обширнее и разнообразнее. Он надеялся отныне далее видеть, свободнее соображать и решительнее действовать. Он собирался пуститься в неизмеримую область бытописания, по которой Карамзин, как всем известно, проложил тропинку, теряющуюся в тундрах бесплодных. "Предполагаю работать сам", говорил почтенный редактор, "не отказывая однако ж и другим литераторам участвовать в трудах моих". Сии поздние, но тем не менее благие намерения, сия похвальная заботливость о русской литературе, сия великодушная снисходительность к своим сотрудникам тронули и обрадовали нас черезвычайно. Приятно было бы нам приветствовать первые труды, первые успехи знаменитого редактора Вестника Европы. Его глубокие знания (думали мы), столь известные нам по слуху, дадут плод во время свое (в нынешнем 1829 году). Светильник исторической его критики озарит вышепомянутые тундры области бытописаний, а законы словесности, умолкшие при звуках журнальной полемики, заговорят устами ученого редактора. Он не ограничит своих глубокомысленных исследований замечаниями о заглавном листе Истории Государства Российского или даже рассуждениями о куньих мордках, но верным взором обнимет наконец творение Карамзина, оценит систему его разысканий, укажет источники новых соображений, дополнит недосказанное. В критиках собственно-литературных мы не будем слышать то брюзгливого ворчания какогонибудь старого педанта, то непристойных криков пьяного семинариста. Критики
 г. Каченовского должны будут иметь решительное влияние на словесность. Молодые писатели не будут ими забавляться, как пошлыми шуточками журнального гаера. Писатели известные не будут ими презирать, ибо услышат окончательный суд своим произведениям, оцененным ученостью, вкусом и хладнокровием. 	Можем смело сказать что мы ни единой минуты не усумнились в исполнении планов г. Каченовского, изложенных поэтическим слогом в газетном объявлении о подписке на Вестник Европы. Но г. Полевой, долгое время наблюдавший литературное поведение своих товарищей-журналистов, худо поверил новым обещаниям Вестника. Не ограничиваясь безмолвными сомнениями, он напечатал в 20-й книжке Московского Телеграфа прошедшего года статью, в которой сильно напал он на почтенного редактора Вестника Европы. Дав заметить неприличие некоторых выражений, употребленных, вероятно неумышленно, г. Каченовским, он говорит: 	"Если бы он (Вестник Европы), старец по летам, признался в незнании своем, принялся за дело скромно, поучился, бросил свои смешные предрассудки, заговорил голосом беспристрастия, мы все охотно уважили бы его сознание в слабости, желание учиться и познавать истину, все охотно стали бы слушать его". 	Странные требования! В летах Вестника Европы уже не учатся и не бросают предрассудков закоренелых. Скромность, украшение седин, не есть необходимость литературная; а если сознания, требуемые г. Полевым, и заслуживают какое-нибудь уважение, то можно ли нам оные слушать из уст почтенного старца без болезненного чувства стыда и сострадания? 	"Но что сделал до сих пор издатель Вестника Европы?" продолжает г. Полевой. "Где его права, и на какой возделанной его трудами земле он водрузит свои знамена: где, за каким океаном эта обетованная земля? Юноши, обогнавшие издателя Вестника Европы, не виноваты, что они шли вперед, когда издатель Вестника Европы засел на одном месте и неподвижно просидел более 20 лет. Дивиться ли, что теперь Вестнику Европы видятся чудные распри, грезятся кимвалы бряцающие и медь звенящая?" 	На сие ответствуем: 	Если г. Каченовский, не написав ни одной книги, достойной некоторого внимания, не напечатав в течение 20 лет ни одной замечательной статьи, снискал однако ж себе бессмертную славу, то чего же должно нам ожидать от него, когда наконец он примется за дело не на шутку? Г. Каченовский просидел 20 лет на одном месте, - согласен: но как могли юноши обогнать его, если он ни за чем и не гнался? Г. Каченовский ошибочно судил о музыке Верстовского: но разве он музыкант? Г. Каченовский перевел Терезу и Фальдони: что за беда? 	Доселе казалось нам, что г. Полевой неправ, ибо обнаруживается какое-то пристрастие в замечаниях, которые с первого взгляда являются довольно основательными. Мы ожидали от г. Каченовского возражений неоспоримых или благородного молчания, каковым некоторые известные писатели всегда ответствовали на неприличные и пристрастные выходки некоторых журналистов. Но сколь изумились мы, прочитав в 24 • Вестника Европы следующее примечание редактора к статье своего почтенного сотрудника, г. Надоумки (одного из великих писателей, приносящих истинную честь и своему веку и журналу, в коем они участвуют). 	"Здесь приличным считаю объявить, что препираться с Бенигною я не имею охоты, отказавшись навсегда от бесплодной полемики, а теперь не имею на то и права, предприняв другие меры к охранению своей личности от игривого произвола сего Бенигны и всех прочих. Я даже не читал бы статьи Телеграфической, если б не был увлечен следствиями неблагонамеренности, прикосновенными к чести службы и к достоинству места, при котором имею счастие продолжать оную. Рдр". 	Сие загадочное примечание привело нас в большое беспокойство. Какие меры к охранению своей личности от игривого произвола г. Бенигны предпринял почтенный редактор? что значит игривый произвол г. Бенигны? что такое: был увлечен следствиями неблагонамеренности, прикосновенными к чести службы и достоинству места? (Впрочем смысл последней фразы доныне остается темен, как в логическом, так и в грамматическом отношении). 	Многочисленные почитатели Вестника Европы затрепетали, прочитав сии мрачные, грозные, беспорядочные строки. Не смели вообразить, на что могло решиться рыцарское негодование Мiхаила Трофiмовича. К счастию, скоро все объяснилось. 	Оскорбленный, как издатель Вестника Европы г. Каченовский решился требовать защиты законов, как ординарный профессор, статский советник и кавалер, и явился в цензурный комитет с жалобою на цензора, пропустившего статью г-на Полевого. 	Успокоясь на счет ужасного смысла вышепомянутого примечания, мы сожалели о бесполезном действии почтенного редактора. Все предвидели последствия оного. В статье г. Полевого личная честь г. Каченовского не была оскорблена. Говоря с неуважением о его занятиях литературных, издатель Московского Телеграфа не упомянул ни о его службе, ни о тайнах домашней жизни, ни о качествах его души. 	Новое лицо выступило на сцену: цензор С. Н. Глинка явился ответчиком. Пылкость и неустрашимость его духа обнаружились в его речах, письмах и деловых записках. Он увлек сердца красноречием сердца и, вопреки чувству уважения и преданности, глубоко питаемому нами к почтенному профессору, мы желали победы храброму его противнику; ибо польза просвещения и словесности требует степени свободы, которая нам дарована мудрым и благодетельным Уставом. В. В. Измайлов, которому отечественная словесность уже многим обязана, снискал себе новое право на общую благодарность свободным изъяснением мнения столь же умеренного, как и справедливого. 	Между тем ожесточенный издатель Московского Телеграфа напечатал другую статью, в коей дерзновенно подтвердил и оправдал первые свои показания. Вся литературная жизнь г. Каченовского была разобрана по годам, все занятия оценены, все простодушные обмолвки выведены на позор. Г. Полевой доказал, что почтенный редактор пользуется славою ученого мужа, так сказать, на честное слово; а доныне, кроме переводов с переводов и кой-каких заимствованных кое-где статеек, ничего не произвел. Скудость, более достойная сожаления, нежели укоризны! Но что всего важнее, г. Полевой доказал, что Мiхаил Трофiмович несколько раз дозволял себе личности в своих критических статейках, что он упрекал издателя Телеграфа винным его заводом (пятном ужасным, как известно всему нашему дворянству!), что он неоднократно с упреком повторял г. Полевому, что сей последний купец (другое, столь же ужасное обвинение!) и все сие в непристойных, оскорбительных выражениях. Тут уже мы приняли совершенно сторону г. Полевого. Никто, более нашего, не уважает истинного, родового дворянства, коего существование столь важно в смысле государственном; но в мирной республике наук, какое нам дело до гербов и пыльных грамот? Потомок Трувора или Гостомысла, трудолюбивый профессор, честный аудитор и странствующий купец равны перед законами критики. Князь Вяземский уже дал однажды заметить неприличность сих аристократических выходок; но не худо повторять полезные истины. 	Однако ж таково действие долговременного уважения! И тут мы укоряли г. Полевого в запальчивости и неумеренности. Мы с умилением взирали на почтенного старца, расстроенного до такой степени, что для поддержания ученой своей славы принужден он был обратиться к русскому букварю и преобразовать оный удивительным образом. Утешительно для нас, по крайней мере, то, что сведения Мiхаила Трофiмовича в греческой азбуке отныне не подлежат уже никакому сомнению. 	С нетерпением ожидали мы развязки дела. Наконец решение главного управления цензуры водворило спокойствие в области словесности и прекратило распрю миром, равно выгодным для победителей и побежденных...
 				 "1829"
 "О ПУБЛИКАЦИИ БЕСТУЖЕВА-РЮМИНА В "СЕВЕРНОЙ ЗВЕЗДЕ"."
 	Возвратясь из путешествия, узнал я, что г. Б."естужев", пользуясь моим отсутствием, напечатал несколько моих стихотворений в своем аль"манахе". 	Неуважение к литературной собственности сделалось так у нас обыкновенно, что поступок г-на Б."естужева" ни мало не показался мне странным. Так например, г-н Фед."оров" напечатал под моим именем однажды какую-то "?" идиллическую нелепость, сочиненную вероятно камердинером г-на П-"ан"аева. Но когда аль"манах" нечаянно попался мне в руки, и когда в предисловии прочел "я" нежное изъявление благодарности издателя г-ну An., доставившему ему (г. Б."естужеву") п"иесы", из коих 5 и удостоились печати - то признаюсь удивление мое было чрезвычайно. В числе пьес, доставленных г-ном An., некоторые принадлежат мне в самом деле; другие мне вовсе неизвестны. Г-н An. собрал давно писанные и мною к п"ечати не предназначенные стихотворения" и снисходительно заменил своими стихами те, кои не могли быть пропущены цензурою. Однако, как в мои лета и в моем положении неприятно отвечать за свои пре"жние" "?" и за чужие произведения, то честь имею объявить г-ну An., что при первом таковом же случае принужден буду прибегнуть к покровительству законов.
 					"1829"
 "О "РОМЕО И ДЖЮЛЬЕТЕ" ШЕКСПИРА."
 	Многие из трагедий, приписываемых Шекспиру, ему не принадлежат, а только им поправлены. Трагедия Ромео и Джюльета, хотя слогом своим и совершенно отделяется от известных его приемов, но она так явно входит в его драмматическую систему и носит на себе так много следов вольной и широкой его кисти, что ее должно почесть сочинением Шекспира. В ней отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеска и concetti. Так понял Шекспир драмматическую местность. После Джюльеты, после Ромео, сих двух очаровательных созданий Шекспировской грации, Меркутио, образец молодого кавалера того времени, изысканый, привязчивый, благородный Меркутио есть замечательнейшее лицо изо всей трагедии. Поэт избрал его в представители итальянцев, бывших модным народом Европы, французами XVI века.
 					 "1829"
 О ""НЕКРОЛОГИИ ГЕНЕРАЛА ОТ КАВАЛЕРИИ Н. Н. РАЕВСКОГО"."
 	В конце истекшего года вышла в свет Некрология генерала от кавалерии Н. Н. Раевского, умершего 16 сент."ября" 1829. Сие сжатое обозрение, писанное, как нам кажется, человеком сведущим в военном деле, отличается благородною теплотою слога и чувств. Желательно, чтобы то же перо описало пространнее подвиги и приватную жизнь героя и добродетельного человека. С удивлением заметили мы непонятное упущение со стороны неизвестного некролога: он не упомянул о двух отроках, приведенных отцом на поля сражений в кровавом 1812-м году!.. Отечество того не забыло.
 					 "1829"
 "ОБЩЕСТВО МОСКОВСКИХ ЛИТЕРАТОРОВ."
 	Несколько московских литераторов, приносящих истинную честь нашему веку как своими произведениям, так и нравственностию, видя беспомощное состояние нашей словесности и наскуча звуками кимвала звенящего, решились составить общество для распространения правил здравой критики Курганова и Тредьяковского, и для удержания отступников и насмешников в границах повиновения и благопристойности. 	Общество имело первое свое заседание на Малой Бронной в доме г. X., бывшего корректора типографии, 17 октября сего года при стечении многочисленной публики. Некоторые соседние дамы удостоили заседание своим присутствием. 	Председателем был избран единогласно г-н Трандафырь, знаменитый переводчик одного бессмертного романа. 	Секретарем был избран единогласно же Никодим Невеждин - молодой человек из честного сословия слуг, оказавший недавно отличные успехи в словесности и обещающий быть законодателем вкуса несмотря на лакейской тон своих статеек. 	Ждали г-на Сравцова - но он не мог придти по причине флюса, полученного им на ярмонке во время метания чрезвычайно счастливой тальи. 	Г-н Транд."афырь" открыл заседание прекрасною речию, в которой трогательно изобразил он беспомощное состояние нашей словесности, недоумение наших писателей, подвизающихся во мраке, не озаренных светильником критики г-на Трандафырина. Красноречиво убеждал он приняться за дело. "Что сделали мы до сих пор, почт."енные" слуш."атели", сказал он, перевели романы, доставлявшие нам 700 рубл. от Ширяева, и разобрали заглавный лист Истории Государства Российского - труды бессмертные бесспорно, но совершенно недостаточные". 	После речи г-на председателя г-н Невеждин прочел проект нового журнала, имеющего быть издаваемым в след."ующем" 1830 "году" под названием Аз."иатский" Рак. 	Журнал сей будет выходить каждый месяц по одной книжке. Каждая книжка будет заключать в себе 4 отделе"ния". 	Отдел."ение" I. Изящная словесность. Переводы Байрона с польского; стихи молодых семинаристов. Отрывки из записок г-на Трандафырина; для примеру г-н секретарь общ."ества" прочел пленительное описание отрочества почтенного г. Транд."афырина". Все с удовольствием слушали милые проказы маленького купчика, и тогда уже столь много обещавшего. Отдел."ение" II. Критика.
 					 "1829"
 "О ПЕРЕВОДЕ РОМАНА Б. КОНСТАНА "АДОЛЬФ"."
 	Князь Вяземский перевел и скоро напечатает славный роман Беж. Констана. Адольф принадлежит к числу двух или трех романов,
 	 В которых отразился век, 	 И современный человек 	 Изображен довольно верно 	 С его безнравственной душой 	 Себялюбивой и сухой, 	 Мечтаньям преданной безмерно, 	 С его озлобленным умом, 	 Кипящим в действии пустом. (1)
 	Бенж. Констан первый вывел на сцену сей характер, впоследствии обнародованный гением лорда Байрона. С нетерпением ожидаем появления сей книги. Любопытно видеть, каким образом опытное и живое перо кн. Вяземского победило трудность метафизического языка, всегда стройного, светского, часто вдохновенного. В сем отношении перевод будет истинным созданием и важным событием в истории нашей литературы.

 "1829"

 Примечание (1) Евг. Онегин, гл. VII.
 ИЛИАДА ГОМЕРОВА, переведенная Н. Гнедичем, членом императорской Российской академии и пр. - 2 ч. С. П. б., в типогр. императорской Российской академии, 1829 (в 1-й..ч. XV-354, во 2-й-362 стр. в боль. 4-ю д. л.).
 	Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожиданный перевод Илиады! Когда писатели, избалованные минутными успехами, большею частию устремились на блестящие безделки; когда талант чуждается труда, а мода пренебрегает образцами величавой древности; когда поэзия не есть благоговейное служение, но токмо легкомысленное занятие; с чувством глубоким уважения и благодарности взираем на поэта, посвятившего гордо лучшие годы жизни исключительному труду, бескорыстным вдохновениям, и совершению единого, высокого подвига. Русская Илиада перед нами. Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчет нашим читателям о книге, долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность.
 					 "1830"
 "О ЖУРНАЛЬНОЙ КРИТИКЕ. "
 	В одном из наших журналов дают заметить, что Литературная Газета у нас не может существовать по весьма простой причине: у нас нет литературы. Если б это было справедливо, то мы не нуждались бы и в критике; однако ж произведения нашей литературы, как ни редки, но являются, живут и умирают, не оцененные по достоинству. Критика в наших журналах или ограничивается сухими библиографическими известиями, сатирическими замечаниями, более или менее остроумными, общими дружескими похвалами, или просто превращается в домашнюю переписку издателя с сотрудниками, с корректором и проч. - "Очистите место для новой статьи моей", пишет сотрудник. "С удовольствием", отвечает издатель. И это все напечатано. Недавно в одном журнале было упомянуто о порохе. "Вот ужо вам будет порох!" сказано в замечании наборщика; а сам издатель возражает на сие:
 	 "Могущему пороку - брань, 	 Бессильному - презренье".
 	Эти семейственные шутки должны иметь свой ключ и вероятно очень забавны; но для нас они покамест не имеют никакого смысла. 	Скажут, что критика должна единственно заниматься произведениями, имеющими видимое достоинство; не думаю. Иное сочинение само по себе ничтожно, но замечательно по своему успеху или влиянию; и в сем отношении нравственные наблюдения важнее наблюдений литературных. В прошлом году напечатано несколько книг (между прочими Иван Выжигин), о коих критика могла бы сказать много поучительного и любопытного. Но где же они были разобраны, пояснены? Не говоря уже о живых писателях, Ломоносов, Державин, Фон-Визин ожидают еще египетского суда. Высокопарные прозвища, безусловные похвалы, пошлые восклицания уже не могут удовлетворить людей здравомыслящих. Впрочем Литературная Газета была у нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могших по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петербургских или московских журналов.
 						 "1830"
 "РАЗГОВОР О КРИТИКЕ."
 	А. Читали вы в последнем • Г"алатеи" критику NN? 	В. Нет, я не читаю русской критики. - 	А. Напрасно. Ничто иное не даст вам лучшего понятия о состоянии нашей литературы. 	В. Как! неужели вы полагаете, что журнальная критика [есть] окончательный суд произведениям нашей словесности? 	А. Ни мало. Но она дает понятие об отношениях писателей между собою, о большей или меньшей их известности, наконец о мнениях господствующих в публике. 	В. Мне не нужно читать Т."елеграф", чтобы знать, что поэмы Пушкина в моде - и что романтической поэзии у нас никто не понимает - что же касается до отношений г-на Раича и г. Полевого, г-на К."аченовского" и г. Б."улгарина" - это вовсе не любопытно.... 	А. Однако же забавно. - 	В. Вам нравятся кулачные бойцы? 	А. Почему же нет. Державин их воспевал. Наши бояре ими тешились. - Мне столь же нравится кн. В."яземский" в схватке с каким-нибудь журнальным буяном, как и гр. Орлов в бою с ямщиком. - Это черты народности. - 	В. Вы упомянули о кн. В."яземском". - Признайтесь, что из высшей литературы он один пускается в полемику. 	"А". Тем хуже для литературы. Если бы все писатели, заслуживающие уважение "и" доверенность публики, взяли на себя труд управлять общим мнением, то вскоре критика сделалась бы не тем, чем она есть. Не любопытно ли было бы, например, читать мнения Гнедича о ром"антизме", или Кры"лова" об нынешней элегической поэзии? Не приятно ли было бы видеть Пушкина, разбирающего трагедию Хомякова? Эти господа в короткой связи между собою и вероятно друг другу передают взаимные замечания о новых произведениях. Зачем не сделать и нас участниками в их критических беседах. 	"В." Публика довольно равнодушна к успехам словесности - истинная критика для нее не занимательна. Она изредко смотрит на драку двух журналистов, мимоходом слушает монолог раздраженного автора - или пожимает плечами. 	"А." Воля ваша, я останавливаюсь, смотрю и слушаю до конца и аплодирую тому, кто сбил своего противника. Если б я сам был автор, то почел бы за малодушие не отвечать на нападение - какого бы оно роду ни было. Что за аристократическая гордость позволять всякому уличному шалуну метать в тебя грязью! посмотрите на анг."лийского" лорда: он готов отвечать на учтивый вызов gentleman и стреляться на кухенрейтерских пистолетах или снять с себя фрак и боксовать на перекрестке с извозчиком. Это настоящая храбрость. Но мы и в литературе, и в общественном быту слишком чопорны, слишком дамоподобны. 	В. Критика не имеет у нас никакой гласности, вероятно и писатели высшего круга не читают р."усских" журналов и не знают, хвалют ли их или бранят. - 	А. Извините, Пушкин читает все • Вестника **, где его ругают, что значит, по его энергическому выражению - подслушивать у дверей, что говорят об нем в прихожей. 	В. Куда как любопытно! 	А. Любопытство, по крайней мере, очень понятное! - Пушкин и отвечает эпиграммами, чего вам более. 	В. Но сатира не критика - эпиграмма не опровержение. Я хлопочу о пользе словесности, не только о своем удовольствии.
 					 "1830"
 ЮРИЙ МИЛОСЛАВСКИЙ, ИЛИ РУССКИЕ В 1612 ГОДУ. Соч. М. Н. Загоскина. - М. в типогр. Н. Степанова, 1829. - 3 части, с виньетками на заглавных листах (в 1-й части 255, во II-й 166, в III-й 263 стр. в 12 д. л.).
 	В наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую на вымышленном повествовании. Валтер Скотт увлек за собою целую толпу подражателей. Но как они все далеки от шотландского чародея! подобно ученику Агриппы, они, вызвав демона старины, не умели им управлять и сделались жертвами своей дерзости. В век, в который хотят они перенести читателя, перебираются они сами с тяжелым запасом домашних привычек, предрассудков и дневных впечатлений. Под беретом, осененным перьями, узнаете вы голову, причесанную вашим парикмахером; сквозь кружевную фрезу а la Henri IV проглядывает накрахмаленный галстух нынешнего dandy. Готические героини воспитаны у Madame Campan, а государственные люди XVI-го столетия читают Times и Journal des dйbats. Сколько несообразностей, ненужных мелочей, важных упущений! сколько изысканности! а сверх всего, как мало жизни! Однако ж сии бледные произведения читаются в Европе. Потому ли, что люди, как утверждала Madame de Stалl, знают только историю своего времени и, следственно, не в состоянии заметить нелепости романических анахронизмов? потому ли, что изображение старины, даже слабое и неверное, имеет неизъяснимую прелесть для воображения, притупленного однообразной пестротою настоящего, ежедневного? 	Спешим заметить, что упреки сии вовсе не касаются Юрия Милославского. Г. Загоскин точно переносит нас в 1612 год. Добрый наш народ; бояре, козаки, монахи, буйные шиши - все это угадано, все это действует, чувствует, как должно было действовать, чувствовать в смутные времена Минина и Авраамия Палицына. Как живы, как занимательны сцены старинной русской жизни! сколько истины и добродушной веселости в изображении характеров Кирши, Алексея Бурнаша, Федьки Хомяка, пана Копычинского, батьки Еремея! Романическое происшествие без насилия входит в раму обширнейшую происшествия исторического. Автор не спешит своим рассказом, останавливается на подробностях, заглядывает и в сторону, но никогда не утомляет внимания читателя. Разговор (живой, драматический везде, где он простонароден) обличает мастера своего дела. Но неоспоримое дарование г. Загоскина заметно изменяет ему, когда он приближается к лицам историческим. Речь Минина на нижегородской площади слаба: в ней нет порывов народного красноречия. Боярская дума изображена холодно. Можно заметить два-три легких анахронизма и некоторые погрешности противу языка и костюма. Напр. новейшее выражение: столбовой дворянин употреблено в смысле человека знатного рода (мужа честна, как говорят летописцы); охотиться вместо: ездить на охоту, пользовать вместо лечить. Эти два последние выражения не простонародные, как, видно, полагает автор, но просто принадлежат языку дурного общества. Быть в ответ, значило в старину: быть в посольстве. Некоторые пословицы употреблены автором не в их первобытном смысле: из сказки слова не выкинешь вместо из песни. В песне слова составляют стих, и слова не выкинешь, не испортив склада, сказка - дело другое. Но сии мелкие погрешности и другие, замеченные в 1-м • Московского Вестника нынешне го года, (1) не могут повредить блистательному, вполне заслуженному успеху Юрия Милославского.
 							 "1830"

 "О ЗАПИСКАХ САМСОНА."
 	Французские журналы извещают нас о скором появлении Записок Самсона, парижского палача. Этого должно было ожидать. Вот до чего довела нас жажда новизны и сильных впечатлений. 	После соблазнительных Исповедей философии XVIII века явились политические, не менее соблазнительные откровения. Мы не довольствовались видеть людей известных в колпаке и в шлафроке, мы захотели последовать за ними в их спальню и далее. Когда нам и это надоело, явилась толпа людей темных с позорными своими сказаниями. Но мы не остановились на бесстыдных записках Генриетты Вильсон, Казановы и Современницы. Мы кинулись на плутовские признания полицейского шпиона и на пояснения оных клейменого каторжника. Журналы наполнились выписками из Видока. Поэт Гюго не постыдился в нем искать вдохновений для романа, исполненного огня и грязи. Недоставало палача в числе новейших литераторов. Наконец и он явился, и к стыду нашему скажем, что успех его Записок кажется несомнительным. 	Не завидуем людям, которые, основав свои расчеты на безнравственности нашего любопытства, посвятили свое перо повторению сказаний, вероятно, безграмотного Самсона. Но признаемся же и мы, живущие в веке признаний; с нетерпеливостию, хотя и с отвращением, ожидаем мы Записок парижского палача. Посмотрим, что есть общего между им и людьми живыми? На каком зверином реве объяснит он свои мысли? Что скажет нам сие творение, внушившее графу Мейстру столь поэтическую, столь страшную страницу? Что скажет нам сей человек, в течение сорока лет кровавой жизни своей присутствовавший при последних содроганиях стольких жертв, и славных, и неизвестных, и священных, и ненавистных? Все, все они - его минутные знакомцы - чредою пройдут перед нами по гильотине, на которой он, свирепый фигляр, играет свою однообразную роль. Мученики, злодеи, герои - и царственный страдалец, и убийца его, и Шарлотта Корде, и прелестница Дю-Барри, и безумец Лувель, и мятежник 	Бертон, и лекарь Кастен, отравлявший своих ближних, и Папавуань, резавший детей: мы их увидим опять в последнюю, страшную минуту. Головы, одна за другою, западают перед нами, произнося каждая свое последнее слово... И, насытив жестокое наше любопытство, книга палача займет свое место в библиотеках, в ожидании ученых справок будущего историка.
 							 "1830"
 "О "РАЗГОВОРЕ У КНЯГИНИ ХАЛДИНОЙ" ФОНВИЗИНА."
 	Недавно в одном из наших журналов изъявили сомнение: точно ли Разговор у Княгини Халдиной, напечатанный в 3-м • Литер. Газеты, есть сочинение ФонВизина. Во-первых: родной племянник покойного автора ручается в достоверности оного; во-вторых, не так легко, как думают, подделаться под руку творца Недоросля и Бригадира: кто хотя немного изучал дух и слог Фонвизина, тот узнает тотчас их несомненные признаки и в Разговоре. Статья сия замечательна не только как литературная редкость, но и как любопытное изображение нравов и мнений, господствовавших у нас лет сорок тому назад. Княгиня Халдина говорит Сорванцову ты, он ей также. Она бранит служанку, зачем не пустила она гостя в уборную. "Разве ты не знаешь, что я при мужчинах люблю одеваться?" - "Да ведь стыдно, В. С.", - отвечает служанка. - "Глупа, радость", возражает княгиня. Все это, вероятно, было списано с натуры. Мы и тут узнаем подражание нравам парижским. Изображение Сорванцова достойно кисти, нарисовавшей семью Простаковых. Он записался в службу, чтоб ездить цугом. Он проводит ночи за картами и спит в присутственном месте, во время чтения запутанного дела. Он чувствует нелепость деловой бумаги, и соглашается с мнением прочих из лености и беспечности. Он продает крестьян в рекруты, и умно рассуждает о просвещении. Он взяток не берет из тщеславия, и хладнокровно извиняет бедных взяткобрателей. Словом, он истинно русский барич прошлого века, каковым образовали его природа и полупросвещение. Здравомысл напоминает Правдина и Стародума, хотя в нем и менее педантства. Прочитав Разговор у княгини Халдиной, пожалеешь невольно, что не Фонвизину досталось изображать новейшие наши нравы.
 							 "1830"
 "О СТАТЬЯХ КН. ВЯЗЕМСКОГО."
 	Некоторые журналы, обвиненные в неприличности их полемики, указали на князя Вяземского, как на начинщика брани, господствующей в нашей литературе. Указание неискреннее. Критические статьи к. Вяземского носят на себе отпечаток ума тонкого, наблюдательного оригинального. Часто не соглашаешься с его мыслями, но они заставляют мыслить. Даже там, где его мнения явно противоречат нами принятым понятиям, он невольно увлекает необыкновенною силою рассуждения (discussion) и ловкостию самого софизма. Эпиграмматические же разборы его могут казаться обидными самолюбию авторскому, но к. Вяземский может смело сказать, что личность его противников никогда не была им оскорблена: они же всегда преступают черту литературных прений и поминутно, думая напасть на писателя, вызывают на себя негодование члена общества и даже гражданина. Но должно ли на них негодовать? Не думаем. В них более извинительного незнания приличий, чем предосудительного намерения. - Чувство приличия зависит от воспитания и других обстоятельств. Люди светские имеют свой образ мыслей, свои предрассудки, непонятные для другой касты. Каким образом растолкуете вы мирному алеуту поединок двух французских офицеров? Щекотливость их покажется ему чрезвычайно странною, и он чуть ли не будет прав. 	Доказательством, что журналы наши никогда не думали выходить из границ благопристойности, служит их добродушное изумление при таковых обвинениях и их единогласное указание на того, чьи произведения более всего носят на себе печать ума светского и тонкого знания общежития.
 							"1830"
 "О НОВЕЙШИХ БЛЮСТИТЕЛЯХ НРАВСТВЕННОСТИ."
 	Но не смешно ли им судить о том, что принято или не принято в свете, что могут, чего не могут читать наши дамы, какое выражение принадлежит гостиной (или будуару, как говорят эти господа). Не забавно ли видеть их опекунами высшего общества, куда вероятно им и некогда и вовсе не нужно являться. Не странно ли в ученых изданиях встречать важные рассуждения об отвратительной безнравственности такого-то выражения и ссылки на паркетных дам? - Не совестно ли вчуже видеть почтенных профессоров, краснеющих от светской шутки? - Почему им знать, что в лучш"ем обществе" "?" жеманство и напыщенность еще нестерпимее, чем простонародность (vulgaritй) и что оно-то именно и обличает незнание света? Почему им знать, что откровенные, оригинальные выражения простолюдимов повторяются и в высшем обществе, не оскорбляя слуха - между тем как чопорные обиняки провинциальной вежливости возбудили бы только общую невольную улыбку? - Хорошее общество может существовать и не в высшем кругу, а везде, где есть люди честные, умные и образованные. 	Эта охота выдавать себя за членов высшего общества вводила иногда наших журналистов в забавные промахи. Один из них думал, что невозможно говорить при дамах о блохах, и дал за них строгой выговор - кому же - одному из молодых блестящих царедворцев. - В одном журнале сильно напали на неблагопристойность поэмы, где сказано, что молодой человек осмелился войти ночью к спящей красавице. И между тем как стыдливый рецензент разбирал ее как самую вольную сказку Бокаччио иль Каста - все петерб."ургские" дамы читали ее, и знали целые отрывки наизусть. Недавно ист."орический" роман обратил на себя внимание всеобщее, и отвлек на несколько дней всех наших дам от fashionable tales и исторических записок. Что же? Газета дала заметить автору, что в его простонародных сценах находятся слова ужасные: сукин сын. Возможно ли - что скажут дамы, если паче чаяния взор их упадает на это неслыханное выражение? - Что б они сказали Фонвизину, который императрице Екатерине читал своего Недоросля, где на каждой стр."анице" эта невежливая Простакова бранит Еремеевну собачьей дочерью? - Что сказали б новейшие блюстители нравственности и о чтении Душеньки, и об успехе сего прелестного произведения? - Что думают они о шутливых одах Державина, о прелестных сказках Дмитриева? - Модная жена не столь же ли безнравственна, как и Граф Нулин?
 							 "1830"
 "ОБЪЯСНЕНИЕ ПО ПОВОДУ ЗАМЕТКИ ОБ ИЛИАДЕ."
 	В одном из московских журналов выписывают объявление об Илиаде, напечатанное в 2-м • Литературной Газеты, и говорят, что сие воззвание на счет (?) труда г-на Гнедича обнаруживает дух партии, которая в литературе не должна быть терпима. В доказательство чего дают заметить, что в Литературной Газете сказано: "Русская Илиада должна иметь важное влияние на отечественную словесность"; а что в предисловии к своему переводу Н. И. Гнедич похвалил гекзаметры барона Дельвига. 	Вот лучшее доказательство правила, слишком пренебрегаемого нашими критиками: ограничиваться замечаниями чисто-литературными, не примешивая к оным догадок на счет посторонних обстоятельств, догадок большею частию столь же несправедливых, как и неблагопристойных. Объявление о переводе Илиады писано мною и напечатано во время отсутствия барона Дельвига. Принужденным нахожусь сказать, что нынешние отношения барона Дельвига к Н. И. Гнедичу не сутъ дружеские, но как бы то ни было, это не может повредить их взаимному уважению. Н. И. Гнедич, по благородству чувств, ему свойственному, откровенно сказал свое мнение на счет таланта барона Дельвига, похвалив произведения музы его. Пример утешительный в нынешнюю эпоху русской литературы. (2)
 					 Александр Пушкин.
 						 "1830"
 ДЕТСКАЯ КНИЖКА.
 	"1."
 	Ветреный мальчик.
 	Алеша был очень не глупый мальчик, но слишком ветрен и заносчив. Он ничему не хотел порядочно научиться. Когда учитель ему за это выговаривал, то он старался оправдываться разными увертками. Когда бранили его за то, что он пренебрегал французским или немецким языком, то он отвечал, что он русской, и что довольно для него, если он будет понимать слегка иностранные языки. Латинский, по его мнению, вышел совсем "из" употребления, и одним педантам простительно было им заниматься; русской грамматике не хотел он учиться, ибо недоволен был изданною для нар."одных" учил"ищ" и ожидал новой философ."ической". Логика казалась ему наукою прошлого века, недостойною наших просвещенных времен, и когда учитель бранил его за вокабулы, Алеша отвечал ему имена"ми" Шеллинга, Фихте, Кузеня, Геерена, Нибура, Шлегеля, и проч. - Что же? при всем своем уме и способностях Алеша знал [только] первые 4 пр."а-вила" арифметики и читал довольно бегло по русски, - прослыл невеждою, и все его товарищи смеялись над Алешею.
 	"2."
 	Маленький лжец.
 	Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок - он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать. Папенька его в его именины подарил ему деревянную лошадку. Павлуша уверял, что эта лошадка принадлежала Карлу XII и была та самая, на которой он ускакал из Полтавского сражения. Павлуша уверял, что в доме его родителей находится поваренок астроном, форрейтор историк, и что птичник Прошка сочиняет стихи лучше Ломоносова. Сначала все товарищи ему верили, но скоро догадались, и никто не хотел ему верить даже тогда, когда случалось ему сказать и правду.
 	"3."
 	Ванюша, сын приходского дьячка, был ужасный шалун. Целый день проводил он на улице с мальчишками, валяясь с ними в грязи и марая свое праздничное платье. Когда проходил мимо их порядочный человек, Ванюша показывал ему язык, бегал за ним и изо всей силы кричал: пьяница, урод, развратник! зубоскал, писака! безбожник, нигилист! - и кидал в него грязью. - Однажды степенный человек, им замаранный, рассердился и, поймав его за вихорь, больно побил его тросточкой. Ванюша в слезах побежал жаловаться своему отцу. Старый дьячок сказал ему: поделом тебе, негодяй; дай бог здоровья тому, кто не побрезгал поучить тебя. Ванюша стал очень печален, почувствовал свою вину и исправился.
 						 "1830"
 ДЕННИЦА. Альманах на 1830 год, изданный М. Максимовичем. - М. в Универс. типогр. 1830. (XXXIV - 256 стр. в 16-ю д. л., с гравир. заглав. листком.) (3)
 	В сем альманахе встречаем имена известнейших из наших писателей, также стихотворения нескольких дам: украшение неожиданное, приятная новость в нашей литературе. 	Но замечательнейшая статья сего альманаха, статья заслуживающая более, нежели беглый взгляд рассеянного читателя, есть Обозрение русской словесности 1829 года, сочинение г-на Киреевского. Автор принадлежит к молодой школе московских литераторов, школе, которая основалась под влиянием новейшей немецкой философии, и которая уже произвела Шевырева, заслужившего одобрительное внимание великого Гете, и Д. Веневитинова, так рано оплаканного друзьями всего прекрасного. Несколько критических статей г. Киреевского были напечатаны в Московском Вестнике и обратили на себя внимание малого числа истинных ценителей дарования. Вероятно, Обзор г. Киреевского сделает большее впечатление не потому, что мысли в нем зрелее (что, впрочем, неоспоримо, несмотря на слишком систематическое умонаправление автора), но потому только, что некоторые из его мнений выражены резко и неожиданно. 	Г. Киреевский, ставя успехи гражданственности выше славы воинских подвигов, в начале статьи своей признает издание нового Ценсурного Устава "важнейшим событием для блага России в течение многих лет и важнее наших блистательных побед за Дунаем и Араратом, важнее взятия Арзерума, и той славной тени, которую бросили русские знамена на стены царьградские". Он приписывает сему уставу уже заметное движение в текущей словесности прошедшего года. "Наши журналы заимствовали более из журналов иностранных; переводы, хотя по большей части дурные, передавали нам более следов умственной жизни наших соседей, и от того вся литература наша неприметно приближалась более к жизни обще-европейской. Самые перебранки наших журналов, их неприличные критики, их дикий тон, их странные личности, их вежливости негородские - все это было похоже на нестройные движения распеленатого ребенка: движения, необходимые для развития силы, для будущей красоты и здоровья". 	Сначала, рассматривая характер словесности ХIХ-го столетия, г. Киреевский говорит о тех писателях, кои по его мнению определили дух нашей литературы; но прежде посвящает красноречивую страницу памяти того, "кто подвинул на полвека образованность нашего народа, кто всю жизнь употребил во благо отечества", кому и сам Карамзин обязан, может быть своею первою образованностию. "Он умер недавно (говорит г. Киреевский), почти всеми забытый, близ той Москвы, которая была свидетельницею и средоточием его блестящей деятельности. Имя его едва известно теперь большей части наших современников, и если бы Карамзин не говорил об нем, то, может быть, многие, читая эту статью, в первый раз услышали бы о делах Новикова и его товарищей, и усумнились бы в достоверности столь близких к нам событий. Память об нем почти исчезла; участники его трудов разошлись, утонули в темных заботах частной деятельности; многих уже нет; но дело, ими совершенное, осталось: оно живет, оно приносит плоды и ждет благодарности потомства". 	"Новиков не распространил, а создал у нас любовь к наукам и охоту к чтению. Прежде него, по свидетельству Карамзина, были в Москве две книжные лавки, продававшие ежегодно на 10 тысяч рублей; через несколько лет их было уже 20, и книг продавалось на 200000. Кроме того, Новиков завел книжные лавки в других и в самых отдаленных городах России; распускал почти даром те сочинения, которые почитал особенно важными; заставлял переводить книги полезные, повсюду распространял участников своей деятельности, и скоро не только вся Европейская Россия, но и Сибирь начала читать. Тогда отечество наше было, хотя не надолго, свидетелем события, почти единственного в летописях нашего просвещения: рождения общего мнения". 	Признав филантропическое влияние Карамзина за характер первой эпохи литературы ХIХ-го столетия, идеализм Жуковского за средоточие второй, и Пушкина, поэта действительности, за представителя третьей, автор приступает к обозрению словесности прошлого года. 	"XII том Истории Российского Государства, последний плод трудов великих, последний подвиг жизни полезной, священной для каждого русского, кажется, еще превзошел прежние силою красноречия, обширностью объема, верностью изображений, ясностью, стройностью картин и этим ровным блеском, этою чистотою, твердостью бриллиантовою карамзинского слога. Вообще достоинство его истории растет вместе с жизнию протекших времен. Чем ближе к настоящему, тем полнее раскрывается перед ним судьба нашего отечества; чем сложнее картина событий, тем она стройнее отражается в зеркале его воображения, в этой чистой совести нашего народа". 	В число исторических сочинений г. Киреевский включает и поэму Полтаву. "В самом деле,", говорит он, "из двадцати критик, вышедших на эту поэму, более половины рассуждало о том, действительно ли согласны с историей описанные в ней лица и происшествия. - Критики не могли сделать большей похвалы Пушкину". Признавая в сей поэме большую зрелость таланта, он осуждает в ней недостаток единства интереса," единственного из всех единств, коего несоблюдение не прощается законами либеральной пиитики". Этим изъясняет он малый успех, который имела последняя и едва ли не лучшая из поэм А. Пушкина. 	"Жуковский", продолжает автор, "напечатал в прошедшем году свое Море, Песнь победителей из Шиллера, и связанные отрывки из Илиады. Здесь в первый раз увидели мы в Гомере такое качество, которого не находили в других переводах; что у многих напыщенно и низко, то здесь просто и благородно; что у других бездушно и вяло, здесь сильно, мужественно и трогательно; здесь все тепло, все возвышенно, каждое слово от души; - может быть, это-то и ошибка, если прекрасное может быть ошибкою." - Автор имел в виду Кострова; в прошлом году мы не гордились еще Илиадою Гнедича. 	"Море Жуковского живо напоминает всю прежнюю его поэзию. Те же звуки, то же чувство, та же особенность, та же прелесть. Кажется, все струны его прежней лиры отозвались здесь в одном душевном звуке. Есть однако отличие: что-то больше задумчивое, нежели в прежней его поэзии". 	Из молодых поэтов немецкой школы г. Киреевский упоминает о Шевыреве, Хомякове и Тютчеве. Истинный талант двух первых неоспорим. Но Хомяков написал Ермака, и сия трагедия уже заслуживает особенной критической статьи. 	Глубокое чувство умиления внушило молодому критику несколько трогательных строк. Он говорит о своем друге, о лучшем из избранных, о покойном Веневитинове. 	"Веневитинов создан был действовать сильно на просвещение своего отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии. Кто вдумается с любовью в сочинения Веневитинова (ибо одна любовь дает нам полное разумение); кто в этих разорванных отрывках найдет следы общего им происхождения, единство одушевлявшего их существа; кто постигнет глубину его мыслей, связанных стройною жизнью души поэтической, - тот узнает философа, проникнутого откровением своего века; тот узнает поэта глубокого, самобытного, которого каждое чувство освещено мыслию, каждая мысль согрета сердцем; которого мечта не украшается искусством, но сама собою родится прекрасная; которого лучшая песнь - есть собственное бытие, свободное развитие его полной, гармонической души. Ибо щедро природа наделила его своими дарами, и их разнообразие согласила равновесием. От того все прекрасное было ему родное; от того в познании самого себя находил он разрешение всех тайн искусства, и в собственной душе прочел начертание высших законов, и созерцал красоту создания. От того природа была ему доступною для ума и для сердца, он мог
 	 В ее таинственную грудь, 	 Как в сердце друга, заглянуть.
 	"Созвучие ума и сердца было отличительным характером его духа, и самая фантазия его была более музыкою мыслей и чувств, нежели игрою воображения. Это доказывает, что он был рожден еще более для философии, нежели для поэзии. Прозаические сочинения его, которые печатаются и скоро выдут в свет, еще подтвердят все сказанное нами". 	Тут критик сильно и остроумно доказывает преимущественную пользу немецких философов на тех из наших писателей, которые, не отличаясь личным дарованием, тем яснее показывают достоинство чужого, ими приобретенного. "Здесь господствуют два рода литераторов: одни следуют направлению французскому, другие немецкому. Что встречаем мы в сочинениях первых? Мыслей мы не встречаем у них (ибо мысли, собственно французские, уже стары; след. не мысли, а общие места: сами французы заимствуют их у немцев и англичан). Но мы находим у них игру слов, редко, весьма редко, и то случайно соединенную с остроумием, и шутки, почти всегда лишенные вкуса, часто лишенные всякого смысла. И может ли быть иначе? - Остроумие и вкус воспитываются только в кругу лучшего общества; а многие ли из наших писателей имеют счастие принадлежать к нему? 	"Напротив того в произведениях литтераторов, которые напитаны чтением немецких умствователей, почти всегда найдем что-нибудь достойное уважения, хотя тень мысли, хотя стремление к этой тени". 	В князе Вяземском г. Киреевский видит доказательство, что истинный талант блестит везде, во всяком направлении, под всяким влиянием. "Однако ж", говорит автор, "и князь Вяземский, несмотря на все свои дарования, несмотря на то, что мы можем назвать его остроумнейшим из наших писателей, еще выше там, где, как в Унынии, голос сердца слышнее ума". 	Автор не соглашается с мнением людей, утверждающих, что французское направление господствует также и в произведениях Баратынского. Он видит в нем поэта самобытного, своеобразного. "Чтобы дослышать все оттенки лиры Баратынского, надобно иметь и тоньше слух и больше внимания, нежели для других поэтов. Чем более читаем его, тем более открываем в нем нового, незамеченного с первого взгляда, - верный признак поэзии, сомкнутой в собственном бытии, но доступной не для всякого. Даже в художественном отношении, многие ли способны оценить вполне достоинство его стихов, эту точность в выражениях и оборотах, эту мерность изящную, эту благородную щеголеватость? - Но если бы идеал лучшего общества явился вдруг в какой-нибудь неизвестной нам столице, то в его избранном кругу не знали бы другого языка". 	Автор справедливо ставит Эду, одно из самых оригинальных произведений элегической поэзии, выше Бального вечера, поэмы более блестящей, но менее изящной, менее трогательной, менее вольно и глубоко вдохновенной. Определяя характер поэзии барона Дельвига, критик говорит: "Всякое подражание по системе должно быть холодно и бездушно. Только подражание из любви может быть поэтическим и даже творческим. Но в последнем случае можем ли мы совершенно забыть самих себя? и не от того ли мы и любим образец наш, что находим в нем черты, соответствующие требованиям нашего духа? - Вот отчего новейшие всегда остаются новейшими во всех удачных подражаниях древним; скажу более: нет ни одного истинно-изящного перевода древних классиков, где бы не легли следы такого состояния души, которого не знали наши праотцы по уму. Чувство религиозное, коим мы обязаны христианству; романическая любовь, подарок арабов и варваров; уныние, дитя севера и зависимости; всякого рода фанатизм, необходимый плод борьбы вековых неустройств Европы с порывами к улучшению; наконец перевес мысленности над чувствами, и оттуда стремление к единству и сосредоточенью..." и пр. 	Рассуждая о некоторых произведениях драматической музы нашей, автор с такою веселостию изображает состояние сцены, что мы, не разделяя вполне его мнения, не можем однако ж не выписать сего оригинального места. 	"Вообще наш театр представляет странное противоречие с самим собою: почти весь репертуар наших комедий состоит из подражаний французам, и, несмотря на то, именно те качества, которые отличают комедию французскую ото всех других: вкус, приличие, остроумие, чистота языка и все, что принадлежит к необходимостям хорошего общества, - все это совершенно чуждо нашему театру. Наша сцена, вместо того, чтобы быть зеркалом нашей жизни, служит увеличительным зеркалом для одних лакейских наших, далее которых не проникает наша комическая муза. В лакейской она - дома, там ее и гостиные, и кабинет, и зала, и уборная; там проводит она весь день, когда не ездит на запятках делать визиты Музам соседних государств, и чтобы русскую Талию изобразить похоже, надобно представить ее в ливрее и в сапогах. 	"Таков общий характер наших оригинальных комедий, еще не измененный немногими, редкими исключениями. Причина этого характера заключается отчасти в том, что от Фон-Визина до Грибоедова (4) мы не имели ни одного истинного комического таланта, а известно, что необыкновенный человек, как необыкновенная мысль, всегда дают одностороннее направление уму; что перевес силы уравновешивается только другою силою; что вред гения исправляется явлением другого, противудействующего. 	"Между тем можно бы заметить нашим комическим писателям, что они поступают нерасчетливо, избирая такое направление. За простым народом им не угнаться, и как ни низок язык их, как ни богаты неприличностями их удалые шутки, как ни грубы их фарсы, которым хохочет раек; но они никогда не достигнут до своего настоящего идеала, и все комедии их - любой извозчик убьет одним словом". 	Исчисляя переводы, явившиеся в течение 1829 года, автор замечает, что шесть иностранных поэтов разделяют преимущественно любовь наших литераторов: Гете, Шиллер, Шекспир, Байрон, Мур и Мицкевич. 	Пропустив некоторые сочинения, более или менее замечательные, но не входящие в область чистой литературы, автор обращается к сочинениям в роде повествовательном. Прошлый год богат был оными: но Иван Выжигин, бесспорно, более всех достоин был внимания по своему чрезвычайному успеху. Два издания разошлись менее чем в один год; третье готовится. Г. Киреевский произносит ему строгий и резкий приговор, (5) не изъясняя однако ж удовлетворительно неимоверного успеха нравственно-сатирического романа г. Булгарина. 	"Замечательно", говорит г. Киреевский, "что в прошедшем году вышло около 100000 экземпляров азбуки русской, около 60000 азбуки славянской, 60000 экз. катихизиса, около 15000 азбуки французской, и вообще учебные книги расходились в этом году почти целою третью более, нежели в прежнем. Вот что нам нужно, чего недостает нам, чего по справедливости требует публика". 	Спешим окончить сие слишком уже пространное изложение. Г. Киреевский, вкратце упомянув о журналах, о духе их полемики, об альманахах, о переводах некоторых известных сочинений, заключает свою статью следующим печальным размышлением: "Но если мы будем рассматривать нашу словесность в отношении к словесностям других государств, если просвещенный европеец, развернув перед нами все умственные сокровища своей страны, спросит нас: "Где литература ваша? Какими произведениями можете вы гордиться перед Европою?" - Что будем отвечать ему? 	"Мы укажем ему на Историю Российского Государства; мы представим ему несколько од Державина, несколько стихотворений Жуковского и Пушкина, несколько басень Крылова, несколько сцен из Фон-Визина и Грибоедова, и - где еще найдем мы произведение достоинства европейского? 	"Будем беспристрастны и сознаемся, что у нас еще нет полного отражения умственной жизни народа, у нас еще нет литературы. Но утешимся: у нас есть благо, залог всех других: у нас есть надежда и мысль о великом назначении нашего отечества". 	Мы улыбнулись, прочитав сей меланхолической эпилог. Но заметим г-ну Киреевскому, что там, где двадцатитрехлетний критик мог написать столь занимательное, столь красноречивое Обозрение Словесности, там есть словесность - и время зрелости оной уже недалеко.
 						 "1830"
 КАРЕЛИЯ, ИЛИ ЗАТОЧЕНИЕ МАРФЫ ИОАНОВНЫ РОМАНОВОЙ. Описательное стихотворение в четырех частях. Федора Глинки. - СПб. в типограф. X. Гинце, 1830 (VIII - 112 стр. в 8-ю д. л.). (6)
 	Изо всех наших поэтов Ф. Н. Глинка, может быть, самый оригинальный. Он не исповедует ни древнего, ни французского классицизма, он не следует ни готическому, ни новейшему романтизму; слог его не напоминает ни величавой плавности Ломоносова, ни яркой и неровной живописи Державина, ни гармонической точности, отличительной черты школы, основанной Жуковским и Батюшковым. Вы столь же легко угадаете Глинку в элегическом его псалме, как узнаете князя Вяземского в станцах метафизических или Крылова в сатирической притче. Небрежность рифм и слога, обороты то смелые, то прозаические, простота, соединенная с изысканностию, какая-то вялость и в то же время энергическая пылкость, поэтическое добродушие, теплота чувств, однообразие мыслей и свежесть живописи, иногда мелочной, - все дает особенную печать его произведениям. Поэма Карелия служит подкреплением сего мнения. В ней, как в зеркале, видны достоинства и недостатки нашего поэта. Мы верно угодим нашим читателям, выписав несколько отрывков, вместо всякого критического разбора. (7) 	(Монах рассказывает Марфе Иоанновне о прибытии своем в Карелию.)
 "В страну сию пришел я летом, Тогда был небывалый жар, И было дымом все одето: В лесах свирепствовал пожар, В Кариоландии горело!.. От блеска не было ночей, И солнце грустно без лучей, Как раскаленный уголь, тлело! Огонь пылал, ходил стеной, По ветвям бегал, развивался, Как длинный стяг перед войной; И страшный вид передавался Озер пустынных зеркалам... От знойной смерти убегали И зверь, и вод жильцы, и нам Тогда казалось, уж настали Кончина мира, гибель дней, Давно на Патмосе в виденьи Предсказанные. Все в томленьи Снедалось жадностью огней, Порывом вихрей разнесенных; И глыбы камней раскаленных Трещали. - Этот блеск, сей жар И вид дымящегося мира, - Мне вспомянули песнь Омира: В его стихах лесной пожар. Но осень нам дала и тучи И ток гасительных дождей; И нивой пепел стал зыбучий, И жатвой радовал людей!..
 	"Дика Карелия, дика! Надутый парус челнока Меня промчал по сим озерам; Я проходил по сим хребтам, Зеленым дебрям и пещерам: Везде пустыня: здесь и там От Саломейского пролива К семье Сюйсарских островов, До речки, с жемчугом игривой, (8) До дальних северных лесов Нигде ни городов, ни башень Пловец унылый не видал, Лишь изредка отрывки пашень Висят на тощих ребрах скал; И мертво все... пока Шелойник В Онегу, с свистом, сквозь леса И нагло к челнам, как разбойник, И рвет на соймах паруса, Под скрытом набережных сосен. - Но живописна ваша осень, Страны Карелии пустой: С своей палитры, дивной кистью, Неизъяснимой пестротой Она златит, малюет листья: Янтарь и яхонт и рубин Горят на сих древесных купах, И кудри алые рябин Висят на мраморных уступах. И вот, меж каменных громад, Порой, я слышу шорох стад, Бродящих лесовой тропою, И под рогатой головою Привески звонкие брянчат...
 	"Край этот мне казался дик: Малы, рассеяны в нем селы; Но сладок у лесной Карелы Ее бесписьменный язык. Казалось, я переселился В края Авзонии опять: И мне хотелось повторять Их речь: в ней слух мой веселился Игрою звонкой буквы Л. Еще одним я был обманут: Вдали, для глаз, повсюду ель Да сосна, и под ней протянут Нагих и серых камней ряд. Тут, думал я, одни морозы, Гнездо зимы. Иду... Вдруг... розы! Все розы весело глядят! И Север позабыл я снова. Как девы милые, в семье, Обсядут старика седого, Так розы в этой стороне, Собравшись рощей молодою, Живут с громадою седою. "Сии места я осмотрел И поражен был. Тут сбывалось Великое!.. Но кто б умел, Кто б мог сказать, когда то сталось?.. Везде приметы и следы И вид премены чрезвычайной От ниспадения воды - С каких высот? осталось тайной... Но Север некогда питал, За твердью некоей плотины, Запасы вод; доколь настал Преображенья час! - И длинный, Кипучий, грозный, мощный вал Сразился с древними горами; Наземный череп растерзал, И стали щели - озерами. Их общий всем, продольный вид Внушал мне это заключенье. Но ток, сорвавшись, все кипит. Забыв былое заточенье, Бежит и сыплет валуны И стал. Из страшного набега Явилась - зеркало страны - Новорожденная Онега! 	"Здесь поздо настает весна; Глубоких долов, меж горами, Карела дикая полна: Там долго снег лежит буграми, И долго лед над озерами Упрямо жмется к берегам. Уж часто видят, по лугам Цветок синеется подснежный, И мох цветистый оживет Над трещиной скалы прибрежной; А серый безобразный лед (Когда глядим на даль с высот) Большими пятнами темнеет И от озер студеным веет... И жизнь молчит, и по горам Бедна карельская береза; И в самом мае, по утрам, Блистает серебро мороза... Мертвеет долго все... Но вдруг Проснулось здесь и там движенье; Дохнул какой-то теплый дух, И вмиг свершилось возрожденье: Помчались лебедей полки К приютам ведомым влекомых; Снуют по соснам пауки; И тучи, тучи насекомых В веселом воздухе жужжат. Взлетает жавронок высоко, И от черемух аромат Лиется долго и далеко... И в тайне диких сих лесов Живут малиновки семьями: В тиши бестенных вечеров Луга и бор и дичь бугров Полны кругом их голосами, Поют... поют... поют оне И только с утром замолкают: Знать, в песне высказать желают, Что в теплой видели стране, Где часто провождали зимы; Или предчувствием томимы, Что скоро из лесов густых Дохнет, как смерть, неотвратимый, От Беломорских стран пустых, Губитель роскоши и цвета, Он вмиг, как недуг, все сожмет, И часто в самой неге лета Природа смолкнет и замрет! 	"По Суне плыли наши челны, Под нами стлались небеса, И опрокинулися в волны Уединенные леса. Спокойно все на влаге светлой, Была окрестность в тишине, И ясно на глубоком дне Песок виднелся разноцветный. И, за грядою серых скал, Прибрежных нив желтело злато, И с сенокосов ароматом Я в летней роскоши дышал. Но что шумит?.. В пустыне шопот Растет, растет, звучит, и вдруг - Как будто конной рати топот, Дивит и ужасает слух! Гул, стук! - Знать где-то строят грады; Свист, визг! - Знать, целый лес пилят! Кружатся, блещут звезд громады, И вихри влажные летят Холодной, стекловидной пыли: "Кивач!.. Кивач!... Ответствуй, ты ли?.. И выслал бурю он в ответ!.. Кипя над четырьмя скалами, Он, с незапамятных нам лет, Могучий исполин, валами Катит жемчуг и серебро; Когда ж в хрустальное ребро Пронзится, горними лучами Чудесной радуги цветы Его опутают, как ленты; Его зубристые хребты Блестят - пустыни монументы... Таков Кивач, таков он днем! Но, под зарею летней ночи, Вдвойне любуются им очи: Как будто хочет небо в нем На тысячи небес дробиться, Чтоб после снова целым слиться Внизу, на зеркале реки... Тут буду я! Тут жизнь теки!.. О, счастье жизни сей волнистой! Где ты? - В чертоге ль богача, В обетах роскоши нечистой, Или в Карелии лесистой Под вечным шумом Кивача?"...
 	Духи основали свое царство в пустынях лесной Карелы. Вот как поэт наш изображает их.
 			 В тех горах Живут селениями духи: Точь в точь, как мы! В больших домах, Лишь треугольником их кровли; Они охотники до ловли, И все у них, как и у нас: Есть чернь и титул благородных; Суды, Расправы и Приказ. Но нет балов, торговок модных, Карет, визитов, суеты И бестолкового круженья; Нет мотовства и разоренья, Так, стало, нет и нищеты! Счет, вес и мера без обмана, И у судейского кафтана У них не делают кармана. - Я не могу уверить вас, Имеют ли они Парнас, Собранья авторов и залы Для чтения. - "А есть журналы?" Нет-с! - Ну, и ссоры меньше там: Литературные нахалы Не назовут по именам И по отечествам, чтоб гласно, Под видом критики, ругать: То с здравым смыслом не согласно! И где, кто б мог закон сыскать, Который бы людей уволил От уз приличия? И им, Как будто должное, дозволил По личным прихотям своим, Порою ж и по ссоре личной, Кричать, писать, ругать публично?.. Зато уж в обществе духов - Вон там, на тех скалах огромных - Все так приязненны! так скромны!.. От человеческих грехов Подчас им бедным очень душно! И если станет уж и скучно Смотреть на глупости земных, На наши шашни и проказы, То псов с собой четвероглазых И в лес! И вот лесов чесных Принявши образ, часто странный, То, выше ели, великаны. То наравне, в траве, с травой! Проказят, резвятся, хохочут, Зовут, обходят и морочат... Иди к ним, с умной головой, Начитанный теорик, - что же? Тебе ученость не поможет: Ты угоришь: все глушь да мрак; А духи шепчут: "ты дурак! Сюда, мудрец, вот омут грязный!.." Не так ли иногда приказный, Раскинув практику свою, Из справки в справку ходит, ходит, И часто в бестолочь заводит И толковитого судью?..
 							 "1830"
 НЕВСКИЙ АЛЬМАНАХ НА 1830 ГОД. Невский Альманах на 1830 год, изданный Б. Аладьиным - С.П.Б. в типогр. вдовы Плюшар, 1830 (486 стр., в 16-ю долю и 22 стр. нот).
 	Невский альманах издается уже 6-й год и видимо улучшается. Ныне явился он безо всяких излишних притязаний на наружную щеголеватость; издатель в сем случае поступил благоразумно, и Альманах нимало от того не потерпел. Три письма князя Менщикова, в нем помещенные, любопытны, как памятники исторические. Сказки о кладах суть лучшее из произведений Байского, доныне известных. Стихотворную часть украшает Языков. 	С самого появления своего, сей поэт удивляет нас огнем и силою языка. Никто самовластнее его не владеет стихом и периодом. Кажется, нет предмета, коего поэтическую сторону не мог бы он постигнуть и выразить с живостию, ему свойственною. Пожалеем, что доныне почти не выходил он из пределов одного слишком тесного рода, я удивимся, что издатель журнала, отличающегося слогом неправильным до бессмыслицы, мог вообразить, что ему возможно в каких-то пародиях подделаться под слог Языкова твердый, точный и полный смысла.
 АНГЛИЯ ЕСТЬ ОТЕЧЕСТВО КАРИКАТУРЫ...
 	Англия есть отечество карикатуры и пародии. Всякое замечательное происшествие подает повод к сатирической картинке: всякое сочинение, ознаменованное успехом, подпадает под пародию. Искусство подделываться под слог известных писателей доведено в Англии до совершенства. Вальтер Скотту показывали однажды стихи, будто бы им сочиненные. "Стихи, кажется, мои, - отвечал он, смеясь: - я так много и так давно пишу, что не смею отречься и от этой бессмыслицы!" Не думаю, чтобы кто-нибудь из известных наших писателей мог узнать себя в пародиях, напечатанных недавно в одном из московских журналов. Сей род шуток требует редкой гибкости слога; хороший пародист обладает всеми слогами, а наш едва ли и одним. Впрочем, и у нас есть очень удачный опыт: г-н Полевой очень забавно пародировал Гизота и Тьерри.
 ИСТОРИЯ РУССКОГО НАРОДА, сочинение Николая Полевого. Том I. - M. в типогр. Августа Семена, 1829 (LXXXII - 368 стран, в 8-ю д. л.). В конце книги приложена таблица, содержащая в себе генеалогическую роспись русских князей с 862 по 1055 год. (9)
 	Статья 1
 	Мы не охотники разбирать заглавия и предисловия книг, о коих обязываемся отдавать отчет публике; но перед нами первый том Истории Русского Народа, соч. г. Полевым, и поневоле должны мы остановиться на первой строке посвящения: Г-ну Нибуру, первому историку нашего века. Спрашивается: кем и каким образом г. Полевой уполномочен назначать места писателям, заслужившим всемирную известность? должен ли г. Нибур быть благодарен г. Полевому за милостивое производство в первые историки нашего века, не в пример другим? Нет ли тут со стороны г. Полевого излишней самонадеянности? Зачем с первой страницы вооружать уже на себя читателя, всегда недоверчивого к выходкам авторского самолюбия и предубежденного против нескромности? Самое посвящение, вероятно, не помирит его с г. Полевым. В нем господствует единая мысль, единое слово: Я, еще более неловкое, чем ненавистное Я. Послушаем г. Полевого: "В то время, когда образованность и просвещение соединяют все народы союзом дружбы, основанной на высшем созерцании жребия человечества, когда высокие помышления, плоды философских наблюдений, и великие истины Прошедшего и Настоящего составляют общее наследие различных народов и быстро разделяются между обитателями отдаленных одна от другой стран;..." тогда - что б вы думали? "я осмеливаюсь поднести вам мою Историю Русского Народа".
 	 Belle conclusion et digne de l'exorde!
 	Далее: "Я не поколебался писать историю России после Карамзина; утвердительно скажу, что я верно изобразил историю России; я знал подробности событий, я чувствовал их, как русский; я был беспристрастен, как гражданин мира"... Воля ваша: хвалить себя немножко можно; зачем терять хоть единый голос в собственную пользу? Но есть мера всему. Далее: "Она (картина г-на Полевого) достойна вашего взора (Нибурова). Пусть приношение мое покажет вам, что в России столько же умеют ценить и почитать вас, как и в других просвещенных странах мира". Опять! как можно самому себя выдавать за представителя всей России? За посвящением следует предисловие. Вступление в оное писано темным, изысканным слогом и своими противоречиями и многословием напоминает философическую статью об русской истории, напечатанную в Московском Телеграфе и разобранную с такой оригинальной веселостию в Славянине. 	Приемлем смелость заметить г-ну Полевому, что он поступил по крайней мере неискусно, напав на Историю Государства Российского в то самое время, как начинал печатать Историю Русского Народа. Чем полнее, чем искреннее отдал бы он справедливость Карамзину, чем смиреннее отозвался бы он о самом себе, тем охотнее были бы все готовы приветствовать его появление на поприще, ознаменованном бессмертным трудом его предшественника. Он отдалил бы от себя нарекания, правдоподобные, если не совсем справедливые. Уважение к именам, освященным славою, не есть подлость (как осмелился кто-то напечатать), но первый признак ума просвещенного. Позорить их дозволяется токмо ветреному невежеству, как некогда, по указу эфоров, одним хиосским жителям дозволено было пакостить всенародно. 	Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своею критикой он принадлежит истории, простодушием и апоффегмами хронике. Критика его состоит в ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий. Нет ни единой эпохи, ни единого важного происшествия, которые не были бы удовлетворительно развиты Карамзиным. Где рассказ его неудовлетворителен, там недоставало ему источников: он их не заменял своевольными догадками. Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи. Он их употреблял, как краски, но не полагал в них никакой существенной важности. "Заметим, что сии апоффегмы", говорит он в предисловии, столь много критикованном и столь еще мало понятом, "бывают для основательных умов или полуистинами, или весьма обыкновенными истинами, которые не имеют большой цены в истории, где ищем действия и характеров". Не должно видеть в отдельных размышлениях насильственного направления повествования к какой-нибудь известной цели. Историк, добросовестно рассказав происшествие, выводит одно заключение, вы другое, г-н Полевой никакого: вольному воля, как говорили наши предки. 	Г. Полевой замечает, что 5-я глава ХII-го тома была еще недописана Карамзиным, а начало ее, вместе с первыми четырьмя главами, было уже переписано и готово к печати, и делает вопрос: "Когда же думал историк?" 	На сие ответствуем: 	Когда первые труды Карамзина были с жадностию принимаемы публикою, им образуемою, когда лестный успех следовал за каждым новым произведением его гармонического пера тогда уже думал он об истории России и мысленно обнимал свое будущее создание. Вероятно, что XII том не был им еще начат, а уже историк думал о той странице, на которой смерть застала последнюю его мысль... Г-н Полевой, немного подумав, конечно сам удивится своему легкомысленному вопросу. -
 	Статья II
 	Действие В. Скотта ощутительно во всех отраслях ему современной словесности. Новая школа французских историков образовалась под влиянием шотландского романиста. Он указал им источники совершенно новые, неподозреваемые прежде, несмотря на существование исторической драмы, созданной Шекспиром и Гете. 	Г-н Полевой сильно почувствовал достоинства Баранта и Тьерри и принял их образ мнений с неограниченным энтузиазмом молодого неофита. Пленяясь романическою живостию истины, выведенной перед нас в простодушной наготе летописи, он фанатически отвергнул существование всякой другой истории. Судим не по словам г-на Полевого, ибо из них невозможно вывести никакого положительного заключения; но основываемся на самом духе, в котором вообще писана История Русского Народа, на старании г-на Полевого сохранить драгоценные краски старины и частых его заимствованиях у летописей. Но желание отличиться от Карамзина слишком явно в г-не Полевом, и как заглавие его книги есть не что иное, как пустая пародия заглавия Истории Государства Российского, так и рассказ г-на Полевого слишком часто не что иное, как пародия рассказа историографа. 	История Русского Народа начинается живым географическим изображением Скандинавии и нравов диких ее обитателей (подражание Тьерри); но, переходя к описанию стран, Россиею ныне именуемых, и народов, некогда там обитавших, г-н Полевой становится столь же темен в изложении своих этнографических понятий, как в философических рассуждениях своего предисловия. Он или повторяет сбивчиво то, что было ясно изложено Карамзиным, или касается предметов, вовсе чуждых Истории Русского Народа, и, утомляя внимание читателя, говорит поминутно: "Итак мы видим... Из сего следует... Мы в нескольких словах означили главные черты великой картины...", между тем как мы ничего не видим, как из этого ничего не следует и как г-н Полевой в весьма многих словах означил не главные черты великой картины. 	Желание противоречить Карамзину поминутно завлекает г-на Полевого в мелочные придирки, в пустые замечания, большею частию несправедливые. Он то соглашается с Татищевым, то ссылается на Розенкампфа, то утвердительно и без доказательства повторяет некоторые скептические намеки г-на Каченовского. Признав уже достоверность похода к Царюграду, он сомневается, имел ли Олег с собою сухопутное войско. "Где могли пройти его дружины", говорит г-н П."олевой", "не чрез Булгарию по крайней мере". Почему же нет? какая тут физическая невозможность? Оспоривая у Карамзина смысл выражения: на ключ, он пускается в догадки, ни на чем не основанные. Быть может, и Карамзин ошибся в применении своей догадки: ключ (символ хозяйства), как котел у казаков, означал, вероятно, общее хозяйство, артель. (10) В древнем договоре Карамзин читает: милым ближникам, ссылаясь на сгоревший Троицкой список. Г-н П."олевой", признавая, что в других списках поставлено ad libita librarii милым и малым, подчеркивает, однако ж, слово сгоревший, читает малым (малолетным, младшим) и переводит: дальним (дальним ближним!). Не говорим уже о довольно смешном противоречии; но что за мысль отдавать наследство дальним родственникам мимо ближайших? 	Первый том Истории Русского Народа писан с удивительной опрометчивостию. Г-н Полевой утверждает, что дикая поэзия согревала душу скандинава, что песнопения скальда воспламеняли его, что религия усиливала в нем врожденную склонность к независимости и презрению смерти (склонность к презрению смерти!), что он гордился названием Берсеркера и пр.; а чрез три страницы г-н Полевой уверяет, что не слава вела его в битвы; что он ее не знал, что недостаток пищи, одежды, жадность добычи были причинами его походов. Г-н Полевой не видит еще государства Российского в начальных княжениях скандинавских витязей, а в Ольге признает уже мудрую образовательницу системы скрепления частей в единое целое, а у Владимира стремление к единовластию. В уделах г-н П."олевой" видит то образ восточного самодержавия, то феодальную систему, общую тогда в Европе. Промахи, указанные в Московском Вестнике, почти невероятны. 	Г-н П."олевой" в своем предисловии весьма искусно дает заметить, что слог в истории есть дело весьма второстепенное, если уже не совсем излишнее; он говорит о нем почти с презрением.
 	 Mаоtre renard, peut-кtre on vous croirait...
 По крайней мере, слог есть самая слабая сторона Истории Русского Народа. Невозможно отвергать у г-на Полевого ни остроумия, ни воображения, ни способности живо чувствовать; но искусство писать до такой степени чуждо ему, что в его сочинении картины, мысли, слова, все обезображено, перепутано и затемнено.
 				 -----
 	P. S. Сказав откровенно наш образ мыслей на счет Истории Русского Народа, не можем умолчать о критиках, которым она подала повод. В журнале, издаваемом ученым, известным профессором, напечатана статья, (11) в коей брань доведена до исступления; более чем в 30 страницах грубых насмешек и ругательства нет ни одного дельного обвинения, ни одного поучительного показания, кроме ссылки на мнение самого издателя, мнение весьма любопытное, коему доказательства с нетерпением должны ожидать любители отечественной истории. Московский Вестник... (et tu autem, Brute!) сказал свое мнение на счет г-на Полевого еще с большим, непростительнейшим забвением своей обязанности, непростительнейшим, ибо издатель Московского Вестника доказал, что чувство приличия ему сродно и что, следственно, он добровольно пренебрегает оным. Ужели так трудно нашей братье критикам сохранить хладнокровие? Как не вспомнить, по крайней мере, совета старинной сказки:
 		 То же бы ты слово 		 Да не так бы молвил.
 "О ВТОРОМ ТОМЕ "ИСТОРИИ РУССКОГО НАРОДА"" ПОЛЕВОГО.
 	"1."
 	Противуречия и промахи, указанные в разных журналах, доказывают конечно не невежество г. Полевого (ибо сих обмолвок можно было избежать, дав себе время подумать или справиться), но токмо непростительную опрометчивость и поспешность. Презрение, с каковым г-н П."олевой" отзывался в своих примеч."аниях" о К."арамзине", издеваясь над его трудом - оскорбляло нравственное чувство уважения нашего к великому соотечественнику. Но сия опрометчивость и необдуманность сильно повредили г. П."олевому" во мнении малого числа просвещенных и благоразумных читателей, ибо они поколебали, если не вовсе уничтожили, доверенность, которую обязан он был им внушить. Теперь мы читаем Ист."орию" Русск."ого" Нар."ода", не полагаясь на добросовестность труда и верность разысканий - но на каждое слово невольно требуем подтверждения постоянного, если не имеем терпения или способов справляться сами. Ист."ория" Русск."ого" Нар."ода" состоит из отдельных отрывков, часто не имеющих между собою связи по духу, в коем они писаны, и походит более на разные журнальные статьи, чем на книгу, обдуманную одним человеком и проникнутую единством духа. 	Несмотря на сии недостатки Ист."ория" Русск."ого" Нар."ода" заслуживала внимания по многим остроумным замечаниям (NB. Остро"умие"м называем мы не шуточки, столь любезные нашим веселым критикам, но способность сближать понятия и выводить из них новые и правильные заключения), по своей живости, хоть и неправильной, по взгляду и по воззрению недальному и часто неверному, но вообще новому и достойному критических исследований. 	Второй том, ныне вышедший из печати, имеет, по нашему мнению, большое преимущество перед первым. 	1) В нем нет сбивчивого предисловия и гораздо менее противуречий и многоречия. 	2) Тон нападения на "Карамзина" уже гораздо благопристойнее. 	3) Самый рассказ не есть уже пародия рассказа К"арамзина", но нечто собственно принадлежащее г. П"олевом"у. 	II том начинается взглядом на всеобщее состояние Европы в XI ст.
 	"2"
 	Г. Полевой предчувствует присутствие истины, но не умеет ее отыскать и вьется около. 	Он видит, что Россия была совершенно отделена от З."ападной" Европы. Он предчувствует тому и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших историков и к России увлекает его. - Он видит опять и феодализм (называет его семейственным ф."еодализмом") и в сем феодализме средство задушить феодализм же, полагает его необходимым для развития сил юной России. Дело в том, что в России не было еще феодализма, как перы Карла не суть еще бароны феодальные, а были уделы, князья и их дружина; что Россия не окрепла и не развилась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар - что аристо."крация" не есть феодализм и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает русского историка. Объяснимся. 	Феодализм частность. 	Аристокрация общность. 	Феодализма в России не было. Одна фамилия, варяжская, властвовала независимо, добиваясь великого княжества. 	Феодальное семейство одно (vassaux). 	Бояре жили в городах при дворе княжеском, не укрепляя своих поместий, 	не сосредоточиваясь в малом семействе, 	не враждуя противу королей, 	не продавая своей помощи городам. 	Но 	они были вместе, придворные товарищи об их правах заб"отились" "?" 	составили союз, 	считались старшинством, 	крамольничали. 	Великие князья не имели нужды соединяться с народом, дабы их усмирить. 	Аристокрация стала могущественна. Ив."ан" В."асильевич" III держал ее в руках при себе. Ив."ан" IV казнил. В междуцарствие она возросла до высшей степени. Она была наследственная, отселе местничество, на которое до сих пор привыкли смотреть самым детским образом. Не Ф."едор", но Языков, т. е. меньш"ое" дворянство уничтожило местничество и боярство, принимая сие слово не в смысле прид"ворного" "?" чина, но в смысле аристокрации". 	Феодализма у нас не было, и тем хуже.
 	"3."
 	История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Пол."евой". Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть християнство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история християнства. Горе стране, находящейся вне ев."ропейской" системы! Зачем же г-н П."олевой" за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение 18-го столетия и признал концом древней истории падение Западной Римской империи - как будто самое распадение оной на Вост."очную" и Запад"ную" не есть уже конец Рима и ветхой системы его? 	Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие, и отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и наконец "?" рассветающие века. Вы поняли великое достоинство фр."анцузского" историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенных Гизотом из истории християнского Запада. - Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном, и события жизни человеч."ества" были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум ч"еловеческий", по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая - мощного, мгновенного орудия провидения. Один из остроумнейших людей XVIII ст. предсказал Камеру ф."ранцузских" депутатов и могущественное развитие "?" России, но никто не предсказал ни Нап."олеона", ни Полиньяка.
 						 "1830"
 Г. РАИЧ СЧЕЛ ЗА НУЖНОЕ ...
 	Г. Раич счел за нужное ответить критикам, непризнававшим в нем таланта. Он напечатал в 8-м • Галатеи нынешнего года, следующее примечание: 	"Чтобы вывести некоторых из заблуждения, представляю здесь перечень моих сочинений: 	1. Грусть на пиру. 	2. Прощальная песнь в кругу друзей. 	3. Перекати-поле. 	4. Друзьям. 	5. Амела. 	6. Петроний к друзьям. 	7. Вечер в Одессе. 	Прочие мелкие стихотворения мои - переводы. В чем же obtrectatores нашли вялость воображения, щепетильную жеманность чувства и (просим покорно найти толк в следующих словах!) недостаток воображения". Мы принуждены признать неоспоримость сего возражения.
 "О ЗАПИСКАХ ВИДОКА."
 	В одном из • Лит. Газеты упоминали о Записках парижского палача; нравственные сочинения Видока, полицейского сыщика, суть явление не менее отвратительное, не менее любопытное. 	Представьте себе человека без имени и пристанища, живущего ежедневными донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию обязан он иметь присмотр, отъявленного плута, столь же бесстыдного как и гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные сочинения такого человека. 	Видок в своих записках именует себя патриотом, коренным французом (un bon franзаis), как будто Видок может иметь какое-нибудь отечество! Он уверяет, что служил в военной службе, и как ему не только дозволено, но и предписано всячески переодеваться, то и щеголяет орденом Почетного Легиона, возбуждая в кофейных негодование честных бедняков, состоящих на половинном жалованье (officiers а la demi-solde). Он нагло хвастается дружбою умерших известных людей, находившихся в сношении с ним (кто молод не бывал? а Видок человек услужливый, деловой). Он с удивительной важностию толкует о хорошем обществе, как будто вход в оное может ему быть дозволен, и строго рассуждает об известных писателях, отчасти надеясь на их презрение, отчасти по расчету: суждения Видока о Казимире де ля Вине, о Б. Констане должны быть любопытны именно по своей нелепости. 	Кто бы мог поверить? Видок честолюбив! Он приходит в бешенство, читая неблагосклонный отзыв журналистов о его слоге (слог г-на Видока!). Он при сем случае пишет на своих врагов доносы, обвиняет их в безнравственности и вольнодумстве, и толкует (не в шутку) о благородстве чувств и независимости мнений: раздражительность, смешная во всяком другом писаке, но в Видоке утешительная, ибо видим из нее, что человеческая природа, в самом гнусном своем унижении, все еще сохраняет благоговение перед понятиями, священными для человеческого рода. 	Предлагается важный вопрос: 	Сочинения шпиона Видока, палача Самсона и проч. не оскорбляют ни господствующей религии, ни правительства, ни даже нравственности в общем смысле этого слова; со всем тем, нельзя их не признать крайним оскорблением общественного приличия. Не должна ли гражданская власть обратить мудрое внимание на соблазн нового рода, совершенно ускользнувший от предусмотрения законодательства?
 							"1830"
 СОБРАНИЕ НАСЕКОМЫХ, стихотворение А. С. Пушкина
 		 Какие крохотны коровки! 	 Есть, право, менее булавочной головки. 			 Крылов.

 Мое собранье насекомых
 Открыто для моих знакомых:
 Ну, что за пестрая семья;
 За ними где не рылся я?
 Зато, какая сортировка!
 Вот ** божия коровка,
 Вот **** злой паук,
 Вот и ** российский жук,
 Вот ** черная мурашка,
 Вот ** мелкая букашка.
 Куда их много набралось!
 Опрятно за стеклом и в рамах
 Они, пронзенные насквозь,
 Рядком торчат на эпиграммах.
 	Сие стихотворение, напечатанное в Альманахе: Подснежник, нынешнего года, обратило на себя общее внимание. Все журналы отозвались о нем, и большею частию неблагосклонно. Оно удостоилось двух пародий, помещенных в Вестнике Европы и в Московском Телеграфе. Пародия Вестника отличается легким остроумием; пародия Телеграфа - полнотою смысла и строгою грамматической и логической точностию. - Здесь мы помещаем сие важное стихотворение, исправленное Сочинителем. В непродолжительном времени выйдет оно особою книгой, с предисловием, примечаниями и биографическими объяснениями, с присовокуплением всех критик, коим оно подало повод, и с опровержением оных. Издание сие украшено будет искусно литохромированным изображением насекомых. Цена с пересылкою 25 руб.
 "ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ"."
 	Отдавая полную справедливость благонамеренности и беспристрастию вашей Газеты - признаюсь, не мог я согласиться с мнениями, которые обнаруживает она косательно критики и полемики. 	Во-первых, что значат вечные толки о вежливости? Если бы критики наших журналов погрешали единой своею грубостию, то беда была бы еще не большая. 	[Вы поминутно говорите о приличии], но позвольте дать заметить, что и Л."итературная" Газета, стараясь быть равно учтива и важна в отношении ко всем книгам ею разбираемым, без сомнения погрешала бы противу правил приличия. - В обществе вы локтем задели вашего соседа, вы извиняетесь - очень хорошо. Но гуляя в толпе под качелями, толкнули лавочника - вы не скажете ему: mille pardons. Вы зовете извозчика - и говорите ему: пошел в Коломну, а не: сделайте одолжение, потрудитесь свезти в Коломну. Разница критиковать Ист."орию" Гос."ударства" Рос."сийского" - и например *** 	У нас вошло в обыкновение между писателями, заслужившими доверенность и уважение публики, не возражать на критики. Редко кто-нибудь из них подаст голос и то не за себя. Обыкновение вредное для литературы. Таковые анти-критики имели "бы" двоякую пользу: исправление ошибочных мнений, и распространение здравых понятий косательно искусства. Вы скажете, что по большей части журнальная критика заключается в личностях и брани, что публика "довольно равнодушна к успехам словесности" - 	Возразят, что иногда нападающее лицо само по себе так презрительно, что честному человеку никак нельзя войти в сношение с ним, не марая себя. В таком случае объяснитесь, извинитесь перед публикою. Видок вас обругал. Изъясните, почему вы никаким образом отвечать ему не намерены. В этом отношении мне нравится одна из статей вашего журнала как доброе дело.
 						 "1830"
 "АЛЬМАНАШНИК."
 	- Господи боже мой, вот уже четвертый месяц живу в Петербурге, таскаюсь по всем передним, кланяюсь всем канцелярским начальникам, а до сих пор не могу получить места. Я весь прожился, задолжал, а я ж отставной, того и гляди в яму посодят. 	- А по какой части собираешься ты служить? 	- По какой части? - Господи боже мой! да разве я не русской человек? Я на все гожусь - разумеется, хотелось бы мне местечка потеплее; но дело до петли доходит, теперь я и всякому рад. 	- Неужто у тебя нет таки ни единого благодетеля? 	- Благодетеля? Господи боже мой! да в каждом министерстве у меня по три благодетеля сидят. Все обо мне хлопочут, все обо мне докладывают - а я все-таки без куска хлеба. 	- Служба тебе знать не дается. Возьмись-ка за что-нибудь другое. 	- А за что прикажешь? 	- Например за литературу. 	- За лит."ературу"? Господи боже мой! в сорок три года начать свое литературное поприще. 	- Что за беда? а Руссо? 	- Руссо вероятно ни к чему другому не был способен. Он не имел в виду быть винным приставом. Да к тому же он был человек ученый; а я учился в Московском университете. 	- Что за беда, затевай журнал. 	- Журнал? а кто же подпишется. 	- Мало ли кто, Россия велика, охотников довольно. 	- Нет, брат: нынче их не надуешь. Их отучили. Все говорят: деньги возьмет, а журнала не выдаст или не додаст. Кому охота судиться из 35 рублей. 	- Ну, так пиши Выжигина. 	- Выжигина? Господи боже мой: написать Выжигина не штука; пожалуй я вам в четыре месяца отхватаю 4 тома, не хуже Орлова и Булгарина, но покаместь успею с голоду околеть. 	- Знаешь ли что? Издай Альманак. 	- Как так? 	- Вот как: выпроси у наших литераторов по нескольку пьес, кой-что перепечатай сам. Выдумай заглавие, закажи в долг виньетку, да и тисни с богом. 	- В самом деле. Да я ни с кем из этих господ не знаком. - Что нужды: ступай себе к ним. Скажи им, что ты юный питомец Муз; впервые выступаешь на поприще славы и решился издавать Альманак, а между тем проси их воспоможения и покровительства. 	- А что ты думаешь - ей-богу я с отчаяния готов и на Альманак. 	- Советую дела не откладывать. 	- Сегодня ж начну свои визиты. 	- И дело: желаю тебе всякого успеха.
 				 ----
 		 (Кабинет стихотворца. Все в большом беспорядке. Посредине стол. Стихотворец и трое молодых людей играют в кости.)
 	 Стихотворец, гремя стаканчиком. Я в руке. Sept а la main... neuf... Sacredieu.. neuf et sept... neuf et sept... neuf... мое... Кто держит?
 	 Гость.
 Экое счастие: держу
 	 Стихотворец.
 Sept а la main... (про себя) Это кто?
 	 Входит Альманашник (одному из гостей).
 Я давно желал иметь счастие представиться вам. Позвольте одному из усерднейших в."аших" почитателей... Ваши прекрасные сочинения...
 	 Гость.
 Вы ошибаетесь; я кроме векселей ничего не сочиняю: вот хозяин...
 	 Альманашник.
 Позвольте одному из усерднейших...
 	 Стихотворец.
 Помилуйте... радуюсь, что имею честь с вами познакомиться... садитесь, сделайте милость...
 	 Альманашник.
 Вы заняты... извините: я вам помешал.
 	 Стихотворец.
 О нет... мы будем продолжать. - Sept а la main... 3 крепс. - Какое несчастие. (Передает кости.)
 	 Гость.
 Сто рублей а prendre.
 	 Стихотворец.
 Держу... (Играют.) Что за несчастие... (Смотрит косо на Альманашника.)
 	 Альманашник.
 Я в первый раз выступаю на поприще славы и решился издать Альманак... я надеюсь, что вы...
 	 Стихотворец.
 Пятую руку проходит! и всегда я попадусь... Вы издаете Альманак? под каким заглавием?.. прошел - я более не держу.
 	 Альманашник.
 Восточная звезда... я надеюсь, что вы не откажетесь украсить ее драгоценными...
 	 Стихотворец, берет стаканчик. Позвольте: сто рублей а prendre... Sept а la main... крепс - так. Это удивительно; первой руки не могу пройти (Плюет, вертит стол). Несносный альманашник; он мне принес несчастие.
 	 Альманашник. Надеюсь, что вы не откажетесь украсить мой Альманак своими драгоценными произведениями...
 	 Стихотворец.
 Ей богу - нет у меня стихов, - все разобраны, журналистами, альманашниками... Держу все... что? прошел опять!.. Это непостижимо. Проклятый альманашник.
 	 Альманашник (вставая).
 Позвольте надеяться, что если будет у вас свободная пьеска...
 	 Стихотворец (провожая его до дверей).
 Отыщу непременно и буду иметь счастие вам доставить.
 	 Альманашник.
 Поверьте, что крайность, бедственное положение, жена и дети -
 	 Стихотворец (его выпроводив).
 Насилу отвязался. Экое дьявольское ремесло!
 	 Гость.
 Чье? твое или его?
 	 Стихотворец.
 Уж верно мое хуже. Отдавай стихи одному дураку в Альманак, чтоб другой обругал их в журнале. Жена и дети. Чорт его бы взял... человек, кто там?
 	 Входит слуга.
 	 Стихотворец.
 Я говорил тебе, альманашников не пускать.
 	 Слуга.
 Да кто их знает, альманашник ли, нет ли.
 	 Стихотворец.
 Дурак, это по лицу видно. Я в руке: Sept а la main... (Играют.)
 		Харчевня.
 (Бесстыдин, Альманашник обедают.)
 	- Гей водки. 	- 9 рюмка! И я за все плачу - а что толку! 	- Увидишь, как пойдет наш Альманак: с моей стороны даю 34 стихотворения; под пятью подпишу А. П., под пятью другими Е. Б., под пятью еще К. П. В. Остальные пущу без подписи; в предисловии буду благодарить господ поэтов, приславших нам свои стихотворения. Прозы у нас вдоволь: лихое Обозрение словесности, где славно обруганы наши знаменитые писатели, наши аристократы... знаешь. 	- Никак нет-с, не знаю. 	- Не знаешь, о да ты видно журнала моего не читаешь... Вот видишь ли, арист."ократами" (разумеется, в иронич."еском" смысле) называются те писатели, которые с нами не знаются, полагая вероятно, что наше общество не завидное. Мы было сперва того и не заметили, но уже с год как спохватились, и с тех пор ругаем их наповал... Теперь понимаешь... 	- Понимаю. 	- Водки! Эти аристократы... (разумеется, говорю в ирон."ическом" смысле)... вообразили себе, что нас в хорошее общество не пускают. Желал бы я посмотреть, кто меня не впустит; чем я хуже другого. Ты смотришь на мое платье... 	- Никак нет, ей-богу... 	- Оно немного поношено; меня обманули на вшивом рынке... К тому же я не стану франтить в харчевне - [но на балах... о, на балах] я великой щеголь, это моя слабость. Если б ты видел меня на балах... Я славно танцую, я танцую фр."анцузскую" кадриль. Ты не веришь... (встает шатаясь, танцует.) Каково? 	- Прекрасно.
 	 (Бесстыдин зацепляет стакан и роняет его)
 	- Боже мой - стакан в дребезгах... Его поставят на счет - и еще граненый. 	- Как на счет? - его склеят... вот и все. (Подбирает стекло и подает).
 	 (- расплачивается охая, выводит под руку Б."есстыдина", он на ногах не стоит.)
 	- Так и быть, взять извозчика. -
 	Бесстыдин. Сделай одолжение... посади меня верьхом - сам садись поперек, да поедем по Невскому, люблю франтить, это моя слабость.
 	- И вот моя последняя опора! Господи боже мой!
 				 -----
 	- Можно видеть барина? 	- Никак нет - он почивает. 	- Как, в 12-ть часов? 	- Он возвратился с балу в 6-м часу. 	- Да когда же его можно застать? 	- Да почти никогда. 	- Когда же ваш барин сочиняет? 	- Не могу знать. 	- Экое несчастие!.. Доложи своему барину, что приходил рекомендоваться... Да скажи, не знаешь ли ты какого-нибудь сочинителя...
 							 "1830"
 "О КРИТИКЕ."
 	Критика вообще. Крит."ика" наука. 	Критика наука открывать красоты и недостатки в произведениях искусств "и" литературы. 	Она основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях - на глубоком изучении образцов и на деятельном наблюдении современных замечательных явлений. 	Не говорю о беспристрастии - кто в критике руководствуется чем бы то ни было кроме чистой любви к искусству, тот уже нисходит в толпу, рабски управляемую низкими, корыстными побуждениями. 	Где нет любви к искусству, там нет и критики. Хотите ли быть знатоком в художествах? говорит Винкельман. Старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях.
 							 "1830"
 "НАБРОСКИ ПРЕДИСЛОВИЯ К "БОРИСУ ГОДУНОВУ"."
 	"1."
 	"С" отвращением решаюсь я выдать в свет "свою трагедию" и хотя я вообще всегда был довольно равнодушен "к" успеху иль неудаче своих сочинений, но признаюсь, неудача Бориса Годунова будет мне чувствительна, а я в ней почти уверен. Как Монтань, могу сказать о своем сочинении: C'est une -uvre bonne de foi. 	Писанная мною в строгом уединении, вдали охлаждающего света, трагедия сия доставила мне все, чем писателю насладиться дозволено; живое вдохновенное занятие, внутреннее убеждение, что мною потреблены были все усилия, наконец одобрения малого числа [людей избранных]. 	Тр."агедия" моя уже известна почти всем тем, коих мнениями я дорожу. В числе моих слушателей одного недоставало, того, кому обязан я мыслию моей трагедии, чей гений одушевил и поддержал меня; чье одобрение представлялось воображению моему сладчайшею наградою и единственно развлекало меня посреди уединенного труда.
 	"II."
 	Изучение Шекспира, Карамзина и старых наших летописей дало мне мысль облечь в драмматические формы одну из самых драмматических эпох новейшей истории. Не смущаемый никаким светским "?" влиянием, Шексп."иру" я подражал в его вольном и широком изображении характеров, в небрежном и простом составлении типов, Карамз."ину" следовал я в светлом развитии происшедствий, в летописях старался угадать образ мыслей и язык тогдашнего времени. Источники богатые! умел ли ими воспользоваться - не знаю - по крайней мере, труды мои были ревностны и добросовестны. 	Долго не мог я решиться напечатать свою драмму. Хороший иль худой успех моих стихотворений, благосклонное или строгое решение журналов о какой-нибудь стихотворной повести доныне слабо тревожили мое самолюбие. Критики слишком лестные не ослепляли его. Читая разборы самые оскорбительные, старался я угадать мнения критика, понять со всевозможным хладнокровием, в чем именно состоят его обвинения. - И если никогда не отвечал я на оные, то сие происходило не из презрения, но единственно из убеждения, что для нашей литературы il est indiffйrent, что такая-то глава Онегина выше или ниже другой. Но признаюсь искренно, неуспех драммы моей огорчил бы меня, ибо я твердо уверен, что нашему театру приличны народные законы драммы Шекспировой - а не придворный обычай трагедий Расина - и что всякой неудачный опыт может замедлить преобразование нашей сцены. (Ермак А. С. Хомякова есть более произвед."ение" лирическое, чем драмм."атическое". Успехом своим оно обязано прекрасным стихам, коими оно писано). 	Приступаю к некоторым частным объяснениям. Стих, употребленный мною (пятистопный ямб), принят обыкновенно англичанами и немцами. У нас первый пример оному находим мы, кажется, в Аргивянах; А. Жандр в отрывке своей прекрасной трагедии, писанной стихами вольными, преимущественно употребля"ет" его. Я сохранил цезурку французского пентаметра на второй стопе - и, кажется, в том ошибся, лишив добровольно свой стих свойственного ему разнообразия. Есть шутки грубые, сцены простонародные. - Хорошо, если поэт может их избежать, - поэту не должно быть площадным из доброй воли, - если же нет, то ему нет нужды стараться заменять их чем-нибудь иным. 	Нашед в истории одного из предков моих, игравшего важную роль в сию несчастную эпоху, я вывел его на сцену, не думая о щекотливости приличия, con amore, но [безо всякой дворянской спеси]. Изо всех моих подражаний Байрону дворянская спесь была самое смешное. Аристокрацию нашу составляет дворянство новое - древнее же пришло в упадок, права уровнены с правами прочих состояний, великие имения давно раздроблены, уничтожены и никто, даже самые потомки "?" и проч. - Принадлежать старой арист."окрации" не представляет никаких преимуществ в глазах благоразумной черни, и уединенное почитание к славе предков может только навлечь нарекание в странности или бессмысленном подражании иностранцам. 	Дух века требует важных перемен и на сцене драматической. Может быть и они [не удовлетворят] надежды преобразователей. 	Поэт живущий на высотах создания яснее видит, может быть, и недостатки справедливых требований и то, что скрывается от взоров волнуемой толпы, но напрасно было бы ему бороться. Таким образом Лореz de Vega, Шекспир, Расин уступали потоку; но гений, какое направление ни изберет, останется всегда гений - суд потомства отделит золото ему принадлежащее от примеси.
 	"III."
 	Je me prйsente ayant renonсй "а" ma maniиre premiиre - n'ayant plus а allaiter un nom inconnu et une premiиre jeunesse, je n'ose plus compter sur l'indulgence avec laquelle j'avais йtй accueilli. - Ce n'est plus le sourire de la mode que je brigue. - Je me retire volontairement du rang de ses favoris, en faisant mes humbles remerciements de la faveur avec laquelle elle avait acueilli mes faibles essais pendant dix ans de ma vie.
 	"IV."
 	Lorsque j'йсrivais cette tragйdie, j'йtait seul а la campagne, ne voyant personne, ne lisant que les journaux etc. - d'autant plus volontiers que j'ai toujours cru que le romantisme convenait seul а notre sсиne; je vis que j'йtais dans l'erreur. J'йрrouvais une grande rйрugnance а livrer au public ma tragйdie, je voulais au moins la faire prйсйder d'une prйface et la faire accompagner de notes. - Mais je trouve tout cela 20 fort inutile.
 	"V."
 	Pour une prйface. Le public et la critique ayant acueilli avec une indulgence passionnйе mes premiers essais et dans un temps ощ la malveillance m'eussent probablement dйgоыtй de la carriиre que j'allait embrasser, je leur dois reconnaissance entiиre et je les tiens quittes envers moi - leur rigueur et leur indiffйrence ayant maintenant peu d'influence sur mes travaux.

 "1830"
 "ОПРОВЕРЖЕНИЕ НА КРИТИКИ."
 	"I."
 	Будучи русским писателем я всегда почитал долгом следовать за текущей литературой и всегда читал с особенным вниманием критики, коим подавал я повод. Чистосердечно признаюсь, что похвалы трогали меня как явные и вероятно искренние знаки благосклонности и дружелюбия. Читая разборы самые неприязненные, смею сказать что всегда старался войти в образ мыслей моего критика, и следовать за его суждениями, не опровергая оных с самолюбивым нетерпением, но желая с ними согласиться со всевозможным авторским себя отвержением. К несчастию замечал я, что по большей части мы друг друга не понимали. Что касается до критических статей, написанных с одною целью оскорбить меня каким бы то ни было образом, скажу только, что они очень сердили меня по крайней мере в первые минуты и что следственно сочинители оных могут быть довольны. Если в течении 16-ти летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну критику (не говорю уж о ругательствах), то сие происходило конечно не из презрения. 	Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы. Разборы В."естника" Евр"опы" и приговоры Сев."ерной" Пч."елы" достаточны для нас. Мы не имеем еще нужды ни в Шлегелях ни даже в Лагарпах. Презирать критику потому только, что она еще находится во младенчестве, значит презирать юную литературу за то что она еще не возмужала. Это было бы несправедливо. Но как наша словесность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карамзина, несколько од Державина, басен Крылова, пэан 12 года и несколько цветов северной элегической поэзии - так и наша критика может представить несколько отдельных статей, исполненных светлых мыслей, глубоких воззрений и важного остроумия. Но они являлись отдельно, в расстоянии одна от другой и не получили еще веса и постоянного влияния. Время их еще не приспело. 	Не отвечал я моим критикам не потому также, чтоб не доставало во мне охоты, веселости или педанства; не потому чтоб я не полагал в сих критиках никакого влияния на читающую публику. Но признаюсь, мне было совестно для опровержения оных повторять школьные или пошлые истины, толковать о грамматике, риторике и азбуке, а что всего затруднительнее оправдываться там, где не было обвинений, важно говорить:
 	 Et moi je vous soutiens que mes vers sont trиs bons
 или от нечего делать идти судиться перед публикою и стараться насмешить ее (к чему ни малейшей не имею склонности). Например, один из моих критиков, человек впроччем добрый и благонамеренный, разбирая кажется Полтаву, выставил несколько отрывков и вместо всякой критики уверял, что таковые стихи сами себя дурно рекомендуют. Что бы мог я отвечать ему на это! А так поступали почти все его товарищи. Критики наши говорят обыкновенно: это хорошо потому что прекрасно, а это дурно потому что скверно. Отселе их никак не выманишь. 	Еще одна причина и главная: леность. Никогда не мог я до того рассердиться на бестолковость или недобросовестность чтоб взять перо и приняться за возражение. Нынче в несносные часы карантинного заключения не имея с собою ни книг, ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать опровержение на все критики, которые мог только припомнить, и собственные замечания на собственные же сочинения. Смею уверить моего читателя (если господь пошлет мне читателя) что глупее сего занятия отроду ничего не мог я выдумать.
 				 ----
 	Руслана и Людмилу вообще приняли благосклонно. Кроме одной статьи в В."естнике" Евр"опы", в которой ее побранили весьма неосновательно, и весьма дельных Вопросов, изобличающих слабость создания поэмы, кажется, не было об ней сказано худого слова. Никто не заметил даже, что она холодна. Обвиняли ее в безнравственности, за некоторые слегка сладострастные описания, за стихи, мною выпущенные во втором издании.
 	 О страшный вид! волшебник хилый 	 Ласкает сморщенной рукой etc.
 За вступление, не помню которой песни:
 	 Напрасно вы в тени таились etc.
 и за пародию Двенадцати спящих дев; за последнее можно было меня пожурить порядком, как за недостаток эсфетического чувства. Непростительно было (особенно в мои лета) пародировать, в угождение черни, девственное, поэтическое создание. Прочие упреки были довольно пустые. Есть ли в Руслане хоть одно место, которое в вольности шуток могло быть сравнено с шалостями хоть, например, Ариоста, о котором поминутно твердили мне? Да и выпущенное мною место было очень, очень смягченное подражание Ариосту (Orl."ando", canto V o"ttava" VIII).
 				 -----
 	Кавк."азский" Плен"ник" - первый неудачный опыт характера, с которым я насилу сладил; он был принят лучше всего, что я ни написал, благодаря некоторым элегическим и описательным стихам. Но зато Н"иколай" и А."лександр" Р."аевский" и я, мы вдоволь над ним насмеялись.
 				 -----
 	Бахч."исарайский" фонт"ан" слабее Пленника и, как он, отзывается чтением Байрона, от которого я с ума сходил. Сцена Зар."емы" с Марией имеет драматическое достоинство. Его, кажется, не критиковали. А. Р."аевский" хохотал над следующими стихами:
 	 Он часто в сечах роковых 	 Подъемлет саблю - и с размаха 	 Недвижим остается вдруг, 	 Глядит с безумием вокруг, 	 Бледнеет etc.
 	Молодые писатели вообще не умеют изображать физические движения страстей. Их герои всегда содрагаются, хохочут дико, скрежещут зубами и проч. Все это смешно, как мелодрама.
 				 -----
 	Не помню кто заметил мне, что невероятно, чтоб скованные вместе разбойники могли переплыть реку. Все это происшедствие справедливо и случилось в 1820 году, в бытность мою в Екатеринославле.
 				 -----
 	Наши критики долго оставляли меня в покое. Это делает им честь: я был далеко в обстоятельствах не благоприятных. По привычке пологали меня все еще очень молодым человеком. Первые неприязненные статьи, помнится, стали появляться по напечатанию четвертой и пятой песни Евг."ения" Онегина. Разбор сих глав напечатанный в Атенее удивил меня хорошим тоном, хорошим слогом и странностию привязок. Самые обыкновенные риторические фигуры и тропы останавливали критика: можно ли сказать стакан шипит, вместо вино шипит в стакане? камин дышит, вместо пар идет из камина? Не слишком ли смело ревнивое подозрение? неверный лед? Как думаете, что бы такое значило: мальчишки
 	 Коньками звучно режут лед?
 	Критик догадывался, однако, что это значит: мальчишки бегают по льду на коньках. 	Вместо:
 	 На красных лапках гусь тяжелый, 	 (Задумав плыть по лону вод) 	 Ступает бережно на лед
 критик читал:
 	 На красных лапках гусь тяжелый 	 Задумал плыть -
 и справедливо замечал, что недалеко уплывешь на красных лапках. 	Некоторые стихотворческие вольности: после отрицательной частицы не - винит."ельный", а не родительный падеж; времян вместо времен (как например у Батюшкова:
 	 То древню Русь и нравы 	 Владимира времян. )
 приводили критика моего в великое недоумение. Но более всего раздражил его стих:
 	 Людскую молвь и конской топ.
 	"Так ли изъясняемся мы, учившиеся по старым грамматикам, можно ли так коверкать русской язык?" - Над этим стихом жестоко потом посмеялись и в В."естнике" Евр."опы". - Молвь (речь) слово коренное русское. Топ вместо топот столь же употребительно, как и шип вместо шипение (12) (следств."енно" и хлоп вместо хлопание вовсе не противно духу русского языка). На ту беду и стих-то весь не мой, а взят целиком из русской сказки:
 	"И вышел он за врата градские, и услышал конский топ и людскую молвь". 								 Бова К."оролевич".
 	Изучение старинных песен, сказок и т. п. необходимо для совершенного знания свойств русского языка. Критики наши напрасно ими презирают. 	Стих:
 	 Два века ссорить не хочу
 критику показался неправильным. Что гласит грамматика? Что действ."ительный" глагол, управляемый отриц."ательною" частицею, требует уже не вин."ительного", а род."ительного" п."адежа". Напр."имер": я не пишу стихов. Но в моем стихе глагол ссорить управляем не частицею не, а глаголом хочу. Ergo правило сюда нейдет. Возьмем, например, следующее предложение: Я не могу вам позволить начать писать... стихи, а уж конечно не стихов. Неужто электрическая сила отриц."ательной" частицы должна пройти сквозь всю эту цепь глаголов и отозваться в существительном? Не думаю.
 				 -----
 	Кстати о грамматике. Я пишу цыганы, а не цыгане; татаре, а не татары. Почему? потому что все им."ена" сущ."ествительные", кончащиеся на анин, янин, арин и ярин, имеют свой род."ительный" во множ."ественном" на ан, ян, ар и яр, а им."енительный" множ."ественного" на ане, яне, аре и яре. Все же сущ."ествительные", конч."ащиеся" на ан и ян, ар и яр, имеют во множ."ественном" им."енительный" "на" аны, яны, ары и яры, а род."ительный" на анов, янов, аров, ярое. 	Единственное исключение: имена собственные. Потомки г-на Булгарина будут гг. Булгарины, а не Булгаре.
 				 -----
 	У нас многие (между прочими и г. Каченовский, которого кажется нельзя упрекнуть в незнании русского языка) спрягают: решаю, решаешь, решает, решаем, решаете, решают. Вместо решу, решишь и проч. Решу спрягается как грешу.
 				 -----
 	Иностранные собств."енные" им."ена", кончащиеся на е, и, о, у, не склоняются. Кончащиеся на а, ъ и ь склоняются в мужеском роде, а в женск."ом" нет, и против этого многие у нас погрешают. Пишут: книга, сочиненная Гетем и проч.
 				 ----
 	Как надобно писать турков или турок? то и другое правильно. Турок и турка равно употребительны.
 				 -----
 	Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих стихах 5 грамматических ошибок (и справедливо): 	1. остановлял взор на отдаленные громады 	2. на теме гор (темени) 	3. воил вместо выл 	4. был отказан, вместо ему отказали 	5. игумену вместо игумну Я всегда был им искренно благодарен и всегда поправлял замеченное место. Прозой пишу я гораздо неправильнее, а говорю еще хуже и почти так, как пишет г. **.
 				 -----
 	Многие пишут юпка, сватьба вместо юбка, свадьба. Никогда в прроизводных словах т не меняется на д, ни п на б, а мы говорим юбочница, свадебный.
 				 -----
 			 Двенадцать, а не &_0007_085_018_0 	 Две сокращено из двое, как тре из трое.
 				 -----
 				 Пишут: &_0006_119_018_0 Не правильнее ли: телега (от сл."ова" телец - телеги запряжены волами)?
 				 -----
 	Разговорный язык простого народа (не читающего иностр."анных" книг и, слава богу, не выражающ"его", как мы, своих мыслей на фр."анцузском" языке) достоин также глубочайших исследований. Альфиери изучал италиянской язык на флорентинском базаре: не худо и нам иногда прислушаться к московским просвирням. Они говорят удивительно чистым и правильным языком.
 				 -----
 	Московской выговор чрезвычайно изнежен и прихотлив. Звучные буквы щ и ч перед другими согл."асными" в нем изменены. Мы даже говорим женшины, нослег (см. Богдановича).
 				 -----
 	[Шпионы подобны букве ъ. Они нужны в некоторых только случаях, но и тут можно без них обойтиться, а они привыкли повсюду соваться.]
 				 -----
 	Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию. Что есть строфы в Евг."ении" Онег."ине", которые я не мог или не хотел напечатать, этому дивиться нечего. Но, будучи выпущены, они прерывают связь рассказа, и поэтому означается место, где быть им надлежало. Лучше было бы заменять эти строфы другими, или переправлять и сплавливать мною сохраненные. Но виноват, на это я слишком ленив. Смиренно сознаюсь также, что в Д."он" Жуане есть 2 выпущенные строфы.
 				 -----
 	Г. Федоров, в журнале, который начал было издавать, разбирая довольно благосклонно 4 и 5-ю главу, заметил однако ж мне, что в описании осени несколько стихов сряду начинаются у меня частицею Уж, что и называл он ужами, а что в риторике зовется единоначатием. Осудил он также слово корова и выговаривал мне за то, что я барышен благородных и вероятно чиновных назвал девчонками (что конечно неучтиво), между тем как простую деревенскую девку назвал девою:
 	 В избушке распевая, дева 	 Прядет -
 				 -----
 	Шестой песни - не разбирали, даже не заметили в В."естнике" Е."вропы" латинской опечатки. Кстати: с тех пор, как вышел из Лицея, я не раскрывал лат."инской" книги и совершенно забыл лат."инский" яз."ык". - Жизнь коротка; перечитывать некогда. Замечательные книги теснятся одна за другою, а никто нынче по латыни их не пишет. В 14 столетии, наоборот, лат."инский" язык был необходим и справедливо почитался первым признаком образованного человека.
 				 -----
 	Критику 7-ой песни в Сев."ерной" Пчеле пробежал я в гостях и в такую минуту, как было мне не до Онегина... Я заметил только очень хорошо написанные стихи и довольно смешную шутку об жуке. У меня сказано:
 	 Был вечер. Небо меркло. Воды 	 Струились тихо. Жук жужжал.
 	Критик радовался появлению сего нового лица и ожидал от него характера, лучше выдержанного прочих. Кажется впрочем ни одного дельного замечания или мысли критической не было. Других критик я не читал, ибо - право - мне было не до них. 	NB. Критику Сев."ерной" Пч."елы" напрасно приписывали г. Булгарину: 1) стихи в ней слишком хороши, 2) проза слишком слаба, 3) г. Булгарин не сказал бы, что описание Москвы взято из Ивана Выжигина, ибо г. Булгарин не сказывает, что трагедия Борис Годунов взята из его романа.
 				 -----
 	Шутки наших критиков приводят иногда в изумление своею невинностию. Вот истинный анекдот: в Лицее один из младших наших товарищей, и, не тем будь помянут, добрый мальчик, но довольно простой и во всех классах последний, сочинил однажды два стишка, известные всему Лицею:
 	 Ха ха ха, хи хи хи 	 Де"львиг" пишет стихи
 	Каково же было нам, Де"львигу" и мне, в прошлом 1830 году в первой книжке важного В."естника" Евр."опы" найти следующую шутку: Альманах С. "еверные" Ц. "веты " разделяется на прозу и стихи - хи, хи! Вообразите себе, как обрадовались мы старой нашей знакомке! Сего не довольно. Это хи хи показалось видно столь затейливым, что его перепечатали с большой похвалой в Сев."ерной" Пчеле: " хи хи, как весьма остроумно сказано было в В."естнике" Евр"опы"" etc.
 				 -----
 	Молодой Киреевской в красноречивом и полном мыслей обозрении нашей словесности, говоря о Дельвиге, употребил сие изысканное выражение: Древняя Муза его покрывается иногда душегрейкою новейшего уныния. Выражение конечно смешное. Зачем не сказать было просто: В стихах Д."ельвига" отзывается иногда уныние новейшей поэзии? - Журналисты наши, о которых г. Киреевской отозвался довольно непочтительно, - обрадовались, подхватили эту душегрейку, разорвали на мелкие лоскутки и вот уже год, как ими щеголяют, стараясь насмешить свою публику. Положим, все та же шутка каждый раз им и удается; но какая им от того прибыль? публике почти дела нет до литературы, а малое число любителей верит наконец не шутке, беспрестанно повторяемой, но постоянно, хотя и медленно, пробивающимся мнениям здравой критики и беспристрастия.
 				 -----
 	Сам съешь. (13) Сим выражением в энергическом наречии нашего народа заменяется более учтивое, но столь же затейливое выражение; обратите это на себя. То и другое употребляется нецеремонными людьми, которые пользуются удачно шутками и колкостями своих же противников. Сам съешь есть ныне главная пружина нашей журнальной полемики. - Является колкое стихотворение, в коем сказано, что Феб, усадив было такого-то, велел его после вывести лакею, за дурной тон и заносчивость, нестерпимую в хорошем обществе - и тотчас в ответ явилась эпиграмма, где то же самое пересказано немного похуже, с надписью: сам съешь. 	Поэту вздумалось описать любопытное собрание букашек. - Сам ты букашка, закричали бойкие журналы, и стихи-то твои букашки и друзья-то твои букашки. Сам съешь. 	Г."оспода" чиновные журналисты вздумали было напасть на одного из своих собратиев за то, что он не дворянин. Другие литераторы позволили себе посмеяться над нетерпимостию дворян-журналистов. Осмелились спросить, кто сии феодальные бароны, сии незнакомые рыцари, гордо требующие гербов и грамот от смиренной братии нашей? Что же они в ответ? Помолчав немного, г."оспода" чин."овные" журн."алисты" с жаром возразили, что в литературе дворянства нет, что чваниться своим дворянством перед своею братьею (особенно мещанам во дворянстве) уморительно смешно, что и настоящему дворянину 600-летние его грамоты не помогут в плохой прозе или посредственных стихах. Ужасное Сам съешъ! К несчастию в Литературной Газете отыскали, кто были аристократические литераторы, открывшие гонение на недворянство. А публика-то что? а публика, как судия беспристрастный и благоразумный, всегда соглашается с тем, кто последний жалуется ей. Например, в сию минуту она покаместь совершенно согласна с нашим мнением: т. е. что сам съешь вообще показывает или мало остроумия или большую надеянность на беспамятство читателей и что фиглярство и недобросовестность унижают почтенное звание литераторов, как сказано в Китайском анекдоте • 1.
 				 -----
 	Отчего издателя Лит."ературной" Газеты и его сотрудников называют аристократами (разумеется в ироническом смысле, пишут остроумно журналисты)? В чем же состоит их аристократия? в том ли, что они дворяне? - Нет; все журналы побожились уже, что над званием никто не имел и намерения смеяться. Стало быть, в дворянской спеси? Нет; в Лит."ературной" Газете доказано, что главные сотрудники оной одни и вооружились противу сего смешного чванства, и заставили чиновных литераторов уважать собратьев мещан. Может быть, в притязаниях на тон высшего общества? Нет; они стараются сохранить тон хорошего общества; проповедают сей тон и другим собратьям, но проповедают в пустыне. Не они гнушаются просторечием и заменяют его простомыслием (niaiserie) (NB: не одно просторечие). Не они поминутно находят одно выражение бурлацким, другое мужицким, третье неприличным для дамских ушей, и т. п. Не они толкуют вечно о будуарных читательницах, о паркетных (?) дамах. Не они провозгласили себя опекунами высшего общества; не они вечно пишут приторные статейки, где стараются подделаться под светский тон так же удачно, как горнишные и камердинеры пересказывают разговоры своих господ. Не они comme un homme de noble race outragent et ne se battent pas. Не они разбирают дворянские грамоты и провозглашают такого-то мещанином, такого-то аристократом; не они печатают свои портреты с гербами весьма сомнительными. Отчего же они аристократы (разумеется в ироническом смысле)?
 				 -----
 	В одной газете (почти официальной) сказано было, что прадед мой Абр."ам" Петрович Ганнибал, крестник и воспитанник Петра Великого, наперсник его (как видно из собственноручного письма Екатерины II), (14) отец Ганнибала, покорившего Наварин (см. памятник, воздв."игнутый" в Ц."арском" С."еле" гр. Ф. Г. Орлову), генерал-аншеф и проч. - был куплен шкипером за бутылку рому. Прадед мой, если был куплен, то вероятно дешево, но достался он шкиперу, коего имя всякой русской произносит с уважением и не всуе. Простительно выходцу не любить ни русских, "ни" России, ни истории ее, ни славы ее. Но не похвально ему за русскую ласку марать грязью священные страницы наших летописей, поносить лучших сограждан и, не довольствуясь современниками, издеваться над гробами праотцев.
 				 -----
 	Возвратясь из-под Арзрума, написал я послание к князю **....... "Юсупову". В свете оно тотчас было замечено и..... были мною недовольны. Светские люди имеют в высокой степени этого рода чутье. Один журналист принял мое послание за лесть италианского аббата, - и в статейке, заимствованной у Мерсье "?", заставил вельможу звать меня по четвергам обедать. Так-то чувствуют они вещи и так-то описывают светские нравы.
 	"II."
 	О Цыганах одна дама заметила, что во всей поэме один только честный человек и то медведь. Покойный Р."ылеев" негодовал, зачем Алеко водит медведя и еще собирает деньги с глазеющей публики. В."яземский" повторил то же замечание. (Р."ылеев" просил меня сделать из Алека хоть кузнеца, что было бы не в пример благороднее). Всего бы лучше сделать из него чиновника 8 к."ласса" или помещика, а не цыгана. В таком случае, правда, не было бы и всей поэмы, ma tanto meglio.
 				 -----
 	Вероятно трагедия моя не будет иметь никакого успеха. Журналы на меня озлоблены. Для публики я уже не имею главной привлекательности: молодости и новизны лит."ературного" имени. К тому же, главные сцены напечатаны или искажены в чужих "?" подражаниях. [Раскрыв наудачу исторический роман г. Б."улгарина", нашел я, что и у него о появлении Самозванца приходит объявить царю кн. В. Шуйский. У меня Борис Год."унов" говорит наедине с Басмановым об уничтожении местничества, - у г. Б."улгарина" также. Все это драматический вымысел, а не историческое сказание.]
 				 -----
 	Между прочими литературными обвинениями, укоряли меня слишком дорогою ценою Евгения Онегина и видели в ней ужасное корыстолюбие. Это хорошо говорить тому, кто отроду сочинений своих не продавал или чьи сочинения не продавались, но как могли повторять то же милое обвинение издатели Сев."ерной" Пч."елы"? Цена устанавливается не писателем, а книгопродавцами. В отношении стихотворений число требователей ограничено. Оно состоит из тех же лиц, которые платят по 5 рублей за место в театре. Книгопродавцы, купив, положим, целое издание по руб."лю" экз."емпляр", все-таки продавали б по 5 рублей. Правда, в таком случае автор мог бы приступить ко второму дешевому изданию, но и книгопродавец мог бы тогда сам понизить свою цену и таким образом уронить новое издание. Эти торговые обороты нам, мещанам писателям, очень известны. Мы знаем, что дешевизна книги не доказывает бескорыстия автора, но или большое требование оной или совершенную остановку в продаже. Спрашиваю: что выгоднее - напечатать 20000 экз."емпляров" одной книги и продать по 50 коп., или напечатать 200 экз."емпляров" и продавать по 50 рублей? 	Цена последнего издания басен Крылова, во всех отношениях самого народного нашего поэта (le plus national et le plus populaire), не противоречит нами сказанному. Басни (как и романы) читает и литератор, и купец, и светской человек, и дама, и горнишняя, и дети. Но стихотворение лирическое читают токмо любители поэзии. А много ли их? -
 				 -----
 	Мы так привыкли читать ребяческие критики, что они даже нас и не смешат. Но что сказали бы мы, прочитав, напр."имер", следующий разбор Р."асиновой" Федры (если б к несчастию написал ее русской и в наше время). 	"Нет ничего отвратительнее предмета, избранного г. сочинителем. Женщина замужняя, мать семейства, влюблена в молодого олуха, побочного сына ее мужа (!!!). Какое неприличие! Она не стыдится в глаза ему признаваться в развратной страсти своей (!!!!). Сего недовольно: сия фурия, употребляя во зло глупую легковерность супруга своего, взносит на невинного Ипполита гнусную небывальщину, которую из уважения к нашим читательницам не смеем даже объяснить!!! Злой старичишка, не входя в обстоятельства, не разобрав дела, проклинает своего собственного сына (!!) - после чего Ипполита разбивают лошади (!!!); Федра отравливается, ее гнусная наперсница утопляется и точка. И вот что пишут, не краснея, писатели, которые и проч. (тут личности и ругательства); вот до какого разврата дошла у нас литература, кровожадная, развратная ведьма с прыщиками на лице!" - Шлюсь на совесть самих критиков. Не так ли, хотя и более кудр."явым" слогом, разбирают они каждый день сочинения, конечно не равные достоинством произведениям Расина но верно ничуть не предосудительнее оных в нравственном отношении. Спрашиваем: должно ли "и" можно ли серьезно отвечать на таковые критики, хотя б они были писаны и по-латыни, а приятели называ"ли" это глубокомыслием? 	Если б Недоросль, сей единственный памятник народной сатиры, Нед."оросль", которым некогда восхищалась Ек."атерина" и весь ее блестящий двор, если б Н."едоросль" явился в наше время, то в наших журналах, посмеясь над правописанием Ф. Визина, с ужасом заметили бы, что Простакова бранит Палашку канальей и собачьей дочерью, а себя сравнивает с сукою!!). "Что скажут дамы! воскликнул бы критик, ведь эта комедия может попасться дамам!" - В самом деле страшно! Что за нежный и разборчивый язык должны употреблять господа сии с дамами! Где бы, как бы послушать! А дамы наши (бог им судья!) их и не слушают и не читают, а читают этого грубого В. Скотта, который никак не умеет заменять просторечие простомыслием.
 	"III."
 	Граф Нулин наделал мне больших хлопот. Нашли его (с позволения сказать) похабным, - разумеется в журн."алах", в свете приняли его благосклонно - и никто из журналистов не захотел за него заступиться. Молодой человек ночью осмелился войти в спальню молодой женщины и получил от нее пощечину! Какой ужас! как сметь писать такие отвратительные гадости? Автор спрашивал, что бы на месте Нат."альи" Павл."овны" сделали п"етер"б"ургские" дамы; какая дерзость! Кстати о моей бедной сказке (писаной, буди сказано мимоходом, самым трезвым и благопристойным образом) - подняли противу меня всю классическую древность и всю европейскую литературу! Верю стыдливости моих критиков; верю, что Гр."аф" Нулин точно кажется им предосудительным. Но как же упоминать о древних, когда дело идет о благопристойности? И ужели творцы шутливых повестей, Ариост, Бокачио, Лафонтен, Касти, Спенсер, Чаусер, Виланд, Байрон известны им по одним лишь именам? Ужели, по крайней мере, не читали они Богдановича и Дмитриева? Какой несчастный педант осмелится укорить Душеньку в безнравственности и неблагопристойности? Какой угрюмый дурак станет важно осуждать Модную жену, сей прелестный образец легкого и шутливого рассказа? А эрот."ические" стихотворения Державина, невинного, великого Державина? Но отстраним неравенство поэтического достоинства. Граф Нулин должен им уступить и в вольности и в живости шуток. 	Эти г. критики нашли странный способ судить о степени нравственности какого-нибудь стихотворения. У одного из них есть 15-летняя племянница, у другого 15-летняя знакомая, - и все, что по благоусмотрению родителей еще не дозволяется им читать, провозглашено неприличным, безнравственным, похабным etc.! как будто литература и существует только для 16-летних девушек! Вероятно благоразумный наставник не дает в руки ни им ни даже их братцам полных собраний сочинений ни единого классического поэта, особенно древнего. На то издаются хрестоматии, выбранные места и тому под. Но публика не 15-летняя девица и не 13летний мальчик. Она, слава богу, может себе прочесть без опасения и сказки доброго Лафонтена, и эклогу доброго Виргилия, и все, что про себя читают сами г. критики, - если критики наши что-нибудь читают кроме корректурных листов своих журналов. 	Все эти господа, столь щекотливые насчет благопристойности, напоминают Тартюфа, стыдливо накидывающего платок на открытую грудь Дорины, и заслуживают забавное возражение горничной:

 Vous кtes "donc bien tendre а la tentation
 Et la chair sur vos sens fait grande impression!
 Certes, je ne sais pas quelle chaleur vous monte:
 Mais а convoiter, moi, je ne suis point si prompte.
 Et je vous verrais nu, du haut jusques en bas"
 Que toute votre peau ne me tenterait pas.
 				 -----
 	В В."естнике" Евр."опы" с негодованием говорили о сравнении Нулина с котом, цапцарапствующим кошку (забавный глагол: цапцарапствую, цапцарапствуешь, цапцарапствует). Правда во всем Графе Нулине этого сравнения не находится так же как и глагола цапцарапствую; но хоть бы и было, что за беда?
 				 -----
 	Безнравственное сочинение есть то, коего целию или действием бывает потрясение правил, на коих основано счастие общественное или человеческое достоинство. - Стихотворения, коих цель горячить воображение любострастными описаниями, унижают поэзию, превращая ее божественный нектар в воспалительный состав, а музу в отвратительную Канидию. Но шутка, вдохновенная сердечной веселостию и минутной игрою воображения, может показаться безнравственною только тем, которые о нравственности имеют детское или темное понятие, смешивая "ее" с нравоучением, "и" видят в литературе одно педагогическое занятие.
 				 -----
 	Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как упрек, на совести моей. - По крайней мере не должен я отвечать за перепечатание грехов моего отрочества, а тем паче, за чужие проказы. В альм."анахе", изданном г-ном Федоровым, между найденными бог знает где стихами моими, напечатана Идиллия, писанная слогом переписчика стихов г-на П-"анае"ва. Г-н Бестужев, в предисловии какого-то альманаха, благодарит какого-то г-на An. за доставление стихотворений, объявляя, что не все удостоились напечатания. 	Сей г-н An. не имел никакого права располагать моими стихами, поправлять их по-своему и отсылать в альманах г. Б."естужева" вместе с собственными произведениями стихи, преданные мною забвению или написанные не для печати (напр. Она мила, скажу меж за нами), или которые простительно мне было написать на 19 году, но непростительно признать публично в возрасте более зрелом и степенном (напр., Послание к Ю"рьеву").
 				 -----
 	Перечитывая самые бранчивые критики, я нахожу их столь забавными, что не понимаю, как я мог на них досадовать; кажется, если б хотел я над ними посмеяться, то ничего не мог бы лучшего придумать, как только их перепечатать безо всякого замечания. Однако ж я видел, что самое глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано!
 				 -----
 	Habent sua fata libelli. [Самая зрелая изо всех моих стихотворных повестей, та в которой все почти оригинально (а мы из этого только и бьемся, хоть это еще и не главное)] Полтава, [которую Ж."уковский", Г."недич", Д."ельвиг", В."яземский" предпочитают всему, что я до сих пор ни написал, Полтава] не имела успеха. Может быть она его и не стоила, но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям. Журналы взялись объяснить мне причину тому. Они во первых объявили мне, что отроду не видано чтоб женщина влюбилася в старика - и что следственно любовь Марии (Матрены) Кочубеевой к старому Гетману (впрочем исторически доказанная) не могла существовать.
 	 Так что ж что ты Честон? хоть знаю да не верю.
 Этим я не мог удовольствоваться: любовь есть самая своенравная страсть, не говорю уже о безобразии и глупости ежедневно предпочитаемых молодости, уму и красоте, я вспомнил предания мифологические, Превращения Овидиевы, Леду, Филиру, Пазифаю, Олимпию, Пигмалиона, и принужден был признаться, что все сии вымыслы не чужды поэзии, или справедливее ей принадлежат. А Отелло, старый негр пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?... 	Далее говорили мне что мой Мазепа злой и глупый старичишка (старичишка, вместо старик - ради затейливости). Что я изобразил Мазепу злым, в том каюсь. Добрым я его не нахожу, особенно в минуту как он хлопочет о казни отца девушки им обольщенной. Глупость человека оказывается или из его действий или из его слов. Мазепа действует в моей поэме точь в точь как и в истории. Речи объясняют его исторический характер; не довольно, если критик и решит что такое-то лицо в поэме глупо; не худо если он чем-нибудь это и докажет. - Потом заметили мне, что Мазепа слишком у меня злопамятен; что малор."оссийский" гетман не студент и за пощечину или за дергание усов мстить не захочет; опять история опроверженная литературной критикой, опять хоть знаю, да не верю. 	Мазепа, воспитанный в Европе в то время как понятия о дворянской чести были на высшей степени силы, Маз."епа" мог помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае. В этой черте весь его характер, скрытый, жестокой, постоянный. Дернуть поляка или казака за усы, все равно было что схватить россиянина за бороду. Хмельницкой за все обиды, претерпенные, помнится, от Чернецкого - получил в возмездие, по приговору Речи посполитой, остриженный ус своего неприятеля (см. Конисского). 	Старый гетман, предвидя неудачу, бранит в моей поэме молодого Карла, и называет его мальчиком и сумасшедшим. Критики важно укоряли меня в неосновательном мнении о шв."едском" короле. У меня сказано где-то, что Мазепа ни к чему не был привязан; критики ссылались на собственные слова гетмана, уверяющего Марию, что он любит ее

 больше славы, больше власти.
 	Так понимали они драмматическое искусство! 	Потом следовала критика мелочная, критика букв, от которой пора бы нам отвыкнуть. Слова усы, визжать, вставай, рассветает, ого, пора казались критикам низкими, бурлацкими; [низкими словами я, как В."ильгельм" К."юхельбекер," почитаю те, которые подлым образом выражают какие нибудь понятия; например, нализаться вместо напиться пьяным и т. п.;] но никогда не пожертвую искренностию и точностию выражения провинциальной чопорности и боязни казаться простонародным, славянофилом и тому под. 	В В."естнике" Е."вропы" заметили, что заглавие поэмы ошибочно, и что, вероятно, не назвал я ее Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне. Справедливо. Но была тут и другая причина: эпиграф. Так и Бахч."исарайский" Фонт."ан" в рукописи назван был Гаремом, но меланхолической эпиграф (который конечно лучше всей поэмы) соблазнил меня.
 				 -----
 	Кстати о Полтаве, критики упомянули однако ж о Байроновом Мазепе. Но как они понимали его, или справедливее как не понимали! 	Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой Истории Карла XII. Он поражен был только картиной человека связанного на дикой лошади и несущегося по степям. Картина конечно поэтическая. И за то посмотрите что он из нее сделал! Но не ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного, мучительного характера, который проявляется во всех почти произведениях Байрона - но которого (на беду моим критикам) в Мазепе именно и нет; Байрон и не думал о нем, он выставил ряд картин одна другой разительнее, вот и все. Но какое пламенное создание, какая широкая и быстрая кисть! Если же бы ему под перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то вероятно никто бы не осмелился после его коснуться сего предмета.
 				 -----
 	Прочитав в первый раз в Войнаровском сии стихи:
 	 Жену страдальца Кочубея 	 И обольщенную их дочь
 я изумился, как мог поэт пройти мимо столь страшного обстоятельства. 	Обременять вымышленными ужасами исторические характеры, и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах всегда казалась мне непохвальною. Но в описании Мазепы, пропустить столь разительную историческую черту, было еще непростительнее. Однако ж какой отвратительный предмет! ни одного доброго, благосклонного чувства! ни одной утешительной черты! соблазн, вражда, измена, лукавство, малодушие, свирепость... [Д."ельвиг" дивился как я мог заняться таковым предметом.] Сильные характеры и глубокая, трагическая тень, набросанная на все эти ужасы, вот что увлекло меня. Полтаву написал я в несколько дней, долее не мог бы ею заниматься, и бросил бы все.
 				 -----
 	[В одной газете официально сказано было, что я мещанин во дворянстве. Справедливее было бы сказать дворянин во мещанстве.] 	Род мой один из самых старинных дворянских. Мы происходим от прусского выходца Радши или Рачи, человека знатного (мужа честна, говорит летописец), приехавшего в Россию во время княжества свят."ого" Александра Ярославича Невского (см. Русск."ий" Летописец и Ист."орию" Рос."сийского" Гос."ударства"). От него произошли Пушкины, Мусины-Пушкины, Бобрищевы-Пушкины, Бутурлины, Мятлевы, Поводовы и другие. Карамзин упоминает об одних Мусиных-П."ушкиных" (из учтивости "к" пок."ойному" гр."афу" Алексею Ивановичу). В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича, историограф именует и Пушкиных. В царствование Бориса Годунова Пушкины были гонимы и явным образом обижаемы в спорах местничества. Г. Г. Пушкин, тот самый, который выведен в моей трагедии, принадлежит к числу самых замечательных лиц той эпохи, столь богатой историческими характерами. Другой Пушкин во время междуцарствия, начальствуя отдельным войском, по словам Карамзина, один с Измайловым сделал честно свое дело. При избрании Ром."ановых" на "царство" 4 Пушкиных подписались под избирательною грамотою, а один из них, окольничий, под "соборным деянием" о уничтожении местнич."ества" (что мало делает ему чести). При Петре они были в опозиции, и один из них, стольник Федор Алексеевич, был замешан в заговоре Циклера и казнен вместе с ним и Соковниным. Прадед мой был женат на меньшой дочери адмирала гр."афа" Головина, первого в России андреевского кавалера и проч. Он умер очень молод и в заточении, в припадке ревности или сумасшедствия зарезав свою жену, находившуюся в родах. - Единств."енный" его сын, дед мой Лев Александрович, во время мятежа 1762 года остался верен Петру III - не хотел присягнуть Екатерине, и был посажен в крепость вместе с Измайловым (странная судьба сих имен!). См. Рюлиера и Кастера. Чрез 2 года выпущен по приказанию Екатерины и всегда пользовался ее уважением. Он уже никогда не вступал в службу и жил в Москве и своих деревнях. 	Если быть старинным дворянином значит подража"ть" английскому поэту, то сие подражание весьма невольное. Но что есть общего между привязанностию лорда к своим феодальным преимуществам и бескорыстным уважением к мертвым прадедам, коих минувшая знаменитость не может доставить нам ни чинов, ни покровительства? Ибо ныне знать нашу большею частию составляют роды новые, получившие существование свое уже при императорах. Но от кого бы я ни происходил - от разночинцев, вышедших во дворяне, или от исторического боярского рода, одного из самых старинных р."усских" родов, от предков, коих имя встречается почти на каждой странице истории нашей, образ мнений моих от этого никак бы не зависел; и хоть нигде доныне я его не обнаруживал и никому до него нужды нет, но отказываться от него я ни чуть не намерен. 	Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая старые наши летописи, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожились, как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не огражденные, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам, вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам. 	Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего в такой-то битве, или в таком-то году возвратившегося из Палестины, но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества. [И это ставите вы ему в достоинство! Конечно, есть достоинство выше знатности рода, именно: достоинство личное, но я видел родословную Суворова, писанную им самим; Суворов не презирал своим дворянским происхождением.] 	Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят, м."ожет" б."ыть", все наши старинные родословные - но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими именами. 	Примеч."ание". Будем справедливы; г-на Пол"евого" нельзя упрекнуть в низк."ом" подобострастии пред знатными, напротив; мы готовы обвинить его в юношеской заносчивости, не уважающей ни лет ни звания и оскорбляющей равно память к мертвым и отношения к живым.
 				 -----
 	В другой газете объявили, что я собою весьма неблагообразен, и что портреты мои слишком льстивы. На эту личность я не отвечал, хотя она глубоко меня тронула.
 				 -----
 	Иной говорит: какое дело критику или читателю, хорош ли я собой или дурен, старинный ли дворянин или из разночинцев, добр ли или зол, ползаю ли я в ногах сильных или с ними даже не кланяюсь; играю ли я в карты, и тому под. - Будущий мой биограф, коли бог пошлет мне биографа, об этом будет заботиться. А критику и читателю дело до моей книги и только. Суждение, кажется, поверхностное. Нападения на писателя и оправдания, коим подают они повод - суть важный шаг к гласности прений о действиях так называемых общественных лиц (hommes publics), к одному из главнейших условий высоко образованных обществ. В сем отношении и писатели, справедливо заслуживающие презрение наше, ругатели и клеветники, приносят истинную пользу - мало по малу образуется и уважение к личной чести гражданина и возрастает могущество общего мнения, на котором в просвещенном народе основана чистота его нравов. 	Таким образом дружина ученых и писателей, какого б "рода" "?" они ни были, всегда впереди во всех набегах просвещения, на всех приступах образованности. Не должно им малодушно негодовать на то что вечно им определено выносить первые выстрелы и все невзгоды, все опасности.
 							"1830"
 "ВОЗРАЖЕНИЕ КРИТИКАМ "ПОЛТАВЫ"."
 	Habent sua fata libelli. Полтава не имела успеха. Вероятно она и не стоила его; но я был избалован приемом, оказанным моим прежним, гораздо слабейшим произведениям; к тому ж, это сочинение совсем оригинальное, а мы из того и бьемся. 	Наши критики взялись объяснить мне причину моей неудачи - и вот каким образом. 	Они во-первых объявили мне, что отроду никто не видывал, чтоб женщина влюбилась в старика, и что следственно любовь Марии к старому гетману (NB исторически доказанная) не могла существовать. 	"Ну что ж что ты Честон? Хоть знаю, да не верю". Я не мог довольствоваться этим объяснением: любовь есть самая своенравная страсть. Не говорю уже о безобразии и глупости, ежедневно предпочитаемых молодости, уму и красоте. Вспомните предания мифологические, превращения Овидиевы, Леду, Филлиру, Пазифаю, Пигмалиона - и признайтесь, что все сии вымыслы не чужды поэзии. А Отелло, старый негр, пленивший Дездемону рассказами о своих странствиях и битвах?.. А Мирра, внушившая италиянскому поэту одну из лучших его трагедий?.. Мария (или Матрена) увлечена была, говорили мне, тщеславием, а не любовию: велика честь для дочери генерального судии быть наложницею гетмана! - Далее говорили мне, что мой Мазепа злой и глупый старичишка. Что изобразил я Мазепу злым, в том я каюсь: добрым я его не нахожу, особливо в ту минуту, когда он хлопочет о казни отца девушки им обольщенной. Глупость же человека оказывается или из его действий, или из его слов: Мазепа действует в моей поэме точь в точь как и в истории, а речи его объясняют его исторический характер. - Заметили мне, что Мазепа слишком у меня злопамятен, что малороссийский гетман не студент и за пощечину или за дерганье усов мстить не захочет. Опять история, опроверженная литтературной критикой, - опять хоть знаю, да не верю! Мазепа, воспитанный в Европе в то время, как понятия о дворянской чести были на высшей степени силы, Мазепа мог помнить долго обиду московского царя и отомстить ему при случае. В этой черте весь его характер, скрытый, жестокий, постоянный. Дернуть ляха или казака за усы все равно было, что схватить россиянина за бороду. Хмельницкий за все обиды, претерпенные им, помнится, от Чаплицкого, получил в возмездие, по приговору Речи посполитой, остриженный ус своего неприятеля (См. Летоп. Кониского). 	Старый гетман, предвидя неудачу, наедине с наперсником бранит в моей поэме молодого Карла, и называет его, помнится, мальчишкой и сумасбродом: критики важно укоряли меня в неосновательном мнении о шведском короле. У меня сказано где-то, что Мазепа ни к кому не был привязан: критики ссылались на собственные слова гетмана, уверяющего Марию, что он любит ее больше славы, больше власти. Как отвечать на таковые критики? 	Слова усы, визжать, вставай, Мазепа, ого, пора - показались критикам низкими, бурлацкими выражениями. Как быть! 	В Вестнике Европы заметили, что заглавие поэмы ошибочно, и что вероятно не назвал я ее Мазепой, чтоб не напомнить о Байроне. Справедливо, - но была тут и другая причина: эпиграф. Так и Бахчисарайский Фонтан в рукописи назван был Харемом, но меланхолический эпиграф (который конечно лучше всей поэмы) соблазнил меня. 	Кстати о Полтаве критики упомянули однако ж о Байроновом Мазепе; но как они понимали его! Байрон знал Мазепу только по Вольтеровой Истории Карла XII. Он поражен был только картиной человека, привязанного к дикой лошади и несущегося по степям. Картина конечно поэтическая, и за то посмотрите, что он из нее сделал. Но не ищите тут ни Мазепы, ни Карла, ни сего мрачного, ненавистного, мучительного лица, которое проявляется во всех почти произведениях Байрона, но которого (на беду одному из моих критиков) как нарочно в Мазепе именно и нет. Байрон и не думал о нем: он выставил ряд картин одна другой разительнее - вот и все: но какое пламенное создание! какая широкая, быстрая кисть! Если ж бы ему под перо попалась история обольщенной дочери и казненного отца, то вероятно никто бы не осмелился после него коснуться сего ужасного предмета.
 						 "1830"
 ОПЫТ ОТРАЖЕНИЯ НЕКОТОРЫХ НЕЛИТЕРАТУРНЫХ ОБВИНЕНИЙ. Сколь ни удален я моими привычками "и" правилами от полемики всякого роду, еще не отрекся я совершенно от права самозащищения. 					 Southey.
 	"¦ 1."
 	У одного из наших известных писателей спрашивали, зачем не возражал он никогда на критики. Критики не понимают меня, отвечал он, а я не понимаю моих критиков. Если будем судиться перед публикою, вероятно и она нас не поймет. Это напоминает старинную эпиграмму:
 Глухой глухого звал к суду судьи глухого, Глухой кричал: моя им сведена корова. Помилуй, возопил глухой тому в ответ, Сей пустошью владел еще покойный дед. Судья решил: Почто ж идти вам брат на брата: Не тот и не другой, а девка виновата.
 	Можно не удостоивать ответом своих критиков (как аристократически говорит сам о себе изд."атель" Истории Р."усского" Н."арода"), когда нападения суть чисто литературные и вредят разве одной продаже разбраненной книги. Но из ув."ажения" к себе не должно по лености или добродушию оставлять без внимания оскорб."ительные" лич."ности" и клеветы, ныне к несчастию слишком обыкновенные. - Публика не заслуживает такого неуважения. 	Если в течении 16-ти летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну критику ([не говорю] уж о ругательствах), то сие происходило конечно не из презрения. 	Состояние критики само по себе показывает степень образованности всей литературы вообще. Если приговоры журн."алов" на"ших" достаточны для нас, то из сего следует, что мы не имеем еще нужды ни в Шлегелях, ни даже в Лагарпах. Презирать критику значит презирать публику (чего боже сохрани). Как наша словесность с гордостию может выставить перед Европою Историю Карамзина, несколько од, несколько басен, пэан 12 года Ж."уковского", перевод Илиады, несколько цветов элегической поэзии, - так и наша критика может представить несколько отдельных статей, исполненных светлых мыслей и важного остроумия. Но они являлись отдельно, в расстоянии одна от другой, и не получили еще веса и постоянного влияния. Время их еще не приспело. 	Не отвечал я моим критикам не потому также, чтоб недоставало во мне веселости или педанства; не потому, чтоб я не полагал в сих критиках никакого влияния на читающую публику. Я заметил, что самое неосновательное суждение, глупое ругательство получает вес от волшебного влияния типографии. Нам все еще печатный лист кажется святым. Мы все думаем: как может это быть глупо или несправедливо? ведь это напечатано! Но признаюсь, мне совестно было идти судиться перед публикою и стараться насмешить ее (к чему ни малейшей не имею склонности). Мне было совестно для опровержения критик повторять школьные или пошлые истины, толковать об азбуке и риторике, оправдываться там, где не было обвинений, а что всего затруднительное, важно говорить:
 	 Et moi je vous soutiens que mes vers sont trиs bons
 	Ибо критики наши говорят обыкновенно: это хорошо потому что прекрасно, а это дурно потому что скверно. Отселе их никак не выманить. 	Еще причина и главная: леность. Никогда не мог я до того рассердиться на непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения и доказательства. Нынче в несносные часы карантинного заключения, не имея с собою ни книг, ни товарища, вздумал я для препровождения времени писать возражения не на критики (на это никак не могу решиться), но на обвинения нелитературныя, которые нынче в большой моде. Смею уверить моего читателя (если господь пошлет мне читателя), что глупее сего занятия отроду ничего не мог я выдумать.
 				 ----
 	Один из великих наших сограждан сказал однажды мне (он удостоивал меня своего внимания и часто оспоривал мои мнения), что если у нас была бы свобода книгопечатания, то он с женой и детьми уехал бы в Константинополь. Все имеет свою злую сторону - и неуважение к чести граждан и удобность клеветы суть одни из главнейших невыгод свободы тиснения. У нас, где личность ограждена цензурою, естественно нашли косвенный путь для личной сатиры, именно обиняки. Первым примером обязаны мы **, который в своем журнале напечатал уморительный анекдот о двух китайских журналистах, которых судия наказал бамбуковою палкою за плутни, унижающие честное звание литератора. Этот китайский анекдот так насмешил публику и так понравился журналистам, что с тех пор, коль скоро газетчик прогневался на кого-нибудь, тотчас в листках его является известие из за границы (и большею частию из за китайской), в коем противник расписан самыми черными красками, в лице какого-нибудь вымышленного или безыменного писателя. Большею частию сии китайские анекдоты, если не делают чести изобретательности и остроумию сочинителя, по крайней мере достигают цели своей, по злости, с каковой они написаны. Не узнавать себя в пасквиле безыменном, но явно направленном, было бы малодушием. Тот, о котором напечатают, что человек такого-то звания, таких-то лет, таких-то примет - крадет например платки из карманов - все-таки должен отозваться и вступиться за себя, конечно не из уважения к газетчику, но из уважения к публике. Что за аристократическая гордость, дозволять всякому негодяю швырять в вас грязью. Английский лорд равно не отказывается и от поединка на кухенрейтерских пистолетах с учтивым джентельменом и от кулачного боя с пьяным конюхом. Один из наших литераторов, бывший, говорят, в военной службе, отказался от пистолетов, под предлогом, что на своем веку он видел более крови, чем его противник чернил. Отговорка забавная, но в таком случае, что прикажете делать с тем, который, по выражению Шатобриана, comme un homme de noble race,
 outrage et ne se bat pas? 	Однажды (официально) напечатал кто-то, что такой-то фр."анцузский" стихотворец, подражатель Байрону, печатающий критические статьи в Лит."ературной" Газ."ете", человек подлый и безнравственный, а что такой-то журналист, человек умный, скромный, храбрый, служил с честью сперва одному отечеству, потом другому и проч. Фр."анцуз" отвечал подлинно так, что скромный и храбрый журналист об двух отечествах, вероятно, долго будет его помнить. On en rit, l'en ris encore moi-мкме.
 	Недавно в Пекине случилось очень забавное происшедствие. Некто из класса грамотеев, написав трагедию, долго не отдавал ее в печать - но читал ее неоднократно в порядочных пекинских обществах и даже вверял свою рукопись некоторым мандаринам. Другой грамотей (следуют китайские ругательства) или подслушал трагедию из прихожей (что гов."орят" за ним важивалось), или тихонько взял рукопись из шкатулки мандарина (что в старину также с ним случалось), [и] склеил на скору руку из довольно нескладной трагедии черезвычайно скучный роман. Грамотей-трагик, человек бесталанный, но смирный, поворчав немного, оставил было в покое похитителя, но грамотей-романист, человек ловкий и беспокойный, опасаясь быть обличенным, перв"ый" стал кричать изо всей мочи, что трагик Фан-Хо обокрал его бесст."ыдным" обр."азом". Траг."ик" Фан-Хо, рассердясь не на шутку, позвал романиста Фан-Хи в совестный Пекинский суд и проч. и проч.
 				 -----
 	Сам съешь. (15) Сим выражением в энергическом наречии нашего народа заменяется более учтивое, но столь же затейливое выражение: обратите это на себя. То и другое употребляется нецеремонными людьми, которые пользуются удачно шутками и колкостями своих же противников. Сам съешь есть ныне главная пружина нашей журнальной полемики. - Является колкое стихотворение, в коем сказано что Феб, усадив было такого-то, велел его после вывести лакею, за дурной тон и заносчивость, нестерпимую в хорошем обществе - и тотчас в ответ явилась эпиграмма, где то же самое пересказано немного похуже, с надписью: сам съешь. 	Поэту вздумалось описать любопытное собрание букашек. - Сам ты букашка, закричали бойкие журналы, и стихи-то твои букашки, и друзья-то твои букашки. Сам съешь. 	Г."оспода" чиновные журналисты вздумали было напасть на одного из своих собратиев за то, что он не дворянин. Другие литераторы позволили себе посмеяться над нетерпимостию дворян-журналистов. - Осмелились спросить, кто сии феодальные бароны, сии незнакомые рыцари, гордо требующие гербов и грамот от смиренной братии нашей? Что же они в ответ? Помолчав немного, г."оспода" чин."овные" журн."алисты" с жаром возразили, что в литературе дворянства нет, что чваниться своим дворянством перед своею братьею (особенно мещанам во дворянстве) уморительно смешно, что и настоящему дворянину 600-летние его грамоты не помогут в плохой прозе или посредственных стихах. Ужасное Сам съешь! К несчастию в Литературной Газете отыскали, кто были аристократические литераторы, открывшие гонение на недворянство. А публика-то что? а публика, как судия беспристрастный и благоразумный, всегда соглашается с тем, кто последний жалуется ей. Например, в сию минуту она, покамесгь, совершенно согласна с нашим мнением: т. е. что сам съешь вообще показывает или мало остроумия или большую надеянность на беспамятство читателей и что фиглярство и недобросовестность унижают почтенное звание литераторов, как сказано в Китайском анекдоте • 1.
 	"¦ 4."
 	А. Читал ты замечание в • "45" Литературной Газеты, где сравнивают наших журн."алистов" с дем."ократическими" писателями XVIII ст."олетия"? 	Б. Читал. 	А. Как же ты его находишь? 	Б. Довольно неуместным. 	А. Конечно, иначе нельзя и думать. Как не стыдно литераторам обижать таким образом свою братью! 	Б. Согласен. 	А. Русские журналисты не заслуживали такого унизительного сравнения! 	Б. А так извини: я с тобою не согласен. 	А. Как так? 	Б. Я было тебя не понял. Мне казалось, что ты находишь обиженными дем."ократических" писателей XVIII ст."олетия", которых (как очень хорошо сказано в Газете) с нашими никаким образом сравнивать нельзя, - а между тем сравнивают. 	А. Да помилуй, эти фр."анцузские" пис."атели" такие люди, что боже упаси! посмотри, как негодуют наши журналисты от одной мысли быть им уподобленными. 	Б. Да кто же эти фр"анцузские" писатели, о коих упомянуто в Л."итературной" Газете? 	А. А я почему знаю. 	Б. Так я же тебе их назову: добродетельный Томас, прямодушный Дюкло, твердый Шамфор и другие столь же умные, как честные люди, не бессмертные гении, но литераторы с отличным талантом. 	А. Зачем же обруганы они в Л."итературной" Газ."ете"? 	Б. То-то я и говорю. 	А. Как можно печатать такую клевету? Умные и честные литераторы станут ли кричать: повесим их, повесим! и арист."ократов" к фон."арю". 	Б. Извини, брат. Опять было тебя не понял. Этого в Газ."ете" не сказано. 	А. Как не сказано? постой, она на мне... (вынимает из кармана Газету). А ты прав, ты прав. Сказано только, что эпиграммы их приуготовили крики etc. - Так неужто в самом деле эпигр."аммы" приуготов"или" фр."анцузскую" револ."юцию"? 	Б. О фр."анцузской" революции Лит."ературная" Газ."ета" молчит и хорошо делает. 	А. Помилуй, да посмотри же, читай: les arist." ocrвtes" а la lanterne и повесим "их, повесим". - Ca ira. 	Б. И ты видишь тут фр."анцузскую" революцию? 	А. А ты что тут видишь, если смею спросить? 	Б. Крики бешеной черни. 	А. А что же значили эти крики? 	Б. Что тогдашняя чернь остервенилась противу дворянства и вообще пр"отиву" всего, что не было чернь. 	А. Вот, я тебя и поймал: а отчего чернь остервенилась именно на дворянство? 	Б. Потому что с некоторых пор дворянство было "ей" представлено сословием презренными и ненавистным. 	А. Следственно я и прав. В крике les arist."ocrates" а la l."anterne" вся революция. 	Б. Ты не прав. В крике les arist."ocrates" а la l."anterne" один жалкий эпизод фр."анцузской" р."еволюции" - гадкая фарса в огромной драме. 	А. И честн"ые" и добрые писатели были тому причиною! Если и в самом деле, то уж конечно неумышленно! 	Б. Вероятно. 	A. A propos, какого ты мнения о Полиньяке? 	Б. Милый мой, ты знаешь, что о политике я с тобою никогда не говорю. 	А. Ну так обратимся к нашим литераторам. Читал ли ты, как отд"елала" Пчела всю Лит."ературную" Газ."ету", издателя и сотрудников за это замечание? 	Б. Нет еще. 	А. Так прочти же (дает ему журналы): 	Б. Что значут эти точки? 	А. Ах! я спрашивал - тут были ругательства ужасные, да цензор не пропустил. 	Б. (отдавая журнал). Жаль, в этих ругательствах может быть был смысл, а в строках печатных его нет. 	А. Вот тебе еще что-то (дает другой журнал). 	Б. (прочитав). Тут и ругательства есть, а смысла все таки не более. - 	А. Так ты видно стоишь за Лит."ературную" Газету. Давно ль ты сделался аристократом? 	Б. Как аристократом? что такое аристократ? 	А. Что такое аристократ? о, да ты журналов не читаешь! Вот видишь ли: издатель Лит."ературной" Газ."еты" и сотрудники его, и читатели его - все аристократы (разумеется в ироническом смысле). 	Б. Воля твоя, я смысла тут никакого не вижу. Будучи сам литератором, я читаю Литературную Газету: ибо мне любопытно знать ее мнения; мне досадно видеть в ней иногда личности и колкости, ответы, возражения, мелочную войну, которую не худо предоставить литерат."урным" башкирцам; но никогда я не видал в Лит."ературной" Газ."ете" ни дворянской спеси, ни гонения на прочие сословия. Дворяне ли: б."арон" Д."ельвиг", кн. В."яземский", Пушкин, Баратынский и пр. мне до того и дела нет. Они об этом не толкуют. Заступись за грамотное купечество в лице г-на Полевого, они сделали хорошо, заступясь ныне за просвещенное дворянство, они сделали еще лучше. 	А. Воля твоя, замечание Лит."ературной" Газеты могло повредить невинным. 	Б. Что ты, шутишь или сам ты невинный - кто же сии невинные? 	А. Как, кто? Издатели Сев."ерной" Пч."елы". 	Б. Так успокойся ж. Образ мнения почтенных издателей Сев."ерной" Пч."елы" слишком хорошо известен, и Лит."ературная" Газ."ета" повредить им не может, а г. Полевой в их компании под их покровительством может быть безопасен. 	А. Что значит avis au lecteur? к кому это относится? ты скажешь к журналистам, а я так думаю, не к цензуре ли? 	Б. Да хоть бы и к цензуре, что за беда. Уж если существует у нас цензура, то не худо оградить и сословия, как ограждены частные лица, от явных нападений злонамеренности. Позволяется и нужно нападать на пороки и слабости каждого сословия. Но смеяться над сословием потому только, что оно такое-то сословие, а не другое, не хорошо и не позволительно. И на кого журналисты наши нападают? ведь не "на" новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию - pas si bкte. Наши журналисты перед этим дв."орянством" вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов. Издеваться над ним (и еще в официальной газете) не хорошо - и даже неблагоразумно. [Положим, что эпиграммы демократических фр."анцузских" писателей приуготовили крики les aristocrates а la lanterne; y нас таковые же эпиграммы хоть и не отличаются их остроумием, могут иметь последствия еще пагубнейшие....] Подумай о том, что значит у нас сие дворянство вообще и в каком отношении находится оно к народу... Нужно ли тебе еще объяснений? 	А. Нет, понимаю, очень хорошо понимаю. Кажется, ты прав. Но почему же некоторые журналы вступились с такою братскою горячностию за Северную Пчелу? 	Б. Потому, что свой своему поневоле брат. 	А. Отчего же замечание Газеты показалось сначала столь предосудительным, даже людям самым благомыслящим и благородным? 	Б. Потому что политические вопросы никогда не бывали у нас разбираемы. Журналы наши, ненарочно наступив на один из таковых вопросов, сами испугались движения, ими произведенного. Нет прения без двух противных сторон; ты политикой занимаешься, и это тебе понятно, не правда ли? - Демократические наши журналы, напав на дворянство... 	А. Опять демократические журналы! Какой ты неблагонамеренный. 	Б. Как же ты прикажешь назвать журналы, объявившие себя противу аристократии? В прямом или переносном смысле, все-таки они демократические журналы. Итак эти журналы, нападая на дворянство, должны были найти отпор, и нашли его в Газ."ете" Литературной. Все это естественно и даже утешительно. Но повторяю, вопросы политические еще для нас новость... 	А. Знаешь ли ты что? Мне хочется разговор наш передать изд."ателю" Л."итературной" Г."азеты", чтоб он напечатал его себе в оправдание. 	Б. И хорошо сделает. Есть обвинения, которые не должны быть оставлены без возражений, от кого б они впроччем ни происходили
 "ОБ АЛЬФРЕДЕ МЮССЕ."
 	Между тем как сладкозвучный, но однообразный Ламартин готовил новые благочестивые Размышления под заслуженным названием Harmonies religieuses, между тем как важный Victor Hugo издавал свои блестящие, хотя и натянутые Восточные стихотворения (Les Orientales), между тем как бедный скептик Делорм воскресал в виде исправляющегося неофита и строгость нравов и приличий была объявлена в приказе по всей французской литературе, вдруг явился молодой поэт с книжечкой сказок и песен и произвел ужасный соблазн. Musset взял, кажется, на себя обязанность воспевать одни смертные грехи, убийства и прелюбодеяние. Сладострастные картины, коими наполнены его стихотворения, превосходят, может быть, своею живостию самые обнаженные описания покойного Парни. О нравственности он и не думает, над нравоучением издевается и к несчастию чрезвычайно мило, с важным александрийским стихом чинится как нельзя менее, ломает его и коверкает так, что ужас и жалость. Воспевает луну такими стихами, какие осмелился бы написать разве только поэт блаженного XVI века, когда не существовали еще ни Буало ни гг. Лагарп, Гофман и Кольне. Как же приняли молодого проказника? За него страшно. Кажется, видишь негодование журналов и все ферулы поднятые на него. Ничуть не бывало. Откровенная шалость любезного повесы так изумила, так понравилась, что критика не только его не побранила, но еще сама взялась его оправдывать, объявила, что Испанские сказки ничего не доказывают, что можно описывать разбойников и убийц даже не имея целию объяснить, сколь непохвально это ремесло - а быть между тем добрым и честным человеком; что живые картины наслаждений простительны 20-летнему поэту, что вероятно семейство его, читая его стихи, не станет разделять ужас газет и видеть в нем изверга, что, одним словом, поэзия вымысел и ничего с прозаической истиной жизни общего не имеет. Слава богу! давно бы так, м. г. Не странно ли в XIX веке воскрешать чопорность и лицемерие, осмеянные некогда Молиер ом, и обходиться с публикой, как взрослые люди обходятся с детьми; не дозволять ей читать книги, которыми сами наслаждаетесь, и впопад и невпопад ко всякой всячине приклеивать нравоучение. Публике это смешно, и она своим опекунам уж верно спасибо не скажет. 	Италиянские и испанск."ие" сказки отличаются, как уже мы сказали, живостию необыкновенной. Из них Porcia, кажется, имеет более всего достоинства: сцена ночного свидания; картина ревнивца, поседевшего вдруг; разговор двух любовников на море - все это прелесть. Драмматической очерк Les marrons du feu обещает Франции романтического трагика. А в повести Mardoche Musset первый из фр."анцузских" поэтов умел схватить тон Байрона в его шуточных произведениях, что вовсе не шутка. Если будем понимать слова Горация, как понял их англ."ийский" поэт, (16) то мы согласимся с его мнением: трудно прилично выражать обыкновенные предметы.
 							 "1830"
 "О НАРОДНОЙ ДРАМЕ И ДРАМЕ "МАРФА ПОСАДНИЦА"."
 	Между тем как эсфетика со времен Канта и Лессинга развита с такой ясностию и обширностию, мы все еще остаемся при понятиях тяжел."ого" педанта Готштеда; мы все еще повторяем, что прекрасное есть подражание изящной природе, и что главное достоинство искусства есть польза. Почему же статуи раскрашенные нравятся нам менее чисто мраморных и медных? Почему поэт предпочитает выражать мысли свои стихами? И какая польза в Тициановой Венере и в Ап."оллоне" Бельведерском? 	Правдоподобие все еще полагается главным условием и основанием драм."атичского" иск."усства". Что если докажут нам, что самая сущность др."аматического" иск."усства" именно исключает правдоподобие? Читая поэму, роман, мы часто можем забыться и полагать, что описываемое происшедствие не есть вымысел, но истина. В оде, в элегии можем думать, что поэт изображал свои настоящие чувствования в настоящих обстоятельствах. Но где правдоподобие в здании, разделенном на две части, из коих одна наполнена зрителями, которые условились etc. etc.
 				 -----
 	Если мы будем пологать правдоподобие в строгом соблюдении костюма, красок, времени и места, то и тут мы увидим, что величайшие драм."атические" пис."атели" не повиновались сему правилу. У Шекспира римск."ие" ликт."оры" сохраняют обычаи лондонских алдерманов. У Кальдерона храбрый Кориолан вызывает консула на дуель и бросает ему перчатку. У Расина полу-скиф Иполит говорит языком молодого благовоспитанного маркиза. Римляне Корнеля суть или исп."анские" рыцари, или гаск."онские" бароны, а Корнелеву Клитемнестру сопровождает швейцарская гвардия. Со всем тем. Кальдерон, Шексп."ир" и Расин стоят на высоте недосягаемой - и их произведения составляют вечный предмет наших изучений и восторгов. - Какого же правдоподобия требовать должны мы от драмматического писателя? Для разрешения сего вопроса рассмотрим сначала, что такое драмма и какая ее цель. 	Драма родилась на площади и составляла увеселение народное. Народ, как дети, требует занимательности, действия. Драма представляет ему необыкновенное, странное происшедствие. Народ требует сильных ощущений - для него и казни зрелище. Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения, потрясаемые драм."атическим" волшебством. Но смех скоро ослабевает, и на нем одном невозможно основать полного драматич."еского" действия. Древние трагики пренебрегали сею пружиною. Народная сатира овладела ею исключительно, и приняла форму драм. "атическую", более как пародию. Таким образом родилась комедия - со временем столь усовершенствованная. - Заметим, что высокая комедия не основана единственно на смехе, но на развитии характеров, - и что нередко "она" близко подходит к трагедии. 	Трагедия преимущественно выводила тяжкие злодеяния, страдания сверхъестественные, даже физические (напр. Филоктет, Эдип, Лир). Но привычка притупляет ощущения - воображение привыкает к убийствам и казням, смотрит на них уже равнодушно, изображение же страстей и излияний "?" души человеческой для него всегда ново, всегда занимательно, велико и поучительно. Драма стала заведовать страстями и душою человеческою. 	Истина страстей, правдоподобие чувствований в предполагаемых обстоятельствах - вот чего требует наш ум от др."аматического" писателя. 	Драма оставила площадь и перенеслася в чертоги по требованию образованного, избранного общества. Поэт переселился ко двору. Между тем [драма] остается верною первоначальному своему назначению - действовать на множество, занимать его любопытство. Но тут драма оставила язык общепонятный и приняла наречие модное, избранное, утонченное.
 				 -----
 	Отселе важная разница между трагедией народной, Шекс."пировой" и драмой придворной, Расиновой. Творец трагедии народной был образованнее своих зрителей, он это знал, давал им свои свободные произведения с уверенностью своей возвышенности, [и] признанием публики беспрекословно чувствуемым. - При дворе, наоборот, поэт чувствовал себя ниже своей публики. Зрители были образованнее его, по крайней мере так думали и он и они. Он не предавался вольно и смело своим вымыслам. Он старался угадывать требования утонченного вкуса людей, чуждых ему по состоянию. Он боялся унизить такое-то высокое звание, оскорбить таких-то спесивых своих зрителей - отселе робкая чопорность, смешная надутость, вошедшая в пословицу (un hйros, un roi de coмйdie), привычка смотреть на людей высшего состояния с каким-то подобострастием и придавать им странный, не человеческий образ изъяснения. У Расина (напр."имер") Нерон не скажет просто: je serai cachй dans ce cabinet - но cachй prиs de ces lieux je vous verrai, Madame. Агамемнон будит своего наперсника "и" говорит ему с напыщенностию:
 	 Oui c'est Ag."amemnon..."
 	Мы к этому привыкли, нам кажется, что так и должно быть. Но надобно признаться, что если герои выражаются в трагедиях "Шекспира" как конюхи, то нам это не странно, ибо мы чувствуем, что и знатные должны выражать простые понятия, как простые люди.
 				 -----
 	Не имею целию и не смею определять выгоды и невыгоды той и другой трагедии - развивать существенные разницы систем Расина и Шекспира, Кальдерона и Гете. Спешу обозреть ист."орию" драмм."атического" искусства в России. 	Драма никогда не была у нас потребностию народною. Мистерии Ростовского, трагедии царе"вны" С."офьи" Алекс."еевны" были представлены при ц."арском" дворе и в палатах ближних бояр - и были необыкновенным празднеством, а не постоянным увеселением. Первые труппы, появившиеся в России, не привлекали народа, не понимающего драмм."атического искусства" и не привыкшего к его условиям. Явился Сумароков, несчастнейший из подражателей. Трагедии его, исполненные противусмыслия, писанные варварским изнеженным языком, нравились двору Елисаветы как новость, как подражание парижским увеселениям. Сии вялые, холодные произв."едения" не могли иметь никакого влияния на народное пристрастие. Озеров это чувствовал. Он попытался дать нам трагедию народную - и вообразил, что для сего довольно будет, если выберет предмет из народной истории - забыв, что поэт Франции брал все предметы для своих траг."едий" из римской, греческой, и евр."ейской" ист."ории" и что самые народные траг."едии" Шексп."ира" заимствованы им из италия"нских" новелей. 	После Дмитрия Д."онского", после Пожарского, произведения незрелого таланта, мы все не имели трагедии. Андромаха К."атенина" (может быть, лучшее произведение нашей Мельпомены, по силе истинных чувств, по духу истинно трагическому) не разбудила однако ж ото сна сцену, опустелую после Семеновой. 	Идеализированный Ермак, лирическое произведение пылкого юношеского вдохновения, не есть произведение драмматическое. В нем все чуждо нашим нравам и духу, все, даже самая очаровательная прелесть поэзии.
 				 -----
 	Комедия была счастливее. Мы имеем две драммат."ические" сатиры.
 				 -----
 	Отчего же нет у нас н."ародной" трагедии? Не худо было бы решить, может "ли" она и быть. Мы видели, что народная трагедия родилась на площади, образовалась и потом уже была призвана в аристокр."атическое" общество. У нас было бы напротив. Мы захотели бы придворную, Сумарок."овскую" тр."агедию" низвести на площадь - но какие препятствия! 	Трагедия наша, образованная по примеру тр."агедии" Рас."иновой" может ли отвыкнуть от аристокр."атических" своих привычек? Как ей перейти от своего разговора, размеренного, важного и благопристойного, к грубой откровенности народных страстей, к вольности суждений площади - как ей вдруг отстать от подобострастия, как а) обойтись без правил, к которым она привыкла, насильственного приноровления всего русского ко всему европейскому, где, у кого выучиться наречию, понятному народу? Какие суть страсти сего народа, какие струны его сердца, где найдет она себе созвучия, - словом, где зрители, где публика? 	Вместо публики встретит она тот же малый, ограниченный круг - и оскорбит надменные его привычки (dйdaigneux), вместо созвучия, отголоска и рукоплесканий услышит она мелочную, привязчивую критику. Перед нею восстанут непреодолимые преграды - для того, чтоб она могла расставить свои подмостки, надобно было бы переменить и ниспровергнуть обычаи, нравы и понятия целых столетий... 	Перед нами однако ж опыт народной трагедии...
 				 -----
 	Прежде чем станем судить ** "Марфу Посадницу" поблагодарим неизвестного автора за добросовестность его труда поруку истинного таланта. Он написал свою трагедию не по расчетам самолюбия, жаждущего минутного успеха, не в угождение общей массе читателей, не только не приуготовленных к романтической драме, но даже решительно ей неприятствующих. (17) Он писал свою трагедию вследствие сильного внутреннего убеждения, вполне предавшись независимому вдохновению, уединясь в своем труде. Без сего самоотвержения в нынешнем состоянии нашей литературы ничего нельзя произвести истинно достойного внимания.
 				 -----
 	Автор Марфы Посадницы имел целию развитие важного исторического происшедствия: падения Новагорода - решившего вопрос о единодержавии России. - Два великих лица представлены ему были историею. Первое - Иоанн, уже начертанный Карамзиным, во всем его грозном и хладном величии, второе - Новгород, коего черты надлежало угадать. 	Драм."атический" поэт - беспристрастный, как судьба - должен был изобразить - столь же искренно, сколько глубокое, добросовестное исследование истины и живость воображения юного, пламенного ему послужило - отпор погибающей вольности, как глубоко обдуманный удар, утвердивший Россию на ее огромном основании. Он не должен был хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою. Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие должно было говорить в трагедии, - но люди минувших дней, [их] умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его истине. Исполнил ли сии первоначальные, необходимые условия автор Марфы Посадницы? 	Отвечаем: исполнил - и если не везде, то изменило ему не желание, не убеждение, не совесть, но природа человеческая, всегда несовершенная.
 				 -----
 	Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит в движение всю махину, все страсти, все пружины. В первой сцене Новгород узнает о властолюбивых его притязаниях и о нечаянном походе. Негодование, ужас, разногласие, смятение, произведенное сим известием - дают уже понятие о его могуществе. - Он еще не появлялся, но уже тут, - как Марфа, мы уже чувствуем его присутствие. Поэт переносит нас в московский стан, средь недовольных князей, средь бояр и воевод. И тут мысль об Иоанне господствует и правит всеми мыслями, всеми страстями. Здесь видим могущество его владычества, укрощенную мятежность удельных князей, страх наведенный на них Иоанном, слепую веру в его всемогущество. Князья свободно и ясно понимают его действия, предвидят и изъясняют высокие замыслы; послы новогородские ожидают его. Является Иоанн. Речь его послам не умаляет понятия, которое поэт успел внушить. Холодная, твердая решимость, обвинения сильные, притворное великодушие, хитрое изложение обид. - Мы слышим точно Иоанна - мы узнаем мощный государственный его смысл, мы слышим дух его века. Новгород отвечает ему в лице своих послов. Какая сцена! Какая верность историческая! Как угадана дипломатика русского вольного города! Иоанн не заботится о том, правы ли они или нет. Он предписывает свои последние условия - между тем готовится к реш."ительной" битве. Но не одним оружием действует осторожный Иоанн. Измена помогает силе. Сцена между Иоан."ном" и вымышленным Борецким кажется нам не выдержанною. Поэту не хотелось совсем унизить новгородского предателя - отселе заносчивость его речей - и не-драмматическая (т. е. неправдоподобная) снисходительность Иоанна. Скажут: он терпит, ибо ему нужен Борецкий - правда. Но пред его лицом не смел забыться бы Борецкий, и изменник не говорил бы уже вольным языком новагородца. Зато с какой полнотою, с каким спокойствием развивает Иоанн государственные свои мысли! - и заметим, откровенность - вот лучшая лесть властителя, и единственно его достойная. Последняя речь Иоанна -
 	 Российские бояре, 	 Вожди, князья и проч.
 кажется нам не в духе властвования Иоанн."ова". Ему не нужно воспламенять их усердия, он не станет им изъяснять причины своих действий. Довольно, если он скажет им - завтра битва, будьте готовы.
 				 -----
 	Мы расстаемся с Иоанном, узнав его намерения, его мысли, его могущую волю - и уже видим его опять, когда молча въезжает он победителем в преданный ему Новгород. Его распоряжения, переданные нам историею, сохранены и в трагедии без добавлений затейливых, без объяснений. Марфа предрекает ему семейственные несчастия и погибель его рода. Он отвечает:
 	 Что господу уг"одно - да свершится!" 	 Спокоен я, исполнив подвиг свой.
 					 -----
 	Таково изображение Иоанна, изображение, согласное с историей, почти везде выдержанное. В нем трагик не ниже своего предмета. Он его понимает ясно, верно, знает коротко - и представляет нам без театрального преувеличения, без противусмыслия, без шарлатанства.
 							 "1830"
 "НАБРОСКИ СТАТЬИ О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ."
 	Уважение к минувшему - вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории ни дворянства.
 				 -----
 	Приступая к изучению нашей словесности, мы хотели бы обратиться назад и взглянуть с любопытством и благоговением на ее старинные памятники, сравнить их с этою бездной поэм, романсов, ироических и любовных, простодушных и сатирических, коими наводнены европейские литерат."уры" средних веков. 	Нам приятно было бы наблюдать историю нашего народа в сих первоначальных играх разума, творческого духа, сравнить влияние завоевания скандинавов с завоеванием мавров. Мы бы увидели разницу между простодушною сатирою франц."узских" trouveurs и лукавой насмешливостию скоморохов, между площадною шуткою полудуховной мистерии - и затеями нашей старой комидии. 	Но к сожалению - старинной словесности у нас не существует. За нами темная степь - и на ней возвышается единственный памятник: Песнь о Полку Иг."ореве". 	Словесность наша явилась вдруг в 18 столетии, подобно русскому дворянству, без предков и родословной.
 						 "1830"
 "БАРАТЫНСКИЙ."
 	Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален - ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко. Гармония его стихов, свежесть слога, живость и точность выражения должны поразить всякого хотя несколько одаренного вкусом "и" чувством. Кроме прелестных элегий и мелких стихотворений, знаемых всеми наизусть и поминутно столь неудачно подражаемых, Б."аратынский" написал две повести, которые в Европе доставили бы ему славу, а у нас были замечены одними знатоками. Первые, юношеские произведения Б."аратынского" были некогда приняты с восторгом. Последние более зрелые, более близкие к совершенству, в публике имели меньший успех. Постараемся объяснить причины. 	Первой должно почесть самое сие усовершенствование и зрелость его произведений. Понятия, чувства 18-летнего поэта еще близки и сродны всякому, молодые читатели понимают его и с восхищением в его произведениях узнают собственные чувства и мысли, выраженные ясно, живо и гармонически. Но лета идут - юный поэт мужает, талант его растет, понятия становятся выше, чувства изменяются. Песни его уже не те. А читатели те же и разве только сделались холоднее сердцем и равнодушнее к поэзии жизни. Поэт отделяется от их, и мало-помалу уединяется совершенно. Он творит - для самого себя и если изредка еще обнародывает свои произведения, то встречает холодность, невнимание и находит отголосок своим звукам только в сердцах некоторых поклонников поэзии, как он уединенных, затерянных в свете. 	Вторая причина есть отсутствие критики и общего мнения. - У нас лит."ература" не есть потребность народная. Писатели получают известность посторонними обстоятельствами. Публика мало ими занимается. Класс читателей ограничен - и им управляют журналы, которые судят о лит."ературе", как о полит."ической" экон."омии", о полит."ической" экон."омии", как о музыке, т. е. наобум, по наслышке, безо всяких основательных правил и сведений, а большею частию по личным расчетам. Будучи предметом их неблагосклонности, Б."аратынский" никогда за себя не вступался, не отвечал ни на одну журнальную статью. Правда, что довольно трудно оправдываться там, где не было обвинения, и что с другой стороны довольно легко презирать ребяческую злость и площадные насмешки - тем не менее их приговоры имеют решит."ельное" влияние. 	Тр."етья" причина - эпиграммы Бар."атынского" - сии мастерские, образцовые эпиграммы не щадили правителей русского Парнаса. Поэт наш не только никогда не нисходил к журнальной полемике и ни разу не состязался с нашими Аристархами, несмотря на необыкновенную силу своей диалектики, но и не мог удержаться, чтоб сильно не выразить иногда своего мнения в этих маленьких сатирах столь забавных и язвительных. Не смеем упрекать его за них. Слишком было бы жаль, если б они не существовали. (18) 	Сия беспечность о судьбе своих произведений, сие неизменное равнодушие к успеху и похвалам, не только в отношении к журналистам, но и в отношении публики - очень замечательны. Никогда не старался он малодушно угождать господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда не прибегал к шарлатанству, преувеличению для произведения большего эффекта, никогда не пренебрегал трудом неблагодарным, редко замеченным, трудом отделки и отчетливости, никогда не тащился по пятам увлекающего свой век Гения, подбирая им оброненые колосья; он шел своею дорогой один и независим. Время ему занять степень, ему принадлежащую - и стать подле Жуковского и выше певца Пенатов и Тавриды.
 				 -----
 	Перечтите его Эду (которую критики наши нашли ничтожной; ибо, как дети, от поэмы требуют они происшедствий), перечтите сию простую восхитительную повесть; вы увидите, с какою глубиною чувства развита в ней женская любовь. Посмотрите на Эду после первого поцалуя предприимчивого обольстителя.
 	 Взор укоризны, даже гнева 	 Тогда поднять хотела дева, 	 Но гнева взор не выражал. 	 Веселость ясная сияла 	 В ее младенческих очах -
 	Она любит как дитя, радуется его подаркам, резвится с ним, беспечно привыкает к его ласкам. Но время идет, Эда уже не ребенок.
 	 "На камнях розовых твоих" 	 Весна "игриво засветлела, 	 И ярко зелен мох на них, 	 И птичка весело запела, 	 И по гранитному одру 	 Светло бежит ручей сребристый 	 И лес прохладою душистой 	 С востока веет поутру; 	 Там за горою дол таится, 	 Уже цветы пестреют там; 	 Уже черемух фимиам 	 Там в чистом воздухе струится: 	 Своею негою страшна 	 Тебе волшебная весна. 	 Не слушай птички сладкогласной! 	 От сна восставшая, с крыльца 	 К прохладе утренней лица" 	 Не обращай...
 	Какая роскошная черта, как весь отрывок исполнен неги! Эда влюблена.
 						 "1830"
 "ЗАМЕТКА "О "ГРАФЕ НУЛИНЕ"."
 	В конце 1825 года находился я в деревне. Перечитывая Лукрецию, довольно слабую поэму Шекспира, я подумал: что если б Лукреции пришла в голову мысль дать пощечину Тарквинию? быть может это охладило б его предприимчивость и он со стыдом принужден был отступить? - Лукреция б не зарезалась, Публикола не взбесился бы, Брут не изгнал бы царей, и мир и история мира были бы не те. 	Итак, республикою, консулами, диктаторами, Катонами, Кесарем мы обязаны соблазнительному происшедствию, подобному тому, которое случилось недавно в моем соседстве, в Новоржевском уезде. 	Мысль пародировать историю и Шекспира мне представилась, я не мог воспротивиться двойному искушению и в два утра написал эту повесть. 	Я имею привычку на моих бумагах выставлять год и число. Гр. Нулин писан "?" 13 и 14 дек."абря". - Бывают странные сближения.
 							 "1830"
 ЗАПИСКИ П. В. Н."АЩОКИНА", ИМ ДИКТОВАННЫЕ В МОСКВЕ, 1830.
 	Я начинаю себя помнить на большом, барском дворе, сидящим в песке (что почитается средством противу так называемой английской болезни). Около меня толпа нянек и мамушек и шестнадцать дворовых мальчишек, готовых попеременно таскать меня во весь дух в колясочке с барского на черный двор и на деревенской базар. Помню отца моего и вот в каких обстоятельствах. Назначен отъезд в Петербург. На дворе собирается огромный обоз - крыльцо усеяно народом - гусарами, егерями, ливрейными лакеями, карликами, арапами, отставными майорами в старинных мундирах и проч. Отец мой между ими в зеленом плаще. Одноколка подана. Меня приносят к отцу с ним проститься. Он хочет взять меня с собою - я плачу: жаль расстаться с нянею.... Отец с досадой меня отталкивает - садится в одноколку, выезжает, за ним едет весь обоз - двор пустеет, челядь расходится - и с тех пор впечатления мои становятся слабы и неясны до 10-го года моего возраста... 	Тут сцена переменяется: но сперва скажу несколько слов о моих родителях. Отец мой генерал-поручик В."оин" В."асильевич" Н."ащокин" принадлежит к замечательнейшим лицам Екатерининского века. Он был малого роста, сильного сложения, горд и вспыльчив до крайности. Несколько анекдотов, сохранившихся по преданию, дадут о нем понятие. После похода, в котором он отличился, он вместо всякой награды выпросил себе и многим своим офицерам отпуск, и уехал с ними в деревню, где и жил несколько месяцев, занимаясь охотою. Между тем, начались вновь военные действия. С**"уворов" успел отличиться, и отец мой, возвратясь в армию, застал уже его в Александровской ленте. Так-то, батюшка В."оин" В."асильевич", сказал ему С**"уворов", указывая на свою ленту, покаместь вы травили зайцев и я затравил красного зверя. Шутка показалась обидною моему отцу, который и так уж досадывал; в замену эпиграммы он дал С**"уворову" пощечину. С**"уворов" перевертелся, вышел, сел в перекладную, прискакал в П."етер"Б."ург", бросился в ноги государыне, жалуясь на отца моего. Вероятно государыня уговорила С**"уворова" оставить это дело, для избежания напрасного шума. Несколько времени спустя присылают отцу моему Георгия при рескрипте, в коем было сказано, что "за" обиду, учиненную храброму, храбрый лишается награды, коей он достоин, но что отец мой получает орден по личному ходатайству А. В. С**"уворова". Отец мой не принял ордена, говоря, что никому не хочет он быть обязану, кроме как самому себе. Вообще он никого не почитал не только высшим, но и равным себе. Кн."язь" Потемкин заметил, что он и о боге отзывался хотя и с уважением, но все как о низшем по чину, так что когда он был генерал-майором, то на бога смотрел как на бригадира, и сказал, когда отец мой был пожалован в генерал-поручики: Ну, теперь и бог попал у Н**"ащокина" в 4-й класс, в порядочные люди! - Будучи назначен командиром корпуса, находящегося в Киевской губернии, вскоре по своему прибытию в оный, дал он за городом обед офицерам и городским чиновникам. Киевской комендант, заметя, что попойка пошла не на шутку, тихонько уехал. Отец, заметя его отсутствие, взбесился, встал изо стола, приказал корпусу собраться и повел его к городу. Поднялась пальба; ни одного окошка не осталось в Киеве целого. Город был взят приступом, и отец мой возвратился со славою в лагерь, ведя предателя коменданта военного пленным. По восшедствии на престол государя Павла I отец мой вышел в отставку, объяснив царю на то причину: Вы горячи и я горяч, нам вместе не ужиться. Государь с ним согласился и подарил ему воронежскую деревню. Отец мой жил барином. Порядок его разъездов дает понятие об его жизни. Собираясь куданибудь в дорогу, подымался он всем домом. Впереди на рослой испанской лошади ехал поляк Куликовской с волторною - прозван он был Куликовским по причине длинного своего носа; должность его в доме состояла в том, что в базарные дни обязан он был выезжать на верблюде и показывать мужикам lanterne-magique. В дороге же подавал он волторною сигнал привалу и походу. За ним ехала одноколка отца моего; за одноколкою двуместная карета про случай дождя; под козлами находилось место любимого его шута Ивана Степаныча. Вслед тянулись кареты, наполненные нами, нашими мадамами, учителями, няньками и проч. За ними ехала длинная решетчетая фура с дураками, арапами, карлами, всего 13 человек. Вслед за нею точно такая же фура с больными борзыми собаками. Потом следовал огромный ящик с роговою музыкою, буфет на 16-ти лошадях, наконец повозки с калмыцкими кибитками и разной мебелью (ибо отец мой останавливался всегда в поле). Посудите же сколько при всем этом находилось народу, музыкантов, поваров, псарей и разной челяди. 	В числе приближенных к отцу моему два лица достойны особенного внимания: дурак Ив."ан" Степ."аныч" и арапка Мария. Арапка отправляла при нем должность камердинера, она была высокого роста, и зла до крайности. Частехонько диралась она с моим отцом, который никогда не сердился на нее. Иван Степанычь лицо историческое. Он был известен под именем Дурака нашей фамилии. Потемкин, не любивший шутов, слыша многое о затеях Ив."ана" Степ."аныча", побился об заклад с моим отцом, что дурак его не рассмешит. Ив."ан" Ст."епаныч" явился, Потемкин велел его привести под окошко и приказал себя смешить. Положение довольно затруднительное. Ив."ан" Ст."епаныч" стал передразнивать Суворова, угождая тайной неприязни Потемкина, который расхохотался, позвал его в свою комнату и с ним не расставался. Государь Павел Петрович очень его любил, и Ив."ан" Степ."аныч" имел право при нем сидеть в его кабинете. Шутки его отменно нравились государю. Однажды царь спросил его, что родится от булочника? булки, мука, крендели, сухари и пр., отвечал дурак. - А что родится от гр. Кутайсова? бритвы, мыло, ремни, и проч. - А что родится от меня? - милости, щедроты, чины, ленты, законы, счастие и проч. Государю это очень полюбилось. Он вышел из кабинета и сказал окружающим его придворным: Воздух двора заразителен, вообразите: уж и дурак мне льстит. Скажи, дурак, что от меня родится? - От тебя, государь, отвечал рассердившись дурак, родится бестолковые указы, кнуты, Сибирь и проч. Государь вспыхнул - и полагая, что дурак был подучен на таковую дерзость, хотел узнать непременно кем. Ив."ан" Ст."епаныч" наименовал всех умерших вельмож, ему знакомых. Его схватили, посадили в кибитку и повезли в Сибирь. Воротили его уже в Рыбинске. При государе Александре был он также выслан из П."етер"Б."урга" за какую-то дерзость. Он умер лет 6 тому назад. 	Мать моя была в своем роде столь же замечательна, как и мой отец. Она была из роду Нелидовых. Отец, заблудившись на охоте, приехал в дом "к" Нелидову, влюбился в его дочь, и свадьба совершилась на другой же день. Она была женщина необыкновенного ума и способностей. Она знала многие языки, между прочим греческий. Английскому выучилась она 60 лет. - Отец мой ее любил, но содержал в строгости. - Много вытерпела она от его причуд. Например: она боялась воды. Отец мой в волновую погоду сажал ее в рыбачью лодку и катал ее по Волге. Иногда, чтоб приучить ее к военной жизни, сажал ее на пушку и палил из под нее. До глубокой старости сохранила она вид и обхождение знатной дамы. Я не видывал старушки лучшего тону. 	Сестра моя была старше меня несколькими годами. Она была красавица и считалась таковою в Москве. Я с братом воспитывался дома. У нас было множество учителей, гувернеров и дядек, из коих двое особенно для меня памятны. Один пудреный, чопорный француз, очень образованный, бывший приятель Фридерика II, с которым игрывал он дуэты на флейте, а другой, которому обязан "я" первым моим пиянством, эпохою в жизни моей. Вот как это случилось. Однажды скучая продолжительностию вечернего урока, в то время как учитель занялся с братом моим, я подкрался и задул обе свечки. Матери моей не было дома. Случилось, что во всем доме, кроме сих дух свечей, не было огня, а слуги по своему обычаю все ушли, оставя дом пустым. Учитель насилу их нашел, насилу добился огня, насилу добрался до меня и в наказание запер меня в чулан. Вышло, что в чулане спрятаны были разные съестные припасы. Я к неизъяснимому утешению тотчас отыскал тут изюм и винные ягоды и наелся вдоволь. Между тем ощупал я штоф, откупырил его, полизал горлышко, нашел его сладким, попробовал из него хлебнуть, мне это понравилось; несколько раз повторил свое испытание - и вскоре повалился без чувств. Между тем матушка приехала. Учитель рассказал ей мою проказу - и с нею отправился в чулан. Будят меня, что же? Встаю шатаясь, бледный, на полу разбитый штоф, от меня несет водкой, как от Панкратиевны Опасного Соседа. Матушка ахнула... На другой день просыпаюсь поздно, с головной болию, смутно вспоминая вчерашнее, гляжу в окно и вижу, что на повозку громоздят пожитки моего учителя. Няня моя объяснила мне, что матушка прогнала его затем де, что он вечор запер меня в чулан.
 							"1830"

 Примечания (1) Московский Вестник будет издаваться в нынешнем году в том виде, в каком издавался он в 1827 и 1828. Сей журнал почти постоянно отличается статьями любопытными, дельными критиками и благонамеренностию. Прежние сотрудники продолжают участвовать в сем издании. (2) Ужели перевод Илиады столь незначителен, что Н. И. Гнедичу нужно покупать себе похвалы? Если же нет, то неужели критик, по предполагаемой приязни с переводчиком, должен непременно бранить труд его, чтобы показать свое беспристрастие? (3) Продается у А. Ф. Смирдина. Цена 10 р. (4) Кажется автор выразился ошибочно. Не хотел ли он сказать: кроме Фон-Визина и Грибоедова? (5) См. Денница, Обозр."ение" р"усской" с."ловесности", стр LXXIII. (6) Продается у издателя, книгопродавца Ив. Вас. Непейцына в д. Г. М. Балабина, под • 26-м. Цена экз. 6 р., с пересылкою 7 р. (7) В •6-м Литер. Газеты было вкратце изложено содержание сей поэмы. - Издатель, г. Непейцын, заслуживает всякую похвалу за старательное и отличнокрасивое издание оной. (8) В речке Повенчанке находят жемчуг, иногда довольно окатистый и крупный. (Примечание Ф. Глинки" (9) Раздается в книжном магазине А. Смирдина. Подписная цена за все 12 томов 40 руб., с пересылкой 45 рублей. (10) Стряпчий с ключом ведал хозяйственною частию Двора. В Малороссии ключевать значит управлять хозяйством. (11) Выписки, коими наполнена сия статья, в самом деле пойдут в пример галиматьи, но и самый текст почти от них не отличается. (12) Он шип пустил по змеиному. Др."евние" Русск"ие" Стихотв"орения" (13) Происхождение сего слова: остроумный человек показывает шиш и говорит язвительно: съешь, а догадливый противник отвечает: сам съешь. (Замечание для будуарных или даже для паркетных дам, как журналисты называют дам, им незнакомых). (14) Голиков говорит, что он был прежде камердинером у государя, но что Петр, заметя в нем дарования и проч. Голиков ошибся. У Петра I не было камердинеров, прислуживали ему деньщики, между прочими Орлов и Р"умянцев" - родоначальники историч."еских" фамилий. (15) Происхождение сего слова: остроумный человек показывает шиш и говорит язвительно: съешь, а догадливый противник отвечает: сам съешь. (Замечание для будуарных или даже для паркетных дам, как журналисты называют дам, им незнакомых). (16) В эпиграфе к Д. Жуану: 	 Difficile est propriи communia dicere 	Communia значит не обыкновенные предметы, но общие всем (дело идет о предметах трагических, всем известных, общих, в противуположность предметам вымышленным. См. ad Pis."ones"). Предмет Д. Жуана принадлежал исключительно Байрону. (17) Не говорим уже о журналах, коих приговоры имеют решительное влияние не только на публику, но даже на писателей, которые, хотя ими пренебрегают, но опасаются печатных насмешек и ругательства. (18) Эпиграмма, определенная законодателем фр."анцузской" пиитики 	 Un bon mot de deux rimes ornй скоро стареет и живее действуя в первую минуту, как и всякое острое слово, теряет всю свою силу при повторении. - Напротив, в эпиграмме Баратынского, менее тесно"й", сатирическая мысль приемлет оборот то сказочный, то драмматический и развивается свободнее, сильнее. Улыбнувшись ей как острому слову, мы с наслаждением перечитываем ее как произведение искусства.
 "ПИСАТЕЛИ, ИЗВЕСТНЫЕ У НАС ПОД ИМЕНЕМ АРИСТОКРАТОВ..."
 	Писатели, известные у нас под именем аристократов, ввели обыкновение весьма вредное литературе: не отвечать на критики. Редко кто из них отзовется и подаст голос, и то не за себя. Что же это в самом деле? Разве и впрям они гнушаются своим братом-литератором; или они вообразили себя и в самом деле аристократами? Весьма же они ошибаются: журналы назвали их так в шутку, иронически (смотри Сев. Пч."елу", Сев. Мерк."урий" и проч.); а если они и принадлежат хорошему обществу, как благовоспитанные и порядочные люди, то эта статья особая и литературы не косается. 	Один аристократ (все-таки разумеем сие слово в ироническом смысле) извинялся тем, что-де с некоторыми людьми неприлично связываться человеку, уважающему себя и общее мнение; что разница-де между поединком и дракой; что наконец никто-де не в праве требовать, чтобы человек разговаривал с кем не хочет разговаривать. Все это не отговорка. Если уж ты пришел в кабак, то не прогневайся - какова компания, таков и разговор; если на улице шалун швырнет в тебя грязью, то смешно тебе вызывать его биться на шпагах, а не поколотить его просто. - А если ты будешь молчать с человеком, который с тобою заговаривает, то это с твоей стороны обида и гордость недостойная доброго христианина
 							 "1831"
 [ОБОЗРЕНИЕ ОБОЗРЕНИЙ.]
 	Некоторые из наших пис."ателей" видят в русск."их" журналах представителей народного просвещения, указателей общего мнения и проч. - и вследствие сего требуют для них того уважения, каким пользуются Journal des dйbats и Edimburgh review. 	Определяйте значение слов, говорил Декарт. Журнал в смысле принятом в Европе есть отголосок целой партии, периодич."еские" памфлеты, издаваемые людьми известными сведениями и талантами, имеющие свое полит."ическое" направление - свое влияние на порядок вещей. Сословие журналистов есть рассадник людей государственных - они знают это и, собираясь овладеть общим мнением, они страшатся унижать себя в глазах публики недобросовестностью, переметчивостью, корыстолюбием или наглостью. По причине великого конкурса невежество или посредственность не может овладеть монополией журналов, и человек без истинного дарования не выдержит l'epreuve издания. Посмотрите, кто во Франции, кто в Англии издает сии противуборствующие журналы? Здесь Шатобриан, Мартиньяк, Перонет, там Гиффорд, Джефри, Питт. Что ж тут общего с нашими журналами и журналистами - шлюсь на собственную совесть наших литераторов? Спрашиваю, по какому праву Сев"ерная" Пч."ела" будет управлять общим мнением русской публики; какой голос может иметь Сев."ерный" Меркурий.
 							 "1831"
 VIE, POЙSIES ET PENSЙЕS DE JOSEPH DELORME. (Жизнь, стихотворения и мысли Иосифа Делорма). - Париж, 1829 (1 т. в 16-ю д. л.).

 LES CONSOLATIONS, POЙSIES PAR SAINTE-BEUVE. (Утешения. Стихотворения СентБева). - Париж, 1830. (1 том в 18-ю д. л.).
 	Года два тому назад книжка, вышедшая в свет под заглавием Vie, pойsies et pensйеs de J. Delorme, обратила на себя в Париже внимание критиков и публики. Вместо предисловия, романическим слогом описана была жизнь бедного молодого поэта, умершего, как уверяли, в нищете и неизвестности. Друзья покойника предлагали публике стихи и мысли, найденные в его бумагах, извиняя недостатки их и заблуждения самого Делорма его молодостию, болезненным состоянием души и физическими страданиями. В стихах оказывался необыкновенный талант, ярко отсвеченный странным выбором предметов. Никогда ни на каком языке голый сплин не изъяснялся с такою сухою точностию; никогда заблуждения жалкой молодости, оставленной на произвол страстей, не были высказаны с такой разочарованностию. Смотря на ручей, осененный темными ветвями дерев, Делорм думает о самоубийстве и вот каким образом:
 Pour qui veut se noyer la place est bien choisie. On n'aurait qu'а venir, un jour de fantaisie, A cacher ses habits au pied de ce bouleau, Et, comme pour un bain, а descendre dans l'eau: Non pas en furieux, la tкte la premiиre; Mais s'asseoir; regarder; d'un rayon de lumiиre Dans le feuillage et l'eau suivre le long reflet; Puis, quand on sentirait ses esprits au complet, Qu'on aurait froid, alors, sans plus trаоner la fкte, Pour ne plus la lever, plonger avant la tкte. C'est lа mon plus doux v-u, quand je pense а mourir. J'ai toujours йtй seul а pleurer, а souffrir; Sans un c-ur prиs du mien j'ai passй sur la terre; Ainsi que j'ai vйсu, mourons avec mystиre, Sans fracas, sans clameurs, sans voisins assemblйs. L'alouette, en mourant, se cache dans les blйs; Le rossignol, qui sent dйfaillir son ramage, Et la bise arriver, et tomber son plumage, Passe invisible а tous, comme un йсho du bois: Ainsi je veux passer. Seulement, un... deux mois, Peut-кtre un an aprиs, un jour... une soirйе, Quelque рвtre inquiet d'une chаvre йgarйе, Un chasseur descendu vers la source, et voyant Son chien qui s'y lanзаit sortir en aboyant, Regardera: la lune avec lui qui regarde Eclairera ce corps d'une lueur blafarde; Et soudain il fuira jusqu'au hameau, tout droit. De grand matin venus, quelques gens de l'endroit Tirant par les cheveux ce corps мйсоnnaissable, Cette chair en lambeaux, ces os chargйs de sable, Мкlant des quolibets а quelques sots rйсits, Deviseront longtemps sur mes restes noircis, Et les brouetteront enfin au cimetiиre; Vite on clouera le tout dans quelque vieille biиre, Qu'un prкtre aspergera d'eau bйnite trois fois; Et je serai laissй sans nom, sans croix de bois!
 	У друга его, Виктора Гюго, рождается сын; Делорм его приветствует:
 Mon ami, vous voilа риre d'un nouveau-nй; C'est un garзоn encor: le ciel vous l'a donnй Beau, frais, souriant d'aise а sette vie aмиre; A peine il a cоыtй quelque plainte а sa миre. Il est nuit; je vous vois... а doux bruit, le sommeil Sur un sein blanc qui dort a pris l'enfant vermeil, Et vous, риre, veillant contre la cheminйе, Recueilli dans vous мкме, et la tкte inclinйе, Vous vous tournez souvent pour revoir, ф douceur! Le nouveau-nй, la миre, et le frиre et la s-ur, Comme un pasteur joyeux de ses toisons nouvelles. Ou comme un mаоtre, au soir, qui compte ses javelles. A cette heure si grave, en ce calme profond, Qui sait, hors vous, l'abоме ощ votre c-ur se fond, Ami? qui sait vos pleurs, vos muettes caresses; Les trйsors du gйnie йраnchйs en tendresses; L'aigle plus gймissant que la colombe au nid; Les torrents ruisselants du rocher de granit, Et, comme sous les feux d'un йtй de Norvиge, Au penchant des glaciers mille fontes de neige? Vivez, soyez heureux, et chantez-nous un jour Ces secrets plus qu'humains d'un ineffable amour! - Moi, pendant ce temps-lа, je veille, aussi, je veille, Non prиs des rideaux bleus de l'enfance vermeille, Prиs du lit nuptial arrosй de parfum, Mais prиs d'un froid grabat, sur le corps d'un dйfunt. C'est un voisin, vieillard goutteux, mort de la pierre; Ses niисеs m'ont requis, je veille а leur priиre. Seul, je m'y suis assis dиs neuf heures du soir. A la tкte du lit une croix en bois noir, Avec un Christ en os, pose entre deux chandelles Sur une chaise; auprиs, le buis cher aux fidиles Trempe dans un assiette, et je vois sous les draps Le mort en long, pieds joints, et croisant les deux bras. Oh! si, du moins, ce mort m'avait durant sa vie Йtй longtemps connu! s'il me prenait envie De baiser ce front jaune une derniиre fois! En regardant toujours ces plis raides et droits, Si je voyais enfin remuer quelque chose, Bouger comme le pied d'un vivant qui repose, Et la flamme bleuir! si j'entendais crier Le bois du lit!.. ou bien si je pouvais prier! Mais rien: nul effroi saint; pas de souvenir tendre; Je regarde sans voir, j'йсоute sans entendre, Chaque heure sonne lente, et lorsque, par trop las De ce calme abattant et de ces rкves plats, Pour respirer un peu je vais а la fenкtre (Car au ciel de minuit le croissant vient de nаоtre), Voilа, soudain, qu'au toit lointain d'une maison, Non pas vers l'orient, s'embrase l'horizon Et j'entends rйsonner, pour toute мйlodie, Des aboiements de chiens hurlant dans l'incendie.
 	Между сими болезненными признаниями, сими мечтами печальных слабостей и бесвкусными подражаниями давно, осмеянной поэзии старого Ронсара, мы с изумлением находим стихотворения, исполненные свежести и чистоты. С какой меланхолической прелестию описывает он, например, свою Музу!
 Non, ma Muse n'est pas l'odalisque brillante Qui danse les seins nus, а la voix sймillante, Aux noirs cheveux luisants, aux longs yeux de houri; Elle n'est ni la jeune et vermeille Pйri, Dont l'aile radieuse йсlipserait la queue D'un beau paon, ni la fйе а l'aile blanche et bleue, Ces deux rivales s-urs, qui, dиs qu'il a dit oui, Ouvrent mondes et cieux а l'enfant йbloui. Elle n'est pas non plus, ф ma Muse adorйе! Elle n'est pas la vierge ou la veuve йрlorйе, Qui d'un clооtre dйsert, d'une tour sans vassaux, Solitaire habitante, erre sous les arceaux, Disant un nom; descend aux tombes fйоdales; A genoux, de velours inonde au loin les dalles, Et, le front sur un marbre, йраnche avec des pleurs L'hymne мйlodieux de ses nobles malheurs. Non; - mais, quand seule au bois votre douleur chemine, Avez-vous vu, lа-bas, dans un fond, la chaumine Sous l'arbre mort; auprиs, un ravin est creusй; Une fille en tout temps y lave un linge usй. Peut-кtre а votre vue elle a baissй la tкte, Car, bien pauvre qu'elle est, sa naissance est honnкte. Elle еыt pu, comme une autre, en de plus heureux jours S'йраnouir au monde et fleurir aux amours; Voler en char; passer aux bals, aux promenades; Respirer au balcon parfums et sйrйnades; Ou, de sa harpe d'or йveillant cent rivaux, Ne voir rien qu'un sourire entre tant de bravos. Mais le ciel dиs l'abord s'est obscurci sur elle, Et l'arbuste en naissant fыt atteint de la grкle. Elle file, elle coud, et garde а la maison Un риre vieux, aveugle et privй de raison.
 	Правда, что сию прелестную картину оканчивает он медицинским описанием чахотки; Муза его харкает кровью:
 ......................................... une toux dйсhirante
 La prend dans sa chanson, pousse en sifflant un cri,
 Et lance les graviers de son poumon meurtri.
 	Совершеннейшим стихотворением изо всего собрания, по нашему мнению, можно почесть следующую элегию, достойную стать на ряду с лучшими произведениями Андрея Шенье.
 Toujours je la connus pensive et sйrieuse;
 Enfant, dans les йbats de l'enfance joyeuse
 Elle se мкlait peu, parlait dйjа raison;
 Et quand ses jeunes s-urs couraient sur le gazon,
 Elle йtait la premiиre а leur rappeler l'heure,
 A dire qu'il fallait regagner la demeure;
 Qu'elle avait de la cloche entendu le signal;
 Qu'il йtait dйfendu d'approcher du canal,
 De troubler dans le bois la biche familiиre,
 De passer en jouant trop prиs de la voliиre:
 Et ses s-urs l'йсоutaient. Bientфt elle eut quinze ans,
 Et sa raison brilla d'attraits plus sйduisants:
 Sein voilй, front serein ощ le calme repose,
 Sous de beau: cheveux bruns une figure rosй,
 Une bouche discrиte au sourire prudent,
 Un parler sobre et froid, et qui plаоt cependant;
 Une voix douce et ferme, et qui jamais ne tremble,
 Et deux longs sourcils noirs qui se fondent ensemble.
 Le devoir l'animait d'une grande ferveur:
 Elle avait l'air posй, rйflйсhi, non rкveur;
 Elle ne rкvait pas comme la jeune fille,
 Qui de ses doigts distraits laisse tomber l'aiguille,
 Et du bal de la veille au bal du lendemain
 Pense au bel inconnu qui lui pressa la main.
 Le coude а la fenкtre, oubliant son ouvrage,
 Jamais on ne la vit suivre а travers l'ombrage
 Le vol interrompu des nuages du soir,
 Puis cacher tout d'un coup son front dans son mouchoir.
 Mais elle se disait qu'un avenir prosриre
 Avait changй soudain par la mort de son риre;
 Qu'elle йtait fille аоnйе, et que c'йtait raison
 De prendre part active aux soins de la maison.
 Ce c-ur jeune et sйvиre ignorait la puissance
 Des ennuis dont soupire et s'ймеut l'innocence.
 Il rйрrima toujours les attendrissements
 Qui naissent sans savoir, et les troubles charmants,
 Et les dйsirs obscurs, et ces vagues dйlices,
 De l'amour dans les c-urs naturelles complices.
 Mаоtresse d'elle-мкме aux instants les plus doux,
 En embrassant sa миre, elle lui disait vous,
 Les galantes fadeurs, les propos pleins de zиle
 Des jeunes gens oisifs йtaient perdus chez elle;
 Mais qu'un c-ur йрrouvй lui contвt un chagrin,
 A l'instant se voilait son visage serein:
 Elle savait parler de maux, de vie aмиre,
 Et donnait des conseils comme une jeune миre.
 Aujourd'hui la voilа мйre, йроuse а son tour;
 Mais c'est chez elle encor raison plutфt qu'amour.
 Son paisible bonheur de respect se temриre;
 Son йроux dйjа мыr serait pour elle un риre;
 Elle n'a pas connu l'oubli du premier mois,
 Et la lune de miel qui ne luit qu'une fois,
 Et son front et ses yeux ont gardй le mystиre
 De ces chastes secrets qu'une femme doit taire.
 Heureuse comme avant, а son nouveau devoir
 Elle a rйglй sa vie... Il est beau de la voir,
 Libre de son мйnage, un soir de la semaine,
 Sans toilette, en йtй, qui sort et se proмиne
 Et s'asseoit а l'abri du soleil йtouffant,
 Vers six heures, sur l'herbe, avec sa belle enfant.
 Ainsi passent ses jours depuis le premier вge,
 Comme des flots sans nom sous un ciel sans orage,
 D'un cours lent, uniforme et pourtant solennel;
 Car ils savent, qu'ils vont au rivage йternel.
 Et moi qui vois couler cette humble destinйе
 Au penchant du devoir doucement entrаоnйе,
 Ces jours purs, transparents, calmes, silencieux,
 Qui consolent du bruit et reposent les yeux,
 Sans le vouloir, hйlasi je retombe en tristesse,
 Je songe а mes longs jours passйs avec vitesse,
 Turbulents, sans bonheur, perdus pour le devoir,
 Et je pense, ф mon Dieul qu'il sera bientфt soir!
 	Публика и критики горевали о преждевременной кончине таланта, столь много обещавшего, как вдруг узнали, что покойник жив и, слава богу, здоров. Сент-Бев, известный уже Историей французской словесности в XVI столетии и ученым изданием Ронсара, вздумал под вымышленным именем И. Делорма напечатать первые свои поэтические опыты, вероятно, опасаясь нареканий и строгости нравственной ценсуры. Мистификация, столь печальная, своею веселою развязкою должна была повредить успеху его стихотворений; однако ж новая школа с восторгом признала и присвоила себе нового собрата. 	В Мыслях И. Делорма изложены его мнения касательно французского стихосложения. Критики хвалили верность, ученость и новизну сих замечаний. Нам показалось, что Делорм слишком много придает важности нововведениям так называемой романтической школы французских писателей, которые сами полагают слишком большую важность в форме стиха, в цезуре, в рифме, в употреблении некоторых старинных слов, некоторых старинных оборотов и т. п. Все это хорошо; но слишком напоминает гремушки и пеленки младенчества. Нет сомнения, что стихосложение французское самое своенравное и, смею сказать, неосновательное. Чем, например, оправдаете вы исключения гиатуса (hiatus), который французским ушам так нестерпим в соединении двух слов (как a йtй, ощ aller) и которого они же ищут для гармонии собственных имен: Zапre, Agiал, Eleonore. Заметим мимоходом, что законом о гиатусе одолжены французы латинскому эллизиуму. По свойству латинского стихосложения слово, кончащееся на гласную, теряет ее перед другою гласною. 	Буало заменил сие правило законом об гиатусе:
 	Gardez qu'une voyelle а courir trop hвtйе 	Ne soit en son chemin par une autre heurtйе.
 	Во-вторых: как можно вечно рифмовать для глаз, а не для слуха? Почему рифмы должны согласоваться в числе (единственном или множественном), когда произношение в том и в другом одинаково? Однако ж нововводители всего этого еще на коснулись; покушения же их едва ли счастливы. 	В прошлом году Сент-Бев выдал еще том стихотворений, под заглавием: Les Consolations. В них Делорм является исправленным советами приятелей, людей степенных и нравственных. Уже он не отвергает отчаянно утешений религии, но только тихо сомневается; уже он не ходит к Розе, но признается иногда в порочных вожделениях. Слог его также перебесился. Словом сказать, и вкус и нравственность должны быть им довольны. Можно даже надеяться, что в третьем своем томе Делорм явится набожным, как Ламартин, и совершенно порядочным человеком. 	К несчастию должны мы признаться, что, радуясь перемене человека, мы сожалеем о поэте. Бедный Делорм обладал свойством чрезвычайно важным, недостающим почти всем французским поэтам новейшего поколения, свойством, без которого нет истинной поэзии, т. е. искренностию вдохновения. Ныне французский поэт систематически сказал себе: soyons religieux, soyons politiques, а иной даже: soyons extravagants, и холод предначертания, натяжка, принужденность отзываются во всяком его творении, где никогда не видим движения минутного, вольного чувства, словом: где нет истинного вдохновения. Сохрани нас боже быть поборниками безнравственности в поэзии (разумеем слово сие не в детском смысле, в коем употребляют его у нас некоторые журналисты)! Поэзия, которая по своему высшему, свободному свойству не должна иметь никакой цели, кроме самой себя, кольми паче не должна унижаться до того, чтоб силою слова потрясать вечные истины, на которых основаны счастие и величие человеческое, или превращать свой божественный нектар в любострастный, воспалительный состав. Но описывать слабости, заблуждения и страсти человеческие не есть безнравственность, так как анатомия не есть убийство; и мы не видим безнравственности в элегиях несчастного Делорма, в признаниях, раздирающих сердце, в стесненном описании его страстей и безверия, в его жалобах на судьбу, на самого себя...
 							 "1831"
 "О ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ."
 	Прежде нежели приступим к описанию преоборота, ниспровергшего во Франции все до него существовавшие постановления, должно сказать каковы были сии постановления. 	Феодальное правление было основано на праве завоевания. Победители присвоили себе землю и собственность побежденных, обратили их самих в рабство и разделили все между собою. Предводит."ели" получили большие участки. Слабые прибегнули к покровительству сильнейших. 	Каждый владелец управлял в своем участке по своему, установливал свои законы, соблюдая свои выгоды, и старался окружить себя достаточным числом приверженцев, для удержания в повиновении своих вассалов, или для отражения хищных соседей. Для сего избирались большею частию вольные люди, составлявшие некогда войско завоевателей. С временем они смешались с побежденными; установились взаимные обязательства между владельцами и вассалами и стихия независимости сохранилася в народе. 	Короли, избираемые в начале владельцами, были самовластны токмо в собственном своем участке; в случае войны с неприятелем, новых налогов или споров между двумя могущими соседями, они созывали сеймы. 	Сеймы сии составляли с начала одни знатные владельцы и военные люди; духовенство было призвано впоследствии властолюбивыми палатными мерами (maires du palais), а народ гораздо позже, когда королевская власть почувствовала необходимость противуставить новую силу дворянству соединенному с духовенством. 	Судопроизводство находилось в руках владельцев. Для записывания их постановлений избирались грамотеи из простолюдинов, ибо знатные люди занимались единственно военной наукою и не умели читать. Когда же война призывала баронов к защите королевских владений или собственных замков, то в их отсутствии сии грамотеи чинили суд и расправу с начала от имени баронов, а впоследствии сами от себя. Продолжительные войны дали им время основать свою самобытность. Таким образом родились парламенты. 	Нужда в деньгах заставила баронов и епископов продавать вассалам права, некогда присвоенные завоевателями. Сначала откупились рабы от вассалов, затем общины приобрели привиллегии. Впоследствии времени короли, для уничтожения власти сильных владельцев, непрестанно покровительствовали общины, и когда мало по малу народ откупился, а владельцы обеднели и стали проситься на жалование королей, они выбрались из феодальных своих вертепов, и стали являться apprivoisйs в дворцовые переднии. Короли почувствовали всю выгоду сего нового положения; дабы (subvenir aux frais de nouvelle dйреnse) прикрыть новые необходимые расходы, они прибегнули к продаже судебных мест, ибо доходы от прав покупаемых городами начали истощаться и казались уже опасными. Сия мера утвердила независимость de la Magistrature (гражданских сановников), и сие сословие вошло в соперничество с дворянством, которое возненавидело его. 	Продажа гр."ажданских" мест упрочила правление достаточной части народа, следств."енно" столь же благоразумна и представляет такие же залог"и", как и нынешние законы о выборах. Писатели XVIII век"а" напрасно вопили противу сей меры, будто бы варварской "и" нелепой. 	Но вскоре короли заметили, до какой степени сия мера ограничила их самовластие и укрепила независимость сановников. Ришелье установил комиссаров, т. е. сановников, временно уполномоченных королем. Законные са"новники" "?" возроптали как на нарушение прав своих и злоупотребление общественной доверенности. Их не послушали и самовластие министра подавило и их и феодализм.
 							"1831"
 ТОРЖЕСТВО ДРУЖБЫ ИЛИ ОПРАВДАННЫЙ АЛЕКСАНДР АНФИМОВИЧ ОРЛОВ.
 	In arenam cum aequalibus descendi. 					Сiс.
 	Посреди полемики, раздирающей бедную нашу словесность, Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин более десяти лет подают утешительный пример согласия, основанного на взаимном уважении, сходстве душ и занятий гражданских и литературных. Сей назидательный союз ознаменован почтенными памятниками. Фаддей Венедиктович скромно признал себя учеником Николая Ивановича; Н. И. поспешно провозгласил Фаддея Венедиктовича ловким своим товарищем. Ф. В. посвятил Николаю Ивановичу своего Димитрия Самозванца; Н. И. посвятил Фаддею Венедиктовичу свою Поездку в Германию. Ф. В. написал для Грамматика Николая Ивановича хвалебное предисловие, (1) Н. Ив. в Северной Пчеле (издаваемой гг. Гречем и Булгариным) напечатал хвалебное объявление об Иване Выжигине. Единодушие истинно трогательное! - Ныне Николай Иванович, почитая Фаддея Венедиктовича оскорбленным в статье, напечатанной в • 9 Телескопа, заступился за своего товарища со свойственным ему прямодушием и горячностию. Он напечатал в Сыне Отечества (• 27) статью, которая конечно заставит молчать дерзких противников Фаддея Венедиктовича; ибо Николай Иванович доказал неоспоримо: 	1) Что М. И. Голенищев-Кутузов возведен в княжеское достоинство в июне 1812 г.: (стр. 64). 	2) Что не сражение, а план сражения составляет тайну главнокомандующего; (стр. 64). 	3) Что священник выходит на встречу подступающему неприятелю с крестом и святою водою: (стр. 65). 	4) Что секретарь выходит из дому в статском изношенном мундире, в треугольной шляпе, со шпагой, в белом изношенном исподнем платье: (стр. 65). 	5) Что пословица: vox populi vox dei есть пословица латинская, и что оная есть истинная причина французской революции: (стр. 65). 	6) Что Иван Выжигин не есть произведение образцовое, но, относительно, явление приятное и полезное; (стр. 62). 	7) Что Фаддей Венедиктович живет в своей деревне близь Дерпта, и просил его (Николая Ивановича) не посылать к нему вздоров: (стр. 68). 	И что следственно: Ф. В. Булгарин своими талантами и трудами приносит честь своим согражданам: что и доказать надлежало. 	Против этого нечего и говорить; мы первые громко одобряем Николая Ивановича за его откровенное и победоносное возражение, приносящее столько же чести его логике, как и горячности чувствований. 	Но дружба (сие священное чувство) слишком далеко увлекла пламенную душу Николая Ивановича, и с его пера сорвались нижеследующие строки: 	- "Там - (в • 9 Телескопа) - взяли две глупейшие, вышедшие в Москве - (да, в Москве) - книжонки, сочиненные каким-то А. Орловым". 	О Николай Иванович, Николай Иванович! какой пример подаете вы молодым литераторам? какие выражения употребляете вы в статье, начинающейся сими строгими словами: "У нас издавна, и по справедливости, жалуются на цинизм, невежество и недобросовестность рецензентов"? Куда девалась ваша умеренность, знание приличия, ваша известная добросовестность? Перечтите, Николай Иванович, перечтите сии немногие строки - и вы сами с прискорбием сознаетесь в своей необдуманности. 	- "Две глупейшие книжонки!.. какой-то А. Орлов!.." Шлюсь на всю почтенную публику: какой критик, какой журналист решился бы употребить сии неприятные выражения, говоря о произведениях живого автора? ибо, слава богу: почтенный мой друг Александр Анфимович Орлов - жив! Он жив, несмотря на зависть и злобу журналистов; он жив, к радости книгопродавцев, к утешению многочисленных его читателей! 	- "Две глупейшие книжонки!.." Произведения Александра Анфимовича, разделяющего с Фаддеем Венедиктовичем любовь российской публики, названы: глупейшими книжонками! - Дерзость неслыханная, удивительная, оскорбительная не для моего друга - (ибо и он живет в своей деревне близ Сокольников; и он просил меня не посылать к нему всякого вздору); но оскорбительная для всей читающей публики! (2) 	- "Глупейшие книжонки!" Но чем докажете вы сию глупость? Знаете ли вы, Николай Иванович, что более 5000 экземпляров сих глупейших книжонок разошлись и находятся в руках читающей публики, что Выжигины г. Орлова пользуются благосклонностию публики наровне с Выжигиными г. Булгарина; а что образованный класс читателей, которые гнушаются теми и другими, не может и не должен судить о книгах, которых не читает? 	Скрепя сердце, продолжаю свой разбор. 	- "Две глупейшие! - (глупейшие!) - вышедшие в Москве, - (да, в Москве) - книжонки"... 	В Москве, да, в Москве!.. что же тут предосудительного? к чему такая выходка противу первопрестольного града? Не в первый раз заметили мы сию странную ненависть к Москве в издателях Сына Отечества и Северной Пчелы. Больно для русского сердца слушать таковые отзывы о матушке Москве, о Москве белокаменной, о Москве, пострадавшей в 1612 году от поляков, а в 1812 году от всякого сброду. 	Москва до ныне центр нашего просвещения; в Москве родились и воспитывались, по большей части, писатели коренные русские, не выходцы, не переметчики, для коих: ubi bene, ibi patria, для коих все равно: бегать ли им под орлом французским, или русским языком позорить все русское - были бы только сыты. 	Чем возгордилась петербургская литература? Г. Булгариным?.. Согласен, что сей великой писатель, равно почтенный и дарованиями и характером, заслужил бессмертную себе славу; но произведения г. Орлова ставят московского романиста если не выше, то, по крайней мере, на ровне с петербургским его соперником. Несмотря на несогласие, царствующее между Фаддеем Венедиктовичем и Александром Анфимовичем, несмотря на справедливое негодование, возбужденное во мне неосторожными строками Сына Отечества, постараемся сравнить между собою сии два блистательные солнца нашей словесности. 	Фаддей Венед. превышает Александра Анфимовича пленительною щеголеватостию выражений; Александр Анф. берет преимущество над Фад. Венедиктовичем живостию и остротою рассказа. 	Романы Фаддея Венед, более обдуманы, доказывают большее терпение (3) в авторе (и требуют еще большего терпения в читателе); повести Александра Анф. более кратки, но более замысловаты и заманчивы. 	Фаддей Венед. более философ; Александр Анф. более поэт. 	Фад. Венедиктович гений; ибо изобрел имя Выжигина, и сим смелым нововведением оживил пошлые подражания Совестдралу и Английскому Милорду; Александр Анф. искусно воспользовался изобретением г. Булгарина и извлек из оного бесконечно разнообразные эффекты. 	Фаддей Венед., кажется нам, немного однообразен; ибо все его произведения не что иное, как Выжигин в различных изменениях: Иван Выжигин, Петр Выжигин, Димитрий Самозванец или Выжигин XVII столетия, собственные записки и нравственные статейки - все сбивается на тот же самый предмет. Александр. Анф. удивительно разнообразен: сверх несметного числа Выжигиных сколько цветов рассыпал он на поле словесности! Встреча Чумы с Холерою; Сокол был бы сокол, да курица его съела, или Бежавшая жена; Живые обмороки, Погребение купца, и проч. и проч. 	Однако же беспристрастие требует, чтоб мы указали сторону, с коей Фаддей Венед. берет неоспоримое преимущество над своим счастливым соперником: разумею нравственную цель его сочинений. В самом деле, любезные слушатели, что может быть нравственнее сочинений г. Булгарина? Из них мы ясно узнаем; сколь не похвально лгать, красть, предаваться пьянству, картежной игре и тому под. Г. Булгарин наказует лица разными затейливыми именами: убийца назван у него Ножевым, взяточник Взяткиным, дурак Глаздуриным, и проч. Историческая точность одна не дозволила ему назвать Бориса Годунова Хлопоухиным, Димитрия Самозванца Каторжниковым, а Марину Мнишек княжною Шлюхиной; зато и лица сии представлены несколько бледно. 	В сем отношении, г. Орлов решительно уступает г. Булгарину. Впрочем, самые пламенные почитатели Фаддея Венед, признают в нем некоторую скуку, искупленную назидательностию; а самые ревностные поклонники Александра Анф. осуждают в нем иногда необдуманность, извиняемую однако ж порывами гения. 	Со всем тем Александр Анф. пользуется гораздо меньшею славою нежели Фаддей Венед. Что же причиною сему видимому неравенству? 	Оборотливость, любезные читатели, оборотливость Фаддея Венедиктовича, ловкого товарища Николая Ивановича! Иван Выжигин существовал еще только в воображении почтенного автора, а уже в Северном Архиве, Северной Пчеле и Сыне Отечества отзывались об нем с величайшею похвалою. Г. Ансело в своем путешествии, возбудившем в Париже общее внимание, провозгласил сего, еще не существовавшего Ивана Выжигина лучшим из русских романов. Наконец Иван Выжигин явился; и Сын Отечества, Северный Архив и Северная Пчела превознесли его до небес. Все кинулись его читать; многие прочли до конца; а между тем похвалы ему не умолкали в каждом номере Сев. Архива, Сына Отеч. и Сев. Пчелы. Сии усердные журналы ласково приглашали покупателей; ободряли, подстрекали ленивых читателей; угрожали местью недоброжелателям, недочитавшим Ивана Выжигина из единой низкой зависти. 	Между тем какие вспомогательные средства употреблял Александр Анфимович Орлов? 	Никаких, любезные читатели! 	Он не задавал обедов иностранным литераторам, не знающим русского языка, дабы за свою хлеб-соль получить местечко в их дорожных записках. 	Он не хвалил самого себя в журналах, им самим издаваемых. Он не заманивал унизительными ласкательствами и пышными обещаниями подписчиков и покупателей. 	Он не шарлатанил газетными объявлениями, писанными слогом афиш собачей комедии. 	Он не отвечал ни на одну критику; он не называл своих противников дураками, подлецами, пьяницами, устрицами и тому под. 	Но - обезоружил ли тем он многочисленных врагов? Ни мало. Вот как отзывались о нем его собратья. 	"Автор вышеисчисленных творений сильно штурмует нашу бедную русскую литературу, и хочет разрушить русский Парнас не бомбами, но каркасами, при помощи услужливых издателей, которые щедро платят за каждый манускрипт знаменитого сего творца, по двадцати рублей ходячею монетою, как уверяли нас знающие дело книгопродавцы. Автор есть муж - из ученых, как видно по латинским фразам, которыми испещрены его творения, а сущность их доказывает, что он, как сказано в Недоросле: "убоясь бездны премудрости, вспять обратился". - Знаменитое лубочное произведение: мыши кота хоронят или небылицы в лицах, есть Илиада в сравнении с творениями г. Орлова, а Бова Королевич - герой, до которого не возвысился еще почтенный автор... Державин есть у нас Альфа, а г. Орлов Омега в литературе, то есть, последнее звено в цепи литературных существ, и потому заслуживает внимание, как все необыкновенное... (4) Язык его, изложение и завязка могут сравняться только с отвратительными картинами, которыми наполнены сии чада безвкусия, и с смелостью автора. Никогда в Петербурге подобные творения не увидели бы света, и ни один из петербургских уличных разносчиков книг (не говорим о книгопродавцах) не взялся бы их издавать. По какому праву г. Орлов вздумал наречь своих холопей, Хлыновских степняков, Игната и Сидора, детьми Ивана Выжигина, и еще в то самое время, когда автор Выжигина издает другой роман под тем же названием?.. Никогда такие омерзительные картины не появлялись на русском языке. Да здравствует московское книгопечатание!" (Сев. Пч. 1831, • 46). 	Какая злонамеренная и несправедливая критика! Мы заметили уже неприличие нападений на Москву; но в чем упрекают здесь почтенного Александра Анфимовича?.. В том, что за каждое его сочинение книгопродавцы платят ему по 20 рублей? что же? бескорыстному сердцу моего друга приятно думать что, получив 20 рублей, доставил он другому 2000 выгоды; (5) между тем как некоторый петербургский литератор, взяв за свою рукопись 30000, заставил охать погорячившегося книгопродавца!!! 	Ставят ему в грех, что он знает латинский язык. Конечно: доказано, что Фаддей Венедиктович (издавший Горация с чужими примечаниями) не знает по латыни; но ужели сему незнанию обязан он своею бессмертною славою? 	Уверяют, что г. Орлов из ученых. Конечно: доказано, что г. Булгарин вовсе не учен, но опять повторяю: разве невежество есть достоинство столь завидное? 	Этого недовольно: грозно требуют ответа от моего друга: как дерзнул он присвоить своим лицам имя, освященное самим Фаддеем Венедиктовичем? - Но разве А. С. Пушкин не дерзнул вывести в своем Борисе Годунове все лица романа г. Булгарина, и даже воспользоваться многими местами в своей трагедии (писанной, говорят, пять лет прежде и известной публике еще в рукописи)? 	Смело ссылаюсь на совесть самих издателей Сев. Пчелы: справедливы ли сии критики? виноват ли Александр Анфимович Орлов? 	Но еще смелее ссылаюсь на почтенного Николая Ивановича: не чувствует ли он глубокого раскаяния, оскорбив напрасно человека с столь отличным дарованием, не состоящаго с ним ни в каких сношениях, вовсе его не знающего и не писавшего о нем ничего дурного? (6)
 Феофилакт Косичкин.
 						 "1831"
 НЕСКОЛЬКО СЛОВ О МИЗИНЦЕ Г. БУЛГАРИНА И О ПРОЧЕМ.
 	Я не принадлежу к числу тех незлопамятных литераторов, которые, публично друг друга обругав, обнимаются потом всенародно, как Пролаз с Высоносом говоря, в похвальбу себе и в утешение:
 		 Ведь кажется у нас по полной оплеухе.
 	Нет: рассердясь единожды, сержусь я долго и утихаю не прежде, как истощив весь запас оскорбительных примечаний, обиняков, заграничных анекдотов и тому подобного. Для поддержания же себя в сем суровом расположении духа, перечитываю я тщательно мною переписанные в особую тетрадь статьи, подавшие мне повод к таковому ожесточению. Таким образом, пересматривая на днях антикритику, подавшую мне случай заступиться за почтенного друга моего А. А. Орлова, напал я на следующее место: 	- "Я решился на сие" - (на оправдание г. Булгарина) - "не для того, чтоб оправдать и защищать Булгарина, который в этом не имеет надобности, ибо у него в одном мизинце более ума и таланта, нежели во многих головах рецензентов" (см. • 27 Сына Отечества, издаваемого г. г. Гречем и Булгариным). 	Изумился я, каким образом мог я пропустить без внимания сии красноречивые, но необдуманные строки! Я стал по пальцам пересчитывать всевозможных рецензентов, у коих менее ума в голове, нежели у г. Булгарина в мизинце, и теперь догадываюсь, кому Николай Иванович думал погрозить мизинчиком Фаддея Венедиктовича. 	В самом деле, к кому может отнестись это затейливое выражение? Кто наши записные рецензенты? 	Вы, г. издатель Телескопа? Вероятно мстительный мизинчик указует и на вас: предоставляю вам самим вступиться за свою голову. (7) Но кто же другие? 	Г. Полевой? Но несмотря на прежние раздоры, на письма Бригадирши, на насмешки славного Грипусье, на недавнее прозвище Верхогляда и проч. и проч., всей Европе известно, что Телеграф состоит в добром согласии с Северной Пчелой и Сыном Отечества: мизинчик касается не его. 	Г. Воейков? Но сей замечательный литератор рецензиями мало занимается, а известен более изданием Хамелеонистики, остроумного сбора статей, в коих выводятся, так сказать, на чистую воду некоторые, так сказать, литературные плутни. Ловкие издатели Северной Пчелы уж верно не станут, как говорится, класть ему пальца в рот, хотя бы сей палец был и знаменитый, вышеупомянутый мизинчик. 	Г. Сомов? Но кажется Литературная Газета, совершив свой единственный подвиг - совершенное уничтожение (литературной) славы г. Булгарина, - почиет на своих лаврах, и г. Греч, вероятно, не станет тревожить сего счастливого усыпления, щекотя Газету проказливым мизинчиком. 	Кого же оцарапал сей мизинец? Кто сии рецензенты, у коих - и так далее? Просвещенный читатель уже догадался, что дело идет обо мне, о Феофилакте Косичкине. Всему свету известно, что никто постояннее моего не следовал за исполинским ходом нашего века. Сколько глубоких и блистательных творений по части политики, точных наук и чистой литературы вышло у нас из печати в течение последнего десятилетия (шагнувшего так далеко вперед) и обратило на себя справедливое внимание завидующей нам Европы! Ни одного из таковых явлений не пропустил я из виду; обо всяком, как известно, написал я по одной статье, отличающейся ученостию, глубокомыслием и остроумием. Если долг беспристрастия требовал, чтоб я указывал иногда на недостатки разбираемого мною сочинения, то может ли кто-нибудь из г.г. русских авторов жаловаться на заносчивость или невежество Феофилакта Косичкина? Может быть, по примеру г. Полевого я слишком лестно отзываюсь о самом себе; я мог бы говорить в третьем лице и попросить моего друга подписать имя свое под сими справедливыми похвалами; но я гнушаюсь таковыми уловками, и г. г. русские журналисты, вероятно, не укорят меня в шарлатанстве. 	И что ж! Г. Греч в журнале, с жадностию читаемом во всей просвещенной Европе, дает понимать, будто бы в мизинце его товарища более ума и таланта, чем в голове моей! Отзыв слишком для меня оскорбительный! Полагаю себя в праве объявить во услышание всей Европы, что я ничьих мизинцев не убоюсь; ибо, не входя в рассмотрение голов, уверяю, что пальцы мои (каждый особо и все пять в совокупности) готовы воздать сторицею, кому бы то ни было. Dixi! 	Взявшись за перо, я не имел однако ж целию объявить о сем почтеннейшей публике; подобно нашим писателям-аристократам - (разумею слово сие в его ироническом смысле) - я никогда не отвечал на журнальные критики: дружба, оскорбленная дружба призывает опять меня на помощь угнетенного дарования. 	Признаюсь: после статьи, в которой так торжественно оправдал и защитил я А. А. Орлова - (статьи, принятой московскою и петербургскою публикою с отличной благосклонностию) - не ожидал я, чтоб Северная Пчела возобновила свои нападения на благородного друга моего и на первопрестольную столицу. Правда, сии нападения уже гораздо слабее прежних, но я не умолкну, доколе не принужу к совершенному безмолвию ожесточенных гонителей моего друга и непочтительного Сына Отечества, издевающегося над нашей древнею Москвою. 	Северная Пчела (• 201), объявляя о выходе нового Выжигина, говорит: "Заглавие сего романа заставило нас подумать, что это одно из многочисленных подражаний произведениям нашего блаженного г. А. Орлова, знаменитого автора... Притом же всякое произведение московской литературы, носящее на себе печать изделия книгопродавцев пятнадцатого класса... приводит нас в невольный трепет". - "Блаженный г. Орлов"... Что значит блаженный Орлов? О! конечно: если блаженство состоит в спокойствии духа, не возмущаемого ни завистью, ни корыстолюбием; в чистой совести, не запятнанной ни плутнями, ни лживыми доносами; в честном и благородном труде, в смиренном развитии дарования, данного от бога: то добрый и небогатый Орлов блажен и не станет завидовать ни богатству плута, ни чинам негодяя, ни известности шарлатана!!! Если же слово блаженный употреблено в смысле, коего здесь изъяснять не стану, то удивляюсь охоте некоторых людей, старающихся представить смешными вещи вовсе не смешные, и которые даже не могут извинять неприличия мысли остроумием или веселостию оборота. 	Насмешки над книгопродавцами пятнадцатого класса обличают аристократию чиновных издателей, некогда осмеянную так называемыми аристократическими нашими писателями. Повторим истину, столь же неоспоримую, как и нравственные размышления г. Булгарина: "чины не дают ни честности плуту, ни ума глупцу, ни дарования задорному мараке. Фильдинг и Лабрюер не были ни статскими советниками, ни даже коллежскими ассесорами. Разночинцы, вышедшие в дворянство, могут быть почтенными писателями, если только они люди с дарованием, образованностию и добросовестностию, а не фигляры и не наглецы". 	Надеюсь, что сей умеренный мой отзыв будет последним и что почтенные издатели Северной Пчелы, Сына Отечества и Северного Архива не вызовут меня снова на поприще, на котором являюсь редко, но не без успеха, как изволите видеть. Я человек миролюбивый, но всегда готов заступиться за моего друга; я не похожу на того китайского журналиста, который, потакая своему товарищу и в глаза выхваляя его бредни, говорит на ухо всякому: "этот пачкун и мерзавец ссорит меня со всеми порядочными людьми, марает меня своим товариществом; но что делать? он человек деловой и расторопный!" 	Между тем полагаю себя в праве объявить о существовании романа, коего заглавие прилагаю здесь. Он поступит в печать или останется в рукописи, смотря по обстоятельствам.
 НАСТОЯЩИЙ ВЫЖИГИН Историко-нравственно-сатирический роман XIX века.	Глава I. Рождение Выжигина в кудлашкиной кануре. Воспитание ради Христа.
	Глава II. Первый пасквиль Выжигина. Гарнизон. Глава III. Драка в кабаке. Ваше благородие! Дайте опохмелиться! Глава IV. Дружба с Евсеем. Фризовая шинель. Кража. Бегство. Глава V. Ubi bene, ibi patria. Глава VI. Московский пожар. Выжигин грабит Москву. Глава VII. Выжигин перебегает. Глава VIII. Выжигин без куска хлеба. Выжигин ябедник. Выжигин торгаш. Глава IX. Выжигин игрок. Выжигин и отставной квартальный. Глава Х. Встреча Выжигина с Высухиным. Глава XI. Веселая компания. Курьезный куплет и письмо-аноним к знатной особе. Глава XII. Танта. Выжигин попадается в дураки. Глава XIII. Свадьба Выжигина. Бедный племянничек! Ай, да дядюшка! Глава XIV. Господин и госпожа Выжигины покупают на трудовые денежки деревню и с благодарностию объявляют о том почтенной публике.
	Глава XV. Семейственные неприятности. Выжигин ищет утешения в беседе муз и пишет пасквили я доносы. Глава XVI. Видок или маску долой! Глава XVII. Выжигин раскаивается и делается порядочным человеком. Глава XVIII и последняя. Мышь в сыре.
 								 Ф. Косичкин.
 						 "1831"
 "ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ "ЛИТЕРАТУРНЫХ ПРИБАВЛЕНИЙ К РУССКОМУ ИНВАЛИДУ"."
 	Сейчас прочел Вечера близь Диканьки. Они изумили меня. Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности. А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию где печатались Вечера, то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. Фактор объяснил их веселость, признавшись ему, что наборщики помирали со смеху, набирая его книгу. Мольер и Фильдинг, вероятно, были бы рады рассмешить своих наборщиков. Поздравляю публику с истинно веселою книгою, а автору сердечно желаю дальнейших успехов. Ради бога, возьмите его сторону, если журналисты, по своему обыкновению, нападут на неприличие его выражений, на дурной тон и проч. Пора, пора нам осмеять les prйсieuses ridicules нашей словесности, людей толкующих вечно о прекрасных читательницах, которых у них не бывало, о высшем обществе, куда их не просят, и все это слогом камердинера профессора Тредьяковского.
 								 "1831"
 ""ПУТЕШЕСТВИЕ К СВ. МЕСТАМ" А. Н. МУРАВЬЕВА."
 	В 1829 году внимание Европы было обращено на Адрианополь, где решалась судьба Греции, целые 8 лет занимавшей помышления всего просвещенного мира. Греция оживала, могущественная помочь Севера возвращала ей независимость и самобытность. - 	Во время переговоров, среди торжествующего нашего стана, в виду смятенного Константинополя, один молодой поэт думал о ключах св. храма, о Иерусалиме, ныне забытом христианскою Европою для суетных развалин Парфенона и Ликея. Ему представилась возможность исполнить давнее желание сердца, любимую мечту отрочества. Г. М."уравьев" через г."енерала" Дибича получил дозволение посетить св. места - и к ним отправился через Константинополь и Александрию. Ныне издал он свои путевые записки. 	С умилением и невольной завистью прочли мы книгу г-на М"уравьева". Здесь "у подошвы Сиона" - говорит другой русский путешественник - "всяк христианин, всяк верующий, кто только сохранил жар в сердце и любовь к великому". Но молодой наш соотечественник привлечен туда не суетным желанием обрести краски для поэтического романа, не беспокойным любопытством найти насильственные впечатления для сердца усталого, притупленного. Он посетил св. места, как верующий, как смиренный [христианин], как простодушный крестоносец, жаждущий повергнуться во прах пред гробом Христа Спасителя. - Он traverse Грецию, prйоссuрй одною великой мыслию, он не старается, как Ш"атобриан", воспользоваться противуположной [мифологией] Библии и Одиссеи. Он не останавливается, он спешит, он беседует с стран"ным" "?" преобразователем Египта, проникает в глубину пирамид, пускается в пустыню, оживленную черными шатрами бедуинов и верблюдами караванов, вступает в обетованную землю, наконец c высоты вдруг видит Ерусалим.
 						 "1832"
 "О САЛЬЕРИ."
 	В первое представление Дон Жуана, в то время когда весь театр, полный изумленных знатоков, безмолвно упивался гармонией Моцарта - раздался свист - все обратились с негодованием, и знаменитый Салиери вышел из залы - в бешенстве, снедаемый завистию. 	Салиери умер лет 8 тому назад. Некоторые нем."ецкие" журн."алы" говорили, что на одре смерти признался он будто бы в ужасном преступлении - в отравлении великого Моцарта. Завистник, который мог освистать Д."он" Ж."уана", мог отравить его творца
 						 "1832"
 "НАЧАЛО СТАТЬИ О В. ГЮГО."
 	Всем известно, что французы народ самый anti-поэтический. Лучшие писатели их, славнейшие представители сего остроумного и положительного народа. Montagne, Voltaire, Montesquieu, Лагарп и сам Руссо, доказали, сколь чувство изящного было для них чуждо и непонятно. 	Если обратим внимание на критические результаты, обращающиеся в народе и принятые за литературные аксиомы, то мы изумимся их ничтожности или несправедливости. Корнель и Вольтер, как трагики, почитаются у них равными Расину; Ж. Б. Руссо доныне сохранил прозвище великого. Первым их лирическим поэтом почитается теперь несносный Беранже, слагатель натянутых и манерных песенок, не имеющих ничего страстного, вдохновенного, а в веселости и остроумии далеко отставших от прелестных шалостей Коле. Не знаю, признались "ли" наконец они в тощем и вялом однообразии своего Ламартина, но тому лет 10 они без церемонии ставили его на ровне с Байроном и Шекспиром. Cinq Mars, посредственный роман графа де Виньи, равняют с великими созданиями Вал. Скотта. Разумеется, что их гонения столь же несправедливы, как и любовь. Между молодыми талантами нынешнего времени С.-Бев менее всех известен, а между тем он чуть ли не самый замечательный. 	Стихотворения его, конечно, очень оригинальны и, что важнее, исполнены искреннего вдохновения. В Литературной Газете упомянули о них с похвалою, которая показалась преувеличена. Ныне V. H."ugo", поэт и человек с истинным дарованием, взялся оправдать мнения петербургского журнала: он издал под заглавием L"es" f."euilles d'automne" том стихотворений, очевидно писанных в подражание книге С.-Бева: Les Consolations.
 							"1832"
 Примечания (1) Смотри Грамматику Греча, напечатанную в типографии Греча. (2) См. разбор Денницы в Сыне Отечества. (3) "Гений есть терпение в высочайшей степени", сказал известный г. Бюфон. (4) Важное сознание! прошу прислушать! (5) Историческая истина! (6) Сын Отечества, • 27, стр. 60. (7) До мизинцев ли мне? Изд.
 "СОЧИНЕНИЯ И ПЕРЕВОДЫ В СТИХАХ ПАВЛА КАТЕНИНА."
 	На днях вышли в свет Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина. 	Издатель (г. Бахтин) в начале предисловия, весьма замечательного, упомянул о том, что П. А. Катенин, почти при вступлении на поприще словесности, был встречен самыми несправедливыми и самыми неумеренными критиками. 	Нам кажется, что г. Катенин (так как и все наши писатели вообще) скорее мог бы жаловаться на безмолвие критики, чем на ее строгость или пристрастную привязчивость. Критики, по настоящему, еще у нас не существует: несправедливо было бы нам и требовать оной. У нас и литература едва ли существует; а на нет суда нет, говорит неоспоримая пословица. Если публика может довольствоваться тем, что называют у нас критикою, то это доказывает только, что мы еще не имеем нужды ни в Шлегелях, ни даже в Лагарпах. 	Что же касается до несправедливой холодности, оказываемой публикою сочинениям г. Катенина, то во всех отношениях она делает ему честь: во-первых, она доказывает отвращение поэта от мелочных способов добывать успехи, а вовторых, и его самостоятельность. Никогда не старался он угождать господствующему вкусу в публике, напротив: шел всегда своим путем, творя для самого себя, что и как ему было угодно. Он даже до того простер сию гордую независимость, что оставлял одну отрасль поэзии, как скоро становилась она модною, и удалялся туда, куда не сопровождали его ни пристрастие толпы, ни образцы какого-нибудь писателя, увлекающего за собою других. Таким образом, быв один из первых апостолов романтизма и первый введши в круг возвышенной поэзии язык и предметы простонародные, он первый отрекся от романтизма, и обратился к классическим идолам, когда читающей публике начала нравиться новизна литературного преобразования. 	Первым замечательным произведением г-на Катенина был перевод славной Биргеровой Леноры. Она была уже известна у нас по неверному и прелестному подражанию Жуковского, который сделал из нее то же, что Байрон в своем Манфреде сделал из Фауста: ослабил дух и формы своего образца. Катенин это чувствовал и вздумал показать нам Ленору в энергической красоте ее первобытного создания; он написал Ольгу. Но сия простота и даже грубость выражений, сия сволочь, заменившая воздушную цепь теней, сия виселица, вместо сельских картин, озаренных летнею луною, неприятно поразили непривычных читателей, и Гнедич взялся высказать их мнения в статье, коей несправедливость обличена была Грибоедовым. После Ольги явился Убийца, лучшая, может быть, из баллад Катенина. Впечатление, им произведенное, было и того хуже; убийца, в припадке сумасшествия, бранил месяц, свидетеля его злодеяния, плешивым! Читатели, воспитанные на Флориане и Парни, расхохотались и почли балладу ниже всякой критики. 	Таковы были первые неудачи Катенина; они имели влияние и на следующие его произведения. На театре имел он решительные успехи. От времени до времени в журналах и альманахах появлялись его стихотворения, коим наконец начали отдавать справедливость, и то скупо и неохотно. Между ими отличаются Мстислав Мстиславич, стихотворение исполненное огня и движения, и Старая Быль, где столько простодушия и истинной поэзии. 	В книге, ныне изданной, просвещенные читатели заметят идиллию, где с такой прелестною верностию постигнута буколическая природа, не Геснеровская, чопорная и манерная, но древняя простая, широкая, свободная; меланхолическую Элегию, мастерской перевод трех песен из Inferno и собрание романсов о Сиде, сию простонародную хронику, столь любопытную и поэтическую. - Знатоки отдадут справедливость ученой отделке и звучности гекзаметра и вообще механизму стиха гна Катенина, слишком пренебрегаемому лучшими нашими стихотворцами.
 			 14 марта 1833.
 "МОСКВА БЫЛА ОСВОБОЖДЕНА."
 	Москва была освобождена Пожарским, польское войско удалялось, король шведский думал о замирении, последняя опора Марины, Заруцкий, злодействовал в отдаленном краю России. Отечество отдохнуло и стало думать об избрании себе нового царя. Выборные люди ото всего государства стеклись в разоренную Москву, и приступили к великому делу. Долго не могли решиться; помнили горькие последствия двух недавних выборов. Многие бояре не уступали в знатности родам Шуйских и Годуновых; каждый думал о себе или о родственнике, вдруг посреди прений и всеобщего недоумения, произнесено было имя Михаила Романова. 	Михаил Феодорович был сын знаменитого боярина Феодора Никитича, некогда сосланного царем Борисом и неволею постриженного в монахи, в царств."ование" Лжедимитрия (1605) из монастырского заточения возведенного на степень митрополита Ростовского и прославившего свое иноческое имя в истории нашего отечества. 	Юный Михаил по женскому колену происходил от Рюрика, ибо родная бабка его, супруга Никиты Романовича, была родная сестра царя Иоанна Васильевича. С самых первых лет испытал он превратности судьбы. Младенцем разделял он заточение с материю своею, Ксенией Ивановной, в 1600 году под именем инокини Марфы постриженною в пустынном Онежском монастыре. 	Лже-Димитрий перевел их в костромской Ипатской монастырь, определив им приличное роду их содержание.
 								 "1833"
 "ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ."
 "БЕЛОВАЯ РЕДАКЦИЯ."
 	Шоссе.
 	Узнав, что новая московская дорога совсем окончена, я вздумал съездить в Петербург, где не бывал более пятнадцати лет. Я записался в конторе поспешных дилижансов (которые показались мне спокойнее прежних почтовых карет) и 15 октября в десять часов утра выехал из Тверской заставы. 	Катясь по гладкому шоссе, в спокойном экипаже, не заботясь ни о его прочности, ни о прогонах, ни о лошадях, я вспомнил о последнем своем путешествии в Петербург, по старой дороге. Не решившись скакать на перекладных, я купил тогда дешевую коляску и с одним слугою отправился в путь. Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая коляска требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и местами деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в Петербург полумертвый. Мои приятели смеялись над моей изнеженностию, но я не имею и притязаний на фельдъегерское геройство, и, по зимнему пути возвратясь в Москву, с той поры уже никуда не выезжал. 	Вообще дороги в России (благодаря пространству) хороши и были бы еще лучше, если бы губернаторы менее об них заботились. Например; дерн есть уже природная мостовая; за чем его сдирать и заменять наносной землею, которая при первом дождике обращается в слякоть? Поправка дорог, одна из самых тягостных повинностей, не приносит почти никакой пользы и есть большею частью, предлог к утеснению и взяткам. Возьмите первого мужика, хотя крошечку смышленого, и заставьте его провести новую дорогу: он начнет, вероятно, с того, что пророет два параллельные рва для стечения дождевой воды. Лет 40 тому назад один воевода, вместо рвов, поделал парапеты, так что дороги сделались ящиками для грязи. Летом дороги прекрасны; но весной и осенью путешественники принуждены ездить по пашням и полям, потому что экипажи вязнут и тонут на большой дороге, между тем как пешеходы, гуляя по парапетам, благословляют память мудрого воеводы. Таких воевод на Руси весьма довольно. 	Великолепное московское шоссе начато по повелению императора Александра; дилижансы учреждены обществом частных людей. Так должно быть и во всем: правительство открывает дорогу: частные люди находят удобнейшие способы ею пользоваться. 	Не могу не заметить, что со времен восшедствия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и не охотно. 	Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины, я хотел запастися книгою, понадеясь довольно легкомысленно на трактиры и боясь разговоров с почтовыми товарищами. В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар, и та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь из Английского клоба или собираясь на бал, покажется вам занимательна, как арабская сказка, если попадется вам в каземате или в поспешном дилижансе. Скажу более: в таких случаях, чем книга скучнее, тем она предпочтительнее. Книгу занимательную вы проглотите слишком скоро, она слишком врежется в вашу память и воображение; перечесть ее уже невозможно. Книга скучная, напротив, читается с расстановкою, с отдохновением - оставляет вам способность позабыться, мечтать; опомнившись, вы опять за нее принимаетесь, перечитываете места, вами пропущенные без внимания, etc. Книга скучная представляет более развлечения. Понятие о скуке весьма относительное. Книга скучная может быть очень хороша; не говорю об книгах ученых, но и об книгах, писанных с целию просто литературною. Многие читатели согласятся со мною, что Клариса очень утомительна и скучна, но со всем тем роман Ричардсонов имеет необыкновенное достоинство. 	Вот на что хороши - путешествия. 	Итак, собравшись в дорогу, зашел я к старому моему приятелю **, коего библиотекой привык я пользоваться. Я просил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении. Приятель мой хотел было мне дать нравственносатирический роман, утверждая, что скучнее ничего быть не может, а что книга очень любопытна в отношении участи ее в публике, но я его благодарил, зная уже по опыту непреодолимость нравственно-сатирических романов. "Постой, сказал мне **, есть у меня для тебя книжка". С этим словом вынул он из-за полного собрания сочинений Александра Сумарокова и Михайла Хераскова книгу, повидимому изданную в конце прошлого столетия. "Прошу беречь ее, сказал он таинственным голосом. Надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность". Я раскрыл ее и прочел заглавие: Путешествие из Петербурга в Москву. С. П. Б. 1790 году. С эпиграфом:
 Чудище обло, озорно, огромно, стозевно, и лаяй. 	 Тилимахида. Кн. XVIII, ст. 514.
 	Книга, некогда прошумевшая соблазном и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, смертный приговор и ссылку в Сибирь; ныне типографическая редкость, потерявшая свою заманчивость, случайно встречаемая на пыльной полке библиомана или в мешке брадатого разносчика. 	Я искренно благодарил ** и взял с собою Путешествие. 	Москва.
 	Москва! Москва!... восклицает Радищев на последней странице своей книги, и бросает желчью напитанное перо, как будто мрачные картины его воображения рассеялись при взгляде на золотые маковки Москвы белокаменной. Вот уже Всесвятское... Он прощается с утомленным читателем; он просит своего сопутника подождать его у околицы; на возвратном пути он примется опять за свои горькие полу-истины, за свои дерзкие мечтания... Теперь ему некогда: он скачет успокоиться в семье родных, позабыться в вихре московских забав. До свидания, читатель! Ямщик, погоняй! Москва! Москва!... 	Многое переменилось со времен Радищева: ныне покидая смиренную Москву и готовясь увидеть блестящий Петербург, я заранее встревожен при мысли переменить мой тихой образ жизни на вихрь и шум, ожидающий меня; голова моя заранее кружится... 	Fuit Troja, fuimus trojani. Некогда соперничество между Москвой и Петербургом действительно существовало. Некогда в Москве пребывало богатое, неслужащее боярство, вельможи оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству; некогда Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму. Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками; московские обеды (так оригинально описанные кн. Долгоруким) вошли в пословицу. Невинные странности москвичей были признаком их независимости. Они жили по своему, забавлялись, как хотели, мало заботясь о мнении ближнего. Бывало, богатый чудак выстроит себе на одной из главных улиц китайский дом с зелеными драконами, с деревянными мандаринами под золочеными зонтиками. Другой выедет в Марьину рощу в карете из кованого серебра 84-й пробы. Третий на запятки четвероместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скороходов и цугом тащится по летней мостовой. Щеголихи, перенимая петербургские моды, налагали и на наряды неизгладимую печать. Надменный Петербург издали смеялся и не вмешивался в затеи старушки Москвы. Но куда девалась эта шумная, праздная, беззаботная жизнь? Куда девались балы, пиры, чудаки и проказники - все исчезло; остались одне невесты, к которым нельзя, по крайней мере, применить грубую пословицу: vieilles comme les rues: московские улицы, благодаря 1812 году, моложе московских красавиц, все еще цветущих розами! Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченым гербом торчит вывеска портного, который платит хозяину 30 рублей в м есяц за квартиру; великолепный бель-этаж нанят мадамой для пансиона - и то слава богу! На всех воротах прибито объявление, что дом продается и отдается в наймы, и никто его не покупает и не нанимает. Улицы мертвы; редко по мостовой раздается стук кареты; барышни бегут к окошкам, когда едет один из полицмейстеров со своими казаками. Подмосковные деревни также пусты и печальны. Роговая музыка не гремит в рощах Свирлова и Останкина; плошки и цветные фонари не освещают английских дорожек, ныне заросших травою, а бывало, уставленных миртовыми и померанцевыми деревьями. Пыльные кулисы домашнего театра тлеют в зале, оставленной после последнего представления французской комедии. Барский дом дряхлеет. Во флигеле живет немец управитель и хлопочет о проволочном заводе. Обеды даются уже не хлебосолами старинного покроя, в день хозяйских именин или в угоду веселых обжор, в честь вельможи, удалившегося от двора, но обществом игроков, задумавших обобрать наверное юношу, вышедшего из-под опеки, или саратовского откупщика. Московские балы... Увы! Посмотрите на эти домашние прически, на эти белые башмачки, искусно забеленные мелом... Кавалеры набраны кое-где - и что за кавалеры! Горе от ума есть уже картина обветшалая, печальный анахронизм. Вы в Москве уже не найдете ни Фамусова, который всякому, ты знаешь, рад - и князю Петру Ильичу, и французу из Бордо, и Загорецкому, и Скалозубу, и Чацкому; ни Татьяны Юрьевны, которая
 	 Балы дает нельзя богаче 	 От Рожества и до поста 	 А летом праздники на даче.
 Хлестова в могиле; Репетилов в деревне. Бедная Москва!.. 	Петр I не любил Москвы, где на каждом шагу встречал воспоминания мятежей и казней, закоренелую старину и упрямое сопротивление суеверия и предрассудков. Он оставил Кремль, где ему было не душно, но тесно; и на дальнем берегу Балтийского моря искал досуга, простора и свободы для своей мощной и беспокойной деятельности. После него, когда старая наша аристократия возымела свою прежнюю силу и влияние. Долгорукие чуть было не возвратили Москве своих государей; но смерть молодого Петра II-го снова утвердила за Петербургом его недавние права. 	Упадок Москвы есть неминуемое следствие возвышения Петербурга. Две столицы не могут в равной степени процветать в одном и том же государстве, как два сердца не существуют в теле человеческом. Но обеднение Москвы доказывает и другое: обеднение русского дворянства, происшедшее частию от раздробления имений, исчезающих с ужасной быстротою, частию от других причин, о которых успеем еще потолковать. 	Но Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет, и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова. 	Литераторы петербургские, по большей части, не литераторы, но предприимчивые и смышленые литературные откупщики. Ученость, любовь к искусству и таланты неоспоримо на стороне Москвы. Московский журнализм убьет журнализм петербургской. 	Московская критика с честию отличается от петербургской. Шевырев, Киреевский, Погодин и другие написали несколько опытов, достойных стать наряду с лучшими статьями английских Reviews, между тем как петербургские журналы судят о литературе, как о музыке; о музыке как о политической экономии, т. е. наобум и как-нибудь, иногда впопад и остроумно, но большею частию неосновательно и поверхностно. 	Философия немецкая, которая нашла в Москве, может быть, слишком много молодых последователей, кажется, начинает уступать духу более практическому. Тем не менее влияние ее было благотворно: оно спасло нашу молодежь от холодного скептицизма французской философии, и удалило ее от упоительных и вредных мечтаний, которые имели столь ужасное влияние на лучший цвет предшествовавшего поколения! 	К стати: я отыскал в моих бумагах любопытное сравнение между обеими столицами. Оно написано одним из моих приятелей, великим меланхоликом, имеющим иногда свои светлые минуты веселости.
 		 Москва 			и 		 Петербург
 	Ломоносов.
 	В конце книги своей Радищев поместил слово о Ломоносове. Оно писано слогом надутым и тяжелым. Радищев имел тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе Росского Пиндара. Достойно замечания и то, что Радищев тщательно прикрыл это намерение уловками уважения и обошелся со славою Ломоносова гораздо осторожнее, нежели с верховной властию, на которую напал с такой безумной дерзостию. Он более тридцати страниц наполнил пошлыми похвалами стихотворцу, ритору и грамматику, чтоб в конце своего слова поместить следующие мятежные строки: 	"Мы желаем показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог. Бакон Веруламской недостоин разве напоминовения, что мог токмо сказать, как можно размножать науки? Недостойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие, для того, что не могли избавить человечества из оков и пленения? и мы не почтем Ломоносова, для того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился в эпопеи, что чужд был в стихах чувствительности, что не всегда проницателен в суждениях и что в самых одах своих вмещал иногда более слов, нежели мыслей". 	Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II, он один является самобытным сподвижником просвещения. Он создал первый университет. Он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом. Но в сем университете профессор поэзии и элоквенции ничто иное как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекающий. Однообразные и стеснительные формы, в кои отливал он свои мысли, дают его прозе ход утомительный и тяжелый. Эта схоластическая величавость, полу-славенская, полу-латинская, сделалась-было необходимостию: к счастию Карамзин освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова. В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты, и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности, вот следы, оставленные Ломоносовым. Ломоносов сам не дорожил своею поэзиею, и гораздо более заботился о своих химических опытах, нежели о должностных одах на высокоторжественный день тезоименитства и проч. С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искусству, об этом человеке, который ни о чем, кроме как о бедном своем рифмичестве, не думает... Зато с каким жаром говорит он о науках, о просвещении. Смотрите письма его к Шувалову, к Воронцову и пр. 	Ничто не может дать лучшего понятия о Ломоносове, как следующий рапорт, поданный им Шувалову, о своих упражнениях с 1751 года по 1757:
 	"По ордеру вашего сиятельства велено всем академическим профессорам и адъюнктам, чтобы рапортовали вашему сиятельству о своих трудах и упражнениях в науках с 1751 года поныне. В силу оного рапортую, что с того времени до нынешнего числа по моей профессии и в других науках я учинил погодно.
 	 В 1751 году.
 	В химии. 1) Произведены многие опыты химические, по большой части огнем, для исследования натуры цветов, что значит того ж году журнал лаборатории на 12 листах и другие записки. 2) Говорил сочиненную свою Речь о пользе химии на российском языке. 3) Вымыслил некоторые новые инструменты для физической химии. 	В физике. 1) Делал опыты в большие морозы для изыскания: какою пропорциею воздух сжимается и расширяется по всем градусам термометра. 2) Летом деланы опыты зажигательным стеклом и термометром, коль высоко втекает ртуть в разных расстояниях от зажигательной точки. 3) Сделаны опыты, как разделять олово от свинца одним плавлением, без всяких посторонних материй простою механикою, что изрядной успех имеет и весьма дешево становится. 	В истории. Читал книги для собрания материй к сочинению Российской Истории: Нестора, за ним Приславли, Большой летописец, Татищева первой том, Кромера, Вейселя, Гелмолда, Арсолда и другие, из которых брал нужные эксцерпты или выписки и примечания, всех числом 653 статьи, на 15 листах. 	В словесных науках. 1) Сочинил трагедию Демофонт называемую. 2) Сочинял Стихи на иллюминации. 3) Собранные прежде сего материи к сочинению Грамматики зачал приводить в порядок. Давал приватные лекции студентам в российском стихотворстве; а особливо Поповскому, который ныне профессором. 4) Диктовал студентам сочиненное мною начало третей книги Красноречия о стихотворстве вообще.
 		 В 1752 году.
 	В химии. 1) Деланы многие химические опыты для теории цветов, о чем явствует в журнале сего года на 25 листах. 2) Показывал студентам химические опыты тем курсом, как сам учился у Геккеля. 3) Для ясного понятия и краткого познания всей химии диктовал студентам и толковал сочиненные мною в физической химии пролегомены на латинском языке, которые содержатся на 13 листах, в 150 параграфах, со многими фигурами, на шести полулистах. 4) Изыскал способы и практикою доказал, как составлять мусию. 5) По канцелярскому указу обучал составлению разноцветных стекол присланного из канцелярии строений ученика Дружинина для здешних стеклянных заводов. 	В физике. 1) Чинил электрические воздушные наблюдения с немалою опасностию. 1) Зимою повторял опыты о разном протяжении воздуха по градусам термометра. 	В истории. Для собрания материалов к Российской Истории читал Кранца, Претория, Муратория, Иорнанда, Прокопия, Павла дьякона, Зонара, Феофана Исповедника, Леона Грамматика и иных эксцерптов нужных на 5 листах в 161 статье. 	В словесных науках. 1) Сочинил оду на восшествие на престол ее императорского величества. 2) Письмо о пользе стекла. 3) Изобретал иллюминации и сочинял к ним стихи: на 25 апреля, на 5 сентября, на 25 ноября. 4) Оратории, второй части Красноречия, сочинил 10 листов.
 		 В 1753 году.
 	В химии. 1) Продолжались опыты для исследования натуры цветов, что показывает журнал того же году на 56 листах. 2) По окончании лекций делал новые химико-физические опыты, дабы привести химию сколько можно к философскому познанию и сделать частью основательной физики; из оных многочисленных опытов, где мера, вес и их пропорция показаны, сочинены многие цыфирные таблицы на 24 полулистовых страницах, где каждая строка целой опыт содержит. 	В физике. 1) С покойным профессором Рихманом делал химико-физические опыты в лаборатории для исследования градуса теплоты, который на себя вода принимает от погашенных в ней минералов, прежде раскаленных. 2) Чинил наблюдения электрической силы на воздухе с великою опасностию. 3) Говорил в публичном собрании Речь о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих, с истолкованием многих других свойств натуры. 4) Делал опыты, коими оказалось, что цветы, а особливо красный, на морозе ярчее, нежели в теплоте. 	В истории. 1) Записки из упомянутых прежде авторов приводил под статьи числами. 2) Читал Российские Академические Летописцы, без записок, чтобы общее понятие иметь пространно о деяниях российских. 	В словесных науках. 1) Для Российской Грамматики привел глаголы в порядок. 2) Пять проэктов со Стихами на иллюминации и фейерверки: на 1 января, на 25 апреля, на 5 сентября, на 25 ноября и на 18 декабря.
 		 В 1754 году.
 	В химии. 1) Сделаны разные опыты химические, которые содержатся в журнале сего года на 46 листах. 2) Повторением поверены физико-химические таблицы, прошлого года сочиненные. 	В физике. 1) Изобретены некоторые способы к сысканию долготы и ширины на море при мрачном небе. В практике исследовать сего без Адмиралтейства невозможно. 2) Деланы опыты метеорологические над водою, из Северного океана привезенною, в каком градусе мороза она замерзнуть может. Притом были разные химические растворы морожены для сравнения. 3) Деланы опыты при пильной мельнице в деревне, как текущая по наклонению вода течение свое ускоряет и какою силою бьет. 4) Делал опыт машины, которая бы, подымаясь к верху сама, могла поднять с собою маленькой термометр, дабы узнать градус теплоты на вышине, которая хотя слишком на два золотника облегчалась, однако к желаемому концу не приведена. 	В истории. Сочинен Опыт Истории славянского народа до Рурика: Дедикация, вступление; глава 1, о старобытных жителях в России; глава 2, о величестве и поколениях славянского народа; глава 3, о древности славянского народа, всего 8 листов. 	В словесных науках. 1) Сочинил Оду на рождение государя великого князя Павла Петровича. 2) Изобрел фейерверк, который был представлен на новый 1754 год, и Стихи сделал. Также делал проэкты на иллюминацию и фейерверки: к 25 апреля, к 5 сентября, к 25 ноября.
 		 В 1755 году.
 	В химии. Деланы разные физико-химические опыты, что явствует в журнале того ж года на 14 листах. 	В физике. 1) Сочинил диссертацию о должности журналистов, в которой опровергнуты все критики, учиненные в Германии против моих диссертаций, в комментариях напечатанных, а особливо против новых теорий о теплоте и стуже, о химических растворах и упругости воздуха. Оная диссертация переведена господином Формеем на французский язык и в журнале, называемом: Немецкая библиотека (Bibliothиque germanique) на оном языке напечатана. 2) Сочинил письмо о северном ходу в Ост-Индию Сибирским океаном. 	В истории. Сделан опыт описанием владения первых великих князей российских, Рурика, Олега, Игоря. 	В словесных науках. 1) Сочинил и говорил в публичном собрании Слово похвальное блаженныя памяти государю императору Петру Великому. 2) Сочинив большую часть Грамматики, привел к концу, которая в нынешнем году печатью к концу приходит. 3) Сочинил Письмо о сходстве и переменах языков.
 		 В 1756 году.
 	В химии. 1) Между разными химическими опытами, которых журнал на 13 листах, деланы опыты в заплавленных некрепко стеклянных сосудах, чтобы исследовать: прибывает ли вес металлов от чистого жару. Оными опытами нашлось, что славного Роберта Биция мнение ложно, ибо без пропущения внешнего воздуха вес сожженного металла остается в одной мере. 2) Учинены опыты химические со вспоможением воздушного насоса, где в сосудах химических, из которых был воздух вытянут, показывали на огне минералы такие феномены, какие химикам еще не известны. 3) Ныне лаборатор Клеменьтьев под моим смотрением изыскивает по моему указанию, как бы сделать для фейерверков верховые зеленые звездки. 	В физике. 1) Изобретен мною новый оптический инструмент, который я назвал никтоптическою трубою (tubus nyctopticus); оный должен служить к тому, чтобы ночью видеть можно было. Первый опыт показывает на сумерках ясно те вещи, которые простым глазам не видны и весьма надеяться можно, что старанием искусных мастеров может простереться до такого совершенства, какого ныне достигли телескопы и микроскопы от малого начала. 2) Сделал четыре новоизобретенные мною пендула, из которых один медный, длиною в сажень, однако служит чрез механические стрелки против такого, который бы был вышиною с четвертью на версту. Употребляется к тому, чтобы узнать, всегда ли с земли центр, притягающий к себе тяжкие тела, стоит неподвижно или переменяет место. 3) Говорил в публичном собрании сочиненную мною Речь о цветах. 	В истории. Собранные мною в нынешнем году российские исторические манускрипты для моей библиотеки, пятнадцать книг, сличал между собою для наблюдения сходств в деяниях российских. 	В словесных науках. 1) Сочиняю героическую поэму, именуемую: Петр Великий. 2) Сделал проэкт со стихами для фейерверка к 18 декабря сего года.
 	Сверх сего в разные годы зачаты делать диссертации: 1) О лучшем и ученом мореплавании. 5) О твердом термометре. 3) О трясении земли. 4) О первоначальных частицах, тела составляющих. 5) О градусах теплоты и стужи, как их определить основательно, со мнением о умеренности растворения воздуха на планетах. К совершению привесть отчасти препятствуют другие дела, отчасти протяжным печатанием комментариев охота отнимается".
 	Сумароков был шутом у всех тогдашних вельмож: у Шувалова, у Панина; его дразнили, подстрекали и забавлялись его выходками. Фон Визин, коего характер имеет нужду в оправдании, забавлял знатных, передразнивая Александра Петровича в совершенстве. Державин из под тишка писал сатиры на Сумарокова и приезжал, как ни в чем не бывало, наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя. С ним шутить было накладно. Он везде был тот же: дома, где все его трепетали; во дворце, где он дирал за уши пажей; в Академии, где, по свидетельству Шлецера, не смели при нем пикнуть. Не многим известна стихотворная перепалка его с Дмитрием Сеченовым по случаю Гимна бороде, не напечатанного ни в одном собрании его сочинений. Она может дать понятие о заносчивости поэта, как и о нетерпимости проповедника. Со всем тем Ломоносов был добродушен. Как хорошо его письмо о семействе несчастного Рихмана! В отношении к самому себе он был очень беспечен, и, кажется, жена его хоть была и немка, но мало смыслила в хозяйстве. Вдова старого профессора, услыша, что, речь идет о Ломоносове, спросила: "О каком Ломоносове говорите вы? не о Михайле ли Васильевиче? То-то был пустой человек! Бывало от него всегда бегали к нам за кофейником. Вот Тредьяковский, Василий Кирилович - вот этот был почтенный и порядочный человек". Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. Любовь его к Фенелонову эпосу делает ему честь, а мысль перевести его стихами и самый выбор стиха доказывают необыкновенное чувство изящного. В Тилимахиде находится много хороших стихов и счастливых оборотов. Радищев написал о них целую статью (см. собрание сочинений А. Радищева). Дельвиг приводил часто следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:
 	 Корабль Одиссеев, Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.
 	Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского - habent sua fata libelli. 	Радищев укоряет Ломоносова в лести и тут же извиняет его. Ломоносов наполнил торжественные свои оды высокопарною хвалою; он без обиняков называет благодетеля своего графа Шувалова своим благодетелем; он в какой то придворной Идиллии воспевает графа К. Разумовского под именем Полидора: он стихами поздравляет графа Орлова с возвращением его из Финляндии; он пишет: "Его сиятельство граф М. Л. Воронцов, по своей высокой ко мне милости, изволил взять от меня пробы мозаических составов для показания ея величеству". - Ныне все это вывелось из обыкновения. Дело в том, что расстояние от одного сословия до другого в то время еще существовало. Ломоносов рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостию и запанибратством с людьми высшего состояния (хотя, впрочем, по чину, он мог быть им и равный). Но зато умел он за себя постоять и не дорожил ни покровительством своих меценатов, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести или о торжестве его любимых идей. Послушайте, как пишет он этому самому Шувалову, Предстателю Мус, высокому своему патрону, который вздумал было над ним пошутить: "Я, ваше высокопревосходительство, не только у вельмож, но ниже у господа моего бога дураком быть не хочу". (9) - В другой "раз", заспоря с тем же вельможею, Ломоносов так его рассердил, что Шувалов закричал: "Я отставлю тебя от Академии" - "Нет, возразил гордо Ломоносов, разве Академию от меня отставят". Вот каков был этот униженный сочинитель похвальных од и придворных идиллий! 	Patronage (покровительство) до сей поры сохраняется в обычаях английской литературы. Почтенный Кребб, умерший в прошлом году, поднес все свои прекрасные поэмы to his grace the Duke etc.. В своих смиренных посвящениях он почтительно упоминает о милостях и высоком покровительстве, коих он удостоился etc. В России вы не встретите ничего подобного. У нас, как заметила M-de de Stалl, словесностию занимались большею частию дворяне ("En Russie quelques gentilshommes se sont occuрйs de littйrature"). Это дало особенную физиономию нашей литературе; у нас писатели не могут исыскивать милостей и покровительства у людей, которых почитают себе равными, и подносить свои сочинения вельможе или богачу, в надежде получить от него 500 рублей или перстень, украшенный драгоценными каменьями. Что же из этого следует? что нынешние писатели благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов и Костров? Позвольте в том усумниться. Нынче писатель, краснеющий при одной мысли посвятить книгу свою человеку, который выше его двумя или тремя чинами, не стыдится публично жать руку журналисту, ошельмованному в общем мнении, но который может повредить продаже книги, или хвалебным объявлением заманить покупщиков. Ныне последний из писак, готовый на всякую приватную подлость, громко проповедует независимость и пишет безыменные пасквили на людей, перед которыми расстилается в их кабинете. 	К тому же с некоторых пор литература стала у нас ремесло выгодное, и публика в состоянии дать более денег, нежели его сиятельство такой-то или его высокопревосходительство такой-то. Как бы то ни было, повторяю, что формы ничего не значат, Ломоносов и Кребб достойны уважения всех честных людей, несмотря на их смиренные посвящения, а господа NN все-таки презрительны - не смотря на то, что в своих книжках они проповедают независимость и что они свои сочинения посвящают не доброму и умному вельможе, а какому-нибудь шельме и вралю, подобному им.
 	Браки.
 	Радищев в главе Черная Грязь говорит о браках поневоле, и горько порицает самовластие господ и потворство градодержателей (городничих?). Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа. Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание - или жалобы красавицы, выданной за муж насильно; или упреки молодого мужа постылой жене. Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она за муж? "По страсти, - отвечала старуха, - я было заупрямилась, да староста грозился меня высечь". - Таковые страсти обыкновенны. Неволя браков давнее зло. Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в супружество: это уже шаг к улучшению. Осмелюсь заметить одно: возраст, назначенный законным сроком для вступления в брак, мог бы для женского пола быть уменшен. Пятнадцатилетняя девка, и в нашем климате, уже на выдании, а крестьянские семейства нуждаются в работницах.
 	Русская изба.
 	В Пешках (на станции, ныне уничтоженной) Радищев съел кусок говядины и выпил чашку кофию. Он пользуется сим случаем, дабы упомянуть о несчастных африканских невольниках, и тужит о судьбе русского крестьянина, не употребляющего сахара. Все это было тогдашним модным краснословием. Но замечательно описание русской избы:
 	"Четыре стены, до половины покрытые, так как и весь потолок, сажею; пол в щелях, на вершок по крайней мере поросшей грязью; печь без трубы, но лучшая защита от холода, и дым, всякое утро зимою и летом наполняющей избу; окончины, в коих натянутой пузырь, смеркающийся в полдень, пропускал свет; горшка два или три (счастлива изба, коли в одном из них всякой день есть пустые шти!). Деревянная чашка и кружки, тарелками называемые; стол, топором срубленной, которой скоблят скребком по праздникам. Корыто кормить свиней, или телят, буде есть, спать с ними вместе, глотая воздух, в коем горящая свеча как будто в тумане или за завесою кажется. К счастию кадка с квасом на уксус похожим, и на дворе баня, в коей, коли не парятся, то спит скотина. Посконная рубаха, обувь данная природою, онучки с лаптями для выхода".
 	Наружный вид русской избы мало переменился со времени Мейерберга. Посмотрите на рисунки, присовокупленные к его Путешествию. Ничто так не похоже на русскую деревню в 16"62 году", как русская деревня в 1833 году. Изба, мельница, забор - даже эта елка, это печальное тавро северной природы - ничто, кажется, не изменилось. Однако произошли улучшения, по крайней мере на больших дорогах: труба в каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь; вообще более чистоты, удобства, того, что англичане называют comfort. Очевидно, что Радищев начертал каррикатуру; но он упоминает о бане и о квасе как о необходимостях русского быта. Это уже признак довольства. Замечательно и то, что Радищев, заставив свою хозяйку жаловаться на голод и неурожай, оканчивает картину нужды и бедствия сею чертою: и начала сажать хлебы в печь. 	Фон-Визин, лет за пятнадцать пред тем путешествовавший по Франции, говорит, что, по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца. Верю. Вспомним описание Лабрюера; (10) слова госпожи Севинье еще сильнее тем, что она говорит без негодования и горечи, а просто рассказывает, что видит и к чему привыкла. Судьба французского крестьянина не улучшилась в царствование Людовика XV и его преемника... 	Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса встанут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет о сукнах г-на Смидта или об иголках г-на Джаксона. И заметьте, что все это есть не злоупотребления, не преступления, но происходит в строгих пределах закона. Кажется, что нет в мире несчастнее английского работника, но посмотрите, что делается там при изобретении новой машины, избавляющей вдруг от каторжной работы пять тысяч или шесть народу и лишающей их последнего средства к пропитанию... У нас нет ничего подобного. Повинности вообще не тягостны. Подушная платится миром; барщина определена законом; оброк не разорителен (кроме как в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности усиливает и раздражает корыстолюбие владельцев). Помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своего крестьянина доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет, чем вздумает и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу... Злоупотреблений везде много; уголовные дела везде ужасны. 	Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености и говорить нечего. Переимчивость его известна. Проворство и ловкость удивительны. Путешественник ездит из края в край по России, не зная ни одного слова по-русски, и везде его понимают, исполняют его требования, заключают с ним условия. Никогда не встретите вы в нашем народе того, что французы называют un badaud, никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день... Судьба крестьянина улучшается со дня на день по мере распространения просвещения... Благосостояние крестьян тесно связано с благосостоянием помещиков; это очевидно для всякого. Конечно: должны еще произойти великие перемены; но не должно торопить времени и без того уже довольно деятельного. Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества...
 	Слепой.
 	Слепой старик поет стих об Алексеи, божиим человеке. Крестьяне плачут; Радищев рыдает вслед за ямским собранием... О природа! колико ты властительна! Крестьяне дают старику милостыню. Радищев дрожащею рукою дает ему рубль. Старик отказывается от него, потому что Радищев дворянин. Он рассказывает, что в молодости лишился он глаз на войне в наказание за свою жестокость. Между тем баба подносит ему пирог. Старик принимает его с восторгом. Вот истинная благостыня, восклицает он. Радищев наконец дарит ему шейный платок и извещает нас, что старик умер несколько дней после и похоронен с этим платком на шее. - Имя Вертера, встречаемое в начале главы, поясняет загадку. 	Вместо всего этого пустословия, лучше было бы, если Радищев, к стати о старом и всем известном Стихе, поговорил нам о наших народных легендах, которые до сих пор еще не напечатаны и которые заключают в себе столь много истинной поэзии. Н. М. Языков и П. В. Киреевский собрали их несколько etc., etc.
 	Рекрутство.
 	"Городня - Въезжая в сию деревню, пишет Радищев, не стихотворческим пением слух мой был ударяем, но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцов. Встав из моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину приметного на улице смятения. 	Подошед к одной куче, узнал я, что рекрутской набор был причиною рыдания и слез многих толпящихся. Из многих селений казенных и помещичьих сошлися отправляемые на отдачу рекруты. 	В одной толпе старуха лет пятидесяти, держа за голову двадцатилетнего парня, вопила: "Любезное мое дитетко, на кого ты меня покидаешь? Кому ты поручаешь дом родительской? Поля наши поростут травою; мохом наша хижина. Я, бедная престарелая мать твоя, скитаться должна по миру. Кто согреет мою дряхлость от холода, кто укроет ее от зноя? Кто напоит меня и накормит? Да все то не столь сердцу тягостно; кто закроет мои очи при издыхании? Кто примет мое родительское благословение? Кто тело предаст общей нашей матери сырой земле? Кто придет воспомянуть меня над могилою? Не канет на нее твоя горячая слеза; не будет мне отрады той". 	Подле старухи стояла девка, уже взрослая. Она также вопила. - "Прости, мой друг сердечной, прости, мое красное солнушко. Мне, твоей невесте нареченной, не будет больше утехи ни веселья. Не позавидуют мне подруги мои. Не взойдет надо мною солнце для радости. Горевать ты меня покидаешь, ни вдовою, ни мужнею женою. Хотя бы бесчолевечные наши старосты, хоть дали бы нам обвенчатися; хотя бы ты, мой милой друг, хотя бы одну уснул ночиньку, уснул бы на белой моей груди. Авось ли бы бог меня помиловал, и дал бы мне паренька на утешение". 	Парень им говорил: "Перестаньте плакать, перестаньте рвать мое сердце. Зовет нас государь на службу. На меня пал жеребей. Воля божия. Кому не умирать, тот жив будет. Авось либо я с полком к вам приду. Авось либо дослужуся до чина. Не крушися, моя матушка родимая. Береги для меня Прасковьюшку". - Рекрута сего отдавали из экономического селения. 	Совсем другого рода слова внял слух мой в близь стоящей толпе. Среди оной я увидел человека лет тридцати, посредственного роста, стоящего бодро, и весело на окрест стоящих взирающего. 	"Услышал господь молитву мою", вещал он. "Достигли слезы несчастного до утешителя всех. Теперь буду хотя знать, что жребий мой зависеть может от доброго или худого моего поведения. Доселе зависел он от своенравия женского. Одна мысль утешает, что без суда батожьем наказан не буду!" 	Узнав из речей его, что он господской был человек, любопытствовал от него узнать причину необыкновенного удовольствия. На вопрос мой о сем он ответствовал: "Если бы, государь мой, с одной стороны поставлена была висилица, а с другой глубокая река, и, стоя между двух гибелей, неминуемо бы должно было итти на право или на лево, в петлю или в воду, что избрали бы вы, чего бы заставил желать рассудок и чувствительность? Я думаю, да и всякой другой, избрал бы броситься в реку в надежде, что, проплыв на другой брег, опасность уже минется. Никто не согласился бы испытать, тверда ли петля, своей шеею. Таков мой был случай. Трудна солдатская жизнь, но лучше петли. Хорошо бы и то, когда бы тем и конец был, но умирать томною смертию, под батожьем, под кошками, в кандалах, в погребе, нагу, босу, алчущу, жаждущу, при всегдашнем поругании; государь мой, хотя холопей считаете вы своим имением, нередко хуже скотов, но, к несчастию их горчайшему, они чувствительности не лишены. Вам удивительно, вижу я, слышать таковые слова в устах крестьянина; но, слышав их для чего не удивляетесь жестокосердию своей собратии, дворян"".
 	Самая необходимая и тягчайшая из повинностей народных есть рекрутский набор. Образ набора везде различествует и везде влечет за собою великие неудобства. Английский пресс подвергается ежегодно горьким выходкам опозиции, и со всем тем существует во всей своей силе. Прусское Landwehr система сильная и искусно приноровленная к государству, еще не оправданная опытом, возбуждает уже ропот в терпеливых пруссаках. Наполеоновская конскрипция производилась при громких рыданиях и проклятиях всей Франции.
 	 Чудовище, склонясь на колыбель детей, 	 Считало годы их кровавыми перстами. 	 Сыны в дому отцов минутными гостями 	 Являлись etc.
 	Рекрутство наше тяжело; лицемерить нечего. Довольно упомянуть о законах противу крестьян, изувечивающихся во избежание солдатства. Сколько труда стоило Петру Великому, что бы приучить народ к рекрутству! Но может ли государство обойтиться без постоянного войска? Полу-меры ни к чему доброму не ведут. Конскрипция по кратковременности службы, в течение 15 лет, делает изо всего народа одних солдат. В случае народных мятежей, мещане бьются, как солдаты; солдаты плачут и толкуют, как мещане. Обе стороны одна с другой тесно связаны. Русский солдат, на 24 года отторженный от среды своих сограждан, делается чужд всему, кроме своему долгу. Он возвращается на родину уже в старости. Самое его возвращение уже есть порука за его добрую нравственность, ибо отставка дается только за беспорочную службу. Он жаждет одного спокойствия. На родине находит он только несколько знакомых стариков. Новое поколение его не знает и с ним не братается 	Очередь, к которой придерживаются некоторые помещики-филантропы, не должна существовать, пока существуют наши дворянские права. Лучше употребить сии права в пользу наших крестьян и, удаляя от среды их вредных негодяев, людей, заслуживших тяжкое наказание и проч., делать из них полезных членов обществу. Безрассудно жертвовать полезным крестьянином, трудолюбивым, добрым отцом семейства, а щадить вора и пьяницу обнищалого - из уважения к какому-то правилу, самовольно нами признанному. И что значит эта жалкая пародия законности! 	Радищев сильно нападает на продажу рекрут и другие злоупотребления. Продажа рекрут была в то время уже запрещена, но производилась еще под рукою. Простосум в комедии Княжнина говорит, что
 	Три тысячи скопил он дома лет в десяток 	Не хлебом, не скотом, не выводом теляток, 	Но к стати в рекруты торгуючи людьми.
 	Но запрещение сие имело свою невыгодную сторону: богатый крестьянин лишался возможности избавиться рекрутства, а судьба бедняков, коими торговал безжалостный помещик, вряд ли чрез то улучшилась.
 	Русское стихосложение.
 	"Тверь. - Стихотворство у нас, говорил товарищ мой трактирного обеда, в разных смыслах как оно приемлется, далеко еще отстоит величия. Поэзия было пробудилась, но ныне паки дремлет, а стихосложение шагнуло один раз и стало в пень. 	Ломоносов, уразумев смешное в польском одеянии наших стихов, снял с них несродное им полукафтанье. Подав хорошие примеры новых стихов, надел на последователей своих узду великого примера, и никто доселе отшатнуться от него не дерзнул. По несчастию случилося, что Сумароков в то же время был; и был отменной стихотворец. Он употреблял стихи по примеру Ломоносова, и ныне все в след за ними, не воображают, чтобы другие стихи быть могли, как ямбы, как такие, какими писали сии оба знаменитые мужи. Хотя оба сии стихотворцы преподавали правила других стихосложений, а Сумароков и во всех родах оставил примеры, но они столь маловажны, что ни от кого подражания не заслужили. Если бы Ломоносов преложил Иова или псалмопевца дактилями, или если бы Сумароков Семиру или Димитрия написал хореями, то и Херасков вздумал бы, что можно писать другими стихами, опричь ямбов, и более бы славы в осьмилетнем своем приобрел труде, описав взятие Казани свойственным эпопеи стихосложением. Не дивлюсь, что древний треух на Виргилия надет ломоносовским покроем; но желал бы я, чтобы Омир между нами не в ямбах явился но в стихах подобных его, эксаметрах, и Костров, хотя не стихотворец, а переводчик, сделал бы эпоху в нашем стихосложении, ускорив шествие самой поэзии целым поколением. 	Но не одни Ломоносов и Сумароков остановили российское стихосложение. Неутомимый возовик Тредиаковский немало к тому способствовал своею Телемахидою. Теперь дать пример нового стихосложения очень трудно, ибо примеры в добром и худом стихосложении глубокий пустили корень. Парнасс окружен ямбами, и рифмы стоят везде на карауле. Кто бы ни задумал писать дактилями, тому тот час Тредияковского приставят дядькою, и прекраснейшее дитя долго казаться будет уродом, доколе не родится Мильтона, Шекеспира или Вольтера. Тогда и Тредияковского выроют из поросшей мхом забвения могилы, в Телемахиде найдутся добрые стихи, и будут в пример поставляемы. Долго благой перемене в стихосложении препятствовать будет привыкшее ухо ко краесловию. Слышав долгое время единогласное в стихах окончание, безрифмие покажется грубо, негладко и нестройно. Таково оно и будет, доколе французской язык будет в России больше других языков в употреблении. Чувства наши, как гибкое и молодое дерево, можно выростить прямо и криво, по произволению. Сверх же того, в стихотворении, так, как и во всех вещах, может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в себе естественного, то принята будет без прекословия. Но все модное мгновенно; а особливо в стихотворстве. Блеск наружный может заржаветь, но истинная красота не поблекнет никогда. Омир, Виргилий, Мильтон, Расин, Волтер, Шекеспир, Тассо и многие другие читаны будут, доколе не истребится род человеческий. 	Излишним почитаю я беседовать с вами о разных стихах, российскому языку свойственных. Что такое ямб, хорей, дактиль или анапест, всяк знает, если немного кто разумеет правила стихосложения. Но то бы было неизлишнее, если бы я мог дать примеры в разных родах достаточные. Но силы мои и разумение коротки. Если совет мой может что-либо сделать, то я бы сказал, что российское стихотворство, да и сам российской язык, гораздо обогатились бы, если бы переводы стихотворных сочинений делали невсегда ямбами. Гораздо бы эпической поэме свойственнее было, если бы перевод Генриады не был в ямбах, а ямбы некраесловные хуже прозы".
 	Радищев, будучи нововводителем в душе, силился переменить и русское стихосложение. Его изучения Тилимахиды замечательны. Он первый у нас писал древними лирическими размерами. Стихи его лучше его прозы. Прочитайте его Осьмнадцатое столетие, Сафические строфы, басню, или вернее элегию Журавли - все это имеет достоинство. В главе, из которой выписал я приведенный отрывок, помещена его известная ода. В ней много сильных стихов. 	Обращаюсь к русскому стихосложению. Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудной и чудной, верной и лицемерной, и проч. 	Много говорили о настоящем русском стихе. А. X. Востоков определил его с большою ученостию "и" сметливостию. Вероятно, будущий наш эпический поэт изберет его и сделает народным.
 	Медное. (Рабство.)
 	"Медное. - "Во поле береза стояла, во поле кудрявая стояла, ой люди, люли, люли, люли...." Хоровод молодых баб и девок - пляшут - подойдем поближе, говорил я сам себе, развертывая найденные бумаги моего приятеля. - Но я читал следующее. Не мог дойти до хоровода. Уши мои задернулись печалию, и радостный глас нехитростного веселия до сердца моего не проник. О, мой друг! где бы ты ни был, внемли и суди. 	Каждую неделю два раза вся Российская империя извещается, что Н. Н. или Б. Б. в несостоянии или не хочет платить того, что занял, или взял, или чего от него требуют. Занятое либо проиграно, проезжено, прожито, проедено, пропито, про..... или раздарено, потеряно в огне или воде, или Н. Н. или Б. Б. другими какими-либо случаями вошел в долг или под взыскание. То и другое на равне в ведомостях приемлется. - Публикуется: "Сего.... дня по полуночи в 10 часов, по определению уездного суда или городового магистрата, продаваться будет с публичного торга отставного капитана Г.... недвижимое имение, дом, состоящей в... части, под •. .. и при нем шесть душ мужеского и женского полу; продажа будет при оном доме. Желающие могут осмотреть заблаговременно"".
 	Следует картина, ужасная тем, что она правдоподобна. Не стану теряться вслед за Радищевым в его надутых, но искренних мечтаниях... с которым на сей раз соглашаюсь поневоле.....
 	О ценсуре.
 	Расположась обедать в славном трактире Пожарского, я прочел статью под заглавием Торжок. В ней дело идет о свободе книгопечатанья; любопытно видеть о сем предмете рассуждение человека, вполне разрешившего сам"ому" себе сию свободу, напечатав в собственной типографии книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов. 	Один из французских публицистов остроумным софизмом захотел доказать безрассудность цензуры. Если, говорит он, способность говорить была бы новейшим изобретением, то нет сомнения, что правительства не замедлили б установить цензуру и на язык; издали бы известные правила, и два человека, чтоб поговорить между собою о погоде, должны были бы получить предварительное на то позволение. 	Конечно: если бы слово не было общей принадлежностию всего человеческого рода, а только миллионной части оного, - то правительства необходимо должны были бы ограничить законами права мощного сословия людей говорящих. Но грамота не есть естественная способность, дарованная богом всему человечеству, как язык или зрение. Человек безграмотный не есть урод и не находится вне вечных законов природы. И между грамотеями не все равно обладают возможност"ию" и самою способностию писать книги или журнальные статьи. Печатный лист обходится около 35 рублей; бумага также чего-нибудь да стоит. Следственно печать доступна не всякому. (Не говорю уже о таланте etc.) Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения. Очевидно, что аристокрация самая мощная, самая опасная - есть аристокрация людей, которые на целые поколения, на целые столетия налагают свой образ мыслей, свои страсти, свои предрассудки. Что значит аристокрация породы и богатства в сравнение с аристокрацией пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние обнародованной мысли. Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда. Уважайте класс писателей, но не допекайте же его овладеть вами совершенно. 	Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом. 	"Мы в том и не спорим, - говорят противники цензуры. - Но книги, как и граждане, ответствуют за себя. Есть законы для тех и для других. К чему же предварительная цензура? Пускай книга сначала выйдет из типографии, и тогда, если найдете ее преступною, вы можете ее ловить, хватать и казнить, а сочинителя или издателя присудить к заключению и к положенному штрафу." 	Но мысль уже стала гражданином, уже ответствует за себя, как скоро она родилась и выразилась. Разве речь и рукопись "не" подлежат закону? Всякое правительство в праве не позволять проповедовать на площадях, что кому в голову придет, и может остановить раздачу рукописи, хотя строки оной начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. Закон не только наказывает, но и предупреждает. Это даже его благодетельная сторона. 	Действие человека мгновенно и одно (isolй); действие книги множественно и повсеместно. Законы противу злоупотреблений книгопечатания не достигают цели закона: не предупреждают зла, редко его пресекая. Одна цензура может исполнить то и другое.
 	Этикет.
 	Власть и свободу сочетать должно на взаимную пользу. 	Истина неоспоримая, коею Радищев заключает начертание о уничтожении придворных чинов, исполненное мыслей, большею частию ложных, хотя и пошлых. 	Предполагать унижение в обрядах, установленных этикетом, есть просто глупость. Английский лорд, представляясь своему королю, становится на колени и цалует ему руку. Это не мешает ему быть в опозиции, если он того хочет. Мы всякой день подписываемся покорнейшими слугами, и кажется, никто из этого не заключал, чтобы мы просились в камердинеры. 	Придворные обычаи, соблюдаемые некогда при дворе наших царей, уничтожены у нас Петром Великим при всеобщем перевороте. Екатерина II занялась и сим уложением и установила новый этикет. Он имел перед этикетом, наблюдаемым в других державах, то преимущество, что был основан на правилах здравого смысла и вежливости общепонятной, а не на забытых преданиях и обыкновениях, давно изменившихся. Покойный государь любил простоту и непринужденность. Он ослабил снова этикет, который, во всяком случае, не худо возобновить. Конечно, государи не имеют нужды в обрядах, часто для них утомительных; но этикет есть также закон; к тому же он при дворе необходим, ибо всякому, имеющему честь приближаться к царским особам, необходимо знать свою обязанность и границы службы. Где нет этикета, там придворные в поминутном опасении сделать что-нибудь не приличное. Не хорошо прослыть невежею; не приятно казаться и подслужливым выскочкою.
 	[Шлюзы].
 	В Вышнем В."олочке" Р."адищев" любуется шлюзами - благословляет память того, кто, уподобясь природе в ее благодеяниях, сделал реку рукодельною - и все концы единой области привел в сообщение. С наслаждением смотрит он на канал, наполненный нагруженными барками; он видит тут истинное земли изобилие, избытки земледелателя и во всем его блеске мощного пробудителя человеческих деяний, корыстолюбие. Но вскоре мысли его принимают обыкновенное свое направление. Мрачными красками рисует состояние русского земледельца - и рассказывает следующее:
 	"Некто, не нашед в службе, как то по просторечию называют, счастия или не желая оного в ней снискать, удалился из столицы, приобрел небольшую деревню, на пример во сто или в двести душ, определил себя искать прибытка в земледелии. Не сам он себя определял к сохе, но вознамерился наидействительнейшим образом всевозможное сделать употребление естественных сил своих крестьян, прилагая оные к обработыванию земли. Способом к сему надежнейшим почел он уподобить крестьян своих орудиям, ни воли, ни побуждения не имеющим; и уподобил их действительно в некотором отношении нынешнего века воинам, управляемым грудою, устремляющимся на бою грудою, а в единственности ничего не значущим. Для достижения своея цели, он отнял у них малой удел пашни и сенных покосов, которые им на необходимое пропитание дают обыкновенно дворяне, яко в воздаяние за все принужденные работы, которые они от крестьян требуют. Словом, сей дворянин некто всех крестьян, жен их и детей заставил во все дни года работать на себя. А дабы они не умирали с голоду, то выдавал он им определенное количество хлеба, под именем месячины известное. Те, которые не имели семейств, месячины не получали, а по обыкновению лакедемонян пировали вместе на господском дворе, употребляя для соблюдения желудка в мясоед пустые шти, а в посты и постные дни хлеб с квасом. Истинные розговины бывали разве на святой неделе. 	Таковым урядникам производилася также приличная и соразмерная их состоянию одежда. Обувь для зимы, то есть лапти, делали они сами; онучи получали от господина своего; а летом ходили босы. Следственно у таковых узников не было ни коровы, ни лошади, ни овцы, ни барана. Дозволение держать их господин у них не отымал, но способы к тому. Кто был позажиточнее, кто был умереннее в пище, тот держал несколько птиц, которых господин иногда бирал себе, платя за них цену по своей воле. 	При таковом заведении не удивительно, что земледелие в деревне г. некто было в, цветущем состоянии. Когда у всех был худой урожай, у него родился хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него приходил хлеб самдесят и более. В недолгом времени к двум стам душам он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и, поступая с сими равно как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их уже тысячами, и славится как знаменитый земледелец".
 	Помещик, описанный Радищевым, привел мне на память другого, бывшего мне знакомого лет 15 тому назад. Молодой мой образ мыслей, и пылкость тогдашних чувствований отвратили меня от него и помешали мне изучить один из самых замечательных характеров, которые удалось мне встретить. Этот помещик был род маленького Людовика XI. Он был тиран, но тиран по системе я по убеждению, с целию, к которой двигался он с силою души необыкновенной, и с презрением к человечеству, которого не думал и скрывать. Сделавшись помещиком двух тысяч душ, он нашел своих крестьян, как говорится, избалованными слабым и беспечным своим предшественником. Первым старанием его было общее и совершенное разорение. Он немедленно приступил к совершению своего предположения и в 3 года привел крестьян в жестокое положение. Крестьянин не имел никакой собственности - он пахал барскою сохою, запряженною барскою клячею, скот его был весь продан, он садился на спартанскую трапезу на барском дворе; дома не имел он ни штей, ни хлеба. Одежда, обувь выдавались ему от господина - словом, статья Радищева кажется картиною хозяйства моего помещика. Как бы вы думали? Мучитель имел виды филантропические. Приучив своих крестьян к нужде, терпению и труду, он думал постепенно их обогатить, возвратить им их собственность, даровать им права! - Судьба не позволила ему исполнить его предначертания. Он был убит своими крестьянами во время пожара.
 							 "1834"
 О НИЧТОЖЕСТВЕ ЛИТЕРАТУРЫ РУССКОЙ.
 	Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-кафолического мира. Великая эпоха возрождения не имела на нее никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведенное крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера... России определено было высокое предназначение... Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией... (11) 	Духовенство, пощаженное удивительной сметливостию татар, одно - в течение двух мрачных столетий - питало бледные искры византийской образованности. В безмолвии монастырей иноки вели свою беспрерывную летопись. Архиереи в посланиях своих беседовали с князьями и боярами, утешая сердца в тяжкие времена искушений и безнадежности. Но внутренняя жизнь порабощенного народа не развивалась. Татаре не походили на мавров. Они, завоевав Россию, не подарили ей ни алгебры, ни Аристотеля. Свержение ига, споры великокняжества с уделами, единовластия с вольностями городов, самодержавия с боярством и завоевания с народной самобытностью не благоприятствовали свободному развитию просвещения. Европа наводнена была неимоверным множеством поэм, легенд, сатир, романсов, мистерий и проч.; но старинные наши архивы и вивлиофики, кроме летописей, не представляют почти никакой пищи любопытству изыскателей. Несколько сказок и песен, беспрестанно поновляемых изустным преданием, сохранили полуизглаженные черты народности, и Слово о Полку Игореве возвышается уединенным памятником в пустыне нашей древней словесности. 	Но и в эпоху бурь и переломов цари и бояре согласны были в одном: в необходимости сблизить Россию с Европою. Отселе отношения Ив."ана" Вас."ильевича" с Англией, переписка Годунова с.... условия, поднесенные польскому королевичу аристократией XVII столетия, посольства Алексея Михайловича... Наконец явился Петр. 	Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, - при стуке топора и при громе пушек. Но войны, предпринятые Петром Великим, были благодетельны и плодотворны. Успех народного преобразования был следствием Полтавской битвы, и европейское просвещение причалило к берегам завоеванной Невы. 	Петр не успел довершить многое, начатое им. Он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности. Он бросил на словесность взор рассеянный, но проницательный. Он возвысил Феофана, ободрил Копиевича, не взлюбил Татищева за легкомыслие и вольнодумство, угадал в бедном школьнике вечного труженика Тредьяковского. Семена были посеяны. Сын молдавского господаря воспитывался в его походах; а сын холмогорского рыбака, убежав от берегов Белого моря, стучался у ворот Заиконоспасского училища. Новая словесность, плод новообразованного общества, скоро должна была родиться. 	В начале 18-го столетия французская литература обладала Европою. Она должна была иметь на Россию долгое и решительное влияние. Прежде всего надлежит нам ее исследовать. 	Рассмотря бесчисленное множество мелких стихотворений, баллад, рондо, вирле, сонетов и поэм аллегорических, сатирических, рыцарских романов, сказок, фаблио, мистерий etc., коими наводнена была Франция в начале 17 столетия, не льзя не сознаться в бесплодной ничтожности сего мнимого изобилия. Трудность, искусно побежденная, счастливо подобранное повторение, легкость оборота, простодушная шутка, искреннее изречение - редко вознаграждают усталого изыскателя. 	Романтическая поэзия пышно и величественно расцветала по всей Европе. Германия давно имела свои Нибелунги, Италия - свою тройственную поэму, Португалия - Лузиаду, Испания - Лопе де Вега, Калдерона и Сервантеса, Англия - Шекспира, а у французов Вильон воспевал в площадных куплетах кабаки и висилицу, и почитался первым народным поэтом! Наследник его Марот, живший в одно время с Ариостом и Камоенсом,
 	 rima des triolets, fit fleurir la ballade.
 	Проза уже имела решительный перевес. Скептик Монтань и циник Рабле были современники Тассу. 	Люди, одаренные талантом, будучи поражены ничтожностию и, должно сказать, подлостью французского стихотворства, вздумали, что скудность языка была тому виною, и стали стараться пересоздать его по образцу древнего греческого. Образовалась новая школа, коей мнения, цель и усилия напоминают школу наших славяно-руссов, между коими также были люди с дарованиями. Но труды Ронсара, Жоделя и Дюбелле остались тщетными. Язык отказался от направления ему чуждого и пошел опять своей дорогою. 	Наконец пришел Малгерб, с такой яркой точностию, с такою строгой справедливостию оцененный великим критиком:
 Enfin Malherbe vint et le premier en France Fit sentir dans les vers une juste cadence, D'un mot mis en sa place enseigna le pouvoir Et rйduisit la Muse aux rиgles du devoir. Par ce sage йсrivain la langue rйраrйе N'offrit plus rien de rude а l'oreille йрurйе - Les stances avec grвсе apprirent а tomber Et le vers sur le vers n'osa plus enjamber.
 	Но Малерб ныне забыт подобно Ронсару, сии два таланта, истощившие силы свои в усовершенствовании стиха. Такова участь, ожидающая писателей, [которые пекутся более о наружных формах слова], нежели о мысли, истинной жизни его, не зависящей от употребления! 	Каким чудом посреди [сего жалкого ничтожества, недостатка истинной критики и шаткости мнений, посреди общего падения вкуса] вдруг явилась толпа истинновеликих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века? Политическая ли щедрость кардинала Ришелие, тщеславное [ли] покровительство Людовика XIV были причиною такого феномена? или каждому народу судьбою предназначена эпоха, в которой созвездие гениев вдруг является, блестит и исчезает?... Как бы то ни было, вслед за толпою бездарн."ых", посредственных или несчастных стихотворцев, заключающих период старинной фр."анцузской" поэзии, тотчас выступают Корнель, Паскаль, Боссюэт и Фенелон, Буало, Расин, Молиер и Лафонтен. И владычество их над умственной "жизнью" "?" просвещенного мира гораздо легче объясняется, нежели их неожиданное пришествие. 	У других евр."опейских" народов поэзия существовала прежде появления бессмертных гениев, одаривших человечество своими великими созданиями. Сии гении шли по дороге уже проложенной. Но у французов возвышенные умы 17-го столетия застали народную поэзию в пеленках, презрели ее бессилие и обратились к образцам классической древности. Буало, поэт одаренный мощным талантом и резким умом, обнародовал свое уложение, и словесность ему покорилась. Старый Корнель один остался представителем романтической трагедии, которую так славно вывел он на французскую сцену. 	Не смотря на ее видимую ничтожность, Ришелье чувствовал важность литературы. Великий человек, унизивший во Франции феодализм, захотел также связать и литературу. Писатели (во Франции класс бедный и насмешливый, дерзкий) были призваны ко двору и задарены пенсиями, как и дворяне. Людов."ик" XIV следовал системе кардинала. Вскоре словесность сосредоточилась около его трона. Все писатели получили свою должность. Корнель, Расин тешили короля заказными трагедиями, историограф Буало воспевал его победы и назначал ему писателей, достойных его внимания, камердинер Молиер при дворе смеялся над придворными. Академия первым правилом своего устава положила: хвалу великого короля. Были исключения: бедный дворянин (не смотря на господствующую набожность) печатал в Голландии свои веселые сказки о монахинях, а сладкоречивый епископ в книге, исполненной смелой философии, помещал язвительную сатиру на прославленное царствование. - Зато Лаф."онтен" умер без пенсии, а Фенелон в своей эпархии - отдаленный от двора за мистическую ересь. 	Отселе вежливая, тонкая словесность, блестящая, аристократическая - немного жеманная, но тем самым понятная для всех дворов Европы - ибо высшее общество, как справедливо заметил один из новейших писателей, составляет во всей Евр."опе" одно семейство. 	Между тем великий век миновался. Людовик XIV умер, пережив свою славу и поколение своих современников. Новые мысли, новое направление отозвались в умах, алкавших новизны. Дух исследования и порицания начинал проявляться во Франции. Умы, пренебрегая цветы словесности и благор."одные" игры воображения, готовились к роковому предназначению XVIII века. 	Ничто не могло быть противуположнее поэзии, как та философия, которой XVIII век дал свое имя. Она была направлена противу господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов, а любимым орудием ее была ирония холодная и осторожная и насмешка бешеная и площадная. Вольтер, великан сей эпохи, овладел и стихами, как важной отраслию умственной деятельности человека. Он написал эпопею, с намерением очернить кафолицизм. Он 60 лет наполнял театр трагедиями, в которых, не заботясь ни о правдоподобии характеров, ни о законности средств, заставил он свои лица к стати и не к стати выражать правила своей философии. Он наводнил Париж прелестными безделками, в которых философия говорила общепонятным и шутливым языком, одною рифмою и метром отличавши"мся" от прозы - и эта легкость казалась верхом поэзии; наконец, и он однажды в своей жизни "?" становится поэтом, когда весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, принесены в жертву Демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов обругана... 	Влияние Вольтера было неимоверно. Следы великого века (как называли франц."узы" век Людов."ика" XIV) исчезают. Истощенная поэзия превращается в мелочные игрушки остроумия; роман делается скучною [проповедью] или галлереей собл."азнительных" картин. 	Все возвышенные умы следуют за "Вольтером". Задумчивый Руссо провозглашается его учеником; пылкий Дидрот есть самый ревно"стный" из его апостолов. Англия в лице Юма, Гиб."бона" и Валь"поля" приветствуют Энциклопедию. Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним [в дружескую переписку]. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено. Наконец Вольтер умирает в Париже "?", благословляя внука Франклина - и приветствуя Новый Свет словами, дотоле неслыханными!... 	Смерть Вольт."ера" не остановливает потока. Министры Людов."ика" XVI нисходят в арену с писателями. Бомарше влечет на сцену, раздевает до нага и терзает все, что еще почитается неприкосновенным. Старая монархия хохочет и рукоплещет. 	Старое общество созрело для великого разрушения. Все еще спокойно, но уже голос молодого Мирабо, подобный отдаленной буре, глухо гремит из глубины темниц, по которым он скитается... 	Европа, оглушенная, очарованная славою французских писателей, преклоняет к ним подобострастное внимание. Германские профессоры с высоты кафедры провозглашают правила франц."узской" критики. Англия следует за Франциею на поприще философии, Ричардс."он", Фильд."инг" и Стерн поддерживают славу прозаич."еского" романа. Поэзия в отеч."естве" Шексп."ира" и М."ильтона" становится суха и ничтожна, как и во Франции; Италия отрекается от гения Dante, Метастазио подражая Расину. 	Обратимся к России.
 							 "1834"
 Примечания
 (1) Имеется в виду следующее место: Не завидую тебе, что следуя общему обычаю ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного бряцания, ты лстил похвалою в стихах Елисавете. И если б можно было без уязвления истинны и потомства, простил бы я тебе, ради признательныя твоея души ко благодеяниям. (2) ""En Russie quelques gentilshommes se sont occuрйs de littйrature"." (3) Имеется в виду следующее место из "Dictionnaire historique et critique de P. Baffle": "Il s'attacha au cardinal Mazarin qui l'aimait, mais d'une amitiй qui ne lui produisait rien. Benserade, suivant toujours son gйnie, faisait tous les jours les vers galants, qui lui donnalent beaucoup de rйрutation. Un soir, le cardinal, se trouvant chez le roi, parla de la maniиre dont il avait vйсu dans la cour du pape, ощ il avait passй sa jeunesse. Il dit qu'il aimait les sciences; mais que son occupation principale йtait les belles lettres, et surtout la pойsie, ou il rйussissait assez bien, et qu'il йtait dans la cour de ce papet comme Benserade йtait en celle de France. Quelque temps aprиs il sortit, et alla dans son appartement Benserade arriva une heure aprиs: ces amis lui dirent ce qu'avait dit le cardinal. A peine eurent ils fini que Benserade, tout рйnйtrй de jole, les quitta brusquement sans leur rien dire. Il courut а l'appartement du cardinal et heurta de toute sa force pour se faire entendre. Le cardinal venait de se coucher. Benserade pressa si fort. et fit tant de bruit, qu'on fut obligй de le laisser entrer. Il courut se jeter а genoux au chevet du lit de son ймinence; et aprиs lui avoir demandй mille pardons de son effronterie, il lui dit ce qu'll venait d'apprendre, et le remercia avec une ardeur inexplicable de l'honneur qu'il lui avait fait de se comparer а lui pour la rйрutation qu'il avait dans la pойsie. Il ajouta qu'il en йtait si glorieux, qu'll n'avait pu retenir sa joie, et qu'il serait mort а sa porte si on l'еыt emрксhй de venir lui en tймоigner sa reconnaissance. Cet empressement plut beaucoup au cardinal. Il l'assura de sa protection, et lui promit qu'elle ne lui serait pas inutile: en effet, six jours aprиs, il lui envoya une petite pension de deux mille francs. Quelque temps aprиs, il en eut d'autres considйrables sur des abbayes; et il aurai йtй йvкque, s'il avait voulu s'engager а l'Eglise". (4) "Он скитался путями проложенными, и в нечисленном богатстве природы не нашел он ни малейшия былинки, которой бы не зрели лучшие его очи, не соглядал он ниже грубейшия пружины в вещественности, которую бы не обнаружили его предшественники". (5) "Мы желаем показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог. Бакон Верулямский не достоин разве напоминовения, что мог токмо сказать, как можно размножать науки?" (6) Окончание главы отсутствует в рукописи. (7) Все журналы пришли в благородное бешенство, восстали а) против стих. "отворца", который (о верхь унижения!) в ответ на при-глаш."ение" кн."язя"** " извинялся в стихах), что не может к нему приехать и обещался к нему приехать на дачу! Сие несч."астное" послание было предано всенародно проклятию, и с той поры, говорит один ж."урналист", слава *** упала совершенно! (8) Несостоятельность Закона столь же вредит правительству (власти), как и несостоятельность денежного обязательства. (9) См. его письмо к г"рафу" Ш"увалову". (10) L'on voit certains animaux farouches, des мвles et des femelles, rйраndus par la campagne, noirs, livides et tout brыlйs du soleil, attachйs а la terre qu'ils fouillent et qu'ils remuent avec une opiniвtretй invincible; ils ont comme une voix articulйе, et quand ils se lиvent sur leurs pieds, ils montrent une face humaine, et en effet ils sont des hommes; ils se retirent la nuit dans des taniиres ощ ils vivent de pain noir, d'eau et de racines; ils йраrgnent aux autres hommes la peine de semer, de labourer et de recueillir pour vivre, et мйritent ainsi de ne pas manquer de ce pain qu'ils ont seмй". Les Caractиres. (11) А не Польшею, как еще недавно утверждали европ."ейские" журналы; но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна.
 ДЕЛЬВИГ.
 	Дельвиг родился в Москве (1798 году "6 августа"). Отец его, умерший генерал-майором в 182"8" году, был женат на девице Рахмановой. 	Дельвиг первоначальное образование получил в частном пансионе; в конце 1811 года вступил он в Царскосельский Лицей. Способности его развивались медленно. Память у него была тупа; понятия ленивы. На 14-м году он не знал никакого иностранного языка, и не оказывал склонности ни к какой науке. В нем заметна была только живость воображения. Однажды вздумалось ему рассказать нескольким из своих товарищей поход 1807-го года, выдавая себя за очевидца тогдашних происшедствий. Его повествование было так живо и правдоподобно и так сильно подействовало на воображение молодых слушателей, что несколько дней около него собирался кружок любопытных, требовавших новых подробностей о походе. Слух о том дошел до нашего директора А. Ф. Малиновского, который захотел услышать от самого Дельвига рассказ о его приключениях. Дельвиг постыдился признаться во лжи столь же невинной, как и замысловатой, и решился ее поддержать, что и сделал с удивительным успехом, так что никто из нас не сомневался в истине его рассказов, покаместь он сам не признался в своем вымысле. Будучи еще пяти лет отроду, вздумал он рассказывать о каком-то чудесном видении и смутил им всю свою семью. В детях, одаренных игривостью ума, склонность ко лжи не мешает искренности и прямодушию. Дельвиг, рассказывающий о таинственных своих видениях и о мнимых опасностях, которым будто бы подвергался в обозе отца своего, никогда не лгал в оправдании какой-нибудь вины, для избежания выговора или наказания. 	Любовь к поэзии пробудилась в нем рано. Он знал почти наизусть Собрание русских стихотворений, изданное Жуковским. С Державиным он не расставался. Клопштока, Шиллера и Гельти прочел он с одним из своих товарищей, живым лексиконом и вдохновенным коментарием; Горация изучил в классе, под руководством профессора Кошанского. Дельвиг никогда не вмешивался в игры, требовавшие проворства и силы; он предпочитал прогулки по аллеям Царского-села и разговоры с товарищами, коих умственные склонности сходствовали с его собственными. Первыми его опытами в стихотворстве были подражания Горацию. Оды к Диону, к Лилете, Дориде писаны им на пятнадцатом году и напечатаны в собрании его сочинений безо всякой перемены. В них уже заметно необыкновенное чувство гармонии, и той классической стройности, которой никогда он не изменял. В то время (1814 году) покойный Влад. Измайлов был издателем Вестника Европы. Дельвиг послал ему свои первые опыты; они были напечатаны без имени его и привлекли внимание одного знатока, который, видя произведения нового, неизвестного пера, уже носящие на себе печать опыта и зрелости, ломал себе голову, стараясь угадать тайну анонима. Впрочем никто не обратил тогда внимания на ранние опресноки столь прекрасного таланта! никто не приветствовал вдохновенного юношу, между тем как стихи одного из его товарищей, стихи посредственные, заметные только по некоторой легкости и чистоте мелочной отделки, в то же время были расхвалены и прославлены как чудо! Но такова участь Дельвига: он не был оценен при раннем появлении на кратком своем поприще; он еще не оценен и теперь, когда покоится в своей безвременной могиле!
 "БАЙРОН."
 	Род Байронов, один из самых старинных в английской аристокрации, младшей между европейскими, произошел от норманца Ральфа де Бюрон (или Бирона), одного из сподвижников Вильгельма Завоевателя. Имя Байронов с честию упоминается в английских летописях. Лордство дано их фамилии в 1643 году. Говорят, что Б."айрон" своею родословною дорожил более, чем своими творениями. Чувство весьма понятное! Блеск его предков и почести, которые наследовал он от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приобретенная, нанесла ему и мелочные оскорбления, часто унижавшие благородного барона, предавая имя его на произвол молве. 	Капитан Байрон, сын знаменитого адмирала и отец великого поэта, навлек на себя соблазнительную славу. Он увез супругу лорда Carmarthen и женился на ней тотчас после ее развода. Вскоре потом она умерла в 1784 году, оставя ему одну дочь. На другой год расчетливый вдовец для поправления своего расстроенного состояния женился на мисс Gordon, единственной дочери и наследнице Георгия Гордона, владельца гайфского. Брак сей был несчастлив; 23500 f. St. (587500 руб.) были расточены в два года; и mistriss Байрон осталась при 150 f. st. годового дохода. В 1786 году, муж и жена отправились во Францию [и] возвратились в Лондон в конце 1787. 	В следующем году 22 января леди Байрон родила единственного своего сына Георгия Гордона Байрона. (Вследствие распоряжений фамильных, наследница гайфская должна была сыну своему передать имя Гордона). При его рождении повредили ему ногу, и лорд Байрон пологал тому причиною стыдливость или упрямство своей матери. - Новорожденного крестили герцог Гордон и полковник Доф. 	В 1790 леди Байрон удалилась в Абердин, и муж ее за нею последовал. Несколько времени жили они вместе. Но характеры были слишком несовместны - вскоре потом они разошлись. Муж уехал во Францию, выманив прежде у бедной жены своей деньги, нужные ему на дорогу. Он умер в Валенсьене в следующем 1791 году. 	Во время краткого пребывания своего в Абердине он однажды взял к себе маленького сына, который у него и ночевал; но на другой же день он отослал неугомонного ребенка к его матери, и с тех пор уже его не приглашал. 	Мистрисс Байрон была проста, вспыльчива и во многих отношениях безрассудна. Но твердость, с которой умела она перенести бедность, делает честь ее правилам. Она держала одну только служанку, и когда в 1798 году повезла она молодого Байрона вступить во владение Ньюстида, долги ее не превышали 60 f. st. 	Достойно замечания и то, что Байрон никогда не упоминал о домашних обстоятельствах своего детства, находя их унизительными. 	Маленький Байрон выучился читать и писать в Абердинской школе. В классах он был из последних учеников - и более отличался в играх. По свидетельству его товарищей, он был резвый, вспыльчивый и злопамятный мальчик, всегда готовый подраться и отплатить старую обиду. 	Некто Патерсон, строгий пресвитерианец, но тихий и ученый мыслитель, был потом его наставником, и Байрон сохранил о нем благодарное воспоминание. 	В 1796 году леди Б."айрон" повезла его в горы для поправления его здоровия после скарлатины. Они поселились близ Баллатера. 	Суровые красоты шотландской природы глубоко впечатлелись в воображение отрока. 	Около того же времени осьмилетний Б."айрон" влюбился в Марию Доф. 17 лет после того, в одном из своих журналов, он описал свою раннюю любовь:
 	""J'ai beaucoup pensй derniиrement а Marie Duff. Comme il est йtrange que j'aie йtй si complиtement dйvouй, et si profondймеnt attachй а cette jeune fille, а un вge ощ je ne pouvais ni sentir la passion, ni мкме comprendre la signification de ce mot. Et pourtant c'йtait bien la chose! Ma миre avait coutume de me railler sur ce, amour enfantin; et plusieurs annйеs aprиs, je pouvais avoir seize ans elle me dit un jour: "Oh! Byron, j'ai rезu une lettre d'Edimbourg, de miss Abercromby; votre ancienne passion, Marie Duff, a йроusй un M.C." Et quelle fut ma rйроnse? Je ne puis rйеllement expliquer ni concevoir mes sensations а ce moment. Mais je tombai presque en convulsions; ma миre fut si fort alarмйе qu'aprиs que je fus remis, elle йvitait toujours ce sujet avec moi, et se contentait d'en parler а toutes ses connaissances. A prйsent je me demande ce que pouvait-ce кtre? je ne l'avais pas revue depuis que, par suite d'un taux pas de sa миre а Aberdeen, elle йtait allйе demeurer chez sa grand'-миre, а Banff; nous йtions tous deux des enfants. J'avais et j'ai aiмй cinquante fois depuis cette йроque; et cependant je me rappelle tout ce que nous nous disions, nos caresses, ses traits, mon agitation, l'absence de sommeil, et la fазоn dont je tourmentai la femme de chambre de ma миre pour obtenir qu'elle йсrivоt а Marie en mon nom; ce qu'elle fit а la fin pour me tranquilliser. La pauvre fille me croyait fou, et comme je ne savais pas encore bien йсrire, elle devint mon secrйtaire. Je me rappelle aussi nos promenades, et le bonheur d'кtre assis prиs de Marie, dans la chambre des enfants, dans la maison ощ elle logeait prиs de Plainstones а Aberdeen, tandis que sa plus petite s-ur jouait а la pouрйе, et que nous nous faisions gravement la cour, а notre maniиre. 	Comment diable tout cela a-t-il pu arriver si tфt? quelle en йtait l'origine et la cause? je n'avais certainement aucune idйе de sexes, мкме plusieurs annйеs aprиs; et cependant mes chagrins, mon amour pour cette petite fille йtaient si violents que je doute quelquefois que j'aie jamais vйritablement aiмй depuis. Quoi qu'il en soit, la nouvelle de son mariage me frappa comme un coup de foudre: je fus prиs d'en йtouffer, а la grande terreur de ma миre et а l'incrйdulitй de presque tout le monde. Et c'est un phйnoмиne dans mon existence (car je n'avais pas huit ans) qui m'a donnй а penser, et dont la solution me tourmentera jusqu'а ma derniиre heure. Depuis peu, je ne sais pourquoi, le souvenir (non l'attachement) m'est revenu avec autant de force que jamais. Je m'йtonne si elle en a gardй мймоire, ainsi que de moi? et si elle se souvient d'avoir plaint sa petite s-ur Нйlиne de ce qu'elle n'avait pas aussi un adorateur? Que son image m'est restйе charmante dans la tкte! ses cheveux chвtains, ses yeux d'un brun clair et doux; jusqu'а son costume! Je serais toutа-fait malheureux de la voir а prйsent. La rйаlitй, quelque belle qu'elle fut, dйtruirait ou du moins troublerait les traits de la ravissante Pйri qui existait alors en elle, et qui survit encore en moi, aprиs plus de seize ans: j'en ai maintenant vingt-cinq et quelques mois...""
 	В 1798 году умер в Ньюстиде старый лорд Вильгельм Байрон. Четыре года пред сим родной внук его скончался в Корсике, и маленький Георгий Байрон остался единственным наследником имений и титула своего рода. Как несовершеннолетний он отдан был в опеку лорду Карлилю - дальнему его родственнику, - и восхищенная mrs. Байрон осенью того же года оставила Абердин и отправилась в древний Ньюстид с одиннадцатилетним сыном и верной служанкой Мери Гре. 	Лорд Вильгельм, брат адмирала Байрона, родного деда его, был человек странный и несчастный. Некогда на поединке заколол он своего родственника и соседа г. Чаворта. Они дрались без свидетелей, в трактире при свечке. Дело это произвело много шуму, и Палата перов признала убийцу виновным. Он был однако ж освобожден от наказания, [и] с тех пор жил в Ньюстиде, где его причуды, скупость и мрачный характер делали его предметом сплетен и клеветы. Носились самые нелепые слухи о причине развода его с женою. Уверяли, что он однажды покусился ее утопить в ньюстидском пруду. 	Он старался разорить свои владения из ненависти к своим наследникам. Единственные собеседники [его] были старый слуга и ключница, занимавшая при нем и другое место. Сверх того дом был полон сверчками, которых лорд Вильгельм кормил и воспитывал. Несмотря на свою скупость, старый лорд [имел часто нужду в деньгах, и доставал их способами иногда весьма предосудительными для его наследников. Но такой человек не мог об них и заботиться]. Таким образом продал он Рочдаль, родовое владение, безо всякого на то права (что знали и покупщики; но они надеялись выручить себе выгоды, прежде нежели наследники успеют уничтожить незаконную куплю). 	Лорд Вильгельм никогда не входил в сношения с молодым своим наследником, которого звал не иначе, как мальчик, что живет в Абердине. 	Первые годы, проведенные л."ордом" Б."айроном" в состоянии бедном, не соответствовавшем его рождению, под надзором пылкой матери, столь же безрассудной в своих ласках, как и в порывах гнева, имели сильное продолжительное влияние на всю его жизнь. Уязвленное самолюбие, поминутно потрясенная чувствительность оставили в сердце его эту горечь, эту раздражительность, которые потом сделались главными признаками его характера. 	Странности лорда Б."айрона" были частию врожденные, частью им заимствованы. Мур справедливо замечает, что в характере Б."айрона" ярко отразились и достоинства и пороки многих из его предков; с одной стороны смелая предприимчивость, великодушие, благородство чувств - с другой необузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мнению. Сомнения нет, что память, оставленная за собою л."ордом" Вильг"ельмом", сильно подействовала на воображение его наследника - многое перенял он у своего странного деда в его обычаях - и нельзя не согласиться в том, что Манфред и Лара напоминают уединенного ньюстидского барона. 	Обстоятельство, повидимому, маловажное имело столь же сильное влияние на его душу. В самую минуту его рождения нога его была повреждена - и Байрон остался хром на всю свою жизнь. Физический сей недостаток оскорблял его самолюбие. Ничто не могло сравниться с его бешенством, когда однажды мистрис Байрон выбранила его хромым мальчишкою. Он, будучи собою красавец, воображал себя уродом и дичился общества людей, мало ему знакомых, - опасаясь их насмешливого взгляда. Самый сей недостаток усиливал в нем желание отличиться во всех упражнениях, требующих силы физической и проворства.
 							"1833"
 DUBIA
 КОГДА МАКФЕРСОН...
 	Когда Макферсон издал Стихотворения Оссиана (перевод, подражание или собственное сочинение, - этот вопрос, кажется, доселе еще не решен), тогда все с восхищением читали их и перечитывали. "Никто еще не был опечален мыслию (говорит Вилльмен), что, удивляясь сим поэтическим песням, он удивлялся современнику. Все чувствовали удовольствие без примеси, то есть читали превосходные поэмы и не обязаны были за них благодарностью никому из живых людей". Потом начали догадываться, допытываться и дознались (вправду или нет), что поэмы Оссиановы были поддельные, новейшие произведения, словом: что их создал сам Макферсон. Известный критик доктор Джонсон, человек отменно грубый, сильно напал на Макферсона и называл его обманщиком и злоумышленным делателем подлогов. Закипела жаркая война на перьях. И вот образчик тогдашней полемики: ответ Д. Джонсона на письмо Макферсона, который гордо изъявлял свою досаду на обидное неверие английского критика.
 	"Г. Джемс Макферсон! 	Я получил Ваше глупое и бесстыдное письмо. Я всеми мерами буду стараться отражать всякое насильственное против меня покушение; а чего не могу сделать сам, то сделают за меня законы. Надеюсь, что угрозы какого-нибудь негодяя никогда не отклонят меня от стремления - изобличать обман. 	Какого себе оправдания требуете вы от меня? Я считал вашу книгу подложною, и теперь ее считаю таковою ж. В подтверждение сего мнения я представил публике причины, которые вызываю вас опровергнуть. Я презираю ваше бешенство. Ваши дарования по издании в свет вашего Гомера, кажется, не слишком опасны; а слышанное мною о вашем характере заставляет меня обращать внимание не на то, что вы скажете, а на то, что вы докажете. Это письмо вы можете напечатать, если хотите".
 	В пояснение некоторых слов сего письма должно сказать, что Макферсон, обольщенный успехом своего Оссиана, перевел Гомерову Илиаду оссиановским слогом и весьма неудачно. Предлагаем это письмо, как поучительный пример для наших журнальных критиков. И почему нашим Адиссонам не быть и нашими Джонсонами?
 НОВЫЕ ВЫХОДКИ...
 	Новые выходки противу так называемой литературной нашей аристократии столь же недобросовестны, как и прежние. Ни один из известных писателей, принадлежащих будто бы этой партии, не думал величаться своим дворянским званием. Напротив, Северная Пчела помнит, кто упрекал поминутно г-на Полевого тем, что он купец, кто заступился за него, кто осмелился посмеяться над феодальной нетерпимостию некоторых чиновных журналистов. При сем случае заметим, что если большая часть наших писателей дворяне, то сие доказывает только, что дворянство наше (не в пример прочим) грамотное; этому смеяться нечего. Если же бы звание дворянина ничего не значило, то и это было бы вовсе не смешно. Но пренебрегать своими предками из опасения шуток гг. Полевого, Греча и Булгарина не похвально, а не дорожить своими правами и преимуществами глупо. Недворяне (особливо не русские), позволяющие себе насмешки насчет русского дворянства, более извинительны. Но и тут шутки их достойны порицания. Эпиграммы демократических писателей XVIII-го столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики: Аристократов к фонарю и ничуть не забавные куплеты с припевом: Повесим их, повесим. Avis au lecteur.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
 (1)	 Делла Мария (композитор) (2)	 Прелестной дочери прелестнейшая мать (латин.) (3)	 Конечно, это не так просто сказать (фр.) (4)	 Марини, Альфиери, Фосколо. (5)	 Маро слагал триолеты, содействовал расцвету баллады (франц.) (6)	 "Десять лет изгнания" (7)	 Госпожи дю Дефан, Буфлер, д'Эпине (франц.) (8)	 Европейская цивилизация (франц.) (9)	 наивность, добродушие (франц.) (10)	 Андре Шенье (франц.) (11)	 Пришел наконец Малерб и первый во Франции и т. д. (франц.) (12)	 Виреле (франц.) (13)	 Данте (14)	 слагал триолеты, содействовал расцвету баллады (франц.) (15)	 де Вега (исп.) (16)	 (речи в сторону) (итал.) (17)	 Вега (исп.) (18)	блестящие обороты мысли (итал.) (19)	 Манфред (англ.) (20)	 Альфиери (исп.) (21)	 шедевр (франц.) (22) Безупречный сонет один стоит длинной поэмы (франц.) (23) Все жанры хороши, за исключением скучного (франц.) (24)	одинаково хороши (франц.) (25) Морально я остался плотским, но плотски я сделался моральным (франц.) (26) Мои правнуки будут мне обязаны этой сенью (франц.) (27) Тайные общества суть дипломатия народов (франц.) (28)	Кокетка, недотрога (франц.) (29) И почтительно целует плиты твоих храмов (франц.) (30)	корова (франц.) (31)	Данте. Мильтон. (32) Словцо, украшенное двумя рифмами (франц.) (33)	Чайльд-Гарольд (англ.) (34)	О поклонники! (латин.) (35)	 Данте (великий отец наш Алигиери) (итал.) (36)	 де Вега (исп.) (37)	 "Конституционная" (газета), "Ежедневная" (газета) (франц.) (38)	 Он говорит и делает лишь то, что ему предписывают и т. д. (франц.) (39)	 Вальполь (англ.) (40)	 (без инверсии) (латин.) (41)	 безразлично (франц.) (42)	 пресыщенные (франц.) (43)	 Вордсворт, Кольридж (англ.) (44)	 с увлечением (итал.) (45)	 Эпиграф: Возможен ли такой гнев в душах ученых мужей (латин.) (46)	 без гнева и пристрастия (латин.) (47)	 блестящие обороты мысли (итал.) (48)	 джентльмен (англ.) (49)	 в духе Генриха IV (франц.) (50)	 денди (англ.) (51)	 г-жа Кампан (франц.) (52)	 "Время", "Газета прений" (франц.) (53)	 г-жа Сталь (франц.) (54)	 модные повести (англ.) (55)	 Заключение прекрасное и достойное вступления (франц.) (56)	 по произволу переписчика (латин.) (57)	 Сударыня-лиса, быть может вам поверят... (франц.) (58)	 И ты, Брут! (латин.) (59)	 завистники (латин.) (60)	 тысячи извинений (франц.) (61)	 Семь в руке... девять... Проклятие... девять и семь... девять и семь... девять (франц.) (62)	 семь в руке... (63)	 разыгрываются (франц.) (64)	 "Это добросовестное произведение" (франц.) (65)	 безразлично (франц.) (66)	 с увлечением (итал.) (67) Я являюсь изменив раннюю свою манеру. Мне нет необходимости пестовать безвестное имя и раннюю юность, и я уже не смею расчитывать на снисходительность, с какой я был принят. Я не ищу благосклонной улыбки минутной моды. Я добровольно покидаю ряды ее любимцев и смиренно благодарю за ту благосклонность, с какой она встречала мои слабые опыты в течение десяти лет моей жизни. (68) Когда я писал эту трагедию, я был один, в деревне, никого не видал, читал одни газеты и т. д.... тем охотнее, что я всегда полагал романтизм единственно пригодным для нашей сцены; я убедился, что ошибался. Я испытывал великое отвращение, отдавая читателям свою трагедию, и по крайней мере хотел предварить ее предисловием и сопроводить ее примечаниями. Но нахожу все это совершенно бесполезным. (69) К предисловию. Так как читатели и критика приняли с страстным снисхождением мои первые опыты, и в такое время, когда строгость и недоброжелательство вероятно отвратили бы меня от набираемого мной поприща, я обязан им полной признательностью и считаю, что они более не в долгу у меня - так как их суровость или безразличие ныне оказывают малое влияние на мои труды. (Франц.). (70)	 А я утверждаю что стихи мои хороши (франц.) (71)	 "Неистовый" Роланд, песнь V, октава VIII (итал.) (72)	 следовательно (латин.) (73)	 Как человек благородного происхождения оскорбляют и не дерутся (франц.) (74)	 но тем лучше (итал.) (75)	 (самого национального и самого популярного) (франц.) (76) Однако, вы очень податливы на искушение. 	 И тело производит сильное впечатление на ваши чувства! 	 Не понимаю, право, что за пылкость вас одолела. 	 Я совсем не так быстра на плотские желания, 	 И когда б я увидела вас голым с головы до пят, - 	 Вся ваша кожа меня бы не соблазнила. (франц.)
 (77) Книги имеют свою судьбу (латин.) (78)	Саути (79)	 А я утверждаю, что стихи мои хороши (франц.) (80)	 как человек благородного происхождения оскорбляют и не дерутся (франц.) (81)	 Над этим посмеялись, я сам еще смеюсь. (франц.) (82)	 Аристократов на фонарь (франц.) (83)	 пойдет (франц.) (84)	 кстати (франц.) (85)	 предупреждение читателю (франц.) (86)	 они не так глупы (франц.) (87)	 аристократов на фонарь (88)	 Религиозные гармонии (франц.) (89)	 Виктор Гюго (франц.) (90)	 Мюссе (франц.) (91)	 Порция (франц.) (92)	 Каштаны с жару (франц.) (93)	 Мардош (франц.). (94)	 Трудно хорошо выразить общие вещи (латин.) (95)	 Послание к Пизонам (латин.) (96)	 (герой - король комедии) (франц.) (97)	 Я скроюсь в этой комнате (франц.) (98)	 Скрытый близ сих мест, и вас увижу, госпожа (франц.) (99)	 Да, вот Агамемнон (франц.) (100) труверов (франц.) (101) Словцо, украшенное двумя рифмами (франц.) (102) волшебный фонарь (франц.) (103) Газета прений (франц.) (104) Эдинбургское обозрение (англ.) (105) Для того, кто хочет утопиться, место хорошо выбрано. 	 В любой день стоит только пойти сюда, 	 Спрятать одежду под этой березой 	 И, словно для купанья, погрузиться в воду: 	 Не в неистовстве, стремглав, 	 Но присесть, поглядеть вокруг; следить 	 За длинным отблеском солнечного луча на листве и на воде; 	 Затем когда почувствуешь, что дух исчерпал себя до конца, 	 И озябнешь, тогда, не затягивая праздника, 	 Нырнуть головой, чтобы больше ее не поднимать. 	 Вот моя заветная мечта, когда я задумываю умереть. 	 Я всегда одиноко плакал и страдал; 	 Ничье сердце не билось рядом с моим, когда я проходил жизненный путь. 	 Так же, как я жил, пусть я умру - тайно, 	 Без шума, без криков, без толпы собравшихся соседей. 	 Жаворонок, умирая, прячется во ржи, 	 Соловей, чувствуя, что голос его ослабевает, 	 И приближается холодный ветер, и опадает его оперение, 	 Исчезает из жизни незаметно для всех, как лесное эхо: 	 Я так же хочу исчезнуть. Только через месяц или два, 	 Может быть, через год, однажды вечером, 	 Пастух в поисках за заблудившейся козой, 	 Или охотник, спустившись к ручью и заметив, 	 Что его собака бросилась туда и возвратилась с лаем, 	 Взглянет: луна, с ним вместе смотря, 	 Осветит тусклым сиянием это тело - 	 И внезапно он побежит до самого поселка, без оглядки. 	 Несколько местных жителей придут ранним утром, 	 Вытянут за волосы неузнаваемый труп, 	 Эти обрывки тела и кости, забитые песком. 	 И, примешивая шутки к каким-нибудь глупым россказням, 	 Долго будут совещаться над моими почерневшими останками 	 И, наконец, повезут их на тачке на кладбище, 	 Поскорее заколотят их в какой-нибудь старый гроб, 	 Который священник трижды окропит святой водой, 	 И оставят меня без имени, без деревянного креста! (франц.).
 (106) Мой друг, вот вы отец новорожденного; 	 Это еще один мальчик; небо даровало его вам 	 Прекрасного, свежего, радостно улыбающегося этой горькой жизни. 	 Он стоил едва лишь нескольких стонов своей матери. 	 Ночь; я вижу вас... При легком шуме сон 	 Обнял розового ребенка на белой спящей груди, 	 А вы, отец, бодрствуя у камина, 	 Углубившись в раздумья и склонив голову, 	 Вы часто оборачиваетесь, чтобы вновь увидеть, - о счастье! - 	 Младенца, мать, и брата, и сестру, 	 Как пастырь, радующийся своим новым рунам, 	 Или как хозяин, ввечеру считающий снопы хлеба. 	 В этот торжественный час, в этом глубоком покое, 	 Кто, кроме вас, знает бездну, в которой тает ваше сердце, друг? 	 Кто знает ваши слезы, ваши немые ласки, 	 Сокровища гения, изливающиеся в нежности, 	 Стон орла, более грустный, чем у голубки в гнезде, 	 Потоки, струящиеся с гранитного утеса, 	 И бесчисленные ручьи от снега, 	 Тающего под зноем норвежского лета на склонах ледника? 	 Живите, будьте счастливы и когда-нибудь воспойте 	 Нам эти сверхчеловеческие тайны невыразимой любви. 	 А я в это время также бодрствую, 	 Не у голубых занавесей розового детства, 	 Не у брачного ложа, орошенного благовониями, 	 Но у холодного одра, над телом усопшего. 	 Это - сосед, подагрический старик, умерший от камня в печени, 	 Его племянницы позвали меня, я здесь по их просьбе; 	 Один я присел к одру с девяти часов вечера, 	 В главах постели - черный деревянный крест 	 С костяным распятием положен меж двух свечей, 	 На стуле; рядом ветка самшита, дорогого для верующих, 	 Мокнет в тарелке, и я вижу под простыней 	 Мертвого, во всю длину, со сжатыми ногами и скрещенным руками. 	 О! если бы, по крайней мере, я долгое время знал 	 Этого мертвеца при жизни! Если бы мне хотелось 	 Поцеловать этот желтый лоб в последний раз! 	 Если бы, глядя все время на эти жесткие прямые складки, 	 Я бы, наконец, увидел, как что-то шевелится, 	 Движется подобно ноге отдыхающего человека, 	 И что пламя голубеет! Если бы я услышал, 	 Как заскрипела кровать!.. или если бы я мог молиться! 	 Но нет: никакого священного ужаса, никакого нежного воспоминания. 	 Я смотрю и не вижу, слушаю и не слышу. 	 Каждый час бьет медленно, и когда, переутомленный 	 От этого удручающего спокойствия и этих глупых грез, 	 Я подхожу к окну немного подышать, 	 (Так как на полночном небе только что родился серп месяца), 	 Вон, вдруг, над далекой крышей дома, 	 Не на востоке, вспыхивает небосклон, 	 И я слышу вместо песни 	 Лай собак, воющих на пожар. (франц.).
 (107) Нет, моя муза - не блистающая одалиска, 	 С черными блестящими волосами, с продолговатыми глазами гурии, 	 Пляшущая с обнаженной грудью, при резких звуках своего голоса, 	 Это не юная и розовая Пери, 	 Сверкающие крылья которой затмили бы хвост прекрасного павлина, 	 Не белокрылая и голубокрылая фея, - 	 Эти две сестры-соперницы, которые открывают миры и небеса 	 Ослепленному светом ребенку, лишь только он скажет да. 	 Она - о моя обожаемая муза! - 	 Не дева иль плачущая вдова, 	 Одинокая обитательница пустынного монастыря 	 Или башни без вассалов, которая бродит под сводами, 	 Произнося чье-то имя; спускается в рыцарские гробницы, 	 Склоняя колени, широко покрывает плиты бархатом платья 	 И, приникнув челом к мрамору, изливает со слезами, 	 В мелодичном гимне свои благородные несчастия. 	 Нет. - Но, когда ваша скорбь одиноко бредет по лесу, 	 Видали вы там, в глубине, хижину 	 Под высохшим деревом? Рядом с нею вырыта канавка; 	 Девушка постоянно стирает там ветхое белье. 	 Может быть, при виде вас, она опустила голову, 	 Так как, при всей своей бедности, она из хорошей семьи; 	 Она могла бы, как и другая, в более счастливые дни 	 Блистать в свете и цвести для любви; 	 Мчаться в экипаже; бывать на балах, на гуляньях; 	 Вдыхать на балконе ароматы и серенады; 	 Или своей золотой арфой возбуждая сотни соперников, 	 Видеть лишь одну улыбку среди бесчисленных рукоплесканий. 	 Но небо с самого начала потемнело над нею, 	 И деревцо, едва родившись, было побито градом: 	 Она прядет, шьет и ухаживает дома 	 За старым, слепым и безумным отцом (франц.)
 (108)				 ... раздирающий кашель 	 Прерывает ее песню, испускает крик со свистом 	 И извергает кровяные сгустки из ее больной груди. (франц.)
 (109) Я всегда знавал ее задумчивой и строгой; 	 Ребенком она редко принимала участие 	 В забавах веселого детства, она уже была рассудительна, 	 И когда ее маленькие сестры бегали по траве, 	 Она первая напоминала им о часе, 	 О том, что пора уже идти домой, 	 Что она услышала звон колокола, 	 Что запрещено подходить к каналу, 	 Пугать в роще ручную лань, 	 Играя, подбегать слишком близко к птичнику, 	 И сестры слушались ее. Скоро ей исполнилось пятнадцать лет, 	 И ее разум украсился очарованиями более привлекательными: 	 Прикрытая грудь, ясное чело, на котором почиет спокойствие. 	 Розовое лицо под прекрасными темными волосами, 	 Скромные губы со сдержанной улыбкой. 	 Холодный и трезвый разговор, который, однако, нравится, 	 Нежный и твердый голос, никогда не дрожащий, 	 И черные, сходящиеся брови. 	 Чувство долга рождало в ней важное усердие. 	 Она держалась рассудительно, выдержанно, не рассеянно; 	 Она не мечтала, как молодая девушка, 	 Рассеянно роняющая из рук иглу 	 И думающая от вчерашнего до завтрашнего бала 	 О прекрасном незнакомце пожавшем ей руку. 	 Никогда не видел никто, чтобы, облокотившись на окно 	 И позабыв работу, она следила сквозь ветви 	 Прерывный бег вечерних облаков, 	 А потом внезапно прятала бы лицо в платок. 	 Нет, она говорила себе, что счастливое будущее 	 Внезапно изменилось со смертью отца, 	 Что она - старшая дочь, и потому должна 	 Принимать деятельное участие в домашних заботах. 	 Это юное и строгое сердце не знало власти 	 Тоски, от которой вздыхает и волнуется невинность. 	 Оно всегда подавляло разнеживающую грусть, 	 Возникающую бессознательно, очаровательные тревоги 	 И темные желания, все те смутные волнения, 	 Этих естественных пособников любви. 	 Владея вполне собой, ока в самые нежные мгновения, 	 Обнимая свою мать, говорила ей вы. 	 Приторные комплименты и пылкие фразы 	 Праздных молодых людей для нее тратились попусту, 	 Но когда измученное сердце рассказывало ей свое горе, 	 Ее ясное чело тотчас омрачалось: 	 Она умела говорить о страданиях, о горькой жизни, 	 И давала советы, как молодая мать. 	 Теперь она в свою очередь сама мать и жена. 	 Но это скорее по рассудку, чем по любви. 	 Ее мирное счастье умиряется уважением; 	 Ее муж, уже не молодой, мог бы быть для нее отцом; 	 Она не знала забвенья первого месяца, 	 Медового месяца, сияющего только однажды, 	 И чело ее, и глаза сохранили ото всех 	 Целомудренные тайны, о которых женщина должна молчать. 	 Счастливая попрежнему, она сообразует свою жизнь 	 С новыми обязанностями... Отрадно видеть ее, 	 Когда, освободившись от хозяйства, вечером в будни 	 Часов около шести, не наряжаясь, летом, она выходит погулять 	 И садится в тени от палящего солнца, 	 На траву, с своей прекрасной дочкой. 	 Так текут ее дни с ранних лет, 	 Как безыменные волны под безоблачным небом, 	 Медленным, однообразным, но торжественным потоком, 	 Ибо они знают, что стремятся к вечному берегу. 	 И при виде того, как тихо течет эта скромная доля, 	 Кротко уступая влечению долга, 	 Эти чистые, прозрачные, спокойные, молчаливые дни, 	 Которые успокаивают от шума и на которых отдыхают глаза, 	 Невольно, увы, я вновь впадаю в грусть; 	 Я думаю о моих быстро ушедших долгих днях, 	 Бурных, бессчастных, потерянных для долга, 	 И, о боже, я думаю о том, что скоро настанет вечер! (франц.)
 (110)	Заира, Аглая, Элеонора. (111)	Остерегайтесь, как бы в слишком поспешном беге гласная не столкнулась на своем пути с другой (франц.) (112)	Утешения (франц.) (113)	будем религиозными, будем политиками, будем сумасбродами (франц.) (114)	прирученные (франц.) (115)	Эпиграф: Я вышел на арену вместе с равными мне. Цицерон. (латин.) (116)	 Голос народа - голос божий (латин.) (117)	 Где хорошо, там и родина (латин.) (118)	 Я кончил (латин.) (119)	 Где хорошо, там и родина (латин.) (120)	 жеманниц (франц.) (121)	 пересек (франц.) (122)	 исполненный (франц.) (123)	 Монтень, Вольтер, Монтескье (франц.) (124)	 "Сен Map" (125)	 В. Гюго (франц.) (126)	 Осенние листья (франц.) (127)	 Утешения (франц.) (128)	 "Ад" (129)	 Черная грязь. (130)	 Книги имеют свою судьбу (латин.) (131)	 г-жа Сталь (132)	 Его светлости, герцогу, герцогине и т. д. (англ.) (133)	 Ж. Жанен (франц.) (134)	 не всегда основательно (франц.). (135)	 комфорт (англ.) (136)	 Лабрюер (франц.) (137)	 ротозей (франц.) (138)	 поведение (франц.) (139)	 супружеская неверность (англ.) (140)	 бывает отдельно (франц.) (141)	 Была некогда Троя, были мы троянцы (латин.) (142)	 Была некогда Троя, были мы троянцы (латин.) (143)	 стары как улицы (франц.) (144)	 Обозрений (англ.) (145)	 Книги имеют свою судьбу (латин.) (146)	 Его светлости, герцогу и т. д. (англ.) (147)	 Г-жа Сталь (франц.) (148)	 ("В России несколько дворян занялись литературой") (франц.) (149)	 комфорт (англ.) (150)	 ротозей (франц.) (151)	 и т. д., и т.д. (152)	 Ополчение (нем.) (153)	 отдельно (154) ""В России несколько дворян занялись литературой."" (франц.) (155) ..."Исторического и критического словаря" П. Беля. (франц.):
 (156)"Он вступил в число приближенных к кардиналу Мазарини, который любил его, но эта дружба ничего ему не приносила. Бенсерад, следуя своему вдохновению, сочинял постоянно свои галантные стихи, доставившие ему известность. Однажды кардинал будучи у короля, рассказывал, как он жил при папском дворе, где он провел свою молодость. Он говорил, что он любил науки, но что главным его занятием была литература - и особенно поэзия, в которой он достиг довольно хорошего успеха, и что он при папском дворе был то же, что Бенсерад при французском. Спустя некоторое время кардинал вышел и отправился в свои покои. Через час пришел Бенсерад, его друзья стали ему рассказывать, что говорил кардинал. Едва они кончили, как Бенсерад, охваченный радостью, внезапно оставил их, ничего им не сказав. Он прибежал в покои кардинала и стал стучаться изо всей силы, добиваясь, чтобы его приняли. Кардинал только что лег. Бенсерад так усиленно настаивал и поднял такой шум, что пришлось его впустить. Вбежав, он бросился на колени перед изголовьем кровати его высокопреосвященства и, после тысячи извинений за свою наглость, сказал ему о том, что он сейчас узнал, и с необыкновенным жаром благодарил за честь, которую ему оказал кардинал, сравнив его с собою в отношении поэтической репутации. Он прибавил, что он так был польщен, что не мог сдержать радости, и что он умер бы у его двери, если бы ежу помешали войти и изъявить свою признательность. Эта горячность очень понравилась кардиналу. Он уверил его в своем благоволении и обещал, что оно не будет для него бесполезным, и действительно, спустя шесть дней он назначил ему небольшую пенсию в две тысячи франков. Через некоторое время он стал получать другую значительную сумму с аббатств и он стал бы епископом, если бы захотел посвятить себя церкви." (франц.)
 (157) По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, черные, с лицами землистого цвета, сожженные солнцем, склонившиеся к земле, которую они роют и ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а когда они выпрямляются на ногах, то мы видим человеческое лицо; и действительно, это - люди. На ночь они удаляются в свои логовища, где питаются черным хлебом, водой и кореньями; они избавляют других людей от труда сеять, обрабатывать и собирать для пропитания, и заслуживают того, чтобы не терпеть недостатка в хлебе, который сами сеют. "Характеры". (франц.)
 (158) слагал триолеты, способствовал процветанию баллады (франц.) (159) Наконец, пришел Малерб и первый во Франции 	 Дал почувствовать в стихах точную гармонию, 	 Показал силу слова, помещенного на должном месте, 	 И подчинил музу правилам долга. 	 Исправленный этим мудрым писателем, язык 	 Перестал являть разборчивому уху что-либо грубое, 	 Строфы научились литься с изяществом, 	 И один стих не дерзал более вторгаться в другой (франц.) (160)	 Кармартен (161)	 Гордон (162)	 фунтов стерлингов (англ.) (163)	 госпожа (англ.) (164)	 фунтов стерлингов (англ.)
 (165) ""В последнее время я много думал о Мэри Дефф. Как это странно, что я был так безгранично предан и так глубоко привязан к этой девушке, в возрасте, когда я не мог не только испытывать страсть, но даже понять значение этого слова. И однако же это была страсть! Моя мать имела обыкновение смеяться над этой детской любовью; и много лет спустя, - когда мне было, примерно, лет шестнадцать, - она мне сказала однажды: "Ах, Байрон, я получила письмо из Эдинбурга, от мисс Аберкромби; ваша бывшая любовь, Мэри Дефф, вышла замуж за господина С." И что же я ей ответил? Я не могу постичь и объяснить то чувство, которое мною овладело в это мгновение. Со мною почти сделались судороги; моя мать была так этим встревожена, что потом, когда я оправился, она упорно избегала этой темы в разговорах со мной, довольствуясь беседой об этом со своими приятельницами. И сейчас я спрашиваю себя, что бы это могло быть? Я не виделся с нею больше с тех пор, когда, вследствие проступка ее матери в Абердине, она поселилась у своей бабушки в Банфе; мы оба были тогда детьми. Я раз пятьдесят с тех пор влюблялся; и тем не менее я помню все, о чем мы говорили, помню наши ласки, ее черты, мое волнение, бессонницы и то, как я мучил горничную моей матери, заставляя ее писать Мэри от моего имени; и она в конце концов уступала, чтобы меня успокоить. Бедняжка считала меня сумасшедшим, и так как я в ту пору еще не умел как следует писать, она стала моим секретарем. Я припоминаю также наши прогулки и то блаженство, которое я испытывал, сидя около Мери в детской, в доме, где она жила около Пленстоуна, в Абердине, в то время как ее маленькая сестра играла в куклы, а мы с серьезностью, на свой лад, ухаживали друг за другом. 	Но как же это чувство могло пробудиться во мне так рано? Каковы были начало и причина этого? Я не имел никакого понятия о различии полов даже много лет спустя. И тем не менее, мои страдания, моя любовь к этой девочке были так сильны, что на меня находит иногда сомнение: любил ли я по-настоящему когда-либо потом? Как бы то ни было, известие о ее замужестве меня как громом поразило. Я чуть не задохнулся, к великому ужасу моей матери и к неверию почти всех остальных. Это необычайное явление в моей жизни (ведь мне еще не было тогда восьми лет) заставило меня задуматься, и разгадка его будет меня беспокоить до конца моих дней. С некоторого времени, - сам не знаю почему, - воспоминание о Мэри (не чувство к ней) вновь пробудилось во мне с не меньшей силой, чем когдалибо. Я хотел бы знать, помнит ли она обо всем этом, как и вообще обо мне? И вспоминает лиё как жалела когда-то свою сестренку Эллен за то, что у той не было тоже своего поклонника? Какой очаровательный образ ее сохранился в моей душе! Ее каштановые волосы, ласковые светлокарие глаза - все вплоть до ее костюма! Я был бы поистине несчастен, если бы увидел ее теперь. Действительность, как бы ни была она прекрасна, разрушила бы или, по меньшей мере, замутила бы черты восхитительной пэри, которою она тогда являлась и которая продолжает еще жить во мне, хотя с тех пор прошло более шестнадцати лет: ибо мне сейчас двадцать пять лет и несколько месяцев"" (франц.). (166)	 предупреждение читателю (франц.)
 КРИТИКА И ПУБЛИЦИСТИКА
 СТАТЬИ И ЗАМЕТКИ
 ""ТРИ ПОВЕСТИ" H. ПАВЛОВА."
 	Три повести г. П."авлова" очень замечательны и имели успех вполне заслуженый. Они рассказаны с большим искусством, слогом, к которому не приучили нас наши записные романисты. 	Повесть Именины, несмотря на свою занимательность, представляет некоторые несообразности. Идеализированное лакейство имеет в себе что-то неестественное, неприятное для здравого вкуса. Может быть то же самое происшедствие представляло в разительной простоте своей сильнейшие краски и положения более драмматические, но требовало и кисти более смелой и более глубины в знании человеческого сердца. Аукцион есть очень милая шутка, легкая картинка, в которой оригинально вмещены три или 4 лица. - А я на аукцион - а я с аукциона - черта истинно комическая. 	Об Атагане скажем то же, что и об Име"нинах". Занимательность этой повести не извиняет несообразности. Развязка не сбыточна или по крайней мере есть анахронизм. Зато все лица живы и действуют и говорят каждый как ему свойственно говорить и действовать. В слоге г. П."авлова", чистом и свободном, изредко отзывается манерность; в описаниях - близорукая мелочность нынешних французских романистов. Г. Павлова так расхвалили в М."осковском" Наб"людателе", что мы в сих строках хотели ограничить наши замечания одними порицаниями, но в заключении должны сказать, что г. Павлов первый у нас написал истинно занимательные рассказы. Книга его принадлежит к числу тех, от которых, по выражению одной дамы, забываешь идти обедать. 	Талант г-на П."авлова" выше его произведений. В доказательство привожу одно место, где чувство истины увлекло автора даже противу его воли. - В Именинах, несмотря на то, что выслужившийся офицер видимо герой и любимец его воображения, автор дал ему черты, обнаруживающие холопа: ""Верьте, что не сметь сесть, не знать, куда и как сесть - это самое мучительное чувство!.. Зато я теперь вымещаю тогдашние страдания на первом, кто попадется. Понимаете ли вы удовольствие отвечать грубо на вежливое слово; едва кивнуть головой, когда учтиво снимают перед вами шляпу, и развалиться на креслах перед чопорным баричем, перед чинным богачем?"."
 ЗАПИСКИ ЧУХИНА, СОЧИН"ЕНИЕ" "ФАДДЕЯ БУЛГАРИНА."
 	Г. Булгарин в предисловии к одному из своих романов уведомляет публику, что есть люди, не признающие в нем никакого таланта. Это, повидимому, очень его удивляет. Он даже выразил свое удивления и знаком препинания (!). 	С нашей стороны, мы знаем людей, которые признают талант в г. Булгарине, но и тут не удивляемся. 	Новый роман г-на Булгарина ни мало не уступает его прежним. 			"1835-1836"
 "КОМЕДИЯ ЗАГОСКИНА "НЕДОВОЛЬНЫЕ"."
 	Московские журналы произнесли строгой приговор над новой комедией г-на Загоскина. [Они находят ее пошлой и скучной.] Недовольные в самом деле скучная, тяжелая пиэса, писанная довольно легкими стихами. Лица, выведенные на сцену, не смешны и не естественны. Нет ни одного комического положения, а разговор пошлый и натянутый не заставляет забывать отсутствие действия. 	Г. Загоскин заслужил благосклонность публики своими романами. В них есть и живость воображения и занимательность, и даже веселость, это бесценное качество, едва ли не самый редкий из даров. Мы наскоро здесь упомянули о неудаче автора Рославлева, дабы уж более не возвращаться к предмету, для нас не приятному. 			 "1836"
 СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ГЕОРГИЯ КОНИСКОГО, АРХИЕПИСКОПА БЕЛОРУССКОГО, изд. протоиереем Иоанном Григоровичем. СПб. 1835.
 	Георгий Кониский известен у нас краткой речью, которую произнес он в Мстиславле императрице Екатерине во время ее путешествия в 1787 году: "Оставим астрономам..." и проч. Речь сия, прославленная во всех наших реториках, не что иное, как остроумное приветствие, и заключает в себе игру выражений, может быть, слишком затейливую: по нашему мнению, приветствие, коим высокопреосвященный Филарет встретил государя императора, приехавшего в Москву в конце 1830 года, в своей умилительной простоте заключает гораздо более истинного красноречия. Впрочем различие обстоятельств изъясняет и различие чувств, выражаемых обоими ораторами. Императрица путешествовала, окруженная всею пышностию двора своего, встречаемая всюду торжествами и празднествами; государь посетил Москву, опустошаемую заразой, пораженную скорбью и ужасом. 	Но Георгий есть один из самых достопамятных мужей минувшего столетия. Жизнь его принадлежит истории. Он вступил в управление своею епархией, когда Белоруссия находилась еще под игом Польши. Православие было гонимо католическим фанатизмом. Церкви наши стояли пусты или отданы были униятам. Миссионеры насильно гнали народ в униятские костелы, ругались над ослушниками, секли их, заключали в темницы, томили голодом, отымали у них детей, дабы воспитывать их в своей вере, уничтожали браки, совершенные по обрядам нашей церкви, ругались над могилами православных. Георгий искал защиты у русского правительства; он доносил об всем св. синоду, и жаловался нашему посланнику, находившемуся в Варшаве. Ревность его пуще озлобила гонителей. Доминиканец Овлачинский, прославившийся ненавистию к нашей церкви, замыслил принести Георгия в жертву своему изуверству. В 1759 году Георгий, презирая опасности, ему угрожающие, поехал обозревать сетующую свою епархию. Овлачинский и миссионеры возмутили в Орше шляхту и жолнеров. Они разогнали народ, вышедший с хоругвями навстречу своему архипастырю, остановили колокольный звон, и с воплем ворвались в церковь, где Георгий священнодействовал. Преосвященный едва успел спастись от их сабель в стенах Кутеинского монастыря, откуда тайно вывезли его в телеге, прикрыв навозом. Другой изувер, свирепый Зенович, предводительствуя езуитскими воспитанниками, ночью в Могилеве напал на архиерейский дом. Буйные молодые люди вломились в ворота, перебили окна, ранили несколько монахов, семинаристов и слуг; но к счастию не нашли Георгия, скрывшегося в подвалах своего дома. 	Дерзость гонителей час от часу усиливалась. Польское правительство им потворствовало. Миссионеры своевольничали, поносили православную церковь, лестью и угрозами преклоняли к унии не только простой народ, но и священников. Георгий снова жаловался России. Императрица Елисавета Петровна, перед самой своей кончиною, и государь Петр III, при своем восшествии на престол, требовали от польского двора, чтоб гонения над нашими единоверцами были прекращены; но избавление православия предоставлено было Екатерине II. 	Георгий предстал перед нею в 1762 году в Москве, когда она короновалась, и вслед за русским духовенством принес ей вместе с поздравлениями тихие сетования народа, издревле нам родного, но отчужденного от России жребиями войны. Екатерина с глубоким вниманием выслушала печальную речь представителя будущих ее подданных, и когда, несколько времени спустя, св. синод думал вызвать Георгия и поручить в его управление Псковскую епархию, императрица на то не согласилась и сказала: "Георгий нужен в Польше". 	В 1765 Георгий явился в Варшаве и пред троном Станислава с жаром заступился за тех, которые именовались еще подданными Польши. Король поражен был его словами. Он обещал свое покровительство диссидентам, и в следующем году действительно повелел "униятским архиереям, из среды своей избрав одного епископа, прислать в Варшаву, для изыскания и постановления надлежащих мер ко взаимному успокоению враждующих". Но гордые польские магнаты, презрев посредничество России и Пруссии, отвергли справедливые требования диссидентов. Вследствие сего Екатерина повелела своим войскам двинуться к Варшаве. Там, за оградою русских штыков, созван был сейм, учреждена согласительная комиссия и диссидентам возвращены их прежние права. 	Георгий, один из первых членов Слуцкой конфедерации, определен был в члены сей комиссии. Он опять отправился в Варшаву и деятельно занялся объяснением древних грамот, на коих основаны были права диссидентов. Он умел приобрести уважение своих противников и даже их доверенность. "Мы за вами еще живем, сказал однажды ему униятский епископ Шептицкий, а когда католики вас догрызут, то примутся и за нас". Унияты втайне готовы были отложиться от папы и снова соединиться с греко-российскою церковью. Между тем Барская конфедерация, поддерживаемая политикою Шуазеля, воспламенила новую войну. Следствием оной был первый раздел Польши. Семь областей, древнее достояние нашего отечества, были ему возвращены - и в 1773 году Георгий явился пред Екатериною, уже как подданный, радостно приветствуя избавительницу и законную владычицу Белоруссии. 	С тех пор Георгий мог спокойно посвятить себя на управление своею епархиею. Просвещение духовенства, ему подвластного, было главною его заботою. Он учреждал училища, беспрестанно поучал свою паству, а часы досуга посвящал ученым занятиям. Он умер в 1795 году, будучи 77 лет от роду. 	Ныне протоиерей И. Григорович издал собрание сочинений Георгия Кониского, присовокупив к книге своей любопытное и прекрасно изложенное жизнеописание Георгия Кониского. 	Проповеди Георгия просты, и даже несколько грубы, как поучения старцев первоначальных; но их искренность увлекательна. Политические речи его имеют большое достоинство. Лучшая из них произнесена им Екатерине, по совершении ее коронования. Помещаем здесь несколько из его отдельных мыслей: "Для молитвы пост есть то же, что для птицы крылья.
 			*
 	Когда грешник, не хотящий покаяться в беззакониях своих, молится богородице и вопиет ей: радуйся! то приветствие сие столько же оскорбляет ее, как и то иудейское радуйся, когда распинатели Христовы, ударяя в ланиту божественного сына ея, приглашали: радуйся, Царю Iудейскiй! "Матф. 27, 29" Ибо нераскаянный грешник есть новый распинатель Христов. "Евр. 6, 6" Да ищем убо заступления и покрова ея, но оставим наперед грехи свои: ибо с грехами и из под ризы своея изринет нас.
 			*
 	Душа бессмертная, от бренного тела, как птица из растерзанной сети, весело излетевши, воспаряет в рай богонасажденный, где вечно цветет древо жизни, где жилище самому Христу и избранным его.
 			*
 	Телеса наши, в гробах согнившие и в прах рассыпавшиеся, возникнут от земли, как трава весною, и по соединении с душами восстанут, и укажутся всему небу, пред очами ангелов и человеков, пред очами предков наших и потомков, одни яко пшеница, другие яко плевелы, ожидая серпов ангельских, и того места, которое назначено особо для пшеницы, и особо для плевел.
 			*
 &_0009_250_016_0 	"Матф. 6, 6" Такая уединенная молитва и в соборе может иметь место, если молящийся уединился от всех забот и попечений и пребывает безмолвен среди молвы, его окружающей; если он, отрясши от чувств своих все страсти и вожделения, един с единым богом беседует. Авраам, ведя сына своего Исаака на заклание, говорит сопровождающим его рабам: &_0010_255_053_0 "Быт. 22, 5" Так истинно молящийся страстям своим, аки рабам, повелевает оставить его, и ожидать, пока он молитву свою богу, аки Исаака, в жертву принесет. - О! сколь отличны от сего молитвы наши! Мы и в уединении целое торжище вкруг себя собираем. Молясь, и покупаем, и продаем, и хозяйством управляем, и о лихоимстве заботимся, и друзьям ласкательствуем, и на врагов вооружаемся, и о сластях помышляем, и о сундуках своих трепещем. Подлинно, се ли молитва, и не паче ли торжище, молвы преисполненное? Где тут ум, разумеющий глаголы свои? Где сердце, долженствующее прилепиться к богу? Одни уста трубят, и язык, как кимвал, звяцает; а мысли - как птицы в воздухе, по всем странам носятся; а сердце - хладно, как бездушный труп, зарытый вместе с сокровищем нашим.
 			 *
 	Иосиф, проданный братиями своими во Египет, соделавшись правителем царства, дал им в удел самую богатую землю, Гесем именуемую. "Быт. 47; 6, 11" Сын божий, по безмерной благости своей, соединившийся с нашею природою, и таким образом соделавшийся братом нашим, дает нам не часть некую области небесной, но все царство свое нераздельно. Небо отверсто для нас; престолы уготованы; объятия божественного брата нашего ждут нас. Пойдем, полетим к нему: но прежде должны мы сбросить с себя всю тяготу мирскую, влекущую нас к земле.
 			 *
 	Неверующему чудесам мы смело можем сказать с блаженным Августином: "Большее из всех чудес чудо есть то, что дванадесять человек, бескнижных, безоружных, нищих, проповедывавших крест, победили не только владык и сильных земли, но и самих богов языческих, и целый свет Христу покорили". Ты возразишь мне на сие, что сии победители мира сами были умерщвлены, и ни один почти из них не кончил жизни без мучений, без креста, меча и огня. Но вот мой краткий ответ: на то и посланы были сии победители своим воеводою: &_0011_337_054_0 "Матф. 10; 16, 17." Особое убо чудо миру и печать истины евангельской есть страдальческая смерть посланников-победителей. Но посмотри, что с сими убиенными последовало? Цари персть их почитают и, отложив порфиру и венец, благоговейно преклоняют колена пред гробами их.
 			 *
 	Нигде не читаем, чтобы язычники страдали так за своих идолов, как мученики христианские за веру Христову. Да и в нынешних богоборных сонмищах атеистов и натуралистов, в главных гнездах их, во Франции и Англии, нашелся ли хотя один такой ревнитель, который бы за безбожие свое или натурализм произвольно на муки дерзнул? У нас в России, за несколько пред сим лет, известный болярин, уличенный в безбожии, одним показанием кнута отрекся того.
 			 *
 	Говорят многие: почему молитвы наши ни чудес не творят, ни лучшей перемены в нас не производят. Ах, стыдно и воспоминать молитвы наши! Об них можно то же сказать, что сказал кормчий одному бывшему на корабле беззаконнику. Когда, во время сильной и опасной бури, все плаватели обратились к молитве, и вместе с ними и оный беззаконник нечто промолвил, то кормчий остановил его сими словами: "ты, пожалуй, помолчи: не знает де бог, что и ты с нами, и потому еще между отчаянием и надеждою находимся; а как де услышит твою святую молитву, так мы и погибли". - Достойна ли молитва имени своего, когда она в одних устах обращается, а ум не помнит и не знает того, что болтает язык? Читаем: &_0012_343_018_0 "Псал. 5, 2" а сами ни глаголов не внушаем, ни звания нашего не разумеем. Такая молитва переменит ли нас, окаянных и грешных, в добрых и богоугодных? Грешными в церковь приходим, грешнейшими выходим.
 			*
 	Радость плотская ограничивается наслаждением; по мере как затихает веселый гудок, затихает и веселость. Но радость духовная есть радость вечная; она не умаляется в бедах, не кончается при смерти, но переходит и по ту сторону гроба.
 			*
 	Важны ли добрые дела наши в деле спасения? Я объясню тебе вопрос сей подобием. Возьми небольшой кусок меди и понеси его на торжище; там за него ты ничего не купишь: всякой с насмешкою скажет тебе известную пословицу: "приложи копейку, то купишь калач". Но ежели тот самый металл будет иметь изображение государя твоего, или другой знак его монеты, то купишь за него что тебе надобно. Так точно и дела наши. Ежели ты не имеешь веры и упования на Христа спасителя, не сомневайся признать, что они суетны. Но те самые дела совокупи с верою и упованием на него, тогда они будут важны; и если потребно тебе откупиться от грехов, или купить небесные вечные утехи, - купишь ими несомненно.
 			*
 	Мы познаем разумом души; а телесные очи суть как бы очки, чрез кои душевные очи смотрят.
 			*
 	Чужий грех на мне не лежит. Но если чужий грех содевается моим советом, согласием или неосторожным примером, тогда он не только лежит на мне, но, как жернов, тяготит душу мою. &_0013_145_018_0 			 говорит сам спаситель, 	 имже соблазнъ приходить. "Матф. 18, 7" Действительно, грех соблазна прежде меня, прежде моей смерти, предшествует на суд божий, и уже по кончине моей следует туда же за мною. Скажу то же иными словами. Все соблазненные примером моим, и прежде меня позванные на суд божий, уже понесли туда грехи мои. Убо уже готовы для меня муки. Но тут еще не все. Я умер, и перестал грешить: но все соблазненные мною, и при том все, от соблазненных мною вновь соблазняемые, оставаясь еще в сей жизни, посылают, в след за мною, бесчисленные беззакония, от единого примера моего, яко от единого блата, истекающие. Убо готовы для меня новые, сугубые мучения! Вот как ужасен грех соблазна, ужаснее многоглавой Лернейской гидры!"
 	Кониский написал также несколько стихотворений русских, польских и латинских. В художественном отношении они имеют мало достоинства, хотя в них и виден дух мыслящий. Следующая элегия показалась нам достопримечательна:
 Серпа ожидают созрелые класы; А нам вестники смерти - седые власы. О! смертный, беспечный, посмотри в зерцало: Ты сед, как пятьдесят лет тебе миновало. Как же ты собрался в смертную дорогу? С чем ты предстанешь правосудному богу? Путь смертный безвестен, и полон разбоя: Искусного, храброго требует конвоя. Кто ж тебя поведет, и за тебя сразится? Друг, проводив тебя к гробу, в дом возвратится. Изнеможешь, пеший, таща грехов ношу! Ах! тут-то нужно иметь подмогу хорошу, Подмогу, какая дана Сикеоту: Но - та дана слезам, кровавому поту. А ты много ли плакал за грехи? Считайся. Не весь ли век твой есть цепь грехов? Признайся. Ах! вижу, ты нагиш, как родила мать: Ни лоскутка на душе твоей не сыскать! Поверь же, не внидешь в небесны чертоги: В ад тебя низринут, связав руки, ноги. Без масла дел благих гаснет свеча веры; Затворятся брачные буим девам двери; Может быть, при смерти, "помяни мя" скажешь, И тем уста свои навсегда завяжешь. И так, доколе древа топор не коснется, Плод добрых дел тебе принесть остается.
 	Но главное произведение Кониского остается до сих пор неизданным: История Малороссии известна только в рукописи. Георгий написал ее с целию государственною. Когда императрица Екатерина учредила Комиссию о составлении нового уложения, тогда депутат малороссийского шляхетства, Андрей Григорьевич Полетика, обратился к Георгию, как к человеку, сведущему в старинных правах и постановлениях сего края. Кониский, справедливо полагая, что одна только история народа может объяснить истинные требования оного, принялся за свой важный труд и совершил его с удивительным успехом. Он сочетал поэтическую свежесть летописи с критикой, необходимой в истории. Не говорю здесь о некоторых этнографических и этимологических объяснениях, помещенных им в начале его книги, которые перенес он в историю из хроники, не видя в них никакой существенной важности и не находя нужным противоречить общепринятым в то время понятиям. Под словом критики я разумею глубокое изучение достоверных событий и ясное, остроумное изложение их истинных причин и последствий.
 	Смелый и добросовестный в своих показаниях, Кониский не чужд некоторого невольного пристрастия. Ненависть к изуверству католическому и угнетениям, коим он сам так деятельно противился, отзывается в красноречивых его повествованиях. Любовь к родине часто увлекает его за пределы строгой справедливости. Должно заметить, что чем ближе подходит он к настоящему времени, тем искреннее, небрежнее и сильнее становится его рассказ. Он любит говорить о подробностях войны и описывает битвы с удивительною точностию. Видно, что сердце дворянина еще бьется в нем под иноческою рясою (Кониский происходил от старинного шляхетского роду, и этим вовсе не пренебрегал, как видно даже из эпитафии, вырезанной над его гробом и сочиненной им самим). Множество мест в Истории Малороссии суть картины, начертанные кистию великого живописца. Дабы дать о нем некоторое понятие тем, которые еще не читали его, помещаем здесь два отрывка из его рукописи.
 		 Введение унии.
 	"По истреблении гетмана Наливайки таким неслыханым варварством, вышел от сейму или от вельмож, им управляющих, таков же варварский приговор и на весь народ русской. В нем объявлен он отступным, вероломным и бунтливым и осужден в рабство, преследование и всемерное гонение. Следствием сего Нероновского приговора было отлучение навсегда депутатов русских от сейма национального и всего рыцарства от выборов и должностей правительственных и судебных, отбор староств, деревень и других ранговых имений от всех чиновников и урядников русских, и самих их уничтожение. Рыцарство русское названо хлопами, а народ, отвергавший унию, схизматиками. Во все правительственные и судебные уряды малороссийские посланы поляки с многочисленными штатами; города заняты польскими гарнизонами, а другие селения их же войсками; им дана власть все то делать народу русскому, что сами захотят и придумают, а они исполняли сей наказ с лихвою, и что только замыслить может своевольное, надменное и пьяное человечество, делали то над несчастным народом русским без угрызения совести; грабительства, насилие женщин и самых детей, побои, мучительства и убийства превзошли меру самых непросвещенных варваров. Они, почитая и называя народ невольниками, или ясыром польским, все его имение признавали своим. Собиравшихся вместе нескольких человек для обыкновенных хозяйских работ или празднеств тотчас с побоями разгоняли, на разговорах их пытками истязывали, запрещая навсегда собираться и разговаривать вместе. Церкви русские силою и гвалтом обращали на унию. Духовенство римское, разъезжавшее с триумфом по малой России для надсмотра и понуждения к униятству, вожено было от церкви до церкви людьми, запряженными в их длинные повозки по двенадцати человек и более. На прислуги сему духовенству выбираемы были поляками самые красивейшие из девиц. Русские церкви несогласовавшихся на унию прихожан отданы жидам в аренду, и получена за всякую в них отправку денежная плата от одного до пяти талеров, а за крещение младенцев и похороны мертвых от одного до четырех талеров. Ж
 иды, яко непримиримые враги христианства, сии вселенские бродяги и притча в человечестве, с восхищением принялись за такое надежное для них скверноприбытчество, и тотчас ключи церковные и веревки колокольные отобрали к себе в корчмы. При всякой требе христианской повинен ктитор идти к жиду торжиться с ним, и по важности отправы, платить за нее и выпросить ключи; а жид при том, насмеявшись довольно богослужению христианскому и прехуливши все, христианами чинимое, называя его языческим или по их гойским, приказывал ктитору возвращать ему ключи, с клятвою, что ничего в запись не отказано. 	Страдание и отчаяние народа увеличилось новым приключением, сделавшим еще замечательную в сей земле эпоху. Чиновное шляхетство малороссийское, бывшее в воинских и земских должностях, не стерпя гонений от поляков и не могши перенесть лишения мест своих, а паче потеряния ранговых и нажитых имений, отложилось от народа своего и разными происками, посулами и дарами закупило знатнейших урядников римских, сладило и задружило с ними, и мало по мало согласилось первее на унию, потом обратилось совсем в католичество римское. Впоследствии, сие шляхетство, соединяясь с польским шляхетством свойством, сродством и другими обязанностями, отреклось и от самой породы русской, и всемерно старалось изуродовать природные названия свои, приискать и придумать к ним польское произношение и назвать себя природными поляками. Почему и доднесь между ними видны фамилии совсем русского названия, каковых у поляков не бывало, и в их наречии быть не могло, например: Проскура, Чернецкий, Кисель, Волович, Сокирка, Комар, Жупан и премногие другие, а с прежнего Чаплины названия Чаплинский, с Ходуна Ходневский, с Бурки Бурковский и так далее. Следствием переворота сего было то, что имения сему шляхетству и должности их возвращены, а ранговые утверждены им в вечность и во всем сравнены с польским шляхетством. В благодарность за то приняли и они в рассуждении народа русского всю систему политики польской и, подражая им, гнали преизлиха сей несчастный народ. Главное политическое намерение состояло в том, чтобы ослабить войска малороссийские и разрушить их полки, состоящие из реестровых казаков: в сем они и успели. Полки сии, претерпев в последнюю войну не малую убыль, не были дополнены другими от скарбу и жилищ казаков. Запрещено чинить всякое в полки вспоможение. Главные чиновники воинские, перевернувшись в поляки, сделали в полках великие ваканции. Дисциплина военная и весь порядок опущены и казаки реестровые стали нечто пресмыкающееся без пастырей и вождей. Самые курени казацкие, бывшие ближе к границам польским, то от гонения, то от ласкатель
 ств польских, последуя знатной шляхте своей, обратились в поляки и в их веру, и составили известные и поныне околицы шляхетские. Недостаточные реестровые казаки, а паче холостые и мало привязанные к своим жительствам, а с ними и все почти охочекомонные, перешли в Сечь Запорожскую и тем ее знатно увеличили и усилили, сделав с тех пор, так сказать, сборным местом для всех казаков, в отечестве гонимых; а напротив того знатнейшие запорожские казаки перешли в полки малороссийские и стали у них чиновниками, но без дисциплины и регулы: отчего в полках их видимая сделалась перемена".
 		 Казнь Остраницы.
 	"На место замученного Павлюги, выбран в 1638 году гетманом полковник Нежинский Стефан Остраница, а к нему придан в советники из старого и заслуженного товариства Леон Гуня, коего благоразумие в войске отменно уважаемо было. Коронный гетман Лянцкоронский с войсками своими польскими не преставал нападать на города и селения малороссийские и на войска, их защищавшие, и нападения его сопровождаемы были грабежом, контрибуциями, убийствами и всех родов бесчинствами и насилиями. Гетману Остранице великого искусства надобно было собрать свои войска, везде рассеянные и всегда преследуемые поляками и их шпионами; наконец собрались они скрытыми путями и по ночам к городу Переяславлю, и первое предприятие их было очистить от войск польских приднепровские города, на обоих берегах сея реки имеющиесь, и восстановить безопасное сообщение жителей и войск обеих сторон. Успех соответствовал предприятию весьма удачно. Войска польские при городах и внутри их бывшие, не ожидая никак предприятий казацких, по причине наведенных им страхов последнею зрадою и лютостию, над Павлюгою и другими чинами произведенною, ликовали в совершенной беспечности, и потому они везде были разбиты; а упорно защищавшиесь истреблены до последнего. Аммуниция их и артиллерия достались казакам, и они, собравшись в одно место, воруженные наилучшим образом, пошли искать гетмана Лянцкоронского, который с главным войском польским собрался и укрепился в стане при реке Старице. Гетман Остраница тут его застал и атаковал своим войском. Нападение и отпор были жестокие и превосходящие всякое воображение. Лянцкоронский знал, какому он подвержен мщению от казаков за злодейство, его вероломством и зрадою произведенное над гетманом их Павлюгою и старшинами, и для того защищался до отчаяния; а казаки, имея всегда в памяти недавно виденные ими на позорище в городах отрубленные головы их собратий, злобились на Лянцкоронского и поляков до остервенения, и потому вели атаку свою с жестокостию, похожею на нечто чудовищное; и наконец, сделавши залп со всех ружей и пушек и прои
 зведши дым почти непроницаемый, пошли и поползли на польские укрепления с удивительною отвагою и опрометчивостию, и вломясь в них, ударили на копья и сабли с слепым размахом. Крик и стон народный, треск и звук оружия уподоблялись грозной туче, все повергающей. Поражение поляков было повсеместно и самое губительное. Они оборонялись однеми саблями, не успевая заряжать ружьев и пистолетов, и шли задом до реки Старицы, а тут, повергаясь в нее в беспамятстве, перетопились и загрязли целыми толпами. Гетман их Лянцкоронский, с лучшею немногою конницею, завременно бросился в реку, и, переправившись через нее, пустился в бег, не осматриваясь и куда лошади несли. Стан польский, наполненный мертвецами, достался казакам с превеликою добычею, состоящею в артиллерии и всякого рода оружии и запасах. Казаки по сей славной победе, воздевши руки к небесам, благодарили за нее бога, поборающего за невинных и неправедно гонимых. Потом, отдавая долг человечеству, погребли тела убиенных и сочли польских мертвецов 11317, а своих 4727 человек, и в том числе советника Гуню. Управившись с похоронами и корыстьми, погнались за гетманом Лянцкоронским, и настигнув его в местечке Полонном ожидающего помощи из Польши, тут атаковали его, запершегось в замке. Он, не допустив казаков штурмовать замка, выслал против них навстречу церковную процессию с крестами, хоругвями и духовенством русским, кои, предлагая мир от гетмана и от всея Польши, молили и заклинали богом гетмана Остраницу и его войска, чтобы преклонились они на мирные предложения. По долгом совещании и учиненных с обеих сторон клятвах, собрались в церковь высланные от обоих гетманов чиновники, и написавши тут трактат вечного мира и полной амнистии, предающей забвению все прошедшее, подписали его с присягою на Евангелии о вечном хранении написанных артикулов и всех прав и привилегий казацких и общенародных. Засим разошлись войска во свояси. 	Гетман Остраница, разослав свои войска, иные по городам в гарнизоны, а другие в их жилища, сам, и со старшинами генеральными и со многими полковниками и сотниками, заехал в город Канев для принесения богу благодарственных молений в монастыре тамошнем. Поляки, отличавшиеся всегда в условиях и клятвах непостоянными и вероломными, держали трактат с присягою, в Полонном заключенный, наравне со всеми прежними условиями и трактатами у казаков с ними бывшими, то есть, в одном вероломстве и презорстве; а духовенство их, присвоив себе непонятную власть на дела божеские и человеческие, определяло хранение клятв между одними только католиками своими, а с другими народами бывшие у них клятвы и условия всегда им разрешало и отметало, яко схизматицкие и суду божию не подлежащие. По сим странным правилам, подлым коварством сопровождаемым, сведавши поляки через шпионов своих жидов о поездке гетмана Остраницы с штатом своим без нарочитой стражи в Канев, тут его в монастыре окружили многолюдною толпою войск своих, прошедших по ночам и байракам до самого монастыря Каневского, который стоял вне города. Гетман не прежде узнал о сем предательстве, как уже монастырь наполнен был войсками польскими, и потому сдался им без сопротивления. Они, перевязав весь штат гетманской и самого гетмана всего тридцать семь человек, положили их на простые телеги, а монастырь и церковь тамошние разграбили допоследка, зажгли со всех сторон и сами с узниками скоропостижно убрались и прошли Польшу скрытыми дорогами, боясь погони и нападения от городов. Приближаясь к Варшаве, построили они узников своих пешо по два, вместе связанных, а каждому из них накинули на шею веревку с петлею, за которую ведены они конницею по городу с триумфом и барабанным боем, проповедуя в народе, что схизматики сии пойманы на сражении, над ними одержанном; а потом заперты они в подземные тюрьмы и в оковы. Жены многих захваченных в неволю чиновников, забравши с собою малолетных детей своих, отправились в Варшаву, надеясь умилостивить и подвигнуть на жалость знатность тамошнюю

 трогательным предстательством детей их за своих отцов. Но они сим пищу только кровожадным тиранам умножили и отнюдь им не помогли; и чиновники сии, по нескольких днях своего заключения, повлечены на казнь без всяких разбирательств и ответов. 	Казнь оная была еще первая в мире и в своем роде, и неслыханная в человечестве по лютости своей и коварству, и потомство едва ли поверит сему событию, ибо никакому дикому и самому свирепому японцу не придет в голову ее изобретение; а произведение в действо устрашило бы самых зверей и чудовищ. 	Зрелище оное открывала процессия римская со множеством ксендзов их, которые уговаривали ведомых на жертву малороссиян, чтобы они приняли закон их на избавление свое в чистцу; но сии, ничего им не отвечая, молились богу по своей вере. Место казни наполнено было народом, войском и палачами с их орудиями. Гетман Остраница, обозный генеральный Сурмила и полковники Недригайло, Боюн и Риндич были колесованы и им переломали поминутно руки и ноги, тянули с них по колесу жилы, пока они скончались; полковники Гайдаревский, Бутрим, Запалей и обозные Кизим и Сучевский пробиты железными спицами насквозь и подняты живые на сваи; есаулы полковые: Постылич, Гарун, Сутяга, Подобай, Харчевич, Чудан, Чурай и сотники: Чуприна, Околович, Сокальский, Мирович и Ворожбит прибиты гвоздями стоячие к доскам, облитым смолою, и сожжены медленно огнем; хорунжие: Могилянский, Загреба, Скребило, Ахтырка, Потурай, Бурлей и Загнибеда растерзаны железными когтями, похожими на медвежью лапу; старшины: Ментяй, Дунаевский, Скубрей, Глянский, Завезун, Косырь, Гуртовый, Тумарь и Тугай четвертованы по частям. Жены и дети страдальцев оных, увидя первоначальную казнь, наполняли воздух воплями своими и рыданием, но скоро замолкли... оставшихся же по матерям детей, бродивших и ползавших около их трупов, пережгли всех в виду своих отцов на железных решетках, под кои подкидывали уголья и раздували шапками и метлами. 	Главные члены человеческие, отрубленные у означенных чиновников малороссийских, как-то: головы, руки и ноги развезены по всей Малороссии и развешаны на сваях по городам. Разъезжавшие при том войска польские, наполнившие всю Малороссию, делали все то над малороссиянами, что только хотели и придумать могли: всех родов бесчинства, насилия, грабежи и тиранства, превосходящие всякое понятие и описание. Они между прочим несколько раз повторяли произведенные в Варшаве лютости над несчастными малороссиянами, несколько раз варили в котлах и сожигали на угольях детей их в виду родителей, предавая самых отцов лютейшим казням. Наконец, ограбив все церкви благочестивые русские, отдали их в аренду жидам, и утварь церковную, как-то: потиры, дискосы, ризы, стихари и все другие вещи распродали и пропили тем же жидам, кои из серебра церковного поделали себе посуду и убранство, а ризы и стихари перешили на платье жидовкам; а сии тем перед христианами хвастались, показывая нагрудники, на коих видны знаки нашитых крестов, ими сорванных. И таким образом Малороссия доведена была поляками до последнего разорения и изнеможения, и все в ней подобилось тогда некоему хаосу или смешению, грозящему последним разрушением. Никто из жителей не знал и не был обнадежен, кому принадлежит имение его, семейство и самое бытие их, и долго ли оно продлится? Всякой с потерянием имущества своего искал покровительства то у попов римских и униятских, те у жидов, их единомышленников, а своих непримиримых врагов, и не мог придумать за что схватиться".
 	Как историк, Георгий Кониский еще не оценен по достоинству, ибо счастливый мадригал приносит иногда более славы, нежели создание истинно высокое, редко понятное для записных ценителей ума человеческого и мало доступное для большого числа читателей. 	Протоиерей И. Григорович, издав сочинение великого архиепископа Белоруссии, оказал обществу важную услугу. Будем надеяться, что и великий историк Малороссии найдет себе наконец столь же достойного издателя. 			 "1836"
 "ПОСЛЕСЛОВИЕ К "ДОЛИНЕ АЖИТУГАЙ"."
 	Вот явление, неожиданное в нашей литературе! Сын полудикого Кавказа становится в ряды наших писателей; черкес изъясняется на русском языке свободно, сильно и живописно. Мы ни одного слова не хотели переменить в предлагаемом отрывке; любопытно видеть, как Султан Казы-Гирей (потомок крымских Гиреев), видевший вблизи роскошную образованность, остался верен привычкам и преданиям наследственным, как русской офицер помнит чувства ненависти к России, волновавшие его отроческое сердце; как наконец магометанин с глубокой думою смотрит на крест, эту хоругвь Европы и просвещения. 					 Издатель. 					 "1836"
 ВАСТОЛА, ИЛИ ЖЕЛАНИЯ, повесть в стихах, сочинение Виланда, издал А. Пушкин, С. П-бург, в тип. Д. внеш. торг., 1836, в 8, стр. 96.
 	В одном из наших журналов дано было почувствовать, что издатель Вастолы хотел присвоить себе чужое произведение, выставя свое имя на книге, им изданной. Обвинение несправедливое: печатать чужие произведения, с согласия или по просьбе автора, до сих пор никому не воспрещалось. Это называется издавать; слово ясно; по крайней мере до сих пор другое не придумано. 	В том же журнале сказано было, что "Вастола переведена каким-то бедным литератором, что А. С. П. только дал ему на прокат свое имя, и что лучше бы сделал, дав ему из своего кармана тысячу рублей". 	Переводчик Виландовой поэмы, гражданин и литтератор заслуженный, почтенный отец семейства, не мог ожидать нападения столь жестокого. Он человек небогатый, но честный и благородный. Он мог поручить другому приятный труд издать свою поэму, но конечно бы не принял милостыни от кого бы то ни было. 	После такового объяснения не можем решиться здесь наименовать настоящего переводчика. Жалеем, что искреннее желание ему услужить могло подать повод к намекам, столь оскорбительным. 					 "1836"
 ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ. Повести, изданные Пасичником Рудым Паньком. Издание второе. Две части, в 8 д. лё XIV, 203 и X, 233, в тип. Д. внешн. торговли.
 	Читатели наши конечно помнят впечатление, произведенное над ними появлением "Вечеров на хуторе": все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина! Мы так были благодарны молодому автору, что охотно простили ему неровность, и неправильность его слога, бессвязность и неправдоподобие некоторых рассказов, предоставя сии недостатки на поживу критики. Автор оправдал таковое снисхождение. Он с тех пор непрестанно развивался и совершенствовался. Он издал Арабески, где находится его Невский проспект, самое полное из его произведений. Вслед за тем явился Миргород, где с жадностию все прочли и Старосветских помещиков, эту шутливую, трогательную идиллию, которая заставляет вас смеяться сквозь слезы грусти и умиления, и Тараса Бульбу, коего начало достойно Вальтер-Скотта. Г. Гоголь идет еще вперед. Желаем и надеемся иметь часто случай говорить о нем в нашем журнале. (1) 					 "1836"
 "О ЖЕЛЕЗНОЙ MACKE."
 	Вольтер в своем Siисle de Louis XIV (в 1760) первый сказал несколько слов о Железной маске. "Несколько времени после смерти кардинала Мазарини, пишет он, случилось происшедствие беспримерное, и что еще удивительнее, неизвестное ни одному историку. Некто, высокого росту, молодых лет, благородной и прекрасной наружности, с величайшей тайною послан был в заточение на остров св. Маргариты. Дорогою невольник носил маску, коей нижняя часть была на пружинах, так что он мог есть, не сымая ее с лица. Приказано было, в случае, если б он открылся, его убить. Он оставался на острове до 1690 году, когда Сен-Марс, губернатор Пиньрольской крепости, быв назначен губернатором в Бастилью, приехал за ним и препроводил его в Бастилью, все так же маскированного. Перед сим маркиз де Лувоа посетил его на сем острове, и говорил с ним стоя, с видом уважения. Неизвестный посажен был в Бастилью, где всевозможные удобности были ему доставляемы. Ему ни в чем не отказывали. Он любил самое тонкое белье и кружева. Он играл на гитаре. Стол его был самый отличный. Губернатор редко садился перед ним. Старый лекарь, часто его лечивший в различных болезнях, сказывал, что никогда не видывал его лица, хотя и осматривал его язык, и другие части тела. По словам лекаря, он был прекрасно сложен; цветом довольно смугл. Голос его был трогателен; он никогда не жаловался и не намекал о своем состоянии. 	Неизвестный умер в 1703 году и был похоронен ночью, в приходе св. Павла. Удивительно и то, что в то время, когда привезен он был на остров св. Маргариты, никого из важных особ в Европе не исчезло. Невольник сей, безо всякого сомнения, был особа важная. Доказательством тому служит происшедствие, случившееся в первые дни его заточения на острове. Сам губернатор приносил ему кушание на стол, запирал дверь и удалялся. Однажды невольник начертал что-то ножем на серебряной тарелке и бросил ее губернатору. Сей изумился. Читал ли ты, что тут написано, спросил он у рыбака, и видел ли кто у тебя эту тарелку? Я не умею читать, отвечал рыбак, я сей час ее нашел, никто ее не видал. Рыбака задержали, пока не удостоверились, что он в самом деле был безграмотный и что тарелки никто не видал. Губернатор отпустил его, сказав: Ступай; счастлив ты, что не умеешь читать. Г. де Шамильяр был последний из министров, знавших эту странную тайну. Зять его, маршал де ла Фельяд, сказывал мне, что при смерти своего тестя он на коленах умолял его открыть, кто таков был человек в железной маске. Шамильяр ответствовал, что это государственная тайна, и что он клялся ее не открывать. Многие из моих современников подтвердят истину моих слов. Я не знаю ничего ни удивительнее, ни достовернее". 	Сии строки произвели большое впечатление. Любопытство было сильно возбуждено. Стали разыскивать, разгадывать, предполагать. Иные думали, что Железная Маска был граф de Vermandois, осужденный на вечное заключение будто бы за пощечину, им данную дельфину (Людовику XIV). Другие видели в нем герцога де Бофор, сего феодального демагога, мятежного любимца черни парижской, пропавшего без вести во время осады Кандии в 16"69 г."; третьи утверждали, что он был никто иной, как герцог Монмуф, и проч. и проч. Сам Вольтер, опровергнув все сии мнения с ясностью критики, ему свойственной, романически думал или выдумал, что славный невольник был старший брат Людовика XIV, жертва честолюбия и политики жестокосердой. Доказательства Вольтера были слабы. Загадка оставалась неразрешенною. Взятие Бастилии в 1789 году и обнародование ее архива ничего не могли открыть косательно таинственного затворника. 					 "1836"
 АЛЕКСАНДР РАДИЩЕВ.
 	 Il ne faut pas qu'un honnкte homme 	 мйrite d'кtre pendu. 	 Слова Карамзина в 1819 году.
 	В конце первого десятилетия царствования Екатерины II, несколько молодых людей, едва вышедших из отрочества, отправлены были, по ее повелению, в Лейбцигский университет, под надзором одного наставника и в сопровождении духовника. Учение пошло им не в прок. Надзиратель думал только о своих выгодах; духовник, монах добродушный, но необразованный, не имел никакого влияния на их ум и нравственность. Молодые люди проказничали и вольнодумствовали. Они возвратились в Россию, где служба и заботы семейственные заменили для них лекции Геллерта и студенческие шалости. Большая часть из них исчезла, не оставя по себе следов; двое сделались известны: один на чреде заметной обнаружил совершенное бессилие и несчастную посредственность; другой прославился совсем иначе. 	Александр Радищев родился около 1750-го года. Он обучался сперва в Пажеском корпусе, и обратил на себя внимание начальства, как молодой человек, подающий о себе великие надежды. Университетская жизнь принесла ему мало пользы. Он не взял даже на себя труда выучиться порядочно латинскому и немецкому языку, дабы по крайней мере быть в состоянии понимать своих профессоров. Беспокойное любопытство, более нежели жажда познаний, была отличительная черта ума его. Он был кроток и задумчив. Тесная связь с молодым Ушаковым имела на всю его жизнь влияние решительное и глубокое. Ушаков был немногим старше Радищева, но имел опытность светского человека. Он уже служил секретарем при тайном советнике Теплове, и его честолюбию открыто было блестящее поприще, как оставил он службу из любви к познаниям и вместе с молодыми студентами отправился в Лейбциг. Сходство умов и занятий сблизили с ним Радищева. Им попался в руки Гельвеций. Они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики. Гримм, странствующий агент французской философии, в Лейбциге застал русских студентов за книгою о Разуме и привез Гельвецию известие, лестное для его тщеславия и радостное для всей братии. Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей, пылких и чувствительных, если бы мы, по несчастию, не знали, как соблазнительны для развивающихся умов мысли и правила новые, отвергаемые законом и преданиями. Нам уже слишком известна французская философия 18-го столетия; она рассмотрена со всех сторон и оценена. То, что некогда слыло скрытным учением гиерофантов, было потом обнародовано, проповедано на площадях и навек утратило прелесть таинственности и новизны. Другие мысли столь же детские, другие мечты, столь же несбыточные, заменили мысли и мечты учеников Дидрота и Руссо, и легкомысленный поклонник Молвы видит в них опять и цель человечества и разрешение вечной загадки, не воображая, что в свою очередь они заменятся другими. 	Радищев написал Житие Ф. В. Ушакова. Из этого отрывка видно, что Ушаков был от природы остроумен, красноречив и имел дар привлекать к себе сердца. Он умер на 21 году своего возраста от следствий невоздержанной жизни, но на смертном одре он еще успел преподать Радищеву ужасный урок. Осужденный врачами на смерть, он равнодушно услышал свой приговор; вскоре муки его сделались нестерпимы, и он потребовал яду от одного из своих товарищей. (2) Радищев тому воспротивился, но с тех пор самоубийство сделалось одним из любимых предметов его размышлений. 	Возвратясь в Петербург, Радищев вступил в гражданскую службу, не преставая между тем заниматься и словесностию. Он женился. Состояние его было для него достаточно. В обществе он был уважаем как сочинитель. Граф Воронцов ему покровительствовал. Государыня знала его лично и определила в собственную свою Канцелярию. Следуя обыкновенному ходу вещей, Радищев должен был достигнуть одной из первых степеней государственных. Но судьба готовила ему иное. 	В то время существовали в России люди, известные под именем мартинистов. Мы еще застали несколько стариков, принадлежавших этому полу-политическому, полу-религиозному обществу. Странная смесь мистической набожности и философического вольнодумства, бескорыстная любовь к просвещению, практическая филантропия, ярко отличали их от поколения, которому они принадлежали. Люди, находившие свою выгоду в коварном злословии, старались представить мартинистов заговорщиками и приписывали им преступные политические виды. Императрица, долго смотревшая на усилия французских философов, как на игры искусных бойцов, и сама их ободрявшая своим царским рукоплесканием, с беспокойством видела их торжество, и с подозрением обратила внимание на русских мартинистов, которых считала проповедниками безначалия и адептами энциклопедистов. Нельзя отрицать, чтобы многие из них не принадлежали к числу недовольных; но их недоброжелательство ограничивалось брюзгливым порицанием настоящего, невинными надеждами на будущее и двусмысленными тостами на фран-масонских ужинах. Радищев попал в их общество. Таинственность их бесед воспламенила его воображение. Он написал свое Путешествие из Петербурга в Москву, сатирическое воззвание к возмущению, напечатал в домашней типографии и спокойно пустил его в продажу. 	Если мысленно перенесемся мы к 1791 году, если вспомним тогдашние политические обстоятельства, если представим себе силу нашего правительства, наши Законы, не изменившиеся со времен Петра I-го, их строгость, в то время еще не смягченную двадцатипятилетним царствованием Александра, самодержца, умевшего уважать человечество; если подумаем: какие суровые люди окружали еще престол Екатерины, - то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего. Мелкий чиновник, человек безо всякой власти, безо всякой опоры, дерзает вооружиться противу общего порядка, противу самодержавия, противу Екатерины! И заметьте: заговорщик надеется на соединенные силы своих товарищей; член тайного общества, в случае неудачи, или готовится изветом заслужить себе помилование, или, смотря на многочисленность своих соумышленников, полагается на безнаказанность. Но Радищев один. У него нет ни товарищей, ни соумышленников. В случае неуспеха - а какого успеха может он ожидать? - он один отвечает за все, он один представляется жертвой закону. Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а Путешествие в Москву весьма посредственною книгою; но со всем тем не можем в нем не признать преступника с духом необыкновенным; политического фанатика, заблуждающегося конечно, но действующего с удивительным самоотвержением и с какой-то рыцарскою совестливостию. 	Но может быть сам Радищев не понял всей важности своих безумных заблуждений. Как иначе объяснить его беспечность и странную мысль разослать свою книгу ко всем своим знакомым, между прочими к Державину, которого поставил он в затруднительное положение? Как бы то ни было, книга его, сначала не замеченная, вероятно потому, что первые страницы чрезвычайно скучны и утомительны, вскоре произвела шум. Она дошла до государыни. Екатерина сильно была поражена. Несколько дней сряду читала она эти горькие, возмутительные сатиры. Он мартинист, говорила она Храповицкому (см. его записки), он хуже Пугачева; он хвалит Франклина. - Слово глубоко замечательное: монархиня, стремившаяся к соединению во едино всех разнородных частей государства, не могла равнодушно видеть отторжение колоний от владычества Англии. Радищев предан был суду. Сенат осудил его на смерть (см. Полное Собрание Законов). Государыня смягчила приговор. Преступника лишили чинов и дворянства и в оковах сослали в Сибирь. 	В Илимске Радищев предался мирным, литературным занятиям. Здесь написал он большую часть своих сочинений; многие из них относятся к статистике Сибири, к китайской торговле и пр. Сохранилась его переписка с одним из тогдашних вельмож, который, может быть, не вовсе был чужд изданию Путешествия. Радищев был тогда вдовцом. К нему поехала его свояченица, дабы разделить с изгнанником грустное его уединение. Он в одном из своих стихотворений упоминает о сем трогательном обстоятельстве.
 	 Воздохну на том я месте, 	 Где Ермак с своей дружиной, 	 Садясь в лодки, устремлялся 	 В ту страну ужасну, хладну, 	 В ту страну, где я средь бедствий, 	 Но на лоне жаркой дружбы, 	 Был блажен, и где оставил 	 Души нежной половину. 		 Бова, вступление.
 Император Павел I, взошед на престол, вызвал Радищева из ссылки, возвратил ему чины и дворянство, обошелся с ним милостиво и взял с него обещание не писать ничего противного духу правительства. Радищев сдержал свое слово. Он во все время царствования императора Павла I не написал ни одной строчки. Он жил в Петербурге, удаленный от дел и занимаясь воспитанием своих детей. Смиренный опытностию и годами, он даже переменил образ мыслей, ознаменовавший его бурную и кичливую молодость. Он не питал в сердце своем никакой злобы к прошедшему, и помирился искренно со славной памятию великой царицы. 	Не станем укорять Радищева в слабости и непостоянстве характера. Время изменяет человека как в физическом, так и в духовном отношении. Муж, со вздохом иль с улыбкою, отвергает мечты, волновавшие юношу. Моложавые мысли, как и моложавое лицо, всегда имеют что-то странное и смешное. Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. Мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что происходило во Франции во время Ужаса? мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедаемые с высоты гильотины, при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным ревом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра. 	Император Александр, вступив на престол, вспомнил о Радищеве и, извиняя в нем то, что можно было приписать пылкости молодых лет и заблуждениям века, увидал в сочинителе Путешествия отвращение от многих злоупотреблений и некоторые благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию составления законов и приказал ему изложить свои мысли косательно некоторых гражданских постановлений. Бедный Радищев, увлеченный предметом, некогда близким к его умозрительным занятиям, вспомнил старину и в проекте, представленном начальству, предался своим прежним мечтаниям. Граф З."авадовский" удивился молодости его седин и сказал ему с дружеским упреком: "Эх, Александр Николаевич, охота тебе пустословить по прежнему! или мало тебе было Сибири?" В этих словах Радищев увидел угрозу. Огорченный и испуганный, он возвратился домой, вспомнил о друге своей молодости, об лейбцигском студенте, подавшем ему некогда первую мысль о самоубийстве... и отравился. Конец им давно предвиденный и который он сам себе напророчил! 	Сочинения Радищева в стихах и прозе (кроме Путешествия) изданы были в 1807 году. Самое пространное из его сочинений есть философическое Рассуждение О Человеке, о его смертности и бессмертии. Умствования оного пошлы и не оживлены слогом. Радищев, хотя и вооружается противу материализма, но в нем все еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма. Между статьями литературными замечательно его суждение о Тилимахиде и о Тредьяковском, которого он любил, по тому же самому чувству, которое заставило его бранить Ломоносова: из отвращения от общепринятых мнений. В стихах лучшее произведение его есть Осьмнадцатый Век, лирическое стихотворение, писанное древним элегическим размером, где находятся следующие стихи, столь замечательные под его пером.
 Урна времян часы изливает каплям подобно, Капли в ручьи собрались; в реки ручьи возрасли, И на дальнейшем брегу изливают пенистые волны Вечности в море, а там нет ни предел ни брегов, Не возвышался там остров, ни дна там лот не находит; Веки в него протекли, в нем исчезает их след, Но знаменито во веки своею кровавой струею С звуками грома течет наше столетье туда, И сокрушил наконец корабль надежды несущей, Пристани близок уже, в водоворот поглощен. Счастие и добродетель и вольность пожрал омут ярой, Зри, восплывают еще страшны обломки в струе. Нет ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро. Будешь проклято во век, в век удивлением всех. Крови в твоей колыбели, припевание громы сраженьев. Ах омочено в крови ты ниспадаешь во гроб. Но зри две вознеслися скалы во среде струй кровавых, Екатерина и Петр, вечности чада! и Росс.
 	Первая песнь Бовы имеет также достоинство. Характер Бовы обрисован оригинально, и разговор его с Каргою забавен. Жаль, что в Бове, как и в Алеше Поповиче, другой его поэме, не включенной, не знаем почему, в собрании его сочинений, нет и тени народности, необходимой в творениях такого рода; но Радищев думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь да подражал. Вообще Радищев писал лучше стихами, нежели прозою. В ней не имел он образца, а Ломоносов, Херасков, Державин и Костров успели уже обработать наш стихотворный язык. 	Путешествие в Москву, причина его несчастия и славы, есть, как уже мы сказали, очень посредственное произведение, не говоря даже о варварском слоге. Сетования на несчастное состояние народа, на насилие вельмож и проч. преувеличены и пошлы. Порывы чувствительности, жеманной и надутой, иногда чрезвычайно смешны. Мы бы могли подтвердить суждение наше множеством выписок. Но читателю стоит открыть его книгу наудачу, чтоб удостовериться в истине нами сказанного. 	В Радищеве отразилась вся французская философия его века: скептицизм Вольтера, филантропия Руссо, политический цинизм Дидрота и Реналя; но все в нескладном, искаженном виде, как все предметы криво отражаются в кривом зеркале. Он есть истинный представитель полупросвещения. Невежественное презрение ко всему прошедшему; слабоумное изумление перед своим веком, слепое пристрастие к новизне; частные поверхностные сведения, наобум приноровленные ко всему, - вот что мы видим в Радищеве. Он как будто старается раздражить верховную власть своим горьким злоречием; не лучше ли было бы указать на благо, которое она в состоянии сотворить? Он поносит власть господ как явное беззаконие; не лучше ли было представить правительству и умным помещикам способы к постепенному улучшению состояния крестьян; он злится на ценсуру; не лучше ли было потолковать о правилах, коими должен руководствоваться законодатель, дабы с одной стороны сословие писателей не было притеснено и мысль, священный дар божий, не была рабой и жертвою бессмысленной и своенравной управы; а с другой - чтоб писатель не употреблял сего божественного орудия к достижению цели низкой или преступной? Но все это было бы просто полезно, и не произвело бы ни шума, ни соблазна, ибо само правительство не только не пренебрегало писателями и их не притесняло, но еще требовало их соучастия, вызывало на деятельность, вслушивалось в их суждения, принимало их советы - чувствовало нужду в содействии людей просвещенных и мыслящих, не пугаясь их смелости и не оскорбляясь их искренностью. 	Какую цель имел Радищев? чего именно желал он? На сии вопросы вряд ли бы мог он сам отвечать удовлетворительно. Влияние его было ничтожно. Все прочли его книгу и забыли ее, не смотря на то, что в ней есть несколько благоразумных мыслей, несколько благонамеренных предположений, которые не имели никакой нужды быть облечены в бранчивые и напыщенные выражения, и не законно тиснуты в станках тайной типографии, с примесью пошлого и преступного пустословия. Они принесли бы истинную пользу, будучи представлены с большей искренностию и благоволением; ибо нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви. 	3 апреля 1836 С. П. Б.
 	"ПРИБАВЛЕНИЯ"
 	 "I" От императрицы, главнокомандовавшему в Санкт-Петербурге генерал-аншефу Брюсу.
 	Граф Яков Александрович! 	Недавно издана здесь книга под названием: Путешествие из Петербурга в Москву, наполненная самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтоб произвесть в народе негодование противу начальников и начальства, наконец оскорбительными изражениями противу сана и власти царской. Сочинителем сей книги оказался коллежский советник Александр Радищев, который сам учинил в том признание, присовокупив к сему, что после ценсуры Управы Благочиния взнес он многие листы в помянутую книгу, в собственной его типографии напечатанную, и потому взят под стражу. Таковое его преступление повелеваем рассмотреть и судить узаконенным порядком в Палате Уголовного Суда Санкт-петербургской губернии, где заключа приговор, взнесть оный в Сенат наш. 	Пребываем вам благосклонны. 					Екатерина.
 	 "II" 	26-го июня "1790". Говорили (государыня) о книге Путешествие из Петербурга в Москву. "Тут рассеяние заразы французской: автор мартинист. Я прочла тридцать страниц". Посылала за Рылеевым (обер-полицмейстером). Открывается подозрение на Радищева. 	2 июля. Продолжают писать примечания на книгу Радищева. А он, сказывают, препоручен Шешковскому и сидит в крепости. 	7 июля. "Примечания на книгу Радищева послать к Шешковскому". Сказать изволили, что он бунтовщик, хуже Пугачева, показав мне, что в конце хвалит Франклина и себя таким же представляет. Говорили с жаром и чувствительностию. 	11 августа. Доклад о Радищеве с приметною чувствительностию приказано рассмотреть в Совете "чтоб не быть пристрастною, и объявить, чтоб не уважали до меня касающееся, понеже я презираю". 		 (Записки Храповицкого)
 	 "III"
 Клин
 	"Как было во городе во Риме, там жил да был Евфимиам князь... Поющий сию народную песнь, называемую Алексеем божиим человеком, был слепой старик, седящий у ворот почтового двора, окруженный толпою по большей части ребят и юношей. Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид спокойствия в лице его зримого, заставляли взирающих на певца предстоять ему со благоговением. Неискусный хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взрощенные во благогласии уши жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли, Маркези, или Тоди. Никто из предстоящих не остался без зыбления внутрь глубокого, когда клинский певец, дошед до разлуки своего ироя, едва прерывающимся ежемгновенно гласом, изрекал свое повествование. Место, на коем были его очи, исполнилося исступающих из чувствительной от бед души слез, и потоки оных пролилися по ланитам воспевающего. О природа, колико ты властительна! Взирая на плачущего старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее улыбка; на лице отрочества явилась робость, неложный знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественный возраст, к жестокости толико привыкший, вид восприял важности. О! природа, возопил я паки...... 	Сколь сладко неязвительное чувствование скорби! Колико сердце оно обновляет, и оного чувствительность. Я рыдал в след за ямским собранием, и слезы мои были столь же для меня сладостны, как исторгнутые из сердца Вертером..... О мой друг, мой друг! почто и ты не зрел сея картины? ты бы прослезился со мною, и сладость взаимного чувствования была бы гораздо усладительнее. 	По окончании песнословия, все предстоящие давали старику, как будто бы награду за его труд. Он принимал все денежки и полушки, все куски и краюхи хлеба, довольно равнодушно; но всегда сопровождая благодарность свою поклоном, крестяся и говоря к подающему: "Дай бог тебе здоровья". Я не хотел отъехать, не быв сопровождаем молитвою сего конечно приятного небу старца. Желал его благословения на совершение пути и желания моего. Казалося мне, да и всегда сие мечтаю, как будто соблагословение чувствительных душ облегчает стезю в шествии, и отъемлет терние сомнительности. Подошел к нему, я в дрожащую его руку, толико же дрожащую от боязни, не тщеславия ли ради то делаю, положил ему рубль. Перекрестясь, не успел он изрещи обыкновенного своего благословения подающему, отвлечен от того необыкновенностию ощущения лежащего в его горсти. И сие уязвило мое сердце. Колико приятнее ему, вещал я сам себе, подаваемая ему полушка! Он чувствует в ней обыкновенное к бедствиям соболезнование человечества, в моем рубле ощущает может быть мою гордость. Он не сопровождает его своим благословением. О! колико мал я сам себе тогда казался, колико завидовал давшим полушку и краюшку хлеба певшему старцу! - Не пятак ли? сказал он, обращая речь свою неопределенно, как и всякое свое слово. - Нет, дедушка, рублевик, сказал близь стоящий его мальчик. - По что такая милостыня? сказал слепой, опуская места своих очей и ища, казалося, мысленно вообразити себе то, что в горсти его лежало. По что она немогущему ею пользоваться. Если бы я не лишен был зрения, сколь бы велика моя была за него благодарность. Не имея в нем нужды, я мог бы снабдить им неимущего. Ах! если бы он был у меня после бывшего здесь пожара, умолк бы хотя на одни сутки вопль алчущих птенцов моего соседа. Но на что он мне теперь? не вижу, куда его и положить; подаст он может быть случай к преступлению. Полушку немного прибыли украсть, но за рублем охотно многие протянут руку. Возьми его назад, добрый господин, и ты и я с твоим рублем можем сделать вора. - О истинна! колико ты тяжк
 а чувствительному сердцу, когда ты бываешь в укоризну. - Возьми его назад, мне право он ненадобен, да и я уже его не стою; ибо не служил изображенному на нем государю. Угодно было создателю, чтобы еще в бодрых моих летах лишен я был вождей моих. Терпеливо сношу его прощение. За грехи мои он меня посетил..... Я был воин; на многих бывал битвах с неприятелями отечества; сражался всегда не робко. Но воину всегда должно быть по нужде. Ярость исполняла всегда мое сердце при начатии сражения; я не щадил никогда у ног моих лежащего неприятеля и просящего, безоруженному помилования не дарил. Вознесенный победою оружия нашего, когда устремлялся на карание и добычу, пал я ниц, лишенный зрения и чувств, пролетевшим мимо очей, в силе своей пушечным ядром. О! вы, последующие мне, будьте мужественны, но помните человечество. - Возвратил он мне мой рубль, и сел опять на место свое покойно. 	Прими свой праздничной пирог, дедушка, говорила слепому подошедшая женщина, лет пятидесяти. - С каким восторгом он принял его обеими руками. - Вот истинное благодеяние, вот истинная милостыня. Тридцать лет сряду ем я сей пирог по праздникам и по воскресеньям. Не забыла ты своего обещания, что ты сделала во младенчестве своем. И стоит ли то, что я сделал для покойного твоего отца, чтобы ты до гроба моего меня не забывала? Я, друзья мои, избавил отца ее от обыкновенных нередко побой крестьянам, от проходящих солдат. Солдаты хотели чтото у него отнять; он с ними заспорил. Дело было за гумнами. Солдаты начали мужика бить; я был сержантом той роты, которой были солдаты, прилучился тут; прибежал на крик мужика, и его избавил от побой; может быть чего и больше, но вперед отгадывать нельзя. Вот, что вспомнила кормилица моя нынешняя, когда увидела меня здесь в нищенском состоянии. Вот, чего не позабывает она каждый день и каждый праздник. Дело мое было невеликое, но доброе. А доброе приятно господу; за ним никогда ничто не пропадает. 	Не уже ли ты меня столько пред всеми обидишь, старичок, сказал я ему, и одно мое отвергнешь подаяние? Не уже ли моя милостыня есть милостыня грешника? Да и та бывает ему на пользу, если служит к умягчению его ожесточенного сердца. - Ты огорчаешь давно уже огорченное сердце естественною казним, говорил старец: не ведал я, что мог тебя обидеть, не приемля на вред послужить могущего подаяния; прости мне мой грех, но дай мне, коли хочешь мне что дать, дай что может мне быть полезно..... Холодная у нас была весна, у меня болело горло - платчишка не было чем повязать шеи - бог помиловал, болезнь миновалась..... Нет ли старинького у тебя платка? Когда у меня заболит горло, я его повяжу; он мою согреет шею; горло болеть перестанет; я тебя вспоминать буду, если тебе нужно воспоминовение нищего. - Я снял платок с моей шеи, повязал на шею слепого..... И расстался с ним. 	Возвращаяся чрез Клин, а уже не нашел слепого певца. Он за три дни "до" моего приезда умер. Но платок мой, сказывала мне та, которая ему приносила пирог по праздникам, надел заболев перед смертию на шею, и с ним положили его во гроб. О! если кто чувствует цену сего платка, тот чувствует и то, что во мне происходило слушав сие". Вот каким слогом написана вся книга!
 РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ.
 	18-го января нынешнего года Российская Академия была удостоена присутствия его светлости принца Петра Ольденбургского, избранного ею в почетные члены. Непременный секретарь, Д. И. Языков, открыл заседание чтением краткой истории Академии. 	Екатерина II основала Российскую Академию в 1783 году и повелела княгине Дашковой быть председателем оной. 	Екатерина, стремившаяся во всем установить закон и незыблемый порядок, хотела дать уложение и русскому языку. Академия, повинуясь ее наказу, тотчас приступила к составлению словаря. Императрица приняла в нем участие не только словом, но и делом. Часто осведомлялась она об успехе начатого труда, и несколько раз слыша, что словарь доведен до буквы Н, сказала однажды с видом некоторого нетерпения: все Наш да Наш! когда же вы мне скажете: Ваш? Академия удвоила старание. Через несколько времени на вопрос императрицын: что словарь? отвечали ей, что Академия дошла до буквы П. Императрица улыбнулась и заметила, что Академии пора было бы Покой оставить. 	Не смотря на сии шутки, Академия должна была изумить государыню поспешным исполнением высочайшей ее воли: словарь окончен был в течение шести лет. (3) Карамзин справедливо удивляется таковому подвигу. "Полный Словарь, изданный Академиею", говорит он, "принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев; наша, без сомнения, счастливая судьба во всех отношениях есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями. Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской". 	Многие из членов Академии участвовали в издании Собеседника Любителей Российского Слова. Следующее происшествие, говорит г. Языков, достойно быть сохранено в памяти: Фонвизин доставил в Собеседник статью под названием: " Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание". Вопросы явились в Собеседнике с весьма остроумными ответами. Приведем здесь некоторые.
 	В. От чего все в долгах? 	О. От того, что проживают более, нежели дохода имеют. 	В. От чего, не только в Петербурге, но и в самой Москве перевелись общества между благородными? 	О. От размножившихся клубов. 	В. От чего главное старание большей части дворян состоит не в том, чтобы поскорее сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами? 	О. От того, что одно легче другого. 	В. От чего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться? 	О. От того, что сие не есть дело всякого. 	В. От чего у нас не стыдно не делать ничего? 	О. Сие неясно: стыдно делать дурное, а в обществе жить не есть не делать ничего. 	В. От чего у нас начинаются дела с великим жаром и пылкостию, потом оставляются, а не редко и совсем забываются? 	О. По той же причине, по которой человек стареется. 	В. В чем состоит наш национальный характер? 	О. В остром и скором понятии всего, в образцовом послушании, и в корне всех добродетелей, от творца человеку данных. 	В. От чего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют и весьма большие? 	О. Предки наши не все грамоте умели. 	NB. Сей вопрос родился от свободоязычия, которого предки наши не имели.
 	Сии ответы писаны самой императрицей. Под председательством А. А. Нартова (1802-1813) Академия издала: 	1) Грамматику Российскую. 	2) Сочинения и переводы Академии. 	3) Словарь, расположенный по азбучному порядку. 	4) Перевод Летописи Тацитовой. 	5) Перевод Путешествия Младшего Анахарсиса. 	В 1813 году, по смерти Нартова, А. С. Шишков, бывший в то время за границей с государем императором, назначен председателем Российской Академии. Под его руководством Академия издала следующие книги: 	1) Известия Академии, 11 книжек (1815-1823). 	2) Повременное издание, 4 части (1829-1832). 	3) Краткие записки, 3 книжки (1834-1836). 	4) Квинтилиановы Критические Наставления (1834). 	5) Собрание сочинений и переводов А. С. Шишкова, 16 частей. 	Ныне Академия приготовляет третье издание своего Словаря, коего распространение час от часу становится необходимее. Прекрасный наш язык, под пером писателей неученых и неискусных, быстро клонится к падению. Слова искажаются. Грамматика колеблется. Орфография, сия геральдика языка, изменяется по произволу всех и каждого. В журналах наших еще менее правописания, нежели здравого смысла... 	Вслед за непременным секретарем, преосвященный Филарет представил отрывок из рукописи 1073 года, писанной для великого князя Святослава, и хранящейся ныне в Московской Синодальной Библиотеке. 	"Рукопись называется Изборник, т. е. извлечение избранных мест из разных писателей. 	"Она содержит наиболее предметы, относящиеся до христианского учения, но частию и метафизические по разуму того века, на пример, о естестве, о собстве, о лици, о различии, о случании, о супротивных, о оглаголемыих. 	"На обороте листа 237 начинается 175 статья книги, которая говорит о тропах и фигурах. Вот ее начало: &_0014_358_614_0 	"Далее следуют подобные сему определения и прочих вышеисчисленных наименований, но не довольно понятные для читателя, может быть, и потому, что не довольно понимаемы были предметы составителем или переводчиком, издателями русской энциклопедии XI века".
 	Непременный секретарь прочел главу II из устава Академии о должностях и обязанностях Академии и следующий отрывок из всеподданнейшего доклада президента Академии, при поднесении на высочайшее усмотрение проекта устава:
 	"Академия есть страж языка; и потому должно ей со всевозможною к общей пользе ревностию вооружаться против всего несвойственного, чуждого, невразумительного, темного, ненравственного в языке. Но сие вооружение ее долженствует быть на единой пользе словесности основанное, кроткое, правдивое, без лицеприятия, без нападений и потворства, непохожее на те предосудительные сочинения, в которых, под мнимым разбором, пристрастное невежество или злость расточают недостойные похвалы или язвительные хулы без всякой истины и доказательств, в коих одних заключается достоинство и польза сего рода писаний".
 	За сим действительный член М. Е. Лобанов занял собрание чтением мнения своего О духе словесности, как иностранной, так и отечественной. Мнение сие заслуживает особенного разбора, как по своей сущности, так и по важности места, где оное было произнесено. 	В. А. Поленов прочел Краткое жизнеописание И. И. Лепехина, первого непременного секретаря Российской Академии: статью дельную полную, прекрасно изложенную, словом, истинно академическую. 	После сего действительные члены: М. Е. Лобанов, князь П. А. ШиринскийШихматов и Б. М. Федоров читали, один после другого, сочинения своего стихи. 	Наконец князь Ширинский-Шихматов прочел написанную г. президентом краткую статью под заглавием: Нечто о Карамзине. 	Невозможно было без особенного чувства слышать искренние, простые похвалы, воздаваемые почтенным старцем великому писателю, бывшему некогда предметом жесткой его критики, если не всегда справедливой, то всегда добросовестной... При сем случае А. С. Шишков упомянул о пребывании Карамзина в Твери в 1811 году, при дворе блаженной памяти государыни великой княгини Екатерины Павловны, матери его светлости принца Петра Ольденбургского. Известно, что Карамзин читал тогда в присутствии покойного государя и августейшей сестры его некоторые главы Истории Государства Российского. "Вы слушали, пишет историограф в своем посвящении государю, с восхитительным для меня вниманием; сравнивали давно минувшее с настоящим, и не завидовали славным опасностям Димитрия, ибо предвидели для себя еще славнейшие". 	Пребывание Карамзина в Твери ознаменовано еще одним обстоятельством, важным для друзей его славной памяти, неизвестным еще для современников. По вызову государыни великой княгини, женщины с умом необыкновенно возвышенным, Карамзин написал свои мысли о древней и новой России, со всею искренностию прекрасной души, со всею смелостию убеждения сильного и глубокого. Государь прочел эти красноречивые страницы... прочел, и остался попрежнему милостив и благосклонен к прямодушному своему подданному. Когда-нибудь потомство оценит и величие государя и благородство патриота... 	Заседание 18 января 1836 года будет памятно в летописях Российской Академии. 				 "1836"
 ФРАНЦУЗСКАЯ АКАДЕМИЯ.
 	Скриб в Академии. Он занял кресла Арно, умершего в прошлом году. 	Арно сочинил несколько трагедий, которые в свое время имели большой успех, а ныне совсем забыты. Такова участь поэтов, которые пишут для публики, угождая ее мнениям, применяясь к ее вкусу, а не для себя, не вследствие вдохновения независимого, не из бескорыстной любви к своему искусству! Две или три басни, остроумные или грациозные, дают покойнику Арно более права на титло поэта, нежели все его драматические творения. Всем известен его Листок:
 	 De ta tige dйtachйе, 	 Pauvre feuille dessйсhйе, 	 Oщ vas tu? - Je n'en sais rien, etc.
 	Участь этого маленького стихотворения замечательна. Костюшко перед своей смертью повторил его на берегу Женевского озера; Александр Ипсиланти перевел его на греческий язык; у нас его перевели Жуковский и Давыдов,
 	 Наш боец чернокудрявый 	 С белым локоном на лбу.
 	Может быть, и сам Давыдов не знает стихов, которые написал ему Арно, услыша о его переводе. Он поместил их в примечаниях к своим сочинениям. (4) 	При вступлении своем в Академию Скриб произнес блестящую речь, на которую столь же блистательно отвечал Вильмен, a J. Janin в своем фельетоне осмеял того и другого. В сем случае все три представителя французского остроумия были на сцене.
 	 Речь г. Скриба.
 Мм. гг.
 	"Когда Генуэзская республика, как вам известно, дерзнула сопротивляться Лудовику XIV, тогда дож ее принужден был явиться в Версаль, чтоб испросить прощение у великого короля. В то время, как удивлялся он Версальским садам, где каждый шаг представляет победу искусства над природою, их шумным водопадам, апельсинным рощам и висячим террасам, его спросили: что находит он всего необыкновеннее в Версали? Дож отвечал: "мое присутствие!" 	Так и я, мм. гг., видя вокруг себя все знаменитости Франции, окруженный славными воспоминаниями литтературного величия, я должен бы удивляться всего более моему здесь присутствию, если б только одна мысль не успокоивала и не ободряла меня: 	Академия, эта представительная Палата литтературы, желала, чтобы все роды произведений, получившие право гражданства по силе Буаловой хартии и законов вкуса, имели в недрах ее своих уполномоченных, ею утверждаемых: подобно нашим законодательным собраниям, где избранный небольшою деревнею сидит рядом с депутатом большого города, она предоставила мне вход в свое собрание и возвысила тем незначительный род сочинения, которого я представитель; я бы гордился этим позволением, если б автор водевилей имел право гордиться. 	Да, мм. гг., я не ошибаюсь в истинной причине моего сюда назначения! Если довольно долго испытывал я свои силы на второстепенной сцене и старался изобразить Талию в миниатюре, если иногда на театре, более возвышенном, я старался начертать несколько картин большего размера, такие усилия не дают еще мне права почитать себя здесь одним из представителей комедии. Вы же, мм. гг., и не нуждаетесь в новых: вы имеете блистательных авторов Домашнего Тирана, Адвоката, Двух Зятей, Школы Стариков; вам хотелось только, чтобы кресла Ложона не оставались надолго праздными! 	В его имени вы дали Песни грамоту на дворянство; вы захотели передать ее мне, и я только этому обстоятельству обязан честью занимать место между вами. 	Может быть, этот род сочинения, повидимому столь незначительный, которого название странно слышать под классическими сводами этой залы, может быть, он достоин вашего внимания; и мне должно было бы по всей справедливости, или по крайней мере из благодарности к своему протектору, защищать его; мне бы должно рассказать вам историю водевиля (Val de vire) от его колыбели до наших дней; но обязанность более важная и торжественная занимает мои мысли и останавливает на устах веселые напевы. 	Много уже времени прошло с тех пор, как я в первый раз был в этой зале. Я учился тогда в Наполеоновском лицее, и на этом самом месте, где все осталось попрежнему, нам раздавали награды. Товарищи, соперники, друзья были здесь, как и теперь! Там родные, сестры, матери!.. Счастлив, кто имеет мать свидетельницею своего торжества! Я тогда был счастлив! На этой стороне сидели наши учители, начальники, знаменитые литтераторы и государственные люди: пальмы, назначенные в награду слабым достоинствам, раздавались тогда, как и теперь, великими талантами. Я спросил у моего соседа, как зовут президента? Он отвечал: это г. Фонтан (C'est le Grand-Mаоtre M. de Fontanes). А возле него кто это с таким важным и прекрасным видом? Главный секретарь университета, г. Арно, автор Мария в Минтурне, трагедии, которой прелестные стихи мы знали наизуст... Автор Мария в Минтурне! Я привстал, чтоб посмотреть на него: думал ли я тогда, что ученик займет место своего учителя - и что приду в это святилище я - положить кипарисную ветвь на гроб раздававшего венки! 	Зачем, по крайней мере, голос сильнее и выразительнее моего не призван говорить похвальное слово этому добродетельному человеку и поэту, о котором вы сожалеете? По какому последнему для него несчастию трудная честь оценить произведения трагической его музы досталась в удел питомцу песни? 	Увлеченный с юных лет непреодолимою наклонностию к поэзии, г. Арно был еще очень молод, когда издал Мария в Минтурне, первое свое произведение; это было смелое предприятие для молодого человека 24-х лет: возбудить участие к отвратительному Марию, человеку, наполнившему Италию кровию и кознями, человеку, который обесславил себя хищением и грабительством, не имел подобно Силле ни довольно величия души, чтоб остановиться во-время, ни довольно смелости, чтоб оставить свое поприще; но г. Арно понял, что в глазах толпы несчастием искупаются преступления. Он избрал героем не Мария гонителя, а Мария изгнанника, победителя кимвров, скитающегося беглеца; он чувствовал, что бывает на свете великое и благородное зрелище: слава в борьбе с несчастием, неудача, переносимая с мужеством - и он отгадал! Не подражая авторам, до него изображавшим этот предмет, не призывая на помощь ни посторонних интриг, ни женщин, ни трагической любви, он приступил к своему предмету с строгою простотою древности - и создал историческую картину, над которой возвышается везде великий образ Мария. И помните ли вы, мм. гг., какое впечатление производил этот раб, этот кимвр, когда он, испуганный при виде консульского чела, покрытого сорокалетнею славою, бросал кинжал и убегал повторяя: 	"Я никогда не буду в состоянии умертвить Мария!" 	Эта трагедия была посвящена его светлости графу Прованскому, будущему Лудовику XVIII. Арно был привязан к дому его потому, что принц любил литтературу, и покровительство его могло быть полезно молодому поэту: в те времена оно было необходимо даже и для литтературного успеха; времена изменились, и слава богу, теперь писатель не имеет надобности просить вельмож удостоить его покровительством! В своем труде находит он славу - и еще более, если возможно - свою независимость. 	В начале революции гр."аф" Прованский удалился в чужие края; а Арно, подвергаясь от того многим опасностям, поспешил переехать в Англию. Странная была его участь! Покровитель, им избранный, тогдашний принц, а впоследствии король, был причиною двукратного удаления Арно из Франции: в 92 году своим отъездом, в 1815 своим прибытием. 	Арно старался снова возвратиться на родину. Захваченный как эмигрант в Дункирхене, он был брошен в тюрьму и освобожден из нее по приказу Комитета общественного спокойствия (Comitй de saint public), который постановил, и на этот раз справедливо, что закон об эмигрантах не распространяется на литтераторов, а следовательно и на автора Мария в Минтурне, поэтически предполагая, что вселенная принадлежит поэту, и что его отечество повсюду. 	Наступили лучшие дни для Франции: республика еще существовала, но без кровавых топоров децемвиров, даже без строгостей Рима и Спарты. По невоздержному вкусу к роскоши и удовольствиям, по забвению прошедшего и беспечности о будущем, можно было б назвать республику Афинскою, если б у кого только достало смелости сравнить Барраса с Периклом! Мы были тогда под правлением Директории, правлением слабым, веселым, роскошным, правлением, так сказать. Регентства революции. 	Обратившись к литтературным трудам, Арно издал сперва трагедию Оскар, где так мило выражены тихие чувства любви и дружбы; потом трагедию Венецианцы, коих пятый акт есть лучший акт драмы новейших времен. Впрочем, для исторической верности, мы должны сказать, что Арно не один сочинил этот пятый акт. Сперва он дал счастливую развязку своей пьесе. Montcassin, герой ее, не умирал, а был спасен своим соперником от казни; эта развязка не понравилась одному члену Института, которого Арно знал в Италии и которому читал свою трагедию. Этот член Института был генерал Бонапарт, которого мнения в литтературе были столь же тверды и решительны, как и в политике; он терпеть не мог Вольтера, имел несчастие не любить Расина, но Корнеля готов был сделать первым министром. (5) Бонапарт любил развязки разительные и хотел, чтоб даже и на театре все препятствия уничтожались штыком. 	Конец пятого акта Венецианцов был для этого человека неестествен: он находил, что счастие любовников портило развязку. Если б несчастие было неисправимо, говорил он г-ну Арно, то минутное ощущение, которое оно произвело во мне, осталось бы у меня до вечера, до завтра! .. Нужно, чтоб герой умер, надо непременно убить его! Убейте его! и Montcassin был казнен, по повелению Наполеона, к великому удовольствию публики, утвердившей приговор рукоплесканиями. Бесполезно упоминать, что трагедия Венецианцы была посвящена генералу Бонапарту: это и справедливо. 	Бонапарт любил Арно, и эта дружба никогда не изменялась; Арно, как надежному человеку, Бонапарт поручал образование Ионийских островов; Бонапарт принимает Арно в своем доме, в улице Шантерень, позволяя ему участвовать в домашних разговорах, которые тогда были историею; после, на адмиральском корабле, который вез в Египет кесаря и его фортуну, Бонапарт и Арно толкуют об Оссиане и Гомере; потом Бонапарт-император дает ему одно из первых мест в университете. Наполеон постоянно уважал Арно, хотя не раз мог бы жаловаться на его сатирические выходки и резкую откровенность. Тот, кто одним взглядом умел отгадать, оценить достоинство, в первый день своего прибытия в Италию, рукою победителя написал на своих памятных табличках имя Арно; и двадцать три года спустя после того, рукою умирающего, писал он это же имя в своем завещании, с утесов св. Елены. 	Что могу я прибавить к этому свидетельству? После стодневного переворота. Арно был изгнан, а что и того удивительнее, лишен места, которое он занимал между вами и на которое он вами был призван. Касательно стихов и поэзии, Мольер сказал:
 	Hors qu'un commandement exprиs du roi ne vienne...
 	Повеление пришло и исключило Арно из Института. 	Во время своего изгнания, которое Арно перенес с благородством и твердостию, он сочинил последнее отделение басень, лучшее, по моему мнению, литтературное его произведение: ибо здесь он создал новый род, который останется образцом, тем более, что автор не старался подражать ни Лафонтену, ни Флориану; здесь нет веселой простоты первого, нет изящной и грациозной чувствительности второго: здесь эпиграмма, здесь сатира, здесь Ювенал, сделавшийся баснописцем - может быть, по одинаковой причине. 	Не был ли Арно увлечен сам своею гиперболою? Не представлялось ли ему общество слишком порочным, а люди слишком злыми? Справедливо упрекали Флориана за излишнее множество овечек, рассыпанных в его сочинениях. Кажется, в баснях Арно не слишком ли много волков?.. 	В отсутствие Арно трагедия его Германик игралась в Париже и была принята с успехом в первый день, а на другой изгнана из театра подобно автору ее, изгнанному из Франции. Наконец, когда после пятилетней ссылки настал для него день правосудия, он возвратился в отечество и опять занял свое место между вами... Тут неожиданный случай снова и уже навсегда похитил его у вашей дружбы! Младший из его сыновей испытал жестокую потерю; отец спешил утешить сына и предпринял роковое для себя путешествие. Арно имел привычку долго прогуливаться пешком; на ходу сочинил он все свои творения. Однажды утром, по сильному жару, он проходил и просочинял более обыкновенного; усталый он воротился домой; лег на кровать и сказал дочери: поиграй на фортепиано; дочь повиновалась; отец, будто отдыхая, все более и более поникал головою: он уже был мертв, а она еще играла. 	Он скончался без страдания, без предсмертных мучений, с улыбкою на устах, думая о своих утренних трудах, о детях, о друзьях, может быть, о вас, мм. гг.! 	Он умер, оставив нам троих сыновей, свою и нашу надежду! троих сыновей, которые на поприщах литтературном, военном и судебном, достойно поддерживают честь отцовского имени. Один из них, автор Регула, доказал, что принадлежит к одной из тех фамилий, которых слава наследственна, доказал, что аристократическое право дворянства, доставаемое авторством, подобно купленному оружием, может учреждать маиоратство. 	Хотя ничто не подавало повода думать о скорой кончине Арно, но с некоторого времени здоровье его видимо слабело. Сильные удары, безжалостно направленные на человека и писателя, поколебали его крепкую, но чувствительную и раздражительную организацию. 	В наши времена существует ядовитый род критики, которая достигает до сердца; ею не поскупились для Арно: и несмотря на свои седины, на прежние триумфы, он не мог, подобно Марию в Минтурне, обезоружить кимвра. 	Надобно сказать и то, весьма часто ошибались в характере Арно. В душе этого человека глубоко напечатлевались все воспоминания и добра и зла. Если он никогда не забывал нанесенного ему зла, то вечно зато носил в сердце благодеяние. Признаемся также, что, по живому и острому расположению ума своего, Арно не мог удержаться от острого слова, и если прибавим к этому недостатку необыкновенную откровенность Арно, то нам будет понятно, отчего он имел столько врагов. Между тем не было человека добрее его. Не раз доказывал он это; не раз, занимая важную должность при университете, он подавал руку помощи отвергнутому таланту или скромному достоинству. Арно принял в свою канцелярию нашего поэта Беранже, которого он один тогда разгадал. Разговор Арно был исполнен выражений смелых и живописных, носил на себе отпечаток той насмешливости, которая встречается в его баснях, разных стихотворениях и даже в песнях, оригинально веселых... да, мм. гг., в песнях Арно, в песнях трагического писателя! Я так горжусь этим обстоятельством, что спешу заговорить о нем: это для меня важный авторитет, это новое доказательство в пользу рода сочинения, которому я осмеливаюсь, может быть дерзко, доставить между вами право гражданства. 	Для этого, мм. гг., мне бы должно развернуть перед вами то, что я назову героическими временами песни, когда она сопутствовала в сражениях Роланду и храбрым рыцарям Карла Великого, или когда с труверами и менестрелями с арфою в руках она приходила к дверям дворца и садилась за стол с владетелем замка; показать вам потом, как она отправилась в крестовые походы и возвращалась с первыми христианскими баронами; как она, сидя у готического очага, веселым напевом о султане Саладине забавляла досуги благородных дам. Потом я бы должен был представить вам ее, когда нежная и воинственная с Агнесою Сорель она научала Карла VII, каким образом возвращают королевства; как она, насмешливая и щеголеватая, писала с Франциском I веселые куплеты на стеклах Шамбора, потом вдруг, фанатическая и возмутительная, с крестом Лиги, или под знаменем Фронды, нападала на королей, низвергала министров, переменяла парламенты; и может быть, желая изобразить историю песни, я бы неожиданно рассказал вам всю историю Франции. 	В знаменитой речи, исполненной тонких и остроумных мыслей, один из первых наших драматических авторов доказывал здесь, что если бы какой-нибудь ужасный переворот истребил с лица земли все исторические документы, оставив невредимым лишь собрание наших комедий, то это собрание заменило бы все летописи. Литтературная свобода академии позволит ли мне не вполне разделять это мнение? Я не думаю, чтоб комический автор был историком: это не его назначение; не думаю, чтобы в самом Мольере можно было найти историю нашей страны. Комедия Мольера говорит ли нам что-нибудь о великих происшествиях века Лудовика XIV? Есть ли в ней хотя слово о заблуждениях, слабостях и ошибках великого короля! Говорит ли она об уничтожении Нантского эдикта? Нет, мм. гг., точно так же, как комедия времен Лудовика XV молчит о Parc-au-cerf, комедия времен империи - о страсти к завоеваниям! Если прибавим к этому новую невероятность (меня так часто упрекали в этом недостатке, что мне позволено будет прибавить еще тысячу первую в пользу истины) и если в свою очередь предположим, что, подобно тому наместнику Магомета, который сжег всю библиотеку Александрийскую и сохранил только книгу пророка, найдется в наши времена какой-нибудь победитель калмыцкий или татарский, любитель веселостей, пристрастный к песням как Омар к Алкорану, сожжет все исторические книги, а пощадит только собрание наших песен разного рода и водевилей, напечатанных доныне, посмотрим, нельзя ли будет с пособием одних этих документов восстановить главнейшие факты нашей истории? Быть может, я заблуждаюсь; быть может, это один только парадокс: но мне кажется, что с помощию этого веселого архива, этих поющих летописей, легко было бы отыскать имена, числа, происшествия, забытые комедиею, или исторические лица, пощаженные ею. 	Подобная верность невозможна для комической музы, я знаю; я это говорю ей не в укоризну, а рассказываю просто как есть дело; я уверен, что ни Лудовик XIV, ни Лудовик XV, ни Наполеон не потерпели бы на театре великих поучений истории, и не позволили бы вывести на сцену то, что бы до них близко касалось. Нынешний комический автор в сем отношении не имеет больше преимущества перед своими предшественниками. У нас раздражительность партий заступила место раздражительности правительства; в наш век свободы мы не вольны изображать на сцене все смешное: всякая партия защищает своих и позволяет занимать смешное лишь у соседа; самое книгопечатание, эта неограниченная власть свободных правлений, книгопечатание хочет говорить правду всему свету, но не любит, чтоб говорили ему истину. Я здесь, повторяю, не хочу укорять комедию, но напротив оправдать ее и доказать, что от нее требовали невозможного, требовали, чтоб она заступила место истории. 	По крайней мере, комедия нам описывает нравы?... Справедливо! Согласен, что она ближе к точности и истине нравоописательной, нежели к исторической; но со всем тем, исключая некоторые, весьма редкие произведения (как, например, Туркарет, образец точности), мы находим театр, по какой-то довольно странной судьбе, почти всегда в прямом противоречии с обществом. Например, мм. гг., касательно нравов? Разберем эпоху регенства! Если комедия выражает постоянно общество, то комедия тех времен должна бы нам представить странные вольности и веселые сатурналии. Совсем нет; она холодна, точна, взыскательна и благопристойна. Такова комедия Детуша, она не смеется или смеется очень мало, комедия Лашоссе плачет. Под скиптром Лудовика XV, или лучше под скиптром Вольтера, в ту минуту, когда разрешались эти великие вопросы, изменившие все общественные мысли и в быстром движении увлекавшие осьмнадцатое столетие, столь полное настоящим и будущим, мы видим на театре Дора, Мариво, Де Лану, т. е. остроумие, романизм и пустоту. 	Во время самых жестоких периодов революции, когда трагедия, как говорили, рыскала по улицам, что представлял театр? Сцены человеколюбивые и чувствительные, как например: Женщины, Сыновняя Любовь, а в январе 93 года, во время суда над Лудовиком XVI, давали Прекрасную Мызницу, комедию пастушескую и чувствительную. Во время империи, в царство славы и побед, комедия не была победительницею и воинственною! При восстановлении Бурбонов, правлении мирном, лавры, военные мундиры завладели сценою; Талия надела эполеты! А в наши времена? В эту самую минуту, в которую я говорю с вами, вообразите иностранца, нового Анахарсиса, упавшего с неба посреди нашей образованности и отправляющегося в театр, чтоб узнать точное и положительное состояние парижских нравов в 1835-м году? Как бы испугался этот почтенный иностранец] Он не посмел бы показаться в улицах Парижа невооруженный, не посмел бы сделать шага, чтоб не встретить убийства, прелюбодеяния, кровосмешения; а все от того, что его уверили, будто театр есть выражение общества. 	И если б потом кто-нибудь взял этого иностранца за руку и ввел в наши гостиные, в наш семейный круг, с каким бы удивлением увидел он, что ни в одну эпоху, может быть, нравственность наша не была так хороша, как теперь; что кроме некоторых исключений, о которых говорят только по их редкости, никогда еще под домашнею кровлею не жило столько добродетелей. Если б ему сказать, что прежде высшие классы подавали пример порока, что часто сам двор ничтожил народную нравственность; если сказать ему, что теперь добродетель нисходит к нам свыше и отражается от престола на обществе: то, помирившись с этим обществом, которое он обвинял по незнанию, иностранец с радостию сказал бы: меня обманули; слава богу, театр не всегда служит выражением современных нравов! 	Каким же образом растолковать, мм. гг., это постоянное противоречие между театром и обществом? Случай ли этому причиною, или скорее современный вкус и наклонности, отгаданные и разработанные авторами? Вы идете в театр не за нравоучением или исправлением, а для развлечения и удовольствия. Вас увеселяет более вымысел, нежели истина! Представляя то, что вы имеете ежедневно перед глазами, нельзя вам понравиться; но то, чего не видите вы в обыкновенной жизни, все чрезвычайное, романическое, вот что вас очаровывает, - теперь это и представляют вам. 	Так во дни ужаса революции, именно потому, что вашим глазам больно было смотреть на кровавые сцены и грабительства, вы были счастливы, находя на театре человеколюбие и благотворительность, которые тогда были вымыслами... 	Точно так и во времена восстановления Бурбонов вам напоминали те дни, когда вы давали Европе законы - и прошедшее утешало вас в настоящем. 	Следственно театр весьма редко бывает выражением современного общества: по крайней мере, как мы видели, он часто выражает противоположное, так что должно искать происшествия в том именно, о чем театр молчит. Комедия изображает страсти всех времен, как изображали их Мольер, Данкур и Пикар, с такою веселостию, как Колен д'Арлевилль, с такою прелестью, как Андрие; она описывает редкие исключения и минутные странности; она едва приподнимает завесу и показывает нам только уголок общества; но нравы целого народа, целые эпохи, изящные или грубые, развратные или набожные, кровавые или героические, кто их нам откроет? Хороши они были или дурны, их вы найдете, мм. гг., в тех летописях, о которых я вам сейчас говорил:
 	 Ces peintures nапves, Des malices du siисle immortelles archives.
 	Песня! она не имела никакой выгоды скрывать истину, а появлялась напротив именно для того, чтоб высказать ее! Итак, мм. гг., пробежим снова те эпохи, о которых мы говорили, начнем с регенства, так мало сохраненного комическими авторами того времени, и прибегнем к песенникам: не будут ли они более верными живописцами общества? Колле, например:
 	Chansonniers, mes confrиres, 	Le c-ur, l'amour sont des chiмиres, 	 Dans vos chansons legиres 	 Traitez de vieux abus 		Ces vertus 		Qu'on n'a plus.
 	Не бойтесь, мм. гг., я вам прочту только один куплет и то отрывками:
 	L'amour est mort en France, 		 C'est un 		 Dйfunt 	Mort de trop d'aisance! 	Et tous ces nigauds 	Qui font des madrigaux 	Supposent а nos dames 		 Des c-urs, 		 Des m-urs, 	Des vertus, des вмеs! 	Et remplissent de flammes 	Nos amants presque йteints, 		 Ces pantins 		 Libertins!
 	Не видите ли вы, мм. гг., всего Регенства в этих стихах? А что было бы, если б я прочитал всю песню до конца! 	Хотите ли узнать общество осьмнадцатого столетия? Это общество щегольское и остроумное, рассудительное и скептическое, которое верило не в бога, а в наслаждения? Хотите ли иметь понятие о его нравах, философии и маленьких ужимках? Не спрашивайте комедию - она вам ничего не скажет! Прочтите песни Вуазенона, Буфлера и кардинала Берни. 	Пойдемте далее к тем временам, когда испуганной песне приходилось изломать свирель свою: она и тут не молчит, не перестает описывать нравов своего времени; она неотлучна как верное эхо, при всякой громкой эпохе принимает звуки и передает их нам. Так в нашу революцию, разделяющуюся на две различные половины, период ужасов изображен в безбожных песнях 93 года, период геройства и славы в воинственных гимнах, которые повели наших воинов на завоевание Европы. 	Я не говорю вам о славе империи - она имела историографами всех песенников той эпохи, начиная с Дезожье, первого песенника всех времен, который производил песни, как Лафонтен басни! 	Что касается до времен восстановления Бурбонов, то не спрашивайте о них наши театры, не ищите их в столбцах Монитера: для этого у нас есть песни Баранже".
 	- В конце речи своей остроумный оратор представляет песню во всегдашнем борении с господствующею силою: он припоминает, как ока воевала во времена Лиги и Фронды, как осаждала палаты кардиналов Ришелье и Мазарина, как дерзала порицать важного Лудовика XIV, как осмеивала его престарелую любовницу, бесталантных министров и несчастных генералов; как при умном и безнравственном регенте и при слабом и холодном Лудовике XV нападения ее не прекратились; как, наконец, в безмолвное время грозного Наполеона она одна возвысила свой голос, и приводит в пример известную песню: Le roi d'Yvetot.
 	Il йtait un Roi d'Yvetot, 	Peu connu dans l'histoire, 	Se levant tard, se couchant tфt, 	Passant le jour а boire, 	Et couronnй par Jeanneton 	D'un simple bonnet de coton etc.
 	Признаюсь: вряд ли кому могло войти в голову, чтоб эта песня была сатира на Наполеона. Она очень мила (и чуть ли не лучшая изо всех песен хваленого Bйranger), но уж конечно в ней нет и тени оппозиции.
 Ответ г. Вильмена, непременного секретаря Академии.
 	М. г.! 	Ваша речь имела успех такой же, как и ваши комедии; здесь встречают вас те же рукоплескания, которые раздаются при вашем имени на всех театрах Франции, и почти всей Европы. Академия это предвидела: она была уверена, что избрать вас было делом справедливости и народности. Во всех родах литтературы всякая прочная слава дает право на академическое звание; никому не может быть дозволено в продолжение 20 лет безнаказанно морить со смеху публику. 	Напрасно, м. г., следуя законам официальной скромности, вы бы стали унижать пред нами постоянные ваши успехи, опираясь на легкую форму ваших сочинений; все дело в произведении вкуса не в предмете и не в форме - но в таланте. Есть песни, которые гораздо лучше эпической поэмы. Знаменитый академик, которого вы теперь занимаете место и которого вы так удачно характеризовали, после великих трагических произведений отличился особенно своею оригинальностию в эпиграммах, названных им баснею. Этот человек с умом и талантом умел бы оценить всю творческую силу которая видна в бесчисленных и разнообразных ваших комических произведениях. Он бы не упрекнул вас ни за многих ваших сотрудников, ни за многие прелестные ваши произведения, которые принадлежат не вам одному, но которые без вас никогда бы не существовали. Арно знал, что вкус, который умеет выбирать и совершенствовать, есть важная часть изобретения, что мысль вполовину принадлежит тому, кто умеет придать ей настоящую цену. Он с радостию бы принял предложенного вами ему сотрудника - Наполеона, которого краткую и страшную пиитику вы так удачно изобразили. 	Только пятый акт Венецианцев они создали вместе. Если это сообщество не было деятельнее, то виною тому не генерал Бонапарт, который в первом жару молодости и славы, между победой над Италией, управлением Францией, завоеванием Египта, занимался всем, думал обо всем вдруг, и не знал, куда деваться с своими мыслями и изобретениями в ожидании императорского престола. Арно привязался к нему с похода в Италию, со времени трагедии Оскар, которую послал он героическому обожателю Оссиана. Вскоре потом он принял участие в египетской экспедиции и последовал за кесарем в Александрию. Во время переезда на адмиральском корабле Восток, который нес в себе столько ученых и военных знаменитостей, Арно беспрестанно беседовал с генералом. Говорили о войне, об искусствах, о свободе, о завоевании всего света, о литтературе, о трагедии. Бонапарт часто возвращался к этому последнему предмету, для которого он составил себе целую теорию. Политика, общественная польза - вот что по его мнению могло быть единственными предметами трагедии; где дело шло о любви, о сердечных борениях, не исключая и Заиры, все это он причислял к комедии. Арно противился этим нововведениям и однажды после долгого спора, когда генерал сказал ему: "Как бы то ни было, но мне хочется сочинить с вами вместе трагедию". - Охотно, - отвечал Арно, - тогда, когда мы сочиним вместе план сражения! 	Несмотря на эту короткость в обращении, которой бы многие позавидовали, - несмотря на доверчивость счастливой звезде завоевателя, Арно не окончил путешествия. Долг дружбы задержал его в Мальте при начале завоевания. Но он был из первых между теми, которые призывали героя из Египта и приготовляли к тому общее мнение. 	18-е брюмера Арно находился при Бонапарте одним из ревностных участников военного переворота, который основал империю, и находился при нем без всяких личных расчетов. Литтератор в полном смысле слова, несколько беспечный и гордый, Арно не заботился более ни о своей будущности, ни о благосклонности своего покровителя. Сперва остался он в Мальте, а после вдали от политики и императорского двора принял на себя скромную и важную должность, где его влияние было всегда правосудно и благодетельно. 	Свободные часы его были все посвящаемы литтературе. Трагический автор школы Дюсиса в произведениях своих, он прибавил к древним формам новую степень ужаса, а иногда и простоты. Страстный обожатель Наполеона, он не воспевал его царствования. Великие властители, потрясающие сильно воображение народов, пробуждают его у поэтов уже долго после своей кончины. Одаренный умом колким и насмешливым, способным более к коварным намекам басни, нежели к панегирику, Арно выхвалял Наполеона лишь после его падения и то важным языком истории. Его пристрастие было благоговение к гению и к несчастию; оно вдохнуло ему много красноречивых страниц: он заплатил изгнанием за право написать их. Писатель мирный, враг всех общественных переворотов, он был увлечен бурей, сокрушившей династию. 	По этому случаю, в продолжение некоторого времени, он мог не принадлежать более этой академии, где он имел столько прав на свое место и куда все его призывало. Он даже возвратился к нам при том правлении, которое так несправедливо изгнало его. Во второй раз услышал он здесь похвалы трудам, прославившим жизнь его, и таланту, которому никакая революция не могла дать отставки. Ему прочли те стихи, которыми означен был первый день его изгнания; и он нашел в рукоплесканиях и в живом соучастии публики сладкую награду своему благородному характеру. 	Этот характер вместе с его славою дал ему право на место, требовавшее доверенности, которое опустело между нами после умного и почтенного Андрие, место, которое требует бескорыстной любви к словесности, призывает иногда к защите ее достоинства и должно быть нераздельно соединено с теми благородными чувствами, которые она внушает душе человека. 	Как должны мы сожалеть, что внезапная смерть прекратила эту жизнь в полной ее силе и похитила Арно посреди недоконченных трудов его! Записки, писанные им с таким остроумием и беспечностию, составляют любопытный памятник его старости, и могут выдержать эту неблагодарную и грубую критику, которая всегда ожидает последних произведений художника и поэта. Арно, как умный и нечестолюбивый зритель, замешанный в движения века, не умел ими пользоваться, но видел много вещей и всегда умел оценять их с тою сильною прямотою совести, от которой яснеет самый расчет разума. Ни собственная выгода, ни политические связи не имели влияния на верность его воспоминаний, на его нравственный инстинкт. Некоторые несчастия прежней королевской династии, может быть, нигде не были описаны с таким живым участием, как в книге Арно, изгнанного из Франции в 1815 году. 	Это происходило от того, что чувства справедливости были у него врожденными; и его строки хотя носят иногда печать современных страстей, но дышат всегда откровенностию, которой нельзя не уважать. 	Вы поняли и достойно оценили талант вашего предшественника; но ваше поприще, м. г., счастливое и легкое, не может сравниться с его поприщем. Вы, я знаю, уважаете музу науки, ученые труды, успехи, дорого купленные и добываемые с боя. Вы все это знаете по слухам: для вас литтература с молодости была ряд наслаждений, славою, богатством. Это весьма редкая участь, пример опасный, быть может; но его оправдывают ваш талант и характер. 	Не бойтесь, м. г., я не буду долго останавливаться на этой счастливой участи; но позвольте мне найти причину ее в вопросе более общем, который вы сейчас предложили себе и разрешили умно и удачно, но, может быть, не совсем справедливо. Тайна ваших постоянных успехов заключается, я думаю, в том, что вы счастливо разгадали дух нашего века; вы создали род комедии, с которою он хорошо сроднился, которая походит на него, комедию живую, развязную, быструю; не обширную изящную картину, которую изучить нам недостает времени, а ряд портретов выразительных, которые блеснут, исчезнут, но не забываются. Итак, не разделяя мнения, которое вы поддерживаете, не думая, подобно вам, что театр по существу своему должен быть в противоречии с нравами, противоположным полюсом общества, что он не должен походить на публику, чтобы нравиться публике, я, признаюсь вам, придерживаюсь второго мнения и могу опровергнуть ваши доказательства вашими же комедиями. 	Без сомнения, одна комедия не составляет полной истории народа; но она объясняет, пополняет эту историю. Она ничего не говорит о политических происшествиях, по крайней мере со времен Аристофана (или, если хотите, со времен Бертрана и Ратона), но она свидетельница духа и нравов народа, у которого родились эти происшествия. Не называя никого по имени, она пишет летопись каждого. Узнали ли б вы совершенно век Лудовика XIV без Мольера? Знали ли бы вы, что был тогда двор, город и особенно Тартюф? Нет ни одной пьесы Мольера, не исключая и фантастической драмы Дон Жуана, которая бы не показала вам какойнибудь любопытной стороны народного духа в XVII столетии, не дала бы вам понятия о движении в нравах и не открыла б вам брожения мнений при мнимой тишине этой величественной эпохи. 	Впоследствии, м. г., эта мелочная, жеманная драма Дората, Лану, и даже Мариво, которого вы уже слишком смешиваете с ними, уверены ли вы, что она в сильной противоположности с своим временем? XVIII-e столетие, столь полное настоящим и будущим, выражаясь вашими словами, XVIII-e столетие не походило ли в праздности высших классов, в злоупотреблениях ума, в утонченном разврате нравов на натянутую драму, которой оно рукоплескало? И даже не найдем ли мы и в других комедиях того времени, еще более слабых, верного изображения нравов, и может быть достойного наблюдений историков? Что же касается до хороших комедий той же эпохи, то они говорят много, и даже слишком много; например, Свадьба Фигаро есть бесценное сведение для истории. 	Я боюсь, м. г., следуя за вами далее, броситься ради комедии в летописи нашей революции: но и в ту эпоху, этот сантиментальный набор слов, это идолопоклонство старости, добродетели, детству, выводимое на театре во время политических ужасов, не было ли также чертою нравов? Тот же самый наглый обман не повторялся ли в речах трибуны и в программах народных праздников, где священные слова человечества смешивались с гнусными преступлениями; - это были проповеди и гимны новой Лиги. 	Мне кажется, м. г., что театр, хорош ли он или дурен, естествен ли он или натянут, всегда, как прежде говорили и доказывали, театр есть драгоценный свидетель для истории нравов и мнений. 	В нравах народа заключены его предрассудки, его воспоминания, его сожаления; для этого он иногда ходит в театр искать того, что не выражает настоящего его положения, но говорит ему о том, чего он желает, или что им потеряно. И потому я скажу, м. г., пользуясь вашим же примером: если в мирные времена восстановления ваши отставные полковники, ваши заслуженные храбрые солдаты были в такой милости у публики, то не от того, что эта картина противоречила духу времени; но напротив потому что льстила ему, лаская обиженное народное самолюбие; проницательный политик мог бы открыть в этих представлениях, принимаемых толпою с восторгом, страсть не потушенную в течение 15 лет, и вдруг вспыхнувшую. 	Да, м. г.! в ваших же произведениях можно найти эту современную точность, которую вы, отняв у комедии, присвоили одной песне, и сделать вас историком против вашей воли. Впрочем в этом деле вы приняли все возможные предосторожности: вы соединили песню с комедией, и что ни говори о вашей литтературной теории, - со всех сторон вас ожидают рукоплескания. 	Я признаюсь, что эта теория делается весьма правдоподобною в последних примерах вами приведенных. В наших глазах, почти в то самое мгновение, когда я говорю, исчезло было это соотношение, это сходство театра с публикою, или, лучше сказать, казалось, что один из них хотел быть развратителем другого. Но в этом отзыве общественному перевороту, в этом бесплодном брожении возмутительных голов, нет ли чего такого, чем бы можно было изъяснить эту потребность сильных потрясений, столь противоположную нашим семейственным нравам, эту потребность, редко удовлетворенную на театре и которая бы уничтожилась сама собой, скукою публики, даже без пособия цензуры? Вы сами, милостивый государь, можете судить лучше других об этом, вы не заражены эпидемиею преувеличения, этой страстью к ложному, вы умеете на свободе соединять остроумие с здравым смыслом, и не нуждаетесь в неблагопристойных сценах для драматического эффекта. 	Долгие успехи научили вас этому трудному искусству, от которого вы редко отступали, несмотря на огромное количество пьес, писанных наскоро. Аристократ Буало говорил:
 	Il faut, мкме en chanson, du bon sens et de l'art.
 	Этот совет, хотя, кажется, может быть ненужным и лишним в наше время, но тем не менее может быть применен с точностию ко всем родам песни на наших театрах. Ни легкость предмета, ни свобода формы, ни шалость ума, никогда не могут избавить автора от этих двух старинных условий, требуемых Буало: здравого смысла и изящества; и если бы даже они перестали быть принадлежностию больших произведений, то все бы надобно было требовать их соблюдения от водевиля и комической оперы. 	Так в прошедшем столетии человек с необработанным талантом, Седен, с помощию здравого смысла и искусства нашел новое место на наших театрах и оставил незабытые произведения. Вам, м. г., приготовленному с ранних дней изучением литтературы, вам предстояло менее усилий и затруднений. К той оригинальности, без которой ни один писатель не может занять сильно публики, вы присоединили изучение хороших образцов; ваши первые произведения, повидимому, импровизированные посреди юной, беспечной веселости, всегда носили на себе отпечаток искусства и были написаны с такою же быстротою, как и со тщанием. 	Вы ограничивали ваш талант тесною и легкою рамкою. Оригинальные характеры, свежие, девственные представления нравов - уже были похищены у вас прежними мастерами. Бросая наблюдательный взгляд на наше общество, вы не нашли в нем уже тех резких образов, той борьбы между состояниями, того особенного характера разных классов, столь удобных для высшей комедии; и несмотря на счастливые примеры, вы не решились испытать свою силу в этой изящной сфере искусства. Вас прельщал успех более легкий и скорый. Вместо того, чтоб сосредоточить вашу комическую силу на каком-нибудь предмете, требующем долгого размышления, вы раздробили ее на тысячу мелких блистательных очерков, возобновили ту изобретательную плодовитость испанских поэтов, которых произведения и успехи считались сотнями. Посреди общества, подведенного под один и тот же уровень, но общества деятельного, беспокойного, вы переносили на сцену его мнения, моды, причуды по мере того, как они появлялись пред вами. 	Когда трудно было прямо ухватиться за минутную истину, вы часто искусно добирались до ней со стороны; для этого брали, вместо главной черты, мелочные оттенки и умели заставлять публику рукоплескать даже и тому, о чем вы молчали. Многие мелкие пьесы Мольера ценятся знатоками наравне с его большими произведениями. Вы умели быть оригинальным, подражая этим небольшим пьескам; и часто воспоминание или противоположная сторона какой-либо мысли великого поэта подавали вам средство написать целую новую пьесу. 	Но особенно в наше время, под парижским горизонтом, в его шумной жизни, в его делах и удовольствиях на бирже, в литтературе, вокруг себя, в происшествиях вчерашнего вечера, вы умели схватить предметы и освятить их вдохновением. Ваш театр приблизился к тем Пословицам гостиных, где общество обрисовывает само себя, и говорит своим ежедневным языком. Но, пока вы писали под диктовку публики, возвращая ей, что она вам давала, сколько удачных и остроумных картин, сколько быстрых и живых разговоров обличали ваше участие в этой общей работе. 	Вот причина, м. г., почему ваши пьесы забавляют всю Францию, переходят за границу и там переведенные, переделанные, сокращенные, увеличенные, по вкусу разных народов, поддерживают все театры от юга до севера. Везде хохотали, везде с жадностию хватались за ваши произведения. Это служит доказательством, что не костюм и минутные намеки составляют главное в этих совершенно парижских пьесах, - но что в них много истины и много веселости общечеловеческой. 	Мне помнится, один знаменитый немецкий критик, слишком строгий к нашим классическим поэтам, может быть, умом и знанием завлеченный в невольный парадокс, предпочитал в полном смысле Просителя - Мизантропу. Я уверен, что вы сами не согласны с этим мнением; но заблуждение, в которое вы ввели такого критика своею остроумною комедиею, служит новым доказательством в вашу пользу; такое заблуждение было бы невозможно, если бы не было много ума и много жизни в этих легких сценах, которые не только играют, но на которые пишут комментарии за границей. Не повторяя слов критика, я не могу однако же не обратить внимания на особенное искусство, с которым ведены ваши важнейшие пьесы, на быстрое и свободное движение вашей драмы, на верность производимых ею впечатлений (хотя разговор и бывает иногда слишком украшен или слишком мелочен), на вашу тайну обрисовывать предмет во всех возможных видах, на ваш разговорный слог, то грациозный, то простой, то трогательный и всегда остроумный. 	Какое расстояние от Дипломата до Валерии, от L'Intйrieur d'un Bureau до Michel et Christine! Какое разнообразие, иногда какое остроумное нравоучение, в многочисленных пьесах, на предмет, профанированный старинным театром: на брак! Одна из них, Женитьба по расчету (Le Mariage d'argent), есть настоящая комедия в пяти актах, без куплетов, без сотрудников, поддерживаемая драматическою целостью, единством характеров, истиною разговора, силою оставляемого ею в душе впечатления. Проза не вредит этому творению, так же как и прекрасным комедиям Лесажа и Пикара. 	Не надобно спрашивать, м. г., зачем вы не пытались чаще возобновлять эту высшую комедию, которая так удалася вам; у вас не было недостатка ни в таланте, ни в источниках смешного. Даже это поприще расширилось при действии наших общественных переворотов, и вам было возможно испытать свои силы над политическою комедиею, этою крайнею вольностию театрального искусства. Между большим числом ваших успехов замечательны Bertrand et Raton, сколько по новости предмета, столько и по истине подробностей. Эта пьеса сама собою имела достоинство случайное, оцененное публикою, для которой потребность порядка была чувством народным. Она осмеивала мятеж и живо изображала, какое искусственное волнение и какие мелочные причины могут иногда возмущать спокойствие государства. 	Впрочем, м. г., это поприще политической комедии, на котором вы сделали несколько шагов, скоро закрылось, и вы об этом не сожалеете. Вашему таланту остроумному и разнообразному не нужно отыскивать смешное в раздорах партий; вы и без этого средства умеете возбудить внимание и покупать победу. Вы еще молоды: публика ожидает от вас многого. Обратится ли ваш талант к успехам более редким, или возобновит прежние, Академия во всяком случае не будет сожалеть о своем выборе. Ибо честь и жизнь литтературного общества тогда только возможны, когда оно привлекает к себе все роды знаменитостей, узаконенных публикою. Это различные формы, в которых является состояние искусства в какой-либо нации. Не все приходят вдруг и не всякой принимает в этом деле одинакое с другим участие; строгому вкусу, глубокой учености должно быть место возле смелого таланта; возле людей, посвятивших себя словесности для самой словесности, должны быть люди, для которых она лишь средство действия на трибуне, в суде и в театре. Все эти различные роды соприкасаются один к другому и соединяются: сие-то самое смешение и составляет характер академии. Каждая наша потеря, как и всякий наш выбор, более и более утверждают нас в этой мысли. Некогда из среды нас был похищен оратор, которого важное, возвышенное слово, громко прозвучав в национальных собраниях, тихо раздавалось в наших мирных беседах, муж доблестный и красноречивый, сохранивший всеобщее уважение и в отдалении от дел, и даже при кормиле правления. Кто возвратит нам Лене? (6) 	По крайней мере да огласятся эти стены нашим сетованием и да простят нам, что мы поспешили воспользоваться этим случаем, чтобы гласно принести дань нашего благоговения на его смиренную и еще свежую могилу.
 					 "1836"
 ПРЕДИСЛОВИЕ К ЗАПИСКАМ Н. А. ДУРОВОЙ
 		 Modo vir, modo foemina. 					 Ov.
 	В 1808 году молодой мальчик, по имени Александров, вступил рядовым в КонноПольский Уланский полк, отличился, получил за храбрость солдатский георгиевский крест и в том же году произведен был в офицеры в Мариупольский Гусарский полк. Впоследствии перешел он в Литовский Уланский и продолжал свою службу столь же ревностно, как и начал. 	Повидимому все это в порядке вещей и довольно обыкновенно; однако ж это самое наделало много шуму, породило много толков и произвело сильное впечатление от одного нечаянно открывшегося обстоятельства: корнет Александров был девица Надежда Дурова. 	Какие причины заставили молодую девушку, хорошей дворянской фамилии, оставить отеческий дом, отречься от своего пола, принять на себя труды и обязанности, которые пугают и мужчин, и явиться на поле сражений - и каких еще? Наполеоновских! Что побудило ее? Тайные, семейные огорчения? Воспаленное воображение? Врожденная, неукротимая склонность? Любовь?.. Вот вопросы, ныне забытые, но которые в то время сильно занимали общество. 	Ныне Н. А. Дурова сама разрешает свою тайну. Удостоенные ее доверенности, мы будем издателями ее любопытных записок. С неизъяснимым участием прочли мы признания женщины, столь необыкновенной; с изумлением увидели, что нежные пальчики, некогда сжимавшие окровавленную рукоять уланской сабли, владеют и пером быстрым, живописным и пламенным. Надежда Андреевна позволила нам украсить страницы Современника отрывками из журнала, веденного ею в 1812-13 году. С глубочайшей благодарностию спешим воспользоваться ее позволением. 				 Изд"атель". 					 "1836"
 ""ИСТОРИЯ ПОЭЗИИ" С. П. ШЕВЫРЕВА."
 	Ист."ория" поэзии явление утешительное, книга важная! Россия по своему положению, географич."ескому", политич."ескому" etc. есть судилище, приказ Европы. - Nous sommes les grands jugeurs. Беспристрастие и здравый смысл наших суждений косательно того, что делается не у нас, удивительны - примеры тому. 	Критика литературная у нас ничтожна: почему? потому, что в ней требуется не одного здравого смысла, но и любви и науки. Взгляд на нашу критику - Мерзляков - Шишков - Дашков - etc. 	Шевыр."ев" при самом вступлении своем обещает не следовать ни эмпирич."еской" сист."еме" франц."узско"й кр"итик"и, ни отвлеченной филос."офии" немцев (стр. "6-11"). Он избирает способ изложения историч."еск"ий - и поделом; таким образом придает он науке заманчивость рассказа. 	Критик приступает к истории западн."ых" словесностей. В Италии видит он чувственность римскую, побежденную христианством - обретающую покровительство религии - воскресшую в художествах, покорившую своему роскошн."ому" влиянию строгий кафолицизм, и снова овладевшую своей отчизною. 	В Испании признает он то же начало - но встречает мавров и видит в ней магометанское направление (?). 	Оставляя роскошный Юг, Ш."евырев" переходит к северным народам, рабам нужды, пасынкам природы. 	В туманной Англии видит он нужду, развивающую богатство - промышленность, труд, изучение - литературу без преданий etc., вещественность. 	В германских священных лесах открывает он уже то стремление к отвлеченности, к уединению, к феодальному разъединению, которые и доныне господствуют и в политическом составе Германии, и в системах ее мыслителей, и при дворах ее князьков, и на каф."едра"х ее профессоров. 	Франция, средоточие Европы, представительница жизни общественной, жизни все вместе эгоистической и народной. В ней наука и поэзия - не цели, а средства. Народ (Der Herr omnis) властвует со всей отвратительной властию демокрации. - В нем все признаки невежества: презрение к чужому, une morgne рйtulante et tranchante - etc. 	Девиз России: Suum cuique.
 					 "1836"
 МНЕНИЕ И. E. ЛОБАНОВА О ДУХЕ СЛОВЕСНОСТИ, КАК ИНОСТРАННОЙ, ТАК И ОТЕЧЕСТВЕННОЙ. (Читано им 18 января 1836 г. в Императорской Российской Академии.)
 	Г. Лобанов заблагорассудил дать своему мнению форму неопределенную, вовсе не академическую: это краткая статья, в роде журнальных отметок, помещаемых в Литературных Прибавлениях к Русскому Инвалиду. Может статься, то, что хорошо в журнале, покажется слишком легковесным, если будет произнесено в присутствии всей академии и торжественно потом обнародовано. Как бы то ни было, мнение г. Лобанова заслуживает и даже требует самого внимательного рассмотрения. 	"Любовь к чтению и желание образования (так начинается статья г. Лобанова) сильно увеличились в нашем отечестве в последние годы. Умножились типографии, умножилось число книг; журналы расходятся в большем количестве; книжная торговля распространяется". 	Находя событие сие приятным для наблюдателя успехов в нашем отечестве, г. Лобанов изрекает неожиданное обвинение. "Беспристрастные наблюдатели, - говорит он, - носящие в сердцах своих любовь ко всему, что клонится к благу отечества, преходя в памяти своей все, в последние времена ими читанное, не без содрогания могут сказать: есть и в нашей новейшей словесности некоторый отголосок безнравия и нелепостей, порожденных иностранными писателями". 	Г. Лобанов, не входя в объяснение того, что разумеет он под словами безнравие и нелепость, продолжает: "Народ заимствует у народа, и заимствовать полезное, подражать изящному - предписывает благоразумие. Но что ж заимствовать ныне (говорю о чистой словесности) у новейших писателей иностранных? Они часто обнажают такие нелепые, гнусные и чудовищные явления, распространяют такие пагубные и разрушительные мысли, о которых читатель до тех пор не имел ни малейшего понятия, и которые насильственно влагают в душу его зародыш безнравия, безверия и следовательно будущих заблуждений или преступлений". 	"Ужели жизнь и кровавые дела разбойников, палачей и им подобных, наводняющих ныне словесность в повестях, романах, в стихах и прозе, и питающих одно только любопытство, представляются в образец для подражания? Ужели отвратительнейшие зрелища, внушающие не назидательный ужас, а омерзение, возмущающее душу, служат в пользу человечеству? Ужели истощилось необъятное поприще благородного, назидательного, доброго и возвышенного, что обратились к нелепому, отвратному (?), омерзительному, и даже ненавистному?" 	В подтверждение сих обвинений г. Лобанов приводит известное мнение эдимбургских журналистов о нынешнем состоянии французской словесности. При сем случае своды Академии огласились собственными именами Жюль-Жанена, Евгения Сю и прочих; имена сии снабжены были странными прилагательными... Но что, если (паче всякого чаяния) статья г. Лобанова будет переведена, и сии господа увидят имена свои, напечатанные в отчете Императорской Российской Академии? Не пропадет ли втуне все красноречие нашего оратора? Не в праве ли будут они гордиться такой честию неожиданной, неслыханной в летописях европейских академий, где доселе произносились имена только тех из живых людей, которые воздвигнули себе вековечные памятники своими талантами, заслугами и трудами? (Академии безмолвствовали о других.) Критическая статья английского аристарха напечатана была в журнале; там она заняла ей приличное место и произвела свое действие. У нас Библиотека перевела ее, и хорошо сделала. Но тут и надлежало остановиться. Есть высоты, с которых не должны падать сатирические укоризны; есть звания, которые налагают на вас обязанность умеренности и благоприличия, независимо от надзора цензуры, sponte sua, sine lege. 	"Для Франции, - пишет г. Лобанов, - для народов, отуманенных гибельною для человечества новейшею философиею, огрубелых в кровавых явлениях революций и упавших в омут душевного и умственного разврата, самые отвратительнейшие зрелища, например: гнуснейшая из драм, омерзительнейший хаос ненавистного бесстыдства и кровосмешения, Лукреция Борджиа - не кажутся им таковыми; самые разрушительнейшие мысли для них не столь заразительны; ибо они давно ознакомились и, так сказать, срослись с ними в ужасах революций". 	Спрашиваю: можно ли на целый народ изрекать такую страшную анафему? Народ, который произвел Фенелона, Расина, Боссюэта, Паскаля и Монтескье, - который и ныне гордится Шатобрианом и Балланшем; народ, который Ламартина признал первым из своих поэтов, который Нибуру и Галламу противопоставил Баранта, обоих Тьерри и Гизо; народ, который оказывает столь сильное религиозное стремление, который так торжественно отрекается от жалких скептических умствований минувшего столетия,- ужели весь сей народ должен ответствовать за произведения нескольких писателей, большею частию молодых людей, употребляющих во зло свои таланты и основывающих корыстные расчеты на любопытстве и нервной раздражительности читателей? Для удовлетворения публики, всегда требующей новизны и сильных впечатлений, многие писатели обратились к изображениям отвратительным, мало заботясь об изящном, об истине, о собственном убеждении. Но нравственное чувство, как и талант, дается не всякому. Нельзя требовать от всех писателей стремления к одной цели. Никакой закон не может сказать: пишите именно о такихто предметах, а не о других. Мысли, как и действия, разделяются на преступные и на неподлежащие никакой ответственности. Закон не вмешивается в привычки частного человека, не требует отчета о его обеде, о его прогулках, и тому подобном; закон также не вмешивается в предметы, избираемые писателем, не требует, чтоб он описывал нравы женевского пастора, а не приключения разбойника или палача, выхвалял счастие супружеское, а не смеялся над невзгодами брака. Требовать от всех произведений словесности изящества или нравственной цели было бы то же, что требовать от всякого гражданина беспорочного житья и образованности. Закон постигает одни преступления, оставляя слабости и пороки на совесть каждого. Вопреки мнению г. Лобанова, мы не думаем, чтоб нынешние писатели представляли разбойников и палачей в образец для подражания. Лесаж, написав "Жилблаза" и "Гусмана д'Альфараш", конечно, не имел намерения препод авать уроки в воровстве и в плутнях. Шиллер сочинил своих "Разбойников" вероятно не с тою целию, чтоб молодых людей вызвать из университетов на большие дороги. Зачем же и в нынешних писателях предполагать преступные замыслы, когда их произведения просто изъясняются желанием занять и поразить воображение читателя? 	Приключения ловких плутов, страшные истории о разбойниках, о мертвецах и пр. всегда занимали любопытство не только детей, но и взрослых ребят; а рассказчики и стихотворцы исстари пользовались этой наклонностию души нашей. 	Мы не полагаем, чтобы нынешняя раздражительная, опрометчивая, бессвязная французская словесность была следствием. политических волнений. (7) В словесности французской совершилась своя революция, чуждая политическому перевороту, ниспровергшему старинную монархию Людовика XIV. В самое мрачное время революции литература производила приторные, сентиментальные, нравоучительные книжки. Литературные чудовища начали появляться уже в последние времена кроткого и благочестивого Восстановления (Restauration). Начало сему явлению должно искать в самой литературе. Долгое время покорствовав своенравным уставам.. давшим ей слишком стеснительные формы, она ударилась в крайнюю сторону, и забвение всяких правил стала почитать законною свободой. Мелочная и ложная теория, утвержденная старинными риторами, будто бы польза есть условие и цель изящной словесности, сама собою уничтожилась. Почувствовали, что цель художества есть идеал, а не нравоучение. Но писатели французские поняли одну только половину истины неоспоримой, и положили, что и нравственное безобразие может быть целию поэзии, т. е. идеалом! Прежние романисты представляли человеческую природу в какой-то жеманной напыщенности; награда добродетели и наказание порока были непременным условием всякого их вымысла: нынешние, напротив, любят выставлять порок всегда и везде торжествующим, и в сердце человеческом обретают только две струны: эгоизм и тщеславие. Таковой поверхностный взгляд на природу человеческую обличает, конечно, мелкомыслие, и вскоре так же будет смешон и приторен, как чопорность и торжественность романов Арно и г-жи Котен. Покамест он еще нов, и публика, т. е. большинство читателей, с непривычки, видит в нынешних романистах глубочайших знатоков природы человеческой. Но уже "словесность отчаяния" (как назвал ее Гете), "словесность сатаническая" (как говорит Соувей), словесность гальваническая, каторжная, пуншевая, кровавая, цыгарочная и пр. - эта словесность, давно уже осужден ная высшею критикою, начинает упадать даже и во мнении публики. 	Французская словесность, со времен Кантемира имевшая всегда прямое или косвенное влияние на рождающуюся нашу литературу, должна была отозваться и в нашу эпоху. Но ныне влияние ее было слабо. Оно ограничилось только переводами и кой-какими подражаниями, не имевшими большого успеха. Журналы наши, которые, как и везде, правильно и неправильно управляют общим мнением, вообще оказались противниками новой романической школы. Оригинальные романы, имевшие у нас наиболее успеха, принадлежат к роду нравоописательных и исторических. Лесаж и Вальтер-Скотт служили им образцами, а не Бальзак и не Жюль-Жанен. Поэзия осталась чужда влиянию французскому; она более и более дружится с поэзией германскою и гордо сохраняет свою независимость от вкусов и требований публики. 	"Останавливаясь на духе и направлении нашей словесности, - продолжает г. Лобанов, - всякой просвещенный человек, всякой благомыслящий русский видит: в теориях наук - сбивчивость, непроницаемую тьму и хаос несвязных мыслей; в приговорах литературных - совершенную безотчетность, бессовестность, наглость и даже буйство. Приличие, уважение, здравый ум отвергнуты, забыты, уничтожены. Романтизм, слово до сих пор неопределенное, но слово магическое, сделался для многих эгидою совершенной безотчетности и литературного сумасбродства. Критика, сия кроткая наставница и добросовестная подруга словесности, ныне обратилась в площадное гаерство, в литературное пиратство, в способ добывать себе поживу из кармана слабоумия дерзкими и буйными выходками, не редко даже против мужей государственных, знаменитых и гражданскими и литературными заслугами. - Ни сан, ни ум, ни талант, ни лета, ни что не уважается. Ломоносов слывет педантом. Величайший гений, оставивший в достояние России высокую песнь богу, песнь, которой нет равной ни на одном языке народов вселенной, как бы не существует для нашей словесности: он, как бы бесталанный, (г. Лобанов, вероятно, хотел сказать бесталантный), оставлен без внимания. Имя Карамзина, мудреца глубокого, писателя добросовестного, мужа чистого сердцем, предано глумлению..." 	Конечно, критика находится у нас еще в младенческом состоянии. Она редко сохраняет важность и приличие, ей свойственные; может быть, ее решения часто внушены расчетами, а не убеждением. Неуважение к именам, освященным славою (первый признак невежества и слабомыслия), к несчастию, почитается у нас не только дозволенным, но еще и похвальным удальством. Но и тут г. Лобанов сделал несправедливые указания: у Ломоносова оспоривали (весьма неосновательно) титло поэта, но никто, нигде, сколько я помню, не называл его педантом: напротив, ныне вошло в обыкновение хвалить в нем мужа ученого, унижая стихотворца. Имя великого Державина всегда произносится с чувством пристрастия, даже суеверного. Чистая, высокая слава Карамзина принадлежит России, и ни один писатель с истинным талантом, ни один истинно ученый человек, даже из бывших ему противниками, не отказал ему дани уважения глубокого и благодарности. 	Мы не принадлежим к числу подобострастных поклонников нашего века, но должны признаться, что науки сделали шаг вперед. Умствования великих европейских мыслителей не были тщетны и для нас. Теория наук освободилась от эмпиризма, возымела вид более общий, оказала более стремления к единству. Германская философия, особенно в Москве, нашла много молодых, пылких, добросовестных последователей, и, хотя говорили они языком мало понятным для непосвященных, но тем не менее их влияние было благотворно и час от часу становится более ощутительно. 	"Не стану говорить ни о господствующем вкусе, ни о понятиях и учениях об изящном. Первый явно везде и во всем обнаруживается и всякому известен; а последние так сбивчивы и превратны в новейших эфемерных и разрушающих одна другую системах, или так спутаны в суесловных мудрованиях, что они непроницаемы для здравого разума. Ныне едва ли верят, что изящное, при некоторых только изменениях форм, было и есть одно и то же для всех веков и народов; что Гомеры, Даны, Софоклы, Шекспиры, Шиллеры, Расины, Державины, несмотря на различие их форм, рода, веры и нравов, все созидали изящное и для всех веков; что писатели, романтики ли они или классики, должны удовлетворять ум, воображение и сердце образованных и просвещенных людей, а не одной толпы несмысленной, плещущей без разбора и гаерам подкачельным. Нет! ныне проповедуют, что ум человеческий далеко ушел вперед, что он может оставить в покое древних и даже новейших знаменитых писателей, что ему не нужны руководители и образцы, что ныне всякий пишущий есть самобытный гений, - и под знаменем сего ложного учения, поражая великих писателей древности именем тяжелых и приторных классиков (которые однако ж за тысячи лет пленяли своих сограждан, и всегда будут давать много возвышенных наслаждений своему читателю), под знаменем сего ложного учения, новейшие писатели безотчетно омрачают разум неопытной юности и ведут к совершенному упадку и нравственность и словесность". 	Оставляя без возражения сию филиппику, не могу не остановиться на заключении, выведенном г. Лобановым изо всего им сказанного: 	"По множеству сочиняемых ныне безнравственных книг, цензуре предстоит непреодолимый труд проникнуть все ухищрения пишущих. Не легко разрушить превратность мнений в словесности и обуздать дерзость языка, если он, движимый злонамеренностию, будет провозглашать нелепое и даже вредное. Кто ж должен содействовать в сем трудном подвиге? Каждый добросовестный русский писатель, каждый просвещенный отец семейства, а всего более Академия, для сего самого учрежденная. Она, движимая любовию к государю и отечеству, имеет право, на ней лежит долг неослабно обнаруживать, поражать и разрушать зло, где бы оно ни встретилось на поприще словесности. Академия (сказано в ее Уставе, гл. III, ¦ 2 и во всеподданнейшем докладе ¦ III), яко сословие, учрежденное для наблюдения нравственности, целомудрия и чистоты языка, разбор книг, или критические суждения, долженствует почитать одною из главнейших своих обязанностей. Итак, милостивые государи, каждый из почтенных сочленов моих да представляет для рассмотрения и напечатания в собрания сей Академии, согласно с ее уставом, разборы сочинений и суждения о книгах и журналах новейшей нашей словесности, и тем содействуя общей пользе, да исполняет истинное назначение сего высочайше утвержденного сословия". 	Но где же у нас это множество безнравственных книг? Кто сии дерзкие, злонамеренные писатели, ухищряющиеся ниспровергать законы, на коих основано благоденствие общества? И можно ли укорять у нас ценсуру в неосмотрительности и послаблении? Мы знаем противное. Вопреки мнению г. Лобанова, ценсура не должна проникать все ухищрения пишущих. "Ценсура долженствует обращать особенное внимание на дух рассматриваемой книги, на видимую цель и намерение автора, и в суждениях своих принимать всегда за основание явный смысл речи, не дозволяя себе произвольного толкования оной в дурную сторону" (Устав о Ценсуре ¦ 6). Такова была высочайшая воля, даровавшая нам литературную собственность и законную свободу мысли! Если с первого взгляда сие основное правило нашей ценсуры и может показаться льготою чрезвычайною, то по внимательнейшем рассмотрении увидим, что без того не было бы возможности напечатать ни одной строчки, ибо всякое слово может быть перетолковано в худую сторону. Нелепое, если оно просто нелепо, а не заключает в себе ничего противного вере, правительству, нравственности и чести личной, не подлежит уничтожению ценсуры. Нелепость, как и глупость, подлежит осмеянию общества и не вызывает на себя действия закона. Просвещенный отец семейства не даст в руки своим детям многих книг, дозволенных ценсурою: книги пишутся не для всех возрастов одинаково. Некоторые моралисты утверждают, что и восьмнадцатилетней девушке нельзя позволить чтение романов; из того еще не следует, чтоб ценсура должна была запрещать все романы. Ценсура есть установление благодетельное, а не притеснительное; она есть верный страж благоденствия частного и государственного, а не докучливая нянька, следующая по пятам шалливых ребят. 	Заключим искренним желанием, чтобы Российская Академия, уже принесшая истинную пользу нашему прекрасному языку и совершившая столь много знаменитых подвигов, ободрила, оживила отечественную словесность, награждая достойных писателей деятельным своим покровительством, а недостойных - наказывая одним ей приличным оружием: невниманием.
 						"1836"
 ВОЛЬТЕР. (Correspondance inйdite de Voltaire avec le prйsident de Brosses, etc, Paris 1836).
 	Недавно издана в Париже переписка Вольтера с президентом де Броссом. Она касается покупки земли, совершенной Вольтером в 1758 году. 	Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства. Мы с любопытством рассматриваем автографы, хотя бы они были не что иное, как отрывок из расходной тетради или записка к портному об отсрочке платежа. Нас невольно поражает мысль, что рука, начертавшая эти смиренные цифры, эти незначащие слова, тем же самым почерком и, может быть, тем же самым пером написала и великие творения, предмет наших изучений и восторгов. Но, кажется, одному Вольтеру предоставлено было составить из деловой переписки о покупке земли книгу, на каждой странице заставляющую вас смеяться, и передать сделкам и купчиям всю заманчивость остроумного памфлета. Судьба на столь забавного покупщика послала продавца не менее забавного. Президент де Бросс есть один из замечательнейших писателей прошедшего столетия. Он известен многими учеными сочинениями, (8) но лучшим из его произведений мы почитаем письма, им написанные из Италии в 17391740 и недавно вновь изданные под заглавием "L'Italie il y a cent ans". В этих дружеских письмах де Бросс обнаружил необыкновенный талант. Ученость истинная, но никогда не отягощенная педантизмом, глубокомыслие, шутливая острота, картины, набросанные с небрежением, но живо и смело, ставят его книгу выше всего, что писано было в том же роде. 	Вольтер, изгнанный из Парижа, принужденный бежать из Берлина, искал убежища на берегу Женевского озера. Слава не спасала его от беспокойств. Личная свобода его была не безопасна; он дрожал за свои капиталы, розданные им в разные руки. Покровительство маленькой мещанской республики не слишком его ободряло. Он хотел на всякой случай помириться с своим отечеством и желал (пишет он сам) иметь одну ногу в монархии, другую в республике - дабы перешагать туда и сюда, смотря по обстоятельствам. Местечко Турне (Tournoy), принадлежавшее президенту де Бросс, обратило на себя его внимание. Он знал президента за человека беспечного, расточительного, вечно имеющего нужду в деньгах, и вступил с ним в переговоры следующим письмом: 	"Я прочел с величайшим удовольствием то, что вы пишете об Австралии; но позвольте сделать вам предложение, касающееся твердой земли. Вы не такой человек, чтоб Турне могло приносить вам доход. Шуэ, ваш арендатор, думает уничтожить свой контракт. Хотите ли продать мне землю вашу пожизненно? Я стар и хвор. Я знаю, что дело это для меня невыгодно; но вам оно будет полезно, а мне приятно - и вот условия, которые вздумалось мне повергнуть вашему благоусмотрению. 	"Обязуюсь из материалов вашего прегадкого замка выстроить хорошенький домик. Думаю на то употребить 25000 ливров. Другие 25000 ливров заплачу вам чистыми деньгами. 	"Все, чем украшу землю, весь скот, все земледельческие орудия, коими снабжу хозяйство, будут вам принадлежать. Если умру, не успев выстроить дом, то у вас останутся в руках 25000 ливров, и вы достроите его, коли вам будет угодно. Но я постараюсь прожить еще два года, и тогда вы будете даром иметь очень порядочный домик. 	"Сверх сего обязуюсь прожить не более четырех или пяти лет. ёВ замен сих честных предложений, требую вступить в полное владение вашим движимым и недвижимым имением, правами, лесом, скотом и даже каноником, до самого того времени, как он меня похоронит. Если этот забавный торг покажется вам выгодным, то вы одним словом можете утвердить его не на шутку. Жизнь слишком коротка: дела не должны длиться. 	"Прибавлю еще слово. Я украсил мою норку, прозванную les Dйlices; я украсил дом в Лозане; то и другое теперь стоит вдвое противу прежней их цены: то же сделаю и с вашей землею. В теперешнем ее положении вы никогда ее с рук не сбудете. 	"Во всяком случае прошу вас сохранить все это в тайне, и честь имею", и проч. 	Де Бросс не замедлил своим ответом. Письмо его, как и Вольтерово, исполнено ума и веселости. 	"Если бы я был в вашем соседстве (пишет он) в то время как вы поселились так близко к городу, (9) то, восхищаясь вместе с вами физическою красотою берегов вашего озера, я бы имел честь шепнуть вам на ухо, что нравственный характер жителей требовал, чтобы вы поселились во Франции, по двум важным причинам: во-первых, потому что надобно жить у себя дома, во-вторых, потому что не надобно жить у чужих. Вы не можете вообразить, до какой степени эта республика заставляет меня любить монархии... Я бы вам и тогда предложил свой замок, если б он был вас достоин; но замок мой не имеет даже чести быть древностию: это просто ветошь. Вы вздумали возвратить ему юность, как Мемнону: я очень одобряю ваше предположение. Вы не знаете, может быть, что г. д'Аржанталь имел для вас то же намерение. - Приступим к делу". 	Тут де Бросс разбирает одно за другим все условия, предлагаемые Вольтером; с иными соглашается, другим противоречит, обнаруживая сметливость и тонкость, которых Вольтер от президента, кажется, не ожидал. Это подстрекнуло его самолюбие. Он начал хитрить; переписка завязалась живее. Наконец 15 декабря купчая была совершена. 	Эти письма, заключающие в себе переговоры торгующихся, и несколько других, писанных по заключении торга, составляют лучшую часть переписки Вольтера с де Броссом. Оба друг перед другом кокетничают; оба поминутно оставляют деловые запросы для шуток самых неожиданных, для суждений самых искренних о людях и происшествиях современных. В этих письмах Вольтер является Вольтером, т. е. любезнейшим из собеседников; де Бросс - тем острым писателем, который так оригинально описал Италию в ее правлении и привычках, в ее жизни художественной и сладострастной. 	Но вскоре согласие между новым хозяином земли и прежним ее владельцем было прервано. Война, как и многие другие войны, началась от причин маловажных. Срубленные деревья осердили нетерпеливого Вольтера; он поссорился с президентом, не менее его раздражительным. Надобно видеть, что такое гнев Вольтера! Он уже смотрит на де Бросса, как на врага, как на Фрерона, как на великого инквизитора. Он собирается его погубить: "qu'il tremble!" - восклицает он в бешенстве - " il ne s'agit pas de le rendre ridicule: il s'agit de le dйshonorer!" Он жалуется, он плачет, он скрежещет... а все дело в двухстах франках. Де Бросс с своей стороны не хочет уступить вспыльчивому философу; в ответ на его жалобы, он пишет знаменитому старцу надменное письмо, укоряет его в природной дерзости, советует ему в минуты сумасшествия воздерживаться от пера, дабы не краснеть опомнившись потом, и окончивает письмо желанием Ювенала:
 	 Mens sana in corpore sano.
 	Посторонние вмешиваются в распрю соседей. Общий их приятель, г. Рюфе, старается усовестить Вольтера и пишет к нему едкое письмо (которое, вероятно, диктовано самим де Броссом): "Вы боитесь быть обманутым," - говорит г. Рюфе,- "но из двух ролей это лучшая... Вы не имели никогда тяжеб: они разорительны, даже когда их и выигрываем... Вспомните устрицу Лафонтена и пятую сцену второго действия в Скапиновых Обманах. (10) Сверх адвокатов, вы должны еще опасаться и литературной черни, которая рада будет на вас броситься..." 	Вольтер первый утомился и уступил. Он долго дулся на упрямого президента и был причиною тому, что де Бросс не попал в Академию (что в то время много значило). Сверх того Вольтер имел удовольствие его пережить: де Бросс, младший из двух пятнадцатью годами, умер в 1777 году, годом прежде Вольтера. 	Несмотря на множество материалов, собранных для истории Вольтера (их целая библиотека), как человек деловой, капиталист и владелец, он еще весьма мало известен. Ныне изданная переписка открывает многое. "Надобно видеть", - пишет издатель в своем предисловии, - "как баловень Европы, собеседник Екатерины Великой и Фридерика II, занимается последними мелочами для поддержания своей местной важности; надобно видеть, как он в праздничном кафтане въезжает в свое графство, сопровождаемый своими обеими племянницами (которые все в бриллиантах); как выслушивает он речь своего священника, и как новые подданные приветствуют его пальбой из пушек, взятых на прокат у Женевской республики. - Он в вечной распре со всем местным духовенством. Габель (налог на соль) находит в нем тонкого и деятельного противника. Он хочет быть банкиром своей провинции. Вот он пускается в спекуляции на соль. У него свои дворяне: он шлет их посланниками в Швейцарию. И все это его ворочает; он искренно тревожится обо всем, с этой раздражительностию страстей, исключительно ему свойственной. Он расточает то искусные рассуждения адвоката, то прицепки прокурора, то хитрости купца, то гиперболы стихотворца, то порывы истинного красноречия. Письмо его к президенту о драке в кабаке право напоминает его заступление за семейство Каласа". 	В одном из этих писем встретили мы неизвестные стихи Вольтера. На них легкая печать его неподражаемого таланта. Они писаны соседу, который прислал ему розаны.
 Vos rosiers sont dans mes jardins, Et leurs fleurs vont bientфt parаоtre, Doux asile ощ je suis mon mаоtre! Je renonce aux lauriers si vains, Qu'а Paris j'aimais trop peut-кtre. Je me suis trop piquй les mains Aux йрines qu'ils ont fait nаоtre.
 	Признаемся в rococo нашего запоздалого вкуса: в этих семи стихах мы находим более слога, более жизни, более мысли, нежели в полдюжине длинных французских стихотворений, писанных в нынешнем вкусе, где мысль заменяется исковерканным выражением, ясный язык Вольтера - напыщенным языком Ронсара, живость его - несносным однообразием, а остроумие - площадным цинизмом или вялой меланхолией. 	Вообще переписка Вольтера с де Броссом представляет нам творца Меропы и Кандида с его милой стороны. Его притязания, его слабости, его детская раздражительность - все это не вредит ему в нашем воображении. Мы охотно извиняем его, и готовы следовать за всеми движениями пылкой его души и беспокойной чувствительности. Но не такое чувство рождается при чтении писем, приложенных издателем к концу книги, нами разбираемой. Эти новые письма найдены в бумагах г. де ла Туша, бывшего французским посланником при дворе Фридерика II (в 1752 г.). 	В это время Вольтер не ладил с Северным Соломоном, (11) своим прежним учеником. Мопертюи, президент Берлинской Академии, поссорился с профессором Кенигом. Король взял сторону своего президента; Вольтер заступился за профессора. Явилось сочинение без имени автора, под заглавием: Письмо к Публике. В нем осуждали Кенига и задевали Вольтера. Вольтер возразил и напечатал свой колкий ответ в немецких журналах. Спустя несколько времени, "Письмо к Публике" было перепечатано в Берлине с изображением короны, скиптра и прусского орла на заглавном листе. Вольтер только тогда догадался, с кем имел он неосторожность состязаться, и стал помышлять о благоразумном отступлении. Он видел в поступках короля явное к нему охлаждение и предчувствовал опалу. "Я стараюсь тому не верить", - писал он в Париж к д'Аржанталю, - "но боюсь быть подобну рогатым мужьям, которые силятся уверить себя в верности своих жен. Бедняжки втайне чувствуют свое горе!" Несмотря на свое уныние, он однако ж не мог удержаться, чтоб еще раз не задеть своих противников. Он написал самую язвительную из своих сатир (la Diatribe du Dr. Akakia) и напечатал ее, выманив обманом позволение на то от самого короля. 	Следствия известны. Сатира, по повелению Фридерика, сожжена была рукою палача. Вольтер уехал из Берлина, задержан был во Франкфурте прусскими приставами, несколько дней находился под арестом, и принужден был выдать стихотворения Фридерика, напечатанные для немногих, и между коими находилась сатирическая поэма против Людовика XV и его двора. 	Вся эта жалкая история мало приносит чести философии. Вольтер, во все течение долгой своей жизни, никогда не умел сохранить своего собственного достоинства. В его молодости заключение в Бастилию, изгнание и преследование не могли привлечь на его особу сострадания и сочувствия, в которых почти никогда не отказывали страждущему таланту. Наперсник государей, идол Европы, первый писатель своего века, предводитель умов и современного мнения, Вольтер и в старости не привлекал уважения к своим сединам: лавры, их покрывающие, были обрызганы грязью. Клевета, преследующая знаменитость, но всегда уничтожающаяся перед лицом истины, вопреки общему закону, для него не исчезала, ибо была всегда правдоподобна. Он не имел самоуважения и не чувствовал необходимости в уважении людей. Что влекло его в Берлин? Зачем ему было променивать свою независимость на своенравные милости государя, ему чужого, не имевшего никакого права его к тому принудить?.. 	К чести Фридерика II скажем, что сам от себя король, вопреки природной своей насмешливости, не стал бы унижать своего старого учителя, не надел бы на первого из французских поэтов шутовского кафтана, не предал бы его на посмеяние света, если бы сам Вольтер не напрашивался на такое жалкое посрамление. 	До сих пор полагали, что Вольтер сам от себя, в порыве благородного огорчения, отослал Фридерику каммергерский ключ и прусский орден, знаки непостоянных его милостей; но теперь открывается, что король сам их потребовал обратно. Роль переменена: Фридерик негодует и грозит, Вольтер плачет и умоляет... 	Что из этого заключить? что гений имеет свои слабости, которые утешают посредственность, но печалят благородные сердца, напоминая им о несовершенстве человечества; что настоящее место писателя есть его ученый кабинет, и что наконец независимость и самоуважение одни могут нас возвысить над мелочами жизни и над бурями судьбы.
 					 "1836"
 ФРАКИЙСКИЕ ЭЛЕГИИ. (12) Стихотворения Виктора Теплякова. 1836.
 	В наше время молодому человеку, который готовится посетить великолепный Восток, мудрено, садясь на корабль, не вспомнить лорда Байрона, и невольным соучастием не сблизить судьбы своей с судьбою Чильд-Гарольда. Ежели, паче чаяния, молодой человек еще и поэт и захочет выразить свои чувствования, то как избежать ему подражания? Можно ли за то его укорять? Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение - признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения, - или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторичную жизнь. 	Нет сомнения, что фантастическая тень Чильд-Гарольда сопровождала г. Теплякова на корабле, принесшем его к Фракийским берегам. Звуки прощальных строф
 	 Adieu, adieu, my native land!
 отзываются в самом начале его песен:
 Плывем!.. бледнеет день; бегут брега родные; Златой струится блеск по синему пути; Прости, земля! прости, Россия! Прости, о родина, прости!
 	Но уже с первых стихов поэт обнаруживает самобытный талант:
 Безумец! что за грусть! в минуту разлученья Чьи слезы ты лобзал на берегу родном? Чьи слышал ты благословенья? - Одно минувшее мудреным, тяжким сном В тот миг душе твоей мелькало, И юности твоей избитый бурей челн, И бездны перед ней отверстые казало! - Пусть так! но грустно мне! Как плеск угрюмых волн Печально в сердце раздается! Как быстро мой корабль в чужую даль несется! О лютня странника, святой от грусти щит, Приди, подруга дум заветных! Пусть в каждом звуке струн приветных К тебе душа моя, о родина, летит!
 	I.
 Пускай на юность ты мою Венец терновый наложила - О мать! душа не позабыла Любовь старинную твою! Теперь - сны сердца, прочь летите! К отчизне душу не маните! Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
 	II.
 Как жадно вольной грудью я Пью беспредельности дыханье! Лазурный мир! в твоем сияньи Сгорает, тонет мысль моя! Шумите, парусы, шумите! Мечты о родине, молчите: Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
 	III.
 Увижу я страну богов; Красноречивый прах открою: И зашумит передо мною Рой незапамятных веков! Гуляйте ж, ветры, не молчите! Утесы родины, простите! Там никому меня не жаль! Синей, синей, чужая даль! Седые волны, не дремлите!
 	Тут есть гармония, лирическое движение, истина чувств! 	Вскоре поэт плывет мимо берегов, прославленных изгнанием Овидия; они мелькают перед ним на краю волн,
 	 Как пояс желтый и струистый.
 	Поэт приветствует незримую гробницу Овидия, стихами слишком небрежными:
 	Святая тишина Назоновой гробницы 	Громка, как дальний шум победной колесницы!
 О! кто средь мертвых сих песков Мне славный гроб его укажет? Кто повесть мук его расскажет - Степной ли ветр, иль плеск валов, Иль в шуме бури глас веков?.. Но тише... тише... что за звуки? Чья тень над бездною седой Меня манит, подъемля руки, Качая тихо головой? У ног лежит венец терновый (!), В лучах сияет голова, Белее волн хитон перловый, Святей их ропота слова, - И под эфирными перстами О древних людях, с их бедами, Златая лира говорит. Печально струн ее бряцанье: В нем сердцу слышится изгнанье; В нем стон о родине звучит, Как плач души без упованья.
 	Тишина гробницы, громкая как дальний шум колесницы; стон, звучащий как плач души; слова, которые святее ропота волн... все это не точно, фальшиво, или просто ничего не значит. 	Гресет в одном из своих посланий пишет:
 	 Je cesse d'estimer Ovide, 	 Quand il vient sur de faibles tons 	 Me chanter, pleureur insipide, 	 De longues lamentations.
 	Книга Tristium не заслуживала такого строгого осуждения. Она выше, по нашему мнению, всех прочих сочинений Овидиевых (кроме "Превращений"). Героиды, элегии любовные, и самая поэма "Ars amandi", мнимая причина его изгнания, уступают "Элегиям Понтийским". В сих последних более истинного чувства, более простодушия, более индивидуальности, и менее холодного остроумия. Сколько яркости в описании чуждого климата и чуждой земли! Сколько живости в подробностях! И какая грусть о Риме! Какие трогательные жалобы! Благодарим г. Теплякова за то, что он не ищет блистать душевной твердостию на счет бедного изгнанника, а с живостию заступается за него.
 И ты ль тюремный вопль, о странник! назовешь Ласкательством души уничиженной? - Нет, сам терновою стезею ты идешь, Слепой судьбы проклятьем пораженный!...
 Подобно мне (Овидию), ты сир и одинок меж всех, И знаешь сам хлад жизни без отрады; Огнь сердца без тепла, и без веселья смех, И плач без слез, и слезы без услады!
 	Песнь, которую поэт влагает в уста Назоновой тени, имела бы более достоинства, если бы г. Тепляков более соображался с характером Овидия, так искренно обнаруженным в его плаче. Он не сказал бы, что при набегах гетов и бессов, поэт
 	 Радостно на смертный мчался бой.
 	Овидий добродушно признается, что он и смолоду не был охотник до войны, что тяжело ему под старость покрывать седину свою шлемом и трепетной рукою хвататься за меч при первой вести о набеге (см. Trist. Lib. IV. El. I). ¤ 	Элегия "Томис" оканчивается прекрасными стихами:
 "Не буря ль это, кормчий мой? Уж через мачты море хлещет, И пред чудовищной волной, Как пред тираном раб немой, Корабль твой гнется и трепещет!" "Вели стрелять! быть может, нас Какой-нибудь в сей страшный час Корабль услышит отдаленный!" И грянул знак... и все молчит, Лишь море бьется и кипит, Как тигр бросаясь разъяренный; - Лишь ветра свист, лишь бури вой, Лишь с неба голос громовой Толпе ответствуют смятенной. "Мой кормчий, как твой бледен лик!" - Не ты ль дерзнул бы в этот миг, О странник! буре улыбаться? - "Ты отгадал!.." Я сердцем с ней Желал бы каждый миг сливаться; Желал бы в бой стихий вмешаться! Но нет, - и громче, и сильней Святой призыв с другого света, Слова погибшего поэта Теперь звучат в душе моей!
 	Вскоре из глаз поэта исчезают берега, с которых низвергаются в море воды семиустного Дуная.
 Как стар сей шумный Истр! чела его морщины Седых веков скрывают рой. Во мгле их Дария мелькает челн немой, Мелькают и орлы Траяновой дружины. Скажи, сафирный бог, над брегом ли твоим, По дебрям и горам, сквозь бор необозримый, Средь тучи варваров, на этот вечный Рим Летел Сатурн неотразимый? - Не ты ль спирал свой быстрый бег Народов с бурными волнами, И твой ли в их крови не растопился брег, Племен бесчисленных усеянный костями?
 Хотите ль знать, зачем, куда, И из какой глуши далекой Неслась их бурная чреда, Как лавы огненной потоки? - Спросите вы, зачем к садам, К богатым нивам и лугам По ветру саван свой летучий Мчат саранчи голодной тучи; - Спросите молнию, куда она летит, Откуда ураган крушительный бежит, Зачем кочует вал ревучий!
 	Следует идиллическая, немного бледная картина народа кочующего; размышления при виде развалин венециянского замка имеют ту невыгоду, что напоминают некоторые строфы из четвертой песни Чильд-Гарольда, строфы, слишком сильно врезанные в наше воображение. Но вскоре поэт снова одушевляется.
 Улегся ветер; вод стекло Ясней небес лазурных блещет; Повисший парус наш, как лебедя крыло, Свинцом охотника пронзенное, трепещет. Но что за гул?.. как гром глухой, Над тихим морем он раздался: - То грохот пушки заревой, Из русской Варны он примчался! О радость! завтра мы узрим Страну поклонников пророка; Под небом вечно-голубым Упьемся воздухом твоим, Земля роскошного Востока! И в темных миртовых садах, Фонтанов мраморных при медленном журчаньи, При соблазнительных луны твоей лучах, В твоем, о юная невольница, лобзаньи Цветов родной твоей страны, Живых восточных роз отведаем дыханье И жар, и свежесть их весны!..
 	Элегия "Гебеджинские Развалины", по мнению нашему, лучшая изо всех. В ней обнаруживается необыкновенное искусство в описаниях, яркость в выражениях и сила в мыслях. Пользуясь нам данным позволением, выписываем большую часть этой элегии.
 Столбов, поникнувших седыми головами, Столбов у Тленности угрюмой на часах, Стоящих пасмурно над падшими столбами - Повсюду сумрачный дедал в моих очах! Дружины мертвецов гранитных! Не вы ли стражи тех столбов, На коих чудеса веков, Искусств и знаний первобытных Рукою Сифовых начертаны сынов?.. Как знать, и здесь былой порою, Творенья, может быть, весною, Род человеческий без умолку жужжал - В те времена, как наших башен Главою отрок достигал, И мамонта, могуч и страшен, На битву равную охотник вызывал! Быть может, некогда, и в этом запустеньи Гигантской роскоши лилось обвороженье: Вздымались портики близь кедровых палат, Кругом висячие сады благоухали, Теснились медные чудовища у врат, И мрамор золотом расписанных аркад Слоны гранитные хребтами подпирали! И здесь огромных башен лес, До вековых переворотов, Пронзал, быть может, свод небес, И пена горных струй, средь пальмовых древес, Из пасти бронзовых сверкала бегемотов! - И здесь на жертвенную кровь, Быть может, мирными венчанные цветами, Колоссы яшмовых богов Глядели весело алмазными очами... Так, так! подлунного величия звездой И сей Ничтожества был озарен объедок, - Парил умов надменных рой, Цвела любовь... и напоследок - Повсюду смерть, повсюду прах В печальных странника очах!
 Лишь ты, Армида красотою, Над сей могилой вековою, Природа-мать, лишь ты одна Души магической полна! Какою роскошью чудесной Сей град развалин неизвестный Повсюду богатит она! - Взгляните: этот столб, Гигант окаменелый, Как в поле колос переспелый, К земле он древнею склонился головой; Но с ним, недвинутый годами, Сосед, увенчанный цветами, Гирляндой связан молодой; Но с головы его маститой Кудрей зеленых вьется рой, И плащ из листьев шелковитый Колышет ветр на нем лесной! Вот столб другой: на дерн кудрявый, Как труп он рухнулся безглавый; Но по зияющим развалины рубцам Играет свежий плющ и вьется мирт душистый, И великана корень мшистый Корзиной вешним стал цветам! - И вместо рухнувшей громады Уж юный тополь нежит взгляды, И тихо все... лишь соловей, Как сердце, полное - то безнадежной муки, То чудной радости - с густых его ветвей Свои льет пламенные звуки... Лишь посреди седых столбов, Хаоса диких трав, обломков и цветов, Вечерним золотом облитых - Семейство ящериц от странника бежит, И в камнях, зелени узорами обвитых, Кустами дальними шумит!..
 Иероглифы вековые, Былого мира мавзолей! Меж вами и душой моей, Скажите, что за симпатия? - Нет! вы не мертвая Ничтожества строка: Ваш прах - урок судьбы тщеславию потомков; Живей ли гордый лавр сих дребезгов цветка?.. О дайте ж, дайте для венка Мне листьев с мертвых сих обломков!
 Остатки Древности святой, Когда безмолвно я над вами Парю крылатою мечтой - Века сменяются веками, Как волны моря предо мной! И с великанами былыми Тогда я будто как с родными, И неземного бытия Призыв блаженный слышу я!..

 Но день погас, а я душою К сим камням будто пригвожден. И вот уж яхонтовой мглою Оделся вечный небосклон. По морю синего эфира, Как челн мистического мира Царица ночи поплыла, И на чудесные громады Свои опаловые взгляды, Сквозь тень лесную, навела. Рубины звезд над нею блещут, И меж столбов седых трепещут; И будто движа их, встают Из-под земли былого дети, И мертвый град свой узнают, Паря во мгле тысячелетий...

 Зверей и птиц ночных приют, Давноминувшего зерцало, Ничтожных дребезгов твоих Для градов наших бы достало! К обломкам гордых зданий сих, О Альнаскары! приступите, Свои им грезы расскажите, Откройте им: богов земных О чем тщеславие хлопочет? Чего докучливый от них Народов муравейник хочет?.. Ты прав, божественный певец: Века веков лишь повторенье! Сперва - свободы обольщенье, Гремушки славы наконец; За славой - роскоши потоки, Богатства с золотым ярмом, Потом - изящные пороки, Глухое варварство потом!..
 	Это прекрасно! Энергия последних стихов удивительна! 	Остальные элегии (между коими шестая весьма замечательна) заключают в себе недостатки и красоты, уже нами указанные; силу выражения, переходящую часто в надутость, яркость описания, затемненную иногда неточностию. - Вообще главные достоинства "Фракийских Элегий": блеск и энергия; главные недостатки: напыщенность и однообразие. 	К "Фракийским Элегиям" присовокуплены разные мелкие стихотворения, имеющие неоспоримое достоинство: везде гармония, везде мысли, изредка истина чувств. Если бы г. Тепляков ничего другого не написал, кроме элегии Одиночество и станса Любовь и Ненависть, то и тут занял бы он почетное место между нашими поэтами. Заключим разбор, выписав стихотворение, которым заключается и книга г. Теплякова.
 	 Одиночество.
 			 I.

 В лесу осенний ветр и стонет, и дрожит;
 По морю темному ревучий вал кочует;
 Уныло крупный дождь в окно мое стучит; -
 Раздумье тяжкое мечты мои волнует.
 			 II.

 Мне грустно! догорел камин трескучий мой;
 Последний красный блеск над угольями вьется;
 Мне грустно! тусклый день уж гаснет надо мной;
 Уж с неба темного туманный вечер льется.
 			 III.

 Как сладко он для двух супругов пролетит,
 В кругу, где бабушка внучат своих ласкает;
 У кресел дедовских красавица сидит -
 И былям старины, работая, внимает!
 			 IV.

 Мечта докучная! зачем перед тобой
 Супругов долгие лобзанья пламенеют?
 Что в том, как их сердца, под ризою ночной,
 Средь ненасытных ласк, в палящей неге млеют!
 			 V.

 Меж тем как он кипит, мой одинокий ум!
 Как сердце сирое, облившись кровью, рвется,
 Когда душа моя, средь вихря горьких дум,
 Над их мучительно-завидной долей вьется!
 				VI.

 Но если для меня безвестный уголок
 Не создан, темными дубами осененный,
 Подруга милая и яркий камелек,
 В часы осенних бурь друзьями окруженный, -
 				VII.

 О жар святых молитв, зажгись в душе моей!
 Луч веры пламенной, блесни в ее пустыне;
 Пролейся в грудь мою, целительный елей:
 Пусть сны вчерашние не мучат сердца ныне!
 				VIII.

 Пусть, упоенная надеждой неземной,
 С душой всемирною моя соединится;
 Пускай сей мрачный дол исчезнет предо мной;
 Осенний в окна ветр, бушуя, не стучится.
 				 IX.

 О, пусть превыше звезд мой вознесется дух,
 Туда, где взор творца их сонмы зажигает!
 В мирах надсолнечных пускай мой жадный слух
 Органам ангелов, восторженный, внимает...
 				 X.

 Пусть я увижу их, в безмолвии святом,
 Пред троном вечного, коленопреклоненных;
 Прочту символы тайн, пылающих на нем,
 И юным первенцам творенья откровенных...
 				 XI.

 Пусть Соломоновой премудрости звезда
 Блеснет душе моей в безоблачном эфире;
 Поправ земную грусть, быть может, я тогда
 Не буду тосковать о друге в здешнем мире!..
 					 "1826"
 ПРИМЕЧАНИЕ О ПАМЯТНИКЕ КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ И ГР."АЖДАНИНУ" МИНИНУ
 	Надпись Гражданину Минину, конечно, не удовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукой, или думный дворянин Косма Минич Сухорукой, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского Государства, как назван он в грамоте о избрании Миха"и"ла Федоровича Романова. Все это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского. К стати: недавно в одной исторической статье сказано было, что Минину дали дворянство и боярство, но что спесивые вельможи не допустили его в думу и принудили в 1617 году удалиться в Нижний Новгород - сколько несообразностей! Минин никогда не бывал боярином; он в думе заседал, как думный дворянин; в 1616 их было всего два: он и Гаврило Пушкин. Они получали по 300 р. окладу. О годе его смерти нет нигде никакого известия; полагают, что Минин умер в Нижнем Новегороде, потому что он там похоронен, и что в последний раз упомянуто о нем в списке дворцовым чинам в 1616.
 				 Издатель. 					 "1836"
 ПУТЕШЕСТВИЕ В. Л. П. Путешествие "N. N. в Париж и Лондон, писанное за три дни до путешествия. В трех частях. Москва, в типографии Платона Бекетова, 1808". Картинка представляет "В. Л. Пушкина и Тальма".
 	Эта книжка никогда не была в продаже. Несколько экземпляров розданы были приятелям автора, от которого имел я счастие получить и свой (чуть ли не последний). Я храню его как памятник благосклонности, для меня драгоценной... 	Пут."ешествие" есть веселая, незлобная шутка над одним из приятелей автора; покойный В. Л. П."ушкин" отправлялся в Париж и его младенческий восторг подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью изображен весь В."асилий" Л."ьвович". Это образец игривой легкости и шутки живой и [незлоб"ной"]. 	Для тех, которые любят Катулла, Гресета и Вольтера, - для тех, которые любят поэзию не только в ее лирических порывах или в унылом вдохновении элегии, не только в обширных созданиях драмы и эпопеи, но и [в] игривости шутки, и в забавах ума, вдохновенных ясной веселостию - искренность драгоценна в поэте. Нам приятно видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души: и в печали, и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств - и в Ювенальном негодовании, и в маленькой досаде на скучного соседа... Благоговею пред созданием Фауста, но люблю и эпиграммы etc. 	Виноват: я бы отдал все, что было писано у нас в подражание л."орду" Бай"рону", за следующие не-задумчивые и не-восторженные стихи, в которых поэт заставляет героя своего восклицать друзьям:
 	"Друзья! Сестрицы! я в Париже! 	Я начал жить, а не дышать!" etc.
 	Есть люди, которые не признают иной поэзии, кроме страстной или выспренней; есть люди, которые находят и Горация прозаическим (спокойным, умным, рассудительным? так ли?). Пусть так. Но жаль было бы, если б не существовали прелестные оды, которым подражал и наш Державин.
 					 "1836"
 ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ.
 	Георгий Кониский, о котором напечатана статья в первом нумере "Современника", начинает свои пастырские поучения следующими замечательными словами: 	"Первое слово к вам, благоч."естивые" слуш."атели", Христовы люди, рассудил я сказать о себе самом... Должность моя, как вы сами видите, есть учительская: а учители добрые и нелукавые себе первое учат, нежели других, своему уху, яко ближайшему наперед проповедуют, нежели чужим". 	Приемля журнальный жезл, собираясь проповедовать истинную критику, весьма достохвально поступили бы вы, м. г., если б перед стадом своих подписчиков изложили предварительно свои мысли о должности критика и журналиста, и принесли искреннее покаяние в слабостях, нераздельных с природою человека вообще и журналиста в особенности. По крайней мере, вы можете подать благой пример собратий вашей, поместив в своем журнале несколько искренних замечаний, которые пришли мне в голову по прочтении первого нумера "Современника". 	Статья "О движении журнальной литературы", по справедливости, обратила на себя общее внимание. Вы в ней изложили остроумно, резко и прямодушно весьма много справедливых замечаний. Но признаюсь, она не соответствует тому, чего ожидали мы от направления, которое дано будет вами вашей критике. Прочитав со вниманием эту немного сбивчивую статью, всего яснее увидел я большое ожесточение противу г. Сенковского. По мнению вашему, вся наша словесность обращается около "Библиотеки для Чтения". Все другие повременные издания рассмотрены только в отношении к ней. "Северная Пчела и "Сын отечества" представлены каким-то сильным аррьергардом, подкрепляющим "Библиотеку". ёМосковский "Наблюдатель", по вашим словам, образовался только с тем намерением, чтоб воевать противу "Библиотеки". Он даже получил строгий выговор за то, что нападения его ограничились только двумя статейками; должно было, говорите вы, или не начинать вовсе, или, если начать, то уже не отставать. "Литтературные Прибавления", "Телескоп" и "Молва" похвалены вами за их оппозиционное отношение к "Библиотеке". Признаюсь, это изумило тех, которые с нетерпением ожидали появления вашего журнала. Неужто, говорили они, цель "Современника" - следовать по пятам за "Библиотекою", нападая на нее в расплох и вооруженной рукою отбивая от нее подписчиков? Надеюсь, что опасения сии лживы, и что "Современник" изберет для себя круг действия более обширный и благородный... 	Обвинения ваши касательно г. Сенковского ограничиваются следующими пунктами: 	1. Г. Сенковский исключительно завладел отделением критики в журнале, издаваемом от имени книгопродавца Смирдина. 	2. Г. Сенковский переправляет статьи, ему доставляемые для помещения в "Библиотеке". 	3. Г. Сенковский в своих критических суждениях не всегда соблюдает тон важности и беспристрастия. 	4. Г. Сенковский не употребляет местоимений сей и оный. 	5. Г. Сенковский имеет около пяти тысяч подписчиков. 	Первые два обвинительные пункта относятся к домашним, так сказать, распоряжениям книгопродавца Смирдина, и до публики не касаются. Что же до важного тона критики, то не понимаю, как можно говорить не в шутку о некоторых произведениях отечественной литтературы. Публика требует отчета обо всем выходящем. Неужто журналисту надлежит наблюдать один и тот же тон в отношении ко всем книгам, им разбираемым? Разница - критиковать "Историю Государства Российского" и романы г. г.*** и пр. Критик, стараясь быть всегда равно учтивым и важным, без сомнения, погрешает противу приличия. В обществе вы локтем задеваете соседа, вы извиняетесь: очень хорошо; но гуляя под качелями, вы толкнули лавочника, и не скажете же ему: mille pardons. Вы скажете: зачем ходить толкаться под качели? зачем упоминать о книгах, которые не стоят никакого внимания? Но если публика того требует непременно, зачем ей не угодить? Celа vous cоыte si peu, et leur fait tant de plaisir! - Да позвольте узнать: что значит и ваш разбор альманаха Мое Новоселье, который так счастливо сравнили вы с тощим котом, мяукающим на кровле опустелого дома? Сравнение очень забавно, но в нем не вижу я ничего важного. Врачю! исцелися сам! Признаюсь, некоторые из веселых разборов, попадающихся в "Библиотеке для Чтения", тешат меня несказанно, и мне было бы очень жаль, если бы критик предпочел хранить величественное молчание. 	Шутки г. Сенковского на счет невинных местоимений сей, сия, сие, оный, оная, оное - не что иное как шутки. Вольно же было публике и даже некоторым писателям принять их за чистую монету. Может ли письменный язык быть совершенно подобным разговорному? Нет, так же, как разговорный язык никогда не может быть совершенно подобным письменному. Не одни местоимения сей и оный, (13) но и причастия вообще и множество слов необходимых обыкновенно избегаются в разговоре. Мы не говорим: карета скачущая по мосту, слуга метущий комнату; мы говорим: которая скачет, который метет и пр., - заменяя выразительную краткость причастия вялым оборотом. Из того еще не следует, что в русском языке причастие должно быть уничтожено. Чем богаче язык выражениями и оборотами, тем лучше для искусного писателя. Письменный язык оживляется поминутно выражениями, рождающимися в разговоре, но не должен отрекаться от приобретенного им в течение веков. Писать единственно языком разговорным - значит не знать языка. - Но вы несправедливо сравнили гонение на сей и оный со введением i и v в орфографию русских слов, и напрасно потревожили прах Тредьяковского, который никогда ни с кем не заводил споров об этих буквах. Ученый профессор, желавший преобразить нашу орфографию, действовал сам от себя, без предварительного примера. Замечу мимоходом, что орфография г. Каченовского не есть затруднительная новость, но давно существует в наших священных книгах. Всякий литтератор, получивший классическое образование, обязан знать ее правила, даже и не следуя оным. 	Что же касается до последнего пункта, т. е. до 5000 подписчиков, то позвольте мне изъявить искреннее желание, чтоб на следующий год могли вы заслужить точно такое ж обвинение. 	Признайтесь, что нападения ваши на г. Сенковского невесьма основательны. Многие из его статей, пропущенных вами без внимания, достойны были занять место в лучших из европейских журналов. В показаниях его касательно Востока мы должны верить ему как люди непосвященные. Он издает "Библиотеку" с удивительной сметливостию, с акуратностию, к которой не приучили нас гг. русские журналисты. Мы, смиренные провинциалы, благодарны ему - и за разнообразие статей, и за полноту книжек, и за свежие новости европейские, и даже за отчет об литтературной всячине. Жалеем, что многие литтераторы, уважаемые и любимые нами, отказались от соучастия в журнале г. Смирдина, и надеемся, что "Современник" пополнит нам сей недостаток; но желаем, чтоб оба журнала друг другу не старались вредить, а действовали каждый сам по себе для пользы общей и для удовольствия жадно читающей публики. 	Обращаясь к "Северной Пчеле", вы упрекаете ее в том, что она без разбора помещала все в нее бросаемые известия, объявления и тому подобное. Но как же ей и делать иначе? "Северная Пчела" газета, а доход газеты составляют именно объявления, известия и проч., без разбора печатаемые. Английские газеты, считающие у себя до 15000 подписчиков, окупают издержки издания только печатанием объявлений. Не за объявления должно было укорять "Северную Пчелу", но за помещения скучных статей с подписью: Ф. Б., которые (несмотря на ваше пренебрежение ко вкусу бедных провинциалов) давно оценены у нас по достоинству. Будьте уверены, что мы с крайней досадою видим, что г. г. журналисты думают нас занять нравоучительными статейками, исполненными самых детских мыслей и пошлых шуточек, которые достались "Северной Пчеле" вероятно по наследству от "Трудолюбивой Пчелы". 	То, что вы говорите о "Прибавлениях к Инвалиду", вообще справедливо. Издатель оставил на полемическом поприще следы неизгладимые, и до сих пор подвизается на оном с неоспоримым успехом. Мы помним "Хамелеонистику", ряд статеек в своем роде классических. Но позвольте вам заметить, что вы хвалите г. Воейкова именно за то самое, за что негодуете на г. Сенковского: за шутливые разборы того, что не стоит быть разобрано не в шутку. 	Жалею, что вы, говоря о "Телескопе", не упомянули о г. Белинском. Он обличает талант, подающий большую надежду. Если бы с независимостию мнений и с остроумием своим соединял он более учености, более начитанности, более уважения к преданию, более осмотрительности, - словом, более зрелости, то мы бы имели в нем критика весьма замечательного. 	Говоря о равнодушии журналистов к важным литтературным событиям, вы указываете на смерть Вальтер-Скотта. Но смерть Вальтер-Скотта не есть событие литтературное; о Вальтер-Скотте же и его романах впопад и невпопад было у нас говорено довольно. 	Вы говорите, что в последнее время заметно было в публике равнодушие к поэзии и охота к романам, повестям и тому подобному. Но поэзия не всегда ли есть наслаждение малого числа избранных, между тем как повести и романы читаются всеми и везде? И где подметили вы это равнодушие? Скорее можно укорить наших поэтов в бездействии, нежели публику в охлаждении. Державин вышел в свет третьим изданием; слышно, готовится четвертое. На заглавном листе басень Крылова (изданных в прошлом году) выставлено: тридцатая тысяча. Новые поэты, Кукольник и Бенедиктов, приняты были с восторгом. Кольцов обратил на себя общее благосклонное внимание... Где же тут равнодушие публики к поэзии? 	Вы укоряете наших журналистов за то, что они не сказали нам: что такое был В. Скотт? Что такое нынешняя французская литтература? Что такое наша публика? Что такое наши писатели? В самом деле, вопросы весьма любопытные! Мы надеемся, что вы их разрешите впоследствии и что избегнете в вашей критике недостатков, так строго и так справедливо вами осужденных в статье, которую в праве мы назвать программою вашего журнала. (14) 			 А. Б. 	Тверь 	23 апреля 1836.
 ОБ ОБЯЗАННОСТЯХ ЧЕЛОВЕКА. СОЧИНЕНИЕ СИЛЬВИО ПЕЛЛИКО.
 	На днях выдет из печати новый перевод книги: Dei doveri degli uomini, сочинения славного Сильвио Пеллико. 	Есть книга, коей каждое слово истолковано, объяснено, проповедано во всех концах земли, применено ко всевозможным обстоятельствам жизни и происшествиям мира; из коей нельзя повторить ни единого выражения, которого не знали бы все наизуст, которое не было бы уже пословицею народов; она не заключает уже для нас ничего неизвестного; но книга сия называется Евангелием, - и такова ее вечно-новая прелесть, что если мы, пресыщенные миром или удрученные унынием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сладостному увлечению, и погружаемся духом в ее божественное красноречие. 	И не всуе, собираясь сказать несколько слов о книге кроткого страдальца, дерзнули мы упомянуть о божественном Евангелии: мало было избранных (даже между первоначальными пастырями церкви), которые бы в своих творениях приближились кротостию духа, сладостию красноречия и младенческою простотою сердца к проповеди небесного учителя. 	В позднейшие времена неизвестный творец книги "О подражании Иисусу Христу", Фенелон и Сильвио Пеллико в высшей степени принадлежат к сим избранным, которых ангел господний приветствовал именем человеков благоволения. 	Сильвио Пеллико десять лет провел в разных темницах, и, получа свободу, издал свои записки. Изумление было всеобщее: ждали жалоб, напитанных горечью, - прочли умилительные размышления, исполненные ясного спокойствия, любви и доброжелательства. 	Признаемся в нашем суетном зломыслии. Читая сии записки, где ни разу не вырывается из-под пера несчастного узника выражения нетерпения, упрека или ненависти, мы невольно предполагали скрытое намерение в этой ненарушимой благосклонности ко всем и ко всему; эта умеренность казалась нам искусством. И, восхищаясь писателем, мы укоряли человека в неискренности. Книга: Dei doveri устыдила нас, и разрешила нам тайну прекрасной души, тайну человека-христианина. 	Сказав, какую книгу напомнило нам сочинение Сильвио Пеллико, мы ничего более не можем и не должны прибавить к похвале нашей. 	В одном из наших журналов, в статье писателя с истинным талантом, критика, заслужившего доверенность просвещенных читателей, с удивлением прочли мы следующие строки о книге Сильвио Пеллико: 	"Если бы книга Обязанностей не вышла в след за книгою Жизни (Мои темницы), она показалась бы нам общими местами, сухим, произвольно догматическим уроком, который мы бы прослушали без внимания". 	Неужели Сильвио Пеллико имеет нужду в извинении? Неужели его книга, вся исполненная сердечной теплоты, прелести неизъяснимой, гармонического красноречия, могла кому бы то ни было, и в каком бы то ни было случае, показаться сухой и холодно догматической? Неужели, если б она была написана в тишине Фиваиды или в библиотеке философа, а не в грустном уединении темницы, недостойна была бы обратить на себя внимания человека, одаренного сердцем?- Не можем поверить, чтобы в самом деле такова была мысль автора "Истории Поэзии". 	Это уж не ново, это было уж сказано - вот одно из самых обыкновенных обвинений критики. Но все уже было сказано, все понятия выражены и повторены в течение столетий: что ж из этого следует? Что дух человеческий уже ничего нового не производит? Нет, не станем на него клеветать: разум неистощим в соображении понятий, как язык неистощим в соединении слов. Все слова находятся в лексиконе; но книги, поминутно появляющиеся, не суть повторение лексикона. Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть разнообразны до бесконечности. 	Как лучшее опровержение мнения г-на Шевырева, привожу собственные его слова: "Прочтите ее (книгу Пеллико) с тою же верою, с какою она писана, и вы вступите из темного мира сомнений, расстройства, раздора головы с сердцем в светлый мир порядка и согласия. Задача жизни и счастия вам покажется проста. Вы как-то соберете себя, рассеянного по мелочам страстей, привычек и прихотей - и в вашей душе вы ощутите два чувства, которые к сожалению очень редки в эту эпоху: чувство довольства и чувство надежды". 					 "1836"
 СЛОВАРЬ О СВЯТЫХ, прославленных в российской церкви, и о некоторых сподвижниках благочестия местно-чтимых. 1836 г. С. П. Б.
 	В наше время главный недостаток, отзывающийся во всех почти ученых произведениях, есть отсутствие труда. Редко случается критике указывать на плоды долгих изучений и терпеливых разысканий. Что же из того происходит? Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов, приноровлением модных понятий к старым давно известным предметам и пр. Таковые средства (которые, в некотором смысле можно назвать шарлатанством) не подвигают науки ни на шаг поселяют жалкий дух сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых, и печалят людей истинно ученых и здравомыслящих. 	Словарь о святых не принадлежит к числу опрометчивых и скороспелых произведений, наводняющих наши книжные лавки. Отчетливость в предварительных изысканиях, полнота в совершении предпринятого труда поставили сию книгу высоко во мнении знающих людей. Издатель на своем поприще имел предшественником Новикова, напечатавшего в 1784 году Опыт Исторического Словаря о всех в истинной православной вере святою непорочною жизнию прославившихся святых мужах. С того времени прошло более пятидесяти лет; средства и источники умножились; для нового издателя труд был облегчен, но вместе с тем и удвоен. В Опыте Новикова помещено 169 имен угодников, с описанием их жития, или безо всякого объяснения: Словарь о святых заключает в себе 363 имени, т. е. более, нежели вдвое. У Новикова источники указаны внизу самого текста: в нынешнем "Словаре" полный "Указатель" источникам напечатан особо, в два столбца, мелким шрифтом, и составляет целый печатный лист.
 	"Церковь Российская" - сказано в предисловии - ёвесьма осторожно оглашала святыми угодников своих, и только по явном открытии нетления мощей, прославленных чудесами, помещала их в месяцесловы. Россия к утверждению православия своего видела во многих местах явное знамение благодати над мощами тех, кои святостию жизни, примером благочестия или христианским самоотвержением явили себя достойными почитания; но имена сих угодников не были внесены в "Общие святцы российской церкви", а память их совершалась в тех только местах, где они почивают. Причиною такой местности было отделение духовной власти Новгорода от главной духовной власти России, и потом разделение митрополии на Киевскую и Московскую. Уже в половине XVI века московский митрополит Макарий, составляя "Великие Четьи-Минеи", собрал жития и некоторых святых, еще дотоле в Патериках не помещенных, и для установления им служеб имел в Москве, 1547 года, собор, на котором двенадцати святым российским назначено повсюду празднование и службы, а девяти только в местах, где мощи их почивают. Те церкви, которые не успели на собор представить свидетельств о своих местных угодниках, после получали, по рассмотрению митрополита, дозволение совершать память их, а потом, при патриархах, некоторые из них внесены в общие месяцословы. Митрополит ростовский, Димитрий, в своих Четьих-Минеях поместил преподобных киевопечерских под числом совершения их памяти. Но и за сим многие не внесены в месяцесловы, хотя некоторым сочинены особые службы, кондаки и тропари: таковы угодники новогородские, псковские, вологодские и другие. 	"В предлагаемом Словаре помещены жития святых, прославленных в российской церкви; жития некоторых других подвижников благочестия, коих память благоговейно сохраняется там, где они жили или почили; наконец краткие известия о тех богоугодно-поживших, которых имена выписаны из синодиков или древних монастырских записок. При описании жизни святого, прославленного во всей российской церкви, обозначены в Словаре месяц и число совершения памяти; относительно прочих также означается место и день, когда чтится их память совершением молебных пений или панихид, по введенному постановлениями или преданием обычаю".
 	Слог издателя должен будет служить образцом для всех ученых словарей. Он прост, полон и краток. Нам случилось в "Энциклопедическом Лексиконе" (впрочем, книге необходимой и имеющей столь великое достоинство) найти в описании какогото сражения уподобление одного из корпусов кораблю или птице, не помним наверное чему: таковые риторические фигуры в каком-нибудь ином сочинении могут быть дурны или хороши, смотря по таланту писателя; но в словаре они во всяком случае нестерпимы. 	Издатель "Словаря о святых" оказал важную услугу истории. Между тем книга его имеет и общую занимательность: есть люди, не имеющие никакого понятия о житии того св. угодника, чье имя носят от купели до могилы, и чью память празднуют ежегодно. Не дозволяя себе никакой укоризны, не можем, по крайней мере, не дивиться крайнему их нелюбопытству. Наконец и библиофилы будут благодарны за типографическую изящность издания: "Словарь" напечатан в большую осьмушку, на лучшей веленевой бумаге, и есть отличное произведение типографии Второго отделения собственной канцелярии е. и. в. 					 "1836"
 ДЖОН ТЕННЕР
 	С некоторого времени Северо-Американские Штаты обращают на себя в Европе внимание людей наиболее мыслящих. Не политические происшествия тому виною: Америка спокойно совершает свое поприще, доныне безопасная и цветущая, сильная миром, упроченным ей географическим ее положением, гордая своими учреждениями. Но несколько глубоких умов в недавнее время занялись исследованием нравов и постановлений американских, и их наблюдения возбудили снова вопросы, которые полагали давно уже решенными. Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось. С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort); большинство, нагло притесняющее общество; рабство негров посреди образованности и свободы; родословные гонения в народе, не имеющем дворянства; со стороны избирателей алчность и зависть; со стороны управляющих робость и подобострастие; талант, из уважения к равенству, принужденный к добровольному остракизму; богач, надевающий оборванный кафтан, дабы на улице не оскорбить надменной нищеты, им втайне презираемой: такова картина Американских Штатов, недавно выставленная перед нами. 	Отношения Штатов к индийским племенам, древним владельцам земли, ныне заселенной европейскими выходцами, подверглись также строгому разбору новых наблюдателей. Явная несправедливость, ябеда и бесчеловечие американского Конгресса осуждены с негодованием; так или иначе, чрез меч и огонь, или от рома и ябеды, или средствами более нравственными, но дикость должна исчезнуть при приближении цивилизации. Таков неизбежный закон. Остатки древних обитателей Америки скоро совершенно истребятся; и пространные степи, необозримые реки, на которых сетьми и стрелами добывали они себе пищу, обратятся в обработанные поля, усеянные деревнями, и в торговые гавани, где задымятся пироскафы и разовьется флаг американский. 	Нравы северо-американских дикарей знакомы нам по описанию знаменитых романистов. Но Шатобриан и Купер оба представили нам индийцев с их поэтической стороны, и закрасили истину красками своего воображения. "Дикари, выставленные в романах", - пишет Вашингтон-Ирвинг - "так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных". Это самое подозревали читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями. 	В Нью-Йорке недавно изданы "Записки Джона Теннера", проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки, между дикими обитателями. Эти "Записки" драгоценны во всех отношениях. Они самый полный, и вероятно последний, документ бытия народа, коего скоро не останется и следов. Летописи племен безграмотных, они разливают истинный свет на то, что некоторые философы называют естественным состоянием человека; показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребляли в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации. Достоверность сих "Записок" не подлежит никакому сомнению. Джон Теннер еще жив; многие особы (между прочими Токвиль, автор славной книги: "De la dймосratie en Aмйrique") видели его и купили от него самого его книгу. По их мнению, подлога тут быть не может. Да и стоит прочитать несколько страниц, чтобы в том удостовериться: отсутствие всякого искусства и смиренная простота повествования ручаются за истину. 	Отец Джона Теннера, выходец из Виргинии, был священником. По смерти жены своей он поселился в одном месте, называемом Эльк-Горн, в недальнем расстоянии от Цинциннати. 	Эльк-Горн был подвержен нападениям индийцев. Дядя Джона Теннера однажды ночью, сговорясь с своими соседями, приближился к стану индийцев и застрелил одного из них. Прочие бросились в реку и уплыли... 	Отец Теннера, отправляясь однажды утром в дальнее селение, приказал своим обеим дочерям отослать маленького Джона в школу. Они вспомнили о том уже после обеда. Но шел дождь, и Джон остался дома. Вечером отец возвратился и, узнав, что он в школу не ходил, послал его самого за тростником и больно его высек. С той поры отеческий дом опостылил маленькому Теннеру; он часто думал и говаривал: "Мне бы хотелось уйти к диким!" 	"Отец мой" - пишет Теннер - "оставил Эльк-Горн, и отправился к устью БигМиами, где он должен был завести новое поселение. Там на берегу нашли мы обработанную землю и несколько хижин, покинутых поселенцами из опасения диких. Отец мой исправил хижины и окружил их забором. Это было весною. Он занялся хлебопашеством. Дней десять спустя по своем прибытии на место, он сказал нам, что лошади его беспокоятся, чуя близость индийцев, которые вероятно рыщут по лесу. "Джон", - прибавил он, обращаясь ко мне, - "ты сегодня сиди дома". Потом пошел он засевать поле с своими неграми и старшим моим братом. 	"Нас осталось дома четверо детей. Мачиха, чтоб вернее меня удержать, поручила мне смотреть за младшим, которому не было еще году. Я скоро соскучился, и стал щипать его, чтоб заставить кричать. Мачиха велела мне взять его на руки и с ним гулять по комнатам. Я послушался, но не перестал его щипать. Наконец она стала его кормить грудью; а я побежал проворно на двор и ускользнул в калитку, оттуда в поле. Не в далеком расстоянии от дома, и близ самого поля, стояло ореховое дерево, под которым бегал я собирать прошлогодние орехи. Я осторожно до него добрался, чтоб не быть замечену ни отцом, ни его работниками... Как теперь вижу отца моего, стоящего с ружьем на страже посреди поля. Я спрятался за дерево и думал про себя: "Мне бы очень хотелось увидеть индийцев!" 	"Уж моя соломенная шляпа была почти полна орехами, как вдруг услышал я шорох. - Я оглянулся: индийцы! Старик и молодой человек схватили меня и потащили. Один из них выбросил из моей шляпы орехи и надел мне ее на голову. После того ничего не помню. Вероятно я упал в обморок, потому что не закричал. Наконец я очнулся под высоким деревом. Старика не было. Я находился между молодым человеком и другим индийцем, широкоплечим и малорослым. Вероятно я его чем-нибудь да рассердил, потому что он потащил меня в сторону, схватил свой томагаук (дубину) и знаками велел мне глядеть вверх. Я понял, что он мне приказывал в последний раз взглянуть на небо, потому что готовился меня убить. Я повиновался; но молодой индиец, похитивший меня, удержал удар, взнесенный над моей головою. Оба заспорили с живостью. Покровитель мой закричал. Несколько голосов ему отвечало. Старик и четыре другие индийца прибежали поспешно. Старый начальник, казалось, строго говорил тому, кто угрожал мне смертию. Потом он и молодой человек взяли меня, каждый за руку, и потащили опять. Между тем ужасный индиец шел за нами. Я замедлял их отступление, и заметно было, что они боялись быть настигнуты. 	"В расстоянии одной мили от нашего дома, у берега реки, в кустах, спрятан был ими челнок из древесной коры. Они сели в него все семеро, взяли меня с собою и переправились на другой берег, у самого устья Биг-Миами. Челнок остановили. В лесу спрятаны были одеяла (кожаные) и запасы; они предложили мне дичины и медвежьего жиру. Но я не мог есть. Наш дом отселе был еще виден; они смотрели на него, и потом обращались ко мне со смехом. Не знаю, что они говорили. 	"Отобедав, они пошли вверх по берегу, таща меня с собою по прежнему, и сняли с меня башмаки, полагая, что они мешали бежать. Я не терял еще надежды от них избавиться, несмотря на надзор, и замечал все предметы, дабы по ним направить свой обратный побег; упирался также ногами о высокую траву и о мягкую землю, дабы оставить следы. Я надеялся убежать во время их сна. Настала ночь; старик и молодой индиец легли со мною под одно одеяло и крепко прижали меня. Я так устал, что тотчас заснул. На другой день я проснулся на заре. Индийцы уже встали и готовы были в путь. Таким образом шли мы четыре дня. Меня кормили скудно; я все надеялся убежать, но при наступлении ночи сон каждый раз мною овладевал совершенно. Ноги мои распухли, и были все в ранах и в занозах. Старик мне помог кое-как и дал пару мокасинов (род кожаных лаптей), которые облегчили меня немного. 	"Я шел обыкновенно между стариком и молодым индийцем. Часто заставляли они меня бегать до упаду. Несколько дней я почти ничего не ел. Мы встретили широкую реку, впадающую (думаю) в Миами. Она была так глубока, что мне нельзя было ее перейти. Старик взял меня к себе на плечи, и перенес на другой берег. Вода доходила ему под мышки; я увидел, что одному мне перейти эту реку было невозможно, и потерял всю надежду на скорое избавление. Я проворно вскарабкался на берег, стал бегать по лесу, и спугнул с гнезда дикую птицу. Гнездо полно было яиц; я взял их в платок и воротился к реке. Индийцы стали смеяться, увидев меня с моею добычею, разложили огонь и стали варить яйца в маленьком котле. Я был очень голоден, и жадно смотрел на эти приготовления. Вдруг прибежал старик, схватил котел и вылил воду на огонь вместе с яйцами. Он наскоро что-то шепнул молодому человеку. Индийцы поспешно подобрали яйца и рассеялись по лесам. Двое из них умчали меня со всевозможною быстротою. Я думал что за нами гнались, и впоследствии узнал, что не ошибся. Вероятно меня искали на том берегу реки... 	"Два или три дня после того, встретили мы отряд индийцев, состоявший из двадцати или тридцати человек. Они шли в европейские селения. Старик долго с ними разговаривал. Узнав (как после мне сказали), что белые люди за нами гнались, они пошли им на встречу. Произошло жаркое сражение, и с обеих сторон легло много мертвых. 	"Поход наш сквозь лес был труден и скучен. Через десять дней пришли мы на берег Мауми. Индийцы рассыпались по лесу, и стали осматривать деревья, перекликаясь между собою. Выбрали одно ореховое дерево (hickory), срубили его, сняли кору и сшили из нее челнок, в котором мы все поместились; поплыли по течению реки, и вышли на берег у большой индийской деревни, выстроенной близ устья другой какой-то реки. Жители выбежали к нам на встречу. Молодая женщина с криком кинулась на меня и била по голове. Казалось, многие из жителей хотели меня убить; однако старик и молодой человек уговорили их меня оставить. Повидимому, я часто бывал предметом разговоров, но не понимал их языка. Старик знал несколько английских слов. Он иногда приказывал мне сходить за водою, разложить огонь и тому подобное, начиная таким образом требовать от меня различных услуг. 	"Мы отправились далее. В некотором расстоянии от индийской деревни находилась американская контора. Тут несколько купцов со мною долго разговаривали. Они хотели меня выкупить; но старик на то не согласился. Они объяснили мне, что я у старика заступлю место его сына, умершего недавно; обошлись со мною ласково, и хорошо меня кормили во все время нашего пребывания. Когда мы расстались, я стал кричать - в первый раз после моего похищения из дому родительского. Купцы утешили меня, обещав через десять дней выкупить из неволи". 	Наконец челнок причалил к месту, где обитали похитители бедного Джона. Старуха вышла из деревянного шалаша, и побежала к ним навстречу. Старик сказал ей несколько слов; она закричала, обняла, прижала к сердцу своему маленького пленника и потащила в шалаш. 	Похититель Джона Теннера назывался Манито-о-гезик. Младший из его сыновей умер незадолго перед происшествием, здесь описанным. Жена его объявила, что не будет жива, если ей не отыщут ее сына. То есть, она требовала молодого невольника, с тем чтоб его усыновить. Старый Манито-о-гезик с сыном своим Кишкау-ко и с двумя единоплеменниками, жителями Гуронского озера, тотчас отправились в путь, чтоб только удовлетворить желание старухи. Трое молодых людей, родственники старика, присоединились к нему. Все семеро пришли к селениям, расположенным на берегах Оио. Накануне похищения индийцы переправились через реку и спрятались близ Теннерова дома. Молодые люди с нетерпением ожидали появления ребенка, и несколько раз готовы были выстрелить по работникам. Старик насилу мог их удержать. 	Возвратясь благополучно домой с своею добычею, старый Манито-о-гезик на другой же день созвал своих родных и знакомых, и Джон Теннер был торжественно усыновлен на самой могиле маленького дикаря. 	Была весна. Индийцы оставили свои селения и все отправились на ловлю зверей. Выбрав себе удобное место, они стали ограждать его забором из зеленых ветвей и молодых дерев, из-за которых должны были стрелять. Джону поручили обламывать сухие веточки и обрывать листья с той стороны, где скрывались охотники. Маленький пленник, утомленный зноем и трудом, всегда голодный и грустный, лениво исполнял свою должность. Старый Манито-о-гезик, застав однажды его спящим, ударил мальчика по голове своим томагауком и бросил замертво в кусты. Возвратясь в табор, старик сказал жене своей: "Старуха! мальчик, которого я тебе привел, ни к чему не годен; я его убил. Ты найдешь его там-то". Старуха с дочерью прибежали, нашли Теннера еще живого и привели его в чувства. 	Жизнь маленького приемыша была самая горестная. Его заставляли работать сверх сил; старик и сыновья его били бедного мальчика поминутно. Есть ему почти ничего не давали; ночью он спал обыкновенно между дверью и очагом, и всякий, входя и выходя, непременно давал ему ногою толчок. Старик возненавидел его, и обходился с ним с удивительной жестокостию. Теннер никогда не мог забыть следующего происшествия. 	Однажды Манито-о-гезик, вышед из своей хижины, вдруг возвратился, схватил мальчика за волосы, потащил за дверь, и уткнул как кошку лицом в навозную кучу. "Подобно всем индийцам" - говорит американский издатель его Записок - "Теннер имеет привычку скрывать свои ощущения. Но когда рассказывал он мне сие приключение, блеск его взгляда и судорожный трепет верхней губы доказывали, что жажда мщения - отличительное свойство людей, с которыми провел он свою жизнь, - не была чужда и ему. Тридцать лет спустя желал он еще омыть обиду, претерпенную им на двенадцатом году!" 	Зимою начались военные приготовления. Манито-о-гезик, отправляясь в поход, сказал Теннеру: "Иду убить твоего отца, братьев и всех родственников"... Через несколько дней он возвратился и показал Джону белую, старую шляпу, которую он тотчас узнал: она принадлежала брату его. Старик уверил его, что сдержал свое слово и что никто из его родных уже более не существует. 	Время шло, и Джон Теннер начал привыкать к судьбе своей. Хотя Манито-огезик все обходился с ним сурово, но старуха его любила искренно и старалась облегчить его участь. - Через два года произошла важная перемена. Начальница племени Отавуавов, Нет-но-куа, родственница старого индийца, похитителя Джона Теннера, купила его, чтоб заменить себе потерю сына. Джон Теннер был выменен на боченок водки и на несколько фунтов табаку. 	Вторично усыновленный, Теннер нашел в новой матери своей ласковую и добрую покровительницу. Он искренно к ней привязался; вскоре отвык от привычек своей детской образованности и сделался совершенным индийцем, - и теперь, когда судьба привела его снова в общество, от коего был он отторгнут в младенчестве, Джон Теннер сохранил вид, характер и предрассудки дикарей, его усыновивших. 	"Записки" Теннера представляют живую и грустную картину. В них есть какоето однообразие, какая-то сонная бессвязность и отсутствие мысли, дающие некоторое понятие о жизни американских дикарей. Это длинная повесть о застреленных зверях, о мятелях, о голодных, дальних шествиях, об охотниках, замерзших на пути, о скотских оргиях, о ссорах, о вражде, о жизни бедной и трудной, о нуждах, непонятных для чад образованности. 	Американские дикари все вообще звероловы. Цивилизация европейская, вытеснив их из наследственных пустынь, подарила им порох и свинец: тем и ограничилось ее благодетельное влияние. Искусный стрелок почитается между ими за великого человека. Теннер рассказывает первый свой опыт на поприще, на котором потом прославился. 	"Я отроду еще не стрелял. Мать моя (Нет-но-куа) только что купила боченок пороху. Ободренный ее снисходительностию, я попросил у ней пистолет, чтоб идти в лес стрелять голубей. Мать моя согласилась, говоря: "Пора тебе быть охотником". Мне дали заряженый пистолет, и сказали, что если удастся застрелить птицу, то дадут ружье и станут учить охоте. 	"С того времени я возмужал, и несколько раз находился в затруднительном положении; но никогда жажда успеха не была во мне столь пламенна. Едва вышел я из табора, как увидел голубей в близком расстоянии. Я взвел курок и поднял пистолет почти к самому носу; прицелился и выстрелил. В то же время мне послышалось жужжание, подобное свисту брошенного камня; пистолет полетел через мою голову, а голубь лежал под деревом, на котором сидел. 	"Не заботясь о моем израненном лице, я побежал в табор с застреленным голубем. Раны мои осмотрели; мне дали ружье, порох и дробь, и позволили стрелять по птицам. С той поры стали со мною обходиться с уважением". 	Вскоре после того молодой охотник отличился новым подвигом. 	"Дичь становилась редка; толпа наша (отряд охотников с женами и детьми) голодала. Предводитель наш советовал перенести табор на другое место. Накануне назначенного дня для походу мать моя долго говорила о наших неудачах и об ужасной скудости, нас постигшей. Я лег спать; но ее песни и молитвы разбудили меня. Старуха громко молилась большую часть ночи. 	ёНа другой день, рано утром, она разбудила нас; велела обуваться и быть готовым в поход. Потом призвала своего сына, Уа-ме-гон-е-бью, и сказала ему: "Сын мой, в нынешнюю ночь я молилась великому духу. Он явился мне в образе человеческом, и сказал: Нет-но-куа! завтра будет вам медведь для обеда. Вы встретите на пути вашем (по такому-то направлению) круглую долину, и на долине тропинку: медведь находится на той тропинке". 	"Но молодой человек, не всегда уважавший слова своей матери, вышел из хижины и рассказал сон ее другим индийцам. "Старуха уверяет" - сказал он смеясь - "что мы сегодня будем есть медведя; но не знаю, кто-то его убьет". - Нет-нокуа его за то побранила, но не могла его уговорить идти на медведя. 	"Мы пошли в поход. Мужчины шли вперед и несли наши пожитки. Пришел на место, они отправились на ловлю, а дети остались стеречь поклажу до прибытия женщин. Я был тут же; ружье было при мне. Я все думал о том, что говорила старуха, и решился идти отыскивать долину, приснившуюся ей; зарядил ружье пулею, и, не говоря никому ни слова, воротился назад. 	"Я прибыл к одному месту, где вероятно некогда находился пруд, и увидел круглое, малое пространство посреди леса. Вот, - подумал я, - долина, назначенная старухою. Вскоре нашел род тропинки, вероятно русло иссохшего ручейка. Все покрыто было глубоким снегом. 	"Мать сказывала также, что во сне видела она дым на том месте, где находился медведь. Я был уверен, что нашел долину, ею описанную, и долго ждал появления дыма. Однако ж дым не показывался. Наскуча напрасным ожиданием, сделал я несколько шагов там, где, казалось, шла тропинка, и вдруг увяз по пояс в снегу. 	"Выкарабкавшись проворно, прошел я еще несколько шагов, как вспомнил вдруг рассказы индийцев о медведях, и мне пришло в голову, что, может быть, место, куда я провалился, была медвежья берлога. Я воротился, и во глубине впадины увидел голову медведя; приставил ему дуло ружья между глазами и выстрелил. Коль скоро дым разошелся, я взял палку и несколько раз воткнул ее конец в глаза и рану; потом, удостоверясь, что медведь убит, стал его тащить из берлоги, но не смог, и возвратился в табор по своим следам. 	"Вошел в шалаш моей матери. Старуха сказала мне: "Сын мой, вынь из котла кусок бобрового мяса, которое мне дали сегодня; да оставь половину брату, который с охоты еще не воротился, и сегодня ничего не ел..." Я съел свой кусок, и видя, что старуха одна, подошел к ней, и сказал ей на ухо: "Мать! я убил медведя!" - Что ты говоришь? - "Я убил медведя!" - Точно ли он убит? - "Точно". - Она несколько времени глядела на меня неподвижно; потом обняла меня с нежностию и долго ласкала. Пошли за убитым медведем; и как это был еще первый, то, по обычаю индийцев, его изжарили цельного и все охотники приглашены были съесть его вместе с нами". 	Описание различных охот и приключений во время преследования зверей занимает много места в "Записках" Джона Теннера. Истории об одних убитых медведях составляют целый роман. То, что он говорит о музе, американском олене (cervus alces), достойно исследования натуралистов. 	"Индийцы уверены, что муз между прочим одарен способностию долго оставаться под водою. Двое из моих знакомых, люди нелживые, возвратились однажды вечером с охоты, и рассказали нам, что молодой муз, загнанный ими в маленький пруд, нырнул в средину. Они до вечера стерегли его на берегу, куря табак; во все время не видали они ни малейшего движения воды, ни другой какой-либо приметы скрывшегося муза, и, потеряв надежду на успех, наконец возвратились. 	"Несколько минут по их прибытии, явился одинокий охотник с свежею добычею. Он рассказал, что звериный след привел его к берегам пруда, где нашел он следы двух человек, повидимому прибывших туда с музом почти в одно время. Он заключил, что муз был ими убит; сел на берег, и вскоре увидел муза, привставшего тихо над неглубокою водою, и застрелил его в пруду. 	"Индийцы полагают, что муз животное самое осторожное, и что достать его весьма трудно. Он бдительнее, нежели дикий буйвол (bison, bos americanus) и канадский олень (karibou) и имеет более острое чутье. Он быстрее лося, осторожнее и хитрее дикой козы (l'antilope). В самую страшную бурю, когда ветер и гром сливают свой продолжительный рев с беспрестанным шумом проливного дождя, если сухой прутик хрустнет в лесу под ногой или рукою человеческой, муз уже слышит. Он не всегда убегает, но перестает есть, и вслушивается во все звуки. Если в течение целого часа человек не произведет никакого шума, то муз начинает есть опять, но уж не забывает звука, им услышанного, и на несколько часов осторожность его остается деятельнее". 	Легкость и неутомимость индийцев в преследовании зверей почти неимоверны. Вот как Теннер описывает охоту за лосями. 	"Холодная погода только что начиналась. Снег был еще не глубже одного фута; а мы уже чувствовали голод. Нам встретилась толпа лосей, и мы убили четырех в один день. 	"Вот как индийцы травят лосей. Спугнув с места, они преследуют их ровным шагом в течение нескольких часов. Испуганные звери сгоряча опережают их на несколько миль; но индийцы, следуя за ними все тем же шагом, наконец настигают их; толпа лосей, завидя их, бежит с новым усилием, и исчезает опять на час или на два. Охотники начинают открывать их скорее и скорее, и лоси все долее и долее остаются в их виду; наконец охотники уж ни на минуту не теряют их из глаз. Усталые лоси бегут тихой рысью; вскоре идут шагом. Тогда и охотники находятся почти в совершенном изнеможении. Однако ж они обыкновенно могут еще дать залп из ружей по стаду лосей; но выстрелы придают зверям новую силу; а охотники, ежели снег не глубок, редко имеют дух и возможность выстрелить более одного или двух раз. В продолжительном бегстве лось не легко высвобождает копыто свое; в глубоких снегах его достигнуть легко. Есть индийцы, которые могут преследовать лосей по степи и бесснежной; но таких мало". 	Препятствия, нужды, встречаемые индийцами в сих предприятиях, превосходят все, что можно себе вообразить. Находясь в беспрестанном движении, они не едят по целым суткам, и принуждены иногда, после такого насильственного поста, довольствоваться вареной кожаной обувью. Проваливаясь в пропасти, покрытые снегом, переправляясь через бурные реки на легкой древесной коре, они находятся в ежеминутной опасности потерять или жизнь или средства к ее поддержанию. Подмочив гнилое дерево, из коего добывают себе огонь, часто охотники замерзают в снеговой степи. Сам Теннер несколько раз чувствовал приближение ледяной смерти. "Однажды рано утром" - говорит он - "я погнал лося и преследовал его до ночи; уже готов был его достигнуть, но вдруг лишился и сил и надежды. Одежда моя, вопреки морозу, была вся мокра. Вскоре она оледенела. Мои суконные митассы (порты) изорвались в клочки во время бега сквозь кустарники. Я почувствовал, что замерзаю... Около полуночи достиг места, где стояла наша хижина; ее уже там не было: старуха перенесла ее на другое место... Я пошел по следам моей семьи, и вскоре холод стал нечувствителен: мною овладело усыпление, обыкновенный признак, предшествующий смерти. Я удвоил усилия; и хотя был в совершенной памяти и понимал очень хорошо опасность своего положения, но с трудом мог удержать желание прилечь на землю. Наконец совершенно забылся, не знаю на долго ли, и, очнувшись как ото сна, увидел, что кружился на одном месте. 	"Я стал искать своих следов, и вдруг вдали увидел огонь; но снова потерял чувства. Если бы я упал, то уж никогда бы не встал. Я стал опять кружиться на одном месте; наконец достиг нашей хижины. Вошед в нее, я упал, однако ж не лишился чувств. Как теперь вижу огонь, освещающий ярко нашу хижину, и лед, ее покрывающий; как теперь слышу слова старухи: она говорила, что ждала меня задолго перед наступлением ночи, не полагая, чтоб я так долго остался на охоте... Целый месяц я не мог выдти: лицо, руки и ляжки были у меня сильно отморожены..." 	Подвергаясь таковым трудам и опасностям, индийцы имеют целию заготовление бобровых мехов, буйволовых кож и прочего, дабы продать и выменять их купцам американским. Но редко получают они выгоду в торговых своих оборотах: купцы обыкновенно пользуются их простотою и склонностию к крепким напиткам. Выменяв часть товаров на ром и водку, бедные индийцы отдают и остальные за бесценок; за продолжительным пьянством следует голод и нищета, и несчастные дикари принуждены вскоре опять обратиться к скудной и бедственной своей промышленности. Джон Теннер следующим образом описывает одну из этих оргий. 	"Торг наш кончился. Старуха подарила купцу десять прекрасных бобровых мехов. В замену подарка обыкновенно получала она одно платье, серебряные украшения, знаки ее владычества и бочку рому. Когда купец послал за нею, чтоб вручить свой подарок, она так была пьяна, что не могла держаться на ногах. Я явился вместо ее, и был немножко навеселе; нарядился в ее платье, надел на себя и серебряные украшения; потом, взвалив бочку на плечи, принес ее в хижину. Тут я поставил бочку наземь и прошиб дно обухом. "Я не из тех начальников" - сказал я - "которые тянут ром из дырочки: пей кто хочет и сколько хочет!" Старуха прибежала с тремя котлами, - и в пять минут все было выпито. Я пьянствовал с индийцами во второй раз отроду; у меня спрятан был ром; тайно ходил я пить, и был пьян два дня сряду. Остатки пошел допивать с племянником старухи... Он не был еще пьян; но жена его лежала перед огнем в совершенном бесчувствии... 	"Мы сели пить. В это время индиец, из племени Ожибуай вошел шатаясь, и повалился перед огнем. Уж было поздно; но весь табор шумел и пьянствовал. Я с товарищем вышел, чтоб попировать с теми, которые захотят нас пригласить; не будучи еще очень пьяны, мы спрятали котел с остальною водкою. Погуляв несколько времени, мы воротились. Жена товарища моего все еще лежала перед огнем; но на ней уже не было ее серебряных украшений. Мы кинулись к нашему котлу: котел исчез; индиец, оставленный нами перед огнем, скрылся; и по многим причинам мы подозревали его в этом воровстве. Дошло до меня, что он сказывал, будто бы я его поил. На другой день пошел я в его хижину и потребовал котла. Он велел своей жене принести его. Таким образом вор сыскался, и брат мой получил обратно серебряные украшения!!.." Оставляем читателю судить, какое улучшение в нравах дикарей приносит соприкосновение цивилизации! 	Легкомысленность, невоздержанность, лукавство и жестокость - главные пороки диких американцев. Убийство между ими не почитается преступлением; но родственники и друзья убитого обыкновенно мстят за его смерть. Джон Теннер навлек на себя ненависть одного индийца и несколько раз подвергался его удару. "Ты давно мог бы меня убить" - сказал ему однажды Теннер - "но ты не мужчина, у тебя нет даже сердца женского, ни смелости собачей. Никогда не прощу тебе, что ты на меня замахнулся ножом, и не имел духа поразить". - Храбрость почитается между индийцами главною человеческою добродетелью: трус презираем у них наравне с ленивым или слабым охотником. Иногда, если убийство произошло в пьянстве или ненарочно, родственники торжественно прощают душегубца. Теннер рассказывает любопытный случай. 	"Молодой человек, из племени Оттовауа, живший у меня во время моей болезни, отлучился в табор новоприбывших индийцев, которые в то время пьянствовали. В полночь его привели к нам пьяного. Один из проводников втолкнул его в хижину, сказав: "Смотрите за ним: молодой человек напроказил". 	"Мы разложили огонь, и увидели молодого человека, стоящего с ножом в руке, всего окровавленного. Его не могли уложить; я приказал ему лечь, и он повиновался. Я запретил делать разыскания и упоминать ему об окровавленном ноже. 	"Утром, встав от глубокого сна, он ничего не помнил. Молодой человек сказал нам, что накануне, кажется, он напился пьян, что очень голоден и хочет готовить себе обед. Он изумился, когда я сказал ему, что он убил человека. Он знал только, что во время пьянства кричал, вспомня об отце своем, убитом некогда на том самом месте белыми людьми. Он очень опечалился, и тотчас побежал взглянуть на того, кого зарезал. Несчастный был еще жив. Мы узнали, что, когда был он поражен, тогда лежал пьяный без памяти, и что сам убийца вероятно не знал, кто была его жертва. Родственники не говорили ничего, но переводчик (американского губернатора) сильно его упрекал. 	"Ясно было, что раненый не мог жить, и что последний час его был уже близок. Убийца возвратился к нам. Мы приготовили значительные подарки: кто дал одеяло, кто кусок сукна, кто то, кто другое. Он унес их тотчас и положил перед раненым. Потом обратись к родственникам, сказал им: "Друзья мои, вы видите, что я убил вашего брата; но я сам не знал, что делал. Я не имел злого намерения: недавно приходил он в наш табор, и я с ним виделся дружелюбно; но в пьянстве я обезумел, и жизнь моя вам принадлежит. Я беден, и живу у чужих; но они готовы отвести меня к моему семейству, и прислали вам эти подарки. Жизнь моя в ваших руках; подарки перед вами: выбирайте, что хотите. Друзья мои жаловаться не станут". 	"При сих словах он сел, наклонив голову и закрыв глаза руками в ожидании смертельного удара. Но старая мать убитого вышла вперед и сказала ему: "Ни я, ни дети мои смерти твоей не хотят. Не отвечаю за моего мужа: его здесь нет; однако ж подарки твои принимаю, и буду стараться отвратить от тебя мщение мужа. Это несчастие случилось не нарочно. За что же твоя мать будет плакать, как я?" 	"На другой день молодой человек умер, и многие из нас помогли убийце вырыть могилу. Когда все было готово, губернатор подарил мертвецу богатые одеяла, платья и прочее (что, по обычаю индийцев, должно быть схоронено вместе с телом). Эти подарки положены были в кучу на краю могилы. Но старуха, вместо того чтоб их закопать, предложила молодым людям разыграть их между собою. 	"Разные игры следовали одна за другою: стреляли в цель, прыгали, боролись и пр. Но лучший кусок сукна был назначен наградою победителю за бег в запуски. Сам убийца его выиграл. Старуха подозвала его и сказала: "Молодой человек! Сын мой был очень мне дорог; боюсь, долго и часто буду его оплакивать; я была бы счастлива, если бы ты заступил его место, и любил и охранял меня подобно ему. Боюсь только моего мужа". - Молодой человек, благодарный за ее заступление, принял тотчас предложение. Он был усыновлен, и родственники убитого всегда обходились с ним ласково и дружелюбно". 	Не все ссоры и убийства кончаются так миролюбиво. Джон Теннер описал одну ссору, где ужасное и смешное странным образом перемешаны между собою. 	"Брат мой Уа-ме-гон-е-бью вошел в шалаш, где молодой человек бил одну старуху. Брат удержал его за руку. В это самое время пьяный старик, по имени Табу-шиш, вошел туда же, и, вероятно не разобрав порядочно в чем дело, схватил брата за волосы и откусил ему нос. Народ сбежался; произошло смятение. Многих изранили. Бег-уа-из, один из старых начальников, бывший всегда к нам благосклонен, прибежал на шум, и почел своею обязанностию вмешаться в дело. Между тем брат мой, заметя свою потерю, поднял руки, не подымая глаз, вцепился в волоса первой попавшейся ему головы, и разом откусил ей нос. Это был нос нашего друга, старого Бег-уа-иза! Утолив немного свое бешенство, Уа-ме-гон-е-бью узнал его и закричал: "Дядя! это ты!" - Бег-уа-из был человек добрый и смирный; он знал, что брат откусил ему нос совсем неумышленно. Он нимало не осердился и сказал: "Я стар: не долго будут смеяться над потерею моего носа". ёС своей стороны я был в сильном негодовании на старика, обезобразившего брата моего. Я вошел в хижину к Уа-ме-гон-е-быо и сел подле него. Он весь был окровавлен; несколько времени молчал, и когда заговорил, я увидел, что он был в полном своем рассудке. "Завтра" - сказал он - "я буду плакать с моими детьми; послезавтра пойду к Та-бу-шишу (врагу своему), и мы оба умрем: я не хочу жить, чтоб быть вечно посмешищем". Я обещался ему помочь в его предприятии и приготовился к делу. Но проспавшись и проплакав целый день с своими детьми, он оставил свои злобные намерения и решился как-нибудь обойтися без носу, так же, как и Бег-уаиз.
 	"Несколько дней спустя Та-бу-шиш опасно занемог горячкою. Он ужасно похудел, и, казалось, умирал. Наконец прислал он к Уа-ме-гон-е-бью два котла и другие значительные подарки и велел ему сказать: "Друг мой, я тебя обезобразил, а ты наслал на меня болезнь. Я много страдал, а коли умру, то дети мои будут страдать еще более. Посылаю тебе подарки, дабы ты оставил мне жизнь..." Уа-мегон-е-бью отвечал ему через посланного: "Не я наслал на тебя болезнь; вылечить тебя не могу, подарков твоих не хочу". Та-бу-шиш томился около месяца; волоса у него вылезли; потом он начал выздоравливать, и мы все пошли в степи по разным направлениям, удаляясь один от другого как можно более... 	"Однажды мы расположились табором близ деревушки, в которую переселился Табу-шиш, и готовы были уже снова выступить, как вдруг увидели его. Он весь был голый, расписан и украшен как для битвы, и держал в руках оружие. Он медленно к нам приближался, и казался глубоко раздраженным. Но никто из нас не понял его намерения до самой той минуты, как он уставил дуло своего ружья в спину моему брату. "Друг мой" - сказал он ему - "мы довольно пожили; мы довольно друг друга помучили. Тебя просили от моего имени довольствоваться тем, что уже я вытерпел; ты не согласился; через тебя я все еще страдаю; жизнь мне несносна: нам должно вместе умереть". - Два молодые индийца, видя его намерение, тотчас натянули свои луки, и прицелились в него стрелами; но Та-бу-шиш не обратил на них никакого внимания. Уа-ме-гон-е-бью испугался, не смел приподнять голову. Та-бу-шиш готов был биться с ним на смерть; но он не принял вызова. С той поры я вовсе перестал его уважать: последний индиец был храбрее и великодушнее его". 	Если частые распри индийцев жестоки и кровопролитны, то войны их, зато, вовсе не губительны, и ограничиваются по большей части утомительными походами. Начальники не пользуются никакою властию, а дикари не знают, что такое повиновение воинское. Они, наскуча походом, оставляют войско один за другим, и возвращаются каждый в свою хижину, не успев увидеть неприятеля. Старшины упрямятся несколько времени; но, оставшись одни без воинов, следуют общему примеру, и война кончается безо всякого последствия. 	Джон Теннер рассказывает с видимым удовольствием один из своих военных подвигов, который немного походит на воровство, но тем не менее доказывает его предприимчивость и неустрашимость. Какие-то индийцы похитили у него лошадь. Он отправился с намерением или отыскать ее, или заменить. Посещая индийские селения, в одном из них не встретил он никакого гостеприимства. Это его оскорбило, и заметив добрую лошадь, принадлежавшую старшине, он из мести решился присвоить ее себе. 	"У меня под одеялом" - говорит он - "спрятан был аркан. Я искусно набросил его на шею лошади - и не поскакал, а полетел. Когда лошадь начала задыхаться, я остановился, чтоб оглянуться: хижины негостеприимной деревни были едва видны и казались маленькими точками на далекой долине... 	"Тут я подумал, что нехорошо поступаю, похищая любимую лошадь человека, не сделавшего мне никакого зла, хотя и отказавшего мне в должном гостеприимстве. Я соскочил с лошади и пустил ее на волю. Но в ту же минуту увидел толпу индийцев, скачущих из-за возвышения. Я едва успел убежать в ближний орешник. Они искали меня несколько времени по разным направлениям, а я между тем спрятался с большей осторожностию. Они рассеялись. Многие прошли близехонько от меня; но я был так хорошо спрятан, что мог безопасно наблюдать за всеми их движениями. Один молодой человек разделся донага как для сражения, запел свою боевую песнь, бросил ружье, и с простою дубиною в руках пошел прямо к месту, где я был спрятан. Он уже был от меня шагах в двадцати. Курок у ружья моего был взведен и я целил в сердце... Но он воротился. Он конечно не видал меня; но мысль находиться под надзором невидимого врага, вооруженного ружьем, вероятно поколебала его. Меня искали до ночи, и тогда лошадь уведена была обратно. 	"Я тотчас пустился в обратный путь, радуясь, что избавился от такой опасности; шел день и ночь, и на третьи сутки прибыл к реке Мауз. Купцы тамошней конторы пеняли, что я упустил из рук похищенную мною лошадь, и сказали, что дали бы за нее хорошую цену. 	"В двадцати милях от конторы жил один из моих друзей, по имени Бе-на. Я просил его осведомиться о моей лошади и об ее похитителе. Бе-на впустил меня в шалаш, где жили две старухи, и сквозь щелку указал на ту хижину, где жил Ба-гискун-нунг с четырьмя своими сыновьями. Лошади их паслись около хижины. Бе-на указал на прекрасного черного коня, вымененного ими на мою лошадь... Я тотчас отправился к Ба-гис-кун-нунгу, и сказал ему: "Мне нужна лошадь". - У меня нет лишней лошади. - "Так я ж одну уведу". - А я тебя убью. - Мы расстались. Я приготовился к утру отправиться в путь. Бе-на дал мне буйволовую кожу вместо седла; а старуха продала мне ремень в замену аркана, мною оставленного на шее лошади индийского старшины. Рано утром вошел я в хижину Бе-на, еще спавшего, и покрыл его тихонько совершенно новым одеялом, мне принадлежавшим. Потом пошел далее. 	"Приближаясь к хижине Ба-гис-кун-нунга, увидел я старшего его сына, сидящего на пороге... Заметив меня, он закричал изо всей мочи... Вся деревня пришла в смятение... Народ собрался около меня... Никто, казалось, не хотел мешаться в это дело. Одно семейство моего обидчика изъявляло явную неприязнь... 	"Я так был взволнован, что не чувствовал под собою земли; кажется однако, я не был испуган. Набросив петлю на черную лошадь, я все еще не садился верхом, потому что это движение лишило бы меня на минуту возможности защищаться, - и можно было бы напасть на меня с тыла. Подумав однако, что вид малейшей нерешительности был бы для меня чрезвычайно невыгодным, я хотел вскочить на лошадь; но сделал слишком большое усилие, перепрыгнул через лошадь, и растянулся на той стороне, с ружьем в одной руке, с луком и стрелами в другой. Я встал поспешно, оглядываясь кругом, дабы надзирать над движениями моих неприятелей. Все хохотали во все горло, кроме семьи Ба-гис-кун-нунга. Это ободрило меня, и я сел верхом с большей решимостию. Я видел, что ежели бы в самом деле хотели на меня напасть, то воспользовались бы минутою моего падения. К тому же веселый хохот индийцев доказывал, что предприятие мое вовсе их не оскорбляло". 	Джон Теннер отбился от погони, и остался спокойным владетелем геройски похищенного коня. 	Он иногда выдает себя за человека недоступного предрассудкам; но поминутно обличает свое индийское суеверие. Теннер верит снам и предсказаниям старух: те и другие для него всегда сбываются. Когда голоден, ему снятся жирные медведи, вкусные рыбы, и через несколько времени в самом деле удается ему застрелить дикую козу или поймать осетра. В затруднительных обстоятельствах ему всегда является во сне какой-то молодой человек, который дает добрый совет или ободряет его. Теннер поэтически описывает одно видение, которое имел он в пустыне на берегу Малого Сас-Кау. 	"На берегу этой реки есть место, нарочно созданное для индийского табора: прекрасная пристань, маленькая долина, густой лес, прислоненный к холму... Но это место напоминает ужасное происшествие: здесь совершилось братоубийство, злодеяние столь неслыханное, что самое место почитается проклятым. Ни один индиец не причалит челнока своего к долине "Двух убитых"; никто не осмелится там ночевать. Предание гласит, что некогда в индийском таборе, здесь остановившемся, два брата (имевшие сокола своим тотемом) (15) поссорились между собою, и один из них убил другого. Свидетели так были поражены сим ужасным злодейством, что тут же умертвили братоубийцу. Оба брата похоронены вместе. 	"Приближаясь к сему месту, я много думал о двух братьях, имевших один со мною тотем, и которых почитал я родственниками матери моей (Нет-но-куа). Я слыхал, что когда располагались на их могиле (что несколько раз и случалось), они выходили из-под земли и возобновляли ссору и убийство. По крайней мере достоверно, что они беспокоили посетителей и мешали им спать. Любопытство мое было встревожено. Мне хотелось рассказать индийцам не только, что я останавливался в этом страшном месте, но что еще там и ночевал. 	"Солнце садилось, когда я туда прибыл. Я вытащил свой челнок на берег, разложил огонь, и отужинав заснул. 	"Прошло несколько минут, и я увидел обоих мертвецов, встающих из могилы. Они пришли и сели у огня прямо передо мною. Глаза их были неподвижно устремлены на меня. Они не улыбнулись и не сказали ни слова. Я проснулся. Ночь была темная и бурная. Я никого не видел, не услышал ни одного звука, кроме шума шатающихся дерев. Вероятно я заснул опять, ибо мертвецы опять явились. Они, кажется, стояли внизу, на берегу реки, потому что головы их были наравне с землею, на которой разложил я огонь. Глаза их все были устремлены на меня. Вскоре они встали опять один за другим, и сели снова против меня. Но тут уже они смеялись, били меня тросточками и мучили различным образом. Я хотел им сказать слово, но не стало голосу; пробовал бежать: ноги не двигались. Целую ночь я волновался и был в беспрестанном страхе. Один из них сказал мне между прочим, чтоб я взглянул на подошву ближнего холма. Я увидел связанную лошадь, глядевшую на меня. "Вот тебе, брат" - сказал мне жеби (16) - "лошадь на завтрашний путь. Когда ты поедешь домой, тебе можно будет взять ее снова, а с нами провести еще одну ночь". 	"Наконец рассвело, и я с большим удовольствием заметил, что эти страшные привидения исчезли с ночным мраком. Но, пробыв долго между индийцами и зная множество примеров тому, что сны часто сбываются, я стал не на шутку помышлять о лошади, данной мне мертвецом; пошел к холму, и увидел конские следы и другие приметы, а в некотором расстоянии нашел и лошадь, которую тотчас узнал: она принадлежала купцу, с которым имел я дело. Дорога сухим путем была несколькими милями короче пути водяного. Я бросил челнок, навьючил лошадь, и отправился к конторе, куда на другой день и прибыл. В последствие времени я всегда старался миновать могилу обоих братьев; а рассказ о моем видении и страданиях ночных увеличил в индийцах суеверный их ужас". 	Джон Теннер был дважды женат. Описание первой его любви имеет в его "Записках" какую-то дикую прелесть. Красавица его носила имя, имевшее очень поэтическое значение, но которое с трудом поместилось бы в элегии: она звалась Мис-куа-бун-о-куа, что по индийски значит Заря. 	"Однажды вечером" - говорит Теннер - "сидя перед нашей хижиной, увидел я молодую девушку. Она, гуляя, курила табак, и изредка на меня посматривала; наконец подошла ко мне и предложила мне курить из своей трубки. Я отвечал, что не курю. "Ты от того" - сказала она - "отказываешься, что не хочешь коснуться моей трубки". Я взял трубку из ее рук, и покурил немного - в самом деле в первый раз от роду. Она со мною разговорилась, и понравилась мне. С той поры мы часто видались, и я к ней привязался. 	"Вхожу в эти подробности, потому что у индийцев таким образом не знакомятся. У них обыкновенно молодой человек женится на девушке вовсе ему незнакомой. Они видались; может быть, взглянули друг на друга, но вероятно никогда между собою не говорили; свадьба решена стариками, и редко молодая чета противится воле родительской. Оба знают, что если, союз сей будет неприятен одному из двух, или обоим вместе, то легко будет его расторгнуть. 	"Разговоры мои с Мис-куа-бун-о-куа вскоре наделали много шуму в нашем селении. Однажды старый Очук-ку-кон вошел ко мне в хижину, держа за руку одну из многочисленных своих внучек. Он, судя по слухам, полагал, что я хотел жениться. "Вот тебе" - сказал он моей матери - "самая добрая и самая прекрасная из моих внучек: я отдаю ее твоему сыну". С этим словом он ушел, оставя ее у нас в хижине... 	"Мать моя всегда любила молодую девушку, которая считалась красавицей. Однако ж старуха смутилась, и сказала мне наедине: "Сын, девушка прекрасна и добра; но не бери ее за себя: она больна и через год умрет. Тебе нужна жена сильная и здоровая, итак предложим ей хороший подарок и отошлем ее к родителям". Девушка возвратилась с богатыми подарками, а через год предсказание старухи сбылось. 	"С каждым днем любовь наша усиливалась. Мать моя, вероятно, не осуждала нашей склонности. Я ничего ей не говорил; но она знала все, и вскоре я в том удостоверился. Однажды проведши в первый раз большую часть ночи с моей любовницей, я воротился поздно, и заснул. На заре старуха разбудила меня, ударив прутом по голым ногам. 	"Вставай" - сказала она - "вставай, молодой жених, ступай на охоту. Жена твоя будет тебя более почитать, когда рано воротишься к ней с добычей, нежели когда станешь величаться, гуляя по селению в отсутствие ловцов". Я молча взял ружье и вышел. В полдень воротился, неся на плечах жирного муза, мною застреленного, и сбросил его к ногам матери, сказав ей грубым голосом: "Вот тебе, старуха, что ты сегодня утром от меня требовала". Она была очень довольна и похвалила меня. Из того я заключил, что связь моя с молодой девушкой не была ей противна, и очень был тому рад. Многие из индийцев чуждаются своих старых родителей; но хотя Нет-но-куа была уже дряхла и немощна, я сохранял к ней прежнее, безусловное почтение. 	"Я с жаром предавался охоте и почти всегда возвращался рано, или по крайней мере засветло, обремененный добычею. Я тщательно наряжался, и разгуливал по селению, играя на индийской свирели, называемой пи-бе-гвун. В течение некоторого времени Мис-куа-бун-о-куа притворно отвергала меня. Я стал охладевать; тогда она забыла все притворство... С моей стороны желание привести жену нам в хижину уменьшилось. Я хотел прервать с нею всякие сношения. Увидя явное равнодушие, она хотела тронуть мне сердце то слезами, то упреками; но я ничего не говорил об ней старухе, и с каждым днем охлаждение мое становилось сильнее. 	"Около того времени мне понадобилось побывать на Красной Реке, и я отправился с одним индийцем, у которого была сильная и легкая лошадь. Нам предстояла дорога на семьдесят миль. Мы по очереди ехали верьхом, а пеший между тем бежал, держа лошадь за хвост. Мы были в дороге одне сутки. На возвратном пути я был один, и шел пешком. Темнота ночи и усталость заставили меня ночевать в десяти милях от нашей хижины. 	"Пришел домой на другой день, я увидел Мис-куа-бун-о-куа сидящую на моем месте. Я остановился у дверей в недоумении. Она потупила голову. Старуха сказала мне с видом сердитым: "Что же? разве оборотишься ты спиною к нашей хижине, и обесчестишь эту бедную девушку, которой ты не стоишь? Все, что случилось между вами, сделалось по твоей же воле, не с моего и не с ее согласия. Ты сам за нею бегал повсюду; а теперь неужто прогонишь ее, как будто она на тебя навязалась?..." Укоризны матери казались мне несовсем несправедливы. Я вошел и сел подле девушки... Таким образом мы стали муж и жена". 	Джон Теннер оставил свою жену, и взял другую, от которой имел троих детей. Вопреки своей долговременной привычке и страстной любви к жизни охотничей, жизни трудов, опасностей и восхищений непонятных и неизъяснимых, одичалый американец всегда помышлял о возвращении в недра семейства, от которого так долго был насильственно отторгнут. Наконец решился исполнить давнишнее свое намерение и отправился к берегам Биг-Миами, к месту пребывания прежнего своего семейства. 	Пришед в одно из тамошних поселений, встретил он старого индийца, и узнал в нем молодого дикаря, некогда его похитившего. Они дружески обнялись. Теннер узнал от него о смерти старика, так страшно с ним познакомившегося. Индиец рассказал ему подробности его похищения, о которых Теннер имел только смутное понятие. На вопрос его: правда ли, что старый Теннер и все его семейство учинились жертвою индийцев, как некогда Манито-о-гезик уверял маленького своего пленника? Индиец отвечал, что старик солгал, и рассказал ему следующее: 	"Год спустя после похищения Джона Теннера, Манито-о-гезик воротился к тому месту, где совершил первое свое предприятие. Тут с утра до полудня он подстерегал старого Теннера и его работников. Они все вместе вошли в дом; в поле остался только старший сын, пахавший землю сохою, запряженною лошадьми. Индийцы на него бросились; лошади дернули; брат Джона Теннера запутался в веревках, упал и был схвачен. Лошадей убили стрелами. Индийцы утащили молодого Теннера в леса, переправясь до ночи через Оио. Пленника привязали к дереву веревками; но он успел перегрызть узел, высвободил руку, вынул ножичек из кармана, перерезал свои узы, тотчас побежал к реке и бросился вплавь. Индийцы, услышав шум, проснулись, погнались было за ним; но ночь была темна, и он успел убежать, оставя им на память свою шляпу". 	Отец Теннера умер тому лет десять, оставя имение свое старшему сыну и не позабыв в своей духовной того, чья участь была ему неизвестна. 	Наконец Джон Теннер увидел свою семью, которая приняла его с великою радостию. Брат его обнял с восторгом, обрезал ему волосы, и употребил всевозможные старания, дабы удержать его у себя дома. Одичалый американец, с своей стороны, звал его к себе, к Лесному Озеру, выхваляя ему через переводчика дикую жизнь и раздолье степей. Братья его были женаты; сестра Люси имела десять человек детей. Наконец просьбы родных на него подействовали: он решился оставить индийцев и с своими детьми переселиться в общество, которому принадлежал по праву рождения. 	Но приключения Теннера тем еще не кончились. Судьба назначала ему еще новые испытания. Возвратясь к диким своим знакомцам и объявив им о своем намерении, он возбудил сильное негодование. Индийцы не соглашались выдать ему детей. Жена отказывалась следовать за ним к людям чуждым и ненавистным. Власти американские принуждены были вмешаться в семейственные дела Джона Теннера. Угрозой и ласкою уговорили индийцев отпустить его домой со всем семейством. Он еще в последний раз отправился с родными к Красной-Реке на охоту за буйволами, прощаясь навсегда с дикой жизнию, имевшей для него столько прелести. Возвратясь он стал готовиться в дорогу. 	Индийцы простились с ним дружелюбно. Сын его не захотел за ним следовать, и остался вольным дикарем. Теннер отправился с двумя дочерьми и с их матерью, которая не хотела с ними расстаться. Послушаем, как Теннер описывает свое последнее путешествие. 	"В обратном пути я предпочел ехать по Недоброй Реке, что должно было сократить дорогу на несколько миль. Близ устья реки Осетра в то время стоял табор или деревня из шести или семи хижин. Тут находился молодой человек, по имени Ом-чу-гвут-он. Он был высечен, по приказанию американского начальства, за настоящую или мнимую вину, и глубоко за то злобствовал. Узнав о моем проезде, он приехал ко мне на своем челночке. 	"Довольно странным образом стал он искать разговора со мною и вздумал уверять, что между нами существовали сношения семейственные; ночевал с нами вместе, а утром мы с ним отправились в одно время. Причаля к берегу, я приметил, что он искал случая встретиться в лесу с одной из моих дочерей, которая тотчас воротилась, немного встревоженная. Мать ее также несколько раз в течение дня имела с нею тайные разговоры; но девочка все была печальна и несколько раз вскрикивала. 	"К ночи, когда расположились мы ночевать, молодой человек тотчас удалился. Я притворно занимался своими распоряжениями, а между тем не выпускал его из виду; - вдруг приближился к нему и увидел его посреди всего снаряда охотничьего. Он обматывал около пули оленью жилу длиною около пяти вершков. Я сказал ему: "Брат мой" (так называл он меня сам) "если у тебя недостает пороху, пуль или кремней, то возьми у меня, сколько тебе понадобится". Он отвечал, что ни в чем не нуждается, а я воротился к себе на ночлег. 	"Несколько времени я его не видал. Вдруг явился он в наряде и украшениях воина, идущего в сражение. В первую половину ночи он надзирал за всеми моими движениями с удивительным вниманием; подозрения мои, уже и без того сильно возбужденные, увеличились еще более. Однако ж он продолжал со мною разговаривать много и дружелюбно, и попросил у меня ножик, чтобы нарезать табаку; но вместо того, чтоб возвратить его, сунул себе за пояс. Я полагал, что он отдаст мне его поутру. 	"Я лег в обыкновенный час, не желая показать ему свои подозрения. Палатки у меня не было, и я лежал под крашеной холстиной. Растянувшись на земле, я выбрал такое положение, что мог видеть каждое его движение. Настала гроза. Он, казалось, стал еще более беспокоен и нетерпелив. При первых дождевых каплях я предложил ему разделить со мною приют. Он согласился. Дождь шел сильно; огонь наш был залит; скоро потом мустики (род комаров) напали на нас. Он опять разложил огонь и стал обмахивать меня веткою. 	"Я чувствовал, что мне не должно было засыпать; но усыпление начало овладевать мною. Вдруг разразилась новая гроза сильнее первой. Я оставался как усыпленный, не открывая глаз, не шевелясь и не теряя из виду молодого человека. Однажды сильный удар грома, казалось, смутил его. Я увидел, что он бросал в огонь немного табаку в виде приношения. В другой раз, когда сон, казалось, совершенно мною овладевал, я увидел, что он стерег меня как кошка, готовая броситься на свою жертву; однако ж я все противился дремоте. 	"По утру он с нами отзавтракал, как обыкновенно, и ушел вперед прежде, нежели успел я собраться. Дочь моя, с которой разговаривал он в лесу, казалась еще более испуганною, и долго не хотела войти в челнок; мать уговаривала ее, и старалась скрыть от меня ее смятение. Наконец мы поехали. Молодой человек плыл у берега, не в дальнем от нас расстоянии, до десяти часов утра. Тогда при довольно опасном и быстром повороте, откуда взору открывалось далекое пространство, и он и челнок его исчезли, что очень меня удивило. 	"На сем месте река имеет до 80 вержей ширины, а в десяти - от поворота, о котором я упоминал - находится маленький, утесистый остров. Я был раздет и с усилием правил челноком против бурного течения (что заставляло меня жаться как можно ближе к берегу), как вдруг вблизи раздался ружейный выстрел; пуля просвистала над моей головою. Я почувствовал как бы удар по боку. Весло выпало у меня из правой руки, которая сама повисла. Дым выстрела затемнял кусты, но со второго взгляда я узнал убегающего Ом-чу-гвут-она. 	"Дочери мои закричали. Я обратил внимание на челнок: он был весь окровавлен. Я старался левою рукою направить его на берег, чтобы преследовать молодого человека; но течение было слишком сильно для меня: оно принесло нас на утесистый островок. Я ступил на него, и, вытащив левою рукою челнок на камень, попробовал зарядить ружье; но не успел того сделать, и упал без чувств. Очнувшись, я увидел, что был один на острову. Челнок с моими дочерьми исчезал вдали, возвращаясь вспять по течению. Я снова лишился чувств; но наконец пришел в себя. 	"Полагая, что мой убийца надзирал за мною из какого-нибудь скрытого места, я осмотрел свои раны. Правая рука была в очень худом состоянии: пуля, вошедшая в бок близ легкого, осталась во мне. Я отчаялся в жизни, и стал кликать Ом-чугвут-она, прося его прекратить мне и жизнь и мучения: "Ты убил меня" - кричал я - "но хотя я и смертельно ранен, однако боюсь прожить несколько дней. Приди же, если ты муж, и выстрели в меня еще раз". Звал его несколько раз, но не получил ответа. 	"Я был почти гол: в минуту как меня ранили, на мне, кроме порт, была одна рубашка, и та вся разорванная во время усилий при плавании. Я лежал на голом утесе, на зное летнего дня; земляные и черные мухи кусали меня; в будущем видел я лишь медленную смерть. Но по захождении солнца сила и надежда возвратились; я доплыл до того берега. Вышед из воды, мог стать на ноги и испустил крик бранный, называемый сассакуи, в знак радости и вызова. Но потеря крови и усилия во время плавания снова лишили меня чувств. 	"Пришед в себя, я спрятался близ берега, чтоб наблюдать за моим врагом. Вскоре увидел я Ом-чу-гвут-она, выходящего из своей западни; он пустил в воду свой челнок, поплыл вниз по реке, и прошел близехонько от меня. Мне сильно хотелось кинуться на него, чтоб схватить и задавить его в воде; но я не понадеялся на свои силы, и таким образом пропустил его, не открываясь. 	"Вскоре пламенная жажда начала меня мучить. Берега реки были круты и каменисты. Я не мог лежа напиться от раненой руки, на которую не в силах был опереться. Надлежало войти в воду по самые губы. Вечер свежел более и более, и силы мои вместе с тем возобновлялись. Кровь, казалось, лилась свободнее; я занялся своею раною. Несмотря на опухоль мяса, я постарался соединить раздробленные косточки; сперва разорвал на бинты остаток своей рубашки, потом зубами и левой рукою стал их обвивать около руки сначала слабо, а потом все туже, туже, пока наконец успел ее порядочно перевязать. Вместо лубков привязал я прутики, и повесил руку на веревочку, накинутую на шею. 	"После того взял корку с дерева, похожего на вишневое, и разжевав ее, приложил к моим ранам, надеясь тем остановить течение крови. Кусты, отделявшие меня от реки, были все окровавлены. Настала ночь. Я выбрал для ночлега мшистое место. Пень служил мне изголовьем. Я не хотел удалиться от берега, дабы наблюдать надо всем, что случится, и дабы в случае жажды иметь возможность ее утолить. Я знал, что лодка, принадлежащая купцам, должна была около того времени проехать в этом самом месте, ждал я от них-то помощи. Индийских хижин не было ближе тех, откуда к нам присоединился Ом-чу-гвут-он, и я имел причину думать, что кроме его, дочерей моих и жены, никого кругом не было. 	"Простертый на земле, я стал молиться великому духу, прося его сжалиться надо мною и ниспослать помощь в час скорби. Оканчивая молитвы, заметил я, что мустики, которые роем облепили голое тело мое, умножая страдания, стали отлетать, покружились надо мною, и наконец исчезли. Я не приписал этого непосредственному действию великого духа: вечер становился холодным, и следовательно это было влияние воздуха. Я был однако ж уверен, как и всегда во время бедствий и опасности, что владыко дней моих невидимо находился близ меня, мощно мне покровительствуя. Я спал тихо и спокойно; но часто просыпался, и всякой раз помнил, просыпаясь, что снилась мне лодка с белыми людьми. 	"Около полуночи услышал я на той стороне реки женские голоса, и мне показались они голосами моих дочерей. Я подумал, что Ом-чу-гвут-он открыл место, куда они скрылись, и как-нибудь их обижал, потому что крики их изъявляли страдание. Но я не имел силы встать и идти к ним на помощь. 	"На другой день, прежде десяти часов утра, услышал я по реке человеческие голоса, и увидел лодку, наполненную белыми людьми, подобную той, которую видел во сне. Эти люди вышли на берег, не в дальнем расстоянии от места, где я лежал, и стали готовить завтрак. Я узнал лодку г. Стюарта, гудзонского купца, которого ждали около того времени. Полагая, что появление мое произведет над ними впечатление неприятное, я дождался конца их завтрака. 	"Когда приготовились они к отплытию, я вошел в брод, дабы обратить на себя их внимание. Увидя меня, французы перестали грести, и все устремили на меня взор с видом сомнения и ужаса. Течение быстро их уносило, и зов мой, произнесенный на индийском языке, не производил никакого действия. Наконец я стал звать г. Стюарта по имени, и вспомнив несколько английских слов, умолял путешественников воротиться за мною. В одну минуту весла опустились, и лодка подъехала так близко, что я мог в нее войти. 	"Никто не узнал меня, хотя гг. Стюарт и Грант были мне очень знакомы. Я был весь окровавлен, и вероятно страдания очень меня переменили. Меня осыпали вопросами. Вскоре узнали, кто я таков и что со мною случилось. Приготовили мне постелю в лодке. Я умолял купцов ехать за моими детьми в то направление, откуда слышались их крики, и боялся найти их умерщвленными. Но все разыскания были тщетны... 	"Узнав об имени моего убийцы, купцы решились тотчас отправиться в деревню, где жил Ом-чу-гвут-он, и обещались убить его на месте, если успеют поймать. Меня спрятали на самое дно лодки. Когда причалили мы к хижинам, старик вышел к нам на встречу, спрашивая: "Что нового?" - Все хорошо - отвечал г. Стюарт - другой новости нет. - "Белые люди" - возразил старик - "никогда нам правды не скажут. Я знаю, что в той стране, откуда вы прибыли, есть новости. Один из наших молодых людей, Ом-чу-гвут-он, был там, и сказывал, что Сокол (индийское прозвище Д. Теннера), который дней несколько тому назад проезжал здесь с женою и с детьми, всех их перерезал. Но, кажется, Ом-чу-гвут-он сделал сам что-нибудь недоброе: он что-то неспокоен, а увидя вас бежал". 	"Гг. Стюарт и Грант стали однако ж искать Ом-чу-гвут-она по всем хижинам и, удостоверясь в его побеге, сказали старику: "Правда, он сделал недоброе дело; но тот, кого хотел он убить, с нами; неизвестно, будет ли он еще жив..." Тогда показали меня индийцам, собравшимся на берегу. 	"Здесь мы несколько времени отдыхали. Осмотрели мои раны. Я удостоверился, что пуля, раздробив кость руки, вошла в бок близ ребра, и просил г. Гранта вынуть ее; но ни он, ни г. Стюарт на то не согласились. Я принужден был сам начать операцию левою рукою. Ланцет, данный мне г. Грантом, переломился. Я взял перочинный ножичек, и тот переломился, потому что в этом месте мясо очень отвердело. Наконец дали мне широкую бритву, и я вынул пулю; она была очень сплющена. Оленья жила и другие снадобья остались в ране. Коль скоро увидел я, что пуля ниже ребр не опустилась, стал надеяться на выздоровление; но, имея причину полагать, что рана моя была отравлена ядом, предвидел медленное выздоровление. 	"После того отправились мы в деревню, в которой старшиною был родной брат моего убийцы. Тут г. Стюарт имел предосторожность спрятать меня опять. Жители призваны были один за другим; им роздали табаку. Но все розыскания опять остались тщетны. Наконец меня показали, и сказано было старшине, что мой убийца был родной его брат. Он потупил голову, и отказался отвечать на вопросы белых людей. Но мы узнали от других индийцев, что жена моя с дочерьми останавливалась в этой деревне на пути своем к Дождевому Озеру. 	"Мы тотчас туда отправились, и нашли их задержанных в конторе. Подозрение тамошних купцов было возбуждено их беспокойством и ужасом, также и моим отсутствием. Коль скоро меня завидели, старуха убежала в лес; но купцы послали за нею погоню; ее поймали и привели. 	"Гг. Стюарт и Грант предоставили мне самому произнести приговор над женою, явно виновной в покушении на мою жизнь. Они объявили ее преступление равным злодейству Ом-чу-гвут-она и достойным смерти или всякой другой казни. Но я потребовал чтоб ее только прогнали из конторы без запасов, и запретили б туда являться. Она была мать моих детей: я не хотел, чтоб она была повешена или забита до смерти (как предлагали мне купцы); но вид ее становился мне несносен: по просьбе моей, ее прогнали без наказания. 	"Дочери сказали, что в ту минуту, как упал я без чувств на камень, они, почитая меня мертвым и повинуясь приказанию матери, пустились в обратный путь, и предались бегству. В некотором расстоянии от островка, где я лежал, старуха причалила к кустарнику, спрятала там мое платье, и после долгого перехода скрылась в лесу; но потом, размыслив, что лучше бы сделала, если б присвоила себе мою собственность, воротилась. Тогда-то услышал я крики дочерей, сопровождавших старуху, которая подбирала мое платье на берегу..." 	Ныне Джон Теннер живет между образованными своими соотечественниками. Он в тяжбе с своею мачихою о нескольких неграх, оставленных ему по наследству. Он очень выгодно продал свои любопытные "Записки", и на днях будет вероятно членом Общества Воздержности. (17) Словом, есть надежда, что Теннер современем сделается настоящим yankee, (18) с чем и поздравляем его от искреннего сердца.
 				 The Reviewer. 					 "1836"
 ОБЪЯСНЕНИЕ.
 	Одно стихотворение, напечатанное в моем журнале, навлекло на меня обвинение, в котором долгом полагаю оправдаться. Это стихотворение заключает в себе несколько грустных размышлений о заслуженном полководце, который в великий 1812 год прошел первую половину поприща и взял на свою долю все невзгоды отступления, всю ответственность за неизбежные уроны, предоставя своему бессмертному преемнику славу отпора, побед и полного торжества. Я не мог подумать, чтобы тут можно было увидеть намерение оскорбить чувство народной гордости и старание унизить священную славу Кутузова; однако ж меня в том обвинили. 	Слава Кутузова неразрывно соединена со славою России, с памятью о величайшем событии новейшей истории. Его титло: спаситель России; его памятник: скала святой Елены! Имя его не только священно для нас, но не должны ли мы еще радоваться, мы, русские, что оно звучит русским звуком? 	И мог ли Барклай-де-Толли совершить им начатое поприще? Мог ли он остановиться и предложить сражение у курганов Бородина? Мог ли он после ужасной битвы, где равен был неравный спор, отдать Москву Наполеону и стать в бездействии на равнинах Тарутинских? Нет! (Не говорю уже о превосходстве военного гения.) Один Кутузов мог предложить Бородинское сражение; один Кутузов мог отдать Москву неприятелю, один Кутузов мог оставаться в этом мудром, деятельном бездействии, усыпляя Наполеона на пожарище Москвы и выжидая роковой минуты: ибо Кутузов один облечен был в народную доверенность, которую так чудно он оправдал! 	Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая-де-Толли, потому что Кутузов велик? Ужели после двадцатипятилетнего безмолвия поэзии не позволено произнести его имени с участием и умилением? Вы упрекаете стихотворца в несправедливости его жалоб; вы говорите, что заслуги Барклая были признаны, оценены, награждены. Так, но кем и когда?.. Конечно не народом, и не в 1812 году. Минута, когда Барклай принужден был уступить начальство над войсками, была радостна для России, но тем не менее тяжела для его стоического сердца. Его отступление, которое ныне является ясным и необходимым действием, казалось вовсе не таковым: не только роптал народ ожесточенные и негодующий, но даже опытные воины горько упрекали его и почти в глаза называли изменником. Барклай, не внушающий доверенности войску ему подвластному, окруженный враждою, язвимый злоречием, но убежденный в самого себя, молча идущий к сокровенной цели и уступающий власть, не успев оправдать себя перед глазами России, останется навсегда в истории высоко поэтическим лицом. 	Слава Кутузова не имеет нужды в похвале чьей бы то ни было, а мнение стихотворца не может ни возвысить, ни унизить того, кто низложил Наполеона и вознес Россию на ту степень, на которой она явилась в 1813 году. Но не могу не огорчиться, когда в смиренной хвале моей вождю, забытому Жуковским, соотечественники мои могли подозревать низкую и преступную сатиру - на того, кто некогда внушил мне следующие стихи, конечно недостойные великой тени, но искренние и излиянные из души.

 Перед гробницею святой
 Стою с поникшею главой...
 Все спит кругом; одни лампады
 Во мраке храма золотят
 Столбов гранитные громады
 И их знамен нависший ряд.

 Под ними спит сей властелин,
 Сей идол северных дружин,
 Маститый страж страны державной,
 Смиритель всех ее врагов,
 Сей остальной из стаи славной
 Екатерининских орлов.

 В твоем гробу восторг живет!
 Он русский глас нам издает;
 Он нам твердит о той године,
 Когда народной веры глас
 Воззвал к святой твоей седине:
 "Иди, спасай!" Ты встал - и спас... и проч.
 КАВАЛЕРИСТ-ДЕВИЦА, происшествие в России, в 2 част. Издал Иван Бутовский. СПБ. При подписке 1 ч. выдается, а на 2 билет.
 	Под сим заглавием вышел в свет первый том записок Н. А. Дуровой. Читатели "Современника" видели уже отрывки из этой книги. Они оценили без сомнения прелесть этого искреннего и небрежного рассказа, столь далекого от авторских притязаний, и простоту, с которою пылкая героиня описывает самые необыкновенные происшествия. В сем первом томе описаны детские лета, первая молодость и первые походы Надежды Андреевны. Ожидаем появления последнего тома, дабы подробнее разобрать книгу замечательную по всем отношениям. 					 "1836"
 КЛЮЧ К ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО Н. М. КАРАМЗИНА. 2 ч. М.
 	Издав сии два тома, г. Строев оказал более пользы русской истории, нежели все наши историки с высшими взглядами, вместе взятые. Те из них, которые не суть еще закоренелые верхогляды, принуждены будут в том сознаться. Г. Строев облегчил до невероятной степени изучение русской истории. "Ключ составлен по второму изданию "Истории Государства Российского", самому полному и исправному", пишет г. Строев. Издатели "Истории Государства Российского" должны будут поскорее приобрести право на перепечатание "Ключа", необходимого дополнения к бессмертной книге Карамзина. 					"1836"
 "О МИЛЬТОНЕ И ШАТОБРИАНОВОМ ПЕРЕВОДЕ "ПОТЕРЯННОГО РАЯ""
 	Долгое время французы пренебрегали словесностию своих соседей. Уверенные в своем превосходстве над всем человечеством, они ценили славных писателей иностранных относительно меры, как отдалились они от французских привычек и правил, установленных французскими критиками. 	В переводных книгах, изданных в прошлом столетии, нельзя прочесть ни одного предисловия, где бы не находилась неизбежная фраза: мы думали угодить публике, а с тем вместе оказать услугу и нашему автору, исключив из его книги места, которые могли бы оскорбить образованный вкус французского читателя. Странно, когда подумаешь, кто, кого и перед "кем" извинял таким образом и вот к чему ведет невежественная страсть к народности!.. Наконец критика спохватилась. Стали подозревать, что г. Летурнер мог ошибочно судить о Шекспире, и не совсем благоразумно поступил, переправляя на свой лад Гамлета, Ромео и Лира. От переводчиков стали требовать более верности, и менее щекотливости и усердия к публике - пожелали видеть Данте, Шекспира и Сервантеса в их собственном виде, в их народной одежде. Даже мнение, утвержденное веками и принятое всеми, что переводчик должен стараться передавать дух, а не букву, нашло противников и искусные опровержения. 	Ныне (пример неслыханный!) первый из фр."анцузских" писателей переводит Мильтона слово в слово, и объявляет, что подстрочный перевод был бы верьхом его искусства, если б только оный был возможен! - Таковое смирение во французском писателе, первом мастере своего дела, должно было сильно изумить поборников исправительных переводов и вероятно будет иметь большое влияние на словесность. 	Изо всех иноземных великих писателей Мильтон был всех несчастнее во Франции. Не говорим о жалких переводах в прозе, в которых он был безвинно "?" оклеветан, не говорим о переводе в стихах аббата Делиля, который ужасно поправил его грубые недостатки и украсил его без милосердия; но как же выводили его собственное лицо в трагедиях и в романах писатели новейшей романтической школы? что сделал из него г. Аль."фред" de Vigny, которого французские критики без церемонии поставили на одной доске с В. Ск."оттом"? как выставил "его" Victor Юго, другой любимец парижской публики? Может быть, читатели забыли и Cinq Mars, и Кромвеля - и потому не могут судить о нелепости вымыслов Викт. Юго. Выведем того и другого на суд всякого знающего и благомыслящего человека. 	Начнем с трагедии - одного из самых нелепых произведений человека, впрочем одаренного талантом. 	Мы не станем следовать за спотыкливым ходом этой драмы, скучной и чудовищной; мы хотим только показать нашим читателям, в каком виде в ней представлен Мильтон, еще неизвестный поэт, но политический писатель, уже славный в Европе своим горьким и заносчивым красноречием. 	Кромвель во дворце своем беседует с лордом Рочестером, переодетым в методиста, и с четырьмя шутами. Тут же находится Мильтон со своим вожатым (лицом довольно ненужным, ибо Мильтон ослеп уже гораздо после). Протектор говорит Рочестеру: 	- Так как мы теперь одни, то я хочу посмеяться: представляю вам моих шутов. Когда мы находимся в веселом духе, тогда они бывают очень забавны. Мы все пишем стихи, даже и мой старый Мильтон.
 Мильтон (с досадою). 	Старый Мильтон! Извините, милорд: я девятью годами моложе вас.
 Кромвель. 	Как угодно.
 Мильтон. 	Вы родились в 99, а я в 608.
 Кромвель. 	Какое свежее воспоминание!
 Мильтон (с живостию). 	Вы бы могли обходиться со мною учтивее: я сын нотариуса, городового альдермана.
 Кромвель. 	Ну, не сердись - я знаю, что ты великий феолог и даже хороший стихотворец, хотя пониже Вайверса и Дона.
 Мильтон (говоря сам про себя). 	Пониже! как это слово жестоко! Но погодим. Увидят, отказало ли мне небо в своих дарах. Потомство мне судия. Оно поймет мою Еву, падающую в адскую ночь, как сладкое сновидение; Адама преступного и доброго, и Неукротимого духа, царствующего также над одною вечностию, высокого в своем отчаянии, глубокого в безумии, исходящего из огненного озера, которое бьет он огромным своим крылом! Ибо пламенный гений во мне работает. Я обдумываю, молча, странное намерение. Я живу в мысли моей, и ею Мильтон утешен: так, я хочу в свою очередь создать свой мир между адом, землею и небом.
 Лорд Рочестер (про себя). 	Что он там городит?
 Один из шутов. 	Смешной мечтатель!
 Кромвель (пожимая плечами). 	Твой Иконокласт очень хорошая книга, но твой чорт, Левиафан... (смеясь) очень плох...
 Мильтон (сквозь зубы, с негодованием). 	И Кромвель смеется над моим Сатаною!
 Рочестер (подходит к нему). 	Г. Мильтон!
 Мильтон (не слыша его и обратясь к Кромвелю). 	Он это говорит из зависти.
 Рочестер (Мильтону, который слушает его с рассеянностию). 	По чести вы не понимаете поэзию. Вы умны, но у вас недостает вкуса. Послушайте: французы учители наши во всем. Изучайте Ракана, читайте его пастушеские стихотворения. Пусть Аминта и Тирсис гуляют у вас по лугам; пусть она ведет за собою барашка на голубой ленточке. Но Ева, Адам, ад, огненное озеро! Сатана голый, с опаленными крыльями! Другое дело: кабы вы его прикрыли щегольским платьем; кабы вы дали ему огромный парик и шлем с золотою шишкою, розовый камзол и мантию флорентинскую, как недавно видел я во французской опере Солнце в праздничном кафтане.
 Мильтон (удивленный). 	Это что за пустословие?
 Рочестер (кусая губы). 	Опять я забылся! - Я, сударь, шутил.
 Мильтон. 	Очень глупая шутка!
 	Далее Мильтон утверждает, что править государством безделица; то ли дело писать латинские стихи. Немного времени спустя Мильтон бросается в ноги Кромвелю, умоляя его не домогаться престола, на что протектор отвечает ему: г. Мильтон, государственный секретарь, ты пиит, ты в лирическом восторге забыл, кто я таков и проч. 	В сцене, не имеющей ни исторической истины, ни драматического правдоподобия, в бессмысленной пародии церемониала, наблюдаемого при коронации английских королей, Мильтон и один из придворных шутов играют главную роль. Мильтон проповедует республику, шут подымает перчатку королевского рыцаря... 	Вот каким жалким безумцем, каким ничтожным пустомелей выведен Мильтон человеком, который вероятно сам не ведал, что творил, оскорбляя великую тень! В течение всей трагедии, кроме насмешек и ругательства ничего иного Мильтон не слышит; правда и то, что и сам он, во все время, ни разу не вымолвит дельного слова. Это старый "шут", которого все презирают и на которого никто не обращает никакого внимания. 	Нет, г. Юго! не таков был Джон Мильтон, друг и сподвижник Кромвеля, суровый фанатик, строгий творец Иконокласта и книги: Defensio populi! Не таким языком изъяснялся бы с Кромвелем тот, который написал ему свой славный пророческий сонет:
 	Cromwell, our chief "of men"!
 	Не мог быть посмешищем развратного Рочестера и придворных шутов тот, кто в злые дни, жертва злых языков, в бедности,. в гонении и в слепоте сохранил непреклонность души и продиктовал Потерянный Рай. 	Если г. Юго, будучи сам поэт (хотя и второстепенный так худо понял поэта Мильтона, то всяк легко себе вообразит, что под его пером стало из лица Кромвеля, с которым не имел он уж ровно никакого сочувствия! Но это не касается до нашего предмета. От неровного, грубого Викт. Юго и его уродливых драм, перейдем к чопорному, манерному гр. Виньи и к его облизанному роману. 	Альфред де Виньи в своем Сен-Марсе также выводит перед нами Мильтона и вот в каких обстоятельствах: 	У славной Марии Делорм, любовницы кардинала Ришелье, собирается общество придворных и ученых. Скюдери толкует им свою аллегорическую карту любви. Гости в восхищении от крепости Красоты, стоящей на реке Гордости, от деревни Записочек, от гавани Равнодушия и проч. и проч. Все осыпают г-на Скюдери напыщенными похвалами, кроме Мольера, Корнеля и Декарта, которые тут же находятся. Вдруг хозяйка представляет обществу молодого, путешествующего англичанина, по имени Джона Мильтона, и заставляет его читать гостям отрывки из Потерянного Рая. Хорошо; да как же французы, не зная английского языка, поймут Мильтоновы стихи? Очень просто: места, которые он будет читать, переведены на французский язык, переписаны на особых листочках и списки розданы гостям. Мильтон будет декламировать, а гости следовать за ним. Да зачем же ему беспокоиться, если уже стихи переведены? Стало быть Мильтон великий декламатор, или звуки английского языка чрезвычайно как любопытны? А какое дело графу де Виньи до всех этих нелепых несообразностей? Ему надобно, чтоб Мильтон читал в парижском обществе свой Потерянный Рай, и чтоб французские умники над ним посмеялись и не поняли духа великого поэта (разумеется, кроме Мольера, Корнеля и Декарта), а из этого выдет следующая эфектная сцена. 	Хозяйка взяла листы и раздала их гостям. "Все уселись и замолчали. Не скоро уговорили молодого иностранца начать чтение и отойти от окна, где он, казалось, с большим удовольствием разговаривал с Корнелем. Наконец он подошел к креслам, стоявшим у стола; он, казалось, был слабого здоровья и, можно сказать, упал, а не сел в них. Он облокотился на стол и закрыл рукою глаза свои, большие и выразительные, но полузакрытые и покрасневшие от бдений или слез. Он читал стихи свои наизуст, недоверчивые его слушатели смотрели на него с видом высокомерным, или, по крайней мере, покровительственным; другие с рассеянным видом просматривали перевод стихов его. 	"Голос его, сначала глухой, постепенно очищался; скоро поэтическое вдохновение исхитило его из него самого, и взгляд его, возведенный к небу, сделался высоким, как взгляд Рафаэлева евангелиста, ибо свет еще отражался в нем. Он повествовал в стихах своих о первом грехопадении человека и призывал святого духа, который предпочитает всем храмам сердце чистое и бесхитростное, который все ведает и присутствовал при рождении времени. 	"Это начало принято было с глубоким молчанием, а последняя мысль с легким ропотом. Он ничего не слыхал, видел все сквозь какое-то облако, - он был в мире, им созданном, и продолжал. 	"Он повествовал о духе адском, прикованном в пламени мстительном цепями диамантовыми; о времени, девять раз наделившем смертных днями и ночами в продолжение его падения; о зримой тьме вечных темниц и пламенеющем океане, в котором плавали падшие ангелы; гремящий его голос начал речь князя демонов: Ты ли, говорил он, ты ли тот, сиявший в ослепительном блеске блаженных селений света! О! как ниспал ты! Теки со мною... Что нам до поля нашей небесной битвы? ужели все для нас погибло? Мы все сохранили, и волю непреклонную, и дух мести ненасытимой, и ненависть бесконечную, и мужество непреодолимое, ужели это не победа? 	"Тут слуга громким голосом возвестил о прибытии гг. Монтрезора и д'Антрэг. Они раскланялись, поговорили, передвигали все кресла и наконец уселись. Слушатели воспользовались этим, чтобы начать множество частных разговоров; в них слышались только хулы и упреки в безвкусии; некоторые умные, но слишком привязанные к старине люди, вскричали, что они этого не понимают, что это выше их разумения (не думая, чтобы говорили правду), и этим ложным смирением привлекли себе похвалу, а поэту охуждение: выгода двойная. Иные говорили даже, что это поругание святыни. 	"Прерванный поэт закрыл лицо руками и облокотился на стол, чтобы не слышать всего этого шума похвал и критик. Только три человека подошли к нему: то были какой-то офицер, Покелень и Корнель; сей последний сказал Мильтону на ухо: 	- Советую вам переменить ваши картины; та, которую вы нам изобразили, слишком высока для ваших слушателей". 	Мильтон, несмотря на то, что назначенные для чтения места переведены, и что он должен читать их по порядку, ищет в памяти своей то, что по его мнению более произведет действия на слушателей, не заботясь о том, поймут ли его или нет. Но посредством какого-то чуда (неизъясненного г-м де Виньи) все его понимают. Дебарро находит его приторным; Скюдери - скучным и холодным. Мария Делорм очень тронута описанием Адама в первобытном его состоянии. Мольер, Корнель и Декарт осыпают его комплиментами etc., etc. 	Или мы очень ошибаемся, или Мильтон, проезжая через Париж, не стал бы показывать себя как заезжий фигляр и в доме непотребной женщины забавлять общество чтением стихов, писанных на языке неизвестном никому из присутствующих, жеманясь и рисуясь, то закрывая глаза, то возводя их в потолок. Разговоры его с Дету, с Корнелем и Декартом не были б пошлым и изысканным пустословием; а в обществе играл бы он роль ему приличную, скромную роль благородного и хорошо воспитанного молодого человека. 	После удивительных вымыслов В. Юго и графа де Виньи, хотите ли видеть картину, просто набросанную другим живописцем? прочтите в Вудстоке встречу одного из действующих лиц с Мильтоном в кабинете Кромвеля: (19) 	Французский романист конечно не довольствовался бы таким незначащим и естественным изображением. У него Мильтон, занятый государственными делами, непременно терялся бы в пиитических мечтаниях и на полях какого-нибудь отчета намарал бы несколько стихов из Потерянного Рая; Кромвель бы это подметил, разбранил бы своего секретаря, назвал бы его стихоплетом и вралем etc., а из того бы вышел эфект, о котором бедный В. Скотт и не подумал! 	Перевод, изданный Шатобрианом, заглаживает до некоторой степени прегрешения молодых французских писателей, так невинно, но так жестоко оскорбивших великую тень. Мы сказали уже, что Шатобриан переводил Мильтона почти слово в слово, так близко, как только то мог позволить синтаксис французского языка: труд тяжелый и неблагодарный, незаметный для большинства читателей и который может быть оценен двумя, тремя знатоками! Но удачен ли новый перевод? Шатобриян нашел в Низаре критика неумолимого. Низар в статье, исполненной тонкой сметливости, сильно напал и на способ перевода, избранный Шатобрияном, и на самый перевод. Нет сомнения, что, стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриян однако не мог соблюсти в своем преложении верности смысла и выражения. Подстрочный перевод никогда не может быть верен. Каждый язык имеет свои обороты, свои условленные риторические фигуры, свои усвоенные выражения, которые не могут быть переведены на другой язык соответствующими словами. Возьмем первые фразы: Comment vous portez-vous; How do you do. Попробуйте перевести их слово в слово на русский язык. (20) 	Если уже русский язык, столь гибкий и мощный в своих оборотах и средствах, столь переимчивый и общежительный в своих отношениях к чужим языкам, не способен к переводу подстрочному, к преложению слово в слово, то каким образом язык французский, столь осторожный в своих привычках, столь пристрастный к своим преданиям, столь неприязненный к языкам, даже ему единоплеменным, выдержит таковой опыт, особенно в борьбе с языком Мильтона, сего поэта, все вместе и изысканного и простодушного, темного, запутанного, выразительного, своенравного, и смелого даже до бессмыслия?
 			 -----
 	Перевод Потерянного Рая есть торговая спекуляция. Первый из современных французских писателей, учитель всего пишущего поколения, бывший некогда первым министром, несколько раз посланником, Шатобриян на старости лет перевел Мильтона для куска хлеба. Каково бы ни было исполнение труда им предпринятого, но самый сей труд и цель оного делают честь знаменитому старцу. Тот, кто, поторговавшись немного с самим собою, мог спокойно пользоваться щедротами нового правительства, властию, почестями и богатством, предпочел им честную бедность. Уклонившись от палаты перов, где долго раздавался красноречивый его голос, Шатобриян приходит в книжную лавку с продажной рукописью, но с неподкупной совестию. После этого что скажет критика? станет ли она строгостию оценки смущать благородного труженика и подобно скупому покупщику хулить его товар? Но Шатобриян не имеет нужды в снисхождении: к своему переводу присовокупил он два тома столь же блестящие, как и все прежние его произведения, и критика может оказаться строгою к их недостаткам столько, сколько ей будет угодно: несомненные красоты, страницы, достойные лучших времен великого писателя, спасут его книгу от пренебрежения читателей, несмотря на все ее недостатки. 	Английские критики строго осудили Опыт об английской литературе. Они нашли его слишком поверхностным, слишком недостаточным; поверив заглавию, они от Шатобрияна требовали ученой критики и совершенного знания предметов, близко знакомых им самим; но совсем не того должно было искать в сем блестящем обозрении. В ученой критике Шатобриян не тверд, робок, и сам не свой; он говорит о писателях, которых не читал; судит о них вскольз и по наслышке, и кое-как отделывается от скучной должности библиографа; но поминутно из-под пера его вылетают вдохновенные страницы; он поминутно забывает критические изыскания, и на свободе развивает свои мысли о великих исторических эпохах, которые сближает с теми, коим сам он был свидетель. Много искренности, много сердечного красноречия, много простодушия (иногда детского, но всегда привлекательного) в сих отрывках, чуждых истории английской литературы, но которые и составляют истинное достоинство Опыта. 	Книга Шатобрияна начинается быстрым и широким изображением середних веков, служащим введением в Историю английской литературы.
 "ОТРЫВКИ ПЕРЕВОДА ИЗ "ОПЫТА ОБ АНГЛИЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ" ШАТОБРИАНА."
 	"Порядок общественный, вне порядка политического, составлен из религии, умственной деятельности, и промышленности материяльной. Во всяком народе, во время величайших бедствий и важнейших событий, священник молится, стихотворец поет, ученый мыслит, живописец, ваятель, зодчий творят и зиждут, ремесленник работает. Смотря только на них, вы видите мир настоящий, истинный, неподвижный, основание человечества, однако повидимому чуждый обществу политическому. Но священник в своей молитве; поэт, художник, ученый в своих творениях; ремесленник в своем труде - открывают от времени до времени, в какую эпоху они живут, в них отзываются удары событий, от которых сильнее и обильнее текли их жалобы, их пот и дары вдохновения......" 	"Средние века представляют картину странную и которая кажется произведением мощного, но расстроенного воображения. В древности, каждый народ исходит, так сказать, из собственного своего источника, некий первобытный дух проникает во все и во всем отзывается, нравы и гражданские установления делаются однородными. Общество в средних веках было составлено из обломков тысячи других обществ. Римская цивилизация и паганизм в нем оставили свои следы; християнская религия несла ему свое учение и торжества; франки, готфы, бургундцы, англо-саксы, датчане, норманцы сохраняли обычаи и нравы свойственные их племенам. Все роды собственности и законов были перемешаны между собою..... все формы свободы и рабства сталкивались между собою: монархическая свобода короля, аристократическая свобода благороднорожденного, личная свобода священника, общая свобода волостей, исключительная свобода городов, судилищ, сословий ремесленных и купечества, представительная свобода народа, рабство римское, повинность варварских племен, крепость приземельная. Отселе явления несообразные ни с чем, обычаи один другому противуречащие и связанные только узами религии. Кажется будто народы разные, неимеющие между собою никакого сношения, согласились жить под единою властию, около единого алтаря." 				 "1836"
 ""ПЕСНЬ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ"."
 	"I."
 	Песнь о полку Игореве найдена была в библиотеке графа А. Ив. М."усина"- Пушкина и издана в 1800 году. Рукопись сгорела в 1812 году. Знатоки, видевшие ее, сказывают, что почерк ее был полу-устав XV века. Первые издатели приложили к ней перевод, вообще удовлетворительный, хотя некоторые места остались темны или вовсе невразумительны. Многие после того силились их объяснить. Но хотя в изысканиях такого рода последние бывают первыми (ибо ошибки и открытия предшественников открывают и очищают дорогу последователям), первый перевод, в котором участвовали люди истинно ученые, все еще остается лучшим: прочие толкователи наперерыв затмевали неясные выражения своевольными поправками и догадками, ни на чем не основанными. Объяснениями важнейшими обязаны мы Карамзину, который в своей Истории мимоходом разрешил некоторые загадочные места. 	Некоторые писатели усумнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока. Вальполь не вдался в обман, когда Чаттертон прислал ему стихотворения старого монаха "Rowley". Джонсон тотчас уличил Макферсона. Но ни Карамзин, ни Ерм."олаев", ни А. X. Востоков, ни Ходаковский никогда не усумнились в подлинности Песни о полку Иг."ореве". Великий скептик Шлецер, не видав Песни о полку Игореве, сомневался в ее подлинности, но, прочитав, объявил решительно, что он полагает ее подлинно древним произведением и не почел даже за нужное приводить тому доказательства; так очевидна казалась ему истина! 	Других доказательств нет, как слова самого песнотворца. Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под которого невозможно подделаться. Кто из наших писателей в 18 веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Держ."авин"? но Державин не знал и русского языка, не только языка Песни о плку Игореве. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколь находится оной в плаче Яр"ославны", в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни тем"ный" поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других сл."авянских" наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна? Гомер, - если и существовал, искажен рапсодами. 	Ломоносов жил не в XII ст."олетии". Л."омоносова" оды писаны на русском языке с примесью некоторых выражений, взятых им из Библии, которая лежала пред ним. Но в Ломоносове вы не найдете ни польских, ни сербских, ни иллирий"ских", ни болг."арских", ни богем."ских", ни молд."авских" и других наречий слав."янских".
 &_0015_347_160_0
 	¦ 1. Все занимавшиеся толкованием Слова о полку Игореве перевели: Не прилично ли будет нам, не лучше ли нам, не пристойно ли бы нам, не славно ли, други, братья, братцы, было воспеть древним складом, старым слогом, древним языком трудную, печальную песнь о полку Игореве, Игоря Святославича? Но в древнем славянском языке частица ли не всегда дает смысл вопросительный подобно латинскому ne; иногда ли значит только, иногда - бы, иногда - же; доныне в сербском языке сохраняет она сии знаменования. В русском частица ли есть или союз разделительной или вопросительный, если управляет ею отрицательное не; в песнях не имеет она иногда никакого смысла и вставляется для меры так же, как и частицы и, что, а, как уж, уж как (замечание Тредьяковского). (21) 	В другом месте Слова о плку ли поставлено также, но все переводчики перевели не вопросом, а утвердительно. То же надлежало бы сделать и здесь. 	Во-первых, рассмотрим смысл речи: по мнению переводчиков, поэт говорит: Не воспеть ли нам об Игоре по-старому? Начнем же песнь по былинам сего времени (то есть по-новому) - а не по замышлению Боянову (т. е. не по-старому). Явное противуречие! (22) - Если же признаем, что частица ли смысла вопросительного не дает, то выдет: Не прилично, братья, начать старым слогом печальную песнь об Игоре Святославиче; начаться же песни по былинам сего времени, а не по вымыслам Бояна. Стихотворцы никогда не любили упрека в подражании, и неизвестный творец Слова о плку Игореве не преминул объявить в начале своей поэмы, что он будет петь по-своему, по-новому, а не тащиться по следам старого Бояна. Глагол бяшетъ подтверждает замечание мое: он употреблен в прошедшем времени (с неправильностию в склонении, коему примеры встречаются в летописях) и предполагает усл."овную" частицу - Неприлично было бы. Вопрос же требовал бы настоящего или будущего.

 ____
 &_0016_371_060_0 	¦ 2. Не решу, упрекает ли здесь Бояна или хвалит, но, во всяком случае, поэт приводит сие место в пример того, каким образом слогали песни в старину. Здесь полагаю описку, или даже поправку, впрочем незначительную: растекашется мыслию по древу - тут пропущено слово славiем, которое довершает уподобление: ниже сие выражение употреблено. (23)
 ____
 &_0017_368_022_0 ¦ 3. Ни один из толкователей не перевел сего места удовлетворительно. Дело здесь идет о Бояне; все это продолжение прежней мысли: Поминая предания о прежних бранях (усобица значит ополчение, брань, а не между-усобие, как перевели некоторые. Между-усобие есть уже слово составленное), напускал он и проч. &_0018_346_033_0 т. е. 10 соколов, напущенные на стадо лебедей, значили 10 пальцев, возлагаемых на струны. Поэт изъясняет иносказательный язык Соловья старого времени, и изъяснение столь же великолепно, как и блестящая аллегория, приведенная им в пример. А. С. Шишков сравнивает сие место с началом поэмы Смерть Авеля. (24) Толкование Ал."ександра" С."еменовича" любопытно (том 7, стран. 43). "Итак, надлежит паче думать, "что в древние времена соколиная охота служила не к одному увеселению, но також и к некоторому прославлению героев, или к решению спора, кому из них отдать преимущество. Может быть, отличившиеся в сражениях военачальники или князья, состязавшиеся в славе, выезжали на поле, каждый с соколом своим, и пускали их на стадо лебединое с тем, что чей сокол удалее и скорее долетит, тому прежде и приносить общее поздравление в одержании преимущества над прочими"". 	Г-н Пожарский с сим мнением не согласуется: ему кажется неприличным для русских князей доказывать первенство свое, кровию приобретенное, полетом соколов. Он полагает, что не князья, а стихотворцы пускали соколов, а причина такого древнего обряда, думает он, была скромность стихотворцев, не хотевших выставлять себя перед товарищами. А. С. Шишков, в свою очередь, видит в мнении Я. Пожарского крайнюю неосновательность и несчастное самолюбие (том 11-й, страница 388). К крайнему нашему сожалению, г. П."ожарский" не возразил.

 ----
 &_0019_349_080_0
 (Изтянул - вытянул, натянул, изведал, испробовал. Пожарск."ий": опоясал, 1-ые толк."ователи": напрягши ум крепостию своею). Изтянул, как лук, изострил, как меч, - метафоры, заимствованные из одного источника. &_0020_352_135_0 	"А всядемъ, братiе, на свои борзыя комони, да позримъ синяго Дону". Суеверие, полагавшее затмение солнечное бедственным знаменованием, было некогда общим. 	"Спала Князю умъ похоти и жалость ему знаменiе заступи искусити Дону великаго". - Слова запутаны. 1-ые издатели перевели: Пришло князю на мысль пренебречь (худое) предвещание и изведать (счастия на) Дону великом. Печаль ему заступить имеет несколько значений: омрачить, помешать, удержать. Пришлось князю, мысль похоти и горесть знамение ему удержало. Спали князю в ум желание и печаль. Ему знамение мешало (запрещало) искусити Дону великого. "Хощу бо (так хочу же, сказал), рече копiе преломити конецъ поля Половецкаго, а любо испити шеломомъ Дону". &_0021_371_075_0 (если не ошибаюсь, ирония пробивается сквозь пышную хвалу), рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы". ("Четыре раза "упоминается в сей песни о Трояне, т. е. тропа Трояня, вечи Трояни, земля Трояня и седьмый век Троянов, но кто сей Троян, догадаться ни по чему не возможно"", говорят первые издатели). 5 стр., изд. Шишк"ова". Прочие толкователи не последовали скромному примеру: они не хотели оставить без решения то, чего не понимали. 	Чрез всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений, известный под названием Троянова вала. Вот куда обратились толкователи и утвердили, что неизвестный Троян, о коем 4 раза упоминает Слово о полку И."гореве", есть никто иной, как римск."ий" император. Но и тропа Троянова может ли быть принята за Троянов вал, когда несколько ниже определяется (стр. 14, изд. Ши"шкова") &_0022_262_041_0 Где же тут Бессарабия? "Следы Трояна "в Дакии, видимые по сие время, должны были быть известны потомкам дунайских славян."" (Вельтман). Почему же? &_0023_349_022_0 Поэт повторяет опять выражения Бояновы - и, обращаясь к Бояну, вопрошает: "или не так ли петь было, вещий Бояне, Велесов внуче?" &_0024_368_062_0 Теперь поэт говорит сам от себя не по вымыслу Бояню, по былинам сего времени. Должно признаться, что это живое и быстрое описание стоит иносказаний соловья старого времени. &_0025_376_056_0 (готовы - значит здесь известны, значение сие сохранилось в иллирийском сл."авянском" наречии: ниже мы увидим, что половцы бегут неготовыми (неизвестными) дорогами. Если же неготовыми, значило бы не мощеными, то что ж бы значило готовые кони?) &_0026_250_041_0 (сие повторение того же понятия другими выражениями подтверждает предыдущее мое показание. Это одна из древнейших форм поэзии. Смотри Свящ."енное" писание) кмети подъ трубами повиты". (Г. Вельтман "пишет: Кметъ. Значит частный начальник, староста." Кметь значит вообще крестьянин, мужик. Kar gosртda stori krivo, kmeti мтrjo plаzhat' shivo.)
 					 "1836"
 				 "II"
 "ЗАМЕТКА К "СЛОВУ О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ" В ПЕРЕВОДЕ А. Ф. ВЕЛЬТМАНА."
 	Хочу копье преломити а любо испити... Г. Сенковский с удивл."ением" видит тут выражение рыцарское - нет; это значит просто неудачу: Или сломится копье мое, или напьюсь из Дону. Тот же смысл, как и в пословице: либо пан, либо пропал.
 					 "1836"
 ПОСЛЕДНИЙ ИЗ СВОЙСТВЕННИКОВ ИОАННЫ Д'АРК.
 	В Лондоне, в прошлом 1836 году, умер некто г. Дюлис ( Jean-FranзоisPhilippe-Dulys),
 потомок родного брата Иоанны д'Арк, славной Орлеанской девственницы. Г. Дюлис переселился в Англию в начале французской революции; он был женат на англичанке и не оставил по себе детей. По своей духовной назначил он по себе наследником родственника жены своей, Джемса Белли, книгопродавца Эдимбургского. Между его бумагами найдены подлинные граматы королей Карла VII, Генриха III и Людовика XIII, подтверждающие дворянство роду господ д'Арк Дюлис (d'Arc Dulys). Все сии граматы проданы были с публичного торгу, за весьма дорогую цену, так же как и любопытный автограф: письмо Вольтера к отцу покойного господина Дюлиса. 	Повидимому Дюлис-отец был добрый дворянин, мало занимавшийся литературою. Однако ж около 1767-го году дошло до него, что некто Mr. de Voltaire издал какое-то сочинение об орлеанской героине. Книга продавалась очень дорого. Г. Дюлис решился однако же ее купить, полагая найти в ней достоверную историю славной своей прабабки. Он был изумлен самым неприятным образом, когда получил маленькую книжку in 18, напечатанную в Голландии и украшенную удивительными картинками. В первом пылу негодования написал он Вольтеру следующее письмо, с коего копия найдена также между бумагами покойника. (Письмо сие так же, как и ответ Вольтера, напечатано в журнале Morning Chronicle.)
 	Милостивый государь, 	Недавно имел я случай приобрести за шесть луи д'оров, написанную вами историю осады Орлеана в 1429 году. Это сочинение преисполнено не только грубых ошибок, непростительных для человека, знающего сколько-нибудь историю Франции, но еще и нелепою клеветою касательно короля Карла VII, Иоанны д'Арк, по прозванию Орлеанской девственницы, Агнесы Сорель, господ Латримулья, Лагира, Бодрикура и других благородных и знатных особ. Из приложенных копий с достоверных грамот, которые хранятся у меня в замке моем (Tournebu, bailliage de Chaumont en Tourraine), вы ясно увидите, что Иоанна д'Арк была родная сестра Луке д'Арк дю Ферону (Lucas d'Arc, seigneur du Feron), от коего происхожу по прямой линии. А посему, не только я полагаю себя в праве, но даже и ставлю себе в непременную обязанность требовать от вас удовлетворения за дерзкие, злостные и лживые показания, которые вы себе дозволили напечатать косательно вышеупомянутой девственницы. Итак, прошу вас, милостивый государь, дать мне знать о месте и времени, так же и об оружии вами избираемом для немедленного окончания сего дела. 	Честь имею и проч.
 	Несмотря на смешную сторону этого дела, Вольтер принял его не в шутку. Он испугался шуму, который мог бы из того произойти, а может быть и шпаги щекотливого дворянина, и тотчас прислал следующий ответ.

 22 мая 1767. Милостивый государь 	Письмо, которым вы меня удостоили, застало меня в постели, с которой не схожу вот уже около осьми месяцев. Кажется, вы не изволите знать, что я бедный старик, удрученный болезнями и горестями, а не один из тех храбрых рыцарей, от которых вы произошли. Могу вас уверить, что я никаким образом не участвовал в составлении глупой рифмованной хроники (l'impertinente chronique riмйе), о которой изволите мне писать. Европа наводнена печатными глупостями, которые публика великодушно мне приписывает. Лет сорок тому назад случилось мне напечатать поэму под заглавием Генрияда. Исчисляя в ней героев, прославивших Францию, взял я на себя смелость обратиться к знаменитой вашей родственнице (votre illustre cousine) с следующими словами:
 	 Et toi, brave Amazone, 	La honte des anglais et le soutien du trфne.
 	Вот единственное место в моих сочинениях, где упомянуто о бессмертной героине, которая спасла Францию. Жалею, что я не посвятил слабого своего таланта на прославления божиих чудес, вместо того чтобы трудиться для удовольствия публики бессмысленной и неблагодарной. 	Честь имею быть, милостивый Государь, вашим покорнейшим слугою
 Voltaire gent."ilhomme" de la ch."ambre" du roi.
 	Английский журналист по поводу напечатания сей переписки делает следующие замечания: 	"Судьба Иоанны д'Арк в отношении "к" ее отечеству по истине достойна изумления. Мы конечно должны разделить с французами стыд ее суда и казни. Но варварство англичан может еще быть извинено предрассудками века, ожесточением оскорбленной народной гордости, которая искренно приписала действию нечистой силы подвиги юной пастушки. Спрашивается, чем извинить малодушную неблагодарность французов? Конечно, не страхом диявола, которого исстари они не боялись. По крайней мере мы хоть что-нибудь да сделали для памяти славной девы; наш лауреат посвятил ей первые девственные порывы своего (еще не купленного) вдохновения. Англия дала пристанище последнему из ее сродников. Как же Франция постаралась загладить кровавое пятно, замаравшее самую меланхолическую страницу ее хроники? Правда, дворянство дано было родственникам Иоанны д'Арк; но их потомство пресмыкалось в неизвестности. Ни одного д'Арка или Дюлиса не видно при дворе французских королей от Карла VII до самого Карла Х-го. Новейшая история не представляет предмета более трогательного, более поэтического жизни и смерти орлеанской героини; что же сделал из того Вольтер, сей достойный представитель своего народа? Раз в жизни случилось ему быть истинно поэтом, и вот на что употребляет он вдохновение! Он сатаническим дыханием раздувает искры, тлевшие в пепле мученического костра, и как пьяный дикарь пляшет около своего потешного огня. Он как римский палач присовокупляет поругание к смертным мучениям девы. Поэма лауреата не стоит конечно поэмы Вольтера в отношении силы вымысла, но творение Соуте есть подвиг честного человека и плод благородного восторга. Заметим, что Вольтер, окруженный во Франции врагами и завистниками, на каждом своем шагу подвергавшийся самым ядовитым порицаниям, почти не нашел обвинителей, когда явилась его преступная поэма. Самые ожесточенные враги его были обезоружены. Все с восторгом приняли книгу, в которой презрение ко всему, что почитается священным для человека и гражданина, доведено до последней степени кинизма. Никто не вздумал заступиться за

 честь своего отечества; и вызов доброго и честного Дюлиса, если бы стал тогда известен, возбудил бы неистощимый хохот не только в философических гостиных барона д'Ольбаха и M-me Joffrin, но и в старинных залах потомков Лагира и Латримулья. Жалкий век! Жалкий народ!".
 				 "1836-1837"
 Примечания
 (1) На днях будет представлена на здешнем театре его комедия Ревизор.
 (2) А. М. Кутузова, которому Радищев и посвятил Житие Ф. В. Ушакова.
 (3) Французская Академия, основанная в 1634 году, и с тех пор беспрерывно занимавшаяся составлением своего словаря, издала оный не прежде, как в 1694 году. Словарь обветшал, пока еще над ним трудились, говорит Вильмен. Стали его переделывать. Прошло несколько лет, и все еще Академия пересматривала букву А. Деятельный Кольбер, удивлявшийся таковой медленности, приехал однажды в собрание Академии. Разбирали слово Ami. Но были такие споры о точном определении оного; рассуждали с такой утонченностию о том, что в слове ami предполагается ли светская обязанность, или сердечное отношение; чувство разделенное, или одно наружное изъявление, или усердие без вознаграждения, что министр, у коего при дворе так много было друзей, признался, что он более уж не удивляется медленности и затруднениям Академии.
 (4) La Feuille a obtenu dans plus d'une langue les honneurs de la traduction. Celle qui en a йtй faite en russe par le gйnйral Davouidoff, est, dit-on, remarquable par son йlйgance et sa fidйlitй. M. Davouidoff est un de ces hommes qui, nйs avec le don de la pойsie, ne s'y livrent que par caprice et pour se dйlasser de la guerre et des plaisirs. Instruit de l'honneur qu'il en avait rезu, l'auteur de ces fables lui en adressa un exemplaire avec cet envoi: 	A vous, pоиte, а vous, guerrier, Qui sablant le Champagne au bord de l'Hipocrиne, 	Avez d'une feuille de chкne 	Fait une feuille de laurier.
 (5) См. Мймоrial de Las-cazes.
 (6) Французская Академия на место умершего Лене выбрала г. Дюпати мимо представлявшихся кандидатами Балланша, Виктора Гюго и Моле. Академия имела на то, вероятно ей известные, причины. Мы же не знаем, что такое г. Дюпати.
 (7) Современник, • 1: "О движении журнальной литературы".
 (8) Histoire des navigations aux terres australes; Traitй de la formation мйсаnique des langues; Histoire du VII siисle de la Rйрublique Romaine; Traitй du culte des dieux fйtiches, и проч.
 (9) Вольтер в 1755 году купил les Dйlices sur St. Jean близ самой Женевы.
 (10) Сцену, в которой Леандр заставляет Скапина на коленях признаваться во всех своих плутнях.
 (11) Так называл Вольтер Фридерика II в хвалебных своих посланиях.
 (12) Отпечатаны и на днях поступят в продажу.
 (13) Впрочем, мы говорим: в сию минуту, сей час, по сию пору, и проч.
 (14) С удовольствием помещая здесь письмо г. А. Б., нахожусь в необходимости дать моим читателям некоторые объяснения. Статья О движении журнальной литтературы напечатана в моем журнале, но из сего еще не следует, чтобы все мнения, в ней выраженные с такою юношескою живостию и прямодушием, были совершенно сходны с моими собственными. Во всяком случае, она не есть и не могла быть программою "Современника". 				 Изд.
 (15) Род герба. Сокол был также тотемом и Д. Теннера.
 (16) Мертвец.
 (17) Общество, коего цель - истребление пьянства. Члены обязываются не употреблять и не покупать никаких крепких напитков. (Изд.)
 (18) Прозвище, данное американцам; смысл его нам неизвестен. (Изд.)
 (19) оставлено место для цитаты
 (20) Примеч."ание" Кстати: недавно (в Телескопе, кажется) кто-то, критикуя перевод, хотел вероятно блеснуть знанием италиянского языка и пенял переводчику, зачем он пропустил в своем переводе выражение battarsi la guancia - бить себя по щекам. Battarsi la guancia значит раскаиться; перевести иначе не имело бы никакого смысла.
 (21) Замечание 1-ое. В русском языке сохранилось одно слово, где ли после не не имеет силы вопросительной - неже-ли. Слово неже употреблялось во всех славянских наречиях и встречается и в Слове о плку Игореве: луце жъ "потяту быти, неже полонену быти".
 (22) Очень понимаем, почему А. С. Шишков не отступил от того же мнения. Ему, сочинителю Рассужд."ения" о др."евнем" и нов"ом" "слоге", было бы неприятно видеть, что и во время сочинителя Слова о пл"ку" И"гореве" предпочитали былины своего времени старым словесам.
 (23) Примечание. Г-н Вельтман перевел это место: былое воспеть, а не вымысел Бояна коею мысли текли в вышину, как соки по дереву. Удивительно!
 (24) Но что есть общего между манерной прозою госп. Геснера и поэзией Песни об Игоре?
 TABLE-TALK
 	"I."
 	Когда в 1815 году дело шло о восстановлении Польши, тогда граф Поццо ди Борго прислал государю свое мнение. (Гр."аф" противился всеми силами исполнению сей великой ошибки.) Государь, прочитав его, сказал к."нязю" Козловскому: "Le c"om"te Pozzo a plus d'esprit que moi, je le lui accorde. Mais ce que je sais bien, c'est que j'ai plus de conscience, et vous pouvez le lui dire". Козл"овский" не преминул. Поццо отвечал: "Celа peut кtre; aussi dans cette occasion, n'ai-je pas parlй comme confesseur".
 	"II."
 	Суворов наблюдал посты. Потемкин однажды сказал ему смеясь: видно, граф, хотите вы въехать в рай верьхом на осетре. Эта шутка, разумеется, принята была с восторгом придворными светлейшего. Несколько дней после один из самых низких угодников Потемкина, прозванный им Сенькою-бандуристом, вздумал повторить самому Суворову: "Правда ли, в."аше" с."иятельство", что вы хотите въехать в рай на осетре?" Суворов обратился к забавнику и сказал ему холодно: "Знайте, что Суворов иногда делает вопросы, а никогда не отвечает".
 	"III."
 	Divide et impera есть правило государственное, не только махиавелическое (принимаю это слово в его общенародном значении).
 	"IV."
 	Езуит Посвин, столь известный в нашей Истории, был один из самых ревностных гонителей памяти макиавелевой. Он соединил в одной книге все клеветы, все нападения, которые навлек на свои сочинения бессмертный флорентинец, и тем остановил новое издание оных. Ученый Conringius, издавший "Il principe" в 1660 году, доказал, что Посвин никогда не читал Макиявеля, а толковал о нем по наслышке.
 	"V."
 	Человек по природе своей склонен более к осуждению, нежели к похвале - (говорит Макиявель, сей великий знаток природы человеческой). 	Глупость осуждения не столь заметна, как глупая хвала; глупец не видит никакого достоинства в Шекспире, и это приписано разборчивости его вкуса, странности и т. п. Тот же глупец восхищается романом Дюкре-Дюмениля - или Историей г. Полевого - и на него смотрят с презрением. Хотя в первом случае глупость его выразилась яснее для человека мыслящего.
 	"VI."
 	Форма цыфров арабских составлена из следующей фигуры. &_0004_200_191_0 		 A 		 I (l), ABDC (2), ABECD (3), ABD+AE (4) etc. 		 D
 Римские цыфры составлены по тому же образцу.
 	"VII."
 	Отелло от природы не ревнив - напротив: он доверчив. Вольтер это понял и, развивая в своем подражании создание Шекспира, вложил в уста своего Орозмана следующий стих 	Je ne suis point jaloux.... Si. je l'йtais jamais!...
 	"VIII."
 	Однажды маленький арап, сопровождавший Петра I в его прогулке, остановился за некоторою нуждой и вдруг закричал в испуге "Государь! государь! из меня кишка лезет". Петр подошел к нему и, увидя в чем дело, сказал: "врешь: это не кишка, а глиста" - и выдернул глисту своими пальцами. Анекдот довольно не чист, но рисует обычаи Петра.
 	"IХ."
 	Барков заспорил однажды с Сумароковым о том, кто из них скорее напишет оду. Сумароков заперся в своем кабинете, оставя Баркова в гостиной. Через четверть часа Сумароков выходит с готовой одою и не застает уже Баркова. Люди докладывают, что он ушел и приказал сказать Александру Петровичу, что-де его дело в шляпе. Сумароков догадывается, что тут какая-нибудь проказа. В самом деле, видит он на полу свою шляпу и - - -.
 	"Х."
 	ДЕРЖАВИН.
 	Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в Лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцаловать ему руку, руку, написавшую "Водопад". Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: "где, братец, здесь нужник?" Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию. Держ."авин" был очень стар. Он был "в" мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно; глаза мутны; губы отвислы; портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел мои Воспоминания в Ц."арском" С."еле", стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом... - 	Не помню, как я кончил свое чтение, не помню, куда убежал. Державин был в восхищении; он меня требовал, хотел меня обнять... Меня искали, но не нашли...
 	"ХI."
 	Денис Давыдов явился однажды в авангард к кн."язю" Багратион"у" и сказал: "Главнокомандующий приказал доложить в"ашем"у с"иятельств"у, что неприятель у нас на носу, и просит вас немедленно отступить". Багратион отвечал: "Неприятель у нас на носу? на чьем? если на вашем, так он близко; а коли на моем, так мы успеем еще отобедать". -
 	"ХII."
 	Дельвиг однажды вызвал на дуэль Булгарина. Булгарин отказался, сказав: "Скажите барону Дельвигу, что я на своем веку видел более крови, нежели он чернил".
 	"ХIII."
 	Я встретился с Надеждиным у Погодина. Он показался мне весьма простонародным, vulgar, скучен, заносчив и безо всякого приличия. Например, он поднял платок, мною уроненный. Критики его были очень глупо написаны, но с живостию, а иногда и с красноречием. В них не было мыслей, но было движение; шутки были плоски.
 	"XIV."
 	Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. "Я женат", отвечал Рылеев. - "Так что же, сказал Д"ельвиг", разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому только, что у тебя дома есть кухня?"
 	"XV."
 	Дельвиг не любил поэзии мистической. Он говаривал: "Чем ближе к небу, тем холоднее".
 	"XVI."
 	Сатирик Милонов пришел однажды к Гнедичу пьяный по-своему обыкновению, оборванный и растрепанный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, указывая на небо, сказал: "Там, там найду я награду за все мои страдания..." - "Братец, возразил ему Гнедич, посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?" -
 	"XVII."
 	ОБ АРАПЕ ГРАФА С**
 	У графа С** был арап, молодой и статный мужчина. Дочь его от него родила. В городе о том узнали вот по какому случаю: У графа С** по субботам раздавали милостыню. В назначенный день нищие пришли по своему обыкновению. Но швейцар прогнал их, говоря сердито: "Ступайте прочь, не до вас. У нас графинюшка родила арапчинка, а вы лезете за милостыней".
 	"XVIII."
 	Лица, созданные Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, такого-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей, многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их разнообразные и многосторонние характеры. У Мольера Скупой скуп - и только; у Шекспира Шайлок скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен. У Мольера Лицемер волочится за женою своего благодетеля - лицемеря; принимает имение под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря. У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеславною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость глубокомысленным суждением государственного человека; он обольщает невинность сильными, увлекательными софизмами, не смешною смесью набожности и волокитства. Анджело лицемер - потому что его гласные действия противуречат тайным страстям! А какая глубина в этом характере! 	Но нигде, может быть, многосторонний гений Шекспира не отразился с таким многообразием, как в Фальстафе, коего пороки, один с другим связанные, составляют забавную, уродливую цепь, подобную древней вакханалии. Разбирая характер Фальстафа, мы видим, что главная черта его есть сластолюбие; смолоду вероятно грубое дешевое волокитство было первою для него заботою, но ему уже за пятьдесят. Он растолстел, одрях; обжорство и вино приметно взяли верхь над Венерою. Во-вторых он трус, но проводя свою жизнь с молодыми повесами, поминутно подверженный их насмешкам и проказам, он прикрывает свою трусость дерзостью уклончивой и насмешливой. Он хвастлив по привычке и по расчету. Фальстаф совсем, не глуп, напротив. Он имеет и некоторые привычки человека, изредко видавшего хорошее общество. Правил нет у него никаких. Он слаб, как баба. Ему нужно крепкое испанское вино (the Sack), жирный обед и деньги для своих любовниц; чтоб достать их, он готов на все, только б не на явную опасность. 	В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную. Он был женат. Шекспир не успел женить своего холостяка. Фальстаф умер у своих приятельниц, не успев быть ни рогатым супругом, ни отцом семейства; сколько сцен потерянных для кисти Шекспира! 	Вот черта из домашней жизни моего почтенного друга. Четырехлетний сынок его, вылитый отец, маленький Фальстаф III однажды в его отсутствии повторял про себя: "Какой папинька хлаблий! Как папиньку госудаль любит!" Мальчика подслушали и кликнули: "Кто тебе это сказывал, Володя?" - Папинька, отвечал Володя.
 	"ХIХ."
 	Когда Пугачев сидел на Меновом дворе, праздные москвичи между обедом и вечером заезжали на него поглядеть, подхватить какое-нибудь от него слово, которое спешили потом развозить по городу. Однажды сидел он задумавшись. Посетители молча окружали его, ожидая, чтоб он заговорил. Пугачев сказал: "Известно по преданиям, что Петр I, во время Персидского похода услыша, что могила Стеньки Разина находилась не в далеко, нарочно к ней поехал и велел разметать курган, дабы увидать хоть его кости..." (1) Всем известно, что Разин был четвертован и сожжен в Москве. Тем не менее сказка замечательна, особенно в устах Пугачева. В другой раз некто **, симбирский дворянин, бежавший от него, приехал на него посмотреть и, видя его крепко привинченного на цепи, стал осыпать его укоризнами. ** был очень дурен лицом, к тому же и без носу. Пугачев, на него посмотрев, сказал: "Правда много перевешал я вашей братии, но такой гнусной образины, признаюсь, не видывал".
 	"ХХ."
 	6 октября 1834. 	Дм."итриев" предлагал имп."ератору" А"лександру" Муравьева в сенаторы. Ц."арь" отказал на чисто и, помолчав, объяснил на то причину. Он был в заговоре Палена. Пален заставил М."уравьева" писать конституцию - а между тем произошло дело 11-го марта. - М."уравьев" хвастался в последствии времени, что он будто бы не иначе соглашался на революцию, как с тем, чтоб наследник подписал хартию. Вздор. 	План был начертан Рибасом и Паниным. Первый отстал, раскаясь и будучи осыпан милостями Павла. - Паденье Панина произошло от того, что он сказал, что все произошло по его плану. Слова сии были доведены до государыни М."арии" Ф."едоровны" - и Панин был удален. 	 (Сл."ышано" от Дмитриева")
 	"ХХI."
 	Херасков очень уважал Кострова и предпочитал его талант своему собственному. Это приносит большую честь и его сердцу и его вкусу. Костров несколько времени жил у Хераскова, который не давал ему напиваться. Это наскучило Кострову. Он однажды пропал. Его бросились искать по всей Москве, и не нашли. Вдруг Херасков получает от него письмо из Казани. Костров благодарил его за все его милости, но, писал поэт, воля для меня всего дороже. 	Костров был от императрицы Екатерины именован Университетским стихотворцем и в сем звании получал 1,500 р. жалования. 	Когда наступали торжественные дни, Кострова искали по всему городу для сочинения стихов, и находили обыкновенно в кабаке или у дьячка, великого пьяницы, с которым был он в тесной дружбе. 	Однажды в университете сделался шум. Студенты, недовольные своим столом, разбили несколько тарелок и швырнули в эконома несколькими пирогами. Начальники, разбирая это дело, в числе бунтовщиков нашли бакалавра Ермила Кострова. Все очень изумились. Костров был нраву самого кроткого, да уж и не в таких летах, чтоб бить тарелки и швырять пирогами. Его позвали в конференцию. - Помилуй, Ермил Иванович, сказал ему ректор, ты-то как сюда попался?.. - Из сострадания к человечеству, отвечал добрый Костров.
 	"ХХII."
 	Гр."аф" К."ирилл" Разумовский был в заговоре 1762 "г.". Исполнение было ускорено изменою одного из сообщников. Екатерина уже бежала из Петергофа, а Разум."овский" еще ничего не знал. Он был дома. Вдруг слышит: к нему стучатся. Кто там? - Орлов, отоприте. - Алексей Орлов, которого до тех пор гр. Р."азумовский" не видывал, вошел и объявил, что Екатерина в Измайловском полку, но что полк, взволнованный двумя офицерами (дедом моим Л. А. П."ушкиным" и не помню кем еще), не хочет ей присягать. Раз"умовский" взял пистолеты в карманы, поехал в фуре, приготовленной для посуды, явился в полк и увлек его. Дед мой посажен был в крепость, где и сидел два года.
 	"ХХIII."
 	Славный анекдот об Указе, разорванном к."нязем" Яковом Долг."оруким", рассказан у Голикова ошибочно и не в полне. Д."олгорукий" после дерзкого своего поступка уехал домой из сената. 	Государь, узнав обо всем, очень прогневался и приехал к нему. Кн."язь" Яков стал перед ним на колени и просил помилования. Государь, побранив его, стал с ним рассуждать о сущности разорванного Указа. Д."олгорукий" изложил ему свое мнение. - Разве не мог ты то же самое сказать, заметил ему Петр, не раздирая моего Указа? - Правда твоя, государь, отвечал Д."олгорукий", но я знал, что если я его раздеру, то уже впредь таковых подписывать не станешь, жалея мою старость и усердие. Государь с ним помирился, но приехав к себе, приказал царице, которая к кн."язьям" Долгоруким была особенно милостива, призвать князя Якова и присоветовать ему на другой день при всем сенате просить прощения у государя. Кн."язь" Яков начисто отказался. На другой день он, как ни в чем не бывало, встретил в сенате государя и более, чем когда-нибудь, его оспоривал. Петр, видя, что с ним делать нечего, оставил это дело, и более о том уже не упоминал. 	(Сл."ышано" от кн. А. Н. Г"олицына")
 	"XXIV."
 	Одна дама сказывала мне, что если мужчина начинает с нею говорить о предметах ничтожных, как бы приноравливаясь к слабости женского понятия, то в ее глазах он тотчас обличает свое незнание женщин. В самом деле: не смешно ли почитать женщин, которые так часто поражают нас быстротою понятия и тонкостию чувства и разума, существами низшими в сравнении с нами! Это особенно странно в России, где царствовала Екатерина II, и где женщины вообще более просвещены, более читают, более следуют за европейским ходом вещей, нежели мы, гордые бог ведает почему.
 	"XXV."
 	Гете имел большое влияние на Байрона. Фауст тревожил воображение Чальд Гарольда. Два раза Байрон пытался бороться с Великаном романтической поэзии - и остался хром, как Иаков.
 	"XXVI."
 	Многие негодуют на журнальную критику за дурной ее тон, незнание приличия и тому подобное: неудовольствие их несправедливо. Ученый человек, занятый своим делом, погруженный в свои размышления, не имеет времени являться в общество и приобретать навык к суетной образованности, подобно праздному жителю большого света. Мы должны быть снисходительны к его простодушной грубости, залогу добросовестности и любви к истине. Педантизм имеет свою хорошую сторону. Он только тогда смешон и отвратителен, когда Мелкомыслие и Невежество выражаются его языком.
 	"XXVII."
 	Зорич был очень прост. Собираясь в чужие края, он не знал, как назвать себя, и непременно думал путешествовать под чужим именем, чтоб не обеспокоить Европу. Он был влюблен в кн. Д"олгоруку"ю, которая жила в Могилеве, где муж ее начальствовал дивизией. У Зорича был домашний театр, и княгиня играла на нем в опере Annette et Lubin. Зорич, не зная, как ее угостить, вздумал велеть палить из пушек, когда Annette взойдет хозяйкой в свою хижину. Когда она бросается на колени перед своим господином, то из-за кулис велено было выдвинуть ей бархатную подушку и etc.
 	"XXVIII."
 	Когда граф д'Артуа приезжал в П."етер"б."ург", то государыня приняла его самым ласковым и блистательным образом. Он ей, однако, надоедал, и она велела сказать дамам своим, чтоб они постарались его занять. Однажды посадила она графа д'Артуа в свою карету. Граф д'Ав"аре", капитан гвардии принца, имея право повсюду следовать за ним, хотел было сесть также в карету, - но государыня остановила его, сказав: Cette fois-ci c'est moi qui me charge d'кtre le capitaine des gardes de m-r le c."omte" d'Artois. (Слыш."ано" от к."нягини" К. Ф. Долг."оруковой")
 	"ХХIХ."
 	Государь долго не производил Болдырева в генералы за картежную игру. Однажды, в какой-то праздник, во дворце, проходя мимо его в церковь, он сказал: "Болдырев, поздравляю тебя". Болдырев обрадовался; все бывшие тут думали, как и он, и поздравили его. Государь, вышед из церкви и проходя опять мимо Болдырева, сказал ему: "Поздравляю тебя, ты, говорят, вчерась выиграл". Болдырев был в отчаянии.
 	"ХХХ."
 	Графа Кочубея похоронили в Невском монастыре. Графиня выпросила у государя позволение огородить решеткою часть пола, под которой он лежит. Старушка Новосильцева сказала: "Посмотрим, каково-то будет ему в день второго пришествия. Он еще будет карабкаться через свою решетку, а другие давно уж будут на небесах".
 	"ХХХI."
 	Кречетников, при возвращении своем из Польши, позван был в кабинет императрицы. Исполнил-ли ты мои такие приказания? - спросила императрица. - Нет, государыня, - отвечал Кр."ечетников". Государыня вспыхнула. - Как нет! - Кречетников стал излогать причины, не дозволившие ему исполнить высочайшие повеления. Императрица его не слушала, в порыве величайшего гнева она осыпала его укоризнами и угрозами. Кр."ечетников" ожидал своей погибели. Наконец императрица умолкла и стала ходить в зад и в перед по комнате. Кр."ечетников" стоял ни жив, ни мертв. Через несколько минут государыня снова обратилась к нему и сказала уже гораздо тише: Скажите же мне, какие причины помешали вам исполнить мою волю? Кр."ечетников" повторил свои прежние оправдания. Екатерина, чувствуя его справедливость, но не желая признаться в своей вспыльчивости, сказала ему с видом совершенно успокоенным: Это дело другое. Зачем же ты мне тотчас этого не сказал? 	(Сл."ышано" от гр. Вельгор"ского")
 	"ХХХII."
 	Французские принцы имели большой успех при всех дворах, куда они явились. Были однако ж с их стороны некоторые промахи: они сыпали деньги и дорогие подарки. В Берлине старый принц Витгенштейн сказал Брессону, который хвастался их расточительностию: Mais, mon cher M-r Bresson, ce n'est pas convenable du tout; vos princes sont de la Maison de Bourbon et non pas de la maison Rotschild. 	(Слыш."ано" от гр. Вельг"орского") 	Июнь 1836
 	"ХХХIII."
 	Голландская королева, женщина с умом замечательным и резким, сказала принцу Орлеанскому на бале: J'avais des projets hostiles pour vous. - Et quoi donc, Madame? - Je voulais parаоtre inondйе de fleurs de Lys. - Madame, отвечал принц, croyez que j'aurais donnй tout mon sang pour avoir le droit de porter cet emblиме. 	1836 июнь.
 	"XXXIV."
 	Генерал Раевский был насмешлив и желчен. Во время турецкой войны, обедая у главнокомандующего графа Каменского, он заметил, что кандитор вздумал выставить графский вензель на крылиях мельницы из сахара, и сказал графу какую-то колкую шутку. В тот же день Раевской был выслан из главной квартиры. Он сказывал мне, что Каменский был трус и не мог хладнокровно слышать ядра; однако под какою-то крепостию он видел Каменского, вдавшегося в опасность. Один из наших генералов, не пользующийся блистательной славою, в 1812 году взял несколько пушек, брошенных неприятелем, и выманил себе за то награждение. Встретясь с г."енералом" Раевским и боясь его шуток, он. дабы их предупредить, бросился было его обнимать; Раевский отступил и сказал ему с улыбкою: "Кажется Ваше превосходительство принимаете меня за пушку без прикрытия". 	Раевский говорил об одном бедном майоре, жившем у него в управителях, что он был заслуженый офицер, отставленный за отличия с мундиром без штанов.
 	"XXXV."
 	Будри, профессор французской словесности при Ц"арско"сельском лицее, был родной брат Марату. Екатерина II переменила ему фамилию, по просьбе его, придав ему аристократическую частицу de, которую Будри тщательно сохранял. Он был родом из Будри. Он очень уважал память своего брата и однажды в классе, говоря о Робеспиере, сказал нам, как ни в чем не бывало: c'est lui qui sous main travailla l'esprit de Charlotte Corday et fit de cette fille un second Ravaillac. Впрочем, Будри, не смотря на свое родство, демократические мысли, замасленный жилет и вообще наружность, напоминавшую якобинца, был на своих коротиньких ножках очень ловкий придворный. 	Будри сказывал, что брат его был необыкновенно силен, не смотря на свою худощавость и малый рост. Он рассказывал также многое о его добродушии, любви к родственникам etc. etc. В молодости его, чтоб отвратить брата от развратных женщин, Марат повел его в гофшпиталь, где показал ему ужасы венерической болезни.
 	"XXXVI."
 	О ДУРОВЕ.
 	Дуров - брат той Дуровой, которая в 1807 году вошла в военную службу, заслужила георгиевский крест и теперь издает свои записки. Брат в своем роде не уступает в странности сестре. Я познакомился с ним на Кавказе, в 1829 "г.", возвращаясь из Арзрума. Он лечился от какой-то удивительной болезни, вроде каталепсии, и играл с утра до ночи в карты. Наконец он проигрался, и я довез его до Москвы в моей коляске. Дуров помешен был на одном пункте: ему непременно хотелось иметь сто тысяч рублей. Всевозможные способы достать их были им придуманы и передуманы. Иногда ночью, в дороге, он будил меня вопросом: "А."лександр" С."ергеевич"! А."лександр" С."ергеевич"! как бы, думаете вы, достать мне сто тысяч?" Однажды сказал я ему, что на его месте, если уж сто тысяч были необходимы для моего спокойствия и благополучия, то я бы их украл. "Я об этом думал", отвечал мне Дуров. - Ну что же? - "Мудрено; не у всякого в кармане можно найти сто тысяч, а зарезать или обокрасть человека за безделицу не хочу: у меня есть совесть". - Ну, так украдьте полковую казну. - "Я об этом думал". - Что же? - "Это можно бы сделать летом, когда полк в лагери, а фура с казною стоит у палатки полкового командира. Можно накинуть на дышло длинную веревку и припречь издали лошадь, а там на ней и ускакать; часовой, увидя, что фура скачет без лошадей, вероятно испугается и не будет знать, что делать; в двух или трех верстах можно будет разбить фуру, а с казною бежать. Но тут много также неудобства. Не знаете ли вы иного способа?" - Просите денег у государя. - "Я об этом думал." - Что же? - "Я даже и просил". - Как! безо всякого права? - "Я с того и начал: в."аше" в."еличество"! я никакого права не имею просить у вас то, что составило бы счастие моей жизни; но, в."аше" в."еличество", на милость образца нет, и так далее". - Что же вам отвечали? - "Ничего". - Это удивительно. Вы бы обратились к Родшильду. - "Я об этом думал". - Что ж, за чем дело стало? - "Да видите ли: один способ выманить у Р."отшильда" сто тысяч было бы так странно и так забавно написать ему просьбу, чтоб ему было весело, потом рассказать анекдот, который стоил бы ста тысяч. Но сколько трудностей!.." Словом: не"льзя" было придумать несообразности и нелепости, о которой бы Дуров уже не подумал. Последний прожект его был выманить эти деньги у англичан, подстрекнув их народное честолюбие и в надежде на их любовь к странностям. Он хотел обратиться к ним с следующим speech: "Гг. англичане! я бился об заклад об 10000 р."ублей", что вы не откажетесь мне дать взаймы 100000. Гг. англичане! избавьте меня от проигрыша, на который навязался я, в надежде на ваше всему свету известное великодушие". Дуров просил меня похлопотать об этом в П."етер"б."урге" через англ."ийского" посланника, а свой прожект высказал мне не иначе, как взяв с меня честное слово не воспользоваться им. Он готов был всегда биться об заклад, и о чем бы то ни было. Говорили ли о женщине, - "хотите со мной биться об заклад, прерывал Д."уров", что через 3 дня я буду ее иметь?" Стреляли ли в цель из пистолета, - Д."уров" предлагал стать в 25 шагах и бился о 1,000 р., что вы в него не попадете. Страсть его к женщинам была также очень замечательна. Бывши городничим в Елабуге, влюбился он в одну рыжую бабу, осужденную к кнуту, в ту самую минуту, как она была уже привязана к столбу, а он по должности своей, присутствовал при ее казни. Он шепнул палачу, чтоб он ее поберег и не трогал ее прелестей, белых и жирных, что и было исполнено; после чего Д"уров" жил несколько дней с прекрасной каторжницей. Недавно получил я от него письмо: он пишет мне: "История моя коротка: я женился, а денег все нет". Я отвечал ему: "жалею, что изо 100.000 способов достать 100.000 рублей ни один еще, видно, вам не удался".
 	 3 окт."ября" 1835.
 	"XXXVII."
 	Государыня (Ек."атерина" II) говаривала: "Когда хочу заняться каким-нибудь новым установлением, я приказываю порыться в архивах и отыскать, не говорено ли было уже о том при Петре Великом?) и почти всегда открывается, что предполагаемое дело было уже им обдумано".
 	"XXXVIII."
 	Петр I говаривал: "Несчастия бояться - счастья не видать".
 	"ХХХIХ."
 	Некто, отставной мичман, будучи еще ребенком, представлен был Петру I в числе дворян, присланных на службу. Государь открыл ему лоб, взглянул в лицо и сказал: "Ну! этот плох. Однако записать его во флот. До мичманов авось дослужится". Старик любил рассказывать этот анекдот и всегда прибавлял: "Таков был пророк, что и в мичманы-то попал я только при отставке!"
 	"XL."
 	Всем известны слова Петра Великого, когда представили ему двенадцатилетнего школьника, Василья Тредьяковского: вечный труженик! Какой взгляд! какая точность в определении! В самом деле, что был Тредьяковский, как не вечный труженик?
 	"XLI."
 	Некто к. X**, (2) возвратясь из Парижа в Москву, отличался невоздержанностию языка и при всяком случае язвительно поносил Екатерину. Императрица велела сказать ему через фельдмаршала графа Салтыкова, что за таковые дерзости в Париже сажают в Бастилью, а у нас недавно резали язык, что, не будучи от природы жестока, она для такого бездельника, каков X., нрав свой переменять не намерена, однако советует ему впредь быть осторожнее.
 	"XLII."
 	Когда родился Иван Антонович, то императрица Анна Иоановна послала к Эйлеру приказание составить гороскоп новорожденному. Эйлер сначала отказывался, но принужден был повиноваться. Он занялся гороскопом вместе с другим академиком - и, как добросовестные немцы, они составили его по всем правилам астрологии, хоть и не верили ей. Заключение, выведенное ими, ужаснуло обоих математиков - и они послали императрице другой гороскоп, в котором предсказывали новорожденному всякие благополучия. Эйлер сохранил однако ж первый и показывал его графу К. Разумовскому, когда судьба несчастного Ивана VI совершилась.
 	"XLIII."
 	Граф Румянцев однажды рано утром расхаживал по своему лагерю. Какой-то майор в шлафроке и в колпаке стоял перед своею палаткою, и в утренней темноте не узнал приближающегося фельдмаршала, пока не увидел его перед собою лицом к лицу. Майор хотел было скрыться, но Румянцев взял его под руку, и, делая ему разные вопросы, повел с собою по лагерю, который между тем проснулся. Бедный майор был в отчаянии. Фельдмаршал, разгуливая таким образом, возвратился в свою ставку, где уже вся свита ожидала его. Майор, умирая со стыда, очутился посреди генералов, одетых по всей форме. Румянцев, тем еще недовольный, имел жестокость напоить его чаем, и потом уже отпустил, не сделав никакого замечания.
 	"XLIV."
 	Граф Самойлов получил Георгия на шею в чине полковника. Однажды во дворце государыня заметила его, заслоненного толпою генералов и придворных. "Граф Александр Николаевич", - сказала она ему - "ваше место здесь в переди, как и на войне".
 	"XLV."
 	У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на которой она была повешена, не прочен, и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. "Нет, отвечал Крылов, угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову".
 	"XLVI."
 	Какой-то лорд, известный ленивец, для своего сына пародировал известное изречение: "Не делай никогда сам то, что можешь заставить сделать чрез другого". N, известный эгоист, прибавил: "Не делай никогда для другого то, что можешь сделать для себя".
 	"XLVII."
 	Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков прише"л" однажды к С."умарокову". "Сумароков великий человек! Сумароков первый русский стихотворец!" - сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: "Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец - я, второй Ломоносов, а ты только что третий". Сумароков чуть его не зарезал.
 	"XLVIII."
 	О ПОТЕМКИНЕ.
 	На Потемкина часто находила хандра. Он по целым суткам сидел один, никого к себе не пуская, в совершенном бездействии. Однажды, когда был он в таком состоянии, множество накопилось бумаг, требовавших немедленного его разрешения, но никто не смел к нему войти с докладом. Молодой чиновник, по имени Петушков, подслушав толки, вызвался представить нужные бумаги князю для подписи. Ему поручили их с охотою и с нетерпением ожидали, что из этого будет. Петушков с бумагами вошел прямо в кабинет. Потемкин сидел в халате, босой, нечесаный, грызя ногти в задумчивости. Петушков смело объяснил ему в чем дело, и положил перед ним бумаги. Потемкин молча взял перо и подписал их одну за другою. Петушков поклонился и вышел в переднюю с торжествующим лицом: "Подписал!.." Все к нему кинулись, глядят: все бумаги в самом деле подписаны. Петушкова поздравляют: "Молодец! Нечего сказать". Но кто-то всматривается в подпись - и что же? на всех бумагах вместо: князь Потемкин - подписано: Петушков, Петушков, Петушков...
 			*
 	Надменный в сношениях своих с вельможами, Потемкин был снисходителен к низшим. Однажды ночью он проснулся и начал звонить. Никто не шел. Потемкин соскочил с постели, отворил дверь и увидел ординарца своего, спящего в креслах. Потемкин сбросил с себя туфли и босой прошел в переднюю тихонько, чтоб не разбудить молодого офицера.
 			*
 	Молодой Ш. как-то напроказил. Князь Б. собирался пожаловаться на него самой государыне. Родня перепугалась. Кинулись к князю Потемкину, прося его заступиться за молодого человека. Потемкин велел Ш. быть на другой день у него, и прибавил: "да сказать ему чтоб он со мною был посмелее".- Ш. явился в назначенное время. Потемкин вышел из кабинета в обыкновенном своем наряде, не сказал никому ни слова и сел играть в карты. В это время приезжает князь Б. Потемкин принимает его как нельзя хуже, и продолжает играть. Вдруг он подзывает к себе Ш. "Скажи, брат", - говорит Потемкин, показывая ему свои карты, - "как мне тут сыграть?" - Да мне какое дело, ваша светлость, - отвечает ему Ш. - играйте, как умеете! - "Ах, мой батюшка" - возразил Потемкин - "и слова нельзя тебе сказать; уж и рассердился!" Услыша таковой разговор, князь Б. раздумал жаловаться.
 			*
 	Любимый из племянников князя Потемкина был покойный Н. Н. Раевский. Потемкин для него написал несколько наставлений; Н. Н. их потерял и помнил только первые строки: Во-первых, старайся испытать, не трус ли ты; если нет, то укрепляй врожденную смелость частым обхождением с неприятелем.
 			* 	Потемкину доложили однажды, что некто граф Мор..., житель Флоренции, превосходно играет на скрыпке. Потемкину захотелось его послушать; он приказал его выписать. Один из адъютантов отправился курьером в Италию. Явился к графу М..., объявил ему приказ светлейшего и предложил тот же час садиться в тележку и скакать в Россию. Благородный виртуоз взбесился и послал к чорту и П"отемкина" и курьера с его тележкою. Делать было нечего. Но как явиться к князю, не исполнив его приказания! Догадливый адъютант отыскал какого-то скрыпача, бедняка не без таланта и легко уговорил его назваться графом М... и ехать в Россию. Его привезли и представили Потемкину, который остался доволен его игрою. Он принят был потом в службу под именем графа М. и дослужился до полковничего чина.
 			*
 	Один из адъютантов Потемкина, живший в Москве и считавшийся в отпуску, получает приказ явиться. Родственники засуетились; не знают, чему приписать требование светлейшего. Одни боятся незапной немилости, другие видят неожиданное счастие. Молодого человека снаряжают наскоро в путь. Он отправляется из Москвы, скачет день и ночь и приезжает в лагерь светлейшего. Об нем тотчас докладывают. Потемкин приказывает ему явиться. Адъютант с трепетом входит в его палатку и находит Потемкина в постеле со святцами в руках. Вот их разговор: Пот."емкин": Ты, братец, мой адъютант такой-то? - Ад."ъютант": Точно так, ваша светлость. - Пот."емкин": Правда ль, что ты святцы знаешь наизусть? - Ад."ьютант": Точно так. - 	Пот."емкин" (смотря в святцы): Какого же святого празднуют 18 мая? 	Ад."ьютант": Мученика Феодота, в."аша" св."етлость". 	Пот."емкин": Так. А 29 сентября? 	Ад."ютант": Преподобного Кириака. 	Пот."емкин": Точно. А 5 февр."аля"? 	Ад."ъютант": Мученицы Агафьи. 	Пот."емкин" (закрывая святцы): Ну, поезжай же себе домой.
 			*
 	Потемкин, встречаясь с Шишковским, обыкновенно говаривал ему: "Что, Степан Иванович, каково кнутобойничаешь?" На что Шишковский отвечал всегда с низким поклоном: "помаленьку, ваша светлость!"
 			*
 	N. N., вышедший из певчих в действительные статские советники, был недоволен обхождением князя Потемкина. "Хиба вин не тямит того, говорил он на своем наречии, що я такий еднорал, як вин сам". Это пересказали Потемкину, который сказал ему при первой встрече: "Что ты врешь? какой ты генерал? Ты генерал-бас".
 			*
 	Однажды Потемкин, недовольный запорожцами, сказал одному из них: "Знаете ли вы, хохлачи: что у меня в Николаеве строится такая колокольня, что как станут на ней звонить, так в Сече будет слышно?" - "То не диво, отвечал запорожец: у нас у Запорозцине е такие кобзары, що як заграють, то аже у Петербурси затанцують".
 			*
 	Князь Потемкин во время очаковского похода влюблен был в графиню **. Добившись свидания и находясь с нею наедине в своей ставке, он вдруг дернул за звонок, и пушки кругом всего лагеря загремели. Муж графини **, человек острый и безнравственный, узнав о причине пальбы, сказал, пожимая плечами: "Экое кири ку ку!"
 			*
 	Когда Потемкин вошел в силу, он вспомнил об одном из своих деревенских приятелей и написал ему следующие стишки:
 	 Любезный друг, 	 Коль тебе досуг, 	 Приезжай ко мне; 	 Коли не так, 	 Х Х Х Х Х 	 Лежи X X
 	Любезный друг поспешил приехать на ласковое приглашение.
 	"XLIX."
 	Разговоры H. К. З."агряжской."
 	12 авг."уста" 1835. - Вы слыхали про Ветошкина? Это удивительно, что никто его не знает. Надобно вам сказать, что Торжок был в то время деревушка, государыня сделала из него порядочный городок. Жители торговали (не знаю, как это сказать: ils faisaient le commerce des grains) крупами, что ли - и привозили на барках, не помню куда. Вот этот Ветошкин был приказчиком на этих барках. Он был раскольник. Однажды он является к митрополиту и просит его объяснить ему догматы православия. Митрополит отвечал ему, что для того нужно быть ученым, знать по-гречески, по-еврейски и бог ведает что еще. Ветошкин уходит от него и через два года является опять. Вообразите, что в это время успел он выучиться всему этому. Он отрекся от своего раскола и принял истинную веру. В городе только что про него и говорили. Я жила тогда на Мойке, дверь об дверь с графом А. С. Строгоновым. Ром жил у них в учителях, - тот самый, что подписал потом определение... "о казни Людовика XVI". Он очень был умный человек, c'йtait une forte tкte, un grand raisonneur, il vous еыt rendu claire l'Apocalypse. Он y меня был каждый день с своим питомцем. Я ему рассказываю про Ветошкина. - " Madame, c'est impossible". - Mon cher m-r Rome, je vous rйриte ce que tout le monde me dit. Au reste, si vous кtes curieux de savoir ce qu'il en est, vous pouvez voir Ветошкин chez le p."rince" Potemkine, il y vient tous les jours. - "Madame, je n'y manquerai pas". Ром отправился к Потемкину и увиделся с Ветошкиным. Он приходит ко мне. - Нй bien, M-r? - "Madame, je n'en reviens pas: c'est que vйritablement c'est un savant". Мне очень хотелось встретить Ветошкина. Ив. Ив. Шувалов доставил мне случай увидеть его в своем доме. Я застала там двух молодых раскольников, с которыми Ветошкин имел une controverse (прение). Ветошкин был щедушный мужчина лет 35. Прение их очень меня занимало. - После того за ужином я сидела против Ветошкина. Я спросила его, каким образом добился он учености. "С начала было трудно, отвечал он, а потом все легче да легче. Книги доставляли мне добрые люди, граф Ник."олай" Ив."анович" да князь Григ."орий" Алекс."андрович"". - Вам думаю, скучно в Торжке? - "Нет, сударыня, я живу с моими родителями и целый день занят книгами". Потемкин, страстный ко всему необыкновенному, наконец так полюбил Ветошкина, что не мог с ним расстаться. Он взял его с собою в Молдавию, где Ветошкин занемог тамошней лихорадкою и умер почти в одно время с князем. - Очень странный человек этот Ветошкин.
 			*
 	12 авг."уста". - Это было перед самым Петровом днем; мы ехали в Знаменское - матушка, сестра Елисавета Кириловна, я - в одной карете; батюшка с Василий Иван."овичем" в другой. На дороге останавливает нас курьер из кабинета, подходит к каретам и объявляет, что государь приказал звать нас в Петергоф. Батюшка велел было ехать, а Вас."илий" Ив."анович" сказал ему: "Полно, не слушайся; знаю, что такое. Государь сказал, что он когда-нибудь пошлет за дамами, чтоб они явились во дворец, как их застанут, хоть в одних рубашках. И охота ему проказить накануне праздника!" Но курьер попросил батюшку выдти на минуту. Они поговорили - и батюшка велел тотчас ехать в Петергоф. Подъезжаем ко дворцу; нас не пускают, часовой сунул к нам в окошко пистолет или что-то эдакое. Я испугалась и начала плакать и кричать. Отец мне сказал: "полно, перестань; что за глупость", и потом, оборотясь к часовому: "мы приехали по приказанию государя" - "Извольте же идти в караульню". - Батюшка пошел, а нас отправил к **, который жил в домиках. Нас приняли. Часа через два приходят от батюшки просить нас в Mon-plaisir; мы поехали; матушка в спальнем платье, как была. Приезжаем в Mon-plaisir: видим множество дам, разряженных, en robe de cour. А государь с шляпою на бекрень и ужасно сердитый. Увидя государя, я испугалась, села на пол и закричала: "ни за что не пойду на галеру". На силу меня уговорили. Миних был с нами. Мы приехали в Кронштадт. Государь первый (вышел на берег; все дамы за ним. Матушка с нами осталась на галере (мы не принадлежали той партии). Графиня ** "Анна" Карловна Воронцова обещала прислать за нами шлюбку. Вместо шлюбки через несколько минут видим государя и всю его компанию, бегут назад - все опять на галеру - кричат, что сей час станут нас бомбардировать. Государь ушел а fond de cale, с гр."афиней" Лиз."аветой" Ром."ановной"; а Миних, как ни в чем не бывало, разговаривает с дамами leur faisant la cour. Мы приехали в Ораниенбаум. Государь п ошел в крепость (?), а мы во дворец. На другой день зовут нас к обедни. Мы знали уже все. Государь был очень жалок. На иктинье его еще поминали. Мы с ним простились. Он дал матушке траурную свою карету с короною. Мы поехали в ней. В П."етер"б."урге" народ принял нас за императрицу и кричал нам Ура. На другой день государыня привезла матушке ленту.
 			*
 	12 авг."уста". - Потемкин очень меня любил; не знаю, чего бы он для меня не сделал. У Машиньки была une mаоtresse de clavecin. Раз она мне говорит: "Madame, je ne puis rester а Pйtersbourg". - Pourquoi за? - "Pendant l'hiver je puis donner des lезоns, mais en йtй tout le monde est а la campagne et je ne suis pas en йtat de payer un йquipage ou bien de rester oisive". - Mademoiselle, vous ne partirez pas; il faut arranger cela de maniиre ou d'autre. - Приезжает ко мне Потемкин. Я говорю ему: "Как ты хочешь, Потемкин, а мамзель мою пристрой куда-нибудь". - "Ах, моя голубушка, сердечно рад, да что для нее сделать, право, не знаю". Что же? через несколько дней приписали мою мамзель к какому-то полку и дали ей жалования. Нынче этого сделать уж не льзя.
 			*
 	Orloff йtait mal йlevй et avait un trиs mauvais ton. Однажды y государыни сказал он при нас: по одежке дери ножки. Je trouvai cette expression bien triviale et bien inconvenante. C'йtait un homme d'esprit et depuis je crois qu'il s'est forмй. Il avait l'air d'an brigand avec sa balafre.
 			*
 	Потемкин, сидя y меня, сказал мне однажды: "Наталья Кириловна, хочешь ты земли?" - Какие земли? -ё "У меня там есть в Крыму". - Зачем мне брать у тебя земли, к какой стати? - "Разумеется, государыня подарит, а я только ей скажу". - Сделай одолжение. - Я поговорила об этом с Тамарой, который мне сказал: "Спросите у князя планы, а я вам выберу земли". Так и сделалось. Проходит год; мне приносят 80 рублей. "Откуда, батюшки?" - "С ваших новых земель, там ходят стада, и за это вот вам деньги". - "Спасибо, батюшка". Проходит еще год, другой. Тамара говорит мне: "Что же вы не думаете о заселении ваших земель? Десять лет пройдут, так худо будет: вы заплетите большой штраф". - Да что же мне делать? - "Напишите вашему батюшке письмо, он не откажет вам дать крестьян на заселение". Я так и сделала; батюшка пожаловал мне 300 душ. Я их поселила; на другой год они все разбежались, не знаю от чего. В то время Кочубей сватался за Машу. Я ему и сказала: "Кочубей, возьми, пожалуйста, мои крымские земли, мне с ними только что хлопоты". Что же? Эти земли давали после Кочубею 50,000 доходу. Я очень была рада.
 			*
 	Потемкин приехал со мною проститься. Я сказала ему: "Ты не поверишь, как я о тебе грущу". - "А что такое?" - "Не знаю, куда мне будет тебя девать". - "Как так?" "ёТы моложе государыни, ты ее переживешь; что тогда из тебя будет? Я знаю тебя как свои руки: ты никогда не согласишься быть вторым человеком". Потемкин задумался и сказал: "Не беспокойся: я умру прежде государыни; я умру скоро". И предчувствие его сбылось. Уж я больше его не видала.
 			*
 	Orloff йtait rйgicide dans l'вме, c'йtait comme une mauvaise habitude. Я встретилась с ним в Дрездене, в загородном саду. Он сел подле меня на лавочке. Мы разговорились о Павле I. "Что за урод! Как это его терпят?" - Ах, батюшка, да что же ты прикажешь делать? ведь не задушить же его? - "А почему же нет, матушка?" - Как! и ты согласился бы, чтобы дочь твоя Анна Алексеевна вмешалась в это дело? - "Не только согласился бы, а был бы очень тому рад". Вот каков был человек!
 			*
 	Я была очень смешлива; государь, который часто езжал к матушке, бывало, нарочно меня смешил разными гримасами; он не похож был на государя.
 			*
 	Государь (Петр III) однажды объявил, что будет в нашем доме церемония в сенях. У него был арап Нарцисс; этот арап Нарцисс подрался на улице с палачем, и государь хотел снять с него бесчестие (il voulait le rйhabiliter). Привели арапа к нам в сени, принесли знамена и прикрыли его ими. Тем и дело кончилось. 	"1830-1837"
 Примечания
 (1) Было: хоть кости славного бунтовщика! - Вот какова наша слава!
 (2) Кн. Мих. Вас. Хованский.
 "ЗАМЕТКИ И АФОРИЗМЫ РАЗНЫХ ГОДОВ."
 	Только революционная голова, подобная Мир"або""?" и Пет."ру" "?", может любить Россию - так, как писатель только может любить ее язык. 	Все должно творить в этой России и в этом русском языке. 					 "1823"
 			*
 	Торвальдсен, делая бюст известного человека, удивлялся странному разделению лица впроччем прекрасного - верх нахмуренный, грозный, низ же выражающий всегдашнюю улыбку. - Это нравилось Торвальдсену.
 	 Questa и una bruta figura. 					 "1828"
 			*
 	[Литература y нас существует - но критики еще нет]. У нас журналисты бранятся именем романтик, как старушки бранят повес франмасонами и волтерианцами - не имея понятия ни о Вол"ьтере", ни о фр"анмасонстве". 					 "1829"
 			*
 	Острая шутка не есть окончательный приговор. *** сказал, что у нас есть три Истории России: одна для гостиной, другая для гостиницы, третья для гостиного двора. 					 "1830"
 			*
 	В одной из Шекспировых комедий крестьянка Одрей спрашивает: "Что такое поэзия? вещь ли это настоящая?" Не этот ли вопрос, предложенный в ином виде и гораздо велеречивее, находим мы в рассуждении о поэзии романтической, помещенном в одном из Московских журналов 1830 года? 					 "1830"
 			*
 	Мильтон говаривал: "С меня довольно и малого числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня". Это гордое желание поэта повторяется иногда и в наше время, только с небольшою переменой. Некоторые из наших современников явно и под рукою стараются вразумить нас, что "с них довольно и малого числа читателей, лишь бы много было покупателей". 					 "1830"
 			*
 	В газете: Le Furet напечатано известие из Пекина, что некоторый мандарин приказал побить палками некоторого журналиста. - Издатель замечает, что мандарину это стыдно, а журналисту здорово. 					 "1830"
 			*
 	Франц."узские" критики имеют свое понятие об романтизме. Они относят к нему все произведения, носящие на себе печать уныния или мечтательности. Иные даже называют романтизмом неологизм и ошибки грамматические. Таким образом Андр. Шенье, поэт, напитанный древностию, коего даже недостатки проистекают от желания дать французскому языку формы греческ."ого" стихосложения, - попал у них в романтические поэты. 					 "1830"
 			*
 	Первый несч."астный" воздыхатель возбуждает чувствительность женщины, проччие или едва замечены или служат лишь "..." (1) Так в начале сражения первый раненый производит болезненное впечатление и истощает сострадание наше. 					 "1830?"
 			*
 	В миг, когда любовь исчезает, наше сердце еще лелеет ее воспоминание. Так гладиатор у Байрона соглашается умирать, но воображение носится по берегам родного Дуная. 					 "1830"
 			* 	Переводчики почтовые лошади просвещения. 					 "1830"
 			*
 Зависть - сестра соревнования, следст."венно" из хорошего роду. 					 "1831?"
 			*
 Критикою у нас большею частию занимаются журналисты, т. е. entrepreneurs, люди хорошо понимающие свое дело, но не только не критики, но даже и не литераторы.
 			---
 	В других землях писатели пишут или для толпы, или для малого числа. (2) У нас последнее невозможно, должно писать для самого себя. 					 "1833"
 			*
 	Грамматика не предписывает законов языку, но изъясняет и утверждает его обычаи. 					 "1833"
 			 *
 	Д. - говаривал, что самою полною сатирою на некоторые литер."атурные" общества был бы список членов с означенном того, что кем написано. - 					 "1833"
 			*
 	Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом. 	L'exactitude est la politesse des cuisiniers. 	Желудок просвещенного человека имеет лучшие качества доброго сердца: чувствительность и благодарность. 					 "1834"
 			*
 	Буквы, составляющие славенскую азбуку, не представляют никакого смысла. Аз, буки, веди, глаголь, добро etc. суть отдельные слова, выбранные только для начального их звука. У нас Грамматин первый, кажется, вздумал составить апоффегмы из нашей азбуки. Он пишет: "Первоначальное значение букв, вероятно, было следующее: Аз Бук (или Буг) ведю - т. е. я бога ведаю (!), глаголю: добро есть; живет на земле кто и как, люди мыслит. Наш Он покой, рцу. Слово (лпгпт) твержу... (и прочая, говорит Грамматин; вероятно, что в прочем не мог уже найти никакого смысла). Как это все натянуто! Мне гораздо более нравится трагедия, составленная из азбуки французской. Вот она:
 	 ENO ET IKАИL.
 	 Tragйdie.
 	 Personnages. Le Prince Eno. La Princesse Ikалl, amante du Prince Eno. L'abbй Pйсu, rival du Prince Eno. Ixe; Ygrec; Zиde - garde du Prince Eno.
 	 Sсиne unique Le Prince Eno, la Princesse lkалl, l'abbй Pйсu, gardes.
 	 Eno. 	Abbй! сйdez...
 	 L'abbй. 	Eh! f....
 	 Eno (mettant la main sur sa hache d'arme). 	J'ai hache!
 	 Ikалl (se jettant dans les bras d'Eno). 	Ikалl aime Eno (ils s'embrassent avec tendresse).
 	 Eno (se retournant vivement). 	Pйсu est restй? Ixe, Ygrec, Zиde! prenez m-r l'abbй et jettez-le parles fenкtres. 					 "1834-1835"
 			*
 	Множество слов и выражений, насильственным образом введенных в употребление, остались и укоренились в нашем языке. Например, трогательный от слова touchant (смотри справедливое о том рассуждение г. Шишкова). Хладнокровие, это слово не только перевод буквальный, но еще и ошибочный. Настоящее выражение французское есть sens froid, хладномыслие, а не sang froid. Так писали это слово до самого 18 столетия. Dans son assiette ordinaire, assiette значит положение от слова asseoir, но мы перевели каламбуром - в своей тарелке: - 	 Любезнейший, ты не в своей тарелке. 					 Горе от ума 					 "1835-1836"

 Примечания
 (1) не дописано
 (2) Сии, с любовию изучив новое творение, изрекают ему суд, и таким образом творение, не подлежащее суду публики, получает в ее мнении цену и место ему принадлежащие.
 РЕДАКЦИОННЫЕ ЗАМЕТКИ.
 "I."
 "ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЯМ "СЕВЕРНЫХ ЦВЕТОВ НА 1829 ГОД" О СТИХОТВОРЕНИИ "СТАРАЯ БЫЛЬ"."
 	П. А. Катенин дал мне право располагать этим прекрасным стихотворением. Я уверен, что вам будет приятно украсить им ваши Северные Цветы.
 "1828"
 "II."
 "РЕДАКЦИОННЫЕ ЗАМЕТКИ, СВЯЗАННЫЕ С ИЗДАНИЕМ "СОВРЕМЕННИКА"."
 	"1." 	Журнал под названием Современник выходит каждые три месяца по одному тому. 	В нем будут помещаться стихотворения всякого роду, повести статьи о нравах, и тому подобное; (оригинальные и переводные); критики замечательных книг русских и иностранных; наконец статьи, касающиеся вообще искусств и наук. 	Цена за годовое издание 25 р. асс. с пересылкою 30 р. асс. 					 А. Пушкин
 	"2." 	Известие. 	Александр Сергеевич Пушкин, в нынешнем 1836 году, будет издавать литературный журнал, под названием: 	 Современник. 	Каждые три месяца будет выходить по одному тому. Годовое издание составит четыре тома. Цена годовому изданию 25 р. асс., с пересылкою 30 р. асс. Подписка принимается в Санктпетербурге во всех книжных лавках. Иногородные относятся в Газетную Экспедицию.
 	"3." 	Издатель, извиняясь в своей неосмотрительности, покорнейше просит особу, подписавшуюся на получение Современника в гор. Холме, прислать к нему свой адрес, который затерялся.
 	"4." 	Статья, присланная нам из Твери с подписью А. Бё не могла быть напечатана в сей книжке по недостатку времени. 	Мы получили также статью г. Косичкина. Но, к сожалению, и эта статья доставлена поздно, и мы, боясь замедлить выход этой книжки, отлагаем ее до следующей.
 	"5." &_0027_268_019_0 	Слово это весьма неправильно составлено из двух слов, бога деля (для), и потому должно писать богадельня 					 Изд."атель."
 	"6." 	Новый роман. 	Недавно одна рукопись, под заглавием: Село Михайловское, ходила в обществе по рукам и произвела большое впечатление. Это роман, сочиненный дамою. Говорят, в нем много оригинальности, много чувства, много живых и сильных изображений. С нетерпением ожидаем его появления.
 	"7." 	"Примечание к повести "Нос"." 	Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись. 				 Изд."атель"
 	"8." 	Современник будет издаваться и в следующем 1837 году. 	Каждые три месяца будет выходить по одному тому. 	Цена за все четыре тома, составляющие годовое издание, 25 рублей асс., с пересылкою 30 рублей асс. 	Подписка в С. П. Б. принимается во всех книжных лавках. Иногородные могут адресоваться в Газетную Экспедицию.
 	"9." 	Издатель "Современника" не печатал никакой программы своего журнала, полагая, что слова: литературный журнал уже заключают в себе достаточное объяснение. 	Некоторые из журналистов почли нужным составить программу нового журнала. Один из них объявил, что "Современник" будет иметь целию - уронить "Библиотеку для Чтения", издаваемую г. Смирдиным; в "Северной же Пчеле" сказано, что "Современник" будет продолжением "Литтературной Газеты", издаваемой некогда покойным бароном Дельвигом. 	Издатель "Современника" принужден объявить, что он не имеет чести быть в сношении с гг. журналистами, взявшими на себя труд составить за него программу, и что он никогда им того не поручал. Отклоняя однако ж от себя цель, недостойную литератора и несправедливо ему приписанную в "Библиотеке для Чтения", он вполне признает справедливость объявления, напечатанного в "Северной Пчеле": "Современник", по духу своей критики, по многим именам сотрудников, в нем участвующих, по неизменному образу мнения о предметах, подлежащих его суду, будет продолжением "Литтературной Газеты".
 	"10." 	Обстоятельства не позволили издателю лично заняться печатанием первых двух нумеров своего журнала; вкрались некоторые ошибки, и одна довольно важная, происшедшая от недоразумения: публике дано обещание, которое издатель ни в каком случае не может и не намерен исполнить - сказано было в примечании к статье: Новые книги, что книги, означенные звездочкою, будут современем разобраны. В списке вновь вышедшим книгам звездочкою означены были у издателя те, которые показались ему замечательными, или которые намерен он был прочитать: но он не предполагал отдавать о всех их отчет публике: многие не входят в область литтературы, о других потребны сведения, которых он не приобрел.
 	"11." 	В первом томе "Современника", в статье: Новые книги, под параграфом, относящимся к Вастоле, поэме Виланда, изданной А. Пушкиным, ошибкою пропущена подпись издателя.
 	"12." 	Редакция "Современника" не может принять на себя обратного доставления присылаемых статей.
 	"13." (1) 	"Примечание к стихотворению Л. Якубовича "Предназначение"." 	Из собрания стихотворений, которое на днях выдет из печати. 				 Изд."атель"
 	"14." 	"Примечание к записке "О Древней и Новой России"." 	Во втором • Современника (на 1836 год) уже упомянуто было о неизданном сочинении покойного Карамзина. Мы почитаем себя счастливыми, имея возможность представить нашим читателям хотя отрывок из драгоценной рукописи. Они услышат, если не полную речь великого нашего соотечественника, то по крайней мере звуки его умолкнувшего голоса.

 Примечания
 (1) кроме того, в т. I "Современника", стр. 294, в статье "Хроника русского в Париже" (А. И. Тургенева) к словам: "Руссо (или кто, не помню) мог сказать это о Подражании Христу" Пушкиным сделана сноска: Fontenelle. Изд."атель"
 НАБРОСКИ, ЗАПИСИ. КОНСПЕКТЫ. ПЛАНЫ.
 "ЗАМЕТКА ПРИ ЧТЕНИИ Т. VII ГЛ. 4 "ИСТОРИИ ГОСУДАРСТВА РОССИЙСКОГО"."
 	Где обяз"анность" т."ам" и закон. 	Г-н Кар."амзин" неправ. Закон ограждается стр."ахом" нак"азания". Законы нравственности, коих исполнение оставляется на произвол каждого "?", а нарушение не почитается гражданским преступлением, не суть законы гражданские. 	Но гр. Шер."еметев" "?" 					"1819"
 "О ВЕЧНОМ МИРЕ."
 	1. Il est impossible que les hommes ne conзоivent avec le temps la ridicule atrocitй de la guerre comme ils ont conзu l'esclavage la royalitй etc. Ils verront que nous sommes destinйs а manger, а boire et а кtre libre. 	2. Les constitutions qui sont un grand pas de l'esprit humain et qui n'en sera pas l'unique - tendant nйсеssairement а diminuer le nombre des troupes d'un йtat, l'esprit de la force arмйе йtant directement opposй а toute idйе constitutionnelle, il serait trиs possible qu'avant 100 "ans" l'on n'еыt plus d'arмйе permanente. 	3. Quant aux grandes passions et aux grands talents mil."itaires" on aura toujours la guillotine - la sociйtй se soucie fort peu d'admirer les grandes combinaisons d'un gйnйral victorieux - on a bien antre chose а faire - et ce n'est que pour cela qu'on s'est mis sous l'йgide des lois. 	Rousseau qui ne raisonnait pas mal pour un cr."oyant" de prot."estantisme" dit en propres termes: ""ce qui est utile au public ne s'introduit guиre que par la force, attendu que les intйrкts particuliers y sont presque toujours opposйs. Sans doute la paix perрйtuelle est а prйsent un projet bien absurde; mais qu'on nous rende un Henri IV et un Sully, la paix perрйtuelle redeviendra un projet raisonnable; ou plutфt, admirons un si beau plan, mais consolons-nous de ne pas le voir exйсuter; car cela ne peut se faire que pas des moyens violents et redoutables а l'humanitй"." Il est йvident que ces terribles moyens dont il parlait c'йtaient les rйvolutions - or nous y sommes. Je sais bien que toutes ce"s" r."aisons" s."ont" tr."иs" mau"vaises", le tймоignage d'un petit garзоn comme Rousseau qui n'a jamais gagnй seulement une pauvre bataille ne peut avoir aucun poids - mais la dispute est toujours une trиs bonne chose en ce qu'elle aide а digйrer - du reste elle n'a jamais persuadй personne
 NOTE SUR LA RЙVOLUTION D'IPSYLANTI
 	Le hospodar Ipsylanti trahit la cause de l'Ethйrie et fut cause de la mort de Riga etc. 	Son fils A."lexandre" fut йtheriste (probablement du choix de Capo d'Istr."ia") et de l'aveu de l'e"mpereur"; ses frиres, Кант."акузин", Контогони, Сафианос, Mano; - Michel Souzzo fut rезu йtheriste en 1820; Alexandre Souzzo, hosp."odar" de Valachie, apprit le secret de l'Ethйrie par son secrйtaire (Valetto) qui se laissa рйnйtrer ou gagner en devenant son gendre. Alexandre Ips."ylanti" en janvier 1821 envoya un certain Aristide en Servie avec un traitй d'alliance offensive et dйfensive entre cette province et lui, gйnйral des arмйеs de la Grисе. Aristide fut saisi par Al."exandre" Souzzo, ses papiers et sa tкte furent envoуйs а Constantinople - cela fit que les plans furent changй"s" de suite. - Mich."el" Souzzo йсrivit а Kichйnef - on empoisonna Al."exandre" S."ouzzo" et Ipsyl."anti" passa а la tкte de quelque"s" arnautes et proclama la rйvolution. 	Les capitans sont des indйреndants - corsaires, brigands ou emploуйs turcs revкtus d'un certain pouvoir. Tels furent Lampro etc. et en dernier lieu Formaki, Iordaki-Olimbiotti, Колакотрони, Кантогони, Anastas etc. - Iord."aki-"Ol. "imbiotti" fut dans l'arмйе d'Ipsyl."anti", ils se retirиrent ensemble vers les frontiиres de la Hongrie Al."exandre" Ips."ylanti" menaсй d'assassinat s'enfuit d'aprиs son avis et fulmina sa proclamation, Iordaki а la tкte de 800 h."ommes" combattit 5 fois l'arмйе turque s'enferma enfin dans le monastиre (de Sekou). Trahi par les juifs, entourй de turcs il mit le feu а sa poudre et sauta. 	Formaki, capitan, fut envoуй de Morйе а Ips."ylanti", se battit en brave - et se rendit а cette derniиre affaire. Dйсарitй а Const."antinople". 					 "1821"
 "NOTE SUR PENDA-DЙКА."
 	Penda-Dйка fut йlevй а Moscou - en 1817 il servit de truchement а un йvкque grec rйfugiй, et fut remarquй de l'empereur et de Capod'Istr."ia". Lors du massacre de Galatz il s'y trouva . (1) Deux cent"s" grec"s" assassinиrent 150 turcs; 60 de ces derniers furent brыlйs dans une maison ощ ils s'йtaient rйfugiйs. P."enda-"D."eka" vint quelque"s" jours aprиs а Ibrапl comme espion - il se prйsenta chez le Pacha et fuma avec lui comme sujet russe. Il rejoignit Ipsylanti а Tergovitch, celui-ci l'envoya calmer les troubles de Yassy - il y trouva les grecs vexйs par les boyards; sa prйsence d'esprit et sa fermetй les sauvиrent. Il prit de munitions pour 1.500 h."ommes" tandis qu'il n'en avait que 300. Pendant 2mois il fut prince de Moldavie. Кантакузин arriva et prit le commandement. On se retira vers Stinka. Kant."akusin" envoya P."enda-" D."йка" reconnаоtre les ennemis; l'avis de Penda-Dйка fut de se fortifier а Barda (1-re station vers Yassy). Kant."akusin" se retira а Skoulian et demanda que P."enda-" D."йка" fit son entrйе dans la quarantaine. P."enda-" D."йка" accepta. 	P."enda-"D."йка" nomma son second Papas-Ouglou arnaute. 	Il n'y a pas de doute que le p."rince" Ips."ylanti" eut pu prendre Ibrahil et Jourja. Les turcs fuyaient de toute part croyant voir les Russes а leur"s" trousse"s". A Bucharest - les dйрutйs bulgares (entre autres Capigi"-bachi") proposиrent а Ipsylanti d'insurger tout leur pays - il n'osa!
 О ФРАНЦУЗСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ.
 	"I." Изо всех лит"ератур" она имела "самое" большое влияние на нашу. Лом."оносов" следуя немцам следовал ей - Сумароков - (Тредьяковский нехотя отделил стихосложением) - Дмитриев, Карамзин, Богданович - вредные последствия - манерность, робость, бледность - Жуковский подр."ажает" немцам - Батюшков и Баратынской - Парни - некоторые пишут в русском роде, из них один Крылов - коего слог русской - К."нязь" Вяземской имеет свой слог - Катенин - пиэсы в немецком роде - слог его свой. 	"II." Что такое фран."цузская" слов."есность". Труб."адуры" Малерб держится 4 стр."оками" оды к Дюперье и стихами Буало. Менар, чистый, но слабый, Ракан, Воатюр - дрянь - Буало, Расин, Мольер, Лафонтен, Ж. Б. Руссо, Вольтер - Буало убивает фр."анцузскую" слов."есность", его странные суждения, зависть Вольтера - франц."узская" словесность искажается - русские начинают ей подражать - Дмитриев, "Карамзин, Богданович" - как можно ей подражать: ее глупое стихосложение - робкий, бледный язык, - вечно на помочах, Руссо в одах дурен - Державин. 	Не решу, какой словесности отдать "предпочтение", но есть у нас свой язык; смелее! - обычаи, история, песни, сказки - и проч. 					 "1822?"
 "ЗАМЕТКА О КАТЕНИНЕ."
 	П. А. Катенин прекрасно "?" перевел многие трагедии, также комедию Le Мйсhant и проч. Не упоминаю об его тр"агедии" Андромаха; "которая" еще в рукописи и не игранна. - Она без сомнения лучшая изо всех. 					 "1825"

 ЗАМЕЧАНИЯ НА АННАЛЫ ТАЦИТА.
 	¦1.
 	Тиберий был в Иллирии, когда получил известие о болезни престарелого Августа. Неизвестно, застал ли он его в живых. Первое злодеяние его (замечает Т."ацит") было умерщвление Постумы Агриппы, внука Августова. Если в самодержавном правлении убийство может быть извинено государственной необходимостию - то Тиберий прав. Агр."иппа", родной внук Августа, имел право на власть и нравился черни необычайною силою, дерзостью и даже простотою ума - таковые люди всегда могут иметь большое число приверженцев - или сделаться орудием хитрого мятежника. 			-- 	Неизвестно, гов."орит" Тацит, Тиберий - или его мать Ливия убийство сие приказали. Вероятно Ливия - но и Тиберий не пощадил бы его.
 	"II."
 	Когда Сенат просил дозволения нести тело Августа на место сожжения - Тиберий позволил сие с насмешливой скромностию, Тиб."ерий" никогда не мешал изъявлению подлости, хотя и притворялся иногда, будто бы негодовал на оную - но и сие уже в последствии. В начале же, решительный во всех своих действиях, казался он запутанным и скрытным в одних отношениях своих к Сенату.
 	"III."
 	Август, вторично испрашивая для Тиберия трибунства, точно ли в насмешку и для [не]выгодного сравнения с самим собою хвалил наружность и нравы своего пасынка и наследника? 	В своем завещании из единой ли зависти советовал он не распространять пределов империи, простиравшейся тогда от - до -
 	"IV."
 	Тиберий отказывается от управления государства, но изъявляет готовность принять на себя ту часть оного, которую на него возложат. - Сквозь раболепство Галла Азиния видит он его гордость и предприимчивость, негодует на Скавра, нападает на Готерия, который подвергается опасности быть убиту воинами и спасен просьбами Августы Ливии. - 	Т."иберий" не допускает, чтоб Ливия имела много почестей и влияния, не от зависти, как думает Тацит. 	Но увеличивает, вопреки мнению сената, число преторов, установленное Августом (12 ч."еловек").
 	"V."
 	Первое действие Тиб."ериевой" власти есть уничтожение народных собраний на Марсовом поле - следств."енно", и довершение уничтожения республики. Народ ропщет. - Сенат охотно соглашается (тень правления перенесена в сенат).
 	"VI."
 	35. Германик, тщетно стараясь усмирить бунт легионов, хотел заколоться в глазах воинов. Его удержали. Тогда один из них подал ему свой меч говоря: Он вострее. Это показалось (гов."орит" Т."ацит") слишком злобно и жестоко самым яростным мятежникам. 	По нашим понятиям слово сие было бы только грубая насмешка. Но самоубийство так же было обыкновенно в древности, как поединок в наши времена, и вряд ли бы мог Германик (2) отказаться от сего предложения, когда бы проччие не воспротивились. Мать Мессалины советует ей убиться. Мессалина в нерешимости подносит нож то к горлу, то ко груди, и мать ее не удерживает. Сенека не препятствует своей жене Паулине, решившейся последовать за ним, и проч. 	Предложение воина есть хладнокровный вызов, а не неуместная шутка.
 	"VII."
 	52. Тиб."ерий" не мог доволен быть Германиком, оказавшим много слабости в погашении бунта. Герм"аник" соглашается на требования мятежников, ограничивает время службы, допущает самовольные казни, даже междоусобную битву. - Блестящие поражения неприятеля при Марсорских селениях не заглаживают столько явных ошибок. 	Тиб."ерий" в своей речи старался их прикрыть риторическими украшениями - меньше хвалил Друза, но откровеннее и вернее. Счастливые обстоятельства благоприятствовали Друзу, но сей оказал и много благоразумия, не склонился на требования мятежников, сам казнил первых возмутителей, сам водворил порядок.
 	"VIII."
 	53. Юлия, дочь Августа, славная своим распутством [и] ссылкой Овидия, умирает в изгнании, в нищете м."ожет" б."ыть", но не от нищеты и голода, как пишет Тац."ит". Голодом можно заморить в тюрьме.
 	"IХ."
 	С таковыми глубок"ими" суждениями не удивительно, что Тацит, [бич] тиранов, не нравился Наполеону; удивительно чистосердечие Наполеона, в том признававшегося, не думая о добрых людях, готовых видеть тут ненависть тирана к своему мертвому карателю. 	Тац."ит" говорит о Тиберии, что он не любил сменять своих наместников, однажды назначив. 	Ибо, прибавляет он важно, злая душа его не желала счастия многих... 				 "1825"
 "JE SUPPOSE SOUS UN GOUVERNEMENT DESPOTIQUE..."
 	Je suppose sous un gouv"ernement" despotique des esclaves et des gens libres - c'est а dire ceux dont la propriйtй et la volontй dйреndent des lois du souverain et ceux qui sont la propriйtй de quelques individus. 	Cet йtat de choses rentre dans le rйgime patriarchal, йраrgne aux gouvernements une infinitй d'embarras, de fracas, simplifie l'administration et lui donne beaucoup de vigueur. 	Gardez-vous donc d'abolir l'esclavage surtout dans un йtat. 	La libertй des paysans 				 "1825-1826"
 "PRESQUE TOUTES LES RЙLIGIONS..."
 	Presque toutes les rйligions ont donnй а l'homme deux "..." il est quelque chose d'aussi hideux que l'atheisme qu'un homme rejette "?". 					"1830"
 "NE PAS ADMETTRE..."
 	Ne pas admettre l'existence de dieu c'est кtre plus absurde que ces peuples qui pensent du moins que le monde est posй sur un rhinoсйros. 					 "1830"
 "IGNORANCE DES SEIGNEURS RUSSES ..."
 	Ignorance des seigneurs russes. Tandis que les мймоires, les йсrits politiques, les romans - Napolйоn gazetier, Canning pоиte, Brougham, les dйрutйs, les pairs - les femmes - chez nous les seigneurs ne savent pas йсrire. 	Le tiers йtat. L'aristocratie. 					 "1830?"
 "О РОМАНАХ ВАЛЬТЕРА CKOTA."
 	Главная прелесть ром."анов" W."alter" Sc."ott" состоит "в том что мы знакомимся с прошедшим временем не с enflure фр."анцузских" трагедий - не с чопорностию чувствительных романов - не с dignitй истории, но современно, но домашним образом - Ce qui me dйgоыte c'est ce que - Тут наоборот ce qui nous charme dans le roman historique - c'est que ce qui est historique est absolument ce que nous voyons. 	Sh"akespeare", Гете, W."alter" S."cott" не имеют холопского пристрастия к королям и героям. Они не походят (как герои фр."анцузские") на холопей, передразнивающих la dignitй et la noblesse. Ils sont familiers dans les circonstances ordinaires de la vie, leur parole n'a rien d'affectй, de thйаtral мкме dans les circonstances solennelles - car les grandes circonstances leur sont familiиres. 	On voit que W."alter" Sc."ott" est de la petite sociйtй des rois. 					 "1830"

 "STABILIТЙ - PREMIЙRE CONDITION..."
 	Stabilitй - premiиre condition du bonheur public. 	Comment s'accommode-t-elle avec la perfectibilitй indйfinie? 					 "1831"
 "О ГЕНЕРАЛЬНЫХ ШТАТАХ."
 	C'йtait bien le moins que 24 millions d'hommes contre 200000 eussent la moitiй des voix. Bailly. 	Mais les 200000 йtaient dйjа en quelque sorte l'йlite de la nation, йlite revкtue de privilиges, excessifs а la vйritй, mais reprйsentant la partie йсlairйе et propriйtaire. C'йtait donc un contresens de la neutraliser, tandis qu'il ne fallait qu'y apporter une modification. C'йtait un contresens de ne pas les considйrer, ces 200000 h., comme partie de 24 millions. 	Le tiers йtat = la nation - moins la noblesse - le clergй. Rabaut St. E."tienne" c. а. d. la nation = le peuple - "moins" ses reprйsentants. 			-- 	Le mode йtabli par les йtats gйnйraux йtait essentiellement rйрublicain - le clergй et la noblesse figurant la chambre haute n'йtant pas un degrй entre la royautй et le peuple, mais seulement un des сфtйs d'une мкме chambre. 					 "1831"
 "ОЧЕРК ИСТОРИИ УКРАИНЫ."
 	Sous le nom d'Ukrапne ou de Petite Russie l'on entend une grande йtendue de terrain rйunie au colosse de la Russie et qui comprend les gouvernements de Tchernigov, Kiov, Harkov, Poltava et Kamenetz-Podolsk. 	Le climat y est doux; la terre fйсоnde, elle est boisйе vers l'occident, au midi s'йtendent plaines immenses traversйеs par de larges riviиres et ощ le voyageur ne rencontre ni bois ni collines. 	Les Slaves ont de tout temps habitй cette vaste contrйе. Les villes de Kiov, Tchernigov et Lubetch sont aussi anciennes que Novgorod-Veliki, ville libre et commerзаnte, dont la fondation remonte aux premiers siисles de notre иre. 	Les Polianes habitaient les bords du Dniepre, les Severiens et les Soulitches les bords de la Desna, de la Seme et du Soula, les Radimitchs sur les rivages de la Soge, les Dregovitches entre la Dvina occidentale et le Pipete, les Drevliens en Volynie; les Bouges et les Doulebes sur le Boug, les Loutichs et les Tiverces а l'embouchure du Dniestre et du Danube. 	Vers le milieu du 9 siисle Novgorod fut soumise par les Normands, connus sous les noms de Varиgues-Rousses. Ces hardis aventuriers portиrent plus loin leurs invasions, subjuguиrent tour а tour les peuplades qui habitaient les bords du Dniepre, du Boug, de la Desna. Les diffйrentes peuplades slaves qui adoptиrent le nom de Russes grossirent l'arмйе de leurs vainqueurs. Ils s'emparиrent de Kiov; Oleg y йtablit le siиge de sa domination. 	Les V"arиgues"-Russes "se" rendirent terribles au Bas-Empire et plus d'une fois leur flotte barbare vint menacer la riche et faible Byzance. Ne pouvant les repousser par la force des armes elle se flatta de les attacher au joug de la religion - l'йvangile fut prксhй aux sauvages adorateurs de Peroune, et Vladimir subit le bartкме. Ses sujets adoptиrent avec une stupide indiff"йrence" la religion que prйfйrait leur Chef. 	Les Russes devenus formidables aux peuples les plus йloignйs йtaient toujours en butte aux invasions de leurs voisins les Bolgars et les Petchenegues et les Polovtsi. Vlad"imir" partagea entre ses fils les conquкtes de ses anскtres. 	Ces princes dans leurs apanages йtaient des dйlйguйs du Souverain, chargйs de contenir les ймеutes et de repousser l'ennemi. Ce n'йtait pas lа comme on voit le gouvernement fйоdal, systиме basй sur indйреndance des individus et le droit йgal au butin. Mais bientфt les rivalitйs et les guerres йсlatиrent et pendant plus de deux cents ans durиrent sans interruption. La rйsidence du Souverain fut transfйrйе "а" la ville de Vladimir. Tchernigov et Kiov perdirent peu а peu leur importance. Cependant d'autres villes s'йlevиrent au midi de la Russie: Korsoune et Boguslave sur la Rossi (gouv."ernement" de Kiov), Starodub sur le Babentza (gouv. de Tchernigov), Strezk et Vostrezk (gouv. de Tchernigov), Tripol (prиs de Kiov), Loubny et Chorol (gouv. de Poltava), Prilouk (gouv. de Polt."ava"), Novgorod-Seversky (gouv. de Tcher."nigov"). - Toutes ces villes existaient dйjа vers la fin du XIII siисle. 	Tandis que les petits fils de Vlad."imir" se disputaient entre eux son hйritage, et que les peuplades gueriиres qui habitaient а l'Est de mer noire venaient servir d'auxiliaires aux uns et partager les dйроuilles des autres - un flйаu inattendu vint frapper les princes et les peuples de la Russie. 	Les Tartares se prйsentиrent aux frontiиres de la Russie. Ils йtaient prйсйdйs de ces мкмеs Polovtsi qui chassйs de leurs рвturages se rйfugiaient en foule auprиs des princes qu'ils avaient tour а tour servis et dйроuillйs. Les princes s'assemblиrent а Kiov; la guerre y fut rйsolue; la multitude accourut de toute part et se rangea sous leurs drapeaux. Georges, grand prince de Vladimir, fut le seul qui ne voulut pas prendre sa part des dangers de cette exрйdition. L'affaiblissement des apanages йtait les fruits qu'il en attendait. 	L'arмйе des princes rйunie aux Polovtsi s'avanза contre un ennemi inconnu et dйjа redoutable. Des envoуйs tartares parurent sur les bords du Dniepre au moment ощ l'arмйе russe en effectuait "?" le passage. Ils proposиrent aux princes l'alliance contre les Polovtsо; mais ceux-ci usиrent de leur influence et les envoуйs furent йgorgйs. L'arмйе avanза toujours; cependant les dissentions ne tardиrent pas а s'y йlever. Les deux Mstislav, le prince de Kiov et celui de Galitz en vinrent а une rupture ouverte. Arrivй sur les bords du Kalka (riviиre du gouv."ernement" de Yekaterinoslav) Mstislav de Galitz le passa avec ses troupes, tandis due le reste de l'arмйе sous la conduite du prince de Kiov se retrancha sur le bord opposй. Le lendemain (31 mai 1224) l'ennemi parut - et la bataille s'engagea entre l'arмйе tartare et "le" corps avanсй composй des troupes du prince de Galitz et des Polovtsi. Ceux-ci pliиrent d'abord, et portиrent le dйsordre dans les rangs des Russes. Ceux-ci combattaient encore, aniмйs par l'example du brave Daniel de Volynie, mais l'orgueil insensй des princes fut cause de leur perte; Mstislav de Kiov n'envoya pas de secours au prince de Galitz et celui ne voulut pas en demander. 	Bientфt tout fut en dйroute, les Polovtsi en fuyant tuaient les Russes pour les dйроuiller а la hвte. Les Russes repassиrent le Kalka poursuivis par les Tartares et dйраssиrent le camp du Prince de Kiov qui, spectateur immobile de leur dйfaite, comptait encore sur ses propres forces pour reposser les vainqueurs [qui] bientфt l'entourиrent. Les Tartares entaмиrent une nйgociation а la faveur de laquelle ils s'emparиrent du camp. Le carnage fut horrible. Mstislav et quelques autres princes subirent un sort affreux. Les Tartares, aprиs les avoir liйs et couchйs par terre, les couvrirent d'une planche et s'assirent dessus en йсrasant tout vifs. Ainsi рйrit une arмйе naguиre si formidable. Les Russes furent poursuivis jusqu'а Tchernigov et NovgorodSeversky. [Tout] fut livrй au fer et aux flammes. Tout а coup les vainqueurs s'arrкtиrent et leurs hordes se retir"иrent" vers l'Est ощ "ils" rejoigni"rent" la grande arмйе de Tchingis-han camрйе alors en Bukharie 					"1831"
 "МАТЕРИАЛЫ ДЛЯ ЗАМЕТОК В ГАЗЕТЕ "ДНЕВНИК"."
 	26 июля. Вчера гос."ударь" имп."ератор" отправился в военные поселения (в Новгор."одской" губ."ернии") для усмирения возникших там беспокойств. Несколько офицеров и лекарей убито бунтовщиками. Их депутаты пришли в Ижору с повинной головою и с распискою одного из офицеров, которого пред смертию принудили бунтовщики письменно показать, будто бы он и лекаря стравливали людей. Государь говорил с депутатами мятежников, послал их назад, приказал во всем слушаться гр. Орлова, посланного в поселения при первом известии о бунте, и обещал сам к ним приехать. "Тогда я вас прощу", сказал он им. Кажется, все усмирено, а если нет еще, то все усмирится присутствием государя. 	Однако же сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо. Народ не должен привыкать к царскому лицу, как обыкновенному явлению. Расправа полицейская должна одна вмешиваться в волнения площади, - и царской голос не должен угрожать ни картечью, ни кнутом. Царю не должно сближаться лично с народом. Чернь перестает скоро бояться таинственной власти, и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать появления его, как необходимого обряда. Доныне государь, обладающий даром слова, говорил один; но может найтиться в толпе голос для возражения. Таковые разговоры неприличны, а прения площадные превращаются тотчас в рев и вой голодного зверя. Россия имеет 12000 верст в ширину; государь не может явиться везде, где может вспыхнуть мятеж. 	Покаместь полагали, что холера прилипчива, как чума, до тех пор карантины были зло необходимое. Но коль скоро начали замечать, что холера находится в воздухе, то карантины должны были тотчас быть уничтожены. 16 губерний вдруг не могут быть оцеплены, а карантины, не подкрепленные достаточною цепию, военною силою - суть только средства к притеснению и причины к общему неудовольствию. Вспомним, что турки предпочитают чуму карантинам. В прошлом году карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков, я чуть не взбунтовали 16 губерний. Злоупотребления неразлучны с карантинными постановлениями, которых не понимают ни употребляемые на то люди, ни народ. Уничтожьте карантины - народ не будет отрицать существования заразы, станет принимать предохранительные меры, и прибегнет к лекарям и правительству, но покаместь карантины тут, меньшее зло будет предпочтено большему, и народ будет более беспокоиться о своем продовольствии, о угрожающей нищете и голоде, нежели о болезни неведомой и коей признаки так близки к отраве. 			 -- 	29 (июля). Третьего дня государыня родила великого князя Николая. Накануне она позволила фрейлене Россети выдти за Смирнова. 	Государь приехал перед самыми родами императрицы. Бунт в новгородских колониях усмирен его присутствием. Несколько генералов, полковников и почти все офицеры полков Аракчеевского и короля Прусского перерезаны. Мятежники имели списки мнимых отравителей, т. е. начальников и лекарей. Генерала они засекли на плаце; над некоторыми жертвами убийцы ругались. Посадив на стул одного майора, они подходили к нему с шутками: "Ваше высокоблагородие, что это вы так побледнели? Вы сами не свои, вы так смирны." - И с этим словом били его по лицу. Лекарей убито 15 человек; один из них спасен больными, лежащими в лазарете. Этот лекарь находился 12 лет в колонии, был отменно любим солдатами за его усердие и добродушие. Мятежники отдавали ему справедливость, но хотели однако ж его зарезать, ибо и он стоял в списке жертв. Больные вытребовали его из-под караула. Мятежники хотели было ехать к Аракчееву в Грузино, чтоб убить его, а дом разграбить. 30 троек были уже готовы. Жандармской офицер, взявший над ними власть, успел уговорить их оставить это намерение. Он было спас и офицеров полка Прусского короля, уговорив мятежников содержать несчастных под арестом; но после его отъезда убийства совершились. Государь обедал в Аракчеевском полку. Солдаты встретили его с хлебом и медом. Арнт находившийся при нем, сказал им с негодованием: "Вам бы должно вынести кутью". Государь собрал полк в манеже, приказал попу читать молитвы, приложился ко кресту, и обратился к мятежникам. Он разругал их, объявил, что не может их простить, и требовал чтоб они выдали ему зачинщиков. Полк обещался. Свидетели с восторгом и с изумлением говорят о мужестве и силе духа императора. 	Восемь полков, возмутившихся в Старой Руси, получили повеление идти в Гатчино. 			-- 	Сент"ября" 4. Суворов привез сегодня известие о взятии Варшавы. Паскевич ранен в бок. Мартынов и Ефимович убиты; Гейсмар ранен. - Наших пало 6000. Поляки защищались отчаянно. Приступ начался 24 ав."густа". Варшава сдалась безусловно 27. Раненый Паскевич сказал: "Du moins j'ai fait mon devoir." Гвардия все время стояла под ядрами. Суворов был два раза на переговорах и в опасности быть повешенным. Государь пожаловал его полковником в Суворовском полку. Паскевич сделан князем и светлейшим. Скржнецкий скрывается; Лелевель при Рамарино; Суворов видел в Варшаве Montebello (Lasne), Высоцкого, начинщика революции, гр. А. Потоцкого и других. Взятие под стражу еще не началось, государь тому удивился; мы также. 	На-днях скончался в П. Б. фон-Фок, начальник 3-го отделения государевой канцелярии (тайной полиции), человек добрый, честный и твердый. Смерть его есть бедствие общественное. Государь сказал: J'ai perdu Fock; je ne puis que le pleurer et me plaindre de n'avoir pas pu l'aimer. Вопрос: кто будет на его месте? важнее другого вопроса: что сделаем с Польшей? 			-- 	Мнение Жомини о польской кампании: Главная ошибка Дибича состояла в том, что он, предвидя скорую оттепель, поспешил начать свои действия - наперекор здравому смыслу. 15 дней разницы не сделали бы. Счастие во многом помогло Паскевичу. 1) Он не мог перейти со всеми силами Вислу; но на Палена Скржнецкий не напал. 2) Он должен был пойти на приступ, а из Варшавы выступило 20000 - и ушли слишком далеко. Ошибка Скржнецкого состояла в том, что он пожертвовал 8000 избранного войска понапрасну под Остроленкой. Позиция его была чрезвычайно сильная, и Паскевич опасался ее. Но Скржнецкого сменили недовольные его действиями или бездействием начальники мятежа - и Польша погибла. 			 -- 	"Сколько в Суворовском полку осталось?" спросил государь у Суворова. - "300 человек, в."аше" в."еличество"." - "Нет; 301: ты в нем полковник". 					 "1831"
 БОГОРОДИЦЫНЫ ДОЧКИ.
 	Царевича Алексея Петровича положено было отравить ядом. Деньщик Петра первого... "Ведель" заказал оный аптекарю Беру. В назначенный день он прибежал за ним, но аптекарь, узнав для чего требуется яд, разбил склянку об пол; деньщик взял на себя убиение царевича и вонзил ему тесак в сердце (все это мало правдоподобно); как бы то ни было, употребленный в сем деле деньщик был отправлен в дальную деревню в Смол."енскую" губернию. Там женился он на бедной дворянке из роду - кажется - Энгельгардовых. Семейство сие долго томилось в бедности и неизвестности. В последствии времени ** "Ведель" умер, оставя вдову и трех дочерей. Об них напомнили императрице Елисавете. - Она не знала под каким предлогом вытребовать ко двору молодых ** "Ведель". Кн. Одоевский выдумал сказку о Богородице, будто бы явившейся к умирающей матери и приказавшей ей надеяться на ее милость. Девицы призваны были ко двору, и приняты на ноге фрейлен. Они вышли замуж уже при Екатерине, одна за Панина, другая за Чернышева (Анна Родионовна, умершая в прошлом 1830 году), третья не помню за кем. 			-- 	При Елисавете было всего три фрейлены. При восшедствии Екатерины, сделали новых шесть - вот по какому случаю. Она, не зная как благодарить шестерых заговорщиков, возведших ее на престол, заказала 6 вензелей с тем, чтоб повесить их на шею шестерых избранных. Но Никита Панин отсоветовал ей сие, говоря: Это будет вывеска. Императрица отменила свое намерение и отдала вензеля фрейленам. 					 "1831"
 "ЗАМЕТКИ ПО РУССКОЙ ИСТОРИИ."
 	"1."
 	В древние времена при объявлении войны жильцы рассылались с грамотами царскими ко всем воеводам и другим земским начальникам спросить о здоровьи и повелеть всем дворянам вооружаться и садиться на коней с своими холопями (по 1 со 100 четвертей). Ни для кого не было исключения кроме престарелых, увечных и малолетных. Не имевшим способов для пропитания давалось жалованье; кочующим племенам и казакам также - и сие войско называлось кормовым. На зиму все войска распускались. 	Царь Ив."ан" Вас."ильевич" во время осады Казани учредил из детей боярских регулярное войско под названием стрельцов. Оно разделялось на пешее и конное, равно вооруженное копиями и ружьями. Стрельцы получали жалование и провиант - и комплектовалось наборами неопределенными, когда и с какой области (в (2) году по 1 ч."еловеку" с двух дворов). В последствии число их простиралось до 40000. Они разделялись на московские и городовые. Городовые обыкновенно оставались для обережения границ; - но московские жили в праздности и неге и малу по малу потеряли совершенно дух воинственного повиновения. Они пустились в торги, и государи не только терпели такое злоупотребление, но даже указами подтверждали оное. Не смотря на выгоды дворяне гнушались службою стрелецкою, и считали оную пятном для своего рода - по сей причине большая часть их начальников была низкого происхождения. 					"1825-1829?"
 	"2."
 	Мнение митроп."олита" Платона о Дм."итрии" Сам."озванце", будто бы восп."итанном" у езуитов, удивительно детское и романическое. Всякой был годен, чтоб разыграть эту роль: доказ."ательство": после смерти Отрепьева - Тушинский Вор и проч. Езуиты довольно были умны, чтоб знать природу человеческую, и невежество русск."ого" нар."ода". 					 6 июля 1831
 	"3."
 	Удельн."ые" князья - наместники при Вл."адимире", независимы потом. Святополк II учреждает кн."яжеские" съезды прекр."атившиеся" при тат."арах". Митроп."олит" Алексей учреждает третейский суд. 	Боярство (родовое?) поддерживалось местничеством (первый боярин Свенельд). 	При царе Феод."оре" Ал."ексеевиче" знатных родов 507, а прочих двор."ян" до 315. 	Кабальный холоп. Всякой имел оного за долг свыше 15 р. 	Полный пленный, купл."енный" при свидет."елях", убежавший кабальный, преступник.
 					 "1831?"
 	"4."
 	Les seigneurs fйоdaux avaient les uns envers les autres des devoirs et des droits. 	Удельн."ые" князья зависели от единого вел."икого" князя и то весьма не определенно - бояре их не были в свою очередь владельцы, но их придворные сподвижники. 					 "1831"
 	"5."
 	Разумовский, Никита Панин, conspirateurs. 	M-r Dachkof ambas."sadeur" а Const."antinople". Йрris de Catherine. Pierre III jaloux d'Elis."abeth" Wor."onzof".
 (M-me Щербин"ина") 					 "1831"
 "ЗАПИСЬ О 18 БРЮМЕРА."
 	M-r Pалz, alors secrйtaire d'Ambassade а Paris, m'a confirмй le rйсit de Bourienne. Ayant appris quelques jours avant qu'il se prйраrait quelque chose de grave, il vint а St. Cloud & se rendit а la salle des Cinq-cents. Il vit Napolйоn lever la main pour demander la parole, il entendit ses paroles sans suite, il vit d'Estrem et Biot le saisir au collet, le secouer. Bonaparte йtait рвle (de colиre, remarque M-r Pалz). Quand il fut dehors et qu'il harangua les grenadiers, il trouva ceux-ci froids et peu disposйs а lui prкter main-forte. Ce fut sur l'avis de Talleyrand et de Siуиs, qui se trouvaient prиs, qu'un officier vint parler бl'oreille de Lucien, prйsident. Celui-ci s'йсria: vous voulez que je prononce la mise en accusation de mon frиre etc... il n'en йtait rien au milieu du tumulte les Cinq-cents demandaient le gйnйral а la barre, pour qu'il y fit ses excuses а l'assemblйе. On ne connaissait pas encore ses projets, mais on avait senti d'instinct, l'illйgalitй de sa dймаrche. 10 aоыt 1832 c'est hier que l'ambassadeur d'Espagne me donna ces dйtails а diner chez le C-te J. Pouchkine.
 О НОВЕЙШИХ РОМАНАХ.
 	Barnave, Confess"ion", Femme guill"otinйе" 	Eugиne Sue. 	de Vigny. Hugo 	Balzac. Sсиnes "de la vie privйе", Peau de chagrin, Contes bruns, drolatiques. Musset. Table de nuit. 			-- 	Поэзия фр"анцузская" - Byron 	Муравьев 	Полевой (пол-романа) 	Свиньин 	Карамзин.
 "О ДВОРЯНСТВЕ."
 	"1." 	Attentat de Феодор. - Lвсhetй de la haute noblesse (между прочим и моего пращура Никиты П."ушкина"). 	Pierre I - les rangs - chute de la noblesse - Son Указ de 1714. opposition de Dolg."orouky" (niaise, dans le genre de celle des Panine). 	Pierre III - истинная причина дворянской грамоты. Екатерина - Alexandre - Новос."ильцов", Чартор."ижский" - Коч."убей". Sp."йransky", popovitch turbulent et ignare. 	Les moyens avec lesquels on accomplit une rйvolution, ne sont plus ceux qui la consolident. - Pierre I est tout а la fois Robespierre et Napolйоn. (La Rйvolition incarnйе). 	La haute-noblesse n'йtant pas hйrйditaire (de fait) elle est donc noblesse а vie; moyens d'entourer le despotisme de stipendiaires dйvouйs et d'йtouffer toute opposition et toute indйреndance. 	L'hйrйditй de haute-noblesse est une garantie de son indйреndance - le contraire est nйсеssairement moyen de tyrannie, ou plutфt d'un despotisme lвсhe et mou. Despotisme: lois cruelles, coutumes douces. 					 "1830?"
 	"2." 	Что такое дв."орянство"? потомственное сословие народа высшее, т. е. награжденное большими преимуществами косательно собственности и частной свободы. Кем? народом или его представителями. С какою целию? с целию иметь мощных защитников или близких ко властям и непосредственных предстателей. Какие люди составляют сие сословие? люди, которые имеют время заниматься чужими делами. Кто сии люди? люди отменные по своему богатству или образу жизни. Почему так? богатство доставляет ему способ не трудиться, а быть всегда готову по первому призыву du souverain - образ жизни, т. е. неремесленный или земледельческий - ибо все сие налагает на работника или земледела различные узы. Почему так? земледелец зависит от земли, им обработанной, и более всех неволен, ремесленник от числа требователей торговых, от мастеров и покупателей. Нужно ли для дворянства приуготовительное воспитание? нужно. Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству (чести вообще). Не суть ли сии качества природные? так; но образ жизни может их развить, усилить - или задушить. - Нужны ли они в народе, так же как напр. трудолюбие? Нужны, ибо они la sauve garde трудолюбивого класса, которому некогда развивать сии качества. 	Кто составляет дворянство в респ."убликах"? богатые люди, которыми народ кормится. А в государств."ах"? Военные люди, которые составляют гвардию и войско государево. 	Чем конч."ится" двор."янство" в респ."убликах"? Аристократ."ическим" правл."ением". А в гос."ударствах"? рабством народа. а=b. 	Что составило в России древнюю аристокр."ацию"? - Варяги, богатые военные славяне и воинств"енные" пришельцы. Какие были права их? равные княжеским, ибо они были малые князья, имели свои дружины и переходили от одного государя к другому. Отчего г. Пол"евой" говорит, что они были наровне со смердами? Не знаю. Но самое молчание летописцев о их правах показывает, что права сии были ничем не ограничены. Какое время силы нашего боярства? Во время уделов, удельные князья соделавшись сами боярами. Когда пало боярство? при Иоаннах, которые к одному местничеству не дерзнули прикоснуться. Были ли дворянские грамоты?... (Минин). Было ли зло местничество? натурально ли оно? везде ли существовало оно? зачем уничтожено было оно? и было ли оно в самом деле уничтожено? ПЕТР. Уничтожение двор."янства" чинами. Майоратства - уничтоженные плутовством Анны Ив."ановны". Падение постепенное дворянства; что из того следует? восш."ествие" Екат."ерины" II, 14 дек."абря" и т. д. 					"1830"
 	"3." 	Русск."ое" дв."орянство", что ныне значит? - такими способами делается дв."орянин"? - что из это следует. Глубокое презрение к сему званию. Дворянин помещик. Его влияние и важность - рекрутство - права. Дв."орянин" в службе - двор."янин" в деревне. Происхожд."ение" дворянства. Двор."янин" при дворе. 					"1834"
 "ЗАМЕТКИ ПРИ ЧТЕНИИ КНИГИ М. Ф. ОРЛОВА "О ГОСУДАРСТВЕННОМ КРЕДИТЕ"."
 	Конечно никто не изобретал кредита (доверенности). Он проистекает сам собою, как условие, как сношение. Он родился при первом меновом обороте. 			-- 	Возвращение капитала не есть конечно господствующая мысль при частном кредите, но умножения оного посредством процентов. - У людей частных капиталы разделены на мелкие части. 			-- 	Сам по себе налог слеп и падает без разбора на все состояния. - Нет, налог может отозваться во всех состояниях, но обыкновенно падает на одно (отселе ошибка физиократов или налога на землю, падающего на земледелие и нечувствительного множеству других сословий). 				 "1833-1834"
 "LA LIBERATION DE L'EUROPE..."
 	La libйration de l'Europe viendra de la Russie, car c'est lа seulement que le prйjugй de l'aristocratie n'existe absolument pas. Ailleurs ont croit а l'aristocratie, les uns pour la dйdaigner, les autres pour la hапr, les troisiимеs pour en tirer profit, vanitй etc. - En Russie rien de tout celа. On n'y croit pas, voilа tout. 					 "1835"
 "О "ПУТЕШЕСТВИИ В СИБИРЬ" ШАППА Д'ОТРОША."
 	В числе иностранцев, посетивших Россию в прошедшем столетии, Шап д'Отрош заслуживает особенное внимание. Он был послан фр."анцузскою" Академиею Наук для наблюдения в Тобольске перехода Венеры по солнцу, долженствовавшего совершиться "**" 176"*" года. Аббат выехал из П."етер"б."урга" "*" марта и "* апреля" прибыл в Тобольск, где и оставался до "*". 	В "**" аббат напечатал свое путешествие - которое смелостию и легкомыслием замечаний сильно оскорбило Екатерину и "она" велела Миллеру и Болтину отвечать аббату.
 					 "1836"
 "ЗАМЕТКИ ПРИ ЧТЕНИИ "НЕСТОРА" ШЛЕЦЕРА."
 	Шлецер - введ."ение", стр. 1. Саги - стр. 7. О важности русск."ой" слов."есности". 	Смотри, чем начал Шлецер свои критические исследования! Он переписывал летописи слово в слово, букву в букву... стр. IX предуведомл."ения". А наши!.. 	Разница между Руссами и византийскими 'Сщт, часть II, глава 5. 	Байер отыскивает начало Руси стр. XXVII предувед."омления". 	XXXIV стр. Мнение Шлецера о русск."ой" истории. - •. статья Чедаева. 	Далее: Екатерина II много сделала для истории, но Академия ничего. Доказательство, как правительство у нас всегда впереди. 	XL. Думает "автор", что книга его (Probe "russischer Annalen") забыта, по крайней мере в России. 					 "1836"
 "ПЛАН ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ."
 	"1." 	Летописи, сказки, песни, пословицы. 	Послания царские, Песнь о плку, Побоище Мамаево. 	Царствование Петра. Царств."ование" Елисаветы, Екатерины - Александра. Влияние французской поэзии. 					 "1829"
 	"2." 	Язык. Влияние греческ."ое". 	Памятники его 	Литература собств."енно" 	Причины 1) ее бедности 	 2) отчуждения от Европы 	 3) уничтожения или ничтожности влияния скандинавского 	Сказки, пословицы: доказательство сближения с Европою. 	Песнь о Плку Игор."еве" 	Песнь о побоище Мамаевом 	Сказки, мистерии 	Песни 			-- 	Пословицы (гротеск) 	Народность сказок (пересказать по своему - Калдерон) 	Les Йроtres des Patr."iarches", de"s" tz."ars" ne sont pas purement de la littйrature ayant un autre but. 					 "1834"
 "ПЛАН СТАТЬИ О РУССКИХ ПЕСНЯХ."
 	Вступление 	Но есть одно в основ"ании" 	Оригинальность отрицательных сравнений" "?" 	Истор."ические" п"есни" 	О Ив."ане Грозном" 	О Мас"трюке" 	О Ст. Раз."ине" 	О Цыклере 	О Петре 	О Шерем."етеве" 	О Менши"кове" 	Казац"кие" 	Далее про Фермора, 	 про Суво"рова" 	Новейшее влияние. Мера, рифмы Сумарок"ова" "нрзб." 	Свадьба 	Семейственные причины элегическ"ого" их тона 	Лестница чувств.
 "ПЛАН СТАТЬИ О ЦИВИЛИЗАЦИИ."
 	"1." 	De la civilisation 	De la division des classes 	De l'escl."avage"
 	"2." 	De la religion 	Du militaire et du civil. 	De l'espionnage 	De l'escl."avage" et de la lib."ertй" (comme balance) 	De la censure 	Du thйвtre 	Des йсrivains 	De l'exil 			-- 	Du mouvement rйtrograde. 				 "1833-1834?"
 "ПЛАН СТАТЬИ О ПРАВАХ ПИСАТЕЛЯ."
 	О лит."ературной" собственности 	О правах издателя 	 - писателя 	 анонима 	 наследника 	О ценсуре вообще 	 о подразделении 	 о книгах обще"доступных?" и дешев."ых" 	 - исто"рических" "?" - дорогих 	 чисто ученых 	 огромных 	О журналах общих 	 - ученых 	О классич."еских" книг."ах" (в том числе сочинения принадлежащие роду человеческому) 	О ценсурах земской и дух."овной" 	О кощунстве и веротерп."имости" 	О нрав."ственности" 	О сочинениях неподлежащих суду 			-- 	О личностях 					 "1835"

 Примечания (1) le massacre de Galatz fut ordonnй par A. Ipsyl."anti" - en cas que les turcs ne voulыssent pas rendre les armes.
 (2) в автографе описка: Британик (3) пробел в тексте.
 DUBIA
 О ТАТИЩЕВЕ.
 	Татищев (Василий Никитич), тайный советник и астраханский губернатор, родился в 1686 году; поступил в 1704 году на службу и в том же году находился при взятии Нарвы; был в Полтавском сражении (1709), а потом под Азовом и при Пруте (1711). После сего отправлен в чужие края, где усовершенствовал себя в науках и в языках немецком и польском. В 1718 году - президент мануфактур- и берг-коллегии генерал фельдцейхмейстер граф Брюс, за отбытием своим на Аландский конгресс, поручил географические занятия свои Татищеву, состоявшему тогда в чине артиллерии капитан-порутчика. В 1720 году отправлен Татищев в Сибирь для управления казенными железными заводами. Он говорит в Лексиконе своем: 1727 года зачат строить на реке Исети капитаном Татищевым железный завод и построен город не малый Екатеринск. Демидов, коему пожалован был Петром I один только Федьковский завод, распространил свои владения более, нежели следовало, и употреблял к заводу казенных мастеровых; опасаясь, чтобы Татищев не отнял у него казенного имущества, подал на него Петру I жалобу в притеснении его. Государь отправлял в сие время Геннина на Сибирские заводы 20 и поручил ему произвести следствие о сей ссоре. Геннин, разыскав дело сие, отправил все следствие с Татищевым к государю. По окончании сей распри повелено было Татищеву отправиться к прежней должности на сибирские заводы. "Как я отъезжал в 1722 году в Сибирь, - говорит Татищев, - и приехал к царевне Анне Иоанновне прощение принять, она, жалуя меня, спросила шалуна сумасбродного, подьячего Тимофея Архиповича, бывшего шутом при дворе: скоро ли я возвращусь? он меня не любил за то, что я не был суеверен и руки его не целовал, сказал: он руды много накопает, да и самого закопают". 	В 1723 году Татищев взят был ко двору, где и пробыл близ года; но по какому случаю и при какой должности, подлинно не известно. В 1724 году произведен Татищев в полковники от артиллерии и послан в Швецию для обозрения горных заводов и для составления планов и моделей машинам. Ему поручено было пригласить в российскую службу несколько горных чиновников и отдать там в обучение разным горным мастерствам посланных с ним академических учеников. Татищев исполнил поручение и торговал в Швеции, по указу берг-коллегии, медь, которая обходилася по 5 руб. 50 коп. за пуд, с тою выгодою, что провоз мог быть заплачен превосходством шведского веса против российского. Он возвратился в С.- Петербург чрез Копенгаген 1726 года и привез с собою одного только гранильного мастера, порутчика Рефа, потому что шведское правительство воспретило ему нанимать заводских мастеров. В 1727 году Татищев сделан советником бергколлегии, и поручено ему с другими монетное дело. В 1730 пожалован он в действительные статские советники; а в 1734 назначен в Сибирь на место деГеннина, для смотрения над казенными и партикулярными заводами. Прибыв в Екатеринбург, он обозрел все подведомственные ему заводы. Тогда общими трудами рудных промышленников и заводчиков составлен был устав, известный под именем: Татищева устав заводский. Сей устав не был высочайше утвержден, но им руководствовались казенные и частные заводы; и хотя последовали многие изменения по горному управлению, но заводские конторы и ныне следуют Татищеву уставу. После сего определил Татищев казенных надзирателей на все частные заводы, назвав их шихтмейстерами, и дал чиновникам сим наказ, применяясь к учреждению саксонских и шведских заводов. Татищев обратил особенное внимание на учреждение горных училищ в Кунгуре, Соликамске и по заводам. Он подарил библиотеку сим заведениям, более 1000 книг составлявшую. - Демидов успел, однако ж, устранить свои заводы от подведомства Татищева; тогда же отчислены были от него Строгановых горные заводы и соляные их промыслы. 	При учреждении, в 1736 году, вместо берг-коллегии, генерал-бергдиректориума Татищев подчинен был по управлению заводов генерал-берг-директору Шембергу. В сие время принял он непосредственное участие в усмирении бунтующих башкирцев. Еще прежде сего, в 1734, помогал он полковнику Тевкелеву провиантом и снарядами, а в 1735 году Татищев сам ходил противу башкирцев Осинского уезда, и, быв подкреплен полковниками Мартыновым и Тевкелевым, одержал над ними значительную победу, казнил бунтовщиков, а с покорившихся взыскал в пользу Оренбургской экспедиции 10.000 руб. контрибуции и большое количество лошадей. Главный начальник Оренбургской экспедиции, статский советник Кирилов, донеся о сем 1736 года кабинету, просил, чтоб с сибирской стороны поручить главное начальство над военными Татищеву. Кабинет утвердил сие представление в начале 1737 года, и того же года, по смерти Кирилова, ему поручены все дела Оренбургской экспедиции. По получении о том указа, он оставил советника Хрущова начальником над всеми горными заводами, а сам отправился водою в Мензелинск, где нашел генерал-маиора Соймонова, полковников: Бардевика, Тевкелева и уфимского воеводу, статского советника Шемякина. Для удержания в покорности башкирцев они решили общим советом: учредить за Уралом новую, Исетскую провинцию, которой быть, вместе с Уфимскою, под ведением Оренбургской экспедиции. Кабинет утвердил сие положение. В январе 1738 года Татищев отправился в Самару, откуда предположено было начать военные действия против непокорных башкирцев. На пути он осмотрел с инженерами положение Красноярска и выбрал место для перевода Оренбургской крепости, помещенной на весьма неудобном месте. В сие время киргизский хан Нибирс прибыл в русский лагерь. Татищев принял сего владельца с почестию; он присягнул России в верности подданства. Татищев воспользовался сим случаем, чтобы доставить Оренбургскому краю все выгоды по торговле. Он отправил караван в Ташкент и послал вместе с оным двух офицеров для географических наблюдений. Караван миновал Среднюю и меньшие орды,

 но был разбит при Большой. Около же сего времени установил Татищев оренбургскую меновую торговлю и собрал первую пошлину с торгов и акциз с продажи питей. Окончив дела сии, принялся Татищев за устроение крепостей. Он обозрел весь Оренбургский край. В предприятии сем способствовали ему много флота капитан Элтон и инженерные офицеры. Но спокойствие башкирцев продолжалось не долго. Волжские калмыки, кочевавшие на луговой стороне реки Волги, оказали вдруг неповиновение, начали отгонять табуны от новопостроенных крепостей и разграбили купеческий обоз, шедший из Самары в Яицкий городок. Татищев отправил против сих бунтовщиков несколько казацких партий, кои, разбив калмыков в разных местах, переловили зачинщиков. 1739 года Татищев отправился в С.-Петербург и подал в кабинет разные представления свои, из коих главнейшие: I. Перенести город Оренбург на урочище Красной горы. II. Провести линию вверх по Яику до Верхнояицкой пристани, а оттуда по реке Ую до Царева Городища и по реке Сакмаре. III. На линии сей поселить гарнизонные и ландмилицкие полки. IV. Позволить, за отдаленностию места, производить достойных обер-офицеров в чины, а недостойных увольнять в отставку. V. Позволить распространить торговлю того края. VI. Установить правила для управления киргиз-кайсаками. В сие время полковник Тевкелев, природный башкирец, находившийся при Оренбургской экспедиции, вызванный в С.-Петербург за несколько месяцев прежде Татищева, дабы состоять в свите посла, прибывшего туда из Персии, успел рассеять неблагоприятные слухи насчет Татищева и подал на него несколько жалоб. Кабинет, рассмотря жалобы сии и возражения Татищева, нарядил следственную комиссию над ними; а между тем определен был начальником оренбургской комиссии член государственной адмиралтейств-коллегии, контр-адмирал кн. Василий Урусов. Несмотря на сие, все вышеприведенные представления Татищева были уважены. Неизвестно, чем кончилась наряженная над Татищевым комиссия; обвинения оказались, вероятно, несправедливыми, ибо чрез несколько месяцев Татищев был снова послан в

 1741 году, по смерти калмыцкого хана Дондук-Омбы, для усмирения взбунтовавшихся калмыков и вскоре назначен в Астрахань губернатором. От сей должности он уволен (1744) по несогласию его с наместником Калмыцкого ханства. Татищев, оставив Астрахань, отправился в подмосковную деревню свою, сельцо Болдино, где и умер 1750 года, июля 15. Тело Татищева предано земле в погосте, состоящем в одной версте от его деревни. 	Доктор Лерх, сопровождавший князя Михаила Михайловича Голицына в Персию, говорит о Татищеве: "Октября 27, 1744 года прибыли мы в Астрахань. Губернатором был там известный ученый Василий Никитич Татищев, который пред сим образовал новую Оренбургскую губернию. Он говорил по-немецки, имел большую библиотеку отличнейших книг и был в философии, математике, а особенно в истории весьма сведущ. Он написал Российскую историю, которая, по кончине его, досталась кабинет-министру барону Ивану Черкасову". Черкасов передал оную Ломоносову. Татищев жил совершенным философом и имел особенный образ мыслей. Он был слабого здоровья, но сие не препятствовало ему быть деятельным и решительным в делах; он умел каждому дать полезный совет и помощь, а особенно купечеству, которое он в том крае восстановил. 	Татищев решился первый привести в систему разнообразные повествования о России и, слича оные с летописями, составил Историю Российского государства с самых древних времен до 1463 года. Она напечатана в 4 частях (1768-1784). В сочинениях своих упоминает он, что занимался беспрерывно географиею. "Во время пребывания моего в Астрахани, - говорит он, - посылал я по земле и морю описывать искусных людей, сочиня ланкарту, послал оную в Сенат и Академию". 	Татищев занимался разбором древних законов русских и объяснил основательными примечаниями Русскую правду и Судебник царя Ивана Васильевича с дополнительными к нему указами. Первая помещена в I части продолжения Древней Российской Вифлиотики, а второй издан двоекратно: в 1768 и 1786 годах. Не успел он, к сожалению, кончить своего Лексикона. Три книги оного, продолжающиеся до буквы Л, изданы в 1793 году и содержат много любопытного. Татищев говорит в предисловии Лексикона, между прочим, что в 1735 году представил он кабинету, дабы переменить те немецкие названия, коими определяются степени горных чинов. Кабинет на сие согласился; но Бирон, узнав сие, на него сильно гневался. Татищев приложил к своей истории известие о российском государственном гербе, о родословии российских государей, о иерархии, о чинах и суевериях древних и о географии русской вообще. В духовной Татищева помещено много замечаний, кои суть плоды долговременной службы и опытности. Татищев вооружается весьма сильно против кабаков, доказывая, сколь они вредны и пагубны; но, читая сие, нельзя не вспомнить, что он сам учредил кабаки в заводах Демидова. Духовная сочинена Татищевым в 1733 году сыну его Евграфу Васильевичу; издана она в 1773 году Сергеем Друковцовым. Сверх того, многие сочинения Татищева пропали, важные по предметам своим: 1. Лексикон сарматских, эстляндских и финских слов. 2. Жизнеописания царей Алексея Михайловича и Феодора Алексеевича. 3. Замечания на Страленберга, и 4. Перевод Кирхеровой хронологии татар и калмыков.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) "Век Людовика XIV"
 (2)	 Оторвавшийся от своего стебля, 	 Бедный засохший листок, 	 Куда ты? - Не знаю и т. д.
 (3) Листок удостоился перевода не на один язык. Перевод, сделанный на русский язык генералом Давыдовым, говорят, отличается изяществом и верностью. Г. Давыдов принадлежит к числу тех, кто, родившись с даром поэзии, предаются ей лишь по прихоти и для отдыха от войны и наслаждений. Автор этих басен, узнав о чести, ему оказанной, послал Давыдову один экземпляр своего сборника с таким посвящением: 	 Тебе, поэт, тебе, воин, Упиваясь шампанским на берегу Иппокрены, 	 Ты сотворил из дубового листка 	 Листок лавровый.
 (4) Ж. Жанен
 (5) Вот гросс-мейстер г-н де Фонтан
 (6) Монкасен
 (7) Записки Лас-Каза
 (8) Пока не будет получено особое повеление короля... (9) Олений парк
 (10) Эти безыскусственные картины, 	Бессмертные хранилища лукавств века
 (11) Песенники, мои собратья, 	 Сердце, любовь - все химеры. 	 В своих легких песнях 	 Обходитесь как с устаревшим 					 излишеством 	 С этими добродетелями, 	 Каких у нас уже нет.
 (12) Любовь во Франции умерла, 		 Это 		 Покойник, 	 Скончавшийся от излишнего 				 благополучия 	 А все эти простаки, 	 Слагающие мадригалы, 	 Предполагают в ваших дамах 		 Сердца, 		 Нравы, 	 Добродетели, души! 	 И наполняют пламенем 	 Наших остывших любовников, 		 Марионеток 		 Сладострастных!
 (13) Король Ивето. 	 Жил-был король в Ивето, 	 Мало известный в истории. 	 Он поздно вставал, рано ложился, 	 Проводил день за выпивкой. 	 И Жанетон его увенчала 	 Простым ночным колпаком и т. д.
 (14) Беранже
 (15) Даже в песне нужны здравый разум и искусство
 (16) Быт конторы. Мишель и Христина
 (17) Бартран и Ратон
 (18) То мужчина, то женщина. - Овидий
 (19) Мы - великие судьи
 (20) (Господин Все)
 (21) спесь необузданная и самоуверенная
 (22) каждому свое
 (23) По собственному почину, без принуждения законов
 (24) (Неизданная переписка Вольтера с президентом де Броссом и т. д. Париж 1836).
 (25) "Италия сто лет тому назад"
 (26) Услады
 (27) "Пусть он дрожит!" ... "дело не в том, чтобы его поставить в смешное положение: дело в том, чтобы его опозорить!"
 (28) здоровый дух в здоровом теле (латин.)
 (29) Ваши розы в моем саду, 	 И скоро они расцветут, 	 Милый приют, где я себе хозяин! 	 Отрекаюсь от суетных лавров, 	 К ним я, быть может, слишком 		 был привержен в Париже. 	 Я слишком наколол себе руки 	 О шипы, которые выросли вслед за ними.
 (30) (Памфлет доктора Акакии)
 (31) История мореплавания в южные страны; Трактат о механическом образовании языков; История VII века Римской республики; Трактат о культе фетишей
 (32) Услады на Сен-Жане
 (33) Прощай, прощай, родимая страна!
 (34) Перестаю ценить Овидия, 	 Когда он принимается жалким слогом 	 Петь, пресный плакальщик, 	 Тягучие жалобы.
 (35) (Книга) Печалей
 (36) "Искусство любви"
 (37) Печалей, Книга IV. Элегия 1
 (38) Тысяча извинений
 (39) Вам это так мало стоит, а им доставляет столько удовольствия!
 (40) комфорт
 (41) "Об американской демократии"
 (42) Обозреватель (англ.)
 (43) де Виньи
 (44) Сен-Мар
 (45) Защита народа (латин.)
 (46) Кромвель, наш вождь людей! (англ.)
 (47) Как Вы поживаете (франц. и англ.)
 (48) Раули.
 (49) Если господа поступают несправедливо, мужики расплачиваются жизнью (словин.).
 (50) Жан-Франсуа-Филипп-Дюлис
 (51) Г-н де Вольтер
 (52) Утренняя хроника (англ.)
 (53) (Турнебю, округа Шомон в Туррене)
 (54) И ты, храбрая амазонка, 	 Позор англичан и опора престола.
 (55) Вольтер, камер-юнкер двора французского короля
 (56) Госпожа Жофрен
 (57) Застольные разговоры (англ.)
 (58) "Граф Поццо умнее меня, признаю это. Но что я хорошо знаю, так это то, что я совестливее его и Вы можете это ему сказать" - "Это возможно, но в этом случае я же говорил не как исповедник".
 (59) разделяй и властвуй (латин.)
 (60) Конрингиус (латин.)
 (61) "Государь" (итал.)
 (62) Я не ревнив.... Если бы я был ревнив!..
 (63) Аннет и Любен
 (64) На этот раз лично я принимаю на себя обязанность капитана гвардии графа д'Артуа.
 (65) Но, дорогой Брессон, это совсем неуместно; ваши принцы принадлежат к дому Бурбонов, а не к дому фирмы Родшильдов.
 (66) У меня были враждебные замыслы против Вас. - Какие же, Ваше величество? - Я хотела явиться вся в бурбонских лилиях. - Ваше величество, поверьте, что отдал бы всю мою кровь, чтобы иметь право носить эту эмблему.
 (67) Это он тайком обработал ум Шарлотты Корде и сделал из нее второго Равальяка.
 (68) (с следующей) речью (англ.)
 (69) торговали зерном
 (70) это была крепкая голова, большой мастер на всякие рассуждения; у него сам Апокалипсис стал бы вам ясным.
 (71) "Нет, это невозможно" - "Дорогой Ром, повторяю то, что мне все говорят. Впрочем, если Вам хочется у знать, в чем дело, можете увидать Ветошкина у князя Потемкина; он у него ежедневно бывает". - "Обязательно пойду".
 (72) "Ну как?" - "Не могу придти в себя: поистине это ученый".
 (73) Монплезир
 (74) в придворных платьях
 (75) в трюм
 (76) ухаживая за ними
 (77) клавесинная учительница
 (78) "Не могу оставаться в Петербурге". - А почему? - "Зимой я могу давать уроки, а летом все на даче, и я не в состоянии оплачивать карету либо оставаться без дела". - Вы не уедете, все это надо устроить так или иначе.
 (79) Орлов был невоспитан и не умел себя вести. - Я нашла это выражение весьма пошлым и совершенно неуместным. Это был умный человек и впоследствии, думаю, остепенился. Вид его, с его шрамом, был как у разбойника.
 (80) Орлов в душе был цареубийцей, это было вроде дурной привычки.
 (81) Вот грубая физиономия. (итал.)
 (82) Хорек (ищейка)
 (83) предприниматели
 (84) Точность - вежливость поваров.
 (85) Эно и Икаэль. 	 Трагедия 	 Действующие лица Принц Эно. Принцесса Икаэль, возлюбленная принца Эно. Аббат Пекю, соперник принца Эно. Икс, Игрек, Зед, стража принца Эно.
 	 Сцена единственная Принц Эно, принцесса Икаэль, аббат Пекю, стража
 Эно. Аббат! уступи...
 Аббат. Эх! черт...
 Эно (возлагая руку на свою секиру). У меня секира!
 Икаэль (бросаясь в объятия Эно). Икаэль любит Эно (они нежно целуются)
 Эно (быстро оборачиваясь). Пекю остался? Икс, Игрек, Зед, хватайте господина аббата и выкиньте его в окошко. "Слова действующих лиц созвучны названию букв французского алфавита."
 (86) в своем обычном состоянии
 (87) Фонтенель (франц.)
 (88) 1. Невозможно, чтобы люди со временем не уразумели смешную жестокость войны, как они уразумели существо рабства, царской власти и т. д. Они увидят, что наше предназначение - есть, жить и быть свободными. 	2. Так как конституции уже являются крупным шагом в человеческом сознании, и этот шаг не будет единственным - вызывая стремление к уменьшению числа войск в государстве, ибо принцип вооруженной силы прямо противоположен всякой конституционной идее, - то возможно, что менее, чем через 100 лет не будет больше постоянных армий. 	3. Что же до великих страстей и великих военных талантов, то на это всегда будет гильотина, т. к. обществу мало заботы до восхищения великими комбинациями победоносного генерала - имеются иные дела - и не для того поставили себя под защиту законов. 	Руссо, рассуждавший не так плохо для верующего протестанта, говорит в точных выражениях: "то, что полезно обществу, вводится в жизнь только силой, т. к. частные интересы почти всегда этому противоречат. Без сомнения, вечный мир в настоящее время весьма нелепый проект; но пусть нам вернут Генриха IV и Сюлли, и вечный мир снова станет благоразумным проектом; или точнее: воздадим должное этому прекрасному плану, но утешимся в том, что он не осуществлен, так как это можно достигнуть только средствами жестокими и ужасными для человечества". Очевидно, что эти ужасные средства, о которых он говорил, - революции. Вот они и настали. Знаю, что все эти доводы очень слабы, так как свидетельство такого мальчишки, как Руссо, не выигравшего ни одной победишки, не имеет никакого веса, - но спор всегда хорош, так как он способствует пищеварению .Впрочем он еще никогда никого не переубедил.
 (89) Заметка о восстании Ипсиланти. 	Господарь Ипсиланти предал дело Этерии и был причиной смерти Риги и т. д. 	Его сын Александр был этеристом (вероятно по выбору Каподистрии) и с ведома императора; его братья, Кантакузин, Контогони, Сафианос, Мано; - Михаил Суццо был принят в Этерию в 1820 г.; Александр, господарь Валахии, узнал тайну Этерии через своего секретаря (Валетто), которого он либо разгадал либо подкупил, сделав своим зятем. Александр Ипсиланти в январе 1821 г. послал некоего Аристида в Сербию с договором о союзе наступательном и оборонительном между этой областью и им, генералом армий Греции. Аристид был схвачен Александром Суццо, его документы и его голова были посланы в Константинополь - это вызвало изменение планов в дальнейшем. - Михаил Суццо написал в Кишинев. Александра Суццо отравили, и Александр Ипсиланти стал во главе нескольких арнаутов и провозгласил восстание. 	"Капитаны" - независимы; это корсары, разбойники или чиновники турецкой службы, обладающие известной властью. Таковы были Лампро и др. и в последнее время Формаки, Иордаки-Олимбиоти, Колакотрони, Кантогони, Анастас и пр. - Иордаки-Олимбиоти был в армии Ипсиланти, они вместе отступили к венгерской границе. Александр Ипсиланти, угрожаемый убийством, бежал по его совету и издал свою грозную прокламацию. Иордаки во главе 800 чел. пять раз разбил турецкое войско; наконец заперся в монастыре (Секу). Преданный евреями, окруженный турками, он поджег свой пороховой склад и взорвался. 	Капитан Формаки был послан из Мореи к Ипсиланти, храбро сражался - и сдался в этом последнем деле. Обезглавлен в Константинополе.
 (90) "Заметка о Пенда-Деке" 	Пенда-Дека получил воспитание в Москве - в 1817 г. он служил драгоманом у бежавшего греческого епископа и его заметили император и Каподистриа. Во время избиения в Галаце он там находился Двести греков убили 150 турок; 60 из них были сожжены в доме, куда они скрылись. Пенда-Дека через несколько дней прибыл в Ибраил в качестве шпиона. Он явился к паше и курил с ним как русский подданный. Он присоединился к Ипсиланти в Терговище, и тот послал его на усмирение волнений в Яссах. Там он нашел греков, раздраженных против бояр: его присутствие духа и твердость спасли их. Он взял вооружения на 1500 человек, а их там было только 300. Два месяца он был князем в Молдавии. Кантакузин прибыл и принял командование. Отступили к Стенке. Кантакузин послал Пенда-Деку разведать врагов; мнение Пенда-Деки было укрепиться в Барде (первая станция к Яссам). Кантакузин отступил к Скулянам и просил Пенда-Деку войти в карантин. Пенда-Дека принял предложение. 	Пенда-Дека назначил своим помощником арнаута Папас-Оглу. Нет сомнения, что князь Ипсиланти мог бы взять Ибраил и Джурджу. Турки бежали отовсюду, полагая что русские идут за ними следом. В Бухаресте болгарские депутаты (среди прочих Капиджи-баши) предложили начать восстание в их стране. Он не посмел!
 (91) "Злой"
 (92) Предполагаю под управлением деспотического правительства рабов и свободных, т. е. таких, имущество и воля которых зависят от законов верховной власти, и таких, которые являются собственностью какого-нибудь лица. 	Это положение вещей входит в патриархальный строй, освобождает правительства от бесконечных забот, беспокойств, упрощает управление и придает ему большую силу. 	Итак, остерегайтесь уничтожать рабство, особенно в государстве деспотическом. Свобода крестьян
 (93) Почти все религии дали человеку два... есть нечто столь же отвратительное, как атеизм, от которого человек отказывается...
 (94) Не признавать существования божия значит быть нелепее тех племен, которые по меньшей мере думают, что мир покоится на носороге.
 (95) Невежество русских вельмож. В то время как записки, политические произведения, романы - Наполеон газетчик, Каннинг поэт, Брум, депутаты, перы - женщины - у нас вельможи не умеют писать. 	Третье сословие. Аристократия
 (96) ... не с надутостью французских трагедий...
 (97) не с приподнятым тоном истории...
 (98) Что мне отвратительно, это...
 (99) что меня прельщает в историческом романе, это то, что все историческое в нем совершенно подобно тому, что мы видим. 	Шекспир, Гете, Вальтер Скотт не имеет холопского пристрастия... (100) холопей, передразнивающих достоинство и благородство. Они держатся просто в обычных жизненных обстоятельствах, в их речах нет ничего искусственного, театрального, даже в торжественных обстоятельствах, - ибо подобные обстоятельства им привычны. 	Видно, что Вальтер Скотт входит в дружеское общество английских королей.
 (101) Устойчивость - первое условие общественного благополучия. 	 Как она сочетается с неограниченным совершенствованием?
 (102) Менее всего возможно, чтобы 24 миллиона человек против 200000 имели половину голосов. Байи. 	Но 200000 уже были в каком-то отношении избранной частью народа, частью, облеченной привилегиями, несомненно чрезмерными, не представляющей просвещенный и имущественный слой. Значит, бессмысленно ослаблять их, в то время как следовало внести сюда некоторое изменение. Бессмысленно не рассматривать эти 200000 человек как часть 24 миллионов 	Третье сословие = нация минус знать и духовенство! Рабо Сент Этьен. 	Т. е. нация = народ минус его представители. 			-- 	Способ, установленный генеральными штатами, был по существу республиканским - духовенство и знать, представляя собой верхнюю палату, не были ступенью между королевской властью и народом, но только одной стороной той же самой палаты.
 (103) Под именем Украины или Малороссии разумеют большую территорию, соединенную с колоссом России, и заключающую в себе губернии Черниговскую, Киевскую, Харьковскую, Полтавскую и Подольскую. 	Ее климат мягок, земля плодородна, к западу она лесиста, на юге простираются огромные равнины, пересекаемые широкими реками; путешественник не встречает там ни лесов, ни холмов. 	Славяне - исконные обитатели этой обширной страны. Города Киев, Чернигов и Любеч так же древни, как Новгород-Великий, вольный торговый город, основание которого восходит к первым векам нашей эры. 	Поляне жили по берегам Днепра, северяне и суличи по берегам Десны, Сейма и Сулы, радимичи - по берегам Сожа, дреговичи между Западной Двиной и Припятью, древляне на Волыни, бужане и дулебы на Буге, лутичи и тиверцы в устье Днестра и Дуная. 	К середине IX века Новгород был завоеван норманами, известными под именем варяго-русов. Эти отважные смельчаки вторглись еще дальше, подчинили себе одно за другим племена, обитавшие по берегам Днепра, Буга и Десны. Разные славянские племена, принявшие имя русских, умножили войска своих победителей. Они завладели Киевом; Олег обосновал там столицу своих владений. 	Варяго-русы стали ужасом Восточно-римской империи, и их дикий флот не раз угрожал богатой и слабой Византии. Она, не в состоянии отражать их набеги силой оружия, льстила себя тем, что связала их ёярмом религии. Проповедь евангелия распространялась на диких поклонников Перуна, и Владимир принял крещение. Его подданные приняли с тупым безразличием веру, избранную их вождем. 	Русские, ставшие грозой для самых далеких народов, сами подвергались нашествиям своих соседей болгар, печенегов и половцев. Владимир разделил между своими сыновьями завоевания своих предков. 	Эти князья в своих уделах являлись представителями государя, обязанными сдерживать возмущения и отражать врагов. Это, как видим, не феодальный строй, который основан на независимости отдельных владельцев и на равном праве на добычу. Но вскоре началось соперничество и вспыхнули войны, продолжавшиеся без перерыва двести лет. Резиденция государя была перенесена во Владимир. Чернигов и Киев постепенно утратили свое значение. Однако другие города возвысились на юге России: Корсунь и Богуслав на Роси (Киевская губерния), Стародуб на Бабенце (Черниговская губ.), Стрецк и Вострецк (Черниговская губ.), Триполь (близко от Киева), Лубны и Хорол (Полтавская губ.), Прилуки (Полтавская губ.), НовгородСеверский (Черниговская губ.). Все эти города уже существовали к концу XIII в. 	В то время как потомки Владимира оспаривали друг у друга его наследство, а воинственные племена, обитавшие на востоке Черного моря, служили помощниками одним и делили добычу, доставшуюся от других, неожиданный бич явился и поразил русских князей и русский народ. 	У границ России появились татары. Их появлению предшествовали те же половцы, согнанные со своих пастбищ и толпами устремившиеся к князьям, которым они прежде служили и которых они в свою очередь грабили. Князья собрались в Киеве; война здесь была решена; народ стекался отовсюду и становился под их знамена. Георгий, великий князь Владимирский, один не пожелал участвовать в опасностях этого похода. Ослабление уделов, - вот чего ожидал он от событий. 	Войска князей, соединившись с половцами, двигались вперед против неведомого и уже грозного врага. Явились татарские посланцы на берегах Днепра, в ту минуту, когда русское войско совершало переправу. Они предложили князьям союз против половцев; но те воспользовались своим влиянием, и посланцы были перерезаны. Войско все двигалось вперед; однако не замедлили вспыхнуть раздоры. Два Мстислава, князь Киевский и князь Галицкий дошли до открытого разрыва. Прибыв на берега Калки (речки Екатеринославской губ.), Мстислав Галицкий перешел ее со своими отрядами, в то время как остальное войско под начальством князя Киевского остановилось на противоположном берегу. На следующий день (31 мая 1224 г.) враг появился и началось сражение между татарским войском и отрядом, выдвинувшимся вперед и состоявшим из войск князя Галицкого и половцев. Половцы первые обратились вспять и расстроили ряды русских. Те еще сражались, одушевленные примером храброго Даниила Волынского; но неразумная спесь князей была причиной их гибели; Мстислав Киевский не послал помощи князю Галицкому, а тот не пожелал просить ее. 	Вскоре все было в смятении: бежавшие половцы убивали русских и второпях грабили их. Русские перешли обратно через Калку, преследуемые татарами, и миновали лагерь князя Киевского, а он, бездеятельно наблюдая их поражение, еще рассчитывал на собственные силы и считал их достаточными, чтобы отразить победителей, [которые] вскоре его окружили. Татары начали переговоры и, пользуясь ими, овладели лагерем. Избиение было ужасно. Мстислав и несколько других князей подверглись ужасной участи. Татары их связали, положили на землю, покрыли их доской и сели на нее, раздавив их заживо. Так погибло когда-то грозное войско. Русских преследовали до Чернигова и Новгорода-Северского. Все было предано огню и мечу. Вдруг победители остановились, и их орды ушли на восток, где соединились с великой армией Чингисхана, стоявшей тогда в Бухаре.
 (104) По крайней мере я исполнил свой долг
 (105) Монтебелло (Лан)
 (106) Я потерял Фока; могу лишь оплакивать его и сожалеть, что не мог его любить.
 (107) У феодальных владетелей были у каждого по отношению к другому обязанности и права.
 (108) (Разумовский, Никита Панин), заговорщики. Г-н Дашков посол в Константинополе. Очарован Екатериной. Петр III ревнует к Елиз."авете" Вор."онцовой"
 (109) Г-н Паэс, тогда секретарь Парижского посольства, подтвердил мне рассказ Бурьена. Узнав за несколько дней о том, что готовятся важные события, он явился в Сен-Клу и отправился в залу Пятисот. Он видел, как Наполеон поднял руку, прося слова, он слышал его сбивчивую речь, видел, как Дестрем и Био схватили его за шиворот, трясли его. Бонапарт был бледен (от гнева, замечает г-н Паэс). Когда он вышел из помещения и обратился к гренадерам, они отнеслись к его словам холодно и были мало расположены оказать ему помощь силой. По совету Талейрана и Сийеса, находившихся рядом, один офицер отправился что-то сказать на ухо Люсьену, президенту. Тот воскликнул: вы хотите, чтобы я провозгласил обвинение против моего брата и т. д.... Ничего подобного не было, среди общего шума члены Пятисот требовали генерала к трибуне, чтобы он принес извинения собранию. Еще не знали его планов, но инстинктивно чувствовали незаконность его поступков. 	10 августа 1832 г. Вчера Испанский посол сообщил мне эти подробности за обедом у гр. И. Пушкина
 (110) Барнав, Исповедь, Обезглавленная женщина. Евгений Сю. Де Виньи. Гюго. Бальзак. Сцены "из частной жизни", Шагреневая кожа, Мрачные рассказы, Озорные, Мюссе. Ночной столик
 (111) Байрон
 (112) Покушение (Феодора). Трусость высшей знати... Петр I - ранги - падение знати - Его Указ 1714. - Сопротивление Долг."оруких" (глупое, вроде Панинского). 	Петр III - (истинная причина дворянской грамоты. Екатерина) - Александр - (Новос."ильцов", "...."), Сп."еранский", беспокойный и невежественный попович. 	Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют. - Петр I одновременно Робеспьер и Наполеон. (Воплощенная революция). 	Высшая знать, если она не наследственная (на деле), является знатью пожизненной; средство окружить деспотизм преданными наемниками и подавить всякое сопротивление и всякую независимость. 	Наследственность высшей знати есть гарантия ее независимости - противоположное неизбежно явится средством тирании, или скорее трусливого и дряблого деспотизма. Деспотизм: жестокие законы, мягкие нравы
 (113) монарха
 (114) оплот
 (115) Освобождение Европы придет из России, ибо только там предрассудок аристократии совершенно отсутствует. В других странах верят в аристократию, одни - чтобы ее презирать, другие - чтобы ее ненавидеть, третьи - чтобы извлекать из нее выгоду, тщеславие и т. п. - В России ничего подобного. В нее не верят, вот и все
 (116) (Опыт "о русских летописях")
 (117) Послания Патриархов, царей не являются в точном смысле литературой, так как имеют иную цель
 (118) "1." О цивилизации. - О делении на классы. - О рабстве. "2." О вере. О военном и гражданском состояниях. О шпионстве. - О рабстве и свободе (как противовес). - О цензуре. - О театре. - О писателях. - Об изгнании. О попятном движении.
 (119) Избиение в Галаце произошло по распоряжению А. Ипсиланти - на случай, чтобы турки не пожелали сдаться.
 (120) Бешамель.
 (121) ...если так, 	То меньше и тем, 	Солнце, таким образом, светит.
 (122) Здравствуйте, господа...
 (123) Когда урок верховой езды
 (124) Сердцем я материалист, но мой разум этому противится
 (125) Вниманию г-на Дегильи, бывшего французского офицера. Мало быть просто трусом, надо быть трусом откровенным. 	Накануне поединка на саблях, с которого решили бежать, не пишут на глазах у жены еремиад, завещаний и т. д.
 (126) Орлов говорил в 1820 г.: революция в Испании, революция в Италии, революция в Португалии, конституция здесь, конституция там... Господа государи, вы сделали глупость, свергнув Наполеона. 	Генерал Раевский говорил Н., заболевшему нарывом под ногтем: только шаг от возвышенного до сулемы
 (127) сводник
 (128) Более или менее я влюблялся во всех хорошеньких женщин, мне знакомых, и все изрядно надо мной насмеялись; все, за исключением одной, кокетничали со мной
 (129) это первое
 (130) Господин Мартен
 (131) холера (лат.)
 (132) смерть его жены - ренегат
 (133) Вероятно это для того, чтобы дать другой оборот данным заведениям.
 (134) Это скотина. - У него, значит, есть секретарь? - Да, фанариот, и этим все сказано
 (135) Дети Эдуарда
 (136) любитель
 (137) Данжо
 (138) Надеюсь, что Пушкин принял в хорошем смысле свое назначение. До сих пор он сдержал данное мне слово, и я им доволен и т. д. и т. д.
 (139) Он мог бы потрудиться сходить надеть фрак и вернуться. Попеняйте ему.
 (140) Из-за сапог или из-за пуговиц не явился ваш муж последний раз?
 (141) Ваше величество, я молода, счастлива, имею успех, поэтому мне завидуют и пр.
 (142) Он придерживается середины, ибо он всегда под хмельком. "Игра слов: "середина" - название правительственной партии во Франции: "под хмельком" пофранцузски буквально "между двумя винами""
 (143) Небо не прозрачнее недр моего... зада.
 (144) (после совместной с ним работы, возвращаясь к императрице в совершенно беспорядочном костюме)
 (145) Энциклопедического Словаря
 (146) Он лепечет в музыке, как в стихах.
 (147) Энциклопедического Словаря
 (148) раут
 (149) Нет, это беспримерно!... Я ломала себе голову, стараясь узнать, что за Пушкин будет мне представлен. Оказывается, это вы!.. Как поживает ваша жена? Ее тетка горит нетерпением увидеть ее в добром здравии, - дочь ее сердца, ее приемную дочь...
 (150) С. Петербург, 27 февраля. Со времени крушения варшавского мятежа корифеи польской эмиграции слишком часто доказывают нам своими словами и писаниями, что они не боятся ни лжи, ни клеветы в подкрепление своих намерений и в оправдание своего прежнего поведения: поэтому никто не удивится новым доказательствам их упрямого бесстыдства...
 (151) ... извратив в таком роде историю минувших веков, чтобы извлечь из нее свидетельства в пользу своего дела, г-н Лелевель так же насилует и новейшую историю. В этом пункте он последователен. 	Он на свой лад пересказывает последовательное развитие революционного начала в России, он называет одного из лучших русских поэтов нашего времени, чтобы обрисовать на его примере политические устремления русской молодежи. Не знаем, правда ли, что А. Пушкин в годы, когда его замечательный талант был еще в брожении и не освободился от накипи, написал строфы, приводимые Лелевелем; но мы можем уверенно утверждать, что он будет раскаиваться в своих первых опытах, особенно если узнает, что они дали повод .врагу его родины возможность предположить в нем какое-нибудь соответствие мыслей и устремлений. Что же до мнения Пушкина по поводу польского восстания, то оно выражено в его стихотворении "Клеветникам России", которое он напечатал в свое время. 	Так как однако названный Лелевель кажется интересуется судьбой этого поэта, якобы "сосланного в отдаленные края империи", то присущее нам человеколюбие заставляет нас осведомить его о пребывании Пушкина в Петербурге и отметить, что его часто видят при дворе, причем он пользуется милостью и благоволением государя.
 (152) Но есть же определенные правила (регулы) для камергеров и камерюнкеров. - Извините, это только для фрейлин.
 (153) Мольер с Тартюфом должен там играть свою роль. 	 И Ламбер, что еще больше, дал мне свое слово и т. д.
 (154) Я пишу вам мало и редко, т. к. нахожусь под угрозой топора. - Вот как он мне писал, он обращался ко мне как к другу, доверял мне все - и я ему был предан. Но теперь я готов отвязать собственный шарф.
 (155) Император Николай положительнее: у него есть ложные идеи, как и у брата, но он менее фантастичен.
 (156) В нем много от прапорщика, и немного от Петра Великого
 (157) Но ведь Медем еще совсем молод, т. е. желторотый.
 (158) Странгфор (Стратфорд).
 (159) Вам вероятно очень скучно читать по обязанности все, что выходит в свет. - Да, ваше высочество, современная литература так отвратительна, что это пытка.
 (160) Это был ум в высшей степени примирительный; никто так превосходно не решал трудных вопросов, не приводил мнений к согласию и т. д.
 (161) аристократические потуги
 (162) Вот г-жа Ермолова грязная
 (163) Мне скучно. - Почему это? - Все стоят, а я люблю сидеть.
 (164) Друг мой, здесь не место для разговоров о Польше. Изберем нейтральную территорию, например у австрийского посла.
 (165) третье сословие
 (166) Мы, такие же родовитые дворяне, как Император и вы...
 (167) Вы истинный член вашей семьи. Все Романовы революционеры и уравнители.
 (168) Вот репутация, которой мне недоставало.
 (169) Не знаю почему; в комедии вовсе нет речи о Дании. - Не более, чем в Европе.
 (170) Кого здесь обманывают?
 (171) Причина, почему Дельвиг так мало писал, заключается в его способе писать.
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ.
 (1) Примите, сударыня, мою искреннюю благодарность за ваши любезные хлопоты с моими книгами. Я злоупотребляю вашей добротой и вашим временем, но прошу вас оказать мне последнюю милость, велите спросить ваших людей в Михайловском, нет ли там еще сундука, посланного в деревню вместе с ящиками моих книг. Подозреваю, что Архип или кто-либо другой утаивает его по просьбе Никиты, моего слуги (ныне слуги Льва). Он должен заключать (я разумею сундук, а не Никиту) его платье и пожитки, а также и мои вещи и еще несколько книг, которых я не могу отыскать. Еще раз умоляю вас простить мою назойливость, но ваша дружба и снисходительность меня совершенно избаловали. 	Посылаю вам, сударыня, Северные Цветы, коих я недостойный издатель. Это последний год этого альманаха и дань памяти нашего друга утрата которого будет для нас еще очень долго чувствительна. Прилагаю вздорные сказки, желаю, чтобы это вас хоть немного развлекло. 	Мы узнали о беременности вашей дочери. Дай бог, чтобы она закончилась счастливо и чтобы ее здоровье совершенно поправилось. Говорят, что после первых родов молодые женщины хорошеют; дай бог, чтобы они благоприятно отразились и на ее здоровье. 	Благоволите принять, сударыня, уверение в моем высоком уважении и неизменной привязанности. 	А. П. (2) ультиматум. (3) "Парижское обозрение" (4) За сим (5) из числа крупных собственников (6) легкий завтрак (7) Мне доставляет истинное удовольствие выполнять ваши поручения, милый, дорогой Александр, но досадно, что до сих пор не удалось найти всех оставшихся книг или вещей. Н."енила""?" О."нуфриевна" "?" утверждает, что в сундуке, который, как говорят, принадлежит Никите, она нашла лишь те книги, которые я вам послала, и поломанную чайницу. Но я велю сделать обыск мне хотелось бы знать, [каких] какого вида был сундук Никиты, так как очень может быть, что мне подсовывают другой, а настоящий прячут. 	Присылка Северных Цветов доставила мне удовольствие, которое очень трудно выразить, и я очень тронута вашим любезным вниманием, дорогой Александр. Это прекрасный букет, брошенный на могилу нашего дорогого Дельвига, при воспоминании о котором я до сих пор не могу сдержать на ресницах горячей слезы. Мне кажется, что подбор стихотворений удачнее всего, что только появлялось в предыдущих сборниках. Издатель "Зеркала" не соблаговолил назвать Языкова и какого-то Якубовича, чьи стихи, однако, не портят сборника. Я с полным правом могла бы сказать, пародируя вас "что я Северные Цветы читаю и не начитаюсь". 	Здоровье Евпраксии довольно хорошо для ее положения; мы не виделись с 7-го числа, вследствие полного бездорожья; у нас нет ни снега, ни мороза, я не помню такой погоды, как в нынешнем году. Она, конечно, будет очень польщена вниманием, которое вы постоянно ей оказываете. Надеюсь, что ваша супруга также пребывает в добром здоровье, во всяком случае очень ей этого желаю. С чувством искреннего и нежного уважения остаюсь преданной вам П. Осиповой. 	25 января 1832 г. 	Ваши рассказы, как раз наоборот, заставили меня провести бессонную ночь, но я не жалею об этом. Мой Алексей произведен в поручики "за отличие", извините материнское тщеславие, заставляющее говорить вам об этом. Я послала ему стихи, которые вы написали в ответ Беранже; он и все, что есть лучшего в его полку, восхищены ими. Другой гусар, видевший Льва, говорил нам, что он пресыщен лаврами и собирается оставить военную службу. (8) Конечно, я не забуду про бал у посланницы и прошу вашего разрешения представить на нем моего шурина Гончарова. Я очень рад, что "Онегин" вам понравился. Я дорожу вашим мнением. 	Воскресенье. 	Госпоже Хитровой. (9) намеки (10) целование рук (непереводимая игра слов) (11) Дорогой друг, я хотел было сегодня утром приехать к тебе, чтобы засвидетельствовать мое почтение твоей жене; но из-за сильной простуды мне придется несколько дней просидеть дома. Навести меня, ради бога, мне очень нужно с тобой посоветоваться насчет одного письма, которое я должен написать по поводу брата. Пообедаем вместе. (12) Генерал, 	Его величество, удостоив меня вниманием к моей судьбе, назначит мне жалованье. Но так как я не знаю, откуда и считая с какого дня я должен получать его, то осмеливаюсь обратиться к Вашему превосходительству с просьбой вывести меня из неизвестности. Благоволите простить мою докучливость и отнестись к ней со свойственной вам снисходительностью. 	Остаюсь с уважением, генерал, Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга. Александр Пушкин. 3 мая 1832. (13) Господин "Алымов" сегодня в ночь уезжает во Псков и в Тригорское; он любезно согласился взять письмо к вам, милая, добрая и почтенная "Прасковья Александровна". Я еще не поздравил вас с рождением внука. Дай бог ему и его матери доброго здоровья, а нам всем побывать на его свадьбе, если не пришлось быть на его крестинах. Кстати о крестинах: они будут скоро у меня "на Фурштатской в доме Алымова". Не забудьте этого адреса, если захотите написать мне письмецо. Я не сообщаю вам ни политических, ни литературных новостей, думаю, что они вам надоели так же, как и всем нам. Нет ничего более мудрого, как сидеть у себя в деревне и поливать капусту. Старая истина, которую я ежедневно применяю к себе, посреди своей светской и суматошной жизни. Не знаю, увидимся ли мы этим летом это одно из моих сладостных желаний; если б только оно сбылось! 	Прощайте, сударыня, нежно приветствую вас и все ваше семейство. (14) Разрешив мне послать вам мой альбом, милостивый государь, вы осуществили мое горячее и давнишнее желание. Я в полной мере ценю эту милую любезность и слишком высоко ставлю возможность обладать знаком памяти от вас, чтобы не быть вам весьма признательной за данное вами любезное обещание. Примите же уверение в моей благодарности и лучших к вам чувствах. Елена Завадовская. Понедельник 16 мая. Милостивому государю господину Пушкину. (15) 22 мая 1832. Псков. 	Ваше письмо, полученное сегодня через господина Алымова, было очень приятным сюрпризом, дорогой Александр Сергеевич, и я спешу поблагодарить вас за него. Уже более трех недель я здесь, во Пскове и довольно терпеливо переношу городское far niente, (ничегонеделание (итал.)), но три чудных летних дня уже возбудили во мне тоску по родине. Евпраксия и ее грудной младенец (так как она сама кормит) чувствуют себя, слава богу, хорошо, и на ваши слова мне хочется ответить: да будет так. Если нам надоели литературные и политические новости, то еще более раздражают меня глупости выборов. Право, наше дворянство еще похоже на вандалов в буквальном смысле слова, ничего не смягчая. Слава богу, завтра конец, и через 3 дня я возвращаюсь в свои горы. Всем сердцем желаю, чтобы эти строки застали вас уже отцом и чтобы ваша красавица-жена, как и моя дочь, счастливо разрешилась от бремени. Я с 20-го числа с тревогой жду этого известия и непрестанно об этом думаю. Если вы останетесь на лето в Петербурге, то мы может быть увидимся, но, конечно, вблизи моих капустных гряд встретиться было бы приятнее, но я все же и на это не теряю надежды. 	Тысячу приветствий вашей супруге. Дочери мои благодарят вас за память, а я целую вас в глаза, да будет стыдно тому, кто истолкует это в дурную сторону, и с глубокой, искренней нежностью остаюсь ваша преданная слуга П. Осипова. (16) Генерал, 	Девица Кюхельбекер просила узнать у меня, не возьму ли я на себя издание нескольких рукописных поэм, оставленных ей ее братом. Я подумал, что дозволения цензуры для этого недостаточно, а необходимо разрешение Вашего превосходительства. Осмеливаюсь выразить надежду, что разрешение, о котором я ходатайствую, не может повредить мне: я был школьным товарищем Кюхельбекера, и вполне естественно, что его сестра в этом случае обратилась ко мне, а не к комулибо другому. 	Теперь позвольте мне обеспокоить вас по некоторому личному делу. До сих пор я сильно пренебрегал своими денежными средствами. Ныне, когда я не могу оставаться беспечным, не нарушая долга перед семьей, я должен думать о способах увеличения своих средств и прошу на то разрешения его величества. Служба, к которой он соблаговолял меня причислить, и мои литературные занятия заставляют меня жить в Петербурге, доходы же мои ограничены тем, что доставляет мне мой труд. Мое положение может обеспечить литературное предприятие, о разрешении которого я ходатайствую, а именно: стать во главе газеты, о которой господин Жуковский, как он мне сказал, говорил с вами. 	Остаюсь с уважением, генерал, Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 27 мая. (17) 31 мая. 	Приветствую вас, дорогой Александр "Серьгеич", поздравляю вас от всего сердца с рождением милой маленькой Марии и очень сожалею, что не могу обнять вас также как молодую и прекрасную мать. Вот и отлично: маленький барон может сделаться когда-нибудь супругом красавицы Марии! и мы потанцуем на их свадьбе. Но шутки в сторону, [я] мне необходима была эта хорошая весть для поднятия моего упавшего духа легче переносить свои горести, когда знаешь, что любимые тобою люди счастливы. Будьте счастливы, милый Пушкин, и это меня утешит во многом, что может со мною случиться. 	П. О. (18) Она как нельзя более взволнована состоянием Батюшкова. Она с самоотверженностью, поистине изумительной, предлагает сама явиться к нему, чтобы испробовать последнее средство. Кстати о самоотверженности: представьте себе, что жена моя имела неловкость разрешиться маленькой литографией с моей особы. Я в отчаянии, несмотря на все свое самомнение.
 (19) Генерал, 	Два или три года тому назад господин Гончаров, дед моей жены, сильно нуждаясь в деньгах, собирался расплавить колоссальную статую Екатерины II, и именно к Вашему превосходительству я обращался по этому поводу за разрешением. Предполагая, что речь идет просто об уродливой бронзовой глыбе, я ни о чем другом и не просил. Но статуя оказалась прекрасным произведением искусства, и я посовестился и пожалел уничтожить ее ради нескольких тысяч рублей. Ваше превосходительство с обычной своей добротой подали мне надежду, что ее могло бы купить у меня правительство; поэтому я велел привезти ее сюда. Средства частных лиц не позволяют ни купить, ни хранить ее у себя, однако эта прекрасная статуя могла бы занять подобающее ей место либо в одном из учреждений, основанных императрицей, либо в Царском Селе, где ее статуи недостает среди памятников, воздвигнутых ею в честь великих людей, которые ей служили. Я хотел бы получить за нее 25000 р., что составляет четвертую часть того, что она стоила (этот памятник был отлит в Пруссии берлинским скульптором). 	В настоящее время статуя находится у меня ("Фурштатская" улица, дом Алымова). 	Остаюсь, генерал, Вашего превосходительства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 8 июня 1832. С. Пб.
 (20) и т. д. (21) Ламартин. (22) Беранже. (23) В. Гюго. (24) А. Виньи. (25) кокю (сосu) - рогоносец (26) и т. д., и т. д., и т. д. (27) Мемуары Дидро. (28) красавца Безобразова. (29) кокю (сосu) - рогоносец (30) и т. дё и т. д. (31) Аврора (32) Наталия (33) само собой понятно (34) комеражей (comмеrages) сплетен (35) на манер Нинон (36) За сим
 (37) Вот, милый Пушкин, 450 руб. за билеты г-на Катенина. Для восполнения всей суммы за 49 билетов ему причитается еще 285 руб., которые вы также получите через два дня. Катенька с приближением нового года погрязла в счетах и занята балами. Она не все еще распутала. Пишите же, дитя. Любите меня потому что ради вас я испортила себе много крови 	15-го. Элиза Хитрово.
 (38) Честное слово милый братец очень плох, вчера я привез его к себе. Он между сумасшествием и смертью, через час мы ждем кризиса и вы получите о нем известия. 	Как вам не совестно было так пренебрежительно отозваться о Карре. В его романе чувствуется талант, и он стоит вычурности вашего Бальзака. Прощайте, прекрасная и добрая.
 (39) Судите о моем отчаянии, когда какой-то пьяница принес мне сегодня обратно ответ, посланный мною вчера на любезную записку, которую вы изволили мне написать.
 (40) непредвиденные расходы (41) дефицит (42) предложение (43) Князю Одоевскому (44) и т. д. (45) в истинном значении слова (46) и т. д.
 (47) Г-н Дмитриев поручил мне напомнить тебе о нем. Он несколько раз говорил мне, что научился понимать и любить тебя, и что он очень тебя уважает. Вчера я обедал у него с Чаадаевым, который также просил тебе передать тысячу приветов. Он сказал мне, что всегда с удовольствием встречается со мною, так как я отец человека, которого он любит всем сердцем.
 (48) Простите, тысячу раз простите, милая "Парасковья Александровна", что я не сразу поблагодарил вас за ваше любезное письмо и за его прелестную виньетку. Мне мешали всевозможные заботы. Не знаю, когда буду иметь счастье явиться в Тригорское, но мне до-смерти этого хочется. Петербург совершенно не по мне, ни мои вкусы, ни мои средства не могут к нему приспособиться. Но придется потерпеть года два или три. Жена моя передает вам и Анне Николаевне тысячу приветствий. Моя дочь в течение последних пяти-шести дней заставила нас поволноваться. Думаю, что у нее режутся зубы. У нее до сих пор нет ни одного. Хоть и стараешься успокоить себя мыслью, что все это претерпели, но созданьица эти так хрупки, что невозможно без содрогания смотреть на их страданья. Родители мои только что приехали из Москвы. Они собираются к июлю быть в Михайловском. Мне очень хотелось бы поехать вместе с ними.
 (49) Сомов скончался! Похороны состоятся завтра в десять часов; пригласительные билеты еще печатаются; мне поручили просить вас принять участие в похоронной процессии; прах его находится на "....". Дайте мне знать, не помешает ли вам что-нибудь отдать последний долг покойному? Если нет, то мы могли бы отправиться туда вместе. Очень жаль его семью. Весь ваш! Розен. 	Сего 29 мая 1833. Милостивому государю господину Александру Пушкину от Розена.
 (50) Олег Муравьев вам кланяется и приглашает вместе со мною придти к нему на чашку чая в среду, на "Крестовский" остров. Соблаговолите уведомить меня, сможете ли вы исполнить его просьбу; в противном случае мне придется отправиться туда одному. Вам, вероятно, известно, что, катаясь верхом, он упал и сломал себе кость? Читали ли вы "Тасса" Кукольника? Это не драматическое произведение, но сочинение весьма примечательное богатством и красотой мыслей. На этих днях он прочтет мне другую пьесу своего сочинения: "Джюлио Мости", которая некоторым образом является продолжением "ёТасса". Как это вы устраиваетесь, что вас нигде не видно? Мне бы очень хотелось зайти к вам, но я боюсь, что визит мой вам помешает. Будь у меня квартира в первом этаже, я осмелился бы пригласить вас заглянуть ко мне. Из всех дней, проведенных мною на Крестовском, вчерашний был наиболее приятен; я не сомкнул глаз всю ночь: все время писал. Простите мою болтовню! Начав беседу с вами, так легко забываешь обо всем на свете. Прощайте. Сего 19 июня 1833. Весь ваш! Розен.
 (51) 28 июня 1833, Тригорское. 	Я получила ваше милое письмо, мой дорогой, дорогой Александр, 20 мая, и так как в ту самую минуту, когда мне его подали, я писала вашей матушке, то я попросила ее поблагодарить вас за него; судя по вопросу вашей прелестной жены в письме к Анете, предполагаю, что Надежда Осиповна забыла вам это передать - поэтому с удовольствием вторично благодарю вас за это милое письмо, которое я действительно получила и которое я сохраню вместе с полученными ранее. - Я перечитываю их иногда с таким же удовольствием, какое испытывает скряга, пересчитывая накопленные им горы золота. - Лошади из Михайловского уже давно высланы в распоряжение ваших родителей. - По моим расчетам, они неделю тому назад прибыли или должны были прибыть по назначению, - почему же их все нет? Я начинаю беспокоиться. Что поделывает миленькая Маша? Как поживает моя прелесть Натали и вы? - Хотя вы мне упорно не верите, мне все же кажется, что вы вторично станете отцом в этом месяце. - Это лето сильно напоминает лето 1826 года та же удушающая жара, отсутствие дождей, - но вместе с тем какая разница!!! - Вам уже известно, что Евпраксия разрешилась девочкой Марией. - Мой Алексей сердится, не получая отставки, а Валериан, который проводит здесь каникулы, хочет идти в студенты. - Бывают минуты, когда я хотела бы иметь крылья, чтобы увидать вас хоть на мгновенье и затем вернуться, - но это безрассудно, неправда ли? - Возвращаюсь к прежнему. Почему ваши родители не едут? Привет. Жара спала, пойду бродить по саду, думать о вас, о прошлом с надеждой, что в будущем мы еще побродим там вместе обнимаю очаровательницу Натали и прошу ее уделить крошечное местечко в своей памяти для 	П. О.
 (52) ничего не имеет (53) по стольку-то за лист
 (54) Генерал. 	Обстоятельства принуждают меня вскоре уехать на 23 месяца в мое нижегородское имение мне хотелось бы воспользоваться этим и съездить в Оренбург и Казань, которых я еще не видел. Прошу его величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний.
 (55) и т. п. (56) М-ль Пожарская (57) Мадам Жорж (58) прелестной и божественной графини (59) и что ее прелестный образ и т. д. (60) прелестную и божественную графиню (61) божественную и прелестную (62) божественную и прелестную графиню (63) ее сердца и руки (64) что он не в своей тарелке (65) инкогнито (66) джентльмен (67) улицы широкие и хорошо мощеные, дома построены основательно. (68) Мадам Сихлер и т. д. (69) рогоносца (70) Собачий сын, ".....", почему ты не зашел ко мне? - Скотина, - "....." что ты сделал с моей малороссийской рукописью? (71) Прощай, красавица моя, кумир мой, прекрасное мое сокровище, когда же я тебя опять увижу?.. (72) синему чулку (73) удачу (74) в два столбца (75) офортом, в духе Рембрандта (76) "ёНочным рассказам" Гофмана (77) и т. д. (78) паштетов из гусиной печенки (79) на манер Нинон (80) "что" отзывается невоспитанностью (81) вульгарно
 (82) 4 ноября 1833 г. 	Дорогой "Александр Сергеевич", при вашем проезде через Ярополец, мне помнится, вы сказали, что надеетесь на возвратном пути застать меня здесь; но Дмитрий, как хороший сын, настойчиво просит меня вернуться в "Завод"; не зная в точности времени вашего возвращения и опасаясь плохих дорог, я сегодня покидаю "Ярополец". На случай, если вы намеревались заехать сюда лишь с целью застать меня, я считаю необходимым предупредить вас о своем отъезде. Но если вы предпочитаете следовать этой дорогой, то в этом случае я буду очень рада, если "Ярополец" послужит для вас удобной станцией. 	Письма ко мне Натали свидетельствуют о нетерпении, с каким она ждет вас; кажется, она готова даже рассердиться на ваше отсутствие; она сообщает мне успокоительные вести о детях. Желая вам скорого и благополучного возвращения и присоединяя к этому самые искренние пожелания вам счастья, я никогда не перестану быть вашим другом Н. Г. 	P. S. Ваши книги, также как и другие вещи, будут к вам высланы по первому санному пути при первой же оказии.
 (83) Нинон (84) На сердце каждого мужчины написано: самой податливой (85) и т. д., и т. д. (86) положении рогоносца (87) Луи-Филипп (88) Стрюйса (89) Степан Разин, Донской казак-бунтовщик, к публичным допросам привлеченный под председательством Шурцфлейша, при ответчике Иоганне Юсте Марции. (90) Сатирикон (91) Ты, по преимуществу, человек страстный.
 (92)	 Милостивый государь. 	Право не знаю, должна ли я писать вам и будет ли мое письмо встречено приветливой улыбкой, или же тем скучающим взглядом, каким с первых же слов начинают искать в конце страницы имя навязчивого автора. Я опасаюсь этого проявления чувства любопытства и безразличия, весьма, конечно понятного, но для меня, признаюсь, мучительного по той простой причине, что никто не может отнестись к себе беспристрастно. Но все равно; меня побуждает не личный интерес: благодеяние, о котором я прошу, предназначено для других, и потому я чувствую в себе смелость обеспокоить вас; не сомневаюсь, что и вы уже готовы выслушать меня. Крайняя нищета, угнетающая наш край и самый город, в котором вы жили и который благодаря вашему имени войдет в историю, дала случай проявиться в полной мере милосердию его обитателей. Образовалось общество, поставившее себе задачей осуществление благородной цели, ради которой были принесены щедрые пожертвования. Бог благословил общественное усердие, много слез было осушено, многим беднякам была оказана помощь; но надо продолжить это дело, и для того, чтобы увеличить средства для оказания помощи, общество беспрерывно возбуждает любопытство и использует развлечения. Между прочим было сделано одно литературное предложение; кажется, оно осуществимо, судя по той горячности, с какою его стали развивать и поддерживать. Мысль об альманахе в пользу бедных удостоилась одобрения лиц, влиятельных собственной помощью или помощью своих друзей. Из программы этого альманаха, которую я беру на себя смелость вам послать вы, милостивый государь, увидите, как он будет составлен. Теперь, когда столько лиц обращаются к нашим литературным светилам с призывом обогатить наш "Подарок бедным", могу ли я не напомнить вам о наших прежних дружеских отношениях, воспоминание о которых вы, может быть, еще сохранили, и не попросить вас в память этого о поддержке и покровительстве, которые мог бы оказать ваш выдающийся талант нашей Подбирательнице колосьев. Будьте же добры не слишком досадоват ь на меня, и, если мне необходимо выступать в защиту своего дела, прошу вас, в оправдание моей назойливости и возврата к прошлому, принять во внимание, что воспоминания это богатство старости, и что ваша старинная знакомая придает большую цену этому богатству. Примите, милостивый государь, мои самые усердные приветствия. 	Е. Вибельман "?" 	Одесса, 26 декабря 1833. 	Я должна в скором времени выехать в Киев, поэтому прошу вас (если вы удостоите меня ответом) адресовать ваше письмо в милостыню, которую вы пожертвуете одесским беднякам, госпоже Зонтаг (Анне Петровне) через вашего издателя Смирдина, который состоит с нею в переписке. 	Пользуюсь случаем сообщить вам, что мои поиски рукописи графа Ивана Потоцкого оказались безуспешными. Вы, конечно, понимаете, милостивый государь, что я обратилась к первоисточнику. У его родных нет ее; возможно, что, так как граф Иван Потоцкий окончил жизнь одиноким, в деревне, рукописи его были по небрежности утеряны.

 (93) в буквальном смысле
 (94) Вот "Анжель", граф. Моя жена одолжила ее госпоже Хитровой прошу вас извинить меня и очень вас благодарю. 	Шлю вам привет от всего сердца. А. Пушкин. 30 января Графу Дмитрию Нессельроде.
 (95) Представляя его величеству том II Пугачева, приемлю смелость обратиться к вашему сиятельству по поводу обстоятельств, меня касающихся, и прибегнуть к вашей обычной благосклонности. 	Разрешая напечатание этого труда, его величество обеспечил мое благосостояние. Сумма, которую я могу за него выручить, даст мне возможность принять наследство, от которого я вынужден был отказаться за отсутствием сорока тысяч рублей, недостававших мне. Этот труд мне их доставит, если я сам буду его издателем, не прибегая к услугам книгопродавца. 15000 было бы мне достаточно. 	У меня две просьбы: первая чтобы мне разрешили отпечатать мое сочинение за мой счет в той типографии, которая подведомственна г-ну Сперанскому, - единственной, где, я уверен, меня не обманут: вторая получить в виде займа на два года 15000 - сумму, которая даст мне возможность посвятить изданию все необходимое время и старание. 	У меня нет другого права на испрашиваемую мною милость кроме тех благодеяний, которые я уже получил и которые придают мне смелость в уверенность снова к ним прибегнуть. Покровительству Вашего сиятельства вверяю я мою покорнейшую просьбу. 	Остаюсь, граф, вашего сиятельства нижайший
 (96) Любезности Смирдина обязан я, милостивый государь, чрезвычайным удовольствием, только что испытанным мною, удовольствием столь живым, что я не могу не взяться за перо и не выразить его под свежим впечатлением. Уступая моей просьбе, Смирдин доставил мне две первые главы вашей повести: я перечитал их три раза, столько нашел я в них прелести. Я совсем не знаю продолжения повести, но эти две главы верх искусства по стилю и хорошему вкусу, не говоря уже о бездне замечаний, тонких и верных, как сама истина. Вот как нужно писать повести порусски! Вот, по крайней мере, язык вполне обработанный, язык, на каком говорят и могут говорить благовоспитанные люди. Никто лучше меня не чувствует, каких основ недостает нам, чтобы создать хорошую литературу, а главнейшая из них, жизненная, без которой нет настоящей национальной литературы, основа, которой совершенно не существует в нашей прозе, - это язык хорошего общества. До сих пор я встречал в нашей прозе только язык горничных и приказных. Загоскин, писатель особенно мною любимый, не за слог, которого у него нет, но за язык и за способность к выдумке, даже Загоскин, всякий раз, когда выводит лиц из высших кругов общества и особенно женщин, заставляет их говорить языком, какой употребителен только в разговоре между барыней в горничной. Да если хотите, настоящего русского языка хорошего общества еще и не существует, ибо наши дамы говорят по-русски только со своими горничными, но нужно разгадать этот язык, нужно его создать и заставить этих самых дам принять его; и слава эта, вижу ясно, уготована вам, вам одному, вашему вкусу и прекрасному таланту. Я не могу опомниться от этих двух глав: они прелестны, прелестны, прелестны! Ради этих двух глав продолжайте! Вы создаете нечто новое, вы начинаете новую эпоху в литературе, которую вы уже прославили в другой отрасли. Я замечаю совсем новый [феномен] метеор. По некоторым страницам "Монастырки" уже можно было как бы предчувствовать тот язык, который я ищу повсюду, но не нахожу в наших книгах, однако автор не сумел удержаться и в
 пал в вульгарность. Впрочем, он не гений, а человек, лишенный гениальности, не создан для того, чтобы пролагать новые пути в литературе. Вам, вам все возможно, все вам досталось по праву. Повторяю вам, и без лести, ибо, слава богу, наши отношения не таковы, чтобы мне нужно было унижаться до лести, которая, к тому же, была бы и бесцельна, как она никогда не имеет оправдания среди порядочных людей, повторяю вам, [что] - вы положили начало новой прозе, можете в этом не сомневаться. С энтузиазмом любви к искусству говорю это, а такой энтузиазм может быть только искренним и не должен даже оскорблять вашу скромность. У Бестужева, спору нет, много, много достоинств; мысль у него прекрасна, но ее выражение всегда фальшиво: не ему создать прозу, которую все [могли бы], от графини до купца 2-й гильдии, могли бы читать с одинаковым удовольствием. Именно всеобщего русского языка недоставало нашей прозе, и его-то я нашел в вашей повести. Это язык ваших стихов, одинаково понятных и доставляющих наслаждение всем слоям общества, который вы переносите в вашу прозу рассказчика; я узнаю в ней тот же язык, и тот же вкус, ту же прелесть. О, не могу выразить, сколько радости доставило мне это чтение, хотя я и совсем болен благодаря неприятностям, причиненным мне теми, кто называет себя друзьями литературы, кто, не зная меня лично, не имея со мной никаких ссор, пожелал преследовать меня как человека, который довел до полного падения всю литературу; они до сих пор еще рыщут около моей гражданской собственности, несомненно, чтобы доказать свою любовь к изящной словесности. Но все это вас не может интересовать: а факт тот, что именно вам обязан я минутой истинной радости среди моих нервных страданий; позвольте же мне поблагодарить вас за это без церемоний, со всей необдуманностью поступка, не оправданного никаким внешним обстоятельством. Это, видите ли, чувство ё"кабинетное", и вот это-то нечаянное чувство, без умысла в без последствий, столь свойственное мне и столь домашнее, настоящее home-feeling (домашнее чувство (англ.)), я вам и

 высказываю, не зная хорошенько, почему я так поступаю. Простите за каракули: я их пишу, держа попеременно то одну, то другую руку на кувшине с горячей водой и поставив обе ноги на другой такой же кувшин. Если это письмо вам не понравится или если оно покажется вам странным скажите, что его писал старый кувшин (непереводимая игра слов - la cruche значит "кувшин" и "дурень"). Прощайте. Сенковский. Суббота.
 (97) Граф Бенкендорф, свидетельствуя свое совершенное уважение господину Пушкину, честь имеет просить его пожаловать к нему послезавтра, в понедельник, в 10 часов утра. Суббота 24 февраля 1834.
 (98) "герцога" де Лириа.
 (99) Видно, суждено именно мне всегда отвечать вам. Итак, знайте, что на сегодняшнем вечере полагается быть во фраке. 	Мой муж у себя в канцелярии, а его жена шлет самый сердечный привет вам и супруге вашей. Милостивому государю господину Пушкину.
 (100) Прошу вас, милая "Анна Петровна", прислать ко мне Арндта, но только не говорите об этом моим родителям.
 (101) Милостивый государь, 	Прошу вас соблаговолить принять эту книгу взамен того, что я у вас похитил предумышленно. 	Спешу воспользоваться этим случаем, чтобы заверить вас в совершенном уважении, с которым я имею честь быть, милостивый государь, вашим нижайшим и покорнейшим слугой. Монтандон. Одесса 1 апреля 1834. 	Я поселился в Симферополе. Если вам понадобятся какие-либо сведения или что другое, прошу вас вполне располагать мною. 	Милостивому государю господину Ал. Пушкину в С.-Петербурге.
 (102) камеристок, которые более свежи
 (103) Граф. 	Весьма печально искупаю я заблуждения моей молодости. Лобзание Лелевеля представляется мне горше ссылки в Сибирь. Благодарю вас однако ж за то, что вы соблаговолили сообщить мне данную статью: она послужит мне текстом для проповеди. 	Прошу вас, граф, повергнуть меня к стопам супруги вашей и принять, изъявление моего высокого уважения. Александр Пушкин.
 (104) Однако ж для придворных кавалеров существуют определенные правила, определенные правила. "....." Вы ошибаетесь: это для фрейлин. (игра слов: les rиgles значит и "правила", и "регулы") (105) Пусть уж лучше меня высекут перед всеми, "как говорит" г-н Журден. (106) бифштекс (107) Скажи мне, что ты пьешь, и я скажу тебе, кто ты (108) отвар из апельсиновых листьев (109) крепкую шутку. "...." До свиданья. (110) мадмуазель Зонтаг (111) Софья Карамзина (112) максимум "...." минимум (113) уже слишком (114) Софья Карамзина. "...." Софья (115) и проч.
 (116) "Н. И. Гончарова:" 	Прежде чем ответить на ваше письмо, мой дорогой Александр "Сергеевич" я начну с того, что поблагодарю вас от всего сердца за ту радость, которую вы мне доставили, отпустив ко мне вашу жену с детьми; из-за тех чувств, которые она ко мне питает, встреча со мной, после 3 лет разлуки, не могла не заволновать ее. Однако, она не испытала никакого недомогания; повидимому, она вполне здорова, и я твердо надеюсь, что во время ее пребывания у меня я не дам ей никакого повода к огорчениям; единственно, о чем я жалею в настоящую минуту, это о том, что она предполагает так недолго погостить у меня. Впрочем, раз вы так уговорились между собой, я конечно не могу этому противиться. Я тронута доверием, которое вы мне высказываете в вашем письме, и, принимая во внимание любовь, которую я питаю к Натали и которую вы к ней питаете, вы оказываете мне это доверие не напрасно, я надеюсь оправдывать его до конца моих дней. Дети ваши прелестны и начинают привыкать ко мне, хотя вначале "Маша прикрикивала на бабушку". Вы пишете, что рассчитываете осенью ко мне приехать; мне будет чрезвычайно приятно соединить всех вас в домашнем кругу. Хотя Натали, повидимому, чувствует себя хорошо у меня, однако легко заметить ту пустоту, которую ваше отсутствие в ней вызывает. До свиданья, от глубины души желаю вам ненарушимого счастья. Верьте, я навсегда ваш друг.
 	"Н. Н. Пушкина:" 	С трудом я решилась написать тебе, так как мне нечего сказать тебе и все свои новости я сообщила тебе с оказией, бывшей на этих днях. Даже мама едва не отложила свое письмо до следующей почты, но побоялась, что ты будешь несколько беспокоиться, оставаясь некоторое время без известий от нас; это заставило ее побороть сон и усталость, которые одолевают и ее и меня, так как мы целый день были на воздухе. Из письма мамы ты увидишь, что мы все чувствуем себя очень хорошо, оттого я ничего не пишу тебе на этот счет; кончаю письмо, нежно тебя целуя, я намереваюсь напасать тебе побольше при первой возможности. Итак, прощай, будь здоров и не забывай нас. 	Понедельник, 14 мая 1834. "....."
 (117) Дорогой и милый Пушкин. 	К несчастью моему я должен сидеть дома и не могу с места тронуться, так как моя жена очень нездорова. А между тем мне совершенно необходимо повидаться с тобой, чтобы посоветоваться насчет целого потока новых м"------"н и вольностей, которые мучили меня все эти дни. В качестве моей прачки ты не можешь отказаться уделить мне несколько минут если надеяться на то, что ты не откажешься отобедать сегодня со мной, значит не слишком злоупотреблять твоей дружбой: моя мать в деревне, я никакого другого общества кроме моей м"------"ы не будет. Весь твой сердцем и душой И. Мятлев. Пятница. 18 мая 1834.
 	Я работаю над солидным трудом, м"---------"м и разудалым, который хочу посвятить тебе.
 (118) Милый князь. 	Я написал Пушкину и еще не получил от него ответа, я сделал еще одну попытку побывал у Жуковского; мне бы хотелось, чтобы вы трое были крестными отцами моих м"------"х и юмористических стихов, которых крестины я справляю завтра. За обедом крестными матерями стихов будут моя жена и моя сестра Галахова вот из кого будет состоять вся наша компания: бога ради, поддержи мою просьбу перед этими господами, которые знают и любят тебя больше, чем меня; а что до тебя ты дал мне слово, да и заинтересован ты в этом не меньше меня. 	Воспользуйся для этого дела моим слугой, который сегодня утром прибудет в твое распоряжение, и употреби свое влияние так, как в тех случаях, когда ты взаправду чего-нибудь хочешь и сообщи мне результат своего посредничества, чем бесконечно и основательно обяжешь преданнейшего из твоих слуг И. Мятлева. С.-Петербург. 28 мая 1834.
 (119) Соллогуб (120) чревовещатель (121) буквально (122) неприкосновенность семьи (123) Софья (124) Вас, вероятно, очень утомляет обязанность читать все, что появляется. Да, ваше императорское высочество, "...." тем более, что в том, что теперь пишут, нет здравого смысла. (125) Энциклопедическом словаре (126) Я не думала, "...." что смерть Кочубея так огорчит меня. (127) Вчера на балу госпожа такая-то была решительно красивее всех и была одета лучше всех. "Прощай," госпожа такая-то. (128) в сущности говоря (129) джентльмен
 (130) 17 июня 	Думали ли вы, мой дорогой, всегда любимый Пушкин, получить письмо от меня конечно, нет и к тому же, что хуже всего .... деловое письмо но не о моих делах у вас довольно своих а о ваших; запаситесь терпением; прочитайте мое письмо пораздумайте день-другой, права ли я и затем, но не раньше, можете действовать. Позавчера вечером ваши родители приехали отобедать к моей дочери Вревской, а вчера к чаю ко мне; несмотря на усталость после дороги они провели у нас весь день. И сегодня я узнаю от Аннеты, что вы наняли г-на Рейхмана приказчиком или управляющим или чем-то в этом роде по вашему нижегородскому имению. При этой новости я испытала ощущение, так верно выражаемое русскими: "что у меня упало сердце". Я спросила у Аннеты, кто же его рекомендовал Алексей, был ответ. По правде сказать, я ничего не могла ей возразить на это, но уверяю вас, что с той поры я нахожусь в нервном возбуждении, которое тогда лишь пройдет, когда я выскажу вам все, что у меня лежит на сердце; успокоив мою совесть исполнением того, что кажется мне моим долгом, я тихо и мирно пойду сажать свои цветы как некогда Домициан свою капусту. Так, значит, вы поверили рекомендации г-на Алексея Вульфа - Алексея, сущего простачка в делах хозяйственных, - молокососа, который, найдя свое имение без куска хлеба, свои поля плохо вспаханными, своих крестьян без пищи, мог назвать г-на Рейхмана хорошим управляющим!!! И вы, вы у меня не спросили совета, у меня, которая волей-неволей осуждена, вот уже 6-й раз в своей жизни, исправлять хозяйственные промахи господ немецких агрономов! - Ради бога, ради вашего собственного покоя, ради маленькой, совсем маленькой частички дружбы, которую я бы желала, чтобы вы питали ко мне, - не доверяйте ему управление вашим имением. Оставьте там еще на год того, кто сейчас там находится, но только, только не Рейхмана. Когда мне пришлось отстранить Дрейера от управления Тригорским, я поручила Рейхману проверить счета Дрейера - и вот, когда он провозился неделю и ничего не сделал, - мне пришлось самой взяться за работу, и я закончила ее в 3 дня. Так как тогда управление тверскими имениями было проще, крестьяне там зажиточнее (вернее были) и так как я еще не верила тому, что начинала замечать, то я наняла его управляющим, и вот мы накануне продажи с торгов 500 душ и двух домов со службами. Перечислять все хозяйственные глупости, которые он наделал, было бы слишком долго и вам бы наскучило но если вы думаете, что нынешний ваш управляющий может быть заподозрен потому, что он беден, то я скажу вам, наоборот, что это как раз наоборот его лучшая рекомендация, - ибо он управлял имениями вашей родственницы г-жи Менандр в течение, кажется, 6 лет, все время пока ее муж был на действительной военной службе, а ведь нет такого маленького имения, которое не дало бы барыша господам управляющим, - и поверьте мне и моей небольшой опытности, что лучше иметь управляющим человека, который, давая вам приличный доход, сумеет и себе отложить кое-что, - чем бедного простачка, который перевернет ваше хозяйство вверх дном, потому что он иначе не умеет, и разорят вас без выгоды для себя. 	Все, что я вам пишу, внушено мне искренней привязанностью, которую я к вам питаю; я не могу не интересоваться тем, что вас касается, и теперь, когда я высказала все, что думаю, поступайте, как хотите. Будьте здоровы остерегайтесь Рейхмана, предупреждаю вас - еще раз, - и [дорогой] только не сомневайтесь никогда в нежной привязанности к вам 	П. О. 	P. S. Соберитесь как-нибудь приехать взглянуть на Тригорское. Благодаря некоторым обстоятельствам ваши родители не будут иметь ничего против того, чтобы вы поселились в садовом флигеле Тригорского; там вы будете жить так, словно вас нет ни в Тригорском, ни в Михайловском если вы того пожелаете.
 	Анекдот. 	После того как я отказала Трейеру от управления Малинниками, доказав ему, что он украл у меня 1000 руб., - госпожа Поликарпова, урожденная княжна Щербатова, по рекомендации моего деверя Ивана Вульфа, доверяет ему имение в 800 душ, в Тамбовской губернии. Этой зимой мы встречаемся с нею у Нетти Трувеллер, я спрашиваю у нее о Трейере. - Ах, боже мой, сударыня, - говорит она мне, - представьте, он украл у меня 35000 руб. и только с помощью полиции я могла от него отделаться. - Вы не спросили у меня совета, сударыня, - был мой ответ. 	К сведению моего читателя. 	А у меня есть серьезные основания думать, что несмотря на разорение, до которого Рейхман довел наше имение, он его не покинул с пустыми карманами. Верьте мне.
 (131) Во всяком деле только первый шаг труден, дорогой Александр, - несколько дней тому назад я вам писала и вот опять должна вам сказать несколько слов. Я только что узнала от вашей матушки, что вы слышали от Рейхмана, будто я осталась ему кое-что должна. Не могу понять, почему г-н Рейхман пребывает в таком заблуждении! Никогда я ему не была должна ничего ни одного обола: он взялся управлять тверскими имениями из десятой части дохода, хозяйничал в Малинниках 4 года, в Ниве 3, и оставил 500 душ в крайней нищете. Алексей рассчитался с ним, и если он думает что мы ему должны по тверским имениям, то именно, по строгой справедливости г-н Рейхман должен получить плату за свои благотворные труды из доходов тверских имений. - Поэтому прошу вас не выступать посредником между ним и мною деньги, которые должны мне ваши родители, были им доверены на хранение, чтобы я сама их не истратила: 1000 руб. старого долга 1826 года и для г-жи Павлищевой 560 руб. ассигнациями, и еще 200, занятых, когда они приезжали в 33 году в июне или июле месяце, - этот долг вы отдадите мне осенью, дорогой Александр, - чтобы я внесла эти деньги в Ломбард - 22-го декабря. Итак, вам нечего торопиться и спешить сломя голову. - Но Рейхману с меня ничего не следует вот чего я прошу вас не забывать. Каждый день, повторяя молитву: - Отче наш, иже еси на небесех, я вспоминаю его и прощаю ему его прегрешения по отношению ко мне, - но мне бы не хотелось прощать ему еще чтолибо за ваш счет. - Сегодня у нас было интересное зрелище увоз иконы Святогорской божьей матери. С час тому назад прошел крестный ход при чудной погоде; множество довольно приличной публики, в ожидании прибытия иконы, расположилось у подошвы нашей горы десять или 12 экипажей, стоявших по близости, дополняли картину. - В числе перемен, происшедших в наших краях, извещаю вас, что наши соседи Шелгуновы живут открытым домом - хороший повар, танцы, музыка; в настоящую минуту ваш отец с матерью и еще человек 40 обедают у них, я же, страдая уже несколько недель болями в ногах, просила меня извинить и чувствую себя, право, гораздо лучше в вашем обществе. И не могу еще раз не повторить приезжайте на несколько дней в Михайловское. Какая земляника!! просто наслаждение, - и потом какая восхитительная погода слишком хорошая для яровых. Прощайте, я тоже еду к Шелгуновым и желаю вам спокойной ночи, - целую ваши глаза, такие прекрасные иногда. Прощайте. Иванов день, 24 июня.
 (132) Граф. 	Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу, и покорнейше прошу Ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешение. 	В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать его величество, не было взято обратно. 	Остаюсь с уважением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 15 июня. С.-Петербург.
 (133) "термин карточной игры в бостон." (134) Прощай, жизнь моя; люблю тебя. (135) не иначе (136) Сергей
 (137) Граф. 	Несколько дней тому назад я имел честь обратиться к Вашему сиятельству с просьбой о разрешении оставить службу. Так как поступок этот неблаговиден, покорнейше прошу вас, граф, не давать хода моему прошению. Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным. 	Со всем тем отпуск на несколько месяцев был бы мне необходим. 	Остаюсь с уважением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 3 июля.
 (138) так как мой поступок неосмотрителен; "и сказал," что я предпочитаю казаться скорее легкомысленным, чем неблагодарным.
 (139) Граф. 	Позвольте мне говорить с вами вполне откровенно. Подавая в отставку, я думал лишь о семейных делах, затруднительных и тягостных. Я имел в виду лишь неудобство быть вынужденным предпринимать частые поездки, находясь в то же время на службе. Богом и душою моею клянусь, - это была моя единственная мысль; с глубокой печалью вижу, как ужасно она была истолкована. Государь осыпал меня милостями с той первой минуты, когда монаршая мысль обратилась ко мне. Среди них есть такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения, столько он вложил в них прямоты и великодушия. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, то никогда, клянусь, чувство горечи не примешивалось к тем чувствам, которые я питал к нему. И в эту минуту не мысль потерять всемогущего покровителя вызывает во мне печаль, но боязнь оставить в его душе впечатление, которое, к счастью, мною не заслужено. 	Повторяю, граф, мою покорнейшую просьбу не давать хода прошению, поданному мною столь легкомысленно. 	Поручая себя вашему могущественному покровительству, осмеливаюсь изъявить вам мое высокое уважение. 	Остаюсь с почтением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 6 июля. С.-П.
 (140) От всего сердца благодарю вас, дорогая, милая и любезная "Прасковья Александровна", за письмо, которое вы были добры мне написать. Вижу что вы по прежнему сохраняете ко мне былую дружбу и участие. Отвечу вам откровенно на то, что касается Рейхмана. Я знаю его за честного человека, а в данную минуту это все, что мне нужно. Я не могу довериться ни Михайле, ни Пеньковскому, ибо знаю первого и не знаю второго. Не имея намерения поселиться в Болдине, я не могу и помышлять о том, чтобы восстановить имение, которое, между нами говоря, близко к полному разорению; я хочу лишь одного - не быть обворованным, и платить проценты в Ломбард. Улучшения придут впоследствии. Но будьте покойны: Рейхман только что написал мне, что крестьяне так обнищали и дела идут так худо, что он не мог взять на себя управление Болдиным, и что в настоящую минуту он в Малинниках. 	Вы не можете себе представить, до чего управление этим имением мне в тягость. Нет сомнения, Болдино заслуживает того, чтобы его спасти, хотя бы ради Ольги и Льва, которым в будущем грозит нищенство или по меньшей мере бедность. Но я не богат, у меня самого есть семья, которая зависит от меня и без меня впадет в нищету. Я принял имение, которое не принесет мне ничего кроме забот и неприятностей. Родители мои не знают, что они на волос от полного разорения. Если б только они решились прожить несколько лет в [Зуеве] Михайловском, дела могли бы поправиться; но этого никогда не будет. 	Рассчитываю повидаться с вами нынешним летом и, разумеется, остановиться в Тригорском. Будьте добры передать мое Почтение всему вашему семейству и примите еще раз мою благодарность и выражение чувств моего уважения и неизменной дружбы. А. П. 29 июня. С.-Пб. 	13 июля. Вот письмо, которое должно было быть у вас уже две недели тому назад. Не знаю, как случилось, что оно до сих пор не отослано. Дела мои задержат меня еще на некоторое время в Петербурге. Но я попрежнему надеюсь появиться у ваших дверей.
 (141) Перечни содержания. (142) Перечень содержания. (143) есть животное, по природе своей слабое и болезненное (144) Животное, по природе своей слабое и болезненное
 (145) Милостивый государь, 	Ответ г-на Загоскина еще не дошел до меня. Как только получу его письмо, буду иметь честь передать его вам. А. Пушкин. 	Милостивому государю господину Александру "...."
 (146) Мария (147) Мадам "Жорж" (148) чтобы сделать тебе ребенка (149) "Ах," мосье, вы доставите мне большое удовольствие. (150) Господи, да мы все потеряли наших мужей и однако же утешились. (151) Сергей (152) и проч. (153) и проч., и проч. (154) наш друг ростовщик (155) и проч. и проч. (156) это очень любезно с его стороны (157) Завоевание Англии норманнами (158) и проч.
 (159) 1 ноября. Тригорское. 	Где вы?... что вы поделываете, мой дорогой Александр; хочу надеяться, что с вами не случилось ничего худого; - но ваши родители очень беспокоятся о вас ибо как же объяснить более чем трехмесячное молчание. Мне очень неприятно докучать вам моими письмами, мой дорогой, всегда дорогой Александр, - я отлично понимаю, что нет дружбы, которая устояла бы против докуки, - но вместе с тем я дошла до такого положения, что должна знать, можете ли вы уплатить мне долг ваших родителей. Ибо я тоже не могу оставаться в неизвестности по этому поводу. - Срок моего платежа в Ломбард совсем близок, и я должна знать, на что могу рассчитывать. - Вот письмо вашей матери, которое прилагаю к моему, ваш отец слег в постель, и только от беспокойства. Бога ради, напишите нам, ибо иначе, - иначе, право!! ваш отец этого не вынесет, - поспешите же сообщить ему, что вы и все ваши здоровы, - и что вы его не забыли - мысль, которая его мучает и доводит до слез вашу мать. Простите мне, повторяю эти строки, - сердитесь, но отвечайте искренне преданной вам Праск. Осиповой.
 	Для памяти. 	С 33 года 1760 руб. - 60 уплачено в Петербурге Проценты за год 170 Итого 1870, ассигнациями. 	Если вы можете, если вы будете добры уплатить их мне, я просила бы вас внести их в Ломбард.
 (160) шерсть с шелком
 (161) Граф, 	Я в отчаянии от необходимости вновь докучать вашему сиятельству, но г. Сперанский только что сообщил мне, что так как история Пугачевского бунта отпечатана в его отделении по повелению его величества государя императора, то ему невозможно выдать издание "без высочайшего на то соизволения". Умоляю ваше сиятельство извинить меня и устранить это затруднение. 	Остаюсь с глубочайшим уважением, граф, вашего сиятельства нижайший и покорнейший слуга Александр Пушкин. 17 декабря 1834.
 (162)Князь, 	Я намеревалась продать императорскому двору бронзовую статую, которая, как мне говорили, обошлась моему деду в сто тысяч рублей и за которую я хотела получить 25 000. Академики, которые были посланы осмотреть ее, сказали, что она стоит этой суммы. Но не получая более никаких об этом известий, я беру на себя смелость, князь, прибегнуть к Вашей снисходительности. Хотят ли еще приобрести эту статую или сумма, которую назначил за нее мой муж, кажется слишком большой. В этом последнем случае нельзя ли по крайней мере оплатить нам материальную стоимость статуи, т. е. стоимость бронзы, и заплатить остальное когда и сколько Вам будет угодно. Благоволите принять, князь, уверение в лучших чувствах преданной Вам Натальи Пушкиной.
 (163) Петербург, 25 февраля 1833. Милостивая государыня, 	Я получил письмо, которое Вы были так любезны мне послать от 18 этого месяца по поводу статуи Екатерины II, которую Вы предложили продать императорскому двору, и с величайшим сожалением я вынужден сообщить, что очень стесненное положение, в котором находится в настоящее время императорский двор, не позволяет ему затратить сумму столь значительную. Позвольте Вас уверить, милостивая государыня, в величайшей готовности, с которой без этого досадного обстоятельства я бы ходатайствовал перед его величеством о разрешении удовлетворить Вашу просьбу, и примите уверения в почтительнейших чувствах, с которыми я имею честь быть, милостивая государыня, Вашим почтительным и покорным слугой. Князь Петр Волконский.
 (164) Я так виноват перед вами и должен казаться таким неблагодарным, что мне совестно вам писать. Г-н Казасси доставил мне очень любезное письмо от вас; вы в нем просили у меня стихов для альманаха, который намеревались выпустить к этому году. Я задержал свой ответ по весьма уважительной причине: мне нечего было вам послать и я все ждал, как говорится, минуты вдохновения, то есть припадка бумагомарания. Но вдохновение так и не пришло, в течение последних двух лет я не написал ни одного стиха и вот почему мое доброе намерение преподнести вам свои несчастные стишки отправилось мостить ад. Ради бога, не сердитесь, а лучше пожалейте меня за то, что мне никогда не удается поступать так как мне следовало бы или хотелось бы. 	Я поручил Ширяеву доставить вам все напечатанное мною по возвращении из Тифлиса не знаю, выполнил ли он это. Я же обязан вам большой благодарностью за присылку Тифлисских ведомостей единственной из русских газет, которая имеет свое лицо и в которой встречаются статьи, представляющие действительный, в европейском смысле, интерес. Если вы видаете А. Бестужева, передайте ему поклон от меня. Мы повстречались с ним на Гут-горе, не узнавши друг друга, и с тех пор я имею о нем сведения лишь из журналов, в которых он печатает свои прелестные повести. Здесь распространился слух о его смерти, мы искренно оплакивали его и очень обрадовались его воскрешению ".....". 	Письмо это передаст вам г-н Россетти, весьма достойный молодой человек, который покидает блестящий свет и ветреное и рассеянное существование для сурового ремесла грузинского солдата. Мы рекомендуем его вам и уверены, что вы поблагодарите нас за это знакомство. 	Примите, милостивый государь, уверение в моем высоком уважении. Александр Пушкин. 3 января 1833. С. П. Б. 	Милостивому государю господину Санковскому в Тифлисе.
 DUBIA
 8. P. И. Дорохов - Пушкину. 1833-1836 гг. (?). Москва (?).
 	Я прежде любил тебя, теперь люблю и почитаю, а в мои года при моей опытности это не безделица -
 Я много жил в немноги годы И школу света изучил Но в вихре битв и в вихре моды Прямое сердце сохранил; И верь мне средь забав не строгих Я многих может быть любил А почитал - немногих. 							 Дорохов.
 9. Д. В. Давыдову. 1834-1836 гг.Петербург.
 (Отрывок) Сенковскому учить тебя русскому языку, все равно, что евнуху учить Потемкина.
 10. Николай I - Пушкину. Ночь с 27 на 28 января 1337 г. Петербург.
 	Есть ли бог не велит уже нам увидеться на этом свете, то прими мое прощение и совет умереть по християнски и причаститься, а о жене и детях не беспокойся. Они будут моими детьми, и я беру их на свое попечение.
 "ПУТЕШЕСТВИЕ ИЗ МОСКВЫ В ПЕТЕРБУРГ."
 "ЧЕРНОВАЯ РЕДАКЦИЯ."
 	Узнав, что новая московская дорога совсем окончена, я вздумал съездить в П."етер"Б."ург", где не бывал я более 15 лет. Я записался в конторе поспешных дилижансов (которые показались мне спокойнее прежних почтовых карет) и 15 окт."ября" в 10 часов утра выехал из Московской заставы. 	Катясь по гладкому шоссе в спокойном экипаже, не заботясь ни о его прочности, ни о прогонах, ни о лошадях, я вспомнил о последнем своем путешествии в П."етер"Б."ург" по прежней дороге. Не решившись скакать на перекладных, я купил себе дешевую бричку и с одним слугою отправился в путь. Не знаю, кто из нас, Иван или я, согрешил перед выездом, но путешествие наше было неблагополучно. Проклятая бричка требовала поминутно починки. Кузнецы меня притесняли, рытвины и деревянная мостовая совершенно измучили. Целые шесть дней тащился я по несносной дороге и приехал в П"етер"Б"ург" полумертвый. Мои приятели смеялись над моей изнеженностью и непривычкой к дороге. Но я не имею притязаний на фельдъегерское геройство и по зимнему пути возвратясь в Москву, с той поры уж никуда не выезжал. 	Великолепное моск."овское" шоссе начато [по] повелению им"ператора" Александра; дилижансы учреждены обществом частных людей. Так должно быть и во всем: правительство открывает дорогу, частные люди находят удобнейшие способы ею пользоваться. 	[Я начал записки свои не для того, чтоб льстить властям, товарищ, избранный мной, худой внушитель ласкательства], но не могу не заметить, что со времен возведения н"а престол" "?" Романовых, от Мих."аила" Ф."едоровича" до Ник."олая" I, правительство у нас всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно. Вот что и составляет силу нашего самодержавия. Не худо было иным европейским государствам понять эту простую истину. Бурбоны не были бы выгнаны вилами и каменьями, и английская аристокрация не принуждена была бы уступить радикализму. 	[Я упомянул о моем товарище. Должно мне познакомить с ним читателя.] 	Собравшись в дорогу, вместо пирогов и холодной телятины я хотел запастись книгою, понадеясь довольно легкомысленно на трактиры и боясь разговоров с почтовыми товарищами. В тюрьме и в путешествии всякая книга есть божий дар. И та, которую не решитесь вы и раскрыть, возвращаясь с бала или собираясь в Английский клоб, покажется вам занимательна как арабская сказка, если попадется вам в каземате или в поспешном дилижансе. 	Вот на что хороши путешествия. 	Итак, собравшись в дорогу, зашел я к старому моему приятелю * * *, коего библиотекой привык я пользоваться - и спросил у него книгу скучную, но любопытную в каком бы то ни было отношении; приятель мой хотел было дать мне известный роман, утверждая, что скучнее ничего быть не может, а что книга очень любопытна в отношении ее успеха в публике. Но я его благодарил, зная по опыту непреодолимость сочинений г-на..... - Постой, сказал мне * * *, знаю чего тебе надобно. С этим словом [он] вынул из-за полных сочинений А. Сумарокова и М. Хераскова книгу, изданную повидимому "?" в конце прошлого столетия. - Прошу беречь ее, - сказал он таинственным голосом, - надеюсь, что ты вполне оценишь и оправдаешь мою доверенность. Я раскрыл ее и прочел заглавный лист: Путешествие из П.".етер"Б."урга" в М."оскву" 1791 года - книга, некогда прошумевшая соблазном и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, ныне типографич."еская" редкость, потерявшая всю свою заманчивость, случайно встречаемая на почетной полке библиомана или в мешке брадатого разносчика. 	Я искренно благодарил * * * и взял с собою Путешествие. Содержание его всем известно. 	Радищев написал несколько отрывков, дав каждому в заглавии имя одной из станций, находящихся [на] дороге из П."етер"Б."урга" в М."оскву". В них излил он свои мысли - безо всякой связи и порядка. В Черной грязи, пока закладывали лошадей, я начал книгу с последней главы и заставил Рад."ищева" путешествовать со мною из М."осквы" в П."етербург".
 	Черная грязь.
 	Радищев в последней главе своей книги говорит о браках поневоле - и горько порицает самовластие господ и потворство градодержателей (городничих?). Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах нашего народа. Шлюсь на русские песни; обыкновенное их содержание: или жалобы красавицы, выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене; свадебные песни наши унылы, как вой похоронный. Спрашивали однажды у старой крестьянки, по страсти ли вышла она замуж. - По страсти, - отвечала старушка. - Я долго упрямилась, да приказчик погрозился меня высечь. - Неволя браков давнее зло. Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в супружество. Это уже шаг к улучшению, но и предлог к притеснению. 18-тилетний возраст, назначенный женскому полу зак."онным" сроком для вступления "в" брак, мог быть уменьшен двумя годами. 16-летняя девка и в нашем климате уже на выдании, а кр."естьянские" семейства нуждаются в работницах. 	В конце книги своей Р."адищев" поместил слово о Ломоносове. Оно писано слогом надутым и тяжелым. Сочинитель имел тайное намерение нанести удар неприкосновенной славе нашего Пиндара. Достойно замечания и то, что Рад."ищев" тщательно прикрыл это намерение уловками уважения и обошелся со славою Ломоносова гораздо осторожнее, нежели с Верховной властию, на которую напал с такой безумной дерзостию. Он посвятил более 30 страниц, наполненных пошлыми похвалами стихотворцу, ритору и грамматику, чтоб в конце своего слова поместить следующие мятежные строки: 	"Мы желаем показать, "что в отношении российской словесности, тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первой виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог. Бакон Веруламский недостоин разве напоминовения, что мог токмо сказать, как можно размножать науки? Недостойны разве признательности мужественные писатели, восстающие на губительство и всесилие, для того, что не могли избавить человечества из оков и пленения? И мы не почтем Ломоносова, для того, что не разумел правил позорищного стихотворения и томился в эпопеи, что чужд был в стихах чувствительности, что не всегда проницателен в суждениях, и что в самых одах своих вмещал иногда более слов," нежели мыслей". 	Ломоносов был великий человек. Между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. Он первый наш университет. Но в сем университете профессор поэзии и красноречия ничто иное, как исправный чиновник, а не поэт, вдохновенный свыше, не оратор, мощно увлекательный... В нем нет ни воображения, ни чувства. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, утомительны и надуты; подражания псалмам и книге Иова - лучше, но отличаются только хорошим слогом, и то не всегда точным. Их поэзия принадлежит не Ломоносову. Его влияние было вредное, и до сих пор отзывается в тощей нашей литературе. Изысканность, высокопарность, отвращение от простоты и точности - вот следы, оставленные Ломоносовым. Давно ли стали мы писать языком общепонятным? Убедились ли мы, что славенский язык не есть язык русской и что мы не можем смешивать их своенравно, что если многие слова, многие обороты счастливо могут быть заимствованы из церковных книг, то из сего еще не следует, чтобы мы могли писать да лобжет мя лобзанием вместо цалуй меня etc. [Знаю, что] Ломоносов того не думал и что он предлогал изучение славенского языка, как необходимое средство к основательному знанию языка русского. [Знаю, что Рассуждение о Старом и Новом Слоге так же походит на Слово о "пользе книг церковных в российском языке" - как псалом Шатрова на Размышление о вели"честве" божием. Но тем не менее должно укорить Ломоносова в заблуждениях бездарных его последователей.] 	Ломоносов сам не дорожил своею поэзией - и гораздо более заботился о своих физических опытах, нежели о должностных одах на высокоторжественный день Тезоименитства etc. С каким презрением говорит он о Сумарокове, страстном к своему искусству (выписка из письма к Шув."алову".) Зато с каким жаром говорит он о науках, о просвещении (выписка: "Я думал, что вы позвали меня"). 	Сумароков был шутом у всех вельмож тогдашних: у Шув."алова", у Пан."ина". Его дразнили, подстрекали, и забавлялись его выходками. Ф."он" В."изин", характер коего также не очень достоин уважения, забавлял знатных, передразнивая Ал."ександра" Петр."овича" в совершенстве. Державин исподтишка писал сатиры на Сумарокова, и приезжал к нему наслаждаться его бешенством. Ломоносов был иного покроя: (выписка из письма к Шув."алову"). С Ломоносовым шутить было накладно. Он был везде тот же - дома, где все его трепетали, во дворце, где он дирал за уши пажей, в Академии, которая, по словам Шле"цера", не смела при нем пикнуть. Со всем тем он был добродушен и деятельно сострадателен. Как хорошо его письмо о семействе несчастного Рихмана! В отношении к самому себе он был беспечен, и, кажется, жена его, хоть была и немка, но мало смыслила в хозяйстве. Бабушка Н. И. Гр."еча" "?", вдова профессора, услыша, что говорили о Лом."оносове", спросила: "О каком Лом."оносове" говорите вы, не о Ми"хайле-ли" В."асильевиче"? Это был пустой человек - бывало всегда бегал ко мне за кофейником. Вот Тредь."яковский" В."асилий" Тр."офимович" "?" - вот этот был почтенный и порядочный человек!" 	Тредьяк."овский" был конечно почтенный и порядочный человек. Его грамматические и филологические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков. В его Телемахиде находятся много хороших стихов и счастливых оборотов. 	Радищев написал о них целую статью, Дельвиг часто приводил следующий стих в пример прекрасного гекзаметра:
 			 Корабль Одиссеев 	Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.
 Мысль перевести Тел."емака" стихами, выбор книги и самого метра - все доказывает удивительную смелость. Вообще изучение Тредьяковского приносит более пользы нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского, но habent sua fata libelli. 	Радищев укоряет Лом."оносова" в лести, и тут же извиняет его (вып."иска"). (1) Ломоносов наполнял свои строфы высокопарною хвалою; он, без обиняков, называет гр. Шувалова своим благодетелем и покровителем. Он воспевает гр. К. А. Разумовского под именем Полидора, он стихами поздравляет гр. Орлова с возвращением его из Финляндии; он пишет: его сият."ельство" гр."аф" Мих."аил" Лар."ионович" Вор."онцов" по своей высокой ко мне милости изволил взять от меня пробы моз."аичных" составов для показания е."я" В."еличеству". Ныне все это вывелось из обыкновения. Что из этого заключить? Что нынешние литераторы благороднее мыслят и чувствуют, нежели мыслил и чувствовал Ломоносов? Позвольте в том усумниться. Расстояние от одного сословия до другого в то время еще существовало. Ломоносов, рожденный в низком сословии, не думал возвысить себя наглостью ни запанибратством с людьми высшего состояния; но за то умел за себя постоять, и не дорожил ни их покровительством, ни своим благосостоянием, когда дело шло о его чести, или о торжестве его любимых идей... Послушайте, что пишет он этому самому Шувалову, предстателю Муз, высокому своему патрону: (выписка). Однажды (анекдот). Вот каков был Ломоносов! 	У нас писатель, который "краснеет" при мысли посвятить свою книгу порядочному человеку, который двумя или 3 чинами выше его, не стыдится изгибаться перед каким нибудь журналистом, ошельмованным в общ."ем" мнении, но который площадными ругательствами может повредить продаже книги или в хвалебном объявлении заманить покупщиков. Ныне последний писака, готовый на всякое плутовство литературное, на всякую приватную подлость, на всякий безымянный пасквиль, проповедует в своем журнале независимость души. (7) 	Еще одно замечание. В России, как заметила M-de de Stалl, словесностью занимались большею частию дворяне (выписка). (2) Это дало особую физиономию нашей литературе. У нас писатели не могли без явного унижения изыскивать покровительства у людей, которых почитали себе равными; сношения их между собою не имели признаков холопства, котор."ое" затмевает большую часть иностранных словесностей. Что почиталось в Англии и во Франции честию, то было бы у нас унижением. У нас нельзя писателю поднести свою книгу графу такому-то, генералу такому-то в надежде получить от него 500 руб"лей" или перстень богато украшенный. Patronage (покровительство) до сей поры в обычаях англ."ийской" литературы. Кребб, один из самых почт."енных" людей, умерший в прошлом году, поднес все свои поэмы to his grace the Duke, или the Du"chess" "?" etc. В своих смиренных посвящениях он почтительно упоминает о милостях и о высоком покровительстве, коих он удостоился. Со всем тем Кребб был человек нравственный, независимый и благородный. 	Во Франции вся блестящая литература века Людов."ига" XIV была в передней. Анекдот о Бенсераде дает понятие о тогдашних нравах (из Беля), (3) и заметьте, что Бель приводит эту черту безо всякого замечания, как дело весьма обыкновенное! Ныне фр."анцузские" нравы уже не те; но сословие писателей потому только не ползает перед министрами, потому что публика в состоянии дать больше денег. За то как бесстыдно ползают они перед господствующими модами! Какой талант ныне во Франции не запачкал себя грязью и кровью в угоду толпы, требующей грязи и крови? - Можно ли J. Janin сравнить с Краббом? 	Даже теперь наши писатели, не принадлежащие к дворянскому сословию, весьма малочисленны. Несмотря на то их деятельность овладела всеми отраслями литературы, у нас существующими. Это есть важный признак и непременно будет иметь важные последствия. Писатели-дворяне (или те, которые почитают себя а tort ou а raison членами высшего общества) постепенно начинают от них удаляться под предлогом какого-то неприличия. Странно, что в то время, когда во всей Европе готический предрассудок [противу наук и словесности, будто бы не совместимых с благородством и знатностью], почти совершенно исчез, у нас он только что начинает показываться. Уже один из самых плодовитых наших писателей провозгласил, что литературой заниматься он более не намерен, потому что она дело не дворянское. Жаль! Конечно, не слишком лестное товарищество некоторых новичков отчасти тому причиною, но разве бесчестное поведение двух или трех выслужившихся проходимцев может быть достаточным предлогом для всех офицеров оставить шпагу и отречься от честного звания воинов! 	Радищев говорит, что Ломоносов ни в какой отрасли наук не проложил новых следов (выписка) (4) и тут же сравнивает его - с лордом Беконом! (выписка) (5) Таковое странное понятие имел 18-й век о величайшем уме новейших времен, о человеке, произведшем в науках сильнейший переворот и давшем им то направление, по которому текут они ныне. 	Если Ломоносова можно назвать русским Беконом, то это разве в таком же смысле, как Хераск."ова" называли русским Гомером. К чему эти прозвища? Ломоносов есть русский Ломоносов - этого с него, право, довольно.
 	Подсолнечная.
 	На второй станции от Москвы Радищев ест кусок жареной говядины и выпил чашку кофию. Он пользуется сим случаем, дабы упомянуть о несчастных африканских невольниках, - и тужит о судьбе русского крестьянина, не употребляющего сахара. Все это ныне приторно и смешно, а было некогда в моде - Но замечательно описание русской избы (стр. 412-13). Четыре стены etc. - Вот в чем 	Наружный вид русской избы мало переменился со времен Мейерберга. Посмотрите на рисунки, присовокупленные к его путешествию. Ничто так не похоже на русскую деревню в 16..., как русская деревня в 1833 году. Изба, мельница, забор, даже эта елка - это печальное тавро северной природы... Ничто снаружи не изменилось. Внутри, думаю, произошли улучшения - по крайней мере на больших дорогах. Труба в каждой избе; стекла заменили натянутый пузырь - вообще более чистоты, удобства, того, что англ."ичане" называют comfort; очевидно, что Рад."ищев" начертал каррикатуру - но заметьте: он упоминает о квасе и о бане, как о необходимом строении в крестьянском быту. Это знаки довольства. Забавно и то, что Рад."ищев", заставя свою хозяйку жаловаться на голод и неурожай, окончивает картину нужды и бедствия следующими словами - и начала сажать хлебы в печь. 	Ф."он" Виз."ин", лет за 15 пред тем путешествуя по Франции, говорит, что по чистой совести судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца. Верно. Labruуиre говорит (выписка). Слова г-жи Севинье еще сильнее тем, что она говорит без негодования и горечи, а просто рассказывает, что видит и "к" чему привыкла. Судьба франц. "узского" крестьянина не улучшилась в царствования Людов."ига" XV и его преемника. Все это, конечно, переменилось [и я пологаю, что французский земледелец ныне счастливее русского крестьянина.] 	Однако строки Рад."ищева" навели на меня уныние. Я думал о судьбе русск."ого" крестьянина.
 	 К тому ж подушное, боярщина, оброк, 	 И выдался "ль" когда на свете 	 Хотя один мне радостный денек?..
 	Подле меня в карете сидел англичанин, человек лет 36. Я обратился к нему с вопросом: что может быть несчастнее русского крестьянина? 	Англ."ичанин". Английский крестьянин. 	Я. Как? Свободный англ."ичанин", по вашему мнению, несчастнее русского раба? 	Он. Что такое свобода? 	Я. Свобода есть возможность поступать по своей воле. 	Он. Следственно, свободы нет нигде - ибо везде есть или законы, или естественные препятствия. 	Я. Так, но разница покоряться предписанным нами самими законам, или повиноваться чужой воле. 	Он. Ваша правда. [Но разве народ англ."ийский" участвует в законодательстве? разве власть не в руках малого числа? разве требования народа могут быть исполнены его поверенными?] 	Я. В чем вы полагаете народное благополучие? 	Он. В умеренности и соразмерности податей. 	Я. Как? 	Он. Вообще повинности в России не очень тягостны для народа. Подушная платится миром. Оброк не разорителен (кроме в близости Москвы и Петербурга, где разнообразие оборотов промышленности умножает корыстолюбие владельцев). Во всей России помещик, наложив оброк, оставляет на произвол своему крестьянину доставать оный, как и где он хочет. Крестьянин промышляет чем вздумает, и уходит иногда за 2000 верст вырабатывать себе деньгу. [И это называете вы рабством? Я не знаю во всей Европе народа, которому было бы дано более простору действовать.] 	Я. Но злоупотребления... 	Он. Злоупотреблений везде много. Прочтите жалобы англ."ийских" фабричных работников - волоса встанут дыбом. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! какое холодное варварство с одной стороны, с другой какая страшная бедность! Вы подумаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид - о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет: дело идет об сукнах г-на Шмидта или об иголках г-на Томпсона. В России нет ничего подобного. 	Я. Вы не читали наших уголовных дел. 	Он. Уголовные дела везде ужасны; я говорю вам о том, что в Англии происходит в строгих пределах закона, не о злоупотреблениях, не о преступлениях. Кажется, нет в мире несчастнее английского работника - что хуже его жребия? - но посмотрите, что делается у нас при изобретении новой машины, вдруг избавляющей от каторжной работы тысяч пять или десять народу и лишающей их последнего средства к пропитанию?.. 	Я. Живали вы в наших деревнях? 	Он. Я видал их проездом, и жалею, что не успел изучить нравы любопытного вашего народа. 	Я. Что поразило вас более всего в русском крестьянине? 	Он. Его опрятность, смышленность и свобода. 	Я. Как это? 	Он. Ваш крестьянин каждую субботу ходит в баню; умывается каждое утро, сверхь того несколько раз в день моет себе руки. О его смышлености говорить нечего. Путешественники ездят из края в край по России, не зная ни одного слова вашего языка, и везде их понимают, исполняют их требования, заключают условия; никогда не встречал я между ими ни то, что соседи наши называют un badaud, никогда не замечал в них ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому. Переимчивость их всем известна; проворство и ловкость удивительны... 	Я. Справедливо; но свобода? неужто вы русского крестьянина почитаете свободным? 	Он. Взгляните на него: что может быть свободнее его обращения! есть ли и тень рабского унижения в его поступи и речи? Вы не были в Англии? 	Я. Не удалось. 	Он. Так вы не видали оттенков подлости, отличающих у нас один класс от другого. Вы не видали раболепного maintien нижней каморы перед верхней; джентельменства перед аристокрацией; купечества перед джентельменством; бедности перед богатством; повиновения перед властию. - А нравы наши, a conv."ersation" crim."inal", а продажные голоса, а уловки министерства, а тиранство наше с Индиею, а отношения наши со всеми другими народами? 	Англич"анин" мой разгорячился и совсем отдалился от предмета нашего разговора. Я перестал следовать за его мыслями - и мы приехали в Клин.
 	"Городня."
 	Рекрутский набор есть самая необходимая и тягостнейшая из повинностей народных. Образ набора различествует везде, и везде влечет за собою великие неудобства. Английский пресс подвергается ежегодно горьким выходкам оппозиционных ораторов "?" и со всем тем существует во всей своей силе. Наполеоновская конскрипция производилась при громких рыданиях и проклятиях всей Франции -
 	 Чудовище, склонясь на колыбель детей, 	 Считало годы их кровавыми перстами, 	 Сыны в дому отцов минутными "гостями" 	 Являлись etc.
 	Рекрутство наше тяжело; лицемерить нечего, довольно упомянуть о законах противу крестьян, изувечивающихся во избежание оного. По крайней мере представляет оно выгоды правительству, следственно и народу. Конскрипция по краткости времени службы в течении 15 лет, делает из всего народа одних солдатов, и тогда смотрите, что делается во Франции во время народных мятежей. Мещане дерутся, как солдаты, а солдаты рассуждают, как мещане. Обе стороны, одна с другой тесно связанные, вскоре мирятся и обнимаются, и обращаются противу правительства. Русский солдат, на 24 года отторгнутый от среды своих сограждан, делается чужд всему кроме своему долгу; он возвращается под родную кровлю уже в старости; самое сие возвращение уже ручается за его добрую нравственность; он жаждет одного спокойствия. На родине своей находит он только нескольких знакомых стариков; молодое поколение его не знает и с ним не братается. 	Власть помещиков в том виде, какова она теперь существует, необходима для рекрутства. Без нее правительство в губернии не могло бы собрать и четвертой доли требуемого числа рекрут. Вот одна из тысячи причин, повелевающих нам присутствовать в наших деревнях, а не разоряться в столицах под предлогом усердия к службе, но в самом деле из единой детской любви к рассеяниям и к чинам. 	Очередь в рекрутстве, которой придерживаются некоторые слабоумные филантропы не должна существовать, пока существуют наши дв."орянские" права. Преступная леность! детское легкомыслие! Не лучше ли употребить сии права в пользу ваших крестьян, удаляя от среды их вредных негодяев, людей, заслуживших наказание, и делая из них полезных членов обществу? Как? вы жертвуете полезным кр."естьянином", трудолюбивым хозяином, добрым отцом семейства и щадите вора и пьяницу обнищалого - а все из уважения к какому-то правилу, вами же самими самовольно установленному! Какая ужасная несправедливость! какая жалкая пародия "законности" "?". 	Рад."ищев" нападает на продажу рекрут и другие злоупотребления. Все это уже было запрещено Екатериною. Продажа рекрут была давнее зло. Простодум в Хвастуне Княжнина говорит, что он накопил деньжонки
 			 не выводом те"ляток" 	Но к стати "в рекруты торгуючи людьми".
 	Клин.
 	Слепой старик поет стих о Ал"ексее" божием человеке. Крестьяне плачут, Радищев рыдает вслед за ямским собранием. О природа! колико ты властительна!.. Крестьяне дают старику милостыню. Радищев, дрожащеи рукою, дает ему рубль. Старик отказывается от него. Он того не стоит. Он не служил государю изображенному на монете. В молодости он лишился глаз на войне, в наказание воинской его жестокости. Женщина приносит ему пирог. Слепой принимает его с восторгом. Вот истинная благостыня. 30 лет ем пирог по воскресениям и по праздникам, за то что некогда избавил он отца этой женщины от насилия проходящих солдат... Радищев наконец дарит ему платок; и извещает нас, что старик умер несколько времен после и положен в гроб с этим платком на шее. Имя Вертера, встречаемое в начале статьи, поясняет весь этот рассказ, неестественный и пошлый.
 	Выдропуск.
 	Власть со свободою сочетать должно на взаимную пользу. Истина неоспоримая, коею Рад."ищев" заключает начертание о уничтож."ении" придв."орных" чинов, исполненное мыслей, большею частию ложных и пошлых. 	Этикет, т. е. Уложение придворное, при дворе необходим, назначая каждому в присутствии царск."их" особ его обязанность и службу. Где нет этикета, там придв."орные" в поминутном опасении сделать какую нибудь неприличность. Не хорошо прослыть невежею, неприятно казаться и подлецом.
 				 -----
 	Этикет, соблюдаемый некогда при царск."ом" д."воре" уничтожен у нас Петром В."еликим" при всеобщем перевороте. Ек."атерина" им занялась и установила новый; он имел неоспоримо то преимуще"ство" (6)
 	"Торжок"
 	Статья под заглавием Торжок весьма замечательна. В ней дело идет о свободе книгопечатанья. Любопытно видеть о сем предмете мнение того человека, который вполне разрешил сам себе сию свободу, напечатав в собств."енной" типогр."афии" книгу, в которой дерзость мыслей и выражений выходит изо всех пределов. 	Приступая к рассмотрению сей статьи, долгом почитаю сказать, что я убежден [в необходимости] ценсуры в образованном нравственно и христианском обществе, под какими бы законами и правлением оно бы ни находилось. 	Что и составляет величие человека, ежели не мысль? Да будет же мысль свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном соблюдении условий, налагаемых обществом. 	Мы в том и не спорим, говорят противники ценсуры, но книги, как и граждане, ответствуют сами за себя - есть законы для тех и других. К чему же предварительная ценсура? Пускай книга с начала выйдет из типографии и в числе 3000 экземпляров рассыплется по всему обществу. Тогда вы можете, если найдете ее преступною, ее хватать и казнить и автора (если вам он известен) присудить к заключению на 8 "?" мес."яцев" и к штрафу, положенному законом. 	Нет: мысль уже стала гражданином, ответствует сама за себя, как скоро она родилась и выразилась. Речь и рукопись также подлежат закону, как и книга. Никакое прав."ительство" не может позволить первому охотнику проповедовать на площадях, что придет ему в голову, или торговать возм."утительными" "?" рукописями, под тем предлогом, что строки их начертаны пером, а не тиснуты станком типографическим. 	Вы судите гражданина не только за действия, но и за умышления. Но мысль есть уже действие книги. 	Действие человека est isolй, одно и мгновенно, действие книги множественно и повсеместно. 	Законы (противу злоупотребления книгою) не достигают истинной цели закона, и не предупреждают зла, и не пресекают оного. Одна ценсура может исполнить то и другое. 	Один из фр."анцузских" публицистов остроумным сравнением захотел доказать незаконность и безрассудность ценсуры. Если бы, гов."орит" он, способность говорить была бы новейшим изобретением, то нет сомнения, что правительства установили бы ценсуру и на язык. Изданы были бы известные правила, и два человека, чтоб поговорить между собою, должны были бы на то получить предварительное дозволение. 	Конечно, если бы слово не было общей принадлеж."ностию" человеч."еской", а принадлежало бы стотысячной части оного, то прав."ительства" не только были бы в праве, но должны были бы окружить препятствиями, ограничить законом опасное сословие людей говорящих. Но разве грамота такая же общая принадлежность человеческого рода, как язык или зрение? И между людьми грамотными разве все обладают возможностью писать книги или даже журнальные статьи? Разве писатели, во всех землях, не суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения? Противники всякой аристокрации! разве не видите вы, что арист."окрация" самая гордая, самая мощная, самая опасная - есть аристокрация людей, налогающих на целые поколения свой образ мыслей, свои предрассудки, свои страсти. Что значит аристокрация богатства и породы в сравнении со влиянием аристокрации пишущих талантов? Никакое богатство не может перекупить влияние то"го", чем овладевает книга, никакая власть, никакое правление не может устоять противу типографического снаряда. Взгляните на нынешнюю Францию. Лю"довик" Ф."илипп", воцарившийся милостию своб."одного" книгоп."ечатания", принужден уже обуздывать сию свободу, не смотря на отчаянные крики опозиции. 	Уважайте класс писателей, согласен; но не допускайте же его овладеть вами совершенно. 	Сказав откровенно и по чистой совести мнение мое о св."ободе" книг"опечатания", столь же откровенно буду говорить и о ценс."уре". 	Высший присудств."енный" приказ в г."осударстве" есть тот, который ведает дела Ума человеческого. Устав, коим судии должны руководствоваться, должен быть священ и непреложен. (8) Книги, являющиеся перед его судом, должны быть приняты не как извозчик, пришедший за нумером, дающим ему право из платы рыскать по городу, - но с уважением и снисходительностию. Цензор есть важное лицо в гос."ударстве", сан его имеет нечто священное. Место сие должен занимать гражданин честный и нравственный, известный уже своим умом и познаниями, а не первый коллежский ассессор, который, по свидетельству формуляра, учился в университете. - Рассмотрев книгу и дав оной права гражд."анства", он уже за нее отвечает, ибо слишком было бы жестоко подвергать двойной и тройной ответственности писателя, честно соблюдающего узаконенные правила, под предлогом злоумышления, бог ведает какого. Но и цензора не должно запугивать, придираясь к нему за мелочи, неумышленно пропущенные им, и делать из него уже не стража государственного благоденствия, но грубого буточника, поставленного на перекрестке с тем, чтоб не пропускать народа за веревку. Большая часть писателей руководствуется двумя сильными пружинами, одна другой противудействующими: тщеславием и корыстолюбием. Если запретительною системою будете вы мешать словесности в ее торговой промышленности, то она предастся в глухую рукописную опозицию, всегда заманчивую, и успехами тщеславия легко утешится о денежных убытках. 	Земская цензурная управа тщательно должна быть отделена от духовной, как было доныне в России. Ценс."ор" дух."овного" звания не может иногда без явного неприличия позволить то, что в светском писателе не подлежит ни малейшей укоризне. Например божба, призвание имени божия всуе, шутки над грехами etc. Что было бы верьхом неприличия в книге феологической, то разве лицемер или глупец может осудить в комедии или в романе. 	Нравственность (как и религия) должна быть уважаема писателем. Безнравственные книги суть те, которые потрясают первые основания гражданского общества, те, которые проповедают разврат, рассевают личную клевету, или кои целию имеют распаление чувственности прияпическими изображениями. Тут необходим в цензоре здравый ум и чувство приличия - ибо решение его зависит от сих двух качеств. Не должен он забывать, что большая часть мыслей не подлежит ответственности, как те дела человеческие, которые Закон оставляет каждому на произвол его совести. 	Было время (слава богу, оно уже прошло и вероятно уже не возврат"ится"), что наши писатели были преданы на произвол ценсуры самой бессмысленной: некоторые из тогдашних решений могут показаться выдумкой и клеветою. Например, какой-то стихотворец говорил о небесных глазах своей любезной. Ценсор велел ему, вопреки просодии, поставить вместо небесных голубые - ибо слово небо приемлется иногда в смысле высшего промысла! - В славной балладе Ж."уковского" назначается свидание накануне Ив."анова" дня, цен."сор" нашел, что в такой великий праздник грешить неприлично, и никак не желал пропустить бал."ладу" В. Ск."отта". Некто критиковал траг."едию" Сум."арокова"; ценсор вымарал всю статью и написал на поле: Переменить, соображаясь со мнением публики. Ода Похвала Вакха была запрещена, потому что пьянство запрещено божеск"ими" и человеч."ескими" законами. - Спрашивается, каков был ценсор и каково было писателям. 	Радищ."ев" в статье своей поместил Кр."аткое" истор."ическое" повеств."ование" о происх."ождении" ценсуры. Если бы вся книга была так написана, как этот отрывок, то, вероятно, она бы не навлекла грозы на автора. В сей статье Р."адищев" говорит, что ценс"ура" была в первый раз установлена инквизицией. Рад."ищев" не знал, что новейшее судопроизводство основано во всей Европе по образу судопроизводства инквизиционного (пытка, разумеется, в сторону). Инквиз."иция" была потребностию века. То, что в ней отвратительно, есть необходимое следствие нравов и духа времени. История ее мало известна и ожидает еще беспристрастного исследователя.
 	МОСКВА.
 	Москва! Москва!.. восклицает Р."адищев" в конце своей книги и бросает желчью напитанное перо, как будто мрачные картины воображения рассеялись при взгляде на золотые маковки старой столицы; он просит читателя подождать его в Всесвятск."ом" у околицы на возвратном его пути. Тут он примется опять за свои дерзкие мечтания, за свои горькие полу-истины... Теперь ему некогда: он скачет успокоиться посреди родных, позабыться в вихре забав, на лоне веселой москов."ской" жизни. До свидания, читатель: ямщик! погоняй. Москва! Москва! 	Многое переменилось со времен Радищева; ныне покидая смиренную Москву и готовясь увидеть блестящий Петербург, я заранее встревожен при мысли переменить мой тихой образ жизни на вихрь и шум, ожидающий меня. Голова моя заранее кружится... 	Петр I-ый не любил Москвы, где на каждом шагу встречал воспоминания мятежей, закоренелую старину и мрачное упрямое супротивление суеверия и предрассудков. Он оставил Кремль, где ему было не душно, но тесно - и на дальнем берегу Балтийского моря искал досуга, простора и свободы для своего гения, беспокойного и могучего. После его смерти, когда старая наша аристокрация на минуту возымела свою прежнюю силу и влияние. Долгорукие чуть было не возвратили Москве своих государей, но смерть молодого Петра II-го, возведение на престол Анны Иоан."новны" снова утвердило за молод."ым" Петербургом его недавние права. [Елисавета, окруженная старыми сподвиж"никами" Петра В"еликого", следова"ла" во всем правилам, принятым ее отцом, к которому питала она пламенную, неограниченную любовь. Ек."атерина" ласкала Москву, внимательно прислушивалась ее мнению, не мешала ни ее весельям, ни свободе ее толков - и во все время своего долгого царствования только два раза удостоила М."oскву" своим присутствием.] Покойный имп."ератор" Алекс."андр" после своего венч."ания" на ц."арство" был в Москве 3 раза. 	В 1810 в первый раз увидел я государя. Я стоял с народом на высоком крыльце Николы на Мясн."ицкой". Народ, наполнявший все улицы, по которым должен он был проезжать, ожидал его нетерпеливо. Наконец показалась толпа генералов, едущих верьхами. Государь был между ими. Подъехав к церкви, он один перекрестился, и по сему знаменью народ узнал своего г."осударя". Через 2 года перед началом войны - государь опять явился в др."евней" столице, требуя содействия от своего дв."орянства", которое славно отвечало ему устами гр."афа" М."амонова". В 1818 приехал он в Москву восставшую и обновленную. Во время присутствия держ."авного" семейства пушечная пальба возвестила Москве рождение в. кн. Александра Никола"евича". 	Ныне царствующий имп."ератор" чаще других госуд."арей" удостоивает М."оскву" своим посещением, и старая столица каждый "раз" оживляется и молодеет в пр."исутствии" своего г."осударя". Неожиданный его приезд в 1830 году, во время появления холеры, принадлежит истории. 	[В Англии правительство тогда только и показывается народу, когда приходит оно стучаться под окнами (taxes), собирая подать. Во Франции, когда вывозит оно свои пушки противу площадного мятежа.]
 				 -----
 		 Fuit Troia, fuimus trojani!
 	Некогда соперничество между М."осквой" и П."етер".Б."ургом" действительно существовало. Нек."огда" в Москве пребывало богатое, неслужащее боярство, вельможи оставившие службу, люди независимые по своему состоянию, беспечные, склонные к пышным увеселениям, к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству. Нек."огда" Москва была место, где соединялось русское дворянство, которое изо всех губерний съезжалось в нее на зиму. Гвард."ейская" молодежь являлась тут же из П."етер"Б."урга". Во всех концах города играла музыка бальная, и везде была толпа. В зале благородного собрания раза два в неделю было до 5.000 народу. Тут молодые люди знакомились между собою - улаживались свадьбы. Москва славилась невестами - как Вязьма пряниками. Московские пиры, так оригинально описанные кн. В."яземским", вошли также в пословицу. Невинные странности москвичей были также признак их независимости. Красавицы, перенимая П."етер"Б."ургские" моды, налагали на них свою печать. Бывало богатый чудак выстроит себе на одной из главных улиц китайские домики с залеными драконами, с деревянными куклами под позолочеными зонтиками; другой выедет на гуляние в карете из кованого серебра 94-ой пробы, третий на запятки четвероместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скороходов - и цугом тащится по летней мостовой. П."етер"Б."ург" издали смеялся над странн"остями" старушки Москвы - и в них не вмешивался. 	Но куда девались балы, пиры, невесты, чудаки и проказники? 	Куда девалась эта суетная блестящая милая Москва, Москва воспетая Дмитриевым и Баратынским, куда девалась эта шумная, праздная, безрасчетная детская м."осковская" жизнь? Что заменило для Москвы о"тсу"тствующее боярство, праздники, роскошь? Ссора двух каких-то провинциальных семейств, которые заехали в Москву и на безлюдие сделались ее высшим обществом - Теперь в присмиревшей Москве редко раздается стук кареты, огромные боярские дома стоят пустые, ставни закрыты, на воротах прибито объявление: что дом прод."ается" и отд."ается" в наем, и никто его не нанимает и не покупает. Улицы мертвы. Барышни бегут к окошкам, когда едет один из полицмейстеров с своими двумя казаками. Подмоск."овные" пусты. Барский дом дряхлеет, во флигеле живет немец управитель и хлопочет о полотн."яном" заводе. Обеды даются уже не имениниками в угоду превосходительных обжор, но обществом игроков, задумавших поймать какого-нибудь новичка, недавно вышедшего из под опеки, или саратовского откупщика приехавшего на торги. Московские балы - увы! Посмотри"те" на эти увядшие наряды, на эти домашние прически, на эти белые платки "?", на эти подбеленые башмачки, которые не в первой уже являются на паркете - И что за кавалеры? Бедная Москва!
 	Горе от ума есть уже картина обветшалая. Вы в Москве уже не найдете ни Фамусова, который всякому рад, и французу из Бордо, и кн. П."етру" Ил."ьичу", и Загорецкому, и Скалозубу, и Чацкому, - ни Т."атьяны" Ю."рьевны", которая Балы дает нельзя "богаче" etc. Хлестова в могиле. Репетилов уехал в деревню.
 	Упадок Москвы есть явление важное, достойное исследования: обеднение Москвы есть доказательство обеднения русского дворянства, происшедшее от раздробления имений, исчезающих с ужасной быстротою, частию от других причин, о коих поговорим в другом месте. Так что правнук богача делается бедняком потому только, что дед его имел четверо сыновей, а отец его столько же. Он уже не может жить "в" эт"ом" огромн"ом" дом"е", который не в состоянии он освещать даже и отапливать. Он продает его в казну или отдает за бесценок старым заимодавцам и едет в свою деревушку - заложенную и перезаложенную, где живет в скуке и в нужде, мало заботясь о судьбе детей, которых на досуге рожает ему жена и которые будут совершенно нищими. 	Но улучшается ли от сего состояние крестьян? Крепостной мелкопоместного владельца терпит более притеснений и несет более повинностей, нежели крестьянин богатого барина. 	Но, говорят некоторые, раздробление имений способствует к освобождению крестьян. Помещики, не получая достаточных доходов, принуждены заложить своих крестьян в Опекунский Совет, и разорив их, приходят в невозможность платить проценты. Имение тогда поступает в ведомство правительства, которое может их обратить в вольные хлебопашцы или в экономические крестьяне. Рассчет ошибочный. Помещик, пришедший в крайность, поспешает продать своих крестьян, на что всегда найдет охотников, а долг двор"янства" связывает руки правительству, и не допускает его освободить крестьян - ибо в таком случае дворянство справедливо почтет свой долг угашенным уничтожением залога.
 Примечания
 (1) Имеется в виду следующее место: Не завидую тебе, что следуя общему обычаю ласкати царям, нередко недостойным не токмо похвалы, стройным гласом воспетой, но ниже гудочного бряцания, ты лстил похвалою в стихах Елисавете. И если б можно было без уязвления истинны и потомства, простил бы я тебе, ради признательныя твоея души ко благодеяниям. (2) ""En Russie quelques gentilshommes se sont occuрйs de littйrature"." (3) Имеется в виду следующее место из "Dictionnaire historique et critique de P. Baffle": "Il s'attacha au cardinal Mazarin qui l'aimait, mais d'une amitiй qui ne lui produisait rien. Benserade, suivant toujours son gйnie, faisait tous les jours les vers galants, qui lui donnalent beaucoup de rйрutation. Un soir, le cardinal, se trouvant chez le roi, parla de la maniиre dont il avait vйсu dans la cour du pape, ощ il avait passй sa jeunesse. Il dit qu'il aimait les sciences; mais que son occupation principale йtait les belles lettres, et surtout la pойsie, ou il rйussissait assez bien, et qu'il йtait dans la cour de ce papet comme Benserade йtait en celle de France. Quelque temps aprиs il sortit, et alla dans son appartement Benserade arriva une heure aprиs: ces amis lui dirent ce qu'avait dit le cardinal. A peine eurent ils fini que Benserade, tout рйnйtrй de jole, les quitta brusquement sans leur rien dire. Il courut а l'appartement du cardinal et heurta de toute sa force pour se faire entendre. Le cardinal venait de se coucher. Benserade pressa si fort. et fit tant de bruit, qu'on fut obligй de le laisser entrer. Il courut se jeter а genoux au chevet du lit de son ймinence; et aprиs lui avoir demandй mille pardons de son effronterie, il lui dit ce qu'll venait d'apprendre, et le remercia avec une ardeur inexplicable de l'honneur qu'il lui avait fait de se comparer а lui pour la rйрutation qu'il avait dans la pойsie. Il ajouta qu'il en йtait si glorieux, qu'll n'avait pu retenir sa joie, et qu'il serait mort а sa porte si on l'еыt emрксhй de venir lui en tймоigner sa reconnaissance. Cet empressement plut beaucoup au cardinal. Il l'assura de sa protection, et lui promit qu'elle ne lui serait pas inutile: en effet, six jours aprиs, il lui envoya une petite pension de deux mille francs. Quelque temps aprиs, il en eut d'autres considйrables sur des abbayes; et il aurai йtй йvкque, s'il avait voulu s'engager а l'Eglise". (4) "Он скитался путями проложенными, и в нечисленном богатстве природы не нашел он ни малейшия былинки, которой бы не зрели лучшие его очи, не соглядал он ниже грубейшия пружины в вещественности, которую бы не обнаружили его предшественники". (5) "Мы желаем показать, что в отношении российской словесности тот, кто путь ко храму славы проложил, есть первый виновник в приобретении славы, хотя бы он войти во храм не мог. Бакон Верулямский не достоин разве напоминовения, что мог токмо сказать, как можно размножать науки?" (6) Окончание главы отсутствует в рукописи. (7) Все журналы пришли в благородное бешенство, восстали а) против стих. "отворца", который (о верхь унижения!) в ответ на при-глаш."ение" кн."язя"** " извинялся в стихах), что не может к нему приехать и обещался к нему приехать на дачу! Сие несч."астное" послание было предано всенародно проклятию, и с той поры, говорит один ж."урналист", слава *** упала совершенно! (8) Несостоятельность Закона столь же вредит правительству (власти), как и несостоятельность денежного обязательства.
 ОТРЫВКИ

	1817 ***
 Венец желаниям! Итак, я вижу вас, О друга смелых муз, о дивный Арзамас!
 	 --
 Где славил наш Тиртей кисель и Александра, Где смерть Захарову пророчила Кассандра,
 	 --
 			 в беспечном колпаке, С гремушкой, лаврами и с розгами в руке.

	1818 ***
 Послушай, дедушка, мне каждый раз, Когда взгляну на этот замок Ретлер, Приходит в мысль, что, если это проза, Да и дурная?.....
 ***
 [Сиятельный Аристофан!]
 "КОЛОСОВОЙ."
 	 О ты, надежда нашей сцены. Уж всюду торжества готовят "ся твои", 	 На пышных играх Мельпомены, 	 У тихих алтарей любви. 	 Когда явилась ты пред нами 				 в первый раз

	1819 ***
 Милый мой, сегодня Бешеных повес Ожидает сводня, Вакх и Геркулес. Бахус будет дома, Приготовил он Три бутылки рома С бочкою "нрзб.".
 ***
 За старые грехи наказанный судьбой, Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке, С Меркурием в крови "?", с раскаяньем в рассудке - [Я стражду - Эскулап ручается собой]
 ***
 [Я клялся на свободной "лире""?"]
 "ПОСЛАНИЕ К А. И. ТУРГЕНЕВУ."
 В себе все блага заключая, Ты наконец к ключам от рая Привяжешь камергерский ключ.
 ***
 [Кто хочет, пой]
 ***
 		 шляпа с розами И грудь открытая, и эти кружева, И на одно плечо накинутая шаль.
 ***
 Она мила, твоя подруга [Ее прекрасен] -
 "ДЕНИСУ ДАВЫДОВУ"
 [Красноречивый забияка, Повеса, пламенный поэт]
 ***
 Ты мне велишь открыться пред тобою - [Не знаемый] дерзал я обожать, Но страсть одна повелевала мною
 ***
 Оставь, о Лезбия, лампаду Близ ложа тихого любви.

	1820 ***
 [Жуковской] "					 " [Как ты шалишь и как ты мил,] [Тебя хвалить, тебя порочить]
 ***
 Когда в листах воспоминанья Увидишь ты сии черты - Воспомни	 "свиданья""?"

	1821 ***
 Теснится средь толпы еврей сребролюбивый, [Под буркою казак], [Кавказа] властелин, 	Болтливый грек и турок молчаливый, 	И важный перс, и хитрый армянин -
 ***
 Генерал не попал "			 " Но к обеду опоздал, И [вздыхает] Зоя
 ***
 		 во дни Дадона Был монастырь, где чернецы Без правила "и" без закона
 ***
 В беспечных радостях, в живом очарованьи, О дни весны моей, вы скоро утекли. Теките медленней в моем воспоминаньи
 ***
 Одна черта руки моей, Тебе довольно, друг мой нежный -
 ***
 Он далече далече плывет в печальном тумане
 ***
 [Вдали тех пропастей глубоких, Где в муках вечных и жестоких]
 	 --
 Где слез во мраке льются реки, Откуда изгнаны навеки Надежда, мир, любовь и сон, Где море адское клокочет, Где, [грешника] внимая стон, Ужасный сатана хохочет
 "ИЗ БАЙРОНА."
 Нет ветра - синяя волна На прах Афин	 катится; "				 " Высокая могила зрится.
 ***
 Ведите же прежде телят вы к вымени	 юницы

	1822 ***
 Она		 подарила 		 первый сон, И мысль об ней одушевила Безвестной лиры первый звон -
 "В. Ф. РАЕВСКОМУ."
 Не даром ты ко мне воззвал Из глубины глухой темницы.
 ***
 Дай, Никита, мне одеться: В митрополии звонят.

	1823 ***
 Мой пленник вовсе не любезен - Он хладен, [скучен], бесполезен - Все так - но пленник мой не я.
 [Напрасно]	 славил, Дидло плясать его заставил, Мой пл"енник" следст"венно" не я.
 ***
 Улыбка уст, улыбка взоров
 ***
 [Скажи] -не я ль тебя заметил В толпе застенчивых подруг, [Твой первый взор не я ли] встретил, Не я ли был "твой" первый друг?
 ***
 Мадам Ризнич с римским носом, С русской "- - - - -" Рено.

	1824 ***
 Кто ты	 не смей"?" - А ты зачем раз"...." С прямым"?" Чтоб оглянуться он не смел"?" "Нрзб." с его брезгливой"?" рожей Он в "нрзб." гост"иной""?" сел"?" Сквозь"?"
 ***
 Приют любви, он вечно полн Прохлады сумрачной и влажной, Там никогда стесненных волн Не умолкает гул протяжный.
 ***
 Как узник, Байроном воспетый, Вздохнул, оставя мрак тюрьмы
 ***
 [В глаза -] А за глаза Maman, Папа
 "НАБРОСКИ К НЕНАПИСАННЫМ "ПОДРАЖАНИЯМ КОРАНУ."
 	 "1."
 Слаб и робок человек, Слеп умом - и все тревожит
 	 "2."
 Они твердили: пусть виденья Толкует хитрый Магомет, Они ума его "творенья," "?", Его ль нам слушать - он поэт!..
 ***
 С перегородкою коморки, Довольно чистенькие норки, В углу на полке образа, Под ними верб[ная] лоза [С иссохшей просвирой и свечкой], "					 " [Горшок с	на окне], Две канареички над печкой -
 ***
 Иван-Царевич по лесам И по полям "и" по горам За бурым волком раз гонялся.
 ***
 Так "нрзб." слезами Пылая капает сургуч.

	1825 ***
 Играй, прелестное дитя, Летай за бабочкой летучей, Поймай, поймай "ее" шутя Над розой	 колючей, Потом на волю отпустя. Но не советую тебе Играть с уснувшим змием - Завидуя [его] судьбе Готовы [Искусным пойманный] перстом
 ***
 	Вкус верный, острый ум и нравов "?" чистота
 ***
 Смеетесь вы, "что" девой бойкой Пленен я, милой поломойкой.
 	 --
 Она не старая мигушка, Не криво (-----) вострушка И не плешивая "?" "-----".
 ***
 Он вежлив был в иных прихожих, Но дома скучен, сух и горд.
 ***
 Скажи мне, Ночь, зачем твой тихой мрак Мне радостней
 "ИЗ ПИСЬМА К ЖУКОВСКОМУ."
 	 Веселого пути 	 Я Блудову желаю 	 Ко древнему Дунаю, 	 И "----" его "---".
 КХЛБКР. "КЮХЕЛЬБЕКЕРУ."
 Да сохранит тебя твой добрый Гений 	 [Под бурями] и в тишине
 ***
 	 Как широко, 	 Как глубоко! 	 Нет, бога ради, 	 Позволь мне сзади.
 ***
 В пещере тайной, в день гоненья, Читал я сладостный Коран, Внезапно ангел утешенья, Влетев, принес мне талисман.
 Его таинственная сила "			 " Слова святые начертила На нем безвестная рука.
 1820-1826
 ***
 Что-то грезит Баратынский, Что-то думает Плетнев?
 ОТРЫВКИ И НАБРОСКИ
 НАДИНЬКА.

 Несколько молодых людей, по большей части военных, проигрывали свое именье поляку Ясунскому, который держал маленькой банк для препровождения времени и важно передергивал подре"зая" карты. Тузы, тройки, разорванные короли, загнутые валеты сыпались веером - и облако стираемого мела мешалось с дымом Турец."кого" табаку.
 - Не уж то два часа ночи? боже мой, как мы засиделись, - сказал Виктор N молодым своим товарищам. - Не пора ли оставить игру?
 Все бросили карты, встали изо стола, всякой докуривая трубку [стал] считать свой или чужой выигрыш; поспорили, согласились и разъехались.
 - Не хочешь ли вместе отужинать, - спросил Виктор"а" ветреный Вельверов, - [я познакомлю] тебя с очень милой девочкой, ты будешь меня благодарить. Оба сели на дрожки и полетели по мертвым улицам Петербурга.
 "В НАЧАЛЕ 1812 ГОДА..."

 В начале 1812 "года" полк наш стоял в небольшом уездном городе, где мы проводили время очень весело. Помещики окрестных деревень обыкновенно приезжали туда на зиму, каждый день мы бывали вместе - по воскресениям танцовали у предводителя. Все мы, т. е. 20 лет"ние" обер-офицеры были влюблены, многие из моих товарищей нашли себе подругу на этих вечеринках - и так неудивительно, что каждая безделица, относящаяся к тому времени, для меня памятна и любопытна.
 Всего чаще посещали мы дом городничего. Он был взяточник, балагур и хлебосол, жена его - свежая веселая баба, большая охотница до виста, а дочь стройная меланхолическая девушка лег 17, воспитанная на романах и на блан-манже...
 "ЗАПИСКИ МОЛОДОГО ЧЕЛОВЕКА."

 [4 мая 1825 г. произведен я в офицеры, 6"-го" получил повеление отправиться в полк] в местечко В."асильков" - 9"-го" выехал из Петербурга.
 Давно ли я был еще кадетом? давно ли будили меня в 6 часов утра, давно ли я твердил немецкий урок при вечном шуме корпуса? Теперь я прапорщик, имею в сумке 475 р., делаю что хочу и скачу на перекладных в местечко В."асильков", где буду спать до 8 часов и где уже никогда не молвлю ни единого немецкого слова.
 В ушах моих все еще отзывает шум и крики играющих кадетов, и однообразное жужжание прилежных учеников, повторяющих вокабулы - le bluet, le bluet, Василек, amarante амарант, amarante, amarante..... Теперь стук тележки да звон колокольчика одни нарушают окрестное безмолвие...... Я все еще не могу привыкнуть к этой тишине.
 При мысли о моей свободе, об удов."ольствиях" пути и приключениях, меня ожидающих, чувство несказанной радости, доходяще"й" до восторга, наполнило мою душу. Успокоясь мало-по-малу, наблюдал я движение передних колес и делал математические исчисления. Нечувствительным образом сие занятие меня утомило, и путешествие уже казалось мне не [столь] приятным, как с начала.
 Приехав на станцию, я отдал кривому смотрителю свою подорожную и потребовал скорее лошадей. Но с неизъяснимым неудовольствием услышал я, что лошадей нет; я заглянул в почтовую книгу: от города * до Петербурга едущий 6"-го" класса чиновник. с будущим взял [12] лошадей, генеральша Б. - 8, две тройки пошли с почтою, остальные две лошади взял наш брат прапорщик. На станции стояла одна курьерская тройка, и смотритель не мог ее мне дать. Если паче чаяния наскачет курьер или фельдъегерь и не найдет лошадей, то что с ним тогда будет, беда - он может лишиться места, пойти по миру. Я попытался подкупить его совесть, но он остался неколебим и решительно отвергнул мой двугривенник. Нечего делать! Я покорился необходимости.
 Угодно ли чаю или кофею, спросил меня смотритель. Я благодарил, и занялся рассмотрением картин"о"к, украшающих его смиренную обитель. В них изображена история блудного сына. В первой почтенный старик в колпаке и в шлафорке отпускает беспокойного юношу, который поспешно принимает его благословения и мешок c деньгами. В другой изображено яркими чертами дурное поведение развратного молодого человека; он сидит за столом, окруженный ложными друзьями и бесстыдными женщинами, далее промотавшийся юноша [в] французском кафтане, "и" треугольной шляпе пасет свиней и разделяет с ними трапезу,- В его лице изображены глубокая печаль и раскаяние, он воспоминает о доме отца своего, где последний раб etc. Наконец представлено возвращение его к отцу своему. Добрый старик в том же колпаке и шлафорке выбегает к нему на встречу. Блудный сын стоит на коленах - вдали повар убивает упитанного тельца и старший брат с досадой вопрошает о причине таковой радости. Под картинками напечатаны немецкие стихи. Я прочел их с удовольствием и списал, чтоб на досуге перевести.
 Прочие картины не имеют рам, и прибиты к стене гвоздиками. Они изображают погребение кота, спор красного носа с сильным морозом и том."у" подоб."ное", - и в нравств."енном" как и художеств."енном" отношении не стоят внимания образованного человека.
 Я сел под окно. Виду ника"ко"го. Тесный ряд однообразных изб, прислоненных одна к другой. Кое-где две-три яблони, две-три рябины, окруженные худым забором, отпряженная телега с моим чам."оданом" и погребцом.
 День жаркой. Ямщики разбрелись. На улице играют в бабки златовласые, замаранные ребятишки. Против меня старуха сидит перед избою подгорюнившись. Изредко поют петухи. Собаки валяются на солнце, или бродят, высунув язык и спустя хвост, да поросята с визгом выбегают из-под ворот и мечутся в сторону безо всякой видимой причины.
 Какая скука! Иду гулять в поле. - Развалившийся колодец. Около его - мелкая лужица. В ней резвятся желтинькие утята под надзором глупой утки, как балованные дети при мадаме.
 Я пошел по большой дороге - справа тощий оземь, слева кустарник и болото... Кругом плоское пространство. Навстречу одни полосатые версты. В небесах медленное солнце, кое-где облако. Какая скука! Иду назад, дошед до 3 версты и удостоверясь, что до следующей станции оставалось еще 22.
 Возвр"атясь", я попытался было завести речь с моим ямщиком, но он как будто избегая порядочного разговора, на вопросы мои отвечал одними: "не можем знать, В."аше" Бл."агородие", а бог знает, а не что..."
 Я сел опять под окном и спросил у толстой работницы, которая бегала поминутно мимо меня то в задние сени, то в чулан - нет ли чего-нибудь почитать. Она принесла мне [несколько книг]. Я обрадовался и кинулся с жадностию их разбирать. Но тотчас я успокоился, увидев затасканную Азбуку и Арифметику, изданную для народных училищ. Сын смотри"теля", буян лет 9, обучался по ним, как говорила она, всем наукам царским"?", выдирая затверженные листы, за что по [закону] естественного возмездия дирали его за волосы.
 "УЧАСТЬ МОЯ РЕШЕНА. Я ЖЕНЮСЬ..." (С французского).

 Участь моя решена. Я женюсь...
 Та, которую любил я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством - боже мой - она... почти моя.
 Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувство"м" жизни моей. Ожидание последней заметавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком - все это в сравнении с ним ничего не значит.
 Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятел"ей" говаривал: Не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа.
 Жениться! Легко сказать - большая часть людей видят в женитьбе шали, взятые в долг, новую карету и розовый шлафорок. Другие - приданое и степенную жизнь...
 Третьи женятся так, потому что все женятся - потому что им 30 лет. Спросите их что такое брак - в ответ они скажут вам пошлую эпиграмму.
 Я женюсь, т. е. я жертвую независимостию, моею беспечной, прихотливой независимостию, моими роскошными привычками, странствиями без цели, уединением, непостоянством.
 Я готов удвоить жизнь и без того неполную. Я никогда не хлопотал о счастии - я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно на двоих - а где мне взять его. -
 Пока я не женат, что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему - он очень рад; нет - так он извиняет мне: повеса мой молод, ему не до меня. Я ни с кем не в переписке, долги свои выплачиваю каждый месяц. Утром встаю когда хочу, принимаю кого хочу, вздумаю гулять - мне седлают мою умную, смирную Женни, еду переулками, смотрю в окны низиньких домиков: здесь сидит семейство за самовар"ом", там слуга мятет комнаты, далее девочка учится за форте-пиано, подле нее ремесленник музыкант. Она поворачивает ко мне рассеянное лицо - учитель ее бранит - я шагом еду мимо... Приеду домой - разбираю книги, бумаги - привожу в порядок мой туалетный столик - одеваюсь небрежно, если еду в гости, со всевозможной старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман или журналы - если ж В"альтер" Ск"отт" и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса - то требую бутылки шампанского во льду - смотрю как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь что обед стоит мне 17-ть рублей, и что могу позволять себе эту шалость. Еду в театр - отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, черные глаза; между нами начинается сношение - я занят до самого разъезда. Вечер провожу или в шумном обществе, где теснится весь город, где я вижу всех и все и где никто меня не замечает, или в любезном избранном кругу, где говорю я про себя и где меня слушают. Возвращаюсь поздно - засыпаю, читая хорошую книгу. На другой день опять еду верьхом - переулками, мимо дома где девочка играла на форте-пьяно. Она твердит на форте-пьяно вчерашний урок. Она взглянула на меня как на знакомого и засмеялась. - Вот моя холостая жизнь....
 Если мне откажут, думал я, поеду в чужие краи, - и уже воображал себя на пироскафе. Около меня суетятся, прощаются, носят чамоданы, смотрят на часы. Пироскаф тронулся - морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег - My native land, adieu. Подле меня, молодую женщину начинает тошнить - это придает ее бледному лицу выражение томной нежности. Она просит у меня воды - слава богу, до Кронштата есть для меня занятие....
 В эту минуту подали мне записку: ответ на мое письмо. Отец невесты моей ласково звал меня к себе.... Нет сомнения, предложение мое принято. Надинька, мой ангел - она моя!.... Все печальные сомнения исчезли перед этой райской мыслию. Бросаюсь в карету, скачу - вот их дом - вхожу в переднюю - уже по торопливому приему слуг вижу, что я жених. Я смутился: эти люди знают мое сердце; говорят о моей любви на своем холопском языке!.... Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями. Он вынул из кармана платок, он хотел заплакать, но не мог и решился высморкаться. У матери глаза были красны. Позвали Надиньку - она вошла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образа Николая чудотворца и Казанской богоматери. Нас благословили. Надинька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревни - и я жених. .
 Итак уж это не тайна двух сердец. Это сегодня новость домашняя, завтра - площадная. -
 Так поэма, обдуманная в уединении, в летние ночи при свете луны, продается потом в книжной лавке и критикуется в журналах дураками.

 Все радуются моему счастию, все поздравляют, все полюбили меня. Всякой предлагает мне свои услуги - кто свой дом, кто денег взаймы, кто знакомого бухарца с шалями. Иной беспокоится о многочисленности будущего моего семейства, и предлагает мне 12 дюжин перчаток с портретом М-lle Зонтаг.
 Молодые люди начинают со мной чиниться - уважают во мне уже неприятеля. Дамы в глаза хвалят мне мой выбор, а заочно жалеют о моей невесте - "Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветреный, такой безнравственный...."
 Признаюсь, это начинает мне надоедать. Мне нравится обычай какого-то древнего народа: жених тайно похищал свою невесту. На другой день представлял уже он ее городским сплетницам, как свою супругу. У нас приуготовляют к семейственному счастию печатными объявлениями, подарками, известными всему городу, форменными письмами, визитами, словом сказать, соблазном всякого рода...
 ОТРЫВОК.

 Не смотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться кроме права ставить винит."ельный" вместо родит."ельного" падежа после частицы не и кой-каких еще т."ак" наз."ываемых" стих."отворческих" вольностей мы никаких особенных преимуществ за стихотворцами не ведаем) - как бы то ни было, не смотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Не говорю о их обыкновенном гражданском ничтожестве и бедности, вошедшей в пословицу; о зависти и клевете братьи, коих они делаются жертвами, если они в славе, о презрении и насмешках, со всех сторон падающих на них, если произведения их не нравятся - но что кажется может сравниться с несчастием для них неизбежимым; разумеем суждения глупцов? Однако же и сие горе, как оно ни велико, не есть крайним еще для них. - Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотв."орца" - есть его звание, прозвище, коим он заклеймен и которое никогда его не покидает. - Публика смотрит на него как на свою собственность, считает себя в праве требовать от него отчета в малейшем шаге. По ее мнению, он рожден для ее удовольствия, и дышет для того только, чтоб подбирать рифмы. Требуют ли обстоятельства присутствия его в деревне - при возвращении его первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь нового? - Явится ль он в армию, чтоб взглянуть на друзей и родственников - публика требует непременно от него поэмы на последнюю победу, и газетчики, сердятся, почему долго заставляет он себя ждать. Задумается ли он о расстроенных своих делах, о предположении семейственном, о болезни милого ему человека - тотчас уже пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно изволите сочинять. - Влюбится ли он? - красавица его нарочно покупает себе альбом и ждет уже элегии. Приедет ли он к соседу поговорить о деле или просто для развлечения от трудов? - сосед кличет своего сынка и заставляет мальчишку читать стихи такого-то, и мальчишка самым жалостным голосом угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще называется тор
 жеством. Каковы же должны быть невзгоды? Не знаю, но последние легче, кажется, переносить. По крайней мере один из моих приятелей, известный стихотворец, признавался, что сии приветствия, вопросы, альбомы и мальчишки до такой степени бесили его, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости, и твердить себе, что эти добрые люди не имели, вероятно, намерения вывести его из терпения...
 Мой приятель был самый простой и обыкновенный человек, хотя и стихотворец. Когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), то он запирался в своей комнате и писал в постеле с утра до позднего вечера, одевался на скоро, чтоб пообедать в ресторации, выезжал часа на три, возвратившись, опять ложился в постелю и писал до петухов. Это продолжалось у него недели 2, 3 - много месяц, и случалось единожды в год всегда осенью. Приятель мой уверял меня, что он только тогда и знал истинное счастие. Остальное время года он гулял, читая мало и не сочиняя ничего, и слыша поминутно неизбежимый вопрос: скоро ли вы нас подарите новым произведением пера вашего? Долго дожидалась бы почтеннейшая публика подарков от моего приятеля, если б книгопродавцы не платили ему довольно дорого за его стихи. Имея поминутно нужду в деньгах, приятель мой печатал свои сочинения и имел удовольствие потом читать о них печатные суждения (см. выше), что называл он в своем энергическом просторечии - подслушивать у кабака, что говорят об нас холопья.
 Приятель мой происходил от одного из древнейших дворянских наших родов, чем и тщеславился со всевозможным добродушием. Он столько же дорожил 3"мя" строчками летописца, в коих упомянуто было о предке его, как модный камер-юнкер 3"мя" звездами двоюродного своего дяди. Будучи беден, как и почти все наше старинное дворянство, он подымая нос уверял, что никогда не женится или возьмет за себя княжну рюриковой крови, именно одну из княжен Елецких, коих отцы и братьи, как известно, ныне пашут сами и, встречаясь друг со другом на своих бороздах, отряхают сохи и говорят: "Бог помочь, князь Антип [Кузмич], а сколько твое княжое здоровье сегодня напахало?" - Спасибо, князь Ерема Авдеевич... - Кроме сей маленькой слабости, которую впрочем относим мы к желанию подражать лорду Байрону, продававшему также очень хорошо свои стихотворения, приятель мой был un homme tout rond, человек совершенно круглый, как говорят французы, homo quadratus, человек четвероугольный, по выражению латинскому - по нашему очень хороший человек.
 Он не любил общества своей братьи литераторов, кроме весьма, весьма немногих. Он находил в них слишком много притязаний у одних на колкость ума, у других на пылкость воображения, у третьих на чувствительность, у 4-"ых" на меланхолию, на разочарованность, на глубокомыслие, на филантропию, на мизантропию, иронию и проч. и проч. Иные казались ему скучными по своей глупости, другие несносными по своему тону, третьи гадкими по своей подлости, четвертые опасными по своему двойному ремеслу, - вообще слишком самолюбивыми и занятыми исключительно собою да своими сочинениями. Он предпочитал им общество женщин и светских людей, которые, видя его ежедневно, переставали с ним чиниться и избавляли его от разговоров об литературе и от известного вопроса: не написали ли чего-нибудь новенького?
 Мы распространились о нашем приятеле по двум причинам: во-первых, потому что он есть единственный литератор, с которым удалось нам коротко познакомиться, - во-вторых - что повесть, предлагаемая ныне читателю, слышана нами от него.

 Сей отрывок составлял, вероятно, предисловие к повести, не написанной или потерянной. - Мы не хотели его уничтожить...
 "POMAH НА КАВКАЗСКИХ ВОДАХ."

 В одно из первых чисел апреля 181... года, в доме Катерины Петровны Томской происходила большая суматоха. Все двери были растворены настичь; зала и передняя загромождены сундуками и чамоданами; ящики всех комод"ов" выдвинуты; слуги поминутно бегали по лестницам, служанки суетились и спорили; сама хозяйка, дама 45 лет, сидела в спальне, пересматривая счетные книги, принесенные ей толстым управителем, который стоял перед нею с руками за спиной, и выдвинув правую ногу вперед. Катерина Петровна показывала вид, будто бы хозяйственные тайны были ей коротко знакомы, но ее вопросы и замечания обнаруживали ее барское неведение и возбуждали изредко едва заметную улыбку на величавом лице управителя, который однако ж с большою снисходительностию подробно входил во все требуемые объяснения. В это время слуга доложил что Парасковья Ивановна Поводова приехала. Катерина Петровна обрадовалась случаю прервать свои совещания, велела просить и отпустила управителя.
 - Помилуй, мать моя, сказала вошедшая старая дама, - да ты собираешься в дорогу! куда тебя бог несет?
 - На Кавказ, милая Парасковья Ивановна.
 - На Кавказ! стало быть Москва в первой от роду правду сказала - а я не верила. На Кавказ! да ведь это ужесть как далеко. Охота тебе тащиться бог ведает куда, бог ведает зачем.
 - Как быть? Доктора объявили, что моей Маше нужны железные воды, а для моего здоровья необходимы горячие ванны. Вот уже полтора года, как я все страдаю - авось Кавказ поможет.
 - Дай-то бог. А скоро ли едешь?
 - Дня через четыре, много, много промешкаю неделю - все уж готово. Вчера привезли мне новую дорожную карету - что за карета! игрушка, заглядение - вся в ящиках, и чего тут нет - постеля, туалет, погребок, аптечка, кухня, сервиз - хочешь ли посмотреть?
 - Изволь мать моя.- "И" обе дамы вышли на крыльцо. Кучера выдвинули из сарая дорожную карету. Катерина Петровна велела открыть дверцы, вошла в карету, перерыла в ней все подушки, выдвинула все ящики, показала все ее тайны, все удобности, приподняла все ставни, все зеркала, выворотила все сумки, словом, для больной женщины оказалась очень деятельной и проворной. Полюбова[вшись] экипажем, обе дамы возвратились в гостиную, где разговорились опять о предстоящем пути, о возвращении, о планах на будущую зиму.
 - В октябре месяце, - сказала Катерина Петровна - надеюсь непременно воротиться. У меня будут вечера, два раза в неделю, и надеюсь, милая, что ты ко мне перенесешь свой бостон.
 В эту минуту девушка лет 18-ти, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами, тихо вошла в комнату, подошла к руке Катерины Петровны [и] присела Поводовой.
 - Хорошо ли ты спала, Маша? - спросила Катерина Петровна.
 - Хорошо, маменька, сейчас только встала. Вы удивляетесь моей лени, Парасковья Ивановна? Что делать - больной простительно.
 - Спи, мать моя, спи себе на здоровье, - отвечала Поводова, - да смотри: воротись у меня с Кавказа, румяная, здоровая, а бог даст - и замужняя.
 - Как замужняя? - возразила Катерина Петровна смеясь, - да за кого выдти ей на Кавказе? разве за Черкесского князя?...
 - За черкеса! сохрани ее бог! да ведь они что турки да бухарцы - нехристы. Они ее забреют да запрут.
 - Пошли нам бог только здоровья, - сказала со вздохом Катерина Петровна, - а женихи не уйдут. Слава богу, Маша еще молода, приданое есть. А добрый человек полюбит, так и без приданого возьмет.
 - А с приданым все-таки лучше, мать моя, - сказала Парасковья Ивановна вставая. - Ну, простимся ж, Катерина Петровна уж я тебя до сентября не увижу; далеко мне до тебя тащиться, с Басманной на Арбат - и тебя не прошу, знаю что тебе теперь некогда - прощай и ты, красавица, не забудь же моего совета.
 Дамы распростились, и Парасковья Ивановна уехала.
 "ЧАСТО ДУМАЛ Я..."

 Часто думал я об этом ужасном семейственном романе: воображал беременность молодой жены, ее ужасное положение и спокойное доверч"ивое" ожидание мужа.
 Наконец час родов наступает. Муж присутствует при муках милой преступницы. Он слышит первые крики новорожденного; в упоении восторга бросается к своему младенцу - - и остается неподвижен - - -
 "РУССКИЙ ПЕЛАМ."
 ГЛ"АВА" I.

 Я начинаю помнить себя с самого нежного младенчества, и вот сцена, которая [живо сохранилась в моем воображении.]
 Нянька приносит меня в большую комнату, слабо освещенную [свечею под зонтиком]. На постеле под зелеными зановесами лежит женщина вся в белом; отец мой берет меня на руки. Она цалует меня и плачет. Отец мой рыдает громко - [я пугаюсь - и кричу] Няня меня выносит говоря: "Мама хочет бай бай". Помню также большую суматоху, множество гостей, люди бегают из комнаты в комнату. Солнце светит во все окошки - и мне очень весело. Монах с золотым крестом на груди благословляет меня; в двери выносят длинный красный гроб. Вот все что похороны матери оставили у меня в сердце. Она была женщиною необыкновенной по уму и сердцу, как узнал я после по рассказам людей, не знавших ей цены.
 Тут воспоминания мои становятся сбивчивы. Я могу дать ясный отчет о себе не прежде как уж с осьмилетнего моего возраста. Но прежде должен я поговорить о моем семействе.
 Отец мой был пожалован сержантом, когда еще бабушка была им брюхата. Он воспитывался дома до 18 лет. Учитель его, М Декор"?", был простой и добрый старичок, очень хорошо знавший французскую орфографию. Неизвестно, были ли у отца другие наставники; но отец мой кроме фр."анцузской" орфографии кажется ничего основательно не знал. Он женился против воли своих родителей, на девушке, которая была старее его несколькими годами, - в тот же год вышел в отставку и уехал в Москву. Старый Савельич, его камердинер, сказывал мне, что первые года супружества были счастливы. Мать моя успела примирить мужа с его семейством, в котором ее полюбили. Но легкомысленный и непостоянный характер отца моего не позволил ей насладиться спокойствием и счастием. Он вошел в связь с женщиной, известной в свете своей красотою и любовными похождениями. Она для него развелась с своим мужем, который уступил ее отцу моему за 10000, и потом обедывал у нас довольно часто. Мать моя знала все и молчала. Душевные страдания расстроили ее здаровие. Она слегла и уже не встала.
 Отец имел 5000 душ. Следственно был из тех дворян, которых покойный гр. Ш."ереметев" называл мелкопоместными, удивляясь от чистого сердца, каким образом они могут жить! - Дело в том, что отец мой жил не хуже графа Ш."ереметева", хотя был ровно в 20 раз беднее. Москвичи помнят еще его обеды, домашний театр, и роговую музыку. Года два после смерти матери моей Анна Петровна Вирлацкая, виновница этой смерти, поселилась в его доме. Она была, как говорится, видная баба, впрочем уже не в первом цвете молодости. Мне подвели мальчика в красной курточке с манжетами, и сказали, что он мне братец. Я смотрел на "н"его во все глаза. Мишинька шаркнул на право, шаркнул на лево - и хотел поиграть моим ружьецом; я вырвал игрушку из его рук, Мишинька заплакал, и отец поставил меня в угол, подарив братцу мое ружье.
 Таковое начало не предвещало мне ничего доброго. И в самом деле, пребывание мое под отеческою кровлею не оставило ничего приятного в моем воображении. Отец конечно меня любил, но вовсе обо мне не беспокоился и оставил меня на попечение французов, которых беспрестанно принимали и отпускали. Первый мой гувернер оказался пьяницей; второй, человек не глупый и не без сведений, имел такой бешеный нрав, что однажды чуть не убил меня поленом за то, что пролил я чернила на его жилет; третий, проживший у нас целый год, был сумасшедший, и в доме тогда только догадались о том, когда пришел он жаловаться Анне Петровне на меня и на Мишеньку, за то что мы подговорили клопов со всего дому не давать ему покою, и что сверхь того чертенок повадился вить гнезда в его колпаке. Прочие французы не могли ужиться с Анной Петровной, которая не давала им вина за обедом, или лошадей по воскресениям; сверхь того им платили очень не исправно. Виноватым остался я: Анна Петровна решила, что не один из моих гувернеров не мог сладить с таким несносным мальчишкою. Впрочем и то правда, что не было из них ни одного, которого бы в две недели по его вступлению в должность не обратил я в домашнего шута; с особенным удовольствием воспоминаю о [мосье Гроже, пятидесятилетнем почтенном женевце], которого уверил я, что Анна Петровна была в него влюблена. Надобно было видеть его целомудренный ужас с некоторой примесью лукавого кокетства, когда Анна Петровна косо поглядывала на него за столом говоря в полголоса: "экой обжора!"
 Я был резов, ленив и вспыльчив, но чувствителен и честолюбив, и ласкою от меня можно было добиться всего; к несчастию всякой вмешивал"ся" в мое воспитание и никто не умел за меня взяться. Над учителями я смеялся и проказил; с Анной Петровной бранился зуб за зуб; с Мишенькой имел беспрестанные ссоры и драки. С отцом доходило часто дело до бурных объяснений, которые с обеих сторон оканчивались слезами. Наконец Анна Петровна уговорила его отослать меня в один из немецких Университетов... Мне тогда было 15 лет.
 "ГЛАВА II."

 Университетская жизнь моя оставила мне приятные воспоминания которые, если их разобрать, относятся к происшедствиям ничтожным, иногда и не приятным; но молодость великий чародей: дорого бы я дал, чтоб опять сидеть за кружкою пива в облаках табачного дыма, с дубиною в руках, и "в" засаленной бархатной фуражке на голове. Дорого бы я дал за мою комнату вечно полную народу, и бог знает какого народу; за наши латинские песни, студенческие поединки и ссоры с филистрами! -
 Вольное университетское учение принесло мне более пользы чем домашние уроки - но вообще выучился я порядочно только фехтованию, и деланию пунша. Из дому получал я деньги в разные не положенные сроки. Это приучило меня к долгам и к беспечности. Прошло 3 года и я получил от отца из Петербурга приказание оставить университет и ехать в Россию - служить. Несколько слов о расстроенном состоянии, о лишних расходах, о перемене жизни показались мне странными, но я не обратил на них большого внимания. При отъезде моем дал я прощальный пир, на котором поклялся я быть вечно верным дружбе и человечеству, и никогда не принимать должности Ценсора - и на другой день с головной болью и с изгагою отправился в дорогу.
 "В 179* ГОДУ ВОЗВРАЩАЛСЯ Я..."

 В 179* "году" возвращался я в Лифляндию, с веселою мыслию обнять мою старушку мать после четырехлетней разлуки. Чем более приближался я к нашей мызе, тем сильнее волновало меня нетерпение. Я погонял почтаря, хладнокровного моего единоземца, и душевно жалел о русских ямщиках и об удалой русской езде. К умножению досады, бричка моя сломалась. Я принужден был остановиться. К счастию станция была недалеко.
 Я пошел пешком в деревню, чтоб выслать людей к бедной моей бричке. Это было в конце лета. Солнце садилось. С одной стороны дороги простирались распаханные поля, с другой - луга, поросшие мелким кустарником. Издали слышалась печальная песня молодой эстонки. Вдруг в общей тишине раздался явственно пушечный выстрел... и замер без отзыва. Я удивился. В соседстве не находилось ни одной крепости; каким же образом пушечный выстрел мог быть услышан в этой мирной стороне? Я решил, что, вероятно, где-нибудь по близости находился лагерь, и воображение перенесло меня на минуту к занятиям военной жизни, мною только что покинутой.
 Подходя к деревне, увидел я в стороне господский домик. На балконе сидели две дамы. Проходя мимо их, я поклонился - и отправился на почтовый двор.
 Едва успел я справиться с ленивыми кузнецами, как явился ко мне старичок, отставной русский салдат, и от имени барыни позвал меня откушать чаю. Я согласился охотно и отправился на господский двор.
 Дорогой узнал я от салдата, что старую барыню зовут Каролиной Ивановной, что она вдова, что дочь ее Екатерина Ивановна - уже в невестах, что обе такие добрые, и проч....
 В 179* "году" мне было ровно 23 года, и мысль о молодой барыне была достаточна, чтоб возбудить во мне живое любопытство. Старушка приняла меня ласково и радушно. Узнав мою фамилию Каролина Ивановна сочлась со мною свойством, и я узнал в ней вдову фон В., дальнего нам родственника, храброго ген"ерала" убитого в 1772 году.
 Между тем как я по видимому со вниманием вслушивался "в" генеалогические исслед"ования" доброй Каролины Ивановны, я украдкою посматривал на ее милую дочь, которая разливала чай, и мазала свежее, янтарное масло на ломтики домашнего хлеба. 18 лет, круглое румяное лицо, темные, узенькие брови, свежий ротик и голубые глаза - вполне оправдывали мои ожидания. Мы скоро познакомились, и на третей чашке чаю уже обходился я с нею, как с кузиною. Между тем бричку мою привезли; Иван пришел мне доложить, что она не прежде готова будет, как на другой день утром. Это известие меня вовсе не огорчило, и по приглашению Каролины Ивановны я остался ночевать.
 "МЫ ПРОВОДИЛИ ВЕЧЕР НА ДАЧЕ..."

 Мы проводили вечер на даче у княгини Д.
 Разговор коснулся как-то до М-de de Staеl. Барон Д** на дурном французском языке очень дурно рассказал известный анекдот: вопрос ее Бонапарту - Кого почитает он первою женщиною в свете? - и забавный его ответ: Ту, которая народила более детей. Celle qui a fait le plus d'enfants.
 - Какая славная эпиграмма! заметил один из гостей.
 - И поделом ей! сказала одна дама. Как можно так неловко напрашиваться на комплименты?
 - А мне так кажется, сказал Сорохтин, дремавший в Рамсовых креслах, мне так кажется, что ни M-de de Staеl не думала о мадригале, ни Наполеон об эпиграмме. Одна сделала "вопрос" из единого любопытства, очень понятного; а Наполеон буквально выразил настоящее свое мнение. Но вы не верите простодушию Гениев.
 Гости начали спорить, а Сорохтин задремал опять.
 - Однако в самом деле, сказала хозяйка, кого почитаете вы первою женщиною в свете?
 -Берегитесь: вы напрашиваетесь на комплименты...
 - Нет, шутки в сторону...
 Тут пошли толки: иные назвали M-de de Staеl, другие Орлеанскую Деву, третья Елисавету, английскую королеву, M-de de Maintenon, M-de Roland и проч....
 Молодой человек, стоявший у камина (потому что в Петербурге камин никогда не лишнее), в первый раз вмешался в разговор.
 - Для меня, сказал он, женщина самая удивительная - Клеопатра.
 -Клеопатра? сказали гости, да, конечно... однако, почему ж?
 - Есть черта в ее жизни, которая так врезалась в мое воображение, что не могу взглянуть почти ни на одну женщину, чтоб тотчас не подумать о Клеопатре.
 - Что ж это за черта? спросила хозяйка, расскажите.
 - Не могу; мудрено рассказать.
 - А что? разве неблагопристойно.
 - Да, как почти все, что живо рисует ужасные нравы древности.
 - Ах! расскажите, расскажите.
 - Ах, нет, не рассказывайте, прервала Вольская, вдова по разводу, опустив чопорно огненные свои глаза.
 - Полно-те, вскричала хозяйка с нетерпением. Qui est-ce donc que l'on trompe ici? Вчера мы смотрели Anthony, а вон там у меня на камине валяется La Physiologie du mariage. Неблагопристойно! Нашли чем нас пугать! Перестаньте нас морочить, Алексей Иваныч! Вы не журналист. Расскажите просто, что знаете про Клеопатру - однако.... будьте благопристойны, если можно. -
 Все засмеялись. Ей-богу, сказал молодой человек, я робею: я стал стыдлив, как ценсура. Ну так и быть....
 Надобно знать что в числе латинских историков есть некто Аврелий Виктор, о котором, вероятно, вы никогда не слыхивали.
 - Aurelius Victor? - прервал [Вершнев], который учился некогда у езуитов, Аврелий Виктор, писатель IV-го столетия. Сочинения его приписываются Корнелию Непоту, и даже Светонию; он написал книгу de Viris illustri"bus" - о знаменитых Мужах Города Рима, знаю...
 - Точно так, продолжал Алексей Иваныч, книжонка его довольно ничтожна, но в ней находится то сказание о Клеопатре, котор"ое" так меня поразило. И - что замечательно, в этом месте сухой и скучный Аврелий Виктор силою выражения равняется Тациту: Наес tantae libidinis fuit, ut saepe prostiterit; tantae pulchritudinis, ut multi noctem illius morte emerint....
 - Прекрасно! воскликнул В."ершнев." Это напоминает мне Саллюстия - помните? Tantae...
 - Что же это, господа? сказала хозяйка, уж вы изволите разговаривать по латыни! Как это для нас весело! Скажите, что значит ваша латинская фраза?
 - Дело в том, что Клеопатра торговала своею красотою, и что многие купили ее ночи ценою своей жизни....
 - Какой ужас! возразили дамы, что же вы тут нашли удивительного?
 - Как что? Кажется мне, Клеопатра была не пошлая кокетка и ценила себя не дешево. Я предлагал ** сделать из этого поэму, он было и начал, да бросил.
 - И хорошо сделал.
 - Что ж из этого хотел он извлечь? Какая тут главная идея - не помните ли?
 - Он начинает описанием пиршества [в] садах царицы Египетской.

 Темная, знойная ночь объемлет Африканское небо; Александрия заснула; ее стогны утихли, дома померкли. Дальный Фарос горит уединенно в ее широкой пристани, как лампада в изголовьи спящей красавицы.

 Светлы и шумны чертоги Птоломеевы: Клеопатра угощает своих друзей; стол обставлен костяными ложами; три ста юношей служат гостям, три ста дев разносят им амфоры, полные греческих вин; три ста черных Эвнухов надзирают над ними безмолвно.

 Порфирная колонада, открытая с юга и севера, ожидает дуновения Эвра; но воздух недвижим - огненные языки светильников горят недвижно; дым курильниц возносится прямо недвижною струею; море, как зеркало, лежит недвижно у розовых ступеней полукруглого крыльца. Сторожевые Сфинксы в нем отразили свои золоченые когти и гранитные хвосты... только звуки кифары "и" флей"ты" потрясают огни, воздух и море.

 Вдруг царица задумалась - и грустно поникла дивною головою; светлый пир омрачился ее грустию, как солнце омрачается облаком.

 О чем она грустит?
 Зачем печаль ее гнетет? Чего еще не достает Египта древнего Царице? В своей блистательной столице Толпой рабов охранена Спокойно властвует она. Покорны ей земные боги, Полны чудес ее чертоги. Горит ли Африканский день, Свежеет ли ночная тень, Всечасно роскошь и искусства Ей тешат дремлющие чувства, Все земли, волны всех морей Как дань несут наряды ей, Она беспечно их меняет, То в блеске яхонтов сияет, То избирает Тирских жен Покров и пурпурный хитон, То по водам седого Нила Под тенью пышного ветрила В своей триреме золотой Плывет Кипридою младой. Всечасно пред ее глазами Пиры сменяются пирами, И кто постиг в душе своей Все таинства ее ночей?.......
 Вотще! в ней сердце томно страждет Оно утех безвестных жаждет - Утомлена, пресыщена, Больна бесчувствием она.....
 [Клеопатра пробуждается от задумчивости.]
 И пир утих и будто дремлет, Но вновь она чело подъемлет, Надменный взор ее горит, Она с улыбкой говорит: В моей любви для вас блаженство? Внемлите ж вы моим словам; Могу забыть я неравенство, [Возможно] счастье будет вам - [Я вызываю -] кто приступит? Свои я ночи продаю - Скажите, кто меж вами купит Ценою жизни ночь мою?
 "........................................................"

 - Этот предмет должно бы доставить маркизе Жорж Занд такой же бесстыднице, как и ваша Клеопатра. Она ваш египетский анекдот переде"ла"ла бы на нынешние нравы.
 - Невозможно. Не было бы никакого правдоподобия. Этот анекдот совершенно древний. Таковой торг нынче несбыточен, как сооружение Пирамид.
 - Отчего же не сбыточен? Неужто между нынешними женщинами не найдется ни одной, которая захотела бы испытать на самом деле справедливость того что твердят ей поминутно - что любовь ее была бы дороже им жизни.
 - Положим, это и любопытно было бы узнать. Но каким образом можно сделать это ученое испытание? - Клеопатра имела всевозможные способы заставить должников своих расплатиться. А мы? - Конечно: ведь нельзя же такие условия написать на гербовой бумаги и засвидетельствовать в Гражданской Палате.
 - Можно в таком случае положиться на честное слово.
 - Как это?
 - Женщина может взять с любовника его честное слово, что на другой "день" он застрелится.
 - А он на другой день уедет в чужие края - а она останется в дурах.
 - Да - если он согласится остаться навек бесчестным в глазах той, которую любит. - Да и самое условие неужели так тяжело? Разве жизнь уж такое сокровище, что ее ценою жаль и счастия купить? Посудите сами: первый шалун, которого я презираю, скажет обо мне слово, которое не может мне повредить никаким образом, и я подставляю лоб под его пулю - я не имею права отказать в этом удовольствии первому забияке, которому вздумается испытать мое хладнокровие. И я стану трусить, когда дело идет о моем блаженстве? Что жизнь, если она отравлена унынием, пустыми желаниями! И что в ней, когда наслаждения ее истощены?
 - Неужели вы в состоянии заключить такое условие?...
 В эту минуту "Вольская", которая во все время сидела, молча опустив глаза, быстро устремила их на "Алексея Иваныча."
 - Я про себя не говорю. Но человек, истинно влюбленный, конечно не усумнится ни на одну минуту...
 - Как! даже для такой женщины, которая бы вас не любила? (А та, которая согласилась бы на ваше предложение, уж верно б вас не любила) - Одна мысль о таком зверстве должна уничтожить самую безумную страсть.....
 - Нет - я в ее согласии видел бы одну только пылкость воображения. А что касается до взаимной любви... то я ее не требую - если я люблю, какое тебе дело?....
 - Перестаньте - бог знает, что вы говорите. - Так вот чего вы не хотели рассказать - "............................................................................... ........................................................................"
 Молодая графиня К., кругленькая дурнушка, постаралась придать важное выраженье своему носу, похожему на луковицу, воткнутую в репу, и сказала:
 - Есть и нынче женщины, которые ценят себя подороже...
 Муж ее, польский [граф,] женившийся по расчету (говорят, ошибочному), потупил глаза и выпил свою чашку чаю.
 - Что вы под этим разумеете, графиня? спросил [молодой человек,] с трудом удерживая улыбку.
 - Я разумею, - отвечала гр."афиня" К., - что женщина, которая уважает себя, которая уважает... Тут она запуталась; В"ершнев" подоспел ей на помощь.
 - Вы думаете, что женщ"ина," которая себя уважает, не хочет смерти грешнику - не так ли? "..................................................................."
 Разговор переменился.
 А."лексей Иваныч" сел подле "Вольской," - наклонился, будто рассматривал ее работу, и сказал ей в полголоса: - Что вы думаете об условии Клеопатры?
 "Вольская" молчала. - "Алексей Иваныч" повторил свой вопрос.
 - Что вам сказать? И нынче иная женщина дорого себя ценит. Но мужчины 19 столетия слишком хладнокровны, благоразумны, чтоб заключить такие условия.
 - Вы думаете, - сказал "Алексей Иваныч" голосом, вдруг изменившимся, - вы думаете что в наше время, в П."етер"Б."урге", здесь - найдется женщина, которая будет иметь довольно гордости, довольно силы душевной - - чтоб предписать любовнику условия Клеопатры?..
 - Думаю - даже уверена.
 - Вы не обманываете меня? Подумайте - это было бы слишком жестоко - более жестоко, нежели самое условие...
 "Вольская" взглянула на него огненными пронзительными глазами и произнесла твердым голосом: Нет.
 "Алексей Иваныч" встал, и тотчас исчез.
 ПЛАНЫ НЕНАПИСАННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ
 "КАРТЫ; ПРОДАН..." (1) "............." карты; продан; женат - дядька. "....." солдатство - [делается офицером в]
 "ВЛЮБЛЕННЫЙ БЕС."

 Москва в 1811 (2) году -
 Старуха, две дочери, одна невинная, другая романическая - два приятеля к ним ходят. Один развратный; другой В."любленный" б."ес". В."любленный" б."ес" любит меньшую и хочет погубить молодого человека - Он достает ему деньги, водит его повсюду - [ бордель ] Наст."асья" - вдова ч."ертовка" "?" Ночь. Извозчик. Молод."ой" челов."ек". Ссорится с ним - старшая дочь сходит с ума от любви к В."любленному" б."есу".
 "Н. ИЗБИРАЕТ СЕБЕ В НАПЕРСНИКИ..."

 Н. избирает (3) себе в наперсники Н"евский" Проспект (4) - он доверяет ему все свои домашние беспокойства, все семейственные огорчения. (5) - Об нем жалеют - Он доволен.
 "ПЛАНЫ ПОВЕСТИ О СТРЕЛЬЦЕ."

 1.

 1) Стрелец сын ст."арого" раск."ольника" видит Ржевскую в окошко, переодетую горничной девушкой (6) - сватает через мамушку-раскольницу - получает отказ -

 Полковник стрелецкий имеет большое влияние на своих; Софья хочет его к себе переманить - он рассказывает ей каким образом узнал он о заговоре - -
 С."офья" О чем же ты был печален? - Об отказе -
 - Я сваха - Но будь же etc.

 2.

 [Софья сва"ха"]
 Софья во дворце. (7)
 Нищие, скоморох
 Скоморох и ст."арый" раскольник
 Молодой стрелец. Заговор (8)

 3.

 Стрелец влюбляется в Ржевскую, сватается, получает отказ - он становится уныл - товарищ открывает ему заговор... (9) Он объявляет обо всем правительнице, Софья принимает его как заговорщика, объяснение. - - (10) Софья сваха, комедия у боярина. (11) Бунт стрелецкой, боярин спасен им, обещает выдать за него дочь - (12) Ржевская за мужем

 4.
 ¦ Стре"лец" влюбленный в боярскую дочь - отказ - приходит к другу заговорщику - вступает в заговор -

 5.

 Сын казненн."ого" стрельца воспитан вдовою (13) вместе с ее сыном и дочерью; (14) он идет в службу вместо ее сына. При Пруте ему П."етр" поручает свое письмо -
 Приказч"ик" (15) вдовы доносит на своего молодого барина, который лишен имения своего, и отдан в солдаты. Стрел."ецкий сын" посещает его семейство (16) и у П."етра" выпрашивает прощение молодому "барину". (17)
 "КРИСПИН ПРИЕЗЖАЕТ В ГУБЕРНИЮ..."

 Криспин (18) приезжает в Губернию NB на ярмонку (19) его принимают за "нрзб.". Губерн."атор" честной дурак - Губ."ернаторша" с ним кокетнич."ает" (20) -Криспин сватается за дочь.
 "LES DEUX DANSEUSES."

 Les deux danseuses - Un ballet de Didlot en 1819. - Zavad."ovsky". Un amant au paradis (21) - Sсиne de coulisse - duel - Ist."omine" est а la mode. Elle est entretenue, elle se marie - Sa s-ur est dans la dиtresse - elle epouse le souffleur. Ist."omine" dans le monde. On ne l'y rезоit pas. Elle rезоit chez elle - dйgоыts - elle va voir sa compagne -
 Примечания (1) листок слева сверху оборван; текст плана сохранился не полностью . (2) в 1810 (3) Н. бере"т" (4) весь Н"евский" Проспект. (5) семейственные тайны (6) далее зачеркнуто: - М"амушка" (7) Софья в монастыре (справа в орнаментальном рисунке (платье и ножка): Комедия . Может быть, это было заглавие наброска) (8) Скоморох и раскольник. Стрелец и молодой жених (9) получает отказ - Товарищ его принимает [его] в заговор (10) а. Софья хвалит его и посылает прямо под арест . б. Софья принимает его как заговорщика, объяснение, арест. (11) Комедия у боярина. Ржевская замужем . Начиная от Он объявляет приписано. (12) а . выдает за него дочь (другую). Обед у тестя, бедная родственница. Комедия у боярина . б. обещает выдать за него дочь. Мать торопится и выдает ее за боярина . в. обещает выдать за него дочь. Мать торопится и выдает ее за думного дворянина. (13) Сын стрельца воспитан у (14) и дочерью вписано (15) над словом приказч"ик" надписано и подчеркнуто: Сосед? (16) посещает ее . Далее начато: офи"цер" (17) под текстом: 5508/1654 (18) начато: Свиньин (19) NB на ярмонку вписано (20) Губ."ернаторша" с ним кокетнич."ает" вписано (21) Un amant au paradis вписано
 ПУТЕШЕСТВИЯ
 ОТРЫВОК ИЗ ПИСЬМА К Д.

 Из Азии переехали мы в Европу * на корабле. Я тотчас отправился на так называемую Митридатову гробницу (развалины какой-то башни); там сорвал цветок для памяти и на другой день потерял без всякого сожаления. Развалины Пантикапеи не сильнее подействовали на мое воображение. Я видел следы улиц, полузаросший ров, старые кирпичи - и только. Из Феодосии до самого Юрзуфа ехал я морем. Всю ночь не спал. Луны не было, звезды блистали; передо мною, в тумане, тянулись полуденные горы.... "Вот Чатырдаг", сказал мне капитан. Я не различил его, да и не любопытствовал. Перед светом я заснул. Между тем корабль остановился в виду Юрзуфа. Проснувшись, увидел я картину пленительную: разноцветные горы сияли; плоские кровли хижин татарских издали казались ульями, прилепленными к горам; тополи, как зеленые колонны, стройно возвышались между ими; с права огромный Аюдаг..... и кругом это синее, чистое небо, и светлое море и блеск и воздух полуденный.....
 В Юрзуфе жил я сиднем, купался в море и объедался виноградом; я тотчас привык к полуденной природе и наслаждался ею со всем равнодушием и беспечностию неаполитанского Lazzarono. Я любил, проснувшись ночью, слушать шум моря - и заслушивался целые часы. В двух шагах от дома рос молодой кипарис; каждое утро я навещал его, и к нему привязался чувством, похожим на дружество. Вот все, что пребывание мое в Юрзуфе оставило у меня в памяти.
 Я объехал полуденный берег, и путешествие М. оживило во мне много воспоминаний; но страшный переход его по скалам Кикенеиса не оставил ни малейшего следа в моей памяти. По Горной Лестнице взобрались мы пешком, держа за хвост татарских лошадей наших. Это забавляло меня чрезвычайно, и казалось какимто таинственным, восточным обрядом. Мы переехали горы, и первый предмет, поразивший меня, была береза, северная береза! сердце мое сжалось: я начал уже тосковать о милом полудне, хотя все еще находился в Тавриде, все еще видел и тополи и виноградные лозы. Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставили во мне сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы. Видно мифологические предания счастливее для меня воспоминаний исторических; по крайней мере тут посетили меня рифмы. Я думал стихами. Вот они:
 К чему холодные сомненья? Я верю: здесь был грозный храм Где крови жаждущим богам Дымились жертвоприношенья; Здесь успокоена была Вражда свирепой эвмениды: Здесь провозвестница Тавриды На брата руку занесла; На сих развалинах свершилось Святое дружбы торжество, И душ великих божество Своим созданьем возгордилось. Ч-"адаев", помнишь ли былое? Давно ль с восторгом молодым Я мыслил имя роковое Предать развалинам иным? Но в сердце, бурями смиренном, Теперь и лень и тишина, И в умиленьи вдохновенном, На камне, дружбой освященном, Пишу я наши имена.

 В Бахчисарай приехал я больной. Я прежде слыхал о странном памятнике влюбленного хана. К** поэтически описывала мне его, называя la fontaine des larmes. Вошед во дворец, увидел я испорченный фонтан; из за ржавой железной трубки по каплям падала вода. Я обошел дворец с большой досадою на небрежение, в котором он истлевает, и на полуевропейские переделки некоторых комнат. NN почти насильно повел меня по ветхой лестнице в развалины гарема и на ханское кладбище, 					 но не тем 	 В то время сердце полно было: лихорадка меня мучила.
 Что касается до памятника ханской любовницы, о котором говорит М., я об нем не вспомнил, когда писал свою поэму, а то бы непременно им воспользовался.
 Растолкуй мне теперь, почему полуденный берег и Бахчисарай имеют для меня прелесть неизъяснимую? Отчего так сильно во мне желание вновь посетить места, оставленные мною с таким равнодушием? или воспоминание самая сильная способность души нашей, и им очаровано все, что подвластно ему?
 * Из Тамани в Керчь.
 ПУТЕШЕСТВИЕ В АРЗРУМ ВО ВРЕМЯ ПОХОДА 1829 ГОДА
 ПРЕДИСЛОВИЕ.

 Недавно попалась мне в руки книга, напечатанная в Париже в прошлом 1834 году под названием: Voyages en Orient entrepris par ordre du Gouvernement Franзаis . Автор, по своему описывая поход 1829 года, оканчивает свои рассуждения следующими словами: 	Un pоиte distinguй par son imagination a trouvй dans tant de hauts faits dont il a йtй temoin non le sujet d'un pоиме, mais celui d'une satyre.
 Из поэтов, бывших в турецком походе, знал я только об А. С. Хомякове и об А. Н. Муравьеве. Оба находились в армии графа Дибича. Первый написал в то время несколько прекрасных лирических стихотворений, второй обдумывал свое путешествие к святым местам, произведшее столь сильное впечатление. Но я не читал никакой сатиры на Арзрумский поход.
 Никак бы я не мог подумать, что дело здесь идет обо мне, если бы в той самой книге не нашел я своего имени между именами генералов отдельного Кавказского корпуса. Parmi les chefs qui la commandaient (l'arмйе du Prince Paskewitch) on distinguait le Gйnйral Mouravief ... le Prince Gйоrgien Tsitsevaze, le Prince Arмйnien Beboutof ... le Prince Potemkine, le Gйnйral Raiewsky, et enfin - M. Pouchkine... qui avait quittй la capitale pour chanter les exploits de ses compatriotes .
 Признаюсь: эти строки французского путешественника, не смотря на лестные эпитеты, были мне гораздо досаднее, нежели брань русских журналов. Искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудою: вдохновения не сыщешь; оно само должно найти поэта. Приехать на войну с тем, чтобы воспевать будущие подвиги, было бы для меня с одной стороны слишком самолюбиво, а с другой слишком непристойно. Я не вмешиваюсь в военные суждения. Это не мое дело. Может быть, смелый переход через Саган-Лу, движение, коим граф Паскевич отрезал Сераскира от Осман-Паши, поражение двух неприятельских корпусов в течение одних суток, быстрый поход к Арзруму, все это, увенчанное полным успехом, может быть, и чрезвычайно достойно посмеяния в глазах военных людей (каковы, например, г. купеческий консул Фонтанье, автор путешествия на Восток): но я устыдился бы писать сатиры на прославленного Полководца, ласково принявшего меня под сень своего шатра и находившего время посреди своих великих забот оказывать мне лестное внимание. Человек, не имеющий нужды в покровительстве Сильных, дорожит их радушием и гостеприимством, ибо иного от них не может и требовать. Обвинение в неблагодарности не должно быть оставлено без возражения, как ничтожная критика или литературная брань. Вот почему решился я напечатать это предисловие и выдать свои путевые записки как все, что мною было написано о походе 1829 года.
 		 А. Пушкин.

	ГЛАВА ПЕРВАЯ.
 Степи. Калмыцкая кибитка. Кавказские воды. Военная Грузинская дорога. Владикавказ. Осетинские похороны. Терек. Дариальское ущелие. Переезд чрез снеговые горы. Первый взгляд на Грузию. Водопроводы. Хозрев-Мирза. Душетский городничий.
 ...Из Москвы поехал я на Калугу, Белев и Орел, и сделал таким образом 200 верст лишних; за то увидел Ермолова. Он живет в Орле, близ коего находится его деревня. Я приехал к нему в 8 часов утра и не застал его дома. Извозчик мой сказал мне, что Ермолов ни у кого не бывает, кроме как у отца своего, простого, набожного старика, что он не принимает одних только городских чиновников, а что всякому другому доступ свободен. Через час я снова к нему приехал. Ермолов принял меня с обыкновенной своей любезностию. С первого взгляда я не нашел в нем ни малейшего сходства с его портретами, писанными обыкновенно профилем. Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка не приятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтической портрет писанный Довом. Он был в зеленом черкесском чекмене. На стенах его кабинета висели шашки и кинжалы, памятники его владычества на Кавказе. Он повидимому нетерпеливо сносит свое бездействие. Несколько раз принимался он говорить о Паскевиче и всегда язвительно, говоря о легкости его побед, он сравнивал его с Навином, перед которым стены падали от трубного звука, и называл гр"афа" Эриванского графом Ерихонским. "Пускай нападет он", говорил Ермолов, "на пашу не умного, не искусного, но только упрямого, например на пашу начальствовавшего в Шумле - и Паскевич пропал". Я передал Ермолову слова гр. Толстова, что Паскевич так хорошо действовал в персидскую кампанию, что умному человеку осталось бы только действовать похуже, чтоб отличиться от него. Ермолов засмеялся, но не согласился. "Можно было бы сберечь людей и издержки", сказал он. Думаю, что он пишет или хочет писать свои записки. Он недоволен Историей Карамзина; он желал бы, чтобы пламенное перо изобразило переход русского народа из ничтожества к славе и могуществу. О записках кн. Курбского говорил он con amore. Немцам досталось. "Лет через 50", сказал он, "подумают, что в нынешнем походе была в спомогательная прусская или австрийская армия, предводительствованная такими-то немецкими генералами". Я пробыл у него часа 2. Ему было досадно, что не помнил моего полного имени. Он извинялся комплиментами. Разговор несколько раз касался литературы. О стихах Грибоедова говорит он, что от их чтения - скулы болят. О правительстве и политике не было ни слова.
 Мне предстоял путь через Курск и Харьков: но я своротил на прямую тифлисскую дорогу, жертвуя хорошим обедом в курском трактире (что не безделица в наших путешествиях) и не любопытствуя посетить Харьковской университет, который не стоит курской ресторации.
 До Ельца дороги ужасны. Несколько раз каляска моя вязла в грязи, достойной грязи одесской. Мне случалось в сутки проехать не более пятидесяти верст. Наконец увидел я воронежские степи и свободно покатился по зеленой равнине. В Новочеркасске нашел я графа П"ушкина", ехавшего также в Тифлис, и мы согласились путешествовать вместе.
 Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет и являет большую силу растительности; показываются птицы неведомые в наших лесах; орлы сидят на кочках, означающих большую дорогу, как будто на страже, и гордо смотрят на путешественника; по тучным пастбищам
 	 Кобылиц неукротимых 	 Гордо бродят табуны.

 Калмыки располагаются около станционных хат. У кибиток их пасутся их уродливые, косматые кони, знакомые вам по прекрасным рисункам Орловского.
 На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать. Котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное в верху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила куря табак. Я сел подле нее. "Как тебя зовут?" - ***. - "Сколько тебе лет?" - "Десять и восемь". - "Что ты шьешь?" - "Портка". - "Кому?" - "Себя". - Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться, и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне дали кусочик сушеной кобылятины; я был и тому рад. Калмыцкое кокетство испугало меня; я поскорее выбрался из кибитки - и поехал от степной Цирцеи.

 В Ставрополе увидел я на краю неба облака, поразившие мне взоры, ровно за девять лет. Они были все те же, все на том же месте. Это - снежные вершины Кавказской цепи.
 Из Георгиевска я заехал на Горячие воды. Здесь нашел я большую перемену: в мое время ванны находились в лачужках наскоро построенных. Источники, большею частию в первобытном своем виде, били, дымились и стекали с гор по разным направлениям, оставляя по себе белые и красноватые следы. Мы черпали кипучую воду ковшиком из коры или дном разбитой бутылки. Нынче выстроены великолепные ванны и дома. Бульвар, обсаженный липками, проведен по склонению Машука. Везде чистенькие дорожки, зеленые лавочки, правильные цветники, мостики, павильоны. Ключи обделаны, выложены камнем; на стенах ванн прибиты предписания от полиции; везде порядок, чистота, красивость.....
 Признаюсь: Кавказские воды представляют ныне более удобностей; но мне было жаль их прежнего, дикого состояния; мне было жаль крутых каменных тропинок, кустарников и неогороженных пропастей, над которыми, бывало, я карабкался. С грустью оставил я воды, и отправился обратно в Георгиевск. Скоро настала ночь. Чистое небо усеялось милионами звезд. Я ехал берегом Подкумка. Здесь бывало сиживал со мною А. Р"аевский", прислушиваясь к мелодии вод. Величавый Бешту чернее и чернее рисовался в отдалении, окруженный горами, своими вассалами, и наконец исчез во мраке...
 На другой день мы отправились далее и прибыли в Екатериноград, бывший некогда наместническим городом.
 С Екатеринограда начинается военная Грузинская дорога; почтовый тракт прекращается. Нанимают лошадей до Владикавказа. Дается конвой казачий и пехотный и одна пушка. Почта отправляется два раза в неделю и приезжие к ней присоединяются: это называется оказией. Мы дожидались недолго. Почта пришла на другой день и на третье утро в 9 часов мы были готовы отправиться в путь. На сборном месте соединился весь караван, состоявший из 500 человек или около. Пробили в барабан. Мы тронулись. Впереди поехала пушка, окруженная пехотными солдатами. За нею потянулись коляски, брички, кибитки солдаток, переезжающих из одной крепости в другую; за ними заскрыпел обоз двуколесных ароб. По сторонам бежали конские табуны и стада волов. Около них скакали нагайские проводники в бурках и с арканами. Все это сначала мне очень нравилось, но скоро надоело. Пушка ехала шагом, фитиль курился, и солдаты раскуривали им свои трубки. Медленность нашего похода (в первый день мы прошли только 15 верст), несносная жара, недостаток припасов, беспокойные ночлеги, наконец беспрерывный скрыл нагайских ароб, выводили меня из терпения. Татаре тщеславятся этим скрыпом, говоря, что они разъезжают как честные люди, не имеющие нужды укрываться. На сей раз приятнее было бы мне путешествовать не в столь почтенном обществе. Дорога довольно однообразная: равнина; по сторонам холмы. На краю неба вершины Кавказа, каждый день являющиеся выше и выше. Крепости, достаточные для здешнего края, со рвом, который каждый из нас перепрыгнул бы в старину не разбегаясь, с заржавыми пушками, не стрелявшими со времен графа Гудовича, с обрушенным валом, по которому бродит гарнизон куриц и гусей. В крепостях несколько лачужек, где с трудом можно достать десяток яиц и кислого молока.
 Первое замечательное место есть крепость Минарет. Приближаясь к ней, наш караван ехал по прелестной долине между курганами, обросшими липой и чинаром. Это могилы нескольких тысяч умерших чумою. Пестрелись цветы, порожденные зараженным пеплом. Справа сиял снежный Кавказ; впереди возвышалась огромная, лесистая гора; за нею находилась крепость. Кругом ее видны следы разоренного аула, называвшегося Татартубом и бывшего некогда главным в Большой Кабарде. Легкий, одинокий минарет свидетельствует о бытии исчезнувшего селения. Он стройно возвышается между грудами камней, на берегу иссохшего потока. Внутренняя лестница еще не обрушилась. Я взобрался по ней на площадку, с которой уже не раздается голос муллы. Там нашел я несколько неизвестных имен, нацарапанных на кирпичах славолюбивыми путешественниками.
 Дорога наша сделалась живописна. Горы тянулись над нами. На их вершинах ползали чуть видные стада и казались насекомыми Мы различили и пастуха, быть может, русского, некогда взятого в плен и состаревшегося в неволе. Мы встретили еще курганы, еще развалины. Два, три надгробных памятника стояло на краю дороги. Там, по обычаю черкесов, похоронены их наездники. Татарская надпись, изображение шашки, танга, иссеченные на камне, оставлены хищным внукам в память хищного предка.
 Черкесы нас ненавидят. Мы вытеснили их из привольных пастбищ; аулы их разорены, целые племена уничтожены. Они час от часу далее углубляются в горы и оттуда направляют свои набеги. Дружба мирных черкесов ненадежна: они всегда готовы помочь буйным своим единоплеменникам. Дух дикого их рыцарства заметно упал. Они редко нападают в равном числе на козаков, никогда на пехоту и бегут завидя пушку. За то никогда не пропустят случая напасть на слабый отряд или на беззащитного. Здешняя сторона полна молвой о их злодействах. Почти нет никакого способа их усмирить, пока их не обезоружат, как обезоружили крымских татар, что чрезвычайно трудно исполнить, по причине господствующих между ими наследственных распрей и мщения крови. Кинжал и шашка суть члены их тела, и младенец начинает владеть ими прежде, нежели лепетать. У них убийство - простое телодвижение. Пленников они сохраняют в надежде на выкуп, но обходятся с ними с ужасным бесчеловечием, заставляют работать сверх сил, кормят сырым тестом, бьют, когда вздумается, и приставляют к ним для стражи своих мальчишек, которые, за одно слово, вправе их изрубить своими детскими шашками. Недавно поймали мирного черкеса, выстрелившего в солдата. Он оправдывался тем, что ружье его слишком долго было заряжено. Что делать с таковым народом? Должно однако ж надеяться, что приобретение восточного края Черного моря, отрезав черкесов от торговли с Турцией, принудит их с нами сблизиться. Влияние роскоши может благоприятствовать их укрощению: самовар был бы важным нововведением. Есть средство более сильное, более нравственное, более сообразное с просвещением нашего века: проповедание Евангелия. Черкесы очень недавно приняли магометанскую веру. Они были увлечены деятельным фанатизмом апостолов Корана, между коими отличался Мансур, человек необыкновенный, долго возмущавший Кавказ противу русского владычества, наконец, схваченный нами и умерший в Соловецком монастыре. Кавказ ожидает христианских миссионеров. Но легче для нашей лености в замену слова живого
 выливать мертвые буквы и посылать немые книги людям, незнающим грамоты.
 Мы достигли Владикавказа, прежнего Кап-кая, преддверия гор. Он окружен осетинскими аулами. Я посетил один из них и попал на похороны. Около сакли толпился народ. На дворе стояла арба, запряженная двумя волами. Родственники и друзья умершего съезжались со всех сторон и с громким плачем шли в саклю, ударяя себя кулаками в лоб. Женщины стояли смирно. Мертвеца вынесли на бурке.

 ... like a warrior taking his rest With his martial cloak around him;
 положили его на арбу. Один из гостей взял ружье покойника, сдул с полки порох и положил его подле тела. Волы тронулись. Гости поехали следом. Тело должно было быть похоронено в горах, верстах в тридцати от аула. К сожалению, никто не мог объяснить мне сих обрядов.
 Осетинцы самое бедное племя из народов, обитающих на Кавказе; женщины их прекрасны и, как слышно, очень благосклонны к путешественникам. У ворот крепости встретил я жену и дочь заключенного осетинца. Они несли ему обед. Обе казались спокойны и смелы; однако ж, при моем приближении обе потупили голову и закрылись своими изодранными чадрами. В крепости видел я черкесских аманатов, резвых и красивых мальчиков. Они поминутно проказят, и бегают из крепости. Их держат в жалком положении. Они ходят в лохмотьях, полунагие, и в отвратительной нечистоте. На иных видел я деревянные колодки. Вероятно, что аманаты, выпущенные на волю, не жалеют о своем пребывании во Владикавказе.
 Пушка оставила нас. Мы отправились с пехотой и казаками. Кавказ нас принял в свое святилище. Мы услышали глухой шум и увидели Терек, разливающийся по разным направлениям. Мы поехали по его левому берегу. Шумные волны его приводят в движение колеса низеньких осетинских мельниц, похожих на собачьи кануры. Чем далее углублялись мы в горы, тем уже становилось ущелие. Стесненный Терек с ревом бросает свои мутные волны чрез утесы, преграждающие ему путь. Ущелие извивается вдоль его течения. Каменные подошвы гор обточены его волнами. Я шел пешком и поминутно останавливался, пораженный мрачною прелестию природы. Погода была пасмурная; облака тяжело тянулись около черных вершин. Граф П"ушкин" и Ш"ернваль", смотря на Терек, воспоминали Иматру и отдавали преимущество реке на Севере гремящей. Но я ни с чем не мог сравнить мне предстоявшего зрелища.
 Не доходя до Ларса, я отстал от конвоя, засмотревшись на огромные скалы, между коими хлещет Терек с яростию неизъяснимой. Вдруг бежит ко мне солдат, крича мне издали: не останавливайтесь, в."аше" б."лагородие", убьют! Это предостережение с непривычки показалось мне чрезвычайно странным. Дело в том, что осетинские разбойники, безопасные в этом узком месте, стреляют через Терек в путешественников. Накануне нашего перехода, они напали таким образом на генерала Бековича, проскакавшего сквозь их выстрелы. На скале видны развалины какого-то замка: они облеплены саклями мирных осетинцев, как будто гнездами ласточек. В Ларсе остановились мы ночевать. Тут нашли мы путешественника француза, который напугал нас предстоящею дорогой. Он советовал нам бросить экипажи в Коби и ехать верьхом. С ним выпили мы в первый раз кахетинского вина из вонючего бурдюка, воспоминая пирования Илиады:
 И в козиих мехах вино, отраду нашу!

 Здесь нашел я измаранный список Кавказского Пленника и признаюсь, перечил его с большим удовольствием. Все это слабо, молодо, неполно; но многое угадано и выражено верно.
 На другой день поутру отправились мы далее. Турецкие пленники разработывали дорогу. Они жаловались на пищу, им выдаваемую. Они никак не могли привыкнуть к русскому черному хлебу. Это напомнило мне слова моего приятеля Ш"ереметева" "?", по возвращении его из Парижа: "Худо, брат, жить в Париже: есть нечего; черного хлеба не допросишься!"
 В семи верстах от Ларса находится Дариальский пост. Ущелье носит то же имя. Скалы с обеих сторон стоят параллельными стенами. Здесь так узко, так узко, пишет один путешественник, что не только видишь, но кажется чувствуешь тесноту. Клочок неба, как лента, синеет над вашей головою. Ручьи, падающие с горной высоты мелкими и разбрызганными струями, напоминали мне похищение Ганимеда, странную картину Рембранда. К тому же и ущелье освещено совершенно в его вкусе. В иных местах Терек подмывает самую подошву скал, и на дороге, в виде плотины, навалены каменья. Недалеко от поста мостик смело переброшен через реку. На нем стоишь как на мельнице. Мостик весь так и трясется, а Терек шумит как колеса, движущие жернов. Против Дариала на крутой скале видны развалины крепости. Предание гласит, что в ней скрывалась какая-то царица Дария, давшая имя свое ущелию: сказка. Дариал на древнем персидском языке значит ворота. По свидетельству Плиния, Кавказские врата, ошибочно называемые Каспийскими, находились здесь. Ущелье замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом. Под ними, пишет Плиний, течет река Дириодорис. Тут была воздвигнута и крепость для удержания набегов диких племен; и проч. Смотрите путешествие графа И. Потоцкого, коего ученые изыскания столь же занимательны, как и испанские романы.
 Из Дариала отправились мы к Казбеку. Мы увидели Троицкие ворота (арка, образованная в скале взрывом пороха) - под ними шла некогда дорога, а ныне протекает Терек, часто меняющий свое русло.
 Недалеко от селения Казбек, переехали мы через бешеную Балку, овраг, во время сильных дождей превращающийся в яростный поток. В это время он был совершенно сух, и громок одним своим именем.
 Деревня Казбек находится у подошвы горы Казбек, и принадлежит князю Казбеку. Князь, мужчина лет сорока пяти, ростом выше Преображенского флигельмана. Мы нашли его в духане (так называются грузинские харчевни, которые гораздо беднее и нечище русских). В дверях лежал пузастый бурдюк (воловий мех), растопыря свои четыре ноги. Великан тянул из него чихирь и сделал мне несколько вопросов, на которые отвечал я с почтением, подобаемым его званию и росту. Мы расстались большими приятелями.
 Скоро притупляются впечатления. Едва прошли сутки, и уже рев Терека и его безобразные водопады, уже утесы и пропасти не привлекали моего внимания. Нетерпение доехать до Тифлиса исключительно овладело мною. Я столь же равнодушно ехал мимо Казбека, как, некогда, плыл мимо Чатырдага. Правда и то, что дождливая и туманная погода мешала мне видеть его снеговую груду, по выражению поэта, подпирающую небосклон.
 Ждали персидского принца. В некотором расстоянии от Казбека попались нам навстречу несколько колясок и затруднили узкую дорогу. Покаместь экипажи разъезжались, конвойный офицер объявил нам, что он провожает придворного персидского поэта и, по моему желанию, представил меня Фазил-Хану. Я, с помощию переводчика, начал было высокопарное восточное приветствие; но как же мне стало совестно, когда Фазил-Хан отвечал на мою неуместную затейливость простою, умной учтивостию порядочного человека! "Он надеялся увидеть меня в Петербурге; он жалел, что знакомство наше будет непродолжительно и проч." Со стыдом принужден я был оставить важно-шутливый тон, и съехать на обыкновенные европейские фразы. Вот урок нашей русской насмешливости. Вперед не стану судить о человеке по его бараньей папахе * и по крашеным ногтям.
 Пост Коби находится у самой подошвы Крестовой горы, чрез которую предстоял нам переход. Мы тут остановились ночевать и стали думать, каким бы образом совершить сей ужасный подвиг: сесть ли, бросив экипажи, на казачьих лошадей, или послать за осетинскими волами? На всякой случай, я написал от имени всего нашего каравана официальную просьбу к г. Ч"иляеву", начальствующему в здешней стороне, и мы легли спать, в ожидании подвод.
 На другой день около 12-ти часов услышали мы шум, крики, и увидели зрелище необыкновенное: 18 пар тощих, малорослых волов, понуждаемых толпою полунагих осетинцев, насилу тащили легкую, венскую коляску приятеля моего О***. Это зрелище тотчас рассеяло все мои сомнения. Я решился отправить мою тяжелую петербургскую коляску обратно во Владикавказ и ехать верьхом до Тифлиса. Граф П"ушкин" не хотел следовать моему примеру, Он предпочел впрячь целое стадо волов в свою бричку, нагруженную запасами всякого рода, и с торжеством переехать через снеговой хребет. Мы расстались, и я поехал с полковником Ог"аревым" осматривающим здешние дороги.
 Дорога шла через обвал, обрушившийся в конце июня 1827 года. Таковые случаи бывают обыкновенно каждые семь лет. Огромная глыба, свалясь, засыпала ущелие на целую версту, и запрудила Терек. Часовые, стоявшие ниже, слышали ужасный грохот и увидели, что река быстро мелела и в четверть часа совсем утихло и истощилась. Терек прорылся сквозь обвал не прежде, как через два часа. То-то был он ужасен!
 Мы круто подымались выше и выше. Лошади наши вязли в рыхлом снегу, под которым шумели ручьи. Я с удивлением смотрел на дорогу и не понимал возможности езды на колесах.
 В это время услышал я глухой грохот. "Это обвал", сказал мне г. Ог"арев". Я оглянулся и увидел в стороне груду снега, которая осыпалась и медленно съезжала с крутизны. Малые обвалы здесь не редки. В прошлом году русский извозчик ехал по Крестовой горе. Обвал оборвался; страшная глыба свалилась на его повозку; поглотила телегу, лошадь и мужика, перевалилась через дорогу, и покатилась в пропасть с своею добычею. Мы достигли самой вершины горы. Здесь поставлен гранитный крест, старый памятник, обновленный Ермоловым.
 Здесь путешественники обыкновенно выходят из экипажей, и идут пешком. Недавно проезжал какой-то иностранный консул: он так был слаб, что велел завязать себе глаза; его вели под руки, и когда сняли с него повязку, тогда он стал на колени, благодарил бога, и проч., что очень изумило проводников.
 Мгновенный переход от грозного Кавказа к миловидной Грузии восхитителен. Воздух Юга вдруг начинает повевать на путешественника. С высоты Гут-горы открывается Кайшаурская долина с ее обитаемыми скалами, с ее садами, с ее светлой Арагвой, извивающейся, как серебряная лента,- и все это в уменьшенном виде, на дне трехверстной пропасти, по которой идет опасная дорога.
 Мы спускались в долину. Молодой месяц показался на ясном небе. Вечерний воздух был тих и тепел. Я ночевал на берегу Арагвы, в доме г. Ч"иляева". На другой день я расстался с любезным хозяином и отправился далее.
 Здесь начинается Грузия. Светлые долины, орошаемые веселой Арагвою, сменили мрачные ущелия и грозный Терек. Вместо голых утесов, я видел около себя зеленые горы и плодоносные деревья. Водопроводы доказывали присутствие образованности. Один из них поразил меня совершенством оптического обмана: вода, кажется, имеет свое течение по горе снизу вверх.
 В Пайсанауре остановился я для перемены лошадей. Тут я встретил русского офицера, провожающего персидского принца. Вскоре услышал я звук колокольчиков и целый ряд катаров (мулов), привязанных один к другому, и навьюченных по азиатски, потянулся по дороге. Я пошел пешком не дождавшись лошадей; и в полверсте от Ананура, на повороте дороги, встретил Хозрев-Мирзу. Экипажи его стояли. Сам он выглянул из своей коляски и кивнул мне головою. Несколько часов после нашей встречи, на принца напали горцы. Услыша свист пуль Хозрев выскочил из своей коляски, сел на лошадь и ускакал. Русские бывшие при нем удивились его смелости. Дело в том, что молодой азиатец, не привыкший к коляске, видел в ней скорее западню нежели убежище.
 Я дошел до Ананура, не чувствуя усталости. Лошади мои не приходили. Мне сказали, что до города Душета оставалось не более как десять верст, и я опять отправился пешком. Но я не знал, что дорога шла в гору. Эти десять верст стоили добрых двадцати. -
 Наступил вечер; я шел вперед, подымаясь все выше и выше. С дороги сбиться было невозможно; но местами глинистая грязь, образуемая источниками, доходила мне до колена. Я совершенно утомился. Темнота увеличилась. Я слышал вой и лай собак и радовался, воображая, что город не далеко. Но ошибался: лаяли собаки грузинских пастухов, а выли шакалы, звери в той стороне обыкновенные. Я проклинал свое нетерпение, но делать было нечего. Наконец увидел я огни и около полуночи очутился у домов, осененных деревьями. Первый встречный вызвался провести меня к городничему, и потребовал за то с меня абаз .
 Появление мое у городничего, старого офицера из грузин, произвело большое действие. Я требовал во-первых комнаты, где бы мог раздеться, во-вторых стакана вина, в-третьих абаза для моего провожатого. Городничий не знал, как меня принять, и посматривал на меня с недоумением. Видя, что он не торопится исполнить мои просьбы, я стал перед ним раздеваться, прося извинения de la libertй grande. К счастию нашел я в кармане подорожную, доказывавшую, что я мирный путешественник, а не Ринальдо Ринальдини. Благословенная хартия возымела тотчас свое действие: комната была мне отведена, стакан вина принесен и абаз выдан моему проводнику с отеческим выговором за его корыстолюбие, оскорбительное для грузинского гостеприимства. Я бросился на диван, надеясь после моего подвига заснуть богатырским сном: не тут-то было! блохи, которые гораздо опаснее шакалов, напали на меня и во всю ночь не дали мне покою. По утру явился ко мне мой человек и объявил, что граф П"ушкин" благополучно переправился на волах через снеговые горы и прибыл в Душет. Нужно было мне торопиться! Граф П"ушкин" и Ш"ернваль" посетили меня и предложили опять отправиться вместе в дорогу. Я оставил Душет с приятной мыслию, что ночую в Тифлисе.
 Дорога была так же приятна и живописна, хотя редко видели мы следы народонаселения. В нескольких верстах от Гарцискала мы переправились через Куру по древнему мосту, памятнику римских походов, и крупной рысью, а иногда и вскачь, поехали к Тифлису, в котором неприметным образом и очутились часу в одиннадцатом вечера.
 * Так называются персидские шапки.

	ГЛАВА ВТОРАЯ.
 Тифлис. Народные баня. Безносый Гассан. Нравы грузинские. Песни. Кахетинское вино. Причина жаров. Дороговизна. Описание города. Отъезд из Тифлиса. Грузинская ночь. Вид Армении. Двойной переход. Армянская деревня. Гергеры. Грибоедов. Безобдал. Минеральный ключ. Буря в горах. Ночлег в Гумрах. Арарат. Граница. Турецкое гостеприимство. Карс. Армянская семья. Выезд из Карса. Лагерь графа Паскевича.
 Я остановился в трактире, на другой день отправился в славные Тифлисские бани. Город показался мне многолюден. Азиатские строения и базар напомнили мне Кишенев. По узким и кривым улицам бежали ослы с перекидными корзинами; арбы, запряженные волами, перегорожали дорогу. Армяне, грузинцы, черкесы, персияне теснились на неправильной площади; между ими молодые русские чиновники разъезжали верьхами на карабахских жеребцах. При входе в бани сидел содержатель, старый персиянин. Он отворил мне дверь, я вошел в обширную комнату, и что же увидел? Более пятидесяти женщин молодых и старых, полуодетых и вовсе неодетых, сидя и стоя раздевались, одевались на лавках расставленных около стен. Я остановился. "Пойдем, пойдем", сказал мне хозяин, "сегодня вторник: женский день. Ничего, не беда". - "Конечно не беда", - отвечал я ему, - "напротив". Появление мужчин не произвело никакого впечатления. Они продолжали смеяться и разговаривать между собою. Ни одна не поторопилась покрыться своею чадрою; ни одна не перестала раздеваться. Казалось, я вошел невидимкой. Многие из них были в самом деле прекрасны, и оправдывали воображение Т. Мура:

 ...a lovely Georgian maid, With all the bloom, the freshen'd glow Of her own country maiden's looks, When warm they rise from Teflis' brooks 					 Lalla Rookh

 За то не знаю ничего отвратительнее грузинских старух: это ведьмы.
 Персиянин ввел меня в бани: горячий, железо-серный источник лился в глубокую ванну, иссеченную в скале. Отроду не встречал я ни в России, ни в Турции ничего роскошнее Тифлисских бань. Опишу их подробно.
 Хозяин оставил меня на попечение татарину-банщику. Я должен признаться, что он был без носу; это не мешало ему быть мастером своего дела. Гассан (так назывался безносый татарин) начал с того, что разложил меня на теплом каменном полу; после чего начал он ломать мне члены, вытягивать составы, бить меня сильно кулаком; я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение. (Азиятские банщики приходят иногда в восторг, вспрыгивают вам на плечи, скользят ногами по бедрам и пляшут по спине в присядку е sempre bene). После сего долго тер он меня шерстяною рукавицей, и сильно оплескав теплой водою, стал умывать намыленным полотняным пузырем. Ощущение неизъяснимое: горячее мыло обливает вас как воздух! NB; шерстяная рукавица и полотняный пузырь непременно должны быть приняты в русской бани: знатоки будут благодарны за таковое нововведение.
 После пузыря, Гассан отпустил меня в ванну; тем и кончилась церемония.
 В Тифлисе надеялся я найти Р"аевского", но узнав, что полк его уже выступил в поход, я решился просить у графа Паскевича позволения приехать в армию.
 В Тифлисе пробыл я около двух недель, и познакомился с тамошним обществом. С"анковский", издатель Тифлисских Ведомостей, рассказывал мне много любопытного о здешнем крае, о к"нязе" Цицианове, об А. П. Ермолове и проч. С"анковский" любит Грузию и предвидит для нее блестящую будущность.
 Грузия прибегнула под покровительство России в 1783 году, что не помешало славному Аге-Мохамеду взять и разорить Тифлис и 20.000 жителей увести в плен (1795 г.). Грузия перешла под скипетр императора Александра в 1802 "г." Грузины народ воинственный. Они доказали свою храбрость под нашими знаменами. Их умственные способности ожидают большей образованности. Они вообще нрава веселого и общежительного. По праздникам мужчины пьют и гуляют по улицам. Черноглазые мальчики поют, прыгают и кувыркаются; женщины пляшут лезгинку.
 Голос песен грузинских приятен. Мне перевели одну из них слово в слово; она кажется сложена в новейшее время; в ней есть какая-то восточная бессмыслица, имеющая свое поэтическое достоинство. Вот вам она:

 Душа, недавно рожденная в раю! Душа созданная для моего счастия! от тебя, бессмертная, ожидаю жизни.

 От тебя. Весна цветущая, от тебя, Луна двунедельная, от тебя, Ангел мой хранитель, от тебя ожидаю жизни.

 Ты сияешь лицом и веселишь улыбкою. Не хочу обладать миром; хочу твоего взора. От тебя ожидаю жизни.

 Горная роза, освеженная росою! Избранная любимица природы! Тихое, потаенное сокровище! от тебя ожидаю жизни.

 Грузины пьют не по нашему и удивительно крепки. Вины их не терпят вывоза, и скоро портятся, но на месте они прекрасны. Кахетинское и карабахское стоят некоторых бургонских. Вино держат в маранах, огромных кувшинах, зарытых в землю. Их открывают с торжественными обрядами. Недавно русский драгун тайно отрыв таковой кувшин, упал в него, и утонул в кахетинском вине, как несчастный Кларенс в бочке малаги.
 Тифлис находится на берегах Куры, в долине окруженной каменистыми горами. Они укрывают его со всех сторон от ветров, и раскалясь на солнце, не нагревают, а кипятят недвижный воздух. Вот причина нестерпимых жаров, царствующих в Тифлисе, не смотря на то, что город находится только еще под 41 градусом широты. Самое его название (Тбилис-калар) значит Жаркий Город.
 Большая часть города выстроена по-азиатски: дома низкие, кровли плоские. В северной части возвышаются дома европейской архитектуры, и около них начинают образоваться правильные площади. Базар разделяется на несколько рядов; лавки полны турецких и персидских товаров, довольно дешевых, если принять в рассуждение всеобщую дороговизну. Оружие тифлисское дорого ценится на всем Востоке. Гр"аф" С"амойлов" и В., прослывшие здесь богатырями, обыкновенно пробовали свои новые шашки, с одного маху перерубая на двое барана или отсекая голову быку.
 В Тифлисе главную часть народонаселения составляют армяне; в 1825 году было их здесь до 2.500 семейств. Во время нынешних войн число их еще умножилось. Грузинских семейств считается до 1.500. Русские не считают себя здешними жителями. Военные, повинуясь долгу, живут в Грузии, потому что так им велено. Молодые титулярные советники приезжают сюда за чином ассесорским, толико вожделенным. Те и другие смотрят на Грузию как на изгнание.
 Климат тифлисский, сказывают, нездоров. Здешние горячки ужасны; их лечат меркурием, коего употребление безвредно по причине жаров. Лекаря кормят им своих больных безо всякой совести. Генерал С"ипягин", говорят, умер оттого, что его домовый лекарь, приехавший с ним из Петербурга, испугался приема, предлагаемого тамошними докторами, и не дал оного больному. Здешние лихорадки похожи на крымские и молдавские, и лечатся одинаково. Жители пьют Курскую воду, мутную, но приятную. Во всех источниках и колодцах вода сильно отзывается серой. Впрочем вино здесь в таком общем употреблении, что недостаток в воде был бы незаметен.
 В Тифлисе удивила меня дешевизна денег. Переехав на извозчике через две улицы и отпустив его через пол-часа, я должен был заплатить два рубля серебром. Я сперва думал, что он хотел воспользоваться незнанием новоприезжего; но мне сказали, что цена точно такова. Все прочее дорого в соразмерности.
 Мы ездили в немецкую колонию, и там обедали. Пили там делаемое пиво, вкусу очень неприятного, и заплатили очень дорого за очень плохой обед. В моем трактире кормили меня так же дорого и дурно. Г"енерал" С"трекалов", известный гастроном, позвал однажды меня отобедать; по несчастию, у него разносили кушанья по чинам, а за столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал изо стола голодный. Чорт побери тифлисского гастронома!
 Я с нетерпением ожидал разрешения моей участи. Наконец получил записку от Р"аевского". Он писал мне, чтобы я спешил к Карсу, потому что через несколько дней войско должно было идти далее. Я выехал на другой же день.
 Я ехал верьхом, переменяя лошадей на казачьих постах. Вокруг меня земля была опалена зноем. Грузинские деревни издали казались мне прекрасными садами, но подъезжая к ним видел я несколько бедных сакель, осененных пыльными тополями. Солнце село, но воздух все еще был душен:
 Ночи знойные! Звезды чуждые!....

 Луна сияла; все было тихо; топот моей лошади один раздавался в ночном безмолвии. Я ехал долго не встречая признаков жилья. Наконец увидел уединенную саклю. Я стал стучаться в дверь. Вышел хозяин. Я попросил воды сперва по-русски, а потом по-татарски. Он меня не понял. Удивительная беспечность! в тридцати верстах от Тифлиса, и на дороге в Персию и Турцию, он не знал ни слова ни порусски, ни по-татарски.
 Переночевав на казачьем посту, на рассвете отправился я далее. Дорога шла горами и лесом. Я встретил путешествующих татар; между ими было несколько женщин. Они сидели верьхами, окутанные в чадры; видны были у них только глаза да каблуки.
 Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелие, называемое, кажется, Волчьими Воротами, и очутился на естественной границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; подо мною расстилались злачные, зеленые нивы. Я взглянул еще раз на опаленную Грузию, и стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении. С неописанным удовольствием заметил я, что зной вдруг уменьшился климат был уже другой.
 Человек мой со вьючными лошадьми от меня отстал. Я ехал один в цветущей пустыне, окруженной издали горами. В рассеянности проехал я мимо поста, где должен был переменить лошадей. Прошло более шести часов и я начал удивляться пространству перехода. Я увидел в стороне груды камней, похожие на сакли, и отправился к ним. В самом деле я приехал в армянскую деревню. Несколько женщин в пестрых лохмотьях сидели на плоской кровле подземной сакли. Я изъяснился коекак. Одна из них сошла в саклю и вынесла мне сыру и молока. Отдохнув несколько минут я пустился далее и на высоком берегу реки увидел против себя крепость Гергеры. Три потока с шумом и пеной низвергались с высокого берега. Я переехал через реку. Два вола впряженные в арбу подымались на крутую дорогу. Несколько грузин сопровождали арбу. "Откуда вы?" - спросил я их. - "Из Тегерана". - "Что вы везете?" - " Грибоеда ". - Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.
 Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году, в Петербурге, пред отъездом его в Персию. Он был печален, и имел странные предчувствия. Я было хотел его успокоить; он мне сказал: Vous ne connaissez pas ces gens-lа: vous verrez qu'il faudra jouer des couteaux. Он полагал, что причиною кровопролития будет смерть шаха и междуусобица его семидесяти сыновей. Но престарелый шах еще жив, а пророческие слова Грибоедова сбылись. Он погиб под кинжалами персиян, жертвой невежества и вероломства. Обезображенный труп его, бывший три дня игралищем тегеранской черни, узнан был только по руке, некогда простреленной пистолетною пулею.
 Я познакомился с Грибоедовым в 1817 году. Его меланхолический характер, его озлобленный ум, его добродушие, самые слабости и пороки, неизбежные спутники человечества, - все в нем было необыкновенно привлекательно. Рожденный с честолюбием равным его дарованиям, долго был он опутан сетями мелочных нужд и неизвестности. Способности человека государственного оставались без употребления; талант поэта был не признан; даже его холодная и блестящая храбрость оставалась некоторое время в подозрении. Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую несносную улыбку, - когда случалось им говорить о нем как о человеке необыкновенном. Люди верят только Славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерскою ротою, или другой Декарт, не напечатавший ни одной строчки в Московском Телеграфе. Впрочем, уважение наше к Славе происходит, может быть, от самолюбия: в состав Славы входит ведь и наш голос.
 Жизнь Грибоедова была затемнена некоторыми облаками: следствие пылких страстей и могучих обстоятельств. Он почувствовал необходимость расчесться единожды навсегда со своею молодостию и круто поворотить свою жизнь. Он простился с Петербургом и с праздной рассеянностию; уехал в Грузию, где пробыл осемь лет в уединенных, неусыпных занятиях. Возвращение его в Москву в 1824 году было переворотом в его судьбе, и началом беспрерывных успехов. Его рукописная комедия: Горе от Ума, произвела неописанное действие и вдруг поставила его на ряду с первыми нашими поэтами. Несколько времени потом совершенное знание того края, где начиналась война, открыло ему новое поприще; он назначен был посланником. Приехав в Грузию, женился он на той, которую любил.... Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, не ровного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна.
 Как жаль, что Грибоедов не оставил своих записок! Написать его биографию было бы делом его друзей; но замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны....

 В Гергерах встретил я Б"утурлина", который как и я ехал в армию. Б"утурлин" путешествовал со всевозможными прихотями. Я отобедал у него, как бы в Петербурге. Мы положили путешествовать вместе; но демон нетерпения опять мною овладел. Человек мой просил у меня позволения отдохнуть. Я отправился один даже без проводника. Дорога все была одна и совершенно безопасна.
 Переехав через гору и спустясь в долину, осененную деревьями, я увидел минеральный ключ, текущий поперег дороги. Здесь я встретил армянского попа, ехавшего в Ахалцык из Эривани. "Что нового в Эривани?" - спросил я его. - "В Эривани чума", - отвечал он; "а что слыхать об Ахалцыке?" - "В Ахалцыке чума", - отвечал я ему. Обменявшись сими приятными известиями, мы расстались.
 Я ехал посреди плодоносных нив и цветущих лугов. Жатва струилась ожидая серпа. Я любовался прекрасной землею, коей плодородие вошло на Востоке в пословицу. К вечеру прибыл я в Пернике. Здесь был казачий пост. Урядник предсказывал мне бурю и советовал остаться ночевать, но я хотел непременно в тот же день достигнуть Гумров.
 Мне предстоял переход через невысокие горы, естественную границу Карского пашалыка. Небо покрыто было тучами; я надеялся что ветер, который час от часу усиливался, их разгонит. Но дождь стал накрапывать, и шел все крупнее и чаще. От Пернике до Гумров считается 27 верст. Я затянул ремни моей бурки, надел башлык на картуз и поручил себя провидению.
 Прошло более двух часов. Дождь не переставал. Вода ручьями лилась с моей отяжелевшей бурки, и с башлыка напитанного дождем. Наконец холодная струя начала пробираться мне за галстук, и вскоре дождь промочил меня до последней нитки. Ночь была темная; казак ехал впереди указывая дорогу. Мы стали подыматься на горы, между тем дождь перестал и тучи рассеялись. До Гумров оставалось верст десять. Ветер, дуя на свободе, был так силен, что в четверть часа высушил меня совершенно. Я не думал избежать горячки. Наконец я достигнул Гумров около полуночи. Казак привез меня прямо к посту. Мы остановились у палатки, куда спешил я войти. Тут нашел я двенадцать казаков, спящих один возле другого. Мне дали место; я повалился на бурку, не чувствуя сам себя от усталости. В этот день проехал я 75 верст. Я заснул как убитый.
 Казаки разбудили меня на заре. Первою моею мыслию было: не лежу ли я в лихорадке. Но почувствовал, что слава богу бодр, здоров; не было следа не только болезни, но и усталости. Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. "Что за гора?" - спросил я потягиваясь, и услышал в ответ: "это Арарат". Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни - и врана и голубицу, излетающих, символы казни и примирения. . ..
 Лошадь моя была готова. Я поехал с проводником. Утро было прекрасное. Солнце сияло. Мы ехали по широкому лугу, по густой зеленой траве, орошенной росою и каплями вчерашнего дождя. Перед нами блистала речка, через которую должны мы были переправиться. Вот и Арпачай, сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по Югу, то по Северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России.

 До Карса оставалось мне еще 75 верст. К вечеру надеялся я увидеть наш лагерь. Я нигде не останавливался. На половине дороги, в армянской деревни, выстроенной в горах на берегу речки, вместо обеда съел я проклятый чюрек, армянский хлеб, испеченный в виде лепешки пополам с золою, о котором так тужили турецкие пленники в Дариальском ущелии. Дорого бы я дал за кусок русского черного хлеба, который был им так противен. Меня провожал молодой турок, ужасный говорун. Он во всю дорогу болтал по турецки, не заботясь о том, понимал ли я его или нет. Я напрягал внимание, и старался угадать его. Казалось он побранивал русских и, привыкнув видеть всех их в мундирах, по платью принимал меня за иностранца. На встречу нам попался русский офицер. Он ехал из нашего лагеря, и объявил мне, что армия выступила уже из под Карса. Не могу описать моего отчаяния: мысль, что мне должно будет возвратиться в Тифлис, измучась понапрасну в пустынной Армении, совершенно убивала меня. Офицер поехал в свою сторону; турок начал опять свой монолог; но уже мне было не до него. Я переменил иноходь на крупную рысь, и вечером приехал в турецкую деревню, находящуюся в 20 верстах от Карса.
 Соскочив с лошади, я хотел войти в первую саклю, но в дверях показался хозяин и оттолкнул меня с бранию. Я отвечал на его приветствие нагайкою. Турок раскричался; народ собрался. Проводник мой кажется за меня заступился. Мне указали караван-сарай; я вошел в большую саклю, похожую на хлев; не было места где бы я мог разостлать бурку. Я стал требовать лошадь. Ко мне явился турецкий старшина. На все его непонятные речи отвечал я одно: вербана ат (дай мне лошадь). Турки не соглашались. Наконец я догадался показать им деньги (с чего надлежало бы мне начать). Лошадь тотчас была приведена и мне дали проводника.
 Я поехал по широкой долине, окруженной горами. Вскоре увидел я Карс, белеющийся на одной из них. Турок мой указывал мне на него, повторяя: Карс, Карс ! и пускал вскачь свою лошадь; я следовал за ним, мучась беспокойством: участь моя должна была решиться в Карсе. Здесь должен я был узнать, где находится наш лагерь и будет ли еще мне возможность догнать армию. Между тем небо покрылось тучами и дождь пошел опять; но я об нем уж не заботился.
 Мы въехали в Карс. Подъезжая к воротам стены, услышал я русский барабан: били зорю. Часовой принял от меня билет, и отправился к коменданту. Я стоял под дождем около полу-часа. Наконец меня пропустили. Я велел проводнику вести меня прямо в бани. Мы поехали по кривым и крутым улицам; лошади скользили по дурной турецкой мостовой. Мы остановились у одного дома, довольно плохой наружности. Это были бани. Турок слез с лошади и стал стучаться у дверей. Никто не отвечал. Дождь ливмя лил на меня. Наконец из ближнего дома вышел молодой армянин, и переговоря с моим турком, позвал меня к себе, изъясняясь на довольно чистом русском языке. Он повел меня по узкой лестнице во второе жилье своего дома. В комнате, убранной низкими диванами и ветхими коврами, сидела старуха, его мать. Она подошла ко мне и поцаловала мне руку. Сын велел ей разложить огонь и приготовить мне ужин. Я разделся и сел перед огнем. Вошел меньший брат хозяина, мальчик лет семнадцати. Оба брата бывали в Тифлисе и живали в нем по нескольку месяцев. Они сказали мне, что войска наши выступили накануне, и что лагерь наш находится в 25 верстах от Карса. Я успокоился совершенно. Скоро старуха приготовила мне баранину с луком, которая показалась мне верьхом поваренного искусства. Мы все легли спать в одной комнате; я разлегся противу угасающего камина, и заснул в приятной надежде увидеть на другой день лагерь графа Паскевича.
 Поутру пошел я осматривать город. Младший из моих хозяев взялся быть моим чичероном. Осматривая укрепления и цитадель, выстроенный на неприступной скале, я не понимал каким образом мы могли овладеть Карсом. Мой армянин толковал мне как умел военные действия, коим сам он был свидетелем. Заметя в нем охоту к войне, я предложил ему ехать со мною в армию. Он тотчас согласился. Я послал его за лошадьми. Он явился вместе с офицером, который потребовал от меня письменного предписания. Судя по азиатским чертам его лица, не почел я за нужное рыться в моих бумагах, и вынул из кармана первый попавшийся мне листок. Офицер, важно его рассмотрев, тотчас велел привести его благородию лошадей по предписанию, и возвратил мне мою бумагу: это было послание к калмычке, намаранное мною на одной из кавказских станций. Через пол-часа выехал я из Карса и Артемий (так назывался мой армянин) уже скакал подле меня на турецком жеребце, с гибким куртинским дротиком в руке, с кинжалом за поясом, и бредя о турках и сражениях.
 Я ехал по земле, везде засеянной хлебом; кругом видны были деревни, но они были пусты; жителя разбежались. Дорога была прекрасна, и в топких местах вымощена - через ручьи выстроены были каменные мосты. Земля приметно возвышалась - передовые холмы хребта Саган-лу, древнего Тавра, начинали появляться. Прошло около двух часов; я взъехал на отлогое возвышение и вдруг увидел наш лагерь, расположенный на берегу Карс-чая; через несколько минут я был уже в палатке Р"аевского".

	ГЛАВА ТРЕТИЯ.
 Переход через Саган-лу. Перестрелка. Лагерная жизнь. Язиды. Сражение с Сераскиром Арзрумским. Взорванная сакля.

 Я приехал во время. В тот же день (13 июня) войско получило повеление идти вперед. Обедая у Р"аевского", слушал я молодых генералов, рассуждавших о движении им предписанном. Генерал Бурцов отряжен был влево по большой Арзрумской дороге прямо противу турецкого лагеря, между тем как все прочее войско должно было идти правою стороною в обход неприятелю.
 В пятом часу войско выступило. Я ехал с Нижегородским Драгунским полком, разговаривая с Р"аевским", с которым уж несколько лет не видался. Настала ночь; мы остановились в долине, где все войско имело привал. Здесь имел я честь быть представлен графу Паскевичу.
 Я нашел графа дома перед бивачным огнем окруженного своим штабом. Он был весел и принял меня ласково. Чуждый военному искусству, я не подозревал, что участь похода решалась в эту минуту. Здесь увидел я нашего В"ольховского", запыленного с ног до головы, обросшего бородой, изнуренного заботами. Он нашел однако время побеседовать со мною как старый товарищ. Здесь увидел я и М"ихаила" П"ущина", раненого в прошлом году. Он любим и уважаем как славный товарищ и храбрый солдат. Многие из старых моих приятелей окружили меня. Как они переменились! как быстро уходит время!

 Heu! fugaces, Posthume, Posthume, Labuntur anni...

 Я воротился к Р"аевскому" и ночевал в его палатке. Посреди ночи разбудили меня ужасные крики: можно было подумать, что неприятель сделал нечаянное нападение. Р"аевский" послал узнать причину тревоги: несколько татарских лошадей, сорвавшихся с привязи, бегали по лагерю и мусульмане (так зовутся татаре, служащие в нашем войске) их ловили.
 На заре войско двинулось вперед. Мы подъехали к горам поросшим лесом. Мы въехали в ущелие. Драгуны говорили между собою: "Смотри, брат, держись: как раз картечью хватят". В самом деле, местоположение благоприятствовало засадам; но турки, отвлеченные в другую сторону движением генерала Бурцова, не воспользовались своими выгодами. Мы благополучно прошли опасное ущелие, и стали на высотах Саган-лу в 10 верстах от неприятельского лагеря. Природа около нас была угрюма. Воздух был холоден, горы покрыты печальными соснами. Снег лежал в оврагах.

 ...nec Armeniis in oris, Amice Valgi, stat glacies iners Menses per omnes...

 Только успели мы отдохнуть и отобедать, как услышали ружейные выстрелы. Р"аевский" послал осведомиться. Ему донесли, что турки завязали перестрелку на передовых наших пикетах. Я поехал с С"емичевым" посмотреть новую для меня картину. Мы встретили раненого казака: он сидел, шатаясь на седле, бледен и окровавлен. Два казака поддерживали его. "Много ли турков?" - спросил С"емичев". - "Свиньем валит, ваше благородие", отвечал один из них. Проехав ущелие, вдруг увидели мы на склонении противуположной горы до 200 казаков, выстроенных в лаву, и над ними около 500 турков. Казаки отступали медленно; турки наезжали с большею дерзостию, прицеливались шагах в 20, и выстрелив, скакали назад. Их высокие чалмы, красивые долиманы и блестящий убор коней, составляли резкую противуположность с синими мундирами и простою сбруей казаков. Человек 15 наших было уже ранено. Подполковник Басов послал за подмогой. В это время сам он был ранен в ногу. Казаки было смешались. Но Басов опять сел на лошадь и остался при своей команде. Подкрепление подоспело. Турки, заметив его, тотчас исчезли, оставя на горе голый труп казака, обезглавленный и обрубленный. Турки отсеченные головы отсылают в Константинополь, а кисти рук, обмокнув в крови, отпечатлевают на своих знаменах. Выстрелы утихли. Орлы, спутники войск, поднялися над горою, с высоты высматривая себе добычу. В это время показалась толпа генералов и офицеров: граф Паскевич приехал и отправился на гору, за которою скрылись турки. Они были подкреплены 4.000 конницы, скрытой в лощине и в оврагах. С высоты горы открылся нам турецкий лагерь, отделенный от нас оврагами и высотами. Мы возвратились поздно. Проезжая нашим лагерем я видел наших раненых, из коих человек 5 умерло в ту же ночь и на другой день. Вечером навестил я молодого Остен-Сакена раненого в тот же день в другом сражении.
 Лагерная жизнь очень мне нравилась. Пушка подымала нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах таврийских. Общество наше было разнообразно. В палатке генерала Раевского собирались беки мусульманских полков; и беседа шла через переводчика. В войске нашем находились и народы закавказских наших областей и жители земель недавно завоеванных. Между ими с любопытством смотрел я на язидов, слывущих на Востоке дьяволопоклонниками. Около 300 семейств обитают у подошвы Арарата. Они признали владычество русского государя. Начальник их, высокий, уродливый мужчина, в красном плаще и черной шапке, приходил иногда с поклоном к генералу Раевскому, начальнику всей конницы. Я старался узнать от язида правду о их вероисповедании. На мои вопросы отвечал он, что молва будто бы язиды поклоняются сатане, есть пустая баснь; что они веруют в единого бога; что по их закону проклинать дьявола, правда, почитается неприличным и неблагородным, ибо он теперь несчастлив, но современем может быть прощен, ибо нельзя положить пределов милосердию Аллаха. Это объяснение меня успокоило. Я очень рад был за язидов, что они сатане не поклоняются; и заблуждения их показались мне уже гораздо простительнее.
 Человек мой явился в лагерь через три дня после меня. Он приехал вместе с вагенбургом, который в виду неприятеля благополучно соединился с армией. NB: во все время похода ни одна арба из многочисленного нашего обоза не была захвачена неприятелем. Порядок, с каковым обоз следовал за войском, в самом деле удивителен..
 17 июня утром услышали вновь мы перестрелку, и через два часа увидели карабахский полк возвращающимся с осмью турецкими знаменами: полковник Фридерикс имел дело с неприятелем засевшим за каменными завалами, вытеснил его и прогнал; Осман-Паша, начальствовавший конницей, едва успел спастись.
 18-го июня лагерь передвинулся на другое место. 19-го, едва пушка разбудила, нас, все в лагери пришло в движение. Генералы поехали к своим постам. Полки строились; офицеры становились у своих взводов. Я остался один, не зная в которую сторону ехать и пустил лошадь на волю божию. Я встретил генерала Бурцова, который звал меня на левый фланг. Что такое левый фланг? подумал я, и поехал далее. Я увидел генерала Муравьева, расставлявшего пушки. Вскоре показались дели-баши и закружились в долине, перестреливаясь с нашими казаками. Между тем густая толпа их пехоты шла по лощине. Генерал Муравьев приказал стрелять. Картечь хватила в самую середину толпы. Турки повалили в сторону и скрылись за возвышением. Я увидел графа Паскевича окруженного своим штабом. Турки обходили наше войско, отделенное от них глубоким оврагом. Граф послал П"ущина" осмотреть овраг. П"ущин" поскакал. Турки приняли его за наездника и дали по нем залп. Все засмеялись. Граф велел выставить пушки и палить. Неприятель рассыпался по горе и по лощине. На левом фланге, куда звал меня Бурцов, происходило жаркое дело. Перед нами (противу центра) скакала турецкая конница. Граф послал против нее генерала Раевского, который повел в атаку свой Нижегородский полк. Турки исчезли. Татаре наши окружали их раненых и проворно раздевали, оставляя нагих посреди поля. Генерал Раевский остановился на краю оврага. Два эскадрона, отделясь от полка, занеслись в своем преследовании; они были выручены полковником Симоничем.
 Сражение утихло; турки у нас в глазах начали копать землю и таскать каменья, укрепляясь по своему обыкновению. Их оставили в покое. Мы слезли с лошадей и стали обедать чем бог послал. В это время к графу привели нескольких пленников. Один из них был жестоко ранен. Их расспросили. Около 6-го часу войска опять получили приказ идти на неприятеля. Турки зашевелились за своими завалами, приняли нас пушечными выстрелами, и вскоре зачали отступать. Конница наша была впереди; мы стали спускаться в овраг; земля обрывалась и сыпалась под конскими ногами. Поминутно лошадь моя могла упасть, и тогда "сводный" уланский полк переехал бы через меня. Однако бог вынес. Едва выбрались мы на широкую дорогу, идущую горами, как вся наша конница поскакала во весь опор. Турки бежали; казаки стегали нагайками пушки, брошенные на дороге, и неслись мимо. Турки бросались в овраги, находящиеся по обеим сторонам дороги; они уже не стреляли; по крайней мере ни одна пуля не просвистала мимо моих ушей. Первые в преследовании были наши татарские полки, коих лошади отличаются быстротою и силою. Лошадь моя, закусив повода, от них не отставала; я насилу мог ее сдержать. Она остановилась перед трупом молодого турка, лежавшим поперег дороги. Ему, казалось, было лет 18, бледное девическое лицо не было обезображено. Чалма его валялась в пыли; обритый затылок прострелен был пулею. Я поехал шагом; вскоре нагнал меня Р"аевский". Он написал карандашем на клочке бумаги донесение графу Паскевичу о совершенном поражении неприятеля, и поехал далее. Я следовал за ним издали. Настала ночь. Усталая лошадь моя отставала и спотыкалась на каждом шагу. Граф Паскевич повелел не прекращать преследования и сам им управлял. Меня обгоняли конные наши отряды; я увидел полковника Полякова, начальника казацкой артиллерии, игравшей в тот день важную роль, и с ним вместе прибыл в оставленное селение, где остановился граф Паскевич, прекративший преследование по причине наступившей ночи.
 Мы нашли графа на кровле подземной сакли перед огнем. К нему приводили пленных. Он их расспрашивал. Тут находились и почти все начальники. Казаки держали в поводьях их лошадей. Огонь освещал картину, достойную Сальватора-Розы, речка шумела во мраке. В это время донесли графу, что в деревне спрятаны пороховые запасы и что должно опасаться взрыва. Граф оставил саклю со всею своею свитою. Мы поехали к нашему лагерю, находившемуся уже в 30 верстах от места где мы ночевали. Дорога полна была конных отрядов. Только успели мы прибыть на место, как вдруг небо осветилось, как будто метеором, и мы услышали глухой взрыв. Сакля, оставленная нами назад тому четверть часа, взорвана была на воздух: в ней находился пороховой запас. Разметанные камни задавили нескольких казаков.
 Вот все, что в то время успел я увидеть. Вечером я узнал, что в сем сражении разбит Сераскир арзрумский, шедший на присоединение к Гаки-Паше с 30.000 войска. Сераскир бежал к Арзруму; войско его, переброшенное за Саган-лу, было рассеяно, артиллерия взята, и Гаки-Паша один оставался у нас на руках. Граф Паскевич не дал ему время распорядиться.

	ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
 Сражение с Гаки-Пашею. Смерть татарского бека. Гермафродит. Пленный паша. Аракс. Мост пастуха. Гассан Кале. Горячий источник. Поход к Арзруму. Переговоры. Взятие Арзрума. Турецкие пленники. Дервиш.

 На другой день в пятом часу лагерь проснулся и получил приказание выступить. Вышед из палатки встретил я графа Паскевича, вставшего прежде всех. Он увидел меня. "Кtes-vous fatiguй de la journйе d'hier?" "Mais un peu, M-r le Comte." "J'en suis fвсhй pour vous, car nous allons faire encore une marche pour joindre le Pacha, et puis il faudra poursuivre l'ennemi encore une trentaine de verstes".
 Мы тронулись - и к осьми часам пришли на возвышение, с которого лагерь ГакиПаши виден был как на ладоне. Турки открыли безвредный огонь со всех своих батарей. Между тем в лагери их заметно было большое движение. Усталость и утренний жар заставили многих из нас слезть с лошадей и лечь на свежую траву. Я опутал поводья около руки и сладко заснул, в ожидании приказа идти вперед. Через четверть часа меня разбудили. Все было в движении. С одной стороны колонны шли на турецкой лагерь; с другой - конница готовилась преследовать неприятеля. Я поехал было за Нижегородским полком, но лошадь моя хромала. Я отстал. Мимо меня пронесся Уланский полк. Потом В"ольховский" проскакал с тремя пушками. Я очутился один в лесистых горах. Мне попался на встречу драгун, который объявил, что лес наполнен неприятелем. Я воротился. Я встретил генерала М"уравьева" с пехотным полком. Он отрядил одну роту в лес, дабы его очистить. Подъезжая к лощине, увидел я необыкновенную картину. Под деревом лежал один из наших татарских беков, раненый смертельно. Подле него рыдал его любимец. Мулла стоя на коленах читал молитвы. Умирающий бек был чрезвычайно спокоен и неподвижно глядел на молодого своего друга. В лощине собрано было человек 500 пленных. Несколько раненых турков подзывали меня знаками, вероятно принимая меня за лекаря, и требуя помощи, которую я не мог им подать. Из лесу вышел турок, зажимая свою рану окровавленною тряпкою. Солдаты подошли к нему с намерением его приколоть, может быть из человеколюбия. Но это слишком меня возмутило; я заступился за бедного турку и насилу привел его изнеможенного и истекающего кровию к кучке его товарищей. При них был полковник А"нреп". Он курил дружелюбно из их трубок, не смотря на то, что были слухи о чуме будто бы открывшейся в турецком лагере. Пленные сидели, спокойно разговаривая между собою. Почти все были молодые люди. Отдохнув, пустились мы далее. По всей дороге валялись тела. Верстах в 15, нашел я Нижегородский полк, остановившийся на берегу речки посреди скал. Преследование продолжалось еще нес
 колько часов. К вечеру пришли мы в долину, окруженную густым лесом, и наконец мог я выспаться в волю, проскакав в эти два дня более осьмидесяти верст.
 На другой день войска преследовавшие неприятеля получили приказ возвратиться в лагерь. Тут узнали мы, что между пленниками находился гермафродит. Р"аевский", по просьбе моей, велел его привести. Я увидел высокого довольно толстого мужика, с лицом старой курносой чухонки. Мы осмотрели его в присутствии лекаря. Erat vir, mammosus ut femina, habebat t. non evolutos, p. que parvum et puerilem. Quaerebamus, sit ne exsectus? - Deus, respondit, castravit me. Сия болезнь, известная Ипократу, по свидетельству путешественников, встречается часто у кочующих татар и у турков. Хосс есть турецкое название сим мнимым гермафродитам.
 Войско наше стояло в турецком лагере взятом накануне. Палатка графа Паскевича стояла близ зеленого шатра Гаки-Паши, взятого в плен нашими казаками. Я пошел к нему и нашел его окруженного нашими офицерами. Он сидел поджав под себя ноги и куря трубку. Он казался лет сорока. Важность и глубокое спокойствие изображалось на прекрасном лице его. Отдавшись в плен, он просил, чтоб ему дали чашку кофию и чтоб его избавили от вопросов.
 Мы стояли в долине. Снежные и лесистые горы Саган-лу были уже за нами. Мы пошли вперед, не встречая уже нигде неприятеля. Селения были пусты. Окрестная сторона печальна. Мы увидели Аракс, быстро текущий в каменистых берегах своих. В 15 верстах от Гассан-Кале находится мост, прекрасно и смело выстроенный на семи неравных сводах. Предание приписывает его построение разбогатевшему пастуху, умершему пустынником на высоте холма, где доныне показывают его могилу, осененную двумя пустынными соснами. Соседние поселяне стекаются к ней на поклонение. Мост называется Чабан-Кэпри (мост пастуха). Дорога в Тебриз лежит через него.
 В нескольких шагах от моста посетил я темные развалины караван-сарая. Я не нашел в нем никого, кроме больного осла, вероятно, брошенного здесь бегущими поселянами.
 24 июня утром пошли мы к Гассан Кале, древней крепости, накануне занятой князем Бековичем. Она была в 15 верстах от места нашего ночлега. Длинные переходы утомили меня. Я надеялся отдохнуть; но вышло иначе.
 Перед выступлением конницы, явились в наш лагерь армяне, живущие в горах, требуя защиты от турков, которые три дня тому назад отогнали их скот. Полковник А"нреп", хорошо не разобрав чего они хотели, вообразил, что турецкий отряд находился в горах, и с одним эскадроном Уланского полка поскакал в сторону, дав знать Р"аевском"у, что 3.000 турков находятся в горах. Р"аевский" отправился в след за ним, дабы подкрепить его в случае опасности. Я почитал себя прикомандированным к Нижегородскому полку, и с великою досадою поскакал на освобождение армян. Проехав верст 20, въехали мы в деревню, и увидели несколько отставших уланов, которые спешась, с обнаженными саблями, преследовали нескольких кур. Здесь один из поселян растолковал Р"аевскому", что дело шло о 3.000 волах, три дня назад отогнанных турками, и которых весьма легко будет догнать дни через два. Р"аевский" приказал уланам прекратить преследование кур, и послал полковнику А"нрепу" повеление воротиться. Мы поехали обратно, и выбравшись из гор, прибыли под Гассан Кале. Но таким образом дали мы 40 верст крюку, дабы спасти жизнь нескольким армянским курицам, что вовсе не казалось мне забавным.
 Гассан-Кале почитается ключем Арзрума. Город выстроен у подошвы скалы, увенчанной крепостью. В нем находилось до ста армянских семейств. Лагерь наш стоял в широкой равнине, расстилающейся перед крепостию. Тут посетил я круглое, каменное строение, в коем находится горячий железо-серный источник.
 Круглый бассейн имеет сажени три в диаметре. Я переплыл его два раза и вдруг почувствовал головокружение и тошноту, и едва имел силу выдти на каменный край источника. Эти воды славятся на востоке, но не имея порядочных лекарей, жители пользуются ими наобум и вероятно без большого успеха.
 Под стенами Гассан-Кале течет речка Мурц, берега ее покрыты железными источниками, которые бьют из-под камней и стекают в реку. Они не столь приятны вкусу, как кавказский Нарзан и отзываются медью.
 25 июня, в день рождения государя императора, в лагере нашем под стенами крепости полки отслушали молебен. За обедом у графа Паскевича, когда пили здоровье государя, граф объявил поход к Арзруму. В пять часов вечера войско уже выступило.
 26-го июня мы стали в горах в пяти верстах от Арзрума. Горы эти называются АкДаг (белые горы); они меловые. Белая, язвительная пыль ела нам глаза; грустный вид их наводил тоску. Близость Арзрума и уверенность в окончании похода утешала нас.
 Вечером граф Паскевич ездил осматривать местоположение. Турецкие наездники, целый день кружившиеся перед нашими пикетами, начали по нем стрелять. Граф несколько раз погрозил им нагайкою, не преставая рассуждать с генералом М"уравьевым". На их выстрелы не отвечали.
 Между тем в Арзруме происходило большое смятение. Сераскир, прибежавший в город после своего поражения, распустил слух о совершенном разбитии русских. В след за ним, отпущенные пленники доставили жителям воззвание графа Паскевича. Беглецы уличили Сераскира во лжи. Вскоре узнали о быстром приближении русских. Народ стал говорить о сдаче. Сераскир и войско думали защищаться. Произошел мятеж. Несколько франков были убиты озлобленной чернию.
 В лагерь наш (26-го утром) явились депутаты от народа и Сераскира; день прошел в переговорах; в пять часов вечера депутаты отправились в Арзрум, и с ними генерал князь Бекович, хорошо знающий азиатские языки и обычаи.
 На другой день утром войско наше двинулось вперед. С восточной стороны Арзрума, на высоте Топ-Дага, находилась турецкая батарея. Полки пошли к ней, отвечая на турецкую пальбу барабанным боем и музыкою. Турки бежали и Топ-Даг был занят. Я приехал туда с поэтом Ю"зефовичем". На оставленной батареи нашли мы графа Паскевича со всею его свитою. С высоты горы в лощине открывался взору Арзрум со своею цитаделью, с минаретами, с зелеными кровлями, наклеенными одна на другую. - Граф был верьхом. Перед ним на земле сидели турецкие депутаты, приехавшие с ключами города. Но в Арзруме заметно было волнение. - Вдруг на городском валу мелькнул огонь, закурился дым, и ядра полетели к Топ-Дагу. Несколько их пронеслись над головою графа Паскевича; "Voyez les Turcs ", - сказал он мне, "on ne peut jamais se fier а eux " В сию минуту прискакал на Топ-Даг князь Бекович, со вчерашнего дня находившийся в Арзруме на переговорах. Он объявил, что Сераскир и народ давно согласны на сдачу, но что несколько непослушных арнаутов, под предводительством Топчи-Паши овладели городскими батареями, и бунтуют. Генералы подъехали к графу, прося позволения заставить молчать турецкие батареи. Арзрумские сановники, сидевшие под огнем своих же пушек, повторили ту же просьбу. Граф несколько времени медлил; наконец дал повеление, сказав: "Полно им дурачиться". - Тотчас подвезли пушки, стали стрелять и неприятельская пальба мало по малу утихла. Полки наши пошли в Арзрум, и 27 июня в годовщину полтавского сражения в 6 часов вечера русское знамя развилось над арзрумской цитаделию.
 Р"аевский" поехал в город - я отправился с ним; мы въехали в город, представлявший удивительную картину. Турки с плоских кровель своих угрюмо смотрели на нас. Армяне шумно толпились в тесных улицах. Их мальчишки бежали перед нашими лошадьми, крестясь и повторяя: Християн! Християн!.. Мы подъехали к крепости, куда входила наша артиллерия; с крайним изумлением встретил я тут моего Артемия, уже разъезжающего по городу, не смотря на строгое предписание никому из лагеря не отлучаться без особенного позволения.
 Улицы города тесны и кривы. Дома довольно высоки. Народу множество, - лавки были заперты. Пробыв в городе часа с два, я возвратился в лагерь: Сераскир и четверо пашей, взятые в плен, находились уже тут. Один из пашей, сухощавый старичок, ужасный хлопотун, с живостию говорил нашим генералам. Увидев меня во фраке, он спросил кто я таков. П"ущин" дал мне титул поэта. Паша сложил руки на грудь и поклонился мне, сказав через переводчика: "Благословен час когда встречаем поэта. Поэт брат дервишу. Он не имеет ни отечества, ни благ земных; и между тем как мы, бедные, заботимся о славе, о власти, о сокровищах, он стоит на ровне с властелинами земли и ему поклоняются".
 Восточное приветствие паши всем нам очень полюбилось. - Я пошел взглянуть на Сераскира. При входе в его палатку встретил я его любимого пажа, черноглазого мальчика лет четырнадцати, в богатой, арнаутской одежде. - Сераскир, седой старик, наружности самой обыкновенной, сидел в глубоком унынии. Около него была толпа наших офицеров. Выходя из его палатки, увидел я молодого человека, полунагого, в бараньей шапке, с дубиною в руке и с мехом (outre) за плечами. Он кричал во все горло. Мне сказали, что это был брат мой, дервиш, пришедший приветствовать победителей. Его насилу отогнали.

	ГЛАВА ПЯТАЯ.
 Арзрум. Азиатская роскошь. Климат. Кладбище. Сатирические стихи. Сераскирский дворец. Харем турецкого паши. Чума. Смерть Бурцова. Выезд из Арзрума. Обратный путь. Русский журнал.

 Арзрум (неправильно называемый Арзерум, Эрзрум, Эрзрон) основан около 415 году, во время Феодосия Второго, и назван Феодосиополем. Никакого исторического воспоминания не соединяется с его именем. Я знал о нем только то, что здесь, по свидетельству Гаджи-Бабы, поднесены были персидскому послу, в удовлетворение какой-то обиды, телячьи уши вместо человечьих.
 Арзрум почитается главным городом в Азиятской Турции. В нем считалось до 100.000 жителей, но кажется число сие слишком увеличено. Дома в нем каменные, кровли покрыты дерном, что дает городу чрезвычайно странный вид, если смотришь на него с высоты.
 Главная сухопутная торговля между Европою и Востоком производится через Арзрум. Но товаров в нем продается мало; их здесь не выкладывают, что заметил и Турнфор, пишущий, что в Арзруме больной может умереть за невозможностию достать ложку ревеня, между тем как целые мешки оного находятся в городе.
 Не знаю выражения, которое было бы бессмысленнее слов: азиатская роскошь. Эта поговорка, вероятно, родилась во время крестовых походов, когда бедные рыцари оставя голые стены и дубовые стулья своих замков увидели в первый раз красные диваны, пестрые ковры, и кинжалы с цветными камушками на рукояти. Ныне можно сказать: азиатская бедность, азиатское свинство, и проч., но роскошь есть конечно принадлежность Европы. В Арзруме ни за какие деньги нельзя купить того, что вы найдете в мелочной лавке первого уездного городка Псковской губернии.
 Климат арзрумский суров. Город выстроен в лощине, возвышающейся над морем на 7000 футов. Горы окружающие его покрыты снегом большую часть года. Земля безлесна, но плодоносна. Она орошена множеством источников и отовсюду пересечена водопроводами. Арзрум славится своею водою. Евфрат течет в трех верстах от города. Но фонтанов везде множество. У каждого висит жестяной ковшик на цепи, и добрые мусульмане пьют и не нахвалятся. Лес доставляется из Саган-лу.
 В Арзрумском арсенале нашли множество старинного оружия, шлемов, лат, сабель, ржавеющих вероятно еще со времен Годфреда. Мечети низки и темны. За городом находится кладбище. Памятники состоят обыкновенно в столбах, убранных каменною чалмою. Гробницы двух или трех пашей отличаются большей затейливостию, но в них нет ничего изящного: никакого вкусу, никакой мысли... Один путешественник пишет, что изо всех азиатских городов, в одном Арзруме нашел он башенные часы, и те были испорчены.
 Нововведения, затеваемые султаном, не проникли еще в Арзрум. Войско носит еще свой живописный, восточный наряд. Между Арзрумом и Константинополем существует соперничество как между Казанью и Москвою. Вот начало сатирической поэмы, сочиненной янычаром Амином-Оглу.
 Стамбул гяуры нынче славят, А завтра кованной пятой, Как змия спящего, раздавят, И прочь пойдут - и так оставят. Стамбул заснул перед бедой.
 Стамбул отрекся от пророка; В нем правду древнего Востока Лукавый Запад омрачил. Стамбул для сладостей порока Мольбе и сабле изменил. Стамбул отвык от поту битвы И пьет вино в часы молитвы.
 В нем веры чистый жар потух. В нем жены по кладбищам ходят, На перекрестки шлют старух, А те мужчин в харемы вводят, И спит подкупленный евнух.
 Но не таков Арзрум нагорный, Многодорожный наш Арзрум; Не спим мы в роскоши позорной, Не черплем чашей непокорной В вине разврат, огонь и шум.
 Постимся мы: струею трезвой Святые воды нас поят: Толпой бестрепетной и резвой Джигиты наши в бой летят. Харемы наши недоступны, Евнухи строги, неподкупны И смирно жены там сидят.

 Я жил в сераскировом дворце в комнатах, где находился харем. Целый день бродил я по бесчисленным переходам, из комнаты в комнату, с кровли на кровлю, с лестницы на лестницу. Дворец казался разграбленным; Сераскир, предполагая бежать, вывез из него что только мог. Диваны были ободраны, ковры сняты. - Когда гулял я по городу, турки подзывали меня и показывали мне язык. (Они принимают всякого франка за лекаря). Это мне надоело, я готов был отвечать им тем же. Вечера проводил я с умным и любезным С"ухоруковым"; сходство наших занятий сближало нас. Он говорил мне о своих литературных предположениях, о своих исторических изысканиях, некогда начатых им с такою ревностию и удачей. Ограниченность его желаний и требований поистине трогательна. Жаль, если они не будут исполнены.
 Дворец Сераскира представлял картину вечно оживленную: там где угрюмый паша молчаливо курил посреди своих жен и бесчестных отроков, там его победитель получал донесения о победах своих генералов, раздавал пашалыки, разговаривал о новых романах. Мушской паша приезжал к графу Паскевичу просить у него места своего племянника. Ходя по дворцу, важный турок остановился в одной из комнат, с живостию проговорил несколько слов, и впал потом в задумчивость: в этой самой комнате обезглавлен был его отец по повелению Сераскира. Вот впечатления настоящие восточные! Славный Бей-булат, гроза Кавказа, приезжал в Арзрум с двумя старшинами черкесских селений, возмутившихся во время последних войн. Они обедали у графа Паскевича. Бей-булат, мужчина лет 35, малорослый и широкоплечий. Он по русски не говорит, или притворяется что не говорит. Приезд его в Арзрум меня очень обрадовал: он был уже мне порукой в безопасном переезде через горы и Кабарду.
 Осман-Паша, взятый в плен под Арзрумом и отправленный в Тифлис вместе с Сераскиром, просил графа Паскевича за безопасность харема, им оставляемого в Арзруме. В первые дни об нем было забыли. Однажды за обедом, разговаривая о тишине мусульманского города, занятого 10.000 войска и в котором ни Один из жителей ни разу не пожаловался на насилие солдата, граф вспомнил о хареме Османа-Паши и приказал г. А"брамовичу" съездить в дом паши и спросить у его жен, довольны ли они и не было ли им какой-нибудь обиды. Я просил позволения сопровождать г. А"брамовича". Мы отправились. Г. А"брамович" взял с собою в переводчики русского офицера, коего история любопытна. 18-ти лет попался он в плен к персиянам. Его скопили и он более 20 лет служил евнухом в хареме одного из сыновей шаха. Он рассказывал о своем несчастии, о пребывании в Персии с трогательным простодушием. В физиологическом отношении показания его были драгоценны.
 Мы пришли к дому Османа-Паши; нас ввели в открытую комнату, убранную очень порядочно, даже со вкусом, - на цветных окнах начертаны были надписи - взятые из Корана. Одна из них показалась мне очень замысловата для мусульманского гарема: тебе подобает связывать и развязывать. Нам поднесли кофию в чашечках, оправленных в серебре. Старик с белой почтенной бородою, отец Османа-Паши, пришел от имени жен благодарить графа Паскевича, - но г. А"брамович" сказал на отрез, что он послан к женам Османа-Паши, и хочет их видеть, дабы от них самих удостовериться, что они в отсутствие супруга всем довольны. Едва персидский пленник успел все это перевести, как старик, в знак негодования, защелкал языком и объявил, что никак не может согласиться на наше требование, и что если паша, по своем возвращении, проведает, что чужие мужчины видели его жен, то и ему старику и всем служителям харема велит отрубить голову. - Прислужники, между коими не было ни одного эвнуха, подтвердили слова старика, но г. А"брамович" был неколебим. "Вы боитесь своего паши", сказал он им, "а я - своего Сераскира и не смею ослушаться его приказаний". - Делать было нечего. Нас повели через сад, где били два тощие фонтана. Мы приближились к маленькому каменному строению. Старик стал между нами и дверью, осторожно ее отпер, не выпуская из рук задвижки, и мы увидели женщину, с "головы" до желтых туфель покрытую белой чадрою. Наш переводчик повторил ей вопрос: мы услышали шамкание семидесятилетней старухи; г. А"брамович" прервал ее: "Это мать паши", сказал он, "а я прислан к женам, приведите одну из них"; все изумились догадке гяуров: старуха ушла и через минуту возвратилась с женщиной, покрытой так же, как и она, - из-под покрывала раздался молодой приятный голосок. Она благодарила графа за его внимание к бедным вдовам, и хвалила обхождение русских. Г. А"брамович" имел искусство вступить с нею в дальнейший разговор. Я между тем, глядя около себя, увидел вдруг над самой дверью круглое окошко, и в этом круглом окошке 5 или б круглых голов с че рными любопытными глазами. Я хотел было сообщить о своем открытии г. А"брамовичу", но головки закивали, замигали, несколько пальчиков стали мне грозить, давая знать, чтоб я молчал. Я повиновался; и не поделился моею находкою. Все они были приятны лицом, но не было ни одной красавицы; та, которая разговаривала у дверей с г. А"брамовичем" была, вероятно, повелительницею харема, сокровищницею сердец - Розою любви - по крайней мере, я так воображал.
 Наконец г. А"брамович" прекратил свои расспросы. Дверь затворилась. Лица в окошке исчезли. Мы осмотрели сад и дом, и возвратились, очень довольные своим посольством.
 Таким образом, видел я харем: это удалось редкому европейцу. Вот вам основание для восточного романа. -

 Война казалась кончена. Я собирался в обратный путь. 14 июля 20 пошел я в народную баню, и не рад был жизни. Я проклинал нечистоту простынь, дурную прислугу и проч. Как можно сравнить бани арзрумские с тифлисскими! - -
 Возвращаясь во дворец узнал я от К"оновницына", стоявшего в карауле, что в Арзруме открылась чума. Мне тотчас представились ужасы карантина, и я в тот же день решился оставить армию. Мысль о присутствии чумы очень неприятна с непривычки. Желая изгладить это впечатление, я пошел гулять по базару. Остановясь перед лавкою оружейного мастера, я стал рассматривать какой-то кинжал, как вдруг кто-то ударил меня по плечу. Я оглянулся: за мною стоял ужасный нищий. Он был бледен как смерть; из красных загноеных глаз его текли слезы. Мысль о чуме опять мелькнула в моем воображении. Я оттолкнул нищего с чувством отвращения неизъяснимого, и воротился домой очень недовольный своею прогулкою.
 Любопытство однако ж превозмогло; на другой день я отправился с лекарем в лагерь, где находились зачумленные. Я не сошел с лошади и взял предосторожность стать по ветру. Из палатки вывели нам больного; он был чрезвычайно бледен и шатался как пьяный. Другой больной лежал без памяти. Осмотрев чумного, и обещав несчастному скорое выздоровление, я обратил внимание на двух турков, которые выводили его под руки, раздевали, щупали, как будто чума была ничто иное как насморк. Признаюсь, я устыдился моей европейской робости в присутствии такого равнодушия и поскорее возвратился в город.
 19 июля пришед проститься с графом Паскевичем, я нашел его в сильном огорчении. Получено было печальное известие, что генерал Бурцов был убит под Байбуртом. Жаль было храброго Бурцова, но это происшедствие могло быть гибельно и для всего нашего малочисленного войска, зашедшего глубоко в чужую землю и окруженного неприязненными народами, готовыми восстать при слухе о первой неудаче. Итак война возобновлялась! Граф предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий. Но я спешил в Россию..... Граф подарил мне на память турецкую саблю. Она хранится у меня памятником моего странствования вослед блестящего Героя по завоеванным пустыням Армении. В тот же день я оставил Арзрум.
 Я ехал обратно в Тифлис, по дороге уже мне знакомой. Места, еще недавно оживленные присутствием 15.000 войска, были молчаливы и печальны. Я переехал Саган-лу и едва мог узнать место, где стоял наш лагерь. В Гумрах выдержал я трехдневный карантин. Опять увидел я Безобдал, и оставил возвышенные равнины холодной Армении для знойной Грузии. В Тифлис я прибыл 1-го августа. Здесь остался я несколько дней в любезном и веселом обществе. Несколько вечеров провел я в садах, при звуке музыки и песен грузинских. Я отправился далее. - Переезд мой через горы замечателен был для меня тем, что близь Коби ночью застала меня буря. Утром, проезжая мимо Казбека, увидел я чудное зрелище. Белые, оборванные тучи перетягивались через вершину горы и уединенный монастырь, озаренный лучами солнца, казалось плавал в воздухе, несомый облаками. Бешеная балка также явилась мне во всем своем величии: овраг наполнившийся дождевыми водами превосходил в своей свирепости самый Терек, тут же грозно ревевший. Берега были растерзаны; огромные камни сдвинуты были с места и загромождали поток. Множество осетинцев разработывали дорогу. Я переправился благополучно. Наконец я выехал из тесного ущелия на раздолие широких равнин Большой Кабарды. Во Владикавказе нашел я Д"орохова" и П"ущина". Оба ехали на воды, лечиться от ран, полученных ими в нынешние походы. У П"ущина" на столе нашел я русские журналы. Первая статья мне попавшаяся была разбор одного из моих сочинений. В ней всячески бранили меня и мои стихи. Я стал читать ее в слух. П"ущин" остановил меня, требуя чтоб я читал с большим мимическим искусством. Надобно знать что разбор был украшен обыкновенными затеями нашей критики: это был разговор между дьячком, просвирней, и корректором типографии, Здравомыслом этой маленькой комедии. Требование П"ущи"на показалось мне так забавно, что досада, произведенная на меня чтением журнальной статьи, совершенно исчезла и мы расхохотались от чистого сердца.
 Таково было мне первое приветствие в любезном отечестве.
 ПРИЛОЖЕНИЯ К ПУТЕШЕСТВИЮ В АРЗРУМ.

 "I."

 NOTICE SUR LA SECTE DES УЙZIDIS.

 Entre les sectes nombreuses qui se sont йlevйеs dans la Мйsopotamie, parmi les Musulmans, aprиs la mort de leur prophиte, il n'en est aucune qui soit odieuse а toutes les autres autant que celle des Уйzidis. Les Уйzidis ont pris leur nom du scheikh Уйzid, auteur de leur secte, et ennemi dйсlarй de la famille d'Ali. La doctrine dont ils font profession, est un мйlange du manichйisme, du mahoмйtisme et de la croyance des anciens Perses. Elle se conserve parmi eux par tradition, et est transmise de риre en fils sans le secours d'aucun livre: car il leur est dйfendu d'apprendre а lire et а йсrire. Ce dйfaut de livres est sans doute la cause, pour laquelle les historiens Mahoмйtans ne parlent de cette secte qu'en passant, et pour dйsigner sous ce nom des gens abandonnйs au blasphкме, cruels, barbares, maudits de Dieu, et infidиles а la religion de leur prophиte. Par une suite de cela on ne peut se procurer, relativement а la croyance des Уйzidis, aucunes notions certaines, sicen'est ce qu'on observe aujourd'hui мкме parmi eux.
 Les Уйzidis ont pour premier principe de s'assurer l'amitiй du Diable, et de mettre l'йрйе а la main pour sa dйfense. Aussi s'abstiennent-ils non-seulement de le nommer, mais мкме de se servir de quelque expression dont la consonnance approche de celle de son nom. Par exemple un fleuve se nomme dans le langage ordinaire schatt, et comme ce mot a quelque lйger rapport avec le mot schепtan, nom du Diable, les Уйzidis appellent un fleuve avй mazen, c'estа-dire
 grande eau. De мкме encore les Turcs maudissent frйquemment le Diable, en se servant pour cela du mot nal, qui veut dire malйdiction; les Уйzidis йvitent avec grand soin tous les mots qui ont quelque analogie avec celui-lа. Ainsi au lieu du mot nal qui signifie aussi fer de cheval, ils disent sol, c'est-а-dire, semelle de souliers d'un cheval, et ils substituent le mot solker, qui veut dire savetier, au terme du langage ordinaire nalbenda, qui signifie marйсhal. Quiconque frйquente les lieux qu'ils habitent, doit кtre trиs-attentif а ne point prononcer les mots diable et maudit, et surtout ceux-ci, maudit soit le diable; autrement il courrait grand risque d'кtre maltraitй, ou мкме tuй. Quand leurs affaires les attirent dans les villes Turques, on ne peut pas leur faire de plus grand affront que de maudire le diable devant eux, et si la personne qui a eu cette imprudence vient а кtre rencontrйе en voyage par des Уйzid is et reconnue, elle est en grand danger d'йрrouver leur vengeance. Il est arrivй plus d'une fois que des hommes de cette secte ayant йtй arrкtйs pour quelque crime par la justice Turque, et condamnйt а mort, ont mieux aiмй subir leur condamnation que d'user de la facultй qui leur йtait accordйе, de s'y soustraire en maudissant le Diable.
 Le Diable n'a point de nom dans le langage des Уйzidis. Ils se servent tout au plus pour le dйsigner de cette рйriphrase, scheikh mazen, le grand chef. Ils admettent tous les prophиtes et tous les saints rйvйrйs par les Chrйtiens, et dont les monastиres situйs dans leurs environs portent les noms. Ils croient que tous ces saints personnages, lorsqu'ils vivaient sur la terre, ont йtй distinguйs des autres hommes plus ou moins, selon que le diable a rйsidй plus ou moins en eux: c'est surtout, suivant eux, dans Mопse, [Jйsus-Christ] et Mahomet qu'il s'est le plus manifestй. En un mot, ils pensent que c'est Dieu qui ordonne, mais qu'il confie au pouvoir du Diable l'exйсution de ses ordres.
 Le matin, а peine le soleil commence-t-il а parаоtre, qu'ils se jettent а genoux les pieds nus, et que tournйs vers cet astre, ils se mettent en adoration, le front contre terre. Pour faire cet acte de dйvotion, ils se retirent а part, loin de la prйsence des hommes; ils font leur possible pour n'кtre point vus quand ils s'acquittent de ce devoir, dont ils se dispensent мкме suivant les circonstances.
 Ils n'ont ni jеыnes, ni priиres, et disent pour justifier l'omission de ces - uvres de religion, que le scheikh Уйzid a satisfait pour tous ceux qui feront profession de sa doctrine jusqu'а la fin du monde, et qu'il en a rезu l'assurance positive dans ses rйvйlations; c'est en consйquence de cela qu'il leur est dйfendu d'apprendre а lire et а йсrire. Cependant tous les chefs des tribus et des gros villages soudoient un docteur mahometan pour lire et interprйter les lettres qui leur sont adressйеs par les seigneurs et les pachas Turcs, et pour y rйроndre. Relativement aux affaires qu'ils ont entre eux, ils ne se fient jamais а aucune personne d'une autre religion; ils envoient leurs ordres et font faire toutes leurs commissions de vive voix, par des hommes de leur secte.
 N' ayant ni priиres, ni jеыnes, ni sacrifices, ils n'ont aussi aucune fкte. Ils tiennent cependant le 10 de la lune d'aоыt une assemblйе dans le voisinage du tombeau du scheikh Adi. Cette assemblйе, а laquelle beaucoup des Уйzidis se rendent de contrйеs йloignйеs, dure toute cette journйе et la nuit suivante. Cinq ou six jours avant ou aprиs celui ощ elle a lieu, les petites caravanes courent risque d'кtre attaquйеs dans les plaines de Moussol et du Kurdistan, par ces риlerins qui voyagent toujours plusieurs ensemble, et il est rare qu'une annйе se passe sans que ce риlerinage donne lieu а quelque fвсheux йvйnement. On dоt qu'un grand nombre de femmes des Уйzidis, а l'exception cependant des filles qui ne sont point encore mariйеs, se rendent des villages voisins а cette rйunion, et que cette nuit-lа, aprиs avoir bien bu et mangй, l'on йteint toutes les lumiиres, et l'on ne parle plus jusqu aux approches de l'aurore, instant auquel tout le monde se retire. On peut se faire une idйе de ce qui se passe dans ce silence et а la faveur des tйnиbres.
 Aucune esрисе de nourriture n'est dйfendue aux Уйzidis, exceptй la laitue et la citrouille. Ils ne font jamais dans leurs maisons de pain de froment, mais seulement du pain d'orge; je ne sais point quelle en est la raison. Ils emploient pour leurs serments les мкмеs formules qui sont en usage parmi les Turcs, les Chrйtiens et les Juifs; mais le serment le plus fort qu'ils fassent entre eux, est de jurer par Vйtendard de Уйzid, c'est-а-dire, par leur religion.
 Ces sectaires ont un trиs grand respect pour les monastиres chrйtiens io qui sont dans leurs environs. Quand ils vont les visiter, ils фtent leurs chaussures avant d'entrer dans l'enceinte, et marchant pieds nus, ils baisent la porte et les murs; ils croient par lа s'assurer la protection du saint dont le couvent porte le nom. S'il leur arrive, pendant une maladie, de voir en rкve quelque monastиre, ils ne sont pas plutфt guйris qu'ils vont le visiter, et y porter des offrandes d'encens, de cire, de miel, ou de quelque autre chose. Ils y demeurent environ un quart d'heure, et en baisent de nouveau les murailles avant de se retirer. Ils ne font aucune difficultй de baiser les mains du patriarche ou de l'йvкque, qui est suрйrieur du monastиre. Quant aux mosquйеs des и) Turcs, ils s'abstiennent d'y entrer.
 Les Уйzidis reconnaissent pour chef de leur religion, le scheikh qui gouverne la tribu а laquelle est confiйе la garde du tombeau du scheikh Adi, restaurateur de leur secte. Ce tombeau se trouve dans la juridiction du prince d'Amadia. Le chef de cette tribu doit toujours кtre pris parmi les descendants du scheikh Уйzid: ils est confirмй dans sa place, sur la demande des Уйzidis, et moyennant un prйsent de quelques bourses, par le prince d'Amadia. Le respect, que ces sectaires portent au chef de leur religion, est si grand, qu'ils s'estiment trиs-heureux quand ils peuvent obtenir une de ses vieilles chemises, pour a) leur servir de linceul: ils croient que cela leur assure une place plus avantageuse dans l'autre monde. Quelques-uns donnent jusqu'а quarante piastres pour une semblable relique, et s'ils ne peuvent l'obtenir toute entiиre, ils se contentent d'en avoir une portion. Quelquefois le scheikh Ilii-мкме envoie une de ses chemises en prйsent. Les Уйzоdis font passer secrиtement а ce chef suprкме une portion de tous leurs brigandages, pour l'indemniser de dйреnses que lui occasionne l'hospitalitй qu'il exerce envers ceux de sa secte.
 Le chef des Уйzidis a toujours prиs de lui un autre personnage qu'ils appellent kotchek, et sans le conseil duquel il n'entreprend rien. Celui-ci est regardй comme l'oracle du chef, parce qu'il a le privilиge de recevoir imмйdiatement des rйvйlations du Diable. Aussi quand un Уйzidi hйsite s'il doit entreprendre quelque affaire importante, il va trouver le kotchek, et lui demander un avis, qu'il n'obtient point nйаnmoins sans qu'il lui en cоыte quelque argent. Avant de satisfaire а la consultation, le kotchek pour donner plus de poids а sa rйроnse, s'йtend tout de son long par terre, et se couvrant il dort, ou fait semblant de dormir, aprиs quoi il dit qu'il lui a йtй rйvйlй pendant son sommeil telle ou telle dйсision: quelquefois il prend un dйlai de deux ou trois nuits, pour donner sa rйроnse. L'exemple suivant fera voir, combien est grande la confiance que l'on a en ses rйvйlations. Jusqu'а il y a environ quarante ans, les femmes des Уйzidis portaient comme les femmes Arabes, afin d'йраrgner le savon, des chemises bleues teintes avec l'indigo. Un matin, lorsque l'on s'y attendait le monis, le kotchek alla trouver le chef de la secte, et lui dйсlara que pendant la nuit prйсйdente il lui avait йtй rйvйlй, que le bleu йtait une couleur de mauvais augure et qui dйрlaisait au Diable. Il n'en fallut pas d'avantage pour que l'on envoувt sur le champ а toutes les tribus par des exprиs, l'ordre de proscrire la couleur bleue, de se dйfaire de tous les vкtements qui йtaient de cette couleur, et d'y substituer des habits blancs. Cet ordre fut exйсutй aves une telle exactitude, que si aujourd'hui un Уйzidi se trouvant logй chez un Turc ou chez un Chrйtien, on lui donnait une couverture de lit bleue, il dormirait blutфt aves ses seuls vкtements, que de faire usage de cette couverture, fыt ce мкме dans la saison la plus froide.
 Il est dйfendu aux Уйzidis d'ajuster leurs moustaches aves des ciseaux, ils doivent les laisser crооtre naturellement: aussi y en a-t-il parmi eux dont on aperзоit а peine la bouche.
 Cette secte a aussi ses satraps, qui sont connus du сфtй d'Alep sous le nom de fakiran, et que le vulgaire appelle karabasche, parce qu'ils portent sur la tкte un bonnet noir avec des bandelettes de мкме couleur. Leur mantean ou aba, est pareillement noir, mais leurs habits de dessus sont blancs. Ces genslа sont en trиs petit nombre; partout ощ ils vont, on leur baise les mains, et on les rезоit comme des ministres de bйnйdiction, et des prйsages de bonne fortune. Quand on les appelle auprиs d'un malade, ils lui imposent les mains sur le cou et sur les йраules et sont bien rйсомреnsйs de leurs peines. S'ils sont mandйs pour assurer а un mort le bonheur dans l'autre monde avant de vкtir le cadavre, ils le dressent sur ses pieds, et lui touchent lйgиrement le cou et les йраules; ensuite ils le frappent de la paume de la main droite, lui adressant en мкме temps ces mots en langue kourde, ara bйhescht, c'est-а-dire vas en paradis. Ils sont chиrement paуйs pour cette сйrймоnie, et ne se contentent point d'une modique rйtribution.
 Les Уйzidis croient que les вмеs des morts vont dans un lieu de repos, ощ elles jouissent d'un degrй de fйlicitй plus ou moins grand, en proportion de leurs мйrites; et qu'elles apparaissent quelquefois en songe а leurs parents et а \eurа amis, pour leur donner avis de ce qu'elles dйsirent. Cette croyance leur est commune aves les Turcs. Ils sont persuadйs aussi qu'au jour du jugement universel, ils s'introduiront dans le paradis, les armes а la main.
 Les Уйzidis sont partagйs en plusieurs peuplades ou tribus, indйреndantes les unes des autres. Le chef suprкме de leur secte n'a d'autoritй, pour le temporel, que sur la seule tribu: nйаnmoins, lorsque plusieurs tribus sont en diffйrent les unes avec les autres, il est de son devoir d'employer sa мйdiation pour les concilier, et il est rare que les efforts qu'il fait pour-cela ne soient pas couronnйs d'un heureux sucсиs. Quelques-unes de leurs tribus demeurent dans les domaines du prince Gооulemerk, d'autres dans le territoire du prince de Gйzirиh; il y en a qui font leur rйsidence dans les montagnes dйреndantes du gouvernement de Diarbйкir, d'autres sont dans le ressort du prince d'Amadia. Du nombre de ces derniиres est la plus noble de toutes les tribus, qui est connue sous le nom de scheikhan, et dont le scheikh, qu'ils appellent mir, c'est-а-dire prince est le chef suprкме de la religion, et le gardien du tombeau du scheikh Adi. Les chefs de villages occuрйs par ceete tribu descendent tous d'une мкме famille, et pourraient se disputer la primatie, s'il survenait entre eux quelaue division. Cependant entre toutes leurs peuplades, la plus puissante et la plus redoutable est celle qui habite la montagne de Singiar, entre Moussol et le fleuve Khabour, et qui est divisйе entre deux scheikhs, dont l'un commande а la partie du Levant, et autre а celle du Midi. La montagne du Singiar fertile en diverses sortes de fruits) est d'un acсиs trиs difficile, et la peuplade qui l'occupe met sur pied plus de six mille fusiliers, sans compter la cavalerie arмйе de lances. Il ne se passe guиre d'annйе, que quelque grosse caravane ne soit dйроullйе par cette tribu. Les Уйzidis de cette montagne ont soutenu plusieurs guerres contre les pachas de Moussol et de Bagdad; dans ces occasions, aprиs qu'il y a eu beacoup de sang rйраndu de part et d'autre, le tout finit par s'arranger moyennant de l'argent. Ces Уйzidis sont redoutйs en tout lieu, а cause de leur cruautй: lorsqu'ils exercent leurs brigandages arмйs, ils ne se bornent pas а dйроuiller les personnes qui tombent entre leurs mains, ils les tuent toutes sans exception; si dans le nombre il se trouve de schйrifs, descendants de Mahomet, ou des docteurs musulmans, ils les font рйrir d'une maniиre plus barbare, et avec plus de plaisir, croyant acquйrir par-lа un plus grand мйrite.
 Le Grand-Seigneur tolиre les Уйsidis dans ses йtats, parce que, suivant l'opinion des docteurs mahoмйtans, l'on doit considйrer comme fidиle et vrai croyant, tout homme qui fait profession des dogmes fondamentaux il n'y a point d'autre Dieu que Dieu, et Mahomet est l'aрфtre de Dieu, quoique d'ailleurs il manque а tous les autres prйсерtes de la loi musulmane.
 D'un autre сфtй les princes kurdes souffrent les Уйzidis pour leur intйrкt particulier: ils tвсhent мкме d'attirer un plus grand nombre de tribus de cette nation, dans leurs domaines; car les Уйzidis йtant d'un courage а toute йрreuve, bons soldats tant de pied que de cheval, et trиs-propres а faire un coup de main et а piller de nuit les campagnes et les villages, ces princes s'en servent avec beaucoup d'avantage, soit pour rйduire celles des tribus mahoмйtanes de leur ressort qui leur refusent l'obйissance, soit pour combattre les autres princes, quand ils sont en guerre avec eux. D'ailleurs les Mahoмйtans sont dans la ferme persuasion que tout homme qui рйrit de la main d'un de ces sectaires, meurt martyr; aussi le prince d'Amadia a-t-il soin de tenir toujours! auprиs de lui un bourreau de cette nation, pour exйсuter les sentences de mort contre les Turcs. Les Уйzidis ont la мкме opinion relativement aux Turcs, et la chose est rйсiproque: si un Turc tue un Уйzidi, il fait une action trиs-agrйаble а Dieu, et si un Уйzidi tue un Turc, il fait une -uvre trиs-мйritoire aux yeux du grand scheikh, c'est-а-dire du Diable. Lorsque le bourreau d'Amadia est demeurй quelques annйеs au service du prince, il quitte son emploi, afin qu'un autre puisse, en lui sucсйdant, acquйrir le- мкме мйrite; et en quelque lieu que le bourreau, aprиs avoir rйsignй cette charge, se prйsente chez les Уйzidоs, on le rезоit avec vйnйration, et on baise ses mains, sanctifiйеs par le sang des Turcs. Les Persans au contraire, et tous les Mahoмйtans attachйs а la secte d'Ali, ne souffrent point de Уйzidis dans leurs йtats; bien plus, il est dйfendu parmi eux de laisser la vie а ces sectaires.
 Il est permis aux Turcs, lorsqu'ils sont en guerre avec les Уйzidis de faire esclaves leurs femmes et leurs enfants, et de les garder pour leur propre usage, ou de les vendre; les Уйzidis n'ayant pas la мкме permission а l'йgard de Turcs, font tout рйrir. Si un Уйzоdi veut se faire Turc, il suffit, pour toute profession de foi, qu'il maudisse le Diable, et ensuite qu'il apprenne а son aise а faire les priиres а la maniиre des Turcs: car les Уйzidis rезоivent la circoncision huit jours aprиs leur naissance.
 Tous les Уйzidis parlent la langue kurde; il y en a parmi eux qui savent le turc ou l'arabe, parce qu'ils ont souvent occasion de frйquenter des personnes qui parlent l'une ou l'autre de ces langues, et а cause de l'avantage qu'ils trouvent а traiter leurs propres affaires avec plus de sыretй, en ne se servant point d'interprиtes.
 Sans doute les Уйzidis ont bien d'autres erreurs ou superstitions, mais comme ils n'ont aucun livre, celles que j'ai exposйеs sont les seules dont j'aie pu me procurer la connaissance. D'ailleurs beaucoup de choses, chez eux, sont sujettes а changer, en consйquence des prйtendues rйvйlations de leur kotchek, ce qui augmente la difficultй de connаоtre а fond leur doctrine.

 "II."
 МАРШРУТ ОТ ТИФЛИСА ДО АРЗРУМА.
 Телеты.......................14 верст Коды.........................11 - - - Больш."ие" Шулаверы..........27 - - - Пост Самисы..................20 - - - Пост Акзебиук................19 1/2 - Укрепл."ение" Джелал-
 Оглу.......................19 1/2 - -
 Гергерский пост....13 - - - } Кишлякский.........16 - - - } переезд чрез Безобдал
 Амамлы ................................ 13 - - - Бекант. .................................. 15 - - - Укрепл."ение" Гумры........ 27 - - - Сел. "ение" Джамумлы..... 28 - - - Сел."ение" Халив-Оглы... 18 1/2 - - Карс........................................ 21 - - - Сел."ение" Котанлы.......... 24 - - - Раз."валины" Чирихли...... 22 - - - Речка Инжа-Су (где был лагерь 	наш с 14-го по 18-го Июня 	на вершине Саган-луга)... 12 - - - Речка Гункер-Су.................. 13 - - - ---- Загин-Су ........................ 16 - - - Замок Зивин ......................... 12 - - - Сел."ение" Ардос................. 24 - - - Сел."ение" Кеприкев (мост на Араксе) ............................. 26 ---- Дер."евня" Гассан-Кала.... 14 1/2 - - Арзрум ................................... 35 - - -
 Другая дорога от Карса чрез Миллидюз до Кеприкева
 Сел."ение" Котанлы............ 24 версты Ур."очище" Дели-Муса-Пуру.... 30 - - - Разв."алины" Караван-Сарая 	на вершине Саганлугских 	гор....................................... 12 - - - Ур."очище" Милли-Дюз, где был лагерь Гакки-Паши................ 7 - - - Замок Минджегерт................. 9 - - - Р."ечка" Чермик, при коей теплые железные воды ........ 10 1/2 - - - Дер."евня" Хоросан................ 12 - - - Дер."евня" Кеприкев............. 25 - - -
 ПЕРЕВОДЫ ИНОЯЗЫЧНЫХ ТЕКСТОВ
 (1) Ло.
 (2) Счастливое время, отмеченное вольностью нравов, 	Когда безумие, звеня своей погремушкой, 	Легкими стопами обегает всю Францию, 	Когда ни одному из смертных не угодно быть богомольным, 	Когда готовы на все, кроме покаяния.
 (3) Царского негра. (4) Доброй ночи. (5) Доброй ночи, господа. (6) Между нами. (7) Что за чертовщина все это? (8) я бы плюнул на "старого враля". (9) слабой здоровьем. (10) жеманницу.
 (11) брюнеткой и блондинкой. (12) принялась дуться. (13) Он ничего подобного не сделает, так как слишком рад возможности ее скомпрометировать. (14) "из" "Опасных связей". (15) Когда я был во Флоренции... (16) а кроме того, это человек, способный к сильным чувствам. (17) Монморанси.

 (18) компаньонок. (19) поклонник. (20) это целое событие. (21) Подчеркивать пренебрежение к своему происхождению черта смешная в выскочке и низкая в дворянине. (22) томным фатовством. (23) Покорный слуга всех их, вместе взятых. (итал.)
 (24) Муж без страха и упрека, 	 Хоть он и не король, не герцог, и даже не граф.
 (25) "на" бывшего (26) с рабом рабов божьих. (лат.) (27) "ты" бывший, человек "стереотип".
 (28) "полицейская шапка" (офицерская фуражка из парадного образца). (29) медовый месяц. (англ.) (30) Да здравствует Генрих четвертый! (31) Если это не любовь, так что же? (итал.) (32)	 Сен-Пре. (33) наших клиентов. (нем.) (34) Наше замечание остается в силе. (лат.) (35) Тубо, Сбогар, сюда. (36) моя дорогая. (англ.) (37) "по-дурацки" (фасон узких рукавов с пуфами у плеча). (38) "у" госпожи де Помпадур (39) Оставьте же меня, сударь; с ума вы сошли?
 (40) Ваше сердце губка, напитанная желчью и уксусом. Из неизданной переписки. (41) Вы пишете письма по четыре страницы быстрее, чем я успеваю их прочитать. (42) Госпожа де Сталь. (43) остроты. (44) моя дорогая.
 (45) Дорогое дитя мое, я совсем больна. С вашей стороны было бы очень любезно, если бы вы зашли ко мне оживить меня. Постарайтесь получить на то позволение вашей матери и будьте добры передать ей почтительный привет от любящей вас де С.
 (46) Счастье можно найти лишь на проторенных дорогах. (47) домашний любительский театр. (48) пословицы.
 (49) Чего изволите? (50) Я хочу спать у вас. (51) Сделайте одолжение, сударь, "...." извольте соответственно распорядиться. (52) Зачем вы тушите, зачем вы тушите? (53) спать. (54) Я хочу с вами говорить. (55) Что это, сударь, что это. (56) Право, господин офицер. (57) прощайте. (58) все расходы.
 (59) московскую Венеру. (60) на карточную игру у королевы. (61) Вы, кажется, решительно предпочитаете камеристок. Что делать, сударыня? Они свежее. (62) бабушка. (63) Здравствуйте, Лиза. (64) Павел. (65) пары (о контрдансе). (66) Вы пишете мне, мой ангел, письма по четыре страницы быстрее, чем я успеваю их прочитать. (67) госпожей Лебрен. (68) Леруа. (69) 7 мая 18**. Человек, у которого нет никаких нравственных правил и ничего святого! (70) забвение или сожаление. (71) "королевской птицей" ("журавлем", т. е. с шапочкой набекрень). (72) притворством.
 (73) Что это за человек? О, это большой талант; из своего голоса он делает все, что захочет. Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны. (74) Синьор, "...." простите меня пожалуйста, если... (итал.) (75) Синьор "...." я думал... я считал ... ваше сиятельство, простите меня... (итал.) (76) либретто. (итал.) (77) дэнди, щеголь. (англ.) (78) ваше сиятельство. (итал.) (79) Чорт возьми! (итал.) (80) Госпожа Каталани. (итал.) (81) Семейство Ченчи. Последний день Помпеи. Клеопатра и ее любовники. Весна, видимая из темницы. Триумф Тассо. (итал.) (82) потому что у великой царицы было много. (итал.)
 (83) чтобы стать учителем. (84) плут. (нем.)
 (85) Моя родная земля, прощай. (англ.)
 (86) человек совсем круглый (т. е. честный, прямодушный).
 (87) госпожи де Сталь. (88) госпожу де Ментенон, госпожу Ролан. (89) Кого здесь обманывают? (90) "Антони". (91) "Физиология брака". (92) Она отличалась такой похотливостью, что часто торговала собой: такой красотой, что многие покупали ее ночь ценою смерти. (лат.)
 (93) Две танцовщицы Балет Дидло в 1819 году. Завадовский. Любовник из райка Сцена за кулисами дуэль Истомина в моде. Она становится содержанкой, выходит замуж Ее сестра в отчаянии она выходит замуж за суфлера. Истомина в свете. Ее там не принимают Она устраивает приемы у себя неприятности она навещает подругу по ремеслу.
 (94) лаццароне (нищего). (итал.) (95) фонтаном слез.
 (96) Путешествия на Восток, предпринятые по поручению Французского Правительства. (97) Один поэт, замечательный своим воображением, в стольких славных деяниях, свидетель которых он был, нашел сюжет не для поэмы, а для сатиры. (98) Среди начальников, командовавших ею (армией князя Паскевича), выделялись генерал Муравьев... грузинский князь Чичевадзе... армянский князь Бебутов... князь Потемкин, генерал Раевский, и наконец г. Пушкин... покинувший столицу, чтобы воспеть подвиги своих соотечественников. (99) с увлечением. (итал.) (100) ...подобно отдыхающему воину, в его боевом плаще. (англ.) (101) за такую великую вольность. (102) прелестная грузинская дева с ярким румянцем и свежим пыланьем, какое бывает на лицах дев ее страны, когда они выходят разгоряченные из Тифлисских ключей. Лалла Рук. (англ.) (103) и отлично. (итал.) (104) Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей. (105) Увы, о Постум, Постум, быстротечные мчатся годы. (лат.) (106) И армянская земля, друг Вальгий, не круглый год покрыта неподвижным льдом. (лат.) (107) Вы не устали после вчерашнего? Немножко, г. граф. Мне за вас досадно: потому что нам предстоит еще один переход, чтобы нагнать Пашу, а затем придется преследовать неприятеля еще верст тридцать. (108) Это был мужчина с женской грудью, зачаточными половыми железами и органом маленьким и детским. Мы спросили его, не был ли он оскоплен. Бог, отвечал он, кастрировал меня. (лат.) (109) Смотрите, каковы турки. Никогда нельзя им доверяться. (110) бурдюком.
 (111)Заметка о секте езидов.
 Из многих сект, возникших в Месопотамии среди мусульман после смерти их пророка, нет ни одной, которая была бы столь же ненавистна для всех прочих, как секта езидов. Имя езидов происходит от шейха Езида, основателя их секты и заклятого врага рода Али. Учение, которое они исповедуют, есть смешение манихейства, магометанства и верований древних персов. Оно сохраняется среди них посредством предания и передается от отца к сыну без помощи какой бы то ни было книги; ибо им запрещено учиться чтению и письму. Это отсутствие книг и есть, без сомнения, причина того, что магометанские историки упоминают об этой секте лишь вскользь, называя этим именем людей, погрязших в богохульстве, жестоких, диких, проклятых богом и изменивших вере своего пророка. Вследствие этого о верованиях езидов нельзя получить никаких точных сведений, кроме того, что удается в настоящее время наблюдать в их среде. Первое правило езидов заручиться дружбой дьявола и с мечом в руках встать на его защиту. Потому они воздерживаются не только от того, чтобы произносить его имя, но даже и от того, чтобы употреблять какое-либо выражение, близкое по созвучию к его имени. Например, река на обычном языке называется шатт, и так как это слово имеет отдаленное сходство со словом шайтан, именем дьявола, езиды называют реку аве мазен, то есть большая вода. Точно также турки часто проклинают дьявола, пользуясь для этого словом наль, то есть проклятие. Езиды тщательно избегают всех слов, имеющих какое-нибудь соответствие с данным словом. И вместо слова наль, означающего также подкова, они говорят соль, то есть подошва башмаков лошади, и заменяют словом болькер, которое значит сапожник, обычное слово нальбенда, что значит кузнец. Всякий, кто посещает места, ими обитаемые, должен очень внимательно следить, как бы не произнести слов дьявол и проклятый, и особенно: будь проклят дьявол; иначе он сильно рискует подвергнуться побоям и даже быть убитым. Когда езиды по делам приезжают в турецкие города, нельзя им нанести большего оскорбления, как проклясть в их присутствии дьявола, а если того, кто совершил эту неосторожность, езиды встретят в пути и узнают, то он подвергается большой опасности испытать на себе их месть. Не раз случалось, что члены этой секты, арестованные за какое-нибудь преступление турецкими властями и приговоренные к смерти, предпочитали подвергнуться казни, чем воспользоваться предоставленной им возможностью избегнуть ее, прокляв дьявола. Дьявол не имеет имени на языке езидов. В крайнем случае они называют его иносказательно: шейх мазен, великий начальник. Они признают всех пророков и всех святых, которых чтут христиане и имена которых носят монастыри, расположенные по соседству. Они верят, что все эти святые, во время своей земной жизни, были отличены от других людей в той мере, насколько в них пребывал дьявол. Особенно сильно, по их мнению, он проявился в Моисее, [Иисусе Христе] и Магомете. Словом, они думают, что повелевает бог, но что выполнение своих повелений он поручает власти дьявола. Утром, едва солнце начинает всходить, они босыми бросаются на колени и, повернувшись лицом к светилу, повергаются ниц, касаясь лбом земли. Для совершения этого обряда они удаляются от людей; они делают все возможное, чтобы их не видели, пока они выполняют этот долг, от которого они даже освобождают себя, смотря по обстоятельствам. У них нет ни постов, ни молитв, и, чтобы оправдать несоблюдение этих религиозных обрядностей, они говорят, что шейх Езид выполнил их за всех, кто будет исповедывать его учение, до самого конца света, и что он получил в этом положительное уверение в своих откровениях; вследствие этого им запрещено учиться читать и писать. Однако все начальники племен и больших селении оплачивают магометанских грамотеев, чтобы читать и разъяснять письма, адресованные им турецкими вельможами и пашами, и чтобы отвечать на них. По поводу же своих собственных дел они никогда не обращаются к человеку другой веры: все свои приказания и поручения они передают устно через людей своей секты. Не зная ни молитв, ни постов, ни жертвоприношений, они не имеют и никаких праздников. Однако они устраивают на 10-й день после августовского новолуния собрание неподалеку от могилы шейха Ади. Это собрание, на которое стекается множество езидов из отдаленных местностей, длится весь день и всю следующую ночь. В течение пяти или шести дней до и после такого собрания небольшие караваны рискуют подвергнуться в равнинах Моссула и Курдистана нападению этих паломников, путешествующих всегда по несколько человек вместе, и редкий год проходит без того, чтобы это паломничество не дало повода для какого-нибудь печального происшествия. Говорят, что много женщин-езидок, за исключением, впрочем, незамужних девушек, приходят из окрестных селений на это собрание, и что в эту ночь, после обильной еды и попойки, гасят все огни и больше уже не разговаривают до появления зари, момента, когда все расходятся. Можно себе представить, что творится в этом безмолвии и под покровом тьмы. У езидов нет запрета ни на какой род пищи, за исключением латука и тыквы. Они никогда не пекут у себя дома пшеничного хлеба, а только ячменный; не знаю, какая тому причина. Для своих клятв они пользуются теми же формулами, которые в обычае у турок, христиан и евреев, но самая сильная клятва, которую они между собой употребляют, это клятва знаменем Езида, то есть их верой. Эти сектанты питают очень большое уважение к христианским монастырям, находящимся по соседству. При посещении монастыря, они, еще не войдя за ограду, снимают обувь и, идя босиком, целуют дверь и стены; они думают этим снискать покровительство святого, имя которого носит монастырь. Если им случается во время болезни увидеть во сне какой-нибудь монастырь, то, едва только выздоровев, они отправляются туда с дарами ладаном, воском, медом или чем-нибудь другим. Они остаются там около четверти часа и перед уходом снова целуют стены. Они без всякого колебания целуют руку патриарху или епископу настоятелю монастыря. Что касается турецких мечетей, то они избегают входить в них. Езиды признают главой своего вероучения шейха, начальника того племени, которому поручена охрана могилы восстановителя их секты шейха Ади. Эта могила находится в области, подвластной князю Амадийскому. Начальник этого племени всегда должен избираться из потомков шейха Езида; он утверждается в своем звании князем Амадийским, по представлению езидов, подкрепленному подарком в несколько "кесе" ["кесе" (кошелек) единица денежного счета, равная 500 пиастров]. Уважение, которое эти сектанты питают к своему духовному вождю, столь велико, что они почитают большим счастьем получить одну из его старых рубах себе на саван: они верят, что это обеспечивает им лучшее место на том свете. Некоторые платят до сорока пиастров за подобную реликвию, и, если им не удается получить целую рубаху, то довольствуются частью ее. Иногда шейх сам посылает в подарок одну из своих рубах. Езиды тайно переправляют этому верховному вождю долю награбленной ими добычи, чтобы возместить ему расходы, вызываемые гостеприимством, которое он оказывает членам своей секты.
	Глава езидов всегда держит при себе другое лицо, которое они называют кочек и без совета которого он ничего не предпринимает. Кочек считается о акулом вождя, потому что он пользуется преимуществом непосредственно получать откровения от дьявола. Поэтому, если езид колеблется, предпринять ли ему какое-нибудь важное дело, он отправляется к кочеку и спрашивает его мнения, которое, впрочем, невозможно получить без некоторой мзды. Прежде чем ответить на вопрос, кочек, чтобы придать больше веса своему ответу, ложится наземь, растянувшись во весь рост, и, укрывшись, засыпает или притворяется спящим, после чего говорит, что во сне ему открылось свыше то или иное решение; иногда для сообщения ответа он берет отсрочку на две или три ночи. Следующий пример покажет, сколь велико доверие к его откровениям. Еще лет сорок тому назад езидские женщины так же, как и арабские, носили, для экономия мыла, синие рубашки, крашенные индиго. Однажды утром, совершенно неожиданно для всех, кочек отправился к главе секты и заявил ему, что минувшею ночью ему было откровение: синий цвет есть цвет дурного предзнаменования и не угоден дьяволу. Этого было достаточно, чтобы немедленно разослать по всем племенам с нарочными приказ изгнать отовсюду синий цвет, разделаться со всякой одеждой этого цвета и заменить ее белой. Это приказание было выполнено с такой точностью, что, если бы ныне езид, остановившийся у турка или христианина, получил синее одеяло, он предпочел бы спать в одной своей одежде, чем воспользоваться таким одеялом, будь это хоть в самое холодное время года. Езидам запрещено подстригать усы, они должны предоставлять их естественному росту: поэтому среди них есть такие, у которых едва виден рот. Эта секта имеет также своих сатрапов, известных в районе Алеппо под именем факиран; их в народе называют карабаш, так как они носят на голове черную шапку с завязками того же цвета. Плащи их, или аба, тоже черного цвета, но нижнее платье белое. Сатрапов очень не много; где бы они не появлялись, им целуют руки и встречают их как посланцев благодати и предвестников удачи. Когда их призывают к больному, они возлагают руки ему на шею и на плечи, и получают хорошее вознаграждение за свои труды. Если они приглашены для того, чтобы обеспечить покойнику блаженство на том свете, они перед одеванием тела ставят его на ноги и слегка касаются его шеи и плеч; затем они ударяют его ладонью правой руки, в то же время обращаясь к нему со следующими словами на курдском языке: ара бехешт, то есть иди в рай. Им дорого платят за этот обряд и скромным вознаграждением они не довольствуются. Езиды верят, что души умерших отправляются в место успокоения, где они наслаждаются блаженством в большей или меньшей степени, сообразно заслугам каждого, и что иногда они являются в сновидениях родным и друзьям, чтобы дать знать о своих желаниях. Это верование они разделяют с турками. Они убеждены также, что в день страшного суда они проникнут в рай с оружием в руках. Езиды делятся на несколько народностей, или племен, независимых друг от друга. Светская власть верховного вождя их секты распространяется только на одно его племя. Тем не менее, когда несколько племен враждует между собой, его долг взять на себя посредничество в их примирении; и редко случается, чтобы употребленные им усилия не увенчались успехом. Некоторые из их племен живут во владениях князя Джулемеркского, другие на земле князя Джезиретского, некоторые обитают в горах, подчиненных Диарбекиру, другие находятся в области князя Амадийского. К числу последних относится самое родовитое из всех племен, известное под названием шейхан; шейх этого племени, которого они зовут мир, то есть государь, является верховным духовным вождем езидов и хранителем могилы шейха Ади. Начальники селений, занимаемых этим племенем, происходят все из одной семьи и могли бы оспаривать друг у друга первенство в случае какого-нибудь несогласия. Но самое могущественное и самое грозное из всех племен это то, которое живет на горе Синджар между Моссулом и рекой Хабур; оно поделено между двумя шейхами, из коих один правит восточной частью, а другой южной. Гора Синджар, обильная плодами всякого рода, мало доступна, а племя, ее населяющее, может выставить свыше шести тысяч стрелков, не считая кавалерии, вооруженной копьями. Года не проходит без того, чтобы какой-нибудь крупный караваи не был ограблен этим племенем. Езиды этой горы выдержали несколько войн против пашей Моссула и Багдада; в таких случаях, после большого кровопролития с той и другой стороны, все в конце концов улаживается за деньги. Эти езиды повсюду наводят ужас своей жестокостью: когда они занимаются вооруженным разбоем, они не ограничиваются ограблением попадающих им в руки, они всех поголовно убивают; если же среди них находятся шерифы, потомки Магомета, или мусульманские законоучители, они убивают их особенно жестоким способом и с особенным удовольствием, полагая, что это составляет большую заслугу. Султан терпит езидов в своих владениях, потому что, по мнению магометанских ученых, следует признавать правоверным и истинно верующим всякого, кто исповедует основные догматы: Нет бога кроме бога и Магомет пророк его, хотя бы он и не соблюдал ни одного из остальных предписаний мусульманского закона. С другой стороны, курдские князья терпят езидов ради своей личной выгоды: они даже стараются привлечь в свои владения возможно больше племен этого народа, ибо езиды отличаются испытанной храбростью, они хорошие воины, как пешие, так и конные, и очень пригодны на всякое смелое предприятие и на ночной грабеж в селах и деревнях; вот почему эти князья пользуются ими с большой выгодой как для усмирения магометанских племен в их владениях, отказывающихся им подчиняться, так и для борьбы с другими князьями, когда они воюют с ними. К тому же магометане твердо убеждены, что всякий, погибший от руки этих сектантов, умирает мучеником: поэтому князь Амадийский постоянно держит при себе палача из езидов для приведения в исполнение смертных приговоров над турками. Езиды того же мнения о турках, и в этом отношении между ними наблюдается взаимность: если турок убивает езида, он совершает поступок, весьма угодный богу, а если езид убивает турка, он совершает дело, весьма достойное в глазах великого шейха, то есть дьявола. Пробыв несколько лет на службе у князя, амадийский палач оставляет свою должность, чтобы предоставить своему преемнику также возможность заслужить благосклонность дьявола; и куда бы палач, сложив с себя эту обязанность, ни являлся, езиды везде встречают его с уважением и целуют ему руки, освященные кровью турок. Напротив того, персы и все магометане, принадлежащие к секте Али, не терпят езидов в своих владениях; более того, им запрещено оставлять этих сектантов в живых. Во время войны с езидами туркам разрешается обращать в рабство их жен и детей и либо оставлять для собственной надобности, либо продавать их; езиды, не имея того же разрешения по отношению к туркам, убивают всех. Если езид желает стать турком, ему достаточно, вместо всякого исповедания веры, проклясть дьявола, а затем спокойно учиться молитвам по турецкому обычаю: ибо над езидами совершают обрезание на восьмой день после рождения. Все езиды говорят по-курдски; среди них многие знают по-турецки я по-арабски, потому что им часто случается встречаться с людьми, говорящими на этих языках, а также потому, что они находят более выгодным и надежным вести свои дела без помощи переводчиков. Без сомнения, у езидов есть еще не мало других заблуждений или суеверий, но, ввиду отсутствия у них каких бы то ни было книг, изложенные мною являются единственными, о которых мне удалось получить сведения. Кроме того, многое у них подвержено изменениям вследствие так называемых откровений их кочека, что еще более затрудняет основательное изучение их верований.
 КОЛЛЕКТИВНОЕ.
 1816.
 КУПЛЕТЫ. НА СЛОВА "ёНИКАК НЕЛЬЗЯ - НУ ТАК И БЫТЬ"
 Я прав, он виноват: решите, Петра вот Первого указ, Экстракт и опись и приказ, В мою вы пользу рассудите, Почтенный господин судья? - 	 - Никак нельзя!
 Прикажете ль лошадок вятских Четверку вам в конюшню свесть? - Постойте... кажется мне... есть Статья... да нет, ведь то в Сенатских; Но, чтобы вас не погубить, 	 Ну так и быть.
 Клит малый добрый, не деритесь, Он вас обидеть не хотел, И сделать этого б не смел. За что вам драться? помиритесь, - Дамону говорят друзья - 	 - Никак нельзя!
 Но Клит идет, идет не струся, Другой согнулся страшный ус. Он с саблей - тут притих мой трус. - По вашей просьбе помирюся. И впрямь за что его убить? 	 Ну так и быть.
 КУПЛЕТЫ. НА СЛОВА "С ПОЗВОЛЕНИЯ СКАЗАТЬ".
 С позволения сказать, Я сердит на вас ужасно, Нет! - вы просите напрасно; Не хочу пера марать; Можно ль честному поэту Ставить к каждому куплету: "С позволения сказать"?
 С позволения сказать, Престарелые красотки, Пересчитывая четки, Станут в запуски кричать: "Это что?" - Да это скверно! Сочинитель песни верно, С позволения сказать......
 С позволения сказать Есть над чем и посмеяться; Надо всем, друзья, признаться, Глупых можно тьму сыскать Между дам и между нами, Даже, даже... меж царями, С позволения сказать.
 С позволения сказать, Доктор мой кнута достоин, Хоть он трус, хоть он не воин. Но уж мастер воевать, Лечит делом и словами. Да потом и в гроб пинками. С позволения сказать.
 С позволения сказать, Моськина, по мне, прекрасна. Знаю, что она опасна: Мужу хочется бодать; Но гусары ведь невинны, Что у мужа роги длинны, С позволения сказать.
 С позволения сказать, Много в свете рифмодеев, Все ученых грамотеев, Чтобы всякий вздор писать; Но, в пример и страх Европы, Многим можно б высечь "- - - -", С позволения сказать.
 	 * * *
 Боже! царя храни! Славному долги дни 	Дай на земли. Гордых смирителю, Слабых хранителю, Всех утешителю 	Все ниспошли.
 Там - громкой славою, Сильной державою 	Мир он покрыл - Здесь безмятежною Сенью надежною, Благостью нежною 	Нас осенил.
 Брани в ужасный час Мощно хранил нас 	Верная длань - Глас умиления, Благодарения, Сердца стремления - 	Вот наша дань. -

	1817 Гауншильд и Энгельгард, 	Карцов и Кошанский, И танцмейстер Эбергард, 	И Эбергард Кавказский, Все как отставной солдат 	Тянут песнь унылу: "Господа "-------"ват, 	Господи, помилуй!"
 Боже мой, ох, боже мой, 	Господи мой боже, Вот приходит год шестой, 	И экзамен тоже: Что ж? какой нам аттестат 	Выдали насилу? "Господа "-------"ват, 	Господи, помилуй!"
 КОЛЛЕКТИВНОЕ

	1817 Писать я не умею, (Я много уписал). Я дружбой пламенею, Я дружбе верен стал. Мне дружба заменяет Умершую любовь! Пусть жизнь нам изменяет; Что было - будет вновь.

	1818 КН. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ.
 Зачем, забывши славу, Пускаешься в Варшаву? Ужель ты изменил Любви и дружбе нежной, И резвости небрежной? Но ты все так же мил... Все мил - и неизменно В душе твоей живет Все то что в цвете лет Столь было нам бесценно...

	1819 БАЛЛАДА.
 Что ты, девица, грустна, 	Молча присмирела, Хоровод забыв одна 	В уголку присела? "Именинницу, друзья, 	Нечем позабавить. Думала в балладе я 	Счастье наше славить. Но Жуковский наш заснул, 	Гнедич заговелся, Пушкин бесом ускользнул, 	А Крылов объелся".
 Вот в гостиной стол накрыт- 	Поскорее сядем, В рюмках пена закипит, 	И балладу сладим: Вот и слажена она - 	Нужны ли поэты? - Рюмки высушив до дна, 	Скажем: многи леты Той, которую друзьям 	Ввек любить не поздно! Многи лета также нам, 	Только с ней нерозно.

	1825 ЭЛЕГИЯ НА СМЕРТЬ АННЫ ЛЬВОВНЫ.
 Ох, тетинька! ох, Анна Львовна, Василья Львовича сестра! Была ты к маминьке любовна, Была ты к папиньке добра, Была ты Лизаветой Львовной Любима больше серебра; Матвей Михайлович, как кровный. Тебя встречал среди двора. Давно ли с Ольгою Сергевной, Со Львом Сергеичем давно ль, Как бы на смех судьбине гневной, Ты разделяла хлеб да соль. Увы! зачем Василий Львович Твой гроб стихами обмочил, Или зачем подлец попович Его Красовский пропустил.
 КОЛЛЕКТИВНОЕ

	1826 НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЕ ЧЕТВЕРОСТИШИЯ.
 1.
 РАВНОВЕСИЕ.
 О мирный селянин! В твоем жилище нет Ни злата, ни сребра, но ты счастлив стократно: С любовью, с дружбой ты проводишь дни приятно, А в городе и шум, и пыль, и стук карет!
 2.
 ВЕРНОЕ ПРЕДСКАЗАНИЕ.
 "Пройдет ли мой недуг?" - лев у осла спросил; Осел ответствовал: "О царь, сильнейший в мире! Когда ты не умрешь, то будешь жив, как был" - 	 Два раза два - четыре.
 3.
 СПРАВЕДЛИВОСТЬ ПОСЛОВИЦЫ.
 Одна свеча избу лишь слабо освещала; Зажгли другую, - что ж? изба светлее стала. Правдивы древнего речения слова: 	 Ум хорошо, а лучше два.
 4.
 МСТИТЕЛЬНОСТЬ.
 	Пчела ужалила медведя в лоб. Она за соты мстить обидчику желала; Но что же? Умерла сама, лишившись жала. Какой удел того, кто жаждет мести? - Гроб.
 5.
 НЕПОКОЛЕБИМОСТЬ
 "Познай, светлейший лев, смятения вину, - Рек слон: - в народе бунт! повсюду шум и клики!" "Смирятся, - лев сказал, - лишь гривой я тряхну!" Опасность не страшна для мощного владыки.
 6.
 СИЛА И СЛАБОСТЬ.
 Орел бьет сокола, а сокол бьет гусей; 	 Страшатся щуки крокодила; От тигра гибнет волк, а кошка ест мышей. Всегда имеет верх над слабостию сила.
 7.
 ЛЕБЕДЬ И ГУСЬ.
 	Над лебедем желая посмеяться, Гусь тиною его однажды замарал; Но лебедь вымылся и снова белым стал. - Что делать, если кто замаран?.. Умываться.
 8.
 МАРТЫШКА.
 Мартышка, с юных лет прыжки свои любя, И дряхлая еще сквозь обручи скакала; Что ж вышло из того? - лишь ноги изломала. Поэт! На старости побереги себя!
 9.
 ОБЩАЯ СУДЬБА.
 	 Во ржи был василек прекрасный, 	 Он взрос весною, летом цвел И наконец увял в дни осени ненастной. 	 Вот смертного удел!
 10.
 БЕЗВРЕДНАЯ ССОРА.
 	За кость поссорились собаки, 	Но, поворчавши, унялись И по домам спокойно разошлись. 	Бывают ссоры и без драки.
 11.
 ЗАКОН ПРИРОДЫ.
 Фиалка в воздухе свой аромат лила, А волк злодействовал в пасущемся народе; Он кровожаден был, фиалочка - мила: 	 Всяк следует своей природе.

	1827 "ЭПИГРАММА НА ШАЛИКОВА."
 Князь Шаликов, газетчик наш печальный, Элегию семье своей читал, А казачок огарок свечки сальной Перед певцом со трепетом держал. Вдруг мальчик наш заплакал, запищал. "Вот, вот с кого пример берите, дуры!" - Он дочерям в восторге закричал. - "Откройся мне, о милый сын натуры, Ах! что слезой твой осребрило взор?" А тот ему: "Мне хочется на двор".

	1828 	 "В. Л. ПУШКИНУ."
 Любезнейший ваш друг, о ты, Василий Львович! Буянов в старину, а нынешний Храбров, Меж проповедников Парнаса - Прокопович! Пленительный толмач и граций и скотов, Что делаешь в Москве, первопрестольном граде? А мы печемся здесь о вечном винограде И соком лоз его пьем здравие твое.

	1833 Надо помянуть, непременно помянуть надо: 	 Трех Матрен 	 Да Луку с Петром; Помянуть надо и тех, которые, например: 	Бывшего поэта Панцербитера, Нашего прихода честного пресвитера, 	 Купца Риттера, Резанова, славного русского кондитера, Всех православных христиан города Санкт-Питера, 	Да покойника Юпитера. Надо помянуть, непременно надо: 	Московского поэта Вельяшева, Его превосходительство генерала Ивашева, И двоюродного братца нашего и вашего. Нашего Вальтера Скотта Масальского, Дона Мигуэля, короля Португальского, И господина городничего города Мосальского. Надо помянуть, помянуть надо, непременно надо: 	 Покойной Беседы члена Кикина, 	 Российского дворянина Боборыкина И известного в Банке члена Аникина, Надобно помянуть и тех, которые, например, между прочими: 	 Раба божия Петрищева, 	 Известного автора Радищева, 	 Русского лексикографа Татищева, 	 Сенатора с жилою на лбу Ртищева, 	 Какого-то барина Станищева, Пушкина, не Мусина, не Онегинского, а Бобрищева, 	 Ярославского актера Канищева, Нашего славного поэта шурина Павлищева, Сенатора Павла Ивановича Кутузова-Голенищева И, ради Христа, всякого доброго нищего. Надо еще помянуть, непременно надо: Бывшего французского короля Дисвитского, Бывшего варшавского коменданта Левицкого 	 И полковника Хвитского, 	 Американца Монрое, Виконта Дарленкура и его Ипсибое И всех спасшихся от потопа при Ное, 	 Музыкального Бетговена, 	 И таможенного Овена, 	 Александра Михайловича Гедеонова, Всех членов старшего и младшего дома Бурбонова, И супруга Берийского неизвестного, оного, 	 Камер-юнкера Загряжского, 	 Уездного заседателя города Ряжского, И отцов наших, державшихся вина фряжского, 	 Славного лирика Ломоносова, 	 Московского статистика Андросова И Петра Андреевича, князя Вяземского курносого, 	 Оленина Стереотипа И Вигеля, Филиппова сына Филиппа, Бывшего камергера Приклонского, 	 Г."осподина" Шафонского, Карманный грош кн"язя" Гр"игория" Волконского И уж Александра Македонского, Этого не обойдешь, не объедешь, надо Помянуть... покойника Винценгероде, Саксонского министра Люцероде, Графиню вицеканцлершу Нессельроде, Покойного скрыпача Роде, Хвостова в анакреонтическом роде; Уж как ты хочешь, надо помянуть Графа нашего приятеля Велегорского (Что не любит вина горского), А по нашему Велеурского, Покойного пресвитера Самбурского, Дершау, полицмейстера С.-Петербургского, Почтмейстера города Василисурского; Надо помянуть - парикмахера Эме, 	 Ресторатора Дюме, Ланского, что губернатором в Костроме, Доктора Шулера, умершего в чуме, 	 И полковника Бартоломе. Повара или историографа Миллера, Немецкого поэта Шиллера И Пинети, славного ташеншпилера. Надобно помянуть (особенно тебе) Арндта, 	 Да англичанина Warnta, Известного механика Мокдуано, Москетти, московского сопрано И всех тех, которые напиваются рано. 	 Натуралиста Кювье И суконных фабрикантов города Лувье, Французского языка учителя Жиля, Отставного английского министра Пиля, И живописца-аматера Киля. Надобно помянуть: Жуковского балладника И Марса, питерского помадника. Надо помянуть: 	 Господ: Чулкова, 		 Носкова, 		 Башмакова, 		 Сапожкова Да при них генерала Пяткина И князя Ростовского-Касаткина.
 1831-1836
 Коль ты к Смирдину войдешь, Ничего там не найдешь, Ничего ты там не купишь, Лишь Сенковского толкнешь Иль в Булгарина наступишь.

	1836 "КАНОН В ЧЕСТЬ М. И. ГЛИНКИ."
 Пой в восторге, русский хор, Вышла новая новинка. Веселим, Русь! ваш Глинка - Уж не Глинка, а фарфор!
 За прекрасную новинку Славить будет глас молвы Нашего Орфея Глинку От Неглинной до Невы.
 В честь толь славныя новинки Грянь, труба и барабан, Выпьем за здоровье Глинки Мы глинтвеину стакан.
 Слушая сию новинку, Зависть, злобой омрачась, Пусть скрежещет, но уж Глинку Затоптать не может в грязь.
 АВТОБИОГРАФИЯ, ВОСПОМИНАНИЯ, ДНЕВНИКИ
 "ИЗ ЛИЦЕЙСКОГО ДНЕВНИКА 1815 г."
 	"....." большой грузинской нос, а партизан почти и вовсе был без носу. Д"авыдов" является к Б"енигс"ену: князь Б"аграти"он, говорит, прислал меня доложить вашему высокопревосходительству, что неприятель у нас на носу... "На каком носу, Д"енис" В"асильевич"? - отвечает генерал. - Ежели на вашем, так он уже близко, если же на носу князя Б"аграти"она, то мы успеем еще отобедать..." Жуковский дарит мне свои стихотворенья. - - -

 28 ноября
 	Ш"ишк"ов и г-жа Б"уни"на увенчали недавно кн"язя" Шаховского лавровым венком, на этот случай сочинили очень остроумную пиэсу под названьем: Венчанье Шутовского (Гимн на голос: de Bйсhamel). 	Вчера в торжественном венчаньи 	 Творца затей, 	Мы зрели полное собранье 	 Беседы всей; 	И все в один кричали строй: Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 	Он злой Карамзина гонитель, 	 Гроза Баллад; 	В беседе добрый усыпитель, 	 Хлыстову брат, 	И враг талантов записной! Хвала, "хвала тебе, о Шутовской!" 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 	Всей братьи дал свои он Шубы, 	 И все дрожат! 	Его величие не трубы - 	 Свистки гласят. 	Он мил и телом и душой! Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 	И вот под сенью обветшалой 	 Старик седой! 	Пред ним вязанки прозы вялой, 	 Псалтырь в десной. 	Кругом поэтов бледный строй: Хвала, хвала тебе, старик седой! 	 О дед седой! (bis)
 	И вдруг раздался за дверьми 	 И скрып и вой - 	Идут сотрудники с гудками 	 И сам Герой! 	Поет он гимн венчальный свой, Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 	"Я князь, поэт, директор, воин 	 Везде велик, 	Венца лаврового достоин 	 Мой тучный лик. 	Венчая, пойте всей толпой: Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 	Писал я на друзей пасквили 	 И на отца; 	Поэмы, тощи водевили - 	 Им нет конца. 	И воды я пишу водой. Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Тебе, Герой, 	 Тебе, Герой!...
 	"Еврей мой написал Дебору, 	 А я списал, 	В моих твореньях много сору - 	 Кто ж их читал? 	Доволен, право, я собой, Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!"
 	Потом к Макару и Ежовой 	 Герой бежит. 	"Вот орден мой - венок лавровой. 	 Пусть буду бит, 	За то увенчан красотой!" Хвала, хвала тебе, о Шутовской! 	 Хвала, Герой! 	 Хвала, Герой!
 			***
 29 "ноября". -
 И так я счастлив был, и так я наслаждался, Отрадой тихою, восторгом упивался... 	И где веселья быстрый день? 	Промчался летом сновиденья, 	Увяла прелесть наслажденья, И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!...
 	Я счастлив был!... нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу - ее не видно было! - наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, сладкая минута!...
 			 ***
 	Он пел любовь - но был печален глас. 	Увы! он знал любви одну лишь муку! - 				 Жуковский.
 	Как она мила была! как черное платье пристало к милой Б[акуниной]! 	Но я не видел ее 18 часов - ах! какое положенье, какая мука. - - - 	Но я был счастлив 5 минут - -
 			***
 10 декабря. -
 	Вчера написал я третью главу Фатама или разума человеческого: Право естественное. Читал ее С. С. и вечером с товарищами тушил свечки и лампы в зале. Прекрасное занятие для философа! - По утру читал Жизнь Вольтера. 	Начал я комедию - не знаю, кончу ли ее. - Третьего дни хотел я начать Ироическую поэму: Игорь и Ольга, а написал эпиграмму на Шах"овского", Шихм"атова" и Шишк"ова", - вот она:
 	Угрюмых тройка есть певцов: 	Шихм"атов", Шах"овской", Шиш"к"ов, 	Уму есть тройка супостатов: 	Шиш"ков" наш, Шах"овской", Шихматов. 	Но кто глупей из тройки злой? 	Шиш"ков", Шихм"атов", Шах"овск"ой! -
 			***
 Летом напишу я Картину Царского-Села. 	1.) Картина Сада - 	2.) Дворец. - День в Ц."арском" С."еле". 	3.) Утреннее гулянье 	4.) Полуденное гулянье - 	5.) Вечернее гулянье.- 	6.) Жители Сарского Села. 	Вот главные предметы вседневных моих записок. - - Но это еще будущее.
 			*** 	Вчера не тушили свечек, зато пели куплеты на голос: бери себе повесу. Запишу, сколько могу упомнить:
 	На Георг."иевского":
 Предположив - и дальше На грацию намек. 	Ну-с - Августин богослов - 	Профессор Бутервек. -
 или: 		 Над печкою богослов 		 А в печке Бутервек.
 			***
 Потом Ниобы группа - Кореджиев тьмо-свет, Прелестна Грациозность И счастлив он поэт -
 	На Кайд"анова".
 Потише, животины! Да долго ль говорю? Потише - Бомгольм, Борнгольм, Еще раз повторю.
 	На Карц"ева".
 Какие ж вы ленивцы, Ну, на кого напасть? Да нуте-ка, Вольховской, Вы ересь понесли.
 			*** А что читает Пушкин? Подайте-ка сюды! Ступай из класса с богом, Назад не приходи. -
 			*** А слышали ль вы новость? Наш доктор стал ленив, (или: ревнив ) Драгуна посылает,	 (И граф послал драгуна ) Чтоб отпереть жену.
 			*** А Камараж взбесился, Роспини обокрал, А Фридебург свалился, А граф захохотал.
 Наш доктор хромоглазый В банк выиграл вчера, А следственно гоняет Он лошадей с утра.
 	На Шумахера.
 Скажите мне шастицы, Как на прымер: wenn so, Ge weniger und desto, Die Sonne scheint also.
 	На Гакена.
 Мольшать! я сам фидала, Мольшать! я гуфернер! Мольшать! - ты сам софрала Пошалуюсь теперь.
 	На Вл"адиславлева".
 Матвеюшка! дай соли, Нет мочиньки, мой свет, Служил я государю Одиннадцать уж лет.
 	На Лев."ашова".
 Bonjour, Messieurs, - потише! Поводьем не играй! - Уж я тебя потешу A quand l'йquitation.
 	На Вил"ьмушку".
 Лишь для безумцев, Зульма, Вино запрещено,	 или А Вильмушки поэту	 А не даны поэту Стихи писать грешно	 Ни гений, ни вино.
 	На Зяб"ловского" и Петр."ова"
 Какой столичный город, Желательно бы знать? - А что такое ворот, Извольте мне сказать?
 	На Ик"онникова"
 Скажите; раз, два, три - Тут скажут все скоты: Да где ж ее взрасти? Да на святой Руси!
 	На Кун"ицына".
 Известен третий способ Через откупщиков, В сем случае помещик Владелец лишь земли
 	17 декабря 	Вчера провел я вечер с Ик"онниковым". 	Хотите ли видеть странного человека, чудака, - посмотрите на Ик"онникова". Поступки его - поступки сумашедшего; вы входите в его комнату; видите высокого, худого человека, в черном сертуке, с шеей, окутанной черным, изорванным платком. Лицо бледное, волосы не острижены, не расчесаны; он стоит задумавшись - кулаком нюхает табак из коробочки - он дико смотрит на вас - вы его близкой знакомый, вы ему родственник или друг - он вас не узнает - вы подходите, зовете его по имени, говорите свое имя - он вскрикивает, кидается на шею, целует - жмет руку - хохочет задушеным голосом, кланяется - садится, начинает речь, не доканчивает, трет себе лоб, ерошит голову, вздыхает. - Перед ним карафин воды, он наливает стакан и пьет, наливает другой, третий, четвертый, - спрашивает еще воды и еще пьет, говорит о своем бедном положении - он не имеет ни денег, ни места, ни покровительства, - ходит пешком из П"етербурга" в Ц"арское" С"ело", чтобы осведомиться о каком-то месте, которое обещал ему какой-то шарлатан - он беден, горд и дерзок, - рассыпается в благодареньях за ничтожную услугу или простую учтивость, неблагодарен и даже сердится за благодеянье ему оказанное - легкомыслен до чрезвычайности, мнителен, чувствителен, честолюбив - Ик"онников" имеет дарованья, пишет изрядно стихи - и любит поэзию; вы читаете ему свою пиэсу - на отрез говорит он: такое-то место глупо, без смысла, низко, - за то за самые посредственные стихи кидается вам на шею и называет вас Гением - иногда он учтив до бесконечности, в другое время груб нестерпимо. - Его любят - иногда, смешит он часто, а жалок почти всегда. -
 Мои мысли о Шаховском.
 	Шах"овской" никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец. - Шах"овской" не имеет большого вкуса, он худой писатель - что ж он такой? - не глупый человек, который, замечая все смешное или замысловатое в обществах, пришел домой, все записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии. - 	Он написал Нового Стерна; холодный пасквиль на Карамзина. - 	Он написал водевиль Ломоносов: представил отца русской поэзии в кабаке, и заставил его немцам говорить русские свои стихи и растянул на три действия две или 3 занимательные сцены.- 	Он написал Козак стихотворец - в нем есть счастливые слова, песни замысловатые - но нет даже и тени ни завязки, ни развязки. - Маруся занимает, но все проччие холодны и скучны. - 	Не говорю о Встрече незванных - пустом представлении, без малейшего искусства или занимательности - 	Он написал поэму Шубы - и все дрожат. Наконец он написал Кокетку. - И наконец написал он комедию - хотя исполненную ошибок во всех родах, в продолжении 3 первых действий холодную и скучную и без завязки, но все комедию. - 	Первые ее явления скучны. Князь Холмской, лицо недействующее, усыпительный проповедник, надутый педант - и в Липецк приезжает только для того, чтобы пошептать на ухо своей тетке в конце 5 действия.
 "ИЗ КИШИНЕВСКОГО ДНЕВНИКА"

	1821 	2 апреля. Вечер провел у H. G. - прелестная гречанка. Говорили об А. Ипсиланти; между пятью греками, я один говорил как грек - все отчаявались в успехе предприятия Этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует, и 25,000,000 турков оставят цветущую страну Еллады законным наследникам Гомера и Фемистокла. С крайним сожалением узнал я, что Владимиреско не имеет другого достоинства, кроме храбрости необыкновенной - храбрости достанет и у Ипсиланти.
 	3 "апреля". 	Третьего дни хоронили мы здешнего митрополита; - во всей церемонии более всего понравились мне жиды - они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах - со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движенья! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их. 	Читал сегодня послание кн. Вяземского к Ж"уковскому". Смелость, сила, ум и резкость; но что за звуки! кому был Феб из русских ласков. Неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с такой какофонией. Баратынской - прелесть.
 	9 апреля, утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова. Mon c-ur est matйrialiste, говорит он, mais ma raison s'y refuse. Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю... 	Получил письмо от Чедаева. - Друг мой, упреки твои жестоки и несправедливы; никогда я тебя не забуду. Твоя дружба мне заменила счастье. - Одного тебя может любить холодная душа моя. - Жалею, что не получил он моих писем: они его бы обрадовали. - Мне надобно его видеть. 	В С."ыне" О."течества" напечатали одно письмо мое к В"асилию" Л"ьвовичу". Это меня взбесило; тотчас написал Гречу официальное письмо. - 	Вчера к."нязь" Дм. Ипсиланти сказал мне, что греки перешли через Дунай и разбили корпус неприятельской. 4 мая был я принят в масоны.
 	9 мая. Вот уже ровно год, как я оставил Петербург. Третьего дня писал я к к."нязю" Ипсиланти, с молодым французом, который отправляется в греческое войско. - Вчера был у кн. Суццо. 	Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека.
 	26 мая. Поутру был у меня Алексеев. Обедал у Инзова. После обеда приехали ко мне Пущин, Алексеев и Пестель - потом был я в здешнем остроге. NB. Тарас Кирилов. Вечер у Крупенских.
 	6 июня написал следующую записку: 	Avis а M-r Dйguilly ex-officier franзаis. 	Il ne suffit pas d'кtre un J."ean" F."outre", il faut encore l'кtre franchement. 	A la veille d'un foutu duel au sabre on n'йсrit pas sous les yeux de sa femme de jйrймiades et son testament etc. etc. - Оставим этого несчастного.
 "ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ 1820-1823"
 	O"rloff" disait en1820: rйvolution en Espagne, rйvolution en Italie, rйvolution en Portugal, constitution par ci, constitution par lа... Messieurs les souverains, vous avez fait une sottise en dйtrфnant Napolйоn. 	Le gйnйral R"апеwsky" disait а N. affligй d'un mal d'aventure: il n'y a qu'un pas du sublime au subliмй. 	P., встретив однажды человека весьма услужливого, сказал ему: Вы простудитесь, на дворе сыро, мокро (maquereau). 	Plus ou moins j'ai йtй amoureux de toutes les jolies femmes que j'ai connues, toutes se sont passablement moquйеs de moi; toutes а l'exception d'une seule on fait avec moi les coquettes.
 "ИЗ АВТОБИОГРАФИЧЕСКИХ ЗАПИСОК"
 1824. Ноябрь 19. Мих."айловское".
 	Вышед из Лицея я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч., но все это нравилось мне не долго. Я любил и доныне люблю шум и толпу и согласен с Вольтером в том "что" деревня est le premier
 			 ***
 "...." попросил водки. Подали водку. Налив рюмку себе, велел он и мне поднести, я не поморщился - и тем, казалось, чрезвычайно одолжил старого Арапа. Через четверть часа он опять попросил водки - и по"втор"ил это раз 5 или 6 до обеда. Принесли "....." кушанья поставили "...."
 "ИЗ АВТОБИОГРАФИЧ. ЗАПИСОК"
 "....."лины печатью вольномыслия. 	Болезнь остановила на время образ жизни, избранный мною. Я занемог гнилою горячкой. Лейтон за меня не отвечал. Семья моя была в отчаяньи; но через 6 нед."ель" я выздоровил. Сия болезнь оставила во мне впечатление приятное. Друзья навещали меня довольно часто; их разговоры сокращали скучные вечера. Чувство выздоровления одно из самых сладостных. Помню нетерпение, с которым ожидал я весны, - хоть это время года обыкновенно наводит на меня тоску и даже вредит моему здоровью. Но душный воздух и закрытые окны так мне надоели во время болезни моей, что весна являлась моему воображению со всею поэтической своей прелестию. Это было в феврале 1818 года. Первые 8 томов Русск."ой" Истории Кар"амзина" вышли в свет. Я прочел их в моей постеле с жадностию и со вниманием. Появление сей книги (как и быть надлежало) наделало много шуму и произвело сильное впечатление. 3.000 экз."емпляров" разошлись в один месяц (чего никак не ожидал и сам Карамзин) - пример единственный в нашей земле. Все, даже светские женщины, бросились читать Историю своего Отечества, дотоле им неизвестную. Она была для них новым открытием. Древняя Россия казалось найдена Карамзиным, как Америка - Коломбом. Несколько времени ни о чем ином не говорили. Когда, по моему выздоровлению, я снова явился в свете, толки были во всей силе. - Признаюсь, они были в состоянии отучить всякого от охоты к славе. Ничего не могу вообразить глупей светских суждений, которые удалось мне слышать на счет духа и слога Ист"ории" Карам"зина". Одна дама, впроччем весьма почтенная, при мне, открыв 11ю часть, прочла в слух: Владимир усыновил Святополка, однако не любил его... "Однако!.. Зачем не но? Однако! как это глупо! чувствуете ли всю ничтожность вашего Карамзина? Однако!" - В журналах его не критиковали. - Качен."овский" бросился на одно предисловие.
 			 ***
 	У нас никто не в состояньи исследовать огромное создание Карамзина, - зато никто не сказал спасибо человеку, уединившемуся в ученый кабинет во время самых лестных успехов и посвятившему целых 12 лет жизни безмолвным и неутомимым трудам. Ноты Русск"ой" ист."ории" свидетельствуют обширную ученость Кар"амзина", приобретенную им уже в тех летах, когда для обыкновенных людей круг образования и познаний давно окончен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению. - Молодые якобинцы негодовали; несколько отдельных размышлений в пользу самодержавия, красноречиво опровергнутые верным рассказом событий, - казались им верхом варварства и унижения. - Они забывали, что Кар"амзин" печатал Историю свою в России; что государь, освободив его от цензуры, сим знаком доверенности некоторым образом налагал на Карамзина обязанность всевозможной скромности и умеренности. Он рассказывал со всею верностию историка, он везде ссылался на источники - чего же более требовать было от него? Повторяю, что Ист."ория" Гос."ударства" Российского есть не только создание великого писателя, но и подвиг честного человека. 	Некоторые из людей светских письменно критиковали Кара"мзина". Ник"ита" Муравьев, молодой человек умный и пылкий, разобрал предисловие или введение: предисловие!.. Мих. Орл."ов" в письме к Вяз"емскому" пенял Карамз"ину", зачем в начале Истории не поместил он какой-нибудь блестящей гипотезы о происхождении славян, т. е. требовал романа в истории - ново и смело! Некоторые остряки за ужином переложили первые главы Тита Ливия слогом Карамзина. Римляне времен Тарквиния, не понимающие спасительной пользы самодержавия, и Брут, осуждающий на смерть своих сынов, ибо редко основатели республик славятся нежной чувствительностию, конечно были очень смешны. Мне приписали одну из лучших русских эпиграмм; это не лучшая черта моей жизни.
 			 ***
 	"....." Кстати, замечательная черта. Однажды начал он при мне излагать свои любимые парадоксы. Оспоривая его, я сказал: Итак вы рабство предпочитаете свободе. Кара"мзин" вспыхнул и назвал меня своим клеветником. Я замолчал, уважая самый гнев прекрасной души. Разговор переменился. Скоро Кар"амзину" стало совестно, и, прощаясь со мною как обыкно"венно", упрекал меня, как бы сам извиняясь в своей горячности. Вы сегодня сказали на меня "то", что ни Ших"матов", ни Кутузов на меня не говорили. В течение 6-тилетнего знакомства только в этом случае упомянул он при мне о своих неприятелях, против которых не имел он, кажется, никакой злобы, не говорю уж о Шишк."ове", кото"рого" он просто полюбил. Однажды, отправляясь в Павловск и надевая свою ленту, он посмотрел на меня наискось и не мог удержаться от смеха. Я прыснул, и мы оба расхохотались...
 "ВСТРЕЧА С КЮХЕЛЬБЕКЕРОМ."
 	15 окт"ября" 1827 - вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постеле. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате недостало мне 5 рублей, я поставил их на карту и карта за картой проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 руб. и уехал очень недоволен сам собою. - На следующей станции нашел я Шиллерова Духовидца, но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали 4 тройки с фельдъегерем. - Вероятно, поляки? сказал я хозяйке. - Да, отвечала она, их нынче отвозят назад. - Я вышел взглянуть на них. 	Один из арестантов стоял опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинеле, и с виду настоящий жид - я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие; я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в П."етер"б"ург" для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга - и я узнаю К"юхельбекера". Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством - я его не слышал. К"юхельбехеру" сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. - Я поехал в свою сторону. На след."ующей" станции узнал я, что их везут из Шлис"сельбурга" - но куда же? 					Луга.
 "ПРОГРАММА АВТОБИОГРАФИИ."
 	Семья моего отца - его воспитание - французы учителя. - [Mr.] Вонт."?" секретарь Mr. Martin. Отец и дядя в гвардии. Их литературные знакомства. - Бабушка и ее мать - Их бедность. - Ив."ан" Абр."амович". - Свадьба отца. - Смерть Екатерины. - Рож."дение" Ольги. - От"ец" выходит в отставку, едет в Москву. - Рождение мое.
 			 ***
 	Первые впечатления. Юсупов сад - Землетрясение. - Няня. Отъезд матери в деревню - Первые неприятности - Гувернантки. - Рожд."ение" Льва. - Мои неприятные воспоминания. - Смерть Николая. - Монфор - Русло - Кат. П. и Ан. Ив. - Нестерпимое состояние. - Охота к чтению. Меня везут в П. Б. Езуиты. Тургенев. Лицей.
 			 ***

	1811 	Дядя В"асилий" Л"ьвович". - Дм"итриев". Дашк"ов""?". Блуд."ов". Возня"?" с "нрзб." Ан. Ник. - Светская жизнь. - Лицей. Открытие. Малино"вский". Гос."ударь". Куницын, Аракчеев. - Начальники наши. - Мое положение. - Философич"еские" мысли. - Мартинизм. - Мы прогоняем Пилецк"ого". -
 		 1812 г.
 		 1813.
 	Государыня в С"арском" С"еле". Гр. Коч"убей". Смерть Мал"иновского" - безначалие, Чачков. Фролов -15 лет.
 		 1814.
 	Извес."тие" о вз."ятии" Парижа. - Смерть Малиновск."ого". Безначалие Больница "?". Приезд матери. Приезд отца. Стихи etc. - Отношение к това"рищам". Мое тщеславие
 		 1815.
 	[Экзамен. - Сти]
 "ЗАМЕТКА О ХОЛЕРЕ."
 	В конце 1826-го года я часто видался с одним Дерптским студентом (ныне он гусарский офицер и променял свои немецкие книги, свое пиво, свои молодые поединки на гнедую лошадь и на польские грязи). Он много знал, чему научаются в университетах, между тем как мы с вами выучились танцевать. Разговор его был прост и важен. Он имел обо всем затверженное понятие, в ожидании собственной поверки. Его занимали такие предметы, о которых я и не помышлял. Однажды, играя со мною в шахматы и дав конем мат моему королю и королеве, он мне сказал при том: Cholera morbus подошла к нашим границам и через 5 лет будет у нас. 	О холере имел я довольно темное понятие, хотя в 1822 году старая молдаванская княгиня, набеленая и нарумяненая, умерла при мне в этой болезни. - Я стал его расспрашивать. Студент объяснил мне, что холера есть поветрие, что в Индии она поразила не только людей, но и животных, но и самые растения, что она желтой полосою стелется вверх по течению рек, что по мнению некоторых она зарождается от гнилых плодов и прочее - все, чему после мы успели наслыхаться. 	Таким образом в дальнем уезде "Псковской" губернии молодой студент и ваш покорнейший слуга, вероятно одни во всей России, беседовали о бедствии, которое через 5 лет сделалось мыслию всей Европы. 	Спустя 5 лет я был в Москве, и домашние обстоятельства требовали непременно моего присутствия в Нижег"ородской" деревне. Перед моим отъездом В"яземский" показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере, уже перелетевшей из Астраханской г"убернии" в Саратовскую. - По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами. Они не боятся чумы, полагаясь на судьбу и на известные предосторожности, а в моем воображении холера относилась к чуме как элегия к дифирамбу. 	Приятели (у коих дела были в порядке или в привычном беспорядке, что совершенно одно) упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество. 	На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши! 	Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой. - 	Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины. [Народ ропщет, не понимая строгой необходимости и предпочитая зло неизвестное и загадочное непривычному своему стеснению. Мятежи вспыхивают то здесь, то там.] 	Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя по соседям. - Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял - в Москве... но об этом когда-нибудь после. Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается: застава! 	Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что вероятно гденибудь да учрежден карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета.
 			 *** 	Я поехал рысью, вдруг
 "ПЛАН ЗАПИСОК."
 	Кишенев. - Приезд мой из Кавказа и Крыму - Орлов - Ипсиланти - Каменка - Фонт. - Греч"еская" рев"олюция" - Липр."анди" - 12 год - mort de sa femme - le renйgat - Паша Арзрумской.
 "НАЧАЛО АВТОБИОГРАФИИ."
 	Несколько раз принимался я за ежедневные записки, и всегда отступался из лености; в 1821 году начал я свою биографию, и несколько лет сряду занимался ею. В конце 1825 года, при открытии несчастного заговора, я принужден был сжечь сии записки. Не могу не сожалеть о их потере; я в них говорил о людях, кот."орые" после сделались историческими лицами, с откровенностию дружбы или короткого знакомства. Теперь некоторая театральная "?" торжественность их окружает и, вероятно, будет действовать на мой слог и образ мыслей. 	За то буду осмотрительнее в своих показаниях и если записки будут менее живы, то более достоверны. 	[Избрав] себя лицом, около которого постараюсь собрать другие, более достойные замечания, скажу несколько слов о моем происхождении.
 			 ***
 	Мы ведем свой род от прусского выходца Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т. е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы. Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории. В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича Грозного, историограф именует и Пушкиных. Григорий Гаврилович Пушкин принадлежит к числу самых замечательных лиц в эпоху самозванцев. Другой Пушкин, во время междуцарствия, начальствуя отдельным войском, один с Измайловым, по словам Карамзина, сделал честно свое дело. Четверо Пушкиных подписались под грамотою о избрании на царство Романовых, а один из них, окольничий Матвей Степанович, под соборным деянием об уничтожении местничества (что мало делает чести его характеру). При Петре I сын его, стольник Федор Матвеевич, уличен был в заговоре противу государя и казнен вместе с Цыклером и Соковниным. Прадед мой, Александр Петрович был женат на меньшой дочери графа Головина, первого Андреевского кавалера. Он умер весьма молод, в припадке сумасшедствия, зарезав свою жену, находившуюся в родах. Единственный сын его, Лев Александрович, служил в артилерии, и в 1762 году, во время возмущения, остался верен Петру III. Он был посажен в крепость и выпущен через два года. С тех пор он уже в службу не вступал, и жил в Москве и в своих деревнях. 	Дед мой был человек пылкий и жестокий. Первая жена его, урожденная Воейкова, умерла на соломе, заключенная им в домашнюю тюрьму, за мнимую или настоящую ее связь с французом, бывшим учителем его сыновей, и которого он весьма феодально повесил на черном дворе. Вторая жена его, урожденная Чичерина, довольно от него натерпелась. Однажды велел он ей одеться и ехать с ним куда-то в гости. Бабушка была на сносях и чувствовала себя нездоровой, но не смела отказаться. Дорогой она почувствовала муки. Дед мой велел кучеру остановиться, и она в карете разрешилась - чуть ли не моим отцом. Родильницу привезли домой полумертвую и положили на постелю всю разряженную и в брилиантах. Все это знаю я довольно темно. Отец мой никогда не говорит о странностях деда, а старые слуги давно перемерли. 	Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как-то достал его из сераля, где содержался он аманатом, и отослал его Петру Первому вместе с двумя другими арапчатами. Государь крестил маленького Ибрагима в Вильне в 1707 году, с польской королевою, супругою Августа, и дал ему фамилию Ганибал. В крещении наименован он был Петром, но как он плакал и не хотел носить нового имени, то до самой смерти назывался Абрамом. Старший брат его приезжал в Петербург, предлагая за него выкуп. Но Петр оставил при себе своего крестника. До 1716 году Ганибал находился неотлучно при особе государя, спал в его токарне, сопровождал его во всех походах; потом послан был в Париж, где несколько времени обучался в военном училище, вступил во французскую службу, во время испанской войны, был в голову ранен в одном подземном сражении (сказано в рукописной его биографии), и возвратился в Париж, где долгое время жил в рассеянии большого света. Петр I неоднократно призывал его к себе, но Ганибал не торопился, отговариваясь под разными предлогами. Наконец государь написал ему, что он неволить его не намерен, что предоставляет его доброй воле возвратиться в Россию или остаться во Франции, но что во всяком случае он никогда не оставит прежнего своего питомца. Тронутый Ганибал немедленно отправился в Петербург. Государь выехал к нему на встречу и благословил образом Петра и Павла, который хранился у его сыновей, но которого я не мог уж отыскать. Государь пожаловал Ганибала в Бомбардирскую роту Преображенского полка капитан-лейтенантом. Известно, что сам Петр был ее капитаном. Это было в 1722 году. 	После смерти Петра Великого судьба его переменилась. Меншиков, опасаясь его влияния на императора Петра II, нашел способ удалить его от двора. Ганибал был переименован в маиоры тобольского гарнизона и послан в Сибирь с препоручением измерить Китайскую стену. Ганибал пробыл там несколько времени, соскучился и самовольно возвратился в Петербург, узнав о паденьи Меншикова и надеясь на покровительство князей Долгоруких, с которыми был он связан. - Судьба Долгоруких известна. Миних спас Ганибала, отправя его тайно в Ревельскую деревню, где и жил он около десяти лет в поминутном беспокойстве. До самой кончины своей он не мог без трепета слышать звон колокольчика. Когда императрица Елисавета взошла на престол, тогда Ганибал написал ей евангельские слова: помяни мя, егда приидеши во царствие свое. Елисавета тотчас призвала его ко двору, произвела его в бригадиры, и вскоре потом в генерал-маиоры и в генерал-аншефы, пожаловала ему несколько деревень в губерниях Псковской и Петербургской, в первой Зуево, Бор, Петровское и другие, во второй Кобрино, Суйду и Таицы, также деревню Раголу, близ Ревеля, в котором несколько времени был он обер-комендантом. При Петре III вышел он в отставку и умер философом (говорит его немецкий биограф) в 1781 году, на 93 году своей жизни. Он написал было свои записки на французском языке, но в припадке панического страха, коему был подвержен, велел их при себе сжечь вместе с другими драгоценными бумагами. 	В семейственной жизни прадед мой Ганибал так же был несчастлив, как и прадед мой Пушкин. Первая жена его, красавица, родом гречанка, родила ему белую дочь. Он с нею развелся и принудил ее постричься в Тихинском монастыре, а дочь ее Поликсену оставил при себе, дал ей тщательное воспитание, богатое приданое, но никогда не пускал ее себе на глаза. Вторая жена его, Христина Регина фон Шеберх, вышла за него в бытность его в Ревеле обер-комендантом и родила ему множество черных детей обоего пола. 	Старший сын его, Иван Абрамович, столь же достоин замечания, как и его отец. Он пошел в военную службу вопреки воле родителя, отличился и, ползая на коленах, выпросил отцовское прощение. Под Чесмою он распоряжал брандерами и был один из тех, которые спаслись с корабля, взлетевшего на воздух. В 1770 году он взял Наварин; в 1779 выстроил Херсон. Его постановления доныне уважаются в полуденном краю России, где в 1821 году видел я стариков, живо еще хранивших его память. Он поссорился с Потемкиным. Государыня оправдала Ганибала и надела на него Александровскую ленту; но он оставил службу и с тех пор жил по большей части в Суйде, уважаемый всеми замечательными людьми славного века, между прочими Суворовым, который при нем оставлял свои проказы, и которого принимал он не завешивая зеркал и не наблюдая никаких тому подобных церемоний. 	Дед мой, Осип Абрамович (настоящее имя его было Януарий, но прабабушка моя не согласилась звать его этим именем, трудным для ее немецкого произношения: Шорн Шорт, говорила она, делат мне шорни репят и дает им шертовск имя) - дед мой служил во флоте и женился на Марье Алексеевне Пушкиной, дочери тамбовского воеводы, родного брата деду отца моего (который доводится внучатным братом моей матери). И сей брак был несчастлив. Ревность жены и непостоянство мужа были причиною неудовольствий и ссор, которые кончились разводом. Африканский характер моего деда, пылкие страсти, соединенные с ужасным легкомыслием, вовлекли его в удивительные заблуждения. Он женился на другой жене, представя фальшивое свидетельство о смерти первой. Бабушка принуждена была подать просьбу на имя императрицы, которая с живостию вмешалась в это дело. Новый брак деда моего объявлен был незаконным; бабушке моей возвращена трехлетняя ее дочь, а дедушка послан на службу в черноморской флот. 30 лет они жили розно. Дед мой умер в "1807" (1) году, в своей псковской деревне, от следствий невоздержанной жизни. 11 лет после того бабушка скончалась в той же деревне. Смерть соединила их. Они покоятся друг подле друга в Святогорском монастыре. 					 "1830-е годы"
 "ДНЕВНИК 1833-1835 гг."
 	24 ноября. Обедал у К. А. Карамзиной - видел Жуковского. Он здоров и помолодел. Вечером Rout у Фикельмонт. - Странная встреча: ко мне подошел мужчина лет 45 в усах и с проседью. Я узнал по лицу грека и принял его за одного из моих старых кишеневских приятелей. Это был Суццо, бывший молдавский господарь. Он теперь посланником в Париже - не знаю еще, за чем здесь. Он напомнил мне, что в 1821 году был я у него в Кишеневе вместе с Пестелем. Я рассказал ему, каким образом Пестель обманул его, и предал Этерию - представя ее императору Александру отраслию карбонаризма. Суццо не мог скрыть ни своего удивления, ни досады, - тонкость фанариота была побеждена хитростию русского офицера! Это оскорбляло его самолюбие. 	Государь уехал нечаянно в Москву накануне в ночь.
 	27 - Обед у Энгельгарда - говорили о Сухозан"ете", назначенном в начальники всем корпусам. C'est apparemment pour donner une autre tournure а ces йtablissements, сказал Энг."ельгард". - 	Осуждают очень дамские мундиры - бархатные, шитые золотом - особенно в настоящее время, бедное и бедственное. Вечер у Вяз"емских."
 	28. Роут у В. С. Салтыкова. Гр. Орл."ов" говорит о тур."ецком" посл."аннике": C'est un animal. - Il a donc un secrйtaire? - Oui, un Phanariote, et c'est tout dire. 	29. Три вещи осуждаются вообще - и по справедливости: 1) выбор Сухозанета, человека запятнанного, вошедшего в люди через Яшвиля - педераста и отъявленного игрока, товарища Мартынова и Никитина. Государь видел в нем только изувеченного воина и назначил ему важнейший пост в государстве, как спокойное местечко в доме инвалидов. 2) Дамские мундиры. 3) Выдача гвардейского офицера v. Бринкена курляндскому дворянству. Бринкен пойман в воровстве; г."осударь" не приказал его судить по законам, а отдал его на суд курляндскому дворянству; это за чем? К чему такое своенравное различие между дворянином псковским и курляндским; между гвардейским офицером и другим чиновником? Прилично ли г"осудар"ю вмешиваться в обыкновенный ход судопроизводства? Или нет у нас законов на воровство? Что, если курляндцы выключат его из среды своего дворянства и отошлют его, уже как дворянина русского, к суду обыкновенному? Вот вопросы, которые повторяются везде. Конечно, со стороны г"осудар"я есть что-то рыцарское, но г."осударь" не рыцарь.... Или хочет он сделать опять из гвардии то, что была она прежде? поздно! 	Молодая графиня Штакельберг (урожд. Тизенгаузен) умерла в родах. Траур у Хитровой и у Фикельм."онт". 	Вчера играли здесь Les Enfants d'Edouard и с большим успехом. - Трагедия, говорят, будет запрещена. Экерн удивляется смелости применений... Блай их не заметил. Блай, кажется, прав.
 	30 нояб. Вчера бал у Бутурлина (Жомини). - Любопытный разговор с Блайем: зачем у вас флот в Балтийском море? для безопасности П."етер"б."урга"? но он защищен Кронштатом. Игрушка! - Долго ли вам распространяться? (мы смотрели карту постепенного распространения России, составленную Бут."урлиным"). Ваше место Азия; там совершите вы достойный подвиг сивилизации.... etc. 	Несколько офицеров под судом за неисправность в дежурстве. В."еликий" к."нязь" их застал за ужином, кого в шлафорке, кого без шарфа... Он поражен мыслию об упадке гвардии. - Но какими средствами думает он возвысить ее дух? При Екатерине караульный офицер ехал за своим взводом в возке и в лисьей шубе. В начале царствования А."лександра" офицеры были своевольны, заносчивы, неисправны - а гвардия была в своем цветущем состоянии. 	...При открытии Александровской колонны, говорят, будет 100.000 гвардии под ружьем.
 	Декабрь 1833. - 3. вчера гос."удар"ь возвратился из Москвы, он приехал в 38 часов. В Москве его не ожидали - Во дворце не было ни одной топленой комнаты - Он не мог добиться чашки чаю. 	Вчера Гоголь читал мне сказку, Как Ив. Ив. поссорился с Ив. Тимоф., - очень оригинально и очень смешно. -
 	4 вечером у Загряжской (Нат. Кир.). Разговор о Екатерине: Нат."алья" Кир."илловна" была на галере вместе с Петром III во время революции. Только два раза видела она Екатерину сердитою, и оба раза на кн. Дашкову. Екатерина звала ее в Эрмитаж. Кн. Д."ашкова" спросила у придворных, как ходят они туда. Ей отвечали: Через алтарь. Дашк."ова" на другой день с десятилетним сыном прямо забралась в алтарь. Остановилась на минуту - поговорила с сыном о святости того места - и прошла с ним в Эрмитаж. На другой день все ожидали государыню, в том числе и Дашкова. - Вдруг дверь отворилась, и государыня влетела и прямо к Дашк."овой". Все. заметили по краске ее лица и по живости речи, что она была сердита. Фрейлены перепугались. Дашк."ова" извинялась в вчерашнем проступке, говоря, что она не знала, чтобы женщине был запрещен вход в алтарь. - 	- Как вам не стыдно, - отвечала Екатерина, - вы русская - и не знаете своего закона; священник принужден на вас мне жаловаться... Нат."алья" Кир."илловна" рассказала анекдот с большой живостию. Кн."ягиня" Кочубей заметила, что Дашк."ова" вошла вероятно в алтарь - в качестве президента Русской академии. Второго анекдота я не выслушал. - 	Шум о дамских мундирах продолжается, - к 6-му мало будет готовых. Позволено явиться в прежних русских платьях. 	Храповицкой (автор записок) был некогда адъютантом у графа Кир."илла" Разумовского. - У Елисаветы Петровны была одна побочная дочь Будакова. Это знала Нат."алья" Кир."илловна" от прежних елисаветинских фрейлин. 	Государыня пишет свои записки.... Дойдут ли они до потомства? Елисавета Алекс."еевна" писала свои, они были сожжены ее фрейлиною; Мария Федоровна также. - Государь сжег их по ее приказанию. - Какая потеря! Елис."авета" хотела завещать свои записки Карамзину (слыш. от Кат."ерины" Андр."еевны").
 	6 дек"абря." Именины гос."ударя". Мартынов комендант. 4 полных генералов. - Перовский - генерал-лейтенант. - Меншиков адмирал. - Дамы представлялись в русском платье. На это некоторые смотрят как на торжество. Скобелев безрукий сказал кн. В - ой: я отдал бы последние три пальца для такого торжества! В - сначала не могла его понять. 	Обедал у гр. А. Бобр."инского". Мятлев читал уморительные стихи. Молодые офицеры, которых в."еликий" к."нязь" застал ночью в неисправности, и которые содержались под арестом, прощены.
 	14 дек"абря". Обед у Блая, вечер у См."ирновых". 11-го получено мною приглашение от Бенк."ендорфа" явиться к нему на другой день утром. Я приехал. Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшею ценсурою; стихи 	 И перед младшею столицей 	 Померкла старая Москва, 	 Как перед новою царицей 	 Порфироносная вдова - вымараны. На многих местах поставлен (?), - все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным. 	Кочубей и Нессельроде получили по 200,000 на прокормление своих голодных крестьян. - Эти четыреста тысяч останутся в их карманах. В голодный год должно стараться о снискании работ и о уменьшении цен на хлеб; если же крестьяне узнают, что правительство или помещики намерены их кормить, то они не станут работать, и никто не в состоянии будет отвратить от них голода. Все это очень соблазнительно. - В обществе ропщут, - а у Нессельроде и Кочубей будут балы - (что также есть способ льстить двору).
 	15. Вчера не было обыкновенного бала при дворе; имп."ератрица" была не здорова. - Поутру обедня и молебен. 	15 бал у Кочубея. - Имп."ератрица" должна была быть, но не приехала. Она простудилась. - Бал был очень блистателен. - Гр. Шувалова удивительно была хороша. -
 	17 вечер у Жуковского: немецкий amateur, ученик Тиков, читал Фауста - неудачно, по моему мнению. - 	В городе говорят о странном происшедствии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. - Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. - Один из чиновников призвал попа, но во время молебна стулья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N. сказал, что мебель придворная и просится в Аничков. 	Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовою. - 	Блудова обокрали прошедшею ночью.

	1834 	1 янв"аря". Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры - (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Н."аталья" Н."иколаевна" танцевала в Аничкове. Так я же сделаюсь русским Dangeau. 	Скоро по городу разнесутся толки о семейных ссорах Безобразова с молодою своей женою. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. - Он прогнал всех своих людей, не доверяя никому. Третьего дня она решилась броситься к ногам государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом. Он кажется сошел с ума. 	Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным, - а по мне хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике. 	Встретил новый год у Нат."альи" Кир."илловны" Загр."яжской". - Разговор со Сперанским о Пугачеве, о Собрании законов, о первом времени царств."ования" Алекс."андра", о Ермолове etc. -
 	7-го. Вигель получил звезду и очень ею доволен. Вчера был он у меня. - Я люблю его разговор - он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложстве. - Вигель рассказал мне любопытный анекдот. Некто Норман или Леэрман, сын кормилицы Екатерины II, умершей 96 лет, некогда рассказал Вигелю следующее. - Мать его жила в белорусской деревне, пожалованной ей государыней. Однажды сказала она своему сыну: Запиши сегодняшнее число: я видела странный сон. Мне снилось, будто я держу на коленях маленькую мою Екатерину в белом платьице - как помню ее 60 лет тому назад. Сын исполнил ее приказание. Несколько времени спустя, дошло до него известие о смерти Екатерины. Он бросился к своей записке, - на ней стояло 6-ое ноября 1796. Старая мать его, узнав о кончине государыни, не оказала никакого знака горести, но замолчала - и уже не сказала ни слова до самой своей смерти, случившейся пять лет после. 	В свете очень шумят о Безобразовых. - Он еще под арестом. - Жена его вчера ночью уехала к своему брату, к дивизионному генералу. Думают, что Безобр."азов" не останется флигель-адъютантом. 	Гос."ударь" сказал княгине Вяз."емской": J'esриre que Pouchkine a pris en bonne part sa nomination. Jusqu'а prйsent il m'a tenu parole, et j'ai йtй content de lui etc etc. Великий кн."язь" намедни поздравил меня в театре. - Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили.
 	17 бал у гр. Бобр."инского", один из самых блистательных. Гос."ударь" мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его. Говоря о моем Пугачеве, он сказал мне: Жаль, что я не знал, что ты о нем пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей, которая тому три недели умерла в крепости Эрлингфоской (с 1774-го году!). Правда, она жила на свободе в предместии, но далеко от своей донской станицы, на чужой, холодной стороне. Государыня спросила у меня, куда ездил я летом. Узнав, что в Оренбург, осведомилась о Перовском с большим добродушием.
 	26-го янв"аря". 	В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках. - Я уехал, оставя Н."аталью" Н."иколаевну", и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. С."алтыкову". - Гос."ударь" был недоволен, и несколько раз принимался говорить обо мне: Il aurait pu se donner la peine d'aller mettre un frac et de revenir. Faites-lui des reproches. 	В четверг бал y кн. Тр."убецкого", траур по каком-то князе (т. е. принце). Дамы в черном. Гос."ударь" приехал неожиданно. Был на пол-часа. Сказал жене: Est-ce а propos de bottes ou de boutons que votre mari n'est pas venu derniиrement? (Мундирные пуговицы. Старуха гр. Бобр."инская" извиняла меня тем, что у меня не были они нашиты). 	Барон д'Антес и маркиз де Пина, два шуана будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет. 	Безобразов отправлен на Кавказ; жена его уже в Москве.
 	28 февраля. Протекший месяц был довольно шумен. - Множество балов, роутов etc. Масленица. Государыня была больна, и около двух недель не выезжала. - Я представлялся. Государь позволил мне печатать Пугачева; мне возвращена моя рукопись с его замечаниями (очень дельными). В воскресение на бале, в концертной, г."осударь" долго со мною разговаривал: он говорит очень хорошо, не смешивая обоих языков, не делая обыкновенных ошибок и употребляя настоящие выражения. - 	Вчера обед у гр. Бобринского. Третьего дня бал у гр. Шувалова. - На бале явился цареубийца Скарятин. - В."еликий" кн."язь" говорил множество каламбуров: полиции много дела; (такой распутной масленицы я не видывал). Сегодня бал у австр."ийского" посл."анника".
 	6 марта. Слава богу! Масляница кончилась, а с нею и балы. Описание последнего дня масленицы (4-го мар.) даст понятие и о прочих. Избранные званы были во дворец на бал утренний к половине первого. Другие на вечерний, к половине девятого. Я приехал в 9. Танцевали мазурку, коей окончился утренний бал. Дамы съезжались, а те, которые были с утра во дворце, переменяли свой наряд. - Было пропасть недовольных: те, которые званы были на вечер, завидывали утренним счастливцам. Приглашения были разосланы кое-как и по списку балов князя Кочубея; таким образом ни Кочубей, ни его семейство, ни его приближенные не были приглашены, потому что их имена в списке не стояли. - Все это кончилось тем, что жена моя выкинула. Вот до чего доплясались. 	Царь дал мне взаймы 20,000 на напечатание Пугачева - Спасибо. 	В городе много говорят о связи молодой княгини С."уворовой" с графом В."итгенштейном". - Заметили на ней новые бриллианты, - рассказывали, что она приняла их в подарок от В."итгенштейна" (будто бы по завещанию покойной его жены), что С."уворов" имел за то жестокое объяснение с женою etc. etc. Все это пустые сплетни: бриллианты принадлежали К - вой, золовке С"уворо"вой, и были присланы из Одессы для продажи. Однако неосторожное поведение С "уворо"вой привлекает общее внимание. Царица ее призывала к себе и побранила ее, царь еще пуще. С"уворо"ва расплакалась. Votre Majestй, je suis jeune, je suis heureuse, j'ai des sucсиs - voilа pourquoi l'on m'envie etc. С."уворова" очень глупа, и очень смелая кокетка, если не хуже.- 	Соб."олевский" о графе Вел"ьегорском": Il est du juste milieu, car il est toujours entre deux vins.
 	3 марта. Был я вечером у кн. Од."оевского". - Соб."олевский", любезничая с Ланской (бывшей Полетика), сказал ей велегласно: Le ciel n'est pas plus pur que le fond de mon - cul. Он ужасно смутился, свидетели (в том числе Ланская) не могли воздержаться от смеха. Княгиня Од."оевская" обратилась к нему, позеленев от злости, - Соб."олевский" убежал. - 	13 июля 1826 года - в полдень, гос."ударь" находился в Царск."ом" Селе. Он стоял над прудом, что за Кагульским памятником, и бросал платок в воду, заставляя собаку свою выносить его на берег. - В эту минуту слуга прибежал сказать ему что-то на ухо. Царь бросил и собаку и платок и побежал во дворец - собака, выплыв на берег и не нашед его, оставила платок и побежала за ним. Фр... подняла платок в память исторического дня.
 	8 марта. Вчера был у См."ирновой", ц. н. - анекдоты: Жук."овский" поймал недавно на бале у Фикельмон (куда я не явился, потому что все были в мундирах) цареубийцу Скарятина, и заставил его рассказывать 11-ое марта. Они сели. В эту минуту входит гос."ударь" с гр. Бенкенд."орфом" и застает наставника своего сына, дружелюбно беседующего с убийцею его отца! Скар."ятин" снял с себя шарф, прекративший жизнь Павла 1-го. - Княжна Туркистанова, фрейлина, была в тайной связи с покойным государем и с кн. Вл."адимиром" Гол."ицыным", который ее обрюхатил. Княжна призналась государю. Приняты были нужные меры, - и она родила во дворце, так что никто и не подозревал. Имп."ератрица" Мария Фед."оровна" приходила к ней и читала ей евангелие, в то время как она без памяти лежала в постеле. Ее перевели в другие комнаты - и она умерла. Госуд."арыня" сердилась, узнав обо всем: Вл. Гол."ицын" разболтал все по городу. - 	На похоронах Уварова пок."ойный" государь следовал за гробом. Аракчеев сказал громко (кажется А. Орлову): Один царь здесь его провожает, каково-то другой там его встретит? - (Уваров один из цареубийц 11-го марта). 	Гос."ударь" не любит Аракчеева. Это изверг, говорил он в 1825 году (aprиs avoir travaillй avec lui et en rentrant chez l'imp."йratrice" dans le plus grand dйsordre de toilette).
 	17 марта. Вчера было совещание литературное у Греча об издании русского Conversation's Lexicon. Нас было человек со сто, большею частию неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: Плюшар в этом деле есть шарлатан, а я пальяс: пью его лекарство и хвалю его. Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды не вижу. Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин. - Гаевский подписался, но с условием. К."нязь" Одоевский и я последовали его примеру. Вяземский не был приглашен на сие литературное сборище. Тут я встретил доброго Галича и очень ему обрадовался. Он был некогда моим профессором и ободрял меня на поприще, мною избранном. Он заставил меня написать для экзамена 1814 года мои Воспоминания в Ц."арском" Селе. Устрялов сказывал мне, что издает процесс Никонов. Важная вещь! 	Третьего дня обед у австр."ийского" посланника. Я сделал несколько промахов: 1) приехал в 5 часов, вместо 5 1/2, и ждал несколько времени хозяйку, 2) приехал в сапогах, что сердило меня во все время. Сидя втроем с посланником и его женою, разговорился я об 11-м марте. Недавно на бале у него был цареубийца Скарятин; Фикельмон не знал за ним этого греха. Он удивляется странностям нашего общества. Но пок."ойный" гос."ударь" окружен был убийцами его отца. Вот причина, почему при жизни его никогда не было бы суда над молодыми заговорщиками, погибшими 14-го декабря. Он услышал бы слишком жестокие истины. - NB государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать. 	Много говорят о бале, который должно дать дворянство по случаю совершеннолетия г."осударя" наследника. К."нязь" Долгорукий (об."ер"-шталмейстер и п."етер"б"ургский" предводитель) и г."раф" Шувалов распоряжают этим. Долг."орукий" послал Нарышкину письмо, писанное по-французски, в котором просил он его участвовать в подписке. Нар."ышкин" отвечал: "М."илостивый" г."осударь", из перевода с письма в."ашего" с"иятельст"ва, усмотрел я etc". - Вероятно купечество даст также свой бал. Праздников будет на пол-миллиона. Что скажет народ, умирающий с голода? 	Из Москвы пишут, что Безобразова выкинула. 	Из Италии пишут, что Гр."афиня" Полье идет замуж за какого-то принца вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить.
 	20. Третьего дня был у кн. Мещ."ерского". Из кареты моей украли подушки; но оставили медвежий ковер, вероятно за недосугом. 	Некто Карцев, женатый на парижской девке в 1814 году, развелся с нею и жил розно. На-днях он к ней пришел ночью и выстрелил ей в лицо из пистолета, заряженного ртутью. Он под судом, она еще жива.
 	2 апреля. На-днях (в прошлый четверг) обедал у кн. Ник. Труб."ецкого" с Вязем."ским", Нор."овым" и с Кук"ольником", которого видел в первый раз. Он кажется очень порядочный молодой человек. Не знаю, имеет ли он талант. Я не дочел его Тасса, и не видал его Руки etc. Он хороший музыкант. Вяз."емский" сказал об его игре на фортепьяно: Il brйdouille en musique comme en vers. Кук."ольник" пишет Ляпунова. Хомяков тоже. - Ни тот, ни другой не напишут хорошей трагедии. Барон Розен имеет более таланта. - 	Третьего дня в Англ."ийском" клобе избирали новых членов. Смирнов (кам.- юнкер) был забалотирован; иные говорят, потому, что его записал Икскуль; другие - потому, что его смешали с его однофамильцем игроком. Не правда: его не хотели выбрать некоторые гв."ардейские" офицеры, которые, подпив, тут буянили. Однако большая часть членов вступилась за Смирнова. Говорили, что после такого примера ни один порядочный человек не возьмется предложить нового члена, что шутить общим мнением не годится, и что надлежит снова балотировать. Закон говорит именно, что раз забалотированный человек не имеет уже никогда права быть избираемым. Но были исключения: гр. Чернышев (воен. министр) и Гладков (об."ер"- полицмейстер). Их избрали по желанию правительства, хотя по первому разу они и были отвергнуты. Смирнова балотировали снова, и он был выбран. - Это, впрочем, делает ему честь - он не министр и не обер-полицмейстер. И знак уважения к человеку частному должно быть ему приятно. 	Кн. Одоевский, доктор Гаевский, Зайцевский и я выключены из числа издателей Conversation's Lexicon. Прочие были обижены нашей оговоркою; но честный человек, говорит Одоевский, может быть однажды обманут; но в другой раз обманут только дурак. Этот лексикон будет не что иное, как Северная Пчела и Библиотека для чтения в новом порядке и объеме. - 	В прошлое воскресение обедал я у Сперанского. Он рассказывал мне о своем изгнании в 1812 году. Он выслан был из П"етер"б"урга" по Тихвинской глухой дороге. Ему дан был в провожатые полицейский чиновник, человек добрый и глупый. На одной станции не давали ему лошадей; чиновник пришел просить покровительства у своего арестанта: ваше превосходительство! помилуйте! заступитесь великодушно. Эти канальи лошадей нам не дают. - 	Сперанский у себя очень любезен. - Я говорил ему о прекрасном начале царствования Александра: Вы и Аракчеев, вы стоите в дверях противоположных этого царствования, как Гении Зла и Блага. Он отвечал комплиментами и советовал мне писать Историю моего времени.
 	7 апреля. Телеграф запрещен. - Уваров представил государю выписки, веденные несколько месяцев и обнаруживающие неблагонамеренное направление, данное Полевым его журналу. (Выписки ведены Брюновым, по совету Блудова). Ж."уковский" говорит: я рад, что Тел."еграф" запрещен, хотя жалею, что запретили. Телеграф достоин был участи своей; мудрено с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства; но Полевой был баловень полиции. Он умел уверить ее, что его либерализм пустая только маска. - 	Вчера roout у гр. Фик."ельмонт". S. не была. Впрочем весь город. 	Моя Пиковая дама в большой моде. - Игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Н."атальей" П."етровной" и, кажется, не сердятся... 	Гоголь по моему совету начал Историю русской критики.
 	8 апреля. Вчера roout у кн. Од."оевского". Изъяснения с S. К. - Вся семья гр. Л.**, гр. Кас...., идеализированная ее мать. Сей час еду во дворец представиться царице. 	2 часа. Представлялся. Ждали царицу часа три. Нас было человек 20. Брат Паскевича, Шереметев, Болховской, два Корфа, Вольховский - и другие. Я по списку был последний. Царица подошла ко мне смеясь: Non, c'est unique!... Je me creusais la tкte pour savoir quel P."ouchkine" me sera prйsentй. - Il se trouve que c'est vous!.. Comment va votre femme? Sa tante est bien impatiente de la voir en bonne santй, la fille de son c-ur, sa fille d'adoption... и перевернулась. Я ужасно люблю царицу, несмотря на то, что ей уж 35 лет и даже 36. 	Я простился с Вольховским, который на днях едет в Грузию. Б."олховской" сказывал мне, что Воронцову вымыли голову по письму Котляревского (героя). Он (т. е. Б."олховской") очень зло отзывается об одесской жизни, о гр. Вор"онцове", о его соблазнительной связи с О. Н."арышкиной" etc. etc. - Хвалит очень графиню В."оронцову". 	Бринкена, сказывают, финляндское дворянство повесило или повесит.
 	10 апр"еля". Вчера вечер у Уварова - живые картины. - Долго сидели в темноте. S. не было - скука смертная. После картин вальс и кадриль. Ужин плохой. - Говоря о Свиньине, предлагающем Р."оссийской" Академии свои манускрипты XVI-го века, Ув."аров" сказал: Надобно будет удостовериться, нет ли тут подлога. Пожалуй, Свиньин продаст за старинные рукописи тетрадки своих мальчиков. 	Говорят, будто бы Полевой в крепости: какой вздор! - 	11 апреля. Сей час получаю от гр."афа" Строгонова листок Франкфуртского журнала, где напечатана следующая статья:
 	 St.-Petersbourg, 27 fйvrier. 	Depuis la catastrophe de la rйvolte de Varsovie les Coryphйеs de l'ймigration Polonaise nous ont dймоntrй trop souvent par leurs paroles et leurs йсrits que pour avancer leurs desseins et disculper leur conduite antйrieure, ils ne craignent pas le mensonge et la calomnie: aussi personne ne s'йtonnera des nouvelles preuves de leur impudence obstinйе..... 	(Дело идет о празднике, данном в Брисселе польскими эмигрантами, и о речах, произнесенных Лелевелем, Пулавским, Ворцелем и другими. Праздник был дан в годовщину 14-го декабря). 	... aprиs avoir faussй de la sorte l'histoire des siисles passйs pour la faire parler en faveur de sa cause, M-r Leievel maltraite de мкме l'histoire moderne. En ce point il est consйquent. 	Il nous retrace а sa maniиre le dйveloppement progressif du principe rйvolutionnaire en Russie, il nous cite l'un des meilleurs pоиtes russes de nos jours afin de rйvйler par son exemple la tendance politique de la jeunesse russe. Nous ignorons si A. Pouchkine а une йроque, ощ son talent ймinent en fermentation ne s'йtait pas dйbarrassй encore de son йсume, a composй les strophes citйеs par Lelevel; mais nous pouvons assurer avec conviction qu'il se repentira d'autant plus des premiers essais de sa Muse, qu'ils ont fourni а un ennemi de sa patrie l'occasion de lui supposer une conformitй quelconque d'idйеs ou d'intentions. Quant au jugement portй par Pouchkine relativement а la rйbellion polonaise il se trouve йnonсй dans son pоиме Aux detracteurs de la Russie qu'il a fait parаоtre dans le temps. 	Puisque cependant le s. Lelevel semble йрrouver de l'intйrкt sur le sort de ce pоиte relйguй aux confins reculйs de l'empire notre humanitй naturelle nous porte а l'informer qe la prйsence de Pouchkine а Pйtersbourg, en remarquant qu'on le voit souvent а la cour et qu'il y est traitй par son souverain avec bontй et bienveillance...
 	14 апреля. - Вчера концерт для бедных. - Двор в концерте - 800 мест и 2000 билетов! 	Ропщут на двух дам, выбранных для будущего бала в представительницы п"етер"б"ургско"го дворянства: княгиню К. Ф. Долгорукую и гр."афиню" Шувалову. Первая наложница кн. Потемкина и любовница всех итальянских кастратов, а вторая - кокетка польская, т. е. очень неблагопристойная; надобно признаться, что мы в благопристойности общественной не очень тверды. 	Слух о том, что Полевой был взят и привезен в П"етер"б"ург", подтверждается. Говорят, кто-то его встретил в большом смущении здесь на улице тому с неделю.
 	16-го. Вчера проводил Н."аталью" Н."иколаевну" до Ижоры. Возвратясь, нашел у себя на столе приглашение на дворянский бал и приказ явиться к графу Литте. Я догадался, что дело идет о том, что я не явился в придворную церковь ни к вечерне в субботу, ни к обедне в вербное воскресение. Так и вышло: Ж."уковский" сказал мне, что государь был недоволен отсутствием многих камер-геров и камерюнкеров, и сказал: если им тяжело выполнять свои обязанности, то я найду средство их избавить. 	Литта, толкуя о том же с К. А. Нарышкиным, сказал с жаром: Mais enfin il y a des rиgles fixes pour les chambellans et les gentilshommes de la chambre. На что Нар."ышкин" возразил: pardonnez moi, ce n'est que pour les demoiselles d'honneur. Однако ж я не поехал на головомытье, а написал изъяснение. 	Говорят, будто бы на днях выдет указ о том, что уничтожается право русским подданным пребывать в чужих краях. Жаль во всех отношениях, если слух сей оправдается. 	Сувор"ова" брюхата и, кажется, не во время. Любопытные справляются в Инвалиде о времени приезда ее мужа в П"етер"б"ург". Она уехала в Москву.
 	Середа на святой неделе. Праздник совершеннолетия совершился. Я не был свидетелем. Это было вместе торжество государственное и семейственное. В."еликий" кн."язь" был чрезвычайно тронут. Присягу произнес он твердым и веселым голосом, но, начав молитву, принужден был остановиться - и залился слезами. Государь и государыня плакали также. - Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб и в очи и в щеки - и потом подвел сына к императрице. Все трое обнялися в слезах. Присяга в Георгиевской зале под знаменами была повторением первой - и охолодила действие. - Все были в восхищении от необыкновенного зрелища - многие плакали; а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез. Дворец был полон народу; мне надобно было свидеться с К."атериной" И."вановной" З"агряжской" - я к ней пошел по задней лестнице, надеясь никого не встретить, но и тут была давка. Придворные ропщут; их не пустили в церковь, куда, говорят, всех пускали. - Всегда много смешного подвернется в случаи самые торжественные. Филарет сочинял службу на случай присяги. Он выбрал для паремии главу из Книги Царств, где между прочим сказано, что царь собрал и тысящников, и сотников, и евнухов своих. К. А. Нар"ышкин" сказал, что это искусное применение к камергерам. А в городе стали говорить, что во время службы будут молиться за евнухов. Принуждены были слово евнух заменить другим. - 	Милостей множество. Кочубей сделан государственным канцлером. 	Мердер умер, - человек добрый и честный, незаменимый. В."еликий" кн."язь" еще того не знает. От него таят известие, чтобы не отравить его радости. - Откроют ему после бала 28-го. Также умер Аракчеев, и смерть этого самодержца не произвела никакого впечатления. Губернатор Новогородский приехал в П"етер"б"ург" и явился к Блудову с известием о его болезни и для принятия приказаний на счет бумаг, у графа находящихся. Это не мое дело, отвечал Блудов, отнеситесь к Бенкендорфу. В Грузино посланы Клейнмихель и Игнатьев. 	Петербург полон вестями и толками об минувшем торжестве. Разговоры несносны. Слышишь везде одно и то же. - Одна См."ирнова" по прежнему мила и холодна к окружающей суете. - Дай бог ей счастливо родить, а страшно за нее. -
 	3 мая. Прошедшего апр."еля" 28 был наконец бал, данный дворянством по случаю совершеннолетия в."еликого" кн."язя". Он очень удался, как говорят. - Не было суматохи при разъезде, ни несчастия на тесной улице от множества собравшегося народа. 	Царь уехал в Царское Село. 	Мердер умер в Италии. - Великому князю, очень к нему привязанному, не объявляли о том до самого бала. 	Вышел указ о русских подданных, пребывающих в чужих краях. Он есть явное нарушение права, данного дворянству Петром III; но так как допускаются исключения, то и будет одною из бесчисленных пустых мер, принимаемых ежедневно к досаде благомыслящих людей и ко вреду правительства. 	Гуляние 1-го мая не удалось от дурной погоды, - было экипажей десять. Гр."афиня" Хреб."тович" однако поплелась туда же - мало ей рассеяния. Случилось несчастие: какая-то деревянная башня, памятник затей Милорадовича в Екатерингофе, обрушилась, и несколько людей, бывших на ней, ушиблись. Кстати вот надпись к воротам Екатерингофа:
 	Хв."остовым" некогда воспетая дыра! 	Провозглашаешь ты природы русской скупость, 	 Самодержавие Петра 	 И Милорадовича глупость.
 	Гоголь читал у Дашкова свою комедию. Дашков звал Вяземского на свой вечер, говоря в своей записке:
 	Moliиre avec Tartuffe y doit jouer son rфle 	Et Lambert, qui plus est, m'a donnй sa parole. 	Etc
 	Вяземский отвечал:
 	Как! будет граф Ламбер и с ним его супруга, 	Зовите ж и Лаваль. -
 	Лифл."яндское" дворянство отказалось судить Бринкена, потому что он воспитывался в корпусе в Петербурге. Вот тебе шиш, и по делом.
 	10 мая. Несколько дней тому получил я от Ж."уковского" записочку из Ц."арского" С."ела". Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу, и что г."осударь" об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства, и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Н."аталье" Н."иколаевне", и, нашед в нем отчет о присяге в."еликого" кн."язя", писанный видно слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо г"осудар"ю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Ж."уковскому", который и объяснил его. Все успокоилось. Г."осударю" неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. - Но я могу быть подданным, даже рабом, - но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться - и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным.
 	12 "мая". Вчера был парад, который как-то не удался. Г."осударь" посадил наследника под арест на дворцовую обвахту за то что он проскакал галопом вместо рыси. 	Аракчеев во время прошедшего царствования выпросил маиоратство для Грузина, предоставя себе избрать себе наследника, а в случае незапной смерти поручая то государю. - Он умер не написав духовной и не причастившись, потому что, по его мнению, должен он был дожить до 30 августа, дня открытия Александровской колонны. Государь назначил наследником графу А."ракчееву" - кадетской Новогородский корпус, которому и повелено назваться Аракчеевским.
 	21"мая." Вчера обедал у См."ирновых" с Полетикой, с Вельг."орским" и с Жук."овским". Разговор коснулся Екатерины. Пол."етика" рассказал несколько анекдотов. Некто Чертков, человек крутой и неустойчивый, был однажды во дворце. Зубов подошел к нему и обнял его, говоря: Ах ты мой красавец! - Чертков был очень дурен лицом. Он осердился и, обратясь к Зубову, сказал ему; я, сударь, своею фигурою фортуны себе не ищу. Все замолчали. Екатерина, игравшая тут же в карты, обратилась к Зубову и сказала: вы не можете помнить такого-то (Черткова по им."ени" и о"т"ч."еству"), а я его помню, и могу вас уверить, что он очень был недурен. 	Конец ее царствования был отвратителен. Константин уверял, что он в Таврическом дворце застал однажды свою старую бабку с графом Зубовым. Все негодовали; но воцарился Павел, и негодование увеличилось. Laharpe показывал письма молодого великого князя (Александра), в которых сильно выражается это чувство. - Я видел письма его же Ланжерону, в которых он говорит столь же откровенно. Одна фраза меня поразила: Je vous йсris peu et rarement car je suis sous la hache. Ланжерон был тогда недоволен и сказал мне: voilа comme il m'йсrivait; il me traitait de son ami, me confiait tout - aussi lui йtais-je dйvouй. Mais а prйsent, ma foi, je suis prкt а dйtacher ma propre йсharpe. В Александре было много детского. Он писал однажды Лагарпу, что, дав свободу и конституцию земле своей, он отречется от трона и удалится в Америку. Пол."етика" сказал: L'Emp."ereur" Nicolas est plus positif, il a des idйеs fausses comme son frиre, mais il est moins visionnaire. Кто-то сказал о гос."ударе": Il y a beaucoup de praporchique en lui et un peu du Pierre le Grand. 	2 июня. Много говорят в городе об Медеме, назначенном министром в Лондон. Это дипломатические суспиции, как говорят городничихи. Англия не посылала нам посланника; мы отзываем Ливена. - Блай недоволен. - Он говорит: mais Medиме c'est un tout jeune homme, c'est а dire un blanc-bec . - Гос."ударь" не хотел принять Каннинга (Strangfor), потому что, будучи вел."иким" кн."язем", имел с ним какую-то неприятность. 	26 мая был я на пароходе и провожал Мещерских, отправляющихся в Италию. 	На другой день представлялся вел."икой" кн."ягин"е. Нас было человек 8, между прочим Красовский (славный цензор). В."еликая" к."нягиня" спросила его: Cela doit bien vous ennuyer, d'кtre obligй de lire tout ce qui parаоt. - Oui, V. A. I., отвечал он, la littйrature actuelle est si dйtestable que c'est un supplice. В."еликая" кн."ягиня" скорей от него отошла. - Говорила со мной о Пугачеве. 	Вчера вечер у К."атерины" А."ндреевны". Она едет в Таицы, принадлежавшие некогда Ганнибалу, моему прадеду. У ней был Вяз."емский", Жук."овский" и Пол."етика". - Я очень люблю Полети ку. - Говорили много о Павле I-м, - романтическом нашем императоре.
 	3-го июня обедали мы у Вяз."емского": Жук."овский", Давыдов и Киселев. Много говорили об его правлении в Валахии. Он, может, самый замечательный из наших государственных людей, не исключая Ермолова, великого шарлатана. 	Цари уехали в Петергоф. 	Вечер у См."ирнов."; играл, выиграл 1200 р. 	Генерал Болховской хотел писать свои записки (и даже начал их; некогда, в бытность мою в Кишиневе, он их мне читал). Киселев сказал ему: помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел? - Что я видел? возразил Б."олховской". Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую ж"---" государыни (Екатерины II-ой, в день ее смерти). 	Гр. Фикельмон очень болен. Семья его в большом огорчении. Elisa им и живет. 	19 числа послал 1000 Нащ."окину". Слава богу! слухи о смерти его сына ложны. 	Тому недели две получено здесь известие о смерти кн. Кочубея. Оно произвело сильное действие; государь был неутешен. Новые министры повесили голову. Казалось, смерть такого ничтожного человека не должна была сделать никакого переворота в течении дел. Но такова бедность России в государственных людях, что и Кочубея некем заменить! Вот суждение о нем: C'йtait un esprit ймinemment conciliant; nul n'excellait comme lui а trancher une question difficile, а amener les opinions а s'entendre etc... Без него Совет иногда превращался только что не в драку, так что принуждены были посылать за ним больным, чтоб его присутствием усмирить волнение. - Дело в том, что он был человек хорошо воспитанный, - и это у нас редко, и за то спасибо. О Кочубее сказано: 	Под камнем сим лежит граф Виктор Кочубей. 	Что в жизни доброго он сделал для людей, 	 Не знаю, чорт меня убей. 	Согласен; но эпиграмму припишут мне, и правительство опять на меня надуется. 	Здесь прусской кронпринц с его женою. Ее возили по Петергофской дороге, и у ней глаза разболелись.
 	22 июля. Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором, - но все перемололось. - Однако это мне не пройдет. - 	Маршал Мезон упал на маневрах с лошади и чуть не был раздавлен Образцовым полком. - Арнт объявил, что он вне опасности. - Под Остерлицом он искрошил кавалергардов. - Долг платежом красен. 	Последний частный дом в Кремле принадлежал кн. Трубецкому. Екатерина купила его и поместила в нем сенат.
 	9 авг. Трощинский в конце царствования Павла был в опале. Исключенный из службы, просился он в деревню. Государь, ему на зло, не велел ему выезжать из города. Трощинский остался в П"етер"б"урге", никуда не являясь, сидя дома, вставая рано, ложась рано. Однажды, в 2 часа ночи является к его воротам фельдъегерь. Ворота заперты. Весь дом спит. Он стучится, никто нейдет Фельдъегерь в протаявшем снегу отыскал камень и пустил его в окошко. В доме проснулись, пошли отворять ворота - и поспешно прибежали к спящему Трощинскому, объявляя ему, что государь его требует, и что фельдъегерь за ним приехал. Трощинский встает, одевается, садится в сани и едет. Фельдъегерь привозит его прямо к Зимнему дворцу. Трощинский не может понять, что с ним делается. - Наконец видит он, что ведут его на половину великого князя Александра. Тут только догадался он о перемене, происшедшей в государстве. У дверей кабинета встретил его Панин, обнял и поздравил с новым императором. Трощинский нашел государя в мундире, облокотившимся на стол и всего в слезах. Александр кинулся к нему на шею и сказал: будь моим руководителем. Тут был тотчас же написан манифест и подписан государем, не имевшим силы ничем заняться.
 			 ***
 	28 ноября. 	Я ничего не записывал в течение трех месяцев. Я был в отсутствии - выехал из П"етер"б"урга" за 5 дней до открытия Александровской колонны, чтоб не присутствовать при церемонии вместе с камер-юнкерами, - моими товарищами, - был в Москве несколько часов - видел А. Раевского, которого нашел поглупевшим от ревматизмов в голове. - Может быть, это пройдет. - Отправился потом в Калугу на перекладных, без человека. В Тарутине пьяные ямщики чуть меня не убили. Но я поставил на своем. - Какие мы разбойники? говорили мне они. - Нам дана вольность, и поставлен столп нам в честь. Гр."афа" Румянцева вообще не хвалят за его памятник - и уверяют, что церковь была бы приличнее. Я довольно с этим согласен. Церковь, а при ней школа, полезнее колонны с орлом и с длинной надписью, которую безграмотный мужик наш долго еще не разберет. - В Зав."оде" прожил я 2 недели, потом привез Н."аталью" Н."иколаевну" в Москву, а сам съездил в нижегородскую деревню, где управители меня морочили, - а я перед ними шарлатанил, и, кажется, неудачно - воротился к 15 окт."ября" в П"етер"б"ург", где и проживаю. Пугачев мой отпечатан. Я ждал все возвращения царя из Пруссии. Вечор он приехал. В."еликий" кн."язь" Мих."аил" Павл."ович" привез эту новость на бал Бутурлина. - Бал был прекрасен. Воротились в 3 ч.
 	5 дек"абря". Завтра надобно будет явиться во дворец. - У меня еще нет мундира. - Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, - молокососами 18-тилетними. Царь рассердится, - да что мне делать? Покаместь давайте злословить. 	В бытность его в Москве нынешнего году много было проказ. - Москва, хотя уж и не то, что прежде, но все-таки имеет еще похоти боярские, des vellйitйs d'Aristocratie. Царь мало занимался старыми сенаторами, заступившими место екатерининских бригадиров, - они роптали, глядя, как он ухаживал за молодою кн. Д."олгорукой" (за дочерью Сашки Булгакова! говорили ворчуны с негодованием). 	Царь однажды пошел за кулисы и на сцене разговаривал с московскими актрисами; это еще менее понравилось публике. В бытность его пойманы зажигатели. Князь М. Голиц."ын" взял на себя должность полицейского сыщика, одевался жидом и проч. В каком веке мы живем! - В Н."ижнем-"Новегороде царь был очень суров и встретил дворянство очень немилостиво. Оно перетрусилось и не знало за что (ни я). 	Вчера бал у Лекса. Я знал его в 821 году в Кишеневе. У него не было кровати, он спал вместе с каким-то чиновником под одним тулупом. Я первый открыл Инзову, что Лекс человек умный и деловой. 	В тот же день бал у Салт."ыкова". N. N. сказала: Voilа M-me Jermolof la sale (Lassale.) Ермолова и Курваль (дочь ген. Моро) всех хуже одеваются. 	Я все-таки не был 6-го во дворце - и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арнта. -
 	18-го дек. Третьего дня был я наконец в А."ничковом". Опишу все в подробности, в пользу будущего Вальтер-Скотта. 	Придв."орный" лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в 8 1/2 в А."ничковом", мне в мунд."ирном" фраке, Н."аталье" Н."иколаевне", как обыкновенно. - В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую г."рафиню" Бобр."инскую", которая всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в А."ничков" ездят с круглыми шляпами; но это еще не все). Гостей было уже довольно; бал начался контр-дансами. Г"осудары"ня была вся в белом, с бирюзовым головным убором; г"осуда"рь - в кавалергардском мундире. Г"осудары"ня очень похорошела. Г."раф" Бобр."инский", заметя мою &_0008_144_118_0 "треугольную" шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. - Вообще бал мне понравился. Г"осуда"рь очень прост в своем обращении, совершенно по домашнему. Тут же были молодые сыновья Кеннинга и Веллингтона. У Дуро спросили, как находит он бал. Je m'ennuis, отвечал он. - Pourquoi celа? - On est debout, et j'aime а кtre assis. Я заговорил с Ленским о Мицкевиче и потом о Польше. Он прервал разговор, сказав: Mon cher ami, ce n'est pas ici le lieu de parler de la Pologne. - Choisissons un terrain neutre, chez l'amb."assadeur" d'Autr."iche" par exemple. Бал кончился в 1 1/2. 	Утром того же дня встретил я в Дв."орцовом" саду в."еликого" кн."язя". - Что ты один здесь философствуешь? - Гуляю. - Пойдем вместе. Разговорились о плешивых: - Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают. - Государь Ал."ександр" и К."онстантин" П."авлович" оттого рано оплешивили, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, - и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров? - Есть, да нехороши, не смею представить их в."ашему" в"ысочеств"у. - У меня их также нет; я замерз. - Доведши в."еликого" к."нязя" до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета). 	Вчера (17) вечер у S. - Разговор с Нордингом о р."усском" дворянстве, о гербах, о семействе Екатерины 1-ой etc. Гербы наши все весьма новы. Оттого в гербе кн."язей" Вяземских, Ржевских пушка. Многие из наших старых дворян не имеют гербов.
 	22 декабря, суббота. - В середу был я у Хитр"овой" - имел долгий разговор с в."еликим" кн."язем". Началось журналами. - Вообрази, какую глупость напечатали в Сев."ерной" Пч."еле": дело идет о пребывании г"осуда"ря в Москве. Пч."ела" говорит: "Г."осударь" и."мператор", обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу". Этого не довольно: журналист дурак продолжает: Как восхитительно было видеть вел."икого" г"осуда"ря, преклоняющего священную главу перед гражданами московскими! - Не забудь, что это читают лавочники. В."еликий" кн."язь" прав, а журналист конечно глуп. Потом разговорились о дворянстве. В."еликий" к."нязь" был противу постановления о почетном гражданстве: зачем преграждать заслугам высшую цель честолюбия? Зачем составлять tiers йtat, сию вечную стихию мятежей и оппозиции? Я заметил, что или дворянство не нужно в государстве, или должно быть ограждено и недоступно иначе, как по собственной воле государя. Если во дворянство можно будет поступать из других состояний, как из чина в чин, не по исключительной воле г"осуда"ря, а по порядку службы, то вскоре дворянство не будет существовать или (что все равно) все будет дворянством. Что касается до tiers йtat, что же значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристокрации и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много. Говоря о старом дворянстве, я сказал: Nous, qui sommes aussi bons gentilshommes que l'Empereur et Vous... etc. В."еликий" кн."язь" был очень любезен и откровенен. Vous кtes bien de votre famille, сказал я ему: tous les Romanof sont rйvolutionnaires et niveleurs. - Спасибо: так ты мен я жалуешь в якобинцы! благодарю, voilа une rйрutation que me manquait. Разговор обратился к воспитанию, любимому предмету его высочества. Я успел высказать ему многое. Дай бог, чтоб слова мои произвели хоть каплю добра! - 	Ценсор Никитенко на обвахте под арестом, и вот по какому случаю: Деларю напечатал в Библ."иотеке" Смирдина перевод оды В. Юго, в которой находится следующая глубокая мысль: Если де я был бы богом, то я бы отдал свой рай и своих ангелов за поцелуй Милены или Хлои. Митрополит (которому досуг читать наши бредни) жаловался государю, прося защитить православие от нападений Деларю и Смирдина. - Отселе буря. Крылов сказал очень хорошо:
 	 Мой друг! когда бы был ты бог, 	То глупости такой сказать бы ты не мог.
 	Это все равно, заметил он мне, что я бы написал: когда б я был архиерей, то пошел бы во всем облачении плясать французский кадриль. А все виноват Глинка (Федор). После его ухарского псалма, где он заставил бога говорить языком Дениса Давыдова, ценсор подумал, что он пустился во все тяжкое... 	Псалом Глинки уморительно смешон.
 			 ***
 	1835.
 	8 янв"аря" Начнем новый год злословием, на счастие... 	Бриллианты и дорогие каменья были еще недавно в низкой цене. Они никому не были нужны. Выкупив бриллианты Н."аталии" Н."иколаевны", заложенные в московском ломбарде, я принужден был их перезаложить в частные руки, - не согласившись продать их за бесценок. Нынче узнаю, что бриллианты опять возвысились. Их требуют в Кабинет, и вот по какому случаю. 	Недавно государь приказал к."нязю" В."олконскому" принести к нему из кабинета самую дорогую табакерку. Дороже не нашлось, как в 9,000 руб. К."нязь" В."олконский" принес табакерку. Государю показалась она довольно бедна. Дороже нет, отвечал В."олконский" - Если так, делать нечего, - отвечал государь; - я хотел тебе сделать подарок - возьми ее себе. Вообразите себе рожу старого скряги. С этой поры начали требовать бриллианты. - Теперь в Кабинете табакерки завелися уже в 60,000 р. 	В."еликая" кн."ягиня" взяла у меня Записки Екатерины II и сходит от них с ума. 	6-го умерла С. М. Смирнова, милая молодая девушка. - 	В конце прошлого года свояченица моя ездила в моей карете поздравлять в."еликую" кн."ягин"ю. Ее лакей повздорил со швейцаром. Комендант Мартынов посадил его на обвахту, и К."атерина" Н."иколаевна" принуждена была без шубы ждать 4 часа на подъезде. Комендантское место около полустолетия занято дураками; но такой скотины, каков Мартынов, мы еще не видали. 	6-го бал придворный (приватный маскарад). Двор в мундирах времен Павла Iго; г"раф" Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобр."инский" Брызгаловым (кастеланом Мих."айловского" замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек-сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Гос."ударь" полковником Изм."айловского" полка etc. В городе шум. Находят это все неприличным. -
 	Февраль 	С генваря очень я занят Петром. На балах был раза 3; уезжал с них рано. Придворными сплетнями мало занят. Шиш потомству. 	На днях в театре г."раф" Фикельмон, говоря, что Bertrand и Raton не были играны на п"етер"б"ургском" театре по представлению Блума, датского посланника (и нашего старинного шпиона), присовокупил: je ne sais pourquoi; dans la coмйdie il n'est seulement pas question du Danemarck. Я прибавил: pas plus qu'en Europe. Филарет сделал донос на Павского, будто бы он лютеранин. - Павский отставлен от в."еликого" князя. Митрополит и синод подтвердили мнение Филарета. Гос."ударь" сказал, что в делах духовных он не судия; но ласково простился с Павским. Жаль умного, ученого и доброго священника! Павского не любят. Шишков, который набил академию попами, никак не хотел принять Павского в числе членов за то, что он, зная еврейский язык, доказал какую-то нелепость в корнях президента. Митрополит на место Павского предлагал попа Коч"е"това, плута и сплетника. Государь не захотел и выбрал другого, человека, говорят, очень порядочного. Этот приезжал к митрополиту, а старый лукавец сказал: я вас рекомендовал государю. Qui est-ce que l'on trompe ici? 	В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже - не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит. Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость до того доходит, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б..., потом нянькой, и попал в презид."енты" Ак."адемии" Наук, как кн."ягиня" Дашкова в през."иденты" Р."оссийской" Ак."адемии". Он крал казенные дрова и до сих пор на нем есть счеты (у него 11000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу etc. etc. Дашков (министр), который прежде был с ним приятель, встретив Жук."овского" под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком! 	Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке 	 Царствуй, лежа на боку. и 	 Сказка ложь, да в ней намек, 	 Добрым молодцам урок. Времена Красовского возвратились. Никитенко глупее Бирукова.
 "ОТРЫВОК ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ДЕЛЬВИГЕ"
 	Я ехал с В."яземским" из П."етер"Б."урга" в Москву. Дельвиг хотел меня проводить до Царского села. 10 августа 1830 поутру мы вышли из городу. В."яземский" должен был нас догнать на дороге. 	Дельвиг обыкновенно просыпался очень поздно, и разбудить его преждевременно было почти невозможно. Но в этот день встал он в осьмом часу, и у него с непривычки кружилась и болела голова. Мы принуждены были зайти в низенький трактир. Д."ельвиг" позавтракал. Мы пошли далее, ему стало легче, головная боль прошла. Он стал весел и говорлив. 	Завтрак в трактире напомнил ему повесть, которую намеревался он написать. Д."ельвиг" долго обдумывал свои произведения, даже самые мелкие. Он любил в разговорах развивать свои поэтические помыслы, и мы знали его прекрасные создания несколько лет прежде, нежели были они написаны. Но когда наконец он их читал, выраженные в звучных гекзаметрах, они казались нам новыми и неожиданными - 	Таким образом Русская его Ид."иллия", написанная в самый год его смерти, была в первый раз рассказана мне еще в лицейской зале, после скучного математического класса. -
 			 *** 	La raison de ce que D."elvig" a si peu йсrit tient а sa maniиre de composer.
 Примечания
 (1) в рукописи описка: 1707
 	КРИТИКА
 В.Я. Брюсов - МЕДНЫЙ ВСАДНИК В.Я. Брюсов - ПОЧЕМУ ДОЛЖНО ИЗУЧАТЬ ПУШКИНА? С. Булгаков - ЖРЕБИЙ ПУШКИНА С. Булгаков - МОЦАРТ И САЛЬЕРИ В. Вересаев. К ПСИХОЛОГИИ ПУШКИНСКОГО ТВОРЧЕСТВА М. Гершезон - МУДРОСТЬ ПУШКИНА В. Иванов - РОМАН В СТИХАХ В. Иванов - ДВА МАЯКА В. Иванов - К ПРОБЛЕМЕ ЗВУКООБРАЗА У ПУШКИНА. В. Ильин - АПОЛЛОН И ДИОНИС В ТВОРЧЕСТВЕ ПУШКИНА И. Ильин - ПРОРОЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ ПУШКИНА А. Карташев - ЛИК ПУШКИНА В. Розанов - А. С. ПУШКИН В. Розанов - О ПУШКИНСКОЙ АКАДЕМИИ В. Розанов - ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ В. Розанов - КОЕ-ЧТО НОВОЕ О ПУШКИНЕ Вл. Соловьев - СУДЬБА ПУШКИНА П. Струве - ДУХ И СЛОВО ПУШКИНА Г. Федотов - ПЕВЕЦ ИМПЕРИИ И СВОБОДЫ Г. Федотов - О ГУМАНИЗМЕ ПУШКИНА С. Франк - РЕЛИГИОЗНОСТЬ ПУШКИНА С. Франк - ПУШКИН КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ С. Франк - О ЗАДАЧАХ ПОЗНАНИЯ ПУШКИНА С. Франк - ПУШКИН ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЕВРОПОЙ C021 _20_? С. Франк - СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ С. Франк - Из статьи "ПУШКИН И ДУХОВНЫЙ ПУТЬ РОССИИ" В. Ходасевич - "ЖРЕБИЙ ПУШКИНА", СТАТЬЯ о.С. Н. БУЛГАКОВА Л. Шестов - А. С. ПУШКИН А.С. Андреев. ВСТРЕЧА С А. С. ПУШКИНЫМ Рассказ, записанный П. И. Бартеневым Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым: Е. А. Долгорукова Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым: П. А. и В. Ф. Вяземские Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым: П. В. и В. А. Нащокины Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым: А. О. и К. О. Россеты В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: В Москве В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: От переезда в Петербург до путешествия в Арзрум В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Путешествие в Арзрум В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Перед женитьбой В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Первые годы женатой жизни В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Поездка на Восток В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: В придворном плену В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Анонимный пасквиль. Первый вызов. Женитьба Дантеса В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Дуэль, смерть и похороны В. Вересаев. ПУШКИН В ЖИЗНИ: Эпилог Ф. Ф. Вигель. Из "Записок" М. Н. Волконская. Из "Записок" П. А. Вяземский. МИЦКЕВИЧ О ПУШКИНЕ П. А. Вяземский. Отрывки из различных статей П. А. Вяземский. Из "Записных книжек" А. Ф. Вельтман. ВОСПОМИНАНИЯ О БЕССАРАБИИ А. Н. Вульф. Из "Дневника" В.И. Даль. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ В.И. Даль. ЗАПИСКИ О ПУШКИНЕ В.И. Даль. СМЕРТЬ А. С. ПУШКИНА К.К. Данзес. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЖИЗНИ И КОНЧИНА АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА ПУШКИНА В ЗАПИСИ А. АМОСОВА А.И. Дельвиг. Из "МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ" Т.Д. Демьянова. О ПУШКИНЕ И ЯЗЫКОВЕ П. И. Долгоруков. 35-й ГОД МОЕЙ ЖИЗНИ, ИЛИ ДВА ДНИ ВЕДРА НА 363 НЕНАСТЬЯ Н. А. Дурова. Из повести "ГОД ЖИЗНИ В ПЕТЕРБУРГЕ" Ф. Н. Глинка. УДАЛЕНИЕ А. С. ПУШКИНА ИЗ С.-ПЕТЕРБУРГА В 1820 ГОДУ Н. В. Гоголь. Отрывки из статей И. А. Гончаров. ИЗ УНИВЕРСИТЕТСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ А. М. Горчаков. О ПУШКИНЕ В. П. Горчаков. Выдержки из дневника об А. С. Пушкине В. П. Горчаков. ВОСПОМИНАНИЕ О ПУШКИНЕ М. И. Железнов. БРЮЛЛОВ В ГОСТЯХ У ПУШКИНА ЛЕТОМ 1836 ГОДА В. М. Жуковский. КОНСПЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ О ГИБЕЛИ ПУШКИНА В. М. Жуковский. ПИСЬМО К С. Л. ПУШКИНУ В. М. Жуковский. ПИСЬМО К А. X. БЕНКЕНДОРФУ А. М. Каратыгина. МОЕ ЗНАКОМСТВО С А. С. ПУШКИНЫМ П. А. Катенин. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ А. П. Керн. ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ А. П. Керн. ДЕЛЬВИГ И ПУШКИН А. П. Керн. Из письма к П. В. Анненкову от 6 июня 1859 г. Рассказы о Пушкине, записанные В. Колосовым: Е. Е. Синицина Рассказы о Пушкине, записанные В. Колосовым: Н. И. Вульф С. Д. Комовский. ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ ПУШКИНА М. А. Корф. ЗАПИСКА О ПУШКИНЕ И. И. Лажечников. ЗНАКОМСТВО МОЕ С ПУШКИНЫМ И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний Ф. Н. Лугинин. Из "Дневника" М. Н. Макаров. АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН В ДЕТСТВЕ Д. Мережковский - ПУШКИН А. Н. Мокрицкий. Из овспоминаний о А. С. Пушкине Н. А. Муханов. Из "Дневника" А. Н. Муравьев. Из книги "Знакомство с русскими поэтами" В. А. Нащокина. РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ А. В. Никитенко. Из "Дневника" А. А. Оленина. Из "Дневника" Расссказы о Пушкине, записанные В. П. Острогорским: Е. И. Фок П. А. Плетнев. Из статей о Пушкине П. А. Плетнев. Из статей о Жуковском П. А. Плетнев. Из переписки с Я. К. Гротом А. И. Подолинский. ПО ПОВОДУ СТАТЬИ г. В. Б. "МОЕ ЗНАКОМСТВО С ВОЕЙКОВЫМ В 1830 ГОДУ" М. П. Погодин. Из "Дневника" М. П. Погодин. Из "Воспоминаний о Степане Петровиче Шевыреве" М. П. Погодин. Из послесловия к трагедии "Петр I" М. П. Погодин. Заметки о Пушкине из тетради В. Ф. Щербакова К. А. Полевой. Из "Записок" К. А. Полевой. Из статьи "Александр Сергеевич Пушкин" Рассказы о Пушкине, записанные Я. П. Полонским: А. О. Смирнова-Pоссет А. Н. Понафидина. ВОСПОМИНАНИЯ И. И. ПУЩИН. ЗАПИСКИ О ПУШКИНЕ М. И. Пущин. ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ ЗА КАВКАЗОМ Л. С. Пушкин. БИОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗВЕСТИЕ ОБ А. С. ПУШКИНЕ ДО 1826 ГОДА В. Ф. Раевский. ВЕЧЕР В КИШИНЕВЕ В. Ф. Раевский. МОЙ АРЕСТ А. П. Распопов. ВСТРЕЧА С А. С. ПУШКИНЫМ В МОГИЛЕВЕ В 1824 г. Е. Ф. Розен. Из статьи "Ссылка на мертвых" Е. П. Рудыковский. ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ (Из записок медика) Рассказы о Пушкине, записанные М. И. Семевским: М. И. Осипова Рассказы о Пушкине, записанные М. И. Семевским: А. Н. Вульф С. П. Шевырев. Рассказы о Пушкине Н. М. Смирнов. Из "Памятных записок" А. О. Смирнова-Pоссет. Из статьи "Воспоминания о Жуковском и Пушкине" А. О. Смирнова-Pоссет. Из "Автобиографии" С. А. Соболевский. Из статьи "Таинственные приметы в жизни Пушкина" С. А. Соболевский. КВАРТИРА ПУШКИНА В МОСКВЕ В. А. Соллогуб. Из "Пережитых дней" В. А. Соллогуб. Из "Воспоминаний" В. А. Соллогуб. Из доклада в обществе любителей российской словесности И. Т. Спасский. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ А. С. ПУШКИНА Рассказы о Пушкине, записанные К. А. Тимофеевым: П. Парфенов А. И. Тургенев. Из "Дневника" Д. Ф. Фикельмон. Из дневника А. А. Фукс. А. С. ПУШКИН В КАЗАНИ М. В. Юзефович. ПАМЯТИ ПУШКИНА И. Д. Якушкин. Из "Записок" А. А. Дельвиг. Пушкину В. К. Кюхельбекер. К Пушкину В. К. Кюхельбекер. Тени Пушкина В. К. Кюхельбекер. 19 октября 1837 года В. К. Кюхельбекер. К Матюшкину П. А. Вяземский. На память П. А. Вяземский. Поминки Н. М. Языков. К няне А.С. Пушкина Н. М. Языков. На смерть няни А.С. Пушкина
 Д. МЕРЕЖКОВСКИЙ ПУШКИН
 	l
 	"Пушкин есть явление чрезвычайное, - пишет Гоголь в 1832 году, - и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в той же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла". В другом месте Гоголь замечает: "в последнее время набрался он много русской жизни и говорил обо всем так метко и умно, что хоть записывай всякое слово: оно стоило его лучших стихов; но еще замечательнее было то, что строилось внутри самой души его и готовилось осветить перед ним еще больше жизнь". 	Император Николай Павлович, в 1826 году, после первого свидания с Пушкиным, которому было тогда 27 лет, сказал гр. Блудову: "Сегодня утром я беседовал с самым замечательным человеком в России". Впечатление огромной умственной силы Пушкин, по-видимому, производил на всех, кто с ним встречался и способен был его понять. Французский посол Барант, человек умный и образованный, один из постоянных собеседников кружка А. О. Смирновой, говорил о Пушкине не иначе, как с благоговением, утверждая, что он - "великий мыслитель", что "он мыслит, как опытный государственный муж". Так же относились к нему и лучшие русские люди, современники его: Гоголь, кн. Вяземский, Плетнев, Жуковский. Однажды, встретив у Смирновой Гоголя, который с жадностью слушал разговор Пушкина и от времени до времени заносил слышанное в карманную книжку, Жуковский сказал: "Ты записываешь, что говорит Пушкин. И прекрасно делаешь. Попроси Александру Осиповну показать тебе ее заметки, потому что каждое слово Пушкина драгоценно. Когда ему было восемнадцать лет, он думал, как тридцатилетний человек: ум его созрел гораздо раньше, чем его характер. Это часто поражало нас с Вяземским, когда он был еще в лицее". 	Впечатление ума, дивного по ясности и простоте, более того- впечатление истинной мудрости производит и образ Пушкина, нарисованный в "Записках" Смирновой. Современное русское общество не оценило книги, которая во всякой другой литературе составила бы эпоху. Это непонимание объясняется и общими причинами: первородным грехом русской критики - ее культурной неотзывчивостью, и частными - тем упадком художественного вкуса, эстетического и философского образования, который, начиная с 60-х годов, продолжается доныне и вызван проповедью утилитарного и тенденциозного искусства, проповедью таких критиков, как Добролюбов, Чернышевский, Писарев. Одичание вкуса и мысли, продолжающееся полвека, не могло пройти даром для русской литературы. След мутной волны черни, нахлынувшей с такою силою, чувствуется и поныне. Авторитет Писарева поколеблен, но не пал. Его отношение к Пушкину кажется теперь варварским; но и для тех, которые говорят явно против Писарева, наивный ребяческий задор демагогического критика все еще сохраняет некоторое обаяние. Грубо утилитарная точка зрения Писарева, в которой чувствуется смелость и раздражение дикаря перед созданиями непонятной ему культуры, теперь анахронизм: эта точка зрения заменилась более умеренной либерально-народнической, с которой Пушкина, пожалуй, можно оправдать в недостатке политической выдержки и прямоты. Тем не менее, Писарев, как привычное тяготение и склонность ума, все еще таится в бессознательной глубине многих современных критических суждений о Пушкине. Писарев, Добролюбов, Чернышевский вошли в плоть и кровь некультурной русской критики: это -грехи ее молодости, которые не легко прощаются. Писарев, как представитель русского варварства в литературе, не менее национален, чем Пушкин, как представитель высшего цвета русской культуры. 	Пушкин великий мыслитель, мудрец,-с этим, кажется, согласились бы немногие даже из самых пламенных и суеверных его поклонников. Все говорят о народности, о простоте и ясности Пушкина, но до сих пор никто, кроме Достоевского, не делал даже попытки найти в поэзии Пушкина стройное миросозерцание, великую мысль. Эту сторону вежливо обходили, как бы чувствуя, что благоразумнее не говорить о ней, что так выгоднее для самого Пушкина. Его не сравнивают ни со Львом Толстым, ни с Достоевским: ведь те - пророки, учители или хотят быть учителями, а Пушкин только поэт, только художник. В глубине почти всех русских суждений о Пушкине, даже самых благоговейных, лежит заранее составленное и только из уважения к великому поэту не высказываемое убеждение в некотором легкомыслии и легковесности пушкинской поэзии, побеждающей отнюдь не силою мысли, а прелестью формы. В сравнении с музою Льва Толстого, суровою, тяжко-скорбною, вопиющею о смерти, о вечности, - легкая, светлая муза Пушкина, эта резвая "шалунья", "вакханочка", как он сам ее называл, - кажется такою немудрою, такою не серьезною. Кто бы мог сказать, что она мудрее мудрых? 	Вот почему не поверили Смирновой. Пушкин подобно Гете, рассуждающий о мировой поэзии, о философии, о религии, о судьбах России, о прошлом и будущем человечества, - это было так ново, так странно и чуждо заранее составленному мнению, что книгу Смирновой постарались не понять, стали замалчивать, или, по обычаю русской журналистики, которая мало выиграла со времен Булгарина, непристойно вышучивали, выискивали в ней ошибок, придирались к мелким неточностям, чтобы доказать, что собеседница Пушкина не заслуживает доверия, а ее отношение к Николаю I сочли неблаговидным с либеральной точки зрения. Сделать это было тем легче, что русское общество до сих пор не имеет своего мнения о книгах и ходит на помочах у критики. Еще раз, через 60 лет после смерти, великий поэт оказался не по плечу своей родине, еще раз восторжествовал дух Булгарина, дух Писарева, ибо оба эти духа родственнее друг другу, чем обыкновенно думают. 	Но книга Смирновой имеет свое будущее; в беседах с лучшими людьми века Пушкин недаром бросает семена неосуществленной русской культуры. Когда наступит не академический и не лицемерный возврат к Пушкину, когда у нас явится, наконец, критика, т. е. культурное самосознание народа, соответствующее величию нашей поэзии, - "Записки" Смирновой будут оценены и поняты, как живые заветы величайшего из русских людей будущему русскому просвещению. 	Историческое значение этой книги заключается в том, что воспроизводимый ею образ Пушкина-мыслителя как нельзя более соответствует образу, который таится в необъясненной глубине законченных созданий поэта и отрывков, намеков, заметок, писем, дневников. Для внимательного исследователя неразрывная связь и даже совпадение этих двух образов есть неопровержимое доказательство истинности пушкинского духа в "Записках" Смирновой, каковы бы ни были их внешние промахи и неточности. Пушкин и здесь, и там - и в своих произведениях и у Смирновой,- один человек, не только в главных чертах, но и в мелких подробностях, в неуловимых оттенках личности. Нередко Пушкин у Смирновой объясняет мысль, на которую намекал в недоконченной заметке своих дневников, и наоборот - мысль, которая брошена мимоходом в беседе со Смирновой, становится ясной только в связи с некоторыми рукописными набросками и заметками. Смирнова открывает нам глаза на Пушкина, разоблачает в нем то, что мы, так сказать, видя - не видели, слыша - не слышали. Перед нами возникает не только живой Пушкин, каким мы его знаем, но и Пушкин будущего, Пушкин недовершенных замыслов, - такой, каким мы его предчувствуем по гениальным откровениям и намекам. Делается понятным, откуда и куда он шел, открывается высшая ступень просветления, которой он не достиг, но уже достигал. Еще шаг, еще усилие - и Пушкин поднял и вынес бы русскую поэзию, русскую культуру на мировую высоту. В это мгновение завеса падает, голос поэта умолкает навеки, и в сущности вся последующая история русской литературы есть история довольно робкой и малодушной борьбы за пушкинскую культуру с нахлынувшею волною демократического варварства, история могущественного, но одностороннего воплощения его идеалов, медленного угасания, падения, смерти Пушкина в русской литературе. 	Трудность обнаружить миросозерцание Пушкина заключается в том, что нет одного, главного произведения, в котором поэт сосредоточил бы свой гений, сказал миру все, что имел сказать, как Данте - в "Божественной комедии", как Гете - в "Фаусте". Наиболее совершенные создания Пушкина не дают полной меры его сил: внимательный исследователь отходит от них с убеждением, что поэт выше своих созданий. Подобно Петру Великому, с которым он чувствовал глубокую связь, Пушкин был не столько совершителем, сколько начинателем русского просвещения. В самых разнообразных областях закладывает он фундаменты будущих зданий, пролагает дороги, рубит просеки. Роман, повесть, лирика, поэма, драма - всюду он из первых или первый, одинокий или единственный. Ему так много надо совершить, что он торопится, переходит от замысла к замыслу, покидает недоконченными величайшие создания. "Медный всадник", "Русалка", "Галуб", (1) "Драматические сцены" - только гениальные наброски. 	"Евгений Онегин" обрывается - и заключительные стихи недаром полны предчувствием безвременного конца. 	Блажен, кто праздник жизни рано 	Оставил, не допив до дна 	Бокала полного вина, 	Кто не дочел ее романа, 	И вдруг умел расстаться с ним, 	Как я с Онегиным моим. 	Перед смертью Пушкин хотел вернуться к "Онегину"- не потому, чтобы этого требовал сюжет поэмы, но он чувствовал, что слишком многое оставалось невысказанным. Иногда, несколькими строками чернового наброска, намекает он на целую неведомую сторону души своей, на целый мир, ушедший с ним навеки. Пушкин - не Байрон, которому достаточно 25 лет, чтобы прожить человеческую жизнь и дойти до пределов бытия. Пушкин- Гете, спокойно и величественно развивающийся, медленно зреющий; Гете, который умер бы в 37 лет, оставив миру "Вертера" и несвязные отрывки первой части "Фауста". Вся поэзия Пушкина - такие отрывки, membra disjecta, разбросанные гармонические члены, обломки мира, создатель которого умер. 	Теперь стою я, как ваятель 	В своей великой мастерской, 	Передо мной - как исполины, 	Недовершенные мечты! 	Как мрамор, ждут они единой 	Для жизни творческой черты... 	Простите ж, пышные мечтанья! 	Осуществить я вас не мог!.. 	О, умираю я, как бог 	Средь начатого мирозданья! 	Смерть Пушкина - не простая случайность. Драма с женою, очаровательною Nathalie, и ее милыми родственниками - не что иное, как в усиленном виде драма всей его жизни: борьба гения с варварским отечеством. Пуля Дантеса только довершила то, к чему постепенно и неминуемо вела Пушкина русская действительность. Он погиб, потому что ему некуда было дальше идти, некуда расти. С каждым шагом вперед к просветлению, возвращаясь к сердцу народа, все более отрывался он от так называемого "интеллигентного" общества, становился все более одиноким и враждебным тогдашнему среднему русскому человеку. Для него Пушкин весь был непонятен, чужд, даже страшен, казался "кромешником", как он сам себя называл с горькою иронией. Кто знает? - если бы не защита государя, может быть, судьба его была бы еще более печальной. Во всяком случае, преждевременная гибель - только последнее звено роковой цепи, начало которой надо искать гораздо глубже, в первой молодости поэта. 	Когда читаешь жизнеописание Гете, убеждаешься, что подобное творчество есть взаимодействие народа и гения. Здесь сказалась возвышенная черта германского народа: уменье чтить великого, лелеять и беречь его, уравнивать ему все пути. Пушкина Россия сделала величайшим из русских людей, но не вынесла на мировую высоту, не отвоевала ему места рядом с Гете, Шекспиром, Данте, Гомером - места, на которое он имеет право по внутреннему значению своей поэзии. Может быть, во всей русской истории нет более горестной и знаменательной трагедии, чем жизнь и смерть Пушкина. 	Политические увлечения его были поверхностны. Впоследствии он искренне каялся в них, как в заблуждениях молодости. В самом деле, Пушкин менее всего был рожден политическим бойцом и проповедником. Он дорожил свободою, как внутренней стихией, необходимою для развития гения. Тем не менее, в страшных, испытанных им, гонениях поэт имел случай познать меру того варварства, с которым ему суждено было бороться всю жизнь. Летом 1824 года Пушкин пишет из Одессы, в порыве отчаяния: "Я устал подчиняться хорошему или дурному пищеварению того или другого начальника; мне надоело видеть, что на моей родине обращаются со мною менее уважительно, нежели с любым английским балбесом, приезжающим предъявлять нам свою пошлость, неразборчивость и свое бормотание". В черновом наброске письма из ссылки к императору Александру Благословенному, - письма, написанного в середине 1825 года и не отосланного, Пушкин объясняет государю: "В 1820 году разнесся слух, будто я был отвезен в канцелярию и высечен. Слух был общим и до меня дошел до последнего. Я увидал себя опозоренным перед светом. На меня нашло отчаяние: я метался в стороны, мне было 20 лет. Я соображал, не следует ли мне прибегнуть к самоубийству... Я решился высказать столько негодования и наглости в своих речах и своих писаниях, чтобы, наконец, власть вынуждена была обращаться со мною, как с преступником. Я жаждал Сибири или крепости, как восстановления чести". "На меня и суда нет. Я hors de loi (2) , - пишет он Жуковскому осенью 24 года из Михайловского. - Шутка эта (столкновение поэта с отцом) пахнет каторгой... Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырем". 	Сохранилась официальная бумага Пушкина к псковскому губернатору, генералу фон Адеркас: "Решаюсь для спокойствия моего отца и своего собственного просить его императорское величество, да соизволит меня перевести в одну из своих крепостей. Ожидаю сей последней милости от ходатайства вашего превосходительства". В самом деле Пушкин находился на краю гибели. Было бы совершенно несправедливо на основании этих данных делать из него политического страдальца, тайного революционера. Многое в тогдашних увлечениях его и крайностях следует приписать юношеской силе воображения, необузданной страстности темперамента. Но, с другой стороны, нельзя сказать, чтобы русская действительность встретила величайшего из русских людей приветливо. Вот кстати из биографии поэта одна подробность, которая может казаться мелочной, но ведь из таких ничтожных культурных подробностей слагается та окружающая среда, в которой гений растет или погибает. У Пушкина была болезнь сердца; следовало сделать операцию. Он молил, как милости, позволения уехать за границу. Ему отказали, предоставив лечиться у В. Всеволодова - автора "Сокращенной патологии скотоврачебной науки" - "очень искусного по ветеринарной части и известного в ученом свете по книге о лечении лошадей", замечает Пушкин. Представьте себе Гете, которому пришлось бы лечиться от аневризма у ветеринара. 	Из первой борьбы с русским варварством поэт вышел победителем. В романтических скитаниях по степям Бессарабии, по Кавказу и Тавриде, находит он новые неведомые звуки на своей лире. Теперь он чувствует жажду беспредельной внутренней свободы, которую противополагает пустоте и ничтожеству всех внешних политических форм: 	Зависеть от властей, зависеть от народа - 	Не все ли нам равно? Бог с ними!.. Никому 	Отчета не давать; себе лишь самому, 	Служить и угождать ; для власти, для ливреи 	Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи; 	По прихоти своей скитаться здесь и там. 	Дивясь божественным природы красотам, 	И пред созданьями искусств и вдохновень 	Безмолвно утопать в восторгах умиленья - 	Вот счастье! Вот права! 	Потребность этой "высшей свободы" привела Пушкина ко второму столкновению с русским варварством, менее страстному и бурному, чем его политические увлечения, но более глубокому и безысходному, -столкновению, которое было главною внутреннею причиной его преждевременной гибели. Многозначительны в устах Пушкина следующие слова, даже если они вырвались в минуту необдуманного раздражения: "Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство" (Письмо к Вяземскому из Пскова, 1826). 	А вот другое, более хладнокровное, но не менее безотрадное суждение об условиях русской культуры. Эти строки, прямо идущие от сердца, пишет он о своем друге Баратынском, хотя невольно чувствуется, что Пушкин говорит здесь и о себе самом: "Поэт отделяется от них (от читателей) и мало-помалу уединяется совершенно. Он творит для себя, и если изредка еще обнародывает свои произведения, то встречает холодность, невнимание, и находит отголосок своим звукам только в сердцах некоторых поклонников поэзии, как он, уединенных в свете". Пушкин отмечает отсутствие критики и общего мнения у русской публики: "У нас литература не есть потребность народная. Писатели получают известность посторонними обстоятельствами, публика мало ими занимается; класс писателей ограничен, и им управляют журналы, которые судят о литературе, как о политической экономии, о политической экономии, как о музыке, т. е. наобум, понаслышке, без всяких основательных правил и сведений, а большею частью по личным расчетам... Правда, что довольно легко презирать ребяческую злость и площадные насмешки, - тем не менее их приговоры имеют решительное влияние". 	Лучшим показателем той культурной атмосферы, в которой приходилось действовать Пушкину, может служить его отношение к типическому представителю русской пошлости в журналистике, Булгарину. Поэт пишет Плетневу о ёПовестях Белкина", которые считает более благоразумным печатать анонимно: "под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. И так русская словесность головою выдана Булгарину и Гречу!"-По поводу неуспеха романа Булгарина ёВыжигин" поэт восклицает с недоумением: "Выжигин приплыл и в Москву, где, кажется, приняли его довольно сухо. Что за дьявольщина? Неужели мы вразумили публику? Или сама догадалась, голубушка? А кажется, Булгарин так для нее создан, а она для него, что им вместе жить, вместе и умирать". 	Борьба приняла особенно мучительные формы, когда дух пошлости вошел в его собственный дом в лице родственников жены. У Наталии Гончаровой была наружность Мадонны Перуджино и душа, созданная, чтобы услаждать долю петербургского чиновника тридцатых годов. Пушкин чувствовал, что приближается к развязке, к последнему действию трагедии. 	"Nathalie неохотно читает все, что он пишет, - замечает А. О. Смирнова, - семья ее так мало способна ценить Пушкина, что несколько более довольна с тех пор, как государь сделал его историографом империи и в особенности камерюнкером. Они воображают, что это дало ему положение. Этот взгляд на вещи заставляет Искру (Пушкина) скрежетать зубами и в то же время забавляет его. Ему говорили в семье жены: наконец-то вы, как все! У вас есть официальное положение, впоследствии вы будете камергером, так как государь к вам благоволит". 	Незадолго перед смертью он говорил Смирновой, собиравшейся за границу: "увезите меня в одном из ваших чемоданов, ваш же боярин Николай меня соблазняет. Не далее как вчера он советовал мне поговорить с государем, сообщить ему о всех моих невзгодах, просить заграничного отпуска. Но все семейство поднимет гвалт. Я смотрю на Неву, и мне безумно хочется доплыть до Кронштадта, вскарабкаться на пароход... Если бы я это сделал, что бы сказали? Сказали бы: он корчит из себя Байрона. Мне кажется, что мне сильнее хочется уехать очень, очень далеко, чем в ранней молодости, когда я просидел два года в Михайловском, один на один с Ариной, вместо всякого общества. Впрочем, у меня есть предчувствия, я думаю, что уже недолго проживу. Со времени кончины моей матери я много думаю о смерти, я уже в первой молодости много думал о ней". 	19 октября 1836 года, придя на свой последний лицейский праздник, Пушкин извинился, что не докончил обычного годового стихотворения, и сам начал читать его: 	Была пора: наш праздник молодой 	Сиял, шумел и розами венчался, 	И с песнями бокалов звон мешался, 	И тесною сидели мы толпой. 	Тогда, душой беспечные невежды, 	Мы жили все и легче и смелей, 	Мы пили все за здравие надежды 	И юности, и всех ее затей. 	Теперь не то... 	Он не кончил - слезы полились из глаз его, и стихи были дочитаны одним из товарищей. Те, кто могут себе представить его необычайную бодрость, ясность духа, никогда не изменявшую ему жизнерадостность, должны понять, что значат эти предсмертные слезы Пушкина. 	Народ и гений так связаны, что из одного и того же свойства народа проистекает и слабость, и сила производимого им гения. Низкий уровень русской культуры- причина недовершенности пушкинской поэзии - в то же время благоприятствует той особенности его поэтического темперамента, которая делает русского поэта в известном отношении единственным даже среди величайших мировых поэтов. Эта особенность - простота. 	Высокая степень культуры может быть опасной для источников поэтического чувства, удаляя нас от того ночного, бессознательного и непроизвольного, во что погружены, чем питаются корни всякого творчества. Музы любят утренние сумерки, подстерегают первое пробуждение народов к сознательной жизни. Для возникновения великого искусства необходима некоторая свежесть и первобытность впечатлений, молодость, даже детскость народного гения. 	Пушкин - поэт такого народа, только что проснувшегося от варварства, но уже чуткого, жадного ко всем формам культуры, несомненно предназначенного к участию в мировой жизни духа. 	Гете чувствовал потребность освободиться от всех искажающих призм, от тысячелетней пыли человеческой культуры, вернуться к первобытной ясности созерцания. Вот почему старался он приблизиться к простоте древних греков; конечно, это - чистейшая призма, но все-таки - призма. 	Пушкин-единственный из новых мировых поэтов-ясен, как древние эллины, оставаясь сыном своего века. В этом отношении он едва ли не выше Гете, хотя не должно забывать, что Пушкину приходилось сбрасывать с плеч гораздо более легкое бремя культуры, чем германскому поэту. 	"Сочинения Пушкина,- говорит Гоголь, - где дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа. Их только может совершенно понимать тот, чья душа так нежно организована и развилась в чувствах, что способна понять неблестящие с виду русские песни и русский дух; потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина". 	Встает заря во мгле холодной; 	На нивах шум работ умолк; 	С своей волчихою голодной 	Выходит на дорогу волк; 	Его почуя, конь дорожный 	Храпит - и путник осторожный 	Несется в гору во весь дух; 	На утренней заре пастух 	Не гонит уж коров из хлева, 	И в час полуденный в кружок 	Их не зовет его рожок; 	В избушке, распевая, дева 	Прядет, и, зимних друг ночей 	Трещит лучина перед ней. 	С такою именно простотою описывает Гомер картины эллинской жизни, также не заботясь о прекрасном, - рассказывая, как его герои едят, спят, умываются, как царская дочь Навзикая полощет белье на речке, - и все выходит прекрасным, как из рук Творца. Не все ли равно: унылые и уютные зимние пейзажи русской деревни или цветущие острова Ионического моря? - оба художника смотрят на мир детскими, полными любопытства глазами. Для них нет нашего разделения на прозу и поэзию, на будни и праздники, на красивое и некрасивое. Все прекрасно, все необычайно: земля и небо как будто только что созданы. И легкие узоры мороза на стеклах, и веселые сороки на дворе, и горы, устланные блистательным ковром зимы, и крестьянская лошадка, плетущаяся рысью, и ямщик в тулупе, и мальчик, посадивший Жучку в салазки, - все это дает ощущение такой свежести, такой радости, какие бывают только в первоначальном детстве. В поэзии Пушкина и Гомера чувствуется спокойствие природы. Здесь и вдохновение - не восторг, а последнее безмолвие страсти, последняя тишина сердца. Пушкин, как мыслитель, хорошо сознавал эту необходимость спокойствия во всяком творчестве, и эти слова, в которых он противополагает вдохновение восторгу, может быть, дают ключ к самому сердцу его музы: "Критик смешивает вдохновение с восторгом. Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии. Восторг исключает спокойствие, необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силу ума, располагающего частями в отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следовательно, не в силах произвесть истинное, великое совершенство. Гомер неизмеримо выше Пиндара. Ода стоит на низших ступенях творчества. Она исключает постоянный труд, без коего нет истинно великого". 	В XIX веке, накануне шопенгауэровского пессимизма, проповеди усталости и буддийского отречения от жизни, Пушкин в своей простоте - явление единственное, почти невероятное. В наступающих сумерках, когда лучшими людьми века овладевает ужас перед будущим и смертельная скорбь, Пушкин один преодолевает дисгармонию Байрона, достигает самообладания, вдохновения без восторга и веселия в мудрости - этого последнего дара богов. 	Что смолкнул веселия глас? 	Раздайтесь, вакхальны припевы!.. 	Ты, солнце святое, гори! 	Как эта лампада бледнеет 	Пред ясным восходом зари, 	Так ложная мудрость мерцает и тлеет 	Пред солнцем бессмертным ума. 	Да здравствует солнце, да скроется тьма! 	Вот мудрость Пушкина. Это - не аскетическое самоистязание, жажда мученичества, во что бы то ни стало, как у Достоевского; не покаянный плач о грехах перед вечностью, как у Льва Толстого; не художественный нигилизм и нирвана в красоте, как у Тургенева; это - заздравная песня Вакху во славу жизни, вечное солнце, золотая мера вещей - красота. Русская литература, которая и в действительности вытекает из Пушкина и сознательно считает его своим родоначальником, изменила главному его завету: "да здравствует солнце, да скроется тьма!" Как это странно! Начатая самым светлым, самым жизнерадостным из новых гениев, русская поэзия сделалась поэзией мрака, самоистязания, жалости, страха смерти. Шестидесяти лет не прошло со дня кончины Пушкина - и все изменилось. Безнадежный мистицизм Лермонтова и Гоголя; самоуглубление Достоевского, похожее на бездонный, черный колодец; бегство Тургенева от ужаса смерти в красоту, бегство Льва Толстого от ужаса смерти в жалость - только ряд ступеней, по которым мы сходили все ниже и ниже, в "страну тени смертной". 	Таким он был и в жизни: простой, веселый, менее всего походивший на сурового проповедника или философа, - этот беспечный арзамасский "Сверчок", "Искра", - маленький, подвижный, с безукоризненным изяществом манер и сдержанностью светского человека, с негритянским профилем, с голубыми глазами, которые сразу меняли цвет, становились темными и глубокими в минуту вдохновенья. Таким описывает его Смирнова. Тихие беседы Пушкин любит обрывать смехом, неожиданною шуткою, эпиграммою. Между двумя разговорами об истории, религии, философии, все члены маленького избранного общества веселятся, устраивают импровизованный маскарад, бегают, шалят, смеются, как дети. И самый резвый из них, зачинщик самых веселых школьнических шалостей - Пушкин. Он всех заражает смехом. "В тот вечер, - записывает однажды Смирнова, - Сверчок (т. е. Пушкин) так смеялся, что Марья Савельевна, разливая чай, объявила ему, что когда будет умирать - для храбрости пошлет за ним". 	В нем нет и следа литературного педантизма и тщеславия, которым страдают иногда и очень сильные таланты. Пушкин всегда недоволен своими произведениями: он признается Смирновой, что всего прекраснее ему кажутся те стихи, которые случается видеть во сне и которых невозможно запомнить. Он работает над формой, гранит ее, как драгоценный камень. Но, когда стихотворение кончено, не придает ему особенной важности, мало заботится о том, что скажут оценщики. Искусство для него - вечная игра. Он лелеет неуловимые звуки - неписанные строки. Поверхностным людям, привыкшим воображать себе гения в торжественном ореоле, такое отношение к искусству кажется легкомысленным. Но людей, знающих ум и сердце Пушкина, эта детская простота очаровывает. "Пушкин прочитал нам стихи, - говорит Смирнова, -которые я и передам государю, когда они будут переписаны, а пока он кругом нарисовал чертиков и карикатурные портреты. Я никого не встречала, кто бы придавал себе меньшее значение. Он напишет образцовое произведение, а на полях нарисует чертенка и собственную карикатуру в виде негра в память предка Ганнибала". 	Этою веселостью проникнуты и сказки, подслушанные поэтом у старой няни Арины, и письма к жене, и эпиграммы, и послания к друзьям, и Евгений Онегин. Некоторые критики считали величайший из русских романов подражанием Байронову Дон Жуану. Несмотря на внешнее сходство формы, я не знаю произведений более отличных друг от друга по духу. Веселая мудрость Пушкина не имеет ничего общего с едкою иронией Байрона. Веселость Пушкина-лучезарная, играющая, как пена волн, из которых вышла Афродита. В сравнении с ним, все другие поэты кажутся тяжкими и мрачными - он один, светлый и легкий, почти не касаясь земли, скользит по ней, как эллинский бог... 	Он вечно тот же, вечно новый, 	Он звуки льет - они кипят, 	Они текут, они горят, 	Как поцелуи молодые, 	Все в неге, в пламени любви, 	Как зашипевшего аи 	Струя и брызги золотые. 	Пушкин не закрывает глаз на уродство и пошлость обыкновенной жизни. Описав смерть Ленского, поэт задумывается над участью безвременно погибшего романтика, которого, 	Быть может, на ступенях света 	Ждала высокая ступень. 	Его страдальческая тень, 	Быть может, унесла с собою 	Святую тайну, и для нас 	Погиб животворящий глас, 	И за могильною чертою 	К ней не домчится гимн времен, 	Благословения племен. 	Но Пушкин никогда не кончает лиризмом; тотчас же показывает он другую сторону жизни: 	А может быть, и то: поэта 	Обыкновенный ждал удел. 	Прошли бы юношества лета, 	В нем пыл души бы охладел, 	Во многом он бы изменился, 	Расстался б с музами, женился, 	В деревне, счастлив и рогат, 	Носил бы стеганый халат. 	Узнал бы жизнь на самом деле, 	Подагру б в сорок лет имел, 	Пил, ел, скучал, толстел, хирел, 	И, наконец, в своей постели - 	Скончался б посреди детей, 	Плаксивых баб и лекарей. 	Этот ужас обыкновенной жизни русский поэт преодолевает не брезгливым, холодным презрением, подобно Гете, не желчной иронией, подобно Байрону, - а все тою же светлою мудростью, вдохновением без восторга, непобедимым веселием: 	Так, полдень мой настал, и нужно 	Мне в том сознаться, вижу я. 	Но, так и быть, простимся дружно, 	О, юность легкая моя! 	Благодарю за наслажденья, 	За грусть, за милые мученья, 	За шум, за бури, за пиры, 	За все, за все твои дары, 	Благодарю тебя. Тобою 	Среди тревог и в тишине 	Я насладился... и вполне, - 	Довольно! С ясною душою 	Пускаюсь ныне в новый путь 	От жизни прошлой отдохнуть. 	Вот как выражается то же настроение в переводе на будничную прозу: "Опять хандришь, - пишет он Плетневу из Царского Села в 1831 году. - Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет расти, вырастет невестой. Мы будем старые хрычи, жены наши старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; мальчики будут повесничать, а девчонки сентиментальничать, а нам-то и любо. Вздор, душа моя... Были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы". 	Цена всякой человеческой мудрости испытывается на отношении к смерти. 	Вот другой великий писатель. Всю жизнь отдал он одной цели. Делал неимоверные усилия над собой; над всеми соблазнами мира писал страшные слова: "Мне отмщение и Аз воздам"; разрушал все милые, легкие преграды жизни, чтобы заглянуть в лицо смерти; подобно древним аскетам, отрекался не только от мяса, вина, женщин, славы, денег, но и от искусства, науки, отечества, от всякого движения воли; заставил участвовать мир в своей агонии. Сколько поколений заразил он своим ужасом, измучил своими терзаниями! И что же? Купил ли он евангельскую жемчужину? Победил ли он смерть? Мы не знаем. Но каждый раз, как он говорит людям: "вот мудрость, другой нет, - не ищите; я успокоился, я не боюсь больше смерти, и вы не бойтесь" - каждый раз, сквозь утешительные слова, все яснее ощущается холод ужаса. Все безобразнее нечеловеческий крик предсмертной агонии Ивана Ильича. И, несмотря на все успокоения, евангельские притчи, буддийские кармы,-смерть, которую возвещает он людям, становится все проще, все страшнее. 	Пушкин говорит о смерти спокойно, как люди, близкие к природе, как древние эллины и те русские мужики, бесстрашию которых Толстой завидует. "Прав судьбы закон. Все благо: бдения и сна приходит час определенный. Благословен и день забот, благословен и тьмы приход". 	"Я много думаю о смерти", признается он Смирновой. Об этом же говорится в одном из лучших его стихотворений: 	День каждый, каждую годину 	Привык я думой провожать, 	Грядущей смерти годовщину 	Меж них стараясь угадать. 	Но постоянная дума о смерти не оставляет в сердце его горечи, не нарушает ясности его души: 	Пируйте же, пока еще мы тут, 	Увы, наш круг час от часу редеет; 	Кто в гробе спит, кто дальный сиротеет, 	Судьба глядит; мы вянем; дни бегут; 	Невидимо склоняясь и хладея, 	Мы близимся к началу своему 	Покамест упивайтесь ею, 	Сей легкой жизнию друзья!.. 	Он не жертвует для смерти ничем живым. Он любит красоту, и сама смерть пленяет его "красою тихою, блистающей смиренно", как осени "унылая пора, очей очарованье". Он любит молодость, и молодость для него торжествует над смертью: 	Здравствуй, плем 	Младое, незнакомое... Не 	Увижу твой могучий, поздний возраст, 	Когда перерастешь моих знакомцев 	И старую главу их заслонишь... 	Он любит славу, и слава не кажется ему суетной даже перед безмолвием вечности: 	Без неприметного следа 	Мне было б грустно мир оставить. 	Живу, пишу не для похвал, 	Но я бы, кажется, желал 	Печальный жребий свой прославить. 	Чтоб обо мне, как верный друг, 	Напомнил хоть единый звук. 	Он любит родную землю: 	И хоть бесчувственному телу 	Равно повсюду истлевать, 	Но ближе к милому пределу 	Мне все б хотелось почивать. 	Он любит страдания, и в этом его любовь к жизни достигает последнего предела: 	Но не хочу, о други, умирать: 	Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать. 	Среди скорбящих, бьющих себя в грудь, проклинающих, дрожащих перед смертью, как будто из другого мира, из другого века, доносится к нам божественное дыхание пушкинского героизма и веселия: 	И пусть у гробового входа 	Младая будет жизнь играть 	И равнодушная природа 	Красою вечною сиять. 	Если предвестники будущего Возрождения не обманывают нас, то человеческий дух от старой, плачущей, перейдет к этой новой мудрости, ясности и простоте, завещанным искусству Гете и Пушкиным.
 	II
 	Достоевский отметил удивительную способность Пушкина приобщаться ко всяким, даже самым отдаленным культурным формам, чувствовать себя как дома у всякого народа и времени. Автор "Преступления и наказания" видел в этой способности характерную особенность русского племени, предназначенного для объединения враждующих человеческих племен в единой мировой жизни духа, основанной на христианской любви. Достоевский взял мысль Гоголя, только расширив и углубив ее. "Чтение поэтов всех народов и веков порождало в нем (Пушкине) отклик, - говорит Гоголь, - и как верен его отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании он испанец, с греком - грек, на Кавказе - вольный горец, в полном смысле этого слова; с отжившим человеком он дышит стариною времени минувшего; заглянет к мужику в избу - он русский весь с головы до ног; все черты нашей природы в нем отозвались, и все окинуто иногда одним словом, одним чутко найденным и метко прибранным прилагательным именем". 	Способность Пушкина перевоплощаться, переноситься во все века и народы свидетельствует о могуществе его культурного гения. Всякая историческая форма жизни для него понятна и родственна, потому что он овладел, подобно Гете, первоисточниками всякой культуры. Гоголь и Достоевский полагали эту объединяющую культурную идею в христианстве. Но мы увидим, что миросозерцание Пушкина шире нового мистицизма, шире язычества. Если Пушкин не примиряет этих двух начал, то он, по крайней мере, подготовляет возможность грядущего примирения. 	Ни Гоголь, ни Достоевский не отметили в творчестве Пушкина одной характерной особенности, которая, однако, отразилась на всей последующей русской литературе: Пушкин первый из мировых поэтов с такою силою и страстностью выразил вечную противоположность культурного и первобытного человека. Эта тема должна была сделаться одним из главных мотивов русской литературы. 	Уже Баратынский, сверстник Пушкина, высказывал сомнения в благах культуры и знания. Противоположение спокойствия и красоты природы суете и уродству людей - вот главный источник поэзии Лермонтова. Тютчев еще более углубил этот мотив, отыскав в самом сердце человека древний хаос- то дикое, страшное, ночное, что отвечает из глубины нашей природы на голоса стихий, на завывание урагана, который "понятным сердцу языком твердит о непонятной муке, и ноет, и взрывает в нем порой неистовые звуки". 	Поэзию первобытного мира, которую русские лирики выражали малодоступным, таинственным языком, -русские прозаики превратили в боевое знамя, в поучение для толпы, в благовестие. Достоевский противополагает культуре "гнилого Запада" вселенское призвание русского народа, великого в своей простоте. Вся проповедь Достоевского не что иное, как развитие мистических настроений Гоголя, как призыв прочь от культуры, основанной на выводах безбожной науки, - призыв к отречению от гордости разума, к смирению, к "безумию во Христе". Наконец сомнения в благах западной культуры - неясный шепот сибиллы у Баратынского - Лев Толстой превратил в громовый воинственный клич; любовь к природе Лермонтова, его песни о безучастной красоте моря и неба - в "четыре упряжки", в полевую работу; христианство Достоевского и Гоголя, далекое от действительной жизни, священный огонь, пожиравший их сердца, - в страшный циклопический молот, направленный против главных устоев современного общества. Но всего замечательнее, что это русское возвращение к природе - русский бунт против культуры, первый выразил Пушкин, величайший гений культуры среди наших писателей: 	Когда б оставили мен 	На воле, как бы резво 	Пустился в темный лес! 	Я пел бы в пламенном бреду, 	Я забывался бы в чаду 	Нестройных, чудных грез, 	И силен, волен был бы я, 	Как вихорь, роющий поля, 	Ломающий леса. 	И я б заслушивался волн, 	И я глядел бы, счастья полн, 	В пустые небеса. 	Это - жажда стихийной свободы, неудовлетворяемая никакими формами человеческого общежития, тоска по родине, тяготение к хаосу, из которого вышел дух человека и в который он должен вернуться. Не все ли равно, правильно или беззаконно построены стены темницы? Всякая внешняя культурная форма есть насилие над свободою первобытного человека. Зверь в клетке, вечный узник, смотрит он сквозь тюремную решетку на дикого товарища, вскормленного на воле молодого орла, который 	Зовет его взглядом и криком своим, 	И вымолвить хочет: "давай улетим! 	Мы - вольные птицы; пора, брат, пора! 	Туда, где за тучей белеет гора, 	Туда, где синеют морские края, 	Туда, где гуляем лишь ветер да я!" 	Вот идеал свободы, от века заключенный в сердце человеческом, выраженный с такой простотою и ясностью, какие свойственны только поэзии Пушкина. В конце своей жизни он задумывал поэму из народного быта - "Стенька Разин", героический образ которого давно уже преследовал и пленял его. В самом деле, нет жизни, в которой проявлялось бы большее невнимание и неспособность ко всяким твердым, законченным построениям, чем русская жизнь. Нет пейзажа, в котором бы чувствовалось больше простора и воли, чем наши степи и леса. Нет песни более унылой, покорной и, вместе с тем, более поражающей взрывами разгула и возмущения, чем русская песня. Какова песня народа - такова и литература: явно проповедующая смирение, жалость, непротивление злу, втайне мятежная, полная постоянно возвращающимся бунтом против культуры. Самый светлый и жизнерадостный из русских писателей - Пушкин включает в свою гармонию звуки из песен молодого народа, полуварварского, застигнутого, но неукрощенного ни византийской, ни западной культурою, все еще близкого к своей природе. 	Впервые коснулся Пушкин этого мотива в лучшей из юношеских поэм своих - в "Кавказском пленнике". Пленник - первообраз Алеко, Евгения Онегина, Печорина - русских представителей мировой скорби: 	Людей и свет изведал он, 	И знал неверной жизни цену. 	В сердцах друзей нашед измену. 	В мечтах любви - безумный сон, 	Наскучив жертвой быть привычной 	Давно презренной суеты, 	И неприязни двуязычной, 	И простодушной клеветы, 	Отступник света, друг природы, 	Покинул он родной предел 	И в край далекий полетел 	С веселым призраком свободы. 	Свобода, он одной теб 	Еще искал в подлунном мире. 	Пленник сам о себе говорит любящей его девушке: 	Любил один, страдал один, 	И гасну я как пламень дымный, 	Забытый средь пустых долин. 	Это бессилие желать и любить, соединенное с неутолимой жаждой свободы и простоты,-истощение самых родников жизни, окаменение сердца, есть не что иное, как знакомая нам болезнь культуры, проклятие людей, слишком далеко отошедших от природы. Пленник, может быть, и хотел бы, но уже не умеет разделить с дикой черкешенкой ее простую любовь, так же как Евгений Онегин не умеет ответить на девственную любовь Татьяны, как Алеко не понимает первобытной мудрости старого цыгана: 	Забудь меня: твоей любви, 	Твоих восторгов я не стою... 	Как тяжко мертвыми устами 	Живым лобзаньям отвечать, 	И очи, полные слезами, 	Улыбкой хладною встречать! 	Недуг, порождаемый условностями человеческого общежития, еще более выясняется по контрасту с простотою жизни дикарей. Поэт не идеализирует кавказских горцев, как Жан-Жак Руссо - своих американских дикарей, как итальянские авторы пасторалей XVI века - своих аркадских пастухов. Дикари Пушкина -кровожадны, горды, хищны, коварны, гостеприимны, великодушны: они таковы, как окружающая их страшная и щедрая природа. Пушкин первый осмелился сопоставить культурного человека с неподдельными, неприкрашенными людьми природы. 	В "Кавказском пленнике", произведении юношеском, в котором еще много неопределенного и недосказанного, мы находим только намеки на то, что в "Цыганах" выражено с полной ясностью. Здесь гений Пушкина сразу достигает зрелости. Философский и драматический мотив в "Цыганах" тот же, как и в "Кавказском пленнике". За тем же "веселым призраком свободы" бежит Алеко в дикий табор цыган из тюрьмы современной культуры: 	Презрев оковы просвещенья, 	Алеко волен, как они: 	Он без забот и сожалень 	Ведет кочующие дни... 	Картины жизни в мирных степях Бессарабии не похожи на воинственный быт горцев, но прелесть дикой воли та же: 	Лохмотьев ярких пестрота, 	Детей и старцев нагота, 	Собак и лай, и завыванье, 	Волынки говор, скрип телег, 	Все скудно, дико, все нестройно, 	Но все так живо-неспокойно, 	Так чуждо мертвых наших нег, 	Так чуждо этой жизни праздной, 	Как песнь рабов однообразной. 	Вот как убаюкивает Алеко своего сына: 	Останься посреди степей: 	Безмолвны здесь предрассуждень 	И нет их раннего гонень 	Над дикой люлькою твоей... 	Под сенью мирного забвень 	Пускай цыгана бедный внук 	Не знает нег и пресыщень 	И пышной суеты наук. 	Культурный человек воображает, что может вернуться к первобытной простоте, к беззаботной жизни Божьей птички, которая "хлопотливо не свивает долговечного гнезда". Он обманывает себя, не видит или не хочет видеть непереступной бездны, отделяющей его от природы. Мечтатель только тешит себя, только играет в свободу с дикарями: 	Подобно птичке беззаботной, 	И он, изгнанник перелетный, 	Гнезда надежного не знал 	И ни к чему не привыкал... 	Ошибка Алеко заключается в том, что он отрекся лишь от внешних, поверхностных форм культуры, а не от внутренних ее основ. Он надеется, что страсти культурного человека в нем умерли, но они только дремлют: Они проснутся: погоди! 	Вот как судит Алеко ту жизнь, от которой бежал: 	О чем жалеть? Когда б ты знала, 	Когда бы ты воображала 	Неволю душных городов! 	Там люди в кучах, за оградой, 	Не дышат утренней прохладой, 	Ни вешним запахом лугов. 	Любви стыдятся, мысли гонят, 	Торгуют волею своей, 	Главы пред идолами клонят 	И просят денег да цепей. 	Вся проповедь Льва Толстого против городской жизни, внешней власти, денег, есть только развитие, повторение того, чему Пушкин в этих немногих словах дал неистребимую форму совершенства. 	В негодовании Алеко слишком много страстного порыва, слишком мало спокойной мудрости -единственного, что возвращает людей к их божественной природе. Отец Земфиры - старый цыган - обладает этой мудростью. Рассказ о жизни изгнанника Овидия на берегах Дуная есть дивное откровение поэзии младенческих народов. Дикари полюбили неведомого пришельца, Овидия, чувствуя в нем родную стихию -свою волю, свою простоту. В житейских делах поэт беспомощнее, чем они сами: 	Не разумел он ничего, 	И слаб, и робок был, как дети; 	Чужие люди за него 	Зверей и рыб ловили в сети; 	Как мерзла быстрая река 	И зимни вихри бушевали, 	Пушистой кожей покрывали 	Они святого старика. 	Вот в первобытной жизни- зародыши высшей, еще ни разу в истории не осуществленной культуры: дикари преклоняются перед гением. Это - единственная власть, которую они признают. Они чтут, как святого, этого слабого, бледного, иссохшего, ничего не разумеющего старика, у которого - "песен дивный дар и голос, шуму вод подобный". 	Но Алеко ужаснулся бы бездны, отделяющей его от природы, если бы мог понять старого цыгана, для которого нет добра и зла, нет позволенного и запрещенного. Любовь женщины кажется этому естественному философу высшим проявлением свободы. Алеко смотрит на любовь, как на закон, как на право одного человека обладать нераздельно телом и душою другого. Любовь для него - брак. Для старого цыгана и Земфиры любовь - такая же прихоть сердца, не подчиненная никаким законам, как вдохновение дикой песни, голос которой "подобен шуму вод". Первобытная поэзия воли слышится в песне цыганки, издевающейся над правом собственности в любви, над ревностью мужа: 	Старый муж, грозный муж, 	Режь меня, жги меня: 	Я тверда, не боюсь 	Ни ножа, ни огня. 	Ненавижу тебя, 	Презираю тебя; 	Я другого люблю, 	Умираю, любя. 	Алеко не выносит свободы - обнаженной правды в любви. Цыган жалеет Алеко, но не может скрыть от него, что одобряет Земфиру, которая изменила мужу и выбрала себе любовника, по прихоти сердца, по единственному верховному закону любви. Любовь - игра, случай, стихийный произвол. Какая может быть в ней верность и ревность, какое добро и зло, когда все упоение любви заключается в том, что она вне добра и зла? 	Взгляни: под отдаленным сводом 	Гуляет вольная луна; 	На всю природу мимоходом 	Равно сиянье льет она; 	Кто место в небе ей укажет, 	Промолвя: там остановись! 	Кто сердцу юной девы скажет: 	Люби одно, не изменись! 	Эта последняя свобода приводит к последнему всепрощению - к божественному милосердию Франциска Ассизского. И его религия была возвратом к детской простоте и невинности. 	Птичка Божия не знает 	Ни заботы, ни труда... 	Этот гимн первобытной беспечности напоминает лучшие молитвы, сложенные на цветущих холмах Назарета или в долинах Умбрии. Это-звуки, как будто прилетевшие из незапамятной древности, когда человек и природа были еще одно. Алеко - культура и язычество; старый цыган - природа и милосердие. 	К чему? Вольнее птицы младость. 	Кто в силах удержать любовь? 	Чредою всем дается радость; 	Что было, то не будет вновь. 	"Я не таков, - отвечает Алеко дикарю; - нет, я не споря от прав моих не откажусь". 	Во имя этого права и закона в любви, которые он называет честью и верностью, Алеко совершает злодеяние. Быть может, во всей русской литературе не сказано ничего более глубокого об отношении первобытного и современного человека, об отношении культуры и природы, чем немногие слова, которые старый цыган произносит, прощаясь с Алеко: 	Оставь нас, гордый человек! 	Мы дики, нет у нас законов, 	Мы не терзаем, не казним, 	Не нужно крови нам и стонов, 	Но жить с убийцей не хотим, 	Ты не рожден для дикой доли, 	Ты для себя лишь хочешь воли; 	Ужасен нам твой будет глас. 	Мы робки и добры душою, 	Ты зол и смел - оставь же нас; 	Прости! да будет мир с тобою. 	И табор опять подымается шумною толпою и "скоро все в дали степной сокрылось". Вечные дети первобытной природы продолжают свой путь без конца и начала, без надежды и цели. Журавли улетают, только один уже не имеет силы подняться, "пронзенный гибельным свинцом, один печально остается, повиснув раненым крылом". Это - бедный Алеко, современный человек, возненавидевший темницу общежития и не имеющий силы вернуться к природе. 	Пушкин верен себе: он не преувеличивает, подобно Льву Толстому, счастья и добродетелей первобытных людей. Он знает, что смысл всякой жизни - трагический, что величайшая свобода, доступная человеку, есть только величайшая покорность воле природы: 	Но счастья нет и между вами, 	Природы бедные сыны! 	И под издранными шатрами 	Живут мучительные сны; 	И ваши сени кочевые 	В пустынях не спаслись от бед, 	И всюду страсти роковые, 	И от судеб защиты нет. 	В "Галубе" Пушкин возвратился к теме "Цыган" и "Кавказского пленника". Теперь в первобытной жизни, которая некогда противополагалась европейской культуре, как нечто единое, поэт изображает глубокий разлад, присутствие непримиримо борющихся нравственных течений. Жестокость магометанина Галуба вытекает из того же понятия о праве, как и жестокость Алеко. Оба они говорят теми же словами о кровавом долге, о мщении: 	Ты долга крови не забыл... 	Врага ты навзничь опрокинул... 	Не правда ли? Ты шашку вынул, 	Ты в горло сталь ему воткнул 	И трижды тихо повернул?.. 	Галуб считает себя выше дикого, праздного и презренно-доброго Тазита, так же как Алеко считает себя выше старого цыгана, не признающего ни закона, ни чести, ни брака, ни верности: преимущества обоих основаны на исполнении кровавого долга, на воздаянии врагу, на понятии антихристианской беспощадной справедливости - fiвt jus. И старый цыган, и Тазит чужды этим культурным понятиям о справедливости. Оба они - вечные бродяги, питомцы дикой праздности и воли, смешные или страшные людям мечтатели. 	Среди культурных людей, правоверных сынов пророка Тазит кажется неприрученным зверем: 	Но Тазит 	Все дикость прежнюю хранит. 	Среди родимого аула 	Он все чужой; он целый день 	В горах один молчит и бродит. 	В мирном созерцании природы Тазит так же, как старый цыган, почерпает свою бесстрастную, всепрощающую мудрость: 	Он любит по крутым скалам 	Скользить, ползти тропой кремнистой, 	Внимая буре голосистой 	И в бездне воющим волнам. 	Он иногда до поздней ночи 	Сидит, печален, над горой, 	Недвижно в даль уставя очи, 	Опершись на руку главой. 	Какие мысли в нем проходят? 	Чего желает он тогда? 	Из мира дольнего куда 	Младые сны его уводят?.. 	В самом обширном из своих произведений - "Евгении Онегине", Пушкин еще раз вернулся к преследовавшей его всю жизнь драматической и философской теме "Кавказского пленника", "Цыган", "Галуба". Та глубокая противоположность Евгения Онегина и Татьяны, на которой основано драматическое действие поэмы, есть не что иное, как противоположность Пленника и Черкешенки, Алеко и Цыгана, Галуба и Тазита. 	Герой поэмы, очерченный слишком поверхностно, по замыслу Пушкина должен быть представителем западного просвещения. Это "современный человек" - 	С его безнравственной душой, 	Себялюбивой и сухой, 	Мечтанью преданной безмерно, 	С его озлобленным умом, 	Кипящим в действии пустом. 	Недостаток поэмы заключается в том, что автор не вполне отделил героя от себя, и потому относится к нему не вполне объективно. Кажется иногда, что поэт в Онегине хочет казнить увлечения своей молодости, байронические грехи: 	Чудак печальный и опасный, 	Созданье ада иль небес, 	Сей ангел, сей надменный бес, 	Что ж он? Ужели подражанье, 	Ничтожный призрак иль еще 	Москвич в гарольдовом плаще, 	Чужих причуд истолкованье, 	Слов модных полный лексикон?.. 	Уж не пародия ли он? 	Существует глубокая связь Онегина с героями Байрона, так же, как с Печориным и Раскольниковым, с Алеко и Кавказским пленником. Но это не подражание - это русская, в других литературах небывалая, попытка развенчать демонического героя. Евгений Онегин отвечает уездной барышне с таким же высокомерным самоуничижением, сознанием своих культурных преимуществ перед наивностью первобытного человека, как Пленник - Черкешенке: 	...Но я не создан для блаженства: 	Ему чужда душа моя; 	Напрасны ваши совершенства: 	Их вовсе недостоин я... 	Я, сколько ни любил бы вас, 	Привыкнув, разлюблю тотчас; 	Начнете плакать - ваши слезы 	Не тронут сердца моего... 	Он утешает ее, опять повторяя слова Пленника: 	Сменит не раз младая дева 	Мечтами легкие мечты... 	Полюбите вы снова... 	Во имя того, что он называет долгом и законом чести, Онегин, так же как Алеко, совершает убийство. 	Враги! Давно ли друг от друга 	Их жажда крови отвела? 	Давно ль они часы досуга, 	Трапезу, мысли и дела 	Делили дружно? Ныне злобно, 	Врагам наследственным подобно, 	Как в страшном, непонятном сне, 	Они друг другу в тишине 	Готовят гибель хладнокровно... 	Не засмеяться ль им, пока 	Не обагрилась их рука, 	Не разойтись ли полюбовно?.. 	Но дико светская вражда 	Боится ложного стыда. 	Вся жизнь его основана на этом ложном стыде. Вот куда зовет он Татьяну из рая ее невинности, вот с какой высоты читает ей свои нравоучения. Этот гордый демон отрицания оказывается рабом того, что скажет негодяй Зарецкий. 	Конечно, быть должно презренье 	Ценой его забавных слов, 	Но шепот, хохотня глупцов - 	И вот общественное мненье! 	Пружина чести, наш кумир! 	И вот на чем вертится мир! 	Онегин не способен ни к любви, ни к дружбе, ни к созерцанию, ни к подвигу. Как Алеко - по выражению старого цыгана- он "зол и смел". Как Печорин и Раскольников, он- убийца, и преступление его так же лишено силы и величия, как и его добродетели. Он вышел целиком из ложной, посредственной и буржуазной культуры. 	Он - чужой, нерусский, туманный призрак, рожденный веяниями западной жизни. Татьяна вся- родная, вся из русской земли, из русской природы, загадочная, темная и глубокая, как русская сказка: 	Татьяна верила преданьям 	Простонародной старины, 	И снам, и карточным гаданьям, 	И предсказаниям луны. 	Ее тревожили приметы; 	Таинственно ей все предметы 	Провозглашали что-нибудь. 	Предчувствия теснили грудь... 	Что ж? Тайну прелесть находила 	И в самом ужасе она... 	Душа ее - проста, как душа русского народа. Татьяна из того сумеречного, древнего мира, где родились Жар-Птица, Иван-Царевич, Баба-Яга,-"там чудеса, там леший бродит, русалка на ветвях сидит", "там русский дух, там Русью пахнет". Единственный друг Татьяны - старая няня, которая нашептала ей сказки волшебной старины. Подобно Цыгану, она почерпает великую покорность и простоту сердца в тихом созерцании тихой природы. Подобно Тазиту, дикая и чужая в родной семье - она, как пойманный олень, "все в лес глядит, все в глушь уходит". 	Татьяна бесконечно далека от того блестящего лживого мира, в котором живет Онегин. Как она могла полюбить его? Но сердце ее "горит и любит оттого, что не любить оно не может". Любовь - тайна и чудо. Татьяна отдается любви, как смерти и року. Начало любви в Боге: 	То в высшем суждено совете... 	То воля неба - я твоя; 	Вся жизнь моя была залогом 	Свиданья верного с тобой; 	Я знаю, ты мне послан Богом, 	До гроба ты хранитель мой... 	Не правда ль? Я тебя слыхала. 	Ты говорил со мной в тиши, 	Когда я бедным помогала, 	Или молитвой услаждала 	Тоску волнуемой души. 	И мимо этого святого чуда любви Онегин проходит с мертвым сердцем. Он исполняет долг чести, выказывает себя порядочным человеком и отделывается от незаслуженного дара, посланного ему Богом, несколькими незначительными словами о скуке брачной жизни. В этом бессилии любить, больше, чем в убийстве Ленского, обнаруживается весь ужас того, чем Онегин, Алеко, Печорин гордятся как высшим цветом западной культуры. На слова любви, которыми природа, невинность, красота зовут его к себе, он умеет ответить только практическим советом: 	Учитесь властвовать собою, 	Не всякий вас, как я, поймет; 	К беде неопытность ведет. 	Татьяна послушалась Онегина, вошла в тот мир, куда он звал ее. Она является теперь своему строгому учителю - 	Не этой девочкой несмелой, 	Влюбленной, бедной и простой, 	Но равнодушною княгиней, 	Но неприступною богиней 	Роскошной царственной Невы. 	Она научилась "властвовать собою". При первой встрече с Онегиным на балу - 	Княгиня смотрит на него... 	И что ей душу ни смутило, 	Как сильно ни была она 	Удивлена, поражена, 	Но ей ничто не изменило: 	В ней сохранился тот же тон, 	Был также тих ее поклон. 	Это самообладание есть цвет культуры - аристократизм, - то, что более всего в мире противоположно первобытной, вольной природе. 	Как изменилася Татьяна! 	Как твердо в роль свою вошла! 	Как утеснительного сана 	Приемы скоро приняла! 	Кто б смел искать девчонки нежной 	В сей величавой, сей небрежной 	Законодательнице зал?.. 	Только теперь сознает Онегин ничтожество той гордыни, которая заставила его презреть божественный дар - простую любовь, и с такою же холодною жестокостью оттолкнуть сердце Татьяны, с какою он обагрил руки в крови Ленского. 	Благородство Онегина проявляется в яркости вспыхнувшего в нем сознания, в силе ненависти к своей лжи: 	Ото всего, что сердцу мило, 	Тогда я сердце оторвал; 	Чужой для всех, ничем не связан, 	Я думал: вольность и покой - 	Замена счастью. Боже мой! 	Как я ошибся, как наказан! 	Весь ужас казни наступает в то мгновение, когда он узнает, что Татьяна попрежнему любит его, но что эта любовь так же бесплодна и мертва, как его собственная. Онегин застает ее за чтением его письма: 	...О, кто б немых ее страданий 	В сей быстрый миг не прочитал? 	Кто прежней Тани, бедной Тани 	Теперь в княгине б не узнал!.. 	Простая дева 	С мечтами, с сердцем прежних дней, 	Теперь опять воскресла в ней. 	Суд "простой девы" над героем современной культуры такой же глубокий и всепрощающий, как суд дикого цыгана над исполнителем кровавого закона чести - Алеко: 	Онегин, я тогда моложе, 	Я лучше, кажется, была, 	И я любила вас, и что же? 	Что в сердце вашем я нашла, 	Какой ответ?.. 	Тогда - не правда ли - в пустыне, 	Вдали от суетной молвы, 	Я вам не нравилась?.. Что ж ныне 	Меня преследуете вы?.. 	В сердце Татьяны есть еще неистребимый уголок первобытной природы, дикой воли, которых не победят никакие условности большого света, никакие "приемы утеснительного сана". Свежестью русской природы веет от этого безнадежного возврата к потерянной простоте, который должен был ослепить Онегина новой, неведомой ему прелестью в Татьяне: 	А мне, Онегин, пышность эта - 	Постылой жизни мишура, 	Мои успехи в вихре света, 	Мой модный дом и вечера, 	Что в них? Сейчас отдать я рада 	Всю эту ветошь маскарада, 	Весь этот блеск, и шум, и чад 	За полку книг, за дикий сад, 	За наше бедное жилище, 	За те места, где в первый раз, 	Онегин, видела я вас, 	Да за смиренное кладбище, 	Где нынче крест и тень ветвей 	Над бедной нянею моей... 	А счастье было так возможно, 	Так близко... Но судьба мо 	Уж решена... 					Вы должны, 	Я вас прошу, меня оставить; 	Я знаю, в вашем сердце есть 	И гордость, и прямая честь. 	Я вас люблю (к чему лукавить?), 	Но я другому отдана - Я буду век ему верна. 	Последние слова княгиня произносит мертвыми устами, и опять окружает ее ореол "крещенского холода" и опять между Онегиным и ею открывается непереступная как смерть, ледяная бездна долга, закона, чести брака, общественного мнения, - всего, чему Онегин пожертвовал любовью ребенка. В последний раз она показывает ему, что воспользовалась его уроком- научилась "властвовать собою", заглушать голос природы. Оба должны погибнуть, потому что поработили себя человеческой лжи, отреклись от любви и природы. Оба должны "ожесточиться, очерстветь и, наконец, окаменеть в мертвящем упоеньи света". 	То, что нерешительно и слабо пробивается, как первая струя нового течения, в "Кавказском пленнике", что достигает зрелости в "Цыганах" и "Галубе", получает здесь, в заключительной сцене первого русского романа, совершенное выражение. Пушкин "Евгением Онегиным" очертил горизонт русской литературы, и все последующие писатели должны были двигаться и развиваться в пределах этого горизонта. Жестокость Печорина и доброта Максима Максимовича, победа сердца Веры над отрицанием Марка Волохова, укрощение нигилиста Базарова ужасом смерти, смирение Наполеона-Раскольникова, читающего Евангелие, наконец, вся жизнь и все творчество Льва Толстого - вот последовательные ступени в развитии и воплощении того, что угадано Пушкиным. 	"Я думаю, - замечает Смирнова, - что Пушкин - серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: "вот единственная книга в мире - в ней все есть". Барант сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: "я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлял над Евангелием". "Религия, - говорит сам Пушкин, - создала искусство и литературу, - все, что было великого с самой глубокой древности; все находится в зависимости от религиозного чувства... Без него не было бы ни философии, ни поэзии, ни нравственности". 	Незадолго до смерти он увидел в одной из зал Эрмитажа двух часовых, приставленных к "Распятию" Брюллова. "Не могу вам выразить, - сказал Пушкин Смирновой, - какое впечатление произвел на меня этот часовой; я подумал о римских солдатах, которые охраняли гроб и препятствовали верным ученикам приближаться к нему". Он был взволнован и по своей привычке начал ходить по комнате. Когда он уехал, Жуковский сказал: "Как Пушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий чем я". По поводу этих часовых, которые не давали ему покоя, поэт написал одно из лучших своих стихотворений: 	К чему, скажите мне, хранительная стража, 	Или распятие - казенная поклажа, 	И вы боитеся воров или мышей? 	Иль мните важности придать Царю царей? 	Иль покровительством спасаете могучим 	Владыку, тернием венчанного колючим, 	Христа, предавшего послушно плоть свою 	Бичам мучителей, гвоздям и копию? 	Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила 	Того, чья казнь весь род Адамов искупила, 	И, чтоб не потеснить гуляющих господ, 	Пускать не велено сюда простой народ! 	Символ божественной любви, превращенный в казенную поклажу, часовые, приставленные Бенкендорфом к распятию, конечно, это-с точки зрения эстетического и религиозного чувства- великое уродство. Но не на нем ли основано все многовековое строение культуры? Вот что сознавал Пушкин не менее, чем Лев Толстой, хотя возмущение его было сдержанное. Природа - дерево жизни; культура - дерево смерти, Анчар. 	Но человека человек 	Послал к Анчару властным взглядом...
	На этом первобытном насилии воздвигается вся вавилонская башня. "И умер бедный раб у ног непобедимого владыки..." 	А царь тем ядом напитал 	Свои послушливые стрелы, 	И с ними гибель разослал 	К соседям в чуждые пределы. 	Страшную силу, сосредоточенную в этих строках, Лев Толстой рассеял и употребил для приготовления громадного арсенала разрушительных рычагов, но первоисточник ее - в Пушкине. Из воздуха, отравленного ядом Анчара, из темницы, построенной на кровавом долге, вечный голос призывает вечного узника- человека к первобытной свободе: 	Мы - вольные птицы; пора, брат, пора! 	Туда, где за тучей белеет гора, 	Туда, где синеют морские края, 	Туда, где гуляем лишь ветер да я! 	Это чувство имеет определенную историческую форму. Пушкин в первобытном галилейском смысле более христианин, чем Гете и Байрон. Здесь обнаруживается самобытная народная личность русского поэта. 	Гете в созерцании природы всегда остается язычником. Если же он хочет выразить христианскую сторону своей души, то удаляется от первобытной простоты, подчиняет свое вдохновение законченным, культурным формам католической церкви: Pater Extaticus, Pater Profundus, Doctor Marianus, Maria Aegyptiaca из Acta Sanctorum - весь мир средневековой теологии и схоластики выступает в последней сцене " Фауста". Тысячелетние преграды отделяют его от наивного религиозного творчества первых веков. 	Не таково христианство Пушкина: оно чуждо всякой теологии, всяких внешних форм; оно естественно и бессознательно. Пушкин находит галилейскую, всепрощающую мудрость в душе дикарей, не знающих имени Христа. Природа Пушкина - русская, кроткая, "беспорывная", по выражению Гоголя: она учит людей великому спокойствию, смирению и простоте. Дикий Тазит и старый Цыган ближе к первоисточникам христианского духа, чем теологический Doctor Marianus. Вот чего нет ни у Гете, ни у Байрона, ни у Шекспира, ни у Данте. Для того, чтобы найти столь чистую форму галилейской поэзии, надо вернуться к серафическим гимнам Франциска или божественным легендам первых веков.
 	III
 	Религию жалости и целомудрия, как философское начало, которое проявляется в разнообразных исторических формах - в гимнах Франциска Ассизского и в греческой диалектике Платона, в индийском нигилизме Сакья-Муни и в китайской метафизике Лао-Дзи, - можно определить, как вечное стремление духа человеческого к самоотречению, к слиянию с Богом и освобождению в Боге от границ нашего сознания, к нирване, к исчезновению Сына в лоне Отца. 	Язычество, как философское начало, которое проявляется в столь же разнообразных исторических формах - в эллинском многобожии, в гимнах Вед, в книге Ману и в законодательстве Моисея, - можно определить, как вечное стремление человеческой личности к беспредельному развитию, совершенствованию, обожествлению своего "я", как постоянное возвращение его от невидимого к видимому, от небесного к земному, как восстание и борьбу трагической воли героев и богов с роком, борьбу Иакова с Иеговой, Прометея с олимпийцами, Аримана с Ормуздом. 	Эти два непримиримых или непримиренных начала, два мировых потока - один к Богу, другой от Бога, вечно борются и не могут победить друг друга. Только на последних вершинах творчества и мудрости - у Платона и Софокла, у Гете и Леонардо да Винчи, титаны и олимпийцы заключают перемирие, и тогда предчувствуется их совершенное слияние в, быть может, недостижимой на земле гармонии. Каждый раз достигнутое человеческое примирение оказывается неполным - два потока опять и еще шире разъединяют свои русла, два начала опять распадаются. Одно, временно побеждая, достигает односторонней крайности и тем самым приводит личность к самоотрицанию, к нигилизму и упадку, к безумию аскетов или безумию Нерона, к Толстому или Ницше, - и с новыми порывами и борениями дух устремляется к новой гармонии, к высшему примирению. 	Поэзия Пушкина представляет собою редкое во всемирной литературе, а в русской единственное, явление гармонического сочетания, равновесия двух началсочетания, правда, бессознательного, по сравнению, напр., с Гете. 	Мы видели одну сферу миросозерцания Пушкина; теперь обратимся к противоположной. 	Пушкин, как галилеянин, противополагает первобытного человека современной культуре. Той же современной культуре, основанной на власти черни, на демократическом понятии равенства и большинства голосов, противополагает он, как язычник, самовластную волю единого - творца или разрушителя, пророка или героя. Полубог и укрощенная им стихия - таков второй главный мотив пушкинской поэзии. 	Нечего и говорить о поэтах, явно подчиненных духу века, таких естественных демократах, как Виктор Гюго, Шиллер, Гейне, но даже сам Байрон - лорд до мозга костей, Байрон, который возвеличивает отверженных и презренных всех веков - Наполеона и Прометея, Каина и Люцифера, слишком часто изменяет себе, потворствуя духу черни, поклоняясь Жан-Жаку Руссо, проповеднику самой кощунственной из религий -большинства голосов, снисходя до роли политического революционера, предводителя восстания, народного трибуна. 	Пушкин - рожденный в той стране, которой суждено было с особенной силой подвергнуться влияниям западно-европейской демократии,-как враг черни, как рыцарь вечного духовного аристократизма, безупречнее и бесстрашнее Байрона. Подобно Гете, Пушкин и здесь, как во всем, тверд, ясен и верен природе своей до конца: 	Молчи, бессмысленный народ, 	Поденщик, раб нужды, забот! 	Несносен мне твой ропот дерзкий. 	Ты червь земли, не сын небес: 	Тебе бы пользы все - на вес. 	Кумир ты ценишь Бельведерский. 	Ты пользы, пользы в нем не зришь. 	Но мрамор сей ведь - бог!.. Так что же? 	Печной горшок тебе дороже! 	Ты пищу в нем себе варишь. 	Величайшее уродство буржуазного века - затаенный дух корысти, прикрытой именем свободы, науки, добродетели, разоблачен здесь с такою смелостью, что последующая русская литература напрасно будет бороться всеми правдами и неправдами, грубым варварством Писарева и утонченными софизмами Достоевского с этою стороною миросозерцания Пушкина, напрасно будет натягивать на обнаженную пошлость черни светлые ризы галилейского милосердия. 	Разве вся деятельность Льва Толстого - не та же демократия буржуазного века, только одухотворенная евангельской поэзией, украшенная крыльями Икара - восковыми крыльями мистического анархизма? Лев Толстой есть не что иное, как ответ русской демократии на вызов Пушкина. Вот как смиренный галилеянин, автор Царствия Божия, мог бы возразить поэту-первосвященнику, который осмелился сказать в лицо черни - "procul este profani": 	Нет, если ты небес избранник, 	Свой дар, божественный посланник, 	Во благо нам употребляй: 	Сердца собратьев исправляй, 	Мы малодушны, мы коварны, 	Бесстыдны, злы, неблагодарны: 	Мы сердцем хладные скопцы, 	Клеветники, рабы, глупцы; 	Гнездятся клубом в нас пороки: 	Ты можешь, ближнего любя, 	Давать нам смелые уроки, 	А мы послушаем тебя. 	Пошлость толпы - "утилитаризм", дух корысти, тем и опасны, что из низших проникают в высшие области человеческого созерцания: в нравственность, философию, религию, поэзию, и здесь все отравляют, принижают до своего уровня, превращают в корысть, в умеренную и полезную добродетель, в печной горшок, в благотворительную раздачу хлеба голодным для успокоения буржуазной совести. Не страшно, когда малые довольны малым; но когда великие жертвуют своим величием в угоду малым, - страшно за будущность человеческого духа. Когда великий художник, во имя какой бы то ни было цели-корысти, пользы, блага земного или небесного, во имя каких бы то ни было идеалов, чуждых искусству, - философских, нравственных или религиозных, отрекается от бескорыстного и свободного созерцания, то тем самым он творит мерзость в святом месте, приобщается духу черни. 	Вот как истинный поэт - служитель вечного Бога судит этих сочинителей полезных книжек и притч для народа, этих исправителей человеческого сердца, первосвященников, взявших уличную метлу, предателей поэзии. Вот как Пушкин судит Льва Толстого, который пишет нравоучительные рассказы и открещивается от "Анны Карениной", потому что она слишком прекрасна, слишком бесполезна: 	Подите прочь - какое дело 	Поэту мирному до вас!.. 	Во градах ваших с улиц шумных 	Сметают сор - полезный труд! - 	Но, позабыв свое служенье, 	Алтарь и жертвоприношенье, 	Жрецы ль у вас метлу берут? 	Не для житейского волненья, 	Не для корысти, не для битв, 	Мы рождены для вдохновенья, 	Для звуков сладких и молитв. 	"Во все времена,-говорит Пушкин в беседе со Смирновой,- были избранные, предводители; это восходит до Ноя и Авраама... Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством. В массе воли разъединены, и тот, кто овладел ею, - сольет их воедино. Роковым образом, при всех видах правления, люди подчинялись меньшинству или единицам, так что слово "демократия", в известном смысле, представляется мне бессодержательным и лишенным почвы. У греков люди мысли были равны, они были истинными властелинами. В сущности, неравенство есть закон природы. Ввиду разнообразия талантов, даже физических способностей, в человеческой массе нет единообразия; следовательно, нет и равенства. Все перемены к добру или худу затевало меньшинство; толпа шла по стопам его, как панургово стадо. Чтоб убить Цезаря, нужны были только Брут и Кассий; чтобы убить Тарквиния, было достаточно одного Брута. Для преобразования России хватило сил одного Петра Великого. Наполеон без всякой помощи обуздал остатки революции. Единицы совершали все великие дела в истории... Воля создавала, разрушала, преобразовывала... Ничто не может быть интереснее истории святых, этих людей с чрезвычайно сильной волей... За этими людьми шли, их поддерживали, но первое слово всегда было сказано ими. Все это является прямой противоположностью демократической системе, не допускающей единиц - этой естественной аристократии. Не думаю, чтоб мир мог увидеть конец того, что исходит из глубины человеческой природы, что, кроме того, существует и в природе - неравенства". 	Таков взгляд Пушкина на идеал современной Европы. Можно не соглашаться с этим мнением, но нельзя -подобно некоторым русским критикам, желавшим оправдать поэта с либерально-демократической точки зрения,- объяснять такие произведения, как "Чернь", случайными настроениями и недостатком сознательного философского отношения к великому вопросу века. Этот мотив его поэзии-аристократизм духа-так же связан с глубочайшими корнями пушкинского мировоззрения, как и другой мотив - возвращение к простоте, к всепрощающей природе. Красота героя - созидателя будущего; красота первобытного человека - хранителя прошлого: вот два мира, два идеала, которые одинаково привлекают Пушкина, одинаково отдаляют его от современной культуры, враждебной и герою, и первобытному человеку, мещанской и посредственной, не имеющей силы быть до конца ни аристократической, ни народной, ни христианской, ни языческой. 	Стихотворение "Чернь" написано в 1828 году. Только два года отделяют его от сонета на ту же тему; "Поэт, не дорожи любовию народной!.." Но какая перемена, какое просветление! В "Черни" есть еще романтизм, кипение молодой крови, - та ненависть, которая заставила Пушкина написать года четыре тому назад, в письме к Вяземскому, несколько бессмертных слов, не менее злых и метких, чем стихи "Черни": "Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок - не так, как вы, - иначе!" 	В этом порыве злости чувствуется уже вдохновение, которое впоследствии может превратиться в мудрость, но здесь ее еще нет, так же как в "Черни". И здесь и там - желчь, яд, острота эпиграммы. Избранник небес удостоивает говорить с толпой, слушать ее и даже спорить. Только в последних словах: 	Не для житейского волненья, 	Не для корысти, не для битв, 	Мы рождены для вдохновенья, 	Для звуков сладких и молитв - 	переход к спокойствию. Но жаль, что слова эти слышит чернь. Ее звериные уши не созданы для откровенности гениев. Не должно об этом говорить на площадях; надо уйти в святое место. И поэт ушел: 	Дорогою свободной 	Иди, куда влечет тебя свободный ум, 	Усовершенствуя плоды любимых дум, 	Не требуя наград за подвиг благородный, 	Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд... 	Право царей - судить себя, и цари покупают это право ценой одиночества: "Ты царь - живи один". Избранник уже не спорит с чернью. Она является в последнем трехстишии сонета, жалкая и бессловесная: 	Всех строже оценить умеешь ты свой труд. 	Ты им доволен ли, взыскательный художник? 	Доволен? Так пускай толпа его бранит, 	И плюет на алтарь, где твой огонь горит, 	И в детской резвости колеблет твой треножник. 	Здесь героическая страна в миросозерцании Пушкина достигает полной зрелости. Нет более ни порыва, ни скорби, ни страсти. Все тихо, ясно: в этих словах есть холод и твердость мрамора. 	Пока избранник еще не вышел из толпы, пока душа его "вкушает хладный сон", - себе самому и людям он кажется обыкновенным человеком: 	И меж детей ничтожных мира, 	Быть может, всех ничтожней он. 	Для того, чтоб мог явиться пророк или герой, должно совершиться чудо перерождения - не менее великое и страшное, чем смерть: 	Но лишь божественный глагол 	До слуха чуткого коснется, - 	Душа поэта встрепенется, 	Как пробудившийся орел. 	И он - уже более не человек: в нем рождается высшее, непонятное людям существо. Звери, листья, воды, камни ближе сердцу его, чем братья: 	Бежит он, дикий и суровый, 	И звуков и смятенья полн, 	На берега пустынных волн, 	В широкошумные дубровы... 	Христианская мудрость есть бегство от людей в природу, уединение в Боге. Языческая мудрость есть то же бегство в природу, но уединение в самом себе, в своем переродившемся, обожествленном "я". Это чудо перерождения с еще большею ясностью изображено в "Пророке": 	И он мне грудь рассек мечом, 	И сердце трепетное вынул, 	И угль, пылающий огнем, 	Во грудь отверстую водвинул, 	Как труп, в пустыне я лежал... 	Все человеческое в человеке истерзано, убито - и только теперь, из этих страшных останков, может возникнуть пророк: 	И Бога глас ко мне воззвал: 	"Восстань, пророк, и виждь, и внемли, 	Исполнись волею моей 	И, обходя моря и земли, 	Глаголом жги сердца людей!" 	Так созидаются избранники божественным насилием над человеческою природою. 	Какая разница между героем и поэтом? По существу- никакой; разница- во внешних проявлениях: герой-поэт действия, поэт - герой созерцания. Оба разрушают старую жизнь, созидают новую, оба рождаются из одной стихии. Символ этой стихии в природе для Пушкина- море. Море подобно душе поэта и героя. Оно такое же нелюдимое и бесплодное- только путь к неведомым странам- окованное земными берегами и бесконечно свободное. Голос моря недаром понятен только для гения, "как друга ропот заунывный, как зов его в прощальный час". 	Душа поэта, как море, любит смиренных детей природы, ненавидит самодовольных, мечтающих укротить ее дикую стихию. При взгляде на море, в душе поэта возникают два образа - Наполеон и Байрон. Герой действия, герой созерцания, братья по судьбе, по силе и страданиям, они - сыновья одной стихии: 	Куда бы ныне 	Я путь беспечный устремил? 	Один предмет в твоей пустыне 	Мою бы душу поразил. 	Одна скала, гробница славы... 	Там погружались в хладный сон 	Воспоминанья величавы: 	Там угасал Наполеон, 	Там он почил среди мучений. 	И вслед за ним, как бури шум, 	Другой от нас умчался гений, 	Другой властитель наших дум 	Исчез, оплаканный свободой, 	Оставя миру свой венец. 	Шуми, взволнуйся непогодой: 	Он был, о море, твой певец. 	Твой образ был на нем означен; 	Он духом создан был твоим: 	Как ты, могуч, глубок и мрачен, 	Как ты, ничем неукротим. 	Герой есть помазанник рока, естественный и неизбежный владыка мира. Но люди современной буржуазной и демократической середины ненавидят обе крайности - и свободу первобытных людей, и власть героев. Современные буржуа и демократы чуть-чуть христиане - не далее благотворительности, чуть-чуть язычники- не далее всеобщего вооружения. Для них нет героев, нет великих, потому что нет меньших и больших, а есть только малые, бесчисленные, похожие друг на друга, как серые капли мелкой изморози, - есть только равные перед законом, основанным на большинстве голосов, на воле черни, на этом худшем из насилий. Нет героев, а есть начальники - такие же бесчисленные, равные перед законом и малые, как их подчиненные; или же, для удобства и спокойствия черни, - один большой начальник, большой солдат все той же демократической армии - Наполеон III, большой, но не великий. Он силен силою черни - большинством голосов и преподносит ей идеал ее собственной пошлости - буржуазное, умеренное, безопасное "братство", это разогретое вчерашнее блюдо. Он являет толпе ее собственный звериный образ, украшенный знаками высшей власти, воровски похищенными у героев. Наполеон III - сын черни, с нежностью любил чернь - свою мать, свою стихию. Более всего в мире боится и ненавидит он законных властителей мира- пророков и героев. Так мирный предводитель гусиного стада боится и ненавидит хищников небесных, орлов, ибо когда слетает к людям божественный хищник - герой, то равенству и большинству голосов, и добродетелям черни и предводителям гусиного стада-смерть. Но, к счастью для толпы, явление пророков и героев самое редкое из всех явлений мира. Между двумя праздниками истории, между двумя гениями, царит добродетельная буржуазная скука, демократические будни. Власть человека и власть природы, владыка тел и владыка душ. Кесарь, венчанный Римом, и Кесарь, венчанный Роком,- вот сопоставление, которое послужило темою для одного из самых глубоких стихотворений Пушкина - "Недвижный страж дремал на царственном пороге": 	...То был сей чудный муж, посланник провиденья, 	Свершитель роковой безвестного веленья, 	Сей всадник, перед кем склонялися цари, 	Мятежной вольницы наследник и убийца, 	Сей хладный кровопийца, 	Сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари. 	Ни тучной праздности ленивые морщины, 	Ни поступь тяжкая, ни ранние седины, 	Ни пламень гаснущий нахмуренных очей 	Не обличали в нем изгнанного героя, 	Мучением поко 	В морях казненного по манию царей. 	Нет, чудный взор его живой, неуловимый, 	То в даль затерянный, то вдруг неотразимый, 	Как боевой перун, как молния, сверкал; 	Во цвете здравия и мужества и мощи 	Владыке Полунощи 	Владыка Запада грозящий предстоял. 	Пушкин берет черты героизма всюду, где их находит,- так же, как черты христианского милосердия, потому что и те и другие имеют один и тот же источник, основаны на едином стремлении человека от своей человеческой к иной, высшей природе. Гению Пушкина равно доступны обе стороны человеческого духа, и потомуто проникает он с такою легкостью в самое сердце отдаленных веков и народов. 	Поэзия первобытного племени, объединенного волей законодателя-пророка, дышит в "Подражаниях Корану". Сквозь веяние восточной пустыни здесь чувствуется уже аромат благородной мусульманской культуры, которой суждено дать миру сладострастную негу Альгамбры и "Тысячи одной ночи". Пока это -народ еще дикий, хищный, жаждущий только славы и крови. Герой пришел, собрал горсть семитов, отвергнутых историей, затерянных в степях Аравии, раскалил религиозным фанатизмом, выковал молотом закона и бросил в мир, как остро отточенный меч, среди дряхлых византийских и одичалых варварских племен Европы: 	Недаром вы приснились мне 	В бою с обритыми главами, 	С окровавленными мечами 	Во рвах, на башне, на стене. 	Внемлите радостному кличу, 	О, дети пламенных пустынь! 	Ведите в плен младых рабынь, 	Делите бранную добычу! 	Вы победили: Слава вам!.. 	И рядом- какие нежные черты целомудренного и гордого великодушия! Христианское милосердие недаром включено в героическую мудрость пророка. Для него милосердие - щедрость безмерно-богатых сердец: 	Щедрота полная угодна небесам... 	Но если, пожалев трудов земных стяжанья, 	Вручая нищему скупое подаянье, 	Сжимаешь ты свою завистливую длань, 	Знай: все твои дары, подобно горсти пыльной, 	Что с камня моет дождь обильный, 	Исчезнут - Господом отверженная дань. 	Жестокость и милосердие соединяются в образе Аллаха. Это две стороны единого величия. Вся природа свидетельствует о щедрости Бога: 	Он человеку дал плоды, 	И хлеб, и финик, и оливу, 	Благословил его труды, 	И вертоград, и холм, и ниву 	Зажег Он солнце во вселенной, 	Да светит небу и земле, 	Как лен, елеем напоенный, 	В лампадном светит хрустале. 	Он милосерд: Он Магомету 	Открыл сияющий Коран. 	Магомет - прибежище и радость смиренных сынов пустыни, бич и гроза неверных, суетных и велеречивых, не покорившихся воле Единого. Гибелью окружен разгневанный пророк. Только беспощадность Аллаха равна его милосердию - они сливаются в одном ужасающем и благодатном явлении: 	Нет, не покинул я тебя. 	Кого же в сень успокоень 	Я ввел, главу его любя, 	И скрыл от зоркого гоненья! 	Не я ль в день жажды напоил 	Тебя пустынными водами? 	Не я ль язык твой одарил 	Могучей властью над умами? 	Мужайся ж, презирай обман, 	Стезею правды бодро следуй, 	Люби сирот, - и мой Коран 	Дрожащей твари проповедуй! 	Любопытно, что русский нигилист, Раскольников, заимствовал у пушкинского Магомета эти слова о "дрожащей твари". Два идеала, преследующие воображение Раскольникова-Наполеон и Магомет, привлекают и Пушкина. 	К числу любимых пушкинских героев "Записки" Смирновой прибавляют Моисея: "Пушкин сказал, что личность Моисея всегда поражала и привлекала его, - он находит Моисея замечательным героем для поэмы. Ни одно из библейских лиц не достигает его величия: ни патриархи, ни Самуил, ни Давид, ни Соломон; даже пророки менее величественны, чем Моисей, царящий над всей историей народа израильского и возвышающийся над всеми людьми. Брюллов подарил Пушкину эстамп, изображающий Моисея Микеланжело. Пушкин очень желал бы видеть самую статую. Он всегда представлял себе Моисея с таким сверхчеловеческим лицом. Он прибавил: "Моисей - титан, величественный в совершенно другом роде, чем греческий Прометей и Прометей Шелли. Он не восстает против Вечного, он творит Его волю, он участвует в делах божественного промысла, начиная с неопалимой купины до Синая, где он видит Бога лицом к лицу. И умирает он один перед лицом Всевышнего". 	Но если бы Пушкин мог видеть не сомнительный эстамп Брюллова, а мрамор Микеланжело, он, вероятно, почувствовал бы, что титан Израиля не чужд Прометеева духа. Пушкин заметил бы над "сверхчеловеческим" лицом исполина два коротких странных луча - подобие двух рогов, которые придают созданию Буонаротти такой загадочный вид. И в нахмуренных бровях, и в морщинах упрямого лба изображается дикая ярость: должно быть, вождь Израиля только что увидел вдали народ, пляшущий вокруг Золотого Тельца, и готов разбить скрижали Завета. 	Более чем кто-либо из русских писателей, не исключая и Достоевского, Пушкин понимал эту соблазнительную тайну - ореол демонизма, окружающий всякое явление героев и полубогов на земле. 	Однажды, беседуя при Смирновой о философском значении библейского и байроновского образа Духа Тьмы, Искусителя, Пушкин на одно замечание Александра Тургенева возразил живо и серьезно: "суть в нашей душе, в нашей совести и в обаянии зла. Это обаяние было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью. Я верю Библии во всем, что касается Сатаны; в стихах о Падшем Духе, прекрасном и коварном, заключается великая философская истина". 	"Обаяние зла" - языческого сладострастия и гордости, поэт выразил в своих терцинах, исполненных тайною раннего флорентинского Возрождения. Здесь Пушкин близок нам, людям конца XIX века: он угадал предчувствия нашего сердца - то, чего мы ждем от грядущего искусства. Добродетель является в образе Наставницы смиренной- одетой убого, но видом величавой жены, "над школою надзор хранящей строго". Она беседует с младенцами приятным, сладким голосом, и на челе ее покрывало целомудрия, и очи у нее светлые, как небеса. Но в сердце поэтаребенка уже зреют семена гордыни и сладострастия: 	Но я вникал в ее беседы мало, 	Меня смущала строгая краса 	Ее чела, спокойных уст и взоров, 	И полные святыни словеса. 	Дичась ее советов и укоров, 	Я про себя превратно толковал 	Понятный смысл правдивых разговоров. 	И часто я украдкой убегал 	В великолепный мрак чужого сада, 	Под свод искусственный порфирных скал. 	Там нежила меня дерев прохлада; 	Я предавал мечтам свой слабый ум, 	И праздно мыслить было мне отрада. 	Ребенку, убежавшему от целомудренной наставницы, в "великолепный мрак" и негу языческой природы -этого "чужого сада", являются соблазнительные привидения умерших олимпийцев - "белые в тени дерев кумиры". 	Все наводило сладкий некий страх 	Мне на сердце, и слезы вдохновень 	При виде их рождались на глазах. 	Красота этих божественных призраков ближе сердцу его, чем "полные святыни словеса" строгой женщины в темных одеждах. Более всех других привлекают отрока два чудесные творенья: 	То были двух бесов изображенья. 	Один (Дельфийский идол) - лик младой - 	Был гневен, полон гордости ужасной, 	И весь дышал он силой неземной. 	Другой - женообразный, сладострастный, 	Сомнительный и лживый идеал, 	Волшебный демон - лживый, но прекрасный. 	Эти два демона- два идеала языческой мудрости: один- Аполлон, бог знания, солнца и гордыни, другой -Дионис, бог тайны, неги и сладострастия. 	Оба время от времени воскресают. Последним воплощением дельфийского бога солнца и гордыни был "сей чудный муж, посланник провиденья, свершитель роковой безвестного веленья... сей хладный кровопийца, сей царь, исчезнувший, как сон, как тень зари",- Наполеон. В самые темные времена, среди воплей проповедников смирения и смерти, воскресает и другой демон, "женообразный, сладострастный", - со своею песнью на пире во время чумы: 	Зажжем огни, нальем бокалы, 	Утопим весело умы - 	И, заварив пиры да балы, 	Восславим царствие чумы! 	Есть упоение в бою, 	И бездны мрачной на краю, 	И в разъяренном океане, 	Средь грозных волн и бурной тьмы, 	И в аравийском урагане, 	И в дуновении чумы! 	Все, все, что гибелью грозит, 	Для сердца смертного таит 	Неизъяснимы наслажденья - 	Бессмертья, может быть, залог! 	Это упоение ужаса еще яснее выражено в ёЕгипетских ночах". Клеопатра, бросающая поклонникам своим вызов: "свою любовь я продаю; скажите: кто меж вами купит ценою жизни ночь мою", является воплощением демона Вакха в образе женщины. На вызов отвечают три мужа, три героя - римский воин, греческий мудрец и безымянный отрок, "любезный сердцу и очам, как вешний цвет едва развитый", с первым пухом юности на щеках, с глазами, сияющими детским восторгом, столь невинный и бесстрашный, что сама беспощадная царица остановила на нем взор с умилением: 	Свершилось! Куплено три ночи, 	И ложе смерти их зовет. 	Но рядом со смертью - какая нега, какая беззаботная полнота жизни, освобожденной от добра и зла: 	Александрийские чертоги 	Покрыла сладостная тень, 	Фонтаны бьют, горят лампады, 	Курится легкий фимиам 	И сладострастные прохлады 	Земным готовятся богам. 	Они достойны этого фимиама - избранники Диониса, герои сладострастия, ибо, увлекаемые безмерностью своих желаний, они преступили границы человеческого существа и сделались "как боги". Вот почему на лице Клеопатры - не суетная улыбка, а молитвенная торжественность и благоговение, как на лице неумолимой весталки, когда она произносит свою клятву: 	Внемли же, мощная Киприда, 	И вы, подземные цари, 	И боги грозного Аида! 	Клянусь, до утренней зари 	Моих властителей желань 	Я сладострастно утолю, 	И всеми тайнами лобзань 	И дивной негой утомлю! 	Но только утренней порфирой 	Аврора вечная блеснет, 	Клянусь, под смертною секирой
	Глава счастливцев отпадет! 	Трудно поверить, что художник, который воплотил в этом видении царицу смерти и нег, создал и чистый образ Татьяны. Всего любопытнее, что эта уездная русская барышня, подобно Клеопатре, любит загадочный мрак, любит ужас. Поэт говорит о Татьяне: 	Но тайну прелесть находила 	И в самом ужасе она. 	В страстях самых низких Пушкин, которого в этом отношении можно сравнить только с Шекспиром, находит черты героизма и царственного величия. Человек не хочет быть человеком, все равно, в какую бы то ни было пропасть, - только бы прочь от самого себя. Всякая страсть тем и прекрасна, что окрыляет душу для возмущения, для бегства за ненавистные пределы человеческой природы. Скупой рыцарь, дрожащий над сундуком в подвале, озаренный светом сального огарка и страшным отблеском золота, превращается в такого же могучего демона, как царица Клеопатра со своим кровожадным сладострастием: 	...Как некий демон 	Отселе править миром я могу!.. 	Лишь захочу - воздвигнутся чертоги, 	В великолепные мои сады 	Сбегутся нимфы резвою толпою... 	Мне все послушно, я же - ничему; 	Я выше всех желаний; я спокоен... 	Я - царствую. 	Вот веселый любовник Лауры - Дон-Жуан, герой щедрости и сладострастия, легкого, как пена играющих волн. Подобно Скупому рыцарю и Клеопатре, он вдруг достигает величия, когда подает Каменному Гостю бестрепетную руку: 	Я звал тебя и рад, что вижу. 	Вот герои-неудачники - старшие братья Раскольникова, преступившие закон и ужаснувшиеся, не имеющие силы для бесстрастия истинных героев: цареубийца Годунов, убийца гения - Сальери. Вот и призраки не родившихся героев, бескрылые попытки малых создать великое - Стенька Разин, Пугачев, Гришка Отрепьев. 	Но над этим сонмом пушкинских героев возвышается один - тот, кто был первообразом самого поэта, -герой русского подвига так же, как Пушкин, был героем русского созерцания. В сущности, Пушкин есть доныне единственный ответ, достойный великого вопроса об участии русского народа в мировой культуре, который задан был Петром. Пушкин отвечает Петру, как слово отвечает действию. Возвращаясь к первобытной, христианской и народной стихии, особенно в своих крайних и односторонних проявлениях-в презрении к науке у Льва Толстого, в презрении к "гнилому Западу" у Достоевского, вся последующая русская литература есть как бы измена тому началу мировой культуры, которое было завещано России двумя одинокими и непонятыми русскими героями - Петром и Пушкиным. 	Прежде всего для Пушкина беспощадная воля Петра - явление отнюдь не менее народное, не менее русское, чем для Толстого смиренная покорность Богу в Платоне Каратаеве или для Достоевского христианская кротость в Алеше Карамазове. Потомуто видение Медного Всадника, "чудотворца-исполина", так и преследовало воображение Пушкина, что в Петре он нашел наиболее полное историческое воплощение того героизма, дохристианского могущества русских богатырей, которое поэт носил в своем сердце, выражал в своих песнях. 	"Я утверждаю,-говорит Пушкин у Смирновой,- что Петр был архирусским человеком, несмотря на то, что сбрил свою бороду и надел голландское платье. Хомяков заблуждается, говоря, что Петр думал, как немец. Я спросил его на днях, из чего он заключает, что византийские идеи Московского царства более народны, чем идеи Петра". Вопрос ядовитый и опасный не только для таких романтиков старины, как Хомяков! Странно, что даже те, кто глубже всех проникает в дух пушкинской поэзии, т. е. Гоголь и Достоевский, ослепленные односторонним христианством, не видят или не хотят видеть эту связь Пушкина с Петром. А между тем без Петра не могло быть воплощения русского созерцания в Пушкине, без Пушкина Петр не мог быть понят, как высшее героическое явление русского духа. 	Пушкин не закрывает глаз на недостатки и несовершенства своего героя. 	"Петр был нетерпелив,- говорит он в заметке о просвещении России,- став главою новых идей, он, может быть, дал слишком крутой оборот огромным колесам государства. В общее презрение ко всему народному включена и народная поэзия, столь живо проявившаяся в грустных народных песнях, в сказках и летописях". 	Но, с другой стороны, безграничная сила, которая так легко, как бы играя, переступает пределы возможного, исторического, народного, даже человеческого, не кажется Пушкину одним из несовершенств героя. Искупаются ли радостью великого единого страдания бесчисленных малых?-Пушкин понимает, что это вопрос высшей мудрости. "Я роюсь в архивах,- говорит Пушкин,- там ужасные вещи, действительно много было пролито крови, но уж рок велит варварам проливать ее, и история всего человечества залита кровью, начиная от Каина и до наших дней. Это, может быть, неутешительно, но не для меня, так как я имею в виду будущность... Петр был революционер-гигант, но это гений, каких нет". В одном наброске политической статьи 1831 года мы находим следующие слова: "Pierre l est tout а fois Robespierre et Napolйоn (la rйvolution incarnйе) - Петр есть в одно и то же время Робеспьер и Наполеон (воплощенная революция)". Вероятно, с этим проникновенным замечанием Пушкина согласились бы и Достоевский и Лев Толстой. Но разница в том, что оба они, подобно русским староверам, с ужасом отшатнулись бы от этого смешения Робеспьера и Наполеона, как от наваждения антихристова, тогда как Пушкин, несмотря на односторонность Петра, которую он понимает не хуже всякого другого, видит в нем не только возвестителя неведомого миру могущества, скрытого в русском народе, но и одного из величайших всемирных гениев. 	Уже в третьей песне "Полтавы" Петр является страшным и благодатным богом брани: 	Тогда-то свыше вдохновенный 	Раздался звучный глас Петра: 	"За дело с Богом"! Из шатра, 	Толпой любимцев окруженный, 	Выходит Петр. Его глаза 	Сияют. Лик его ужасен. 	Движенья быстры. Он прекрасен, 	Он весь, как Божия гроза. 	И он промчался пред полками, 	Могущ и радостен, как бой... 	Русский богатырь напоминает здесь того дельфийского демона, который соблазняет отрока, бежавшего от целомудренной Наставницы. 	....лик младой 	Был гневен, полон гордости ужасной, 	И весь дышал он силой неземной. 	Это сходство в описании русского героя и эллинского бога, конечно, несознательно, но и не случайно. 	А вот в том же образе - милосердие, прощение врагу. Милосердие для героя - не жертва и страдание, а новое веселие, щедрость, избыток силы. 	Что пирует царь великий 	В Петербурге-городке? 	Отчего пальба и клики, 	И эскадра на реке? 	Озарен ли честью новой 	Русский штык иль русский флаг? 	Побежден ли швед суровый? 	Мира ль просит грозный враг? 	Нет, он с подданным мирится; 	Виноватому вину 	Отпуская, веселится; 	Кружку пенит с ним одну; 	И в чело его целует, 	Светел сердцем и лицом; 	И прощенье торжествует, 	Как победу над врагом. 	Подобно тому, как в "Цыганах" с наибольшею полнотою отразилась всепрощающая мудрость первобытных людей, так противоположная сфера пушкинской поэзии - обоготворение силы героя, воплотилось в "Медном Всаднике". Этопоследнее из великих произведений Пушкина: только по этому обломку недовершенного мира можно судить, куда он шел, что погибло с ним. "Петр не успел довершить многое, начатое им,- говорит поэт,-он умер в поре мужества, во всей силе творческой своей деятельности, еще только в пол-ножны вложив победительный свой меч". Эти слова могут относиться и к самому Пушкину. 	Здесь вечная противоположность двух героев, двух начал - Тазита и Галуба, старого Цыгана и Алеко, Татьяны и Онегина, взята уже не с точки зрения первобытной, христианской, а новой, героической мудрости. С одной стороны, малое счастье малого, неведомого коломенского чиновника, напоминающего смиренных героев Достоевского и Гоголя, простая любовь простого сердца, с другой - сверхчеловеческое видение героя. Воля героя и восстание первобытной стихии в природе- наводнение, бушующее у подножия Медного Всадника; воля героя и такое же восстание первобытной стихии в сердце человеческом - вызов, брошенный в лицо герою одним из бесчисленных, обреченных на погибель этой волей, - вот смысл поэмы. 	На потопленной площади, - там, где над крыльцом "стоят два льва сторожевые, на звере мраморном верхом, без шляпы, руки сжав крестом, сидел недвижный, страшно бледный, Евгений". 	Его отчаянные взоры 	На край один наведены 	Недвижно были. Словно горы, 	Из возмущенной глубины, 	Вставали волны там и злились, 	Там буря выла, там носились 	Обломки... Боже, Боже! Там - 	Увы! близехонько к волнам, 	Почти у самого залива - 	Забор некрашеный, да ива 	И ветхий домик: там они, 	Вдова и дочь - его Параша, 	Его мечта... Или во сне 	Он это видит? Иль вся наша 	И жизнь ничто, как сон пустой, 	Насмешка рока над землей? 	И обращен к нему спиною 	В неколебимой вышине, 	Над возмущенною Невою, 	Сидит с простертою рукою 	Гигант на бронзовом коне. 	Какое дело гиганту до гибели неведомых? Какое дело чудотворному строителю до крошечного ветхого домика на взморье, где живет Параша - любовь смиренного коломенского чиновника? Воля героя умчит и пожрет его, вместе с его малою любовью, с его малым счастьем, как волны наводнения - слабую щепку. Не для того ли рождаются бесчисленные, равные, лишние, чтобы по костям их великие избранники шли к своим целям? Пусть же гибнущий покорится тому, "чьей волей роковой над морем город основался": 	Ужасен он в окрестной мгле! 	Какая дума на челе! 	Какая сила в нем сокрыта! 	А в сем коне какой огонь! 	Куда ты скачешь, гордый конь, 	И где опустишь ты копыта? 	О, мощный властелин судьбы! 	Не так ли ты над самой бездной, 	На высоте, уздой железной 	Россию вздернул на дыбы? 	Но если в слабом сердце ничтожнейшего из ничтожных, "дрожащей твари", вышедшей из праха, - в простой любви его откроется бездна не меньшая той, из которой родилась воля героя? Что, если червь земли возмутится против своего Бога? Неужели жалкие угрозы безумца достигнут до медного сердца гиганта и заставят его содрогнуться? Так стоят они вечно друг против друга-малый и великий. Кто сильнее, кто победит? Нигде в русской литературе два мировых начала не сходились в таком страшном столкновении: 	Кругом подножия кумира 	Безумец бедный обошел 	И взоры дикие навел 	На лик державца полумира. 	Стеснилась грудь его. Чело 	К решетке хладной прилегло, 	Глаза подернулись туманом, 	По сердцу пламень пробежал, 	Вскипела кровь; он мрачно стал 	Пред горделивым истуканом - 	И, зубы стиснув, пальцы сжав, 	Как обуянный силой черной: 	"Добро, строитель чудотворный!" 	Шепнул он, злобно задрожав: 	"Ужо тебе!"... И вдруг стремглав 	Бежать пустился. Показалось 	Ему, что грозного царя, 	Мгновенно гневом возгоря, 	Лицо тихонько обращалось... 	Смиренный сам ужаснулся своего дерзновения, той глубины возмущения, которая открылась в его сердце. Но вызов брошен, Суд малого над великим произнесен: "Добро, строитель чудотворный!.. Ужо тебе!.." - это значит: мы, слабые, малые, равные, идем на тебя, Великий, мы еще будем бороться с тобой, и как знать - кто победит? Вызов брошен, и спокойствие "горделивого истукана" нарушено, ибо он в самом деле еще не знает, кто победит. Медный Всадник преследует безумца: 	И он по площади пустой 	Бежит и слышит за собой, 	Как будто грома грохотанье, 	Тяжело-звонкое скаканье 	По потрясенной мостовой - 	И, озарен луною бледной, 	Простерши руку в вышине, 	За ним несется Всадник Медный 	На звонко-скачущем коне. 	И во всю ночь безумец бедный 	Куда стопы ни обращал, 	За ним повсюду Всадник Медный 	С тяжелым топотом скакал. 	"Дрожащая тварь" еще более смирилась: теперь каждый раз, как ему случится проходить мимо "горделивого истукана", в лице несчастного изображается смятение, он поспешно прижимает руку к сердцу, снимает изношенный картуз и, потупив глаза, идет сторонкой. 	Поэма кончается после ужаса привидения неменьшим ужасом обыкновенной жизни: 	Остров малый 	На взморье виден. Иногда 	Причалит с неводом туда 	Рыбак, на ловле запоздалый, 	И бедный ужин свой варит; 	Или чиновник посетит, 	Гуляя в лодке в воскресенье, 	Пустынный остров. Не взросло 	Там ни былинки. Наводненье 	Туда, играя, занесло 	Домишко ветхий. Над водою 	Остался он, как черный куст - 	Его прошедшею весною 	Свезли на барке. Был он пуст 	И весь разрушен. У порога 	Нашли безумца моего... 	И тут же хладный труп его 	Похоронили, ради Бога. 	Так погиб верный любовник Параши, одна из невидимых жертв воли героя. Но вещий бред безумца, слабый шепот его возмущенной совести уже не умолкнет, не будет заглушен "подобным грому грохотаньем", тяжелым топотом Медного Всадника. Вся русская литература после Пушкина будет демократическим и галилейским восстанием на того гиганта, который "над бездной Россию вздернул на дыбы". Все великие русские писатели, не только явные мистики - Гоголь, Достоевский, Лев Толстой, но даже Тургенев и Гончаров - по наружности западники, по существу такие же враги культуры, - будут звать Россию прочь от единственного русского героя, от забытого и неразгаданного любимца Пушкина, вечно-одинокого исполина на обледенелой глыбе финского гранита, - будут звать назад - к материнскому лону русской земли, согретой русским солнцем, к смирению в Боге, к простоте сердца великого народа-пахаря, в уютную горницу старосветских помещиков, к дикому обрыву над родимою Волгой, к затишью дворянских гнезд, к серафической улыбке Идиота, к блаженному "неделанию" Ясной Поляны, - и все они, все до единого, быть может, сами того не зная, подхватят этот вызов малых великому, этот богохульный крик возмутившейся черни: "добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!"
 	IV
 	Необходимым условием всякого творчества, которому суждено иметь всемирноисторическое значение, является присутствие и в различных степенях гармонии взаимодействие двух начал - нового мистицизма, как отречения от своего Я в Боге, и язычества, как обожествления своего Я в героизме. 	Только что средневековая поэзия достигает всемирного значения, как у самого теологического из новых поэтов - у Данте, чувствуется первое веяние воскресшей языческой древности, - правда, лишь римской, не греческой, но латиняне для католиков всегда служили естественным путем в глубину язычества - к эллинам. Влияние латинского мира сказывается у Данте не только в образе воскресшего мантуанского лебедя, нежного певца "Энеиды" и "Георгик", озаренного во мраке ада первым лучом классического солнца; не только на идеи всемирной монархии, представителем которой для флорентинского гибеллина были Цезарь и Александр - два языческих полубога. Еще более это влияние отразилось на образе главного, хотя и невидимого, героя " Божественной Комедии" - Законодателя и Судьи, Монарха вселенной, распределяющего - в чисто римской беспощадной симметрии подземных кругов и небесных иерархий - казни и награды, муки и блаженства. 	С другой стороны, в самом сердце трагического героизма, среди кровавых жертвоприношений богу Пану и Дионису, среди страшных гимнов Року и Евменидам, мелькают первые проблески еще безымянного, но уже божественно-прекрасного милосердия. Эти проблески, как искры глухо тлеющего под пеплом огня, вспыхивают нежданно, то здесь, то там, на всем протяжении греко-римского язычества. Рядом с Эдипом, кровосмесителем, отцеубийцей- этим воплощением титанической гордыни и скорби, целомудренный образ Антигоны, озаренный сиянием чистейшей любви и милосердия. Рядом с волшебницей Медеей, матерью, обагряющей руки в крови детей, видение кроткой Алькестис, напоминающее легенды о христианских мученицах, - Алькестис, которая, исполняя еще не сказанную, но уже написанную Богом в сердце человека заповедь любви, отдает жизнь свою за друзей своих. Под сводами древнего Аида светлые тени Алькестис и Антигоны полны такою же ангельскою прелестью, как Маргарита и Беатриче в сонме небесных видений. Быть может, христианское чувство всего прекраснее в те времена, когда, только что родившись из бездны трагической безнадежности, оно еще само себя не знает, не умеет назвать по имени. 	Здесь и там, в языческой трагедии и в христианской поэме, два начала не только не уравновешивают друг друга, не примиряются, но одно из них до такой степени подчинено другому, подавлено и поглощено другим, что они еще не стремятся к примирению, даже не борются. У Данте ветхая паутина средневековой схоластики, уродливые ужасы теологического ада омрачают первый ранний луч высшей мудрости. У греческих трагиков безнадежные вопли жертв Диониса, беспощадные гимны Року заглушают первый ранний лепет божественной любви и милосердия. 	Вот почему дух Возрождения (попытки которого начались в Италии с XIV века и в течение последних пяти веков много раз возобновлялись во всей Европе) выше чем дух эллинского и средневекового мира. Дух Возрождения освободил язычество из-под гнета католицизма и в то же время освободил родники христианского чувства из-под развалин и обломков язычества, схоластики и варварской латыни. Два мировых начала в первый раз встретились в духе Возрождения и вступили в живое взаимодействие, в борьбу, как два равноправных, равносильных бойца. Достижимо ли полное примирение? Это - неразрешенный, быть может, даже неразрешимый, вопрос будущего. 	Во всяком случае, драгоценнейшими плодами усилий и борений человечества, признаками подъема на вершины творчества, являются те редкие мгновения, когда два мира достигают хотя бы бессознательного и несовершенного примирения, хотя бы неустойчивого равновесия. 	Пушкин первый доказал, что в глубине русского миросозерцания скрываются великие задатки будущего Возрождения-той духовной гармонии, которая для всех народов является самым редким плодом тысячелетних стремлений. 	С этой точки зрения становится вполне ясной ошибка тех, которые ставят Пушкина в связь не с Гете, а с Байроном. Правда, Байрон увеличил силы Пушкина, но не иначе как побежденный враг увеличивает силы победителя, Пушкин поглотил Евфориона, преодолел его крайности, его разлад, претворил его в своем сердце, и устремился дальше, выше- в те ясные сферы всеобъемлющей гармонии, куда звал Гете и куда за Гете никто не имел силы пойти, кроме Пушкина. 	Русский поэт сам сознавал себя гораздо ближе к создателю "Фауста", чем к певцу Дон-Жуана. "Гений Байрона бледнел с его молодостью, - пишет двадцатипятилетний Пушкин Вяземскому вскоре после смерти Байрона;- в своих трагедиях, не исключая и "Каина", он уже не тот пламенный демон, который создал "Гяура" и "Чайльд Гарольда". Первые две песни "Дон-Жуана" выше следующих. Его поэзия, видимо, изменилась. Он весь создан был навыворот. Постепенности в нем не было; он вдруг созрел и возмужал-пропел и замолчал, и первые звуки его уже ему не возвратились". 	В разговоре со Смирновой Пушкин упоминает о подражаниях Мицкевича Байрону, как об одном из его главных недостатков. "Это - великий лирик, - замечает Пушкин, - пожалуй, еще слишком в духе Байрона, он всегда более меня поддавался его влиянию, он остался тем, чем был в 1826 году". 	Вот как русский поэт понимает значение "Фауста": "Фауст" стоит совсем особо. Это последнее слово немецкой литературы, это особый мир, как "Божественная Комедия"; это - в изящной форме альфа и омега человеческой мысли со времен христианства". 	В критической заметке о Байроне Пушкин сравнивает "Манфреда" с "Фаустом": "английские критики оспаривали у лорда Байрона драматический талант; они, кажется, правы. Байрон, столь оригинальный в "Чайльд-Гарольде", в "Гяуре" и "Дон-Жуане" делается подражателем, как только вступает на поприще драмы. В "Manfred" он подражал "Фаусту", заменяя простонародные сцены и субботы другими, по его мнению, благороднейшими. Но "Фауст" есть величайшее создание поэтического духа, служит представителем новейшей поэзии, точно как "Илиада" служит памятником классической древности". 	Пушкин не создал и, по условиям русской культуры, не мог бы создать ничего, равного "Фаусту". Но у Гете, кроме этого внешнего, исторического, есть и великое внутреннее преимущество перед русским поэтом. Как ни ясна, и ни проникновенна мысль Пушкина, она не озаряет всех бездн его творчества. Художник в нем все-таки выше и сильнее мудреца. Пушкин сам себя не знал и только смутно предчувствовал все неимоверное величие своего гения. "Ты, Моцарт,-бог, и сам того не знаешь". Отсутствие болезненного разлада, который губит таких титанов, как Байрон и Микеланжело, гармония природы и культуры, всепрощения и героизма, нового мистицизма и язычества - в Пушкине естественный и непроизвольный дар природы. Таким он вышел из рук Создателя. Он не сознал и не выстрадал своей гармонии. 	То, что Пушкин смутно предчувствовал, Гете видел лицом к лицу. Как ни велик "Фауст" - замысел его еще больше, и весь этот необъятный замысел основан на сознании трагизма, вытекающего из двойственности мира и духа, на сознании противоположности двух начал: 	Du bist dir nur des einen Trieb bewuЯt; 	О lerne nie den дndern kennen! 	Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust, 	Die eine will sich von der andren trennen; 	Die eine hдlt, in derber Liebeslust, 	Sich an die Welt mit klammernden Organen. 	Die andre hebt gewaltsam sich vom Dust 	Zu den Gefilden hoher Ahnen (3) . 	Из этого разлада двух стихий - "двух душ, живущих в одной груди", возникает двойник Фауста, самый страшный из демонов- Мефистофель. Борьба Отца Светов с духом тьмы, борьба этих вечных врагов в сердце человека, неутолимо жаждущем единства, - таков смысл трагедии Гете. Небо и ад, благословения ангелов и проклятья демонов, христианская мученица любви Маргарита и языческая героиня Елена, дух северной готики и дух эллинской древности, сладострастные ведьмы на Брокене и священные призраки умерших богов над Фессалийскою равниною, самоубийство мудреца, достигшего предела знаний, и детская радость пасхальных колоколов, поющих "Христос воскресе", - от начала до конца во всей поэме стихия восстает на стихию, мир борется с миром - и над всем веет дух гармонии, дух творца поэмы. 	Пушкин менее сознателен, но зато, с другой стороны, ближе к сердцу природы. Пушкин не боится своего демона, не заковывает его в рассудочные цепи, он борется и побеждает, давая ему полную свободу. Осторожный Гете редко или почти никогда не подходит к неостывшей лаве хаоса, не спускается в глубину первобытных страстей, над которой только двое из новых поэтов - Шекспир и Пушкин, дерзают испытывать примиряющую власть гармоний. По силе огненной страстности автор "Египетских ночей" и "Скупого рыцаря" приближается к Шекспиру; по безупречной, кристаллической правильности и прозрачности формы Пушкин родственнее Гете. У Шекспира слишком часто расплавленный, кипящий металл отливается в гигантскую, но наскоро слепленную форму, которая дает трещины. В поэзии Шекспира, как и Байрона, сказывается один отличительный признак англосаксонской крови - любовь к борьбе для борьбы, природа неукротимых атлетов, чрезмерное развитие мускулов, сангвиническая риторика. Пушкин одинаково чужд и огненной риторики страстей, и ледяной риторики рассудка. Если бы его гений достиг полного развития,- кто знает?- не указал ли бы русский поэт до сих пор неоткрытые пути к художественному идеалу будущего - к высшему синтезу Шекспира и Гете. Но и так, как он есть, - по совершенному равновесию содержания и формы, по сочетанию вольной, творящей силы природы с безукоризненной сдержанностью и точностью выражений, доведенной почти до математической краткости, Пушкин, после Софокла и Данте, - единственный из мировых поэтов. 	По-видимому, явления столь гармонические, как Пушкин и Гете, предрекали искусству XIX века новое Возрождение, новую попытку примирения двух миров, которое начато было итальянским Возрождением XV века. Но этим предзнаменованиям не суждено было исполниться: уже Байрон нарушил гармонию поэта-олимпийца, и потом, шаг за шагом, XIX век все обострял, все углублял разлад, чтобы дойти, наконец, до последних пределов напряжения - до небывалого, безобразного противоречия двух начал в лице безумного язычника Фридриха Ницше и, быть может, не менее безумного галилеянина Льва Толстого. Многозначительно и то обстоятельство, что эти представители разлада конца XIX века явились в отечестве Гете и в отечестве Пушкина, т. е. именно у тех двух молодых северных народов, которые в начале века сделали попытку нового Возрождения. Как это ни странно, но Ницше - родной сын Гете, Лев Толстой - родной сын Пушкина. Автор "lenseits von Gut und Bцse" (4) довел олимпийскую мудрость Гете до такой же заостренной вершины и обрыва в бездну, как автор Царствия Божия галилейскую мудрость Пушкина. 	Русская литература не случайными порывами и колебаниями, а вывод за выводом, ступень за ступенью, неотвратимо и диалектически правильно, развивая одну сферу пушкинской гармонии и умерщвляя другую, дошла, наконец, до самоубийственной для всякого художественного развития односторонности Льва Толстого. 	Гоголь, ближайший из учеников Пушкина, первый понял и выразил значение его для России. В своих лучших созданиях- в "Ревизоре", "Мертвых душах" Гоголь исполняет замыслы, внушенные ему учителем. В истории всех литератур трудно найти пример более тесной преемственности. Гоголь прямо черпает из Пушкина - этого родника русского искусства. И что же? Исполнил ли ученик завет своего учителя? Гоголь первый изменил Пушкину, первый сделался жертвой великого разлада, первый испытал приступы болезненного мистицизма, который не в нем одном должен был подорвать силы творчества. 	Трагизм русской литературы заключается в том, что, с каждым шагом все более и более удаляясь от Пушкина, она вместе с тем считает себя верною хранительницею пушкинских заветов. У великих людей нет более опасных врагов, чем ближайшие ученики - те, которые возлежат у сердца их, ибо никто не умеет с таким невинным коварством, любя и благоговея, искажать истинный образ учителя. 	Тургенев и Гончаров делают добросовестные попытки вернуться к спокойствию и равновесию Пушкина. Если не сердцем, то умом понимают они героическое дело Петра, чужды славянофильской гордости Достоевского, и сознательно, подобно Пушкину, преклоняются перед западной культурой. Тургенев является в некоторой мере законным наследником пушкинской гармонии и по совершенной ясности архитектуры и по нежной прелести языка. 	Но это сходство поверхностно и обманчиво. Попытка не удалась ни Тургеневу, ни Гончарову. Чувство усталости и пресыщения всеми культурными формами, буддийская нирвана Шопенгауэра, художественный нигилизм Флобера гораздо ближе сердцу Тургенева, чем героическая мудрость Пушкина. В самом языке Тургенева, слишком мягком, женоподобном и гибком, уже нет пушкинского мужества, его силы и простоты. В этой чарующей мелодии Тургенева то и дело слышится пронзительная, жалобная нота, подобная звуку надтреснутого колокола, признак углубляющегося душевного разлада - страх жизни, страх смерти, которые впоследствии Лев Толстой доведет до последних пределов. Тургенев создает бесконечную галерею, по его мнению, истинно-русских героев, т. е. героев слабости, калек, неудачников. Он окружает свои "живые мощи" ореолом той самой галилейской поэзии, которой окружены образы Татьяны, Тазита, старого цыгана. Он достигает наивысшей степени доступного ему вдохновения, показывая преимущества слабости перед силою, малого перед великим, смиренного перед гордым, добродушного безумия Дон-Кихота перед злою мудростью Гамлета. У Тургенева единственный сильный русский человек - нигилист Базаров. Конечно, автор "Отцов и детей" настолько объективный художник, что относится к своему герою без гнева и пристрастия, но он все-таки не может простить ему силы. Поэт как будто говорит нам, указывая на Базарова и не замечая, что это вовсе не герой, а такой же недоносок, неудачник, как его "лишние люди", ничего не создающий, обреченный на гибель: "вы хотели видеть сильного русского человека - вот вам сильный! Смотрите же, какая узость и ограниченность воли, направленной на разрушение; какая грубость и неуклюжесть перед нежною тайною любви; какое ничтожество перед величием смерти. Вот чего стоят ваши герои, ваши русские сильные люди!" Если бы иностранец поверил Гоголю, Тургеневу, Гончарову, то русский народ должен бы представиться ему народом, единственным в истории отрицающим самую сущность героической воли. Если бы глубина русского духа исчерпывалась только христианским смирением, только самопожертвованием, то откуда эта "божия гроза", это великолепие, этот избыток удачи, воли, веселия, которое чувствуется в Петре и в Пушкине? Как могли возникнуть эти два явления безмерной красоты, безмерной любви к жизни в стране буддийского нигилизма и жалости, в стране "мертвых душ" и "живых мощей", в силоамской купели калек и расслабленных? 	Гончаров пошел еще дальше по этому опасному пути. Критики видели в "Обломове" сатиру, поучение. Но роман Гончарова страшнее всякой сатиры. Для самого поэта 'в этом художественном синтезе русского бессилия и "неделания" нет ни похвалы, ни порицания, а есть только полная правдивость, изображение русской действительности. В свои лучшие минуты Обломов, книжный мечтатель, неспособный к слишком грубой человеческой жизни, с младенческой ясностью и целомудрием своего глубокого и простого сердца, окружен таким же ореолом тихой поэзии, как "живые мощи" Тургенева. Гончаров, может быть, и хотел бы, но не умеет быть несправедливым к Обломову, потому что он его любит, он, наверное, хочет, но не умеет быть справедливым к Штольцу, потому что он втайне его ненавидит. Немец-герой (создать русского героя он и не пытается - до такой степени подобное явление кажется ему противоестественным) выходит мертвым и холодным. Искусство обнаруживает то сокровенное, что поэт чувствует, не смея выразить: не в тысячу ли раз благороднее отречение от жестокой жизни милого героя русской лени, чем прозаическая суета героя немецкой деловитости? От Наполеона, Байрона, Медного Всадника - до маленького, буржуазного немца, до неуклюжего семинариста, уездного демона-искусителя Марка Волохова, - какая печальная метаморфоза пушкинского полубога! 	Но это еще не последняя ступень. Гоголь, Тургенев, Гончаров кажутся писателями, полными уравновешенности и здоровья по сравнению с Достоевским и Львом Толстым. Без того уже захудалые и полумертвые русские герои, русские сильные люди - Базаров и Марк Волохов - оживут еще раз в лице Раскольникова, Ивана Карамазова, в уродливых видениях "бесов", чтобы подвергнуться последней казни, самой утонченной адской пытке в страшных руках этого демона жалости и мучительства, великого инквизитора - Достоевского. 	Насколько он сильнее и правдивее Тургенева и Гончарова! Достоевский не скрывает своей дисгармонии, не обманывает ни себя, ни читателя, не делает тщетных попыток восстановить нарушенное равновесие пушкинской формы. А между тем он ценит и понимает гармонию Пушкина проникновеннее, чем Тургенев и Гончаров, - он любит Пушкина, как самое недостижимое, самое противоположное своей природе, как смертельно больной - здоровье, - любит и уж более не стремится к нему. 	Литературную форму эпоса автор "Братьев Карамазовых" уродует, насилует, превращает в орудие психологической пытки. Трудно поверить, что язык, который еще обладает весеннею свежестью и целомудренной ясностью у Пушкина, так переродился, чтобы служить для изображения мрачных кошмаров Достоевского. 	Последовательнее Тургенева и Гончарова Достоевский еще и в другом отношении: он не скрывает своей славянофильской гордости, не заигрывает с культурою Запада. Эллинская красота кажется ему Содомом, римская сила - царством Антихриста. Чему может научиться смиренная, юная, богоносная Россия у гордого, дряхлого, безбожного Запада? Не русскому народу стремиться к идеалу Запада, т. е. к всемирному язычеству, а Западу - к идеалу русского народа, т. е. к всемирному христианству. Ясно, что здесь между Достоевским и Пушкиным существует глубокое недоразумение. У Смирновой на утверждение Хомякова, будто у русских больше христианской любви, чем на западе, Пушкин отвечает с некоторою досадою: "может быть; я не мерил количества братской любви ни в России, ни на Западе, но знаю, что там явились основатели братских общин, которых у нас нет. А они были бы нам полезны". Или, другими словами, Пушкину представляется непонятным, почему Россия, у которой был Иван Грозный, ближе к идеалу Царствия Божия, чем Запад, у которого был Франциск Ассизский. Здесь Пушкин возражает не только Хомякову, но и Достоевскому: "если мы ограничимся, -прибавляет он далее,-своим русским колоколом, мы ничего не сделаем для человеческой мысли и создадим только "приходскую литературу". Очевидно, пожелай только Достоевский понять Пушкина до глубины, и - кто знает - не оказалась ли бы целая сторона его поэзии нерусской, враждебной, зараженной языческими веяниями Запада. 	Тем не менее, как художник, он ближе к Пушкину, чем Тургенев и Гончаров. Это единственный из русских писателей, который воспроизводит сознательно борьбу двух миров. Великая душа Достоевского - как бы поле сражения, потрясаемое, окровавленное, полное скрежетом и воплями раненых,- поле, на котором сошлись два непримиримых врага. Кто победит? Никто никогда. Эта борьба безысходна. На чьей стороне поэт? Мы знаем только, на чьей стороне он хочет быть. Но именно в те мгновения, когда более всего доверяешь его христианскому смирению, - где-нибудь в темном опасном углу психологического лабиринта, с автором происходит вдруг что-то неожиданное; сквозь смирение мученика мелькает неистовая гордыня дьявола, сквозь жалость и целомудрие страстотерпца сладострастная жестокость дьявола. Пушкинская благодатная гармония превратилась здесь в уродливое безумие, в эпилептические припадки демонизма. 	Казалось бы-вот предел, дальше которого идти некуда. Но Лев Толстой доказал, что можно пойти и дальше по той же дороге. 	Достоевский до последнего вздоха страдал, мыслил, боролся, и умер, не найдя того, чего он больше всего искал в жизни, - душевного успокоения. Лев Толстой уже более не ищет и не борется, или, по крайней мере, хочет уверить себя и других, что ему не с чем бороться, нечего искать. Это спокойствие, это молчание и окаменение целого подавленного мира, некогда свободного и прекрасного, с теперешней точки зрения его творца, до глубины языческого и преступного, - мира, который величественно развивался перед нами в Анне Карениной, в "Войне и мире", - эта тишина Царствия Божия производит впечатление более жуткое, более тягостное, чем вечная агония Достоевского. Конечно, и Лев Толстой не сразу, не без мучительных усилий, достиг последнего покоя, последней победы над язычеством. Но уже в "Войне и мире", в "Анне Карениной" мы присутствуем при очень странном явлении: две стихии соприкасаются, не сливаясь, как два течения одной реки. Там, где язычество, - все жизнь и страсть, роскошь и яркость телесных ощущений. Вне добра и зла, как будто никогда и не существовало добра и зла, с младенческим и божественным неумением стыдиться, скрывать наготу своего сердца, поэт выражает жадную любовь ко всему смертному, преходящему - любовь к этому великому волнующему океану материи, ко всему, что с христианской точки зрения должно бы казаться суетным и грешным - к здоровью, родине, славе, женщине, детям. Здесь вся гамма физических наслаждений, переданная с бесстрашной откровенностью, какой не бывало еще ни в одной литературе: ощущение мускульной силы, прелесть полевой работы на свежем воздухе, нега детского сна, упоение первыми играми, весельем юношеских пиров, спокойным мужеством в битвах, безмолвием вечной природы, душистым холодом русского снега, душистою теплотою глубоких летних трав. Здесь вся гамма физических болей, переданная с такою же неумолимою откровенностью, иногда доходящею до цинической грубости: начиная от звериного крика любимой женщины, умира
 ющей в муках родов, до страшного хрустящего звука, когда у лошади, скачущей в ипподроме, ломается спинной хребет. Какое беспредельное упоение чувственностью! И как мог он сам, как могли другие поверить холодному, рассудочному христианству, как не узнали в нем великого, сокровенного язычника? Ребенок, свежий и радостный в объятиях матери; Иван Ильич, полусгнивший на своей страшной постели; цветущая и сладострастная Анна Каренина - всюду плоть, всюду языческая душа плоти, та из двух борющихся душ, о которой Гете говорит: 	Die eine hдlt in derber Liebeslust 	Sich an die Welt mit klammernden Organen . 	И в тех же произведениях уродливо и оскорбительно выступают наружу части, не соединенные никакою внутреннею связью с художественною тканью произведения, как будто написаны другим человеком. Это -убийственное резонерство Пьера Безухова, детски неуклюжие и неестественные христианские перерождения Константина Левина. В этих мертвых страницах могучая плотская жизнь, которая только что била ключом, вдруг замирает. Самый язык, который уже достигал пушкинской простоты и ясности, сразу меняется: как будто мрачный аскет мстит ему за недавнюю откровенность - беспощадно насилует, ломает, растягивает и втискивает в прокрустово ложе многоэтажных запутанных силлогизмов. "Две души", соединенные в Пушкине, борющиеся в Гоголе, Гончарове, Тургеневе, Достоевском, совершенно покидают друг друга, разлучаются в Толстом, так что одна уже не видит, не слышит, не отвечает другой. 	Слабость Льва Толстого заключается в его бессознательности - в том, что он язычник не светлого, героического типа, а темного, варварского, сын древнего хаоса, слепой титан. Малый, смиренный пришел и расставил великому хитрую западню-страх смерти, страх боли; слепой титан попался, и смиренный опутал его тончайшими сетями нравственных софизмов и галилейской жалости, обессилил и победил. Еще несколько мучительных содроганий, отчаянных борений, порывов - и все навеки замолкло, замерло: наступила тишина Царствия Божия. Только изредка сквозь монашеские гимны и молитвы, сквозь ледяные пуританские речи о курении табаку, о братстве народов, о сечении розгами, о целомудрии - доносится из глубины подземный гул, глухие раскаты: это голос слепого титана, неукротимого хаоса - языческой любви к телесной жизни и наслаждениям, языческого страха телесной боли и смерти. 	Лев Толстой есть антипод, совершенная противоположность и отрицание Пушкина в русской литературе. И, как это часто бывает, противоположности обманывают поверхностных наблюдателей внешними сходствами. И у Пушкина, и у теперешнего Льва Толстого - единство, равновесие, примирение. Но единство Пушкина основано на гармоническом соединении двух миров; единство Льва Толстого - на полном разъединении, разрыве, насилии, совершенном над одной из двух равно великих, равно божественных стихий. Спокойствие и тишина Пушкина свидетельствуют о полноте жизни; спокойствие и тишина Льва Толстого - об окаменелой неподвижности, омертвении целого мира. В Пушкине мыслитель и художник сливаются в одно существо; у Льва Толстого мыслитель презирает художника, художнику дела нет до мыслителя. Целомудрие Пушкина предполагает сладострастие, подчиненное чувству красоты и меры; целомудрие Льва Толстого вытекает из безумного аскетического отрицания любви к женщине. Надежда Пушкина - так же, как Петра Великого, -участие России в мировой жизни духа, в мировой культуре; но для этого участия ни Пушкин, ни Петр не отрекаются от родной стихии, от особенностей русского духа. Лев Толстой, анархист без насилия, проповедует слияние враждующих народов во всемирном братстве; но для этого братства он отрекается от любви к родине, от той ревнивой нежности, которая переполняла сердце Пушкина и Петра. Он с беспощадною гордыней презирает те особенные, слишком для него страстные черты отдельных народов, которые он желал бы слить, как живые цвета радуги, в один мертвый белый цвет - в космополитическую отвлеченность. 	Многознаменательно, что величайшее из произведений Льва Толстого развенчивает то последнее воплощение героического духа в истории, в котором недаром находили неотразимое обаяние все, кто в демократии XIX века сохранил искру Прометеева огня - Байрон, Гете, Пушкин, даже Лермонтов и Гейне. Наполеон превращается в "Войне и мире" даже не в нигилиста-Раскольникова, даже не в одного из чудовищных "бесов" Достоевского, все-таки окруженных ореолом ужаса, а в маленького пошлого проходимца, мещански самодовольного и прозаического, надушенного одеколоном, с жирными ляжками, обтянутыми лосиною, с мелкою и грубою душою французского лавочника, в комического генерала Бонапарта московских лубочных картин. Вот когда достигнута последняя ступень в бездну, вот когда некуда дальше идти, ибо здесь дух черни, дух торжествующей пошлости кощунствует над Духом Божиим, над благодатным и страшным явлением героя. Самый пронырливый и современный из бесов - бес равенства, бес малых, бесчисленных, имя которому "легион", поселился в последнем великом художнике, в слепом титане, чтобы громовым его голосом крикнуть на весь мир: "смотрите, вот ваш герой, ваш бог, - он мал, как мы, он мерзок, как мы!" 	Все поняли Толстого, все приняли этот лозунг черни. Не Пушкин, а Толстой - представитель русской литературы перед лицом всемирной толпы. Толстой - победитель Наполеона, сам Наполеон бесчисленной демократической армии малых, жалких, скорбящих и удрученных. С Толстым спорят, его ненавидят и боятся: это - признак, что слава его живет и растет. Слава Пушкина становится все академичнее и глуше, все непонятнее для толпы. Кто спорит с Пушкиным, кто знает Пушкина в Европе не только по имени? У нас со школьной скамьи его твердят наизусть, и стихи его кажутся такими же холодными и ненужными для действительной русской жизни, как хоры греческих трагедий или формулы высшей математики. Все готовы почтить его мертвыми устами, мертвыми лаврами, - кто почтит его духом и сердцем? Толпа покупает себе признанием великих право их незнания, мстит слишком благородным врагам своим могильною плитою в академическом Пантеоне, забвением в славе. Кто поверил бы, что этот бог учителей русской словесности не только современнее, живее, но с буржуазной точки зрения и опаснее, дерзновеннее Льва Толстого? Кто поверил бы, что безукоризненно-аристократический Пушкин, певец Медного Всадника, ближе к сердцу русского народа, чем глашатай всемирного братства, беспощадный пуританин в полушубке русского мужика? 	Нашелся один русский человек, сердцем понявший героическую сторону Пушкина. Это-не Лермонтов с его страстным, но слабым и риторичным надгробным панегириком; не Гоголь, усмотревший оригинальность Пушкина в его русской стихийной безличности; не Достоевский, который хотел на этой безличности основать новое всемирное братство народов. Это - воронежский мещанин, прасол, не в символическом, а в настоящем мужицком полушубке. Для Кольцова Пушкин - последний русский богатырь. Не христианское смирение и покорность, не "беспорывная" кротость русской природы, - народного певца в Пушкине пленяет избыток радостной жизни, "сила гордая, доблесть царская": 	У тебя ль, было, 	В ночь безмолвную 	Заливная песнь 	Соловьиная. 	У тебя ль, было, 	Дни - роскошество. 	Друг и недруг твой 	Прохлаждаются. 	У тебя ль, было, 	Поздно вечером 	Грозно с бурею 	Разговор пойдет, - 	Распахнет она 	Тучу черную, 	Обоймет теб 	Ветром, холодом, 	И ты молвишь ей 	Шумным голосом: 	"Вороти назад!" 	"Держи около!" 	Закружит она, 	Разыграется! - 	Дрогнет грудь твоя, 	Зашатаешься; 	Встрепенувшися, 	Разбушуешься, - 	Только свист кругом, 	Голоса и гул... 	Буря всплачетс 	Лешим, ведьмою, 	И несет свои 	Тучи за море. 	И символизм пьесы вдруг необъятно расширяется, делается пророческим: кажется, что певец говорит уже не о случайной смерти поэта от пули Дантеса, а о более трагической, теперешней смерти Пушкина в самом сердце, в самом духе русской литературы: 	Где ж теперь тво 	Мочь зеленая? 	Почернел ты весь, 	Затуманился; 	Одичал, замолк, - 	Только в непогодь 	Воешь жалобу 	На безвременье... 	Так-то темный лес, 	Богатырь-Бова! 	Ты всю жизнь свою 	Маял битвами. 	Не осилили 	Тебя сильные, 	Так дорезала 	Осень черная. 	В настоящее время мы переживаем эту "черную осень", этот невидимый ущерб, - убыль пушкинского духа в нашей литературе.
 	(1) Современное прочтение - "Гасуб". 	(2) Вне закона (фр.). 	(3) Ты верен здесь одной струне 	И не задет другим недугом, 	Но две души живут во мне, 	И обе не в ладах друг с другом. 	Одна, как страсть любви, пылка 	И жадно льнет к земле всецело, 	Другая вся за облака 	Так и рванулась бы из тела. 	(Гете И. В. Фауст, 1110-1117. Пер. Б. Пастернака). 	(4) "По ту сторону добра и зла" (назв. книги Ф. Ницше)
 В. РОЗАНОВ А. С. ПУШКИН
 	Удивителен рост значения литературы за последние десятилетия. Выключая имя Толстого, мы не имели за последние 10-15 лет таких сил перед собою, какие имели решительно каждое десятилетие этого века. Но, несмотря на это, поступательный рост внимания к литературе не останавливается. В литературе творится меньшее, слабейшее, но очевидно, вся литература, в целом своем, стала столь ценным явлением, ее плоды так ярки и непререкаемы, что недостаток отдельных ярких точек уже не ослабляет общей световой силы ее и внимание относится не столько к лицу писателя, сколько к существу слова. Недавно исполнилась 50-летняя годовщина смерти Белинского; теперь - сто лет со дня рождения Пушкина. Какое же имя не литературное и поприще вне литературы найдем мы, которое пробудило бы вокруг себя у нас столько духовного и даже физического движения. Наступило время, что всякое имя в России есть более частное имя, нежели имя писателя, и память всякого человека есть более частная и кружковая память, чем память творца слова. Кажется, еще немного и литература станет у нас каким-то ietoz loroz, "священною сагою", какие распевались в древней Греции: так много любви около нее и на ней почило и, верно, так много есть любви в ней самой. Это-огромный факт, Россия получила сосредоточение вне классов, положений, вне грубых материальных фактов своей истории; есть место, где она собрана вся, куда она вся внимает, эторусское слово. 	Неудивительно, что место этого сосредоточенного внимания имеет свои святыни. Это не только сила; наоборот, сила этого духовного средоточия русского общества вся и вырастает из того, что оно сумело стать воочию для всех и для всех признанным святым местом. Замечательна в этом отношении оценка многих русских писателей: над гробом многих из них поднимался упорный и продолжительный спор об их так называемой искренности. Какое было бы дело до этого, если бы литература была у нас только силою или если бы она была только красотою: "прекрасное и мудрое слово"- разве этого недостаточно для бессмертия? Нет, до очевидности нет-у нас: начинаются споры, начинается внимательнейшее посмертное исследование слов писателя, проверяемых его жизнью. Так древние египтяне производили суд над мертвыми, и мы делаем через 2000 лет то же: с великой беспощадностью мы перетряхиваем прах умершего, чтобы убедиться в такой, казалось бы, литературно-безразличной вещи, как его чистосердечие. 	Что же это значит? Что за критический феномен? Мы ищем в писателе, смешно сказать... святого. Томы его сочинений свидетельствуют об образности языка, о проницательности мысли, о прекрасном стихосложении или благоуханной прозе. И вдруг Аристарх, совершенно нигде невиданный Аристарх замечает или заподозривает: "Да,- но все это было вранье". Замечание это нигде не обратило бы на себя внимания, потому что не содержит в себе в сущности никакого литературного обвинения, но оно у нас поднимает заново вопрос о писателе, и пока он не решен, место писателя в литературе вовсе не определено: начинается "суд" именно с точки этого специального вопроса, опаснейший у нас суд. И хотя немного, но есть у нас несколько репутаций, пользовавшихся при жизни огромным, непобедимым влиянием, которые, попав уже по смерти на черную доску, умерли разом и окончательно. Чудовищное явление: но оно-то и объясняет, почему у нас литература стала центральным национальным явлением. 	Есть свои святыни в этой сфере, свой календарь, свои дорогие могилы и благодарно вспоминаемые рождения. Сегодня-первый вековой юбилей главного светоча нашей литературы. Мы говорим- "первый", потому что не думаем, чтобы когда-нибудь века нашей истории продолжали течь и в надлежащий день "26-го мая" не было вспомнено имя Пушкина. 	Сказать о нем что-нибудь -необыкновенно трудно; так много было сказано 6го и 7-го июня 1880 года, при открытии ему в Москве памятника, и сказано первоклассными русскими умами. То было время золотых речей: нужно было преодолеть и победить, в два дня победить, тянувшееся двадцать лет отчуждение от поэта и непонимание поэта. Ясно, почему битва была так горяча и блистательна, победа - так великолепна. Что нам остается сказать теперь? Увы, все золото мысли и слов исчерпано и приходится или вновь сковать несколько жалких медяков, или лучше подвести скромно итог тогда сказанному, без претензий на оригинальность и новизну. Так и поступим. 	Пушкин-национальный поэт, вот что многообразно было утверждено тогда. Что значит "национальный поэт"? Разве им не был Кольцов? Почему же мы усиленно придаем это определение Пушкину, не всегда прибавляя его к имени Кольцова? Он не был только русским по духу, как Кольцов, но русскому духу он возвратил свободу и дал ему верховное в литературе положение, чего не мог сделать Кольцов и по условиям образования своего, и по размеру сил. Можно быть свободным и независимым - по необразованности; можно сохранить полную оригинальность творчества, не имея перед собою образцов или чураясь образцов, зажмуривая перед ними глаза. Этою мудростью страуса, прячущего перед охотником голову под крыло, грешили и грешат многие из нас, иногда грешили славянофилы: они не смотрели (повторяю - иногда) на Европу и тем побеждали ее, избегая соблазнительного заражения. Отождествляя Европу с Петербургом, Ив. Аксаков говаривал: "Нужно стать к Петербургу спиною". Ну, и прекрасно, - для Европы и для Петербурга; но что же специально приятного или полезного получалось для такого стоятеля? Проигрыш, просчет; а что касается до сил, - то и яркое признание их незначительности. Вот почему было много "русизма" в славянофилах, но никогда они не сумели сделать свою доктрину центральным национальным явлением. Пушкин не только сам возвысился до национальности, но и всю русскую литературу вернул к национальности, потому что он начал с молитвы Европе, потому что он каждый темп этой молитвы выдерживал так долго и чистосердечно, как был в силах: и все-таки на конце этой длинной и усердной молитвы мы видим обыкновенного русского человека, типичного русского человека. В нем, в его судьбе, в его биографии совершилось почти явление природы: так оно естественно текло, так чуждо было преднамеренности. Парни, Андре Шенье, Шатобриан; одновременно с Парни для сердца-Вольтер для ума; затем Байрон и, наконец, Мольер и Шекспир прошли по нему, но не имели силы оставить его в своих оковах, которых, однако, он не разбивал, которых даже не усиливался снять. Все сошло само собою: остался русский человек, но уже богатый всемирным просвещением, уже узнавший сладость молитвы перед другими чужеродными богами. Биография его удивительно цельна и едина: никаких чрезвычайных переломов в развитии мы в нем не наблюдаем. Скорее он походит на удивительный луг, засеянный разными семенами и разновременного всхода, которые, поднимаясь, дают в одном месяце одно сочетание цветов и такой же общий рисунок; в следующий месяц - другой и т. д.; или, пожалуй - на старинные дорогие ковры, которые под действием времени изменяют свой цвет, и чем долее, чем поздней, тем становятся прекраснее. Да в стихотворении "Художник-варвар кистью сонной" - он сам так и определил себя. Тут только не верно слово "варвар"; напротив, душу Пушкина чертили великие гении и его создания, его "молитвы" перед ним сохраняют и до сих пор удивительную красоту и всю цену настоящих художественных творений. Без этого Пушкин не был бы Пушкиным и вовсе не сделался бы творцом нашей оригинальности и самобытности. Посмотрите, как он припоминает эти чуждые на себе краски, уже свободный от них, когда уже спала с него их "ветхая чешуя". Как глубоко сознательно он относится к богам, когда-то владевших его душою. Он начинает с Вольтера, когда-то любимца своего, коего "Генриаду" он предпочитал всем сладким вымыслам: 	...циник поседелый, 	Умов и моды вождь пронырливый и смелый, 	Свое владычество на Севере любя - 	Могильным голосом приветствовал тебя. 	С тобой, веселости, он расточал избыток, 	Ты лесть его вкусил, земных богов напиток. 	Какая точность! Какое понимание человека и писателя! Что нового прибавил к этим шести строкам в своей блестящей характеристике Вольтера Карлейль? Ничего, ни одной черты, которая не была бы здесь вписана. Но человека можно понимать только в обстановке: 	...увидел ты Версаль; 	Пророческих очей не простирая вдаль, 	Там ликовало все... Армида молодая, 	К веселью, роскоши знак первый подавая, 	Не ведая, чему судьбой обречена, 	Резвилась, ветренным двором окружена 	Как многое достигнуто одною заменой имени Марии-Антуанетты греческим: "Армида". Гениально поставленное слово воскрешает в вас разом "Сады" Де Лиля, весь ложный классицизм, полусменный пасторально, когда придворные дамы, читая Феокрита, неудержимо разводили своих коров и навевали лучшие сны юному еще ЖанЖаку.
 	Ты помнишь Трианон и шумные забавы? 	Но ты не изнемог от сладкой их отравы; 	Ученье делалось на время твой кумир; 	Уединялся ты. За твой суровый пир 	То чтитель промысла, то скептик, то безбожник 	Садился Дидерот на шаткий свой треножник. 	Бросал парик, глаза в восторге закрывал 	И проповедывал. И скромно ты внимал 	За чашей медленной афею иль деисту 	Как любопытный скиф афинскому софисту. 	Тут опять мы припоминаем "Путешествия молодого Анахарсиса", которым на Западе и у нас зачитывались в XVIII веке. Заменою "Дидеро" - "Дидеротом", как писалось это имя в екатерининскую эпоху, новой пушкинской странице вдруг сообщается колорит времен Богдановича, Княжнина, Сумарокова. У Пушкина повсюду в исторических припоминаниях есть это удивительное искусство воскрешать прошлое, и с помощью самых незаметных средств: он поставит, например, неупотребительное уже в его время "афей", и точно вы находите в книге новой печати старый засохший цветок, екатерининский цветок, и чувствуете аромат всей эпохи. 	Скучая, может быть... 	Ты думал дале плыть. Услужливый, живой, 	Подобный своему чудесному герою, 	Веселый Бомарше блеснул перед тобою. 	Он угадал тебя: в пленительных словах 	Он стал рассказывать о ножках, о глазах, 	О неге той страны, где небо вечно ясно; 	Где жизнь ленивая проходит сладострастно, 	Как пылкий отрока, восторгов полный, сон; 	Где жены вечером выходят на балкон, 	Глядят и, не страшась ревнивого испанца, 	С улыбкой слушают и манят иностранца. 	Опять какая точность! "Блеснул"... Действительно, при огромном значении, Фигаро Бомарше не имеет вовсе в истории литературы такого фундаментальноседалищного положения, как, например, Дидеро или даже как Бернарден де Сен-Пьер: какой-то эпизод, быстро сгоревшая магниева лента, вдруг осветившая Франции ее самое, но и затем моментально потухшая, прежде всего по пустоте Фигаро-автора. 	И ты, встревоженный, в Семиллу полетел. 	Благословенный край, пленительный предел! 	Там лавры зыблются, там апельсины зреют... 	О, расскажи ж ты мне, как жены там умеют 	С любовью набожность умильно сочетать, 	Из-под мантильи знак условный подавать; 	Скажи, как падает письмо из-за решетки, 	Как златом усыплен надзор угрюмой тетки; 	Скажи, как в двадцать лет любовник под окном 	Трепещет и кипит, окутанный плащом. 	И опять тут тон, краски и определения прекрасного гейневского стихотворения "Исповедь испанской королевы": 	Искони твердят испанцы: 	"В кастаньеты громко брякать, 	Под ножом вести интригу 	Да на исповеди плакать - 	Три блаженства только на свете". 	Пушкин продолжает, - и какая, без перемены стихосложения перемена тона: 	Все изменилося. Ты видел вихорь бури. 	Падение всего, союз ума и фурий, 	Свободой грозною воздвигнутый закон, 	Под гильотиною Версаль и Трианон 	И мрачным ужасом смененные забавы. 	Преобразился мир при громах новой славы, 	Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер, 	Превратности судеб разительный пример, 	Не успокоившись и в гробовом жилище, 	Доныне странствует с кладбища на кладбище. 	Барон О'Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот, 	Энциклопедии скептический причет, 	И колкий Бомарше, и твой безносый Касти, 	Все, все уже прошли. Их мненья, толки, страсти 	Забыты для других. Смотри: вокруг теб 	Все новое кипит, былое истребя. 	Свидетелями быв вчерашнего паденья, 	Едва опомнились младые поколенья, 	Жестоких опытов сбирая поздний плод. 	Они торопятся с расходом свесть приход. 	Им некогда шутить, обедать у Темиры, 	Иль спорить о стихах. Звук новой, чудной лиры, 	Звук лиры Байрона развлечь едва их мог. 	Какая бездна критики во всем приведенном стихотворении. Ведь это - курс новой литературы, так бесцветно обыкновенно разводимый на сотнях водянистых страниц учеными, томы которых мы имеем неосторожность читать вместо того, чтобы заучить наизусть, упиться и, чтобы их написать, разве достаточно волшебно владеть стихом? Нужны были годы развития, сладостная молитва перед этими именами и осторожная от них отчужденность, основанная на тончайшем вкусе, и моральном, и эстетическом. 	Умов и моды вождь пронырливый и смелый... 	Как это сказал о Вольтере, уже перерос Вольтера. 	Так Пушкин вырастал из каждого поочередно владевшего им гения,- как бабочка вылетает из прежде живой и нужной и затем умирающей и более не нужной куколки. Пушкин оживил для нас Вольтера и Дидеро: заставил вспомнить их, даже их полюбить, когда мы и не помнили уже, и уже не любили их; в его абрисах их нет и тени желчи, как и никакого следа борьбы с побежденным гением. Это любовное, любящее оставление, именно, вылет бабочки из недавно соединяющейся с нею в одно тело оболочки, "ветхой чешуи". Ум и сердце Пушкина, как это ни удивительно, как ни странно этому поверить, спокойно переросли столько гениев, всемирных гениев. Факт поразителен, но он точен, и мы точно его формулируем. Никто не отважится утверждать, что в приведенных характеристиках есть неполнота понимания; и никто же не докажет, что можно отчуждиться от гения, поэта или философа, вполне понимаемого, не став с тем вместе и выше его. 	Таким образом, слова о себе Пушкина, что память о нем и его памятник подымется ...выше Наполеонова столпа, - не есть преувеличение: и даже сравнение взято не искусственно. Пушкин был царственная душа; в том смысле, что, долго ведомый, он поднялся на такую высоту чувств и созерцаний, где над ним уже никто не царил. То же чувство, какое овладело Гумбольдтом, когда он взобрался на высшую точку Кордильер: "Смотря на прибой волн Великого океана, с трудом дыша холодным воздухом, я подумал: никого нет выше меня. С благодарностью к Богу я поднял глаза: надо мной вился кондор" ("Космос"). 	Сейчас, однако, мы выскажем отрицание о Пушкине. И над ним поднимался простой необразованный прасол Кольцов - в одном определенном отношении, хотя в другом отношении этот простец духа стоял у подошвы Кордильер. Как он заплакал о Пушкине в "Лесе" - этим простым слезам 	Что дремучий лес, 	Призадумался... 	Не осилили тебя сильные, 	Так зарезала Осень черная, - 	Мы можем лучше довериться, чем более великолепному воспоминанию Пушкина о Байроне: 	Меж тем, как изумленный мир 	На урну Байрона взирает 	И хору европейских лир 	Близ Данте тень его внимает. 	До чего тут меньше любви! Есть великолепие широкой мысли, но нет той привязанности, что не умеет развязаться, нет той ограниченности сердца, в силу которой оно не умеет любить многого, и в особенности -любить противоположное, но зато же не угрожает любимому изменою... Пушкин был универсален. Это все замечают в нем, заметил еще Белинский, заметили даже раньше Белинского непосредственные друзья поэта, назвавшие его "протеем". Но есть во всякой универсальности граница, и на нее мы указываем: это- забвение. Пушкин был богат забвением, и может быть, более богат, чем это вообще удобно на земле, желательно на земле для ее юдоли, но это забвение - гениальное. Он все восходил в своем развитии; сколько "куколок", умерших трупиков оставил его великолепный полет; эти смертные остатки, сброшенные им с себя, внушают грусть тем, кто за ним не был в силах следовать. Где же конец полета? что, наконец, вечно и абсолютно? Атмосфера все реже и реже; Ты - Царь. Живи один... 	Глазам обыкновенного смертного трудно и тягостно за самого гения следить этот полет, взор, наконец, отрываться от него - потому то гениальные люди остаются непонятными для самых близких своих, к своему и их страданию!.. Не та ли темная пустота раскрывается перед этим восходящим полетом, которая делает гениальных людей безотчетно сумрачными и, убегая которой, люди, простые люди, так любят жаться на земле друг к другу, оплакивать друг друга, хранить один о другом память; и отсюда вытекли если не самые великолепные, то самые милые людские сказочки и песенки. Отсутствие постоянного и вечно одного и того же составляет неоспоримую черту Пушкина и в особом смысле-слабость его, впрочем, только перед слабейшими на земле. Собственно абсолютным перед нами является только его ум и критическая способность; но тем глубже и ярче выступает временность и слабость перед ним всего, что было на земле предметом его внимания, составило содержание его творений. Нет суженной, но в суженности-то и могучей цели, как нет осязаемо постоянной меры всем вещам, если не назвать ею вообще правду, вообще прелесть: но это-качества, а не имя предмета, как и не название лица или даже убеждения. Пушкин был великий "прельститель", "очарователь", владыко и распорядитель "чар", впрочем, и сам вечно живший под чарами. Но под чарами чего? Тут мы находим непрерывное движение и восхождение, и нет конца, нет и непредвидимо, даже, завершение восхождения: 	...В цепях, в унынии глубоком 	О светских радостях стараясь не жалеть, 	Еще надеясь жить, готовясь умереть, 	Безмолвен он сидел, и с ним в плаще широком, 	Под черным куколем, с распятием в руках, 	Согбенный старостью беседовал монах. 	Что смерть и бытие равны одно другому, 	Старик доказывал страдальцу молодому, 	Что здесь и там одна бессмертная душа 	И что подлунный мир не стоит ни гроша. 	С ним бедный Клавдио печально соглашался, 	А в сердце милою Джульеттой занимался. 	("Анджело") 	Какая правда, и вместе какое безмерное любование юности на себя, на радость жизни и мира! И около этого, с равною красотою, но не с большею правдою и не с большею простотою, умиление перед полным упразднением всякой юности и всякого земного тления: 	Отцы-пустынники и жены непорочны, 	Чтоб сердцем улетать во области заочны, 	Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв, 	Сложили множество божественных молитв; 	Но ни одна из них меня не умиляет, 	Как та, которую священник повторяет 	Во дни печальные великого поста; 	Всех чаще мне она приходит на уста - 	И падшего свежит неведомою силой: 	"Владыко дней моих! дух праздности унылой, 	Любоначалия, змеи сокрытой сей, 	И празднословия не дай душе моей; 	Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, 	Да брат мой от меня не примет осужденья, 	И дух смирения, терпения, любви 	И целомудрия мне в сердце оживи". 	У Пушкина давно замечено тяготение к контрастам. В таком отношении контраста стоят сын и отец в "Скупом рыцаре"; входящий к Альберту еврей есть еще контраст к легкомысленному и великодушному рыцарю и с тем вместе он ни мало не сроден и с рыцарем-отцом. Рачительный Сальери и гениальный Моцарт- в таком же между собою отношении взаимного отрицания. "Египетские ночи", быть может, лучший или, по крайней мере, самый роскошный пример этой манеры Пушкина; петербуржец Чарский, с его мелочной о себе озабоченностью, и скупой и гениальный "импровизатор", так мало усиливающийся скрыть свою жадность к деньгам, и, наконец - Клеопатра...; далее, если от лиц перейдем и к сценам: петербургский концерт и ночь в Александрии: какие сочетания! Откуда же этот закон у Пушкина, это тяготение его воображения к совмещению на небольшом куске полотна разительных противоположностей: закон прелести и как бы высшего засвидетельствования... о "несотворенном себе кумире". Мир был для Пушкина необозримым пантеоном, полным божеского и богов, однако, везде в контрасте друг с другом, и везде - без вечного, которому-нибудь поклонения. Это и делает абсолютным его, но без абсолютного в нем кроме одного искания бестрепетной правды во всем, что занимало его ум. Вечный гений - среди преходящих вещей. 	"Преходящими вещами" и остались для Пушкина все чужеродные идеалы. Они не отвергнуты, не опрокинуты. Нет, они все стоят на месте, и через поэзию Пушкина исторгают у нас слезы. Отсюда огромное воспитывающее и образующее значение Пушкина. Это - европейская школа для нас, заменяющая обширное путешествие и обширные библиотеки. Но дело в том, что сам Пушкин не сложил своих костей на чужом кладбище, но, помолившись, вернулся на родину цел и невредим. Надо, особенно, указать, что сказки, его предисловие к "Руслану" и вообще множество русизма относится к очень молодым годам, так что не верно изображать дело так, что вот "с годами он одумался и стал руссачком". Это- слишком простое представление, и неверное. Дело именно заключается в способности его к возрождению в его универсальности и простоте, простоте, всегда ему присущей. Он ни в чем не был напряжен. И... с Байроном он был Байрон; с Ариной Родионовной - угадчик ее души, смиренный записыватель ее рассказов; и когда пришлось писать "Историю села Горохина", писал ее как подлинный горохинец. Универсален и прост, но всегда и во всем; без швов в себе; без "разочарований" и переломов. В самом деле, не уметь разочаровываться, а уметь только очаровывать -замечательная черта положительности. 	* 	В своих тетрадях, посмертно найденных, он оставил следы критической работы над чужеземными гениями. Замечательную особенность Пушкина составляет то, что у него нельзя рассмотреть, где кончается вдохновение и начинается анализ, где умолк поэт и говорит философ. Отнимите у монолога Скупого рыцаря стихотворную форму, и перед вами платоновское рассуждение о человеческой страсти. У Пушкина не видно никаких швов и сшивок в его духовном образе. Слитность, монолитность - его особенность. Его огромная способность видеть и судить, изумительная и постоянная трезвость головы и помогла ему увидеть или ложное в каждом из владевших им гениев, или - и это гораздо чаще - ограниченное, узкое, односторонне-душевное (суждение о Байроне и Мольере). 	Он остался, из-под всех сбежавших с него красок, великою русскою душою. Мы упомянули о черновых его набросках, заговорили об его уме: в самом деле, среди современников его, умов значительных и иногда великих, мы не можем назвать ни одного, который был бы так свеже-поучителен для нас и так родственен и душевноблизок. Жуковский пережил Пушкина; Чаадаев был его учителем; Белинский был его моложе; однако все три как архаичны сравнительно с Пушкиным! Как, наконец, архаичны для нас даже корифеи 60-х годов: не враждебны, но именно старомодны. Между тем в публицистических своих заметках, как журналист, как гражданин, Пушкин не испортил бы гармонии, сев между нами как руководитель наш, как спикер сегодняшней словесной палаты. Вот удивительная в нем черта: он не только пожелал освобождения крепостного населения, но в пожелании предугадал и образ этого освобождения: 	...по манию царя... 	Как глубоки и отвечают современным нам мыслям его замечания о внутреннем управлении в царствование Екатерины II. Или его заметка о речи Николая 1 на Сенной площади, во время холерных беспорядков, к народу. Державин написал бы по этому поводу оду, Жуковский - элегию, Белинский - восторженную статью, и даже перед фактом оказался бы молод Герцен; Пушкин осторожно оговаривает: "Это хорошо раз: но нельзя повторять в другой раз, не рискуя встретить реплику, которая носила бы очень странный вид и на которую не всегда можно найтись удачно ответить". Это почти речь Каткова, его сухой слог и деловитая осторожность. До Пушкина мы имели в писателях одистов или сатириков, но только в Пушкине созрел гражданин, обладатель очень прозаических черт, но очень старых, седых, очень нужных. Обращаясь к императору Николаю, он говорил: 	Начало славных дней Петра 	Мрачили мятежи и казни, 	Но правдой он привлек сердца; 	Но нравы укротил наукой, 	И был от буйного стрельца 	Пред ним отличен Долгорукий, 	Самодержавною рукой 	Он смело сеял просвещенье. 	Семейным сходством будь же горд, 	Во всем будь пращуру подобен, 	Как он - неутомим и тверд 	И памятью, как он, незлобен (1). 	Этой твердости и спокойствия тона не было у Жуковского, не было у нервнокапризного Грибоедова. Из этого трезво спокойного настроения его души вытекли внешние хлопоты его об основании журнала: его черновые наброски в самом деле все представляют собою как бы подготовительный материал для журнала; из них некоторые в тоне и содержании суть передовые статьи первоклассного публициста, другие суть критические статьи, и последние всегда большей зрелости и содержательности, чем у Белинского. 	Появление "Современника" в формате, сохранившемся до минуты закрытия этого журнала, самым именем своим свидетельствует о крайней жадности Пушкина применить свой трезвый гений к обсуждению и разрешению текущих жизненных вопросов. Так из поэта и философа вырастал и уже вырос гражданин. 	У Гете Фауст, в самом конце второй части, занимается, - да всею душою, - простыми ирригационными работами: проводит канал и осушает поля. Мы знаем, что сам творец "Вертера" и "Фауста" с необыкновенным интересом ушел в научные изыскания: о теории цветов, о морфологии организмов. 	Есть кое-что родственное этому у Пушкина, в этом практицизме его, в журнальных хлопотах, публицистической озабоченности. Укажем здесь один контраст: Достоевский накануне смерти пишет самое громоздкое и обильное художественное созданье - "Карамазовых", Толстой - стариком создает самое скульптурное произведение, "Каренину", - Лермонтов - в последние полгода пишет множество и все лучших стихов. Но просматривая, что именно Пушкин написал в последние 1/2 года жизни, мы видим с удивлением все деловые работы, без новых поэтических вспышек или концепций. Мы можем подумать, что собственно поэтический круг в нем был сомкнут: он рассказал нам все с рождением принесенные им на землю "сны" и по всему вероятию остальная половина его жизни не была бы посвящена поэзии и особенно не была бы посвящена стихотворству, хотя, конечно, очень трудно гадать о недоконченной жизни. С достаточным правом во всяком случае можно предполагать, что если бы Пушкин прожил еще десять-двадцать лет, - то плеяда талантов, которых в русской литературе вызвал его гений, соединилась бы под его руководством в этом широко и задолго задуманном журнале. И история нашего развития общественного была бы вероятно иная, направилась бы иными путями. Гоголь, Лермонтов, Белинский, Герцен, Хомяков, позднее Достоевский пошли вразброд. Между ними раскололось и общество. Все последующие, после Пушкина, русские умы были более, чем он, фанатичны и самовластны, были как-то неприятно партийны, очевидно, не справляясь с задачами времени своего, с вопросами ума своего, не умея устоять против увлечений. Можно почти с уверенностью сказать, что проживи Пушкин дольше, в нашей литературе, вероятно, вовсе не было бы спора между западниками и славянофилами, в той резкой форме, как он происходил, потому что авторитет Пушкина в его литературном поколении был громаден, а этот спор между европейским Западом и Восточной Русью в Пушкине был уже кончен, когда он вступил на поприще журналиста. Между тем сколько сил отвлек этот спор и как бесспорны и просты истины, им добытые драгоценн
 ою враждой! Но отложим гадания, признаем бесспорное. 	Путь, пройденный Пушкиным в его духовном развитии, бесконечно сложен, утомительно длинен. Наше общество - до сих пор Бог весть где бы бродило, может быть, между балладами Жуковского и абсентенизмом Герцена и Чаадаева, если бы из последующих больших русских умов каждый, проходя еще в юности школу Пушкина, не созревал к своим 20-ти годам его 36-летнею, и гениальною 36-летнею, опытностью. И так совершилось, что в его единичном, личном духе Россия созрела, как бы прожив и проработав целое поколение.
 	[ПРИМЕЧАНИЕ В. РОЗАНОВА]
 	(1) Император Николай 1, поговорив с час с 26-летним Пушкиным, сказал: "Я говорил сейчас с умнейшим человеком в России". Очевидно, Россия перед обоими стояла одна и та же, хотя разница в высотах созерцания, казалось бы, была несравнимая.
 В. РОЗАНОВ О ПУШКИНСКОЙ АКАДЕМИИ
 	Наперерыв вся Россия думает, как еще и еще увенчать своего Пушкина. Италия, страна художеств, давала капитолийское венчание избранникам; смотря на всероссийские сборы к торжеству столетия рождения великого поэта, невольно приходит на ум, что Россия впервые дает избраннику ума и муз что-то похожее на это капитолийское венчание. Ко дню этому готовятся целые города. В газетах появляется известие, что вот "такой-то город" "так-то думает отпраздновать юбилей". И, главное, нет инициатора этих приготовлений; даже нет никого главного в них; нет руководителя. Готовится Россия, готовятся все, и все делается само собою. Это самая замечательная сторона в плетении венка, самая симпатичная. 	Да будет позволено сказать два слова об одном особенном увековечении памяти поэта, которое нам приходит на ум. Если что не идет к Пушкину, то это стих Лермонтова о себе: 	Я знал одной лишь думы власть, 	Одну, но пламенную, страсть... 	Напротив, Пушкина можно определять лишь отрицательно, т, е. отвечая "нет!", "нет!" и "нет!"- на попытку указать в нем одну господствующую думу, или - постоянно одно и то же, нерассеиваемое, настроение. Монотонность совершенно исключена из его гения; выразимся в терминах, особенно понятных: ему чужда монотонность, и, может быть, чужд в идейном смысле, в поэтическом смыслемонотеизм. Он- все -божник, т.е. идеал его дрожал на каждом листочке Божьего творения; в каждом лице человеческом, поискав, он мог или, по крайней мере, готов был его найти. Вся его жизнь и была таким-то собиранием этих идеалов, - прогулкою в Саду Божием, где он указывал человечеству: "А вот еще что можно любить!"... "или - вот это!...". "Но оглянитесь, разве то- хуже?!" Никто не оспорит, что в этом его суть. Чувства гневливости почти отсутствуют в нем. В этом отношении замечателен один отрывок, посмертно найденный в его бумагах; он в нем отвечал на упреки друзей, отчасти и на недоумение врагов, отчего он не отвечал ничего на жестокие критические приговоры, какие ему случалось читать о себе? Оправдание его вполне серьезно и почти пунктуально, но оканчивается припискою, которая в сущности зачеркивает все пункты: "никогда не мог преодолеть в себе смертной скуки подобного ответа". Не буквально, но смысл этот, и он отвечает всему, что мы знаем о поэте. Однако, не только поверхностно, но и плоско было бы думать о нем, что он страдал и, так сказать, тонул в какой-то любвеобильности, в вечном пылании положительными чувствами. Эта бенедиктовщина души также была совершенно исключена из его настроения. Нет,-он был серьезен, был вдумчив; хотя в Саду Божием,-он не издал ни одного "аха", но как бы вторично, в уме и поэтическом даре, он насаждал его, повторял дело Божиих рук... Но уже выходили не вещи, а идеи о вещах, - не цветок, но песня о цветке, однако покрывающая глубиною и красотою всю полноту его сложного строения. Так получился "П
 ушкин", эти "семь томов" обильно комментируемых созданий, где мы находим своеобразный и замкнутый, совершенно закругленный "мир" как "космос", как "украшенное Божие творение". Можно Пушкиным питаться и можно им одним пропитаться всю жизнь. Попробуйте жить Гоголем, попробуйте жить Лермонтовым: вы будете задушены их (сердечным и умственным) монотеизмом... Через немного времени вы почувствуете ужасную удушаемость себя, как в комнате с закрытыми окнами и насыщенной ароматом сильно пахучих цветов, и броситесь к двери с криком: "простора! воздуха!.." У Пушкина - все двери открыты, да и нет дверей, потому что нет стен, нет самой комнаты: это - в точности сад, где вы не устаете. 	Конечно, Россия никогда не станет "жить Пушкиным", как греки, не остановившись на Гомере, перешли к Пиндару, Софоклу; перешли к Аристофану. Но тут не недостаточность поэта, а потребность движения. В этом движении - потребность между прочим подышать и атмосферой исключительных настроений. "Мертвые души" и "Мцыри" - почти современны Пушкину, и замечательно, что из сада его поэзии Россия так быстро заглянула в эти два исключительные и фантастические кабинета. Вернемся к Пушкину. "Циклос", "круг" его созданий сам по себе, без отношения к историческому народному движению, вполне способен насытить человека и дать ему прожить собою всю жизнь. Скажем более; если Россия в некоторых исключительных своих душах, составляющих нить исторического вперед ее движения, конечно вечно будет обогащаться исключительностями, - будет искать ударных форм разного в веках, но единичного порознь и в каждую минуту, поэтического и философского монотеизма, - то в заурядных своих частях, которые трудятся, у коих есть практика жизни и теория не стала жизнью, она спокойно и до конца может питаться и жить одним Пушкиным. Т. е. Пушкин может быть таким же духовным родителем для России, как для Греции был - до самого ее конца -Гомер. Вы ищете сказки - он дает вам сказку; вы ищете светской шалости - вот она: 	Отдай любви 	Младые лета, 	И в шуме света 	Люби, Адель, 	Мою свирель. 	На каждую вашу нужду, и в каждый миг, когда вы захотели бы сорвать цветок и закрепить им память дорогого мгновения, заложить ее в дорогую страницу книги своей жизни - он подает вам цветок-стихотворение. И это не только относительно беспечальных мгновений, но и самых печальных, леденящих душу: 	Итак - хвала тебе, Чума! 	Нам не страшна могилы тьма, 	Нас не смутит твое призванье! 	Бокалы пеним дружно мы, 	И Девы-Розы пьем дыханье, 	Быть может - полное чумы. 	И сейчас - какая перемена тона: "Безбожный пир! Безбожные безумцы!" 	По этому-то богатству тонов, которые не исчерпаны ни обществом нашим, ни литературою, и в себе самих даже не исчерпаемы -"дондеже умрем"- мы и сказали, что Пушкин способен пропитать Россию до могилы не в исключительных ее натурах. 	Что же это значит? Откуда это богатство? Что это за особый строй души? Критика русская давно (еще с Белинского) его определила термином - "художественность". Художник есть тот, кто, может быть, и заражает, но ранее - сам заражается; в отличие от пророка, который только заражает, но - если позволительно перенесение узкого медицинского термина - заражается только Богом; Им слушаем; ему - Он открыт. "И небеса отверзты" - пророку: а художнику вечно открыта только земля, и, как это было с Пушкиным, - ему открыта бывает иногда вся земля. Не будем обманываться, что у Пушкина есть "Пророк"; это страница сирийской истории, сирийской пустыни, которую он отразил в прозрачном лоне своей души, как отразились в нем и страницы Аль-Корана: 	О, жены чистые Пророка!.. 	От всех вы жен отличены: 	Страшна для вас и тень порока, 	Под сладкой тенью тишины 	Живите скромно: вам пристало 	Безбрачной девы покрывало. 	Храните верныя сердца 	Для нег законных и стыдливых: 	Да взор лукавый нечестивых 	Не узрит вашего лица. 	А вы, о гости Магомета, 	Стекаясь к вечери его, 	Брегитесь суетами света 	Смутить пророка моего. 	В паренье дум благочестивых 	Не любит он велеречивых 	И слов нескромных и пустых... 	Почтите пир его смиреньем 	И целомудренным склоненьем 	Его невольниц молодых. 	И рядом с этою мусульманскою рапсодией - дивный православный канон: 	Отцы-пустынники и жены непорочны, 	Чтоб сердцем улетать во области заочны, 	Чтоб укреплять его средь дольных бурь и битв, 	Сложили множество божественных молитв... 	Но ни одна из них меня не умиляет, 	Как та, которую священник повторяет 	Во дни печальные великого поста. 	Всех чаще мне она приходит на уста - 	И падшего свежит неведомою силой: 	"Владыко дней моих! дух праздности унылой, 	Любоначалия, змеи сокрытой сей, 	И празднословия, - не дай душе моей! 	Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья, 	Да брат мой от меня не примет осужденья, 	И дух смирения, терпения, любви 	И целомудрия - мне в сердце оживи". 	Какая противоположность! Но один и другой тон равно серьезны. То есть истинно серьезное и оригинально серьезное в Пушкине было, так сказать, не звуки, которые он ловил, но ухо его. Есть знаменитое выражение, в Апокалипсисе и у Иезекииля, о небесных существах, "исполненных очей спереди и сзади, внутри и снаружи", т. е. существ - как ткани "очей", как полноты "очей". Все "очи, очи и очи", и вот - все существо; может быть--тайна всякого существа, каждого из нас?.. Тайна эта разгадывается в великих людях. Что такое Рафаэль, как не какой-то всемирный Глаз, человек, ставший Глазом, оформившийся весь в это огромное и необозримое видение, в котором переливались и переплелись земные и небесные краски, земные и небесные тени, штрихи?.. Он все видит и этим только видением он ограничен. Звуков он не слышит, не понимает; не понимает же мыслей, или очень ограниченно их понимает. И таков был Бетховен, столь же всемирное и такое же вековечное Ухо. Читатель простит, что я пишу нарицательные имена с большой буквы: до того очевидно, что нарицательное, т. е. общее свойство, стало собственным и личным и именуемым у этих людей. Пушкин был всемирное внимание, всемирная вдумчивость. Не только было бы напрасно искать у него одного господствующего тона, но совершенно очевидно, что этого тона и не было; что он пришел на землю не чтобы принести, но чтобы полюбить: полюбить эту прекрасную землю и, ничем исключительно новым не утолщив ее богатств, - скорее вознести ее к небу, и уж если обогатить, то самое небо - земными предметами, земным содержанием, земными тонами. Чувство трансцендентного ему совершенно чуждо, в противоположность Гоголю, Лермонтову, из новых - Достоевскому и Толстому. Самая молитва, как приведенная: "От
 цы-пустынники..." - у него всегда феномен, а не ноумен; поэтому рассеивается, а не стоит постоянно; и, в конце концов, - 	Ревет ли зверь в лесу ночном, 	Поет ли дева за холмом, 	На всякий звук 	Родит он отзвук... 	Преображенная земля, преобразуемая земля! Не падающие на землю зигзаги электричества, совсем нет! -но какое-то пресыщение изяществом всего, растущего с земли и из земли: 	Я помню чудное мгновенье: 	Передо мной явилась ты 	Как мимолетное виденье, 	Как гений чистой красоты 	- это стихотворение к А. П. Керн, повторенное в отношении к тысяче предметов, и образует поэзию Пушкина, ценное у Пушкина, правду Пушкина. 	Шли годы. Бурь порыв мятежный 	Рассеял прежние мечты, 	И я забыл твой голос нежный, 	Твои небесные черты. 	(Из того же стихотворения). 	И все так же забывал Пушкин, и на этом забвении основывалась его сила; т. е. сила к новому и столь же правдивому восхищению перед совершенно противоположным! Дар вечно нового (перед своим прежним) в поэзии, именно необозримое в поэзии многобожие, много-обожение, как последствие свободы ума от заповеди монотеистичной и немного монотонной, по крайней мере в поэзии монотонной: " Аз есмь Бог твой... и не будут тебе инии бози..." Ведь забывать - это и для каждого из нас есть условие вновь узнавать; и мы даже не научались бы, ничему бы не научались, если б в секунду научения каким-то волшебством не забывали совершенно всего, кроме этого единичного, что в данную секунду познаем. Монотеисты-евреи так и не образовали никакой науки. У них не было и нет дара забвения. 	* 	Но довольно о Пушкине и несколько слов -об его увенчании. Это- Академия Изящных Искусств,-которую мы хотели бы, чтобы она наименовалась Пушкинскою Академией. 	В самом деле, в России нет ее, России нужна она. И нет имени, нет памяти, нет гения, к коему она так приурочивалась бы, как к Пушкину. Пушкин- это земное изящество, это- универсальное изящество. И только. Но изящество, действительно возведенное к апофеозу, - отбежавшее от внешней красивости и приблизившееся к внутренней, к доброте и правде: 	Подруга дней моих суровых, 	Голубка дряхлая моя! 	Одна в глуши лесов сосновых 	Давно, давно ты ждешь меня! 	Ты под окном своей светлицы 	Горюешь, будто на часах, 	И медлят поминутно спицы 	В твоих наморщенных руках. 	В самом деле, в одном отношении мы можем назвать Пушкина самым красивым во всемирной литературе поэтом, потому что красота у него сошла вглубь, пошла внутрь. Тут две тысячи лет нового углубления, христианского развития сердца, но пошедшего не специально в религию, а отраженно бросившего зарю на искусство. И в самом деле - 	Голубка дряхлая мо 	- о няне старой: почему это не есть Небесная Афродита, христианская Афродита, которую предчувствовал Платон, сумрачно говоря "нет! нет! нет!" по отношению к своим, к афинским, смазливым и ограниченным богам. Земные боги умерли; сошли небесные боги. 	Академия Изящных Искусств - в Петербурге ли или, еще лучше, в Царском Селе,-это питомник изящества и всяких изящных дисциплин, без всякого ограничения; питомник, в который войдя, великий поэт повторил бы собственный стих: 	...весел вхожу, ваятель, в твою мастерскую: 	Гипсу ты мысли даешь, мрамор послушен тебе. 	Сколько богов, и богинь, и героев 	Тут Аполлон - идеал, там Ниобея - печаль... 	Весело мне!
 	Мы воспользовались стихом, чтобы весело очертить радостную мысль собственным словом художника и, так сказать, ввести читателя в мир душевной его, поэта, радости, если б он вошел в питомник изящества, в самом деле над ним воздвигнутый мавзолеем. Кстати, в мастерской художника, средь Аполлонов и Ниобей, Пушкин вспомнил усопшего же: 	...в толпе молчаливых кумиров 	Грустен гуляю: со мной доброго Дельвига нет; 	В темной могиле почил художников друг и советник. 	Как бы он обнял тебя, как бы гордился тобой! 	Конечно, мы даже и отдаленно не разумеем здесь Школы Живописи или Ваяния в их изолированности, что все уже есть; - хотя, конечно, ничему не помешает параллелизм в них или к ним. Есть изящные вещи, но есть еще само изящество, коего и живопись, и ваяния суть только факультеты. И как помимо Медицинской Академии есть Университет, - так может быть и настоль же нужна около специальных художественных школ Академия Изящных Искусств: которая была бы столько же академиею архитектуры, как и академиею вокального совершенствования, музыкальных упражнений, равно чтений из Магабараты и Рамаяны, и все прочее. На Западе давно есть наука искусства, история искусства; искусство вообще есть нечто разнородное с наукой, есть даже огромная поправка к науке, может быть - другой мир, великое ограничение разума и его претензий. Для науки - пусть недостаточно - но все же много у нас сделано. И если не ничего, то чрезвычайно мало сделано для искусств. Даже нельзя скоро найти и может быть даже вовсе нельзя найти в России места, куда придя, можно было бы совершенно быть уверенным, что вот здесь узнаешь о плодах работ Винкельмана или о результатах критики Лессинга. "Критики"... Какая богатая область у нас, в нашей собственной истории и развитии! - но кафедры истории русской критики, или кафедры истории критики всемирной, или - теории критики, нигде в России нет. Вот - для проектируемой нами Академии - ряд кафедр, которые достаточно назвать, чтобы почувствовать, как они нужны, как они уместны в России. 	Наш театр... разве он не пережил эпоху Оффенбаха, и разве ее допустила бы серьезная, доминирующая в стране школа, как именно Университет Изящного, с свободным карающим бичом в руке? Какова роль Шекспира на нашем театре? Что мы успеваем сделать для народного театра? Вы видите, что не только кафедры на этот зов, на эту мысль бегут, но и бегут темы, т. е. нужды дня, и, сбегаясь на улице, так сказать, роют уже фундамент нового здания, на фронтоне которого были бы 	И мраморные циркули и лиры, 	И свитки - в мраморных руках. 	И наряду с нею, этою воспоминаемою красотою, - 	...арфа серафима, 	которой умел внимать 	В священном ужасе поэт. 	Академия Изящных Искусств непременно стала бы авторитетом изящества, критиком в изящном. И когда все виды красоты так глубоко падают теперь, и Афродита уличная решительно не дает прохода добрым людям, даже обывателям, сторонним искусству, - право же, в такое время не лишне два раза "отмерять" прежде, чем решительно и строго отказать на просьбу "о неуместной затее"... Да встретит слово это добрую минуту...
 В. РОЗАНОВ ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ
 	Пушкин есть поэт мирового "лада", - ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей, и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется - в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, как мир держится и чем держится - можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос - "да стоит ли миру держаться", - можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: "Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано..." 	Просто - царь неразрушимого царства. "С Пушкиным- хорошо жить". "С Пушкиным- лафа", как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада, - и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину. 	Ну, - тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным "лафа", то чего же больше. "Больше никуда не пойдешь", если все "так хорошо". 	Остроумие мира однако заключается в том, что он развивается, движется и вообще "не стоит на месте" ...Ба! - откуда? Если "с Пушкиным" - то движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и "охранку"... 	- Не хочу быть сохраненным... 	Странно. Но что же делать с этим "не хочу". Движется. Пошел... 	Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него "ноги"-то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующий глаз. "Бежит канашка",-говорит хулиган со стороны. "Ничего не поделаешь", - "Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил, да и убежал". Так можно рассказать "своими словами" историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире. "Умираем"... 	Если "блаженство", то зачем же умирать? А все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели - и убежишь. Если "смерть", то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаться до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума- и человек удерживается в черте безумия лишь насколько умеет или позволяет себе "не думать о смерти". 	"Не умею" и "не хочу" или еще "не способен": и этим спасается от "побыть на 11-й версте". 	Литература наша может быть счастливее всех литератур, именно гармоничнее их всех, потому что в ней единственно "лад" выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и "разлад"; и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического движения. "Как может быть перемена", "каким образом перемена есть"... 	Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, - почему мир "вскочил и убежал"... 	Лермонтов никуда не приходит, а только уходит... Вы его вечно увидите "со спины". Какую бы вы ему "гармонию" ни дали, какой бы вы ему "рай" ни насадили, - вы видите, что он берется "за скобку двери"... "Прощайте! ухожу!" - сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего, кроме этого. А этим полно все. 	"Разлад", "не хочется", "отвращение" - вот все, что он "пел". "Да чего не хочется, - хоть назови"... Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. "Не хочется, и шабаш", - в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как "лад" Пушкина. Пушкину и в тюрьме было бы хорошо. 	Лермонтову и в раю было бы скверно. Этот "ни рай, ни ад" и есть движение. Русская литература соответственно объяснила движение. И именно - моральное, духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение. 	Есть ли что-нибудь "над Пушкиным и Лермонтовым", "дальше их?" Пожалуй - есть. 	- Гармоническое движение. 	Страшное мира, что он "движется" (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он "гармонично движется" (отрицание Лермонтова). Через это "рай потерян" (мировая проблема "Потерянного рая"), но и "ад разрушен" (непоколебимое слово Евангелия). 	Ни "да", ни "нет", а что-то среднее. Не "средненькое" и смешное, не "мещанское", а - великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не "черт мазал чернилами по столу пальцем"... Нет-с, господа: перед всемирной историей - поклонитесь. От Чингис-хана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было "кое-что", над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает. 	Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире всетаки отрицание, - и хотя есть "смерть" и "царит смерть", но "побеждает однако жизнь и в конце концов остается последнею..." Все возвращается к тому, что мы все знаем: "Бог сильнее диавола, хотя диавол есть"... Вот как объясняется "моральное движение" и даже "подводится ему итог". В итоге - все-таки "религия"... В итоге - все-таки "церковь"... 	С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем "танцующим" (их много): м-"Господа, здесь тише; господа, около этого - тише". "Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия - вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах".
 В. РОЗАНОВ КОЕ-ЧТО НОВОЕ О ПУШКИНЕ
 	Самое скучное в литературе - это повторения. И бывают прекрасные и нужные темы, которые вступают в опаснейшую минуту своего существования, когда ум человеческий начинает бесплодно вертеться около них, не находя ничего нового и в то же время по какой-либо причине не желая или не будучи в состоянии отстать от темы. Лучшие задачи, цели погибли от этого. Некрасов не от того сравнительно забыт, что был плох, но от того, что после него начали перепевать его темы, не находя более в круге их ни новой мысли, ни свежего чувства, ни оригинального слова. Всем стало ужасно скучно... После двух памятных торжеств над Пушкиныммосковского и петербургского, имя поэта находится перед такою же опасною минутою человеческой изболтанности. Хочется о нем говорить, но нечего о нем говорить. Однако совершенно ли нечего? Где граница возможного и невозможного? Скажем так: о "Пушкине вообще" - нечего более говорить и не нужно более говорить; "Пушкин вообще" - так исчерпан, выговорен, обдуман, что на этих путях даже очень остроумный критик будет впадать только в болтовню. Нельзя собирать сто первого зерна ни с какого колоса. Но если формулы, характеристики, очерки "вообще" - не нужны, то наступает настоящее время для "Пушкина в подробностях". Крошечные его пьесы суть часто миры прелестного и глубокого. И заскучив, решительно заскучав над "Пушкиным, как человеком", "как национальным поэтом", "как гражданином" и т. д., и т. д., мы можем отдохнуть и насладиться, и надолго насладиться эстетически, идейно и философски просто над одною определенною страницею Пушкина. Здесь для остроумия критика, для историка, для мыслителя - продолжительная прохлада от зноя мысли, от суеты мысли; огромные темы для размышления и наблюдения. 	Жид и Пушкин... что общего между мелочным торгашом и великодушнейшим из смертных? Какое взаимное понимание? Не знаем мыслей евреев о Пушкине, но ярко помним эти строки Пушкина из "Скупого рыцаря". Только в "Венецианском купце" есть такое же проникание. Альберт говорит: 		Иль рыцарского слова 	Тебе, собака, мало? 	Ж и д 		Ваше слово, 	Пока вы живы - много, много значит. 	Все сундуки фламандских богачей, 	Как талисман, оно вам отопрет, 	Но если вы его передадите, 	Мне, бедному еврею, а меж тем 	Умрете (Боже сохрани!), тогда 	В моих руках оно подобно будет 	Ключу от брошенной шкатулки в море. 	Хитрость, лесть в этом как бы испуге при мысли о смерти ему постороннего и ненужного человека, и какая-то сжатость и замкнутость в себе в свою очередь никому ненужного "жида" чудно передана всего в восьми строках. "Я один и мне никто не поможет. Я должен помогать себе сам". И сейчас внимайте, что-то опытное и старое, что-то библейское в духе строк: 	Ужель отец меня переживет? 	Ж и д 	Как знать? Дни наши сочтены не нами: 	Цвел юноша вечор, а нынче умер, 	И вот его четыре старика 	Несут на сгорбленных плечах в могилу. 	Ведь это - мысль, страница, отсвет Библии? Это - глубоко и прекрасно, как в "Эклезиасте" и однако без малейшей ему подражательности, в обороте мысли, чисто пушкинском, Альберт говорит: что я стану делать с деньгами тридцать лет, если отец проживет тридцать лет? 	Тогда и деньги 	На что мне пригодятся? 	Ж и д 	Деньги? - Деньги 	Всегда, во всякий возраст нам пригодны; 	Но юноша в них ищет слуг проворных 	И, не жалея, шлет туда-сюда, 	Старик же видит в них друзей надежных 	И бережет их, как зеницу ока. 	Какая старость ответа, какая мудрая старость! Мы удивляемся, почему "жид" побеждает русского, да победил и француза, между тем, в строках Пушкина есть ответ на это. "Жид"- всемирный старик, а между тем все европейские народы еще очень молоды и как-то малоопытны душою. Старик всегда обойдет юношу, не потому, чтобы он был умнее и даровитее его, и в особенности не потому, чтобы он был нравственно крепче его, но потому, что он опытнее, больше видел и наконец более вынослив. В чисто вводном лице, на минуту и побочно введенном в пьесу, Пушкин и набросал эти главные и существенные черты, под которыми мы должны рассматривать "загадочное лицо" европейской цивилизации. Если мы сравним с этим очерком знаменитого Янкеля у Гоголя, мы поразимся, до чего мало схватил Гоголь в теме, как скользнул по ней. Янкель болтает ногами, когда его хотели бросить в Днепр - во-первых; Янкель бормочет, покрывшись простынею во время молитвы - во-вторых; и в-третьих - Янкель называет, пробираясь в тюрьму, хорунжего полковником. И ни впервых, ни во-вторых, ни в-третьих не выходит ничего всемирного, как в смысле значительности, так и силы. Пушкин сразу угадал: всемирное в "жиде" - его старость. 	Было бы ошибочно думать, что какой-нибудь народ может достигнуть скольконибудь значительной старости, т. е. долговечности, не имея чего-нибудь, что согревало бы его в веках и наконец в тысячелетиях. Печальная сторона отношений между евреями и Европою заключается в том, что к Европе они обращены исключительно отрицательными, действительно дурными и ничтожными своими сторонами, а теплая красота еврея обращена исключительно внутрь себя. Это - семья еврейская. Он с нами соприкасается как торгаш, как продавец и часто как обманщик; но, вдумаясь в это, нельзя же не засмеяться мысли, что тысячи лет можно прожить только торгуя и не имея ничего более заметного. Еврей, в исторических и общественных его судьбах, очень похож на того сатира, о котором говорит, устами Алкивиада, Платон в конце "Пира". Статуя сатира ставилась в греческих домах и представляла собою в сущности шкаф. Ее раскрывали и внутри открывались сокровища, золотая утварь, драгоценные камни. Но только хозяин дома умел и мог его открыть; для всякого же гостя статуя являла обыкновенные, отвратительные черты этого низкого божества греков. Так и еврей. Что такое в нем хорошего - это знают его дети, его жена, его отец. Мы знаем в нем только отвратительное: пронырство, жадность, торговую безжалостность. Но замечательно, что Пушкин сумел растворить сатира и уловить, что изнутри и для себя они вовсе не то, что снаружи и для нас. У него есть "Начало повести", т. е. был обширный сюжет на обширную тему, которого выполнено только начало: 	В еврейской хижине лампада 	В одном углу горит; 	Перед лампадою старик 	Читает библию. Седые 	На книгу падают власы, 	Над колыбелию пустой 	Еврейка плачет молодая. 	В другом углу, главой 	Поникнув, молодой еврей 	Глубоко в думу погружен. 	В печальной хижине старушка 	Готовит скудную трапезу. 	Старик, закрыв святую книгу, 	Застежки медные сомкнул. 	Старуха ставит бедный ужин 	На стол и всю семью зовет: 	Никто нейдет, забыв о пище. 	Текут в безмолвии часы. 	Уснуло все под сенью ночи, - 	Еврейской хижины одной 	Не посетил отрадный сон. 	На колокольне городской 	Бьет полночь. - Вдруг рукой тяжелой 	Стучатся к ним - семья вздрогнула. 	Младой еврей встает и дверь 	С недоуменьем отворяет - 	И входит незнакомый странник... 	Что хотел рассказать Пушкин- неизвестно. Можно только догадываться, что он хотел взять средневековый сюжет из истории религиозного преследования евреев, и "незнакомый странник" есть или дозор св. инквизиции, или член какого-нибудь еще иного судилища. Но оставим предположения. Ни кожаных застежек на книгах, ни лампад у евреев нет; здесь вся внешность неправильна; и тем правильнее - дух, "Лампада" есть способ нашего европейского религиозного освещения, и Пушкин безотчетно употребил его как способ религиозно осветить и выразить то, что и в самом себе священно. "Жид" взят здесь в том особенном сцеплении отношений, которое составляет его всемирную крепость. После тех аллегорических, символических и преобразовательных истолкований Библии, которые были сделаны на Западе и Востоке в средние века и ни малейше не отвечают ни тому, как сами евреи понимают смысл священной своей книги, ни ее прямому, чистому и незапутанному значению, можно кажется остановиться на мысли, что весь библейский теизм есть собственно семейный теизм, что здесь как его родник, так и предметное устроение. И Пушкин это понял и безмолвно указал. 	* 	Мы указываем это мимоходом, потому что на отношение пушкинского гения к семитизму никогда не было до сих пор обращено внимания. Настоящий предмет нашей статьи - прекрасные биографические соображения, высказанные И. Л. Щегловым в "Литературных приложениях" к "Торгово-Промышленной газете" относительно источников пушкинского творчества. "Нескромные догадки" - так озаглавил он свой этюд. Посвящен он "Каменному гостю" и "Моцарту и Сальери". Справедливо говорит г. Щеглов, что под самыми жизненными созданиями поэтов, как бы они ни были отвлечены в окончательной отделке, лежат жизненные впечатления, личные думы и иногда личная судьба их творцов. "Каменный гость", "Скупой рыцарь", "Пир во время чумы" и "Моцарт и Сальери" написаны осенью 1830 года в селе Болдине, и г. Щеглов пытается ориентироваться среди обстоятельств этих дней и восстановить приблизительно думы поэта. "Думы эти были, - пишет он, - как известно, невеселого свойства. Приближение холеры, денежные затруднения и разные волнения и огорчения, вызванные предстоящей свадьбой, все это настраивало мысль и лиру поэта на самый скорбный лад... И вот, под влиянием грозного призрака смерти, он пишет потрясающие сцены "Пир во время чумы"; денежный гнет вызывает в нем злые мысли о предательской власти денег, что отражается более чем прозрачно в "Скупом рыцаре". Его собственное высокое положение, как писателя, и вместе оскорбительная тяжкая материальная зависимость весьма недалеки от положения благородного рыцаря Альберта, вынужденного обращаться за презренным металлом к презренному жиду. А трагическая сцена барона с сыном, разыгрывающаяся в присутствии герцога, - весьма недвусмысленно намекает на известную тяжелую сцену, происшедшую в селе Михайловском между Пушкиным-сыном и Пушкиным-отцом, в присутствии брата Льва. Наконец "Моцарт и Сальери" и "Каменный гость?.." 	Автор ставит вопрос и рядом мельчайших штрихов доказывает, что и здесь лежат автобиографические родники. В "Дон-Жуане" Пушкин сводит концы своей молодости перед женитьбой. Это - взгляд назад и таинственное предчувствие будущего. Напр. в стихах: 	А завтра же до короля дойдет, 	Что Дон-Жуан из ссылки самовольно 	В Мадрид явился - что тогда, скажите, 	Он с вами сделает?.. 	Это вопрос Лепорелло навеян воспоминанием Пушкина о попытке, к счастью неудачной, без разрешения оставить ссылку в Михайловском и явиться неожиданно в столицу. Восклицание Дон-Жуана: 	А муж ее был негодяй суровый - 	Узнал я поздно... Бедная Инеза!.. 	есть опять реальный факт. Под Инезой скрыто воспоминание о г-же Ризнич. Богатый помещик Сабаньский, с которым Ризнич уехала из Одессы в Вену, скоро потом ее бросил и она умерла в нищете и одиночестве". Под Лаурою выведена Керн. "Характер Лауры, веселой, легкомысленной, живущей одной любовью и не думающей о завтрашнем дне, кружащей головы испанским грандам, одинаково и мрачному ДонКарлосу, и жизнерадостному Дон-Жуану... как нельзя более сходен с характером тригорской Лауры - А. П. Керн - стоит только перенестись воображением из комнаты Лауры в окрестности Тригорского. Там та же гитара, то же пение, те же восторги веселой молодой компании"... Лаура поет и гости восхищаются: 	Какие звуки! Сколько в них души! 	А чьи слова, Лаура? 	Л а у р а 	Дон-Жуана. Их сочинил когда-то 	Мой верный друг, мой ветреный любовник. 	В самом деле - это оглядка женящегося Пушкина на себя и свои отношения к обворожительной девушке, потом так несчастной. Как очень правдоподобно догадывается г. Щеглов, даже фигура Лепорелло - не выдумана. У Пушкина был безотлучный слуга Ипполит, всюду его сопровождавший. Из Оренбурга он пишет о нем жене: "Одно меня сокрушает - человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит он меня, свет-то мой Ипполит, да и только". В другом месте: "Важное открытие: Ипполит говорит по-французски". 	В "Моцарте и Сальери" автор "Нескромных догадок" - усматривает горькие воспоминания поэта о Баратынском. Материалом для его соображений послужили письма Баратынского к И. В. Киреевскому, впервые появившиеся в "Татевском Сборнике", изданном С. А. Рачинским, и извлеченные из местного Татевского архива. Известно необыкновенное горькое чувство, часто соединяемое Пушкиным с мыслью о дружбе; между тем как о нем определенно известно, что сам он был чудно открытая и ясная, безоблачная душа. Эта горечь воспоминаний давно могла дать подозрение, что около Пушкина стояла какая-то облачная туча, которою напрасно усиливалась пронизать своими лучами пушкинская "дружба", - и г. Щеглов опять очень правдоподобно указывает Баратынского- Сальери. В "Татевском Сборнике" приведены письма Баратынского, которые никак не могли попасть на глаза Пушкину, и где отзывы о пушкинском творчестве более чем странны: "Если бы все, что есть в "Онегине", было собственностью Пушкина, то без сомнения он ручался бы за гений писателя. Но форма принадлежит Байрону, тон - тоже. Множество поэтических подробностей заимствовано у того и у другого. Пушкину принадлежат в "Онегине" характеры его героев и местные описания России. Характеры его бледны. Онегин развит не глубоко. Татьяна не имеет особенности. Ленский-ничтожен. Местные описания прекрасны, но только там, где чистая пластика. Нет ничего такого, что бы решительно характеризовало наш русский быт. Вообще это произведение носит на себе печать первого опыта, хотя опыта человека с большим дарованием. Оно блестяще, но почти все ученическое, потому что почти все подражательное. Так пишут обыкновенно в первой молодости, из любви к поэтическим формам более, нежели из настоящей потребности выражаться. Вот тебе теперешнее мое мнение об "Онегине". Поверяю его тебе за тайну и надеюсь, что она останется между нами, ибо мне весьма не кстати строго критиковать Пушкина..." 	Действительно "не кстати". В другом месте он ставит подражания народным песням Дельвига выше народных сказок Пушкина. При появлении "Бориса Годунова" он "на слово верит своему брату, что гораздо выше его одновременно появившаяся историческая трагедия Хомякова". - "На слово верю", т. е. а priori хочу верить. И одновременно с этим в письмах к самому Пушкину он рассыпался в похвалах, в одном месте сравнивая его поэтическую деятельность даже с государственною деятельностью Петра Великого. - "Тут выходит, - замечает г. Щеглов, - уже не только обычное у вторых нумеров jalousie de metier , но прямо вероломство". 	По крайней мере - недоброжелательство, явно неосновательное и очевидно скрываемое ("не показывай письма Пушкину"). Баратынский принадлежит к прекрасным нашим поэтам, но его характер и литературная судьба действительно очерчиваются этим признанием о себе Сальери. 	Отверг я рано праздные забавы; 	Науки, чуждые музыке, были 	Постылы мне; упрямо и надменно 	От них отрекся я и предалс 	Одной музыке. Труден первый шаг 	И скучен первый путь. Преодолел 	Я ранние невзгоды. Ремесло 	Поставил я подножием искусству; 	Я сделался ремесленник; перстам 	Придал послушную, сухую беглость 	И верность уху. Звуки умертвив, 	Музыку я разъял, как труп. Поверил 	Я алгеброй гармонию. Тогда 	Уже дерзнул, в науке искушенный, 	Предаться неге творческой мечты. 	Я стал творить, но в тишине, но в тайне, 	Не смея помышлять еще о славе. 	В самом деле - это так конкретно, как бы с кого-то списано, - "Я не отказываюсь писать; но хочется на время, и даже долгое время, перестать печатать. Поэзия для меня не самолюбивое наслаждение. Я не имею нужды в похвалах (разумеется, черни), но не вижу, почему обязан подвергаться ее ругательствам". Это - язык Сальери! Между тем- это письмо Баратынского. И наконец грустное признание последнего, всегда казавшееся нам chef d'oeuvre его поэзии, по искренности глубокого сознания. 	Не ослеплен я музою моею: 	Красавицей ее не назовут 	И юноши, узрев ее, за нею 	Толпой влюбленною не побегут. 	Приманивать изысканным убором, 	Игрою глаз, блестящим разговором 	Ни склонности у ней, ни дара нет; 	Но поражен бывает мельком свет 	Ее лица не общим выраженьем, 	Ее речей спокойной красотой; 	И он скорей чем едким осужденьем 	Ее почтит небрежной похвалой. 	Опять это язык и мысли Сальери, которые можно почти вплести в пушкинскую пьесу. И везде почти у Баратынского та же мысль, например: 	И я в безвестности, для жизни жизнь люб 	Что нужды до былых иль будущих племен? 	Я, не внимаемый, довольно награжден 	За звуки звуками, а за мечты мечтами. 	("Финляндия"). 	Тот же язык в стихотворении: 	О счастии с младенчества тоскуя, 	Все счастьем беден я ... 	и-прочее. Сальери - глубок. Сальери только не даровит тем особенным и действительно почти случайным даром, который Бог весть откуда приносит на землю "райские виденья", который творцу ничего не стоит, дается ему даром и совершенно затмевает глубокие и трудные дары, какими обладает иной раз душа возвышенная и только лишенная этого специального дара. Тут - несправедливость, тут действительная и роковая несправедливость, и Пушкин в бессмертной пьесе возвел к вечному началу случай своей жизни. Пьеса его первоначально и называлась просто "Зависть". Перенесение литературных отношений на музыкальные -только аноним для прикрытия лиц, как и придуманные имена Моцарта и Сальери. Что творение это глубоко субъективно и лично, видно из того, что в нем, как и в "Каменном госте", проходит образ смерти, выразившийся в столь не сродных сюжетах. Дон-Жуан в "Каменном госте" и Моцарт в последней пьесе - один характер, под которым мы можем почти прочесть подпись: "я, Пушкин". В одной пьесе он взят как член общества, в окружении ласкающих сирен; в другой- как творец, с стоящей около тенью "друга". В самом деле, отчетливы отношения к Пушкину Языкова, Дельвига, Пущина, горе по нем Гоголя, стихи о нем Лермонтова; но один друг, о котором сам Пушкин высказал самые шумные похвалы в печати, всегда выдвигая его с собой и почти вперед себя, до сих пор оставался в тени и не рассмотренным в своем обратном отношении к Пушкину. В то же время Пушкин время от времени вскрикивал от боли какой-то "дружбы" и наконец запечатлел мучительное и долгое ее впечатление в диалогах поразительной глубины. Догадки г. Щеглова так интересны и многозначительны, что хочется, чтобы он приложил дальнейшее усердие к их разработке. Они очень правдоподобны и мы должны быть благодарны автору уже за то, что он наводит мысль исследователя, открывает дверь исследованиям.
 Л. ШЕСТОВ А. С. ПУШКИН
 	Через месяц без малого - исполняется ровно сто лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина- и к сожалению-почти уже 62 года со дня его смерти. Он прожил всего одну треть человеческого века; он едва достиг возраста предельной человеческой зрелости и в 37 лет - был вырван из жизни, не знающей пощады рукой смерти. И как он умер! Не болезнь, не случай положил конец его дням: его убил такой же, как и он, смертный человек, в раздражении оскорбленного самолюбия, забывший, может, еще проще того, даже никогда и не знавший, на какую драгоценную жизнь посягает он. Века сохранили нам имя Герострата, уничтожившего храм Дианы Эфесской. На земле человеческие руки не созидали еще храма, который мог бы сравниться по красоте своей с великой душой Пушкина. И, если бы у несчастного Дантеса было честолюбие греческого безумца- он мог бы быть вполне удовлетворен. До тех пор, пока будет существовать русский народ, до тех пор, пока сохранится в истории память о нем-новые поколения, узнавая о своем великом поэте, будут вспоминать и об его убийце. И не мудрено! Если за свою короткую жизнь Пушкин успел столько сделать для своего народа, то какими сокровищами поэзии и красоты подарил бы он, если не был подкошен в расцвете своих сил бессмысленной пулей пустого человека. Заметьте удивительное - но вместе с тем любопытное совпадение. У нас Пушкин умер в 37 лет. В Англии другой великий мировой гений с 38 лет начинает создавать лучшие свои трагедии, те трагедии, которые окружили его имя чудным ореолом и дали ему право на имя Гомера новой истории. Я говорю о Шекспире: его "Гамлет" и "Юлий Цезарь" появились около 1602, 1603 года, когда поэт перешел за возраст 37 лет. А вслед за этими двумя пьесами - стали следовать одна за другой величайшие создания искусства - "Макбет", "Отелло", "Король Лир", "Кориолан", "Антоний и Клеопатра" и т. д. Если бы Шекспир умер в возрасте Пушкина, мы не знали бы ни "Гамлета", ни "Лира" - и вместе с ними во всемирной литературе погиб бы еще целый ряд

 вдохновенных дивных произведений, внушенных их авторам бессмертным гением великого английского поэта. А Пушкин умер в 37 лет! Какого "Гамлета", какого "Макбета" унес он с собой в могилу и что было бы с русской литературой, если бы Пушкин прожил столько же, сколько и Шекспир? Я уже не говорю о таких долговечных гениях, как Гете, или Виктор Гюго, успевших "вполне отдышаться" здешней жизнью и ушедших из этого мира после того, как ими было все исполнено, что они могли только сделать. Да, 62 года прошло с тех пор, как Пушкин умер, пора бы, кажется, примириться с печальным фактом его безвременной гибели, но каждый раз, когда приходится вспоминать об ужасном событии, нет возможности подавить рвущийся из груди невольный вздох. Мы не можем простить судьбе и ее орудию, Дантесу, их жестокости. Кто возместит нам эту страшную утрату? Но - не нужно быть слишком неблагодарными судьбе. Пушкина у нас нет, Пушкина у нас отняли, вместе с ним ушли навсегда в могилу бесценнейшие перлы художественного творчества. Но, - Пушкин у нас был, и от него осталось великое наследие, которое уже никакими силами не может быть вырвано у нас. Это наследие - вся русская литература. Когда-то, не так давно еще при слове "литература" наша мысль невольно обращалась к Западу. Там, думали мы - есть все, чем может похвалиться творческая человеческая душа. Там, там Данте, Шекспир, Гете. Теперь не то: теперь люди западной культуры с удивлением и недоумением идут к нам, своим вечным ученикам, и с жадной радостью прислушиваются к новым словам, раздающимся в русской литературе. Давно ли еще Жорж Занд и Виктор Гюго были неограниченными властителями и повелителями в международном государстве всемирной литературы? Прислушайтесь теперь: у кого учатся? У графа Толстого, каждое новое произведение которого передается чуть ли не по телеграфу в близкие и отдаленные страны, у Достоевского, которому так тщательно, хотя и безуспешно подражают и французские, и немецкие, и английские, и итальянские романисты. А гр. Толстой и Достоевский - это духовные де
 ти Пушкина; их произведения - принадлежат им наполовину; другая половина-принята ими, как готовое наследство, созданное и сохраненное их великим отцом. Достоевский, в своей знаменитой речи, к сожалению неправильно понятой многими и потому приведшей к ожесточенной и неприятной полемике, сам почти говорит это. Гр. Толстой, правда, отрекается от Пушкина, и даже выразил в своей книге "Что такое искусство" удивление по поводу того, что Пушкину в 80-х годах воздвигли в Москве памятник. Но от этого дело нисколько не изменяет своего характера. Что бы ни говорил Толстой- все мы знаем, что им в настоящий момент руководит не беспристрастная справедливость историка-судьи, а посторонние соображения, потребности минуты. Сейчас он занят проповедью; все, что может содействовать целям этой проповеди, он хвалит; все, что вредит им - он порицает. Он отрекся от Пушкина, но он не отрекся от "Войны и Мира" и "Анны Карениной". Он в обоих случаях был равно прав. Но мы, которые в великих толстовских романах видим наиболее полное выражение творческой русской мысли, мы знаем, от кого эта мысль получила начало, мы знаем тот единый, бездонный и глубочайший источник, из которого на веки вечные будут брать начало все течения нашей литературы. Иностранцы, восхищающиеся теперь Толстым и Достоевским, - в сущности отдают дань Пушкину. Пушкин им недоступен, т. к. русского языка они не знают, а в переводе стихотворные произведения совершенно теряются. Но преемники Пушкина не сказали больше, чем их родоначальник. И именно тем велики они, что умели держаться раз указанного им пути. 	В чем же состояло наследие, завещанное великим учителем многочисленным ученикам своим? Я говорю многочисленным, ибо граф Толстой и Достоевский были раньше названы мною лишь как наиболее крупные, талантливые и типические выразители пушкинского духа. За ними есть еще огромная масса писателей, с большими или меньшими дарованиями. Не только такой писатель, как Тургенев, или такие таланты, как Писемский и Гончаров - все почти, хоть сколько-нибудь выдающиеся в литературе писатели - носят на себе печать влияния Пушкина. Посмотрите для примера хотя бы на Гаршина и Надсона, которые отцвели не успевши расцвесть - и в них вы увидите верных учеников Пушкина. Не только художники, - все лучшие русские писатели имели на знамени своем одну вечную надпись ad majorem gloriam Пушкина. Так всеобъемлющ был гений нашего великого поэта. Белинский сказал о Пушкине, что его поэзия учила людей гуманности. Это высокая похвала, в устах Белинского много значившая. Великий критик хотел этими словами сказать о поэте то, что Гамлет говорил о своем отце: "Человек он был во всем значении этого слова - другого равного ему не найти во всем мире". И, вслед за Пушкиным, по его примеру и ему в подражание, вся русская литература от начала настоящего столетия до наших дней сохраняла и сохраняет один девиз: учить людей человечности. Задача эта гораздо сложнее, гораздо глубже и труднее, чем может показаться с первого раза. Поэт - не проповедник. Он не может ограничиться подбором страстных и сильных слов, волнующих сердца слушателей. С него спрашивается больше. С него прежде всего требуют правдивости, от него ждут, чтобы он изображал жизнь такой, какой она бывает на самом деле. Но мы знаем, что на самом деле жизнь менее всего учит гуманности. Действительность беспощадна, жестока. Ее закон: падение и гибель слабого и возвышение сильного. Как же может поэт, оставаясь верным жизненной правде, сохранить высшие, лучшие порывы своей души? По-видимому,- выбора нет и не может быть, по-видимому двум богам служить нельзя; нужно или описать действительность, или уйти в область несбыточных фантазий. В новой западноевропейской литературе этот вопрос так и не был разрешен. Великие писатели западных стран не могли разгадать этой страшной и мучительной загадки. Там вы видите перед собой либо великих идеалистов, какими были, например, Виктор Гюго или Жорж Занд, либо, преклонившихся перед действительностью, реалистов, как Флобер, Гонкуры, Зола и многие другие. Там, в Европе, лучшие, самые великие люди не умели отыскать в жизни тех элементов, которые бы примирили видимую неправду действительной жизни с невидимыми, но всем бесконечно дорогими, идеалами, которые каждый, даже самый ничтожный человек вечно и неизменно хранит в своей душе. Мы с гордостью можем сказать, что этот вопрос поставила и разрешила русская литература и с удивлением, с благоговением можем теперь указать на Пушкина: он первый не ушел с дороги, увидев перед собой грозного сфинкса, пожравшего уже не одного великого борца за человечество. Сфинкс спросил его: как можно быть идеалистом, оставаясь вместе с тем и реалистом, как можно, глядя на жизнь - верить в правду и добро? Пушкин ответил ему: да можно, и насмешливое и страшное чудовище ушло с дороги. Вся жизнь, все творчество великого поэта были тому примером и доказательством. Он расчистил путь для всех дальнейших писателей и вслед за Пушкиным русские люди увидели Гоголя, Лермонтова, Тургенева, Гончарова, Островского, Писемского, Достоевского, Толстого, и к нам, еще так недавно робко учившимся у европейцев, пришли, как мы говорили, эти самые европейцы за словом утешения и надежды. 	Может быть кой-кому послышится преувеличение в этих словах. Может быть найдутся люди, которым покажется, что и самый-то вопрос об реализме и идеализме не так был страшен, так что по поводу его слишком рискованно вспоминать сфинкса и, затем, что не Пушкин этот вопрос разрешил. В ответ на это мы предложим, с одной стороны, маленькую экскурсию в область пушкинского творчества, а с другой стороны, напомним о двух других великих поэтах земли русской: о Гоголе и Лермонтове. Оба они современники Пушкина, но не ими, не их творчеством определились будущий рост и блеск русской литературы. Спору нет - они оказали большое, огромное влияние на миросозерцание дальнейших поколений. Но, к счастью, не им дано было стоять во главе умственной нашей жизни. Все знают страшную судьбу Гоголя. Он был реалистом, он описал нам все ужасы действительной жизни с ее Хлестаковыми, Сквозник-Дмухановскими, Собакевичами, Маниловыми и т. д. - но сам не вынес ужасов реализма и пал жертвой своего творчества. Он не разрешил загадки сфинкса и сфинкс -сожрал его. Теперь мы знаем, что его слова "сквозь видимый миру смех и невидимые слезы", не были аллегорией, метафорой - а были настоящей правдой. Мы видели, как он смеялся, и не верили, что он плакал: только тогда, когда появилась его переписка с друзьями, поняли мы, с какими мучительными вопросами имел дело наш великий писатель. То же и Лермонтов. Нам не суждено было видеть разложение его могучего таланта: услужливая пуля избавила его от гоголевской судьбы. Но мы знаем по мотивам его творчества, какие тяжелые пытки приходилось выносить ему. Ведь он в 25 лет сказал: "и жизнь, как посмотришь с холодным вниманием вокруг, такая пустая и глупая шутка". А его стихотворение "Не верь себе, мечтатель молодой"! Кто в силах победить в себе ужас и отвращение к жизни перед лицом таких образов, какие преследовали Лермонтова? И такой человек нашелся. Это был Пушкин. И, как странно! Лермонтов задавался часто теми же задачами, какие ставил себе Пушкин, но каждый раз не он одолевал задачу, а задача побеждала е
 го. Стоит только сравнить "Евгения Онегина" с "Героем нашего времени". Онегин и Печорин - родные братья, близнецы, если угодно, вскормленные грудью одной матери. А что же? Лермонтов спасовал, уничтожился перед своим Печориным. Пушкин восторжествовал над своим Онегиным. Вспомните оба романа. Куда ни является Печорин, он всюду, подобно ангелу смерти, вносит горе, несчастие, разрушение. Никто и ничего не в силах противостоять его могучей силе. Лермонтов словно говорит нам: вот все, что есть, что может быть в жизни. Вам не нравится Печорин: он зол, мстителен, беспощаден. А все-таки - он лучший, все-таки все остальное - ничтожность в сравнении с ним. Мужчины - мелки, трусливы, глупы, пошлы. Женщины? Да все они душу свою отдадут, стоит только Печорину кивнуть им. И дикарка Бела, и милая княжна Мери, и несчастная Вера Лиговская - все они у его ног, все покорились ему. Сильнее, могущественнее Печорина - нет никого на свете. А, стало быть, - такова жизнь: в ней побеждает грубая, беспощадная сила. Таков смысл "Героя нашего времени". Здесь - апофеоз бездушного эгоизма; Лермонтов не может побороть Печорина, и, потому, желая оставаться правдивым, открыто признает его победителем и поет ему хвалебный гимн, которого каждый победитель может себе требовать. И как после этого не повторить, вслед за ним его стиха: "и жизнь"..." Печорин убивает всякую веру, всякую надежду. 	У Пушкина мы, с восторгом, с радостью видим прямо противоположное. И его Онегин сперва является перед нами победителем. Он везде первый, и в гостиных, и в деревне. Даже к Ленскому он относится со снисходительной пренебрежительностью, которая, в сущности, обиднее всякого презрения. Ну, а о женщинах и говорить нечего. Не только светские дамы, даже чуткая, глубокая деревенская Таня и та прельщается светским львом, носящим, под личиной разочарования, лишь пустоту и бессодержательность, и заменяющим модными словами все истинные порывы человеческого сердца. Ни за что и ни про что он убивает Ленского - и покидает деревню, чтобы искать себе новых мест для новых побед над опытными и неопытными женскими сердцами: ведь этими победами живет он. Следя за перипетиями романа, видя повсюду торжество Онегина, читатель с тревогой спрашивает себя: неужели этот победит? неужели во всей России, во всей русской жизни Пушкин не отыскал ничего и никого, что и кто мог бы остановить победоносное шествие бездушного героя? Неужели опять суждено, чтобы все и все ему завидовали, и он бы высказывал лишь не очень заслуживающую веры зависть к параличу тульского заседателя? Но тут является на сцену Татьяна. Достоевский справедливо заметил, что весь роман должен был бы называться не именем Онегина, а именем Татьяны, ибо она - главная героиня его. Это необыкновенно глубокое замечание, которое, мне кажется, может явиться profession de foi всех русских писателей - не только беллетристов, но и критиков, публицистов, даже экономистов. Весь смысл нашей литературы в этом; у нас герои-не Онегины, а Татьяны, у нас побеждает не грубая самоуверенная, эгоистическая сила, не бессердечная жестокость, а глубокая, хотя тихая и неслышная вера в свое достоинство и в достоинство каждого человека. Татьяна отвергла Онегина! Много у нас споров возбуждали заключительные строчки ее последней речи к Онегину: 	Но я другому отдана, 	Я буду век ему верна. 	И эти споры делают честь критическому чутью русских писателей. Все поняли, что в этих двух коротеньких стихах смысл всего огромного романа, что ими освещаются не только все действующие лица его, но, что нам всего важнее - сам Пушкин. Татьяна, став старше, могла бы ошибиться, как ошиблась, когда впервые встретилась с Онегиным, не разгадать Онегина и откликнуться на его призыв. Но Пушкин не мог и не должен был ошибиться. Вся задача его сводилась к тому, чтобы отыскать в жизни, в действительной жизни такой элемент, перед которым бы распалась в прах дерзновенная, но пустая схема искателей духовных приключений Онегиных. Пушкину нужно показать нам, что идеалы существуют на самом деле, что правда не всегда в лохмотьях ходит, и что наряженная в парчу неправда на самом деле, а не только в мечтах, склоняет свою надменную голову перед высшим идеалом добра. Пушкин нашел в русской жизни Татьяну, и Онегин ушел от нее опозоренный и уничтоженный в своем бессмысленном отрицании. Он знает теперь, что ему нужно возвыситься, а не снизойти к Тане. В этом - его спасение, и наша великая отрада. 	Победа-нравственная, конечно-Татьяны над Онегиным- есть, как мы говорили, символически выраженная победа идеала над действительностью. И это то наследие, которое оставил Пушкин своим преемникам - всем русским писателям, и которое русская литература, в лучших ее представителях свято хранит до сих пор. И - главное-это победа не фиктивная-мы не устанем это повторять тысячи раз. Пушкин, введший идеализм в нашу литературу, основал в ней также и реализм. Ничего не было так ненавистно его правдивой и честной душе, как ложь. Эту победу он не выдумал- он только отметил то, что было на самом деле, что он своими глазами видел в русской жизни. Как велик и труден был этот подвиг - видно из тщетных попыток Гоголя создать "положительный тип". Сколько ни бился он, сколько ни искал - все его усилия, как известно, не увенчались успехом. Даже его могучий талант спасовал перед непосильной задачей. "Скучно жить на этом свете, господа", - воскликнул он, измученный напрасными поисками. Удивительно ли, что он с таким благоговением глядел на Пушкина. Помните вы его слова? "Пушкин есть явление великое, чрезвычайное". Он нашел положительный тип в жизни. И не думайте, что он достиг этой цели, отвернувшись от действительности, чтобы не видеть ее ужасов. Наоборот, все самые мрачные стороны жизни приковывали его внимание и он с долгим, неустанным терпением вглядывался в них, пока не находил для них нужного объяснения. Ведь Пушкин- автор -"Моцарта и Сальери", "Пира во время чумы", "Бориса Годунова", "Капитанской дочки", "Русалки". Какие ужасы только не проходили перед его духовным взором. И тем не менее - он не смутился. Везде, во всем он умел отыскать внутренний, глубокий смысл, точно жизнь решилась выдать своему любимцу и избраннику все свои сокровенные тайны. Наиболее поразителен в этом отношении его "Пир во время чумы". Более ужасной картины не придумать самой мрачной фантазии. Человеческий ум, по-видимому, должен со страхом и трепетом отступить перед всесильным призраком всепобеждающей смерти. Кто дерзнет взглянуть прямо в лицо всесил
 ьной стихии, вырывающей у нас все, наиболее нам дорогое. Пушкин дерзнул, ибо знал, что ему откроется великая тайна. Припомните эти дивные стихи председателя: 	Есть упоение в бою, 	И бездны мрачной на краю, 	И в разъяренном океане 	Средь грозных волн и бурной тьмы, 	И в аравийском урагане, 	И в дуновении чумы. 	Все, все, что гибелью грозит, 	Для сердца смертного таит 	Неизъяснимы наслажденья - 	Бессмертья, может быть, залог! 	Эти стихи звучат для нас, точно откровение свыше. Они призывают к мужеству, к борьбе, к надежде - и в тот миг, когда люди обыкновенно теряют всякую надежду и в бессильном отчаянии опускают руки, Пушкин вдохновляется тем, что парализует всех других людей. Он смел и тверд в те мгновения, в которые мы обыкновенно в смятении и страхе спешим укрыться от грозного вида жизни, если нет у нас ничего лучшего, просто закрываем глаза, подобно страусу, прячущему под крыло голову, когда он видит, что опасность неминуема. И в этом мужестве перед жизнью-назначение поэта; в этом-источник его вдохновения, в этом тайна его творчества, которое мы, обыкновенные люди, справедливо называем божественным - так далеко он от нас, так недоступен нам. Там, где мы рыдаем, рвем на себе волосы, отчаиваемся - там поэт сохраняет твердость и спокойствие, в вечной надежде, что стучащемуся откроется и ищущий - найдет. 	Не менее, чем "Пир во время чумы", поражает нас небольшая драматическая сцена "Моцарт и Сальери". Это - настоящая шекспировская вещь - и по глубине замысла и по выполнению ее. Перед нами ужаснейший из преступников: человек, из зависти убивающий затмившего его своим творчеством гения. Сальери сам восторгается музыкой Моцарта, называет свою жертву слетевшим с неба ангелом, занесшим к нам несколько райских песен. И - тем не менее - безжалостно убивает своего великого соперника. По-видимому, это самый неблагодарный сюжет для художника. Здесь нужен проповедник, здесь нужен возмущенный и ужаснувшийся человек, в негодовании призывающий на голову убийцы из убийц, отнявшего у нечеловечества его лучшую отраду - великого музыкального гения - все небесные и земные громы. Но Пушкин и здесь не отступил. С величавым, дивным спокойствием всезнающего человека подходит он к Сальери, глубоким, проникновенным взором вглядывается в его истерзанную душу - и выносит ему оправдательный приговор. И вслед за Пушкиным, мы все, не умеющие в обыденной жизни сдержать свое негодование при виде самого скромного, жалкого преступника, -мы все, умиленные и обезоруженные, начинаем чувствовать в своем сердце не злобу и раздражение к великому убийце, а сострадание и жалость. Мы не можем удержаться, чтобы не выписать хотя бы отрывок знаменитого монолога, которым начинается "Моцарт и Сальери". Сальери один в глубоком размышлении говорит: 	Все говорят: нет правды на земле, 	Но правды нет - и выше... 	Какое глубокое понимание человеческой души, какое нечеловеческое проникновение в страшную тайну нашей жизни открывает Пушкин в своем монологе. Сальери начинает страшной фразой. Он пришел к убеждению, что нет правды не только на земле, но и выше - и это приводит его к страшному преступлению. Укажите мне человека, гнев которого не обезоружили бы простые и ужасные слова несчастного Сальери? Где тот судья, который, выслушав вложенный Пушкиным в уста Сальери монолог, не смягчился бы душой и имел бы жестокость обвинить измученного убийцу? И в этом разрешение поставленного самим Сальери страшного вопроса. Есть правда на земле, если люди могут понять и простить того, кто отнимает у них Моцарта, если они могут слезами и умилением встретить великое преступление. И с начала до самого конца сцен "Моцарта и Сальери" мы все время чувствуем одно и то же: каждый раз воспламеняющееся в нас чувство негодования по поводу замысла убийцы уступает место великому состраданию к убийце - и казнящая рука бессильно опускается. Пусть пока в обыденной жизни нам нужны все ужасные способы, которыми охраняется общественная безопасность, пусть пока, до времени, сохраняются еще "бичи, темницы, топоры", посредством которых улаживаются обостряющиеся человеческие отношения, пусть на "практике" - как говорят - нельзя прощать "виновных", и принципом правосудия должно быть жестокое правило возмездия, - но наедине со своей совестью, наученные великим поэтом, мы знаем уже иное: мы знаем, что преступление является не от злой воли, а от бессилия человека разгадать тайну жизни. Сальери убил Моцарта потому, что не нашел правды ни на земле - ни выше. 	Так понимал Пушкин преступника - так понимал он всех людей. Все, к кому он прикасался, - слабые, горюющие, разбитые, уничтоженные, виновные - уходили от него окрепшими, утешенными, оправданными. Если бы время позволило нам, то мы бы в каждом произведении Пушкина могли бы указать следы его мировоззрения. Всегда и во всем он остается верным себе. Всегда он ищет и находит в жизни элементы, на которых можно основать веру в лучшее будущее человечества. И, любопытно, для того, чтобы укрепить в себе эту веру- ему нет надобности уходить в глубь истории или всматриваться в те слои общества, с которыми он не связан непосредственными узами повседневных отношений. Иными словами, его вера не нуждается в иллюзии, для которой, в свою очередь, необходимым условием является перспектива. Ему не нужно ни уйти в сторону от действительности, ни отодвинуть эту действительность от себя. Он все время стоит в центре действительной жизни и не теряет дара понимать ее. Лермонтов, когда у него является потребность отдохнуть от мучительных картин повседневности, уходит в глубь истории, бросает свое общество и ищет материала для творчества в чуждой ему лично жизни низших классов. Там и он обретает - хотя бы на мгновение веру и надежду. Дерзости опричника Кирибеевича с метлой и собачьей головой, жившему за много столетий до него, он умеет противопоставить стойкое и благородное мужество купца Калашникова. Помните эти вдохновенные слова: 	Не шутки шутить, не людей смешить, 	К тебе вышел я, басурманский сын, 	Вышел я на страшный бой, на последний бой. 	Для того, чтобы найти правду - Лермонтову необходима перспектива. В противовес современному Кирибеевичу, Печорину- который вместо собачьей головы и метлы носит красивый мундир и светлые перчатки-Лермонтов не нашел никого. Пушкин же, умевший с неподражаемым искусством рисовать нравы простых людей-достаточно указать хотя бы на "Капитанскую дочку", нисколько не терялся и в сложности запутанной жизни интеллигентского класса. Его творчество не нуждалось в иллюзии. Он везде находил свое - и этому великому искусству научил своих преемников. Тургенев, Достоевский, Толстой-всем, что есть лучшего в их произведениях, повторяю это, обязаны Пушкину. То же пристальное, добросовестное, честное изучение действительности, тот же правдивый реализм. И это внимательное изучение действительности не только не убивает в них веры и твердости, но, наоборот, укрепляет убеждение в глубокой осмысленности человеческой жизни. Посмотрите на творчество Тургенева, сколько бесценных типов душевной красоты создал он. А все его женщины- это уже давно подмечено - имеют свой прототип в Татьяне Пушкина, и подобно ей являются нравственными судьями и светочами в жизни. Достоевский и Толстой в этом отношении представляют еще более примечательные примеры. В новой европейской литературе едва ли можно указать хоть еще одного писателя, который с таким исключительным, загадочным упорством искал разрешения мрачнейших загадок жизни, с каким искал Достоевский. Вместе с героями своими, Раскольниковыми, Карамазовыми и иными, он спускался в такие глубокие пропасти жизненных ужасов, из которых, по-видимому, нет и не может быть выхода, и тем не менее - такие психологические опыты не убивали его, как не убили его те мучительные испытания, которые ему пришлось испытать в течение своей многострадальной жизни. Читатель, вслед за ним входивший в области вечной тьмы, руководимый им же, всегда снова выбирается на свет, вынося с собой глубокую веру в жизнь и добро. Достоевский не боится никакого отрицания, он смело глядит в глаза самому крайнему скептицизму, в полном у
 беждении - что сведенные к очной ставке - пессимизм всегда уступит свое место вере в жизнь. То же и у Толстого. И его художественная задача никогда не определялась чисто эстетическими запросами души. Он брал перо в руки лишь тогда и затем, когда, после упорного и тревожного размышления, он мог осветить для себя и для других загадку жизни. Великая эпопея русской жизни - "Война и мир", справедливо сравниваемая с гомеровской Илиадой, - явилась результатом такого творчества. Каких только ужасов ни начитался великий художник в летописях 12-го года. Это страшное движение народов с запада на восток, сопровождавшееся массовыми убийствами, истреблением народов, грабежами, массовыми насилиями-для обыкновенного человека такая картина нелепого и бессмысленного опустошения является страшным приговором жизни. Как можно искать добра в том мире, где может властвовать 15 лет подряд Наполеон? Казалось бы - что взять войну 12-го года как тему для романа - значит задаться целью убить в людях всякую веру, всякую надежду. Этот страшный момент нашей исторической жизни является, как бы фактическим оправданием мрачной философии не только Печорина, но и Ивана Карамазова, воскликнувшего в порыве отчаяния, что ему нет дела "до чертова добра и зла". И тем не менее гр. Толстой выходит победителем из своей задачи. Я не знаю романа, в такой степени целительно и ободряюще действующего, как "Война и мир". Над всеми событиями, вы чувствуете это в каждой строчке великого произведения, веет глубокий и мощный дух жизни. Чем ужаснее, чем трагичнее складываются обстоятельства, тем смелее и тверже становится взор художника. Он не боится трагедии - и прямо глядит ей в глаза. Вы чувствуете великого ученика великого Пушкина и вам слышатся уже приведенные слова гениального поэта: 	Есть упоение в бою. 	Опасности, бедствия, несчастия - не надламывают творчество русского писателя, а укрепляют его. Из каждого нового испытания выходит он с обновленной верой. Европейцы с удивлением и благоговением прислушиваются к новым, странным для них мотивам нашей поэзии. Не так давно, по поводу произведений гр. Толстого, знаменитый французский критик Жюль Леметр воскликнул: "В чем тайна искусства русского художника? Как могут они заставить нас верить в невероятное, как могут они дерзать искать веры в действительности, оправдывающей только неверие?" И странно- французский скептик должен сам признаться, что ему не под силу вырваться из власти русского художественного творчества. Это - великий признак. Победить французский ум -значит победить весь мир. И быть может предсказанию Достоевского суждено сбыться. Он назвал Пушкина "всечеловеком". Может быть- мы верим в это- слову всечеловека суждено господствовать во всем мире. И это будет счастливейшая из побед. Не потому только, что этим удовлетворится национальная гордость русского народа. Нет - но потому, что при такой победе побежденный будет еще счастливее победителя. Это победа врача - над больным и его болезнью. И где тот больной, который не благословит своего исцелителя, нашего гениального поэта - Пушкина?
 М. ГЕРШЕНЗОН МУДРОСТЬ ПУШКИНА

	1 	Русская критика всегда твердо знала, что поэты не только услаждают, но и учат. И в поэзии Пушкина, помимо ее формальных достоинств - необычайной художественности, правдивости, народности и пр., - критика никогда не забывала отмечать еще иную ценность: ее философский смысл. Было ясно, что в поэзии Пушкина выразилось его мировоззрение, что оно с помощью красоты глубоко внедряется в читателя, и следовательно представляет могучую воспитательную силу. Естественно, что этот предмет занял видное место в критической литературе. Как же изображали до сих пор мировоззрение Пушкина? 	Белинский писал: "Натура Пушкина (и в этом случае самое верное свидетельство есть его поэзия) была внутренняя, созерцательная, художническая. Пушкин не знал мук и блаженства, какие бывают следствием страстно-деятельного (а не только созерцательного) увлечения живою, могучею мыслию, в жертву которой приносится жизнь и талант. Он не принадлежал исключительно ни к какому учению, ни к какой доктрине; в сфере своего поэтического миросозерцания он, как художник по преимуществу, был гражданин вселенной, и в самой истории, так же как и в природе, видел только мотивы для своих поэтических вдохновений, материалы для своих творческих концепций... Лирические произведения Пушкина в особенности подтверждают нашу мысль о его личности. Чувство, лежащее в их основании, всегда так тихо и кротко, несмотря на его глубокость, и вместе с тем так человечно, гуманно!.. Он ничего не отрицает, ничего не проклинает, на все смотрит с любовию и благословением. Самая грусть его, несмотря на ее глубину, как-то необыкновенно светла и прозрачна; она умиряет муки души и целит раны сердца. Общий колорит поэзии Пушкина и в особенности лирической -внутренняя красота человека и лелеющая душу гуманность". Далее Белинский описывает чувство Пушкина, как неизменно "благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грациозное", и заключает отсюда: "в этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно для молодых людей обоего пола. Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства". 	Достоевский в своей знаменитой речи представил Пушкина отчасти бессознательным выразителем русского народного гения, поскольку он в своем творчестве проявил присущие русскому народу всемирную отзывчивость, способность к всечеловеческому единению и братской любви. Сознательную же его заслугу Достоевский видит в двойственной проповеди, обращенной к русскому обществу; именно, он-де первый, отрицательными типами Алеко и Онегина, указал на болезнь русского интеллигентного общества, оторванного от народа, и первый, положительными типами Татьяны, Пимена и других, взятыми из народного духа, указал обществу путь исцеления; обращение к народной правде. Правду эту, проповеданную Пушкиным, Достоевский выражает так: "Смирись, гордый человек, и прежде всего сломи свою гордость. Смирись, праздный человек, и прежде всего потрудись на родной ниве... Не вне тебя правда, а в тебе самом; найди себя в себе, подчини себя себе, овладей собой и узришь правду. Не в вещах эта правда, не вне тебя и не за морем где-нибудь, а прежде всего в твоем собственном труде над собою. Победишь себя, усмиришь себя,-и станешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело" и т. д. 	Пыпин изображал Пушкина "поэтом-гуманистом"1. "Пушкин, как художник, был носителем идеи о достоинстве человеческой личности, проникнут был стремлением к правде, глубоким гуманным чувством, убеждением в необходимости просвещения и в свободном действии человеческой мысли; наконец, он проникнут был горячей любовью к своему народу, к его славе и величию". Словом, "он стремился служить просвещению, добру и правде". И общественное значение его поэзии весьма велико: "как прелесть стихов, то есть художественная сторона его произведений, впервые приобщала массу общества к наслаждению чистой поэзией и уже тем оказывала великую услугу внутреннему развитию общества, так и его высокие нравственные идеи, идеи чистой человечности, благотворно влияли на воспитание общества". 	Вл. Соловьев 2 утверждает, что Пушкин, более всего дорожа в своем творчестве чистой поэзией, тем не менее признавал за собою и нравственное воздействие на общество, ибо "и чистая поэзия приносит истинную пользу, хотя не преднамеренно". Вл. Соловьев вкладывает в уста Пушкина такие слова, обращенные к толпе: "То добро, которое вы цените,- оно есть и в моем поэтическом запасе", и под добром Соловьев разумеет здесь: пробуждение добрых чувств и проповедь милосердия к падшим. 	Д. Н. Овсянико-Куликовский 3 признает Пушкина чистым художником ("гений по преимуществу объективный") и не приписывает ему никакой активной проповеди, о мировоззрении же его говорит следующее: "Что касается общего характера и настроения лирики Пушкина, то в этом отношении нужно различать два периода: в первом, закончившемся во второй половине 20-х годов, лирика Пушкина характеризуется радостною отзывчивостью на все "впечатления бытия", светлым, оптимистическим воззрением на мир и человечество, гармоническою уравновешенностью поэтических дум и чувств. Лишь изредка проскальзывали у него скорбные ноты грусти, уныния, разочарования, чтобы сейчас же умолкнуть и утонуть в яркой жизнерадостности его поэтического миросозерцания. Во втором периоде, начинающемся в половине 20-х годов, эти ноты появляются чаще и звучат громче... Великий поэт был утомлен жизнью, нашей русской дореформенною жизнью, и рвался "на волю", понимая под "волею" личную независимость, свободу от светских обязательств, от дрязг жизни, от всех удручающих впечатлений действительности. Он жаждал "покоя", внутреннего мира, - и в этом стремлении он доходил до резкого протеста против обязательств, какие предъявляют человеку общество, среда, "свет", публика, государство. Он переживал полосу резкого, раздражительного, капризно-обидчивого индивидуализма. Но несомненно, что это не было у него принципом, не входило в систему его убеждений, это было только настроением... Ссора поэта с толпою была лишь эпизодом в истории его разлада с действительностью, одним из выражений - и притом наименее удачных - той душевной отчужденности от всего окружающего, которая овладевала гением Пушкина"... 	Таковы наиболее авторитетные и влиятельные суждения о поэзии Пушкина за 70 лет. Как ни велики разногласия между ними, в одном они сходятся (и этот приговор есть общий приговор минувших поколений, он тысячеголосым эхом перекликается во всей литературе о Пушкине): вольно или невольно, Пушкин деятельно служил так называемому общественному прогрессу; несмотря на все уклонения, общий итог его творчества должен быть признан безусловно положительным в смысле соответствия основным задачам культуры, так как его поэзия своей формою и содержанием сеет в душах семена правды, любви, милосердия, чуткости к красоте и добру. Одним словом, человечество строит на земле величественный храм разумного и любовного общежития, и Пушкин был и остается одним из полезнейших участников моей зиждительной работы. 	Было бы праздным делом разбирать и оспаривать доводы, на которые опирается эта оценка. Ежели мы, нынешнее поколение, видим другое в поэзии Пушкина, не лучше ли прямо высказать наше новое понимание? Та оценка была, без сомнения, вполне добросовестна; но наше право и наша обязанность - прочитать Пушкина собственными глазами и в свете нашего опыта определить смысл и ценность его поэзии.

	2 	Наши символисты не правы, когда утверждают, что искусство бывает двух родов: символическое, т. е. открывающее тайны, - и только пленительное. Нет: всякое искусство открывает тайны, и всякое в своем совершенстве непременно пленительно. 	Дело художника - выразить свое видение мира, и другой цели искусство не имеет; но таков таинственный закон искусства, что видение во вне выражается тем гармоничнее, чем оно само в себе своеобразнее и глубже. Здесь, в отличие от мира вещественного, внешняя прелесть есть безошибочный признак внутренней правды и силы. Пленительность искусства - та гладкая, блестящая, переливающая радугой ледяная кора, которою как бы остывает огненная лава художнической души, соприкасаясь с наружным воздухом, с явью. Или иначе: певучесть формы есть плотское проявление того самого гармонического ритма, который в духе образует видение. Но как бы ни описывать это явление, оно навсегда останется непостижимым. Ясно только одно: чем сильнее кипение, тем блестящее и радужнее форма. 	Эта внешняя пленительность искусства необыкновенно важна: она играет в духовном мире ту же роль, какую в растительном царстве играет яркая окраска цветка, манящая насекомых, которым предназначено разносить цветочную пыль. Певучесть формы привлекает инстинктивное внимание людей; еще не зная, какая ценность скрыта в художественном создании, люди безотчетно влекутся к нему и воспринимают его ради его внешних чар. Но вместе с тем блестящая ледяная кора скрывает от них глубину, делает ее недоступной; в этом - мудрая хитрость природы. Красота - приманка, но красота- и преграда. Прекрасная форма искусства всех манит явным соблазном, чтобы весь народ сбегался глядеть; и поистине красота никого не обманет; но слабое внимание она поглощает целиком, для слабого взора она непрозрачна: он осужден тешиться ею одной, - и разве это малая награда? Лишь взор напряженный и острый проникает в нее и видит глубины, тем глубже, чем сам он острей. Природа оберегает малых детей своих, как щенят, благодетельной слепотою. Искусство дает каждому вкушать по силам его,-одному всю свою истину, потому что он созрел, другому часть, а третьему показывает лишь блеск ее, прелесть формы, для того, чтобы огнепалящая истина, войдя в неокрепшую душу, не обожгла ее смертельно и не разрушила ее молодых тканей. 	Так и поэзия Пушкина таит в себе глубокие откровения, но толпа легко скользит по ней, радуясь ее гладкости и блеску, упиваясь без мысли музыкой стихов, четкостью и красочностью образов. Только теперь, чрез столько лет, мы начинаем видеть эти глубины подо льдом и учимся познавать мудрость Пушкина сквозь ослепительное сверкание его красоты. 	В науке разум познает лишь отдельные ряды явлений, как раздельны наши внешние органы чувств; но есть у человека и другое знание, целостное, потому что целостна самая личность его. И это высшее знание присуще всем без изъятия, во всех полное и в каждом иное; это целостное видение мира несознаваемо-реально в каждой душе и властно определяет ее бытие в желаниях и оценках. Оно также - плод опыта, и обладает всей уверенностью опытного знания. Между людьми нет ни одного, кто не носил бы в себе своего, беспримерного, неповторимого видения вселенной, как бы тайнописи вещей, которая, констатируя сущее, из него же узаконяет долженствование. И не знаем, что оно есть в нас, не умеем видеть, как оно чудным узором выступает в наших разрозненных суждениях и поступках; лишь изредка и на мгновение озарит человека его личная истина, горящая в нем потаенно, и снова пропадет в глубине. Только избранникам дано длительно созерцать свое видение, хотя бы не полностью, в обрывках целого; и это зрелище опьяняет их такой радостью, что они как бы в бреду спешат поведать о нем всему свету. Оно неизобразимо в понятиях; о нем можно рассказать только бессвязно, уподоблениями, образами. И Пушкин в образах передал нам свое знание; в образах оно тепло укрыто и приятно на вид; я же вынимаю его из образов, и знаю, что, вынесенное на дневной свет, оно покажется странным, а может быть и невероятным.

	3 	Пушкин был европеец по воспитанию и привычкам, образованный и светский человек 19-го века. И всюду, где он высказывал свои сознательные мнения, мы узнаем в них просвещенный, рационально-мыслящий ум. В идеях Пушкин - наш ровесник, плоть от плоти современной культуры. Но странно: творя, он точно преображается; в его знакомом, европейском лице проступают пыльные морщины Агасфера, из глаз смотрит тяжелая мудрость тысячелетий, словно он пережил все века и вынес из них уверенное знание о тайнах. В своей поэзии он мертв для современности. Что ему дневные страсти и страдания людей, волнения народов? Все, что случается, случалось всегда и будет повторяться вечно; меняются радужные формы, но сущность остается та же; от века низменны мир и человек. В несметноразнообразных явлениях жизни все вновь и вновь осуществляются немногие закономерности, с виду такие простые, - повторяются извечные были; и человек знает это, давно разгадал однообразие и безысходность своих судеб, и с незапамятных времен как бы сам себе неустанно твердит правду роковых определений. Эту древнюю правду носит в себе Пушкин; эти немногие повторные были он видит в событиях дня. Он беспримерно индивидуален в своем созерцании, и однако чрез его мышление течет поток ветхозаветного опыта. 	Пушкин- язычник и фаталист. Его известное признание, что он склоняется к атеизму, надо понимать не в том смысле, будто в такой-то момент своей жизни он сознательно отрекся от веры в Бога. Нет, он таким родился; он просто древнее единобожия и всякой положительной религии, он как бы сверстник охотникам Месопотамии или пастухам Ирана. В его духе еще только накоплен материал, из которого народы позднее, в долгом развитии, выкуют свои вероучения и культы. Этот материал, накопленный в нем, представляет собою несколько безотчетных и неоспоримых уверенностей, которые логически связаны между собою словно паутинными нитями и образуют своего рода систему. 	Самый общий и основной догмат Пушкина, определяющий все его разумение, есть уверенность, что бытие является в двух видах: как полнота и как неполнота, ущербность. И он думал, вполне последовательно, что полнота, как внутреннонасыщенная, пребывает в невозмутимом покое, тогда как ущербное непрестанно ищет, рыщет. Ущербное вечно терзаемо голодом, и оттого всегда стремится и движется; оно одно в мире действует. 	Эта основная мысль Пушкина представляла как бы канон, которому неизменно, помимо его воли, подчинялось его художественное созерцание. Всюду, где он изображал совершенство, он показывал его бесстрастным, пассивным, неподвижным. Таким изображен райский дух в стихотворении "Ангел": он только есть, но абсолютно недвижим, даже не смотрит, потому что и взгляд - уже действие: он в дверях Эдема сияет поникшею главой 4. Летает, смотрит и говорит, движимый внутренней тревогой, демон, олицетворение неполноты. Если бы спросить Пушкина, что же такое Бог? - он должен был бы ответить: Бог - на последней ступени, выше ангелов, потому что ангелам еще присуще бытие, которое есть все же наименьшая действенность; Бог -абсолютное небытие. Рисуя совершенную красоту, Пушкин неизменно скажет: "все в ней гармония", и представит ее в состоянии полного покоя: "Она покоится стыдливо в красе торжественной своей". Так же изобразит он и Марию в "Бахчисарайском фонтане"; он показывает ее и нам, и Зареме спящею: она "покоилась", "казалось, ангел почивал", и пробужденная Заремой, она почти не смотрит, не слышит, не говорит; она - ангельской природы. Но действует пылко, крадется в ночи, и смотрит, и грозит - волнуемая страстью Зарема. В ней нет самобытной полноты, ей нужна для завершенности любовь Гирея. Бездействен Моцарт, исполненный небесных сил, и ничего не жаждет на земле, но действовал всю жизнь и пред нами действует, убивает Моцарта, Сальери, которому дан неполный дар, более гнетущий, чем ничего. Поэтому и Татьяна на высоте своей представлена в состоянии покоя. Каковы бы ни были мотивы, побудившие Пушкина выдать ее замуж помимо ее воли и вложить в ее уста слова отречения, - несомненно, тайным фокусом всех его соображений был предносившийся ему зрительный образ Татьяны. Весь роман есть собственно история двух встреч Татьяны и Онегина - в саду и в гостиной. В молодости ущербная Татьяна вспыхнула страстью, и в страсти действовала; теперь она созрела до полноты и бездействия. В представлении Пушкина активность помрачила бы ее идеальный об
 лик; решись она действовать,-оставить мужа, и пр.- она изменила бы своей природе. В полном расцвете своем Татьяна должна была явиться бездейственной (и Пушкин в конце поэмы интуитивно все вновь и вновь подчеркивает ее безмятежность, "покой") - как Онегин, напротив, должен был явиться алчущим и страстным, ибо только так вполне проявлена их противоположная сущность. И оттого же, наконец, по мысли Пушкина, "гений и злодейство -две вещи несовместные", потому что генийполнота, т, е. бездейственность, а злодейство как раз-бешенство действования, не знающее никаких границ, рожденное последним голодом. 	Что же это? Значит в Пушкине ожил древний дуализм Востока, и опять он делит людей на детей Ормузда и детей Аримана? Но ведь с тех пор человек увидал над двойственностью первоначального опыта небесный купол и постиг все сущее как единство в Боге; и ведь прозвучала же в мире весть о спасении, указавшая грешной душе в ней самой открытую дверь и лестницу для восхождения в совершенство. - Но Пушкин ничего этого не знает. Для него полнота и ущерб - два вечных начала, две необратимые категории. Он верит, что полнота- дар неба и не стяжается усилиями; ущербное бытие обречено неустанно алкать и действовать, но оно никогда не наполнится по воле своей.

	4 	Пушкин многократно, в разных видах, изображал встречу неполноты с совершенством. Самая мысль сводить их лицом к лицу показывает, что он знал между ними какие-то отношения. Я остановлюсь на трех таких встречах. Эти три рассказа помогут нам яснее уразуметь его свидетельство. Именно, он утверждает, что полнота излучает некий свет, и что ущербное восприимчиво к этим лучам. Отсюда ясно, во-первых, что полнота, по мысли Пушкина, не совершенно пассивна; она не действует только из своей индивидуальной воли, у нее такой воли вовсе нет, но самое ее бытие есть проявление и действие высшей силы. Во-вторых, и неполное не безусловно замкнуто: оно не может не раскрываться, когда его касается сияние полноты, не может не принимать в себя ее лучей. И вот Пушкин рисует три таких встречи. Первая - в стихотворении "Ангел": демон, глядя на ангела, впервые познает жар умиления. Это - наилучшая встреча; обаяние совершенства взволновало демона, но его волнение разрешается само в себе, не переходит в действие, и бездействием демон на мгновение приобщен к ангельскому бытию. Умиление благочестиво и мудро, ибо оно утверждает полноту, как высшую себя, и не притязает смешаться с нею, что и невозможно. Вторая встреча - в последней песне "Онегина". В окончательной зрелости своей Татьяна и Онегин противостоят друг другу, как ангел и демон на земле, и Онегин, терзаемый своей неполнотой, гонимый ею по свету, - как демон, летающий над адской бездной, - Онегин в созерцании Пушкина неизбежно уязвлен обаянием Татьяны. В нем загорается чувство, как в демоне, но иное; он действует,-всюду ищет Татьяну, пишет ей, молит о любви; его чувство - не безгрешное умиление демона: его чувство активно, т. е. причастно несовершенству. Это худшая встреча. Любовь кощунственна и близорука: она мнит свое несовершенное бытие вполне однородным с полнотою и оттого посягает на слияние с нею, что невозможно; и действуя с целью осуществить свой кощунственный и безнадежный замысел, она тем самым и себя еще более закрепощает неполноте, и вовлекает в движение, в действие, т
 . е. в ущербность, предстоящее ему совершенство. Наконец, третья встреча, худшая из всех, - когда явление Моцарта возбуждает Сальери к максимальной активности, к злодейству. Зависть нечестива и уже совсем слепа; она полагает свою ущербность единственно-законной формой бытия, а полноту считает неправой случайностью, и оттого силится рассеять явление полноты. Но это - безумие: явление полноты - только проявление некоего Целого, Большого; можно устранить конкретное явление полноты, но не силу, родившую его и рождающую вечно. А своим безумным действием ущербное уже окончательно ввергает себя в неутолимую тревогу, в неисходную деятельность.

	5 	Итак, по мысли Пушкина, ущербный бессилен исцелиться произвольно. Всякое желание и действие проистекает из ущербной природы; поэтому взалкав совершенства и домогаясь его, ты этим новым желанием и действием только глубже погружаешь себя в ущербность. Знай же, что ты заключен в порочный круг, и не суживай его усилиями выступить за окружность. Напротив, смиряйся пред совершенством, созерцай его бескорыстно; тогда, бездействием умиления, ты хоть мимолетно вступаешь в покой совершенства. Пушкин трогательно любил это чувство, лелеял его в себе и с любовью изображал в других. Самое слово "умиление" он повторял многократно. Он знал терзания совести, "змеи сердечной угрызенья", но его раскаянье всегда молитвенно и смиренно. Таковы строфы "Когда для смертного умолкнет шумный день"; таков его ответ Филарету, чистая песнь сокрушения и благоговенья пред святостью: 	Я лил потоки слез нежданных 	И язвам совести моей 	Твоих речей благоуханный 	Отраден чистый был елей... 	Твоим огнем душа палима, 	Отвергла мрак земных сует, 	И внемлет арфе серафима 	В священном ужасе поэт. 	Этот священный ужас - то самое чувство, которое испытал демон, созерцая ангела. Умиление внушает Пушкину его Мадонна, "чистейшей прелести чистейший образец"; и всюду, где ему являлось, хотя бы в телесном образе, совершенство, - оно исторгало у него такое признание; он "благоговеет богомольно перед святыней красоты", его душа трепещет "пред мощной властью красоты". Даже его свирепый Гирей обезоружен святой невинностью Марии. Поэзия Пушкина исполнена умилением, каждый его взгляд на прекрасное и каждое слово о нем суть умиление. Как Пушкин мыслил совершенство и созерцал красоту - по истине, "ангел Рафаэля так созерцает божество" 5. 	А в основании этого светлого чувства лежала у него страшная уверенность, что ущербное бытие неисцелимо. Какая убийственная и какая опасная мысль! Она повергает грешного в отчаяние и парализует его волю. Зачем стремиться к святости, когда это стремление и тщетно, и греховно? Пушкин не только не верит в возможность нравственного совершенствования: он еще осуждает и запрещает его. Двадцать столетий люди исповедуют противоположный догмат: грех исцелим; захоти и исцелишься. Спор идет на протяжении веков лишь о способах исцеления: делами ли спасается грешный или верою. Но и под верою обычно понимали некое действенное состояние, пусть только духовное, именно стремление к совершенству, упорное алкание его. Пушкин всем своим умозрением проповедует обратное, квиетизм: оставайся в грехе, не прибавляй к своим желаниям нового и страстнейшего из желаний- желания избавиться от желаний, что и есть святость. Какое поразительное открытие! Не арабская ли кровь влила в артерии Пушкина это знание первобытных душ, живучее темное знание, которое, как бессмертный змей, влачится до нас чрез тысячи и тысячи поколений, то зарываясь в ил невидимо, то всплывая на поверхность сознания? Дикарь, Кальвин и Пушкин - что соединило их в торжественном понимании мира?

	6 	Но Пушкин еще не досказал своих откровений. Словно отвечая на естественный вопрос: как возможны в несовершенном умиление, любовь и зависть, т. е. как возможно вообще, что совершенство воздействует на ущербное, вызывает в нем движение,-Пушкин отвечает: иначе не может быть, ибо ущербное в самом себе имеет потенциальную полноту, - оно одноприродно с совершенством (и в этом смысле любовь отчасти права). Одна и та же сущность, там воплощенная, здесь замкнута как бы проклятием. Есть святыня, есть сила на дне мятущейся души. Так, в уединении ты познаешь "часы неизъяснимых наслаждений". 	Они дают нам знать сердечну глубь; 	В могуществе и в немощах сердечных 	Они любить, лелеять научают 	Не смертные, таинственные чувства. 	Как клад, лежат они в душе, "не смертные, таинственные чувства", и в лучшие твои минуты ты можешь созерцать его. Это не полнота, а только предощущение ее. Человеку не дано усилием воли оживлять в себе дремлющую силу, так, чтобы она наполнила его, но уже и знать ее в себе есть счастие. По уверению Пушкина, она самовластна и не покорна сознанию; она подчинена каким-то особенным законам. 	И вот Пушкин исследует самочинное бытие этой загадочной силы. Если вообще сознательная сторона душевной жизни наименее интересует его, а преимущественное и страстное внимание он направляет на бессознательную деятельность духа, то всего напряженнее, с ненасытной жадностью, он вникает в природу последней стихии, совсем закутанной в ночь. 	По его мысли, ущербная личность не скудна, но стихийная воля в ней как бы связана. Здесь сила клокочет на дне; душа безнадежно алчет наполниться ею и мятется в вечном голоде, что связывает стихию? Пушкин определенно отвечает: разум. Ущербность представляется Пушкину болезнью, когда внутри личности образовалось как бы противотечение, которое оттесняет назад кипящий поток и держит его в бесплотном плену. Но случается изредка, стихия вдруг, точно вулканическим взрывом, наполняет душу. Ничто так не волнует Пушкина, как зрелище этих потрясающих извержений, и строфы, где он повествует о них, - без сомнения, вершины его поэзии. Нигде больше он не воспарял вдохновением так высоко, и нигде не видел с такой орлиной зоркостью.

	7 	По созерцанию Пушкина формы бытия располагаются в виде лестницы, где на самом верху, как бытие блаженнейшее и объективно-высшее, стоит абсолютная, ненарушимая полнота, врожденное совершенство. Таким Пушкин символически мыслит ангела. На земле совершенство невозможно, но есть люди близкие к ангельскому лику; таковы у Пушкина херувим-Моцарт и большинство его женских образов, как Татьяна и Мария Потоцкая. Он никогда не пробовал определить совершенство; но по всему составу его показаний должно заключить, что оно представлялось ему таким состоянием, когда стихийная сила равномерно распределена в личности, как бы гармонически циркулирует в ней. Эта полнота есть равномерная внутренняя действенность, и она вовне бездейственна 6. 	Ниже ее стоит, по мысли Пушкина, полнота, дарованная чудом, рождающаяся в экстазе. Она ниже той, потому что менее гармонична и менее устойчива. Как ни мало действует тот, кто из неполного существования разбужен к полноте чудом, - он все же действует. Человек в состоянии экстатической полноты проявляет, по мысли Пушкина, наименьшую возможную действенность, именно действенность изреченного слова. Эта полнота, как и всякая другая, нисходит на душу помимо индивидуальной воли и сознания. 	Бедному рыцарю было видение, непостижное уму, и с той поры он "сгорел душою". Вся остальная его жизнь - бездейственное пылание; поразительно, как, сам того не сознавая, Пушкин упорно выставляет на вид праздность бедного рыцаря, его безучастие ко всем мирским делам. 	И в пустынях Палестины, 	Между тем как по скалам 	Мчались в битву паладины, 	Именуя громко дам, 	"Lumen coelum, san с ta Rosa!" - 	Восклицал он, дик и рьян, 	И как гром его угроза 	Поражала мусульман. 	Возвратясь в свой замок дальный, 	Жил он строго заключен, 	Все безмолвный, все печальный, 	Как безумец умер он. 	Он не сражается; его единственное действие - слово, почти междометие, да и это последнее его действие скоро угасает совсем. 	Мицкевич несомненно был прав, когда назвал "Пророка" Пушкина, его автобиографическим признанием. Недаром в "Пророке" рассказ ведется от первого лица; Пушкин никогда не обманывал. Очевидно, в жизни Пушкина был такой опыт внезапного преображения; да иначе откуда он мог узнать последовательный ход и подробности события, столь редкого, столь необычайного? В его рассказе нет ни одного случайного слова, но каждое строго-деловито, конкретно и точно, как в клиническом протоколе. Эти удивительные строки надо читать с суеверным вниманием, чтобы не упустить ни одного признака, потому что то же может случиться с каждым из нас, пусть частично, и тогда важно проверить свой опыт по чужому. Показание Пушкина совершенно лично, и вместе вневременно и универсально; он как бы вырезал на медной доске запись о чуде, которое он сам пережил и которое свершается во все века, которое, например, в конце 1870-х годов превратило Льва Толстого из романиста в пророка. 	Уже первое четверостишие ставит меня в тупик: нужно слишком много слов, чтобы раскрыть содержание, заключенное в 15 словах этой строфы. Пушкин свидетельствует, что моменту преображения предшествует некое тайное томление, тоска, беспричинная тревога. Дух жаждет полноты, сам не зная какой, привычный быт утратил очарование, и жизнь кажется пустыней. И вдруг, - помимо личной воли, помимо сознания, непременно вслед за каким-нибудь житейским событием, может быть малым, но глубоко потрясающим напряженные нервы ("на перепутьи"), - наступает чудо. 	И вот, начинается преображение: ущербное существо постепенно наполняется силою. Кто мог бы подумать, что ранее всего преображаются органы чувств? Но Пушкин определенно свидетельствует: чудо началось с того, что я стал по иному видеть, стал замечать то, что раньше было скрыто от моих взоров, хотя и всечасно пред ними. Затем безмерно стал чуток мой слух; я услыхал невнятные мне дотоле вечно звучащие голоса вещей. Еще прошел срок, и я не узнал своей речи; точно против воли, я стал скрытен в слове, заговорил мудро и осторожно. Только теперь, когда непонятным образом обновлены уже и зрение, и слух, и слово, - только теперь человек ощущает в себе решимость признаться себе самому и исповедовать пред людьми, что он преображен (пылающий уголь вместо сердца). Но и сознав себя, он одну минуту испытывает смертельный ужас, ибо преображением он исторгнут из общежития и противопоставлен ему, как безумный: "Как труп, в пустыне я лежал". Но вот, нахлынул последний вал, - душа исполнилась до края; теперь он знает: это не личная воля его, это Высшая воля стремится широким потоком чрез его дух. Отныне он не будет действовать, ибо дух его полон; его единственным действием станет слово: "Глаголом жги сердца людей". В то время как деятели будут бороться со злом и проводить реформы, он будет, может быть, выкликать: "Lumen coelum, san с ta Rosa!" и клич его будет устрашать ущербных, грозя им Страшным судом. 	Наконец, последняя форма экстатической полноты - вдохновение поэта. Это полнота перемежающаяся, наступающая внезапно и так же внезапно исчезающая. Человек, всецело погруженный в ущербное бытие, вдруг исполняется силой; жалкий грешник на краткое время становится пророком, и глаголом жжет сердца людей. Эту двойственность Пушкин изобразил в стихотворении "Поэт". Чем вызывается преображение? чей непостижимый призыв вдруг пробуждает спящую душу? - здесь все тайна; Пушкин говорит метафорами: "Аполлон требует поэта", "до слуха коснулся божественный глагол". Но самую полноту он изображает отчетливо, и если собрать воедино черты, которыми Пушкин обрисовал вдохновение, то оно может быть определено, как гармонический бред.

	8 	Итак, до сих пор мы нашли у Пушкина два вида полноты; во-первых, полноту врожденную, - совершенство, во-вторых более или менее полное, более или менее устойчивое наитие. Но дальше открывается, что кроме полноты гармонической, представленной этими двумя формами, Пушкину была ведома еще другая полнота - хаотическая, когда сила тоже всецело наполняет душу, но наполняет не стройно, а как бы бурными волнами или водоворотом, что вовне означает исступленную действенность. Следовательно, в представлении Пушкина верхней бездне, небесной, соответствует нижняя бездна; ущербность в своей последней глубине полярнопротивоположна совершенству. И вот что поразительно: Пушкин почти говорит: - "и равноценна ему по мощи и субъективной сладости". Он считает совершенство наивысшей формой бытия, какая вообще возможна, и умиленно благоговеет пред ним, но и о полноте хаотической он говорит восторженно, как о блаженнейшем состоянии твари. Он имеет смелость в 19-м веке, в разгар гуманитарной цивилизации, почти приравнивать исступление и совершенство, до такой степени их общий признак - душевная полнота, угашение разума, -перевешивает для него различие их частных определений. Счастье на миг приблизиться к ангельскому состоянию, но блаженство также, хотя и мучительное, стать на мгновение Люцифером. Такова подлинная мысль Пушкина: только бы не быть "чадом праха". 	По истине, к большой выгоде дано человеку искусство. Пушкин в стихах исповедует крайне опасные убеждения, которых никогда не дерзнул бы высказать в прозе; кому же охота прослыть сумасшедшим или дикарем! Темно и страшно в глубинах духа; но поэзия хитра: она прикрывает сверху пучину радужной ледяной корой, которая радует - и поглощает взоры; а под корой уже свободно и всенародно плавают глубоководные чудовища. Если бы робкие и незрелые увидали, какой вопль негодования поднялся бы! Но они не догадаются; и поэт хранит невинный вид, между тем как педагоги усердно тискают его стихи в хрестоматиях. 	Простейшая и самая общая форма хаотической полноты - сумасшествие. Пушкин без обиняков заявляет: я был бы рад расстаться с разумом. 	Как бы резво 	Пустился в темный лес! 	Я пел бы в пламенном бреду, 	Я забывался бы в чаду 	Нестройных чудных грез. 	И я б заслушивался волн, 	И я глядел бы, счастья полн, 	В пустые небеса, 	И силен, волен был бы я, 	Как вихорь, роющий поля, 	Ломающий леса. 	Вот в чистом виде своем хаотическая полнота, еще совсем не определившаяся, подобная неистовству элементарных сил. Даже и это состояние Пушкин рисует себе с завистью. Еще выше стоит, по его мысли, тот экстаз, тоже бурный, который рождается в отпоре внешней преграде,- экстаз бунта, также еще общий человеку и низшей природе. Экстаз сумасшествия беззлобен, экстаз бунта свиреп; первый разрешается бесцельным движением, второй - устремленным на преграду; но оба безудержно-действенны. Такой бунт изображен в стихотворении "Обрыв". В этом элементарном явлении Пушкин узнал нечто родное и обаятельное для него -дикую красоту мятежа; вот почему его рассказ, с виду такой сухой, трепещет страстью, вот откуда это благоговейное личное обращение: "О Терек!" 	Оттоль сорвался раз обвал, 	И с тяжким грохотом упал, 	И всю теснину между скал 	Загородил, 	И Терека могущий вал 	Остановил. 	Вдруг, истощась и присмирев, 	О, Терек, ты прервал свой рев; 	Но задних волн упорный гнев 	Прошиб снега. 	Ты затопил, освирепев, 	Свои брега. 	Так чума запрудила людям течение их привычных дел, и дух, освирепев, прошиб страх смерти, взыграл восторгом: дух затопил свои брега. Оттого-то 	Есть упоение в бою, 	И бездны мрачной на краю, 	И в разъяренном океане 	Средь грозных волн и бурной тьмы, 	И в аравийском урагане, 	И в дуновении чумы! 	Все, все, что гибелью грозит, 	Для сердца смертного таит 	Неизъяснимы наслажденья, 	Бессмертья, может быть, залог! 	Пушкин прибавляет: 	И счастлив тот, кто средь волнень 	Их обретать и ведать мог. 	Это экстаз разрушительный, злой: берега залиты, обвал пробит, "И Терек мой под ним бежал"; и Вольсингам знает свое беззаконие. - И тем не менее Пушкин называет его "неизъяснимым наслаждением" и видит в нем залог бессмертия, потому что Пушкин обожает в конце концов всякое освобождение "несмертных чувств", всякий экстаз. 	Кто, волны, вас остановил, 	Кто оковал ваш бег могучий, 	Кто в пруд безмолвный и дремучий 	Поток мятежный обратил? 	Вы, ветры, бури, взройте воды, 	Разрушьте гибельный оплот. 	Где ты, гроза, символ свободы? 	Промчись поверх невольных вод! 	Итак, вот верхняя бездна - рай совершенства, и нижняя- ад, где сгорает Вольсингам, "падший дух". Между безднами-все ступени безумия, и всем безумиям Пушкин говорит свое да, потому что всякое состояние полноты, будь то даже полнота бессмысленная или сатанинская, лучше ущербного, т. е. разумного существования. Отсюда интерес Пушкина к Разину и Пугачеву; отсюда грустный тон в отброшенной строфе "Кавказа": 	Так буйную вольность законы теснят, 	Так дикое племя под властью тоскует, - 	и оттого же он с таким презрением и отвращением произносит слово "покой": 	Но скучный мир, но хлад поко 	Счастливца душу волновал... 	Мучением поко 	В морях казенного... 	Народы тишины хотят 	И долго их ярем не треснет... 	Паситесь, м и р н ы е народы, 	Вас не пробудит чести клич!

	9 	Не как спасенный Вергилий, но как один из тех, кто среди адских мук, кляня и стеная, повествует Данту о своей плачевной судьбе, так Пушкин низводит нас в ад ущербного существования. Он сам наполовину жил в аду. Здесь стихийная воля пленена разумом и душа безнадежно жаждет наполниться. Оттого ее жизньнепрерывная смена желаний. Стихия не может подняться со дна, чтобы целостно разрешиться в душе свободным и могучим движением. Лишь без устали, без конца выбивают вверх частичные извержения лавы - наши желания и страсти. Пушкин многократно свидетельствует: желание, страсть - в сущности беспредметны, не направлены ни на что внешнее; действительно, ведь желание- не что иное как позыв, обращенный внутрь самой души, именно-мечта о том, чтобы замкнутая сила наполнила меня. Но здесь ущербную душу подстерегает соблазн; так как ей не дано воззвать в себе полноту своей волею, то она устремляется на внешнее, как огонь на хворост, чтобы разгореться. Так из общего голода рождается конкретное желание или конкретная страсть. Так Пушкин рисует состояние Татьяны накануне любви: 	Давно сердечное томленье 	Теснило ей младую грудь; 	Душа ждала... кого-нибудь, 	И дождалась. Открылись очи: 	Она сказала: это он! 	И гениальные строки в письме Татьяны говорят о том, как общий голод души субъективно преображается в конкретную страсть: 	Ты в сновиденьях мне являлся: 	Незримый, ты мне был уж мил, 	Твой чудный взгляд меня томил, 	В душе твой голос раздавалс 	Давно... 	Оттого каждая страсть сулит нам не частичное только, но полное утоление духа. Дон Жуан справедливо говорит Донне Анне: 	С тех пор, 	Как вас увидел я, все изменилось. 	Мне кажется, я весь переродился. 	Так смотрит и каждый человек на предмет своего желания: здесь-то я наконец утолю свой голод. 	Но утолить душевный голод может только взыгравшая сила, а она поднимается не иначе, как самовластно, по присущим ей законам; страсть же сжигает свой предмет и с ним гаснет сама, т. е. сменяется тотчас новым желанием, новой страстью, и обманутый голод разгорается сильнее. Вся жизнь - чередование пламенных вспышек, сулящих блаженство, и мучительных угасаний. Совершенству разумеется чужды страсти; о Марии Пушкин говорит: "Невинной деве непонятен язык мучительных страстей", и о гармонической красоте - что в ней "все выше мира и страстей". А Зарема "для страсти рождена", в ее сердце - "порывы пламенных желаний". Таков же Алеко; и нет спасения от страстей, потому что ущербный дух не может не алкать. 	Боже, как играли страсти 	Его послушною душой! 	С каким волнением кипели 	В его измученной груди! 	Давно ль, надолго ль усмирели? 	Они проснутся: погоди. 	Непонятно, как могли усмотреть в "Цыганах" моральную идею. Пушкин хотел представить в Алеко ущербную душу, которая не может не рождать из себя страстей, в какие бы условия ее ни поставить; он хотел также показать, что ущербность и сопряженные с нею страсти присущи не только питомцу культуры, но человеку вообще, хотя в детях степей они несравненно более гармоничны. Алеко и цыганы - только две разновидности неполноты, и это общее в них для Пушкина важнее явного различия между ними. Объединяющий их замысел поэмы полностью и ясно выражен в ее последних строках, - странно, что их не замечают: 	Но счастья нет и между вами, 	Природы бедные сыны! 	И под издранными шатрами 	Живут мучительные сны; 	И ваши сени кочевые 	В пустынях не спаслись от бед, 	И всюду страсти роковые, 	И от судеб защиты нет.

	10 	Поэтому Пушкин мыслит о страсти двойственно. Он не может не любить ее, потому что страсть - все же полнота души, хотя и преходящая. Его лестница священных безумий не кончается на пороге ущербности: страсть - мгновенная вспышка безумия в самой ущербности. Страсть наполняет душу чудными грезами; Пушкин много раз называет мир пустыней ("Не даром темною стезей я проходил пустыню мира", "Доселе в жизненной пустыне", "Что делать ей в пустыне мира?" и т. д.): страсть преображает пустыню в райский сад. По мысли Пушкина, вещи бесцветны, - их окрашивает только воспринимающий дух, смотря по его полноте. Со своей обычной точностью выражений Пушкин говорит: "Страдания..., плоды сердечной пустоты", "Минуты хладной скуки, Сердечной пустоты", - и много лет спустя добавляет обратное: "тайный жар, мечты... плоды сердечной полноты". Рисуя бесстрастное время своей жизни, он говорит: 	Тянулись тихо дни мои 	Без божества, без вдохновенья, 	Без слез, без жизни, без любви; 	но вспыхнула страсть - 	И сердце бьется в упоенье 	И для него воскресли вновь 	И божество, и вдохновенье, 	И жизнь, и слезы, и любовь. 	Страсть по Пушкину, - всплеск стихийной духовной силы, ее сладость и мощь - в ее беззаконии. Она вспыхивает и гаснет по своему произволу; Пушкин говорит безлично: "Душе настало пробужденье". Здесь воля бессильна, а разум сам поражен неожиданностью душевного взрыва; напротив, пробужденная стихия властно покоряет себе всю личность, заставляет ее служить себе. Он говорит: 	Душа лишь только разгоралась 	(а разгорается она своевольно), - 	И сердцу женщина являлась 	Каким-то чистым божеством. 	Что же сам человек, с его умом и волею, с его целесообразным стремлением? - Он только орудие сверхличной стихии, которая, пробудившись, владеет им. И также произвольно страсть угасает, и опять ее угасание определяет волю и разум, а не наоборот. Может ли быть большее рабство, большее унижение гордого разума? Личность - ничто, перо, носимое бурей; ей безусловно законодательствует стихия. Но Пушкин не видит здесь обиды. Он точно удивился, когда впервые сознал свою подданность непонятному закону, как раньше никогда не сознавал; но в нем нет ропота: он только с недоумением констатирует в себе действие этого закона. Женщина, которую он любил когда-то, умерла; казалось бы, весть о ее смерти должна была глубоко взволновать его; но нет: 	Напрасно чувство возбуждал я: 	Из равнодушных уст я слышал смерти весть, 	И равнодушно ей внимал я. 	Так вот кого любил я пламенной душой 	С таким тяжелым напряженьем, 	С такою нежною, томительной тоской, 	С таким безумством и мученьем! 	Где муки, где любовь? Увы, в душе моей 	Для бедной, легковерной тени, 	Для сладкой памяти невозвратимых дней 	Не нахожу ни слез, ни пени. 	Нет, он не оскорблен владычеством стихии над личностью; напротив, он приемлет ее власть со страстной благодарностью и благоговением. В бессмертных стихах он поет гимн беззаконной стихии, славя ее всюду, где бы она ни проявлялась, - в неодушевленной природе, в звере или в человеческом духе: 	Зачем крутится ветр в овраге, 	Волнует степь и пыль несет, 	Когда корабль в недвижной влаге 	Его дыханья жадно ждет? 	Зачем от гор и мимо башен 	Летит орел, угрюм и страшен, 	На пень гнилой? - Спроси его! 	Зачем арапа своего 	Младая любит Дездемона, 	Как месяц любит ночи мглу? 	Затем, что ветру и орлу 	И сердцу девы нет закона. 	Гордись! таков и ты, поэт: 	И для тебя закона нет. 	Этим "гордись" Пушкин подрывает все основы нравственности и общежития. Гордись не моральным поступком, не успехами разумного строительства; как раз наоборот пусть толпа подчиняется законам разума, -гордиться в праве перед нею тот, кто ощущает в себе беззаконность стихийной воли. К морю Пушкин обращает привет: "Прощай, свободная стихия!" Море чарует его больше всего "грозной прихотью своей", "своенравными порывами". 	Смиренный парус рыбарей, 	Твоею прихотью хранимый, 	Скользит отважно средь зыбей, 	Но ты взыграл, неодолимый, 	И стая тонет кораблей. 	И в человеке - лучшее, когда он "волей своенравной" подобен морю, да своенравная воля и прихоть волн, по мысли Пушкина, - одна и та же стихия. Он говорит о Байроне, обращаясь к морю: 	Твой образ был на нем означен, 	Он духом создан был твоим: 	Как ты, могущ, глубок и мрачен, 	Как ты, ничем неукротим.

	11 	Итак, Пушкин не устает славословить "упоенье", "пламень упоенья", "упоение страстей". И в то же время он оплакивает страсти, потому что они изнуряют дух. Он называет их не раз: "мучительные сны", он говорит: "страх живет в душе, страстьми томимой". Каждая страсть в разгаре своем - минутный экстаз: да будет она благословенна! Но как ужасны последствия страстей! Страсть, сгорая, оставляет горькое чувство, и от многих страстей накопляется многая горечь. 	Кто чувствовал, того тревожит 	Призрак невозвратимых дней, - 	Тому уж нет очарований, 	Того змея воспоминаний, 	Того раскаянье грызет. 	Надо прислушаться к словам Пушкина: "Страстями сердце погубя", "Где бурной жизнью погубил надежду, радость и желанье", "Без упоенья, без желаний я вяну жертвою страстей", "Душевной бури след ужасный". Вот кара: сердце, утомленное страстями, гаснет, холодеет; исчезает очарование, нет желаний, и жизнь подобна смерти. Эту мысль Пушкин высказывает несчетное множество раз: "Уснув бесчувственной душой", "увядшее сердце", "души печальный хлад", "хладный мир души бесчувственной и праздной", "сердца тяжкий сон". Что же? значит, надо проклясть эти мгновенные вспышки, оставляющие такой печальный след? Нет, Пушкин не проклянет страсти. Как бы пагубна она ни была, все же она лучше прозябания. Только одно ненавидел Пушкин на земле, одно презирал в человеке: неспособность к страсти. Как душевная полнота есть высшее состояние личности, так бесстрастие - низшее, последняя нищета души. Один этот признак Пушкин и вкладывал в понятие толпы. Нелепо говорить о его аристократизме: чернь для него - те, кто живет бесстрастно, даже не тоскуя по душевной полноте; слово "хладная" у него - постоянный эпитет к слову "толпа" и встречается десятки раз во всевозможных сочетаниях: "хладная толпа", "хладный свет", "посредственности хладной", и т.п. У него чернь точно определяет себя: "Мы сердцем хладные скопцы". Холод чувств, мерзость тепловатых желаний и производимой ими мелкой суеты, точно ряби на плесневеющем пруде,- вот что он ненавидит всей душою. Здесь не может зародиться ни одна высокая мечта, ни один подвиг; здесь царит, по слову Пушкина, разврат, как гниль в пруду. Пушкин говорит черни: "В разврате каменейте смело", ибо в холоде сердце каменеет. Он много раз говорит: надо бежать от толпы, от суеты, надо жить "в строгом уединении, вдали охлаждающего света", он боитс 	Ожесточиться, очерстветь 	И наконец окаменеть 	В мертвящем упоеньи света. 	Он говорит о Ленском: 	От хладного разврата света 	Еще увянуть не успев. 	И самое страшное то, что сердце, перегоревшее в страстях, впадает именно в бесчувственность, становится бесстрастным и холодным, как сердце любого из толпы. Ущербному нет спасенья; пережив ли ряд страстей, или не знав их вовсе, - итог один: рано или поздно душу обнимает "печальный хлад". Молодость - пора страстей, хотя не для всех: большинство рождаются холодными; но зрелый возраст сравняет тех и других. Так думал Пушкин. Старость он неизменно определяет как "охлаждены лета"; он не задумываясь пишет: "Под хладом старости". 	Все предопределено, и человек ни в чем не виновен. Холодный не может загореться восторгом, страстный не может не пылать, но не властен и продлить свое горение. Все печально и ничтожно на земле, кроме душевной полноты,-но она не в нашей воле; мы-как рабы, которым неведомый хозяин бросает подачки-минуты упоения. Подчас сердце Пушкина наполняется упоением горечи, и он вопрошает: 	Кто меня враждебной властью 	Из ничтожества воззвал?

	12 	Разумение Пушкина совершенно духовно, т. е. имеет своим предметом исключительно жизнь духа, так как в духе он видит не только единственное творческое начало и всеобщего двигателя, но и единственную реальность мироздания, веществу же приписывает лишь призрачное бытие, которое создается и определяется каждый раз данным состоянием духа. 	Нет двух миров, но одна и та же стихия царит в природе и в духе. Диким воображением своим Пушкин как будто видит самый лик стихии, и однажды ему напомнил ее Петр: 	Лик его ужасен, 	Движенья быстры, он прекрасен, 	Он весь как Божия гроза. 	Человек бессилен повелевать своему духу, т, е. стихии, действующей в нем. Наше сознание только извещает нас о наступающем приливе или отливе стихийной силы, но не может их вызывать или даже в самой малой мере воздействовать на них. Поэтому Пушкин должен был безусловно отрицать рациональную закономерность духовной жизни, т. е. эволюцию, прогресс, нравственное совершенствование. Там, где полновластно царит своеволие стихии, не может быть никаких законов. Тем самым снимается с человека всякая нравственная ответственность. 	Отсюда ясно, что Пушкин весьма слабо отличает моральное добро от зла. Он почти равно любит их, когда они рождены в грозе и пламени, и почти равно презирает, когда они прохладны, т. е. оценивает их больше по их температуре, нежели по качественному различию. Совершенство по Пушкину - не моральная категория: совершенство есть раскаленность духа, но равномерная и устойчивая, так сказать - гармоническое пылание ("Твоим огнем душа палима"). Когда будет составлен словарь Пушкина, то несомненно окажется, что никакие определительные речения не встречаются у него чаще, нежели слова пламя и хлад с их производными, или их синонимы, в применении к нравственным понятиям. В его обожании огня и отвращении к холоду сказывается то древнее знание человека, которое некогда привело народы к солнце- и огнепоклонству, к культу Агни, порусски огня. Самую обитель Бога, небесные селения, он определяет, как пламя ("Где чистый пламень пожирает несовершенство бытия"). 	Отсюда понятна также его затаенная вражда к культуре. Ему, как и нам, мир предстоит расколотым на царство стихии и царство разума. В недрах природного бытия, где все - безмерность, беззаконие и буйство, родилась и окрепла некая законодательная сила, водворяющая в стихии меру и строй. Но в то время, как люди давно и бесповоротно признали деятельность разума за должное и благо, так что уверенность эта сделалась как бы исходной аксиомой нашего мышления, - Пушкин исповедует обратное положение. Как и мы, он хочет видеть человека сильным, прекрасным и счастливым, но в такое состояние возносит человека, по его мысли, только разнузданность стихии в духе; и потому он ненавидит рассудок, который как раз налагает на стихию оковы закона. Слово "свобода" у Пушкина должно быть понимаемо не иначе, как в смысле волевой анархии. 	Пушкин различает два вида сознания: ущербный, дискурсивный разум, который, ползая во прахе, осторожно расчленяет, и мерит, и определяет законы, - и разум полноты, т, е. непосредственное интуитивное постижение. Ущербный разум - лишь тусклая лампада пред этим чудесным узрением, пред "солнцем бессмертным ума". Что Пушкин называет "умом", в отличие от рассудка, - тождественно для него с вдохновением: "Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии". ("О вдохновении и восторге", 1824 г.) Здесь весь смысл - в слове: "живейшему"; на нем ударение. Если бы критики, читая "Вакхическую песнь" Пушкина, сумели расслышать главное в ней, - ее экстатический тон, - они не стали бы объяснять слова: "да здравствует разум!" как прославление научного разума. Это стихотворение- г имн вдохновенному разуму, уму-солнцу, которому ясно противопоставляется "ложная мудрость" холодного, расчетливого ума 7. 	Разум порожден остылостыо духа (думы по его определению суть "плоды подавленных страстей"). Там, в низинах бытия, где прозябают холодные, разум окреп и вычислил свои мерила, и там пусть царствует, - там его законное место. Но едва вспыхнуло пламя,- личность тем самым изъята из-под власти разума; да не дерзнет же он святотатственно стеснять бушевание страсти. Вот почему Пушкин, страшно сказать, ненавидит просвещение и науку. Для Пушкина просвещениесмертельный яд, потому что оно дисциплинирует стихию в человеческом духе, ставя ее помощью законов под контроль разума, тогда как в его глазах именно свобода этой стихии, ничем не стесненная, есть высшее благо. Вот почему он просвещение, т. е. внутреннее укрощение стихии, приравнивает к внешнему обузданию ее, к деспотизму. Эти два врага, говорит он, всюду подстерегают божественную силу: 	Судьба людей повсюду та же: 	Где капля блага, там на страже 	Иль просвещенье, иль тиран; 	В "Цыганах" читаем: 	Презрев оковы просвещенья, 	Алеко волен как они; 	и в уста Алеко он влагает такой завет сыну: 	Расти на воле, без уроков... 	Пускай цыгана бедный внук 	Не знает неги просвещень 	И пышной суеты наук. 	Сколько усилий было потрачено, чтобы забелить это черное варварство Пушкина! Печатали: "там на страже-Непросвещенье иль тиран", или; "Коварство; злоба и тиран", "Иль самовластье, иль тиран", и в песне Алеко: "Не знает нег и пресыщенья". Но теперь мы знаем, что Пушкин написал именно так. 	Жизнь, учит Пушкин,- всегда неволя, но в огне неволя блаженная, в холоде горькая, рабство скупому закону. И кроме этой жизни нет ничего; рай и ад - здесь, на земле. История, поступательный ход вещей? - нет, их выдумали люди. Но есть три состояния стихии в человеческом духе: ущербные желания, экстазы и безмятежность полноты; есть действенность мелкая и презренная, есть героическая действенность, которая прекрасна и мучительна, и есть покой, глубокий, полный силы, чуждый всякого движения вовне. Кто осенен благодатной полнотою, тот вовсе не действует, и в этом смысле не живет; лишь тайный свет, безвольно излучаемый им, тревожит бодрствующих, ущербных.

	13 	Так учил Пушкин. Но он был поэт, а не философ. Мудрость, которую я выявляю здесь в его поэзии, конечно не сознавалась им как система идей; но она была в нем, и наше законное право - формулировать его умозрение, подобно тому, как можно начертать на бумаге план готового здания. Эти линии плана вполне реальны, ими определяется расположение частей, хотя в самом здании их не видно, - они заложены в камень и орнамент. 	Есть разные виды самосознания. Человек, обладающий зрительной памятью, обычно не сознает своей природы, и все же он принадлежит к зрительному типу, что ясно для наблюдателя. Консерватор или революционер основывают свои убеждения, разумеется, на конкретных доводах философского, морального или практического порядка, но исследователь вскроет и в том, и в другом, как основной узор личности, врожденные склонности и несознанные усмотрения, которыми определяется характер их идей. 	Эту сердцевину духа, этот строй коренных усмотрений я пытаюсь обнаружить в Пушкине; слежу линии его скрытого плана и черчу их на плоскости. Оттого так четко в моем чертеже то, что в самой поэзии Пушкина окутано художественной плотью. Я формулирую имманентную философию Пушкина, и мое изложение так же относится к его поэзии, как географическая карта - к самой стране, как линейный план - к зданию, как механическая формула - к самой машине. 	Древнее знание живо в каждом из нас, оно сгустилось и затвердело на дне наших слов. Но мы не сознаем его, а Пушкин сознал в своем личном опыте. И это преимущество он купил дорогой ценой.

	14 	Пушкину не было дано ни ангельской полноты, ни той, противоположной, которую он знал в Петре, Наполеоне и Байроне. Судьба повела его как раз труднейшей дорогой - через страсти в душевный холод. Как Онегин, 	Он в первой юности своей 	Был жертва бурных заблуждений 	И необузданных страстей, 	и как в Онегине, "рано чувства в нем остыли". Начиная с 1819 года он беспрестанно жалуется на возрастающую бесчувственность, последствие бурных страстей. Он "пережил свои желанья, разлюбил свои мечты", он живет "без упоительных страстей"; он жалуется: "тягостная лень душою овладела", "остыла в сердце кровь", "душа час от часу немеет, в ней чувств уж нет", "в сердце, бурями смиренном, теперь и лень и тишина"; он говорит: 	С этих пор 	Во мне уж сердце охладело, 	Закрылось для любви оно, 	И все в нем пусто и темно; 	он сравнивает себя с Онегиным: 	Я был озлоблен, он угрюм; 	Страстей игру мы знали оба; 	Томила жизнь обоих нас; 	В обоих сердца жар погас. 	Но он с юности знал тоску по совершенству. Еще в разгаре страстей его томило "смутное влеченье чего-то жаждущей души", - а эта тоска никогда не остается неутоленной. И оттого случилось, что на пороге зрелых лет предстал ему "ангел нежный" в виде женщины, - 	И скрылся образ незабвенный 	В его сердечной глубине. 	Мы не знаем, кто она была; во всяком случае, это была живая женщина, и Пушкин любил ее как женщину, не отвечавшую ему любовью. Но он знал также, что это воплотилась пред ним его жгучая тоска по полноте, по самозабвению, как порою зной и жажда в пустыне рисуют путнику цветущий оазис-мираж. Он всегда говорил о ней двойственно: то как о живой женщине, то как о райском видении, сне. Он ее "узнал иль видел как во сне"; ее образ в нем - "сон воображенья", "души неясный идеал". Он говорит о ней: 	Бывало, милые предметы 	Мне снились, и душа мо 	Их образ тайный сохранила; 	Их муза после оживила. 	И весь жар сердца, еще горевший в нем, на долгие годы сосредоточился в этом образе. То был его собственный лучший лик, мечтаемое им совершенство. О ней он вспоминал в "Разговоре книгопродавца с поэтом": 	Душа мо 	Хранит ли образ незабвенный? 	Ей говорит в Посвящении к "Полтаве": 	Твоя далекая пустыня, 	Последний звук твоих речей - 	Одно сокровище, святыня, 	Одна любовь души моей. 	Он долго лелеял память о том часе, когда ее образ впервые просиял пред ним - или в его душе. Эту внутреннюю встречу он изобразил в "Ангеле", и в черновиках того Посвящения есть строка: "Верь, ангел, что во дни разлуки...", и в другом месте он говорит о ней же: 	Земных восторгов излиянья, 	Как божеству, не нужны ей. 	Об этой же встрече он рассказал и в "Бахчисарайском фонтане". Гирей не забудет Марии; после ее смерти 	Он снова в бурях боевых 	Несется мрачный, кровожадный, 	Но в сердце хана чувств иных 	Таится пламень безотрадный. 	Он часто в сечах роковых 	Подъемлет саблю и с размаха 	Недвижим остается вдруг, 	Глядит с безумием вокруг, 	Бледнеет, будто полный страха, 	И что-то шепчет, и порой 	Горючи слезы льет рекой; 	И смысл всей поэмы выражен ясно в одной строфе: 	Так сердце, жертва заблуждений, 	Среди порочных упоений 	Хранит один святой залог, 	Одно божественное чувство 8. 	Он пел о себе, о своем умилении. И этот же образ ущербного человека, носящего в себе "святой залог", он много лет спустя нарисовал еще раз, но уже взнесенным высоко над землей, отрешенным от всего дольнего, - в лице "Бедного рыцаря". Он сам хотел бы взлететь туда - если бы ему крылья! 	Далекий, вожделенный брег! 	Туда б, сказав прости ущелью, 	Подняться к вольной вышине; 	Туда б, в заоблачную келью, 	В соседство Бога скрыться мне! 	"Жар умиленья", "чистое упоение любви" не спасли Пушкина. С годами его бесчувствие все усиливалось. В 1826 году он пережил тот миг преображения, который запечатлен в "Пророке". Мицкевич говорит о "Пророке": это было начало новой эры в жизни Пушкина, но у него не достало силы осуществить это предчувствие. Если бы мысль Мицкевича стала известна Пушкину, он без сомнения подтвердил бы ее, но виновным не признал бы себя: он твердо знал, что царство Божие не стяжается усилиями. Можно думать, что, потрясенный своей неудачей, сознав свою обреченность, он с тех пор стал еще быстрее клониться к упадку. К 1827-28 годам относятся самые безотрадные его строки. В 7-й песне "Онегина", дивясь тяжелому чувству, которое пробуждает в нем весна, он спрашивает себя: 	Или мне чуждо наслажденье, 	И все, что радует, живит, 	Все, что ликует и блестит, 	Наводит скуку и томленье 	На душу, мертвую давно, 	И все ей кажется темно? 	Какое горькое признание! Теперь бывают минуты, когда он - почти как один из толпы, живой мертвец. Разве не о духовной смерти говорят эти строки: 	Цели нет передо мною, 	Сердце пусто, празден ум, 	И томит меня тоскою 	Однозвучный жизни шум. 	Так ли он принимал жизнь в пору юности своей, так ли отвечал на вызовы судьбы? Теперь, в 1828 году, -какая надломленность в нем! 	Бурной жизнью утомленный, 	Равнодушно бури жду: 	Может быть еще спасенный 	Снова пристань я найду. 	Позднее это чувство просветляется в Пушкине. Он решил: больше нечего ждать, надо помириться на том малом, что даровано. Этим смирением внушена Пушкину трогательная элегия "Безумных лет угасшее веселье". Минутами он пытается разуверить себя и воспрянуть, но как сильно он понизил свои требования! 	О нет, мне жизнь не надоела, 	Я жить хочу, я жизнь люблю! 	Душа не вовсе охладела, 	Утратя молодость свою. 	Еще хранятся наслаждень 	Для любопытства моего, 	Для милых снов воображенья... 	Нельзя без волнения читать эти строки,-да Пушкин и не смог дописать их, точно муза, плача, отвернула свое лицо. Было естественно, что Пушкин именно в 1830 году решил жениться. Его женитьба была только обнаружением того созревшего состояния души, которое выражалось в его суждениях о своем поступке: "Нет иного счастья, как на обычных путях, к тому же я женюсь без упоения". Правда, ему оставалось еще на наш взгляд немало: ему оставался еще "пламенный восторг" вдохновения, и вдохновением он дорожил, как последним кладом, взывал к нему: 	Волнуй мое воображенье, 	В мой угол чаще прилетай, 	Не дай остыть душе поэта, 	И к стиху: "Судьбою вверенный мне дар" у него была готовая рифма: "Во мне питая сердца жар". Но могло ли и вдохновение жарко пылать в остывающей душе? оно само ведь питалось ее общим пламенем. Угас и тот светлый образ, хранивший последнее тепло чувства. Пушкин стынет, стынет, и на душе его все мрачнее. Под пеплом еще таилась в нем жгучая мечта - не о совершенстве: Бог с ним! но о какой бы то ни было полноте, о внезапном порыве, который наполнил бы душу и унес бы ее. Одиннадцать лет, с 1824 по 1835 г., Пушкин тайно лелеял преступный замысел "Египетских ночей", как сладчайшую свою мечту. С какой радостью он сам кинулся бы к урне роковой, где лежали жребии смертоносного блаженства! Он начал "Египетские ночи" в то время, когда впервые со страхом сознал в себе неудержимое угасание чувства. Напомню еще раз изумительный набросок 1823 года: 	Кто, волны, вас остановил, 	Кто оковал ваш бег могучий, 	Кто в пруд безмолвный и дремучий 	Поток мятежный обратил? 	В рукописи здесь сбоку написано еще несколько неотделанных и неразборчивых строк, которые можно читать приблизительно так: 	Чей жезл волшебный усыпил 	Во мне надежду, скорбь и радость 	И душу бурную прежде 	Одной дремотой осенил. 	Очевидно, уже за этими стихами должна была следовать та заключительная строфа: 	Вы, ветры, бури, взройте воды, 	Разрушьте гибельный оплот. 	Где ты, гроза, символ свободы? 	Промчись поверх невольных вод. 	Это он о себе говорил, на себя призывал испепеляющую страсть. Отсюда тогдашний замысел "Египетских ночей". В 1835 году то безумное ожидание снова вспыхнуло в нем, может быть с удесятеренной силой, и он вернулся к "Египетским ночам", которые горят той же тоскою, как вопль Тютчева: 	О небо, если бы хоть раз 	Сей пламень развился по воле, 	И не томясь, не мучась доле, 	Я просиял бы и погас! 	Но жизнь была уже безвозвратно проиграна. Горькое отречение 1828 года с годами сменилось спокойным равнодушием; пред чем он тогда еще содрогался, то теперь принял как обычное, нормальное. Еще в 1831 году он заставил Онегина сказать: 	Я думал: вольность и покой - 	Замена счастью. Боже мой! 	Как я ошибся, как наказан! - 	а в 1836-м он эти самые две ценности, - очень хорошие ценности, но не высокого разбора, - оценивал уже положительно: "На свете счастья нет, а есть покой и воля". Куда девалась тоска, "роптанье вечное души"? Когда-то он знал, что есть настоящее счастье: экстаз; теперь он, как умирающий, жаждет покоя: "Покоя сердце просит". Он действительно был полумертв, и живя среди полумертвых, не мог не заразиться их гниением. Когда цветок в горшке ослабел, на него нападает тля; так светская сплетня сгубила Пушкина, чего никогда не случилось бы, если бы в нем не остыл жар сердца. Но его кровавый закат был прекрасен. В последний час его врожденная страстность вспыхнула великолепным бешенством, которое еще теперь потрясает нас в истории его дуэли.

	15 	Как странники, заброшенные в безвестный край, мы бродим в дебрях чувств, ощупью подвигаясь в небольшом кругу, и если кто-нибудь из нас при свете внезапно вспыхнувшего сердца проглянет вдаль, как дивится он необъятности и грозной красоте духа! Это его личный дух и вместе наш общий; пусть он расскажет нам свое новое знание, потому что оно нужно нам, как хлеб. Ведь все, что терпит и создает человек, его радость и горе, его подвиги и победы, все - только деятельность духа; что же может быть важнее для нас, нежели знание о духовной силе? Когда же приходит один из тех, в ком дух горит долго и сильно, сам освещая себя, нам надо столпиться вокруг него и жадно слушать, что он видел в незнакомой стране, где мы живем. Как странно и невероятно! Мы, сидя на месте, думаем, что наш дух необширен и ровен, а он повествует о высотах и райских кущах, о пропастях и пустынях духа. Но будем слушать, потому что он действительно был там, сам падал в бездны и всходил на вершины. За это порукою убежденность и отчетливость его рассказа, даже звук его голоса. Так может повествовать только очевидец. И воздадим ему высшую почесть, потому что он купил это знание дорогой ценой. 	Таков и Пушкин, в числе других. Какое же особенное и ценное знание он сообщил нам? какой новый опыт, раньше неведомый, он вынес из своих трудных духовных странствий? Я говорю: в его поэзии заключено одно из важнейших открытий, какими мы обязаны поэтам; именно, он в пламенном духе своем узнал о духовной стихии, что она - огненной природы. Это одно он увидал и об этом неустанно рассказывал, как человек, опьяненный счастливой находкой, или как больной о болезни своей. Он действительно был и пьян, и болен, пьян изначальной пламенностью своего духа, и болен сознанием его постепенного угасания. Отсюда необычайная страстность и искренность его рассказа, но отсюда же и неполнота возвещенной им правды. Разумеется, было бы нелепо требовать от него больше, нежели он мог дать. Его открытие совершенно формально и потому недостаточно. Он поведал нам, что дух есть чистая динамика, огненный вихрь, что его нормальное состояние - раскаленность, а угасание - немощь. Показание безмерно важное, основное! Но ведь одним этим знанием не проживешь. Пушкин безотчетно упростил задачу, оградив человека со всех сторон фатализмом: жизнь безысходна, но зато и безответственна; пред властью стихии равно беспомощны зверь и человек. Человек в глазах Пушкина - лишь аккумулятор и орган стихии, более или менее емкий и послушный, но личности Пушкин не знает и не видит ее самозаконной воли. Его постигла участь столь многих гениев, ослепленных неполной истиной: подобно Пифагору, признавшему число самой сущностью бытия, Пушкин переоценил свое гениальное открытие. Оттого Пушкина непременно надо знать, но по Пушкину нельзя жить. Пламенем говорят все поэты, но о разном; он же пламенем говорил о пламени и в самом слове своем выявлял сущность духа. 	Пушкина справедливо называют русским национальным поэтом; надо только вкладывать в эти слова определенный смысл. Как из-за Уральских гор вечно несется ветер по великой русской равнине, день и ночь дует в полях и на улицах городов, так неусыпно бушует в русской душе необъятная стихийная сила, и хочет свободы, чтобы ничто не стесняло ее, и в то же время томится по гармонии, жаждет тишины и покоя. Как примирить эти два противоречивых желания? Запад давно решил трудную задачу: надо обуздать стихию разумом, нормами, законами. Русский народ, как мне кажется, ищет другого выхода и предчувствует другую возможность; неохотно, только уступая земной необходимости, он приемлет рассудочные нормы, всю же последнюю надежду свою возлагает на целостное преображение духовной стихии, какое совершается в огненном страдании, или в озарении высшей правдой, или в самоуглублении духа. Только так, мыслит он, возможно сочетание полной свободы с гармонией. Запад жертвует свободою ради гармонии, согласен умалять мощь стихии, лишь бы скорее добиться порядка. Русский народ этого именно не хочет, но стремится целостно согласовать движение с покоем. И те, в ком наиболее полно воплотился русский национальный дух, все безотчетно или сознательно бились в этой антиномии. И Лермонтов, и Тютчев, и Гоголь, и Толстой, и Достоевский, они все обожают беззаконную, буйную, первородную силу, хотят ее одной свободы, но и как тоскуют по святости и совершенству, по благолепию и тишине, как мучительно, каждый по иному, ищут выхода! В этом раздвоении русского народного духа Пушкин первый с огромной силой выразил волю своей страны. Он не только формулировал оба требования, раздирающие русскую душу, правда, больше выразив жажду свободы, нежели жажду совершенства (потому что он был восточнее России, в нем текла и арабская кровь); но умилением своим, этим молитвенным преклонением пред святостью и красотою, он и разрешил ту антиномию практически, действительно обрел гармонию в буйстве. В его личности ущербность сочеталась с полнотою; оттог
 о его поэзия - не мятежное, но гармоническое горение; она элементарно жжет всех, кто приближается к ней, - так сказать, жаром своим разжигает скрытую горючесть всякой души. А это-драгоценный дар людям, ибо жар сердца нужен нам всем и всегда. Он один-родник правды и силы 9.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ М.. ГЕРШЕНЗОНА] 	(1) Пыпин А. Н. Характеристики литературных мнений (1872-1873 гг.). 3-е изд. С. 55, 70 и 88. 	(2) Соловьев Вл. Значение поэзии Пушкина // Вестн. Европы. 1899. Декабрь. С. 709-711. 	(3) Овсянико-Куликовский Д. Н. Пушкин: Произведения в стихотворной форме // История русской литературы XIX в. 1908. Вып. 5. С. 373-376. 	(4) В Дивеевском житии Серафима Саровского есть рассказ о девушке, святой, которая ходила, опустив глаза в землю, - не глядела. 	(5) В последней книжке А. С. Волжского (изд. "Путь") хорошо сказано о таком же, как у Пушкина, отношении русского простонародья к святым: умиляется на святость, но не вожделеет ее. - И немецкий поэт сказал: "Die Sterne, die begehrt man nicht". 	(6) Св. Тереза определяет высшую форму экстаза, как чистое созерцание (contemplatio pura); это состояние характеризуется, по ее словам, совершенным замиранием как мысли и слова, так и воли: "Когда восхищение становится полным и общим, тогда человек не проявляет никакой деятельности, не совершает никаких поступков". Так учили и другие мистики. 	(7) Пушкин часто употребляет слово "разум" и в смысле рассудка, напр.: 	 Пылать - и разумом всечасно 	 Смирять волнение в крови. 	Ясно, что здесь говорится не о том "разуме", который восхваляется в "Вакхической песни". Сравн.: "Думы, - плоды подавленных страстей". 	(8) Сравн. в "Разговоре книгопр. с поэтом": 	 Одна бы в сердце пламенела 	 Лампадой чистою любви... 	Это - та, в сердце, "святыня строгая", которая озаряет "спасенный чудом уголок". 	(9) Настоящая статья дважды удостоивалась внимания печати: когда, первоначально, была прочитана публично, и после появления ее в философском ежегоднике "Мысль и слово". Отвечать на возражения было бы излишне: ответить должна, насколько сумеет, вся эта книга. Но два упрека, сделанные мне, требуют фактического разъяснения. И. Н. Игнатов, изложив мою статью, писал: "Вы видите, какое пенистое, какое искрометное шампанское. Страсть, разнузданность, ураган стихийного стремления! Лучше самая пагубная страсть, лучше сумасшествие, лучше исступленность, чем разум. Долой эволюцию, долой прогресс, долой просвещение и науку! - И это все говорил Пушкин? Правда ли это? Неужели правда? Но, если мы вспомним, какая масса митингов происходила около него на Страстной площади, какие агитационные речи слышал он, не мудрено, что он сам ими заразился и стал говорить то, о чем не смел и думать в течение своей земной и послеземной жизни". И. Н. Игнатов так и озаглавил свой фельетон: "Пушкин-максималист" (Рус. Вед. 14 марта 1918 г.) Намек относится, конечно, к тем митингам, которые кипели вокруг памятника Пушкина в период большевистского переворота, т. е. в конце 1917-го и в начале 1918 г.; но моя статья была написана в царствование Николая II и публично читана в январе 1917 г.; следовательно, если я выставил его, по словам И. Н. Игнатова, "агитатором большевизма и анархизма", то сделал я это не под влиянием большевизма, о котором тогда и помина не было. - Другой упрек сделал мне Ю. И. Айхенвальд в "Речи" - упрек в том, что я умолчал о статье Д. С. Мережковского, в значительной степени предвосхищающей мои выводы. В плагиате я не повинен: я действительно раньше не читал статьи Мережковского о Пушкине. Прочитав ее теперь, я в полной мере признаю за нею первенство относительно многих существенных соображений о поэзии Пушкина, изложенных в моей статье, и радуюсь этим совпадениям. На другой, философский упрек Ю. И. Айхенвальда, - что я исказил понятие бездейственности, - правильно ответил за меня Н. Я. Абрамович, определив бездейственн
 ость, о которой идет речь, как "неподвижное созерцание, в глубине которого заключена величайшая и напряженнейшая внутренняя активность".
 В. ИВАНОВ РОМАН В СТИХАХ

	1 	В ноябре 1823 года Пушкин пишет Вяземскому: "Что касается до моих занятий, я теперь пишу не роман, а роман в стихах - дьявольская разница! Вроде ДонЖуана". Итак, ему приходится овладевать новою формой поэтического повествования. На мысль о возможности этой новой формы навело его изучение Байронова "ДонЖуана", в котором она не осуществлена, но уже намечена. 	Что "Евгений Онегин" - роман в стихах, об этом автор объявляет в заглавии и не раз упоминает в самом тексте произведения. На это уже указывает и разделение последнего на "главы", а не "песни", вопреки давнему обычаю эпических поэтов и примеру Байрона. "Роман в стихах" - не просто поэма, какою до сих пор ее знали, а некий особый вид ее, и даже некий новый род эпической поэзии: поэт имеет право настаивать на своем изобретении. Изобретена им для его особой цели и новая строфа: октавы "Дон-Жуана" приличествуют романтической поэме, не роману. 	В самом деле, "Евгений Онегин" - первый и, быть может, единственный "роман в стихах" в новой европейской литературе. Говоря это, мы придаем слову "роман" то значение, какое ныне имеет оно в области прозы. Иначе разумел это слово Байрон, для которого оно звучало еще отголосками средневековой эполиры: присоединяя к заглавию "Чайльд-Гарольда" архаический подзаголовок a romaunt (1) , он указывает на рыцарскую генеалогию своего творения. Пушкин, напротив, видел в романе широкое и правдивое изображение жизни, какою она представляется наблюдателю в ее двойном облике: общества, с его устойчивыми типами и нравами, и личности, с ее всегда новыми замыслами и притязаниями. 	Эта направленность к реализму совпадала с выражающим дух нового века, но в двадцатых годах еще глухим тяготением европейской мысли, утомленной мечтательностью и чувствительностью. Пушкин не только отвечает на еще не сказавшийся определительно запрос времени, но делает и нечто большее: он находит ему образ воплощения в ритмах поэзии, дотоле заграждавшейся в своих строгих садах (кроме разве участков, отведенных под балаганы сатиры) от всякого вторжения низменной действительности, и тем открывает новые просторы для музы эпической.

	2 	Преодоление романтизма, которому Пушкин в первых своих поэмах принес щедрую дань, сказывается в объективности, с какою ведется рассказ о происшествиях, намеренно приближенных к обиходности и сведенных в своем ходе к простейшей схеме. Сказывается оно и в значении изображенных участей. Татьяна - живое опровержение болезненного романтического химеризма. В Онегине обличены надменно самоутверждающееся себялюбие и нравственное безначалие - те яды, которые гонящаяся за модой блистательная чернь успела впитать в себя из гениальных творений, принятых за новое откровение, но в их последнем смысле не понятых. 	Вчерашний ученик и энтузиаст уже готов объявить себя отступником. Впрочем, учеником еще надолго остается. Порою почти рабски подражает Пушкин своенравным отступлениям рассказчика фантастических похождений Дон-Жуана: эти отступления, правда, служат у Пушкина его особенной, тонко рассчитанной цели, но они нравятся ему непринужденною и самоуверенною позой, отпечатком Байронова дендизма. Учится он у Байрона и неприкровенному реализму, но опять с особым расчетом, намереваясь дать ему другое применение и вложить в него совсем иной смысл. Натурализм Байрона, насмешливый и подчас цинический, остается в круге сатиры, корни же свои питает в так называемой "романтической иронии", болезненно переживаемом сознании непримиримого противоречия между мечтой и действительностью. Пушкин, напротив, привык невзначай заглядеться, залюбоваться на самую прозаическую, казалось бы, действительность; сатира отнюдь не входила в его планы, и романтической иронии был он по всему своему душевному складу чужд. 	Во многом разочарованный и многим раздраженный, вольнолюбивый и заносчивый, дерзкий насмешник и вольнодумец, он, в самом мятеже против людей и Бога, остается благодушно свободен от застоявшейся горечи и закоренелой обиды. К тому же не был он ни демиургом грядущего мира, ни глашатаем или жертвою мировой скорби. Над всем преобладали в нем прирожденная ясность мысли, ясность взора и благодатная сила разрешать, хотя бы ценою мук, каждый разлад в строй и из всего вызывать наружу скрытую во всем поэзию, как некоторую другую и высшую, потому что более живую жизнь. Его мерилами в оценке жизни, как и искусства, были не отвлеченные построения и не самодержавный произвол своего я, но здравый смысл, простая человечность, добрый вкус, прирожденный и заботливо возделанный, органическое и как бы эллинское чувство меры и соответствия, в особенности же изумительная способность непосредственного и безошибочного различения во всем - правды от лжи, существенного от случайного, действительного от мнимого.

	3 	Байрон открыл Пушкину неведомый ему душевный мир- угрюмый внутренний мир человека титанических сил и притязаний, снедаемого бесплодной тоской. Но то, что в устах британского барда звучало личною исповедью, для русского поэта было только чужим признанием, посторонним свидетельством. 	Далекий от мысли соперничать с "певцом гордости" в его демоническом метании промеж головокружительных высот и мрачных бездн духа, Пушкин, выступая простым бытописателем, уменьшает размеры гигантского Байронова самоизображения до рамок салонного портрета: и вот, на нас глядит, в верном списке, один из рядовых люциферов обыденности, разбуженных львиным рыком великого мятежника, - одна из бесчисленных душ, вскрутившихся в урагане, как сухие листья. "Молодой приятель", "причуды" которого поэт решил "воспеть" (на самом деле, он просто его исследует), - человек недюжинный, по энергии и изяществу ума его можно даже причислить к людям высшего типа; но, расслабленный праздною негой, омраченный гордостью, обделенный, притом, даром самопроизвольной творческой силы, он беззащитен против демона тлетворной скуки и бездеятельного уныния. 	Столь беспристрастный портрет и столь вглядчивый анализ едва ли могут составить предмет поэмы; зато они дают вполне подходящую тему для одного из тех романов, в которые сам Онегин, будь то из самодовольства или из самоучительства, гляделся, как в зеркало, - одного из романов, "в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно"... Так в незамысловатый светский рассказ, анекдотическая фабула которого могла бы в восемнадцатом веке стать сюжетом комедии под заглавием, примерно: "Урок Наставнику", или "Qui refuse muse" (2) вмещается содержание, выражающее глубокую проблему человеческой души и переживаемой эпохи. 	"Дон-Жуан" Байрона, очередной список его самого в разнообразных и ослепительных по богатству и яркости фантазии Маскарадных нарядах, есть произведение гениальное в той мере, в какой оно субъективно. Автору чужда та объективная и аналитическая установка, которая обратила бы романтическую поэму в роман. "Дон-Жуан" еще не был "романом в стихах", каким стал впервые "Онегин". С другой стороны, "Беппо" Байрона, другой образец Пушкина, есть стихотворная новелла, написанная, как на то указывает сам автор, по итальянским образцам. Последние не остались неизвестными и Пушкину: светский день Евгения (в первой главе) рассказан под впечатлением "Дня" Парини.

	4 	Есть еще и другой, прямой признак принадлежности "Онегина" к литературному роду романа. Поэт не ограничивается обрисовкой своих действующих лиц на широком фоне городской и деревенской, великосветской и мелкопоместной России, но изображает (что возможно только в романе) и постепенное развитие их характеров, внутренние перемены, в них совершающиеся с течением событий: достаточно вспомнить путь, пройденный Татьяной. 	Лирические, философические, злободневные отступления в "Дон-Жуане" всецело произвольны; у Пушкина они подчинены объективному заданию реалистического романа. Поэт выступает приятелем Евгения, хорошо осведомленным как об нем самом, так и о всех лицах и обстоятельствах случившейся с ним истории; ее он и рассказывает друзьям в тоне непринужденной, доверчивой беседы. И так как, особенно в романе, хотящем оставить впечатление достоверного свидетельства, рассказчик должен не менее живо предстать воображению читателей, чем сами действующие лица, то Пушкину, для достижения именно объективной его цели ничего другого не остается как быть наиболее субъективным: быть самим собою, как бы играть на сцене себя самого, казаться беспечным поэтом, лирически откровенным, своевольным в своих приговорах и настроениях, увлекающимся собственными воспоминаниями порою до забвения о главном предмете. Но- чудо мастерства-в этом постороннем рассказу и отдельно от него привлекательном обрамлении с тем большею выпуклостью и яркостью красок, с тем большею свободой от рассказчика и полнотой своей самостоятельной, в себя погруженной жизни выступают лица и происшествия. И, быть может, именно эта мгновенная, трепетная непосредственность личных признаний, какой-то таинственною алхимией превращенная в уже сверхличное и сверхвременное золото недвижной памяти, являет предка русской повествовательной словесности столь неувядаемо и обаятельно свежим, более свежим и молодым, чем некоторые поздние его потомки.

	5 	С "Евгения Онегина" начинается тот расцвет русского романа, который был одним из знаменательных событий новейшей европейской культуры. Историколитературные исследования с каждым днем подтверждают правду слов Достоевского о том, что и Гоголь, и вся плеяда, к которой принадлежал он сам, родились как художники от Пушкина и возделывали полученное от него наследие. Отражения и отголоски пушкинского романа в нашей литературе бесчисленны, но большею частью они общеизвестны. Мне бросилось в глаза (кажется, однако, что и это уже было кем-то замечено), что точная и даже дословная программа Раскольникова содержится в стихах второй главы: "все предрассудки истребя, мы почитаем всех нулями, а единицами себя; мы все глядим в Наполеоны; двуногих тварей миллионы для нас орудие одно". 	На Западе находили в русских романах сокровища чистой духовности. Если эта похвала заслужена, то и здесь проявляется их семейственное сходство с предком. Есть под легким и блистательным, как первый снег, покровом онегинских строф, "полусмешных, полупечальных", - неисследимая глубина. Я укажу только на одну мысль романа, еще почти не расслышанную. Пушкин глубоко задумывался над природой человеческой греховности. Он видит рост основных грехов из одной стихии, их родство между собою, их круговую поруку. Так исследует он чувственность в "Каменном Госте", скупость в "Скупом Рыцаре", зависть в "Моцарте и Сальери". Каждая из этих страстей обнаруживает в его изображении свое убийственное и богоборческое жало. "Евгений Онегин" примыкает к этому ряду. 	В "Онегине" обличено "уныние" (acidia), оно же-"тоскующая лень", "праздность унылая", "скука", "хандра" и - в основе всего - отчаяние духа в себе и в Боге. Что это состояние, человеком в себе терпимое и лелеемое, есть смертный грех, каким признает его Церковь,-явствует из романа с очевидностью: ведь оно доводит Евгения до Каинова дела. Приближается к этой оценке Достоевский, но в то же время затемняет истинную природу хандры-уныния, как абсолютной пустоты и смерти духа, смешивая ее с хандрою-тоскою по чем-то, которая не только не есть смертный грех, но свидетельство жизни духа. Вот подлинные слова Достоевского из его Пушкинской Речи: "Ленского он убил просто от хандры, почем знать? - может быть, от хандры по мировому идеалу, - это слишком по-нашему, это вероятно".
 	(1) Роман (древнеангл.). 	(2) "Откажешь - намучишься" или "Упустишь- не вернешь" ( фр., из "Гептамерона" Маргариты Наваррской).
 В. ИВАНОВ К ПРОБЛЕМЕ ЗВУКООБРАЗА У ПУШКИНА.
 Памяти М. О. Гершензона
 	I
 	Если новейшее исследование видит общую норму и другой, кроме ритма, организационный принцип стиха во внутренней спайке его состава при посредстве звуковых соответствий и поворотов 1, то в стихе Пушкина наблюдение обнаруживает высокую степень такой организованности, вместе с чисто классическим стремлением не делать нарочито приметным просвечивающий, но как бы внутрь обращенный узор звуковой ткани. 	Это общее явление, которое прежде всего имеют в виду, когда говорят о так называемой "инструментовке стиха", уместно рассматривать как "прием" лишь поскольку речь идет о сознательном применении технических средств художественной выразительности. Но корни его лежат глубже, в первоначальном импульсе к созданию неизменной и магически-действенной, не благозвучием (в нашем смысле), а нерасторжимым созвучием связанной, и связующей волю богов и людей словесной формулы, какою в эпоху, еще чуждую художества, является стих в его исконной цели и древнейшем виде заклинания и зарока. 	Укоренением в первобытных глубинах исторической жизни слова это явление оказывается и психологически первичным в нормальном процессе поэтического творчества, на что имеем указание в подлинных словах Пушкина. 	Музыкально-ритмическое волнение, наглядно выраженное в гетевской характеристике поэта, как существа, у которого "вечные мелодии движутся в членах" ("dem die ewigen Melodien durch die Glieder sich bewegen"); звуковое пленение и одержание (в миг "пробуждения поэзии", по Пушкину, "душа стесняется лирическим волненьем, трепещет и звучит"), влекущее звукослагателя к темной глоссолалии ("бежит он, дикий и суровый, и звуков и смятенья полн"), пока поэт, ищущий, как во сне, свободного (а не плененного темною стихией) проявления своей переполненной звуками души, не преодолел мусикийского "смятения"; наконец как бы сновидческое переживание динамического ритмообраза и более устойчивого звукообраза, тяготеющее к устроению и осмыслению созерцаемого ("незримый рой гостей", "плоды мечты", "отвага мыслей", "куда ж нам плыть?"), - вот легко различимые и равно могущественные элементы того живого единства последовательно пробуждающихся и согласно действующих сил, которое типически предлежит нам в акте поэтического творчества. 	Закрепление начальной стадии этого акта дало бы мгновенные снимки чистой глоссолалии, или подлинной (а не искусственно построенной и, следовательно, мнимой, как у футуристов соответствующего толка) "заумной речи", редкие примеры которой мы имеем в записях экстатического обрядового гимнотворчества. Связанная с определенным языком общностью фонетического строя, эта членораздельная, но бессловесная звукоречь являет собою потуги родить в сфере языка слово как символ "заумного" образа - первого, вполне смутного представления, ищущего выкристаллизоваться из эмоциональной стихии. Тот факт, что поэтическое творчество начинается с образования этих туманных пятен, свидетельствует, что поэзия - поистине "функция языка" и явление его органической жизни, а не механическая по отношению к нему деятельность, состоящая в новых сочетаниях готового словесного материала: поэт всякий раз филогенетически повторяет процесс словорождения, и прав Шопенгауэр, утверждая, что истинный стих изначала заложен в самой стихии языка. 	Если поэт не достигает или намеренно избегает полной завершенности творческого акта, его произведение сохраняет отпечаток одного из тех этапов пути, где элементы первичного звукосложения не до конца просвечены образом и смыслом, где непосредственное взаимопритяжение омонимов 2 оказывается сильнее организующей деятельности художественного воображения и соображения. Романтики и ранние символисты любили эту стадию текучих и зыблемых образов, неопределенно мерцающих в прибое звуков, потому что она удерживала нечто от первоначального безотчетного порыва, в котором они видели признак истинного "вдохновения" 3. 	Искусство завершенного творческого акта - искусство классическое, - ища все подсознательное одолеть и оправдать сознанием, разрешает задачу труднейшую: найти точку равновесия между бесформенною расплавленностыо стремящейся к своему предельному выражению жизни и бездушною застылостью омертвелой формы. Но греческие бронзы - spirantia aera, как говорит Виргилий, - "дышат"; и истинно классическая поэзия Пушкина вся насквозь одушевлена глубинною жизнью изначального лирического волнения. Ее постижение поэтому неполно, если в самодовлеющем совершенстве ее чекана оно различает лишь победоносный отпечаток художнической сознательности: глубже и конкретнее становится истолкование в той мере, в какой ему удается вскрыть генетически-первичный слой поэтического создания, обнаружить интуитивно-целостный звукообраз, зерно песни.
 	II 	Ряд отдельных стихотворений и формально замкнутых мелических эпизодов, составляющих части более обширных композиций, сводятся у Пушкина к некоему единству господствующего звукосочетания, явно имеющего для поэта, в пределах данного мелоса, символическую значимость. Их расцвет в слове есть раскрытие в процессе творчества единого звукового ядра, подобно сгустку языковой материи в туманности, долженствующей преобразоваться в многочастное и одаренное самобытною жизнью тело. О символической природе звукового ядра можно говорить потому, что оно уже заключает в себе и коренной звукообраз, как морфологический принцип целостного творения, поскольку последнее представляет собою органическое единство мелоса, мифа и логоса. По отношению к целой поэме пытался я доказать это положение в своем анализе "Цыган" 4 . 	Какова же, однако, та связь, при помощи коей звуковое ядро сочетается с первым смутным представлением, срастаясь с ним в символический звукообраз? Здесь приходится различать три случая. 	1. Во-первых, сочетание может возникать по принципу исконной в языке ономатопеи: это случай простого звукоподражания. Из многих примеров, могущих быть приведенными 5, выбираю менее, быть может, прозрачный по относительной сложности и тонкости психической переработки внешних слуховых раздражений, но любопытный именно по энергии претворения в душевное чувственных впечатлений слуха. "Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы" ("Мне не спится, нет огня...") как бы предназначены самим поэтом для произнесения шопотом: из шопота и чуткого прислушиванья к ходу часов и стуку сердца, к неуловимым ночным шорохам и шелестам возникли они и при посредстве как ритмического приема (пэонических замираний трохаической диподии), так и фонетической окраски (шипящих, шопотливых согласных в сочетаниях уч, ч, шь, чу, прерываемых то трепетным, тревожным тр, то тающим нь, то роковыми грозящими ра, ар, ро, ор) - изображают самыми звуками и "спящей ночи трепетанье" и перебои сердца, угнетаемого жутью непроницаемой, но таинственно оживленной тьмы, и усилия одиночествующего сознания отстоять в этой борьбе между я и не я себя и свой человеческий смысл перед безликим разоблачением сбросившего маску явлений темного мирового хаоса, не соизмеримого с личным сознанием. 	2. В иных случаях сочетание звука и образа обусловлено или идиосинкразиями поэтической апперцепции (вспомним любовь Лермонтова к "влажному" ю и эротическую эмблематику этого звука в "Песне Рыбки": "О, милый мой, не утаю, что я тебя люблю, - люблю как вольную струю, люблю как жизнь мою..."), или общими многим поэтам сенситивными ассоциациями, вопрос о существе и происхождении коих, тесно связанный с проблемою глоссолалии, не может занимать нас в пределах настоящего рассуждения. Примером из Пушкина пусть послужит, мастерски истолкованный Андреем Белым 6, рдяный - благодаря своим трем р - стих: "Роняет лес багряный свой убор". Но у Пушкина, словесника по преимуществу, ставящего себе главною задачей выяснить всю, звуковую и смысловую зараз, ценность слова самого по себе, эта звукопись обертонов речевой ткани, в отличие от манеры романтиков и символистов, имеет обычно лишь подсобное, вспомогательное назначение, как и в вышерассмотренных "Стихах, сочиненных ночью во время бессонницы", только служебную роль играют согласные звуки, дополнительные к шипящим шопота. Наиболее ярко поэтому представлен у Пушкина третий случай исследуемого сочетания. 	3. Основной звукообраз может быть, наконец, почерпнут из словесного богатства живой речи, подсказан корневым составом языка, как и собственными именами, им усыновленными. Едва ли не женское имя "Мариула" (с его рифмами-эхо: "гула", "Кагула"...) было первым звуковым стимулом к созданию поэмы "Цыганы". Стихотворение "Буря", с его красочными бу, бр, бел, бл ("на скале в одежде белой", "бушуя в бурной мгле играло море с берегами", "ветер бился", "небо в блесках без лазури"), кажется раскрытием звукообраза: буря -белое - блеск, белое в буре. Настойчивая рифма, замыкающая вызывательным "сюда" каждую строфу "Заклинания", будучи поддержана и внутри строк соответствующими ей звуковыми элементами ("правда, что тогда", "дальняя звезда", "бледна, хладна", "дуновенье", "изведать"), будит отзвуком в памяти упорствующее беззаветное "Да!" верной любви,-той, что сильнее смерти, как если бы мы слышали "да, все люблю я! да, все я твой! - сюда, сюда!". 	Еще пример самоцветного, самозвучного слова, подобранного поэтом в россыпях языка: звукообраз "Обвала" есть самое слово "обвал" с его музыкой тяжкого падения и глухого раската. Эта тема варьируется и как бы меняет тональности: ударное ал (вал) подготовляется вначале суровым лы (валы) и разрешается в конце, перейдя через вод (свод), в т, вод ("шел" с рецидивом "сказал", "влекся вол", "верблюда вел", наконец -"Эол", с обертоном "орел", откликающимся на "орлы" первой строфы). И только новые, чуждые и спокойные звуки "купец", "жилец", заканчивающие описание, дают впервые как бы просвет и освобождение от ужаса гулких теснин. Звукосложение этого сотканного из горных эхо стихотворения с особою наглядностью показывает, что самое звукоподражание у Пушкина (как и у древнего Виргилия) ищет опереться на уже существующую в составе языка - в форме ли ономатопеи, или псевдоономатопеи - естественную звукопись слова. Так, живописуя "Аквилон", поэт исходит из музыкально-выразительных звуков этого собственного имени ("болотный долу клонишь", "облако гонишь", во втором, производном ряду: "грозный" и "тростник", "дальний", "столь гневно"); любопытно, что первоначально найденные "чуждый" и "так бурно" (вместо "дальний" и "столь гневно") устранены для сосредоточения мрачного у во второй строфе ("туч", "глухо", "дуб"), где пейзаж грозно темнеет, и отчасти в третьей, где он еще борется со светлым о , безраздельно торжествующим в успокоенной четвертой.
 	III 	Показательным примером дифференциации первоначального звукообраза может служить стихотворение "Когда для смертного умолкнет шумный день", заглавие которого - "Воспоминание" - уже содержит в зерне все его музыкальнопсихологическое развитие 7. Основной и повсюду разлитой звуковой колорит его создают носовые м и н 8, то раздельно звучащие, то характерно соединяющиеся в группу мн 9, символ немой, в молчании ночи говорящей с душою памяти, - припоминания, вспоминания (ср. греческое, того же корня мнэмэ - память). Сочетание звука и образа найдено в самом языке и представляет собою, следовательно, случай третьего из вышеописанных типов. 	Другой звук, настойчиво возникающий одновременно в сознании поэта, - свистящий и в контексте данного творения "язвительный", "неотразимый" з, с. Можно думать, что он внушен тем же словом "воспоминание", все элементы которого пригодились художнику как вспомогательные средства для достижения его сложной цели, -например, звук и, бледным светом озаряющий печальные образы памяти, роковые письмена ее из темноты желтеющего свитка ("полупрозрачная", "мечты кипят"; "в уме подавленном тоской"; "трепещу и проклинаю"; "печальные строки", "праздность", "пиры", "предательский привет", "Киприда", "призраки", "пламенный меч") - и близкий к б, бд "томительного бденья" ("в бездействии ночном", "тяжких дум избыток" - с обертоном "пыток"; "в безумстве гибельной свободы", "обиды"). Но возвратимся к основному з , с. 	В соединении с н он дает побочные образы; "сон", "стогна", "сердечный", "теснится"; в сочетании с м при побочном "безмолвно" - три производных из "воспоминания" звукообраза, определяющие все развитие элегии. Это прежде всего звукообраз "смерти" и "змеи". Первый из них возвещен уже в начальных словах: "когда для смертного..." и грандиозно развит в заключительном трагическом видении "говорящих мертвым языком" загробных теней. Второй-образ змеисвязывается у Пушкина устойчивой ассоциацией с "воспоминанием". Еще в первой главе "Евгения Онегина" он писал: 	Того змея воспоминаний, 	Того раскаянье грызет 	Выразительны во второй из этих двух строк грз, крс. Параллельные места в изучаемой элегии: "живей горят во мне змеи сердечной угрызенья", "и горько жалуюсь, и горько слезы лью". 	Третий из сочетания змеиного и смертоносного с с темным м памяти возникающий производный звукообраз есть месть: "и стерегут и мстят мне оба". Мысль о мести замыкает цепь: воспоминание - змея - смерть. Это-решающий момент изображенной поэтом душевной драмы. 	Но анализ наш не исчерпывает всех изобразительных средств художника: указанных было бы все же недостаточно для создания столь огромной картины, и на звуковой палитре его есть еще и другие краски. Особливо надлежит отметить зубные звуки и именно т, присутствующий в "смерти" и "мести". Возникает он, повидимому, из "тень", "тишина" и придает своим частым повторением целому мучительный оттенок тяжкой тесноты, трудного томления, тоски безотчетной, темного трепета перед тайнами гроба: "в уме, подавленном тоской, теснится тяжких дум избыток..." 	Подведем итог нашим наблюдениям. Символы "змеи", "смерти", "мести" проходят перед нами как разные лики единой сущности - "воспоминания", и утверждение их существенного единства, их внутреннего тождества раскрывается как глубочайший смысл, коренная "идея" потрясающей исповеди: воспоминание - смертельно язвящая змея, больная совесть - жертва загробной мести. Звуковое развитие, изображая последовательность душевных состояний, оказывается в то же время и развитием понятий. Самое внутреннее и духовное в сердечном опыте, породившем поэтическое творение, отпечатлелось на самом внешнем и чувственном в составе этого творения, на его звучащей плоти. Форма стала содержанием,	[Примечания В. Иванова]
 	(1) Термин О. Брика. 	(2) На подбор омонимов удачно указал В. Шкловский, как на прием "выражения внутренней звукоречи". Рифма - частный случай омонима. 	(3) Для Пушкина, классика, это - "восторг". "Вдохновение" относит он к последней, наиболее сознательной, художественно организующей деятельности творческого акта. "Восторг, - пишет он в 1824 г., давая сравнительное определение обоих понятий, - не предполагает силы ума, располагающего частями в отношении к целому". 	(4) Введение к поэме "Цыганы" во II томе венгеровского издания сочинений Пушкина. Перепечатано в моем сборнике статей "По Звездам". 	(5) Напомним исследованные Андреем Белым строки: "Шипенье пенистых бокалов и пунша пламень голубой". 	(6) "Жезл Ааронов: о слове в поэзии", статья в 1 сборнике "Скифы". 	(7) Недавно проф. Щерба сделал это стихотворение предметом обширного и обстоятельного, но не во всех своих положениях для нас убедительного исследования. Настоящее рассуждение не имеет точек прикосновения с указанною работой. 	(8) Если мы не обочлись,-впрочем, незначительно,- м в 32 строках стихотворения звучит 36 раз, н- 30, ни -6, нь - 24 раза. 	(9) Сплошная группа мн (как в "шумный") встречается 8 раз, разделенная другими звуками ( как в "немая" или "жизнь мою") - не менее 16 раз.
 С. БУЛГАКОВ ЖРЕБИЙ ПУШКИНА

	1 	Русский народ, вместе со всем культурным миром, ныне поминает великого поэта. Но никакое мировое почитание не может выявить того, чем Пушкин является для нас, русских. В нем самооткровение русского народа и русского гения. Он есть в нас мы сами, себе открывающиеся. В нем говорит нам русская душа, русская природа, русская история, русское творчество, сама наша русская стихия. Он есть наша любовь и наша радость. Он проникает в душу, срастаясь с ней, как молитва ребенка, как ласка матери; как золотое детство, пламенная юность, мудрость зрелости. Мы дышим Пушкиным, мы носим его в себе, он живет в нас больше, чем сами мы это знаем, подобно тому как живет в нас наша родина. Пушкин и есть для нас в каком то смысле родина, с ее неисследимой глубиной и неразгаданной тайной, и не только поэзия Пушкина, но и сам поэт. Пушкин - чудесное явление России, ее как бы апофеоз, и так именно переживается ныне этот юбилей, как праздник России. И этот праздник должен пробуждать в нас искренность в почитании Пушкина, выявлять подлинную к нему любовь. Но такая любовь не может ограничиться лишь одним его славословием или услаждением пленительной сладостью его поэзии. Она должна явиться и серьезным, ответственным делом, подвигом правды в стремлении понять Пушкина в его творчестве, как и в нем самом. О том, кому дано сотворить великое, надлежит знать то, что еще важнее, нежели его творение. Это есть его жизнь, не только как фактическая биография, или литературная история творчества, но как подвиг его души, ее высшая правда и ценность. Пушкин не только есть великий писатель, нет, он имеет и свою религиозную судьбу, как Гоголь, или Толстой, или Достоевский, и, может быть, даже более значительную и, во всяком случае, более таинственную. 	Поэт явил нам в своем творчестве не только произведения поэзии, но и самого себя, откровение о жизни своего духа в ее нетленной подлинности. Ныне изучается каждая строка его писаний, всякая подробность его биографии. Благодарным потомством воздвигнут достойный памятник поэту этой наукой о Пушкине. Но позволительно во внешних событиях искать и внутренних свершений, во временном прозревать судьбы вечного духа, постигать их не только в земной жизни, но и за пределами ее, в смерти, в вечности. Очевидно, такое задание превышает всякую частную задачу "пушкинизма". Оно и непосильно в полной мере для кого бы то ни было. И однако оно влечет к себе с неотразимой силой, как к некоему, хотя и тяжелому, но священному долгу, ответственности перед поэтом, нашей любви к нему. Итак, да будет венком к его нерукотворному памятнику и эта немощная попытка уразумения его духовного пути, в котором таится его судьба, последний и высший смысл его жизни. 	Столетие смерти Пушкина... Тогда, сто лет назад, эта смерть ударила по сердцам как народное горе, непоправимая беда, страшная утрата. Она переживалась как ужасная катастрофа, слепой рок, злая бессмыслица, отнявшая у русского народа его высшее достояние. Это чувство живо и теперь. И ныне, через сто лет, смерть Пушкина остается в русской душе незаживающей раной. Как и тогда, мы стоим перед ней в растерянной безответственности и мучительном недоумении. И мы снова должны до дна испить эту чашу горькой полыни, сызнова пережить эту смерть во всей ее страшной, вопиющей бессмыслице: как будто свалившийся с крыши камень поразил насмерть нашего величайшего поэта, и отнял его от нас в цвете творческих сил, на вершине мудрости. Даже хотя бы он погиб от вражеского удара, мы еще имели бы, на ком сосредоточить свой гнев. Но нет, 	Жизнь его не враг отъял, 	Он своею жертвой пал, 	Жертвой гибельного гнева. 	Пушкину суждено было пасть на дуэли под пулей Дантеса, пустого светского льва, юного кавалергарда, который к тому же выступил на дуэли вместо своего названного отца, по вызову самого Пушкина. Противник после выстрела в Пушкина ждал и принял его ответный выстрел и, если не был им убит, то во всяком случае не по отсутствию желания к тому самого Пушкина. Презренье и гнев всех любящих поэта - во все времена и доныне - обычно сосредоточиваются на этом чужестранце, на долю которого выпала такая печальная судьба. Но если заслуживает всякого порицания его волокитство за женой Пушкина, впрочем столь же обычное в большом свете, как и в жизни его самого, то самая смерть Пушкина не может быть вменена Дантесу как дело злой его воли. Пушкин сам поставил к барьеру не только другого человека, но и самого себя вместе со своей Музой и, в известном смысле, вместе со своею женою и детьми 1, со своими друзьями, с своей Россией, со всеми нами. Естественно, что в течение целого века - и в наши дни даже больше, чем когдалибо,- внимание русской мысли сосредоточивается около этой раны русского сердца, нанесенной ему у проклятого барьера. Как это могло случиться? Кто виноват? В чем причина страшного события? Ответ обычно дается таким образом, что вина и причина дуэли ищется вовне и в других, всюду, только минуя самого Пушкина. Так повелось начиная с Лермонтова, который, впрочем, все-таки не мог не воскликнуть: 	Зачем от мирных нег и дружбы простодушной 	Вступил он в этот свет завистливый и душный? 	Винили и винят "свет", жену поэта, двор. Теперь охотнее всего винят еще императора Николая 1, будто бы находившегося в интимной близости с женой Пушкина (лишенная всякой убедительности новейшая выдумка). Иные из этих обвинений, конечно, по-своему бесспорны. Разумеется, светская среда, в которой вращался Пушкин (однако, если не считать немалого числа преданных ему и достойных его друзей) не соответствовала его духовной личности. Ему суждено было одиночество гения, неизбежный удел подлинного величия. Справедливо и то, что он страдал одинаково как от преследований, так и от покровительства власти, и от своего камер-юнкерского мундира, и от двойной цензуры, над ним тяготевшей. Справедливо, конечно, и то, что жена Пушкина со своими светскими вкусами не была на высоте положения, впрочем, может быть, и вообще недосягаемой в данном случае. В совокупности всех обстоятельств, жизнь Пушкина, особенно последние годы, была тяжела и мучительна. Однако из этого все-таки не вытекает того заключения, которое обычно подразумевается или прямо высказывается, как очевидное, именно, что эти внешние силы как будто подавили личность самого Пушкина и что именно они - и только они,-привели его к роковой дуэли. Вообще осмыслить бессмыслицу ищут, лишь находя в злой воле других причину смерти Пушкина. Стремясь сделать его самого безответной жертвой, не замечают, что тем самым хулят Пушкина, упраздняют его личность, умаляют его огромную духовную силу. Такое истолкование является лицеприятным в отношении к Пушкину, который, конечно, принижается этим пристрастием и вовсе не нуждается в такой защите. Он достоин того, чтобы самому ответствовать перед Богом и людьми за свои дела. Конечно, и Пушкин есть только человек, и, как таковой, подлежит влияниям, как и ограниченности своей среды, сословия или класса, и для определения этих влияний, понятно, уместны всякие социологические реактивы, к которым теперь так охотно прибегают. Но ими хотят до конца разъяснить жизнь Пушкина, - а в частности и его дуэль,-и тем устранить самую личность Пушкина в неповторимой тайне ее самотворчества. В этом социологизме упраздняется и самая проблема всего "пушкинизма". И в ответ на такие посягательства надо сказать: руки прочь! Пушкин достоин того, чтобы за ним признана была и личная ответственность за свою судьбу, которая здесь возлагается всецело на немощные плечи этих "лукавых, малодушных, шальных, балованных детей, злодеев и тупых и скучных". Вершина не уничтожается предгориями. Наша задача понять личность Пушкина в его собственном пути и в его личной судьбе. Его жизнь, хотя и протекала в определенной среде и ею исторически окрашивалась и извне направлялась, однако ею не определялась в своем собственном существе. 	Ключом к пониманию всей жизни Пушкина является для нас именно его смерть, важнейшее событие и самооткровение в жизни всякого человека, а в особенности в этой трагической кончине. Но разве соединимы эти слова: "Пушкин и трагедия?" Разве не прославлен он именно как носитель аполлинического начала светлой гармонии, радостного служения красоте? Однако, где же гармония в этом дионисическом буйстве с раздражением самого себя? Откуда этот страшный конец? Аполлон на смертном ложе после смертельного поединка! Для того, чтобы постигнуть эту трагедию, мы должны обратиться к творческой жизни Пушкина и установить некоторые ее основные черты. Однако, они существенно связаны с тем, что составляет его природный характер, homo naturalis и на нем прежде всего надо сосредоточить внимание.

	2 	Природный облик Пушкина отмечен не только исключительной одаренностью, но и таковым же личным благородством, духовным аристократизмом. Он родился баловнем судьбы, ибо уже по рождению принадлежал к высшему культурному слою старинного русского дворянства, что он сам в себе знал и так высоко ценил. Конечно, он наследовал и всю распущенность русского барства, которая еще усиливалась его личным "африканским" темпераментом. При желании в нем легко и естественно различается психология "класса" или сословия, как и обращенность к французской культуре, с ее утонченностью, но и с ее отравой. Величайший русский поэт говорил и мыслил по-французски столь же легко, как и по-русски, хотя творил он только на родном языке. Даром и без труда дана была ему эта приобщенность к Европе, как и лучшая по тому времени школа, столь трогательно любимый им лицей. Сразу же после школы он вступил на стезю жизни большого света с ее пустотой и распущенностью, и спасла его от духовной гибели или онегинского разложения его светлая муза. Пушкину от природы, быть может, как печать его гения, дано было исключительное личное благородство. Прежде всего и больше всего оно выражается в его способности к верной и бескорыстной дружбе: он был окружен друзьями в юности и до смерти, причем и сам он сохранил верность дружбе через всю жизнь. "Пушкинисты" очень интересуются "дон-жуанским" списком Пушкина, но не менее, если не более интересно остановиться и над его дружеским списком, в который вошли все его великие или значительные современники. Эта способность к дружбе стоит в связи с другой его - и надо сказать - еще более редкой чертой: он был исполнен благоволения и сочувственной радости не только лично к друзьям, но и к их творчеству. Ему была чужда мертвящая зависть, темную и иррациональную природу которой он так глубоко прозрел в "Моцарте и Сальери". Подобен самому Пушкину его Моцарт, соединение гения и "гуляки праздного": 	За твое здоровье, друг, за искренний союз, 	Связующий Моцарта и Сальери, 	Двух сыновей гармонии! 	Это голос самого Пушкина. Отношение Пушкина к современным писателям озарено сиянием этого благоволения; кого только из своих современников он не благословил к творчеству, не возлюбил, не оценил! Он был поистине братом для сверстников и признательным сыном для старших. Нельзя достаточно налюбоваться на эту его черту. Даже его многочисленные эпиграммы, вызванные минутным раздражением, порывом гнева, большей частью благородного, или даже недоразумением, свободы от низких чувств. Есть еще и другая черта, -природная, но и сознательно им культивированная, которая имеет исключительную важность для его облика: Пушкин не знал страха. Напротив, его личная отвага и связанное с этим самообладание давали ему неведомую для многих свободу и спокойствие. Достаточно вспомнить его в арзерумском походе (по воспоминаниям и его собственным запискам), или это утро последней дуэли, когда он за час до оставления дома пишет деловое письмо Ишимовой и зачитывается ее книгой с таким самообладанием, как будто то был самый обыкновенный день в его жизни. "Есть наслаждение в бою, и бездны мрачной на краю". "Перед собой кто смерти не видал, тот полного веселья не вкушал". "Ты, жажда гибели, свободный дар героя"! Эта черта зримо и незримо пронизывает всю его жизнь, придает ей особую тональность свободы и благородства. Нельзя однако не видеть, сколь часто эта его безумная отвага овладевала им, а не он владел ею: отсюда не только бесстрашное, но и легкомысленное, безответственное отношение к жизни, бреттерство, свойственное юности Пушкина в его дуэльных вызовах по пустякам, как и последнее исступление: "чем кровавее, тем лучше" (сказанное им между разговором Соллогубу о предстоящей дуэли). Страх не связывал Пушкина ни в его искании смерти, ни в стихийных порывах его страстей. И это свойство освобождало в нем необузданную стихийность, которая вообще характерна для его природы. Движение страстей овладевало им безудержно и безоглядно. Предохранительные клапаны отсутствовали, задерживающие центры не работали. Когда Пушкин становился игралищем стр
 астей, он делался страшен (рассказ Жуковского в разговоре с Соллогубом о Геккерне: "губы его дрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения"). Пушкин был стихийный человек, в котором сила жизни была неразрывно связана с буйством страстей, причем природные свойства не умерялись в нем ни рефлексией, ни аскетической самодисциплиной: он мог быть - и бывал- велик и высок в этой стихийности, но и способен был к глубокому падению. С этим связана и пушкинская эротика, которая находит для себя печальное выражение в его юношеской поэзии, - отчасти под влиянием французской литературы. Пушкину пришлось горячо и искренне каяться в этом, - с истинным величием и беспощадной правдивостью, ему свойственными. Печальное проявление той же стихийности в Пушкине мы наблюдаем - притом на протяжении всей его жизни - также в страсти к картам, которая странным образом соединяется в нем с полной трезвостью и даже некоторой практичностью в денежных делах. 	Эта африканская стихийность в Пушкине соединялась с пленительной непосредственностью, очаровательной детскостью поэта. Нельзя было не любоваться на этого веселого хохотуна, кипучего собеседника, шаловливого повесу. Он может с одинаковым самозабвением петь на базаре со слепцами, странствовать с цыганами, по-детски хлопать себе самому в ладоши за своего "Бориса"2, скакать под пулями впереди войск на Кавказ, как и -увы! - отдаваться буйству Вакха и Киприды. Детскость есть дар небес, но и трудный, иногда даже опасный дар, лишь тонкая черта отделяет его от ребячливости или, как мы бы сказали теперь, от инфантилизма и безответственности. В жизни Пушкина мы наблюдаем непрерывно двоящийся характер этого дара. Без него не было бы служителя муз, беспечного Моцарта, но и не было бы той безудержности перед соблазнами жизни, внутренними и внешними, которые мы с такой горечью в нем также видим... Ибо все двоится в природе падшей, даже и райские дары, после потерянного рая.

	3 	Все эти природные свойства образуют ту душевную атмосферу, в которой живет и развивается гений. Кто может поведать о тайне гения, кроме только его самого? Кому под силу вчувствование в жизнь гения, который имеет свое особое видение вещей, - ясновидение? Гений созерцается нами как некое чудо, творческое откровение, которое содержит в себе нечто новое, оригинальное и потому недоступное рациональной рефлексии. Вероятно, состояние творчества гения есть чувство райского блаженства человека, для которого не стоит препоны между ним и миром, с него совлекаются "кожаные ризы", и он сознает себя в своей божественной первозданности, как дитя Божие. 	"Но лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется", в ответ на него, как орел, пробуждается душа поэта. Однако, даже и наряду с поэтическим гением нельзя не удивляться в Пушкине какой-то нарочитой зрячести ума: куда он смотрит, он видит, схватывает, являет. Это одинаково относится к глубинам народной души, к русской истории, к человеческому духу и его тайникам, к современности и современникам. Замечательно, что в этом труде гения безответственность отсутствует: "служение муз не терпит суеты, прекрасное должно быть величаво". Гений есть и труд, способный доводить вещь до завершенности, кончать... Пушкин способен сказать: "Миг вожделенный настал, окончен мой труд многолетний". И понять подлинное значение этих слов можно, взглянув на его рукописи. 	О том, как работал Пушкин, говорят, впрочем, не только его рукописи, но и вся его, так сказать, методика исследования, поэтического и исторического. Как писатель, Пушкин абсолютно ответственен. Он выпускает из своей мастерской лишь совершенные изваяния (конечно, кроме того словесного праха, который, к сожалению, бывал у него уносим порывом ветра, увлечением "и временным, и смутным"). Если самого Пушкина мудрость его светлого ума не всегда могла охранить от гибельных страстей, то для других он является советником, ценителем, руководителем (как, например, для Гоголя). К сожалению, на него самого легло тяжелое влияние эпохи французского просветительства XVIII века, его эпикуреизма, вольтерианства, вместе с религиозным неверием. Но это было преодолено 3 Пушкиным естественно, с духовным его ростом, при наступлении зрелости: "так краски чуждые с годами спадают ветхой чешуей". Здесь следует особенно отметить то, что можно определить как почвенность Пушкина, или, на теперешнем нашем языке, его "русскость". Пушкин отдал полную дань юношеской революционности, разлитой в тогдашнем обществе, в эту эпоху движения декабристов, но он рано преодолел их интеллигентскую утопичность и барскую беспочвенность. Пушкин никогда не изменял заветам свободы, не терял того свободолюбия, которое было неотъемлемо присуще его благородству и искреннему его народолюбию (от юношеского "В деревне", "увижу ли, друзья, народ освобожденный" и до последнего: "что в наш жестокий век восславил я свободу"). Однако Пушкин совершенно освободился от налета нигилизма, разрыва с родной историей, который составлял и составляет самую слабую сторону нашего революционного движения. Для нас не важно сейчас определять, в какой мере Пушкин переходил меру в своем консерватизме, может быть и под влиянием Жуковского. Все это- частности, но определяющим началом в мышлении Пушкина в пору его зрелости было духовное возвращение на родину, конкретный историзм в мышлении, почвенность. В этом же контексте он понимал и значение православия в историчес
 ких судьбах русского народа. Последнее, естественно, пришло вместе с преодолением безбожия и связанной с этим переоценкой ценностей. Действительно, мог ли Пушкин, с его проникающим в глубину вещей взором, остаться при скудной и слепой доктрине безбожия и не постигнуть всего величия и силы христианства? 4 Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать безбожие Пушкина перед лицом неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот или естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было больше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения) совершается в середине 20-х годов, когда в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуюся религиозную жизнь. Ее он в общем, по своему обычаю, таил, но о ней он как бы проговаривался в своем творчестве, и тем ценнее для нас эти свидетельства. Можно ли перед лицом всех его религиозных вдохновений говорить о нерелигиозности Пушкина? Пушкин, как историк, как поэт и писатель, и наконец-что есть, может быть, самое важное и интимное - в своей семье, конечно, являет собой образ верующего христианина. Могло ли быть иначе для того, кто способен был презирать глубину вещей, постигать действительность? В прошлом России он обрел образ летописца и слепца, прозревшего на мощах царевича Димитрия, в настоящем он услышал великопостную молитву и даже вразумление митрополита Филарета. Он постигал всю единственность Библии и Евангелия. Он крестя призывал благословение Христово на семью свою при жизни (во многих письмах) и перед смертью. Он умилялся перед детской простотой молитвы своей жены, он знал Бога. И, однако, если мы захотим определить меру этого ведения, жизни в Боге у Пушкина, то мы не можем не сказать, что личная его церковность не была достаточно серьезна и ответственна, вернее, она все-таки оставалась барски-поверхностной, с непреодоленным язычеством сословия и эпохи 5. Казалось, орлиному взору Пушкина все было открыто в русской жизни. Но как же взор его в жизни церковной не устремился дальше святогорского монастыря и даже м. Филарета? 6 Как

 он не приметил, хотя бы через своих друзей Гоголя и Киреевского, изумительного явления Оптиной пустыни с ее старцами? Как мог он не знать о святителе Тихоне Задонском? И, самое главное, как мог он не слыхать о преподобном Серафиме, своем великом современнике? Как не встретились два солнца России? Последнее есть роковой и значительный, хотя и отрицательный, факт в жизни Пушкина, имеющий символическое значение: Пушкин прошел мимо преп, Серафима, его не приметя. Очевидно, не на путях исторического, бытового и даже мистического православия пролегала основная магистраль его жизни, судьбы его. Ему был свойствен свой личный путь и особый удел, - предстояние пред Богом в служении поэта.

	4 	Что есть поэзия и чему служит поэт? "Поэзия есть Бог в святых мечтах земли", - сказал друг Пушкина Жуковский. Точнее эта мысль должна быть выражена так: поэзия божественна в своем источнике, она есть созерцание славы Божества в творении. Не Бог, но Божество, Его откровение в творении, по преимуществу доступно поэзии. Поэтическое служение, достойное своего жребия, есть священное и страшное служение: поэт в своей художественной правде есть свидетель горняго мира, и в этом призвании он есть "сам свой высший суд". Поэты "рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв", и это вдохновение есть "признак Бога", "чистое упоение любви поэзии святой". Но оно знает и над собой еще более высший суд, пред которым склоняется: "велению Божию, о муза, будь послушна". Поэзия есть служение истине в красоте, но не лживым призракам, облеченным в красивость, растлевающим музу 7. Что же именно заставляет поэта называть поэзию святой? Свято для него (в своем особом смысле) служение красоте, способность "благоговеть богомольно пред святыней красоты", ее видение и свидетельство о ней чрез творческое видение в искусстве. Поэт воспринимает мир как откровение красоты, в которой и чрез которую ему открывается, становится доступной и мудрость. Источник красоты в небесах, истинная красота - от Духа Святого. Знал ли это Пушкин? Ведал ли он, каким избранием отяготела на нем рука Божия в его поэтическом даре? 	Было бы наивно и "прелестно" думать, что падшему человеку, хотя бы и великому поэту, доступна в чистоте небесная красота, светлое ее пламя, купина неопалимая. Небесные лучи проницают в поднебесную, разлагаясь и преломляясь в сердце человеческом, из которого исходят все помышления его, добрые и злые: Искусство не автоматично и не медиумично в своих вдохновениях, в нем совершается личное творчество, откровение личности поэта, возносимого на крыльях красоты. Уже Платон знал, что есть не одна, но две красоты, две Афродиты: небесная и простонародная, ангельская и бесовская. Знал и Достоевский, что "красота страшная вещь, здесь Бог с диаволом борется, а поле битвы сердца людей". Знал это, по-своему, конечно, и Пушкин, который являлся одновременно служителем красоты, как и ее пленником 8. Человеческому сердцу дано растлевать красоту и растлеваться ею, и властью этой обладает и искусство. В низинах его пресмыкается блуд, живет "великая блудница, тайна, вавилон великий", на вершинах горит заря бессмертия, открывается "Бог в святых мечтах земли". Чем же было поэтическое творчество для Пушкина? Пушкин говорит о святости поэзии, о святом ее очаровании, о святыне красоты. Святость есть вообще у него самая высшая категория. Будучи менее всего философом по складу своего ума, Пушкин является подлинным мудрецом относительно поэзии, как служения красоты. И самый важный вопрос, который здесь возникает о Пушкине, таков: каково в нем было отношение между поэтом и человеком в поэзии и жизни? Кто его муза: "Афродита небесная" или же "простонародная"? Нельзя отрицать, что Пушкин нередко допускал до себя и последнюю, поэтизировал низшие, "несублимированные" и непреображенные страсти, тем совершая грех против искусства, его профанируя. Но все же и при этой профанации, за которую он сам же себя бичевал впоследствии, Пушкин твердо знал, что поэзия приходит с высоты, и вдохновение - "признак Бога", дар божественный. Пушкин никогда не был атеистом в поэзии, даже в те времена, когда он принижал свою лиру до недостойных кощунств и пароди
 й 9. Здесь нельзя не остановиться на постоянных и настойчивых свидетельствах Пушкина об его музе, которая "любила его с младенчества" и в разных образах являлась ему на его жизненном пути 10. 	Что это? Литературный образ? Но слишком конкретен и массивен этот образ у Пушкина, чтобы не думать, что за ним скрывается подлинный личный опыт какого-то наития, как бы духовного одержания. Не есть ли пушкинская муза самосвидетельство софийности его поэзии, воспринимаемое им "яко зерцалом в гадании"? Это наитие описывается им как некое пифийство, в котором испытывается блаженство вдохновения. 	И забываю мир, и в сладкой тишине, - 	Я сладко усыплен моим воображеньем, 	И пробуждается поэзия во мне, 	Душа стесняется лирическим волненьем, 	Трепещет и звучит и ищет, как во сне, 	Излиться, наконец, свободным проявленьем. 	Но при этой как будто непроизвольности поэзия самоотверженна. Она есть труд и служение: "веленью Божию, о муза, будь послушна". Насколько же это послушание распространяется от музы и на самого поэта? Да, оно не совместимо с низостью и преступлением. Бонаротти не мог быть убийцей, ибо "гений и злодейство две вещи несовместимые". Но требует ли святыня красоты святости от своего служителя? Если она свята, свят ли служитель? Пушкин в "Поэте" дает на этот вопрос столь же правдивый, сколько и страшный ответ: 	Доколь не требует поэта 	К священной жертве Аполлон 	Молчит его святая лира, 	Душа вкушает хладный сон 	И меж детей ничтожных мира 	Быть может всех ничтожней он. 	Стало быть, в поэте может быть совмещено величайшее ничтожество с пифийным наитием "божественного глагола", "два плана" жизни без всякой связи между ними. Выразил ли здесь Пушкин то, что сам он считал нормальным соотношением между творцом и творчеством? или же это есть стон души плененной, которая сама ужасается своей плененности и подвергает ее беспощадному суду? Дается ли здесь поэту, так сказать, право на личное ничтожество? И совместимо ли это последнее с самодовлеющим величием "царя" в его одиночестве и свободе, в жертвенности его служения? Не обращается ли здесь поэт со словом укора и раскаяния, ему столь свойственных, к самому себе, к своему духу? 	Вторая половина 20-х годов есть наиболее важная эпоха в творческой жизни Пушкина, когда в нем совершается духовное пробуждение, и окончательно преодолевается легкомыслие юношеского атеизма и эпикурейства: в муках кризиса Пушкин как будто рождается духовно. Он в это время переживает ужас духовной пустоты: "дар мгновенный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана?" Он судит теперь свою юность высшим, нелицеприятным судом: "и с отвращением читая жизнь мою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю". 	Безумных лет угасшее веселье 	Мне тяжело, как смутное похмелье, 	Но как вино печаль минувших дней 	В моей душе, чем старе, тем сильней (1830) 	Надо считаться с тем, как умело таит себя Пушкин, и как был правдив и подлинен он в своей поэзии, при суждении об этих сравнительно немногих высказываниях, чтобы оценить во всем значении эти вехи сокровенного его пути к Богу. И эти вехи приводят нас к тому, что является не только вершиной пушкинской поэзии, но и всей его жизни, ее величайшим событием. Мы разумеем Пророка. В зависимости от того, как мы уразумеваем Пророка, мы понимаем и всего Пушкина. Если это есть только эстетическая выдумка, одна из тем, которых ищут литераторы, тогда нет великого Пушкина, и нам нечего ныне праздновать. Или же Пушкин описывает здесь то, что с ним самим было, т. е. данное ему видение божественного мира под покровом вещества? Сначала здесь говорится о томлении духовной жажды, которое его гонит в пустыню: уже не Аполлон зовет к своей жертве "ничтожнейшего из детей мира", но пророчественный дух его призывает, и не к своему собственному вдохновению, но к встрече с шестикрылым серафимом, в страшном образе которого ныне предстает ему Муза. И вот 	Моих зениц коснулся он - 	Открылись вещие зеницы 	Как у испуганной орлицы. 	Моих ушей коснулся он, 	И их наполнил шум и звон. 	И внял я неба содроганье, 	И горний ангелов полет, 	И гад морских подводный ход, 	И дольней лозы прозябанье. 	За этим следует мистическая смерть и высшее посвящение: 	И он к устам моим приник, 	И вырвал грешный мой язык, 	И празднословный, и лукавый, 	И жало мудрое змеи 	В уста замершие мои 	Вложил десницею кровавой. 	И он мне грудь рассек мечом, 	И сердце трепетное вынул, 	И угль, пылающий огнем, 	Во грудь отверстую водвинул. 	Как труп в пустыне я лежал... 	И после этого поэт призывается Богом к пророческому служению: "Исполнись волею Моей". В чем же эта воля? "Глаголом жги сердца людей"! 	Если бы мы не имели всех других сочинений Пушкина, но перед нами сверкала бы вечными снегами лишь эта одна вершина, мы совершенно ясно могли бы увидеть не только величие его поэтического дара, но и всю высоту его призвания. Таких строк нельзя сочинить, или взять в качестве литературной темы, переложения, да это и не есть переложение. Для пушкинского Пророка нет прямого оригинала в Библии. Только образ угля, которым коснулся уст Пророка серафим, мы имеем в 6-й главе кн. Исаии. Но основное ее содержание, с описанием богоявления в храме, существенно отличается от содержания пушкинского Пророка: у Исаии описывается явление Бога в храме, в Пророке явленная софийность природы. Это совсем разные темы и разные откровения. Однако, и здесь мы имеем некое обрезание сердца, Божие призвание к пророческому служению. Тот, кому дано было сказать эти слова о Пророке, и сам ими призван был к пророческому служению. Совершился ли в Пушкине этот перелом, вступил ли он на новый путь, им самим осознанный? Мы не смеем судить здесь, дерзновенно беря на себя суд Божий. Но лишь в свете этого призвания и посвящения можем мы уразумевать дальнейшие судьбы Пушкина. Не подлежит сомнению, что поэтический дар его, вместе с его чудесной прозорливостью, возрастал, насколько он мог еще возрастать, до самого конца его дней. Какого-либо ослабления или упадка в Пушкине как писателе нельзя усмотреть. Однако, остается открытым вопрос, можно ли видеть в нем то духовное возрастание, ту растущую напряженность духа, которых естественно было бы ожидать, после 20-х годов, на протяжении 30-х годов его жизни? Не преобладает ли здесь мастерство над духовной напряженностью, искусство над пророчественностью? Не чувствуется ли здесь скорее некоторое духовное изнеможение, в котором находящийся во цвете сил поэт желал бы скрыться в заоблачную келью, хотя и "в соседство Бога", а сердце, которое умело хотеть "жить, чтобы мыслить и страдать", просит "покоя и воли", - "давно, усталый раб, замыслил я побег"

 11 ? Эту тонкую, почти неуловимую перемену в Пушкине мы хотим понять, чтобы и в этом также от него научиться. 	Можно без конца надрываться в обличениях среды, в которой вращался Пушкин. И тем не менее, всего этого недостаточно, чтобы объяснить то духовное его изнеможение, которое явственно обозначается у него с 30-х годов. Что же именно произошло с ним самим, в его свободе, в его духе, от всего внешнего отвлекаясь, хотя бы его и учитывая? Неужели же та самая Россия, которая могла породить и вскормить Пушкина, с известного времени оказалась способна его только удушать и, наконец, погубить? 12

	5 	В "полдень" жизни Пушкин, после распущенности бурной юности, испытывает потребность семейного уюта: "мой идеал теперь хозяйка, да щей горшок да сам большой". Однако, выполнить эту "фламандскую" программу жизни для вовсе не фламандского поэта было не так просто, чтобы не сказать невозможно, как невозможно было бы это для его "Бедного Рыцаря", опаленного видением нездешней красоты. Именно трагедия красоты, являемой в образах женской прелести, как раз подстерегала Пушкина на его фламандских путях. Земная красота трагична, и страсть к ней в земных воплощениях таит трагедию и смерть. Афродита и Гадесодно: это знали еще древние. И само откровение о любви также свидетельствует: "крепка как смерть любовь, и как преисподняя ревность" (Песнь Песней). И Пушкину суждено было сгореть на этом огне. Однако, первоначально узел трагедии завязывается в идиллии: Пушкин пытается свить себе семейное гнездо. Отныне судьба его определилась встречей с красавицей Гончаровой. Он пережил эту встречу (после других "видений чистой красоты") еще раз, как явление "святыни красоты" 13, облекавшей однако довольно прозаическую посредственность. Пушкин в ослеплении влюбленности называл ее даже и "мадонной", явно смешивая и отожествляя внешнюю красивость и духовную святость. Однако, она одинаково не оказалась ни "хозяйкой", потому что этому мешало ее призвание быть царицей балов, ни музой (известно ее равнодушие к творчеству Пушкина). Однако, именно красота сделалась для него узами всяческого рабства 14. Его уделом было искать денег во что бы то ни стало на туалеты жены и светскую жизнь. Нельзя не чувствовать жгучей боли перед этой картиной жизни Пушкина, который до известной степени и сам погружался в эту пустоту светской жизни 15. И, конечно, не в ничтожном Дантесе или в коварном Геккерене, которые явились орудием его рока, надо видеть истинную причину гибели Пушкина, а во всем этом пути жизни, на который поставлен он был после женитьбы. Он не есть ни путь поэта, ни тайновидца мира. В конце своего жизненного пути Пушкин

 задыхался и искал смерти, и это толкало его к гибели на дуэли. Раньше Дантеса и Геккерена он вызывал в 1836 году на дуэль своего друга графа Соллогуба и близок был к тому же относительно князя Репнина. Овладевавшее им отчаяние нашло в домогательствах и интригах обоих Геккеренов наиболее естественный и как будто оправданный исход. Но эта встреча (вместе с анонимными письмами и дипломом) является все-таки второстепенной и сравнительно случайной. Решающим было то, что так жить Пушкин не мог, и такая его жизнь неизбежно должна была кончиться катастрофой. Скорее нужно удивляться тому, как еще долго мог он выносить эту жизнь, состоявшую из бесконечной серии балов, искания денег, придворной суеты. Здесь, конечно, не следует умалять, - как не следует и преувеличивать - раздражающего действия правительственного надзора, бессмыслия цензуры, неволи камер-юнкерства. Пушкина спасал лишь его чудесный поэтический дар: Михайловские рощи прияли в нем 				...уже 	Усталого пришельца. 	Я еще был молод, но судьба 	Меня борьбой неравной истомила. 	Я был один. Врага я видел в каждом, 	Изменника - в товарище минутном, 	И бурные кипели в сердце чувства, 	И ненависть, и греза мести бледной. 	Но здесь меня таинственным щитом 	Прощение святое осенило, 	Поэзия, как Ангел утешитель, 	Спасла меня. 	По свидетельству друзей, Пушкин почти накануне дуэли был исполнен особого религиозного вдохновения, он говорил о путях Провидения, о благоволении. Но это были светоносные молнии во мраке его собственной неудачнической жизни. 	Что же произошло в судьбе Пушкина, как создалась эта безысходность в жизни того, кому дано было животворить? Мы можем сейчас почти с фотографической точностью изобразить внешний ход событий со всей их роковой неизбежностью и далее - соответственно личным взглядам - заклеймить с наибольшей силой: свет, двор, царя, жену Пушкина. Но в духовной жизни внешняя принудительность имеет не абсолютную, а лишь относительную силу: нет железного рока, а есть духовная судьба, в которой последовательно развертываются и осуществляются внутренние самоопределения. И в этом смысле судьба Пушкина есть, прежде всего, его собственное дело. Отвергнуть это, значит совершенно лишить его самого ответственного дара, - свободы, превратив его судьбу в игралище внешних событий. Над свободой Пушкина до конца не властны были одинаково ни бенкендорфовская полиция, ни мнение света, ни двор. Итак, речь идет о том, что именно происходило в душе самого Пушкина? 	Смерть на дуэли не явилась неожиданной случайностью в жизни Пушкина. Напротив, призрак ее, как некий рок, как навязчивая идея, преследовал его воображение. Он как будто заранее переживал ее в творческом воображении, уже в "Евгении Онегине" (после убийства Ленского, "окровавленная тень ему являлась каждый день"), и даже как будто наперед произносил суд над собой 16. Так же томило его и предчувствие скорой смерти, которой он одновременно и ждал, и вместе по-язычески отвращался. Постигал он в поэтическом воображении заранее и муки ревности 17. 	Противник Пушкина был настолько его недостоин, что нужно говорить не о нем, а о том вулкане страсти, который бушевал в сердце поэта и искал извержения. В этом совершалась судьба Пушкина, как трагедия красоты. На крыльях ее он был вознесен на высоту, но служитель красоты нездешней оказался в цепях неволи красоты земной. И эта неволя как будто заглушила в нем слышанное в пустыне, потеряна была дорога жизни, 	...все дороги занесло! 	Хоть убей, следа не видно, 	Сбились мы, что делать нам! 	В поле бес нас водит, видно, 	Да кружит по сторонам. 	Что же случилось, помимо пошлых дипломов и пасквилей, ухаживаний Дантеса, суждений света и пр., - где произошел надлом жизни, отклонение ее пути от собственной траектории? 	Когда Пушкин встретил свою будущую жену, она была 16-летней девочкой. Он пленился ее красотой, которая заставила снова зазвенеть струны его лиры и всколыхнула глубочайший слой его души. Он созерцал ее, благоговея "богомольно перед святыней красоты", о ней он писал: "Творец тебя послал, моя Мадонна, чистейшей прелести чистейший образец". Она стала грезой его вдохновения. Но эта красота была только красивостью, формой без содержания, обманчивым осиянием. 	Не будь Гончарова красавицей, Пушкин прошел бы мимо, ее просто не заметив. Но теперь он сделался невольником - уже не красоты, а Натальи Гончаровой. Это было первое трагическое противоречие, влекущее к трагической гибели Пушкина. Достоевский говорит о соблазнительном смешении Мадонны и Венеры под покровом красоты. Здесь же соединились "мадонна" и фрейлина петербургского двора, светская дама с обывательской психологией. И кроме того, Пушкин вступил в брак с предметом своего поэтического поклонения, желая в то же время получить в ней "хозяйку" и жену. В Пушкине, в свое время отдавшем полную дань беспутству молодости, теперь пробудился отец и семьянин (хотя, впрочем, отнюдь не безупречный). Письма его к жене исполнены семейственных чувств и забот, дают тому трогательное свидетельство. Но всеобщее поклонение жене Пушкина было отнюдь не "богомольным благоговением перед святыней красоты", а обычным волокитством, получившим для себя наиболее яркое выражение в образе Дантеса. Собственное же "благоговение", или поэтическое созерцание красоты, в Пушкине превратилось в исступленную ревность, настоящее безумие страсти. Этот, сначала под пеплом тлеющий огонь, затем бурно вспыхнувшее пламя, мы мучительно наблюдаем в последние годы жизни Пушкина. Время от времени невольник хочет сбросить с себя эти цепи, вырваться из заколдованного круга петербургского двора, уехать в деревню 18, но эти порывы остаются бессильны: двор, жена, обстоятельства его не отпускают, да и сохранялась ли к тому достаточно твердая воля, не расслабленная неволей? Пушкин спасается в творчестве, пророк ищет себе убежища в поэте. Поэтический дар Пушкина не ослабевает. Правда, он уже не достигает тех духовных восхождений, к которым призывает пророк. Пророческое творчество в нем, извне столь "апполиническое", уживается с мрачными безднами трагического дионисизма, сосуществованием двух планов, в которых творчество продолжает свою жизнь преимущественно как писательство. Для многих писателей, если не для большинства, такая двупланность

 является удовлетворяющим жизненным исходом, духовным обывательством, увенчиваемым музой. Так для многих, но не для Пушкина. Ибо Пушкин был Пушкин, и его жизнь не могла и не должна была благополучно вмещаться в двух раздельных планах. Расплавленная лава страсти легко разрывает тонкую кору призрачного апполинизма, начинается извержение. 	Совершилось смещение духовного центра. Равновесие, необходимое для творчества, было утрачено, и эта утрата лишь прикрывалась его железным самообладанием. Духовный источник творчества иссякал, несмотря на то, что в его распоряжении оставались все художественные средства его поэтического дара, вся палитра красок. Дойдя до роковой черты барьера, он стал перед жребием: убить, или быть убитым. Конечно, Пушкин, если бы рок судил ему стать убийцей, оказался бы выше своего Онегина, и никогда бы не смог позабыть это и опуститься до его духовной пустоты. Во всяком случае, за этой гранью все равно должна начаться для него новая жизнь с уничтожением двух планов, с торжеством одного, того высшего плана, к которому был он призван "в пустыне". 	Является превышающим человеческое ведение судить, доступно ли было для души Пушкина новое рождение на путях жизни. Но Промысл Божий судил иначе: этим новым рождением для него явилась смерть, и путь к нему шел через врата смерти. Трагическая гибель явилась катарсисом в его трагической жизни, очищенная и свободная вознеслась душа Пушкина. Вне этого трагического смысла смерть Пушкина была бы недостойна его жизни и творчества, явилась бы подлинно величайшей бессмыслицей или случайностью. И лишь этот спасительный катарсис исполняет ее трагическим и величественным смыслом, который дано было ему явить на смертном одре в великих предсмертных страданиях. Ими он покупал утраченную им свободу, освобождался от земного плена, восходя в обитель Вечной Красоты.

	6 	В трагедии Пушкина обнаружилась вся недостаточность для жизни только одной поэзии, ибо писатель, даже гениальный, еще не исчерпывает и не определяет собой человека. В истории дуэли и смерти Пушкина мы наблюдаем два чередующихся образа: разъяренного льва, который может быть даже прекрасен, а вместе и страшен в царственной львиности своей природы, и просветленного христианина, безропотно и умиренно отходящего в покой свой. 	Этот образ сохранен для нас Жуковским, вместе с другими свидетелями смерти Пушкина. Свидетельство Жуковского убедительно одинаково как положительными чертами, так и отсутствием диссонансов, даже если допустить известную стилизацию. Этого нельзя выдумать и сочинить даже Жуковскому. В умирающем Пушкине отступает все то, что было присуще ему накануне дуэли. Происходит явное преображение его духовного лика, -духовное чудо. Из-под почерневшего внешнего слоя просветляется "обновленный" лик, светоносный образ Пушкина, всепрощающий, незлобивый, с мужественной покорностью смотрящий в лицо смерти, достигающий того духовного мира, который был им утрачен в страсти. Заповедь: любите враги ваши - стала для него доступной. Он примирился, простил врагов, крови которых он только что жаждал. Простая детская вера в Бога и Его милосердие, столь свойственная светлой детскости его духа, озаряет его своим миром. Приняв напутствие церковное, он благословляет семью, прощается с друзьями и безропотно и бесстрашно отстрадывает последние часы. Мы можем опознать как бы отдельные моменты в этой гефсиманской ночи, различить наступившие ее свершения в этих телесных страданиях, смертной тоске, таившей страшные муки раскаяния и ужаса перед содеянным. Но все это было побеждено христианским доверием к Промыслу: да будет воля Твоя! На смертном одре поэт-христианин в молчании своем снова поднимается до просветления пророка, через смерть восходя к духовному воскресению... 	Земная жизнь уже закончилась на дуэли. Наступил лишь краткий, но решительный эпилог, в котором в священном молчании изжито было ее содержание, подведены итоги. Часы и минуты переживались как годы. Спадали ветхой чешуей чуждые краски, утихали страсти, от спасительного взрыва обнажалась первозданная стихия. 	"...Я долго смотрел один ему в лицо после смерти (пишет Жуковский). Никогда на этом лице я не видел ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти... Это было не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу. Это не было также выражение поэтическое. Нет, какая-то глубокая удивительная мысль на нем разливалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание... В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную смерть без покрывала". 	Кончина Пушкина озарена потусторонним светом. Она является разрешительным аккордом в его духовной трагедии, есть ее катарсис. Он представляется достойным завершением жизни великого поэта и в этом смысле как бы его апофеозом.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. БУЛГАКОВА]
 	(1) Пушкин по дороге к месту дуэли встретил свою жену, от которой отвернулся (жена его тоже не узнала). В материалах нет никакого упоминания о его прощании с детьми перед дуэлью, да оно, конечно, и не могло иметь места. Семья, которую он нежно любил, как бы выпала из его сознания в этот роковой час. 	(2) Мне рассказывал Л. Н. Толстой (в одну из немногих наших встреч) со слов какой-то современницы Пушкина, как он хвалился своей Татьяной, что она хорошо отделала Онегина. В этом рассказе одного великого мастера о другом обнаруживается вся непосредственность творческого гения. 	(3) В очерке "Александр Радищев" (1836 г.) мы читаем о Гельвеции: "они жадно изучили начала его пошлой и бесплодной метафизики... Теперь было бы для нас непонятно, каким образом холодный и сухой Гельвеций мог сделаться любимцем молодых людей". По поводу сочинения Радищева: "О человеке и его смертности и бессмертии" Пушкин говорит: "умствования оного пошлы и не оживлены слогом. Радищев хотя и вооружается против материализма, но в нем еще виден ученик Гельвеция. Он охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого афеизма". (В этом же очерке, между прочим, Пушкин называет мысль "священным даром Божиим"). В "Мыслях на дороге" говорится о благотворном влиянии немецкой философии на московскую молодежь тем, что "она спасла молодежь от холодного скептицизма французской философии". В юношеском стихотворении "Безверие" (1817 г.) Пушкин на основании опыта изображает его растлевающее влияние на умы, - "когда ум ищет Божества, а сердце не находит". К своему прошлому сам Пушкин умел относиться беспощадно: "начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет как упрек на совести моей. По крайней мере не должен я отвечать за проказы", - "стихи, преданные мною забвению или написанные не для печати, или которые простительно было бы мне написать на 19-м году, но непростительно признать публично в возрасте зрелом и степенном". 	(4) Известно отношение зрелого Пушкина к Библии и Евангелию во всей их святой единственности. Таково же оно и в отношении к христианству, как исторической силе. Так он говорит о "проповедании Евангелия" среди Кавказских горцев: "разве истина дана для того, чтобы скрывать под спудом? Так ли мы исполняем долг христианина? Кто из нас, муж веры и смирения, уподобился святым старцам, скитающимся по пустыням Африки, Азии и Америки, в рубищах, часто без обуви, крова и пищи, но оживленных теплом усердия?.. Мы умеем спокойно в великолепных храмах блестеть велеречием... Кавказ ожидает христианских миссионеров". (Путешествие в Арзерум). Пушкин с тревожным интересом проверяет молву, будто язиды поклоняются сатане. Убедившись в неверности ее, он прибавляет: "Это объяснение меня успокоило. Я очень рад был за язидов, что они сатане не поклоняются, и заблуждения их показались мне гораздо простительнее". В отношении к значению православия для русского народа следует вспомнить следующие суждения Пушкина: "Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени". Но "греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер. В России влияние духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических... огражденное святыней религии, оно было всегда посредником между народом и государем, как между человеком и божеством. Мы обязаны монахам нашей историей, следовательно, и просвещением" (Историческ. очерки, 1822 г.). 	(5) Больно читать в письме к жене - особенно в свете собственной судьбы Пушкина - его совершенное языческое, хотя и свойственное его кругу, суждение о дуэли. "То, что ты пишешь о Павлове, примирило меня с ним. Я рад, что он вызвал Апрелева. У нас убийство может быть гнусным расчетом: оно избавляет от дуэли и подвергается одному наказанию, а не смертной казни". 	(6) Собственное отношение Пушкина к митрополиту Филарету (по крайней мере позднейшее) является отнюдь не положительным: в заметках 1835 г. он называет его "старым лукавцем". 	(7) Двусмысленно и соблазнительно звучащие слова: 	Тьмы низких истин мне дороже 	Нас возвышающий обман 	в контексте теряют свое прямое значение, что "viel lьgem die Dichter". 	8 В часы забав и праздной скуки 	Бывало музе я моей 	Вверял изнеженные звуки 	Безумства, лени и страстей, 	Твоим огнем душа палима 	Отвергла мрак земных сует, 	И внемлет арфе серафима 	В священном ужасе поэт. 	Две красоты, два вдохновения, как бы две лиры. 	(9) Характерно его отношение к "Гавриилиаде", которая представляет собой главный поэтический грех Пушкина (именно поэтический, а не эстетический, потому что эстетически она стоит на уровне его мастерства). Едва ли можно сомневаться в ее принадлежности пушкинскому перу, и однако мы наблюдаем его стремление даже перед друзьями всячески отрицаться этого произведения (и уж, конечно, по мотивам не только практическим). Так он пишет кн. Вяземскому (в 1828 году): "Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла наконец Гавриилиада, приписывают ее мне, донесли на меня, и я вероятно отвечу за чужие проказы, если Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность". Кроме беспардонных эстетов (или тупоумных безбожников), все чтители Пушкина испустили бы вздох облегчения, если бы, действительно, могли поверить в авторство Горчакова и его способность владеть пушкинским стихом. 	(10) Мы имеем в поэзии Пушкина многообразные и многочисленные свидетельства о музе. Сюда относятся: "Муза 1821 г." ("В младенчестве моем"), "Моя эпитафия" (1815), "Чаадаеву" (1821), "Наперсница веселой старины" (1821), "Вот муза, резвая болтунья" (1821), "К***" (1822), "Ты прав", "Разговор книгопродавца с поэтом" (1824), "19 октября 1825 г.", особенно же 8-я глава "Евгения Онегина", строфы 1-6, где изображается поэтическая жизнь Пушкина в различных явлениях его музы, которые как будто пронизывают красотой и смыслом мелькающую жизнь, ее "мышью беготню", от мелкого и обыденного до самого высокого. 	Она меня во мгле ночной 	Водила слушать шум морской, 	Немолчный шепот Нереиды, 	Глубокий вечный хор валов, 	Хвалебный гимн Отцу миров (6). 	(11) Правда, почти одновременно с этим стоном поэт хочет уверить себя: 	О нет, мне жизнь не надоела, 	Я жить хочу, я жить люблю, 	Душа не вовсе охладела, 	Утратив молодость свою. 	(12) Действительно, Пушкин однажды обмолвился в письме к жене (уже в 1836 году): "...догадало меня родиться в России с душой и талантом". Однако, это есть стон изнеможения от своей жизни, но не выражение его основного чувства к родине, его почвенности. 	(13) "В альбом красавицы" обычно относится именно к Н. Н. Гончаровой. Правда, единственный автограф этого стихотворения, найденный в 1930 году, оказался вырванным из альбома другой красавицы, гр. Е. М. Завадовской, но это не имеет решающего значения для вопроса об его первоначальном назначении и посвящении. 	(14) Пушкин уверяет самого себя в письме к жене (уже в 1832 г.): "никогда я не думал упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив". (Этому утверждению совершенно не соответствуют фактические обстоятельства, сопровождавшие его женитьбу: Пушкин и тогда уже сравнительно легко утешался в своих неудачах. "Но,- продолжает поэт, - я не должен был вступать на службу, и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами... Теперь они смотрят на меня как на холопа. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни". 	(15) Гоголь жалуется Данилевскому: "Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай или более необходимость не затащат его в деревню". Мы видим, как Пушкин время от времени порывается выйти в отставку, сбросить цепи, уехать, и когда это случалось, его в деревенском уединении посещало вдохновение. Но это желание неизбежно разбивалось о разного рода препятствия, которые оказались непреодолимыми для Пушкина. 	(16) Вот этот суд: 	(Онегин) был должен оказать себ 	Не мячиком предубеждений, 	Не пылким мальчиком, бойцом, 	Но мужем с честью и умом. 	Но шепот, хохотня глупцов, 	И вот общественное мненье, 	Пружина чести, наш кумир, 	И вот на чем вертится мир. 	(Евг. Онег., гл. 6, стр. 11). 	(17) Трудно сказать об этом что-либо более сильное, нежели им самим сказано: 	Да, да, ведь ревности припадки - 	Болезнь так точно, как чума, 	Как черный сплин, как лихорадка, 	Как повреждение ума. 	Она горячкой пламенеет, 	Она свой жар, свой бред имеет, 	Сны злые, призраки свои, 	Помилуй Бог, друзья мои, 	Мучительней нет в мире казни 	Ее терзаний роковых. 	Поверьте мне, кто вынес их, 	Тот уж, конечно, без боязни 	Взойдет на пламенный костер 	Иль шею склонит под топор. 	(Евг. Онег., гл. 6, стр. 15). 	(18) После стихотворения "Пора, мой друг, пора" читаем приписку: "О, скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню! Поля, сад, крестьяне, книги, труды поэтические, семья, любовь etc. Религия, смерть".
 С. БУЛГАКОВ МОЦАРТ И САЛЬЕРИ
 	Эта пушкинская драма, принадлежащая к числу высочайших достижений мирового искусства и напряженнейших пушкинских вдохновений, благодаря своей глубине и беспримерной краткости всегда остается несколько загадочной. Хочется снова и снова всматриваться в эту жуткую и темную глубину первозданного естества человеческого. Пушкинская пьеса, вмещающаяся на нескольких страничках и состоящая всего из двух сцен, есть воистину трагедия, в которой обнажаются предельные грани человеческого духа. Отсюда и ее торжественная серьезность, и религиозная проникновенность. Перечитывая и передумывая ее, проникаешься новым восторгом и суеверным почти удивлением перед этим чудом пушкинского творчества, которому так многое открыто в его вдохновениях. 	Моцарт и Сальери есть, очевидно, трагедия, но о чем? Как ни странно, но доселе остается не раскрыт этот творческий замысел, эстетическая и общественная критика в смущении стоит перед этим шедевром и колеблется, о чем же идет здесь речь: о соотношении ли гения и таланта, о природе ли творчества вообще, о прихотливости вдохновения и под. (1). Бесспорно лишь одно, что в пьесе Пушкина мы имеем не историческую драму, основанную на темном биографическом эпизоде, но символическую трагедию; Пушкин воспользовался фигурами двух композиторов, чтобы воплотить в них образы, теснившиеся в его творческом сознании. Истинная же тема его трагедии не музыка, не искусство и даже не творчество, но сама жизнь творцов и притом не Моцарта или Сальери, но Моцарта и Сальери. Художественному анализу здесь подвергается само это таинственное, вечное, "на небесах написанное". И, соединяющее друзей неразрывным союзом и придающее ему исключительную взаимную значительность, это загадочное и чудесное двуединство дружбы, осуществляемая ею двуипостасность. Словом, "Моцарт и Сальери" есть трагедия о дружбе, нарочитое же ее имя - " Зависть", как первоначально и назвал было ее Пушкин. Ему же приписывается и чрезвычайно важное, хотя и шуточное, замечание, что "зависть - сестра соревнования, стало быть, хорошего роду". Пушкину, очевидно, было ясно, что зависть находится в каком-то положительном отношении к соревнованию, т. е. общей ревности или любви, рождается из какой-то общности и есть одна из модальностей таинственного "И" дружбы, соединяющего людей роковым образом, как это было с Моцартом и Сальери. Зависть есть болезнь именно дружбы, так же, как ревность Отелло есть болезнь любви. Художественно исследуя природу дружбы 2, Пушкин берет ее не в здоровье, но в болезни, ибо в болезненном состоянии нередко яснее проявляется природа вещей. Аналитике и диалектике дружбы посвящен пушкинский диалог: невольно хочется назвать эту пьесу диалогом, по духу пр
 имыкающим к самым вещим диалогам Платона -"Пиру", "Федру", "Федону". И он мог бы, по обычаю Платона же, иметь и подзаголовок: о зависти и дружбе. 	Что же есть дружба, не в психологии ее, но в онтологии? Не есть ли она выход из себя в другого (друга) и обретение себя в нем, некоторая актуализация двуипостасности и следовательно, преодоление ограниченности самоотречением? В друге не зрится ли то, что желанно и любимо выше и лучше своего я, и не есть ли это -"созерцание себя через Друга в Боге"? 3 Но не означает ли это, вместе с тем, обретения и своей собственной гениальности, ибо гениальна ведь всякая индивидуальность, постигаемая в божественной первосущности своей? Поэтому дружба есть гениальность жизни, и способность к дружбе есть талант этой гениальности. Также, хотя и в ином смысле, способность к любви делает любящего прозорливцем вечного, софийного лика любимой личности и открывает заурядному человеку постижимое лишь художественному гению в высших напряжениях творчества. Для любви существенно различие пола, для дружбы оно не имеет решающего значения; всего естественнее дружба возникает в пределах одного пола. Любовных увлечений может быть много, но истинная любовь лишь одна, так и дружеских связей, приятельских отношений бывает много, но истинный друг бывает только один. 	Человеческая дружба есть как бы естественная икона, образ единой, божественной Дружбы (как и человеческий брак существует в образе Христа и Церкви). Бог восхотел иметь в творении, в человеке, друга, вочеловечение Бога до конца осуществляет возможность этой дружбы. "Вы друзья Мои, если исполните то, что Я заповедую вам. Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его, но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего" (Ио. 15, 14-15). И человек должен возлюбить в Нем своего высшего и единственного Друга, найти себя в Нем, ибо в Нем сокрыта тайна всякого индивидуального лица. Он, как Сын Человеческий; и есть само человечество, в человеке подлинно человеческое. В известном смысле "спасение" от греха, т. е. от себя самого в недолжном, эмпирическом естестве, есть утверждение себя другим в Друге. Господь принял на Себя инакость, нашу греховную природу, вплоть до крестной смерти, чтобы, пребыв в другом, явить Себя к этому другому истинным Другом. 	Естественная дружба, возникающая среди людей, не соперничает с единой и единственной Дружбой (как и брак не соперничает с тем, во образ чего он существует). Отношения разной значимости и интенсивности создают прообразы и естественные иконы, расширяют сердце и окрыляют дух. Чрез дружбу может пролегать и путь к Дружбе. Конечно, возможна и неправая дружба, как и неправая любовь, не расширяющая, но замыкающая сердце в эгоистическом самоутверждении, гордости другом как своим достоянием; когда она становится лишь эгоизмом вдвоем, любовь, как и дружба, теряет крылья и превращается в путы мещанства: всякое чувство имеет свою изнанку. Дружба, как и любовь, имеет свои опасности и соблазны и нуждается в аскезе и подвиге, - даром не дается никакое духовное достижение. Дружба может естественно вырождаться в ненависть или вражду, - отрицательную исключительность, огонь без света; но и при этом сохраняется Wahlverwandtschaft , исключающая равнодушие и безразличие. Подобным же образом возникает и зависть, как болезнь или извращение дружбы, -тема трагедии Пушкина. 	Темным и страшным первообразом измены Дружбе является черная фигура "сына погибели", дружеским целованием предавшего Учителя. В страшную минуту предательства он услышал кроткий и все же дружеский упрек: "друг, на что ты пошел?" ( ef ` w parei ; ) (Мф. 26,50). "Целованием ли предаешь Сына Человеческого?" (Лк. 22,48). Всего за несколько часов перед тем предатель, как полноправный апостол и друг, присутствовал на Тайной Вечери и, уже изобличенный в помышлениях своих, все-таки получил "хлеб", но "с этим куском вошел в него сатана" (Ио. 13, 27). А несколькими днями ранее на вечери у Лазаря в Вифании, когда он увидал Марию, помазующую миром ноги Учителя, он не мог сдержать темного движения своей души и лицемерно начал выражать сожаление о затраченных деньгах, будто бы нужных для нищих: "сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому, что был вор", - прибавляет Евангелие (Ио. 12, 6). Однако не было ли это пробуждение подавленного низкого порока лишь последствием его духовной измены, быть может, косвенным порождением темной зависти, прикрывающейся благовидным предлогом? Но, предав на смерть учителя, Иуда себя убил в Друге; шед удавися, - этот роковой приговор над собой произнес он в словах дружеского целования: "радуйся, равви"... Или он мог жить, умножая сребренники свои, и после распятия Учителя? Разве им двигало лишь элементарное, простое корыстолюбие? как же мог бы такой Иуда, грязный процентщик, присутствовать с Ним в числе двенадцати всюду, и даже на Тайной Вечери? Здесь тайна Иуды, страшная, черная тайна человека, которому "лучше было бы не родиться"... 	Отношения Моцарта и Сальери у Пушкина запечатлены исключительным избранием дружбы; они гораздо отчетливей обрисованы относительно Сальери и остаются менее выяснены в Моцарте, быть может, вследствие неблагополучия их у одного и благополучия у другого. Для Сальери Моцарт есть воплощение творческого гения, то, о чем он тосковал и бессильно мечтал всю свою жизнь, то, что он знал в себе, как свою истинную сущность, но бессилен был собою явить. Моцарт есть то высшее художественное я Сальери, в свете которого он судит и ценит самого себя. Сальери присуще подлинное задание гениальности, ее жажда, непримиримость ни на чем меньшем. Вот отчего Сальери ошибается, клевещет на себя, говоря: "я счастлив был: я наслаждался мирно своим трудом, успехом, славой", такие люди неспособны ни к счастью, ни к мирному наслаждению, которое явилось бы только признаком упадка и застоя. Гениальность Сальери - чисто отрицательная, она дана ему лишь как стремление. Этот подвижник искусства, ремесло поставивший ему подножием, разъявший музыку, как труп, и алгеброй поверивший гармонию, в действительности хочет только одного - быть Моцартом, тоскует лишь о Моцарте, и он сам в каком-то смысле есть Моцарт, даже более, нежели сам Моцарт. Так из безобразной личинки вылетает светлокрылый мотылек, и гадкий утенок вдруг узнает в себе прекрасного лебедя. Так из смертного естества Сальери должен воспарить к небу торжествующий свое освобождение Моцарт! Сальери не завистник по природе, как и сам он свидетельствует об этом. Сальери присуща черта истинного благородства духа - способность признавать свои ошибки и сознательно учиться у другого, признавая его превосходство. 	Когда великий Глюк 	Явился и открыл нам новы тайны 	(Глубокие, пленительные тайны!) - 	Не бросил ли я все, что прежде знал, 	Что так любил, чему так жарко верил, 	И не пошел ли бодро вслед за ним, 	Безропотно, как тот, кто заблуждался, 	И встречным послан в сторону иную? 	Многие ли из прошедших искус творчества способны сделать такое признание даже пред самими собой? В Сальери чрезвычайно обострена сознательность и честность мысли: он ясно мыслит, много знает. И он не может не знать, что его восторги, вдохновения, его искусство-только зов, только обетование или намек: душа его любит Моцарта, как цветок солнечный луч; "когда же мне не до тебя" - этот стон души Сальери есть вопль его художественного самосознания. 	Вот почему Сальери так хорошо знает и настоящую цену Моцарту. Ведь не из любезности же, но с трагической мукой произносит он свой суд "безделице" Моцарта, после его игры, во время которой в нем окончательно созревает роковое решение: 	Какая глубина! 	Какая смелость и какая стройность! 	Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь: 	Я знаю, я! 	Да, это он знает, и в известном смысле лучше, чем Моцарт, он слышит в нем долгожданного "херувима", приносящего ему "райские песни". О, сколько раз в часы творческого изнеможения он призывал к себе, в себя этого херувима, и теперь он пришел к нему, но в лице друга. Тот, кто так узнает и ценит гения, конечно, и сам причастен этой гениальности, но эта бессильная и бесплодная, безрадостная причастность тяжелым крестом тяготеет на его плечах, жжет его душу. Моцарт для него не Глюк и не Пиччини, или иные "друзья товарищи в искусстве дивном", это - Друг единственный, встреча роковая и решительная. Подобной встречей встретился некогда и Платон с Сократом, и что было бы, если б Платон избранному им пути дружбы предпочел путь Анита и Мелита? В дружбе к Моцарту Сальери надлежало обрести гениальность жизни, но дорогою ценою, ибо единственным путем здесь могло быть только столь навычное ему ранее самоотречение, которое так трудно и мучительно дается грешному, себялюбивому сердцу человека. Но достаточно было враждебно противопоставить себя тому, кого Сальери достоверно знал как свое высшее я, и страшный демон зависти вошел в сердце и стал нашептывать ему лукавую хулу и клевету на Бога, на мир, на друга. Сальери не пошел за Моцартом, как он мог еще пойти за Глюком (а ведь и тогда было чему завидовать!). Пушкинская драма застает Сальери уже отдавшимся злобному демону, и его наветы звучат в первых же словах: "все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше". Но не в том высшая правда, чтобы за "любовь горящую и самоотвержение" требовать немедленной уплаты наличной одаренностью: "Бог не мерою дает духа", и даже "заботясь", мы не можем прибавить себе и локтя роста. Непосредственно в себе самой всегда находит свою награду только любовь, только самоотвержение, которое "не хочет своего" и "радуется чужому". 	Кривое, искажающее зеркало подставляется завистью и при оценке личности Моцарта; ведь, конечно, этот любимец муз не заслуживает определения "безумца, гуляки праздного", ибо Моцарт по-своему серьезен в искусстве не менее Сальери, как это последний и сам хорошо понимает. И жалостным софизмом звучит его самоуверение, что он "избран, чтобы его остановить", иначе Моцарт вдохновенностью своей повредит искусству. Над всеми этими заверениями царит одна тревога завистника, что "я - не гений"; да, с этими чувствами уже не гений!.. Прав Моцарт: "гений и злодейство" в одной плоскости суть "две вещи несовместные", ибо гениальность есть высшее благородство духа. 	А Моцарт? В его отношениях к Сальери нельзя уловить чего-либо нездорового. Он - друг Сальери, доверчивый и ясный, в нем нет ни зависти, ни самопревознесения: "ведь он был гений, как ты да я", - этого не скажет Сальери. Моцарт несет ему на суд свои вещи и восхищается его любовью к искусству. Несомненно и Сальери представляет для своего друга в известном отношении высшую инстанцию, тоже высшее я, и нельзя не верить искренности признаний и похвал Моцарта. А из этого следует, что при такой высокой оценке друга зависть вполне была бы возможна и для Моцарта, и этого нет потому, что Моцарт остается выше зависти и безупречен в дружбе. Если всмотреться в построение пьесы, нетрудно увидать тонкий параллелизм характеристики обоих друзей, противоположение здоровой и больной дружбы. Вещий ребенок, в своей непосредственности Моцарт слышит, что происходит в Сальери, до его чуткого уха доносится душевный его раздор, но он не оскорбил своей дружбы нечистым подозрением и не связал своих переживаний с их источником; это может казаться наивным до глупости, но, вместе с тем, благородно до гениальности. Моцарт мучится мыслью о заказавшем ему реквием черном человеке: "мне кажется, он с нами сам-третей сидит", и однако он не допускает и мысли, что это-черная совесть самого Сальери. Моцарт отвечает последнему на молчаливую муку его вопрошаний, гений ли он и совместимо ль с гением злодейство. Моцарт слышит и эти вопросы и тем не менее заранее отвергает, в связи с рассказом о Бомарше, всякое подозрение против друга. И когда в ответ на эту дружбу Сальери его отравляет, он дарит его последним доверием и в отчаянном плаче Сальери видит лишь проявление исключительной его любви к музыке. Моцарт не изменил дружбе и умирает победителем. Он встречает безвременный конец, и однако гибнет не он, но убийца. Пушкин опускает занавес в тот момент, когда у Сальери зародилось уже роковое и последнее сомнение в своей гениальности. Он цепляется за легенду о Бонаротти, но зы
 бучая почва уходит из-под ног: "иль это сказка пустой, бессмысленной толпы, и не был убийцею создатель Ватикана?" Дальнейший жизненный путь Сальери уже обозначен в этих скупых словах - его ждет известная судьба: "шед удавися". Он уже совершил духовное самоубийство, когда всыпал припасенный про черный день "последний дар Изоры", ибо не Моцарта, но себя отравил тогда Сальери. Изнемогши в подвиге дружбы, он сделался орудием злой силы, природа которой и есть темная Зависть.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. БУЛГАКОВА]
 	(1) Сводку разных мнений о "Моцарте и Сальери" дает А. Горнфельд во вступительном очерке к этому произведению Пушкина в издании Брокгауза-Эфрона. Т. 3. С. 118-126. 	(2) Конечно, трагическая серьезность, с которой здесь Пушкин подходит к вопросу, сильно отличается от его же отношения в отрывке 1825 года "Дружба" (вернее, хула на дружбу). 	Что дружба? Легкий пыл похмелья, 	Обиды вольный разговор, 	Обмен тщеславия, безделья, 	Иль покровительства позор. 	(3) Свящ. П. А. Флоренский: "Столп и утверждение истины". С. 438. Глава о дружбе в этой книге есть самое глубокое и проникновенное, что мне приходилось читать на эту тему.
 А. КАРТАШЕВ ЛИК ПУШКИНА
 	Творится всякий раз что-то необычайное, как только русские соприкасаются с Пушкиным. Пушкинские юбилеи приводят в движение весь русский мир. А сейчас это начало передаваться и всему чужестранному миру. Обычное юбилейное торжество вдруг переходит в какую-то духовную раскачку, переливающуюся через края всякой официальности. Умы пробуждаются, сердца окрыляются. Говорятся слова чрезвычайные. Случается что-то само по себе достопамятное, что прирастает к памяти Пушкина и ее все более и более увеличивает. Например, речь Достоевского. Души бодреют, молодеют, вдохновляются новыми надеждами, чуют откровение какогото радостного смысла жизни. Все, не сговариваясь, на разные лады повторяют, очарованные: "чудо! чудо!", "тайна!" 	Да, не подлежит никакому сомнению, Пушкин для русского сердца есть чудесная тайна, теперь уже приоткрытая и угаданная. Может быть, откроется со временем и всему миру / И дело тут не в литературе только. Литературу только - мир умеет ценить довольно точно. А Пушкина иностранцы схватить не могут, и лишь очень немногие из них способны почувствовать в нем что-то необычное. 	Конечно, Пушкин величайший поэт, мастер универсальнейшего из искусств - искусства слова. Владеющие этим искусством в древности прямо признавались вещателями Божьей воли, а в новейшие безверные времена заняли место как бы светского евангелия. 	Конечно, Пушкин чародей родного языка, закончивший его чеканку, как языка совершенного, мирового. Говорить по-русски - теперь значит говорить на пушкинском языке. 	Конечно, Пушкин отец, глава и классический образец всей новейшей живой, читаемой, а не ископаемой, русской литературы. Уже личные друзья Пушкина увидели в нем "солнце русской литературы". 	Вещий Гоголь, с его наклонностью к гиперболе, потрясавшийся гением Пушкина, считавший себя как бы порождением его в своих творческих замыслах, сказал нам нечто большее. Он еще при жизни Пушкина разгадал тайну его личности. Уже в 1832 г . Гоголь провозгласил: "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он может быть явится через 200 лет". Этим своим пророческим выкриком Гоголь сдвинул обсуждение Пушкина с рельс только литературы и приковал русское внимание к самому лицу Пушкина, почуяв в нем что-то сверхличное, назвав его "явлением", событием во всей истории русского народа, чреватым в далеком будущем великими последствиями. Гоголь даже не удержался выговорить вслух свое ощущение, что явление-то Пушкина, при всей его феноменальности, едва ли и не единственное! И в самом деле, кроме неповторимости вообще всего прошедшего, если это был золотой век нашей литературы, то он символически и единственный раз навсегда. Гоголь этим актом провозглашения Пушкина не писателем только, а русским "явлением" снял его портрет со стен галереи литературы и поместил в Пантеон великих людей России вообще. И еще более: Гоголь в некоем священном безумии дерзнул как бы канонизовать Пушкина еще при жизни. Так теургически страшно бывает превращение чтимого лица, о котором накануне еще поют панихиду, а назавтра ему уже служат молебен. 	Пушкин, действительно, вырос в русском сознании в несравнимую величественную гору, сам стал русским Олимпом. В Пушкине открылся величественный лик самой России. "Пушкин наше все"... - рассуждает в 1859 г. Аполлон Григорьев - "Пушкин - пока единственный полный очерк нашей народной личности". В 1880 г. Достоевский подхватывает определение Гоголя о Пушкине, как явлении чрезвычайном и заостряет его еще тончайшим эпитетом: "и - пророческое!" "Пророческое", очевидно, в смысле указания на судьбы России и русского народа и через самое лицо Пушкина, а не только чрез его творчество. Вернее- через все это вместе, но с ударением на лице. 	Сам Пушкин велик, а потому велико и его слово. Вот в чем - "тайна и чудо". У великих людей важно не только то, "что" они говорят, но и "как". Они говорят "со властию", а не как прочие "книжники". Их огромная душа рождает слова потрясающие, грому подобные, чарующие, покоряющие, "несказанные" для людей обыкновенных. Величие великих людей дает себя знать в их слове воочию и, так сказать, наощупь. Стоит, например, перелистать письма и резолюции Петра Великого, чтобы испытать почти физическое давление его ума и характера. Нечто подобное излучается из строк Митроп. Филарета. Под словами великих буквально шевелится и передает вам свой шок их могучая душа: 	Душа в заветной лире 	Мой прах переживет и тленья убежит. 	"Самый умный человек в России", - сказал о Пушкине Николай Павлович, не без страха перед его умом взявший его под свою цензуру. И вот, когда этот умнейший и сверходаренный сын России отразил в своем волхвующем слове русскую жизнь - природу, историю, душу, и жизнь всемирную, произошло нечто сверхлитературное, свершилось некое событие, неложное достижение в истории русской культуры. Она взошла на некую общечеловеческую высоту, достигла классического равноправия, стала всемирной. Россия увидела свое прекрасное, идеальное величие в зеркале Пушкина. И признала, что сверхчеловеческое слово Пушкина есть ее слово о себе самой. Русское великодержавное и мировое культурное самосознание и призвание скристаллизовались. Начиная от Пушкина, мы не иначе можем мыслить себя, как только великой мировой нацией. Потому и сказал про Пушкина Тютчев: 	Тебя, как первую любовь, 	России сердце не забудет! 	Разве можно России забыть самое себя?! Пушкин таинственно стал alter ego России, - ее другим "я". Россия стала неотделима от Пушкина, а он от нее. Лицо и сердце России стали "пушкинскими", ибо тайна "явления" Пушкина и заключена в том, что великий Пушкин есть личное воплощение величия души России. Велик он, ибо он рожден великим народом. И народ, возглавляемый столь великим, обязан быть его достойным. 	Жалкие кретины материализма, оседлав временный "русский бунт, бессмысленный и беспощадный", бессильно попытались было разорвать эту роковую для них связь, но переменили тактику и должны были преклониться пред непобедимостью Пушкина. Теперь они временно тешат себя бездарным и лживым размалевыванием его по подобию своего духовного безобразия. Безнадежный труд! 	Художник - варвар кистью сонной 	Картину гения чернит 	И свой рисунок беззаконный 	Над ней бессмысленно чертит. 	* 	Но краски чуждые, с летами, 	Спадают ветхой чешуей. 	Созданье гения пред нами 	Выходит с прежней красотой. 	Нельзя ни подделать Пушкина, ни обмануть сердца народного. Пушкин говорит сам за себя. И как ни "сер", по поговорке, "русский мужик, но ум-то у него не волк съел". Фальшивомонетчики народного просвещения на коммунистической мякине его не проведут. В Пушкине одурманиваемый народ найдет самого себя. Сердце сердцу весть подает. И как за зиму окоченевшая земля отходит под вешними лучами, так под пушкинским солнышком и сейчас творится исправление падавшей и заблуждавшейся души народной: 	Так исчезают заблуждень 	С измученной души моей, 	И возникают в ней видень 	Первоначальных чистых дней. 	Не в первый раз уже наша страна "рабским игом клеймена", и вновь становилась свободной. 	Неволя заставит пройти через грязь, - 	Купаться в ней свиньи лишь могут. 	Душа национальная едина у обеих разделенных частей России - зарубежной и подъяремной. Оне -сообщающиеся сосуды. А мы видим, что творится с нами в эти пушкинские дни. Мы вновь ощущаем, как живую аксиому, что Россия накануне воскресения под знаком Пушкина; что она или вновь станет пушкинской Россией, или ее вовсе не будет. Коммунистическая маска уже отстает от ее родного лица, как накладная "ветхая чешуя". А "он" - прекрасный царевич - "верный жених души народной" ждет с распростертыми объятиями, что вот-вот расколдуются демонские чары и спадут с лица невесты исказившие ее человеческую красоту низшие, звериные черты. 	Тут мы касаемся новой грани в сложной тайне лица Пушкина. Надо признаться, что образ жениха и невесты мы привели не для риторики, а для буквального определения именно брачной любви национальной русской души к Пушкину как к ее несравненному избраннику. И это не в какой-то собирательной отвлеченности, а в живой, частной психологии каждого из нас. Поскольку мы подлинно русские - среди нас нет не любящих Пушкина. Русскому такая любовь врождена, впитана с материнским молоком нашего "пушкинского языка". Писаревщина -одно из извращений революционного хамства. А прямое похуление Пушкина было бы иудинством, изменой отечеству, да и просто немыслимым преступлением. Наоборот, в русской природе вещей существуют только разные степени температуры любви к Пушкину и именно к живому лицу Пушкина. 	Много великих людей и писателей в земле русской, но пока явился один только Пушкинизм, а не возникло того же около имени Ломоносова, ни Суворова, ни Толстого. И это не одно только подражание Шекспирианству и Гетеанству, а стихийное увлечение, исключающее всякую мысль о конкуренции. И если пушкинисты - "спецы" сосредоточиваются на тексте и генезисе писаний поэта (в этом деле им и книги в руки), то все мы - русские, профаны в искусстве и литературе, мы все поголовно тоже пушкинисты, так сказать, пассивные. Наша всеобщая пассия - биография Пушкина. Его лицо, его быт, его среда, его время - весь воздух, которым он дышал, влекут нас к себе с неизъяснимой безоглядностью, с какой-то врожденной нам естественностью. Именно врожденной, потому что в пушкинской биографии мы погружаемся как бы в свое собственное, личное, объидеализированное, как "утро дней", прекрасное, как потерянный рай, невозвратимое прошлое. Это грезы русской Психеи о своем единственном суженом. Если при чтении "Детства, отрочества и юности" Л. Толстого и повестей Тургенева многие из нас переживали подобное же "самовнушение", будто речь идет о нас самих, то это на той же основе сродства души писателей с душой народной, но в степени несравнимо меньшей, ибо нет того повелительного влечения именно к лицу писателя. Никакой археологический культ писательских реликвий не волнует нас так, как пушкинская реликвия. Русские сердца прямо физически ноют от приближения к ним, от одних дум о них. Это -брачная тайна, тайна единственности любви. 	Разве в эти дни, вновь перечитывая свидетельства участников последних страдальческих дней Пушкина, разве мы не возвышались в сострадании ему до высот "страстных" переживаний, при виде и невинного страдальца и вместе великодушно кающегося благоразумного разбойника, спасающегося "о едином часе"? Чья смерть, чья кончина из русских великих людей так же несравнимо жгуче, садняще записалась на скрижалях русского сердца, плотяных? Ничья. Это - последствие "явления чрезвычайного и, может быть, единственного". Это инстинктивное соборное избранничество национальной души своего вождя и пророка. Своего рода светская, мирская, канонизация снизу, чрез "глас народа", как творятся и всякие подлинные канонизации. Официальное признание сверху лишь запечатлевает сложившийся факт. 	В календарях культуры всех народов есть такие избранные излюбленные лики, которыми любуется и утешается народная душа, своего рода светские святые. Как есть подобного рода исключительно ценимые и произведения национальной литературы. Иногда это совпадает с лицами авторов, иногда нет. Тут нет права и закона. Тут "благодать любви". Ее нельзя изъяснить, мотивировать до конца; можно лишь отчасти и приблизительно. Это - "священные писания" народов и герои национальных "священных историй". Разве в силах кто-нибудь развенчать потрясающую трогательность истории Авраама, Иосифа, Руфи, Давида, Илии? Кто посягнет на умаление трагической смерти Сократа, чудесности Александра Македонского, священности любви Данте к Беатриче, благородства Вильгельма Телля, феноменальности Наполеона? Их не вырвать из памяти наций. Это образы из светской библии народов. Их биографии, большей частью окутанные мифами, воспринимаются национальными сердцами как "жития", умиляющие и возвышающие дух. Также "житийно" влечет нас и приковывает к себе и ослепительный образ Пушкина. Так было и так будет со всяким русским из простого народа, кто из мира ЧетиихМиней св. Дмитрия Ростовского (или теперь из убогого мира марксистской иконографии) войдет в иной мир светской культуры. 	А почему эти светские "священные писания" народов, эти по-светски "библейские и житийные" герои не только не сливаются (такое пожелание было бы наивным), не только не гармонируют с миром новозаветным и церковным, но, кажется, не имеют и надежды помышлять об этом? Тут трагическая тайна религии, которую не затушевать и не разъяснить никакими апологетическими комментариями. Как выражался В. В. Розанов, пред "моноцветком Иисусом" все полевые лилии светской культуры суть тлен, прах и суета... 	Но мы-то земнородные и не по своей, а по Божьей воле творящие земную историю - мы-то не перестанем -ибо не имеем никакого нравственного права перестать - нести эти ценности светской культуры под знамя Христа и Церкви в твердом уповании, что Господь спасет и преобразит их, как и нас грешных, "ими же весть Он судьбами". Когда и как? Тайна закрыта до времени, но должна открыться. "Толците и отверзется"... И когда-то вся психея России и земной жених еемногогрешный раб Божий Александр и все мы, "верные чада ее", войдем в чертог брачный Жениха Вечного, Несравненного... 	А пока в земном нашем "странствии", мы идем под знаком земного избранника русского сердца, нашего подлинного вождя и пророка. 	Тайна Пушкина - сверхлитературная, тайна русская - пророческая.
 В. ИЛЬИН АПОЛЛОН И ДИОНИС В ТВОРЧЕСТВЕ ПУШКИНА
 	Посвящается о. протоиерею Сергию Булгакову
 	Я помню чудное мгновенье: 	Передо мной явилась ты, 	Как мимолетное виденье, 	Как гений чистой красоты.
 	Это стихотворение, ассоциировавшееся в одно целое с музыкой Глинки, чарует нас по сей день своей непостижимой "моцартовой" прозрачностью, своим абсолютным равновесием. Однако ближайший анализ показывает нам, что словесный состав стихотворения и даже его фонетическая мелодия представляют господство общих мест, принятых в 30-х годах (то же замечание можно сделать и по поводу глинковской музыки). И при всем том это стихотворение-всецелый и неотъемлемый плод Пушкинской музы, Le genie prend son bien il le trouve (1) . Пойдем дальше и глубже, ибо гения нужно ценить в целом. 	Для берегов отчизны дальней 	Ты покидала край родной. 	В час незабвенный, в час печальный 	Я долго плакал над тобой. 	В этом самом совершенном стихотворении русской поэтической сокровищницы нас поражает та же простота, то же как будто бы равновесие и спокойствие... Все стихотворение залито лучами южного солнца. Выражаясь словами Гоголя, можно сказать: "несеверною силою дышит оно - пламенный полдень запечатлелся на нем". Серебристая листва олив и ленивая ласка вод, "дремлющих под скалами" - не только фон, на котором разыгрывается погребальная мистерия эротической любви: стихотворение "Для берегов отчизны дальней" неотделимо от видения южной средиземноморской красоты, так же как речи Платонова "Пира" и "Федра", как орфические и дионические таинства, так же как тоска полумифического артиста, ищущего Эвридику... Пушкина с Орфеем сближает в данном случае жуткая некрофилическая строфа: 	Твоя краса, твои страдань 	Исчезли в урне гробовой, 	Исчез и поцелуй свиданья, 	Но жду его: он за тобой. 	По мере погружения в творчество Пушкина, все более и более убеждаешься, что его "равновесие" куплено ценой дорогой жертвы Аполлону, т. е. мерному совершенству формы, за которым все время шевелится древний дионисический хаос... начинаешь понимать, что самое это прославленное равновесие - лишь прекрасная, необходимая для существования артистического шедевра поверхность. Отсутствие подчеркивания и аффектации, принцип наибольшего эффекта при наименьших средствах проведен здесь и выдержан Пушкиным до конца. Наибольший эффект произведен самым обычным и постоянно употребляющимся в жизни междометием "увы"... но как оно помещено, это междометие, и с какой силой оно падает! 	Ты говорила в день свиданья: 	Под небом вечным голубым, 	В тени олив любви лобзанья, 	Мой друг, мы вновь соединим. 	Но там, увы! где неба своды 	Сияют в блеске голубом, 	Где под скалами дремлют воды, 	Уснула ты последним сном. 	Оставив в стороне полное совершенства инструментальное использование буквы "л", кажется никогда не перестанешь изумляться этому "увы", которое звучит грозно и печально, как удар, наносимый в сердце ангелом смерти. Впечатление, производимое этим "увы", тем более подавляюще, что ему предшествует выражение надежды: нам в душу смотрит темный лик в венце из солнечных лучей. Бородин, писавший музыку к этому стихотворению, прибегнул к соответствующему приему, изобретенному Бетховеном: длящаяся неопределенность тональности оттеняет с особой силой фатальную горечь минора, ударяющего как тяжкий ком земли о крышку гроба, как несомненная весть о случившемся непоправимом несчастье. Пушкин повторил и расширил этот прием в абсолютно совершенной по форме "Русалке", где среди всеобщего веселья свадебного обряда одинокий и таинственный голос поет о самоубийстве дочери мельника. 	Сватушка, догадайся, 	За мошоночку принимайся. 	В мошне денежка шевелится, 	Красным девушкам норовится. 	С в а т: 	Насмешницы, уж выбрали вы песню. 	На, на, возьмите, не корите свата. 		 (Дарит девушек). 	О д и н г о л о с: 	По камушкам, по желтому песочку 	Пробегала быстрая речка; 	В быстрой речке гуляют две рыбки; 	Две рыбки, две малые плотицы. 	А слыхала-ль ты, рыбка-сестрица, 	Про вести-то наши, про речные, 	Как вечор у нас красна девица утопилась, 	Утопая, милого друга проклинала. 	С в а т: 	Красавицы, да что это за песня? 	Она, кажись, не свадебная, нет. 	Кто выбрал эту песню, а? 	Д е в у ш к и: 	Не я; 	Не я, не мы... 	С в а т: Да кто же пропел ее? 	(Шопот и смятение между девушками). 	К н я з ь: 	Я знаю кто. 	Все творчество Пушкина - это блеск летнего полдня, в котором звучит это "увы"; свадебный пир "князя", преизбыток формальной красоты, совершенная гармония как будто бы "искусства для искусства", куда врывается весть из того мира - грозный голос подземных "хтонических богов" - и сбивает с толку построения всех формалистов, всех усматривающих в творчестве Пушкина выражение внутреннего равновесия и благополучия-в то время как "уравновешена" и "благополучна" у него только форма, "свадебный обряд" творчества-да и то до поры, до времени. 	С в а х а: 	Все хорошо, одно не хорошо. 	Д р у ж к а: 	А что? 	С в а х а: 	Да не к добру пропели эту песню, 	Не свадебную, а Бог весть какую. 	Конечно, Пушкин - автор не только пламенного "Пророка" и псаломного "Когда для смертного умолкнет шумный день", но и прохладной, как утренняя заря, "Вакхической песни", сдержанный и ультра-классический тон которой нашел себе интерпретацию в академической музе Глазунова. Но надо быть очень нечутким, чтобы не заметить, как, вооружившись классической мерностью, Пушкин заклинает мир, где царствует Геката и прочие хтонические божества, и призывает солнечного бога Аполлона против "чар ночных" Диониса, против всякого колдовства и наговора, даже против "метафизики", которую он клеймит эпитетом "ложной мудрости": 	Как эта лампада бледнеет 	Пред ясным восходом зари, 	Так ложная мудрость мерцает и тлеет 	Пред солнцем бессмертным ума. 	Да здравствует солнце, да скроется тьма! 	Попытки спасения от... "древняго хаоса" через равновесие формы проходят через всю историю человеческого творчества... да и само искусство может быть названо как "преодоленный хаос". Но заклятия, самые сильные, самое высокое совершенство формы часто бывают тщетны. Таинственная стихия, вызываемая на дневную поверхность принятием "божественного напитка", возливаемого на трагический алтарь, неудержимо бушует и катастрофа в том или ином смысле совершается. И возникает радикальная для нашего христианского послебиблейского, послеантичного времени тема, которую не может миновать философия искусства: роза или крест? 	Артист - существо двойственное, даже двусмысленное - он живет между роком и крестом. Творчество вызывается тайной этого двусмысленного положения, и потому рок он переживает, как крест, и крест, как рок... Этим мы хотим сказать, что для артиста, помимо большого Голгофского Креста, которого ему как человеку не миновать, существует еще, поскольку он артист - "малый крест", тайна творчества, которым преодолевается дионисический хаос. Этот "малый крест" - есть требование совершенства, аполлинизма. В чем тайна этого преодолевшего хаос аполлинизма, каково его отношение к дионисическому хаосу и к проблеме самодовлеющего мастерства ("искусство для искусства") и искусства служебного ("тенденциозного")? И что дает нам для решения этой в высшей степени важной проблемы урок Пушкина, в известном смысле центрального явления русской культуры? 	Миф о Галатее и Пигмалионе говорит нам о том, что произведение искусства для того, чтобы ожить после смерти, должно стать мертвым мрамором. Здесь оправдывается символ "мертвой и живой воды": умерший Дионис воскресает в красоте Аполлона. Но тем, кто этого боится, так называемым "людям жизни", тем приходится проделывать обратный путь: быть живым в Дионисе и мертвым в Аполлоне. Впрочем, выигрыш у "людей жизни" и "обывателей" получается небольшой: насытивши "без Аполлона" свои так наз. страсти, обывательский "Дионис" (к которому, "пока не требует поэта к священной жертве Аполлон", по слабости примыкает почти всякий артист, примыкал и Пушкин) бесславно умирает от скуки. Автор "Евгения Онегина" выразил эту скуку "благополучного Диониса" в словах своего "Мефистофеля": 	Ты думал: Агнец мой послушный, 	Как жадно я тебя желал! 	Как хитро в деве простодушной 	Я грезы сердца возмущал! 	Любви невольной, бескорыстной 	Невинно предалась она... 	Что ж грудь моя теперь полна 	Тоской и скукой ненавистной. 	На жертву прихоти моей 	Гляжу, упившись наслажденьем, 	С неодолимым отвращеньем: 	Так безрассчетный дуралей, 	Вотще решась на злое дело, 	Зарезав нищего в лесу, 	Бранит ободранное тело; 	Так на продажную красу, 	Насытясь ею торопливо, 	Разврат косится боязливо... 	Потом из этого всего 	Одно ты вывел заключенье. 	Таков плод непреображенного Диониса, - такова месть Аполлона. Вся сцена из "Фауста", - великолепное "доказательство от противного" злых, вполне сатанинских последствий пренебрежения творческой жертвой. Этими последствиями являются мучения адской, безысходной скукой. Остается выход в трагедию. Но артист, умерщвляющий Диониса, ради его аполлинистического инобытия вовлекается в совершенно мучительный круг. Пушкин дал нам гениальные образчики символов этой трагедии артиста - и, наконец, сам стал уже на деле трагическим героем. 	Вчитываясь внимательно в два важнейших и по размерам и по совершенству произведения Пушкина - в "Евгения Онегина" и в "Русалку", мы замечаем поразительную аналогию не только внутреннего плана, но даже важнейших образов и символов. И в Евгении Онегине и в Князе прочно гнездится скучающий эпикуреец Дон-Жуан. Тот и другой являются предметом любви чистых девушек, которыми они пренебрегают, насытившись - один в смысле мужского честолюбия, другой - обесчестив. Можно сказать, что обе девушки - совершеннейшие образцы женственной красоты в русской поэзии - вампирически высосаны и погублены. Впереди у них (их рок) -ледяное ложе: - у Татьяны "брак по послушанию", у дочери мельника - днепровское дно. Но далее с ними совершается величавое символическое преображение. Таня превращается в законодательницу высшего света: 	У, как окружена 	Крещенским холодом она. 	Дочь мельника, бросившись "без памяти" в воду 	Отчаянной и презренной девчонкой 	И в глубине Днепра-реки очнулась 	Русалкою холодной и могучей. 	С этого момента и начинается для Евгения Онегина и для Князя "страшная месть". В них с новой силой вспыхивает любовь, с которой они в свое время артистически легко разделались. Конечно, ни Онегин, ни Князь не поэты и не художники, но поведение их по отношению к любящим их девушкам можно назвать вполне "артистическим": это не какие-нибудь Вертеры, жалкие любители в "науке страсти нежной", но ее художники-виртуозы и специалисты. Обе девушки -"объекты" их страшного искусства. Отныне силой их таинственного рока роли меняются: 	Онегин, помните ль тот час, 	Когда в саду, в аллее нас 	Судьба свела и так смиренно 	Урок ваш выслушала я. 	Сегодня очередь моя. 	Евгений Онегин не обесчестил, не убил до конца полюбившую его девушку - и суд над ним не так строг. Таня еще жива, она признается в любви к смирившемуся и покаявшемуся артисту "науки страсти нежной", который на этот раз забыл все свои приемы и знания в этой области. Князь обесчестил и довел полюбившую его девушку до самоубийства, а ее отца до сумасшествия - и уже имеет дело со страшным потусторонним двойником возлюбленной, которому дана ужасная задача: погубить губителя, совершить над ним праведный суд, "страшную месть": 	Я каждый день о мщеньи помышляю, 	И ныне, кажется, мой час настал. 	В князе мученья вновь вспыхнувшей любви - только прелюдия того невыразимого и страшного, чему должно свершиться по ту сторону... Преступника тянет на место преступления и в нем начинаются муки бесплодного раскаяния: 	Невольно к этим грустным берегам 	Меня влечет неведомая сила. 	Все здесь напоминает мне былое, 	И вольной, красной юности моей 	Любимую, хоть горестную повесть. 	Здесь некогда меня встречала 	Свободного свободная любовь. 	Я счастлив был. Безумец... И я мог 	Так ветренно от счастья отказаться. 	Печальные, печальные мечты 	Вчерашняя мне встреча оживила. 	Отец несчастный. Как ужасен он. 	Авось опять его сегодня встречу 	И согласится он оставить лес 	И к нам переселиться... 		 (Русалочка выходит на берег) 	Что я вижу! 	Откуда ты, прелестное дитя? 	Вряд ли в искусстве когда-либо "неоконченное" будто бы произведение было более законченно. 	Нам делается страшно, когда мы вспоминаем о том, что продолжение и окончание "Русалки" воспоследовало в подлинной биографии Пушкина. Он нашел свою "Русалку", свою холодную как лед жену, которая невольно оказалась орудием высшего суда и в то же время высшей милости к поэту. Живые люди, живые человеческие души не могут быть только объектами искусства, хотя бы самого гениального. "Малый крест" артиста, преобразующего страсти своих дионисических бурь и объекты этих страстей в аполлинические образы художественного совершенства, влекут за собой большой Голгофский Крест, которым покарано и искуплено "жестокое искусство". 	В русской литературе мы знаем гораздо более тяжкий случай "страшной мести", совершившейся над жестокостью артиста и человека - это творческие мытарства гениального Фета, покаранного загробной тенью его "объекта"- Елены Лазич. Но это уже другая тема. Серьезность и трагизм творческой биографии Пушкина состоят в том, что он в самом творчестве свершил суд над своим жестоким Аполлоном и тем самым перерос себя как артиста, показав, что он не только великий художник, но и великий человек.
 	(1) Гений извлекает свое добро отовсюду, где его находит (фр.).
 П. СТРУВЕ ДУХ И СЛОВО ПУШКИНА
 	 Посвящается памяти внука великого поэта, Сергея Александровича (Сережи) Пушкина, которому, как ученику III класса Третьей СПБ гимназии, я, в роли репетитора, "вдалбливал" латинскую, греческую и русскую грамматику
 	I. Дух и душа Пушкина
 	Дух не есть Душа. Не только в новейшем, столь модном в современной Германии, смысле Людвига Клагеса, который создал хитроумное учение о духе как коварном антагонисте души 2, но и в том более простом и более правдивом смысле, который был заложен греческой философией пифагорейцев и философией СократаПлатона и окончательно утвержден христианской философией апостола Павла и его истолкователей. Первоначально душа и дух (дыхание) наивно-материалистически (космологически) отождествляются. Так, в знаменитом афоризме Анаксимена душа (psych й ) отождествляется с воздухом (aer), а дух (pneuma) характеризуется как дыхание мира 3. Дальше философская мысль все яснее и яснее отличает и отмежевывает дух от души, и это различение их, как двух сил, или, вернее, двух слов, или пластов, человеческого бытия, окончательно торжествует в философии апостола Павла. Вы помните: "Сеется тело душевное, восстает тело духовное" ( I Коринф., XV, 44), ибо "тленному ... надлежит облечься в нетление, и смертное... облечется в бессмертие". Эти слова великого первоучителя христианства вдохновляли величайшего его церковного витию Иоанна Златоуста, и через него каждый год в Светлую ночь укрепляют и утешают православных христиан. То, воистину, - не только вещие, но и священные слова, и из всех великих творцов Слова, они всего полнее оправдываются на величайшем гении русского Слова и Духа, когда мы любовно изучаем Слово и из Слова постигаем Дух Пушкина. Именно Дух. Не мятущуюся душу, преданную страстям, не душу, всецело не только подвластную "душевному" или "животному" телу, но и составляющую с ним нечто единое, а дух ясный, простой и тихий, смиренно склоняющийся перед неизъяснимым и неизреченным. 	Слово у нашего Пушкина таинственно-неразрывно связано с Духом. Неслучайно и недаром, ведь, этот несравненный художник русского Слова, самый могучий его творец и служитель, называл себя "таинственным певцом" ("Арион"). Чрез тайну Слова Пушкин обрел Дух, и этот Дух он воплотил в Слово. 	Поэтому, говоря о Духе Пушкина, нет надобности распространяться об его жизни, с ее страстями и ошибками, с ее грехами и падениями. Эту жизнь нужно узнать, чтобы познать Дух Пушкина. Этой жизнью, конечно, жила, в ней и ею наслаждалась и страдала, упивалась и изнывала его душа. Но эту жизнь преодолевал его Дух. Преодоление себя, своей Души в Слове и обретение через Слово своего Духа есть самое таинственное и самое могущественное, самое волшебное и чарующее, самое ясное и непререкаемое в явлении: Пушкин. 	Это не есть громкая фраза, не есть безответственное провозглашение общих мест. Когда я ощутил эту тайну, эту таинственную связь Слова и Духа в личности и творчестве Пушкина, я дал обет довести для себя и для других эту связь до полной ясности, до непререкаемой отчетливости, до себя самое объясняющей простоты. Обретши эту тайну непосредственным видением, я решил оправдать свое видение кропотливым изучением, выводы и утверждения которого могли бы быть схвачены и проверены всяким. 	Ключ к Духу Пушкина в его Слове. Конечно, и душа Пушкина отразилась в его словах и стихах. Душа человека, о котором директор Царскосельского Лицея сказал, когда Пушкину не было еще двадцати лет: "Если бы бездельник этот захотел учиться, он был бы человеком, выдающимся в нашей литературе"; о котором его товарищ и друг, декабрист Пущин, обмолвился меткой характеристикой: "странное смешение в этом великолепном создании". 	Но, ведь, самым странным смешением в этом создании было именно сожительство души, которая "жадно, бешено предавалась наслаждениям" (Лев Пушкин), "неистовым пирам" и "безумству гибельной свободы", тому, что честный и мудрый Александр Тургенев метко, с ласковой, почти отеческой, тревогой за "Сверчка" в 1817 г. назвал "площадным волокитством" и также "площадным вольнодумством", сожительство этой души с совершенно другой стихией. С Духом, подымавшимся на такую высь, на которой этому Духу было доступно подлинное ясновидение и Боговидение, и он в ясной тишине и тихой ясности, художественно преображая этот мир, касался миров иных и приближался к Божеству. 	В свете этой мысли о сожительстве в Пушкине неистово-страстной и жаднобезумной души с ясным и трезвым, мерным и простым Духом становятся совершенно понятными и приобретают огромный не только психологический, но и подлинно религиозный смысл такие произведения, как "Поэт" ("Пока не требует поэта..."), как "В часы забав иль праздной скуки...", как "Воспоминание" 4. 	Дух Пушкина подымался на высоту и погружался в глубину 5. Но душа его мучительно тосковала и подлинно трепетала в этих таинственных восхождениях и нисхождениях, пока, наконец, сливаясь с Духом, она не обретала мерности в "восторге пламенном и ясном", не смирялась перед Богом в "ясной тишине". 	Это давалось нашему великому поэту в каком-то отношении, как человеку страстному, нелегко. Он сам, как человек, был всю жизнь раздираем тем, что он назвал чудесно-метким, им вычеканенным, словом: "противочувствия". Но была и в его страстной и подчас неистовой душе струна, которая была органически созвучна ясности и тишине духа. То была его человеческая доброта. Пушкин мог быть и злым и даже, как сказал однажды кн. П. А. Вяземский, злопамятным. Но злоба и злопамятность в нем как бы взрывалась и такими взрывами истощалась в его душе. А в этой душе в то же время был неиссякаемый источник доброты и простоты. Эта душевная доброта Пушкина была созвучна его духовной ясности, и она в его поэтическом творчестве водворяла ту гармонию противоположностей, о которой говорили некогда пифагорейцы и Николай Кузанский. 	О доброте Пушкина мы имеем много свидетельств. Но все они получают то значение, о котором я говорю, лишь в сопоставлении с драгоценными воспоминаниями о Пушкине умного и честного П. А. Плетнева: "Любимый со мною разговор его, за несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: "Слава в вышних Богу, и на земле мир, и в человецех благоволение". По его мнению, "я много хранил в душе моей благоволения к людям" 6, и далее: "Написать записки о моей жизни мне завещал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней до своей смерти. У него тогда было какое-то высоко-религиозное настроение. Он говорил со мною о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем, видел это качество во мне, завидовал моей жизни" 7.
 	II. Слово и слова Пушкина
 	Художник и мастер слова говорит словами. Какие же слова, полные не условного, а существенного, душевного и духовного, смысла, всего чаще встречаются в творениях Пушкина; особливо в чисто художественных? 	Когда я непосредственным видением, интуицией уловил и познал дух Пушкина, присущую ему чудесную гармонию пламенного восторга и ясной тишины, я эту гармонию-употребляя пушкинское выражение-"поверил", правда не "алгеброй", а простым счислением, довольно точным счетом. И что же получилось? 	Самыми любимыми словами, т. е. обозначениями вещей, событий и людей, у Пушкина оказались прилагательные: ясный и тихий и все производные от этих или им родственные слова. 	Еще раньше я в специальном этюде установил значение для Духа, т. е. для мысли и чувства Пушкина, другого понятия: неизъяснимый. Понятие это полярно понятию ясный, как его отрицание. Ясный дух Пушкина смиренно склонялся перед Неизъяснимым в мире, т. е. перед Богом, и в этом смирении ясного человеческого духа перед Неизъяснимым Божественным Бытием и Мировым Смыслом и состоит своеобразная религиозность великого "таинственного певца" Земли Русской. 	Но, установив это, естественно было и надлежало пойти дальше. На всем пространстве Пушкинского творчества с его юношеских и до самых зрелых произведений слова: ясный и неизъяснимый, тихий и тишина сопровождают его мысль и чувство. 	Как мыслили и чувствовали предшественники Пушкина? Вот что обнаружилось при историческом исследовании пушкинского слова. Исторически оно восходит по своему основному смыслу и стилю к В. К. Тредьяковскому и к М. В. Ломоносову. Эпитеты "ясный" и "тихий" и производные от этих прилагательных слова встречаются особенно часто у Ломоносова. И у него же мы встречаем сочетание существительных "ясность" и "тихость" (хотя чаще у Ломоносова существительное "тишина"; "тихость" у Пушкина совсем не встречается). У него же впервые - " Ясная тишина". Принимая во внимание, что Пушкин превосходно знал русских поэтов XVIII века, в частности и в особенности Ломоносова, и не только его стихотворные произведения, но и его "Реторику", мы здесь - в отношении пушкинского словоупотребления - должны усматривать, конечно, не заимствования, а просто естественную преемственность словесной традиции. И это не могло быть иначе! Пушкин, как один из творцов русского слова, стоит всецело на плечах XVIII века, продолжая две его традиции или два его подвига, одинаково важные: усвоение книжному русскому языку элементов языка церковно-славянского и впитывание элементов и богатств народного языка в язык книжный. Первое есть дело больше всего словесного мастерства Ломоносова. Второе - дело Державина и, в особенности, издателей народных или ставших народными песен, больше всего - Новикова и Чулкова. 	Пушкин продолжал оба эти дела, и он оба названных элемента русского литературного языка окончательно спаял в некое органическое единство. 	Это есть величайший подвиг в истории русского языка, подвиг, в котором Пушкин проявил и весь свой гений художника слова, и всю силу своего проникнутого мудрым историзмом духа. В этом подвиге Пушкина у него было два ближайших предшественника: Державин и Жуковский, которые в этом духовном смысле еще ближе, еще родственнее Пушкину, чем Ломоносов.
 	III. Судьба и рост Пушкина как культурного явления
 	Пушкин - величайшее явление русской культуры, значение которого в истории не умаляется, а непрерывно возростает в России и для России. 	Еще при жизни Пушкин был любимейшим, самым понятным и самым дорогим для русского сердца из всех писателей. Он при жизни стал народным, хотя рядом с ним жили и действовали писатели, язык, мысли, слова, речения которых не меньше, а больше пушкинских вошли в народный обиход: назову Крылова и Грибоедова. Затем наступила смерть Пушкина, с ее всем доступным и всех до глубины души взволновавшим трагизмом. "Погиб поэт, невольник чести..." 	А потом настала эпоха какого-то, быть может, лишь видимого и даже мнимого потускнения лучезарного образа Пушкина в русских умах: 60-е и 70-е годы. Но это потускнение было мнимым, и когда в 1880 году был открыт на редкость удачный, благородный в своей простоте памятник Пушкина в Москве, Россия гениальным и пророческим взором вновь открыла Пушкина, и он раскрылся перед нею. Это открытие и раскрытие Пушкина через вещее слово Достоевского есть для меня, который был в это время ребенком, первое сильное, чисто духовное, чисто культурное переживание, потрясение и откровение. 	Затем 1887 год - истекает срок авторского права на сочинения Пушкина, и в миллионах экземпляров его творения растекаются по необъятной русской земле. Если смерть Пушкина была первым раскрытием его величавого образа, а чествование его памяти в связи с освящением памятника было таким вторым раскрытием, то 1887 год знаменует целую эпоху в том процессе, которым Пушкин становился подлинно народным. 	Откуда и в чем это величие Пушкина как культурного явления? 	Как все великие явления такого рода, как все гении, Пушкин органически вырос. Он больше своих предшественников, он намного выше своих современников, но он неразрывно с ними связан. Есть какое-то неизъяснимое наслаждение - я нарочно употребляю это чисто пушкинское слово, заимствованное им у Державина и Карамзина - следить за тем, как Пушкин подготовляется, т. е. органически вырастает из всего предшествующего развития, как к нему ведет и духовная (точнее духовно-языковая) сокровищница Церкви и богослужения, ведет творчество Ломоносова, и Фонвизина, и Озерова, и Державина, и Карамзина, и Хемницера, и Крылова, и Жуковского, и Батюшкова, и, наконец, та широкая волна подлинной народной поэзии, которая, вместе с знаменитыми сборниками народных песен Чулкова и Новикова, проникает в русскую образованность и органически в ней претворяется. 	В лице Пушкина - быть может, даже не вполне заметно и ощутимо для него самого - история подвела итог огромной культурно-национальной работе, произведенной в великое пятидесятилетие, гранями которого являются 1765 год, один из первых годов славного Екатерининского царствования, и 1814 год, год рождения Пушкина, не как физического лица, а как великого русского поэта.
 	IV. Величие Пушкина
 	Итак, Пушкин - гений, пожавший историческую жатву и в то же время непрерывно выраставший при жизни и после смерти. 	В чем же величие Пушкина, в чем разгадка неуклонного роста его значения для России и русской культуры? 	Пушкин - самый объемлющий и в то же время самый гармонический дух, который выдвинут был русской культурой. Не в том только дело, что Пушкин не элементарен, а многосоставен и в лучшем смысле многолик. Пушкин - самый ясный русский дух. 	Пушкин ясен во всем многообразном смысле этого прекрасного русского слова. Он- ясный день и он- ясный сокол. Он- живой образ творческой гармонии, онкрасота и мера. Есть что-то для русской культуры пророчески -ободряющее, что именно Пушкин, этот спокойный великан, стоит в начале русской подлинно национальной самобытной литературы. Вспомним его собственные гениальные слова: 	В мерный круг 	Твой бег направлю 	Укороченной уздой... 	Пушкин в этой мерности художнически переживал и духовно утверждал - ясную тишину, как некое вполне доступное человеку, ему естественное религиозное начало. 	Вот чем - в том его окончательном и окончательно зрелом образе, который он завещал России и русскому народу - дорог нам Пушкин, вот чем он учителен и водителен для нашего времени. 	Пушкин не отрицался национальной силы и государственной мощи. Он ее, наоборот, любил и воспевал. Недаром он был певцом Петра Великого. 	И в то же время Пушкин, этот ясный и трезвый ум, этот выразитель и ценитель земной силы и человеческой мощи, за доступной и естественной человеку ясной тишиной духовно прозревал неизъяснимую тайну Божию, превышающую все земное и человеческое, и перед этой тайной Божьей смиренно и почтительно склонялся. Да, его припадание к Тайне Божией было действием, можно сказать, стыдливым. Религиозности Пушкина было чуждо все показное и крикливое, все назойливое и чрезмерное. Пушкин знал, что всякая земная сила, всякая человеческая мощь сильна мерой и в меру собственного самоограничения и самообуздания. Ему чужда была нездоровая, расслабленная чувствительность, ему претила пьяная чрезмерность, тот прославленный в настоящее время "максимализм", который родится в угаре и иссякает в похмелье. 	Пушкин почитал предание и любил "генеалогию". Глядя "вперед без боязни", прозирая в будущее, он спокойно и любовно озирал прошлое и в него погружался. И в то же время он ощущал и переживал - Тайну. Вот почему Пушкин первый и главный учитель для нашего времени, того времени, в котором одни сами еще больны угаром и чрезмерностью, а другие являются жертвами и попутчиками чужого пьянства и похмелья. 	Эпоха русского Возрождения, духовного, социального и государственного, должна начаться под знаком Силы и Ясности, Меры и Мерности, под знаком Петра Великого, просветленного художническим гением величайшего певца России и Петра, гением трезвости и ясной тишины, за которой высится и чуется таинственная Правда Божья.
 	V. Ясная тишина
 	Итак, основной тон Пушкинского духа, ту душевно-космическую стихию, к которой он тянулся, как творец-художник и как духовная личность, можно выразить словосочетанием: "ясная тишина". У самого Пушкина это словосочетание не встречается, но по смысловой сути принадлежит ему, есть его духовное достояние. Исторически, как я сказал, оно явственно восходит к Ломоносову, который в одном письме говорит об "ясности и тишине", а в одной надписи и прямо употребляет словосочетание "ясная тишина". Еще явственнее духовный смысл сочетания ясности и тишины у Державина и Жуковского, которые в этом отношении родные старшие братья Пушкина. Жуковский, по-видимому, независимо от Ломоносова, вновь пустил в ход самое словосочетание, которое у него, оценивая и обсуждая Пушкина, заимствовал кн. П. А. Вяземский. 	Прилагательные "тихий" и "ясный", как все отвлеченные понятия, имеющие длинную и подлинную историю, представляют сочетание двух видений: видения Плоти и видения Духа, т. е . в этих словах выражаются восприятия плотские, телесные, вещественные, и душевные, духовные, сверхчувственные. И в то же время, как всегда, тут, в этом противоборстве телесного и душевного, плотского и духовного, чувственного и умопостигаемого (интеллигибельного) есть и ощущается неизъяснимая прелесть какого-то непостижимого, сверхопытного родства и единства идей и слов, при осязательном и даже дразнящем их противоборстве. Это противоборство может быть преодолено и преодолевается только таинственным религиозным единством, и начало душевное есть объективно и субъективно связующее звено между началами плотским и духовным. 	Соответственно двойному и двойственному смыслу и цвету этих слов: "тихий" и "ясный", их поэтическое употребление, конечно, многообразно и являет множество оттенков. С объективной двойственностью материального (вещественного и телесного) и психического (душевного и духовного) смысла сочетается, в отношении понятия "тихости" или "тишины", другая двойственность, субъективная или оценочная: утверждения или отрицания, приятия или отвержения. 	У Достоевского и Лескова эпитет "тихий" встречается с нарочитой душевнодуховной религиозной окраской. У обоих этих писателей не только явственно проступает ломоносовско-державинско-жуковско-пушкинская смысловая традиция, но осязателен и прямой возврат к религиозному смыслу нашего эпитета в Священном Писании и церковном богослужении, возврат, у Достоевского осложненный мотивами и тяжелой народной мистики, и его собственного, совсем непушкинского, мистицизма. Тут перед нами развертывается и раскрывается многозначительный и знаменательный ход или процесс жизни и развития- в национальном словесном, не только литературном, творчестве - идей и слов. 	Двойственное оценочное отношение к ясности непосредственно чуждо, конечно, эпохе Державина, Жуковского, Пушкина. Но в прилагательном "неизъяснимый", которое, впрочем, именно у Пушкина имеет всеобъемлющее смысловое значение, уже заключается некоторый намек на что-то высокое и высочайшее, лежащее за пределами ясности, ее превышающее. Отсюда - возможность отрицательной оценки некоторых видов ясности. Но этого шага еще не делает ясный и трезвый дух Пушкина. Это ясно выраженное оценочное неприятие ясности с разными окрасками мы находим лишь у Достоевского и у Ницше. Поэтому у Пушкина и его предшественников мы иногда находим "тихий" и "тишину" с отрицательным (пейоративным) смысловым значением, но никогда не встречаем "ясный" и "ясность" с таким смысловым оттенком ("оскорбительная ясность"). С другой стороны, для определенной эпохи Достоевского характерно ироническое употребление пушкинского слова "неизъяснимый" (и, заметим кстати, отчасти, в известном смысле и слова "общечеловек", или "всечеловек"). Однако, под конец жизни Достоевский не только приемлет, но и окончательно усвояет и то, и другое понятие. Это значит: Достоевский приходит к Пушкину и склоняется перед ним.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ П. СТРУВЕ]
 	(1) Главы II-V составили содержание речи, произнесенной на торжественном собрании в Русском Доме имени Императора Николая II в Белграде 10 февраля 1937 г., организованном Юго-славянским Отделом Зарубежного Пушкинского Комитета. С неизъяснимой отрадой, соединенной с глубокой скорбью, я вспоминаю, что внимательным слушателем моей речи был почивший Св. Патриарх Варнава. 	(2) Klages L. Der Geist als Widersacher des Lebens. Leipzig, 1929 (Barth S. A., 2 тома в 830 страниц). 	(3) "Kai olon ton Kosmos pneuma Kai aer periechei". - Цит. по изданию: Diels. Die Fragment der Vorsokratiker, Vierte Auflage. Berlin, 1922. S. 26. 	(4) Этот человечески естественный и в то же время религиозно столь значительный факт дал повод В. В. Вересаеву утверждать, что Пушкин жил в "двух планах". Ср. его статью "В двух планах (ёО творчестве Пушкина")" в журнале "Красная Новь", кн. 2-я за 1929 год, с. 200-221. Но разве пушкинская "двухпланность" не есть по существу нечто неизбывное и характерное для человека вообще? Вересаев подметил факт, но по своей религиозной слепоте не мог его истолковать. 	(5) Надлежит отметить, что на слово и понятие "Дух" в русском и вообще славянских языках обратил внимание в своих замечательных французских лекциях о русской литературе Адам Мицкевич. С точки зрения исторической и сравнительнолексической его замечания, конечно, не выдерживают критики, но все-таки в основе их лежит глубокое понимание проблемы духа в христианском смысле. Любопытно и не случайно, что именно глубоко религиозный Мицкевич делает эти замечания, и притом по поводу произведений Державина, самого духовного и христианского из великих русских поэтов: "Duch signifite... nо n pas l'esprit (mens) tel qu'il est compris par la plupart des philosophes, nоn pas l'esprit suivant l'acception vulgaire du mot, mais l'homme spirituel, l'homme intime, que anime le corps, le spiritus dans le sens biblique... Nulle part on ne trouve cette idйе profondement slave aussi bien expriмйе que dans ces storphes de Dierzavin" (*) ("Бессмертие души", 1797; ср. критическое издание Я. К. Грота, у которого цитированы замечательные рассуждения Мицкевича. Спб., 1865. Т. II. С. 2-4). 	(6) П. А. Плетнев - Я. К. Гроту. Переписка Грота с Плетневым, II, 731. Цит. по Вересаеву "Пушкин в жизни". Вып. IV. С. 87. 	(7) П. А. Плетнев - Я. К. Гроту. 24 февраля 1842 г. Переписка Грота с Плетневым. Спб., 1896. Т. 1. С. 495. Цит. по Вересаеву "Пушкин в жизни". Вып. IV. С. 97.
 	(*) "Дух... означает не ум (mens) в том смысле, как его понимает большинство философов, не ум в плоском восприятии этого слова, но духовного человека, внутреннего человека, который воодушевляет тело, spiritus в библейском смысле... Нигде мы не встречаем эту глубоко славянскую идею так ярко выраженную, как в этих строфах Державина (фр.).
 И. ИЛЬИН ПРОРОЧЕСКОЕ ПРИЗВАНИЕ ПУШКИНА

	1 	Движимые глубокою потребностью духа, чувствами благодарности, верности и славы, собираются ныне русские люди,- люди русского сердца и русского языка, где бы они ни обретались, - в эти дни вековой смертной годовщины их великого поэта, у его духовного алтаря, чтобы высказать самим себе и перед всем человечеством, его словами и в его образах свой национальный символ веры. И, прежде всего,- чтобы возблагодарить Господа, даровавшего им этого поэта и мудреца, за милость, за радость, за непреходящее светлое откровение о русском духовном естестве и за великое обетование русского будущего. 	Не для того сходимся мы, чтобы "вспомнить" или "помянуть" Пушкина, так, как если бы бывали времена забвения и утраты... Но для того, чтобы засвидетельствовать и себе, и ему, чей светлый дух незримо присутствует здесь своим сиянием,-что все, что он создал прекрасного, вошло в самую сущность русской души и живет в каждом из нас; что мы неотрывны от него так, как он неотрывен от России; что мы проверяем себя его видением и его суждениями; что мы по нему учимся видеть Россию, постигать ее сущность и ее судьбы; что мы бываем счастливы, когда можем подумать его мыслями и выразить свои чувства его словами; что его творения стали лучшей школой русского художества и русского духа; что вещие слова, прозвучавшие 50 лет тому назад "Пушкин - наше все", верны и ныне и не угаснут в круговращении времен и событий... 	Сто лет прошло с тех пор, как свинец смертельный 	Поэту сердце растерзал... 	(Тютчев); 	Сто лет Россия жила, боролась, творила и страдала без него, но после него, им постигнутая, им воспетая, им озаренная и окрыленная. И чем дальше мы отходим от него, тем величавее, тем таинственнее, тем чудеснее рисуется перед нами его образ, его творческое обличие, подобно великой горе, не умаляющейся, но возносящейся к небу по мере удаления от нее. ...И хочется сказать ему его же словами о Казбеке: 	Высоко над семьею гор, 	Казбек, твой царственный шатер 	Сияет вечными лучами... 	В этом обнаруживается таинственная власть духа: все дальше мы отходим от него во времени, и все ближе, все существеннее, все понятнее, все чище мы видим его дух. Отпадают все временные, условные, чисто человеческие мерила; все меньше смущает нас то, что мешало некоторым современникам его видеть его пророческое призвание, постигать священную силу его вдохновения, верить, что это вдохновение исходило от Бога. И все те священные слова, которые произносил сам Пушкин, говоря о поэзии вообще и о своей поэзии в частности, мы уже не переживаем, как выражения условные, "аллегорические", как поэтические олицетворения или преувеличения. Пусть иные из этих слов звучат языческим происхождением: "Аполлон", "муза"; или -поэтическим иносказанием: "алтарь", "жрецы", "жертва"... Мы уже знаем и верим, что на этом алтаре действительно горел "священный огонь"; что этот "небом избранный певец" действительно был рожден для вдохновенья, для звуков сладких и молитв; что к этому пророку действительно "воззвал Божий глас"; и что до его "чуткого слуха" действительно "касался божественный глагол", - не в смысле поэтических преувеличений или языческих аллегорий, а в порядке истинного откровения, нашего, нашею верою воруемого и зримого Господа... 	Прошло сто лет с тех пор, как человеческие страсти в человеческих муках увели его из жизни, - и мы научились верно и твердо воспринимать его вдохновенность, как боговдохновенность. Мы с трепетным сердцем слышим, как Тютчев говорит ему в день смерти: 	Ты был богов орг а н живой... 	и понимаем это так: "ты был живым о рганом Господа, Творца всяческих"... Мы вместе с Гоголем утверждаем, что он "видел всякий высокий предмет в его законном соприкосновении с верховным источником лиризма -Богом"; что он "заботился только о том, чтобы сказать людям: "смотрите, как прекрасно Божие творение..."; что он владел, как, может быть, никто, - "теми густыми и крепкими струнами славянской природы, от которых проходит тайный ужас и содрогание по всему составу человека", ибо лиризм этих струн возносится именно к Богу; что он, как, может быть, никто, обладал способностью исторгать "изо всего" ту огненную "искру, которая присутствует во всяком творении Бога"... 	Мы вместе с Языковым признаем поэзию Пушкина истинным "священнодействием". Мы вместе с князем Вяземским готовы сказать ему: 	...Жрец духовный, 	Дум и творчества залог - 	Пламень чистый и верховный - 	Ты в душе своей сберег. 	Все ясней, все безмятежней 	Разливался свет в тебе... 	Вместе с Баратынским мы именуем его "наставником" и "пророком". И вместе с Достоевским мы считаем его "великим и непонятым еще предвозвестителем". 	И мы не только не придаем значения пересудам некоторых современников его о нем, о его страстных проявлениях, о его кипении и порывах; но еще с любовью собираем и бережно храним пылинки того праха, который вился солнечным столбом за вихрем пушкинского гения. Нам все здесь мило, и дорого, и символически поучительно. Ибо мы хорошо знаем, что всякое движение на земле поднимает "пыль"; что ничто великое на земле невозможно вне страсти; что свят и совершенен только один Господь; и что одна из величайших радостей в жизни состоит в том, чтобы найти отпечаток гения в земном прахе и чтобы увидеть, узнать в пламени человеческой страсти - очищающий ее огонь божественного вдохновения. 	Мы говорим не о церковной "святости" нашего великого поэта, а о его пророческой силе и о божественной окрыленности его творчества. 	И пусть педанты целомудрия и воздержности, которых всегда оказывается достаточно, помнят слова Спасителя о той "безгрешности", которая необходима для осуждающего камнеметания. И еще пусть знают они, что сам поэт, столь строго, столь нещадно судивший самого себя: 	И меж детей ничтожных мира 	Быть может всех ничтожней он... 	- столь глубоко познавший 	Змеи сердечной угрызенья... 	- столь подлинно описавший таинство одинокого покаяния перед лицом Божиим: 	И с отвращением читая жизнь мою, 	Я трепещу, и проклинаю, 	И горько жалуюсь, и горько слезы лью, 	Но строк печальных не смываю..., - 	- предвидел и "суд глупца, и смех толпы холодной", и осужденья лицемеров и ханжей, когда писал в 1825 году по поводу утраты записок Байрона: "Толпа жадно читает исповеди, записки и т. д., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могучего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал, и мерзок не так, как вы, иначе..." 	Да, иначе! Иначе потому, что великий человек знает те часы парения и полета, когда душа его трепещет, как "пробудившийся орел"; когда он бежит - и 	дикий, и суровый, 	И звуков, и смятенья полн, 	На берега пустынных волн, 	В широкошумные дубровы. 	Он знает хорошо те священные часы, когда "шестикрылый серафим" отверзает ему зрение и слух, так, чтобы он внял - и 	неба содроганье, 	И горний ангелов полет, 	И гад морских подводный ход, 	И дольней лозы прозябанье, 	когда обновляется его язык к мудрости, а сердце к огненному пыланию, и дается ему, "исполненному волею Божиею" 	Глаголом жечь сердца людей. 	Отсюда его пророческая сила, отсюда божественная окрыленность его творчества... Ибо страсти его знают не только лично-грешное кипение, но пламя божественной купины; а душа его знает не только "хладный сон", но и трепетное пробуждение, и то таинственное бодрствование и трезвение при созерцании сокровенной от других сущности вещей, которое дается только Духом Божиим духу человеческому... 	Вот почему мы, русские люди, уже научились и должны научиться до конца и навсегда - подходить к Пушкину не от деталей его эмпирической жизни и не от анекдотов о нем, но от главного и священного в его личности, от вечного в его творчестве, от его купины неопалимой, от его пророческой очевидности, от тех божественных искр, которые посылали ему навстречу все вещи и все события, от того глубинного пения, которым все на свете отвечало его зову и слуху; словом - от того духовного акта, которым русский Пушкин созерцал и творил Россию, и от тех духовных содержаний, которые он усмотрел в русской жизни, в русской истории и в русской душе, и которыми он утвердил наше национальное бытие. Мы должны изучать и любить нашего дивного поэта, исходя от его призвания, от его служения, от его идеи. И тогда только мы сумеем любовно постигнуть и его жизненный путь, во всех его порывах, блужданиях и вихрях,- ибо мы убедимся, что храм, только что покинутый Божеством, остается храмом, в который Божество возвратится в следующий и во многие следующие часы, и что о жилище Божием позволительно говорить только с благоговейною любовью...

	2 	И вот, первое, что мы должны сказать и утвердить о нем, это его русскость, его неотделимость от России, его насыщенность Россией. 	Пушкин был живым средоточием русского духа, его истории, его путей, его проблем, его здоровых сил и его больных узлов. Это надо понимать - и исторически, и метафизически. 	Но, высказывая это, я не только не имею в виду подтвердить воззрение, высказанное Достоевским в его известной речи, а хотел бы по существу не принять его, отмежеваться от него. 	Достоевский 1, признавая за Пушкиным способность к изумительной "всемирной отзывчивости", к "перевоплощению в чужую национальность", к "перевоплощению, почти совершенному, в дух чужих народов", усматривал самую сущность и призвание русского народа в этой "всечеловечности"... "Что такое сила духа русской народности, - восклицал он, - как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?" "Русская душа" есть "всеединящая", "всепримиряющая" душа. Она "наиболее способна вместить в себе идею всечеловеческого единения". "Назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное". "Стать настоящим русским, может быть, и значит только (в конце концов...) стать братом всех людей; всечеловеком..." "Для настоящего русского Европа и удел всего великого Арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силою братства". Итак, "стать настоящим русским" значит "стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть и изречь окончательно Слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону". 	Согласно этому и русскость Пушкина сводилась у Достоевского к этой всемирной отзывчивости, перевоплощаемости в иностранное, ко всечеловечности, всепримирению и всесоединению; да, может быть, еще к выделению "положительных" человеческих образов из среды русского народа. 	Однако, на самом деле, - русскость Пушкина не определяется этим и не исчерпывается. 	Всемирная отзывчивость и способность к художественному отождествлению действительно присуща Пушкину, как гениальному поэту, и, притом, русскому поэту, в высокой, в величайшей степени. Но эта отзывчивость гораздо шире, чем состав "других народов": она связывает поэта со всей вселенной. И с миром ангелов, и с миром демонов, - то "искушающих Провидение" "неистощимой клеветою", то кружащихся в "мутной месяца игре" "средь неведомых равнин", то впервые смутно познающих "жар невольного умиленья" при виде поникшего ангела, сияющего "у врат Эдема". Эта сила художественного отождествления связывает поэта, далее,- со всею природою: и с ночными звездами, и с выпавшим снегом, и с морем, и с обвалом, и с душою встревоженного коня, и с лесным зверем, и с гремящим громом, и с анчаром пустыни; словом - со всем внешним миром. И, конечно, прежде всего и больше всего - со всеми положительными, творчески созданными и накопленными сокровищами духа своего собственного народа. 	Ибо "мир" - не есть только человеческий мир других народов. Он есть - и сверхчеловеческий мир божественных и адских обстояний, и еще не человеческий мир природных тайн, и человеческий мир родного народа. Все эти великие источники духовного опыта даются каждому народу исконно, непосредственно и неограниченно; а другие народы даются лишь скудно, условно, опосредствованно, издали. Познать их нелегко. Повторять их не надо, невозможно, нелепо. Заимствовать у них можно только в крайности и с великой осторожностью... И что за плачевная участь была бы у того народа, главное призвание которого состояло бы не в самостоятельном созерцании и самобытном творчестве, а в вечном перевоплощении в чужую национальность, в целении чужой тоски, в примирении чужих противоречий, в созидании чужого единения!? Какая судьба постигнет русский народ, если ему Европа и "арийское племя" в самом деле будут столь же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли!?... 	Тот, кто хочет быть "братом" других народов, должен сам сначала стать и быть, - творчески, самобытно, самостоятельно: созерцать Бога и дела Его, растить свой дух, крепить и воспитывать инстинкт своего национального самосохранения, по своему трудиться, строить, властвовать, петь и молиться. Настоящий русский есть прежде всего русский и лишь в меру своей содержательной, качественной, субстанциальной русскости он может оказаться и "сверхнационально" и "братски" настроенным "всечеловеком". И это относится не только к русскому народу, но и ко всем другим: национально безликий "всечеловек" и "всенарод" не может ничего сказать другим людям, и народам. Да и никто из наших великих, - ни Ломоносов, ни Державин, ни Пушкин, ни сам Достоевский - практически никогда не жили иностранными, инородными отображениями, тенями чужих созданий, никогда сами не ходили и нас не водили побираться под европейскими окнами, выпрашивая себе на духовную бедность крохи со стола богатых... 	Не будем же наивны и скажем себе зорко и определительно: заимствование и подражание есть дело не "гениального перевоплощения", а беспочвенности и бессилия. И подобно тому, как Шекспир в "Юлии Цезаре" остается гениальным англичанином; а Гете в "Ифигении" говорит, как гениальный германец; и Дон-Жуан Байрона никогда не был испанцем, - так и у гениального Пушкина: и Скупой Рыцарь, и Анджело, и Сальери, и Жуан, и все, по имени чужестранное или по обличию "напоминающее" Европу, - есть русское, национальное, гениально-творческое видение, узренное в просторах общечеловеческой тематики. Ибо гений творит из глубины национального духовного опыта, творит, а не заимствует и не подражает. За иноземными именами, костюмами и всяческими "сходствами" парит, цветет, страдает и ликует национальный дух народа. И если он, гениальный поэт, перевоплощается во что-нибудь, то не в дух других народов, а лишь в художественные предметы, быть может до него узренные и по своему воплощенные другими народами, но общие всем векам и доступные всем народам.

	3 	Вот почему, утверждая русскость Пушкина, я имею в виду не гениальную обращенность его к другим народам, а самостоятельное, самобытное, положительное творчество его, которое было русским и национальным. 	Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости. Это первое, что должно быть утверждено навсегда. 	Рожденный в переходную эпоху, через 37 лет после государственного освобождения дворянства, ушедший из жизни за 24 года до социально-экономического и правового освобождения крестьянства, Пушкин возглавляет собою творческое цветение русского культурного общества, еще не протрезвившегося от дворянского бунтарства, но уже подготовляющего свои силы к отмене крепостного права и к созданию единой России. 	Пушкин стоит на великом переломе, на гребне исторического перевала. Россия заканчивает собирание своих территориальных и многонациональных сил, но еще не расцвела духовно: еще не освободила себя социально и хозяйственно, еще не развернула целиком своего культурно-творческого акта, еще не раскрыла красоты и мощи своего языка, еще не увидела ни своего национального лика, ни своего безгранично-свободного духовного горизонта. Русская интеллигенция еще не родилась на свет, а уже литературно-западничает и учится у французов революционным заговорам. Русское дворянство еще не успело приступить к своей самостоятельной, культурно-государственной миссии; оно еще не имеет ни зрелой идеи, ни опыта, а от 18 века оно уже унаследовало преступную привычку терроризовать своих государей дворцовыми переворотами. Оно еще не образовало своего разума, а уже начинает утрачивать свою веру и с радостью готово брать "уроки чистого афеизма" у доморощенных или заезжих вольтерианцев. Оно еще не опомнилось от Пугачева, а уже начинает забывать впечатления от этого кровавого погрома, этого недавнего отголоска исторической татарщины. Оно еще не срослось в великое национальное единство с простонародным крестьянским океаном; оно еще не научилось чтить в простолюдине русский дух и русскую мудрость и воспитывать в нем русский национальный инстинкт; оно еще крепко в своем крепостническом укладе, - а уже начинает в лице декабристов носиться с идеей безземельного освобождения крестьян, не помышляя о том, что крестьянин без земли станет беспочвенным наемником, порабощенным и вечно бунтующим пролетарием. Русское либерально-революционное дворянство того времени принимало себя за "соль земли" и потому мечтало об ограничении прав монарха, неограниченные права которого тогда как раз сосредоточивались, подготовляясь к сверхсословным и сверхклассовым реформам; дворянство не видело, что великие народолюбивые преобразования, назревавшие в России, могли быть о
 существлены только полновластным главой государства и верной, культурной интеллигенцией; оно не понимало, что России необходимо мудрое, государственное строительство и подготовка к нему, а не сеяние революционного ветра, не разложение основ национального бытия; оно не разумело, что воспитание народа требует доверчивого изучения его духовных сил, а не сословных заговоров против государя... 	Россия стояла на великом историческом распутии, загроможденная нерешенными задачами и ни к чему внутренно не готовая, когда ей был послан прозорливый и свершающий гений Пушкина, - Пушкина пророка и мыслителя, поэта и национального воспитателя, историка и государственного мужа. Пушкину даны были духовные силы в исторически единственном сочетании. Он был тем, чем хотели быть многие из гениальных людей запада. Ему был дан поэтический дар, восхитительной, кипучей, импровизаторской легкости; классическое чувство меры и неошибающийся художественный вкус; сила острого, быстрого, ясного, прозорливого, глубокого ума и справедливого суждения, о котором Гоголь как-то выразился: "если сам Пушкин думал так, то уже верно, это сущая истина...". Пушкин отличался изумительной прямотой, благородной простотой, чудесной искренностью, неповторимым сочетанием доброты и рыцарственной мужественности. Он глубоко чувствовал свой народ, его душу, его историю, его миф, его государственный инстинкт. И при всем том он обладал той вдохновенной свободой души, которая умеет искать новые пути, не считаясь с запретами и препонами, которая иногда превращала его по внешней видимости в "беззаконную комету в кругу расчисленном светил", но которая по существу подобала его гению и была необходима его пророческому призванию. 	А призвание его состояло в том, чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею-и Россию. Таково было великое задание Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально сложившихся трудностях, узлах и страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России - достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти узлы, вдохновенно облагораживающий и оформляющий эти страсти. 	Древняя философия называла мир в его великом объеме - "макрокосмом", а мир, представленный в малой ячейке, - "микрокосмом". И вот, русский макрокосм должен был найти себе в лице Пушкина некий целостный и гениальный микрокосм, которому надлежало включить в себя все величие, все силы и богатства русской души, ее дары и ее таланты, и, в то же время, - все ее соблазны и опасности, всю необузданность ее темперамента, все исторически возникшие недостатки и заблуждения; и все это - пережечь, перекалить, переплавить в огне гениального вдохновения: из душевного хаоса создать душевный космос и показать русскому человеку, к чему он призван, что он может, что в нем заложено, чего он бессознательно ищет, какие глубины дремлят в нем, какие высоты зовут его, какою духовною мудростью и художественною красотою он повинен себе и другим народам и, прежде всего, конечно - своему всеблагому Творцу и Создателю. 	Пушкину была дана русская страсть, чтобы он показал, сколь чиста, победна и значительна она может быть и бывает, когда она предается боговдохновенным путям. Пушкину был дан русский ум, чтобы он показал, к какой безошибочной предметности, к какой сверкающей очевидности он бывает способен, когда он несом сосредоточенным созерцанием, благородною волею и всевнемлющей, всеотверстой, духовно свободной душой... 	Но в то же время Пушкин должен был быть и сыном своего века, и сыном своего поколения. Он должен был принять в себя все отрицательные черты, струи и тяготения своей эпохи, все опасности и соблазны русского интеллигентского миросозерцания,- не для того, чтобы утвердить и оправдать их, а для того, чтобы одолеть их и показать русской интеллигенции, как их можно и должно побеждать. 	В то время Европа переживала эпоху утверждающегося религиозного сомнения и отрицания, эпоху философски оформляющегося безбожия и пессимизма, поэтически распускающегося богоборчества и кощунственного эротизма. Французские энциклопедисты и Вольтер, Байрон и Парни привлекали умы русской интеллигенции. Потомственно и преемственно начинает с них и Пушкин, с тем, чтобы преодолеть их дух. Опустошительное действие этого духа описано им в его ранней элегии "Безверие" (1817) и позднее, со скорбной иронией, в стихотворении "Демон" (1823). Творческое бесплодие этого духа было разоблачено и приговорено в "Евгении Онегине" (1822-1831). Из восьми глав этого "романа в стихах" не было закончено и четыре, когда, в апреле 1825 года, в годовщину смерти Байрона, Пушкин, еще не уверовав всей душой, как это было в последние годы его жизни, заказывает обедню "за упокой раба Божия боярина Георгия", т. е. Байрона, и вынутую просвиру пересылает своему брату Льву Сергеевичу,- поступок столь же религиозный, сколь и жизненно-символический. В 1827 году он записывает о Байроне формулы безошибочной меткости, духовного и художественного преодоления. А еще через несколько лет он пригвождает мимоходом и энциклопедистов, и Вольтера, - прозорливым и точным словом: 	...Циник поседелый, 	Умов и моды вождь пронырливый и смелый... 	("К Вельможе", 1829) 	Впоследствии близкие друзья его, Плетнев и князь Вяземский, отмечали его высокорелигиозное настроение: "В последние годы жизни своей, - пишет Вяземский, - он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать Евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их..." 	В то время Европа переживала великое потрясение французской революции, заразившей души других народов, но не изжившейся у них в кровавых бурях. Русская интеллигенция вослед за Западом бредила свободой, равенством и революцией. За убиением французского короля последовало цареубийство в России. Восстание казалось чем-то спасительным и доблестным. 	Пушкин приобщается к этому недугу, чтобы одолеть его. Достаточно вспомнить его ранние создания "Вольность" (1819), "В. Л. Давыдову" (1821), "Кинжал" (1821) и другие. Но и тогда уже он постиг своим благородным сердцем и выговорил, что цареубийство есть дело "вероломное", "преступное" и "бесславное"; что рабство должно пасть именно "по манию царя" ("Деревня", 1819); что верный исход не в беззаконии, а в том, чтобы "свободною душой закон боготворить" (там же). Прошло шесть лет и в судьбе Андрэ Шенье Пушкин силою своего ясновидящего воображенья постиг природу революции, ее отвратительное лицо и ее закономерный ход, и выговорил все это с суровой ясностью, как вечный приговор ("Андрей Шенье", 1825). И когда с 1825 года началось его сближение с императором Николаем Павловичем, оценившим и его гениальный поэтический дар, и его изумительный ум, и его благородную, храбрую прямоту,-когда две рыцарственные натуры узнали друг друга и поверили друг другу, - то это было со стороны Пушкина не "изменой" прошлому, а вдохновенным шагом зрелого и мудрого мыслителя. В эти часы их первого свидания в Николаевском дворце Московского Кремля - был символически заложен первый камень великих реформ императора Александра Второго... И каким безошибочным предвидением звучат эти пушкинские слова, начертанные поэтом после изучения истории Пугачевского бунта: "Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые, коим и своя шейка копейка, а чужая головушка полушка..."

	4 	Так совершал Пушкин свой духовно-жизненный путь: от разочарованного безверия - к вере и молитве; от революционного бунтарства- к свободной лояльности и мудрой государственности; от мечтательного поклонения свободе - к органическому консерватизму; от юношеского многолюбия - к культу семейного очага 2. История его личного развития раскрывается перед нами, как постановка и разрешение основных проблем всероссийского духовного бытия и русской судьбы. Пушкин всю жизнь неутомимо искал и учился. Именно поэтому он призван был учить и вести. И то, что он находил, он находил не отвлеченным только размышлением, а своим собственным бытием. Он сам был и становился тем, чем он "учил" быть. Он учил, не уча и не желая учить, а становясь и воплощая. 	То, что его вело, была любовь к России, страстное и радостное углубление в русскую стихию, в русское прошлое, в русскую душу, в русскую простонародную жизнь. Созерцая Россию, он ничего не идеализировал и не преувеличивал. От сентиментальной фальши позднейших народников он был совершенно свободен. Ведь это он в своем раннем стихотворении "Деревня": 	Везде невежества губительный позор... 	Здесь барство дикое, без чувства, без закона... 	Здесь рабство тощее влачится по браздам... 	Это он поставил эпиграфом ко второй главе "Евгения Онегина" горациевский вздох "О, rus!", - т. е . "О, деревня!", и перевел по-русски "О, Русь!", - т. е. приравнял Россию к великой деревне. Это он в минуту гнева или протеста против своего изгнания восклицал: "Святая Русь мне становится невтерпеж" (1824); "я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног" (1826); "черт догадал меня родиться в России с душою и талантом" (1836). Это он написал (1823): 	Паситесь, мирные народы! 	Вас не пробудит чести клич! 	К чему стадам дары свободы? 	Их должно резать или стричь. 	Наследство их из рода в роды 	Ярмо с гремушками да бич. 	Словом, Пушкин не идеализировал русский строй и русский быт. Но, имея русскую душу, он из самой глубины ее начал вслушиваться в душу русского народа и узнавать ее глубину в себе, а свою глубину в ней. Для этого он имел две возможности: непосредственное общение с народом и изучение русской истории. 	Пушкин черпал силу и мудрость, припадая к своей земле, приникая ко всем проявлениям русского простонародного духа и проникая через них к самой субстанции его. Сказки, которые он слушал у няни Арины Родионовны, имели для него тот же смысл, как и пение стихов о Лазаре вместе с монастырскими нищими. Он здоровался за руку с крепостными и вступал с ними в долгие беседы. Он шел в хоровод, слушал песни, записывал их и сам плясал вместе с девушками и парнями. Он никогда не пропускал Пасхальной Заутрени и всегда звал друзей "услышать голос русского народа" (в ответ на христосование священника). Он едет в Нижний, Казань, Оренбург, по казачьим станицам, и в личных беседах собирает воспоминания старожилов о Пугачеве. Всегда и всюду он впитывает в себя живую Россию и напитывается ее живою субстанцией. Мало того: он входит в быт русских народов, которых он воспринимает не как инородцев в России, а как русские народы. Он перенимает их обычаи, вслушивается в их говор. Он художественно облекается в них и, со всей своей непосредственностью, переодевается в их одежды. Современники видели его во всевозможных костюмах, и притом не в маскарадах, а нередко на улицах, на больших дорогах, дома и в гостях: в русском крестьянском, нищенскомстранническом, в турецком, греческом, цыганском, еврейском, сербском, молдаванском, бухарском, черкесском и даже в самоедском "ергаке". Братски, любовно принял он в себя русскую многонациональную стихию во всем ее разнообразии, и знал это сам, и выговорил это, как бы в форме "эпитафии": 	Слух обо мне пройдет по всей Руси великой 	И назовет меня всяк сущий в ней язык: 	И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий 	Тунгуз, и друг степей калмык... 	А второй путь его был - изучение русской истории. Он принял ее всю, насколько она была тогда доступна и известна, и всегда стремился к ее первоисточникам. Его суждения о "Слове о полку Игореве" были не только самостоятельны, расходясь с суждениями тогдашней профессуры (Каченовский), но оказались прозорливыми и верными по существу. Зрелость и самобытность его воззрений на русскую историю изумляла его друзей и современников. Историю Петра Великого и пугачевского бунта он первый изучал по архивным первоисточникам. Он питал творческие замыслы, как историк, и хотел писать исследование за исследованием. 	Что же он видел в России и ее прошлом?.. Вот его подлинные записи: 	"Великий духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В этой священной стихии исчез и обновился мир 3. 	Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер. В России влияние Духовенства столь же было благотворно, сколько пагубно в землях римско-католических 4. 	Мы обязаны монахам нашей историей, следственно и просвещением 5. 	Долго Россия была совершенно отделена от судеб Европы. Ее широкие равнины поглотили бесчисленные толпы Монголов и остановили их разрушительное нашествие. Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Христианское просвещение было спасено истерзанной и издыхающей Россией, а не Польшей, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа, в отношении России, всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна 6. 	Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою...; история ее требует другой мысли, другой формулы..." 7 	У нас не было ни "великой эпохи Возрождения", ни "рыцарства", ни "крестовых походов". "Нашествие Татар не было, подобно наводнению Мавров, плодотворным: татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии 8. 	Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, при стуке топора и при громе пушек. Предпринятые Петром войны были благодетельны и плодотворны как для России, так и для человечества" 9. 	Петр Великий. "Он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим к нему еще близко,- надо отодвинуться на два века, - но постигаю его чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно 10". 	Полноправие русских Государей "спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили бы или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных 11". 	"Напрасно почитают русских суеверными 12". 	Напрасно почитают их и рабами: "Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлености говорить нечего. Переимчивость его известна; проворство и ловкость удивительны... Никогда не заметите в нем ни грубого удивления, ни невежественного презрения к чужому... Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу 13". 	"Нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян 14". 	"Твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы 15". 	"Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие 16." 	"Россия слишком мало известна русским 17". 	"Как материял словесности язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми Европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива 18". 	"Клянусь вам моею честью, что я ни за что не согласился бы - ни переменить родину, ни иметь другую историю, чем история наших предков, какую нам послал Бог 19". 	Вот основы национально-исторического созерцания Пушкина. Вот его завещание. Вот его приятие и исповедание России. Оно взращено любовью к русскому народу, верою в его духовные силы, в благородство его натуры, в его самобытность и своеобразие, в его религиозную искренность, в сокровенную сталь его характера. 	Но в искушеньях долгой кары 	Перетерпев судеб удары, 	Окрепла Русь. Так тяжкий млат, 	Дробя стекло, кует булат. 	И еще: 	Сильна ли Русь? Война, и мор, 	И бунт, и внешних бурь напор 	Ее, беснуясь, потрясали - 	Смотрите ж: все стоит она! 	Пушкин, как никто до него, видел Россию до глубины. Он видел ее по-русски. А видеть по-русски - значит видеть сердцем. И он сам знал это; потому и написал: "Нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви" 20. Но именно силою любви он и мог разрешить свое великое задание.

	5 	Это задание состояло в том, чтобы духовно наполнить и оформить русскую душевную свободу, - и тем оправдать ее религиозно и исторически, и тем указать ей ее пути, и тем заложить основу ее воспитания, и тем пророчески указать русскому народу его жизненную цель. 	Вот она, эта цель: жить в глубочайшей цельности и искренности - божественными содержаниями - в совершенной форме... 	Кто, кроме Пушкина, мог поднять такое задание? И чем, если не боговдохновенным вдохновением, возможно разрешить его? А Пушкин принял его, разрешил и совершил. 	Свобода - вот воздух России, которым она дышит и о котором русский человек всюду тоскует, если он лишен его. Я разумею не тягу к анархии, не соблазн саморазнуздания, и не политическую свободу. Нет, это есть та свобода, которая уже присуща русскому человеку, изначально данная ему Богом, природою, славянством и верою,-свобода, которую надо не завоевывать, а достойно и творчески нести, духовно наполнять, осуществлять, освящать, оформлять... Я разумею свободу как способ быть и действовать; как уклад души и инстинкта; как живой стиль чувства и его проявления, - естественного, непосредственного, откровенного в личном и искреннего в великом. Я разумею свободу как ритм дыхания, речи, песни и походки, как размах души и полет духа; как живой способ подходить ко всему и вступать со всеми вещами и людьми - в отношение и общение. 	Русский человек чует ее в себе и в другом; а в ком он ее не чует, тем он тяготится. А западные народы доселе не постигают ее в нас; и доселе, когда замечают ее, дают ей неподходящие или даже пренебрежительные названия; и осуждают ее и нас за нее, - пока не побывают у нас в здоровой России 21; а побывав, вкусив ее, насладившись ею, часто полюбляют на всю жизнь эту русскую свободу, - и нас за нее... 	Пушкин сам дышал этой свободой, упоенно наслаждался ею и постепенно нашел пути к ее верному употреблению, к верному, идеальному, классически-совершенному наполнению ее и пользованию ею. И потому он стал русским национальным учителем и пророком. 	Эта внутренняя, жизненно-душевная свобода выражается в чертах, свойственных русскому характеру и русскому общественному укладу. Таковы эти черты: душевного простора, созерцательности, творческой легкости, страстной силы, склонности к дерзновению, опьянения мечтою, щедрости и расточительности, и, наконец, это искусство прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором. 	Эти национально-русские черты таят в себе великие возможности и немалые опасности. В них расцвел талант и гений Пушкина. И, расцветши в них, - он ими овладел, их наполнил, оформил и освятил. И именно поэтому он стал русским национальным воспитателем и предвозвестителем.

	6 	И вот, эта русская душевная свобода выражается, прежде всего, в особом просторе души, в ее объемности и всеоткрытости. Это есть способность вместить в себя все пространства земли и неба, все диапазоны звуков, все горизонты предметов, все проблемы духа - объять мир от края и до края. 	Опасность этой душевной открытости в том, что душа останется пустою, незаселенною, беспредметною, или же начнет заселяться всем без разбора и без качественного предпочтения. Начнется провал в дурную бездну пустыни, в ложную и праздную проблематичность, или же в хаос всесмешения. Для того, чтобы этого не случилось, нужна способность неутомимо "брать", воспринимать, трудиться, учиться - способность духовно голодать и, духовно напитываясь, никогда не насыщаться. И еще - способность отличать главное от неглавного, предпочитать во всем главное, предметное, Божественное, и Им заселять себя и свои просторы. 	Вся душа Пушкина была как бы отверстым алканием. Он жил из своего глубокого, абсолютно отзывчивого чувствилища, - всему открытый, подобно самой русской земле, на все отзываясь, подобно воспетому им "эхо". Вся жизнь его проходила в восприятии все новых миров и новых планов бытия, в вечном, непроизвольно-творческом чтении Божиих иероглифов. В юности все, что ему посылала жизнь, затопляло его наводнением, засыпало его лавиною, не встречая властного, качественного отбора. Душа его захлебывалась, содрогалась, металась, - великое мешалось с пустяком, священное с шалостью, гениальное с беспутным. И друзьям его казалось подчас, что он "весь исшалился", 22 что им не удастся "образумить" эту "беспутную голову 23". 	Но гений мужал и вдохновение поборало. Опыт жизни дарил ему обиды и муки; разочарования и испытания рано несли ему мудрую горечь и науку качественного выбора. Радостно следить, как Пушкин год за годом все более преодолевает свою и общерусскую опасность всесмешения в свободе; как "духовная жажда" побеждает все; как вдохновенно он заселяет свои духовные просторы, - и наши. Гений наполнял и обуздывал игру таланта. В ребенке зрел пророк. 	Эта всеоткрытость души делает ее восприимчивою и созерцательною, в высшей степени склонною к тому, что Аристотель называл "удивлением", т. е. познавательным дивованием на чудеса Божьего мира. Русская душа от природы созерцательна и во внешнем опыте, и во внутреннем, и глазом души, и оком духа. Отсюда ее склонность к странничеству, паломничеству и бродяжеству, к живописному и духовному "взиранию". 	Опасность этой созерцательной свободы состоит в пассивности, в бесплодном наблюдении, в сонливой лени. Чтобы эта опасность не одолела, созерцательность должна быть творческою, а лень - собиранием сил или преддверием вдохновения... 	Пушкин всю жизнь предавался внешнему и внутреннему созерцанию, и воспевал "лень"; но чувствовал, что он имел право на эту "лень", ибо вдохновение приходило к нему именно тогда, когда он позволял себе свободно и непринужденно пастись в полях и лугах своего созерцания. И, Боже мой, что это была за "лень"! Чем заполнялась эта "пассивная", "праздная" созерцательность! Какие плоды она давала! 	Вот чему он предавался всю жизнь, вот куда его влекла его "кочующая лень", его всежизненное, всероссийское бродяжество: 	По прихоти своей скитаться здесь и там, 	Дивясь божественным природы красотам, 	И пред созданьями искусств и вдохновень 	Безмолвно утопать в восторгах умиленья - 	Вот счастье! вот права!.. 	Прав был Аристотель, отстаивая право на досуг для тех, в ком живет свободный дух! Прав был Пушкин, воспевая свободное созерцание и творческое безделие! Он завещал каждому из нас - заслужить себе это право, осмыслить национально-русскую созерцательность творчеством и вдохновением. 	Далее, эта русская душевная свобода выражается в творческой легкости, подвижности, гибкости, легкой приспособляемости. Это есть некая эмоциональная текучесть и певучесть, склонность к игре и ко всякого рода импровизации. Это - основная черта русскости, русской души. Опасность ее - в пренебрежении к труду и упражнению, к духовной "науке" - в беспочвенной самонадеянности, в чрезмерной надежде на "авось" и "как-нибудь"... 	Пушкин был весь - игра, весь - творческая легкость, весь - огонь импровизации. Не за это ли друзья его,-Жуковский, Вяземский, Дельвиг, - прозвали его "Сверчком"? И вот, на протяжении всей своей жизни он учится духовной концентрации, предметному вниманию, сосредоточенному медитированию. Вот что означают его признания: 	"Учусь удерживать вниманье долгих дум 24". 	"Иль думы долгие в душе моей питаю 25". 	"И ваши творческие думы 	В душевной зреют глубине 26". 	И на протяжении всей своей жизни он требует от своего импровизаторского дара - совершенной формы. Строгость его требований к себе была неумолимой. Он всегда чувствовал, что он "должен" сказать, и чего он "не властен" и "не смеет" сказать 27. За несколько лет до смерти он пишет о себе: "Прозой пишу я гораздо неправильнее (чем стихами), а говорю еще хуже... 28" 	Итак, вот его завещание русскому народу: гори, играй, импровизируй, но всегда учись сосредоточенному труду и требуй от себя совершенной формы. 	Эта русская душевная свобода есть, далее, некая внутренняя сила, сила страсти, сила жизненного заряда, темперамента,-для которой русский народный эпос имеет два описания: "а сила-то по жилочкам так живчиком и переливается...", и еще: "от земли стоял столб бы до небушки, ко столбу было б золото кольцо, за кольцо бы взял - Святорусску поворотил..." 	Опасность этой страсти- в ее бездуховности и противоразумности, в ее личном своекорыстии, в ее духовной беспредметности, в ее чисто-азиатском безудерже... Кто не знает этой русской страстности, грозящего ей разлива, ее гона, ее скачки, ее неистовства, ее гомона,- "Пугачевского",- сказал Пушкин, "Карамазовского", -сказал Достоевский, "Дядю Ерошку" назвал Лев Толстой, - тот, по истине, не знает Россию. Но и обратно скажу: кто не знает духовного, религиозного, разумного и государственного преображения этой русской страстности, -прежде всего наших православных Святых, и далее, Мономаха, Невского, Скопина-Шуйского, Гермогена, Петра Великого, Ломоносова, Достоевского и других, вплоть до наших черных дней, - тот тоже не знает Россию... 	В ряду этих русских великанов страсти и духа - Пушкину принадлежит свое особое место. Один из его современников, поэт Ф. Н. Глинка, пишет о нем: "Пушкин был живой волкан, внутренняя жизнь била из него огненным столбом 29". И этому через край уходящему кипению души, этому страстному извержению соответствовали - пронизывающая сила острого ума, неошибающийся эстетический вкус, качественное благородство души и способность трепетом и умилением отвечать на все Божественное. 	И вот, здесь мы касаемся одной из великих тайн Пушкина и его пророческого духа. Именно: страсть, озаренная до глубины разумом, есть новая страсть- сила духовной очевидности. Разум, насыщенный страстью из глубины, есть новый разум - буря глубокомыслия. Страсть, облеченная в художественный вкус, есть сила поэтического вдохновения. Страсть, изливающаяся в совестное благородство, есть сразу: совесть, ответственная свобода духа и беззаветное мужество души. Страсть, сочетающаяся с религиозной чуткостью, есть дар прозрения и пророчества. В орлем парении страсти родится новый человек. В страстном насыщении духа новый человек возносится к Богу. Молния пробуждает вулкан и вулкан извергает "сокровенная и тайная"... 	Так возникает перед нами сияющий облик Пушкина - поэта и пророка. Отсюда рождались его вдохновеннейшие создания: "Пророк", "Поэт", "Вакхическая Песнь", "Чернь", "Поэту", "Монастырь на Казбеке" и другие, неисчислимые. 	И голос этого пророческого зова, обращенного к России, не забудется, пока русский народ будет существовать на земле: - Страсть есть сила, Богом даруемая; не в ней грех, а в злоупотреблении ею. Ищи ее одухотворения, русский человек, и ты создашь великое. И на твой безудерж есть совершенная мера благородства, вкуса, разума и веры... 	Вот почему эта свобода является свободой дерзновения. Пушкин, как настоящий русский человек, жил в формах отваги и мужества: не только политического, но и общественного; не только общественного, но и личного, не только бытовою храбростью, но и духовным дерзанием. 	Остро и чутко испытывая вопросы личной чести, он был готов в любой момент поставить свое мужество на публичное испытание. В этом смысл его дуэлей. Идти к барьеру, вызвать на дуэль, послать противнику картель -не затрудняло его. И под пулею противника он стоял с тем же потрясающим спокойствием, с каким он мчался на Кавказе в атаку против горцев. 	С тем же рыцарственным мужеством он заявил Императору Николаю Павловичу, при первом же свидании, что он по-прежнему любит и уважает декабристов и что только случай спас его от участия в демонстрации на площади. 	С такою же легкою и отважною беспечностью он совершал по всей России свои бесчисленные шалости, которые потом передавались из уст в уста, волнуя сердца обывателей 30. 	А когда это дерзновение творчески осмысливалось и духовно углублялось - тогда оно приводило его в искусстве к граням жизни и смерти, к пределам мистического опыта и запредельного мира. Смерть не страшила его, а звала его, говоря его сердцу "о тайнах вечности и гроба". Вот откуда родился этот гимн, звучащий исповедью: 	Есть упоение в бою 	И бездны мрачной на краю, 	И в разъяренном океане 	Средь грозных волн и бурной тьмы, 	И в аравийском урагане, 	И в дуновении чумы! 	Все, все, что гибелью грозит, 	Для сердца смертного таит 	Неизъяснимы наслажденья - 	Бессмертья, может быть, залог! 	И счастлив тот, кто средь волнень 	Их обретать и ведать мог... 	Пушкин жил в некой изумительной уверенности, что грань смерти не страшна и удобопереступаема; что телесная жизнь и телесная мука не существенны; что земная жизнь не есть конец личного бытия и что общение с умершими возможно в силу таинственных, от Бога установленных законов мироздания. Вот откуда возникли такие дерзающие и ужасные творения его, как "Заклинание", "Для берегов отчизны дальной", "Люблю ваш сумрак неизвестный", "Герой", "Строфы к Родригу", "Утопленник", "Каменный Гость", "Пиковая Дама", "Пир во время чумы", "Русалка", "Медный всадник". 	С тою же величавою простотою и скромным мужеством он ушел и сам из жизни, повергнув в трепет своих друзей и в умиление - своего духовного отца. Он жил и ушел из жизни, как человек дивного мужества, как поэт дерзающего вдохновения, как рыцарь и прозорливец. Он жил и умер, как человек всегда пребывавший одною и притом существеннейшею частью своего существа в потустороннем мире. И, уходя, он завещал русскому народу: свободен тот, кто не дорожит земною жизнью, кто властно дерзает перед земною смертью, не полагая ее своим концом. Свободен тот, кто, творя по совестному вдохновению волю Божию 31, помышляет не о судьбе своей земной личности, а лишь о духовной верности своих свершений. Таков Арион, сей "таинственный певец", полный "беспечной веры" и верный своим "гимнам". Он - в руке Божией, ибо 	Наперснику богов не страшны бури злые: 	Над ним их промысел высокий и святой... 32 	Именно из этого метафизического самочувствия возникло и окрепло у Пушкина великое доверие к своему художественному воображению. Свобода мечты, - столь характерная для русской души, была присуща ему в высшей степени. 	Опасность этой свободы, отмеченная Пушкиным в Онегине, Гоголем - в образе Манилова, Гончаровым - в образе Обломова, Достоевским и Чеховым во множестве образов, - состоит в духовной беспредметности и жизненной беспочвенности мечтания, в его сердечном холоде, в безответственной пассивности, в личной пустоте и пошлой незначительности. Мечтательность есть великий дар и великий соблазн русского человека. Через нее он вкушает призрачную свободу, а сам остается в мнимости и ничтожестве. Это есть своего рода душевное "пианство", которое слишком часто ведет к бытовому пьянству и завершается запоем... 	Пушкин, хорошо знавший налеты этого пианственного буя, сам же и противопоставил ему классическую силу духовного трезвения. И вот, блуждания мечты повели его к духовной реальности - не к бытовому "реализму" или "натурализму", не к безмерной фантастике романтизма, и не к пустотам сентиментального идеализма, но к истинным высотам художества... Все, самые противоположные опасности современной ему литературы,-от Фон-Визинского быта до отвлеченного идеализма Батюшкова, от французской "позы" и "фразы" до сентиментальности Жуковского, от субъективной прихоти Байрона, а иногда и Гете, до безмерной фантастики Гофмана,- все были преодолены классической мерою и зорко-утонченным вкусом Пушкина, энергией его чудного стиха и скромной точностью его прозы. Здесь эмпирическая правда быта соблюдена, но насыщена духовной глубиной и символикой. Полет фантазии остается свободным, но нигде не преступает меру правдоподобия и вероимности. Все насыщено чувством, но мера чувства не допускает ни сентиментальности, ни аффектации. Это искусство показывает и умудряет, но не наставничает и не доктринерствует. В нем нет "тенденции" или "нравоучения", но есть углубление видения и обновление души. После этого искусства напыщенность и ходульность оказались скомпрометированными навсегда; "феатральность", ложный пафос, поза и фраза- стали невыносимы. 	Пианство мечты было обуздано предметною трезвостью. Простота и искренность стали основою русской литературы. Пушкин показал, что искусство чертится алмазом; что "лишнее" в искусстве нехудожественно; что духовная экономия, мера и искренность составляют живые основы искусства и духа вообще. "Писать надо,-сказал он однажды,- вот этак: просто, коротко и ясно 33". И в этом он явился не только законодателем русской литературы, но и основоположником русской духовной свободы; ибо он установил, что свободное мечтание должно быть сдержано предметностью, а пианство души должно проникнуться духовным трезвением... 	Такою же мерою должна быть скована русская свобода и в ее расточаемом обилии. 	Свободен человек тогда, когда он располагает обилием и властен расточить его. Ибо свобода есть всегда власть и сила; а эта свобода есть власть над душою и над вещами, и сила в щедрой отдаче их. Обилием искони славилась Россия; чувство его налагало отпечаток на все русское; но увы, новые поколения России лишены его... Кто не знает русского обычая дарить, русских монастырских трапез, русского гостеприимства и хлебосольства, русского нищелюбия, русской жертвенности и щедрости, - тот, по истине, не знает России. Отсутствие этой щедрой и беспечной свободы ведет к судорожной скупости и черствости ("Скупой Рыцарь"). Опасность этой свободы - в беспечности, бесхозяйности, расточительности, мотовстве, в способности играть и проигрываться... 	Как истинный сын России, Пушкин начал свое поэтическое поприще с того, что расточал свой дар, сокровища своей души и своего языка- без грани и меры. Это был, поистине, поэтический вулкан, только что начавший свое извержение; или гейзер, мечущий по ветру свои сверкающие брызги: они отлетали и он забывал о них, другие подхватывали, повторяли, записывали и распространяли... И сколько раз впоследствии сам поэт с мучением вспоминал об этих шалостях своего дара, клял себя самого и уничтожал эти несчастные обрывки... 34 	Уже в "Онегине" он борется с этой непредметной расточительностью и в пятой главе предписывает себе 	...Эту пятую тетрадь 	От отступлений очищать. 	В "Полтаве" его гений овладел беспечным юношей: талант уже нашел свой закон; обилие заковано в дивную меру; свобода и власть цветут в совершенной форме. И так обстоит во всех зрелых созданиях поэта 35: всюду царит некая художественно-метафизическая точность, - щедрость слова и образа, отмеренная самим эстетическим предметом. Пушкин, поэт и мудрец, знал опасности Скупого Рыцаря и сам был совершенно свободен от них, - и поэтически, силою своего гения, и жизненно, силою своей доброты, отзывчивости и щедрости, которая доныне еще не оценена по достоинству. 	Таково завещание его русскому народу, в искусстве и в историческом развитии: добротою и щедростью стоит Россия; властною мерою спасается она от всех своих соблазнов. 	Укажем, наконец, еще на одно проявление русской душевной свободы - на этот дар прожигать быт смехом и побеждать страдание юмором. Это есть способность как бы ускользнуть от бытового гнета и однообразия, уйти из клещей жизни и посмеяться над ними легким, преодолевающим и отметающим смехом. 	Русский человек видел в своей истории такие беды, такие азиатские тучи и такую европейскую злобу, он поднял такие бремена и перенес такие обиды, он перетер в порошок такие камни, что научился не падать духом и держаться до конца, побеждая все страхи и мороки. Он научился молиться, петь, бороться и смеяться... 	Пушкин умел, как никто, смеяться в пении и петь смехом, и не только в поэзии. Он и сам умел хохотать, шалить, резвиться как дитя и вызывать общую веселость. Это был великий и гениальный ребенок, с чистым, простодушнодоверчивым и прозрачным сердцем,-именно в том смысле, в каком Дельвиг писал ему в 1824 году: "Великий Пушкин, маленькое дитя. Иди как шел, т. е. делай, что хочешь..." 	В этом гениальном ребенке, в этом поэтическом предметовидце - веселие и мудрость мешались в некий чистый и крепкий напиток. Обида мгновенно облекалась у него в гневную эпиграмму, а за эпиграммой следовал взрыв смеха. Тоска преодолевалась юмором, а юмор сверкал глубокомыслием. И, - черта чисто русская, - этот юмор обращался и на него самого, сверкающий, очистительный и, когда надо, покаянный. 	Пушкин был великим мастером не только философической элегии, но и освобождающего смеха, всегда умного, часто наказующего, в стихах - всегда меткого, иногда беспощадного, в жизни - всегда беззаветно-искреннего и детского. В мудрости своей он умел быть как дитя. И эту русскую детскость, столь свойственную нашему народу, столь отличающую нас от западных народов, серьезничающих не в меру и не у места, Пушкин завещал нам, как верный и творческий путь. 	Кто хочет понять Пушкина и его восхождение к вере и мудрости, должен всегда помнить, что он всю жизнь прожил в той непосредственной, прозрачной и нежно-чувствующей детскости, из которой молится, поет, плачет и пляшет русский народ; он должен помнить Евангельские Слова о близости детей к Царству Божьему.

	7 	Вот каков был Пушкин. Вот чем он был для России и чем он останется навеки для русского народа. 	Единственный по глубине, ширине, силе и царственной свободе духа, он дан был нам для того, чтобы создать солнечный центр нашей истории, чтобы сосредоточить в себе все богатство русского духа и найти для него неумирающие слова. Он дан был нам как залог, как обетование, как благодатное удостоверение того, что и на наш простор, и на нашу страсть может быть найдена и создана совершающая и завершенная форма. Его дух, как великий водоем, собрал в себя все подпочвенные воды русской истории, все живые струи русского духа. И к целебным водам этой вдохновенно возмущенной купели будут собираться русские люди, пока будет звучать на земле русский язык,-чтобы упиться этой гармонией бытия и исцелиться от смуты, от застоя и брожения страстей. 	Пушкин есть начало очевидности и радости в русской истории. В нем русский дух впервые осознал и постиг себя, явив себя - и своим, и чужим духовным очам; здесь он впервые утвердил свое естество, свой уклад и свое призвание; здесь он нашел свой путь к самоодолению и самопросветлению. Здесь русское древнее язычество (миф) и русская светская культура (поэзия) встретились с благодатным дыханием русского Православия (молитва) и научились у него трезвению и мудрости. Ибо Пушкин не почерпнул очевидность в вере, но пришел к вере через очевидность вдохновенного созерцания. И древнее освятилось; и светское умудрилось. И русский дух познал радость исцеленности и радость цельности. И русский пророк совершил свое великое дело. 	Все бремя нашего существования, все страдания и трудности нашего прошлого, все наши страсти, - все принято Пушкиным, умудрено, очищено и прощено в глаголах законченной солнечной мудрости. Все смутное прояснилось. Все страдания осветились изнутри светом грядущей победы. Оформились, не умаляясь, наши просторы; и дивными цветами зацвели горизонты нашего духа. Все нашло себе легкие законы неощутимо-легкой меры. И самое безумие явилось нам в образе прозрения и вещающей мудрости. Взоры русской души обратились не к больным и бесплодным запутанностям, таящим соблазн и гибель, а в глубины солнечных пространств. И дивное глубокочувствие и ясномыслие сочеталось с поющей и играющей формой... С тех пор в России есть спасительная традиция Пушкина: что пребывает в ней, то ко благу России; что не вмещается в ней, то соблазн и опасность. Ибо Пушкин учил Россию видеть Бога и этим видением утверждать и укреплять свои сокровенные, от Господа данные национально-духовные силы. Из его уст раздался и был пропет Богу от лица России гимн радости сквозь все страдания, гимн очевидности сквозь все пугающие земные страхи, гимн победы над хаосом. Впервые от лица России и к России была сказана эта чистая и могучая "Осанна", осанна искреннего, русским Православием вскормленного мироприятия и Богоблагословения, осанна поэта и пророка, мудреца и ребенка, о которой мечтали Гераклит, Шиллер и Достоевский. 	А русская история была такова, что народ наш имел особую потребность и особое право на это радостное самоутверждение в Боге. И потому этот радостный и чудный певец, этот совершитель нашего духовного акта, этот основоположник русского слова и русского характера был дарован нам для того, чтобы стать солнечным центром нашей истории. 	Пушкин, наш шестикрылый серафим, отверзший наши зеницы и открывший нам и горнее, и подводное естество мира, вложивший нам в уста жало мудрыя змеи и завещавший нам превратить наше трепетное и неуравновешенное сердце в огненный угль, - он дал нам залог и удостоверение нашего национального величия, он дал нам осязать блаженство завершенной формы, ее власть, ее зиждущую силу, ее спасительность. Он дал нам возможность, и основание, и право верить в призвание и в творческую силу нашей родины, благословлять ее на всех ее путях и прозревать ее светлое будущее, - какие бы еще страдания, лишения или унижения ни выпали на долю русского народа. 	Ибо иметь такого поэта и пророка - значит иметь свыше великую милость и великое обетование.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ И. ИЛЬИНА]
 	(1) См. "Дневник Писателя" за 1880 год. 	(2) Срв.: "Домовому" (1819), "Еще одной высокой, важной песни" (1829), "Евгений Онегин" глава 8, "Два чувства" (1831) и др. 	(3) История Русского народа, сочинение Николая Полевого. 1830. 	(4) Исторические замечания (1822). 	(5) Там же. 	(6) О русской литературе... 	(7) История Русского народа (1830). 	8 О русской литературе... 	(9) О русской литературе... 	(10) Даль В. И. Воспоминания о Пушкине. См.: Вересаев. Пушкин в жизни. III. С. 112. 	(11) Исторические замечания (1822). 	(12) Там же. 	(13) Мысли на дороге (1833 - 1834). 	(14) Исторические замечания. 	(15) Там же. 	(16) Отрывки (1827). 	(17) О народном воспитании (1826). 	(18) О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И. А. Крылова (1825). 	(19) Письмо к Чаадаеву. (1836). 	(20) Александр Радищев (1836). 	(21) Ср. у Пушкина: "Разговор с англичанином". "Я. - Что поразило вас более всего в русском крестьянине? Он. - Его опрятность и свобода". Из "Мыслей на дороге" (1833 - 1834). 	(22) Письмо А. И. Тургенева к Вяземскому от 28 авг. 1818 г. 	(23) Письмо Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву от 19 апреля 1820 г. 	(24) "Чаадаеву" (1821). 	(25) "Осень" (1830). "Еще одной высокой, важной песни" (1829). 	(26) "Деревня" (1819). 	(27) См. его письмо к Вяземскому (1823). 	(28) "Вот уже 16 лет, как я печатаю" (1828). 	(29) Письмо к Ивановскому от 27 ноября 1827. См. Вересаев. II, 107. 	(30) "Шалости, обнаруживающие смелость и пылкость характера" ("Метель"). 	(31) "Веленью Божию, о Муза, будь послушна..." 	(32) Дельвигу (1817). 	(33) Миллер П. И. Встреча с Пушкиным. См. Вересаев. Пушкин в жизни. III, 67. 	(34) Срв. отрывок: "Кстати. Начал я писать" (1830). 	(35) Исключением является "Домик в Коломне" (1830).
 Г. ФЕДОТОВ ПЕВЕЦ ИМПЕРИИ И СВОБОДЫ
 	Как не выкинешь слова из песни, так не выкинешь политики из жизни и песен Пушкина. Хотим мы этого или не хотим, но имя Пушкина остается связанным с историей русского политического сознания. В 20-е годы вся либеральная Россия декламировала его революционные стихи. До самой смерти поэт несет последствия юношеских увлечений. Дважды изгнанник, вечный поднадзорный, он оставался, в глазах правительства, всегда опасным, всегда духовно связанным с ненавистным декабризмом. И, как бы ни изменились его взгляды в 30-е годы, на предсмертном своем памятнике он все же высек слова о свободе, им восславленной. 	Пушкин-консерватор не менее Пушкина-революционера живет в кругу политических интересов. Его письма, его заметки, исторические темы его произведений об этом свидетельствуют. Конечно, поэт никогда не был политиком (как не был ученым-историком). Но у него был орган политического восприятия, в благороднейшем смысле слова (как и восприятия исторического). Утверждая идеал жреческого, аполитического служения поэта, он наполовину обманывал себя. Он никогда не был тем отрешенным жрецом красоты, каким порой хотел казаться. Он с удовольствием брался за метлу и политической эпиграммы и журнальной критики. А главное, в нем всегда были живы нравственные основы, из которых вырастают политическая совесть и политическое волнение. Во всяком случае, в его храме Аполлона было два алтаря: России и свободы. 	Могло ли быть иначе при его цельности, при его укорененности во всеединстве, выражаясь языком ненавистной ему философии? Пушкин никогда не отъединял своей личности от мира, от России, от народа и государства русского. В то же время его живое нравственное сознание, хотя и подчиненное эстетическому, не позволяло принять все действительное как разумное. Отсюда революционность его юных лет и умеренная оппозиция режиму Николая I. Но главное, поэт не мог никогда и ни при каких обстоятельствах отречься от того, что составляло основу его духа, от свободы. Свобода и Россия - это два метафизических корня, из которых вырастает его личность. 	Но Россия была дана Пушкину не только в аспекте женственном - природы, народности, как для Некрасова или Блока, но и в мужеском - государства, Империи. С другой стороны, свобода, личная, творческая, стремилась к своему политическому выражению. Так само собой дается одно из главных силовых напряжений пушкинского творчества: Империя и Свобода. 	Замечательно: как только Пушкин закрыл глаза, разрыв империи и свободы в русском сознании совершился бесповоротно. В течение целого столетия люди, которые строили или поддерживали империю, гнали свободу, а люди, боровшиеся за свободу, разрушали империю. Этого самоубийственного разлада - духа и силы - не могла выдержать монархическая государственность. Тяжкий обвал императорской России есть прежде всего следствие этого внутреннего рака, ее разъедавшего. Консервативная, свободоненавистническая Россия окружала Пушкина в его последние годы; она создавала тот политический воздух, которым он дышал, в котором он порой задыхался. Свободолюбивая, но безгосударственная Россия рождается в те же тридцатые годы с кружком Герцена, с письмами Чаадаева. С весьма малой погрешностью можно утверждать: русская интеллигенция рождается в год смерти Пушкина. Вольнодумец, бунтарь, декабрист, - Пушкин ни в одно мгновение своей жизни не может быть поставлен в связь с этой замечательной исторической формацией - русской интеллигенцией. Всеми своими корнями он уходит в XVIII век, который им заканчивается. К нему самому можно приложить его любимое имя: 	Сей остальной из стаи славных 	Екатерининских орлов. 	Изучая движение обеих политических тем Пушкина, - мы видим, что одна из них не перестает изменяться, постоянно сдвигает свои грани, и в общем указывает на определенную эволюцию. Выражаясь очень грубо, Пушкин из революционера становится консерватором. 14 декабря 1825 года, столь же грубо, можно считать главной политической вехой на его пути. Мы постараемся лишь показать, что, как в декабрьские свои годы, Пушкин не походил на классического революционного героя, так и в николаевское время, отрекшись от революции, он не отрекался от свободы. Сама свобода лишь менялась в своем содержании. Зато другая тема, тема империи, остается неизменной. Это константа его творчества. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить два "Воспоминания в Царском селе". Одно лицейское 1814 года, то самое, которое он читал на экзамене перед Державиным, другое 1829 года, по возвращении, после долгих лет изгнания, в священные сердцу места. При всем огромном различии художественной формы тема не изменилась; остались те же сочетания образов: "великая жена", Кагульский памятник, столь дорогой ему по воспоминаниям отроческой любви. 	Увы, промчалися те времена златые, 	Когда под скипетром великия жены 	Венчалась славою счастливая Россия, - 	вздыхает отрок. И зрелый Пушкин отвечает: 	Еще исполнены великою Женою 	Ее любимые сады. 	Стоят населены чертогами, столпами, 	Гробницами друзей, кумирами богов, 	И славой мраморной и медными хвалами 	Екатерининских орлов. 	Героические воспоминания минувшего века окружают детство Пушкина. Летопись побед России воплощается в незабываемых памятниках, рассеянных в чудесных садах Екатерины. Личная биография поэта на заре его жизни сливается с историей России: ее не вырвать из сердца, как первую любовь. 	Гроза 12 года глубоко взволновала царскосельский лицей. Для Пушкина она навсегда осталась источником вдохновения. Но замечательно, что за ней он прозревал век еще более могучий, которого последними отпрысками были герои 12 года. Слагая оды Кутузову, Барклаю де Толли, он их видит на фоне восемнадцатого века. Таков же для него и генерал Раевский - "свидетель екатерининского века" прежде всего, и уже потом "памятник 12 года". Пушкин никогда не терял случая собирать живые воспоминания прошлого века - века славы - из уст его последних представителей. Таковы для него старый Раевский, кн. Юсупов, Мордвинов, фрейлина Н. К. Загряжская, разговоры с которой он тщательно записывал. Нахлынувшие в молодости революционные настроения нисколько не поколебали у Пушкина этого отношения к империи - не только в прошлом ее великолепии, но и в живой ее традиции, в настоящей борьбе за экспансию. Чрезвычайно интересно изучать то, что можно назвать имперскими концовками в его ранних, так назыв. байронических поэмах: в "Кавказском пленнике", в "Цыганах" - там, где мы их менее всего ожидаем. Казалось бы, на Кавказе сочувствие мятежного поэта должны были привлечь вольнолюбивые горцы, отстаивавшие свою свободу от наступающей России. Ведь для пленника в жизни нет ничего выше свободы: 	Свобода, он одной теб 	Еще искал в подлунном свете... 	Байрон - и Вальтер Скотт - конечно, встали бы на сторону горцев. Но Пушкин не мог изменить России. Его сочувствие раздваивается между черкесами и казаками. Чтобы примирить свое сердце с имперским сознанием,-свободу со славой, - он делает русского пленником и подчеркивает жестокость диких сынов Кавказа. Тогда казацкие линии и русские штыки становятся сами символом свободы: 	Тропой далекой, 	Освобожденный пленник шел, 	И перед ним уже в туманах 	Сверкали русские штыки, 	И окликались на курганах 	Сторожевые казаки. 	Не довольствуясь этим завершающим аккордом, поэт слагает в Эпилоге гимн завоевателям Кавказа -Цицианову, Котляревскому, Ермолову, не щадя жестоких красок, не смягчая исторической правды. Особенно ужасным встает Котляревский, - "бич Кавказа". Стихи, ему посвященные: 	Твой ход, как черная зараза, 	Губил, ничтожил племена, - 	вызвали в свое время гуманные и справедливые замечания кн. Вяземского: "Мне жаль, что Пушкин окровавил стихи своей повести... Гимн поэта никогда не должен быть славословием резни". 	Здесь, несомненно, налицо погрешность против нравственного, а, следовательно, и художественного такта. Это юношеское увлечение насилием в гимне империи находит свою параллель в оде "Вольность" - гимне свободе. 	Зато в зрелых, почти совершенных "Цыганах" "имперская концовка" дает настоящее разрешение пронесшейся буре губительных страстей. Над личной трагедией проносится, как примиряющее и возвышающее воспоминание: 	В стране, где долго, долго брани 	Ужасный гул не умолкал... 	Где старый наш орел двуглавый 	Еще шумит минувшей славой... 	В "Полтаве", в "Медном Всаднике" тема Империи уже не концовка и не орнамент; она составляет самую душу поэм: заглавия об этом свидетельствуют. В "Полтаве" Петр, истинный ее герой, подавляет своим грозным величием трагических любовников: 	Лишь ты воздвиг, герой Полтавы, 	Огромный памятник себе. 	Этот памятник, с теми же аполлиническими и грозными чертами императора, оживает и в петербургской поэме. В "Медном Всаднике" не два действующих лица, как часто утверждали, давая им символическое значение: Петр и Евгений, государство и личность. Из-за них явственно встает образ третьей, безликой силы: это стихия разбушевавшейся Невы, их общий враг, изображению которого посвящена большая часть поэмы. И какое это изображение! Нева кажется почти живой, одушевленной, злой силой: 	Осада, приступ! Злые волны, 	Как воры, лезут в окна... 	Продолжая традиционную символику - законную, ибо Всадник, несомненно, символ Империи, как назвать эту третью силу - стихии? Ясно, что это тот самый змей, которого топчет под своими копытами всадник Фальконета. Но кто он, или что он? Теперь, в свете торжествующей революции, слишком соблазнительно увидеть в этой стихии революцию, обуздываемую царем. Но о какой стихийной революции мог думать Пушкин? Уж, конечно, не стихийным было 14 декабря. Пугачевщина скорее напоминает разлив волн. Но и это толкование было бы слишком узким. Для Фальконета, как для людей XVIII века, змей означал начало тьмы и косности, с которым борется Петр: скорее всего старую, московскую Русь. Мы можем расширить это понимание: змей или наводнение - это все иррациональное, слепое в русской жизни, что, обуздываемое Аполлоном, всегда готово прорваться: в сектантстве, в нигилизме, в черносотенстве, бунте. Русская жизнь и русская государственность - непрерывное и мучительное преодоление хаоса началом разума и воли. В этом и заключается для Пушкина смысл империи. А Евгений, несчастная жертва борьбы двух начал русской жизни, это не личность, а всего лишь обыватель, гибнущий под копытом коня империи или в волнах революции. 	Конечно, и Всадник империи имеет в себе нечто демоническое, бесчеловечное: 	Ужасен он в окрестной мгле. 	Называя его "кумиром", поэт подчеркивает языческую природу государства. Пусть ужасный лик Петра в "Полтаве" божествен: 	Он весь как Божия гроза. 	Но что это за божество? Кто это "бог браней" со своей благодатью? Не Аполлон ли, раз навсегда смутивший воображение отрока поэта? - "Дельфийский идол", "полон гордости ужасной" и дышащий "неземной силой". 	Бесполезно было бы до конца этизировать аполинический эрос империи, которым живет Пушкин. Мы уже видели срыв военных строф "Кавказского Пленника". Этот срыв неизбежен в песнях войны. На бранном поле Аполлону трудно сохранить благородство своей бесстрастной красоты. Где кровь, там торжествует стихия: "И смерть и ад со всех сторон". 	Пушкин любил войну - всегда, от детских лет до смерти. В молодости мечтал о военной службе, в тридцать лет, в Эрзерумском походе, мчался - единственный раз в жизни - в казачьем строю против неприятеля. За отсутствием военных впечатлений, всю жизнь возился с оружием, искал в дуэлях волнующих ощущений. Даже Николай Павлович импонировал ему "войной, надеждами, трудами". 	Бесполезно поэтому видеть в империи Пушкина чистое выражение нравственнополитической воли. Начало правды слишком часто в стихах поэта, как и в жизни государства - отступает перед обаянием торжествующей силы. Обе антипольские оды ("Клеветникам России" и "Бородинская годовщина") являются ярким воплощением политического аморализма: 	Славянские ль ручьи сольются в Русском море, 	Оно ль иссякнет? 	Это чистый вопрос силы. Самая возможность примирения враждующих славянских народов, возможность их братского общения игнорируется поэтом. И здесь, как в гимне Котляревскому, Пушкин имеет против себя кн. Вяземского- и А. И. Тургенева. Зато можно представить себе, что былые друзья его -декабристы были бы с ним в этом отношении к польскому восстанию 1830 года. Имперский патриотизм был не менее сильной страстью революционеров 20-х годов, чем самое чувство свободы. Великодушное отношение к Польше императора Александра глубоко их возмущало. В этом нечувствии к Польше, к ее национальной ране, Пушкин, как и декабристы, принадлежит всецело XVIII веку. 	Но, если это так, если империю нельзя очистить до значения нравственной силы, не разрушает ли она свободы? Каким образом Пушкин мог совмещать служение этим двум божествам? 	Вернемся к "Медному Всаднику", который дает ключ к пушкинской империи. В этой поэме империя представлена не только Петром, воплощением ее титанической воли, но и Петербургом, его созданием. Незабываемые строфы о Петербурге лучше всего дают возможность понять, что любит Пушкин в "творении Петра". Совестно цитировать то, что мы все помним наизусть, что повторяем ежедневно, как благие чары против тоски и смуты нашей жизни. Но, не цитируя, стоит лишь напомнить, что все волшебство этой северной петербургской красоты заключается в примирении двух противоположных начал: тяжести и строя. Почти все эпитеты парны, взаимно уравновешивают друг друга: "громады стройные", "строгий, стройный вид", "узор чугунный". Чугун решеток прорезывается легким узором; громады пустынных улиц "ясны", как "светла" игла крепости. Недвижен воздух жестокой зимы, но легок зимой "бег санок" и "ярче роз - девичьи лица". Как торопится Пушкин набросить на гранитную тяжесть своего любимого города прозрачную ясность белых ночей, растворяющих все "громады" ее спящих масс в неземном и призрачном. И даже суровые военные потехи марсовых полей исполнены "стройно-зыблемой", живой "красивостью". Пушкин, как и Николай I, любил военные парады. Но, несомненно, они должны были по-разному воспринимать их красоту. 	Империя, как и ее столица, для Пушкина, с эстетической точки зрения, это прежде всего лад и строй, окрыленная тяжесть, одухотворенная мощь. Она бесконечно далека от тяжести древних восточных империй, от ассирийского стиля, в котором, напр., послебисмарковская и современная Германия ищет воплотить свой идеал мощи. 	Но эта эстетическая стройность империи получает - по крайней мере, стремится получить - и свое нравственное выражение. Пушкин по-разному видит Петра. То для него он полубог, или демон, то человек, в котором Пушкин хочет выразить свой идеал светлой человечности. Таков он в "Арапе Петра Великого", таков в мелких пьесах. "Пир Петра Великого" - это апофеоз прощения. В стансах 1826 г. он "незлобен памятью", "правдой привлек сердца". Но еще более, чем правда и милость, подвиг просвещения и культуры составляет для Пушкина, как для людей XVIII века, главный смысл империи: он "нравы укротил наукой", "он смело сеял просвещенье". Преклонение Пушкина перед культурой, еще ничем не отравленное, - ни славянофильскими, ни народническими, ни толстовскими сомнениями,- почти непонятное в наши сумеречные дни, - не менее военной славы приковывало его к XVIII веку. Он готов посвятить неосуществленной Истории Петра Великого свою жизнь. И, хотя изучение архивов вскрывает для него темные стороны тиранства на любимом лице, он не допускает этим низким истинам омрачить ясность своего творимого Петра; подобно тому, как низость Екатерины, прекрасно ему известная, не пятнает образа "Великой Жены" в его искусстве. Низкие истины остаются на страницах записных книжек. В своей поэзии,-включая и прозаическую поэзию-Пушкин чтит в венценосцах XVIII века-более в Петре, конечно, - творцов русской славы и русской культуры. Но тогда нет ничего несовместимого между империей и свободой. Мы понимаем, почему Пушкину так легко дался этот синтез, который был почти неосуществим после него. В исторических заметках 1822 г. Пушкин выразился о своем императоре: "Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения"... В другом месте назвал его "rйvolution incarnйе" (1) , со всей двойственностью смысла, который Пушкин - и мы - вкладываем в это слово. 	* 	Свобода принадлежит к основным стихиям пушкинского творчества и, конечно, его духовного существа. Без свободы немыслим Пушкин, и значение ее выходит далеко за пределы политических настроений поэта. В известном "Демоне" 1823 г. Пушкин дает такой инвентарь своих юношеских - а, на самом деле, постоянных, всегдашних - святынь: 	Когда возвышенные чувства, 	Свобода, слава и любовь, 	И вдохновенные искусства 	Так сильно волновали кровь... 	При видимой небрежности этого списка, он отличается исчерпывающей полнотой. Чем больше думаешь, тем больше убеждаешься, что к этим четырем "чувствам" сводится все откровение пушкинского гуманизма. Свобода, слава, любовь и творчество - это его vertutes cardinales (2) , говоря по-католически. Правда, это еще не весь поэт. Пушкину не чужды и vertutes theologales (3) , на которые он бросает намек в "Памятнике": "милость к падшим". Чем дольше Пушкин живет, тем глубже прорастают в нем христианские семена (последние песни "Онегина", "Капитанская дочка"). Но "природный" Пушкин - иначе говоря, Пушкин, созданный европейским гуманизмом, -живет этими четырьмя заветами: свободой, славой, любовью, вдохновением. Он никогда не изменяет ни одному из них, но, если можно говорить об известной иерархичности, то выше других для него свобода и творчество. Он может, во имя свободы, указать на двери любви: 	Беги, сокройся от очей, 	Цитеры слабая царица... 	и во имя ее же поставить славу рядом с рабством: 	Рабства грозный гений 	И Славы роковая страсть... 	Но никогда, ни на одно мгновение своей жизни Пушкин не может отречься ни от свободы, ни от творчества. 	Следя за темой империи у Пушкина, мы в сущности следим за политической проекцией его "славы". Приступая к свободе, не будем сразу ограничивать ее политическими рамками. Движение этой темы у Пушкина, во всей ее полноте, может многое уяснить и в изменчивой судьбе его политической свободы. 	"Свобода, вольность, воля"... особенно "свободный, вольный"... нет слов, которые чаще бросались бы в глаза при чтении Пушкина. Пожалуй, они встречаются так часто, что мы к ним привыкаем, и они перестают звучать для нас (в этом омертвении привычного совершенства главная причина нередкой у нас холодности к Пушкину). Осознаем ли мы вполне смысл таких строк: 	Как вольность, весел их ночлег?.. 	Чувствуем ли мы всю странность этого образа: 	...под отдаленным сводом 	Гуляет вольная луна, - 	издевающегося над всеми законами астрономии? 	В невиннейшей "Птичке" способны ли мы, подобно умному цензору, разглядеть серьезность и почти религиозную силу пушкинского свободолюбия: 	За что на Бога мне роптать, 	Когда хоть одному творенью 	Я мог свободу даровать? 	В чем только, в каких образах Пушкин не искал воплощения своей свободы! В вине и пирах, в орле, "вскормленном на воле" и в беззаботной "птичке Божией", в волнующем море (это один из главных ликов свободы) и в линии снеговых гор. Свободе посвящены всецело поэмы (помимо не удавшегося юношеского "Вадима"): "Братья-разбойники", "Кавказский пленник", "Цыганы". Из поздних свобода, конечно, одушевляет "Анджело". 	Но, в отличие от темы империи, тема свободы непрестанно движется. Пушкин не только находит все новые ее воплощения, от иных он отрекается, хотя у Пушкина отречение никогда не бесповоротно. За сменой форм ясно изменение в самой природе пушкинской свободы: не только в творчестве, но и в живой личности поэта. 	В лицейские и ранние петербургские годы свобода впервые открылась Пушкину в своеволии разгула, за стаканом вина, в ветреном волокитстве, овеянном музой XVIII века. Парни и Богданович стоят, увы, восприемниками свободы Пушкина, как Державин - его империи. Но уже восходит звезда Шенье, и поэт Вакха и Киприды становится поэтом "Вольности". Юношеский протест против всякой тирании получает свою первую "сублимацию" в политической музе. В сознании юного Пушкина его политические стихи - серьезное служение. В них дышит подлинная страсть, и торжественные классические одежды столь же идут к ним, как и к революционным композициям Давида. Но у Шенье есть и другой соперник: Байрон. Политическая свобода в лире Пушкина, несомненно, созвучна той мятежной волне страстей, которая владеет им, хотя и не всецело, в начале 20-х годов: тот же взрыв порабощенных чувств, та же суровая энергия, та же мрачность, заволакивающая на время лазурь. В эти годы, на юге, море ("свободная стихия") становится символом этой страстной, стихийной свободы, сливаясь с образами Байрона и Наполеона. Но как близок катарсис, аполлиническое очищение от страстей! В "Цыганах" мы имеем замечательное осложнение темы свободы, в которой Пушкин совершает над собой творческий суд: свободу мятежную он судит во имя все той же, но высшей свободы. 	Алеко порвал "оковы просвещения", "неволю душных городов", и это первое освобождение- байроническое - остается непререкаемым. Он прав в своем бунте против цепей условной цивилизации. Он ищет под степными шатрами свободы, и не находит. Почему? Пушкин верит, или хочет верить, что "бродячая бедность" цыган и есть желанная "воля": 	Здесь люди вольны, небо ясно... 	Но этой ясности Алеко не дано. Он несет в себе свою собственную неволю. Он раб страстей: 	Но, Боже, как играли страсти 	Его послушною душой. 	Грех Алеко в "Цыганах" не столько против милосердия, сколько против свободы: 	Ты не рожден для дикой доли, 	Ты для себя лишь хочешь воли. 	Порвавшему оковы закона необходимо второе освобождение - от страстей, на которое Алеко не способен. Способны ли на это сыны степей? Поэту кажется, что да. В цыганской вольности даются два ответа на роковой вопрос: легкость изменчивой Земфиры, этой пушкинской Кармен, и светлая мудрость старика, который из отречения своей жизни выносит то же благословение природной, изменчивой любви; вольнее птицы младость. Кто в силах удержать любовь? 	В оптимизме старика-цыгана слышатся отзвуки Руссо. Но отдавая дань и здесь XVIII веку, Пушкин все же сомневается в его правде. Один ли Алеко, чужак, угрожает счастью детей природы? Последние звуки полны безысходного, совершенно античного трагизма: 	И всюду страсти роковые, И от судеб защиты нет. 	Очищение Пушкина от "роковых страстей" протекает параллельно с изживанием революционной страстности. Это первый серьезный кризис его "свободы", о котором дальше. Прощание с морем в 1824 году не простая разлука уезжающего на север Пушкина. Это внутреннее прощание с Байроном, революцией - все еще дорогими, но уже отходящими вдаль, но уже невозможными. 	С тех пор, на севере, свобода Пушкина все более утрачивает свой страстный, дионисический характер. Она становится трезвее, прохладнее, чище. Она все более означает для Пушкина свободу творческого досуга. Ее все более приходится отстаивать от утилитаризма толпы, от большого света, в который вошел Пушкин. Она расцветает чаще всего осенью: уже не море, а русская деревня, Михайловское, Болдино являются пестунами ее. Свобода Пушкина становится символом независимости. Такова ее, приправленная горечью, последняя декларация (так наз. "Из Пиндемонте"): 	Иная, лучшая потребна мне свобода... 	Никому 	Отчета не давать; себе лишь самому 	Служить и угождать... 	По прихоти своей скитаться здесь и там, 	Дивясь божественным природы красотам, 	И пред созданьями искусств и вдохновень 	Безмолвно утопать в восторгах умиленья - 	Вот счастье! Вот права... 	Но, если здесь свобода как бы снижается до себялюбия, до индивидуалистического отъединения от мира людей, то на противоположном полюсе она начинает для Пушкина звучать религиозно. Не смея касаться мимоходом чрезвычайно сложного вопроса о пушкинской религиозности, не могу не отметить, что во всех, не очень частых высказываниях Пушкина, в которых можно видеть отражение его религиозных настроений, они всегда связаны с ощущением свободы. В этом самое сильное свидетельство о свободе как метафизической основе его жизни. Религия предстоит ему не в образе морального закона, не в зовах таинственного мира, и не в эросе сверхземной любви, а в чаянии последнего освобождения. 	Так он вздыхает, заглядевшись на монастырь в горах Кавказа (1829): 	Туда, сказав прости ущелью, 	Подняться к вольной вышине, 	Туда б, в заоблачную келью, 	В соседство Бога скрыться мне! 	Здесь важна интуиция Пушкина, что Бог живет в царстве свободы, и что приближение к Нему освобождает. 	Переводя из Беньяна (1834) начало его суровой пуританской поэмы, весьма далекой от всякого чувства свободы, Пушкин роняет стих, который, очевидно, имеет для него особое значение: 	Как раб, замысливший отчаянный побег, - 	для выражения аскетического отречения от мира. 	Даже прелагая монашескую, покаянную, великопостную молитву, Пушкин вкладывает в нее тот же легкий, освобождающий смысл: Чтоб сердцем возлетать во области заочны,.. 	И, наконец, накануне смерти, в послании к жене, он оставляет свое последнее завещание свободы, в котором явно сливаются образы Беньянского беглеца и монастыря на Кавказе. 	На свете счастья нет, а есть покой и воля. 	Давно завидная мечтается мне доля, 	Давно, усталый раб, замыслил я побег 	В обитель дальнюю трудов и чистых нег. 	* 	Вглядимся пристальнее в ту линию, которую на общем фоне пушкинского свободолюбия описывает кривая его политической свободы, - свободы, сопряженной с империей. 	Пушкин начинает с гимнов революции. Напрасно трактуют их иногда как вещи слабые и не заслуживающие внимания. "Кинжал" прекрасен, и послание к Чаадаеву принадлежит к лучшим, и, что удивительно, совершенно зрелым (1818 г.) созданиям Пушкина. Среди современных им вакхических и вольтерьянских шалостей пера, революционные гимны Пушкина поражают своей глубокой серьезностью. Замечательно то, что в них выражается не одно лишь кипение революционных страстей, но явственно дан и их катарсис. Чувствуется, что не Байрон, а аполлинический Шенье и Державин водили пушкинским пером. А за умеряющим влиянием Аполлона как не почувствовать его собственного благородного сердца? 	Конечно, срывы есть. Дионисическая стихия мятежа иногда захлестывает, и муза поэта, как в кавказском гимне Цицианову, поет кровь. Строфа из "Вольности": "Самовластительный злодей" и т. д., которая читается теперь, как проклятие, исполнившееся через 100 лет, конечно, ужасна. Но дочитаем до конца. Поэт, только что выразивший свою радость по поводу убийства Павла, рисует сцену 11 марта: 	О стыд! О ужас наших дней! 	Как звери, вторглись янычары! 	Падут бесславные удары - 	Погиб увенчанный злодей! 	Нравственное сознание торжествует здесь над политическим удовлетворением. Убитый тиран и убийцы-звери одинаково отвратительны поэту. Не находит оправдания в его глазах и казнь Людовика, жертвы предков. Правда, он воспевает кинжал, т. е. террор, т. е. убийство. Но здесь слабый убивает сильного, свободная личность восстает против тирана. Принимая войну и рыцарский поединок, Пушкин не мог возражать против тираноубийства. Но посмотрите, как нелицеприятно наносит он свои удары. Его герои - Брут, Шарлотта Корде, Георг Занд. Убийца императора поставлен рядом с убийцей революционного тирана. В "Вольности" народы и цари одинаково подвластны Закону: 	И горе, горе племенам, 	Где дремлет он неосторожно, 	Где иль Народу, иль Царям 	Законом властвовать возможно! 	Призыв к "восстанию рабов", угрозы смертию тиранам кончаются идеалом законной, конституционной монархии: 	И станут вечной стражей трона 	Народов вольность и покой. 	Если это декабризм, то декабризм конституционный, Никиты Муравьева, а не Пестеля. 	"Деревня" рисует крепостное рабство в России мрачными, тяжелыми красками. Таким видел его Радищев. Злодейства господ, изображенные здесь, как будто вопиют о мести. Восстание угнетенных было бы в этом случае естественным, даже с художественной точки зрения, разрешением. Но мы знаем, как кончает Пушкин: падением рабства "по манию царя" и зарей "просвещенной свободы". 	Отметим также, что, хотя Пушкин поет о страданиях народа и грозит его притеснителям, ничто не позволяет назвать его демократом. Свобода его еще не эгоистична, она для всех. Но опасность грозит ей одинаково и от царей, и от самих народов. Для Пушкина драгоценна именно вольность народа, а не его власть. Это чрезвычайно существенно для понимания политической эволюции Пушкина. Его отход от революции вытекает из разочарования не в свободе, а в народе, как в недостойном носителе свободы. 	Мы сказали, что освобождение Пушкина от революционных страстей протекает параллельно с его очищением от страстей байронических. Байрон был для него и политическим героем, борцом за свободу Греции. Кризис настал, или был ускорен, в связи с политическими событиями в Европе. 1820-й год ознаменовался рядом восстаний, угрожавших взорвать реакционный порядок, установленный Священным Союзом. В Испании, в Неаполе, в Германии происходят народные движения, на которые Пушкин и его друзья отзываются радостными надеждами. В Кишиневе Пушкин сам присутствует при начале греческого восстания и восторженно провожает на войну героев гетерии. Поражение всех этих революционных вспышек оставило в поэте горький осадок. По отношению к грекам оно обострилось еще разочарованием в них, как в народе, недостойном великих предков. В конце 1823 г. этот кризис нашел себе горькое и сильное выражение в известных стихах: 	Свободы сеятель пустынный, - 	Я вышел рано, до звезды. 	Пушкин сознает себя сеятелем свободы, серьезно относясь к своему революционному призванию. Но он приходит к сознанию бесполезности своих - и общих - усилий: 	Но потерял я только время, 	Благие мысли и труды... 	Паситесь, мирные народы! 	Вас не разбудит чести клич! 	К чему стадам дары свободы? 	Их должно резать или стричь! 	Жестокие слова, срывающиеся из-под пера (снова срыв) - не проклятие свободе, а проклятие рабам, не умеющим за нее бороться. Но это поворотный момент. Здесь, а не 14 декабря 1825 г., первое рождение пушкинского консерватизма. Не отрекаясь от идеала свободы, он уже поражен горечью ее неосуществимости. Его консервативное сознание впервые рождается из скептицизма. Это подтверждается обращенным к А. Н. Раевскому "Демоном", написанным в те же дни. 	"Неистощимой клеветою" искуситель отрицает все святыни, на которых покоилась религия пушкинского гуманизма: 	Он вдохновенье презирал, 	Не верил он любви, свободе... 	Отрицание свободы для Пушкина равносильно с клеветой на Провидение. И тем не менее Пушкин признается, что он подпадает под власть этих искушений ("вливая в душу хладный яд"). 	Свобода не теряет для Пушкина своей священности в то время, когда он прощался с ней. Его последнее обращение к морю, как мы указали уже, имеет своей темой свободу, т. е. ту мятежную, революционную стихию, к которой он рвался так страстно - в греческом ли восстании, или в декабристском заговоре. Но об этой ли "свободной стихии" Пушкин мечтает, бессознательно (как бы обертоном), говоря о своих несбывшихся надеждах: 	Не удалось навек оставить 	Мне скучный, неподвижный брег... 	Эта твердая почва, на которой он стоит, - почва России, быта, консерватизма, - не имеет еще для него ни малейшей прелести. Но свобода неосуществима, и мир постыл - именно потому, что в нем нет места свободе: 	Мир опустел... 	Судьба людей повсюду та же: 	Где благо, там уже на страже 	Иль просвещенье, иль тиран. 	Эту мысль он повторяет- только с еще большей горечью, на этот раз обращенной к самой изменчивой стихии моря - в 1826 г. в письме к кн. П. А. Вяземскому: 	Не славь его! В наш гнусный век 	Седой Нептун - земли союзник. 	На всех стихиях человек - 	Тиран, предатель или узник. 	Хорошо известен политический намек, заключающийся в этих словах (слух об аресте Н. И. Тургенева), и совершенно ясно, что, обвиняя море, Пушкин еще не предпочитает ему суши, и что величайшими преступлениями для него являются те, которые совершаются против свободы. 	Много лет пройдет, пока в "Медном Всаднике" (1832) Пушкин не увидит в ярости бушующей водной стихии -злую силу, и не станет против нее с Петром: 	Да умирится же с тобой 	И побежденная стихия! 	Что в Пушкине жив, и после прощания с морем, эпос свободы, хорошо видно из "Андрея Шенье", написанного им "на суше", в Михайловском, в период "Бориса Годунова" (1825). Это стихотворение совершенно подобно "Вольности" и "Кинжалу" в своей двусторонней направленности против тирании царей и народа. Замечательно, что гибнувший под революционным топором поэт-а с ним и Пушкин-не смеет бросить обвинения самой свободе, во имя которой неистовствуют палачи: 	Но ты, священная свобода, 	Богиня чистая, нет, не виновна ты... 	В 1825 г. Пушкин на распутьи. Позади море, юг, революция - перед ним Михайловское, деревня, Россия. Нет сомнения, что его развитие в сторону "свободного консерватизма" было предопределено. Но в этот медленный, органический рост его нового чувства России 14-е декабря упало, как молния. Оно сильно запутало и исказило ясность пушкинского пути. Оно заставило поэта принять решение, сделать выбор - для него, быть может, преждевременный. Оно стало исходным пунктом ложного положения, в котором Пушкин мучился всю свою жизнь. Это положение можно было бы охарактеризовать кратко: поднадзорный камер-юнкер, или певец империи, преследуемый до самого конца за неистребимый дух свободы. 	Корни пушкинского консерватизма - вполне предопределенного - многообразны и сложны. В главном он связан, конечно, с "поумнением" Пушкина: с возросшим опытом, с трезвым взглядом на Россию, на ее политические возможности, на роль ее исторической власти. Личный опыт и личный ум при этом оказываются в гармонии с основным и мощным потоком русской мысли. Это течение - от Карамзина к Погодину - легко забывается нами за блестящей вспышкой либерализма 20-х годов. А между тем национально-консервативное течение было, несомненно, и более глубоким и органически выросшим. Оно являлось прежде всего реакцией на европеизм XVIII века, могущественно поддержанный атмосферой 1812 года. У его истоков "История Государства Российского", в завершении - русские песни Киреевского, словарь Даля, молодая русская этнография николаевских лет. "Народность" не была только официальным лозунгом гр. Уварова. Она удовлетворяла глубокой национальной потребности общества. И Пушкин принял участие в творческом изучении русской народности, как собиратель народных песен, как создатель "Бориса Годунова" и "Русалки". Мы понимаем, почему он был ближе по своим сочувствиям к Карамзину (несмотря на юношескую эпиграмму), чем к Каченовскому, к Погодину, чем к Полевому. 	Но к этим органическим и оправданным мотивам историческая случайность (14е декабря) присоединяет другие, менее чистые. С одним мы уже познакомились: это скептицизм. Другой явственно и болезненно для нас встает в его письмах: это его естественная, но отнюдь не героическая потребность-определить как можно скорее свою судьбу, вырваться из Михайловского, покончить с прошлым, вступить с правительством в лояльные, договорные отношения. Замечательно, что и этот мотив восходит все к той же свободе - на этот раз личной свободе. Пушкин жаждет вырваться из ссылки какой бы то ни было ценой: не удастся бегство из России, эмиграция,- остается договориться с царем. В этих переговорах все преимущества были на стороне императора. Николай I показал себя, как в отношениях с декабристами, превосходным актером, и Пушкин запутался в сетях царя. 	Есть полная и печальная аналогия между отношением Пушкина к H. H. Гончаровой и отношением его к Николаю. Пушкин был прельщен и порабощен навсегда - в одном случае бездушной красотой, в другом -бездушной силой. С доверчивостью и беззащитностью поэта, Пушкин увидел в одной идеал Мадонны, в другом -Великого Петра. И отдал себя обоим добровольно, связав себя словом, обетом верности, обрекавшим его на жизнь, полную мелких терзаний и бессмысленных унижений. 	Но как понятен источник роковой ошибки. Поэт, наскучивший своей бездомностью и скитальчеством, хочет иметь родину, семью, быть певцом родной земли и вкусить лояльной, не блуждающей любви. Возьмем первую тему. Доселе он воспевал императоров XVIII века, носителей свободы, и проклинал царей своего времени -Павла, Александра, изменивших ей. Почему же новый царь не может вернуться к благородной традиции свободолюбивой империи? Пушкин не изменяет себе, он лишь хочет сковать в одно две свои верности, две политических темы своей музы: империю и свободу. "Стансы" Николаю, его поэтический договор с царем, где он предлагает ему идеал Петра, - разве это измена? Пушкин долго живет надеждами, ловит в словах нового самодержца проблески просвещенной доброй воли; ошибаясь, бранится, будирует, но не разрывает новой лояльности. 	Впрочем, отношения Пушкина к Николаю I слишком сложны, чтобы их исчерпать в нескольких строках. Столь же сложен стал образ свободы у Пушкина в последнее десятилетие его жизни. С уверенностью можно сказать, что поэт никогда не изменил ей. Со всей силой он утверждает ее для своего творчества. Тема свободы поэта от "черни", общественного мнения, от властей и народа, становится преобладающей в его общественной лирике. Иной раз она звучит лично, эгоистически: "себе лишь одному служить и угождать", иной раз пророчески-самоотверженно. Но рядом с этой личной свободой поэта не умирает, хотя и приглушается, другая, политическая тема. Все чаще она, никогда не имевшая демократического характера, получает аристократическое обличие. Впрочем этот аристократический либерализм Пушкина оставил больше следа в его заметках и письмах (рассуждения о дворянстве, замечания вел. кн. Михаилу Николаевичу о Романовых - niveleurs), чем в поэзии. Нельзя, впрочем, не найти в "Борисе Годунове" отражения собственных политических идей поэта хотя бы в словах фрондирующего Пушкина, его предка, или в похвалах кн. Курбскому. 	Наконец, нельзя не видеть сжатого под очень высоким "имперским" давлением пафоса свободы в пушкинском "Пугачеве". Не случайно, конечно, Стенька Разин и Пугачев, наряду с Петром Великим, более всего влекли к себе историческую лиру Пушкина. В зрелые годы он никогда не стал бы певцом русского бунта, "бессмысленного и беспощадного". Но он и не пожелал бросить Пугачева под ноги Михельсону и даже Суворову. В "Капитанской дочке" два политических центра: Пугачев и Екатерина, и оба они нарисованы с явным сочувствием. Пушкин, бесспорно, любил Пугачева за то же, за что он любил Байрона и Наполеона: за смелость, за силу, за проблески великодушия. Пугачев, рассказывающий с "диким вдохновением" калмыцкую сказку об орле и вороне: "чем триста лет питаться падалью, лучше один раз напиться живой крови", - это ключ к пушкинскому увлечению. Оно порукой за то, что Пушкин, строитель русской империи, никогда не мог бы сбросить со счетов русской, хотя бы и дикой, воли. Русская воля и западное просвещение проводят грань между пушкинским консерватизмом, его империей, и николаевским или погодинским государством Российским. Конечно, Пушкин не политик и не всегда сводит концы с концами. Есть у него грехи и прегрешения против свободы-и даже довольно тяжкие. Таково его удовлетворение по поводу закрытия журнала Полевого или защита цензуры в антирадищевских "Мыслях на дороге". Но все эти промахи и обмолвки исчезают перед его основной лояльностью. Никогда, ни единым словом он не предал и не отрекся от друзей своей юностидекабристов- как не отрекся от А. Шенье и от Байрона. Никогда сознательно Пушкин не переходил в стан врагов свободы и не становился певцом реакции. В конце концов кн. Вяземский был совершенно прав, назвав политическое направление зрелого Пушкина "свободным консерватизмом". С именем свободы на устах Пушкин и умер: политической свободы в своем "Памятнике", духовной в стихах к жене о "покое и воле". Пусть чаемый им синтез империи и свободы не осуществился - даже в его творчестве, еще менее в русской жизни; пусть Российская и
 мперия погибла, не решив этой пушкинской задачи. Она стоит и перед нами, как перед всеми будущими поколениями, теперь еще более трудная, чем когда-либо, но непреложная, неотвратимая. Россия не будет жить, если не исполнит завещания своего поэта, если не одухотворит тяжесть своей вновь воздвигаемой Империи крылатой свободой.
 	(1) "воплощенная революция" (фр.). 	(2) Основные добродетели (лат.). 	(3) Богословские добродетели ( лат .).
 Г. ФЕДОТОВ О ГУМАНИЗМЕ ПУШКИНА
 	Пушкин! Тайную свободу 	Пели мы во след тебе. 	Дай нам руку в непогоду, 	Помоги в немой борьбе!
 	А. Блок (1921)
 	Не всем и не во всем может помочь Пушкин. Блоку, пожалуй, он уже не мог помочь, как и большинству модернистов нашего фашистского и предфашистского времени. Им нужны иные, более могущественные средства, чтобы спасти их от разложения. Но я принадлежу к тому поколению, или душевной формации, для которых Пушкин еще не утратил своей целительной и возрождающей силы. В часы тоски и отчаяния, сомнений в человеке и человечестве мы раскрываем Пушкина, все равно на какой странице, и медленно пьем - как назвать этот напиток? - не воду, конечно, но и не вино, - а какой-то божественный нектар, который вливает успокоение, надежду и любовь к человеку. Словом, Пушкин для нас это то, чем был для Тургенева русский язык, уже не целительный для нас с тех пор, как мы узнали всю ту меру или безмерность лжи, какую он способен нести в мир. Но Пушкин жив, и пока он жив, еще не умер гуманизм, ибо Пушкин и есть наш великий гуманист, в каком-то смысле, может быть, даже единственный. 	В последнее время - вероятно, с легкой руки Горького, а может быть, и под влиянием русского народничества - слово гуманизм у нас утратило свой настоящий смысл и стало употребляться как синоним гуманности. В этом понимании гуманистами оказываются и Некрасов и Глеб Успенский, т. е. люди, гуманизму совершенно чуждые и даже враждебные. Слово гуманизм родилось в Италии в 15 столетии и всегда употреблялось для обозначения культуры Ренессанса, или всей, или одного из ее аспектов, преимущественно литературного. Но что может быть более чуждого гуманности, чем великолепный и жестокий век Леонардо да Винчи или Борджиа? Без всяких объяснений и доказательств, предлагаем такое краткое определение: гуманизм есть культура человека, как творческой личности. Это покроет все - от Петрарки до Бердяева. Не человек, как страдающее существо, нуждающееся в спасении, каким он дан в христианстве и в старом социализме, не человек, "преследующий свое счастье", каким его видит буржуа, а человек, создающий ценности - вот человек гуманизма. 	В России струя гуманизма всегда была чрезвычайно слабой. Рядом с Пушкиным, но, конечно, на большой дистанции, можно назвать разве одно большое имя, Вячеслава Иванова. Не случайна и связь обоих с классической древностью; едва ли возможен гуманизм вне предания Греции. Но если бы даже мы имели одного Пушкина, мы не смеем роптать: живет же англосаксонский мир с одним Шекспиром! 	Приглядимся пристальнее к гуманизму Пушкина: из каких элементов составлен его драгоценный сплав? 	Несколько лет тому назад, когда мне пришлось писать о Пушкине, я напал на одно стихотворение, где поэт сам дает совершенно точное определение своего миросозерцания. Это всем известный Демон ("В те дни, когда мне были новы..."). 	Когда возвышенные чувства, 	Свобода, слава и любовь 	И вдохновенные искусства 	Так сильно волновали кровь... 	Демон (Раевский?), который искушал его тогда, отрицательно утверждал ту же систему ценностей. 	Он звал прекрасное мечтою; 	Он вдохновенье презирал; 	Не верил он любви, свободе... 	Формула Пушкина четырехчленна: слава, свобода, искусство и любовь. Демон отрицает три из них. Понятно, что он не отказывается от славы. Гордость и похоть власти составляют самую основу демонизма. Слава это единственное, что и фашизм оставляет от ценностей гуманизма, и что дало Муссолини ложную претензию считать себя преемником Ренессанса. Для Пушкина характерно то, что он, в своей ясной цельности, не желает ничего уступить демону. Отрицать гуманизм для него значит "искушать Провидение". Иначе Лермонтов. Его демон говорит о себе, вслед за Байроном: "Я дух познанья и свободы" - и этим начинает роковой раскол в мире ценностей, взорвавший русскую культуру. 	Четырехчленная формула пушкинского гуманизма может показаться искусственной. Я предлагаю читателям проверить ее на любом из созданий Пушкина, - предварительно дочитав до конца эту статью. 	Какое место занимал Пушкин в истории гуманизма вообще? Итальянский Ренессанс выше всего поставил славу и творчество. Любовь досталась ему по наследству от средневековья: Петрарка связан крепко с Данте и трубадурами Прованса, которые изобрели любовь. О свободе мало помышляли гуманисты, скитавшиеся по дворам тиранов. Свобода, столь обаятельная для Пушкина и его современников, есть дитя XVIII века, как французской революционной, так и германской, гуманистической его традиции. В послепушкинской России Лермонтов и Гоголь отказались от славы и этим нанесли Империи первую смертельную рану. Радикализм 60-х годов пытался убить всех четырех пушкинских богинь, как и самого Пушкина. Не без труда они воскресали одна за другой, в борьбе и примирении с ценностями других, негуманистических порядков, пока, наконец, большевизм не покончил со всеми... кроме славы. Верный своей фашистской природе, он возродил лишь культ империи и войны (Суворов, Кутузов и проч.). Но вернемся к Пушкину. Действительно ли служением четырем богиням - Славе, Свободе, Музе и Любви - исчерпывается его отношение к миру и жизни? Конечно, нет. Ведь их мы находим и на Западе, во французском романтизме, напр., но в совершенно иной тональности. Сами по себе, они совместимы с горделивой отъединенностью творческой личности (Байрон), с олимпийским презрением к жизни простых людей (Гете), даже с острой ненавистью к их быту и судьбе (Ницше, Блок). У Пушкина мы дышим особенным, ему свойственным, воздухом великодушной человечности, которая близка уже к гуманности XIX века, хотя и не совпадает с ней. Ведь написал же Пушкин о своем "Памятнике", т. е. на своем памятнике: 	Что чувства добрые я лирой пробуждал... 	И милость к падшим призывал. 	Добрые чувства (т. е. этика человечности) и милость к падшим не были главным для поэта. Почти никогда они не были и темой или содержанием его поэзии. Упоминает он о них в "Памятнике", только становясь на точку зрения "народа", который будет его читать. Но они были тем незримым этическим фоном (а у всякого искусства есть свой этический фон), на котором легко и непринужденно возникали создания его музы. 	Милость к падшим, т. е. сострадание, у Пушкина всегда соединялась с сорадованием, как соединялись они еще у апостола Павла, но очень часто разлучались в поздней христианской традиции. Сорадование, пожалуй, было ближе сердцу Пушкина, чем его печальная сестра - темы пиров, дружбы, лицейских годовщин. Но в "Повестях Белкина", в "Капитанской дочке" находим то внимание, то участие к судьбе маленького или оскорбленного человека, которым будет потом жить чуть не вся русская литература XIX века. Пушкин не проливает слез, не пронзается до глубины зрелищем человеческих страданий, как Достоевский или Некрасов. Страдания не омрачают для него основной благости и красоты мира, но он не закрывает на них глаз и подходит к ним со вздохом дружеского участия. Невозможно представить себе лицо Пушкина искаженным презрением и ненавистью к человеческому роду, каким больны почти все писатели нашего времени. Читая их, слишком часто чувствуешь, что автор хочет плюнуть вам в лицо. Пушкин, если и ненавидел, то одних подлецов. И сама ненависть его легка; он не мечтает об убийстве, с него достаточно и эпиграммы. 	От острой, жгучей ненависти своих западных современников (якобинцев, Байрона) Пушкин рано вернулся к тому своему, у нас неповторенному гуманизму, который позволительно назвать христианским. В этом и заключается в сущности простая разгадка его тайны. В последние десятилетия у нас грешили против Пушкина, пытаясь объяснить его "тайну". Многие авторы хотели сделать из него глубокого христианина, иные - даже мистика. Пушкин, как поэт-эхо, откликался на все; не мог пройти равнодушно и мимо образа Мадонны или даже литургической поэзии Церкви. Но, увлекаясь его немногочисленными библейскими поэмами, не забудем, что он перелагал и Коран. Читая его "Монастырь на Казбеке", не будем думать, что вчерашний вольтерьянец серьезно собирался окончить свою жизнь в монастыре. Но, что он глубже, чем Гете или даже Шекспир, способен был чувствовать раскаяние, это бесспорно ("Когда для смертного..."). Что он дышал более чистым и крепким христианским воздухом, чем его западные собратья, не пережившие "обращения", это тоже не подлежит сомнению. 	Эти христианские влияния, умеряющие его гуманизм, Пушкин почерпнул не из опустошенного родительского дома, не из окружающей его вольтерьянской среды, но из глубины того русского народа (начиная с няни), общения с которым он жаждал, и путь к которому сумел проложить еще в Михайловском. Невзирая на холод целого века Просвещения, подпочва русской жизни была и долго еще оставалась религиозногорячей, и этого подземного тепла было достаточно, чтобы преобразить гуманизм Пушкина. В своем сознательном мире Пушкин всегда был западником, или, по Достоевскому, всечеловеком. В подсознании он воспринял от своего народа больше, чем кто-либо из его современников. Только это и позволило ему стать великим национальным поэтом не Московии, не Руси, но России.
 С. ФРАНК РЕЛИГИОЗНОСТЬ ПУШКИНА
 	В русской мысли и литературе господствует какое-то странное, частью пренебрежительное, частью равнодушное отношение к духовному содержанию поэзии и мысли Пушкина. На это указал уже почти 40 лет тому назад Мережковский, об этом твердил М. О. Гершензон, и это приходится повторить и теперь. Миросозерцание величайшего русского поэта и "умнейшего человека России" (выражение Николая 1), каждая строка и каждый день жизни которого исследованы учеными пушкиноведами, остается и до сих пор почти не изученным и мало известным большинству русских людей. Не касаясь здесь этой в высшей степени важной общей темы, мы хотим остановиться на религиозном сознании Пушкина. Из всех вопросов "пушкиноведения" эта тема менее всего изучена; она, можно сказать, почти еще не ставилась 1. Между тем, это есть тема величайшей важности не только для почитателей Пушкина: это есть в известном смысле проблема русского национального самосознания. Ибо гений - и в первую очередь гений поэта - есть всегда самое яркое и показательное выражение народной души в ее субстанциальной первооснове. Можно прямо сказать: если бы имело основание обычное пренебрежительное и равнодушное отношение к этой теме, - в основе которого, очевидно, сознательно или бессознательно, лежит ощущение, что у Пушкина нельзя найти сколько-нибудь яркого, глубокого и своеобразного религиозного чувства и мироощущения - то было бы поставлено под серьезное сомнение само убеждение в религиозной одаренности русского народа. 	В действительности, однако, это господствующее отношение, каковы бы ни были его причины, совершенно неосновательно. В безмерно богатом и глубоком содержании духовного мира Пушкина религиозное чувство и сознание играет первостепенную роль. Не пытаясь здесь исчерпать этой темы, я хотел бы схематически наметить некоторые основные мотивы, в ней содержащиеся. 	Во избежание недоразумений, я с самого начала хотел бы подчеркнуть, что предлагаемый краткий очерк посвящен исследованию религиозной мысли или религиозного содержания духовной жизни и творчества Пушкина и не касается общего религиозного духа его поэзии. Это - очень существенное ограничение. Пушкин есть, конечно, прежде всего поэт, как обыкновенно говорится, "чистый поэт". Но "чистый поэт", вопреки обычному мнению, есть не существо, лишенное духовного содержания и чарующее нас только "сладкими звуками", а дух, который свое основное жизнечувствие, свою интуитивную мудрость передает в некой особой поэтической форме. Исследование религиозного духа поэзии Пушкина во всей его глубине и в его истинном своеобразии требовало бы эстетического анализа его поэзии - анализа, который был бы "формальным" в том смысле, что направлялся бы на поэтическую форму, но который выходил бы далеко за пределы того, что обычно именуется "формальной критикой". От этой большой и важной задачи, для осуществления которой доселе в русской критической литературе даны разве только первые наброски, мы здесь сознательно уклоняемся. В этом отношении достаточно здесь программатически наметить, что поэтический дух Пушкина всецело стоит под знаком религиозного начала преображения и притом в типично русской его форме, сочетающей религиозное просвещение с простотой, трезвостью, смиренным и любовным благоволением ко всему живому, как творению и образу Божию. 	Но Пушкин - не только гениальный поэт, но и великий русский мудрец; надеемся, сейчас уже не нужно специально доказывать это положение. Из писем, дневников, статей, достоверно переданных нам устных высказываний Пушкина выступает с полной отчетливостью его ум, поражавший его современников - ум проницательный, трезвый и свежий, как бы его "прозаическое сознание", присущее ему наряду с сознанием "поэтическим" 2. Эти трезвые, прозаические мысли, этот запас "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет" Пушкин вносит, как известно, и в свою поэзию, которая насыщена мыслями, вопреки его собственному утверждению, что "поэзия должна быть глуповатой". Эти мысли, выраженные в прозе и в поэзии, как и непосредственные духовные интуиции, выраженные в поэзии Пушкина, образуют то, что можно назвать духовным содержанием творчества Пушкина в узком смысле слова; и в этом духовном содержании мы находим богатые данные для познания религиозности Пушкина. 	И еще одно методологическое указание. Пушкин был истинно русской "широкой натурой" в том смысле, что в нем уживались крайности; едва ли не до самого конца жизни он сочетал в себе буйность, разгул, неистовство с умудренностью и просветленностью. В эпоху "безумных лет" первой юности (1817 - 1820) мы имеем автобиографические признания в стихотворениях "Деревня" и "Возрождение", говорящие об освобождении от "суетных оков", о "творческих думах", зреющих "в душевной глубине", о чистых "видениях", скрытых под "заблуждениями измученной души". 	В самую буйную эпоху жизни Пушкина в Кишиневе возникает автобиографическое послание к Чаадаеву, свидетельствующее о почти монашеской отрешенности и тихой умудренности внутренней духовной жизни. И в самые последние дни своей жизни, в состоянии бешенства и исступления от оскорбления, нанесенного его чести, Пушкин, по свидетельству Плетнева, был "в каком-то высоко-религиозном настроении": он говорил о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество "благоволения ко всем". Он жаждал убить своего обидчика Дантеса, ставил условием дуэли: "чем кровавее, тем лучше", и на смертном одре примирился с ним; требовал от Данзаса отказа от мщения и умер в состоянии духовного просветления, потрясшего всех очевидцев. Но мало того, что в Пушкине уживались эти две крайности. В нем был, кроме того, какой-то чисто русский задор цинизма, типично русская форма целомудрия и духовной стыдливости, скрывающая чистейшие и глубочайшие переживания под маской напускного озорства. Пушкин-говорит его биограф Бартеневне только не заботился о том, чтобы устранить противоречие между низшим и высшим началами своей души, но "напротив, прикидывался буяном, развратником, каким-то яростным вольнодумцем". И Бартенев метко называет это состояние души "юродством поэта". Несомненно автобиографическое значение имеет замечание Пушкина о "притворной личине порочности" у Байрона. Совершенно бесспорно, что именно выражением этого юродства являются многочисленные кощунства Пушкина (относящиеся, впрочем, только к эпохе примерно до 1825 г. - позднее они прекращаются) - в том числе и пресловутая "Гавриилиада". Что это так, это явствует уже из того, что "Гавриилиада" есть кощунство не только над верованиями христианства, но и над любовью, тогда как лучший, истинный Пушкин признавался, что в течение всей своей жизни не мог "на красоту взирать без умиленья". 	К этому надо еще прибавить, что в известной мере кощунства молодого Пушкина явственно были протестом правдивой, духовно трезвой души поэта против поверхностной и лицемерной моды на мистицизм высших кругов тогдашнего времени (в "Послании к Горчакову" 1819 г. Пушкин сатирически поминает "Лаис благочестивых", "святых невежд, почетных подлецов и мистику придворного кривлянья"; ср. также эпиграммы на Голицына, Фотия и Стурдзу). 	Из сказанного следует, что "кощунства" Пушкина вообще не должны итти в счет при определении его подлинного, серьезного образа мыслей и чувств в отношении религии. С другой стороны, мы имеем все основания при уяснении религиозности Пушкина принимать в расчет, как автобиографический материал, все серьезные произведения поэзии Пушкина. Пушкин, как справедливо указал Гершензон, был существом необычайно правдивым, и в своем поэтическом творчестве он просто не мог ничего "выдумать", чего он не знал по собственному духовному опыту; художественная способность "перевоплощения", сочувственного изображения чужих духовных состояний основана у него именно на широте его собственного духовного опыта. Так, подражания Корану, "Песне песней", отрывок "Юдифь", образы средневековой западной религиозности и образы русской религиозности Пушкина представляются просто немыслимыми вне сочувственного религиозного восприятия и переживания этих тем. Спор об "автобиографичности" поэзии Пушкина 3 запутан и заведен в тупик поверхностным и примитивным представлением о смысле "автобиографичности" как у ее сторонников, так и у ее противников. Поэзия Пушкина, конечно, не есть безукоризненно точный и достаточный источник для внешней биографии поэта, которою доселе более всего интересовались пушкиноведы; в противном случае пришлось бы отрицать не более и не менее, как наличие поэтического творчества у Пушкина. Но она вместе с тем есть вполне автентичное свидетельство содержания его духовной жизни; к тому же для преобладающего большинства духовных мотивов поэзии Пушкина можно найти подтверждающие их места из автобиографических признаний и собственных (прозаических) мыслей Пушкина. 	* 	Известно, что в детстве и ранней юности Пушкин воспитался под влиянием французской литературы 18-го века и разделял его общее мировоззрение. "Фернейский злой крикун", "седой шалун" Вольтер для него не только "поэт в поэтах первый", но и "единственный старик", который "везде велик" (Городок, 1814). Среда, в которой вращался Пушкин в то время- в лицейскую эпоху и в Петербурге до своей высылки- поскольку вообще имела "мировоззрение", также была проникнута настроением просветительского эпикуреизма в духе французской литературы 18-го века. Вряд ли, однако, и в то время дух этот сколько-нибудь серьезно и глубоко определял идеи Пушкина. Ему уже тогда противоречили некоторые основные тенденции, определяющие собственный духовный склад Пушкина - доселе, кажется, недостаточно учитываемые его биографами. Мы насчитываем три такие основные тенденции: склонность к трагическому жизнеощущению, религиозное восприятие красоты и художественного творчества, и стремление к тайной, скрытой от людей духовной умудренности. Коснемся вкратце каждого из этих мотивов. 	"Уныньем", "хандрой", "безнадежностью", чувством тоски - словом, трагическим мироощущением полно большинство серьезных лирических стихотворений уже лицейской эпохи. "Дышать уныньем - мой удел", "моя стезя печальна и темна", "вся жизнь моя - печальный мрак ненастья", "душа полна невольной грустной думой", "и ты со мной, о лира, приуныла, наперсница души моей больной, твоей струны печален звон глухой, и лишь тоски ты голос не забыла", "мне в унылой жизни нет отрады тайных наслаждений", "с минут бесчувственных рожденья до нежных юношества лет я все не знаю наслажденья, и счастья в томном сердце нет" - можно было бы исписать десятки страниц подобными цитатами из лицейских стихотворений Пушкина; и было бы непростительно поверхностно видеть в них только литературный прием и отражение моды времени- хотя бы уже потому, что по существу эти настроения сопровождают всю жизнь Пушкина и выражены в самых глубоких и оригинальных уверениях его зрелой лирики (ср. хотя бы его классическую элегию 1830 г.: "Безумных лет угасшее веселье"). Истинно русская стихия уныния, тоски и трагизма (свою связь в этом жизнеощущении с национально-русской стихией Пушкин сам ясно сознавал: "от ямщика до первого поэта, мы все поем уныло" - сказал он позднее) - это необходимое преддверие к религиозному пробуждению души - была в юном Пушкине сильнее поверхностной жизнерадостности французского просветительства. 	В том же направлении действовало, очевидно, в нем и первое религиозное откровение, данное ему от самого рождения: религиозное восприятие поэзии и поэтического вдохновения. Везде, где Пушкин говорит о поэзии, он употребляет религиозные термины; и было бы опять-таки непростительной поверхностностью видеть в этом лишь банальную условность терминологии, общепринятую fазоn de parler *. Если в конце своей жизни, в своем поэтическом завещании ("Памятник") Пушкин говорит: "веленью Божию, о муза, будь послушна", если божественное призвание поэзии было всегда, так сказать, основным догматом веры Пушкина, то это настроение несомненно проникает его с ранней юности. Не только в позднейших воспоминаниях о первом пробуждении поэтического вдохновения, о том, как муза впервые стала являться ему "в таинственных долинах, весной, при кликах лебединых, близь вод, сиявших в тишине", - но и в ранних юношеских стихотворениях отчетливо выражено это религиозное восприятие поэзии. В особенности ясно это высказано в двух посланиях к Жуковскому, первому и единственному его учителю в поэзии. Такие слова, как: 	Могу ль забыть я час, когда перед тобой 	Безмолвный я стоял, и молнийной струей 	Душа к возвышенной душе твоей летела 	И, тайно съединясь, в восторгах пламенела, 	или слова о том, как поэт стремится "к мечтательному миру" "возвышенной душой", "и быстрый холод вдохновенья власы подъемлет на челе", и как он тогда творит "для немногих" "священной истины друзей"- не оставляют сомнения в яркости и глубине чисто религиозного восприятия красоты и поэтического творчества. Но этот духовный опыт должен был уже рано привести Пушкина к ощущению ложности "просветительства" и рационалистического атеизма. И если позднее, в зрелые годы, Пушкин утверждал, что "ничто не могло быть противоположнее поэзии, как та философия, которой 18-й век дал свое имя", ибо "она была направлена против господствующей религии, вечного источника поэзии у всех народов", если он называл Гельвеция "холодным и сухим", а его метафизику "пошлой и бесплодной", то в этом сказался несомненно уже опыт юных лет - опыт столкновения в его душе рационализма с религиозным переживанием поэтического вдохновения. 	Наконец, столь же существенна и та глубокая, потаенная общая духовная умудренность, которая поражала Жуковского в юноше-Пушкине, и о которой он сам говорит еще в 1817 году, как об "уме высоком", который "можно скрыть безумной шалости под легким покрывалом". Наличие этого глубокого слоя духовной жизни особенно явствует из отношения юного Пушкина к "мудрецу" Чаадаеву, который "во глубину души вникая строгим взором... оживлял ее советом иль укором" и, по признанию самого Пушкина, в ту пору, быть может, "спас" его чувства. По всей вероятности, Чаадаев уже тогда влиял на Пушкина в религиозном направлении или, во всяком случае, пробудил в нем строй мыслей более глубокий, чем ходячее умонастроение французского просветительства. Не надо также забывать, что этот строй мыслей и чувств питался в Пушкине навсегда запавшими ему в душу впечатлениями первых детских лет, осененных духовной мудростью русского народа, простодушной верой Арины Родионовны. 	Специально проблеме религиозной веры посвящено в ту юношескую эпоху стихотворение "Безверие", написанное для выпускного лицейского экзамена (1817). Его принято считать простым стилистическим упражнением с дидактическим ся ее сладостному увлечению и погружаемся духом в ее божественное красноречие". Быть может, последняя автобиографическая запись Пушкина на листе, на котором написано стихотворение "Пора, мой друг, пора...", гласит: "Скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню- поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтич.-семья, любовь etc. - религия, смерть" (ср. приведенное выше свидетельство Плетнева о "высокорелигиозном настроении" Пушкина за несколько дней до смерти). 	Как ни существенно это обращение Пушкина-человека к религиозной вере, еще важнее для уяснения его духовного облика религиозные мотивы его поэзии. Религиозность поэтического жизнеощущения, конечно, никогда не может вместиться в рамки определенного догматического содержания - в особенности же в отношении Пушкина, который всегда и во всем многосторонен. Всякая попытка приписать Пушкину-поэту однозначно определенное религиозное или философское миросозерцание заранее обречена на неудачу, будучи по существу неадекватной своему предмету. Если Константин Леонтьев не без основания упрекал Достоевского в том, что он в своей известной речи превратил "чувственного, языческого, героического" Пушкина в смиренного христианина, то не нужно забывать, что и обратная характеристика Леонтьева, по меньшей мере, так же одностороння (образцом невыносимой искусственности является попытка Гершензона конструировать систему религиознофилософского миросозерцания Пушкина в статье "Мудрость Пушкина"). Но из этого отнюдь не следует, что о религиозности поэзии Пушкина вообще нельзя сказать ничего определенного. Напротив, ее можно довольно точно зафиксировать - но не иначе, как в ряде отдельных, проницающих ее мотивов, которые в своей -несводимой к логическому единству - совокупности дают нам представление о религиозном "миросозерцании" Пушкина. 	О первом и основном мотиве этой религиозности поэта уже было сказано выше: это есть религиозное восприятие самой поэзии и сущности поэтического вдохновения. Нет надобности здесь снова об этом распространяться: это бросается в глаза само собой. Для Пушкина поэтическое вдохновение было, как уже указано, подлинным религиозным откровением: вдохновение определено тем, что "божественный глагол" касается "слуха чуткого" поэта. Именно поэтому "служенье муз не терпит суеты: прекрасное должно быть величаво". Только из этого сознания абсолютного религиозного смысла поэзии (поэта как "служителя алтаря") может быть удовлетворительно понят и объяснен общеизвестный страстный и постоянный протест Пушкина против тенденции утилитарно-морального использования поэзии. 	Если поэзия сама уже есть "молитва" ("мы рождены... для звуков сладких и молитв"), то ее самодовлеющее верховное, неприкосновенное ни для каких земных нужд значение понятно само собой! Поэт, подобно пророку, знает лишь одну цель: исполнившись волей Божией, "глаголом жечь сердца людей". 	С религиозным восприятием поэзии связано религиозное восприятие красоты вообще - ближайшим образом, красоты природы. Религиозно ощущается Пушкиным "светил небесных дивный хор" и "шум морской" -"немолчный шепот Нереид, глубокий, вечный хор валов, хвалебный гимн отцу миров". Но и разрушительная стихия наводнения есть для него "божия стихия", так же, как мистическое, "неизъяснимое" наслаждение -"бессмертья, может быть, залог" - внушает ему все страшное в природе, "все, что гибелью грозит" - и бездна мрачная, и разъяренный океан, и аравийский ураган, и чума. Но уже из этого ясно, что ощущение божественности природы не есть для Пушкина пантеизм. Напротив, не раз подчеркивает он, что красота природы "равнодушна", "бесчувственна" к тоске человеческого сердца; в "Медном Всаднике" это равнодушие природы, которое багряницей утренней зари уже прикрывает вчерашнее зло наводнения, сознательно связывается с "бесчувствием холодным" человеческой толпы. Красота и величие природы есть след и выражение божественного начала, но сердце человека ею не может удовлетвориться - оно стремится к иной, высшей, более человечной красоте; и потому, хотя "прекрасно море в бурной мгле и небо в блесках без лазури", но "дева на скале прекрасней волн, небес и бури". 	Этим уже указан второй эстетический источник религиозного жизнеощущения - эротизм, чувство божественности любви и женской красоты. И здесь надо повторить: раз навсегда надо научиться не принимать слова Пушкина за условно-банальный стиль эротической лирики, который он сам высмеивал, - а брать их всерьез; когда Пушкин говорит о Божестве и божественном, это всегда имеет у него глубокий, продуманный и прочувствованный смысл. Так надо воспринимать, напр., известное признание к Керн. Когда он воспринимает женщину как "гения чистой красоты", то вместе с "вдохновением, жизнью, слезами и любовью" для его "упоенного" сердца просыпается и "Божество". Очевидно, глубокий религиозный смысл содержится в гимне совершенной женской красоте: "Все в ней гармония, все диво, все выше мира и страстей". Чистота этого религиозно-эстетического чувства совершенно сознательно подчеркивается поэтом: "куда бы ты не поспешал, хоть на любовное свиданье..., но, встретясь с ней, смущенный, ты вдруг остановишься невольно, благоговея богомольно перед святыней красоты". 	Но особенно интересно, что и в области эротической эстетики Пушкин не остается замкнутым в пределах земной действительности, а, напротив, именно на этом пути, говоря словами Достоевского, "соприкасается мирам иным". У него есть целый ряд стихотворений, в которых мысль о любимой женщине связывается с мыслью о загробной жизни. Таково "заклинание" к "возлюбленной тени" явиться вновь, чтобы снова выслушать признание в любви. И когда бессонной ночью воспоминание развивает перед ним свой "длинный свиток", и в нем горят "змеи сердечной угрызенья", две тени любимых женщин являются перед ним, как два ангела "с пламенным мечом", "и оба говорят мне мертвым языком о тайнах вечности и гроба". Свое завершение эта эротическая религиозность находит в известной песне о "бедном рыцаре", посвятившем свое сердце пресвятой Деве- песне, как известно, вдохновлявшей Достоевского и духовно родственной основной религиозной интуиции Софии у Вл. Соловьева. 	Однако, областью эротической и эстетической в широком смысле религиозности отнюдь не исчерпывается самобытная религиозная интуиция Пушкина-поэта. Наряду с ней, у Пушкина есть еще иной источник спонтанного и совершенно оригинального религиозного восприятия. Этот мотив, доселе, насколько мне известно, никем не отмеченный (как и многое другое в духовном мире Пушкина), состоит в религиозном восприятии духовной сосредоточенности и уединения; оно связано с культом "домашнего очага" и поэтому символизируется Пушкиным в античном понятии "пенатов". Всем известно стихотворение "Миг вожделенный настал", в котором поэт выражает свою "непонятную грусть" при окончании многолетнего труда, "друга пенатов святых". Упоминание пенатов здесь не случайно: как почти всегда у Пушкина, это есть обнаружение общего мотива, проходящего через все его творчество. Впервые поминаются "пенаты", как хранители "сени уединения", незримые слушатели стихов поэта, в стихотворении "Разлука" (Кюхельбекеру, 1817); отчетливо этот мотив выражен в юношеском стихотворении "Домовому" (1819): "Поместья мирного незримый покровитель, тебя молю, мой добрый домовой, храни селенье, лес и дикий садик мой и скромную семьи моей обитель!" Он молит домового любить "зеленый скат холмов", луга, "прохладу лип и кленов шумный кров", мотивируя это общим указанием: "они знакомы вдохновенью". В альбом Оленину он пишет: "вхожу в него прямым поэтом, как в дружеский, приятный дом, почтив хозяина приветом и лар - молитвенным стихом". Этот мотив в своем глубочайшем религиозном напряжении сполна раскрывается в стихотворении: "Еще одной высокой важной песни", которое сам Пушкин называет "гимном пенатам", "таинственным силам"; в долгом изгнании, удаленный "от ваших жертв и тихих возлияний", поэт не переставал любить пенатов. 	Так, я любил вас долго! Вас зову 	В свидетели, с каким святым волненьем 	Оставил я ... людское племя, 	Дабы стеречь ваш огнь уединенный, 	Беседуя с самим собою. Да, 	Часы неизъяснимых наслаждений! 	Они дают нам знать сердечну глубь, 	Они меня любить, лелеять учат 	Несмертные, таинственные чувства. 	И нас они науке первой учат 	Чтить самого себя. О нет, вовек 	Не преставал молить благоговейно 	Вас, божества домашние... 	Лелеяние "несмертных, таинственных чувств" связано у поэта, таким образом, с внутренней сосредоточенностью, с самоуважением; оно требует отрешенности от "людского племени", возможной лишь в мирном уединении домашнего очага. Весь этот духовный комплекс сливается в культ символических "домашних божеств". В личной жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - Михайловское и Царское Село. (Ср. "Вновь я посетил..." и "Воспоминания в Царском Селе"). В последнем стихотворении античный мотив пенатов обогащается евангельским мотивом "блудного сына": поэт, возвратившись после скитаний - внешних и внутренних-к родному месту, в котором впервые зародилась его духовная жизнь, ощущает себя блудным сыном, возвращающимся в отчий дом: "Так отрок Библии, безумный расточитель, до капли истощив раскаянья фиал, увидев, наконец, родимую обитель, главой поник и зарыдал". "Родная обитель" иногда воспринимается прямо, как "родина", "отечество": "нам целый мир - пустыня, отечество нам - Царское Село". Эта внутренняя связь между "родной обителью" и "родиной" - основанная на едином чувстве укорененности личной духовной жизни в почве, из которой она произросла, ее связь с ближайшей родственной средой, которой она питается, - выражена у Пушкина в отрывке "Два чувства" в целой религиозной философии: 	Два чувства дивно близки нам - 	В них обретает сердце пищу: 	Любовь к родному пепелищу, 	Любовь к отеческим гробам. 	На них основано от века 	По воле Бога самого 	Самостоянье человека, 	Залог величия его... 	Животворящая святыня! 	Земля была без них мертва, 	Без них наш тесный мир - пустыня, 	Душа - алтарь без божества. 	Замечательна та философская точность и строгость, с которой здесь изображена связь духовного индивидуализма с духовной соборностью: "любовь к родному пепелищу" органически связана с любовью к родному прошлому, к "отеческим гробам", и их единство есть фундамент и живой источник питания для личной независимости человека, для его "самостояния", как единственного "залога его величия" (здесь предвосхищен мотив Н. Федорова!). Единство этого индивидуальнособорного существа духовной жизни пронизано религиозным началом: связь соборного начала с индивидуальной, личной духовной жизнью основана "по воле Бога самого" и есть для души "животворящая святыня". Само постижение и восприятие этой связи определено религиозным сознанием, тем, что Достоевский называл "касанием мирам иным", и что сам Пушкин обозначает (ср. предыдущее стихотворение), как "несмертные, таинственные чувства" - чувством, что наша душа должна быть "алтарем божества". В этом многогранном и все же цельном религиозном сознании выражается своеобразный религиозный гуманизм Пушкина. И не случайно одна из последних личных мыслей Пушкина была мысль о перенесении "пенатов" в деревню, в связи с мечтой о последнем уединении, религии и смерти (ср. приведенную выше запись). 	Размеры статьи не позволяют нам подробнее проследить еще один мотив самобытной религиозности Пушкина - именно связь нравственного сознания и нравственного очищения души (чрезвычайно богатой темы пушкинского творчества) с сознанием религиозным. Это есть мотив, связанный с одним из центральных мотивов духовной жизни Пушкина вообще - с мотивом духовного преображения личности. Укажем лишь, что Пушкин на основании внутреннего опыта приходит прежде всего к своеобразному аскетизму: он хочет "жить, чтоб мыслить и страдать", он требует от себя, чтобы его душа была "чиста, печальна и покойна". Но этот аскетизм, по крайней мере на высшей своей ступени (у Пушкина можно проследить целый ряд его ступеней и форм), не содержит в себе ничего мрачного и ожесточенного: он означает, напротив, просветление души, победу над мятежными страстями высших духовных сил благоговения, любви и благоговения к людям и миру. Таково, напр., описанное в ряде стихотворений просветление и умиротворение эротической любви, ее преображение в чистое умиление и бескорыстную любовь. Таково развитие нравственного сознания в узком смысле слова от тяжких, как бы безысходных угрызений совести к тихой сокрушенности и светлой печали (ср. напр., "тяжкие думы", "в уме, подавленном тоской" со "сладкой тоской" тихого покаяния в "Воспоминаниях в Царском Селе"). Религиозный характер этого мотива духовной жизни очевиден и там, где он не выражен отчетливо словами. Прослеживая точнее этот духовный путь поэта, можно было бы усмотреть, как Пушкин, исходя из изложенных отправных пунктов своей самобытной религиозности, достигает основных мотивов христианской веры - смирения и любви. Языческий, мятежный, чувственный и героический Пушкин (как его определяет К. Леонтьев) вместе с тем обнаруживается нам как один из глубочайших гениев русского христианског
 о духа.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
 	(1) В огромной литературе "пушкиноведения" сколько-нибудь серьезных специальных произведений по этому вопросу, насколько мне известно, не существует. В "Пушкинском сборнике памяти Венгерова" (М., 1922) есть статья Е. Кислицыной: "К вопросу об отношении Пушкина к религии" - ученическая, добросовестная, но весьма поверхностная работа. Автор приходит к выводу об отсутствии у Пушкина серьезных религиозных убеждений. К тому же выводу, на основании очень спорных соображений, склоняется В. Вересаев в статье "Автобиографичность Пушкина" (Печать и революция. 1925. Кн. 5- 6). Валерий Брюсов, который вообще смотрит на Пушкина (по своему собственному подобию) как на чистого "мастера" искусства стихотворства, естественно приходит к заключению, что по христиански-религиозным стихам Пушкина так же мало можно судить об его личном миросозерцании, как по его обработкам античных мотивов (Пушкин. Сб. II Пушкинской Комиссии. М., 1925). 	(2) Ср. его слова в письме к Бестужеву (1825): "Мой милый, ты - поэт, и я - поэт, но я сужу более прозаически и чуть ли от этого не прав". 	(3) Ср. упомянутую выше статью Вересаева, направленную против Гершензона и Ходасевича. 	(4) Цит.: Б. Модзалевский. Письма Пушкина. Т. 1. 1926. Прим. стр. 314.
 	* Общее место (фр.) 	** Сердцем я материалист, но мой разум этому противится (фр. - Ред.). 	*** что не может быть существа разумного, Творца и правителя (фр. - Ред.).
 С. ФРАНК ПУШКИН КАК ПОЛИТИЧЕСКИЙ МЫСЛИТЕЛЬ
 	Пушкин, как всякий истинный гений, живет в веках. Он не умирает, а, напротив, не только вообще продолжает жить в национальной памяти, но именно в смены эпох воскресает к новой жизни. Каждая эпоха видит и ценит в нем то, что ей доступно и нужно, и потому новая эпоха может открыть в его духовном образе то, что оставалось недоступным прежним. 	Это положение, имеющее силу в отношении гениев вообще, в особой мере приложимо к Пушкину. Нет ни малейшего сомнения, что Пушкин, не только как поэт, но и как духовная личность, далеко опередил русское национальное сознание. По меткому выражению Гоголя, он явил в себе духовный тип русского человека, каким последний осуществится, может быть, через 200 лет. Теперь нам совершенно очевидно, что Пушкин, с первых же шагов своего творчества приобретший славу первого, несравненного, величайшего русского поэта (приговор Жуковского, предоставившего ему в 1824 году "первое место на русском Парнасе" 1, никем не был оспорен и остается в силе до появления нового Пушкина), оставался в течение всего XIX века недооцененным в русском общественном сознании. Он оказал, правда, огромное влияние на русскую литературу, но не оказал почти никакого влияния на историю русской мысли, русской духовной культуры. В XIX веке и, в общем, до наших дней русская мысль, русская духовная культура шли по иным, непушкинским путям. Писаревское отрицание Пушкина -не как поэта, а вместе со всякой истинной поэзией, следовательно, отрицание пушкинского духовного типа -было лишь самым ярким, непосредственно бросавшимся в глаза, эпизодом гораздо более распространенного, типичного для всего русского умонастроения второй половины XIX века отрицательного, пренебрежительного или равнодушного отношения к духовному облику Пушкинского гения. В других наших работах о Пушкине, нам приходилось уже настойчиво возобновлять призывы Мережковского ("Вечные спутники", 1897) и Гершензона ("Мудрость Пушкина", 1919)- вникнуть в доселе непонятное и недооцененное духовное содержание пушкинского творчества. Задача заключается в том, чтобы перестать, наконец, смотреть на Пушкина как на "чистого" поэта в банальном смысле этого слова, т. е. как на поэта, чарующего нас "сладкими звуками" и прекрасными образами, но не говорящего нам ничего духовно особенно значительного и ценного, и научиться усматривать и в самой поэзии Пушкина, и за ее пр
 еделами (в прозаических работах и набросках Пушкина, в его письмах и достоверно дошедших до нас устных высказываниях) таящееся в них огромное, оригинальное и неоцененное духовное содержание. 	В предлагаемом кратком этюде мы хотели бы обратить внимание читателя на политическое мировоззрение Пушкина, на его значение как политического мыслителя. Эта тема - по крайней мере в синтетической форме -кажется, почти еще не ставилась в литературе о Пушкине 2. Тщетно также стали бы мы искать главы о Пушкине в многочисленных "историях русской мысли", которые, как известно, в значительной мере были историями русских политических идей. История русской мысли, с интересом и вниманием исследовавшая и самые узкие и грубые, и самые фантастические общественно-этические построения русских умов, молча проходила мимо Пушкина. Кроме упомянутого выше общего пренебрежения к духовному содержанию пушкинского творчества, этому содействовало, конечно, и то, что вплоть до революции 1917 года русская политическая мысль шла путями совершенно иными, чем политическая мысль Пушкина. Когда же приходилось поневоле вспоминать о Пушкине - пишущему эти строки памятна из дней его юности юбилейная литература 1899 года - то, из нежелания честно сознаться в этом расхождении и иметь против себя авторитет великого национального поэта, оставалось лишь либо тенденциозно искажать общественное мировоззрение Пушкина, либо же ограничиться общими ссылками на "вольнолюбие" поэта и политические преследования, которым он подвергался, а также на "гуманный дух" его поэзии, на "чувства добрые", которые он, по собственному признанию, "пробуждал" своей "лирой". 	Можно надеяться, что та огромная, неисчислимая в своих последствиях, встряска, которую русское независимое общественное сознание испытало в катастрофе, тянущейся с 1917 года до наших дней, будет благотворна и для пересмотра обычного отношения к политическому мировоззрению Пушкина. Дело идет, конечно, не о том, чтобы на новый лад искать в авторитете Пушкина санкции для новых, возникших после 1917 года, русских политических исканий и стремлений. Хотя Пушкин в некоторых основных духовных своих мотивах и в этой области может и должен быть и теперь нашим учителем, но, само собою разумеется, что даже величайший и самый прозорливый гений не может быть руководителем в конкретных политических вопросах для эпохи, отдаленной от его смерти целым столетием-и каким столетием! Дело идет лишь о том, чтобы научиться наконец добросовестно и духовно свободно понимать и оценивать политическое мировоззрение Пушкина, вникая в него sine ira et studio * как в изумительное историческое явление русской мысли. Каково бы ни было политическое мировоззрение каждого из нас, пиэтет к Пушкину во всяком случае требует от нас беспристрастного внимания и к его политическим идеям, хотя бы в порядке частного исторического познания. И для всякого, кто в таком умонастроении приступит к изучению политических идей Пушкина, станет бесспорным то, что для остальных может показаться нелепым парадоксом: величайший русский поэт был также совершенно оригинальным и, можно смело сказать, величайшим русским политическим мыслителем XIX века. 	Нижеследующие строки имеют своей задачей, хотя бы отчасти и лишь в самых общих чертах, содействовать укреплению в читателе этого сознания.
 	I 	Политическое развитие Пушкина можно в общих чертах определить довольно точно. Этапы его примерно совпадают с основными этапами жизни поэта (так же, как этапы его общего, поэтического и духовного развития). Эпоха юношеская, лицейскопетербургская до высылки из Петербурга в мае 1820 г.,- эпоха кишиневская (18201823), - эпоха одесская (1823 - 1824), - эпоха уединения в Михайловском (осень 1824 по осень 1826 г.) - и наконец, эпоха последней зрелости, в которой год женитьбы и начала оседлой жизни в Петербурге (1831) образует также еще некоторую грань, - таковы разделы внешней жизни поэта, в которые без натяжки укладываются и основные этапы его духовного-и вместе с ним политического-развития. Мы проследим вкратце это последнее, чтобы затем перейти к систематическому изложению окрепшего в нем политического мировоззрения последнего 10-летия его жизни. 	Известно, что Пушкин созрел умственно необычайно рано. А. Смирнова приводит чрезвычайно проницательные слова Жуковского: "Когда Пушкину было 18 лет, он думал, как 30-летний человек; ум его созрел гораздо раньше, чем характер". Уже 13-летним мальчиком Пушкин пережил сознательно патриотическое возбуждение 1812 года, и, конечно, еще более сознательно- победоносное возвращение Александра 1 и русской армии в 1815 году. В наступившем после этого политическом брожении и либеральном возбуждении юноша Пушкин участвовал, несомненно, с большей умственной - если не духовной - зрелостью, чем большинство его старших современников. Счастливая судьба свела его в 1816 г. в доме Карамзина с Чаадаевым, который конечно и тогда уже стоял неизмеримо выше среднего уровня гвардейской офицерской молодежи. Чаадаев сразу же становится, как известно, моральным и политическим наставником юного Пушкина. Этим определяется первое политическое умонастроение Пушкина, которое, как у всего тогдашнего поколения молодежи, основано на сочетании патриотического подъема с довольно неопределенными "вольнолюбивыми мечтами". Позднее в одной неоконченной повести Пушкин с легкой иронией вспоминал, что "в 18-м году были в моде строгость нравов и политическая экономия" (под "политической экономией" надо разуметь, очевидно, либеральную систему Адама Смита, которую изучал и Евгений Онегин и, вероятно, проблему освобождения крестьян, поднятую в известной записке Николая Тургенева). Для этой эпохи - как и для позднейших годов пушкинской юности - надо, впрочем, различать между серьезными мыслями, которые в связи с влиянием Чаадаева зрели в душевной глубине юного Пушкина, и внешними бурными проявлениями радикализма в мальчишески-озорных выходках и "возмутительных" стихотворениях. "Строгость нравов" при темпераменте Пушкина, конечно, не имела особого влияния на его тогдашнюю жизнь. "Вольнолюбивые мечты", напротив, соединялись в ту пору у Пушкина, как известно, с буйным молодым весельем и в этом слое душевной жизни явно не имели серьезного значения. Наряду с эт
 им внешним "вольнодумством" в порядке молодого озорства (за что он и был выслан из Петербурга), мы имеем основание признать у Пушкина и серьезные "вольнолюбивые мечты", как они поэтически выражены в трогательном раздумье о положении крестьян и мечте об их освобождении ("Деревня", 1819) и в грезе о "заре пленительного счастья", именно о крушении "самовластья" (первое послание Чаадаеву 1818). Политические идеалы Пушкина были, в сущности, и тогда довольно умеренными: они сводились, помимо освобождения крестьян, к идее конституционной монархии, к господству над царями "вечного закона" ("Вольность", 1819). 	Первые годы высылки, именно кишиневская эпоха, есть, может быть, единственный период жизни Пушкина, когда он склонялся к политическому радикализму. Правда, ближайшим образом высылка приводит к некоторому меланхолическому охлаждению политических мечтаний, о котором свидетельствует второе послание к Чаадаеву из Крыма, 1820, где говорится о "сердце, бурями смиренном". Политические интересы, однако, вскоре снова страстно заговорили в душе Пушкина. В декабре 1820 года он пишет из Каменки Гнедичу, что его время протекает "между аристократическими обедами и демагогическими спорами" в обществе людей, которых он называет "умами оригинальными", людьми, "известными в нашей России". То были, очевидно, кроме членов семьи Раевских и Давыдовых, будущие члены "южного общества". В марте 1821 г., в письме из Кишинева к А. Н. Раевскому, он с увлечением говорит о греческом восстании. Замечательно свидетельство одной записи кишиневского дневника того же года об увлечении Пушкина Пестелем, которого он называет "умным человеком во всем смысле слова", "одним из самых оригинальных умов, которых он знает". Известно также, - со слов самого Пушкина (Переписка, 1, 318) - что Пушкин "был масон, член кишиневской ложи, т. е. той, за которую уничтожены в России все ложи". 	Политическое миросозерцание Пушкина той эпохи изложено им в необычайно интересных "Исторических замечаниях" 1822 г. Эти "замечания" суть размышления о политической судьбе России после Петра Великого. Впервые в творчестве Пушкина здесь раздается нота восхищения Петром, пока еще, однако, довольно сдержанного. Пушкин резко противопоставляет "северного исполина" его "ничтожным наследникам". Вызванное им к жизни огромное движение государственно-культурного обновления продолжалось как бы по сильной инерции при его преемниках, "между тем как азиатское невежество обитало при дворе". Славному царствованию Петра, этого "самовластного Государя" с "необыкновенной душой", противопоставляются царствования "безграмотной Екатерины 1, кровавого злодея Бирона и сладострастной Елизаветы". Но особенно резко суждение Пушкина о царствовании Екатерины II. Сочувствуя (с очень интересными оговорками, на которых мы не можем здесь останавливаться) ее внешней политике и иронически указывая, что она "заслуживает удивления потомства", "если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться", Пушкин с величайшим негодованием говорит о порочности Екатерины, о жестокости "ее деспотизма под личиной кротости и терпимости", о ничтожности и ошибках ее законодательства, о расхищении казны, закрепощении Малороссии, о преследовании независимой мысли (Новикова, Радищева, Княжнина), о гонении духовенства и монашества, которому Россия обязана "нашей историей, следовательно и просвещением". "Лицемерный Наказ" Екатерины вызывает "праведное негодование", и Пушкин отказывается понимать "подлость русских писателей", его прославлявших. Созыв депутатов есть для него "непристойно разыгранная фарса". Сношения с философами Запада были "отвратительным фиглярством"; "голос обольщенного Вольтера не избавит ее славной памяти от проклятия России". "Развратная Государыня развратила и свое государство". Наконец, о царствовании Павла коротко говорится: оно "доказывает одно: что и в просвещенные времена могут родиться Калигулы". "Замечания" кончают
 ся указанием на "славную шутку г-жи де Сталь": "En Russe le gouvernement est un despotisme mitig й par la strangulation" **, которую "русские защитники самовластья... принимают... за основание нашей конституции". 	Положительные политические идеалы Пушкина и в эту эпоху не идут далее требования конституционной монархии, обеспечивающей свободу, правовой порядок и просвещение. Но умонастроение его, как оно выражено в "Исторических замечаниях", проникнуто моральным негодованием против власти и в этом смысле носит отпечаток политического радикализма. В одном письме того времени к Вяземскому (2 января 1822, 1, 37), рекомендуя ему своего нового приятеля Липранди, который "не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его", Пушкин прибавляет: "верная порука за честь и ум". 	"Исторические Замечания" 1822 г. интересны еще в одном отношении: в них намечена одна мысль, которая прямо противоположна позднейшему и окончательному политическому миросозерцанию Пушкина, именно идея антилиберального "народнического" демократизма. При всем своем отрицании самодержавия, Пушкин выражает удовлетворение, что аристократические попытки его ограничения в XVIII веке не удались, и что "хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож"-что "спасло нас от чудовищного феодализма". Благодаря этому все классы общества теперь объединены "против общего зла". Мы увидим ниже, что государственное миросозерцание зрелого Пушкина определяется политической идеей, прямо противоположной этой мысли. 	Этот "кишиневский" политический радикализм сменяется, однако, очень скоро умонастроением иного рода. Пушкин переживает, примерно со времени переселения в Одессу (1823), не только психологическое охлаждение своих политических чувств и отрезвление, но и существенное изменение своих воззрений: еще в Кишиневе и потом в Одессе он переживает, на основании личных встреч с участниками греческого восстания, глубокое разочарование в последнем. Он увидал в "новых Леонидах" сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей. До Петербурга дошли слухи, что Пушкин изменил освященному именем Байрона делу греческого освобождения. Поэт оправдывается в письме к А. Н. Раевскому (июнь 1824, Одесса): "Что бы там ни говорили, ты не должен верить, чтобы когда-нибудь сердце мое недоброжелательствовало благородным усилиям возрождающегося народа". "Я не варвар и не апостол Корана, дело Греции меня живо интересует, но именно поэтому меня возмущает вид подлецов (ces misйrables), облеченных священным званием защитников свободы". От самозащиты Пушкин переходит тотчас же к нападению. Упреки петербургских либералов дают ему повод выразить общую мысль о ценности ходячих общественных суждений: "Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую все-таки не худо повторить. - Они редко терпят противоречие, никогда не прощают неуважения, они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с ней расстаться.-Когда что-нибудь является общим мнением, то глупость общая вредит ему столь же, сколько общее единодушие ее поддерживает". Мы имеем в этих словах первое нападение поэта на ходячий тип русского либерального общественного мнения- в известном смысле пророческий в отношении позднейшей формации русской радикальной интеллигенции. 	Есть и другие признаки изменения политического настроения Пушкина в одесскую эпоху. Правда, при известии о падении реакционного министра народного просвещения Голицына и замене его Шишковым, у Пушкина вырываются горькие слова: "я и рад и нет. Давно девиз всякого русского есть чем хуже, тем лучше". Но не надо упускать из виду, что здесь дело идет о свободе печати, к которой Пушкин и в позднейшие годы, при всей умеренности и консерватизме своих воззрений, был особенно чувствителен. Для общего политического настроения Пушкина существенны другие признаки. Прежде всего - разочарование в возможности успешной пропаганды свободы, как оно выразилось в известном стихотворении: "Свободы сеятель пустынный" (1823). В письме к А. И. Тургеневу от 1 декабря этого года, посылая ему оду на смерть Наполеона, Пушкин пишет по поводу последних его стихов ("...и миру вечную свободу из мрака ссылки завещал"): "Эта строфа ныне не имеет смысла, но она написана в начале 1821 года, - впрочем, это мой последний либеральный бред, я закаялся и написал на днях подражание басни умеренного демократа И. X. ("изыде сеятель сеяти семена свои")" (дальше приводятся стихи "Свободы сеятель пустынный") (1, 91). Интересно еще одно указание, свидетельствующее об изменении по существу политических идей Пушкина. В Одессе он встретился с известным консервативно-религиозным писателем Стурдзою, которого он в 1819 году высмеял в эпиграмме, как "библического и монархического". Теперь он пишет Вяземскому (23 октября 1823, 1, 78): "Здесь Стурдза монархический; я с ним не только приятель, но кой о чем и мыслим одинаково, не лукавя друг перед другом". Этому изменению воззрений Пушкина в сторону консерватизма лишь кажущимся образом противоречит известное письмо об атеизме, вызвавшее удаление Пушкина со службы и ссылку в Михайловское. Не только он вскоре позднее называет это письмо "легкомысленным", не только речь идет здесь о чисто религиозной проблеме, но в самом письме слышны-обыкновенно незамечаемые-ноты умонастроения, идущие в разрез с ходячим мировоззрением "просветительного" либерализма, влияние которого Пушкин испытал в ранней молодости. Своего наставника в атеизме "англичанина, глухого философа" он называет "единственным умным афеем, которого я еще встретил", а о самом мировоззрении он отзывается: "Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная" (1, 103). Сердце Пушкина влеклось, очевидно, уже в то время к совсем иному мировоззрению 3. Осенью 1824 года, уже из Михайловского, он пишет приятелю молодости Н. И. Кривцову: "Правда ли, что ты стал аристократом?-Это дело. Но не забывай демократических друзей 1818 года... Все мы переменились" (1, 135). 	Эпоха уединения в Михайловском (1824 - 1826) может считаться эпохой решающего духовного созревания поэта; в связи с последним стоит и созревание политическое. Правда, внешние условия жизни Пушкина были мало для этого благоприятны. Именно в эти годы, раздраженный надзором полиции и, в особенности, столкновениями с ограниченным отцом, который взял на себя наблюдение за его поведением и просмотр его писем, и томясь, как узник, в вынужденном заключении, Пушкин переживает припадки настоящего бешенства и отчаяния и потому и в политическом настроении обуреваем чувствами раздражения и озлобления. После одного столкновения с отцом, он пишет горькое письмо псковскому губернатору, прося через него царя, как о "последней милости", о заключении его в крепость (1, 141). Жуковского он в то же время просит: "Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловецким монастырем... Я hors de loi (1, 142). Не удивительно, что он выражает недоумение, как мог Вяземский "на Руси сохранить свою веселость" (1, 153), что он считает Стеньку Разина "единственным поэтическим лицом русской истории", что по поводу предполагаемой покупки "Собрания русских стихов" за 75 рублей он говорит: "я за всю Русь столько не даю". Он ставит грустный вопрос: "что мне в России делать?" (1, 314), мечтает бежать за границу и даже строит с этой целью сложный конспиративный план. Письма его полны выражений тоски, отчаяния и шутливо-серьезной мольбы о спасении ("батюшки, помогите!"). Не удивительно, что горечью проникнуто и его политическое умонастроение. Когда Вяземский, по случаю смерти Карамзина, называет оппозиционно-настроенных противников историка "сорванцами и подлецами", то Пушкин отвечает: 	"Ах, милый..., слышишь обвинение и не слышишь оправдания и решаешь: это Шемякин суд. Если уж Вяземский etc., так что же прочие? Грустно, брат, так грустно, что хоть сейчас в петлю" (1, 358). Резко отрицательное отношение к Александру 1 не оставляет Пушкина и после смерти царя. По поводу известия о стихах Жуковского на смерть царя, он пишет иронически Жуковскому: "Предмет богатый. Но в течении 10 лет его царствования, лира твоя молчала. Это лучший упрек ему... Следственно, я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба" (1, 319). 	Если, однако, оставить в стороне и личную горечь поэта, и обусловленное ею настроение общей оппозиционности, и убежденно отрицательное отношение к личности Александра 1 (следы которого мы находим и гораздо позднее, в течение всей жизни поэта; только в "Медном Всаднике" 1834 и в стихотворении "19 октября 1836" это чувство вытесняется воспоминанием о славе его царствования), - то не трудно подметить в более глубоком слое духовной жизни поэта серьезное созревание его политического мировоззрения - и при том в сторону консерватизма. Главным памятником его является драма "Борис Годунов"; Пушкин сам пишет, что она написана "в хорошем духе", хотя он и "не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого: торчат!" (1, 301). Изучение истории Смуты приводит его к одному убеждению, которое является позднее основополагающим для его политического мировоззрения - к убеждению, что монархия есть в народном сознании фундамент русской политической жизни. Любопытна в этом отношении характеристика Пимена: "В нем собрал я черты, пленившие меня в наших старых летописях, простодушие, умилительная кротость, нечто младенческое и вместе мудрое, усердие, набожность к власти Царя, данной от Бога... Мне казалось, что сей характер, все вместе, нов и знаком-для русского сердца" (II, 19). И хотя Пушкин, как поэт, протестует против ограниченности читателей, приписывающих драматургу политические мнения его героев, однако не подлежит сомнению, что погружение в русскую политическую историю XVI-XVII века углубило и собственное политическое мировоззрение Пушкина. Итог его развития сказывается в суждениях Пушкина о декабрьском восстании и его подавлении, и в связи с этим - о революции вообще. Хотя он волнуется и страдает за участь своих друзей, он все же далек от солидаризации с их политическими страстями. Если учесть безграничное мужество и правдивость Пушкина, если вспомнить, что Николаю 1, при первом свидании с ним, от которого зависела вся судьба поэта, он открыто сказал, что, если бы был в Петербурге, он не мог бы отречься от своих друзей и принял бы участие в восстании - что даже в официальном, предназначенном для царя, письме к Жуковскому в январе 1826 г., прося его исходатайствовать у нового царя амнистию, он откровенно перечисляет свои "вины"- дружбу с "неблагонадежными" лицами, участие в кишиневской ложе, связь "с большей частью нынешних заговорщиков", но вместе с тем подчеркивает, что Александр 1, сослав его, "мог упрекнуть" его "только в безверии" (1, 318), важны признания поэта, которым, повторяем, можно вполне верить. Он "никогда не проповедывал ни возмущений, ни революции - напротив" и "желал бы вполне и искренно помириться с правительством" (Дельвигу, февраль 1826, 1, 326). В совершенно интимном письме к Вяземскому та же мысль выражена еще острее: "Бунт и революция мне никогда не нравились" (июнь 1826, 1, 358). Отношение Пушкина к декабристам и декабристскому движению было вообще сложным. В ранней молодости он огорчался и оскорблялся, что его друзья и школьные товарищи не хотели включить его в состав заговорщиков (ср. Воспоминания Пущина). Уже этот факт - непосвящения Пушкина в заговор - необъясним одной ссылкой на недоверие к Пушкину за его легкомыслие: мало ли легкомысленных и даже прямо морально недостойных людей было в составе заговорщиков! Он свидетельствует, что друзья Пушкина с чуткостью, за которую им должна быть благодарна Россия, улавливали уже тогда, что по существу своего духа он не мог быть заговорщиком. Позднее, в отрывках 10-й главы Онегина, Пушкин дал уничижающую характеристику декабристов: "...Все это были разговоры, и не входила глубоко в сердца мятежные наука. Все это было только скука, безделье молодых умов, забавы взрослых шалунов". Но и уже тотчас же после крушения восстания Пушкин пишет Дельвигу замечательные слова, выражающие истинное существо его духа, органически неспособного к партийному фанатизму. Сожалея об участи друзей, надеясь на великодушие царя к участникам преодоленного восстания, он прибавляет: "Не будем ни суеверны, ни односторонни, как французские трагики; но

 взглянем на трагедию взглядом Шекспира" (февраль 1826, 1, 326). Уже тогда в Пушкине, очевидно, выработалась какая-то совершенно исключительная нравственная и государственная зрелость, беспартийно-человеческий, исторический, "шекспировский" взгляд на политическую бурю декабря 1825 г. 	С воцарением Николая I меняется, как известно, общественное положение Пушкина; и его отношение к личности нового царя было с самого начала и до конца жизни поэта, несмотря на множество разочарований, обид и раздражений, совершенно иным, чем к личности Александра. Царь, как известно, сначала обласкал его, даровал ему свободу, обещал избавить от мелочных придирок цензуры, взяв на себя самого роль его "единственного цензора"; фактически он его отдал под внешне вежливую, но унизительную и придирчиво-враждебную опеку Бенкендорфа, в силу которой не только литературная деятельность, но и личная жизнь поэта оставалась до самой его смерти под полицейским надзором. За умеренную записку "О народном образовании", представленную Пушкиным по поручению царя- записку, в которой консервативные идеи сочетались с указанием ценности объективного научного образования русских юношей за границей, - он получил через Бенкендорфа пренебрежительную похвалу царя, но и строжайшую нотацию о вредности увлечения "безнравственным и беспокойным" просвещением. Дважды во второй половине 20-х годов "снова собирались тучи" "над главой" поэта: когда некоторые стихи поэмы "Андрэ Шенье", написанной до декабрьского восстания, были приняты за "возмутительную" критику подавления мятежа, и когда правительство напало на след юношеской кощунственной шуточной поэмы "Гавриилиада", - в обоих случаях Пушкину грозила большая опасность, и он меланохолически ставил вопрос, найдет ли он снова "непреклонность и терпение гордой юности моей". И уже в последние годы жизни попытка уйти в отставку, скинуть тяготивший его придворный мундир и осуществить заветную мечту о творческом уединении в деревне вызвала такое негодование царя, что Пушкин должен был просить прощения. Пушкин, искренно чаявший, что несмотря на смуту и казни начала царствования, в лице Николая Россия обретет достойного преемника Петра, к концу жизни пришел к убеждению, что в Николае есть " beaucoup du Praporchique et un peu du Pierre le Grand *** " (дневник 21

 мая 1834). Часто Пушкин и в последние годы жизни приходит в отчаяние от русской политической обстановки. "Черт догадал меня родиться в России с душой и талантом! Весело, нечего сказать!" - пишет он жене в мае 1836, оценивая свое положение журналиста (III, 316). И все же Пушкин сохранял искреннее доброе чувство к царю. "Побранившись" с царем (из-за прошения об отставке), он не только "трухнул", но ему "и грустно стало"; "долго на него сердиться не умею, хоть и он не прав" (III, 152). Он не хочет, чтобы его могли упрекнуть в неблагодарности; "это хуже либерализма" (III, 154). Взбешенный тем, что полиция вскрывала его письма к жене и доносила их содержание царю, возмущаясь "глубокой безнравственностью в привычках нашего правительства", он более всего удивляется, что царь, "человек благовоспитанный и честный", участвует в этой интриге (Дневник, 10 мая 1834); а жене он пишет по этому же случаю: "на того (царя) я перестал сердиться, потому что, toute rйflexion faite, не он виноват в свинстве, его окружающем. А живя в н..., по воле привыкнешь к г..., и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman" (III, 128). Выражения трогательной преданности царю на смертном одре безусловно должны быть признаны достоверными, несмотря на попытку Щеголева ("Дуэль и смерть Пушкина") опорочить их источник. 	Отчасти в связи с переменой общественного положения Пушкина с начала нового царствования и с отношением к личности Николая, но по существу и независимо от этих случайных условий, просто в силу наступления окончательной духовной - и тем самым и политической - зрелости поэта, политическое миросозерцание Пушкина, начиная с 1826 года, окончательно освобождается и от юношеского бунтарства, и от романтически-либеральной мечтательности и является как глубоко государственное, изумительно мудрое и трезвое сознание, сочетающее принципиальный консерватизм с принципами уважения к свободе личности и к культурному совершенствованию. Сам Пушкин вспоминает о существенном переломе своих идей в 1826 году (в письме к Осиповой 26 дек. 1835, говоря о десятилетии декабрьского восстания, III, 260). Мицкевич, встречавшийся, как известно, с Пушкиным в Москве (с конца 1826 по 1829 г.), в некрологе о Пушкине в газете "Le Globe" 1837, вспоминая о своем впечатлении от тогдашнего Пушкина, говорит: "Когда он говорил о вопросах иностранной и отечественной политики, можно было подумать, что слышите заматерелого в государственных делах человека, ежедневно читающего отчет о парламентских прениях". Известные нам теперь данные (в особенности драгоценны в этом отношении вновь найденные письма Пушкина к Елизе Хитрово) вполне подтверждают это суждение Мицкевича. Начиная примерно с 1827 года, у Пушкина есть сложившееся оригинальное политическое миросозерцание, основанное как на основательном историческом знании (Пушкин был, как известно, прирожденным историком, хотя ему и не удалось осуществить в трудах, достойных его дарования, это призвание; в его библиотеке, описанной Модзалевским, труды по истории занимают одно из первых мест и по числу томов превосходят даже отдел иностранной литературы), так и на напряженно-страстном внимании к текущим событиям европейской и русской политики. С 1826 - 1827 гг. политическое мировоззрение Пушкина существенно уже не изменялось; в этом кратком очерке нет надобности особо прослеживать некоторо
 е усиление консервативной тенденции после 1831 г. - в эпоху семейной жизни и относительного упрочнения общественного положения поэта, - ибо оно ничего не изменило по существу в политических идеях поэта. Мы можем поэтому перейти теперь к сжатому систематическому обзору основных догматов политической веры поэта.
 	II 	Общим фундаментом политического мировоззрения Пушкина было национальнопатриотическое умонастроение, оформленное как государственное сознание. Этим был обусловлен прежде всего его страстный постоянный интерес к внешнеполитической
 судьбе России. В этом отношении Пушкин представляет в истории русской политической мысли совершенный уникум среди независимых и оппозиционно настроенных русских писателей XIX века. Пушкин был одним из немногих людей, который остался в этом смысле верен идеалам своей первой юности - идеалам поколения, в начале жизни пережившего патриотическое возбуждение 1812 - 1815 годов. Большинство сверстников Пушкина к концу 20-х и в 30-х годах утратило это государственно-патриотическое сознание - отчасти в силу властвовавшего над русскими умами в течение всего XIX века инстинктивного ощущения непоколебимой государственной прочности России, отчасти по свойственному уже тогда русской интеллигенции сентиментальному космополитизму и государственному безмыслию. Уже в 1832 году Пушкин выразился в отношении своего отнюдь не радикального друга Вяземского, что он принадлежит к "озлобленным людям, не любящим России", и отметил больное место русского либерализма, упомянув о людях, "стоящих в оппозиции не к правительству, а к России" (запись дневника Муханова; грозное подтверждение этого мнения дает случай высокоодаренного и благородного Печерина, эмигрировавшего в 1835 году и проповедывавшего беспощадную ненависть к России). Из этой позиции Пушкина объясняется его известное отношение к польскому восстанию 1831 года и к попытке европейского вмешательства в русско-польские дела - отношение, вызвавшее суровую критику таких друзей Пушкина, как Вяземский и А. Тургенев, и получившее одобрение лишь Чаадаева и некоторых декабристов. Как бы ни судить по существу о позиции Пушкина в этом вопросе, очевидно, что оно определялось у него сурово-трезвым пониманием государственных интересов России, одержавшим в нем верх над ясным ощущением поэтическиромантической и трагич
 еской стороны польского восстания (ср. его письма к Хитрово и письма к другим лицам 1831 года). Один из современников, граф Комаровский, передает, что Пушкин имел в то время озабоченный, угнетенный вид и на вопрос о причинах такого настроения отвечал: "Разве вы не понимаете, что теперь время чуть ли не столь же грозное, как в 1812 году?" (Рус. Арх. 1879. 1. С. 385). В набросках к статье о Радищеве (1833) Пушкин писал: "Ныне нет в Москве мнения народного; ныне бедствия или слава отечества не отзываются в этом сердце России. Грустно было слышать толки московского общества во время последнего польского восстания; гадко было видеть бездушных читателей французских газет, улыбавшихся при вести о наших неудачах". (Рус. старина. 1884. Декабрь. С. 516; ср. умную и основательную статью Б. М. Беляева об отношении Пушкина к польскому восстанию в приложении к "Письмам Пушкина к Хитрово") 4. В сущности, то же чувство высказал Пушкин уже в 1826 г. в известных словах: "Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда... Я конечно презираю отечество мое с головы до ног, - но мне досадно, если иностранец разделяет это чувство" (Письмо к Вяземскому 27 мая 1826, 1, 351 - 352). А под конец жизни, в своем изумительном по исторической и духовной мудрости письме к Чаадаеву в октябре 1836 г., содержащем гениальную критику сурового приговора Чаадаева над русской историей и культурой в его "философическом письме", Пушкин пишет: "Я далек от восхищения всем, что я вижу вокруг себя; как писатель, я огорчен, как человек с предрассудками, я оскорблен; но клянусь вам честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, чем история наших предков, как ее послал нам Бог" (III, 388). 	Художественным памятником этого государственно-патриотического сознания Пушкина - если оставить здесь в стороне поэмы и стихи, посвященные частью русской истории, частью откликам на современные поэту внешнеполитические события - является замечательный прозаический "Отрывок из неизданных записок дамы. 1811 год" (1831), обыкновенно перепечатываемый теперь под заглавием "Рославлев", - Пушкин задумал дать критику слабого, казенно-патриотического романа Загоскина из эпохи 1812 г. "Рославлев" - в форме фиктивных записок "дамы", мнимой свидетельницы событий, изображенных Загоскиным. В этом отрывке - на фоне беспощадной критики легкомыслия и государственной безответственности светских кругов России в 1812 году, в противовес фальшиво идеализирующему изложению Загоскина - обрисовывается со свойственной Пушкину гениальной художественной четкостью и правдивостью образ одинокой героической девушки - Полины. Этот образ - как, впрочем, и образ Татьяны Лариной - есть прототип будущих героинь тургеневских романов, русских девушек, которые нравственной правдивостью, героизмом, жертвенностью превосходят окружающих их тонко образованных, но слабовольных, эгоистических и духовно надломленных мужчин. Но характерно, чтоионалистом, а-хотя с существенными оговорками, о которых ниже-был в общем скорее сторонником самодержавной монархии. В политическом мировоззрении Пушкина можно наметить лишь немногие общие принципы - в высшей степени оригинальные, не укладывающиеся в программу какой-либо партии XIX века. Мы отметим сначала вкратце эти общие принципы, чтобы затем проследить их приложение к проблемам русской политики. 	По общему своему характеру, политическое мировоззрение Пушкина есть консерватизм, сочетающийся однако с напряженным требованием свободного культурного развития, обеспеченного правопорядка и независимости личности, - т. е. в этом смысле проникнутый либеральными началами. 	Консерватизм Пушкина слагается из трех основных моментов: из убеждения, что историю творят - и потому государством должны править - не "все", не средние люди или масса, а избранные, вожди, великие люди, из тонкого чувства исторической традиции, как основы политической жизни, и наконец из забот о мирной непрерывности политического развития и из отвращения к насильственным переворотам. Как Пушкин в своей поэзии всегда прославляет гения и презирает "чернь", толпу, господствующее общее обывательское мнение, так он проповедует эту же веру в своих политических размышлениях. В стихотворении "Полководец" (1835) он заключает свое размышление над трагической судьбой непонятого и отвергнутого общественным мнением военного гения Барклай де Толли общей мыслью: 	О люди! Жалкий род, достойный слез и смеха! 	Жрецы минутного, поклонники успеха! 	Как часто мимо вас проходит человек, 	Над кем ругается слепой и буйный век, 	Но чей высокий лик в грядущем поколеньи 	Поэта приведет в восторг и в умиленье! 	Сюда же относится культ Наполеона - столь разительно отличный от демократически-народнического развенчивания Наполеона у Льва Толстого - и культ Петра Великого. А. О. Смирнова приводит в своих "Воспоминаниях" слова Пушкина (достоверность которых совершенно очевидна по внутренним основаниям, как бы недостоверны ни были многие свидетельства этих сомнительных мемуаров): "Разумная воля единиц или меньшинства управляла человечеством... В сущности, неравенство есть закон природы... Единицы совершали все великие дела в истории" (цитирую по статье Мережковского о Пушкине, "Вечные Спутники" 1897, с. 503). Отсюда ненависть Пушкина к демократии в смысле господства "народа" или "массы" в государственной жизни. В применении к Франции он говорит о "народе" (der Herr Omnis) ****, который "властвует" "отвратительной властью демократии" ("Об истории поэзии Шевырева" 1835). Так же об Америке (с ссылкой на "славную книгу Токевиля" "De lа dймосratie en Aмйrique") *****: "С изумлением увидел демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую, подавлено неумолимым эгоизмом и страстью к довольству; большинство, нагло притесняющее общество..." и пр. (Джон Теннер, 1836). 	Вторым мотивом пушкинского консерватизма является, как указано, пиэтет к историческому прошлому, сознание укорененности всякого творческого и прочного культурного развития в традициях прошлого. На любви "к родному пепелищу" и "к отеческим гробам" "основано от века самостоянье человека, залог величия его" (стихотворный отрывок "Два чувства дивно близки нам"). Из этого сознания вытекает известное требование уважения к старинному родовому дворянству, как носителю культурно-исторического преемства страны. В стихах, в политических размышлениях, в литературной критике и набросках повестей Пушкин постоянно возвращается к этой теме. Презирая придворное дворянство временщиков, людей "прыгающих в князья из хохлов", Пушкин настаивает на ценности старых дворянских родов. Всего яснее эта мысль аргументирована в "Отрывках из романа в письмах": "Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижение наших исторических родов... Прошедшее для нас не существует. Жалкий народ! Образованный француз или англичанин дорожит строкою летописца, в которой упоминается имя его предка...; но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважают прошедшего, пресмыкаясь перед одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, т. е. историей отечества. И это ставите вы ему в достоинство. Конечно, есть достоинство выше знатности рода - именно достоинство личное... Имена Минина и Ломоносова вдвоем перевесят все наши старинные родословные. Но неужто потомству их смешно было бы гордиться их именами?" (ср. отрывок: "Гости съезжались на дачу": "неуважение к предкам есть первый признак дикости и безнравственности"). 	И, наконец, с этим чувством пиэтета к прошлому в консерватизме Пушкина сочетается забота о мирной непрерывности культурного и политического развития. Если уже в 1826 г. он, как мы видели, говорит о своей нелюбви к возмущениям и революции, то позднее эта "нелюбовь" превращается в настоящую тревогу, в положительную заботу о мирном течении политической жизни. Не только он с ужасом думал о крестьянских бунтах - "не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!" (ср. также в письмах и дневнике Пушкина отзыв о восстании в новгородских военных поселениях) - но он выражает эту идею и в общей положительной форме: "Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от одного улучшения нравов, без насильственных потрясений политических, страшных для человечества" ("Мысли на дороге"). А в программе размышлений "О дворянстве" содержится запись (по-французски): "Устойчивость - первое условие общественного блага. Как согласовать ее с бесконечным совершенствованием?" 	С этими элементами консервативного миросозерцания у Пушкина органически сочетается, как указано, требование личной независимости и свободы культурного и духовного творчества - принципы, которые в буквальном смысле можно назвать "либеральными". Принцип духовной независимости личности, невмешательства государства в сферу духовной культуры психологически ближайшим образом вырастает у Пушкина из личного опыта гениальной творческой натуры, всю жизнь страдавшей от непризванной опеки государственной власти. Можно представить себе, напр., душевное состояние Пушкина, когда Николай 1 давал ему совет- почти равносильный приказу- переделать драму "Борис Годунов" (которую Пушкин сам ощущал, как образцово-удачное творение своего вдохновения) в исторический роман в стиле Вальтер Скотта. Не сомневаясь, даже в юности, в праве цензуры оберегать государственный порядок и общественную нравственность от злоупотреблений печати, - в позднейшие годы, в "Мыслях на дороге" он даже развивает целую аргументацию в доказательство необходимости цензуры, - Пушкин постоянно, от юности до конца жизни, требует ясного разграничения цензурного контроля от эстетической и моральной опеки. Особенно отчетливо это выражено в письме Гнедичу еще от 1822 г. из Кишинева. Иронически он говорит о цензуре: "поздравьте ее от моего имени - конечно, иные скажут, что эстетика не ее дело, что она должна воздавать Кесарево Кесарю, а Гнедичево Гнедичу, но мало ли что говорят" (1, 46 - 47; ср. оба стихотворения "Послания к цензору"). Тот же принцип - как бы дуализма принципов государственной власти и духовной независимости личности - проводится им и в общей форме, и при том и в последний, отчетливо консервативный, период жизни. В наиболее яркой форме это исповедание выражено в известном стихотворении 1836 под обманчивым заголовком "Из Пиндемонте": "Не дорого ценю я громкие права..." Пушкин не требует права на активное участие в политической жизни и не дорожит им; он требует лишь духовной независимости личности, простора и нестесненности духовной жизни и творчества
 . Это требование, ближайшим образом относящееся к сфере духовной жизни и эстетического творчества, разрастается у Пушкина в общее принципиальное утверждение независимости личности в частной жизни. По случаю упомянутой уже выше перлюстрации его письма к жене он не только в своем дневнике записывает мысль о "глубокой безнравственности в привычках нашего правительства" (ср. выше) и повторяет слова Ломоносова: "я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у Царя Небесного" (Дневник 10 мая 1834), но одновременно в письме к жене, с явным намеком, что это адресовано власти, могущей снова распечатать письмо, высказывает общее политическое суждение: "Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilitй de famille) невозможно. Каторга не в пример лучше" (III, 122). Эта идея обоснована у Пушкина религиозно: она стоит в связи с культом домашнего очага, "пенатов", "божеств домашних", как хранителей уединения и независимости духовной жизни. Это религиозное ощущение проходит через все поэтическое творчество Пушкина и находит свое завершающее выражение в "гимне пенатам" ("Еще одной высокой важной песни..."): "пенаты" учат человека "науке первой: чтить самого себя". В другом стихотворении ("Два чувства дивно близки нам") Пушкин прославляет, как "животворящую святыню", "самостоянье человека, залог величия его" 6. 	Из этого принципа уважения к духовной жизни человека и к неприкосновенности и святости домашнего очага вырастает и общее требование прочного правопорядка. В "Мыслях на дороге", именно в связи с обоснованием правомерности цензуры, подчеркивается необходимость, чтобы "устав", которым руководится цензура, был "священ и непреложен", и это указание подкрепляется общим соображением: "Несостоятельность закона столь же вредит правительству (власти), как и несостоятельность денежного обязательства" (Собр. соч. изд. "Слово", VI, 245). В оценке деятельности Петра Великого Пушкин записывает: "Достойна удивления разность между государственными учреждениями Петра Великого и временными его Указами. Первые суть плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом. Первые были для вечности, или по крайней мере для будущего - вторые вырвались у нетерпеливого самовластного помещика" (Соч. изд. "Слово" V, 443; особая отметка Пушкина указывает, что эта мысль должна была проникать задуманную, оставшуюся ненаписанной "Историю Петра Великого"). 	Консерватизм Пушкина органически связан с этим его либерализмом через идею, что свобода духовной жизни и культуры обеспечивается именно блюдением культурной преемственности и общественных слоев, которые являются ее носителями. Требование уважения к родовому дворянству имеет в этой связи не только консервативный, но и либеральный смысл. Наследственное дворянство есть по мысли Пушкина твердыня, ограждающая начала духовной независимости в государственно-общественной жизни. В письмах и прозаических работах и набросках Пушкин не устает повторять, что духовная ценность русской литературы основана на том, что русские писатели суть дворяне - носители чувства независимости и чести. В программе размышлений о дворянстве говорится: "Чему учится дворянство? Независимости, храбрости, благородству, чести вообще... Нужны ли они (эти качества) в народе, так же, например, как трудолюбие? Нужны, и дворянство - la sauvegarde трудолюбивого класса, которому некогда развивать эти качества... Наследственность дворянства есть гарантия его независимости. Противоположное есть необходимое средство тирании, или, точнее, бесчестного и развращающего деспотизма" (Соч. изд. "Слово", VI, 195 - 197). Для этого воззрения Пушкина на значение дворянства весьма характерно, что ценность дворянства всегда рассматривается им с точки зрения общегосударственного и культурного интереса, и что он резко отвергает все эгоистические сословные притязания дворянства. Если еще в юношеских "Исторических замечаниях" (ср. выше) он порицает указы Петра III о вольности дворянства - "указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были стыдиться", то и в размышлениях "О дворянстве", при полной перемене своей общей политической позиции, он снова повторяет эту мысль. "Аристократией прав" и "рабством народа" "кончается (погибает) дворянство" (ib. 195).
 	III 	Этими общими принципами конкретно определяется отношение Пушкина к политической реальности России его эпохи, и именно в этой конкретной установке обнаруживается в особенности полная оригинальность и гениальность политической мысли Пушкина. 	Прежде всего Пушкин в отношении русской политической жизни - убежденный монархист, как уже было указано выше. Этот монархизм Пушкина не есть просто преклонение перед незыблемым в тогдашнюю эпоху фактом, перед несокрушимой в то время мощью монархического начала (не говоря уже о том, что благородство, независимость и абсолютная правдивость Пушкина совершенно исключают подозрение о каких-либо лично-корыстных мотивах этого взгляда у Пушкина). Монархизм Пушкина есть глубокое внутреннее убеждение, основанное на историческом и политическом сознании необходимости и полезности монархии в России -свидетельство необычайной объективности поэта, сперва гонимого царским правительством, а потом всегда раздражаемого мелочной подозрительностью и враждебностью. "Со времени восшествия на престол дома Романовых - говорит Пушкин в "Мыслях на дороге" - правительство у нас всегда впереди на поприще образования и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда и неохотно" (Соч. VI, 209). То же воззрение высказано в гениальном, упомянутом уже выше, письме к Чаадаеву от октября 1836 г. В конце своей критики исторической концепции Чаадаева Пушкин отмечает, в чем он согласен с Чаадаевым в его оценке тогдашнего состояния русской культуры - именно, "что наше нынешнее общество столь же презренно, как и глупо", что в нем "отсутствует общественное мнение, и господствует равнодушие к долгу, справедливости, праву, истине..., циническое презрение к мысли и достоинству человека". Вслед за этими словами идет замечательная оговорка, которой оканчивается письмо: "Следовало бы добавить (не в качестве уступки, а ради истины), что правительство есть единственный европейский элемент России, и что-как бы грубо (brutal) оно ни было- от него одного зависело бы быть еще сто раз грубее. Ни на кого это не произвело бы ни малейшего впечатления" (III, 389). 	Можно сказать, что этот взгляд Пушкина на прогрессивную роль монархии в России есть некоторый уникум в истории русской политической мысли XIX века. Он не имеет ничего общего ни с официальным монархизмом самих правительственных кругов, ни с романтическим, априорно-философским монархизмом славянофилов, ни с монархизмом реакционного типа. Вера Пушкина в монархию основана на историческом размышлении и государственной мудрости и связана с любовью к свободе и культуре. 	Еще более замечательна, однако, критика русской монархии, которую мы одновременно встречаем в зрелом консервативном миросозерцании Пушкина. Парадоксальным образом Пушкин упрекает русскую монархическую власть - в революционности. При всем своем благоговении к Петру, он называет его "одновременно Робеспьером и Наполеоном - воплощенной революцией" ("О дворянстве"). В замечательном разговоре с вел. кн. Михаилом Павловичем (в споре с ним о ценности наследственного дворянства по поводу указа о почетном гражданстве, последствием которого должно было быть затруднение доступа в дворянство по службе: великий князь был против этой меры) Пушкин не стесняется сказать ему: "Вы пошли в вашу семью, все Романовы -революционеры и уравнители" (на что явно неприятно задетый великий князь ответил иронической благодарностью за то, что он "пожалован" Пушкиным в якобинцы). В шутливой форме Пушкин высказал свою мысль, стоящую в связи с его вышеизложенным взглядом на общественное значение дворянства, как носителя культурной непрерывности и свободного общественного мнения и культурного творчества. Поэтому он резко высказывается против петровской "табели о рангах", в силу которой лица из низших слоев в порядке службы проникали в дворянство. "Вот уже 150 лет, как табель о рангах выметает дворянство, и нынешний Государь первый установил плотину, еще очень слабую (Пушкин имеет в виду упомянутый указ о почетном гражданстве), против наводнения демократии, худшей, чем в Америке" ("О дворянстве"). "Наследственные преимущества высших классов общества суть условия их независимости. В противном случае классы эти становятся наемниками" (ib.). Если в юношеских "Исторических замечаниях" Пушкин, как мы видели, сочувствовал победе в России самодержавия над попытками установления "феодализма", над честолюбивыми замыслами боярства и дворянства, то теперь он стоит на прямо противоположной точке зрения. В критических заметках на "Историю Русского Народа" Полевого, указывая на основное отличие русской истории от ис
 тории Запада- отсутствие у нас феодализма, он прибавляет: "Феодализма у нас не было - ".тем хуже"; он сожалеет также об отсутствии в России свободных городских общин. "Феодализм мог бы... развиться, как первый шаг учреждений независимости (общины были второй), но он не успел. Он рассеялся во времена татар, был подавлен Иваном III, гоним, истребляем Иваном IV. - Место феодализма заступила аристократия, и могущество ее в междуцарствие возросло до высочайшей степени. Она была наследственной, - отселе местничество, на которое до сих пор привыкли смотреть самым детским образом. ... С Феодора и Петра начинается революция в России, которая продолжается и до сего дня". 	Недостаток места не позволяет нам подкрепить эти суждения Пушкина еще другими цитатами, которых можно было бы привести множество. Но и указанного достаточно, чтобы политическая мысль Пушкина уяснилась нам во всей ее оригинальности и яркости. Монархия есть для него единственный подлинно европейский слой русского общества, которому Россия обязана - начиная с XVII века - всем своим культурным прогрессом. Но монархия легко подпадает искушению - и именно в России, при некультурности широких масс общества, искушение это особенно велико - недооценить культурное значение независимых высших классов и в интересах абсолютизма пытаться их ослаблять и связаться с низшими слоями населения. Этим открывался бы путь к уравнительному, губительному для культуры и свободы деспотизму, и, по мнению Пушкина, монархия по меньшей мере со времени Петра вступила на этот гибельный путь. Пушкин защищает точку зрения истинного консерватизма, основанного на преемственности культуры и духовной независимости личности и общества, против опасности цезаристски-демократического деспотизма. Если он ближайшим образом подчеркивает ценность старинного дворянства и как бы защищает его интересы как против уравнительных тенденций, так и против богатой и влиятельной придворной знати из выскочек и вельмож XVIII века, то только потому, что в его эпоху - как он это неоднократно подчеркивает - этот средний нечиновный старинный дворянский класс был главным или даже основным носителем независимой культуры. Общее понятие "дворянства" у него шире. К дворянству "в республике" он причисляет и класс буржуазии "богатых людей, которыми народ кормится" ("О дворянстве", ср. приведенное выше указание на культурное и политическое значение городских общин). Общим и основным мотивом его консерватизма является борьба с уравнительным демократическим радикализмом, с "якобинством". С поразительной проницательностью и независимостью суждения он усматривает, - вопреки всем партийным шаблонам и ходячим политическим воззрениям, - сродство демократического радикализма с цезарист
 ским абсолютизмом. Если в политической мысли XIX века (и, в общем, вплоть до нашего времени) господствовали два комплекса признаков: "монархия - сословное государство - деспотизм" и "демократия-равенство-свобода", которые противостояли (и противостоят) друг другу, как "правое" и "левое" миросозерцание, то Пушкин отвергает эту господствующую схему - по крайней мере, в отношении России - и заменяет ее совсем иной группировкой признаков. "Монархия - сословное государство - свобода - консерватизм" выступают у него как единство, стоящее в резкой противоположности к комплексу "демократия - радикализм ("якобинство") - цезаристский деспотизм". Где нет независимых сословий, там господствует равенство и развращающий деспотизм. Деспотизм Пушкин определяет так: "жестокие законы - изнеженные нравы" ("О дворянстве"). 	Пушкин, конечно, ошибся в своем историческом прогнозе в одном отношении. Русская монархия не вступила в союз с низшими классами против высших, образованных классов (освобождение крестьян, о котором в течение всей своей жизни страстно мечтал сам Пушкин, конечно, сюда не относится); напротив, гибель монархии, по крайней мере, отчасти, была обусловлена тем, что она слишком тесно связала свою судьбу - особенно в 80-х и 90-х годах - с судьбой естественно угасавшего дворянского класса, чем подорвала свою популярность в крестьянских массах. Но в основе своей воззрение Пушкина имеет прямо пророческое значение. Каковы бы ни были личные политические идеи каждого из нас, простая историческая объективность требует признания, что понижение уровня русской культуры шло рука об руку с тем "демократическим наводнением", которое усматривал Пушкин, и которое стало для всех явным фактом начиная с шестидесятых годов - с момента проникновения в общественно-государственную жизнь "разночинцев" - представителей полуобразованных и необразованных классов. Историческим фактом остается также утверждаемая Пушкиным солидарность судьбы монархии и образованных классов и зависимость свободы от этих двух политических факторов. С крушением русской монархии русский образованный класс, а с ним и свобода, были поглощены внезапно хлынувшим потопом "демократического якобинства", того стихийно-народного, "пугачевского" "большевизма", который - по крайней мере в 1917 - 1918 годах - составил как бы социальный субстрат большевистской революции и вознес к власти коммунизм, окончательно уничтоживший в России свободу и культуру.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
 	(1) Переписка Пушкина, изд. Академии Наук. Т. 1, С. 148 (где в дальнейшем отмечается том и страница, имеется в виду это издание "Переписки"). 	(2) Единственная известная нам работа такого рода есть старая статья первого пушкиноведа и редактора первого посмертного издания сочинений Пушкина П. В. Анненкова: "Общественные идеалы Пушкина" (Вестник Европы. 1888. Т. III), где впервые опубликованы некоторые материалы, вошедшие теперь в собрания сочинений Пушкина. Работа эта - для своего времени в высшей степени ценная - теперь, конечно, устарела. 	(3) Ср. статью "Религиозность Пушкина". 	(4) Таково же суждение Пушкина о московском обществе в эпоху волновавшей Пушкина французской революции 1830 г. "Здесь никто не получает французских газет, и в области политических мнений оценка всего происшедшего сводится к мнению Английского клуба, решившего, что князь Дмитрий Голицын был неправ, запретив ордонансом экартэ" (намек на ордонансы Карла X, давшие толчок июльской революции). "И среди этих-то орангутангов я принужден жить в самое интересное время нашего века" (Письмо к Э. Хитрово 21 августа 1830). 	(5) "Россия никогда ничего не имела общего с остальной Европой, ... история ее требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада" (Программа 3-й статьи об "Истории Русского Народа" Полевого. Собр. соч., изд. "Слово". 1921. V. С. 208). 	(6) Ср. статью "Религиозность Пушкина".
 	* Без гнева и пристрастия (лат.). 	** Форма правления в России есть деспотизм, смягченный удушением (фр.). 	*** Много от прапорщика и немножко от Петра Великого (фр.). 	**** Господин Всякий (нем., лат.). 	***** "О демократии в Америке".
 С. ФРАНК О ЗАДАЧАХ ПОЗНАНИЯ ПУШКИНА
 	Постановка вопроса о задачах познания Пушкина может показаться странной. Более трех четвертей века существует целая отрасль научных изысканий, именуемая "пушкиноведением" (считая с выхода основоположной книги П. В. Анненкова "Материалы к биографии Пушкина" 1855 г.). Начиная с конца 19-го века (считая с приступа к академическому изданию сочинений Пушкина и с сборника Л. Н. Майкова "Пушкин" 1899 г.), "пушкиноведение" сложилось в целую науку с почти необозримой литературой и с уже довольно прочными традициями методов научного изучения. В отношении самого Пушкина, казалось бы, не оправдались его слова: "мы ленивы и нелюбопытны", осуждающие обычное отношение русского общества к великим русским людям. "Пушкиноведы" во всяком случае заслуживают, наоборот, похвалы за свое неутомимое прилежание и напряженную любознательность. Едва ли не каждая строка рукописей Пушкина, каждое устное его слово, переданное современниками, каждый день его жизни изучены с основательностью, довольно редкой в других областях русской науки. Конечно, и здесь, как вообще во всех областях человеческого знания, существует еще много неразрешенных загадок (вроде напр. того, к кому относится посвящение "Полтавы", или кто была "северная любовь" Пушкина); но, кажется, более, чем где-либо, "неразрешенное" начинает здесь уже приближаться к области "неразрешимого". Быть может, позволительно думать, что "пушкиноведение" в общепринятом его смысле близится к своему завершению. 	Но уже само это состояние "пушкиноведения" дает основание задуматься и оглянуться, чтобы "из-за деревьев не потерять леса",-основание тем большее, что сами пушкиноведы совсем не склонны признать такое состояние своей науки, а видят перед собой еще бесконечное количество тем и проблем, подлежащих рассмотрению и решению. И в самом деле, формально и внешне "пушкиноведение", как и всякая другая отрасль знания, неисчерпаемо. Достаточно указать на особенно излюбленную тему исследований "Пушкин и...". От всякой точки бытия идут нити, соединяющие ее, непосредственно или косвенно, в пространстве и времени, с бесчисленным количеством других точек бытия - в конечном счете, со всей неизмеримой и неисчерпаемой полнотой бытия, как всеединства. Идут эти нити, следовательно, и от Пушкина. Мы имеем теперь не только биографии едва ли не всех современников Пушкина, с которыми он имел какую-либо духовную связь или как-либо соприкасался, не только биографии всех женщин, в которых он был, хотя бы кратковременно, более или менее серьезно влюблен-мы имеем уже ученое жизнеописание Оленьки Масон, петербургской кокотки, к которой относится стихотворение "Ольга, крестница Киприды"; есть исследования о домах и гостиницах, в которых жил Пушкин, и ресторанах, в которых он обедал (напр. исследования и даже ученая полемика по вопросу о том, в каком именно доме жил Пушкин во время своей трехдневной остановки в Казани). Для исследований такого рода нет никаких границ; если можно изучить биографии знакомых Пушкина, то отчего не изучить биографии всех слуг, бывших когда-либо у Пушкина, крестьян его имений, и пр.? Можно изучить историю улиц и домов, в которых он жил, или магазинов, в которых он что-либо покупал, портных, которые шили ему платья, и пр. Конечно, не только "каждая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства", как заметил сам Пушкин, но каждый шаг его жизни. Но не угрожает ли тут опасность потонуть в какой-то безмерности, раствориться в "дурной бесконечности"? Не надлежит ли в поисках новых материалов все же не з
 абывать мысли о том, для чего собственно они нужны? Не следует ли в "пушкиноведении" различать между плодотворным развитием и безмерным и бесцельным распуханием? Материалы фактического порядка суть ведь все же только материалы, и собирание их должно быть оправдано их необходимостью для построения какого-то синтетического целого. 	Но оставляя даже совершенно в стороне этот вопрос: не находится ли само "пушкиноведение" в известном смысле в критическом состоянии, требующем некоего раздумья и проверки? - и предоставляя ему свободу бесконечно пополняться и идти вперед на избранном им пути, надо отчетливо осознать, что "пушкиноведение" совсем не совпадает с познанием Пушкина, а есть лишь подсобная для последнего область знания - примерно так же, как "природоведение" есть подсобный или подготовительный путь к "естествознанию". В самом деле, в чем собственно заключается то, что называется "пушкиноведением"? По меньшей мере на три четверти оно состоит из исследований биографического, текстологического и библиографического содержания. Уже гораздо меньшая доля приходится на исследования историко-литературные. Критико-эстетические исследования поэзии Пушкина (если оставить в стороне мало ценную популярную и учебную литературу в этой области), можно сказать, уже почти тонут в океане остального пушкиноведения и во всяком случае далеко отстали от других отраслей последнего. И, наконец, исследование духовного содержания творчества и личности Пушкина и его значения, как в перспективе общечеловеческой духовной жизни, так и в русском самосознании, существует вообще лишь в первых, естественно еще несовершенных зачатках; можно сказать, что оно только едва началось, и что к нему еще совсем не замечается серьезного интереса в русской мысли. 	В этом последнем факте надо отдать себе полный и ясный отчет и оценить все его значение; несмотря на богатое развитие "пушкиноведения", несмотря на всеобщее признание Пушкина величайшим, несравненным русским гением, в русском сознании господствует доселе какое-то равнодушное, отчасти даже пренебрежительное отношение к Пушкину. Настоящие ценители Пушкина, люди, постоянно перечитывающие его творения, знающие его письма и дошедшие до нас суждения - люди, для которых Пушкин есть - употребляя термин Мережковского"вечный спутник", источник жизненной мудрости- суть в русском обществе доселе лишь какие-то чудаки и одиночки. Высказанное без малого 40 лет тому назад суждение Мережковского сохраняет свою силу и доселе: тень писаревского отношения к Пушкину еще продолжает витать в русском общественном сознании. Все охотно готовы нести дешевую, условную дань уважения гениальности Пушкина, как "чистого поэта", и этим откупаются от необходимости познавать его и интересоваться им 1. Отчасти в этом, конечно, сказывается роковая судьба всех гениев, получивших всеобщее признание: они постепенно становятся "классиками" в дурном, школьном смысле слова - творения их становятся предметом обязательного школьного обучения, их бессознательно и безотчетно "зубрят" наизусть, ими, как однажды выразился Блок, "мучают ни в чем неповинных ребят"; они легко набивают оскомину, и именно поэтому в зрелом возрасте трудно восстановить непосредственное и внимательное отношение к ним. Но отчасти это есть все же своеобразная судьба именно одного Пушкина. Не касаясь здесь более глубоких духовных причин этого невнимания к Пушкину, достаточно указать на одну его причину, лежащую в самом характере поэтического и духовного творчества Пушкина. Дух и мысль Пушкина находят в его поэзии и в его поэтических суждениях такую наивнонепосредственную, простодушную, непритязательную форму, которая легко скользит по нашему сознанию и лишь с трудом проникает вглубь. Это связано с глубоко национальным характером пушкинского гения. Муза Пушкина - не только муза ег
 о поэзии, но и "муза" его мысли и духовной жизни-есть настоящая русская муза: ее истинная духовная глубина, ее великая и серьезная жизненная мудрость проникнута той простотой, безыскусственностью, непосредственностью, которая образует невыразимое своеобразие русского духа. Она очаровывает, обвораживает своей эстетической прелестью, своей нравственной правдивостью, но именно поэтому мы как-то не склонны брать ее всерьез. И особенно не склонен оценить по достоинству эту простушку тот другой, весьма распространенный, тип русского духа, который, переобремененный "проблемами миросозерцания", отличается, напротив, какой-то угрюмой серьезностью, тяжеловесностью, духовной напряженностью и угловатостью. Этот "семинарский" русский дух, столь типичный для русских нигилистов и "принципиальных" людей второй половины 19-го века, образующий в известном смысле самое существо русского "интеллигента", жив еще доселе среди нас - существенно изменилось, быть может, его содержание, круг его идей, но самая духовная форма осталась в общем прежней, и эта форма прямо противоположна той "благородной простоте", которую Пушкин не только проповедовал, но и воплощал в своем творчестве и в своей духовной личности. 	Как бы то ни было, если мы не только на словах, но и на деле признаем Пушкина величайшим русским гением, величайшим представителем русского духа, то пора, наконец, приступить к серьезному и внимательному познанию духовного мира этого гения. Это есть прежде всего просто задача русского национального самосознания: ибо гений есть, конечно, наилучший, наиболее адекватный выразитель самой субстанции национального духа. И, с другой стороны, так как ценность национального начала в том и заключается, что оно есть прирожденная нам, естественная и непосредственная для нас, своеобразная форма общечеловеческой духовной жизни, общечеловеческих и вечных начал духовного бытия, - то познание Пушкина, сверх его ценности для национального самопознания, нужно для познания самой правды, для углубления и просветления основ нашей духовной жизни. Пушкин есть, коротко говоря, наш ближайший и естественный учитель мудрости. Это провозгласил впервые Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи более полвека тому назад, эту мысль настойчиво развивал Мережковский в своей статье о Пушкине в "Вечных спутниках", которая есть, быть может, доселе самое значительное из всего, что сказано о Пушкине, и этот же призыв повторил еще сравнительно недавно Гершензон в статье "Мудрость Пушкина", которая, несмотря на почти невыносимую искусственность и нарочитость положительной конструкции, ценна своим любовно-внимательным отношением к духовной сокровищнице пушкинского творчества. И это приходится повторять и теперь. 	Общая задача познания Пушкина есть, таким образом, отличная от основных, господствующих тем пушкиноведения, задача познания духовного мира Пушкина, во всей широте, сложности и проблематике этого предмета. Предлагаемый этюд не ставит своей задачей не только исчерпать, но и наметить основное содержание этого духовного мира. Мы хотим лишь высказать некоторые общие соображения о путях и задачах "познания Пушкина" в указанном смысле, представить методологически вступительные указания, необходимые для дальнейших исследований по существу.
 	I 	Пушкин-не только величайший русский поэт, но и истинно великий мыслитель. Отрицать этот факт (который был очевиден наиболее чутким современникам Пушкина) теперь, когда наследие пушкинского творчества более или менее приведено в известность, можно только при указанном выше пренебрежительном, невнимательном отношении к его творчеству. Если бы до нас не дошло ни одно поэтическое произведение Пушкина, и мы могли судить о Пушкине только по его письмам, прозаическим работам и наброскам и по достоверно переданным нам устным высказываниям, то этого материала, при внимательном отношении к нему, было бы достаточно, чтобы признать Пушкина самым замечательным русским умом 19-го века и подтвердить суждение Николая 1 о нем как об "умнейшем человеке России". В центре его размышлений стоит, конечно, эстетика и поэтика, литературная критика и история литературы, к которым примыкают идеи в области филологии и лингвистики. Эта область его умственного творчества достаточно известна-хотя и она отнюдь не достаточно изучена. Но Пушкин, не будучи ни в каком отношении типом ученого "специалиста", не ограничивался и познанием области словесного творчества. Пушкин был одновременно изумительным по силе и проницательности историческим и политическим мыслителем, и даже "социологом". Достаточно напомнить об его мыслях по русской и западной истории, об его совершенно своеобразных и проницательных политических воззрениях, об его критике историософской концепции Чаадаева, об его позиции в (предвосхищенном им) споре между западниками и славянофилами, об его идеях в области общих закономерностей общественно-политической жизни. Вряд ли кто решится утверждать, что эти общественно-политические, исторические и историософские идеи Пушкина изучены достаточно внимательно и основательно; доселе русские мыслители гораздо меньшего масштаба привлекали к себе гораздо больше внимания исследователей русской духовной культуры, чем Пушкин. Здесь испытываешь потребность сразу же высказать оценочное суждение: история русских иллюзий и фа
 нтазий, русских заблуждений, изучена гораздо более внимательно и основательно, чем история русской здравой мысли, воплощенной прежде всего в Пушкине. 	Но и этим не только не исчерпана, но даже не выражена сколько-нибудь адекватно сфера умственного творчества Пушкина, не обрисована физиономия его как мыслителя. Истинная сфера его мысли есть в общем смысле слова духовная жизнь человека, а истинное существо его мысли ближайшим образом выражается в том, что он - не мыслитель, как мастер отвлеченного познания, а мыслитель-мудрец. Основное свойство его мысли заключается в ее жизненной проницательности. Его исторические, политические и историософские мысли и обобщения укладываются непосредственно в общие рамки его жизненной мудрости, примыкают к его наблюдениям над человеком и его судьбой вообще. Его замечания на основные, вечные темы человеческой жизни - мысли о женщинах, о любви, браке и семье, о дружбе, об уединении и общении, его этические размышления, его глубоко своеобразные и прочувствованные религиозные идеи образуют почти неисчерпаемую сокровищницу исключительно ценных, гениально умных идей. И притом эти мысли, выраженные всегда лаконически кратко, часто лишь бегло намеченные, всегда изумительно просты, живы, конкретны и трезвы. Этот ум - по основной своей природе, конечно, чистый поэт, который в качестве поэта дерзал утверждать, что "тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман", - в своих "прозаических" суждениях о действительности чужд и следа обычной беспомощности или наивности поэта и мечтателя. Напротив, его мысль всегда остра, проницательна и трезва, полна истинно русского здравого смысла, в простом, "прозаическом" смысле правдива и метка, обладает всеми качествами добросовестно-строгого, никакими предрасположениями незамутненного эмпирического познания. "Мой милый, - пишет он однажды (1825) Бестужеву в споре с ним о положении писателей в России - ты поэт, и я поэт, но я сужу прозаически, и чуть ли не от этого более прав". 	Именно в силу этой трезвости и жизненной мудрости своей мысли, Пушкин ни в малейшей мере не есть "систематический мыслитель", "теоретик". Всякое "философствование", всякое оторванное от конкретности "умозрение" ему чуждо и ненавистно. О нем можно было бы сказать то же, что Гете сказал о самом себе, именно, что он был лишен особого органа для "философии" - и притом на том же основании: на основании прирожденного, инстинктивного сознания, что всякая теория "сера" по сравнению с "златым древом жизни". "Видит Бог, как я ненавижу и презираю немецкую метафизику", пишет он Дельвигу из Москвы в ответ на упрек, что он сблизился с московскими "любомудрами"; и Погодин отмечает в то же время в своем дневнике, что "Пушкин декламировал против философии". С тонкой и убийственной иронией над рационализмом философского склада ума он делает запись: "Все, что превышает геометрию, превышает нас", сказал Паскаль -и вследствие того написал свои философские мысли" 2. 	Идеи Пушкина - всегда простые фиксации интуиций, жизненных узрений, как бы отдельные молнии мысли, внезапно озаряющие отдельные области, стороны реальности. При характеристике мысли Пушкина невольно навязывается и здесь один термин Гете: термин "предметного мышления". Под ним, как известно, подразумевается мышление, которое никогда не удаляется от конкретной полноты реальности, никогда не поддается искушению подменить ее отвлеченными, упрощающими схемами и систематически-логическими связями. 	Вследствие этой простоты, жизненности и непритязательности своих мыслей, Пушкин имеет возможность включить их в свою поэзию, без всякого ущерба для ее чистой художественности, без опасения - обременить ее тяжеловесным легкомыслием. Странная вещь! Казалось бы, содержание поэзии Пушкина достаточно хорошо всем нам известно, и здесь нет ни надобности, ни возможности открывать новые "Америки". А между тем, если высказываешь утверждение, что поэзия Пушкина насквозь насыщена мыслями, что она для нас - не только источник художественного наслаждения, но и истинная сокровищница жизненной мудрости, то это утверждение (уже настойчиво и убедительно неоднократно высказанное - и Тургеневым, и Достоевским, и Мережковским, и Гершензоном) и поныне звучит парадоксом и встречает недоверие. Пушкину слишком на слово поверили в его утверждение, что "поэзия, прости Господи, должна быть глуповатой". В этом суждении выражено, однако, лишь эстетическое отрицание тяжеловесного дидактизма в поэзии, переобремененности поэзии педантическими рассуждениями. "Рассуждений" и "теорий" в поэзии Пушкина действительно не найти; но размышлений, интуитивных мыслей - во всех психологических оттенках, начиная от отдельных блесток остроумия и кончая глубоким и тихим раздумьем, нравственным и религиозным, - в поэзии Пушкина бесконечно много. В ней, конечно, нет ни тяжеловесно-угрюмой философской рефлексии Боратынского, ни напряженной страстности метафизических умозрений Тютчева. Пушкин мыслит на свой лад - так просто, трезво и непритязательно, настолько жизненно-имманентно, как бы из нутра самой жизни, и потому и настолько поэтично, что глубина и ценность его мысли легко ускользают от внимания. 	Нетрудно показать на основании собственных признаний Пушкина, что поэзия и мысль для него составляли неразрывное единство. 	Он не любит "Дум" Рылеева за их непоэтический дидактизм, за то, что они "целят, да все невпопад", и иронически производил слово "думы" от немецкого слова dumm. Но он исключительно высоко-может быть, даже чрезмерно высоко! - ценил стихи Боратынского, и именно потому, что Боратынский "всегда мыслит". Он не может понять "премудрого немца Клопштока", ненавидит всех, "которые на свете писали слишком мудрено, то есть и хладно и темно, что очень стыдно и грешно", но он восхищается Шекспиром и почитает Гете и с презрением говорит о "стихе без мысли в песне модной". В юношеском послании к Жуковскому он говорит о "сладострастье высоких мыслей и стихов". О своем поэтическом вдохновении он говорит: "и сладостно мне было жарких дум уединенное волненье". В другом, более подробном описании поэтического вдохновения ("Осень") говорится, что "лирическое волнение" творческой души, ищущей, "как во сне", "излиться наконец свободным проявленьем", разрешается встречей между мыслями и рифмами: "мысли в голове волнуются в отваге, и рифмы легкие навстречу им бегут". Его завет поэту - дорогою свободною идти, куда влечет его свободный ум, "совершенствуя плоды свободных дум", и смысл его собственной жизни среди печали, труда и горя-"жить, чтоб мыслить и страдать". И точно так же поэт заставляет Онегина в его "альбоме" сетовать на то, что в русской поэзии нельзя найти "познаний" и "мыслей", и ставить риторический вопрос: "дорожит одними ль звуками пиит?" 	С этими поэтическими признаниями о связи поэзии и мысли согласуется известное рассуждение о "вдохновении", которое, в отличие от "восторга", сближается с умственным творчеством: "Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии... Восторг не предполагает силы ума, располагающего частями в отношении целого". Если Пушкин сам определяет поэму "Евгений Онегин" как плод "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет", то это определение применимо вообще к преобладающему большинству его поэтических произведений. Можно смело сказать, что для Пушкина поэзия не только согласима с мыслью и даже требует мысли, но и органически связана с мыслью и образует с ней неразрывное первичное единство. 	Отсюда возникает одна из основных задач изучения и познания Пушкина, доселе систематически и основательно еще не осуществленная: на основании "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет", с безмерным богатством рассеянных как в прозаических произведениях Пушкина, в его письмах, дневниках, заметках и устных высказываниях, так и в его поэзии - адекватно и беспристрастно обрисовать то, что можно назвать жизненной мудростью или жизнепониманием Пушкина. Оставляя пока в стороне сложный философски-эстетический вопрос об отношении между "формой" и "содержанием" поэтического произведения и относительного значения обоих этих моментов для определения его истинного "смысла" (к обсуждению этого вопроса мы перейдем тотчас же ниже), - мы не боимся высказать здесь с полной определенностью наше старомодное с точки зрения господствующего эстетизма убеждение: выраженные в поэтическом творчестве мысли образуют, правда, не единственное и не исчерпывающее, но все же весьма существенное содержание этого творчества. И эти мысли, правда, умаленные в своей значительности и полновесности, сохраняют все же свое значение и в отвлечении от своей поэтической формы. Было бы, конечно, варварством пренебрегать поэтической формой как чем-то "внешним" и "несущественным", и интересоваться только сухим, отвлеченным осадком мыслей как содержанием поэзии - уже глубина и интимность связи между мыслью и словом убеждает в неадекватности такого примитивного отношения. Но да позволено будет утверждать, что не меньшее варварство лежит в эстетизирующем пренебрежении к умственному содержанию поэзии, в формалистическом отношении к содержанию, как тоже лишь чисто формальному элементу поэзии. 	Но здесь мы наталкиваемся на проблему, недавно поставленную и с большой страстностью обсуждавшуюся в "пушкиноведении"- на проблему так наз. "автобиографизма" поэзии Пушкина. Для нас здесь вопрос идет о том, в какой мере можно и должно "брать всерьез" настроения, мысли и признания Пушкина, выраженные в его поэзии, видеть в них свидетельства его подлинных убеждений, его реального жизненного опыта и миросозерцания. В известной мере вопрос этот сводится к общему вопросу об отношении поэтического творчества к подлинной личной жизни творца. Обычный средний читатель склонен здесь впадать в одну из двух крайностей: либо грубо, по-сыщицки, искать в мотивах поэтического творения признаний об обстоятельствах интимно-личной жизни поэта, либо, напротив, видеть в поэтическом творении лишь красивый вымысел, фантазии, не имеющие никакого отношения к подлинной, серьезной духовной жизни поэта. Сам Пушкин пророчествовал против этих двух отношений (с особенной горечью - против последнего). Если в "Онегине" на подозрение, что он изображает в герое поэмы самого себя, он отвечает: "как будто нам уж невозможно писать поэмы о другом, как только о себе самом", то в "Ответе анониму" он жалуется напротив: 	Холодная толпа взирает на поэта, 	Как на заезжего фигляра: если он 	Глубоко выразит сердечный тяжкий стон, 	И выстраданный стих, пронзительно-унылый, 	Ударит по сердцам с неведомою силой, - 	Она в ладони бьет и хвалит иль порой 	Неблагосклонною кивает головой. 	Но замечательно, что это последнее, заранее недоверчивое отношение читателя к правдивости и жизненной серьезности мотивов поэтического творчества играет особенную роль в господствующем взгляде на творчество именно Пушкина. Средний русский читатель не сомневается в правдивости трагических признаний Лермонтова, Блока или Есенина, но склонен видеть одно лишь т. наз. "чистое искусство", т. е. искусство без правдивого жизненного содержания, в лирике Пушкина. Это объясняется, по крайней мере до известной степени, действием на нас художественного совершенства творений Пушкина. Магическая сила художественного преображения являет нам его творения, как прекрасные, пластические создания, как бы обладающие собственным бытием и значимостью, вне связи с горячей кровью их творца, отрешенные от личной духовной глубины, из которой они возникли. Но теперь, 100 лет после смерти Пушкина, при накоплении достаточного биографического и историко-литературного материала о нем, пора, казалось бы, более глубоко и вдумчиво уяснить себе это соотношение и более внимательно отнестись к духовной жизни и личности Пушкина. 	Высказанные недавно в литературе о Пушкине два крайних взгляда на тему об "автобиографизме" его поэзии - более или менее соответствующие указанным выше двум обывательским мнениям об автобиографическом значении вообще поэтических произведений - кажутся нам оба несостоятельными. В то же время как, напр., Ходасевич считает возможным по фабуле "Русалки" воссоздавать историю деревенского романа Пушкина и даже от судьбы "мельника" умозаключать к судьбе отца соблазненной Пушкиным крестьянской девушки, или в то время, как Гершензон доводит свое признание автобиографизма поэзии Пушкина до того, что по фразе посвященного Гнедичу стихотворения "и светел ты сошел с таинственных высот" склоняется к предположению, что Гнедич жил в верхнем этаже Публичной Библиотеки, - Валерий Брюсов считает самые, казалось бы, глубоко-интимные темы пушкинской лирики безразличными мотивами для упражнения поэтического мастерства, а заслуженный автор книги "Пушкин в жизни", В. Вересаев - прямо-таки вопреки им же собранному биографическому материалу! - отказывается видеть серьезные и искренние признания даже в самых глубоких и прочувствованных стихах Пушкина на моральные и религиозные темы. 	Оба мнения, повторяю, представляются явно несостоятельными; однако, первое из них, при всех его очевидных преувеличениях и крайностях, все же несомненно ближе к истине, чем последнее, - ближе к целостному восприятию духовной личности Пушкина. 	Надо условиться, что надлежит разуметь под "автобиографизмом" поэзии вообще. Поэту нет, по общему правилу, никакой надобности воспроизводить в своем творчестве внешние подробности своей эмпирической личной жизни, и дар поэтического воображения прямо предполагает, что поэт обладает способностью "выдумки", т. е. - смотря на дело глубже - способен духовно-эстетически переживать и воплощать мотивы, которых он конкретно не переживал в своей эмпирической судьбе. Никто не будет предполагать, что Шекспир должен был сам быть преступным честолюбцем по образцу Макбета, сам пережить любовь Ромео к Джульете, пострадать от неблагодарных дочерей, как король Лир, или совершить злодейства Ричарда III. Однако, в более глубоком смысле всякая истинная поэзия остается все же тем, что Гете называл "Gelegenheitsdicheichtung" *. При всем различии между эмпирической жизнью поэта и его поэтическим творчеством, духовная личность его остается все же единой, и его творения так же рождаются из глубины этой личности, как и его личная жизнь и его воззрения, как человека. В основе художественного творчества лежит, правда, не личный эмпирический опыт творца, но все же всегда его духовный опыт. 	В этом более глубоком и широком смысле автобиографизм, в частности, поэзии Пушкина не подлежит ни малейшему сомнению. Можно смело утверждать, что все основные мотивы его лирики выражают то, что было "всерьез", глубоко и жизненно прочувствовано и продумано для себя самого Пушкиным, и что большинство мотивов и идей его поэм, драм и повестей стоит в непосредственной связи с личным духовным миром поэта. В более глубоком смысле слова Гершензон безусловно прав, утверждая правдивость Пушкина-поэта. "Выдумывать" мысли и чувства, которых он сам не пережил, которые были чужды его духовному опыту, он просто не мог - это есть дело мастеров стихотворного искусства, а не великого истинно гениального поэта, который, по убеждению Пушкина, всегда "простодушен". 	По образцу "поэтического хозяйства" Пушкина, недавно так интересно прослеженного Ходасевичем, можно и должно поэтому -это есть одна из основных, доселе не осуществленных задач познания Пушкина- исследовать то, что можно было бы назвать его "духовным хозяйством". В творчестве Пушкина мы находим ряд основных, излюбленных духовных тем и идей, которые проходят через всю его поэзию и одновременно находят себе подтверждение в биографических и автобиографических материалах и в его прозаических размышлениях и суждениях. Укажем только для примера немногие, наудачу выбранные из множества таких типично пушкинских идей, каждую из которых можно подтвердить целым рядом их выражений как в поэзии Пушкина, так и в прозаических работах, автобиографических признаниях и биографических материалах (нижеприводимые сопоставления отнюдь не имеют исчерпывающего характера). 	Идея равнодушия природы к человеческой судьбе и ее трагизму: "равнодушная природа", сияющая своей "вечной красой" "у гробового входа" (Стансы); "брось одного меня в бесчувственной природе" (Элегия, 1816); "Блажен, кто понял голос строгий необходимости земной" (Вариант из Евгения Онегина); "от судеб спасенья нет" (Цыганы); "...иль вся наша жизнь ничто, как сон пустой, насмешка Рока над землей" (Медный всадник). После наводнения "утра луч... не нашел уже следов беды вчерашней; багряницей уже прикрыто было зло", и с этим бесчувствием природы сближается "бесчувствие холодное" народа, в силу которого все быстро вошло "в порядок прежний" (там же). Из писем: "Судьба не перестает с тобою проказить. Не сердись на нее - не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? Ни ты, ни я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего" (Вяземскому, 1826). - "Перенеси мужественно перемену судьбы твоей, то есть, по одежке тяни ножки, все перемелется, будет мука" (Соболевскому, 1828). - К этому мотиву близко пушкинское убеждение в невозможности счастья (ёje suis athйе du bon-heur je e'en crois pas" - письмо к Осиповой, 1830), - мысль, которую можно проследить через все его поэтическое творчество ("на свете счастья нет" - одно из последних стихотворений 1836, как и в лицейских стихотворениях - "страдать есть смертного удел", "дышать уныньем - мой удел") и через все автобиографические данные. 	Мысль о привлекательности, заманчивости опасности, риска жизнью: "упоение в бою и бездны мрачной на краю" ("Пир во время чумы"). "Перед собой кто смерти не видал, тот полного веселья не вкушал и милых жен лобзаний не достоин" ("Мне бой знаком..." 1820). "Пушкин всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало радость узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он задумывался" (Восп. Липранди. Вересаев. Пушкин в жизни. 1, 110). "Готов был радоваться чуме" - письмо к невесте 1830. То же в "Заметках о холере" (сравнение ее с поединком). "Пушкин говорил Нащокину, что ему хотелось написать стихотворение или поэму, где выразить это непонятное желание человека, когда он стоит на высоте, броситься вниз. Это его занимало" (Рассказы о Пушкине, зап. Бартеневым, М., 1925. С. 44). Ср. эпизод в "Выстреле" - беспечная еда черешен под пистолетом противника, - имеющий, как известно, автобиографическое значение, и историю множества дуэлей Пушкина и вообще его безумной храбрости. По свидетельству Булгакова, Пушкин "всю жизнь искал смерти". 	Идея "пенатов", культа домашнего очага, семьи, домашнего уединения, как основ духовной жизни: "Домовому" (1819); "Поместья мирного незримый покровитель" и т. д. "Гимн пенатам" (1829). Труд - друг "пенатов святых" ("Миг вожделенный настал"), "Любовь к родному пепелищу..." ("Два чувства равно близки нам"). "Вновь я посетил" (1835). "Пора, мой друг, пора..." (1836). Ср. автобиографическую запись: "Скоро ли перенесу свои пенаты в деревню и т. д." (1836). "Без семейственной неприкосновенности (жить) невозможно. Каторга не в пример лучше" (письмо к жене 1834) и мн. др. 	Скептическое отношение к духовной жизни женщины: отрывок "Женщины" из "Евгения Онегина" ("...как будто требовать возможно от мотыльков иль от лилей и чувств глубоких, и страстей"). "Легкая, ветреная душа" женщин; "нечисто в них воображенье, не понимает нас оно, и, признак Бога, вдохновенье, для них и чуждо и смешно..." (Разговор книгопродавца с поэтом). Ср. "Соловей и роза". "Их (читательниц) нет и не будет на русской земле, да и жалеть нечего" (письмо Бестужеву 1823). Отрывок из писем, мыслей и замечаний: "Женщины везде те же. Природа, одарив их тонким умом и чувствительностью самой раздражительной, едва ли не отказала им в чувстве изящного..." А. П. Керн в своих воспоминаниях (Л. Майков. Пушкин) говорит, что Пушкин был "невысокого мнения о женщинах". 	К таким, проходящим через все творчество и всю жизнь Пушкина идеям относятся, напр.: идея просветления через страдания, тихой радости на дне скорби,- воспоминания детства, как основа жизни и отсюда неколебимая верность месту, где протекало детство, друзьям детства и отрочества - связь эротической любви с религиозным сознанием - особая значительность осени, как космического состояния, близкого трагизму человеческой жизни -указанная уже выше связь поэтического творчества с мыслью, познанием, чтением мудрецов - бесплодие прошлых наслаждений и нарастание в течение жизни печали - ничтожество славы и религиозное призвание поэта - мотив покаяния и нравственного очищения - мотив "благоволения" к людям - и многое другое. (В этом примерном перечне мы сознательно не упоминаем более общеизвестных мотивов, как идея самоценности поэзии, презрение к толпе, любовь к простоте сельского быта, культ героев и творцов и т. п.). 	Подводя итоги, можно сказать: тема "Пушкин - мыслитель и мудрец", - иначе говоря, тема "жизненная мудрость Пушкина", как она выражена в его размышлениях о закономерностях в личной духовной жизни человека - может и должна быть разработана, прежде всего, в отвлечении от поэтической формы его творчества. Из совокупности литературных произведений Пушкина, его писем и биографических материалов о нем может и должен быть извлечен чисто "прозаический" осадок его мыслей; "умственное хозяйство" Пушкина должно быть, наконец, инвентаризовано и систематизировано. В существующей критической литературе о Пушкине можно, конечно, найти иногда очень ценный подготовительный материал для этой задачи (напоминаем снова здесь о классической статье Мережковского). Но все доселе сделанное носит, во-первых, характер первых дилетантских, не методических, не претендующих на полноту набросков и aperзus **, к тому же обычно соединяющих указанную нами задачу с совершенно иной задачей эстетической критики, и, вовторых, все же безмерно мало по сравнению с полнотой содержания пушкинской мудрости (к другому методологическому дефекту большинства этих попыток мы еще вернемся). Несмотря на почти необозримое обилие литературы "пушкиноведения", не сделаны даже необходимые подготовительные работы; не существует полного собрания устных высказываний Пушкина (по образцу, напр., "Gesprдсhe mit Goethe" Biedermann'a ***) 3 ; не существует даже собрания "афоризмов" Пушкина.
 	II
 	Но, конечно, мы далеки от мысли, что таким осадком отвлеченно выраженных мыслей Пушкина исчерпывается его духовный мир. Если бы это было так, Пушкин не был бы поэтом. Поэтому наряду с указанной выше задачей сохраняет свое значение и задача исследования целостного духа поэта Пушкина. Познание этого целостного духа одно лишь в состоянии дать нам адекватное представление о духовном мире Пушкина, о конкретной полноте и "стиле" его "мудрости". Эта задача собственно и есть задача до конца осознавшей свое назначение эстетической критики. С первого взгляда могло бы показаться, что в этом отношении в русской критической литературе о Пушкине сделано уже - если не достаточно, то во всяком случае много. Недаром же литературная критика в течение всего 19-го века и отчасти до нашего времени была излюбленной и господствующей формой русской мысли вообще. Мы отнюдь не склонны огулом отвергать эту литературу и относиться к ней с пренебрежением. У Киреевского, Белинского, Аполлона Григорьева, Страхова, Вл. Соловьева, Мережковского есть много ценных мыслей о поэзии Пушкина. Мы не можем, однако, теперь с другой стороны не признать, что русская литературная критика, на низкий уровень которой в свое время так горько жаловался сам Пушкин, даже у лучших своих представителей всегда была в том или другом направлении тенденциозна, страдала предвзятостью в своих методических предпосылках, в понимании своего назначения. Преобладающее направление искало, вопреки ясному указанию самого Пушкина, в его поэзии "тенденцию", "нравоучение", игнорируя поэтическую форму и, тем самым, подлинный поэтический смысл его творений (даже критика Вл. Соловьева, напр., на наш нынешний вкус страдает явным рационализмом и утилитаризмом). Противоположное направление восхищалось Пушкиным, как "чистым поэтом", т. е. ограничивалось эстетической в узком смысле оценкой формы его поэзии в ее отвлечении от содержания и от целостного духовного мира ее творца, к тому же

 часто исчерпывалось чисто дилетантским изъяснением своего преклонения перед совершенством формы. В последнее время оно сменилось серьезным "формалистическим" направлением, давшим уже ценные итоги тонкого и солидного изучения формы поэзии Пушкина. Но это формалистическое направление разделяет с прежним дилетантским эстетизмом убеждение в несущественности "содержания" поэзии вообще и пушкинской поэзии в частности и потому совсем не занимается изучением формы поэзии Пушкина в ее значении для познания его духовного мира. Один из самых заслуженных представителей этого формалистического направления не так давно высказал утверждение, которое мы не можем назвать иначе, как чудовищным, что со стороны содержания, отвлеченного от формы, поэзия Пушкина вообще не может быть познана и не отличается от поэзии Надсона. Его собственная попытка определить своеобразие духовного мира Пушкина через анализ поэтической формы свелась к, может быть, верному, но явно ничтожному результату: к открытию "динамизма" образов Пушкина 4. 	Ясно, что в литературной критике о Пушкине что-то основное доселе не в порядке. Это основное есть понимание подлинного отношения между "формой" и "содержанием" поэзии, на котором одном лишь может быть основано раскрытие целостного духовного мира поэта. Мы должны поэтому здесь вкратце остановиться на общем вопросе 5. 	Обычно представляют себе дело так, что поэтическое произведение имеет "содержание" - мысли, тему, сюжеты, в нем выражаемые-и "форму", в которой этоучиях - само принадлежит к смыслу творения, к тому, что оно хочет сказать. Но, с другой стороны, "что" поэтического творения, то, что в узком смысле противопоставляется его форме, как "содержание" - его тема, мысли, восприятия реальности - должно быть так подобрано и соединено, чтобы давать впечатление некого "как" - чтобы иметь стиль или, точнее, чтобы самому быть стилем. 	Другими словами: само различение между "содержанием" и "формой", в сущности, неадекватно существу художественного произведения. Это различение может иметь отчетливый смысл только в отношении прозаического сознания. В научном произведении, напр., можно осмысленно и отчетливо различать между егоо вместе - и потому как бы мгновенное откровение глубочайшей религиозной основы мирового и человеческого бытия. Истинная поэзия - а, стало быть, поэзия Пушкина - всегда символична. Чтобы быть символичной, поэзии нет никакой надобности в мудреном, замысловатом, нарочитом "символизме". Напротив, чем она проще и менее притязательна, чем более наивно она описывает самое простое, эмпирическую действительность мира или личный душевный опыт поэта-тем более эффективна невыразимая магия искусства, превращающая простые, общеизвестные явления в символы глубочайших новых откровений, и тем полнее и убедительнее символический смысл поэтического творения. Такого рода неумышленный, гениально-наивный символизм присущ поэзии Пушкина, - и, может быть, не было на свете поэта, который в этом отношении превосходил бы Пушкина или равнялся ему. Как ему нет надобности "искать вдохновения" ("искать вдохновения всегда казалось мне смешной и нелепой причудой" -говорил он), так ему нет надобности самому задумываться над "смыслом" своего творения ("вот на! Цель поэзии - поэзия"). Он не ищет и не дает "миросозерцания"; он занят в поэзии простым миронаблюдением или простой исповедью своей духовной жизни; он есть чистое "эхо" мирового бытия, внешнего и внутреннего. Но так как это есть отклик поэтический, то простое описание и простое признание становится мудрым откровением. 	Отсюда ясно, что приведенные выше общие соображения об отношении между "формой" и "содержанием" и о "смысле", который можно и нужно искать в поэзии, имеют особо существенное значение именно в отношении поэзии Пушкина. В отношении поэтов меньшей силы и полноты намеченная выше проблематика соотношения между формой и содержанием практически не столь существенна. Поэты, так сказать, односторонние имеют свою тему, которую - при всех оговорках о неразрывности и взаимопронизанности формы и содержания - не трудно все же непосредственно уловить. Не распространяясь здесь об индивидуальной тематике отдельных поэтов, укажем лишь на два общих типа поэтов субъективных и объективных: у первых (в русской литературе, напр., у Лермонтова, Блока и Есенина) поэзия есть преимущественно исповедание личных душевных переживаний поэта, у последних (напр., Боратынского и Тютчева) - раскрытие объективных тайн бытия (то и другое, конечно, имеет силу лишь cum grano salis ****, именно с оговоркой "преимущественно", так как в основе всякой поэзии всегда есть единство переживания и ведения, единство субъективного и объективного). Лермонтов, напр., обладая могучим даром поэтического слова, умеет выразить свою тоску, свой трагизм, и заразить ими читателя - но настолько субъективен, что в сущности не в силах поведать нам (и самому себе), чем особенно и от чего он страдает. Блок пытается это сделать в мудреных замысловатых идеях, но тоже остается беспомощным. Тем легче читателю и эстетическому критику уловить "содержание" их поэзии, которое есть чистое "настроение". Еще легче это сделать в отношении другого типа поэтов - поэтов "объективных". Боратынский и Тютчев суть поэтыфилософы, каждый на свой лад, и не трудно воспроизвести их "миросозерцание", их "философскую систему" -пессимистическую философию бессмыслия жизни и обреченности человеческого духа у Боратынского, и дуалистически-пантеистическую натурфилософию борьбы между хаосом и светом, страстя
 ми и Христом у Тютчева. Уже несколько более проблематичной была бы характеристика в этом отношении Фета: лирика его, по существу прежде всего чисто субъективная, вместе с тем "философична", сосредоточивалась на том неизъяснимом, первичном слое переживаний, который находится как бы на пороге между субъективным настроением и объективным восприятием, в таинственной первобытной сфере, предшествующей этой дифференциации. 	Совсем иное дело - Пушкин. Будучи чистым поэтом, абсолютным образцом поэтической натуры (по верному, но обычно ложно понимаемому определению, которое впервые дал Гоголь), он не "философ" и не поэт своих "настроений". Он всегда и во всем - наивный мудрец - ведатель жизни. Его познание объективного бытия никогда не стремится открыть основу реальности, "вещь в себе" позади явлений; оно всегда имманентно явлениям жизни, просто их воспроизводит, но именно поэтому, рисуя полновесным словом картину жизни, пронизывает ее соками духовной жизни и открывает конкретное существо явлений полнее и глубже всякого философа. И его исповедание личной жизни и судьбы никогда не есть простое субъективное признание, как бы просто словесный вздох или возглас, а всегда преображено мудростью, слито с познанием объективной закономерности жизни, выступает как пластичный образ некого отрезка или некой стороны общечеловеческого духовного бытия (отсюда - тот, уже отмеченный выше факт, что глубокий трагизм и пессимизм Пушкинского жизнечувствия, пронизывающий всю его поэзию, не заражает среднего читателя так непосредственно, как признания субъективных поэтов, и часто совсем не замечается). 	Сказанным уясняется особая трудность - но и особая важность - познания "мудрости Пушкина" в ее адекватном и полном, именно поэтическом существе. Она, как указано, никогда не есть ни только субъективное настроение, ни только объективная теория бытия. Она, в качестве истинной, совершенной поэзии, есть откровение бытия - сама реальность, обретшая голос и повествующая о самой себе. Она есть то последнее живое знание или знание-жизнь, в котором не субъективное сознание данной личности что-нибудь знает и сообщает нам о жизни, а сама жизнь в стихии слова сознает себя и являет нам себя осознанной и опознанной. Это живое ведение или, вернее, эта самопознавшая себя жизнь не исчерпывается никакими "мыслями" или "идеями". Ее идеальное содержание выразимо лишь в комплексе противоборствующих и взаимно уравновешивающих друг друга идей - есть "соединение противоборствующего и гармония разнородного", как определял самое жизнь древний Гераклит. Но, будучи реальностью, она не исчерпывается ли этой полнотой своею в идеально-реальном, мыслительно-жизненном существе? Повторя - полная "система" 6. Будучи реальностью, она вообще не есть идея или комплекс идей, а есть конкретность жизни; она живет, питаясь стихией слова, этого откровения духовной жизни. 	Осмыслена ли, постигнута ли поэзия Пушкина в этом своем идеально реальном, мыслительно-жизненном существе? Повторяем: не будет пренебрежением к заслугам многих почтенных критиков и истолкователей признание, что в этом отношении мы имеем лишь первые, несовершенные попытки. Исследователи идейного содержания, мыслей поэзии Пушкина должны понять, что здесь дело идет о чем-то большем, чем мысли и идеи, что даже самая богатая система идей есть-так же, как в отношении религии- лишь схематическая, упрощающая и как бы замораживающая, сковывающая жизнь транскрипция живого духа этой поэзии. И исследователи формы, слов и звуков поэзии Пушкина должны понять, что, по собственному признанию поэта, он дорожит не "одними звуками", что тщательное, утонченное изучение формы есть постижение полновесной тайны слова, как откровения духовной жизни, как раскрытия, в глубине духа, самой реальной жизни. Своеобразие и прелесть поэтического языка Пушкина есть своеобразие и прелесть его духовного мира (Достаточно вспомнить хотя бы о великом показательном значении простоты его речи!) 	Один пример вместо возможного их бесчисленного множества! В одном стихотворном отрывке Пушкин выражает требование, чтобы его душа всегда была "чиста, печальна и покойна". Какая магия мысли и жизни заключена в этих трех простых, легко произносимых словах, связанных между собою каким-то успокоительно-медлительным ритмом! Со стороны идейного содержания это есть идеальный образец глубочайшей, просто и адекватно выраженной мудрости, стоющей многих томов философских трактатов по этике. В поэзии Пушкина сюда примыкает и "светлая печаль" любящей и горящей души в элегии "На холмах Грузии", и ласковое утешение "не печалься, не сердись... все мгновенно, все пройдет, - что пройдет, то будет мило", и вера в тихое наслаждение среди жизни, подверженной "труду и горю" и посвященной мысли и страданию (элегия "Безумных лет..."), и мудрый, чистый, непритязательный, русско-христианский аскетизм разбитого сердца Тани (заключительная сцена Онегина), и преображение мятежной любви в умиленную бескорыстную нежность ("Я вас любил" и "Каков я прежде был..."), и умиротворяющая ласка ветерка после промчавшейся бури ("Туча", "Аквилон") - и многое другое. В прозе и автобиографических свидетельствах Пушкина сюда же относятся, напр., мысли о евангелии и о христианском идеале в рецензии на книгу Сильвио Пеллико, и афоризм "нет истины, где нет любви" (А. Радищев), и тихая мудрость известного письма к Плетневу ("вздор, душа моя; не хандри...- были бы живы, когда-нибудь будем и веселы") и т. п. Но это есть не только этическая мысль и не только исповедь о настроении. Будучи тем и другим сразу, оформленные ритмом и гармонией звуков, эти три слова суть сама живая реальность, самообнаружение некой глубочайшей первоосновы духа, откровение общечеловеческой духовной реальности, в которой, как в зерне, заключена и вся трагическая судьба, и вся творчески очищающая сила человеческого духа. 	Этого одного примера, быть может, достаточно, чтобы дать почувствовать читателю, как много живой мудрости и мудрой жизни заключено в поэзии Пушкина, и как относительно мало еще сделано в ее познании.
 	III
 	С развитым выше тесно связана еще одна сторона поэтического духовного мира Пушкина, уяснение которой методологически чрезвычайно существенно для всякого опыта познания его живой мудрости. Мы имеем в виду общеизвестный универсализм пушкинского духа и его поэзии. Под универсализмом мы понимаем не только и не столько формально-художественный универсализм, о котором говорил Достоевский - способность перевоплощения, сочувственного восприятия чужих и прошедших культур. Универсализм этого рода, конечно, тоже присущ поэзии Пушкина, однако, думается, совсем не так характерен для нее, как это пытался доказать Достоевский. А главное: утверждение универсализма в этом смысле либо опять возвращает нас к ложному представлению о "чистом" поэте, лишенном собственного оформленного содержания и именно потому способном "перевоплощаться" во всякие формы, либо же само предполагает признание внутреннего, существенного универсализма духовного мира самого Пушкина. Лишь универсализм в этом последнем смысле мы имеем здесь в виду, - почти безграничную широту его духа. Кому недостаточно в этом отношении свидетельства поэзии Пушкина, имеет свидетельства биографические: "Пушкин ... выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем" (Плетнев); "натура Пушкина была более открыта к сочувствиям, нежели к отвращениям; в нем было более любви, нежели негодования" (Вяземский). "Пушкин мне говорил: "у всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и до Царя" (А. Смирнова по записи Я. Полонского). Это качество благоволения и сочувствия вытекает из широты его духа, из факта, что его дух действительно (а не только формально-художественно) охватывает всю неизмеримую сферу человеческой духовности, что ему поистине не чуждо ничто человеческое. Поэтому он по своему существу в глубочайшем смысле слова сверхпартиен: он не замыкается ни в каком "миросозерцании", ни в каком духовном направлении, ни в какой односторонней теории. Он мог

 бы повторить слова Гете, что реальность укладывается в любую теорию лишь на тот лад, на какой живое тело подходит ко всякому кресту, на котором оно распинается. "Мысль отдельно никогда ничего нового не представляет; мысли же могут быть разнообразны до бесконечности" (рецензия на книгу Сильвио Пеллико). При чтении Пушкина мы имеем всегда впечатление какой-то бесконечной широты духовного горизонта. Душа его раскрыта для всего-для радостей жизни и для мрачного уныния и тоски, для гармонии и для дисгармонии в жизни, для диких, безумных страстей и мудрого стоического спокойствия, для одиночества и для общения, для аристократической утонченности и для простоты народной жизни, эпикуреизма и жертвенного героизма, для квиэтизма и для творческой энергии, для гордости и для смирения, для непреклонного отстаивания свободы и для мудрого понимания смысла власти и подчинения. После декабрьского восстания, он шлет привет всем своим друзьям- и тем, кто проводит жизнь "на службе царской", в "пирах разгульной дружбы" и в "сладких таинствах любви", и тем, чья жизнь проходит "в бурях и в житейском горе", и кто толпится "в мрачных пропастях земли". По поводу того же события он пишет Дельвигу: "Не будем ни суеверны, ни односторонни, как французские трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира". 	Так как мысль Пушкина всегда предметна, направлена на всю полноту и целостность бытия и жизни - более того, есть, как указано, как бы самооткровение самой конкретной жизни, то его жизненная мудрость построена на принципе совпадения противоположностей (coincidentia oppositorum), единства разнородных и противоборствующих потенций бытия. Поэтому все попытки приписать Пушкину какое-либо однозначное, отвлеченно-определенное отношение к проблемам жизни, отыскать у него "миросозерцание", основанное на каком-либо одном принципе, заранее безнадежны и методологически превратны. Эти попытки постоянно повторяются в литературе о Пушкине: даже такой человек, как Достоевский, не удержался от соблазна - как ядовито замечает Конст. Леонтьев - "превратить героического, чувственного, языческого Пушкина в смиренного христианина" (причем не нужно забывать, что эта противоположная характеристика Леонтьева так же одностороння). 	В этом заключается одна из основных методологических трудностей в истолковании - и даже в простом восприятии-духовного мира Пушкина. Средний русский читатель-не говоря уже об иностранцах, для которых не только Достоевский, но и Максим Горький "интереснее" Пушкина - склонен прилагать к Пушкину французскую поговорку: qui trop embrasse malй treint *****. Кто дает все, тот, как будто, не дает ничего определенного. Его духовный мир становится расплывчатым и неопределенным; он кажется безличным, как эхо, которому сам Пушкин уподобляет поэта, как безразличный, индивидуально не оформленный сочувственный отклик на все существующее. 	В действительности, однако, духовный мир Пушкина, несмотря на его изумительную широту и универсализм, все же есть вполне определенная, строго оформленная реальность; своеобразный "дух Пушкина" незримо, но ощутительно веет во всех его творениях и мыслях, как и в его языке. Достаточно ощутить невыразимое своеобразие русской стихии, разлитой в его поэзии, достаточно почувствовать, с другой стороны, явное отличие этого духа от духа Гоголя, Лермонтова, Достоевского и Толстого, чтобы иметь хотя и неопределенное, но ясное сознание строго оформленного, индивидуального своеобразия духовного мира Пушкина. Бесконечно сложная и богатая гармония этого мира составлена все же из определенного сочетания в ней определенных господствующих мотивов. Этот дух есть огромный лабиринт, в котором легко заплутаться, и который кажется необъятным и неупорядоченным - так много в нем комнат и переходов, - но который все же построен по определенному стройному плану. 	Духовный мир Пушкина многослоен; он слагается из целого ряда отдельных слоев духовности, которые располагаются в порядке их относительной глубины - от поверхности духовной жизни вглубь. Каждый из этих слоев сам по себе уже, конечно, содержит многообразие различных моментов. Из качественного состава отдельных слоев и их расположения по вертикальному измерению вглубь и, тем самым, из их иерархического строя слагается качественная общая определенность этого бесконечно богатого духовного мира. Познание его должно поэтому вестись в порядке фиксирования и определения отдельных его слоев и затем состоять в усмотрении единства и общей структуры целого. Наметив здесь вкратце - опять-таки в виде программатически-примерной схемы, без притязания на полноту и совершенную точность, лишь для предварительной ориентировки - эти отдельные слои и соотношения между ними, попытаемся дать как бы некий краткий реестр духовного хозяйства Пушкина или набросок "феноменологии" пушкинского духа. 	На поверхности, почти совпадая с сферой физиологически определенной душевности (темперамента), стоит духовный слой, который можно обозначить общим именем жизнерадостности. Одним из символов этого духовного слоя является у Пушкина вино (особенно "шипучее" - шампанское). Этот слой находит свое выражение в упоении вином, восторгами чувственной любви, музыкой (все три начала Лютерова - "Wein, Weib und Gesang" - прямо отождествляются в описании музыки Россини в "Путешествии Онегина"). Сюда же относится веселость Пушкина, его шутливость и его (по свидетельству Хомякова) "чарующий" смех; сюда относится, с другой стороны, его любезность к людям, простодушие, ребячливость и детская привязанность. Это есть "вечно детское" в духе Пушкина. Этот слой сам слагается из двух противоборствующих начал: душевной гармоничности и бунтарства. С одной стороны-ласковое любовное приятие всего, готовность любовно идти всем навстречу, всем интересоваться и наслаждаться - и, с другой стороны, потребность излить избыток жизненных сил в буйстве, в постоянном восстании против всего стесняющего жизнь, - анархическое умонастроение. 	Но непосредственно под этим слоем лежит другой, прямо ему противоположный, психологически выражающийся в настроениях тоски, хандры (Пушкин сам называет себя "хандрливым"), уныния и скуки. В силе и глубине этого духовного состояния Пушкин (что часто упускается из виду) не уступает самым ярким представителям тоски и уныния в русской литературе и сам сознает себя именно в этой своей черте глубоко национальным ("от ямщика до первого поэта - все мы поем уныло"). Как и все остальное в его духовном мире, это не остается у него чисто субъективным настроением; в силу его дара мысли, оно является основой для целой пессимистической философии жизни, которую нетрудно извлечь из Пушкина (не исчерпав этим, однако, его духовного мира). В этом пессимизме раскрывается вечная трагическая противоположность между духом и "равнодушной природой" (причем к природе относится и бесчувственная толпа, и общий уклад социальной жизни). Отсюда культ гордого одиночества, бегство из города в деревню, и общее состояние разрыва и противоборства между духовной жизнью и эмпирической реальностью. В этом слое пессимизма чисто эмпирическое буйство темперамента, анархизм от избытка жизненных сил, превращается в демонизм, в культ анархического начала в бытии ("ветру и орлу и сердцу девы нет закона; гордись, таков и ты, поэт - и для тебя закона нет!" - мотив, отмеченный Мережковским и Гершензоном). Отсюда - глубокое ведение мрачных демонических страстей, в котором Пушкин не уступает Достоевскому (Мазепа, Герман в "Пиковой Даме", "Скупой рыцарь", "Пир во время чумы", "Египетские ночи" и пр.). 	В этом слое открывается впервые - в порядке того, что Гегель называет "несчастным" и "разорванным сознанием" - сфера чистого духа в его отличии от эмпирии жизни. Полный богатого духовного содержания переход ведет отсюда в третий слой примиряющей, по существу уже религиозной духовности. Прежде всего в состав пессимизма входит и трагедия нравственного сознания - муки совести, в которой открывается нравственное, очищающее сознание ("Борис Годунов", Мазепа, "Воспоминание" и пр.). Кажется, доселе еще недостаточно усмотрено, что в художественном изображении нравственного начала Пушкин не имеет себе соперниковдаже в лице Достоевского, у которого чисто нравственный момент духа все же поглощается отчасти сферой инстинктивных реакций, отчасти-началом религиозным. Нравственное страдание-муки совести- ведет дальше к радости и успокоению нравственного очищения, духовного катарсиса (тема возрождения, очищения от страстей и заблуждений, духовного преображения). Параллельно этому пути нравственного очищения идет путь через момент духовного творчества. Опятьтаки, думается, недостаточно замечено, что Пушкин есть единственный в русской литературе поэт творческого начала духа. Этот момент творчества он переживает и изображает прежде всего на примере собственного, поэтического творчества, художественного вдохновения, связанного с упорным трудом, с напряженной работой познающей мысли, - причем процесс художественного вдохновения и творчества есть всегда вместе с тем процесс общего духовного очищения и облагорожения - и воспринимает его и в общей форме творчества в широком смысле (образ Петра Великого, чутье к государственному и культурному творчеству!). 	Эти пути ведут, как указано, в третий, самый глубокий слой духовности-в область религиозного примирения и просветления. Прежде всего, самый пессимизм Пушкина многослоен, имеет множество оттенков и как бы иерархических ступеней, от мрачного озлобления и безнадежного уныния до спокойной стоической резиньяции и благостного мудрого аскетизма. В конце этого пути лежит чистая, простодушная благостность. О ней свидетельствует галерея правдивых изображений добрых, благородных, чистых сердцем русских людей (тоже -величайшая редкость в русской литературе!). Но главным ее выражением является сила просветления, гармонизации, преображения, которою владеет дух Пушкина, и которая сияет в его творениях (в их содержании и форме). Эту силу можно надлежащим образом понять при учете той сферы дисгармонической, бунтующей духовности, которую она преодолевает и преображает (тогда как обычно "гармоничность" Пушкина топорно противопоставляют мнимо "более глубокому" трагизму других великих представителей русского духа). 	В этой сфере раскрывается глубокое, истинно русско-христианское по основным своим чертам и вместе с тем ярко-оригинальное религиозное начало пушкинского духа. Как все у Пушкина, оно отличается богатством разнородных оттенков, как бы догматической полнотой. Его непосредственные корни лежат в религиозном опыте, который ему дает поэтическое вдохновение, восприятие красоты природы и женщины и эротические переживания. Оно объемлет моменты и языческой религиозности (культ пенатов, "хвалебный гимн Творцу миров", слышимый в морском прибое, панический трепет перед устрашающей красотой идолов), и ветхозаветной ("Юдифь", "Песнь песней"), и магометанской ("Подражания Корану" - всемогущество Божие и ничтожество "дрожащей твари"). Оно сочетает чувство имманентного присутствия божественного начала в природе и человеческой душе с острым чувством трансцендентности, потусторонности (это сочетание особенно ярко в смелости эротической религиозности - ожидание загробного "поцелуя свидания" - "Заклинание", "Бедный рыцарь"). Оно достигает адекватного христианского своего выражения в таких стихах, как "Отцы пустынники" и "Странник". И его общий и основной итог - благостное примирение с жизнью через внутреннее преображение личности, преображающее мир и дающее ощутить его божественность - есть самое адекватное выражение русского религиозного духа. 	Все эти многообразные слои духовного мира Пушкина, во всем богатстве каждого из них и в их сочетании, подлежат еще обстоятельному и внимательному обследованию, доселе едва лишь начатому. В виду полновесности пушкинского слова и его определяющего значения, как выражения полноты и глубины его духовности, это исследование должно было бы также опираться и на тщательное изучение пушкинского словаря. Под последним мы разумеем не столько полный механический перечень всех отдельных слов пушкинского языка (попытки к которому уже неоднократно предпринимались) - перечень, который может дать разве с трудом обозримый сырой материал - сколько толковый "философский" словарь отдельных, излюбленных и значительных по смыслу терминов пушкинского языка 7. Сюда относятся, примерно, такие слова, как "мятежный", "пламя" и "пламенный", "уныние", "умиление", "благоговение", "святыня" и т. п. С этой задачей соприкасается также задача исследования символического смысла понятий, выражающих восприятие явлений природы: "утро", "заря", "весна" и "осень", "лунный свет", "завывания ветра", "метель", "море", "горы" и т. п. Более внимательное изучение показало бы, что эти понятия, будучи точным, правдивым, непритязательным описанием явлений эмпирического мира, одновременно имеют у Пушкина и глубокий символический смысл и раскрывают нам богатство моментов, из которых слагается его духовный мир. 	Думается, что в нашу эпоху упадка духовной жизни, гонения на нее и ее кажущейся гибели нет более благодарной и настоятельно нужной задачи, как заняться пристальным и непредвзятым изучением самого богатого и адекватного выражения русской духовности и ее вечной правды в духовном мире Пушкина.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
 	(1) Пушкин, полушутя, полусерьезно сам предсказывал эту свою будущую судьбу: 	Быть может (лестная надежда!), 	Укажет будущий невежда 	На мой прославленный портрет 	И молвит: то-то был поэт. 	И он иронически благодарит того будущего читателя, "чья благосклонная рука потреплет лавры старика". 	(2) Замечательно притом и характерно для Пушкина, что даже и это отрицание отвлеченного, философского мышления не превращается у него, как это часто бывает у других умов - в узкую "теорию". Не только он с большой проницательностью утверждает одновременно, что "скептицизм-лишь первый шаг умствования", но он понимает и жизненную ценность духовного направления, лежащего в основе презираемой им "немецкой метафизики". Он соединяется с чуждыми ему по идеям московскими любомудрами потому, что чувствует в них живое, творческое начало. В том же письме к Дельвигу тотчас вслед за приведенными словами о презрении к метафизике следует лаконичная, истинно пушкинская оговорка: "Да что поделаешь! Собрались ребята теплые, упрямые - поп свое, а черт свое". 	(3) "Разговоры Пушкина", собранные С. Гессеном и Л. Модзалевским (М., 1929), преследуют совсем иную цель и совершенно не удовлетворяют указанному назначению. 	(4) Бицилли П. Этюды о русской поэзии. Прага, 1925. 	(5) В дальнейшем мы отчасти используем мысли, уже высказанные нами в статье "Космическое чувство в лирике Тютчева" (Франк С. Живое знание. Берлин, 1923). 	(6) Что получается при попытке "мудрость Пушкина" изложить, как "систему миросозерцания" - устрашающий пример тому дал Гершензон в своей упомянутой статье "Мудрость Пушкина". 	(7) Единственная нам известная попытка в этом направлении есть тонкий, богатый мыслями этюд П. Б. Струве: "Неизъяснимый" и "непостижимый", в пражском "Пушкинском сборнике" 1926.
 	* Стихотворения по случаю (нем.). 	** Эскизы (фр.). 	*** "Разговоры с Гете" Ф. Бидермана (нем.). 	**** С крупицей соли, с иронией (лат.) 	***** Кто много охватывает, тот плохо держит (фр.).
 С. ФРАНК ПУШКИН ОБ ОТНОШЕНИЯХ МЕЖДУ РОССИЕЙ И ЕВРОПОЙ
 	Всякому, сколько-нибудь знакомому с историей русской мысли, известно, какую центральную роль в ней играет тема об отношении России к Западу, - к тому, что с русской точки зрения обозначилось как "Западная Европа" в смысле всего европейского континента на запад от русской границы. Проблемы не только общественно -исторической и политической жизни, но и философские и религиозные по большей части ставились и обсуждались в связи с этой темой, - что со стороны, т. е. вне отношения к идейной атмосфере русской жизни, должно казаться странным и даже противоестественным. Известно также, что спор между сторонниками и противниками следования России по пути "западной Европы" - спор, принявший свою классическую форму в борьбе между "западниками" и "славянофилами" в 40-х годах 19-го века - в иных формах велся, по крайней мере, с конца 18-го века, продолжался в течение всего 19-го века и продолжается в 20-м веке вплоть до нашего времени. Здесь достаточно напомнить, что в истории новейшей эмигрантской мысли "евразийство" было эфемерной вспышкой радикальной и духовно узкой формы старого "славянофильства". Все творчество покойного Н. А. Бердяева в известном смысле вытекало из центральной для него веры в особое неевропейское и антиевропейское существо и призвание русского духа. В самой России Ленин, сочетав Маркса с Бакуниным, в лице большевизма создал особый вид антиевропейского марксизма: противопоставление правды "пролетарской" России злу и разложению "буржуазной" Европы есть возрождение, с совсем иным содержанием, старого националистического отталкивания от Запада. Эта установка достигла, как известно, апогея вульгарности и недобросовестной тенденциозности в современном советском национализме. 	В этой проблеме совершенно особое место занимают воззрения Пушкина. Пушкин был не только величайшим русским поэтом, но и одним из самых сильных, проницательных и оригинальных умов России, "умнейшим человеком России" (как определил его Николай 1 после первой встречи с ним); но, странным образом, несмотря на огромную литературу "пушкиноведения", идейные воззрения Пушкина остаются доселе мало исследованными или во всяком случае недостаточно оцененными. В частности, остались неуясненными его совершенно оригинальные взгляды на занимающую нас здесь тему 1. 	Пушкин не дожил до классической эпохи спора между "славянофилами" и "западниками". Но в 30-х годах он знал родоначальников обоих направлений. Первым западником- правда, своеобразным, во многом отличным от западников следующего поколения, - был его давнишний друг - в юности его духовный наставник - Чаадаев. Пушкин хорошо знал его взгляды и дожил до опубликования (1836 г.) его знаменитого "Философического письма", на которое отвечал особым письмом к Чаадаеву (о нем подробнее ниже). Из двух основоположников славянофильства, Ивана Киреевского и Хомякова, первый при жизни Пушкина еще не оформил своих позднейших идей; но Хомяков уже с юных лет выработал свое славянофильское миросозерцание, и Пушкину приходилось идейно с ним сталкиваться. Основа спора была ему, таким образом, знакома. Но такому человеку, как Пушкин, и не нужно было знать чужие мнения, чтобы задуматься над столь основным вопросом русской духовной жизни. Он постоянно возвращается к этому вопросу и в своих художественных творениях, и в своих размышлениях о русской и западной истории, в своих письмах, заметках и в дошедших до нас устных высказываниях. По этому материалу мы можем составить себе представление о совершенно своеобразной постановке этого вопроса у Пушкина. 	По своему непосредственному устремлению, по своим оценкам Пушкин несомненно был "западником" в том смысле, что высоко ценил западную культуру, был убежден в ее необходимости для России и скорбел о культурной отсталости России по сравнению с Западом. Уже в самых ранних его письмах у него есть излюбленное противопоставление (в отношении явлений русской жизни) "азиатского" начала - "европейскому", как низшего высшему. Переселившись из Кишинева в Одессу, он пишет Александру Тургеневу: "надобно, подобно мне, провести три года в душном азиатском заточении, чтобы почувствовать цену и не вольного европейского воздуха" (1823). Шутя он называет Россию "родной Турцией" и Петербург "северным Стамбулом"... Когда находится щедрый издатель для его "Евгения Онегина", он пишет: "Какова Русь, да она в самом деле в Европе - а я думал, что это ошибка географов". Восхваляя статьи князя Вяземского, он называет их "европейскими"; находя пестроту внешнего украшения книги "безобразной", он прибавляет, что она "напоминает Азию". В записке о народном образовании, поданной им Николаю 1 в 1826 г., он горячо отстаивает пользу европейского образования и желательность учения русских юношей заграницей; в своем дневнике (14 апреля и 3 мая 1834) он резко отрицательно отзывается об указе, ограничивающем право русских ездить в Европу. Он считает главной причиной относительной отсталости русской культуры татарское иго, которое отделило Россию от судеб Европы. "Духовная жизнь порабощенного народа не развивалась. Великая эпоха Возрождения не имела на него никакого влияния, рыцарство не одушевляло его девственными восторгами, и благодетельные потрясения крестовых походов не отозвались в краях печального севера". Он решительно отвергает какое-либо культурное влияние татар на Россию: "Нашествие татар не было, подобно наводнению Мавров, плодотворным: татары не принесли нам ни алгебры, ни поэзии" ("О русской литературе, с очерком французской", 1834); отвергает он и какое-либо влияние татарского языка на русский ("О предисловии Лемо
 нте к переводу басен Крылова", 1825). С другой стороны, он указывает на разделение церквей, как на причину, отделившую Россию от остальной Европы и лишившую ее участия в великих событиях европейской истории (Письмо к Чаадаеву, 1836). 	Но самое яркое выражение "западничества" Пушкина есть его отношение к Петру Великому. Пушкин создал, как известно, в своих художественных произведениях - в поэмах "Полтава" и "Медный Всадник", в романе "Арап Петра Великого" и в ряде мелких стихотворений - незабываемый образ Петра, как "вечного работника на троне", человека, который "прорубил окно в Европу" и насадил европейское просвещение в России. Он, правда, далеко не во всем был согласен с политикой Петра Великого, считал его "воплощенной революцией -Робеспьером и Наполеоном в одном лице", ужасался жестокости его указов (которую он противопоставлял мудрости его законодательных мер) и признавал вредной "табель о рангах", видя в ней источник "демократического наводнения", которое "выметает дворянство". Но эти частные несогласия заслонены общим впечатлением величия, в глазах Пушкина, исторического преобразователя России и убеждением в благодетельности его реформ. Пушкин остро сознавал, что вся русская культура 18го и 19-го века и все начатки науки и искусства в России имеют своим источником ту европеизацию России, начало которой положил Петр Великий. Он чувствовал самого себя органически связанным с этим европейским элементом, насажденным в России Петром. Можно сказать, что он бессознательно ощущал то, что позднее о том самом так метко сказал Герцен: "На призыв Петра Великого образоваться Россия через 100 лет ответила колоссальным явлением Пушкина". 	Но при более тщательном рассмотрении отношения Пушкина к Петру Великому мы уже здесь найдем существенное отличие между Пушкиным и типичным воззрением западников. Можно сказать, что "западники" сходились со своими противниками "славянофилами" в одном: оба лагеря считали преобразования Петра неорганичными, не видели их связи с национальным духом России, а усматривали в них прививку к старой русской культуре каких-то совершенно новых, внешних начал. Они расходились только в одном: западники считали такую прививку чуждых элементов благотворной для России, потому что не ценили уклада древней России, находили невозможным развитие ценной культуры на основе русской национальной самобытности и видели единственное спасение России в усвоении западноевропейской культуры. "Славянофилы", напротив, отвергали путь Петра Великого, потому что дорожили древней русской культурой и насаждение чуждых ей западных начал считали гибельным ее извращением. Совершенно иное понимание мы находим у Пушкина. Пушкин - и в этом его мнение подтверждается теперь выводами русской исторической науки - ощущал национальный характер дела Петра Великого. Он подчеркивает, прежде всего, национально-русский патриотизм Петра: когда "самодержавною рукой он смело сеял просвещенье", он "не презирал страны родной: он знал ее предназначенье". Петр, таким образом, повел Россию по пути европейской культуры, по мнению Пушкина, именно исходя из убеждения, что национальный склад русского ума и духа может на этом пути осуществить себя, свое собственное внутреннее предназначение. А. О. Смирнова сохранила в своих "Воспоминаниях" следующие слова Пушкина: "Я утверждаю, что Петр был архирусским человеком, несмотря на то, что сбрил себе бороду и надел голландское платье. Хомяков заблуждается, говоря, что Петр думал, как немец. Я спросил его на днях, из чего он заключает, что византийские идеи московского царства более народны, чем идеи Петра" 2. 	Уже отсюда видно, что Пушкин ставит вопрос о "народности" (или "самобытности") и ее отношении к усвоению других культур гораздо глубже, чем обычные западники и славянофилы. "Народность" означает для него своеобразие духовного склада народа. "Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу. Климат, образ жизни, вера дают каждому народу особенную физиономию" - таково примерное определение "народности" у Пушкина (в незаконченном наброске "О народности в литературе", в котором он жалуется на распространенность слишком узких пониманий "народности"). Народность в этом общем смысле совсем не предполагает замкнутости от чужих влияний, обособленности национальной культуры. Напротив, субстанция народного духа, как все живое, питается заимствованным извне материалом, который она перерабатывает и усваивает, не теряя от этого, а, напротив, развивая этим свое национальное своеобразие. Риторический вопрос, поставленный Пушкиным Хомякову, действительно убийствен для позиции национальной исключительности и метко выражает подлинное существо дела. В самом деле, если культура московского государства, в которой славянофилы видели адекватное выражение национального русского духа, выросла на почве, оплодотворенной влиянием Византии, то отчего же культура петербургской эпохи заранее объявляется чуждой и враждебной национальному своеобразию только потому, что она оплодотворена западным влиянием? Будучи последовательными, сторонники национальной самобытности России должны были бы отвергнуть не только Петра Великого, но к Владимира Святого, просветившего Россию рецепцией византийских христианских традиций; между тем, основным тезисом славянофилов было именно убеждение, что верования Восточн o й православной, т. е. греческой церкви суть фундамент русского национального духа. "Мы восприняли от греков евангелие и традиции, а не дух ребячества и споров. Нравы Византии никогда не были нравами Киева", - говорит Пушкин в уже у
 помянутом письме к Чаадаеву. Поэтому и Петр, несмотря на голландское платье и бритую бороду, мог не стать "немцем", а остается подлинно русским человеком. Без взаимодействия между народами невозможно их культурное развитие, но это взаимодействие не уничтожает их исконного своеобразия, как своеобразие личности не уничтожается ее общением с другими людьми. 	Пушкин знал это по самому себе. Никогда не переступив, как известно, западной границы России, он глубоко воспринял в себе западную культуру, воспитался сначала на Вольтере и французской литературе, потом на Байроне, Шекспире и Гете. Но он не перестал от этого не только быть, но и чувствовать себя русским человеком. В его душе утонченнейшие влияния западной культуры мирно уживались с наивным русским духом, жившим в нем и питавшимся народными сказками няни Арины Родионовны. Он любил Россию Петра, стихию Петербурга, но он любил и Москву и древнюю Русь, и никогда у него не возникал вопрос о несовместимости того и другого. Убежденный "западник", он чутьем гениального поэта и историка глубоко и верно воспринимал дух русского прошлого и своей исторической драмой "Борис Годунов", своими историческими поэмами и повестями более, чем кто-либо иной, содействовал развитию русского исторического самосознания. Его обработки русских народных сказок суть образец художественного претворения непосредственных выражений народного духа в фольклоре; даже Жуковскому он должен был указывать, что в старых русских легендах, повериях и сказках не меньше материала для романтической поэзии, чем в произведениях западного фольклора. Он любил все, в чем ощущал "русский дух" (вступление к "Руслану и Людмиле"); будучи в указанном смысле "западником", он ничуть не уступал славянофилам в непосредственной любви к русскому народному укладу, ко всему, в чем выражается непонятное для "западного европейца" (но часто и его привлекающее) своеобразие русской души. 	Это сочетание "западничества", восприимчивости и любви к европейской культуре, с чувством инстинктивной, кровной связи с родиной во всем ее своеобразии подкреплялось у Пушкина одним сознательным убеждением, которое - несмотря на простоту и лаконичность его выражения - содержит глубокую философскую мысль. Пользуясь позднейшим термином, можно сказать, что Пушкин был убежденным почвенником и имел некую "философию почвенности". Лучше всего он выразил ее в известном стихотворении 1830-го года: 	Два чувства дивно близки нам - 	В них обретает сердце пищу - 	Любовь к родному пепелищу, 	Любовь к отеческим гробам. 	На них основано от века 	По воле Бога самого 	Самостоянье человека, 	Залог величия его. 	На них основано семейство 	И ты, к отечеству любовь. 	Животворящая святыня! 	Земля была без них мертва, 	Без них наш тесный мир - пустыня, 	Душа - алтарь без божества. 	Связь с "родным пепелищем" и с "отеческими гробами", с родным прошлым, по мысли Пушкина, не сужает, не ограничивает и не замыкает человека, а, будучи единственной основой его "самостояния", есть, напротив, основа подлинной свободы и творческой силы, "залог величия" личности- и, тем самым, народа. Укорененность в родной почве, ведя к расцвету духовной жизни, тем самым расширяет человеческий дух и делает его восприимчивым ко всему общечеловеческому. Этот мотив проникает и всю поэзию, и всю мысль Пушкина. Один из основных мотивов его поэзии тема "пенатов" - религиозного духа, которым обвеян родной дом; в уединении родного дома, в отрешенности от "людского стада" только и возможно познавать "сердечную глубь", любить и лелеять "несмертные, таинственные чувства". В личной жизни Пушкина воплощением "алтаря пенатов" были два места - родная деревня Михайловское, в которую он всегда возвращался для уединенного творчества, и Царское Село, в котором впервые, в годы отрочества и первой юности, раскрылась его духовная жизнь и произошла его первая встреча с музой (ср. стихотворения "Вновь я посетил" и "Воспоминание в Царском Селе"). В последнем стихотворении поэт, возвратившись после скитаний - внешних и внутренних - к родному месту, где протекла его первая юность, чувствует себя блудным сыном, который в раскаянии и слезах "увидел наконец родимую обитель". Эта "родимая обитель"-место, с которым связаны впечатления детства и юности,-сливается в сознании поэта с понятием "родины", "отечества": "нам целый мир - чужбина, отечество нам -Царское Село". 	Философскую мысль, лежащую в основе этих чувств и мыслей, можно лучше всего выразить в короткой, но многозначительной формуле: чем глубже, тем шире. Только в последней, уединенной глубине человеческого духа, питаемой традицией, воспоминаниями детства, впечатлениями родного дома и родной страны, человек, соприкасаясь с последней "несмертной" таинственной, божественной глубиной бытия, тем самым обретает свободу, простор для сочувственного восприятия всего общечеловеческого. (Здесь, по аналогии, - конечно, приходит на ум отношение между "благодатью" и "свободой": благодать не ограничивает человеческой свободы, не конкурирует с ней, а, напротив, впервые освобождает человека, дает ему широту, полноту, творческую свободу). Этим снимается сама диалемма, лежащая в основе спора между "националистами" и сторонниками "общечеловечности": либо преданность своему, исконному, родному, либо доступность чужим влияниям. Как отдельная человеческая личность, чем более она глубока и своеобразна, чем более укоренена в глубинной самобытной духовной почве, тем более общечеловечна (пример- любой гений), так и народ. Восприимчивость к общечеловеческому, потребность к обогащению извне, есть в народе, как и в личности, признак не слабости, а, напротив, внутренней жизненной полноты и силы. 	Именно отсюда вытекает у Пушкина сочетание "европеизма", резкого отталкивания от культурной отсталости России, с напряженным чувством любви к родине и национальной гордости. Еще в первую эпоху своей жизни, гонимый правительством, негодуя на некультурность среды, в которой ему негде было развернуть свой гений, и стремясь убежать из России, он пишет, однако: "Мы в отношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда... Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног, но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство" (Письмо к кн. Вяземскому, 1826). В зрелую эпоху и к концу жизни это двойственное отношение к родине в просветленной и умеренной форме выражено в замечательных словах письма к Чаадаеву (1836): "Я далек от того, чтобы восхищаться всем, что вижу вокруг себя; как писатель, я огорчен..., многое мне претит, но клянусь вам моей честью - ни за что в мире я не хотел бы переменить родину, или иметь иную историю, чем история наших предков, как ее нам дал Бог". В дневнике Муханова 1832 г. записано устное высказывание Пушкина, осуждающее "озлобленных людей, которые не любят России" и "стоят в оппозиции не к правительству, а к отечеству" (Вересаев: "Пушкин в жизни"). Теперь мы подготовлены к рассмотрению своеобразного систематического взгляда Пушкина на отношение между Россией и Европой. С указанным выше принципиальным "европеизмом" у Пушкина сочетается твердое убеждение в своеобразии русского мира, в существенном отличии между историей России и историей Западной Европы. В программе одной из своих статей по поводу "Истории русского народа" Николая Полевого Пушкин говорит: "Поймите, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою, что история ее требует другой мысли, другой формулы, чем мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада". "Россия была совершенно отделена от западной Европы". Пушкин доказывает, что в России не было ни феодализма, ни независимых городских общин. Эту отделенность России от остальной Европы и это своеобразие

 ее истории Пушкин отчасти воспринимает - подобно "западникам" - как недостаток русской истории. "Феодализма у нас не было - и тем хуже... Феодализм мог бы, наконец, развиться, как первый шаг учреждения независимости (общины были второй), но он не успел. Он рассеялся во времена татар, был подавлен Иваном III, гоним, истреблен Иваном IV". По отрывочным замечаниям этого наброска можно прийти к заключению, что Пушкин сожалеет, что история России не создала тех навыков к личной свободе и независимости от власти, которые возникли в историческом процессе Европы. Этот взгляд совпадает с известной высокой оценкой Пушкиным аристократии, как носителя независимого общественного мнения в государстве. "Наследственность высшего дворянства есть гарантия его независимости. Противоположное есть неизбежно средство тирании или, точнее, развращающего и изнеживающего деспотизма" ("О дворянстве"). 	Главный источник этой вредной для России отделенности Европы от России он видит в татарском нашествии, отчасти также в разделении церквей (ср. выше). Последняя тема заслуживает особого внимания: в ней Пушкин резче всего расходится с славянофильством. Для последнего - в особенности для его главного богословского представителя, Хомякова, восточная, православная церковь после разделения церквей осталась единственной подлинной церковью, т. е. единственным адекватным представителем подлинного христианства; католицизм своим самочинением нарушил основную заповедь христианской любви; протестантизм есть следующий шаг на пути того же самочинения; этот и другой, следовательно, суть уклонения от истины христианской церкви. Совсем иначе смотрит на вопрос Пушкин; его мысль легко угадать, хотя она выражена лишь в кратких словах его писем. Он не разделяет, прежде всего, пристрастия Чаадаева к католицизму и его огульного отвержения протестантизма. "Вы усматриваете христианское единство в католицизме, т. е. в папе, - пишет он ему (1831). - Не заключено ли оно в идее Христа, которая содержится и в протестантизме? Первая идея была монархической, она становится теперь республиканской. Я плохо выражаюсь, но вы меня поймете". Вскоре после этого он пишет Вяземскому: "Не понимаю, за что Чаадаев с братией нападает на реформацию, т. е. на факт христианского духа. Что христианство в нем потеряло в своем единстве, оно приобрело в своей общедоступности (popularit й )" (3 авг. 1831 г.). Пушкин, таким образом, считает нормальным постепенное развитие форм верований в христианской церкви и видит, что развитие совершалось на западе. Каково же его отношение к православию? Пушкин, начиная с середины 20х годов, особенно в связи с собиранием исторических материалов для драмы "Борис Годунов", отчетливо сознавал все значение православия для русского национального духа и для русской культуры. В образах летописца Пимена и патриарха в "Борисе Годунове" он обнаружил и глубокую сердечную симпатию к традиционному т
 ипу православного благочестия, и гениальную способность понять и художественно воспроизвести его. Еще в юношеских своих "Исторических замечаниях" (1822) он порицает гонения Екатерины II на духовенство, утверждая, что этим она "нанесла сильный удар просвещению народному". "Греческое исповедание, - говорит он там же, - отдельное от всех прочих, дает нам особый национальный характер". Вредному влиянию духовенства в католических странах, где оно "составляло особое общество и вечно полагало суеверные преграды просвещению", он противопоставляет благотворную роль духовенства в России. "Мы обязаны монахам нашей историей, следственно, и просвещением". В письмах к Чаадаеву от 1836 г. он берет под свою защиту русское духовенство от нападок Чаадаева. "Русское духовенство до Феофана было достойно уважения: оно никогда не оскверняло себя мерзостями папства и, конечно, не вызвало бы реформации в минуту, когда человечество нуждалось больше всего в единстве". Он, впрочем, соглашается, что русское духовенство в новейшее время отстало, но видит причину этой отсталости в чисто внешней обособленности его от культурного слоя русского общества. И не только Пушкин ценил православие как творческую силу в истории русской культуры, но в последние годы своей жизни он и чисто религиозно чувствовал свою близость к православному благочестию, ощущал себя сам православным человеком. Свидетельством этого является хотя бы его известное стихотворное переложение молитвы Ефрема Сирина ("Отцы-пустынники и жены непорочны"). 	И тем не менее, Пушкин бесконечно далек от славянофильской точки зрения. Он остается и здесь, как и во всем, трезвым и объективным. Мысль о вреде для России ее обособленного от Запада существования он распространяет и на оценку православия. Он сожалеет, что "схизма отделила нас от остальной Европы" (письмо к Чаадаеву 1836 г.). В приведенном выше письме к Вяземскому о воззрениях Чаадаева, защищая протестантизм, он прибавляет: "Греческая церковь - другое дело; она отделилась от общего стремления христианского духа". Это отделение было и остается, по мысли Пушкина, источником ее относительной слабости. Смирнова сохранила нам на эту тему еще один, в высшей степени интересный разговор Пушкина с Хомяковым. На утверждение Хомякова, будто в России больше христианской любви, чем на Западе, Пушкин "ответил с некоторою досадою": "Может быть. Я не мерил количество братской любви ни в России, ни на Западе; но знаю, что там явились основатели братских общин, которых у нас нет. А они были бы нам полезны". Несмотря на свою высокую оценку русского православия и свою личную сердечную преданность ему, Пушкин, таким образом, сознавал, что в судьбе и фактическом состоянии православной церкви в России не все благополучно, и что России в этом отношении есть чему поучиться у западного христианства. Та же Смирнова передает следующие слова Пушкина: "Если мы ограничимся своим русским колоколом, мы ничего не сделаем для человеческой мысли и создадим только приходскую литературу". 	Однако, это "западническое" убеждение дополняется у Пушкина чрезвычайно интересной философско-исторической мыслью, имеющей противоположную тенденцию. Татарское нашествие и вызванное им обособление России от Запада он рассматривает в перспективе всемирной истории и с этой точки зрения видит в них особое служение России задачам европейски-христианской культуры. Эту общую перспективу не понимали, по его мнению, ни европейцы, ни русские западники (в лице Чаадаева). По поводу западно-европейского отношения к России он говорит: "Долго Россия была отделена от судеб Европы. Ее широкие равнины поглотили бесчисленные толпы монголов и остановили их разрушительное нашествие. Варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока. Христианское просвещение было спасено истерзанной и издыхающей Россией, а не Польшей, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа, в отношении России, всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна" ("О русской литературе, с очерком французской", 1834). Ту же мысль Пушкин повторяет в письме к Чаадаеву (1836). "Нет сомнения, что схизма отделила нас от остальной Европы, и что мы не участвовали ни в одном из великих событий, которые ее волновали; но мы имели свое особое назначение". Повторив приведенные выше слова о том, как татарское нашествие было приостановлено Россией, Пушкин продолжает: "Этим была спасена христианская культура. Для этой цели мы должны были вести совершенно обособленное существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас однако чуждыми остальному христианскому миру, так что наше мученичество дало католической Европе возможность беспрепятственного энергичного развития". 	Но эта мысль о всемирно-историческом смысле и, следовательно, оправдании обособленности России и культурной отсталости ее прошлого дополняется в том же письме к Чаадаеву другой мыслью, в которой Пушкин энергично восстает против идеи Чаадаева об отсутствии в России вообще основ исторической культуры. Пушкин решительно отвергает этот взгляд типичного "западничества", с особенной резкостью выраженный, как известно, в "Философическом письме" Чаадаева - взгляд, по которому все прошлое России есть какое-то пустое место - существование, лишенное элементов истории культуры. Отвергнув опорочение Чаадаевым восточного христианства - православия-на том основании, что оно было заимствовано из презренной Византии (Пушкин метко парирует эту мысль указанием, что все христианство тоже возникло из презираемого всем миром еврейства)- он продолжает: "Что касается нашего исторического ничтожества, то я положительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные войны - ведь это та же жизнь кипучей отваги и бесцельной и недозрелой деятельности, которая характеризует молодость всех народов. Вторжение татар есть печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ход к единству (к русскому единству, конечно), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и окончившаяся в Ипатьевском монастыре,- как, неужели это не история, а только бледный, полузабытый сон? А Петр Великий, который один -целая всемирная история? А Екатерина II, поместившая Россию на порог Европы? А Александр, который привел нас в Париж? И (положа руку на сердце) разве вы не находите чего-то величественного в настоящем положении России, чего-то такого, что должно поразить будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы?" 	М. О. Гершензон в своей книге о Чаадаеве справедливо говорит, что если бы от всего Пушкина до нас дошло только это его письмо, его было бы достаточно, чтобы усмотреть гениальность Пушкина. В этом главном документе отношения Пушкина к проблеме "Россия и Запад" - как в остальных, приведенных нами здесь его замечаниях - обнаруживается гениальная способность Пушкина к синтетическому, примиряющему противоположности, восприятию, - к пониманию им исторической реальности. Против крайнего западничества Чаадаева он защищает ценность самобытной русской исторической культуры; против славянофильства он утверждает превосходство западной культуры и ее необходимость для России. И это есть не эклектическое примирение непримиримого, не просто какая-то "средняя линия", а подлинный синтез, основанный на совершенно оригинальной точке зрения, открывающей новые, более широкие духовные и философско-исторические перспективы. 	Достоевский в своей известной предсмертной речи о Пушкине, в своей форме, на языке своих убеждений, пытался выразить этот подлинный универсализм гения Пушкина, примиряющий "славянофильство" с "западничеством". В это толкование он вложил много своего, но, по существу, в том, что он уловил этот универсализм Пушкина, он был совершенно прав. Когда настанет день возрождения русской культуры и государственности, старый вопрос о культурном отношении между Россией и Западом вновь станет перед русским обществом. Надо надеяться, что оно вспомнит тогда о мудрых и широких заветах своего величайшего гения.
 	[ПРИМЕЧАНИЯ С. ФРАНКА]
 	(1) Ценная в других отношениях книга В. Зеньковского "Русские мыслители и Европа" (Париж, 1926) совершенно обходит взгляды Пушкина и лишь мельком упоминает его имя. 	(2) Подлинность "Воспоминаний" Смирновой оспорена, и нет сомнения, что ее дочь, издавшая их, сильно ретушировала их и многое внесла от себя. Но Мережковский в статье "Пушкин" (в книге "Вечные спутники") совершенно прав в своем указании, что приводимые в "Воспоминаниях" гениальные идеи Пушкина безусловно подлинны по внутренним основаниям.
 С. ФРАНК СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ
 	Мне грустно и легко; печаль моя светла.
 	Чем больше вдумываешься в духовный мир Пушкина или, вернее, непредвзято отдаешься его действию на себя, тем острее чувствуешь, как мало еще доселе осознаны и оценены его богатство и глубина. Поверхностное отношение к духовному миру Пушкина отчасти определено самой формой его поэзии. Она так законченно прекрасна, что эстетически приковывает к себе, пленяет сознание читателя - и странным образом - отвлекает внимание от глубины и значительности выражаемого ею духовного содержания; и она по большей части так непритязательна и наивнопростодушна, что поверхностному взгляду ее смысл кажется недостаточно серьезным. 	Было бы, конечно, варварством не оценивать совершенства этой поэтической формы. Но пора бы, наконец, признать, что она не есть нечто самодовлеющее, что можно надлежащим образом вполне воспринять и оценить вне отношения к тому, что она выражает. Ее простота, ее совершенство, ее чарующая прелесть есть в конечном итоге свидетельство того очарования, которое присуще правдивому, адекватному откровению глубочайшей духовной истины. Суждение Льва Толстого: "Нет величия, где нет простоты и правды" можно и обернуть: где есть простота и правда - и где есть истинная красота - там всегда есть духовное величие, духовная значительность. 	В предлагаемом кратком и естественно фрагментарном размышлении я хотел бы обратить внимание на один доминирующий мотив духовного мира Пушкина, обычно менее всего замечаемый и даже прямо отрицаемый. Пушкина принято считать поэтом "жизнерадостности" и противопоставлять дух его поэзии мотиву трагизма, господствующему во всей остальной великой русской литературе 19-го века. Тон этот задал уже Гоголь. Восхищение поэзией Пушкина завершается у него предупреждением, что "Пушкина нельзя повторять". Смысл этого предупреждения уяснен в словах: "Скорбию ангела загорится наша поэзия и, ударивши по всем струнам, какие ни есть в русском человеке, внесет в самые огрубелые души святыню..." (Гоголь при этом забыл, что сам Пушкин примерно в таких же словах говорил о своей собственной поэзии: " выстраданный стих, пронзительно-унылый, ударит по сердцам с неведомою силой". А если, следуя авторитетному свидетельству Мицкевича, к тому же убедительно обоснованному Вл. Соловьевым, признать, что под "Пророком" Пушкин разумел поэта, то и слова "глаголом жги сердца людей", по мысли Пушкина, должны быть отнесены к назначению его поэзии). Суждение Гоголя повторялось позднее в бесчисленных вариантах. Хомяков высказал мнение, что духовной личности Пушкина "недоставало басовых тонов". Пренебрежение к духовному миру Пушкина в течение всей второй половины 19-го века именно за отсутствием в нем мотива "скорби" (в частности - "гражданской скорби") общеизвестно. И еще в наши дни К. Мочульский в своей книге о Гоголе утверждал, что если бы русский дух пошел по пути Пушкина, мы имели бы одного Майкова, но не имели бы великой русской литературы. Но - не говоря уже о сомнительности эстетического сближения Майкова с Пушкиным - не ясно ли, что величайший после Пушкина русский художник слова, Лев Толстой, есть, именно в качестве художника, прямой и верный преемник пушкинской традиции. А Н. А. Бердяев, не скрывавший своей нелюбви к Пушкину, назвал его "единственным ренессансным духом" в России, разумея под этим, очевидно, что духовный смысл поэзии Пушкина исчерпывается лишенным трагизма культом красоты и радости земной жизни. А так как отсутствие восприимчивости к трагизму человеческой жизни есть бесспорный признак духовной поверхности, то это господствующее суждение о Пушкине равносильно отрицательной или пренебрежительной оценке общего смысла его творчества. 	Столь общераспространенное мнение о наивной жизнерадостности Пушкина должно, конечно, иметь какое-то основание - или, вернее, должно иметь какой-то реальный повод для своего возникновения. Ближайший повод настолько бросается в глаза, что о нем достаточно коротко упомянуть. Пушкин был действительно по своему темпераменту, по стихийному, физиологически определенному душевному складу человеком "жизнерадостным". В юности это выражалось в буйном веселии, в неутолимой жажде наслаждений, в склонности к шуткам и смеху, в игровом кипении души. В зрелом возрасте это сказывалось в его общительности, в сочувственной отзывчивости, в отталкивании от всякого пуританства, от всего нарочито-сурового и угрюмого. По свидетельству Хомякова, его смех был столь же чарующим, как его стихи. Хотя и эта, чисто психологическая характеристика требует оговорок (современники говорят о припадках меланхолии у Пушкина, и он называл себя "хандрливым"), но все же в общей форме она бесспорно сохраняет силу. 	К другому, более глубокому и существенному основанию указанного общераспространенного суждения я вернусь ниже. Здесь я хотел бы лишь указать, что судить о смысле и существе поэзии Пушкина только на основании того, что эта черта его характера отразилась и на ней, было бы крайне поверхностно. Приходится все же изумляться, как мало замечен и учтен доселе именно трагический элемент поэзии Пушкина. И при том - как бы парадоксально это ни звучало - можно решительно утверждать, что чувство трагизма жизни есть, по меньшей мере, один из главных, доминирующих мотивов его поэзии. Оставим в стороне, чтобы не усложнять вопроса, ноты "уныния" и "тоски", звучащие в раннем, лицейском периоде его творчества; допустим, что они суть, как однажды позднее сказал сам Пушкин, "элегические затеи" (хотя я не думаю, чтобы такое объяснение было исчерпывающим; такой дух, как Пушкин, даже в ранней юности не мог быть просто подражателем моды и не мог изображать чисто фиктивные настроения; и слишком ясна внутренняя связь этих ранних мотивов с позднейшими). Возьмем только зрелую лирику Пушкина (включая лирические признания в его поэмах). Я прошу разрешения читателя привести немногие общеизвестные строки Пушкина; но я также прошу его при этом, следуя наставлению одного из немногих истинных ценителей Пушкина, М. О. Гершензона, "читать Пушкина медленно и внимательно". 	"Так исчезают заблуждения с души измученной моей". "Душа, как прежде, каждый час полна томительною думой". "В душе утихло мрачных дум однообразное волненье". "В их наготе я ныне вижу и свет, и жизнь, и дружбу, и любовь, угрюмый опыт ненавижу...". "Мой стих, унынья звук живой...". "Все мрачную тоску на душу мне наводит". "Темною стезей я проходил пустыню мира". "Томленья грусти безнадежной". "Душевных наших мук не стоит мир". "Тоскует он (поэт) в забавах мира...". "В уме, подавленном тоской, теснится тяжких дум избыток". "Томит меня тоскою однозвучный жизни шум". "Печаль минувших дней в моей душе чем старе, тем сильней". "О люди, жалкий род, достойный слез и смеха!". "Горькие кипели в сердце чувства". Вино дает "минутное забвенье горьких мук". "На свете счастья нет, а есть покой и воля". "Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей". Свое главное, любимое творение "Евгений Онегин" Пушкин определяет как плод "ума холодных наблюдений и сердца горестных замет", и это определение несомненно применимо и к многим другим его творениям. 	Этих немногих, наудачу выбранных примеров достаточно, чтобы непосредственно воспринять, какое существенное место занимают в духовной жизни Пушкина чувства горечи, уныния, разочарования, сознания имманентного трагизма жизни. Да это, в сущности, понятно и само собой: Пушкин был и слишком умным человеком, чтобы не учитывать этого очевидного факта, и слишком страстной и живой натурой, чтобы не переживать его на самом себе. Как всегда у Пушкина, правдивость этих поэтических высказываний может быть подтверждена личными признаниями его писем. Он пишет Осиповой: "поверьте мне, жизнь, хотя и "сладостная привычка", содержит в себе горечь, от которой конец делается противной". "Я - атеист счастья; я не верю в него". Плетневу: "черт меня надоумил бредить о счастье, как будто я для него создан". Дельвигу к его женитьбе: "будь счастлив, хотя это чертовски мудрено". 	Наряду с лирическими исповеданиями трагического жизнеощущения следует обратить внимание на то, какое существенное место в творчестве Пушкина занимает объективное описание трагического начала в человеческой жизни - что, кажется, тоже еще недостаточно осознано. Об этом свидетельствует, прежде всего, драматическое дарование Пушкина, которое в "Борисе Годунове" бесспорно достигает шекспировской силы. Все маленькие драматические сцены посвящены описанию- и сколь мастерскому!-темных демонических сил, властвующих над человеческой душой и губящих ее. Из поэм - оставляя опять в стороне произведения юношеской, романтически-байронической эпохи - наиболее зрелые и совершенные - "Полтава" и "Медный Всадник" - полны самого напряженного драматизма и кончаются трагической гибелью всех действующих лиц. О "Полтаве" сам Пушкин говорил, что образ Мазепы возбуждал в нем такой ужас, что он лишь большим усилием воли преодолел желание бросить этот замысел. Настроение "Медного Всадника" характеризуется в вступлении словами "печален будет мой рассказ". Но интереснее всего в этом отношении "Евгений Онегин". При всем многообразии содержания и рассеянных в "Онегине" "полу-смешных, полу-печальных" наблюдений и размышлений, роман имеет своим композиционным сосредоточием три образа: Евгения, Татьяны и Ленского. Изображается трагическое крушение всех трех этих жизней. Ленский бессмысленно гибнет от столкновения своей незрелой мечтательности с циническим душевным холодом Онегина, а отчасти и с ложным стыдом перед "кумиром общественного мнения". Онегин остается с опустошенной душой, теряет по вине своего душевного холода счастье своей жизни. Сердце "бедной Тани" разбито навсегда, хотя эта трагическая гибель озарена светом добровольного самоотречения. 	Из повестей Пушкина в "Капитанской дочке" - трагическое вторжение ужасов пугачевщины ("русского бунта бессмысленного и беспощадного") в мирную жизнь простых, добрых русских людей; "Дубровский" - трагедия столкновения между царящей в жизни неправдой и пробужденным ею духом отчаяния и мести. "Пиковая Дама" гениально изображает, как затаенная порочная страсть (к наживе) ведет человеческую душу через преступление и соприкосновение с оккультными силами к безумию. И даже сравнительно идиллические "Повести Белкина" содержат описание демонического образа Сильвио ("Выстрел") и безысходно печальный рассказ о человеческом бессердечии и легкомыслии, разбивающем жизнь старого станционного смотрителя. 	Присмотримся теперь ближе к характеру и содержанию трагического жизнеощущения Пушкина. В этом отношении есть существенное отличие Пушкина, например, от такого типического представителя трагического духа, как Лермонтов. Несмотря на всю силу поэтического слова, Лермонтов настолько субъективен, что никогда не в состоянии объяснить - ни себе самому, ни читателям - отчего собственно он страдает. Пушкин, напротив, слишком объективен и мудр, чтобы просто жаловаться на свои страдания; он сознает их объективное основание и объясняет их. Я дерзаю утверждать, что у Пушкина есть нечто вроде философии трагизма человеческой жизни. Но прежде, чем обратиться к систематическому изложению, остановлюсь на отдельных примерах. 	Возьмем "Стансы" ("Брожу ли я вдоль улиц шумных"). На первый взгляд - и таково, кажется, господствующее суждение - Пушкин в прекрасных, как всегда у него, стихах выражает весьма банальную истину, что все мы смертны. Но истинный поэт никогда не высказывает отвлеченных мыслей; он всегда выражает живое восприятие реальности. В "Стансах" выражено напряженное, отчетливое сознание всецелой власти смерти над жизнью. Пушкин угнетен сознанием роковой обреченности всякой человеческой жизни. У Толстого Ивану Ильичу до его смертельной болезни никогда не приходило в голову, что заученный им на школьной скамье силлогизм: "все люди смертны; Кай человек, следовательно, Кай смертен" - имеет живое, серьезное отношение к нему самому, Ивану Ильичу. Не основана ли вся наша повседневная жизнь на забвении факта смерти? Часто ли мы имеем живое сознание, что и мы сами, и все множество встречаемых нами людей самое позднее через несколько десятков лет будем лежать мертвыми в земле? Часто ли мы строим и нашу собственную жизнь, и наши отношения к людям на основе этой бесспорной истины? Церковь молится о даровании "памяти смертной", как блага, необходимого для духовной умудренности. Именно ту память смертную отчетливо выражает здесь Пушкин. Он видит всю человеческую жизнь осененной темным крылом неизбежной смерти. Если это само по себе не есть еще религиозное восприятие жизни, то это есть во всяком случае напряженное и ясное метафизическое сознание, которое отсутствует у большинства людей. И в силу этого вся картина жизни предстоит, озаренная неким неземным, одновременно и печальным, и умиротворяющим светом. 	Возьмем элегию "Безумных лет угасшее веселье". Ее первые четыре строки дают целую философию жизни-как бы некий оригинальный вариант шопенгауэровской философии пессимизма. У Шопенгауэра, как известно, радость есть лишь краткий миг удовлетворения желания, тогда как страдание есть постоянный спутник всей жизни, ибо присутствует в самом ее существе - воле, желании, стремлении, которые предполагают неудовлетворенность. Сама по себе эта теория чрезмерно упрощает, а потому искажает реальный состав душевной жизни. Пушкин, напротив, открывает нам глубокий психологический опыт. Чувственные наслаждения быстро испаряются, оставляя после себя горький осадок; а печаль от восприятия неудовлетворяющей человеческую душу земной действительности крепнет вместе с духовным созреванием человека. Поэтому единственная, и достойная, и осуществимая цель жизни есть "мыслить и страдать"; и при этом человек может надеяться быть утешенным - "меж горестей, забот и треволненья" - духовными радостями. Наконец, "Три ключа" - этот даже в составе пушкинской лирики исключительный поэтический перл, - одно из самых грустных стихотворений мировой литературы. Жизнь - печальная пустыня; люди, странствующие по ней, обречены на неутолимую жажду. Лишь как бы в виде исключения, они встречают в ней три ключа - ключ беззаботного юношеского веселья, ключ поэтического вдохновенья и -"холодный ключ забвенья": "он слаще всех жар сердца утолит". (Как всегда, у Пушкина можно найти повторение этого мотива. В описании Тартара ("Прозерпина") поминаются "томной Леты усыпленные брега", и о них говорится: "там забвенье, там утехам нет конца"). Условие блаженства есть забвение земных впечатлений, отрешенность от них. 	Эту "пессимистическую философию" Пушкина можно свести к двум основным положениям. Первое из них состоит в том, что человеческий дух в своих заветных мечтах и упованиях одинок среди объективного мира действительности. Этот объективный мир есть, в первую очередь, "равнодушная природа". Человеческая жизнь кончается смертью, "в гробовой урне" исчезает и краса, и страдания любимой женщины, а "равнодушная природа" продолжает сиять "вечною красой". Ветхий домик, в котором жила Параша, "мечта" бедного Евгения ("Медный Всадник"), бесследно исчез перед злою силой наводнения. Евгений сознает, что "вся наша жизнь ничто, как сон пустой, насмешка рока над землей"; и на следующее утро уже нет "следов беды вчерашней; багряницей уже покрыто было зло; в порядок прежний все вошло". "Равнодушие" природы, контраст между ее жизнью и упованиями человеческого сердца Пушкин особенно остро сознает в пору возрождения природы -весною, и потому явление весны ему "грустно". Как всегда, Пушкин дает этому чувству объективное объяснение или даже ряд объяснений, которые однако же кульминируют в мысли "с природой оживленной сближаем думою смущенной мы увяданье наших лет, которым возрожденья нет" ("Евгений Онегин", гл. VII). Напротив, "унылая пора" осени своей "прощальною красой" чарует его, напоминая болезненную красоту безропотно умирающей девушки. 	Но в состав равнодушного к человеческой личности объективного мира входит и толпа, массовый человеческий мир и обычный строй его жизни. Бесчувствие разрушительных сил природы сближается в приведенном месте "Медного Всадника" с "бесчувствием холодным" народа, идущего по улицам, где только что произошла трагедия наводнения. Презрение и отвращение Пушкина к "толпе", "черни", "людскому стаду" (причем само собой очевидно, это для него не социальная категория, а просто человеческая среда, и прежде всего общество, к которому он сам принадлежал) - настолько общеизвестно, что нет надобности на нем останавливаться. Вся его жизнь, и потому все его творчество основаны на напряженном сознании глубочайшей пропасти, отделяющей внутренний духовный мир человека от коллективной человеческой среды и внешнего строя ее жизни. 	Таков первый тезис пушкинского "пессимизма": одиночество в мире глубин человеческого духа. К нему присоединяется второй тезис: и внутри себя самого человеческий дух подвержен опасности со стороны иррациональных, хаотических, мятежных страстей самой человеческой души, влекущих ее к гибели. Этот мотив духовной жизни и творчества Пушкина общеизвестен, особенно после того, как сперва Мережковский (в "Вечных спутниках") и позднее Гершензон ("Мудрость Пушкина") обратили на него внимание (хотя оба исказили его значение, признав его идеалом духа Пушкина). Слово "мятежный" есть одно из наиболее частых слов пушкинского словаря. В остром восприятии темного мира человеческих страстей, их соблазнительности и гибельности главная сила драматического дарования Пушкина. Страсти, в их столкновении с неумолимой реальностью, влекут к безумию; это одна из излюбленных тем пушкинского творчества (Мария в "Полтаве", Герман в "Пиковой Даме", Евгений в "Медном Всаднике"; с той же темой соприкасается "вещий сон" Татьяны). 	О соблазнительности безумия есть лирическое признание самого Пушкина ("Не дай мне Бог сойти с ума"): "я пел бы в пламенном бреду, я забывался бы в чаду нестройных, чудных грез..., и силен, волен был бы я...". Еще более известно признание демонического влечения человеческой души к гибели: "Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю..., все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья" (ср. о Тане: "Тайну прелесть находила и в самом ужасе она; так нас природа сотворила, к противоречиям склонна"). Автобиографическое значение этого мотива подтверждается множеством свидетельств, да и самой жизнью Пушкина. Но это влечение к гибели есть лишь апогей соблазнительности темного, стихийного, анархического начала страсти вообще: "Страстей безумных и мятежных как упоителен язык... Боюсь их пламенной заразы"; "Ветру и орлу и сердцу девы нет закона... Гордись, таков и ты, поэт...". Пушкин обладает исключительным мастерством в описании темных, губительных страстей человеческой души; Достоевский в своих великих открытиях в этой области идет по пути, по существу уже намеченному Пушкиным. Смирнова передает суждение Пушкина об "обаянии зла": "Это обаяние было бы необъяснимо, если бы зло не было одарено прекрасной и приятной внешностью. Я верю Библии во всем, что касается сатаны. В стихах о падшем духе, прекрасном и коварном, заключается великая философская мудрость". 	Темные стихийные страсти, лишая человека устойчивого духовного равновесия, уже сами по себе влекут его к гибели. Пушкин говорит о "безумстве гибельной свободы". "И всюду страсти роковые, и от судеб спасенья нет". Но есть еще одно обнаружение трагизма греховной человеческой души, привлекающее особое внимание Пушкина: муки угрызения совести. Кажется, и этот элемент творчества Пушкина остался еще недостаточно оцененным. Пушкин не имеет соперников в русской литературе в описании угрызений совести, раскаяния. Кажется странным, но совершенно бесспорно, что Достоевский, гениально изображая инстинктивную реакцию подсознательных глубин человеческой души на преступление, нигде не дает описания мук совести, сознательного нравственного раскаяния. Напротив, у Пушкина лирическое исповедание "Когда для смертного умолкнет шумный день", описание мук совести Бориса Годунова и Мазепы, угрызения Онегина после убийства Ленскогоклассичны по своей художественной силе и выразительности, стоят на уровне шекспировского "Макбета". 	Угрызения совести описываются ближайшим образом в их мучительной безысходности; в этом именно их трагизм. "И с отвращением читая жизнь свою, я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь, и горько слезы лью, но строк печальных не смываю". "И рад бежать, да некуда... ужасно! Да, жалок тот, в ком совесть нечиста". "Кто чувствовал, того тревожит призрак невозвратимых дней, ... того змея воспоминаний, того раскаянье грызет". Но Пушкин знает также, что бесплодное раскаяние о непоправимом прошлом, дойдя до предела, может перейти в покаяние, нравственное очищение и просветление. 	"Воспоминаньями смущенный, исполнен сладкою тоской", он в зрелом возрасте входит в сады Царского Села - приют его блаженной юности. "Так отрок Библии - безумный расточитель, до капли истощив раскаянья фиал, увидев наконец родимую обитель, главой поник и зарыдал". Последний итог нравственного процесса есть духовное возрождение. "Так исчезают заблужденья с души измученной моей, и возникают в ней виденья первоначальных, чистых дней". 	Но здесь мы стоим уже на поворотном пункте нашего размышления. При всем значении трагизма в творчестве Пушкина, его уяснение представило бы духовный мир Пушкина в искаженной перспективе, если его не дополнить. Глубоко и ясно видя трагизм человеческой жизни, Пушкин, сполна его изведав, ведает и такой глубинный слой духовной жизни, который уже выходит за пределы трагизма и по самому своему существу исполнен покоя и светлой радости. Он находит его в уединении, в тихой сосредоточенности размышления и творчества. Наряду с словами "мятежный", "томление", "мука", "страсть", такие слова, как "уединение", "умиление", "тишина", "дума", "чистый", "светлый", "ясный" составляют основной элемент пушкинского словаря. "В глуши звучнее голос лирный, живее творческие сны". "В уединеньи величавом... творческие думы в душевной зреют глубине". "Для сердца новую вкушаю тишину. В уединении мой своенравный гений познал и тихий труд и жажду размышлений". Ему ведома "светлых мыслей красота". В ушедшей юности ему дороги только "минуты умиленья, младых надежд, сердечной тишины", "жар и нега вдохновенья". "Я знал и труд, и вдохновенье, и сладостно мне было жарких дум уединенное волненье". "Ты вновь со мною, наслажденье, спокойны чувства, ясен ум". Стремление к уединенному созерцанию и наслаждение им проходят через всю жизнь и творчество Пушкина, по большей части символизируясь в культе "пенатов" (или "ларов"). 	И в этой области мы тоже находим у Пушкина некое философское обоснование его душевного настроения. Оно дано в его известном "гимне" пенатов ("Еще одной высокой, важной песни..."). Здесь Пушкин достигает глубины мистического самосознания. Совершенно несущественно при этом, что мысль его облечена в излюбленную им мифологическую форму античного культа пенатов. Как видно из самого текста стихотворения, это есть только неопределенное, условное обозначение для "таинственных сил", с которыми в тишине уединения соприкасается углубленное самосознание. 	Здесь Пушкин находит ясные, проникновенные слова для выражения основного положения мистического опыта, в разных формах, но всегда с одинаковым смыслом выраженного множеством мистиков. Оно состоит в том, что в последней глубине человеческой души для сосредоточенного, отрешенного от внешних впечатлений и волнений самосознания открывается, как говорит св. Франциск Сальский, "уже нечто сверхчеловеческое", горит "искорка" божественного света (Мейстер Экгарт). 	Этим последний, глубинный слой человеческого духа отчетливо отмежеван от чисто субъективной-пользуясь словом Ницше, "человеческой, слишком человеческой"- душевной жизни. Философское и религиозное различие между "духом" и "душой" становится отчетливым только на основании этого сознания. В конкретной душевной жизни большинства людей это различие скорее только смутно чувствуется, и оба начала по большей части как-то неразличимо слиты, переливаются одно в другое. Как увидим тотчас же далее, и у Пушкина эта духовная глубина находит свое отражение в душевной жизни и просвечивает сквозь нее. Но вместе с тем для Пушкина характерна отчетливость различия между ними. Это отмечено многими современниками. Сам Пушкин признает в себе эту двойственность в форме указания на чередование в нем двух разнородных духовных состояний: "Прошла любовь, явилась муза..." и "Пока не требует поэта" и пр. Но столь же характерна их одновременная совместность в нем. Это вносит в его жизнь двойственность, в которой источник и некоторого нравственного несовершенства, и необычайной внутренней просветленности и углубленности. В молодости, в петербургский и кишиневский период жизни он сочетает и разгул буйного веселья, и мучения страстной любви и ревности с почти отшельнически-уединенным созерцанием и нравственным размышлением, плоды которого выражены, например, в "Деревне" и в "Послании к Чаадаеву" ("В стране, где я забыл тревоги прежних лет", "Для сердца новую вкушаю тишину" и пр.). Даже последние дни его жизни, перед дуэлью, проникнуты той же двойственностью. В то время, как он кипел в страстных муках оскорбленного самолюбия, написал исступленно-бешеное оскорбительное письмо к Геккерну (основанное к тому же лишь на непроверенном и, как теперь выяснилось, несправедливом подозрении), ставил условием дуэли: "чем кровавее, тем лучше" - в это самое время, по свидетельству Плетнева, "у него было какое-то высокое религиозное настроение. Он говорил о судьбах Промысла и выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем". 	Пушкину в течение всей его жизни не удавалось то, что иногда удается и средним людям, менее страстным, чем он: духовное умиротворение практической нравственной жизни, исцеление от душевного мятежа (на это - с излишней суровостью-указал Вл. Соловьев). Как метко сказал Тютчев: "он был богов орган живой, но с кровью в жилах - жаркой кровью". Лишь на смертном одре он достиг последнего, полного нравственного очищения и просветления. 	Нас интересует здесь, конечно, не нравственная оценка Пушкина - дело и вообще мало уместное, а в особенности в отношении гения, обладавшего великим духовным миром. Нам важно лишь уяснить факт скрытой духовной глубины Пушкина. 	Тишина, гармоничность, неизъяснимая сладость и религиозная просветленность скрытого, глубинного слоя духа Пушкина дают ему, с одной стороны, в силу контраста, возможности особенно отчетливо и напряженно сознавать и трагизм, и суету, и ничтожество человеческой жизни. С другой стороны, окрашивается светлым колоритом само это трагическое сознание. Именно в силу религиозного характера этого глубинного духовного слоя, т. е. сознания его онтологической значительности, Пушкин воспринимает религиозную значительность, святость всяческого творения, всех явлений мира. Поэтическое восприятие красоты-красоты женщины и красоты природы - есть для него одновременно утешающее и просветляющее религиозное сознание. Мятежная эротика Пушкина - один из главных источников его трагического жизнеощущения - имеет тенденцию переливаться в религиозную эротику. Он не может "смотреть на красоту без умиления"; совершенная женская красота есть для него явление чего-то, стоящего "выше мира и страстей", и в ее созерцании он "благоговеет богомольно перед святыней красоты". Его эротическое чувство не вмещается в пределы земного мира, он заклинает умершую возлюбленную вернуться, чтобы снова выслушать его любовное признание, или ждет за гробом обещанного поцелуя свидания. И ему близка средневековая эротическая религиозность ("Рыцарь бедный"). То же относится к его восприятию природы. Он слышит "в грустном шуме" моря "ропот заунывный, глухие звуки, бездны глас"; он сравнивает море с духом Байрона, который был "как ты могущ, глубок и мрачен, как ты, ничем неукротим"; но в том же морском шуме он слышит и "глубокий, вечный хор валов, хвалебный гимн отцу миров". Вид Кавказа для него откровение грозных стихийных сил природы ("Кавказ"); и одновременно пробуждается в нем религиозное чувство ("Монастырь на Казбеке"). Но главный итог этой потаенной духовной жизни и испытанных в ней примиряющих "несмертных чувств" есть настроение общего любовного внимания к людям, в силу непосредственного религиозного ощущения значительности и святости всякой, даже самой

 ничтожной человеческой души - драгоценности человеческой личности, как таковой. То "качество благоволения ко всем", которое он, по приведенному слову Плетнева, ставил выше всего в человеке, было в исключительной мере присуще ему самому. Это видно по его письмам, это сказывается в его неизменной верности и нежности к школьным товарищам. На этом сходятся указания множества современников. "Натура Пушкина более была открыта к сочувствиям, нежели к отвращениям. В ней было более любви, нежели негодования", - вспоминает Вяземский. Пушкин говорил: "у всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя" (Воспоминания Смирновой по записям Полонского). "Пушкин говорил: "злы только дураки и дети" (Воспоминания А. П. Керн). Его разбор книги Радищева кончается словами: "Нет убедительности в поношениях; и нет истины, где нет любви". Для его благожелательной широты и терпимости характерно его отношение к совершенно чуждому ему типу московских "любомудров" - шеллингианцев, адептов ненавистной ему немецкой метафизики. "Что поделаешь,-так оправдывается он в своем сближении с ними,- собрались ребята теплые, упрямые: поп свое, а черт свое". В этой благожелательности непосредственная жизнерадостность темперамента Пушкина преображается, через приток духовных сил из глубины его личности, в сознательно осмысленную, нравственно-просветленную общую жизненную установку. За нее ему, конечно, прощены все грехи его страстной мятежной натуры. 	В творчестве Пушкина это сказывается в характерном для него любовном отношении почти ко всем изображаемым им лицам. Холодная, злая ирония, горькая сатира, основанная на отвращении, как у Гоголя и часто у Достоевского, ему чужда. Ирония Пушкина или грустна, или благодушно шутлива, но всегда снисходительна. Она заставляет читателя если не любить, то сочувственно понимать почти всех его героев, даже дикого злодея Пугачева и мрачного, преступного Германа. Исключения-главное Мазепа-чрезвычайно редки. На этом основан его, в русской литературе едва ли не единственный, дар художественно-правдиво, без малейшей идеализации, изображать простых, скромных, смиренно преданных долгу русских людей. 	Нас интересует здесь, однако, больше всего отражение этой духовной установки на трагизме Пушкина. Он совершенно лишен элемента ожесточения, озлобленности, бунтарства, столь характерного, например, для Лермонтова и Достоевского. Пушкинский трагизм есть, наоборот, скорбная резиньяция - печаль, смягченная примирением. Это не есть, конечно, еще подлинное христианское смирение, но это есть человеческая ступень к нему. Настроение чистой резиньяции выражено в словах письма к Вяземскому: "Не сердись на судьбу, не ведает бо, что творит. Представь себе ее огромной обезьяной, которой дана полная воля. Кто посадит ее на цепь? Не ты, не я, никто. Делать нечего, так и говорить нечего". Более утешительную форму та же резиньяция принимает в благодушных умудренных простых словах известного стихотворения: 	Если жизнь тебя обманет, 	Не печалься, не сердись; 	В день уныния смирись, 	День веселья, верь, настанет. 	Сердце в будущем живет. 	Настоящее уныло. 	Все мгновенно, все пройдет, 	Что пройдет, то будет мило. 	Но одной резиньяцией, основанной на покорном приятии неизбежного горя жизни, не исчерпывается духовная умиротворенность, которую обретает трагизм Пушкина. Резиньяция - лишь первая ступень к подлинному внутреннему просветлению. Выше я указал, как безысходная трагика раскаяния в непоправимом восполняется у Пушкина описанием нравственного очищения души. Аналогичное духовное восполнение находит у него трагическое восприятие жизни вообще. Если, как мы видели, вечно возрождающаяся красота природы стоит в мучительном контрасте к бренности и обреченности человеческой жизни, к навсегда утраченной молодости человека и разбитым упованиям его сердца, то, с другой стороны, краса равнодушной природы, как и игра "младой жизни у гробового входа", прямо призывается, как некое скорбное утешение в мысли о неизбежности смерти. Горькое размышление разрешается гармоническим минорным аккордом. В этом же смысл и очарование заключительной сцены "Онегина": Татьяна отвергает позднюю любовь Онегина не из какого-либо холодного и гордого пуританства, а из сознания, что единственный путь к умиротворению и спасению ее разбитой души лежит через самоотречение, исполнение долга. Этот процесс внутреннего просветления страсти находит свое выражение и в эротической лирике Пушкина. Мятежная эротика не только сама приобретает у него религиозный оттенок, но сверх того сочетается с бескорыстной, благостной нежностью. "Любуясь девою в томленьи сладострастном", поэт благословляет ее и желает ей "все блага жизни сей, все - даже счастие того, кто избран ею, кто милой деве даст название супруги". 	Самое трогательное выражение это настроение получает в описании духовного преображения мучительной безответной любви в самоотверженное благоволение: "Я вас любил так искренне, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим". Это стихотворение, быть может, одно из наиболее нравственно-возвышенных в мировой лирике. В общей символической форме этот основоположный для Пушкина процесс просветления и преображения выражен в стихотворении "Последняя туча рассеянной бури". Этому символическому описанию успокоения и просветления соответствует изумительная по краткости и выразительности формула в описании того же начала в духовной жизни: в одном стихотворном наброске Пушкин высказывает требование, чтобы его душа была всегда "чиста, печальна и покойна". И наконец этот процесс просветления завершается благостным приятием всей трагики жизни. "Все благо... Благословен и день забот, благословен и тьмы приход". 	На первый взгляд могло бы показаться, что резиньяция, так сильно звучащая в поэзии Пушкина, и даже это просветление, завершающееся благостным примирением со всем, предполагает пассивное приятие зла и трагики жизни. Но это есть обманчивое впечатление. Пушкин был слишком страстно-живой и слишком духовноактивной натурой, чтобы чистая пассивность могла быть его идеалом. Верно только то, что бунтарство, возмущенное отвержение мира на манер Ивана Карамазова совершенно не в его духе. Он достаточно мудр, чтобы ясно видеть неизбежность, непреодолимость того, что он сам в одной заметке определяет, как "вечные противоречия существенности" (т. е. бытия). Но вместе с тем он понимает - и эстетически и морально, что всякая трагедия должна иметь развязку, завершение, и осмысленна только при их наличии. Он никогда не упивается трагизмом, не тонет в нем пассивно. Трагизм дан человеческому духу, чтобы быть преодоленным - так или иначе. И Пушкин реагирует на него с величайшей активностью. Когда он не в силах совладать с бушующей страстью, влекущей его к трагической безысходности, он сознательно ищет гибели - что ведь тоже есть исход. Именно так, согласно, объясняют трагический конец его жизни все свидетели этого конца. Но, как духовное и нравственное существо, Пушкин понимает неудовлетворительность такого исхода; "не хочу, о други, умирать, я жить хочу, чтоб мыслить и страдать". Страдание, озаренное и преображенное мыслью, должно само войти положительным фактором в процесс духовного преодоления "вечных противоречий существенности". Пушкин как бы понимает, что борьба идет здесь "не против крови и плоти, а против духов злобы поднебесных". Но эта борьба требует величайшей или даже единственно подлинной, именно внутренней, духовной активности. Как вся жизнь Пушкина полна напряженного художественного творчества, так же она полна творчества духовного - интеллектуального и нравственного. Он учится "удерживать вниманье долгих дум". Итог этой неустанной духовной активности есть просветленность его духа, странно ужи
 вающаяся в нем с до конца непреодоленной мятежностью натуры. 	В этом мы находим последнее, более глубокое объяснение обычного недоразумения о "жизнерадостности" Пушкина. Оно состоит в том, что форма его трагической по содержанию поэзии не только вообще эстетически прекрасна, так что ее совершенство как бы заслоняет глубину ее содержания, но и отражает на себе достигнутое им духовное просветление: сияет отраженным светом духовного покоя. 	Один из самых умных современных писателей, Альдоус Хекслей, тонкий ценитель музыки, верно замечает, что музыка Моцарта кажется веселой, на самом же деле грустна. То же применимо к поэзии Пушкина, духовно родственной гению Моцарта. Эту родственность Пушкин по-видимому и сам сознавал. Объяснение в обоих случаях-одно и то же. Художественное выражение грусти, скорби, трагизма настолько пронизано светом какой-то тихой, неземной, ангельской примиренности и просветленности, что само содержание его кажется радостным. 	Пушкин сам отметил национально-русский характер трагизма своей поэзии: "от ямщика до первого поэта-мы все поем уныло". Но я думаю, что еще более национально типично то своеобразие духовной формы его трагизма, которое я пытался наметить. 	События последнего полувека - плод революционного брожения русского духа, накоплявшегося начиная по крайней мере с второй половины 19-го века - и преобладающее за последние сто лет направление русской литературы и мысли приучили нас думать, что существо русского духа состоит в какой-то вечно бунтующей, мятежной или безысходно томящейся установке. В этом иногда даже принято усматривать существо самого русского христианства. При этом забываются не только образцы русской святости, но и более обычные типы характерно-русской праведности, духовного благообразия. Из народных типов, представленных в русской литературе - не говоря уже о типах у самого Пушкина - сюда относятся, например, Платон Каратаев, Лукерья из "Живых мощей" Тургенева, праведники Лескова. 	В русской мысли - оставляя в стороне церковных мыслителей - этот духовный склад отражен еще недостаточно; но что-то от этого "пушкинско-русского" духа есть у таких мыслителей, как Сковорода, Герцен, Пирогов, Вл. Соловьев (у каждого на свой лад). Из русских писателей и поэтов такое умудренное восприятие трагизма жизни встречается у Боратынского, Тютчева, Толстого-художника, Чехова, а из ныне живущих- у Бунина и Ахматовой. 	Прав был все же Гоголь, признавший именно Пушкина образцом истинного русского человека. Именно характерное для Пушкина сочетание трагизма с духовным покоем, мудрым смирением и просветленностью более всего типично для русского духа. Его трагизм есть не мятеж, не озлобление против жизни, а тихая, примиренная скорбь, светлая печаль. 	Стихи, из которых я заимствую и заголовок, и эпиграф моего размышления, кончаются, как известно, словами: "И сердце вновь горит и любит оттого, что не любить оно не может". Ближайшим образом здесь имеется в виду романтическая любовь к женщине, но в это можно вложить и более общий смысл. Печаль Пушкина светла, потому что сердце его не может перестать гореть и любить. Какая нравственная красота! 	* 	В заключение - оговорка общего характера. Я не придаю моему размышлению значения большего, чем попытке внести скромный вклад в осознание духовного мира Пушкина. Оно не претендует быть сколько-нибудь адекватным, хотя бы и только схематическим познанием его общего облика и существа, не говоря уже о том, чтобы исчерпать его. Всякую попытку отвлеченно определить это существо, выразить его в какой-либо законченной системе понятий, я считаю безнадежной. Предел этому ставит существо поэзии, как таковой. Слишком полна живого многообразия та изумительная духовная реальность, которая на этом свете носила имя Александра Пушкина.
 А. С. АНДРЕЕВ ВСТРЕЧА С А. С. ПУШКИНЫМ
 	1827 года, в один из дней начала лета, я посетил бывшую тогда выставку художественных произведений на Невском проспекте против Малой Морской, в доме Таля. В это время была выставлена картина, присланная Карлом Брюлловым из Италии, известная под названием "Итальянское утро". 	Уже не в первый раз я с безотчетно приятным наслаждением смотрел на эту картину. Странное чувство остановилось во мне. Казалось, я дышал каким-то мне дотоле не ведомым воздухом. Что-то неизъяснимо приятное окружало меня. 	С таким чувством я вышел на улицу, и первые особы, мне встретившиеся, был барон Дельвиг и с ним под руку идущий, небольшого роста, смуглый и с курчавыми волосами. Я с Дельвигом поздоровался, как с хорошо знакомым, и он меня спросил, разве я не знаю его (указывая на своего товарища). Получив от меня отрицательный ответ, он сказал: "Это Пушкин". Тогда я, от души обрадовавшись, отнесся к Александру Сергеевичу, как уже несколько знакомому, ибо часто до приезда его виделся с его матерью Надеждой Осиповной и сестрою Ольгою Сергеевною. Одежда на нем была вовсе не петербургского покроя, в особенности же картуз престранного вида (это были первые дни его приезда из Бессарабии). 	Желая быть долее с Пушкиным, я вместе с ними пошел опять на выставку. Дельвиг подвел Пушкина прямо к "Итальянскому утру". Остановившись против этой картины, он долго оставался безмолвным и, не сводя с нее глаз, сказал: "Странное дело, в нынешнее время живописцы приобрели манеру выводить из полотна предметы и в особенности фигуры; в Италии это искусство до такой степени утвердилось, что не признают того художником, кто не умеет этого делать". 	И, вновь замолчав, смотрел на картину, отступил и сказал: "Хм. Кисть, как перо: для одной глаз, для другого ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин столь делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих и все начали писать хорошо". 	В это время он взглянул на Дельвига, и тот с обычною своею скромностью и добродушием, потупя глаза, ответил: "Да".
 В. ХОДАСЕВИЧ "ЖРЕБИЙ ПУШКИНА", СТАТЬЯ о. С. Н. БУЛГАКОВА
 	По случаю пушкинского юбилея произведена была некая мобилизация наших сил: о Пушкине высказывались, печатно и устно, не только специалисты-пушкиноведы и историки литературы, но и многие представители других областей словесности: беллетристы, философы, публицисты - порою прославленные. Нельзя сказать, чтобы эти высказывания очень удались. Дело кончалось тем, что одни, вместо того, чтобы говорить о Пушкине, с забавной и жалкой важностью говорили о себе; другие разразились напыщенной, но бессодержательной декламацией; третьи сбились на повторение старых, общеизвестных мыслей, верных и неверных. Печальной особенностью этих маститых, но неопытных высказываний было то, что суждения нередко основывались на исключительно плохой осведомленности о жизни и творчестве Пушкина. Делались многозначительные ссылки на стихи, Пушкину не принадлежащие; стихи подлинно пушкинские приводились в испорченных редакциях, выражающих не то, что в действительности писал Пушкин; авторам статей оказались неизвестны вполне установленные факты, опровергающие их мнения; обратносообщалось о событиях в действительности не бывших, сведения о которых черпались из давно опороченных источников (в частности, многое было основано на самых фантастических сообщениях из так называемых "Записок А. О. Смирновой", подложность которых установлена лет уже тридцать тому назад). 	Вообще говоря, эти писания, словно написанные по системе "что верно, то не ново, что ново, то не верно", никаких лавров в наш венок не вплели. Вспомнились они мне только к слову, потому что на днях мне довелось ознакомиться еще с одной статьей, также вышедшей из-под пера не специалиста, но глубоко отличной от всего, что до сих пор было опубликовано. Я имею в виду статью о. С. Н. Булгакова "Жребий Пушкина", напечатанную в только что вышедшей двенадцатой книжке "Нового Града". Моя пушкинская совесть была бы неспокойна, если бы я скрыл, что и в этой работе найдется некоторое количество неточностей, задевающих пушкинский слух. Так, 18-й стих "Пророка" читается не "И жало мудрое змеи", а "И жало мудрыя змеи": эпитет относится не к жалу, а к змее, и дан не в винительном падеже среднего рода, а в архаической форме родительного падежа женского рода; Н. Н. Гончарова не была фрейлиною в девичестве и, конечно, не могла стать, когда сделалась Н. Н. Пушкиной: стихотворение "Красавица" (В альбом Г.) отнюдь к ней не относится... Но эти неточности касаются лишь частностей, не существенных для решения поднятых вопросов. Во всем же существенном о. Булгаков, напротив, высказывает серьезное и углубленное знание Пушкина. Вот почему приходится отнестись с большим и почтительным вниманием к его статье, выдающейся как по важности самой темы, так по значительности многих высказанных мыслей. Однако, такое внимание, мне кажется, не только не препятствует, но и обязывает высказать возражения, возникающие при чтении. 	Говоря о причинах пушкинской гибели, о. Булгаков прежде всего выдвигает мысль чрезвычайно существенную и верную. Не отрицая важности жизненных обстоятельств (литературных, семейных, общественных), сыгравших огромную роль в истории последних лет жизни Пушкина, о. Булгаков тем не менее отказывается объяснить все только ими, все свалить на злую волю других, представить Пушкина безответной жертвой. "Пушкин, - говорит он, - не нуждается в такой защите. Он достоин того, чтобы самому ответствовать перед Богом и людьми за свои дела". И в другом месте: "Судьба Пушкина есть, прежде всего, его собственное дело. Отвергнуть это, значит совершенно лишить его самого ответственного дара - свободы, превратив его судьбу в игралище внешних событий. Над свободой Пушкина до конца не властны были одинаково ни бенкендорфовская полиция, ни мнение света, ни двор". 	Чтобы установить степень и содержание вины Пушкина перед самим собой, о. Булгаков обращается к истории религиозных воззрений и переживаний Пушкина. "Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать безбожие Пушкина перед лицом неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот или естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было больше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения) совершается в середине 20-х годов, когда в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуюся религиозную жизнь". Кое-что в этой формулировке, мне кажется, не совсем точно. О юношеском безверии Пушкина (в эпоху Лицея и "Зеленой Лампы") можно говорить, не страдая ни тупоумием, ни бесстыдством. Пушкинское эпикурейство той поры не было следствием только легкомыслия и снобизма. Оно было следствием глубокого душевного процесса, который сам Пушкин замечательно определил словами: "Ум ищет Божества, а сердце не находит". В знаменитом письме, за которое он был сослан из Одессы в Михайловское, он называет атеизм "системой не столь утешительной, как обыкновенно думают, но, к несчастью, более всего правдоподобной". Тут же, однако, он называет знакомого англичанина, у которого "брал уроки чистого афеизма", единственным умным афеем, которого ему довелось встретить. Тем не менее, во второй половине двадцатых годов, действительно, в нем обозначился перелом. По-видимому, сердце его научилось "находить Божество", и о. Булгаков вполне точен в окончательном своем выводе: Пушкин "знал Бога". 	Естественно возникает, однако, вопрос о мере этого знания, и тут о. Булгаков дает ответ в высшей степени точный и проницательный. Отметив многие факты, свидетельствующие о культурном и бытовом тяготении Пушкина к религии, о. Булгаков делает существенную оговорку: "личная его церковность не была достаточно серьезна и ответственна, вернее, она все-таки оставалась барскиповерхностной, с непреодоленным язычеством сословия и эпохи... Очевидно, не на путях исторического, бытового и даже мистического православия пролегала основная магистраль его жизни. Ему был свойствен свой личный путь и особый удел,- предстояние пред Богом в служении поэта". 	Вот отсюда и начинается то, в чем трудно с о. Булгаковым согласиться. Я беру на себя смелость сказать, что о. Булгаков сам не до конца учитывает все значение этой последней мысли, выраженной им так прекрасно. "Предстояние пред Богом" есть в служении поэта; это чувствовал Пушкин, но имел на сей счет не те понятия, которые приписывает ему о. Булгаков. На этом пункте надо остановиться, потому что из него-то и проистекает все, с чем не хочется согласиться в статье о. Булгакова. 	"Пророк", одно из гениальнейших созданий Пушкина, с незапамятных времен сделалось источником великого соблазна. В "Пророке" видели и видят изображение поэта, для чего, в сущности, нет никаких данных. Пушкин всегда конкретен и реален. Он никогда не прибегает к аллегориям. Его пророк есть именно пророк, каких видим в Библии. Белинский, сказавший о Пушкине много наивного, но и много верного, весьма проницательно ставит "Пророка" в один цикл с подражаниями "Песне Песней". Пророк - лишь один из пушкинских героев, гениально постигнутый, но Пушкину не адекватный. Конечно, для такого постижения надо было как бы носить пророка в себе. Пушкин его и носил, но лишь в том смысле, как носил в себе Онегина и Татьяну, Моцарта и Сальери, Петра и Мазепу, капитана Миронова и Емельяна Пугачева. "Пророк" - отнюдь не автопортрет и не портрет вообще поэта. О поэте у Пушкина были иные, гораздо более скромные представления, соответствующие разнице между пророческим и поэтическим предстоянием Богу. Поэта Пушкин изобразил в "Поэте", а не в "Пророке". Очень зная, что поэт порою бывает ничтожней ничтожнейших детей мира, Пушкин сознавал себя великим поэтом, но нимало не претендовал на "важный чин" пророка. В этом было его глубокое смирение - отголосок смирения, которое сама поэзия имеет перед религией. 	Традиционное, но ошибочное отождествление поэта с пророком обычно тонет в пустых словоизвержениях на тему о высшем призвании поэта "по Пушкину" и потому не имеет серьезных последствий. Другое дело - о. Булгаков: из той же ошибки он сделал неизвестный и существенный вывод: поставив знаки равенства между пророком и Пушкиным, он предъявил к Пушкину такие духовные требования, которые самого Пушкина ужаснули бы. 	Внутреннюю историю последних лет пушкинской жизни о. Булгаков рассматривает, как отклонение с того духовного пути, на который пророк-Пушкин будто бы однажды вступил. По мнению о. Булгакова, у Пушкина тридцатых годов мастерство преобладает над духовною напряженностью, искусство над пророчественностью, потому что женитьба, семейная жизнь, отношения с двором и т.д. не только житейски завели Пушкина в тупик, но и повлекли за собой глубокий духовный упадок: с этих пор, говорит о. Булгаков, "пророк ищет себе убежища в поэте", и творчество, духовный источник которого иссяк, "продолжает свою жизнь преимущественно как писательство". 	Такая концепция чрезвычайно отяготительная для Пушкина, на которого тут возлагается ответственность за страшное падение: от пророка до озлобленного камер-юнкера, которому ничего не оставалось, кроме выбора: "убить или быть убитым". На ту же тему о гибели Пушкина есть статья у Владимира Соловьева. В последний раз я читал ее лет двадцать тому назад и не могу перечесть, потому что нахожусь вне Парижа. Но если мне память не изменяет, Соловьев в своей чрезвычайно суровой и неприятно резкой статье осудил Пушкина за недостойную погруженность "в заботах суетного света" и за озлобленность, не подобающую христианину. О. Булгаков говорит о Пушкине с большою любовью, но суд его выходит еще строже, потому что самая ответственность Пушкина у него повышена во много раз: у Соловьева речь идет о слабом человеке, у о. Булгакова - о падшем пророке. 	Кажется, о. Булгаков сам был смущен приговором, который ему предстояло вынести. В последнюю минуту его рука дрогнула, и он приписал Пушкину катарсис, который обрисовал нам в виде глубоко христианского просветления на смертном одре: "В умирающем Пушкине отступает все то, что было присуще ему накануне дуэли. Происходит явное преображение его духовного лика-духовное чудо. Из-под почерневшего внешнего слоя просветляется "обновленный" лик, светоносный образ Пушкина, всепрощающий, незлобивый, с мужественной покорностью смотрящий в лицо смерти, достигающий того духовного мира, который был им утрачен в страсти". 	Схема духовной жизни Пушкина, начертанная о. Булгаковым, не представляется мне исторически верной. Несомненно, в последние годы жизни и в самой истории с Дантесом Пушкин выказал известное "малодушие"- в том смысле, как это слово употреблено в "Поэте": 	В заботах суетного света 	Он малодушно погружен. 	Но это было, так сказать, нормальное падение поэта, которому падения свойственны и простительны по самому его "чину". Падения же пророческого не было по той причине, что пророком Пушкин не был и себя таковым не мнил. Зато не было и катарсиса в том смысле, как о нем говорит о. Булгаков. 	Последние дни и часы пушкинской жизни как нельзя более свидетельствуют о его прекрасной душе. Мужество, с которым он старался переносить физические страдания, заботы о жене, прощание с близкими, даже прощание с книгами - все это невыразимо трогательно. Сюда же относится и принятое им напутствие церкви, и обращенная к Е. А. Карамзиной просьба перекрестить его. Однако, смысла этих двух последних поступков не должно преувеличивать. Нет никаких оснований видеть в них как бы скачок в религиозном сознании Пушкина,-то "духовное чудо", о котором говорит о. Булгаков. Как вся религиозная жизнь Пушкина была лишь исканием веры, так и здесь проявилось лишь искание христианской кончины. Не фантазируя, нельзя сказать, будто "в умирающем Пушкине отступает все то, что было присуще ему накануне дуэли". Если бы это было так, он обнаружил бы намерение, в случае выздоровления, не возвращаться ко всему, "что было присуще ему накануне дуэли". В действительности, последние слова Пушкина свидетельствуют об ином: "Нет, мне не жить, и не житье здесь. Я не доживу до вечера-и не хочу жить. Мне остается только умереть". Слова эти означают, что Пушкин ни на мгновение не отказывался от самого себя - такого, каким был перед дуэлью, что если бы ему вновь суждена была жизнь - все жизненные конфликты воскресли бы вместе с ним, и он намеревался в будущем переживать их так же точно, как в прошлом. "Духовного мира", о котором говорит о. Булгаков, Пушкин не хотел. Именно потому, что сознавал это нежелание, он и не хотел, чтобы жизнь продолжалась. За пять минут до смерти он спросил: "Что, кончено?" Его переспросили: "Что кончено?" - "Жизнь". - "Нет еще", - "О, пожалуйста, поскорее", -ответил он. 	О. Булгаков говорит о "всепрощающем, незлобивом" Пушкине, а Лермонтов, который не присутствовал при кончине, но был не только проникновенный поэт, а еще и современник Пушкина, конечно, многое знавший о нем (хотя бы от Карамзиных, к которым близко стоял в ту пору), - прямо и дважды свидетельствует: 	Пал, оклеветанный толпой, 	С свинцом в груди - и жаждой мести... 	И далее: 	И умер он - с напрасной жаждой мщенья, 	С досадой тайною обманутых надежд. 	Не пророком, падшим и вновь просветлевшим, а всего лишь поэтом жил, хотел жить и умер Пушкин. Довольно с нас, если мы будем его любить не за проблематическое духовное преображение, а за реально данную нам его поэзию - страстную, слабую, греховную, человеческую. Велик и прекрасен свет, сияющий нам сквозь эту греховную оболочку. Велик и прекрасен Пушкин такой, каким был. И если кто из нас, хоть в малейшей доле приблизится к его смиренной, не пророческой, а всего только поэтической высоте, - как уже много это!
 С. Франк Из статьи "ПУШКИН И ДУХОВНЫЙ ПУТЬ РОССИИ"
 	"..." едва ли не столь же всеобщим, как признание поэтического гения Пушкина, было и остается доселе-и в этом и заключается загадочность пушкинского гения - непонимание духовного мира Пушкина, равнодушие к нему или даже прямое его отвержение. Правда, неоднократно раздавались голоса, протестовавшие против такого отношения к духовному содержанию пушкинского творчества и призывавшие русское общество понять и оценить всю глубину, значительность и ценность заветов Пушкина. "..." 	Упомянутое писаревское отрицание Пушкина было лишь до карикатурности резким и утрирующим выражением отношения к Пушкину, широко, едва ли не повсеместно распространенного в русском обществе и не исчезнувшего и доныне. Было, очевидно, что-то в характере гения Пушкина, в его духовном существе, что и при его жизни, и в посмертном отношении к нему обрекало его на одиночество, непризнание и отвержение со стороны русского общественного мнения, столь единодушно восхищавшегося его поэтическим гением. 	Это отношение к Пушкину было, кажется, впервые отчетливо высказано Хомяковым (в письме к И. Аксакову 1859 г.): "Вглядитесь во все беспристрастно, и вы почувствуете, что способности к басовым аккордам недоставало не в голове Пушкина и не в таланте его, а в душе, слишком непостоянной и слабой, или слишком рано развращенной и уже никогда не находившей в себе сил для возрождения... Оттого-то вы можете им восхищаться или можете не восхищаться, но не можете ему благоговейно кланяться". Если оставить в стороне явно несправедливый или, по крайней мере, односторонний упрек в "развращенности" и "слабости души" Пушкина - к тому же несущественный для общей мысли Хомякова (1) - то слова эти очень метко улавливают то трудноопределимое "что-то" в духе Пушкина, что отчуждало от него не только Хомякова, но и вообще последующие поколения даже лучших русских людей. 	Ту же, в сущности, мысль - не в форме упрека, а на фоне как будто безграничного восхищения гением Пушкина - высказал, однако, уже Гоголь в своей едва ли и доселе не лучшей оценке Пушкина. Указав, что "Пушкин дан был миру на то, чтобы доказать собою, что такое поэт... в независимости от всего", что "одному Пушкину определено было показать в себе это независимое существо, это звонкое эхо, откликавшееся на всякий отдельный звук...". Гоголь соединяет с этой мыслью суждение, что в поэзии Пушкина, в отличие от всех других поэтов, не видна его личность. Его поэзия -"полный арсенал орудий поэта". "Ступай туда, выбирай себе всяк по руке любое и выходи с ним на битву: но сам поэт... на битву не вышел" (курсив наш). В самых совершенных своих произведениях Пушкин, по мнению Гоголя, "ничего не хотел сказать своему времени, никакой пользы соотечественникам не замышлял". Далее Гоголь, столь бесконечно преклонявшийся перед Пушкиным, решительно заявляет, что "нельзя служить самому искусству,- как ни прекрасно это служение,- не уразумев его цели высшей и не определив в себе, зачем дано нам искусство: нельзя повторять Пушкина (курсив наш); христианским, высшим воспитанием должен воспитаться теперь поэт". И Гоголь пророчески предвидит, что "скорбию ангела загорится наша поэзия и, ударивши по всем струнам, какие ни есть в русском человеке, внесет в самые огрубевшие души святыню!" ("В чем же, наконец, существо русской поэзии?", из "Переписки с друзьями"). 	Начиная с 50-х годов XIX века мысль, высказанная Гоголем, и вместе с ней антагонизм между духом Пушкина и русским общественным мнением заострились в борьбу принципа "искусство для искусства" и в проповедь служения искусства общественным, моральным или - в лучшем случае - религиозным целям. Теперь уже нет надобности обсуждать по существу тему этого спора, так как самая формулировка его была тенденциозна и содержала искажения духа пушкинской поэзии. Пушкин никогда не проповедывал отвлеченного, самодовлеющего эстетизма и никогда не руководился им. Если он признавал, что "цель поэзии - поэзия", если поэты, по его мысли, рождены "не для житейского волненья" и "не для битв", то существо искусства он видел совсем не в одних "сладких звуках" ("дорожит одними ль звуками пиит?"-риторически спрашивал он в "Альбоме Онегина"), а в сочетании "сладких звуков" с "молитвами". Поэзия была для Пушкина выражением религиозного восприятия мира, чуткого внимания к "божественному глаголу", и именно потому "прекрасное должно быть величавым". Биографически и критически с полной достоверностью установлено, что в "Пророке" Пушкин выразил свое понимание существа и назначения поэта. 	Истинный смысл противоположности между Пушкиным и всем дальнейшим путем русского сознания лежит совсем в другом. Русское сознание тотчас же после Пушкина пошло - первоначально и в самых глубоких своих выражениях тоже по религиозным мотивам - по пути негодования на мировое зло, обличения зла и борьбы с ним (Гоголь, Лермонтов, Достоевский). Оно все стоит под знаком проблемы теодицеи. Оно мучится невыносимым и неразрешимым противоречием между несовершенством эмпирического мира и идеалом Божьей правды, Божьим замыслом мира. Оно все проникнуто мировой скорбью (в точном, буквальном смысле этого понятия) и духом борьбы за правду. Совсем иначе Пушкин. Пушкин, правда, ни в малейшей мере не был пантеистом; он остро ощущал "равнодушие природы" к упованиям человеческого сердца и "холодное бесчувствие" толпы, он, по собственному признанию, не верил в возможность счастья; он хорошо знал "вечные противоречия существенности" (реальности); вся его поэзия не в меньшей мере, чем у других русских поэтов и мыслителей, полна трагического мироощущения (что, именно в силу указанного непонимания Пушкина, доселе остается недостаточно оцененным). Но основная, определяющая религиозно-метафизическая установка Пушкина - иная: это установка сочувствия всему живому на земле, или, пользуясь его собственным термином, "благоволения". "Натура Пушкина, - справедливо писал о нем кн. Вяземский, - была более открыта к сочувствиям, нежели к отвращениям. В нем было более любви, нежели негодования". Поэтому Пушкин действительно "на битву не вышел" - не по "слабости души" (он умел твердо отстаивать свои убеждения и был, как известно, во всех отношениях храбр почти до безумия), а потому, что позиция "битвы" не соответствовала его основной духовной установке. Поэтический гений Пушкина совпадал с духовной раскрытостью к восприятию Божественного происхождения и Божественного смысла мирового бытия. "..." С предельной четкостью этот основной принцип своего

 мировоззрения он выразил в заключительных словах своей оценки Радищева: "Нет убедительности в поношениях; и нет истины, где нет любви". 	Можно сказать, что весь трагизм духовного пути России за сто лет, отделяющих нас от Пушкина, в конечном счете определен тем, что этот завет Пушкина был забыт и отвергнут. В оценке этого расхождения между Пушкиным и русским сознанием не будем и мы односторонними; последуем мудрости Пушкина и признаем относительную правомерность обеих противоположных установок: религиозного благословения мира и пророчески-обличительного отношения к мировому злу. В двуединстве смысла дивного русского слова "правда" (как правды-истины и правды-справедливости) заключено высшее единство этих двух установок: с одной стороны, все сущее есть в своей последней глубине образ Божьей правды, требующей от нас любви и благоволящего признания; и, с другой стороны, во всем мировом бытии должна царить только подлинная Божья правда, и нестерпимо все, что ей противоречит. Негодование на зло, его обличение, борьба с ним столь же законны и необходимы в человеческой жизни, как благостное и радостное приятие Божественного существа и смысла мира. Для оценки великого и благотворного значения пушкинской духовной установки достаточно одного: признания, что она есть необходимое условие, вне связи с которым установка борьбы и обличения выражается в чистое зло и теряет свою правомерность. Где борьба со злом не укоренена в приятии Божественного религиозного корня, там негодование, не просветленное любовью, превращается в чистую злобу и ненависть, пророческое обличение становится сатанинским бунтом против мира и - в пределе - против его Творца, и совершается таинственное и жуткое, как бы химическое превращение первоначального добра в чистое зло, в бессильную и в своем бессилии тем более жестокую потугу разрушения мира. 	Это и есть итог пути, по которому пошла Россия, забывшая заветы Пушкина. Путь, по которому повели Россию такие религиозные умы, как Гоголь и Достоевский, против их воли, но с неумолимой последовательностью, привел в конечном итоге,- через это внутреннее перерождение, которое на нем почти неизбежно и действительно совершилось, - к большевизму. Впрочем, религиозный гений Достоевского сам это предвидит: при всей прикованности своего внимания к адской стихии зла, при всей мучительной заполненности своего сознания проблемой теодицеи, Достоевский проповедовал пушкинское восхищение "клейкими весенними листочками", пушкинскую "любовь к живой жизни" и в предсмертной пророческой своей речи призывал к блюдению завета Пушкина. Но и Гоголь в своем покаянном - после выхода "Переписки с друзьями" - письме к Жуковскому признает высший, благотворный смысл завета Пушкина в словах, в которых он подвел итог своему отречению от попытки обличать и поучать мир: "Искусство есть примирение с жизнью". 	Пушкинский завет примирения с жизнью, любви к жизни, в котором он, по словам того же Гоголя, явил собою образ русского человека, "каким он, может быть, будет через 200 лет", - вот чего более всего недостает нам всем - несмотря на всю законность борьбы со злом и негодование на него. Вот почему Пушкин не только в прелести своей поэзии есть и даст утешение в нашей скорби, но и в духовном своем содержании более, чем когда-либо, должен быть нашим наставником.
	1937 	(1) Замечательно, что Хомяков в этом упреке сошелся с таким своим антиподом, как Фаддей Булгарин, который тотчас после смерти Пушкина выразил его только резче и грубее: "Жаль поэта, а человек был дрянной". Известно, что таково же было мнение о Пушкине большинства сановных его современников. (Примеч. С. Франка).
 В.Я. Брюсов МЕДНЫЙ ВСАДНИК
 	I 	ИДЕЯ ПОВЕСТИ

	1 	Первое, что поражает в "Медном Всаднике", это - несоответствие между фабулой повести и ее содержанием. 	В повести рассказывается о бедном, ничтожном петербургском чиновнике, каком-то Евгении, неумном, неоригинальном, ничем не отличающемся от своих собратий, который был влюблен в какую-то Парашу, дочь вдовы, живущей у взморья. Наводнение 1824 года снесло их дом; вдова и Параша погибли. Евгений не перенес этого несчастия и сошел с ума. Однажды ночью, проходя мимо памятника Петру I, Евгений, в своем безумии, прошептал ему несколько злобных слов, видя в нем виновника своих бедствий. Расстроенному воображению Евгения представилось, что медный всадник разгневался на него за это и погнался за ним на своем бронзовом коне. Через несколько месяцев после того безумец умер. 	Но с этой несложной историей любви и горя бедного чиновника связаны подробности и целые эпизоды, казалось бы вовсе ей не соответствующие. Прежде всего ей предпослано обширное "Вступление", которое вспоминает основание Петром Великим Петербурга и дает, в ряде картин, весь облик этого "творения Петра". Затем, в самой повести, кумир Петра Великого оказывается как бы вторым действующим лицом. Поэт очень неохотно и скупо говорит о Евгении и Параше, но много и с увлечением - о Петре и его подвиге. Преследование Евгения медным всадником изображено не столько как бред сумасшедшего, сколько как реальный факт, и, таким образом, в повесть введен элемент сверхъестественного. Наконец, отдельные сцены повести рассказаны тоном приподнятым и торжественным, дающим понять, что речь идет о чем-то исключительно важном. 	Все это заставило критику, с ее первых шагов, искать в "Медном Всаднике" второго, внутреннего смысла, видеть в образах Евгения и Петра воплощения, символы двух начал. Было предложено много разнообразнейших толкований повести, но все их, как нам кажется, можно свести к трем типам. 	Одни, в их числе Белинский, видели смысл повести в сопоставлении коллективной воли и воли единичной, личности и неизбежного хода истории. Для них представителем коллективной воли был Петр, воплощением личного, индивидуального начала - Евгений. "В этой поэме, - писал Белинский, - видим мы горестную участь личности, страдающей как бы вследствие избрания места для новой столицы, где подверглось гибели столько людей... И смиренным сердцем признаем мы торжество общего над частным, не отказываясь от нашего сочувствия к страданию этого частного... При взгляде на великана, гордо и неколебимо возносящегося среди всеобщей гибели и разрушения и как бы символически осуществляющего собою несокрушимость его творения, мы хотя и не без содрогания сердца, но сознаемся, что этот бронзовый гигант не мог уберечь участи индивидуальностей, обеспечивая участь народа и государства, что за него историческая необходимость и что его взгляд на нас есть уже его оправдание... Эта поэма - апофеоза Петра Великого, самая смелая, какая могла только прийти в голову поэту, вполне достойному быть певцом великого преобразователя". С этой точки зрения из двух столкнувшихся сил прав представитель "исторической необходимости", Петр. 	Другие, мысль которых всех отчетливее выразил Д. Мережковский, видели в двух героях "Медного Всадника" представителей двух изначальных сил, борющихся в европейской цивилизации: язычества и христианства, отречения от своего я в боге и обожествления своего я в героизме. Для них Петр был выразителем личного начала, героизма, а Евгений - выразителем начала безличного, коллективной воли. "Здесь (в "Медном Всаднике"), - пишет Мережковский, - вечная противоположность двух героев, двух начал: - Тазита и Галуба, старого Цыгана и Алеко, Татьяны и Онегина... С одной стороны, малое счастье малого, неведомого коломенского чиновника, напоминающего смиренных героев Достоевского и Гоголя, с другой - сверхчеловеческое видение героя... Какое дело гиганту до гибели неведомых? Не для того ли рождаются бесчисленные, равные, лишние, чтобы по костям их великие избранники шли к своим целям?.. Но что, если в слабом сердце ничтожнейшего из ничтожных, "дрожащей твари", вышедшей из праха, в простой любви его откроется бездна, не меньшая той, из которой родилась воля героя? Что, если червь земли возмутится против своего бога?.. Вызов брошен. Суд малого над великим произнесен: "Добро, строитель чудотворный!.. Ужо тебе!" Вызов брошен, и спокойствие горделивого истукана нарушено... Медный всадник преследует безумца... Но вещий бред безумца, слабый шепот его возмущенной совести уже не умолкнет, не будет заглушен подобным грому грохотаньем, тяжелым топотом Медного Всадника". С своей точки зрения Мережковский оправдывает Евгения, оправдывает мятеж "малых", "ничтожных", восстание христианства на идеалы язычества. 	Третьи, наконец, видели в Петре воплощение самодержавия, а в "злобном" шепоте Евгения - мятеж против деспотизма. 	Новое обоснование такому пониманию "Медного Всадника" дал недавно проф. И. Третьяк/*Jуzef Tretiak. Mickiewicz i Puszkin. Warszawa. 1906. Мы пользовались изложением г. С. Браиловского. ("Пушкин и его современники", вып. VII.) (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ , показавший зависимость повести Пушкина от сатир Мицкевича "Ustзр". Сатиры Мицкевича появились в 1832 году и тогда же стали известны Пушкину. В бумагах Пушкина нашлись собственноручно сделанные им списки нескольких стихотворений из этих сатир/* Московский Румянцевский музей. Тетрадь N2373. (Примеч. В. Я. Брюсова).*/ . Целый ряд стихов "Медного Всадника" оказывается то распространением стихов Мицкевича, то как бы ответом на них. Мицкевич изобразил северную столицу слишком мрачными красками; Пушкин ответил апологией Петербурга. Сопоставляя "Медного Всадника" с сатирой Мицкевича "Oleszkiewicz", видим, что он имеет с ней общую тему, - наводнение 1824 года, и общую мысль: что за проступки правителей несут наказание слабые и невинные подданные. Если сопоставить "Медного Всадника" со стихами Мицкевича "Pomnik Piotra Wielkiego", мы найдем еще более важное сходство: у Мицкевича "поэт русского народа, славный песнями на целой полуночи" (т. е, сам Пушкин), клеймит памятник названием "каскад тиранства"; в "Медном Всаднике" герой повести клянет тот же памятник. В примечаниях к "Медному Всаднику" дважды упомянуто имя Мицкевича и его сатиры, причем "Oleszkiewicz" назван одним из лучших его стихотворений. С другой стороны, и Мицкевич в своих сатирах несколько раз определенно намекает на Пушкина, как бы вызывая его на ответ. 	Проф. Третьяк полагает, что в сатирах Мицкевича Пушкин услышал обвинение в измене тем "вольнолюбивым" идеалам молодости, которыми он когда-то делился с польским поэтом. Упрек Мицкевича в его стихах "Do przyjaciуl Moskali", обращенный к тем, кто "подкупленным языком славит торжество царя и радуется мукам своих приятелей", Пушкин должен был отнести и к себе. Пушкин не мог смолчать на подобный укор и не захотел ответить великому противнику тоном официально-патриотических стихотворений. В истинно художественном создании, в величавых образах высказал он все то, что думал о русском самодержавии и его значении. Так возник "Медный Всадник". 	Что же гласит этот ответ Пушкина Мицкевичу? Проф. Третьяк полагает, что как в стихах Мицкевича "Pomnik Piotra Wielkiego", так и в "петербургской повести" Пушкина - европейский индивидуализм вступает в борьбу с азиатской идеей государства в России. Мицкевич предсказывает победу индивидуализма, а Пушкин - его полное поражение. И ответ Пушкина проф. Третьяк пытается пересказать в таких словах: "Правда, я был и остаюсь провозвестником свободы, врагом тирании, но не явился ли бы я сумасшедшим, выступая на открытую борьбу с последней? Желая жить в России, необходимо подчиниться всемогущей идее государства, иначе она будет меня преследовать, как безумного Евгения". Таковы три типа толкований "Медного Всадника". Нам кажется, что последнее из них, которое видит в Петре воплощение самодержавия, должно быть всего ближе к подлинному замыслу Пушкина. Пушкину не свойственно было олицетворять в своих созданиях такие отвлеченные идеи, как "язычество" и "христианство" или "историческая необходимость" и "участь индивидуальностей". Но, живя последние годы 	В тревоге пестрой и бесплодной 	Большого света и двора, он не мог не задумываться над значением самодержавия для России, На те же мысли должны были его навести усердные его занятия русской историей и особенно историей Петра Великого. Убедительными кажутся нам и доводы проф. Третьяка о связи между "Медным Всадником" и сатирами Мицкевича. Впрочем, и помимо этих сатир Пушкин не мог не знать, что его сближение с двором многими, и даже некоторыми из его друзей, истолковывается как измена идеалам его юности. Еще в 1828 году Пушкин нашел нужным отвечать на такие упреки стансами: 	Нет, я не льстец, когда царю 	Хвалу свободную слагаю... 	Кроме того, понимание Петра в "Медном Всаднике", как воплощения, как символа самодержавия, - до некоторой степени включает в себя и другие толкования повести. Русское самодержавие возникло в силу "исторической необходимости". К самодержавию царей московских с неизбежностью вел весь ход развития русской истории. В то же время самодержавие всегда было и обожествлением личности. Петра Великого Ломоносов открыто сравнивал с богом. Богом называли современники еще Александра I. Мятеж личности против самодержавия невольно становится мятежом против "исторической необходимости" и против "обожествления личности". 	Но, присоединяясь к основным взглядам проф. Третьяка, мы решительно не принимаем его выводов. Видя вместе с ним в "Медном Всаднике" ответ Пушкина на упреки Мицкевича, мы понимаем этот ответ иначе. Мы полагаем, что сам Пушкин влагал в свое создание совершенно не тот смысл, какой хотят в нем прочесть.

	2 	Если присмотреться к характеристике двух героев "Медного Всадника", станет явным, что Пушкин стремился всеми средствами сделать одного из них - Петра - сколько возможно более "великим", а другого - Евгения - сколько возможно более "малым", "ничтожным". "Великий Петр", по замыслу поэта, должен был стать олицетворением мощи самодержавия в ее крайнем проявлении; "бедный Евгений" - воплощением крайнего бессилия обособленной, незначительной личности. 	Петр Великий принадлежал к числу любимейших героев Пушкина. Пушкин внимательно изучал Петра, много об нем думал, посвящал ему восторженные строфы, вводил его как действующее лицо в целые эпопеи, в конце жизни начал работать над обширной "Историей Петра Великого". Во всех этих изысканиях Петр представлялся Пушкину существом исключительным, как бы превышающим человеческие размеры. "Гений Петра вырывался за пределы своего века", - писал Пушкин в своих "Исторических замечаниях" 1822 года. В "Пире Петра Великого" Петр назван "чудотворцем-исполином". В "Стансах" его душе придан эпитет "всеобъемлющей". На полях Полтавы Петр - 	Могущ и радостен, как бой. 	....... . Лик его ужасен... 	Он весь, как божия гроза. 	В "Моей родословной" одарен силой почти сверхъестественной тот, 	Кем наша двигнулась земля, 	Кто придал мощно бег державный 	Корме родного корабля. 	Однако Пушкин всегда видел в Петре и крайнее проявление самовластия, граничащее с деспотизмом. "Петр I презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон", писал Пушкин в "Исторических замечаниях". Тут же добавлено, что при Петре Великом в России было "всеобщее рабство и безмолвное повиновение". "Петр Великий одновременно Робеспьер и Наполеон, воплощенная революция", писал Пушкин в 1831 году. В "Материалах для истории Петра Великого" Пушкин на каждом шагу называет указы Петра то "жестоким", то "варварским", то "тиранским". В тех же "Материалах" читаем: "Сенат и Синод подносят ему титул: отца отечества, всероссийского императора и Петра Великого. Петр недолго церемонился и принял их". Вообще, в этих "Материалах" Пушкин, упоминая бегло о тех учреждениях Петра, которые суть "плоды ума обширного, исполненного доброжелательства и мудрости", - усердно выписывает те его указы, по поводу которых ему приходится говорить о "своевольстве и варварстве", о "несправедливости и жестокости", о "произволении самодержца". 	В "Медном Всаднике" те же черты мощи и самовластия в образе Петра доведены до последних пределов. 	Открывается повесть образом властелина, который в суровой пустыне задумывает свою борьбу со стихиями и с людьми. Он хочет безлюдный край обратить в "красу и диво полнощных стран", из топи болот воздвигнуть пышную столицу и в то же время для своего полуазиатского народа "в Европу прорубить окно". В первых стихах нет даже имени Петра, сказано просто: 	На берегу пустынных волн 	Стоял Он, дум великих поли. 	/*В первоначальном варианте "Вступления" читаем: 	На берегу варяжских волн 	Стоял, задумавшись глубоко, 	Великий Петр. Пред ним широко... и т. д. 	(Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ 	Петр не произносит ни слова, он только думает свои думы, - и вот, словно чудом, возникает 	юный град, 	Полнощных стран краса и диво, 	Из тьмы лесов, из топи блат. 	Пушкин усиливает впечатление чудесного, делая ряд параллелей того, что было и что стало: 	Где прежде финский рыболов, 	Печальный пасынок природы, 	Один у низких берегов 	Бросал в неведомые воды 	Свой ветхий невод, ныне там, 	По оживленным берегам, 	Громады стройные теснятс 	Дворцов и башен; корабли 	Толпой со всех концов земли 	К богатым пристаням стремятся. 	В гранит оделася Нева; 	Мосты повисли над водами; 	Темно-зелеными садами 	Ее покрылись острова. 	В одном черновом наброске этих стихов, после слов о "финском рыболове", есть у Пушкина еще более характерное восклицание: 	...дух Петров 	Сопротивление природы! 	/*Все цитаты, как эта, так предыдущие и последующие, основаны на самостоятельном изучении автором этой статьи рукописей Пушкина. (Примеч. В. Я. Брюсова.) */ 	С этими словами надо сблизить то место в повести "Арап Петра Великого", где описывается Петербург времен Петра. "Ибрагим, - рассказывает Пушкин, - с любопытством смотрел на новорожденную столицу, которая подымалась из болот по манию самодержавия. Обнаженные плотины, каналы без набережной, деревянные мосты повсюду являли победу человеческой воли над сопротивлением стихий". Очевидно, и в стихах "Медного Всадника" Пушкин первоначально хотел повторить мысль о победе над "сопротивлением стихий" - человеческой, державной воли. 	"Вступление" после картины современного Пушкину Петербурга, прямо названного "творением Петра", заканчивается торжественным призывом к стихиям - примириться со своим поражением и со своим пленом. 	Красуйся, град Петров, и стой 	Неколебимо, как Россия! 	Да умирится же с тобой 	И побежденная стихия: 	Вражду и плен старинный свой 	Пусть волны финские забудут... 	Но Пушкин чувствовал, что исторический Петр, как ни преувеличивать его обаяние, все же останется только человеком. Порою из-под облика полубога будет неизбежно выступать облик просто "человека высокого роста, в зеленом кафтане, с глиняною трубкою во рту, который, облокотясь на стол, читает гамбургские газеты" ("Арап Петра Великого"). И вот, чтобы сделать своего героя чистым воплощением самодержавной мощи, чтобы и во внешнем отличить его ото всех людей, Пушкин переносит действие своей повести на сто лет вперед ("Прошло сто лет...") и заменяет самого Петра - его изваянием, его идеальным образом. Герой повести - не тот Петр, который задумывал "грозить Шведу" и звать к себе "в гости все флаги", но "Медный Всадник", "горделивый истукан" и прежде всего "кумир". Именно "кумиром", т. е. чем-то обожествленным, всего охотнее и называет сам Пушкин памятник Петра. /*Выражение "гигант" не принадлежит Пушкину; это - поправка Жуковского. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ 	Во всех сценах повести, где является "Медный Всадник", изображен он как существо высшее, не знающее себе ничего равного. На своем бронзовом коне он всегда стоит "в вышине"; он один остается спокойным в час всеобщего бедствия, когда кругом "все опустело", "все побежало", все "в трепете". Когда этот Медный Всадник скачет, раздается "тяжелый топот", подобный "грома грохотанью", и вся мостовая потрясена этим скаканьем, которому поэт долго выбирал подходящее определение - "тяжело-мерное", "далеко-звонкое", "тяжело-звонкое". Говоря об этом кумире, высящемся над огражденною скалою, Пушкин, всегда столь сдержанный, не останавливается перед самыми смелыми эпитетами: это - и "властелин Судьбы", и "державец полумира", и (в черновых набросках) "страшный царь", "мощный царь", "муж Судьбы", "владыка полумира". 	Высшей силы это обожествление Петра достигает в тех стихах, где Пушкин, забыв на время своего Евгения, сам задумывается над смыслом подвига, совершенного Петром: 	О, мощный властелин Судьбы! 	Не так ли ты над самой бездной, 	На высоте уздой железной 	Россию поднял на дыбы? 	Образ Петра преувеличен здесь до последних пределов. Это уже не только победитель стихий, это воистину "властелин Судьбы". Своей "роковой волей" направляет он жизнь целого народа. Железной уздой удерживает он Россию на краю бездны, в которую она уже готова была рухнуть/*Мы понимаем это место так: Россия, стремительно несясь вперед по неверному пути, готова была рухнуть в бездну. Ее "седок", Петр, вовремя, над самой бездной, поднял ее на дыбы и тем спас. Таким образом, в этих стихах мы видим оправдание Петра и его дела. Другое понимание этих стихов, толкующее мысль Пушкина как упрек Петру, который так поднял на дыбы Россию, что ей осталось "опустить копыта" только в бездне, - кажется нам произвольным. Отметим кстати, что во всех подлинных рукописях читается "поднял на дыбы", а не "вздернул на дыбы" (как до сих пор печаталось и печатается во всех изданиях). (Примеч. В. Я. Брюсова.) */. И сам поэт, охваченный ужасом перед этой сверхчеловеческой мощью, не умеет ответить себе, кто же это перед ним. 	Ужасен он в окрестной мгле! 	Какая дума на челе! 	Какая сила в нем сокрыта! 	Куда ты скачешь, гордый конь, 	И где опустишь ты копыта? 	Таков первый герой "петербургской повести": Петр, Медный Всадник, полубог. - Пушкин позаботился, чтобы второй герой, "бедный, бедный мой Евгений", был истинною ему противоположностью. 	В первоначальном наброске "Медного Всадника" характеристике второго героя было посвящено много места. Как известно, отрывок, выделенный впоследствии в особое целое под заглавием "Родословная моего героя", входил сначала в состав "петербургской повести", и никто другой, как "мой Езерский", превратился позднее в "бедного Евгения". Именно, рассказав, как 	из гостей домой 	Пришел Евгений молодой,
 	Пушкин сначала продолжал: 	Так будем нашего геро 	Мы звать, затем что мой язык 	Уж к звуку этому привык. 	Начнем ab ovo: мой Евгений 	Происходил от поколений, 	Чей дерзкий парус средь морей 	Был ужасом минувших дней. 	Однако потом Пушкин нашел неуместным рассказывать о предках того героя, который, по замыслу повести, должен быть ничтожнейшим из ничтожных, и не только выделил в отдельное произведение все строфы, посвященные его родословной, но даже лишил его "прозвания", т. е. фамилии (в различных набросках герой "петербургской повести" назван то "Иван Езерский", то "Зорин молодой", то "Рулин молодой"). Длинная родословная заменилась немногими словами: 	Прозванья нам его не нужно, 	Хотя в минувши времена 	Оно, быть может, и блистало... 	Не довольствуясь тем, Пушкин постарался совершенно обезличить своего героя. В ранних редакциях повести Евгений - еще довольно живое лицо. Пушкин говорит определенно и подробно и о его житейском положении, и о его душевной жизни, и о его внешнем облике. Вот несколько таких набросков: 	Он был чиновник небогатый, 	Лицом немного рябоватый.
 	Он был затейлив, небогат, 	Собою белокур...
 	Он был чиновник очень бедный, 	Безродный, круглый сирота.
 	Чиновник бедный, 	Задумчивый, худой и бледный.
 	Он одевался нерадиво, 	Всегда бывал застегнут криво 	Его зеленый, узкий фрак.
 	Как все, он вел себя не строго, 	Как все, о деньгах думал много, 	И жуковский курил табак, 	Как все, носил мундирный фрак. 	От всего этого, в окончательной обработке, остались только сведения, что "наш герой" - "где-то служит" и что "был он беден". 	Характерно также, что первоначальный герой повести представлялся Пушкину лицом гораздо более значительным, нежели позднейший Евгений. Одно время Пушкин думал даже сделать из него если не поэта, то человека, как-то интересующегося литературой. В черновых набросках читаем: 	Мой чиновник 	Был сочинитель и любовник,
 	Как все, он вел себя не строго, 	Как мы, писал стихами много.
 	Вместо этого, в окончательной редакции, Пушкин заставляет Евгения мечтать: 	Что мог бы бог ему прибавить 	Ума и денег...
 	Где уже думать о сочинительстве человеку, который сам сознается, что ему недостает ума! 	Точно так же первоначальный герой и на социальной лестнице стоял гораздо выше Евгения. Пушкин сначала называл его своим соседом и даже говорил о его "роскошном" кабинете. 	В своем роскошном кабинете, 	В то время, Рулин молодой 	Сидел задумчиво...
 	...в то врем 	Домой приехал мой сосед, 	Вошел в свой мирный кабинет. 	/*Что касается отрывка, даваемого многими изданиями как вариант стихов "Медного Всадника": 	Тогда, по каменной площадке 	Песком усыпанных сеней. 	Взбежав по ступеням отлогим 	Широкой лестницы своей... и т.д. -
 	то связь этих стихов с "петербургской повестью" кажется нам вес".ма сомнительной. (Примеч. 8. Я. Брюсова.) */ 	Все эти черты постепенно изменялись. "Мирный" кабинет был заменен "скромным" кабинетом; потом вместо слова "мой сосед" появилось описательное выражение: "в том доме, где стоял и я"; наконец, жилище своего героя Пушкин стал определять, как "канурка пятого жилья", "чердак", "чулан" или словами: "Живет под кровлей". В одной черновой сохранилась характерная в этом отношении поправка: Пушкин зачеркнул слова "мой сосед" и написал вместо того "мой чудак", а следующий стих: 	Вошел в свой мирный кабинет. -
 	изменил так: 	Вошел и отпер свой чердак. 	Пушкин простер свою строгость до того, что лишил всяких индивидуальных черт самый этот "чердак" или "чулан". В одной из ранних редакций читаем: 	Вздохнув, он осмотрел чулан, 	Постелю, пыльный чемодан. 	И стол, бумагами покрытый, 	И шкап, со всем его добром; 	Нашел в порядке все: потом, 	Дымком своей сигары сытый, 	Разделся сам и лег в постель, 	Под заслуженную шинель. 	Ото всех этих сведений в окончательной редакции сохранилось только глухое упоминание: 	Живет в Коломне... -
 	да два сухих стиха: 	Итак, домой пришед, Евгений 	Стряхнул шинель, разделся, лег. 	Даже в перебеленной рукописи, представленной на цензуру государю, оставалось еще подробное описание мечтаний Евгения, вводившее читателя в его внутренний мир и в его личную жизнь: 	Жениться? Что ж? Зачем же нет? 	И в самом деле? Я устрою 	Себе смиренный уголок, 	И в нем Парашу успокою. 	Кровать, два стула, щей горшок. 	Да сам большой... чего мне боле? 	По воскресеньям летом в поле 	С Парашей буду я гулять: 	Местечко выпрошу; Параше 	Препоручу хозяйство наше 	И воспитание ребят... 	И станем жить, и так до гроба 	Рука с рукой дойдем мы оба, 	И внуки нас похоронят. 	Уже после просмотра рукописи царем и запрещения ее Пушкин выкинул и это место, неумолимо отымая у своего Евгения все личные особенности, все индивидуальные черты, как уже раньше отнял у него "прозванье". 	Таков второй герой "петербургской повести" - ничтожный коломенский чиновник, "бедный Евгений", "гражданин столичный", 	Каких встречаете вы тьму, 	От них нисколько не отличный 	Ни по лицу, ни по уму. 	/*В такой редакции эти стихи входят в одну из рукописей "Медного Всадника". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ 	В начале "Вступления" Пушкин не нашел нужным назвать по имени своего первого героя, так как достаточно о нем сказать "Он", чтобы стало ясно, о ком речь. Введя в действие своего второго героя, Пушкин также не назвал его, находя, что "прозванья нам его не нужно". Изо всего, что сказано в повести о Петре Великом, нельзя составить определенного облика: все расплывается во что-то громадное, безмерное, "ужасное". Нет облика и у "бедного" Евгения, который теряется в серой, безразличной массе ему подобных "граждан столичных". Приемы изображения того и другого, - покорителя стихий и коломенского чиновника, - сближаются между собою, потому что оба они - олицетворения двух крайностей: высшей человеческой мощи и предельного человеческого ничтожества.
	3 	"Вступление" повести изображает могущество самодержавия, торжествующего над стихиями, и заканчивается гимном ему: 	Красуйся, град Петров, и стой 	Неколебимо, как Россия! 	Две части повести изображают два мятежа против самовластия: мятеж стихий и мятеж человека. 	Нева, когда-то порабощенная, "взятая в плен" Петром, не забыла своей "старинной вражды" и с "тщетной злобою" восстает на поработителя. "Побежденная стихия" пытается сокрушить свои гранитные оковы и идет приступом на "стройные громады дворцов и башен", возникших по манию самодержавного Петра. 	Описывая наводнение, Пушкин сравнивает его то с военными действиями, то с нападением разбойников: 	Осада! приступ! Злые волны, 	Как воры, лезут в окна...
 	Так злодей, 	С свирепой шайкою своей, 	В село ворвавшись, ловит, режет, 	Крушит и грабит; вопли, скрежет, 	Насилье, брань, тревога, вой!.. 	На минуту кажется, что "побежденная стихия" торжествует, что за нее сама Судьба: 	Народ 	Зрит божий гнев и казни ждет. 	Увы! все гибнет... 	Даже "покойный царь", преемник оного покорителя стихий, приходит в смятение и готов признать себя побежденным: 	На балкон, 	Печален, смутен, вышел он 	И молвил: "С божией стихией 	Царям не совладать"... 	Однако среди всеобщего смятения есть Один, кто остается спокоен и неколебим. Это Медный Всадник, державец полумира, чудотворный строитель этого города. Евгений, верхом на мраморном льве. вперяет "отчаянные взоры" в ту даль, где, "словно горы", "из возмущенной глубины", встают страшные волны. - 	И обращен к нему спиною, 	В неколебимой вышине, 	Над возмущенною Невою, 	Стоит с простертою рукою 	Кумир на бронзовом коне.
 	В первоначальном наброске этого места у Пушкина было: 	И прямо перед ним из вод 	Возникнул медною главою 	Кумир на бронзовом коне, 	Неве мятежной /*Вариант: "безумной". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ в тишине 	Грозя недвижною рукою... 	Но Пушкин изменил эти стихи. Медный Всадник презирает "тщетную злобу" финских волн. Он не снисходит до того, чтобы грозить "мятежной Неве" своей простертою рукою. 	Это первое столкновение бедного Евгения и Медного Всадника. Случай сделал так, что они остались наедине, двое на опустелой площади, над водой, "завоевавшей все вокруг", - один на бронзовом коне. другой на звере каменном. Медный Всадник с презрением "обращен спиною" к ничтожному человечку, к одному из бесчисленных своих подданных, не. видит, не замечает его. Евгений, хотя его отчаянные взоры и наведены недвижно "на край один", не может не видеть кумира, возникшего из вод "прямо перед ним". 	Медный Всадник оказывается прав в своем презрении к "тщетной злобе" стихии. То было просто "наглое буйство", разбойничье нападение. 	...насытясь разрушеньем 	И наглым буйством утомясь, 	Нева обратно повлеклась, 	Своим любуясь возмущеньем 	И покидая с небреженьем 	Свою добычу... 	(Так) грабежом отягощенны, 	Боясь погони, утомленны, 	Спешат разбойники домой, 	Добычу по пути роняя. 	Всего через день уже исчезли следы недавнего мятежа: 	Утра луч 	Из-за усталых, бледных туч 	Блеснул над тихою столицей, 	И не нашел уже следов 	Беды вчерашней... 	В порядок прежний все вошло. 	Но мятеж стихий вызывает другой мятеж: человеческой души. Смятенный ум Евгения не переносит "ужасных потрясений", пережитых им, - ужасов наводнения и гибели его близких. Он сходит с ума, становится чужд свету, живет, не замечая ничего вокруг, в мире своих дум, где постоянно раздается "мятежный шум Невы и ветров". Хотя Пушкин и называет теперь Евгения "несчастным", но все же дает понять, что безумие как-то возвысило, облагородило его. В большинстве редакций повести Пушкин говорит о сумасшедшем Евгении - 	он оглушен 	Был чудной внутренней тревогой. 	/*Так читаются эти стихи и в беловой рукописи, представленной на просмотр государю. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ 	И вообще во всех стихах, посвященных "безумному" Евгению, есть особая задушевность, начиная с восклицания: 	Но бедный, бедный мой Евгений! 	/*В один год с "Медным Всадником" написаны стихи "Не дай мне бог сойти с ума", где Пушкин признается, что и сам "был бы рад" расстаться с разумом своим. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ 	Проходит год, наступает такая же ненастная осенняя ночь, какая была перед наводнением, раздается кругом тот же "мятежный шум Невы и ветров", который всечасно звучит в думах Евгения. Под влиянием этого повторения безумец с особой "живостью" вспоминает все пережитое и тот час, когда он оставался "на площади Петровой" наедине с грозным кумиром. Это воспоминание приводит его на ту же площадь; он видит и каменного льва, на котором когда-то сидел верхом, и те же столбы большого нового дома и "над огражденною скалою" 	Кумир на бронзовом коне.
 	"Прояснились в нем страшно мысли", говорит Пушкин. Слово "страшно" дает понять, что это "прояснение" не столько возврат к здравому сознанию, сколько некоторое прозрение/* "Страшно прояснились" - в окончательной редакции; в более ранних редакциях: "странно прояснились", что еще усиливает даваемый нами этому месту смысл. (Примеч. В. Я. Брюсова.) */. Евгений в "кумире" внезапно признает виновника своих несчастий, 	Того, чьей волей роковой 	Над морем город основался. 	Петр, спасая Россию, подымая ее на дыбы над бездной, ведя ее своей "волей роковой", по им избранному пути, основал город "над морем", поставил башни и дворцы в топи болот. Через это и погибло все счастье, вся жизнь Евгения, и он влачит свой несчастный век получеловеком, полузверем. А "горделивый истукан" попрежнему стоит, как кумир, в темной вышине. Тогда в душе безумца рождается мятеж против насилия чужой воли над судьбой его жизни, "Как обуянный силой черной", он припадает к решетке и, стиснув зубы, злобно шепчет свою угрозу державцу полумира: 	"Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе!" 	Пушкин не раскрывает подробнее угрозы Евгения. Мы так и не знаем, что именно хочет сказать безумец своим "Ужо тебе!". Значит ли это, что "малые", "ничтожные" сумеют "ужо" отомстить за свое порабощение, унижение "героем"? Или что безгласная, безвольная Россия подымет "ужо" руку на своих властителей, тяжко заставляющих испытывать свою роковую волю? Ответа нет, /*Как известно "Медный Всадник" был напечатан впервые не в том виде, как он написан Пушкиным. Это подало повод к легенде, будто Пушкин вложил в уста Евгения перед "горделивым истуканом" какой-то особо резкий монолог, который не может появиться в русской печати. Кн. П. П. Вяземский в своей брошюре "Пушкин по документам Остафьевского архива" сообщил как факт, будто в чтении повести самим Пушкиным потрясающее впечатление производил монолог обезумевшего чиновника перед памятником Петра, заключавший в себе около тридцати стихов, в которых "слишком знергически звучала ненависть к европейской цивилизации". "Я помню, - продолжал кн. П. П. Вяземский, - впечатление, произведенное им на одного из слушателей, А. О. Россетти, и мне как будто помнится, он уверял меня, что снимет копию для будущего времени". Сообщение кн. П. П. Вяземского должно признать совершенно вздорным. В рукописях Пушкина нигде не сохранилось ничего, кроме тех слов, которые читаются теперь в тексте повести. Самое резкое выражение, какое вложил Пушкин в уста своего героя, это - "Ужо тебе!" или "Уже тебе!", согласно с правописанием подлинника. Кроме того, "ненависть к европейской цивилизации" вовсе не вяжется со всем ходом рассказа и с основной идеей повести. (Примеч. В. Я. Брюсова.) */ и самой неопределенностью своих выражений Пушкин как бы говорит, что точный смысл упрека неважен. Важно то, что малый и ничтожный, тот, кто недавно сознавался смиренно, что "мог бы бог ему прибавить ума", чьи мечты не шли дальше скромного пожелания: "местечко выпрошу", внезапно почувствовал себя равным Медному Всаднику, нашел в себе силы и смелость грозить "державцу полумира".
 	Характерны выражения, какими описывает Пушкин состояние Евгения в эту минуту: 	Чело 	К решетке хладной прилегло, 	Глаза подернулись туманом, 	По сердцу пламень пробежал, 	Вскипела кровь... 	Торжественность тона, обилие славянизмов ("чело", "хладной", "пламень") показывают, что "черная сила", которой обуян Евгений, заставляет относиться к нему иначе, чем раньше. Это уже не "наш герой", который "живет в Коломне, где-то служит"; это соперник "грозного царя", о котором должно говорить тем же языком, как и о Петре. 	И "кумир", остававшийся стоять недвижно над возмущенною Невою, "в неколебимой вышине", не может с тем же презрением отнестись к угрозам "бедного безумца". Лицо грозного царя возгорается гневом; он покидает свое гранитное подножие и "с тяжелым топотом" гонится за бедным Евгением. Медный Всадник преследует безумца, чтобы ужасом своей погони, своего "тяжело-звонкого скаканья" заставить его смириться, забыть все, что мелькнуло в его уме в тот час, когда "прояснились в нем страшно мысли". 	И во всю ночь, безумец бедный 	Куда стопы ни обращал, 	За ним повсюду Всадник Медный 	С тяжелым топотом скакал. 	Медный Всадник достигает своей цели: Евгений смиряется. Второй мятеж побежден, как и первый. Как после буйства Невы "в порядок прежний все вошло". Евгений снова стал ничтожнейшим из ничтожных, и весною его труп, как труп бродяги, рыбаки похоронили на пустынном острову, "ради бога".
	4 	В первой юности Пушкин примыкал к либеральному политическому движению своей эпохи. Он был в дружеских отношениях со многими декабристами. "Возмутительные" (по тогдашней терминологии) стихи были одной из главных причин его ссылки на юг. В сущности, политические идеалы Пушкина всегда были умеренны. В самых смелых своих стихотворениях он повторял неизменно: 	Владыки, вам венец и трон 	Дает закон, а не природа! 	В таких стихотворениях, как "Вольность", "Кинжал", "Андрей Шенье", Пушкин раздает самые нелестные эпитеты "бесславным ударам", "преступной секире", "исчадью мятежа" (Марат), "ареопагу остервенелому" (революционный трибунал 1794 г.). Но все-таки в ту эпоху, под влиянием общего брожения, он еще готов был воспевать "последнего судию позора и обиды, карающий кинжал" и верить, что над "площадью мятежной" может взойти 	...день великий, неизбежный 	Свободы яркий день... 	Однако в середине 20-х годов, еще до события 14 декабря, в политических воззрениях Пушкина совершился определенный переворот. Он разочаровался в своих революционных идеалах. На вопрос о "свободе" он начал смотреть не столько с политической, сколько с философской точки зрения. Он постепенно пришел к убеждению, что "свобода" не может быть достигнута насильственным изменением политического строя, но будет следствием духовного воспитания человечества. /*Эволюция политических воззрений Пушкина, схематически намеченная нами, более подробно прослежена в статье Александра Слонимского - "Пушкин и декабрьское движение" (т. II, стр. 503). (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ Эти взгляды и положены в основу "Медного Всадника". Пушкин выбрал своим героем самого мощного из всех самодержцев, какие когда-либо восставали на земле. Это - исполин-чудотворец, полубог, повелевающий стихиями. Стихийная революция не страшит его, он ее презирает. Но когда восстает на него свободный дух единичного человека, "державец полумира" приходит в смятение. Он покидает свою "огражденную скалу" и всю ночь преследует безумца, только бы своим тяжелым топотом заглушить в нем мятеж души. 	"Медный Всадник", действительно, ответ Пушкина на упреки Мицкевича в измене "вольнолюбивым" идеалам юности. "Да, - как бы говорит Пушкин, - я не верю больше в борьбу с деспотизмом силами стихийного мятежа; я вижу всю его бесплодность. Но я не изменил высоким идеалам свободы. Я по-прежнему уверен, что не вечен "кумир с медною главой", как ни ужасен он в окрестной мгле, как ни вознесен он "в неколебимой вышине". Свобода возникнет в глубинах человеческого духа, и "огражденная скала" должна будет опустеть".
 	II
 	ВОЗНИКНОВЕНИЕ И СОСТАВ ПОВЕСТИ
 	Анненков предполагает, что "Медный Всадник" составлял вторую половину большой поэмы, задуманной Пушкиным ранее 1833 года и им не конченной. Отрывок из первой половины этой поэмы Анненков видит в "Родословной моего героя". Однако у нас нет оснований принять такое предположение. 	Ни в бумагах Пушкина, ни в его письмах до 1833 года нет никаких указаний на задуманную им большую поэму, в которую "Медный Всадник" входил бы как часть. Достаточно веские доводы позволяют думать, что к работе над "Медным Всадником" толкнули Пушкина сатиры Мицкевича, с которыми мог он познакомиться не раньше конца 1832 года. /*См. предыдущую статью. (Примеч. В. Я. Брюсова). */ Если и существовал у Пушкина раньше 1833 года замысел поэмы, имевшей что-то общее с "Медным Всадником", то только в самых общих чертах. Так, в одном из набросков "Вступления" Пушкин говорит, что мысль описать петербургское наводнение 1824 года явилась у него под впечатлением первых рассказов об нем. Пушкин даже намекает, что видел в этом как бы свой долг, - долг поэта перед "печальными сердцами" своих современников: 	Была ужасная пора! 	Об ней начну повествованье. 	Давно, когда я в первый раз 	Услышал грустное преданье, 	Сердца печальные, для вас 	Тогда же дал я обещанье 	Стихам поверить свой рассказ. 	Что касается "Родословной моего героя", то свидетельство рукописей не оставляет сомнения в ее происхождении. Это - часть "Медного Всадника", выделенная из его состава и обработанная как отдельное целое. В первоначальных набросках "Родословная моего героя" была именно родословной позднейшего "бедного Евгения", но Пушкин скоро убедился, что эти строфы нарушают стройность повести, и исключил их. Позднее он сделал из них самостоятельное произведение, дающее родословную некоторого героя, не героя той или иной повести, но "героя" вообще. Кроме того, "Медный Всадник" - создание настолько законченное, его идея настолько полно выражена, что никак нельзя считать "петербургскую повесть" частью какого-то более обширного целого. 	Написан "Медный Всадник" в Болдине, где Пушкин после поездки на Урал провел около полутора месяца, с 1 октября 1833 года по середину ноября. Под одним из первых набросков повести есть помета: "6 октября"; под первым списком всей повести: "30 октября". Таким образом, все создание повести заняло меньше месяца. 	Можно, однако, не без вероятности допустить, что мысль написать "Медного Всадника" возникла у Пушкина раньше его приезда в Болдино. Вероятно, и некоторые наброски уже были сделаны в Петербурге, - например те, которые написаны не в тетрадях, а на отдельных листах (таков отрывок "Над Петербургом омраченным..."). У нас есть свидетельство, что по пути на Урал Пушкин думал о наводнении 1824 года. По поводу сильного западного ветра, застигшего его в дороге, он писал жене (21 августа) : "Что было с вами, петербургскими жителями? Не было ли у вас нового наводнения? что, если и это я прогулял? досадно было бы". 	Из Болдина Пушкин почти никому, кроме своей жены, не писал. С женой же о своих стихах он говорил только как о доходной статье и притом непременно тоном шутки. Поэтому из болдинских писем Пушкина мы ничего не узнаем о ходе его работы над "петербургской повестью". II октября он сообщал: "Я пишу, я в хлопотах". 21 октября: "Я работаю лениво, через пень колоду валю. Начал многое, но ни к чему нет охоты; бог знает, что со мной делается. Старам стала и умом плохам". 30 октября: "Недавно расписался и уже написал пропасть". 6 ноября: "Я привезу тебе стишков много, но не разглашай этого, а то альманашники заедят меня". Самое заглавие "Медного Всадника" здесь не названо, и общий тон шутки не позволяет отнестись с доверием к признанию Пушкина, будто во время работы над повестью у него "ни к чему не было охоты". 	Обращаясь к рукописям, мы видим, что повесть стоила Пушкину громадного труда. Каждый ее отрывок, каждый ее стих, прежде чем облечься в свою окончательную форму, являлся в нескольких - иногда до десяти - видоизменениях. Из первоначальных черновых набросков, где еще недостает многих связующих частей, Пушкиным, в особой тетради, был сделан первый свод всей повести. Этот свод, помеченный "30 октября", является второй редакцией повести, так как в нем многое изменено, сравнительно с первыми набросками. Этот список покрыт новыми поправками. дающими третью редакцию. Она дошла до нас также в собственноручном пушкинском списке, сделанном для представления повести государю. Наконец, уже в этом беловом списке (и притом после запрещения повести "высочайшей цензурой") Пушкиным тоже сделан ряд изменений, целые отрывки выкинуты, многие выражения и целые стихи заменены другими и т. д. Таким образом, ныне печатаемый текст надо считать четвертой редакцией повести. 	Чтобы дать понятие о работе, затраченной Пушкиным на "Медного Всадника", достаточно сказать, что начало первой части известно нам в шести, вполне обработанных, редакциях. Уже одна из первых кажется настолько законченным созданием, что почти заставляет жалеть о строгости "взыскательного" художника, опустившего из нее многие черты: 	Над Петербургом омраченным 	Осенний ветер тучи гнал. 	Нева, в теченьи возмущенном, 	Шумя, неслась. Угрюмый вал, 	Как бы проситель беспокойный, 	Плескал в гранит ограды стройной 	Широких невских берегов. 	Среди бегущих облаков 	Луны совсем не видно было. 	Огни светилися в домах, 	На улице взвивался прах 	И буйный вихорь выл уныло, 	Клубя подол сирен ночных 	И заглушая часовых.
	2 	Фабула "Медного Всадника" принадлежит Пушкину, но отдельные эпизоды и картины повести созданы не без постороннего влияния. 	Мысль первых стихов "Вступления" заимствована из статьи Батюшкова "Прогулка в Академию художеств" (1814). "Воображение мое, - пишет Батюшков, - представило мне Петра, который в первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне столь прекрасные... Великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства. Здесь художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу. Сказал - и Петербург возник из дикого болота". Стихи "Вступления" повторяют некоторые выражения этого места почти буквально. 	Перед началом описания Петербурга Пушкин сам делает примечание: "См. стихи кн. Вяземского к графине З - ой". В этом стихотворении кн. Вяземского ("Разговор 7 апреля 1832 года"), действительно, находим несколько строф, напоминающих описание Пушкина: 	Я Петербург люблю с его красою стройной, 	С блестящим поясом роскошных островов, 	С прозрачной ночью - дня соперницей беззнойной, 	И с свежей зеленью младых его садов... и т. д. 	Кроме того, на описании Пушкина сказалось влияние двух сатир Мицкевича: "Przedmiescia stolicy" и "Petersburg". Проф. Третьяк/*См. предыдущую статью. Мы и здесь пользуемся изложением г. С. Браиловского. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ доказал, что Пушкин почти шаг за шагом следует за картинами польского поэта, отвечая на его укоры апологией северной столицы. Так, например, Мицкевич смеется над тем. что петербургские дома стоят за железными решетками; Пушкин возражает: 	(Люблю) 	Твоих оград узор чугунный.
 	Мицкевич осуждает суровость климата Петербурга: Пушкин отвечает: 	Люблю зимы твоей жестокой 	Недвижный воздух и мороз.
 	Мицкевич презрительно отзывается о северных женщинах, белых, как снег, румяных, как раки; Пушкин славит - 	Девичьи липа ярче роз
 	и т. д. 	Есть аналогия между изображением "кумира" в "Медном Всаднике" и описанием той же статуи в сатире Мицкевича "Pomnik Piotra Wieikiego". 	Образ оживленной статуи мог быть внушен Пушкину рассказом М. Ю. Вьельгорского о некоем чудесном сне. В 1812 году государь, опасаясь неприятельского нашествия, предполагал увезти из Петербурга памятник Петра, но его остановил кн. А. И. Голицын, сообщив, что недавно один майор видел дивный сон: будто Медный Всадник скачет по улицам Петербурга, подъезжает ко дворцу и говорит государю: "Молодой человек! До чего ты довел мою Россию! Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться". Впрочем, тот же образ мог быть подсказан и эпизодом со статуей командора в "Дон Жуане". 	Описание наводнения 1824 года составлено Пушкиным по показаниям очевидцев, так как сам он его не видел. Он был тогда в ссылке, в Михайловском. /*Получив первые известия о бедствии, Пушкин сначала отнесся к нему полушутливо и в письме к брату допустил даже по поводу наводнения остроту довольно сомнительного достоинства. Однако, узнав ближе обстоятельства дела, совершенно переменил суждение и, в другом письме к брату, писал: "Этот потоп с ума мне нейдет: он вовсе не так забавен, как с первого взгляда кажется. Если тебе вздумается помочь какому-нибудь нещастному, помогай из онегинских денег, но прошу без всякого шума". (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ Белинский писал: "Картина наводнения написана у Пушкина красками, которые ценою жизни готов бы был купить поэт прошлого века, помешавшийся на мысли написать эпическую поэму Потоп... Тут не знаешь, чему больше дивиться, громадной ли грандиозности описания или его почти прозаической простоте, что вместе взятое доходит до величайшей поэзии". Однако сам Пушкин заявил в предисловии, что "подробности наводнения заимствованы из тогдашних журналов", и прибавил: "любопытные могут справиться с известием, составленным В. Н. Берхом". 	Справляясь с книгой Берха ("Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в С.-Петербурге"), приходится признать, что описание Пушкина, при всей его яркости, действительно "заимствовано". Вот, например, что рассказывает Берх: "Дождь и проницательный холодный ветер с самого утра наполняли воздух сыростью... С рассветом... толпы любопытных устремились на берега Невы, которая высоко воздымалась пенистыми волнами и с ужасным шумом и брызгами разбивала их о гранитные берега... Необозримое пространство вод казалось кипящею пучиною... Белая пена клубилась над водными громадами, которые, беспрестанно увеличиваясь, наконец, яростно устремились на берег... Люди спасались, как могли". И далее: "Нева, встретив препятствие в своем течении, возросла в берегах своих, наполнила каналы и через подземные трубы хлынула в виде фонтанов на улицы. В одно мгновение вода полилась через края набережных". 	Все основные черты этого описания повторены Пушкиным, частью в окончательной редакции повести, частью в черновых набросках. 	...дождь унылой 	В окно стучал, и ветер выл.
 	По утру над ее брегами 	Теснился толпами народ, 	Любуясь брызгами, горами 	И пеной разъяренных вод.
 	Нева бродила, свирепела, 	Приподымалась и кипела, 	Котлом клокоча и клубясь.
 	Нева всю ночь 	Рвалася к морю, против бури 	И спорить стало ей не в мочь! 	И вот от их/*Не совсем понятно, к чему относится слово "их", как здесь, так и в соответственном месте окончательной редакции: 	...Рвалася к морю против бури, 	Не одолев их мощной дури. 	Вероятно, Пушкин имел в виду "море" и "бурю", или "ветры", о которых сказано дальше: Но силой ветров от залива Перегражденная Нева... 	Кстати, во всех изданиях до сих пор печаталось "ветра" вместо "ветров" (как читается во всех рукописях). (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ свирепой дури 	Пошла клокоча и клубясь. 	И вдруг, как тигр остервенясь, 	Через железную ограду 	Волнами хлынула по граду.
 	Перед нею 	Все побежало, все вокруг 	Вдруг опустело... Воды вдруг 	Втекли в подземные подвалы; 	К решеткам хлынули каналы.
 	Перед Невою 	Народ бежал. Навстречу ей 	Каналы хлынули; из труб 	Фонтаны брызнули. 	В первоначальных вариантах описания воспроизвел Пушкин в стихах и ходивший по городу анекдот о гр. В. В. Толстом, позднее рассказанный кн. П. А. Вяземским/*См. в Истории текста. (Примеч. В. Я. Брюсова.)*/ . 	Во всяком случае, Пушкин вполне имел право сказать в одном из своих примечаний, сравнивая свое описание наводнения с описанием Мицкевича (у которого изображен вечер перед наводнением): "наше описание вернее "...
	3 	По числу стихов "Медный Всадник" - одна из наиболее коротких поэм Пушкина. В нем в окончательной редакции всего 464 стиха, тогда как в "Цыганах" - 537, в "Полтаве" - около 1500 и даже в "Бахчисарайском фонтане" - около 600. Между тем замысел "Медного Всадника" чрезвычайно широк, едва ли не шире, чем во всех других поэмах Пушкина. На протяжении менее чем 500 стихов Пушкин сумел уместить и думы Петра "на берегу варяжских волн", и картину Петербурга в начале XIX века, и описание наводнения 1824 года, и историю любви и безумия бедного Евгения, и свои раздумья над делом Петра. Пушкин нашел возможным даже позволить себе, как роскошь, несколько шуток, например, упоминание о графе Хвостове. 	Язык повести крайне разнообразен. В тех частях, где изображается жизнь и думы чиновника, он прост, почти прозаичен, охотно допускает разговорные выражения ("жизнь куда легка", "препоручу хозяйство", "сам большой" и т.п.). Напротив, там, где говорится о судьбах России, язык совершенно меняется, предпочитает славянские формы слов, избегает выражений повседневных, как, например: 	Прошло сто лет - и юный град. 	Полнощных стран краса и диво. 	Из тьмы лесов, из топи блат 	Вознесся пышно, горделиво. 	Однако усеченных прилагательных Пушкин явно избегает, и во всей повести их всего три: "вешни дни", "минувши времена", "сонны очи". 	Своеобразную особенность стиха "Медного Всадника" составляет обилие цезур. Ни в одной из своих поэм, писанных четырехстопным ямбом, не позволял себе Пушкин так часто, как в "Медном Всаднике", остановки по смыслу внутри стиха. Повидимому, в "Медном Всаднике" он сознательно стремился к тому, чтобы логические деления не совпадали с делениями метрическими, создав этим впечатление крайней непринужденности речи. Особенно много таких примеров в стихах, рассказывающих о Евгении, например: 	Сидел недвижный, страшно бледный 	Евгений. Он страшился бедный 	Не за себя.
 	Евгений за своим добром 	Не приходил. Он скоро свету 	Стал чужд. Весь день бродил пешком, 	А спал на пристани.
 	Раз он спал 	У Невской пристани. Дни лета 	Клонились к осени. Дышал 	Ненастный ветер. 	Замечательно, что почти все новые отделы повести (как бы ее отдельные главы) начинаются с полустиха, В общем приблизительно в трети стихов "Медного Всадника" в середине стиха стоит точка, и более чем в половине внутри стиха есть логическая остановка речи. 	В употреблении рифм в "Медном Всаднике" Пушкин остался верен своему правилу, высказанному им в "Домике в Коломне": 	Мне рифмы нужны, все готов сберечь я. 	В "Медном Всаднике" множество рифм самых обыкновенных (ночи - очи, конь - огонь и т.д.), еще больше глагольных (сел - глядел, злились - носились, узнал - играл и т.д.), но есть и несколько "редких" (солнца - чухонца, режет - скрежет) и целый ряд "богатых" (живые - сторожевые, пени - ступени, завывая - подмывая, главой - роковой и т. д.). Как и в других стихотворениях, Пушкин по произношению свободно рифмует прилагательные на ый с наречиями на о (беззаботный - охотно). 	По звуковой изобразительности стих "Медного Всадника" знает мало соперников. Кажется, ни в одном из своих созданий не пользовался Пушкин так часто, как в "петербургской повести", всеми средствами аллитерации, игры гласными и согласными и т. п. Примером их может служить четверостишие: 	И блеск, и шум, и говор балов, 	А в час пирушки холостой 	Ши пенье пен истых бокалов 	И п унша п ламень голубой. 	Но верха изобразительности достигает стих "Медного Всадника" в сцене преследования бедного Евгения. Повторением одних и тех же рифм, повторением несколько раз начальной буквы в стоящих рядом словах и упорным повторением звуков к, г и х - дает Пушкин живое впечатление "тяжело-звонкого скаканья", эхо которого звучит по пустой площади, как грохотанье грома. 	И он по площади пуст ой 	Бежит и слышит за соб ой 	Как будто грома грохотанье, 	Тяжело-звонкое скаканье 	По потрясенной мостов ой. 	И, озарен луною бледной, 	Простерши руку в вышине, 	За ним несется Всадник Медный 	На звонко скачущем коне; 	И во всю ночь безумец бедный 	Куда стопы ни обращал, 	За ним повсюду Всадник Медный 	С тяжелым топотом скакал. 	Однако в повести заметны и следы некоторой торопливости в обработке формы. Три стиха остались вовсе без рифмы, а именно: 	На город кинулась. Пред нею...
 	И не нашел уже следов...
 	А спал на пристани. Питался... 	В первоначальных редакциях первый и последний из этих стихов имеют свою рифму: 	Всей тяжкой силою своею 	Пошла на приступ. Перед нею 	Народ бежал и скрылся вдруг.
 	А спал на пристани. Питался 	Из окон брошенным куском; 	Уже почти не раздевался, 	И платье ветхое на нем 	Рвалось и тлело...
	4 	Как известно, в 1826 году государь выразил желание лично быть цензором Пушкина. Все свои новые произведения, до их напечатания, Пушкин должен был представлять, через Бенкендорфа, в эту "высочайшую цензуру". 	6 декабря 1833 года, вскоре по возвращении из Болдина, Пушкин обратился с письмом к Бенкендорфу, прося позволения представить его сиятельству "стихотворение", которое желал бы напечатать. Надо полагать, что то был "Медный Всадник". 12 декабря рукопись "Медного Всадника" была уже возвращена Пушкину. "Высочайшая цензура" нашла в повести целый ряд предосудительных мест. 	Мы не знаем, как отнесся к запрещению повести сам Пушкин. Последние годы своей жизни он провел в строгом духовном одиночестве и, по-видимому, никого не посвящал в свою внутреннюю жизнь. В своих письмах он сделался крайне сдержан и уже не позволял себе той увлекательной болтовни обо всем, что его интересует, которая составляет главную прелесть его писем из Михайловского. Даже в записях своего дневника, который он вел последние годы жизни, Пушкин был очень осторожен и не допускал ни одного лишнего слова. 	В этом дневнике под 14 декабря записано: "11-го получено мною приглашение от Бенкендорфа явиться к нему на другой день утром. Я приехал. Мне возвращают Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшей цензурою; стихи: 	И перед младшею столицей 	Померкла старая Москва, 	Как перед новою царицей 	Порфироносная вдова - вымараны. На многих местах поставлен - ? - . Все это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условие со Смирдиным". 	Ничего больше не узнаем мы и из писем Пушкина. В декабре 1833 года он писал Нащокину: "Здесь имел я неприятности денежные: я сговорился было со Смирдиным и принужден был уничтожить договор, потому что Медного Всадника цензура не пропустила. Это мне убыток". Ему же Пушкин повторял в другом, позднейшем письме: "Медный Всадник не пропущен, - убытки и неприятности". Погодину, в ответ на его вопрос, Пушкин сообщил кратко: "Вы спрашиваете о Медном Всаднике, о Пугачеве и о Петре. Первый не будет напечатан". 	Из этих сухих сообщений можно заключить только то, что Пушкин хотел напечатать "петербургскую повесть" (значит, считал ее законченной, обработанной) и что он познакомил с ней своих друзей. 	Сам Пушкин верил, что его рукописи рассматриваются непосредственно государем. Он полагал, что и рукопись "Медного Всадника" возвращена ему "с замечаниями государя". Но в настоящее время достаточно выяснено, что рукописи Пушкина рассматривались в канцелярии Бенкендорфа и что государь только повторял, иногда сохраняя все полемические выпады, критические замечания этой канцелярии. Внутренний смысл "Медного Всадника", конечно, этой цензурой понят не был, но целый ряд отдельных выражений показался ей недопустимым. 	До нас дошла, по-видимому, та самая рукопись, которая была представлена на рассмотрение государю (Пушкин пишет: "Мне возвращен Медный Всадник..."). В этой рукописи стихи о "померкшей Москве", о которых Пушкин говорит в дневнике, зачеркнуты карандашом и сбоку отмечены знаком NB. Знак вопроса поставлен против тех стихов, где впервые появляется Медный Всадник. 	Над возмущенною Невою 	Стоит с простертою рукою 	Кумир на бронзовом коне.
 	Во второй части знак вопроса поставлен против повторения этих стихов: 	Кумир с простертою рукою 	Сидел на бронзовом коне.
 	Далее отмечены и подчеркнуты три последних стиха в четверостишии: 	Кто неподвижно возвышалс 	Во мраке медною главой, 	Того, чьей волей роковой 	Над морем город основался.
 	Еще далее отмечены стихи: 	О, мощный властелин Судьбы, 	Не так ли ты над самой бездной, 	На высоте, уздой железной, 	Россию поднял на дыбы? 	Наконец, подчеркнуты выражения "горделивый истукан" и "строитель чудотворный" и отчеркнуты все стихи, начиная со слов безумца, обращенных к "кумиру", до конца страницы. 	В другой рукописи, списке, сделанном писарской рукой, сохранились следы поправок Пушкина, начатых, видимо, с целью смягчить указанные ему выражения. Слово "кумир" Пушкин заменил словом "седок" и в четверостишии о "померкшей Москве" восстановил первоначальный вариант второго стиха ("Главой склонилася Москва"). Однако до конца Пушкин своих поправок не довел и предпочел отказаться от печатания повести. "Поэма Пушкина о наводнении превосходна, но исчеркана (т.е. исчеркана цензурою), и потому не печатается", - писал кн. П. Вяземский А. И. Тургеневу. 	При жизни Пушкина из "Медного Всадника" был напечатан только отрывок "Вступления" под заглавием "Петербург". По смерти Пушкина повесть была напечатана с поправками Жуковского, по-своему смягчившего все спорные места. Долгое время Россия знала одно из значительнейших созданий Пушкина только в искаженном виде. Исправление текста по подлинным рукописям Пушкина, начатое Анненковым, продолжалось до последнего времени. Подлинное чтение стихов о "кумире" восстановлено только в издании П. Морозова 1904 года. Однако некоторые стихи только в настоящем издании впервые появляются в том виде, как их написал Пушкин. 1909
 Вл. Соловьев СУДЬБА ПУШКИНА
 	I
 	Есть предметы, о которых можно иметь неверное или недостаточное понятие - без прямого ущерба для жизни. Интерес истины относительно этих предметов есть только умственный, научно-теоретический, хотя сами они могут иметь большое реальное и практическое значение. До конца XVII столетия все люди, даже ученые, имели неверное понятие о воде - ее считали простым телом, однородным элементом или стихией, пока знаменитый Лавуазье не разложил ее состава на два элементарные газа: кислород и водород. То, что сделал Лавуазье, имело большую теоретическую важность, - недаром от него ведется начало настоящей научной химии; и этим его открытие оказывало, конечно, косвенное влияние и на практическую жизнь со стороны ее материальных интересов, которым хорошая химия может служить более успешно, чем плохая. Но прямого воздействия на практическое житейское значение собственно воды анализ Лавуазье не мог иметь. Чтобы умываться, или поить животных, или вертеть мельничные колеса, или даже двигать паровоз, нужна только сама вода, а не знание ее состава или ее химической формулы. Точно так же мы пользуемся светом и теплотою совершенно независимо от наших правильных или неправильных понятий, от нашего знания или незнания в области астрономии и физики. Во всех подобных случаях для житейского употребления предмета достаточно опытных житейских сведений о его внешних свойствах, совершенно независимо от точного теоретического познания его природы, и самый великий ученый не имеет здесь никакого преимущества пред дикарем и невеждою. 	Но есть предметы порядка духовного, которых жизненное значение для нас прямо определяется, кроме их собственных реальных свойств, еще и тем понятием, которое мы о них имеем. Одного из таких предметов касается настоящий очерк. 	Есть нечто, называемое судьбой, - предмет хотя не материальный, но тем не менее вполне действительный. Я разумею пока под судьбою тот факт, что ход и исход нашей жизни зависит от чего-то кроме нас самих, от какой-то превозмогающей необходимости, которой мы волей-неволей должны подчиниться. Как факт, это бесспорно: существование судьбы в этом смысле признается всеми мыслящими людьми, независимо от различия взглядов и степеней образования. Слишком очевидно, что власть человека, хотя бы самого упорного и энергичного, над ходом и исходом его жизни имеет очень тесные пределы. Но вместе с тем легко усмотреть, что власть судьбы над человеком при всей своей несокрушимой извне силе обусловлена, однако, изнутри деятельным и личным соучастием самого человека. Так как мы обладаем внутренними задерживающими деятелями, разумом и волей, то определяющая наше существование сила, которую мы называем судьбою, хотя и независима от нас по существу, однако может действовать в нашей жизни только через нас, только под условием того или иного отношения к ней со стороны нашего сознания и воли. В состав той необходимости, которою управляются наши жизненные происшествия, необходимо заключается и наше собственное личное отношение к этой необходимости; а это отношение, в свою очередь, необходимо связано с тем, как мы понимаем господствующую в нашей жизни силу, так что понятие наше о судьбе есть также одно из условий ее действия через нас. Вот почему иметь верное понятие о судьбе важнее для нас, нежели знать химический состав воды или физические законы тепла и света. 	Столь важное для всех людей истинное понятие судьбы издревле дано и всем доступно. Но при особом развитии если не ума, то умственных требований, каким нынешнее время отличается от прежних эпох, самые верные понятия никем не принимаются на веру; они должны вывести свою достоверность посредством рассуждений из данного опыта. 	Для полного и методического оправдания того верного понятия о судьбе, которое мы находим в универсальной вере человечества, потребовалась бы целая метафизическая система, подтвержденная сложными историческими и социологическими исследованиями. В настоящем кратком очерке я хотел только ослабить некоторые ложные ходячие мнения об этом важном предмете и с помощью одного яркого и особенно для нас, русских, близкого исторического примера намекнуть на истинный характер того, что называется судьбою.
 	II
 	В житейских разговорах и в текущей литературе слово судьба сопровождается обыкновенно эпитетами более и менее порицательными: "враждебная" судьба, "слепая", "беспощадная", "жестокая" и т. д. Менее резко, но все-таки с некоторым неодобрением говорят о "насмешках" и об "иронии" судьбы. Все эти выражения предполагают, что наша жизнь зависит от какой-то силы, иногда равнодушной или безразличной, а иногда и прямо неприязненной и злобной. В первом случае понятие судьбы сливается с ходячим понятием о природе, для которой равнодушие служит обычным эпитетом: 	И пусть у гробового входа 	Младая будет жизнь играть, 	И равнодушная природа 	Красою вечною сиять. 	Когда в понятии судьбы подчеркивается это свойство - равнодушие, то под судьбою разумеется собственно не более как закон физического мира. 	Во втором случае, - когда говорится о судьбе как враждебной силе, - понятие судьбы сближается с понятием демонического, адского начала в мире, представляется ли оно в виде злого духа религиозных систем, или в виде безумной мировой воли, как у Шопенгауэра. 	Конечно, есть в действительности и то, и другое; есть и закон равнодушной природы, есть и злое, сатаническое начало в мироздании, и нам приходится иметь дело с тем, и с другим. Но от этих ли сил мы зависим окончательно, они ли определяют общий ход нашей жизни и решают ее исход, - они ли образуют нашу судьбу? 	Сила, господствующая в жизни лиц и управляющая ходом событий, конечно, действует с равною необходимостью везде и всегда; все мы одинаково подчинены судьбе. Но есть люди и события, на которых действие судьбы особенно явно и ощутительно; их прямо и называют роковыми, или фатальными, и, конечно, на них нам всего легче рассмотреть настоящую сущность этой превозмогающей силы. 	Хотя вообще мне давно было ясно, что решающая роль в нашем существовании не принадлежит ни "равнодушной природе", ни духовной силе зла, хотя я был твердо убежден в истинности третьего взгляда, но применить его к некоторым особым роковым событиям я долго не умел. Я был уверен, что и они непременно как-нибудь объясняются с истинной точки зрения, но я не видел этого объяснения, и не мог примириться в душе с непонятными фактами. В них ощущалась какая-то смертельная обида, как будто прямое действие какой-то враждебной, злобной и злорадной силы. 	Острее всего такое впечатление производила смерть Пушкина. Я не помню времени, когда бы культ его поэзии был мне чужд. Не умея читать, я уже много знал из него наизусть, и с годами этот культ только возрастал. Немудрено потому, что роковая смерть Пушкина, в расцвете его творческих сил, казалась мне вопиющей неправдою, нестерпимою обидою, и что действовавший здесь рок не вязался с представлением о доброй силе, 	Между тем, постоянно возвращаясь мыслью к этому мучительному предмету, останавливаясь на давно известных фактах и узнавая новые подробности, благодаря обнародованным после 1880 и особенно после 1887 года документам, я должен был, наконец, придти к печальному утешению; 	Жизнь его не враг отъял, - 	Он своею силой пал, 	Жертва гибельного гнева, своею силой или, лучше сказать, своим отказом от той нравственной силы, которая была ему доступна и пользование которою было ему всячески облегчено. 	Ни эстетический культ пушкинской поэзии, ни сердечное восхищение лучшими чертами в образе самого поэта не уменьшаются от того, что мы признаем ту истину, что он сообразно своей собственной воле окончил свое земное поприще. Ведь противоположный взгляд, помимо своей исторической неосновательности, был бы унизителен для самого Пушкина. Разве не унизительно для великого гения быть пустою игрушкою чуждых внешних воздействий, и притом идущих от таких людей, для которых у самого этого гения и у его поклонников не находится достаточно презрительных выражений. 	Главная ошибка здесь в том, что гений принимается только за какое-то чудо природы, и забывается, что дело идет о гениальном человеке. Он по природе своей выше обыкновенных людей, - это бесспорно, - но ведь и обыкновенные люди также по природе выше многих других существ, например животных, и если эта сравнительная высота обязывает всякого обыкновенного человека соблюдать свое человеческое достоинство и тем оправдывать свое природное преимущество перед животными, то высший дар гения тем более обязывает к охранению этого высшего, если хотите - сверхчеловеческого достоинства. Но не настаивая слишком на этой градации, которая осложняется обстоятельствами другого рода, во всяком случае должно сказать, что гениальный человек обязан по крайней мере к сохранению известной, хотя бы наименьшей, минимальной, степени нравственного человеческого достоинства, подобно тому, как от самого обыкновенного человека мы требуем по крайней мере тех добродетелей, к которым способны и животные, как, например, родительская любовь, благодарность, верность. 	Утверждать, что гениальность совсем ни к чему не обязывает, что гению все позволено, что он может без вреда для своего высшего призвания всю жизнь оставаться в болоте низменных страстей, это - грубое идолопоклонство, фетишизм, который ничего не объясняет, и сам объясняется лишь духовною немощью своих проповедников. Нет! если гений есть благородство по преимуществу, или высшая степень благородства, то он по преимуществу, и в высшей степени обязывает. С точки зрения этой нравственной аксиомы взглянем на жизнь и судьбу Пушкина.
 	III
 	Менее всего желал бы я, чтобы этот мой взгляд был понят в смысле прописной морали, обвиняющей поэта за его нравственную распущенность и готовой утверждать, что он погиб в наказание за свои грехи против "добродетели", в тесном значении этого слова. 	Сильная чувственность есть материал гения. Как механическое движение переходит в теплоту, а теплота - в свет, так духовная энергия творчества в своем действительном явлении (в порядке времени или процесса) есть превращение низших энергий чувственной души. И как для произведения сильного света необходимо сильное развитие теплоты, так и высокая степень духовного творчества (по закону здешней, земной жизни) предполагает сильное развитие чувственных страстей. Высшее проявление гения требует не всегдашнего бесстрастия, а окончательного преодоления могучей страстности, торжества над нею в решительные моменты. 	Естественные условия для такого торжества были и у Пушкина. С необузданною чувственною натурой у него соединялся ясный и прямой ум. Пушкин вовсе не был мыслителем в области умозрения, как не был и практическим мудрецом; но здравым пониманием насущных нравственных истин, смыслом правды он обладал в высокой степени. Ум его был уравновешенный, чуждый всяких болезненных уклонений. Среди самой пламенной страсти он мог сохранять ясность и отчетливость сознания, и если его можно в чем упрекнуть с этой стороны, то разве только в излишней трезвости и прямолинейности взгляда, в отсутствии всякого практического или житейского идеализма. Вся высшая идейная энергия исчерпывалась у него поэтическими образами и звуками, гениальным перерождением жизни в поэзию, а для самой текущей жизни, для житейской практики, оставалась только проза, здравый смысл и остроумие с веселым смехом. 	Такое раздвоение между поэзией, т. е. жизнью творчески просветленною и жизнью действительною или практическою, иногда бывает поразительно у Пушкина, Люди, незнакомые прежде с биографическими подробностями о нем, нашли, конечно, много неожиданного в новейших изданиях его переписки, 	Одно из лучших и самых популярных стихотворений нашего поэта говорит о женщине, которая в "чудное мгновение" первого знакомства поразила его "как мимолетное виденье, как гений чистой красоты"; затем время разлуки с нею было для него томительным рядом пустых и темных дней, и лишь с новым свиданием воскресли для души "и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь". Давно было известно лицо, к которому относилось это стихотворение, и читатель Пушкина имел прежде полное основание представлять себе если не эту даму, то, во всяком случае, отношение к ней поэта, в самом возвышенном, идеальном освещении. Но теперь, после появления в печати некоторых писем о ней, оказывается, что ее образ в стихотворении "Я помню чудное мгновенье" есть даже не то, что в гегельянской эстетике называется Schein der Idee, а скорее подходит к тому, что на юридическом языке обозначается как "сообщение заведомо неверных сведений". В одном интимном письме, писанном приблизительно в то же время, как и стихотворение, Пушкин откровенно говорит об этой самой даме, но тут уже вместо гения чистой красоты, пробуждающего душу и воскрешающего в ней божество, является "наша вавилонская блудница, Анна Петровна", 	Спешу предупредить возможное недоразумение. Никому нет дела до того, какова была в действительности дама, прославленная Пушкиным. Хотя я совершенно уверен, что он сильно преувеличивал и что апокалиптический образ нисколько не характеристичен для этой доброй женщины, но дело не в этом. Если бы оказалось, что действительное чудовище безнравственности было искренно принято каким-нибудь поэтом за гения чистой красоты и воспето в таком смысле, то от этого поэтическое произведение ничего не потеряло бы не только с точки зрения поэзии, но и с точки зрения личного и жизненного достоинства самого поэта. Ошибка в фальшь не ставится. Но в настоящем случае нельзя не видеть именно некоторой фальши, хотя, конечно, не в грубом смысле этого слова. Представляя обыкновенную женщину как высшее неземное существо, Пушкин сейчас сам ясно замечал и резко высказывал, что это неправда, и даже преувеличивал свою неправду. Знакомая поэта, конечно, не была ни гением чистой красоты, ни вавилонскою блудницею, а была "просто приятною дамою" или даже, может быть, "дамою приятною во всех отношениях". Но замечательно, что в преувеличенном ее порицании у Пушкина не слышится никакой горечи разочарования, которая говорила бы за жизненную искренность и цельность предыдущего увлечения, - откровенный отзыв высказан в тоне веселого балагурства, в полном контрасте с тоном стихотворения. 	Более похоже на действительность другое стихотворение Пушкина, обращенное к тому же лицу, но и оно находится в противоречии с тоном и выражениями его писем. 	Когда твои младые лета 	Позорит шумная молва, 	И ты, по приговору света, 	На честь утратила права;
 	Один среди толпы холодной, 	Твои страданья я делю 	И за тебя мольбой бесплодной 	Кумир бесчувственный молю.
 	Но свет... Жестоких осуждений 	Не изменяет он своих; 	Он не карает заблуждений, 	Но тайны требует для них.
 	Достойны равного презрень 	Его тщеславная любовь 	И лицемерные гоненья - 	К забвенью сердце приготовь;
 	Не пей мучительной отравы; 	Оставь блестящий душный круг, 	Оставь безумные забавы: 	Тебе один остался друг. 	Нельзя, в самом деле, не пожалеть о глубоком несчастий этой женщины: у нее остался только один друг и заступник от "жестоких осуждений", - да и тот называл ее вавилонскою блудницей! Каковы же были осуждения!
 	IV
 	Если не признавать вдохновения как самостоятельного источника поэзии, то, сопоставляя стихотворение "Я помню чудное мгновенье" с прозаическим отзывом Пушкина, можно сделать только одно заключение, что стихи просто выдуманы, что их автор никогда не видел того образа и никогда не испытал тех чувств, которые там выражены. Но, отрицая поэтическое вдохновение, лучше вовсе не говорить о поэтах. А для признающих вдохновение и чувствующих его силу в этом произведении должно быть ясно, что в минуту творчества Пушкин действительно испытал то, что сказалось в этих стихах; действительно видел гения чистой красоты, действительно чувствовал возрождение в себе божества. Но эта идеальная действительность существовала для него только в минуту творчества. Возвращаясь к жизни, он сейчас же переставал верить в пережитое озарение, сейчас же признавал в нем только обман воображения - "нас возвышающий обман", но все-таки обман и ничего более. Те видения и чувства, которые возникали в нем по поводу известных лиц или событий и составляли содержание его поэзии, обыкновенно вовсе не связывались с этими лицами и событиями в его текущей жизни, и он нисколько не тяготился такою бессвязностью, такою непроходимою пропастью между поэзией и житейской практикой. 	Действительность, данная в житейском опыте, несомненно находится в глубоком противоречии с тем идеалом жизни, который открывается вере, философскому умозрению и творческому вдохновению. Из этого противоречия возможны три определенные исхода. Можно прямо отречься от идеала, как от пустого вымысла и обмана, и признать факт, противоречащий идеальным требованиям, как окончательную и единственную действительность. Это есть исход нравственного скептицизма и мизантропии - взгляд, который может быть почтенным, когда искренен, как, например, у Шекспирова Тимона Афинского, но который не выдерживает логической критики. В самом деле, если бы дурная действительность была единственно настоящею, то как возможно было бы для человека тяготиться этой единственною своею действительностью, порицать и отрицать ее? Ведь такая оценка предполагает сравнение с другим. Существо, находящееся в однородной среде, - например человек в надземной атмосфере или рыба в воде, - не чувствует давления этой среды. Когда истинный мизантроп действительно страдает от нравственной негодности человеческой среды, то он тем самым свидетельствует о подлинной силе идеала, живущего в нем, - его страдание есть уже начало другой, лучшей действительности. 	Второй исход из противоречия между идеалом и дурною действительностью есть донкихотство, при котором идеальные представления до такой степени овладевают человеком, что он совершенно искренно или не видит противоречащих им фактов, или считает эти факты за обман и призрак. При всем благородстве такого идеализма его несостоятельность не требует пояснений после сатиры Сервантеса. 	Третий и, очевидно, нормальный исход, который можно назвать практическим идеализмом, состоит в том, чтобы, не закрывая глаз на дурную сторону действительности, но и не возводя ее в принцип, во что-то безусловное и бесповоротное, замечать в том, что есть, настоящие зачатки или задатки того, что должно быть, и, опираясь на эти хотя недостаточные и неполные, но тем не менее действительные проявления добра, как уже существующего, данного, помогать сохранению, росту и торжеству этих добрых начал, и через то все более и более сближать действительность с идеалом и в фактах низшей жизни воплощать откровения высшей. Такой практический идеализм одинаково применим и обязателен как для общественных, так и для частных, и даже самых интимных отношений. Если бы вместо того, чтобы тешиться преувеличенным контрастом между "гением чистой красоты" и "вавилонскою блудницей", поэт остановился на тех действительных зачатках высшего достоинства, которые должны же были заключаться в существе, внушившем ему хоть бы на одно мгновение такие чистые образы и чувства, если бы он не отрекся в повседневной жизни от того, что видел и ощущал в минуту вдохновения, а решился сохранить и умножить эти залоги лучшего и на них основать свои отношения к этой женщине, тогда, конечно, вышло бы совсем другое и для него, и для нее, и вдохновенное его стихотворение имело бы не поэтическое только, но и жизненное значение. А теперь, хотя художественная красота этих стихов остается при них, но нельзя, однако, находить совершенно безразличным при их оценке то обстоятельство, что в реальном историческом смысле они, с точки зрения самого Пушкина, дают только лишнее подтверждение Аристотелевых слов, что "поэты и лгут много". 	Все возможные исходы из противоречия между поэтическим идеалом и житейскою действительностью остались одинаково чуждыми Пушкину. Он не был, к счастью, ни мизантропом, ни Дон-Кихотом, и, к несчастью, не умел или не хотел стать практическим идеалистом, деятельным служителем добра и исправителем действительности. Он с полною ясностью отмечал противоречие, но как-то легко с ним мирился: указывая на него как на факт и прекрасно его характеризуя (например, в стихотворении "Пока не требует поэта" он даже не подозревал - до своих последних, зрелых лет, - что в этом факте есть задача, требующая решения. Резкий разлад между творческими и житейскими мотивами казался ему чем-то окончательным и бесповоротным, не оскорблял нравственного слуха, который, очевидно, был менее чутким, нежели слух поэтический. 	Отношения к женщинам занимают очень большое место и в жизни, и в поэзии Пушкина; и хотя не во всех случаях эти отношения давали ему повод к апокалиптическим уподоблениям, но везде выступает непримиренная двойственность между идеализмом творчества и крайним реализмом житейских взглядов. В обширной переписке с женою мы не отыщем и намека на то "богомольное благоговение перед святыней красоты", о котором говорится в стихотворении к Наталии Николаевне Гончаровой.
 	V
 	В Пушкине, по его собственному свидетельству, были два различные и несвязные между собою существа: вдохновенный жрец Аполлона и ничтожнейший из ничтожных детей мира. Высшее существо выступило в нем не сразу, его поэтический гений обнаруживался постепенно. В ранних его произведениях мы видим игру остроумия и формального стихотворческого дарования, легкие отражения житейских и литературных впечатлений. Сам он характеризует такое творчество, как "изнеженные звуки безумства, лени и страстей". Но в легкомысленном юноше быстро вырастал великий поэт, и скоро он стал теснить "ничтожное дитя мира". Под тридцать лет решительно обозначается у Пушкина "смутное влеченье чего-то жаждущей души", - неудовлетворенность игрою темных страстей и ее светлыми отражениями в легких образах и нежных звуках, "Познал он глас иных желаний, познал он новую печаль". Он понял, что "служенье муз не терпит суеты", что "прекрасное должно быть величаво", т. е. что красота, прежде чем быть приятною, должна быть достойною, что красота есть только ощутительная форма добра и истины. 	Если бы Пушкин жил в средние века, то, достигнув этого понимания, он мог бы пойти в монастырь, чтобы связать свое художническое призвание с прямым культом того, что абсолютно достойно. Ему легко было бы удалиться от мира, в исправление и перерождение которого он, как мы знаем, не верил. В тех условиях, в которых находился русский поэт XIX века, ему удобнее и безопаснее было избрать другой род аскетизма: он женился и стал отцом семейства. С этим благополучно прошел для него период необузданных чувственных увлечений, которые могли бы задавить неокрепший творческий дар, вместо того, чтобы питать его. Это искушение оказалось недостаточно сильным, чтобы одолеть его гений, он сумел вовремя положить предел безмерности своих низших инстинктов, ввести в русло свою материальную жизнь. "Познал он глас иных желаний, познал он новую печаль". 	Но, становясь отцом семейства, Пушкин по необходимости теснее прежнего связывал себя с жизнью социальною, с тою общественною средою, к которой он принадлежал, и тут его ждало новое, более тонкое и опасное искушение. 	Достигши зрелого возраста, Пушкин ясно сознал, что задача его жизни есть то служение, "которое не терпит суеты", служение тому прекрасному, которое "должно быть величавым". Так как он оставался в обществе, то его служение красоте неизбежно принимало характер общественного служения, и ему нужно было установить свое должное отношение к обществу. 	Но тут Пушкин, вообще слишком даже разделявший поэзию с житейскими отношениями, не захотел отделить законное сознание о своем высшем поэтическом призвании и о том внутреннем преимуществе перед другими, которое давал ему его гений, - не захотел он отделить это законное чувство своего достоинства, как великого поэта, от личной мелкой страсти самолюбия и самомнения. Если своим гением Пушкин стоял выше других и был прав, сознавая эту высоту, то в своем самолюбивом раздражении на других он падал с своей высоты, становился против других, то есть на одну доску с ними, а через это терял и всякое оправдание для своего раздражения, - оно оказывалось уже только дурною страстью вражды и злобы.
 	VI
 	Самолюбие и самомнение есть свойство всех людей, и полное его истребление не только невозможно, но, пожалуй, и нежелательно. Этим отнимался бы важный возбудитель человеческой деятельности; это было бы опасно, пока человечество должно жить и действовать на земле, 	В отеческих писаниях, - кажется, в Лимонарии св. Софрония, патриарха иерусалимского, - я читал такой рассказ. К знаменитому подвижнику пришел начинающий монах, прося указать ему путь совершенства, - Этою ночью, - сказал старец, - ступай на кладбище и до утра восхваляй погребенных там покойников, а потом приди и скажи мне, как они примут твои хвалы. На другой день монах возвращается с кладбища: - Исполнил я твое приказание, отче! Всю ночь громким голосом восхвалял я этих покойников, величал их святыми, преблаженными отцами, великими праведниками и угодниками Божиими, светильниками вселенной, кладезями премудрости, солью земли; приписал им все добродетели, о каких только читал в священном писании и в эллинских книгах. - Ну, что же? Как выразили они тебе свое удовольствие? - Никак, отче: все время хранили молчание, ни единого слова я от них не услыхал. - Это весьма удивительно, - сказал старец, - но вот что ты сделай: этою ночью ступай туда опять и ругай их до утра, как только можешь сильнее: тут уж они наверно заговорят, - На следующий день монах опять возвратился с отчетом: - Всячески поносил я их и позорил, называл псами нечистыми, сосудами дьявольскими, богоотступниками; приравнивал их ко всем злодеям из Ветхого и Нового завета от Каина-братоубийцы до Иуды-предателя, от Гивеонитов неистовых и до Анании и Сапфиры богообманщиков, укорял их во всех ересях от Симоновой и Валентиновой до новоявленной монофелитской. - Ну что же? Как же ты спасся от их гнева? - Никак, отче! они все время безмолвствовали. Я даже ухо прикладывал к могилам, но никто и не пошевельнулся. - Вот видишь, - сказал старец, - ты поднялся на первую ступень ангельского жития, которая есть послушание; вершины же этого жития на земле достигнешь лишь тогда, когда будешь так же равнодушен и к похвалам, и к обидам, как эти мертвецы, 	Хотя для Пушкина также идеал совершенства предполагал полное умерщвление самолюбия и самомнения: 	Хвалу и клевету приемли равнодушно, -
 	но требовать или ждать от него действительного осуществления такого идеала было бы, конечно, несправедливо. Оставшись в миру, он отказался от практики сверхмирского совершенства, и было бы даже жалко, если бы поэт светлой жизни погнался за совершенством покойников. 	Но можно и должно было требовать и ожидать от Пушкина того, что по праву ожидается и требуется нами от всякого разумного человека во имя человеческого достоинства, - можно и должно было ждать и требовать от него, чтобы, оставаясь при своем самолюбии и даже давая ему, при случае, то или другое выражение, он не придавал ему существенного значения, не принимал его как мотив важных решений и поступков, чтобы о страсти самолюбия он всегда мог сказать, как и о всякой другой страсти: я имею ее, а не она меня имеет. К этому, по меньшей мере, обязывал Пушкина его гений, его служение величавой красоте, обязывали, наконец, его собственные слова, когда, с укором обращаясь к своему герою, он говорит, что тот 	Был должен оказать себ 	Не мячиком предрассуждений, 	Не пылким мальчиком, бойцом, 	Но мужем с честью и с умом. 	Этой, наименьшей, обязанности Пушкин не исполнил.
 	VII
 	Допустив над своею душою власть самолюбия, Пушкин старался оправдать ее чувством своего высшего призвания. Это фальшивое оправдание недостойной страсти неизбежно ставило его в неправильное отношение к обществу, вызывало и поддерживало в нем презрение к другим, затем отчуждение от них, наконец, вражду и злобу против них. 	Уже в сонете "Поэту" высота самосознания смешивается с высокомерием и требование бесстрастия - с обиженным и обидным выражением отчуждения. 	Ты - царь, живи один! 	Это взято, кажется, из Байрона: the solitude of kings. Но ведь одиночество царей состоит не в том, что они живут одни, - чего собственно и не бывает, - а в том, что они среди других имеют единственное положение. Это есть одиночество горных вершин. 	Монблан - монарх соседних гор: 	Они его венчали. 	("Манфред" Байрона) 	В этом смысле одинок и гений, и того одиночества никто отнять не может, как нельзя отнять у Монблана его 14 000 футов высоты. Такое одиночество гения само собою разумеется, не нужно на него указывать или подчеркивать его. Но разве оно есть причина для презрения и отчуждения? И солнце одно на небе, но оно живет во всем, что оно живит, и никто не увидит в нем символ высокомерного обособления. 	Не подобало такое высокомерие и солнцу нашей поэзии. К иным чувствам и взглядам призывало его не только сознание своей гениальности, но и сознание религиозное, которое с наступлением зрелого возраста пробудилось и выяснилось в нем. Прежнее его неверие было более легкомыслием, чем убеждением, и оно прошло вместе с другими легкомысленными увлечениями. То, что он говорил про Байрона, еще более применяется к нему самому: "скептицизм сей был только временным своенравием ума, иногда идущего вопреки убеждению внутреннему, вере душевной". 	В сознании своего гения и в христианской вере поэт имел двойную опору, слишком достаточную, чтобы держаться в жизни на известной высоте, недосягаемой для мелкой вражды, клеветы и сплетни, - на высоте одинаково далекой от нехристианского презрения к ближним и от недостойного уподобления толпе. Но мы видим, что Пушкин постоянно колеблется между высокомерным пренебрежением к окружающему его обществу и мелочным раздражением против него, выражающимся в язвительных личных выходках и эпиграммах. В его отношении к неприязненным лицам не было ничего ни гениального, ни христианского, и здесь - настоящий ключ к пониманию катастрофы 1837 года.
 	VIII
 	По мнению самого Пушкина, повторяемому большинством критиков и историков литературы, "свет" был к нему враждебен и преследовал его. Та злая судьба, от которой будто бы погиб поэт, воплощается здесь в "обществе", "свете", "толпе", - вообще в той пресловутой среде, роковое предназначение которой только в том, кажется, и состоит, чтобы "заедать" людей. 	При всей своей распространенности это мнение, если его разобрать, оказывается до крайности неосновательным. Над Пушкиным все еще тяготеет критика Писарева, только без ясности и последовательности этого замечательного писателя. Люди, казалось бы, прямо противоположного ему направления и относящиеся к нему и ко всему движению шестидесятых годов с "убийственным" пренебрежением, на самом деле применяют к своему кумиру - Пушкину - прием писаревской критики, только с другого конца и гораздо более нелепым образом. Писарев отрицал Пушкина потому, что тот не был, социальным и политическим реформатором. Требование было неосновательно, но факт был совершенно верен. Пушкин действительно не был таким реформатором. Теперешние обожатели Пушкина, не покидая дурного критического метода - произвольных требований и случайных критериев, рассуждают так: Пушкин - великий человек, а так как наш критерий истинного величия дан в философии Ницше и требует от великого человека быть учителем жизнерадостной мудрости язычества и провозвестником нового или обновленного культа героев, то Пушкин и был таким учителем мудрости и таким провозвестником нового культа, за что и пострадал от косной и низменной толпы. Хотя требования здесь другие, чем у Писарева, но дурная манера предъявлять великому поэту свои личные или партийные требования - в существе та же самая. Критика Писарева может быть сведена к такому силлогизму: Maj.: Великий поэт должен быть провозвестником радикальных идей; Min.: Пушкин не был таким провозвестником; С..: Ergo - Пушкин был никуда негодным пошляком. Здесь в заключении высказывается субъективная оценка, грубо неверная, но логически вытекающая из приложения к действительному Пушкину произвольного мерила, взятого критиком, указывающим фактически верно, хотя совершенно некстати, на то, чего в самом деле не было у нашего поэта. 	Суждения новейших пушкиноманов могут быть, в свою очередь, выражены в таком силлогизме: Maj.: Великий поэт должен быть воплощением ницшеанских идей; Min.: Пушкин был великий поэт; С.: Ergo - Пушкин был воплощением ницшеанских идей. Формально этот силлогизм так же правилен, как и писаревский, но вы видите существенную разницу в пользу покойного критика; там в заключении выражалась только ложная оценка, здесь же утверждается ложный факт. Ведь Пушкин в действительности так же мало воплощал ницшеанскую теорию, как и практический радикализм. Но Писарев, подводя Пушкина под мерку радикальных тенденций, ясно видел и откровенно объявлял, что он под нее не подходит, тогда как новейшие панегиристы пушкинской поэзии, прикидывая к этому здоровому, широкому и вольному творчеству ломаный аршин ницшеанского психопатизма, настолько слепы, что уверяют себя и других в полной успешности такого измерения. 	Дело не в собственных взглядах того или другого критика. И писаревская, и ницшеанская точка зрения могут иметь свою относительную законность. Но дело в том, что в настоящем историческом Пушкине обе эти точки зрения не имеют для себя никакого действительного приложения, и потому обусловленные ими суждения о поэте просто бессмысленны. Мы можем преклоняться перед трудолюбием и искусством муравьев или восхищаться красотою павлиньего хвоста, но нельзя на этом основании бранить жаворонка за то, что он не строит муравейника, и еще менее позволительно с восторгом восклицать: какой великолепный павлиний хвост у этого жаворонка! 	К фальшивой оценке Пушкина, как учителя древней мудрости и пророка новой или обновленной античной красоты, привязывается (довольно искусственно и нескладно) давнишний взгляд на его гибель как на роковое следствие его столкновения с враждебною общественною средой. Но общественная среда враждует обыкновенно с теми людьми, которые хотят ее исправлять и перерождать. У Пушкина такого желания не было: он решительно отклонял от себя всякую преобразовательную задачу, которая, действительно, вовсе не шла бы к нему. При всем различии натур и характеров, Пушкин все-таки был более похож на Гете, чем на Сократа, и отношение к нему официальной и общественной русской среды было более похоже на отношение Германии к веймарскому олимпийцу, нежели на отношение афинской демократии к Сократу, - да и Сократ мог свободно прожить среди этой демократии до семидесятилетнего возраста. 	Вообще, столкновение лица с обществом должно быть слишком принципиально глубоким, чтобы делать кровавую развязку безусловно необходимою, объективно неизбежною. Во всей истории человечества это случилось, кажется, не более одного раза, да и спор шел собственно не между лицом и обществом, а между Богом и "князем мира сего". Впрочем, насколько мне известно, даже самые ярые панегиристы Пушкина не вспоминали о Голгофе по поводу его дуэли; и действительно, несчастный поэт был менее всего близок к Христу тогда, когда стрелял в своего противника, 	Пушкина будто бы не признавали и преследовали! Но что же собственно не признавалось в нем, что было предметом вражды и гонений? Его художественное творчество? Едва ли, однако, во всемирной литературе найдется другой пример великого писателя, который так рано, как Пушкин, стал общепризнанным и популярным в своей стране. А говорить о гонениях, которым будто бы подвергался наш поэт, можно только для красоты слога. 	Если несколько лет невольного, но привольного житья в Кишиневе, Одессе и собственном Михайловском - есть гонение и бедствие, то как же мы назовем бессрочное изгнание Данте из родины, тюрьму Камоэнса, объявленное сумасшествие Тасса, нищету Шиллера, остракизм Байрона, каторгу Достоевского и т.д.? Единственное бедствие, от которого серьезно страдал Пушкин, была тогдашняя цензура; но, во-первых, это была общая судьба русской литературы, а во-вторых, этот "тяжкий млат, дробя стекло, кует булат", и, следовательно, для великих писателей менее страшен, чем для прочих. Внешние условия Пушкина, несмотря на цензуру, были исключительно счастливыми. Во всяком случае, можно быть уверенным, что в тогдашней Англии ему за его ранние "вольности" досталось бы от общества гораздо больше, чем в России от правительства, как это ясно видно на примере Байрона. Когда говорят о вражде светской и литературной среды к Пушкину, забывают о его многочисленных и верных друзьях в этой самой среде. Но почему же "свет" более представлялся тогда Уваровым или Бенкендорфом, чем Карамзиными, Вельгурскими, Вяземскими и т.д.? И кто были представители русской литературы: Жуковский, Гоголь, Баратынский, Плетнев или же Булгарин? Едва ли был когданибудь в России писатель, окруженный таким блестящим и плотным кругом людей понимающих и сочувствующих.
 	IX
 	Как поэт Пушкин мог быть вполне доволен своим общественным положением: он был всероссийскою знаменитостью еще при жизни. Конечно, между его современниками в России были и такие, которые отрицали его художественное значение или недостаточно его понимали. Но это были вообще люди эстетически до него не доросшие, что было так же неизбежно, как и то, что люди совсем неграмотные не читали его сочинений. Обижаться и негодовать в одном случае было бы так же странно, как и в другом. И на самом деле, Пушкин обижался и негодовал на общество не за это, не за эстетическую тупость людей малообразованных, а за холодность и неприязненность к нему многих лиц из тех двух кругов, к которым он принадлежал, светского и литературного. Но эта неприязненность, доходившая иногда до прямой враждебности, относилась, главным образом, не к поэту, не к жрецу Аполлона, а лишь к тому, кто иногда, по собственному признанию, между детей ничтожных мира бывал, может быть, всех ничтожнее. В общественной среде Пушкина были, конечно, как и во всякой другой среде, злостные глупцы и негодяи, для которых превосходство ума и дарования нестерпимо само по себе. Вражда этих людей, возбуждаемая силою Пушкина, могла, однако, держаться и действовать только чрез его слабости. Он сам давал ей пищу и толкал в лагерь своих врагов и таких людей, которые не были злостными глупцами и негодяями. 	Главная беда Пушкина были эпиграммы. Между ними есть, правда, высшие образцы этого невысокого, хотя законного рода словесности, есть настоящие золотые блестки добродушной игривости и веселого остроумия; но многие другие ниже поэтического достоинства Пушкина, а некоторые ниже человеческого достоинства вообще, и столько же постыдны для автора, сколько оскорбительны для его сюжетов. Когда, например, почтенный ученый, оставивший заметный след в истории своей науки и ничего худого не сделавший, характеризуется так: 	Клеветник без дарованья, 	Палок ищет он чутьем 	И дневного пропитань 	Ежемесячным враньем, -
 	то едва ли самый пламенный поклонник Пушкина увидит здесь ту "священную жертву", к которой "требует поэта Аполлон". Ясно, что тут приносилось в жертву только личное достоинство человека, что требовал этой жертвы не Музагэт, а демон гнева, и что нельзя было ожидать, чтобы жертва чувствовала при этом благоговение к своему словесному палачу. 	Таких недостойных личных выходок, иногда, как в приведенном примере, вовсе чуждых поэтического вдохновения, а иногда представлявших злоупотребление поэзией, у Пушкина, к несчастью, было слишком много даже и в последние его годы. Одна из них создала скрытую причину враждебного действия, приведшего поэта к окончательной катастрофе. Это - известное стихотворение "На выздоровление Лукулла", очень яркое и сильное по форме, но по смыслу представлявшее лишь грубое личное злословие насчет тогдашнего министра народного просвещения Уварова. 	По свидетельству большинства современников, личный характер Уварова не мог вызывать сочувствия. Но обличение чьих-нибудь личных недостатков не есть задача поэзии, хотя бы сатирической. А в публичной своей деятельности Уваров имел большие заслуги: из всех русских министров народного просвещения он был, без сомнения, самый просвещенный и даровитый, и деятельность его - самая плодотворная. Для серьезной сатиры, внушаемой интересом общественным, Уваров не давал повода, и, в самом деле, Пушкин обличает только частный характер министра, и его обличение представляет скорее пасквиль, нежели сатиру. Но и правильная сатира, нападающая на общее и публичное зло, не подобала уже тому поэту, который ранее торжественно объявил, что ему нет дела до общественной пользы, и что борьба с публичным злом есть дело полиции, а не поэзии: 	В градах ваших с улиц шумных 	Сметают сор, - полезный труд! 	Но, позабыв свое служенье, 	Алтарь и жертвоприношенье, 	Жрецы ль у вас метлу берут? 	Если ради внешней красоты стихов "На выздоровление Лукулла" можно извинить их написание и сообщение близким друзьям, то обнародование их чрез напечатание в журнале не имеет никакого оправдания. 	Между тем такому влиятельному и не очень разборчивому в средствах человеку, как Уваров, легко было стать скрытым руководителем и вдохновителем множества других лиц, оскорбленных поэтом, и устроить против него деятельный заговор злоречия, сплетни и интриги. Цель была - непрерывно раздражать и дразнить его, и этим довести до поступков, которые сделали бы его положение в петербургском обществе невозможным. Но разве не в его власти было помешать достижению этой цели, рассчитанной только на его нравственную слабость?
 	Х
 	Дурное дело обиды, для которого Пушкин злоупотреблял своим талантом и унижал свой гений, было так естественно и потому легко для его врагов. Они были тут в своей сфере, исполняли свою роль; для них не было падения, - падение было только для Пушкина. На низменной почве личной злобы и вражды все выгоды были на их стороне, их победа была здесь необходима. Но разве необходимо было Пушкину оставаться до конца на этой ему несвойственной, мучительной и невыгодной почве, на которой всякий шаг был для него падением? Враги Пушкина не имеют оправдания; но тем более его вина в том, что он спустился до их уровня, стал открытым для их низких замыслов. Глухая борьба тянулась два года, и сколько было за это время моментов, когда он мог одним решением воли разорвать всю эту паутину, поднявшись на ту доступную ему высоту, где неуязвимость гения сливалась с незлобием христианина. 	Нет такого житейского положения, хотя бы возникшего по нашей собственной вине, из которого нельзя бы было при доброй воле выйти достойным образом. Светлый ум Пушкина хорошо понимал, чего от него требовали его высшее призвание и христианские убеждения; он знал, что должно делать, но он все более и более отдавался страсти оскорбленного самолюбия с ее ложным стыдом и злобною мстительностью. 	Потерявши внутреннее самообладание, он мог еще быть спасен постороннею помощью. После первой несостоявшейся дуэли его с Геккерном император Николай Павлович взял с него слово, что в случае нового столкновения он предупредит государя. Пушкин дал слово, но не исполнил его. Ошибочно уверившись, что непристойное анонимное письмо писано тем же Геккерном, он послал ему (через его отца) свой второй вызов в таком изысканно оскорбительном письме, которое делало кровавый исход неизбежным. Между тем, при крайней степени своего раздражения Пушкин не дошел все-таки до того состояния, в котором прекращается вменяемость поступков и в котором данное им слово могло быть просто забыто. После дуэли у него найдено было письмо к графу Бенкендорфу с изложением его нового столкновения, очевидно для передачи государю. Он нашел это письмо, но не захотел отправить его. Он думал, что чей-то пошлый и грязный анонимный пасквиль может уронить его честь, а им самим сознательно нарушаемое слово - не может. Если он был тут "невольником", то не "невольником чести", как назвал его Лермонтов, а только невольником той страсти гнева и мщения, которой он весь отдался. 	Не говоря уже об истинной чести, требующей только соблюдения внутреннего нравственного достоинства, недоступного ни для какого внешнего посягательства, - даже принимая честь в условном значении согласно светским понятиям и обычаям, анонимный пасквиль ничьей чести вредить не мог, кроме чести писавшего его. Если бы ошибочное предположение было верно, и автором письма был действительно Геккерн, то он тем самым лишал себя права быть вызванным на дуэль, как человек, поставивший себя своим поступком вне законов чести; а если письмо писал не он, то для вторичного вызова не было никакого основания. Следовательно, эта несчастная дуэль произошла не в силу какой-нибудь внешней для Пушкина необходимости, а единственно потому, что он решил покончить с ненавистным врагом. 	Но и тут еще не все было потеряно. Во время самой дуэли, раненный противником очень опасно, но не безусловно смертельно, Пушкин еще был господином своей участи. Во всяком случае, мнимая честь была удовлетворена опасною раною. Продолжение дуэли могло быть делом только злой страсти. Когда секунданты подошли к раненому, он поднялся и с гневными словами: "Attendez, je me sens assez de force pour tirer mon coup" недрожащею рукою выстрелил в своего противника и слегка ранил его. Это крайнее душевное напряжение, этот отчаянный порыв страсти окончательно сломил силы Пушкина и действительно решил его земную участь. Пушкин убит не пулею Геккерна, а своим собственным выстрелом в Геккерна. 	Последний взрыв злой страсти, окончательно подорвавший физическое существование поэта, оставил ему, однако, возможность и время для нравственного перерождения. Трехдневный смертельный недуг, разрывая связь его с житейской злобой и суетой, но не лишая его ясности и живости сознания, освободил его нравственные силы и позволил ему внутренним актом воли перерешить для себя жизненный вопрос в истинном смысле. Что перед смертью в нем действительно совершилось духовное возрождение, это сейчас же было замечено близкими людьми. 	"Особенно замечательно то, - пишет Жуковский, - что в эти последние часы жизни он как будто сделался иной: буря, которая за несколько часов волновала его душу неодолимою страстью, исчезла, не оставив в ней следа; ни слова, ни воспоминания о случившемся". Но это не было потерею памяти, а внутренним повышением и очищением нравственного сознания и его действительным освобождением из плена страсти. Когда его товарищ и секундант Данзас, - рассказывает кн. Вяземский, - желая выведать, в каких чувствах умирает он к Геккерну, спросил его; не поручит ли он ему чего-нибудь в случае смерти касательно Геккерна. - "Требую, - отвечал он, - чтобы ты не мстил за мою смерть: прощаю ему и хочу умереть христианином", 	Описывая первые минуты после смерти, Жуковский пишет: "Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти... Что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо. Это не было ни сон, ни покой; не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; не было также и выражение поэтическое. Нет! какая-то важная, удивительная мысль на нем разливалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубоко удовлетворяющее знание, Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: что видишь, друг? И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть?" 	Хотя нельзя угадать, какие слова сказал бы своему Другу возродившийся через смерть великий поэт, но можно наверное отвечать за то, чего бы он не сказал. Он не сказал бы того, что твердят его неразумные поклонники, делающие из великого человека своего маленького идола. Он не сказал бы, что погиб от злой враждебной судьбы, не сказал бы, что его смерть была бессмысленною и бесцельною, не стал бы жаловаться на свет, на общественную среду, на своих врагов; в его словах не было бы укора, ропота и негодования. И эта несомненная уверенность в том, чего бы он не сказал, - уверенность, которая не нуждается ни в каких доказательствах, потому что она прямо дается простым фактическим описанием его последних часов, - эта уверенность есть последнее благодеяние, за которое мы должны быть признательны великому человеку. Окончательное торжество духа в нем и его примирение с Богом и с миром примиряют нас с его смертью: эта смерть не была безвременною. 	- Как? - скажут, - а те дивные художественные создания, которые он еще носил в своей душе и не успел дать нам, а те сокровища мысли и творчества, которыми бы он мог обогатить нашу словесность в свои зрелые и старческие годы? 	Какой внешний, механический взгляд! Никаких новых художественных созданий Пушкин нам не мог дать и никакими сокровищами не мог больше обогатить нашу словесность.
 	XII
 	Мы знаем, что дуэль Пушкина была не внешнею случайностью, от него не зависевшею, а прямым следствием той внутренней бури, которая его охватила и которой он отдался сознательно, несмотря ни на какие провиденциальные препятствия и предостережения. Он сознательно принял свою личную страсть за основание своих действий, сознательно решил довести свою вражду до конца, до дна исчерпать свой гнев. Один из его ближайших друзей, князь Вяземский, в том самом письме, в котором он описывает его христианскую кончину, обращаясь назад, к истории дуэли, замечает: "ему нужен был кровавый исход". Мы не можем говорить о тайных состояниях его души; но два явные факта достаточно доказывают, что его личная воля бесповоротно определилась в этом отношении и уже не была доступна никаким житейским воздействиям, - я разумею: нарушенное слово императору и последний выстрел в противника. 	В том внутреннем состоянии, о котором мы вправе заключать из этих двух фактов, даже рана его самого или Геккерна не могла бы укротить его душевную бурю и переменить его решимость довести дело до конца. При такой решимости, которая была несомненна и для друзей, дуэль могла иметь только два исхода: или смерть самого Пушкина, или смерть его противника. Для иных поклонников поэта второй исход представлялся бы справедливым и желательным. Зачем убит гений, а ничтожный человек остался в живых? Как же это, однако? Неужели с этою "успешною" дуэлью на душе Пушкин мог бы спокойно творить новые художественные произведения, озаренные высшим светом христианского сознания, до которого он уже раньше достиг? 	Делать предположения, забывая о действительной природе и собственных взглядах человека, составляющего их предмет, есть ребяческая забава. Пусть эстетическое идолопоклонство ставит себя выше различия между добром и злом, но какое же это имеет отношение к действительному Пушкину, который никогда на эту точку зрения не становился, а под конец пришел к положительным христианским убеждениям, прямо не допускающим такого безразличия? Если Пушкин в зрелом возрасте стал уже тяготиться противоречием между требованиями поэзии и требованиями житейской суеты, то каким же образом мог бы он примириться с гораздо более глубоким противоречием между служением высшей красоте, священной и величавой, и фактом убийства из-за личной злобы? 	Мы не создаем Пушкина по своему образу и подобию, а берем действительно Пушкина с его действительным характером и с теми убеждениями и взглядами, которые действительно сложились у него к этому времени. Уже в шестой главе "Евгения Онегина" есть ясное указание на то, как далеко был бы поэт от безразличия, если бы ему пришлось убить на дуэли хотя бы ненавистного и презренного врага: 	Приятно дерзкой эпиграммой 	Взбесить оплошного врага... - И т. д, 	Но отослать его к отцам 	Едва ль приятно будет вам. 	Так говорил еще не перегоревший в юных страстях автор "Евгения Онегина"; что бы сказал возмужалый автор "Пророка" и "Отцы пустынники и жены непорочны"? Добровольно отдавшись злой буре, которая его увлекала, Пушкин мог и хотел убить человека, но с действительною смертью противника вся эта буря прошла бы мгновенно, и осталось бы только сознание о бесповоротно совершившемся злом и безумном деле. У кого с именем Пушкина соединяется действительный духовный образ поэта в его зрелые годы, тот согласится, что конец этой добровольной с его стороны, им самим вызванной, дуэли - смертью противника - был бы для Пушкина во всяком случае жизненною катастрофою. Не мог бы он с такою тяжестью на душе попрежнему привольно подниматься на вершины вдохновения для "звуков сладких и молитв"; не мог бы он с кровью нечистой человеческой жертвы на руках приносить священную жертву светлому божеству поэзии; для нарушителя нравственного закона нельзя уже было чувствовать себя царем над толпою, и для невольника страсти - свободным пророческим глаголом жечь сердца людей. При той высоте духа, которая была ему доступна и которую так явно открыли его последние мгновения, легких и дешевых расчетов с совестью не бывает. 	Для примирения с собою Пушкин мог отречься от мира, пойти куда-нибудь на Афон, или он мог избрать более трудный путь невидимого смирения, чтобы искупить свой грех в той же среде, в которой его совершил и против которой был виноват своею нравственною немощью, своим недостойным уподоблением ничтожной толпе. Но так или иначе, - под видом ли духовного или светского подвижника, - во всяком случае Пушкин после катастрофы жил бы только для дела личного душеспасения, а не для прежнего служения чистой поэзии. Прежде в простой и открытой душе поэта полнота жизненных впечатлений кристаллизовалась в прозрачную "объективную" призму, где сходивший на него в минуты вдохновения белый луч творческого озарения становился живою радугою. Но такой лучезарный, торжествующий характер поэзии имел неизбежно соответствующее ему основание в душевном строе поэта - ту непосредственную созвучность с всемирным благим смыслом бытия, ту жизнерадостную и добродушную ясность, все те свойства, которыми отличался Пушкин до катастрофы и которых он не мог сохранить после нее. При том исходе дуэли, которого бы желали иные поклонники Пушкина, поэзия ничего бы не выиграла, а поэт потерял бы очень много: вместо трехдневных физических страданий ему пришлось бы многолетнею нравственною агонией достигать той же окончательной цели: своего духовного возрождения. Поэзия сама по себе не есть ни добро, ни зло: она есть цветение и сияние духовных сил - добрых, или злых. У ада есть свой мимолетный цвет и свое обманчивое сияние. Поэзия Пушкина не была и не могла быть таким цветом и сиянием ада, а сохранить и возвести на новую высоту добрый смысл своей поэзии он уже не мог бы, так как ему пришлось бы всю душу свою положить на внутреннее нравственное примирение с потерянным в кровавом деле добром. Не то, чтобы дело дуэли само по себе было таким ужасным злом. Оно может быть извинительно для многих, оно могло быть извинительно для самого Пушкина в пору ранней юности. Но для Пушкина 1837 г., для автора "Пророка", убийство лич
 ного врага, хотя бы на дуэли, было бы нравственною катастрофою, последствия которой не могли бы быть исправлены "между прочим", в свободное от литературных занятий время, - для восстановления духовного равновесия потребовалась бы вся жизнь. 	Все многообразные пути, которыми люди, призванные к духовному возрождению, действительно приходят к нему, в сущности сводятся к двум: или путь внутреннего перелома, внутреннего решения лучшей воли, побеждающей низшие влечения и приводящей человека к истинному самообладанию; или путь жизненной катастрофы, освобождающей дух от непосильного ему бремени одолевших его страстей. Беззаветно отдавшись своему гневу, Пушкин отказался от первого пути и тем самым избрал второй, и неужели мы будем печалиться о том, что этот путь не был отягощен для него виною чужой смерти и что духовное очищение могло совершиться в три дня? 	Вот вся судьба Пушкина, Эту судьбу мы по совести должны признать, вопервых,
 доброю, потому что она вела человека к наилучшей цели - к духовному возрождению, к высшему, и единственно достойному его благу; а во-вторых, мы должны признать ее разумною, потому что этой наилучшей цели она достигла простейшим и легчайшим в данном положении, т. е. наилучшим способом. Судьба не есть произвол человека, но она не может управлять человеческою жизнью без участия собственной воли человека, а при данном состоянии воли этого человека то, что с ним произошло, должно было произойти и есть самое лучшее из того, что вообще могло бы с ним произойти, т. е. кажется возможным. Природа судьбы вообще и, следовательно, судьба всякого человеческого существа не объясняется вполне тем, что мы видим в судьбе такого особенного человека, как Пушкин: нельзя химический анализ Нарзана принимать всецело за анализ всякой воды. Как в Нарзане есть то, чего нет ни в какой другой воде, так, с другой стороны, для полного отчета о составе нашей невской воды приходится принимать во внимание такие осложнения, каких не найдется ни в Нарзане, ни в каком-либо другом целебном источнике. Но все-таки мы наверно найдем и в Неве, и в Нарзане, и во всякой другой воде основные вещества - водород и кислород, - без них никакой воды не бывает. При всей своей особенности судьба Пушкина показывает нам - лишь с большею яркостью - те основные черты, которые мы отыщем, если захотим и сумеем искать, во всякой человеческой судьбе, как бы она ни была осложнена, или, напротив, упрощена. Судьба вообще не есть простая стихия, она разлагается на два элемента; высшее добро и высший разум, и присущая ей необходимость есть преодолевающая сила разумно-нравственного порядка, независимого от нас по существу, но воплощающегося в нашей жизни только чрез нашу собственную волю. А если так, то я думаю, что темное слово "судьба" лучше нам будет заменить ясным и определенным выражением - Провидение Б
 ожие.
 В.Я. Брюсов ПОЧЕМУ ДОЛЖНО ИЗУЧАТЬ ПУШКИНА?
 	Последнее время замечается новое оживление в изучении Пушкина. Появился ряд очень интересных, частью весьма ценных работ о Пушкине, его биографии, его творчестве, его рукописях. Таково издание "Атенея", под заглавием "Неизданный Пушкин", где впервые опубликованы пушкинские рукописи, хранящиеся в Париже, в "Онегинском музее"; таково новое издание "Гавриилиады", тщательно проредактированное по всем известным спискам поэмы Томашевским; таковы материалы, собранные А. С. Поляковым "О смерти Пушкина"; таковы работы М. Гофмана - "Пропущенные строфы "Евгения Онегина", "Посмертные произведения Пушкина" и "Пушкин, вступительная глава науки о Пушкине"; таковы и еще несколько менее значительных книжек. 	В наши дни никто более не сомневается, что Пушкин - величайший из наших поэтов, что его влияние на русскую литературу было и остается огромным, что поэтому историко-литературное изучение Пушкина необходимо и плодотворно. Но в новейших работах о Пушкине, не только перечисленных выше, но всех вообще, появлявшихся за последние два десятилетия, сказывается одно определенное направление: исследователи, отказываясь временно от обобщающих выводов, заняты преимущественно мелочами, деталями, огромное, подавляющее место отдавая изучению рукописей Пушкина. В печати постепенно воспроизводятся все черновики Пушкина, причем исследователи стараются прочесть буквально каждое слово, написанное Пушкиным, хотя бы и зачеркнутое им. 	Читатель-неспециалист естественно может задать вопрос: да нужны ли все эти мелочи? Пусть они полезны, даже необходимы редакторам и издателям сочинений Пушкина для установления правильного текста его произведений или немногим пушкинистам, изучающим поэтическую и стихотворную технику поэта. Пусть для этих специалистов существуют и специальные издания в ограниченном числе экземпляров, точно воспроизводящие рукопись Пушкина, предпочтительнее всего - фотомеханически. Но стоит ли читателям более широкого круга, которых интересует поэзия, а не техника писательского дела и не вопрос "критики текста", вникать в те издания, вся сущность которых состоит в перепечатке пушкинских черновиков? - а таково, повторяем, большинство из новых работ по Пушкину. 	Можно на эти вопросы отвечать общими словами, что Пушкин - великий поэт, что "каждая его строка драгоценна" и т.д. Но такой ответ вряд ли будет убедителен. Неужели тем же методом должно изучать всех вообще "великих" и даже просто значительных, выдающихся писателей, полностью воспроизводя в печати все их черновые рукописи, сравнивая все их сохранившиеся "варианты", в том числе зачеркнутые, уничтоженные самим автором? (И подобные попытки уже делаются, притом иногда именно по отношению к писателю определенно "средней величины".) Ведь для этого потребуются целые армии исследователей, а читатели окажутся перед целым океаном печатной бумаги, в котором потонут самые произведения писателей. Отброшенные редакцией варианты, разночтения и все подобное заслонят самый текст. 	По счастью, дело обстоит не так страшно. Во-первых, лишь у немногих поэтов найдется такое количество черновых, как у Пушкина. Во-вторых, по нашему глубокому убеждению, не все черновые рукописи, вернее - рукописи не всех поэтов, заслуживают того, чтобы их изучать. Пушкин и среди великих поэтов составляет исключение. 	Есть два метода творческой работы писателя. Некоторые сначала долго обдумывают свое будущее произведение, пишут его, так сказать "в голове", переделывая, поправляя мысленно, может быть, десятки раз каждое выражение; на бумаге они записывают только уже готовые строки, которые впоследствии, конечно, могут быть еще раз изменены. Так писал, например, Лермонтов. Другие, и таких меньшинство, берутся за перо при первом проблеске поэтической мысли; они творят "на бумаге", отмечая, записывая каждый поворот, каждый изгиб своей творческой мысли, весь процесс создания запечатлевается у таких писателей рукописи; рукопись отражает не только техническую работу над стилем, но и всю психологию поэта в моменты творчества. Так писал Пушкин. 	Понятно после этого, какой огромный интерес - и не только для специалистов-пушкиноведов - представляют рукописи Пушкина; по ним мы знакомимся с работой гениального ума: читая их, мы как бы становимся причастны интимнейшим мыслям великого поэта. По рукописям Пушкина мы можем следить, как постепенно вырастали в нем те образы, которые поражают, пленяют нас в его произведениях, а попутно видим бесконечное богатство других образов и мыслей, которым не суждено было воплотиться в законченном поэтическом создании. Мы как бы присутствуем в лаборатории гения, который при нас совершает чудо превращения неясного контура в совершенную художественную картину, темного намека - в глубокую, блистающую мысль. 	Вот почему мы думаем, что и читатель-неспециалист, "рядовой" читатель, должен не пренебрегать новыми работами о Пушкине. Мы решаемся рекомендовать читателям и "Неизданного Пушкина", и "Пропущенные строфы "Евгения Онегина", и "Посмертные стихотворения Пушкина". Вдумчивое чтение этих книг покажет, что значение их - больше, чем, может быть, думали сами их составители.
	1922 РАССКАЗ, ЗАПИСАННЫЙ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
 	Раевский ехал на Кавказ с сыном Николаем, знакомцем Пушкина по Петербургу, двумя дочерьми, Марьею (14 лет) и девочкою Софьею, гувернанткой их англичанкой Мятен, компаньонкою (крестная дочь Раевского, родом татарка, Анна Ивановна, сохранившая в выговоре и лице восточный отпечаток) и доктором-военным Рудыковским, довольно тяжелым человеком. Все это помещалось в двух каретах и коляске. Пушкина сначала поместили с младшим Раевским в коляске, а потом генерал взял его к себе в карету, потому что его сильно трясла лихорадка. Из Пятигорска, где уже находился старший сын Александр (он и после оставался на Кавказе), все они уезжали на горы Бешту пить железные, тогда еще вовсе не известные воды и жили там в калмыцких кибитках, потому что никакого строения не было. 	Раевского всюду встречали с большим почетом; в городах выходили к нему навстречу обыватели с хлебом и солью. При этом он, шутя, говаривал Пушкину: "Прочти-ка им свою Оду. Что они в ней поймут?" Вообще он подразумевал, что Пушкин принадлежит к масонам, дразнил его и уверял, что из их намерений ничего не выйдет. Он взял слово с обоих сыновей, что они не вступят ни в какое тайное общество. 	Броневский был холостяк. Раевский ему покровительствовал. 	Из Керчи в Юрзуф они плыли на военном бриге, который нарочно отдан был в распоряжение Раевским. Ночью Пушкин ходил по палубе и бормотал стихи. 	Гурзуф лучшая тогда дача на южном берегу принадлежала герцогу Ришелье, который предложил Раевскому поместиться в ней. Дом двухэтажный, с двумя балконами, один на море, другой в горы. Тут же вблизи татарская деревня. Там ждала путешественников остальная семья Раевского, жена Софья Алексеевна (Константинова) и еще две дочери, старшая всем Екатерина (теперь Орлова) и Елена лет 16-ти. Пушкин особенно любезничал с первой, спорил с ней о литературе и пр. Елена была девушка очень стыдливая, серьезная и скромная. Она отлично знала поанглийски и переводила из Байрона и В. Скотта на французский язык; но втихомолку рвала свои переводы и бросала. Брат рассказал о том Пушкину, который под окном подбирал клочки бумаг и обнаружил тайну. Он восхищался этими переводами, уверял, что они необыкновенно близки. В Гурзуфе Пушкин достал какую-то старинную библиотеку и перечитывал Вольтера. Все разговоры иначе не велись, как пофранцузски.
 	Оттуда Пушкин с Раевским и сыном уехали раньше остальной семьи и заезжали под Киевом к бабушке Давыдовой.
 Е. А. ДОЛГОРУКОВА РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
 	Наталья Ивановна "Гончарова" была довольно умна и несколько начитана, но имела дурные, грубые манеры и какую-то пошлость в правилах. У нее было несколько человек сыновей и три дочери, Катерина, Александра и Наталья. В Яропольце было около двух тысяч душ, но, несмотря на то, у нее никогда не было денег и дела в вечном беспорядке. В Москве она жила почти бедно, и когда Пушкин приходил к ней в дом женихом, она всегда старалась выпроводить его до обеда или до завтрака. Дочерей своих бивала по щекам. На балы они иногда приезжали в изорванных башмаках и старых перчатках. Долгорукая помнит, как на одном балу Наталью Николаевну уводили в другую комнату и Долгорукая давала ей свои новые башмаки, потому что ей приходилось танцевать с Пушкиным. 	Пушкин оставался женихом чуть ли не целый год до свадьбы. Когда он жил в деревне, Наталья Ивановна не позволяла дочери самой писать к нему письма, а приказывала ей писать всякую глупость и между прочим делать ему наставления, чтобы он соблюдал посты, молился богу и пр. Наталья Николаевна плакала от этого. 	Пушкин настаивал, чтобы поскорее их обвенчали. Но Наталья Ивановна напрямик ему объявила, что у нее нет денег. Тогда Пушкин заложил именье, привез денег и просил шить приданое. Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны. В самый день свадьбы она послала сказать ему, что надо еще отложить, что у нее нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег. Венчались в приходе невесты у Большого Вознесения. Во время венчания нечаянно упали с налоя крест и Евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. " Tous les mauvais augures " [все плохие предзнаменования], сказал Пушкин. В день свадьбы большой ужин у Пушкина в доме Хитровой, где распоряжался Левушка. 	Наталья Ивановна была очень довольна. Она полюбила Пушкина, слушалась его. Он с ней обращался, как с ребенком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена. Но раз у них был крупный разговор, и Пушкин чуть не выгнал ее из дому. Она вздумала чересчур заботиться о спасении души своей дочери. У Пушкиных она никогда не жила. В последнее время она поселилась у себя в Яропольце и стала очень несносна: просто-напросто пила. По лечебнику пила. "Зачем ты берешь этих барышень?" спросил у Пушкина Соболевский. "Она целый день пьет и со всеми лакеями..." 	Увидел он ее "Н. Н. Гончарову" в первый раз у Иогеля на балу около 1826.
 П. А. и В. Ф. ВЯЗЕМСКИЕ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
 	В 1816 году для Карамзина отвели казенный дом в Царском Селе, прямо против Лицейского сада (второй дом от угла). Бруни, отец знаменитого художника, занимавшийся при дворе реставрациею картин, нарисовал нарочно на стене одной комнаты этого дома портрет Карамзина. Карамзин очень этому удивился и немедленно велел замазать портрет. Рядом с ним жил граф Толстой (женатый на Протасовой), который немало удивлялся, за что Карамзину такая милость. 	Чаадаев познакомился с Пушкиным у Карамзина. Еще прежде он слышал о нем от своего товарища по Московскому университету А. С. Грибоедова, который хвалил ему стихи Пушкина на возвращение государя из чужих краев в 1815 году (этих стихов Пушкин никак не хотел печатать). 	В 1818 году И. В. Васильчиков сказал Чаадаеву, своему адъютанту: "Вы любите словесность. Не знаете ли вы молодого Пушкина? Государь желает прочесть его стихи, ненапечатанные". Чаадаев передал о том Пушкину и с его согласия отдал Васильчикову "Деревню", которая отменно полюбилась государю (была переписана самим Пушкиным, разумеется, с ее последними стихами, которые долго не разрешались к печати). 	Княгиня Вяземская в 1824 году ездила в Одессу с сыном Николаем, лет семи. Пушкин очень его любил и учил всяким пакостям. "Будь он постарше, я бы вас до него не допустила". В Одессе Пушкин прибегал к княгине Вяземской и, жалуясь на Воронцова, говорил, что подаст в отставку. Когда решена была его высылка из Одессы, он прибежал впопыхах с дачи Воронцовых весь растерянный, без шляпы и перчаток, так что за ними посылали человека от княгини Вяземской. Иногда он пропадал. Где вы были?" "На кораблях. Целые трое суток пили и кутили". Раз, во время прогулки по морю на лодке, он прочитал княгине своего "Демона". Он признавался княгине в своей любви к Ризнич и сказывал, что муж отослал ее за границу из ревности. 	Когда Пушкин был женихом, свадьба долго откладывалась; княгиня Вяземская по его просьбе ездила к Н. И. Гончаровой и просила скорее кончать. Пушкин отдал своих 25 тысяч на приданое. Будущего пушкинского тестя, умоповрежденного Николая Афанасьевича Гончарова, княгиня Вяземская видела в церкви у Большого Вознесения в Москве и говела с ним в одно время. Он прекрасно говорил по-французски и любил употреблять отменные выражения. " Je vous fйlicite avec la rйсерtion de la sainte сиne " [я вас поздравляю с принятием святого причастия]. 	Лето 1826 года князь Вяземский провел в Ревеле с осиротевшею семьею Карамзиных. Княгиня оставалась в Москве. Возвращенный Пушкин тотчас явился к ней. Из его рассказа о свидании с царем княгиня помнит заключительные слова: "Ну теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин". К последним праздникам коронации возвратился в Москву князь Вяземский. Узнав о том, Пушкин бросился к нему, но не застал дома, и когда ему сказали, что князь уехал в баню, Пушкин явился туда, так это первое их свидание после многолетнего житья в разных местах было в номерной бане. 	В письме своем к будущей теще (в Русском архиве 1873 г.) Пушкин говорит: le mot de bienveillance [благосклонное слово] и пр. Князь Вяземский думает, что это относится вот к чему. Зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у кн. Д. В. Голицына, князь Вяземский поручил И. Д. Лужину, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с ее матерью мимоходом о Пушкине, с тем, чтобы по их отзыву доведаться, как они о нем думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Лужин поехал в Петербург, часто бывал у Карамзиных и передал Пушкину этот поклон. Н. Н. Пушкина сама сказывала княгине Вяземской, то муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами. 	Через несколько месяцев, уже в Царском Селе, она пришла к Вяземским в полном отчаянии: муж трое суток пропадает. Оказалось, что на прогулке он встретил дворцовых ламповщиков, ехавших в Петербург, добрался с ними до Петербурга, где попался ему возвратившийся из Польши из полку своего К. К. Данзас, и с ним пошел кутеж... 	Еще за месяц или за полтора до рокового дня Пушкин, преследуемый анонимными письмами, послал Гекерну, кажется, через брата жены своей, Гончарова, вызов на поединок. Названный отец Гекерна, старик Гекерн, не замедлил принять меры. Князь Вяземский встретился с ним на Невском, и он стал рассказывать ему свое горестное положение: говорил, что всю жизнь свою он только и думал, как бы устроить судьбу своего питомца, что теперь, когда ему удалось перевести его в Петербург, вдруг приходится расстаться с ним; потому что во всяком случае, кто из них ни убьет друг друга, разлука несомненна. Он передавал князю Вяземскому, что он желает сроку на две недели для устройства дел, и просил князя помочь ему. Князь тогда же понял старика и не взялся за посредничество; но Жуковского старик разжалобил: 	при его посредстве Пушкин согласился ждать две недели. 	История разгласилась по городу. Отец с сыном прибегли к следующей уловке. Старик объявил, будто сын признался ему в своей страстной любви к свояченице Пушкина, будто эта любовь заставляла его так часто посещать Пушкиных и будто он скрывал свои чувства только потому, что боялся не получить отцовского согласия на такой ранний брак (ему было с небольшим 20 лет). Теперь Гекерн позволял сыну жениться, и для самолюбия Пушкина дело улаживалось как нельзя лучше: стреляться ему было уже не из чего, а в городе все могли понять, что француз женится из трусости. Свадьбу сыграли в первой половине генваря. Друзья Пушкина успокоились, воображая, что тревога прошла. 	После этого государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке, не дав знать ему наперед. Так как сношения Пушкина с государем происходили через графа Бенкендорфа, то перед поединком Пушкин написав известное письмо свое на имя графа Бенкендорфа, собственно назначенное для государя. Но письма этого Пушкин не решился посылать, и оно найдено было у него в кармане сюртука, в котором он дрался. Письмо это многократно напечатано. В подлиннике я видал его у покойного Павла Ивановича Миллера, который служил тогда секретарем при графе Бенкендорфе; он взял себе на память это не дошедшее по назначению письмо. 	В 1836 году княжна Марья Петровна Вяземская была невестою (она вскоре и вступила в брак с П. А. Валуевым). Родители принимали лучшее петербургское общество. Н. Н. Пушкина бывала очень часто, и всякий раз, как она приезжала, являлся и Гекерн, про которого уже знали, да и он сам не скрывал, что Пушкина очень ему нравится. Сберегая честь своего дома, княгиня-мать напрямик объявила нахалу французу, что она просит его свои ухаживанья за женою Пушкина производить где-нибудь в другом доме. Через несколько времени он опять приезжает вечером и не отходит от Натальи Николаевны. Тогда княгиня сказала ему, что ей остается одно приказать швейцару, коль скоро у подъезда их будет несколько карет, не принимать г-на Гекерна. После этого он прекратил свои посещения, и свидания его с Пушкиной происходили уже у Карамзиных. Кн. Вяземская предупреждала Пушкину относительно последствий ее обращения с Гекерном. "Я люблю вас, как своих дочерей; подумайте, чем это может кончиться!" "Мне с ним весело. Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду". Пушкин сам виноват был: он открыто ухаживал сначала за Смирновою, потом за Свистуновою (ур. гр. Соллогуб). Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа. Сама она оставалась ему верна, и все обходилось легко и ветрено. 	Между тем посланник (которому досадно было, что сын его женился так невыгодно) и его соумышленники продолжали распускать по городу оскорбительные для Пушкина слухи. В Петербург приехали девицы Осиповы, тригорские приятельницы поэта; их расспросы, что значат ходившие слухи, тревожили Пушкина. Между тем он молчал, и на этот раз никто из друзей его ничего не подозревал. Князь Вяземский жил открыто и принимал к себе большое общество. За день до поединка он возвращается домой поздно вечером. Жена говорит ему, что им надобно на время закрыть свой дом, потому что нельзя отказать ни Пушкину, ни Гекерну, а между тем в тот вечер они приезжали оба; Пушкин волновался, и присутствие Гекерна было для него невыносимо. На другой день князь Вяземский с одним знакомым своим, Ленским, гуляя по Невскому, встречают старика Гекерна в извозчичьих санях. Их удивило, что посланник едет в таком экипаже. Заметя их, он вышел из саней и сказал им, что гулял далеко, но вспомнил, что ему надо написать письма, и, чтобы скорей поспеть домой, взял извозчика. После они узнали, что он ехал с Черной Речки, где ждал, чем кончится поединок. Пушкина, как более тяжело раненного, повезли домой в карете Гекерна. Аренд, исполняя желание Пушкина, поехал к государю; но тот был в театре и долго не возвращался. Прождавши до позднего часа, Аренд оставил ему записку и уже на другой день привез к Пушкину письмо государя. 	Влюбленная в Гекерна высокая, рослая старшая сестра Екатерина Николаевна Гончарова нарочно устраивала свидания Натальи Николаевны с Гекерном, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти. Наряды и выезды поглощали все время. Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна, ныне Фризенгоф. Пушкин подружился с нею... 	Княгиня Вяземская говорит, что Пушкин был у ниx в доме как сын. Иногда, не заставая их дома, он уляжется на большой скамейке перед камином и дожидается их возвращения или возится с молодым князем Павлом. Раз княгиня застала, как они барахтались и плевали друг в друга. С княгинею он был откровеннее, чем с князем. Он прибегал к ней и рассказывал свое положение относительно Гекерна. Накануне Нового года у Вяземских был большой вечер. В качестве жениха Гекерн явился с невестою. Отказывать ему от дома не было уже повода. Пушкин с женою был тут же, и француз продолжал быть возле нее. Графиня Наталья Викторовна Строганова говорила княгине Вяземской, что у него такой страшный вид, что, будь она его женою, она не решилась бы вернуться с ним домой. Наталья Николаевна с ним была то слишком откровенна, то слишком сдержанна. На разъезде с одного бала Гекерн, подавая руку жене своей, громко сказал, так что Пушкин слышал: " Allons, ма lйgitime " (пойдем, моя законная). Мадам "Полетика", по настоянию Гекерна, пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу "на глаз" с Гекерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастию, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, и гостья бросилась к ней. 	Пушкин не скрывал от жены, что будет драться. Он спрашивал ее, по ком она будет плакать. "По том, отвечала Наталья Николаевна, кто будет убит". Такой ответ бесил его: он требовал от нее страсти, а она не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в нее влюблен красивый и живой француз. "Я готова отдать голову на отсечение, говорит княгиня Вяземская, что все тем и ограничивалось и что Пушкина была невинна". Накануне дуэли, вечером, Пушкин явился на короткое время к княгине Вяземской и сказал ей, что его положение стало невыносимо и что он послал Гекерну вторичный вызов. Князя не было дома. Вечер длился долго. Княгиня Вяземская умоляла Василия Перовского и графа М. Ю. Вельегорского дождаться князя и вместе обсудить, какие надо принять меры. Но князь вернулся очень поздно. На другой день Наталья Николаевна прислала сказать своей приятельнице, дочери Вяземских, Марье Петровне Валуевой, о случившемся у них страшном несчастии. Валуева была беременна, и мать не пустила ее в дом смертной тревоги, но отправилась сама и до кончины Пушкина проводила там все сутки. Она помнит, как, в одну из предсмертных ночей, доктора, думая облегчить страдания, поставили промывательное, отчего пуля стала давить кишки, и умирающий издавал такие крики, что княгиня Вяземская и Александра Николаевна Гончарова, дремавшие в соседней комнате, вскочили от испуга. Прощаясь с женою, Пушкин сказал ей: " Vas en campagne, porte mon deuil pendant deux annйеs, puis remaries-toi, mais pas avec un chenapan " [отправляйся в деревню, носи по мне траур два года и потом выходи замуж, но только не за шалопая]. Диван, на котором лежал умиравший Пушкин, был отгорожен от двери книжными полками. Войдя в комнату, сквозь промежутки полок и книг можно было видеть страдальца. Тут стояла княгиня Вяземская в самые минуты последних его вздохов. Даль сидел у дивана; кто-то еще был в комнате. Княгиня говорит, что нельзя забыть божественного спокойствия, разлившегося по лицу Пушкина, того спокойствия, о котором пишет Жуковский. 	На одном вечере Гекерн, по обыкновению, сидел подле Пушкиной и забавлял ее собою. Вдруг муж, издали следивший за ними, заметил, что она вздрогнула. Он немедленно увез ее домой и дорогою узнал от нее, что Гекерн, говоря о том, что у него был мозольный оператор, тот самый, который обрезывал мозоли Наталье Николаевне, прибавил: 	" Il m'a dit que le cor de madame Pouchkine est plus beau quo le mien " [непереводимая игра слов: "cor" мозоль, "corps" тело. Буквально: "Он мне сказал, что мозоль госпожи Пушкиной гораздо красивее, чем у моей жены"]. Пушкин сам передавал об этой наглости княгине Вяземской. 	Пушкина чувствовала к Гекерну род признательности за то, что он постоянно занимал ее и старался быть ей приятным. 	На вынос тела из дому в церковь Н. Н. Пушкина не явилась от истомления и оттого, что не хотела показываться жандармам. 	Пушкин не любил стоять рядом с своею женой и шутя говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом. 	Жену свою Пушкин иногда звал: моя косая Мадонна. У нее глаза были несколько вкось. Пушкин восхищался природным ее смыслом. Она тоже любила его действительно. Княгиня Вяземская не может забыть ее страданий в предсмертные дни ее мужа. Конвульсии гибкой станом женщины были таковы, что ноги ее доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у нее и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера. 	Venez m'aider а faire respecter l'appartement d'une veuve [придите, чтобы помочь мне заставить уважать жилище вдовы]. Эти слова графиня Юлия Строганова повторяла неоднократно и даже написала о том мужу в записке, отправленной в III Отделение, где тот находился по распоряжениям о похоронах. Пушкина хоронили на счет графа Г. А. Строганова. Митрополит Серафим, по чьим-то внушениям, делал разные затруднения. 	Старик барон Гекерн был известен распутством. Он окружал себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен и всяческих интриг по этой части; в числе их находились князь Петр Долгоруков и граф Л. С"оллогуб". 	Накануне дуэли был раут у графини Разумовской. Кто-то говорит Вяземскому: "Подите посмотрите, Пушкин о чем-то объясняется с Даршиаком; тут что-нибудь недоброе". Вяземский направился в ту сторону, где были Пушкин и Даршиак; но у них разговор прекратился. 	Княгине Вяземской говорили, что отец и мать Гекерна жили в Страсбурге вполне согласно, и никакого не было подозрения, чтобы молодой Гекерн был чейнибудь незаконный сын. Один из чиновников голландского посольства Геверс открыто говорил, что посланник их лжет, давая в обществе знать, будто молодой человек его незаконный сын. 	Пушкин говаривал, что как скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от нее, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит ее с собою, сажает ее в экипаж, предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у нее руку и пр. Однажды княгиня Вяземская, посылая к нему слугу, велела спросить, с кем он тот день уезжает. "Скажи, что самтретей",
 отвечал Пушкин. Услыхав этот ответ, "третьею, верно, ты", заметил князь Вяземский своей жене.
 П. В. и В. А. НАЩОКИНЫ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
 	Пушкин поступил в Лицей при самом его основании. Нащокин (который был одним годом его моложе) был в пансионе Гауеншильда. Они часто видались и скоро подружились. Пушкин полюбил его за живость и остроту характера. Вообще Пушкин любил всех товарищей, врагов у него не было. Хотя у Пушкина в пансионе был брат (Лев), но он хаживал в пансион более для свидания с Нащокиным, чем с братом. "..." 	Нащокин вышел раньше Пушкина, не кончив курса, еще не переведенный из пансиона в Лицей. С тех пор надолго прекратились его сношения с Пушкиным, до самого 1828 года, когда в Москве началась самая тесная дружба. 	Приезжая в Москву, Пушкин всегда останавливался у Нащокина и всегда радовался, что извозчики из почтамта умели найти его квартиру и привезти его к нему, несмотря на то что он менял квартиры. Всего дольше он жил у старого Пимена, в доме "Ивановой". 	Когда он приезжал к нему, они тотчас отправлялись в бани (Лепехинские, что были у Смоленского рынка) и там вдоволь наговаривались, так что им после не нужно было много говорить: в обществе они уже вполне понимали друг друга. Вставал Пушкин довольно рано, никуда не выходил, покуда не встанет Нащокин, просыпавшийся довольно поздно, потому что засиживался в Английском клубе, куда Пушкин не ездил. Питая особенную к нему нежность, он укутывал его, отправляя в клуб, крестил. 	Писать стихи Пушкин любил на отличной бумаге, в большом альбоме, который у него был с замком; ключ от него он носил при часах, на цепочке. Стихов своих нисколько не скрывал от Нащокина. 	[Роман "Дубровский" внушен был Нащокиным. Он рассказывал Пушкину про одного белорусского небогатого дворянина, по фамилии Островский (как и назывался сперва роман), который имел процесс с соседом за землю, был вытеснен из именья и, оставшись с одними крестьянами, стал грабить, сначала подьячих, потом и других. Нащокин видел этого Островского в остроге]. 	"Сказку о Царе Салтане" Пушкин написал в дилижансе, проездом из Петербурга в Москву. 	Распорядителем суммы, вырученной за продажу сочинений Пушкина, был граф Строганов, один из душеприказчиков, поручивший это дело какому-то Отрешкову (из 250 только 30 т.). После Пушкина осталось только 75 рублей денег и 60 тысяч долгу, уплаченного государем. Из 75 на память взяли себе по 25 Жуковский, Вельегорский и Нащокин. Последнему же достался бумажник, архалук (подаренные в собрание Погодина), маска, отданная Сухотину, и часы, которые он уступил Гоголю. 	Пушкин не любил Вяземского, хотя не выражал того явно; он видел в нем человека безнравственного, ему досадно было, что тот волочился за его женою, впрочем, волочился просто из привычки светского человека отдавать долг красавице. Напротив, Вяземскую Пушкин любил. 	Баратынский не был с ним искренен, завидовал ему, радовался клевете на него, думал ставить себя выше его глубокомыслием, чего Пушкин в простоте и высоте своей не замечал. "..." 	Нащокин сказал, что первые стихи Пушкин написал на французском языке еще будучи 8 лет. Пушкин, по его же словам, пользовался царскою милостью на пользу другим. Так, когда умер Н. Н. Раевский, Пушкин выпросил его вдове (внучке знаменитого Ломоносова, как заметил Погодин) пенсион: государь ей назначил 12000 пенсиону. Еще выпросил прощение одному офицеру, который за то, что выпустил изпод надзору кн. Оболенского, был разжалован в солдаты и встретился с Пушкиным во время его путешествия в Арзрум. 	Пушкин ввел в обычай, обращаясь с царственными лицами, употреблять просто одно слово: государь. Когда наследник заметил ему, что он не государь, Пушкин отвечал: вы государь наследник, а отец ваш государь император. Его высочество Михаил Павлович любил шутить с Пушкиным, они говаривали о старинном оружии, об военном уставе, об "Артикуле". Государыню Пушкин очень любил, благоговел перед нею. Когда Пушкина перевезли из псковской деревни в Москву, прямо в кабинет государя, было очень холодно. В кабинете топился камин. Пушкин обратился спиною к камину и говорил с государем, отогревая себе ноги; но вышел оттуда со слезами на глазах и был до конца признателен к государю. "..."
 	На письме Нащокина к Пушкину, писанном в Туле 1834 года и находившемся в бумагах Пушкина, но по смерти его возвращенных Натальею Николаевною к Нащокину, рукою Пушкина, на обороте, написано:
 	 Настоичка травная, 	 Настоичка тройная, 	 На зелья составная! 	 Удивительная!.. 	 Вприсядку при народе 	 Тряхнул бы в хороводе 	 Под: Збранный Воеводе. 	 Победительная!..
 	Нащокин и жена его с восторгом вспоминают о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора. Они вспоминают, как любил домоседничать, проводил целые часы на диване между ними; как они учили его играть в вист и как просиживали за вистом по целым дням; четвертым партнером была одна родственница Нащокина, невзрачная собою; над ней Пушкин любил подшучивать. Любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения, неохотно ездил на так называемые литературные вечера. Нащокин сам уговаривал его ездить на них, не желая, чтобы про него говорили, будто он его у себя удерживает. В пример милой веселости Пушкина Нащокин рассказал следующий случай. Они жили у Старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник рыжий и кривой, жена у этого чиновника была тоже рыжая и кривая, сынишка рыжий и кривой. Пушкин для шуток вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать у Александра Сергеевича, который час и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись прохаживала мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привез с собою красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправились; остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом. 	В этот же раз Павел Войнович рассказал мне подробнее о возвращении Пушкина из Михайловского в 1826 году. Послан был нарочный сперва к псковскому губернатору с приказом отпустить Пушкина. С письмом губернатора этот нарочный прискакал к Пушкину. Он в это время сидел перед печкою, подбрасывал дров, грелся. Ему сказывают о приезде фельдъегеря. Встревоженный этим и никак не ожидавший чего-либо благоприятного, он тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь: тут погибли его записки (см. XI т.) и некоторые стихотворные пьесы, между прочим, стихотворение "Пророк", где предсказывались совершившиеся уже события 14 декабря. Получив неожиданное прощение и лестное приглашение явиться прямо к императору, он поехал тотчас с этим нарочным и привезен был прямо в кабинет государя. Камин. О разговоре с государем Нащокин не помнит. Я было думал, что он скрывает от меня его, но он божится, что действительно не знает. "..."
 	Нащокин с умилением, чуть не со слезами вспоминает о дружбе, которую он имел с Пушкиным. Он уверен, что такой близости Пушкин не имел более ни с кем, уверен также, что ни тогда, ни теперь не понимают и не понимали, до какой степени была высока душа у Пушкина, говорит, что Пушкин любил и еще более уважал его, следовал его советам, как советам человека больше него опытного в житейском деле. Горько пеняет он на себя, что, будучи так близок к великому человеку, он не помнил каждого слова его. Вообще степень доверия к показаниям Нащокина во мне все увеличивается, и теперь доверие мое переходит в уверенность. Он дорожит священною памятью и сообщает свои сведения осторожно, боясь ошибиться, всегда оговариваясь, если он нетвердо помнит что-либо. 	Сведения о прошедшей жизни Булгарина, которыми Пушкин так искусно воспользовался в статье о Мизинчике, были получены им случайно. У Нащокина раз обедали князь Дадьян и полковник Владимир Николаевич Специнский, который в бытность свою в остзейских провинциях был свидетелем всех пакостей Булгарина, тогда еще ничтожного негодяя, и, услыхав его имя у Нащокина, рассказал его историю. Нащокин после просил Специнского повторить свой рассказ в присутствии Пушкина. У Нащокина обо всем этом написана коротенькая статейка. 	Пушкину все хотелось написать большой роман. Раз он откровенно сказал Нащокину: Погоди, дай мне собраться, я за пояс заткну Вальтер Скотта! "..."
 	Вот воспоминание самого Пушкина о своем детстве, переданное Нащокину им самим. Семейство Пушкиных жило в деревне. С ними жила одна родственница, какаято двоюродная или троюродная сестра Пушкина, девушка молодая и сумасшедшая. Ее держали в особой комнате. Пушкиным присоветовали, что ее можно вылечить испугом. Раз Пушкин-ребенок гулял по роще. Он любил гулять, воображал себя богатырем, расхаживал по роще и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь домой после одной из прогулок, на дворе он встречает свою сумасшедшую сестру, растрепанную, в белом платье, взволнованную. Она выбежала из своей комнаты. Увидя Пушкина, она подбегает к нему и кричит: " Mon frиre, on me prend pour un incendie " [брат, они меня приняли за пожар]. 	Дело в том, что для испуга к ней в окошко провели кишку пожарной трубы и стали поливать ее водою. Пушкин, видно, знавший это, спокойно и с любезностью начал уверять ее, что ее сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также поливают. 	У Пушкина был еще, кроме Льва, брат, который умер в малолетстве. Пушкин вспоминал, что он перед смертью показал ему язык. Они прежде ссорились, играли; и, когда малютка заболел, Пушкину стало его жаль, он подошел к кроватке с участием; больной братец, чтобы подразнить его, показал ему язык и вскоре затем умер (см. рассказ Шевырева; вероятно, это тот самый брат).
 	Следующий рассказ относится уже к совершенно другой эпохе жизни Пушкина. Пушкин сообщал его за тайну Нащокину и даже не хотел на первый раз сказать имени действующего лица, обещал открыть его после. Уже в нынешнее царствование, в Петербурге, при дворе была одна дама, друг императрицы, стоявшая на высокой степени придворного и светского значения. Муж ее был гораздо старше ее, и, несмотря на то, ее младые лета не были опозорены молвою; она была безукоризненна в общем мнении любящего сплетни и интриги света. Пушкин рассказал Нащокину свои отношения к ней по случаю их разговора о силе воли. Пушкин уверял, что при необходимости можно удержаться от обморока и изнеможения, отложить их до другого времени. Эта блистательная, безукоризненная дама наконец поддалась обаяниям поэта и назначила ему свидание в своем доме. Вечером Пушкину удалось пробраться в ее великолепный дворец; по условию он лег под диваном в гостиной и должен был дожидаться ее приезда домой. Долго лежал он, терял терпение, но оставить дело было уже невозможно, воротиться назад опасно. Наконец после долгих ожиданий он слышит: подъехала карета. В доме засуетились. Двое лакеев внесли канделябры и осветили гостиную. Вошла хозяйка в сопровождении какой-то фрейлины: они возвращались из театра или из дворца. Через несколько минут разговора фрейлина уехала в той же карете. Хозяйка осталась одна. " Etes-vous lа ?" [Вы здесь?], и Пушкин был перед нею. Они перешли в спальню. Дверь была заперта; густые, роскошные гардины задернуты. Начались восторги сладострастия. Они играли, веселились. Пред камином была разостлана пышная полость из медвежьего меха. Они разделись донага, вылили на себя все духи, какие были в комнате, ложились на мех... Быстро проходило время в наслаждениях. Наконец Пушкин как-то случайно подошел к окну, отдернул занавес и с ужасом видит, что уже совсем рассвело, уже белый день. Как быть? Он наскоро, кое-как оделся, поспешая выбраться. Смущенная хозяйка ведет его к стеклянным дверям выхода, но люди уже встали. У самых двере
 й они встречают дворецкого, итальянца. Эта встреча до того поразила хозяйку, что ей сделалось дурно; она готова была лишиться чувств, но Пушкин, сжав ей крепко руку, умолял ее отложить обморок до другого времени, а теперь выпустить его, как для него, так и для себя самой. Женщина преодолела себя. В своем критическом положении они решились прибегнуть к посредству третьего. Хозяйка позвала свою служанку, старую, чопорную француженку, уже давно одетую и ловкую в подобных случаях. К ней-то обратились с просьбою провести из дому. Француженка взялась. Она свела Пушкина вниз, прямо в комнаты мужа. Тот еще спал. Шум шагов его разбудил. Его кровать была за ширмами. Из-за ширм он спросил: "Кто здесь?" "Это я", отвечала ловкая наперсница и провела Пушкина в сени, откуда он свободно вышел: если б кто его здесь и встретил, то здесь его появление уже не могло быть предосудительным. На другой же день Пушкин предложил итальянцудворецкому золотом 1000 руб., чтобы он молчал, и хотя он отказывался от платы, но Пушкин принудил его взять. Таким образом все дело осталось тайною. Но блистательная дама в продолжение четырех месяцев не могла без дурноты вспомнить об этом происшествии "..."
 	Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности. Известный египтолог Гульянов, встретясь с ним у Нащокина, не мог надивиться, как много он знал даже по такому предмету, каково языковедение. Он изумлял Гульянова своими светлыми мыслями, меткими, верными замечаниями. Раз, Нащокин помнит, у них был разговор о всеобщем языке. Пушкин заметил между прочим, что на всех языках в словах, означающих свет, блеск, слышится буква "л". "..."
 	По словам Нащокина и жены его, Пушкин был исполнен предрассудков суеверия, исполнен веры в разные приметы. Засветить три свечки, пролить прованское масло (что раз он и сделал за обедом у Нащокина и сам смутился этою дурною приметою) и проч. для него предвещало несчастие. В Петербург раз приехала гадательница Киргоф. Никита и Александр Всеволодские и Мансуров (Павел), актер Сосницкий и Пушкин отправились к ней (она жила около Морской). Сперва она раскладывала карты для Всеволодского и Сосницкого. После них Пушкин попросил ее загадать и про него. Разложив карты, она с некоторым изумлением сказала: "О! Это голова важная! Вы человек не простой!" (то есть сказала в этом смысле, потому что, вероятно, она не знала по-русски. Слова ее поразили Всеволодского и Сосницкого, ибо действительно были справедливы). Она, между прочим, предвещала ему, что он умрет или от белой лошади, или от белой головы (Weisskopf). После Пушкин в Москве перед женитьбой, думая отправиться в Польшу, говорил, что, верно, его убьет Вейскопф, один из польских мятежников, действовавших в тогдашнюю войну. Нащокин сам не менее Пушкина мнителен и суеверен. Он носил кольцо с бирюзой против насильственной смерти. В последнее посещение Пушкина (весною 1836 г. из Болдино приезжал) Нащокин настоял, чтоб Пушкин принял от него такое же кольцо от насильственной смерти. Нарочно было заказано оно; его долго делали, и Пушкин не уехал, не дождавшись его: оно было принесено в 1 ночи, перед самым отъездом Пушкина в Петербург. Но этот талисман не спас поэта: по свидетельству Данзаса, он не имел его во время дуэли, а на смертном одре сказал Данзасу, чтобы он подал ему шкатулку, вынул из нее это бирюзовое кольцо и отдал Данзасу, прибавивши: "Оно от общего нашего друга". Сам Пушкин носил сердоликовый перстень. Нащокин отвергает показание Анненкова, который говорил мне, что с этим перстнем (доставшимся Далю) Пушкин соединял свое поэтическое дарование: с утратою его должна была утратиться в нем и сила поэзии. 	Нетерпеливость Пушкина, потребность быстрой смены обстоятельств, вообще пылкий характер его выражается, между прочим, и в том, что он было хотел было совсем оставить свою женитьбу и уехать в Польшу единственно потому, что свадьба по денежным обстоятельствам не могла скоро состояться. ( NB. Венчание происходило у Старого Вознесения на Никитской.) Нащокин был постоянно против этого. Он даже имел с ним горячий разговор по этому случаю, в доме кн. Вяземского. Намереваясь отправиться в Польшу, Пушкин все напевал Нащокину: "Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи". "..."
 	Вот отношения Пушкина к царю и ко двору. Кроме разговора по приезде из Михайловского, Пушкин еще писал к царю. Во время Турецкой кампании, когда царя в Петербурге не было, кто-то из офицеров переписал и снова пустил в ход "Гавриилиаду". Она попалась в руки к какому-то лицу, который донес об ней синоду. Синод потребовал, чтоб нашли автора. Петербургский генерал-губернатор послал за Пушкиным. (Эти обстоятельства Нащокин слышал не от самого Пушкина (который не любил вспоминать "Гаврилиаду"), а от некоего Муханова, который был адъютантом у ген.-губернатора.) Сначала Пушкин отозвался, что не один он писал и чтоб его не беспокоили. Но губернатор послал за ним вторично. Тут Пушкин сказал, что он не может отвечать на этот допрос, но так как государь позволил ему писать к себе (стало быть, у них были разговоры), то он просит, чтобы ему дали объясниться с самим царем. Пушкину дали бумаги, и он у самого губернатора написал письмо к царю. Вследствие этого письма государь прислал приказ прекратить преследование, ибо он сам знает, кто виновник этих стихов. 	Пушкин очень любил царя и все его семейство. Императрица удивительно как ему нравилась; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение. Но он отнюдь не доискивался близости ко двору. Когда он приехал с женою в Петербург, то они познакомились со всею знатью (посредницею была Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла жену его и повезла на небольшой Аничковский вечер: Пушкина очень понравилась императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешен этим, наговорил грубостей графине и, между прочим, сказал: "Я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где я сам не бываю". Слова эти были переданы, и Пушкина сделали камер-юнкером. Но друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камерюнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю. Впоследствии (как видно из письма к Нащокину) он убедился, что царь не хотел его обидеть, и успокоился. Но камер-юнкерского мундира у него не было. Многие его обвиняли в том, будто он домогался камерюнкерства. Говоря об этом, он сказал Нащокину, что мог ли он добиваться, когда три года до этого сам Бенкендорф предлагал ему камергера, желая его ближе иметь к себе, но он отказался, заметив: "Вы хотите, чтоб меня так же упрекали, как Вольтера!" "Мне не камер-юнкерство дорого, говорил он Нащокину, дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и в мундирах". Пушкину действительно позволялось являться на балы в простом фраке, что, конечно, оскорбляло придворную знать. 	Будучи членом Академии русской словесности (жетоны Академии он приваживал к Нащокину), Пушкин сильно добивался быть членом Академии наук, но Уваров не допускал его, и это было одною из причин их неудовольствия. 	Великий Гете, разговорившись с одним путешественником об России и слыша о Пушкине, сказал: "Передайте моему собрату вот мое перо". Пером этим он только что писал. Гусиное перо великого поэта было доставлено Пушкину. Он сделал для него красный сафьянный футляр, на котором было напечатано: Перо Гете, и дорожил им.
 	Ни наших университетов, ни наших театров Пушкин не любил. Не ценил Каратыгина, ниже Мочалова. С Сосницким был хорош. 	[Пушкин был великодушен, щедр на деньги. Бедному он не подавал меньше 25 рублей. Но он как будто старался быть скупее и любил показывать, будто он скуп. Перед свадьбою ему надо было сшить фрак. Не желая расходоваться, он не сшил его себе, а венчался и ходил во фраке Нащокина. В этом фраке, кажется, он и похоронен.] 	Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложен, строен, крепок, отличные ноги. В банях, куда езжал с Нащокиным тотчас по приезде в Москву, он, выпарившись на полке, бросался в ванну со льдом и потом уходил опять на полок. К концу жизни у него уже начала показываться лысина и волосы его переставали виться. 	Почти все произведения Пушкина были слышаны Нащокиным от него самого, еще до печати. Между прочим, читая Бориса Годунова, на сцене у фонтана, Пушкин сказывал ему, что эту сцену он сочинил, едучи куда-то на лошади верхом. Приехав домой, он не нашел пера, чернила высохли, это его раздосадовало, и сцена была записана не раньше, как недели через три; но в первый раз сочиненная им, она, по собственным его словам, была несравненно прекраснее. ("И тайные стихи обдумывать люблю...") 	Нащокин помнит также, Пушкин говорил ему, что ему хотелось написать стихотворение или поэму, где выразить это непонятное желание человека, когда он стоит на высоте, броситься вниз. Это его занимало. "..."
 	В бытность Пушкина у Нащокина в Москве к ним приезживал Денис Васильевич Давыдов. С живейшим любопытством, бывало, спрашивал он у Пушкина: "Ну что, Александр Сергеевич, нет ли чего новенького?" "Есть, есть", приветливо говаривал на это Пушкин и приносил тетрадку или читал ему что-нибудь наизусть. Но все это без всякой натяжки, с добродушною простотою. "..." 	По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину. Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, принимал к себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики, хлопотал лично о постановке на сцену "Ревизора", одним словом, выводил Гоголя в люди, Нащокин никак не может согласиться, чтобы Гоголь читал Пушкину свои "Мертвые души" (см. Переписку, с. 145). Он говорит, что Пушкин всегда рассказывал ему о всяком замечательном произведении. О Мертвых же душах не говорил. Хвалил он ему "Ревизора", особенно "Тараса Бульбу". О сей последней пьесе Пушкин рассказывал Нащокину, что описание степей внушил он. Пушкину какойто знакомый господин очень живо описывал в разговоре степи. Пушкин дал случай Гоголю послушать и внушил ему вставить в Бульбу описание степи. От себя прибавлю, что здесь, верно, есть недоразумение и много можно сделать вопросов. Иначе что за лгун Гоголь перед публикой. Нащокин, уважая талант Гоголя, не уважает его как человека, противопоставляя его искание эффектов, самомнение простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина в этом он, конечно, до некоторой степени прав.
 	Отношения "царя" к жене Пушкина. Сам Пушкин говорил Нащокину, что "царь", как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину свою совершенную уверенность в чистом поведении Натальи Николаевны. "..."
 	У Пушкина был дальний родственник, некто Оболенский, человек без правил, но не без ума. Он постоянно вел игру. Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на Черной речке; дочери его Марье тогда было не больше двух лет) не имел вовсе денег; он пешком пришел к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в банк. Оболенский предлагает ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывается, но принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему часть, сказал: "Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!" Как ни нужны были Пушкину деньги, но, услышав это, он, как сам выразился, до того пришел вне себя, что едва дошел до двери и поспешил домой. "..." 	"Пиковую даму" Пушкин сам читал Нащокину и рассказывал ему, что главная завязка повести не вымышлена. Старуха графиня это Наталья Петровна Голицына, мать Дмитрия Владимировича, московского генерал-губернатора, действительно жившая в Париже в том роде, как описал Пушкин. Внук ее, Голицын, рассказывал Пушкину, что раз он проигрался и пришел к бабке просить денег. Денег она ему не дала, а сказала три карты, назначенные ей в Париже С.-Жерменем. "Попробуй", сказала бабушка. Внучек поставил карты и отыгрался. Дальнейшее развитие повести все вымышлено. Нащокин заметил Пушкину, что графиня не похожа на Голицыну, но что в ней больше сходства с Натальей Кирилловной Загряжскою, другою старухою. Пушкин согласился с этим замечанием и отвечал, что ему легче было изобразить Загряжскую, чем Голицыну, у которой характер и привычки были сложнее.
 	В сентябре 1852 года я пробыл двое суток в Москве и два раза навещал Нащокина. Как ни жалуется он на ослабление памяти, на трудность припоминать и обращаться к драгоценным связям своим с Пушкиным, что всегда его расстроивает, однако и этот раз кое-что удалось узнать. Нащокин повторяет, что покойник был не только образованнейший, но и начитанный человек. Так, он очень хорошо помнит, как он почти постоянно держал при себе в карманах одну или две книги и в свободное время, затихнет ли разговор, разойдется ли общество, после обеда принимался за чтение. Читая Шекспира, он пленился его драмой "Мера за меру", хотел сперва перевести ее, но оставил это намерение, не надеясь, чтобы наши актеры, которыми он не был вообще доволен, умели разыграть ее. Вместо перевода, подобно своему "Фаусту", он передал Шекспирово создание в своем "Анджело". Он именно говорил Нащокину: "Наши критики не обратили внимания на эту пьесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал".
 	Стихи к пастырю церкви действительно написаны были к Филарету. Нащокин полагал, не к Державину ли, обер-священнику, с которым, он помнит, Пушкин был в каких-то сношениях; но в 1831 году Державина уже не было в живых. Шевырев разрешил мое недоумение. Он спрашивал о том у самого высокопреосвященного, который подтвердил дело и ласково улыбнулся, когда Шевырев ему стал говорить о том. 	Поэта Державина Пушкин не любил как человека, точно так, как он не уважал нравственных достоинств в Крылове. Пушкин рассказывал, что знаменитый лирик в пугачевщину сподличал, струсил и предал на жертву одного коменданта крепости, изображенного в "Капитанской дочке" под именем Миронова. Разумеется, он ставил высоко талант Державина и, как помнит Павел Войнович, восхищался особенно его "Вельможею". 	Нащокин беспрестанно повторяет, что на Пушкина много сочиняют и про него выдумывают. Так, анекдот о 1-м апреле, рассказанный у Горчакова, сущая выдумка. Нащокину раз предлагали нарисовать в альбом; он поручил это сделать своему знакомому и, чтобы не присвоить себе чужого дола, подписался: "П. Нащокин. 1 апреля". 	Горчаков слышал о том от него самого и по забывчивости или иначе какнибудь приписал это Пушкину. "..." 	Весною 1836 года. Пушкин приехал в Москву из деревни. Нащокина не было дома. Дорогого гостя приняла жена его. Рассказывая ей о недавней потере своей, Пушкин, между прочим, сказал, что, когда рыли могилу для его матери в Святогорском монастыре, он смотрел на работу могильщиков и, любуясь песчаным, сухим грунтом, вспомнил о Войниче (так он звал его иногда): "Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать". Жена Нащокина очень опечалилась этим рассказом, так что сам Пушкин встревожился и всячески старался ее успокоить, подавал воды и пр. 	Пушкин несколько раз приглашал Нащокина к себе в Михайловское и имел твердое намерение совсем его туда переманить и зажить с ним вместе и оседло. 	Жженку называл Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок.
 А. О. и К. О. РОССЕТЫ ИЗ РАССКАЗОВ ПРО ПУШКИНА, ЗАПИСАННЫХ П. И. БАРТЕНЕВЫМ
 	Пушкин говаривал: "Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке, раскланяюсь и даже иной раз поговорю с ним; на большой улице у меня не хватает храбрости".
 	Летом 1831 года в Царском Селе многие ходили нарочно смотреть на Пушкина, как он гулял под руку с женою, обыкновенно около озера. Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль.
 	Где-то на вечере, где были Жуковский, Вяземский и другие, зашла речь о греческом восстании и об Ипсиланти, которого Пушкин защищал. Спорили, шумели, и Пушкин говорил до того умно, что Жуковский ему сказал: "Ну, Пушкин, ты так умен, что с тобою говорить невозможно; чувствуешь, что ты не прав, и, однако, с тобою соглашаешься". Эти слова были неловкостью относительно других собеседников. Все они это про себя почувствовали, по Пушкин тотчас же изгладил это впечатление, отвечая на слова Жуковского самым громким и самым чистосердечным хохотом.
 	Когда появился "Полководец", Пушкин спрашивал молодого Россета (учившегося в Пажеском корпусе), как находят эти стихи в его кругу, между военною молодежью, и прибавил, что он не дорожит мнением знатного светского общества.
 	В Петербурге был некто Крюковской (хромой, служивший по кредитной части). Он путешествовал, был у Шафарика и привез от него какую-то книгу для Пушкина, с поручением просить у него "Современника". Через посредство Россета Крюковской явился к Пушкину, провел у него два часа и получил в ответ, что Шафарику совестно посылать "Современник", а если удастся издать что-нибудь поважнее, тогда пошлет. Пушкин очаровал Крюковского.
 	В Петербурге жила некая княгиня Наталья Степановна и собирала у себя la fine de la sociйtй [цвет общества]; но Пушкина не приглашала, находя его не совсем приличным. Пушкин об ней говорил: "Ведь она только так прикидывается, в сущности она русская труперда и толпега; но так как она все делает пофранцузски, то мы будем ее звать: lа princesse-tolpege [княгиня толпеж (труперда
 толстая, ленивая женщина; толпега бестолковая, неотесанная женщина)].
 	Княгиню Е. К. Воронцову Пушкин звал la princesse belvetrille [княгиня Бельветрил]. Это оттого, что однажды в Одессе она, глядя на море, твердила известные стихи:
 	 Не белеют ли ветрила, 	 Не плывут ли корабли?
 	О подробностях своего одесского житья Пушкин не любил вспоминать, но говорил иногда с сочувствием об Одессе, называя ее "летом песочница, зимой чернильница" и повторяя какие-то стихи.
 	В июне 1836 года, когда Н. М. Смирнов уезжал за границу, Пушкин говаривал, что ему тоже очень бы хотелось, да денег нет. Смирнов его убеждал засесть в деревню, наработать побольше и приезжать к ним. Смирнов уверен был, что государь пустил бы его. Тогда уже, летом 1836 года, шли толки, что у Пушкина в семье чтото неладно: две сестры, сплетни, и уже замечали волокитство Дантеса. Гекерен низенький старик, всегда улыбающийся, отпускающий шуточки, во все мешающийся.
 	Брюллов говорил про Пушкина: "Какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны". 	Пушкин был на балу с женой-красавицею и, в ее присутствии, вздумал за кемто ухаживать. Это заметили, заметила и жена. Она уехала с бала домой одна. Пушкин хватился жены и тотчас поспешил домой. Застает ее в раздеванье. Она стоит перед зеркалом и снимает с себя уборы. "Что с тобою? Отчего ты уехала?" Вместо ответа Наталья Николаевна дала мужу полновесную пощечину. Тот как стоял, так и покатился со смеху. Он забавлялся и радовался тому, что жена его ревнует, и сам с своим прекрасным хохотом передавал эту сцену приятелям.
 	В воскресенье (перед поединком Пушкина) Россет пошел в гости к князю Петру Ивановичу Мещерскому (зятю Карамзиной, они жили в д. Вельегорских) и из гостиной прошел в кабинет, где Пушкин играл в шахматы с хозяином. "Ну что, обратился он к Россету, вы были в гостиной; он уж там, возле моей жены?" Даже не назвал Дантеса по имени. Этот вопрос смутил Россета, и он отвечал, запинаясь, что Дантеса видел. Пушкин был большой наблюдатель физиономий; он стал глядеть на Россета, наблюдал линии его лица и что-то сказал ему лестное. Тот весь покраснел, и Пушкин стал громко хохотать над смущением двадцатилетнего офицера.
 	Осенью 1836 года Пушкин пришел к Клементию Осиповичу Россету и, сказав, что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался, говоря, что дело секундантов вначале стараться о примирении противников, а он этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин избавит от него петербургское общество; потом он недостаточно хорошо пишет пофранцузски, чтобы вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно; но быть секундантом на самом месте поединка, когда уже все будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повел его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице Екатерине Николаевне: "Поздравляю, вы невеста; Дантес просит вашей руки". Та бросила салфетку и побежала к себе. Наталья Николаевна за нею. "Каков!" сказал Пушкин Россету про Дантеса. 	Рассказывают, что Пушкин звал к себе в секунданты секретаря английского посольства Мегенеса; он часто бывал у графини Фикельмон долгоносый англичанин (потом был посол в Португалии), которого звали perrоquet malade [больной попугай], очень порядочный человек, которого Пушкин уважал за честный нрав.
 	Пушкин говаривал Смирнову, что уже теперь нравственность в Петербурге плоха, а посмотрите, что скоро будет un dйbacle complet [полный упадок].
 	Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в это время только что учреждена была городская почта. Князья Гагарин и Долгоруков посещали иногда братьев Россет, живших вместе с Скалоном на Михайловской площади в доме Занфтлебена. К. О. Россет получил анонимное письмо и по почерку стал догадываться, что это от них. Он, по совету Скалона, не передал Пушкину ни письма, ни своего подозрения; граф Соллогуб поехал к Пушкину для передачи письма, но он тотчас изорвал его, сказав: " C'est une infamie, j'en ai rезu dйjа aujourd'hui" [я знаю. Одно я уже получил сегодня]. 	Вяземские жили тут же, подле Мещерских, то есть близ дома Вельегорских, на углу большой Итальянской и Михайловской площади (ныне Кочкурова). 	А. О. Россет перекладывал тело Пушкина с дивана в гроб. "Я держал его за икры, и мне припоминалось, какого крепкого, мускулистого был он сложения, как развивал он свои силы ходьбою".
 	Граф Фикельмон явился на похороны в звездах; были Барант и другие. Но из наших ни Орлов, ни Киселев не показались. Знать стала навещать умиравшего поэта, только прослышав об участливом внимании царя. Стену в квартире Пушкина выломали для посетителей.
 	В Вене старика Гекерна сухо приняли за эту историю, и русский посол Медем не хотел быть на дипломатическом обеде у Меттерниха, куда приглашен был Гекерн.
 	Вас. Львович Давыдов в Сибири, услыхав от А. О. Россета подробности о смерти Пушкина, плакал и потом рассказывал, что он говаривал Пушкину: "Мы тебя не примем в свое общество, но ты будешь нам петь".
 	 А я, таинственный певец, 	 Пловцам я пел...
 В. И. ДАЛЬ ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ
 	Крылов был в Оренбурге младенцем; Скобелев чуть ли не стаивал в нем на часах; у Карамзиных есть в Оренбургской губернии родовое поместье. Пушкин пробыл в Оренбурге несколько дней в 1833 году, когда писал Пугача, а Жуковский в 1837 году, провожая государя цесаревича. 	Пушкин прибыл нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора В. Ал. Перовского, а на другой день перевез я его оттуда, ездил с ним в историческую Берлинскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачевым; указывал на Георгиевскую колокольню в предместии, куда Пугач поднял было пушку, чтобы обстреливать город,
 на остатки земляных работ между Орских и Сакмарских ворот, приписываемых преданием Пугачеву, на зауральскую рощу, откуда вор пытался ворваться по льду в крепость, открытую с этой стороны; говорил о незадолго умершем здесь священнике, которого отец высек за то, что мальчик бегал на улицу собирать пятаки, коими Пугач сделал несколько выстрелов в город вместо картечи, о так называемом секретаре Пугачева Сычугове, в то время еще живом, и о бердинских старухах, которые помнят еще "золотые" палаты Пугача, то есть обитую медною латунью избу. 	Пушкин слушал все это извините, если не умею иначе выразиться, с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Берды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошел также в церковь. Народ расступился в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошел прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: "Как я давно не сидел на престоле!" В мужицком невежестве своем он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньей и много хохотал... 	Мы поехали в Берды, бывшую столицу Пугачева, который сидел там как мы сейчас видели на престоле. Я взял с собою ружье, и с нами было еще человека два охотников. Пора была рабочая, казаков ни души не было дома; но мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугача. Пушкин разговаривал с нею целое утро; ему указали, где стояла изба, обращенная в золотой дворец, где разбойник казнил несколько верных долгу своему сынов отечества; указали на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугача, зашитый в рубаху, засыпанный землей и покрытый трупом человеческим, чтобы отвесть всякое подозрение и обмануть кладоискателей, которые, дорывшись до трупа, должны подумать, что это простая могила. Старуха спела также несколько песен, относившихся к тому же предмету, и Пушкин дал ей на прощанье червонец. 	Мы уехали в город, но червонец наделал большую суматоху. Бабы и старики не могли понять, на что было чужому, приезжему человеку расспрашивать с таким жаром о разбойнике и самозванце, с именем которого было связано в том краю столько страшных воспоминаний, но еще менее постигали они, за что было отдать червонец. Дело показалось им подозрительным: чтобы-де после не отвечать за такие разговоры, чтобы опять не дожить до какого греха да напасти. И казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли и старуху, и роковой червонец и донесли: "Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой невелик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под "пугачевщину" и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти" [Пушкин носил ногти необыкновенной длины: это была причуда его]. Пушкин много тому смеялся. 	До приезда Пушкина в Оренбург я виделся с ним всего только раза два или три; это было именно в 1832 году, когда я, по окончании турецкого и польского походов, приехал в столицу и напечатал первые опыты свои. Пушкин, по обыкновению своему, засыпал меня множеством отрывчатых замечаний, которые все шли к делу, показывали глубокое чувство истины и выражали то, что, казалось, у всякого из нас на уме вертится и только что с языка не срывается. "Сказка сказкой, говорил он, а язык наш сам по себе, и ему-то нигде нельзя дать этого русского раздолья, как в сказке. А как это сделать, надо бы сделать, чтобы выучиться говорить по-русски и не в сказке... Да нет, трудно, нельзя еще! А что за роскошь, что за смысл, какой толк в каждой поговорке нашей! Что за золото! А не дается в руки, нет!" 	По пути в Берды Пушкин рассказывал мне, чем он занят теперь, что еще намерен и надеется сделать. Он усердно убеждал меня написать роман и я передаю слова его, в его память, забывая в это время, к кому они относятся, и повторял: "Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу". Слова эти вполне согласуются с пылким духом поэта и думным, творческим долготерпением художника; эти два редкие качества соединялись в Пушкине, как две крайности, два полюса, которые дополняют друг друга и составляют одно целое. Он носился во сне и наяву целые годы с каким-нибудь созданием, и когда оно дозревало в нем, являлось перед духом его уже созданным вполне, то изливалось пламенным потоком в слова и речь: металл мгновенно стынет в воздухе, и создание готово. Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно, кроме дееписания об нем, создаст и художественное в намять его произведение: "Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас, близоруких, и мы стоим еще к нему близко, надо отодвинуться на два века,
 но постигаю это чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно. Не надобно торопиться; надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься; время это исправит. Но я сделаю из этого золота что-нибудь. О, вы увидите: я еще много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели, а я только что перебесился; вы не знали меня в молодости, каков я был; я не так жил, как жить бы должно; бурный небосклон позади меня, как оглянусь я..." 	Последние слова свежо отдаются в памяти моей, почти в ушах, хотя этому прошло уже семь лет. Слышав много о Пушкине, я никогда и нигде не слыхал, как он думает о себе и о молодости своей, оправдывает ли себя во всем, доволен ли собою или пет; а теперь услышал я это от него самого, видел перед собою не только поэта, но и человека. Перелом в жизни нашей, когда мы, проспав несколько лет детьми в личинке, сбрасываем с себя кожуру и выходим на свет вновь родившимся, полным творением, делаемся из детей людьми, перелом этот не всегда обходится без насилий и не всякому становится дешево. В человеке будничном перемена не велика; чем более необыкновенного готовится в юноше, чем он более из ряду вон, тем сильнее порывы закованной в железные путы души. 	Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень его с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл не знаю почему талисманом; досталась от В. А. Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это черный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. Над этим можно призадуматься. Сюртук этот должно бы сберечь и для потомства; не знаю еще, как это сделать; в частных руках он легко может затеряться, а у нас некуда отдать подобную вещь на всегдашнее сохранение [я подарил его М. П. Погодину]. 	Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен; он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался в нем смыслу, будучи убежден, что смысл в нем есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать. Всем близким к нему известно странное происшествие, которое спасло его от неминуемой большой беды. Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать. Вдруг доходят до него темные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнием сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени? Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы прибыть в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться. Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою, который исполнял приказание барина своего на этот раз очень неохотно. Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что, кроме того, позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, и все осталось по-старому. А если бы Пушкин не послушался на этот раз зайца, то приехал бы в столицу поздно вечером 13 декабря и остановился бы у одного из товарищей своих по Лицею, который кончил жалкое и бедственное поприще свое на другой же день... Прошу сообразить все обстояте
 льства эти и найти средства и доходы, которые бы могли оправдать Пушкина впоследствии, по крайней мере, от слишком естественного обвинения, что он приехал не без цели и знал о преступных замыслах своего товарища. 	Пусть бы всякий сносил в складчину все, что знает не только о Пушкине, но и о других замечательных мужах наших. У нас все родное теряется в молве и памяти, и внуки наши должны будут искать назидания в жизнеописаниях людей не русских, к своим же поневоле охладеют, потому что ознакомиться с ними не могут; свои будут для них чужими, а чужие сделаются близкими. Хорошо ли это? 	Много алмазных искр Пушкина рассыпались тут и там в потемках; иные уже угасли и едва ли не навсегда; много подробностей жизни его известно на разных концах России: их надо бы снести в одно место. А. П. Брюллов сказал мне однажды, говоря о Пушкине: "Читая Пушкина, кажется, видишь, как он жжет молнием выжигу из обносков: в один удар тряпье в золу, и блестит чистый слиток золота".
 В. И. ДАЛЬ ЗАПИСКИ О ПУШКИНЕ
 	Я слышал, что Пушкин был в четырех поединках, из коих три первые кончились эпиграммой, а четвертый смертью его. Все четыре раза он стрелялся через барьер, давал противнику своему, где можно было, первый выстрел, а потом сам подходил вплоть к барьеру и подзывал противника. 	Помню в подробности один только поединок его, в Кишиневе, слышанный мною от людей, бывших в то время на месте. 	В Кишиневе стоял пехотный полк, и Пушкин был со многими офицерами в клубе, собрании, где танцевали. Большая часть гостей состояла из жителей, молдаван и молдаванок; надобно заметить, что обычай, в то время особенно, ввел очень вольное обращение с последними. Пушкин пригласил даму на мазурку, захлопал в ладоши и закричал музыке: "Мазурку, мазурку!" Один из офицеров подходит и просит его остановиться, уверяя, что будут плясать вальс. "Ну, отвечал Пушкин, вы вальс, а я мазурку", и сам пустился со своей дамой по зале. 	Полковой или баталионный командир, кажется, подполковник Старков, по своим понятиям о чести, считал необходимым стреляться с обидчиком, а как противник Пушкина по танцам не решался на это сам, то начальник его принял дело это на себя. 	Стрелялись в камышах придунайских, на прогалине, через барьер, шагов на восемь, если не на шесть. Старков выстрелил первый и дал промах. Тогда Пушкин подошел вплоть к барьеру и, сказав: "Пожалуйте, пожалуйте сюда", подозвал противника, не смевшего от этого отказаться; затем Пушкин, уставив пистолет свой почти в упор в лоб его, спросил: "Довольны ли вы?" Тот отвечал, что доволен, Пушкин выстрелил в поле, снял шляпу и сказал:
 	 Подполковник Старков, 	 Слава богу, здоров.
 	Поединок был кончен, а два стиха эти долго ходили вроде поговорки по всему Кишиневу, и молдаване, но знавшие по-русски, тешились, затверживая ее ломаным языком наизусть. 	Подробности другого поединка кажется, в Одессе не помню; знаю только, что противник Пушкина не выдержал, что Пушкин отпустил его с миром, но сделал это тоже по-своему: он сунул неразряженный пистолет себе под мышку, отвернулся в сторону...
 	В Оренбурге Пушкину захотелось сходить в баню. Я свел его в прекрасную баню к инженер-капитану Артюхову, добрейшему, умному, веселому и чрезвычайно забавному собеседнику. В предбаннике расписаны были картины охоты, любимой забавы хозяина. Пушкин тешился этими картинами, когда веселый хозяин, круглолицый, голубоглазый, в золотых кудрях, вошел, упрашивая Пушкина ради первого знакомства откушать пива или меду. Пушкин старался быть крайне любезным со своим хозяином и, глядя на расписной предбанник, завел речь об охоте. "Вы охотитесь, стреляете?" "Как же-с, понемножку занимаемся и этим; не одному долгоносому довелось успокоиться в нашей сумке". "Что же вы стреляете уток?"
 "Уто-ок-с?" спросил тот, вытянувшись и бросив какой-то сострадательный взгляд. "Что же? разве вы уток не стреляете?" "Помилуйте-с, кто будет стрелять эту падаль! Это какая-то гадкая старуха, валяется в грязи ударишь ее по загривку, она свалится боком, как топор с полки, бьется, валяется в грязи, кувыркается... тьфу!" "Так что же вы стреляете?" "Нет-с, не уток. Вот как выйдешь в чистую рощицу, как запустишь своего Фингала, а он нюх-нюх направо, нюх налево и стойку: вытянулся, как на пружине, одеревенел, сударь, одеревенел, окаменел! Пиль, Фингал! Как свечка загорелся, столбом взвился..." "Кто, кто?" перебил Пушкин с величайшим вниманием и участием. "Кто-с? разумеется кто: слука, вальдшнеп. Тут царап его по сарафану... А он, (продолжал Артюхов, раскинув руки врознь, как на кресте), а он только раскинет крылья, головку набок замрет на воздухе, умирая, как Брут!" 	Пушкин расхохотался и, прислав ему через год на память "Историю Пугачевского бунта", написал: 	"Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валенштейном".
 	"Я стою вплоть перед изваянием исполинским, которого не могу обнять глазом, могу ли я списывать его? Что я вижу? Оно только застит мне исполинским ростом своим, и я вижу ясно только те две-три пядени, которые у меня под глазами". 				 Пушкин, о Петре.
 	Еще пугачевщина, которую я не успел сообщить Пушкину вовремя. 	При проезде государя наследника нынешнего царя нашего . из Оренбурга в Уральск я тоже находился в поезде. Мы выехали в 4 часа утра из Оренбурга и не переводя духу прискакали в 4 часа пополудни в Мухраковскую станицу, на этом пути первую станицу Уральского войска. Все казаки собрались у станичного дома, в избах оставались одни бабы и дети. Тощий, не только голодный, я бросился в первую избу и просил старуху подать каймачка, топленого молока сырого здесь не держат и хлеба. Отбив у скопы цыпленка, схваченного ею в тревогу эту на дворе, старуха радушно стала собирать на стол. "Ну что, сказал я, чай, рады дорогому гостю, государю наследнику?" "Помилуй, как не рады? отвечала та, ведь мы тута легко ли дело, царского племени не видывали от самого от государя Петра Федоровича..." 	То есть от Пугачева.
 В. И. ДАЛЬ СМЕРТЬ А. С. ПУШКИНА
 	28 января 1837 года во втором часу пополудни встретил меня Башуцкий, едва я переступил порог его, роковым вопросом: "Слышали вы?" и на ответ мой: "Нет",
 рассказал, что Пушкин накануне смертельно ранен. 	У Пушкина нашел я уже толпу в передней и в зале; страх ожидания пробегал по бледным лицам. Д-р Арендт и д-р Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему, он подал мне руку, улыбнулся и сказал: "Плохо, брат!" Я приблизился к одру смерти и не отходил от него до конца страшных суток. В первый раз сказал он мне ты, я отвечал ему так же, и побратался с ним уже не для здешнего мира. 	Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться с смертью, так спокойно он ожидал ее, так твердо был уверен, что последний час его ударил. Плетнев говорил: "Глядя на Пушкина, я в первый раз не боюсь смерти". Больной положительно отвергал утешения наши и на слова мои: "Все мы надеемся, не отчаивайся и ты!" отвечал: "Нет, мне здесь не житье; я умру, да, видно, уже так надо". В ночи на 29 он повторял несколько раз подобное; спрашивал, например, который час? и на ответ мой снова спрашивал отрывисто и с расстановкою: "Долго ли мне так мучиться? пожалуйста, поскорее". Почти всю ночь держал он меня за руку, почасту просил ложечку холодной воды, кусочек льду и всегда при этом управлялся своеручно брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам снимал и накладывал себе на живот припарки, и всегда еще приговаривая: "Вот и хорошо, и прекрасно!" Собственно, от боли страдал он, по словам его, не столько, как от чрезмерной тоски, что нужно приписать воспалению брюшной полости, а может быть, еще более воспалению больших венозных жил. "Ах, какая тоска! восклицал он, когда припадок усиливался, сердце изнывает!" Тогда просил он поднять его, поворотить или поправить подушку и, не дав кончить того, останавливал обыкновенно словами: "Ну, так, так, хорошо; вот и прекрасно, и довольно, теперь очень хорошо!" Вообще был он, по крайней мере в обращении со мною, послушен и поводлив, как ребенок, делал все, о чем я его просил. "Кто у жены моей?" спросил он между прочим. Я отвечал: много людей принимают в тебе участие, зала и передняя полны. "Ну, спасибо, отвечал он, однако же поди, скажи жене, что все, слава богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят". 	С утра пульс был крайне мал, слаб, част, но с полудня стал он подниматься, а к 6-му часу ударял 120 в минуту и стал полнее и тверже; в то же время начал показываться небольшой общий жар. Вследствие полученных от доктора Арендта наставлений приставили мы с д-ром Спасским тотчас 25 пиявок и послали за Арендтом. Он приехал, одобрил распоряжение наше. Больной наш твердою рукою сам ловил и припускал себе пиявки и неохотно допускал нас около себя копаться. Пульс сделался ровнее, реже и гораздо мягче; я ухватился, как утопленник, за соломинку и, обманув и себя и друзей, робким голосом возгласил надежду. Пушкин заметил, что я стал бодрее, взял меня за руку и сказал: "Даль, скажи мне правду, скоро ли я умру?" "Мы за тебя надеемся еще, право, надеемся!" Он пожал мне руку и сказал: "Ну, спасибо". Но, по-видимому, он однажды только и обольстился моею надеждою; ни прежде, ни после этого он ей не верил; спрашивал нетерпеливо: "А скоро ли конец", и прибавлял еще: "Пожалуйста, поскорее!" Я налил и поднес ему рюмку касторового масла. "Что это?" "Выпей, это хорошо будет, хотя, может быть, на вкус и дурно". "Ну, давай", выпил и сказал: "А, это касторовое масло?" "Оно; да разве ты его знаешь?" "Знаю, да зачем же оно плавает по воде? сверху масло, внизу вода!" "Все равно, там (в желудке) перемешается". "Ну, хорошо, и то правда". В продолжение долгой, томительной ночи глядел я с душевным сокрушением на эту таинственную борьбу жизни и смерти, и не мог отбиться от трех слов из "Онегина", трех страшных слов, которые неотвязчиво раздавались в ушах, в голове моей, слова:
 	 Ну, что ж? убит!
 	О! сколько силы и красноречия в трех словах этих! Они стоят знаменитого шекспировского рокового вопроса: "Быть или не быть". Ужас невольно обдавал меня с головы до ног, я сидел, не смея дохнуть, и думал: вот где надо изучать опытную мудрость, философию жизни, здесь, где душа рвется из тела, где живое, мыслящее совершает страшный переход в мертвое и безответное, чего не найдешь ни в толстых книгах, ни на кафедре! 	Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно, и на слова мои: "Терпеть надо, любезный друг, делать нечего; но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче", отвечал отрывисто: "Нет, не надо, жена услышит, и смешно же это, чтобы этот вздор меня пересилил!" Он продолжал по-прежнему дышать часто и отрывисто, его тихий стон замолкал на время вовсе. 	Пульс стал упадать и вскоре исчез вовсе, и руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, 29 января, и в Пушкине оставалось жизни только на три четверти часа. Бодрый дух все еще сохранял могущество свое; изредка только полудремота, забвенье на несколько секунд туманили мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал и говорил: "Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, ну, пойдем". Опамятовавшись, сказал он мне: "Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко и голова закружилась". Раза два присматривался он пристально на меня и спрашивал: "Кто это, ты?" "Я, друг мой". "Что это, продолжал он, я не мог тебя узнать". Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и, протянув ее, сказал: "Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!" Я подошел к В. А. Жуковскому и гр. Виельгорскому и сказал: отходит! Пушкин открыл глаза и попросил моченой морошки; когда ее принесли, то он сказал внятно: "Позовите жену, пусть она меня покормит". Наталия Николаевна опустилась на колени у изголовья умирающего, поднесла ему ложечку, другую и приникла лицом к челу мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал: "Ну, ничего, слава богу, все хорошо". 	Друзья, ближние молча окружили изголовье отходящего; я, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше. Он вдруг будто проснулся, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: "Кончена жизнь!" Я не дослышал и спросил тихо: "Что кончено?" "Жизнь кончена", отвечал он внятно и положительно. "Тяжело дышать, давит", были последние слова его. Всеместное спокойствие разлилось по всему телу; руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни и колени также; отрывистое, частое дыхание изменялось более и более в медленное, тихое, протяжное; еще один слабый, едва заметный вздох и пропасть необъятная, неизмеримая разделила живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти его. 	При вскрытии оказалось: чресельная часть правой половины (os il. clextr.) раздроблена, часть крестцовой кости также; пуля затерялась около оконечности последней. Кишки были воспалены, но не убиты гангреной; внутри брюшины до фунта запекшейся крови, вероятно, из бедренной или брыжеечных вен. Пуля вошла в двух дюймах от верхней передней оконечности правой чресельной кости и прошла косвенно или дугою внутри большого таза сверху вниз до крестцовой кости. Пушкин умер, вероятно, от воспаления больших вен в соединении с воспалением кишок. 	Из раны, при самом начале, последовало сильное венозное кровотечение; вероятно, бедренная вена была перебита, судя по количеству крови на платье, плаще и проч.; надобно полагать, что раненый потерял несколько фунтов крови. Пульс соответствовал этому положению больного. Итак, первое старание медиков было унять кровотечение. Опасались, чтобы раненый не изошел кровью. Холодные со льдом примочки на брюхо, холодительное питье и прочее вскоре отвратили опасение это, и 28-го утром, когда боли усилились и показалась значительная опухоль живота, решились поставить промывательное, что с трудом можно было исполнить. Пушкин не мог лечь на бок, и чувствительность воспаленной проходной кишки от раздробленного крестца, обстоятельство в то время еще неизвестное, была причиною жестокой боли и страданий после промывательного. Пушкин был так раздражен духовно и телесно, что в это утро отказался вовсе от предлагаемых пособий. Около полудня доктор Арендт дал ему несколько капель опия, что Пушкин принял с жадностию и успокоился. Перед этим принимал он уже extr. hyoscyami с. calomelano без видимого облегчения. После обеда и во всю ночь давали попеременно aq. laurocerasi и opium in pulv. с. calomel. К шести часам вечера, 28-го ч., болезнь приняла иной вид: пульс поднялся значительно, ударял около 120 и сделался жесток; оконечности согрелись, общая теплота тела возвысилась, беспокойство усилилось; поставили 25 пиявок к животу; лихорадка стихла, пульс сделался ровнее, гораздо мягче, кожа обнаружила небольшую испарину. Это была минута надежды. Но уже с полуночи и в особенности к утру общее изнеможение взяло верх; пульс упадал с часу на час, к полудню 29-го исчез вовсе; руки остыли, в ногах сохранилась теплота долее, больной изнывал тоскою, начинал иногда забываться, ослабевал, и лицо его изменилось. При подобных обстоятельствах нет уже ни пособия, ни надежды. Можно было полагать, что омертвение в кишках начало образовываться. Жизнь угасала видимо, светильник дотлевал последнею искрой. 	Вскрытие трупа показало, что рана принадлежала к безусловно смертельным. Раздробленная подвздошной, в особенности крестцовой кости неисцелимы; при таких обстоятельствах смерть могла последовать: 1) от истечения кровью; 2) от воспаления брюшных внутренностей обще с поражением необходимых для жизни нервов и самой оконечности становой жилы (cauda equina); 3) самая медленная, томительная от всеобщего изнурения, при переходе пораженных мест в нагноение. Раненый наш перенес первое и потому успел приготовиться к смерти, проститься с женою, детьми и друзьями и, благодаря богу, не дожил до последнего, чем избавил и себя и ближних от напрасных страданий.
 К. К. ДАНЗАС ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЖИЗНИ И КОНЧИНА АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА ПУШКИНА В ЗАПИСИ А. АМОСОВА
 	Пушкин после женитьбы своей на Наталье Николаевне Гончаровой жил в Петербурге довольно открыто и вел знакомство почти со всею нашею аристократией). Между лицами, посещавшими часто дом его, был некто барон Дантес, офицер Кавалергардского полка. 	Данзас познакомился с Дантесом в 1834 году, обедая с Пушкиным у Дюме, где за общим столом обедал и Дантес, сидя рядом с Пушкиным. 	По словам Данзаса, Дантес, при довольно большом росте и приятной наружности, был человек неглупый и хотя весьма скудно образованный, по имевший какую-то врожденную способность нравиться всем с первого взгляда. 	Способность эта, как увидим ниже, вызвала к нему милостивое внимание покойных государя Николая Павловича и государыни Александры Феодоровны. 	Барон Дантес был французский подданный, хотя предки его происходили из Ирландии. Служа уже во Франции, отец его получил от Наполеона I титул барона. Снабженный множеством рекомендательных писем, молодой Дантес приехал в Россию с намерением вступить в нашу военную службу. В числе этих писем было одно к графине Фикельмон, пользовавшейся особенным расположением покойной императрицы. Этой-то даме Дантес обязан началом своих успехов в России. На одном из своих вечеров она представила его государыне, и Дантес имел счастье обратить на себя внимание ее величества. 	Счастливый случай покровительствовал Дантесу в представлении его покойному императору Николаю Павловичу. Как известно Данзасу, это произошло следующим образом. 	В то время в Петербурге был известный баталический живописец Ладюрнер ( Ladurnиre ), соотечественник Дантеса. Покойный государь посещал иногда его мастерскую, находившуюся в Эрмитаже, и в одно из своих посещений, увидя на полотне художника несколько эскизов, изображавших фигуру Людовика Филиппа, спросил Ладюрнера: 	 Est-ce que c'est vous, par hasard, qui vous amusez а faire ces choses lа ? 	 Non, sire ! отвечал Ладюрнер. C'est un de mes compatriotes, lйgitimiste comme moi, m-r Dantess. 	Ah! Dantess, mais je le connais, l'imрйratrice m'en a dйjа parlй [ Это не вы, случайно, развлекаетесь подобными работами? Нет, государь, это мой соотечественник, легитимист, как и я, господин Дантес. Ах, Дантес, я его знаю, императрица говорила мне о нем], сказал государь и пожелал его видеть. 	Ладюрнер вытащил Дантеса из-за ширм, куда последний спрятался при входе государя. 	Государь милостиво начал с ним разговаривать, и Дантес, пользуясь случаем, тут же просил государя позволить ему вступить в русскую военную службу. Государь изъявил согласие. Императрице было угодно, чтобы Дантес служил в ее полку, и, несмотря на дурно выдержанный экзамен, Дантес был принят в Кавалергардский полк, прямо офицером, и, во внимание к его бедности, государь назначил ему от себя ежегодное негласное пособие. 	Имея счастливую способность нравиться, Дантес до такой степени приобрел себе любовь бывшего тогда в Петербурге голландского посланника барона Гекерена (Heckerene), человека весьма богатого, что тот, будучи бездетен, усыновил Дантеса, с тем единственным условием, чтобы последний принял его фамилию. 	По поводу принятия Дантесом фамилии Гекерена кто-то, в шутку, распустил тогда в городе слух, будто солдаты Кавалергардского полка, коверкая фамилии Дантес и Гекерен, говорили: "Что это сделалось с нашим поручиком, был дантист, а теперь вдруг стал лекарем". 	Дантес пользовался очень хорошей репутацией и, по мнению Данзаса, заслуживал ее вполне, если не ставить ему в упрек фатовство и слабость хвастать своими успехами у женщин. Но не так благоприятно отзывается Константин Карлович о господине Гекерене: по словам его, барон был человек замечательно безнравственный. 	Мы распространились несколько об этих лицах потому, что оба они играли весьма важную роль в судьбе нашего поэта. И барон Гекерен, и усыновленный им барон Дантес вели жизнь совершенно светскую рассеянную. В 1835 и 1836 годах они часто посещали дом Пушкина и дома Карамзиных и князя Вяземского, где Пушкины были как свои. Но после одного или двух балов на минеральных водах, где были гжа Пушкина и барон Дантес, по Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Пушкина. Слухи эти долетели и до самого Александра Сергеевича, который перестал принимать Дантеса. Вслед за этим Пушкин получил несколько анонимных записок на французском языке; все они слово в слово были одинакового содержания, дерзкого, неблагопристойного. 	Автором этих записок, по сходству почерка, Пушкин подозревал барона Гекерена, отца, и даже писал об этом графу Бенкендорфу. После смерти Пушкина многие в этом подозревали князя Гагарина [вступившего потом в иезуиты]; теперь же подозрение это осталось за жившим тогда вместе с ним князем Петром Владимировичем Долгоруковым [известным под прозвищем le bancal "колченогий"]. 	Поводом к подозрению князя Гагарина в авторстве безыменных писем послужило то, что они были писаны на бумаге одинакового формата с бумагою князя Гагарина. Но, будучи уже за границей, Гагарин признался, что записки действительно были написаны на его бумаге, но только не им, а князем Петром Владимировичем Долгоруковым ["Если бы не эти записки, говорит Данзас, у Пушкина с Дантесом не было бы никакой истории"]. Мы не думаем, чтобы это признание сколько-нибудь оправдывало Гагарина позор соучастия в этом грязном деле, соучастия, если не деятельного, то пассивного, заключающегося в знании и допущении, остался всетаки за ним. 	Надо думать, что отказ Дантесу от дома не прекратил гнусней интриги. Оскорбительные слухи и записки [когда Пушкин отказал Дантесу от дому, Дантес несколько раз писал его жене, по словам Данзаса; Наталья Николаевна Пушкина все эти письма показывала мужу] продолжали раздражать Пушкина и вынудили его наконец покончить с тем, кто был видимым поводом всего этого. Он послал Дантесу вызов через офицера генерального штаба Клементия Осиповича Россета. Дантес, приняв вызов Пушкина, просил на две недели отсрочки. 	Между тем вызов этот сделался известным Жуковскому, князю Вяземскому и барону Гекерену, отцу. Все они старались потушить историю и расстроить дуэль. Гекерен, между прочим, объявил Жуковскому, что если особенное внимание его сына к г-же Пушкиной и было принято некоторыми за ухаживание, то все-таки тут не может быть места никакому подозрению, никакого повода к скандалу, потому что барон Дантес делал это с благородной целью, имея намерение просить руки сестры г-жи Пушкиной, Катерины Николаевны Гончаровой. 	Отправясь с этим известием к Пушкину, Жуковский советовал барону Гекерену, чтобы сын его сделал как можно скорее предложение свояченице Пушкина, если он хочет прекратить все враждебные отношения и неосновательные слухи. 	Вследствие ли совета Жуковского или вследствие прежде предположенного им намерения, но Дантес на другой или даже в тот же день сделал предложение, и зимой в 1836 году была его свадьба с девицей Гончаровой. 	Во весь промежуток этого времени, несмотря на оскорбительные слухи и дерзкие анонимные записки, Пушкин, сколько известно, не изменил с женой самых нежных дружеских отношений, сохранил к ней прежнее доверие и не обвинял ее ни в чем. Он очень любил и уважал свою жену, и возведенная на нее гнусная клевета глубоко огорчила его: он возненавидел Дантеса и, несмотря на женитьбу его на Гончаровой, не хотел с ним помириться. На свадебном обеде, данном графом Строгановым в честь новобрачных, Пушкин присутствовал, не зная настоящей цели этого обеда, заключавшейся в условленном заранее некоторыми лицами примирении его с Дантесом. Примирение это, однако же, не состоялось, и, когда после обеда барон Гекерен, отец, подойдя к Пушкину, сказал ему, что теперь, когда поведение его сына совершенно объяснилось, он, вероятно, забудет все прошлое и изменит настоящие отношения свои к нему на более родственные, Пушкин отвечал сухо, что, невзирая на родство, он не желает иметь никаких отношений между его домом и г. Дантесом. 	Со свояченицей своей во все это время Пушкин был мил и любезен по-прежнему и даже весело подшучивал над нею по случаю свадьбы с Дантесом. Раз, выходя из театра, Данзас встретил Пушкиных и поздравил Катерину Николаевну Гончарову, как невесту Дантеса; при этом Пушкин сказал, шутя, Данзасу: 	Ма belle-soeur не sait pas maintenant de quelle nation elle sera: Russe, Franзаise ou Hollandaise ?! [Моя свояченица не знает теперь, какой национальности она будет: русской, французской или голландской?] 	Сухое и почти презрительное обращение в последнее время Пушкина с бароном Гекереном, которого Пушкин не любил и не уважал, не могло не озлобить против него такого человека, каков был Гекерен. Он сделался отъявленным врагом Пушкина и, скрывая это, начал вредить тайно поэту. Будучи совершенно убежден в невозможности помирить Пушкина с Дантесом, чего он даже едва ли и желал, но, относя негодование первого единственно к чрезмерному самолюбию и ревности, мстительный голландец тем не менее продолжал показывать вид, что хлопочет об этом ненавистном Пушкину примирении, понимая очень хорошо, что это дает ему повод безнаказанно и беспрестанно мучить и оскорблять своего врага. С этой целью, с помощью других, подобно ему врагов Пушкина, а иногда и недогадливых друзей поэта, он постоянно заботился о встречах его с Дантесом, заставлял сына своего писать к нему письма, в которых Дантес убеждал его забыть прошлое и помириться. Таких писем Пушкин получил два, одно еще до обеда, бывшего у графа Строганова, на которое и отвечал за этим обедом барону Гекерену на словах то, что мы сказали уже выше, то есть что он не желает возобновлять с Дантесом никаких отношений. Несмотря на этот ответ, Дантес приезжал к Пушкину с свадебным визитом; но Пушкин его не принял. Вслед за этим визитом, который Дантес сделал Пушкину, вероятно, по совету Гекерена, Пушкин получил второе письмо от Дантеса. Это письмо Пушкин, не распечатывая, положил в карман и поехал к бывшей тогда фрейлине г-же Загряжской, с которой был в родстве. Пушкин через нее хотел возвратить письмо Дантесу; но, встретясь у ней с бароном Гекереном, он подошел к тому и, вынув письмо из кармана, просил барона возвратить его тому, кто писал его, прибавив, что не только читать писем Дантеса, но даже и имени его он слышать не хочет. 	Верный принятому им намерению постоянно раздражать Пушкина, Гекерен отвечал, что так как письмо это писано было к Пушкину, а не к нему, то он и не может принять его. 	Этот ответ взорвал Пушкина, и он бросил письмо в лицо Гекерену, со словами: " Tu la recevra, gredin !" [Ты возьмешь его, негодяй!] 	После этой истории Гекерен решительно ополчился против Пушкина и в петербургском обществе образовались две партии: одна за Пушкина, другая за Дантеса и Гекерена. Партии эти, действуя враждебно друг против друга, одинаково преследовали поэта, не давая ему покоя. 	На стороне барона Гекерена и Дантеса был, между прочим, и покойный граф Бенкендорф, не любивший Пушкина. Одним только этим нерасположением, говорит Данзас, и можно объяснить, что дуэль Пушкина не была остановлена полицией. Жандармы были посланы, как он слышал, в Екатерингоф, будто бы по ошибке, думая, что дуэль должна была происходить там, а она была за Черной речкой около Комендантской дачи... 	Пушкин дрался среди белого дня и, так сказать, почти в глазах всех! 	Партизаны враждующих сторон разделились весьма странным образом, например: одна часть офицеров Кавалергардского полка, товарищей Дантеса, была за него, другая за Пушкина; князь Б. был за Пушкина, а княгиня, жена его, против Пушкина, за Дантеса, вероятно, по случаю родства своего с графом Бенкендорфом. Замечательно, что почти все те из светских дам, которые были на стороне Гекерена и Дантеса, не отличались блистательною репутациею и не могли служить примером нравственности; в число их Данзас не вмешивает, однако же, княгиню Б. 	Борьба этих партий заключалась в том, что в то время как друзья Пушкина и все общество, бывшее на его стороне, старались всячески опровергать и отклонять от него все распускаемые врагами поэта оскорбительные слухи, отводить его от встреч с Гекереном и Дантесом, противная сторона, наоборот, усиливалась их сводить вместе, для чего нарочно устраивали балы и вечера, где жена Пушкина, вдруг неожиданно, встречала Дантеса. 	Зная, как все эти обстоятельства были неприятны для мужа, Наталья Николаевна предлагала ему уехать с нею на время куда-нибудь из Петербурга; но Пушкин, потеряв всякое терпение, решился кончить это иначе. Он написал барону Гекерену в весьма сильных выражениях известное письмо, которое и было окончательной причиной роковой дуэли нашего поэта. 	Говорят, что, получив это письмо, Гекерен бросился за советом к графу Строганову и что граф, прочитав письмо, дал совет Гекерену, чтобы его сын, барон Дантес, вызвал Пушкина на дуэль, так как после подобной обиды, по мнению графа, дуэль была единственным исходом. 	В ответ Пушкину барон Гекерен написал письмо, в котором объявил, что сын его пришлет ему своего секунданта. С вызовом к Пушкину от Дантеса приехал служивший тогда при французском посольстве виконт д'Аршиак. 	27 января 1837 года К. К. Данзас, проходя по Пантелеймонской улице, встретил Пушкина в санях. В этой улице жил тогда К. О. Россет; Пушкин, как полагает Данзас, заезжал сначала к Россету и, не застав последнего дома, поехал уже к нему. Пушкин остановил Данзаса и сказал: 	Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора. 	Данзас, не говоря ни слова, сел с ним в сани, и они поехали в Большую Миллионную. Во время пути Пушкин говорил с Данзасом, как будто ничего не бывало, совершенно о посторонних вещах. Таким образом доехали они до дома французского посольства, где жил д'Аршиак. После обыкновенного приветствия с хозяином Пушкин сказал громко, обращаясь к Данзасу: 	 Je vais vous mettre maintenant au fait de tout , [я хочу теперь посвятить вас во все] и начал рассказывать ему все, что происходило между ним, Дантесом и Гекереном, то есть то, что читателям известно из сказанного нами выше [при этом Пушкин прочитал вслух списанную им самим копию с письма своего к Гекерену (отцу) и отдал ее Данзасу. О письме этом сказано выше]. 	Пушкин окончил свое объяснение следующими словами: " Maintenant la seule chose que j'ai а vous dire c'est que si l'affaire ne se termine pas aujourd'hui мкме, la premiиre fois que je rencontre Heckerene, риre ou fils, je leur cracherai а la figure " [теперь единственное, что я хочу вам сказать, это то, что если дело не окончится сегодня же, то при первой встрече с Гекереном, отцом или сыном, я плюну им в лицо]. 	Тут он указал на Данзаса и прибавил: " Voilа mon tймоin ". 	Потом обратился к Данзасу с вопросом: 	 Consentez-vous ? [Вот мой секундант... Вы согласны?] 	После утвердительного ответа Данзаса Пушкин уехал, предоставив Данзасу, как своему секунданту, условиться с д'Аршиаком о дуэли [у д'Аршиака с Пушкиным раньше была по случаю этой дуэли переписка]. 	Вот эти условия. 	Драться Пушкин с Дантесом должен был в тот же день 27 января в 5-м часу пополудни. Место поединка было назначено секундантами за Черной речкой возле Комендантской дачи. Оружием выбраны пистолеты. Стреляться соперники должны были на расстоянии двадцати шагов, с том чтобы каждый мог сделать пять шагов и подойти к барьеру; никому не было дано преимущества первого выстрела; каждый должен был сделать один выстрел, когда будет ему угодно, но в случае промаха с обеих сторон дело должно было начаться снова на тех же условиях. Личных объяснений между противниками никаких допущено не было; в случае же надобности за них должны были объясняться секунданты. 	По желанию д'Аршиака условия поединка были сделаны на бумаге. 	С этой роковой бумагой Данзас возвратился к Пушкину. Он застал его дома, одного. Не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все. В разговоре о предстоящей дуэли Данзас заметил ему, что, по его мнению, он бы должен был стреляться с бароном Гекереном, отцом, а не с сыном, так как оскорбительное письмо он написал Гекерену, а не Дантесу. На это Пушкин ему отвечал, что Гекерен, по официальному своему положению, драться не может. 	Условясь с Пушкиным сойтись в кондитерской Вольфа, Данзас отправился сделать нужные приготовления. Наняв парные сани, он заехал в оружейный магазин Куракина за пистолетами, которые были уже выбраны Пушкиным заранее; пистолеты эти были совершенно схожи с пистолетами д'Аршиака. Уложив их в сани, Данзас приехал к Вольфу, где Пушкин уже ожидал его. 	Было около 4-х часов. 	Выпив стакан лимонаду или воды, Данзас не помнит, Пушкин вышел с ним из кондитерской; сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту. 	Бог весть что думал Пушкин. По наружности он был покоен... 	Конечно, ни один сколько-нибудь мыслящий русский человек не был бы в состоянии оставаться равнодушным, провожая Пушкина, быть может, на верную смерть; тем более понятно, что чувствовал Данзас. Сердце его сжималось при одной мысли, что через несколько минут, может быть, Пушкина уже не станет. Напрасно усиливался он льстить себя надеждою, что дуэль расстроится, что кто-нибудь ее остановит, кто-нибудь спасет Пушкина; мучительная мысль не отставала. 	На Дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону. 	День был ясный. Петербургское великосветское общество каталось на горах, и в то время некоторые уже оттуда возвращались. Много знакомых и Пушкину и Данзасу встречались, раскланивались с ними, но никто как будто и не догадывался, куда они ехали; а между тем история Пушкина с Гекеренами была хорошо известна всему этому обществу. 	На Неве Пушкин спросил Данзаса, шутя: "Не в крепость ли ты везешь меня?" "Нет, отвечал Данзас, через крепость на Черную речку самая близкая дорога". 	На Каменноостровском проспекте они встретили в санях двух знакомых офицеров Конного полка: князя В. Д. Голицына и Головина. Думая, что Пушкин и Данзас ехали на горы, Голицын закричал им: "Что вы так поздно едете, все уже оттуда разъезжаются?!" 	Данзас не знает, по какой дороге ехали Дантес с д'Аршиаком; но к Комендантской даче они с ними подъехали в одно время. Данзас вышел из саней и, сговорясь с д'Аршиаком, отправился с ним отыскивать удобное для дуэли место. Они нашли такое саженях в полутораста от Комендантской дачи, более крупный и густой кустарник окружал здесь площадку и мог скрывать от глаз оставленных на дороге извозчиков то, что на ней происходило. Избрав это место, они утоптали ногами снег на том пространстве, которое нужно было для поединка, и потом позвали противников. 	Несмотря на ясную погоду, дул довольно сильный ветер. Морозу было градусов пятнадцать. 	Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал, по-видимому, был столько же покоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным выбранное им и д'Аршиаком место, Пушкин отвечал: 	 За m'est fort йgal, seulement tвсhez de faire tout cela plus vite [мне это совершенно безразлично, только постарайтесь сделать все возможно скорее]. 	Отмерив шаги, Данзас и д'Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось словами к своему секунданту: 	 Et bien! est-ce fini?.. [все ли наконец кончено?] 	Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться. 	Пушкин первый подошел к барьеру и, остановись, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая [раненый Пушкин упал на шинель Данзаса, окровавленная подкладка хранится у него до сих пор], сказал: 	 Je crois que j'ai la cuisse fracassйе [мне кажется, что у меня раздроблена ляжка]. 	Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами: 	 Attendez! je me sens assez de force pour tirer mon coup [подождите, у меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел]. 	Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою. 	При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. 	Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. 	Дантес упал. 	На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал: 	Je crois que j'ai la balle dans la poitrine [я думаю, что я ранен в грудь]. 	Браво! вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону. 	Но Дантес ошибся: он стоял боком, и пуля, только контузив ему грудь, попала в руку. 	Пушкин был ранен в правую сторону живота; пуля, раздробив кость верхней части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там остановилась. 	Данзас с д'Аршиаком подозвали извозчиков и с помощью их разобрали находившийся там из тонких жердей забор, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, Данзас приказал извозчику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней, вместе с д'Аршиаком; раненый Дантес ехал в своих санях за ними. 	У Комендантской дачи они нашли карету, присланную на всякий случай бароном Гекереном, отцом. Дантес и д'Аршиак предложили Данзасу отвезти в ней в город раненого поэта. Данзас принял это предложение, но отказался от другого, сделанного ему в то же время Дантесом предложения, скрыть участие его в дуэли. 	Не сказав, что карета была барона Гекерена, Данзас посадил в нее Пушкина и, сев с ним рядом, поехал в город. Во время дороги Пушкин держался довольно твердо; но, чувствуя по временам сильную боль, он начал подозревать опасность своей раны. 	Пушкин вспомнил про дуэль общего знакомого их, офицера Московского полка Щербачева, стрелявшегося с Дороховым, на которой Щербачев был смертельно ранен в живот, и, жалуясь на боль, сказал Данзасу: "Я боюсь, не ранен ли я так, как Щербачев". Он напомнил также Данзасу и о своей прежней дуэли в Кишиневе с Зубовым. Во время дороги Пушкин в особенности беспокоился о том, чтобы по приезде домой не испугать жены, и давал наставления Данзасу, как поступить, чтобы этого не случилось. 	Пушкин жил на Мойке, в нижнем этаже дома Волконского. У подъезда Пушкин просил Данзаса выйти вперед, послать людей вынести его из кареты, и если жена его дома, то предупредить ее и сказать, что рана не опасна. В передней люди сказали Данзасу, что Натальи Николаевны не было дома, но, когда Данзас сказал им, в чем дело, и послал их вынести раненого Пушкина из кареты, они объявили, что госпожа их дома. Данзас чрез столовую, в которой накрыт уже был стол, и гостиную пошел прямо без доклада в кабинет жены Пушкина. Она сидела с своей старшей незамужней сестрой Александрой Николаевной Гончаровой. Внезапное появление Данзаса очень удивило Наталью Николаевну, она взглянула на него с выражением испуга, как бы догадываясь о случившемся. 	Данзас сказал ей сколько мог покойнее, что муж ее стрелялся с Дантесом, что хотя ранен, но очень легко. 	Она бросилась в переднюю, куда в это время люди вносили Пушкина на руках. 	Увидя жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не опасна, и попросил уйти, прибавив, что, как только его уложат в постель, он сейчас же позовет ее. 	Она, видимо, была поражена и удалилась как-то бессознательно. 	Между тем Данзас отправился за доктором. Сначала поехал к Арендту, потом к Саломону; не застав дома ни того, ни другого, оставил им записки и отправился к доктору Персону; но и тот был в отсутствии. Оттуда, по совету жены Персона, Данзас поехал в Воспитательный дом, где, по словам ее, он мог найти доктора наверное. Подъезжая к Воспитательному дому, Данзас встретил выходившего из ворот доктора Шольца. Выслушав Данзаса, Шольц сказал ему, что он, как акушер, в этом случае полезным быть не может, но что сейчас же привезет к Пушкину другого доктора. 	Вернувшись назад, Данзас нашел Пушкина в его кабинете, уже раздетого и уложенного на диване; жена его была с ним. Вслед за Данзасом приехал и Шольц с доктором Задлером [Задлер перед приездом к Пушкину только что успел перевязать рану Дантеса]. Когда Задлер осмотрел рану и наложил компресс, Данзас, выходя с ним из кабинета, спросил его, опасна ли рана Пушкина. "Пока еще ничего нельзя сказать", отвечал Задлер. В это время приехал Арендт, он также осмотрел рану. Пушкин просил его сказать ему откровенно: в каком он его находит положении, и прибавил, что какой бы ответ ни был, он его испугать не может, по что ему необходимо знать наверное свое положение, чтобы успеть сделать некоторые нужные распоряжения. 	Если так, отвечал ему Арендт, то я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды. 	Пушкин благодарил Арендта за откровенность и просил только не говорить жене. 	Прощаясь, Арендт объявил Пушкину, что по обязанности своей он должен доложить обо всем случившемся государю. 	Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить от его имени государя не преследовать его секунданта. 	Уезжая, Арендт сказал провожавшему его в переднюю Данзасу: 	Штука скверная, он умрет. 	По отъезде Арендта Пушкин послал за священником, исповедывался и приобщался. 	В это время один за другим начали съезжаться к Пушкину друзья его: Жуковский, князь Вяземский, граф М. Ю. Вьельгорский, князь П. И. Мещерский, П. А. Валуев, А. И. Тургенев, родственница Пушкина, бывшая фрейлина Загряжская; все эти лица до самой смерти Пушкина не оставляли его дома и отлучались только на самое короткое время. 	Спустя часа два после своего первого визита Арендт снова приехал к Пушкину и привез ему от государя собственноручную записку карандашом, следующего содержания: 	"Любезный друг Александр Сергеевич, если не суждено нам видеться на этом свете, прими мой последний совет: старайся умереть христианином. О жене и детях не беспокойся, я беру их на свое попечение" [записку эту Арендт взял с собою обратно]. 	Арендт объявил Пушкину, что государь приказал ему узнать, есть ли у него долги, что он все их желает заплатить. 	Когда Арендт уехал, Пушкин позвал к себе жену, говорил с нею и просил ее не быть постоянно в его комнате, он прибавил, что будет сам посылать за нею. 	В продолжение этого дня у Пушкина перебывало несколько докторов, в том числе: Саломон и Буяльский. Домашним доктором Пушкина был доктор Спасский, но Пушкин мало имел к нему доверия. По рекомендации бывшего тогда главного доктора Конногвардейского полка Шеринга, Данзас пригласил доктора провести у Пушкина всю ночь. Фамилии этого доктора Данзас не помнит. 	Перед вечером Пушкин, подозвав Данзаса, просил его записывать и продиктовал ему все свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных писем. 	Потом он снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять его на память. При этом он сказал Данзасу, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него и что желает умереть христианином. 	Вечером ему сделалось хуже. В продолжение ночи страдания Пушкина до того усилились, что он решился застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола; человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. 	Данзас подошел к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы. 	Поутру на другой день, 28 января, боли несколько уменьшились, Пушкин пожелал видеть жену, детей и свояченицу свою Александру Николаевну Гончарову, чтобы с ними проститься. 	При этом прощании Пушкина с семейством Данзас не присутствовал. 	Во все время болезни Пушкина передняя его постоянно была наполнена знакомыми и незнакомыми, вопросы: 	"Что Пушкин? легче ли ему? поправится ли он? есть ли надежда?" сыпались со всех сторон. 	Государь, наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали узнавать о здоровье Пушкина; 	от государя приезжал Арендт несколько раз в день. 	У подъезда была давка. 	В передней какой-то старичок сказал с удивлением: 	"Господи боже мой! я помню, как умирал фельдмаршал, а этого не было!" 	Пушкин впускал к себе только самых коротких своих знакомых, хотя всеми интересовался: беспрестанно спрашивал, кто был у него в доме, и говорил: "Мне было бы приятно видеть их всех, но у меня нет силы говорить с ними". По этой причине, вероятно, он не простился и с некоторыми из своих лицейских товарищей. 	Узнав от Данзаса о приезде Катерины Андреевны Карамзиной, жены знаменитого нашего историка, Пушкин пожелал с нею проститься и, посылая за ней Данзаса, сказал: "Я хочу, чтоб она меня благословила". 	Данзас ввел ее в кабинет и оставил одну с Пушкиным. Через несколько времени она вышла оттуда в слезах. 	К полудню Пушкину сделалось легче, он несколько развеселился и был в духе. Около часу приехал доктор Даль (известный казак Луганский). Пушкин просил его войти и, встречая его, сказал: "Мне приятно вас видеть не только как врача, но и как родного мне человека по нашему общему литературному ремеслу". 	Он разговаривал с Далем [Даль с этого времени до самой смерти Пушкина оставался в его доме вместе с другими друзьями Пушкина и отлучался только на несколько минут. Пушкин не был коротко знаком с Далем и говорил ему "вы"; в последние минуты начал говорить "ты". У больного Пушкина почти постоянно был и граф Г. А. Строганов] и шутил. В комнате были некоторые из друзей Пушкина и несколько докторов, между которыми был и Арендт. Окружающие, видя веселое расположение Пушкина, начали надеяться или, по крайней мере, желали, чтобы болезнь приняла более благоприятный оборот. Эти надежды казались тем основательнее, что сами доктора перестали отвергать ее; по крайней мере, они говорили друзьям Пушкина, что предположения медиков иногда бывают ошибочными, что, несмотря на их решение, Пушкин, может быть, и поправится. Они нашли полезным поставить ему пиявки. Пушкин сам помогал их ставить; смотрел, как они принимались, и приговаривал: "Вот это хорошо, это прекрасно". 	Через несколько минут потом Пушкин, глубоко вздохнув, сказал: "Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать". 	Весь следующий день Пушкин был довольно покоен; он часто призывал к себе жену; но разговаривать много не мог, ему это было трудно. Он говорил, что чувствует, как слабеет. 	Ночью Пушкину стало хуже, им овладела болезненная тоска. По временам он засыпал; но ненадолго, беспрестанно просыпаясь, все просил пить, но пил только по нескольку глотков. Данзас и Даль от него не отходили. Обращаясь к Далю, Пушкин жаловался на тоску и слабость, говорил: "Скоро ли это кончится?" 	Поутру 29 января он несколько раз призывал жену, Потом пожелал видеть Жуковского и говорил с ним довольно долго наедине. Выйдя от него, Жуковский сказал Данзасу: "Подите, пожалуйста, к Пушкину, он об вас спрашивал". Но когда Данзас вошел, Пушкин ничего не сказал ему особенного, спросил только, по обыкновению, много ли у него было посетителей и кто именно. 	Собравшиеся в это утро доктора нашли Пушкина уже совершенно в безнадежном положении, а приехавший затем Арендт объявил, что Пушкину осталось жить не более двух часов. 	Подъезд с утра был атакован публикой до такой степени, что Данзас должен был обратиться в Преображенский полк с просьбою поставить у крыльца часовых, чтобы восстановить какой-нибудь порядок: густая масса собравшихся загораживала на большое расстояние все пространство перед квартирой Пушкина, к крыльцу почти не было возможности протискаться. 	Между принимавшими участие были, разумеется, и такие, которые толпились только из любопытства. От этих господ, говорит Данзас, было очень трудно отделываться, они сами не знали, что им было нужно, и засыпали самыми нелепыми вопросами. Данзас был ранен в Турецкую кампанию и носил руку на перевязке. Не ранен ли он тоже на дуэли Пушкина, спросил Данзас а один из этих любопытных господ. 	Между тем Пушкину делалось все хуже и хуже, он, видимо, слабел с каждым мгновением. Друзья его: Жуковский, князь Вяземский с женой, князь Петр Иванович Мещерский, А. И. Тургенев, г-жа Загряжская, Даль и Данзас были у него в кабинете. До последнего вздоха Пушкин был в совершенной памяти, перед самой смертью ему захотелось морошки. Данзас сейчас же за нею послал, и когда принесли, Пушкин пожелал, чтоб жена покормила его из своих рук, ел морошку с большим наслаждением и после каждой ложки, подаваемой женою, говорил: "Ах, как это хорошо". 	Когда этот болезненный припадок аппетита был удовлетворен, жена Пушкина вышла из кабинета [выходя, она, обрадованная аппетитом мужа, сказала, обращаясь к окружающим: "Вот вы увидите, что он будет жив"]. В отсутствие ее началась агония, она была почти мгновенна: потухающим взором обвел умирающий поэт шкапы своей библиотеки, чуть внятно прошептал: "Прощайте, прощайте", и тихо уснул навсегда. 	Госпожа Пушкина возвратилась в кабинет в самую минуту его смерти... 	Наталья Николаевна Пушкина была красавица. Увидя умирающего мужа, она бросилась к нему и упала перед ним на колени; густые темно-русые букли в беспорядке рассыпались у ней по плечам. С глубоким отчаянием она протянула руки к Пушкину, толкала его и, рыдая, вскрикивала: "Пушкин, Пушкин, ты жив?!" 	Картина была разрывающая душу... 	Тело Пушкина стояло в его квартире два дня, вход для всех был открыт, и во все это время квартира Пушкина была набита битком. В ночь с 30 на 31 января тело Пушкина отвезли в Придворно-Конюшенную церковь, где на другой день совершено было отпевание, на котором присутствовали все власти, вся знать, одним словом, весь Петербург. В церковь впускали по билетам, и, несмотря на то, в ней была давка, публика толпилась на лестнице и даже на улице. После отпеванья все бросились к гробу Пушкина, все хотели его нести. 	Пушкин желал быть похороненным около своего имения Псковской губернии, в Святогорском монастыре, где была похоронена его мать. 	После отпеванья гроб был поставлен в погребе Придворно-Конюшенной церкви. Вечером 1 февраля была панихида, и тело Пушкина повезли в Святогорский монастырь. 	От глубоких огорчений, от потери мужа жена Пушкина была больна, она просила государя письмом дозволить Данзасу проводить тело ее мужа до могилы, так как по случаю тяжкой болезни она не могла исполнить этого сама. Государь, не желая нарушить закон, отказал ей в этой просьбе, потому что Данзаса за участие в дуэли должно было предать суду; проводить тело Пушкина предложено было А. И. Тургеневу, который это и исполнил.
 А. И. ДЕЛЬВИГ ИЗ "МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ"
 	Утвердительно можно сказать, что Пушкин никого не любил более Дельвига. Этому могли бы служить явным доказательством бесчисленные его письма к Дельвигу, к прискорбию, уничтоженные немедля после смерти Дельвига, по причинам, которые расскажу в своем листе. 	Дельвиг далеко не в совершенстве знал французский и немецкий языки: на первом говорил дурно, а на последнем вовсе не говорил. Но он был хорошо знаком с литературами этих языков и еще в Лицее побуждал Пушкина заниматься немецкой литературой, но в этом не успел, так как последний предпочитал французскую литературу. 	В составившемся кружке лицеистов некоторые из них обязаны были по очереди рассказать целую повесть или, по крайней мере, начать ее. В последнем случае следующий рассказчик ее продолжал, и т. д. Дельвиг первенствовал в этой игре воображения; интриги, завязка и развязка в его рассказах были всегда готовы. Пушкин далеко не имел этой способности. 	Дельвиг начал рано печатать свои стихотворения. В журналах, издававшихся В. В. Измайловым в 1814 и 1815 годах, помещено пятнадцать пиес Дельвига. Первое напечатанное его стихотворение в июне 1814 года в "Вестнике Европы" "На взятие Парижа" было за подписью "Русский", вполне соответствовавшеюся глубоко вкорененным патриотическим чувствам Дельвига, не оставлявшим его до самой смерти. Дельвиг был истинный поэт в душе, но мало производивший; способность его придумывать содержание поэм давала повод ожидать от него много неосуществившегося. Жуковский и Пушкин восхищались его рассказами о замышляемых им поэмах, Пушкин негодовал на публику, встретившую с невниманием первые произведения Дельвига.
 	"..." Я продолжал жить у Викторовых, а бывал у Дельвигов только по воскресеньям и праздникам. У них были назначены для приема вечера в среду и воскресенье. Я никак не мог в воскресенье оторваться от их общества и возвращался к Викторовым только в понедельник рано утром. Эти вечера были чисто литературные. На них из литераторов всего чаще бывали А. С. Пушкин, в бытность его в Петербурге, Плетнев, князь Одоевский, писавший тогда повести в роде Гофмана, Щастный, Подолинский, барон Розен и Илличевский. Жена Плетнева, урожденная Раевская, и жена Одоевского, урожденная Ланская, также иногда бывали у Дельвигов. На этих вечерах говорили по-русски, а не по-французски, как это было тогда принято в обществе; обработка нашего языка много обязана этим литературным собраниям. Суждения о произведениях русской и иногда иностранной литературы и о писателях меня очень занимали. Впрочем, на этих вечерах часто играли на фортепиано. Жена Дельвига, которая долго продолжала учиться музыке, хотя уже была хорошею музыкантшею, и некоторые из гостей занимались серьезною музыкою. Песни же и романсы певались непременно каждый вечер; в этом участвовал и сам Дельвиг, а особенно отличались М. Л. Яковлев и князь Эристов. Сверх того, они оба умели делать разные штуки, фокусы, были чревовещателями и каждый раз показывали что-нибудь новенькое. В этих изобретениях особенно отличался Эристов, который, впрочем, бывал не так часто, как Яковлев; последний почти каждый день обедал у Дельвигов и проводил вечера. Он называл себя даже приказчиком Владимирской волости, так как Дельвиги жили на Владимирской улице, и, действительно, по совершенному неумению Дельвига распоряжаться хозяйством и прислугою, Яковлев часто входил в его домашние дела, за что очень нелюбим был людьми Дельвига, которые называли его дьячком. 	Один из	самых частых посетителей Дельвига в зиму 1826/27 года был Лев Сергеевич Пушкин, брат поэта. "..."
 	"..." Упомянув об альманахе "Северные цветы", я намерен сказать подробнее об его дальнейшей участи; 	он с таким же успехом, как и в 1825 году, выходил с 1826 по 1831 год включительно. В нем постоянно помещались произведения лучших тогдашних писателей, в особенности в поэтическом отделе, а именно: Пушкина, Жуковского, Гнедича, Батюшкова, Плетнева, Подолинского, барона Розена, Щастного и других. Из большого числа стихотворений Пушкина помещены были отрывки из не изданных еще глав "Евгения Онегина", весь "Нулин", которого Пушкин до его напечатания прочитал сам в рукописи жене Дельвига в моем присутствии, более при этом никого не было. Пушкин не любил читать своих новых произведений при родном моем брате Александре, так как последний, имея необыкновенную память, услыхав один только раз хорошее стихотворение, даже довольно длинное, мог его передать почти буквально. 	В "Северных цветах" на 1829 год были помещены переведенные Жуковским 600 стихов из "Илиады". В это время перевод всей "Илиады" Гнедича не был еще напечатан. Дельвиг обыкновенно посылал по экземпляру вновь вышедших "Северных цветов" в подарок некоторым писателям, и в том числе Гнедичу. Последний, получив в самый день нового 1829 года "Северные цветы", в которых был помещен отрывок "Илиады", переведенный Жуковским, возвратил его Дельвигу при записке, в которой резко выразил свое неудовольствие на Жуковского и на Дельвига и, сколько помню, писал в ней, что не хочет даже видеться с ними до того времени, пока не будет напечатан его перевод. Гнедич так поторопился этою запискою, что Дельвиг получил ее в день Нового года, не вставая еще с постели. До этой размолвки Гнедич бывал часто у Дельвига. Он читал превосходно стихи, но как-то слишком театрально. Я помню его декламирующим: "На все смотрю я мрачным оком", а так как он был крив, то это производило на меня особое впечатление. 	О неприятностях между Гнедичем и Дельвигом остались следы в печати. По выходе "Илиады" Гнедича к 1830 году портрета А. А. Дельвига, помещались стихотворения лучших тогдашних поэтов: Пушкина, Баратынского, Вяземского, Языкова, Дельвига и проч. Но они по достигали богатства и разнообразия "Северных цветов". "Невский альманах" появился одним из первых. Издатель его Аладьин очень упрашивал Пушкина поддержать второй год его издания присылкою стихов. Пушкин послал ему эпиграмму на "Невский альманах", а он, вероятно, не понял этого и не только ее напечатал, но даже дал ей место, сколько помню, перед заглавным листом, по его мнению, наиболее почетное. "..." 	Дельвиг же, напротив того, так много получал стихотворений лучших писателей, что в 1829 году перед Светлой неделей издал еще особый альманах, под названием "Подснежник", в котором была напечатана повесть моего родного брата Александра, под заглавием "Маскарад". 	А. А. Дельвиг, помещая эту повесть, не знал, что она произведение моего родного брата, и дурно отзывался о ней при авторе, хотя при тогдашней бедности литературы нашей, за исключением произведений писателей первой величины, нельзя было ее считать очень нехорошею, чему служит доказательством и то, что она попала в "Подснежник". Замечания А. А. Дельвига не поправились моему родному брату, и они вследствие этого долго не виделись. Такие распри между ними случались довольно часто по необыкновенной вспыльчивости моего родного брата и по охоте А. А. Дельвига дразнить его. Этот случай делания замечаний на литературные произведения по познанию, что автор налицо, напоминает мне другой следующий случай. 	В "Северных цветах" 1829 года была помещена повесть под заглавием "Уединенный домик на Васильевском острове", подписанная псевдонимом "Тит Космократов", сочиненная В. Титовым (ныне членом Государственного совета). Вскоре по выходе означенной книжки гуляли по Невскому проспекту Жуковский и Дельвиг; им встретился Титов. Дельвиг рекомендовал его как молодого литератора Жуковскому, который вслед за этой рекомендацией, не подозревая, что вышеупомянутая повесть сочинена Титовым, сказал Дельвигу: "Охота тебе любезный Дельвиг, помещать в альманахе такие длинные и бездарные повести какого-то псевдонима". Это тем более было неловко, что Жуковский отличался особым добродушием и постоянною ко всем благоволительностию ["..." В письме из Рязани от 29 августа 1879 г. к А. В. Головнину Влад. Павл. Титов говорит следующее о статье Т. Космократова, помещенной в "Северных цветах" 1829 г., "Уединенный домик на Васильевском острове": 	"В строгом историческом смысле это вовсе не продукт Космократова, а Александра Сергеевича Пушкина, мастерски рассказавшего всю эту чертовщину уединенного домика на Васильевском острове, поздно вечером, у Карамзиных, к тайному трепету всех дам, и в том числе обожаемой тогда самим Пушкиным и всеми нами Екатерины Николаевны, позже бывшей женою кн. Петра Ивановича Мещерского. Апокалипсическое число 666, игроки-черти, мотавшие на карту сотнями душ, с рогами, зачесанными под высокие парики, честь всех этих вымыслов и главной нити рассказа принадлежит Пушкину. Сидевший в той же комнате Космократов подслушал, воротясь домой, не мог заснуть почти всю ночь и несколько времени спустя положил с памяти на бумагу. Не желая, однако, быть ослушником ветхозаветной заповеди "не укради", пошел с тетрадью к Пушкину в гостиницу Демут, убедил его прослушать от начала до конца, воспользовался многими, поныне очень памятными его поправками и потом, по настоятельному желанию Дельвига, отдал в "Северные цветы".]. 	"..." Пушкин, после дозволения, данного ему в мае 1827 года, бывать в обеих столицах, приехал в первый раз в Петербург летом 1827 года, но за отсутствием Дельвига я его тогда не видал. Я его увидел в первый раз в октябре, когда он снова приехал из своего уединения, с. Михайловского. 	17 октября праздновали день моих именин; Пушкин привез с собой подаренный его приятелем Вульфом череп от скелета одного из моих предков, погребенных в Риге, похищенного поэтом Языковым, в то время дерптским студентом, и вместе с ним превосходное стихотворение свое: "Череп", посвященное А. А. Дельвигу и начинающееся строфою:
 	 Прими сей череп, Дельвиг; он 	 Принадлежит тебе по праву; 	 Тебе поведаю, барон, 	 Его готическую славу...
 	и окончивающееся строфою:
 	 Прими ж сей череп, Дельвиг; он 	 Принадлежит тебе по праву. 	 Обделай ты его, барон, 	 В благопристойную оправу. 	 Изделье гроба преврати 	 В увеселительную чашу, 	 Вином кипящим освяти 	 Да запивай уху да кашу! " и т. д."
 	Пили за мое здоровье за обедом из этого черепа, в котором Вульф, подаривший его Пушкину, держал табак. Череп этот должен и теперь находиться у вдовы Дельвига, но едва ли он, по совету Пушкина, обделан "в благопристойную оправу". "..." 	Известно, что Пушкину, при императоре Александре, был запрещен выезд из его имения Псковской губернии, с. Михайловского. Император Николай, сняв это запрещение, в 1826 г. в Москве спросил у Пушкина, отчего он мало пишет, и вследствие ответа последнего, что не может ничего печатать по строгости цензуры ко всему им написанному, заявил, что он будет его цензором. С тех пор все стихотворения свои Пушкин доставлял Дельвигу, от которого они были отсылаемы к шефу жандармов, генерал-адъютанту Бенкендорфу, а им представляемы на высочайшее усмотрение. Само собою разумеется, что старались посылать к Бенкендорфу по нескольку стихотворений зараз, чтобы не часто утруждать августейшего цензора. Стихотворения, назначенные к напечатанию в "Северных цветах" на 1828 год, были в октябре уже просмотрены императором, и находили неудобным посылать к нему на просмотр одно стихотворение "Череп", которое, однако же, непременно хотели напечатать в ближайшем выпуске "Северных цветов". Тогда Пушкин решил подписать под стихотворением "Череп" букву "Я", сказав: "Никто не усомнится, что Я Я". По между тем многие усомнились и приписывали это стихотворение поэту Языкову. Государь впоследствии узнал, что "Череп" написан Пушкиным, и заявил неудовольствие, что Пушкин печатает без его цензуры. Между тем, по нежеланию обеспокоивать часто государя просмотром мелких стихотворений, Пушкин многие из своих стихотворений печатал с подписью П. или Ал. П. 	Пушкин в дружеском обществе был очень приятен и ко мне с самого первого знакомства очень приветлив. Дельвиг со всеми товарищами по Лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих лицейских товарищей, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в том числе с М. Л. Яковлевым, обходился несколько надменно, за что ему часто доставалось от Дельвига. Тогда Пушкин видимо на несколько времени изменял свой тон и с этими товарищами.
 	"..." В эту же зиму начал ездить к Дельвигам Орест Михайлович Сомов. "..." 	Сомов, быв в лагере Греча и Булгарина, а прежде в лагере Измайлова, писал эпиграммы и статьи против Дельвига, и потому появление его так долго жившего в сообществе шпионов-литераторов, в обществе Дельвига было очень неприятно встречено этим обществом. Наружность Сомова была также не в его пользу. Вообще постоянно чего-то опасающийся, с красными, точно заплаканными глазами, он не внушал доверия. Он не понравился и жене Дельвига. Пушкин выговаривал Дельвигу, что тот приблизил к себе такого неблагонадежного и малоспособного человека. Плетнев и все молодые литераторы были того же мнения. 	Между тем все ошибались насчет Сомова. Он был самый добродушный человек, всею душою предавшийся Дельвигу и всему его кружку и весьма для него полезный в издании альманаха "Северные цветы" и впоследствии "Литературной газеты". Дельвиг не мог бы сам издавать "Северных цветов", что прежде исполнялось книгопродавцем Олениным, а тем менее "Литературную газету". Вскоре, однако же, все переменили мнение о Сомове. Он сделался ежедневным посетителем Дельвига или за обедом, или по вечерам. Жена Дельвига и все его общество очень полюбили Сомова. Только Пушкин продолжал обращаться с ним с некоторою надменностию.
 	Пушкин, получивший в начале сентября 1826 года дозволение пользоваться советами столичных докторов, немедля выехал из Михайловского в Москву, где, среди забав и торжественных ему приемов, прочел в первый раз свою трагедию "Борис Годунов" и очень хлопотал об издании нового журнала. К "Московскому телеграфу", издававшемуся Н. А. Полевым, он не имел сочувствия, а альманахи считал пустыми сборниками без направления. О необходимости издания нового журнала Пушкин думал еще в Михайловском. Следствием этого было появление с 1827 года журнала "Московский вестник", под редакциею М. П. Погодина. Много усилий и увещаний употребил Пушкин на поддержание этого журнала. 	Пушкин, однако же, недолго оставался доволен критическими статьями "Московского вестника". Редактор его М. П. Погодин, молодой литератор и профессор истории в Московском университете, отличался тогда, как и теперь (1872 г.), своеобразною резкостию выражений. Ему ничего не стоило наполнять десятки страниц пошлою бранью, не идущею к делу. Не того хотелось Пушкину; несмотря на довольно большое число издававшихся тогда журналов и помещавшихся в некоторых из альманахов обозрений нашей словесности за минувший год, у нас не было критики, которая могла бы установить общественное мнение в литературе и в которой не было бы грубых личностей. 	Сверх того, русской литературой в Петербурге завладели Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин, издававшие журналы "Сын отечества" и "Северный архив" и газету "Северная пчела". Первый из них был сильно заподозреваем в шпионстве, а последний был положительно агентом III Отделения канцелярии его величества, то есть шпионом. Они оба употребляли всякого рода средства, чтобы не допускать новых периодических изданий и держать литературу и своих руках. Конечно, необходимо было ее вырвать из таких непотребных рук и начать новый орган, который отличался бы беспристрастными суждениями о нашей словесности и был бы, в противность всем прочим тогдашним журналам, журналом благопристойным, то есть не употреблял бы бранных слов и не наносил бы, из нелитературных видов, личных оскорблений. 	В конце 1829 года эта мысль созрела и ее разделяли Пушкин, Жуковский, Крылов, князь Вяземский, Баратынский, Плетнев, Катенин, Дельвиг, Розен и многие другие; таким образом, появилась мысль об издании с 1830 года "Литературной газеты". Весьма трудно было найти редактора для этого органа. Пушкин был постоянно в разъездах, Жуковский занят воспитанием наследника престола, Плетнев обучением русской словесности наследника и в разных заведениях, князь Вяземский и Баратынский жили в Москве, Катенин в деревне. Хотя Дельвиг, по своей лени, менее всего годился в журналисты, но пришлось остановиться на нем, с придачею ему в сотрудники Сомова. Все означенные литераторы любили Дельвига и уважали его вкус и добросовестность в суждениях о произведениях литературы. Вместе с этим надеялись, что этот новый орган послужит отпором с каждым днем увеличивающейся бессовестности Греча и Булгарина. Нетрудно было, однако же, предвидеть, что "Литературная газета" не будет иметь успеха. Хотя в ней обещались участвовать самые даровитые поэты и несколько даровитых прозаиков, но было очевидно, что их произведений будет недостаточно для газеты, которая должна была выходить через каждые пять дней листом большого формата, напечатанным довольно мелким шрифтом. Печатание вообще, а периодического издания в особенности, еще более затруднялось тогдашними цензурными правилами, по которым не пропускались многие слова, между прочими: республика, мятежники, о чем не сообщалось журналистам, а только цензорам. Номера "Литературной газеты" цензировались в корректуре накануне их выхода. Означенные слова и многие другие вычеркивались цензором. Надо было заменить статью, в которой они заключались, другою, но некогда уже было в ночь перед выходом номера набирать новую статью. Оставалось одно средство: заменить вычеркнутые слова другими, и таким образом слово "республика" заменялось словом "общество", а слово "мятежник" заменялось словом "злодей", отчего выходила галиматья. Случалось, по болезни Дельвига, мне заниматься корректурою, и помнится, что на мою до
 лю выпали эти замещения, так что мне пришлось произвести в дельной статье галиматью. Было время, что цензоры не пропускали слов: бог, ангел с большими первоначальными буквами. Не легко было добыть дозволение и на издание нового периодического журнала, но оно было получено чрез ходатайство Жуковского, и 1 января 1830 г. вышел первый номер "Литературной газеты", в которой первая статья был отрывок из романа "Магнетизер" Погорельского (псевдоним Перовского), автора романа "Монастырка", а вторая отрывок из VIII главы "Онегина", начинавшийся стихом:
 	 Прекрасны вы, брега Тавриды.
 	Дельвиг"..." подвергался беспрерывным сатирическим выходкам тогдашних журналистов. "..."
 	С появлением "Литературной газеты", в одном из первых номеров которой было сказано, что она "у нас необходима не столько для публики, сколько для некоторого числа писателей, не могших по разным отношениям являться под своим именем ни в одном из петербургских или московских журналов", брань журналистов против Дельвига усилилась. Они в этом заявлении увидели какое-то аристократическое стремление участников газеты и разразились бранью, но уже не на одного Дельвига "...", но и на Пушкина. 	Я не буду приводить выписок из тогда написанного против друзей-поэтов, тем более что этот предмет очень хорошо разработан в замечательной монографии "Дельвиг", составленной В. Гаевским и помещенной в "Современнике" 1853 и 1854 годов. Я ограничусь только дополнением к этой монографии того, что в ней упущено по незнанию автора или не помещено по причинам цензурным, и тем, что необходимо для связи в моем рассказе. 	Пушкина приводила в негодование народившаяся в конце 20-х годов особого рода французская литература, состоявшая из записок и воспоминаний самых безнравственных и грязных личностей. В одном из первых номеров "Литературной газеты" он упоминает о скором появлении "Записок парижского палача Сампсона", которых он ожидает с отвращением и спрашивает между прочим: "На каком зверином реве объяснит Сампсон свои мысли?" 	Но эта статья о записках Сампсона, написанная Пушкиным в Петербурге и напечатанная в отсутствие Дельвига в Москву, была только подготовлением к другой, присланной Пушкиным из Москвы к Дельвигу с тем, чтобы последний ее напечатал в том номере, который должен был выйти в день светлого Христова воскресенья, О апреля, в виде красного яичка для Булгарина. Эта статья, мастерски написанная, говорит о появлении книги "Записки шпиона Видока""..." 	Книжная лавка Оленина, который, в противоположность большей части книгопродавцев, заботился не только о своих выгодах, но и о пользах литературы, помещалась тогда на Невском проспекте, близь Казанского моста, во втором этаже дома Кожевникова. Журналисты и литераторы очень часто посещали ее. Дельвиг, когда был здоров, и я, когда жил у него, бывали в лавке у Оленина каждый день и иногда у него завтракали. Но мы никогда не сходились в ней с Гречем и Булгариным; часы посещения были разные. На третий день по появлении выше прописанной статьи Пушкина мы зашли к Оленину, который нам рассказал, что накануне у него был Булгарин, взбешенный этою статьею, божась, крестясь и кланяясь низко перед висевшею в лавке русскою иконою, хотя он был католик, что между Видоком и им ничего нет общего. Потом спрашивал: "Неужели в этой статье хотели представить меня?" и прибавлял: "Нет, я в кофейнях не бываю". 	Статья эта наделала много шуму, но только литераторам был понятен намек в ней на Булгарина. Чтобы сделать его понятным и публике, были написаны разные эпиграммы и стихотворения, в которых имя Видока ставили рядом с Фигляриным, под которым Булгарин был довольно известен всей читающей публике. 	С этою целию была написана Пушкиным ходившая в рукописи в Москве и Петербурге эпиграмма, начинавшаяся стихами:
 	 Не то беда, что ты поляк; 	 Костюшка лях, Мицкевич лях,
 	и кончавшаяся стихом:
 	 Но то беда, что ты Видок Фиглярин.
 	Булгарин, опасаясь, чтобы эта эпиграмма не появилась в печати и чтобы чрез это не объяснились намеки на него в статье Пушкина о записках шпиона Видока, напечатал ее в издававшемся им и Гречем журнале "Сын отечества и Северный архив" и последний стих изменил следующим образом:
 	 Но то беда, что ты Фаддей Булгарин,
 	чрез что потерялась вся соль и цель эпиграммы, и она делалась пасквилем. 	Булгарин при этом замечал, что поэт, которого прославляют великим, распускает в публике сочиняемые им пасквили. 	Пушкин был очень рассержен этим поступком Греча и Булгарина, говорил, что непременно подаст на них жалобу за напечатание, без его согласия, написанного им стихотворения и на сделанное ими в нем изменение. Пушкин был уверен, что их подвергнут взысканию и, между прочим, по какому-то неизвестному мне закону, внесению в приказ общественного призрения по 10 руб. ассигн. за каждый стих, а так как они один стих ошибкою разделили на два, то за эту ошибку с них взыщут еще лишних 10 руб., что особенно его забавляло. Чем это дело кончилось, я не знаю. 	В это время Пушкин, вследствие беспрестанных нападков на его аристократическое направление, написал знаменитое стихотворение, под заглавием "Моя родословная", в котором первые шесть строф посвящены роду Пушкиных, а последние три строфы, которые привожу здесь, так как в них также указывается, что Пушкин в вышеприведенной статье под Видоком разумел Булгарина, роду Ганнибала, от которого происходила мать Пушкина. Вот эти строфы "...":
 	 Решил Фиглярин вдохновенный: 	 Я во дворянстве мещанин. 	 Что ж он в семье своей почтенной: 	 Он на Мещанской дворянин.
 	Последний стих намекает на то, что жена Булгарина была взята из тех непотребных домов, которыми изобилует Мещанская улица. "..." 	Лето 1830 года Дельвиги жили на берегу Невы, у самого Крестовского перевоза. У них было постоянно много посетителей. Французская июльская революция тогда всех занимала, а так как о ней ничего не печатали, то единственным средством узнать что-либо было посещение знати. Пушкин, большой охотник до этих посещений, но, постоянно от них удерживаемый Дельвигом, которого он во многом слушался, получил по вышеозначенной причине дозволение посещать знать хотя ежедневно и привозить вести о ходе дел в Париже. Нечего и говорить, что Пушкин пользовался этим дозволением и был постоянно весел, как говорят, в своей тарелке. Посетивши те дома, где могли знать о ходе означенных дел, он почти каждый день бывал у Дельвигов, у которых проводил по нескольку часов. Пушкин был в это время уже женихом. Общество Дельвига было оживлено в это лето приездом Льва Пушкина офицера Нижегородского драгунского полка, проводившего почти все время у Дельвигов. Я в начале мая окончил экзамен, а в конце июня надел офицерский мундир и, таким образом, мог жить у Дельвигов. Брат Александр, по окончании лагерного времени, также бывал у них каждый день. 	Время проводили тогда очень весело. Слушали великолепную роговую музыку Дмитрия Львовича Нарышкина, игравшую на реке против самой дачи, занимаемой Дельвигами. Такая музыка может существовать только при крепостном праве; с его уничтожением она сделалась, по моему мнению, невозможною, а потому такой уже более в России, слава богу, не услышат. Но нельзя не сказать, что хор роговой музыки Нарышкина, состоявший из очень большого числа музыкантов, был доведен до совершенства. Чтение, музыка и рассказы Дельвига, а когда не бывало посторонних
 и Пушкина, занимали нас днем. Вечером, на заре, закидывали невод, а позже ходили гулять по Крестовскому острову. Прогулки эти были тихие и покойные. Раз только вздумалось Пушкину, Дельвигу, Яковлеву и нескольким другим их сверстникам по летам показать младшему поколению, то есть мне, семнадцатилетнему, и брату моему Александру, двадцатилетнему, как они вели себя в наши годы и до какой степени молодость сделалась вялою относительно прежней. Была уже темная августовская ночь. Мы все зашли в трактир на Крестовском острове; с нами была и жена Дельвига. На террасе трактира сидел какой-то господин совершенно одиноким. Вдруг Дельвигу вздумалось, что это сидит шпион и что его надо прогнать. Когда на это требование не поддались ни брат, ни я, Дельвиг сам пошел заглядывать на тихо сидевшего господина то с правой, то с левой стороны, возвращался к нам с остротами насчет того же господина и снова отправлялся к нему. Брат и я всячески упрашивали Дельвига перестать этот маневр. Что, ежели этот господин даст пощечину? Но наши благоразумные уговоры ни к чему не повели. Дельвиг довел сидевшего на террасе господина своим приставаньем до того, что последний ушел. Если бы Дельвиг послушался нас, то, конечно, Пушкин или кто-либо другой из бывших с нами их сверстников по возрасту заменил бы его. Тем страннее покажется эта сцена, что она происходила в присутствии жены Дельвига, которую надо было беречь, тем более что она кормила своею грудью трехмесячную дочь. Прогнав неизвестного господина с терр
 асы трактира, мы пошли гурьбою, а с нами и жена Дельвига, по дорожкам Крестовского острова, и некоторые из гурьбы приставали разными способами к проходящим мужчинам, а когда брат Александр и я старались их остановить, Пушкин и Дельвиг нам рассказывали о прогулках, которые они по выпуске из Лицея совершали по петербургским улицам, и об их разных при этом проказах и глумились над нами, юношами, не только ни к кому не придирающимися, но даже останавливающими других, которые десятью и более годами нас старее. Я очень боялся за брата Александра, чтобы он не рассердился на пристававших к прохожим, а в особенности на глумившихся над нами Пушкина и Дельвига, и, по своей вспыльчивости, не поссорился бы с кем-либо, но все обошлось благополучно. 	Прочитав описание этой прогулки, можно подумать, что Пушкин, Дельвиг и все другие с ними гулявшие мужчины, за исключением брата Александра и меня, были пьяны, но я решительно удостоверяю, что этого но было, а просто захотелось им встряхнуть старинкою и показать ее нам, молодому поколению, как бы в укор нашему более серьезному и обдуманному поведению. Я упомянул об этой прогулке собственно для того, чтобы дать понятие о перемене, обнаружившейся в молодых людях в истекшие десять лет. 	Я выше говорил об аристократическом направлении, в котором журналисты упрекали Пушкина и Дельвига. В нюне 1830 года им до того это надоело, что они решили отвечать двумя заметками, помещенными в смеси "Литературной газеты". Шутя, в моем присутствии, они составили следующие заметки, конечно, нисколько не ожидая тех грустных последствий, которым они были первою причиною. Ввиду этих последствий, которые я расскажу ниже, привожу здесь вполне обе заметки. 	Первая заметка: 	"С некоторых пор журналисты наши упрекают писателей, которым не благосклонствуют, их дворянским достоинством и литературною известностию. Французская чорнь кричала когда-то " les aristocrates а la lanterne " [аристократов на фонарь]. Замечательно, что и у французской черни крик этот был двусмыслен и означал в одно время аристократию политическую и литературную. Подражание наше не дельно. У нас, в России, государственные звания находятся в таком равновесии, которое предупреждает всякую ревнивость между ними. Дворянское достоинство в особенности ни в ком не может возбуждать неприязненного чувства, ибо доступно каждому. Военная и статская служба, чины университетские легко выводят в оное людей прочих званий. Ежели негодующий на преимущества дворянские не способен ни к какой службе, ежели он не довольно знающ, чтобы выдержать университетские экзамены, жаловаться ему не на что. Враждебное чувство его, конечно, извинительно, ибо необходимо соединено с сознанием собственной ничтожности, но выказывать его неблагоразумно. Что касается до литературной известности, упреки в оной отменно простодушны. Известный баснописец, желая объяснить одно из самых жалких чувств человеческого сердца, обыкновенно скрывающееся под какою-нибудь личиною, написал следующую басню:
 	 Со светлым червячком встречается змея 	 И ядом вмиг его смертельным обливает. 	 "Убийца! он вскричал, за что погибнул я?" 	 "Ты светишь" отвечает.
 	Современники наши, кажется, желают доказать нам ребячество подобных применений и червяков и козявок заменить лицами более выразительными. Все это напоминает эпиграмму, помещенную в 32-м • "Лит. газ.". 	Привожу также и эту эпиграмму Баратынского:
 	 Он вам знаком. Скажите, кстати: 	 Зачем он так не терпит знати? 	 Затем, что он не дворянин. 	 Ага, нет действий без причин. 	 Но почему чужая слава 	 Его так бесит? Потому 	 Что славы хочется ему, 	 А на нее бог не дал права, 	 Что не хвалил его никто, 	 Что плоский автор он. Вот что.
 	Вторая заметка, напечатанная в начале августа, была следующего содержания: 	"Новые выходки противу так называемой литературной пашей аристократии столь же недобросовестны, как и прежние. Ни один из известных писателей, принадлежащих будто бы этой партии, не думал величаться своим дворянским званием. Напротив, "Северная пчела" помнит, кто упрекал поминутно г. Полевого тем, что он купец [конечно, Греч и Булгарин], кто заступился за него, кто осмелился посмеяться над феодальною нетерпимостию некоторых чиновных журналистов [конечно, Пушкин и Дельвиг]. При сем случае заметим, что если большая часть наших писателей дворяне, то сие доказывает только, что дворянство наше (не в пример прочим) грамотное: этому смеяться нечего. Если же бы звание дворянина ничего у нас не значило, то и это было бы вовсе не смешно. Но пренебрегать своими предками из опасения шуток г. г. Полевого, Греча и Булгарина не похвально, а не дорожить своими правами и преимуществами глупо. Не дворяне (особливо нерусские), позволяющие себе насмешки насчет русского дворянства, более извинительны. Но и тут шутки их достойны порицания. Эпиграммы демократических писателей XVIII столетия (которых, впрочем, ни в каком отношении сравнивать с нашими невозможно) приуготовили крики: "аристократов к фонарю", и ничуть не забавные куплеты с припевом: "повесим их, повесим". Avis aux lecteurs ". 	Вскоре по напечатании последней заметки, которая, казалось, была, равно как и первая, вполне согласна с тогдашним направлением нашего правительства, Дельвиг был потребован в III Отделение собственной канцелярии государя. Требования в это отделение были, конечно, неприятны в высшей степени каждому. Для Дельвига же эта неприятность увеличивалась необходимостью встать рано и немедля выехать из дома, что при его лени было ему невыносимо. В III Отделении бывший шеф жандармов граф Бенкендорф дал строгий выговор Дельвигу за означенные заметки и предупреждал, что он вперед за все, что ему не понравится в "Литературной газете" в цензурном отношении, будет строго взыскивать, и, между прочим, долго добивался, откуда Дельвиг знает песню " Les aristocrates а la lanterne ". Конечно, Бенкендорф не читал заметок, за которые выговаривал Дельвигу, а вызвал последнего по доносу Булгарина, бывшего тогда шпионом III Отделения и обязанного по этой должности доносить преимущественно на литераторов. В этом же случае Булгарин не только исполнял свои служебные обязанности, но и увлекался чувством ненависти к Дельвигу и желанием уничтожить его газету. 	Вообще III Отделение канцелярии государя было в то время очень придирчиво к печати, но эта придирчивость еще более усилилась со времени последней французской революции. 	Впоследствии еще раза два Бенкендорф призывал к себе Дельвига и выговаривал ему за статьи "Литературной газеты", не имевшие ничего противоцензурного, чего не допустил бы ни сам Дельвиг, потому что это было совершенно противно его понятиям, ни цензора газеты Щеглов и Семенов, из которых первый цензировал "Литературную газету" с ее начала до половины августа и снова после нижеописанной катастрофы с "Литературною газетою", а последний с половины августа до этой катастрофы, которая состояла в следующем. 	В настоящее время последние страницы газет легко пополняются объявлениями, печатание которых составляет одну из главных статей дохода издателей. В то же время, когда оставалось пустое место в конце газеты, встречалось затруднение, чем его пополнить. Так случилось и с номером "Литературной газеты", вышедшим в конце октября 1830 года. Ко времени печатания этого номера Дельвиг получил письмо из Парижа, в котором сообщалось четверостишие, напечатанное в конце газеты следующим образом: "Вот новые четыре стиха Казимира де-ла-Виня на памятник, который в Париже предполагается воздвигнуть жертвам 27, 28 и 29 июля:
 	France, dis-moi leurs noms. Je n'en vois parаоtre 	Sur ce funиbre monument; 	Ils ont vaincu si promptement 	Que tu fus libre avant de les connаоtre. 	[Франция, назови мне их имена. Я не вижу их на этом скорбном монументе; они победили столь стремительно, что ты стала свободна прежде, чем узнала их.]
 	Казалось, что в этом четверостишии нет ничего противоцензурного; но вышло совсем напротив. Правительство сделало распоряжение, чтобы ничего касающегося последней французской революции не появлялось в журналах, но не дало об этом знать журналистам, а только одним цензорам. В ноябре Бенкендорф снова потребовал к себе Дельвига, который введен был к нему в кабинет в присутствии жандармов. Бенкендорф самым грубым образом обратился к Дельвигу с вопросом: "Что ты опять печатаешь недозволенное?" 	Выражение ты вместо общеупотребительного вы не могло с самого начала этой сцены не подействовать весьма неприятно на Дельвига. Последний отвечал, что о сделанном распоряжении не печатать ничего относящегося до последней французской революции он не знал и что в напечатанном четверостишии, за которое он подвергся гневу, нет ничего недозволительного для печати. Бенкендорф объяснил, что он газеты, издаваемой Дельвигом, не читает, и когда последний, в доказательство своих слов, вынув из кармана номер газеты, хотел прочесть четверостишие, Бенкендорф его до этого не допустил, сказав, что ему все равно, что бы ни было напечатано, и что он троих друзей Дельвига, Пушкина и Вяземского уже упрячет, если не теперь, то вскоре, в Сибирь. Тогда Дельвиг спросил, в чем же он и двое других, названных Бенкендорфом, могли провиниться до такой степени, что должны вскоре подвергнуться ссылке и кто может делать такие ложные доносы. Бенкендорф отвечал, что Дельвиг собирает у себя молодых людей, причем происходят разговоры, которые восстановляют их против правительства, и что на Дельвига донес человек, хорошо ему знакомый. Когда Дельвиг возразил, что собирающееся у него общество говорит только о литературе, что большая часть бывающих у него посетителей или старее его, или одних с ним лет, так как ему всего 32 года от роду, и что он между знакомыми своими не находит никого, кто бы мог решиться на ложные доносы, Бенкендорф сказал, что доносит Булгарин и если он знаком с Бенкендорфом, то может и подавно быть знаком с Дельвигом. На возражение последнего, что Булгарин у него никогда не бывает, а потому он его не считает своим знакомым и полагает, что Бенкендорф считает Булгарина своим агентом, а не знакомым, Бенкендорф раскричался, выгнал Дельвига словами: "вон, вон, я упрячу тебя с твоими друзьями в Сибирь". 	Так, или почти так, происходила эта сцена, но она в общем виде верна. Дельвиг приехал домой смущенный, разогорченный и оскорбленный. Подобная сцена произвела бы такое же действие на каждого, но она еще сильнее действовала на Дельвига по впечатлительности его натуры и потому, что он был предан душою не только России, но государю и его правительству, никогда не вдаваясь в обсуждения дурных распоряжений последнего и замечая тем, кто при нем вдавался, что случалось весьма редко, в подобные осуждения, что трудно осуждать, не имея возможности знать всех подробностей делаемых распоряжений; а если и делаются ошибки, то это в натуре человека и что где, кто и когда их не делал. 	Немедленным последствием этой сцены было запрещение продолжать издание "Литературной газеты" и отставка цензора Семенова, который извинялся в сделанном им пропуске вышеозначенного четверостишия тем, что, хорошо зная о направлении Дельвига, который никогда не подведет цензора под ответственность, не обратил внимания на то, что четверостишие относилось к последней французской революции, а не к революции прошедшего столетия, о которой не упоминалось в сделанном правительством распоряжении. Извинение несколько странное ввиду того, что в предшествовавших четверостишию строках "Литературной газеты" именно были упомянуты дни 27, 28 и 29 июля "..." 	В Петербурге в 1831 1832 годах я чаще всего посещал единственный родственный мне дом дяди Гурбандта. "..." 	Из литературного знакомства я сохранил только дома Плетнева, Сомова и Деларю, а из лицеистов бывал у Яковлева и князя Эристова. У Сомова я читал все, что тогда появлялось нового в нашей литературе. У него же прочитал два новых стихотворения Пушкина: "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина". Патриотическое чувство было во мне до того восторженно и сердце так поражено смертию брата, что я, прочитав эти стихотворения, с первого раза их запомнил и не забыл до сего времени. На вечерах Плетнева я видал многих литераторов, и в том числе А. С. Пушкина и Н. В. Гоголя. Пушкин и Плетнев были очень внимательны к Гоголю. Со стороны Плетнева это меня нисколько не удивляло, он вообще любил покровительствовать новым талантам, но со стороны Пушкина это было мне вовсе непонятно. Пушкин всегда холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми, не аристократического круга и с талантами малоизвестными. Гоголь же тогда не напечатал еще своего первого творения "Вечера на хуторе близь Диканьки" и казался мне ничем более" как учителем в каком-то женском заведении, плохо одетым и ничем на вечерах Плетнева не выказывавшимся. Я и не подозревал тогда в нем великой его гениальности. 	Пушкин бывал иногда у Плетнева и с женою; видев меня у него на вечерах, он не приглашал меня к себе, и я у него не бывал. Гоголь жил в верхнем этаже дома Зайцева, тогда самого высокого в Петербурге, близь Кокушкина моста, а так как я жил в доме Дружинина, вблизи того же моста, то мне иногда случалось завозить его. По прошествии нескольких лет, когда уже была напечатана первая часть "Мертвых душ", я встретился с ним в Москве у сапожника Такс, у которого он очень хлопотал о том, чтобы сапоги ему были красиво сшиты, и в тот же день в Английском клубе, где мы сидели на одном диване. Не узнал ли он меня или не хотел узнать, но мы не говорили друг с другом как в этот раз, так и во все следующие наши встречи в Москве.
 Т. Д. ДЕМЬЯНОВА О ПУШКИНЕ И ЯЗЫКОВЕ
 	Поздно уже было, час двенадцатый, и все мы собирались спать ложиться, как вдруг к нам в ворота постучались, жили мы тогда с Лукерьей и Александрой да с дядей моим Антоном на Садовой, в доме Чухина. Бежит ко мне Лукерья, кричит: "Ступай, Таня, гости приехали, слушать хотят". Я только косу расплела и повязала голову белым платком. Такой и выскочила. А в зале у нас четверо приехало, трое знакомых (потому наш хор очень любили и много к нам езжало). Голохвастов Александр Войнович, Протасьев-господин и Павел Иванович Нащокин, очень был влюблен в Ольгу, которая в нашем же хоре пела. А с ним еще один, небольшой ростом, губы толстые и кудлатый такой... И только он меня увидел, так и помер со смеху, зубы-то белые, большие, так и сверкают. Показывает на меня господам: "Поваренок, кричит, поваренок!" А на мне, точно, платье красное ситцевое было, и платок белый на голове, колпаком, как у поваров. Засмеялась и я, только он мне очень некрасив показался. И сказала я своим подругам по-нашему, по-цыгански: "Дыка, дыка, на не лачо, таки вашескери!" Гляди, значит, гляди, как не хорош, точно обезьяна! Они так и залились. А он приставать: "Что ты сказала, что ты сказала?" "Ничего, говорю; сказала, что вы надо мною смеетесь, поваренком зовете". А Павел Войнович Нащокин говорит ему: "А вот, Пушкин, послушай, как этот поваренок поет!" А наши все в это время собрались; весь-то наш хор был небольшой, всего семь человек, только голоса отличные были, у дяди Александра такой тенор был, что другого такого я уж в жизнь больше не слыхивала. Романсов мы тогда мало пели, все больше русские песни, народные. Стеша, покойница, было мне всего 14 лет, когда померла она, так та, бывало, как запоет: "Не бушуйте вы, ветры буйные" или "Ах, матушка, голова болит", без слез слушать ее никто не мог, даже итальянская певица была, Каталани, так и та заплакала. Однако когда я уже петь начала, были в моде сочиненные романсы. И главный был у меня: "Друг милый, друг милый, с далека поспеши". Как я его пропела, Пушкин с лежанки скок он как приех
 ал, так и взобрался на лежанку, потому на дворе холодно было, и ко мне. Кричит: "Радость ты моя, радость моя, извини, что я тебя поваренком назвал, ты бесценная прелесть, не поваренок!" 	И стал он с тех пор к нам часто ездить, один даже частенько езжал, и как ему вздумается вечером, а то утром приедет. И все мною одной занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится. А мы все читали, как он в стихах цыган кочевых описал. И я много помнила наизусть и раз прочла ему оттуда и говорю: "Как это вы хорошо про нашу сестру, цыганку, написали!" А он опять в смех: "Я, говорит, на тебя новую поэму сочиню!" А это утром было, на масленице, и мороз опять лютый, и он опять на лежанку взобрался. "Хорошо, говорит, тут, тепло, только есть хочется". А я ему говорю: "Тут, говорю, поблизости харчевня одна есть, отличные блины там пекут, хотите, пошлю за блинами?" Он с первого раза побрезгал, поморщился. "Харчевня, говорит, грязь". "Чисто, будьте благонадежны, говорю, сама не стала бы есть". "Ну, хорошо, посылай, вынул он две красненькие, да вели кстати бутылку шампанского купить". Дядя побежал, все в минуту спроворил, принес блинов, бутылку. Сбежались подруги, и стал нас Пушкин потчевать: на лежанке сидит, на коленях тарелка с блинами, смешной такой, ест да похваливает: "Нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал", шампанское разливает нам по стаканам... Только в это время в приходе к вечерне зазвонили. Он как схватится с лежанки: "Ахти мне, кричит, радость моя, из-за тебя забыл, что меня жид-кредитор ждет!" Схватил шляпу и выбежал как сумасшедший. А я Ольге стала хвалиться, что Пушкин на меня поэму хочет сочинять. Ей очень завидно стало. "Я, говорит, скажу Нащокину, чтобы он просил его не на тебя, а на меня беспременно написать". Нащокин пропадал в ту пору из-за нее, из-за Ольги. Красавица она была и втора чудесная. Только она на любовь с ним не соглашалась, потому у ней свой предмет был, казак гвардейский, Орлов, богатейший человек; от него ребеночек у нее был. А отец его, как узнал, что он с цыганкой живет, вытребовал его домой, на Дон, из гвардии перевел. Он оттуда Оле жалкие письма писал, и на сыночка по две тысячи рублей посылал ей каждый год, а уехать с Дона боялся отца. Нащокина же дела очень плохи были, и Пушкин смеялся над ним: "Ты, говорит, возьми коромысло, два ведра молока нацепи на него и ступай к своей Ольге под окно; авось она над тобою сжалится". А Нащокин очень нашелся ему ответить на это: "Тебе, говорит, легко смеяться, напишешь двадцать стихов, столько же золотых тебе в руки, а мне каково? Действительно, говорит, одно остается, нацепить себе ведра на плечи". 	Однако тут он в скорости поправился как-то, и Ольга, также не дождавшись Орлова, склонилась к нему и переехала жить с ним на Садовую. Жили они там очень хорошо, в довольстве, и Пушкин, как только в Москву приедет, так сидьмя у них сидит, а брат его, Лев Сергеевич, так тот постоянно и останавливался у них на квартире. Я часто к ним хаживала, меня все они очень ласкали и баловали за мой голос, да и смирна я была всегда, обижать-то меня будто никто и не решался, не за что было!.. 	В каких же годах происходило все это? спросили старушку. 	А вот считайте: мне теперь шестьдесят пятый год пошел, а тогда двадцатый минул, значит, сорок пять лет назад будет; так я говорю? 	Так. В 1830 году, выходит, поэтому? 	Должно быть, так! Тут еще вскоре холера первая сделалась; не дай бог, что за время было, вспомнить страшно!.. К зиме все прошло, опять стали мы петь, и опять Пушкин в Москву приехал, только реже стал езжать к нам в хор. Однако нередко я видела его по-прежнему у Павла Войновича и Ольги. Стал он будто скучноватый, а все же по-прежнему вдруг оскалит свои большие белые зубы да как примется вдруг хохотать. Иной раз даже испугает просто, право! 	Тут узнала я, что он жениться собирается на красавице, сказывали, на Гончаровой. Ну, и хорошо, подумала, господин он добрый, ласковый, дай ему бог совет да любовь! И не чаяла я его до свадьбы видеть, потому, говорили, все он у невесты сидит, очень в нее влюблен. 	Только раз, вечерком, аккурат два дня до его свадьбы оставалось, зашла я к Нащокину с Ольгой. Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили, и в сени вошел Пушкин. Увидал меня из сеней и кричит: "Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!" поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так, будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: "Спой мне, говорит, Таня, что-нибудь на счастие; слышала, может быть, я женюсь?" "Как не слыхать, говорю, дай вам бог, Александр Сергеевич!" "Ну, спой мне, спой!" Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину!.. Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что мне спеть... Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору; потому у меня был свой предмет, женатый был он человек, и жена увезла его от меня, в деревне заставила на всю зиму с собой жить, и очень тосковала я от того. И, думаючи об этом, запела я Пушкину песню,
 она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру:
 	 Ах, матушка, что так в поле пыльно? 	 Государыня, что так пыльно? 	 Кони разыгралися... А чьи-то кони, чьи-то кони? 	 Кони Александра Сергеевича...
 	Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом то же передаю, и уж как быть, не знаю, глаз от струн не подыму... Как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребенок плачет... Кинулся к нему Павел Войнович: "Что с тобой, что с тобой, Пушкин?" "Ах, говорит, эта ее песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!.." И не долго он после того оставался тут, уехал, ни с кем не простился. 	И что же, баба, виделась ты с ним после того? 	Раз, раз всего потом довелось мне его видеть. Месяц, а может, и больше, после его свадьбы, пошла я как-то утром к Иверской, а оттуда в город, по площади пробираюсь. Гляжу, богатейшая карета, новенькая, четвернею едет мне навстречу. Я было свернула в сторону, только слышу громко кто-то мне из кареты кричит: "Радость моя, Таня, здорово!" Обернулась я, а это Пушкин, окно спустил, высунулся в него сам и оттуда мне ручкой поцелуи посылает... А подле него красавица писаная жена сидит, голубая на ней шуба бархатная, глядит на меня, улыбается. Уж и не знаю, право, что она об этом подумала, только очень конфузно показалось мне это в ту пору... 	Старушка рассмеялась, будто просияв вся от того воспоминания... 	Ну, а с Языковым как ты познакомилась? 	С Языковым? А познакомилась я с ним в самый день свадьбы Пушкина. Сидела я в тот день у Ольги. Вечером вернулся Павел Войнович, и с ним этот самый Языков. Белокурый был он, толстенький и недурной. Они там на свадьбе много выпили, и он совсем как не в своем уме был. Как увидал меня, стал мне в любви объясняться. Я смеюсь, а он еще хуже пристает; в ноги мне повалился, голову на колени мне уронил, плачет: "Я, говорит, на тебе женюсь. Пушкин на красавице женился, и я ему не уступлю, Фараонка", такой смешной он был. "Фараонка ты моя", говорит. "Так с первого разу увидали, и жениться уже хотите?" смеюсь я ему опять. А он мне на это: "Я тебя давно знаю, ты у меня здесь давно, на лоб себе показывает, во сне тебя видел, мечтал о тебе!.." И не понимала я даже, взаправду видал ли он меня где прежде или так он только, с хмелю... Павел Войнович с Ольгой помирают, глядя, как он ко мне припадает. Однако очень он меня тут огорчил... Увидал он у меня на руке колечко с бирюзою. "Что это за колечко у тебя, спрашивает, заветное?" "Заветное". "Отдай мне его!" "На что оно вам", говорю. А он опять пристал, сдернул его у меня с пальца и надел себе на мизинец. Я у него отнимать, он ни за что не отдает. "До гроба не отдам!" кричит. И как я ни плакала, со слезами молила, он не отдал. Павел Войнович говорит мне: "Оставь, отдаст, разве думаешь, он и в самом деле?" "..." Так и осталось у него мое колечко. "..." 	И так не отдал он тебе твоего колечка? спросили бабу. 	Отдал, батюшка, отдал! И опять же Пушкину, Александру Сергеевичу, за то спасибо! Павел Войнович Нащокин нажаловался ему на Языкова, что вот он как нехорошо со мною сделал. Александр Сергеевич и заступился за меня, заставил его перстенек мой Оле отдать. От нее я его назад и получила. "..." 	Старушка примолкла, опустила свои блестящие глаза на свои исхудалые пальцы, будто ища на них следа того заветного колечка, и глубоко вздохнула. 	А уж как мы все плакали по нем, по Александре Сергеевиче, встрепенулась она вдруг, когда узнали, что убили его, сердечного... Давно ведь это было... Лет сорок али больше будет?.. 	Слезы выступили у нее на ресницах. 	А меня-то когда господь приберет отсюда!.. Ох, как тяжко, как тяжко жить! И все бы, кажется, перенести можно, да вспоминать, вспоминать непереносимо!..
 П. И. ДОЛГОРУКОВ 35-й ГОД МОЕЙ ЖИЗНИ, ИЛИ ДВА ДНИ ВЕДРА НА 363 НЕНАСТЬЯ
 	КИШИНЕВ 1822 ГОДА
 	ГЕНВАРЯ

	11 	Сегодняшнее заседание прошло без большого шума. Обедал у Инзова. Во время стола слушали рассказы Пушкина, который не умолкал ни на минуту, пил беспрестанно вино и после стола дурачил нашего экзекутора. Жаль молодого человека. Он с дарованиями; но рассудок, кажется, никогда не будет иметь приличного ему места в сей пылкой головушке, а нравственности и требовать нечего. Может ли человек, отвергающий правила веры и общественного порядка, быть истинно добродетелен? не думаю. Пушкин прислан сюда, просто сказать, жить под присмотром. Он перестал писать стихи, но этого мало. Ему надобно было переделать себя и в отношении к осторожности, внушаемой настоящим положением, а это усилие, встречая беспрестанный отпор со стороны его свойства, живого и пылкого, едва ли когда ему, разве токмо по прошествии молодости, удастся. Вместо того чтобы прийти в себя и восчувствовать, сколько мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе, он всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому па свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России. Любимый разговор его основан на ругательствах и насмешках, и самая даже любезность стягивается в ироническую улыбку.

	18 	Присутствовал в Комитете с Лановым, который сегодня не шумел и не бранился, да и не на кого. Правитель канцелярии был вчера именинник и, видно, не выспался еще; секретарь один болен, а другой не приходил, и так мы с товарищем ни одной почти резолюции не подписали. Обедал у наместника. Пушкин, который за отъездом Орлова чаще стал ходить к Инзову, с нами же обедал и, по обыкновению своему, любезничал [ Пушкин умен и остер, но нравственность его в самом жалком положении. Нет ни к кому ни уважения, ни почтения. Все основано на удальстве, насмешках и ругательствах. Рассказывают, что за столом у генерала Орлова он отпустил ему, разгорячась: Vous raisonnez, Gйnйral, comme une vieille femme. Орлов на это отвечал: Pouchkine, vous me dites des injures; prenez garde а vous. ("Вы рассуждаете, генерал, как старая баба". "Пушкин, вы мне говорите дерзости, берегитесь"). Пушкин побледнел ].

	28 	Сегодня у наместника обедали два полковника здешней дивизии и разговор был о шанцах, редутах, ранцах и пр. и пр. Пушкин на днях выпустил стишки на моего товарища, и они уже пошли по рукам. Вот как он его ругает:
 	 Бранись, ворчи, болван болванов; [ У Ланова с Пушкиным произошла за столом в присутствии наместника ссора, и Пушкин вызвал Ланова на поединок, но товарищу было не до пистолетов. Он хотя и принял предложение и звал Пушкина к себе на квартеру, но приготовил несколько солдат, чтоб его высечь розгами. Это проведал Пушкин и написал свою эпиграмму. Наместник грозил запереть его. "Вы это можете сделать, отвечал Пушкин, но я и там себя заставлю уважать" ] 	 Ты не дождешься, друг мой Ланов, 	 Пощечин от руки моей. 	 Твоя торжественная рожа 	 На бабье гузно так похожа, 	 Что только просит киселей.

	29 	Принесли ко мне поутру печатную повестку от здешнего Библейского комитета с приглашением участвовать в сегодняшнем годовом собрании общества. Нетрудно было догадаться, что зов сей относился не к лицу моему, а к карману, который, по общему, часто ошибочному, предположению, нарочито широк должен быть у князей. Мне ехать туда не хотелось, но желание посмотреть на церемонию, на людей, послушать какие-нибудь речи, потолкаться между здешнею знатью зажгло, наконец, любопытство, и так как я притом рассчитывал, что десятью рублями на большой сходке легко можно будет отделаться, то и решился, послал за Манегою и вместе с ним отправился в так называемую митрополию (архиерейское подворье, где прежде жил митрополит Гавриил). Застали еще обедню, и на отходе ее слушали проповедь о блудном сыне , которую какой-то дюжий протопоп с напряжением всех сил, и душевных и телесных, по книге читал нам, между тем как Инзов внимал ей благоговейно, а Пушкин смеялся. Из церкви пошли мы в комнаты архиерея, и тут у него началось присутствие, составленное из знатнейшего здешнего духовенства и первостатейных чиновников города. Собрание открылось чтением отчета за 1821 год, который тут же был подписан г.г. присутствующими. Потом провозгласили товарища моего и Худобашева директорами. Певчие пели концерт, а старые директора, слоняясь по углам с лоскутками белой бумаги, вынуждали так называемые добровольные пожертвовании . Собрание уже оканчивалось, и я хотел пристойным образом удалиться, как вдруг Инзов, заметя меня, подозвал к себе и предложил в директоры. Выбрали и поздравили, а я, проворчав несколько слов о чести, мне оказываемой, принужден был по примеру других подписаться в члены временные и ежегодные и внести 35 рублей. Жаль было денег!
 	ФЕВРАЛЯ

	20 	У Аккерманского въезда против манежа, в котором Орлов давал нам завтрак в первый день Нового года, сегодня происходила торговая казнь. Секли кнутом четырех солдат Камчатского полка [ должно быть, Охотского, как видно из последствия приказа, отданного Орловым по дивизии ]. Они жаловались Орлову на своего капитана, мучившего всю роту нещадно, и сами, наконец, уставши терпеть его тиранство, вырвали прутья, коими он собирался наказывать их товарищей. Вот, как говорят, вся их вина, названная возмущением и буйством, Орлов, отъезжая в Киев, отдал в приказе по своей дивизии о предании к суду нескольких офицеров за жестокое с солдатами обращение. В отсутствие его Сабанеев, в пику ли ему или в намерении жестокими и сильными примерами удержать войско в должном повиновении, решил участь подсудимых солдат. При собрании всего находящегося налицо здесь войска, тысяч около двух, прочитали преступникам при звуке труб и литавр сентенцию военную, вследствие коей дали первому 81, а прочим трем по 71 удару. Стечение народа было большое; многие дамы не стыдились смотреть из своих колясок. И меня привлекло любопытство, но едва имел я столько духу, чтобы несколько раз взглянуть издали на экзекуцию. Одно приготовление ужасно, и если подумаешь, что иной подвергается такой казни по оговору или ослеплению судей, то невольно содрогнешься о лютости человеков. Имеющие власть приговаривать к смерти и истязанию должны бы быть люди отличного ума и нравственности, а не всякая сволочь, какая у нас сидит в Уголовной палате, да и аудиторы что иное суть как секретари полковые, раболепствующие командирам и не имеющие ни души, ни голоса. При мне сняли с плахи первого солдата, едва дышащего, и хотели накрыть военною шинелью [ этот и другой его товарищ через двое суток померли ]. Всякий понесший уже наказание преступник вселяет сожаление, но полковой командир Соловкин закричал: "Смерть военная, не надобно шинели, пусть в одной везут рубахе". На другом конце солдат прос
 той не мог быть равнодушным зрителем. Он упал, и его вынесли за фрунт.

	23 	Начальник главного штаба 2-ой армии, генерал-майор Киселев, приехавший сюда из Тульчина по делам службы, обедал у наместника. Сверх обыкновенных лиц приглашены были губернатор и правитель канцелярии наместничьей Криницкий; лишняя сволочь за теснотою ретировалась в свои норы. Нас избранных осталось пятнадцать человек, и мы удостоились лицезрения г. Киселева, который, как редкий метеор, блистал в сонмище кишиневских тусклых планет. Сей напыщенный своим званием, достоинствами и богатством (юноша, можно сказать, между именитыми витязями) с видом покровительства и снисхождения обращал речь свою к маленькому губернатору, который стоял перед ним как приказный и токмо хлопал глазами. Мне удалось поймать несколько слов, кинутых мимоходом, и той же чести удостоился Пушкин. Прочие в том числе и товарищ, не были вовсе замечены. Мы все молчали, кроме Стойковича, который занимал своими рассказами превосхдительного, а сей, отпустив несколько слов за столом и переговорив с наместником в кабинете, отправился на свою квартеру. У Инзова с сегодняшнего дня начали готовить скоромное.
 	МАРТА

	8 	Пушкину объявлен домовой арест за то, что прибил одного знатного молдавана, не хотевшего с ним выйти на поединок. Сцена, как сказывают, происходила в доме вице-губернатора, который вместе с бригадным командиром Пущиным приглашены были к наместнику для объяснения по сему предмету. В городе носятся разные слухи. Будто бы Орлов не будет назад, а прямо поедет в Петербург, что в приказе, данном им по дивизии, вовсе запрещено бить солдат, что с некоторого времени строго стали примечать за иностранцами, которых здесь довольно много. За несколько недель тому назад отвезли в крепость молодого майора Раевского. Ему поручена была здешняя военная кола по методе Ланкастера, и у него нашли какие-то тетради. Отправил сегодня поверенного для открытия и поимки беглых людей.

	9 	...Погода сегодня была прекрасная, и наместник до обеда занимался в своей маленькой оранжерее, которую он прошлою осенью выстроил у большого дома, оставленного им по случаю бывшего 5 ноября сильного землетрясения. Я между тем прогуливался с Стойковичем, Худобашевым и Манделем, и мы заходили к Пушкину, который скорыми шагами размеривал свою комнатку, обрадовался, увидя нас, смеялся беспрестанно и спрашивал, надолго ли его засадили. У дверей поставлен часовой. Его, однако ж, пускают в сад и на двор, и, исключая молдаван, всякий может с ним видеться. 	Историю нашего молодого поэта рассказывают следующим образом. За несколько времени перед сим имел он поединок с шефом 31-го Егерского полка Старовым. Поссорились они за дрянь, и оба выстрелили на воздух. Происшествие тогда же разнеслось по городу, и скоро об нем забыли, исключая двух или трех молдаван, у которых оно осталось в памяти. В прошедшее воскресенье на маленькой вечеринке у молдаванки Богдан дочь ее г-жа Балш, вмешавшись в разговоры и суждения насчет удовлетворения, каковое требовать должен брат ее мужа Янко Балш за причиненные ему побои, сказала Пушкину, вызвавшемуся отмстить честь обиженного: "Vous vous defendez assez mal vous мкме" [ вы и себя-то плохо защищаете ] и пр. Пушкин, любя страстно женский пол, а в особенности, как полагают, г-жу Балш, забыл на ту минуту все, бросился к мужу ее Теодарашке Балш, который играл в карты, и объявил, что ему надобно за жену драться. Сей не знал, на что ему решиться. Но когда сама жена стала жаловаться па Пушкина, то и его забрало в очередь. Полетели ругательства. Молдаван рассвирепел, называл Пушкина Jean f... [ трусом ] ссылочным и пр. Сцена, как рассказывали мне очевидцы, была ужаснейшая. Балш кричал, содомил, старуха Богдан упала в обморок, беременной вице-губернаторше приключилась истерика, гости разбрелись по углам, люди кинулись помогать лекарю, который тотчас явился со спиртами и каплями, оставалось ждать еще ужаснейшей развязки, но генерал Пущин [ Пущин, молодой генерал, гроссмейстер здешних масонов, говорит хорошо по-французски, знает le bon ton, умеет посмеяться на чужой счет, не верит христианскому закону, но, впрочем, человек не злобный ] успел все привести в порядок и, схватив Пушкина, увез с собою. Об этом немедленно донесли наместнику, который тотчас велел помирить ссорящихся. Вчера поутру свели их в доме вице-губернатора. Балш начал просить прощения, извиняясь похмельем, по Пушкин, вместо милости и пощады, выхватил заряженный пистолет и, показывая оный, сказал Бал
 шу: "Вот как я хотел с вами разделаться. Здесь уже не место". При сих словах, положив пистолет обратно в карман, он ударил его в щеку. Их тотчас розняли, и Пушкин потом приехал к генералу, который мыл ему голову в кабинете и после обеда отправил его с адъютантом под арест. Несмотря на зверский его поступок, многие винят Балша. По общему признанию, в молдаванах нет ни доброты, ни честности, ни благородства.

	12 	По случаю сегодняшнего торжественного дня ездил поздравлять наместника и был в митрополии у обедни, которая продолжалась около двух часов. Остаток дня не замечателен. У наместника обедали домашние. После обеда я прогуливался в городе. Время прекрасное. Везде уже выступила трава, и деревья начали распускаться. Ввечеру была иллюминация. В некоторых местах зажжены смоляные бочки, а в домиках стоят свечи на окошках. Зарево издали походит на несколько пожаров в городе. Пушкин присылал ко мне сегодня просить батюшкиных сочинений. Я сам ходил под вечер навестить его вместе с Литкою, но не имел никакого в беседе его удовольствия. Ум пылкий, не основанный на правилах разума и нравственности, пленять не может.

	19 	Разговор с Стойковичем и Манегою о настоящем положении политических дел в Европе. В Испании беспрестанно более и более сжимается власть королевская. Эту землю можно почитать рассадником неблагонамеренных к нынешним правительствам умов. Нет уже против них твердого оплота: религия слабеет, сама мораль приноравливается к духу времени.

	23 	У наместника обедал Яновский, и разговор был о Грузии. От него я заходил к Пушкину и нашел его похудевшим. Он жалуется на болезнь, а я думаю, что его мучает одна скука. На столе много книг, но все это не заменит милую неоцененную свободу. В двадцать лет очень тяжело хоть два дни посидеть на одном месте и смотреть в окошко или пройтиться несколько раз на голом холме. Несмотря на свое заточение, Пушкин мне не завидует. Он сказал мне на счет моих беспрерывных занятий: "Je voudrais rester enferмй toute ma vie plutфt que de travailler pendant deux heures а une affaire pour laquelle il faudrait rйроndre" [ я предпочел бы остаться запертым всю жизнь, чем работать два часа над делом, в котором нужно отчитываться ].

	27 	По приглашению Инзова начал говеть с ним вместе. У него бывает заутреня, к обедне хожу в собор (или, лучше сказать, в русскую церковь, ибо здесь все прочие молдаванские), а к вечерне в свой молдаванской приход.

	28 	Пушкин говеет вместе с нами. По окончании заутрени наместник объявил ему свободу, и он, как птичка из клетки, порхнул из генеральского кабинета на улицу искать прежних рассеяний и удовольствия в кругу своих приятелей... [ Балш подавал просьбу наместнику, но сей, как говорят, помирил его с Пушкиным. ]
 	АПРЕЛЯ

	1 	Пушкин спорил за столом с наместником на счет нынешней нравственности и образа жизни. Он защищал новые правила, новые обычаи, Инзов, напротив, воздавал хвалу старым и доказывал их превосходство. Вчера отправился обратно в свои поместья отставной сенатор гр. Северин Осип. Потоцкий [ рассказывали мне, что между Потоцким и Пушкиным был спор за столом у Инзова, и первый уступил последнему. Заметили Пушкину, что он жарко оспоривал сенатора, и он на это отвечал: 	"Eh quoi, si Pototsky n'aurait pas сйdй je lui aurais donnй un soufflet" (Вот еще! Если бы Потоцкий не уступил, я дал бы ему пощечину) ], приезжавший сюда на несколько дней по собственным делам своим.

	8 	...ввечеру ходил прогуливаться на Булгарею. Так называют отдаленнейшее предместие Кишинева, населенное большею частию болгарскими выходцами. Тут поставлены в двух местах качели, а у Бендерского выезда происходила борьба. Двое нагих схватываются и пробуют свою силу, Не видал я кулачных боев, но уверен, что эта забава должна быть гораздо предпочтительнее нашей российской потехи. Там подбивают глаза, сворачивают скулы, потрясают внутренние суставы, здесь, напротив, одна ловкость, гибкость и проворство дают победу. Борцы употребляют особенную хитрость одолеть друг друга: то стараются опрокинуть посредством потеряния перевеса, то лягут один против другого и ищут решить превосходство сил руками и грудью. Побежденный валяется в пыли, победителя подымают кверху. Народ приветствует его криком, господа кидают ему деньги [ во время борьбы двое играют на волынке ]. Не заметил я ни во время борьбы, ни по окончании оной какого-нибудь ожесточения или драки. Правда, что у одного пошла кровь носом, но не от удара, а от чрезвычайного напряжения сил. Он отдохнул несколько минут и потом опять вступил в бой с другим болгаром. Зрителей трудно унять. Один полицейский служитель махал саблею, двое болгар беспрестанно отгоняют народ прутиками, стараясь расширить круг, который, однако ж, все становится теснее по мере умножения любопытства. Пушкин был также в числе зрителей. Ему драка очень понравилась, и он сказал мне, что намерен учиться этому искусству.

	7 	Диспут у генерала между Стойковичем и Пушкиным насчет грамматических несогласий в русском языке. Пушкин утверждал, что висящий меч, спящий человек не означает полного, совершенного действия. Стойкович полагал, напротив, что глагол: висящий, спящий, подразумевает слова: который висит, который спит. Далее рассуждали они о несовершенствах нашего правописания. Например, двенадцать, седло и пр. тому подобные слова надлежало бы писать без буквы "ять", ибо говорят двоенадесять, оседлость. Давнопрошедшее писывал, хаживал должно производить от глаголов писывать, хаживать, а не писать и ходить, поелику слово писывал означает действие многократно совершенное, каковое не заключается в начальном наклонении глагола писать. Пушкин приводил свои доводы с жаром, Стойкович с умеренностию, и, к счастию, не дошло у них ни до каких колкостей.

	15 	...Пушкин рассуждал за столом о нравственности нашего века, отчего русские своего языка гнушаются, отчизне цепы не знают, порочил невежество духовенства; говорил с жаром, но ничего не выпустил нового. Мы все слушали со вниманием.

	20 	...В городе разнеслась молва, что бригадный командир Пущин отставлен. Он просил отпуска и вместо того получил совершенное увольнение. Долой генеральские эполеты. Полагают, что все это последствия сабанеевского гнева на 16-ю дивизию, а отчасти и меры, предпринимаемые против либералистов.

	23 	Пущин и Пушкин обедали у наместника, и оба за столом шутили. Инзов говорил мало и, как я мог заметить, принял их с притворною ласкою...

	28 	...Генерал Пущин объявил себя несостоятельным к платежу долгов, и пожитки его продавали сегодня с публичного торга за бесценок [ Пущин вскоре после продажи вещей своих отправился в Одессу, а оттуда полагает ехать в Париж. Хорошо, у кого деньги останутся. Можно еще поездить после худой отставки и потопить свое горе в различных рассеяниях. Пушкин в бытность Орлова и Пущина почти вовсе не ходил к Инзову. Теперь редкий день у него не обедает. Старик его ласкает, и я уверен даже, что предпочитает его многим другим, несмотря на то что Пушкин прежде так пренебрегал им ].

	30 	Обедал у наместника полковник артиллерийский Эйсмонт моих лет и обвешан орденами. Рассказывают, что, будучи при князе Яшвиле, он много выиграл по службе от чрезвычайного угождения сладострастию сего начальника, который, вместо наложниц, держал адъютантов. Теперь Эйсмонт смеется над молвою, имеет хороший чин, знаки отличия и, как слышно, готовится быть зятем князю Суццо. Пушкин и он спорили за столом на счет рабства наших крестьян. Первый утверждал с горячностию, что он никогда крепостных за собою людей иметь не будет, потому что не ручается составить их благополучие, и всякого владеющего крестьянами почитает бесчестным, исключая отца своего, который хотя честен, но не имеет па этот счет одинаких с ним правил. Эйсмонт ловил Пушкина на словах, но не мог выдержать с ним равенства в состязании. Что принадлежит до наместника, то он слушал и принимался также опровергать его, но слабо и более шутками, нежели доводами сильными и убедительными. Я не охуждаю с своей стороны таковых диспутов, соглашусь даже и в том, что многие замечания Пушкина справедливы, да и большая часть благомыслящих и просвещенных людей молча сознаются, что деспотизм мелких наших помещиков делает стыд человечеству и законам, но не одобряю привычки трактовать о таких предметах на русском языке. Пушкин ругает правительство, помещиков, говорит остро, убедительно, а за стульями слушают и внимают соблазнительным мыслям и суждениям...
 	МАИЯ

	27 	За столом у наместника Пушкин, составляя, так сказать, душу нашего собрания, рассказывал по обыкновению разные анекдоты, потом начал рассуждать о Наполеонове походе, о тогдашних политических переворотах в Европе, и, переходя от одного обстоятельства к другому, вдруг отпустил нам следующий силлогизм: "Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх". Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор па другие предметы.
 	ИЮНЯ

	17 	У наместника обедал статский советник Эльфельд, занимающийся здесь поручениями по горной части. Имея, может быть, достаточные сведения в собственной своей науке, он хотел отличить себя рассуждениями и о других предметах, как, например, о торговле нашей с англичанами, о философии нынешнего века, болтая много, и все утверждал решительно. Пушкин, не уступая также в способности обнять все и судить обо всем, сразился с ним и довольно основательно опровергал некоторые его заключения.
 	ИЮЛЯ

	20 	Наместник ездил сегодня на охоту с ружьем и собакою. В отсутствие его накрыт был стол для домашних. за которым и я обедал с Пушкиным. Сей последний, видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Охота взяла переводчика Смирнова спорить с ним, и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли.

	21 	История Пушкина с отставным офицером Рутковским. Офицер этот служил некогда под начальством Инзова и по приглашению его приехал сюда для определения к месту. Сегодня за столом зашел между прочим разговор о граде, и Рутковский утверждал, что он помнит град весом в 3 фунта. Пушкин, злобясь на офицера со вчерашнего дни, стал смеяться его рассказам, и сей, вышед из терпения, сказал только: "Если вам верят, почему же вы не хотите верить другим". Этого было довольно. Лишь только успели встать из-за стола, и наместник вышел в гостиную, началось объяснение чести. Пушкин назвал офицера подлецом, офицер его мальчишкой, и оба решились кончить размолвку выстрелами. Офицер пошел с Пушкиным к нему, и что у них происходило, это им известно. Рутковский рассказал, что на него бросились с ножом, а Смирнов, что он отвел удар Пушкина; но всего вернее то, что Рутковский хотел вырвать пистолеты и, вероятно, собирался с помощью прибежавшего Смирнова попотчевать молодого человека кулаками, а сей тогда уже принялся за нож. К счастию, ни пуля, ни железо не действовали, и в ту же минуту дали знать наместнику, который велел Пушкина отвести домой и приставить к дверям его караул [ Пушкин заслужил большее наказание, но и офицер не совсем прав, однако ж ему, кажется, и выговора не сделали ]. Сильная гроза ночью.

	26 	Пушкин опять выпущен из-под ареста, вероятно, по ходатайству возвратившегося из Москвы бригадного генерала Болховского. Теперь он, верно, долго не покажется у наместника.
 Н. А. ДУРОВА ИЗ ПОВЕСТИ "ГОД ЖИЗНИ В ПЕТЕРБУРГЕ"
 	Прежде, нежели решилась я везти в столицу огромную тетрадь своих записок на суд и распоряжение Александра Сергеевича Пушкина, в семье моей много было планов и толкований о том, как это покажется публике, как примут, что скажут?.. Брат мой приходил в восторг от одной мысли, какое действие произведет на публику раскрытие тайны столь необычайного происшествия, но, видя, что я не разделяю его уверенности, старался ободрить и вразумить меня примером. 	"Вы представьте себе, говорил он, что я, по какому-нибудь случаю, надел в юности женское платье и оставался в нем несколько лет, живя в кругу дам и считаясь всеми за даму, не правда ли, что описание такого необыкновенного случая заинтересовало бы всех, и всякий очень охотно прочитал бы его; всякому любопытно было бы знать, как я жил, что случалось в этом чуждом для меня мире, как умел так подделаться к полу, которого роль взял на себя?.. Одним словом, описание этой шалости, или вынужденного преобразования, разобрали б в один месяц, сколько б я ни напечатал их... А история вашей жизни должна быть несравненно занимательнее". 	Долго было бы описывать все доводы брата моего, которыми он старался передать мне свои надежды на успех, и хотя я иногда увлекалась его красноречивыми описаниями, но чаще недоверие к себе брало верх над всем, что он ни представлял мне. Я думала, что буду очень смешна, появившись в Петербург с ничтожными записками для того, чтоб их напечатать. 	"Не смею подумать, Александр Сергеевич! писала я к славному поэту. Не смею подумать представить глазам света картину воинственной жизни моей иначе, как под покровительством гения вашего". 	"Посылаю вам несколько листков моих записок, и если вы найдете, что можно мне показать их свету, не опасаясь обвинения в дерзкой самонадеянности, то в таком случае сделайте мне честь напечатать их в вашем "Современнике". Но если они таковы; какими кажутся мне самой, пришлите их обратно". 	Я получила ответ, исполненный вежливости и похвал, и сверх этого предложение руководствовать в сем случае моею неопытностию. Такая радостная весть!.. Такое лестнее одобрение от одного из первых поэтов в Европе чуть не вскружило мне головы! мною овладело такое ж восхищение, какое испытывала еще в детстве, когда могла бегать в поле без надзора. 	Теперь нерешимость моя исчезла, и я так же, как и брат мой, начала основывать кое-какие надежды на успех моих записок.
 	"..." На новой квартире своей я живу под облаками; мне достался номер в четвертом этаже!.. Что подумает Александр Сергеевич, когда увидит, сколько лестниц надобно будет пройти ему?.. Однако ж нечего делать!.. К лучшим номерам приступу нет, по крайности для меня, потому что у меня осталось только двести рублей, а в виду ничего еще покамест; хорошо, если Пушкин отдаст мне мою тысячу рублей теперь же, а если нет?.. 	Я написала к Александру Сергеевичу коротенькую записочку, в которой уведомляла его просто, что я в Петербурге, квартирую вот тут-то. 	На другой день, в половине первого часа, карета знаменитого поэта нашего остановилась у подъезда; я покраснела, представляя себе, как он взносится с лестницы на лестницу и удивляется, не видя им конца!.. но вот отворилась дверь в прихожую!.. я жду с любопытством и нетерпением!.. отворяется дверь, и ко мне... но это еще пока мой Тишка; он говорит мне шепотом и вытянувшись: "Александр Сергеевич Пушкин!" "Проси!.." Входит Александр Сергеевич!.. к этим словам прибавить нечего!.. 	Я не буду повторять тех похвал, какими вежливый писатель и поэт осыпал слог моих записок, полагая, что в этом случае он говорил тем языком, каким обыкновенно люди образованные говорят с дамами... Впрочем, любезный гость мой приходил в приметное замешательство всякой раз, когда я, рассказывая что-нибудь относящееся ко мне, говорила: "был!... пришел!... пошел!... увидел!..." Долговременная привычка употреблять "ъ" вместо "а" делала для меня эту перемену очень обыкновенною, и я продолжала разговаривать, нисколько не затрудняясь своею ролею, обратившеюся мне уже в природу! Наконец Пушкин поспешил кончить и посещение и разговор, начинавшийся делаться для него до крайности трудным. 	Он взял мою рукопись, говоря, что отдаст ее сейчас переписывать; поблагодарил меня за честь, которую, говорил он, я делаю ему, избирая его издателем моих записок, и, оканчивая обязательную речь свою, поцеловал мою руку!.. Я поспешно выхватила ее, покраснела и уже вовсе не знаю для чего сказала: "Ах, боже мой! Я так давно отвык от этого!" На лице Александра Сергеевича не показалось и тени усмешки, но полагаю, что дома он не принуждал себя и, рассказывая домашним обстоятельства первого свидания со мною, верно, смеялся от души над этим последним восклицанием. 	28-е мая. "Что вы не остановились у меня, Александр Андреевич? спрашивал меня Пушкин, приехав ко мне на третий день. Вам здесь не так покойно; не угодно ли занять мою квартиру в городе?.. я теперь живу на даче". 	"Много обязан вам, Александр Сергеевич, и очень охотно принимаю ваше предложение. У вас, верно, есть кто-нибудь при доме?" 	"Человек, один только; я теперь заеду туда, прикажу, чтоб приготовили вам комнаты". 	Он уехал, оставя меня очарованною обязательностию его поступков и тою честию, что буду жить у него, то есть буду избранным гостем славного писателя. 	30-го мая. Сегодня принесли мне записку от Александра Сергеевича; он пишет, что прочитал всю мою рукопись, к этому присоединил множество похвал и заключил вопросом: переехала ль я на его квартиру, которая готова уж к принятию меня. 	Я послала своего лон-лакея, которого необходимо должна была нанять, потому что мой Тишка из всякой откомандировки, хотя б она поручалась ему на рассвете, возвращался непременно по закате солнца; послала узнать, можно ли переехать в дом, занимаемый Александром Сергеевичем Пушкиным? и получила очень забавный ответ, что квартира эта не только не в моей власти, но и не во власти самого Александра Сергеевича; что как он переехал на дачу и за наем расплатился совсем, то ее отдали уже другому. 	Я не знала, что подумать о такой странности, и рассудила, что лучше вовсе не думать об ней. Отписала к Пушкину о разрушении надежд моих на перемещение; поблагодарила его за благосклонный отзыв о записках моих и просила его поправить, где найдет нужным: "Вы, как славный живописец, который двумя или тремя чертами кисти своей делает из карикатурного изображения небесную красоту, можете несколькими фразами, несколькими даже словами дать моим запискам ту занимательность, ту увлекательность, ту чарующую гармонию, по которым ваши сочинения узнаются среди миллиона других". 	Я не льстила, писавши это. Дышу презрением к этому низкому способу выигрывать расположение людей, и к тому ж я более способна сказать колкость, нежели лесть, но в отношении к дарованиям славного поэта я точно так думала, как писала, и всегда считала, что он из скромности только подписывается под своими стихотворениями, но что они вовсе не имеют в этом надобности, что их можно узнать и без подписи. 	Отправив записку, я отправилась и сама взглянуть на те места, в которых жила четыре года.
 	Александр Сергеевич приехал звать меня обедать к себе. 	Из уважения к вашим провинциальным обычаям, сказал он, усмехаясь, мы будем обедать в пять часов. 	В пять часов?.. в котором же часу обедаете вы, когда нет надобности уважать провинциальных привычек? 	В седьмом, осьмом, иногда и девятом. 	Ужасное искажение времени! никогда б я не мог примениться к нему. 	Так кажется; постепенно можно привыкнуть ко всему. 	Пушкин уехал, сказав, что приедет за мною в три часа с половиною. 	С ужасом и содроганием отвратила я взор свой от места, где несчастные приняли достойно заслуженную ими казнь!.. Александр Сергеевич указал мне его. 	Искусственная природа бывает иногда так же хороша, как и настоящая. Каменный остров, где Пушкин нанимает дачу, показался мне прелестен. 	С нами вместе обедал один из искренних друзей Александра Сергеевича, господин П"летнев" да три дамы, родственницы жены его; сама она больна после родов и потому не выходила. 	За столом я имела случай заметить странность в моем любезном хозяине; у него четверо детей, старшая из них, девочка лет пяти, как мне казалось, сидела с нами за столом; друг Пушкина стал говорить с нею, спрашивая, не раздумала ль она идти за него замуж? "Нет, отвечало дитя, не раздумала". "А за кого ты охотнее пойдешь, за меня или за папеньку?" "За тебя и за папеньку". "Кого ж ты больше любишь, меня или папеньку?" "Тебя больше люблю и папеньку больше люблю". "Ну а этого гостя, спросил Александр Сергеевич, показывая на меня, любишь? хочешь за него замуж?" Девочка отвечала поспешно: "Нет, нет!" При этом ответе я увидела, что Пушкин покраснел... неужели он думал, что я обижусь словами ребенка?.. Я стала говорить, чтоб прервать молчание, которое очень некстати наступило за словами девочки: "Нет, нет!" и спросила ее: "Как же это! Гостя надобно бы больше любить". Дитя смотрело на меня недоверчиво и наконец стало кушать; тем кончилась эта маленькая интермедия!.. но Александр Сергеевич!.. отчего он покраснел?.. или это уже верх его деликатности, что даже и в шутку, даже от ребенка не хотел бы он, чтоб я слышала что-нибудь не так вежливое?.. или он имеет странное понятие о всех живущих в уездных городах?
 	15-го июля. Сегодня опять был у меня Александр Сергеевич; он привез с собою мою рукопись, переписанную так, чтоб ее можно было читать: я имею дар писать таким почерком, которого часто не разбираю сама, и ставлю запятые, точки и запятые вовсе некстати, а к довершению всего у меня везде одно "е". 	Отдавая мне рукопись, Пушкин имел очень озабоченный вид; я спросила о причине. "Ах, у меня такая пропасть дел, что голова идет кругом... позвольте мне оставить вас; я должен быть еще в двадцати местах до обеда". Он уехал. 	Две недели Александр Сергеевич не был у меня; рукопись моя лежит!.. пора бы пустить ее в дело. Я поехала сама на дачу к Пушкину его нет дома. 	"Вы напрасно хотите обременить Пушкина изданием ваших записок, сказал мне один из его искренних друзей, и именно тот, с которыми вместе обедала. Разумеется, он столько вежлив, что возьмется за эти хлопоты, и возьмется очень радушно, по поверьте, что это будет для нет о величайшим затруднением; он с своими собственными делами не успевает управиться, такое их множество, где же ему набирать дел еще и от других!.. Если вам издание ваших записок к спеху, то займитесь ими сами или поручите кому другому". 	Мне казалось, что Александр Сергеевич был очень доволен, когда я сказала, что боюсь слишком обременить его, поручая ему издание моих записок, и что прошу его позволить мне передать этот труд моему родственнику. Вежливый поэт сохранил, однако ж, обычную форму в таких случаях. Он отвечал, что брался за это дело очень охотно, вовсе не считая его обременением для себя; но если я хочу сделать эту честь кому другому, то он не смеет противиться моей воле. "Впрочем, прибавил он, прошу вас покорнейше во всем, в чем будете иметь надобность в отношении к изданию ваших записок, употреблять меня, как одного из преданнейших вам людей". 	Так-то я имела глупость лишить свои записки блистательнейшего их украшения... их высшей славы имени бессмертного поэта! Последняя ли уже это глупость?.. Должна быть последняя, потому что она уже самая крупная!.. 	Записки мои печатаются! Но я ни о чем так мало не думаю, как о них, и ни от чего не ожидаю так мало пользы, как от них!.. 	Не тою дорогою пошла я, которою надобно было идти!.. Теперь я вижу ее... Ах, как она была б выгодна для меня... теперь светло вокруг меня, но поздно!..
 Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН ИЗ ДНЕВНИКА
 	1829. 10 декабря. Пушкин, писатель, ведет беседу очаровательным образом без притязаний, с увлечением и огнем; невозможно быть более некрасивым это смесь наружности обезьяны и тигра; он происходит от африканских предков и сохранил еще некоторую черноту в глазах и что-то дикое во взгляде. 	1830. 13 января. Вчера 12-го мы доставили себе удовольствие поехать в домино и масках по разным домам. Нас было восемь маменька, Катрин "гр. Е. Ф. Тиренгаузен", г-жа Мейендорф и я, Геккерн, Пушкин, Скарятин и Фриц "Лихтенштейн". Мы побывали у английской посольши, у Лудольфов и у Олениных. Мы очень позабавились, хотя маменька и Пушкин были тотчас узнаны, и вернулись ужинать к нам. Был прием в Эрмитаже, но послы были там без своих жен. 	1830. 11 августа. Вяземский уехал в Москву и с ним Пушкин, писатель; он приезжал сюда на некоторое время, чтобы устроить дела, а теперь возвращается, чтобы жениться. Никогда еще он не был таким любезным, таким полным оживления и веселости в разговоре невозможно быть менее притязательным и более умным в манере выражаться. 	1831. 21 мая. Пушкин приехал из Москвы и привез свою жену, но не хочет еще ее показывать. Я видела ее у маменьки это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие черты, красивые черные волосы. Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства. 	1831. 25 октября. Госпожа Пушкина, жена поэта, здесь "у Фикельмонов" впервые явилась в свете; она очень красива, и во всем ее облике есть что-то поэтическое ее стан великолепен, черты лица правильны, рот изящен и взгляд, хотя и неопределенный, красив; в ее лице есть что-то кроткое и утонченное; я еще не знаю, как она разговаривает, ведь среди 150 человек вовсе не разговаривают,
 но муж говорит, что она умна. Что до него, то он перестает быть поэтом в ее присутствии; мне показалось, что он вчера испытывал все мелкие ощущения, все возбуждение и волнение, какие чувствует муж, желающий, чтобы его жена имела успех в свете" 	1831. 12 ноября. Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Она носит на челе печать страдания. Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется, и весь ее облик как будто говорит: "Я страдаю". Но и какую же трудную предстоит ей нести судьбу быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин! 	1832. Сентябрь. Госпожа Пушкина, жена поэта, пользуется самым большим успехом; невозможно быть прекраснее, ни иметь более поэтическую внешность, а между тем у нее немного ума и даже, кажется, мало воображения. 	1832. 17 ноября. Графиня Пушкина "Э. К. Мусина-Пушкина" очень хороша в этом году, она сияет новым блеском благодаря поклонению, которое ей воздает Пушкин-поэт. 	1832. 21 ноября. Самой красивой вчера была, однако ж, Пушкина, которую мы прозвали поэтической, как из-за ее мужа, так и из-за ее небесной и несравненной красоты. Это образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием творца. 	1837. 29 января. Сегодня Россия потеряла своего дорогого, горячо любимого поэта Пушкина, этот прекрасный талант, полный творческого духа и силы! И какая печальная и мучительная катастрофа заставила угаснуть этот прекрасный, сияющий светоч, которому как будто предназначено была все сильнее и сильнее освещать все, что его окружало, и который, казалось, имел перед собой еще долгие годы! 	Александр Пушкин, вопреки советам всех своих друзей, пять лет тому назад вступил в брак, женившись на Наталье Гончаровой, совсем юной, без состояния и необыкновенно красивой. С очень поэтической внешностью, но с заурядным умом и характером она с самого начала заняла в свете место, подобавшее такой неоспоримой красавице. Многие несли к ее ногам дань своего восхищения, но она любила мужа и казалась счастливой в своей семейной жизни. Она веселилась от души и без всякого кокетства, пока один француз по фамилии Дантес, кавалергардский офицер, усыновленный голландским посланником Геккерном, не начал за ней ухаживать. Он был влюблен в течение года, как это бывает позволительно всякому молодому человеку, живо ею восхищаясь, но ведя себя сдержанно и не бывая у них в доме. Но он постоянно встречал ее в свете, и вскоре в тесном дружеском кругу стал более открыто проявлять свою любовь. Одна из сестер госпожи Пушкиной, к несчастью, влюбилась в него, и, быть может, увлеченная своей любовью, забывая о всем том, что могло из-за этого произойти для ее сестры, эта молодая особа учащала возможности встреч с Дантесом; наконец все мы видели, как росла и усиливалась эта гибельная гроза! То ли одно тщеславие госпожи Пушкиной было польщено и возбуждено, то ли Дантес действительно тронул и смутил ее сердце, как бы то ни было, она не могла больше отвергать или останавливать проявления этой необузданной любви. Вскоре Дантес, забывая всякую деликатность благоразумного человека, вопреки всем светским приличиям, обнаружил на глазах всего общества проявления восхищения, совершенно недопустимые по, отношению к замужней женщине. Казалось при этом, что она бледнеет и трепещет под его взглядами, но было очевидно, что она совершенно потеряла способность обуздывать этого человека и он был решителен в намерении довести ее до крайности. Пушкин тогда совершил большую ошибку, разрешая своей молодой и очень красивой жене выезжать в свет без него. Его доверие к ней было безгранично, тем более что она давала ему во всем отчет и пересказывала слова Да
 нтеса большая, ужасная неосторожность! Семейное счастье начало уже нарушаться, когда чья-то гнусная рука направила мужу анонимные письма, оскорбительные и ужасные, в которых ему сообщались все дурные слухи, и имена его жены и Дантеса были соединены с самой едкой, самой жестокой иронией. Пушкин, глубоко оскорбленный, понял, что, как бы он лично ни был уверен и убежден в невинности своей жены, она была виновна в глазах общества, в особенности того общества, которому его имя дорого и ценно. Большой свет видел все и мог считать, что само поведение Дантеса было верным доказательством невинности госпожи Пушкиной, но десяток других петербургских кругов, гораздо более значительных в его глазах, потому что там были его друзья, его сотрудники и, наконец, его читатели, считали со виновной и бросали в нее каменья. Он написал Дантесу, требуя от него объяснений по поводу его оскорбительного поведения. Единственный ответ, который он получил, заключался в том, что он ошибается, так же как и другие, и что все стремления Дантеса направлены только к девице Гончаровой, свояченице Пушкина. Геккерн сам приехал просить ее руки для своего приемного сына. Так как молодая особа сразу приняла это предложение, Пушкину нечего было больше сказать, но он решительно заявил, что никогда не примет у себя в доме мужа своей свояченицы. Общество с удивлением и недоверием узнало об этом неожиданном браке. Сразу стали заключаться пари в том, что вряд ли он состоится и что это не что иное, как увертка. Однако Пушкин казался очень довольным и удовлетворенным. Он всюду вывозил свою жену: на балы, в театр, ко двору, и теперь бедная женщина оказалась в самом фальшивом положении. Не смея заговорить со своим будущим зятем, не смея поднять на него глаза, наблюдаемая всем обществом, она постоянно трепетала; не желая верить, что Дантес предпочел ей сестру, она по наивности, или, скорее, по своей удивительной простоте, спорила с мужем о возможности такой перемены в сердце, любовью которого она дорожила, быть может, только из одного тщеславия. Пушкин не хотел п
 рисутствовать на свадьбе своей свояченицы, ни видеть их после нее, но общие друзья, весьма неосторожные, надеясь привести их к примирению или хотя бы к сближению, почти ежедневно сводили их вместе. Вскоре Дантес, хотя и женатый, возобновил прежние приемы, прежние преследования. Наконец, на одном балу, он так скомпрометировал госпожу Пушкину своими взглядами и намеками, что все ужаснулись, а решение Пушкина было с тех пор принято окончательно. Чаша переполнилась, больше не было никакого средства остановить несчастие. На следующий же день он написал Геккерну-отцу, обвиняя его в сообщничестве, и вызвал его в весьма оскорбительных выражениях. Ответил ему Дантес, приняв на себя вызов за своего приемного отца. Этого-то и хотел Пушкин. В несколько часов все было устроено: г. д'Аршиак из французского посольства стал секундантом Дантеса, а бывший школьный товарищ Пушкина по фамилии Данзас его секундантом. Все четверо поехали на острова, и там, среди глубокого снега, в пять часов пополудни состоялась эта ужасная дуэль. Дантес выстрелил первый, Пушкин, смертельно раненный, упал, но все же имел силы целиться в течение нескольких секунд и выстрелить в него. Он ранил Дантеса в руку, видел, как тот пошатнулся, и спросил: "Он убит?" "Нет", ответили ему. "Ну, тогда придется начать все снова". Его перевезли домой, куда он прибыл, чувствуя себя еще довольно крепким. Он попросил жену, которая подошла к двери, оставить его ненадолго одного. Послали за докторами. Когда они прозондировали рану, он захотел узнать, смертельна ли она. Ему ответили, что на сохранение его жизни очень мало надежды. Тогда он послал за своими близкими друзьями: Жуковским, Вяземским, Тургеневым и некоторыми другими. Он написал императору, поручая ему свою жену и детей. После этого он разрешил войти своей глубоко несчастной жене, которая не хотела ни поверить своему горю, ни понять его. Он повторял ей тысячу раз, и все с возрастающей нежностью, что считает ее чистой и невинной, что должен был отомстить за свою поруганную честь, но что он сам никогда не сом
 невался ни в ее любви, ни в ее добродетели. Когда пришел священник, он исповедался и исполнил все, что полагалось. Император, всегда великодушный и благородный в тех случаях, где нужно сердце, написал ему эти драгоценные строки: "Я тебя прощаю. Если нам не суждено больше увидеться на этой земле, утешь меня, умри христианином и исполни свой последний долг. Что касается твоей жены и детей, будь спокоен они будут моими". Пушкин, которого так часто упрекали в либерализме, в революционном духе, поцеловал это письмо императора и велел ему сказать, что он умирает с сожалением, так как хотел бы жить, чтобы быть его поэтом и историком! Агония продолжалась 36 часов. В течение этих ужасных часов он ни на минуту не терял сознания. Его ум оставался светлым, ясным, спокойным. Он говорил о дуэли только для того, чтобы получить от своего секунданта обещание не мстить за него и чтобы передать своим отсутствующим шурьям запрещение драться с Дантесом. К тому же все, что он сказал своей жене, было ласково, нежно, утешительно. Он ни от кого ничего не принимал, кроме как из ее рук. Обернувшись к своим книгам, он им сказал: "Прощайте, друзья!" Наконец он как бы заснул, произнеся слово "Кончина!" [Слово "Кончина" написано графиней Фикельмон порусски; затем по-французски " C'est fini ".] "Все кончено". Жуковский, который любил его, как отец, и все эти часы сидел около него, рассказывает, что в это последнее мгновение лицо Пушкина как бы озарилось новым светом, а в серьезном выражении его лица было словно удивление, точно он увидел нечто великое, неожиданное и прекрасное. Эта очень поэтическая мысль достойна чистой, невинной, глубоко верующей, ясной души Жуковского! 	Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние. Император был великолепен во всем, что он сделал для этой несчастной семьи.
 	Дантес, после того как его долго судили, был разжалован в солдаты и выслан за границу; его приемный отец, которого общественное мнение осыпало упреками и проклятиями, просил отозвать его и покинул Россию вероятно, навсегда. Но какая женщина посмела бы осудить госпожу Пушкину? Ни одна, потому что все мы находим удовольствие в том, чтобы нами восхищались и нас любили, все мы слишком часто бываем неосторожны и играем с сердцами в эту ужасную и безрасчетную игру! Мы видели, как эта роковая история начиналась среди нас подобно стольким другим кокетствам, мы видели, как она росла, увеличивалась, становилась мрачнее, делалась такой горестной, она должна была бы стать большим и сильным уроком несчастий, к которым могут привести непоследовательность, легкомыслие, светские толки и неосторожные поступки друзей, но кто бы воспользовался этим уроком? Никогда, напротив, петербургский свет не был так кокетлив, так легкомыслен, так неосторожен в гостиных, как в эту зиму!
 	Печальна эта зима 1837 года, похитившая у нас Пушкина, друга сердца маменьки, и затем у меня Ричарда Артура (?), друга, брата моей молодости, моей счастливой и прекрасной неаполитанской молодости! Он скончался в Париже от последствий гриппа, оставив молодую прелестную жену, двухлетнего сына и бедную безутешную мать! Он был провидением своей многочисленной семьи и всех своих друзей благородное и большое сердце, рыцарский и чистый характер, способный на редкую и драгоценную дружбу, характер, какой можно встретить только по особой милости бога! Его место в моем сердце остается пустым так же, как и место Адели! Это два листа книги моей жизни, которые закрылись навсегда!
 А. А. ФУКС А. С. ПУШКИН В КАЗАНИ
 	1833 года, 6 сентября, задумавшись, сидела я в своем кабинете, ожидая к себе нашего известного поэта Баратынского, который обещался заехать проститься, и грустила о его отъезде. Баратынский вошел ко мне в комнату с таким веселым лицом, что мне стало даже досадно. Я приготовилась было сделать ему упрек за такой равнодушный прощальный визит, но он предупредил меня, обрадовав меня новостью о приезде в Казань Александра Сергеевича Пушкина и о желании его видеть нас. Надобно признаться, что такая неожиданная и радостная весть заставила меня проститься с Баратынским гораздо равнодушнее, нежели как бывало прежде. 	7 сентября, в 9 часов утра, муж мой ездил провожать Баратынского, видел там Пушкина и в полчаса успел так хорошо с ним познакомиться, как бы они уже долго жили вместе. 	Пушкин ехал в Оренбург собирать сведенья для истории Пугачева и по той же причине останавливался на одни сутки в Казани. Он знал, что в Казани мой муж, как старожил, постоянно занимавшийся исследованием здешнего края, всего более мог удовлетворить его желанию, и потому, может быть, и желал с нами познакомиться. 	В этот же день, поутру, Пушкин ездил, тройкою на дрожках, один к Троицкой мельнице, по сибирскому тракту, за десять верст от города; здесь был лагерь Пугачева, когда он подступал к Казани. Затем, объехав Арское поле, был в крепости, обежал ее кругом и потом возвратился домой, где оставался целое утро, до двух часов, и писал, обедал у Е. П. Перцова, с которым был знаком еще в Петербурге; там обедал и муж мой. 	В шесть часов вечера мне сказали о приезде к нам Пушкина. Я встретила его в зале. Он взял дружески мою руку с следующими ласковыми словами: "Нам не нужно с вами рекомендоваться; музы нас познакомили заочно, а Баратынский еще более". С Карлом Федоровичем они встретились, как уже коротко знакомые. 	Мы все сидели в гостиной. Ты знаешь, что я не могу похвалиться ни ловкостью, ни любезностью, особенно при первом знакомстве, и потому долго не могла прийти в свою тарелку; да к тому же и разговор был о Пугачеве: мне казалось неловко в него вмешиваться. 	Напившись чаю, Пушкин и К. Ф. поехали к казанскому первой гильдии купцу Крупеникову, бывшему в плену у Пугачева, и пробыли там часа полтора; возвратясь к нам в дом, у подъезда, Пушкин благодарил моего мужа. "Как вы добры, Карл Федорович, сказал он, как дружелюбно и приветливо принимаете нас, путешественников!.. Для чего вы это делаете? Вы теряете вашу приветливость понапрасну: вам из нас никто этим не заплатит. Мы так не поступаем; мы в Петербурге живем только для себя". Окончив говорить, он так сильно сжал руку моего мужа, что несколько дней на ней были знаки от ногтей. Пушкин имел такие большие ногти, что мне, право, они показались не менее полувершка. 	По возвращении от Крупеникова прислали за моим мужем от одного больного; он хотел было отказаться, но Пушкин принудил его ехать. Я осталась с моим знаменитым гостем одна и, признаюсь, не была этим довольна. Он тотчас заметил мое смущение и своею приветливою любезностью заставил меня с ним говорить, как с коротким знакомым. Мы сели в моем кабинете. Он просил показать ему стихи, написанные ко мне Баратынским, Языковым и Ознобишиным, читал их все сам вслух и очень хвалил стихи Языкова. Потом просил меня непременно прочитать стихи моего сочинения. Я прочла сказку "Жених", и он, слушая меня, как бы в самом деле хорошего поэта, вероятно, из любезности, несколько раз останавливал мое чтение похвалами, а иные стихи заставлял повторять и прочитывал сам. 	После чтения он начал меня расспрашивать о нашем семействе, о том, где я училась, кто были мои учители; рассказывал мне о Петербурге, о тамошней рассеянной жизни и несколько раз звал меня туда приехать: "Приезжайте, пожалуйста, приезжайте; я познакомлю с вами жену мою; поверьте, мы будем уметь отвечать вам на казанскую приветливость не петербургской благодарностью". 	Потом разговоры наши были гораздо откровеннее; он много говорил о духе нынешнего времени, о его влиянии на литературу, о наших литераторах, о поэтах, о каждом из них сказал мне свое мнение и наконец прибавил: "Смотрите, сегодняшний вечер была моя исповедь; чтобы наши разговоры остались между нами". 	Мой муж и Перцов приехали уже в десять часов, нашли нас в дружеской беседе и поддержали наш литературный разговор. Пушкин, говоря о русских поэтах, очень хвалил родного моего дядю, Гаврилу Петровича Каменева, возвратился опять в мой кабинет, чтобы взглянуть на его портрет, и, посмотрев на него несколько минут, сказал: "Этот человек достоин был уважения; он первый в России осмелился отступить от классицизма. Мы, русские романтики, должны принести должную дань его памяти: этот человек много бы сделал, ежели бы не умер так рано". Он просил меня собрать все сведения о Каменеве и обещал написать его биографию. 	Пушкин, без отговорок, несмотря на то что располагался до света ехать, остался у нас ужинать и за столом сел подле меня. В продолжение ужина разговор был о магнетизме. Карл Федорович не верит ему, потому что очень учен, а я не верю, потому что ничего тут не понимаю. Пушкин старался всевозможными доказательствами нас уверить в истине магнетизма. 	"Испытайте, говорил он мне, когда вы будете в большом обществ, выберите из них одного человека, вовсе вам незнакомого, который сидел бы к вам даже спиною, устремите на него все ваши мысли, пожелайте, чтобы незнакомец обратил на вас внимание, но пожелайте сильно, всею вашею душою, и вы увидите, что незнакомый, как бы невольно, оборотится и будет на вас смотреть". 	"Это не может быть, сказала я, как иногда я желала, чтобы на меня смотрели, желала и сердцем и душою, но кто не хотел смотреть, не взглянул ни разу". 	Мой ответ рассмешил его. "Неужели это с вами случилось? О нет, я этому не поверю; прошу вас, пожалуйста, верьте магнетизму и бойтесь его волшебной силы; вы еще не знаете, какие он чудеса делает над женщинами?" 	"Не верю и не желаю знать", отвечала я. "Но я уверяю вас, по чести, продолжал он, я был очевидцем таких примеров, что женщина, любивши самою страстною любовью, при такой же взаимной любви, остается добродетельною; но бывали случаи, что эта же самая женщина, вовсе не любивши, как бы невольно, со страхом, исполняет все желания мужчины даже до самоотвержения. Вот это-то и есть сила магнетизма". 	Я была очень рада, когда кончился разговор о магнетизме, хотя занял его другой, еще менее интересный, о посещении духов, о предсказаниях и о многом, касающемся суеверия. 	"Вам, может быть, покажется удивительным, начал опять говорить Пушкин, что я верю многому невероятному и непостижимому; быть так суеверным заставил меня один случай. Раз пошел я с Н. В. В. ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили ее погадать и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. "Вы, сказала она мне, на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; а третье, я должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественною смертью..." Без сомнения, я забыл в тот же день и о гадании и о гадальщице. Но спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при великом князе Константине Павловиче и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что цесаревич этого желает. Вот первый раз после гадания, когда я вспоминал о гадальщице. Через несколько дней после встречи с знакомым я в самом деле получил с почты письмо с деньгами; и мог ли ожидать их? Эти деньги прислал мне лицейский товарищ, с которым мы, бывши еще учениками, играли в карты, и я его обыгрывал. Он, получа после умершего отца наследство, прислал мне долг, который я не только не ожидал, но и забыл о нем. Теперь надо сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен..." 	Суеверие такого образованного человека меня очень тогда удивило; я упомянула о том в первом письме из чебоксарской поездки, напечатанной в 1833 году. 	После ужина Пушкин опять пошел ко мне в кабинет. Пересматривая книги, он раскрыл сочинения одного казанского профессора; видав в них прозу и стихи, он опять закрыл книгу и, как бы с досадою, сказал; "О, эта проза и стихи! Как жалки те поэты, которые начинают писать прозой; признаюсь, ежели бы я не был вынужден обстоятельствами, я бы для прозы не обмакнул пера в чернила..." Он просидел у нас до часу и простился с нами, как со старыми знакомыми; несколько раз обнимал моего мужа и, кажется, оставил нас не с притворным сожалением, сказавши при прощании: "Я никак не думал, чтобы минутное знакомство было причиною такого грустного прощания; но мы в Петербурге увидимся". 	Па другой день я встала в пять часов утра, написала на проезд нашего знаменитого гостя стихи и послала их в восемь часов к Пушкину, но его не било в Казани; он выехал на рассвете в Оренбург, а ко мне оставил письмо. Я, простившись с ним, думала, что его обязательная приветливость была обыкновенною светскою любезностью, но ошиблась. До самого конца жизни, где только было возможно, он оказывал мне особенное расположение; не писав почти ни к кому, он писал ко мне несколько раз в год и всегда собственною своею рукою; познакомил меня заочно со всеми замечательнейшими русскими литераторами и наговорил им обо мне столько для меня лестного, что я, по приезде моем в Москву и Петербург, была удостоена их посещением...
 Ф. Н. ГЛИНКА УДАЛЕНИЕ А. С. ПУШКИНА ИЗ С.-ПЕТЕРБУРГА В 1820 ГОДУ
 	Познакомившись и сойдясь с Пушкиным с самого выпуска его из Лицея, я очень его любил как Пушкина и уважал как в высшей степени талантливого поэта. Кажется, и он это чувствовал и потому дозволял мне говорить ему прямо-напрямо насчет тогдашней его разгульной жизни. Мне удалось даже отвести его от одной дуэли. Но это постороннее: приступаю к делу. Раз утром выхожу я из своей квартиры (на Театральной площади) и вижу Пушкина, идущего мне навстречу. Он был, как и всегда, бодр и свеж; но обычная (по крайней мере, при встречах со мною) улыбка не играла на его лице, и легкий оттенок бледности замечался на щеках. 	Я к вам. 	А я от себя! 	И мы пошли вдоль площади. Пушкин заговорил первый: 	Я шел к вам посоветоваться. Вот видите: слух о моих и не моих (под моим именем) пиесах, разбежавшихся по рукам, дошел до правительства. Вчера, когда я возвратился поздно домой, мой старый дядька объявил, что приходил в квартиру какой-то неизвестный человек и давал ему пятьдесят рублей, прося дать ему почитать моих сочинений и уверяя, что скоро принесет их назад. Но мой верный старик не согласился, а я взял да и сжег все мои бумаги. 	При этом рассказе я тотчас узнал Фогеля с его проделками. 	Теперь, продолжал Пушкин, немного озабоченный, меня требуют к Милорадовичу! Я знаю его по публике, но не знаю, как и что будет и с чего с ним взяться... Вот я и шел посоветоваться с вами... 	Мы остановились и обсуждали дело со всех сторон. В заключение я сказал ему: 	Идите прямо к Милорадовичу, не смущаясь и без всякого опасения. Он не поэт; но в душе и рыцарских его выходках у него много романтизма и поэзии: его не понимают! Идите и положитесь безусловно на благородство его души: он не употребит во зло вашей доверенности. 	Тут, еще поговорив немного, мы расстались: Пушкин пошел к Милорадовичу, а мне путь лежал в другое место. 	Часа через три явился и я к Милорадовичу, при котором, как при генералгубернаторе, состоял я, по высочайшему повелению, по особым поручениям, в чине полковника гвардии. Лишь только ступил я на порог кабинета, Милорадович, лежавший на своем зеленом диване, окутанный дорогими шалями, закричал мне навстречу: 	Знаешь, душа моя! (это его поговорка) у меня сейчас был Пушкин! Мне ведь велено взять его и забрать все его бумаги; но я счел более деликатным (это тоже любимое его выражение) пригласить его к себе и уж от него самого вытребовать бумаги. Вот он и явился, очень спокоен, с светлым лицом, и когда я спросил о бумагах, он отвечал: "Граф! все мои стихи сожжены! у меня ничего не найдется на квартире; но если вам угодно, все найдется здесь (указал пальцем па свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо написано мною (разумеется, кроме печатного) с отметкою , что мое и что разошлось под моим именем ". Подали бумаги. Пушкин сел и писал, писал... и написал целую тетрадь ... Вон она (указывая на стол у окна), полюбуйся!.. Завтра я отвезу ее государю. А знаешь ли Пушкин пленил меня своим благородным тоном и манерою (это тоже его словцо) обхождения. 	После этого мы перешли к очередным делам, а там занялись разговорами о делах графа, о Вороньках (имение в Полтавской губернии), где он выстроил великолепный дом, развел чудесный сад (он очень любил садоводство) и всем этим хотел пожертвовать в пользу института для бедных девиц Полтавской губернии. 	На другой день я постарался прийти к Милорадовичу поранее и поджидал возвращения его от государя. Он возвратился, и первым словом его было: 	Ну, вот дело Пушкина и решено! 	Разоблачившись потом от мундирной формы, он продолжал: 	Я вошел к государю с своим сокровищем, подал ему тетрадь и сказал: "Здесь все, что разбрелось в публике, но вам, государь, лучше этого не читать!" Государь улыбнулся на мою заботливость. Потом я рассказал подробно, как у нас дело было. Государь слушал внимательно, а наконец спросил: "А что ж ты сделал с автором ?" "Я?.. сказал Милорадович, я объявил ему от имени вашего величества прощение !.." Тут мне показалось, продолжал Милорадович, что государь слегка нахмурился. Помолчав немного, государь с живостью сказал: "Не рано ли?!" Потом, еще подумав, прибавил: "Ну коли уж так, то мы распорядимся иначе: снарядить Пушкина в дорогу, выдать ему прогоны и, с соответствующим чином и с соблюдением возможной благовидности, отправить его на службу на юг". 	Вот как было дело. Между тем, в промежутке двух суток, разнеслось по городу, что Пушкина берут и ссылают. Гнедич, с заплаканными глазами (я сам застал его в слезах), бросился к Оленину; Карамзин, как говорили, обратился к государыне; а (незабвенный для меня) Чаадаев хлопотал у Васильчикова, и всякий старался замолвить слово за Пушкина. Но слова шли своею дорогою, а дело исполнялось буквально по решению ...
 	Кто таков помянутый здесь Фогель? Фогель был одним из знаменитейших, современных ему, агентов тайной полиции. В чине надбровного советника он числился (для вида) по полиции; но действовал отдельно и самостоятельно. Он хорошо говорил по-французски, знал немецкий язык, как немец, говорил и писал порусски, как русский. Во время Семеновой истории он много работал и удивлял своими донесениями. Служил он прежде у Вязмитинова, потом у Балашева, и вот один из фактов его искусства в ремесле. В конце 1811 года с весьма секретными бумагами на имя французского посла в С.-Петербурге выехал из Парижа тайный агент. Его перехватили и перевезли прямо в Шлюссельбургские казематы, а коляску его представили к Балашеву, по приказанию которого ее обыскали, ничего не нашли и поставили с министерскими экипажами. Фогеля послали на разведку. Он разведал и объявил, что есть надежда открыть, если его посадят, как преступника, рядом с заключенным. Так и сделали. Там, отделенный только тонкою перегородкою от нумера арестанта, Фогель своими вздохами, жалобами и восклицаниями привлек внимание француза, вошел с ним в сношение, выиграл его доверенность и через два месяца неволи вызнал всю тайну. Возвратясь в С.-Петербург, Фогель отправился прямо в каретный сарай, снял правое заднее колесо у коляски, велел отодрать шину и из выдолбленного под нею углубления достал все бумаги, которые, как оказавшиеся чрезвычайно важными, поднес министру. Вот какого полета была эта птица, носившаяся и над головою Пушкина!
 Н. В. ГОГОЛЬ ОТРЫВКИ ИЗ СТАТЕЙ
 	ИЗ СТАТЬИ "О ТОМ, ЧТО ТАКОЕ СЛОВО"
 	Пушкин, когда прочитал следующие стихи из	оды Державина к Храповицкому:
 	 За слова меня пусть гложет, 	 За дела сатирик чтит...
 	сказал так: "Державин не совсем прав: слова поэта суть уже его дела".
 	ИЗ СТАТЬИ "О ЛИРИЗМЕ НАШИХ ПОЭТОВ"
 	Как умно определял Пушкин значение полномощного монарха и как он вообще был умен во всем, что ни говорил в последнее время своей жизни! "Зачем нужно, говорил он, чтобы один из нас стал выше всех и даже выше самого закона? Затем, что закон дерево; в законе слышит человек что-то жесткое и небратское. С одним буквальным исполненьем закона недалеко уйдешь; нарушить же или не исполнить его никто из нас не должен; для этого-то и нужна высшая милость, умягчающая закон, которая может явиться людям только в одной полномощной власти. Государство без полномощного монарха автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигнули Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит. Государство без полномощного монарха то же, что оркестр без капельмейстера: как ни хороши будь все музыканты, но если нет среди их одного такого, который бы движеньем палочки всему подавал знак, никуды не пойдет концерт. А, кажется, он сам ничего не делает, не играет ни на каком инструменте, только слегка помахивает палочкой да поглядывает на всех, и уже один взгляд его достаточен на то, чтобы умягчить, в том и другом месте, какой-нибудь шершавый звук, который испустил бы иной дуракбарабан или неуклюжий тулумбас. При нем и мастерская скрипка не смеет слишком разгуляться на счет других: блюдет он общий строй, всего оживитель, верховодец верховного согласья!" Как метко выражался Пушкин! Как понимал он значенье великих истин! Это внутреннее существо силу самодержавного монарха он даже отчасти выразил в одном своем стихотворении, которое, между прочим, ты сам напечатал в посмертном собранье его сочинений, выправил даже в нем стих, а смысла не угадал. Тайну его теперь открою. Я говорю об оде императору Николаю, появившейся в печати под скромным именем: К Н***. Вот ее происхожденье. Был вечер в Аничковом дворце, один из тех вечеров, к которым, как известно, приглашались одни избранные из нашего общества. Между ними был тогда и Пушкин. Все в залах уже собра
 лося; но государь долго не выходил. Отдалившись от всех в другую половину дворца и воспользовавшись первой досужей от дел минутой, он развернул "Илиаду" и увлекся нечувствительно ее чтеньем во все то время, когда в залах давно уже гремела музыка и кипели танцы. Сошел он на бал уже несколько поздно, принеся на лице своем следы иных впечатлений. Сближенье этих двух противоположностей скользнуло незамеченным для всех, но в душе Пушкина оно оставило сильное впечатленье, и плодом его была следующая величественная ода, которую повторю здесь всю. "..."
 	ИЗ СТАТЬИ "ЧЕТЫРЕ ПИСЬМА К РАЗНЫМ ЛИЦАМ ПО ПОВОДУ "МЕРТВЫХ ДУШ"
 	Обо мне много толковали, разбирая кое-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, уметь очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и которого, точно, нет у других писателей. "..." 	Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых душ" в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачней, сумрачней, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтенье кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! Тут-то я увидел, что значит дело, взятое из души, и вообще душевная правда, и в каком ужасающем для человека виде может быть ему представлена тьма и пугающее отсутствие света. С этих пор я уже стал думать только о том, как бы смягчить то тягостное впечатление, которое могли произвести "Мертвые души".
 	ИЗ СТАТЬИ "В ЧЕМ ЖЕ, НАКОНЕЦ СУЩЕСТВО РУССКОЙ ПОЭЗИИ И В ЧЕМ ЕЕ ОСОБЕННОСТЬ"
 	Пушкин сильно на него "Жуковского" сердился за то, что он не пишет критик. По его мненью, никто, кроме Жуковского, не мог так разъять и определить всякое художественное произведение "..." 	Из поэтов времени Пушкина более всех отделился Языков. "..." Когда появились его стихи отдельной книгой, Пушкин сказал с досадой: "Зачем он назвал их: Стихотворенья Языкова их бы следовало назвать просто: хмель! Человек с обыкновенными силами ничего не сделает подобного; тут потребно буйство сил". Живо помню восторг его в то время, когда прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: "Суровый славянин, я слез не проливал, но понимаю их"). Я помню те строфы, которые произвели у него слезы. Первая, где поэт, обращаясь к России, которую уже было признали бессильною и немощной, взывает так:
 	 Чу! труба продребезжала! 	 Русь! тебе надменный зов! 	 Вспомяни ж, как ты встречала 	 Все нашествия врагов! 	 Созови от стран далеких 	 Ты своих богатырей, 	 Со степей, с равнин широких, 	 С рек великих, с гор высоких, 	 От осьми твоих морей.
 	И потом строфа, где описывается неслыханное самопожертвование предать огню собственную столицу со всем, что ни есть в ней священного для всей земли:
 	 Пламень в небо упирая, 	 Лют пожар Москвы ревет. 	 Златоглавая, святая, 	 Ты ли гибнешь? Русь, вперед! 	 Громче буря истребленья! 	 Крепче смелый ей отпор! 	 Это жертвенник спасенья, 	 Это пламя очищенья, 	 Это фениксов костер.
 	ИЗ СТАТЬИ "О СОВРЕМЕННИКЕ"
 	"Современник" даже и при Пушкине не был тем, чем должен быть журнал, несмотря на то что Пушкин задал себе цель, более положительную и близкую к исполненью. Он хотел сделать четвертное обозренье в роде английских, в котором могли бы помещаться статьи более обдуманные и полные, чем какие могут быть в еженедельниках и ежемесячниках, где сотрудники, обязанные торопиться, не имеют даже времени пересмотреть то, что написали сами. Впрочем, сильного желанья издавать этот журнал в нем не было, и он сам не ожидал от него большой пользы. Получивши разрешенье на изданье его, он уже хотел было отказаться. Грех лежит на моей душе: я умолил его. Я обещался быть верным сотрудником. В статьях моих он находил много того, что может сообщить журнальную живость изданию, какой он в себе не признавал. Он действительно в то время слишком высоко созрел для того, чтобы заключать в себе это юношеское чувство; моя же душа была тогда еще молода; я мог принимать живей к сердцу то, для чего он уже простыл. Моя настойчивая речь и обещанье действовать его убедили; но слова моего я бы не мог исполнить даже и тогда, если бы он был жив. Не знал я, какими путями поведет меня провиденье, как отнимутся у меня силы ко всякой живой производительности литературной и как умру я надолго для всего того, что шевелит современного человека.
 	ИЗ "АВТОРСКОЙ ИСПОВЕДИ"
 	Причина той веселости, которую заметили в первых сочинениях моих, показавшихся в печати, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня находили припадки тоски, мне самому не объяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе все смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому от этого выйдет какая польза. Молодость, во время которой не приходят на ум никакие вопросы, подталкивала. Вот происхождение тех первых моих произведений, которые одних заставили смеяться так же беззаботно и безотчетно, как и меня самого, а других приводили в недоумение решить, как могли человеку умному приходить в голову такие глупости. Может быть, с летами и с потребностью развлекать себя веселость эта исчезнула бы, а с нею вместе и мое писательство. Но Пушкин заставил меня взглянуть на дело сурьезно. Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец, один раз, после того как я ему прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: "Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это просто грех!" Вслед за этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример Сервантеса, который хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, по если бы не принялся за "Донкишота", никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и, в заключенье всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет "Мертвых душ". (Мысль "Ревизора" принадлежит также ему.) На этот раз и я сам уже задумался сурьезно, тем более что стали приближаться такие года, когда сам собой приходит запрос всякому поступку: зачем и для чего его делаешь? Я увидел, что в сочинениях моих смеюсь даром, напрасно, сам не зная зачем. Если смеяться, так уж лучше смеяться сильно и над тем, что действительно достойно осмеянья всеобщего. В "Ревизоре" я решился собрать в одну кучу все дурное в России, какое я тогда знал, все несправедливости, какие делаются в тех местах и в тех случаях, где больше всего требуется от человека справедливости, и за одним разом посмеяться над всем. Но это, как известно, произвело потрясающее действие. Сквозь смех, который никогда еще во мне не появлялся в такой силе, читатель услышал грусть. Я сам почувствовал, что уже смех мой не тот, какой был прежде, что уже не могу быть в сочиненьях моих тем, чем был дотоле, и что самая потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окончилась вместе с молодыми моими летами. После "Ревизора" я почувствовал, более нежели когда-либо прежде, потребность сочиненья полного, где было бы уже не одно то, над чем следует смеяться. Пушкин находил, что сюжет "Мертвых душ" хорош для меня тем, что дает полную свободу изъездить вместе с героем всю Россию и вывести множество самых разнообразных характеров. Я начал было писать, не определивши себе обстоятельного плана, не давши себе отчета, что такое именно должен быть сам герой. Я думал просто, что смешной проект, исполненьем которого занят Чичиков, наведет меня сам на разнообразные лица и характеры; что родившаяся во мне самом охота смеяться создаст сама собою множество смешных явлений, которые я намерен был перемешать с трогательными. Но на всяком шагу я был останавливаем вопросами: зачем? к чему это? что должен сказать собою такой-то характер? что должно выразить собою такое-то явление? Спрашивается: что нужно делать, когда приходят такие вопросы? Прогонять их? Я пробовал, но неотразимые вопросы стояли передо мною. Не чувствуя существенной надобности в том и другом герое, я не мог почувствовать и любви к делу изобразить его. Напротив, я чувств
 овал что-то вроде отвращенья: все у меня выходило натянуто, насильно, и даже то, над чем я смеялся, становилось печально.
 И. А. ГОНЧАРОВ ИЗ УНИВЕРСИТЕТСКИХ ВОСПОМИНАНИЙ
 	Когда он вошел с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий ("Евгения Онегина", "Полтавы" и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование. 	Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость России передо мной в пяти шагах! Я не верил глазам. Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. 	"Вот вам теория искусства, сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, а вот и самое искусство", прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о "Слове о полку Игоревом". Тут же ожидал своей очереди читать лекцию, после Давыдова, и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу "Слова о полку Игоревом", разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. "Подойдите ближе, господа,
 это для вас интересно", пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение видеть и слышать нашего кумира. 	Я не припомню подробностей их состязания, помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслушать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин. 	С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу, голова, с негустыми, кудрявыми волосами.
 А. М. ГОРЧАКОВ О ПУШКИНЕ
 (Из письма А. И. Урусова к издателю "Русского архива")
 	В 1825 году князь Александр Михайлович возвратился в Россию из Спа, где лечился. Он посетил своего дядю, Пещурова, который жил в это время в своей вотчине Псковской губернии, в селе Лямонове. Пещуров принимал большое участие в судьбе Пушкина, жившего в изгнании в деревне, в известном Михайловском. По приезде его из Одессы к поэту был приставлен полицейский чиновник с специальною обязанностью наблюдать, чтобы Пушкин ничего не писал предосудительного... Понятно, как раздражал Пушкина этот надзор. Пещуров из любви к нему ходатайствовал у маркиза Паулуччи (тогдашнего рижского генерал-губернатора) о том, чтобы этот надзор был снят, а Пушкин отдан ему на поруки, обещая, что поэт ничего дурного не напишет. Ходатайство имело успех, и Пушкин вздохнул свободнее. 	Узнав о приезде князя Горчакова, Пушкин тотчас приехал из Михайловского в Лямоново и здесь, на проселочной дороге, друзья действительно "встретились и братски обнялись". Целый день провел Пушкин у Пещурова и, сидя на постеле вновь захворавшего князя Горчакова, читал ему отрывки из "Бориса Годунова" и между прочим наброски сцены между Пименом и Григорием. "Пушкин вообще любил читать мне свои вещи, заметил князь с улыбкою, как Мольер читал комедии своей кухарке". В этой сцене князь Горчаков помнит, что было несколько стихов, в которых проглядывала какая-то изысканная грубость и говорилось что-то о "слюнях". Он заметил Пушкину, что такая искусственная тривиальность довольно неприятно отделяется от общего тона и слога, которым писана сцена... "Вычеркни, братец, эти слюни. Ну к чему они тут?" "А посмотри, у Шекспира и не такие еще выражения попадаются", возразил Пушкин. "Да; но Шекспир жил не в XIX веке и говорил языком своего времени", заметил князь. Пушкин подумал и переделал свою сцену. 	Пользуясь своим влиянием па Пушкина, князь Горчаков побудил его уничтожить одно произведение, "которое могло бы оставить пятно па его памяти". Пушкин написал было поэму "Монах". Князь Горчаков взял ее на прочтение и сжег, объявив автору, что это недостойно его имени. Эстетическое развитие князя Горчакова, его любовь к искусству (он составил себе превосходную коллекцию картин, в числе которых, по отзыву знатоков, нет посредственностей) должны были дать ему значительный вес в глазах чуткого и восприимчивого поэта.
 В. П. ГОРЧАКОВ ВЫДЕРЖКИ ИЗ ДНЕВНИКА ОБ А. С. ПУШКИНЕ
 	Не стану подробно описывать разнообразие племен, составляющих жителей города; скажу только несколько слов о самом положении Кишинева. Город разделяется на две главные части, известные под именем Старого и Нового базара, или, что все равно, на Старый и Новый город. Старый город расположен на самом прибрежье речки Быка; по расположению и постройке более походит на малороссийское селение, нежели на город, несмотря на то, что в этой части находятся главные ряды, Верховное правление и дом полномочного наместника, о котором я буду говорить впоследствии. Новый же город, занимая плоскую возвышенность, расположен правильно, выключая особой улицы, называемой Булгария , по имени своих поселенцев болгар, которые и в Новом городе сохраняют свои сельские обычаи и все признаки патриархальной жизни. 	Из числа замечательных зданий Нового города были в то время Митрополия и дома: вице-губернатора Крупянского и члена Верховного правления Варфоломея. В доме Крупянского помещался сам хозяин, казенная палата и театр кочевых немецких актеров. 	Услужливый фактор Мошка, принесший мне афишку на первое представление, в которой объявлялось, что будут представлены никогда не виданные штуки, рассказывал, между прочим, о театральной зале, как о чем-то волшебном. "Ай, ай, ай, какая та зала ваше сиятельство, говорил фактор, ну, вот посмотрите, ваше благородие, прибавил он, ну, вот посмотрите". На этот раз фактор не обманул меня; в самом деле, когда я вошел в залу, то несмотря на то что лож не было, а вся разноплеменная публика, при бедном освещении сальными свечами и плошками, помещалась в партере, восхваляемая зала казалась великолепной. Треть этой залы занимали оркестр и сцена; плафон темнел в каких-то кабалистических знаках; но на стенах я мог заметить расписные колонны, поддерживающие фриз, составленный из военных арматур русских. Это украшение на первую минуту показалось мне странным; но тут же я узнал, что в этой зале бессарабское дворянство угощало, в 1818 году, императора Александра, в первый раз посетившего Кишинев. Все эти подробности сообщил мне сидящий возле меня какой-то господин, доброй и обязательной наружности. По праву соседства, я как-то скоро с ним познакомился. Это был Н. С. Алексеев, недавний переселенец из Москвы, назначенный состоять при полномочном наместнике Бессарабии. Скромность приемов Николая Степановича и какая-то исключительная вежливость невольно к нему располагали. С полным доверием старого приятеля я разговорился с ним и обо всем его расспрашивал. Алексеев охотно удовлетворял моему любопытству. В числе многих особенно обратил мое внимание вошедший молодой человек небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым и наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приемах, часто смеющийся в избытке непринужденной веселости и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Очерки лица его были неправильны и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось бы спросить: что с тобою? Какая грусть мрачит твою душу? Одежду незнакомца составлял черный фрак, застегнутый на

 все пуговицы, и такого же цвета шаровары. 	Кто бы это, подумал я, и тут же узнал от Алексеева, что это Пушкин, знаменитый уже певец Руслана и Людмилы. После первого акта какой-то драмы, весьма дурно игранной, Пушкин подошел к нам; в разговоре с Алексеевым он доверчиво обращался ко мне, как бы желая познакомиться; но это сближение было прервано поднятием занавеса. Неловкие артисты сыграли второй акт еще хуже первого. Во втором антракте Пушкин снова подошел к нам. При вопросе Алексеева, как я нахожу игру актеров, я отвечал решительно, что тут разбирать нечего, что каждый играет дурно, а все вместе очень дурно. Это незначащее мое замечание почему-то обратило внимание Пушкина. Пушкин начал смеяться и повторял слова мои; вслед за этим, без дальних околичностей, мы как-то сблизились разговором, вспомнили наших петербургских артистов, вспомнили Семенову, Колосову. Воспоминания Пушкина согреты были неподдельным чувством воспоминания первоначальных дней его петербургской жизни, и при этом снова яркую улыбку сменила грустная дума. В этом расположении Пушкин отошел от нас и, пробираясь между стульев, со всею ловкостью и изысканною вежливостью светского человека, остановился пред какой-то дамою; я невольно следил за ним и не мог не заметить, что мрачность его исчезла, ее сменил звонкий смех, соединенный с непрерывною речью, оживляемой всею пышностью восторжений. Пушкин беспрерывно краснел и смеялся; прекрасные его зубы выказывались во всем блеске, улыбка не угасала. 	Па другой день, после первого свидания в театре, мы встретились с Пушкиным у брата моего генерала, гвардии полковника Федора Федоровича Орлова, которого благосклонный прием и воинственная наружность совершенно меня очаровали. Я смотрел на Орлова, как на что-то сказочное; то он напоминал мне бояр времен Петра, то древних русских витязей; а его Георгиевский крест, взятый с боя с потерею ноги по колено, невольно вселял уважение. Но притом я не мог не заметить в Орлове странного сочетания умилительной скромности с самой разгульной удалью боевой его жизни. Тут же я познакомился с двумя Давыдовыми, родными братьями по матери нашего незабвенного подвижника XII года, Николая Николаевича Раевского. Судя по наружным приемам, эти два брата Давыдовы ничего не имели между собою общего: Александр Львович отличался изысканностью маркиза, Василий щеголял каким-то особым приемом простолюдина; но каждый по-своему обошелся со мною приветливо. Давыдовы, как и Орлов, ожидая возвращения Михаила Федоровича, жили в его доме, принимали гостей, хозяйничали и на первый же день моего знакомства радушно пригласили меня обедать. Все они дружески обращались с Пушкиным; но выражение приязни Александра Львовича сбивалось на покровительство, что, как мне казалось, весьма не нравилось Пушкину. 	В это утро много было говорено о так названной Пушкиным Молдавской песне "Черная шаль", на днях им только написанной. Не зная самой песни, я не мог участвовать в разговоре; Пушкин это заметил, и по просьбе моей и Орлова обещал мне прочесть ее; но, повторив вразрыв некоторые строфы, вдруг схватил рапиру и начал играть ею; припрыгивал, становился в позу, как бы вызывая противника. В эту минуту вошел Друганов. Пушкин, едва дав ему поздороваться с нами, стал предлагать ему биться, Друганов отказывался. Пушкин настоятельно требовал и, как резвый ребенок, стал шутя затрогивать его рапирой. Друганов отвел рапиру рукою, Пушкин не унимался; Друганов начинал сердиться. Чтоб предупредить раздор новых моих знакомцев, я снова попросил Пушкина прочесть мне Молдавскую песню [ при первом появлении Пушкин назвал это стихотворение "Молдавской песнею". Начиналась она прямо рассказом: "Когда легковерен и молод я был" и проч. ]. Пушкин охотно согласился, бросил рапиру и начал читать с большим одушевлением; каждая строфа занимала его, и, казалось, он вполне был доволен своим новорожденным творением. При этом я не могу не вспомнить одно мое придирчивое замечание: как же, заметил я, вы говорите: "в глазах потемнело я весь изнемог" , и потом: "вхожу в отдаленный покой" . 	 Так что ж, прервал Пушкин с быстротою молнии, вспыхнув сам, как зарница, это не значит, что я ослеп. 	Сознание мое, что это замечание придирчиво, что оно почти шутка, погасило мгновенный взрыв Пушкина, и мы пожали друг другу руки. При этом Пушкин, смеясь, начал мне рассказывать, как один из кишиневских армян сердится на него за эту песню. "Да за что же?" спросил я. "Он думает, отвечал Пушкин, прерывая смехом слова свои, что это я написал на его счет". "Странно", сказал я и вместе с тем пожелал видеть этого армянина соперника мнимого счастливца с мнимой гречанкой. И боже мой, кого ж я увидел, если б вы знали! самого неуклюжего старичка, армянина, впоследствии общего нашего знакомца, Артемия Макаровича, которым я не могу не заняться. Про А. М. нельзя сказать, что он просто был глуп нет, в нем даже была какого-то рода смышленость и острота; но о иных вещах его понятия совершенно были исключительны и противны здравому смыслу; а поэтому я напрасно ему доказывал всю нелепость негодования на Пушкина. 	Да, оно, конечно, говорил А. М., оно, конечно, все правда, понимаю; да зачем же Пушкину смеяться над армянами! 	Каково покажется: "Черная шаль", эта драматическая песня, выражение самой знойной страсти, есть насмешка над армянами! Но где тут насмешка и в чем, кто его знает! А между тем тот же А. М. под влиянием своих подозрений, при толках о Пушкине, готов был ввернуть свое словцо, не совсем выгодное для Пушкина, и таким-то образом нередко Пушкин наживал врагов себе. 	Утром 8 ноября мне дали знать, что начальник дивизии возвратился в Кишинев. Я поспешил явиться к генералу. Генерал благосклонно принял меня, наговорил много лестного, радушного, обнял, расцеловал меня и в то же время, отведя в сторону, сделал легонькое замечание насчет формы ; но это замечание не оставило в генерале и слабого выражения негодования; он снова обратился ко мне с ласковым словом. Вошел Пушкин, генерал его обнял и начал декламировать: "Когда легковерен и молод я был" и пр. Пушкин засмеялся и покраснел. "Как, вы уже знаете?" спросил он. "Как видишь", отвечал генерал. "To есть, как слышишь",
 заметил Пушкин, смеясь. Генерал на это замечание улыбнулся приветливо. "Но шутки в сторону, продолжал он, а твоя баллада превосходна , в каждых двух стихах полнота неподражаемая, заключил он, и при этих словах выражение лица Михаила Федоровича приняло глубокомысленность знатока-мецената; но в то же время, взглянув быстро на нас обоих, "вы незнакомы?" спросил он и, не ожидая ответа, произнес имена наши. "Мы уже знакомы", сказали мы в один голос, и Пушкин подал мне руку. 	В это утро, как в день именин генерала, многие приезжали с поздравлением, радушный прием был для каждого, слова привета рассыпались щедро. 	Между многими я в особенности заметил одного посетителя в синей венгерке. Генерал обращался с ним с особенными знаками дружбы и уважения. Этот посетитель имел отличительную наружность: его открытое чело и резкие очерки придавали ему необыкновенную выразительность; а благородство и уверенность в приемах предупреждали в его пользу. 	Генерал, заметив особенное мое внимание к незнакомцу, не замедлил ему представить меня, как нового сослуживца. В незнакомце я узнал князя Александра Ипсиланти, уже принадлежащего истории. 	В это время все семейство князя, кроме брата Димитрия, находилось в Кишиневе. Это семейство составляли: мать князя, вдова бывшего господаря, две сестры одна фрейлина двора нашего, а другая супруга бессарабского губернатора Катакази; два брата, из коих Николай, адъютант генерала Раевского, а другой Георгий, кавалергардский офицер, оба были в отпуску в Кишиневе; Димитрий в это время был в Киеве при генерале Раевском. 	Увеличенное избранным обществом, постоянное общество Кишинева в эти дни в особенности предавалось веселостям. Главными учредителями блестящих вечеров были: вице-губернатор Крупянский, женатый на Комнено, из потомства знаменитых Комнено; зять Ипсиланти губернатор Катакази, сам Ипсиланти и член Верховного совета Варфоломей. 	Семейству князя Ипсиланти везде оказывали особое уважение как семейству господаря, уваженному нашим правительством. Встретив князя на одном из первых балов в генеральском мундире нашем, мне показалось странным, отчего в первое мое знакомство я его видел в венгерке; но мне объяснили, что князь Александр состоит по кавалерии не в должности, намерен оставить службу и потому позволяет себе некоторые отступления; к тому же венгерка более приближается к родовому наряду греков, и тут же я узнал, что князь служил с честью в войсках наших и отличался замечательной храбростью. При этом рассказе Пушкин стоял рядом со мной; он с особым вниманием взглянул на Ипсиланти; Пушкин уважал отвагу и смелость как выражение душевной силы. 	Говоря о балах в Кишиневе, я должен сказать, что Пушкин охотно принимал приглашения на все праздники и вечера, и все его звали. На этих балах он участвовал в неразлучных с ними занятиях любил карты и танцы. 	Игру Пушкин любил как удальство, заключая в ней что-то особенно привлекательное и тем как бы оправдывая полноту свойства русского, для которого удальство вообще есть лучший элемент существования. Танцы любил, как общественный проводник сердечных восторжений. Да и верно, с каждого вечера Пушкин сбирал новые восторги и делался новым поклонником новых, хотя мнимых, богинь своего сердца. 	Нередко мне случалось слышать: "Что за прелесть! жить без нее не могу!" а назавтра подобную прелесть сменяли другие. Что делать таков юноша, таков поэт: его душа по призванию ищет любви и, обманутая туманным призраком, стремится к новым впечатлениям, как путник к блудящим огням необозримой пустыни.
 	 Мгновенно сердце молодое 	 Горит и гаснет; в нем любовь 	 Проходит и приходит вновь, 	 В нем чувство каждый день иное.
 	В числе минутных очаровательниц Пушкина была г-жа Е., которой миловидное личико по своей привлекательности сделалось известным от Бессарабии до Кавказа. К ней-то писал Пушкин, в одном из шутливых своих посланий, что:
 	 Ни блеск ума, ни стройность платья 	 Не могут вас обворожить; 	 Одни двоюродные братья 	 Узнали тайну вас пленить. 	 Лишили вы меня покоя, 	 Но вы не любите меня. 	 Одна моя надежда, Зоя: 	 Женюсь, и буду вам родня... и проч.
 	Муж этой Е. был человек довольно странный, и до того заклятый нумизматик, что несравненно больше занимался старыми монетами, чем молоденькою женою, и наконец нумизматик до того надоел жене своей, что она смотрела на него как на такую монету, которая и парале [ парале самая мелкая монета Молдавии ] не стоит. У себя дома он был для нее посторонним, а в обществе, как охранная стража, ее окружали родственники: то Алеко, то Тодораки, то Костаки [ Алеко Александр, Тодораки Федор, Костаки Константин ]. Все эти господа считались ей двоюродными братьями; так тут поневоле скажешь: "Одни двоюродные братья узнали тайну вас пленить". 	Но все же у Е. искателей было много, и в числе их особенно общий наш приятель Алексеев. Но этот поклонник довольствовался одним только созерцанием красоты и вполне был счастлив повременным взглядом очей ее или мимолетным приветом радушного слова. 	В домашнем быту муж Е. постоянно раскладывал пасьянс и толковал о монетах; она делала что-нибудь, то есть шила или вязала, а наш приятель, с своей чинною скромностью, усевшись в привычном уголку, занимался меледою . 	Среди этого домашнего триумвирата нередко являлись Пушкин и я. Для нас, как для посторонних зрителей, подобное соединение составляло живую повесть или картину фламандской школы. Я в те дни, как мне кажется, еще и не имел понятия о волокитстве; а Е., при блеске красоты своей, положительно не имела понятия о блестящем уме Пушкина. Ограниченная, как многие, в развитии умственных сил, она видела в Пушкине ничего более как стихотворца, и как знать, быть может, подобного молдавскому переводчику Федры [ г. Стамати действительно перевел "Федру" на молдавский язык; но, сохраняя должное уважение к его личным достоинствам и образованию, нельзя было не согласиться, что выходили странные звуки; а между тем Стамати слыл стихотворцем. Где-то он и что с ним? ] или одному из многих, которые только что пишут стишки. 	Под влиянием подобного разумения та же Е., как другие, однажды обратилась к Пушкину с просьбою. 	Ax, monsieur Пушкин, сказала она, я хочу просить вас. 	Что прикажете? отвечал Пушкин, с обычным ему вниманием. 	Напишите мне что-нибудь, с улыбкой произнесла Е. 	Хорошо, хорошо, пожалуй, извольте, отвечал Пушкин, смеясь. 	Когда мы выходили от Е., то я спросил его: 	Что ж ты ей напишешь? Мадригал? да? 	Что придется, моя радость, отвечал Пушкин. 	Для тех, кто знал Пушкина, весьма понятно, что он не охотно соглашался на подобные просьбы. Он не любил выезжать на мадригалах, как иные прочие. Уничтожив собственным гением обязанность заказных восхвалений, до кого бы они ни относились, он не мог, но природе своей, хвалить, когда не хвалится. Хотя он и написал послание хорошенькой Е., о котором я уже говорил, но и это послание, по некоторым выражениям чересчур сильной речи, не могло быть не только напечатанным, но даже отдано той, к которой писано, особенно, что относилось до Зои, родственницы ее. 	Однако первые четыре стиха этого послания как-то дошли до Е.; за намек на двоюродных братцев она надула губки; а сами братцы, ужасаясь толков, что на них написаны стихи (как это многие почитают чем-то страшным), рассердились на Пушкина; но этот гнев выразился явным бессилием, так что ни один не решился объясниться с Пушкиным, а между тем втихомолку также могли вредить Пушкину, как и наш Артемий Макарович.
 	***
 	Вот и в Кишиневе, в 20-м году, я помню разговор мой с одним чиновником Областного правления, с которым, вскоре по приезде моем в Бессарабию, я как-то случайно познакомился. 	До сих пор не знаю почему, этот человек отличал меня своим вниманием. Общего между нами, кажется, ничего не было: я молодой военный офицер, он пожилой канцелярский чиновник; я пылок и юн, он стар и хладнокровен: почему бы, кажется, сойтись нам, разве потому только, что крайности сходятся . Но как бы то ни было, а при каждом свидании, где бы мы ни встретились, чиновник всегда первый подходил ко мне, начинал разговор о погоде, о том, о сем и кончал одним и тем же приветствием, что меня уважает душою. Спасибо ему, да что из этого? 	Но вот, после двух-трех подобных встреч, чиновник подходит ко мне и начинает делать запросы. 	Давно я собирался спросить вас, начал он, да как-то все не удавалось. 	Что такое? 	Знакомы вы с бывшим нашим председателем уголовной палаты? 	С кем это? 	Да вот-с с Иваном Ферапонтовичем. 	Нет, незнаком; а что-с? 	Да так-с, хороший человек, и семейство у него прекрасное, жена, доложу вам, отличная дама, а хозяйка такая, что другой в городе не отыщешь. Уж что ни подадут, так все отличное: варенье ли, соленье ли, наливочка ли все, словом сказать, язык проглотишь. При этих словах лицо моего знакомца как-то прояснилось, уста смаковали. Так-таки и незнакомы? заключил чиновник. 	Нет, да и не буду, отвечал я. 	Отчего же, а я бы советовал. 	Да боюсь, язык проглотишь, отвечал я, смеясь. 	Проказник вы эдакий, заметил чиновник дружески, а нуте-с, продолжал он, с нашим секретарем правления знакомы? 	Также нет. 	Странное дело, заметил чиновник, нахмуря брови, странное дело, повторил он, а вот, я вам доложу, я так послужил на свой пай, и там и сям был, и по таможне, и по разным частям; ну, да уж нечего говорить, не в похвальбу сказать, даром надворным советником не сделают. 	Конечно, заметил я. 	Да-с, не к тому, прервал чиновник, я ведь, извольте видеть, продолжал он, я, признаться сказать, много в свою жизнь видел разного быта: так вот-с, как эдак где завернут военные, полк там, что ли, команда ли какая: ну, глядишь, со всеми и познакомился, тот зовет на фриштик, тот на обед, тот на ужин, везде винцо, закусочка; глядишь, и не видишь, как время уходит; занялся службою, а там, глядишь, и пошли и поехали, то к тому, то к другому. 	Время на время не приходит, заметил я. 	Кто говорит, произнес чиновник, действительно, ваша правда; а, однако, все-таки бы можно; ну да там как угодно. А вот-с позвольте спросить, с Пушкиным, например, вы знакомы? 	Знаком, и очень, отвечал я. 	При этом толстенький мой чиновник с красноватым носиком значительно нахмурил брови и произнес таинственно: 	Напрасно-с, доложу вам. 	От чего же? произнес я с удивлением. 	Да так, знаете. Конечно, продолжал чиновник, и наш Иван Никитич его покровительствует, ну да их дело другое: наместник [ в наместнике Пушкин имел благодушного и внимательного начальника. Просвещенный ум и прекрасное сердце Ивана Никитича Инзова не могли быть не отрадны в положении Пушкина ], ему никто не указ; а откровенно вам доложу, так-с, между нами будь сказано, я, на месте Ивана Никитича, я бы эдакого Пушкина держал в ежовых рукавицах, в ежовых что называется. 	Я улыбнулся, а он продолжал: 	Ну да что там о наместнике: наместник как угодно, а вам все бы, казалось, подальше лучше, прибавил он. 	Да отчего же вы так думаете? прервал я. 	Да так-с, доложу вам: Пушкин сорвиголова, а что он значит, например: мальчишка, да и только; велика важность стишки кропает, а туда жеслова не даст выговорить; ну, а ему ли с нашим братом спорить; тут и поопытнее, да и не глупее его. Ну, да представьте себе, намедни-с как-то столкнулся я с ним нечаянно; да я, признаться, и говорить-то бы с ним не стал, да так как-то пришлося; так что бы вы думали? 	Право, не знаю, сказал я. 	Не слыхали-с? просто доложу вам: я что-то рассказывал дельное, разумеется, пустого говорить я не привык, да и не буду; а он вдруг, как бы вы изволили думать, вдруг, ни с того ни с сего, говорит: позвольте усомниться. При этом, грешный человек, меня взорвало: что ж, мол, это такое, значит, стало, я вру, ну и посчитались немножко. Да это все не беда, а все бы я вам советовал: подальше лучше. 	Все это может быть, заметил я, что вы и посчитались; но я из этого еще ничего не вижу. 	Да как ничего? продолжал мой знакомец, ну-с, а о наряде что вы скажете? 	Какой наряд, чей наряд? 	Да Пушкина-с. 	Что ж такое? 	Как что? да то, что ни на что не похоже, что за белиберда такая: фрак на нем, как фрак, а на стриженой голове молдавская шапочка, да так и себе погуливает. 	Так что ж такое? 	Да то, что нехорошо. Послушали бы вы, что говорят люди опытные, как, например, Аверий Макарович, Иван Ферапонтович, да вот этот еще, как бишь его, он из немцев... дай бог память, статский советник, еще у него жена красавица. 	Не Е. ли? прервал я с нетерпением. 	Ну, да, точно, точно Е., умнейший человек, доложу вам, ученейший; а вот послушали бы, что они говорят, да и я то же скажу; а впрочем, как угодно, заключил чиновник, не наше дело. 	Так мы расстались. Из всего разговора моего знакомца при этой встрече я не понял, как говорят у нас по-татарски, ни бельмеса , но заметил, что при прощании чиновник не повторил обычного привета; "душевно вас уважаю" и вообще расстался со мною холоднее обыкновенного; видно, Пушкин насолил ему. 	После этого разговора, при свидании с Пушкиным, я как-то забыл спросить его о чиновнике; но вскоре другие мне рассказали, как очевидцы, в чем заключался спор между моим знакомцем, душевно мне преданным, как он выражался, и Пушкиным. 	Вот как это было: его пригласили на какой-то обед, где находился и Пушкин; за обедом чиновник заглушал своим говором всех, и все его слушали, хотя почти слушать было нечего, и наконец договорился до того, что начал доказывать необходимость употребления вина как лучшего средства от многих болезней. 	Особенно от горячки, заметил Пушкин. 	Да таки и от горячки, возразил чиновник с важностью, вот-с извольтека слушать: у меня был приятель, некто Иван Карпович, отличный, можно сказать, человек, лет десять секретарем служил; так вот, он-с просто нашим винцом от чумы себя вылечил: как хватил две осьмухи, так как рукой сняло. При этом чиновник зорко взглянул на Пушкина, как бы спрашивая: ну, что вы на это скажете? 	У Пушкина глаза сверкнули: удерживая смех и краснея, он отвечал: 	Быть может, но только позвольте усомниться. 	Да чего тут позволить, возразил грубо чиновник, что я говорю, тактак; а вот вам, почтеннейший, не след бы спорить со мною, оно как-то не приходится. 	Да почему же? спросил Пушкин с достоинством. 	Да потому же, что между нами есть разница. 	Что ж это доказывает? 	Да то, сударь, что вы еще молокосос. 	А, понимаю, смеясь, заметил Пушкин, точно есть разница: я молокосос , как вы говорите, а вы виносос , как я говорю. 	При этом все расхохотались, противник не обиделся, а ошалел. По воспитанию и понятиям он держался поговорки простолюдинов: брань на вороту не виснет; но Пушкин уронил его во мнении: с этой поры, пожалуй, не многие станут его слушать и заслушиваться, не возражая. "Да уж так бы и быть, думал чиновник, а то, прошу покорно, добро бы терпеть от человека, а то от мальчишки, который только что стишки кропает!" 	Впоследствии Пушкин сам подтвердил мне справедливости этих рассказов. 	Мой знакомец был из числа тех бахарей, которые почему-то в своем кругу получают исключительное право разговора, несмотря на то что разговор их без всякой остроты и мысли, сам по себе ничего не значит, а состоит по большей части из пошлых анекдотов, сплетней и перестановок имен собственных. 	Подобные говоруны подобны тем писателям, в сочинениях которых, кроме болтовни, ничего нет, а посмотришь сочинение раскуплено, все прочли. Отчего бы это? Не оттого ли, что подобные произведения не трогают самолюбия читателя, каждый прочтет, да и подумает, если не скажет, что "этот, дескать, г. NN, хотя и сочинитель, не умнее же меня, так, вздор какой-то пишет", скажет, да и не ошибется; глядишь, и другие говорят то же; а между тем читают да читают. 	При подобных сочинениях ни ум не восстает с своим требованием, ни сердце не просит участия; брось книгу, да и садись смело за карты, брось книгу, да и спи покойно; а между тем знаешь, что тогда-то вместо обыкновенных каблуков носили красные, что не всегда ходили в пальто: вот тебе и историческое сведение. 	Кстати о наряде. Мы знаем из приведенного рассказа, что Пушкин носил молдавскую шапочку, но не знаем причины, по которой он носил ее. Выдержав не одну горячку, он принужден был не один раз брить голову; не желая носить парик (да к тому же в Кишиневе и сделать его было некому), он заменил парик фескою и так являлся в коротком обществе. Кажется, очень просто; но люди, так называемые глубокомысленные, как мой знакомец и ему подобные, привыкнув о всех толковать по-своему и всему давать свой толк, подозревали и в этом какой-то таинственный смысл, а какой кто их знает. 	Прежде моего знакомства с Пушкиным, в 20-м же году, он посетил Кавказ и Крым, где и начаты им его поэмы: "Кавказский пленник" и "Бахчисарайский фонтан". 	Первым начатком последней поэмы была его песня: Фонтан Бахчисарайского дворца: "Фонтан любви, фонтан живой..." и проч. 	Прочитав мне это стихотворение, Пушкин заметил, что, несмотря на усилие некоторых заменить все иностранные слова русскими, он никак не хотел назвать фонтан водометом, как никогда не назовет бильярда шарокатом. 	Пушкин не прежде начала осени 20-го года основался на житье в Кишиневе, и первое помещение Пушкина в этом городе была небольшая горенка в гостинице русского переселенца Ивана Николаева, этого пресловутого члена Кишиневской квартирной комиссии, о котором было мне заговорил фактор Мошка при въезде моем в Кишинев. Разговорясь как-то о наших первых пристанищах, в свою очередь, я рассказал Пушкину о гостинице Беллы и при этом невольно вспомнил могилевскую Беллу, и восторженными словами описал красоту ее и ту лунную ночь на Днестре, когда я впервые увидел воздушные виноградники, облегающие живописное прибрежье М. Атак, среди светлой ночи отделяющееся от позлащенных полей и серебристых волн. Эти лозы темнели как простые кустарники, но воображение, воспламененное присутствием красавицы, придавало и им особую прелесть. 	Пушкин внимательно слушал мои восторженные рассказы и тут же прочел мне свое стихотворение:
 	 Виноград
 	 Не стану я жалеть о розах, 	 Увядших с легкою весной; 	 Мне мил и виноград на лозах, 	 В кистях созревший под горой, 	 Краса моей долины злачной, 	 Отрада осени златой, 	 Продолговатый и прозрачный, 	 Как персты девы молодой.
 	При этом я вспомнил античные формы рук Беллы, которой персты действительно были продолговаты и прозрачны. Это воспоминание я также сообщил Пушкину. Пушкин задумался, взглянул на меня, улыбнулся и как бы в раздумье повторил последние два стиха: "Продолговатый и прозрачный, как персты девы молодой". 	К произведениям 20-го года принадлежат стихотворения Пушкина: "Дорида" и "Дориде", "Погасло дневное светило", "Дочери Карагеоргия", "Редеет облаков летучая гряда", "Подражание турецкой песне" и "Послание Чаадаеву", писанное с морского берега Тавриды.
 	 К чему холодные сомненья, 	 Я верю: здесь был грозный храм, 	 Где крови жаждущим богам 	 Дымились жертвоприношенья; 	 Здесь успокоена была 	 Вражда свирепой Эвмениды; 	 Здесь провозвестница Тавриды 	 На брата руку занесла; 	 На сих развалинах свершилось 	 Святое дружбы торжество, 	 И душ великих божество 	 Своим созданьем возгордилось. 	 Чадаев, помнишь ли былое? 	 Давно ль с восторгом молодым 	 Я мыслил имя роковое 	 Предать развалинам иным? 	 Но в сердце, бурями смиренном, 	 Теперь и лень и тишина, 	 И, в умиленьи вдохновенном, 	 На камне, дружбой освященном, 	 Пишу я наши имена.
 	Все это было читано и перечитано вместе с Пушкиным. Казалось, моя восторженность была по душе ему. 	В конце декабря того же года, отправляясь на короткое время с Михаилом Федоровичем Орловым в Москву, я должен был расстаться с Пушкиным; но канун отъезда мы провели вместе у генерала. В этот вечер много было говорено о напечатанной уже поэме "Руслан и Людмила". Генерал сам прочел несколько строф, делал некоторые замечания и, обратясь к Пушкину, приветливо спросил его: не знает ли он автора этого колоссального произведения? Пушкин, вместо ответа, улыбнулся той выразительной улыбкой, которой он как-то умел с особою яркостью выражать свои ощущения. При этом разговоре почему-то припомнили "Душеньку" Богдановича, некоторые начали сравнивать и, желая похвалить Пушкина, уверяли с полным самодовольствием в знании дела, что его поэма нисколько не хуже "Душеньки". 	А ты как думаешь? спросил меня Михаил Федорович. Я отвечал, что другого ничего не могу сказать, как повторить известный ответ о пушке и единороге... То есть пушка сама по себе, а единорог сам по себе, прибавил, смеясь, генерал. 	Да, конечно, произнес я с некоторым смущением. При этом Пушкин засмеялся и все захохотали. Я еще более смутился; но вскоре общее одобрение уверило меня, что ответ мой делен. 	В поздний час вечера мы разошлись. На другой день я оставил Кишинев и уехал в Москву. 	Тяп да ляп, и корабль! Легко сказать: оставил Кишинев и уехал в Москву; но прежде надо собраться. Итак, после всех толкований о делах давно минувших лет, преданьях старины глубокой, я кое-как должен был добраться до своей квартиры, где неминуемо ожидали меня дорожные сборы взамен вдохновенных рассказов Пушкина и где мечты воображения непременно уступят простым заботам действительности, а яркие образы Руслана, Ратмира и Людмилы сменятся вседневными лицами двух моих слуг, Ивана и Прокофья, да еще сварливою моею хозяйкою пилипонкою [ всех русских переселенцев в Бессарабии и вообще в Новороссийских краях называют пилипонами или кацапами ].
 	На другой день утром, часов в десять, мы приехали в Тульчин. Генерал с Федором Федоровичем остановился у начальника главного штаба, а я отправился к старому приятелю К..., которого радушие и гостеприимство встретили меня у порога; я говорю: к старому, потому что мы все называли его стариком , хотя ему не было еще и тридцати лет, но сравнительно с нами он был старик, знакомство же мое с ним едва ли восходило до одного года. В военной жизни все сближения совершаются быстро; кто раз с кем пообедал или позавтракал вместе да ласково взглянул тот и приятель, сейчас же французское вы к черту, а русское ты вступает в права свои, как заветный, лучший признак приязни. 	Ну, здорово! здорово! откуда, куда и как? 	В Москву, любезный. 	Экой счастливец! ну да тебе лафа, везет. Хочешь чаю, водки, завтракать? 	Спасибо, любезный, покуда некогда и ничего не хочу; пора одеваться и идти являться. Главная квартира не свой брат. 	И то дело; между тем, как вернешься, завтрак будет готов. Эй, Гаврило, Гаврило! кричал мой приятель. 	Сейчас, сударь, что прикажете? 	Ну, живо! изволь приготовить свиных котлет с красной капустой, понимаешь? да еще чего-нибудь вроде зразы; да хорошенько, не так, как третьего дня испакостил. 	Виноват-с, подгорели маленько. 	Ну то-то, подгорели; да возьми у Розенблюма шампанского, понимаешь? Родера возьми! нет, постой, Жаксона , слышишь? 	Слушаю-с. 	Ну, ступай, это и к стороне. 	Да пошли Ивана! кричал я вслед уходящему Гавриле. 	Оставь ты своего Ивана, он возится с чемоданами; разве людей мало. Эй, Жозеф, Жозеф! 	Monsieur! возгласил Жозеф. 	Ну, скорей умываться Горчакову. 	Сейчас, было ответом, и Жозеф, кавалер почетного легиона, солдат великой армии, бежал, переваливаясь куропаткой, с рукомойником, чтоб подать мне умыться. 	Нарядясь поспешно в полную форму, я отправился являться к генералквартирмейстеру, дежурному генералу и начальнику главного штаба. Всеми был принят милостиво, а начальник штаба в присутствии моего генерала и Федора Федоровича удостоил меня благосклонным приветом и таким, как мне казалось, искренним и радушным, что я вообразил себя переселенным в родную семью; но, однако, с подобными родственниками оставаться долго не следует, я откланялся, получив приглашение к обеду. 	Возвратясь к К....ву, я встретил у него прежних моих тульчинских сослуживцев-товарищей; некоторые зашли случайно, а иные нарочно, чтоб меня видеть. 	Подали завтрак, полилось шампанское, а за ним расспросы и говор, и около могучей русской речи увивались, как любимцы-приемыши, то французские, то немецкие звуки, и, по свойству многих приемышей, они отбивали лавочку у родного слова. Весьма замечательно, что из числа тогдашней тульчинской образованной молодежи, в которой недостатка не было, для французского и немецкого языков являлись заклятые пюристы , как мой приятель К....в и другие. Но для русского чисторечия не нашлось ни единого; был, правда, один Б..... да и того чуть-чуть не окрестили педантом . При этом невольно обратишься к Пушкину. Конечно, не им началась речь русская, но Пушкина юная муза своим увлекательным словом дала ей право гражданства в быту общественном и простотою наряда заставила русских домашних маркизов смотреть равнодушнее на пудру и фижмы, полюбить повязку Людмилы, подивиться отваге Руслана. 	И в это утро, среди разноязычного приятельского гула и расспросов о том, о сем, главным вопросом стал Пушкин. 	Ну, расскажи, расскажи, повторяли мне многие, что поделывает Пушкин, не написал ли чего новенького, мы ждем и не дождемся. 	А знаете, господа, его Молдавскую песню? спросил я. 	Я что-то слышал, сказал кто-то; но все остальные повторили в один голос; прочти, прочти, сделай милость! 	И когда я прочел, то надобно было видеть всеобщий восторг, чтобы судить, как электрически действовало каждое слово Пушкина; но эта Молдавская песня, при всем достоинстве, еще не столь ценное создание, как другие его произведения. 	Браво, браво, кричали многие и, тут же бросив завтрак и шампанское, начали списывать Молдавскую песню со слов моих. 	Не прошло и нескольких минут по приезде нашем в Киев, как за Федором Федоровичем кто-то прислал, и он велел сказать мне, что сейчас вернется; по прошло более часа, а Федора Федоровича не было. Наконец какой-то лакей, я слышу, спрашивает меня. Я вышел. 	Генерал Великопольский, сказал лакей, приказал вам кланяться и приказал просить вас к себе. 	Да я, любезный, не знаю твоего генерала. 	Помилуйте, их превосходительство вас знают-с; они приказали вас просить не беспокоиться, пожаловать-с по-дорожному, в сюртучке-с. У нас Федор Федорович,
 и они приказали просить. 	А, это дело другое; но где же генерал стоит? 	Да здесь-с вверху-с. 	Ну, нечего делать, давай сюртук, эполеты, эксельбант. 	Вхожу к генералу: маленький, толстый генерал в сюртуке, без эполет, в молдавской феске, мечет банк, Федор Федорович понтирует. 	Увидев меня, генерал встал, благодарил за посещение и тут же предложил играть. Но я отказался. Игра продолжалась; меня заняла наружность генерала и еще более какая-то милостивая государыня, исполняющая, как казалось, должность хозяйки: она была молода и недурна собою, приветливо улыбалась мне, предложила чаю и трубку, а вслед за тем поставить карточку, а именно даму, уверяя, что дамы никогда не обманывают. 	Я отказался, сказав, что карточным дамам я никогда не верил. Вице-хозяйка улыбнулась. 	В эту минуту поставленная дама Федором Федоровичем была убита. 	Вот видите, сказал я. 	"Погибла гречанка", сказал генерал. 	А, ваше превосходительство, вы знаете Пушкина песню? заметил Федор Федорович. 	Как же, милый, отвечал генерал, всю наизусть выучил. 	Эта песня перекинула меня в Кишинев, и в эту минуту я подумал: что бы сказал А. М., мой надворный советник и нумизматик Е., если бы они увидели генерала в молдавской шапочке! 	"Ничего бы не сказали, отвечал я сам себе, их суждение о людях не восходит выше коллежского асессора: это, говорят они обыкновенно, человек порядочный, коллежский асессор". 	Нельзя не уважать чины; но и сан человека что-нибудь да значит.
 	Киев 1820 г. Дек. 28.
 	Хозяин в красной шапочке продолжал метать, Федор Федорович понтировал, но только уже с большим счастием, нежели тогда, как я вошел к Великопольскому. 	Великопольский проигрывал, но не терялся, а по-прежнему продолжал свои прибаутки с придачею стихов Пушкина. Иногда слова были повторяемы во всей чистоте их создания, а подчас с вольными изменениями: дав как-то карты три кряду, хозяин заметил: 	Эге, Федор Федорович, да ты эдак всего меня обыграешь. 	Ничего, ваше превосходительство, вы у меня и не постольку выигрывали. 	Ну, да это что там: это, сударь мой, говорил Великопольский, дела давно минувших лет, преданье старины глубокой, и в это время, дав еще карту, прибавил: Вот, изволишь видеть, как счастье-то перевернулось. 	Ничего, ваше превосходительство, все это в наших руках, вы эту науку-то понимаете. 	Да, хорошо тебе подсмеиваться, но перед счастия законом моя наука не сильна. Сказав это, хозяин взглянул на меня, улыбнулся и подмигнул мне. 	О, да как вы помните Пушкина, заметил я. 	А как же, батюшка, мы тоже хоть и не вам чета армейщина, что называется, а тоже на старости кое-что почитываем, а уж Пушкина не грех и помнить; дока малый растет, что-то из него будет, не все, чай, станет сказки рассказывать. 	Да, видно, генерал прочел Руслана, и не один раз, и не только помнил стих о Черноморе, но даже изменил его по-своему, заменив слово время словом счастие .
 	В эти дни пребывания моего в Киеве, в доме Л. В., по усилившемуся моему нездоровью, я сделался совершенным затворником. Генерал и Л. В. принимали во мне родственное участие, но вместе с тем генерал шутя называл меня неженкой. 	В наше время, говорил Михаил Федорович, молодежь твоих лет лечилась скачкою да балами. Чем сидеть да хандрить, просто натянул бы мундирчик да ехал со мною к Николаю Николаевичу. 	Очень бы рад иметь эту честь, да что делать, когда рука головы не слушает. И в самом деле, проехав на морозе до 20-ти градусов более 500 верст в одной щеголеватой шинельке, в которой, кроме бобрового воротника, меха ни на волос, рука до того у меня разболелась, что я не в силах был надеть мундира как облитого в струнку, по тогдашнему покрою. 	Но на мое что делать Михаил Федорович заметил свое. 	Что это такое, сказал он, как рука головы не слушает. Это что-то вроде нельзя , а слово нельзя должно быть выключено из военного лексикона, как ненавистные Суворову слова: не могу знать или не знаю . А ты знаешь анекдот о нельзя ? 	 Нет-с, отвечал я просто, не прибавляя, не знаю, как бы из уважения к памяти великого. 	Да вот в чем дело, произнес генерал, кто-то из начальников спросил опытного гренадера? "Как ты думаешь, можно ли взять эту батарею?" "Нельзя, ваше превосходительство", отвечал гренадер. "Ну, а если прикажут?" возразил начальник. "Тогда другое дело, отвечал гренадер, возьмем, ваше превосходительство". 	При этом рассказе мне представилось, как наши неодолимые усачи кинулись на батарею и в несколько мгновений уже русские штыки среди порохового облака блистали, как лучи солнца среди редеющего тумана. 	Прикажите, это другое дело, ваше превосходительство, скажу и я, как гренадер рассказа вашего. 	Нет, нет, произнес Михаил Федорович, я сам вижу, что ты действительно болен; но мне жаль, что ты не будешь на бале у Николая Николаевича; мы бы вместе встретили Новый год. 	Весь этот разговор происходил накануне 1 января 1821 года, следовательно, выздороветь и явиться на бал я уже не имел времени; но меня огорчало не то, что я не буду участвовать в торжественной встрече Нового года и вместо бала просижу один-одинехонек в своей комнатке; но я жалел о том, что не могу быть представлен Николаю Николаевичу; по крайней мере, на эту минуту он занимал меня более самого бала. 	Николая Николаевича Раевского, в числе других подвижников 12-го года, еще с моего младенчества я уважал душою. "Певец во стане русских воинов" породнил юное мое воображение со многими из знаменитых того времени. Это произведение Жуковского я знал и помнил, как первое произведение, выученное мною наизусть после пророческого гимна Державина на рождение порфирородного отрока. 	И на это время я не мог не вспомнить отзыва Жуковского, что
 	 Раевский, слава наших дней, 	 Хвала! перед рядами 	 Он первый грудь против мечей 	 С отважными сынами.
 	И вот в это же утро я познакомился с одним из его сыновей-сподвижников, а именно с Александром Николаевичем, о котором нередко упоминает Пушкин в своих записках. 	Александр Николаевич, по расстроенному здоровью, тогда уже был в отставке, в чине полковника, и жил при отце в Киеве. До этой встречи я знал А. Н. понаслышке; но при отъезде моем из Кишинева Пушкин советовал мне познакомиться с ним как с человеком образованным и вообще замечательным.
 	Быстро протекали дни моего отпуска, но и в эти немногие дни много мне довелось переслушать толков о Пушкине. 	Поэму "Руслан и Людмила" все прочли, и каждый судил о ней по-своему: иной возглашал, что подобную поэму не следовало называть поэмою; другие же, что это такого рода сказка, что не стоило бы писать ее стихами, давая при этом рифме какое-то особое значение. А встречались и такие, которые, разумеется, бессознательно, а так, как говорится, зря , сравнивали саму поэму с Ерусланом Лазаревичем. 	Отзывы "Вестника Европы" находили своих поборников: приговоры жителя Бутырской слободы почитались не только дельными, но в особенности замечательными и остроумными. 	Князь П. А. Вяземский, сочувствуя развивающемуся с такою быстротою таланту Пушкина, не одолел своего негодования против издателя "Вестника Европы" и тогда же написал свое послание к Каченовскому:
 	 Перед судом ума сколь, Каченовский, жалок 	 Талантов низкий враг, завистливый зоил... и проч.
 	Это послание везде читали и перечитывали, по большею частью читателей занимало не самое послание, а кунштик первого стиха. Это стихотворение Вяземского, до напечатания в том же "Вестнике", ходило по рукам в списках. Тогда как-то в особенности любили переписывать, и поэтому не удивительно, что Грибоедов в своей комедии "Горе от ума" заметил эту страсть к переписыванию чего бы то ни было стихотворного, а не только замечательного послания Вяземского. Хотя альбомы и до сих пор сохраняют права свои, но в настоящую минуту они более составляют украшение письменных столов, на которых почасту ничего не пишут, отличаются более щеголеватостию наружной отделки, нежели внутренними вкладами; а в описываемый мной период времени, то есть 21-го года, страсть к альбомам и списывание стихов были общею страстью: каждая девочка от пятнадцати лет возраста и восходя до тридцати, непременно запасалась альбомом; каждый молодой человек имел не одну, а две, три или более тетрадей стихов, дельных и недельных, позволительных и непозволительных. Нигде не напечатанные стихотворения как-то в особенности уважались некоторыми, несмотря на то что хотя бы стихи сами по себе и не заслуживали внимания, как по цели, так равно и по изложению. 	В подобных сборниках не раз мне случалось встречать стихи Пушкина, и не редко в таком безобразном искажении, что едва можно понять было, в чем дело; но между тем каждое стихотворение непременно было скреплено его именем; так, например, стихи его "Дориде", написанные в 20-м году, в 21-м я прочел у одной из любительниц с следующими изменениями: во первых: "К ней", а далее:
 	 Я верю: я любим, возможно ль вам не верить; 	 Вы милы, хороши, так можно ль лицемерить; 	 Все непритворно в вас: ланит весенних жар, 	 Стыдливость милая, богов бесценный дар, 	 Уборов и плечей живая белоснежность 	 И ласковых имен младенческая нежность.
 	Тогда как в подлинных к "Дориде":
 	 Я верю: я любим, для сердца нужно верить. 	 Нет, милая моя не может лицемерить; 	 Все непритворно в ней: желаний томный жар, 	 Стыдливость робкая, Харит бесценный дар, 	 Нарядов и речей приятная небрежность 	 И ласковых имен младенческая нежность.
 	Прочитав предыдущее подражание, я невольно спросил у владетельницы альбома: кто вам сказал, что это Пушкин? 	О, наверное, отвечала она простодушно. 	То-то и есть, что ваше верное, смею сказать, не совсем верно. 	Да как же так? возразила она с удивлением, эти стихи мне написал мой кузен А., а он должен знать, он сам сочиняет, да и очень дружен с Пушкиным. Мой кузен сам говорит, заключила она, что Пушкин ничего не пишет без его совета. 	Все это, положим, может быть, заметил я, смеясь, но этот список не совсем-то верен. 	Можно себе представить, как была удивлена моя любительница стихов, кузина мнимого наперсника Пушкина, когда я прочел ей подлинные стихи "Дориде". 	Эти стихи "Дориде", сказала она, несравненно лучше моих; я мои непременно уничтожу. И с этим словом листок вырван, и настоящее заменило поддельное; но давно ли та же кузина А. восхищалась стихами "К ней". Так нередко большая часть довольствуется иногда посредственным, не зная лучшего, и блестящие фразы принимает за что-то дельное. 	Но одно ли это произведение Пушкина без всякой основной причины потерпело искажение? Сколько выходило и до сих пор выходит, под его именем, таких произведений, которые по содержанию и изложению недостойны поэта. 	Конечно, не стану спорить, что, в первоначальные дни поэтической его жизни, Пушкин, под влиянием современных умозрений, под влиянием общества разгульной молодежи, писал много кой-чего такого, которое по звучности стиха хотя и могло быть увлекательно, но по изложению, цели и последовательности не могло выдерживать достодолжной критики, словом, было ярко, но неблаготворно для жизни слова. 	Все подобные произведения хотя и имели некоторый успех в рукописном обращении, но не могли иметь и не имели успеха глубокого впечатления, как не проникнутые творческою силою убеждения самого поэта. 	Об этом отделе произведений Пушкина выскажем впоследствии собственное его мнение: оно, по личному, высокому беспристрастию самого Пушкина даже к собственным своим произведениям, говорит лучше, нежели все умствования посторонних мыслителей. 	Но, однако, и этот отдел его произведений у некоторых не оставался без замечаний: иные свои отметки излагали даже стихами; из подобных стихотворений предложу одно, написанное, как мне говорили, тогда же одним поэтом-юношею. Это стихотворение как-то случайно сохранилось в моих бумагах; за верность его списка не ручаюсь, но, во всяком случае, нахожу его замечательным. Вот оно:
 	 Счастлив, кто гласом твердым, смелым 	 Вещать в пороках закоснелым 	 Святые истины рожден! 	 И ты великим сим уделом, 	 О муз любимец, награжден! 	 Воспой и силой сладкогласья 	 Разнежь, растрогай, преврати 	 Друзей неистовых пристрастья 	 В друзей добра и правоты. 	 Но граждан не смущай покоя, 	 Поэта не мрачи венца 	 И, лиру дивную настроя, 	 Смягчай, а не тревожь сердца.
 	В этих стихах, как мне кажется, видны начатки сознания о назначении поэта, благотворность направления, а не та жгучесть, которая почасту только что разрушает, но не творит; впрочем, не спорим со Скалозубом , который в простоте сердца полагал, что Москва оттого хорошо выстроилась, что сгорела:
 	 Пожар способствовал ей много к украшенью.
 	Что до этого, каждый может сказать, как ему угодно; но при воспоминании о Пушкине невольно возникает вопрос был ли он таким в действительности, каким казался некоторым, готовым на порицание? О, конечно, нет: минутное увлечение, порыв юности, соприкосновение с людьми исключительного направления разве составляет основу главного свойства даже и в обыкновенных людях, а не только в такой личности, как Пушкин. Но об этом после.
 	В первых числах марта я возвратился в Кишинев. Киевские слухи о восстании греков совершенно подтвердились; я уже не застал князей Ипсилантиев; все они перешли в заграничную Молдавию; вскоре и последний из них, князь Дмитрий [ впоследствии правитель Греции ], также через Кишинев проехал в Яссы. 	Явясь к генералу Орлову, я снова свиделся с Пушкиным, который встретил меня выражениями приязни и радушия. Наружность его весьма изменилась. Фес заменили густые темно-русые кудри, а выражение взора получило более определительности и силы. В этот день Пушкин обедал у генерала. За обедом Пушкин говорил довольно много и не скажу, чтобы дурно, вопреки постоянной придирчивости некоторых, а в особенности самого Михаила Федоровича, который утверждал, что Пушкин так же дурно говорит, как хорошо пишет; но мне постоянно казалось это сравнение преувеличенным. Правда, что в рассказах Пушкина не было последовательности, все как будто в разрыве и очерках, но разговор его всегда был одушевлен и полон начатков мысли. Что же касается до чистоты разговорного языка, то это иное дело: Пушкин, как и другие, воспитанные от пеленок французами, употреблял иногда галлицизмы . Но из этого не следует, чтоб он не знал, как заменить их родной речью. 	Во время этого же обеда я познакомился с капитаном Раевским, большим пюристом грамматиком и географом. Этот капитан, владея сам стихом и поэтическими способностями, никогда не мог подарить Пушкину ни одного ошибочного слова, хотя бы то наскоро сказанного, или почти неуловимого неправильного ударения в слове. Капитан Раевский, по назначению генерала, должен был постоянно находиться в Кишиневе при дивизионной квартире. Простое обращение капитана Раевского с первой минуты как-то сблизило нас, и до того, что, несмотря на разность лет наших, в несколько дней мы сошлись с ним на "ты". Но это сближение тут же не помешало нам о чем-то поспорить; да и вообще при каждом разговоре спор между нами был неизбежен; особенно если Пушкин, вопреки мнению Раевского, был одного мнения со мною. В подобных случаях для каждого капитан Раевский показался бы несносным, но мы, как кажется, взаимно тешились очередным воспламенением спора, который, продолжаясь иногда по нескольку часов, ничем не оканчивался, и мы расходились по-прежнему добрыми приятелями, до новой встречи и неизбежного спора. 	Вскоре по возвращении моем из Москвы в Кишинев генерал Орлов уехал в Киев для женитьбы на дочери Н. H. Раевского. Начальство над дивизией принял бригадный генерал Пущин. 	Обязательное обращение Павла Сергеевича Пущина, его образованный ум и постоянная любезность в коротком обществе невольно сближали с ним многих; мне же, как служащему, по обязанностям службы часто приходилось бывать у генерала. Пушкин, как знакомый, нередко навещал Павла Сергеевича, и так почти ежедневно мы с Пушкиным бывали вместе. Еще же нередко по вечерам мы сходились у подполковника Липранди, который своею особенностью не мог не привлекать Пушкина. 	В приемах, действиях, рассказах и образе жизни подполковника много было чего-то поэтического, не говоря уже о его способностях, остроте ума и сведениях. Липранди поражал нас то изысканною роскошью, то вдруг каким-то презрением к самым необходимым потребностям жизни, словом, он как-то умел соединять прихотливую роскошь с недостатками. Последнее было слишком знакомо Пушкину. Не имея навыка к расчетливой и умеренной жизни и стесняемый ограниченностью средств, Пушкин также по временам должен был во многом себе отказывать. 	Молодость и почти кочевая жизнь Пушкина, видимо, облегчали затруднения; к тому же с каждым днем Пушкин ожидал перемены своего назначения; ему казалось, что удаление его в южный край России не могло долго продолжаться. 	Нередко при воспоминании о царскосельской своей жизни Пушкин как бы в действительности переселялся в то общество, где расцвела первоначальная поэтическая жизнь его со всеми ее призраками и очарованием. В эти минуты Пушкин иногда скорбел; и среди этой скорби воля рассудка уступала впечатлению юного сердца; но Пушкин недолго вполне оставался юношею, опыт уже холодел над ним; это влияние опыта, смиряя порывы, с каждым днем уменьшая его беспечность, заселяло в нем новые силы. 	Развитое Ипсилантием знамя и движение греков нисколько не воспламенили Пушкина, и вначале ни один из поэтических его звуков не был посвящен делу греков; может быть, потому, что первоначальные действия самого Ипсилантия, несмотря на всю важность неожиданных последствий, не имели в себе ничего уважительного: Ипсилантий в Яссах и в окрестностях предался вполне обычным веселостям, окружил себя одним блеском власти, не утвердив ее силы. 	В самой главной квартире Ипсилантия и отдельных отрядах Этерии возникшие беспорядки и неповиновение разрушили единство действия; но, несмотря на подобное разрушение, с весною 21-го года, среди мрака долголетней неволи, уже загорались лучи независимости греков. 	Странное столкновение событий: в то же время, когда возникала угнетенная Греция и восходила звезда древней Эллады, среди пустынного океана угасала иная звезда лучезарной славы [ в Кишиневе везде читали и перечитывали статью, перепечатанную в наших газетах из "Гамшейрского телеграфа", в которой было сказано, что Бонапарте, с некоторого уже времени находившийся в опасной болезни, изъявил желание говорить с губернатором острова Св. Елены сиром Гудсоном Ловом. Полагали, что Наполеон чувствовал приближение конца своего ]. И тот, кто так недавно возмущал племена и народы своею неодолимою силою, исчезал с лица земли, как невольник, при кликах крамол и неволи.
 В. П. ГОРЧАКОВ ВОСПОМИНАНИЕ О ПУШКИНЕ
 	...Жил в то время в Кишиневе известный своим гостеприимством Егор Кириллович Варфоломей, который, как говорится, жил открытым домом, был богат или казался богатым, состоял на службе и был членом Верховного совета. Все это, вместе взятое, давало ему право на так называемое положение в свете. Знаем и помним, что гостеприимство Егора Кирилловича и радушие жены его Марьи Дмитриевны постоянно сближали с ними многих. Мы с Пушкиным были постоянными их посетителями. Случалось ли нам заходить к Егору Кирилловичу утром, когда он возвращался из Верховного совета, Егор Кириллович непременно оставлял нас у себя обедать; зайдешь ли, бывало, вечером, так от ужина не отделаешься: Егор Кириллович уверял нас, что нам следует остаться у него то потому, что он заказал плацинду , то потому, что Марья Дмитриевна сама приготовила каймак . Эти по преимуществу молдавские кушанья, как и вообще стряпня цыгана-повара, и его одобести [ известное молдавское вино ], конечно, не совсем соответствовали нашему вкусу, но самая сердечность, с какою нас принимали, не могла не привлекать нас: юность чутка к радушию и не так взыскательна, как возмужалые годы. И вот, как теперь помню, в конце января, в четверг, часов в шесть вечера, проходя с Пушкиным мимо дома Варфоломея, в угольной его комнате, носившей звание кабинета, мы заметили огонек: этот приветный свет приветного дома в одно мгновение побудил нас войти в него, и мы вошли. Егор Кириллович встретил нас с каким-то особенным радушием; сильнее обыкновенного он захлопал в ладоши, призывая своего чубукчи-арнаута Иордаки, быстрее обыкновенного проговорил: "Ада фрате чубучи, кум дулица" [ то есть дай трубки и варенья ], и все это появилось, как будто поспешнее обыкновенного; даже сама Марья Дмитриевна ускорила обычную быстроту своего появления из боковых дверей и при встрече с нами обрадовалась нам как-то сильнее обыкновенного. Что все это значило на первую минуту, нам было трудно понять; но вскоре все дело объяснилось те
 м, что в этот день после обеда Егор Кириллович проснулся веселее обыкновенного и при этом расположении пожелал устроить у себя вечеринку; но эта импровизация сразу же была поражена затруднением: как пригласить свитских офицеров, а без этой блестящей молодежи тогдашнего кишиневского общества бал не в бал, вечер не в вечер. И вот на выручку из затруднений вдруг сама судьба посылает нас, постоянных членов милой молодежи. Егор Кириллович, поверив нам свой замысел, сожалел, что эта же мысль не пришла ему утром, что тогда бы он успел всех объездить и попросить; но теперь он совершенно не понимает, как бы это устроить. "К Костаки Прункулу, к Костаки Крупенскому и другим из наших, как могу сказать,
 говорит он, я послал, и они будут; но ваши приятели, это другое дело, как могу сказать, свита императорская это нельзя". Но за этим нельзя и любимым его как могу сказать последовало фортомульцемеско , или покорнейше благодарю, когда мы, в один голос с Пушкиным, объявили, что все это устроим и что нам для этого нужно только сейчас же видеть Пульхерию Егоровну. Обрадованный старик, без дальних расспросов зачем и почему, в то же мгновение, чтоб исполнить наше требование, крикнул: "Ге! фрате! м-о-й!" и на этот повелительный возглас явился тотчас тот же арнаут Иордаки, мгновенно принял и исполнил повеление своего властелина. Из той же боковой двери, в полунаряде, со словом: "Что угодно?" вошла Пульхерия. Неожиданность встречи с нами до того смутила бедную, что она с словом: "Ах!.." чуть было не скрылась снова. Но отец, смеясь и радуясь застенчивости милой дочери, остановил ее уверением, с примесью обычного его как могу сказать , что с такими приятелями, как мы, ей церемониться не следует, и в то же время рассказал ей, что мы взялись пригласить наших кавалеров. Обрадованная Пульхерия, в свою очередь, рассказала нам, кто из молодых дам и девиц приглашены ею, и мы предложили еще пригласить некоторых, на что она охотно согласилась. При этом Егор К
 ириллович с самодовольствием взглянул на Марью Дмитриевну и, смеясь, заметил: "Ну, как могу сказать, Марья Дмитриевна, изволь, как знаешь, а приготовляйся: у меня прошу, как могу сказать, чтоб всего было вдоволь". С тем же радушным смехом и улыбкою Марья Дмитриевна уверяла Егора Кирилловича, что все будет, как следует, многое готово, а другое приготовляют. И действительно, до нас долетали металлические звуки пестика. По всем вероятиям, это было приготовление аршада, этого неизбежного угощения на всех балах и вечерах того времени. Пестик продолжал звучать, а мы спешили кончать паши депеши, приглашая добрых товарищей Полторацкого 1-го, Полторацкого 2-го, Вельтмана и других разделить с нами вечер у Варфоломея. Содержание наших записок приблизительно было следующее: приезжай, любезный друг, сегодня вечером к Варфоломею, и мы с Пушкиным там будем. Варфоломей убедительно просит, и Катенька или Елена, там будет весело... К некоторым, более взыскательным относительно светских приличий, записки были писаны с оговоркою: Варфоломей не смеет просить, но мы взяли это на себя, не откажи доброму старику, не измени нам, и проч. Несколько подобных записок, по распоряжению хозяина, быстро разнесены по городу. Вскоре вся главная зала была освещена, люстра уже ярко озаряла расписной плафон, на котором красовалась среди полупрозрачного облака полногрудая Юнона, с замечательными атрибутами: она опиралась одною рукою на глобус, на котором в одном размере лентообразно извивались слова, обозначавшие четыре части света и Мунчешты, подгородную деревеньку самого хозяина; в одну из полновесных округлостей самой Юноны, соответствовавшей серединной точке плафона, был ввинчен люстровый крюк, и, судя по цвету лица богини, она, казалось, не только не страдала от подобного притеснения, но даже как бы радовалась вместе с нами, что зала быстро наполнялась посетителями. Нежданно-негаданно устроился вечер, в котором человек до восьмидесяти приняли участие. Явились и наши друзья Полторацкий 1-й и Полторацкий 2-й, Вельтман.
 	Дальнейшие подробности этого вечера мы, может быть, расскажем впоследствии, когда вздумаем печатать продолжение выдержек из нашего дневника, часть которого была напечатана в "Москвитянине" 1850 г. (• 2, 3 и 7), а на этот раз мы находим кстати заметить, что на всех подобных вечерах музыку выполняли домашние музыканты Варфоломея. Его музыканты из цыган отличались от других подобных музыкантов как искусством в игре, так и пением. В промежутках между танцами они пели, аккомпанируя себе на скрипках, кобзах и тростянках , которые Пушкин по справедливости называл цевницами. И действительно, устройство этих тростянок походило на цевницы, какие мы привыкли встречать в живописи и ваянии, переносящих нас ко временам древности. В этот вечер Пушкина занимала известная молдавская песня "Тю юбески питимасура" , и еще с большим вниманием прислушивался он к другой песне "Ардема фриде ма", с которою, уже в то время, он породнил нас своим дивным подражанием, составив из нее известную песню в поэме "Цыганы", именно: " Жги меня, режь меня.. ." и проч. Его заняла и Мититика [ мититика молдавский танец, сопровождаемый большею частию пением ], но в особенности он обратил внимание на танец, так называемый Сербешти [ этот, собственно, сербский танец употребляется и у молдаван ], который протанцевал сам хозяин, пригласив для этого одну из приятельниц жены своей и еще некоторых своих приятелей. Вообще как-то все, принимавшие участие в этом вечере, от души веселились; одного нам было жаль, что наш общий друг Николай Степанович Алексеев хотя и имел приглашение, но не мог приехать. В этот вечер он был у вице-губернаторши Крупенской: там была Е..... 	Но очень может быть, почтенный Карл Иванович, что вам вздумается написать возражение на наш отзыв, и тогда, пожалуй, вы нам грозно заметите, поставив знак удивления в конце заметки: мог ли, скажете вы, не быть Алексеев, когда он был один из первых друзей Варфоломея? И замечание ваше будет на первый раз справедливо; но, чтобы не вовлечь вас в спор с нами, подобный спору о Берлине, в котором один утверждает, что Берлин город, а другой карета, мы предупредим вас, что Алексеев действительно был, но не Николай Степанович, а Алексей Петрович, родом серб, полковник нашей службы, занимавший тогда, как нам небезызвестно, должность областного почтмейстера. Знаем и помним мы Алексея Петровича и его добрую семью, помним и то, что полковник Алексеев просил начальство не о том, как иные, чтоб его наградили чином, но о том, чтобы избавили его от подобной награды, ибо с повышением в гражданский чин, по тогдашнему положению, он лишался военного мундира; а георгиевский кавалер наш до того любил свой драгунский отставной мундир и золотую саблю, что везде и всюду являлся не иначе, как одетым в полную форму. Эта привязанность его к мундиру и крестам для иных казалась странною; но она понятна, как память о полке, с которым он делил опасности и славу, что же касается до крестов, то Алексеев не хуже денщика Суворова мог рассказать, не краснея, за что и когда именно каждый получен им. Пушкин, по преимуществу уважавший самоотвержение и неподдельную отвагу, с наслаждением выслушивал все рассказы Алексеева, как участника в битвах при Бородине и на высотах Монмартра. К концу описываемого нами вечера Алексеев до того развеселился, что, не принимая никогда участия в танцах, решился пройтись польский, но когда этот польский обратился в попурри, то старый служака сознался, что должен отступить и что этот бой ему не под силу. Когда начался разъезд, Алексеев объявил нам секрет: он очень любил секреты, и до того даже, что ему выпал на долю один такой секрет, который сгубил бедного старика; но секрет, объявленный нам, нисколько не был ни для

 кого из нас гибельным. По связям с хозяином, Алексеев проведал, что в первый понедельник Варфоломей намерен дать бал на славу и что пригласит, сверх своих музыкантов, еще музыкантов Якутского полка, этого знаменитого полка 16-й дивизии, который после войны нашей и славного мира оставался с Воронцовым в окрестностях Мобежа. Музыканты этого полка были все артисты и отличались в сравнении с музыкантами иных полков какой-то особенною складкою. На другой день утром мы свиделись с Пушкиным, потолковали об импровизированном вечере и обещанном Алексеевым бале; но состоится ли самый бал, мы нисколько не были уверены. Встречаясь с Пушкиным всякий день и по несколько раз, мы в остальную часть этого дня почему-то не видались, а на другой день я получил его записку следующего содержания:
 	 Зима мне рыхлою стеною 	 К воротам заградила путь, 	 Пока тропинки пред собою 	 Не протопчу я как-нибудь. 	 Сижу я дома, как бездельник; 	 Но ты, душа души моей, 	 Узнай, что будет в понедельник, 	 Что скажет наш Варфоломей... и проч.
 	"..." Пушкин действительно имел столкновение "..." с командиром одного из егерских полков наших, замечательным во всех отношениях полковником С. Н. Старовым. Причина этого столкновения была следующая: в то время вы, верно, помните, так называемое Казино заменяло в Кишиневе обычное впоследствии собрание , куда все общество съезжалось для публичных балов. В кишиневском Казино на то время еще не было принято никаких определительных правил; каждый, принадлежавший к так называемому благородному обществу, за известную плату мог быть посетителем Казино ; порядком танцев мог каждый из танцующих располагать по произволу; но за обычными посетителями, как и всегда, оставалось некоторое первенство, конечно, ни на чем не основанное. Как обыкновенно бывает во всем и всегда, где нет положительного права, кто переспорит другого или, как говорит пословица: "Кто раньше встал, палку взял, тот и капрал". Так случилось и с Пушкиным. На одном из подобных вечеров в Казино Пушкин условился с Полторацким и другими приятелями начать мазурку; как вдруг никому не знакомый молодой егерский офицер подполковника Старова полка, не предварив никого из постоянных посетителей Казино , скомандовал играть кадриль, эту так называемую русскую кадриль, уже уступавшую в то время право гражданства мазурке и вновь вводимому контрдансу , или французской кадрили . На эту команду офицера Пушкин по условию перекомандовал: "Мазурку!" Офицер повторил: "Играй кадриль!" Пушкин, смеясь, снова повторил: "Мазурку!" и музыканты, несмотря на то что сами были военные, а Пушкин фрачник, приняли команду Пушкина, потому ли, что он и по их понятиям был не то что другие фрачники, или потому, что знали его лично, как частого посетителя: как бы то ни было, а мазурка началась. В этой мазурке офицер не принял участия. Полковник Старов, несмотря на разность лет сравнительно с Пушкиным, конечно, был не менее его пылок и

 взыскателен, по понятиям того времени, во всем, что касалось хотя бы мнимого уклонения от уважения к личности, а поэтому и не удивительно, что Старов, заметив неудачу своего офицера, вспыхнул негодованием против Пушкина и, подозвав к себе офицера, заметил ему, что он должен требовать от Пушкина объяснения в его поступке. "Пушкин должен, прибавил Старов, по крайности, извиниться перед вами; кончится мазурка, и вы непременно переговорите с ним". Неопытного и застенчивого офицера смутили слова пылкого полковника, и он, краснея и заикаясь, робко отвечал полковнику: "Да как же-с, полковник, я пойду говорить с ним, я их совсем не знаю!" "Не знаете, сухо заметил Старов, ну, так и не ходите; я за вас пойду", прибавил он и с этим словом подошел к Пушкину, только что кончившему свою фигуру. "Вы сделали невежливость моему офицеру, сказал Старов, взглянув решительно на Пушкина, так не угодно ли вам извиниться перед ним, или вы будете иметь лично дело со мною". "В чем извиняться, полковник, отвечал быстро Пушкин, я не знаю; что же касается до вас, то я к вашим услугам". "Так до завтра, Александр Сергеевич". "Очень хорошо, полковник". Пожав друг другу руку, они расстались. Мазурка продолжалась, одна фигура сменяла другую, и на первую минуту никто даже не воображал о предстоящей опасности двум достойным членам нашего общества. Все разъехались довольно поздно. Пушкин и полковник уехали из последних. На другой день утром, в девять часов, дуэль была назначена: положено стрелять в двух верстах от Кишинева; Пушкин взял к себе в секунданты Н. С. Алексеева. По дороге они заехали к полковнику Липранди, к которому Пушкин имел исключительное доверие, особенно в делах этого рода, как к человеку опытному и, так сказать, весьма бывалому. Липранди встретил Пушкина поздравлением, что он будет иметь дело с благородным человеком, который за свою честь умеет постоять и не способен играть честию другого. Подобные замечания о Старове и мы не раз слыхали, и не от одного Липранди, а от многих, и между многими можем назвать:

 Михаила Федоровича Орлова, Павла Сергеевича Пущина, этих участников в битвах 12-го года и под стенами Парижа, где и С. Н. Старов также участвовал, и со славою, еще будучи молодым офицером. Мы не имели чести видеть Старова в огне, потому что сами в то время не служили и не могли служить; но зато впоследствии, смеем уверить каждого, мы ни разу не слышали, чтоб кто-нибудь упрекнул Старова в трусости или в чем-либо неблагородном. Имя Семена Никитича Старова всеми его сослуживцами и знакомыми произносилось с уважением. Расставаясь с Пушкиным, Липранди выразил опасение, что очень может статься, что на этот день дуэль не будет кончена. "Это отчего же?" быстро спросил Пушкин. "Да оттого, отвечал Липранди, что метель будет". Действительно, так и случилось: когда съехались па место дуэли, метель с сильным ветром мешала прицелу: противники сделали по выстрелу и оба дали промах; секунданты советовали было отложить дуэль до другого дня, но противники с равным хладнокровием потребовали повторения; делать было нечего, пистолеты зарядили снова еще по выстрелу, и снова промах; тогда секунданты решительно настояли, чтоб дуэль, если не хотят так кончить, была отложена непременно, и уверяли, что нет уже более зарядов. "Итак, до другого разу", повторили оба в один голос. "До свидания, Александр Сергеевич!" "До свидания, полковник!" 	На возвратном пути из-за города Пушкин заехал к Алексею Павловичу Полторацкому и, не застав его дома, оставил ему записку следующего содержания:
 	Я жив, 	Старов 	Здоров, 	Дуэль не кончен.
 	В тот же день мы с Полторацким знали все подробности этой дуэли и не могли не пожалеть о неприятном столкновении людей, любимых и уважаемых нами, которые ни по чему не могли иметь взаимной ненависти. Да и сама причина размолвки не была довольно значительна для дуэли. Полторацкому вместе с Алексеевым пришла мысль помирить врагов, которые по преимуществу должны быть друзьями. И вот через день эта добрая мысль осуществилась. Примирители распорядились этим делом с любовью. По их соображениям, им не следовало уговаривать того или другого явиться для примирения первым; уступчивость этого рода, по свойственному соперникам самолюбию могла бы помешать делу; чтоб отклонить подобное неудобство, они избрали для переговоров общественный дом ресторатора Николети, куда мы нередко собирались обедать и где Пушкин любил играть на бильярде. Без дальнего вступления со стороны примирителей и недавних врагов примирение совершилось быстро. "Я вас всегда уважал, полковник, и потому принял ваше предложение", сказал Пушкин. "И хорошо сделали, Александр Сергеевич, отвечал Старов, этим вы еще более увеличили мое уважение к вам, и я должен сказать по правде, что вы так же хорошо стояли под пулями, как хорошо пишете". Эти слова искреннего привета тронули Пушкина, и он кинулся обнимать Старова. Итак, в сущности, все дело обделалось, как и можно было ожидать от людей истинно благородных и умеющих уважать друг друга. Но так называемая публика, всегда готовая к превратным толкам, распустила с чего-то иные слухи: одни утверждали, что Старов просил извинения; другие то же самое взвалили на Пушкина, а были и такие храбрецы на словах, постоянно готовые чужими руками жар загребать, которые втихомолку твердили, что так дуэли не должны кончаться. Но из рассказа нашего ясно, кажется, видна вся несправедливость подобных толков. 	Дня через два после примирения Пушкин как-то зашел к Николети и, по обыкновению, с кем-то принялся играть на бильярде. В той комнате находилось несколько человек туземной молодежи, которые, собравшись в кружок, о чем-то толковали вполголоса, но так, что слова их не могли не доходить до Пушкина. Речь шла об его дуэли с Старовым. Они превозносили Пушкина и порицали Старова. Пушкин вспыхнул, бросил кий и прямо и быстро подошел к молодежи. "Господа, сказал он,
 как мы кончили с Старовым это наше дело, но я вам объявляю, что если вы позволите себе охуждать Старова, которого я не могу не уважать, то я приму это за личную обиду, и каждый из вас будет отвечать мне, как следует!" Знаменательность слов Пушкина и твердость, с которою были произнесены слова его, смутили молодежь, еще так недавно получившую в Вене одно легкое наружное образование и притом нисколько не знакомую с дымом пороха и тяжестью свинца. И вот молодежь начала извиняться, обещая вполне исполнить его желание. Пушкин вышел от Николети победителем.
 А. М. КАРАТЫГИНА МОЕ ЗНАКОМСТВО С А. С. ПУШКИНЫМ
 	I
 	В 1879 году на страницах "Русской старины" была напечатана эпиграмма, написанная на меня Александром Сергеевичем Пушкиным в лета нашей с ним юности.
 	 "Все пленяет нас в Эсфири: 	 Упоительная речь, 	 Поступь важная в порфире, 	 Кудри черные до плеч, 	 Голос нежный, взор любови, 	 Набеленная рука, 	 Размалеванные брови 	 И огромная нога!"
 	Стихотворениям подобного рода знаменитый наш поэт не только не придавал никакого значения, но всего чаще, по миновании его безотчетной досады на лиц, не только совершенно безвинно, но и поделом им уязвленных, спешил залечить укол своей сатиры каким-нибудь любезным мадригалом или хвалебным дифирамбом. То же самое было и со стихами, которыми поэт ни за что ни про что ядовито посмеялся надо мною в роли "Эсфири". 	Его "Послание к П. А. Катенину":
 	 "Кто мне пришлет ее портрет, 	 Черты волшебницы прекрасной? 	 Талантов обожатель страстный, 	 Я прежде был ее поэт.
 	 С досады, может быть, неправой, 	 Когда одна в дыму кадил 	 Красавица блистала славой, 	 Я свистом гимны заглушил.
 	 Погибни, злобы миг единый, 	 Погибни, лиры ложный звук! 	 Она виновна, милый друг, 	 Пред Селименой и Моиной.
 	 Так легкомысленной душой, 	 О боги! смертный вас поносит; 	 Но вскоре трепетной рукой 	 Вам жертвы новые приносит, "
 	должно было изгладить злую эпиграмму из памяти лиц, которым Пушкин читал ее; меня самое она более смешила, нежели огорчила: и теперь, по прошествии стольких лет, я не обратила бы особенного внимания на эту эпиграмму, явившуюся в печати, если бы это появление не было нарушением слова, данного мною Пушкину, никогда не вспоминать о ней. 	На эту строгость в исполнении данного слова мне могут возразить напоминанием о давности времени... Но Пушкин вне законов давности: бессмертный в памяти всей России, он должен оставаться чист и безукоризнен в глазах потомства! Стихи, которых он впоследствии сам стыдился, не должны входить в собрание его сочинений, как бы мы ни дорожили его памятью... Скажу более: самое уважение к памяти Пушкина требует умолчания о тех из его мелких стихотворений, которым он сам не придавал никакой цены. 	Как бы то ни было, но эпиграмма на мой третий дебют в роли Эсфири (3 января 1819 года) напечатана в весьма распространенном, уважаемом публикою издании; перепечатана во всех наших газетах. Эта огласка вызывает меня припомнить давно минувшее время и на страницах той же уважаемой "Русской старины" передать небольшой рассказ о моем знакомстве с незабвенным А. С. Пушкиным. 	Готовясь к дебюту под руководством князя Шаховского (о котором так много любопытных рассказов в "Записках" моего покойного деверя П. А. Каратыгина, напечатанных в "Русской старине"), я иногда встречала Пушкина у него в доме. Князь с похвалою отзывался о даровании этого юноши, не особенно красивого собою, резвого, вертлявого, почти мальчика... 	"Сашу Пушкина" он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого "Саши" наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: "они отец и мать Пушкина"; их озарил отблеск славы гениального сына. 	Знакомцы князя Шаховского А. С. Грибоедов, П. А. Катенин, А. А. Жандр ласкали талантливого юношу, но покуда относились к нему как старшие к младшему; он дорожил их мнением и как бы гордился их приязнью. Понятно, что в их кругу Пушкин не занимал первого места и почти не имел голоса. Изредка, к слову о театре и литературе, будущий гений смешил их остроумною шуткой, экспромтом или справедливым замечанием, обличавшим его тонкий эстетический вкус и далеко не юношескую наблюдательность. 	Встречаясь у князя Шаховского, мы взаимно не обращали друг на друга особенного внимания; а между тем семейство Пушкиных, жившее тогда в доме рядом с графинею Екатериною Марковною Ивелич (на Фонтанке, близ Калинкина моста), было точно так же близко знакомо с нею, как и мы с матушкою. 	Пушкины и графиня Ивелич на страстной неделе говели вместе с нами в церкви театрального училища (на Офицерской улице, близ Большого театра). 	Помню, как графиня Екатерина Марковна рассказывала мне, что Саша Пушкин, видя меня глубоко растроганною за всенощною великой пятницы, при выносе святой плащаницы, просил сестру свою, Ольгу Сергеевну, напомнить мне, что ему очень больно видеть мою горесть, тем более что спаситель воскрес; о чем же мне плакать? 	Этой шуткой он, видимо, хотел обратить на себя мое внимание; сам же, конечно, не мог быть равнодушен к шестнадцатилетней девочке. 	Vous aviez seize ans, lorsque je vous ai vue, говорил он мне впоследствии, pourquoi ne me l'avez vous pas dit? [ Вам было шестнадцать лет, когда я вас увидел, почему вы мне этого не сказали? ] 	Et alors? [ А что бы тогда? ] смеялась я ему. 	C'est que j'adore ce bel вge! [ А то, что я обожаю этот прекрасный возраст! ] 	В "Онегине" Пушкин жестоко нападает на альбомы провинциальных барышень и великосветских барынь:
 	 ...Разрозненные томы 	 Из библиотеки чертей...
 	но в то время альбом был такой же неизбежной принадлежностью каждой барышни, как во времена наших бабушек опахала. Я завела себе хорошенький альбом еще в бытность мою в пансионе. Бережливости ради я обложила его сафьянный переплет листом чистой бумаги. Впоследствии эту обертку и я сама и мои подруги испестрили разными росчерками, "пробами пера", карикатурными рожицами. 	Раз, бывши в гостях у графини Ивелич, Пушкин увидал мой альбом и принялся его рассматривать; потом начал приставать к графине, чтобы она тайком от меня одолжила ему этот альбом на несколько времени, обещая написать в него стихи и что-нибудь нарисовать... 	Графиня уступила его просьбам. Пушкин сдержал свое обещание: исписал несколько страниц очень милыми стихами и что-то нарисовал. 	Грустно мне каяться в моем вандализме: впоследствии я затеряла этот альбом, не придавая ни стихам, ни рисункам Пушкина никакого значения!.. Так, увы, в большинстве случаев относятся современники гениальных писателей к их автографам: не дорожат ими, не сберегают их, тогда как потомство вполне справедливо считает бесценным малейший лоскут бумаги, к которому прикасалась рука творца "Руслана", "Онегина", "Кавказского пленника". 	Но стихами и рисунками в моем альбоме Пушкин не ограничился. Он имел терпение скопировать все росчерки и наброски пером на бумажной обложке переплета: подлинную взял себе, а копиею подменил ее, и так искусно, что мы с графинею долгое время не замечали этого "подлога". 	Зачем вы это сделали? спрашивали мы его. 	Старую обложку я оставил себе на память! смеялся милый шалун. 	Наконец он познакомился с нами и стал довольно часто посещать нас. Мы с матушкой от души его полюбили. Угрюмый и молчаливый в многочисленном обществе, "Саша Пушкин", бывая у нас, смешил своею резвостью и ребяческою шаловливостью. Бывало, ни минуты не посидит спокойно на месте; вертится, прыгает, пересаживается, перероет рабочий ящик матушки, спутает клубки гаруса в моем вышиванье, разбросает карты в гранпасьянсе, раскладываемом матушкою... 	Да уймешься ли ты, стрекоза! крикнет, бывало, моя Евгения Ивановна, перестань, наконец! 	Саша минуты на две приутихнет, а там опять начинает проказничать. Как-то матушка пригрозилась наказать неугомонного Сашу: "остричь ему когти", так называла она его огромные, отпущенные на руках ногти. 	Держи его за руку, сказала она мне, взяв ножницы, а я остригу! 	Я взяла Пушкина за руку, по он поднял крик на весь дом, начал притворно всхлипывать, стонать, жаловаться, что его обижают, и до слез рассмешил пас... Одним словом, это был сущий ребенок, но истинно благовоспитанный, enfant de bonne maison. 	В 1818 году, после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно ее красило. 	Как-то в Большом театре он вошел к нам в ложу. Мы усадили его в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно. Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером. Это рассмешило сидевших в соседних ложах, обратило на нас внимание и находившихся в креслах. Мы стали унимать шалуна, он же со стула соскользнул на пол и сел у нас в ногах, прячась за барьер; наконец кое-как надвинул парик на голову, как шапку: нельзя было без смеха глядеть на него! Так он и просидел на полу во все продолжение спектакля, отпуская шутки насчет пиесы и игры актеров. Можно ли было сердиться на этого забавника? 	Но за что Пушкин мог рассердиться на меня, чтобы после наших добрых отношений бросить в меня пасквилем? Нет действия без причины, и в данном случае, как я узнала впоследствии, причиною озлобления Пушкина была нелепая сплетня, выдуманная на мой счет каким-то "доброжелателем". 	Говоря о Пушкине у князя Шаховского, Грибоедов назвал поэта "мартышкой" (un sapajou). Пушкину перевели, будто бы это прозвище было дано ему мною! Плохо же он знал меня, если мог поверить, чтобы я позволила себе так дерзко отозваться о нем, особенно о его наружности; но как быть! Раздраженный, раздосадованный, не взяв труда доискаться правды, поэт осмеял меня (в 1819 году) в этом пасквиле. 	Катенин и Грибоедов пеняли ему, настаивали на том, чтобы он извинился передо мною; укоряя его, они говорили, что выходка его тем стыднее, что ее могут приписать угодливости поэта "Клитемнестре" (так называли они К. С. Семенову). Пушкин сознался в своей опрометчивости, ругал себя и намеревался ехать ко мне с повинной... Но тут последовала его высылка из Петербурга, и в течение семи или восьми лет мы с ним не видались. 	Далее я расскажу о нашей встрече после этой долгой разлуки: теперь же, к слову, припомню о Катерине Семеновне Семеновой. 	Никогда, во все продолжение одновременной моей службы с Семеновой, я не унижала себя завистью и, еще того менее, соперничеством с нею. Одаренная громадным талантом, но равномерно ему и себялюбивая, Семенова желала главенствовать на сцене. Желание неисполнимое! Превосходная трагическая актриса, она была невозможна в высокой комедии и современной драме ( la haute coмйdie et le drame moderne ), то есть именно в тех ролях, в которых я заслуживала лестное для меня одобрение публики. Каждому свое! Неподражаемая Федра, Клитемнестра, Гекуба, Медея, Семенова не могла назваться безукоризненною в ролях Моины, Химены, Ксении, Антигоны, Ифигении. 	П. А. Каратыгин в своих "Записках" рассказывает, как однажды Катерина Семеновна Семенова и Софья Васильевна Самойлова играли наивных девочек в комедии И. А. Крылова "Урок дочкам"; в другой раз, по той же шаловливости, Семеновой вздумалось играть роль субретки Саши в "Воздушных замках" Н. И. Хмельницкого... Оно, действительно, было очень смешно; но с тем вместе это было глумление самой актрисы над собственным талантом и над сценическим искусством... Ни за какие блага в мире я не позволила бы себе, в бытность мою на сцене, играть роль в каком-нибудь водевиле! 	Впоследствии времени, когда Катерина Семеновна, тогда уже княгиня Гагарина, приезжала в Петербург из Москвы по поводу несчастного семейного процесса ее дочери, она часто бывала у нас, обедывала и проводила вечера. Мы вспоминали с нею былое, ее беспричинную вражду, неосновательное подозрение меня в невозможном соперничестве и от души смеялись... 	До самой кончины княгини Гагариной мы были с нею в самых добрых и приязненных отношениях. Когда она скончалась, мы с мужем провожали ее прах на Митрофаниевское кладбище и присутствовали на отпевании. Немногие лица из театрального мира отдали последний долг знаменитой актрисе. При этих проводах я вспомнила погребение Ивана Афанасьевича Дмитревского (в октябре "1821" года); тогда представителями драматической труппы точно так же были: В. А. Каратыгин и я тогда еще Колосова-младшая.

	2 	Пушкина, после его отъезда на юг России и возвращения из ссылки, я увидела в 1827 году, когда я была уже замужем за Василием Андреевичем. Это было на Малом театре (он находился на том самом месте, где теперь Александринский). 	В тот вечер играли комедию Мариво "Обман в пользу любви" ("Les fausses confidences"), в переводе П. А. Катенина. Он привел ко мне в уборную "кающегося грешника", как называл себя Пушкин. 	"Размалеванные брови", напомнила я ему, смеясь. 	Полноте, бога ради, перебил он меня, конфузясь и целуя мою руку, кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве!.. 	Слово было дано; мы вполне примирились... За "Сашу Пушкина" передо мною извинился Александр Сергеевич Пушкин слава и гордость родной словесности! 	С мужем моим он сблизился в доме покойного князя Владимира Федоровича Одоевского, где собирались: граф Михаил Юрьевич Виельгорский, Веневитинов, граф В. А. Соллогуб и многие другие. 	Впоследствии времени, уже в начале тридцатых годов, Александр Сергеевич при И. А. Крылове читал у нас своего "Бориса Годунова". Он очень желал, чтобы мы с мужем прочитали на театре сцену у фонтана, Димитрия с Мариною. Несмотря, однако же, на наши многочисленные личные просьбы, гр. А. X. Бенкендорф, с обычною своею любезностью и извинениями, отказал нам в своем согласии: личность самозванца была тогда запрещенным плодом на сцене. 	После того Пушкин подарил моему мужу, для его бенефиса, своего "Скупого рыцаря"... Но и эта пьеса не была играна при жизни автора по каким-то цензурным недоразумениям... 	Одним словом, дружественные наши отношения к Пушкину продолжались по самый день его несчастной кончины. В самую ее минуту я дожидалась в санях у подъезда квартиры Александра Сергеевича, известясь о его положении: муж мой, выйдя ко мне с графом Виельгорским и князем Петром Андреевичем Вяземским, сообщил мне тогда роковую весть, что Пушкина не стало! 	По присланному нам приглашению от Наталии Николаевны Пушкиной, мы с мужем присутствовали при отпевании великого поэта в Конюшенной церкви; мы оплакивали его, как родного... Да и могло ли быть иначе! 	К сожалению, как говорят французы: le sinistre trйbuche quelquefois sur le ridicule (печальное иногда спотыкается о смешное). Я стояла близ гроба в группе дам, между которыми находилась добрая, искренно мною уважаемая Елизавета Михайловна Хитрово. Заливаясь слезами, выражая свое сожаление о кончине Пушкина, она шепнула мне сквозь слезы, кивнув головою на стоявших у гроба официантов во фраках, с пучками разноцветных лент на плечах: 	Voyez, je vous prie, ces gens: sont-ils insensibles? [ Посмотрите, прошу вас, на этих людей: не бесчувственны ли они? ] Хоть бы слезинку проронили!
 Потом она тронула одного из них за локоть: Что же ты, милый, не плачешь? Разве тебе не жаль твоего барина? 	Официант обернулся и отвечал невозмутимо: 	Никак нет-с. Мы, значит, от гробовщика, по наряду.
 	 Плакать мне какая стать: 	 Ведь я не здешнего прихода!
 	шепнул нам С. А. Соболевский. 	И можно ли требовать слез от наемника? продолжал он, обращаясь к Елизавете Михайловне. Да и вы сами, быть может, умерите ваши сетования, если я вам напомню, что покойный отзывался о вас не совсем-то благосклонно... 	Что же такое? спросила Елизавета Михайловна. 	Но вы не рассердитесь? Оно, конечно, здесь и не место и не время поминать лихом нашего Пушкина, однако же зачем скрываться. Как-то под веселый час Александр Сергеевич написал такого рода стишки:
 	 Лиза в городе жила, 	 С дочкой Долинькой; 	 Лиза в городе слыла 	 Лизой голенькой.
 	Окончания не припомню; знаю только, что в этих стихах, прочитанных Соболевским, Пушкин довольно зло посмеялся над Елизаветой Михайловной, в особенности над ее слабостью рядиться не по летам. 	При всей своей незлобивости и любви к Пушкину, она, видимо, рассердилась и во все продолжение церковной службы была угрюма и молчалива. 	Эта выходка Соболевского, неуместная и неприличная, тем более со стороны человека, имевшего притязания быть другом Пушкина, раздосадовала и меня. Не ручаюсь за подлинность стихов, читанных Соболевским: не были ли они его собственным произведением, выданным за сочинение Пушкина? По окончании богослужения я заметила Сергею Александровичу, что эти стихи он мог бы прочитать при иной обстановке. 	Совершенно с вами согласен, отвечал он, но мне надоели стенания и причитывания Елизаветы Михайловны: вы видели, что после стихов она их прекратила! 	Весьма сожалею, что с воспоминанием о прощании с останками Пушкина у меня сопряжен этот эпизод со стихами его или Соболевского... Не имею причин злословить памяти ни того, ни другого; тем не менее факт налицо. 	К слову о Пушкине, припомню о его отце, Сергее Львовиче. В одну из моих с ним встреч он рассказывал мне о своем участии в любительских спектаклях в Москве. Он отличался во французских пиесах, а Федор Федорович Кокошкин (по его словам) был его несчастным соперником в русских. Он играл в "Димитрии Донском" и в "Мизантропе" своего перевода. Шутливые свои рассказы он заключил анекдотом: 	Когда хоронили жену Кокошкина (рожденную Архарову) и выносили ее гроб мимо его кабинета, куда отнесли лишившегося чувств Федора Федоровича, дверь вдруг отворилась, и на пороге явился он сам, с поднятыми на лоб золотыми очками, с распущенным галстухом и с носовым платком в приподнятой руке. 	Возьми меня с собою! продекламировал он мрачным голосом вслед за уносимым гробом. 	C'etait la sсиne la plus rйussie de toutes celles que je lui ai vu reprйsenter! [ Это была сцена, наиболее удавшаяся из всех тех, которые я видел в его исполнении. ] заключил свой рассказ Сергей Львович Пушкин. 	Когда я потом рассказывала это Александру Сергеевичу, он заметил, смеясь: 	Rivalitй de мйtier! [ Соперничество по ремеслу. ] 	Вот все, что сохранилось в моей памяти о Пушкине, вместе с благоговением к его бессмертному имени.
 П. А. КАТЕНИН ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ
 	Знакомство мое с Л. С. Пушкиным началось летом в 1817 году. Был я в театре, Семенова играла какую-то трагедию; кресла мои были с правой стороны во втором ряду; в антракте увидел я Гнедича, сидящего в третьем ряду несколько левее середины, и как знакомые люди мы с ним раскланялись издали. Не дожидаясь маленькой пиесы и проходя мимо меня, остановился он, чтобы познакомить с молодым человеком, шедшим с ним вместе. 	Вы его знаете по таланту, сказал он мне, это лицейский Пушкин. 	Я сказал новому знакомцу, что, к сожалению, послезавтра выступаю в поход, в Москву, куда шли тогда первые батальоны гвардейских полков; Пушкин отвечал, что и он вскоре отъезжает в чужие краи; мы пожелали друг другу счастливого пути и разошлись. 	Из Москвы возвратился я через год; все офицеры жили тогда в верхнем этаже казарм, на углу Большой Миллионной и Зимней Канавки. Молодой товарищ мой, Д. П. Зыков, по какому-то случаю у себя угощал завтраком; пришел ко мне слуга доложить, что меня ожидает гость: 	Пушкин. Зная только графа В. В. "Мусина-"Пушкина, я подумал: не он ли? Нет, отвечал слуга, молоденькой, небольшой ростом; тут я догадался и по галерее потел к себе. 	Гость встретил меня в дверях, подавая в руки толстым концом свою палку и говоря: 	Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи. 	Ученого учить портить, отвечал я, взял его за руку и повел в комнаты; через четверть часа все церемонии кончились, разговор оживился, время неприметно прошло, я пригласил остаться отобедать; пришли еще кой-кто, так что новый знакомец ушел уже поздним вечером. Желая быть учтивым и расплатиться визитом, я спросил: где он живет? но ни в первый день, ни после, никогда не мог от него узнать; он упорно избегал посещений. Сам, напротив, полюбив меня с первого разу, очень часто запросто посещал, и едва ли эта первая эпоха нашего знакомства была не самая лучшая и для обоих приятная. 	Помнится, с самого начала спросил он, каковы мне кажутся его стихотворения. Я, по неизлечимой болезни говорить правду, сказал, что легкое дарование приметно во всех, но хорошим почитаю только одно, и то коротенькое: "Мечты, мечты! Где ваша сладость?" По счастию, выбор мой сошелся с убеждением самого автора; он вполне согласился, прибавя, что все прочие предаст вечному забвению, и, кажется, сдержал слово, ибо они появились опять в свет уже после смерти его, как прибавление в конце, под названием "Лицейских стихотворений". 	В то же время работал он над первым из своих крупных произведений и отрывок за отрывком прочитал мне две или три песни "Руслана и Людмилы". Без сомнения, сия поэма была уже гораздо выше ученических опытов; но и в ней еще много незрелого, и тут случилось мне в первый раз заметить в покойнике нечто, может быть, укоренившееся в нем едва ли в пользу его славы на будущее время: он сознавался в ошибках, но не исправлял их. Очень помню, что я заметил ему место, когда Руслан, потеряв меч, приезжает на старинное побоище, покрытое мертвыми телами и оружием, и между ними ищет себе меча; вдруг застонало, зашевелилось мертвое поле, но Руслан не нашел себе меча по руке и поехал далее. Такой ничтожный конец после такого пышного начала крайне удивил меня; мне вспомнился стих Горация, как гора родила мышь, и я спросил у Пушкина, над кем он шутит? Он бесспорно согласился, что дело не хорошо, но, не придумав ничего лучшего, оставил как есть, в надежде, что никто не заметит, и просил меня никому не сказывать. Я отвечал, что буду молчать по дружбе, но моя скромность поможет ему ненадолго, и когда-нибудь догадаются многие. Он и в том не спорил, только надеялся, что время не скоро придет, и, может быть, не ошибся. 	В ту же зиму просил Пушкин познакомить его с князем А. А. Шаховским, у которого по вечерам после спектакля съезжалось много хороших людей, наипаче молодежи, и время весело шло. Кто-то из их общих знакомых уже прочитал Шаховскому несколько отрывков из поэмы Пушкина, и князь, страстный любитель святой Руси, пришел от них в восторг и также просил меня привезти к нему молодого поэта. Радушный прием на первый раз тем приятнее был для гостя, что он за собою знал против Шаховского маленький грешок; когда мы с хозяином простились и я ночью отвозил товарища до известного угла неподалеку от его квартиры, в санях был разговор, и вот он слово в слово: 	Пушкин. Savez-vous qu'il est trиs bon homme au fond? jamais je ne croirai qu'il ait voulu nuire sйrieusement а Ozerow, ni а qui quo ce soit. [ Знаете ли, что он, в сущности, очень хороший человек? Никогда я не поверю, что он серьезно желал повредить Озерову или кому бы то ни было. ] 	Катенин. Vous l'avez cru pourtant; vous 1'avez йсrit et publiй; voilа le mal. [ Вы так думали, однако это писали и распространяли вот что плохо. ] 	Пушкин. Heureusement, personne n'a lu ce barbouillage d'йсоlier; pensez-vous qu'il en sache quelque chose? [ К счастью, никто не прочел этого школьного бумагомарания; вы думаете, он знает что-нибудь о нем? ] 	Катенин. Non, car il ne m'en a jamais parlй. [ Нет, потому что он никогда не говорил мне об этом. ] 	Пушкин. Tant mieux; faisons comme lui, et n'en parlons plus. [ Тем лучше, поступим, как он, и никогда не будем больше говорить об этом. ] 	Ясно, что милому А. С. совестно стало, хотя, конечно, он неволею погрешил против старика. 	По связям своей юности, слыша от всех близких одно и то же, он на веру повторял; но когда вступил в свет и начал ходить без помочей, на собственных ногах, встречая много людей, мыслящих каждый по-своему, он, как умный человек, тотчас сбросил или хоть скрыл односторонность чужих внушений и приметно старался, угождая каждому, со всеми уладить. Несмотря, однако, на врожденную ловкость, необходимо случалось ему впадать в противуречия с самим собою; я в шутках называл его за это le jeune Mr. Arouet [ юный господин Аруэ ]; сближение с Вольтером и каламбур: а rouer, где бранное слово, как у нас лихой, злодей и тому подобное, принимается в смысле льстивом, крайне тешили покойника, и он хохотал до упада. 	Другие люди не шутя старались вывести его из миролюбивого расположения духа; а как с хорошей целью все средства хороши, то и в выборе не затруднялись тем, что называется совесть; и вот пример. Вскоре после первого издания "Руслана и Людмилы" вышла на сию поэму в "Сыне отечества" критика в форме вопросов; я прочел ее в журнале с большим любопытством, не зная, на кого подумать. Она приметно выходила из круга цеховой журналистики; замечания тонкие, язык ловкий и благородный обличали человека из хорошего общества; поломал голову с полчаса и отстал. Через несколько дней встречает меня Пушкин в театре и говорит: 	Критика твоя немножко колется, но так умна и мила, что за нее не только нельзя сердиться, но даже... 	Я перебил речь: 	С чего ты взял, что статья написана мною? 	Греч мне сказал. 	За словом и Греч явился, мы его остановили при входе, и я спросил: на чем он основал свое сказание? С геройскою смелостью отвечал Николай Иванович: 	Почерк вашей руки. 	Это уже выходило из рук вон; я с некоторой досадой заметил ему, что, если он не знает моего почерка, но следовало говорить наобум; а если, что вероятнее, знает, и подавно не следовало говорить неправды, и неправды нелепой; ибо кто хочет скрыть имя, скроет и руку, а писца найти нетрудно. Доказательства мои были так ясны, что Николаю Ивановичу оставалось одно средство: отыграться: с двусмысленной улыбкой сказал он мне: 	Простите, если ошибся; по уму и слогу не мог я другому приписать. 	Я пожал плечьми и отворотился; мне хотелось только разуверить Пушкина, в чем и успел. Тому так давно, что я уже не уверен, при нем ли самом было объяснение или при В. А. Жуковском, который в отсутствии автора заботился об издании и успехе поэмы: тот или другой, для сущности дела все равно. 	Сочинителя статьи открыл я несколько недель спустя в том самом Дмитрии Петровиче Зыкове, о ком уже было помянуто. Этот умный молодой человек, страстный к учению, несмотря на мелкие военного ремесла заботы, успел ознакомиться почти со всеми древними и новыми европейскими языками, известными по изящным произведениям; он был не только скромен, но даже стыдлив и, не доверяя еще себе, таил свои занятия ото всех. Ранняя смерть, на тридцатом году, не позволила ему сотворить имя свое общеизвестным и уничтожила надежды его приятелей. Двое из них
 князь Михайло Александрович Дундуков-Корсаков и Дмитрий Климович Тарасов здравствуют доныне, и я смело ссылаюсь на их свидетельство во всем здесь мною сказанном. 	С Пушкиным разнесла меня судьба на многие годы; меня заперла в деревне, а его пустила странствовать по свету. Я писал к нему однажды и получил ответ из Кишинева; мне показалось, что он задел меня за комедию "Сплетни" в послании к Чаадаеву, он, как из ответа видно, опасался: не задел ли я его в комедии, игранной без него; такие недоразумения случаются издали; но у порядочных людей одно слово делу конец. 	Возвратясь в Петербург в августе 1825 года, узнал я, что он проживает в Псковской губернии, сближение завело переписку, а после вступления на престол нового государя явился Пушкин налицо. Я заметил в нем одну только перемену: исчезли замашки либерализма. Правду сказать, они всегда казались угождением более моде, нежели собственным увлечением; еще прежде из тех стихов его, которые по рукам ходили, он всегда упорно отказывал мне что-нибудь прочесть, отзываясь, что они не про меня писаны, и показать их знающему стыдно, и т. п. 	В этот раз помирился он, отчасти чрез меня, с А. М. Колосовой, особенно блиставшей на сцене в ту зиму 18261827 годов. Он провинился перед нею, вскоре после ее первых дебютов, довольно плохой эпиграммою, вероятно, также по чужому внушению: потом, в коротеньком послании на мое имя, принес повинную голову и просил моего ходатайства; оно было почти лишнее; умная женщина не может долго сердиться за безделицу. 	В мае 1827 года вышел срок моей квартиры, а как до отъезда опять в деревню нужно было еще месяц либо полтора пробыть, давный мой друг и походный однокашник В. Я. Микулин, в то время командир первого баталиона Преображенского полка, предложил мне к нему переселиться, что я с радостью принял; когда настал последний день, пригласил я многих своих приятелей на прощальную вечеринку, но сам, озабоченный укладкою, коляскою, лошадьми и прочими скуками сбора в дорогу, попросил А. С. заменить меня в хозяйничании разговором с гостьми; он согласился как раз и усердно весь вечер проработал; а когда уже и ночь (NB петербургская в июне) перешла в утро и я совсем готов был ехать, Пушкин, жалуясь, что со мной мало беседовал, предложил пешком проводить до Невской заставы; так мы прогулялись прекрасным утром и расстались за шлагбаумом; я сел в коляску, а ему попался запоздалый извозчик. 	В деревню писал ко мне О. М. Сомов, уведомляя, что он вместе с бароном Дельвигом намерен издавать "Литературную газету" и прося в нее присылок; я начал отправлять туда по кускам свои "Размышления и разборы". Между тем попалась мне там статья без подписи под заглавием: "Ассамблея при Петре Первом"; я узнал перо Пушкина и спросил у Сомова: справедлива ли моя догадка? Он отвечал, что нет, что писал другой, кого, однако, назвать не может, ибо автор желает быть неизвестным. Не очень ему веря, я черкнул наоборот, что тем лучше, коли есть другой, и давай бог третьего, кто бы писал не хуже Пушкина. Хитрость не удалась, и Сомов признался с позволения сочинителя, который, видя, что меня обмануть нельзя, взял письмо со стола и в кармане унес домой. 	Еще до отъезда показывал я ему же, милому А. С., начало "Старой были", почти не решаясь окончить; он, напротив, очень хваля сделанное, убеждал непременно доделать. Сотворив наконец по его воле осенью 1828 года, вздумал я ему посвятить; написал послание в стихах для света и простое письмо в прозе собственно для него, отправил все вместе; ответа не было, оттого ли, что он не озаботился, или что письмо пропало: не знаю. В генваре 1829-го получил я от издателей альманах "Северные цветы"; в нем нашел сообщенную Пушкиным при записке "Старую быль" и ответ его на Послание, а Послания не было, отчего и ответ выходил не совсем понятен. Несколько лет спустя я спросил у него: отчего так? Он отговорился тем, что, посылая "Быль" от себя, ему неловко показалось приложить посвящение с похвалами ему же. Я промолчал, но ответ показался мне не чист; похвалы мои были не так чрезмерны, чтобы могли ввесть в краску авторскую скромность, и я догадался, в чем истинная причина: шутка слегка над почтенным Историографом, и над почтенным Археологом, и над младыми романтиками вот что затруднило милого А. С. Он боялся, напечатав мои дерзости без противуречия, изъявить род согласия и оставил под спудом. Найденные после смерти в бумагах его стихи мои были помещены в "Современнике", хотя уже гораздо ранее напечатаны в моих сочинениях, вслед за "Старой былью", к которой относятся. 	Такова была осторожность покойника, пока его не рассердят; но, уже рассердись, он впадал в другую крайность. Некогда осудив меня в письме из Кишинева за очень умеренную полемику против Сомова и Греча, потому что мне неприлично выходить с ними in arena, он сам гораздо хуже поступил, схватясь с Каченовским и Булгариным, когда они его чем-то задели: точно, непристойно Поэту надевать на благородное лицо свое харю Косичкина и смешить ею народ, хотя бы насчет Выжигиных . 	Приступаю к последнему приезду моему в Петербург, к последней эпохе нашего знакомства. Положение мое жестоко изменилось: имение, за неисправность винной поставки в казну, было взято в опеку; мучительная и опасная болезнь угрожала смертью. Три дела были необходимо нужны: вылечиться, напечатать свои стихотворения и снова вступить в службу; в первом помог граф Василий Валентинович Мусин-Пушкин-Брюс, во втором Николай Иванович Бахтин, в третьем Владимир Федорович Адлерберг, что ныне граф. Я поминаю здесь почтенные имена их не затем, чтобы хвалиться тогдашним их благорасположением, но чтобы отчасти заплатить долг признательности. 	Приехал я 1832 года июля 18-го прямо на дачу, где жил граф "Мусин-"Пушкин, на Петергофской дороге, неподалеку от городской заставы. Узнав о том, многие из знакомых поспешили меня навестить, и между первыми А. С. Свидание было самое дружеское. Тут я поздравил его с окончанием "Евгения Онегина". 	Спи спокойно, сказал я, с "Онегиным" в изголовье; он передаст имя твое поздным векам, а конец увенчал все дело, последняя глава лучше всего. 	Пушкин знал, что я редко хвалю без пути, а притворно никогда, и, конечно, был рад. Тут же заметил я ему пропуск и угадал, что в нем заключалось подражание "Чайльд-Гарольду", вероятно, потому осужденное, что низшее достоинство мест и предметов не позволяло ему сравниться с байроновым образцом. Не говоря мне ни слова, Пушкин поместил сказанное мною в примечании, в то же время, в первый раз издавая "Онегина" целиком, чему я даже удивился, получив от него в подарок экземпляр вышедшей книги. 	Я прочел ее с несказанным удовольствием, и точно она драгоценный алмаз в русской поэзии; есть погрешности, но где же их нет? и что они все вместе в сравнении с множеством достоинств? Какая простота в основе и ходе! как из немногих материалов составлено прекрасное целое! два лица на первом плане, два на втором, несколько групп проходных, и довольно, и больше не надо. Сколько ума без умничанья, сколько чувства без сентиментальности, сколько иногда глубины без педантства, сколько поэзии везде, где она могла быть! Какое верное знание русского современного дворянского быта, от столичных палат до уездных усадеб! какой хороший тон без малейшего жеманства, и как все это ново, как редко в нашей скудной словесности! Но я записался об "Онегине"; как ни хорош, пора его оставить. 	Безденежье принудило меня на издаваемые сочинения открыть подписку; Пушкин принял в ней деятельное участие, взял для раздачи листов на сто экземпляров и частью из своих рук билеты поодиночке передал, а более с помощью Елисаветы Михайловны Хитровой, женщины по всему необыкновенной, которая была тогда дружна с ним и очень хорошо расположена ко мне. 	Коль скоро здоровье позволило, я посетил его; по в своем доме показался он мне как бы другим человеком; приметна была какая-то принужденность, неловкость, словно гостю не рад; после двух или трех визитов я отстал, и хотя он не один раз потом звал и слегка корил, я остался при своем; когда, напротив, он посещал меня, что часто случалось, в нем опять являлся прежний любезный А. С., не совсем так веселый, по уже лета были не те. 	Генваря 7-го 1833 года мы оба приняты в члены тогда существовавшей Российской Академии, куда и явились в первый раз вместе; сначала довольно усердно посещал он ее собрания по субботам, но вскоре исключительные толки о Словаре ему наскучили, и он показывался только в необыкновенные дни, когда приступали к выбору новых членов взамен убылых. 	Я был гораздо исправнее, только до сентября; тогда, уже поступив на службу и обмундированный, переселился я в Царское Село, прикомандированный, как и все вновь определяющиеся, к учебному образцовому полку. Отслужив там полгода и готовый отправиться в Тифлис, завернул я в Петербург на три дни; в гостинице, где я покуда жил, навестил меня Пушкин в последний раз; жена его была больна, и он казался грустен, однако зная, что нам расстаться надолго, увы! навсегда, с лишком три часа пробеседовал, обещаясь еще зайти на другой день, но не бывал. 	Во время моего проживания в Ставрополе получил я от него два письма, из коих одно уцелело, а другое пропало; в Кизляре узнал я о его несчастной смерти и вскоре потом познакомился там же с братом его, Львом Сергеевичем: мы довольно поговорили о покойнике, о котором есть что и сказать. 	Человек погиб, но поэт еще жив; его творения, в коих светится и врожденный дар, и художнический ум, драгоценнейшее по нем наследство, оставленное не только детям его, но всем сколько-нибудь образованным людям, по крайней мере, в России. Скажу об них, как думаю, без лести и без зависти: та и другая мне равно противны, равно презренны. 	Да будет позволено мне, ревностному поклоннику Гомера, взять из него подобие: у царя Приама было пятьдесят сынов, но Гектор один, таков у Пушкина "Онегин". Никто из братии не может стать с ним рядом, и все должны с почтением отступить; но о нем уже сказано довольно; обращаюсь к другим. 	"Руслан и Людмила": юношеский опыт, без плана, без характеров, без интереса; русская старина обещана, но не представлена, а из чужих образцов в роде волшебнобогатырском, выбран не лучший: Ариост, а едва ли не худший: M-r de Voltaire. Эпизод Финна и Наины искуснейший отрывок; он выдуман хорошо, выполнен не совсем; Наина-колдунья нарисована с подробностью слишком отвратной, почти как в виде старухи la Fйе Urgиle в сказке того же Вольтера, которого наш автор в молодости слишком жаловал. 	В продолжение десяти лет написанные поэмы "Кавказский пленник", "Бахчисарайский фонтан", "Цыганы", "Полтава", "Медный всадник" имели все более или менее успеха в свое время; без сомнения, находятся в них прекрасные места, например: в "Фонтане" ночной приход Заремы к спящей сопернице; в "Цыганах" речь отца, когда роют могилу зарезанной дочери, и уезд всего табора, оставя в пустом поле убийцу одного; во "Всаднике" картина постепенного прилива и внезапного разлива реки, к сожалению, конченная совсем неуместной эпиграммой на доброго, ласкового старца, который во весь век ни против кого, кроме себя самого, грешен не бывал. Все сии поэмы, однако, не выдержали еще ни разбора дельной критики, ни искуса времени, и судьба их не решена; правда, что если сравнить прочих наших стихотворцев, подобные эпиллии а la Byron, как-то: "Эдда", "Чернец", "Войнаровский", "Боярин Орша" и пр. и пр. и пр. превосходство Пушкина во всем бросается в глаза. 	"Борис Годунов" стоил автору труда, он им дорожил; несколько промахов, которые легко бы ему поправить, если б только заметил, грех небольшой; отдельно много явлений, достойных уважения и похвалы; но целого все же нет. Лоскутья, из какой бы дорогой ткани ни были, не сшиваются на платье; тут не совсем история и не совсем поэзия, а драмы и в помине не бывало. Гете едва ли не первый вздумал составлять драмы из сцен без связи: таковы у него "Гец фон Берлихинген" и "Фауст"; первого старался он, и не раз, поставить на сцену и принужден был всячески перекраивать, так что теперь в его сочинениях оный "Гец" напечатан трижды и в трех видах; однако ни в котором не устоял. От представления "Фауста" сочинитель уже отказался. Положим, "Фауст" имеет совсем иные достоинства: глубокую основную мысль, смелый титанский взгляд на целый мир, стихию чудесного и на страх и на смех, все, что мог иметь только гениальный немец в исходе протекшего столетия, и под покровительством хоть не сильного, однако независимого государя. Этого ничего не могло быть в "Годунове"; а своевольная форма, нигде слишком не похвальная, все же терпимее в таком же своевольном, фантастическом содержании, нежели в складном, степенном ходе земных событий истории. Пушкину хотелось видеть свою пьесу на сцене, но есть ли возможность? 	"Моцарт и Сальери" был игран, но без успеха; оставя сухость действия, я еще недоволен важнейшим пороком: есть ли верное доказательство, что Сальери из зависти отравил Моцарта? Коли есть, следовало выставить его напоказ в коротком предисловии или примечании уголовной прозою; если же нет, позволительно ли так чернить перед потомством память художника, даже посредственного? Жаль, что "Русалка" не кончена; основа почти та же, что в известной волшебной опере, переведенной с немецкого, неисполнение начала обещало нечто хорошее впредь. "Скупой рыцарь" и "Дон-Жуан" неудачно выбраны, и также не кончены: нечего о них и говорить. 	Мелких стихотворений без числа; кроме весьма немногих решительно дурных, все читаются и перечитываются с удовольствием; иные невольно врезываются в память, а лучшие играют огоньком, как бриллиантики. Всего менее ценю я злые; человек с дарованием не должен злиться ни на кого, и часто на суде посторонних колкая брань меньше вредит тому, кто выбранен, чем тому, кто выбранил; притом надо всему меру знать: переступить за нее значит провиниться перед обществом. 	Из стихотворений среднего объема отменно люблю я три: повесть "Граф Нулин", балладу "Утопленник" и сказку "О рыбаке и рыбке"; каждая в своем роде прелесть, и как они разнообразны! Последняя написана чуть ли не слишком вольными стихами: я не мог добраться в ней никакого правильного размера. Хотя Пушкин редко выходил из привычных ямбов и хореев, он знал очень хорошо технику стихосложения и никогда не сбивался; ясно, что здесь он нарочно ото всех правил отдалился, желая приблизиться к говору простонародного сказальщика. Бог простит, лишь бы другие не пустились по примеру писать без складу и ладу: куда конь с копытом, туда и рак с клешней . 	Из переводов Анакреонова песенка "Кобылица молодая" и пр. бурмицкое зернышко; но крупные не удались. Шекспир переделал повесть из Жиральда Чинтио в драму "Мера за меру": весьма понятно, но драму опять переделывать в повесть с разговорами: странная мысль. "Пир во время чумы" вовсе не стоил чести перевода; но всего непростительнее "Песни западных славян". Тут не одна вина, а две: 1-я поддельный товар, восковые бусы почел за жемчуг, 2-я, узнав, что сию иллирийскую старину сочинял от безделья на даче француз Мериме, своего перевода не бросил в огонь. Какой-нибудь адский судья Минос вправе за то наложить на грешника тяжелую эпитимию: прочесть с доски до доски всего макферсоновского "Оссиана", и еще "Книдский храм" Монтескье, и вдобавок "Путешествия Антенора", все три такие же древности. 	Проза Пушкина тем только хуже его стихов, что проза, и не знаю, кто бы у нас писал лучше, разумеется, в тех же родах, а в других нет ни причины, ни способа сравнивать. "История Пугачевского бунта" по языку очень хороша, но по скудости материалов, коими мог пользоваться сочинитель, в историческом отношении недостаточна; зато картинную, сценическую сторону любопытной эпохи схватил он и представил мастерски в "Капитанской дочке"; сия повесть, пусть и побочная, но все-таки родная сестра "Евгению Онегину": одного отца дети и во многом сходны между собою. Другие маленькие романы его не так отличны, но все умны, натуральны и приманчивы; всех слабее, на мой вкус, "Барышня-крестьянка", где известная комедия Мариво "Les Jeux de l'amour et du Hazard" так же переделана в рассказ, как Шекспирова драма в "Анжело"; мне, напротив, очень нравится "Импровизатор", ибо так следовало назвать, а не "Египетские ночи", что уже относится ко вставленной импровизации: крайне жаль, что ни ее, ни всего рассказа не успел кончить покойник. Остальное, что в прозе, маловажно, но и о том скажу тоже: всегда умно, и чисто написано. 	Ни с живыми, ни с недавно умершими писателями сравнивать его не хочу, и нельзя, и не должно; мы все современники, сотрудники, волей и неволей соперники: не нам друг друга судить. Давно умершие дело другое; к ним никто живой, ни так ни сяк, пристрастен быть не может; изо всех выберу двух главных. 	Ломоносов оказал языку русскому заслуги бесценные; он его вновь создал, с него началась новая эра, и по его следам пошли все, кого можно читать; в сем важном отношении останется он до скончания века первым и несравненным. Но он был более ученый, профессор, ритор, филолог, нежели истинный поэт; для него поэзия была такая же наука, как математика или физика, и может быть, по его мнению, менее нужная, как роскошь, пусть и не лишняя, ибо служит к прославлению Великого Петра и августейшей дщери его, но в прочем почти бесполезная. Изо всех его стихотворений одни "Оды" остались доныне в некотором уважении; но кто может без скуки прочесть ряд од однообразных? что нового найдет в них иностранец, желающий своих земляков ознакомить с поэзиею русских? кто даже из наших, кроме занимающихся собственно словесностью, найдет в них для себя удовольствие или хоть препровождение времени? Будем благодарны Ломоносову, открывшему для поэтов сокровище родного языка, но перестанем его самого величать поэтом. 	Державин получил от природы творческое, блестящее, крылатое воображение, какого ни прежде, ни после ни в ком не видали; но ему недоставало образования, и даже языка своего он порядком не знал. Хорошие и дурные стихи у него везде так перемешаны, что кажется, как будто он вовсе не умел различить, что хорошо и что худо; в ином стихотворении больше того, в ином сего: как удалось; тщательно написанного с начала до конца нет ни одного, разве самое маленькое; даже строфы его в десять стихов редко без греха, а рифмы часто так смело дурны, что и снисходительный слух ими оскорбляется. Лесть с восторгом уже в то время всем надоела; он начал льстить с примесью шутки, и успех был выше меры, похвалы без числа. Сверх чаянья вдруг получив славу, он утвердился в ложной мысли, что труд в поэзии не нужен, и даже вреден, тем что связывает волю и смущает порыв вдохновения; большинство чтецов то же подтвердило, и так без труда продолжал он сочинять до глубокой старости, что дальше, то хуже. Я бы причел ему в большое достоинство опыты новых, дотоле не употребляемых размеров, но, по очевидной небрежности сих опытов, приходит на ум: не для того ли он творил их, чтобы доказать примером кое-каким ценителям трудностей, как они легки, как нипочем рожденному с гением? Вот ради чего, не зная языков, он переводил и оды Пиндара, и кантаты Ж.-Б. Руссо, и даже Расинову "Федру". При всем том в "Водопаде", во многих посвященных Фелице стихотворениях, в некоторых анакреонтических, в "Порфирородном отроке" заключаются такие высокие красоты, что, разбранив его по всей справедливости, хочется просить на коленях прощения. 	Прости меня и ты, милый мой, вечнопамятный А. С.! Ты бы не совершил, даже не предпринял неблагодарного труда Ломоносова, не достало бы твоего терпенья; но ведь и то молвить: ты белоручка, столбовой дворянин, а он был рыбачий сын, тертый калач. Скажи, свет мой! как ты думаешь, равен ли был твой гений гению старика Державина, от которого ты куда-то спрятался на лицейском собраньи? Пусть потомство поставит вас в меру. Во всяком случае, благодари судьбу; ты родился в лучшее время; учился, положим, "чему-нибудь и как-нибудь", да выучился многому: умному помогает бог. Твои стихотворения не жмутся в тесном кругу России наших дедов; грамотные русские люди читают их всласть; прочтут и чужие, лишь бы выучиться им по-нашему; а не учатся покуда оттого, что таких, как ты, не много у нас. Будут ли? Господь весть! Но мне сдается, что как говорит Мельник на вопрос Филимона: Найдутся ли кони? Найдутся, небось; да не скоро .
 А. П. КЕРН ВОСПОМИНАНИЯ О ПУШКИНЕ
 	Вам захотелось, почтенная и добрая Е. Н., узнать некоторые подробности моего знакомства с Пушкиным. Спешу исполнить ваше желание. Начну сначала и выдвину перед вами, еще кроме Пушкина, несколько лиц, вам очень знакомых и всем известных. Я воспитывалась в Тверской губернии, в доме родного деда моего по матери, вместе с двоюродною сестрою моею, известною Вам Анною Николаевною Вульф, до двенадцатилетнего возраста. В 1812 г. меня увезли от дедушки в Полтавскую губернию, а 16 лет выдали замуж за генерала Керна. 	В 1819 г. я приехала в Петербург с мужем и отцом, который, между прочим, представил меня в дом его родной сестры, Олениной. Тут я встретила двоюродного брата моего Полторацкого, с сестрами которого я была еще дружна в детстве. Он сделался моим спутником и чичероне в кругу незнакомого для меня большого света. Мне очень нравилось бывать в доме Олениных, потому что у них не играли в карты; хотя там и не танцовали, по причине траура при дворе, но зато играли в разные занимательные игры и преимущественно в Charades en action [ шарады в живых картинах ], в которых принимали иногда участие и наши литературные знаменитости
 Иван Андреевич Крылов, Иван Матвеевич Муравьев-Апостол и другие. 	В первый визит мой к тетушке Олениной батюшка, казавшийся очень немногим старше меня, встретясь в дверях гостиной с Крыловым, сказал ему: "Рекомендую вам меньшую сестру мою". Иван Андреевич улыбнулся, как только он умел улыбаться, и, протянув мне обе руки, сказал: "Рад, очень рад познакомиться с сестрицей". На одном из вечеров у Олениных я встретила Пушкина и не заметила его; мое внимание было поглощено шарадами, которые тогда разыгрывались и в которых участвовали Крылов, Плещеев и другие. Не помню, за какой-то фант Крылова заставили прочитать одну из его басен. Он сел на стул посередине залы; мы все столпились вкруг него, и я никогда не забуду, как он был хорош, читая своего Осла! И теперь еще мне слышится его голос и видится его разумное лицо и комическое выражение, с которым он произнес: "Осел был самых честных правил!" 	В чаду такого очарования мудрено было видеть кого бы то ни было, кроме виновника поэтического наслаждения, и вот почему я не заметила Пушкина. Но он вскоре дал себя заметить. Во время дальнейшей игры на мою долю выпала роль Клеопатры, и когда я держала корзинку с цветами, Пушкин, вместе с братом Александром Полторацким, подошел ко мне, посмотрел на корзинку и, указывая на брата, сказал: "Et c'est sans doute Monsieur qui fera l'aspic?" [ конечно, этому господину придется играть роль аспида? ] Я нашла это дерзким, ничего не ответила и ушла. 	После этого мы сели ужинать. У Олениных ужинали на маленьких столиках, без церемоний и, разумеется, без чинов. Да и какие могли быть чины там, где просвещенный хозяин ценил и дорожил только науками и искусствами? За ужином Пушкин уселся с братом моим позади меня и старался обратить на себя мое внимание льстивыми возгласами, как, например: "Est-il permis d'кtre aussi Jolie" [ можно ли быть такой прелестной ]. Потом завязался между ними шутливый разговор о том, кто грешник и кто нет, кто будет в аду и кто попадет в рай, Пушкин сказал брату: "Во всяком случае, в аду будет много хорошеньких, там можно будет играть в шарады. Спроси у m-me Керн, хотела ли бы она попасть в ад?" Я отвечала очень серьезно и несколько сухо, что в ад не желаю. "Ну, как же ты теперь, Пушкин?" спросил брат. "Je me ravise [ я раздумал ], ответил поэт, я в ад не хочу, хотя там и будут хорошенькие женщины"... Вскоре ужин кончился, и стали разъезжаться. Когда я уезжала и брат сел со мною в экипаж, Пушкин стоял на крыльце и провожал меня глазами. Впечатление его встречи со мною он выразил в известных стихах:
 	 Я помню чудное мгновенье и проч.
 	Вот те места в 8-й главе "Онегина", которые относятся к его воспоминаниям о нашей встрече у Олениных:
 	 ...Но вот толпа заколебалась, 	 По зале шепот пробежал, 	 К хозяйке дама приближалась... 	 За нею важный генерал. "..."
 	Прожив несколько времени в Дерпте, в Риге, в Пскове, я возвратилась в Полтавскую губернию к моим родителям. В течение шести лет я не видела Пушкина, но от многих слышала про него, как про славного поэта, и с жадностию читала: "Кавказский пленник", "Бахчисарайский фонтан", "Разбойники" и 1-ю главу "Онегина", которые доставлял мне сосед наш Аркадий Гаврилович Родзянко, милый поэт, умный, любезный и весьма симпатичный человек. Он был в дружеских отношениях с Пушкиным и имел счастие принимать его у себя в деревне Полтавской губернии, Хорольского уезда. Пушкин, возвращаясь с Кавказа, прискакал к нему с ближайшей станции, верхом, без седла, на почтовой лошади, в хомуте... 	Во время пребывания моего в Полтавской губернии я постоянно переписывалась с двоюродною сестрою моею Анною Николаевною Вульф, жившею у матери своей в Тригорском, Псковской губернии, Опочецкого уезда, близ деревни Пушкина Михайловского. 	Пушкин часто бывал у них в доме, она говорила с ним обо мне и потом сообщала мне в своих письмах различные его фразы; так, в одном из них она писала: "Vous avez produit une vive impression sur Pouchkine а votre rencontre, chez Ol[eni]ne; il dit partout: Elle йtait trop brillante" [ вы произвели сильное впечатление на Пушкина при встрече у Олениных; он постоянно твердит: "Она была слишком блестяща" ]. В одном из ее писем Пушкин приписал сбоку, из Байрона: "Une image qui a passй devant nous, que nous avons vue et que nous ne reverrons jamais" [ образ, мелькнувший перед нами, который мы видели и который никогда более не увидим ]. Когда же он узнал, что я видаюсь с Родзянко, то переслал через меня к нему письмо, в котором были расспросы обо мне и стихи:
 	 Наперсник Феба, иль Приапа, 	 Твоя соломенная шляпа 	 Завидней, чем иной венец, 	 Твоя деревня Рим, ты папа, 	 Благослови ж меня, певец!
 	Далее, в том же письме он говорит: "Ты написал Хохлачку, Баратынский Чухонку, я Цыганку, что скажет Аполлон?" и проч. и проч., дальше не помню, а неверно цитировать не хочу. После этого мне с Родзянко вздумалось полюбезничать с Пушкиным, и мы вместе написали ему шуточное послание в стихах. Родзянко в нем упоминал о моем отъезде из Малороссии и о несправедливости намеков Пушкина на любовь ко мне. Послание наше было очень длинно, но я помню только последний стих:
 	 Прощайте, будьте в дураках!
 	Ответом на это послание были следующие стихи, отданные мне Пушкиным, когда я через месяц после этого встретилась с ним в Тригорском "...". 	Восхищенная Пушкиным, я страстно хотела увидеть его, и это желание исполнилось во время пребывания моего в доме тетки моей, в Тригорском, в 1825 г. в июне месяце. Вот как это было: мы сидели за обедом и смеялись над привычкою одного г-на Рокотова, повторяющего беспрестанно: "Pardonnez ma franchise" и "Je tiens beaucoup а votre opinion" [ простите мою откровенность; я слишком дорожу вашим мнением ], как вдруг вошел Пушкин с большой, толстой палкой в руках. Он после часто к нам являлся во время обеда, но не садился за стол; он обедал у себя, гораздо раньше, и ел очень мало. Приходил он всегда с большими дворовыми собаками, chien loup. Тетушка, подле которой я сидела, мне его представила, он очень низко поклонился, но не сказал ни слова: робость была видна в его движениях. Я тоже не нашлась ничего ему сказать, и мы не скоро ознакомились и заговорили. Да и трудно было с ним вдруг сблизиться; он был очень неровен в обращении: то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту. Раз он был так нелюбезен, что сам в этом сознался сестре, говоря: "Ai-je йtй assez vulgaire aujourd'hui?" [ я был слишком вульгарен сегодня? ] Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно и был неописанно хорош, когда чтонибудь приятное волновало его... Так, один раз, мы восхищались его тихою радостью, когда он получил от какого-то помещика, при любезном письме, охотничий рог на бронзовой цепочке, который ему нравился. Читая это письмо и любуясь рогом, он сиял удовольствием и повторял: "Charmant, charmant!" Когда же он решался быть любезным, то ничто не могло сравниться с блеском, остротою и увлекательностию его речи. В одном из таких настроений он, собравши нас в кружок, рассказал сказку про Черта, который ездил на извозчике на Васильевский остров. Эту сказку с его же слов записал некто Титов и поместил,

 кажется, в "Подснежнике". Пушкин был невыразимо мил, когда задавал себе тему угощать и занимать общество. Однажды с этою целью он явился в Тригорское с своею большою черною книгою, на полях которой были начерчены ножки и головки, и сказал, что он принес ее для меня. Вскоре мы уселись вокруг него, и он прочитал нам своих "Цыган". Впервые мы слышали эту чудную поэму, и я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу!.. Я была в упоении, как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения; он имел голос певучий, мелодический и, как он говорит про Овидия в своих Цыганах:
 	 И голос, шуму вод подобный.
 	Через несколько дней после этого чтения тетушка предложила нам всем после ужина прогулку в Михайловское. Пушкин очень обрадовался этому, и мы поехали. Погода была чудесная, лунная июньская ночь дышала прохладой и ароматом полей. Мы ехали в двух экипажах: тетушка с сыном в одном; сестра, Пушкин и я в другом. Ни прежде, ни после я не видала его так добродушно веселым и любезным. Он шутил без острот и сарказмов; хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: "J'aime la lune quand elle йсlaire un beau visage" [ я люблю луну, когда она освещает красивое лицо ]. Хвалил природу и говорил, что он торжествует, воображая в ту минуту, будто Александр Полторацкий остался на крыльце у Олениных, а он уехал со мною; это был намек на то, как он завидовал при нашей первой встрече Александру Полторацкому, когда тот уехал со мною. Приехавши в Михайловское, мы не вошли в дом, а пошли прямо в старый, запущенный сад,
 	 Приют задумчивых Дриад,
 	с длинными аллеями старых дерев, корни которых, сплетясь, вились по дорожкам, что заставляло меня спотыкаться, а моего спутника вздрагивать. Тетушка, приехавши туда вслед за нами, сказала: "Mon cher Pouchkine, faitos les honneurs de votre jardin а Madame" [ милый Пушкин, покажите же, как любезный хозяин, ваш сад ]. Он быстро подал мне руку и побежал скоро, скоро, как ученик, неожиданно получивший позволение прогуляться. Подробностей разговора нашего не помню; он вспоминал нашу первую встречу у Олениных, выражался о ней увлекательно, восторженно и в конце разговора сказал: "Vous aviez un air si virginal; n'est-ce pas que vous aviez sur vous quelque chose comme une croix?" [ у вас был такой девственный вид, не правда ли, на вас было надето нечто вроде креста? ] 	На другой день я должна была уехать в Ригу вместе с сестрою Анною Николаевной Вульф. Он пришел утром и на прощание принес мне экземпляр 2-й главы Онегина, в неразрезанных листках, между которых я нашла вчетверо сложенный почтовый лист бумаги со стихами:
 	 Я помню чудное мгновенье, и проч. и проч.
 	Когда я сбиралась спрятать в шкатулку поэтический подарок, он долго на меня смотрел, потом судорожно выхватил и не хотел возвращать; насилу выпросила я их опять; что у него промелькнуло тогда в голове, не знаю. Стихи эти я сообщила тогда барону Дельвигу, который их поместил в своих "Северных Цветах", Мих. Ив. Глинка сделал на них прекрасную музыку и оставил их у себя. 	Во время пребывания моего в Тригорском я пела Пушкину стихи Козлова:
 	 Ночь весенняя дышала 	 Светлоюжною красой, 	 Тихо Брента протекала, 	 Серебримая луной и проч.
 	Мы пели этот романс Козлова на голос "Benedetta sia la madre", баркаролы Венецианской. Пушкин с большим удовольствием слушал эту музыку и писал в это время Плетневу: "Скажи слепцу Козлову, что здесь есть одна прелесть, которая поет его Венецианскую ночь. Как жаль, что он ее не увидит! Дай бог ему ее слышать!" 	Итак, я переехала в Ригу. Тут гостили у меня сестра, приехавшая со мною, и тетушка со всем семейством. Пушкин писал из Михайловского к ним обеим; в одном из своих писем тетушке он очертил мой портрет так: "Хотите знать, что за женщина г-жа Керн? она податлива, все понимает; легко огорчается и утешается также легко; она робка в обращении и смела в поступках; но она чрезвычайно привлекательна". 	Его письмо к сестре очень забавно и остро; выписываю здесь то, что относилось ко мне: 	"Все Тригорское поет: "Не мила ей прелесть NB ночи", и у меня от этого сердце ноет; вчера мы с Алексеем проговорили 4 часа подряд. Никогда еще не было у нас такого продолжительного разговора. Угадайте, что нас вдруг так сблизило? Скука? Сродство чувства ? Не знаю. Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь; камень, о который она споткнулась [ никакого не было камня в саду, а споткнулась я о переплетенные корни дерев ], лежит у меня на столе, подле ветки увядшего гелиотропа [ веточку гелиотропа он, точно, выпросил у меня ], я пишу много стихов все это, если хотите, очень похоже на любовь, но клянусь вам, что это совсем не то. Будь я влюблен, в воскресенье со мною сделались бы судороги от бешенства и ревности; между тем мне было только досадно [ ему досадно было, что брат поехал провожать сестру свою и меня и сел вместе с нами в карету ], и все же мысль, что я для нее ничего не значу, что, пробудив и заняв ее воображение, я только тешил ее любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает ее более задумчивой среди ее побед, ни более грустной в дни печали; что ее прекрасные глаза остановятся на каком-нибудь рижском франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, нет, эта мысль для меня невыносима; скажите ей, что я умру от этого, нет, лучше не говорите, она только посмеется надо мной, это очаровательное создание. Но скажите ей, что если в сердце ее нет скрытой нежности ко мне, таинственного и меланхолического влечения, то я презираю ее слышите? да, презираю, несмотря на все удивление, которое должно вызвать в ней столь непривычное для нее чувство. "..." 21 июля". 	Вскоре ему захотелось завязать со мной переписку, и он написал мне следующее письмо: 	"Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, написанное вашей хорошенькой ручкой. 	Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого, но ветреность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу. 	Прощайте, божественная, я бешусь, и я у ваших ног. Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу и поклон г-ну Вульфу. 	25 июля. 	Снова берусь за перо, потому что умираю с тоски и могу думать только о вас. Надеюсь, вы прочтете это письмо тайком, спрячете ли вы его у себя на груди? ответите ли мне длинным посланием? пишите мне обо всем, что придет вам в голову заклинаю вас. Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем, сердце мое сумеет вас угадать. Если выражения ваши будут столь же нежны, как ваши взгляды, увы! я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же. Знаете ли вы, что, перечтя эти строки, я стыжусь их сентиментального тона,
 что скажет Анна Николаевна? Ах вы чудотворка или чудотворица !) 	Получа это письмо, я тотчас ему отвечала и с нетерпением ждала от него второго письма; но он это второе письмо вложил в пакет тетушкин, а она не только не отдала мне его, но даже не показала. Те, которые его читали, говорили, что оно было прелесть как мило. В другом письме его было: "Пишите мне вдоль, поперек и по диагонали". 	Мне бы хотелось сделать много выписок из его писем; они все были очень милы, но ограничусь еще одним: 	"Не правда ли, по почте я гораздо любезнее, чем при личном свидании; так вот, если вы приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности: в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно, и всю неделю у ваших ног". 	Через несколько месяцев я переехала в Петербург и, уезжая из Риги, послала ему последнее издание Байрона, о котором он так давно хлопотал, и получила еще одно письмо, чуть ли не самое любезное из всех прочих, так он был признателен за Байрона! Не воздержусь, чтобы не выписать вам его здесь. 	"Никак не ожидал, чародейка, что вы вспомните обо мне, от всей души благодарю вас за это. Байрон получил в моих глазах новую прелесть, все его героини примут в моем воображении черты, забыть которые невозможно. Вас буду видеть я в образах Гюльнары и Леилы идеал самого Байрона не мог быть божественнее. Вас, именно вас посылает мне всякий раз судьба, дабы усладить мое уединение! Вы ангел-утешитель, а я неблагодарный, потому что смею еще роптать... Вы едете в Петербург, и мое изгнание тяготит меня более, чем когдалибо. Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться. Не стоит верить надежде: она лишь хорошенькая женщина, которая обращается с нами, как со старым мужем. Что поделывает ваш муж, мой нежный гений? Знаете ли вы, что в его образе я представляю себе врагов Байрона, в том числе и его жену". 	"8 дек. 	Снова берусь за перо, чтобы сказать вам, что я у ваших ног, что я попрежнему люблю вас, что иногда вас ненавижу, что третьего дня говорил о вас гадости, что я целую ваши прелестные ручки и снова перецеловываю их, в ожидании лучшего, что больше сил моих нет, что вы божественны и т. д.". 	С Пушкиным я опять увиделась в Петербурге, в доме его родителей, где я бывала почти всякий день и куда он приехал из своей ссылки в 1827 году, прожив в Москве несколько месяцев. Он был тогда весел, но чего-то ему недоставало. Он как будто не был так доволен собою и другими, как в Тригорском и Михайловском. Я полагаю, что император Александр I, заставляя его жить долго в Михайловском, много содействовал к развитию его гения. Там, в тиши уединения, созрела его поэзия, сосредоточились мысли, душа окрепла и осмыслилась. Друзья не покидали его в ссылке. Некоторые посещали его, а именно: Дельвиг, Баратынский и Языков, а другие переписывались с ним, и он приехал в Петербург с богатым запасом выработанных мыслей. Тотчас по приезде он усердно начал писать, и мы его редко видели. Он жил в трактире Демута, его родители на Фонтанке, у Семеновского моста, я с отцом и сестрою близь Обухова моста, и он иногда заходил к нам, отправляясь к своим родителям. Мать его, Надежда Осиповна, горячо любившая детей своих, гордилась им и была очень рада и счастлива, когда он посещал их и оставался обедать. Она заманивала его к обеду печеным картофелем, до которого Пушкин был большой охотник. В год возвращения его из Михайловского свои именины праздновал он в доме родителей, в семейном кружку и был очень мил. Я в этот день обедала у них и имела удовольствие слушать его любезности. После обеда Абрам Сергеевич Норов, подойдя ко мне с Пушкиным, сказал: "Неужели вы ему сегодня ничего не подарили, а он так много вам писал прекрасных стихов?" "И в самом деле, отвечала я, мне бы надо подарить вас чем-нибудь: вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне". Он взял кольцо, надел на свою маленькую, прекрасную ручку и сказал, что даст мне другое. В этот вечер мы говорили о Льве Сергеевиче, который в то время служил на Кавказе, и я, припомнив стихи, написанные им ко мне, прочитала их Пушкину. Вот они:
 	 Как можно не сойти с ума, 	 Внимая вам, на вас любуясь! 	 Венера древняя мила, 	 Чудесным поясом красуясь, 	 Алкмена, Геркулеса мать, 	 С ней в ряд, конечно, может стать, 	 Но, чтоб молили и любили 	 Их так усердно, как и вас, 	 Вас прятать нужно им от нас, 	 У них вы лавку перебили! 			 Л. Пушкин
 	Пушкин остался доволен стихами брата и сказал очень наивно: "И он тоже очень умен. Il a aussi beaucoup desprit!" 	На другой день Пушкин привез мне обещанное кольцо с тремя бриллиантами и хотел было провести у меня несколько часов; но мне нужно было ехать с графинею Ивелич, и я предложила ему прокатиться к ней в лодке. Он согласился, и я опять увидела его почти таким же любезным, каким он бывал в Тригорском. Он шутил с лодочником, уговаривая его быть осторожным и не утопить нас. Потом мы заговорили о Веневитинове, и он сказал: "Pourquoi l'avez vous laissй mourir? Il кtait aussi amoureux de vous, n'est-ce pas?" [ Почему вы позволили ему умереть? Он тоже был влюблен в вас, не правда ли? ] На это я отвечала ему, что Веневитинов оказывал мне только нежное участие и дружбу и что сердце его давно уже принадлежало другой. Тут кстати я рассказала ему о наших беседах с Веневитиновым, полных той высокой чистоты и нравственности, которыми он отличался; о желании его нарисовать мой портрет и о моей скорби, когда я получила от Хомякова его посмертное изображение. Пушкин слушал мой рассказ внимательно, выражая только по временам досаду, что так рано умер чудный поэт... Вскоре мы пристали к берегу, и наша беседа кончилась. 	Коснувшись светлых воспоминаний о Веневитинове, я не могу воздержаться, чтобы не выписать стихов Дельвига, написанных на смерть его в моем черном альбоме, рядом с портретом Веневитинова: они напоминают прекрасную душу так рано оставившего нас поэта.
 	На смерть Веневитинова
 	Дева
 	 Юноша милый! на миг ты в наши игры вмешался. 	 Розе подобный красой, как филомела ты пел. 	 Сколько в тебе потеряла любовь поцелуев и песен! 	 Сколько желаний и ласк, новых, прекрасных, как ты!
 	Роза
 	 Дева, не плачь! я на прахе его в красоте расцветаю. 	 Сладость он жизни вкусив, горечь оставил другим. 	 Ах! И любовь бы изменою душу певца отравила! 	 Счастлив, кто прожил, как он, век соловьиный и мой.
 	Зимой 1828 года Пушкин писал "Полтаву" и, полный ее поэтических образов и гармонических стихов, часто входил ко мне в комнату, повторяя последний написанный им стих; так он раз вошел, громко произнося:
 	 Ударил бой, Полтавский бой!
 	Он это делал всегда, когда его занимал какой-нибудь стих, удавшийся ему или почему-нибудь запавший ему в душу. Он, например, в Тригорском беспрестанно повторял:
 	 Обманет, не придет она!..
 	Посещая меня, он рассказывал иногда о своих беседах с друзьями и однажды, встретив у меня Дельвига с женою, передал свой разговор с Крыловым, во время которого, между прочим, был спор о том, можно ли сказать: "бывывало"? Кто-то заметил, что можно даже сказать: "бывывывало". "Очень можно, проговорил Крылов, да только этого и трезвому не выговорить!" 	Рассказав это, Пушкин много шутил. Во время этих шуток ему попался под руку мой альбом совершенный слепок с того уездной барышни альбома, который описал Пушкин в "Онегине", и он стал в нем переводить французские стихи на русский язык и русские на французский. 	В альбоме было написано:
 	 Oh, si dans l'immortelle vie 	 Il existait un кtre parfait, 	 Oh, mon aimable et douce amie, 	 Comme toi sans doute il est fait etc. etc.
 	Пушкин перевел!
 	 Если в жизни поднебесной 	 Существует дух прелестный, 	 То тебе подобен он. 	 Я скажу тебе резон: 	 Невозможно!
 	Под какими-то весьма плохими стихами было подписано: "Ecrit dans mon йxil". Пушкин приписал:
 	 "Amour, exil" 	 Какая гиль!
 	Дмитрий Николаевич Барков написал одни всем известные стихи не совсем правильно, и Пушкин, вместо перевода, написал следующее:
 	 Не смею вам стихи Баркова 	 Благопристойно перевесть, 	 И даже имени такого 	 Не смею громко произнесть!
 	Так несколько часов было проведено среди самых живых шуток, и я никогда не забуду его игривой веселости, его детского смеха, которым оглашались в тот день мои комнаты. В подобном расположении духа он раз пришел ко мне, и, застав меня за письмом к меньшой сестре моей в Малороссию, приписал в нем:
 	 Когда помилует нас бог, 	 Когда не буду я повешен, 	 То буду я у ваших ног 	 В тени украинских черешен.
 	В этот самый день я восхищалась чтением его "Цыган" в Тригорском и сказала: "Вам бы следовало, однако ж, подарить мне экземпляр "Цыган" в воспоминание того, что вы их мне читали". Он прислал их в тот день с надписью на обертке всеми буквами: "Ее превосходительству А. П. Керн от господина Пушкина, усердного ее почитателя. Трактир Демут • 10". Несколько дней спустя, он приехал ко мне вечером и, усевшись на маленькой скамеечке (которая хранится у меня, как святыня), написал на какой-то записке:
 	 Я ехал к вам. Живые сны 	 За мной вились толпой игривой, 	 И месяц с правой стороны 	 Осеребрял мой бег ретивый.
 	 Я ехал прочь. Иные сны... 	 Душе влюбленной грустно было, 	 И месяц с левой стороны 	 Сопровождал меня уныло.
 	 Мечтанью вечному в тиши 	 Так предаемся мы, поэты, 	 Так суеверные приметы 	 Согласны с чувствами души.
 	Писавши эти стихи и напевая их своим звучным голосом, он при стихе:
 	 И месяц с левой стороны 	 Сопровождал меня уныло
 	заметил, смеясь: "Разумеется, с левой, потому что ехал назад". 	Это посещение, как и многие другие, полно было шуток и поэтических разговоров. 	В это время он очень усердно ухаживал за одной особой, к которой были написаны стихи: "Город пышный, город бедный" и "Пред ней, задумавшись, стою". Несмотря, однако ж, на чувство, которое проглядывает в этих прелестных стихах, он никогда не говорил об ней с нежностию и однажды, рассуждав о маленьких ножках, сказал: "Вот, например, у ней вот какие маленькие ножки, да черт ли в них". В другой раз, разговаривая со мною, он сказал: "Сегодня Крылов просил, чтобы я написал что-нибудь в ее альбом". "А вы что сказали?" спросила я. "А я сказал: "Ого!" В таком роде он часто выражался о предмете своих вздыханий. Когда Дельвиг с женою уехали в Харьков, я с отцом и сестрою перешла на их квартиру. Пушкин заходил к нам узнавать о них и раз поручил мне переслать стихи к Дельвигу, говоря: "Да смотрите, сами не читайте и не заглядывайте". 	Я свято это исполнила и после уже узнала, что они состояли в следующем:
 	 Как в ненастные дни собирались они 	 Часто. 	 Гнули, бог их прости, от пятидесяти 	 На сто. 	 И отписывали, и приписывали 	 Мелом. 	 Так в ненастные дни занимались они 	 Делом.
 	Эти стихи он написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве. Пушкин очень любил карты и говорил, что это его единственная привязанность. Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей, сказал: "Счастье ваше, что я вчера проиграл". 	По отъезде отца и сестры из Петербурга я перешла на маленькую квартирку в том же доме, где жил Дельвиг, и была свидетельницею свидания его с Пушкиным. Последний, узнавши о приезде Дельвига, тотчас приехал, быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях. В эту зиму Пушкин часто бывал по вечерам у Дельвига, где собирались два раза в неделю лицейские товарищи его; Лангер, князь Эристов, Яковлев, Комовский и Илличевский. Кроме этих, приходили на вечера: Подолинский, Щастный, молодые поэты, которых выслушивал и благословлял Дельвиг, как патриарх. Иногда также являлся Сергей Голицын и Михаил Иванович Глинка, гений музыки, добрый и любезный человек, как и свойственно гениальному существу. Тут кстати заметить, что Пушкин говорил часто: "Злы только дураки и дети". Несмотря, однако ж, на это убеждение, и он бывал часто зол на словах, но всегда раскаивался. Так однажды, когда он мне сказал какую-то злую фразу и я ему заметила: "Ce n'est pas bien de s'attaquer а une personne aussi inoffensive" [ нехорошо нападать на столь безобидную особу ], обезоруженный моею фразою, он искренно начал извиняться. В поступках он всегда был добр и великодушен. На вечера к Дельвигу являлся и Мицкевич. Вот кто был постоянно любезен и приятен. Какое бесподобное существо! Нам было всегда весело, когда он приезжал. Не помню, встречался ли он часто с Пушкиным, но знаю, что Пушкин и Дельвиг его уважали и любили. Да что мудреного? Он был так мягок, благодушен, так ласково приноровлялся ко всякому, что все были от него в восторге. Часто он усаживался подле нас, рассказывал нам сказки, которые он тут же сочинял, и был занимателен для всех и каждого. Сказки в нашем кружке были в моде, потому что многие из нас верили в чудесное, в привидения и любили все сверхъестественное. Среди таких бесед многие из тогдашних писателей читали

 свои произведения. Так, например, Щастный читал нам "Фариса", переведенного им тогда, и заслужил всеобщее одобрение. За этот перевод Дельвиг очень благоволил к нему, хотя вообще Щастный, как поэт, был гораздо ниже других второстепенных писателей. Среди этих последних видное место занимал Подолинский, и многими его стихами восхищался Пушкин. Особенно нравились ему следующие:
 	 Портрет
 	 Когда, стройна и светлоока, 	 Передо мной стоит она, 	 Я мыслю, Гурия Пророка 	 С небес на землю сведена. 	 Коса и кудри темнорусы, 	 Наряд небрежный и простой, 	 И на груди роскошной бусы 	 Роскошно зыблются порой. 	 Весны и лета сочетанье 	 В живом огне ее очей 	 Рождают негу и желанье 	 В груди тоскующей моей.
 	И окончание стихов под заглавием: "К ней":
 	 Так ночью летнею младенца, 	 Земли роскошной поселенца, 	 Звезда манит издалека, 	 Но он к ней тянется напрасно... 	 Звезды златой, звезды прекрасной 	 Не досягнет его рука.
 	Пушкин в эту зиму бывал часто мрачным, рассеянным и апатичным. В минуты рассеянности он напевал какой-нибудь стих и раз был очень забавен, когда повторял беспрестанно стих барона Розена:
 	 Неумолимая, ты не хотела жить,
 	передразнивая его и голос и выговор. 	Зима прошла. Пушкин уехал в Москву и хотя после женитьбы и возвратился в Петербург, но я не более пяти раз с ним встречалась. Когда я имела несчастие лишиться матери и была в очень затруднительном положении, то Пушкин приехал ко мне и, отыскивая мою квартиру, бегал, со свойственною ему живостью, по всем соседним дворам, пока наконец нашел меня. В этот приезд он употребил все свое красноречие, чтобы утешить меня, и я увидела его таким же, каким он бывал прежде. Он предлагал мне свою карету, чтобы съездить к одной даме, которая принимала во мне участие; ласкал мою маленькую дочь Ольгу, забавляясь, что она на вопрос: "Как тебя зовут?" отвечала: "Воля!" и вообще был так трогательно внимателен, что я забыла о своей печали и восхищалась им, как гением добра. 	Пусть этим словом окончатся мои воспоминания о великом поэте.
 А. П. КЕРН ДЕЛЬВИГ И ПУШКИН
 	Вы не можете себе представить, как барон Дельвиг был любезен и приятен, особенно в семейном кружке, где я имела счастие его часто видеть. Вспоминая анекдот о Пушкине, где Александр Сергеевич сказал Прасковье Александровне Осиповой в ответ на критику элегии: "Ах, тетушка! Ах, Анна Львовна!": "J'esриre qu'il est bien permis а moi et au baron Delvig de ne pas toujours avoir de l'esprit" [ "Я думаю, мне и барону Дельвигу вполне позволительно не всегда быть умными" ], не могу не сравнить их мысленно и, припоминая теперь склад ума барона Дельвига, я нахожу, что Пушкин был не совсем прав: нахожу, что он был так опрометчив и самонадеян, что, несмотря на всю его гениальность всем светом признанную и неоспоримую, он точно не всегда был благоразумен, а иногда даже не умен, в таком же смысле, как и Фигаро восклицает: "Ah! qu'ils sont bкtes les gens d'esprit!" [ "Ах, как глупы эти умные люди!" ] Дельвиг же, могу утвердительно сказать, был всегда умен! И как он был любезен! Я не встречала человека любезнее и приятнее его. Он так мило шутил, так остроумно, сохраняя серьезную физиономию, смешил, что нельзя не признать в нем истинный великобританский юмор. 	Гостеприимный, великодушный, деликатный, изысканный, он умел счастливить всех его окружающих. Хотя Дельвиг не был гениальным поэтом, но название поэтического существа вполне может соответствовать ему, как благороднейшему из людей. 	Его поэзия, его песни мелодия поэтической души. Помните романс его:
 	 Прекрасный день, счастливый день! 	 И солнце, и любовь?
 	Пушкин говорил, что он этот романс прочел и прочувствовал вполне в Одессе, куда ему его прислали. Он им восхищался с любовью, которую питал к другу-поэту. Он всегда с нежностью говорил о произведениях Дельвига и Баратынского. Дельвиг тоже нежно любил и Баратынского, и его произведения. Тут кстати заметить, что Баратынский не ставил никаких знаков препинания, кроме запятых, в своих произведениях и до того был недалек в грамматике, что однажды спросил у Дельвига в серьезном разговоре: "Что ты называешь родительным падежом?" Баратынский присылал Дельвигу свои стихи для напечатания, а тот всегда поручал жене своей их переписывать; а когда она спрашивала, много ли ей писать, то он говорил: "Пиши только до точки". А точки нигде не было и даже в конце пьесы стояла запятая! 	Мне кажется, Дельвиг был одним из лучших, примечательнейших людей своего времени, и если имел недостатки, то они были недостатками эпохи и общества, в котором он жил. Лучший из друзей, уж конечно, он был и лучшим из мужей. Я никогда его не видала скучным или неприятным, слабым или неровным. Один упрек только сознательно ему можно сделать, это за лень, которая ему мешала работать на пользу людей. Эта же лень делала его удивительно снисходительным к слугам своим, которые могли быть все, что им было угодно: и грубыми, и пренебрежительными; он на них рукой махнул, и если б они вздумали на головах ходить, я думаю, он бы улыбнулся и сказал бы свое обычное: "Забавно!" Он так мило, так оригинально произносил это "забавно", что весело вспомнить. И замечательно, что иногда он это произносил, когда вовсе не было забавно . Я с ним и его женою познакомилась у Пушкиных, и мы одно время жили в одном доме; и это нас так сблизило, что Дельвиг дал мне раз (от лености произносить вполне мое имя или фамилию) название 2-й жены, которое за мной и осталось. Вот как это случилось: мы ездили вместе смотреть какого-то фокусника. Входя к нему, он, указывая на свою жену, сказал: "Это жена моя"; потом, рекомендуя в шутку меня и сестру мою, проговорил: "Это вторая, а это третья". У меня была книга (затеряна теперь), кажется, "Стихотворения Баратынского", которые он издавал; он мне ее прислал с надписью: "Жене • 2-й от мужа безномерного Б. Дельвига". Он очень радушно встречал обычных своих посетителей и, всем было хорошо близ него: On йtait si а son aise prиs de lui! on se sentait si protйgй! [ "Возле него чувствовали себя так непринужденно! Встречали такую доброжелательность!" ] ...У меня были "Северные цветы" за все почти годы с надписью бароновой руки. 	В альбоме моем (сделанном для портрета Веневитинова) подаренном мне его приятелем Хомяковым после его смерти) Дельвиг написал мне свои стихи к Веневитинову: "Дева и Роза". Я уже говорила вам, что в это время занимала маленькую квартиру во дворе (в доме бывшем Кувшинникова, тогда уже и теперь еще Алферовского). В этом доме, в квартире Дельвига мы вместе с Александром Сергеевичем имели поручение от его матери, Надежды Осиповны, принять и благословить образом и хлебом новобрачных Павлищева и сестру Пушкина Ольгу. Надежда Осиповна мне сказала, отпуская меня туда в своей карете: "Remplacez-moi, chиre amie, ici je vous confie cette image pour bйnir ma fille en mon nom" [ "Заместите меня, дорогой друг; вот я доверяю вам эту икону благословить дочь мою от моего имени" ]. Я с гордостью приняла это поручение и с умилением его исполнила. Дорогой Александр Сергеевич, грустный, как всегда бывают люди в важных случаях жизни, сказал мне шутя! "Voilа pourtant la premiиre fois que nous sommes seuls. Vous et moi". "Et nous avons bien froid, n'est-ce pas?" "Oui,vousavez raison, il fait bien froid 27 dйgrиs" [ "А ведь мы в первый раз одни вы и я". "И очень зябнем, не правда ли?" "Да, вы правы, очень холодно 27 градусов" ], а сказав это, закутался в свой плащ, прижался в угол кареты, и ни слова больше мы не сказали до самой временной квартиры новобрачных. Там мы долго прождали молодых, молча прогуливаясь по освещенным комнатам, тоже весьма холодным, отчего я, несмотря на важность лица, мною представляемого (посаженой матери), оставалась, как ехала, в кацавейке; и это подало повод Пушкину сказать, что я похожа на царицу Ольгу. Несмотря на озабоченность, Пушкин и в этот раз был очень нежен, ласков со мною... Я заметила в этом и еще в нескольких других случаях, что в нем было до чрезвычайности развито Чувство благодарности : самая малейшая услуга ему или кому-нибудь из его близких трогала его несказанно. Так, я пом
 ню однажды, потом, батюшка мой, разговаривая с ним на этой же квартире Дельвига, коснулся этого события, т. е. свадьбы его сестры, мною нежно любимой, сказал ему, указывая на меня: "А эта дура в одной рубашке побежала туда через форточку". В это время Пушкин сидел рядом с отцом моим на диване, против меня, поджавши по своему обыкновению ноги и, ничего не отвечая, быстро схватил мою руку и крепко поцеловал: красноречивый протест против шуточного обвинения сердечного порыва! Помню еще одну особенность в его характере, которая, думаю, была вредна ему: думаю, что он был более способен увлечься блеском, заняться кокетливым старанием ему нравиться, чем истинным глубоким чувством любви. Это была в нем дань веку, если не ошибаюсь; иначе истолковать себе не умею! Un bon mot, la repartie vive [ острота, быстрый и находчивый ответ ] всегда ему нравились. Он мне однажды сказал, да тогда именно, когда я ему сказала, что не хорошо меня обижать, moi, qui suis si inoffensive [ меня, такую безобидную ], выражение ему понравилось, и он простил мне выговор, повторяя; "C'est rйеllement cela, Vous кtes si inoffensive" [ "Это в самом деле верно, вы такая безобидная" ], и потом сказал: "Да с вами и не весело ссориться; voilа Votre cousine, c'est toute autre chose: et cela fait plaisir, on trouve а qui parler" [ вот ваша двоюродная сестрица совсем другое дело и это приятно: есть с кем поговорить ]. Причина такого направления слишком невысокое понятие о женщине, опять-таки несмотря на всю его гениальность, печать века. Сестра моя сказала ему однажды: "Здравствуй, Бес!" Он ее за то назвал божеством в очень милой записке. Любезность, остроумное замечание женщины всегда способны были его развеселить. Однажды он пришел к нам и сидел у одного окна с книгой, я у другого; он подсел ко мне и начал говорить мне нежности а propos de bottes [под пустым предлогом] и просить ручку, говоря: "C'est si satin"
 ; я ему отвечала "satan" [ "Такой атлас" "Сатана!" ], а сестра сказала шутя: "Не понимаю, как вы можете ему в чем-нибудь отказать!" Он от этой фразы в восторг пришел и бросился перед нею на колени в знак благодарности. Вошедший в эту патетическую минуту брат Алексей Николаевич Вульф аплодировал ему от всего сердца. И, однако ж, он однажды мне говорил кстати о женщине, которая его обожала и терпеливо переносила его равнодушие: "Rien de plus insipide que la patience et la rйsignation" [ ничего нет пошлее терпенья и самоотречения" ]. 	Приятно жилось в это время. Баронесса приходила ко мне по утрам: она держала корректуру "Северных цветов". Мы иногда вместе подшучивали над бедным Сомовым, переменяя заглавия у стихов Пушкина, например: "Кобылица молодая" мы поставили "Мадригал такой-то...". Никто не сердился, а всем было весело. Потом мы занимались итальянским языком, а к обеду являлись к мужу. Дельвиг занимался в маленьком полусветлом кабинете, где и случилось несчастье с песнями Беранже, внушившее эти стихи:
 	 Хвостова кипа тут лежала, 	 А Беранже не уцелел: 	 За то его собака съела, 	 Что в песнях он собаку съел (bis).
 	Эти стихи, в числе прочих, пелись хором по вечерам. Пока барон был в Харькове, мы переписывались с его женой, и она мне прислала из Курска экспромт барона:
 	 Я в Курске, милые друзья, 	 И в Полторацкого таверне 	 Живее вспоминаю я 	 О деве Лизе, даме Керне!
 	"..." Разбирая свои старые бумаги и письма, я нашла очень интересные записки: одну собственноручную барона Дельвига, о деле касательно моих интересов, которая начинается так: "Милая жена, очень трудно давать советы; спекуляция Петра Марковича может удаться или же нет; и в том и в другом случае будете раскаиваться (если отдадите имение). Повинуйтесь сердцу, это лучший совет мой..." 	Записка его жены, в год женитьбы Александра Сергеевича, именно в тот год, когда мы ездили на Иматру и я с ними провела лето в Колтовской, у Крестовского перевоза. Я уехала в город прежде их, когда мне представился случай достать выгодную квартиру. Вскоре, кажется, в конце августа, она мне писала: "Лев уехал вчера, Александр Сергеевич возвратился третьего дня. Он, говорят, влюблен больше, чем когда-нибудь. Однако он почти не говорит о ней. Вчера он привел фразу кажется, г-жи Виллу а, которая говорила сыну: "Говорите о себе только с королем, и о своей жене ни с кем, потому что всегда есть риск разговаривать с кем-нибудь, кто знает ее лучше вас". 	Действительно, в этот приезд Пушкин казался совершенно другим человеком: он был серьезен, важен, как следовало человеку с душою, принимавшему на себя обязанность счастливить другое существо... 	Таким точно я его видела потом в другие разы, что мне случалось его встретить с женою или без жены. С нею я его видела два раза. В первый это было на другой год, кажется, после женитьбы. Прасковья Александровна была в Петербурге и у меня остановилась; они вместе приезжали к ней с визитом в открытой колясочке, без человека. Пушкин казался очень весел, вошел быстро и подвел жену ко мне прежде (Прасковья Александровна была уже с нею знакома, я же ее видела только раз у Ольги одну). Уходя, он побежал вперед и сел прежде ее в экипаж; она заметила, шутя, что это он сделал оттого, что он муж. Потом я его встретила с женою у матери, которая начинала хворать: Наталия Николаевна сидела в креслах у постели больной и рассказывала о светских удовольствиях, а Пушкин, стоя за ее креслом, разводя руками, сказал шутя: "Это последние штуки Натальи Николаевны: посылаю ее в деревню". Она, однако, не поехала, кажется, потому, что в ту же зиму Надежде Осиповне сделалось хуже, и я его встретила у родителей одного. Это было раз во время обеда, в четыре часа. Старики потчевали его то тем, то другим из кушаньев, но он от всего отказывался и, восхищаясь аппетитом батюшки, улыбнулся, когда отец сказал ему и мне, предлагая гуся с кислой капустою: "C'est un plat йсоssais" [ "это шотландское блюдо" ], заметив при этом, что он никогда ничего не ест до обеда, а обедает в 6 часов. Потом я его еще раз встретила с женою у родителей, незадолго до смерти матери и когда она уже не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам; они сидели рядом на маленьком диване у стены, и Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовью, и Александр Сергеевич держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как будто тем выражал ласку к жене и ласку к матери. Он при этом ничего не говорил... Наталья Николаевна была в папильотках: это было перед балом... Я уверена, что он был добрым мужем, хотя и говорил однажды, шутя, Анне Николавне, которая его поздравляла с неожиданною в нем способнос
 тью себя вести, как прилично любящему мужу: "Ce n'est que de l'hypocrisie" [ "это только притворство" ]. Вот еще выражение века: непременно, во что бы то ни стало казаться хуже, чем он был... В этом по пятам за ним следовал и Лев Сергеевич. 	Я теперь опять обращусь к Дельвигу, припоминая все это время: и как он был добр ко всем и ласков к родным, друзьям и даже только знакомым! Вскоре после возвращения из Харькова он или выписал к себе, или сам привез, не помню, двух своих маленьких братьев, 4-х и 8-ми лет. Старшего, Александра, он называл классиком, меньшего, Ивана, романтиком и таким образом представил их однажды вечером Пушкину. Александр Сергеевич нежно, внимательно их рассматривал и ласкал, причем барон объявил ему, что меньшой уже сочинил стихи. Александр Сергеевич пожелал их услышать, и маленький Дельвиг, не конфузясь нимало и не гордясь своей ролью, медленно и внятно произнес, положив свои ручонки в обе руки Александра Сергеевича:
 	 Индиянди, Индиянди, Индия! 	 Индиинди, Индиинди, Индии!
 	Александр Сергеевич погладил его по голове, поцеловал и сказал, что он точно романтик. Где-то он теперь? Как бы мне хотелось на них взглянуть! Вспоминая о Дельвиге, я невольно припоминаю еще многое о Пушкине, и, разбирая записки Дельвига, сохранившиеся у меня, нашла еще несколько записок Пушкина. Это относится к тому времени, когда он узнал о смерти моей матери и о тесных обстоятельствах, вследствие которых одна дама, принимавшая во мне большое участие (а именно Елизавета Михайловна Хитрово) переписывалась со мною, хлопотала о том, чтобы мне возвратилось имение, проданное моим отцом графу Шереметеву. Я интересовалась этим имением по воспоминаниям моего счастливого детства, хотя и в финансовом отношении оно не могло быть не интересно , потому что иметь что-нибудь или не иметь ничего все-таки составляет громадную разницу. 	Не воздержусь умолчать об одном обстоятельстве, которое завело меня на эту мысль выкупить без денег свое проданное имение. Однажды утром ко мне явился гвардейский солдат. "Не узнаете меня, ваше превосходительство?" сказал он, поклонившись в пояс. "Извини, голубчик, не узнаю тебя, припомни мне, где я тебя видела". "А я из вашей вотчины, ваше превосходительство, я помню вас, как вы изволили из ваших ручек почевать водкой отца моего и жить тогда в нашей чистой избе, а в другой, чистой же, ваш батюшка и матушка". "Помню, помню, мой милый,
 сказала я (хотя вовсе его-то самого не помнила). Так ты пришел со мной повидаться, это очень приятно!" "Да кроме того, сказал он, я пришел просить вас, нельзя ли вам, матушка, откупить нас опять к себе; мне пишут мои старики: сходил бы ты к нашей прежней госпоже, к генеральше такой-то, да сказал бы ей, что вот, дескать, мы бы рады-радешеньки ей опять принадлежать, что по ревизии теперь в двух селениях прибавилось много против прежнего, что мы и теперь помним, как благоденствовали у дедушки их, у матушки и у них самих потом; скажи ей, что мы даже согласны графу Шереметеву внести половинную цену за имение и сами на свой счет выстроим ей домик, коли вы согласны нас у него откупить опять". 	Это предложение было так трогательно и вместе так соблазнительно, что я решилась его сообщить Елизавете Михайловне Хитрово вскоре после кончины матери моей, и она по доброте своей взялась хлопотать. 	Вот первая записка ее:
 	"Вчера утром я получила ваше хорошее письмо, сударыня, я бы тотчас приехала Вас навестить, но серьезная болезнь дочери меня задержала. Если Вы свободны приехать ко мне завтра в полдень, я с большой радостью Вас приму. Ел. Хитрово".
 	Вследствие этой-то записки Александр Сергеевич приехал ко мне в своей карете и в ней меня отправил к Хитровой. 	2-я записка Хитрово, написанная рукою Александра Сергеевича. Вот она:
 	"Дорогая г-жа Керн, у нашей малютки корь, и с нею нельзя видеться, как только моей дочери станет лучше, я приеду вас обнять" 	 а ее рукой Ел. Хитрова" 	Опять рукою Александра Сергеевича: "У меня такое скверное перо, что г-жа Хитрова не может им пользоваться, и мне выпала удача быть ее секретарем". 	Следует еще одна записочка от Елизаветы Михайловны Хитровой ее рукой: "Вот, моя дорогая, письмо Шереметева скажите мне его содержание. Я собиралась вам нести его сама, но, на мое несчастье, идет дождь. Е. Хитрова"
 	Потом за нее еще рукою Александра Сергеевича об этом неудавшемся деле: 	"Вот ответ Шереметева. Желаю, чтобы он был благоприятен г-жа Хитрова сделала все, что могла. Прощайте, прекрасная дама. Будьте спокойны и довольны и верьте моей преданности". 	Самая последняя была уже в слишком шуточном роде, я на нее подосадовала и тогда же уничтожила. Когда оказалось, что ничего не могло втолковать доброго господина, от которого зависело дело, он писал мне (между прочим)? 	"Раз вы не могли ничего добиться, вы, хорошенькая женщина, то что уж делать мне ведь я даже и некрасивый малый... Все, что могу посоветовать, это снова обратиться к посредничеству..." 	Меня это огорчило, и я разорвала эту записку. Больше мы не переписывались и виделись уже очень редко, кроме визита единственного им с женою Прасковье Александровне. Этой последней вздумалось состроить partie fine [ увеселительная поездка ], и мы обедали вместе все у Дюме, а угощал нас Александр Сергеевич и ее сын Алексей Николаевич Вульф. Пушкин был любезен за этим обедом, острил довольно зло, и я не помню ничего особенно замечательного в его разговоре. Осталось только в памяти одно его интересное суждение. Тогда только что вышли повести Павлова, я их прочла с большим удовольствием, особенно "Ятаган". Брат Алексей Николаевич сказал, что он в них не находит ровно никакого интересного достоинства. Пушкин сказал: "Entendons-nous" [ "Сговоримся" ]. Я начал их читать и до тех пор не оставил, пока не кончил. Они читаются с большим удовольствием". 	Теперь я себе припомнила несколько его суждений о романах: он очень любил Бульвера, цитировал некоторые фразы из "Пельгама" в то время, когда его читал. Вследствие чего мне показался замечателен случай, что его напечатали в той же книжке "Библиотеки", где и "Воспоминания". Еще я помню (это было во время моего пребывания в одном доме с бароном Дельвигом): тогда только что вышел во французском переводе роман Манцони: "I promessi sposi" ("Les fiances") [ "Обрученные" ]; он говорил об них; "Je n'ai jamais lu rien de plus joli" [ "Я ничего красивее не читал" ]. 	Возвратимся к обеду у Дюме. За десертом ("les 4 mendiants") г-н Дюме, воображая, что этот обед и в самом деле une partie fine, вошел в нашу комнату un peu cavaliиrement [ немножко развязно ] и спросил: "Comment cela va ici?" [ "Ну, как здесь идут дела?" ] У Пушкина и Алексея Николаевича немножко вытянулось лицо от неожиданной любезности француза, и он сам, увидя чинность общества и дам в особенности, нашел, что его возглас и явление были не совсем приличны, и удалился. Вероятно, в прежние годы Пушкину случалось у него обедать и не совсем в таком обществе. Барон Дельвиг очень любил такие эксцентрические проделки. Не помню во все время нашего знакомства, чтобы он когда-нибудь один с женою бывал на балах или танцовальных вечерах, но очень любил собрать несколько близко знакомых ему приятных особ и вздумать поездку за город, или катанье без церемонии, или даже ужин дома с хорошим вином, чтобы посмотреть, как оно на нас, ничего не пьющих, подействует. Он однажды сочинил катанье в Красный Кабачок вечером на вафли. Мы там нашли тогда пустую залу и бедную арфянку, которая, вероятно, была очень счастлива от фантазии барона. В катанье участвовали только его братья, кажется, Сомов, неизбежный, никогда не докучливый собеседник и усердный его сотрудник по "Северным цветам", я да брат Алексей Вульф. Катанье было очень удачно, потому что вряд ли можно было бы выбрать лучшую зимнюю ночь и лунную, и не слишком холодную. Я заметила, что добрым людям всегда такие вещи удаются, оттого что всякое их действие происходит от избытка сердечной доброты. Он, кроме прелести неожиданных удовольствий без приготовлений, любил в них и хорошее вино, оживляющее беседу, и вкусный стол; от этого он не любил обедать у стариков Пушкиных, которые не были гастрономы, и в этом случае он был одного мнения с Александром Сергеевичем. Вот, по случаю обеда у них, что раз Дельвиг писал Пушкину:
 	 Друг Пушкин, хочешь ли отведать 	 Дурного масла и яиц гнилых, 	 Так приходи со мной обедать 	 Сегодня у своих родных.
 	Вот все, что осталось в моей памяти в добавление к тому, что вам уже сообщила прежде. При этом присоединяю некоторые записки; может, они понадобятся вам.
 А. П. КЕРН ИЗ ПИСЬМА К П. В. АННЕНКОВУ ОТ 6 ИЮНЯ 1859 Г.
 	"..." Мне кажется, я была одна из самых ее "П. А. Осиповой" близких, которые с любовью ее вспомянули и опечалились глубоко ее печальной смертью и печальным остатком жизни. 	Вы когда-то у меня спросили: что такое была П. А. Осипова? Мне кажется, я теперь могу вам это сказать почти безошибочно. С тех пор как она скончалась, я долго об ней думала, и она мне теперь ясно нарисовалась. Это была далеко не пошлая личность будьте уверены, и я очень понимаю снисходительность и нежность к ней Пушкина. Я вам только скажу о ней два факта, которые тотчас вызовут вашу симпатию. Их было две сестры; не знаю, каких лет они лишились матери, но знаю, что они росли и воспитывались под надзором строгого и своенравного отца господина Вындомского. Сестра ее, увлеченная сердцем, вышла против желания отца за Ганнибала (отсюда я понимаю их сближение с семейством Пушкина); она, то есть сестра Прасковьи Александровны, бежала из дома родительского. Отец ее не мог простить и лишил наследства, отдав все П. А., тогда Вульф; после смерти отца Прасковья Александровна разделила именье (состоящее из 1200 душ) на две равные части и поделилась им с сестрою. Скажите: многие ли бы это сделали? У Прасковьи Александровны тогда было пятеро детей, у той только двое "..." Второе то, что она, которая жила в среде необразованной, или же, что еще хуже, полуобразованной, и имея старшего сына (Алексея) записанного пажем (по протекции и с помощью Петра Ивановича Вульфа, который тогда служил при дворе кавалером при великих князьях Николае и Михаиле Павловичах), она пожелала и осуществила свое желание, отдав сына в Дерптский университет "..." 	Странное дело: она меня всегда любила и в детстве, и в молодости, и в зрелом возрасте, несмотря на то что от бесхарактерности делала вред, почти что положительное зло. Я тогда сердилась на нее, но всегда потом ей прощала; она была так ласкова, так нежна со мной, как никто из моих близких, ни одна из моих родных теток. Растолкуйте например, эту странность: она была очень строга в детстве с Анной Николаевною; мне рассказывали (то есть не мне, а при мне, что все равно: дети все записывают на своих памятных скрижалях), что она была даже жестока с нею, ребенком, била ее (когда учила, весьма бестолково, надо сознаться, учила), драла за уши до крови и проч., и проч. Вообразите, что она при мне этого никогда не делала. Что ж такое была я для нее? Девочка одних лет с ее дочерью. И боялась ли она меня встревожить таким обращением с сестрою, которую я, при первой нашей встрече, принялась любить из всех сил, она также, и я до сих пор не встречала детей и молодых особ, так привязанных друг к другу, как мы с Анной Николаевной. 	Когда мы съехались в Бернове, нам было по восьми лет, и пока не приехала ожидаемая гувернантка, мы учились у своих матерей. Иногда Прасковья Александровна меня к себе брала ночевать, и я с радостью вставала зимою со свечою, оттого что так будили Анну Николаевну, и мы с нею вместе учили уроки и пили: я чай, а она смородину у пылающего камина, очень весело и дружелюбно. Никогда, повторяю, она не кричала на нее и не била свою дочь при мне. Это факт. Но отсюда не зародилось настоящей привязанности нашей, и особенно со стороны сестры; она была любящая тоже, но в ней было меньше элементов глубоких чувств, потому я не всегда была ими довольна. Впрочем, Euphrosine [ младшая сестра Анны Николаевны Вульф, Евпраксия Николаевна, бывшая за бароном Б. А. Вревским ] мне сказала, когда я после ее смерти выразила при встрече с нею это сомнение: "Elle n'a aiмй de sa vie personne autant que vous. Vous йtiez son idйаl" [ она никого за всю свою жизнь не любила, как вас. Вы были ее идеалом ]. "..." Когда нас отдали на руки гувернантке m-lle Benoit (тоже знаменитость в своем роде: она была привезена по требованию двора из Англии вместе с m-lle Sybourg, тоже швейцаркой, которой предложила вместо себя занять место при ее высочестве Анне Павловне, а сама ограничилась скромным званием деревенской воспитательницы в провинции), то мы вместе и учились и спальню имели общую подле комнаты m-lle Benoit. Когда же случалось, что я заболевала, то уходила во флигель и переписывалась с Анной Николаевной. Кстати вспомнить, что она сохранила мои записочки десятилетнего возраста и показывала их мне, когда я к ней приехала замужем. 	И так мне рисуется Прасковья Александровна в те времена! нехороша собой, она, кажется, никогда не была хороша: рост ниже среднего гораздо, впрочем в размерах, и стан выточенный, кругленький, очень приятный; лицо продолговатое, довольно умное (Алексей на нее похож); нос прекрасной формы; волосы каштановые, мягкие, тонкие, шелковые; глаза добрые, карие, но не блестящие; рот ее только не нравился никому: он был не очень велик и не неприятен особенно, но нижняя губа так выдавалась, что это ее портило. Я полагаю, что она была бы просто маленькая красавица, если бы не этот рот. Отсюда раздражительность характера. 	Она являлась всегда приятно и поэтически, когда приходила читать у нас что-нибудь (если позволяла m-lle Benoit), то учиться по-английски вместе с нами; она была очень любознательна. И как же скажите ей теперь это не вменить в достоинство? Ведь этому без одного года пятьдесят лет! Иногда она приходила показать нам какой-нибудь наряд, выписанный ей дядюшкой Н. И. Вульфом, наконец привезенный из Петербурга. Она мало заботилась о своем туалете, а дядюшка был большой мастер выбирать и покупать. Она только все читала и читала и училась. Она знала языки: французский порядочно и немецкий хорошо, и понятно! Любимое ее чтение был когда-то Клопшток (кажется, первое время пребывания Пушкина в Михайловском). Согласитесь, что, долго живучи в семье, где только думали покушать, отдохнуть, погулять и опять что-нибудь покушать (чистая обломовщина), большое достоинство было женщине каких-нибудь двадцати шести, двадцати семи лет сидеть в классной комнате, слушать, как учатся, и самой читать и учиться "...". 	Извините, еще прибавлю один листок, чтобы дорисовать, как смогу и как я умею, мою бедную Прасковью Александровну Осипову. Последние годы ее жизни доказали, как можно исказить существо бесхарактерное, если за это возьмутся недобрые люди! Она была любящая, поэтическая, любознательная натура, и все это ни к чему хорошему не привело. Ее последние поступки достойны были порицания всех и каждого!.. да простит ей господь, как и она прощала, если обращались с мольбою прямо к ее сердцу. Я вам забыла рассказать и в своих "Воспоминаниях о Пушкине" забыла упомянуть о своем вторичном посещении тетки в Тригорском: уже с мужем (с Керн). Вы видели из писем Пушкина, что она сердилась на меня за выражение "Je мйрris ta миre" [ я презираю твою мать ]. Еще бы! было и за что. Помните? Керн предложил мне поехать. Я не хотела, потому что, во 1-х, Пушкин из угождения к ней перестал писать, а она сердилась. Я сказала мужу, что мне неловко поехать к тетушке, когда она сердится. Он, ни в чем никогда не сомневающийся, как и следует храброму генералу, объявил, что берет на себя нас примирить. Я согласилась. Он устроил романтическую сцену в саду (над которой мы после с Анной Николаевной очень смеялись). Он пошел вперед, оставив меня в экипаже. Я через лес и сад пошла после и упала в объятия этой милой, смешной, всегда оригинальной маленькой женщины, вышедшей ко мне навстречу в толпе всего семейства. Когда она меня облобызала, тогда все бросились ко мне, Анна Николаевна первая. Пушкина тут не было, но я его несколько раз видела, он очень не поладил с мужем, а со мною опять был по-прежнему, и даже больше, нежен, хотя урывками, боясь всех глаз, на него и на меня обращенных.
 Е. Е. СИНИЦИНА РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ В. КОЛОСОВЫМ
 	В январе 1826 или 1827 года приехала я в Старицу вместе с семейством Павла Ивановича Вульфа. Тут на семейном бале у тогдашнего старицкого исправника, Василья Ивановича Вельяшева, женатого на сестре Павла Ивановича, Наталье Ивановне, я и встретила в первый раз А. С. Пушкина. Я до этого времени не знала Пушкина и ничего про него не слыхала и не понимала его значения, но он прямо бросился мне в глаза. Показался он мне иностранцем, танцует, ходит как-то поособому, как-то особенно легко, как будто летает; весь какой-то воздушный, с большими ногтями на руках. "Это не русский?" спросила я у матери Вельяшева, Катерины Петровны. "Ах, матушка! Это Пушкин, сочинитель, прекрасные стихи пишет", отвечала она. Здесь мне не пришлось познакомиться с Александром Сергеевичем. Заметила я только, что Пушкин с другим молодым человеком постоянно вертелись около Катерины Васильевны Вельяшевой. Она была очень миленькая девушка; особенно чудные у ней были глаза. Как говорили после, они старались не оставлять ее наедине с Алексеем Николаевичем Вульфом, который любил влюблять в себя молоденьких барышень и мучить их. Чрез два дня поехали мы в Павловское. Приехали сюда так к обеду; следом за нами к вечеру приехал и Александр Сергеевич вместе с Алексеем Николаевичем Вульфом и пробыли в Павловске две недели. Тут мы с Александром Сергеевичем сошлись поближе. На другой день сели за обед. Подали картофельный клюквенный кисель. Я и вскрикнула на весь стол: "Ах, боже мой! Клюквенный кисель!" 	Павел Иванович! позвольте мне ее поцеловать, проговорил Пушкин, вскочив со стула. 	Ну, брат, это уже ее дело, отвечал тот. 	Позвольте поцеловать вас, обратился он ко мне. 	Я не намерена целовать вас, отвечала я, как вполне благовоспитанная барышня. 	Ну, позвольте хоть в голову. И взяв голову руками, пригнул и поцеловал. 	Прасковья Александровна Осипова, вместе с своей семьей бывшая в одно время с Пушкиным в Малинниках или Бернове, высказала неудовольствие на то, что тут, наравне с ее дочерьми, вращается в обществе какая-то поповна. "Павел Иванович, говорила она, всем открывает в своем доме дорогу, вот какую-то поповну поставил на одной ноге с нашими дочерьми". Все это говорилось По-французски, я ничего и не знала, и только после уже Фредерика Ивановна рассказала мне все это. "Прасковья Александровна осталась очень недовольна, говорила она, между прочим, но спасибо Александру Сергеевичу, он поддержал нас". Когда вслед за этим пошли мы к обеду, Александр Сергеевич предложил одну руку мне, а другую дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних лотах со мной; так и отвел нас к столу. За столом он сел между нами и угощал с одинаковою ласковостью как меня, так и ее. Когда вечером начались танцы, то он стал танцевать с нами по очереди, протанцует с пей, потом со мной и т. д. Осипова рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Александр Сергеевич после обеда вынес портрет какой-то женщины и восхвалял ее за красоту, все рассматривали его и хвалили. Может быть, и это тронуло ее, она на него все глаза проглядела. Вообще Александр Сергеевич был со всеми всегда ласков, приветлив и в высшей степени прост в обращении. Часто вертелись мы с ним и не в урочное время. 	Ну, Катерина Евграфовна, нельзя ли нам с вами для аппетиту протанцевать вальс-казак. 	Ну, вальс-казак-то мы с вами, Катерина Евграфовна, уж протанцуем, говаривал он до обеда или во время обеда или ужина. 	Вставал он по утрам часов в 9 10 и прямо в спальне пил кофе, потом выходил в общие комнаты, иногда с книгой в руках, хотя ни разу не читал стихов. После он обыкновенно или отправлялся к соседним помещикам, или, если оставался дома, играл с Павлом Ивановичем в шахматы. Павла Ивановича он за это время сам и выучил играть в шахматы, раньше он не умел, но только очень скоро тот стал его обыгрывать. Александр Сергеевич сильно горячился при этом. Однажды он даже вскочил на стул и закричал: "Ну разве можно так обыгрывать учителя?" А Павел Иванович начнет играть снова, да опять с первых же ходов и обыгрывает его. "Никогда не буду играть с вами... это ни на что не похоже..." загорячится обыкновенно при этом Пушкин. 	Много играл Пушкин также и в вист. По вечерам часто угощали Александра Сергеевича клюквой, которую он особенно любил. Клюкву с сахаром обыкновенно ставили ему на блюдечке. 	Пушкин был очень красив; рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами и чудные голубые глаза. Волосы у него были блестящие, густые и кудрявые, как у мерлушки, немного только подлиннее. Ходил он в черном сюртуке. На туалет обращал он большое внимание. В комнате, которая служила ему кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногтечисток, разных щеточек и т. н. 	Павел Иванович был в это время много старше его, но отношения их были добродушные и искренние. 	На Павла Ивановича упади стена, он не подвинется, право, не подвинется,
 неоднократно, шутя, говорил Пушкин. Павел Иванович, действительно, был очень добрый, но флегматичный человек, и Александр Сергеевич обыкновенно старался расшевелить его и бывал в большом восторге, когда это удавалось ему. 	Был со мной в это время и такой случай. Один из родственников Павла Ивановича пробрался ночью ко мне в спальню [А. Н. Вульф], где я спала с одной старушкой прислугой. 	Только просыпаюсь я, у моей кровати стоит этот молодой человек на коленях и голову прижал к моей голове... 	Ай! Что вы? закричала я в ужасе. 	Молчите, молчите, я сейчас уйду, проговорил он и ушел. 	Пушкин, узнав это, остался особенно доволен этим и после еще с большим сочувствием относился ко мне. 	Молодец вы, Катерина Евграфовна, он думал, что ому везде двери отворены, что нечего и предупреждать, а вышло не то... несколько раз повторял Александр Сергеевич. 	Задал этому молодцу нагоняй и Павел Иванович. 	Ты нанес оскорбление мне, убирайся из моего дома! говорил он ему. 	Узналось это так. Загадала Фредерика Ивановна мне на картах... "Ты оскорблена, говорит, трефовым королем", я и заплакала и рассказала все. 	Все относились к Александру Сергеевичу с благоговением. Все барышни были от него без ума. Павел Иванович считал его посещение за большое удовольствие и честь для себя. Уехал Александр Сергеевич из Павловска в Москву, кажется, и приехал сюда оттуда же, и даже в это время едва ли не в Москву же уезжал он на несколько дней. 	Кроме этого, Катерина Евграфовна сообщила еще некоторые сведения о Марье Васильевне Борисовой, о которой Пушкин дает такой восторженный отзыв. 	Марья Васильевна Борисова была сирота, дочь помещика, близкая моя подруга, несколько постарше только. Была она очень красивая, имела выразительные глаза и черные волосы. Воспитана она была просто. Мать ее сильно выпивала. 	Чрез несколько лет встретила я в Торжке у Львова А. П. Керн, уже пожилою женщиною. Тогда мне и сказали, что это героиня Пушкина Татьяна.
 	 ...и всех выше 	 И нос, и плечи подымал 	 Вошедший с нею генерал.
 	Эти стихи, говорили мне при этом, написаны про ее мужа, Керн, который был пожилой, когда женился на ней. Анна Николаевна Вульф, по моему мнению, не подходит к Татьяне, она была уже зрелая, здоровая такая, когда я ее видела.
 Н. И. ВУЛЬФ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ В. КОЛОСОВЫМ
 	Николай Иванович неоднократно видал А. С. Пушкина в селе Бернове, где он не один раз гостил по одному, но два дня, но ему было в то время только 12 лет, и поэтому только немногое сохранилось в его памяти. 	По его словам, А. С. Пушкин писал свои стихотворения обыкновенно утром, лежа на постели, положив бумагу на подогнутые колени. В постели же он пил и кофе. Не один раз писал так Александр Сергеевич тут свои произведения, но никогда не любил их читать вслух, для других. Однажды мать "Надежда Гавриловна, урожд. Борзова" Николая Ивановича долго и сильно упрашивала Александра Сергеевича прочесть вслух что-нибудь из своих стихов. После долгих отказов Александр Сергеевич, по-видимому, согласился и пошел за книгой; придя с книгой, он уселся и начал, к ее удивлению и разочарованию, читать по стихам псалтирь. Не один раз видал Николай Иванович, как Пушкин большими шагами ходил по гостиной, обыкновенно вполголоса разговаривая с своим собеседником, чаще, впрочем, с собеседницей. Сообщил он мне и предание, по которому сюжет "Русалки" Пушкину подала судьба дочери одного мельника их имения. По этому преданию, дочь этого мельника была влюблена в одного барского камердинера; этого камердинера за какую-то вину барин отдал в солдаты, и она с отчаяния утопилась в мельничной плотине. Нас проводили на эту плотину и показали самый омут, в котором, по преданию, она утопилась. Действительно, вид запущенной, со всех сторон поросшей лесом плотины, с глубоким бездонным омутом среди ее, в связи с этим преданием о судьбе дочери мельника, мог запасть в чуткую душу поэта, но за полную достоверность этого предания все-таки поручиться довольно трудно. Анна Ивановна Вульф, о которой Пушкин в одном из своих писем пишет: Ессе Foeminа родная сестра Николая Ивановича и, по его словам, была очень умная, образованная и симпатичная девушка и при всем этом красавица. 	Благодаря полному радушию и гостеприимству хозяев, осмотрели мы и замечательный сад, находящийся при поместье Николая Ивановича. Сад этот, раскинутый, как говорят, на 12 десятинах и заключающий в себе немалое число вековых деревьев, составляет, действительно, лучшее фамильное достояние. Здесь нам показывали небольшую горку, живописно поросшую разного рода деревьями, кемто и когда-то прозванную Парнасом. Не раз, вероятно, побывал на этом Парнасе и светило нашей поэзии А. С. Пушкин, и не один, вероятно, поэтический замысел вызрел здесь в его мощном духе. Несколько поколений дворянских, стараясь оставить после себя какой-либо след в этом саду, вырезало что-либо на многочисленных деревьях этого сада. Мы искали среди этих наполовину уже заросших вырезок какого-либо следа великого поэта, но нашли только две, с трудом разбираемые строчки, гласящие: "Прости! Как страшно это слово!" Кем и когда были начерчены эти слова, этого нам никто объяснить не был в состоянии.
 С. Д. КОМОВСКИЙ ВОСПОМИНАНИЯ О ДЕТСТВЕ ПУШКИНА
 	А. С. Пушкин, при поступлении в Императорский Царскосельский лицей, отличался в особенности необыкновенною своею памятью и превосходным знанием французского языка и словесности. Ему стоило только прочесть раза два страницу какого-нибудь стихотворения, и он мог уже повторить оное наизусть без малейшей ошибки [В первой редакции примечание: "Слова бывшего гувернера С. Г. Чирикова".]. Будучи еще двенадцати лет от роду, он не только знал на память все лучшие творения французских поэтов, но даже сам писал довольно хорошие стихи на этом языке. Упражнения в словесности французской и российской были всегда любимыми занятиями Пушкина, в коих он наиболее успевал. Кроме того, он охотно учился и наукам историческим, но не любил политических и ненавидел математических; [В 1-й редакции: "Но не любил политических и в особенности математику". Ремарка М. Л. Яковлева: "Математика наука не политическая, а историю действительно любил".] почему [В 1-й редакции: "вместе с другом своим б. Дельвигом" и рема ока М. Л. Яковлева: "Почему именно вместе с другом своим бароном Дельвигом?"] всегда находился в числе последних воспитанников второго разряда и при выпуске из Лицея получил чин 10-го класса [Воспитанники 1-го курса разделены были только на два разряда и при выпуске своем из Лицея награждены были чинами: во-первых, офицера гвардии (или IX классом) и, во-вторых, офицера армии (или Х классом).]. Не только в часы отдыха от учения в рекреационной зале, на прогулках в очаровательных садах Царского Села, но нередко в классах и даже во время молитвы [В 1-й редакции: "...и даже в церкви". Ремарка Яковлева: "Это замечание, по мнению моему, вовсе лишнее". Подстрочная ссылка Комовского: "Замечание того же гувернера С. Г. Чирикова".], Пушкину приходили в голову разные пиитические вымыслы, и тогда лицо его то помрачалось, то прояснялось, смотря по роду дум, кои занимали его в сии минуты вдохновения [В 1-й редакции ремарка Яковлева: "Лицо Пушкина, и ходя по комнате, и сидя на лавке, часто то хмурилось, то прояснялось от улыбки".]. Вообще он

 жил более в мире фантазии. Набрасывая же свои мысли на бумагу, везде, где мог, а всего чаще во время математических уроков [В 1-й редакции: "Набрасывая же мысли свои на бумагу, он удалялся всегда в самый уединенный угол комнаты..." Ремарка Яковлева: "Неправда. Писал он везде, где мог, а всего более в математическом классе".], от нетерпения он грыз обыкновенно перо и, насупя брови, надувши губы, с огненным взором читал про себя написанное. 	Пушкин вообще был не очень словоохотлив и на вопросы товарищей своих отвечал обыкновенно лаконически. Любимейшие разговоры его были о литературе и об авторах, особенно с теми из товарищей, кои тоже писали стихи, как, например, барон Дельвиг, Илличевский, Кюхельбекер (но над неудачною страстью последнего к поэзии он любил часто подшучивать) [В 1-й редакции: "Кроме любимых разговоров своих о литературе и авторах с теми товарищами, кои тоже писали стихи, как-то: с б. Дельвигом, Илличевским, Яковлевым и Кюхельбекером (над неудачною страстью коего к поэзии он любил часто подшучивать), Пушкин был вообще не очень сообщителен с прочими своими товарищами и на вопросы их отвечал обыкновенно лаконически". Имя Яковлева было им зачеркнуто.]. 	Из лицейских профессоров и гувернеров никто в особенности Пушкина не любил и ничем не отличал от других воспитанников [В 1-й редакции: "Но все боялись его сатир, эпиграмм и острых слов". Ремарка Яковлева: "Не помню и не знаю, кто боялся сатир Пушкина; разве один Пешель, но и этот только трусил. Острот Пушкин не говорил".]. Все, однако ж, с удовольствием слушали его сатиры и эпиграммы насчет других. Так, например, профессор математики Карцев от души смеялся его пиитическим шуткам над лицейским доктором Пешелем, который, в свою очередь, охотно слушал его же насмешки над профессором математики. Один только профессор российской и латинской словесности Кошанский, заметя необыкновенную и преимущественную склонность Пушкина к поэзии, сначала всячески старался отвратить и удержать его от писания стихов, частию, быть может, потому что сам писал и печатал стихи, в которых боялся соперничества, провидя в воспитаннике своем возникающего вновь Гения. Но когда будущий успех сего нового таланта сделался слишком очевидным, тогда тот же самый профессор употребил все средства, чтобы, ознакомив его, как можно лучше, с теориею языка отечественного и с классическою словесностию древних, разделить со временем литературную славу своего ученика. Впрочем, Пушкин мало успел в изучении древних классиков, и талант его к поэзии наиболее начал развиваться в то время, когда профессор российской словесности Кошанский, но тяжелой болезни своей, целые три года устранен был от преподавания в Лицее [В 1-й редакции: "Один только профессор российской и латинской словесности Кошанский, предвидя необыкновенный успех поэтическому таланту Пушкина, старался все достоинство оного приписывать отчасти себе и для того употреблял все средства, чтобы как можно более познакомить его с теориею отечественного языка и с классическою словесностью древних, но к последней не успел возбудить в нем такой страсти, как в Дельвиге". Ремарка М. А. Корфа: "Так: но вместе с тем Кошанский особенно в первое время всячески старался отвратить и удерж
 ать Пушкина от писания стихов, частию, может быть, возбуждаемый к тому ревностию или завистию: ибо сам писал и печатал стихи, в которых боялся соперничества возникающего нового гения". Ремарка Яковлева: "Русским языком занимался Пушкин не потому, чтобы кто-нибудь из учителей побуждал его к тому, а по страсти, по влечению собственному. Пушкина талант начал развиваться в то время, когда Кошанский, по болезни, был устранен и три года в Лицее не был. Дельвиг вовсе не Кошанскому обязан привязанностью к классической словесности, а товарищу своему Кюхельбекеру".]. Вообще Пушкин, следуя единственно вдохновенням своего Гения, неохотно подчинялся классному порядку и никогда ничего не искал в своих начальниках. 	Вне Лицея он знаком был только с семейством знаменитого историографа нашего Карамзина [По совету его Пушкин написал куплеты, петые в Павловске, при праздновании, сколько помнится, взятия Парижа в 1814 г. За поднесение сего стихотворения он удостоился получить от блаженные памяти государыни императрицы Марии Федоровны золотые с цепочкою часы при всемилостивейшем отзыве.], к коему во всю жизнь питал особенное уважение, и с некоторыми гусарами [В 1-й редакции: "Отчаянными гусарами". Слово "отчаянными" подчеркнуто, в знак неодобрения, Яковлевым.], жившими в то время в Царском Селе (как-то: Каверин, Молоствов, Соломирский, Сабуров и др.). Вместе с сими последними Пушкин любил подчас, тайно от своего начальства, приносить некоторые жертвы Бахусу и Венере, волочась за хорошенькими актрисами графа В. Толстого и за субретками приезжавших туда на лето семейств; [В 1-й редакции ремарка Яковлева: "Эта статья относится не до Пушкина, а до всех молодых людей, имеющих пылкий характер".] причем проявлялись в нем вся пылкость и сладострастие африканской его крови. Одно прикосновение его к руке танцующей производило в нем такое электрическое действие, что невольно обращало на него всеобщее внимание во время танцев [В 1-й редакции последняя фраза в тексте отсутствует. Вместо нее примечание Комовского: "Пушкин до того был женолюбив, что, будучи еще 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке танцующей, во время лицейских балов, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как ретивый конь среди молодого табуна". Ремарка Яковлева: "Описывать так можно только арабского жеребца, а не Пушкина, потому только, что в нем текла кровь арабская".]. 	Но первую платоническую, истинно пиитическую любовь возбудила в Пушкине сестра одного из лицейских товарищей его (фрейлина К. П. Бакунина). Она часто навещала брата и всегда приезжала на лицейские балы. Прелестное лицо ее, дивный стан и очаровательное обращение произвели всеобщий восторг во всей лицейской молодежи. Пушкин, с пламенным чувством молодого поэта, живыми красками изобразил ее волшебную красоту в стихотворении своем под названием "К живописцу". Стихи сии очень удачно положены были на ноты лицейским товарищем его Яковлевым и постоянно петы не только в Лицее, но и долго по выходе из оного. Вообще воспоминания Пушкина о счастливых днях детства были причиною, что он во всех своих стихотворениях, и до конца жизни, всегда с особым удовольствием отзывался о Лицее, о Царском Селе и о товарищах своих по месту воспитания. Это тем замечательнее, что учебные подвиги его, как выше объяснено, не очень были блистательны [По существующему во всех учебных заведениях обычаю давать прозвища, товарищи Пушкина, заметив особенную страсть его к всему французскому (что, впрочем, было в духе тогдашнего времени), называли его в шутку французом, за что он иногда сердился не на шутку. 	В 1-й редакции: "И что сами товарищи его, по страсти Пушкина к французскому языку (что, впрочем, было тогда в духе времени), называли его в насмешку французом, а по физиономии и некоторым привычкам обезьяною и даже смесью обезьяны с тигром". Ремарка Яковлева: "Как кого звали в школе, в насмешку, должно только оставаться в одном школьном воспоминании старых товарищей; для читающей же публики и странно и непонятно будет читать в биографии Пушкина, что его звали обезьяной, смесью обезьяны с тигром".]. 	По выходе из Лицея Пушкин, сохраняя постоянную дружбу к товарищу своему барону Дельвигу, коего хладнокровный и рассудительный характер нравился ему более других (несмотря на явное противоречие с его собственным), посещал преимущественно литературные общества Карамзина, Жуковского, кн. Вяземского, Воейкова, графа Блудова, Тургенева и т. п. 	[В 1-й редакции текст продолжен: "Впрочем, он более и более полюбил также и разгульную жизнь, служителей Марса, дев веселия и модных женщин, нынешних львиц, или, как очень удачно выразился, кажется, Загоскин, вольноотпущенных жен". Ремарка Яковлева: "Пушкин вел жизнь более беззаботную, чем разгульную. Так ли кутит большая часть молодежи?"]
 М. А. КОРФ ЗАПИСКА О ПУШКИНЕ
 	В 1842 году явилось в Германии сочинение "Petersburger Skizzen" ["Петербургские очерки".], в котором, под псевдонимом Треймунда Вельпа, изложены были воспоминания и заметки бывшего петербургского книгопродавца, удалившегося восвояси, Пельца. Это, по обыкновению большей части иностранных сочинений о России, была горькая диатриба против нас и всего нашего, но диатриба, в которой встречались и очень живые, совершенно справедливые страницы, наиболее для характеристики наших литераторов. Особенно интересны были подробности о Пушкине, которых не мог бы правдивее рассказать и русский, если б отложился от национального самолюбия и вышел из того очарованного круга, в который, вместе с великими произведениями поэта, мы привыкли ставить и его личность. 	"Пушкин, пишет Вельп или Пельц, получал огромные суммы денег от Смирдина, которых последний никогда не был в возможности обратно выручить. Смирдин часто попадал в самые стесненные денежные обстоятельства, но Пушкин не шевелил и пальцем на помощь своему меценату. Деньгами он, впрочем, никогда и не мог помогать, потому что беспутная жизнь держала его во всегдашних долгах, которые платил за него государь; но и это было всегда брошенным благодеянием, потому что Пушкин отплачивал государю разве только каким-нибудь гладеньким словом благодарности и обещаниями будущих произведений, которые никогда не осуществлялись и, может статься, скорее сбылись бы, если б поэт предоставлен был самому себе и собственным силам. Пушкин смотрел на литературу как на дойную корову и знал, что Смирдин, которого кормили другие, давал себя доить преимущественно ему; но пока только терпелось, Пушкин предпочитал спокойнейший путь делания долгов, и лишь уже при совершенной засухе принимался за работу. Когда долги слишком накоплялись и государь медлил их уплатою, то в благодарность за прежние благодеяния Пушкин пускал тихомолком в публику двустишия, вроде следующего, которое мы приводим здесь как мерило признательности великого гения: 	 Хотел издать Ликурговы законы 	 И что же издал он? Лишь кант на панталоны. 	Нет сомнения, что от государя не оставалось сокрытым ни одно из этих грязных детищ грязного ума; но при всем том благодушная рука монарха щедро отверзалась для поэта и даже для оставшейся семьи, когда самого его уже не стало. До самой смерти Пушкина император Николай называл себя его другом и доказывал на деле, сколь высоко стоял над ним как человек. Какое унижительное чувство принимать знаки милости от монарха тому, кто беспрерывно его оскорблял, осмеивал, против него враждовал" Многие не захотели бы, на таком условии, и всего таланта Пушкина... Вокруг Пушкина роились многие возникающие дарования, много усердных почитателей, которым для дальнейшего хода не доставало только поощрения и опоры. Но едкому его эгоизму лучше нравилось поражать все вокруг себя эпиграммами. Он не принадлежал к числу тех, которые любят созидать. Он жаждал только единодержавия в царстве литературы, и это стремление подавляло в нем все другие". 	Все это, к сожалению, сущая правда, хотя в тех биографических отрывках, которые мы имеем о Пушкине и которые вышли из рук его друзей или слепых поклонников, ничего подобного не найдется, и тот, кто даже и теперь еще отважился бы раскрыть перед публикой моральную жизнь Пушкина, был бы почтен чуть ли не врагом отечества и отечественной славы. Все, или очень многие, знают эту жизнь; но все так привыкли смотреть на лицо Пушкина через призматический блеск его литературного величия и мы так еще к нему близки, что всяк, кто решился бы сказать дурное слово о человеке, навлечет на себя укор в неуважении или зависти к поэту. 	Не только воспитывавшись с Пушкиным, шесть дет в Лицее, но и прожив с ним еще потом лет пять под одною крышею [На Фонтанке, близ Калинкина моста, против родильного дома, в доме тогда графа Апраксина, после Путятина, потом Трофимова, теперь не знаю кому принадлежащем.], я знал его короче многих, хотя связь наша никогда не переходила обыкновенную приятельскую. Все семейство Пушкиных представляло что-то эксцентрическое. Отец, доживший до глубокой старости, всегда был тем, что покойный князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский называл "шалбером", то есть довольно приятным болтуном, немножко на манер старинной французской школы, с анекдотами и каламбурами, но в существе человеком самым пустым, бесполезным, праздным и притом в безмолвном рабстве у своей жены. Последняя, урожденная Ганнибал, женщина не глупая и не дурная, имела, однако же, множество странностей, между которыми вспыльчивость, вечная рассеянность и, особенно, дурное хозяйничанье стояли на первом плане. Дом их был всегда наизнанку: в одной комнате богатая старинная мебель, в другой пустые стены или соломенный стул; многочисленная, но оборванная и пьяная дворня, с баснословною неопрятностью; ветхие рыдваны с тощими клячами и вечный недостаток во всем, начиная от денег до последнего стакана. Когда у них обедывало человека два-три лишних, то всегда присылали к нам, по соседству, за приборами. Все это перешло и на детей. Сестра поэта Ольга в зрелом уже девстве сбежала и тайно обвенчалась, просто из романической причуды, без всяких существенных препятствий к ее союзу, с человеком гораздо моложе ее. Брат Лев добрый малый, но тоже довольно пустой, как отец, и рассеянный и взбалмошный, как мать, в детстве воспитывался во всех возможных учебных заведениях, меняя одно на другое чуть ли не каждые две недели, чем приобрел себе тогда в Петербурге род исторической известности и, наконец, не кончив курса ни в одном, записался в какой-то армейский полк юнкером, потом перешел в статскую службу, потом опять в военную, был и на Кавказе, и помещиком, кажется и спекулятором, а теперь не знаю где. Наконец, судьбы Александра, нашего поэта, более или менее всем еще известны. 	В Лицее он решительно ничему не учился, но как и тогда уже блистал своим дивным талантом, а начальство боялось его едких эпиграмм, то на его эпикурейскую жизнь смотрели сквозь пальцы, и она отозвалась ему только при конце лицейского поприща выпуском его одним из последних. Между товарищами, кроме тех, которые, пописывая сами стихи, искали его одобрения и, так сказать, покровительства, он не пользовался особенной приязнью. Как в школе всякий имеет свой собрикет, то мы его прозвали "французом", и хотя это было, конечно, более вследствие особенного знания им французского языка, однако, если вспомнить тогдашнюю, в самую эпоху нашествия французов, ненависть ко всему, носившему их имя, то ясно, что это прозвание не заключало в себе ничего лестного. Вспыльчивый до бешенства, с необузданными африканскими (как его происхождение по матери) страстями, вечно рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания, избалованный от детства похвалою и льстецами, которые есть в каждом кругу, Пушкин ни на школьной скамье, ни после, в свете, не имел ничего привлекательного в своем обращении. Беседы ровной, систематической, связной у него совсем не было; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль, но все это только изредка и урывками, большею же частью или тривиальные общие места, или рассеянное молчание, прерываемое иногда, при умном слове другого, диким смехом, чем-то вроде лошадиного ржания. Начав еще в Лицее, он после, в свете, предался всем возможным распутствам и проводил дни и ночи в беспрерывной цепи вакханалий и оргий, с первыми и самыми отъявленными тогдашними повесами. Должно удивляться, как здоровье и самый талант его выдерживали такой образ жизни, с которым естественно сопрягались частые любовные болезни, низводившие его не раз на край могилы. Пушкин не был создан ни для службы, ни для света, ни даже думаю для истинной дружбы. У него были только две стихии: удовлетворение плотским страстям и поэзия, и в обеих он ушел далеко. В нем не было ни внешней, ни внут
 ренней религии, ни высших нравственных чувств; он полагал даже какое-то хвастовство в высшем цинизме по этим предметам: злые насмешки, часто в самых отвратительных картинах, над всеми религиозными верованиями и обрядами, над уважением к родителям, над всеми связями общественными и семейными, все это было ему нипочем, и я не сомневаюсь, что для едкого слова он иногда говорил даже более и хуже, нежели думал и чувствовал. Ни несчастие, ни благотворения государя его не исправили: принимая одною рукою щедрые дары от монарха, он другою омокал перо для язвительной эпиграммы. Вечно без копейки, вечно в долгах, иногда и без порядочного фрака, с беспрестанными историями, с частыми дуэлями, в тесном знакомстве со всеми трактирщиками,.. ями и девками, Пушкин представлял тип самого грязного разврата. Было время, когда он от Смирдина получал по червонцу за каждый стих; но эти червонцы скоро укатывались, а стихи, под которыми не стыдно было бы выставить славное его имя, единственная вещь, которою он дорожил в мире, писались не всегда и не скоро. При всей наружной легкости этих прелестных произведений, или именно для такой легкости, он мучился над ними по часам, и в каждом стихе, почти в каждом слове было бесчисленное множество помарок. Сверх того, Пушкин писал только в минуты вдохновения, а они заставляли ждать себя иногда по месяцам. Женитьба несколько его остепенила, но была пагубна для его таланта. Прелестная жена, любя славу мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск в бальную залу всей поэзии в мире и, по странному противоречию, пользуясь всеми плодами литературной известности мужа, исподтишка немножко гнушалась того, что она, светская дама par excellence [Прежде всего.], в замужестве за homme de lettres [Литератором.], за стихотворцем. Брачная жизнь привила к Пушкину семейные и хозяйственные заботы, особенно же ревность, и отогнала его музу. Произведения его после свадьбы были и малочисленны, и слабее прежних. Но здесь представляются, в заключение
 , два любопытные вопроса: что вышло бы дальше из более зрелого таланта, если б он не женился, и как стал бы он воспитывать своих детей, если б прожил долее?
 	У кандидата Московского университета Андрея Леопольдова в сентябре 1826 года оказалась копия известной пушкинской элегии "Андрей Шенье", с надписью, что она "сочинена на 14-е декабря 1825 года". Леопольдов был предан суду, которому вменено было в обязанность истребовать, в чем нужным окажется, объяснения от "сочинителя Пушкина". Это объяснение и было истребовано, и "коллежский секретарь Пушкин" показал, "что означенные стихи Действительно сочинены им; что они были написаны гораздо прежде последних мятежей и элегия "Андрей Шенье" напечатана, с пропусками, с дозволения цензуры 8 октября 1825 года, что цензурованная рукопись, будучи вовсе не нужна, затеряна, как и прочие рукописи напечатанных им сочинений; что оные стихи явно относятся к Французской революции, в коей Шенье погиб; что оные никак, без явной бессмыслицы, не могут относиться к 14 декабря; что не знает он, Душкин, кто над ними поставил ошибочное заглавие, и не помнит, кому он мог передать элегию "Шенье"; что в сем отрывке поэт говорит о взятии Бастилии, о клятве du jeu de paume [В зале для игры в мяч.], о перенесении тел славных изгнанников в Пантеон, о победе революционных идей, о торжественном провозглашении равенства, об уничтожении царей, но что же тут общего с несчастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечью и взятием под стражу всех заговорщиков?". На вопрос же Новгородского уездного суда: каким образом отрывок из "Андрея Шенье", не быв пропущен цензурою, стал переходить из рук в руки, Пушкин отвечал, что это стихотворение его было всем известно вполне гораздо прежде его напечатания, потому что он не думал делать из него тайны. 	Дело это дошло до сената, который в приговоре своем изъяснил, что, "соображая дух сего творения с тем временем, в которое выпущено оное в публику, не может не признать сего сочинения соблазнительным и служившим к распространению в неблагонамеренных людях того пагубного духа, который правительство обнаруживало во всем его пространстве. Хотя сочинявшего означенные стихи Пушкина, за выпуск оных в публику прежде дозволения цензуры, надлежало бы подвергнуть ответу перед судом; но как сие учинено им до составления всемилостивейшего манифеста 26 августа 1826 года, то, избавя его, Пушкина, по силе оного, от суда и следствия, обязать подпиской, дабы впредь никаких своих творений, без рассмотрения и пропуска цензуры, не осмеливался выпускать в публику, под опасением строгого по законам взыскания". Государственный совет согласился с сим приговором, но с тем, чтобы "по неприличному выражению Пушкина в ответах на счет происшествия 14 декабря 1825 года (несчастный бунт) и по духу самого сочинения, в октябре 1825 года напечатанного, поручено было иметь за ним, в месте его жительства, секретный надзор". Решение сие было высочайше утверждено в августе 1828 года.
 	В апреле 1848 года я имел раз счастие обедать у государя императора. За столом, где из посторонних, кроме меня, были только графы Орлов и Вронченко, речь зашла о Лицее и оттуда о Пушкине. "Я впервые увидел Пушкина, рассказывал нам его величество, после коронации, в Москве, когда его привезли ко мне из его заточения, совсем больного и в ранах... "Что вы бы сделали, если бы 14 декабря были в Петербурге?" спросил я его между прочим. "Был бы в рядах мятежников", отвечал он, не запинаясь. Когда потом я спрашивал его: переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать впредь иначе, если я пущу его на волю, он очень долго колебался и только после длинного молчания протянул мне руку с обещанием сделаться иным. И что же? Вслед за тем он без моего позволения и ведома уехал на Кавказ! К счастию, там было кому за ним приглядеть: Паскевич не любит шутить. Под конец его жизни, встречаясь очень часто с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень хорошую и добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах, которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть как можно осторожнее и беречь свою репутацию, сколько для себя самой, столько и для счастия мужа, при известной его ревнивости. Она, верно, рассказала об этом мужу, потому что, встретясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. "Разве ты и мог ожидать от меня другого?" спросил я его. "Не только мог, государь, но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою..." Три дня спустя был его последний дуэль".
 И. И. ЛАЖЕЧНИКОВ ЗНАКОМСТВО МОЕ С ПУШКИНЫМ
 		Puis, moi, j'ai servi le grand homme! 	 Le Vieux Caporal 	[Я послужил большому человеку. "Старый журнал"]
 	В августе 1819 года приехал я в Петербург и остановился в доме графа Остермана-Толстого, при котором находился адъютантом. Дом этот на Английской набережной, недалеко от сената.
 	"..."Жизнь моя в Петербурге проходила в глубоком уединении. В театр ездил я редко. Хотя имел годовой билет моего генерала, отданный в полное мое владение, я передавал его иногда Н. И. Гречу. "Кого это пускаешь ты в мои кресла?" спросил меня однажды граф Остерман-Толстой с видимым неудовольствием. Я объяснил ему, что уступаю их известному литератору и журналисту. "А! если так, сказал граф, можешь и вперед отдавать ему мои кресла". Говорю об этом случае для того только, чтобы показать, как вельможи тогдашние уважали литераторов. 	Со многими из писателей того времени, более или менее известных, знаком я был до приезда моего в Петербург, с иными сблизился в интересные эпохи десятых годов. С. Н. Глинку узнал я в 1812 году, на Поклонной горе: восторженным юношей слушал я, как он одушевлял народ московский к защите первопрестольного города. С братом его, Федором Николаевичем, познакомился я в колонии гернгутеров, в Силезии, во время перемирия 1813 года и скрепил приязнь с ним около костров наших биваков в Германии и Франции. Никогда не забуду уморительных, исполненных сарказма и острот, рассказов и пародий поэта-партизана Д. В. Давыдова. Хлестнет иногда в кого арканом своей насмешки, и тот летит кувырком с коня своего. Этому также не надо было для бритья употреблять бритву, как говорили про другого известного остряка, стоило ему только поводить языком своим. Часто слышал я его в городке Нимтше, в Силезии, в садике одного из тамошних бюргеров, где собирался у дяди Дениса Васильевича и корпусного нашего командира, Н. Н. Раевского, близкий к нему кружок. С азиатским обликом, с маленькими глазами, бросающими искры, с черною, как смоль, бородой, из-под которой виден победоносец Георгий, с брюшком, легко затянутым ремнем, будто и теперь его в очи вижу и внимаю его остроумной беседе. Хохочут генералы и прапорщики. Раевский, в глубоком раздумье, может быть занесенный своими мыслями на какое-нибудь поле сражения, чертит хлыстиком какие-то фигуры по песку; но и тот, прислушиваясь к рассказу, воспрянул: он смеется, увлеченный общим смехом, и, как добрый отец, радостным взором обводит военную семью свою [ брат мой имел честь находиться при нем на ординарцах во время маршей по Германии и в лейпцигской битве и много порассказал мне о нем. Николай Николаевич никогда не суетился в своих распоряжениях: в самом пылу сражения отдавал приказания спокойно, толково, ясно, как будто был у себя дома; всегда расспрашивал исполнителя, так ли понято его приказание, и если находил, что оно недостаточно понято, повторял его без сердца, называя всегда п
 осылаемого адъютанта или ординарца голубчиком или другими ласковыми именами. Он имел особый дар привязывать к себе подчиненных ]. Батюшкову пожал я в первый и последний раз братски руку в бедной избушке под Бриеннолг. В эту самую минуту грянула вестовая пушка. Известно военным того времени, что генерал Раевский, при котором он тогда находился адъютантом, не любил опаздывать на такие вызовы. Поскакал генерал, и вслед за ним его адъютант, послав мне с копя своего прощальный поцелуй. И подлинно это был прощальный привет, и навсегда... С тех пор я уж не видал его. С А. Ф. Воейковым познакомился я в зиму 1814/15 года, в Дерпте, где квартировал штаб нашего полка. Можно сказать, что он с кафедры своей читал в пустыне: на лекции его приходило два, три студента, да иногда человека два наших офицеров или наши генералы Полуектов и Кнорринг. У него узнал я Жуковского, гостившего тогда в его семействе. Оба посещали меня иногда. Горжусь постоянно добрым расположением ко мне Василия Андреевича. С князем П. А. Вяземским имел я случай нередко видеться замечательною весною 1818 года, в Варшаве. Здесь, за дворцовой трапезой, на которую приходила вся свита государя императора, между прочими граф Каподистрия и другие знаменитости того времени, сидел я почти каждый день рядом с А. И. Данилевским-Михайловским, вступившем уже тогда на поприще военного писателя. Здесь же учился я многому из литературных бесед остроумного Жихарева, которого интересные мемуары помещаются ныне в "Отечественных записках". Но я еще нигде не успел видеть молодого Пушкина, издавшего уже в зиму 1819/20 года "Руслана и Людмилу", Пушкина, которого мелкие стихотворения, наскоро на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней Петербургом вытверживались наизусть, Пушкина, которого слава росла не по дням, а по часам. Между тем я был один из восторженных его поклонников. Следующий необыкновенный случай доставил мне его знакомство. Рассказ об этом случ
 ае прибавит несколько замечательных строчек к его биографии. Должен я также засвидетельствовать, что все лица, бывшие в нем главными деятелями (кроме историка, вашего покорного слуги), уже давно померли, и потому могу говорить о них свободно. 	Квартира моя в доме графа Остермана-Толстого выходила на Галерную. Я занимал в нижнем этаже две комнаты, но первую от входа уступил приехавшему за несколько дней до того времени, которое описываю, майору "Денисевичу", служившему в штабе одной из дивизий...ого корпуса, которым командовал граф. "Денисевич" был малоросс, учился, как говорят, на медные деньги и образован по весу и цене металла. Наружность его соответствовала внутренним качествам: он был очень плешив и до крайности румян; последним достоинством он очень занимался и через него считал себя неотразимым победителем женских сердец. Игрою густых своих эполет он особенно щеголял, полагая, что от блеска их, как от лучей солнечных, разливается свет на все, его окружающее, и едва ли не на весь город. Мы прозвали его дятлом, на которого он и наружно и привычками был похож, потому что без всякой надобности долбил своим подчиненным десять раз одно и то же. Круг своей литературы ограничил он "Бедною Лизой" и "Островом Борнгольмом", из которого особенно любил читать вслух: "Законы осуждают предмет моей любви", да несколькими песнями из "Русалки". К театру был пристрастен, и более всего любил воздушные пируэты в балетах; но не имел много случаев быть в столичных театрах, потому что жизнь свою провел большею частию в провинциях. Любил он также покушать. Рассказывают, что во время отдыха на походах не иначе можно было разбудить его, как вложивши ему ложку в рот. Вы могли толкать, тормошить его, сколько сил есть ничто не действовало, кроме ложки. Впрочем, был добрый малый . Мое товарищество с ним ограничивалось служебными обязанностями и невольным сближением по квартире. 	В одно прекрасное (помнится, зимнее) утро было ровно три четверти восьмого, только что успев окончить свой военный туалет, я вошел в соседнюю комнату, где обитал мой майор, чтоб приказать подавать чай. "Денисевича" не было в это время дома; он уходил смотреть, все ли исправно на графской конюшне. Только что я ступил в комнату, из передней вошли в нее три незнакомые лица. Один был очень молодой человек, худенький, небольшого роста, курчавый, с арабским профилем , во фраке. За ним выступали два молодца-красавца, кавалерийские гвардейские офицеры, погремыхивая своими шпорами и саблями. Один был адъютант; помнится, я видел его прежде в обществе любителей просвещения и благотворения; другой фронтовой офицер. Статский подошел ко мне и сказал мне тихим, вкрадчивым голосом: "Позвольте вас спросить, здесь живет "Денисевич"?" "Здесь,
 отвечал я, но он вышел куда-то, и я велю сейчас позвать его". Я только хотел это исполнить, как вошел сам "Денисевич". При взгляде на воинственных ассистентов статского посетителя он, видимо, смутился, но вскоре оправился и принял также марциальную осанку. "Что вам угодно?" сказал он статскому довольно сухо. "Вы это должны хорошо знать, отвечал статский, вы назначили мне быть у вас в восемь часов (тут он вынул часы); до восьми остается еще четверть часа. Мы имеем время выбрать оружие и назначить место..." Все это было сказано тихим, спокойным голосом, как будто дело шло о назначении приятельской пирушки. "Денисевич" мой покраснел как рак и, запутываясь в словах, отвечал: "Я не затем звал вас к себе... я хотел вам сказать, что молодому человеку, как вы, нехорошо кричать в театре, мешать своим соседям слушать пиесу, что это неприлично..." "Вы эти наставления читали мне вчера при многих слушателях, сказал более энергическим голосом статский, я уж не школьник, и пришел переговорить с вами иначе. Для этого не нужно много слов: вот мои два секунданта; этот господин военный (тут указал он на меня), он не откажется, конечно, быть вашим

 свидетелем. Если вам угодно..." "Денисевич" не дал ему договорить. "Я не могу с вами драться, сказал он, вы молодой человек, неизвестный, а я штабофицер..." При этом оба офицера засмеялись; я побледнел и затрясся от негодования, видя глупое и униженное положение, в которое поставил себя мой товарищ, хотя вся эта сцена была для меня загадкой. Статский продолжал твердым голосом: "Я русский дворянин, Пушкин: это засвидетельствуют мои спутники, и потому вам не стыдно иметь будет со мною дело". 	При имени Пушкина блеснула в голове моей мысль, что передо мною стоит молодой поэт, таланту которого уж сам Жуковский поклонялся, корифей всей образованной молодежи Петербурга, и я спешил спросить его: "Не Александра ли Сергеевича имею честь видеть перед собою?" 	Меня так зовут, сказал он, улыбаясь. "Пушкину, подумал я, Пушкину, автору "Руслана и Людмилы", автору стольких прекрасных мелких стихотворений, которые мы так восторженно затвердили, будущей надежде России, погибнуть от руки какого-нибудь "Денисевича"; или убить какого-нибудь "Денисевича" и жестоко пострадать... нет, этому не быть! Во что б ни стало, устрою мировую, хотя б и пришлось немного покривить душой". 	В таком случае, сказал я по-французски, чтобы не понял нашего разговора "Денисевич", который не знал этого языка, позвольте мне принять живое участие в вашем деле с этим господином и потому прошу вас объяснить мне причину вашей ссоры. 	Тут один из ассистентов рассказал мне, что Пушкин накануне был в театре, где, на беду, судьба посадила его рядом с "Денисевичем". Играли пустую пиесу, играли, может быть, и дурно. Пушкин зевал, шикал, говорил громко: "Несносно!" Соседу его пиеса, по-видимому, очень нравилась. Сначала он молчал, потом, выведенный из терпения, сказал Пушкину, что он мешает ему слушать пиесу. Пушкин искоса взглянул на него и принялся шуметь по-прежнему. Тут "Денисевич" объявил своему неугомонному соседу, что попросит полицию вывесть его из театра. 	Посмотрим, отвечал хладнокровно Пушкин и продолжал повесничать. 	Спектакль кончился, зрители начали расходиться. Тем и должна была бы кончиться ссора наших противников. Но мой витязь не терял из виду своего незначительного соседа и остановил его в коридоре. 	Молодой человек, сказал он, обращаясь к Пушкину, и вместе с этим поднял свой указательный палец, вы мешали мне слушать пиесу... это неприлично, это невежливо. 	Да, я не старик, отвечал Пушкин, но, господин штаб-офицер, еще невежливее здесь и с таким жестом говорить мне это. Где вы живете? 	"Денисевич" сказал свой адрес и назначил приехать к нему в восемь часов утра. Не был ли это настоящий вызов?.. 	Буду, отвечал Пушкин. Офицеры разных полков, услышав эти переговоры, обступили было противников; сделался шум в коридоре, но, по слову Пушкина, все затихло, и спорившие разошлись без дальнейших приключений. 	Вы видите, что ассистент Пушкина не скрыл и его вины, объяснив мне вину его противника. Вот этот-то узел предстояло мне развязать, сберегая между тем голову и честь Пушкина. 	Позвольте переговорить с этим господином в другой комнате, сказал я военным посетителям. Они кивнули мне в знак согласия. Когда я остался вдвоем с "Денисевичем", я спросил его, так ли было дело в театре, как рассказал мне один из офицеров. Он отвечал, что дело было так. Тогда я начал доказывать ему всю необдуманность его поступков; представил ему, что он сам был кругом виноват, затеяв вновь ссору с молодым, неизвестным ему человеком, при выходе из театра, когда эта ссора кончилась ничем; говорил ему, как дерзка была его угроза пальцем и глупы его наставления, и что, сделав формальный вызов, чего он, конечно, не понял, надо было или драться, или извиниться. Я прибавил, что Пушкин сын знатного человека (что он известный поэт, этому господину было бы нипочем). Все убеждения мои сопровождал я описанием ужасных последствий этой истории, если она разом не будет порешена. "В противном случае, сказал я, иду сейчас к генералу нашему, тогда... ты знаешь его: он шутить не любит". Признаюсь, я потратил ораторского пороху довольно, и недаром. "Денисевич" убедился, что он виноват, и согласился просить извинения. Тут, не дав опомниться майору, я ввел его в комнату, где дожидались нас Пушкин и его ассистенты, и сказал ему: "Господин "Денисевич" считает себя виноватым перед вами, Александр Сергеевич, и в опрометчивом движении, и в необдуманных словах при выходе из театра; он не имел намерения ими оскорбить вас". 	Надеюсь, это подтвердит сам господин "Денисевич), сказал Пушкин. "Денисевич" извинился... и протянул было Пушкину руку, но тот не подал ему своей, сказав только: "Извиняю", и удалился с своими спутниками, которые очень любезно простились со мною. 	Скажу откровенно, подвиг мой испортил мне много крови в этот день по каким причинам, вы угадаете сами. Но теперь, когда прошло тому тридцать шесть лет, я доволен, я счастлив, что на долю мою пришлось совершить его. Если б я не был такой жаркий поклонник поэта, уже и тогда предрекавшего свое будущее величие; если б па месте моем был другой, не столь мягкосердый служитель муз, а черствый, браннолюбивый воин, который, вместо того чтобы потушить пламя раздора, старался бы еще более раздуть его; если б я повел дело иначе , перешел только через двор к одному лицу, может быть, Пушкина не стало б еще в конце 1819 года и мы не имели бы тех великих произведений, которыми он подарил нас впоследствии. Да, я доволен своим делом, хорошо или дурно оно было исполнено. И я ныне могу сказать, как старый капрал Беранже:
 	 Puis, moi, j'ai servi le grand homme!
 	Обязан прибавить, что до смерти Пушкина и "Денисевича" я ни разу не проронил слова об этом происшествии. Были маленькие неприятности у "Денисевича" в театрах с военными, вероятно, последствия этой истории, но они скоро кончились тем, что мой майор (начинавший было угрожать заочно Пушкину какими-то не очень рыцарскими угрозами), по моему убеждению, весьма сильному, ускакал скоро из Петербурга. 	Через несколько дней увидал я Пушкина в театре: он первый подал мне руку, улыбаясь. Тут я поздравил его с успехом "Руслана и Людмилы", на что он отвечал мне: "О! это первые грехи моей молодости!" 	Сделайте одолжение, вводите нас почаще такими грехами в искушение, отвечал я ему. 	По выходе в свет моего "Новика" и "Ледяного дома", когда Пушкин был в апогее своей славы, спешил я послать к нему оба романа, в знак моего уважения к его высокому таланту. Приятель мой, которому я поручал передать ему "Новика", писал ко мне по этому случаю 19 сентября 1832 года: "Благодарю вас за случай, который вы мне доставили, увидеть Пушкина. Он оставил самые приятные следы в моей памяти. С любопытством смотрел я на эту небольшую, худенькую фигуру и не верил, как он мог быть забиякой... На лице Пушкина написано, что у него тайного ничего нет. Разговаривая же с ним, замечаешь, что у него есть тайна его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов. Поговоря с ним, только скажешь: "Он умный человек. Такая скромность ему прилична". Совестно мне повторить слова, которыми подарил меня Пушкин при этом случае; но, перечитывая их ныне, горжусь ими. Отчего ж не погордиться похвалою Пушкина?.. 	Узнав, что он занимается историей Пугачевского бунта, я препроводил к нему редкий экземпляр Рычкова. Вследствие этих посылок я получил от него письмо, которое здесь помещаю. Все лестное, сказанное мне в этом послании, принимаю за радушное приветствие; но мне всего приятнее, что великий писатель почтил мое произведение своею критикой, а ею он не всякого удостоивал, как замечено было недавно и в одной из биографий его. Вот это письмо, которое храню, как драгоценность, вместе со списком моего ответа:
 	"Милостивый государь, Иван Иванович! 	Во-первых, должен я просить у вас прощение за медленность [ так писал это слово Пушкин ] и неисправность свою. Портрет Пугачева подучил месяц тому назад и, возвратясь из деревни, узнал я, что до сих пор экземпляр его истории вам не доставлен. Возвращаю вам рукопись Рычкова, коей пользовался я по вашей благосклонности. 	Позвольте, милостивый государь, благодарить вас теперь за прекрасные романы, которые все мы прочли с такою жадностию и с таким наслаждением. Может быть, в художественном отношении, "Ледяной дом" и выше "Последнего Новика", но истина историческая в нем не соблюдена, и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно, повредит вашему созданию; но поэзия останется всегда поэзией, и многие страницы вашего романа будут жить, доколе не забудется русский язык. За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лицо мученика. Его донесение Академии трогательно чрезвычайно. Нельзя его читать без негодования на его мучителя. О Бироне можно бы также потолковать. Он имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа. Впрочем, он имел великий ум и великие таланты. 	Позвольте сделать вам филологический вопрос, коего разрешение для меня важно [ заметьте, как Пушкин глубоко изучал русский язык: ни одно народное слово, которого он прежде не знал, не ускользало от его наблюдения и исследования ]: в каком смысле упомянули вы слово хобот в последнем вашем творении и по какому наречию? 	Препоручая себя вашей благосклонности, честь имею быть с глубочайшим почтением, 			 Милостивый государь, 				 Вашим покорнейшим слугою 						Александр Пушкин".
 	3-го ноября 1835 г. 	С.-Петербург.
 	Ответ мой был на трех листах почтовой бумаги. Он не может быть напечатан по многим причинам. Во-первых, я крепко защищал в нем историческую истину, которую оспаривает Пушкин. Прежде чем писать мои романы, я долго изучал эпоху и людей того времени, особенно главного исторические лица, которые изображал. Например, чего не перечитал я для своего "Новика"! [ Все, что сказано мною о Глике, воспитаннице его, Паткуле, даже Бире и Розе, и многих других лицах моего романа, взято мною из Вебера, Манштейна, жизни графа А. Остермана на немецком 1743 года, "Essai critique sur la Livonie par le comte Bray", Бергмана "Denkмдler aus der Vorzeit" , старинных немецких исторических словарей, открытых мною в библиотеке сенатора графа Ф. А. Остермана, драгоценных рукописей канцлера графа И. А. Остермана, которыми я имел случай пользоваться, и, наконец, из устных преданий мариенбургского пастора Рюля и многих других на самых местах, где происходили главные действия моего романа. ] Могу прибавить, я был столько счастлив, что мне попадались под руку весьма редкие источники. Самую местность, нравы и обычаи страны списывал я во время моего двухмесячного путешествия, которое сделал, проехав Лифляндию вдоль и поперек, большею частью по проселочным дорогам. Так же добросовестно изучил я главные лица моего "Ледяного дома" на исторических данных и достоверных преданиях. 	В ответе моем я горячо вступился за память моего героя, кабинет-министра Волынского, который, быв губернатором в Астрахани, оживил тамошний край, по назначению Петра Великого ездил послом в Персию и исполнил свои обязанности, как желал царственный гений; в Немирове вел с турками переговоры, полезные для России, и пр. и пр. На Волынского сильные враги свалили преступления, о которых он и не помышлял и в которых не имел средств оправдать себя. Пушкин указывает на дело, вероятно, следственное. Беспристрастная история спросит, кем, при каких обстоятельствах и отношениях оно было составлено, кто были следователи? На него подавал жалобу Тредьяковский и кого не заставляли подавать на него жалобы! доносили и крепостные люди его, белые и арапчонки, купленные или страхом наказания, или денежною наградой. Впоследствии один сильный авторитет, перед которым должны умолкнуть все другие, читавший дело, на которое указывает Пушкин, авторитет, умевший различать истину от клеветы, оправдал память умного и благородного кабинет-министра. В моем романе я представил его, каким он был благородным патриотом и таким, каким были люди того времени, даже в высшем кругу общества, волокитой, гулякой, буйным, самоуправным. 	Что касается до защиты Пушкиным Тредьяковского, источник ее, конечно, проистекал из благородного чувства; но смею сказать, взгляд его на тогдашнюю эпоху был односторонен... Признаюсь, когда я писал "Ледяной дом", я еще не знал умилительного донесения Василия Кириловича Академии о причиненных ему бесчестии и увечъи . По истине Волынской поступил с ним жестоко, пожалуй, бесчеловечно, прибавить надо, если все то правда, что в донесении написано. Но этот поступок мелочь перед теми делами, которые тогда так широко и ужасно разыгрывались... Что ж делать? И я крайне скорблю о несчастии бедного стихотворца, еще более члена Академии де-сиянс, которому, может быть, мы обязаны некоторою благодарностию; но от уважения к его личности да избавит меня бог! И я негодую на бесчеловечный поступок Волынского, но все-таки уважаю его за полезные заслуги отечеству и возвышенные чувства в борьбе с могучим временщиком... Увы! сожалениям и негодованиям не будет конца, если к самоуправству над Тредьяковским кабинет-министра присоединить все оскорбления, которые сыпались на голову Василия Кириловича. Грубые нравы того времени, на которые указывает сам Пушкин,
 хотя в других отношениях и несправедливо, и, прибавить надо, унизительная личность стихокропателя поставили его в такое мученическое положение. Если тогда обращались так дурно с людьми учеными, образованными в Париже, писавшими даже французские стишки; если в то время вспомните, что это было с лишком за сто лет князья не считали для себя унизительною должность официального шута, негодуйте, сколько угодно, па людей, поступавших так жестоко и так унижавших человечество; но вместе с тем вините и время [ прочтите "Семейную хронику" (Аксакова) эту живую картину нравов последних годов XVIII столетия и особенно (что ближе к настоящему предмету моему) стр. 99. Это стоит жесткого Обращения с Тредьяковским. А время этого происшествия поближе к нам! ]. Негодуйте, если хотите, и н
 а самого писателя, что он был человек, как и вся раболепная толпа, его окружавшая, человек малодушный, не возвысившийся над нею ни на один вершок. Но на нет и суда нет! Зачем же делать его благородным, возвышенным мучеником? Да и чьим, скажу опять, мучеником он не был?.. Неохотно должен здесь привести рассказ о том, как унижали бедного Тредьяковского и другие, кроме Волынского. Привожу здесь этот рассказ, потому что от меня требуют доказательств... Вот слова Ив. Вас. Ступишина (лица, весьма значительного в свое время и весьма замечательного), умершего девяностолетним старцем, если не ошибаюсь, в 1820 году: "Когда Тредьяковский являлся с своими одами... то он всегда, по приказанию Бирона, полз на коленях из самых сеней через все комнаты, держа обеими руками свои стихи на голове; таким образом доползая до тех лиц, перед которыми должен был читать свои произведения, делал им земные поклоны. Бирон всегда дурачил его и надседался со смеху". Несмотря на увечья, от которых Тредьяковский ожидал себе кончины и которые просил освидетельствовать, отказался ли он писать дурацкие стихи на дурацкую свадьбу? Нет, он все-таки написал их и даже прочел, встав с одра смерти.
 	 Свищи, весна, свищи, красна!
 	восклицает он в жару пиитического восторга и наконец повершает свое сказание такими достопамятными виршами:
 	 Здравствуйте ж женившись, дурак и дурка, 	 Еще.... то-то и фигурка!
 	Посмотрите, как Тредьяковский жалуется. "Размышляя, говорит он в рапорте Академии, о моем напрасном бесчестии и увечье (за дело ничего бы?), раздумал поутру, избрав время, пасть в ноги к его высокогерцогской светлости и пожаловаться на его превосходительство. С сим намерением пришел я в покои к его высокогерцогской светлости поутру и ожидал времени припасть к его ногам ..." И в доношении графу Разумовскому тоже: "слезно припадает к ногам его" . 	Если Пушкин приписывает духу времени и правам народа то, в чем они совсем не повинны, что никогда не могло быть для них потребностью, почему ж не сложить ему было на дух и нравы того времени жестокого поступка Волынского с кропателем стихов, который сделался общим посмеянием? Разве это жестокое обращение, однажды совершенное, тяжелей (не говорю больней) того унижения, в котором влачил его беспрестанно другой мучитель его? Разве потому легче это унижение, что оно подслащалось некоторыми эмульсиями покровителя? К тому же, если винить одного, зачем оправдывать другого, на тех же данных, в делах, более вопиющих?.. 	Вопрос другой: должен ли я был поместить Тредьяковского в своем историческом романе? Должен был. Мое дело было нарисовать верно картину эпохи, которую я взялся изобразить. Тредьяковский драгоценная принадлежность ее: без Тредьяковского картина была бы неполна, в группе фигур ее не доставало бы одного необходимого лица. Он нужен был для нее, как нужны были шут Кульковский, барская барыня, родины козы, дурацкая свадьба и пр. А если я должен был поместить, то следовало его изобразить каким он был. Мы привыкли верить, что черное черно, в жизни ли оно человека или в его сочинениях, и не ухищрялись никогда делать его белым, несмотря ни на предков, ни на потомков. Мы привыкли смеяться над топорными переводами и стишками собственной работы Василия Кириловича, как смеялись над ними современники; нам с малолетства затвердили, что при дворе мудрой государыни давали читать их в наказание. Говорили мы спасибо Василию Кириловичу за то, что он учил современников слагать стихи и ввел гексаметр в русскую просодию. Но и это доброе дело можно было легче сделать, не терзая нас тысячами стихов "Телемахиды", счетом которых он так гордился, не играя с нами в пиитические жмурки на острове Любви и не работая тридцать лет над переводом Барклаевой "Аргепиды". Но и на добро наложена была, видно, тяжелая рука знаменитого труженика: гексаметр не пришелся по духу и крови русской, несмотря на великие подвиги, совершенные в нем Гнедичем и Жуковским. По крайней мере, это мое убеждение. 	Упрекали меня, что я заставил говорить педанта в своем романе, как педанта. В разговоре-де Василий Кирилович был не таков, как в своих сочинениях,
 сказал некогда один критик, впрочем, лицо, достойно уважаемое за его ум и ученость, несмотря на парадоксы, которыми оно любит потешаться. Да кто ж, спрашиваю, слышал его разговоры? Кто потрудился подбирать эти жемчужины, которые мимоходом, по пути своему, сыпал этот великий человек, и сохранить их для потомства? Дайте нам их во всеведение!.. Ба, ба, ба! а донесение Академии? Перед ним-то вы, конечно, должны преклониться и умилиться. Извините, я и в донесении Академии не вижу ничего, кроме рабской жалобы на причиненные побои. Помилуйте, так ли пишут люди оскорбленные, но благородные, не уронившие своего человеческого достоинства?.. Положим еще, что и у Василия Кириловича была счастливая обмолвка двумя стишками и несколькими строчками в прозе: дают ли они диплом на талант, на уважение потомства? И дураку удается иногда в жизни своей умненькое словечко. Так и Василию Кириловичу если и удалось раз написать простенько, не надуваясь, языком, каким говорили современники, неужели все бесчисленные памятники его педантизма и бездарности должны уступить единственному клочку бумаги, по-человечески написанному? 	Я распространился о Тредьяковском, потому что с появления "Ледяного дома" он сделался коньком, на котором поскакали кстати и некстати наши рецензенты. Поломано немало копий для восстановления памяти его. Даже в одной журнальной статье, написанной в конце великого 1855 года, поставлен этот подвиг едва ли не в самую важную заслугу нашей современной критике. Как будто дело шло о восстановлении обиженной памяти, положим, Державина или Карамзина!.. Эта критика махнула еще далее. Нарочно для Василия Кириловича изобрели новых исторических писателей , в сонм которых его тотчас и поместили. Наконец, в утешение тени великого труженика, добавили, что через сто лет, именно в 1955 году, язык Гоголя будет не лучше того, каким для нас теперь язык Тредьяковского!.. Изобретатель этой чудной гипотезы подумал ли, что бесталанный Тредьяковский писал на помеси какого-то языка, ребяческого, пожалуй, ученического, а Гоголь, высоко даровитый писатель, на языке, уже установившемся, в полном своем развитии и даже образовании? Подумал ли, что наш современный язык, воспитанный Карамзиным, Жуковским, Батюшковым, Пушкиным, Лермонтовым, вступил уже в эпоху своей возмужалости, имеет душу живу , которая не умирает?.. 	Продолжайте, господа, ратоборствовать за непризнанного исторического писателя вам и книги его в руки, хотя бы и в новом, самом роскошном издании!.. А я думаю, что игра не стоит свеч и что пора дать покой костям Василия Кириловича, и вживе не пощаженным. Есть у нас о чем подельнее и поважнее толковать, хотя б и по литературе. В противном случае попрошу полного исторического и эстетического разбора всех сочинений его... 	Со всем уважением к памяти Пушкина скажу: оправдание Бирона почитаю непостижимою для меня обмолвкой великого поэта. Несчастие быть немцем?.. Напротив, для всех, кто со времен царя Алексея Михайловича посвящал России свою службу усердно, полезно и благородно, никогда иностранное происхождение не было несчастием. Могли быть только временные несправедливости против них. В доказательство указываю на Лефорта, на барона, впоследствии графа, Андрея Ивановича Остермана, Миниха, Манштейна, Брюса и многих других. Поневоле должен высказать здесь довод, не раз высказанный. Отечество наше, занятое столько веков борьбою с дикими или неугомонными соседями, для того чтобы приготовить и упрочить свою будущую великую оседлость в Европе, стоящее на грани Азии, позднее других западных стран озарилось светом наук. И потому иноземцы, пришедшие к нам поучить нас всему полезному для России, поступали ли они в войска, на флот, в академии, в совет царский, всегда были у нас приняты и обласканы, как желанные и почетные гости. Услуги их, если они были соединены с истинным добром для нас, всегда награждались и доброю памятью о них. Что ж заслужил Бирон от народа? Не за то, что он был немец, назвали его время бироновщиною; а народы всегда справедливы в названии эпох. Что касается до великого ума и великих талантов его, мы ждем им доказательств от истории. До сих пор мы их не знаем. 	Винюсь, я принял горячо к сердцу обмолвку Пушкина, особенно насчет духа времени и нравов народа, требовавших будто казней и угнетения, и слова, которые я употребил в возражении на нее, были напитаны горечью. Один из моих приятелей, прочитав мой ответ, сказал, что я не поскупился в нем на резкие выражения, которые можно и должно было написать только не Пушкину. "Рассердился ли он за них?" спросил меня мой приятель. "Я сам так думал, не получая от него долго никакого известия", отвечал я. Но Пушкин был не из тех себялюбивых чад века, которые свое я ставят выше истины. Это была высокая, благородная натура. Он понял, что мое негодование излилось в письме к нему из чистого источника, что оно бежало несдержимо через край души моей, и не только не рассердился за выражения, которыми другой мог бы оскорбиться, напротив, проезжая через Тверь (помнится, в 1836 году), прислал мне с почтовой станции следующую коротенькую записку. Как увидите, она вызвана одною любезностию его и доброю памятью обо мне.
 	"Я все еще надеялся, почтенный и любезный Иван Иванович, лично благодарить вас за ваше ко мне благорасположение, за два письма, за романы и пугачевщину, но неудача меня преследует. Проезжаю через Тверь на перекладных, и в таком виде, что никак не осмеливаюсь к вам явиться и возобновить старое, минутное знакомство. Отлагаю до сентября, то есть до возвратного пути; покамест поручаю себя вашей снисходительности и доброжелательству. 	Сердечно вас уважающий Пушкин ".
 	Записка без числа и года. Подпись много порадовала меня: она выказывала добрую, благородную натуру Пушкина; она восстановляла хорошие отношения его ко мне, которые, думал я, наша переписка расстроила. 	В последних числах января 1837 года приехал я на несколько дней из Твери в Петербург, 24-го и 25-го был я у Пушкина, чтобы поклониться ему, но оба раза не застал его дома... Нельзя мне было оставаться долее в Петербурге, и я выехал из пего 26-го вечером... 	29-го Пушкина не стало...
 	 Потух огонь на алтаре!
 И. П. ЛИПРАНДИ ИЗ ДНЕВНИКА И ВОСПОМИНАНИЙ
 	Заметки эти взяты из моего дневника, и в некоторых местах дополнены из памяти (могут быть найдены неуместно пространными; но они не предназначались к напечатанию): целью их было исправление некоторых вкравшихся в статью о Пушкине погрешностей касательно местности, лиц и событий, что бывает всегда неразлучно с тяжелым трудом соединения множества повествований в одно целое. Встречающиеся здесь подробности набросаны только для соображения будущим биографам Пушкина "...". 	Период времени пребывания Пушкина в Кишиневе, относительно общества, должен делиться на две части: первая , с сентября 1820 г., когда он приехал, до мая 1821-го, когда Кишинев начал наводняться, по случаю гетерии, боярами из Придунайских княжеств, преимущественно из Молдавии, и несколькими семействами фанариотов из Константинополя и других мест Турции. Вторая часть с мая 1821-го по июль 1823 года, когда Пушкин оставил Кишинев и переехал в Одессу. Оба периода представляют большую между собой разницу относительно общества. Очень справедливо сказано, что кишиневское общество слагалось "из трех довольно резких отделов". В первом мир чиновный; второй составляли молдаванские бояре, одни находились на службе, другие зажиточные помещики; и наконец, третий, "самый замечательный" отдел из людей военных "...". 	Коллежский секретарь Николай Степанович Алексеев, по крайней мере, десятью годами старее Пушкина, был вполне достоин дружеских к нему отношений Александра Сергеевича. У них были общие знакомые в Петербурге и Москве; и в Кишиневе Алексеев, будучи старожилом, ввел Пушкина во все общества. Русская и французская литература не были ему чужды. Словом, он из гражданских чиновников был один, в лице которого Пушкин мог видеть в Кишиневе подобие образованным столичным людям, которых он привык видеть "..." 	"Чиновник горного ведомства" был не "Эльфрект", как он везде в статье называется, а Эйхфельдт, Иван Иванович, обер-берггауптман. Он был в полном смысле ученый немец, флегматик, равнодушный ко всему и к самой жене своей; он придерживался одного пунша, но и это делал не так, как другие: он любил поймать кого-нибудь и засесть за столик с поставленным чайником и бутылкой рому [ он кончил им и жизнь, вступив в состязание с генералом Ферстером на вечере у генерала князя Пхейзе в Бендерах. Развившаяся водяная в груди скоро свела его в могилу ]. Я был очень близко знаком с ним, а потом и в тесных служебных отношениях; по в первый раз слышу, что он был страстный охотник до старых монет. Здесь это передано неправильно; одинаково неверно и то, что Пушкин часто посещал его. 	Я должен сказать о нем еще несколько слов и именно потому, что ниже опять говорится о нем: "Одна из родственниц Крупянского (урожденная Мило) была за чиновником горного ведомства, статским советником Эльфректом (то есть Эйхфельдтом), и слыла красавицей. Пушкин хаживал к ним и некоторое время был очень любезен с молоденькою женой нумизмата, в которую влюбился и его приятель Н. С. Алексеев и которая, окружая себя разными родственниками, молдаванами и греками, желала казаться равнодушной к русской молодежи". Далее следуют стихи, как бы упрекающие Алексеева в ревности, и т. д. Из выноски видно, что это выдержки из дневника В. П. Горчакова. 	Как ни уважаю я засвидетельствование Владимира Петровича, разделявшего с Алексеевым дружеские сношения с Пушкиным, но здесь не разделяю сказанного. Алексеев находился в Кишиневе с 1818 года, и когда я приехал, то уже молва носилась, что он был поклонником Марьи Егоровны, следовательно, слово влюбился , сказанное в 1820 году, должно бы быть заменено влюблен , Пушкин был любезен со всеми хорошенькими, а Эйхфельдт не слыла, а действительно была хороша и хорошо образованна; муж ее не соответствовал ей ни тем, ни другим; и чуть ли не Пушкин первый дал этой паре кличку "Земира и Азор", сделавшуюся скоро общей. Образование Ивана Ивановича Эйхфельдта состояло в тяжелой учености горного дела. Сколько я понимал Пушкина, то он, зная связи Алексеева, не посягнул бы на его права. 	"..." Начну с чиновного мира, включавшего в себе несколько оригиналов, которые не могли вначале не поразить Пушкина, перенесшегося из столицы. Но он скоро постигнул слабые стороны каждого из них и, так сказать, покорил их под свое влияние. Только с одним из них он имел столкновение, после которого не было примирения: рассвирепевший противник никогда не мог равнодушно слышать имени Пушкина (который и не обращал внимания). Это был старший член управления колониями, статский советник Иван Николаевич Ланов, бывший ординарец Потемкина и старинный знакомец с Инзовым. О столкновении его с Пушкиным упомянуто в статье ниже, но без имени. Я опишу это столкновение подробно в числе других, бывших у Пушкина в Кишиневе "..." 	Второй оригинал был статский советник Иван Иванович Комнено, маленький, худенький, с натянутой кожей на лице (с преглупым выражением); старичок, так же, как и Ланов, имел шестьдесят пять лет, одинаково служил при Потемкине в легкоконном полку, но родом молдаванин, из последовавших за Румянцевым и поселенных на Днепре. Будучи с хорошим состоянием, он женился на дочери смотрителя Криулянского карантина, пригожей двадцатилетней девушке. Из Кишинева она поехала для первых родов к матери, не захотела более возвращаться к мужу и там прижила еще двух сыновей. Муж начал хлопотать о разводе (она, со своей стороны, предъявила виновность мужа и в исчислении этом включила также и то, что муж спит в фланелевых подштанниках и т. п.). Когда же она увидела, что дело клонилось не в ее пользу и что духовное завещание, по которому ей назначалась знатная часть имущества, уничтожается законом и на место этого завещания сделано другое, в котором, за отделением половины имения своим родным, другая половина назначается сыну Ивану (которого только отец признавал своим, а других двух отвергал), тогда жена, в отмщение мужу за проигрываемое ею дело, формально в суде объявила, что муж ее не имеет права располагать родовым имением, ибо и первый ее сын не от него, присовокупив к тому самые скандалезные доказательства. Бедный старик сделался посмешищем. Пушкин, который так же, как и многие другие, читал копию с этого объяснения, всякий раз, как встречался с Комнено, очень серьезно входил в подробности его дела, а этот добродушно всякий раз рассказывал ему и получал советы. Мне несколько раз случалось быть свидетелем сего и видеть, как Александр Сергеевич умел сдерживать себя в речах, прикидываться принимающим участие. Даже физиономия его выражала это; но едва отвертывался, как, под другим предлогом, разражался хохотом, который слушателями продолжался во все время их разговора. Он так обворожил старика, что тот, втайне от других, некоторые частности показывал из подлинных бумаг Пушкину. 	Третий субъект был армянин, коллежский советник Артемий Макарович Худобашев, бывший одесский почтмейстер, но за битву свою с козлом между театром и балконом, где находилось все семейство графа Ланжерона, оставил эту должность и перешел на службу в Кишинев. Это был человек лет за пятьдесят, чрезвычайно маленького роста, как-то переломленный набок, с необыкновенно огромным носом, гнусивший и бесщадно ломавший любимый им французский язык, страстный охотник шутить и с большой претензией на остроту и любезность. Не упускал кстати и некстати приговаривать: "Что за важность, и мой брат Александр Макарыч тоже автор", и т. п. Пушкин с ним встречался во всех обществах и не иначе говорил с ним, как по-французски [ в это время приезжал из Баварии армянин Агуб, женатый на младшей сестре жены Лазарева, дочери Манук-бея. Агуб был гоф-ратом в Баварии; Худобашев очень тщеславился его знакомством и, говоря о нем по-французски, называл его "conseiller de couz de Bavars". Пушкину достаточно было, чтобы всегда начинать в обществе с Худобашевым разговор об Агубе и утверждать, что русский не иначе должен говорить потому, что королевство это по-русски называется не Бавиерия "Baviere", а Бавария, и утвердил это мнение в Худобашеве ]. Худобашев был его коньком; Александр Сергеевич при каждой встрече обнимался с ним и говорил, что когда бывает грустен, то ищет встретиться с Худобашевым, который всегда "отводит его душу"; Худобашев в "Черной шали" Пушкина принял па свой счет "армянина". Шутники подтвердили это, и он давал понимать, что он действительно кого-то отбил у Пушкина. Этот, узнав, не давал ему покоя и, как только увидит Худобашева (что случалось очень часто), начинал читать "Черную шаль". Ссора и неудовольствие между ними обыкновенно оканчивались смехом и примирением, которое завершалось тем, что Пушкин бросал Худобашева на диван и садился на него верхом (один из любимых тогда приемов Пушкина с некоторыми и другими), приговаривая: "Не отбивай у меня гречанок!" Это нравилось Худобашеву, воображавшему, что он может быть соперником. Худобашев был вырезан на печати верхом на козле с надписью кругом "Еду не свищу, а наеду не спущу". Я привез одну из трех печатей в Одессу Пушкину. 	Четвертый субъект был надворный советник Константин Петрович Литка. Это также был маленький человек, лет под сорок, с лицом, часто нарумяненным, напомаженный, вялый в разговоре, но не лишенный остроумия и большой виртуоз на фортепиано. На этом основании он приглашен был на квартиру к бояру Рали, или более известному под названием Земфираки. У него была дочь Мариола, красивейшая из всех своих кишиневских подруг, о которой скажу далее. Литка играл с ней на фортепиано и жил во флигеле с тремя ее братьями. Пушкин очень часто заходил к ним и умел обратить Литку более чем в шута; он обличал его в разных грехах; сцены бывали тут уморительные, ибо когда Александр Сергеевич развертывался, то не было уже пределов его шуткам, и, если он замечал только, что Литка начинает сердиться, примирение следовало такое же, как и с Худобашевым, а иногда еще и скандалезнее. 	Здесь в первый раз услышал я от него четырехстишие, вывезенное из Петербурга за три года до приезда Вигеля. В стихах этих упоминался Вигель и Вульф. Пушкин, зная от меня историю Вигеля в Париже, в 1818 году, уверил всех, что Литка чистый "вигилист". 	Из других семейных домов Пушкин часто посещал семейство Рали, где, как замечено выше, жил Литка. У Рали, или Земфираки, кроме трех сыновей, из коих в особенности один был очень порядочный молодой человек, было две дочери: одна Екатерина Захарьевна, лет двадцати двух, была замужем за коллежским советником Апостолом Константиновичем Стамо, имевшим более пятидесяти лет. Пушкин прозвал его "bellier conducteur" [ "баран-вожак" ], и действительно, физиономия у него как-то схожа была с бараньей, но он был человек очень образованный, всегда щеголевато одетый. Жена его, очень малого роста, с чрезвычайно выразительным смуглым лицом, очень умная и начитанная и резко отличалась от всех своими правилами; была очень любезна, говорлива и преимущественно проповедовала нравственность. Пушкин любил болтать с него, сохраняя приличный разговор, но называл ее "скучною мадам Жанлис" прозвание, привившееся ей в обществе, чем она, впрочем, гордилась [ В. П. Горчаков: "У губернатора Катакази была сестра, девица некоторых лет, некрасивая, но умная и образованная. Ее-то Пушкин называет "кишиневскою Жанлис", и далее "Будь глупа, да хороша", и все это говорится в одном шутливом и неизданном стихотворении, написанном Пушкиным в 1821 году "Дай, Никита, мне одеться" ]. Сестра ее Марья (Мариола) была девушка лет осьмнадцати, приятельница Пулхерицы, но гораздо красивее последней и лицом, и ростом, и формами, и к тому двумя или тремя годами моложе [ В. П. Горчаков: "В 1823 году еще Пушкин не без восторга выражался о Пулхерице, говоря: Что наша деваголубица, || Моя Киприда, моя кумир? и проч." ]. Пушкин в особенности любил танцевать с ней. У Ради танцевали очень редко, но там были чаще музыкальные вечера. В последний год пребывания Пушкина в Кишиневе она вышла замуж за капитана Селентинского полка барона Метлеркампфа, впоследствии гусарского майора, и сделалась очень несчастной "..." 	Пушкин любил всех хорошеньких, всех свободных болтуний. Из числа первых ему нравилась Марья Петровна Шрейбер, семнадцатилетняя дочь председателя врачебной управы с. с. Петра Ивановича, но она отличалась особенной скромностию, или, лучше сказать, застенчивостью; ее он видал только в клубах. Она скоро вышла замуж за адъютанта генерала Желтухина, Сычугова, и уехала в Казань. К числу вторых принадлежала Виктория Ивановна Вакар, жена подполковника этого имени; она была дочь вдовы Кешко, богатой помещицы, вышедшей потом замуж за Друганова. Вакарша была маленького роста, чрезвычайно жива, вообще недурна и привлекательна, образованная в Одесском пансионе и неразлучная приятельница с Марьей Егоровной Эйхфельдт. Пушкин находил удовольствие с ней танцевать и вести нестесняющий разговор. Едва ли он не сошелся с ней и ближе, но, конечно, не надолго. В этом же роде была очень миленькая девица Аника Сандулаки, впоследствии замужем за помещиком города Бельцы, Катаржи. Пушкин любил ее за резвость и, как говорил, за смуглость лица, которому он придавал какое-то особенное значение. Одна из более его интересовавших была Елена Федоровна Соловкина, жена полкового командира Охотского полка, урожденная Бем, внука генерала Катаржи. Она иногда приезжала в Кишинев к сестре своей Марье Федоровне, жене подполковника Камчатского полка П. С. Лишина. Но все усилия Пушкина, чтобы познакомиться в доме, были тщетны. (Муж казался из бурбонов. В другом месте скажу об этом.) Недоумеваю, как при исчислении домов, знакомых Пушкину в Кишиневе, упоминаются даже и такие, в которых никогда не было приема, как, например, у Катакази, которого Пушкин мог только встречать в митрополии, в большие праздники у Инзова, пожалуй, и у Орлова, в особенные торжественные дни в клубе, но, конечно, не у него самого. Сестра его, Тарсиса, дева лет сорока, некрасивая, но образованная (вроде урода с претензией) и прозванная "кишиневская Жанлис", посещала одна Крупянского. Точно так же говорится и о доме Прункула, также решительно никого и никогда не принимавшего у себя,

 кроме обычных визитов в большие годовые праздники; но ни слова не говорится о двух самых гостеприимных домах, и домах совершенно на европейской ноге и образованных. Это были два дома князей Кантакузиных "...". Князь Георгий был женат на княжне Елене Михайловне Горчаковой, сестре нынешнего министра иностранных дел, женщине замечательного характера, как в другом месте это будет видно. Дня через три после приезда Пушкина я обедал у князя; зашла речь о приехавшем поэте. Князь просил меня ввести его в дом, а княгиня присовокупила, что брат ее тоже лицеист и недавно приезжал к ним па несколько дней. Я обещал это сделать впоследствии, присовокупив, что сам только вчера у Михаила Федоровича Орлова поменялся с ним несколькими словами. Но с Пушкиным знакомство склеивалось скоро, и на другой день, встретив его у Ф. Ф. Орлова, я имел случай сообщить ему желание княгини Кантакузин. Федор Федорович Орлов вызвался ехать с нами, и Пушкин сел на его дрожки, через полчаса возвратился во фраке, и мы отправились. Нас оставили обедать, и князь Георгий, любя покутить, задержал далеко за полночь. Здесь Пушкин познакомился с братом князя Георгия, Александром Матвеевичем, начал посещать и его, но реже, нежели князя Георгия, у которого этикет не столько был соблюдаем, как у первого. Из князей Ипсиланти, Александр, когда бывал в Кишиневе, посещал князя Георгия чаще, нежели князя Александра, что впоследствии объяснилось их отъездом в Яссы. Раза два они уезжали вместе в Скуляны. Князю Инсиланти не было такого предлога, как князю Георгию, у которого была в Яссах мать. С открытием гетерии оба дома Кантакузиных выехали из Кишинева: семейство одного в Атаки, другого в Хотин. Мужья увлечены были в гетерию. 	Я умалчиваю здесь о некоторых других домах, в которые Пушкин иногда с знакомыми являлся, как, например, к Ивану Дмитриевичу Стрижескулу, у которого чересчур дородная жена Мария Ивановна имела забавные претензии; к мадам Майе, некогда содержавшей девичий пансион в Одессе, а потом в Кишиневе [ В. П. Горчаков: "Во время Пушкина М. Майе уже не содержала пансиона, а промышляла, как говорили, закладами" ]; к Кешко, куда очень часто заходил есть дульчецу, в особенности когда у ней квартировал В. Ф. Раевский. 	Но Пушкину, кажется, по преимуществу нравились собрания и общество Крупянского и Варфоломея: у первого была на первом плане игра и неотменно с сим изрядный ужин, а у второго танцы. В обоих этих местах он встречал военных, и в каждом из этих обществ был у него его интимный: у Крупянского Н. С. Алексеев, у Варфоломея В. П. Горчаков. Что касается до обедов, то в те дни, когда он не оставался у Инзова, то, конечно, предпочитал всякому туземному столу обед у Орлова и у Бологовского и с приятелями в трактире. 	Не заключа еще первого и второго отделов кишиневского общества в первую половину пребывания среди оного Пушкина, нахожу нелишним заметить сказанное на стр. 1156-й: 	"Нередко хаживал он "Пушкин" также обедать к вице-губернатору Крупянскому, жена которого Екатерина Христофоровна жила и кормила по-русски, что не могло не нравиться Пушкину, потому что ему надоели плацинды и каймаки других кишиневских хлебосолов". 	Пушкин часто хаживал к Матвею Егоровичу Крупянскому по вечерам, а не обедать. Если же стол его был лучше других "кишиневских хлебосолов" (у которых, впрочем, никто не обедывал без особенного зова, и то только изредка у Варфоломея), то уже, во всяком случае, он был несравненно хуже обеда Орлова, Бологовского, Инзова, Черемисинова, Кантакузиных, где Пушкину не пришлось бы скучать за плациндами и каймаками. Пушкин и пользовался этим, но действительно не для того только, чтобы избегнуть упомянутых блюд, а, как я думаю, потому, что Пушкин предпочитал всему беседу с людьми, его понимающими. "..." 	С открытием гетерии, перед половиной марта 1821 года, из бывшего до того времени кишиневского общества выбыли два дома Кантакузиных, а равно и все Ипсилантиевы ушли в Молдавию. Но взамен сего, с половины марта, начался наплыв буженаров (так называют там выходцев), и наплыв этот более и более усиливался. 	"..." Эта новая общественная сфера, казалось мне, пробудила Пушкина; с одной стороны, она предоставляла более, так сказать, разгулу его живому характеру, страстно преданному всевозможным наслаждениям, с другой он встречал в некоторых фанариотах, как, например, в Ризо, в Скине, людей с глубокими, серьезными познаниями. В особенности ему нравился последний, как потому, что он был едва ли не вдвое моложе Ризо, так и потому, что он не прочь был иногда серьезное перемешивать с болтовней, очень нравившейся Пушкину; сверх того, Скина обладал огромной памятью и мог читать наизусть целые французские поэмы. Однажды, завернув к Пушкину, я его застал отвечающим Скине на записку, при которой этот прислал ему "Le мйthamorphoses" d'Apulйе [ "Метаморфозы" Апулея ]. На вопрос мой, что ему вздумалось читать эту книгу, он отвечал, что давно желал видеть французский перевод, и потом опять дал мне слово не брать прямо от греков книг [ однажды с кем-то из них в разговоре упомянуто было о каком-то сочинении. Пушкин просил достать ему. Тот с удивлением спросил его: "Как! вы поэт и не знаете об этой книге?!" Пушкину показалось это обидно, и он хотел вызвать возразившего на дуэль. Решено было так: когда книга была ему доставлена, то он, при записке, возвратил оную, сказав, что эту он знает, и пр. После сего мы и условились: если что нужно будет, а у меня того не окажется, то я доставать буду на свое имя. 	В. П. Горчаков: "И. П., постоянно и явно выражающий свое презрение к молдаванам, валахам и грекам, из участного самолюбия в ограду Пушкину мог придумать подобную хитрость, но принять ее к делу Пушкин мог согласиться только шутя" ]. Во всяком случае, я заметил перемену в Пушкине в эту вторую половину пребывания его в Кишиневе, как это в замечаниях на третий, военный отдел кишиневского общества будет разъяснено. 	В другом месте говорится о некоторых отдельных женских личностях кишиневского общества, во вторую половину пребывания Пушкина в этом городе, как, например, о Марье Балш, о Альбрехтине и пр. Но здесь, в заключение, должно сказать о пресловутой Калипсе Полихрони. Она бежала из Константинополя вначале в Одессу и около половины 1821 года поселилась в Кишиневе. Она была чрезвычайно маленького роста, с едва заметной грудью; длинное сухое лицо всегда, по обычаю некоторых мест Турции, нарумяненное; огромный нос как бы сверху донизу разделял ее лицо; густые и длинные волосы, с огромными огненными глазами, которым она еще более придавала сладострастия употреблением "сурьме". Мать ее, вдова, была очень бедная женщина, жена логофета, и потерявшая все, что имела, во время бегства; она нанимала две маленькие комнаты около Мило. В обществах она мало показывалась, но дома радушно принимала. Пела она на восточный тон, в нос; это очень забавляло Пушкина, в особенности турецкие сладострастные заунывные песни, с аккомпанементом глаз, а иногда жестов. Там была еще певица в таком же роде, но несравненно красивее и моложе, дочь ясского доктора грека Самуркаша, Роксандра. А. Ф. Вельтман, конечно, ее помнит, и помнит так ему тогда нравившуюся песню "Прим-амория Дульчеца" и пр. Очень справедливо замечено в статье, что Пушкин не был влюблен в Калипсу: были экземпляры несравненно лучше, и, как я полагаю, что ни одна из всех бывших тогда в Кишиневе не могла в нем порождать ничего, более временного каприза; и если он бредил иногда Соловкиной, то и это, полагаю, не по чему другому, как потому только, что не успел войти в ее дом, когда она по временам приезжала из Орхея в Кишинев. 	Говоря о Калипсе, нельзя не упомянуть о Ф. Ф. Вигеле, который писал записки свои "зря". Так, между прочим, говоря, что Пушкин будто бы познакомил его с Калипсой, утверждает он (часть VI, гл. 10), что Александр Сергеевич одну из турецких песен, петых Калипсой, переложил на "Черную шаль". Калипса приехала в Кишинев после гетерии, в половине 1821 года, а "Черная шаль" написана в октябре 1820 года (это еще более, нежели, как сказано на стр. 50, что Пушкин переложил с песни какой-то Мариолы). Но для Вигеля это нипочем, точно так, как он, не довольствуясь тем, что не мог равнодушно видеть Пушкина, трунившего иногда над ним в глаза, репетируя какие-то стихи, вывезенные им из Петербурга, где намекается на ""известную слабость"" Филиппа Филипповича, но и в "Записках" клеймит его вольнодумцем и пр. [ по окончании "Записок" Вигеля я укажу на множество мест, где он грешит против истины. Его начали уже уличать относительно Чаадаева, Тургенева и Потемкина, но мне нужно окончание для полного обзора их ] "..." 	Теперь обращаюсь к описанию третьего отдела кишиневского общества. На стр. 1125-й так сказано о нем: "В третьем, самом замечательном для нас, отделе были люди военные". Назван начальник 126-й дивизии генерал-майор М. Ф. Орлов и бригадный командир генерал-майор Павел Сергеевич Пущин, к которому, между прочим, приложено "и почитавшийся масоном". Он действительно был масон и имел самую неприятную по сему случаю историю в Кишиневе, много ему повредившую [ масонская ложа была устроена в доме Кацики, занимаемом дивизионным доктором Шулером (родом из Эльзаса, взятым в плен в 1812 году на Березине из младших хирургов одного конного французского полка). Он или Пущин был главным мастером, не знаю. В число привлеченных выходцев-простаков был один болгарский архимандрит Ефрем. Дом Кацика находился в нижней части города, недалеко от старого собора, на площади, где всегда толпилось много болгар и арнаутов, обративших внимание на то, что архимандрит, въехав на двор, огражденный решеткой, отправил свою коляску домой, что сделали и некоторые другие, вопреки существовавшего обычая. Это привлекло любопытных к решетке тем более, что в народе прошла молва, что в доме этом происходит "судилище диавольское". Когда же увидели, что дверь одноэтажного длинного дома отворилась и в числе вышедших лиц был и архимандрит с завязанными глазами, ведомый двумя под руки, которые, спустившись с трех-четырех ступенек крыльца, тут же вошли в подвал, двери коего затворились, то болгарам вообразилось, что архимандриту их угрожает опасность. Подстрекнутые к сему арнаутами, коих тогда было много из числа бежавших гетеристов, болгары бросились толпой к двери подвала (арнауты не трогались), выломали дверь и через четверть часа с триумфом вывели, по мнению их, спасенного архимандрита, у которого наперерыв тут же каждый просил благословения. Это было до захода солнца, и вечером весь город знал о том. Рассказывалось много сказок, повредивших Пущину. Излишне говорить о подробностях. Пушкин знал из первых, ибо он случился дома, когда Инзову доне
 сли об этом ]; и Бологовский очень хорошо оценил его (здесь как и по другим его некоторым выходкам) "гвардейским прапорщиком". Пушкин и он безжалостно острили над этим происшествием. "..." 	Все офицеры генерального штаба того времени составляли как бы одно общество, конечно, с подразделениями, иногда довольно резкими. С одними Пушкин был неразлучен на танцевальных вечерах, с другими любил покутить и поиграть в карты, с иными был просто знаком, встречая их в тех или других местах, но не сближался с ними, как с первыми, по несочувствию их к тем забавам, которые одушевляли первых. Наконец, он умел среди всех отличить А. Ф. Вельтмана, любимого и уважаемого всеми оттенками [ В. П. Горчаков: "Разделяя вполне мнение И. П. о многих достоинствах А. Ф. и его способностях, не могу согласиться, однако, в подробностях "два слова неразборчивы", тем более о короткости его сближения с Пушкиным, ибо в первоначальный период пребывания Пушкина в Кишиневе Вельтман, по свойственной ему исключительной самобытности, не только "не" сближался, но даже до некоторой степени избегал сближения с Пушкиным. О тех же, кто имел бессознательную способность восхищаться каждым стихом, потому только, что это стих Пушкина, и говорить не стоит" ]. Хотя он и не принимал живого участия ни в игре в карты, ни в кутеже и не был страстным охотником до танцевальных вечеров у Варфоломея, но он один из немногих, который мог доставлять пищу уму и любознательности Пушкина, а потому беседы с ним были иного рода. Он, безусловно, не ахал каждому произнесенному стиху Пушкина, мог и делал свои замечания, входил с ним в разбор, и это не не нравилось Александру Сергеевичу, несмотря на неограниченное его самолюбие [ В. П. Горчаков: "Это также не совсем так. Сознание всех духовных сил едва ли может быть названо самолюбием, особенно в тех личностях, которые умеют сохранять сознание пр"авды" сердечной, искренней, но глупостью было отнести это к Пушкину" ]. Вельтман делал это хладнокровно, не так, как В. Ф. Раевский. В этих случаях Пушкин был неподражаем; он завязывал с ними спор, иногда очень горячий, в особенности с последним, с видимым желанием удовлетворить своей любознательности, и тут строптивость его характера

 совершенно стушевывалась. 	Обращаюсь к Друганову, Калакуцкому и Охотникову "..." С Другановым и Калакуцким Пушкин никогда не мог быть "ни в более, ни в менее близких отношениях и знакомстве", ни по образу их жизни, ни по их образованию "...". Не думаю, обменивались ли они с Пушкиным и несколькими словами. 	Что касается до Охотникова, то этот, в полном смысле слова, был человек высшего образования и начитанности, что иногда соделывало его очень скучным в нашей беседе, где педантическая ученость была неуместна. Он пользовался самым дружеским отношением Орлова и посещал только одного меня, где всегда брал в руки какую-нибудь книгу и редко принимал участие в живой беседе собиравшихся лиц. Пушкин прозвал Охотникова " риre conscrit ", и это было вот по какому случаю. Однажды вечером собралось ко мне человек десять, людей различных взглядов. Шумно высказывал каждый свое мнение о каком-то предмете, с помощью неотменного тогда полынкового. Пушкин был в схватке с Раевским; одни поддерживали первого, другие второго, и один из спорящих обратился узнать мнение Охотникова, не принимавшего никакого участия в споре и сидевшего на диване с книгой, взятой им наудачу с полки. В этот раз ему попался один из томов Тита Ливия, и он, с невозмутимым хладнокровием глядя на наступивших на него Пушкина и Раевского, для разрешения их спора, не обращая никакого внимания на делаемые ему вопросы, очень спокойно предлагал прослушать прекрасную речь из книги и начал: " риres Conscrits " [ отцы-сенаторы ]. Это хладнокровие выводило Пушкина и Раевского, одинаково пылких, из терпения; по на каждый приступ к Охотникову тот приглашал их выслушать только прежде эту, знаменитую по красноречию, речь и, несмотря на общий шумный говор, несколько раз принимался начинать оную, по далее слов "рйres Conscrits" не успевал. После этого Пушкин за глаза и при встрече с Охотниковым не иначе обзывал его, как "рйres Conscrits" , чему последовал Раевский и некоторые другие. Впрочем, Александр Сергеевич уважал Охотникова и не раз обращался к нему с сериозным разговором, что по большей части случалось у Орлова [ к счастью, Охотников умер и избег участи, ожидавшей его по происшествию 14 декабря. Я, который был с ним ближе всех в продолжение почти двух лет, не мог заметить и тени того, в чем его после обвиняли печатно ]. 	Наконец, я должен сказать и о себе, как упомянутом выше в числе пяти лиц. В первую половину пребывания Пушкина в Кишиневе я не посещал ни Крупянского, ни Варфоломея, потому что в карты не играл [ иногда я захаживал к брату его Тодору в том же доме, и он бывал у меня вместе с младшим братом, офицером Камчатского полка ], а еще менее танцевал, и при всем этом мне оба дома не нравились, первый уже потому, что Крупянский разыгрывал роль какого-то вельможи, а жена его, при всей любезности своей, действительно думала представлять себя потомкой Комниных, которым, впрочем, и самим едва ли было чем гордиться. Варфоломей мог доставлять удовольствие только танцующей молодежи, которую он созывал для рассеяния своей Пульхерицы, а сам, поджавши ноги, с трубкой в зубах, с наслаждением смотрел на плясунов, не будучи в состоянии об чем бы то ни было обменяться речью. В дамском обществе я в этот период времени видал Пушкина только у Земфираки, которых я иногда посещал и где встречал Стаже, Стамати, двух братьев Руссо. Я ограничивался русским военным обществом генералов: Орлова, Бологовского и Черемисинова, старых своих соратников, князьями Георгием и Александром Кантакузиными, где встречался с Пушкиным, и, наконец, другими. Из оседлых же жителей я посещал одного действительного статского советника Федора Ивановича Недобу, нашего дипломатического агента, вместе с Родофиникиным и архиереем Леонтием (из греков же) игравшего знаменательную роль в Сербии, во время побега из оной Георгия Черного в Австрию [ с Недобой я познакомился прежде всех по рекомендации сослуживца и потом коменданта в Мобеже, подполковника Бароци, на сестре коего Недоба был женат. Я было ввел Пушкина к нему, но хозяин ему не нравился ]. 	Три-четыре вечера, а иногда и более, проводил я дома, постоянными посетителями были у меня: Охотников; майор, начальник дивизионной ланкастерской школы В. Ф. Раевский; Камчатского полка майор М. А. Яновский, замечательный оригинал, не лишенный интереса по своим похождениям в плену у французов после Аустерлицкого сражения; гевальдигер 16-й дивизии поручик Таултев, очень образованный молодой человек из Казанского университета; майор Гаевский, переведенный из гвардии в Селенгинский полк вследствие истории Семеновского полка и здесь назначенный Орловым начальником учебного баталиона; из офицеров генерального штаба преимущественно бывали А. Ф. Вельтман, В. П. Горчаков и некоторые другие. Пушкин редко оставался до конца вечера, особенно во вторую половину его пребывания. Здесь не было карт и танцев, а шла иногда очень шумная беседа, спор и всегда о чем-либо дельном, в особенности у Пушкина с Раевским, и этот последний, по моему мнению, очень много способствовал к подстреканию Пушкина заняться положительное историей и в особенности географией [ это иногда доходило до смешного, так, например, один раз как-то Пушкин ошибся и указал местность в одном из европейских государств не так. Раевский кликнул своего человека и приказал ему показать, на висевшей на стене карте, пункт, о котором шла речь; человек тотчас исполнил. Пушкин смеялся более других, но на другой день взял "Мальтебрюна". Не могу утверждать, но мне кажется, В. П. Горчаков был свидетелем говоримому ]. Я тем более убеждаюсь в этом, что Пушкин неоднократно после таких споров, на другой или на третий день, брал у меня книги, касавшиеся до предмета, о котором шла речь. Пушкин как строптив и вспыльчив ни был [ В. П. Горчаков: "Это качество, как мне кажется, не принадлежало Пушкину" ], но часто выслушивал от Раевского, под веселую руку обоих, довольно резкие выражения и далеко не обижался, а напротив, казалось, искал выслушивать бойкую речь Раевского. В одном, сколько я помню, Пушкин не соглашался с Раевским, когда этот утв
 ерждал, что в русской поэзии но должно приводить имена ни из мифологии, ни исторических лиц Древней Греции и Рима, что у нас и то и другое есть свое и т. п. Так как предмет этот меня вовсе не занимал, то я и не обращал никакого внимания на эти диспуты, неоднократно возобновлявшиеся. Остроты с обеих сторон сыпались. Здесь же Раевскому, всегда в весело-мрачном расположении духа, пришла мысль переложить известную песню Мальборуга по поводу смерти подполковника Адамова. Раевский начал, можно сказать, дал только тему, которую стали развивать все тут бывшие, и Пушкин, которому, хотя личности, долженствовавшие войти в эту переделку, и не были известны, а не менее того, он давал толчок, будучи как-то в особенно веселом расположении духа. Но, несмотря на то что, может быть, десять человек участвовали в этой шутке, один Раевский поплатился за всех: в обвинительном акте военного суда упоминается и о переложении Мальборуга. В Кишиневе все, да и сам Орлов, смеялись; в Тирасполе то же делал корпусный командир Сабанеев, но не так думал начальник его штаба Вахтен, который упомянут в песне, а в Тульчине это было принято за криминал. Хотя вначале песни этой в рукописи и не было, но потом, записанная на память и не всегда верно, она появилась у многих и так достигла до главной квартиры через Вахтена. 	Несмотря, часто, на очень шумливые беседы, на которых излагались мнения разнородных взглядов, ни одно из них не достигало тех размеров, которые начали уясняться через два и три года, а через четыре так разразились во 2-й армии, в Петербурге и в окрестностях Киева. Ни один собеседник того времени не принадлежал к тому, и впоследствии один Охотников был посвящен в тайну, но тут он всегда хранил глубокое молчание. Об этом далее должно будет сказать еще несколько слов. 	Вот несколько личностей, с которыми Пушкин был гораздо ближе, нежели с Другановым и Калакуцким. 	В статье о Пушкине ничего не сказано о бригадном генерале Дмитрии Николаевиче Бологовском, у которого Александр Сергеевич часто обедал, вначале по зову, но потом был приглашен раз навсегда. Стол его и непринужденность, умный разговор хозяина, его известность очень нравились Пушкину, но один раз он чутьчуть не потерял расположение к себе генерала из одного самого неловкого поступка. Случилось, что мы обедали у Дмитрия Николаевича. Тут был его бригады подполковник Дережинский, о производстве которого в тот день получен приказ. После обычного сытного с обилием разных вин из Одессы обеда хозяин приказал подать еще шампанского, присовокупив, что позабыл выпить за здоровье нового подполковника. Здоровье было выпито, бокалы были дополнены. Вдруг, никак неожиданно, Пушкин, сидевший за столом возле Н. С. Алексеева, приподнявшись несколько, произнес: "Дмитрий Николаевич! Ваше здоровье". "Это за что?" спросил генерал. "Сегодня 11 марта", отвечал полуосоловевший Пушкин. 	Вдруг никому не пришло в голову, но генерал вспыхнул, за столом было человек десять; но скоро нашелся. "А вы почему знаете?" сказал он Пушкину и, тотчас оборотясь к Лексу, тоже смолянину, присовокупил: "Сегодня Леночки рожденье" (его племянницы). Лекс поддержал: "Точно так-с, имею честь и я поздравить, совсем позабыл". Лекс это говорил от чистого сердца, хотя знал о существовании племянницы генерала, может, и видел ее в Смоленске, но никак уже не знал дня ее рождения, и только после узнал неловкое здоровье, произнесенное Пушкиным. Да едва ли и не большая половина не поверила сказанному генералом. Пушкин опомнился: он сослался на Лекса, что тот его предупредил, и к счастью, что вставали из-за стола, и объяснение тем и кончилось. Генерал, видимо, сделался не в своей тарелке, и, когда он сел за шахматы, мы вышли. Алексеев начал упрекать Пушкина; этот начал бранить свой язык и просил нас как-нибудь уладить. Мы оба отказались наотрез, ибо это было бы еще более растравить воспоминания, а советовали ему поранее утром самому идти и извиниться; он это и сделал. Дмитрий Николаевич после этого по-прежнему принимал его, но был гораздо сдержаннее и мне раза два назвал его повесой. Пушкин не мог простить себе это здоровье. Их отношения, к счастию, уладились, ибо Пушкин откровенно сознался, что всему причиной было его шипучее, и продолжал бывать, но как-то реже. 	С генералом П. С. Пущиным Пушкин не так был близок, как бы дается понимать в статье. Пущин своего стола не держал: обедал очень часто у Крупянской, за которой ухаживал; обедывал у Орлова, Бологовского и Кантакузина. Пушкин неоднократно подсмеивался над ним, в особенности после истории с болгарским архимандритом, и разделял мнение Бологовского, что "Павел Сергеевич почел бы себя счастливейшим, если бы опять государь перевел его прапорщиком в гвардию, потому что, как он слышал, генерал этот ведет себя у Крупянского настоящим прапорщиком, забывая свое значение между молдаванской сволочью [ В. П. Горчаков: "Даже танцевал" ]. Бологовский не посещал Крупянского. 	На странице 1126-й есть отзыв Пушкина о Пестеле; он справедлив, и я очень хорошо помню, что когда Пушкин в первый раз увидел Пестеля, то, рассказывая о нем, говорил, что он ему не нравится и, несмотря на его ум, который он искал выказывать философическими сентенциями, никогда бы с ним не мог сблизиться. Однажды за столом у Михаила Федоровича Орлова Пушкин, как бы не зная, что этот Пестель сын иркутского губернатора, спросил: "Не родня ли он Сибирскому злодею?"
 Орлов, улыбнувшись, погрозил ему пальцем. 	На стр. 1131-й между прочим сказано, что к Орлову, когда он уже женился на Екатерине Николаевне Раевской, приезжали и гостили: Раевские, Давыдовы и родной брат его Федор Федорович и т. д. Раевские были всею семьею в июле 1821 года и сам Николай Николаевич, а на четыре дня приезжали Александр и Василий Львовичи Давыдовы; с ними, проездом в Одессу, заезжали киевские знакомые Михаила Федоровича, граф Олизар и Швейковский; из Вильны в то же время Валевский и Ромер, также знакомые генералу по ежегодному их приезду на Киевские контракты. Пушкин все четыре дня провел у генерала, как знакомый с Давыдовыми, у которых прежде гостил в Каменке. Брат же генерала приезжал прежде и уехал после их, пробыв около двух недель. 	Что же касается до того, что... и "там-то, за генеральскими (Орлова) обедами, слуги обносили его (Пушкина) блюдами, на что он так забавно жалуется",
 я позволяю себе торжественно отвергать это, и если это говорил сам Пушкин, то, конечно, поэтизировал. Прислуга Михаила Федоровича была в высшей степени вежлива и никогда бы не осмелилась сделать того, особенно в глазах своего господина, образца вежливости и хлебосольства; никто чаще меня не обедывал у генерала, и я, конечно, не упустил бы заметить в то же время, если бы что-нибудь произошло в подобном роде [ В. П. Горчаков: "Это так, да не так" ]. 	Одинаково никогда не допущу себе поверить, что будто бы (стр. 1132) "однажды кто-то заметил генералу (Орлову), как он может терпеть, что у него на диванах валяется мальчишка в шароварах!" и т. д. [ В. П. Горчаков: "Как и подобный рассказ, не без оснований, но передан без пояснений" ]. Во-первых, никто из окружавших, еще менее посторонних, не осмелился бы сказать это лично Михаилу Федоровичу; при всей его обходительности, он грозно импозировал каждому; а во-вторых, и Пушкин никогда бы не позволил себе сделать какую-либо невежливость в доме столь уважаемого лица; тем более что он мог видеть обращение Охотникова, который был всех ближе к Михаилу Федоровичу, как равно и некоторых других. В разговоре Пушкин был часто свободнее других, да и то всегда не иначе, как по инициативе самого генерала. Но за всем тем, хотя А. С. иногда и делал свои замечания довольно резко [ так, например, не помню, по какому случаю обедал у Михаила Федоровича Инзов; но помню, что никакого торжественного дня не было. За столом было человек двадцать; из них один Пушкин был не военный. Перед концом обеда хозяин предложил выпить за здоровье Ивана Никитича и, окинув глазами присутствовавших, сказал ему, что довольно замечательно, что после семи лет, как война кончилась, из находившихся за столом три четверти георгиевских кавалеров. У Инзова одного был этот знак на шее, а потому приказано было налить еще по бокалу, чтобы еще выпить за его здоровье. Речь пошла: как и где каждый получил этот крест и какое он имеет значение. Вдруг Пушкин, обратясь к Орлову и указывая на меня и на есаула, сказал, что наши Георгиевские (я не имел еще 4-й степени, а только серебряный) имеют более преимуществ, нежели все другие. "Это откуда ты взял?" спросил Орлов. "Потому, отвечал Пушкин, что их кресты избавляют от телесного наказания!" Это вызвало общий смех, без всяких других явных последствий; но, тотчас после стола, Пушкин сознал всю неловкость этого фарса. Эта выходка, вместе с тою, что Пушкин сделал за столом у Бологовског
 о, было одно, где язык его говорил без участия ума; других в таком роде не было, и напрасно много подобного ему приписывают ], я не думаю, чтобы когда-нибудь могло быть сказано Михаилом Федоровичем приведенное на этой странице двухстишие о "сапоге". Это никак на него не похоже, а равно и ответ о "слоне" не похож на Пушкина: так, по крайней мере, я понимал и того и другого, и ничего подобного не встречал. Другое дело в домах молдаван; там Пушкин? позволял себе многое, в особенности когда он уже оценил их. 	В заключение этой статьи о кишиневском обществе, говоря (стр. 1140-я) о книгах, которые брал Пушкин из библиотеке в Юрзуфе, от Раевских в Киеве, от Давыдовых в Каменке, присовокуплено: "В Кишиневе он брал книги у Инзова, Орлова, Пущина, а всего чаще у И. П. Липранди, владевшего в то время отличным собранием различных этнографических и географических книг". 	Не знаю, какие книги Александр Сергеевич брал у помянутых лиц в Кишиневе, но у меня не было никаких других, кроме тех, которые говорили о крае с самой глубокой древности; я тогда занимался некоторыми разысканиями и сводом повествований разных историков, древних и им последовавших, вообще о пространстве, занимающем Европейскую Турцию. В первую половину пребывания Пушкина в Кишиневе он, будучи менее развлечен обществом, нежели во вторую, когда нахлынули молдаване и греки с их семействами, действительно интересовался многими сочинениями, и первое сочинение, им у меня взятое, был Овидий; потом Валерий Флакк ("Аргонавты"), Страбон, которого, впрочем, возвратил на другом день, Мальтебрюи [ это до сих пор отмечено в моем каталоге: "у Пушкина". Я заметил, что Пушкин всегда после спора о каком-либо предмете, мало ему известном, искал книг, говорящих об оном ] и некоторые другие, особенно относящиеся до истории и географии; но, исключая вышеприведенных, которые он держал долго, другие возвращал скоро и завел было журнал, но потом как-то я спросил его о нем уже в Одессе, он отвечал мне: "Скучно; бросил, кое-что есть, а сам не знаю что". 	Во вторую же половину он собирал изустно, более от выходцев, в особенности от сербов, песни и т. п.; но в Одессе я узнал от него, что многое растерял и пр. В другом месте я должен буду сказать об этом несколько слов. 	Стр. 1132. Пушкин приехал в Кишинев 21 сентября, а 22-го этого месяца я возвратился из Бендер, где пробыл три дня, и в тот же вечер, в клубе, увидев новое вошедшее лицо с адъютантом Инзова, майором Малевинским, спросил его о нем и получил ответ, что "это Пушкин, вчера прибывший в штат генерала", 23-го числа я обедал с ним у М. Ф. Орлова и здесь только узнал, какой это Пушкин. С этого дня началось наше знакомство, о котором в своем месте скажется. 	Точно, Пушкин остановился в заезжем доме "у Ивана Николаева" Наумова, но напрасно приложено к нему название "мужика". Он был мещанин и одет, как говорится, в немецкое платье. А еще менее правильно слово "глиняной мазанки" дом и флигель очень опрятные и неглиняные; тут останавливались все высшие приезжавшие лица, тем более что в то время, кроме жидовок Гольды и Исаевны, некуда было заехать. В 1821 году армянин Антоний открыл заезжий дом, но он был невыносимо грязен во всех отношениях и содержим на азиатский манер каравансераем. Пушкин впоследствии посещал иногда бильярдную, находившуюся в этом трактире. 	Пушкин скоро переехал в нижний этаж дома, занимаемого Инзовым. На стр. 1128-й в выноске (• 39) неправильно сказано, что дом принадлежал Инзову. Он принадлежал бессарабскому помещику Доничу и всегда нанимался под помещение главноуправляющего областью лица; так, перед Инзовым в нем жил А. Н. Бахметев. Дом этот никогда не принадлежал Ивану Никитичу. 	Не сороку, а попугая [ у Инзова на балконе было две сороки, каждая в особой клетке, но рассказываемое было с серым попугаем ], в стоявшей клетке, на балконе, Пушкин выучил одному бранному молдаванскому слову "..." Я был свидетелем, как в первый раз узнал об этом Иван Никитич. В день пасхи 1821 года преосвященный Димитрий (Сулима) был у генерала; в зале был накрыт стол, установленный приличными этому дню блюдами; благословив закуску, Димитрий вошел в открытую дверь на балкон, за ним последовал Инзов и некоторые другие. Полюбовавшись видом, Димитрий подошел к клетке и что-то произнес попугаю, а тот встретил его помянутым слоном, повторяя его и хохоча. Когда Инзов проводил преосвященного, то, встретив меня и других, также удаляющихся, в числе которых был и Пушкин, Иван Никитич, с свойственной ему улыбкой и обыкновенным тихим голосом своим, сказал Пушкину: "Какой ты шалун! преосвященный догадался, что это твой урок". Тем все и кончилось "..." 	Стр. 1135. Пушкин никогда не видал дочери Кара-Георгия. Мать ее, в начале 1820 года, приезжала на некоторое время в Кишинев, провожая обратно в Россию старшего сына Кара-Георгия, корнета наших войск, скоро умершего. В Кишиневе находился младший сын, впоследствии князь, обучался под надзором жившего в Кишиневе воеводы Вучича, но как с мальчиком никак нельзя было совладать [ особенная страсть молодого Александра была лазить по голубятням и крышам, чтобы красть голубей; за это не раз доставалась ему преизрядная трепка ], то она взяла его и, месяца за три до приезда Пушкина, возвратилась в Хотин; Пушкин же, что я знаю положительно, никогда в Хотине не был, а притом в это время дочь Кара-Георгия имела не более 67 лет [ здесь на стр. 1135 сказано, что "Хотин недалеко от Кишинева". Хотин от Кишинева 300 верст ]. 	Там же . Рассказы о Кара-Георгие Пушкин мог слышать от всех, но уже ни в коем случае от А. П. Алексеева, человека неспособного к рассказам, а притом он никогда не служил в войне против турок. "..." Пушкин мог получить некоторые сведения о Сербии от Алексеева, но только не от этого, а от Николая Степановича, который, по поручению Киселева, занимался выпиской из архива дипломатических сношений с Сербиею наших главнокомандующих, начиная от Михельсона, Прозоровского, Багратиона, Каменского и Кутузова. Главное же, Пушкин очень часто встречался у меня с сербскими воеводами, поселившимися в Кишиневе, Вучичем, Ненадовичем, Живковичем, двумя братьями Македонскими и пр., доставлявшими мне материалы. Чуть ли некоторые записки Александр Сергеевич не брал от меня, положительно не помню. Впрочем, мне не случалось читать что-либо писанное им о Сербии, исключая здесь упоминаемые стихи, как плоды вдохновения. От помянутых же воевод он собирал песни и часто при мне спрашивал о значении тех или других слов для перевода. На короткое время приезжал Стойкович, профессор Харьковского университета; он был серб, но виделся с Пушкиным раза два и очень ему не понравился. 	Теперь представляю замечания на отрывочные, недостаточно выясненные упоминания Пушкина о месте ссылки Овидия и пр. 	На стр. 1140-й статьи "Пушкин в Южной России" сказано: "Другим его (Пушкина) любимцем был тогда Овидий, которого он читал, вероятно, во французском переводе" и т. д. 	Действительно, Овидий очень занимал Пушкина; не знаю, читал ли он его прежде, но знаю то, что первая книга, им у меня взятая, был Овидий, во французском переводе, и книги эти оставались у него с 1820 по 1823 год. 	Думаю, что для памяти Александра Сергеевича следовало определить положительно, что он, по прибытии в Кишинев, хотя и не очень твердо был ознакомлен с историческою и современною географией, но знал положительно, что Овидий не мог быть сослан Августом на левый берег Дуная, страну, в которой в первый раз появились римские орлы только при Траяне в 105 году по Р. X.; следовательно, 91 год после смерти Августа. 	Не раз случалось мне быть свидетелем разговора об этом предмете Пушкина с В. Ф. Раевским и К. А. Охотниковым, разговора, к которому приставал иногда и я. Пушкин одинаково, как и мы все, смеялся над П. П. Свиньиным, вообразившим Аккерман местом ссылки Овидия и, вопреки географической истории, выводившего, что даже название одного близлежащего от Аккермана озерка сохранило название Овидиева озера [ на юго-запад от Аккермана есть несколько небольших озер, из коих только в одном пресная вода. Озерко это названо было чабанами (пастухами) "Лакул Овиолуй", то есть Овечье озеро, или Озеро Овец, потому что оно было единственное, к которому они подгоняли стада для водопоя. Овцы по-молдавански Овио. Очень хорошо помню, что, когда Пушкин услышал это объяснение, он расхохотался и заметил, что Свиньину следовало тут как-нибудь припутать и Лукулла и т. д. ], и на этом основании давал волю своему воображению до самых безрассудных границ. Название лежащей против Аккермана (через лиман, 9 верст) крепостцы Овидиополя служило также поводом к заключению, что Овидий был изгнан в Аккерман, но в таком случае почему же он не назван Овидиополем? Конечно, в то время, когда выстроен был Овидиополь, то правый берег Днестра нам еще не принадлежал, но в 1806 году ничто уже не препятствовало назвать Аккерман по принадлежности Овидиополем. Словом, я очень хорошо помню, что Раевский и Пушкин, при чтении записок Свиньина, были неистощимы на остроты. Ничто меня не убедит, чтобы Пушкин колебался минуту в убеждении, что Овидий не мог быть сослан в Аккерман; и Александр Сергеевич не мог, наконец, произвольно, голословно отвергать историю, определяющую место ссылки Овидия в Томи, лежавшем на правом берегу южного рукава Дуная, при устье оного в Черное море, и где поэт, после почти девятилетнего пребывания своего и уже при Тиверии, не освободившем его, окончил и жизнь. На месте древнего Томи находится местечко, прозванное венгерскими историками Томис-Вар, а турками Керман, или Кара-Керман Черный Керман, в противоположност
 ь Ак-Керману, то есть Белому Керману, и очень может быть, что это тождество названий и было поводом (когда и кому первому неизвестно) принять Аккерман за могилу Овидия. 	Хотя я и не знаток отыскивать смысл в поэтических творениях, но из всего того, что привелось мне читать в Пушкине, не вижу, однако же, чтобы он полагал Аккерман местом ссылки любимого им поэта, а напротив, если он и не определяет места, то ищет его па берегах Дуная, а не Днестра. "..." 	В декабре 1821 года, по поручению генерала Орлова, я должен был произвести следствие в 31-м и 32-м егерских полках. Первый находился в Измаиле, второй в Аккермане. Пушкин изъявил желание мне сопутствовать, но по неизвестным причинам Инзов не отпускал его. Пушкин обратился к Орлову, и этот выпросил позволения. Мы отправились прежде в Аккерман, так как там мне достаточно было для выполнения поручения нескольких часов. В Бендерах, так интересовавших Пушкина по многим причинам (как это скажу после), он хотел остановиться, но был вечер, и мне нельзя было потерять несколько часов, а потому и положили приехать в другой раз. Первая от Бендер станция, Каушаны, опять взбудоражила Пушкина: это бывшая до 1806 года столица буджацких ханов. Спутник мой никак не хотел мне верить, что тут нет никаких следов, все разнесено, не то что в Бакчи-Сарае; года через полтора, как видно будет далее, он мог убедиться и сам в том, что ему все говорили; до того же времени оставался неспокойным. Развалины древней башни в Паланке, мимо которых мы проезжали днем, интересовали его гораздо менее. 	В Аккермане мы заехали прямо к полковому командиру Андрею Григорьевичу Непенину (старому моему соратнику и бывшему в 1812 и 1815 годах адъютантом у князя Щербатова) и поспели к самому обеду, где Пушкин встретил своего петербургского знакомца подполковника Кюрто, кажется, бывшего его учителем фехтованья и месяца за два назначенного комендантом Аккерманского замка на место полковника фон Троифа. Обед кончился поздно, идти в замок было уже незачем, к тому же было и снежно, дождливо. Вечер проведен был очень весело. Старик Кюрто, француз, был презабавен. Об Овидии не было и помину. Кюрто звал всех на другой день к себе обедать. 	Рано утром я отправился по поручению к ротам, оставя Пушкина еще спящим; но когда возвратился, то он ушел уже к коменданту, куда вскоре последовали и мы. Пушкин в это время ходил с Кюрто осматривать замок, сложенный из башен различных эпох, но мы не долго их прождали. Все обедавшие не прочь были, как говорится, погулять, и хозяин подавал пример гостям своим. Пушкин то любезничал с пятью здоровенными и не первой уже молодости дочерьми хозяина, которых он увидал в первый раз, то подходил к столикам, на которых играли в вист, и, как охотник, держал пари, то брал свободную колоду и, стоя у стола, предлагал кому-нибудь срезать (в штос); звонкий его смех слышен был во всех углах. Далеко за полночь возвратились мы домой. Поутру мне хотелось повидаться со швейцарцем Тарданом, учредившим колонию в д. Шабо, в трех верстах на юг от Аккермана. Пушкин поехал со мной. Тардан очень ему понравился, а Пушкин Тардану, удовлетворявшему бесчисленным вопросам моего спутника. Мы пробыли часа два и взяли Taрдана с собой обедать к Непенину. Отобедав, выехали в шесть часов в Измаил. 	В этот раз Пушкин в Овидиополь не ездил, да было бы и весьма трудно в декабре месяце, при тогдашних переправах, которые в хорошую погоду совершались в сутки один только раз. В эту поездку Пушкин не проводил ночи на прибрежной Аккерманской башне, смотря на Овидиополь, как свидетельствовал уездный учитель (стр. 1163). Может быть, это было в следующем году, когда я уезжал на пять месяцев из Бессарабии, но и в таком случае мне пришлось бы узнать о том. 	До Татар-Бунара не было между нами произнесено имени Овидия, хотя разговор не умолкал: я должен был удовлетворять вопросы о последних войнах и некоторых лицах, участвовавших в оных, так и о некоторых бессарабских, которых не вполне еще узнал. Непенин ему не понравился, о причине тому скажу в своем месте. В Татар-Бунар мы приехали с рассветом и остановились отдохнуть и пообедать. Пока нам варили курицу, я ходил к фонтану, а Пушкин что-то писал, по обычаю, на маленьких лоскутках бумаги и как ни попало складывал их по карманам, вынимал опять, просматривал и т. д. Я его не спрашивал, что он записывает, а он, зная, что я не сторонник до стихов, ничего не говорил. Помню очень хорошо, что он жалел, что не захватил с собою какого-то тома Овидия; я засмеялся и сказал, что я вдвое жалею, что не захватил у Непенина чего-нибудь поесть; он тоже засмеялся и проговорил какую-то латинскую пословицу. Услышав из моих расспросов о посаде Вилково, лежащем при самом устье левого берега Дуная (Килийского, самого северного из рукавов) и славящемся ловлею сельдей, что со второй станции есть поворот на Килию, от которой идет туда дорога, он неотступно желал, чтобы заехали туда, и даже несколько надулся; но я ему доказал, что теперь этого сделать никак нельзя, что к послезавтрему два баталиона стянутся в Измаил для моего опроса, а завертывая в Вилково, мы потеряем более суток, ибо в настоящее время года и при темноте от Килии до посада по дороге, или, лучше сказать, по тропинке, идущей по самым обрывам берега Дуная, ночью ехать невозможно. Он скоро сознал это, опять повеселел, и мы отправились. "..." 	В Измаил, или, правильнее, в Тучков, мы приехали в 10 часов вечера и заехали прямо к Славичу, негоцианту, которому я дал слово всегда у него останавливаться. Нас приняли с славянским радушием. Напившись чаю и тотчас сытно поужинав в своей комнате, измученные, разместились мы на диванах. Я вышел по делам рано, оставив Пушкина еще спящим; часа через два возвратился: он был уже как свой в семействе Славича и отказался ехать со мной обедать к коменданту генерал-лейтенанту Сандерсу (участнику под Ларгой и при Кагуле, большому оригиналу); я поехал один и возвратился уже в полночь. Пушкин еще не спал и сообщил мне, что он со Славичем обошел всю береговую часть крепости и, как теперь помню, что он удивлялся, каким образом Де-Рибас, во время суворовского штурма, мог, со стороны Думая, взобраться на эту каменную стену и пр. Подробности штурма ему были хорошо известны. Тогда же сообщил он, что свояченица хозяина продиктовала ему какую-то славянскую песню; но беда в том, что в ней есть слова иллирийского наречия, которых он не понимает, а она, кроме своего родного и итальянского языка, других не знает, но что завтра кого-то найдут и растолкуют. В десять часов утра, когда я совсем был уже готов идти для исполнения служебного поручения, вошел ко мне лейтенант И. П. Гамалей; я свел его с Пушкиным, а сам отправился к собранным ротам; кончив, я возвратился, чтобы взять Пушкина и ехать обедать к начальнику карантина Жукову; но Пушкин и Гамалей опять ушли осматривать город и пр. В этот день я возвратился в полночь, застал Пушкина на диване с поджатыми ногами, окруженного множеством лоскутков бумаги. 	Не добрались ли вы до папильотков Ирены? (свояченицы) спросил я его. Он засмеялся, подобрал все кое-как, положил под подушку и рассказал мне, что Гамалей возил его опять в крепость; потом на место, где зимует флотилия, в карантин; а после обеда хозяин водил их в кассино; наконец, ужинали, и Гамалей недавно ушел вместе с другим лейтенантом, Щербачевым: оба очень поправились Пушкину. Опорожнив графин систовского вина, мы уснули. Пушкин проснулся ранее меня. Открыв глаза, я увидел, что он сидел на вчерашнем месте, в том же положении, совершенно еще не одетый, и лоскутки бумаги около него. В этот момент он держал в руках перо, которым как бы бил такт, читая что-то; то понижал, то подымал голову. Увидев меня проснувшимся же, он собрал свои лоскутки, стал одеваться, и потом нам принесли чай и кофе. Часу в одиннадцатом пришли Гамалей и Щербачев, и Пушкин опять отправился с ними, как я узнал, вначале в крепостную церковь, где есть надписи некоторым из убитых на штурме. Я остался дома и занялся рапортами; окончив, отдал переписывать пришедшему писарю, потом пошел к генералу С. А. Тучкову основателю города. Почтенный старец этот, тогда еще в сильной опале, неотменно пожелал видеть Пушкина и просил сказать Славичу, что и он будет к нему на щи. Все уже собрались, но Пушкин и его два спутника пришли к самому обеду. Пушкин был очарован умом и любезностью Сергея Алексеевича Тучкова, который обещал что-то ему показать, и отправился с ним после обеда к нему. Пушкин возвратился только в 10 часов, но видно было, что он был как-то не в духе. После ужина, когда мы вошли к себе, я его спросил о причине его пасмурности; но он мне отвечал неудовлетворительно, заметив, что если бы можно, то он остался бы здесь на месяц, чтобы просмотреть все то, что ему показывал генерал. "У него все классики и выписки из них", сказал мне Пушкин. Мы начали шутить насчет классических форм Ирены, и Пушкин сожалел, что в настоящее время едва ли эти последние не лучше. Мы легли. Он сказал мне, что с полчаса посидит, чтобы кое-что записать для

 памяти. Я уснул. В полдень наша повозка была уже у крыльца. Позавтракав, мы поскакали и через пять часов были в Болграде, где прямо заехали к управлявшему болгарскими колониями, майору Малевинскому. Пушкин считался при Инзове, следовательно, Малевинский, видевший, как обращается с ним Инзов, оказывал всю предупредительность. Мы напились чаю, и нас оставляли ночевать "..." "По крайней мере, поужинаем", сказал я ему. Пушкин нашел это дельным. В 11 часов, в ужасную темноту, мы отправились; я курил; Пушкин что-то приговаривал. Подъезжая ко второй станции, к Гречени, он дремал; но когда я ему сказал: жаль, что темно, он бы увидел влево Кагульское поле, при этом слове он встрепенулся, и первое его слово было: "Жаль, что не ночевали, дном бы увидели". Тут я опять убедился, что он вычитал все подробности этой битвы, проговорил какие-то стихи и потом заметил, что Ларга должна быть вправо, и пр. Через две станции от Гречени мы приехали в Готешти. Здесь мы толковали, что происхождение этого названия должно быть от какого-нибудь племени готов. Начало рассветать, когда я ему показал, через Прут, молдавский городок Фальчи. Не отвечая, он задумался, и на вопрос: "Не об Иренице ли?" он засмеялся и потом сказал, что он где-то читал о Фальчи, но теперь не может вспомнить; когда же я ему назвал Кантемира, он вдруг припомнил все, но находил только, что происхождение Фальчи от тайфал, тут живших, находит очень натянутым. Я его спросил, как он думает, что тайфалы не то ли же самое, что бессы, которые жили за несколько веков тут же, и что, на готском или германском языке, танфал, пожалуй, то же, что по-славянски бессы. "А пожалуй", отвечал он. Географическо-исторический разговор наш кончился приездом на станцию Леки. Я привожу этот разговор единственно только для того, чтоб показать, что Александр Сергеевич хотя и поверхностно еще, но и тогда уже знал историю этих мест, чтоб не впасть в ошибку насчет места ссылки Овидия. 	В г. Леово мы въехали к подполковнику Катасанову, командиру казачьего полка. Он был на кордонах; нас принял адъютант, с ним живший. Было 10 ч. утра. Напившись чаю, мы хотели тотчас выехать, но он нас не отпустил, сказав, что через час будет готов обед. Мы очень легко согласились на это. Потолковали о слухах из Молдавии; через полчаса явилась закуска: икра, балык и еще кое-что. Довольно уставши, мы выпили по порядочной рюмке водки и напали на соленья; Пушкин был большой охотник до балыка. Обед состоял только из двух блюд: супа и жаркого, но зато вдоволь прекрасного донского вина. Желание Пушкина выпить кофе удовлетворено быть вскоре не могло, и он был заменен дульчецей. Когда мы уже сели в каруцу, нам подали еще вина, и хозяин, ехавший верхом, проводил нас за город. Я показал Пушкину Троянов вал, когда мы проезжали через него; он одинаково со мной не разделял мнения, чтобы это был памятник владычества римлян в этих местах. Прошло, конечно, полчаса времени, что мы оставили Леово, как вдруг Александр Сергеевич разразился ужасным хохотом, так, что в начале я подумал, но болезненный ли какой с ним припадок. "Что такое так веселит вас?" спросил я его. Приостановившись немного, он отвечал мне, что заметил ли я, каким образом нас угостили, и опять тот же хохот. Я решительно ничего не понимал и ничего особенного в обеде не заметил. Наконец, он объяснил мне, что суп был из куропаток, с крупно накрошенным картофелем, а жаркое из курицы. "Я люблю казаков за то, что они своеобразничают и не придерживаются во вкусе общепринятым правилам. У нас, да и у всех, сварили бы суп из курицы, а куропатку бы зажарили, а у них наоборот!" и опять залился хохотом. На этот раз и я смеялся; действительно, я не заметил этого, потому ли, что более свычен с причудливым приготовлением в военное время. Пушкин заключил тем" что это, однако же, вкусно, и впоследствии в Кишиневе сообщил Тардифу. В 9 часов вечера, 23 декабря, мы были дома. Обед этот он никогда не забывал; даже через два года, в Одессе, он припоминал мне об этом. 	Здесь нахожу нужным заметить, что в эту поездку из Кишинева, через Аккерман, Измаил и Леово, мы не встречали ни одного цыганского табора. Может быть, если только Пушкин ездил вторично между февралем и июлем 1822 года, когда меня не было в Бессарабии, то он мог их встретить в Буджацких степях, которые, впрочем, редко посещаются таборами; болгарские и немецкие колонии им враждебны. Цыгане снуют более, начиная от Бендер, на север, и их всегда можно было видеть около Кишинева. Любимое их расположение было за садами малины (так называемая виноградная долина в двух верстах от Кишинева, куда мы часто ездили в сад отставного израненного егерского поручика Кобылянского, которому Охотников, обязанный жизнию в одном из сражений 1813 года, кажется под Герлицем, купил и подарил его). Затем другие таборы располагались у Рышконовки и у Прункуловой мельницы, также под самым Кишиневом. Но Пушкин их мог очень часто встречать и прежде, нежели был в Бессарабии, а именно в поездку свою с Раевским на Кавказ, в Новороссийском крае: там таборы были часты. Они кочевали от берегов Прута далеко на восток. Не думаю, чтоб Пушкин до прибытия своего в Бессарабию не имел случая, при своей наблюдательности, изучить их. Пылкое воображение и поэтический дар создали остальное "...". 	Не только Пушкина, одаренного самым пламенным воображением, но и каждого из нас, внезапно перенесшегося в край, вовсе не схожий с тем, что мы видели в Европе, должно было занимать все встречающееся в Кишиневе, особенно в эпоху 1821 года. Впечатления эти, несомненно, должны были действовать сильнее на молодого поэта, нежели на всех других. Он ловил то, что более его поражало, и мы видим подражание одной из помянутых песен: "Жги меня, режь меня..." и т. д. Все это так [ помню очень хорошо, между Пушкиным и В. Ф. Раевским, горячий спор (как между ними другого и быть не могло) по поводу "режь меня, жги меня"; но не могу положительно сказать, кто из них утверждал, что "жги" принадлежит русской песне, и что вместо "режь" слово "говори" имеет в пытке то же значение, и что спор этот порешил отставной фейерверкер Ларин (оригинал, отлично переданный А. Ф. Вельтманом), который обыкновенно жил у меня. Не понимая, о чем дело, и уже довольно попробовавший за ужином полынкового, потянул он эту песню "Ой жги, говори, рукавички барановые". Эти последние слова превратили спор в хохот и обыкновенные с Лариным проказы ]. 	Но мне удивительно, что я не встретил в помянутом исчислении двух современных исторических, народом сложенных песен, которые, как мне близко известно, в особенности занимали Александра Сергеевича. Первая, из Валахии, достигла Кишинева в августе 1821 года; вторая в конце того же года. Куплеты из этих песен беспрерывно слышны были на всех улицах, а равно исполнялись и хорами цыганских музыкантов. Кто из бывших тогда в Бессарабии, и особенно в Кишиневе, не помнит беспрерывных повторений: "Пом, пом, пом, помиерами, пом" и "Фронзе верде шалала, Савва Бимбаша"? 	Первая из них сложена аллегорически па предательское умерщвление главы пандурского восстания Тодора Владамирески по распоряжению князя Ипсиланти в окрестностях Тырговиста. Вторая, на такую же предательскую смерть известного и прежде, а во время гетерии храбрейшего Бим-баши Саввы, родом болгарина, подготовившего движение болгар, коим Ипсиланти не умел воспользоваться. Бим-баша Савва, по истреблении гетеристов в Драгошанах, с своими тысячью отборными арнаутами перешел, после разгромления Ипсиланти, по приглашению к туркам и присоединился к ним. Но турки, зная его влияние на болгар и не осмеливаясь открыто истребить его, прибегли к хитрости: паша заманил его к себе под тем предлогом, чтобы надеть на него присланный от султана почетный кафтан. Савва поддался и явился из митрополии, которую он занимал своим отрядом, только с шестьюдесятью всадниками, во двор паши в Букарест, в дом Беллы. Войдя в залу с капитаном Генчу, он был внезапно встречен несколькими пистолетными выстрелами, и труп его немедленно выброшен за окно на улицу. Из конвойных его только трое спаслись и в 1829 году находились у меня в отряде; песня эта не столь аллегорическая, как первая, и рассказывает главные эпизоды убийства. 	Александр Сергеевич имел перевод этих песен; он приносил их ко мне с тем, чтобы поверить со слов моего арнаута Георгия. Но в декабре 1823 года, бывши в Одессе, Пушкин сказал мне, что он не знает, куда девались у него эти песни, и просил, чтобы я доставил ему копию с своего перевода; в январе 1824 года, опять приехавши в Одессу, я ему их и передал. Не знаю, как после, но тогда он обходился очень небрежно с лоскутками бумаги, на которых имел обыкновение писать. 	Вместе с тем не вижу в собрании его сочинений даже и намека о двух повестях, которые он составил из молдавских преданий, по рассказам трех главнейших гетеристов: Василия Каравия, Константина Дуки и Пендадеки, преданных Ипсилантием, в числе других, народному проклятию за действие и побег из-под Драгоньам, где, впрочем, и сам Ипсиланти преступно не находился. 	Василий Каравия был нежинский грек, очень неглупый и с некоторым образованием; он попал в особенную милость к князю Ипсиланти за варварское убийство мирных турок в Галаце при самом начале гетерийских действий [ напав неожиданно, ночью, на шестьдесят семейств, мирно живших в Галицах, занимавшихся ремеслами и торговлей, он, без всякого кровопролития, забрал их и с рассветом, поместив жен и детей на турецкое судно, отвел его на средину Дуная; прорубил дно судна и в глазах отцов и мужей погрузил его в волны. А потом, тут же на берегу, перерезал несчастных турок. Подвиг этот доставил ему звание генерала и начальника артиллерии ]. Пендадека тоже родом из Нежина, не лишенный ума и очень хитрый. Он был эфором в сброде Ипсиланти, имея чин полковника гетеристов; одно время правил Молдавией (до прибытия князя Георгия Кантакузина, из Тырговист). Дука, родом албанец, человек в высшей степени замечательный; он был поверенным в делах Али-паши Янинского, любимец его, владел, независимо от греческого, албанского, валахского языков италианским (в Албании довольно распространенным) и французским. Долго было бы говорить здесь о его похождениях и о том, как он попал в гетерию. Каравия, Пендадека и Дука были отвержены кишиневским греческим обществом; но я не находил нужным делать того же, напротив, как говорится, приголубил их, особенно Дуку, и в частых беседах с ним извлекал из него то, что мне было нужно. Пушкин часто встречал их у меня и находил большое удовольствие шутить и толковать с ними. От них он заимствовал два предания, в несколько приемов записывал их, и всегда на особенных бумажках. Он уехал в Одессу. Через некоторое время я приехал туда же на несколько дней и, как всегда, остановился в клубном доме у Отона, где основался и Пушкин. Он показал мне составленные повести; но некоторые места в них казались ему неясными, ибо он просто потерял какой-либо лоскуток, и просил меня, чтобы я вновь переспросил Дуку и Пендадеку и выставил бы года лицам, точно ли они находились тогда в Молд
 авии. Рассказчики времени не знают. "С прозой беда! присовокупил он, захохотав. Хочу попробовать этот первый опыт". Я это исполнил, с дополнением еще, от случайно в это время ко мне вошедшего Скуфо, также одного из проклятых Ипсилантием, и вскоре передал Пушкину. Месяца через два потом, когда я был в Одессе, Пушкин поспешил мне сказать, что он все сказания привел в порядок, но, не будучи совершенно доволен, отдал прочитать одному доброму приятелю (кажется, Василию Ивановичу Туманскому) и обещал взять от него и показать мне. Он это исполнил на другой день, прочитал сам, прося, если он в чем сбился и я помню рассказ, то ему заметить. Сколько я помнил, то поправлять слышанное мною было нечего, тем более что я не постоянно находился, когда ему передавали рассказ. Я нашел, разумеется, что все очень хорошо. Предмет повестей вовсе не занимал меня: он не входил в круг моего сборника; но, чтобы польстить Пушкину, я попросил позволения переписать и тотчас послал за писарем; на другой день это было окончено. В рукописи Пушкина было уже много переделок другой рукой, и он мне сказал, что в этот же вечер опять отдаст оную на пересмотр, что ему самому както не нравится. Что сделалось потом, я не знаю, но у меня остались помянутые копии, одна под заглавием "Дука, молдавское предание XVII века"; вторая: "Дафна и Дабижа, молдавское предание 1603 года" "...". 	Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертию, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью, при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным как лед. На моем веку, в бурное время до 1820 года, мне случалось не только что видеть множество таких встреч, но не раз и самому находиться в таком же положении, а подобной натуры, как у Пушкина в таких случаях, я встречал очень немного. Эти две крайности, в той степени, как они соединились у Александра Сергеевича, должны быть чрезвычайно редки. К сему должно еще присоединить, что первый взрыв его горячности не был недоступным до его рассудка. Вот чему я был близким свидетелем [ случай этот как-то попал в мой дневник, из которого вкратце извлекаю сцену, которая может послужить для оценки Пушкина теми, которые сумеют сделать это лучше меня. Не лишним считаю сказать здесь, что, когда сцена эта заносилась в дневник, я был знаком с Пушкиным едва ли более полутора месяца и, как нелитератор и плохой ценитель его дарований, не имел ничего с ним общего, исключая приятной, веселой с ним беседы, тогда как с Ф. Ф. Орловым я был близок с 1812 г. по некоторым особенным отношениям и, конечно, должен бы был быть пристрастнее к нему ]. 	В конце октября 1820 года брат генерала М. Ф. Орлова, л.-гв. уланского полка полковник Федор Федорович, потерявший ногу, кажется, под Бауценом или Герлицем, приехал на несколько дней в Кишинев. Удальство его было известно. Однажды, после обеда, он подошел ко мне и к полковнику А. П. Алексееву и находил, что будет гораздо приятнее куда-нибудь отправиться, нежели слушать разговор "братца с Охотниковым о политической экономии!". Мы охотно приняли его предложение [ Ф. Ф. Орлов начал службу в конной гвардии, но по какой причине: по любви ли, или вследствие проигрыша, ему пришла мысль застрелиться, и он предпринял исполнить это с эффектом, и особом наряде п перед трюмо. Сильный заряд разорвал пистолет, и пуля прошла через подбородок в шею. Его вылечили, но шрам был очень явствен. Он был переведен тем же чином, корнетом, в Сумский гусарский полк, и в 1812 г. очень часто приходилось ему быть ординарцем у Дохтурова, где я с ним и сблизился по одному случаю. Алексеев же в это время был в Мариупольском гусарском полку, в одной бригаде с Сумским. Оба были известны своей отвагой, в потому как бы сдружились. В 1813 г. Ф. Ф. Орлов был переведен а л.-гв. уланский полк. Орловых было четыре брата: Алексей и Михайло от одной матери, Григорий и Федор от другой; оба последние потеряли по ноге в 1813 г. ], и он заметил, что надо бы подобрать еще кого-нибудь; ушел в гостиную к Михайле Федоровичу и вышел оттуда под руку с Пушкиным. Мы отправились без определенной цели, куда идти: предложение Алексеева идти к нему было единогласно отвергнуто, и решили идти в бильярдную Гольды. Здесь не было ни души. Спрошен был портер. Орлов и Алексеев продолжали играть на бильярде на интерес и в придачу на третью партию вазу жженки. Ваза скоро была подана. Оба гусара порешили нить круговой; я воспротивился, более для Пушкина, ибо я был привычен и находил даже это лучше, нежели не очередно [ кто знал уловку круговой, то она выносится легче при одинаковой силе, но Пушкин не слушал меня ]. Алексеев предложил на

 голоса; я успел сказать Пушкину, чтобы он не соглашался, но он пристал к первым двум, и потому приступили к круговой. Первая ваза кое-как сошла с рук, но вторая сильно подействовала, в особенности на Пушкина; я оказался крепче других. Пушкин развеселился, начал подходить к бортам бильярда и мешать игре. Орлов назвал его школьником, а Алексеев присовокупил, что школьников проучивают... Пушкин рванулся от меня и, перепутав шары, не остался в долгу и на слова; кончилось тем, что он вызвал обоих, а меня пригласил в секунданты. В десять часов утра должны были собраться у меня. Было близко полуночи. Я пригласил Пушкина ночевать к себе. Дорогой он уже опомнился и начал бранить себя за свою арабскую кровь, и когда я ему представил, что главное в этом деле то, что причина не совсем хорошая и что надо как-нибудь замять; "Ни за что! произнес он, остановившись.
 Я докажу им, что я не школьник!" "Оно все так, отвечал я ему, но всетаки будут знать, что всему виной жженка, а притом я нахожу, что и бой не ровный". "Как не ровный?" опять остановившись, спросил он меня. Чтобы скорей разрешить его недоумение и затронуть его самолюбие, я присовокупил: "Не ровный потому, что может быть из тысячи полковников двумя меньше, да еще и каких ничего не значит, а вы двадцати двух лет уже известны", и т. п. Он молчал. Подходя уже к дому, он произнес: "Скверно, гадко; да как же кончить?" "Очень легко, сказал я, вы первый начали смешивать их игру; они вам что-то сказали, а вы им вдвое, и наконец, не они, а вы их вызвали. Следовательно, если они придут не с тем, чтобы становиться к барьеру, а с предложением помириться, то ведь честь ваша не пострадает". Он долго молчал и наконец сказал по-французски: "Это басни: они никогда не согласятся; Алексеев, может быть, он семейный, но Теодор никогда: он обрек себя на натуральную смерть, то все-таки лучше умереть от пули Пушкина или убить его, нежели играть жизнью с кем-нибудь другим". Я не отчаивался в успехе. Закусив, я уложил Пушкина, а сам, не спавши, дождался утра и в осьмом часу поехал к Орлову. Мне сказали, что он только что выехал. Это меня несколько озадачило. Я опасался, чтобы он не попал ко мне без меня: я поспешил к Алексееву. Проезжая мимо своей квартиры, увидел я, что у дверей нет экипажа; который, с радостью, увидел у подъезда Алексеева, а еще более, и так же неожиданно, обрадовался, когда едва я показался в двери, как они оба в один голос объявили, что сейчас собирались ко мне посоветоваться, как бы окончить глупую вчерашнюю историю. "Очень легко, отвечал я им, приезжайте в 10 часов, как условились, ко мне; Пушкин будет, и вы прямо скажете, чтобы он, так как и вы, позабыл вчерашнюю жженку". Они охотно согласились. Но Орлов не доверял, что Пушкин согласится. Возвратясь к себе, я нашел Пушкина вставшим и с свежей головой, обдумавшим вчерашнее столкновение. На сообщенный ему результат моего свидания он взял меня за руку и просил, чтобы я ему сказал откровенно: не пострадает ли его честь, если он согласится оставить дело? Я повторил ему сказанное накануне, что не они, а он их вызвал, и они просят мира: "Так чего же больше хотеть?" Он согласился, но мне все казалось, что он не доверял, в особенности Орлову, чтобы этот отложил такой прекрасный случай подраться; но когда я ему передал, что Федор Федорович не хотел бы делом этим сделать неприятное брату, Пушкин, казалось, успокоился. Видимо, он страдал только потому, что столкновение случилось за бильярдом, при жженке: "А не то славно бы подрался; ей-богу, славно!" Через полчаса приехали Орлов и Алексеев. Все было сделано, как сказано; все трое были очень довольны; но мне кажется, все не в той степени, как был рад я, что не дошло до кровавой развязки: я всегда ненавидел роль секунданта и предпочитал действовать сам. За обедом в этот день у Алексеева Пушкин был очень весел и, возвращаясь, благодарил меня, объявив, что если когда представится такой же случай, то чтобы я не отказал ему в советах и пр. 	Случай этот представился; но здесь мое вмешательство, как видно будет ниже, было уже бесполезно. 	Повод к столкновению Пушкина с Старовым рассказан в главных основаниях правильно. Вальс или мазурка все равно, разве только одно, что тогда могло быть принято в соображение, есть то, что программа последовательных плясок была предварительно определена. В тот вечер я не был в клубе, но слышал от обоих противников и от многих свидетелей, и мне оставалось только жалеть о моем отсутствии, ибо с 1812 году, будучи очень близко знаком с Старовым, я, может быть, и отсоветовал бы ему из пустяков начать такую историю. Он сознавался мне, что и сам не знает, как он все это проделал. 	Но здесь я должен объясниться на сказанное: "...секундантом Пушкина был Н. С. Алексеев, а одним из советников и распорядителей И. П. Липранди, мнением которого поэт дорожил в подобных случаях" [ за сими словами в скобках: "Вспомним опять, что повесть "Выстрел" слышана от Липранди". Не помню этого рассказа и желал бы знать источник ]. 	В семь часов утра я был разбужен Пушкиным, приехавшим с Н. С. Алексеевым. Они рассказали случившееся. Мне досадно было на Старова, что он в свои лета поступил, как прапорщик, но дела отклонить было уже нельзя, и мне оставалось только сказать Пушкину, что "он будет иметь дело с храбрым и хладнокровным человеком, непохожим на того, каким он, по их рассказам, был вчера". Я заметил, что отзыв мой о Старове польстил Пушкину. Напившись чаю, Алексеев просил меня ехать с ними; я долго не соглашался, на том основании, что если я поеду, то Пушкин будет иметь двух свидетелей, а Старов одного: в таком случае должно было бы предупредить его вчера; но потом я рассудил, что бой будет не ровный, на том простом основании, что Пушкин был так молод, неопытен, и хоть в минуты опасности я думал, что он будет хладнокровным, но с его чрезвычайною пылкостью от самой ничтожной причины он очень легко мог выйти из подобного положения. Секундант его, правда, обладал невозмутимым хладнокровием, но в таких случаях был также неопытен, между тем как Старов был в полном смысле обстрелянный, и что меня более всего пугало, то это необразованность его, как светского человека и не знающего значения некоторых слов, а одно такое, будучи произнесено без всякого умысла, было бы достаточно, чтобы произвести взрыв в Пушкине. За всем тем, однако же, я обещал быть, но с условием, что заеду предупредить Старова, чтобы и он взял еще одного свидетеля; но если он не успеет, то, конечно, поверит мне и сам, в чем я не сомневался. Формальность при таких случаях неотменно должна быть выполнена, а так как остается еще полтора часа времени, то я заеду с ответом к Алексееву, мимо которого должно будет ехать в Рышкановку. Мы выехали вместе; Старов, с полчаса передо мной, уехал к подполковнику Дережинскому, но и у него я никого не застал и поспешил к Алексееву. Они, обдумав, признали, что без согласия Старова мне быть на месте неловко, а потому согласились на предложение мое находиться на всякий случай вблизи, и мы отправились, ибо время уже подходило. На вопр
 ос Алексеева об условиях я просил его только одного, чтобы барьер был не менее двенадцати шагов и отнюдь не соглашаться подходить ближе. Старов был вовсе не мастер стрелять, Пушкин, хотя иногда и упражнялся, но, лучше сказать, шалил, а потому оба, конечно, поспешат сойтися, и тогда последствия будут ужасны. Пушкин горел нетерпением; я ему что-то заметил, но он мне отвечал, что неотменно хочет быть на месте первый. Я остановился в одной из ближайших к месту мазанок. Погода была ужасная; метель до того была сильна, что в нескольких шагах нельзя было видеть предмета, и к этому довольно морозно. Войдя в мазанку, я приказал извозчику посматривать на дорогу или, скорее, прислушиваться колес, не поедет ли кто из города, и дать мне знать; я все еще думал встретить Старова, но напрасно. Через час я увидел Алексеева и Пушкина возвращающимися и подумал, что успех остался за ними. Но вот что тут же я узнал от них. Первый барьер был на шестнадцать шагов; Пушкин стрелял первый и дал промах, Старов тоже и просил поспешить зарядить и сдвинуть барьер; Пушкин сказал: "И гораздо лучше, а то холодно". Предложение секундантов прекратить было обоими отвергнуто. Мороз с ветром, как мне говорил Алексеев, затруднял движение пальцев при заряжении. Барьер был определен на двенадцать шагов, и опять два промаха. Оба противника хотели продолжать, сблизив барьер; но секунданты решительно воспротивились, и так как нельзя было помирить их, то поединок отложен до прекращения метели. Дрожки наши, в продолжение разговора, догребли в город, ехали рядом и шагом, ибо иначе было нельзя. Я отправился прямо к Старову. Застав его за завтраком, рассказал ему, где я был. Он упрекнул меня за недоверие к нему и пригласил быть свидетелем, как только погода стихнет. Когда полковой адъютант вышел и мы остались вдвоем, я спросил его, как это пришло ему в голову сделать такое дурачество в его лета и в его положении? Он отвечал, что и сам не знает, как все это сошлось; что он не имел никакого намерения, когда подошел к Пушкину. "Да он, братец, такой задорный", пр
 исовокупил он. "Но согласись, с какой стати было тебе, самому не танцующему, вмешиваться в спор двух юношей, из коих одному хотелось мазурки, другому вальса?" На это он мне сказал, что всему виноват его офицерик, отказавшийся объясниться с Пушкиным. На замечание мое, что если офицер его был виноват, то он имел свою власть взыскать с него и даже выгнать из полка, а прилично ли ему взять на себя роль прапорщика и привязаться к молодому человеку, здесь по воле государя находящемуся и уже всем известному своими дарованиями? "Ну ты бы убил его, ведь все были бы твоими врагами, в особенности когда бы узнали повод к дуэли", и пр. Это несколько подействовало на него, и он начал было соглашаться, что ему не следовало вмешиваться, и заключил тем, что теперь уже делать нечего, надо кончить, и просил меня, если я увижу Алексеева, сказать ему, что не худо поспешить. "Покончить можно в клубной зале", прибавил он. 	Я ничего не говорил Пушкину, опасаясь, что он схватится за мысль стреляться в клубном доме, но буквально передал Алексееву весь разговор, и он обещал повидаться в тот же день с Старовым. Вечером Пушкин был у меня, как ни в чем не бывало, так же весел, такой же спорщик со всеми, как и прежде. В следующий день, рано, я должен был уехать в Тирасполь, и на другой день вечером, возвратясь, узнал миролюбивое окончание дела, и мне казалось тогда видеть будто бы какое-то тайное сожаление Пушкина, что ему не удалось подраться с полковником, известным своею храбростью. Однажды как-то Алексеев сказал ему, что он ведь дрался с ним, то чего же он хочет больше, и хотел было продолжать, но Пушкин, с обычной его резвостью, сел ему на колени и сказал: "Ну, не сердись, не сердись, душа моя", и, вскочив, посмотрел на часы, схватил шапку и ушел. 	Я изложил здесь с некоторою подробностью то, что мне было известно об этом поединке; [ В. П. Горчаков: "Промахи прекратили дуэль, и Пушкин, возвращаясь с поля битвы, заехал к Полторацким и, не застав его дома, оставил записку: 	 Старов... 	 Слава богу здоров. 	Но это столкновение повело к истории с Балшем. Подробности этого находятся в дневнике моем, еще не напечатанном" ] советы же мои и распоряжения ограничивались только тем, что я сказал выше. Сколько я знаю, то главным деятелем в примирении Пушкина с Старовым был Н. С. Алексеев, обладавший, как замечено, невозмутимым хладнокровием, тактом и общим уважением; я не знаю никого, кто бы в то время мог с успехом уладить это трудное дело между такими противниками. 	С того времени по 1831 год, находясь в одной армии и частях войск с Старовым, мы не раз вспоминали об этой встрече, и впоследствии, в пятидесятых годах, в продолжение двух лет, что Старов находился в Петербурге по своим делам, где и умер, мы как-то повели разговор о Пушкине и, кажется, по поводу нечаянно открытой им книги, лежавшей на столе у общего нашего знакомого. Ему было уже под семьдесят лет; тридцать два года после поединка он искренне обвинял себя и говорил, что это одна из двух капитальных глупостей, которые он сделал в жизни своей. 	На стр. 1168-й рассказывается происшествие с Теодором или Тодораки Балшем и женой его Марьей [ В. П. Горчаков: "Замечу мимоходом, что этот Балш не был "помещиком, кишиневским молдаваном". Он был из княжества, но по случаю гетерии не бежавший вместе с другими из Ясс, где он был "ворником", как бы у нас членом Государственного совета" ]. Это случилось скоро после моего выезда 4 февраля 1822 г.; недели через две я получил о том в Херсоне известие, а по возвращении узнал и все подробности от обеих сторон. Происшествие изложено в статье, в главных чертах, верно; но если только признано будет не лишним некоторое пояснение, то оно заключается в следующем: 1-е. Столкновение произошло у того же Крупянского, у которого потом и последовала развязка. 2-е. Марья Балш, жена Тодораки, была дочь Богдана, о чем в другом месте сказано подробно. Она была женщина лет под тридцать, довольно пригожа, чрезвычайно остра и словоохотлива; владела хорошо французским языком, и с претензиями. Пушкин был также не прочь поболтать, и должно сказать, что некоторое время это и можно было только с ней одной. Он мог иногда доходить до речей весьма свободных, что ей очень нравилось, и она в этом случае не оставалась в долгу. Действительно ли Пушкин имел на нее какие виды или нет, сказать трудно; в таких случаях он был переметчив и часто без всяких целей любил болтовню и материализм; но как бы то ни было, Мария принимала это за чистую монету. В это время появилась в салонах некто Альбрехтша; она была годами двумя старше Балш, но красивей, с свободными европейскими манерами; много читала романов, многие проверяла опытом и любезностью своею поставила Балш на второй план; она умела поддерживать салонный разговор с Пушкиным и временно увлекала его. У Балш породилась ревность; она начала делать Пушкину намеки и, получив однажды от него отзыв, что женщина эта (Альбрехтша) историческая и в пылкой страсти, надулась и искала колоть Пушкина. Он стал с ней сдержаннее и вздумал любезничать с ее дочерью. А никой, столь

 же острой на словах, как и мать ее, но любезничал так, как можно было только любезничать с двенадцатилетним ребенком. Оскорбленное самолюбие матери и ревность к Альбрехтше (она приняла любезничанье с ее дочерью-ребенком в смысле, что будто бы Пушкин желал этим показать, что она имеет уже взрослую дочь) вспыхнули: она озлобилась до безграничности. В это-то самое время и последовала описанная сцена "...". 	Не могу также пропустить без замечания и то, что, как мне кажется, с Алексеевым был и Пущин в кабинете Крупянского, когда Пушкин разделался с Балшем (через несколько лет возведенным в гетманы, то есть в главнокомандующие войсками Молдавии). О присутствии тут Пущина говорю не положительно, ибо в то время я был в отсутствии и возвратился через четыре месяца, а потому и не вполне нахожу этого в записках своих. В этом случае В. П. Горчаков может служить лучшим авторитетом, если Н. С. Алексеев, как свидетель, не оставил своих записок. Когда я возвратился, то Пушкин не носил уже пистолета, а вооружался железной палкой в осьмнадцать фунтов весу "...". К числу столкновений Пушкина можно отнести и случай, рассказанный на стр. 1186-й и дополнить его: "какой-то солидный господин", о котором идет речь и неназванный, принадлежит к числу четырех оригиналов, встреченных Пушкиным по приезде в Кишинев. Это был старший член в управлении колониями, статский советник Иван Николаевич Ланов; он был в беспрерывной вражде с Пушкиным, или, правильнее сказать, первый враждовал, а второй отделывался острыми эпиграммами и шутками без всякой желчи и был счастлив, когда смеялись тому. Ланов, бывший адъютантом князя Потемкина, человек не без образования, на старинную руку и с понятиями о разделении лет и чинов. Ему было за 65 лет, среднего роста, плотный, с большим брюхом, лысый, с широким красным лицом, на котором изображалось самодовольствие; вообще он представлял собою довольно смешной экземпляр, налитый вином. Он постоянно обедал у Инзова и потому должен был часто встречаться за тем же столом с Пушкиным. Ланову не нравилось свободное обращение Александра Сергеевича и ответы его Инзову, который всегда с улыбкой возражал. Ланов часто в общем разговоре не удостаивал внимания того, что говорил Пушкин, и происшествие, описанное на 1186-й странице, было именно за столом у Инзова. Ланов назвал Пушкина молокососом, а тот его винососом; это случилось перед самым окончанием стола. Инзов улыбнулся, встав из-за стола, пошел к себе, а Ланов вызыв
 ал Пушкина на поединок. Пушкин только хохотал; видя, что тот настаивает, рассказывая о своих поединках при князе Таврическом, сказал ему: "То было тогда... А теперь:
 	 Твоя торжественная рожа 	 На бабье гузно так похожа, 	 Что просит только киселя".
 	Ланов выходил из себя, тем более что сказанное Пушкиным вызвало более или менее сдерживаемый смех каждого из присутствующих... [ В. П. Горчаков: "Ланов не вызывал Пушкина, и в наказание Ланову Пушкин ограничился только известным тогда стихотворением: 	 Ворчи, шуми, болван болванов, 	 Ты недостоин, друг мой Ланов, 	 Пощечин от руки моей! 	 Твоя торжественная рожа 	 На бабье гузно так похожа, 	 Что просит только киселей". ] Ланов несколько успокоился тогда только, когда Пушкин принял его вызов. Инзов, услышав смех в столовой или уведомленный о происшедшем, возвратился в столовую и скоро помирил их. Ланов, из чинопочитания к Инзову, согласился оставить все без последствий, а Пушкин был очень рад, чтобы не сделаться смешным. Инзов устроил так, что с тех пор Пушкин с Лановым не встречались уже за столом вместе. Это очень согласовалося с желанием Пушкина, и тот день, в который очередь была не его, он летел туда, где было более простора и где он не должен был глотать то, что уже готово сорваться с языка. Часто также он отделывался выдуманным приглашением к Орлову или Бологовскому и уже в тот день неотменно обедал у названного, и, как замечал Пушкин, Инзов всегда догадывался и всегда улыбался, что заставляло и Пушкина делать то же. Здесь следует заметить, что обедать у Инзова вовсе не было обязательно для Пушкина, хотя он и жил в доме его, и некоторые хотели даже думать, что Александр Сергеевич обязан был каждый раз, когда выходил, сказываться или как бы проситься. Этого ничего не было. Но Пушкин очень хорошо понял, что в то время было принято всеми начальниками держать открытый стол не только что для приближенных своих, но и для всех приезжающих того ведомства лиц. Пушкин же жил у Ивана Никитича, был им ласкаем, а потому он почитал приличием уведомлять его, и всегда лично, что он дома не обедает. Так он однажды выразился у меня, когда В. Ф. Раевский, приглашая к себе обедать тут бывших, обратился к Пушкину с шутливым видом, как это часто между ними бывало, присовокупив: "Отпустит ли тебя Инзов?" Не нужно было для сего и объяснения Пушкина, это всем было известно. 	Вот все столкновения Пушкина в Кишиневе с сентября 1820 г. по июль 1823 "...". 	На стр. 1185-й (и на некоторых других) Пушкин изображен превосходно, в особенности как нельзя более верно, что "он был неизмеримо выше и несравненно лучше того, чем казался и чем даже выражал себя в своих произведениях". Здесь я говорю о Пушкине как о человеке, а не как о поэте: в этом последнем случае я не судья; но в первом опытность моя дает мне более права заявить и мое мнение, тем более что мне представлялось много разнообразных случаев, в которых я мог видеть его, как говорится, обнаженным, а потому все, что на этой странице о нем упоминается как о человеке, то это прямая истина. 	К числу некоторых противоречий в его вседневной жизни я присовокуплю еще одну замечательную черту, которую, как казалось, я мог подметить в нем: это неограниченное самолюбие, самоуверенность, но с тою резкою особенностью, что оно не составляло основы его характера, ибо там, где была речь о поэзии, он входил в жаркий спор, не отступая от своего мнения; конечно, об этом предмете в Кишиневе он мог только говорить с А. Ф. Вельтманом и В. Ф. Раевским, а также еще с В. П. Горчаковым и И. С. Алексеевым, но с этими последними мне не случалось его слышать: они были безусловными поклонниками непогрешимости его поэзии [ В. П. Горчаков: "не всегда, что доказывали первые встречи" ], следовательно, и столкновения по этому предмету быть не могло. Другой предмет, в котором Пушкин никогда не уступал, это готовность на все опасности. Тут, по крайней мере в моих глазах, он был неподражаем, как выше было уже замечено. В других же случаях этот яро самопризнающий свой поэтический дар и всегдашнюю готовность стать лицом со смертью смирялся, когда шел разговор о каких-либо науках, в особенности географии и истории, и легким, ловким спором как бы вызывал противника на обогащение себя сведениями; этому не раз был я также свидетелем. В таких беседах, особенно с В. Ф. Раевским, Пушкин хладнокровно переносил иногда довольно резкие выходки со стороны противника и, занятый только мыслью обогатить себя сведениями, продолжал обсуждение предмета. Очень правильно замечено в статье, что "беседы у Орлова и пр. заставили Пушкина пристальней глядеть на самого себя и в то же время вообще направляли его мысли к занятиям умственным". По моему мнению, беседы его, независимо от Орлова, по с Вельтманом, Раевским, Охотниковым и некоторыми другими много тому содействовали; они, так сказать, дали толчок к дальнейшему развитию научно-умственных способностей Пушкина, по предметам серьезных наук. 	Относительно самолюбия Пушкина к своему поэтическому дару, то оно проявлялось во всех случаях пребывания его в Кишиневе и в Одессе: не говоря уже о том, что он сам любил сравнивать себя с Овидием, но он любил, когда кто хвалил его сочинения и прочитывал ему из них стих или два. Вот, по моему мнению, несколько примеров, как бы оправдывающих это мое заключение. "..." 	Около половины 1822 года, возвращаясь из Одессы, я остановился ночевать в Тирасполе у брата, тогда адъютанта при Сабанееве. Раевский был арестован в Кишиневе 5 февраля (на другой день после моего выезда в Херсон, Киев, Петербург, Москву) и отвезен в Тираспольскую крепость. Мне хотелось с ним видеться, тем более что он и сам просил брата моего, что когда я буду проезжать, то чтобы какнибудь доставить ему эту возможность. Брат советовал просить мне позволения у самого Сабанеева, который близко знал меня со Шведской войны, и отказа, может быть, и не было бы; но я, знавши, как Раевский дерзко отделал в лицо Сабанеева, на одном из допросов в следственной комиссии, не хотел отнестись лично, прежде нежели не попытаю сделать это через коменданта у полковника Сергиоти, с которым я был хорошо знаком, а потому тотчас отправился в крепость. Раевский был уже переведен из каземата на гауптвахту, в особенную комнату, с строгим повелением никого к нему не допускать. Тайно сделать этого было нельзя, и комендант предложил мне, что так как разрешалось отпускать Раевского с унтер-офицером гулять по гласису (крепость весьма тесная), то чтобы я сказал, в котором часу завтра поеду, то он через час, когда будет заря, передаст Раевскому, и он выйдет на то место, где дорога идет около самого гласиса. Я назвал час и на другой день застал Раевского (с унтер-офицером, ему преданным) сидящим в назначенном месте. Я вышел из экипажа и провел с ним полчаса, опасаясь оставаться долее. Он дал мне пиесу в стихах, довольно длинную, под заглавием "Певец в темнице", и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему длинное послание, которое впоследствии я и передал Пушкину, когда он был уже и Одессе [ во время отъезда моего в 1851 году за границу Н. С. Алексеев взял у меня и то и другое, а равно и пять писем Пушкина; возвратись, не нашел я его в Петербурге, и он вскоре умер в Москве. Здесь я слышал, что будто бы он кому-то отдал мне возвратить ]. 	Дня через два по моем возвращении в Кишинев Александр Сергеевич зашел ко мне вечером и очень много расспрашивал о Раевском, с видимым участием. Начав читать "Певца в темнице", он заметил, что Раевский упорно хочет брать все из русской истории, что и тут он нашел возможность упоминать о Новгороде и Пскове, о Марфе Посаднице и Вадиме, и вдруг остановился. "Как это хорошо, как это сильно; мысль эта мне нигде не встречалась; она давно вертелась в моей голове; но это не в моем роде, это в роде Тираспольской крепости, а хорошо", и пр. Он продолжал читать, но, видимо, более серьезно. На вопрос мой, что ему так понравилось, он отвечал, чтобы я подождал. Окончив, он сел ближе ко мне и к Таушеву и прочитал следующее:
 	 Как истукан немой народ 	 Под игом дремлет в тайном страхе: 	 Над ним бичей кровавый род 	 И мысль и взор казнит на плахе.
 	Он повторил последнюю строчку... и прибавил, вздохнув: "После таких стихов не скоро же мы увидим этого Спартанца". 	Так Александр Сергеевич иногда и прежде называл Раевского, а этот его Овидиевым племянником. 	Таушев указал Пушкину на одно сладострастное выражение, которое, по его мнению, также оригинально, а именно, сколько помню, следующее:
 	 Встречал ли девы молодой 	 Любовь во взорах сквозь ресницы? 	 В усталом сне ее с тобой 	 Встречал ли первый луч денницы?
 	Пушкин находил, что выражение "в усталом сне" "хорошо, очень хорошо! но стихи не хороши, а притом это не ново", и вдруг начал бороться с Таушевым. Потом, обратясь ко мне, сказал: "А хорошо бы довести Соловкину до такой усталости", схватил Таушева под руку, надел на него фуражку и ушел. На другой день Таушев сказывал мне, что Пушкин ему говорил, что мысль первых стихов едва ли Раевский не первый высказал. "Однако, прибавил он, я что-то видел подобное, не помню только где, а хорошо", и несколько раз повторял помянутый стих; вторую же мысль он приписывал себе, где-то печатно и гораздо лучше высказанную. 	Когда я приехал с Пушкиным в Аккерман прямо к полковнику Непенину и назвал своего сопутника, то, после самого радушного приема Пушкину и между тем как этот последний разговаривал с Кюрто, Непенин спросил меня вполголоса, но так, что Александр Сергеевич мог услышать: "Что, это тот Пушкин, который написал Буянова?" На такой вопрос и при тогдашних условиях, нас окружавших, мне не осталось ничего более отвечать, чтобы скорее прекратить дальнейшие расспросы, что "это тот самый, но он не любит, чтобы ему говорили об этом". Я боялся, что, пожалуй, Андрей Григорьевич за столом заведет о том разговор. После обеда, за который тотчас сели, Пушкин подошел ко мне, как бы оскорбленный вопросом Непенина, и наградил его многими эпитетами. Тут нельзя было много объясняться с ним; но когда мы пришли после ужина в назначенную нам комнату, Пушкин возобновил опять о том же речь, называя Непенина необтесанным, невежей и т. п., присовокупив, что Непенин не сообразил даже и лет его с появлением помянутого рассказа и пр. На вопрос мой, что разве пьеса эта так плоха, что он может за нее краснеть? "Совсем не плоха, отвечал он, она оригинальна и лучшая из всего того, что дядя написал". "Так что же; пускай Непенин и думает, что она ваша". Пушкин показался мне как бы успокоившимся; он сказал только: "Как же, полковник и еще георгиевский кавалер не мог сообразить моих лет с появлением рассказа!" Мы легли, продолжая разговаривать о его знакомце Кюрто, которого он так неожиданно здесь встретил, и он после некоторого молчания возобновил опять разговор о Непенине и присовокупил, что ему говорили и в Петербурге, что лет через пятьдесят никто не поверит, чтобы Василий Львович мог быть автором "Опасного соседа", и стихотворение это припишется ему. Я заметил, что поэтому нечего сердиться и на Непенина, который прежде пятидесяти лет усвоил уже это мнение. Пушкин проговорил несколько мест из стихотворения, и мы заснули. Поутру он встал очень веселым и сердился на Непенина только за то, что он не сообразил его лет. Дорогой как-то зашла речь

 о том, и Александр Сергеевич повторил, что пьеса дяди так хороша и так отделяется от всего того, что он писал, что никто не отнесет к нему сочинение оной и пр. Пушкин охотно, как замечено было выше, входил в спор по всем предметам, но не всегда терпел какие-либо замечания о своих стихах, что свидетельствуется и на стр. 1134-й рассматриваемой статьи. В. П. Горчаков говорит, что когда он заметил Пушкину, что в "Черной шали" сказано: "В глазах потемнело, я весь изнемог", и потом: "Вхожу в отдаленный покой". "Так что ж?
 прервал Пушкин с быстротой молнии, вспыхнув сам, как зарница, это не значит, что я ослеп!" На последующей странице видно то же самодовольствие при объяснении с Орловым. 	Я уже имел случай сказать, что Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он задумывался. Не могу судить о степени его славы и поэзии, но могу утвердительно сказать, что он создан был для поприща военного, и на нем, конечно, он был бы лицом замечательным; но, с другой стороны, едва ли к нему не подходят слова императрицы Екатерины II, сказавшей, что она "в самом младшем чине пала бы в первом же сражении на поле славы" [ было до исправления Бартеневым: "не дожила бы до капитанского чина..." ]. 	Дуэль Киселева с Мордвиновым очень занимала его; в продолжение нескольких и многих дней он ни о чем другом не говорил, выпытывая мнения других: что на чьей сторона более чести, кто оказал более самоотвержения и т. п.? Он предпочитал поступок И. Н. Мордвинова как бригадного командира, вызвавшего начальника главного штаба, фаворита государя. Мнения были разделены. Я был за Киселева; мои доводы были недействительными. Н. С. Алексеев разделял также мое мнение, но Пушкин остался при своем, приписывая Алексееву пристрастие к Киселеву, с домом которого он был близок. Пушкин не переносил, как он говорил, "оскорбительной любезности временщика, для которого нет ничего священного", и пророчил Алексееву разочарование в своем идоле, что действительно этот, в полном смысле достойный человек, через тридцать лет и испытал. В сороковых (и в 1851-м) годах, видевшись почти ежедневно с Алексеевым, когда он после последней поездки своей в Саратовскую губернию, по частному делу Киселева, оконченному самым удовлетворительным образом, не видя поощрения ни по служебным понятиям, ни за оказываемые по частным делам удовлетворения, вынужден был оставить службу при Киселеве и искать другого ведомства, он как-то в разговоре со мной, с горькой улыбкой, припомнил прорицание Пушкина. 	В заключение не лишним считаю сказать, что дуэли особенно занимали Пушкина. "..." 	Стр. 1157-я. Действительно, Пушкин имел особенный дар юмористически изображать физиономии и вообще всю фигуру. В. П. Горчаков, передавая это относительно Крупянской, попеременно переходящей в Пушкина и обратно, должен помнить, что Александр Сергеевич на ломберном столе мелом, а иногда и особо карандашом, изображал сестру Катакази, Тарсису Мадонной и на руках у ней младенцам генерала Шульмана, с оригинальной большой головой, в больших очках, с поднятыми руками, и пр. Пушкин это делал вдруг с поразительно-уморительным сходством [ В. П. Горчаков: "Это действительно так. При этом не лишнее сказать, что в сочинении подобного рисунка Пушкин поступал пророчески; тогда еще никому на мысль не приходило рисовать фигуры с головой обыкновенной величины, а остальные части двойного размера, что впоследствии до нашего времени сделалось обыкновенным. Сказав о рисовании, необходимо заметить, что Пушкин имел очевидную способность к рисованию. У меня еще на памяти мне сделанный им рисунок его собственной личности. Он нарисован карандашом во весь рост, в сюртуке, без шляпы, словом, точно такой, каким изображен в статуэтках, появившихся вскоре после его кончины. Это замечательно" ]. "..." 	В самом начале 1824 года, проезжая в Одессу, как обыкновенно, я заезжал к бендерскому полицеймейстеру, майору А. И. Бароцци, и там ожидал, пока приведут с почты переменных лошадей. В этот раз я застал у него человек пять поселян (все малороссы), по разбирательству какого-то дела. На одного из них Бароцци мне указал, что он помнит Карла XII. На вид Никола Искра имел лет шестьдесят, высокого роста, стан прямой, вообще сухощав, с густыми на голове и на груди (по обычаю, в том крае у малороссов ворот у рубашки не застегивается) волосами, желтовато-седыми, зубы целы. Я знал, что такое открытие будет находкой для графа Воронцова, который за год перед тем (в августе) ездил из Бендер на место, где была Варница, но мы тогда ничего не нашли; не менее того мне, занимавшемуся местной статистикой, поручил он обозреть подробно место, описать его и командировал ко мне чиновника Келлера (сына директора минц-кабинета при Эрмитаже), как хорошего рисовальщика, для снятия всевозможных видов с развалин Варницы и пр. Все это побудило меня порасспросить Искру подробнее, и я удостоверился, что действительно он помнит событие, которое было почти за 115 лет пред тем. И каких лет он мог быть тогда сам? Положительно лет себе Искра определить не мог, но говорил, что он тогда был уже "добрым хлопцем", так что мать его, жившая на хуторе за восемь верст, где и поныне он живет, ежедневно посылала его на тележке в Варницкий лагерь с творогом, молоком, маслом и яйцами и что после того, как татары разорили лагерь шведов, па другой год он женился. Из сего надо было заключить, что Искре было около ста тридцати пяти лет. Он описывал короля (Карла XII), которого видел почти каждый раз и впервые принял его даже и не за офицера, а за слугу, потому что он, выйдя из занимаемого им домика, каждое яйцо брал в руку, взвешивал его и смотрел через оное на солнце. 	Граф Воронцов был очень рад такому открытию и положил недели через две отправиться в Бендеры, приказав мне приехать к тому времени в Одессу и, проезжая через Бендеры, сказать Бароцци, чтоб вызвал к себе Искру, который бы ожидал нашего приезда. Я пробыл в Одессе только несколько часов и поспешил по некоторым делам обратно. 	Через две недели, к назначенному дню, я выехал из Кишинева, захватив с собой все сочинения, специально говорящие о пребывании Карла XII около Бендер в Варнице [ из них в особенности Нордберга, духовника короля, 2 части, в которых было изображение лагеря и пр. п пр., а равно путешествие Де ла Мотрея, 2 части, бывшего в этих местах год спустя, с приложением любопытных рисунков. В одном из этих сочинений я встретил план лагеря на Пруте с названием полков и пр. ]. Оставив все у Бароцци, я поспешил в Одессу. Первые два дня граф не отменял своего намерения, но на третий отложил поездку на неопределенное время, по случаю каких-то особенных дел [ в августе того же года, возвращаясь из поездки по южной части Бессарабии и остановившись на ночлеге у генерала М. И. Понсета, в Леонтьеве, в 20-ти верстах от Бендер, мы вместе с ним осмотрели место бывшей Варницы, и граф выдал 25 червонцев Искре ]. Между тем Пушкин проведал о предначертании графа быть в Бендерах и выпросил позволения сопутствовать ему; но как решено было, что граф отложил поездку, то убедительно просил меня взять его с собой на обратном моем пути; граф отпустил его, и дня через два мы отправились. 	Бендеры занимали Пушкина по многим отношениям, и, конечно, Варница была не на первом плане, хотя он и воображал в окрестностях Бендер найти следы могилы Мазепы, вполне полагаясь на указания Искры, которые бы он мог ему сделать. Во время пребывания Александра Сергеевича в Кишиневе в Бендерах совершилось несколько приключений, которые не могли не сделать сильного впечатления на его пылкие страсти. Здесь егерский капитан Сазонович был оскоплен и, соделавшись ярым последователем этой чудовищной секты, увлек в оную юнкера и несколько солдат (до тридцати!) своей роты. Он был судим и сослан в Соловецкий монастырь [ впоследствии он принес покаяние, и рукопись его высшего интереса, послужила мне к дальнейшим открытиям и пр., когда я был председателем скопческой комиссии с 1843 по 1852 г. ]. Другой капитан, Бороздна, в Бендерах же, в противоположность товарищу своему Сазоновичу, предался содомитству и распространил оное в своей роте. Он также был судим и подвергся наказанию. Происшествие это было поводом к известному четырехстишию, экспромтом сказанному Пушкиным:
 	 Накажи, святой угодник, 	 Капитана Бороздну, 	 Разлюбил он, греховодник, 	 Нашу матушку п...у [ В. П. Горчаков: "Это было в 1822 году составлено и прочитано на квартире Пущина" ].
 	Затем самые Бендеры представляли особую характеристику своих жителей. Независимо от того, что здесь сосредоточивались всевозможные раскольничьи толки нашего исповедания и еврейского, но и фабрикация фальшивой мелкой монеты и в особенности турецких пар, выделываемых просто из старых солдатских манерок; подделка ассигнаций, паспортов и других видов. Чтобы запастись ими, стекались из отдаленных мест. Замечательнее всего было то, что до вступления на наместничество графа Воронцова в Бендерах, кроме солдат, никто не умирал с самого присоединения области, и народонаселение города, или форштата, быстро усиливалось. Бендерское население не иначе было известно, как под названием "бессмертного общества". Александр Сергеевич все это слышал, а в последнее время пребывания его в Бессарабии два происшествия, разъяснившиеся уже тогда, когда он был в Одессе, своею оригинальностью подстрекнули еще более его любопытство. Он с нетерпением желал видеть Бендеры и оттуда съездить в Каушаны, где все грезилось ему, что он найдет какие-либо следы столицы буджацких ханов, не допуская и мысли, чтобы могло все исчезнуть. 	Около четырех часов пополудни мы были уже в Тирасполе и остановились у брата моего. Несмотря на все желание Пушкина тотчас же ехать в Бендеры, до которых оставалось десять верст, я не мог сделать того, ибо, по обыкновению, имел поручение от графа к И. В. Сабанееву. Я приглашал с собой Пушкина, который переменил уже мнение о Сабанееве, как это скажу в другом месте, но он лепился почиститься. Это, однако же, не помогло ему: когда Иван Васильевич спросил меня, где брат? и получил в ответ, что он остался дома с Пушкиным, то тотчас был послан ординарец за ними. Пушкин не раскаивался в этом посещении, был весел, разговорчив даже до болтовни и очень понравился Пулхерии Яковлевне, жене Сабанеева. После ужина, в 11 часов, мы ушли. Простое обращение Сабанеева, его умный разговор сделали впечатление на Пушкина, и когда мы рассказали ему первый брак Сабанеева, то он сделался для него, как выразился, "лицом очень интересным". 	На другой день, в восемь часов утра, взяв с собой брата, мы отправились в Бендеры и через полтора часа были уже у Бароцци. Искра был налицо; для графа была приготовлена квартира у письмоводителя, о котором скажется далее. Пушкин неотменно желал, чтобы мы остановились там 2 ему хотелось видеть и узнать поближе это замечательное лицо. Бароцци не отпускал нас от себя, наконец согласился и сам пошел указать квартиру. Пушкин и брат отправились в нее, а я в крепость к коменданту Збиевскому, к которому также имел я от графа поручение. Хлебосол-старик неотменно хотел, чтобы мы обедали у него; я объяснил ему, что имею поручение тотчас осмотреть кой-какие места, но, несмотря на все мои отговорки, должен был обещать быть "на чашку", как старик называл пунш. Возвратясь, я нашел все готовым, и мы отправились на место бывшей Варницы, взяв с собой второй том Нордберга и Мотрея, где изображен план лагеря, окопов, фасады строений, находившихся в Варницком укреплении, и несколько изображений во весь рост Карла XII. Рассказ Искры о костюме этого короля поразительно был верен с изображением его в книгах. Не менее изумителен был рассказ его о начертании окопов, ворот, ведущих в оные, и некоторые неровности в поле соответствовали местам, где находились бастионы, и т. д.; но не это занимало Пушкина: он добивался от Искры своими расспросами узнать что-либо о Мазепе, а тот не только что не мог указать ему желаемую могилу или место, но и объявил, что такого и имени не слыхал. Пушкин не отставал, толкуя ему, что Мазепа был казачий генерал и православный, а не бусурман, как шведы, все напрасно. Спрашивал, нет ли еще таких же стариков, как он, Искра; нет ли старинных церквей поблизости, и получил в ответ, что старее его нет никого; что церкви еще прежде были "спалены татарами" и т. п. С недовольным духом Пушкин возвратился с нами к полицеймейстеру. За обедом все повеселели, и кофе, по предложению Пушкина, пошли пить к письмоводительше, нашей хозяйке. Около 4-х часов Пушкин сел на перекладную вместе с квартальным, которого ему дал Бар
 оцци, и отправился в Каушаны; ему не терпелось скорей увидеть развалины дворцов и фонтанов. Часа через два мы с братом отправились к Збиевскому и возвратились в 11 часов; Пушкин только что приехал разочарованный, так же как и в надежде открыть могилу Мазепы. Вскоре после полуночи я уехал в Кишинев, а Пушкин с братом моим в Тирасполь, где, переночевав, рано продолжал путь в Одессу. 	Теперь скажу о помянутых двух происшествиях, которые долго подавали Пушкину повод к остротам, иногда довольно резким, что многим из бюрократов, в обществе которых он был, очень не нравилось. Первое из этих происшествий было следующее. Губернатор Катакази, по вступлении графа Воронцова в должность, едва ли не в первый раз обозревал свою область. В Бендерах ему приготовлена была квартира в доме письмоводителя, ловкого малороссиянина или бог знает его породу. Жена его, толстая, предупредительная и словоохотливая русская женщина, лет сорока. Три комнаты, чрезвычайно чистые, по-тамошнему хорошо меблированные, с увешанными по стенам картинами, чисто вымытыми полами, с бездной канареек и других певчих птиц в клетках. Едва Катакази приехал, как явился самовар и пр. и пр. Кроткий, добрый Катакази был как бы очарован гостеприимством. Осмотрев, что ему было нужно, отобедав у Збиевского, вечером он принимал служащих и, оставшись один, пустился в разговоры с словоохотливой хозяйкой, передававшей ему все бендерские новости. Катакази призвал и мужа ее, расспрашивал о делах и получал самые удовлетворительные ответы, которых ему никак не мог дать Бароцци, созданный более для монашеской жизни, нежели для полицейской. Катакази узнал от своего хозяина, что он уже пятнадцать лет письмоводителем, и на вопрос, какого он чина? удивился, что он не более как мещанин. На другой день, уезжая, он спросил у Бароцци, доволен ли он письмоводителем, и, получив самый удовлетворительный ответ, приказал представить его к чину. Представление послано в областное управление, оттуда поступило к Катакази, от Катакази к Воронцову с самым одобрительным отзывом, от графа к министру внутренних дел с прибавкой рекомендации; от министра в герольдию. Герольдия возвратила представление на том основании, что не был приложен формуляр, ибо письмоводитель занимает штатное место и утвержден властью полномочного наместника. Представление пошло по тем же этапам до бендерского полицеймейстера. Формуляр был приложен, и представление двинулось опять в областное

 правление и из оного к Катакази, который, препровождая все это к графу, усилил еще более ходатайство о награждении "этого примерного человека". От графа к министру и опять в герольдию. Надо полагать, что канцелярия герольдии была первым местом, где заглянули в формуляр, в котором значилось, что письмоводитель этот в 1809 году за участие в конокрадстве наказан был двадцатью пятью ударами плетей, в стенах, и оставлен на месте жительства под надзором полиции. Пушкин хотел видеть это лицо, говорить с ним, чтобы потом иногда, кого нужно, покалывать "усердием" к бюрократизму "...". 	Недели через две я должен был опять ехать в Одессу. В Тирасполе узнал, что Пушкин, возвращаясь из Бендер, после тщетной попытки отыскать могилу Мазепы и ханские дворцы с фонтанами в Каушанах, хотел продолжать путь ночью, и только внезапный холодный дождь заставил его отдохнуть, с тем чтобы назавтра выехать со светом; по трехсуточная усталость и умственное напряжение погрузили его в крепкий сон. Когда он проснулся, брат мой был уже у Сабанеева и, возвратясь, нашел Пушкина готовым к отъезду. Но предложение видеться с В. Ф. Раевским, на что Сабанеев, знавший их близкое знакомство, сам выразил согласие, Пушкин решительно отвергнул, объявивши, что в этот день, к известному часу, ему неотменно надо быть в Одессе. По приезде моем в сию последнюю, через полчаса, я был уже с Пушкиным, потому, как замечено мною выше, всегда останавливался в клубном доме Отона, где поселился и Александр Сергеевич. На вопрос мой, почему он не повидался с Раевским, когда ему было предложено самим корпусным командиром, Пушкин, как мне показалось, будто бы несколько был озадачен моим вопросом и стал оправдываться тем, что он спешил, и кончил полным признанием, что в его положении ему нельзя было воспользоваться этим предложением, хотя он был убежден, что оно сделано было Сабанеевым с искренним желанием доставить ему и Раевскому удовольствие, но что немец Вахтен не упустил бы сообщить этого свидания в Тульчин, "а там много усерднейших, которые поспешат сделать то же в Петербург", и пр. Я переменил разговор, видя, что куплеты "Певца в темнице" были главной причиной отказа, и находил, что Пушкин поступил благоразумно: ибо Раевский не воздержался бы от сильных выражений, что, при коменданте или при дежурном, было бы очень неловко, и, как заключил я во время разговора, Александр Сергеевич принимал это в соображение. "Жаль нашего Спартанца", не раз вздыхая говорил он. 	В этот день мне случилось в первый раз обедать с Пушкиным у графа. Он сидел довольно далеко от меня и через стол часто переговаривался с Ольгой Станиславовной Нарышкиной (урожденной графинею Потоцкой, сестрой С. С. Киселевой); но разговор почему-то вовсе не одушевлялся. Графиня Воронцова и Башмакова (Варвара Аркадьевна, урожденная княжна Суворова) иногда вмешивались в разговор двумя-тремя словами. Пушкин был чрезвычайно сдержан и в мрачном настроении духа. Вставши из-за стола, мы с ним столкнулись, когда он отыскивал, между многими, свою шляпу, и на вопрос мой куда? "Отдохнуть! отвечал он мне, присовокупив: Это не обеды Бологовского, Орлова и даже..." не окончил, вышел, сказав, что когда я приеду, то дал бы знать. В эту ночь я должен был возвратиться в Кишинев, чтобы через несколько дней опять приехать в Одессу. Получив от графа еще кой-какие поручения, я объездил некоторых лиц, что было необходимо по службе; в восемь часов возвратился домой и, проходя мимо номера Пушкина, зашел к нему. Я застал его в самом веселом расположении духа, без сюртука, сидящим на коленях у мавра Али. Этот мавр, родом из Туниса, был капитаном, то есть шкипером коммерческого или своего судна, человек очень веселого характера, лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, с лицом загорелым и несколько рябоватым, но очень приятной физиономии. Али очень полюбил Пушкина, который не иначе называл его, как корсаром. Али говорил несколько пофранцузски и очень хорошо по-итальянски. Мой приход не переменил их положения; Пушкин мне рекомендовал его, присовокупив, что "у меня лежит к нему душа: кто знает, может быть, мой дед с его предком были близкой родней". И вслед за сим начал его щекотать, чего мавр не выносил, а это забавляло Пушкина. Я пригласил его к себе пить чай, сказав, что, по обыкновению, оба Сафоновы, Лекс и еще коекто обещали проводить меня. Пушкин принял это с большим удовольствием, присовокупив, что это напомнит ему Кишинев, и вызвался привести с собой Али; я очень был рад, ибо любил этого рода людей. Лекс уже зна
 л Али, бывавшего в канцелярии гр. Воронцова по какому-то делу. Господствующий разговор был о Кишиневе, где переменялось все; Александр Сергеевич находил, что положение его во всех отношениях было гораздо выносимее там, нежели в Одессе, и несколько раз принимался щекотать Али, говоря, что он составляет здесь для него единственное наслаждение. После веселого ужина я отправился, дав всем слово приехать к приближающейся масленице. 	Дней через десять, в десять часов утра, я приехал опять в Одессу, вместе с Н. С. Алексеевым, и тотчас послал дать знать Пушкину. Человек возвратился с известием, что он еще спит, что пришел домой в пять часов утра из маскарада. Отправившись к графу и к некоторым еще другим лицам, я узнал, что маскарад был у графа. В час мы нашли Пушкина еще в кровати, с поджатыми, по обыкновению, ногами и что-то пишущим. Он был очень не в духе от бывшего маскарада; рассказал некоторые эпизоды и в особенности был раздражен на (тогда коллежского асессора) барона Брунова (ныне нашего посла в Лондоне) и на улыбку довольствия графа. Так как первым условием маскарада было костюмироваться (Пушкин был в домино с маской), то Брунов костюмировался валетом червей и сплошь обшил себя червонными валетами. Подойдя к графу и к графине и подавая какие-то стихи на французском языке, он сказал что-то вроде, что: "Le valet de coeur fait hommageau roi des coeurs" [ валет червей преподносит в дар королю сердец ]. Пушкин не переваривал этих слов. "Милорд (так иногда он называл графа) и чета его приняли это с большим удовольствием", и вдруг расхохотался и, обняв Алексеева, продолжал: "А вот кто потешил меня так это Иван Васильевич" (Сабанеев), и рассказал нам, что граф и графиня неотступно просили Сабанеева тоже быть в каком-либо костюме. Как ни отговаривался Иван Васильевич и ни ссылался на свою фигуру, но должен был наконец обещать и сдержал свое слово "как подобает русскому", прибавил Пушкин. Генерал Сабанеев надел фрак, в котором фигура его, вообще взятая, не могла не быть смешной. Это было еще ничего, но он на шею и на фрак нацепил все имевшиеся у него иностранные ордена (а их было много, ибо, будучи начальником главного штаба главной армии в 1813 и 1814 годах, он получил оные от всех союзников и по нескольку) и ни одного русского. Пушкин был в восторге, что Сабанеев употребил иностранные ордена как маскарадный костюм. Восторг этот разделяли, однако же, не все, а иностранные консулы думали даже видеть в этом недобр
 ожелательное намерение и как бы желание оскорбить значение их орденов в глазах русских [ надо полагать, что это так и было передано в Петербург, ибо Иван Васильевич получил от князя П. М. Волконского сообщение, что государю такое костюмирование не было приятно ]. 	В эту мою поездку в Одессу, где пробыл я неделю, я начал замечать, но безотчетно, что Пушкин был недоволен своим пребыванием относительно общества, в котором он, как говорятся, более или менее вращался. Находясь в Одессе, я не проникал в эти причины, хотя очень часто с ним и еще с двумя-тремя делали экскурсии, где, как говорится, все распоясывались. Я замечал какой-то abandon [ отчужденность ] в Пушкине, но не искал проникать в его задушевное и оставлял, так сказать, без особенного внимания. В дороге, в обратный путь в Кишинев, мы разговорились с Алексеевым и начали находить в Пушкине большую перемену, даже в суждениях. По некоторым вырывавшимся у него словам Алексеев, бывший к нему ближе и интимнее, нежели я, думал видеть в нем как будто бы какое-то ожесточение. 	В Одессе было общество, которое могло занимать Пушкина во всех отношениях. Не говоря о высших кругах, как, например, в домах гр. Воронцова, Л. А. Нарышкина, Башмакова, кишиневского его знакомца П. С. Пущина (женившегося в Одессе на дочери полковника Бриммера, сестре жены графа Ланжерона) и некоторых других. Но я понимал, по крайней мере, по собственному образу мыслей, что такой круг не мог удовлетворять Пушкина; ему, по природе его, нужно было разнообразие с разительными противоположностями, как встречал он их в продолжение почти трехлетнего пребывания своего в Кишиневе. Он отвык и, как говорил, никогда и не любил аристократических, семейных, этикетных обществ, существовавших в вышеназванных домах, а от них перешедших в салоны и к некоторым более значительным негоциантам. Но вместе с тем мне казалось странным, что он не то чтобы избегал безусловно, но и не искал быть в кругу лиц, шедших тем же литературным путем, как и он. Из них сослуживцами ему были А. И. Левшин и В. И. Туманский; первого находил он слишком серьезным прозаиком, с другим он был ближе, но не так и не в тех отношениях, в каких он был в Кишиневе с В. Ф. Раевским и В. П. Горчаковым. Во время пребывания Пушкина в Одессе в почтамте служил молодой человек, очень образованный, кажется, Подолинский, коего мелкие стихотворения печатались в журналах. Пушкин встречался с ним, но не знаю, какого он был мнения о его таланте; знаю только, что не искал с ним сблизиться. Он без видимой охоты посещал и литературные вечера Варвары Дмитриевны Казначеевой, урожденной княжны Волконской, очень умной, любезной и начитанной женщины, страстной любительницы литературы. Радушное гостеприимство мужа ее, Александра Ивановича, тогда правителя канцелярии графа Воронцова, не привязывало Пушкина. Тут он встречал также жену капитана над одесским портом, госпожу Зонтаг, родственницу Жуковского. По приглашению ее бывать и у ней, он ограничивался редкими визитами. Помню очень хорошо, как Пушкин издевался над Туманским за чтение в этом собрании Фауста и пр. Приезды А. Н. Раевск
 ого развлекали Пушкина, как будто оживляли его, точно так же, как когда встречался он с кем-либо из кишиневских. Тогда расспросам не было конца; обед, ужин, завтрак с старыми знакомцами оживляли его, и действительно, повторяю, что, сравнительно с Одессой, Кишинев как нельзя более соответствовал характеру Пушкина. В Одессе, независимо от встреч с знакомыми бессарабцами, театр иногда служил развлечением. Из всех домов, посещаемых Пушкиным в Одессе, особенно любил он обедать у негоцианта Сикара, некогда французского консула, одного из старейших жителей Одессы [ с Сикаром Пушкин познакомился, или, лучше сказать, только раза два виделся, в Кишиневе, в 1821 г., когда первый приезжал покупать в Бессарабии имение. Сикар особенно полюбил Александра Сергеевича. Этот почтенный негоциант погиб безвестно; по заключении Адрианопольского мира он сел на корабль и отправился в Константинополь. Корабль погиб, где и как не узнано; младший брат его остался в Одессе ] и автора брошюры на французском языке о торговле в Одессе. Пять-шесть обедов в год, им даваемых, не иначе как званых и немноголюдных (не более как двадцати четырех человек, без женщин) действительно были замечательны отсутствием всякого этикета, при высшей сервировке стола. Пушкин был всегда приглашаем, и здесь я его находил, как говорится, совершенно в своей тарелке, дающим иногда волю болтовне, которая любезно принималась собеседниками. Так, однажды кто-то за столом рассказывал подробности бывшей охоты, и в одном случае был упомянут некто Том, относительно встречи с волком, от которого он отделался проявлением присутствия духа. Пушкин, которого всякий подобный случай особенно занимал, спросил: "который Том 1-й, 2-й или 3-й?" Один из присутствовавших, почтенной наружности пожилой человек, очень любезно ответил: "Это был 3-й Том". Ответ этот вызвал общий смех, к которому присоединился и Пушкин. Том был австрийский консул в Одессе и старожил города, человек, уважаемый всеми и гостеприимный. У него было два сына, почти одинаковых лет с Пушкиным, с

 которыми он иногда встречался у Отона, в театральном фойе, и в общем разговоре обменивался словами; но отца их он никогда не видел до вышеприведенного ответа. Узнав после стола об имени отвечавшего, Пушкин подошел к нему с извинением, и впоследствии он не раз был приглашаем стариком на дачу, кажется, около Дольника. 	До отъезда Пушкина я был еще раза три в Одессе и каждый раз находил его более и более недовольным; та веселость, которая одушевляла его в Кишиневе, проявлялась только тогда, когда он находился с мавром Али. Мрачное настроение духа Александра Сергеевича породило много эпиграмм, из которых едва ли не большая часть была им только сказана, но попала на бумагу и сделалась известной. Эпиграммы эти касались многих и из канцелярии графа, так, например, про начальника отделения Артемьева особенно отличалась от других своими убийственными, но верными выражениями. Стихи его на некоторых дам, бывших на бале у графа, своим содержанием раздражили всех [ все дамы описаны в том же роде, как, например: Мадам Ризнич с римским носом,|| С русской ж"..." Рено и т. д. Ризнич один из первых негоциантов, особенно ласкаемый графом, но смерти здесь упоминаемой жены своей скоро женился на дочери Швейковского из Киева (на другой сестре впоследствии женился граф Потоцкий, тульчинский, и она-то была причиной его погибели). Старик Рено, во втором браке с молодой француженкой, очень дородной, о которой Пушкин и говорит. Сын Рено, Осип, в штате графа, был тогда директором театра. Все это было близко и к графу и к графине, которая также не была пощажена ]. Начались сплетни, интриги, которые еще более раздражали Пушкина. Говорили, что будто бы граф, через кого-то, изъявил Пушкину свое неудовольствие и что это было поводом известных стихов к портрету [ я не мог отыскать их у себя: вероятно, кому-нибудь были отданы и не возвращены. Полагаю, что они есть у В. П. Горчакова. Сколько помню, в них находились следующие выражения: "Полу-милорд, полу-герой, полу-купец, полу-подлец, и есть надежда, что будет полным наконец". Кажется, было еще что-то, не помню, как все это было расположено, но помню положительно, что начиналось: "полу-милорд" и оканчивалось "и будет полным наконец". Пушкин заверял меня, что стихи эти написаны не были, но как-то раза два или три им были повторены и так попали на бумагу. 	В. П. Горчаков: "Не самолюбие, которое нельзя же смешивать с чувством собственного достоинства, с первого дня представления Пушкина гр. Воронцову уже поселило в Пушкине нерасположение к графу, а далее совокупность различных выходок графа, наведенного другими врагами Пушкина, зажгли эту яркую надпись к портрету подробности этих отношений есть в дневнике моем" ]. 	Услужливость некоторых тотчас же распространила их. Не нужно было искать, к чьему портрету они метили. Граф не показал вида какого-либо негодования: попрежнему приглашал Пушкина к обеду, по-прежнему обменивался с ним несколькими словами. 	Но не то Александр Сергеевич думал видеть в графине, заметно сделавшейся холоднее, и, конечно, Пушкин опять-таки имел неосторожность при недоброжелательных ему лицах сказать, что холодность эта происходит "не за подпись к портрету, а за стихи на бал" и пр. 	Чрез несколько времени получены были из разных мест известия о появлении саранчи, выходившей уже из зимних квартир своих, на иных местах еще ползающей, на других перешедшей в период скачки. Несмотря па меры, принятые местными губернаторами, граф послал и от себя несколько военных и гражданских чиновников (от полковника до губернского секретаря); в числе их был назначен и Пушкин, положительно с целью, чтобы, по окончании командировки, иметь повод сделать о нем представление к какой-либо награде. Но Пушкин, с настроением своего духа, принял это за оскорбление, за месть и т. д. Нашлись люди, которые, вместо успокоения его раздражительности, старались еще более усилить оную, или молчанием, когда он кричал во всеуслышанье, или даже подтакиванием, и последствием этого было известное письмо его па французском языке к графу, в сильных и можно сказать неуместных выражениях. Я вполне убежден, что если бы в это время был Н. С. Алексеев, и даже я, то Пушкин не поступил бы так, как он это сделал; он не был чужд гласу благоразумия. Граф сделал сношение с Петербургом, в самых легких выражениях, и Пушкину назначено пребывание в имении в Псковской губернии. Я смотрю, с своей точки зрения, на этот отъезд Пушкина как на событие, самое счастливое в его жизни: ибо, вслед за его выездом, поселился в Одессе князь С. Г. Волконский, женившийся на Раевской; приехали оба графа Булгари, Поджио и другие; из Петербурга из гвардейского генерального штаба шт.- к. Корнилович делегатом Северного общества; из армии являлись: генерал-интендант Юшневский, полковники Пестель, Абрамов, Бурцов и пр. и пр. Все это помещало князя Волковского (как это видно из Донесения следственной комиссии), и Пушкин, с мрачно-ожесточенным духом, легко мог быть свидетелем бредней, обуревающиx наших строителей государства, и невинно сделаться жертвой, как я заметил это в другом уже месте. 	Пушкин до упомянутого выше провозглашения неловкого "здоровья" предпочитал обедывать у Дмитрия Николаевича Бологовского [ и после этого "здоровья" он, хотя и реже, но продолжал бывать, но уж с обеих сторон была видимая сдержанность ], который охотно соединял у себя попеременно все оттенки кишиневского общества. Здесь разговор был самый игривый, ум и опытность самого хозяина придавали еще более интереса. В числе лиц, иногда приглашавшихся к генералу, были два брата Дино и Янко, то есть Дмитрий и Иван Яковлевич Руссо, которых Пушкин встречал у Крупянского, у Земфираки, или Стамо, и редко у меня, в особенности Дмитрия, более жившего в поместье. Эти два оригинальные лица попали в мой дневник, а потому я сокращенно выберу из него только то, что может касаться Пушкина. 	Оба брата, довольно с хорошим состоянием, были совершенно противоположных свойств по образованию и наружности, не менее того в высшей степени оригиналы каждый в своем роде. Старший, Дмитрий Яковлевич (женатый), постоянно жил в деревне и зимой только являлся в Кишинев; носил вначале молдавское платье и, переодевшись в европейское, не оставлял некоторых принадлежностей первого. Знал один свой природный язык, худо по-гречески, а еще хуже по-русски, а в обращении был медведем. В 1818 году государь посетил Бессарабию; в одном из цынутов (уездов) Дмитрий Руссо был исправником. С ночлега, где государь останавливался на ночь, кухня была отправлена вперед, в место, назначенное для обеда. Так как пункт этот находился в цынуте Дмитрия Руссо, то наместник А. Н. Бахметев, сопровождавший государя, приказал исправнику ехать туда, чтобы облегчить доставку необходимого. Руссо прискакал и нашел, что все уже в деле, но, с ужасом заметив, что дрова употреблены обыкновенные, пришел в отчаянье и, рассвирепев на находившегося тут заседателя, перебил каларашей и тотчас послал людей за несколько сажен, к речке, где приготовлен был дубовый лес, уже обделанный в разные формы для строящейся мельницы; немедленно перекололи колеса, клинья и т. п. Сам исправник, подавая пример каларашам, вытаскивал из печей горящие дрова и замещал их принесенными, повторяя, что "как можно было допустить употреблять для императора дрова, которые употребляет каждый царап (мужик)", и вменял подвиг свой в большую себе честь. Он получил потом чин коллежского асессора [ В. П. Горчаков: "Полно, не на кизяке ли готовили, тогда подобная заботливость стоит награды, ибо иначе бы, пожалуй, новый властелин остался бы без обеда..." ]. Помню очень хорошо, что Пушкин, вполне сознавая неловкость Руссо, вместе с тем соглашался, что вновь завоеванные народы должны благоговеть каждый по своему разуму перед царем, и пр. 	Младший брат Дмитрия, Янко Руссо (Иван Яковлевич), провел пятнадцать лет за границей, преимущественно в Париже, очень хорошо говорил по-французски и одинаково, как и брат его, был прост в своем роде. Бессарабцы смотрели на него как на чудо, по степени образованности, и гордились им. В то время Париж не был еще так знаком молдаванам, как это ныне. "..." Иван Яковлевич Руссо был лет тридцати, довольно тучен, с широким лицом, изображавшим тупость и самодовольство; одевался не щегольски, но очень опрятно, всегда с тростью, под предлогом раны в ноге, будто бы полученной им на поединке во Франции. Говор его был тих, с расстановкой; он вытвердил несколько имен французских авторов и ими бросал пыль в глаза соотечественников своих, не понимающих по-французски. Любезничал с женщинами и искал всегда серьезных разговоров: не был застольным товарищем; в карты не играл и, кроме воды, ничего не пил. 	Пушкин чувствовал к нему антипатию, которую скрывать не мог, и полагаю, что к этой ненависти много содействовало и то, что Руссо не был обычного направления тогдашней кишиневской молодежи, увивавшейся за Пушкиным [ В. П. Горчаков: "Да Пушкин не любил заискивания, и в этом отношении у него были чувства самые тонкие" ]. Александр Сергеевич встречался с ним у Крупянского, у Стамо, или у Земфираки, редко у меня и иногда у Бологовского, который, как замечено выше, забавлялся, созывая к себе поочередно обедать по нескольку оригиналов. Александр Сергеевич не мог переносить равнодушно присутствия Янки Руссо; самодовольствие этого последнего вызывало первого из себя. Однажды у Бологовского приглашена была обедать другая серия, в составе которой находился местный поэт Стамати (о нем скажу после). Без намерения или с намерением шутить Бологовский за столом начал расточать похвалы Янке Руссо, что очень нравилось Стамати и его двум-трем тут бывшим соотечественникам, но чего не выносил Пушкин, хотя и был убежден, что Дмитрий Николаевич шутит и как будто вызывает его сказать свое мнение; но Пушкин вертелся от нетерпения на стуле; видно было, что накипь у него усиливалась. Раз Бологовский, обратясь к Стамати, сказал ему, что он с большим удовольствием прочитал рукопись Янки Руссо о впечатлении, сделанном на него в первое время приезда в Париж, и о сравнении с венским обществом, и что тут Бологовский нашел очень много глубокой философии и пр. Бологовский, видимо, смеялся над этой рукописью, навязываемою нам всем; по Стамати принял это за чистую монету и с некоторою гордостью самодовольно отвечал: "C'est notre JeanJacques Rousseau". 	Здесь Пушкин не в силах был более удерживать себя; вскочил со стула и отвечал уже по-русски: "Это правда, что он Иван, что он Яковлевич, что он Руссо, но не Жан-Жак, а просто рыжий дурак!" (roux sot): он действительно несколько рыжеват. Эта выходка заставила всех смеяться, что разделял, и, кажется, искренне, и сам Стамати, который почитал себя классиком и возродителем молдавской поэзии. 	Стамати, как замечено выше, был в числе других иногда приглашаем к обеду Д. Н. Бологовским. Он и младший брат его служили в Верховном совете. В приезд свой в Бессарабию П. П. Свиньин, не знаю (ибо было за два года до меня), по рекомендации или по случаю назначения ему квартиры у Стамати, сблизился с старшим братом (отец и мать были уже умершими) и выхлопотал у А. Н. Бахметева разрешение сопутствовать ему (Свиньину) в путешествии по Бессарабии, плодом которого, между прочим, было определение ссылки Овидия в Аккерман. Говорили, что будто бы Свиньин уверил Стамати, что он литератор, и поощрил его на этот путь. В маленьком садике, сзади дома Стамати, поставлена в память Павла Петровича колонка, на которой красовался гипсовый бюст Анакреона и надпись: "В память П. П. Свиньину". 	Стамати пустился писать с такой смелостью, что начал переводить на молдавский язык трагедии Вольтера и Расина. Пушкин встречал его в разных домах, и, несмотря на все усилия Стамати сблизиться с нашим поэтом, этот был равнодушен к вызовам первого прослушать перевод "Федры", чтобы оценить гармонию молдавского языка. Пушкин постоянно отклонялся, довольствуясь уже тем, что слышал некоторые отрывки, повторенные в каком-то обществе и заставившие Пушкина помирать со смеху [ однажды, когда мы проходили мимо дома Стамати, этот сидел на крыльце; поклонившись, мы обменялись несколькими словами, не останавливаясь; но спутник мой пожелал, чтобы я завел его посмотреть Анакреона, поставленного в честь Свиньину. Я остановился и отнесся с какою-то речью к Стамати, он поспешил пригласить нас. Мы сели на крыльце же, прохлаждаясь тотчас поданной дульчецей. Чтобы скорей окончить посещение, я просил Стамати показать Пушкину свой садик с обелиском, что тотчас и было исполнено. Хозяин был в восхищении от посещения его Пушкиным и пригласил нас на другой день обедать, но спутник мой под вымышленным предлогом отложил это до другого раза. На вопрос мой, когда мы от него вышли, почему он отказался, тем более что Стамати хорошо угощает, Пушкин отвечал: "Что же толку в том: после обеда он непременно бы перевернул всю внутренность мою своею "Федрой"; он во что бы то ни стало хочет мне прочитать ее от доски до доски, а я не выдержал бы, чтобы не расхохотаться, что было бы невежливо у него в доме. Да и сестра его уж какая микстура!" 	Действительно, она была очень невзрачна и с претензиями на ум и любезность. Пушкин часто встречал ее у Крупянской, с которой она была в дружбе ]. 	Д. Н. Бологовский, при высшем своем образовании, был не чужд иногда потешиться кой-какими сценами вроде того, как это было с Дино Руссо; так и здесь ему хотелось свести Пушкина с Стамати. После обеда он пригласил бессарабского поэта прочитать свою пиесу, прибавив, что, не зная молдаванского языка, он желает слышать гармонию стихов и что Пушкин по принадлежности будет судьей. Чтение при общем молчании началось; но так как длинно было бы читать всю трагедию, Пушкин предложил избрать какое-либо место, по которому можно будет судить о языке и всей пиесе, и очень серьезно назвал это место Стамати. Пушкин сел против Дмитрия Николаевича, и глаза их устремились друг на друга с более или менее сдержанною улыбкой. Но когда дошло до места, которого Пушкин переварить никак не мог, то он разразился смехом, за ним другие, а там и Бологовский, хотя и сдержаннее других; и как бы относя смех свой не к произнесенным словам читавшего, а более к Пушкину, спрашивая его, что он тут находит смешного? Смеялся и сам Стамати. "Помилуйте, ваше превосходительство, может быть, это очень хорошо, очень грамотно, очень верно передано, но какая же гармония в чифаче Ипполит? и в ответ: бояру! Саракуаль Мурит?" Все, вместе с молдавским поэтом, смеялись, но Бологовский поддерживал, что особенно неприятного для слуха он ничего не находит. Это одушевило Стамати, начавшего произносить из перевода еще кой-какие места. Но Пушкин и слышать не хотел о гармонии языка и, обратясь к Стамати, сказал ему, что он очень хорошо делает, занимаясь литературой и, в особенности, не придерживаясь, как это делают теперь запрутские, вводя латинские и французские слова и вытесняя из языка славянские и пр.; но чтобы о гармонии для европейского уха не было бы и речи; это все равно, если бы уверяли, что цыганские хоры лучше хороших европейских оркестров. Пушкин, видимо, разжигался; казалось, что он уже не мог видеть, что Бологовский, как хозяин и как охотник до подобных потех, не мог прямо разделять его мнение. Пушкин не понимал, что уклончивым отзывом Дмитрий Николае
 вич вызывал на арену самого Стамати, и начал приводить разные молдаванские слова, которые для нашего слуха действительно одни как-то дики, другие смешны, и, наконец, присовокупил: "Да вот как, ваше превосходительство, если бы вам пришлось отвечать кому-либо на письмо из России, в котором вас спрашивают о вашем адресе, как поживаете, дорого или дешево жить, какие деньги ходят здесь и пр., то вам пришлось бы отвечать, что живете вы в Читате-ди-жос, возле Бессерики Бонавестины; в кассе исправника Еманди; что кила пшеницы стоит здесь 1 махмудье" и т. п., то есть в Нижнем городе, возле церкви Благовещения, в доме исправника Еманди; кила (весовая мера) продается за махмудье (золотая монета в общем обращении тогда 25 левов) и т. п. "Хорошо примут эту гармонию у нас в России!.." Затем следовали еще несколько примеров, при общем смехе, в котором принимал немалое участие и сам Стамати, свертывая свою рукопись. Когда бессарабский поэт ушел, Бологовский взял под руку Пушкина и, ведя его в кабинет, сказал ему по-французски, чтобы он написал все то, что он сказал, потому что именно он получил письмо такого содержания из Петербурга от сослуживца своего Обрезкова и хочет удовлетворить его. Пушкин написал. Посмеявшись еще, разошлись. Этот эпизод, не знаю почему, попал ко мне в дневник, и здесь я рассказал его потому более, что из числа аристократических домов Кишинева Пушкин нигде не был развязнее, как в обществе Бологовского. Только после вышеупомянутого "здоровья" замечалась какая-то сдержанность, преимущественно в Пушкине, который не раз раскаивался в наивности своей, по его словам, "связывающей теперь ему язык". 	На последних страницах статьи "Пушкин в Южной России", где идет речь об определении времени и места, откуда Пушкин писал письма, рассказ мне кажется неясным. 	В конце апреля 1823 года, когда не было еще слуха о назначении графа Воронцова, Пушкин получил позволение от Инзова побывать в Одессе и пробыть, "может быть", как говорил "с месяц". В это время последовало назначение графа; начали приезжать из Петербурга вновь назначенные к нему лица, наконец и он сам. Пушкин возвратился в Кишинев, куда недели через две, на несколько дней, приехал и граф, но тогда не было еще слышно о перечислении Пушкина в его штат, что последовало гораздо после, и я говорил уже, что Пушкин окончательно оставил Кишинев и переехал в Одессу в первые дни июля (прежде 4-го числа) 1823 года "..."
 Ф. Н. ЛУГИНИН ИЗ "ДНЕВНИКА"

	1822 	17 мая, середа... Ввечеру был в саду, где ходит несколько офицеров, молдаваны в высоких круглых шапках (самые богатые и знатные); другие не так высоких шапках, но все вроде поповских ряс, полукафтанов разного цвета, снизу коих есть еще узкий кафтан, юбка и панталоны. Дамы одеваются по-европейски; здесь много греков, сербов, арнаутов, коих одеяние очень красиво. Турков очень "?" мало, есть сербы. Экипажей в городе видно очень много, все коляски и кареты. Город велик, но выстроен нехорошо. Улицы тесны, переулков тьма, домов каменных очень мало, деревянных также, все мазанки по причине недостатку леса. Домы очень малы и тесны. Кишинев расположен в долине по реке Бык. 	Сегодня был я в саду с Метлеркампфом и познакомился там с Пушкиным, который написал оду... 	21 мая воскресенье... Сегодня приехали в Кишинев двое наших, Вельтман и Горчаков, с которыми я познакомился. Весь день был я скучен. 	26 мая пятница... Воротившись домой, было уже темно, и я, раздевшись, долго читал роман Атала и Шактас, который взял я у Стамати, бывши нынче после обеда у них. 	2 июня пятница ... Вечером зашел ко мне Горчаков. Сидели, разговаривали и между прочим читали комедию "Не любо, не слушай, а лгать не мешай"... 	4 июня, воскресенье. Наконец собрался и я сходить к обедне и был в здешней Митрополии, где бывает довольно много. Видел там Пушкина... 	5 июня, понедельник... Оставшись свободен, пошел я к Метлеркампфу, от коего узнал, что полковник очень сердит на меня и, по крайней мере, столько же, как на Полторацких, и что теперь буду ходить я в чертежную; у Метлеркампфа был Ралли. Разговор начался мундирами, потом судили об дуэлях и, наконец, об войне, где, по словам капитана, главное иметь должно храбрость, но что она без силы! Посидев с час, капитан пошел в сад, а я с Ралли отправился к Стамати. Сестры и меньшего брата не было дома, и я провел часа два, разговаривая со стариками и еще какою-то дамою-старухою. 	Бессарабия и Молдавия ужасно плодородны жители свободны, отчего здесь пропасть русских, бежавших от господ. Господа имеют здесь только землю, мужики живут на условии работать несколько времени 25 и 30 дней на господина. В Молдавии главный город Яссы, в Валахии Бухарест. Господа носят здесь огромные шапки двух фасонов. Но борода означает здесь чин, штаб-офицеры носят легкие шубы, меху что на царских мантиях, шлафороки с широкими рукавами, внизу коих есть это платье. Экипажей хотя здесь много, но особенного вкуса и рода от московских. Кучера одеваются по-гусарски и ездят более парами. Народ вообще бород не носит; булгары носят все красные ермолки, панталоны широкие, связанные внизу так, что заменяют чулок: носят усы. Посидев часу до 1-го у Стамати, пошел я домой, взяв у них книги Коцебу, Анахарзиса и Овидия "L'art d' aimer" [ "Искусство любви" ]. 	11 июня, воскресенье, в Кишиневе. Ныне был я опять у обедни в Митрополии, хотя и застал уже на конце. Там был также полковник наш и я был в мундире. От обедни зашел я к Метлеркампфу и предложил отдать визит Ралли и Литке, которые вчера у меня были. Пошли, и я познакомился с этим домом. Старик Ралли Симфераки старый молдаванский бояр. Дочернего, одна за г-м Стамо, другая, Мария, еще не замужем, и трое больших сыновей. Я пробыл у них до обеда, но как впервой неловко было остаться обедать, то я и ушел. Познакомился также с одним офицером Герасимовским. У Ралли были Пушкин и Катаржи, капитан лейб-драгунский. Пришед от них, писал журнал и часов в 6 был в саду где нынче было очень довольно и музыка была. Из знакомых мне были Стамати два и сестра их, все Симфераки, Пушкин и Катаржи. 	Р. S. Бессарабия, Крым и вся Валахия и Греция принадлежали римлянам. Бессарабия служила ссылкою Рима. Сюда был сослан Овид, и вообще это была колония римлян, которые смешались с природными жителями: молдаванами, валахами, сербами, татарами, что можно заметить из языка молдаванского, который очень похож на итальянский. Римляне для удержания татар построили при императоре Трояне Трояновский вал. Сверх того, замечается, еще видна граница из огромных камней, прикрытых укреплениями... После того Молдавия и Бессарабия составляли одно княжество, также и Валахия. Они имели беспрестанно войны с татарами, турками, от чего народ и получил вольность. Татары отняли Буджак. Молдавия приняла покровительство турок. Наконец в 12-м году часть Молдавии присоединяется к России, и теперь только жители ожили, а то татары делали беспрестанные набеги. 	В Кишиневе садов и оранжерей мало, и оттого в половине июня нет огурцов; плоды вишни, черешни, сливы, абрикосы, персики, апельсины, клубники, малины, земляники ничего более нет, также арбузы и дыни. 	В Кишиневе почти все говорят по-французски. Дамы любят музыку танцы такие же, как и в Москве. Местоположение гористо, много колодцев. Лесу и ручейков мало. Недалеко от Кишинева есть отверстие между двумя хребтами, гора, которое идет до самого Черного моря. Бугров везде пропасть. Климат от 10 до 3 часов жарко и несносно, бывает градусов до 30. Прочее время прохладно, ночи свежи. В марте месяце бывает зелень. Зимы бывают редко холодные часто бывают большие ветры, земля плодородна, когда нет засухи, очень способна к разведению садов, но здесь до этого не охотники. Губернатор здесь Инзов, вице-губернатор Крупенский. Молдаване ходят мало пешком. Ездят более всего все парами, экипажи хорошо разрисованы золотом. Хлеб более белой, народ ест все мамалыгу из проса; пашут на волах телеги здесь ужасно высоки, никогда не мажут, и скрып ужасный. Ночью в Кишиневе беспрестанный крик, чтоб береглись от огня, и вопрос кто идет. Собак тьма, и их, стараясь перевести, бьют. Много винограду бывает, как говорят. Я до сих пор ем только вишни, черешни. Хлеба у мужиков нет, но мамалыга; дров нет, и топят навозом и тростником. Прошедший год в Кишиневе было землетрясение, земель казенных мало; деньги пиастр или лев имеет 40 пар, золотая монета 3 пиастра 6 и 12. Пиастр по-нашему 60 копеек, 2 пары 3 копейки, за 100 р. дают 140 лев, за целковый дают 5 лев и 10 пар. Для весу здесь око три фунта, литра около фунта. Пьют все вино молдавское, которое не хорошо. 	12 июня, понедельник... был у Метлеркампфа, куда пришли также и Стамати двое, а потом и Ралли; когда жар там поспал немного, пошли в сад, где нынче было также довольно: семейство Ралли, Пушкин, Катержи и я, познакомился поболее с мадам Стамати, которая премилая дама. Из сада отправились все к Стамати, где составился небольшой бал; под фортепиано танцевали мазурку, экосез, кадриль и вальсы и было очень весело потом дрался я с Пушкиным на рапирах и получил от него удар очень сильный в грудь часу в 11-ом распростились и, как все зашли к Симфераки оттуда, то был и я, но недолго... 	15 июня, четверг. С вечера еще нарисовал цель и поутру пошел стрелять, но, пустя тринадцать пуль, не попал ни одной. В чертежной рисовал часу до 1-го; после обеда ел, по обыкновению, вишни и ходил рисовать примерную картину Бессарабии в чертежную. 	Вечером был в саду, довольно поздно, застал Катаржи и Пушкина, с обоими познакомились покороче и опять дрались на эспадронах с Пушкиным, он дерется лучше меня и, следственно, бьет. Из саду были у Симфераки, и тут мы уже хорошо познакомились с Пушкиным. Он выпущен из Лицея, имеет большой талант писать. Известные сочинения его Ode sur la libertй, Людмила и Руслан, также Черная шаль; он много писал против правительства и тем сделал о себе много шуму, его хотели послать в Сибирь или Соловецкий монастырь, но государь простил его, и как он прежде просился еще в южную Россию, то и послали его в Кишинев с тем, чтоб никуда не выезжал. В первый раз приехал он сюда с обритой головой и успел уже ударить в рожу одного молдавана. Носились слухи, что его высекли в Тайной канцелярии, но это вздор. В Петербурге имел он за это дуэль. Также в Москву этой зимой хочет он ехать, чтоб иметь дуэль с одним графом Толстым, Американцем, который главный распускает эти слухи. Как у него нет никого приятелей в Москве, то я предложил быть его секундантом, если этой зимой буду в Москве, чему он очень обрадовался. Пробыли мы часу до 12-го у Симфераки. Сам Симфераки уже старик, бедный очень болен, крив и хромает... 	17 июня, суббота. Поутру кончил рисовать тушью, то есть вытягивать свой Кишинев. После обеда покрыл все кварталы краской, и вышло очень неровно. Пришед из чертежной, нашел Ралли Фед. Он у меня посидел, напился чаю, и пошли в сад, оттуда к Симфераки, где и проводили вечер. Были Катаржи, немного посидел Пушкин. Метлеркампф и я говорили о мундирах. 	18 июня, воскресенье. К обедне сегодня иттить поленившись, остался дома. Я думал докончить примерную карточку Бессарабии, как приехал Фонтон, которого не видал я уже с год. Очень обрадовался, и почти целое утро провели в опросах и расспросах. В Кишинев приехал также Вельтман, который был у меня после обеда. С Фонтоном были мы у полковника, который его любит. Он объявил, что получил отпуск и завтра отправляет меня на съемку к Гастферу... 	В Фонтоне нашел я перемену. Он вырос, сперва, быв колонновожатым, был он шалун, а теперь с офицерства сделался тих. В Кишинев приезжал он, чтоб посоветоваться об грудной болезни, полученной от съемки. Он уже много знает помолдавански. Следуя примеру его, купил я грамматику и буду учиться... После обеда он пошел к доктору, а я, написав журнал, отправился в сад, где нашел и Фонтона. Было ветрено, играла музыка. Ходили, разговаривали, смеялись часу до 9го, в который пошел я к Симфераки. Сбирались к Стамати, но М. Стамо, Марифи и Ме Стамо не было, Метлеркампфа также. Пушкин, Катаржи и я пошли потанцевали не более двух часов только мазурку и вальсы, после чего я распрощался со всеми, ибо еду завтра, танцевали мы под фортепиано. Катаржи едет нынче же в Бендеры. Пришед домой, я с час еще читал с Фонтоном комедию "Не любо, не слушай" вслух. 	19 июня оставил Кишинев.
 М. Н. МАКАРОВ АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН В ДЕТСТВЕ (ИЗ ЗАПИСОК О МОЕМ ЗНАКОМСТВЕ)
 	Когда это было, в 1810, 1811 или не позднее, как в начале 1812 года, и в какую именно пору, право, этого хорошенько и точно я теперь сказать не могу. Тридцать лет назад порядочная работа для памяти человеческой! "..." 	Однако ж я очень помню, что в этот год, да, именно в этот, когда я узнал Александра Сергеевича Пушкина, я, начиная с октября или с ноября месяца, непременно, как по должности, каждосубботно являлся в Немецкую слободу к графу Дмитрию Петровичу Бутурлину и потом, вследствие оной-то моей явки, танцевал там до упаду!"..." 	Я обещал говорить о маленьком Пушкине, который в самое это же время, когда я пропрыгивал, был еще совершенным ребенком, ни мною, ни всеми моими товарищами прыгунами почти не замечаемый. Так было; но думаю, что и нынешний прыгун едва ли замечает что-нибудь подобное. Credo di si! [Верю, что это так! (итал.) ] 	Подле самого Яузского моста, то есть не переезжая его к Головинскому дворцу, почти на самой Яузе, в каком-то полукирпичном и полудеревянном доме жил Сергий Львович Пушкин, отец нашего знаменитого поэта, и вот все гости, которые бывали тогда на субботах графа Д. П. Бутурлина, бывали у Пушкина. Дом Бутурлиных и дом Пушкиных имели какую-то старинную связь, стену о стену, знакомство короткое; к этому же присоединилось и настоящее близкое соседство квартиры Пушкиных с домом графа Бутурлина; к этому же, то есть к заезду в одно время и к Пушкиным и к Бутурлиным, много способствовала даже и дальняя от гнезда московской аристократии (Поварской и Никитской с товарищами) Немецкая слобода (прибрежья Головинские) и вот потому-то какой-нибудь житель Тверской улицы или Арбатской, не без пользы и для себя, и для коней своих, всегда рассчитывал, что, ехавши в Немецкую слободу к тому-то, кстати там же заехать еще и к тому-то, и к третьему. Да, Москва дистанция огромного размера! "..." 	Я обыкновенно посещал Сергея Львовича или с братом его Василием Львовичем, или еще чаще, ибо Василий Львович не всегда жил в Москве, с князем... или с Ст... ром... 	Молодой Пушкин, как в эти дни мне казалось, был скромный ребенок; он очень понимал себя; но никогда не вмешивался в дела больших и почти вечно сиживал както в уголочке, а иногда стаивал, прижавшись к тому стулу, на котором угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграммист, а еще чаще подле какого же нибудь графчика чувств; этот тоже читывал и проповедовал свое; и если там или сям, то есть у того или другого, вырывалось что-нибудь превыспреннепиитическое, забавное для отрока, будущего поэта, он не воздерживался от улыбки. Видно, что и тут уж он очень хорошо знал цену поэзии. 	Однажды точно, при подобном же случае, когда один поэт-моряк провозглашал торжественно свои стихи и где как-то пришлось: 	 И этот кортик, 	 и этот чертик! 	Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна, мать поэта Пушкина, подала ему знак и Александр Сергеевич нас оставил. Я спросил одного из моих приятелей, душою преданного настоящему чтецу: 	"Что случилось?" "Да вот шалун, повеса!" отвечал мне очень серьезно добряк-товарищ. Я улыбнулся этому замечанию, а живший у Бутурлиных ученыйфранцуз Жиле дружески пожал Пушкину руку и, оборотясь ко мне, сказал: "Чудное дитя! как он рано все начал понимать! Дай бог, чтобы этот ребенок жил и жил; вы увидите, что из него будет". Жиле хорошо разгадал будущее Пушкина; но его "дай бог" не дало большой жизни Александру Сергеевичу. 	В теплый майский вечер мы сидели в московском саду графа Бутурлина; молодой Пушкин тут же резвился, как дитя, с детьми. Известный граф П... упомянул о даре стихотворства в Александре Сергеевиче. Графиня Анна Артемьевна (Бутурлина), необыкновенная женщина в светском обращении и приветливости, чтобы как-нибудь не огорчить молодого поэта, может быть, нескромным словом о его пиитическом даре, обращалась с похвалою только к его полезным занятиям, но никак не хотела, чтоб он показывал нам свои стихи; зато множество живших у графини молодых девушек, иностранок и русских, почти тут же окружили Пушкина с своими альбомами и просили, чтоб он написал для них хоть что-нибудь. Певец-дитя смешался. Некто N N. желая поправить это замешательство, прочел детский катрен поэта, и прочел по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи на о. Александр Сергеевич успел только сказать: "Ah! mon Dieu ", [О, господи.] и выбежал. 	Я нашел его в огромной библиотеке графа Дмитрия Петровича; он разглядывал затылки сафьяновых фолиантов и был очень недоволен собою. Я подошел к нему и что-то сказал о книгах. Он отвечал мне: "Поверите ли, этот г. N N так меня озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков". 	Вошел граф Дмитрий Петрович с детьми, чтоб показать им картинки какого-то фолианта. Пушкин присоединился к ним, но очень скоро ушел домой. 	Через несколько лет после того, как одни начали толковать о молодом Пушкине, некоторые все еще не верили его дарованиям и очень нередко приписывали его стихотворения другим поэтам (так, по крайней мере, мне говорили о многих из его пьес), сам Мерзляков, наш учитель песни, не видал в Пушкине ничего классического, ничего университетского: а последняя беда для многих была горше первой. 	Владимир Васильевич Измайлов первый достойно оценил дарования Пушкина; он напечатал многие из его пьес в своем журнале "Музеум". Кто не помнит там "Воспоминаний в Царском Селе", "Посланий к Батюшкову", "К ***" и проч. и проч. Тут светились дарования Пушкина ясно. Дядя его, Василий Львович, также предвидел в этих опытах многое; но никак не сознавался, чтоб Александр Сергеевич мог когда-нибудь превзойти его, как поэта и чтеца, в совершенстве чистого. "Mon cher, [Милый мой.] говорил он мне, ты знаешь, что я люблю Александра, он поэт, поэт в душе; mais je ne sais pas, il est encore trop jeune, trop libre [Но я не знаю, он еще слишком молод, слишком свободен.], и, право, я не знаю, установится ли он когда, entre nous soit dit, comme nous autres etc. etc.? [Говоря между нами, как мы остальные, и т. д. и т. д.] 	Приятель наш Борис Кириллович Бланк нередко споривал об этом с Насильем Львовичем и говорил против него за Александра Сергеевича; но Василий Львович стоял на своем: "Увидим, mon cher, вот он поучится; mais, entre nous soit dit [Но, между нами говоря.], я рад и тому, что Александровы стихи не пахнут латынью и не носят на себе ни одного пятнышка семинарского". Таковы или почти таковыми были тогда все заключения поэта-дяди о его великом поэте-племяннике. 	Наконец и Василий Львович Пушкин признал своего племянника поэтом с отличием, но иногда ветреным, самонадеянным. Другие певцы-старожилы тут же явно зачувствовали перелом классицизму. Не верите? Я покажу, на этот счет, письмо ко мне покойного графа Д. И. Хвостова. Один только И. И. Дмитриев, в иную пору, говаривал нам, что классическая такта и в стихах и в прозе лишает нас многого хорошего, мы как-то не смеем не придерживаться к "Краткому руководству к оратории Российской". Последнее заключение слово в слово заключение Дмитриева. 	В детских летах, сколько я помню Пушкина, он был не из рослых детей и все с теми же африканскими чертами физиономии, с какими был и взрослым, но волосы в малолетстве его были так кудрявы и так изящно завиты африканскою природою, что однажды мне И. И. Дмитриев сказал: "Посмотрите, ведь это настоящий арабчик". Дитя рассмеялось и, оборотясь к нам, проговорило очень скоро и смело: "По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик". Рябчик и арабчик оставались у нас в целый вечер на зубах. 	В последний раз я встретил Александра Сергеевича на похоронах доброго Василья Львовича. С приметною грустью молодой Пушкин шел за гробом своего дяди; он скорбел о нем, как о родственнике и как о поэте. 	И. И. Дмитриев, подозревая причиною кончины Василия Львовича холеру, не входил в ту комнату, где отпевали покойника. Александр Сергеевич уверял, что холера не имеет прилипчивости, и, отнесясь ко мне, спросил: "Да не боитесь ли и вы холеры?" Я отвечал, что боялся бы, по этой болезни еще не понимаю. "Не мудрено, вы служите подле медиков. Знаете ли, что даже и медики не скоро поймут холеру. Тут все лекарство один courage, courage [Смелей, смелей.], и больше ничего". Я указал ему на словесное мнение Ф. А. Гильтебранта, который почти то же говорил. "Ода! Гильтебрантов немного", заметил Пушкин. 	Именно так было, когда я служил по делам о холере. Пушкинское магическое слово courage, courage спасло многих от холеры. 	После этого я уж никогда не видал Александра Сергеевича.
 А. Н. МОКРИЦКИЙ ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О А. С. ПУШКИНЕ
 	25 января 1837 . Сегодня в нашей мастерской было много посетителей это у нас не редкость, но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Сошлись они вместе, и Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок: "Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне", то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли глядеть без смеха на этот прелестный, забавный рисунок? Смирнский полицмейстер, спящий посреди улицы на ковре и подушке, такая комическая фигура, что на нее нельзя глядеть равнодушно. Позади него, за подушкой, в тени, видны двое полицейских стражей: один сидит на корточках, другой лежит, упершись локтями в подбородок и болтая босыми ногами, обнаженными выше колен, эти ноги, как две кочерги, принадлежащие тощей фигуре стража, еще более выдвигают полноту и округлость форм спящего полицмейстера, который, будучи изображен в ракурс, кажется оттого еще толще и шире. Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище, но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать, обещал нарисовать ему другой. Пушкин был безутешен: он с рисунком в руках стал перед Брюлловым на колени и начал умолять его: "Отдай, голубчик! Ведь другого ты не нарисуешь для меня, отдай мне этот". Не отдал Брюллов рисунка, а обещал нарисовать другой. Я, глядя на эту сцену, не думал, что Брюллов откажет Пушкину. Такие люди, казалось мне, не становятся даром на колени перед равными себе. Это было ровно за четыре дня до смерти Пушкина "..."
 	31 января. Соскучась карточною игрой в экарте, велел мне читать стихи Пушкина и восхищался каждой строкой, каждой мыслью и жалел душевно о ранней кончине великого поэта. Он упрекал себя в том, что не отдал ему рисунка, о котором тот так просил его, вспоминал о том, как Пушкин восхищался его картиной "Распятие" и эскизом "Гензерих грабит Рим" "..."
 	31 марта. После вечернего класса пошел я к Брюллову и застал там Венецианова и Федора Брюллова, скоро пришел А. А. Краевский и прочел нам некоторые стихотворения Пушкина, найденные в рукописи после его смерти: "Отцы пустынники и жены непорочны", "Русалку", несколько сцен из "Каменного гостя" и "Галуба". Когда Краевский рассказал Брюллову о последних часах жизни Пушкина и о том, что хотят издать полное собрание его сочинений, Брюллов выразил желание нарисовать к ним фронтиспис, в котором хотел изобразить Пушкина с лирой в руках, на скале Кавказских гор, посреди величественной кавказской природы, намерение, как известно, оставшееся без исполнения. "..."
 Н. А. МУХАНОВ ИЗ "ДНЕВНИКА"
 	24 "июня 1832". "..." В 5 часов поехал обедать к В. Пушкину с двумя графинями прелестными. Aurore, Пушкин Александр, Вяземский, А. Толстой. "..." 	29. К Вяземскому поздравить с именинами. Нашел у него Aiмйе Полуектову и Александра Пушкина. Она осталась чужда разговору, который продолжался между мною и Пушкиным о новейшей литературе французской и нововышедших в свет книгах. Он находит, что лучшая из них " Table de nuit", Musset . Я спросил мнения его о Дюмоне, которого еще не читал, но известного мне по критике " Dйbats " и по мнению некоторых моих знакомых; Уварова, Толстого, Панина, всех очень его хвалящих. Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский позорит, из чего вышел самый жаркий спор, в коем я хотя не читал Дюмона, но совершенно мнения Пушкина по его доводам и справедливости заключений. Оба они выходили из себя, горячились и кричали. Вяземский говорил, что Дюмон старается похитить всю славу Мирабо. Пушкин утверждал, напротив, что он известен своим самоотвержением, коему дал пример переводом Бентама, что он выказывает Мирабо во внутренней его жизни, и потому весьма интересен, что Jules Janin врет, что французы презрительны, что таланта истинного в них нет, что лучшие их таланты не французы, что Мирабо не француз, что " Journal des Dйbats " нельзя принимать за мнение всей Франции и что ее мнение даже неважно и проч. Спор усиливался. Полуектова неприметно скрылась в пылу оного; и наконец пришел человек объявить, что приехал Д. Н. Блудов. Был принят, говорил плодовито, скоро и объяснял; все предметы ему весьма знакомы. Разговор сперва имел предметом смерть Чертковой, потом коснулся пожара. Сгорело 280 домов, из коих застрахованных было только на 330 тысяч, и мосты около сего квартала были сломаны в переделке; потому полиция не могла оказать столь скорую помощь, каковую следовало. Какие он думает по сему предмету сделать постановления? Самые пустые. Колодцы и запрещение держать у себя на дому горючие вещества иначе как в самом малом количестве. Повод к злоупотреблениям. Об Англии, о некоторых лицах ему известных во время его там 10 лет "назад" пребывания. Сказал Пушкину, что он о нем говорил государю и просил ему жалованья, которое давно назначено, а никто выдавать не хочет. Государь приказал переговорить с Нессельродом. Странный ответ: "Я желал бы, чтобы жалованье выдавалось от Бенкендорфа". "Почему же не от вас? Не все ли равно, из одного ящика или из другого?" "Для того, чтобы избежать дурного примера" .
 "Помилуйте, возразил Блудов, ежели бы таковой пример породил нам хоть нового "Бахчисарайского фонтана", то уж было бы счастливо". Мы очень сему смеялись. Пушкин будет издавать газету (Блудов выпросил у государя на сие позволение) под заглавием "Вестник", газета политическая и литературная; будет давать самые скорые сведения пол"итические" из министерства внутренних дел. Пушкин, говоривший до сего разговора весьма свободно и непринужденно, после оного тотчас смешался и убежал. "..." 	4 "июля". "..." Поехал к Пушкину. Видел у него Плетнева и статую имп. Екатерины, весьма замечательную. Говорили о его газете, мысли его самые здравые: anti-либеральные, anti-Полевые, ненавидит дух журналов наших. Обещался быть ко мне на другой день. Он очень созрел. "..." 	5. "..." Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его. Он издавать ее намерен с сентября или октября; но вряд ли поспеет. Нет еще сотрудника. О Погодине. Он его желает; хочет мне дать к нему поручение. О Вяземском. Он сказал, что он человек ожесточенный, aigri, который не любит России, потому что она ему не по вкусу. О презрении его к русским журналам, о Андросове и статье Погодина о нем. Толстой говорил, что Андросов презирает Россию, унижает, о несчастном уничижении, с которым писатели наши говорят об отечестве, что в них не оппозиция правительству, а отечеству. Пушкин очень сие апробовал и говорит, что надо об этом сделать статью журнальную. Пушкин и Толстой очень сошлись мнениями. Пушкин говорил долго. Квасной патриотизм и совершенно согласно мыслями с Толстым, все в его духе. Цель его журнала, как он ее понимает хочет доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как доселе сие было. Водворить хочет новую систему. Наконец расстались очень довольные друг другом. Я много ожидаю добра от сего журнала. 	7. "..." Оживленный спор с Уваровым по поводу журнала Пушкина. Он уязвлен, что разрешение было дано ему министерством внутренних дел, а не его министерством. Он утверждает, что Пушкин не сможет издавать хорошего журнала, не имея ни характера, ни постоянства, ни практических приготовлений, каких требует журнал. Он по-своему прав.
 А. Н. МУРАВЬЕВ ИЗ КНИГИ "ЗНАКОМСТВО С РУССКИМИ ПОЭТАМИ"
 	"..." На следующую осень я поехал в отпуск из полка и в течение зимы с 1826 на 1827 год имел случай встретить в Москве много знаменитостей нашей литературы, так как мне сопутствовал родной брат поэта Баратынского, служивший со мною в той же драгунской дивизии. В доме его матери сблизился я сперва с братом его, который был тогда во всем блеске своей славы и очень дружен с Пушкиным, кн. Вяземским и Дельвигом. Тут постепенно познакомился я с сими представителями отечественной литературы того времени. Слава Пушкина гремела повсюду, и он, можно сказать, был идолом народным; стихи его продавались на вес золота, едва ли не по червонцу за стих; "Кавказский пленник", "Бакчисарайский фонтан", "Цыгане" читались во всех гостиных; уже появились первые песни "Евгения Онегина", в которых так поэтически описывал он свою и общественную жизнь, и этой поэме не предвиделось конца, как байроновскому "Дон-Жуану". Сам Пушкин, после бурных годов своей молодости, был страстно влюблен в московскую красавицу Гончарову, которая действительно могла служить идеалом греческой правильной красоты, и он оригинально выразил свое сердечное настроение легким двустишием:
 	 Я влюблен, я очарован, 	 Словом, я огончарован.
 	Впоследствии мне случилось очень близко сойтись с семейством Гончаровых, но уже тогда, когда оно оплакивало кончину великого поэта. Приветливо встретил меня Пушкин в доме Баратынского и показал живое участие к молодому писателю, без всякой литературной спеси или каких-либо видов протекции, потому что хотя он и чувствовал всю высоту своего гения, но был чрезвычайно скромен в его заявлении. Сочувствуя всякому юному таланту, и он, как некогда Дмитриев, заставлял меня читать мои стихи, и ему были приятны некоторые строфы из моего описания Бакчисарая, оттого что сам воспел этот чудный фонтан: так снисходительно судил он о чужих произведениях. 	Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белозерской. Эта замечательная женщина, с остатками красоты и на склоне лет, хотела играть роль Коринны и действительно была нашей русскою Коринною. Она писала и прозою и стихами, одушевленная чувством патриотизма, который не оставил ее даже и тогда, как, изменив вере отеческой, поселилась в Риме. Предметом же своей поэмы избрала она св. Ольгу, так как и в ее жилах текла кровь Рюрикова и род Белозерских особенно благоговел пред сею великою просветительницею Руси. (У них в доме даже хранилась древняя ее икона, писанная, по семейному преданию, живописцем императора Константина Багрянородного в то самое время, когда крестилась Ольга в Царьграде.) Все дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. По ее аристократическим связям, собиралось в ее доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней как бы к некоему Меценату и приятно встречали друг друга на ее блистательных вечерах, которые умела воодушевить с особенным талантом. Страстная любительница музыки, она устрояла у себя не только концерты, но и италианскую оперу и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах Белосельского дома, как бы римского палацца, оперы, живые картины и маскарады часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали италианцы, которые завлекли ее и в Рим. 	Тут же, в этих салонах, можно было встретить и все, что только было именитого на русском Парнасе, ибо все преклонялись пред гениальною женщиной. Пушкин и Вяземский, Баратынский и Дельвиг были постоянными ее посетителями. Кн. Одоевский, столько же преданный музыке, как и поэзии, который издавал в то время свою "Мнемозину", не пропускал ни одного ее вечера; бывал тут и приятный автор отечественных романов М. Н. Загоскин; степенные Раич, Шевырев и Погодин, хотя и не любители большого света, не чуждались, однако, ее блистательного круга: так умела она все собирать воедино. Но был один юный даровитый поэт, в роде Andrй Chйnier , которого влекло к ней не одно лишь блистательное общество; горящий чистою, но страстною любовию, ей посвящал он звучные меланхолические свои стихи и безвременно сошел в могилу, хотя княгиня, дружная с ею семейством, оказывала ему нежную приязнь. Много обещал в будущем молодой Веневитинов, и его ранняя кончина была большою утратою для поэзии. Знаменитый польский поэт Мицкевич, неволею посетивший Москву, был также одним из дорогих гостей Белосельских палат, его "Дзяды" и "Крымские сонеты" очень славились в то время, и он изумлял необычайною своей импровизацией трагических сцен. Общество его было весьма приятно, и мне часто случалось наслаждаться его беседой, в которой не был заметен ретивый поляк, хотя и в душе патриот, но прежде всего высказывался великий поэт. 	Дом Белосельских был мне особенно близок, как но родственным связям, так и потому, что младший брат княгини, от другого брака, воспитывался вместе со мною. Часто бывал я на вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона. Но эпиграмма дошла до меня уже поздно, когда я был в деревне. "..."
 	В продолжение зимы 1826 года напечатал я собрание мелких моих стихотворений, с описанием южного берега Крыма, под общим названием "Тавриды". Весьма горько было для моего авторского самолюбия, когда весною в деревне в одном из журналов московских прочел я критический разбор моей книжки, хотя и довольно снисходительный, но, как мне тогда казалось, слишком строгий. 	Безымянную сию критику написал мой приятель, поэт Баратынский; оттого и не было ничего оскорбительного в его суждениях; но для молодого писателя это был жестокий удар при самом начале литературного поприща, который решил меня обратиться к прозе. Когда же я возвратился летом в Москву, чтобы ехать опять в полк, весь литературный кружок столицы уже рассеялся, но мне случилось встретить Соболевского, который был короткие приятелем Пушкина. Я спросил его: "Какая могла быть причина, что Пушкин, оказывавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму?" Соболевский отвечал: "Вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда; у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли раковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен". Не странно ли, что предсказание, слышанное мною в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через десять лет. "..."
 	После моего возвращения из Иерусалима в 1830 году совершенно изменилось для меня поприще моей деятельности; из теплого поэтического юга, где провел первые годы молодости, переселился я на много лет в северную столицу; там ожидал меня совершенно иной литературный круг. Все еще было там исполнено памятию нашего великого историографа, недавно лишь скончавшегося; остатки присного его общества еще собирались иногда у тетки моей Е. Ф. Муравьевой, вдовы знаменитого попечителя Московского университета, Михаила Никитича, который также в свое время был уважаемым писателем. Тут встречал я родственного нам И. М. МуравьеваАпостола, бывшего некогда послом в Испании, который и сам любил заниматься литературой. А. И. Тургенев, дружный со всеми учеными и писателями того времени, который собирал драгоценные материалы для отечественной истории в иностранных архивах, граф Д. Н. Блудов, благоговевший к памяти историографа и издавший последний том его истории, посещали также небольшой семейный круг моей тетки; она была совершенно убита недавнею разлукою с двумя сыновьями, сосланными по вине политической, и принимала только одних присных. 	Но всего дороже для меня в доме тетушки было знакомство с В. А. Жуковским, который, как добрый ангел, являлся везде, где только нужно было утешать. "..." Мне особенно он памятен по тому живому участию, какое принял в моих литературных начинаниях, Я приступал тогда к изданию "Путешествия по святым местам", и, несмотря на многообразные занятия, Жуковский не отказался прочитать всю мою рукопись и заметить мне искренно погрешности слога; но в вопросах церковных он смиренно обращал меня к опытной мудрости митрополита московского, что и послужило началом моего знакомства с сим великим святителем Когда же неожиданный успех увенчал сие первое мое творение, Жуковский радовался от души, как бы за собственный труд, и поручал его вниманию других именитых литераторов. 	Цензором моей книги был остроумный Сенковский, иначе Барон Брамбеус, как он называл себя в своих повестях, и много мне принес пользы практическим знанием Востока. Немного времени спустя Жуковский, будучи за границей, услышал о неудаче моей трагедии "Битва при Тивериаде", написанной мною во время Турецкого похода, под влиянием Востока крестоносцев, которая упала на сцене при первом ее представлении; это совершенно убило во мне расположение к драматической поэзии. Сочувствуя моему огорчению, Василий Андреевич написал с берегов Рейна добродушное письмо к другу своему, слепому поэту Козлову, и просил его передать мне, чтобы я не упадал духом и не оставлял поэзии, по моему искреннему к ней расположению. Что для него был безвестный юноша, только что выступивший на литературное поприще, на котором сам уже пожал обильные лавры? и, однако, он не остался равнодушен к его неудаче! 	И другой великий поэт оказал мне живое участие в эту знаменательную для меня эпоху первого блистательного успеха при появлении моего путешествия и столь быстро последовавшей за ним неудачи моей трагедии, это был Пушкин. Четыре года я не встречался с ним, по причине Турецкой кампании и моего путешествия на Востоке, и совершенно нечаянно свиделся в архиве министерства иностранных дел, где собирал он документы для предпринятой им истории Петра Великого. По моей близорукости я даже сперва не узнал его; но благородный душою Пушкин устремился прямо ко мне, обнял крепко и сказал: "Простили ль вы меня? а я не могу доселе простить себе свою глупую эпиграмму, особенно когда я узнал, что вы поехали в Иерусалим. Я даже написал для вас несколько стихов: что, когда, при заключении мира, все сильные земли забыли о святом граде и гробе Христовом, один только безвестный юноша о них вспомнил и туда устремился. С чрезвычайным удовольствием читал я ваше путешествие". Я был тронут до слез и просил Пушкина доставить мне эти стихи, но он никак не мог их найти в хаосе своих бумаг, и даже после его смерти их не отыскали, хотя я просил о том моего приятеля Анненкова, сделавшего полное издание всех его сочинений. С тех пор и до самой кончины Пушкина я оставался с ним в самых дружеских отношениях. И ему так же, как Жуковскому, была неприятна моя драматическая неудача, и так как он издавал в это время журнал свой "Современник", то предложил мне напечатать в нем объяснительное предисловие к "Битве при Тивериаде" и несколько лучших ее отрывков, равно как и из другой моей трагедии "Михаил Тверской". Так снисходительны великие гении в отношении меньших талантов.
 В. А. НАЩОКИНА РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ
 	Познакомилась я с Пушкиным в Москве, в доме отца моего, А. Нарского. Это было в 1834 году, когда я была объявлена невестой Павла Войновича Нащокина, впоследствии моего мужа. Привез его к нам в дом мой жених. 	Конечно, я раньше слышала о Пушкине, любила его дивные творения, знала, что он дружен с моим женихом, и заранее волновалась и радовалась предстоящему знакомству с ним. 	И вот приехал Пушкин с Павлом Войновичем. Волнение мое достигло высшего предела. Своей наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался прирожденный барин, Пушкин сразу расположил меня в свою пользу. Нескольких минут разговора с ним было достаточно, чтобы робость и волнение мои исчезли. Я видела перед собой не великого поэта Пушкина, о котором говорила тогда вся мыслящая Россия, а простого, милого, доброго знакомого. 	Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика особенно его удивительных глаз. 	Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала. 	Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти. 	В первое свое посещение Пушкин довольно долго просидел у нас и почти все время говорил со мной одной. Когда он уходил, мой жених, с улыбкой кивая на меня, спросил его: 	Ну что, позволяешь на ней жениться? 	Не позволяю, а приказываю! ответил Пушкин. 	В объяснение вопроса Нащокина и ответа Пушкина я должна сказать следующее: дружба между поэтом и моим покойным мужем была настолько тесная, что в молодости, будучи оба холостыми, они жили в Москве несколько лет на одной квартире и во всех важных вопросах жизни всегда советовались друг с другом. Так, когда Пушкин задумал жениться на Н. Н. Гончаровой, то спросил Нащокина: что он думает о его выборе? Тот посоветовал жениться. Когда, несколько лет спустя, Нащокину предстояло сделать то же, он привез своего друга в дом моего отца, чтобы поэт познакомился со мной и высказал свое мнение. 	Во второй раз я имела счастие принимать Александра Сергеевича у себя дома, будучи уже женой Нащокина. Мы с мужем квартировали тогда в Пименовском переулке, в доме Ивановой, где протекли первые семь лет моей счастливой супружеской жизни. Пушкин остановился тогда у нас, и впоследствии во время своих приездов в Москву до самой своей смерти останавливался у нас. Для него была даже особая комната в верхнем этаже, рядом с кабинетом мужа. Она так и называлась "Пушкинской". 	Мой муж имел обыкновение каждый вечер проводить в Английском клубе. На этот раз он сделал то же. Так как помещение клуба было недалеко от нашей квартиры, то Павел Войнович, уходя, спросил нас, что нам прислать из клуба. Мы попросили варенца и моченых яблок. Это были любимые кушанья поэта. Через несколько минут клубский лакей принес просимое нами. 	Мы остались с Пушкиным вдвоем, и тотчас же между нами завязалась одушевленная беседа. Можно было подумать, что мы старые друзья, когда на самом деле мы виделись всего во второй раз в жизни. Впрочем, говорил больше Пушкин, а я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Войновичем, об их молодых проказах, припоминал смешные эпизоды. Более привлекательного человека и более милого и интересного собеседника я никогда не встречала. В беседе с ним я не заметила, как пролетело время до пяти часов утра, когда муж мой вернулся из клуба. 	Ты соскучился небось с моей женой? спросил Павел Войнович, входя. 	Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! ответил всегда любезный и находчивый поэт. 	Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! сказал Павел Войнович. 	Было немножко... ответил Пушкин, смеясь. 	Да, я теперь все твои тайны узнала от Александра Сергеевича, сказала я. 	С тех пор, как я уже говорила, Пушкин всякий раз, когда приезжал в Москву, останавливался и жил у нас. 	О дружбе Пушкина с моим мужем в печати упоминалось как-то вскользь, а я утверждаю, что едва ли кто-нибудь другой стоял так близко к поэту, как Павел Войнович, и я уверена, что, узнай мой муж своевременно о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы ее не допустил и Россия не лишилась бы так рано своего великого поэта, а его друзья не оплакивали бы его преждевременную кончину! Ведь уладил же Павел Войнович ссору его с Соллогубом, предотвратив дуэль, уладил бы и эту историю. Он никогда не мог допустить мысли, чтобы великий поэт, лучшее украшение родины и его любимый друг, мог подвергать свою жизнь опасности. 	Да, такого друга, как Пушкин, у нас никогда не было, да таких людей и нет! "..." Для нас с мужем приезд поэта был величайшим праздником и торжеством. В нашей семье он положительно был родной. Я как сейчас помню те счастливые часы, которые мы проводили втроем в бесконечных беседах, сидя вечером у меня в комнате на турецком диване, поджавши под себя ноги. Я помещалась обыкновенно посредине, по обеим сторонам муж и Пушкин в своем красном архалуке с зелеными клеточками. Я помню частые возгласы поэта: "Как я рад, что я у вас! Я здесь в своей родной семье!" 	Помню также, как часто между моим мужем и Пушкиным совершенно серьезно происходил разговор о том, чтобы по смерти их похоронили рядом на одном кладбище, и один раз поэт, приехав из своего любимого имения Михайловского, с восторгом говорил Павлу Войновичу: "Знаешь, брат, ты вот все болеешь, может, скоро умрешь, так я подыскал тебе в Михайловском могилку сухую, песчаную, чтобы тебе было не сыро лежать, чтобы тебе и мертвому было хорошо, а когда умру я, меня положат рядом с тобой". 	Был такой случай, характеризующий сердце Пушкина и его отношение к нам. Однажды Павел Войнович сильно проигрался в карты и ужасно беспокоился, что остался без гроша. Поэт в это время был у нас, утешал мужа, просил не беспокоиться, а в конце концов замолчал и уехал куда-то. Через несколько минут он возвратился и подал Павлу Войновичу сверток с деньгами. 	На, вот тебе, сказал Пушкин, успокойся. Неужели ты думал, что я оставлю тебя так?! 	Кто же мог сделать что-либо подобное, как не близкий друг! 	Павел Войнович был крестным отцом первого сына Пушкина Александра; приглашал его поэт в крестные и ко второму сыну, но муж был болен и принужден был отказаться от поездки из Москвы в Петербург, тем более что в те времена, при отсутствии железной дороги, путешествие это на лошадях было утомительно, особенно для больного человека. 	Много говорили и писали о необычайном суеверии Пушкина. Я лично могу только подтвердить это. С ним и с моим мужем было сущее несчастие (Павел Войнович был не менее суеверен). У них существовало великое множество всяких примет. Часто случалось, что, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному делу, они приказывали отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывали необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал им какую-нибудь забытую вещь, вроде носового платка, часов и т. п. В этих случаях они ни шагу не делали из дома до тех пор, пока, по их мнению, не пройдет определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу. 	Не помню, кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица предсказала поэту, что он будет убит "от белой головы". С тех пор Пушкин опасался белокурых. Он сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в Петербург после ссылки, в каком-то городе он был приглашен на бал к местному губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер последовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. "Мне и совестно и неловко было, говорил поэт, и, однако, я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул". 	В другой раз в Москве был такой случай. Пушкин приехал к кн. Зинаиде Александровне Волконской. У нее был на Тверской великолепный собственный дом, главным украшением которого были многочисленные статуи. У одной из статуй отбили руку. Хозяйка была в горе. Кто-то из друзей поэта вызвался прикрепить отбитую руку, а Пушкина попросили подержать лестницу и свечу. Поэт сначала согласился, но, вспомнив, что друг был белокур, поспешно бросил и лестницу и свечу и отбежал в сторону. 	Нет, нет, закричал Пушкин, я держать лестницу не стану. Ты белокурый. Можешь упасть и пришибить меня на месте. 	Кажется, в печати известна история "нащокинского" фрака. Это тоже характерная история. Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н. Н. Гончаровой. По обыкновению он остановился у Нащокина. Собираясь ехать к Гончаровой, поэт заметил, что у него нет фрака. 	Дай мне, пожалуйста, твой фрак, обратился он к Павлу Войновичу. Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его. 	Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришелся на Пушкина. 	Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал "счастливому" фраку. Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый "нащокинский" фрак. Насколько помню, в нем, кажется, и похоронили поэта. 	Помню, в последнее пребывание у нас в Москве Пушкин читал черновую "Русалки", а в тот вечер, когда он собирался уехать в Петербург, мы, конечно, и не подозревали, что уже больше никогда не увидим дорогого друга, он за прощальным ужином пролил на скатерть масло. У видя это, Павел Войнович с досадой заметил: 	Эдакой неловкий! За что ни возьмешься, все роняешь! 	Ну, я на свою голову. Ничего... ответил Пушкин, которого, видимо, взволновала эта дурная примета. 	Благодаря этому маленькому приключению Пушкин послал за тройкой (тогда ездили еще на перекладных) только после 12 часов ночи. По его мнению, несчастие, каким грозила примета, должно миновать по истечении дня. 	Последний ужин у нас действительно оказался прощальным...

	2 	Пушкин любил чай и пил его помногу, любил цыганское пение, особенно пение знаменитой в то время Тани, часто просил меня играть на фортепьяно и слушал по целым часам, любимых пьес я, впрочем, его не помню. Любил также шутов, острые слова и карты. За зеленым столом он готов был просидеть хоть сутки. В нашем доме его выучили играть в вист, и в первый же день он выиграл десять рублей, чему радовался, как дитя. Вообще же в картах ему не везло, и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше. 	К нам часто заходил некто Загряжский, из бедных дворян. Жалкий был человек, и нужда сделала из него шута. Пушкин любил его кривлянья и песни. Время было такое. Особенно много поэт смеялся, когда тот пел:
 	 Двое саней с подрезами, 	 Третьи писаные, 	 Подъезжали ко цареву кабаку и т. д.
 	Как это выразительно! замечал Пушкин. Я так себе и представляю картину, как эти сани в морозный вечер, скрипя подрезами по крепкому снегу, подъезжают "ко цареву кабаку". 	Вообще добродушный, милый, предупредительный с друзьями, поэт был не прочь подурачиться или выкинуть какую-нибудь штуку с несимпатичными или чем-либо надоевшими ему людьми, иногда же был резок и невоздержан на язык с теми, со стороны кого он замечал двуличие или низость. 	Помню такой рассказ: когда Павел Войнович был еще холост, Пушкин проездом через Москву, остановившись у него, слушал, как какой-то господин, живший в мезонине против квартиры Нащокина, целый день пиликал на скрипке одно и то же. Это надоело поэту, и он послал лакея сказать незнакомому музыканту: "Нельзя ли сыграть второе колено?" Конечно, тот вломился в амбицию. 	Другой случай, характеризующий Пушкина, был таков (это после рассказывал сам поэт): барон Геккерн, вотчим его палача Дантеса, человек, отравлявший жизнь Пушкина всякими подметными письмами, один раз на балу поднял ключик от часов, оброненный поэтом, и подал его Пушкину с заискивающей улыбкой. Эта двуличность так возмутила прямодушного, вспыльчивого поэта, что он бросил этот ключик обратно на пол и сказал Геккерну с злой усмешкой: "Напрасно трудились, барон!" 	В молодости, до женитьбы, Пушкин, говорят, был большой волокита. Когда же я его знала, он страстно любил свою жену, но дурачиться и прикидываться влюбленным он и тогда был не прочь. К нам часто приезжала княжна Г., общая "кузина", как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над нею. Когда "кузина" являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед ней на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их вдвоем. "Кузина" млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился рядом с ней), много раз в продолжение вечера роняла на пол платок, а Пушкин, подымая, каждый раз жал ей ногу. Все знали проделки поэта и, конечно, немало смеялись по поводу их. "Кузина" же теряла голову, и, когда Пушкин уезжал из Москвы, она всем, по секрету, рассказывала, что бедный поэт так влюблен в нее, что расставался с ней со вздохами и слезами на глазах. 	Они часто острили с моим мужем наперебой друг перед другом. Один раз Пушкин приехал к нам в праздник утром. Я была у обедни в церкви св. Пимена, старого Пимена, как называют ее в Москве в отличие от нового Пимена, церкви, что близ Селезневской улицы. 	Где же Вера Александровна? спросил Пушкин у мужа. 	Она поехала к обедне. 	Куда? переспросил поэт. 	К Пимену. 	Ах, какая досада. А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну? 	Так я ж ее пускаю к старому Пимену, а не к молодому! ответил муж. 	Насколько Пушкин любил общество близких ему людей, настолько же не любил бывать на званых обедах в честь его. Он часто жаловался мне, что на этих обедах чувствовал себя стесненным, точно на параде. Особенно неприятно ему было то, что все присутствовавшие обыкновенно ждали, что Пушкин скажет, как посмотрит и т. п. 	Забыла упомянуть еще о том, что поэт очень любил московские бани, и во всякий свой приезд в Москву они вдвоем с Павлом Войновичем брали большой номер с двумя полками и подолгу парились в нем. Они, как объясняли потом, лежа там, предавались самой задушевной беседе, в полной уверенности, что уж там их никто не подслушает. 	В характере Пушкина была одна удивительная черта умение душевно привязываться к симпатичным ему людям и привязывать их к себе. В доме моего отца он познакомился с моим меньшим братом, Львом Александровичем Нарским. Это была чистая, нежная поэтическая натура. Пушкин с первого взгляда очаровался им, положительно не отходил от него и стал упрашивать его ехать к нему гостить в Петербург. Брат, не менее полюбивший поэта, долго колебался. Он сильно был привязан к родной семье, но наконец согласился на просьбы Пушкина, и они уехали. 	В это путешествие случилось маленькое приключение: Павел Войнович утром другого дня по их отъезде на лестнице нашей квартиры нашел камердинера Пушкина спящим. На вопрос моего мужа: как он здесь очутился? тот объяснил, что Александр Сергеевич, кажется, в селе Всехсвятском, спихнул его с козел за то, что тот был пьян, и приказал ему отправиться к Нащокину, что тот и исполнил. 	По возвращении из Петербурга брат восторженно отзывался о Пушкине и между прочим рассказывал, что поэт в путешествии никогда не дожидался на станциях, пока заложат ему лошадей, а шел по дороге вперед и не пропускал ни одного встречного мужика или бабы, чтобы не потолковать сними о хозяйстве, о семье, о нуждах, особенно же любил вмешиваться в разговоры рабочих артелей. Народный язык он знал в совершенстве и чрезвычайно скоро умел располагать к себе крестьянскую серую толпу, настолько, что мужики совершенно свободно говорили ' с ним обо всем. 	Незадолго до смерти поэта мой муж заказал сделать два одинаковых золотых колечка с бирюзовыми камешками. Из них одно он подарил Пушкину, другое носил сам, как талисман, предохраняющий от насильственной смерти. Взамен этого поэт обещал прислать мне браслет с бирюзой, который я и получила уже после его смерти при письме Натальи Николаевны, где она объясняла, как беспокоился ее муж о том, чтобы этот подарок был вручен мне как можно скорее. Когда Пушкин после роковой дуэли лежал на смертном одре и к нему пришел его секундант Данзас, то больной просил его подать ему какую-то небольшую шкатулочку. Из нее он вынул бирюзовое колечко и, передавая его Данзасу, сказал: 	Возьми и носи это кольцо. Мне его подарил наш общий друг, Нащокин. Это
 талисман от насильственной смерти. 	Впоследствии Данзас в большом горе рассказывал мне, что он много лет не расставался с этим кольцом, но один раз в Петербурге, в сильнейший мороз, расплачиваясь с извозчиком на улице, он, снимая перчатку с руки, обронил это кольцо в сугроб. Как ни искал его Данзас, совместно с извозчиком и дворником, найти не мог. 	Пушкина называли ревнивым мужем. Я этого не замечала. Знаю, что любовь его к жене была безгранична. Наталья Николаевна была его богом, которому он поклонялся, которому верил всем сердцем, и я убеждена, что он никогда даже мыслью, даже намеком на какое-либо подозрение не допускал оскорбить ее. Мой муж также обожал Наталью Николаевну, и всегда, когда она выезжала куда-нибудь от нас, он нежно, как отец, крестил ее. Надо было видеть радость и счастие поэта, когда он получал письма от жены. Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки бумаги поцелуями. В одном ее письме каким-то образом оказалась булавка. Присутствие ее удивило Пушкина, и он воткнул эту булавку в отворот своего сюртука. 	В последние годы клевета, стесненность в средствах и гнусные анонимные письма омрачали семейную жизнь поэта, однако мы в Москве видели его всегда неизменно веселым, как и в прежние годы, никогда не допускавшим никакой дурной мысли о своей жене. Он боготворил ее по-прежнему. 	Возвратившись в последний раз из Москвы в Петербург, Пушкин не застал жену дома. Она была на балу у Карамзиных. Ему хотелось видеть ее возможно скорее и своим неожиданным появлением сделать ей сюрприз. Он едет к квартире Карамзиных, отыскивает карету Наталии Николаевны, садится в нее и посылает лакея сказать жене, чтобы она ехала домой по очень важному делу, но наказал отнюдь не сообщать ей, что он в карете. Посланный возвратился и доложил, что Наталья Николаевна приказала сказать, что она танцует мазурку с кн. Вяземским. Пушкин посылает лакея во второй раз сказать, чтобы она ехала домой безотлагательно. Наталия Николаевна вошла в карету и прямо попала в объятия мужа. Поэт об этом факте писал нам и, помню, с восторгом упоминал, как жена его была авантажна в этот вечер в своем роскошном розовом платье. 	Пушкин был также внимательным и любящим отцом. При свидании он часто рассказывал нам о своих малышах и в письмах нередко подробно описывал какоенибудь новое проявление самодеятельности в их поступках. 	Теперь мне приходится коснуться одного из самых тяжелых воспоминаний в своей жизни о дуэли и смерти Пушкина.

	3 	Шестьдесят с лишним лет прошло с того ужасного момента, как до нас достигла роковая весть о смерти Пушкина, а я и теперь без слез не могу вспомнить об этом... 	Вечером в этот день у меня внизу сидели гости. Павел Войнович был у себя наверху, в кабинете. Вдруг он входит ко мне в гостиную, и я вижу, на нем, что называется, лица нет. Это меня встревожило, и я обратилась к нему с вопросом: что случилось? "Каково это! ответил мой муж. Я сейчас слышал голос Пушкина. Я слегка задремал на диване у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и голос: "Нащокин дома?" Я вскочил и бросился к нему навстречу. Но передо мной никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: "Модест, меня Пушкин спрашивал?" Тот, удивленный, отвечает, что, кроме его, никого не было в передней и никто не приходил. Я уж опросил всю прислугу. Все отвечают, что не видели Пушкина. Это не к добру, заключил Павел Войнович. С Пушкиным приключилось что-нибудь дурное!" 	Я, как могла, старалась рассеять предчувствие моего суеверного мужа, говорила, что все это ему, вероятно, пригрезилось во сне, наконец, даже попеняла на него за то, что он верит всяким приметам. Но мои слова ни к чему не повели: Павел Войнович ушел в клуб страшно расстроенный, а возвратившись оттуда, в ужасном горе сообщил мне, что в клубе он слышал о состоявшейся дуэли между Пушкиным и Дантесом, что поэт опасно ранен и едва ли можно рассчитывать на благополучный исход. С этой минуты смятение и ужас царили в нашем доме. Мы с часу на час ждали известий из Петербурга. 	Как сейчас помню день, в который до нас дошла весть, что все кончено, что поэта нет больше на свете. На почту от нас поехал Сергей Николаевич Гончаров, брат жены Пушкина. У нас в это время сидел актер Щепкин и один студент, которого мы приютили у себя. Все мы находились в томительном молчаливом ожидании. Павел Войнович, неузнаваемый со времени печального известия о дуэли, в страшной тоске метался по всем комнатам и высматривал в окна: не увидит ли возвращающегося Гончарова; наконец, остановившись перед студентом, он сказал, показывая ему свои золотые часы: "Я подарю тебе вот эти часы, если Пушкин не умер, а вам, Михаил Семенович, обратился он к Щепкину, закажу кольцо". 	Я первая увидала в окно возвращающегося Гончарова. Павел Войнович бросился на лестницу к нему навстречу, я последовала за ним. 	Не помню, что нам говорил Гончаров, но я сразу поняла, что непоправимое случилось, что поэт оставил навсегда этот бренный мир. С Павлом Войновичем сделалось дурно. Его довели до гостиной, и там он, положив голову и руки на стол, долго не мог прийти в себя. 	Что мы пережили в следующие затем дни! Без преувеличения могу сказать, что смерть Пушкина была самым страшным ударом в нашей жизни с мужем. Многих друзей, родных и близких мне пришлось лишиться потом, но потеря несравненного друга, а полтора десятка лет спустя и мужа были самыми неизгладимыми ударами в моей долгой, исполненной всякими превратностями жизни. 	Павел Войнович, так много тревожившийся последние дни, получив роковое известие, слег в постель и несколько дней провел в горячке, в бреду. Я тоже едва стояла на ногах. День и ночь у нас не гасили огни. 	После смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы покойного, которые были при нем в день роковой дуэли, его красный с зелеными клеточками архалук, посмертную маску и бумажник с ассигнацией в 25 рублей и локоном белокурых волос. В письме Жуковский предлагал прислать и кровать поэта, на которой он умер, с каплями его крови, но Павлу Войновичу так тяжела была утрата друга, так больно было видеть вещественные знаки его преждевременной насильственной смерти, что он отказался. Впоследствии Павел Войнович часы подарил Гоголю, а по смерти последнего передал их, по просьбе студентов, в Московский университет, маску отдал Погодину, архалук же остался у нас. Куда он девался не знаю. 	Вскоре после смерти Пушкина Наталия Николаевна приехала в Москву и всякий день бывала у нас. Это была женщина чудной красоты: высокая, дивно сложенная, изящная, с каштановыми или темно-русыми волосами. Мой муж окружал ее знаками всевозможного внимания и глубокого уважения. Из Москвы она уехала в калужскую деревню (Полотняные заводы) к родному брату своему, Дмитрию Николаевичу. Павел Войнович несколько раз ездил навещать ее. Года четыре спустя она, заехав однажды к нам, заявила Павлу Войновичу, что генерал Ланской, человек тогда уже пожилой, вдовец, с детьми от первого брака, сделал ей предложение и она приехала спросить совета, как ей поступить. По ее объяснению, Пушкин на смертном одре сказал ей: "Если ты вздумаешь выходить замуж, посоветуйся с Нащокиным, потому что это был мой истинный друг". 	Мой муж уклонился от совета, ссылаясь на то, что Пушкину он мог советовать, как близкому другу, душа которого была для него раскрыта и ясна; вдове же его, при всем уважении к ней, советовать он не может. Наталия Николаевна уехала, и вскоре потом мы услышали, что она помолвлена с Ланским. 	Не могу умолчать об одном маленьком факте, характеризующем отношение известной части общества к великому поэту: после помолвки Наталии Николаевны к нам зашел генерал Врангель, начальник московской артиллерии. Я обратилась к нему с вопросом: "Слышали новость?" "Какую?" спросил он. "Пушкина замуж выходит".
 "За кого?" "За генерала Ланского". "Молодец, хвалю ее за это! По крайней мере, муж генерал, а не какой-то там Пушкин, человек без имени и положения..." 	То ли еще моим ушам приходилось слышать о великом поэте!
 А. В. НИКИТЕНКО ИЗ "ДНЕВНИКА"

	1834 	Март 16. Сегодня было большое собрание литераторов у Греча. Здесь находилось, я думаю, человек семьдесят. Предмет заседания издание энциклопедии на русском языке. Это предприятие типографщика Плюшара. В нем приглашены участвовать все сколько-нибудь известные ученые и литераторы. Греч открыл заседание маленькою речью о пользе этого труда и прочел программу энциклопедии, которая должна состоять из 24-х томов и вмещать в себе, кроме общих ученых предметов, статьи, касающиеся до России. 	Засим каждый подписывал свое имя на приготовленном листе под наименованием той науки, по которой намерен представить свои труды. "..." 	Пушкин и князь В. Ф. Одоевский сделали маленькую неловкость, которая многим не понравилась, а иных рассердила. Все присутствующие в знак согласия просто подписывали свое имя, а те, которые не согласны, просто не подписывали. Но князь Одоевский написал: "Согласен, если это предприятие и условия оного будут сообразны с моими предположениями". А Пушкин к этому прибавил: "С тем, чтобы моего имени не было выставлено". Многие приняли эту щепетильность за личное себе оскорбление. "..." 	Апрель 9. Был сегодня у министра. Докладывал ему о некоторых романах, переведенных с французского. "..." 	Я представил ему еще сочинение или перевод Пушкина "Анджело". Прежде государь сам рассматривал его поэмы, и я не знал, имею ли я право цензировать их. Теперь министр приказал мне поступать в отношении к Пушкину на общем основании. Он сам прочел "Анджело" и потребовал, чтобы несколько стихов были исключены. "..." 	11. Случилось нечто, расстроившее меня с Пушкиным. Он просил меня рассмотреть его "Повести Белкина", которые он хочет печатать вторым изданием. Я отвечал ему следующее: 	С душевным удовольствием готов исполнить ваше желание теперь и всегда. Да благословит вас гений ваш новыми вдохновениями, а мы готовы. (Что сказать? обрезывать крылья ему? По крайней мере, рука моя не злоупотребит этим.) Потрудитесь мне прислать все, что означено в записке вашей, и уведомьте, к какому времени вы желали бы окончания этой тяжбы политического механизма с искусством, говоря просто, процензурованья, и т. д. 	Между тем к нему дошел его "Анджело" с несколькими урезанными министром стихами. Он взбесился: Смирдин платит ему за каждый стих по червонцу, следовательно, Пушкин теряет здесь несколько десятков рублей. Он потребовал, чтобы на место исключенных стихов были поставлены точки, с тем, однако ж, чтобы Смирдин все-таки заплатил ему деньги и за точки! 	14. "..." Говорил с Плетневым о Пушкине: они друзья. Я сказал: 	Напрасно Александр Сергеевич на меня сердится. Я должен исполнять свою обязанность, а в настоящем случае ему причинил неприятность не я, а сам министр. 	Плетнев начал бранить, и довольно грубо, Сенковского за статьи его, помещенные в "Библиотеке для чтения", говоря, что они написаны для денег и что Сенковский грабит Смирдина. 	Что касается до грабежа, возразил я, то могу вас уверить, что один из знаменитых наших литераторов не уступит в том Сенковскому. 	Он понял и замолчал. 	Май 30. "..." Заходил на минуту к Плетневу: там встретил Пушкина и Гоголя; первый почтил меня холодным камер-юнкерским поклоном.

	1836 	Январь 10. "..." Интересно, как Пушкин судит о Кукольнике. Однажды у Плетнева зашла речь о последнем; я был тут же. Пушкин, по обыкновению, грызя ногти или яблоко не помню, сказал: 	А что, ведь у Кукольника есть хорошие стихи? Говорят, что у него есть и мысли. 	Это было сказано тоном двойного аристократа: аристократа природы и положения в свете. Пушкин иногда впадает в этот тон и тогда становится крайне неприятным. "..." 	17. "... " Пушкин написал род пасквиля на министра народного просвещения, на которого он очень сердит за то, что тот подвергнул его сочинения общей цензуре. Прежде его сочинения рассматривались в собственной канцелярии государя, который и сам иногда читал их. Так, например, поэма ""Медный" всадник" им самим не пропущена. 	Пасквиль Пушкина называется "Выздоровление Лукулла": он напечатан в "Московском наблюдателе". Он как-то хвалился, что непременно посадит на гауптвахту кого-нибудь из здешних цензоров, особенно меня, которому не хочет простить за "Анджело". Этой цели он теперь, кажется, достигнет в Москве, ибо пьеса наделала много шуму в городе. Все узнают в ней, как нельзя лучше, Уварова. "... " 	20. Весь город занят "Выздоровлением Лукулла". Враги Уварова читают пьесу с восхищением, по большинство образованной публики недовольно своим поэтом. В самом деле, Пушкин этим стихотворением не много выиграл в общественном мнении, которым, при всей своей гордости, однако, очень дорожит. Государь через Бенкендорфа приказал сделать ему строгий выговор. 	По за три дня до этого Пушкину уже было разрешено издавать журнал вроде "Эдинбургского трехмесячного обозрения": он будет называться "Современником". Цензором нового журнала попечитель назначил Крылова, самого трусливого, а следовательно, и самого строгого из нашей братии. Хотели меня назначить, но я убедительно просил уволить меня от этого: с Пушкиным слишком тяжело иметь дело. 	Апрель 14. Пушкина жестоко жмет цензура. Он жаловался на Крылова и просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского. Пушкин раскаивается, но поздно. Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать известия вроде того, что такой-то король скончался.

	1837 	Январь 21. Вечер провел у Плетнева. Там был Пушкин; он все еще на меня дуется. Он сделался большим аристократом. Как обидно, что он так мало ценит себя как человека и поэта и стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог бы безраздельно царить над всем обществом. Он хочет прежде всего быть барином, но ведь у нас барин тот, у кого больше дохода. К нему так не идет этот жеманный тон, эта утонченная спесь в обращении, которую завтра же может безвозвратно сбить опала. А ведь он умный человек, помимо своего таланта. Он, например, сегодня много говорил дельного и, между прочим, тонкого о русском языке. Он сознавался также, что историю Петра пока нельзя писать, то есть ее не позволят печатать. Видно, что он много читал о Петре. 	29. Важное и в высшей степени печальное происшествие для нашей литературы: Пушкин умер сегодня от раны, полученной на дуэли. 	Вчера вечером был у Плетнева; от него от первого услышал об этой трагедии. В Пушкина выстрелил сперва противник, Дантес, кавалергардский офицер; пуля попала ему в живот. Пушкин, однако, успел отвечать ему выстрелом, который раздробил тому руку. Сегодня Пушкина уже нет на свете. 	Подробностей всего я еще хорошо не слыхал. Одно несомненно: мы понесли горестную, невознаградимую потерю. Последние произведения Пушкина признавались некоторыми слабее прежних, но это могло быть в нем эпохою переворота, следствием внутренней революции, после которой для него мог настать период нового величия. 	Бедный Пушкин! Вот чем заплатил он за право гражданства в этих аристократических салонах, где расточал свое время и дарование! Тебе следовало идти путем человечества, а не касты; сделавшись членом последней, ты уже не мог не повиноваться законам ее. А ты был призван к высшему служению. "..." 	31. Сегодня был у министра. Он очень занят укрощением громких воплей по случаю смерти Пушкина. Он, между прочим, недоволен пышною похвалою, напечатанною в "Литературных прибавлениях к "Русскому инвалиду". 	Итак, Уваров и мертвому Пушкину не может простить "Выздоровления Лукулла". 	Сию минуту получил предписание председателя цензурного комитета не позволять ничего печатать о Пушкине, не представив сначала статьи ему или министру. 	Завтра похороны. Я получил билет. 	Февраль 1. Похороны Пушкина. Это были действительно народные похороны. Все, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, все стеклось к церкви, где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами и публикою, но среди последней ни одного тулупа или зипуна. Церковь была наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль по крайней мере, наружная. Возле меня стояли: барон Розен, Карлгоф, Кукольник и Плетнев. Я прощался с Пушкиным: "И был странен тихий мир его чела". Впрочем, лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из церкви с Кукольником. 	Утешительно, по крайней мере, что мы все-таки подвинулись вперед, сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих сынов. 	Ободовский (Платон) упал ко мне на грудь, рыдая, как дитя. 	Тут же, по обыкновению, были и нелепейшие распоряжения. Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исаакиевском соборе, так было означено и на билетах, а между тем тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях. Я не удержался и выразил попечителю свое прискорбие по этому поводу. Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны были прокрадываться к нему. 	Попечитель мне сказал, что студентам лучше не быть на похоронах: они могли бы собраться в корпорации, нести гроб Пушкина могли бы "пересолить", как он выразился. 	Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в "Северной пчеле": "Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-летние заслуги его на поприще словесности" (• 24). 	Краевский, редактор "Литературных прибавлений к "Русскому инвалиду", тоже имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту. 	Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк, назначавшихся для "Библиотеки для чтения". 	И все это делалось среди всеобщего участия к умершему, среди всеобщего глубокого сожаления. Боялись но чего? 	Церемония кончилась в половине первого. Я поехал на лекцию. Но вместо очередной лекции я читал студентам о заслугах Пушкина. Будь что будет! 	12. "... " Дня через три после отпевания Пушкина увезли тайком его в деревню. Жена моя возвращалась из Могилева и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом. 	Что это такое? спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян. 	А бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит и его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости господи как собаку. 	Мера запрещения относительно того, чтобы о Пушкине ничего не писать, продолжается. Это очень волнует умы.

	1865 	Июнь 16. Опять был у меня Норов. "..." Вчера он, между прочим, рассказал мне следующий анекдот об А. С. Пушкине. Норов встретился с ним за год или за полтора до его женитьбы. Пушкин очень любезно с ним поздоровался и обнял его. При этом был приятель Пушкина Туманский. Он обратился к поэту и сказал ему: "Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе он при мне сжег твою рукописную поэму". 	Дело в том, что Туманский дал Норову прочесть в рукописи известную непристойную поэму Пушкина. В комнате тогда топился камин, и Норов по прочтении пьесы тут же бросил ее в огонь. 	"Нет, сказал Пушкин, я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеевич не противник мне, а друг, а вот ты, восхищавшийся такой гадостью, как моя неизданная поэма, настоящий мой враг".
 А. А. ОЛЕНИНА ИЗ "ДНЕВНИКА"
 	1828 год
 	20 июня. Приютино.
 	 Как много ты в немного дней 	 Прожить, прочувствовать успела! 	 В мятежном пламени страстей 	 Как страшно ты перегорела! 	 Раба томительной мечты, 	 В тоске душевной пустоты 	 Чего еще душою хочешь? 	 Как покаянье, плачешь ты 	 И, как безумие, хохочешь.
 	Вот настоящее положение сердца моего в конце прошедшей бурной зимы. Но, слава богу, дружба и рассудок взяли верх над расстроенным воображением моим; холодность и спокойствие заменили место пылких страстей и веселых надежд. Все прошло с зимой холодной, а с летом настал сердечный холод! И к счастью, а то бы проститься надобно с рассудком! Вообразите каникульный жар в уме, сердце и... в воздухе: это и мудреца могло бы свести с ума. 	Да, смейтесь теперь, Анна Алексеевна, а кто вчера обрадовался и вместе испугался, увидя на Конюшенной улице коляску, в которой сидел мужчина с полковничьими эполетами и походивший на... 	Но зачем называть его! Зачем вспоминать то счастливое время, когда я жила в идеальном мире, когда думала, что можно быть счастливой и быть спутницей его жизни, потому что то и другое смешивалось в моем воображении. Счастье и он... Но я хотела все забыть!.. Ах, зачем попалась мне коляска? Она напомнила мне время... невозвратное! 	Вчера была я в городе, видела моего ангела Машу Эльмпт и обедала у верного друга, Варвары Дмитриевны Полторацкой. 	Как я ее люблю! Она так добра и мила! Там был Пушкин и Миша Полторацкий. Первый довольно скромный. Я даже с ним говорила и перестала бояться, чтобы не соврал чего в сентиментальном роде. "..."
 	7 июля. 	Тетушка (В. Д. Полторацкая, рожд. Киселева) уехала более недели, я с нею простилась и могу сказать, что мне было очень грустно. Она обещала быть на моей свадьбе и с таким выразительным взглядом это сказала, что я очень, очень желаю знать, о чем она тогда думала. Ежели брат ее за меня посватается, возвратясь из Турции, что сделаю я? Думаю, что выйду за него. Буду ли счастлива? Бог весть! Но сомневаюсь. Перейдя пределы отцовского дома, я оставляю большую часть счастья за собою. Муж, будь он ангел, не заменит мне все то, что я оставляю. Буду ли я любить своего мужа? Да, потому что перед престолом божьим я поклянусь любить его и повиноваться ему. По страсти ли я выйду? Нет! потому что 29 марта я сердце свое схоронила... и навеки. Никогда уже не будет во мне действенной любови, и ежели выйду замуж, то будет любовь супружественная. И так как супружество есть вещь прозаическая, без всякого идеализма, то рассудок и повиновение мужу заменят ту пылкость воображения и то презрение, которым я отвечаю теперь мужчинам на их высокомерие и мнимое их преимущество над нами. Бедные твари, как вы ослеплены! Вы воображаете, что управляете нами, а мы... не говоря ни слова, водим вас по своей власти она существует и окружает вас. Презирая нас, вы презираете самих себя, потому что презираете тех, которым повинуетесь. И как сравнить скромное наше управление вами с вашим надменным уверением, что вы повелеваете нами. Ум женщины слаб, говорите вы? Пусть так, но рассудок ее сильнее. Да ежели на то и пошло, то, оставив в стороне повиновение, отчего не признаться, что ум женщины так же обширен, как и ваш, но что слабость телесного сложения не дозволяет ей выказывать его. Да что ж за слава быть сильным? "Ведь медведь людей ломает, зато пчела мед дает". "..."
 	17 июля. 	Я лениво пишу в журнале, а, право, так много имею вещей сказать, что и стыдно пренебрегать ими: оне касаются, может быть, счастья жизни моей. Несчастный случай заставил нас поехать в город, а именно смерть Александра Ивановича Ермолаева. Он умер, прохворавши несколько времени. Отец в нем много потерял. Но что же делать! Воля божья видна во всем. Надобно ей покоряться без ропота, ежели можно. 	Когда мы возвратились из города, я после обеда разговорилась с Иваном Андреевичем Крыловым о наших делах. Он вообразил себе, что двор вскружил мне голову и что я пренебрегала бы хорошими партиями, думая выйти за какого-нибудь генерала. 	В доказательство, что я не простираю так далеко своих видов, я назвала ему двух людей, за которых бы вышла, хотя и не влюблена в них: Мейендорфа и Киселева. При имени последнего он изумился. 	"Да, повторила я, я думаю, что они не такие большие партии, и уверена, что Вы не пожелаете, чтобы я вышла за Краевского или за Пушкина". 	"Боже избави, сказал он, но я желал бы, чтобы Вы вышли за Киселева, и, ежели хотите знать, он сам того желает. Но он и сестра говорят, что нечего ему соваться, когда Пушкин того же желает". 	Я всегда думала, что Варвара Дмитриевна (Полторацкая) того же хотела, но не думала, чтобы она скрыла от меня эту тайну. Жаль, очень жаль, что не знала я этого, а то бы поведение мое было иное. Но хотя я и думала иногда, что Киселев любит меня, но не была довольно горда, чтобы то полагать наверное. Но, может быть, все к лучшему! Бог решит судьбу мою. Я сама вижу, что мне пора замуж: я много стою родителям. Пора, пора мне со двора. Хотя это будет ужасно! Оставив дом, где была счастлива, я войду в ужасное достоинство жены! Кто может узнать судьбу свою; кто скажет, выходя замуж, даже по страсти: 	"Я уверена, что буду счастлива!" Обязанность жены так велика: она требует столько abnйgation de soi-мкме [самоотречения], столько нежности, столько снисходительности и столько слез и горя! Как часто придется мне вздыхать из-за того, кто перед престолом всевышнего получил мою клятву повиновения и любви; как часто, увлекаемый пылкими страстями молодости, будет он забывать свои обязанности, как часто будет любить других, а не меня! Но я? преступлю ли законы долга, будучи пренебрегаема мужем? Нот, никогда! Жизнь не вечна, и хоть она будет несносна, я знаю, что после нее есть другой мир мир блаженства. Для этого мира и ради долга перенесу все несчастья жизни до самой смерти, которая спасет меня от горя.
 	* * *
 	Я хотела было, ежели бы вышла замуж, сжечь мой журнал. Но теперь думаю, что не сделаю того. Пусть все мысли мои в нем сохранятся, пусть мои дети, особливо мои дочери, узнают, что страсти не ведут к счастью, а что путь истинного благополучия есть путь благоразумия. Но пусть и они пройдут через пучину страстей, они узнают суетность мира, научатся полагаться на одного бога, одного его любить. Возможно, он один заменит им всю любовь земную. Он один дарит надежду и счастье, не от мира сего, а от блаженства небесного.
 	18 июля.
 	 О память сердца, ты сильней 	 Рассудка памяти печальной. 				Батюшков
 	"..." Батюшков прав, говоря, что память сердца сильнее памяти рассудка. Я с трудом могу сказать, что со мной было вчера, а между тем я могу пересказать слово в слово разговоры, происходившие несколько месяцев назад. Пушкин и Киселев
 два героя моего настоящего романа. Сергей Голицын (Фирс), Глинка, Грибоедов и в особенности Вяземский персонажи более или менее интересные. В отношении женщин, их всего три героиня это я, второстепенные лица это тетушка Варвара Дмитриевна Полторацкая и госпожа Василевская. 	Я говорю от третьего лица, пропускаю первые годы, перехожу прямо к делу.
 	 НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ, ИЛИ 	 НАДО ПРОЩАТЬ ЛЮБВИ
 	Анета Оленина имела подругу, искреннего друга, которая одна знала о ее страсти к Алексею и старалась отклонить ее от этого. Маша часто говорила: "Анета, не доверяйся ему: он лжив, он фат, он зол". Подруга обещала ей забыть его, но продолжала любить. На балу, на спектакли, на горах, повсюду она его видела, и мало-помалу потребность чаще видеть его стала навязчивой. Но она умела любить, не показывая того, и ее веселый характер обманывал людей. 	Однажды на балу у графини Тизенгаузен-Хитровой Анета увидела самого интересного человека своего времени и выдающегося на поприще литературы: это был знаменитый поэт Пушкин. 	Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно, но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапской профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью, странность нрава природного и принужденного и неограниченное самолюбие вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия. 	Говорили еще, что он дурной сын, но в семейных делах невозможно все знать; что он распутный человек, но, впрочем, вся молодежь почти такова. 	Итак, все, что Анета могла сказать после короткого знакомства, есть то, что он умен, иногда любезен, очень ревнив, несносно самолюбив и неделикатен. 	Среди особенностей поэта была та, что он питал страсть к маленьким ножкам, о которых он в одной из своих поэм признавался, что предпочитает их даже красоте. Анета соединяла с посредственной внешностью две вещи: у нее были глаза, которые порой бывали хороши, порой глупы. Но ее нога была действительно очень мала, и почти никто из ее подруг не мог надеть ее туфель. 	Пушкин заметил это преимущество, и его жадные глаза следили по блестящему паркету за ножками молодой Олениной. 	Он только что вернулся из шестилетней ссылки. Все мужчины и женщины старались оказывать ему внимание, которое всегда питают к гению. Одни делали это ради моды, другие чтобы иметь прелестные стихи и приобрести благодаря этому репутацию, иные, наконец, вследствие истинного почтения к гению, но большинство
 потому, что он был в милости у государя Николая Павловича, который был его цензором. 	Анета знала его, когда была еще ребенком. С тех пор она с восторгом восхищалась его увлекательной поэзией. 	Она тоже захотела отличить знаменитого поэта: она подошла и выбрала его на один из танцев; боязнь, что она будет осмеяна им, заставила ее опустить глаза и покраснеть, подходя к нему. Небрежность, с которой он спросил у нее, где ее место, задела ее. Предположение, что Пушкин мог принять ее за дуру, оскорбило ее, но она ответила просто и за весь остальной вечер уже не решалась выбрать его. 	Но тогда он, в свою очередь, подошел выбрать ее исполнить фигуру, и она увидела его, приближающегося к ней. 	Она подала ему руку, отвернув голову и улыбаясь, потому что это была честь, которой все завидовали. 	Я хотела писать роман, но это мне надоедает, лучше уж я это брошу и просто буду писать дневник.
 	* * *
 	Я подправила портрет Пушкина и довольна, что так хорошо набросала его. Его можно узнать из тысячи! По будем продолжать мой дорогой дневник. "..."
 	11 августа.
 	И вот багряною рукою 	Заря от утренних долин 	Выводит с солнцем за собою 	Веселый праздник именин. 			" Евгений Онегин "
 	Настал желанный день. Мне минуло, увы, 20 лет. О боже, как я стара, но что же делать? "..." 	Я сошла вниз. Все поздравляли меня. Я благодарила, смеялась, шутила и была очень, очень весела. "..." 	Стали приезжать гости. 	Приехал премилый Сергей Голицын (Фирс), Крылов, Гнедич, Зубовы, милый Глинка, который после обеда играл чудесно и в среду придет дать мне первый урок пения. Приехал, по обыкновению, Пушкин, или Red-Rower, как прозвала я его. Он влюблен в Закревскую. Все об ней толкует, чтобы заставить меня ревновать, но притом тихим голосом прибавляет мне разные нежности. Но любезным героем сего дня был милый казак Алексей Петрович Чечурин. Он победил всех женщин, восхитил всех мужчин и посмеялся над многими из них. 	Мы сели за стол. Меня за обедом все поздравляли; я краснела, благодарила и была в замешательстве. После обеда стали играть в барры. Хорунжий в первый раз играл в эту игру. Наши неприятели, в партии коих он находился, отрядили его, чтобы он освободил пленных, сделанных нами. Он ловко зашел за клумбу и, не примеченный никем, подошел к плененному Наумову (он влюблен в Зубову) и освободил его. Увидя это, я то же решилась сделать. Прошла через весь дом, подошла на цыпочках и тронула Урусова. Все закричали: " Victoire, victoire !" [Победа, победа!] 	После этого мы переменили игру и стали петь хором и soli. Хорунжий часто поглядывал на меня, и когда я незаметно подошла к нему и спросила: "Ну что? каково?" он ответил: "Чудесно". 	Под вечер все дамы разъехались и остались одни мужчины. Мы сели ужинать за особливый стол, и тут пошла возня! Всякий пел свою песню или представлял какоенибудь животное. "..."
 	19 сентября.
 	 "Что, Анета, что с тобою?" Все один ответ: 	 "Я грущу, но слез уж нет".
 	Но о чем? о неизвестности. Будущее меня невольно мучает. Быть замужем и быть несчастной! Но все же скажу из глубины души да будет воля твоя! Мы едем зимой в Москву к сестре Вареньке. Я и радуюсь и грущу, потому что это привычное чувство души моей. Я, как Рылеев, говорю;
 	 Чего-то для души ищу 	 И погружаюсь в думы.
 	Но грустный оставим разговор. 	5 сентября были маменькины именины. Неделю перед тем мы ездили в Марьино. Там провели мы три дня довольно весело. Ездили верхом и философствовали с Ольгой. Воротившись домой, я задумала сыграть "proverbe" [пьеса (основанная на поговорке)]. Милая Полина Голицына согласилась, и я выбрала "proverbe", разослала роли, но имела горе получить отказ Сергея Голицына. Что делать? 	В пятницу, 4-го, приехал Слепцов с женою и с Краевским. Он взялся играть роль Голицына. Мы украсили наш театр цветами, зеркалами и статуями. Вдруг письмо от Полины: отказ, и баста нашему "proverbe". Но гений мой внушил мне другое. Мы сказали маменьке и папеньке о неудаче сюрприза, вынесли все цветы, но оставили шнурки для зеркал и других украшений. Все сделали неприметным. После ужина предложили Слепцову сыграть шараду в лицах с разговорами. План одобрен, шарада выбрана, " La Мйlomanie ". 	На другой день поутру назначена репетиция. Я встаю рано. Надо бы ехать к обедне, но без меня не может быть репетиции. Я представляюсь, что у меня болят зубы. Чудесно обманываю маменьку и папеньку, остаюсь дома, иду делать репетицию. 	Вот кто участвовал в шараде: Слепцов, Краевский, милый Репнин, m-me Василевская, несравненный казак и я. 	Все устроено, занавесь сшита, парики готовы, а к возвращению маменьки все уже внизу, как ни в чем не бывало. 	Приехали гости: из дам Бакунины и Хитровы, Васильчиковы, много мужчин за обедом. Приезжают Голицын, потом и Пушкин. 	Как скоро кончился обед, маменьку уводят в гостиную и садятся все играть в карты, а я и актеры идем все приготавливать. 	Через два часа все готово. Занавесь поставлена, и шарада начинается
	прологом. Слепцов говорит сочиненные им стихи. Занавесь опускается. Мы быстро накидываем сарафаны, и пока все на сцене приготавливается, Голицын, Елена Ефимовна и я поем за занавесом трио Гайдна. 	Затем мы разыгрываем шараду ( Мйlo-manie ) в четырех действиях ( Maislфt-manie ). 	После окончания шарады Голицын подходит к спектатерам и поет куплеты своего собственного сочинения. 	Вечером мы играли в разные игры. Дамы все уехали. Молодежь делала разные tours de passe-passe [фокусы]. Все очень поздно разъехались. 	Прощаясь, Пушкин мне сказал, что он должен уехать в свое имение, если, впрочем, у него хватит духу, прибавил он с чувством. 	Пока все приготовлялось в зале, я напомнила Сергею Голицыну его обещание рассказать мне об известных событиях. После некоторого жеманства он сказал мне, что это касается поэта. Он умолял меня не менять поведения по отношению к нему. Сергей порицал маменьку за ее суровость к Пушкину, говоря, что это не способ успокоить его. Когда я сказала ему о дерзости, с которой Штерич говорил мне у графини Кутайсовой о любви Пушкина ко мне, Сергей мне отвечал, что он уже заметил Штеричу, что это не его дело и что я ему очень хорошо ответила. Я была в ярости от речей, которые Пушкин держал на мой счет. Он сказал мне тогда: "Вам передавали, не правда ли, что Пушкин сказал: "Мне бы только с родными сладить, а с девчонкой я уж слажу сам?" Это было при мне сказано и не совсем так. Я ведь знаю, кто и зачем Вам это передал, Вам это сказала Варвара Дмитриевна!" 	Тогда я подумала, что он знал так же хорошо, как я, причину этого, и замолчала. Мы поговорили потом о Киселеве и о его ухаживании за мадам Василевской. Сергей сказал, что он всегда порицал его за это. Это был очень интересный разговор.
 	21 сентября. 	Вчера к обеду приехал к нам милый, благородный Алексей Петрович Чечурин. Он приехал прощаться, и это слово одно заставило меня покраснеть. "..."
 	Последний раз, как он здесь был, он выпросил у меня стихи Пушкина на мои глаза. Я ему их списала и имела неблагоразумие подписать свою фамилию. То же сделала на стихах Вяземского, Козлова и других стихах Пушкина. Я написала ему на бумажке просьбу, чтоб он вычеркнул мое имя, и, когда спросила, сделает ли он это, он ответил: 	Неужели вы думаете, что я не исполню малейшего вашего желания? 	Я извинилась тем, что боюсь, чтобы стихи не попали в чужие руки. 	Ах, боже мой, это очень понятно все будет исполнено. 	Тут он попросил меня сберечь ему его саблю. Я это ому обещала. 	Недавно подарила я ему своей работы кошелек, и он сказал, что будет носить его вечно. 	Наконец стало поздно. Маменька снова попросила его, чтобы он оставил ей сочинения и письма Рылеева. Он долго на это не соглашался, но наконец отдал их мне. 	Я воспользовалась этой счастливой минутой, когда растроган он был, и просила его оставить батюшке, под запечатанным пакетом, все дела, касающиеся до Рылеева. Все мы брат Алексей, приехавший в тот день из деревни, маменька и я, стали упрашивать его. 	Он представлял нам свои резоны, мы свои. Наконец он уверил нас, что он прав, и дал мне слово, что положит все в пакет, запечатает двумя печатями и, приехавши в армию, отдаст его сам генералу Б. 	Чтобы доказать вам, как я благодарен за ваше ко мне попечение, я признаюсь, что у меня есть еще их стихи. Я сожгу их. 	Зачем, сказала я, положите их в пакет и отдайте отцу. Он сохранит их и возвратит вам их, когда вы воротитесь с войны. 	Но он не хотел на то согласиться, но обещал не держать их при себе. "..."
 	24 сентября. Понедельник. 	"..." Вчера же получила я пакет от Алексея Петровича Чечурина. В нем был один браслет, другого он не успел кончить. Письмецо было в сих словах: 	"Я дожидал проволоки до 4-х часов. Видно, мне должно кончить браслеты после войны. Слуга Ваш "Груши моченые". 22 сентября". ("Груши моченые" это имя, которое Елена Ефимовна Василевская дала Львову, и справедливо.) В том же пакете были некоторые бумаги, писанные ему на память, а также кусок руды серебряной, на которой было написано "Юноше несравненному". Кусок сей завернут был в бумажке, исписанной иероглифами. Но я разобрала их, потому что у меня был ключ к ним. 	Вот они: "Вам, несравненная Анна Алексеевна, поручаю вещь, для меня драгоценнейшую. Прощайте". 	Я взяла его бумаги, положила в пакет и надписала: "Отдать по возвращении". Кусок руды положила в выточенный ящик, написала внутри: "Отдать Алексею Петровичу Чечурину", завязала тесьмой и положила свою печать. Теперь я спокойна. Я сделала то, что должно, сохраню его тайну, она не касается меня. "..."
 	25 сентября. 	Сегодня пушки ужасно палили. Не взяли ли Варну? Дай боже! Теперь бы поскорее взять Шумлу да Силистрию, да и за мир приняться. Николай Дмитриевич Киселев теперь пойдет в люди. Его брат (Пав. Дмит.) в большом фаворе. Да и он сам умен. Жаль только, что у него нет честных правил насчет женщин. 	Что-то будет со мною эту зиму? Не знаю, я дорого бы дала, чтобы знать, чем кончится моя девственная карьера. Увидим!
 	30 сентября. 	Боже мой, какая радость! Вчера приехали папенька и братья (Петр и Алексей), и вот их хорошие и худые новости: 1) что с них сняли цепи, 2) что Муравьев, Александр Николаевич, сделан начальником в Иркутске. Все чувства радости проснулись в душе моей: они свободны, хоть телом свободны, думала я. Эта мысль услаждала горе знать их так далеко и в заточении. Но, увы, жалея о них, горюя об их ужасной участи, я не могу не признать, что рука всевышнего карает их за многие дурные намерения. 	Освободить родину прекрасно, но проливать реками родную кровь есть первейшее из преступлений. Быть честным человеком, служить бескорыстно, облегчать несчастных, жертвовать всем для пользы общей, соделать счастливыми тех, кто находится под властью твоей, и понемногу приучать народ необразованный к мысли о свободе, но к свободе благоразумной, а не безграничной, вот долг гражданина, истинного сына отечества, достойного носить славное имя русского. 	Но тот, кто, увлекаясь пылкостью воображения, желает дать свободу людям, не понимающим силы слова сего, а воображающим, что она состоит в неограниченном удовлетворении страстей и корыстолюбия, тот, наконец, кто, ослепленный мнимым желанием добра, решается, для собственного величия, предать родину междоусобию, грабежу, неистовству и всем ужасам бунта и, под мнением блага будущих поколений, хочет возвыситься на развалинах своей родины, тот не должен носить священного имени русского; одно только сострадание к его заблуждениям вот все, на что он может надеяться... 	Видеть народ свободным есть желание сильнейшее души моей. И вот в чем заключалась бы эта свобода: сначала запрети, однажды навсегда, явную и тайную продажу людей и затем позволь мужикам откупаться на волю за условленную цену. Тогда тот, кто, понимая силу слова "свобода", будет иметь деньги, чтобы уплатить выкуп, сам откупиться, получить свободу и кусок земли. 	Но как же поступить с теми, которые, кроме собственной души и своего семейства и домашних вещей, ничего не имеют для выкупа? Ведь земли должны остаться за владельцами. 	Еще дай честное и бескорыстное управление внутренней частью государства, ограничь лихоимство, позволь последнему нищему жаловаться на богатого вельможу, суд чини публично и справедливо, по установленным однажды навсегда законам. Наконец, установи, чтобы один Указ не противоречил другому, чтобы, подписанный однажды, он навсегда сохранял свою силу и точность. 	Вот в чем состояло бы счастье России. Вот чего всякая честная душа желать должна была бы, а не той неограниченной и пустой детской конституции, которую хотели дать нам 14-го числа и имени которой, уж не говоря о самом ее Уложении, едва ли третья часть людей понимает.
 	1 октября. 	Вчера, приехавши в город, я исполнила желание сердца моего и отслужила, не ведомый никому, благодарный молебен за вчерашние вести. "..."
 	1829 год
 	20 марта. 	Оставив Петербург, я уверена была, что Киселев меня любит, и все еще уверена, что он, как Онегин:
 	 Я верно б, кроме вас одной, 	 Невесты не искал иной.
 	Но, к счастью, не тот резон он мне дал, а тот, "что его имение в расстроенном положении и не позволяет ему помышлять о супружестве". Но все равно! Я ведь в него не влюблена и, по счастью, ни в кого. Просто люблю его общество и перестаю прочить его себе в женихи. Итак, баста! 	Приезд мой в Москву и пребывание там было только приятно потому, что я видела дорогую сестру счастливою, как нельзя более: Grйgoire ангел! таких людей, как он, я думаю, найти невозможно. Я почти все время проводила неразлучно с сестрою и только вечером возвращалась домой. Иногда выезжала по балам, но, по правде, веселья мало находила. Познакомилась с Баратынским и восхитила его своей любезностью. Ого, ого, ого! "..."
 	17 мая. 	Я обречена, мне кажется, на одиночество проводить жизнь, не занимая собою никого, без цели, без желаний, без надежд... Все планы, которые я делала, все, до сих пор, рушились. Надежда, как легкий пар, исчезла. От любви остались одни воспоминания, от дружбы одни regrets [сожаления]. День проходит за днем, не оставляя следов. Былое все в голове, будущее покрыто тьмой. 	Я перестала желать, я перестала делать планы. Беды неминуемы, пусть сердце приучается все забывать, пусть оно, как камень холодный, не чувствует радостей земных! Кто подумал бы, прочитав эти строки, что та, которая их пишет, почти всегда весела в гостиной, что у нее улыбка на лице, когда горе в сердце, и что слезы ее душат, когда говорит вздор и весела, как соловей. "..."
 	10 августа в Петербург приехал персидский принц Хозрев-Мирза, сын АббасаМирзы. Я была во дворце на торжественном его приеме. Он молод и довольно хорош собою. 	17-го у гр. Потоцкого был в честь принца большой бал, на котором у меня было чудесное платье: белое дымковое с рисованными цветами, а на голове натуральная зелень и искусственные цветы. Я была одета очень к лицу. На балу я познакомилась с графиней Фикельмон, урожденной гр-ней Тизенгаузен. Как она прелестна, мила, любезна! "..."
 	2 февраля 1830 года, накануне моих именин. Дни проходили за днями мне все было все равно. Сердце, имевшее большие горести, привыкает к маленьким испытаниям. 	Пустота, скука заменила все другие чувства души. 	Любить? Я почти уверена, что более на это не способна но это все равно! "..."
 	2 февраля 1835 г., Петербург. 	Прошло целых четыре года, и мой журнал не подвинулся вперед. Дружба моя с милыми Блудовыми занимает все минуты, остающиеся от шумной, пустой светской жизни. 	Наша переписка настоящий журнал. 	По не худо вкратце описать теперешнюю мою жизнь. Два слова се ясно представят: я беззаботна и спокойна. 	Познакомившись с Antoinette u Lydie, мы вскоре сделались неразлучными. Да иначе и не могло быть. Кто коротко их узнает, тот, верно, их полюбит. Мы поняли друг друга, мы сжились душою. Наш мир не светский мир, он мир души, он мир воображения. 	Усталая от холодности светской, от пустого занятия всегда в нем думать о себе, pour ne pas se compromettre [чтобы не скомпрометировать себя], презирая расчеты молодых девушек, не понимающих самоотвержения, я схватила с жадностью протянутую руку, привязалась к ним, они оживили меня, как Пигмалион свою статую; я снова начала жить, чувствовать, любить! 	О, как сладостно чувство истинной дружбы и как они его умели постигнуть! Примите же, друзья мои, мою благодарность; оживленная вами, я снова стала жить, пылко чувствовать и понимать все великое. Вы извлекли из сердца моего терн, который там оставили обманы света.
 Е. И. ФОК РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ В. П. ОСТРОГОРСКИМ
 	Это был человек симпатичнейший, неимоверно живой, в высшей степени увлекающийся, подвижный, нервный. Кто его видел не забудет уже никогда. У нас его очень любили; он приезжал сюда отдыхать от горя. А как бедствовал-то он, вечно нуждался в деньгах; не хватало их на петербургскую жизнь... А в Михайловском как бедствовал страшно: имение-то было запущено... Я сама, еще девочкой, не раз бывала у него в имении и видела комнату, где он писал. Художник Ге написал на своей картине "Пушкин в селе Михайловском" кабинет совсем неверно. Это кабинет не Александра Сергеевича, а сына его, Григория Александровича. Комнатка Александра Сергеевича была маленькая, жалкая. Стояли в ней всего-навсе простая кровать деревянная с двумя подушками, одна кожаная, и валялся на ней халат, а стол был ломберный, ободранный: на нем он и писал, и не из чернильницы, а из помадной банки. И книг у него своих в Михайловском почти не было; больше всего читал он у нас в Тригорском, в библиотеке нашего дедушки по матери, Вындомского. Много страдал он и из-за своих родных, особенно от своего брата Льва, запоминавшего его стихи и разносившего их по знакомым; сам же читать своих стихов не любил. "..." 	Когда произошла эта несчастная дуэль, я, с матушкой и сестрой Машей, была в Тригорском, а старшая сестра, Анна, в Петербурге. О дуэли мы уже слышали, но ничего путем не знали, даже, кажется, и о смерти. В ту зиму морозы стояли страшные. Такой же мороз был и 15-го февраля 1837 года. Матушка недомогала, и после обеда, так часу в третьем, прилегла отдохнуть. Вдруг видим в окно; едет к нам возок с какими-то двумя людьми, а за ним длинные сани с ящиком. Мы разбудили мать, вышли навстречу гостям: видим, наш старый знакомый, Александр Иванович Тургенев. По-французски рассказал Тургенев матушке, что приехали они с телом Пушкина, но, не зная хорошенько дороги в монастырь и перезябши вместе с везшим гроб ямщиком, приехали сюда. Какой ведь случай! Точно Александр Сергеевич не мог лечь в могилу без того, чтоб не проститься с Тригорским и с нами. Матушка оставила гостей ночевать, а тело распорядилась везти теперь же в Святые Горы вместе с мужиками из Тригорского и Михайловского, которых отрядили копать могилу. Но ее копать не пришлось: земля вся промерзла, ломом пробивали лед, чтобы дать место ящику с гробом, который потом и закидали снегом. Наутро, чем свет, поехали наши гости хоронить Пушкина, а с ними и мы обе сестра Маша и я, чтобы, как говорила матушка, присутствовал при погребении хоть кто-нибудь из близких. Рано утром внесли ящик в церковь, и после заупокойной обедни всем монастырским клиром, с настоятелем, архимандритом, столетним стариком Геннадием во главе, похоронили Александра Сергеевича, в присутствии Тургенева и нас двух барышень. Уже весной, когда стало таять, распорядился Геннадий вынуть ящик и закопать его в землю уже окончательно. Склеп и все прочее устраивала сама моя мать, так любившая Пушкина, Прасковья Александровна. Никто из родных так на могиле и не был. Жена приехала только через два года, в 1839 году.
 П. А. Плетнев ИЗ СТАТЕЙ О ПУШКИНЕ

	1 	Все товарищи, даже не занимавшиеся пристрастно литературою, любили Пушкина за его прямой и благородный характер, за его живость, остроту и точность ума. Честь, можно сказать, рыцарская, была основанием его поступков и он не отступил от своих понятий о ней ни одного разу в жизни, при всех искушениях и переменах судьбы своей. Не избалованный в детстве ни роскошью, ни угождениями, он способен был переносить всякое лишение и чувствовать себя счастливым в самых стесненных обстоятельствах жизни. Природа, кроме поэтического таланта, наградила его изумительной памятью и проницательностию. Ни одно чтение, ни один разговор, ни одна минута размышления не пропадали для него на целую жизнь. Его голова, как хранилище разнообразных сокровищ, полна была материалами для предприятий всякого рода. По-видимому рассеянный и невнимательный, он из преподавания своих профессоров уносил более, нежели товарищи. Но все отличные способности и прекрасные понятия о назначении человека и гражданина не могли защитить его от тех недостатков, которые вредили его авторскому призванию. Он легко предавался излишней рассеянности. Не было у него этого постоянства в труде, этой любви к жизни созерцательной и стремления к высоким отдаленным целям. Он без малейшего сопротивления уступал влиянию одной минуты и без сожаления тратил время на ничтожные забавы. 	"..." Без особенных причин никогда он не изменял порядка своих занятий. Везде утро посвящал он чтению, выпискам, составлению планов или другой умственной работе. Вставая рано, тотчас принимался за дело. Не кончив утренних занятий своих, он боялся одеться, чтобы преждевременно не оставить кабинета для прогулки. Перед обедом, который откладывал до самого вечера, прогуливался во всякую погоду. По соседству с его деревнею и теперь живет доброе благородное семейство, где обыкновенно он проводил вечер и очень часто обедал. Черты этой жизни перенесены им отчасти в IV главу "Онегина". Писать стихи любил он преимущественно осенью. Тогда он до такой степени чувствовал себя расположенным к этому занятию, что и из Петербурга в половине сентября нарочно уезжал в деревню, где оставался до половины декабря. Редко не успевал он тогда оканчивать всего, что у него заготовлено было в течение года. Теплую и сухую осень называл он негодною, потому что не имел твердости отказываться от лишней рассеянности. Туманов, сереньких тучек, продолжительных дождей ждал он как своего вдохновения. Странно, что приближение весны, сияние солнца всегда наводили на него тоску. Он это изъяснял расположением своим к чахотке. В одиночестве нередко бывала собеседницею поэта старушка, его няня, трогательно воспетая в стихах Языкова. Пушкин беспрестанно выписывал из Петербурга книги, особенно английские и французские. Едва ли кто из наших литераторов успел собрать такую библиотеку, как он. Не выходило издания почему-либо любопытного, которого бы он не приобретал. Издерживая последние деньги на книги, он сравнивал себя со стекольщиком, которого ремесло заставляет покупать алмазы, хотя на их покупку и богач не всякий решится.
 	Переехавши в Санкт-Петербург, он до кончины своей жил уже постоянно в нем, за исключением нескольких поездок в Москву и осенних выездок в Михайловское "..." Преимущественно занимали его исторические разыскания. Он каждое утро отправлялся в какой-нибудь архив, выигрывая прогулку возвращением оттуда к позднему своему обеду. Даже летом, с дачи, он ходил пешком для продолжения своих занятий. Летнее купанье было в числе самых любимых его привычек, от чего не отставал он до глубокой осени, освежая тем физические силы, изнуряемые пристрастием к ходьбе. Он был самого крепкого сложения, и к этому много способствовала гимнастика, которою он забавлялся иногда с терпеливостию атлета. Как бы долго и скоро ни шел он, дышал всегда свободно и ровно. Он дорого ценил счастливую организацию тела и приходил в некоторое негодование, когда замечал в ком-нибудь явное невежество в анатомии.

	2 	Определяя характер писателя как человека по господствующему тону и выходкам ума в его сочинениях, трудно заключить, что Пушкин был застенчив и более многие нежен в дружбе. Между тем это справедливо. Его ум, от природы необыкновенно проницательный и острый, в сочинениях высказывался во всей силе своей. В уединении, на просторе не связывало его ничто внешнее. Но общество, особенно где Пушкин бывал редко, почти всегда приводило его в замешательство, и оттого оставался он молчалив и как бы недоволен чем-нибудь. Он не мог оставаться там долго. Прямодушие, также отличительная черта характера его, подстрекало к свободному выражению мыслей, а робость противодействовала. Притом же совершенную привычку он сделал только к высшему обществу или к самому тесному кругу приятелей. В обоих случаях он чувствовал себя на своем месте. 	Собою не владел он только при таких обстоятельствах, от которых все должно было обрушиться на него лично. Он почти не умел распоряжаться ни временем своим, ни другою собственностию. Иногда можно было подумать, что он без характера: так он слабо уступал мгновенной силе обстоятельств. Между тем ни за что он столько не уважал другого, как за характер. Он говорил, что характер очищает в человеке все неприличное его достоинству. Так хорошо понимал он все прекрасное в другом. Пылкость его души в слиянии с ясностию ума образовала из него это необыкновенное, даже странное существо, в котором все качества приняли вид крайностей.
 П. А. Плетнев ИЗ СТАТЕЙ О ЖУКОВСКОМ
 	Разительно подъемлющийся ряд произведений его открывает в нем, сверх поэтического дарования, тот критический ум, которому не без причины удивлялся еще Пушкин.
 	Пушкин, разбирая стихи Державина:
 	 За слова меня пусть гложет, 	 За дела сатирик чтит...
 	в заключение сказал: "Слова поэта суть уже дела его".
 	Пушкин говаривал: "Один глупец ни в чем не переменяется".
 	В 1831 году первое появление в Петербурге холеры было причиною, что высочайший двор, по отбытии своем на осень из Петергофа в Царское Село, оставался здесь долее обыкновенного. Жуковский, нигде не ослабляя строгого исполнения прямой своей обязанности, случайно попал тогда на новую для себя дорогу в поэзии. В это время из Москвы прибыл в Царское Село Пушкин и решился провести там осенние месяцы. Он только что женился. Ему отрадно было насладиться новым счастием в тех местах, под теми липами и кленами, которые лелеяли его лицейскую молодость. Понятно, что не проходило дня, в который бы поэты не рассказывали друг другу о тех своих занятиях, о которых еще в древности говорили, что утро им особенно благосклонно. Пушкин в эту эпоху увлечен был русскими сказками. Он тогда, между прочим, написал своего "Салтана и Гвидона". Жуковский с восхищением выслушивал игривые рифмы своего друга. Чтобы не отстать от него, он и сам принялся за этот род поэзии. Таким образом явились "Берендей", "Спящая царевна" и "Война мышей с лягушками".
 П. А. Плетнев ИЗ ПЕРЕПИСКИ С Я. К. ГРОТОМ
 	П. А. Плетнев Я. К. Гроту
 	9 мая 1841. Что касается до моего заглавия для альманаха, я не вижу тут светской пошлости, а одну простоту и точность качества, которые одни и нравятся мне во всем. "..." Лучшее, по-моему, заглавие ее было бы просто "Финляндия". "..." Но ежели ты никак этого не примешь, то вот последний мой проект. Назови "Герда". Это во вкусе Пушкина. Он любил титулы книг, ничего не говорящие. 	24 февраля 1842. Пока я ректор и журналист у меня все минуты поражены тоскою и суетою. "..." Надеюсь, что в поздней старости (если увижу ее) буду жить иначе с моею дочерью, которая сделается секретарем моим и другом. Вот пора комментариев моих на сочинения друзей и пора записок собственно моей жизни. Последнее мне завещал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней до своей смерти. У него тогда было какое-то высокорелигиозное настроение. Он говорил со мною о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем, видел это качество во мне, завидовал моей жизни и вытребовал обещание, что я напишу свои мемуары.
 	1 апреля 1844. "..." Я недавно припомнил золотые слова Пушкина насчет существующих и принятых многими правил о дружеских сношениях. "Все, говорил в негодовании Пушкин, заботливо исполняют требования общежития в отношении к посторонним, то есть к людям, которых мы не любим, а чаще и не уважаем, и это единственно потому, что они для нас ничто. С друзьями же не церемонятся, оставляют без внимания обязанности свои к ним, как к порядочным людям, хотя они для нас все. Нет, я так не хочу действовать. Я хочу доказывать моим друзьям, что не только их люблю и верую в них, но признаю за долг и им, и себе, и посторонним показывать, что они для меня первые из порядочных людей, перед которыми я не хочу и боюсь манкировать чем бы то ни было, освященным обыкновениями и правилами общежития".
 	11 ноября 1844. Заходил ко мне двуличный О...ко (выражение покойного Пушкина)"..."
 	5 мая 1845. "..." Приготовься видеть в • 6 "Современника" одни ученосериозные статьи без малейшей примеси легкого чтения. Я знаю, что ты будешь бранить меня. Но войди в мое положение (как любил в таких случаях говаривать покойный Пушкин)"..."
 	Я. К. Грот П. А. Плетневу
 	1 сентября 1845. Вчера после обеда пришел ко мне Россет прощаться. "..." 	Он рассказывал мне о Пушкине как при нем импровизировал у Дельвига Мицкевич (известно ли тебе это?) "..."
 	П. А. Плетнев Я. К. Гроту
 	8 сентября 1845. Мицкевич импровизировал не у Дельвига, а у Пушкина, еще холостого и жившего тогда у Демута. Там были: Вяземский, Дельвиг, я и еще кто-то.
 	2 марта 1846. Все, что высказал ты о "Домике в Коломне" и об "Андрее" (Тургенева), я совершенно разделяю. Надобно еще прибавить к тому, что "Домик в Коломне" для меня с особенным значением. Пушкин, вышедши из Лицея, действительно жил в Коломне, над Корфами близ Калинкина моста, на Фонтанке, в доме бывшем тогда Клокачева. Здесь я познакомился с ним. Описанная гордая графиня была девица Буткевич, вышедшая за семидесятилетнего старика графа Стройновского (ныне она уже за генералом Зуровым). Следовательно, каждый стих для меня есть воспоминание или отрывок из жизни.
 	13 апреля 1846 "..." Ты, мой Грот, точно основатель для меня мирного общежительства, которому начало положил Пушкин в последний год своей жизни. Любимый со мною разговор его, за несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: "Слава в вышних богу, и на земле мир, и в человецех благоволение". По его мнению, я много хранил в душе моей благоволения к людям; оттого и самые литературные ссоры мои не носят характера озлобления. А я, слушая его и чувствуя, что еще далеко мне до титла человека благоволения, брал намерение дойти до того.
 	3 декабря 1847. Не оттого дело портится, что много плохих историков, а оттого, что это самое дело превышает естественные способы наши к его неукоризненному исполнению. Подобная мысль сжимает мое сердце уже во второй раз в жизни. В первый раз это было, когда я прочитал известную прекрасную статью Жуковского под названием "Последние минуты Пушкина". Я был свидетель этих последних минут поэта. Несколько дней они были в порядке и ясности у меня на сердце. Когда я прочитал Жуковского, я поражен был сбивчивостью и неточностью его рассказа. Тогда-то я подумал в первый раз: так вот что значит наша история. Если бы я выше о себе думал, я тогда же мог бы хоть для себя сделать перемены в этой статье. Но время ушло. У меня самого потемнело и сбилось в голове все, казавшееся окрепшим навеки.
 	16 марта 1849. В XXIX т. ""Современника"", на 375 странице, болтун (ныне уже покойник) М. Макаров, в прескучной и преглупой своей статье, напечатанной тогда мною единственно ради имени великого поэта (то же разумей и о рассказах Грена, известного дурака), говорит положительно, что Пушкины (Сергей с Александром и Василий) издавна жили в Москве. Таким образом, и сомневаться ненадобно, там ли родился поэт. Он и Дельвиг всегда гордились этим преимуществом, утверждая, что тот из русских, кто не родился в Москве, не может быть судьею ни по части хорошего выговора на русском языке, ни по части выбора истинно русских выражений. Вот почему Пушкин бесился, слыша, если кто про женщину скажет: "она тяжела" или даже "беременна", а не брюхата слово самое точное и на чистом русском языке обыкновенно употребляемое. Пушкин тоже терпеть не мог, когда про доктора говорили: "Он у нас пользует". Надобно просто: "лечит".
 А. И. ПОДОЛИНСКИЙ ПО ПОВОДУ СТАТЬИ г. В. Б. "МОЕ ЗНАКОМСТВО С ВОЕЙКОВЫМ В 1830 ГОДУ"
 	В сентябрьской и октябрьской книжках "Русского вестника" прошлого года помещена статья г. В. Б. "Мое знакомство с Воейковым в 1830 году". 	По многим данным этой статьи я тотчас же узнал, кто именно ее автор. 	Упоминая в ней между прочим и обо мне и, вероятно, полагая, что я уже отошел в такое жилище, из которого не подают голоса, г. В. Б. счел возможным дать полную волю своей досужей фантазии, как в те блаженные времена, когда он составлял фельетоны для "Северной пчелы" и сочинял хозяйственные заметки и промышленные рекламы. 	Положительно удостоверяю, что во всем, что он говорит обо мне, нет почти ни слова правды. 	Г. В. Б. заставляет меня обращаться и говорить с собою, как с хорошим приятелем. К сожалению, я должен сказать, что с г. В. Б. я вовсе не был знаком, что если где-нибудь с ним и встречался, то не знал, кто он, почему не имею даже никакого понятия о его наружности, так же как и он о моей, судя по тому фантастическому описанию, которое он обо мне делает и в котором от первого до последнего слова все создано, должно быть, расстроенным воображением. 	Не понимаю, как ухитрился г. В. Б. видеть на мне редкие камеи из Геркуланума, дорогие перстни, широкополую шляпу и вообще все то, чем он меня украшает и чего никто, никогда на мне не видывал. Я одевался просто, как все прилично одетые люди, не отличаясь никакою, бросающеюся в глаза, изысканностию и расчетом на эффект, совершенно мне несвойственным. 	Щедрость свою ко мне автор простирает и далее: он дарит мне небывалых две тысячи душ в Малороссии, изображая меня очень и очень богатым, но как бы заезжим полтавским провинциалом. Если бы г. В. Б. действительно был со мною знаком, то, вероятно, он бы знал, что я не был ни полтавским уроженцем, ни душевладельцем, ни жителем Малороссии, но что, окончив мое воспитание в Петербурге, я, в описываемое им время, состоял там же, уже более шести лет, на службе. 	К этому вымыслу г. В. Б. приклеил и другой, не менее отважный. Он вводит меня на вечер к графу Д. И. Хвостову, где будто бы я был встречен с особенным восторгом и почетом. Но увы! я с гр. Д. И. Хвостовым вовсе знаком не был и даже никогда не любопытствовал узнать, где его дом или квартира, почему и попасть к нему на вечер мне было бы трудно, до невозможности. 	На этом же сочиненном г. В. Б. вечере князь Ширинский-Шихматов, которого (прошу заметить) я ни тогда, ни после вовсе не знал, с восклицанием прижимает к своей груди мою руку, а сам г. В. Б. объясняет гр. Хвостову, что он знаком со мною по четвергам Греча [не знаю, не упоминает ли автор с такою же правдивостью обо мне и в своем описании четвергов Греча. Этого рассказа я не читал]. Новая выдумка! У Н. И. Греча я действительно бывал изредка, но только по утрам, а его приглашением на четверги не воспользовался более потому, что все молодые литераторы, являвшиеся на этих вечерах, всегда почти причислялись в общем мнении к булгаринской партии. Я же с ранних пор дал себе слово избегать всякой журнальной стачки, не входить ни в какую полемику и не принадлежать ни к какой исключительной литературной партии. Да и вообще я мало водился с записными литераторами, предпочитая им знакомства в обществе, а в особенности небольшой товарищеский круг по университетскому пансиону. Некоторые из составлявших эти дружеские сходки, называвшиеся у нас ассамблеями, имели впоследствии почетную известность, а гениальный М. И. Глинка постоянно в них участвовал и часто приводил в восторг или возбуждал общую веселость своими вдохновенными импровизациями. 	Если же, до размолвки моей с бароном Дельвигом, о которой упомяну ниже, я посещал постоянно его еженедельные вечера, то этому были совершенно другие причины. Небольшое собиравшееся у барона общество мне вообще нравилось, ив особенности в нем приятны были нередкие встречи с Пушкиным и Мицкевичем. Однажды у Дельвига, проходя гостиную, я был остановлен словами Пушкина, подле которого сидел Шевырев: "Помогите нам состряпать эпиграмму..." Но я спешил в соседнюю комнату и упустил честь сотрудничества с поэтом. Возвратясь к Пушкину, я застал дело уже оконченным. Это была знаменитая эпиграмма: "В Элизии Василий Тредьяковский..." Насколько помог Шевырев, я, конечно, не спросил. 	В другой раз, у Дельвига же, Пушкин стал, шутя, сочинять пародию на мое стихотворение:
 	 Когда стройна и светлоока 	 Передо мной стоит она, 	 Я мыслю: Гурия Пророка - 	 С небес на землю сведена... и пр.
 	Последние два стиха он заменил так:
 	 Я мыслю: в день Ильи Пророка 	 Она была разведена...
 	Не лишнее, однако же, заметить, что к этой будто бы в день Ильи разведенной написаны и самим Пушкиным стихотворения:
 	 Я помню чудное мгновенье, 	 Передо мной явилась ты, 	 Как мимолетное виденье, 	 Как гений чистой красоты... и пр.
 	И другое:
 	 Я ехал к вам, живые сны...
 	Вдохновительница этих стихов показывала мне последнее стихотворение в подлиннике, не знаю почему, изорванном в клочки, на которых, однако ж, можно было рассмотреть, что эти три, по-видимому, так легко вылившиеся строфы стоили Пушкину немалого труда. В них было такое множество переделок, помарок, как ни в одной из случившихся мне видеть рукописей поэта. 	На этих же вечерах мне неоднократно случалось слышать продолжительные и упорные прения Пушкина с Мицкевичем, то на русском, то на французском языке. Первый говорил с жаром, часто остроумно, но с запинками, второй тихо, плавно и всегда очень логично. 	Мицкевича я встретил в первый раз на вечере у В. Н. Щастного, хорошего переводчика нескольких его стихотворений. Поэт, тогда уже знаменитый, молча курил в уголку, так что я не вдруг его заметил. Когда же был ему представлен, он произвел на меня самое приятное впечатление своею скромною приветливостию и добродушною простотою обращения. После этого знакомства я бывал и у него, и всегда с особенным удовольствием. В сороковых годах, по напечатании моей поэмы "Смерть Пери", какой-то приезжий из Варшавы сообщил моему отцу помещенный в одном из польских журналов перевод большого отрывка из этой поэмы, уверяя, что он переведен Мицкевичем. Справедливо ли это, я, к сожалению, не имел возможности удостовериться, но перевод верен и необыкновенно хорош.] доставившие мне возможность несколько ближе с ними сойтись. 	Обращаюсь еще к статье г. В. Б. Каким образом мог я померещиться ему на вечере у Воейкова в такое время, когда меня уже вовсе не было в Петербурге? Из статьи видно, что этот вечер был после смерти барона Дельвига, а я, уезжая из Петербурга, оставил барона еще в живых. Это первое; а второе то, что у Воейкова я не только вовсе не бывал, но по особенной случайности нигде и никогда его не видел. 	Много еще неверностей я бы мог указать в упоминаниях г. В. Б. обо мне и о некоторых других, хорошо мне известных, лицах; но, кажется, я уже разъяснил слишком достаточно, какого доверия заслуживают его воспоминания. 	Оканчивая с г. В. Б., пользуюсь случаем, чтобы упомянуть еще о двух других встретившихся мне в печати и относящихся ко мне ошибках. 	В 10-й тетради Русского архива 1866 года, в Дневнике Липранди, сказано, что во время пребывания Пушкина в Одессе я служил там в почтамте, что Пушкин со мною встречался, но не искал сближения и неизвестно, какого был мнения о моем даровании. Тут все неверно. Ни в каком почтамте я не служил, ничего тогда еще не печатал и приехал в Одессу только в 1831 году; 	Пушкин же выбыл оттуда в 1824 году и во все время пребывания моего в Одессе там уже не являлся. Год выезда Пушкина из Одессы я хорошо помню по следующему случаю. 	В 1824 году, по выпуске из Петербургского университетского пансиона, я ехал, в конце июля, с Н. Г. К. к родным моим в Киев. В Чернигове мы ночевали в какой то гостинице. Утром, войдя в залу, я увидел в соседней, буфетной комнате шагавшего вдоль стойки молодого человека, которого, по месту прогулки и по костюму, принял за полового. Наряд был очень непредставительный: желтые, нанковые, небрежно надетые шаровары и русская цветная, измятая рубаха, подвязанная вытертым черным шейным платком; курчавые довольно длинные и густые волосы развевались в беспорядке. Вдруг эта личность быстро подходит ко мне с вопросом: "Вы из Царскосельского лицея?" На мне еще был казенный сертук, по форме одинаковый с лицейским. 	Сочтя любопытство полового неуместным, я не желая завязывать разговор, я отвечал довольно сухо. 	А! Так вы были вместе с моим братом, возразил собеседник. 	Это меня озадачило, и я уже вежливо просил его назвать мне свою фамилию. 	Я Пушкин; брат мой Лев был в вашем пансионе. 	Слава Пушкина светила тогда в полном блеске, вся молодежь благоговела пред этим именем, и легко можно себе представить, как я, семнадцатилетний школьник, был обрадован неожиданною встречею и сконфужен моею опрометчивостию. 	Тем не менее мой спутник и я скоро с ним разговорились. Он рассказал нам, что едет из Одессы в деревню, но что усмирение его не совсем еще кончено, и, смеясь, показал свою подорожную, где по порядку были прописаны все города, на какие именно он должен был ехать. Затем он попросил меня передать в Киеве записку генералу Раевскому, тут же им написанную. Надобно было ее запечатать, но у Пушкина печати не оказалось. Я достал свою, и она пришлась кстати, так как вырезанные на ней буквы А. П. как раз подходили и к его имени и фамилии. Признаюсь, эта случайность суеверно меня порадовала; я втихомолку начинал уже рифмовать и потому видел в такой тождественности счастливое для себя предзнаменование. 	Описанная встреча не была, однако ж, началом моего знакомства с Пушкиным. Он вскоре забыл и самую мою фамилию, как я мог удостовериться из того, что, когда в 1827 году появилась моя первая поэма, Пушкин приписывал ее то тому, то другому из известных уже в то время поэтов, будто бы скрывшемуся под псевдонимом. Он разуверился только тогда, когда по изданий моей второй повести я, при выходе из театра, был ему представлен, помнится, Булгариным, с которым он не был еще в открытой войне. Пушкин встретил меня очень приветливо и имел любезность насказать мне много лестного. С тех пор знакомство наше продолжалось, но недолго, так как года через два я оставил Петербург. 	Перехожу теперь к тому, что было напечатано о моей размолвке с бароном Дельвигом. В статье г. Гаевского о Дельвиге, помещенной в "Современнике", говорится, что я рассердился на барона за его рецензию на мою поэму "Нищий". Поэтому можно бы меня обвинить в раздражительном самолюбии; но я, по совести, могу сказать, что это было бы совершенно несправедливо. Расскажу, как было в действительности. 	Избалованный дружбою Пушкина, барон Дельвиг до того ревновал к славе великого поэта, отражавшейся косвенно и на нем, что малейший успех другого начинавшего поэта его уже тревожил. Притом он принял на себя роль какого-то Аристарха и имел притязание, чтобы посещавшие его, в особенности юные литераторы, спрашивали его советов, и обижался, если они их не слушали. Я же не любил никому навязывать чтение моих произведений и, не слишком доверяя непогрешимости дельвиговской критики, не счел необходимым предъявить барону в рукописи мою новую поэму, о которой (мне на беду) неосторожные друзья успели оповестить чересчур восторженно. 	Дельвиг не простил мне, как он полагал, моей самоуверенности, а в преждевременных отзывах о моем новом труде некоторые, вполне сознаю, неуместные сравнения раздражали его тем более, что подобные сравнения были уже прежде высказаны в одном из тогдашних московских журналов. Он вывел заключение, что я много о себе возмечтал и что поэтому надобно, как тогда говорилось, порядочно меня отделать. 	Плодом такой совершенно неосновательной догадки и была рецензия, написанная Дельвигом, не совсем добросовестно и с явным намерением уколоть меня побольнее. 	Дружеская услуга такого рода не могла мне быть приятною; но главное дело не в ней, а единственно в том, что рецензия печаталась в дельвиговской "Литературной газете" в тот самый вечер, который, по обыкновению, я проводил у барона и в который он был со мною, по обыкновению же, дружелюбен, не упомянув, однако же, ни слова о приготовленной на меня грозе, чего при наших отношениях он не должен был бы сделать, если бы не допускал оскорбительной для меня мысли, что я, быть может, стану просить об уничтожении или, по крайней мере, о смягчении его злой филиппики. 	Вот что, собственно, охладило меня к барону, рассеяв и мое заблуждение о приязни его ко мне. Но я не сказал ему ни слова на рецензию, по моему обыкновению, не возражал, а только перестал у него бывать. Впоследствии Дельвиг сознал, что он был неправ, потому что спустя несколько месяцев, встретив меня на улице, первый подал мне руку. Но это было почти накануне моего выезда из Петербурга, а вскоре он умер, о чем я узнал уже в Одессе. 	Можно спросить: почему же я так долго терпел напраслину? Да только потому, что сначала откладывал, а потом, по русской привычке, махнул рукой и забыл. Поклеп на мне, вероятно, так бы и остался, не попадись статья г. В. Б., расшевелившая мою старину. Благодарю его за услугу.
 М. П. ПОГОДИН ИЗ "ДНЕВНИКА"

	1826 	Сентябрь: 9. "..." Пушкин приехал! Ехать к нему, убедил Веневитинова, он поехал одеваться. Я оделся. Воротился и отговорил (что за поклонение, как примет и проч.) "... " 	10. "..." Веневитинова чрез Соболевского зовет Пушкин слушать "Годунова" ввечеру. Веневитинов, верно, спрашивал у Соболевского, нельзя ли какнибудь faire пригласить меня и, верно, получил ответ отрицательный. Мне больно или завидно. Зачем же не хотел познакомиться со мною и проч. Слушал рассказы об нем. Веневитинов поехал к нему с визитом. Они обещались приехать ко мне. У них читали еще песни Беранже с удовольствием. После думал о себе. Веневитинов может говорить с Пушкиным, а я что буду с своими афоризмами? Да ведь и у Пушкина афоризмы. Думал о журнале с Пушкиным. Славное бы дело! Дожидался их целый день они там. Думал об обеде в честь Пушкину. "..." 	11. "..." Веневитинов рассказал мне о вчерашнем дне. "Борис Годунов" чудо. У него еще "Самозванец", "Моцарт и Сальери", "Наталья Павловна", продолжение "Фауста", 8 песен "Онегина" и отрывки из 9-й "?" и проч. "Альманах не надо издавать, сказал он, пусть Погодин издаст в последний раз, а после станем издавать журнал, кого бы редактором, а то меня "(?)" с Вяземским считают шельмами". "Погодина", сказал Веневитинов. "Познакомьте меня с ним и со всеми, с кем бы можно говорить с удовольствием. Поедем к нему теперь". "Нет, его нет дома", сказал Веневитинов. "Надо отнять скиптр глупости от Полевого и Булгарина" и пр. Веневитинов к чему сказал ему, что княжна Александра Ивановна Трубецкая известила его о приезде Пушкина и вот каким образом: они стояли против государя на бале у Мармона. "Я теперь смотрю de meilleur oeil [гораздо благоприятнее] на государя, потому что он возвратил Пушкина". "Ах, душенька, сказал Пушкин, везите меня скорее к ней". С сими словами я поехал к Трубецким и рассказал их княжне Александре Ивановне, которая покраснела как маков цвет. Рассказал ей и все слышанное. В 4 часа отправился к Веневитинову. Рассказы о визите к Трубецким и проч., потом говорили о предчувствиях, видениях и проч. Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина. Ему предсказали судьбу какая-то немка Киригоф и грек (papa, oncle, cousin) в Одессе. "До сих пор все сбывается, например, два изгнания. Теперь должно начаться счастие. Смерть от белого человека или от лошади, и я с боязнию кладу ногу в стремя, сказал он, и подаю руку белому человеку". Между прочим приезжает сам Пушкин. Я не опомнился. "Мы с вами давно знакомы, сказал он мне, и мне очень приятно утвердить и укрепить наше знакомство нынче". Пробыл минут пять превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек. Завтра к нему обещался везти Веневитинов из университетского дежурства. 	12. На дежурство, читал там корректуры, был у Мерзлякова, говорил об Университете и опале и проч... Веневитинов не заезжал за мною к Пушкину. Пошел домой, он навстречу, и поехали вместе домой. "Не умный ли я человек, сказал он, я поехал к Пушкину один, я хотел, чтоб он формально пригласил вас, так и сделалось. Лишь только я приехал, он спросил: "А где же Погодин?" и пр. "Когда же поедем мы?" "Когда хотите, завтра праздник на поле, нынче повидайтесь вы в театре и проч. Пушкин обедает нынче у Яра". Довезя домой меня, он поворотил опять на Лубянку. После обеда я пошел нарочно посмотреть, не у Яра ли и он. Кажется. Что это значит? Читал Турго. Смотрел "Аристофана". Какая пиитическая жизнь у греков! Какие прекрасные воспоминания! Какой богатейший предмет. Пушкин написал бы мн"ого?" гремящих стихов! Соболевский подвел меня к нему. "Ах, здравствуйте! Вы не видали этой пиесы?" "Ее только что во второй раз играют. Он написал еще "Езопа при дворе". "А, это, верно, подражание Бусо". "Довольны ли вы нашим театром?" "Зала прекрасная, жаль, что освещение изнутри". Я боялся даже, что не смогу обсудить надлежащим образом комедию, чтоб говорить с ним об ней после. 	13. Писал без расположения "Невесту на ярмарке", отправил за Веневитиновым обещался прислать ответ, читал корректуры Турго и с великим удовольствием Шлецера "Северную Историю" какие прекрасные статьи для журнала. Думал об нем если бы согласился Пушкин, а прежде издать бы альманах вместе "...". Веневитинова не было. Что это значит. 	14. "..." Был Веневитинов с Мальцевым, и я очень рад, что познакомился с ним. Потом опять с Шевыревым говорил об Гермесе, Урании и проч. "..." Не для того ли приезжали Веневитинов с Мальцевым и Шевыревым, чтоб не говорить о свидании с Пушкиным. 	16. Побывал у Александры Ивановны, на поле. Завтрак народу нагайками,
 приехал царь бросились. Славное движение! Пошел в народ с Соболевским и Мельгуновым. Сцены на горах. С татар шапки и проч. "..." Скифы бросились обдирать холст, ломать галереи. Каковы! Куда попрыгали и комедианты веревки из-под них понадобились. Как били чернь. Не доставайся никому. Народ ломит дуром. Мы дожидались, что будут бросать билеты, крепостному воля, а государеву деньги, и в 5 часов на поле было пусто. Об"едал" у Трубецких за задним "?" столом. Там Пушкин, который относился несколько ко мне. "Жаль, что на этом празднике мало драки, мало движения". Я отвечал, что этому причина белое и красное вино, если бы было русское, то (Как вы приятно обманули меня.) "..." 	18. В типографию, к Раичу, к Мерзлякову. "..." Говорил о Пушкине. Собрались было к Пушкину с Веневитиновым, остановил Раич. Пушкин видел мой "Сокольницкий сад". 	20. "... " К Пушкину говорили о Карамзине. Я сказал, что его история есть 11/11, а не I, что он не имел точки, с которой можно видеть, и проч. (см. особо). Разговор о религии поддержать нельзя. Издавать журнал это будет чудно! "..." 	24. К Веневитиновым. Рассказ"ывали?" о Пушкине у Волконских. (У меня кружится голова после чтения Шекспира, я как будто смотрю на бездну.) Завтра читать "Годунова". "..." 	25. "..." Нет, не шлет за мною Веневитинов. Перечитал с большим удовольствием Пушкина. Овидий в изгнании. Скиф-старик любит его за рассказы. Молодые любовники просят его заступиться за них и проч. "(...)" Пушкин поэт чувства. Шиллер мысли. 	26. "..." К Веневитиновым, к Пушкину, Веневитинова не видать на дворе, и я, обошед два раза, домой, к Мальцеву, обедал и смотрел дом, к Кубареву, говорили об Университете, и о желании многих студентов учиться, о журнале доказывал ему, что хозяин должен быть один, и сей один да получает большие выгоды "..." Веневитинов сказал, что нельзя было слушать "Годунова" вчера. 	27. "...) К Веневитиновым, спят, не ехать поутру к Пушкину, ибо он будет у них обедать, читал корректуры Герена, думал об истории (особо). К Веневитиновым, Пушкина у них нет. Хомякова выдали Мальцеву за Пушкина и очень смеялись. "..." "Годунова" и Корнилий слушал, а Веневитинов мне и не сказал об нем. 	28. "..." В театр, и вместо "Фрейшица" увидел "Италианку в Алжире". Пушкин сказал мне: "Я не видал вас сто лет. Когда же у меня?" Был в ложе у Трубецких и Маль"цовых?". 	30. Читал корректуры, помолясь к Пушкину. Журнал благословляет (прочее написано особо), осмелился говорить о трех предметах из российской истории для трагедии, хотя и жаль было сказать их. Опоздал в цензурный комитет, взял форму. Ах, если бы да журнал "...". 	Октябрь. 10. Пушкину отнес реестр пиес. "Хорошо!", назначил свои пиесы. Обещал прочесть "Годунова" во вторник. Браво! Дал намек о Калибана роле. А я, невежа, но читал еще его. " ..." 	11. Читал с восхищением Калибана. Во всей трагедии должна быть аллегория, и я рад был некоторым прозрениям своим, хотел сообщить их Пушкину, но не застал его. Обедал у Шевырева, говорил с ним об Иродоте и пр., о Шекспире, о журнале. Мудрец Шекспир! На лубочном театре он прорекал миру слышите ли вы, говорит он. "..." 	12. В типографию, к Пушкину в постеле еще, к Мерзлякову, Гаврилову, опять к Пушкину не от меня ли он ушел. Нет; он у Веневитиновых читал песни, коими привел нас в восхищение. Вот предмет для романа: поэт в обществе. Наконец прочли "Годунова". Вот истина на сцене. Пушкин! ты будешь синонимом нашей литературы. Какие положения! Но, образумясь, я увидел, что многих сцен недостает еще: у Басманова с Димитрием (Пушкин разрешил мое сомнение об измене Басманова и об Шуйском), Отрепьев в монастыре, Борис по вступлении на престол и пр. Попрошу у него прочесть еще. "..." 	13. Слушал "Ермака", наблюдал Пушкина. Не от меня ли он сделал гримасу. "Ермак" есть картина мозаическая, не настоящая, есть алмазы, но и много стекол. (О Пушкине записано в отдельной тетради.) Обедал Шевырев у меня, говорили о журнале и проч. "..." 	1722. Лекции, корректуры Эверса, журнал и хлопоты об обеде общем. Мне захотелось видеть всех наших по образу мыслей, занятий, духу. "..." 	24. Хлопотал об установлении завтрашнего обеда. "..." 	24. Общий обед очень приятно было взглянуть на всех вместе. Неловко представился Баратынскому. Обед чудный, по жаль, что общего разговора не было. С удовольствием пили за здоровье Мицкевича, потом Пушкина. Подпили. Представление Оболенского Пушкину и проч. Веневитиновы, Ф. Хомяков, Титов, Шевырев, Погодин, Киреевск"ие?", Мальцов, Рихтер, Розберг, Пушкин, Баратынский, Мицкевич, Соболевский, Оболенский, Раич. 	26. "..." Толковал с Соболевским о журнале и спорил. Читал Бейрона. 	27. "..." Завтрак"али" у Соболевского и спорили о журнале, к коему Соболевский придумал цензоров (себя). "..." 	28. "..." Был у Пушкина на минуту "...". 	30. "..." У Веневитиновых рассердил Соболевский, говоря о пиесах Пушкина. На все смотрит этот чудак с пирожной стороны. Жаль мне Веневитинова. "..." 	31,1 (ноября), 2, 3. Хлопоты журнальные, корректуры и лекции "... " 	6. "..." Получил позволение издавать журнал. Ура! 	7. "..." Переписывал с восхищением "Годунова". Чудо! "..." Прочел после хлопот "Годунова"."..." 	9. "..." Полдня хлопотал о журнале и объявлениях. Не ходил на лекцию. Был у кн. Вяземского и говорил с ним о журнале и проч. довольно ладно. Вяземский объявил свою готовность в участии. 	15. "..." Ввечеру у меня цензоры. Толковали о журнале. Соболевский надоел. Писал письмо к Пушкину. 	17. "..." О 10.000 Пушкину. 	21. Писал письмо для "Северной лиры". Востоков и Кеппен сотрудники. Браво. Теперь бы только подписчиков. И Козлов. Как мне досадно, что не пишет ко мне Веневитинов. "..." Получил письмо от Веневитинова. Рад. И Козлов наш. Из "Годунова" можно печатать. 	25, "..." Толковали о журнале. Все говорят о модных картинах, но я не хочу ни за что. "..." 	Декабрь. 1. "..." Думал о журнале. Я очень покоен, несмотря на все слухи о кознях. 9 подписчиков. "..." 	7 13. Журнал начали печатать. Я должен был переправить все пиесы, и это было очень трудно для меня и отняло много времени. "..." 	14. (...) Ввечеру громом поразило письмо Пушкина, который по воле начальства не может участвовать в журнале. 	14. Написал письмо к Пушкину, я был рад, что попалось в голову написать ему о винограде во сне, успокоился; написал письмо Козлову "..." 	16. "..." Был поутру Погодин и невежа Соболевский. Досадно. Пушкин приедет скоро. "..." 	19. "... " Засыпаю, окончив Коцебу, вдруг шум и стук. Приезжают Sallii, Ш"евырев), О"боленский", С"оболевский), которые восклицают, что приехал Пушкин. Я не верю и бьюсь об заклад с ними. Шевырев смешон. 	20. К Соболевскому. Пушкин приехал в самом деле, и в журнале принимает такое же участие, как я, дает все, читал с ним корректуры, и он согласился переменить слово по моему (услан). 	28. В типографии. У Пушкина. Досадно, что свинья Соболевский свинствует при всех. Досадно, что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове. Ездил для него на почту. "Борис" пропущен. Читал афоризмы. "Здесь есть глубокие мысли", сказал Пушкин. Толковали. Анд"росов?" рассказывал о выкупе крестьянина. "..." 	26. "..." У Пушкина "..." 	81. "..." Утро у Пушкина с Нащокиным "..."

	1827 	Марш. 4. "..." К Пушкину декламировал против философии, а я не мог возражать дельно и больше молчал, хотя очень уверен в нелепости им говоренного. "..." 	8. К Соболевскому за Одессою. Насилу нашли "..." 	9. "..." Эпиграмма на Муравьева. К Трубецким сказать. Там Ал. Ник. Шутил с Александрой Ивановной и проч. Смелости не прячьте. Бельведерский хорошо. "..." 	10. "..." К Пушкину отвез "Цыган". "..." 	15. "..." Переписал весь "Фонтан бахчисарайский" для Аграфены Ивановны и получил премилую благодарность. "..." 	16. "..." По журналу. Хлопотал, чтоб не печатать эпиграммы. 	19. К Снегиреву. Хлопоты по журналу. "..." Читал Скотта. Приходит Рожалин и подает письмо... Неужели так! Ревел без памяти. Кого мы лишились? Нам нет полного счастия теперь! Только что соединился было круг, и какое кольцо вырвано. Ужасно! ужасно! 	20. Соболевский был у меня. Повестил ему горесть. Он зарыдал. "..." Узнал, почему Пушкин хотел поместить эпиграмму. Скорбь. Тоска. 	27. У Пушкина, у Алексея Веневитинова с сестрой говорил. Корнилий рассказывал подробности о смерти Дмитрия. 	29. Корректура и за "Разбойниками". "..." У Трубецких видел Муравьева. Очень благоразумен, и поцелуй его обжег меня. "..." 	Апрель. 4. Утро у Пушкина. Читал "Северные цветы" и проч. Нам надо ошеломить их чем-нибудь капитальным. "..." 	8. "..." На гулянье соскучился. Видел Пушкина. 	22. "..." К Пушкину. Толковали о правдоподобии в драме. Пол"евой?" нес аллилуйю нагло. Пушкин получил при мне письмо от Туманского, в котором тот пишет о восхищении Одессы "Московским вестником" и проч. "..." 	23. "..." Говорил с Пушкиным, который очень доволен осьмым нумером и особенно моей повестью. "..." 	30. "..." Вечер у Киреевских с Рожалиным. Говорили одень умно о России и о том месте, которое предоставлено ей между народами, о национальности, о Жуковском (сочинил бы), Пушкине, "Цыганах". Там ужинали и проч. Очень приятно. Киреевский умен. 	Май. 1. К Пушкину. Весьма много хвалил продолжение повести и вызывал на дальнейшее продолжение. Сказал много лестного: "за вами смотреть надо", говорили о Скотте, пили алеатико. "..." 	Октябрь. 19. "..." Письмо от Одоевского и Титова, в коем пишут они ultimatum, что не хотят участвовать без соредакторства Шевырева вследствии какого-то письма о том, что я не соглашаюсь на участие Шевырева, получив письмо от Пушкина. Предосадно мне было. Киреевский поступил неосторожно и непонятно, потому что дурно. Я не сержусь, впрочем. Толковал Шевыреву и Алеше, что они все толкут воду, и не мог убедить: несут свое, да и только. Мочи нет, и скучно и досадно. "..." 	21. "..." У Алеши. Обедал у них, прочли урывками "Онегина" "..." 	27. "..." Пушкин в Петербурге. "..." 	29. Писал письмо к Пушкину. "..." 	Ноябрь. 17. Письмо к Шихм"атову". Восхищался стихами Пушкина из Исаии. "..." 	Ноябрь. 22. "..." Письмо к Жуковскому и Пушкину. "..."

	1828 	Февраль. 9. "..." Перечитал "Онегина". Пушкин забалтывается, хотя и прекрасно, и теряет нить. При множестве прекрасных описаний, четвертая и пятая песнь очень несвязны, и голова у читателя в дыму по прочтении. "..." 	13. "..." Читал "Онегина". 	14. "..." Досада от Пушкина, которому я тотчас написал письмо учтивое и колкое. "..." Ужинали у нас Хомяков, Рожалин, Веневитинов, Киреевские, и презанимательный разговор о истории древней и потом о древних религиях, о которых Хомяков имеет обширные сведения. Я в душе стыдился своего невежества. Потом об "Онегине", до третьего часа. "..." 	19. Написал об "Онегине". "..." 	22. К Вяземскому. О Пушкине, перепечатке и проч. "..." 	Март. 1. "..." Обедал у Елагиных, слушал статью о Пушкине. "..." 	3. "..." Кубарев бормотал на Пушкина. У Аксаковых также. "..." 	15. "..." К Веневитиновым, слушал рассказы Пушкина о Суворове. "..." 	31. "..." Читал ей "кн. А. И. Трубецкой" "Онегина" и "Руслана". Ей нравится выходка о Дмитриеве. "..." 	Сентябрь. 30. "..." Вечер у Перевощикова. Толки о драме, искусстве, актерах, "Борисе Годунове" Пушкина. "..." 	Октябрь. 15. "..." Говорил с Соболевским о Пушкине. 	31. "..." Писал письмо к Пушкину, Жуковскому, Востокову. "..." 	Декабрь. 6. "..." Приехал в Москву Пушкин. Вот нашумят ему в уши Вяземский и пр. Чтоб и совсем не вскружили головы! 	7. "..." К Пушкину нет дома. "..." 	8. К Пушкину. Гораздо хладнокровнее Вяземского и проч. и смотрит на дело яснее, хотя и осуждает помещение. Гов"орили?" о Карамзине. "Летописатель 19 столетия. Я вижу в нем то же простодушие, искренность, честность он ведь не нехристь и здравый ум, по крайней мере, я знаю это о двух последних томах. Чинов не означал, а можем ли мы познакомить с нынешней Россией, например, не растолковавши, кто такие д"ействительный" т"айный" сов"етник" и кол"лежский" рег"истратор". "..." 	9. К Пушкину. Прочел "Немочь". Хвалит очень, много драматического и проч. Говорил, что статья Надеждина хороша, но он односторонен. Разве на злодеях нет печати силы, воли, крепости, которые отличают их от обыкновенных преступников и проч. Прочел мне стихотворение о пользе превосходное. Потом "Мазепу", который не произвел большого действия, хотя много хорошего. "..." 	10. "..." В Университете читал рассуждение. Говорил о Пушкине, Баратынском. 	1114. Хлопотал над составлением нумеров. "Черная немочь" что-то не продолжается. Негоциации с Вяземским, с Пушкиным рассуждение. "..." 	16. К Пушкину. Написал "Чернь". Отдал "Мазепу" переписать для государя. Слушал его восклицания за буйными рассказами Голохвастова. Что за чудак. К Трубецким. "..." Прочел ей кое-что из "Мазепы" и "Чернь". "..." Прочел дома "Мазепу". Много хорошего. Корректуры. Переписывал "Мазепу". 	17. "...) Переписывал "Мазепу". "...) 	22. "..." К Пушкину. Бог всем дал орехи, а ему ядра. Слушал его суждение о Батюшкове. 	23. "..." Мысль завести переписку с Чаадаевым, о знакомстве которого с Шеллингом рассказывал Пушкин. Слушал разные стихи Козлова и Пушкина."..." 	28. "..." Переписывал "Мазепу". 	30. "..." Прочел "Мазепу" у Ровинских и дурно сделал: могут разболтать. "..."

	1829 	Январь. 2. Переписывал "Мазепу". "..." 	3. Предчувствовал, что приедет Пушкин, и принялся за "Мазепу". И самом деле приезжал два раза. Переписал и отдал. "..." 	4. "..." Пушкину прочел "Помочь", весьма доволен. Прочитал Пушкину и об Иоанне. Тоже "..." 	Март. 14. "..." Пешком к Пушкину. "Вы вооружили против себя ужасно. Вяземский еще из умеренных, дорога вам преграждена etc." "..." 	26. Корректуры. К Пушкину. Об истории и России. Пригласил его и Мицкевича на завтрак. Слушал их разговор. Запишу особо."..." 	27. "..." Завтрак у меня: представители, русской образованности и просвещения: Пушкин, Мицкевич, Хомяков, Щепкин, Венелин, Аксаков, Верстовский, "А." Веневитинов. Разговор от еды и "?" до Евангелия, без всякой последовательности, как и обыкновенно. Ничего не удержал, потому что не было ничего для меня нового, а надо бы помнить все пушкинское. Верстовскому и Аксакову не понравилось. "..." К Киреевскому. "..." Нечего было сказать о разговоре Пушкина и Мицкевича, кроме: предрассудок холоден, а вера горяча. "..." 	Апрель. 8. "..." Отвез "Немочь" Пушкину. "..." 	4. "..." Целое утро убеждал Пушкина, чтоб он не намекал на царскую цензуру своим критикам. Бесится без памяти за обвинения в безнравственности. "..." 	Сентябрь. 19 октябрь. 7. "..." Несколько разговоров с Пушкиным о "Борисе", "Выжигине", притворстве и проч. 	Октябрь. 1. "..." К Пушкину. О раскольниках. Стихов не попросил, ибо Максимович помешал. "..." 	Ноябрь. 20. "..." Не пишет мне Пр"окопович?" о Полтаве. Слух о Пушкине. "..." 	25. Письма в Одессу, Тифлис, Казань, к Пушкину, Баратынскому, Языкову, etc. "..."

	1830 	Январь. 7. В типографии устраивал 2 нумер, у Ширяева, разругали меня в "Цветах" опять. Ну чего же смотрели Дельвиг или Пушкин. Неприятна брань Пушкина на Каченовского словами Полевого. Ведь это вес невежде в глазах публики. "..." 	Март. 16. "..." У Аксаковых, у Перевощикова, у Пушкина, не застал. "..." 	18. Из Университета к Пушкину. "Я думал, что вы сердитесь на меня", обещал исходатайствовать все, что хочу. Вот разве при путешествии. Рассказывал о скверности Булгарина, Полевого хочет втоптать в грязь и пр. Давал статью о Видоке и догадался, что мне не хочется помещать ее (о доносах, о фискальстве Булгарина), и взял. Советовал писать роман. Дал лицо Брюса и его человека. О документах исторических. "..." 	20. "..." После обеда к Надеждину "..." Говорили о романе, заступался за Пушкина "..." 	21. "..." К Пушкину. "Московский вестник" и "Литературная газета" одно и то же". Толковали о нашей литературе. Пушкин сердится ужасно, что на него напали все. 	22. "..." К Аксаковым. Толковали об эпиграммах Пушкина, обращал Надоумку. "..." 	23. "..." За Перевощиковым, Пушкиным (Максимович там), за Хомяковым. Корректуры. Хомякова научал завести речь с Надоумкой о романтизме и т. п., чтоб заманить в разговор Пушкина с Надеждиным и внушить ему лучшее мнение; и наоборот, чтоб заставить Надоумку уважать более Пушкина. Вечер был у меня. Говорили более об естественнословных предметах. Смеялись много. "Полевой не сам пишет романы, а Ушаков", сказал Максимович. План романа Полевой отдал Свиньину. "А историю-то не от него ли получил", сказал Языков. "Свиньин вывел в люди Полевого". "Да это не беда", возразил Максимович. "Как не беда", закричали все. Я показывал зверей друг другу весь вечер. Пушкин кокетничал, как юноша, вышедший только что из пансиона. 	24. "..." Читал "..." Онегина 7. Просил было Хомякова о разборе, но болен. 	25. "..." Обращал Надоумку к Пушкину. "..." 	26. Писал разбор "Самозванца". Даже совестно похвальное похвалить в таком подлеце. Разругали они 	7 главу, а 6-ть кланялись в ноги. "..." 	А прель. 12. "..." К Пушкину. "..." 	13. "..." К Пушкину. Рад. Как хорошо понял рецензию мою."..." 	Май. 1. "..." Пушкин объявил, что женится. Дай бог совет да любовь. Очень доволен обозрением журналов. О литературе. Пристал, что я пишу, и назвал Марфу. Нет в ней общие места. "..." 	9. "..." "Бориса" царь позволил напечатать без перемен, а моя "Марфа" не готова. "..." 	10. С лекции к Пушкину, долгий и очень занимательный разговор об русской истории. "Как рву я на себе волосы часто, говорит он, что у меня нет классического образования, есть мысли, но на чем их поставить". Дал мне стихи. "..." 	13. Прочел первое действие "Марфы" Пушкину, сказав? "Моя цель на другом поприще, следовательно, неудача на этом не приведет меня в уныние. Будьте откровенны". В восторге. "Я не ждал. Боюсь хвалить вас. Ну, если вы разовьете характеры так же, дойдет до такой высоты, на какой стоят народные сцены. Чудо. Уд"ачная?" догадка. Это и хорошо, что вам кажется общим местом. Diable etc.". Приятно. "... " 	14. Прочел еще два действия. Пушкин заплакал в третьем действии: "Я не плакал с тех пор, как сам сочиняю, мои сцены народные ничто перед вашими. Как бы напечатать ее", и целовал и жал мне руку. Да не слишком ли он воображает сам здесь, как алхимик. И между тем такая похвала чуть-чуть доставляет мне удовольствие. "..." 	20. Писал "Марфу" и хорошо, несмотря на усталость и недоспанье. Взять бы денег для Пушкина у Надоумки. "..." 	27. "..." Пушкин хочет молить с женою и малыми детушками за ссуду. 	28. Прочел Пушкину четвертое действие и доволен по-прежнему. Презанимательный разговор о российской истории, о Наполеоне, о Александре (мир в Москве). "..." 	Июнь. 8. "..." Собирал мозаически деньги Пушкину и набрал около 2000 р. С торжеством послал. "..." 	13. "..." Как ищу я денег Пушкину! как собака. "..." 	17. Переписал речь. Читал Пушкину. Рад. Новые штуки подвернулись, и у меня часто навертываются слезы. "..." 	28. "..." С Пушкиным о Речи, которою он очень доволен, также и о прочем. "..." 	Июль. 4. Еще монолог, по-вчерашнему устроению. Теперь остались только две речи в 30 стихов Марфы и Иоанна. Конец, конец. Пушкин был с заемным письмом, и я читал ему. Очень доволен, но меньше восторга. "..." 	12. "..." К Пушкину. "Еда я есмь", подумал я, выслушав эпиграмму Баратынского, к которому не лежит мое сердце. "..." 	Август. 12. 13. 14. "..." Напишу "Бориса" и положу гири против Карамзина и Пушкина. 	23. На похоронах у Василия Львовича с Языковым и потом в карете с Данзасом в Донской. С Пушкиным на могиле Сумарокова. Думал ли он, что через 100 лет придут искать его могилы."..." 	26. "..." У Ширяева встретился с Пушкиным: ободряет еще больше. "..." 	Сентябрь. 2. "..." У Пушкина и Вяземского. Нежности "..." 	Ноябрь. 8. "..." Получил письмо от Пушкина и послал ему "Марфу" по его просьбе для разбора. "..." 	Декабрь. 9. "..." Пушкин приехал, что же не заглянет ко мне. 	11. К Пушкину. Услышал опять очень лестную похвалу "Марфе" и много прекрасных замечаний. Удивлялся, что язык ему кажется слишком неправильным. Он наработал множество. Я сказал ему, что буду писать Бориса и Димитрия. "Пишите, а я отказываюсь". Говорили о Димитрии, потом о Франции (зачем отстранили Бордо), Польше, литературе. "Напрасно они говорят отвлеченности: у нас нет семени литературы", etc. "..." 	13. "..." Воротился домой и получил письмо Пушкина, еще из деревни посланное. Прославляет "Марфу", и я отменно был доволен. Долго думал ночью о "Борисе" и между прочим решил открыть Пушкину свои мечты и спросить его опытного совета. 	15. Пушкин читал мне разные прозаические отрывки и повесть октавами, которую просит издать. Вот геркулесовский подвиг. Об "Адели" "печатайте". Он спешил "..." Обедал у Киреевских и но успел уязвить письмом Пушкина. Пушкин рассказывал о Жуковском и о доносах Булгарина. 	17. "..." К Пушкину, который прочел мне свои прелестные русские песни. "...) 	22. "..." Пушкин прочел мне 9 "Онегина", и прелесть. "Все вы пишете так", а мне счастья нет. Читал нечто из "Адели". На минуту к Аксаковым, раздосадованный на поправки Над"еждина" в герое. "..." 	31. "..." Прочел еще "Бориса". Славные вещи. Бот язык. "..."

	1831 	Январь. 3. "..." Получил "Бориса" от Пушкина с рукоположением. "..." 	7. "..." К Пушкину, и занимательный разговор, кто русские и нерусские. Как воспламеняется Пушкин, и видишь восторженного. "..." 	20. "..." Все бранят "Годунова". "..." 	Февраль. 11. К Пушкину по вызову. Отдал деньги Надеждину. Спорили до хрипу о "Борисе" перед Д. Давыдовым, которому нравится мое разыскание. "..." 	17. "..." У Пушкина, верно, ныне холостой "нрзб" обед, а он не позвал меня. Досадно. Заезжал и пожелал добра. Там Баратынский и Вяземский толкуют о нравственной пользе. 	Март. 5. "..." К Надеждину за "Борисом". Нет еще. Дрянь. "..." Нет, я не стану писать о "Борисе" рецензию. 	Апрель. 58. Цензурные поправки статьи о польской истории. Пушкин от нее в восторге. "Никто ныне, сказал он, не тревожит души моей, кроме вас". Читал он мне свои повести прекрасные и оригинальные. "..." 	20. "..." Первое действие надо прочесть Пушкину до отъезда. Пусть прозвонит в Петербурге. "..." 	27. "..." Хочется прочесть мне первое действие Пушкину. 	30. "..." К Пушкину, и с ним четыре битых часа в споре о "Борисе". Он procureur du Roi [здесь: обвинитель короля], а я адвокат. Я не могу высыпать ему ответов, но упросил написать статью, на которую у меня готово возражение. И живо представлялась мне вся моя трилогия. "..." Пушкин советует писать прозою Петра,
 как-то странным кажется решиться. Неужели я не овладею стихом! "..." 	Май. 2. Из Университета [к Пушкину]. "..." 	4. "Петр" пишется. Сильные вещи попались в монологе Иакова. "..." 3ахотелось прочесть Пушкину. Чтение постороннему человеку наводит меня на мысли новые. "..." 	5. "..." К Пушкину, прочел ему "Петра". Хвалит, но не так живо, как "Марфу". И меня пугает мысль выводить Петра. Это дух вызываемый! "..." 	22. "..." Вечер с Хомяковым, Свербеевым и пр. у Киреевских. Болтали о литературе и пр. Какой разговор напечатан о "Борисе Годунове". Поутру с Хомяковым о литературе. 	27. "..." Досадился, что для статьи об отношении Польши к России надо подождать Сергея Тимофеевича "Аксакова". Как будто б я не строжайший цензор. А Пушкин побранит его. Пошлю я к Пушкину экземпляр статистики и объясню, почему сам не хочу писать к Жуковскому "..." 	Июль. 3. "..." Приятное письмо от Пушкина: "вы были бы сотрудником Петру" и проч.. "..." 	5. "..." Написал письмо к Пушкину о своем положении и две речи Петра. Как-то они понравятся ему с Жуковским? Неужели и Петр не вымчит меня из толпы?.. 	12. "..." Гулял и думал о четвертом "действии трагедии "Петр"" и будущем письме от Пушкина. Читал "Бурю", я позабыл прежние свои мысли об ней странно. "..." 	18. "..." Завтра 19 число, приедет посланный из Москвы. Это число мне благоприятное, как кажется, и я могу получить: 1) письмо от Аксакова, приехавшего в Москву, и впечатления его при чтении "Петра", "..." 3) письмо от Пушкина о Петре "..." 	19. "..." Ожидал с нетерпением посланного. Едет. Разочарование. Записка пренеприятная от Аксакова 	о деньгах. "..." 	Прочих писем от Пушкина и пр. нет."..." 	24. "..." Поутру пришлось несколько стихов, которые оставлю для Бориса. Думал об нем и, перебирая Пушкина "Бориса", остановился на его прозе. А что, не махнуть ли в самом деле прозою трилогию. "..." 	28. "..." Не пишет ли Пушкин ко мне посланием или не понравилось? "..." 	30, "..." Приехал. "..." А ко мне в деревню отправили пушкинское письмо. Вот досада. "..." 	Август, 3. "..." Письмо от Пушкина, и ни слова о "Петре" (некогда), а о поднесении статистики государыне. Вот тебе и послание. Неужели не поправился? "..." 	4. "..." Нынче письмо от Пушкина, а не вчера. "..." 	8. "..." Читал Пушкина. 	10. "..." К Карамзиным с ловким оборотом, к Шамбо, к Пушкину и проч.. "..." 	16. "..." Пушкину позволено разбирать архивы. "..." 	Сентябрь. 29. "..." Писал письмо к Бенкендорфу о "Марфе" и отправил к Пушкину. А лучше б, кажется, прямо. 	Октябрь. 3. "..." Блудов уехал в Царское Село нечаянно. Это хорошо. Жуковский и Пушкин позвонят обо мне "..." Встретился с Хвостовым, который и осадил меня. Обедали втроем с Крыловым. Хвостов уморителен. (В стихах Пушкина нет радости, попробую, а тем еще есть удачнее.) "..." 	4. "..." Пушкин вчера был здесь, следовательно, Блудов не видал его в Царском Селе. Что за неудача. "..." 	Октябрь. 20. "..." Вечер у Жуковского, который завтра еще напишет к Блудову и поговорит с ним, "авось он не будет таким варваром". Гнедич, Пушкин и Одоевский. Чит"али?)" сказки свои. Смешные и грязные анекдоты. "Шестьсот стихов он вычеркнул; такого человека уважать надо". Пушкин что-то очень расстроен. "..." 	26. "..." Читая повести Пушкина. Рассказ к сборнику замысловатый. Разговор не его дело. Последняя дурна. "..." 	27. "..." Анна Николаевна Веневитинова утверждает, что Пушкин мне ревнует."..." 	28. К Пушкину. Сухое свидание. Что ваше дело? В главном правлении цензуры? и только. Он только что переехал и разбирается "..." 	Ноябрь. 4. У Пушкина, который получил при мне письмо нового журналиста Киреевского и стихи Языкова. Просил у него гостинцу. Вскользь о Петре. О грамматике. Он, кажется, ничего не знает о себе. Но участия живого уж нет. "..." 	26. "..." К Селивановскому и там встретился с Сухоруковым, которому рассказал действия Пушкина для него. "..." 	Декабрь. 4. "..." Читал Пушкина для рецензии. "..." 	5. "..." Читал для рецензии Пушкина. "..." 	18. Писал о повестях Пушкина. "..."

	1832 	Январь. 14. "..." Читал "Цветы". Поправился Пушкина "Труд". "..." 	Апрель. 8. "..." Перечел Пушкина третью часть. 	Июль. 20. "..." Письмо от Пушкина о газете. 	Август. 1. "..." Написал письмо к Пушкину "..."

	1833 	Март. 11. "...) Письмо Пушкина об Петре. Пошли удачи. Пушкину хочется свалить с себя дело. Пожалуй, мы поработаем. 	22. Писал доверенность и проч., а к Пушкину все еще не пишу. "..." 	31. "..." Письмо к Пушкину. "..." 	Декабрь. 8. "... " К Дмитриеву за рукописью Пушк"ину", которая меня очень тревожит. "..."

	1834 	Ноябрь. 18. "..." Письмо "..." к Пушкину.

	1836 	Январь. 23. "..." Думал "..." о журнале Пушкина. Не отдать ли туда статей, назначенных в мой журнал, то есть не издавать ли вместе. "..." 	Апрель 16 июнь 17. "..." Написал для Пушкина, который просил сотрудничества в "Современнике", письмо из Москвы и об историческом поветрии. "..."

	1837 	Февраль. 1, Слух о смерти Пушкина. Не верится. 	2. Подтвердилось. Читал письмо и плакал. Какое несчастие! Какая потеря! А как хорош наш царь! "..." Плакал и плакал и думал о Пушкине. Вспомнил предсказание ему. "..." 	3. Написал несколько строк о Пушкине для прочтения студентам. Плакал, говоря с Шевыревым. Напишу о Пушкине особо. "..." 	4. К "Ф." Толстому и Баратынскому. Все говорили о Пушкине и плакали. Все подробности запишу. "..." 	7. "..." Елагин о несчастных его обстоятельствах, о Пушкине. "..." 	920. "..." Вечер с Глинкою и прочими, о Пушкине и проч. "..." 	Поездка к Бекетову и в Симонов монастырь. Архимандрит отклоняется от обедни за упокой и панихиды, ибо не желает тайная полиция. "Вы хотите говорить речь". "Что за вздор". "И я говорил то же, ну, а как заговорят". "Помилуйте, государь почтил Пушкина, как же нам?" Не давать певчих. Я рассказал это графу. "Не может быть, чтоб правительство не желало, сказал он,
 какое-нибудь недоразумение". 	2128. "..." Даль рассказывал о последних минутах Пушкина нашего. За три дня до смерти он сказал: 	"Я только что перебесился, я буду еще много работать". О, какая потеря! "..." 	Разговор о происшествии после смерти Пушкина, нелепых подозрениях. "..." 	Март. 2. "..." Ездил к Аксаковым. Говорили о Пушкине, которого истинно горько сожалеет Ольга Семеновна. Удачно сказал я о Пушкине, что он хотел казаться Онегиным, а был Ленским. Какая драма его жизнь! Думал о сочинении "Отечество". Толковали о впечатлении, произведенном смертью Пушкина в обществе, при дворе и проч., между литераторами. Пушкина боялись все и ждали стихов в роде Уварову. "..."
 М. П. ПОГОДИН ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ О СТЕПАНЕ ПЕТРОВИЧЕ ШЕВЫРЕВЕ"
 	Успех "Урании" ободрил нас. Мы составили с Дмитрием Веневитиновым план издания другого литературного сборника, посвященного переводам из классических писателей, древних и новых, под заглавием: "Гермес". У меня цело оглавление, написанное Шевыревым, из каких авторов надо переводить отрывки для знакомства с ними русской публики: Рожалин должен был перевести Шиллерова "Мизантропа" [напечатан в "Москвитянине"] , Д. Веневитинов брался за Гетева "Эгмонта" [переведено первое действие, напечатанное в собрании его сочинений], я за "Геца фон Берлихингена" [перевод мой напечатан особой книгой в 1828 г., с посвящением Дмитрию Веневитинову. Исправленное издание в собрании сочинений Гете 1866 г.], Шевырев за "Валленштейнов лагерь" [отрывки напечатаны в "Московском вестнике". Вполне "Валленштейнов лагерь" долго не был разрешаем цензурой, и только в 1858 г. он был напечатан особо]. Программы сменялись программами, и в эту-то минуту, когда мы были, так сказать, впопыхах, рвались работать, думали беспрестанно о журнале, является в Москву А. Пушкин, возвращенный государем из его псковского заточения. 	Представьте себе обаяние его имени, живость впечатления от его поэм, только что напечатанных, "Руслана и Людмилы", "Кавказского пленника" и в особенности мелких стихотворений, каковы: "Празднество Вакха", "Деревня", "К домовому", "К морю", которые просто привели в восторг всю читающую публику, особенно нашу молодежь, архивную и университетскую. Пушкин представлялся нам каким-то гением, ниспосланным оживить русскую словесность. Семейство Пушкиных было знакомо и, кажется, в родстве с Веневитиновыми. Чрез них и чрез Вяземского познакомились и все мы с Александром Сергеевичем. Он обещал прочесть всему нашему кругу "Бориса Годунова", только что им конченного. Можно себе представить, с каким нетерпением мы ожидали назначенного дня. Наконец настало это вожделенное число. Октября 12-го числа поутру, спозаранку, мы собрались все к Веневитинову (между Мясницкою и Покровкою, по дороге к Армянскому переулку), и с трепещущим сердцем ожидали Пушкина. Наконец в двенадцать часов он является. 	Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно. До сих пор еще а этому прошло сорок лет кровь приходит в движение при одном воспоминании. Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был Мерзляков, строгий классик. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией, которой мастером считался Кокошкин и последним, кажется, представителем был в наше время граф Блудов. Наконец надобно представить себе самую фигуру Пушкина. Ожидаемый нами величавый жрец высокого искусства это был среднего роста, почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, вертлявый, с порывистыми ужимками, с приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно завязанном галстуке. Вместо языка Кокошкинского мы услышали простую, ясную, внятную и вместе пиитическую, увлекательную речь. Первые явления мы выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием просто всех ошеломила. Что было со мною, я и рассказать не могу. Мне показалось, что родной мой и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена: мне послышался живой голос древнего русского летописателя. А когда Пушкин дошел до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков: "Да ниспошлет господь покой его душе, страдающей и бурной", мы все просто как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Один вдруг вскочит с места, другой вскрикнет. У кого на глазах слезы, у кого улыбка на губах. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца;
 	 Тень Грозного меня усыновила, 	 Димитрием из гроба нарекла, 	 Вокруг меня народы возмутила 	 И в жертву мне Бориса обрекла.
 	Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. "Эван, эвое, дайте чаши!" Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое свое действие на избранную молодежь. Ему было приятно наше внимание. Он начал нам, поддавая пару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью по Волге, на востроносой своей лодке, и предисловие к "Руслану и Людмиле", тогда еще публике неизвестное:
 	 У лукоморья дуб зеленый, 	 Златая цепь на дубе том; 	 И днем, и ночью кот ученый 	 Там ходит по цепи кругом; 	 Идет направо песнь заводит, 	 Налево сказку говорит...
 	Начал рассказывать о плане для Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит с чернью, стоя у плахи, на Красной площади, в ожидании Шуйского, о Марине Мнишек с Самозванцем, сцену, которую создал он в голове, гуляя верхом на лошади, и потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел. О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь! Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь: так был потрясен весь наш организм. 	На другой день было назначено чтение "Ермака", только что конченного и привезенного А. Хомяковым из Парижа. Ни Хомякову читать, ни нам слушать не хотелось, но этого требовал Пушкин. Хомяков чтением приносил жертву. "Ермак", разумеется, не мог произвести никакого действия после "Бориса Годунова", и только некоторые лирические места вызвали хвалу. Мы почти не слыхали его. Всякий думал свое. 	Пушкин знакомился с нами со всеми ближе и ближе. Мы виделись все очень часто. Шевыреву выразил он свое удовольствие за его "Я есмь" и прочел наизусть некоторые его стихи; мне сказал любезности за повести, напечатанные в "Урании". Толки о журнале, начатые еще в 1823 или 1824 году в обществе Раича, усилились. Множество деятелей молодых, ретивых было, так сказать, налицо, и они сообщили Пушкину общее желание. Он выразил полную готовность принять самое живое участие. После многих переговоров редактором был назначен я. Главным помощником моим был Шевырев. Много толков было о заглавии. Решено: "Московский вестник". Рождение его положено отпраздновать общим обедом всех сотрудников. Мы собрались в доме, бывшем Хомякова (где ныне кондитерская Люке); Пушкин, Мицкевич, Баратынский, два брата Веневитиновы, два брата Хомяковы, два брата Киреевские, Шевырев, Титов, Мальцов, Рожалин, Раич, Рихтер, В. Оболенский, Соболевский... И как подумаешь, из всего этого сборища осталось в живых только три-четыре человека, да и те по разным дорогам! Нечего описывать, как весел был этот обед. Сколько тут было шуму, смеху, сколько рассказано анекдотов, планов, предположений. Напомню один, насмешивший все собрание. Оболенский, адъюнкт греческой словесности, добрейший человек, какой только может быть, подпив за столом, подскочил после обеда к Пушкину и, взъерошивая свой хохолок любимая его привычка, воскликнул: "Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, единица, а посмотрю на вас, и мне кажется, что я миллион. Вот вы кто!" Все захохотали и закричали: "Миллион, миллион!" 	В Москве наступило самое жаркое литературное время. Всякий день слышалось о чем-нибудь новом. Языков присылал из Дерпта свои вдохновенные стихи, славившие любовь, поэзию, молодость, вино; Денис Давыдов с Кавказа; Баратынский издавал свои поэмы; "Горе от ума" Грибоедова только что начало распространяться. Пушкин прочел "Пророка", который после "Бориса" произвел наибольшее действие, и познакомил нас с следующими главами "Онегина", которого до тех пор была напечатана только первая глава. Между тем на сцене представлялись водевили Писарева с острыми его куплетами; Шаховской ставил свои комедии вместе с Кокошкиным; Щепкин работал над Мольером, и Аксаков, тогда еще не старик, переводил ему "Скупого"; Загоскин писал "Юрия Милославского"; М. Дмитриев выступил на поприще с своими переводами из Шиллера и Гете. Последние составляли особый от нашего приход, который, однако, вскоре соединился с нами, или, вернее, к которому мы с Шевыревым присоединились, потому что все наши товарищи, остававшиеся в постоянных, впрочем, сношениях, отправились в Петербург. Оппозиция Полевого в "Телеграфе", союз его с "Северною пчелой" Булгарина и желчные выходки Каченовского, к которому вскоре явился на помощь Надоумко (Н. И. Надеждин), давали новую пищу. А там Дельвиг с "Северными цветами", Жуковский с новыми балладами, Крылов с баснями, которые выходили еще по одной, по две в год, Гнедич с "Илиадой", Раич с Тассом, Павлов с лекциями о натуральной философии в университете. 	Вечера, живые и веселые, следовали один за другим, у Елагиных и Киреевских за Красными воротами, у Веневитиновых, у меня, у Соболевского в доме на Дмитровке, у княгини Волконской на Тверской. В Мицкевиче открылся дар импровизации. Приехал М. И. Глинка, связанный более других с Мельгуновым и Соболевским, и присоединилась музыка. 	Горько мне сознаться, что я пропустил несколько из этих драгоценных вечеров "страха ради иудейска". Я знал о подозрении на меня за "Нищего" [в этой повести было изображено одно из злоупотреблений крепостного права], помещенного в "У рации"; новый председатель цензурного комитета, князь Мещерский, сын того Мещерского, который преподал Щепкину первые уроки драматического искусства и поставил его на настоящую дорогу (он давно уже умер), послал на меня донос, выставляя "Московский вестник" отголоском 14 декабря. Мицкевич и другие филареты [филаретами назывались члены Общества виленских студентов, которые, по политическим подозрениям, были исключены из университета и разосланы в разные города. Мицкевичу, Ежевскому, Дашкевичу досталась Москва, где они были приписаны на службу по разным ведомствам] находились под надзором полиции, да и сам Пушкин с Баратынским были не совсем еще обелены. Я, в качестве редактора журнала, боялся слишком часто показываться в обществе людей, подозрительных для правительства, и действительно, мне пришлось бы плохо, если бы в цензурном комитете не занял наконец места С. Т. Аксаков; он принял к себе на цензуру "Московский вестник", и мы с Шевыревым успокоились. 	Для первой книжки Шевырев написал разговор о возможности найти единый закон для изящного и шутливую статью о правилах критики. Я начал подробным обозрением книги Эверса о древнейшем праве Руси (тогда еще не переведенной), где выразил впервые мысли о различии удельной системы от феодальной. Тогда же я начал печатать свои афоризмы, доставившие мне много насмешек. 	Мы были уверены в громадном успехе; мы думали, что публика бросится за именем Пушкина, которого лучший отрывок, сцена летописателя Пимена с Григорием, должен был появиться в начале первой книжки. Но, увы, мы жестоко ошиблись в своих расчетах, и главною виной был я; несмотря на все убеждения Шевырева, вопервых, я не хотел пускать, опасаясь лишних издержек, более четырех листов в книжку до тех пор, пока не увеличится подписка, между тем как "Телеграф" выдавал книжки в десять и двенадцать листов; во-вторых, я не хотел прилагать картинок мод, которые, по общим тогдашним понятиям, служили первою поддержкой "Телеграфа"; в-третьих, я не употребил никакого старания, чтобы привлечь и обеспечить участие князя Вяземского, который перешел окончательно к "Телеграфу", содействовал больше всех его успеху на первых порах своими остроумными статьями и любопытными материалами и обратил читателей на его сторону; наконец, вчетвертых, "Московский вестник" все-таки был мой hors d'oeuvre [здесь: побочное занятие] : я не отдавался ему весь, а продолжал заниматься русскою историей и лекциями о всеобщей истории, которая была мне поручена в университете. С Шевыревым споры доходили у нас чуть не до слез, и когда, в общих собраниях сотрудников, у спорщиков уже не хватало сил и горло пересыхало, запивались кипрским вином, которого большой запас удалось нам приобрести как-то по случаю. Вино играло роль на наших вечерах, но отнюдь не до излишества, а только в меру, пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался иногда выпить. Один из товарищей был знаменитый знаток, и пред началом "Московского вестника" было у нас в моде "алеатико", прославленное Державиным. 	В марте весь наш круг был потрясен известием о внезапной кончине в Петербурге Дмитрия Веневитинова. Мы любили его всею душой. Это был юноша дивный, но об нем после особо. 	Весь 1827 год Шевырев работал неутомимо. Он помещал в журнале рецензии, стихотворения, переводы в стихах и прозе из древних и новых писателей, Шиллера, Гете, Гердера, Манзони, Кальдерона, Лукиана, Платона. Дебюты Шевырева были блистательны. Рецензии, основанные на правилах науки, обнаруживали вкус и большую начитанность. Примечательнейший труд его, принадлежащий к этому времени, был перевод в стихах "Валленштейнова лагеря" Шиллера, заслуживший одобрение всех, начиная с Пушкина. Это была трудная для того времени задача, которая разрешена была очень удачно. Тогда же перевел он Мицкевичева "Конрада Валленрода", только что отпечатанного в Москве [недавно в "С.-Петербургских ведомостях" было сказано, что "Конрад Валленрод" был напечатан в Петербурге. У меня осталась в памяти Москва и цензура Каченовского. В эту минуту не могу отыскать экземпляра, подаренного мне тогда же Мицкевичем, с собственноручною надписью, который решил бы вопрос], и часть Шиллерова "Вильгельма Телля". С петербургскими издателями открылась у нас жесточайшая война, начатая Шевыревым: к концу года я уехал в Петербург, и Шевырев выдал без меня первую книжку на 1828 год. Я был угощаем в Петербурге Булгариным, который дал особый обед, Пушкин, Мицкевич, Орловский пировали здесь вместе, и не успел я уехать из Петербурга, как пришла туда первая книжка с громоносным разбором нравственно-описательных сочинений Булгарина. Он взбесился, называл меня изменником, и началась пальба. Правду сказать, что он имел некоторое право сетовать на отсутствие всякой пощады со стороны Шевырева, который воспользовался моим отсутствием и грянул. За разбором сочинений Булгарина последовали разборы "Телеграфа" и "Северной пчелы", где выставлены были дурные их стороны, пристрастие, шарлатанство, ложь, наглость, как они тогда нам представлялись, может быть, в преувеличенном виде. 	Самое блистательное торжество имел Шевырев, написав разбор второй части "Фауста" Гете, тогда только что вышедшей. Сам германский патриарх отдал справедливость Шевыреву, благодарил его и написал к нему письмо. После, в своем издании "Kunst und Alterthum", он отозвался о Шевыреве сравнительно с прочими своими критиками вот как: "Шотландец стремится проникнуть в произведение; француз понять его; русский себе присвоить. Таким образом г.г. Карлейль, Ампер и Шевырев вполне представили, не сговариваясь, все категории возможного участия в произведении искусства или природы". 	Пушкин дразнил издателей "Северной пчелы" похвалами германского патриарха и писал ко мне по поводу отзыва Гете: 	"Надобно, чтоб наш журнал издавался и на следующий год. Он, конечно, будь сказано между нами, первый, единственный журнал на святой Руси. Должно терпением, добросовестностию, благородством и особенно настойчивостию оправдать ожидания истинных друзей словесности и одобрение великого Гете. Честь и слава милому нашему Шевыреву! Вы прекрасно сделали, что напечатали письмо германского патриарха. Оно, надеюсь, даст Шевыреву более весу в мнении общем, а того-то нам и надобно. Пора уму и знаниям вытеснить Булгарина (с братиею). Я здесь на досуге поддразниваю их за несогласие их с мнением Гете. За разбор "Мысли", одного из замечательнейших стихотворений текущей словесности, уже досталось нашим северным шмелям от Крылова, осудившего их и Шевырева, каждого по достоинству". 	С Булгариным был в союзе Полевой и "Телеграф" счастливый соперник "Московского вестника". Они не остались у нас в долгу и продолжали бранить нас и наших даже и тогда, как мы перестали издавать журнал надо теперь признаться за неимением подписчиков, хотя благовидный предлог к тому доставила нам первая холера (1830 года), вместе с "Вестником Европы" и "Атенеем". "Телеграф" восторжествовал. 	Шевырев уехал в чужие край еще задолго до прекращения журнала, я предался русской истории и лекциям; и хорошо мы сделали, собственно для себя, а еще бы лучше, если б и не начинали "Московского вестника", а потом не возобновляли его под именем "Москвитянина". Впрочем все действия имеют свою необходимость; нам казалось, что мы должны были, в общих видах пользы для русской словесности, издавать эти журналы, и мы старались исполнить эту обязанность по крайнему своему разумению.
 М. П. ПОГОДИН ИЗ ПОСЛЕСЛОВИЯ К ТРАГЕДИИ "ПЕТР I"
 	"..." Мнение Пушкина о "Петре", выраженное в письме ко мне, кроме изустных отзывов, и другое, сказанное Чаадаеву по выслушании одного из действий и написанное Петром Яковлевичем на рукописи, которую, уже по смерти Пушкина, он брал у меня для прочтения, я сообщать не могу по причинам понятным, но скажу только, что Пушкин не одобрял четвертого действия, как бы составленного из сценических эффектов. "Это в роде Коцебу, говорил он, у которого над какимнибудь несчастным или несчастною заносит руку с одной стороны отец, а с другой припадает любовница или любовник", и при этих словах он, любивший выражаться пластически, вытягивал свое лицо, представляя изнеможенного Алексея. 	Еще помню одну его поправку. Расстрига-протопоп Иаков в первом действии, осуждая действия Петровы, говорит о захваченных им церковных деньгах. Когда я прочел:
 	 И всякая копейка горячим углем. 	 На голову его падет в последний день...
 	"Каплей, каплей", воскликнул Пушкин, вскочив и потирая руки. Это была любимая его привычка так выражал он свое удовольствие, когда находил выражение более точное для выражения той или другой своей или чужой мысли. 	В первом монологе Петра Пушкин находил лишнюю риторику.
 М. П. ПОГОДИН ЗАМЕТКИ О ПУШКИНЕ ИЗ ТЕТРАДИ В. Ф. ЩЕРБАКОВА
 	А. Пушкин, в бытность свою в Москве, рассказывал в кругу друзей, что какая-то в Санкт-Петербурге угадчица на кофе, немка Киршгоф, предсказала ему, что он будет дважды в изгнании, и какой-то грек-предсказатель в Одессе подтвердил ему слова немки. Он возил Пушкина в лунную ночь в поле, спросил число и год его рождения и, сделав заклинания, сказал ему, что он умрет от лошади или от беловолосого человека. Пушкин жалел, что позабыл спросить его: человека белокурого или седого должно опасаться ему. Он говорил, что всегда с каким-то отвращением ставит свою ногу в стремя. 	В сие же время он сказывал, что, в бытность свою в своей деревне, ему приснилось накануне экзекуции над пятью известными преступниками, будто у него выпало пять зубов. 	Каченовский, извещая в своем журнале об итальянском импровизаторе Скричи, сказал, что он ничего б не мог сочинить на темы, как: "К ней", "Демон" и пр. 	Это правда, сказал Пушкин, все равно, если б мне дали тему "Михайло Трофимович", что из этого я мог бы сделать? Но дайте сию же мысль Крылову и он тут же бы написал басню "Свинья". 	"Некстати Каченовского называют собакой, сказал Пушкин, ежели же и можно так называть его, то собакой беззубой, которая не кусает, а мажет слюнями". 	"Я надеюсь на Николая Языкова, как на скалу", сказал Пушкин. 	"После чтения Шекспира, говорил Пушкин, я всегда чувствую кружение головы; мне кажется, будто я глядел в ужасную, мрачную пропасть". 	"Как после Байрона нельзя описывать человека, которому надоели люди, так после Гете нельзя описывать человека, которому надоели книги", сказал Пушкин. 	Март, В субботу на Тверском я в первый раз увидел Пушкина; он туда пришел с Корсаковым, сел с несколькими знакомыми на скамейку, и, когда мимо проходили советники Гражданской палаты Зубков и Данзас, он подбежал к первому и сказал: "Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу". Зубков поцеловал его. 	"26 марта". Погодин, делая прощанье Пушкину перед отъездом сего последнего из Москвы, пригласил многих литераторов и поэтов... Они все вместе составляли эпиграммы на кн. Шаликова. Между прочим был рассказан анекдот о последнем...
 К. А. ПОЛЕВОЙ ИЗ "ЗАПИСОК"
 	Некоторые из молодых людей, бывшие впоследствии известными учеными или писателями, сделались решительными энтузиастами "Московского телеграфа". Большая часть прежних литераторов выражали одобрение и желали знакомства с издателем. 	Особенно приятно было Николаю Алексеевичу получить в начале лета 1825 года письмо от А. С. Пушкина, который жил тогда безвыездно в своей псковской деревне. Пушкин писал в этом письме, что "Московский телеграф", несомненно, лучший русский журнал" и что он готов, чем может, участвовать в нем. Вскоре прислал он несколько своих стихотворений и две первые свои статьи в прозе для напечатания в "Телеграфе", так что в этом журнале русская публика познакомилась с прозою Пушкина. Одна из прозаических статей его была: "О предисловии Лемонте к французскому переводу басен Крылова", другая о г-же Сталь, в возражение статье, напечатанной в "Сыне отечества" Александром "Алексеевичем" Мухановым. Пушкин прислал свои статьи к издателю "Московского телеграфа" без всякого посредничества, следовательно, по личному убеждению признавал журнал его достойным своего участия. Это чрезвычайно обрадовало нас и придало сил к продолжению борьбы с бесчисленными противниками. Кстати, вот заметка для истории литературы русской. В числе присланных Пушкиным стихотворений находилось его "Ex ungue leonem". Оно не может быть понятно тем, кто не знает, по какому поводу написал его Пушкин. В первых книжках "Московского телеграфа" были напечатаны небольшие его стихотворения, вытребованные у него князем Вяземским для нового журнала, в котором готовился он ревностно участвовать. Видно, у Пушкина не было ничего наготове, и он, не желая отказать уважаемому им другу, прислал "Телегу жизни", поручив ему же переделать в ней два-три слишком выразительные стиха (она и напечатана с переделкою князя Вяземского). Пушкин прислал тогда же еще два-три маленькие стихотворения. Одно из них, напечатанное без полной подписи (кажется, по желанию самого поэта), отличалось только силою пушкинских стихов:
 	 Враги мои! покамест я ни слова... 	 И, кажется, мой быстрый гнев угас, 	 Но из виду не выпускаю вас 	 И выберу когда-нибудь любого: 	 Не избежит пронзительных когтей, 	 Как налечу нежданный, беспощадный! 	 Так в облаках кружится ястреб жадный 	 И сторожит индеек и гусей.
 	Между тем с "Московским телеграфом" повторялась басня "Умирающий лев". Все породы бессильных стали нападать на него, все они почитали как за долг лягнуть его. Это стань неудачно выполнил Александр Ефимович Измайлов, издававший тогда журнал "Благонамеренный". Измайлов был, как говорят, разгульный добряк, и этот же характер выражался в его журнале. "..." Измайлов беспрестанно шутил и гаерствовал в своем "Благонамеренном", упоминал о пеннике, о настойке, о расстегайчиках, о трактире и тому подобных неблагоуханных предметах. Издавая свой журнал неисправно, он опоздал однажды слишком много выдачею книжек, и как это случилось около святой недели, то в вышедшей затем первой книжке он извинялся перед публикой своим шутливым тоном, и тут же прибавил о себе:
 	 Как русский человек, на праздниках гулял: 	 Забыл жену, детей, не только что журнал!
 	Пушкин упоминает (в своих заметках) об этой неслыханной откровенности. Он всегда с презрением отзывался о тоне сочинений А. Измайлова и даже в своем "Онегине" сказал:
 	 Я знаю: дам хотят заставить 	 Читать по-русски; право, страх! 	 Могу ли их себе представить 	 С "Благонамеренным" в руках?
 	На беду свою, "Благонамеренный", по примеру других, потому что иного повода не было, вздумал подсмеяться над "Московским телеграфом" и выбрал предметом насмешки стихотворение Пушкина: "Враги мои" и проч. Обыкновенным своим тоном он говорил: "У сочинителя есть и когти! у, как страшно!" Пушкин, видно, вспыхнул, прочитай эту пошлую насмешку, и тотчас прилетело к нам по почте собственною рукою его написанное:
 	 Ex ungue leonem
 	 Недавно я стихами как-то свистнул 	 И выдал в свет без подписи своей; 	 Журнальный шут о них статейку тиснул 	 И в свет пустил без подписи ж, злодей! 	 Но что ж? ни мне, ни площадному шуту 	 Не удалось прикрыть своих проказ: 	 Он по когтям узнал меня в минуту, 	 Я по ушам узнал его как раз!
 	Это окончательно сделало "Благонамеренный" неблагонамеренным в отношении к "Московскому телеграфу" по милости Пушкина. 	Так начались прямые сношения Пушкина с "Московским телеграфом". Они обещали прочное знакомство: далее увидим, отчего не могло это исполниться. "..."
 	Года через три потом Пушкин, разговаривая со мной о знакомом уже ему издателе "Московского телеграфа", сказал, между прочим: "Я дивлюсь, как этот человек попадает именно на то, что может быть интересно!"
 	Пушкин, приехавший в Москву осенью 1826 года, вскоре понял Мицкевича и оказывал ему величайшее уважение. Любопытно было видеть их вместе. Проницательный русский поэт, обыкновенно господствовавший в кругу литераторов, был чрезвычайно скромен в присутствии Мицкевича, больше заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался с своими мнениями к нему, как бы желая его одобрения. В самом деле, по образованности, по многосторонней учености Мицкевича Пушкин не мог сравнивать себя с ним, и сознание в том делает величайшую честь уму нашего поэта. Уважение его к поэтическому гению Мицкевича можно видеть из слов его, сказанных мне в 1828 году, когда и Мицкевич и Пушкин жили оба уже в Петербурге. Я приехал туда временно и остановился в гостинице Демута, где обыкновенно жил Пушкин до самой своей женитьбы. Желая повидаться с Мицкевичем, я спросил о нем у Пушкина. Он начал говорить о нем и, невольно увлекшись в похвалы ему, сказал между прочим: 	Недавно Жуковский говорит мне: знаешь ли, брат, ведь он заткнет тебя за пояс. 	Ты не так говоришь, отвечал я, он уже заткнул меня, 	В другой раз, при мне, в той же квартире, Пушкин объяснял Мицкевичу план своей еще не изданной тогда "Полтавы" (которая первоначально называлась "Мазепою") и с каким жаром, с каким желанием передать ему свои идеи старался показать, что изучил главного героя своей поэмы. Мицкевич делал ему некоторые возражения о нравственном характере этого лица "..." 	В суждениях о литературных предметах высказывал он "Мицкевич" всегда оригинальное свое мнение, но все возвышенное и прекрасное ценил высоко и не останавливался на мелких недостатках. Однажды кто-то при нем стал указывать на разные слабые стороны нашего Пушкина и обратился к Мицкевичу, как бы ожидая от него подтверждения своего мнения. Мицкевич отвечал: " Pouchkine est le premier pойte de sa nation: c'est lа son titre а la gloire " ("Пушкин первый поэт своего народа: вот что дает ему право на славу") "...". 	Во время пребывания Мицкевича в Петербурге была напечатана поэма его "Конрад Валленрод". Многочисленный круг русских почитателей поэта знал эту поэму, по зная польского языка, то есть знал ее содержание, изучал подробности и красоты ее. Это едва ли не единственный в своем роде пример! Но он объясняется общим вниманием петербургской и московской публики к славному польскому поэту, и как в Петербурге много образованных поляков, то знакомые обращались к ним и читали новую поэму Мицкевича в буквальном переводе. Так прочел ее и Пушкин. У него был даже рукописный подстрочный перевод ее, потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего "Валленрода" своими чудесными стихами. Он сделал попытку: перевел начало "Валленрода", но увидел, как говорил он сам, что не умеет переводить, то есть но умеет подчинить себя тяжелой работе переводчика. Свидетельством этого любопытного случая остаются прекрасные стихи, переведенные из "Валленрода" Пушкиным, не переводившим ничего. "..." 	Знаю, что я должен очень осторожно говорить о Пушкине. Нашлись люди, которые в последнее время усиливались представить меня каким-то ненавистником нашего великого поэта и чуть не клеветником нравственной его жизни. Я опроверг такую клевету, когда она выказывалась явно [опровержения мои напечатаны в "Северной пчеле" 1859 г., в •• 129 и 169], и показал, что никто более меня не уважает памяти Пушкина, никто не ценит более высоко чудесного его дарования. Но дознанная истина, что клевета всегда оставляет после себя следы, и особенно та клевета, которая передается изустно, в сборищах, где в кругу порядочных людей можно высказывать возмутительные нелепости, повторяемые с улыбкой. Видно, такую клевету испытал сам Пушкин, упомянувший о ней очень выразительно. 	Имя Пушкина сделалось известно публике со времени издания "Руслана и Людмилы" в 1820 году; но еще прежде он стал любимцем и баловнем образованной петербургской молодежи за многие свои лирические стихотворения, несравненные прелестью выражения, гармонией стиха и совершенно новою, небывалою до тех пор вольностью мыслей в разных отношениях. Эротические подробности в посланиях к Лидам и Лилетам, острые, умные сарказмы против известных лиц в посланиях к друзьям, наконец, сальные стихотворения, где думал он подражать А. Шенье, по далеко превзошел свой образец, были совершенно во вкусе и приходились по сердцу современной молодежи. Лирические произведения Пушкина этой эпохи большею частью писаны были не для печати и в рукописи разлетались по рукам. Вскоре составилась целая тетрадь таких стихотворений; современные юноши усердно переписывали ее, невольно выучивали наизусть, и Пушкин приобрел самую громкую, блестящую известность и жаркую любовь молодых современников своих. Почти в то же время стало известно, что он удален из Петербурга; внутри России даже не знали куда, за что? Но тем больше казалась поэтическою судьба изгнанника самовольного (как называл Пушкин сам себя), особенно когда он упоминал о себе в задумчивых, грустных стихах, то благословляя дружбу, спасшую его от грозы и гибели, то вспоминая об Овидии на берегах Черного моря. И вдруг новая превратность в судьбе его: он живет в своей деревне, не выезжает оттуда, не может выезжать и русский Овидий принял оттенок чуть ли не Вольтера в Ферне или Руссо в самовольном изгнании. Между тем явились его "Кавказский пленник", "Бахчисарайский фонтан", наконец первая глава "Онегина", сопровождаемые множеством изящных лирических стихотворений, и уже слышно было, что поэт в своем уединения готовят новые, великие создания. В таких отношениях находился Пушкин к русской публике, когда во время торжеств коронации, в 1826 году, вдруг разнеслась в Москве радостная и неожиданная весть, что император вызвал Пушкина из его уединения и чт
 о Пушкин в Москве. Всех обрадовала эта весть; но из числа самых счастливых ею был мой брат, Николай Алексеевич "...". Искренний жаркий поклонник его дарования, он почитал наградою судьбы за многие неприятности на своем литературном поприще то уважение, какое оказывал ему Пушкин, который признавал "Московский телеграф" лучшим из современных русских журналов, присылал свои стихи для напечатания в нем и в нем же напечатал первые свои прозаические опыты. Оставалось укрепить личным знакомством этот нравственный союз, естественно связывающий людей необыкновенных, и одним из лучших желаний Николая Алексеевича было свидание с Пушкиным. Можно представить себе, как он обрадовался, когда услышал о его приезде в Москву! Он тотчас поехал к нему и воротился домой не в веселом расположении. Я увидел это, когда с юношеским нетерпением и любопытством прибежал к нему в комнату, восклицая: 	Ну, что? видел Пушкина?.. рассказывай скорее. С обыкновенною своею умною улыбкою он поглядел на меня и отвечал в раздумье: 	Видел. 	Ну, каков он? 	Да я, братец, нашел в нем совсем не то, чего ожидал. Он ужасно холоден, принял меня церемонно, без всякого искреннего выражения. 	Он пересказал мне после этого весь свой, впрочем, непродолжительный разговор с Пушкиным, в самом деле состоявший из вежливостей и пустяков. Пушкин торопился куда-то с визитом; видно было, что в это свидание он только поддерживал разговор и, наконец, обещал Николаю Алексеевичу приехать к нему в первый свободный вечер. 	Мы посудили, потолковали и утешили себя тем, что, вероятно, Пушкин, занятый какими-нибудь своими политическими отношениями, не в духе. Но все-таки странно казалось, что он не выразил Николаю Алексеевичу дружеского, искреннего расположения. 	Не помню, скоро ли после этого, но как-то вечером он приехал к нам вместе с С. А. Соболевским, который сделался путеводителем его по Москве и впоследствии поселил его у себя. Этот вечер памятен мне впечатлением, какое произвел на меня Пушкин, виденный мною тут в первый раз. Когда мне сказали, что Пушкин в кабинете у Николая Алексеевича, я поспешил туда, но, проходя через комнату перед кабинетом, невольно остановился при мысли: я сейчас увижу его!.. Толпа воспоминаний, ощущений мелькнула и в уме и в душе... С тревожным чувством отворил я дверь... 	Надобно заметить, что, вероятно, как и большая часть моих современников, я представлял себе Пушкина таким, как он изображен на портрете, приложенном к первому изданию "Руслана и Людмилы", то есть кудрявым пухлым юношею с приятною улыбкой... 	Перед конторкою (на которой обыкновенно писал Н. А.) стоял человек, немного превышавший эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывавшими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волосов. Ничего юношеского не было в этом лице, выражавшем угрюмость, когда оно не улыбалось. Я был так поражен неожиданным явлением, нисколько не осуществлявшим моего идеала, что не скоро мог опомниться от изумления и уверить себя, что передо мною находился Пушкин. Он был невесел в этот вечер, молчал, когда речь касалась современных событий, почти презрительно отзывался о новом направлении литературы, о новых теориях и между прочим сказал: 	Немцы видят в Шекспире черт знает что, тогда как он просто, без всяких умствований говорил, что было у него на душе, не стесняясь никакой теорией. 	Тут он выразительно напомнил о неблагопристойностях, встречаемых у Шекспира, и прибавил, что это был гениальный мужичок! Меня поразило такое суждение тем больше, что я тогда был безусловный поклонник Авг. Шлегеля, который не находит никаких недостатков в Шекспире. 	Пушкин несколько развеселился бутылкою шампанского (тогда необходимая принадлежность литературных бесед!) и даже диктовал Соболевскому комические стихи в подражание Вергилию. Не припомню, какая случайность разговора была поводом к тому, но тут я видел, как богат был Пушкин средствами к составлению стихов: он за несколько строк уже готовил мысль или созвучие и находил прямое выражение, не заменимое другим. И это шутя, между разговором! О "Московском телеграфе" не было и речи: Пушкин, видно, не хотел говорить о нем, потому что не желал сказать о нем своего мнения при первом личном знакомстве с издателем. Это мнение было уже не то, которое выразил он в письме к Н. А., как увидим сейчас. Свидание кончилось тем, что мы с братом остались в недоумении от обращения Пушкина. 	Прошло еще несколько дней, когда, однажды утром, я заехал к нему. Он временно жил в гостинице, бывшей на Тверской, в доме князя Гагарина, отличавшемся вычурными уступами и крыльцами снаружи. Там занимал он довольно грязный нумер в две комнаты, и я застал его, как обыкновенно заставал потом утром в Москве и в Петербурге, в татарском серебристом халате, с голою грудью, не окруженного ни малейшим комфортом: так живал он потом в гостинице Демута в Петербурге. На этот раз он был, как мне показалось сначала, в каком-то раздражении и тотчас начал речь о "Московском телеграфе", в котором находил множество недостатков, выражаясь об иных подробностях саркастически. Я возражал ему как умел, и разговор шел довольно запальчиво, когда в комнату вошел г. Шевырев, тогда еще едва начинавший писатель, член Раичева литературного общества" "..." Он принес Пушкину незадолго прежде напечатанную книжку "Об искусстве и художниках, размышления и проч.", изданную Тиком и переведенную с немецкого г. г. Титовым, Мельгуновым и Шевыревым. Стихи, находящиеся в этой книге, были писаны последним, и Пушкин начал горячо расхваливать их, вообще оказывая г. Шевыреву самое приязненное расположение, хотя и с высоты своего величия, тогда как со мною он разговаривал почти как неприятель. Вскоре ввалился в комнату М. П. Погодин. Пушкин и к нему обратился дружески. Я увидел, что буду лишний в таком обществе, и взялся за шляпу. Провожая меня до дверей и пожимая мне руку, Пушкин сказал: 	Sans rancune, je vous en prie [не будьте злопамятны, прошу вас]! и захохотал тем простодушным смехом, который памятен всем знавшим его" 	Я воротился домой почти с убеждением, что Пушкин за что-то неприязнен к "Московскому телеграфу", или, лучше сказать, к редакторам его. Но за что же? Не сам ли он признавал "Московский телеграф" лучшим из русских журналов; и действительно, не был ли это, как говорят теперь, передовой журнал, оказавший обществу некоторые услуги? Мог ли остановиться Пушкин на мелочных недостатках его и за них отвергать достоинства его, как делала пристрастные наши враги? 	Вскоре услышали мы, что Пушкин основывает свой журнал, "Московский вестник", под редакцией г. Погодина и при участии всех членов бывшего Раичева общества, всех недовольных "Московским телеграфом". Это объяснило нам многое в недавних отношениях его с нами, особливо когда стали известны подробности, как заключился такой странный союз. В самом деле, странно было, что этот сердечный союз устроился слишком проворно, и сближение Пушкина в важном литературном предприятии с молодыми людьми, еще ничем не доказавшими своих дарований, казалось еще изумительнее, когда во главе их являлся г. Погодин! Где мог узнать и как мог оценить всю эту компанию Пушкин, только что приехавший в Москву? 	Я упомянул, что Пушкин приехал в Москву неожиданно ни для кого. Он был привезен прямо в Кремлевский дворец и неожиданно представлен императору. Никто не может сказать, что говорил ему августейший его благодетель, но можно вывести положительное заключение о том из слов самого государя императора, когда, вышедши из кабинета с Пушкиным, после разговора наедине, он сказал окружавшим его особам: "Господа, это Пушкин мой!" 	Несомненно также, что разговор с императором Николаем Павловичем оставил сильное впечатление в Пушкине и если не совершенно изменил прежний образ его мыслей, то заставил его принять новое направление, которому остался он верен до конца своей жизни. На смертном одре, в часы последних страданий перед кончиной, он просил уверить императора, что "весь был бы его", если бы остался жив [см. статью Жуковского: Письмо к С. Л. Пушкину]. Он, конечно, в эту торжественную минуту лишь высказал то, что было в душе его. Как человек высокого ума, до зрелых лет мужества остававшийся либералом и по образу мыслей, и в поэтических излияниях своей души, он не мог вдруг отказаться от своих убеждений; но, раз давши слово следовать указанному ему новому направлению, он хотел исполнить это и благоговейно отзывался о наставлениях, данных ему императором [см. "Соч. Пушкина", изд. Анненкова, т. I, с. 172]. 	В самом начале, в первые дни своего нравственного кризиса, встретился он в Москве с издателем "Московского телеграфа" и, может быть, первоначально не хотел сближаться с ним по расчету обыкновенного и очень понятного благоразумия. Еще правительство не обращало своего внимания на молодого журналиста, а Пушкин уже понимал, что не может следовать одному с ним направлению. Живя в Михайловском, он почитал его журналом, передовым и откровенно хвалил его; перенесенный в Москву, он был уже не тот Пушкин, потому-то, с первых свиданий, встретил холодно Н. А. Полевого и в первом разговоре со мной порицал, между прочим, неосторожность, с какою пишутся многие статьи "Московского телеграфа", Ото был всегдашний припев его и потом, когда мне случилось говорить с ним о "Московском телеграфе". Только что прощенный государем императором за прежние свои вольнодумства, взволнованный милостивым его словом, он хотел держать себя настороже с издателем "Московского телеграфа", и хотя внутренне не мог не отдавать ему справедливости, однако желал, может быть, лучше узнать его. Таковы были, по моему убеждению, первые причины холодности Пушкина к Н. А. Полевому. К ним вскоре присоединились многие другие. Не невозможно, что Пушкин, несмотря на свои ребяческие, смешные мнения об аристократстве, простил бы моему брату звание купца, если бы тот явился перед ним смиренным поклонником. Но когда издатель "Московского телеграфа" протянул к нему руку свою, как родной, он хотел показать ему, что такое сближение невозможно между потомком бояр Пушкиных, внуком Арапа Ганнибала, и между смиренным гражданином. Я готов согласиться, что Пушкин, человек высокого ума, никогда не был глубоко убежден в том, что проповедовал так громко о русском аристократстве и знатности своего рода; но он играл эту роль постоянно, по крайней мере, с тех пор, как я стал знать его лично. Он соображал свое обхождение не с личностью человека, а с положением его в свете и потому-то признавал своим собратом самого ничто
 жного барича и оскорблялся, когда в обществе встречали его как писателя, а не как аристократа. Эту мысль выражал он и на словах, и в своих сочинениях: она послужила ему основою вступительной части и отрывка "Египетские ночи". В Чарском изобразил он себя. Такой образ мыслей мешал сближению его с Н. А. Полевым и, естественно, заставил его легко согласиться на предложение безвестных молодых людей, которые просили его быть не столько сотрудником, сколько покровителем предпринимаемого ими журнала. И он, и они рассчитывали на верный успех от одного имени Пушкина, которому все остальное должно было служить только рамою. "..." 	Расчет Пушкина и новых друзей его оказался неверен во многих отношениях. "Московский вестник" не понравился публике с первой книжки, и с каждою новою книжкою оказывался ребяческим предприятием, недостойным внимания. Не спасли его и стихи Пушкина, хотя их было там много. Такой неуспех был новым торжеством для "Московского телеграфа" и только утвердил за ним первенство в русской журналистике. И не могло быть иначе. "Московский телеграф" был журнал, орган известного рода мнений, касавшийся современных вопросов, а "Московский вестник" оказался как и другие современные журналы русские сборником разнородных статей, иногда хороших, но чаще плохих, потому что хороших писателей никогда не бывает много и невозможно завербовать их всех в свои сотрудники: поневоле придется наполнять журнал чем попало. Но когда издатель его бывает органом определенных убеждений и современной доктрины, тогда все эти статьи его журнала составляют одно целое, и журнал постепенно делается могуществом, которому может противоборствовать только подобное же могущество своего рода, то есть орган других убеждений. "ї"
 	Пушкин и его сотрудники бывали у Н. А. Полевого и при встрече казались добрыми приятелями. Весною 1827 года, не помню по какому случаю, у брата был литературный вечер, где собрались все пишущие друзья и недруги; ужинали, пировали всю ночь и разъехались уже утром. Пушкин казался председателем этого сборища и, попивая шампанское с сельтерской водой, рассказывал смешные анекдоты, читал свои непозволенные стихи, хохотал от резких сарказмов И. М. Снегирева, вспоминал шутливые стихи Дельвига, Баратынского и заставил последнего припомнить написанные им с Дельвигом когда-то рассказы о житье-бытье в Петербурге. Его особенно смешило то место, где в пышных гекзаметрах изображалось столько же вольное, сколько невольное убожество обоих поэтов, которые "в лавочку были должны, руки держали в карманах (перчаток они не имели!)""..." 	Глядя на пирующих вместе образованных, большею частью, любезных людей, кто подумал бы, что в душе многих из них таились мелкие страстишки и ненависть к тому, у кого они пировали? Только "приличия были спасены", если позволят употребить здесь выразительный французский идиотизм. 	Весною того же года Пушкин спешил отправиться в Петербург, и мы были приглашены проводить его. Местом общего сборища для проводин была назначена дача С. А. Соболевского близь Петровского дворца. Тогда еще не существовало нынешнее Петровское, то есть множества дач, окружающих Петровский парк, также не существовавший: все это миловидное предместье Москвы явилось по мановению императора Николая около 1835 года. До тех пор вокруг исторического Петровского дворца, где несколько дней укрывался Наполеон от московского пожара в 1812 году, было несколько старинных, очень незатейливых дач, стоявших отдельно одна от другой, а все остальное пространство, почти вплоть до заставы, было изрыто, заброшено или покрыто огородами и даже полями с хлебом. 	В эту-то пустыню, на дачу Соболевского, около вечера, стали собираться знакомые и близкие Пушкина. Мы увидели там Мицкевича, который с комическою досадою рассказывал, что вместе с одним товарищем он забрался в Петровское с полудня, надеясь осмотреть на досуге достопамятный дворец и потом найти какойнибудь приют или хоть трактир, где пообедать. Но дворец, тогда только снаружи покрашенный [кажется, один нижний этаж его был отделан наскоро], внутри представлял опустошение; что же касается до утоления голода, который наконец стал напоминать Мицкевичу об обеде, то в Петровском не оказалось никаких пособий для этого: в пустынных дачах жили только сторожа, а трактира вблизи не было. В таком отчаянном положении Мицкевич увидел какого-то жалкого разносчика с колбасами, но когда поел колбасы, то весь остальной день мучила его жажда, хотя желудок был пуст. Он так уморительно рассказывал все эти приключения, что слушавшие его не могли не хохотать, а гостеприимный хозяин дачи спешил восстановить упадшие силы знаменитого литвина. Постепенно собралось много знакомых Пушкина, и уже был поздний вечер, а он не являлся. Наконец приехал Александр "Алексеевич" Муханов против которого написал свою первую критическую статью Пушкин, вступившийся за m-me Stалl , и объявил, что он был вместе с Пушкиным на гулянье в Марьиной роще (в этот день пришелся семик) и что поэт скоро приедет. Уже поданы были свечи, когда он явился, рассеянный, невеселый, говорил, не улыбаясь (что всегда показывало у него дурное расположение), и тотчас после ужина заторопился ехать. Коляска его была подана, и он, почти не сказавши никому ласкового слова, укатил в темноте ночи. Помню, что это произвело на всех неприятное впечатление. Некоторые объясняли дурное расположение Пушкина, рассказывая о неприятностях его по случаю дуэли, окончившейся не к славе поэта. В толстом панегирике своем Пушкину г. Анненков умалчивает о подобных подробностях жизни его, заботясь только выставить поэта мудрым, непогрешительным, чуть не праведником. 	В первое время по приезде в Петербург я жил в гостинице "Демут", где обыкновенно квартировал А. С. Пушкин. Я каждое утро заходил к нему, потому что он встречал меня очень любезно и привлекал к себе своими разговорами и рассказами. Как-то в разговоре с ним я спросил у него знакомиться ли мне с издателями "Северной пчелы"? "А почему же нет? отвечал не задумываясь Пушкин.
 Чем они хуже других? Я нахожу в них людей умных. Для вас они будут особенно любопытны!" Тут он вошел в некоторые подробности, которые показали мне, что он говорит искренно, и находил, что с моей стороны было бы неуместной взыскательностью отказываться от этого знакомства. "..." 	О Пушкине любопытны все подробности, и потому я посвящу ему здесь несколько страниц. Уже не один раз упоминал я, что он жил в гостинице Демута, где занимал бедный нумер, состоявший из двух комнаток, и вел жизнь странную. Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал, лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал с своей постели, усаживался за столик с туалетными принадлежностями и, разговаривая, обыкновенно чистил, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать когтями. Иногда заставал я его за другим столиком карточным, обыкновенно с каким-нибудь неведомым мне господином, и тогда разговаривать было нельзя; после нескольких слов я уходил, оставляя его продолжать игру. Известно, что он вел довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко бывало смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупою страстью! Зато он был удивительно умен и приятен в разговоре, касавшемся всего, что может занимать образованный ум. Многие его замечания и суждения невольно врезывались в памяти. Говоря о своем авторском самолюбии, он сказал мне: 	Когда читаю похвалы моим сочинениям, я остаюсь равнодушен: я не дорожу ими; но злая критика, даже бестолковая, раздражает меня. 	Я заметил ему, что этим доказывается неравнодушие его к похвалам. 	Нет, а может быть, авторское самолюбие? отвечал он, смеясь. 	В нем пробудилась досада, когда он вспомнил о критике одного из своих сочинений, напечатанной в "Атенее", журнале, издававшемся в Москве профессором Павловым. Он сказал мне, что даже написал возражение на эту критику, но не решился напечатать свое возражение и бросил его. Однако он отыскал клочки синей бумаги, на которой оно было писано, и прочел мне кое-что. Это было, собственно, не возражение, а насмешливое и очень остроумное согласие с глупыми замечаниями его рецензента, которого обличал он в противоречии и невежестве, по-видимому, соглашаясь с ним. Я уговаривал Пушкина напечатать остроумную его отповедь "Атенею", но он не согласился, говоря: "Никогда и ни на одну критику моих сочинений я не напечатаю возражения; но не отказываюсь писать в этом роде на утеху себе". После он пробовал быть критиком, но очень неудачно, а в печатных спорах выходил из границ и прибегал к пособию своих язвительных эпиграмм. Никто столько не досаждал ему своими злыми замечаниями, как Булгарин и Каченовский, зато он и написал на каждого из них по нескольку самых задорных и острых своих эпиграмм. Вообще как критик он был умнее на словах, нежели на бумаге. Иногда вырывались у него чрезвычайно меткие, остроумные замечания, которые были бы некстати в печатной критике, но в разговоре поражали своею истиною. Рассуждая о стихотворных переводах Вронченки, производивших тогда впечатление своими неотъемлемыми достоинствами, он сказал: 	Да, они хороши, потому что дают понятие о подлиннике своем; но та беда, что к каждому стиху Вронченки привешена гирька! 	Увидевши меня по приезде моем из Москвы, когда были изданы две новые главы "Онегина", Пушкин желал знать, как встретили их в Москве. Я отвечал: 	Говорят, что вы повторяете себя: нашли, что у вас два раза упомянуто о битье мух! 	Он расхохотался; однако спросил: 	Нет? в самом деле говорят это? 	Я передаю вам не свое замечание; скажу больше: я слышал это из уст дамы. 	А ведь это очень живое замечание: в Москве редко услышишь подобное, прибавил он. "..." 	В 1828 году Пушкин был уже далеко не юноша, тем более что после бурных годов первой молодости и тяжких болезней он казался по наружности истощенным и увядшим; резкие морщины виднелись на его лице; "но" он все еще хотел казаться юношею. Раз как-то, не помню по какому обороту разговора, я произнес стих его, говоря о нем самом:
 	 Ужель мне точно тридцать лет?
 	Он тотчас возразил: "Нет, нет! у меня сказано: "Ужель мне скоро тридцать лет?" Я жду этого рокового термина, а теперь еще не прощаюсь с юностью". Надобно заметить, что до рокового термина оставалось несколько месяцев! Кажется, в этот же раз я сказал, что в сочинениях его встречается иногда такая искренняя веселость, какой нет ни в одном из наших поэтов. Он отвечал, что в основании характер его грустный, меланхолический и если он бывает иногда в веселом расположении, то редко и ненадолго. Мне кажется и теперь, что он ошибался, так определяя свой характер. Ни один глубоко чувствующий человек не может быть всегда веселым и гораздо чаще бывает грустен: только поверхностные люди способны быть весельчаками, то есть постоянно и от всего быть веселыми. Однако человек, не умерший душою, приходит и в светлое, веселое расположение; разница может быть только в том, что один предается ему искренно, от души, другой не способен к такой искренней веселости. И Жуковский иногда весел в своих стихотворениях; но Пушкин, как пламенный лирический поэт, был способен увлекаться всеми сильными ощущениями, и когда предавался веселости, то предавался ей, как не способны к тому другие. 13 доказательство можно указать на многие стихотворения Пушкина из всех эпох его жизни. Человек грустного, меланхолического характера не был бы способен к тому. 	Однажды я был у него вместе с Павлом Петровичем Свиньиным. Пушкин, как увидел я из разговора, сердился на Свиньина за то, что очень неловко и некстати тот вздумал где-то на бале рекомендовать его славной тогда своей красотой и любезностью девице Л. Нельзя было оскорбить Пушкина более, как рекомендуя его знаменитым поэтом; а Свиньин сделал эту глупость. За то поэт и отплатил ему, как я был свидетелем, очень зло. Кроме того, он очень горячо выговаривал ему и просил вперед не принимать труда знакомить его с кем бы то ни было. Пушкин, поуспокоившись, навел разговор на приключения Свиньина в Бессарабии, где тот был с важным поручением от правительства, но поступал так, что его удалили от всяких занятий по службе. Пушкин стал расспрашивать его об этом очень ловко и смело, так что несчастный Свиньин вертелся, как береста на огне. 	С чего же взяли, спрашивал он у него, что будто вы въезжали в Яссы с торжественною процессиею, верхом, с многочисленною свитой и внушили такое почтение соломенным молдавским и валахским боярам, что они поднесли вам сто тысяч серебряных рублей? 	Сказки, мивый Александр Сергеевич! сказки! Ну, стоит ли повторять такой вздор! восклицал Свиньин, который прилагал слово мивый (милый) в приятельском разговоре со всяким из знакомых. 	Ну, а ведь вам подарили шубы? спрашивал опять Пушкин и такими вопросами преследовал Свиньина довольно долго, представляя себя любопытствующим, тогда как знал, что речь о бессарабских приключениях была для Свиньина нож острый! 	Разговор перешел к петербургскому обществу, и Свиньин стал говорить о лучшем избранном круге, называя многие вельможные лица; Пушкин и тут косвенно кольнул его, доказывая, что не всегда чиновные и значительные по службе люди принадлежат к хорошему обществу. Он почти прямо указывал на него, а для прикрытия своего намека рассказал, что как-то он был у Карамзина (историографа), но не мог поговорить с ним оттого, что к нему беспрестанно приезжали гости, и, как нарочно, все это были сенаторы. Уезжал один, и будто на смену его являлся другой. Проводивши последнего из них, Карамзин сказал Пушкину: 	 Avez-vous remarquй, mon cher ami, que parmi tous ces messieurs il n'y avait pas un seul qui soit un homme de bonne compagnie ? (Заметили вы, что из всех этих господ ни один не принадлежит к хорошему обществу?) 	Свиньин совершенно согласился с мнением Карамзина и поспешно проговорил: 	Да, да, мивый, это так, это так! 	Пушкин вообще любил повторять изречения или апофегмы Карамзина, потому что питал к нему уважение безграничное. Историограф был для него не только великий писатель, но и мудрец, человек высокий, как выражался он. Когда он писал своего "Бориса Годунова", Карамзин, услышав о том, спрашивал поэта, не надобно ли ему для нового его создания каких-нибудь сведений и подробностей из истории избранной им эпохи, и вызывался доставить все, что может. Пушкин отвечал, что он имеет все в "Истории государства Российского", великом создании великого историка, которому обязан и идеею нового своего творения. Эту же мысль выразил Пушкин в лапидарном посвящении "Бориса Годунова" памяти историографа. Дело критики показать, насколько повредило его драме слишком близкое воспроизведение карамзинского Годунова и уверенность, что историограф не ошибался. За Карамзина же он окончательно разошелся и с моим братом, "..."
 	После прекращения "Московского телеграфа" брат мой не имел никаких сношений с Пушкиным; не знаю даже, встречались ли они в последние годы жизни поэта. Один жил в Москве, другой в Петербурге. Но лучшим доказательством, как высоко уважал и любил Пушкина Н. А. Полевой, может служить впечатление, произведенное на него смертью поэта. В Москве пронеслись слухи о дуэли и опасном положении Пушкина, но мы не слыхали и по предполагали, что он был уже не жилец мира. Утром по какому-то делу брат заехал ко мне и сидел у меня в кабинете, когда принесли с почты "Северную пчелу", где в немногих строках было напечатано известие о смерти Пушкина. Взглянув на это роковое известие, брат мой изменился в лице, вскочил, заплакал и, бегая по комнате, воскликнул: "Да что же это такое?.. Да это вздор, нелепость! Пушкин умер!.. Боже мой!.." И рыдания прервали его слова. Он долго не мог успокоиться. Искренние слезы тоски, пролитые им в эти минуты, конечно, примирили с ним память поэта, если при жизни между ними еще оставалась тень неприязни...
 К. А. ПОЛЕВОЙ ИЗ СТАТЬИ "АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ ПУШКИН"
 	Кто не знал Пушкина лично, для тех скажем, что отличительным характером его в обществе была задумчивость или какая-то тихая грусть, которую даже трудно выразить. Oн казался при этом стесненным, попавшим не на свое место. Зато в искреннем, небольшом кругу, с людьми по сердцу, не было человека разговорчивее, любезнее, остроумнее. Тут он любил и посмеяться, и похохотать, глядел на жизнь только с веселой стороны, и с необыкновенною ловкостью мог открывать смешное. Одушевленный разговор его был красноречивою импровизациею, так что он обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны профессорские речи Вильмена и Гизо. 	Вообще Пушкин обладал необычайными умственными способностями. Уже во время славы своей он выучился, живя в деревне, латинскому языку, которого почти не знал, вышедши из Лицея. Потом, в Петербурге, изучил он английский язык в несколько месяцев, так что мог читать поэтов. Французский знал он в совершенстве. "Только с немецким не могу я сладить! сказал он однажды. Выучусь ему, и опять все забуду: это случалось уже не раз". Он страстно любил искусства и имел в них оригинальный взгляд. Тем особенно был занимателен и разговор его, что он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально.
 А. О. СМИРНОВА-POССЕТ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ Я. П. ПОЛОНСКИМ
 	Ни в ком не было такого ребяческого благодушия, как в Жуковском. Но никого не знала я умнее Пушкина. Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеется: "Ты, брат Пушкин, черт тебя знает, какой ты ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь". 	Раз я созналась Пушкину, что мало читаю. Он мне говорит: "Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем говорю. Чужой ум меня стесняет. Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя". И действительно, он мог со всеми весело проводить время. Иногда с лакеями беседовал. 	Когда мы жили в Царском Селе, Пушкин каждое утро ходил купаться, после чая ложился у себя в комнате и начинал потеть. По утрам я заходила к нему. Жена его так уж и знала, что я не к ней иду. 	Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну и поди к нему. 	Конечно, не к тебе, а к мужу. Пошли узнать, можно ли войти? 	Можно. 	С мокрыми курчавыми волосами лежит, бывало, Пушкин в коричневом сюртуке на диване. На полу вокруг книги, у него в руках карандаш. 	А я вам приготовил кой-что прочесть, говорит. 	Ну читайте. 	Пушкин начинал читать (в это время он сочинял все сказки). Я делала ему замечания, он отмечал и был очень доволен. 	Читал стихи он плохо. 	Жена его ревновала ко мне. Сколько раз я ей говорила? "Что ты ревнуешь ко мне. Право, мне все равны; и Жуковский, и Пушкин, и Плетнев, разве ты не видишь, что ни я не влюблена в него, ни он в меня". 	Я это очень хорошо вижу, говорит, да мне досадно, что ему с тобой весело, а со мной он зевает. 	Однажды говорю я Пушкину: "Мне очень нравятся ваши стихи "Подъезжая под Ижоры". 	Отчего они вам нравятся? 	Да так, они как будто подбоченились, будто плясать хотят. 	Пушкин очень смеялся. 	Ведь вот, подите, отчего бы это не сказать в книге печатно "подбоченились", а вот как это верно. Говорите же после этого, что книги лучше разговора. 	Когда сердце бьется от радости, то, по словам Пушкина, оно: То так, То пятак, То денежка! 	Этими словами он хотел выразить биение и тревогу сердца. 	Наговорившись с ним, я спрашивала его (поутру у него в комнате): 	Что же мы теперь будем делать? 	А вот что! Не возьмете ли вы меня прокатиться в придворных дрогах? 	Поедемте. 	Бывало, и поедем. Я сяду с его женой, а он на перекладинке, впереди нас, и всякий раз, бывало, поет во время 	таких прогулок:
 	 Уж на Руси 	 Мундир он носит узкий, 	 Ай да царь, ай да царь, 	 Православный государь!
 	(Не помню, запишу в другое время.).
 А. Н. ПОНАФИДИНА ВОСПОМИНАНИЯ
 	Бабушка моя, Анна Ивановна Понафидина, по выходе замуж получила от отца своего хутор Курово, где и поселилась вместе с мужем Павлом Ивановичем Понафидиным, моим дедом. Они начали создавать себе поблизости чудное во всех отношениях имение, а в 1826 году перешли туда жить, имея уже шесть человек детей. Это имение они назвали Курово-Покровское и прожили в нем всю свою долголетнюю жизнь счастливо, мирно, окруженные общей любовью и глубоким уважением. 	Дед был моряк, долго жил в Англии, хорошо познакомился с английской культурой и приобрел много знаний, которые сумел применять в своем хозяйстве. Алексей Николаевич Вульф, мой дядя, отзывается о деде очень лестно: "С здравым своим рассудком приобрел он познания, которые в соединении с его благородным, в полном смысле слова, и добрым нравом делают его прекраснейшим человеком и, по этим же причинам, счастливым супругом и отцом". 	На основании такого мнения о дедушке Алексей Николаевич познакомил его с Пушкиным, когда тот приехал в Тверскую губернию, в имение Малинники. В пяти верстах от них, в Павловском, жил брат бабушки Павел Иванович Вульф. Однажды у него был званый обед, о котором Пушкин упоминает в своей переписке. "На днях, пишет он, было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать; мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться, но Петр Маркович их взбудоражил; он к ним прибежал: "Дети! Дети! Мать вас обманывает! Не ешьте черносливу, поезжайте с нею; там будет Пушкин; он весь сахарный, а зад у него яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку". Дети разревелись: "Не хотим черносливу, хотим Пушкина!" Нечего делать: их повезли, и они сбежались ко мне, облизываясь, но, увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили". Эпизод на обеде в честь Пушкина, рассказанный к я самим, касался моей бабушки, моего отца Николая и моих дядей Ивана и Михаила Павловичей Понафиднных. 	Имение наше Курово-Покровское имело счастье неоднократно видеть в своих стенах гениального поэта. О посещениях Курово-Покровского Пушкиным я знаю из рассказов бабушки и тетушек. "..." 	От дедушки тетушка слышала следующий рассказ. Пушкин был в КуровоПокровском. Он работал над седьмой главой "Евгения Онегина" в Цветной комнате, выходящей в сад. В ней четыре окна: три на западной стороне и одно на южной. Около среднего окна стоял стол. У него-то и находился поэт. Это было около полудил. Пушкин всегда писал в предобеденное время. Мой дедушка зашел к нему. Пушкин любил с ним беседовать и сказал шутливо: 	Вот, Павел Иванович, не найду рифмы к этой фразе. 	К сожалению, тетушка не помнила этой фразы. Дедушка очень удачно подсказал, а Пушкин спросил: 	Сколько же червонцев я должен заплатить вам, Павел Иванович? 	Думаю, Пушкин сказал так потому, что знал от дяди Алексея Николаевича Вульфа, как бескорыстен, честен и гуманен был дед. 	На вопрос поэта дедушка ответил: 	Уж, право, не знаю, Александр Сергеевич, надо нам это хорошенько обдумать. 	И оба они рассмеялись. 	От моей бабушки тетушка слышала, что в основу своей драмы "Русалка" Пушкин положил происшествие, о котором он узнал в бытность свою в Бернове, но от кого и когда не знаю. 	В конце XVIII столетия или начале XIX приехал погостить в Берново к моему прадеду Ивану Петровичу Вульфу его знакомый, большой сановник, московский главнокомандующий Тутолмин. Привез он с собой своего лакея, столичного красивого франта. У местного мельника была красавица дочь, известная своей красотой во всей волости. С этим лакеем у нее завязался роман. Он ухаживал за ней, соблазнил ее и уехал, оставив беременной. Девушка не вынесла этого позора, горя и стыда и утопилась в берновском омуте. 	Пребывание Пушкина в Берновской волости было, по словам бабушки, великим событием. Все съезжались, чтобы увидать его, побыть с ним, рассмотреть его как необыкновенного человека. Но талантом его, как казалось бабушке, такой поклоннице поэта, все эти пожилые люди мало восхищались, мало понимали и недостаточно ценили всю силу его гениального творчества. 	Совсем другое впечатление оставило у моих, тогда еще совсем юных, тетушек пребывание Пушкина и знакомство с ним. Все они были влюблены в его произведения, а может быть, и в него самого. Стихотворения и поэмы переписывали они в свои альбомы, перечитывали их и до старости любили декламировать чуть не со слезами на глазах, со свойственной тому времени сентиментальностью. 	Многие очень робкие и наивные девушки, несмотря на страстное желание и благоговение к Пушкину, боялись встречи с ним, зная, что он обладал насмешливостью и острым языком. 	Тетушка моя Екатерина Ивановна Гладкова рассказывала мне о таком эпизоде. Однажды собралось много молодежи в Бернове, и у трех сосен, близ омута, в излюбленном месте для пикников и сборищ, играли в горелки. Неожиданно приехали туда Алексей Николаевич Вульф и Пушкин. Все барышни всполошились и убежали, но потом вернулись, кроме тетушки моей Софьи Михайловны Иогансон. Как ни убеждала ее Екатерина Ивановна, она не возвращалась и говорила, что Пушкин будет смеяться над ее большим носом. Когда Александр Сергеевич узнал об этом от Екатерины Ивановны, то засмеялся и сказал: 	Зачем бы я стал смотреть на некрасивый нос барышни, когда я мог бы любоваться коротенькими бегающими ножками, которые я так люблю. 	Как особенность Пушкина, рассказывали, что он очень любил общество и разговоры женской прислуги приживалок, экономок, горничных. Одна почтенная старушка Наталья Филипповна, прислуга Алексея Николаевича Вульфа, передавала мне, как Александр Сергеевич любил вставать рано и зимой, когда девушки топили печи и в доме еще была тишина, приходил к ним, шутил с ними и пугал их. В обращении с ними он был так прост, что они отвечали ему шутками, называли его "фармазоном" и, глядя на его длинные выхоленные ногти, дьяволом с когтями. 	Эта черта Пушкина очень характерна для такого наблюдателя и толкователя человеческих душ, каким он был.
 И. И. ПУЩИН ЗАПИСКИ О ПУШКИНЕ
 	Е. И. Якушкину 	Как быть! Надобно приняться за старину. От вас, любезный друг, молчком не отделаешься! и то уже совестно, что так долго откладывалось давнишнее обещание поговорить с вами на бумаге об Александре Пушкине, как, бывало, говаривали мы об нем при первых наших встречах в доме Бронникова. Прошу терпеливо, и снисходительно слушать немудрый мой рассказ. 	Собираясь теперь проверить былое с некоторою отчетливостию, я чувствую, что очень поспешно и опрометчиво поступил, истребивши в Лицее тогдашний мой дневник, который продолжал с лишком год. Там нашлось бы многое, теперь отуманенное, всплыли бы некоторые заветные мелочи печать того времени. Не знаю, почему тогда вдруг мне показалось, что нескромно вынимать из тайника сердца заревые его трепетания, волнения, заблуждения и верования! Теперь самому любопытно было бы взглянуть на себя тогдашнего, с тогдашнею обстановкою; но дело кончено: тетради в печке и поправить беды невозможно. 	Впрочем, вы не будете тут искать исторической точности; прошу смотреть без излишней взыскательности на мои воспоминания о человеке, мне близком с самого нашего детства: я гляжу на Пушкина не как литератор, а как друг и товарищ. 	Невольным образом в этом рассказе замешивается и собственная моя личность; прошу не обращать на нее внимания. Придется, может быть, и об Лицее сказать словечко: вы это простите, как воспоминания, до сих пор живые! Одним словом, все сдаю вам, как вылилось на бумагу.
 	1811 года, в августе, числа решительно не помню, дед мой, адмирал Пущин, повез меня и двоюродного моего брата Петра, тоже Пущина, к тогдашнему министру народного просвещения гр. А. К. Разумовскому. Старик, с лишком восьмидесятилетний, хотел непременно сам представить своих внучат, записанных по его же просьбе в число кандидатов Лицея, нового заведения, которое самым своим названием поражало публику в России, не все тогда имели понятие о колоннадах и ротондах в афинских садах, где греческие философы научно беседовали с своими учениками. Это замечание мое до того справедливо, что потом даже, в 1817 году, когда после выпуска мы, шестеро, назначенные в гвардию, были в лицейских мундирах на параде гвардейского корпуса, подъезжает к нам гр. Милорадович, тогдашний корпусный командир, с вопросом: что мы за люди и какой это мундир? Услышав наш ответ, он несколько задумался и потом очень важно сказал окружавшим его: "Да, это не то, что университет, не то, что кадетский корпус, не гимназия, не семинария это... Лицей!" поклонился, повернул лошадь и ускакал. Надобно сознаться, что определение очень забавно, хотя далеко не точно. 	Дедушка наш Петр Иванович насилу вошел на лестницу, в зале тотчас сел, а мы с Петром стали по обе стороны возле него, глядя на нашу братью, уже частию тут собранную. Знакомых у нас никого не было. Старик, не видя появления министра, начинал сердиться. Подозвал дежурного чиновника и объявил ему, что андреевскому кавалеру не приходится ждать, что ему нужен Алексей Кириллович, а не туалет его. Чиновник исчез, и тотчас старика нашего с нами повели во внутренние комнаты, где он нас поручил благосклонному вниманию министра, рассыпавшегося между тем в извинениях. Скоро наш адмирал отправился домой, а мы, под покровом дяди Рябинина, приехавшего сменить деда, остались в зале, которая почти вся наполнилась вновь наехавшими нашими будущими однокашниками с их провожатыми. 	У меня разбежались глаза: кажется, я не был из застенчивого десятка, но тут как-то потерялся глядел на всех и никого не видал. Вошел какой-то чиновник с бумагой в руке и начал выкликать по фамилиям. Я слышу: 	Ал. Пушкин! выступает живой мальчик, курчавый, быстроглазый, тоже несколько сконфуженный. По сходству ли фамилий или по чему другому, несознательно сближающему, только я его заметил с первого взгляда. Еще вглядывался в Горчакова, который был тогда необыкновенно миловиден. При этом передвижении мы все несколько приободрились, начали ходить в ожидании представления министру и начала экзамена. Не припомню, кто, только чуть ли не В. Л. Пушкин, привезший Александра, подозвал меня и познакомил с племянником. Я узнал от него, что он живет у дяди на Мойке, недалеко от нас. Мы положили часто видаться. Пушкин, в свою очередь, познакомил меня с Ломоносовым и Гурьевым. 	Скоро начали нас вызывать поодиночке в другую комнату, где в присутствии министра начался экзамен, после которого все постепенно разъезжались. Все кончилось довольно поздно. 	Через несколько дней Разумовский пишет дедушке, что оба его внука выдержали экзамен, но что из нас двоих один только может быть принят в Лицей, на том основании, что правительство желает, чтоб большее число семейств могло воспользоваться новым заведением. На волю деда отдавалось решить, который из его внуков должен поступить. Дедушка выбрал меня, кажется, потому, что у батюшки моего, старшего его сына, семейство было гораздо многочисленнее. Таким образом я сделался товарищем Пушкина. О его приеме я узнал при первой встрече у директора нашего В. Ф. Малиновского, куда нас неоднократно собирали сначала для снятия мерки, потом для примеривания платья, белья, ботфорт, сапог, шляп и пр. На этих свиданиях мы все больше или меньше ознакомились. Сын директора Иван тут уже был для нас чем-то вроде хозяина. 	Между тем, когда я достоверно узнал, что и Пушкин вступает в Лицей, то на другой же день отправился к нему, как к ближайшему соседу. С этой поры установилась и постепенно росла наша дружба, основанная на чувстве какой-то безотчетной симпатии. Родные мои тогда жили на даче, а я только туда ездил; большую же часть времени проводил в городе, где у профессора Лоди занимался разными предметами, чтобы не даром пропадало время до вступления моего в Лицей. При всякой возможности я отыскивал Пушкина, иногда с ним гулял в Летнем саду; эти свидания вошли в обычай, так что если несколько дней меня не видать, Василий Львович, бывало, мне пеняет: он тоже привык ко мне, полюбил меня. Часто, в его отсутствие, мы оставались с Анной Николаевной "Ворожейкиной". Она подчас нас, птенцов, приголубливала; случалось, что и прибранит, когда мы надоедали ей нашими рановременными шутками. Именно замечательно, что она строго наблюдала, чтоб наши ласки не переходили границ, хотя и любила с нами побалагурить и пошалить, а про нас и говорить нечего: мы просто наслаждались непринужденностью и некоторой свободою в обращении с милой девушкой. С Пушкиным часто доходило до ссоры, иногда она требовала тут вмешательства и дяди. Из других товарищей видались мы иногда с Ломоносовым и Гурьевым. Madame Гурьева нас иногда и к себе приглашала. 	Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться и важничать, как это очень часто бывает в те годы (каждому из нас было 12 лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам и раньше и легче находят случай чему-нибудь выучиться. Обстановка Пушкина в отцовском доме и у дяди, в кругу литераторов, помимо природных его дарований, ускорила его образование, но нисколько не сделала его заносчивым, признак доброй почвы. Все научное он считал ни во что и как будто желал только доказать, что мастер бегать, прыгать через стулья, бросать мячик и пр. В этом даже участвовало его самолюбие бывали столкновения, очень неловкие. Как после этого понять сочетание разных внутренних наших двигателей! Случалось точно удивляться переходам в нем: видишь, бывало, его поглощенным не по летам в думы и чтения, и тут же внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал его или одним ударом уронил все кегли. Я был свидетелем такой сцены на Крестовском острову, куда возил нас иногда на ялике гулять Василий Львович. 	Среди дела и безделья незаметным образом прошло время до октября. В Лицее все было готово, и нам ведено было съезжаться в Царское Село. Как водится, я поплакал, расставаясь с домашними; сестры успокаивали меня тем, что будут навещать по праздникам, а на рождество возьмут домой. Повез меня тот же дядя Рябинин, который приезжал за мной к Разумовскому. В Царском мы вошли к директору: его дом был рядом с Лицеем. Василий Федорович поцеловал меня, поручил инспектору Пилецкому-Урбановичу отвести в Лицей. Он привел меня прямо в четвертый этаж и остановился перед комнатой, где над дверью была черная дощечка с надписью: • 13. Иван Пущин; я взглянул налево и увидел: • 14. Александр Пушкин. Очень был рад такому соседу, по его еще не было, дверь была заперта. Меня тотчас ввели во владение моей комнаты, одели с ног до головы в казенное, тут приготовленное, и пустили в залу, где уже двигались многие новобранцы. Мелкого нашего народу с каждым днем прибывало. Мы знакомились поближе друг с другом, знакомились и с роскошным нашим новосельем. Постоянных классов до официального открытия Лицея не было, но некоторые профессора приходили заниматься с нами, предварительно испытывая силы каждого и, таким образом, знакомясь с нами, приучали нас, в свою очередь, к себе. 	Все тридцать воспитанников собрались. Приехал министр, все осмотрел, делал нам репетицию церемониала в полной форме, то есть вводили нас известным порядком в залу, ставили куда следует, по списку вызывали и учили кланяться по направлению к месту, где будет сидеть император и высочайшая фамилия. При этом неизбежно были презабавные сцены неловкости и ребяческой наивности. 	Настало наконец 19 октября, день, назначенный для открытия Лицея. Этот день, памятный нам, первокурсным, не раз был воспет Пушкиным в незабвенных его для нас стихах, знакомых больше или меньше и всей читающей публике. 	Торжество началось молитвой. В придворной церкви служили обедню и молебен с водосвятием. Мы на хорах присутствовали при служении. После молебна духовенство со святой водою пошло в Лицей, где окропило нас и все заведение. 	В лицейской зале, между колоннами, поставлен был большой стол, покрытый красным сукном, с золотой бахромой. На этом столе лежала высочайшая грамота, дарованная Лицею. По правую сторону стола стояли мы в три ряда; при нас директор, инспектор и гувернеры; по левую профессора и другие чиновники лицейского управления. Остальное пространство залы, на некотором расстоянии от стола, было все уставлено рядами кресел для публики. Приглашены были все высшие сановники и педагоги из Петербурга. Когда все общество собралось, министр пригласил государя. Император Александр явился в сопровождении обеих императриц, в. к. Константина Павловича и в. к. Анны Павловны. Приветствовав все собрание, царская фамилия заняла кресла в первом ряду. Министр сел возле царя. 	Среди общего молчания началось чтение. Первый вышел И. И. Мартынов, тогдашний директор департамента министерства народного просвещения. Дребезжащим, тонким голосом прочел манифест об учреждении Лицея и высочайше дарованную ему грамоту. (Единственное из закрытых учебных заведений того времени, которого устав гласил: "Телесные наказания запрещаются". Я не знаю, есть ли и теперь другое, на этом основании существующее. Слышал даже, что и в Лицее, при императоре Николае, разрешено наказывать с родительскою нежностью лозою смирения.) 	Вслед за Мартыновым робко выдвинулся на сцену наш директор В. Ф. Малиновский, со свертком в руке. Бледный как смерть, начал что-то читать; читал довольно долго, но вряд ли многие могли его слышать, так голос его был слаб и прерывист. Заметно было, что сидевшие в задних рядах начали перешептываться и прислоняться к спинкам кресел. Проявление не совсем ободрительное для оратора, который, кончивши речь свою, поклонился и еле живой возвратился на свое место. Мы, школьники, больше всех были рады, что он замолк: гости сидели, а мы должны были стоя слушать его и ничего не слышать. 	Смело, бодро выступил профессор политических наук А. П. Куницын и начал не читать, а говорить об обязанностях гражданина и воина. Публика, при появлении нового оратора, под влиянием предшествовавшего впечатления, видимо, пугалась и вооружалась терпением; но, по мере того как раздавался его чистый, звучный и внятный голос, все оживлялись, и к концу его замечательной речи слушатели уже были не опрокинуты к спинкам кресел, а в наклоненном положении к говорившему: верный знак общего внимания и одобрения! В продолжение всей речи ни разу не было упомянуто о государе: это небывалое дело так поразило и понравилось императору Александру, что он тотчас прислал Куницыну Владимирский крест награда, лестная для молодого человека, только что возвратившегося перед открытием Лицея из-за границы, куда он был послан по окончании курса в Педагогическом институте, и назначенного в Лицей на политическую кафедру. Куницын вполне оправдал внимание царя: он был один между нашими профессорами урод в этой семье. 	 Куницыну дань сердца и вина! 	 Он создал нас, он воспитал наш пламень, 	 Поставлен им краеугольный камень, 	 Им чистая лампада возжена... 	 [Пушкин. Годовщина 19 октября 1825 года.] 	После речей стали пас вызывать по списку; каждый, выходя перед стол, кланялся императору, который очень благосклонно вглядывался в нас и отвечал терпеливо па неловкие наши поклоны. 	Когда кончилось представление виновников торжества, царь, как хозяин, отблагодарил всех, начиная с министра, и пригласил императриц осмотреть новое его заведение. За царской фамилией двинулась и публика. Нас между тем повели в столовую к обеду, чего, признаюсь, мы давно ожидали. Осмотрев заведение, гости Лицея возвратились к нам в столовую и застали нас усердно трудящимися над супом с пирожками. Царь беседовал с министром. Императрица Марья Федоровна попробовала кушанье. Подошла к Корнилову, оперлась сзади на его плечи, чтоб он не приподнимался, и спросила его. "Карош суп?" Он медвежонком отвечал: "Oui, monsieur!" [Да, монсеньор!]. Сконфузился ли он и не знал, кто его спрашивал, или дурной русский выговор, которым сделан был ему вопрос, только все это вместе почему-то побудило его откликнуться на французском языке и в мужеском роде. Императрица улыбнулась и пошла дальше, не делая уже больше любезных вопросов, а наш Корнилов соника "сразу" попал на зубок; долго преследовала его кличка: monsieur. 	Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостью ко всем; она как-то умела и успела каждому из профессоров сказать приятное слово. 	Тут, может быть, зародилась у Пушкина мысль стихов к ней: 	 На лире скромной, благородной... и проч. 	 [Изд. Анненкова, т. VII, стр. 25. Г-н Анненков напрасно относит эти стихи к 1819 году; они написаны в Лицее в 1816-м.] 	Константин Павлович у окна щекотал и щипал сестру свою Анну Павловну; потом подвел ее к Гурьеву, своему крестнику, и, стиснувши ему двумя пальцами обе щеки, а третьим вздернувши нос, сказал ей: "Рекомендую тебе эту моську. Смотри, Костя, учись хорошенько!" 	Пока мы обедали и цари удалились, и публика разошлась. У графа Разумовского был обед для сановников; а педагогию петербургскую и нашу лицейскую угощал директор в одной из классных зал. Все кончилось уже при лампах. Водворилась тишина. 	 Друзья мои, прекрасен наш союз: 	 Он как душа неразделим и вечен, 	 Неколебим, свободен и беспечен! 	 Срастался он под сенью дружных муз. 	 Куда бы нас ни бросила судьбина, 	 И счастие куда б ни повело, 	 Все те же мы; нам целый мир чужбина, 	 Отечество нам Царское Село. 	[Пушкин. Годовщина 19 октября 1825 года.] 	Дельвиг, в прощальной песне 1817 года, за нас всех вспоминает этот день: 	 Тебе, наш царь, благодаренье! 	 Ты сам нас юных съединил 	 И в сем святом у единеньи 	 На службу музам посвятил. 	Вечером нас угощали десертом а discrйtion [Вволю.] вместо казенного ужина. Кругом Лицея поставлены были плошки, а на балконе горел щит с вензелем императора. Сбросив парадную одежду, мы играли перед Лицеем в снежки при свете иллюминации и тем заключили свой праздник, не подозревая тогда в себе будущих столпов отечества, как величал нас Куницын, обращаясь в речи к нам. Как нарочно для нас, тот год рано стала зима. Все посетители приезжали из Петербурга в санях. Между ними был Е. А. Энгельгардт, тогдашний директор Педагогического института. Он так был проникнут ощущениями этого дня и в особенности речью Куницына, что в тот же вечер, возвратясь домой, перевел ее на немецкий язык, написал маленькую статью и все отослал в дерптский журнал. Этот почтенный человек не, предвидел тогда, что ему придется быть директором Лицея в продолжение трех первых выпусков. 	Несознательно для нас самих мы начали в Лицее жизнь совершенно новую, иную от всех других учебных заведений. Через несколько дней после открытия, за вечерним чаем, как теперь помню, входит директор и объявляет нам, что получил предписание министра, которым возбраняется выезжать из Лицея, а что родным дозволено посещать нас по праздникам. Это объявление категорическое, которое, вероятно, было уже предварительно постановлено, но только не оглашалось, сильно отуманило нас всех своей неожиданностию. Мы призадумались, молча посмотрели друг на друга, потом начались между нами толки и даже рассуждения о незаконности такой меры стеснения, не бывшей у нас в виду при поступлении в Лицей. Разумеется, временное это волнение прошло, как проходит постепенно все, особенно в те годы. 	Теперь, разбирая беспристрастно это неприятное тогда нам распоряжение, невольно сознаешь, что в нем-то и зародыш той неразрывной, отрадной связи, которая соединяет первокурсных Лицея. На этом основании, вероятно, Лицей и был так устроен, что по возможности были соединены все удобства домашнего быта с требованиями общественного учебного заведения. Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитывать с нами своих братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников но летам; но императрица Мария Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями. 	Для Лицея отведен был огромный, четырехэтажный флигель дворца, со всеми принадлежащими к нему строениями. Этот флигель при Екатерине занимали великие княжны: из них в 1811 году одна только Анна Павловна оставалась незамужнею. 	В нижнем этаже помещалось хозяйственное управление и квартиры инспектора, гувернеров и некоторых других чиновников, служащих при Лицее; во втором столовая, больница с аптекой и конференц-зала с канцелярией; в третьем рекреационная зала, классы (два с кафедрами, один для занятий воспитанников после лекций), физический кабинет, комната для газет и журналов и библиотека в арке, соединяющей Лицей со дворцом чрез хоры придворной церкви. В верхнем дортуары. Для них, на протяжении вдоль всего строения, во внутренних поперечных стенах прорублены были арки. Таким образом образовался коридор с лестницами на двух концах, в котором с обеих сторон перегородками отделены были комнаты: всего пятьдесят нумеров. Из этого же коридора вход в квартиру гувернера Чирикова, над библиотекой. 	В каждой комнате железная кровать, комод, конторка, зеркало, стул, стол для умывания, вместе и ночной. На конторке чернильница и подсвечник со щипцами. 	Во всех этажах и на лестницах было освещение ламповое; в двух средних этажах паркетные полы. В зале зеркала во всю стену, мебель штофная. 	Таково было новоселье наше! 	При всех этих удобствах нам нетрудно было привыкнуть к повой жизни. Вслед за открытием начались правильные занятия. Прогулка три раза в день, во всякую погоду. Вечером в зале мячик и беготня. 	Вставали мы по звонку в шесть часов. Одевались, шли на молитву в залу. Утреннюю и вечернюю молитву читали мы вслух по очереди. 	От 7 до 9 часов класс. 	В 9 чай; прогулка до 10. 	От 10 до 12 класс. 	От 12 до часу прогулка. 	В час обед. 	От 2 до 3 или чистописанье, или рисованье. 	От 3 до 5 класс. 	В 5 часов чай; до 6 прогулка; потом повторение уроков или вспомогательный класс. 	По середам и субботам танцеванье или фехтованье. 	Каждую субботу баня. 	В половине 9 часа звонок к ужину. 	После ужина до 10 часов рекреация. В 10 вечерняя молитва, сон. 	В коридоре на ночь ставили ночники во всех арках. Дежурный дядька мерными шагами ходил по коридору. 	Форма одежды сначала была стеснительна. По будням синие сюртуки с красными воротниками и брюки того же цвета: это бы ничего; но зато, по праздникам, мундир (синего сукна с красным воротником, шитым петлицами, серебряными в первом курсе, золотыми во втором), белые панталоны, белый жилет, белый галстук, ботфорты, треугольная шляпа в церковь и на гулянье. В этом наряде оставались до обеда. Ненужная эта форма, отпечаток того времени, постепенно уничтожилась: брошены ботфорты, белые панталоны и белые жилеты заменены синими брюками с жилетами того же цвета; фуражка вытеснила совершенно шляпу, которая надевалась нами, только когда учились фронту в гвардейском образцовом баталионе. 	Белье содержалось в порядке особою кастеляншею; 	в наше время была m-me Скалон. У каждого была своя печатная метка: нумер и фамилия. Белье переменялось на теле два раза, а столовое и на постели раз в неделю. 	Обед состоял из трех блюд (по праздникам четыре). За ужином два. Кушанье было хорошо, но это не мешало нам иногда бросать пирожки Золотареву в бакенбарды. При утреннем чае крупитчатая белая булка, за вечерним полбулки. В столовой, по понедельникам, выставлялась программа кушаний на всю неделю. Тут совершалась мена порциями по вкусу. 	Сначала давали по полустакану портеру за обедом. Потом эта английская система была уничтожена. Мы ограничивались квасом и чистою водой. 	При нас было несколько дядек: они заведовали чисткой платья, сапог и прибирали в комнатах. Между ними замечательны были Прокофьев, екатерининский сержант, польский шляхтич Леонтий Кемерский, сделавшийся нашим домашним restaurant. У него явился уголок, где можно было найти конфекты, выпить чашку кофе и шоколаду (даже рюмку ликеру разумеется, контрабандой). Он иногда, по заказу именинника, за общим столом, вместо казенного чая, ставил сюрпризом кофе утром или шоколад вечером, со столбушками сухарей. Был и молодой Сазонов, необыкновенное явление физиологическое; Галль нашел бы, несомненно, подтверждение своей системы в его черепе: 	 Сазонов был моим слугою 	 И Пешель доктором моим. 	Стих Пушкина. 	Слишком долго рассказывать преступления этого парня; оно же и не идет к делу.
 	Жизнь наша лицейская сливается с политическою эпохою народной жизни русской: приготовлялась гроза 1812 года. Эти события сильно отразились на нашем детстве. Началось с того, что мы провожали все гвардейские полки, потому что они проходили мимо самого Лицея; мы всегда были тут, при их появлении, выходили даже во время классов, напутствовали воинов сердечною молитвой, обнимались с родными и знакомыми; усатые гренадеры из рядов благословляли нас крестом. Не одна слеза тут пролита! 	 Сыны Бородина, о кульмские герои! 	 Я видел, как на брань летели ваши строи; 	 Душой торжественной за братьями летел... 	 [Изд. Анненкова, т. II, стр. 77,] 	Так вспоминал Пушкин это время в 1815 году, в стихах на возвращение императора из Парижа. 	Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь из родных привозил реляции; Кошанский читал нам их громогласно в зале. Газетная комната никогда не была пуста в часы, свободные от классов; читались наперерыв русские и иностранные журналы, при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событии, объясняя иное, нам не доступное. 	Таким образом мы скоро сжились, свыклись. Образовалась товарищеская семья, в этой семье свои кружки; в этих кружках начали обозначаться, больше или меньше, личности каждого; близко узнали мы друг друга, никогда не разлучаясь; тут образовались связи на всю жизнь. 	Пушкин, с самого начала, был раздражительнее многих и потому не возбуждал общей симпатии: это удел эксцентрического существа среди людей. Не то чтобы он разыгрывал какую-нибудь роль между нами или поражал какими-нибудь особенными странностями, как это было в иных; но иногда неуместными шутками, неловкими колкостями сам ставил себя в затруднительное положение, не умея потом из него выйти. Это вело его коновым промахам, которые никогда не ускальзывают в школьных сношениях. Я, как сосед (с другой стороны его нумера была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о какомнибудь вздорном случае того дня; тут я видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало. Вместе мы, как умели, сглаживали некоторые шероховатости, хотя не всегда это удавалось. 	В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило. Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом, это капитал, необходимый в товарищеском быту, где мудрено, почти невозможно, при совершенно бесцеремонном обращении, уберечься от некоторых неприятных столкновений вседневной жизни. Все это вместе было причиной, что вообще не вдруг отозвались ему на его привязанность к лицейскому кружку, которая с первой поры зародилась в нем, не проявляясь, впрочем, свойственною ей иногда пошлостью. Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось. 	Вот почему, может быть, Пушкин говорил впоследствии: 	 Товарищ милый, друг прямой! 	 Тряхнем рукою руку, 	 Оставим в чаше круговой 	 Педантам сродну скуку. 	 Не в первый раз мы вместе пьем, 	 Нередко и бранимся, 	 Но чашу дружества нальем 	 И тотчас помиримся 	 [Пирующие студенты. Изд. Анненкова, т. II, стр. 19.]. 	Потом опять, в 1817 году, в альбоме, перед самым выпуском, он же сказал мне: 	 Взглянув когда-нибудь на тайный сей листок, 	 Исписанный когда-то мною, 	 На время улети в лицейский уголок 	 Всесильной, сладостной мечтою. 	 Ты вспомни быстрые минуты первых дней, 	 Неволю мирную, шесть лет соединенья, 	 Печали, радости, мечты души твоей, 	 Размолвки дружества и сладость примиренъя, 	 Что было и не будет вновь... 	 И с тихими тоски слезами 	 Ты вспомни первую любовь. 	 Мой друг! Она прошла... но с первыми друзьями 	 Не резвою мечтой союз твой заключен; 	 Пред грозным временем, пред грозными судьбами, 	 О милый, вечен он! 	 [Изд. Анненкова, т. II, стр. 170.] 	Лицейское наше шестилетие, в историко-хронологическом отношении, можно разграничить тремя эпохами, резко между собою отделяющимися: директорством Малиновского, междуцарствием (то есть управление профессоров: их сменяли после каждого ненормального события) и директорством Энгельгардта. 	Не пугайтесь! Я не поведу вас этой длинной дорогой, она вас утомит. Не станем делать изысканий; все подробности вседневной нашей жизни, близкой нам и памятной, должны оставаться достоянием нашим; нас, ветеранов Лицея, уже немного осталось, но мы и теперь молодеем, когда, собравшись, заглядываем в эту даль. Довольно, если припомню кой-что, где мелькает Пушкин в разных проявлениях. 	При самом начале он наш поэт. Как теперь вижу тот послеобеденный класс Кошанского, когда, окончив лекцию несколько раньше урочного часа, профессор сказал: "Теперь, господа, будем пробовать перья: опишите мне, пожалуйста, розу стихами". Наши стихи вообще не клеились, а Пушкин мигом прочел два четверостишия, которые всех нас восхитили. Жаль, что не могу припомнить этого первого поэтического его лепета. Кошанский взял рукопись к себе. Это было чуть ли не в 1811 году, и никак не позже первых месяцев 12-го. Упоминаю об этом потому, что ни Бартенев, ни Анненков ничего об этом не упоминают. 	Пушкин потом постоянно и деятельно участвовал во всех лицейских журналах, импровизировал так называемые народные песни, точил на всех эпиграммы и проч. Естественно, он был во главе литературного движения, сначала в стенах Лицея, потом и вне его, в некоторых современных московских изданиях. Все это обследовано почтенным издателем его сочинений П. В. Анненковым, который запечатлел свой труд необыкновенною изыскательностью, полным знанием дела и горячею любовью к Пушкину поэту и человеку [Из уважения к истине должен кстати заметить, что г. Анненков приписывает Пушкину мою прозу (т. II, стр. 29, VI). Я говорю про статью "Об эпиграмме и надписи у древних". Статью эту я перевел из Ла-Гарпа и просил Пушкина перевести для меня стихи, которые в ней приведены. Все это, за подписью П., отправил я к Вл. Измайлову, тогдашнему издателю "Вестника Европы". Потом к нему же послал другой перевод, из Лафатера: "О путешествиях". Тут уж я скрывался под буквами Обе эти статьи были напечатаны. Письма мои передавались на почту из нашего дома в Петербурге; я просил туда же адресоваться ко мне в случае надобности. Измайлов до того был в заблуждении, что, благодаря меня за переводы, просил сообщать ему для его журнала известия о петербургском театре; он был уверен, что я живу в Петербурге и непременно театрал, между тем как я сидел еще на лицейской скамье. Тетради барона Модеста Корфа ввели Анненкова в ошибку, для меня очень лестную, если бы меня тревожило авторское самолюбие.]. 	Сегодня расскажу вам историю гогель-могеля, которая сохранилась в летописях Лицея. Шалость приняла серьезный характер и могла иметь пагубное влияние и на Пушкина и на меня, как вы сами увидите. 	Мы, то есть я, Малиновский и Пушкин, затеяли выпить гогель-могелю. Я достал бутылку рому, добыли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипящего самовара. Разумеется, кроме нас были и другие участники в этой вечерней пирушке, но они остались за кулисами по делу, а в сущности один из них, а именно Тырков, в котором чересчур подействовал ром, был причиной, по которой дежурный гувернер заметил какое-то необыкновенное оживление, шумливость, беготню. Сказал инспектору. Тот, после ужина, всмотрелся в молодую свою команду и увидел что-то взвинченное. Тут же начались опросы, розыски. Мы трое явились и объявили, что это паше дело и что мы одни виноваты. 	Исправлявший тогда должность директора профессор Гауеншильд донес министру. Разумовский приехал из Петербурга, вызвал нас из класса и сделал нам формальный строгий выговор. Этим не кончилось, дело поступило на решение конференции. Конференция постановила следующее: 	1) Две недели стоять на коленях во время утренней и вечерней молитвы, 	2) Сместить нас на последние места за столом, где мы сидели по поведению, и 	3) Занести фамилии наши, с прописанием виновности и приговора, в черную книгу, которая должна иметь влияние при выпуске. 	Первый пункт приговора был выполнен буквально. Второй смягчался по усмотрению начальства: нас, по истечении некоторого времени, постепенно подвигали опять вверх. При этом случае Пушкин сказал: 	 Блажен муж, иже 	 Сидит к каше ближе.
 	На этом конце стола раздавалось кушанье дежурным гувернером. Третий пункт, самый важный, остался без всяких последствий. Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена была директору Энгельгардту черная эта книга, где только мы и были записаны, он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на всю будущность после выпуска. Все тотчас же согласились с его мнением, и дело было сдано в архив. 	Гогель-могель ключ к посланию Пушкина ко мне; 	 Помнишь ли, мой брат по чаше, 	 Как в отрадной тишине 	 Мы топили горе наше 	 В чистом пенистом вине? 	 Как, укрывшись молчаливо 	 В нашем тесном уголке, 	 С Вакхом нежились лениво 	 Школьной стражи вдалеке? 	 Помнишь ли друзей шептанье 	 Вкруг бокалов пуншевых, 	 Рюмок грозное молчанье, 	 Пламя трубок грошевых? 	 Закипев, о сколь прекрасно 	 Токи дымные текли! 	 Вдруг педанта глас ужасный 	 Нам послышался вдали 	 И бутылки вмиг разбиты, 	 И бокалы все в окно, 	 Всюду по полу разлиты 	 Пунш и светлое вино. 	 Убегаем торопливо; 	 Вмиг исчез минутный страх; 	 Щек румяных цвет игривый, 	 Ум и сердце на устах. 	 Хохот чистого веселья, 	 Неподвижный тусклый взор 	 Изменяли час похмелья, 	 Сладкий Вакха заговор! 	 О друзья мои сердечны! 	 Вам клянуся, за столом 	 Всякий год, в часы беспечны, 	 Поминать его вином 	 [Изд. Анненкова, т. II, стр. 217. 86]. 	По случаю гогель-могеля Пушкин экспромтом сказал в подражание стихам И. И. Дмитриева: 	(Мы недавно от печали, Лиза, я да Купидон, 	По бокалу осушали 	 И прогнали мудрость вон... и проч.) 	 Мы недавно от печали, Пущин, 	 Пушкин, я, барон, 	 По бокалу осушали. 	 И Фому прогнали вон 	[Остальных строф не помню; этому с лишком сорок лет.]. 	Фома был дядька, который купил нам ром. Мы койкак вознаградили его за потерю места. Предполагается, что песню поет Малиновский, его фамилии не вломаешь в стих. Барон для рифмы, означает Дельвига. 	Были и карикатуры, на которых из-под стола выглядывали фигуры тех, которых нам удалось скрыть. 	Вообще это пустое событие (которым, разумеется, нельзя было похвастать) наделало тогда много шуму и огорчило наших родных, благодаря премудрому распоряжению начальства. Все могло окончиться домашним порядком, если бы Гауеншильд и инспектор Фролов не вздумали формальным образом донести министру... 	Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чем-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами: 	 От всенощной, вечор, идя домой, 	 Антипьевна с Марфушкою бранилась; 	 Антипьевна отменно горячилась. 	 "Постой, кричит, управлюсь я с тобой! 	 Ты думаешь, что я забыла 	 Ту ночь, когда, забравшись в уголок, 	 Ты с крестником Ванюшею шалила? 	 Постой о всем узнает муженек!" 	 "Тебе ль грозить, Марфушка отвечает, 	 Ванюша что? Ведь он еще дитя; 	 А сват Трофим, который у тебя 	 И день и ночь? Весь город это знает. 	 Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна, 	 Словами ж всякого, пожалуй, разобидишь. 	 В чужой... соломинку ты видишь, 	 А у себя не видишь и бревна". 	"Вот что ты заставил меня написать, любезный друг", сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ. 	Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: "Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее. И вы, Пущин, не давайте волю язычку", прибавил он, обратясь ко мне. Хорошо, что на этот раз подвернулся нам добрый Иван Кузьмич, a не другой кто-нибудь. 	Впрочем, надо сказать: вес профессора смотрели с благоговением па растущий талант Пушкина. В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцев спросил его наконец: "Что ж вышло? Чему равняется икс?" Пушкин, улыбаясь, ответил: нулю! "Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи". Спасибо и Карцеву, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией. Пушкин охотнее всех других классов занимался в классе Куницына, и то совершенно по-своему: уроков никогда не повторял, мало что записывал, а чтобы переписывать тетради профессоров (печатных руководств тогда еще не существовало), у пего и в обычае не было; все делалось а livre ouvert [Без подготовки, с листа.]. 	Па публичном нашем экзамене Державин, державным своим благословением, увенчал юного нашего поэта. Мы все, друзья-товарищи его, гордились этим торжеством. Пушкин тогда читал свои "Воспоминания в Царском Селе" [Изд. Анненкова, т. II, стр. 81.]. В этих великолепных стихах затронуто все живое для русского сердца. Читал Пушкин с необыкновенным оживлением. 	Слушая знакомые стихи, мороз по коже пробегал у меня. Когда же патриарх наших певцов в восторге, со слезами на глазах бросился целовать его и осенил кудрявую его голову, мы все, под каким-то неведомым влиянием, благоговейно молчали. Хотели сами обнять нашего певца, его не было: он убежал!.. Все это уже рассказано в печати. 	 Вчера мне Маша приказала 	 В куплеты рифмы набросать 	 И мне в награду обещала 	 Спасибо в прозе написать... и проч. 	Стихи эти написаны сестре Дельвига, премилой, живой девочке, которой тогда было семь или восемь лет. Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют особый интерес. Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел право гражданства. 	"Красавице, которая нюхала табак". Писано к Горчакова сестре, княгине Елене Михайловне Кантакузиной. Вероятно, она и не знала и не читала этих стихов, плод разгоряченного молодого воображения. 	 К живописцу 	 Дитя харит, воображенья! 	 В порыве пламенной души, 	 Небрежной кистью наслажденья 	 Мне друга сердца напиши... и проч. 	Пушкин просит живописца написать портрет К. П. Бакуниной, сестры нашего товарища. Эти стихи выражение не одного только его страдавшего тогда сердечка!.. 	Нельзя не вспомнить сцены, когда Пушкин читал нам своих "Пирующих студентов". Он был в лазарете и пригласил пас прослушать эту пиесу. После вечернего чая мы пошли к нему гурьбой с гувернером Чириковым. 	Началось чтение: 	 Друзья! Досужий час настал, 	 Все тихо, все в покое... и проч, 	Внимание общее, тишина глубокая по временам только прерывается восклицаниями. Кюхельбекер просил не мешать, он был весь тут, в полном упоении... Доходит дело до последней строфы. Мы слушаем: 	 Писатель! за свои грехи 	 Ты с виду всех трезвее: 	 Вильгельм, прочти свои стихи, 	 Чтоб мне заснуть скорее. 	При этом возгласе публика забывает поэта, стихи его, бросается на бедного метромана, который, растаявши 	под влиянием поэзии Пушкина, приходит в совершенное одурение от неожиданной эпиграммы и нашего дикого натиска. Добрая душа был этот Кюхель! Опомнившись, просит он Пушкина еще раз прочесть, потому что и тогда уже плохо слышал одним ухом, испорченным золотухой. Послание ко мне: 	 Любезный именинник... и проч. 	не требует пояснений. Оно выражает то же чувство, которое отрадно проявляется в многих других стихах Пушкина. Мы с ним постоянно были в дружбе, хотя в иных случаях розно смотрели на людей и вещи; откровенно сообщая друг другу противоречащие наши воззрения, мы все-таки умели их сгармонировать и оставались в постоянном согласии. Кстати тут расскажу довольно оригинальное событие, по случаю которого пришлось мне много спорить с ним за Энгельгардта.
 	У дворцовой гауптвахты, перед вечерней зарей, обыкновенно играла полковая музыка. Это привлекало гуляющих в саду, разумеется, и нас, I'inйvitable Lyсйе [Неминуемый, неизбежный Лицей.], как называли иные нашу шумную, движущуюся толпу. Иногда мы проходили к музыке дворцовым коридором, в который между другими помещениями был выход и из комнат, занимаемых фрейлинами императрицы Елизаветы Алексеевны. Этих флейлин было тогда три: Плюскова, Валуева и княжна Волконская. У Волконской была премилепькая горничная Наташа. Случалось, встретясь с нею в темных переходах коридора, и полюбезничать; она многих из нас знала, да и кто не знал Лицея, который мозолил глаза всем в саду? 	Однажды идем мы, растянувшись по этому коридору маленькими группами. Пушкин, на беду, был один, слышит в темноте шорох платья, воображает, что непременно Наташа, бросается поцеловать ее самым невинным образом. Как нарочно, в эту минуту отворяется дверь из комнаты и освещает сцену: перед ним сама княжна Волконская. Что делать ему? Бежать без оглядки; но этого мало, надобно поправить дело, а дело неладно! Он тотчас рассказал мне про это, присоединясь к нам, стоявшим у оркестра. Я ему посоветовал открыться Энгельгардту и просить его защиты. Пушкин никак не соглашался довериться директору и хотел написать княжне извинительное письмо. Между тем она успела пожаловаться брату своему П. М. Волконскому, а Волконский государю. 	Государь на другой день приходит к Энгельгардту. "Что ж это будет? говорит царь. Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина (точно, была такого рода экспедиция, где действовал на первом плане граф Сильвестр Броглио, теперь сенатор Наполеона III [Это сведение о Броглио оказалось несправедливым; он был избран французскими филеленами в начальники и убит в Греции в 1829 г.]), но теперь уже не дают проходу фрейлинам жены моей". Энгельгардт, своим путем, знал о неловкой выходке Пушкина, может быть, и от самого Петра Михайловича, который мог сообщить ему это в тот же вечер. Он нашелся и отвечал императору Александру: "Вы меня предупредили, государь, я искал случая принести вашему величеству повинную за Пушкина; он, бедный, в отчаянии: приходил за моим позволением письменно просить княжну, чтоб она великодушно простила ему это неумышленное оскорбление". Тут Энгельгардт рассказал подробности дела, стараясь всячески смягчить вину Пушкина, и присовокупил, что сделал уже ему строгий выговор и просит разрешения насчет письма. На это ходатайство Энгельгардта государь сказал: "Пусть пишет, уж так и быть, я беру на себя адвокатство за Пушкина; но скажи ему, чтоб это было в последний раз. La vieille est peut-кtre enchantйе de la meprise du jeune homme, entre nous soit dit" ["Старая дева, быть может, в восторге от ошибки молодого человека, между нами говоря".], шепнул император, улыбаясь, Энгельгардту. Пожал ему руку и пошел догонять императрицу, которую из окна увидел в саду. 	Таким образом дело кончилось необыкновенно хорошо. Мы все были рады такой развязке, жалея Пушкина и очень хорошо понимая, что каждый из нас легко мог попасть в такую беду. Я, с своей стороны, старался доказать ему, что Энгельгардт тут действовал отлично: он никак не сознавал этого, все уверяя меня, что Энгельгардт, защищая его, сам себя защищал. Много мы спорили; для меня оставалось неразрешенною загадкой, почему все внимания директора и жены его отвергались Пушкиным; он никак не хотел видеть его в настоящем свете, избегая всякого сближения с ним. Эта несправедливость Пушкина к Энгельгардту, которого я душой полюбил, сильно меня волновала. Тут крылось что-нибудь, чего он никак не хотел мне сказать; наконец я перестал настаивать, предоставя все времени. Оно одно может вразумить в таком непонятном упорстве. 	Невозможно передать вам всех подробностей нашего шестилетнего существования в Царском Селе: это было бы слишком сложно и громоздко; тут смесь и дельного и пустого. Между тем вся эта пестрота имела для нас свое очарование. С назначением Энгельгардта в директоры школьный наш быт принял иной характер: он с любовью принялся за дело. При нем по вечерам устроились чтения в зале (Энгельгардт отлично читал). В доме его мы знакомились с обычаями света, ожидавшего нас у порога Лицея, находили приятное женское общество. Летом, в вакантный месяц, директор делал с нами дальние, иногда двухдневные, прогулки по окрестностям; зимой для развлечения ездили на нескольких тройках за город, завтракать или пить чай в праздничные дни; в саду, на пруде, катались с гор и на коньках. Во всех этих увеселениях участвовало его семейство и близкие ему дамы и девицы, иногда и приезжавшие родные наши. Женское общество всему этому придавало особенную прелесть и приучало нас к приличию в обращении. Одним словом, директор наш понимал, что запрещенный плод опасная приманка и что свобода, руководимая опытной дружбой, останавливает юношу от многих ошибок. От сближения нашего с женским обществом зарождался платонизм в чувствах; этот платонизм не только не мешал занятиям, но придавал даже силы в классных трудах, нашептывая, что успехом можно порадовать предмет воздыхании. 	Пушкин клеймил своим стихом лицейских Сердечкиных, хотя и сам иногда попадал в эту категорию. Раз, на зимней нашей прогулке в саду, где расчищались кругом пруда дорожки, он говорит Есакову, с которым я часто ходил в паре: 	 И останешься с вопросом 	 На брегу замерзлых вод: 	 Мамзель Шредер с красным носом 	 Милых Вельо не ведет? 	Так точно, когда я перед самым выпуском лежал в больнице, он как-то успел написать мелом на дощечке у моей кровати: 	 Вот здесь лежит больной студент 	 Судьба его неумолима! 	 Несите прочь медикамент: 	 Болезнь любви неизлечима! 	Я нечаянно увидел эти стихи над моим изголовьем и узнал исковерканный его почерк. Пушкин не сознавался в этом экспромте.
 	С лишком за год до выпуска государь спросил Энгельгардта: есть ли между нами желающие в военную службу? Он отвечал, что чуть ли не более десяти человек этого желают (и Пушкин тогда колебался, но родные его были против, опасаясь за его здоровье). Государь на это сказал: "В таком случае надо бы познакомить их с фронтом". Энгельгардт испугался и напрямик просил императора оставить Лицей, если в нем будет ружье. К этой просьбе присовокупил, что он никогда не носил никакого оружия, кроме того, которое у него всегда в кармане, и показал садовый ножик. Долго они торговались; наконец государь кончил тем, что его не переспоришь. Велел спросить всех и для желающих быть военными учредить класс военных наук. Вследствие этого приказания поступил к нам инженерный полковник Эльснер, бывший адъютант Костюшки, преподавателем артиллерии, фортификации и тактики. 	Было еще другого рода нападение на нас около того же времени. Как-то в разговоре с Энгельгардтом царь предложил ему посылать нас дежурить при императрице Елизавете Алексеевне во время летнего ее пребывания в Царском Селе, говоря, что это дежурство приучит молодых людей быть развязнее в обращении и вообще послужит им в пользу. Энгельгардт и это отразил, доказав, что, кроме многих неудобств, придворная служба будет отвлекать от учебных занятий и попрепятствует достижению цели учреждения Лицея. К этому он прибавил, что в продолжение многих лет никогда не видал камер-пажа ни на прогулках, ни при выездах царствующей императрицы. 	Между нами мнения насчет этого нововведения были разделены: иные, по суетности и лени, желали этой лакейской должности; но дело обошлось одними толками, и не знаю, почему из этих толков о сближении с двором выкроилась для нас верховая езда. Мы стали ходить два раза в неделю в гусарский манеж, где, на лошадях запасного эскадрона, учились у полковника Кнабенау, под главным руководством генерала Левашева, который и прежде того, видя пас часто в галерее манежа, во время верховой езды своих гусар, обращался к нам с приветом и вопросом: когда мы начнем учиться ездить? Он даже попал по этому случаю в куплеты пашей лицейской песни. Вот его куплет: 	Bonjour, messieurs! [Здравствуйте, господа!] Потише. 	Поводьем не играй 	Вот я тебя потешу!.. 	A quand L'йquitation? [Когда же будем заниматься верховой ездой?]
 	Вот вам выдержки из хроники нашей юности. Удовольствуйтесь ими! Может быть, когда-нибудь появится целый ряд воспоминаний о лицейском своеобразном быте первого курса, с очерками личностей, которые потом заняли свои места в общественной сфере; большая часть из них уже исчезла, но оставила отрадное памятование в сердцах не одних своих товарищей. 	В мае начались выпускные публичные экзамены. Тут мы уже начали готовиться к выходу из Лицея. Разлука с товарищеской семьей была тяжела, хотя ею должна была начаться всегда желанная эпоха жизни, с заманчивою, незнакомою далью. Кто не спешил, в тогдашние наши годы, соскочить со школьной скамьи; но наша скамья была так заветно-приветлива, что невольно даже при мысли о наступающей свободе оглядывались мы на нее. Время проходило в мечтах, прощаньях и обетах, сердце дробилось! 	 Судьба на вечную разлуку, 	 Быть может, породнила нас! 	 ["Прощальная песнь" Дельвига,] 	Наполнились альбомы и стихами и прозой. В моем остались стихи Пушкина. Они уже приведены вполне на шестом листе этого рассказа. 	Дельвига: 	 Прочтя сии набросанные строки 	 С небрежностью на памятном листке, 	 Как не узнать поэта по руке? 	 Как первые не вспомянуть уроки 	 И не сказать при дружеском столе: 	 "Друзья, у нас есть друг и в Хороле!" 	Дельвиг после выпуска поехал в Хороль, где квартировал отец его, командовавший бригадой во внутренней страже. 	Илличевского стихов не могу припомнить: знаю только, что они все кончались рифмой на Пущин. Это было очень оригинально. 	К прискорбию моему, этот альбом, исписанный и изрисованный, утратился из допотопного моего портфеля, который дивным образом возвратился ко мне через тридцать два года со всеми положенными мною рукописями.
 	9 июня был акт. Характер его был совершенно иной: как открытие Лицея было пышно и торжественно, так выпуск наш тих и скромен. В ту же залу пришел император Александр в сопровождении одного тогдашнего министра народного просвещения князя Голицына. Государь не взял с собой даже князя П. М. Волконского, который, как все говорили, желал быть на акте. 	В зале были мы все с директором, профессорами, инспектором и гувернером. Энгельгардт прочел коротенький отчет за весь шестилетний курс, после него конференц-секретарь Куницын возгласил высочайше утвержденное постановление конференции о выпуске. Вслед за этим всех нас, по старшинству выпуска, представляли императору, с объявлением чинов и наград. 	Государь заключил акт кратким отеческим наставлением воспитанникам и изъявлением благодарности директору и всему штату Лицея. 	Тут пропета была нашим хором лицейская прощальная песнь слова Дельвига, музыка Теппера, который сам дирижировал хором. Государь и его не забыл при общих наградах. 	Он был тронут и поэзией и музыкой, понял слезу на глазах воспитанников и наставников. Простился с нами с обычною приветливостью и пошел во внутренние комнаты, взяв князя Голицына под руку. Энгельгардт предупредил его, что везде беспорядок по случаю сборов к отъезду. "Это ничего, возразил он, я сегодня не в гостях у тебя. Как хозяин, хочу посмотреть на сборы наших молодых людей". И точно, в дортуарах все было вверх дном, везде валялись вещи, чемоданы, ящики, пахло отъездом! При выходе из Лицея государь признательно пожал руку Энгельгардту. 	В тот же день, после обеда, начали разъезжаться: прощаньям не было конца. Я, больной, дольше всех оставался в Лицее. С Пушкиным мы тут же обнялись на разлуку: он тотчас должен был ехать в деревню к родным; я уже не застал его, когда приехал в Петербург. 	Снова встретился с ним осенью, уже в гвардейском конно-артиллерийском мундире. Мы шестеро учились фрунту в гвардейском образцовом батальоне; после экзамена, сделанного нам Клейнмихелем в этой науке, произведены были в офицеры высочайшим приказом 29 октября, между тем как товарищи наши, поступившие в гражданскую службу, в июне же получили назначение; в том числе Пушкин поступил в Коллегию иностранных дел и тотчас взял отпуск для свидания с родными.
 	Встреча моя с Пушкиным на новом нашем поприще имела свою знаменательность. Пока он гулял и отдыхал в Михайловском, я уже успел поступить в тайное общество: обстоятельства так расположили моей судьбой! Еще в лицейском мундире я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьевы (Александр и Михаиле), Бурцов, Павел Колошин и Семенов. С Колошиным я был в родстве. Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком: я сдружился с ним, почти жил в нем. Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в общество меня и Вольховского, который, поступив в гвардейский генеральный штаб, сделался его товарищем по службе. Бурцов тотчас узнал его, понял и оценил. 	Эта высокая цель жизни самой своей таинственностью и начертанием новых обязанностей резко и глубоко проникла душу мою; я как будто вдруг получил особенное значение в собственных своих глазах; стал внимательнее смотреть на жизнь во всех проявлениях буйной молодости, наблюдал за собою, как за частицей, хотя ничего не значащею, но входящею в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие. 	Первая моя мысль была открыться Пушкину: он всегда согласно со мною мыслил о деле общем (res publica), по-своему проповедовал в нашем смысле и изустно, и письменно, стихами и прозой. Не знаю, к счастью ли его или несчастью, он не был тогда в Петербурге, а то не ручаюсь, что в первых порывах, по исключительной дружбе моей к нему, я, может быть, увлек бы его с собою. Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными пугали меня. К тому же в 1818 году, когда часть гвардии была в Москве по случаю приезда прусского короля, столько было опрометчивых действий одного члена общества, что признали необходимым делать выбор со всею строгостью и даже, несколько лет спустя, объявлено было об уничтожении общества, чтобы тем удалить неудачно принятых членов. На этом основании я присоединил к союзу одного Рылеева, несмотря на то, что всегда был окружен многими, разделяющими со мной мой образ мыслей. 	Естественно, что Пушкин, увидя меня после первой нашей разлуки, заметил во мне некоторую перемену и начал подозревать, что я от него что-то скрываю. Особенно во время его болезни и продолжительного выздоровления, видаясь чаще обыкновенного, он затруднял меня опросами и расспросами, от которых я, как умел, отделывался, успокаивая его тем, что он лично, без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели: тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его "Деревня", "Ода на свободу", "Ура! В Россию скачет..." и другие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его стихов. 	Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись. Например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, на котором устроена была его будка, и побежал в сад, где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег бы от этой опасной встречи. Медвежонок, разумеется, тотчас был истреблен, а Пушкин при этом случае не обинуясь говорил: "Нашелся один добрый человек, да и тот медведь!" Таким же образом он во всеуслышание в театре кричал: "Теперь самое безопасное время по Неве идет лед". В переводе: нечего опасаться крепости. Конечно, болтовня эта вздор; но этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил из уст в уста и порождал разные толки, имевшие дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой он несознательно содействовал. 	Между тем тот же Пушкин, либеральный по своим воззрениям, имел какую-то жалкую привычку изменять благородному своему характеру и очень часто сердил меня и вообще всех пас тем, что любил, например, вертеться у оркестра около Орлова, Чернышева, Киселева и других: они с покровительственной улыбкой выслушивали его шутки, остроты. Случалось из кресел сделать ему знак, он тотчас прибежит. Говоришь, бывало: "Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом; ни в одном из них ты не найдешь сочувствия и пр.". Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь, Пушкин опять с тогдашними львами! (Анахронизм: тогда не существовало еще этого аристократического прозвища. Извините!) 	Странное смешение в этом великолепном создании! Никогда не переставал я любить его; знаю, что и он платил мне тем же чувством; но невольно, из дружбы к нему, желалось, чтобы он наконец настоящим образом взглянул на себя и понял свое призвание. Видно, впрочем, что не могло и не должно было быть иначе; видно, нужна была и эта разработка, коловшая нам, слепым, глаза. 	Не заключайте, пожалуйста, из этого ворчанья, чтобы я когда-нибудь был спартанцем, каким-нибудь Катоном; далеко от всего этого: всегда шалил, дурил и кутил с добрым товарищем. Пушкин сам увековечил это стихами ко мне, но при всей моей готовности к разгулу с ним, хотелось, чтобы он не переступал некоторых границ и не профанировал себя, если можно так выразиться, сближением с людьми, которые, по их положению в свете, могли волею и неволею набрасывать на него некоторого рода тень. 	Между нами было и не без шалостей. Случалось, зайдет он ко мне. Вместо: "Здравствуй", я его спрашиваю: "От нее ко мне или от меня к ней?" Уж и это надо вам объяснить, если пустился болтать. 	В моем соседстве, на Мойке, жила Анжелика прелесть полька! 	На прочее завеса! [Стих Пушкина,]
 	Возвратясь однажды с ученья, я нахожу на письменном столе развернутый большой лист бумаги. На этом листе нарисована пером знакомая мне комната, трюмо, две кушетки. На одной из кушеток сидит развалившись претолстая женщина, почти портрет безобразной тетки нашей Анжелики. У ног ее стрикс, маленькая несносная собачонка. 	Подписано: "От нее ко мне или от меня к ней?" 	Не нужно было спрашивать, кто приходил. Кроме того, я понял, что этот раз Пушкин и ее не застал. 	Очень жаль, что этот смело набросанный очерк в разгроме 1825 года не уцелел, как некоторые другие мелочи. Он стоил того, чтобы его литографировать.
 	Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева, где тогда собирались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала. Тут, между прочим, были Куницын и наш лицейский товарищ Маслов. Мы сидели кругом большого стола. Маслов читал статью свою о статистике. В это время я слышу, что кто-то сзади берет меня за плечо. Оглядываюсь Пушкин! "Ты что здесь делаешь? Наконец поймал тебя на самом деле", шепнул он мне на ухо и прошел дальше. Кончилось чтение. Мы встали. Подхожу к Пушкину, здороваюсь с ним; подали чай, мы закурили сигарки и сели в уголок. 	"Как же ты мне никогда не говорил, что знаком с Николаем Ивановичем? Верно, это ваше общество в сборе? Я совершенно нечаянно зашел сюда, гуляя в Летнем саду. Пожалуйста, не секретничай: право, любезный друг, это ни на что не похоже!" 	Мне и на этот раз легко было без большого обмана доказать ему, что это совсем не собрание общества, им отыскиваемого, что он может спросить Маслова и что я сам тут совершенно неожиданно. "Ты знаешь, Пушкин, что я отнюдь не литератор, и, вероятно, удивляешься, что я попал некоторым образом в сотрудники журнала. Между тем это очень просто, как сейчас сам увидишь. На днях был у меня Николай Тургенев; разговорились мы с ним о необходимости и пользе издания в возможно свободном направлении; тогда это была преобладающая его мысль. Увидел он у меня па столе недавно появившуюся книгу m-me Stалl "Considйrations sur la Rйvolution franзаise" [М-м Сталь, "Взгляд на французскую революцию".] и советовал мне попробовать написать что-нибудь об ней и из нее. Тут же пригласил меня в этот день вечером быть у него, вот я и здесь!" 	Не знаю настоящим образом, до какой степени это объяснение, совершенно справедливое, удовлетворило Пушкина; только вслед за сим у нас переменился разговор, и мы вошли в общий круг. Глядя на него, я долго думал: не должен ли я в самом деле предложить ему соединиться с нами? От него зависело принять или отвергнуть мое предложение. Между тем тут же невольно являлся вопрос: почему же помимо меня никто из близко знакомых ему старших наших членов не думал об нем? Значит, их останавливало почти то же, что меня пугало; образ его мыслей всем хорошо был известен, но не было полного к нему доверия. 	Преследуемый мыслию, что у меня есть тайна от Пушкина и что, может быть, этим самым я лишаю общество полезного деятеля, почти решался броситься к нему и все высказать, зажмуря глаза на последствия. В постоянной борьбе с самим собою, как нарочно, вскоре случилось мне встретить Сергея Львовича на Невском проспекте. 	"Как вы, Сергей Львович? Что наш Александр?" 	"Вы когда его видели?" 	"Несколько дней тому назад у Тургенева". 	Я заметил, что Сергей Львович что-то мрачен. 	Je n'ai rien de mieux а faire que de me mettre en quatre pour retablir la reputation de nion cher fils [Мне ничего лучшего не остается, как разорваться на части для восстановления репутации моего милого сына.]. Видно, вы не знаете последнюю его проказу. 	Тут рассказал мне что-то, право, не помню, что именно, да и припоминать не хочется. 	"Забудьте этот вздор, почтенный Сергей Львович! 	Вы знаете, что Александру многое можно простить, он окупает свои шалости неотъемлемыми достоинствами, которых нельзя не любить". 	Отец пожал мне руку и продолжал свой путь. Я задумался, и, признаюсь, эта встреча, совершенно случайная, произвела свое впечатление: мысль о принятии Пушкина исчезла из моей головы. Я страдал за него, и подчас мне опять казалось, что, может быть, тайное общество сокровенным своим клеймом поможет ему повнимательней и построже взглянуть на самого себя, сделать некоторые изменения в ненормальном своем быту. Я знал, что он иногда скорбел о своих промахах, обличал их в близких наших откровенных беседах, но, видно, не пришла еще пора кипучей его природе угомониться. Как ни вертел я все это в уме и сердце, кончил тем, что сознал себя не вправе действовать по личному шаткому воззрению, без полного убеждения, в деле, ответственном перед целию самого союза. 	После этого мы как-то не часто виделись. Круг знакомства нашего был совершенно разный. Пушкин кружился в большом свете, а я был как можно подальше от него. Летом маневры и другие служебные занятия увлекали меня из Петербурга. Все это, однако, не мешало нам, при всякой возможности, встречаться с прежнею дружбой и радоваться нашим встречам у лицейской братии, которой уже немного оставалось в Петербурге; большею частью свидания мои с Пушкиным были у домоседа Дельвига.
 	В генваре 1820 года я должен был ехать в Бессарабию к больной тогда замужней сестре моей. Прожив в Кишиневе и Аккермане почти четыре месяца, в мае возвращался с нею, уже здоровою, в Петербург. Белорусский тракт ужасно скучен. Не встречая никого на станциях, я обыкновенно заглядывал в книгу для записывания подорожных и там искал проезжих. Вижу раз, что накануне проехал Пушкин в Екатеринославль. Спрашиваю смотрителя: "Какой это Пушкин?" Мне и в мысль не приходило, что это может быть Александр. Смотритель говорит, что это поэт Александр Сергеевич едет, кажется, на службу, на перекладной, в красной русской рубашке, в опояске, в поярковой шляпе. (Время было ужасно жаркое.) Я тут ровно ничего не понимал; живя в Бессарабии, никаких известий о наших лицейских не имел. Это меня озадачило. 	В Могилеве, на станции, встречаю фельдъегеря, разумеется, тотчас спрашиваю его; не знает ли он чего-нибудь о Пушкине. Он ничего не мог сообщить мне об нем, а рассказал только, что за несколько дней до его выезда сгорел в Царском Селе Лицей, остались одни стены, и воспитанников поместили во флигеле. Все это вместе заставило меня нетерпеливо желать скорей добраться до столицы. Там, после служебных формальностей, я пустился разузнавать об Александре. Узнаю, что в одно прекрасное утро пригласил его полицеймейстер к графу Милорадовичу, тогдашнему петербургскому военному генерал-губернатору. Когда привезли Пушкина, Милорадович приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: "Граф, вы напрасно это делаете. Там не найдете того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же все вам напишу". (Пушкин понял, в чем дело.) Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, торжественно воскликнул: "Ah, c'est chevaleresque" [Ах, это по-рыцарски.], и пожал ему руку. 	Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их к графу в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать дальнейшего приказания. 	Вот все, что я дознал в Петербурге. Еду потом в Царское Село к Энгельгардту, обращаюсь к нему с тем же тревожным вопросом. 	Директор рассказал мне, что государь (это было после того, как Пушкина уже призывали к Милорадовичу, чего Энгельгардт до свидания с царем не знал) встретив его в саду и пригласил с ним пройтись. 	"Энгельгардт, сказал ему государь, Пушкина надобно сослать в Сибирь: он наводнил Россию возмутительными стихами; вся молодежь наизусть их читает. Мне нравится откровенный его поступок с Милорадовичем; но это не исправляет дела". 	Директор на это ответил: "Воля вашего величества, но вы мне простите, если я позволю себе сказать слово за бывшего моего воспитанника; в нем развивается необыкновенный талант, который требует пощады. Пушкин теперь уже краса современной нашей литературы, а впереди еще большие на него надежды. Ссылка может губительно подействовать на пылкий нрав молодого человека. Я думаю, что великодушие ваше, государь, лучше вразумит его". 	Не знаю, вследствие ли этого разговора, только Пушкин не был сослан, а командирован от Коллегии иностранных дел, где состоял на службе, к генералу Инзову, начальнику колоний южного края. Проезжай Пушкин сутками позже, до поворота на Екатеринославль, я встретил бы его дорогой, и как отрадно было бы обнять его в такую минуту! Видно, нам суждено было только один раз еще повидаться, и то не прежде 1825 года.
 	В промежуток этих пяти лет генерала Инзова назначили наместником Бессарабии; с ним Пушкин переехал из Екатеринославля в Кишинев, впоследствии оттуда поступил в Одессу к графу Воронцову по особым поручениям. Я между тем, по некоторым обстоятельствам, сбросил конно-артиллерийский мундир и преобразился в судьи уголовного департамента Московского надворного суда. Переход резкий, имевший, впрочем, тогда свое значение. 	Князь Юсупов (во главе всех, про которых Грибоедов в "Горе от ума" сказал: "Что за тузы в Москве живут и умирают!"), видя на бале у московского военного генерал-губернатора князя Голицына неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью (он знал, хоть по фамилии, всю московскую публику), спрашивает Зубкова: кто этот молодой человек? Зубков называет меня и говорит, что я надворный судья. 	"Как! Надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное". 	Юсупов не пророк, а угадчик, и точно, на другой год ни я, ни многие другие уже не танцевали в Москве!
 	В 1824 году в Москве тотчас узналось, что Пушкин из Одессы сослан на жительство в псковскую деревню отца своего, под надзор местной власти; надзор этот был поручен Пещурову, тогдашнему предводителю дворянства Опочковского уезда. Все мы, огорченные несомненным этим известием, терялись в предположениях. Не зная ничего положительного, приписывали эту ссылку бывшим тогда неудовольствиям между ним и графом Воронцовым. Были разнообразные слухи и толки, замешивали даже в это дело и графиню. Все это нисколько не утешало нас. Потом вскоре стали говорить, что Пушкин вдобавок отдан под наблюдение архимандрита Святогорского монастыря, в четырех верстах от Михайловского. Это дополнительное сведение делало нам задачу еще сложнее, нисколько не разрешая ее. 	С той минуты, как я узнал, что Пушкин в изгнании, во мне зародилась мысль непременно навестить его. Собираясь на рождество в Петербург для свидания с родными, я предположил съездить и в Псков к сестре Набоковой; муж ее командовал тогда дивизией, которая там стояла, а оттуда уже рукой подать в Михайловское. Вследствие этой программы я подал в отпуск на 28 дней в Петербургскую и Псковскую губернии. 	Перед отъездом, на вечере у того же князя Голицына, встретился я с А. И. Тургеневым, который незадолго до того приехал в Москву. Я подсел к нему и спрашиваю: не имеет ли он каких-нибудь поручений к Пушкину, потому что я в генваре буду у него. "Как! Вы хотите к нему ехать? Разве не знаете, что он под двойным надзором и полицейским и духовным?" "Все это знаю; но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении, особенно когда буду от него с небольшим в ста верстах. Если не пустят к нему, уеду назад". "Не советовал бы, впрочем, делайте, как знаете", прибавил Тургенев. 	Опасения доброго Александра Ивановича меня удивили, и оказалось, что они были совершенно напрасны. Почти те же предостережения выслушал я и от В. Л. Пушкина, к которому заезжал проститься и сказать, что увижу его племянника. Со слезами на глазах дядя просил расцеловать его. 	Как сказано, так и сделано.
 	Проведя праздник у отца в Петербурге, после крещения я поехал в Псков. Погостил у сестры несколько дней и от нее вечером пустился из Пскова; в Острове, проездом ночью, взял три бутылки клико и к утру следующего дня уже приближался к желаемой цели. Свернули мы наконец с дороги в сторону, мчались среди леса по гористому проселку: все мне казалось не довольно скоро! Спускаясь с горы, недалеко уже от усадьбы, которой за частыми соснами нельзя было видеть, сани наши в ухабе так наклонились набок, что ямщик слетел. Я с Алексеем, неизменным моим спутником от лицейского порога до ворот крепости, кой-как удержался в санях. Схватили вожжи. 	Кони несут среди сугробов, опасности нет: в сторону не бросятся, все лес и снег им по брюхо, править не нужно. Скачем опять в гору извилистою тропой; вдруг крутой поворот, и как будто неожиданно вломились с маху в притворенные ворота, при громе колокольчика. Не было силы остановить лошадей у крыльца, протащили мимо и засели в снегу нерасчищенного двора... 	Я оглядываюсь: вижу на крыльце Пушкина, босиком, в одной рубашке, с поднятыми вверх руками. Не нужно говорить, что тогда во мне происходило. Выскакиваю из саней, беру его в охапку и тащу в комнату. На дворе страшный холод, но в иные минуты человек не простужается. Смотрим друг на друга, целуемся, молчим. Он забыл, что надобно прикрыть наготу, я не думал об заиндевевшей шубе и шапке. 	Было около восьми часов утра. Не знаю, что делалось. Прибежавшая старуха застала нас в объятиях друг друга в том самом виде, как мы попали в дом: один почти голый, другой весь забросанный снегом. Наконец пробила слеза (она и теперь, через тридцать три года, мешает писать в очках), мы очнулись. Совестно стало перед этою женщиной, впрочем, она все поняла. Не знаю, за кого приняла меня, только, ничего не спрашивая, бросилась обнимать. Я тотчас догадался, что это добрая его няня, столько раз им воспетая, чуть не задушил ее в объятиях. 	Все это происходило на маленьком пространстве. Комната Александра была возле крыльца, с окном на двор, через которое он увидел меня, услышав колокольчик. В этой небольшой комнате помещалась кровать его с пологом, письменный стол, шкаф с книгами и проч. и проч. Во всем поэтический беспорядок, везде разбросаны исписанные листы бумаги, всюду валялись обкусанные, обожженные кусочки перьев (он всегда с самого Лицея писал оглодками, которые едва можно было держать в пальцах). Вход к нему прямо из коридора; против его двери дверь в комнату няни, где стояло множество пяльцев. 	После первых наших обниманий пришел и Алексей, который, в свою очередь, кинулся целовать Пушкина; он не только близко знал и любил поэта, но и читал наизусть многие из его стихов. Я между тем приглядывался, где бы умыться и хоть сколько-нибудь оправиться. Дверь во внутренние комнаты была заперта, дом не топлен. Кое-как все это тут же уладили, копошась среди отрывистых вопросов: что? как? где? и проч. Вопросы большею частью не ожидали ответов. Наконец помаленьку прибрались; 	подали нам кофе; мы уселись с трубками. Беседа пошла правильнее; многое надо было хронологически рассказать, о многом расспросить друг друга. Теперь не берусь всего этого передать. 	Вообще Пушкин показался мне несколько серьезнее прежнего, сохраняя, однако ж, ту же веселость; может быть, самое положение его произвело на меня это впечатление. Он, как дитя, был рад нашему свиданию, несколько раз повторял, что ему еще не верится, что мы вместе. Прежняя его живость во всем проявлялась, в каждом слове, в каждом воспоминании: им не было конца в неумолкаемой пашей болтовне. Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами; я нашел, что он тогда был очень похож на тот портрет, который потом видел в "Северных цветах" и теперь при издании его сочинений П. В. Анненковым. 	Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления в деревню; он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности, думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые его разговоры о религии. 	Мне показалось, что вообще он неохотно об этом говорил; я это заключил по лаконическим, отрывистым его ответам на некоторые мои спросы, и потому я его просил оставить эту статью, тем более что все наши толкования ни к чему не вели, а отклоняли нас от другой, близкой нам беседы. Заметно было, что ему как будто несколько наскучила прежняя шумная жизнь, в которой он частенько терялся. 	Среди разговора ex abrupto [Внезапно (лат.). ] он спросил меня: что об нем говорят в Петербурге и Москве? При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка. На это я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренно, чтоб скорее кончилось его изгнание. 	Он терпеливо выслушал меня и сказал, что несколько примирился в эти четыре месяца с новым своим бытом, вначале очень для него тягостным; что тут, хотя невольно, но все-таки отдыхает от прежнего шума и волнения; с музой живет в ладу и трудится охотно и усердно. Скорбел только, что с ним нет сестры его, но что, с другой стороны, никак не согласится, чтоб она по привязанности к нему проскучала целую зиму в деревне. Хвалил своих соседей в Тригорском, хотел даже везти меня к ним, но я отговорился тем, что приехал на такое короткое время, что не успею и на него самого наглядеться. Среди всего этого много было шуток, анекдотов, хохоту от полноты сердечной. Уцелели бы все эти дорогие подробности, если бы тогда при нас был стенограф. 	Пушкин заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея; потребовал объяснения, каким образом из артиллеристов я преобразовался в судьи. Это было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из "Годовщины 19-го октября" 1825 года, где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство: 	И ныне здесь, в забытой сей глуши, 	В обители пустынных вьюг и хлада, 	Мне сладкая готовилась отрада, 	...... Поэта дом опальный, 	О Пущин мой, ты первый посетил; 	Ты усладил изгнанья день печальный, 	Ты в день его Лицея превратил. 	Ты, освятив тобой избранный сан, 	Ему в очах общественного мненья 	Завоевал почтение граждан.
 	Незаметно коснулись опять подозрений насчет общества. Когда я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: "Верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать". Потом, успокоившись, продолжал: "Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, по многим моим глупостям". Молча, я крепко расцеловал его; мы обнялись и пошли ходить: обоим нужно было вздохнуть. 	Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. Я невольно смотрел на него с каким-то новым чувством, порожденным исключительным положением: оно высоко ставило его в моих глазах, и я боялся оскорбить его каким-нибудь неуместным замечанием. Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было; я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понятно без всяких слов. 	Среди молодой своей команды няня преважно разгуливала с чулком в руках. Мы полюбовались работами, побалагурили и возвратились восвояси. Настало время обеда. Алексей хлопнул пробкой, начались тосты за Русь, за Лицей, за отсутствующих друзей и за нее. Незаметно полетела в потолок и другая пробка; попотчевали искрометным няню, а всех других хозяйскою наливкой. Все домашнее население несколько развеселилось; кругом нас стало пошумнее, праздновали наше свидание. 	Я привез Пушкину в подарок "Горе от ума"; он был очень доволен этою тогда рукописною комедией, до того ему вовсе почти незнакомою. После обеда, за чашкой кофе, он начал читать ее вслух; но опять жаль, что не припомню теперь метких его замечаний, которые, впрочем, потом частию явились в печати. 	Среди этого чтения кто-то подъехал к крыльцу. Пушкин взглянул в окно, как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею. Заметив его смущение и не подозревая причины, я спросил его? что это значит? Не успел он отвечать, как вошел в комнату низенький, рыжеватый монах и рекомендовался мне настоятелем соседнего монастыря. 	Я подошел под благословение. Пушкин тоже, прося его сесть. Монах начал извинением в том, что, может быть, помешал нам, потом сказал, что, узнавши мою фамилию, ожидал найти знакомого ему П. С. Пущина, уроженца великолуцкого, которого очень давно не видал. Ясно было, что настоятелю донесли о моем приезде и что монах хитрит. 	Хотя посещение его было вовсе некстати, но я все-таки хотел faire bonne mine а mauvais jeu [Делать хорошую мину при плохой игре.] и старался уверить его в противном: объяснил ему, что я Пущин такой-то, лицейский товарищ хозяина, а что генерал Пущин, его знакомый, командует бригадой в Кишиневе, где я в 1820 году с ним встречался. Разговор завязался о том, о сем. Между тем подали чай. Пушкин спросил рому, до которого, видно, монах был охотник. Он выпил два стакана чаю, не забывая о роме, и после этого начал прощаться, извиняясь снова, что прервал нашу товарищескую беседу. 	Я рад был, что мы избавились этого гостя, но мне неловко было за Пушкина: он, как школьник, присмирел при появлении настоятеля. Я ему высказал мою досаду, что накликал это посещение. "Перестань, любезный друг! Ведь он и без того бывает у меня, я поручен его наблюдению. Что говорить об этом вздоре!" Тут Пушкин, как ни в чем не бывало, продолжал читать комедию; я с необыкновенным удовольствием слушал его выразительное и исполненное жизни чтение, довольный тем, что мне удалось доставить ему такое высокое наслаждение. Потом он мне прочел кое-что свое, большею частью в отрывках, которые впоследствии вошли в состав замечательных его пиес; продиктовал начало из поэмы "Цыганы" для "Полярной звезды" и просил, обнявши крепко Рылеева, благодарить за его патриотические "Думы". 	Время не стояло. К несчастию, вдруг запахло угаром. У меня собачье чутье, и голова моя не выносит угара. Тотчас же я отправился узнавать, откуда эта беда, неожиданная в такую пору дня. Вышло, что няня, воображая, что я останусь погостить, велела в других комнатах затопить печи, которые с самого начала зимы не топились. Когда закрыли трубы, хоть беги из дому! Я тотчас распорядился за беззаботного сына в отцовском доме: велел открыть трубы, запер на замок дверь в натопленные комнаты, притворил и нашу дверь, а форточку открыл. 	Все это неприятно на меня подействовало, не только в физическом, но и в нравственном отношении. "Как, подумал я, хоть в этом не успокоить его, как не устроить так, чтоб ему, бедному поэту, было где подвигаться в зимнее ненастье!" В зале был биллиард; это могло бы служить для него развлеченьем. В порыве досады я даже упрекнул няню, зачем она не велит отапливать всего дома. Видно, однако, мое ворчанье имело некоторое действие, потому что после моего посещения перестали экономничать дровами. Г-н Анненков в биографии Пушкина говорит, что он иногда один играл в два шара на биллиарде. Ведь не летом же он этим забавлялся, находя приволье на божьем воздухе, среди полей и лесов, которые любил с детства. Я не мог познакомиться с местностью Михайловского, так живо им воспетой: она тогда была закутана снегом. 	Между тем время шло за полночь. Нам подали закусить: на прощанье хлопнула третья пробка. Мы крепко обнялись в надежде, может быть, скоро свидеться в Москве. Шаткая эта надежда облегчила расставанье после так отрадно промелькнувшего дня. Ямщик уже запряг лошадей, колоколец брякнул у крыльца, на часах ударило три. Мы еще чокнулись стаканами, но грустно пилось: как будто чувствовалось, что последний раз вместе пьем, и пьем на вечную разлуку! Молча я набросил на плечи шубу и убежал в сани. Пушкин еще что-то говорил мне вслед; ничего не слыша, я глядел на него: он остановился на крыльце со свечой в руке. Кони рванули под гору. Послышалось: "Прощай, друг!" Ворота скрипнули за мной...
 	Сцена переменилась. 	Я осужден. 1828 года, 5 генваря, привезли меня из Шлиссельбурга в Читу, где я соединился наконец с товарищами моего изгнания и заточения, прежде меня прибывшими в тамошний острог. Что делалось с Пушкиным в эти годы моего странствования по разным мытарствам, я решительно не знаю; знаю только и глубоко чувствую, что Пушкин первый встретил меня в Сибири задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу призывает меня к частоколу А. Г. Муравьева и отдает листок бумаги, па котором неизвестною рукой написано было: 	 Мой первый друг, мой друг бесценный! 	 И я судьбу благословил, 	 Когда мои двор уединенный, 	 Печальным снегом занесенный, 	 Твой колокольчик огласил. 	 Молю святое провиденье: 	 Да голос мой душе твоей 	 Дарует то же утешенье, 	 Да озарит он заточенье 	 Лучом лицейских ясных дней!
 	 Псков 13-го декабря 1826 	Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнанье. Увы, я не мог даже пожать руку той женщины, которая так радостно спешила утешить меня воспоминанием друга; но она поняла мое чувство без всякого внешнего проявления, нужного, может быть, другим людям и при других обстоятельствах; а Пушкину, верно, тогда не раз икнулось. 	Наскоро, через частокол, Александра Григорьевна проговорила мне, что получила этот листок от одного своего знакомого перед самым отъездом из Петербурга, хранила его до свидания со мною и рада, что могла наконец исполнить порученное поэтом. По приезде моем в Тобольск в 1839 году я послал эти стихи к Плетневу; таким образом были они напечатаны; а в 1842-м брат мой Михаил отыскал в Пскове самый подлинник Пушкина, который теперь хранится у меня в числе заветных моих сокровищ. 	В своеобразной нашей тюрьме я следил с любовью за постепенным литературным развитием Пушкина; мы наслаждались всеми его произведениями, являвшимися в свет, получая почти все повременные журналы. В письмах родных и Энгельгардта, умевшего найти меня и за Байкалом, я не раз имел о нем некоторые сведения. Бывший наш директор прислал мне его стихи "19 октября 1827 года". 	 Бог помощь вам, друзья мои, 	 В заботах жизни, царской службы, 	 И на пирах разгульной дружбы, 	 И в сладких таинствах любви! 	 Бог помощь вам, друзья мои, 	 И в счастье, и в житейском горе, 	 В стране чужой, в пустынном море 	 И в темных пропастях земли! 	И в эту годовщину в кругу товарищей-друзей Пушкин вспомнил меня и Вильгельма, заживо погребенных, которых они недосчитывали на лицейской сходке. 	Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое както худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и царедворцем; жена-красавица и придворная служба пугали меня за него. Все это вместе, по моим понятиям об нем, не обещало упрочить его счастие. 	Проходили годы; ничем отрадным не навевало в нашу даль там, на нашем западе, все шло тем же тяжелым ходом. Мы, грешные люди, стояли как поверстные столбы на большой дороге: иные путники, может быть, иногда и взглядывали, но продолжали путь тем же шагом и в том же направлении... 	Между тем у нас, с течением времени, силою самих обстоятельств, устроились более смелые контрабандные сношения с Европейской Россией кой-когда доходили до нас не одни газетные известия. Таким образом в генваре 1837 года возвратившийся из отпуска наш плац адъютант Розенберг зашел в мой 14-й номер. Я искренно обрадовался и забросал его вопросами о родных и близких, которых ему случалось видеть в Петербурге. Отдав мне отчет на мои вопросы, он с какою-то нерешительностью упомянул о Пушкине. Я тотчас ухватился за это дорогое мне имя: где он с ним встретился? как он живет? и проч. Розенберг выслушал меня в раздумье и наконец сказал: "Нечего от вас скрывать. Друга вашего нет! Он ранен на дуэли Дантесом и через двое суток умер; я был при отпевании его тела в Конюшенной церкви, накануне моего выезда из Петербурга". 	Слушая этот горький рассказ, я сначала решительно как будто не понимал слов рассказчика, так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во цвете лет, среди живых на него надежд. Это был для меня громовой удар из безоблачного неба ошеломило меня, а вся скорбь не вдруг сказалась на сердце. Весть эта электрической искрой сообщилась в тюрьме во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина об общей нашей потере; но в итоге выходило одно, что его не стало и что не воротить его! 	Провидение так решило; нам остается смиренно благоговеть перед его определением. Не стану беседовать с вами об этом народном горе, тогда несказанно меня поразившем: оно слишком тесно связано с жгучими оскорблениями, которые невыразимо должны были отравлять последние месяцы жизни Пушкина. Другим, лучше меня далекого, известны гнусные обстоятельства, породившие дуэль; с своей стороны скажу только, что я не мог без особенного отвращения об них слышать, меня возмущали лица, действовавшие и подозреваемые в участии по этому гадкому делу, подсекшему существование величайшего из поэтов. 	Размышляя тогда, и теперь очень часто, о ранней смерти друга, не раз я задавал себе вопрос: "Что было бы с Пушкиным, если бы я привлек его в наш союз и если бы пришлось ему испытать жизнь, совершенно иную от той, которая пала на его долю?" 	Вопрос дерзкий, но мне может быть простительный! Вы видели внутреннюю мою борьбу всякий раз, когда, сознавая его податливую готовность, приходила мне мысль принять его в члены тайного нашего общества; видели, что почти уже на волоске висела его участь в то время, когда я случайно встретился с его отцом. Эта и пустая, и совершенно ничего не значащая встреча между тем высказалась во мне каким-то знаменательным указанием... Только после смерти его все эти, повидимому, ничтожные обстоятельства приняли, в глазах моих, вид явного действия промысла, который, спасая его от нашей судьбы, сохранил поэта для славы России. 	Положительно, сибирская жизнь, та, на которую впоследствии мы были обречены в течение тридцати лет, если б и не вовсе иссушила его могучий талант, то далеко не дала бы ему возможности достичь такого развития, которое, к несчастью, и в другой сфере жизни несвоевременно было прервано. 	Характеристическая черта гения Пушкина разнообразие. Не было почти явления в природе, события в обыденной общественной жизни, которые бы прошли мимо его, не вызвав дивных и неподражаемых звуков его музы; и поэтому простор и свобода, для всякого человека бесценные, для него были, сверх того, могущественнейшими вдохновителями. В нашем же тесном и душном заточении природу можно было видеть через железные решетки, а о жизни людей разве только слышать. 	Пушкин, при всей своей восприимчивости, никак не нашел бы там материалов, которыми он пользовался на поприще общественной жизни. Может быть, и самый резкий перелом в существовании, который далеко не все могут выдержать, пагубно отозвался бы на его своеобразном, чтобы не сказать капризном, существе. 	Одним словом, в грустные минуты я утешал себя тем, что поэт не умирает и что Пушкин мой всегда жив для тех, кто, как я, его любил, и для всех умеющих отыскивать его, живого, в бессмертных его творениях...
 	Еще пара слов? 	Манифестом 26 августа 1856 года я возвращен из Сибири. В Нижнем Новгороде я посетил Даля (он провел с Пушкиным последнюю ночь). У него я видел Пушкина простреленный сюртук. Даль хочет принести его в дар Академии или Публичной библиотеке. 	В Петербурге навещал меня, больного, Константин Данзас. Много говорил я о Пушкине с его секундантом. Он между прочим рассказал мне, что раз как-то, во время последней его болезни, приехала У. К. Глинка, сестра Кюхельбекера; но тогда ставили ему пиявки. Пушкин, прося поблагодарить ее за участие, извинялся, что не может принять. Вскоре потом со вздохом проговорил: 	"Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского!" 	Вот последний вздох Пушкина обо мне. Этот предсмертный голос друга дошел до меня с лишком через двадцать лет! 	Им кончаю и рассказ мой. 	Село Марьино, август 2858
 М. И. ПУЩИН ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ ЗА КАВКАЗОМ
 	В 1829 году, в мае месяце, дождавшись главнокомандующего на границе в крепости Цалке, с ним я отправился в Карс, откуда сделано было нами движение к Ардагану, где, отделив от себя Муравьева на подкрепление Бурцева под Ахалцыхом, мы с главнокомандующим возвратились в Карс; Бурцев же, подкрепленный Муравьевым, не замедлил разбить турецкого пашу, желавшего отнять у нас Ахалцых, и прибыл к нам в Карс, подкрепивши Бебутова гарнизон в Ахалцыхе. По собрании всего отряда в Карее мы присоединились к Панкратьеву, который выдвинут был на Арзерумскую дорогу. Тут, несмотря на все убеждения двигаться вперед, Паскевич откладывал движение со дня на день, боясь Гагки-паши, расположенного влево от нас, в урочище Дели-муса-фурни, чтобы при движении вперед не иметь его в тылу нашем. 	Во время этого бездействия я, который занимался разведыванием о неприятеле и составлял карты движения к Арзеруму, по обязанности своей должен был делать рекогносцировки и каждую ночь их удачно делал с партией линейных казаков, чаще всего с гребенскими. Однажды, уже в июне месяце, возвращаясь из разъезда, на этот раз очень удачного, до самого лагерного расположения турок на высоте Мелидюза, которое в подробности имел возможность рассмотреть, я сошел с лошади прямо в палатку Николая Раевского, чтобы первого его порадовать скорою неминуемою встречею с неприятелем, встречею, которой все в отряде с нетерпением ожидали. Не могу описать моего удивления и радости, когда тут А. С. Пушкин бросился меня целовать, и первый вопрос его был: "Ну, скажи, Пущин: где турки и увижу ли я их; я говорю о тех турках, которые бросаются с криком и оружием в руках. Дай, пожалуйста, мне видеть то, за чем сюда с такими препятствиями приехал!" "Могу тебя порадовать: турки не замедлят представиться тебе на смотр; полагаю даже, что они сегодня вызовут нас из нашего бездействия; если же они не атакуют нас, то я с Бурцевым завтра непременно постараюсь заставить их бросить свою позицию, с фронта неприступную, движением обходным, план которого отсюда же понесу к Паскевичу, когда он проснется. 	Живые разговоры с Пушкиным, Раевским и Сакеном (начальником штаба, вошедшим в палатку, когда узнал, что я возвратился), за стаканами чая, приготовили нас встретить турок грудью. Пушкин радовался как ребенок тому ощущению, которое его ожидает. Я просил его не отделяться от меня при встрече с неприятелем, обещал ему быть там, где более опасности, между тем как не желал бы его видеть ни раненым, ни убитым. Раевский не хотел его отпускать от себя, а сам на этот раз, по своему высокому положению, хотел держать себя как можно дальше от выстрела турецкого, особенно же от их сабли или курдинской пики, Пушкину же мое предложение более улыбалось. В это время вошел Семичев (майор Нижегородского драгунского полка, сосланный на Кавказ из Ахтырского гусарского полка) и предложил Пушкину находиться при нем, когда он выедет вперед с фланкерами полка. На чем Пушкин остановился не знаю, потому что меня позвали к главнокомандующему, который вследствие моих донесений послал подкрепить аванпосты, приказав соблюдать величайшую бдительность; всему отряду приказано было готовиться к действию. 	По сказанному как по писаному. Еще мы не кончили обеда у Раевского с Пушкиным, его братом Львом и Семичевым, как пришли сказать, что неприятель показался у аванпостов. Все мы бросились к лошадям, с утра оседланным. Не успел я выехать, как уже попал в схватку казаков с наездниками турецкими, и тут же встречаю Семичева, который спрашивает меня: не видал ли я Пушкина? Вместе с ним мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгун и скачущего, с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше, а за нами улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте удалиться, и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкой, и он, хотя с неудовольствием, но нас более не покидал, тем более что нападение турок со всех сторон было отражено и кавалерия наша, преследовав их до самого укрепленного их лагеря, возвратилась на прежнюю позицию до наступления ночи. 	Быстрое движение Гагки-паши, с незначительною потерею нескольких казаков убитых и раненых, вывело главнокомандующего из бездействия, всех сердившего. Мы стали подвигаться вперед, но с большою осторожностью. Через несколько дней, в ночном своем разъезде, я наткнулся на все войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину, в нем разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере, и вообще всегда, на всех rйроs [стоянках] и в свободное от занятий время за ним посылал и порядочно по словам Пушкина ему надоел. Правду сказать, со всем желанием Пушкина убить или побить турка, ему уже на то не было возможности, потому что неприятель уже более нас не атаковал, а везде, до самой сдачи Арзерума, без оглядки бежал, и все сражения, громкие в реляциях, были только преследования неприятеля, который бросал на дороге орудия, обозы, лагери и отсталых своих людей. Всегда, когда мы сходились с Пушкиным у меня или Раевского, он бесился на турок, которые не хотят принимать столь желанного им сражения, я же, напротив, радовался тому, что мог чаще ехать в коляске и отдыхать, потому что делал поход 1829 года еще с не залеченною раной в грудь, полученною в 1828 году на штурме Ахалцыха, и всякая усиленная верховая езда чрезвычайно мне вредила. 	Я с нетерпением ожидал занятия Арзерума, имев обещание Паскевича, по занятии его, меня отпустить к Кавказским минеральным водам. Терпение мое не истощилось: 27 июня занят Арзерум. Но мне еще оставалось на несколько дней работы: по поручению главнокомандующего должен был составить проект укрепления города на случай нападения турок. Проект составить было легко, потому что нападения со стороны турок никак нельзя было ожидать; их армия так вся разбрелась, что никакая человеческая воля не могла ее собрать. 	В первых числах июля я выехал из Арзерума с поручением главнокомандующего проводить пленных пашей до Тифлиса: поручение неприятное, которое задержало меня в дороге и в карантине более, чем я желал. В Тифлис я прибыл с пашами в конце июля. Там ко мне, для следования в Пятигорск к водам, присоединился Дорохов, с которым я вперед условился ехать вместе в моей коляске до первой драки с кем бы то ни было. 	Из Тифлиса выехали мы вдвоем с Дороховым; но его денщик и мой человек, вместо и повар, остались в Тифлисе закупать провизию на дорогу через горы. В Душете они должны были догнать, а мы их ожидать. Люди наши замешкались и прибыли с провизией и вьюками Дорохова довольно поздно вечером. Дорохов, которого желчь уже давно разыгрывалась, начал тузить своего денщика; тот сложил вину промедления на повара моего Степана, который в не совершенно трезвом виде ему что-то грубо отвечал. Увидав это, я приказал денщику своему Кирилову запрягать лошадей и объявил Дорохову, что, так как условие нарушено и не желая другой раз быть свидетелем подобных сцен, я его оставляю и предпочитаю ехать один, чтоб оборонить от побоев людей своих и его не вводить в искушенно. Дорохов давал мне новые клятвенные обещания вести себя прилично, только чтобы я позволил ему вместе со мною ехать, но я остался непреклонен: сел в коляску, весьма скоро запряженную четверкою лошадей, отдохнувших в течение целого дня, и пустился по ночи вперед по дороге ко Владикавказу. 	Во Владикавказе пришлось мне ожидать несколько дней оказии. Накануне того дня, как я должен был выехать вместе с отрядом, при орудии, назначенном конвоировать собравшихся со мной путешественников и обозы, неожиданно прибегает ко мне Пушкин, объявляя, что он меня догнал, чтобы вместе ехать на воды. Понятно, как я обрадовался такому товарищу. После первых расспросов друг у друга Пушкин мне объявляет, что у него есть до меня просьба, и вперед просит не отказать в исполнении ее. Конечно, я порадовался чем-нибудь услужить ему. Дело состояло в том, чтобы я позволил Дорохову ехать вместе с нами, что Дорохов просит у меня прощения и позволяет мне прибить себя, если он кого-нибудь при мне ударит. Долго я не хотел на это согласиться, уверяя Пушкина, что Дорохов по натуре своей не может не драться. Пушкин все свое красноречие употреблял, чтобы меня уговорить согласиться на его просьбу, находя тьму грации в Дорохове и много прелести в его товариществе. В этом я был совершенно с ним согласен и наконец согласился на убедительную его просьбу принять Дорохова в наше товарищество. Пушкин побежал за Дороховым и привел его ко мне с повинною вытянутою фигурою, до того комическою, что мы с Пушкиным расхохотались, и я Дорохову на мировую протянул руку, но только позволил себе сделать с обоими новый уговор во все время нашего следования в товариществе до вод в карты между собою не играть. Скрепя сердце оба дали мне в этом честное слово. Пушкин приказал притащить ко мне свои и Дорохова вещи, и, между прочим, ящик отличного рейнвейна, который ему Раевский дал на дорогу. Мы тут же распили несколько бутылок. 	Все прекрасно обошлось во время нашего следования от Владикавказа до Екатеринограда и оттуда до Горячеводска или Пятигорска. Ехали мы втроем в коляске; иногда Пушкин садился на казачью лошадь и ускакивал от отряда, отыскивая приключений или встречи с горцами, встретив которых намеревался, ускакивая от них, навести их на наш конвой и орудие; но ни приключений, ни горцев во всю дорогу он не нашел. Тяжело было обоим во время привалов и ночлегов: один не смел бить своего денщика, а другой не смел заикнуться о картах, пытаясь, однако, у меня несколько раз о сложении тягостного для него уговора. Один рейнвейн услаждал общую нашу скуку, и в ящике немного его осталось, когда четверка лошадей уже не шагом, а рысью повезла пас из Екатеринограда в Пятигорск. 	В Пятигорске я не намерен был оставаться; для раны моей мне надлежало ехать прямо в Кисловодск. Приехавши в Пятигорск, я собирался сейчас же все осмотреть и приглашал с собою Пушкина; но он отказался, говоря, что знает тут все, как свои пальцы, что очень устал и желает отдохнуть. Это уже было в начале августа; мне нужно было спешить к Нарзану, и потому я объявил Пушкину, что на другой же день намерен туда ехать, и если он со мной не поедет, то когда мне его ожидать? "Могу тебе только то сказать, что не замедлю здесь лишнего дня; только завтра с тобою ехать не в состоянии: хочу здесь день-другой отдохнуть". 	Получивши этот ответ Пушкина, я пошел осматривать источники, гулянья и город, что заняло меня на несколько часов. Возвращаясь домой после заката солнца к вечернему чаю, нахожу Пушкина, играющего в банк с Дороховым и офицером Павловского полка Астафьевым. " La glace est rompue [лед сломан], говорит мне Пушкин, довольно мы терпели, связанные словом, но ведь слово дано было до вод; на водах мы выходим из-под твоей опеки, и потому не хочешь ли поставить карточку? Вот господин Астафьев мечет ответный". "Ты совершенно прав, Пушкин. Слово было дано не играть между собою до вод; ты сдержал слово благородно, и мне остается только удивляться твоему милому и покладистому характеру". Пушкин в этот вечер выиграл несколько червонцев; Дорохов проиграл, кажется, более, чем желал проиграть; Астафьев и Пушкин кончили игру в веселом расположении духа, а Дорохов отошел угрюмый от стола. 	Когда Астафьев ушел, я просил Пушкина рассказать мне, как случилось, что, не будучи никогда знаком с Астафьевым, я нашел его у себя с ним играющего. "Очень просто, отвечал Пушкин, мы, как ты ушел, послали за картами и начали играть с Дороховым; Астафьев, проходя мимо, зашел познакомиться; мы ему предложили поставить карточку, и оказалось, что он добрый малый и любит в карты поиграть". "Как бы я желал, Пушкин, чтобы ты скорее приехал в Кисловодск и дал мне обещание с Астафьевым в карты не играть". "Нет, брат, дудки! Обещания не даю, Астафьева не боюсь и в Кисловодск приеду скорей, чем ты думаешь". Но на поверку вышло не так: более недели Пушкин и Дорохов не являлись в Кисловодск, наконец приехали вместе, оба продувшиеся до копейки. Пушкин проиграл тысячу червонцев, взятых им у Раевского на дорогу. Приехал ко мне с твердым намерением вести жизнь правильную и много заниматься; приказал моему Кирилову приводить ему по утрам одну из лошадей моих и ездил кататься верхом (лошади мои паслись в нескольких верстах от Кисловодска). Мне странна показалась эта новая прихоть; но скоро узнал я, что в Солдатской слободке около Кисловодска поселился Астафьев, и Пушкин всякое утро к нему заезжал. Ожидая, что из этого выйдет, я скрывал от Пушкина мои разыскания о нем. Однажды, возвратившись с прогулки, он высыпал при мне несколько червонцев на стол. "Откуда, Пушкин, такое богатство?" "Должен тебе признаться, что я всякое утро заезжаю к Астафьеву и довольствуюсь каждый раз выигрышем у него нескольких червонцев. Я его мелким огнем бью, и вот сколько уж вытащил у него моих денег". Всего было им наиграно червонцев двадцать. Долго бы пришлось Пушкину отыгрывать свою тысячу червонцев, если б Астафьев не рассудил скоро оставить Кисловодск. 	Несмотря на намерение свое много заниматься, Пушкин, живя со мною, мало чем занимался. Вообще мы вели жизнь разгульную, часто обедали у Шереметева, Петра Васильевича, жившего с нами в доме Реброва. Шереметев кормил нас отлично и к обеду своему собирал всегда довольно большое общество. Разумеется, после обеда
 	 ...в ненастные дни 	 Занимались они 	 Делом: 	 И приписывали, 	 И отписывали 	 Мелом.
 	Тут явилась замечательная личность, которая очень была привлекательна для Пушкина: сарапульский городничий Дуров, брат той Дуровой, которая служила в каком-то гусарском полку во время 1812 года, получила Георгиевский крест и после не оставляла мужского платья, в котором по наружности ее, рябой и мужественной, никто не мог ее принять за девицу. Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина; забота его была постоянная заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним. 	Приближалось время отъезда; он условился с ним ехать до Москвы; но ни у того, ни у другого не было денег на дорогу. Я снабдил ими Пушкина на путевые издержки; Дуров приютился к нему. Из Новочеркасска Пушкин мне писал, что Дуров оказался chevalier d'industrie [мошенник], выиграл у него пять тысяч рублей, которые Пушкин достал у наказного атамана, и, заплативши Дурову, в Новочеркасске, с ним разъехался, поскакал один в Москву и, вероятно, с Дуровым никогда более но встретится. 	В память нескольких недель, проведенных со мною на водах, Пушкин написал стихи на виньетках в бывшем у меня "Невском альманахе" из "Евгения Онегина". Альманах этот не сохранился, но сохранились в памяти некоторые стихи, карандашом ей им написанные. Вот они:
 	 Вот перешедши мост Кокушкин, 	 Опершись...ой о гранит, 	 Сам Александр Сергеич Пушкин 	 С monsieur Онегиным стоит. 	 Не удостоивая взглядом 	 Твердыню власти роковой, 	 Он к крепости стал гордо задом... 	 Не плюй и колодезь, милый мой!
 	На виньетке представлена была набережная Невы с видом на крепость и Пушкин, стоящий опершись о гранит и разговаривающий с Онегиным. Другая надпись, которую могу припомнить, была сделана к виньетке, представляющей Татьяну в рубашке, спущенной с одного плеча, читающую записку при луне, светящей в раскрытое окно, и состояла из двенадцати стихов, из которых первых четырех не могу припомнить...
 Л. С. ПУШКИН БИОГРАФИЧЕСКОЕ ИЗВЕСТИЕ ОБ А. С. ПУШКИНЕ ДО 1826 ГОДА
 	Александр Сергеевич Пушкин родился в Москве 26 мая 1799 года. До одиннадцатилетнего возраста он воспитывался в родительском доме. Страсть к поэзии проявилась в нем с первыми понятиями: на восьмом году возраста, умея уже читать и писать, он сочинял на французском языке маленькие комедии и эпиграммы на своих учителей. Вообще воспитание его мало заключало в себе русского: он слышал один французский язык; гувернер его был француз, впрочем, человек неглупый и образованный; библиотека его отца состояла из одних французских сочинений. Ребенок проводил бессонные ночи и тайком в кабинете отца пожирал книги одну за другой. Пушкин был одарен памятью необыкновенной и на одиннадцатом году уже знал наизусть всю французскую литературу. 	В 1811 году открылся Царскосельский лицей, и отец Пушкина поручил своему брату Василию Львовичу [Автор "Опасного соседа".] отвезть его в Петербург для помещения в сие заведение, куда он и поступил в числе тридцати учеников. Тут развился его характер, любящий, пылкий и независимый. Учился он легко, но небрежно; особенно он не любил математики и немецкого языка. На сем последнем он до конца жизни читал мало и не говорил вовсе. Поэзии предался он безгранично и, имея четырнадцать лет от роду, написал "Воспоминания в Царском Селе", "Наполеон на Эльбе" и разные другие стихотворения, помещенные в тогдашних периодических и других изданиях и обратившие на него внимание. В свободное время он любил навещать Н. М. Карамзина, проводившего ежегодно летнее время в Царском Селе. Карамзин читал ему рукописный труд свой и делился с ним досугом и суждениями. От Карамзина Пушкин забегал в кружок лейб-гусарских офицеров и возвращался к лицейским друзьям с запасом новых впечатлений. Он вообще любил своих товарищей и с некоторыми из них, особенно с бароном Дельвигом, был и остался истинным другом. 	После шестилетнего воспитания в Лицее Пушкин вступил в министерство иностранных дел с чином коллежского секретаря. Аттестат, выданный ему из Лицея, свидетельствовал между прочим об отличных успехах его в фехтовании и танцевании и о посредственных в русском языке. 	По выходе из Лицея Пушкин вполне воспользовался своею молодостью и независимостью. Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям. Круг его знакомства и связей был чрезвычайно обширен и разнообразен. Тут началась его дружба с Жуковским, не изменившая ему до последней минуты. 	Поэзиею Пушкин занимался мимоходом, в минуты вдохновения. Он в это время написал ряд мелких стихотворений, заключенный поэмою "Руслан и Людмила". Четырехстопный ямб с рифмою сделался и оставался его любимым размером. В это время Пушкин не постигал стихов нерифмованных и по этому случаю смеялся над некоторыми сочинениями Жуковского. Он пародировал "Тленность" следующим образом: 	 Послушай, дедушка, мне каждый раз, 	 Когда взгляну на этот замок Ретлер, 	 Приходит в мысль: что, если это проза, 	 Да и дурная? 	Жуковский этому смеялся, но не уверил Пушкина, что это стихи. 	Известность Пушкина, и литературная и личная, с каждым днем возрастала. Молодежь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала об нем анекдоты. Все это, как водится, было частию справедливо, частию вымышлено. Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка, по имени Киргоф. В число различных ее занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с некоторыми товарищами. Г-жа Киргоф обратилась прямо к нему, говоря, что он человек замечательный. Рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему между прочим: "Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами". О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письма с деньгами получать ему было неоткуда. Деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился на разъезде с генералом "А. Ф." Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся до службы и советовал Пушкину оставить свое министерство ц надеть эполеты. Разговор продолжался довольно долго, по крайней мере, это был самый продолжительный из всех, которые он имел о сем предмете. Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами. Оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу; 	он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то картежный долг еще школьной их шалости. Г-жа Киргоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний и часто об этом рассказывал. 	Весною 1820 года Пушкин был назначен в канцелярию генерала Инзова, Бессарабского наместника. В Екатеринославе он занемог сильной горячкой. Генерал Раевский проезжал на Кавказ с двумя сыновьями. Он нашел Пушкина в бреду, без пособия и без присмотра. Оба сыновья Раевского были дружны с Пушкиным; с разрешения Инзова они его повезли на воды. Там он скоро поправился. Кавказ, разумеется, произвел на него сильное впечатление, которое и отозвалось поэмою "Кавказский пленник". 	С Кавказа Пушкин отправился в обратный путь, но уже по земле не донских, а черноморских казаков. Станицы, казачьи пикета, конвои с заряженной пушкой, словом, вся эта близость опасности пленила его младое, мечтательное воображение. Из Тамани он отправился морем мимо полуденных берегов Крыма. Он знакомился с морем и приветствовал его элегиею: 	 Погасло дневное светило... 	Очаровательная природа Крыма оставила ему неизгладимые впечатления. Сколько лет спустя он говорил в "Онегине": 	 Прекрасны вы, брега Тавриды, 	 Когда вас видишь с корабля и т. д." 	"Корабль плыл (говорил Пушкин в одном письме своем) перед горами, покрытыми тополями, виноградом, лаврами и кипарисами; везде мелькали татарские селения; он остановился в виду Юрзуфа [Где находилось семейство Раевского.]. Там прожил я три недели... Счастливейшие минуты жизни моей провел я посреди семейства почтенного Раевского. Я не видел в нем героя, славу русского войска; я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душою, снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель екатерининского века, памятник 12-го года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества. Старший сын его будет более, нежели известен [Давно покинувший и свет и службу и живущий уединенно в Москве.]. Все его дочери прелесть, старшая женщина необыкновенная. Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, счастливое полуденное небо, прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение, горы, сады, море... Друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского". 	С южного берега Крыма Пушкин приехал в Кишинев, к месту своего назначения. Тут он провел два года. Жил он в доме генерала Инзова, который полюбил его, как сына, Пушкин тоже душевно к нему привязался. Их отношения были очень забавны. Молодой, ветреный Пушкин шалил и проказил; генерал Инзов получал на пего донесения и жалобы и не знал, что с ним делать. Пушкин имел страсть бесить молдаван, а иногда поступал с ними и гораздо хуже. Вот случай, памятный до сих пор в тамошнем крае. Жена молдаванского вельможи Бальша сказала Пушкину какую-то оскорбительную дерзость. Пушкин отправился с объяснением к ее важному супругу, который дал ему ответ неудовлетворительный. Пушкин назначил ему на другой день свидание в постороннем доме. Там он ему доказывал, что с женщиной иметь объяснения невозможно, ибо объяснение с нею ни к чему не доводит; с мужем же ее дело другое; ему, по крайней мере, можно дать пощечину. И в подтверждение своих слов Пушкин исполнил сию угрозу над лицом тяжеловесного молдаванина. 	Однажды Пушкин исчез и пропадал несколько дней. Дни эти он прокочевал с цыганским табором, и это породило впоследствии поэму "Цыганы". В эпилоге к поэме пропущены были следующие стихи: 	 За их ленивыми толпами 	 В пустынях праздный я бродил, 	 Простую пищу их делил 	 И засыпал пред их огнями. 	 В походах медленных любил 	 Их песней радостные гулы, 	 И долго милой Мариулы 	 Я имя нежное твердил. 	Пушкин коротко сошелся с генералами "М. Ф." Орловым и "П. С." Пущиным и проводил с ними большую часть времени. Вообще в Кишиневе русское общество было военное. Один Пушкин отличался партикулярным платьем, обритою после горячки головой и красною ермолкой. На обедах военная прислуга его обыкновенно обносила, за что он очень смешно и весело негодовал на Кишинев. 	Невзирая на обычную веселость, Пушкин предавался любви со всею ее задумчивостью, со всем ее унынием. Предметы страсти менялись в пылкой душе его, но сама страсть ее не оставляла. В Кишиневе долго занимала его одна из трех красивых пар ножек наших соотечественниц. 	В два года своего пребывания в Кишиневе Пушкин написал несколько мелких стихотворений, "Кавказского пленника", "Бахчисарайский фонтан", "Братьевразбойников" и послание "К Овидию". Сие последнее сочинение он ставил гораздо выше всего, что было им написано до того времени. 	По назначении графа Воронцова новороссийским и бессарабским генералгубернатором Пушкин был зачислен в его канцелярию. Он оставил Кишинев и поселился в Одессе; сначала грустил по Кишиневе, но вскоре европейская жизнь, итальянская опера и французские ресторации напомнили ему старину и, по его же словам, "обновили душу". Он опять предался светской жизни, но более одушевленной, более поэтической, чем та, которую вел в Петербурге. Полуденное небо согревало в нем все впечатления, море увлекало его воображение. Любовь овладела сильнее его душою. Она предстала ему со всею заманчивостью интриг, соперничества и кокетства. Она давала ему минуты и восторга и отчаяния. Однажды в бешенстве ревности он пробежал пять верст с обнаженной головой под палящим солнцем по 35 градусам жара. 	Пушкин был собою дурен, но лицо его было выразительно и одушевленно; ростом он был мал (в нем было с небольшим 5 вершков), но тонок и сложен необыкновенно крепко и соразмерно. Женщинам Пушкин нравился; он бывал с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем. Когда он кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив. Должно заметить, что редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем-либо близком его душе. Тогда-то он являлся поэтом и гораздо более вдохновенным, чем во всех своих сочинениях. О поэзии и литературе Пушкин говорить вообще не любил, а с женщинами никогда и не касался до сего предмета. Многие из них, особенно в то еще время, и не подозревали в нем поэта. Одна иностранка, оставляя Россию, просила Пушкина написать ей что-нибудь в память самых близких двухлетних их отношений. Он написал ей пиесу: 	 На языке тебе невнятном... и пр. 	Она очень удивилась, узнавши, что стихи собственного его сочинения, просила перевода, но Пушкин предоставил ей обратиться для сего к первому русскому, которого она встретит за границею. В знакомом кругу он любил эту неизвестность, но молвою вообще дорожил и радовался, когда встречал свое имя в иностранных сочинениях и журналах. Русские критики, в то время к нему вообще благосклонные, внушали ему равнодушие к своим отзывам по причине безотчетности похвал, а впоследствии по безотчетности порицаний. В продолжение всей своей литературной жизни он не имел случая воспользоваться от них ни единым дельным замечанием. 	Пушкин не любил над собою невольного влияния французской литературы. Он радостно преклонился перед Байроном, но не был, как утверждают некоторые, его вечным, безусловным подражателем. Андрей Шенье, француз по имени, а, конечно, не по направлению таланта, сделался его поэтическим кумиром. Он первый в России и, кажется, даже в Европе достойно оценил его. В Одессе Пушкин писал много, и произведения его становились со дня на день своеобразнее; читал он еще более. Там он написал три первые главы "Онегина". Он горячо взялся за него и каждый день им занимался. Пушкин просыпался рано и писал обыкновенно несколько часов, не вставая с постели. Приятели часто заставали его то задумчивого, то помирающего со смеху над строфою своего романа. Одесская осень благотворно действовала на его занятия. Надобно заметить, что Пушкин писал постоянно только осенью. Даже на севере сие время года, всегда ненастное, приносило ему вдохновение; что же он чувствовал на юге, где все влияние осени отзывалось в его душе, а сверх того, он видел ясное небо, дышал теплым, чистым воздухом! 	В 1824 году Пушкин был принужден оставить Одессу и поселиться в Псковской губернии, в деревне своей матери. Перемена ли образа жизни, естественный ли ход усовершенствования, но дело в том, что в сем уединении талант его видимо окрепнул и, если можно так выразиться, освоеобразился. С этого времени все его сочинения получили печать зрелости. Он занимался много, особенно, по своему обыкновению, в осеннее время. Здесь он написал "Цыганов", несколько глав "Онегина", множество мелких стихотворений и, наконец, "Бориса Годунова". 	В двух верстах от его деревни находится село Тригорское, неоднократно воспетое и им и Языковым. Оно принадлежит П. А. Осиновой, которая там жила и живет поныне с своим семейством. Добрая, умная хозяйка и милые ее дочери с избытком заменили Пушкину все лишения света. Он нашел тут всю заботливость дружбы и все развлечения, всю приятность общества. Вскоре Тригорское и Михайловское оживились приездом из Дерпта двух тамошних студентов А. Н, Вульфа, сына Осиповой, и поэта Языкова. Пушкин его очень любил, как поэта, и был в восхищении от его знакомства. Языков приехал на поэтический зов Пушкина: 	 Издревле сладостный союз... и пр. 	Потом он был обрадован приездом своего друга барона Дельвига. Более никого или почти никого Пушкин не видал во все время своей деревенской жизни. С соседями он не знакомился. Сношения его с Петербургом шли своим чередом: он получал оттуда книги, журналы и письма. В это время началась его переписка с П. А. Плетневым, который взялся быть издателем его сочинений. Они в то время лично были почти незнакомы, но впоследствии их сношения кончились тесною дружбой. В досужное время Пушкин в течение дня много ходил и ездил верхом, а вечером любил слушать русские сказки и тем говорил он вознаграждал недостатки своего французского воспитания. Вообще образ его жизни довольно походил на деревенскую жизнь Онегина. Зимою он, проснувшись, так же садился в ванну со льдом, а летом отправлялся к бегущей под горой реке, так же играл в два шара на бильярде, так же обедал поздно и довольно прихотливо. Вообще он любил придавать своим героям собственные вкусы и привычки. Нигде он так не выразился, как в описании Чарского (см. "Египетские Ночи"). В это время появилась первая глава "Онегина". Журналы или молчали, или отзывались о ней легко и равнодушно. Пушкин не понимал такого приема сочинению, которое ставил гораздо выше прежних, удостоенных похвал, не только внимания. Впоследствии он должен был привыкнуть ко вкусу критиков и публики. "Борис Годунов", "Полтава", все русские сказки были приветствуемы то бранью, то насмешками. Когда появилась его шутка "Домик в Коломне", то публика увидела в ней такой полный упадок его таланта, что никто из снисходительного приличия не упоминал при нем об этом сочинении. 	Осенью 1826 года Пушкин был по высочайшей воле вызван в Москву, где и имел счастие быть представленным его императорскому величеству.
 В. Ф. РАЕВСКИЙ ВЕЧЕР В КИШИНЕВЕ
 	Я ходил по комнате и курил трубку. 	Майор Р. сидел за столом и разрешал загадку об Атлантиде и Микробеях... Он ссылался на Орфееву Аргонавтику, на Гезиода, на рассуждения Платона и Феокомба и выводил, что Канарские, Азорские и Зеленого мыса острова суть остатки обширной Атлантиды. 	Эти острова имеют волканическое начало следственно, нет сомнения, что Атлантида существовала, прибавил он и вскочил со стула, стукнул по столу рукою и начал проклинать калифа Омара, утверждая, что в Библиотеке Александрийской наверно хранилось описание счастливых островов . 	Итак, если эти описания сгорели, то не напрасны ли розыски и предположения твои, любезный антикварий, сказал я ему. 	Маиор . Совсем нет. Ум детской, ограниченный (etroit) доволен тем, что он прочел вчера и что забудет завтра. Сочинять стишки не значит еще быть стихотворцем, научить солдата маршировать не значит быть хорошим генералом. 	Ум свободный, как и тело, ищет деятельности. Основываясь на предположениях, Колумб открыл Америку, а система мира Пифагорейцев, спустя 20 веков, с малыми переменами признана за истинную! 	Земля, на которой мы рыцарствуем теперь, некогда была феатром войны и великих дел. Здесь процветали Никония, Офеус или Тира, Германиктис, отсюда Дарий Истасп, разбитый скифами в 513 году, бежал через Дунай, здесь предки наши, славяне, оружием возвестили бытие свое... Но согласись, что большая часть соотечественников наших столько же знают об этом, как мы об Атлантиде. Наши дворяне знают географию от села до уездного города, историю ограничивают эпохою бритья бород в России, а права... 	Они вовсе их не знают, воскликнул молодой Е., входя из двери. Bonjour! [ здравствуйте ] 	Маиор . В учебных книгах пишут вздор. Я вчера читал "Новую всеобщую географию", где между прочими нелепостями сказано, что река Диль-Ельва величайшая в Швеции это все равно, что река ривьера Сена протекает в Париже. 	Е. Il y a une esрйсе des chiens en Russie, qu'en nomme sobaki... [ есть порода собак в России, которых именуют псами ] 	Маиор . ...что Аккерман стоит на берегу Черного моря... 	Е. Не сердись, маиор. Я поправлю твой humeur [ настроение ] прекрасным произведением. 	Маиор . Верно, опять г-жа Дирто или Bon-mot [ острота ] камердинера Людовика 15? Я терпеть не могу тех анекдотов, которые давно забыты в кофейнях в Париже. 	Е . Оставь анекдоты. Это оригинальные стихи одного из наших молодых певцов! 	Маиор . Я стихов терпеть не могу! 	Е. Comme vous кtes arrierй [ как вы отстали ]. 	Маиор . Этот-то комплимент я вчера только слышал от генерала О. 	Е. Но оставим! Послушай стихи. Они в духе твоего фаворита Шиллера. 	Маиор . Ну, что за стихи? 	Е. "Наполеон на Эльбе". В образцовых сочинениях... 	Маиор. Если об Наполеоне, то я и в стихах слушать буду от нечего делать. 	Е. (начинает читать).
 	 Вечерняя заря в пучине догорала, 	 Над мрачной Эльбою носилась тишина, 	 Сквозь тучи бледные тихонько пробегала 	 Туманная луна;
 	Маиор . Не бледная ли луна сквозь тучи или туман? 	Е. Это новый оборот! У тебя нет вкусу.
 	 Уже на западе седой одетый мглою 	 С равниной синих вод сливался небосклон. 	 Один во тьме ночной над дикою скалою 	 Сидел Наполеон!
 	Маиор . Не ослушался ли я, повтори. 	Е. (повторяет). 	Маиор. Ну, любезный, высоко ж взмостился Наполеон! На скале сидеть можно, но над скалою... Слишком странная фигура! 	Е. Ты несносен... (читает)
 	 Он новую в мечтах Европе цепь ковал 	 И, к дальним берегам возведши взор угрюмый, 	 Свирепо прошептал: 	 Вокруг меня все мертвым сном почило , 	 Легла в туман пучина бурных волн...
 	Маиор. Ночью смотреть на другой берег! Шептать свирепо! Ложится в туман пучина волн. Это хаос букв! А грамматики вовсе нет! В настоящем времени и настоящее действие не говорится в прошедшем. Почило тут весьма неудачно! 	Это так же понятно, как твоя Атлантида, прибавил я. 	Е. Не мешайте, господа. Я перестану читать. 	Маиор. Читай! Читай! 	Е. (читает).
 	 Я здесь один мятежной думы полн... 	 О, скоро ли, напенясь под рулями 	 Меня помчит покорная волна.
 	Маиор. Видно, господин певец никогда не ездил по морю волна не пенится под рулем под носом. 	Е. (читает).
 	 И спящих вод прервется тишина. 	 Волнуйся, ночь, над Эльбскими скалами.
 	Маиор. Повтори... Ну, любезный друг, ты хорошо читаешь, он хорошо пишет, но я слушать не могу! На Эльбе ни одной скалы нет! 	Е. Да это поэзия! 	Маиор. Не у места, если б я сказал, что волны бурного моря плескаются о стены Кремля или Везувий пламя изрыгает на Тверской! может быть, Ирокезец стал слушать и ужасаться а жители Москвы вспомнили бы "Лапландские жары и Африканские снеги". Уволь! Уволь, любезный друг!
 	1841 г. февраля 6
 В. Ф. РАЕВСКИЙ МОЙ АРЕСТ
 	1822 года, февраля 5, в 9 часов пополудни кто-то постучался у моих дверей. Арнаут, который стоял в безмолвии передо мною, вышел встретить или узнать, кто пришел. Я курил трубку, лежа на диване. 	Здравствуй, душа моя! сказал мне, войдя весьма торопливо и изменившимся голосом, Александр Сергеевич Пушкин. 	Здравствуй, что нового? 	Новости есть, но дурные. Вот почему я прибежал к тебе. 	Доброго я ничего ожидать не могу после бесчеловечных пыток Сабанеева... но что такое? 	Вот что: Сабанеев сейчас уехал от генерала (1). Дело шло о тебе. Я не охотник подслушивать, но, слыша твое имя, часто повторяемое, я, признаюсь, согрешил приложил ухо. Сабанеев утверждал, что тебя непременно надо арестовать; наш Инзушко (2), ты знаешь, как он тебя любит, отстаивал тебя горою. Долго еще продолжался разговор, я многого недослышал, но из последних слов Сабанеева ясно уразумел, что ему приказано, что ничего открыть нельзя, пока ты не арестован. 	Спасибо, сказал я Пушкину, я этого почти ожидал! Но арестовать штаб-офицера по одним подозрениям отзывается какой-то турецкой расправой. Впрочем, что будет, то будет. Пойдем к Липранди только ни слова о моем деле. 	Пушкин смотрел на меня во все глаза. 	Ах, Раевский! Позволь мне обнять тебя! 	Ты не гречанка, сказал я. 	Арнаут (3) подал мне шпагу, перчатки и шляпу. Липранди жил недалеко, на дворе было очень темно; в окнах у него светлело. 	У него гости, сказал я, пойдем. 	Мы вошли. Оба брата (4) весьма обрадовались. "Что нового? Что нового?" закричали все присутствовавшие. "Спросите у Павла Петровича (майор Липранди 2й, брат), он доверенным и полномочным министром генерала Сабанеева". 	Это правда, отвечал он, но если бы вам доверял Сабанеев, как мне, вы также не захотели бы нарушать правил и доверия и чести. 	Это правда! Я знаю и не сержусь на вас, но я не так скромен, как вы. 	Разговор сделался общим. 	Подполковник Иван Петрович Липранди женат был на француженке в Ретели. Жена его умерла в Кишиневе. У нее осталась мать; одного доктора жена француженка также; пришли к ней провести вечер. Эта докторша была нечто вроде гжи Норман (5). Я попросил ее загадать о моей судьбе: пики падали на моего короля. Кончилось на том, что мне предстояли чрезвычайное огорчение, несчастная дорога и неизвестная отдаленная будущность. Я посматривал то на Пушкина, то на Павла Липранди. Наши взоры встречались. В 11 часов мы разошлись.
 	6 февраля 822 года, г. Кишинев
 	Возвратясь домой, я лег и уснул спокойно. Я встал рано поутру, приказал затопить печь. Перебрал наскоро все свои бумаги и все, что нашел излишним, сжег. Со мною на одной квартире жил капитан Охотников. Любимец и друг генерала Орлова (6), он находился при нем. Как образованный, служивший долго и богатый человек, он оставался на службе потому только, что служил с Орловым и что на службе полагал более принести пользы Обществу (7). С отъездом генерала Орлова в Киев он уехал в Москву, где имел много родных и связей. Его бумаги оставались у меня. Я не решился их жечь, потому что не полагал в них ничего важного. Он был очень осторожен. 	Часов в 8 пришел ко мне старший юнкер Шпажинский с рапортом о благополучии школы. 	Прикажете ли выпустить юнкеров из карцере? Генерал Сабанеев прислал за ними. Он присылал за ними ночью, но его посланный, конечно, уведомил его, что они под арестом. Все тетради наши давно у него, но он доискивается еще чего-то. В ланкастерской школе унтер-офицеру Дуку обещал офицерский чин, если он выдаст все писаные прописи. 	Какие прописи? спросил я. 	Не знаю. 	И я также не знаю (8). Юнкеров отпустите к Сабанееву. Я сегодня в классах не буду и, может быть, совсем не буду. Я вас прошу быть честным человеком вот все, чего я за труды и попечения мои об вас требовать могу. Рапортовать ко мне более прошу не приходить, но юнкеров в классы сбирать моим именем. Прощайте, Шпажинский! 	У юнкера навернулись слезы. Он вышел. Двух часов не прошло, как дрожки остановились у моих дверей. Я не успел взглянуть в окно, а адъютант генерала Сабанеева, гвардии подполковник Радич, был уже в моей комнате. 	Генерал просит вас к себе, сказал он мне вместо доброго утра. 	Хорошо, я буду! 	Но, может быть, у вас дрожек нету, он прислал дрожки. 	Очень хорошо. Я оденусь. 	Я приказал арнауту подать трубку и позвать человека одеваться. Разговаривать с адъютантом о генерале было бы неуместно, хотя Радич был человек простой и добросовестный. Я оделся, сел с ним вместе на дрожки и поехал. 	Этот роковой час 12-й решил участь всей остальной жизни моей. Мне был 27-й год. До сих пор жизнь моя, несмотря на ее превратности, шла, если не спокойно, по крайней мере, согласно с моими склонностями и желаниями. Я служил войну 812 года в артиллерии, потом был корпусным адъютантом по артиллерии, вышел в отставку, определился в Егерский полк штабс-капитаном, переведен в кирасиры по желанию отца моего, где произведен в ротмистры, но, не желая оставаться в кирасирском полку, я перешел обратно в 32-й Егерский полк, в дивизию к генералу Орлову. В 1820 г. произведен в майоры, принял баталион, но по желанию генерала Орлова сдал баталион и принял в управление военную школу, заведенную им при 16-й дивизии для юнкеров и нижних чинов. Всегда в обществе вышних начальников, я привык понимать их. Война научила меня знать ничтожество людей, которым нередко вверена власть вследствие долговечности и долготерпения на службе. С живым воображением я на службе предался более, нежели в училище, чтению и учению. Новые идеи, Европа в сильном политическом пароксизме, все содействовало, чтобы освежить голову, подвести все страсти, убеждения мои, понятия мои к одному знаменателю. 	С самоуверенностию я вошел в дом Сабанеева. Он был в зале; посреди залы стоял большой стол, на столе в беспорядке навалены бумаги. По правую сторону, в некотором отдалении и ближе ко входу, стояли три юнкера из моей школы. Сущев (9)
 главный доносчик, Перхалов и Мандра. По левую руку у стены адъютанты генерала Сабанеева; прямо против дверей, в которые я вошел, у другого конца стола, на котором стояло кресло, стоял генерал Сабанеев, как бы ожидая моего прихода. 	Прежде, нежели ударил последний час прежней моей жизни, надо описать того человека, который самопроизвольно, без законов, стыда и совести, решился прозвонить этот час. 	Сабанеев был офицер суворовской службы и подражал ему во всем странном, но не гениальном; так же жесток, так же вспыльчив до сумасбродства, так же странен в обхождении он перенял от него все, как перенимают обезьяны у людей. Его катехизис для солдат в глазах благомыслящих людей сделал его смешным и уродливым. Его презрение ко всему святому, ненависть к властям обнаруживались на каждом шагу. Его презрение к людям, в особенности к солдатам и офицерам, проявлялось в дерзких выражениях и в презрительном обхождении, не только с офицерами, но с генералами. 	Росту не более 2-х аршин и 3-х вершков, нос красный, губы отдутые, глаза весьма близорукие, подымающиеся и опускавшиеся, как у филина, рыже-русые волосы, бакенбарды такого же цвета под галстух, осиплый и прерывистый голос, речь, не имеющая никакого смысла, слова без связи. Он говорил с женою (10) (которую отнял у доктора Шиповского), с адъютантами, как будто бы бранился. Человек желчный, спазматический и невоздержанный он выпивал ежедневно до шести стаканов пунша, и столько же вина, и несколько рюмок водки. 	Может быть, кто-нибудь сочтет слова или описания мои пристрастными. Но я пишу для будущего поколения, когда Сабанеева давно уже нет. Впрочем, он имел много благородного, если действовал с сильными. Он знал военное дело, читал много, писал отлично хорошо, заботился не о декорациях, а о точных пользах солдат, не любил мелочей и сначала явно говорил против существовавшего порядка и устройства администрации и правления в России и властей. Так что до ареста моего он был сам в подозрении у правительства. При Александре его поддерживал только Дибич, по свойствам, виду, качеству, количеству, роду, склонению и спряжению родной брат Сабанеева. Едва я вошел или едва ему доложили, что я вошел, он сделал несколько шагов вперед... Замешательство заметно у него было не только на лице, но в самих движениях... 	Здравствуйте! Вот юнкера говорят, что вы в полной школе сказали: что я не боюсь Сабанеева! сказал он тихим голосом. Что вы скажете на это? 	Я ничего сказать не имею, кроме того, что я хорошо не помню, говорил ли я это им. 	Если вы не помните, то они вас уличат. 	Я улик принять не могу. Эти юнкера по требованию вашему только сегодня были выпущены из карцера, и дело не так важно, чтобы нужны были улики. 	Но я хочу знать, говорили ли вы? 	Я полагаю, что если бы я сказал: "не говорил" или "извините, что говорил",
 и самолюбный человек, может быть, кончил бы ничем... Но этот тон, это требование, моя вспыльчивость, вызов с юнкерами на очную ставку решили все. 	Я повторяю, что я не помню, но если ваше превосходительство требует, чтоб я вас боялся, то извините меня, если я скажу, что бояться кого-либо считаю низостью. 	Не ожидая подобного ответа, у Сабанеева все лицо повело судорогами. Он закричал: "Не боитесь? Но как вы смели говорить юнкерам... Я вас арестую!" 	Ваше превосходительство! Позвольте вам напомнить, что вы не имеете права кричать на меня... Я еще не осужденный арестант. 	Вы? Вы? Вы преступник!.. 	Что было со мною, я хорошо не помню, холод и огонь пробежали во мне от темя до пяток; я схватился за шпагу, но опомнился и, не отняв руки от шпаги, вынул ее с ножнами и подал ее Сабанееву. "Если я преступник, вы должны доказать это, носить шпагу после бесчестного определения Вашего и оскорбления я не могу". Этим заключилась драматическая сцена. Я знал, что так или иначе меня арестуют, как сказал мне Пушкин. Сабанеев был вне себя, он схватил шпагу и закричал: 	Тройку лошадей, отправить его в крепость Тираспольскую! 	Первое, я нездоров, чтобы сейчас ехать; второе, я знаю, что я не преступник, и хотя вы будете стараться доказать это, но я офицер, и телесных насилий, и пыток Вы делать права не имеете. 	Хорошо, если вы нездоровы, вы останетесь здесь. Подождите. Послать за доктором и освидетельствовать. 	Он вызвал подполковника Радича в другую комнату, с четверть часа продолжалась конференция. Радич и генерал вышли. 	Господин Липранди, вы поедете с г. Радичем и возвратитесь вместе. 	Для свидетельства прислан был дивизионный доктор Шуллер, который дал свидетельство, что при нервном моем потрясении нужен отдых и пользование и что сильные движения для меня очень опасны, и тут же прописал рецепт. "А лекарство можете вылить", сказал он мне шепотом. Через полчаса все мои бумаги были забраны и опечатаны (11). К дверям моим был приставлен двойной караул.Через семь дней я отправлен в крепость Тираспольскую. Вот причина и начало шестилетнего заточения, тридцатилетней жизни в ссылке.
 	Примечания
 	(1) Пушкин в юношестве своем за "Оду к свободе" сослан был в г. Кишинев на службу и отдан на руки наместнику Бессарабской области, генерал-лейтенанту Инзову. Он искал сближения со мною и вскоре был в самых искренних, дружеских отношениях. 	(2) Происхождение или рождение генерала Инзова есть тайна . В пеленках он привезен был в дом князя Трубецкого и сдан для воспитания, где пробыл до 16летнего возраста, 16-ти лет отдан на службу к князю Репнину, откуда начинается его служебное и жизненное поприще. Он был всегда самый добросовестный человек, мягкосердый и целомудренный до старости. По доброте его души мы всегда его называли: Инзушко. 	(3) После разбития корпуса князя Ипсилантия, сброд, составлявший его ополчение, перешел на нашу сторону. В том числе и арнауты шайки знаменитых разбойников Иоргаки и Дмитраки. У этих арнаутов, или албанцев, разбой есть ремесло. Они чрезвычайно храбры, сильны и честны. Я имел одного при себе. Он с жаром, почти со слезами, просил у меня позволения "Сабанеева резай !", то есть зарезать Сабанеева, когда меня арестовали. 	(4) Иван Петрович Липранди. Подполковник. Переведен против воли из свиты его величества по квартирмейстерской части в Камчатский пехотный полк за то, что он подал прошение о переводе из свиты в Смоленский драгунский полк, которым командовал граф Ностиц, и Павел Петрович перешел из лейб-гренадерского полка в 32-й Егерский полк майором, потом флигель-адъютант за Варшавский штурм, и ныне генерал от инфантерии и корпусный начальник. 	(5) Говорят, известная г-жа Норман предсказала штабс-капитану Каховскому, что он будет повешен. 	(6) Генерал Орлов, Михаил Федорович, командир 16-й дивизии, член Общества Союза Общественного Благоденствия . Впоследствии был в крепости и отставлен от службы. Брат его Алексей Федорович молил государя за него и все обвинения приписывал мне, будто бы от излишней доверчивости его ко мне. 	(7) Тогда Общество не имело еще цели истребить существующую или царствующую династию. Приготовление к конституции, распространение света или просвещения и правил чистейшей добродетели было основанием установления этого Общества. Исполнение еще в отдалении, когда умы будут готовы, о чем сказано особо. 	(8) Прописи есть совершенный вымысел или Сабанеева, или юнкера Сущева, а эти мечтательные прописи играют важную роль в моем обвинении. 	(9) Презренное подлое существо, которое было орудием Сабанеева для составления на меня обвинения. Тварь, которую я избавил от строгого судебного приговора и помогал деньгами из сожаления к его бедности. 	(10) Генерал Сабанеев зазвал на ночь к себе жену доктора Шиповского и не отпустил ее обратно к мужу, которого перевел в другой корпус, а потом публично женился, тогда как она не имела развода с первым мужем. Вот как существуют в России церковные и гражданские законы для людей высокопоставленных. 	(11) В квартире моей был шкаф с книгами, более 200 экземпляров французских и русских. На верхней полке стояла Зеленая книга Статут Общества Союза Общественного Благоденствия и в ней четыре расписки принятых Охотниковым членов и маленькая брошюра: "Воззвание к сынам севера". Радич спросил у Липранди, брать ли книги? Липранди отвечал, что не книги, а бумаги нужны. Как скоро они ушли, я обе эти книги сжег и тогда был совершенно покоен.
 А. П. РАСПОПОВ ВСТРЕЧА С А. С. ПУШКИНЫМ В МОГИЛЕВЕ В 1824 г.
 	В 1824 году в губернском городе Могилеве расположена была главная квартира 1-й армии. При главной квартире 1-й армии состояла учебная кавалерийская команда, для усовершенствования по службе молодых офицеров, в числе коих находился тогда и я, состоя на службе в Лубенском гусарском полку. 	6 августа 1824 года, когда перед манежем полковая музыка играла вечернюю зарю, а публика, пользуясь праздничным днем и приятною погодою, гуляла по Шкловской улице, проезжала на почтовых, шагом, коляска; впереди шел кто-то в офицерской фуражке, шинель внакидку, в красной шелковой, русского покроя рубахе, опоясанной агагиником. Коляска поворотила по Ветряной улице на почту; я немедленно поспешил вслед за нею, желая узнать, кто приезжает. Смотритель сказал мне, что едет из Одессы коллежский асессор Пушкин; я тотчас бросился в пассажирскую комнату и, взявши Пушкина за руку, спросил его: 	Вы, Александр Сергеевич, верно, меня не узнаете? я племянник бывшего директора Лицея Егора Антоновича Энгельгардта; по праздникам меня брали из корпуса в Царское Село, где вы с Дельвигом заставляли меня декламировать стихи. 	Пушкин, обнимая меня, сказал: 	Помню, помню, Саша, ты проворный был кадет. Я, от радости такой неожиданной встречи, не знал, что делать; опрометью побежал к гулявшим со мною товарищам известить их, что проезжает наш дорогой поэт А. С. Пушкин (в то время все заинтересованы были "Евгением Онегиным", вышла VI глава этого романа о дуэли Евгения с Ленским). Все поспешили на почту. Восторг был неописанный. Пушкин приказал раскупорить несколько бутылок шампанского. Пили за все, что приходило на мысль: за здоровье няни, Тани и за упокой души Ленского. Но это для нас не было достаточно: в восторге, что между нами великий поэт Пушкин, мы взяли его на руки и отнесли, по близости, на мою квартиру (я жил вместе с корнетом Куцынским). Пушкин был восхищен нашим энтузиазмом, мы поднимали на руки дорогого гостя, пили за его здоровье, в честь и славу всего им созданного. Пушкин был в самом веселом и приятном расположении духа, он вскочил на стол и продекламировал:
 	 Я люблю вечерний пир, 	 Где веселье председатель, 	 И свобода, мой кумир, 	 За столом законодатель, 	 Где до утра слово пей 	 Заглушает крики песен, 	 Где просторен круг гостей, 	 А кружок бутылок тесен.
 	Снявши Александра Сергеевича со стола, мы начали его на руках качать, а князь Оболенский закричал: 	Господа, это торжество выходит из пределов общей радости, оно должно быть ознаменовано чем-нибудь особенным. Господа! Сделаем нашему кумиру ванну из шампанского! 	Все согласились, но Пушкин, улыбнувшись, сказал: 	Друзья мои, душевно благодарю, действительно было бы отлично, я не прочь пополоскаться в шампанском, но спешу: ехать надо. 	Это было в 4 часа утра. Мы всей гурьбой проводили его на почту, где опять вспрыснули шампанским и, простившись, пожелали ему счастливого пути. 	В 1825 году некоторых из нас отправили в полки, в том числе меня и Юрьевича. Мы вместе выехали из Могилева, заехали к дяде его, Деспоту-Зеновичу, в село Колпино, который и рассказал нам, что в прошлом 1824 году А. С. Пушкин, проезжая из Могилева в свое имение Михайловское, проездом заехал к нему в село Колпино, но не застал его дома. "..." Деспот-Зенович, восторженный посещением его уголка Пушкиным, предложил нам вместе с ним навестить Александра Сергеевича. 	Мы с удовольствием в тот же день отправились, перекочевали в гор. Опочке, а на другой день, не доезжая села Михайловского, встретили в лесу Пушкина: он был в красной рубахе, без фуражки, с тяжелой железной палкой в руке. Он нас сейчас узнал, а Зенович, неповоротливая и неловкая фигура, от радости стал бросать свою шапку вверх, крича: "виват, Пушкин!", но никак не мог на лету схватить ее. Пушкин от души хохотал, потом обнял его, благодаря за хороший прием в его доме. 	Когда подходили мы к дому, на крыльце стояла пожилая женщина, вязавшая чулок; она, приглашая нас войти в комнату, спросила: 	Откудова к нам пожаловали? Александр Сергеевич ответил: 	Это те гусары, которые хотели выкупать меня в шампанском. 	Ах ты, боже мой! Как же это было? сказала няня Александра Сергеевича, Арина Родионовна. 	В селе Михайловском мы провели четыре дня. Няня около нас хлопотала, сама приготовляла кофе, поднося, приговаривала: 	Не прогневайтесь, родные, чем бог послал, крендели вчерашние, ничего, кушайте на доброе здоровье, а вот мой Александр Сергеевич изволит с маслом кушать ржаной "..." 	На другой день нашего приезда Александр Сергеевич пригласил нас прогуляться к соседке его, П. А. Осиповой (которой посвятил подражание Корану), в Тригорское, где до позднего вечера мы провели очень приятно время, а в день нашего отъезда были на раннем обеде; милая хозяйка нас обворожила приветливым приемом, а прекрасный букет дам и девиц одушевлял общество. Александр Сергеевич особенно был внимателен к племяннице Осиповой, А. П. Керн, которой посвятил "Я помню чудное мгновенье". 	Няня Арина Родионовна на дорогу одарила нас своей работы пастилой и напутствовала добрым пожеланием.
 Е. Ф. РОЗЕН ИЗ СТАТЬИ "ССЫЛКА НА МЕРТВЫХ"
 	Десять лет промчались над могилою Пушкина, и до сих пор я не говорил печатно о моих литературных с ним сношениях. Смерть посредника развязала узел моих сношений с его друзьями и приятелями. Непризванные судьи нашей словесности, по неблагосклонности ко мне, за мое гордое неискательство, всячески старались предать меня забвению; я сам, и весьма охотно, содействовал им в этом, храня молчание в продолжение многих лет, отчасти по моему болезненному состоянию, отчасти потому, что я считал вкус нашей публики в переходном состоянии, в одном из этих периодических моментов развития, в которые литератор уступает слово нелитератору, журнальному аферисту, для скорейшего отрезвления умов и очищения вкуса. Молчав десять лет, в продолжение которых я, по болезни своей, не должен был чуждаться мысли о смерти, начну свой рассказ о Пушкине одною резкою, относящеюся ко мне чертою его, которая перешла за предел его жизни и, утаенная от публики, замечательным образом определяет мою литературную судьбу между современниками. 	Пушкин неоднократно вызывался метать свои меткие стрелы в тех, кто не признавал литературного достоинства моих произведений. Я всегда останавливал его то теми, то другими доводами и наконец решительно остановил следующим аргументом: "Кроме поэтического таланта, который вы во мне признаете, я еще чувствую в себе способность сделаться порядочным критиком. Только на ваших сочинениях и могу развивать эту способность. Если вы скажете печатно хоть одно слово в мою пользу, то меня этим лишите возможности разбирать ваши сочинения. Вы знаете нашу журналистику: сказали бы: рука руку моет". Дайте же мне слово никогда не говорить обо мне печатно!" (Это было после моей немецкой, довольно строгой рецензии его "Бориса Годунова", названной в одном берлинском журнале eine sehr einsichtsvolle Kritik [очень рассудительной критикой (нем.) ], переведенной кем-то по-русски и помещенной Воейковым в "Литературных прибавлениях к "Инвалиду".) Пушкин посмотрел на меня своим проницательным взглядом и, разведав в моей душе совершенное равнодушие к журнальной критике, что было весьма естественно, при благосклонности Пушкина, протянул ко мне руку и сказал: "Вижу, что вы не нуждаетесь в моей защите! Извольте, я буду молчать об вас, единственно потому, чтобы научиться из ваших критик! " Всякий волен считать последние четыре слова пустою вежливостью: в этом прекословить не буду; но если кто усомнится в их фактической истине, то могу доказать эту истину фактически: почерком самого Пушкина! 	После смерти его услышал я, сперва от В. А. Жуковского, потом от князя П. А. Вяземского (они оба живы, и ссылаюсь на них), что Пушкин чего не знал никто из его друзей вел дневник, или записки, в которых находится весьма лестный обо мне отзыв. "Поставил же на своем, подумал я, завещал своим друзьям и нашей публике письменное доказательство своего выгодного мнения обо мне!" Вот в чем оно состояло: говоря об Хомякове, о Кукольнике, обо мне, Пушкин из нас троих только за мною признал талант драматический, и такой талант, который, если бы посвятил себя исключительно театру, мог бы основать русский театр. Повторяю этот отзыв со слов Жуковского и Вяземского, потому что отзыв этот не помещен в посмертном издании сочинений Пушкина! Кажется, печатание его записок прекращено близь этого места, на речи о драме, и этот роковой отзыв, может быть, лишил публику остальной части записок. Не мое дело разбирать, по каким соображениям господа издатели положили под спуд чисто литературное мнение Пушкина, зрелого мужа Пушкина, между тем как поместили его отроческие стихотворения (лицейские) и то, что, конечно, не просилось в печать. Десятилетнее молчание мое об этой замечательной ко мне несправедливости может служить доказательством, что я, сколько ни дорожил этим критическим завещанием, однако не думал хвастать им перед публикою: не Пушкин должен стоять за меня, но я сам! Тем не менее считаю подобную утайку согрешением перед памятью Пушкина и, мимо ложного приличия, выдаю теперь публике то, что ей нужно знать, как литературное мнение Пушкина . Этот отзыв его удивил меня только тем, что Пушкин, в беседе со мною, при всех похвалах моим драмам, все-таки, как мне казалось, отдавал преимущество моему лирическому таланту. О нем-то он говорил более и неоднократно высказывал мне прелюбопытное, преоригинальное мнение, о котором умалчиваю, не зная наверное, известно ли оно кому-либо из живых, ко мне еще хоть сколько-нибудь благосклонных друзей или приятелей Пушкина, и серьезно страшась ссылки на мертвого, в свою пользу. Могу сказать только, что почти при каждом со мною свидании, бывало, Пушкин спросит: понаписал ли я новых лирических пиес? и всегда советовал не пренебрегать, при серьезном, продолжительном занятии драмою, и минутами лирического вдохновения. "Помните, сказал он мне однажды, что только до тридцати пяти лет можно быть истинно лирическим поэтом, а драмы можно писать до семидесяти лет и далее!" 	Во всех собственно житейских делах мы были совершенно чужды друг другу; единственною между нами связью, почти исключительным предметом наших разговоров была поэзия, литература и все, к ней относящееся. Мы встретились уже в зрелые лета: ему минуло уже 30 лет; я был немногими годами моложе. Но в литературном отношении между нами было полвека людского: он был известен всей России, когда я еще не имел понятия о русском языке; он был на апогее своей славы, когда я печатал в "Московском телеграфе" свои первые лирические опыты на русском языке. В 1829 году, находясь в Петербурге, я, посредством Шевырева, отъезжавшего за границу, познакомился с Пушкиным, жившим тогда в гостинице Демута, • 33. Я желал только взглянуть на человека, сочинения которого доставили мне столько наслаждений: других претензий я не имел. Мне казалось, что он так и понял мое посещение. При прощании он меня просил о продолжении моего знакомства, довольно крепко сжимая мою руку. Я и это принял за обыкновенную вежливость; но она обязала меня еще один раз, ради приличия, побывать у него; после чего я намеревался уже не беспокоить его до тех пор, покуда каким-нибудь важным сочинением не заслужу чести ближайшего с ним знакомства. Прихожу. Он встречает меня восклицанием, что я пришел очень кстати: "Я рассказал Дельвигу, что имел удовольствие с вами познакомиться, и должен был дать ему слово привезти вас к нему: завтра его день в неделе". Он назначил мне приехать к нему и повез меня к барону Дельвигу. Тут я уже поверил, что корифеи нашей словесности действительно заметили мое имя и мною интересовались. 	Очень хорошо помню первое на меня впечатление, сделанное Пушкиным. Тотчас можно было приметить в нем беспокойную, порывистую природу гения сына наших времен, который не находит в себе центра тяжести между противоположностями нашего внутреннего дуализма. Почти каждое движение его было страстное, от избытка жизненной силы его существа; ею он еще более пленял и увлекал, нежели своими сочинениями; личность его довершала очаровательность его музы, в особенности когда, бывало, беседуешь с ним наедине, в его кабинете. В обществе же, при обыкновенном разговоре, он казался уже слишком порывистым и странным, даже бесхарактерным: он там будто страдал душою. 	Дельвиг, напротив того, сказался мне своим всегда и всюду одинаковым гармоническим спокойствием и, так сказать, прозрачною ясностью своего существа... Классическое, античное явление, неожиданное в наше время и будто бы взятое прямо из школы Платона! Такой целости человеческой, такого единства личности я дотоле и после того не встречал. Только в залах Ватикана древние статуи античною особенностью своего выражения невольно напоминали мне характер Дельвига... В самом деле, я уверен, что если б они ожили, то их античный быт не мог бы выражаться в XIX веке иначе, как в образе жизни и в характере нашего Дельвига! 	Повторю здесь, что я уже сказал печатно, на немецком языке, и говорил Пушкину и многим другим: "В Саратовской губернии, на берегах Волги, вдали от больших трактов, я находил в простом народе поэтический Эдем русской народности, а в душе Дельвига Элизиум этой народности, то есть высшую степень ее развития?" Жаль, что этот человек не успел высказаться вполне: тогда и все, не знавшие его лично, поняли бы, что он создан был будто бы в преобразование того, чем будет со временем народность русская, возводимая путем чисто русского просвещения. Он охотно принимал в себя иностранное, но оно тотчас превращалось в нем во что-то родное его русской природе, расширяя русский дух и очищая его от всего неизящного. Доказательством тому служат русские песни Дельвига: они, в этом роде, maximum русской национальности! Таких песен не сложит простой народ, но пленяется ими и чувствует их превосходство перед обыкновенными народными песнями. В этом я не раз убеждался по опыту, и, право, было бы небесполезно, если бы, от гимназий до деревенских школ, преподаватели языка и словесности русских обращали внимание на Дельвига. 	Знаю, что многие предпочитают песни других авторов, как более русские; но позволяю себе думать, что, в этом отношении, мнение мое едва ли не беспристрастнее мнения некоторых природных москвичей, и вот почему: они, с молоком кормилицы, всасывают в себя иное, прилипнувшее к русскому духу в простонародном быту; от ранних лет умственное чутье их привыкает к запаху приправ, отнюдь не составляющих необходимого стихийного снадобья русского духа; весь русский быт, каков он в действительности, то есть все поэтическое и непоэтическое его, уже в детской душе отражается полным, неделимым, существенным понятием, возрастает со временем до чувства отечественного, отливается в особенную форму, которая до лет размышления и анализа успевает окрепнуть до того, что материя этого чувства не подлежит уже никакому умственному процессу. В таких обстоятельствах, при таком безусловном, умилительном веровании во все отечественное, очень трудно схватывать отвлеченное понятие о русской народности! Напротив того, кто, подобно нашему брату безродному космополиту, до юношеских лет не ведал ни русского языка, ни русского духа и только в идеальном возрасте благоприобрел и полюбил русскую народность, и этим добился права гражданства в ней, тот пленяется одним ее поэтическим, чисто отделяет от нее простонародное, и тогда уже сама собою выдается ее квинтэссенция, ее идеальность, ее художественное содержание именно то, что может и должно быть предметом изящной литературы. Простонародное же, при великом своем достоинстве во многих отношениях, при всей своей занимательности у талантливых писателей, никогда не возвысится до чистого искусства. Сию-то квинтэссенцию народности так чисто понимал и выражал барон Дельвиг в своих русских песнях, которые иному не кажутся довольно русскими оттого, что в них не попахивает тюрею и чесноком. Дельвиг, природный русский, возымел этот чисто художественный на русскую наро
 дность взгляд оттого, что вдали от простого народа воспитывался в Александровском лицее и что стремление его ума было чисто классическое, как и у Пушкина. 	Подобные суждения о Дельвиге чрезвычайно нравились Пушкину; он частенько говорил мне: "У нас еще через пятьдесят лет не оценят Дельвига! Переведите его, от доски до доски, на немецкий язык: немцы тотчас поймут, какой он единственный поэт и как мила у него русская народность!" 	Удивительно, как Пушкин, при слабом знании немецкого языка, хорошо выразумел дух немцев! Я перевел несколько русских песен Дельвига и читал их в одной остзейской губернии, где знают только русских огородников и русских баб, торгующих копченою салакушкою, словом, в кругу коренных немцев! Все они были в восторге, но только не верили, чтоб это был перевод с русского: полагали, что это переделка; что я сам, из пристрастия к русскому, дал русской народности такое поэтическое выражение, надушил ее таким милым благоуханием. К счастью, один из этих коренных немцев знал по-русски столько, сколько нужно, чтобы засвидетельствовать верность перевода. Много лет после того один из этих переводов как-то попал в немецко-русскую учебную книгу, и о нем в "С.- Петербургских немецких ведомостях" была речь, как об nec plus ultra [высшем качестве (лат.) ] перевода русской песни. Все-таки перевода: здешние немцы знали, что это не переделка. 	С Дельвигом я сблизился очень скоро. Однажды передаю ему критическое замечание, сделанное мне Пушкиным, когда я читал ему в рукописи одно из моих стихотворений. Дельвиг удивился. 	Неужели Пушкин сделал вам критическое замечание! 	Что же тут мудреного? Кому же, как не ему, учить новобранца? 	Поздравляю вас: это значит, что вы будете не в числе его обыкновенных знакомств! Пушкин в этом отношении чрезвычайно осторожен и скрытен, всегда отделывается светскою вежливостью. Я вместе с ним воспитан и только недавно начал он делать мне критические замечания: это вернейший признак особенного приятельского расположения к автору ! 	Какая оригинальная черта характера! 	Дельвиг сказал правду: вскоре после того критического замечания я был уже не в числе обыкновенных знакомств Пушкина, и он мне позволял перебирать с ним критически лучших его друзей-литераторов, за исключением только одного из них. Лишь только коснусь слабой стороны этого NN, радушный, эпиграмматический Пушкин становится серьезен, и фраза моя пресекается. Однако я решился добиться причины этой загадочной странности в человеке, у которого критический взгляд на всех прочих был так свободен, беспристрастен и я достигнул цели! Но прежде я должен рассказать, какую я себе позволил критическую вольность относительно самого Пушкина в первое время нашего знакомства, впрочем, после того вышесказанного замечания его. Он дал мне в альманах "Царское Село" антологическое стихотворение свое "Загадка, при посылке бронзового Сфинкса":
 	 Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы? 	 В веке железном, скажи, кто золотой угадал? 	 Кто, славянин молодой, грек духом, а родом германец? 	 Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши!
 	Оказалась просодическая неисправность во втором гекзаметре: он был у Пушкина так:
 	 Кто, славянин молодой, духом грек, родом германец?
 	Я заметил это Дельвигу, указал, как легко исправить погрешность перестановкою двух слов и прибавлением союза а, и попросил Дельвига сделать эту поправку или принять ее на себя. Он не согласился. 	Или покажите самому Пушкину, или напечатайте так, как есть! Что за беда? Пушкину простительно ошибаться в древних размерах: он ими не пишет! 	С этим последним доводом я уже не согласился, однако не посмел и показать Пушкину: я боялся, что он отнимет у меня стихотворение, под предлогом, что он сам придумает поправку. До последней корректуры я несколько раз заводил с ним речь об этой пиесе: не сказал ли ему Дельвиг о погрешности? Нет! В последней корректуре я не утерпел, понадеялся, что Пушкин и не заметит такой безделицы, и сделал гекзаметр правильным! Тиснул, послал ему свой альманах и несколько дней спустя сам прихожу. А он, впрочем, довольно веселый, встречает меня замечанием, что я изменил один из его стихов. Я прикинулся незнающим. Он действительно указал на поправку. Я возразил, улыбаясь, что дивная память его в этом случае ему изменила: "Так не было у вас и быть не могло!" 	Почему? 	Потому что гекзаметр был бы и неполный и неправильный: у третьей стопы недоставало бы половины, а слово "грек" ни в каком случае не может быть коротким слогом! 	Он призадумался. 	Потому-то вы и поправили стих! благодарю вас! 	Тут мне уже нельзя было не признаться в переделке, но я горько жаловался на Дельвига, который не хотел снять на себя такой неважной для него ответственности перед своим лицейским товарищем. Пушкин не только не рассердился, но и налюбоваться не мог, что перестановка двух его слов составила, в третьей стопе, чистый спондей, который так редок в гекзаметрах на новейших языках. Эта поправка осталась у него в памяти. Долго после того, во время холеры, когда он, уже женатый, жил в Царском Селе, я с ним нечаянно сошелся у П. А. Плетнева, который готовил к печати новый том его стихотворений. Пушкин перебирал их в рукописи, читал иные вслух, в том числе и "Загадку", и, указывая на меня, сказал при всех: "Этот стих барон мне поправил!" 	Теперь могу возвратиться к NN. 	Однажды, когда Пушкин был в эпиграмматическом расположении духа, я на него врасплох напал: 	Знаете ли, Александр Сергеевич, что в вас есть одна непостижимая для меня литературная идиосинкразия! 	Какая? 	Вы позволяете мне всякое свободное о вас самих суждение; вы не рассердились даже за то, что я самовольно переставил слова вашего гекзаметра; вы знаете, что я уважаю и как человека, и как писателя NN; но как только коснусь его слабой стороны, вы тотчас вооружаетесь серьезною миною, так что поневоле замолчишь. Воля ваша, я не поверю, чтобы вы всегда оставались серьезны, читая стихи NN, например (тут я привел одно место, где, для рифмы и чрезвычайно некстати, мелькнул "огнь весталок" ). Пушкин не утерпел, расхохотался и признался мне, что, читая это место, он невольно закричал в рифму: "Палок!" Тут-то и объяснилось, что частые резкие изысканности у NN, так и вызывающие эпиграмматическую критику, побудили Пушкина вооружиться против нее, единожды навсегда, этою серьезною миною. 	Из этого видно, как сильно было в Пушкине чувство дружбы! Увлекаемый им, он иногда говорил и писал лишнее в похвалу друзьям и тем, кому он покровительствовал, но не обманывался в своей критической совести и она, бывало, мелькнет наружу электрическою молниею, от прикосновения даже человека, чуждого ему по всем житейским делам, но сродного по понятиям об изящном и по критическому единомыслию. Подобных анекдотов я мог бы рассказать несколько; но довольно и одного. 	Упомяну еще об одной из любопытнейших оригинальностей критического ума Пушкина; я мог дознаться ее потому, что она ко мне относилась. Он очень интересовался моим "Басмановым", когда я писал эту пиесу. Не помню, каким образом рукопись моя попала наперед к Жуковскому, который, встретившись в обществе с Пушкиным, заговорил с ним о моей новой трагедии. Передам вкратце	 За слова меня пусть гложет, 	 За дела сатирик чтит,
 	сказал так: Державин не совсем прав: слова поэта "суть уже его дела". Пушкин прав!" 	Никогда и никому не поверю, чтобы Пушкину не была известна одна из самых известных аксиом, что только у ретора (и то не всегда) слово есть дело, а у поэта происшествие. Гоголь, вероятно, не выразумев Пушкина, бессознательно переиначил его слова. 	За год с небольшим до смерти Пушкина, на блистательных литературных вечерах у В. А. Жуковского, Гоголь частенько читал свою комедию "Ревизор". Я и теперь ощущаю в себе тяжелый отзыв ужасного состояния моей души во время этого чтения. Представьте себе: сижу в кругу именитейших литераторов и нескольких почтенных, образованнейших особ; все вокруг меня аплодируют, восхищаются, тешатся. Напрягаю всячески внимание, чтобы понять причину этой общей потехи столь образованного, блистательного общества: не разумею ничего, кроме неестественности, несообразности, карикатурности пиесы. Я серьезно опечалился о самом себе. "Вот, подумал я, горькие последствия моего продолжительного болезненного состояния: оно убило во мне чувство комизма! Убьет, со временем, и всякое другое чувство изящного!" Однако, чтобы вполне убедиться в этой горькой истине, я, в продолжение недели, до следующего литературного вечера, в который ждало нас чтение того же "Ревизора", прочитал несколько комедий Аристофана, Шекспира, Мольера... "Нет! во мне еще не убито чувство комизма! могу еще смеяться от чистой души!" Обрадованный этим сознанием и весьма расположенный к комизму, отправляюсь на второе чтение "Ревизора": теперь-то вразумлюсь во все красоты пиесы Гоголя! 	Начинается чтение. Напрягаю опять внимание; блистательное общество так же, как в первый раз, аплодирует, восхищается, тешится; а я опять не понимаю причины общей потехи, ничего не разумею, кроме вышесказанных свойств пиесы. Что это такое! Отчего лишь меня одного чуждается гений смеха? Да нельзя ли какою-нибудь хитростью заставить его заглянуть и в мою душу а потом уже общая потеха меня увлечет! И вот какое я придумал средство: наклонившись головою к спинке дивана, я погрузил одно ухо в носовой платок, в подставленной руке; а в другое ухо просто запустил мизинец другой руки. Не слыша ни слова, гляжу внимательно на живую мимику читающего Гоголя. В самом деле, гораздо лучше! Прояснивает на душе! Кажется, чую приближение Момуса... сейчас и я расхохочусь! Я б чисто дождался этого благотворного хохота; но, к несчастию, нельзя было продлить не совсем вежливой операции, предпринятой на том основании, что тут не было прекрасного пола, и в той надежде, что, при общем на комика устремленном внимании, никто не заметит моих действий. Гоголь, конечно, зная наизусть свою комедию, не всегда глядел в рукопись и часто прогуливался гениальным взглядом по рядам дышащих живейшим участием слушателей; а я, заметив приближение ко мне подобного почтенного авторского взгляда, тотчас вынул мизинец моей правой руки из уха, переменил позицию, выпрямился, так что открылось и другое ухо, рванулся душою навстречу гению смеха... и вдруг, в оба отверстые уха мои грянула из комедии такая шутка, что душа моя оцепенела, шутка, по моему разумению, неопрятная, но, видно, забавная для других: многие расхохотались; иные зарукоплескали, и звучный голос одного очень образованного человека, в похвалу этой нечистой, но моему мнению, шутке, произнес во всеуслышание, с единственною энергией): " C'est le haut comique !" [это высшая степень комизма] Это возвещение высококомического
 подействовало на мою мозговую систему жестоким нервическим ударом, который поверг меня в же
 ланную апатию, так что я, без особенных умственных страданий, выдерживал комедию до конца. Но на самом конце ее, когда, при ужасе многогрешного по службе городничего от неожиданного появления рокового посла богини правосудия, то есть при выразительной гримасе Гоголя, определявшей меру и степень этого ужаса, весь блистательный собор слушателей расходился перекатным смехом, разыгрался несравненно большим еще восторгом, нежели сколько было в первое чтение комедии, тогда из темной для меня атмосферы этого общего смеха ударила в мою апатию зажигательная молния; весь внутренний мир мой вспылал, и я только что хотел грянуть серьезным вопросом о причине этой потехи, сослаться на аномалию моей природы, никак не расположенной к смеху, когда требуют виновного в суд, когда ведут осужденного на казнь, когда случаются тому подобные, вовсе не комические происшествия... Разумеется, такой вопрос был бы среди рассмеявшегося общества весьма резким диссонансом. К счастию, я удержался, или правильнее был лишен возможности грянуть этим вопросом, и вот отчего! Бывает, гром сожжет дом, а другой удар грома потушит пожар: так было и со мною! Один молнийный удар воспалил мою душу, а другой как раз унял воспаление, сковал душу, отнял язык... я оставался в бездействии, и никто не догадался, какою тяжелою трагедиею отзывался во мне мнимокомический "Ревизор"! 	Мне довелось слушать его, по крайней мере, еще раз десять, как единственное чтение на тех литературных вечерах; но я слушал его с ненарушимым спокойствием. Дело, сначала непостижимое, объяснилось для меня после второго чтения: я прав, отвергая и порицая пиесу; и блистательное общество, с своей точки зрения, так же право, аплодируя и смеясь от чистой души! Эти почтенные люди, всегда занятые серьезным делом службы и своих высших интересов, собираются на чтение так называемой комедии единственно для того, чтобы посмеяться, поотдохнуть от утомительного серьезного дела. Они и не требуют истиннокомической причины для смеха; была бы только некоторая к нему придирка, и они охотно предаются этой необходимой и весьма полезной для них умственной гимнастике смеха. Они, по своей опытности, философским глазом смотрят на то, что нашего брата, сына природы, еще взволнует; их-то и может смешить мелкая неправильность по административной части, некоторое уклонение от должного порядка, избранные предметом этой комедии. Кому не дается причина этого восхищения, тому помогает заразительность общего смеха: куда люди, туда и мы! Надобно быть уже очень круто-самостоятельным характером, отменным эстетическим эгоистом, чтобы упорствовать в требовании истинной комической причины для смеха! 	Однако я не отделался своим философским спокойствием при "Ревизоре". В эпоху этого чтения, только не на литературном вечере своем, Жуковский наедине сказал мне однажды: 	Гоголь замечает, что вы при чтении его комедии, всегда слушая внимательно, никогда не изъявляете малейшего знака ни одобрения, ни порицания. 	Я высказал напрямки свое мнение о "Ревизоре". 	Вскоре после того, на одном из этих вечеров, когда общество разъезжалось и я также хотел идти, меня остановил Пушкин: 	Останьтесь еще: нам одна дорога! За мною приедет экипаж: я вас отвезу! 	Все разъехались; нас осталось только четверо: Жуковский, Пушкин, кн. Одоевский и я. Тогда начался настоящий литературный разговор, живой, разнообразный. Кн. Одоевский уехал. Мы ждали еще довольно долго: экипаж Пушкина все не приезжал и вовсе не приехал! Мы отправились пешком. Была тихая светлая месячная ночь. Пушкин обратил разговор на комедию Гоголя. Я признался во всех тяжелых, до ужаса доводивших меня впечатлениях от этой комедии. Он слушал внимательно. Что ж он отвечал? Благоговение к памяти Пушкина вменило бы мне в обязанность передать здесь с величайшею точностию все, что бы ни говорил он в защиту "Ревизора"; я, в этом случае, поместил бы и свои возражения и отдал бы дело на суд беспристрастной публики. Но я, в защиту "Ревизора", ничего не имею сообщить от имени Пушкина! Мы подошли к его дверям (он жил тогда на набережной, между Гагаринскою пристанью и Литейною); он позвонил и, прощаясь со мною, обратился ко мне с неожиданною, но меня уже нисколько не поразившею просьбою... Слуга отпер, и я отправился дальше, на Сергиевскую улицу. 	Очень быть может, что Пушкин никому из своих друзей не говорил об этом, по крайней мере, я так думаю, и не без основания, как увидим ниже. Стало быть, мне не на кого сослаться! Могу только сказать, что с тех пор я ни с кем не рассуждал более о Гоголе; никому не мешал восхищаться "Ревизором", а впоследствии и "Мертвыми душами". Но мне не возбраняется говорить о том и сем, что, может статься, послужит к некоторому объяснению тайны, наведенной на тот двоеговор (диалог) смертию одного из собеседников. 	В третьем томе своего "Современника" Пушкин поместил повесть Гоголя "Нос" с следующей оговоркою: "Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки; но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись". 	Все знают упомянутую повесть Гоголя. Уродливое, отвратительное по предмету, никогда и никому не принесет удовольствия, но может только быть терпимо, когда оно резко выражает аллегорию, занимательную по смыслу ее. В "Носе" же Гоголя нет и духу аллегории: уродливое, отвратительное перемешано с самыми будничными пошлостями; нет ни формы, ни последовательности, никакой связи даже в мыслях; все, от начала до конца, есть непостижимая бессмыслица, отчего отвратительное представляется еще отвратительнейшим! Чего же хотел Пушкин своим примечанием к этой повести? Изменило ли ему на тот раз чувство критики? Или он хотел издеваться над вкусом публики, рекомендуя ей, под видом неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, такую бессмысленную ералашь? Самая форма рекомендации проникнута каким-то мефистофельски-сатирическим духом: Пушкин насилу испросил дозволение авторское поделиться с публикою удовольствием от повести, которая (выражусь о ней как нельзя мягче) пустейший, непонятнейший фарс! Для чего нет подобной рекомендации под другими, так же пустыми, но понятными, иногда забавными и нигде не отвратительными шутками того же Гоголя: "Утро делового человека" и "Коляска", в том же журнале Пушкина? На подобные замечания мои Пушкин отозвался, что странность фарса требовала оговорки; уверял меня, что в самом деле смеялся при чтении "Носа" и тиснул его, полагая, что этот фарс может смешить и других. Стало быть, достоверно, что этот "Нос" смешил Пушкина! Но каким чудом отвратительная бессмыслица могла смешить Пушкина? 	Я объяснил ему это по своему разумению. Он был характера весьма серьезного и склонен, как Бейрон, к мрачной душевной грусти; чтоб умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему ненадобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе. Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, физически-отвратительное, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем этот смех; и когда Гоголь, или кто-либо другой, не удовлетворял его потребности в этом отношении, так он и сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи умышленную, но гениальную бессмыслицу! Сколько мне известно, он подобных стихов никогда не доверял бумаге. Но чтобы самому их не сочинять, он всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительною наклонностию к фантастическому: 	"Скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь! И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!" 	Из этой патологической черты в Пушкине я достаточно понял, почему он мог смеяться при чтении "Ревизора" и поместить в своем журнале отвратительный "Нос". Остается объяснить замечательную рекомендацию этого "Носа". Пушкин часто говаривал мне: " le Public a du bon sens ! и однажды примолвил: mais en fait de gоыt assez souvent ни гугу!" [у публики есть здравый смысл, но по части хорошего вкуса довольно часто ни гугу] Кроме таланта, который явно выказывался уже в первых произведениях Гоголя, и кроме того, что соответствовало этой патологической черте в Пушкине, он имел еще другие и очень похвальные причины: поддерживать всем своим кредитом молодого автора. Вдобавок Пушкин предвидел, что Гоголь, по свойству, по роду своего таланта, приобретет многочисленную публику в некоторых слоях общества; но этого мало было для Пушкина, который никогда не любил или покровительствовал кое-как. Он считал нужным распространить репутацию Гоголя и в высших кругах и доставить ему одобрение и других значительных лиц, как в литературе, так и в обществе, и я вполне убежден, что без могучего, увлекательного влияния Пушкина многие люди, весьма образованные и с чистым вкусом, мною не называемые, никогда не могли бы плениться "Ревизором" и "Мертвыми душами". Когда это удалось Пушкину с такими людьми, так мог ли он побояться утонченного вкуса публики? Он уже без зазрения и положив руку на сердце, что действительно смеялся при чтении "Носа", мог пустить его в свет, при своей рекомендации. 	Повторяю: не стану ссылаться на собственные слова покойного Пушкина, на невольный взрыв откровенности его, подобный вышеприведенному возгласу: "Палок!", в рифму на "огнь весталок". Скажу только то: я вполне убежден, я знаю наверное, что Пушкин насчет "Ревизора" и того отвратительного "Носа" и тому подобных произведений Гоголя мистифировал публику и своих друзей, да и самого себя желал бы обмануть, если б это было возможно при чистоте его вкуса, при неподкупности его критического чувства, и вот почему я должен полагать, что Пушкин этот откровенный о Гоголе разговор со мною оставил в секрете. 	Разумеется, друзья Пушкина могут мне заметить: "Неужели Пушкин был откровеннее с вами, нежели с нами?" Ответствую: хотя, как уже сказано, между Пушкиным и мною было только короткое литературное знакомство, особенно по части критики, но очень естественно, что он, в подобных случаях, был откровеннее со мною. Мне всегда было свойственно не сдаваться до тех пор, пока меня не убедят. Я всеми силами стремился к той чистоте и верности вкуса, которыми восхищался я в Пушкине. Если же в нем что-нибудь, слово ли, смех ли одобрительный или аплодисмент, противоречило, по моим понятиям, той чистоте и верности вкуса, то я и не верил еще такому слову, смеху или аплодисменту и всегда допытывался того, чтобы Пушкин или убедил меня, или сознался бы, что он действовал не как критик, по как друг, или покровитель, или светский человек; и Пушкин, конечно, уважая это чистосердечное разведывание истины, ее и открывал мне в добрый час. Друзья же его так не поступали; не сомневались, как я; для чего же было бы выдать им эту задушевную мысль, когда одобрение их нужно было Пушкину для Гоголя, а мое
 нисколько! Мое дело было: оставить при себе свое мнение до тех пор, покуда слава Гоголя не утвердится на прочных началах: я так и сделал! Я молчал долго, и промолчал бы об этом целый век свой, не говори Гоголь, что Пушкин в похвальном смысле возвел его в певцы пошлости, в Гомеры Терситовы. Вот собственные слова Гоголя: "Обо мне много толковали, разбирая кой-какие мои стороны, но главного существа моего не определили. Его слышал один только Пушкин. Он мне говорил всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так ярко пошлость жизни, очертить в такой силе пошлость пошлого человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное свойство, одному мне принадлежащее и

 которого, точно, нет у других писателей!" 	Есть чем хвалиться! Кому охота разведывать пошлость пошлого человека, показывать ее в увеличительное стекло, чтобы всякая мелочь ее бросалась крупно в глаза! Это ли цель искусства? Эту странную, с нынешним литературным смирением Гоголя несогласную кичливость считаю последним отголоском хвалебного шума на вечерах Жуковского.
 Е. П. РУДЫКОВСКИЙ ВСТРЕЧА С ПУШКИНЫМ (Из записок медика)
 	Оставив Киев 19 мая 1820 года, я, в качестве доктора, отправился с генералом Раевским на Кавказ. С ним ехали две дочери и два сына, один полковник гвардии, другой капитан. Едва я, по приезде в Екатеринославль, расположился после дурной дороги на отдых, ко мне, запыхавшись, вбегает младший сын генерала. 	Доктор! я нашел здесь моего друга; он болен, ему нужна скорая помощь; поспешите со мною! 	Нечего делать пошли. Приходим в гадкую избенку, и там, на дощатом диване, сидит молодой человек побритый, бледный и худой. 	Вы нездоровы? спросил я незнакомца. 	Да, доктор, немножко пошалил, купался: кажется, простудился. 	Осмотревши тщательно больного, я нашел, что у него была лихорадка. На столе перед ним лежала бумага. 	Чем вы тут занимаетесь! 	Пишу стихи. 	"Нашел, думал я, и время и место". Посоветовавши ему на ночь напиться чего-нибудь теплого, я оставил его до другого дня. 	Мы остановились в доме "бывшего" губернатора Карагеори. Поутру гляжу больной уж у нас; говорит, что он едет на Кавказ вместе с нами. За обедом наш гость весел и без умолку говорит с младшим Раевским по-французски. После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. 	Пишу рецепт. 	Доктор, дайте чего-нибудь получше;	дряни в рот не возьму. 	Что будешь делать, прописал слабую микстуру. На рецепте нужно написать кому. Спрашиваю. "Пушкин": фамилия незнакомая, по крайней мере, мне. Лечу, как самого простого смертного, и на другой день закатил ему хины. Пушкин морщится. Мы поехали далее. На Дону мы обедали у атамана Денисова. Пушкин меня не послушался, покушал бланманже и снова заболел. 	Доктор, помогите! 	Пушкин, слушайтесь! 	Буду, буду! 	Опять микстура, опять пароксизм и гримасы. 	Не ходите, не ездите без шинели. 	Жарко, мочи нет. 	Лучше жарко, чем лихорадка. 	Нет, лучше уж лихорадка. 	Опять сильные пароксизмы. 	Доктор, я болен. 	Потому что упрямы, слушайтесь! 	Буду, буду! 	И Пушкин выздоровел. В Горячеводск мы приехали все здоровы и веселы. По прибытии генерала в город тамошний комендант к нему явился и вскоре прислал книгу, в которую вписывались имена посетителей вод. Все читали, любопытствовали. После нужно было книгу возвратить и вместе с тем послать список свиты генерала. За исполнение этого взялся Пушкин. Я видел, как он, сидя на куче бревен, на дворе, с хохотом что-то писал, но ничего и не подозревал. Книгу и список отослали к коменданту. 	На другой день, во всей форме, отправляюсь к доктору Ц., который был при минеральных водах. 	Вы лейб-медик? приехали с генералом Раевским? 	Последнее справедливо, но я не лейб-медик. 	Как не лейб-медик? Вы так записаны в книге коменданта; бегите к нему, из этого могут выйти дурные последствия. 	Бегу к коменданту, спрашиваю книгу, смотрю: там, в свите генерала, вписаны
 две его дочери, два сына, лейб-медик Рудыковский и недоросль Пушкин. 	Насилу я убедил коменданта все это исправить, доказывая, что я не лейбмедик и что Пушкин не недоросль, а титулярный советник, выпущенный с этим чином из Царскосельского лицея. Генерал порядочно пожурил Пушкина за эту шутку. Пушкин немного на меня подулся, и вскоре мы расстались. Возвратясь в Киев, я прочитал "Руслана и Людмилу" и охотно простил Пушкину его шалость.
 М. И. ОСИПОВА РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ М. И. СЕМЕВСКИМ
 	Семья наша в 18241826 годах, то есть в года заточения Александра Сергеевича в сельце Михайловском, состояла из следующих лиц: маменьки нашей Прасковьи Александровны, вдовствовавшей тогда по втором уже муже, а моем отце, г. Осипове, и из сестер моих от другого отца: Анны Николаевны и Евпраксии Николаевны Вульф, и родных сестер моих Катерины и Александры Осиповых. Брат Алексей Николаевич был в то время студентом в Дерите и наезжал сюда на святки и каникулы. Все сестры мои были в то время невестами, и из них особенно хороша была Евпраксия. Каждый день, часу в третьем пополудни, Пушкин являлся к нам из своего Михайловского. Приезжал он обыкновенно верхом на прекрасном аргамаке, а то, бывало, приволочится и на крестьянской лошаденке. Бывало, все сестры мои, да и я, тогда еще подросточек, выйдем к нему навстречу... 	Раз, как теперь помню, тащится он на лошаденке крестьянской, ноги у него чуть не по земле волочатся я и ну над ним смеяться и трунить. Он потом за мной погнался, все своими ногтями грозил: ногти ж у него такие длинные, он их очень берег... Приходил, бывало, и пешком; подберется к дому иногда совсем незаметно; если летом, окна бывали раскрыты, он шасть и влезет в окно... Что? Ну уж, батюшка, в какое он окно влезал, не могу вам указать! мало ли окон-то? он, кажется, во все перелазил... Все у нас, бывало, сидят за делом: кто читает, кто работает, кто за фортепьяно... Покойная сестра Alexandrine, как известно вам, дивно играла на фортепьяно; ее поистине можно было заслушаться... Я это, бывало, за уроками сижу. Ну, пришел Пушкин, все пошло вверх дном; смех, шутки, говор так и раздаются по комнатам. Я и то, бывало, так и жду его с нетерпением, бывало, никак не совладаешь с каким-нибудь заданным переводом; пришел Пушкин я к нему подбегу: 	"Пушкин, переведите!" и вмиг перевод готов. Впрочем, немецкий язык он плохо знал, да и не любил его; бывало, к сестрам принесет книгу, если что ему нужно перевести с немецкого. А какой он был живой; никогда не посидит на месте, то ходит, то бегает! Да чего, уж впоследствии, когда он приезжал сюда из Петербурга, едва ли уж не женатый, сидит как-то в гостиной, шутит, смеется; на столе свечи горят: он прыг с дивана, да через стол, и свечи-то опрокинул... Мы ему говорим: "Пушкин, что вы шалите так, пора остепениться", а он смеется только. В комнате почти все, что вы видите, все так же было и при Пушкине: в этой зале стоял этот же большой стол, эти же простые стулья кругом, те же часы хрипели в углу; а вот, на стене висит потемневшая картина: на нее частенько заглядывался Пушкин "..." 	Пушкин, бывало, нередко говорит нам экспромты, но так, чтоб прочесть чтонибудь длинное это делал редко, впрочем, читал превосходно, по крайней мере, нам очень нравилось его чтение... 	Как вы думаете, чем мы нередко его угощали? Мочеными яблоками, да они ведь и попали в "Онегина"; жила у нас в то время ключницей Акулина Памфиловна ворчунья ужасная. Бывало, беседуем мы все до поздней ночи Пушкину и захочется яблок; вот и пойдем мы просить Акулину Памфиловну: "принеси да принеси моченых яблок", а та и разворчится. Вот Пушкин раз и говорит ей шутя: "Акулина Памфиловна, полноте, не сердитесь! завтра же вас произведу в попадьи". И точно, под именем ее чуть ли не в "Капитанской дочке" и вывел попадью; а в мою честь, если хотите знать, названа сама героиня этой повести... Был у нас буфетчик Пимен Ильич и тот попал в повесть... 	А как любил Пушкин наше Тригорское: в письмах его к нашей маменьке вы найдете беспрестанные его воспоминания о Тригорском и постоянные сюда стремления; я сама от него слышала, кажется, в 1835 году (да, так точно, приехал он сюда дня на два всего пробыл 8-го и 9-го мая), приехал такой скучный, утомленный. "Господи, говорит, как у вас тут хорошо! А там-то, там-то, в Петербурге, какая тоска зачастую душит меня!" "..." 	Осень и зиму 1825 года мы мирно жили у себя в Тригорском. Пушкин, по обыкновению, бывал у нас почти каждый день, а если, бывало, заработается и засидится у себя дома, так и мы к нему с матушкой ездили... О наших наездах, впрочем, он сам вспоминает в своих стихотворениях. 	Вот однажды, под вечер, зимой сидели мы все в зале, чуть ли не за чаем. Пушкин стоял у этой самой печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений. У нас был, извольте видеть, человек Арсений повар. Обыкновенно, каждую зиму посылали мы его с яблоками в Петербург; там эти яблоки и разную деревенскую провизию Арсений продавал и на вырученные деньги покупал сахар, чай, вино и т. п. нужные для деревни запасы. На этот раз он явился назад совершенно неожиданно: яблоки продал и деньги привез, ничего на них не купив. Оказалось, что он в переполохе, приехал даже на почтовых. Что за оказия! Стали расспрашивать Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, что он страшно перепугался, всюду разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в деревню. 	Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. В этот вечер он был очень скучен, говорил кое-что о существовании тайного общества, но что именно не помню. 	На другой день слышим, Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но, доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебегал ему дорогу, а при самом выезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием, Пушкин отложил свою поездку в Петербург, а между тем подоспело известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда. 	Кстати, брат Пушкина, Лев, как рассказывал потом отец его, в день ареста Рылеева поехал к нему; отец, случайно узнал об этом, стал усердно молиться, страшась, чтобы сын его также не был бы взят: и что ж, Льва Пушкина понесли лошади, он очутился на Смоленском, и когда добрался к Рылееву тот был уже арестован, и квартира его запечатана. "..." 	1-го или 2 сентября 1826 года Пушкин был у нас; погода стояла прекрасная, мы долго гуляли; Пушкин был особенно весел. Часу в 11-м вечера сестры и я проводили Александра Сергеевича по дороге в Михайловское... Вдруг рано на рассвете является к нам Арина Родионовна, няня Пушкина... Это была старушка чрезвычайно почтенная лицом полная, вся седая, страстно любившая своего питомца, но с одним грешком любила выпить... Бывала она у нас Тригорском часто, и впоследствии у нас же составляла те письма, которые она посылала своему питомцу. 	На этот раз она прибежала вся запыхавшись; седые волосы ее беспорядочными космами спадали на лицо и плечи; бедная няня плакала навзрыд. Из расспросов ее оказалось, что вчера вечером, незадолго до прихода Александра Сергеевича, в Михайловское прискакал какой-то не то офицер, не то солдат (впоследствии оказалось фельдъегерь). Он объявил Пушкину повеление немедленно ехать вместе с ним в Москву. Пушкин успел только взять деньги, накинуть шинель, и через полчаса его уже не было. "Что ж, взял этот офицер какие-нибудь бумаги с собой?" спрашивали мы няню. "Нет, родные, никаких бумаг не взял, и ничего в доме не ворошил; после только я сама кой-что поуничтожила". "Что такое?" "Да сыр этот проклятый, что Александр Сергеевич кушать любил, а я так терпеть его не могу, и дух-то от него, от сыра-то этого немецкого, такой скверный". "..."
 	Сквер перед домом во время Пушкина тщательно поддерживался, точно так же не совершенно был запущен тенистый небольшой сад; в нем были цветники... Все это поддерживалось потому, что не только Александр Сергеевич, но и его родители с остальными членами семьи почти каждое лето сюда приезжали Пушкин, когда женился, также приезжал сюда, и, наконец, по его кончине, вдова Пушкина также приезжала сюда гостить раза четыре с детьми. 	Но когда Наталья Николаевна (Пушкина) вышла вторично замуж дом, сад и вообще село было заброшено, и в течение восемнадцати лет все это глохло, гнило, рушилось. Время от времени заглядывали в Михайловское почитатели Пушкина, осматривали полуразвалившийся домик и слушали басни старосты, который не только не служил при Александре Сергеевиче, но даже не видал его, потому что староста этот был из крепостных Ланского и прислан сюда Натальей Николаевной уже по вторичном выходе ее замуж... Все это не мешало старосте пускаться в россказни о Пушкине с посетителями Михайловского. "..." 	Наконец, в последние годы исчез и дом поэта: его продали за бесценок на своз, а вместо него выстроен новый, крайне безвкусный домишко совершенно по иному плану, нежели как был расположен прежний домик. Этот новый дом я и видетьто не хочу, так мне досадно, что не сбережен, как бы везде это сделали за границей, не сбережен домик великого поэта.
 А. Н. ВУЛЬФ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ М. И. СЕМЕВСКИМ
 	Известно, что Пушкин был очень суеверен. Он сам мне не раз рассказывал факт, с полною верой в его непогрешимость и рассказ этот в одном из вариантов попал в печать. Я расскажу так, как слышал от самого Пушкина: в 1817 или 1818 году, то есть вскоре по выпуске из Лицея, Пушкин встретился с одним из своих приятелей, капитаном л.-гв. Измайловского полка (забыл его фамилию). Капитан пригласил поэта зайти к знаменитой в то время в Петербурге какой-то гадальщице: барыня эта мастерски предсказывала по линиям на ладонях к ней приходящих лиц. Поглядела она руку Пушкина и заметила, что у того черты, образующие фигуру, известную в хиромантии под именем стола, обыкновенно сходящиеся к одной стороне ладони, у Пушкина оказались совершенно друг другу параллельными... Ворожея внимательно и долго их рассматривала и наконец объявила, что владелец этой ладони умрет насильственной смертью, его убьет из-за женщины белокурый молодой мужчина... Взглянув затем на ладонь капитана ворожея с ужасом объявила, что офицер также погибнет насильственной смертью, но погибнет гораздо ранее против его приятеля: быть может, на днях... 	Молодые люди вышли смущенные... На другой день Пушкин узнал, что капитан убит утром в казармах, одним солдатом. Был ли солдат пьян или приведен был в бешенство каким-нибудь взысканием, сделанным ему капитаном, как бы то ни было, но солдат схватил ружье и штыком заколол своего ротного командира... Столь скорое осуществление одного предсказания ворожеи так подействовало на Пушкина, что тот еще осенью 1835 года, едучи со мной из Петербурга в деревню, вспоминал об этом эпизоде своей молодости и говорил, что ждет и над собой исполнения пророчества колдуньи.
 	Одевался Пушкин хотя, по-видимому, и небрежно, подражая и в этом, как во многом другом, прототипу своему Байрону, но эта небрежность была кажущаяся: Пушкин относительно туалета был весьма щепетилен. Например, мне кто-то говорил или я где-то читал, будто Пушкин, живя в деревне, ходил все в русском платье. Совершеннейший вздор: Пушкин не изменял обыкновенному светскому костюму. Всего только раз, заметьте себе раз, во все пребывание в деревне, и именно в девятую пятницу после пасхи, Пушкин вышел на святогорскую ярмарку в русской красной рубахе, подпоясанный ремнем, с палкой и в корневой шляпе, привезенной им еще из Одессы. Весь новоржевский beau monde, съезжавшийся на эту ярмарку (она бывает весной) закупать чай, сахар, вино, увидя Пушкина в таком костюме, весьма был этим скандализован. "..." 	Вы, вероятно, знаете, Байрон так метко стрелял, что на расстоянии 25-ти шагов утыкивал всю розу пулями. Пушкин, по крайней мере, в те годы, когда жил здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне; он его изучал самым старательным образом и даже старался усвоить себе многие привычки Байрона. Пушкин, например, говаривал, что он ужасно сожалеет, что не одарен физическою силой, чтоб делать, например, такие подвиги, как английский поэт, который, как известно, переплывал Геллеспонт... А чтобы сравняться с Байроном в меткости стрельбы, Пушкин вместе со мной сажал пули в звезду. 	Между прочим, надо и то сказать, что Пушкин готовился одно время стреляться с известным, так называемым американцем Толстым... Где-то в Москве Пушкин встретился с Толстым за карточным столом. Была игра. Толстой передернул. Пушкин заметил ему это. "Да, я сам это знаю, отвечал ему Толстой, но не люблю, чтобы мне это замечали". Вследствие этого Пушкин намеревался стреляться с Толстым и вот, готовясь к этой дуэли, упражнялся со мною в стрельбе.
 	Сестра моя Euphrosine, бывало, заваривает всем нам после обеда жженку: сестра прекрасно ее варила, да и Пушкин, ее всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтобы она заваривала жженку... и вот мы из этих самых звонких бокалов, о которых вы найдете немало упоминаний в посланиях ко мне Языкова, сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то того, то другого поэта сопровождали нашу дружескую пирушку! Языков был, как известно, страшно застенчив, но и тот, бывало, разгорячится куда пропадет застенчивость и что за стихи, именно Языковские стихи , говорил он, то за "чашей пунша", то у ног той же Евпраксии Николаевны. "..."
 	К этому же времени относится одна наша с Пушкиным затея. Пушкин, не надеясь получить в скором времени право свободного выезда с места своего заточения, измышлял различные проекты, как бы получить свободу. Между прочим, предложил я ему такой проект: я выхлопочу себе заграничный паспорт и Пушкина, в роли своего крепостного слуги, увезу с собой за границу. Дошло ли бы у нас дело до исполнения этого юношеского проекта, не знаю; я думаю, что все кончилось бы на словах; к счастию, судьбе угодно было устроить Пушкина так, что в сентябре 1826 года он получил, и притом совершенно оригинально, вожделенную свободу.
 	Во время пребывания своего в ссылке, в деревне, Пушкин под надзором игумена Святогорского монастыря не был и только угощал его по праздникам... От игумена Святогорского монастыря Пушкин позаимствовал поговорки, вставленные в "Бориса Годунова", именно в ту сцену, которая происходит в корчме на границе:
 	 Наш Фома, 	 Пьет до дна, 	 Выпьет да поворотит, 	 Да в донушко поколотит... и т. д.
 	В первых изданиях "Бориса Годунова" эти поговорки выброшены. 	Языков в своем известном послании говорит, что из Михайловского в Тригорское
 	 На вороном аргамаке, 	 Заморской шляпою покрытый, 	 Вольтер, и Гете, и Расин, 	 Являлся Пушкин знаменитый...
 	Но, увы! в прозе действительности Пушкин восседал не на вороном аргамаке, а на старой кляче. 	Перед дуэлью Пушкин не искал смерти; напротив, надеясь застрелить Дантеса, поэт располагал поплатиться за это лишь новою ссылкою в Михайловское, куда возьмет и жену, и там-то, на свободе предполагал заняться составлением истории Петра Великого. 	Пушкин "..." до такой степени верил в зловещее пророчество ворожеи, что когда, впоследствии, готовясь к дуэли с известным американцем гр. Толстым, стрелял вместе со мною в цель, то не раз повторял: "Этот меня не убьет, а убьет белокурый, так колдунья пророчила", и точно, Дантес был белокур .
 С. П. ШЕВЫРЕВ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ
 	Пушкин родился в Москве. Отец его, Сергей Львович, человек ограниченного ума, больше любивший светскую жизнь, подобно брату своему поэту Василию Львовичу (имевшему свой дом на Басманной и славившемуся отличным поваром Власом, которого он называл Blaise; этот умер в Охотном ряду в последнюю холеру), не мог внушить большой привязанности к себе в сыне своем. Гораздо больше могла иметь влияния на последнего мать Надежда Осиповна, женщина, отличающаяся умом. Из других членов семейства есть еще брат нашего поэта, Лев Сергеевич, который теперь служит в Одессе при карантине, добрый малый, чрезвычайно похожий лицом на покойного поэта, и сестра, Ольга Сергеевна, к которой Пушкин питал особенную привязанность; она за Павлищевым, что служит в Варшаве и несколько занимается литературой. Пушкины постоянно жили в Москве, но на лето уезжали в деревню Захарьино, верстах в сорока от Москвы, принадлежавшую родственникам Надежды Осиповны. Это сельцо теперь принадлежит помещице Орловой. Здесь Пушкин проводил свое первое детство, до 1811 года. Старый дом, где они жили, срыт; уцелел флигель. Местоположение хорошее. Указывают несколько берез и на некоторых вырезанные надписи, сделанные, по словам теперешнего владельца Орлова, самим будто Пушкиным, но это, должно "быть", выдумка, потому что большая часть надписей явно новые. Особенно заметите следует, что деревня была богатая: в ней раздавались русские песни, устраивались праздники, хороводы, и, стало быть, Пушкин имел возможность принять народны о впечатления. В селе до сих пор живет женщина Марья, дочь знаменитой няни Пушкина, выданная за здешнего крестьянина. Эта Марья с особенным чувством вспоминает о Пушкине, рассказывает об его доброте, подарках ей, когда она прихаживала к нему в Москве, и, между прочим, об одном замечательном обстоятельстве. Перед женитьбой Пушкин приехал в деревню, которая уже была перепродана, на тройке, быстро обежал всю местность и, кончивши, заметил Марье, что все теперь здесь идет не по-прежнему. Ему, может быть, хотелось возобновить пред решительным

 делом жизни впечатления детства. Более следов Пушкина нет в Захарьине. Деревня эта не имеет церкви, и жители ходят в село Вяземы (кн. Голицына) в двух верстах; здесь положен брат Пушкина, родившийся 1802 года, умерший в 1807 году. Пушкин ездил сюда к обедне. Село Вяземы, которое Пушкин в детстве, без сомнения, часто посещал, принадлежало Годунову; там доселе пруды, ему приписываемые; старая церковь тоже с воспоминаниями о Годунове; стало быть, в детстве Пушкин мог слышать о Годунове. 	Лицей был заведение совершенно на западный лад; здесь получались иностранные журналы для воспитанников, которые в играх своих устраивали между собою палаты, спорили, говорили речи, издавали между собою журналы и пр.; вообще свободы было очень много. Лицейский анекдот: император Александр, ходя по классам, спросил: "Кто здесь первый?" "Здесь нет, ваше императорское величество, первых; все вторые", отвечал Пушкин. 	Когда вышел его "Руслан и Людмила", за разные вольные стихи, особенно за "Оду на свободу", император Александр решился отправить его в Соловки. Здесь спас его Петр Яковлевич Чаадаев. Он отправился к Карамзиным, упросил жену Карамзина, чтоб она допустила в кабинет мужа (который за своею "Историей" по утрам никого, даже жену, не принимал), рассказал Карамзину положение дела, и тот тотчас отправился к Марии Федоровне, к которой имел свободный доступ, и у нее исходатайствовал, чтобы Пушкина послали на юг. За этот поступок Пушкин благодарил Чаадаева одним стихотворением в четвертом томе "К Чву". Еще в Петербурге был начат "Евгений Онегин". После позволено было ему жить в деревне, где много было написано. 	Во время коронации государь послал за ним нарочного курьера (обо всем этом сам Пушкин рассказывал) везти его немедленно в Москву. Пушкин перед тем писал какое-то сочинение в возмутительном духе, и теперь, воображая, что его везут не на добро, дорогою обдумывал далее это сочинение; а между тем известно, какой прием сделал ему великодушный император. Тотчас после этого Пушкин уничтожил свое возмутительное сочинение и более не поминал об нем. 	Москва приняла его с восторгом. Везде его носили на руках; он жил вместе с приятелем своим Соболевским на Собачьей площадке, в теперешнем доме Левенталя; Соболевского звал он Калибаном, Фальстафом, животным. Насмешки и презрение к Полевым, особенно к Ксенофонту, за его "Михаила Васильевича Ломоносова". Здесь и 182"6" году читал он своего "Бориса Годунова". Вообще читал он чрезвычайно хорошо. Утро, когда он читал наизусть своего "Нулина" Шевыреву у Веневитиновых. На бале у последних (Веневитиновы жили на Мясницкой, почти против церкви Евпла, в угловом доме) Пушкин пожелал познакомиться с Шевыревым. Веневитинов представил Шевырева ему; Пушкин стал хвалить ему только тогда напечатанное его стихотворение "Я есмь" и даже сам наизусть повторил ему несколько стихов, что было самым дорогим орденом для молодого Шевырева. После он постоянно оказывал ему знаки своего расположения. 	В Москве объявил он свое живое сочувствие тогдашним молодым литераторам, в которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и под влиянием последней, проповедовавшей освобождение искусства, были написаны стихи "Чернь". Сблизившись с этими молодыми писателями, Пушкин принял деятельное участие в "Московском вестнике", который явился как противодействие "Телеграфу", которого Пушкин не терпел и в котором, несмотря на заискивание издателя, не поместил ни одной пьесы. Пушкин любил очень играть в карты; между прочим, он употребил в уплату карточного долга тысячу рублей, которые заплатил ему "Московский вестник" за год его участия в нем. 	Пушкин очень часто читал по домам своего "Бориса Годунова" и тем повредил отчасти его успеху при напечатают. Москва неблагородно поступила с ним: после неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на него, взводить на него обвинения в ласкательстве и наушничестве и шпионстве перед государем. Это и было причиной того, что "он" оставил Москву. Император, прочитав "Бориса Годунова", советовал ему издавать его как роман, чтобы вышло нечто вроде романов В. Скотта. Таким советом воспользовался Загоскин в "Юрии Милославском". Пушкин сам говорил, что намерен писать еще "Лжедимитрия" и "Василия Шуйского", как продолжение "Годунова", и еще нечто взять из междуцарствия: это было бы в роде Шекспировских хроник. Шекспира (или равно Гете и Шиллера) он не читал в подлиннике, а во французском старом переводе, поправленном Гизо, но понимал его гениально. По-английски выучился он гораздо позже, в С.-Петербурге, и читал Вордсворта. 	Пушкин просился за границу, но государь не пустил его, боялся его пылкой натуры, вообще же с ним был чрезвычайно обходителен. 	В обращении Пушкин был добродушен, неизменен к своих чувствах к людям: часто в светских отношениях не смел отказаться от приглашения к какому-нибудь балу, а между тем эти светские отношения нанесли ему много горя, были причиною его смерти. Восприимчивость "его" была такова, что стоило ему что-либо прочесть, чтобы навсегда помнить. Знав русскую историю до малых подробностей, любил об ней говорить и спорить с Погодиным и ценил драмы последнего именно за их историческую важность. 	Особенная страсть Пушкина была поощрять и хвалить труды своих близких друзей. Про Баратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного; он сердился на Шевырева за то, что тот раз, разбирая стихи Баратынского, дурно отозвался об некоторых из них. Он досадовал на московских литераторов за то, что они разбранили "Андромаху" Катенина, хотя эта "Андромаха" довольно была плохая вещь. Катенин, старший товарищ его по Лицею, имел огромное влияние на Пушкина; последний принял у него все приемы, всю быстроту своих движений; смотря на Катенина, можно было беспрестанно воспоминать Пушкина. Катенин был человек очень умный, знал в совершенстве много языков и владел особенным уменьем читать стихи, так что его собственные дурные стихи из уст его казались хорошими. Будучи откровенен с друзьями своими, не скрывая своих литературных трудов и планов, радушно сообщая о своих занятиях людям, известно интересующимся поэзией, он терпеть не мог, когда с ним говорили об стихах его и просили что-нибудь прочесть в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельные. На одном из них пристали к Пушкину с просьбою, чтобы прочесть. В досаде он прочел "Поэт и Чернь" и, кончив, с сердцем сказал: "В другой раз не станут просить". 	Когда Шевырев, уезжая за границу в 1829 году, был в Петербурге, Пушкин предложил ему несколько своих стихотворений, в том числе "Утопленник" и перевод из "Валленрода", говоря, что он дарит их ему и советует издать в особом альманахе, но за отъездом тот передал их Погодину. 	После сего раз Шевырев видел Пушкина весною 1836 года; он останавливался у Нащокина, в Дегтярном переулке. В это посещение он сообщил Шевыреву, что занимается "Словом о полку Игореве", и сказал между прочим свое объяснение первых слов. Последнее свидание было в доме Шевырева; за ужином он превосходно читал русские песни. Вообще это был удивительный чтец: вдохновение так пленяло его, что за чтением "Бориса Годунова" он показался Шевыреву красавцем.
 Н. М. СМИРНОВ ИЗ "ПАМЯТНЫХ ЗАПИСОК"
 	Пушкин (первого выпуска Царскосельского лицея) хотя в юности учился небрежно и посему в выпуске не попал в число первых учеников, но умел приобрести впоследствии обширные познания в литературе и истории. Он читал очень много и, одаренный необыкновенною памятью, сохранял все сокровища, собранные им в книгах; особенно хорошо изучил он российскую историю и из оной всю эпоху с начала царствования Петра Великого до наших времен. Его голова была наполнена характеристическими анекдотами всех знаменитых лиц последнего столетия, и он любил их рассказывать. Государь ему поручил написать Историю Петра Великого, который был идолом Пушкина. Он этим делом занялся с любовью, но не хотел начать писать прежде, чем соберет все нужные материалы, и для достижения сего читал все, что было напечатано о сем государе, и рылся во всех архивах. Многие сомневались, чтоб он был в состоянии написать столь серьезное сочинение, чтоб у пего достало на то терпения. Зная коротко Пушкина (и мое мнение разделено Жуковским, Вяземским, Плетневым), я уверен, что он вполне удовлетворил бы строгим ожиданиям публики; ибо под личиною иногда ветрености и всегда светского человека он имел высокий, проницательный ум, чистый взгляд, необыкновенную сметливость, память, не теряющую из виду малейших обстоятельств в самых дальних предметах, высоко-благородную душу, большие познания в истории, словом, все качества, нужные для историографа, к которым он присоединял еще свой блистательный талант как писатель. Нельзя также сомневаться, чтоб у него недостало терпения для окончания столь важного сочинения, ибо он имел в важных случаях твердую волю; и благоговение, которое он имел к Петру I, вооружало его нужным терпением. Он сие доказал трудами своими в собирании справок, долгим изучением своего предмета, и в глазах знающих коротко Пушкина медленность его в начатии писать историю великого государя служила доказательством его твердого намерения посвятить ей все силы своего ума, всю жизнь свою. Другие судили иначе, ибо его не знали. Хотя он был известнейшим лицом в

 России, хотя знаменитость его дошла до самых глухих и дальних мест России, по весьма немногие его знали коротко и могли вполне оценить высокие качества его ума, его сердца и души. Любя свет, любя игру, любя приятельские беседы, Пушкин часто являлся человеком легкомысленным, ветреным и давал повод судить о нем ложно. Быв самого снисходительного права, он легко вступал со всеми на приятельскую ногу, и эта светская дружба, соединенная с откровенным обращением, позволяла многим думать, что они с Пушкиным друзья и что они коротко знают его мысли, чувства, мнения и способности. Эти-то мнимые друзья и распространили многие ложные мысли о нем и представили его легкомысленным и неспособным для трудов, требующих большого постоянства. Как мало знали они Пушкина, какое бедное понятие имели о нем, невзирая на то, что оценяли весь гений его как поэта! Кто был ближе к нему, кто пользовался его совершенным довернем, кому доступны были тайные струны его души, те уважали в Пушкине человека столько же, как и поэта, те открывали в нем ежедневно сокровища неистощимые и недоступные пониманию толпы так называемых его приятелей. 	Трудно описать блестящие качества, которые соединялись в Пушкине и сделали из него столь замечательное лицо. Его гений известен; но что, может быть, неизвестно будет потомству, это то, что Пушкин с самой юности до гроба находился вечно в неприятном или стесненном положении, которое убило бы все мысли в человеке с менее твердым характером. Сосланный в псковскую деревню за сатирические стихи, он имел там развлечением старую няню, коня и бильярд, на котором играл один тупым кием. Его дни тянулись однообразно и бесцветно. Встав поутру, погружался он в холодную ванну и брал книгу или перо; потом садился на коня и скакал несколько верст, слезая, уставший ложился в постель и брал снова книги и перо; в минуты грусти перекатывал шары на бильярде или призывал старую няню рассказывать ему про старину, про Ганнибалов, потомков Арапа Петра Великого, из фамилии которых происходила его мать. Так прошло несколько лет юности Пушкина, и в эти дни скуки и душевной тоски он написал столько светлых восторженных песен, в которых ни одно слово не высказало изменчиво его уныния. Вдруг однажды ночью его будит испуганная няня и объявляет ему, что вновь воцарившийся государь, находившийся в то время для коронации в Москве, прислал за ним фельдъегеря. Пушкин изумился, он не принадлежал к заговору, уничтоженному на Сенатской площади 14 декабря, его совесть была чиста, и он чувствовал, что может предстать перед лицом государя без страха; но, с другой стороны, он боялся, что, по его дружбе и переписке со многими участниками заговора, например с Луниным, Кюхельбекером, Муравьевым, могло случиться, что слова какого-нибудь письма, найденного по окончании уже суда над виновными, были истолкованы не в пользу его или что новое донесение на него вело его к новому суду. Скоро, однако же, успокоил его фельдъегерь вниманием, которого обыкновенно не дарят тем, которых отвозят под плаху правосудия. По приезде в Москву Пушкин введен прямо в кабинет государя; дверь замкнулась, и, когда снова отворилась, Пушкин вышел со слезами на глазах, бодрым, весел
 ым, счастливым. Государь его принял как отец сына, все ему простил, все забыл, обещал покровительство свое и быть единственным цензором всех его сочинений [с тех пор Пушкин посылал государю через Бенкендорфа все свои сочинения в рукописях и по возврате оных отдавал их прямо в печать. Государь означал карандашом места, которые не пропускал. Государь был самый снисходительный цензор и пропустил многие места, которые обыкновенная цензура, к которой Пушкин обращался за отсутствием государя, не пропускала]. 	С 1825 до 1831 года была самая счастливая эпоха в жизни Пушкина. Он жил в Петербурге, ласкаемый царем; три четверти общества носили его на руках. Говорю три четверти, ибо одна часть высшего круга никогда не прощала Пушкину его вольных стихов, его сатир и, невзирая на милости царя, на уверения его друзей, не переставала его считать человеком злым, опасным и вольнодумцем. Но Пушкин был утешен в несправедливой ненависти немногих фанатическою дружбою многочисленных друзей своих и любовью всей России. Никто не имел столько друзей, сколько Пушкин, и, быв с ним очень близок, я знаю, что он вполне оценял сие счастье. Осенью он обыкновенно удалялся на два и три месяца в деревню, чтобы писать и не быть развлекаемым. В деревне он вел всегда одинаковую жизнь, весь день проводил в постели с карандашом в руках, занимался иногда по 12 часов в день, поутру освежался холодною ванною; перед обедом, несмотря даже на непогоду, скакал несколько верст верхом, и, когда уставшая под вечер голова требовала отдыха, он играл один на бильярде или призывал с рассказами свою старую няню. Однажды он взял с собою любовницу. "Никогда более не возьму никого с собою, говорил он мне после, бедная Лизанька едва не умерла со скуки: я с нею почти там не виделся". Ибо, как скоро приезжал он в деревню и брался за перо, лихорадка переливалась в его жилы, и он писал, не зная ни дня, ни ночи. Так писал он, по покидая почти пера, каждую главу "Онегина"; так написал он почти без остановки "Графа Нулина" и "Медного всадника". Он писал всегда быстро, одним вдохновением, но иногда, недовольный некоторыми стихами, потом с гневом их марал, переправлял: ибо в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль. 	В 1831 году он женился на Гончаровой. Все думали, что он влюблен в Ушакову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон первой. Женитьба была его несчастье, и все близкие друзья его сожалели, что он женился. Семейные обязанности должны были неминуемо отвлечь его много от занятий, тем более что, не имея еще собственного имения, живя произведениями своего пера и женясь на девушке, не принесшей ему никакого состояния, он приготовлял себе в будущем грустные заботы о необходимом для существования. Так и случилось. С первого года Пушкин узнал нужду, и, хотя никто из самых близких не слыхал от него ни единой жалобы, беспокойство о существовании омрачало часто его лицо. Я помню только однажды, что, недовольный нянькою детей своих, он грустно изъявил сожаление, что не в состоянии взять англичанку. Домашние нужды имели большое влияние на нрав его; с большею грустью вспоминаю, как он, придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уныло повторял: "Грустно! тоска!" Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою: он громко захохочет и обнаружит ряд белых, прекрасных зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения. И вдруг снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет протяжно: "Грустно! тоска!" Я уверен, что беспокойствия о будущей судьбе семейства, долги и вечные заботы о существовании были главною причиною той раздражительности, которую он показал в происшествиях, бывших причиною его смерти. 	Приступаю теперь к рассказу кровавой драмы, лишившей Россию ее любимого поэта; но прежде должен сказать несколько слов об его жене, которая казалась виновницею смерти своего мужа. Красавице, которая с первого шага на светском поприще была окружена толпою обожателей, при очаровательной красоте, принятой в Петербурге с восторгом, не остереженной мужем, который боялся казаться ревнивым, и подстрекаемой в самолюбии старою теткою, фрейлиною Загряжскою, ей было извинительнее, чем всякой другой женщине, быть неосторожною. К несчастью ее, Пушкина и России, нашелся человек, который неосторожностью или непреодолимым чувством своим компрометировал ее в глазах мужа. Барон Дантес (да будет трижды проклято его имя), молодой человек лет 25, приехал эмигрантом в Петербург после Французской революции 1830 года и по неизвестным мне протекциям был прямо принят корнетом в Кавалергардский полк. Красивой наружности, ловкий, веселый и забавный, болтливый, как все французы, он был везде принят дружески, понравился даже Пушкину, дал ему прозвание Pacha а trois queues [трехбунчужный паша], когда однажды тот приехал на бал с женою и ее двумя сестрами. Скоро он страстно влюбился в г-жу Пушкину. Бедная Наталья Николаевна, быть может, немного тронутая сим новым обожанием, невзирая на то что искренно любила своего мужа, до такой степени, что даже была очень ревнива (что иногда случается в никем еще не разгаданных сердцах светских женщин), или из неосторожного кокетства, принимала волокитство Дантеса с удовольствием. Муж это заметил, были домашние объяснения; но дамы легко забывают на балах данные обещания супругам, и Наталья Николаевна снова принимала приглашения Дантеса на долгие танцы, что заставляло мужа ее хмурить брови. Вдруг Пушкин получает письмо на французском языке следующего содержания. "NN, канцлер ордена Рогоносцев, убедясь, что Пушкин приобрел несомнительные права на этот орден, жалует его командором онаго". Легко представить действие сего гнусного письма на Пушкина, терзаемого уже сомнениями, весьма щекотливого во всем, ч
 то касается до чести, и имеющего столь пламенные чувства, душу и воображение [в то же время Карамзины, Вяземский, Хитрова, Россет и Соллогуб получили через городскую почту те же пакеты, в которых находились письма на имя Пушкина; некоторые, как будто из предчувствия, раскрыли пакеты и, найдя пасквиль, удержали их, другие же переслали Пушкину]. Его ревность усилилась, и уверенность, что публика знает про стыд его, усиливала его негодование; по он не знал, на кого излить оное, кто бесчестил его сими письмами. Подозрения его и многих его приятелей падали на барона Гекерена; но прежде чем сказать почему, я должен рассказать важное обстоятельство в жизни Дантеса, мною пропущенное. 	Барон Гекерен, нидерландский посланник, за несколько месяцев перед тем усыновил Дантеса, передал ему фамилию свою и назначил его своим наследником. Какие причины побудили его к оному, осталось неизвестным; иные утверждали, что он его считал сыном своим, быв в связи с его матерью; другие, что он из ненависти к своему семейству давно желал кого-нибудь усыновить и что выбрал Дантеса потому, что полюбил его. Любовь Дантеса к Пушкиной ему не нравилась. Гекерен имел честолюбивые виды и хотел женить своего приемыша на богатой невесте. Он был человек злой, эгоист, которому все средства казались позволительными для достижения своей цели, известный всему Петербургу злым языком, перессоривший уже многих, презираемый теми, которые его проникли. Весьма правдоподобно, что он был виновником сих писем с целью поссорить Дантеса с Пушкиным и, отвлекши его от продолжения знакомства с Натальей Николаевной, исцелить его от любви и женить на другой. Сколь ни гнусен был сей расчет, Гекерен был способен составить его. Подозрение падало также на двух молодых людей кн. Петра Долгорукова и кн. Гагарина; особенно на последнего. Оба князя были дружны с Гекереном и следовали его примеру, распуская сплетни. Подозрение подтверждалось адресом на письме, полученном К. О. Россетом; на нем подробно описан был не только дом его жительства, куда повернуть, взойдя на двор, по какой идти лестнице и какая дверь его квартиры. Сии подробности, неизвестные Гекерену, могли только знать эти два молодые человека, часто посещавшие Россета, и подозрение, что кн. Гагарин был помощником в сем деле, подкрепилось еще тем, что он был очень мало знаком с Пушкиным и казался очень убитым тайною грустью после смерти Пушкина. Впрочем, участие, им принятое в пасквиле, не было доказано, и только одно не подлежит сомнению, это то, что Гекерен был их сочинитель. Последствия доказали, что государь в этом не сомневался, и говорят, что полиция имела на то неоспоримые доказательства. 	По получении писем все друзья Пушкина не сомневались более, что гроза, кипевшая в груди Пушкина, должна скоро разразиться; но он сдержал ее и как будто ждал случая и предлога требовать крови Дантеса. Быть может, также он хотел дождаться, чтобы слухи о сих письмах сперва упали. Дантес же не переменял поведения и явно волочился за его женою, так что скоро вынудил Пушкина послать ему вызов через графа Соллогуба (Владим. Александр.). Что происходило по получении вызова в вертепе у Гекерена и Дантеса, неизвестно; но в тот же день Пушкин, сидя за обедом, получает письмо, в котором Дантес просит руки старшей Гончаровой, сестры Натальи Николаевны. Удивление Пушкина было невыразимое; казалось, что все сомнение должны были упасть перед таким доказательством, что Дантес не думает об его жене. Но Пушкин не поверил сей новой неожиданной любви; а так как не было причины отказать в руке свояченицы, тридцатилетней девушки, которой Дантес нравился, то и было изъявлено согласие. Помолвка Дантеса удивила всех и всех обманула. Друзья Пушкина, видя, что ревность его продолжается, напали на него, упрекая в безрассудстве; он же оставался неуспокоенным и не верил, что свадьба состоится. Она состоялась и не успокоила Пушкина. Он не поехал на свадьбу и не принял молодых к себе. Что понудило Дантеса вступить в брак с девушкою, которой он не мог любить, трудно определить; хотел ли он, жертвуя собою, успокоить сомнения Пушкина и спасти женщину, которую любил, от нареканий света; или надеялся он, обманув этим ревность мужа, иметь, как брат, свободный доступ к Наталье Николаевне; испугался ли он дуэли это неизвестно. 	Но какие бы ни были тайные причины сей решимости, Дантес поступил подло; ибо обманывал или Пушкина, или будущую жену свою. Поведение же его после свадьбы дало всем право думать, что он точно искал в браке не только возможности приблизиться к Пушкиной, но также предохранить себя от гнева ее мужа узами родства. Он не переставал волочиться за своею невесткою; он откинул даже всякую осторожность, и казалось иногда, что насмехается над ревностью не примирившегося с ним мужа. На балах он танцевал и любезничал с Натальею Николаевною, за ужином пил за ее здоровье, словом, довел до того, что все снова стали говорить про его любовь. Барон же Гекерен стал явно помогать ему, как говорят, желая отомстить Пушкину за неприятный ему брак Дантеса. Пушкин все видел, все замечал и решился положить этому конец. На бале у Салтыкова он хотел сделать публичное оскорбление Дантесу, который был предуведомлен и не приехал на бал, что понудило Пушкина на другой день послать ему письменный вызов и вместе с тем письмо к Гекерену, в котором Пушкин ему объявляет, что знает его гнусное поведение. Письма эти были столь сильны, что одна кровь могла смыть находившиеся в них оскорбления. 27 января, в 4 часа пополудни, они дрались на Черной речке, за дачею Ланской. Барон Даршьяк, находившийся при французском посольстве, был секундантом Дантеса; подполковник Данзас, с которым Пушкин был дружен и в то утро встретил его на улице, был его секундантом. Дантес выстрелил первый. Пушкин упал; но, встав на одно колено и опираясь на землю, другою дрожащею от гнева рукою он прицелился, выстрелил, и Дантес также упал. Пушкин вскрикнул с радостью: "Браво!" Но раны двух соперников были различные. Надежда, слава, радость, сокровище России был смертельно ранен в живот, а презренный француз легко ранен в руку и только сшиблен с ног силою удара. 	Вынос тела в Александро-Невскую лавру назначен был 30 января, но полиция неожиданно приказала вынести 29-го числа вечером в Конюшенную церковь: боялись волнения в народе, какого-нибудь народного изъявления ненависти к Гекерену и Дантесу, жившим на Невском, в доме к-ни Вяземской (ныне Завадовского), мимо которого церемония должна бы проходить, если бы отпевание было в Невском монастыре. На отпевание приехал весь дипломатический корпус и вся знать, даже те, которые не стыдилась кричать против Пушкина. Общее мнение их вынудило отдать сей долг любимцу России. 	3 февраля, в 10 часов вечера, отпели панихиду, отправили тело в Святогорский Успенский монастырь (Псковской губ. Опочковского уезда), где погребены предки Пушкина. 	Несчастная вдова вскоре уехала к своему брату Гончарову в его имение Полотняные заводы в Калужской губернии; там прожила все время траура, два года, ей назначенные мужем, вероятно, в том предположении, что петербургское общество не забудет прежде сего времени клевету, носившуюся насчет ее. Но если клевета могла бы еще существовать, то была бы совершенно разрушена глубокою, неизгладимою горестью жены о потере мужа и ее примерным поведением. Юная, прелестная собою, она отказалась от света и, переехав в Петербург, по желанию ее тетки, посещает одних родственников и близких друзей, невзирая на приглашения всего общества и самого двора. 	Дантес был предан военному суду и разжалован в солдаты. На его плечи накинули солдатскую шинель, и фельдъегерь отвез его за границу как подданного нерусского. Барон Гекерен, голландский посланник, должен был оставить свое место. Государь отказал ему в обыкновенной последней аудиенции, и семь осьмых общества прервали с ним тотчас знакомство. Сия неожиданная развязка убила в нем его обыкновенное нахальство, но не могла истребить все его подлые страсти, его барышничество: перед отъездом он публиковал о продаже всей своей движимости, и его дом превратился в магазин, среди которого он сидел, продавая сам вещи и записывая продажу. Многие воспользовались сим случаем, чтобы сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него. Небо наказало Гекерена и Дантеса. Первый, выгнанный из России, где свыкся, лишенный места, важного для него по жалованью, презираемый даже в своем отечестве, нашелся принужденным скитаться по свету. Дантес, лишенный карьеры, обманутый в честолюбии, с женою старее его, принужден был поселиться во Франции, в своей провинции, где не может быть ни любим, ни уважаем по случаю своего эмигрантства. Сего не довольно: небо наказало даже его преступную руку. Однажды на охоте он протянул ее, показывая что-то своему товарищу, как вдруг выстрел, и пуля попала прямо в руку. 	Познакомясь с Пушкиным в 1828 году и живя в одном кругу, я с ним очень сблизился и коротко его узнал; посему я из числа тех людей, которые могут дать верные о нем сведения. Я не встречал людей, которые были бы вообще так любимы, как Пушкин; все приятели его делались скоро его друзьями. Он знакомился скоро, и, когда ему кто нравился, он дружился искренно. В большом кругу он был довольно молчалив, серьезен, и толстые губы давали ему вид человека надувшегося, сердитого; он стоял в углу, у окна, как будто не принимая участия в общем веселии. Но в кругу приятелей он был совершенно другой человек; лицо его прояснялось, он был удивительной живости, разговорчив, рассказывал много, всегда ясно, сильно, с резкими выражениями, но как будто запинаясь и часто с нервическими движениями, как будто ому неловко было сидеть на стуле. Он любил также слушать, принимал участие в рассказах и громко, увлекательно смеялся, показывая свои прекрасные белые зубы. Когда он был грустен, что часто случалось в последние годы его жизни, ему не сиделось на месте: он отрывисто ходил по комнате, опустив руки в карманы широких панталон и протяжно напевал: "грустно! тоска!" Но веселый анекдот, остроумное слово развеселяли его мгновенно: он вскрикивал с удовольствием "славно!" и громко хохотал. 	Он был самого снисходительного, доброго нрава; обыкновенно он выказывал мало колкости, в своих суждениях не был очень резок; своих друзей он защищал с необыкновенным жаром; зато несколькими словами уничтожал тех, которых презирал, и людей, его оскорбивших. Но самый гнев его был непродолжителен, и, когда сердце проходило, он делался только хладнокровным к своим врагам. Некоторая беспечность нрава позволяла часто им овладеть; так, например, женщина умная, но странная (ибо на пятидесятом году не переставала оголять свои плечи и любоваться их белизною и полнотою) возымела страсть к гению Пушкина и преследовала его несколько лет своею страстью [Пушкин звал ее Пентефрихой]. Она надоела ему несказанно, но он никогда не мог решиться огорчить ее, оттолкнув от себя, хотя, смеясь, бросал в огонь, не читая, ее ежедневные записки; но, чтобы не обидеть ее самолюбия, он не переставал часто навещать ее в приемные часы ее перед обедом. 	Пушкина сделали камер-юнкером; это его взбесило, ибо сие звание точно было неприлично для человека тридцати четырех лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно было дано, чтобы иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина; будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтобы сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен и решился не воспользоваться своим мундиром, чтобы ездить ко двору, не шить даже мундира. В этих чувствах он пришел к нам однажды. Жена моя, которую он очень любил и очень уважал, и я стали опровергать его решение, представляя ему, что пожалование в сие звание не может лишить его народности; ибо все знают, что он не искал его, что его нельзя было сделать камергером по причине чина его; что натурально двор желал иметь возможность приглашать его и жену его к себе и что государь пожалованием его в сие звание имел в виду только иметь право приглашать его на свои вечера, не изменяя старому церемониалу, установленному при дворе. Долго спорили, убеждали мы Пушкина; наконец полуубедили. Он отнекивался только неимением мундира и что он слишком дорого стоит, чтоб заказать его. На другой день, узнав от портного о продаже нового мундира князя Витгенштейна, перешедшего в военную службу, и что он совершенно будет впору Пушкину, я ему послал его, написав, что мундир мною куплен для него, но что предоставляется его воле взять его или ввергнуть меня в убыток, оставив его на моих руках. Пушкин взял мундир и поехал ко двору. Вот объяснения его производства в камер-юнкеры, по поводу которого недоброжелатели Булгарин, Сенковский, литературные его враги, искали помрачить характер Пушкина. Сии подробности показывают также, сколько он был внимателен к голосу истинной дружбы и сколько добрый нрав его позволял иногда друзьям им владеть.
 А. О. СМИРНОВА-POССЕТ ИЗ СТАТЬИ "ВОСПОМИНАНИЯ О ЖУКОВСКОМ И ПУШКИНЕ"
 	Часть лета 1830 года мы провели в Петергофе, а потом в Царском Селе до сентября. Тут уже мы часто видались с Жуковским; по в 1831 году в Царском мы видались ежедневно. Пушкин с молодой женой поселился в доме Китаева, на Колпинской улице. Жуковский жил в Александровском дворце, а фрейлины помещались в Большом дворце. Тут они оба взяли привычку приходить ко мне по вечерам, то есть перед собранием у императрицы, назначенным к 9 часам. Днем Жуковский занимался с великим князем или работал у себя. Пушкин писал, именно свои сказки, с увлечением; так как я ничего не делала, то и заходила в дом Китаева. Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружовниковым вареньем, его любимым (он привык в Кишиневе к дульчецам). Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; 	книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара, но он это любил, сидел в сюртуке, без галстука. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: "Поп толоконный лоб и служитель его Балда". "Это так дома можно, говорил он, а ведь цензура не пропустит!" Он говорил часто: "Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих нехорош, мне не нравится". Вечером, в 5 или 6 часов, он с женой ходил гулять вокруг озера, или я заезжала в дрожках за его женой; иногда и он садился на перекладинку верхом, и тогда был необыкновенно весел и забавен. У него была неистощимая mobilitй de l'esprit [подвижность ума]. В 7 часов Жуковский с Пушкиным заходили ко мне; если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками. "Марья Савельевна у вас аристократка; а Саша, друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого ни в грош не ставит". Они заливались смехом, когда она Пушкину говорила: "Да что же мне, что вы стихи пишете дело самое пустое! Вот Василий Андреевич гораздо почетнее вас". "А вот за то, Саша, я тебе напишу стихи, что ты так умно рассуждаешь". И точно, он ей раз принес стихи, в которых говорилось, что
 	 Архангельская Саша 	 Живет у другой Саши.
 	Стихи были довольно длинны и пропали у нее. В это время оба, Жуковский и Пушкин, предполагали издание сочинений Жуковского с виньетками. Пушкин рисовал карандашом на клочках бумаги, и у меня сохранился один рисунок, также и арабская головка его руки. Жуковский очень любил вальс Вебера и всегда просил меня сыграть его; раз я рассердилась, не хотела играть, он обиделся и потом написал мне опять галиматью. Вечером Пушкин очень ею любовался и говорил, что сам граф Хвостов не мог бы лучше написать. Очень часто речь шла о сем великом муже, который тогда написал стихи на Монплезир"
 	 Все знают, что на лире 	 Жуковский пел о Монплезире 	 И у гофмаршала просил 	 Себе светелочки просторной, 	 Веселой, милой, нехолодной и пр.
 	Они тоже восхищались и другими его стихами по случаю концерта, где пели Лисянская и Пашков:
 	 Лисянская и Пашков там 	 Мешают странствовать ушам.
 	"Вот видишь, говорил ему Пушкин, до этого ты уж никак не дойдешь в своих галиматьях". "Чем же моя хуже", отвечал Жуковский и начал читать;
 	 Милостивая государыня, Александра Иосифовна! 	 Честь имею препроводить с моим человеком 	 Федором к вашему превосходительству данную вами 	 Книгу мне для прочтения, записки французской известной 	 Вам герцогини Абрантес. Признаться, прекрасная книжка! 	 Дело, однако, идет не об этом. Эту прекрасную книжку 	 Я спешу возвратить вам по двум причинам: во-первых, 	 Я уж ее прочитал; во-вторых, столь несчастно навлекши 	 Гнев на себя ваш своим непристойным вчера поведеньем, 	 Я не дерзаю более думать, чтоб было возможно 	 Мне, греховоднику, ваши удерживать книги. Прошу вас 	 Именем дружбы прислать мне, сделать 	 Милость мне, недостойному псу, и сказать мне, прошла ли 	 Ваша холера и что мне, собаке, свиной образине, 	 Надобно делать, чтоб грех свой проклятый загладить и снова 	 Милость вашу к себе заслужить? О царь мой небесный! 	 Я на все решиться готов! Прикажете ль кожу 	 Дам содрать с своего благородного тела, чтоб сшить вам 	 Дюжину теплых калошей, дабы, гуляя по травке, 	 Ножек своих замочить не могли вы? Прикажете ль, уши 	 Дам отрезать себе, чтобы, в летнее время хлопушкой 	 Вам усердно служа, колотили они дерзновенных 	 Мух, досаждающих вам неотступной своею любовью 	 К вашему смуглому личику. Должно, однако, признаться: 	 Если я виноват, то не правы и вы. Согласитесь 	 Сами, было ль за что вам вчера всколыхаться, подобно 	 Бурному, черному морю? И сколько слов оскорбительных с ваших 	 Уст, размалеванных богом любви, смертоносной картечью 	 Прямо на сердце мое налетело! И очи ваши, как русские
 пушки, 	 Страшно палили, и я, как мятежный поляк, был из вашей 	 Мне благосклонной обители выгнан! Скажите ж, 	 Долго ль изгнанье продлится? Мне сон привиделся чудный. 	 Мне показалось, будто сам дьявол, чтоб черт его побрал! 	 В лапы меня ухватил... 	 Пользуюсь случаем сим, чтоб опять изъявить перед вами 	 Чувства глубокой, сердечной преданности, с коей пребуду 	 Вечно вашим покорным слугою. Василий Жуковский.
 	У него тогда был камердинер Федор (который жил прежде у Александра Ивановича Тургенева) и вовсе не смотрел за его вещами, так что у него всегда были разорванные платки носовые, и он не только не сердился на него, но всегда шутил над своими платками. Он всегда очень любил и уважал фрейлину Вильдермет, бывшую гувернантку императрицы Александры Федоровны, через которую он часто выпрашивал деньги и разные милости своим protйgйs, которых у него была всегда куча. М-llе Вильдермет была точно так же не сведуща в придворных хитростях, как и он; она часто мне говорила; " Joukoffsky fait souvent des bйvues; il est nапf, comme un enfant " [Жуковский часто попадает впросак. Он наивен, как ребенок], и Жуковский точно таким же образом отзывался об ней. На вечера, на которые мы ежедневно приглашались, Жуковского, не знаю почему, императрица не звала, хотя очень его любила. Однажды он ко мне пришел и сказал: "Вот какая оказия, всех туда зовут, а меня никогда; ну, как вы думаете: рассердиться мне на это и поговорить с государыней? Мне уж многие намекали". "Ведь вам не очень хочется на эти вечера?" "Нет". "Разве это точно вас огорчает?" "Нет, видите, ведь это, однако, странно, что Юрьевича зовут, а меня нет". "Ведь вы не сумеете рассердиться, и все у вас выйдет не так, как надобно, и скучно вам будет на этих вечерах; так вы уж лучше не затевайте ничего". "И то правда, я и сам это думал, оно мне и спокойнее и свободнее". Тем и кончилась эта консультация. 	Когда взяли Варшаву, приехал Суворов с известиями; мы обедали все вместе за общим фрейлинским столом. Из Александровского прибежал лакей и объявил радостную и страшную весть. У всех были родные и знакомые; у меня два брата на штурме Воли. Мы все бросились в Александровский дворец, как были, без шляп и зонтиков, и, проходя мимо Китаева дома, я не подумала объявить об этом Пушкину. Что было во дворце, в самом кабинете императрицы, я не берусь описывать. Государь сам сидел у ее стола, разбирал письма, писанные наскоро, иные незапечатанные, раздавал их по рукам и отсылал по назначению. Графиня Ламберт, которая жила в доме Олениной против Пушкина и всегда дичилась его, узнавши, что Варшава взята, уведомила его об этом тогда так нетерпеливо ожидаемом происшествии. Когда Пушкин напечатал свои известные стихи на Польшу, он прислал мне экземпляр и написал карандашом: " La comtesse Lambert m'ayant annonсйе la premiиre prise de Varsovie, il est juste, qu'elle rезоive le premier exemplaire, le second est pour vous " [графиня Ламберт возвестила мне первая о взятии Варшавы: надо, чтобы она и получила первый экземпляр. Второй для вас].
 	От вас узнал я плен Варшавы. 	Вы были вестницею славы 	И вдохновеньем для меня.
 	" Quand j'aurais irouvй les deux autres vers, je vous les enverrai " [когда я найду две другие строчки, пришлю их вам]. Писем от Пушкина я никогда не получала. Когда разговорились о Шатобриане, помню, он говорил: 	" De tout ce qu'il a йсrit il n'y a qu'une chose qui m'aye plu; voulezvous que je vous l'йсris dans votre album? Si je pouvais croire encore au bonheur, je le chercherais dans le monotonie des habitudes de la vie " [из всего, что он написал, мне понравилось одно. Хотите, чтобы я это написал вам в альбом? "Если бы я мог еще верить в счастье, я бы искал его в единообразии житейских привычек"]. 	В 1832 году Александр Сергеевич приходил всякий день почти ко мне, также и в день рождения моего принес мне альбом и сказал: "Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои записки", и на первом листе написал стихи: "В тревоге пестрой и бесплодной" и пр.. Почерк у него был великолепный, чрезвычайно четкий и твердый. Князь П. А. Вяземский, Жуковский, Александр Ив. Тургенев, сенатор Петр Ив. Полетика часто у нас обедали. Пугачевский бунт, в рукописи, был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; 	кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: "Смотри, если ты заснешь, то не храпеть". Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет и автор бунта, конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чем не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца.
 А. О. СМИРНОВА-POССЕТ ИЗ "АВТОБИОГРАФИИ"
 	Я летом в Павловске познакомилась с семейством Карамзиных. "..." Они жили зимой и осенью на Литейной против самой церкви и просили меня у них обедать. После обеда явился Фирс Голицын и Пушкин. Он захотел прочитать свою последнюю поэму "Полтаву". Нельзя было хуже прочитать свое сочинение, чем Пушкин. Он так вяло читал, что казалось, что ему надоело его собственное создание. Когда он кончил, он спросил у всех их мнения и спросил меня, я так оторопела, что сказала только: "Очень хорошо".
 	"..." У Потоцкого были балы и вечера. "..." Пушкин всегда был приглашаем на эти вечера, и говорил, когда хотелось пить, ему подавали en fait de refrаосhissement [как прохладительное] кофию черного, то то, то другое, и моченые яблоки, и морошку, любимую Пушкиным, бруснику, брусничную воду, и клюквенный морс, и клюкву assez glaсйе [замороженную], даже коржики, а сладостям конца не было. "..." 	Александра Васильевна д'Оггер вышла замуж за Ивана Григорьевича Сенявина. Они устроили свой дом на Аглицкой набережной "...". У нее делали живые картины: "Урок музыки в Torbury". "..." После были картины графини Завадовской "Мать Гракхов". "..." Эту картину повторяли три раза. Потом я, в итальянке, в крестьянском итальянском костюме сидела на полу, а у ног моих Воронцов-Дашков в костюме транстиверианина лежал с гитарой. Большой успех! Ее повторили три раза, и мы в костюмах отправились к Карамзиным на вечер. Я знала, что они будут танцевать с тапером. Все кавалеры были заняты. Один Пушкин стоял у двери и предложил мне танцевать мазурку. Мы разговорились, и он мне сказал: "Как вы хорошо говорите по-русски". "Еще бы, мы в институте всегда говорили по-русски. Нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили по-французски, а на немецкий махнули рукой". "Но вы итальянка?" "Нет, я не принадлежу ни к какой народности, отец мой был француз, бабушка грузинка, дед пруссак, а я по духу русская и православная. Плетнев нам читал вашего "Евгения Онегина", мы были в восторге, но когда он сказал: "Панталоны, фрак, жилет", мы сказали: "Какой, однако, Пушкин индеса" [от франц. indйсеnt непристойный]. Он разразился громким, веселым смехом. Про него Брюллов говорил: "Когда Пушкин смеется, у него даже кишки видны". "..." 	"Н. Д. Киселев". "В Петербурге я часто виделся с Пушкиным, при	мне он написал стихи мелком на зеленом сукне:
 	Своенравная Россети 	В прихотливой красоте 	Все сердца пленила эти, 	Те, те, те и те, те, те".
 	"Я не знала, что он написал эти стихи". "Все играли на мелок. Один Николай Михайлович платил тотчас, и Пушкин ему говорил: "Смирнов, ты жену проиграешь в карты". "Если Россети, то не проиграю". "..." 	"А я-то медведем сидел или у Пушкина "бывал" и видел, как он играет. Пушкин меня гладил по головке и говорил: "Ты паинька, в карты не играешь и любовниц не водишь". На этих вечерах был Мицкевич, большой приятель Пушкина. Он и Соболевский тоже не играли. Однажды, очень поздно, мы втроем вышли, направляясь домой, подошли к недостроенному дому, и Мицкевич пропал. Мы его звали, ответа не было. Мы полагали, что он зашел за угол по надобности, и пошли домой. Я в Почтамтскую, где жил в трех комнатах с Михайлой. На другой день Мицкевич нам рассказал, что рано утром пришли работники и его разбудили на самой опасной высоте дома. Они его спустили в кадке на веревке. С ним был припадок сомнамбулизма, и он не может себе растолковать, как он туда забрался". "..."
 	"А. О. Смирнова". "Пушкин мне рассказывал, что под Нижним он встретил этапных. С ними шла девушка не в оковах, у нас женщин не заковывают. Она была чудной красоты и укрывалась от солнца широким листом капусты. "А ты, красавица, за что?" Она весело отвечала:? "Убила незаконнорожденную дочь, пяти лет, и мать за то, что постоянно журила". 	Пушкин оцепенел от ужаса. 	Знаешь ли, что Пушкин всегда тоскует весной. Плетнев сказал: "Ты все повторяешь: грустно, тоска, ничего не пишешь и не читаешь". "Любезный друг, отвечал он, вот уж год, что я, кроме Евангелия, ничего не читаю". "..." 	"А. О. Смирнова". "Ты знаешь, что государь только что воцарился, вызвал Пушкина в Москву и сказал ему, что он надеется, что он переменит свой образ мыслей, и взялся быть его цензором. Государь цензуровал "Графа Нулина". У Пушкина сказано "урыльник". Государь вычеркнул и написал будильник. Это восхитило Пушкина. "Это замечание джентльмена. А где нам до будильника, я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой". 	"Государь тоже цензуровал последние главы "Онегина"? "Все это не при мне писано. Я очень удивилась, когда раз вечером мне принесли пакет от государя, он хотел знать мое мнение о его заметках. Конечно, я была того же мнения и сохранила пакет..." "..." 	"А. О. Смирнова". "Пушкин мне рассказывал, что раз "Ланжерон" давал большой обед русскому купечеству, и так как у него нет никакого порядка и он живет выше своих средств, то он говорил Пушкину: "Если государь не увеличит моего жалованья, то у меня не будет средств кормить котлетами этих каналий". В ответ на эти слова раздался громкий хохот". "Но я думал, что Пушкин был там только во времена Воронцова?" "Он оставался недолго еще при Ланжероне. Ты знаешь, что он сказал об Одессе: зимой грязища, а потом песочница. Его Воронцов не любил потому, что он был дружен с Раевским, который был слишком хорош с его женой. Он отправил Пушкина в Бессарабию, приказал ему сделать доклад об опустошениях саранчой этих ужасных насекомых, которые в один час могут пожрать великолепные урожаи. Земля покрывается черной и вонючей коркой. Говорят, что в сущности это хорошее удобрение. Пушкин сделал свой доклад:
 	 Саранча сидела, сидела, все съела и улетела".
 	"Какой плут, я этого не знал". 	"Он называл графиню Воронцову Comtesse de Бельветрило". "..." 	"А. О. Смирнова". "Вот еще пример, который мне стыдно рассказывать теперь, когда я понимаю неприличие того, что я тогда выпалила. Говорили о горах в Швейцарии, и я сказала: "Никто не всходил на Mont-Rose". Я не знаю, как мне пришло в голову сказать, что я вулкан под ледяным покровом, и, торопясь, клянусь, не понимая, что говорю, я сказала: "Я как Mont-Rose, на которую никто не всходил". Тут раздался безумный смех, я глупо спросила, отчего все рассмеялись. Madame Карамзина погрозила Пушкину пальцем. Три Тизенгаузен были там и, как я, не понимали, конечно, в чем дело". 	"Но это жестоко со стороны Пушкина смеяться над наивностью девушки. Вы покраснели, рассказывая мне это, я так люблю ваше очаровательное целомудрие. Какой я дурак был! Жил медведем в этом гадком Питере, я бы вас там встретил и не оскотинился бы в Париже". 	"Вот и вы, мой милейший, все делаете некстати, как я". 	"Да уж что про меня говорить, я просто дрянь, хуже Платонова. А Смирнов часто там бывал?" 	"Всякий день, там он сделал предложение, мне так было тяжело решиться, что я просила Екатерину Андреевну передать ему, чтобы он просто спросил: "Да или нет?" Он спросил: "да"? Я долго молчала, обретаясь в страхе и конфузе, и, по несчастью, сказала "да", а в сердце было "нет". Пушкин мне сказал: "Какую глупость вы делаете. Я его очень люблю, но он никогда не сумеет создать вам положения в свете. Он его не имеет и никогда не будет иметь". "К черту, Пушкин, положение в свете. Сердце хочет любить, а любить совершенно некого". "..." 	Когда Смирнов на следующий день уехал в Москву, чтобы устроить свои дела, уехал, даже не поцеловав мне руки, Перовский проезжал в дрожках и даже не посмотрел на мои окошки, а Пушкин сказал: "То так, то пятак, то гривенька, а что, если бы он теперь предложил свою руку с золотым наперстком?" "Сейчас положила бы свою и на коленях бы его благодарила". "..."
 	"Н. Д. Киселев". "Я лишь раз был в Царском Селе и ничего не видел. Я был слишком беден, чтобы позволить себе прогулку в экипаже, и я пришел туда пешком с Пушкиным, который такой же прекрасный " Capitaine d'infanterie " [капитан пехоты], как и я. Я не знаю, читали ли вы когда-нибудь " Les historiettes galantes de Tallemant des Reaux " [галантные историйки Тальмана де Рео.]. "Конечно. Они мне доставили много удовольствия, особенно "Ответы M-r Cosmus", и я знаю историю " Capitaine d'infanterie ". Ее-то и дал мне прочесть Пушкин, так же как сочинения Ривароля, Шамфора и "Сказки" Вольтера. 	Так вот, я совершал продолжительную прогулку с Пушкиным вокруг озера. А потом мы прошли около тех комнат в первом этаже, где вы жили. Пушкин мне сказал: "Здесь я проводил самые приятные вечера у "фрейлинки Россет", как ее звали придворные лакеи. Сперва я с женой катались в парных дрожках, которые называли ботиками. Я сидел на перекладных и пел им песню, божусь тебе, не моего сочинения.
 	 Царь наш немец русский... 	 Царствует он где же? 	 Всякий день в манеже. 	 Школы все казармы... 	 Судьи все жандармы. 	 А Закревский, баба, 	 Управляет в Або, 	 А другая баба Начальником штаба.
 	И эти стихи не мои:
 	 Россия вспрянет ото сна, 	 И на обломках самовластья 	 Напишут наши имена.
 	Сумасшедшие, разве такая махина, как Россия, может жить без самодержавия". "..."
 	"А. О. Смирнова"."В записках генерала Рапп вы найдете самое точное повествование о страшной ночи, когда совершилось ужасное преступление. "..." Пушкин мне рассказывал, что в шесть часов не было ни одной бутылки шампанского. Совершив такое гнусное дело, все ликовали. "..." В Петербург приехал из деревни старик Скарятин и был на бале у графа Фикельмона. Жуковский подошел к нему и начал расспрашивать все подробности убийства. "Как же вы покончили, наконец?" Он просто отвечал, очень хладнокровно: "Я дал свой шарф, и его задушили". Это тоже рассказывал мне Пушкин. "...""
 	После своего завтрака он "Киселев" пришел ко мне. Я продолжала чтение, лежа на диване. "Но, Киса, я должна приподняться, дайте мне руку! Нет, лучше пропустите руку... Так! благодарю вас!" Он вспыхнул и строго посмотрел на меня. 	"Боже, как вы любите играть с огнем". "Глупости! Сколько раз Пушкин оказывал мне эту услугу, когда он приходил сидеть со мной с Шамфором, Риваролем или Вольтером. У меня тогда была убийственная тоска после родов". "..." 	Гоголь давал своим героям имена все вздорные и бессмысленные, как в наших водевилях. Он всегда читал в "Инвалиде" статью о приезжающих и отъезжающих. Это он научил Пушкина и Мятлева вычитывать в "Инвалиде", когда они писали памятки. У них уже была, например, довольно длинная рацея:
 	 Михаил Михайловича Сперанского 	 и почт-директора Ермоланского, 	 Апраксина Степана, 	 большого болвана, 	 И князя Вяземского Петра, 	 Почти пьяного с утра.
 	Они давно искали рифм для Юсупова. Мятлев вбежал рано утром с восторгом: "Нашел, нашел!
 	 Князя Бориса Юсупова 	 И полковника Арапупова".
 С. А. СОБОЛЕВСКИЙ ИЗ СТАТЬИ "ТАИНСТВЕННЫЕ ПРИМЕТЫ В ЖИЗНИ ПУШКИНА"
 	О странном "..." предсказании, имевшем такое сильное влияние на Пушкина, было упоминаемо до сих пор в печати три раза: 	1) в "Москвитянине" 1853 года, стр. 52, том 10-й, в статье Льва Пушкина; 	2) в "Казанских губернских ведомостях" 1844 года, 2-е прибавление, в статье г-жи Фукс; 	3) в "Московских ведомостях" 1855 года, • 145, в статье Бартенева, который вполне передал в ней и рассказ г-жи Фукс. "..." 	Из этих рассказов всех подробнее и вернее изложение Бартенева. В многолетнюю мою приязнь с Пушкиным (замечу, что мои свидания и сношения с ним длились позже сношений и госпожи Фукс, и Вульфа, и Льва Пушкина) я часто слышал от него самого об этом происшествии; он любил рассказывать его в ответ да шутки, возбуждаемые его верою в разные приметы. Сверх того, он в моем присутствии не раз рассказывал об этом именно при тех лицах, которые были у гадальщицы при самом гаданий, причем ссылался на них. Для проверки и пополнения напечатанных уже рассказов считаю нужным присоединить все то, о чем помню положительно, в дополнение прежнего, восстановляя то, что в них перебито или переиначено. Предсказание было о том, во-первых, что он скоро получит деньги; во-вторых, что ему будет сделано неожиданное предложение; в-третьих, что он прославится и будет кумиром соотечественников; в-четвертых, что он дважды подвергнется ссылке; наконец, что он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться [О предсказании касательно женитьбы мне ничего не помнится, хотя об нем упомянуто в статье Льва Сергеевича.]. 	Первое предсказание о письме с деньгами сбылось в тот же вечер; Пушкин, возвратись домой, нашел совершенно неожиданное письмо от лицейского товарища, который извещал его о высылке карточного долга, забытого Пушкиным. Товарищ этот был Корсаков, вскоре потом умерший в Италии. 	Такое быстрое исполнение первого предсказания сильно поразило Александра Сергеевича; не менее странно было для него и то, что несколько дней спустя, в театре, его подозвал к себе Алексей Феодорович Орлов (впоследствии князь) и стал отговаривать его от поступления в гусары, о чем уже прежде была у него речь с П. Д. Киселевым, а напротив, предлагал служить в конной гвардии. 	Эти переговоры с Алексеем Феодоровичем Орловым ни к чему не повели, но были поводом к посланию, коего конец напечатан в сочинениях Пушкина (издание Геннади, том 1, с. 187), а начало в "Библиографических записках" 1858 г., с. 338. У нас ошибочно принято считать это послание посланием к Михаилу Феодоровичу Орлову, так как с ним Пушкин впоследствии очень сблизился "..." 	Вскоре после этого Пушкин был отправлен на юг, а оттуда, через четыре года, в Псковскую деревню, что и было вторичною ссылкою. Как же ему, человеку крайне впечатлительному, было не ожидать и не бояться конца предсказания, которое дотоле исполнялось с такою буквальною точностию??? После этого удивительно ли и то, о чем рассказывал Бартеневу Павел Воинович Нащокин? Прибавлю следующее: я как-то изъявил свое удивление Пушкину о том, что он отстранился от масонства, в которое был принят, и что он не принадлежал ни к какому другому тайному обществу. 	"Это все-таки вследствие предсказания о белой голове, отвечал мне Пушкин. Разве ты не знаешь, что все филантропические и гуманитарные тайные общества, даже и самое масонство, получили от Адама Вейсгаупта направление, подозрительное и враждебное существующим государственным порядкам? Как же мне было приставать к ним? Weisskopf, Weisshaupt, одно и то же". 	Вот еще рассказ в том же роде незабвенного моего друга, не раз слышанный мною при посторонних лицах. 	Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии дошло до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда; но как быть? В гостинице остановиться нельзя потребуют паспорта; у великосветских друзей тоже опасно огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вел жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер; сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот, на пути в Тригорское, заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское еще заяц! Пушкин в досаде приезжает домой; ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь в воротах встречается священник, который шел проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. "А вот каковы бы были последствия моей поездки, прибавлял Пушкин. Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые!" 	Об этом же обстоятельстве передает Мицкевич в своих лекциях о славянской литературе, и вероятно, со слов Пушкина, с которым он часто видался (Pisma Adama Mickiewicza, изд. 1860, IX, 293).
 С. А. СОБОЛЕВСКИЙ КВАРТИРА ПУШКИНА В МОСКВЕ
 (Письмо к редактору)
 	Ваше превосходительство, заезжайте в кабак!! Я вчера там был, но меда не пил. Вот в чем дело. 	Мы ехали с Лонгиновым через Собачью площадку; сравнявшись с углом ее, я показал товарищу дом Ринкевича (ныне Левенталя), в котором жил я, а у меня Пушкин; сравнялись с прорубленною мною дверью на переулок. видим на ней вывеску: продажа вuна и прочее. Sic transit gloria mundi!!! [Так проходит слава мира!!! (лат.) ] Стой, кучер! Вылезли из возка и пошли туда. Дом совершенно не изменился в расположении: вот моя спальня, мой кабинет, та общая гостиная, в которую мы сходились из своих половин и где заседал Александр Сергеевич в... (как называется тулуп с мехом кверху??). Вот где стояла кровать его, на которой подле него родила моя датская сука, с детьми которой он так нежно возился и нянчился в последствии; вот то место, где он выронил (к счастию что не в кабинете императора) свои стихотворения о повешенных, что с час времени так его беспокоило, пока они не нашлись!!! Вот где собирались Веневитинов, Киреевский, Шевырев, вы, я и другие знаменитые мужи, вот где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!!! 	Кабатчик, принявший нас с почтением (должным таким посетителям, которые вылезли из экипажа), очень был удивлен нашему хождению по комнатам заведения. На вопрос мой: слыхал, ли он о Пушкине? он сказал утвердительно, но что-то заикаясь. Мы ему растолковали, кто был Пушкин; мне кажется, что он не понял. 	Советую газетчику обратить внимание публики на этот кабак. В другой стране, у бусурманов, и на дверях сделали бы надпись: здесь жил Пушкин! и в углу бы написали: здесь спал Пушкин! и так далее.
 В. А. СОЛЛОГУБ ИЗ "ПЕРЕЖИТЫХ ДНЕЙ"
 	Помню я, как однажды Пушкин шел по Невскому проспекту с Соболевским. Я шел с ними, восхищаясь обоими. Вдруг за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан. Ехал государь. Пушкин и я повернули к краю тротуара, тут остановились и, сняв шляпы, выждали проезда. Смотрим, Соболевский пропал. Он тогда только что вернулся из-за границы и носил бородку и усы цветом ярко-рыжие. Заметив государя, он юркнул в какой-то магазин, точно в землю провалился. Помню живо. Это было у Полицейского моста. Мы стоим, озираемся, ищем. Наконец видим, Соболевский, с шляпой набекрень, в полуфраке изумрудного цвета, с пальцем, задетым под мышкой за выемку жилета, догоняет нас, горд и величав, черту не брат. Пушкин рассмеялся своим звонким детским смехом и покачал головою! "Что, брат, бородка-то французская, а душенька-то все та же русская?" "..." 	"..." Мне приходит на память другое замечание Пушкина. Снова иду я с ним по Невскому проспекту. Встречается Одоевский, этот добрейший, бескорыстнейший, чуть ли не святой служитель всего изящного и полезного. Одоевский только что отпечатал тогда свои пестрые сказки фантастического содержания и разослал экземпляры, в пестрой обертке, своим приятелям. Соболевскому он надписал на экземпляре: "животу", так как он его так прозвал за гастрономические наклонности. Соболевский, с напускным своим цинизмом, прибавил тотчас к слову "животу" "для передачи" и поставил книгу в позорное место, где стояли все наши сочинения. Само собою разумеется, что экземпляр был поднесен и Пушкину. При встрече на Невском Одоевскому очень хотелось узнать, прочитал ли Пушкин книгу и какого он об ней мнения. Но Пушкин отделался общими местами: "читал... ничего... хорошо..." и т. п. Видя, что от него ничего не добьешься, Одоевский прибавил только, что писать фантастические сказки чрезвычайно трудно. Затем он поклонился и прошел. Тут Пушкин снова рассмеялся своим звонким, можно сказать, зубастым смехом, так как он выказывал тогда два ряда белых арабских зубов, и сказал: "Да если оно так трудно, зачем же он их пишет? Кто его принуждает? Фантастические сказки только тогда и хороши, когда писать их нетрудно".
 В. А. СОЛЛОГУБ ИЗ "ВОСПОМИНАНИЙ"
 	Кажется, следующую же зиму после моего знакомства с Гоголем я в первый раз, уже будучи взрослым, встретил Пушкина; за верность годов, впрочем, не ручаюсь, так как смолоду был страшно бестолков и всю жизнь перепутывал и числа и года. 	Вот как это было. Я гостил у родных на рождественских праздниках и каждый вечер выезжал с отцом в свет не на большие балы, разумеется, но к нашим многочисленным родным и близким знакомым. Однажды отец взял меня с собой в русский театр; мы поместились во втором ряду кресел; перед нами в первом ряду сидел человек с некрасивым, но необыкновенно выразительным лицом и курчавыми темными волосами; он обернулся, когда мы вошли (представление уже началось), дружелюбно кивнул отцу, потом стал слушать пьесу с тем особенным вниманием, с каким слушают только, что называют французы, " Les gens du мйtier ", то есть люди, сами пишущие. "Это Пушкин", шепнул мне отец. Я весь обомлел... Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности же в воображении очень молодых людей. Пушкин, хотя и не чужд был той олимпийской недоступности, в какую окутывали, так сказать, себя литераторы того времени, обошелся со мной очень ласково, когда отец, после того как занавес опустили, представил меня ему. На слова отца, "что вот этот сынишка у меня пописывает", он отвечал поощрительно, припомнил, что видел меня ребенком, играющим в одежде маркиза на скрипке, и приглашал меня к себе запросто быть, когда я могу. Я был в восторге и, чтобы не ударить лицом в грязь, все придумывал, что бы сказать что-нибудь поумнее, чтобы он увидел, что я уже не такой мальчишка, каким все-таки, несмотря на его любезность, он меня считал; надо сказать, что в тот самый день, гуляя часов около трех пополудни с отцом по Невскому проспекту, мы повстречали некоего X., тогдашнего модного писателя. Он был человек чрезвычайно надутый и заносчивый, отец знал его довольно близко и представил меня ему; он отнесся ко мне довольно благосклонно и пригласил меня в тот же вечер к себе. "Сегодня середа, у меня каждую середу собираются, произнес он с высоты своего величия, все люди талантливые, известные, приезжайте, молодой человек, время вы проведете, надеюсь, приятно". Я поблагодарил и, разумеется, тотчас после театра рассчитывал туда отправиться. В продолжение всего второго действия, которое Пушкин слушал с тем же вниманием, я, благоговейно глядя на его сгорбленную в кресле спину, сообразил, что спрошу его во время антракта, "что он, вероятно, тоже едет сегодня к X.". Не может же он, Пушкин, не бывать в доме, где собираются такие известные люди писатели, художники, музыканты и т. д. Действие кончилось, занавес опустился, Пушкин опять обернулся к нам. "Александр Сергеевич, сегодня середа, я еще, вероятно, буду иметь счастливый случай с вами повстречаться у X.", проговорил я почтительно, но вместо с тем стараясь придать своему голосу равнодушный вид, "что вот, дескать, к каким тузам мы ездим". Пушкин посмотрел на меня с той особенной, ему одному свойственной улыбкой, в которой как-то странно сочеталась самая язвительная насмешка с безмерным добродушием. "Нет, отрывисто сказал он мне, с тех пор как я женат, я в такие дома не езжу". Меня точно ушатом холодной воды обдало, я сконфузился, пробормотал что-то очень неловкое и стушевался за спину моего отца, который от души рассмеялся; он прекрасно заметил, что мне перед Пушкиным захотелось прихвастнуть и что это мне не удалось. Я же был очень разочарован; уже заранее я строил планы, как я вернусь в Дерпт и стану рассказывать, что я провел вечер у X., где собираются самые известные, самые талантливые люди в Петербурге, где даже сам Пушкин... и вдруг такой удар! Нечего и прибавлять, что в тот вечер я к X. не поехал, хотя отец, смеясь, очень на этом настаивал. На другой день отец повез меня к Пушкину он жил в довольно скромной квартире на... улице. Самого хозяина не было дома, и нас приняла его красавица жена. Много видел я на своем веку красивых женщин, много встречал женщин еще обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал я женщины, которая соединяла бы в себе такую законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей,

 при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более, а кожа, глаза, зубы, уши! Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные, даже из самых прелестных женщин, меркли как-то при ее появлении. На вид всегда она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила. В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал ее муж, она бывала постоянно и в большом свете, и при дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в нее влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; ее лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьезно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею не знакомых, но чуть ли никогда собственно ее даже не видавших! Живо помню один бал у Бутурлиных и смешную сцену, на которой я присутствовал. Это было, сколько припомню, в зиму с 1835-го на 1836-й год; я уже в то время вышел из университета; Бутурлин этот был женат на дочери известного богача "Михаила Ивановича" Комбурлея "Елисавете Михайловне"; он имел двух детей дочь "Анну", вышедшую потом замуж за графа Павла "Сергеевича" Строганова, и сына Петра; этому сыну было тогда лет тринадцать, он еще носил коротенькую курточку и сильно помадил себе волосы. Так как в то время балы начинались несравненно раньше, чем теперь, то Петиньке Бутурлину позволялось (его по-тогдашнему родные очень баловали) оставаться на бале до мазурки. Он, разумеется, не танцевал, а сновал между танцующими. В тот вечер я танцевал с Пушкиной мазурку и, как только оркестр сыграл ритурнель, отправился отыскивать свою даму: она сидела у амбразуры окна и, поднеся к губам сложенный веер, чуть-чуть улыбалась; позади ее, в самой глубине амбразуры, сидел Петинька Бутурлин и
 , краснея и заикаясь, что-то говорил ей с большим жаром. Увидев меня, Наталья Николаевна указала мне веером на стул, стоявший подле, и сказала: "Останемтесь здесь, все-таки прохладнее"; я поклонился и сел. "Да, Наталья Николаевна, выслушайте меня, не оскорбляйтесь, но я должен был вам сказать, что я люблю вас,
 говорил ей между тем Петинька, который до того потерялся, что даже не заметил, что я подошел и сел подле, да, я должен был это вам сказать, продолжал он, потому что, видите ли, теперь двенадцать часов, и меня сейчас уведут спать!" Я чуть удержался, чтобы не расхохотаться, да и Пушкина кусала себе губы, видимо, силясь не смеяться; Петиньку, действительно, безжалостно увели спать через несколько минут.
 	"..." Мне пришлось быть и свидетелем и актером драмы, окончившейся смертью великого Пушкина. Я уже говорил, что мы с Пушкиным были в очень дружеских отношениях и что он особенно ко мне благоволил. Он поощрял мои первые литературные опыты, давал мне советы, читал свои стихи и был чрезвычайно ко мне благосклонен, несмотря на разность наших лет. Почти каждый день ходили мы гулять по толкучему рынку, покупали там сайки, потом, возвращаясь по Невскому проспекту, предлагали эти сайки светским разряженным щеголям, которые бегали от нас с ужасом. Вечером мы встречались у Карамзиных, у Вяземских, у князя Одоевского и на светских балах. Не могу простить себе, что не записывал каждый день, что от него слышал. Отношения его к Дантесу были уже весьма недружелюбные. Однажды, на вечере у князя Вяземского, он вдруг сказал, что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V. 	Посмотрите на эти черты, воскликнул тотчас Дантес, похожи ли они на господина Пушкина? 	Размен невежливостей остался без последствия. Пушкин говорил отрывисто и едко. Скажет, бывало, колкую эпиграмму и вдруг зальется звонким добродушным, детским смехом, выказывая два ряда белых, арабских зубов. Об этом времени можно бы было еще припомнить много анекдотов, острот и шуток. В сущности, Пушкин был до крайности несчастлив, и главное его несчастие заключалось в том, что он жил в Петербурге и жил светской жизнью, его убившей. Пушкин находился в среде, над которой не мог не чувствовать своего превосходства, а между тем в то же время чувствовал себя почти постоянно униженным и по достатку, и по значению в этой аристократической сфере, к которой он имел, как я сказал выше, какое-то непостижимое пристрастие. Наше общество так еще устроено, что величайший художник без чина становится в официальном мире ниже последнего писаря. Когда при разъездах кричали: "Карету Пушкина!" "Какого Пушкина?" "Сочинителя!" Пушкин обижался, конечно, не за название, а за то пренебрежение, которое оказывалось к названию. За это и он оказывал наружное будто бы пренебрежение к некоторым светским условиям: не следовал моде и ездил на балы в черном галстуке, в двубортном жилете, с откидными, ненакрахмаленными воротниками, подражая, быть может, невольно байроновскому джентльменству; прочим же условиям он подчинялся. Жена его была красавица, украшение всех собраний и, следовательно, предмет зависти всех ее сверстниц. Для того чтоб приглашать ее на балы, Пушкин пожалован был камер-юнкером. Певец свободы, наряженный в придворный мундир, для сопутствования жене красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную. Пушкин был не Пушкин, а царедворец и муж. Это он чувствовал глубоко. К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто недоставало средств. Эти средства он хотел пополнить игрою, но постоянно проигрывал, как все люди, нуждающиеся в выигрыше. Наконец, он имел много литературных врагов, которые не давали ему покоя и уязвляли его раздражительное самолюбие, провозглашая с свойственной этим госп
 одам самоуверенностью, что Пушкин ослабел, исписался, что было совершенно ложь, но ложь все-таки обидная. Пушкин возражал с свойственной ему сокрушительной едкостью, но не умел приобрести необходимого для писателя равнодушия к печатным оскорблениям. Журнал его, "Современник", шел плохо. Пушкин не был рожден журналистом. В свете его не любили, потому что боялись его эпиграмм, на которые он не скупился, и за них он нажил себе в целых семействах, в целых партиях врагов непримиримых. В семействе он был счастлив, насколько может быть счастлив поэт, не рожденный для семейной жизни. Он обожал жену, гордился ее красотой и был в ней вполне уверен. Он ревновал к ней не потому, чтобы в ней сомневался, а потому, что страшился светской молвы, страшился сделаться еще более смешным перед светским мнением. Эта боязнь была причиной его смерти, а не г. Дантес, которого бояться ему было нечего. Он вступался не за обиду, которой не было, а боялся огласки, боялся молвы и видел в Дантесе не серьезного соперника, не посягателя на его настоящую честь, а посягателя на его имя, и этого он не перенес.
 	Я жил тогда на Большой Морской, у тетки моей "А. И." Васильчиковой. В первых числах ноября (1836) она велела однажды утром меня позвать к себе и сказала: 	Представь себе, какая странность! Я получила сегодня пакет на мое имя, распечатала и нашла в нем другое запечатанное письмо, с надписью: Александру Сергеевичу Пушкину. Что мне с этим делать? 	Говоря так, она вручила мне письмо, на котором было действительно написано кривым, лакейским почерком: "Александру Сергеичу Пушкину". Мне тотчас же пришло в голову, что в этом письме что-нибудь написано о моей прежней личной истории с Пушкиным, что, следовательно, уничтожить я его не должен, а распечатать не вправе. Затем я отправился к Пушкину и, не подозревая нисколько содержания приносимого мною гнусного пасквиля, передал его Пушкину. Пушкин сидел в своем кабинете. Распечатал конверт и тотчас сказал мне: 	Я уж знаю, что такое; я такое письмо получил сегодня же от Елисаветы Михайловны Хитровой: это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безыменным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое. Жена моя ангел, никакое подозрение коснуться ее не может. Послушайте, что я по сему предмету пишу г-же Хитровой. 	Тут он прочитал мне письмо, вполне сообразное с его словами. В сочинении присланного ему всем известного диплома он подозревал одну даму, которую мне и назвал. Тут он говорил спокойно, с большим достоинством и, казалось, хотел оставить все дело без внимания. Только две недели спустя узнал я, что в этот же день он послал вызов кавалергардскому поручику Дантесу, усыновленному, как известно, голландским посланником бароном Геккерном. Я продолжал затем гулять, по обыкновению, с Пушкиным и не замечал в нем особой перемены. Однажды спросил я его только, не дознался ли он, кто сочинил подметные письма. Точно такие же письма были получены всеми членами тесного карамзинского кружка, но истреблены ими тотчас по прочтении. Пушкин отвечал мне, что не знает, но подозревает одного человека. " S'il vous faut un troisiиме, ou un second , сказал я ему, disposez de moi " [если вам нужен третий или второй "секундант" располагайте мною. (Непереводимый каламбур.)]. Эти слова сильно тронули Пушкина, и он мне сказал тут несколько таких лестных слов, что я не смею их повторить; но слова эти остались отраднейшим воспоминанием моей литературной жизни. Сколько раз впоследствии, когда имя мое, более чем я сам, подвергалось насмешкам и ругательствам журналистов, доходившим иногда до клеветы, я смирял свою минутную досаду повторением слов, сказанных мне главою русских писателей как бы в предвидении, что и для моей скромной доли немало нужно будет твердости, чтоб выдержать многие непонятные, печатанные на авось и незаслуженные оскорбления. Порадовав меня своим отзывом, Пушкин прибавил: 	Дуэли никакой не будет; но я, может быть, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения, при котором присутствие светского человека (опять-таки светского человека) мне желательно, для надлежащего заявления, в случае надобности. 	Все это было говорено по-французски. Мы зашли к оружейнику. Пушкин приценивался к пистолетам, но не купил, по неимению денег. После того мы заходили еще в лавку к Смирдину, где Пушкин написал записку Кукольнику, кажется, с требованием денег. Я между тем оставался у дверей и импровизировал эпиграмму:
 	 Коль ты к Смирдину войдешь, 	 Ничего там не найдешь, 	 Ничего ты там не купишь. 	 Лишь Сенковского толкнешь.
 	Эти четыре стиха я сказал выходящему Александру Сергеевичу, который с необыкновенною живостью заключил:
 	 Иль в Булгарина наступишь.
 	Я был совершенно покоен, таким образом, насчет последствий писем, но через несколько дней должен был разувериться. У Карамзиных праздновался день рождения старшего сына. Я сидел за обедом подле Пушкина. Во время общего веселого разговора он вдруг нагнулся ко мне и сказал скороговоркой: 	Ступайте завтра к д'Аршиаку. Условьтесь с ним только насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь. 	Потом он продолжал шутить и разговаривать как бы ни в чем не бывало. Я остолбенел, но возражать не осмелился. В тоне Пушкина была решительность, не допускавшая возражений. 	Вечером я поехал на большой раут к австрийскому посланнику графу Фикельмону. На рауте все дамы были в трауре по случаю смерти Карла X. Одна Катерина Николаевна Гончарова, сестра Натальи Николаевны Пушкиной (которой на рауте не было), отличалась от прочих белым платьем. С нею любезничал ДантесГеккерн.
 	Пушкин приехал поздно, казался очень встревожен, запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом и, как узнал я потом, самому Дантесу сказал несколько более чем грубых слов. С д'Аршиаком, статным молодым секретарем французского посольства, мы выразительно переглянулись и разошлись, не будучи знакомы. Дантеса я взял в сторону и спросил его, что он за человек. "Я человек честный, отвечал он, и надеюсь это скоро доказать". Затем он стал объяснять, что не понимает, чего от него Пушкин хочет; что он поневоле будет с ним стреляться, если будет к тому принужден; но никаких ссор и скандалов не желает. 	На другой день погода была страшная снег, метель. Я поехал сперва к отцу моему, жившему на Мойке, потом к Пушкину, который повторил мне, что я имею только условиться насчет материальной стороны самого беспощадного поединка, и, наконец, с замирающим сердцем отправился к д'Аршиаку. Каково же было мое удивление, когда с первых слов д'Аршиак объявил мне, что он всю ночь не спал, что он хотя не русский, но очень понимает, какое значение имеет Пушкин для русских, и что наша обязанность сперва просмотреть все документы, относящиеся до порученного нам дела. Затем он мне показал: 	1) Экземпляр ругательного диплома на имя Пушкина. 	2) Вызов Пушкина Дантесу после получения диплома. 	3) Записку посланника барона Геккерна, в которой он просит, чтоб поединок был отложен на две недели. 	4) Собственноручную записку Пушкина, в которой он объявлял, что берет свой вызов назад, на основании слухов, что г. Дантес женится на его невестке К. Н. Гончаровой. 	Я стоял пораженный, как будто свалился с неба. Об этой свадьбе я ничего не слыхал, ничего не видал и только тут понял причину вчерашнего белого платья, причину двухнедельной отсрочки, причину ухаживания Дантеса. Все хотели остановить Пушкина. Один Пушкин того не хотел. Мера терпения преисполнилась. При получении глупого диплома от безыменного негодяя, Пушкин обратился к Дантесу, потому что последний, танцуя часто с Натальей Николаевной, был поводом к мерзкой шутке. Самый день вызова неопровержимо доказывает, что другой причины не было. Кто знал Пушкина, тот понимает, что не только в случае кровной обиды, но даже при первом подозрении он не стал бы дожидаться подметных писем. Одному богу известно, что он в это время выстрадал, воображая себя осмеянным и поруганным в большом свете, преследовавшем его мелкими беспрерывными оскорблениями. Он в лице Дантеса искал или смерти, или расправы со всем светским обществом. Я твердо убежден, что если бы С. А. Соболевский был тогда в Петербурге, он, по влиянию его на Пушкина, один мог бы удержать его. Прочие были не в силах. 	Вот положение дела, сказал д'Аршиак. Вчера кончился двухнедельный срок, и я был у г. Пушкина с извещением, что мой друг Дантес готов к его услугам. Вы понимаете, что Дантес желает жениться, но не может жениться иначе, как если г. Пушкин откажется просто от своего вызова без всякого объяснения, не упоминая о городских слухах. Г. Дантес не может допустить, чтоб о нем говорили, что он был принужден жениться и женился во избежание поединка. Уговорите г. Пушкина безусловно отказаться от вызова. Я вам ручаюсь, что Дантес женится, и мы предотвратим, может быть, большое несчастие. 	Этот д'Аршиак был необыкновенно симпатичной личностью и сам скоро умер насильственною смертью на охоте. Мое положение было самое неприятное: я только теперь узнавал сущность дела; мне предлагали самый блистательный исход, то, что я и требовал, и ожидать бы никак не смел, а между тем я не имел поручения вести переговоры. Потолковав с д'Аршиаком, мы решились съехаться в три часа у самого Дантеса. Тут возобновились те же предложения, но в разговорах Дантес не участвовал, все предоставив секунданту. Никогда в жизнь свою я не ломал так голову. Наконец, потребовав бумаги, я написал по-французски Пушкину следующую записку: 	"Согласно вашему желанию, я условился насчет материальной стороны поединка. Он назначен 21 ноября, в 8 часов утра, на Парголовской дороге, на 10 шагов барьера. Впрочем, из разговоров узнал я, что г. Дантес женится на вашей свояченице, если вы только признаете, что он вел себя в настоящем деле как честный человек. Г. д'Аршиак и я служим вам порукой, что свадьба состоится; именем вашего семейства умоляю вас согласиться" и пр. 	Точных слов я не помню, но содержание письма верно. Очень мне памятно число 21 ноября, потому что 20-го было рождение моего отца, и я не хотел ознаменовать этот день кровавой сценой. Д'Аршиак прочитал внимательно записку; но не показал ее Дантесу, несмотря на его требование, а передал мне и сказал: 	Я согласен. Пошлите. 	Я позвал своего кучера, отдал ему в руки записку и приказал везти на Мойку, туда, где я был утром. Кучер ошибся и отвез записку к отцу моему, который жил тоже на Мойке и у которого я тоже был утром. Отец мой записки не распечатал, но, узнав мой почерк и очень встревоженный, выглядел условия о поединке. Однако он отправил кучера к Пушкину, тогда как мы около двух часов оставались в мучительном ожидании. Наконец ответ был привезен. Он был в общем смысле следующего содержания: 	"Прошу г.г. секундантов считать мой вызов недействительным, так как по городским слухам ( par le bruit public ) я узнал, что г. Дантес женится на моей свояченице. Впрочем, я готов признать, что в настоящем деле он вел себя честным человеком". 	Этого достаточно, сказал д'Аршиак, ответа Дантесу не показал и поздравил его женихом. Тогда Дантес обратился ко мне со словами: 	Ступайте к г. Пушкину и поблагодарите его, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться как братья. 	Поздравив, с своей стороны, Дантеса, я предложил д'Аршиаку лично повторить эти слова Пушкину и поехать со мной. Д'Аршиак и на это согласился. Мы застали Пушкина за обедом. Он вышел к нам несколько бледный и выслушал благодарность, переданную ему д'Аршиаком. 	С моей стороны, продолжал я, я позволил себе обещать, что вы будете обходиться с своим зятем, как с знакомым. 	Напрасно, воскликнул запальчиво Пушкин. Никогда этого не будет. Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может. 	Мы грустно переглянулись с д'Аршиаком. Пушкин затем немного успокоился. 	Впрочем, добавил он, я признал и готов признать, что г. Дантес действовал как честный человек. 	Больше мне и не нужно, подхватил д'Аршиак и поспешно вышел из комнаты. 	Вечером на бале С. В. Салтыкова свадьба была объявлена, но Пушкин Дантесу не кланялся. Он сердился на меня, что, несмотря на его приказание, я вступил в переговоры. Свадьбе он не верил. 	У него, кажется, грудь болит, говорил он, того гляди, уедет за границу. Хотите биться об заклад, что свадьбы не будет. Вот у вас тросточка. У меня бабья страсть к этим игрушкам. Проиграйте мне ее. 	А вы проиграете мне все ваши сочинения? 	Хорошо. (Он был в это время как-то желчно весел.) 	Послушайте, сказал он мне через несколько дней, вы были более секундантом Дантеса, чем моим; однако я не хочу ничего делать без вашего ведома. Пойдемте в мой кабинет. 	Он запер дверь и сказал: "Я прочитаю вам мое письмо к старику Геккерну. С сыном уже покончено... Вы мне теперь старичка подавайте". 	Тут он прочитал мне всем известное письмо к голландскому посланнику. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения. Что мог я возразить против такой сокрушительной страсти? Я промолчал невольно, и так как это было в субботу (приемный день кн. Одоевского), то поехал к кн. Одоевскому. Там я нашел Жуковского и рассказал ему про то, что слышал. Жуковский испугался и обещал остановить отсылку письма. Действительно, это ему удалось: через несколько дней он объявил мне у Карамзиных, что дело он уладил и письмо послано не будет. Пушкин, точно, не отсылал письма, но сберег его у себя на всякий случай. 	В начале декабря я был командирован в Харьков к гр. А. Г. Строганову и выехал совершенно успокоенный в Москву. В Москве я заболел и пролежал два месяца. Перед отъездом я пошел проститься с д'Аршиаком, который показал мне несколько печатных бланков с разными шутовскими дипломами на разные нелепые звания. Он рассказал мне, что венское общество целую зиму забавлялось рассылкою подобных мистификаций. Тут находился тоже печатный образец диплома, посланного Пушкину. Таким образом, гнусный шутник, причинивший ему смерть, не выдумал даже своей шутки, а получил образец от какого-то члена дипломатического корпуса и списал. Кто был виновным, осталось тогда еще тайной непроницаемой. После моего отъезда Дантес женился и был хорошим мужем и теперь, по кончине жены, весьма нежный отец. Он пожертвовал собой, чтоб избегнуть поединка. В этом нет сомнения; но, как человек ветреный, он и после свадьбы, встречаясь на балах с Натальей Николаевной, подходил к ней и балагурил с несколько казарменною непринужденностью. Взрыв был неминуем и произошел несомненно от площадного каламбура. На бале у гр. Воронцова, женатый уже, Дантес спросил Наталью Николаевну, довольна ли она мозольным оператором, присланным ей его женой. Le рйdicure prйtend , прибавил он, que votre cor est plus beau que celui de ma femme [то есть "мозольщик уверяет, что у вас мозоль лучше, чем у моей жены". (Игра французскими словами: "cor" мозоль и "corps" тело.)]. 	Пушкин об этом узнал. В письме его к посланнику Геккерну есть намек на этот каламбур [" C'est vous probablement qui lui dictiez les pauvretйs qu'il venait dйbiter... il dйbite des calembourgs de corps de garde " ("Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал... он отпускал казарменные каламбуры") слова Пушкина к барону Геккерну-отцу]. Письмо, впрочем, было то же самое, которое он мне читал за два месяца, многие места я узнал; только прежнее было, если не ошибаюсь, длиннее и, как оно ни покажется невероятным, еще оскорбительнее. 	29 января следующего (1837) года Пушкина не стало. Вся грамотная Россия содрогнулась от великой утраты. Я понял, что Пушкин не выдержал и послал письмо к старику Геккерну; понял, почему, боясь новых примирителей, он выбрал себе секунданта почти уже на месте поединка; я понял тоже, что так было угодно провидению, чтоб Пушкин погиб, и что он сам увлекался к смерти силою почти сверхъестественною и, так сказать, осязательною. Двадцать пять лет спустя я встретился в Париже с Дантесом-Геккерном, нынешним французским сенатором. Он спросил меня: "Вы ли это были?" Я отвечал: "Тот самый". "Знаете ли, продолжал он, когда фельдъегерь довез меня до границы, он вручил мне от государя запечатанный пакет с документами моей несчастной истории. Этот пакет у меня в столе лежит и теперь запечатанный. Я не имел духа его распечатать". 	Итак, документы, поясняющие смерть Пушкина, целы и находятся в Париже. В их числе должен быть диплом, написанный поддельной рукою. Стоит только экспертам исследовать почерк, и имя настоящего убийцы Пушкина сделается известным на вечное презрение всему русскому народу. Это имя вертится у меня на языке, но пусть его отыщет и назовет не достоверная догадка, а божее правосудие!
 В. А. СОЛЛОГУБ ИЗ ДОКЛАДА В ОБЩЕСТВЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ
 	В 1831 году летом я приехал на вакации в Павловск "...". Карамзины жили тогда в Царском Селе, у них я часто видал Жуковского, который сказал мне, что уже познакомился с Гоголем и думает, как бы освободить его от настоящего места. Пушкина я встретил в Царскосельском парке. Он только что женился и гулял под ручку с женой, первой европейской красавицей, как говорил он мне после. Он представил меня тут жене и на вопрос мой, знает ли он Гоголя, отвечал, что еще не знает, но слышал о нем и желает с ним познакомиться. "..."
 	Пушкин познакомился с Гоголем и рассказал ему про случай, бывший в г. Устюжне Новгородской губернии, о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей. Кроме того, Пушкин, сам будучи в Оренбурге, узнал, что о нем получена гр. В. А. Перовским секретная бумага, в которой последний предостерегался, чтоб был осторожен, так как история Пугачевского бунта была только предлогом, а поездка Пушкина имела целью обревизовать секретно действия оренбургских чиновников. На этих двух данных задуман был "Ревизор", коего Пушкин называл себя всегда крестным отцом. Сюжет "Мертвых душ" тоже сообщен Пушкиным. "Никто, говаривал он, не умеет лучше Гоголя подметить всю пошлость русского человека". Но у Гоголя были еще другие громадные достоинства, и мне кажется, что Пушкин никогда в том вполне не убедился. 	Во всяком случае, он не ожидал, чтоб имя Гоголя стало подле, если не выше, его собственного имени. "..." 	Отличительным свойством великих талантов бывает всегда уважение к настоящему или даже мнимому превосходству. Гоголь благоговел перед Пушкиным, Пушкин перед Жуковским. Я слышал однажды между последними следующий разговор. "Василий Андреевич, как вы написали бы такое-то слово?" "На что тебе?" (Надо заметить, что Пушкин говорил Жуковскому вы, а Жуковский Пушкину ты. ) "Мне надобно знать, отвечал Пушкин, как бы вы написали. Как бы написали, так и следует писать. Других правил не нужно". "..."
 	Из дерптских студентов, двадцати лет, я поступил на службу и тогда же затеял жениться, что мне не удалось, но послужило поводом к одной странной истории, положившей основание моему сближению с Пушкиным. Я решился на время оставить Петербург и просил какой-нибудь командировки по министерству внутренних дел, где числился по департаменту духовных дел, директором которого был Ф. Ф. Вигель. (Он на меня очень сердился за то, что я раз сказал, что ни он, ни я никогда в департаменте не бываем.) Командировку мне дали: я был назначен секретарем следственной комиссии, отправляемой в Ржев, Тверской губернии, по случаю совершенного там раскольниками святотатства. Председателем комиссии был назначен только что вернувшийся тогда из Иерусалима А. С. Норов. Он взял меня в свою коляску. Выехав из Царского Села, мы вышли для предосторожности, чтоб спуститься под гору пешком, и тут Абрам Сергеевич обратился ко мне с вопросом: 	Вы знаете, как производятся следствия? 	Нет, отвечал я, не знаю; я служу недавно и о следственных делах никакого понятия не имею. 	Да и я тоже, сказал жалобно А. С. Я ведь на вас надеялся. 	А я на вас, ваше превосходительство. 	Вот как тогда назначались следствия. 	В Твери мы достали собрание законов и сели учиться, после чего поехали в Ржев. Следствие продолжалось долго и было, к удивлению, ведено исправно. Оно ознаменовалось разными любопытными эпизодами, о которых здесь упоминать, впрочем, не место. Самым же замечательным для меня было полученное мною от Андрея [Николаевича] Карамзина письмо, в котором он меня спрашивал, зачем же я не отвечаю на вызов А. С. Пушкина: Карамзин поручился ему за меня, как за своего дерптского товарища, что я от поединка не откажусь. 	Для меня это было совершенной загадкой. Пушкина я знал очень мало, встречался с ним у Карамзиных, смотрел на него как на полубога и был только сильно им однажды озадачен, когда спросил у него на Невском проспекте с некоторой развязностью, не проведем ли мы вместе вечер у одного известного журналиста. "Я человек женатый, отвечал мне Пушкин, и в такие дома ездить не могу", и прошел далее. И вдруг ни с того ни с сего он вызывает меня стреляться, тогда как перед отъездом я с ним даже не виделся вовсе. Решительно нельзя было ничего тут понять, кроме того, что Пушкин чем-то обиделся, о чем-то мне писал и что письмо его было перехвачено. Следствие кончилось. Я переехал в Тверь жить, где был принят, как родной, в доме незабвенного для меня, умного, радушного и добродушного слепого старика А. М. Бакунина. Сын его Михаил, наделавший впоследствии столько шума, скрывался у него тогда от артиллерийской службы и, по страсти своей к побегам, вдруг ночью убежал таинственно от кроткого, любящего его отца, который его вовсе не задерживал и послал ему в погоню шубу и пирогов на дорогу. С Карамзиным я списался и узнал наконец, в чем дело. Накануне моего отъезда я был на вечере вместе с На[аллей] Ник[олаевной] Пушкиной, которая шутила над моей романической страстью и ее предметом. Я ей хотел заметить, что она уже не девочка, и спросил, давно ли она замужем. Затем разговор коснулся Ленского, очень милого и образованного поляка, танцевавшего тогда превосходно мазурку на петербургских балах. Все это было до крайности невинно и. без всякой задней мысли. Но присутствующие дамы соорудили из этого простого разговора целую сплетню: что я будто оттого говорил про Ленского, что он будто нравится Наталье Николаевне (чего никогда не было) и что она забывает о том, что она еще недавно замужем. Наталья Николаевна, должно быть, сама рассказала Пушкину про такое странное истолкование моих слов, так как она вообще ничего от мужа не скрывала, хотя и знала его пламенную, необузданную природу. Пушкин написал тотчас ко мне письмо, никогда ко мне не дошедшее, и, как мне было передано, начал говорить, что я уклоняюсь от дуэли. Получив это объяснение, я написал Пушкину, что я совершенно готов к его услугам, когда ему будет угодно, хотя не чувствую за собой никакой вины по таким и таким-то причинам. Пушкин остался моим письмом доволен и сказал С. А. Соболевскому: "Немножко длинно, молодо, а, впрочем, хорошо". В то же время он написал мне по-французски письмо следующего содержания: "Милостливый государь. Вы приняли на себя напрасный труд, сообщив мне объяснения, которых я не спрашивал. Вы позволили себе невежливость относительно жены моей. Имя, вами носимое, и общество, вами посещаемое, вынуждают меня требовать от вас сатисфакции за непристойность вашего поведения. Извините меня, если я не могу приехать в Тверь прежде конца настоящего месяца" и пр. Оригинал этого письма долго у меня хранился, но потом кем-то у меня взят, едва ли не в Симбирске. Делать было нечего; я стал готовиться к поединку, купил пистолеты, выбрал секунданта, привел бумаги в порядок и начал дожидаться и прождал так напрасно три месяца. Я твердо, впрочем, решился не стрелять в Пушкина, но выдерживать его огонь, сколько ему будет угодно. Пушкин все не приезжал, но расспрашивал про дорогу, на что один мой тогдашний приятель, ныне государственный сановник, навестивший меня проездом через Тверь, отвечал, что до Твери дорога хорошая. Вероятно, гнев Пушкина давно уже охладел, вероятно, он понимал неуместность поединка с молодым человеком, почти ребенком, из самой пустой причины, "во избежание какой-то светской молвы". Наконец, от того же приятеля узнал я, что в Петербурге явился новый француз, роялист Дантес, сильно уже надоедавший Пушкину. С другой стороны, он, по особому щегольству его привычек, не хотел уже отказываться от дела, им затеянного. Весной я получил от моего министра графа Блудова предписание немедленно отправиться в Витебск в распоряжение генералгубернатора "П. Н." Дьякова. Я забыл сказать, что я заведовал в то время принадлежавшей моей матушке тверской в
 отчиной. Перед отъездом в Витебск нужно было сделать несколько распоряжений. Я и поехал в деревню на два дня; вечером в Тверь приехал Пушкин. На всякий случай я оставил письмо, которое отвез ему мой секундант князь Козловский. Пушкин жалел, что не застал меня, извинялся и был очень любезен и разговорчив с Козловским. На другой день он уехал в Москву. На третий я вернулся в Тверь и с ужасом узнал, с кем я разъехался. Первой моей мыслью было, что он подумает, пожалуй, что я от него убежал. Тут мешкать было нечего. Я послал тотчас за почтовой тройкой и без оглядки поскакал прямо в Москву, куда приехал на рассвете и велел везти себя прямо к П. В. Нащокину, у которого останавливался Пушкин. В доме все еще спали. Я вошел в гостиную и приказал человеку разбудить Пушкина. Через несколько минут он вышел ко мне в халате, заспанный и начал чистить необыкновенно длинные ногти. Первые взаимные приветствия были очень холодны. Он спросил меня, кто мой секундант. Я отвечал, что секундант мой остался в Твери, что в Москву я только приехал и хочу просить быть моим секундантом известного генерала князя Ф. Гагарина. Пушкин извинился, что заставил меня так долго дожидаться, и объявил, что его секундант П. В. Нащокин. 	Затем разговор несколько оживился, и мы начали говорить об начатом им издании "Современника". "Первый том был слишком хорош, сказал Пушкин. Второй я постараюсь выпустить поскучнее: публику баловать не надо". Тут он рассмеялся, и беседа между нами пошла почти дружеская, до появления Нащокина. Павел Войнович явился, в свою очередь, заспанный, с взъерошенными волосами, и, глядя на мирный его лик, я невольно пришел к заключению, что никто из нас не ищет кровавой развязки, а что дело в том, как бы всем выпутаться из глупой истории, не уронив своего достоинства. Павел Войнович тотчас приступил к роли примирителя. Пушкин непременно хотел, чтоб я перед ним извинился. Обиженным он, впрочем, себя не считал, но ссылался на мое светское значение и как будто боялся компрометировать себя в обществе, если оставит без удовлетворения дело, получившее уже в небольшом кругу некоторую огласку. Я, с своей стороны, объявил, что извиняться перед ним ни под каким видом не стану, так как я не виноват решительно ни в чем; что слова мои были перетолкованы превратно и сказаны в таком-то смысле. Спор продолжался довольно долго. Наконец мне было предложено написать несколько слов Наталье Николаевне. На это я согласился, написал прекудрявое французское письмо, которое Пушкин взял и тотчас же протянул мне руку, после чего сделался чрезвычайно весел и дружелюбен. Этому прошло тридцать лет: многое, конечно, я уже забыл, но самое обстоятельство мне весьма памятно, потому что было основанием ближайших впоследствии моих сношений с Пушкиным и, кроме того, выказывает одну странную сторону его характера, а именно его пристрастие к светской молве, к светским отличиям, толкам и условиям. 	Моя история с Пушкиным может быть немаловажным материалом для будущего его биографа. Она служит прологом к кровавой драме его кончины; она объясняет, как развивались в нем чувства тревоги, томления, досады и бессилия против удушливой светской сферы, которой он подчинялся. И тут, как и после, жена его была только невинным предлогом, а не причиной его взрывочного возмущения против судьбы. И, несмотря на то, он дорожил своим великосветским положением. " Il n'y a qu'une seule bonne sociйtй , говаривал он мне потом, c'est la bonne " [Нет иного хорошего общества, кроме хорошего]. Письмо же мое Пушкин, кажется, изорвал, так как оно никогда не дошло по своему адресу. Тотчас же после нашего объяснения я уехал в Витебск. К осени я вернулся в Петербург и уже тогда коротко сблизился с Пушкиным.
 А. А. Дельвиг
 	 ПУШКИНУ
 Кто, как лебедь цветущей Авзонии, Осененный и миртом и лаврами, Майской ночью при хоре порхающих, В сладких грезах отвился от матери, - Тот в советах не мудрствует; на стены Побежденных знамена не вешает; Столб кормами судов неприятельских Он не красит пред храмом Ареевым; Флот, с несчетным богатством Америки, С тяжким золотом, купленным кровию, Не взмущает двукраты экватора Для него кораблями бегущими. Но с младенчества он обучается Воспевать красоты поднебесные, И ланиты его от приветствия Удивленной толпы горят пламенем. И Паллада туманное облако Рассевает от взоров, - и в юности Он уж видит священную истину И порок, исподлобья взирающий! Пушкин! Он и в лесах не укроется; Лира выдаст его громким пением, И от смертных восхитит бессмертного Аполлон на Олимп торжествующий.

 1815 (?)
 В. К. Кюхельбекер
 	 К ПУШКИНУ
 Счастлив, о Пушкин, кому высокую душу Природа, Щедрая Матерь, дала, верного друга - мечту, Пламенный ум и не сердце холодной толпы! Он всесилен В мире своем; он творец! Что ему низких рабов, Мелких, ничтожных судей, один на другого похожих, - Что ему их приговор? Счастлив, о милый певец, Даже бессильною завистью Злобы - высокий любимец, Избранник мощных Судеб! огненной мыслию он В светлое небо летит, всевидящим взором читает И на челе и в очах тихую тайну души! Сам Кронид для него разгадал загадку Созданья, - Жизнь вселенной ему Феб-Аполлон рассказал. Пушкин! питомцу богов хариты рекли: LНаслаждайся!v - Светлою, чистой струей дни его в мире текут. Так, от дыханья толпы все небесное вянет, но Гений Девствен могущей душой, в чистом мечтанье - дитя! Сердцем выше земли, быть в радостях ей не причастным Он себе самому клятву священную дал!

	1818 В. К. Кюхельбекер
 	 ТЕНИ ПУШКИНА
 Итак, товарищ вдохновенный, И ты! - а я на прах священный Слезы не пролил ни одной: С привычки к горю и страданьям Все высохли в груди больной. Но образ твой моим мечтаньям В ночах бессонных предстоит, Но я тяжелой скорбью сыт, Но, мрачный, близ жены, мне милой, И думать о любви забыл... Там мысли, над твоей могилой! Смолк шорох благозвучных крыл Твоих волшебных песнопений, На небо отлетел твой гений; А визги желтой клеветы Глупцов, которые марали, Как был ты жив, твои черты, И ныне, в час святой печали, Бездушные, не замолчали! Гордись! Ей-богу, стыд и срам Их подлая любовь! - Пусть жалят! Тот пуст и гнил, кого все хвалят; За зависть дорого я дам. Гордись! Никто тебе не равен, Никто из сверстников-певцов: Не сморкнешь ты во мгле веков, - В веках тебе клеврет Державин.

	1837 В. К. Кюхельбекер
 	19 ОКТЯБРЯ 1837 ГОДА
 Блажен, кто пал, как юноша Ахилл, Прекрасный, мощный, светлый, величавый, В средине поприща побед и славы, Исполненный несокрушимых сил! Блажен! лицо его, всегда младое, Сиянием бессмертия горя, Блестит, как солнце вечно золотое, Как первая эдемская заря. А я один средь чуждых мне людей Стою в ночи, беспомощный и хилый, Над страшной всех надежд моих могилой, Над мрачным гробом всех моих друзей. В тот гроб бездонный, молнией сраженный, Последний пал родимый мне поэт... И вот опять Лицея день священный; Но уж и Пушкина меж вами нет! Не принесет он новых песней вам, И с них не затрепещут перси ваши; Не выпьет с вами он заздравной чаши: Он воспарил к заоблачным друзьям. Он ныне с нашим Дельвигом пирует; Он ныне с Грибоедовым моим: По них, по них душа моя тоскует; Я жадно руки простираю к ним!..

	1837 В. К. Кюхельбекер
 	 К МАТЮШКИНУ
 Скоро, Матюшкия, с тобой разлучит нас шумное море: Челн окрыленный помчит счастье твое по волнам! Юные ты племена на брегах отдаленной чужбины, Дикость узришь, простоту, мужество первых времен; Мир Иапета, дряхлеющий в страшном бессилье, Европу С новым миром сравнишь, - мрачную тайну судеб С трепетом сердца прочтешь в тумане столетий грядущих; Душу твою изумит суд жизнедавцев богов! В быстром течении жаждущий взгляд остановишь на льдинах К небу стремящихся гор, на убегающих в даль Пышных брегах; ты пояс земли преплывешь и познаешь Сон недвижных зыбей, ужас немой тишины; Рев и боренье стихии, и ведро, и ужасы встретишь, Но не забудешь друзей! нашей мольбою храним, - Ты не нарушишь обетов святых, о Матюшкин! в отчизну Прежнюю к братьям любовь с прежней душой принесешь!

	1817 П. А. Вяземский
 	 НА ПАМЯТЬ
 В края далекие, под небеса чужие Хотите вы с собой на память перенесть О ближних, о стране родной живую весть, Чтоб стих мой сердцу мог в минуты неземные, Как верный часовой откликнуться: Россия! Когда беда придет иль просто как-нибудь Тоской по родине заноет ваша грудь, Не ждите от меня вы радостного слова; Под свежим трауром печального покрова, Сложив с главы своей венок блестящих роз, От речи радостной, от песни вдохновенной Отвыкла муза: ей над урной драгоценной Отныне суждено быть музой вечных слез. Одною думою, одним событьем полный, Когда на чудный брег вас переносят волны И звуки родины должны в последний раз Печально врезаться и отозваться в вас, На память и в завет о прошлом в мире новом Я вас напутствую единым скорбным словом - Затем, что скорбь моя превыше сил моих; И, верный памятник сердечные слез и стона, Вам затвердит одно рыдающий мой стих: Что яркая звезда с родного небосклона Внезапно сорвана средь бури роковой, Что песни лучшие поэзии родной Внезапно замерли на лире онемелой, Что пал во всей поре красы и славы зрелой Наш лавр, наш вещий лавр, услада наших дней, Который трепетом и сладкозвучным шумом От сна воспрянувших пророческих ветвей Вещал глагол богов на севере угрюмом, Что навсегда умолк любимый наш поэт, Что скорбь постигла нас, что Пушкина уж нет.

	1837 П. А. Вяземский
 	ПОМИНКИ 	(Пушкин)
 Поэтической дружины Смелый вождь и исполин! С детства твой полет орлиный Достигал крутых вершин. Помню я младую братью, Милый цвет грядущих дней: Отрок с огненной печатью, С тайным заревом лучей. Вдохновенья и призванья На пророческом челе, Полном думы и мечтанья Крыльев наших на земле. Вещий отрок! отрок славы, Отделившись от других, Хладно смотрит на забавы Шумных сверстников своих. Но гроза зажжет ли блеском Почерневший неба свод, Волны ль однозвучным плеском Пробудятся в лоне вод: Ветром тронутый, тоскуя, Запоет ли темный лес, Как Мемнонова статуя Под златым лучом небес: За ветвистою палаткой Соловей ли в тьме ночной, С свежей негой, с грустью сладкой Изливает говор свой: Взор красавицы ль случайно Нежно проскользнет на нем, - Сердце разгорится тайно Преждевременным огнем: Чуткий отрок затрепещет, Молча сердце даст ответ, И в младых глазах заблещет Поэтический рассвет. Там, гле Царскосельских сеней Сумрак манит в знойный день, Там поэт в родной стихии Стих златой свой закалил И для славы и России Он расцвел в избытке сил. Век блестящий переживший, Переживший сам себя, Взор от лет полуостывший, Славу юную любя, На преемнике цветущем Старец-Бард остановил, О себе вздохнув, - в грядущем Он певца благословил. Брата обнял в нем Жуковский И с сочувствием родным, С властью, нежностью отцовской Карамзин следил за ним. Как прекрасно над тобою Утро жизни расцвело; Ранним лавром, взятым с бою, Ты обвил свое чело. Свет холодный, равнодушный Был тобою пробужден, И волшебнику послушный За тобой увлекся он. Пред тобой соблазны пели, Уловляя в плен сетей, И в младой груди кипели Страсти Африки твоей. Ты с отвагою безумной Устремился в быстроту, Жизнью бурной, жизнью шумной Ты пробился сквозь волну. Но души не опозорил Бурь житейских мутный вал, За тебя твой гений спорил И святыню отстоял. От паденья, жрец духовный, Дум и творчества залог - Пламень чистый и верховный - Ты в душе своей сберег. Все ясней, все безмятежней Разливался свет в тебе И все строже, все прилежней, С обольщеньями в борьбе. На таинственных скрижалях Повесть сердца ты читал, В радостях его, в печалях Вдохновений ты искал. Ты внимал живым глаголам Поучительных веков, Чуждый распрям и расколам .........................умов. В силе внутренней свободы Независимой душой Ты учился у природы
	1853 H. M. Языков.
 	К НЯНЕ А. С. ПУШКИНА
 Свет Родионовна, забуду ли тебя? В те дни, как сельскую свободу возлюбя, Я покидал для ней и славу, и науки, И немцев, и сей град профессоров и скуки, - Ты, благодатная хозяйка сени той, Где Пушкин, не сражен суровою судьбой, Презрев людей, молву, их ласки, их измены Священнодействовал при алтаре Камены, - Всегда приветами сердечной доброты Встречала ты меня, мне здравствовала ты, Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета, Ходил я навещать изгнанника - поэта, И мне сопутствовал приятель давний твой, Ареевых наук питомец молодой. Как сладостно твое святое хлебосольство Нам баловало вкус и жажды своевольство; С каким радушием - красою древних лет - Ты набирала нам затейливый обед! Сама и водку нам, и брашна подавала, И соты, и плоды, и вина уставляла На милой тесноте старинного стола! Ты занимала нас - добра и весела - Про стародавних бар пленительным рассказом Мы удивлялися почтенным их проказам, Мы верили тебе - и смех не прерывал Твоих бесхитростных суждений и похвал; Свободно говорил язык словоохотный, И легкие часы летели беззаботно!

	1827 H. M. Языков.
 	НА СМЕРТЬ НЯНИ А. С. ПУШКИНА
 Я отыщу тот крест смиренный, Под коим, меж чужих гробов, Твой прах улегся, изнуренный Трудом и бременем годов. Ты не умрешь в воспоминаньях О светлой юности моей И в поучительных преданьях Про жизнь поэтов наших дней. Там, где на дол с горы отлогой Разнообразно сходит бор В виду реки и двух озер И нив с извилистой дорогой, Где, древним садом окружен, Господский дом уединенный Дряхлеет, памятник почтенный Елисаветиных времен, - Нас, полных юности и вольных, Там было трое: два певца, И он, краса ночей застольных, Кипевший силами бойца; Он, после кинувший забавы, Себе избравший ратный путь И осветивший в поле славы Свою студенческую грудь. Вон там - обоями худыми Где-где прикрытая стена, Пол нечиненный, два окна И дверь стеклянная меж ними; Диван под образом в углу, Да пара стульев; стол украшен Богатством вин и сельских брашен, И ты, пришедшая к столу! Мы пировали. Не дичилась Ты нашей доли - и порой К своей весне переносилась Разгоряченною мечтой; Любила слушать наши хоры, Живые звуки чуждых стран, Речей напоры и отпоры И звон стакана об стакан! Уж гасит ночь свои светила, Зарей алеет небосклон; Я помню, что-то нам про сон Давным-давно ты говорила. Напрасно! Взял свое токай, Шумней удалая пирушка. Садись-ка, добрая старушка, И с нами бражничать давай! Ты расскажи нам: в дни былые, Не правда ль, не на эту стать Твои бояре молодые Любили ночи коротать? Не так бывало! Слава богу! Земля вертится. У людей Все коловратно; понемногу Все мудреней и мудреней. И мы... Как детство шаловлива, Как наша молодость вольна, Как полнолетие умна, И как вино красноречива, Со мной беседовала ты, Влекла мое воображенье... И вот тебе поминовенье, На гроб твой свежие цветы! Я отыщу тот крест смиренный, Под коим, меж чужих гробов, Твой прах улегся, изнуренный Трудом и бременем годов. Пред ним печальной головою Склонюся; много вспомню я - И умиленною мечтою Душа разнежится моя!

	1830 И. Т. СПАССКИЙ ПОСЛЕДНИЕ ДНИ А. С. ПУШКИНА
 (Рассказ очевидца)
 		 Его уж нет. 		 Младой певец 		 Нашел безвременный конец! 		 Дохнула буря, цвет прекрасной 		 Увял на утренней заре, 		 Потух огонь на алтаре!... 		 ("Евгений Онегин", гл. VI, XXXI)
 		 Друзья мои, вам жаль поэта: 		 Во цвете радостных надежд, 		 Увял! 				 (Там же, XXXVI)
 	В 7 часов вечера 27 числа минувшего месяца приехал за мною человек Пушкина. Александр Сергеевич очень болен, приказано просить как можно поскорее. Я не медля отправился. В доме больного я нашел доктора Арендта и Сатлера. С изумлением я узнал об опасном положении Пушкина. 	Что, плохо? сказал мне Пушкин, подавая руку. Я старался его успокоить. Он сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность своего положения. 	Пожалуйста, не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее, в чем дело, она не притворщица; вы ее хорошо знаете; она должна все знать. Впрочем, делайте со мною, что вам угодно, я на все согласен и на все готов. 	Врачи, уехав, оставили на мои руки больного. По желанию родных и друзей Пушкина я сказал ему об исполнении христианского долга. Он тот же час на то согласился. 	За кем прикажете послать? спросил я. 	Возьмите первого, ближайшего священника, отвечал Пушкин. Послали за отцом Петром, что в Конюшенной. Больной вспомнил о Грече. 	Если увидите Греча, молвил он, кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере. 	В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл и священник. Он скоро отправил церковную требу: больной исповедался и причастился святых тайн. Когда я к нему вошел, он спросил, что делает жена. Я отвечал, что она несколько спокойнее. 	Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском, возразил он, не уехал еще Арендт? Я сказал, что доктор Арендт еще здесь. 	Просите за Данзаса, за Данзаса, он мне брат. Желание Пушкина было передано доктору Арендту и лично самим больным повторено. Доктор Арендт обещал возвратиться к 11-ти часам. Необыкновенное присутствие духа не оставляло больного. От времени до времени он тихо жаловался на боль в животе и забывался на короткое время. Доктор Арендт приехал в 11 часов. В лечении не последовало перемен. Уезжая, доктор Арендт просил меня тотчас прислать за ним, если я найду то нужным. Я спросил Пушкина, не угодно ли ему сделать какие-либо распоряжения. 	Все жене и детям, отвечал он. Позовите Данзаса. 	Данзас вошел. Пушкин захотел остаться с ним один. Он объявил Данзасу свои долги. Около четвертого часу боль в животе начала усиливаться и к пяти часам сделалась значительною. Я послал за Арендтом, он не замедлил приехать. Боль в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Физиономия Пушкина изменилась: взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать. 	Зачем эти мучения, сказал он, без них я бы умер спокойно. 	Наконец боль, по-видимому, стала утихать, но лицо еще выражало глубокое страдание, руки по-прежнему были холодны, пульс едва заметен. 	Жену, просите жену, сказал Пушкин. 	Она с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Несчастную надобно было отвлечь от одра умирающего. Таков действительно был Пушкин в то время. Я спросил его, не хочет ли он видеть своих друзей. 	Зовите их, отвечал он. 	Жуковский, Вьельгорский, Вяземский, Тургенев и Данзас входили один за другим и братски с ним прощались. 	Что сказать от тебя царю? спросил Жуковский. 	Скажи, жаль, что умираю, весь его бы был, отвечал Пушкин. 	Он спросил, здесь ли Плетнев и Карамзина. Потребовал детей и благословил каждого особенно. Я взял больного за руку и щупал его пульс. Когда я оставил его руку, то он сам приложил пальцы левой своей руки к пульсу правой, томно, но выразительно взглянул на меня и сказал: 	Смерть идет. 	Он не ошибался, смерть летала над ним в это время. Приезда Арендта он ожидал с нетерпением. 	Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно, промолвил он. 	Наконец доктор Арендт приехал. Его приезд, его слова оживили умирающего. В 11-м часу утра я оставил Пушкина на короткое время, простился с ним, не полагая найти его в живых по моем возвращении. Место мое занял другой врач. 	По возвращении моем в 12 часов пополудни мне казалось, что больной стал спокойнее. Руки его были теплее и пульс явственнее. Он охотно брал лекарства, заботливо опрашивал о жене и детях. Я нашел у него доктора Даля. Пробыв у больного до четвертого часу, я снова его оставил на попечение доктора Даля и возвратился к нему около семи часов вечера. Я нашел, что у него теплота в теле увеличилась, пульс сделался гораздо явственнее и боль в животе ощутительнее. Больной охотно соглашался на все предлагаемые ему пособия. Он часто требовал холодной воды, которую ему давали по чайным ложечкам, что весьма его освежало. Так как эту ночь предложил остаться при больном доктор Даль, то я оставил Пушкина около полуночи. 	Рано утром 29 числа я к нему возвратился. Пушкин истаевал. Руки были холодны, пульс едва заметен. Он беспрестанно требовал холодной воды и брал ее в малых количествах, иногда держал во рту небольшие куски льду и от времени до времени сам тер себе виски и лоб льдом. Доктор Арендт подтвердил мои и доктора Даля опасения. Около 12 часов больной спросил зеркало, посмотрел в пего и махнул рукою. Он неоднократно приглашал к себе жену. Вообще все входили к нему только по его желанию. Нередко на вопрос: не угодно ли вам видеть жену или кого-либо из друзей, он отвечал; 	Я позову. 	Незадолго до смерти ему захотелось морошки. Наскоро послали за этой ягодой. Он с большим нетерпением ее ожидал и несколько раз повторял: 	Морошки, морошки. Наконец привезли морошку. 	Позовите жену, сказал Пушкин, пусть она меня кормит. 	Он съел 2 3 ягодки, проглотил несколько ложечек соку морошки, сказал довольно, и отослал жену. Лицо его выражало спокойствие. Это обмануло несчастную его жену; выходя, она сказала мне: "Вот увидите, что он будет жив, он не умрет". 	Но судьба определила иначе. Минут за пять до смерти Пушкин просил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку. 	Хорошо, сказал он и потом несколько погодя промолвил: Жизнь кончена. 	Да, конечно, сказал доктор Даль, мы тебя поворотили. 	Кончена жизнь, возразил тихо Пушкин. 	Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал: 	Теснит дыхание. 	То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться, и вдруг его не стало.
 	 Недвижим он лежал, и странен 	 был томный мир его чела.
 			 2 февраля 1837 г.
 П. ПАРФЕНОВ РАССКАЗЫ О ПУШКИНЕ, ЗАПИСАННЫЕ К. А. ТИМОФЕЕВЫМ
 	Мы заранее навели справки, есть ли в усадьбе кто-нибудь из дворовых, кто бы помнил Пушкина. Оказалось, жив еще один старик Петр, служивший кучером у Александра Сергеевича. Отыскали Петра. Старик он лет за 60, еще бодрый, говорит хорошо, толково и, как видно, очень понимает, что за генерал был его барин. "Увидеть барский дом нельзя ли?" сказалось само собою, потому что здесь как-то сами собою навертываются стихи из "Онегина". Ну покажи нам, Петр, где тут больше проводил время твой покойный барин,
 	 Где почивал он, кофе кушал, 	 Приказчика доклады слушал?
 	Э, батюшка, наш Александр Сергеевич никогда этим не занимался: всем староста заведовал; а ему, бывало, все равно, хошь мужик спи, хошь пей: он в эти дела не входил. А жил он вот тут, пожалуйте "..." 	Где же тут был кабинет Александра Сергеевича? 	А вот тут все у него было: и кабинет, и спальня, и столовая, и гостиная. 	Смотрим: комната в одно окно, сажени в три, квадратная. 	Тут у него столик был под окном. Коли дома, так все он тут, бывало, книги читал, и по ночам читал: спит, спит да и вскочит, сядет писать; огонь у него тут беспереводно горел. 	Так ты его, старик, хорошо помнишь? 	Как не помнить; я здесь у него кучером служил, я его и в Михайловское-то привез со станции, как он сюда из Одессы был вытребован. 	А няню его помнишь? Правда ли, что он ее очень любил? 	Арину-то Родионовну? Как же еще любил-то, она у него вот тут и жила. И он все с ней, коли дома. Чуть встанет утром, уж и бежит ее глядеть: "здорова ли, мама?" он ее все мама называл. А она ему, бывало, эдак нараспев (она ведь изза Гатчины была у них взята, с Суйды, там эдак все певком говорят): "батюшка ты, за что меня все мамой зовешь, какая я тебе мать". 	Разумеется, ты мне мать: не то мать, что родила, а то, что своим молоком вскормила. И уже чуть старуха занеможет там, что ли, он уж все за ней. "..." 	А правда ли, Петр, что Александр Сергеевич читывал няне свои стихи и сам любил слушать ее сказки? 	Да, да, это бывало: сказки она ему рассказывала, а сам он ей читал ли что, не запомню: только точно, что он любил с ней толковать. Днем-то он мало дома бывал; все больше в Тригорском, у Парасковьи Александровны у Осиповой-то, что вот прошлым годом померла. Там он все больше время проводил: уйдет туда с утра, там и обедает, ну а к ночи уж завсегда домой. 	Скучал он тут жить-то? 	Да, стало быть, скучал; не поймешь его, впрочем, мудреный он тут был, скажет иногда не ведь что, ходил эдак чудно: красная рубашка на нем, кушаком подвязана, штаны широкие, белая шляпа на голове: волос не стриг, ногтей не стриг, бороды не брил подстрижет эдак макушечку, да и ходит. Палка у него завсегда железная в руках, девять функтов весу; уйдет в поля, палку кверху бросает, ловит ее на лету, словно тамбурмажор. А не то дома вот с утра из пистолетов жарит, в погреб, вот тут за баней, да раз сто эдак и выпалит в утрото.
 	А на охоту ходил он? 	Нет, охотиться не охотился: так все в цель жарил. 	Приезжал к нему кто-нибудь в Михайловское? 	Ездили тут вот, опекуны к нему были приставлены из помещиков: Рокотов да Пещуров Иван. Ивана Пещурова-то он хорошо принимал, ну а того так, бывало, скажет: опять ко мне тащится, я его когда-нибудь в окошко выброшу. 	Ну, а слышно ль было вам, за что его в Михайловское-то вытребовали? 	Да говорили, что, мол, Александр Сергеевич на слова востер был, спуску этто не любил давать. Да он и здесь тоже себя не выдавал. Ярмарка тут в монастыре бывает в девятую пятницу перед Петровками; ну, народу много собирается; и он туда хаживал, как есть, бывало, как дома: рубаха красная, не брит, не стрижен, чудно так, палка железная в руках; придет в народ, тут гулянье, а он сядет наземь, соберет к себе нищих, слепцов, они ему песни поют, стихи сказывают. Так вот было раз, еще спервоначалу, приехал туда капитанисправник на ярмарку: ходит, смотрит, что за человек чудной в красной рубахе с нищими сидит. Посылает старосту спросить: кто, мол, такой? А Александр-то Сергеевич тоже на него смотрит, зло так, да и говорит эдак скоро (грубо так он всегда говорил): "Скажи капитану-исправнику, что он меня не боится, и я его не боюсь, а если надо ему меня знать, так я Пушкин". Капитан ничто взяло, с тем и уехал, а Александр Сергеевич бросил слепцам беленькую да тоже домой пошел. "..."
 	А ты помнишь ли, Петр, как Александра Сергеевича государь в Москву вызвал на коронацию? Рад он был, что уезжает? 	Рад-то рад был, да только сначала все у нас перепугались. Да как же? Приехал вдруг ночью жандармский офицер из городу, велел сейчас в дорогу собираться, а зачем неизвестно. Арина Родионовна растужилась, навзрыд плачет. Александр-то Сергеевич ее утешать: "Не плачь, мама, говорит, сыты будем; царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст". Жандарм торопил в дорогу, да мы все позамешкались: надо было в Тригорское посылать за пистолетами, они там были оставши; ну, Архипа-садовника и послали. Как привез он пистолеты-то, маленькие такие были в ящичке, жандарм увидел и говорит: "Господин Пушкин, мне очень ваши пистолеты опасны". "A мне какое дело? мне без них никуда нельзя ехать; это моя утеха". 	А в город он иногда ездил, в Новоржев-то? 	Не запомню, ездил ли. Меня раз туда посылал, как пришла весть, что царь умер. Он в эвтом известии все сумневался, очень беспокоен был да прослышал, что в город солдат пришел отпускной из Петербурга, так за эвтим солдатом посылал, чтоб от него доподлинно узнать. 	Случилось ли тебе видеть Александра Сергеевича после его отъезда из Михайловского? 	Видал его еще раз потом, как мы книги к нему возили отсюда. 	Много книг было? 	Много было. Помнится, мы па двенадцати подводах везли; двадцать четыре ящика было; тут и книги его, и бумаги были. "..."
 	А при погребении Александра Сергеевича ты был? Кто провожал его тело? 	Провожал его из города генерал Фомин да офицер, а еще кто был ли тут, уж не помню. "..."
 	Хорошо плавал Александр Сергеевич? 	Плавать плавал, да не любил долго в воде оставаться. Бросится, уйдет во глубь и назад. Он и зимою тоже купался в бане: завсегда ему была вода в ванне приготовлена. Утром встанет, пойдет в баню, прошибет кулаком лед в ванне, сядет, окатится, да и назад; потом сейчас на лошадь и гоняет тут по лугу; лошадь взмылит и пойдет к себе.
 А. И. ТУРГЕНЕВ ИЗ "ДНЕВНИКА"
 	1831 год
 	7 декабря "..." Обедал у И. И. Дмитриева, приехал и поэт Пушкин, с ним к Вяземскому и к княгине Мещерской: о Вортсворте с матерью. 	8 декабря "..." Был у Пушкина и разговаривал о Петре I. Вечер у Вяземского с Пушкиным. Разговор с ним и с Вяземским об Англии, Франции, их авторах, их интеллектуальной жизни и пр.: и они моею жизнию на минуту оживились; но я вздохнул по себе, по себе в России, когда мог бы быть с братом! Спор Вяземского с Пушкиным: оба правы. 	9 декабря "..." на аукционе Власова, откуда с Пушкиным к Чадаеву: о статье Вяземского. 	10 декабря "..." Солдан зовет меня и Пушкина на спектакль и на вечер: день рождения Марии! Поеду!!! Вечер в спектакле и на бале у Солдан и до 6-го часа утра! Ужинал с Шереметевой, слушал Пушкина и радовался отрывкам из 8-й песни "Онегина"! Когда я ему сказал а propos танцев моих, по отъезде императора, стих его: "Я не рожден царей забавить", Пушкин прибавил: "Парижской легкостью своей!" 	11 декабря "..." Обедал у князя Вяземского с гр. Потемкиной, с княгиней Голицыной-Ланской, с Пушкиным, Давыдовым Денисом, графом Толстым и пр. 	15 декабря "..." Пушкин звал на цыган; не поехал. 	18 декабря "..." Заезжал к Пушкину "..." 	Поэт угадал: одну мысль брат имел: одно и видел в них, но и поэт увеличил: где видел брат эту толпу? пять, шесть и только!
 	 Одну Россию в мире видя, 	 Преследуя свой идеал, 	 Хромой Тургенев им внимал, 	 И плети рабства ненавидя 	 Предвидя в сей толпе дворян 	 Освободителей крестьян.
 	22 декабря "..." писал письма: два к князю А. П. Голицыну и отдал Вяземскому для вручения, а памятную записку для него самого. 	23 декабря "..." с Пушкиным исправил письмо, переписал и отдал ему для отдачи Вяземскому вместо вчерашнего. 	24 декабря. Проводил Пушкина, слышал из 9-й песни Онегина и заключение: прелестно.
 	1832 год 	9 апреля "..." Вечер у Карамзиных с Жуковским, с Пушкиным. 	13 апреля "..." Был у Пушкина. 	15 апреля "..." Обедал у Жуковского, с Карамзиными, Вяземским, Пушкиным. 	21 апреля "..." Вечер у Пушкина, у Загряжской, у Карамзиных. 	24 апреля "..." Оттуда к Вяземскому и утро с Пушкиным. 	29 апреля "..." Обедал у Фикельмона с Вяземским, Пушкиным, графом Грабовским, Данилевским. 	2 мая "..." Вечер у Карамзиных с Пушкиным. 	7 мая "..." Обедал в Английском клобе. Был у Пушкина. 	11 мая "..." Был в Академии паук на раздаче Демидовских премий... Возвратился с Жуковским. Гулял с ним же в саду; с Пушкиным был у Хитрово и болтал с Фикельмон об Италии. 	13 мая "..." к Фикельмон, вальсировал с нею, болтал с Толстою о брате ее в Лондоне, с сыном Опочинина о просвещении в Польше. Пушкин сказал о запрещении.... 	15 мая "..." Кончил вечер у князя Вяземского с Пушкиным и Жуковским. 	28 мая "..." Вечер у Карамзиных с поэтами, с приятелями и с Смирновой. 	2 июня "..." Заезжал к Пушкину, не застал. 	4 июня "..." У Жуковского с Пушкиным о журнале. Обедал с князем Вяземским в ресторации. 	9 июня "..." Обедал у гр. Велгурского с Вяземским, Бобринским, князем Адуевским, Пушкиным. 	17 июня "..." Был у Пушкина: простился с женой его. 	18 июня "..." В час сели на первый пароход. Велгурский, Мюральт, Федоров с сыном провожали нас... В час тронулся пароход. Я сидел на палубе смотря на удаляющуюся набережную, и никого, кроме могил, не оставлял в Петербурге, ибо Жуковский был со мною. Он оперся на минуту на меня и вздохнул за меня по отечестве: он один чувствовал, что мне нельзя возвратиться... Петербург, окрестности были далеко; я позвал Пушкина, Энгельгарда, Вяземского, Жуковского, Викулина на завтрак и на шампанское в каюту и там оживился грустию и самым моим одиночеством в мире... Брат был далеко... Пушкин напомнил мне, что я еще не за Кронштадтом, куда в 4 часа мы приехали. Пересели на другой пароход: "Николай I", на коем за год прибыл я в Россию; дурно обедали, но хорошо пили, в 7 часов расстался с Энгельгардом и Пушкиным; они возвратились в Петербург; Вяземский остался с нами, завидовал нашей участи.
 	1834 год
 	8 сентября "..." Поскакал в театр, в ложе у Пушкина, жена и bellessoeurs
 [свояченицы] его. 	9 сентября. Воскресенье, Был у Бенкендорфа в толпе искателей и просителей... Оттуда к Пушкину. Слушал несколько страниц Пугачева. Много любопытного и оригинального. "Текст поврежден" сказав, что Пушкин расшевелил душу мою, заснувшую в степях Башкирии. Симбирск всегда имел для меня историческую прелесть. Он устоял против Пугачева и Разина. 	15 октября "..." Вечер у Пушкина: читал мне свою поэму о Петербургском потопе. Превосходно. Другие отрывки. "..." 	16 октября "..." Вечер в Михайловском театре: давали "Родольфа" и " La dame blanche " ["Белая дама"]. Театрик прелестная игрушка... Оттуда к Карамзиным и к Смирновой: с Пушкиным о Чадаеве. 	25 октября "..." Писал к Пушкину и послал "Песнь о полку Игореве" с примечаниями Италийского. 	1 ноября "..." У меня сидели Пушкин и Соболевский. Первый о Вольтере, о Ермолове: одного со мною о нем мнения. О Ериванском Ермолове: все перед ним падает; лучше назвать Ерихонским. 	6 ноября. День смерти Екатерины II... Обедал и кончил вечер у Смирновых, с Жуковским, Икскулем и Пушкиным. Много о прошедшем в России, о Петре, Екатерине. 	9 ноября "..." Обед у Ген с Дружининым, Мюральтом, Жуковским, Пушкиным, Шилингом, Штакельбергом, Яценко и пр. 	11 ноября "..." У Пушкина о Екатерине. 	13 ноября "..." После обеда два раза у Карамзиных и в театре, в ложе Пушкиных, Фикельмон; играли изрядно: 	" Les enfants d'Edouard ". Пушкин напомнил мне мои bons-mots [красное словцо] по чтении Карамзина в русской Академии: "Вперед не будет". Еще что-то снова забытое. 	16 ноября "..." Обедал у новорожденной Карамзиной с Жуковским, Пушкиным, Кушниковым. Последний о Суворове говорил интересно. Проврался о гр. Аракчееве по суду Жеребцова, "лежачего не бьют", и казнивший беременных женщин спасен от казни, а сидевшие в крепости казнены! 	17 ноября "..." Обедал у Смирновой с Пушкиным, Жуковским, "текст испорчен" и Полетика. Пушкин о татарах: умнее Наполеона. 	19 ноября "..." "текст испорчен" встретил Пушкина. С ним в английский магазин. 	21 ноября "..." с Пушкиным осмотрел его библиотеку, Не застал ни Жуковского, ни Мюральта. Осматривал магазины. (Купить ложки с чернью и с бирюзой.) Обедал у Смирновых с Жуковским и Пушкиным и Скалоном. 	24 ноября "..." Вечер с Жуковским, Пушкиным и Смирновыми, угощал Карамзину у ней самой концертом Эйхгорнов; любезничал с Пушкиной, и с Смирновой, и Гончаровой. Но под конец ужасы Сухозанетские, рассказанные Шевичевой, возмутили всю мою душу. 	29 ноября "..." Обедал у графа Бобринского с Жуковским, Пушкиным, графами Матвеем и Михаилом Велгурскими, князем Трубецким. Любезничал умом и воспоминаниями с милой и умной хозяйкой. Обед Лукулла и три блюда с трюфелями отягчили меня. 	1 декабря "..." Оттуда к Пушкину. В театре Михайловском государь и государыня, а с ними Фридр с дочерью. И Пушкины не пригласили меня в ложу... Итак, простите, друзья-сервилисты и друзья-либералы. "Я в лес хочу!" 	2 декабря "..." У Хитрово с час проболтал с Толстой, мило уговаривала меня не давать воли языку... Маркиз Дуро допрашивал, почему государь не пропустил стихов Пушкина... " Tes "pourquoi", marquis, ne finiraient jamais ..." [твоим "почему", маркиз, не будет конца]. 	9 декабря "..." у Пушкина: взял посылку графу "нрзб." Пушкин написал 4 выкинутые стиха; читал примечания письменные на Пугачева, представленные им государю. NB. Прислать ему из Москвы славянские книги. 	10 декабря "..." вечер у Жуковского до 3-го часа: Пушкин, Велугорский, Чернышев-Кругликов, Гоголь. "пропуск" напомнил о шутке брата. Князь Адуевский. Пили за здоровье Ивана Ник. 	17 декабря "..." У Орловых: о Уварове, о стихах Пушкина. Тут и Чадаев.
 	1836 год
 	26 ноября "..." вечер у Бравуры, у Вяземских, у Козловского, и опять у Вяземских. Объяснение с Эмилией Пушкиной. Жуковский, Пушкин. 	27 ноября "..." У Хитровой. Фикельмон, Al. Tolstoy о Чадаеве. Обед у Вяземских с Жуковским и Пушкиным в театре. Семейство Сусанина; открытие театра, публика. Повторение одного и того же. Был в ложе у Экерна. Вечер у Карамзиных, Жуковский! 	1 декабря "..." Во французском театре, с Пушкиными... Вечер у Карамзиных (день рождения Николая Михайловича) с Опочиниными. Разговор с младшею: прежде боялась меня, по словам ее. Пушкины. Вранье Вяземского досадно. 	2 декабря "..." к графу Нессельроду, велел явиться в другой день. У Пушкиной: с ним о древней России: "быть без мест". 	6 декабря. Брал возок. В 11-м часу был уже во дворце. Обошел залы, смотрел на хоры. Великолепие военное и придворное. Костюмы дам двора и города. "..." Пушкина первая по красоте и туалету. Лобызание Уварова. "..." К Карамзиным. Жуковский журил за Строганова: но позвольте не обнимать убийц братьев моих, хотя бы они назывались и вашими друзьями и приятелями! О записке Карамзина с Екатериной Андреевной, несмотря на похвалу, она рассердилась и мы наговорили друг другу всякие колкости, в присутствии князя Трубецкого, который брал явно мою сторону. Заступилась против меня за Жуковского, а я называл его ангелом, расстались может быть, надолго!.. к Фикельмон, где много говорил с нею, с мужем о гомеопатии и Чадаеве. 	7 декабря "..." оттуда к Баранту: там краснобай князь Мещерский, князь Щербатов. У Путятиных и к Бравуре к полночи: тут опять князь Мещерский о Чадаеве, о народности. Не прежнее поет, но все прежний. 	10 декабря. Встретил Абр. Норова, обедал в трактире, гулял с Бенедиктовым... Был в театре, в ложе Пушкиных (у коих был накануне) и вечер у Вяземских с Бенедиктовым. 	11 декабря "..." обедал у князя Никиты Трубецкого с Жуковским, Вяземским, Пушкиным, князем Кочубеем, Трубецким, Гагариным и с Ленским, болтал умно и возбуждал других к остротам. 	15 декабря "..." вечер у Пушкиных до полуночи. Дал "Песнь о полку Игореве" для брата с надписью. О стихах его, Р"остопчиной" и Б"енедиктова". Портрет его в подражание Державину: "весь я не умру!"; о Михаиле Орлове, о Киселеве, Ермолове и князе Меншикове. Знали и ожидали, "без нас не обойдутся". Читал письмо к Чадаеву непосланное. 	19 декабря "..." Вечер у княгини Мещерской (Карамзиной). О Пушкине; все нападают на него за жену, я заступался. Комплименты Софии Николаевны моей любезности. О Париже и пр. 	21 декабря "..." Обедал у Келлера, с братом его... Сын Келлера переводит моего Гордона по высочайшему повелению, а из Архива вытребовал и оригинал. Мой список с Архивского, но помечен рукою Мюллера. Вчера узнал об Августине, сегодня о Гордоне. Пошел в дело мой сборник. Пушкину обещал о Шотландии. После обеда у князя Вяземского с Пушкиным и пр. 	22 декабря "..." Вечер на бале у княгини Барятинской, мила и ласкова. Приезд государя и государыни, с наследником и прусским принцем Карлом. Послал протопить или нагреть залу вальсами. Государь даже не мигнул мне, хотя стоял долго подле меня и разговаривал с княгиней Юсуповой... Киселев, Мейендорф не узнают меня; княгиня Юсупова начала дружный разговор, и мы познакомились. Мила своею откровенностию о ее положении на бале. Я и Жуковский в толпе: кому больнее? Мое положение. Опочинина обещала приехать. Тон глупее дела! Пушкины. Утешенный Вяземский. 	24 декабря "..." Обедал в Демуте. У графини Пушкиной с Жуковским, Велгурским, Пушкиным, графиней Ростопчиной, Ланская, княгиня Волхонская с Шернвалем, граф Ферзен. Я сидел подле Пушкина и долго и много разговаривал. Вяземский порадовал действием, произведенным моей Хроникой. Пушкин о Мейендорфе: притворяется сердитым на меня за то, что я хотел спасти его! Пушкин зазвал к себе... Читал роман Пушкина. 	25 декабря. Рождество Христово... Был у Жуковского. Как нам неловко вместе ! Но под конец стало легче "..." К Карамзиным. С Пушкиным, выговаривал ему за словцо о Жуковском в четвертом • "Современника" (Забыл Барклая). 	28 декабря "..." Кончил вечер у Мещерских с Пушкиным. 	29 декабря "..." Кончил вечер у князя Вяземского с Жуковским, с которым в карете много говорил о моем здесь положении. 	30 декабря "..." В Академию: с Лондондери об оной; с Барантом, его избрали в почетные члены. Фус прочел отчет, Грефе о языках: много умного и прекрасного, но слишком гоняется за сравнениями и уподоблениями. Жуковский, Пушкин, Блудов, Уваров о Гизо "..." к Карамзиным, где Пушкины. 	6 генваря "..." в 10 часов вечера отправился к Фикельмону: там любопытный разговор наш с Пушкиным, Барантом, князем Вяземским. Хитрово одна слушала, англичанин после вмешался. Барант рассказывал о записках Талейрана, кои он читал, с глазу на глаз с Талейраном, о первой его молодости и детстве. Много пежного, прекрасного, напоминающего " Les Confessions de J. J. Rousseau " [исповедь Ж.-Ж. Руссо]. В статье о Шуазеле, коего не любит Талейран, много против Шуазеля. Шуазель дурно принял Талейрана и не любил его. Бакур будет издателем записок его. О Лудвиге 18, как редакторе писем и записок. Письмо к дофину, отданное Деказу. О записках Екатерины, о Потемкине. Письмо Монтескье по смерти Орлеанского. После Монтескье осталось много бумаг, они были у Лене, для разбора и издания; вероятно, возвращены внуку Монтескье, недавно умершему в Англии, и пропали. С Фикельмоном: о книге Лундмана. У него есть шведская рукопись Бока, шведа, пленного, сосланного в Сибирь, откуда он прислал рапорт о войне в Штокгольм, обвиняя во многом Карла XII. С Либерманом о Минье, с Хитровой и Аршияком о плотской любви. Вечер хоть бы в Париже! Барант предлагал Пушкину перевести "Капитанскую дочь". 	9 генваря "..." Я зашел к Пушкину: он читал мне свои pastiche на Вольтера и на потомка Jeanne d'Arc. Потом он был у меня, мы рассматривали французские бумаги и заболтались до 4-х часов. Ермолов, Орлов, Киселев все знали и ожидали: без нас дело не обойдется. Ермолов, желая спасти себя спас Грибоедова, узнав, предварил его за два часа. Обедал у Татаринова. Зашел опять к Пушкину. Прочел ему письмо мое о Жольвекуре. Аршияк заходил ко мне и уехал к Бравуре. Дал Пушкину мои письма, переписку Бонштеттена с m-me Staal, его мелкие сочинения; выписки из моего журнала о Шотландии и Веймаре. 	12 генваря "..." у Пушкиной. 	14 генваря "..." Бал у французского посла. Прелесть и роскошь туалетов. Пушкина и сестры ее, сватовство но мы обедали 13 сегодня и граф Лили Толстой рассказывал пророчество о нем Le Normand: его повесят в 1842 году!.. Опять от меня многие отворачивались, но и я от многих. 	15 генваря "..." Зашел к Пушкину; стихи к Морю о брате "..." на детский бал к Вяземской (день рождения Наденьки), любезничал с детьми, маменьками и гувернантками. Стихи Пушкина к графине Закревской. Вальсировал "..." Пушкина и сестры ее. 	17 генваря "..." Обед у Карамзиных с Полетикой, Жуковским, Вяземским. Разговор о либерализме. Жуковский просил портрета и оскорбился вопросом: на что тебе?.. на вечер к княгине Мещерской, где Пушкины, Люцероде, Вяземский. 	18 генваря "..." к Люцероде, где долго говорил с Наталией Пушкиной и она от всего сердца. 	19 генваря "..." У князя Вяземского о Пушкиных, Гончаровой, ДантесеГеккерне.
 	21 генваря. Послал к брату • 20... Стихотворение Пушкина о море, по поводу брата... Отдал письма Аршияку и завтракал с ним. Он прочел мне письмо А. Пушкина о дуэли от 17 ноября 836 ...Зашел к Пушкину: о Шатобрияне, и о Гете, и о моем письме из Симбирска о пароходе, коего дым проест глаза нашей татарщине. "..." Обедал у Лубяновского с Пушкиным, Стогом, Свиньиным, Багреевым и пр. Анекдоты о Платоне "1 нрзб." Репнине, Безбородке, Тутолмине и Державине. Донос его на Тутолмина государыне и поступок императрицы. Вечер проспал от венгерского и на бал к австрийскому послу. У посла любезничал с Пушкиной, Огаревой, Шереметьевой. Жуковский примечает во мне что-то не прежнее и странное, а я люблю его едва ли не более прежнего. Ужин великолепен. Пробыл до 3-го часа утра. 	23 генваря. Кончил переписку "Веймарского дня", прибавил письмо 15 англичан к Гете и ответ его в стихах и после обеда отдал и прочел бумагу Вяземскому, а до обеда зашли ко мне Пушкин и Плетнев и читали ее и хвалили. Пушкин хотел только выкинуть стихотворение Лобанова. 	24 генваря, воскресенье. Кончил чтение Шатобрияна "Англинской литературы". Сколько прекрасных страниц, гармонических и трогательных: но где англинская литература? Везде он, а Мильтон резко выглядывает из-под Шатобриана. У меня был Геккерн... К княгине Мещерской едва взошел, как повздорил опять с княгиней Вяземской. Взбалмошная! Разговор с Пушкиной. 	26 генваря. Я сидел до 4-го часа, перечитывая мои письма; успел только прочесть Пушкину выписки из парижских бумаг. 	27 генваря "..." Скарятин сказал мне о дуэле Пушкина с Геккерном; я спросил у Карамзиной и побежал к княгине Мещерской: они уже знали. Я к Пушкину: там нашел Жуковского, князя и княгиню Вяземских и раненного смертельно Пушкина, Арндта, Спасского все отчаивались. Пробыл с ними до полуночи и опять к княгине Мещерской. Там до двух и опять к Пушкину, где пробыл до 4-го утра. Государь присылал Арндта с письмом, собственным карандашом; только показать ему: "Если бог не велит нам свидеться на этом свете, то прими мое прощенье (которого Пушкин просил у него себе и Данзасу) и совет умереть христьянски, исповедаться и причаститься; а за жену и детей не беспокойся: они мои дети и я буду пещись о них". Пушкин сложил руки и благодарил бога, сказав, чтобы Жуковский передал государю его благодарность. Приезд его: мысль о жене и слова, ей сказанные; "будь спокойна, ты ни в чем не виновата". 	28 генваря. Луи справлялся: хуже. В 10 часов я уже был опять у Пушкина. Опасность увеличилась. Страдания ночью и крики, коих не слыхала жена. Последний разбудил ее, но ей сказали, что это на улице. Все описал сестрице и просил Булгакова послать копию Аржевитинову... Был на похоронах у сына Греча; опять к Пушкину, простился с ним. Он пожал мне два раза, взглянул и махнул тихо рукою. Карамзину просил перекрестить его. Велгурскому сказал, что любит его. Жуковский
 все тот же. Обедал у Путятиных. Потом опять к Пушкину и домой и к Пушкину: пил чай у Карамзиных до 4-го часу. 	29 генваря. День рождения Жуковского и смерти Пушкина. Мне прислали сказать, что ему хуже да хуже. В 10-м часу я пошел к нему. Жуковский, Велгурский, Вяземский ночевали там. Князь А. Н. Голицын призвал к себе: рассказал ему о Пушкине и просил за Данзаса... Описал весь день и кончину Пушкина в двух письмах для сестрицы. 	В 2 3/4 пополудни поэта не стало: последние слова и последний вздох его. Жуковский, Вяземский, сестра милосердия, Даль, Данзас, доктор закрыл ему глаза. 	Обедал у графа Велгурского с Жуковским и князем Вяземским. Оттуда с Вяземским к Бравуре, письмо и комеражи ее. На панихиду Пушкина в 8 часов вечера. Оттуда домой и вечер у Карамзиных... О вчерашней встрече моей с отцом Геккерна. Барант у Пушкина. 	30 генваря. День ангела Жуковского. У меня Татаринов, писал к Ивану Семеновичу и приложил "1812 г." Глинки и "Прибавления к Инвалиду", в письме стихотворение Пушкина о море. Писал и к сестрице и к Булгакову о вчерашнем дне. О пенсии Пушкиной, о детях. В 11 часов панихида. Письмо Пушкина к Геккерну. Был у Даршиака, читал все письма его к Пушкину и Пушкина к нему и к англичанину о секундантах. Поведение Пушкина на поле или на снегу битвы назвал он " parfait " [безукоризненно]. Но слова его о возобновлении дуэля по воздоровлении отняли у Даршиака возможность примирить их... Не был на панихиде по нездоровью, не поехал на бал к князю Голицыну но причине кончины Пушкина. Вечер у Карамзиных. 	31 генваря. Воскресенье. Зашел к Пушкину. Первые слова, кои поразили меня в чтении псалтыря: "Правду твою не скрыв в сердце твоем". Конечно, то, что Пушкин почитал правдою, то есть злобу свою и причины оной к антагонисту он не скрыл, не угомонился в сердце своем и погиб. Обедня у князя Голицына. Блудова болтовня. Оттуда к Сербиновичу. О бумагах, приписал о 14 тетрадях Броглио, опять к Пушкину и к Даршиаку, где нашел Вяземского и Данзаса: о Пушкине! Знать наша не знает славы русской, олицетворенной в Пушкине. Слова государя Жуковскому о Пушкине и Карамзине: "Карамзин ангел". Пенсия, заплата долгов, 10 тысяч на погребение, издание сочинений и пр. Обедал у Карамзиных. Спор о Геккерне и Пушкине. Подозрения опять на князя Ивана Гагарина. После обеда на панихиду. Оттуда пить чаи к княгине Мещерской и опять на вынос. В 12, то есть в полночь, явились жандармы, полиция, шпионы всего 10 штук, а нас едва ли столько было! Публику уже не впускали. В 1-м часу мы вывезли гроб в церковь Конюшенную, пропели заупокой, и я возвратился тихо домой. 	1 февраля... В 11 часов нашел я уже в церкви обедню, в 10 1/2 начавшуюся. Стечение народа, коего не впускали в церковь, по Мойке и на площади. Послы со свитами и женами. Лицо Баранта: le seul russe [единственный русский] вчера еще, но сегодня генералы и флигель-адъютанты. Блудов и Уваров: смерть примиритель. Крылов. Князь Шаховской. Дамы-посольши и пр. Каратыгин, молодежь. Жуковский. Мое чувство при пении. Мы снесли гроб в подвал. Тесновато. Оттуда к вдове: там опять Жуковский. Письмо вдовы к государю: Жуковского, графа Велгурского, графа Строганова просит в опекуны. Все описал сестрице и для других и послал билеты "..." дописал письмо к брату и 	2 февраля рано поутру послал его к Даршиаку о смерти Пушкина "..." Жуковский приехал ко мне с известием, что государь назначает меня провожать тело Пушкина до последнего жилища его. Мы толковали о прекрасном поступке государя в отношении к Пушкину и к Карамзину. После него Федоров со стихами на день его рождения, и опять Жуковский с письмом графа Бенкендорфа к графу Строганову, о том, что вместо Данзаса назначен я, в качестве старого друга ( ancien ami ), отдать ему последний долг. Я решился принять и переговорить о времени отъезда с графом Строгановым. Поручил Федорову собрать сведения о Пскове. Пошел к графу Строганову. Встретил Даршиака, который едет в 8 часов вечера, послал к нему еще письмо к брату, в коем копия с писем гр. Бенкендорфа и с моего к графу Строганову... Графа Строганова не застал, оставил карточку, встретил жену его: она сказала, что будет граф в 4 часа дома; не застал князя Голицына ни дома, ни у Муравьевой, ни во дворце. У князя Вяземского написал письмо к графу Строганову, обедал у Путятиных и заказал отыскать кибитку. Встретил князя Голицына, и в сенях у князя Кочубей прочел ему письмо и сказал слышанное: что не в мундире положен, якобы по моему или князя Вяземского совету? Жуковский сказал государю, что по желанию жены. Был в другой раз, до обеда у графа Строганова, отдал письмо, и мы условились о дне отъезда. Государю угодно, чтобы завтра в ночь. Я сказал, что поеду на свой счет и с особой подорожной. 	Был у почт-директора: дадут почталиона... К Сербиновичу: условились о бумагах. К Жуковскому: там Спасский прочел мне записку свою о последних минутах Пушкина. Отзыв графа Б"енкендорфа?" Гречу о Пушкине. Стихи Лермонтова прекрасные. Отсюда домой и к Татаринову и на панихиду; тут граф Строганов представил мне жандарма: о подорожной и о крестьянских подставах. Куда еду еще не знаю. Заколотили Пушкина в ящик. Вяземский положил с ним свою перчатку. Не поехал к нему, для жены. У Карамзиных Федоров отдал мне книги и бумаги. О Вяземском со мною: "он еще не мертвый"... 	3 февраля "..." Опоздал на панихиду к Пушкину. Явились в полночь, поставили на дроги, и 	4 февраля, в 1-м часу утра или ночи, отправился за гробом Пушкина в Псков; перед гробом и мною скакал жандармской капитан. Проехали Софию, в Гатчине рисовались дворцы и шпиц протестантской церкви; в Луге или прежде пил чай. Тут вошел в церковь. На станции перед Псковом встреча с камергером Яхонтовым, который вез письмо Мордвинова к Пещурову, но не сказал мне о нем. Я поил его чаем и обогнал его, приехал к 9-ти часам в Псков, прямо к губернатору на вечеринку. Яхонтов скор и прислал письмо Мордвинова, которое губернатор начал читать вслух, но дошел до высочайшего повеления о невстрече тихо, и показал только мне, именно тому, кому казать не должно было: сцена хоть из комедии! Напился чаю; мы вытребовали от архиерея (за 5 верст) предписание архимандриту в Святогорском монастыре, от губернатора городничему в Остров и исправнику в Опочковском уезде и в 1 час пополуночи 	5 февраля отправились сперва в Остров, за 56 верст, оттуда за 50 верст к Осиповой в Тригорское, где уже был в три часа пополудни. За нами прискакал и гроб в 7-м часу вечера; почталиона оставил я на последней станции с моей кибиткой. Осипова послала, по моей просьбе, мужиков рыть могилу; вскоре и мы туда поехали с жандармом; зашли к архимандриту; он дал мне описание монастыря; рыли могилу; между тем я осмотрел, хотя и ночью, церковь, ограду, здания. Условились приехать на другой день и возвратились в Тригорское. Повстречали тело на дороге, которое скакало в монастырь. Напились чаю; я уложил спать жандарма и сам остался мыслить вслух о Пушкине с милыми хозяйками; читал альбум со стихами Пушкина, Языкова и пр. Нашел Пушкина нигде не напечатанные. Дочь пленяла меня; мы подружились. В 11 часов я лег спать. На другой день 	6 февраля, в 6 часов утра, отправились мы я и жандарм!! опять в монастырь, все еще рыли могилу; мы отслужили панихиду в церкви и вынесли на плечах крестьян гроб в могилу немногие плакали. Я бросил горсть земли в могилу; выронил несколько слез вспомнил о Сереже и возвратился в Тригорское. Там предложили мне ехать в Михайловское, и я поехал с милой дочерью, несмотря на желание и на убеждение жандарма не ездить, а спешить в обратный путь. Дорогой Мария Ивановна объяснила мне Пушкина в деревенской жизни его, показывала урочища, места... любимые сосны, два озера, покрытых снегом, и мы вошли в домик поэта, где он прожил свою ссылку и написал лучшие стихи свои. Все пусто. Дворник, жена его плакали. Я искал вещь, которую бы мог унести из дома; две каменные вазы на печках оставил я для сирот. Спросил старого, исписанного пера: мне принесли новое, неочищенное; насмотревшись, мы опять сели в кибитку-коляску и, дружно разговаривая, возвратились в Тригорское. Отзавтракав, простились. Хозяйка дала мне немецкий keepsake [альбом] на память; я обещал ей стихи Лермонтова, "Онегина" и мой портрет. Мы нежно прощались, особливо с Марией Ивановной, уселись в кибитку и на лошадях хозяйки по реке Великой менее нежели в три часа достигли до 1-й станции. Заплатил за упадшую под гробом лошадь и поехали далее. Остров. Здесь нагнал нас городничий; благодарил его и чиновника и в 4 часу утра приехал во Псков.
 М. В. ЮЗЕФОВИЧ ПАМЯТИ ПУШКИНА
 	Немного уже осталось из живущих, которые знали Пушкина лично. Я принадлежу к этим немногим. А так как и малейшее свидетельство очевидцев о великом человеке дорого, то я считаю уместным передать о нем несколько из моих личных воспоминаний. Много ушло из памяти подробностей, особенно из бесед наших с ним, и я передам только то, что сохранилось в ней ясно и точно, за правду чего я могу ручаться по совести. "..." 	Пушкин еще отроком, в Лицее, попал в среду стоявшей в Царском Селе лейбгусарской молодежи. Там были и философы, вроде Чаадаева, и эпикурейцы, вроде Нащокина, и повесы, вроде Каверина. Все это были люди, блестящие не по одному мундиру, разыгрывавшие роли, каждый по своему вкусу. В их кругу впечатлительный юноша естественно делался тем, чем были они: с Чаадаевым мыслителем, с Нащокиным искателем чувственных наслаждений, с Кавериным кутилою, опережая их, быть может, во всем, соразмерно своей восприимчивой натуре, еще усиленной примесью африканской крови. Но и тут гениальный юноша понимает уже суть дела, отделяет шалости от порока и говорит Каверину в утешение,
 	 Что шалости под легким покрывалом 	 И ум возвышенный и чувство можно скрыть.
 	В этом кругу он начал петь вино, любовь и свободу и допелся до ссылки, или, вернее, до высылки из Петербурга, в атмосфере которого он, вероятно, погиб бы гораздо ранее, как погиб в ней после. Эта высылка была для него несомненно благодетельна, удалив его от столичной пустой и безалаберной жизни и дав ему досуг и время войти в самого себя и довершить свое умственное и поэтическое развитие. На юге он встретил семейство Раевских, замечательное по уму, и, сблизившись с ним, ездил вместе в Крым и на Кавказ, где, под впечатлением новой для него чудной природы, вышел на путь серьезного поэтического творчества. Тут же он, кажется, испытал первую чистую любовь. Скоро и широко озарила его слава: его стихотворения все знали наизусть, а рассказы о нем собирались с жадностью до мелочей, и подвигам его повесничества рукоплескала молодежь. О шалостях его составлялись даже легенды, и то, что забывалось бы о всяком другом, осталось за Пушкиным до сего времени. 	Но молодость проходит, и черты ее совершенно изменяются с возрастом, физически и нравственно. Посмотрим же, чем был Пушкин в зрелом возрасте. 	Я встретился с ним в 1829 году, когда ему было уже 30 лет, и при условиях, очень благоприятных для сближения между людьми: на боевых полях Малой Азии, в кругу близких ему и мне людей, под лагерною палаткой, где все живут нараспашку. Хотя время, проведенное мною с ним, было непродолжительно, всего пять-шесть недель, но зато все почти дни этих недель я с ним проводил неразлучно. Таким образом я имел возможность узнать его хорошо и даже с ним сблизиться. Он жил с упомянутым выше Николаем Николаевичем Раевским, а я жил с братом его Львом, бок о бок с нашим двадцатисемилетним генералом, моим однолетком, при котором мы оба были адъютантами, но не в адъютантских, а дружеских отношениях, начавшихся еще в Персии. 	Первое мое знакомство с Пушкиным было довольно оригинально. Я лежал в пароксизме лихорадки, бившей меня по-азиатски; вдруг я слышу, что кто-то подошел к палатке и спрашивает: дома ли? На этот вопрос Василий, слуга Льва Пушкина, отвечает, открывая палатку: "Пожалуйте, Александр Сергеевич". При этом имени я понял, что Пушкин, которого мы ждали, приехал. Я, разумеется, был очень рад взглянуть на него, и, когда он вошел, я приподнялся на кровати и стал, со стуком зубов, выражать сожаление, что лихорадка мешает мне принять его, как бы я желал, в отсутствие его брата. Пушкин пустился, с своей стороны, в извинения и, по выходе, стал выговаривать Василию, что он впустил его, ничего не сказавши о больном. На это Василий отвечал очень серьезно: "Помилуйте, Александр Сергеевич, ведь я знал, с каким нетерпением вас ожидал Михаил Владимирович и какое удовольствие доставит ему ваше знакомство". После пароксизма я отправился к Раевскому, где и познакомился с поэтом, подтвердив ему, что Василий был совершенно прав. 	Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными большими, чистыми и ясными глазами, в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами каштанового цвета. В детстве он был совсем белокур, каким остался брат его Лев. В его облике было что-то родное африканскому типу; но не было того, что оправдывало бы его стих о самом себе:
 	 Потомок негров безобразный.
 	Напротив того, черты лица были у него приятные, и общее выражение очень симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе. Носил он и у нас щегольской черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове; а потому солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали драгунским батюшкой. 	Он был чрезвычайно добр и сердечен. Надо было видеть нежное участие, какое он оказывал донцу Сухорукову, умному, образованному и чрезвычайно скромному литературному собрату, который имел несчастие возбудить против себя гонение тогдашнего военного министра Чернышева, по подозрению в какой-то интриге, по делу о преобразовании войска Донского. У него, между прочими преследованиями, отняты были все выписки, относившиеся к истории Дона, собранные им в то время, когда он рылся в архивах, по поручению Карамзина. Пушкин, узнав об этом, чуть не плакал и все думал, как бы, по возвращении в Петербург, выхлопотать Сухорукову эти документы. Но не таков был Чернышев: он в том же году доконал окончательно свою жертву. Сухоруков состоял при главнокомандующем, который оценил его и взял из фронта к себе. Этого было достаточно для злобы Чернышева, чтоб послать за ним фельдъегеря, прибывшего в Тифлис ночью, взявшего его с постели и в ту же ночь увезшего на Дон в станицу, без права выезда из нее. Фельдмаршал ничего не знал и был, разумеется, сильно оскорблен таким поступком, но сделать ничего не мог в пользу сосланного. Кстати, приведу здесь и другой у нас подвиг министра Чернышева. Известно, что его сильно соблазнял майорат в двадцать тысяч душ, следовавший по наследству графу Захару Григорьевичу Чернышеву, молодому кавалергарду, попавшему в число декабристов. Захар Чернышев, как я знаю от него самого, вовсе не заслуживал быть отнесенным к главному разряду виновных; но конкурент на его майорат успел упрятать его в каторгу. С самого первого шага генерал Чернышев, как видно, возымел уже вожделение к лакомому наследству и, в заседании следственной комиссии, которой был членом, хотел публично заявить о своем родстве с графом. Когда был приведен граф Захар к допросу, генерал Чернышев встретил его громким возгласом: " Comment, cousin, vous кtes coupable aussi ?" На это молодой человек, вспылив, отвечал тоже громко: " Coupable peut-кtre, mais cousin jamais !" [Как, кузен, и вы тоже виновны? "..
 ." Быть может, виновен, но отнюдь не кузен.] Слова: coupable peut-etre, были приняты за сознание, и непрошеный родственник настоял на его осуждении в каторгу. Я привожу этот случай со слов самого Захара Григорьевича. Когда же сей последний по окончании двухлетнего срока каторги был с поселения в Якутске переведен на Кавказ, то министр Чернышев, опасаясь возможности его выслуги и затем, быть может, его полного прощения, прибегнул к следующему средству: он прислал к нам своего адъютанта, рыжего Бутурлина, чтоб поймать на чем-нибудь и повредить настоящему наследнику майората. Бутурлина я знал по Московскому университетскому пансиону, где он был нетерпим товарищами за наушничество директору Антонскому, покровительством которого пользовался в особенности. По приезде его к нам в лагерь я предупредил всех, кого следовало, чтоб были с ним осторожны, и эта осторожность соблюдалась всеми, так что придраться было не к чему. Но из Эрзерума Раевский, по неудовольствию с фельдмаршалом, отправился в Тифлис с конвоем от Нижегородского драгунского полка. К нему напросился в конвой и Захар Чернышев. Ловкому соглядатаю Бутурлину это было как раз на руку. Проведав об отъезде Раевского и, конечно, о том, что с ним отправился и Захар Чернышев, он, дав им уехать вперед, пустился за ними вдогонку и догнал их, как бы нечаянно, на бивачном ночлеге, где застал Захара Чернышева и еще двух разжалованных в одной палатке с своим генералом. Здесь он попросил позволения продолжать путь вместе. Делать было нечего; выхода из ловушки не оставалось. Государственные преступники продолжали есть и пить на одном с своим генералом ковре. Данных для поручения Бутурлина было достаточно. По приезде в Тифлис он тотчас же послал донос своему министру, и затем генерал Раевский, по высочайшему повелению, за допущение таких отношений с государственными преступниками, был арестован, с часовым у дверей; а всех декабристов приказано было раскассировать по полкам, так чтобы не было их в одном полку более двух. Вероятно, в то же время Бутурлин донес и о Сухорукове, к
 ак о принятом фельдмаршалом в свое особенное покровительство. Но клад все-таки не дался в руки искателю: государю было известно, что между графским родом Чернышевых и Чернышевым-министром не было ничего общего. Чтоб отделаться от назойливых притязаний временщика, государь "..." отдал майорат старшей сестре Захара Чернышева, Кругликовой, присоединив к фамилии ее мужа и фамилию Чернышевых, с графским титулом [когда рассказывали А. П. Ермолову, что Чернышевминистр добивается графского Чернышевского майората, то Алексей Петрович заметил: "Что же тут удивительного? Одежда жертвы всегда и везде составляла собственность палача"]. 	Я рассказал этот вводный эпизод как любопытный материал для истории того времени. 	Возвращаюсь к Пушкину. 	Во всех его речах и поступках не было уже и следа прежнего разнузданного повесы. Он даже оказывался, к нашему сожалению, слишком воздержанным застольным собутыльником. Он отстал уже окончательно от всех излишеств, а в больших грехах покаялся торжественно:
 	 ... в уме, подавленном тоской, 	 Теснится тяжких дум избыток. 	 Воспоминание безмолвно предо мной 	 Свой длинный развивает свиток. 	 И с отвращением читая жизнь мою, 	 Я трепещу и проклинаю, 	 И горько жалуюсь, и горько слезы лью, 	 Но строк печальных не смываю.
 	И этот вопль не был минутным порывом вдохновенного сознания. Нет, он был выражением полного нравственного поворота. Я помню, как однажды один болтун, думая, конечно, ему угодить, напомнил ему об одной его библейской поэме и стал было читать из нее отрывок. Пушкин вспыхнул, на лице его выразилась такая боль, что тот понял и замолчал. После Пушкин, коснувшись этой глупой выходки, говорил, как он дорого бы дал, чтобы взять назад некоторые стихотворения, написанные им в первой легкомысленной молодости. И ежели в нем еще иногда прорывались наружу неумеренные страсти, то мировоззрение его изменилось уже вполне и бесповоротно. Он был уже глубоко верующим человеком и одумавшимся гражданином, понявшим требования русской жизни и отрешившимся от утопических иллюзий. К нравственным требованиям он относился даже с пуританскою строгостью. В то время явилась в свет книга, под заглавием, если не ошибаюсь: " Justine ou les liaisons dangereuses " ["Жюстина, или Опасные связи"]. Книга эта была в ходу, но мне еще не попадалась в руки, и я ее не читал. Вспомнив как-то о ней, я спросил Пушкина, что это за книга. "Это, отвечал он, одно из замечательных произведений развращенной французской фантазии. В ней самое отвратительное сладострастие представлено до того увлекательно, что, читая ее, я чувствовал, что сам начинаю увлекаться, и бросил книгу, не дочитавши. Советую и вам не читать ее". Я послушался совета и никогда не брал этой книги в руки "...". 	В своем тесном кругу бывали у пас с Пушкиным откровенные споры. Я был ярый спорщик, он тоже. Раевский любил нас подзадоривать и стравливать. Однажды Пушкин коснулся аристократического начала, как необходимого в развитии всех народов; я же щеголял тогда демократизмом. Пушкин наконец с жаром воскликнул: "Я не понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! Я горжусь тем, что под выборною грамотой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных". Тут Раевский очень смешным сарказмом обдал его, как ушатом воды, и спор наш кончился. Уже после я узнал, по нескольким подобным случаям, об одной замечательной черте в характере Пушкина: об его почти невероятной чувствительности ко всякой насмешке, хотя бы самой невинной и даже пошлой. Против насмешки он оказывался всегда почти безоружным и безответным. Ее впечатление поражало его иногда так глубоко, что оно не сглаживалось в нем во всю жизнь. Вот тому пример. В Одессе, в одно время с ним, жил Александр Раевский, старший брат Николая. Он был тогда настоящим "демоном" Пушкина, который изобразил его в известном стихотворении очень верно. Этот Раевский действительно имел в себе что-то такое, что придавливало душу других. Сила его обаяния заключалась в резком и язвительном отрицании:
 	 Неистощимой клеветою 	 Он провиденье искушал; 	 Он звал прекрасное мечтою, 	 Он вдохновенье презирал; 	 Не верил он любви, свободе, 	 На жизнь насмешливо глядел 	 И ничего во всей природе 	 Благословить он не хотел!
 	Я испытал это обаяние на самом себе. Впоследствии, в более зрелых летах, робость и почти страх к нему ослабели во мне, и я чувствовал себя с ним уже как равный с равным. Пушкин, в Одессе, хаживал к нему обыкновенно по вечерам, имея позволение тушить свечи, чтоб разговаривать с ним свободнее впотьмах. Однажды Пушкин зашел к нему утром и прочел свое новое антологическое стихотворение, начинавшееся так:
 	 Подруга милая, я знаю, отчего 	 Ты с нынешней весной от наших игр отстала; 	 Я тайну сердца твоего 	 Давно, поверь мне, угадала: 	 Хромид в тебя влюблен и т. д.,
 	Раевский оставил его у себя обедать. К обеду явилось еще несколько лиц. За обедом Раевский сообщил о новом произведении поэта, и все, разумеется, стали просить прочесть его; по Раевский не дал читать Пушкину, сказав, что сам прочтет, так как эти прекрасные стихи сразу врезались ему в память, и начал так:
 	 Подруга милая, я знаю, отчего 	 Ты с нынешней весной от наших игр удрала,
 	Эта вздорная шутка невольно всех рассмешила, и ее было достаточно, чтоб Пушкин во всю жизнь не решался напечатать вполне этого стихотворения, и оно оставалось в печати урезанным, начиная со слов:
 	 Хромид в тебя влюблен.
 	Оно появилось вполне только в посмертном издании. 	Пушкин сам вспоминал со смехом некоторые случаи подчиненности своему демону, до того уже комические, что мне даже казалось, что он пересаливает свои россказни. Но потом я проверил их у самого Раевского, который повторил мне буквально то же. 	Как объяснить эту черту в независимом характере Пушкина? Не служил ли он свидетельством детского его простодушия, полного в нем отсутствия высокомерного самомнения и смиренной неуверенности в себе, хотя он и сознавал теоретически, что поэт сам себе высший суд? Все эти свойства показывают в нем глубоко русского человека, которого зато он и постигал так верно своим чувством, во всех положениях бытовых и исторических, быть может, сам даже не сознавая того ясно, так как поэты в своих созданиях не делают математических выкладок: всякое представление слагается в их фантазии конкретно, и они творят, а не сочиняют, потому поэтическое творчество и называется вдохновением. Но вдохновение дает поэту лишь внутреннее содержание; внешняя же форма требует художественного труда, и у Пушкина этот труд был немалый. 	Изо всех времен года он любил более всего осень, и чем хуже она была, тем для него была лучше. Он говорил, что только осенью овладевал им бес стихотворства, и рассказывал по этому поводу, как была им написана последняя в то время поэма: "Полтава". Это было в Петербурге. Погода стояла отвратительная. Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах. Когда голод его прохватывал, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку, что попало, и убегал домой, чтоб записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части. Я видел у него черновые листы, до того измаранные, что на них нельзя было ничего разобрать: над зачеркнутыми строками было по нескольку рядов зачеркнутых же строк, так что на бумаге не оставалось уже ни одного чистого места. Несмотря, однако ж, на такую работу, он кончил "Полтаву", помнится, в три недели. 	Он был склонен к движению и рассеянности. Когда было хорошо под небом, ему не сиделось под кровлей, и потому его любовь к осени, с ее вдохновительным на него влиянием, можно объяснить тем, что осень, с своими отвратительными спутниками, дождем, слякотью, туманами и нависшим до крыш свинцовым небом, держала его как бы под арестом, дома, где он сосредоточивался и давал свободу своему творческому бесу. Природа угождает художникам неодинаково: Пушкину мила была осень своею непогодой; а Брюллов, я помню, по поводу некончаемой им "Осады Пскова", горько жаловался мне, что под петербургским войлочным небом ему приходится по целым полугодиям не брать в руки кисти для большой работы. 	С Пушкиным был походный чемодан, дно которого было наполнено бумагами. Когда речь зашла о прочтении нам еще не напечатанных "Бориса Годунова" и последней песни "Онегина", он отдал брату Льву и мне этот чемодан, чтоб мы сами отыскали в нем то, чего нам хочется. Мы и нашли там тетрадь "Бориса Годунова" и отрывки "Онегина", на отдельных листиках. Но мы этим, разумеется, не удовольствовались, а пересмотрели все и отрыли, между прочим, прекрасный, чистый автограф "Кавказского пленника". Когда я показал Пушкину этот последний, говоря, что это драгоценность, он, смеясь, подарил мне его; по Раевский, попросив у меня посмотреть, объявил, что так как поэма посвящена ему, то ему принадлежит и чистый автограф ее, и Пушкин не имеет права дарить его другому. Можно себе представить мою досаду! Я бросился отнимать у Раевского, но должен был уступить его ломовой силе. После Раевский, взяв с меня честное слово возвратить, дал мне эту рукопись, чтоб выписать из нее места, пропущенные в печати. Но таких пропусков оказался всего один. После слов:
 	 Отступник света, друг природы, 	 Покинул он родной предел 	 И в край далекий полетел 	 С веселым призраком свободы...
 	в печати пропущены следующие восемь стихов:
 	 Свобода! Он одной тебя 	 Еще искал в подлунном мире. 	 Страстями сердце погубя, 	 Охолодев к мечтам и к лире, 	 С волненьем песни он внимал, 	 Одушевленные тобою, 	 И с верой, пламенной мольбою 	 Твой гордый идол обнимал.
 	Затем, как в печати:
 	 Свершилось! Целью упованья 	 Не зрит он в жизни ничего и т. д.
 	Жаль мне и теперь этого автографа, так как у Раевского он пропал бесследно: ни у вдовы, ни у сыновей его не оказалось. Взамен отнятого у меня подарка Пушкин дал мне другой автограф "К морю", тоже чистый, но с поправками и с добавлением лучшей строфы о Байроне сбоку:
 	 Твой образ был на нем означен, 	 Он духом создан был твоим: 	 Как ты, глубок, могуч и мрачен, 	 Как ты, ничем неодолим.
 	Этот автограф и теперь хранится у меня. Там же мы нашли неизвестную еще тогда прекрасную элегию: "Надеждой сладостной младенчески дыша...", которую Анненков, не знаю почему, принял за стихотворение, назначавшееся для Онегина, как написанное Ленским. По размер элегии нисколько не подходит к строфам Онегина; да и Пушкин, вероятно, указал бы нам на такое се назначение, так как он объяснял нам довольно подробно все, что входило в первоначальный его замысел, по которому, между прочим, Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов. Кроме того, в издании Анненкова, в числе многих прочих, сделана и в этой элегии большая ошибка: лучший в ней стих
 	 И мысль одна плывет в небесной чистоте,
 	напечатан;
 	 И мысль одна течет в небесной чистоте.
 	Может быть, в какой-нибудь черновой Пушкина и было так; но в этом экземпляре, который был у меня в руках и с которого я списал себе копию, сказано плывет, а не течет. Разница в смысле этих слов, особенно в художественном выражении мысли, большая. 	"Бориса Годунова" и отрывки последней части "Онегина" Пушкин читал нам сам. Он, по-моему, не был чтецом-мастером; его декламация впадала в искусственность. Лев Сергеевич читал его стихи лучше, чем он. При чтении "Бориса Годунова" случился забавный эпизод. Между присутствовавшими был генерал М., известный прежде всего своим колоссальным педантизмом. Во время сцены, когда самозванец, в увлечении, признается Марине, что он не настоящий Димитрий, М. не выдержал и остановил Пушкина: "Позвольте, Александр Сергеевич, как же такая неосторожность со стороны самозванца? Ну, а если она его выдаст?" Пушкин с заметной досадой; "Подождите, увидите, что не выдаст". 	После этой выходки Пушкин объявил решительно, что при М. он больше ничего читать не станет; и когда потом он собрался читать нам Онегина, то поставлены были маховые, чтоб дать знать, если будет к нам идти М. Он и шел; но, по данному сигналу, все мы разбежались из палатки Раевского. М. пришел, нашел палатку пустою и возвратился восвояси. Тогда мы собрались опять, и чтение состоялось. 	Здесь, кстати, для характеристики М., расскажу другой случай его со мною лично. В 1828 году, под Ахалцыхом, я был ранен в ногу и лежал внутри мечети, а Раевский занимал наружную крытую галерею, при входе в нее (по нашему паперть). Раз собралось к Раевскому несколько лиц к обеду, в том числе и генерал М. Он вошел ко мне. "Поздравляю вас". "С чем, позвольте узнать?" "С тем, что вы ранены". "То есть с тем, что не убит? Покорно вас благодарю". "Нет, но вам, должно быть, очень приятно быть раненым". "Напротив того, и больно и скучно лежать". "Да, но оказываемое вам сочувствие!" "Что же тут особенного? Всякому больному, а тем более раненому, все оказывают сочувствие". "Да, но не всем оказывается такое внимание, как вам: вас вот навещают и генералы". Я не удержался и закричала "Пушкин, поди сюда!" Вбежал ко мне Лев. "Вот Н. Н. находит, что мне должно быть очень приятно быть раненым, и знаешь почему? Потому, что меня навещают генералы". "Ха, ха, ха!" И Лев Сергеевич с хохотом выбежал рассказывать об этом собравшемуся обществу. Ко мне нахлынула вся толпа; "Что такое, что такое?" Я рассказал. Раевский рад был случаю поострить, другие подмешивали к его остротам свою соль, и великодушному генералу было, видимо, очень неловко. 	В бывших у нас литературных беседах я раз сделал Пушкину вопрос, всегда меня занимавший: как он не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова и даже в самых первых своих опытах не сделался подражателем ни того, ни другого? Пушкин мне отвечал, что этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным. 	Пушкин имел хорошее общее образование. Кроме основательного знакомства с иностранной литературой, он знал хорошо нашу историю, и вообще, для своего серьезного образования, воспользовался с успехом ссылкой. Так, между прочим, он выучился по-английски. С ним было несколько книг, и в том числе Шекспир. Однажды он в нашей палатке переводил брату и мне некоторые из него сцены. Я когда-то учился английскому языку, но, не доучившись как следует, забыл его впоследствии. Однако ж все-таки мне остались знакомы его звуки. В чтении же Пушкина английское произношение было до того уродливо, что я заподозрел его знание языка и решил подвергнуть его экспертизе. Для этого на другой день я зазвал к себе его родственника Захара Чернышева, знавшего английский язык, как свой родной, и, предупредив его, в чем было дело, позвал к себе и Пушкина с Шекспиром. Он охотно принялся переводить нам его. Чернышев при первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски, расхохотался: "Ты скажи прежде, на каком языке читаешь?" Расхохотался, в свою очередь, и Пушкин, объяснив, что он выучился по-английски самоучкой, а потому читает английскую грамоту, как латинскую. Но дело в том, что Чернышев нашел перевод его совершенно правильным и понимание языка безукоризненным. Это может, между прочим, служить ответом г. Пржецлавскому, который, с польским принижением перед Пушкиным, выставил его рядом с Мицкевичем совершенным невеждой. 	Из Эрзерума Пушкин уехал обратно. Помню, как, сев на коня, с последним рукопожатием, он сказал мне: 	"До свидания в Петербурге". Но, увы, этому свиданию не суждено было состояться: я не попал в Петербург до его смерти. 	По временам я имел о нем кое-какие сведения из писем ко мне его брата. Потом, по приезде ко мне Льва Сергеевича, я узнал подробно о его новом житьебытье. Все сведения, по внешности, были благоприятны; но я был как-то ими недоволен: мне все казалось, что при дворе и в пустой среде большого света поэту было не место. Раз я даже высказал Льву мою мысль о том, что красавицы в большом свете опасные спутницы в жизни. Тот обиделся за свою невестку. Катастрофа не замедлила дать нам свой положительный ответ...
 Ф. Ф. ВИГЕЛЬ ИЗ "ЗАПИСОК"
 	При торжественном открытии Лицея находился Тургенев; от него узнал я некоторые о том подробности. Вычитывая воспитанников, сыновей известных отцов, между прочим назвал он одного двенадцатилетнего мальчика, племянника Василья Львовича, маленького Пушкина, который, по словам его, всех удивлял остроумием и живостью. Странное дело. Дотоле слушал я его довольно рассеянно, а когда произнес он это имя, то вмиг пробудилось все мое внимание. Мне как будто послышался первый далекий гул той славы, которая вскоре потом должна была греметь по всей России, как будто вперед что-то сказало мне, что беседа его доставит мне в жизни столько радостных, усладительных, а чтение его столько восторженных часов.
 	В начале 1817 года был весьма примечательный первый выпуск воспитанников из Царскосельского лицея; немногие из них остались после в безызвестности. Вышли государственные люди, как, например, барон Корф, поэты, как барон Дельвиг, военно-ученые, как Вальховский, политические преступники, как Кюхельбекер. На выпуск же молодого Пушкина смотрели члены "Арзамаса" как на счастливое для них происшествие, как на торжество. Сами родители его не могли принимать в нем более нежного участия; особенно же Жуковский, восприемник его в "Арзамасе", казался счастлив, как будто бы сам бог послал ему милое чадо. Чадо показалось мне довольно шаловливо и необузданно, и мне даже больно было смотреть, как все старшие братья наперерыв баловали маленького брата. Почти всегда со мною так было: те, которых предназначено мне было горячо любить, на первых порах знакомства нашего мне казались противны. Спросят: был ли и он тогда либералом? Да как же не быть восемнадцатилетнему мальчику, который только что вырвался на волю, с пылким поэтическим воображением и кипучею африканскою кровью в жилах, и в такую эпоху, когда свободомыслие было в самом разгаре. Я не спросил тогда, за что его назвали "Сверчком"; теперь нахожу это весьма кстати: ибо в некотором отдалении от Петербурга, спрятанный в стенах Лицея, прекрасными стихами уже подавал он оттуда свой звонкий голос. "..." Его хвалили, бранили, превозносили, ругали. Жестоко нападая на проказы его молодости, сами завистники не смели отказывать ему в таланте; другие искренно дивились его чудным стихам, но немногим открыто было то, что в нем было, если возможно, еще совершеннее, его всепостигающий ум и высокие чувства прекрасной души его.
 	Три года прошло, как семнадцатилетний Александр Пушкин был выпущен из Лицея и числился в Иностранной коллегии, не занимаясь службой. Сие кипучее существо, в самые кипучие годы жизни, можно сказать, окунулось в ее наслаждения. Кому было остановить, остеречь его? Слабому ли отцу его, который и умел только восхищаться им? Молодым ли приятелям, по большей части военным, упоенным прелестями его ума и воображения, и которые, в свою очередь, старались упоевать его фимиамом похвал и шампанским вином? Театральным ли богиням, с коими проводил он большую часть своего времени? Его спасали от заблуждений и бед собственный сильный рассудок, беспрестанно в нем пробуждающийся, чувство чести, которым весь был он полон, и частые посещения дома Карамзина, в то время столь же привлекательного, как и благочестивого. 	Он был уже славный муж по зрелости своего таланта и вместе милый, остроумный мальчик не столько по летам, как по образу жизни и поступкам своим. Он умел быть совершенно молод в молодости, то есть постоянно весел и беспечен: наука, которая ныне с каждым годом более забывается. Молодежь, охотно повторяя затверженные либеральные фразы, ничего не понимала в политике, даже самые корифеи, из которых я иных знал; а он, если можно, еще менее, чем кто. Как истый поэт, на весне дней своих, подобно соловью, он только что любил и пел. Как опыт, написал он уже чудесную свою поэму "Руслан и Людмила", а между тем, как цветами, беспрестанно посыпал первоначальное свое поэтическое поприще прелестными мелкими стихотворениями. 	Из людей, которые были его старее, всего чаще посещал Пушкин братьев Тургеневых; они жили на Фонтанке, прямо против Михайловского замка, что ныне Инженерный, и к ним, то есть к меньшому, Николаю, собирались нередко высокоумные молодые вольнодумцы. Кто-то из них, смотря в открытое окно на пустой тогда, забвенью брошенный дворец, шутя, предложил Пушкину написать на него стихи. Он по матери происходил от арапа генерала Ганнибала и гибкостию членов, быстротой телодвижений несколько походил на негров и на человекоподобных жителей Африки. С этим проворством вдруг вскочил он на большой и длинный стол, стоявший перед окном, растянулся на нем, схватил перо и бумагу и со смехом принялся писать. Стихи были хороши, не превосходны; слегка похвалив свободу, доказывал он, что будто она одна правителей народных может спасать от ножа убийцы; потом с омерзением и ужасом говорил в них о совершенных злодеяниях в замке, который имел перед глазами. Окончив, показал стихи, и не знаю, почему назвали их "Одой на Свободу". Об этом экспромте скоро забыли, и сомневаюсь, чтобы он много ходил по рукам. Ничего другого в либеральном духе Пушкин не писал еще тогда. 	Заметя в государе наклонность карать то, что он недавно поощрял, граф Милорадович, русский Баярд, чтобы более приобрести его доверенность, сам собою и из самого себя сочинил нечто в виде министра тайной полиции. Сия часть, с упразднением министерства тайной полиции, перешла в руки графа Кочубея, который для нее, можно сказать, не был ни рожден, ни воспитан и который неохотно ею занимался. Для нее был нужен человек государственный, хотя бы не весьма совестливый, как у Наполеона Фуше, который бы понапрасну не прибегал к строгим мерам и старался более давать направление общему мнению. Отнюдь не должно было поручать ее невежественным и пустоголовым ветреникам, коих усердие скорее вредило, чем было полезно их государям, каковыми были, например, Милорадович и другой, которого здесь еще не время называть. 	Кто-то из употребляемых Милорадовичем, чтобы подслужиться ему, донес, что есть в рукописи ужасное якобинское сочинение под названием "Свобода" недавно прославившегося поэта Пушкина и что он с великим трудом мог достать его. Сие последнее могло быть справедливо, ибо ни автор, ни приятели его не имели намерения его распускать. Милорадович, не прочитав даже рукописи, поспешил доложить о том государю, который приказал ему, призвав виновного, допросить его. Пушкин рассказал ему все дело с величайшим чистосердечием; не знаю, как представил он его императору, только Пушкина велено... сослать в Сибирь. Трудно было заставить Александра отменить приговор; к счастию, два мужа твердых, благородных, им уважаемых, Каподистрия и Карамзин, дерзнули доказать ему всю жестокость наказания и умолить о смягчении его. Наш поэт причислен к канцелярии попечителя колоний южного края генерала Инзова и отправлен к нему в Екатеринослав, не столько под начальство, как под стражу. Это было в мае месяце. 	Когда Петербург был полон людей, велегласно проповедующих правила, которые прямо вели к истреблению монархической власти, когда ни один из них не был потревожен, надобно же было, чтобы пострадал юноша, чуждый их затеям, как последствия показали. Дотоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным тогда мучеником за веру, которой даже не исповедовал. Он был в отношении к свободе то же, что иные христиане к религии своей, которые не оспаривают ее истин, но до того к ней равнодушны, что зевают при одном ее имени. И внезапно, ни за что ни про что, в самой первой молодости, оторвать человека от всех приятностей образованного общества, от столичных увеселений юношества, чтобы погрузить его в скуку Новороссийских степей. Мне кажется, у меня сердце облилось бы желчью и навсегда в ней потонуло. Если бы Пушкин был постарее, его могла бы утешить мысль, что ссылка его, сделавшись большим происшествием, объявлением войны вольнодумству, придаст ему новую знаменитость, как и случилось. 	Если император Александр имел намерение поразить ужасом вольнодумцев, за безделицу не пощадив любимца друзей русской литературы, то цель его была достигнута. Куда девался либерализм? Он исчез, как будто ушел в землю; все умолкло. Но тогда-то именно и начал он делаться опасен. Люди, которые, как попугаи, твердили ему похвалы, скоро забыли о нем, как о брошенной моде. Небольшое же число убежденных или злонамеренных нашли, что пришло время от слов перейти к действиям, и под спудом начали распространять его. И тогда начали составляться тайные общества, коих только пять лет спустя открылось существование. 	Вольнолюбивые мнимые друзья Пушкина даже возрадовались его несчастию; они полагали, что досада обратит его наконец в сильное и их намерениям полезное орудие. Как они ошибались! В большом свете, где не читали русского, где едва тогда знали Пушкина, без всякого разбора его обвиняли, как развратника, как возмутителя. Грустили немногие, молча преданные правительству и знавшие цену не одному таланту изгнанника, но и сердцу его. Они за него опасались; они думали, что отчаяние может довести его до каких-нибудь безрассудных поступков или до неблагородных привычек и что вдали от нас угаснет сей яркий луч нашей литературной славы. К счастию, и они ошиблись.
 	Великая потеря, которую сделал он "Алексеев" с отбытием Бахметева, скоро заменена была прибытием дивизионного начальника, Михаила Феодоровича Орлова, который, как известно читателю, был опасной красой нашего "Арзамаса". Сей благодушный мечтатель более чем когда бредил въявь конституциями. Его жена, Катерина Николаевна, старшая дочь Николая Николаевича Раевского, была тогда очень молода и даже, говорят, исполнена доброты, которой через несколько лет и следов я не нашел. Он нанял три или четыре дома рядом и начал жить не как русский генерал, а как русский боярин. Прискорбно казалось не быть принятым в его доме, а чтобы являться в нем, надобно было более или менее разделять мнения хозяина. Домашний приятель, бригадный генерал Павел Сергеевич Пущин, не имел никакого мнения, а приставал всегда к господствующему. Два демагога, два изувера, адъютант Охотников и майор Раевский (совсем не родня г-же Орловой) с жаром витийствовали. Тут был и Липранди "...". На беду, попался тут и Пушкин, которого сама судьба всегда совала в среду недовольных. Семь или восемь молодых офицеров генерального штаба известных фамилий, воспитанников московской Муравьевской школы, которые находились тут для снятия планов по всей области, с чадолюбием были восприняты. К их пылкому патриотизму, как полынь к розе, стал прививаться тут западный либерализм. Перед своим великим и неудачным предприятием нередко посещал сей дом с другими соумышленниками русский генерал князь Александр Ипсиланти, шурин губернатора, когда
 	 На берега Дуная Великодушный 	 Грек свободу вызывал.
 	Перед нашим Алексеевым, тайно исполненным дворянских предрассудков и монархических поверий, не иначе раскрылись двери, как посредством легонького московского оппозиционного духа. Для него, по крайней мере, знакомство сие было полезно, ибо оно сблизило его с Пушкиным, который и написал к нему известные послания в стихах. 	Все это говорилось, все это делалось при свете солнечном, в виду целой Бессарабии. Корпусной начальник Иван Васильевич Сабанеев, офицер суворовских времен, который стоял на коленях перед памятью сей великой подпоры престола в России, не мог смотреть на это равнодушно. Мимо начальника штаба Киселева, даже вопреки ему, представил он о том в Петербург. Орлову велено числиться по армии, Пущину подать в отставку. Охотников кстати умер, а Раевский заключен в Тираспольскую крепость; тем все и кончилось.
 	С первой минуты прибывшего совсем без денег молодого человека Инзов поместил у себя жительством, поил, кормил его, оказывал ласки, и так осталось до самой минуты последней их разлуки. Никто так глубоко не умел чувствовать оказываемые ему одолжения, как Пушкин, хоть между прочими пороками, коим не был он причастен, накидывал он на себя и неблагодарность. Его веселый, острый ум оживил, осветил пустынное уединение старца. С попечителем своим, более чем с начальником, сделался он смел и шутлив, никогда не дерзок; а тот готов был все ему простить. Была сорока, забавница целомудренного Инзова; Пушкин нашел средство выучить ее многим неблагопристойным словам, и несчастная тотчас осуждена была на заточение; но и тут старик не умел серьезно рассердиться. Иногда же, когда дитя его распроказничается, то более для предупреждения неприятных последствий, чем для наказания, сажал он его под арест, то есть несколько дней не выпускал его из комнаты. Надобно было послушать, с каким нежным участием и Пушкин отзывался о нем. 	"Зачем он меня оставил? говорил мне Инзов, ведь он послан был не к генерал-губернатору, а к попечителю колоний; никакого другого повеления об нем с тех пор не было; я бы мог, по не хотел ему препятствовать. Конечно, в Кишиневе иногда бывало ему скучно; по разве я мешал его отлучкам, его путешествиям на Кавказ, в Крым, в Киев, продолжавшимся несколько месяцев, иногда более полугода? Разве отсюда не мог он ездить в Одессу, когда бы захотел, и жить в ней, сколько угодно? А с Воронцовым, право, несдобровать ему". 	Такие печальные предчувствия родительского сердца, хотя я и не верил им, трогали меня. Я писал к Пушкину, что непростительно ему будет, если он не приедет потешить старика, умолял его именем всех женщин, которых любил он в Кишиневе, навестить нас. И он в половине марта приехал недели на две, остановился у Алексеева и многих, разумеется, в том числе и меня, обрадовал своим приездом. 	Он заставил меня сделать довольно странное знакомство. В Кишиневе проживала не весьма в безызвестности гречанка-вдова, называемая Полихрония, бежавшая, говорили, из Константинополя. При ней находилась молодая, но не молоденькая дочь, при крещении получившая мифологическое имя Калипсо и, что довольно странно, которая несколько времени находилась в известной связи с молодым князем Телемахом Ханджери. Она была не высока ростом, худощава, и черты у нее были правильные; но природа с бедняжкой захотела сыграть дурную шутку, посреди приятного лица ее прилепив ей огромный ястребиный нос. Несмотря на то, она многим нравилась, только не мне, ибо длинные носы всегда мне казались противны. У нее был голос нежный, увлекательный, не только когда она говорила, но даже когда с гитарой пела ужасные, мрачные турецкие песни; одну из них, с ее слов, Пушкин переложил на русский язык, под именем "Черной шали". Исключая турецкого и природного греческого, хорошо знала она еще языки арабский, молдавский, итальянский и французский. Ни в обращении ее, ни в поведении не видно было ни малейшей строгости; если б она жила в век Перикла, история, верно, сохранила бы нам ее вместе с именами Фрины и Лаисы. 	Любопытство мое было крайне возбуждено, когда Пушкин представил меня сей деве и ее родительнице. В нем же самом не заметил я и остатков любовного жара, коим прежде горел он к ней. Воображение пуще разгорячено было в нем мыслию, что лет пятнадцати будто бы впервые познала она страсть в объятиях лорда Байрона, путешествовавшего тогда по Греции. Ею вдохновенный, написал он даже известное, прекрасное послание к гречанке:
 	 Ты рождена воспламенять 	 Воображение поэтов, 	 Его тревожить и пленять 	 Любезной живостью приветов, 	 Восточной странностью речей, 	 Блистаньем зеркальных очей... и проч.
 	Мне не соскучилось у этих дам, только и не слишком полюбилось. Не помню, ее ли мне завещал Пушкин, или меня ей, только от наследства я тотчас отказался. После отъезда Пушкина у этих женщин, не знаю, был ли я более двух раз.
 	В Одессе, где он только что поселился, не успел еще он обрести веселых собеседников; в Бессарабии звуки лиры его раздавались в безмолвной, а тут только что в шумной пустыне: никто с достаточным участием не в состоянии был внимать им. Встреча с человеком, который мог понимать его язык, должна была ему быть приятна, если б у него и не было с ним общего знакомства и он собою не напоминал бы ему Петербурга. Верно, почитали меня человеком благоразумным, когда перед отъездом Жуковский и Блудов наказывали мне стараться войти в его доверенность, дабы по возможности отклонять его от неосторожных поступков. Это было не легко: его самолюбие возмутилось бы, если б он заметил, что кто-то хочет давать направление его действиям. Простое доброжелательство мое ему полюбилося, и с каждым днем паши беседы и прогулки становились продолжительнее. Как не верить силе магнетизма, когда видишь действие одного человека на другого? Разговор Пушкина, как бы электрическим прутиком касаясь моей черными думами отягченной главы, внезапно порождал в ней тысячу мыслей, живых, веселых, молодых, и сближал расстояние наших возрастов. Беспечность, с которою смотрел он на свое горе, часто заставляла меня забывать и собственное. С своей стороны, старался я отыскать струну, за которую зацепив мог бы я заставить заиграть этот чудный инструмент, и мне удалось. Чрезвычайно много неизданных стихов было у него написано и между прочим первые главы "Евгения Онегина"; и я могу сказать, что я насладился примерами (на русском языке нет такого слова) [ от франц. la premiere свежесть, новизна ] его новых произведений. Но одними ли стихами пленял меня этот человек? Бывало, посреди пустого, забавного разговора, из глубины души его или сердца вылетит светлая, новая мысль, которая изумит меня, которая покажет и всю обширность его рассудка. Часто со смехом, пополам с презрением, говорил он мне о шалунах-товарищах его в петербургской жизни, снежным уважением о педагогах, которые были к нему строги в Лицее. Мало-помалу открыл я весь закрытый кла
 д его правильных суждений и благородных помыслов, на кои накинута была замаранная мантия цинизма. Вот почему все заблуждения его молодости впоследствии от света разума его исчезли как дым.
 	Влюбчивого Пушкина нетрудно было привлечь миловидной***, которой Раевский представил, как славно иметь у ног своих знаменитого поэта. Известность Пушкина во всей России, хвалы, которые гремели ему во всех журналах, превосходство ума, которое внутренне Раевский должен был признавать в нем над собою, все это тревожило, мучило его. Он стихов его никогда не читал, не упоминал ему даже об них: поэзия была ему дело вовсе чуждое, равномерно и нежные чувства, в которых видел он одно смешное сумасбродство. Однако же он умел воспалять их в других; и вздохи, сладкие мучения, восторженность Пушкина, коих один он был свидетелем, служили ему беспрестанной забавой. Вкравшись в его дружбу, он заставил его видеть в себе поверенного и усерднейшего помощника, одним словом, самым искусным образом дурачил его "...". 	Еще зимой чутьем слышал я опасность для Пушкина, не позволял себе давать ему советов, но раз шутя сказав ему, что по африканскому происхождению его все мне хочется сравнить его с Отелло, а Раевского с неверным другом Яго. Он только что засмеялся. 	Через несколько дней по приезде моем в Одессу встревоженный Пушкин вбежал ко мне сказать, что ему готовится величайшее неудовольствие. В это время несколько самых низших чиновников из канцелярии генерал-губернаторской, равно как и из присутственных мест, отряжено было для возможного еще истребления ползающей по степи саранчи; в число их попал и Пушкин. Ничего не могло быть для него унизительнее... Для отвращения сего добрейший Казначеев медлил исполнением, а между тем тщетно ходатайствовал об отмене приговора. Я тоже заикнулся было на этот счет; куда тебе [ раз сказал он "Воронцов" мне: "Вы, кажется, любите Пушкина; не можете ли вы склонить его заняться чем-нибудь путным под руководством вашим?" "Помилуйте, такие люди умеют быть только что великими поэтами", отвечал я. "Так на что же они годятся?" сказал он ]. Он "Воронцов" побледнел, губы его задрожали, и он сказал мне: "Любезный Ф. Ф., если вы хотите, чтобы мы остались в прежних приязненных отношениях, не упоминайте мне никогда об этом мерзавце", а через полминуты прибавил: "Также и о достойном друге его Раевском". Последнее меня удивило и породило во мне много догадок. 	Во всем этом было так много злого и низкого, что оно само собою не могло родиться в голове Воронцова, а, как узнали после через Франка, внушено было самим же Раевским. По совету сего любезного друга Пушкин отправился и, возвратясь дней через десять, подал донесение об исполнении порученного. Но в то же время, под диктовку того же друга, написал к Воронцову французское письмо, в котором между прочим говорил, что дотоле видел он в себе ссыльного, что скудное 	Не раз мне приходилось говорить о старшем сыне сестры моей Алексеевой, Александре Ильиче, которого оставил я в Ельце адъютантом при пьяном генерале графе Палене. Из особой милости к отцу покойный государь перевел потом обоих сыновей его в гвардию: старшего в конноегерский полк, а младшего в новый Семеновский. Хотя гвардейский конноегерский полк стоял в Новгороде, однако служивший в нем уже штабс-капитаном Алексеев под разными предлогами жил почти безвыездно в Петербурге. Что он в нем делал? Почти одни шалости. Он любил поплясать, погулять, поиграть, по отнюдь не был буяном; напротив, какая-то врожденная ластительность ( свlinerie ) всегда в отношении к нему склоняла родителей и начальство к снисходительности, может быть, излишней. 	Я сам был обезоружен его ласковым и услужливым характером, как вдруг в начале октября (1826 г.) я узнаю, что он схвачен и под караул отправлен в Москву. Вот что случилось. Кто-то еще в марте дал ему какие-то стихи, будто Пушкина, в честь мятежников 14 декабря; у него взял их молоденький гвардейский коннопионерный офицер Молчанов, взял и не отдавал, а тот об них совсем позабыл. Так почти всегда водилось между армейскими офицерами: немногие знали, что такое литература; возьмут, прочитают стишки, выдаваемые за лихие, отдадут другому, другой третьему и так далее. То же самое и с книгами: тот, который имел неосторожность дать их и кому они принадлежат, никогда их не увидит. 	Между тем лишь только учредилась жандармская часть, некто донес ей в Москве, что у офицера Молчанова находятся возмутительные стихи. Бедняжку, который и забыл об них, схватили, засадили, допросили, от кого он их получил? Он указал на Алексеева. Как за ним, так и за Пушкиным, который все еще находился ссыльным в Псковской деревне, отправили гонцов. 	Это послужило к пользе последнего. Государь пожелал сам видеть у себя в кабинете поэта, мнимого бунтовщика, показал ему стихи и спросил, кем они написаны? Тот не обинуясь сознался, что он. Но они были писаны за пять лет до преступления, которое будто бы они восхваляют, и даже напечатаны под названием "Андрей Шенье". В них Пушкин нападает на революцию, на террористов, кровожадных безумцев, которые погубили гениального человека. Небольшую только часть его стихотворения, впрочем, одинакового содержания, неизвестно почему цензура не пропустила, и этот непропущенный лоскуток, который хорошенько не поняли малограмотные офицерики, послужил обвинительным актом против них. Среди бесчисленных забот государь, вероятно, не захотел взять труда прочитать стихи; без того при малейшем желании увидел бы он, что в них не было ничего общего с предметом, на который будто они были написаны. Пушкин умел ему это объяснить, и его умная, откровенная, почтительно-смелая речь полюбилась государю. Ему дозволено жить, где он хочет, и печатать, что он хочет. Государь взялся быть его цензором с условием, чтобы он не употреблял во зло дарованную ему совершенную свободу, и до конца жизни своей остался он под личным покровительством царя. 	Иная участь ожидала бедных офицеров. По крайней мере, Молчанову, во мзду его признания, дозволено было оставить службу. Но Алексеев, который не хотел или, лучше сказать, не мог назвать того, кто дал ему стихи, по привезении в Москву, где нет крепости, посажен был в острог, в сырую, только что отделанную комнату, в которой скоро расстроилось его здоровье, и он едва не потерял зрение.
 	"..." В креслах я встретил двух одесских знакомых, Пушкина и Завалиевского. Увидя первого, я чуть не вскрикнул от радости; при виде второго едва не зевнул. После ссылки в псковской деревне Москва должна была раем показаться Пушкину, который с малолетства в ней не бывал и на неопределенное время в ней остался. Я узнал от него о месте его жительства и на другой же день поехал его отыскивать. Это было почти накануне моего отъезда, и оттого не более двух раз мог я видеть его; сомневаюсь, однако, если б и продлилось мое пребывание, захотел ли бы я видеть его иначе, как у себя. Он весь еще исполнен был молодой живости и вновь попался на разгульную жизнь: общество его не могло быть моим. Особенно не понравился мне хозяин его квартиры, некто Соболевский. Хотя у него не было ни роду ни племени, однако нельзя было назвать его не помнящим родства, ибо недавно умерла мать его, некая богатая вдова, Анна Ивановна Лобкова, оставив ему хороший достаток, и незаконный отец его, Александр Николаевич Соймонов, никак от него не отпирался, хотя и не имел больших причин его любить. Такого рода люди, как уже где-то сказал я, все берут с бою и наглостью стараются предупредить ожидаемое презрение. Этот был остроумен, даже умен и расчетлив и не имел никаких видимых пороков. Он легко мог бы иметь большие успехи и по службе, и в снисходительном нашем обществе, но надобно было подчинить себя требованиям обоих. Это было ему невозможно, самолюбие его было слишком велико. Оставив службу в самом малом чине, он жил всегда посреди так называемой холостой компании. Слегка уцепившись за добродушного Жуковского, попал он и на Вяземского; без увеличения, без упоения разделял он шумные его забавы и стал искать связей со всеми молодыми литературными знаменитостями. Как Николай Перовский лез на знатность, так этот карабкался на равенство с людьми, известными по своим талантам. Находка был для него Пушкин, который так охотно давал тогда фамильярничать с собою: он поместил его у себя, потчевал славными завтраками, смешил своими холодными шутками и заб
 авлял его всячески. Не имея ни к кому привязанности, человек этот был желчен, завистлив и за всякое невнимание лиц, ему даже вовсе посторонних, спешил мстить довольно забавными эпиграммами в стихах, кои для успеха приписывал Пушкину.
 М. Н. ВОЛКОНСКАЯ ИЗ "ЗАПИСОК"
 	В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей третьей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых девиц. Прекрасное итальянское пение привело меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности принять участие в пении. Я говорила им: "Еще, еще, подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!" Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь; я знала его давно. Он был принят моим отцом в то время, когда его преследовал император Александр I за стихотворения, считавшиеся революционными. 	Отец когда-то принял участие в этом бедном молодом человеке с таким огромным талантом и взял его с собой на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно подорвано. Пушкин никогда этого не забывал; связанный дружбой с моими братьями, он питал ко всем нам чувство глубокой преданности. 	Как поэт, он считал своим долгом быть влюбленным во всех хорошеньких женщин и молодых девушек, с которыми он встречался. Мне вспоминается, как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей англичанкой, русской няней и компаньонкой. Завидев море, мы приказали остановиться, вышли из кареты и всей гурьбой бросились любоваться морем. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала забавляться тем, что бегала за волной, а когда она настигала меня, я убегала от нее; кончилось тем, что я промочила ноги. Понятно, я никому ничего об этом не сказала и вернулась в карету. Пушкин нашел, что эта картинка была очень грациозна, и, поэтизируя детскую шалость, написал прелестные стихи; мне было тогда лишь 15 лет.
 	 Как я завидовал волнам, 	 Бегущим бурной чередою 	 С любовью лечь к се ногам! 	 Как я желал тогда с волнами 	 Коснуться милых ног устами!
 	Позже, в поэме "Бахчисарайский фонтан", он сказал:
 	 ...ее очи 	 Яснее дня, 	 Темнее ночи.
 	В сущности, он обожал только свою музу и поэтизировал все, что видел. Но во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое "Послание к узникам" для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александре Муравьевой. Вот оно:
 	 Во глубине сибирских руд 	 Храните гордое терпенье. 	 Не пропадет ваш скорбный труд 	 И дум высокое стремленье.
 	 Несчастью верная сестра 	 Надежда в мрачном подземелье 	 Разбудит бодрость и веселье, 	 Придет желанная пора.
 	 Любовь и дружество до вас 	 Дойдут сквозь мрачные затворы, 	 Как в ваши каторжные норы 	 Доходит мой свободный глас.
 	 Оковы тяжкие падут, 	 Темницы рухнут, и свобода 	 Вас примет радостно у входа, 	 И братья меч вам отдадут.
 	Ответ князя Одоевского, государственного преступника, приговоренного к каторжным работам:
 	 Струн вещих пламенные звуки 	 До слуха нашего дошли, 	 К мечам рванулись наши руки 	 И лишь оковы обрели.
 	 Но будь спокоен, Бард, цепями, 	 Своей судьбой гордимся мы, 	 И за затворами тюрьмы 	 Обет святой пребудет с нами.
 	 Наш скорбный труд не пропадет, 	 Из искры возгорится пламя, 	 И просвещенный наш народ 	 Сберется под святое знамя.
 	Пушкин говорил мне: "Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на место происшествия, перевалю через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских рудниках". Он написал свою прекрасную книгу, которая привела всех в восхищение, но в наш край так и не попал.
 	В Чите я получила известие о смерти моего бедного Николая, моего первенца, оставленного мною в Петербурге. 	Пушкин прислал мне на него эпитафию:
 	 В сиянье, в радостном покое, 	 У трона Вечного Отца, 	 С улыбкой он глядит в изгнание земное, 	 Благословляет мать и молит за отца...
 П. А. ВЯЗЕМСКИЙ МИЦКЕВИЧ О ПУШКИНЕ
 	В двадцатых годах был он "Мицкевич" в Москве и в Петербурге, вроде почетной ссылки. В том и другом городе сблизился он со многими русскими литераторами и радушно принят был в лучшее общество. Были ли у него и тогда потаенные, задние или передовые мысли, решить трудно. Оставался он кровным поляком и тогда, это несомненно; но озлобления в нем не было. В сочувствии же его к некоторым нашим литераторам и другим лицам ручаются неопровергаемые свидетельства: гораздо позднее, в самом разгаре своих политических увлечений, он устно и печатно говорит о некоторых русских писателях с любовью и уважением. И в них оставил он по себе самое дружелюбное впечатление и воспоминание. В прибавлениях к посмертному собранию сочинений Мицкевича, писанных на французском языке, находим мы известие, что московские литераторы дали ему перед выездом из Москвы прощальный обед с поднесением кубка и стихов. На кубке вырезаны имена: Баратынского, братьев Петра и Ивана Киреевских, Елагина, Рожалина, Полевого, Шевырева, Соболевского. Тут же рассказывается следующее: Пушкин, встретясь гдето на улице с Мицкевичем, посторонился и сказал: "С дороги двойка, туз идет". На что Мицкевич тут же отвечал: "Козырная двойка туза бьет". 	В тех же прибавлениях находим мы стихотворение Мицкевича, вроде думы пред памятником Петра Великого. Поэт говорит: "Однажды вечером два юноши укрывались от дождя, рука в руку, под одним плащом. Один из них был паломник, пришедший с Запада, другой поэт русского народа, славный песнями своими на всем Севере. Знали они друг друга с недавнего времени, но знали коротко, и было уже несколько дней, что были они друзьями. Их души, возносясь над всеми земными препятствиями, походили на две Альпийские скалы-двойчатки, которые хотя силою потока и разделены навеки, но преклоняются друг к другу своими смелыми вершинами, едва внимая ропоту враждебной волны". 	Очевидно, что тут идет речь о Мицкевиче и Пушкине. Далее поэт приписывает Пушкину слова, которых он, без сомнения, не говорил; но это поэтическая и политическая вольность: ни дивиться ей, ни жаловаться на нее нельзя. Впрочем, заметка, что конь под Петром более стал на дыбы, нежели скачет вперед, принадлежит не Мицкевичу и не Пушкину.
 	II
 	Вскоре по кончине Пушкина явилось во французском журнале "Le Globe", 25 мая 1837 года, биографическое и литературное известие о нем за подписью друг Пушкина (un ami de Pouchkine). Книга, о которой мы говорили выше, открывает нам, что этот друг Пушкина был Мицкевич. Какие ни были бы политические мнения и племенные препирательства, но все же, вероятно, многим будет любопытно и занимательно узнать суждения великого поэта о другом великом поэте. В этом предположении сообщаем русским читателям статью Мицкевича в следующем переводе.
 	III
 	БИОГРАФИЧЕСКОЕ И ЛИТЕРАТУРНОЕ ИЗВЕСТИЕ О ПУШКИНЕ
 	Пушкин, как и все товарищи его, делал оппозицию в последних годах царствования императора Александра I. Он выпустил несколько эпиграмм против правительства и самого царя; он даже написал оду "К Кинжалу". Эти летучие стихотворения разносились в рукописях из Петербурга до Одессы; везде читали их, толковали, любовались ими. Они придали поэту более популярности, чем последовавшие затем творения его, которые сравнительно были и значительнее, и превосходнее. Вследствие того император Александр признал нужным выслать Пушкина из столицы и велеть ему жить в провинции. Император Николай отменил строгие меры, принятые в отношении к Пушкину. Он вызвал его к себе, дал ему частную аудиенцию и имел с ним продолжительный разговор. Это было беспримерное событие: ибо дотоле никогда русский царь не разговаривал с человеком, которого во Франции назвали бы пролетарием, но который в России гораздо менее, чем пролетарий на Западе: ибо, хотя Пушкин и был благородного происхождения, он не имел никакого чина в административной иерархии. (Здесь Мицкевич увлекается западными воззрениями на Россию. Он мог бы, не изыскивая других примеров, вспомнить о Петре I, которому нередко случалось беседовать с русскими пролетариями.) 	В сей достопамятной аудиенции император говорил о поэзии с сочувствием. Здесь в первый раз русский государь говорил о литературе с подданным своим. (Мицкевич опять уклоняется от действительности: он забывает Екатерину Великую и отношения императора Александра к Карамзину.) Он ободрял поэта продолжать занятия свои, освободил его от официальной цензуры. Император Николай явил в этом случае редкую проницательность: он умел оценить поэта; он угадал, что по уму своему Пушкин не употребит во зло оказываемой ему доверенности, а по душе своей сохранит признательность за оказанную милость. Либералы, однако же, смотрели с неудовольствием на сближение двух потентатов. Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине обязанность быть воздержнее в речах своих и осторожнее в действиях, то начали приписывать перемену эту расчетам честолюбия. Около того времени появились "Цыганы", а позднее "Мазепа" (то есть "Полтава"), творения замечательные и которые свидетельствовали о постепенном возвышении таланта Пушкина. Эти две поэмы более окрепли в действительности. Содержание их не изысканно и не многосложно, характеры изображенных лиц лучше постигнуты и обрисованы твердою рукою, слог их освобождается от всякой романтической принужденности. К сожалению, байроновская форма, как доспехи Саула, все еще подавляют и гнетут движения сего молодого Давида; но, однако же, уже очевидно, что он готов сложить с себя эти доспехи. (Если Мицкевич в этом случае прав, то разве в отношении к "Цыганам". Алеко все еще доводится сродни байроновским героям; но в "Полтаве" Пушкин уже стоял твердою ногою на своей. собственной почве.) 	Эти оттенки, означающие переход художника от одного приема (maniere) к другому, явствуют, очевидно, в лучшем, своеобразнейшем и наиболее национальном из творений его в "Онегине". 	Пушкин, создавая свой роман, передавал его публике отдельными главами, как Байрон "Дон-Жуана" своего. Сначала он еще подражает английскому поэту; вскоре пытается идти с помощью одних собственных сил своих; кончает тем, что становится сам оригинален. Разнообразное содержание, лица, введенные в "Онегине", принадлежат жизни действительной, жизни частной; в них отзываются трагические отголоски и развиваются сцены высокой комедии. Пушкин написал также драму, которую русские ценят высоко и ставят наравне с драмами Шекспира. Я не разделяю их мнения. Объяснение тому вовлекло бы меня в рассуждения чересчур пространные; достаточно заметить, что Пушкин был слишком молод для воссоздания исторических личностей. Он сделал опыт драмы, но опыт, который доказывает, до чего мог бы он достигнуть со временем: et tu Shakespeare eris si fata sinant [ и ты будешь Шекспиром, если судьба дозволит ]. 	Драма "Борис Годунов" содержит в себе подробности и даже сцены изумительной красоты. Особенно пролог кажется мне столь самобытен и величествен (original et grandiose), что, не обинуясь, признаю его единственным в своем роде. Не могу отказаться от удовольствия сказать о нем несколько слов. (Здесь автор обозначает в кратком изложении основу драмы, сцену Пимена и Отрепьева.) Драма, как и все, что Пушкин до того времени издал, не дает меры таланта его. В той эпохе, о которой говорим, он прошел только часть того поприща, на которое был призван: ему было тридцать лет. Те, которые знали его в это время, замечали в нем значительную перемену. Вместо того чтобы с жадностью пожирать романы и заграничные журналы, которые некогда занимали его исключительно, он ныне более любил вслушиваться в рассказы народных былин и песней и углубляться в изучение отечественной истории. Казалось, он окончательно покидал чуждые области и пускал корни в родную почву. Одновременно разговор его, в котором часто прорывались задатки будущих творений его, становился обдуманнее и степеннее (serieux). Он любил обращать рассуждения на высокие вопросы, религиозные и общественные, о существовании коих соотечественники его, казалось, и понятия не имели. (С кем же Пушкин входил в подобные прения, если соотечественники и современники его не были в состоянии понимать эти вопросы? Он мало входил в связь с иностранцами: отношения его с ними были чисто светские.) Очевидно, поддавался он внутреннему преобразованию. Как человек, как художник, он несомнительно готов был изменить свою прежнюю постановку, или, скорее, найти другую, которая была бы ему исключительно свойственная. Он перестал писать стихи. (Не совсем верно. Он до конца писал отдельные стихотворения, если не такого объема, как прежние поэмы, но зато запечатленные еще более трезвостью и зрелостью.) Он выдал в свет несколько исторических сочинений, которые должно признать одними подготовительными работами. К чему предназначал он себя? Чего хотел? Выставить со временем ученость свою? Нет! Он презир
 ал авторов, не имеющих никакой цели, никакого направления (tendance). (И это едва ли правда.) Он не любил философского скептицизма и художественной бесстрастности Гете. Что происходило в душе его? Воспринимала ли она безмолвно в себя дуновение этого духа, который животворил создания Манзони, Пеликко и который, кажется, оплодотворяет размышления Томаса Мура, также замолкшего? Или воображение его, может быть, работало над осуществлением в себе мыслей С. Симона и Фурье? Не знаю: в некоторых беглых стихотворениях его и разговорах мелькали следы этих направлений. (Здесь Мицкевич, как обольщенный ученик Товянского, совершенно удаляется от истины. Он видит не то, что есть, а что под обаянием воззрения ему мерещится. Любознательный ум Пушкина мог быть заинтересован изучением возникающих систем; но так называемые социальные и мистические теории были совершенно чужды и противны натуре его.) Как бы то ни было, я был убежден, что в поэтическом безмолвии его таились счастливые предзнаменования для русской литературы. Я ожидал, что вскоре явится он на сцене человеком новым, в полном могуществе дарования своего, созревшим опытностью, укрепленным в исполнении предначертаний своих. Все, знавшие его, делили со мною эти желания. Выстрел из пистолета уничтожил все надежды. 	Пуля, сразившая Пушкина, нанесла ужасный удар умственной России. Она имеет ныне отличных писателей; ей остаются Жуковский, поэт, исполненный благородства, грации и чувства; Крылов, басенник, богатый изобретением, неподражаемый в выражении, и другие; но никто не заменит Пушкина. Только однажды дается стране воспроизвести человека, который в такой высокой степени соединяет в себе столь различные и, по-видимому, друг друга исключающие качества. Пушкин, коего талант поэтический удивлял читателей, увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенною памятью, суждением верным, вкусом утонченным и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений. Он нажил себе много врагов эпиграммами и колкими насмешками. Они мстили ему клеветою. Я довольно близко и довольно долго знал русского поэта; находил я в нем характер слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям. Погрешности его казались плодами обстоятельств, среди которых он жил: все, что было в нем хорошего, вытекало из сердца. Он умер 38 лет.
 	V
 	В дополнение к вышеприведенной статье, напечатаны в той же книге другие отзывы о Пушкине, извлеченные из лекций, читанных Мицкевичем во Французской Коллегии, когда он занимал в ней кафедру славянских языков. В этих отрывках встречается многое, что уже было сказано в предыдущей статье. Выписываем из них только то, что представляет новые воззрения или добавляет прежние. В этих выписках, и по тем же причинам, будем держаться исключительно литературного содержания, не забегая на политические тропинки, которые увлекают профессора.
 	VI
 	С появлением Пушкина (говорит профессор) в училищах преподавали еще старую литературу, следовали правилам ее в книгах; но публика забывала ее. Пред Пушкиным мало-помалу исчезали Ломоносов, а с ним и Державин, уже престарелый, наделенный почестями и славою. В то же время новые поэты, как Жуковский, человек великого дарования, и Батюшков, уже сходили на вторую ступень. Еще любили стихотворения их, но уже не восторгались ими; восторг был данью одному Пушкину. 	Пушкин начал подражанием всему, что застал он в русской поэзии: он писал оды в роде Державина, но превзошел его; как Жуковский, он подражал старым народным песнопениям, но и его превзошел окончательностью формы и особенно же полнотою творчества (la largeur de ses compositions). Обыкновенно писатель проходит чрез школы, до него существовавшие: он перелетает сферы минувшего, чтобы возвыситься в будущем. 	За подражаниями Байрону Пушкин бессознательно подражал также и Вальтеру Скотту. Тогда много толковали о краске местности, об историческом изучении, о необходимости воссоздавать историю в поэзии. Последние творения Пушкина колеблются между двумя этими направлениями: он то Байрон, то Вальтер Скотт. Он еще не Пушкин. 	Далее Мицкевич называет "Онегина" оригинальнейшим созданием Пушкина, которое читано будет с удовольствием во всех славянских странах. Он излагает в нескольких строках ход поэмы и говорит: 	Пушкин не так плодоносен и богат, как Байрон, не возносится так высоко в полете своем, не так глубоко проникает в сердце человеческое, но вообще он правильнее Байрона и тщательнее и отчетливее в форме. Его проза изумительной красоты. Она беспрестанно и неприметно меняет краски и приемы свои. С высоты оды снисходит до эпиграммы, и среди подобного разнообразия встречаешь сцены, достигающие до эпического величия. 	В первых главах романа своего Пушкин, вероятно, не имел еще в виду развязки, которою он роман кончает: иначе не мог бы он с такою нежностью, с такими простосердечием и силою изобразить молодых этих людей (Ленский, Ольга и Татьяна) и кончить рассказ свой таким грустным и прозаическим образом. (Вероятно, критик указывает здесь на браки двух сестер. Впрочем, он, кажется, совершенно правильно угадал, что поэт не имел первоначально преднамеренного плана. Он писал "Онегина" под вдохновениями минуты и под наитием впечатлений, следовавших одно за другим. Одна умная женщина, княгиня Голицына, урожденная графиня Шувалова, известная в конце минувшего столетия своею любезностью и французскими стихотворениями, царствовавшая в петербургских и заграничных салонах, сердечно привязалась к Татьяне. Однажды спросила она Пушкина: "Что думаете вы сделать с Татьяною? Умоляю вас, устройте хорошенько участь ее". "Будьте покойны, княгиня, отвечал он, смеясь, выдам ее замуж за генераладъютанта".
 "Вот и прекрасно, сказала княгиня. Благодарю". Легко может быть, что эта шутка порешила судьбу Татьяны и поэмы.) Эта поэма проникнута грустью более глубокою, чем та, которая выражается в поэзии Байрона. Пушкин, начитавшись романами, разделявший чувства друзей своих, молодых, заносчивых либералов, ощущает жестокую пустоту обманов: оттого и разочарование его ко всему, что есть великое и прекрасное на земле, и Пушкин, рисуя байрониста, делает свой собственный портрет. 	Пушкин был таков. Другая личность романа, молодой русский с распущенными волосами, поклонник Канта и Шиллера, энтузиаст и мечтатель, тоже Пушкин в одной из эпох жизни его. Поэт предсказал собственную участь свою. Пушкин, как и созданный им Владимир, погиб на поединке вслед за незначительною ссорою. 	Замечательно, как, продолжая Онегина и задумав поссорить его с Ленским, Пушкин был сильно озабочен поединком, к которому ссора эта должна была довести. В этой заботе есть в самом деле какое-то тайное предчувствие. С другой стороны, есть в ней и признак подвластности его Байрону. Он боялся, что певец "Дон-Жуана" упредит его и внесет поединок в поэму свою. Пушкин с лихорадочным смущением выжидал появлений новых песней, чтобы искать в них оправдания или опровержения страха своего. Он говорил, что после Байрона никак не осмелится вывести в бой противников. Наконец убедившись, что в "Дон-Жуане" поединка нет, он зарядил два пистолета и вручил их сегодня двум врагам, вчера еще двум приятелям. Заботы поэта не пропали. Поединок в поэме его картина в высшей степени художественная; смерть Ленского, все, что поэт говорит при этом, может быть, в своем роде лучшие и трогательнейшие из стихов Пушкина. Правда и то, что Ленский только смертью своею и возбуждает сердечное сочувствие к себе (в чем, вопреки указаниям Мицкевича, вовсе не сходится он с Пушкиным). Когда Пушкин читал еще не изданную тогда главу поэмы своей, при стихе:
 	 Друзья мои, вам жаль поэта...
 	один из приятелей его сказал: "Вовсе не жаль"! "Как так"? спросил Пушкин. "А потому, отвечал приятель, что ты сам вывел Ленского более смешным, чем привлекательным. В портрете его, тобою нарисованном, встречаются черты и оттенки карикатуры". Пушкин добродушно засмеялся, и смех его был, повидимому, выражением согласия на сделанное замечание.
 	При воспоминаниях о пребывании польского поэта в Москве приходит на ум довольно странное сближение. Замечательно, что упрек его Пушкину, что он слишком подчинял себя Байрону, был гораздо прежде обращен к нему самому. Еще в 1828 году умный и, к сожалению и к стыду нынешнего поэтического чувства, мало оцененный Баратынский говорит в прекрасных стихах:
 	 Не подражай: своеобразен гений 	 И собственным величием велик... 	 С Израилем певцу один закон: 	 Да не творит себе кумира он. 	 Когда тебя, Мицкевич вдохновенный, 	 Я застаю у Байроновых ног, 	 Я думаю: поклонник униженный, 	 Восстань, восстань и вспомни: сам ты бог!
 	Мицкевич был не только великий поэт, но и великий импровизатор. Хотя эти два дарования должны, по-видимому, быть в близком родстве, но на деле это не так. Импровизированная, устная поэзия и поэзия писаная и обдуманная не одно и то же. Он был исключением из этого правила. Польский язык не имеет свойств певучести, живописности итальянского: тем более импровизация его была новая победа, победа над трудностью и неподатливостью подобной задачи. Импровизированный стих его свободно и стремительно вырывался из уст его звучным и блестящим потоком. В импровизации его были мысль, чувство, картины и в высшей степени поэтические выражения. Можно было думать, что он вдохновенно читает наизусть поэму, им уже написанную. Для русских приятелей своих, не знавших попольски, он иногда импровизировал по-французски, разумеется, прозою, на заданную тему. Помню одну. Из свернутых бумажек, на коих записаны были предлагаемые задачи, жребий пал на тему, в то время и поэтическую и современную: приплытие Черным морем к одесскому берегу тела Константинопольского православного патриарха, убитого турецкою чернью. Поэт на несколько минут, так сказать, уединился во внутреннем святилище своем. Вскоре выступил он с лицом, озаренным пламенем вдохновения: было в нем что-то тревожное и прорицательное. Слушатели в благоговейном молчании были также поэтически настроены. Чуждый ему язык, проза более отрезвляющая, нежели упояющая, мысль и воображение не могли ни подавить, ни остудить порыва его. Импровизация была блестящая и великолепная. Жаль, что не было тут стенографа. Действие ее еще памятно, но, за неимением положительных следов, впечатления непередаваемы. Жуковский и Пушкин, глубоко потрясенные этим огнедышащим извержением поэзии, были в восторге. 	В Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда, опере Россини. Помнится и слышится еще, как она, в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним, пропела элегию его, положенную на музыку Геништою:
 	 Погасло дневное светило, 	 На море синее вечерний пал туман.
 	Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала в лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненное выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения. Нечего и говорить, что Мицкевич, с самого приезда в Москву, был усердным посетителем и в числе любимейших и почтеннейших гостей в доме княгини Волконской.
 П. А. ВЯЗЕМСКИЙ (ОТРЫВКИ ИЗ РАЗЛИЧНЫХ СТАТЕЙ)
 	ИЗ "АВТОБИОГРАФИЧЕСКОГО ВВЕДЕНИЯ"
 	Я и ныне не отрекаюсь от Сумарокова. Почитаю его одним из умнейших и живейших писателей наших. Пушкин говаривал, что он вернее знал русский язык и свободнее владел им, чем Ломоносов. 	В стихах моих я нередко умствую и умничаю. Между тем полагаю, что если есть и должна быть поэзия звуков и красок, то может быть и поэзия мысли. Все эти свойства, или недостатки, побудили Пушкина, в тайных заметках своих, обвинить меня в какофонии: уж не слишком ли? Вот отметка его: "Читал сегодня послание кн. Вяземского (видно, он сердит, что величает меня княжеством) к Жуковскому (напечатанное в "Сыне отечества" 1821 г.). Смелость, сила, ум и резкость; но что за звуки! Кому был Феб из русских ласков, неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с такой какофонией" 	 [Хочу ль сказать, к кому был Феб из русских ласков? 	Державин рвется в стих у а втащится Херасков. Это перевод стихов Буало: "La raison dit Virgile et la rime Quinault" ""Смысл требует Виргилия, а рифма тянет за собой Кино"".]. 	Воля Пушкина, за благозвучность стихов своих не стою, но и ныне не слышу какофонии в помянутых стихах. А вот в чем дело: Пушкина рассердил и огорчил я другим стихом из этого послания, а именно тем, в котором говорю, что язык наш рифмами беден. "Как хватило в тебе духа, сказал он мне, сделать такое признание?" Оскорбление русскому языку принимал он за оскорбление, лично ему нанесенное. В некотором отношении был он прав, как один из высших представителей, если не высший, этого языка: оно так. Но прав и я. В доказательство укажу на самого Пушкина и на Жуковского, которые позднее все более и более стали писать белыми стихами. Русская рифма и у этих богачей обносилась и затерлась. Впрочем, не сержусь на Пушкина за посмертный приговор. Где гнев, тут и милость; Пушкин порочит звуки мои, но щедро восхваляет меня за другие свойства: не остаюсь в накладе. 	Баратынский говаривал о мне, что в моих полемических стычках напоминаю я ему старых наших бар, например Алексея Орлова, который любил выходить с чернью на кулачный бой. В этом случае сочувствиями и привычками моими колебался я между двумя сторонами. Карамзин и Жуковский подавали мне пример священного равнодушия и мирного бездействия в виду нападавших на них противников. Дмитриев, более державшийся ветхозаветных нравов и преданий, побуждал меня к отражению ударов и к битве. Пушкин, долготерпеливый, до известной степени и до известного дня, также вступал иногда в бой, за себя, за свое и за своих. 	Я закабалил себя "Телеграфу". Почти в одно время закабалил себя Пушкин "Московскому вестнику". Но он скоро вышел из кабалы, а я втерся и въелся в свою всеми помышлениями и всем телом. Пушкин и Мицкевич уверяли, что я рожден памфлетером, открылось бы только поприще. Иная книжка "Телеграфа" была наполовину наполнена мною или материалами, которые сообщал я в журнал. 	Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя и опытного критика меткого, строгого и светлого. Вообще более хвалил он, нежели критиковал. Между прочим, находил он, что я слишком строго нападаю на Фонвизина за неблагоприятные мнения его о французах и слишком горячо отстаиваю французских писателей. В одном месте, где противополагаю мнение Гиббона о Париже и мнение Фонвизина, написал он на рукописи моей: "Сам ты Гиббон". Разумеется, в шутку и более в отношении к носу моему, нежели к моему перу. Известно, что Гиббон славился, между прочим, и курносием своим. При всей просвещенной независимости ума Пушкина, в нем иногда пробивалась патриотическая щекотливость и ревность в суждениях его о чужеземных писателях. Этого чувства я не знал и не знаю. Как бы то ни было, День, проведенный у меня Пушкиным, был для меня праздничным днем. Скромный работник, получил я от мастера-хозяина одобрение, то есть лучшую награду за свой труд. 	Скажу с французом: рюмка моя маленькая, но пью из своей рюмки, а что рюмка моя не порожняя, тому свидетель Пушкин. Он где-то сказал, что я один из тех, которые охотнее вызывают его на спор. Следовательно, есть во мне, чем отспориваться. Пушкин не наткнулся бы на пустое. Споры наши бывали большею частью литературные. В политических вопросах мы вообще сходились: разве бывало иногда разномыслие в так называемых чисто русских вопросах. Он, хотя вовсе не славянофил, примыкал нередко к понятиям, сочувствиям, умозрениям, особенно отчуждениям, так сказать, в самой себе замкнутой России, то есть России, не признающей Европы и забывающей, что она член Европы: то есть допетровской России; я, напротив, вообще держался понятий международных, узаконившихся у нас вследствие преобразования древней России в новую. И мне иногда хотелось сказать Пушкину с Александром Тургеневым: "Да съезди, голубчик, хоть в Любек". 	Энгельгардт он впоследствии хорошо и всенародно был знаком Петербургу. Расточительный богач, не пренебрегающий веселиями жизни, крупный игрок, впрочем, кажется, на веку своем более проигравший, нежели выигравший, построитель в Петербурге дома, сбивающегося немножко на парижский Пале-Рояль, со своими публичными увеселениями, кофейнями, ресторанами. Построение этого дома было событием в общественной жизни столицы. Пушкин очень любил Энгельгардта за то, что он охотно играл в карты, и за то, что очень удачно играл словами."..." Энгельгардт забавно и удачно пародировал строфу Онегина о знаменитой танцовщице Истоминой. Речь идет об известном картежнике: 	 Тщедушный и полувоздушный, 	 Тузу козырному послушный... etc. 	Литературная совесть моя не уступчива, а щекотлива и брезглива. Не умеет она мирволить и входить в примирительные сделки. Жуковский, а особенно Пушкин оказывали в этом отношении более снисходительности и терпимости. Я был и остался строгим пуританином. 	При переезде в Петербург на житье принимал я участие в литературной газете Дельвига, позднее в "Современнике" Пушкина. Но деятельность моя тут и там далека была от прежней моей телеграфической деятельности.
 	ПРИПИСКА К СТАТЬЕ "О ЖИЗНИ И СОЧИНЕНИЯХ В. А. ОЗЕРОВА"
 	Прошло более пятидесяти лет с того времени, когда написана была мною статья о жизни и сочинениях Озерова. Столько же прошло времени, что я не читал ее. Помнилось мне, что писал я об Озерове, но что писал и как писал было мне совершенно загадочно. Странное чувство пробуждается в нас при встрече с когда-то близким человеком после долгой разлуки, а еще страннее чувство при встрече с самим собою после продолжительного отсутствия. Не принадлежу к разряду заботливых и нежно-чадолюбивых литературных родителей. Иногда еще питаю большее или меньшее пристрастие к своим новорожденным детям. Как-то еще нежничаю и нянчусь с ними, пока молоко, то есть чернила, не засохло на их губах. Но когда они подрастут и отпустят усы себе, я становлюсь к ним совершенно, чуть ли не жестокосердно, равнодушен. Таким образом могу сказать, что я снова ознакомился с статьею своею рассудительно и беспристрастно. Не скажу, чтобы я без памяти обрадовался себе: но признаюсь откровенно, что я и не устыдился себя. Пушкин сказал о найденном им где-то на Кавказе измаранном списке "Кавказского пленника": "...признаюсь, перечел его с большим удовольствием. Все это слабо, молодо, неполно, но многое угадано и выражено верно". Не смею и не могу применить к себе вполне такие слова. "Кавказский пленник" все-таки создание, а мое изучение Озерова не более как критическая попытка. 	Пушкин Озерова не любил, и он часто бывал источником наших живых и горячих споров. Оба мы были неуступчивы и несколько заносчивы. Я еще более, нежели Пушкин. Он не признавал в Озерове никакого дарования. Я, может быть, дарование его преувеличивал. Со временем, вероятно, мы сошлись бы на полудороге. Пушкин критиковал в Озерове и трагика и стихотворца. Может быть, уже и тогда таились в душе его замысел и зародыш творения, в котором обозначалось и сосредоточилось могущество дарования его. Изображение Дмитрия Донского не могло удовлетворить понятиям живописца, который начертал образ Бориса Годунова и образ Дмитрия Самозванца. Сочетание верности историка с вымыслом поэта, может быть, уже и тогда теплилось и молча созревало в нем. Пушкин-стихотворец также не мог быть доволен стихом Озерова. Уже и в то молодое время стих Пушкина выражал мысль и чувство его не только изящно и поэтически благозвучно, но, можно сказать, и грамматически и педантически точно и верно. В стихе Озерова нет той легкости и правильности: стих его иногда неповоротлив; он непрозрачен, нет в нем плавного течения: встречается шероховатость; замечается нередко отсутствие точности, или одна приблизительная точность, чего Пушкин терпеть не мог. Он имел полное право быть строго взыскательным к другим; я такого права не имел. Недостатки и погрешности Озерова были, может быть, не в дальнем родстве и с моими. Это могло быть бессознательным побуждением и корнем снисхождения моего к Озерову. Но, во всяком случае, несколько неправильных стихов не могут отнять у других хороших стихов прелести и достоинства их. Праведные за грешников не отвечают, а таких праведных стихов у Озерова отыщется довольно. 	Более всего Пушкин не прощал мне сказанного мною, что "трагедии Озерова уже несколько принадлежат к драматическому роду, так называемому романтическому" . 	Пушкин никак не хотел признать его романтиком. В некотором отношении был он прав. В другом был и я не совсем виноват. Во-первых, я его не решительно провозглашаю романтиком, а говорю, что он несколько сближается с романтиками. К тому же в то время значение романтизма не было вполне и положительно определено. Не определено оно и ныне. Под заголовком романтизма может приютиться каждая художественная литературная новизна, новые приемы, новые воззрения, протест против обычаев, узаконений, авторитета, всего того, что входило в уложение так называемого классицизма, вот и романтизм, если обнажить его от всех исторических, философических умозрений и произвольных генеалогических, родовых и племенных соображений, которыми силились облечь его. Толки о романтизме пошли с легкой руки Шлегеля и ученицы его г-жи Сталь, особенно в книге ее о Германии. Эта книга, которая показалась Наполеону I политическиреволюционною, была им запрещена; во всяком случае, положила она начало литературной революции во Франции и в некоторых других странах. Все бросились в средние века, в рыцарские предания и в легенды, в сумрак готического зодчества, в мистицизм и так далее. Каким-то общим движением, все новокрещенцы нового исповедания спешили отрекаться от греков и римлян, как от сатаны, а от литературы их, как от дел его. У нас не было ни средних веков, ни рыцарей, ни готических зданий с их сумраком и своеобразным отпечатком: греки и римляне, грех сказать, не тяготели над нами. Мы более слыхали о них, чем водились с ними. Но романтическое движение, разумеется, увлекло и нас. Мы в подобных случаях очень легки на подъем. Тотчас образовались у нас два войска, два стана; классики и романтики доходили до чернильной драки. Всего забавнее было то, что налицо не было ни настоящих классиков, ни настоящих романтиков: были одни подставные и самозванцы. Грешный человек, увлекся и я тогда разлившимся и мутным потоком. Пушкин остался тем, что был: ни исключительно классико
 м, ни исключительно романтиком, а просто поэтом и творцом, возвышавшимся над литературною междоусобицею, которая в стороне от него суетилась, копошилась и почти бесновалась. 	Если я ошибся, назвав Озерова романтиком, то был ближе к истине в следующих словах из статьи моей: 	"Нет сомнения, что чтение романов (выше было сказано, что он много их читал) дало его поэзии цвет романизма, заметный почти во всех его произведениях, и удивительно, как с таким расположением не искал он для содержания трагедий своих повестей из рыцарских веков". 	Это мнение удерживаю и ныне за собою, с тою только оговоркою, что признал я слова романизм и романтизм за слова совершенно однозначащие, а они только в свойстве между собою. 	Как бы то ни было, в драматической поэзии Озерова было много нового и смелого. Например, стихи Эдипа: 	 Зри ноги ты мои, скитавшись, изъязвлены; 	 Зри руки, милостынь прошеньем утомленны; 	 Ты зри главу мою, лишенную волос 	 Их иссушила грусть и ветер их разнес. 	Нельзя поэтичнее выразить, что Эдип оплешивел, и есть некоторая смелость в упоминании о том, что он плешив. 	Особенно нравились мне, и, по воспоминаниям, нахожу и ныне прелесть в следующих стихах Фингала: часто Приходят мне они на память и твержу их: 	 И тени в облаках печальны и безмолвны, 	 С вечерней тишиной, при уклоненьи дня 	 По холмам странствуют, искав вотще меня. 	 Я удалился вас, и оных мест священных, 	 За волны шумные, в страну иноплеменных, 	 Куда меня влекла могущая любовь. 	 Но вы не сетуйте: она и вашу кровь, 	 В весенний возраст дней, как огнь, воспламеняла; 	 Улыбка красоты и вас равно пленяла. 	 Вы были счастливы; но я!............ 	Этими стихами покушался я умилостивить Пушкина, но он не сдавался. Из всего Озерова затвердил он одно полустишие: "Я Бренского не вижу". 	Во время одной из своих молодых страстей, это было весною, он почти ежедневно встречался в Летнем саду с тогдашним кумиром своим. Если же в саду ее не было, он кидался ко мне или к Плетневу и жалобным голосом восклицал: 	"Где Бренский? Я Бренского не вижу". 	Разумеется, с того времени и красавица пошла у нас под прозванием Бренской.
 	ПРИПИСКА К СТАТЬЕ "ИЗВЕСТИЕ О ЖИЗНИ И СТИХОТВОРЕНИЯХ И. И. ДМИТРИЕВА"
 	Что люди, мне чужие, обвиняли меня в слабости к Дмитриеву и в несправедливости к Крылову, это меня не очень озабочивало и смущало. Я вообще обстрелян: и лишний выстрел со стороны куда не идет. Но в числе обвинителей моих был и человек, мне близкий; суд его был для меня многозначителен и дорог, он мог задирать меня и совесть мою за живое. 	Пушкин, ибо речь, разумеется, о нем, не любил Дмитриева, как поэта, то есть, правильнее сказать, часто не любил его. Скажу откровенно, он был, или бывал, сердит на него. По крайней мере, таково мнение мое. Дмитриев, классик, впрочем, и Крылов по своим литературным понятиям был классик, и еще французский,
 не очень ласково приветствовал первые опыты Пушкина, а особенно поэму его "Руслан и Людмила". Он даже отозвался о ней колко и несправедливо. Вероятно, отзыв этот дошел до молодого поэта, и тем был он ему чувствительнее, что приговор исходил от судии, который возвышался над рядом обыкновенных судей и которого, в глубине души и дарования своего, Пушкин не мог не уважать. Пушкин в жизни обыкновенной, ежедневной, в сношениях житейских был непомерно добросердечен и простосердечен. Но умом, при некоторых обстоятельствах, бывал он злопамятен, не только в отношении к недоброжелателям, но и к посторонним, и даже к приятелям своим. Он, так сказать, строго держал в памяти своей бухгалтерскую книгу, в которую вносил он имена должников своих и долги, которые считал за ними. В помощь памяти своей он даже существенно и материально записывал имена этих должников на лоскутках бумаги, которые я сам видал у него. Это его тешило. Рано или поздно, иногда совершенно случайно, взыскивал он долг, и взыскивал с лихвою. В сочинениях его найдешь много следов и свидетельств подобных взысканий. Царапины, нанесенные ему с умыслом или без умысла, не скоро заживали у него. Как бы то ни было, споры наши о Дмитриеве часто возобновлялись, и, как обыкновенно в спорах бывает, отзывы, суждения, возражения становились все более и более резки и заносчивы. Были мы оба натуры спорной и друг пред другом ни на шаг отступать не хотели. При задорной перестрелке нашей мы горячились? он все ниже и ниже унижал Дмитриева; я все выше и выше поднимал его. Одним словом, оба были мы не правы. Помню, что однажды, в пылу спора, сказал я ему: "Да ты, кажется, завидуешь Дмитриеву". Пушкин тут зардел как маков цвет; с выражением глубокого упрека взглянул на мен
 я и протяжно, будто отчеканивая каждое слово, сказал: "как, я завидую Дмитриеву?" Спор наш этим и кончился, то есть на этот раз, и разговор перешел к другим предметам, как будто ни в чем не бывало. Но я уверен, что он никогда не забывал и не прощал мне моей неуместной выходки. Если хорошенько порыться в оставленных им по себе бумагах, то, вероятно, найдется где-нибудь имя мое с припискою: debet. Нет сомнения, что вспышка моя была оскорбительна и несправедлива. Впрочем, и то сказать, в то время Пушкин не был еще на той вышине, до которой достигну л позднее. Да и я, вероятно, имел тогда более в виду авторитет, коим пользовался Дмитриев, нежели самое дарование его. Из всех современников, кажется, Карамзин и Жуковский одни внушали ему безусловное уважение и доверие к их суду. Он по влечению и сознательно подчинялся нравственному и литературному авторитету их. С ними он не считался. До конца видел он в них не совместников, а старших и, так сказать, восприемников и наставников. Суждения других, а именно даже образованнейших из арзамасцев, были ему нипочем. Со мною любил он спорить: и спорили мы до упаду, до охриплости об Озерове, Дмитриеве, Батюшкове и о многом прочем и прочем. Б последнее время он что-то разлюбил Батюшкова и уверял, что в некоторых стихотворениях его можно было уже предвидеть зародыши болезни, которая позднее постигла и поглотила его. В первых же порах Пушкина, напротив, он сочувствовал ему и был несколько учеником его, равно как и приятель Пушкина Баратынский. Батюшкова могут ныне не читать или читают мало; но тем хуже для читателей. А он все же занимает в поэзии нашей почетное место, которое навсегда за ним останется. Впрочем, с Пушкиным было то хорошо, что предубеждения его были вспышки, недуги не заматерелые, не хронические, а разве острые и мимоходные: они, бывало, схватят его, но здоровая натура очищала и преодолевала их. Так было и в отношении к Дмитриеву; и как сей последний, позднее и при дальнейших произведениях поэта, совершенно примирился с ним и оказывал ему должное уважение, так и у Пушк
 ина бывали частые перемирия в отношении к Дмитриеву. Князь Козловский просил Пушкина перевесть одну из сатир Ювенала, которую Козловский почти с начала до конца знал наизусть. Он преследовал Пушкина этим желанием и предложением. Тот наконец согласился и стал приготовляться к труду. Однажды приходит он ко мне и говорит; "А знаешь ли, как приготовляюсь я к переводу, заказанному мне Козловским? Сейчас перечитал я переводы Дмитриева латинского поэта и английского Попе. Удивляюсь и любуюсь силе и стройности шестистопного стиха его".
 	ИЗ СТАТЬИ "ЖУКОВСКИЙ. ПУШКИН. О НОВОЙ ПИИТИКЕ БАСЕН"
 	В Пушкине нет ничего Жуковского, но между тем Пушкин есть следствие Жуковского. Поэзия первого не дочь, а наследница поэзии последнего, и по счастию обе живы и живут в ладу, несмотря на искательства литературных стряпчих щечил, желающих ввести их в ссору и тяжбу с тем, чтобы поживиться на счет той и другой, как обыкновенно водится в тяжбах. 	С удовольствием повторяем здесь выражение самого Пушкина об уважении, которое нынешнее поколение поэтов должно иметь к Жуковскому, и о мнении его относительно тех, кои забывают его заслуги: дитя не должно кусать груди своей кормилицы. Эти слова приносят честь Пушкину, как автору и человеку! 	Приписка. Боже мой, до каких гнусностей может довести патриотизм, то есть патриотизм, который зарождается в некоторых головах, совершенно особенно устроенных. Признаюсь, я не большой и не безусловный приверженец и поклонник так называемой национальности. Думаю, что и Крылов не гонялся за национальностью: она сама набежала на него, прильнула к нему, но и то не овладела им. Вот, например, случай, который доказывает, что он был более классик, нежели националист. Пушкин читал своего "Годунова", еще не многим известного, у Алексея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения, я стоял тогда возле Крылова, Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит: "Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и, на глаза ваши, не хороша". "Почему же не хороша? отвечает он, а вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый, с двумя округленными горбами, спереди и сзади: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надомною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хорошо и все прекрасно. Посмотрите на меня". "Так что же, возражает проповедник: для горбатого и ты очень хорош". Пушкин расхохотался и обнял Крылова.
 	ПРИПИСКА К СТАТЬЕ "ЦЫГАНЫ. ПОЭМА ПУШКИНА"
 	Этот разбор поэмы Пушкина навлек, или мог бы навлечь, облачко на светлые мои с ним сношения. О том я долго не догадывался и узнал случайно, гораздо позднее. Александр Алексеевич Муханов, ныне покойный, а тогда общий приятель наш, сказал мне однажды, что из слов, слышанных им от Пушкина, убедился он, что поэт не совсем доволен отзывом моим о поэме его. Точных слов не помню, но смысл их следующий: что я не везде с должною внимательностью обращался к нему, а иногда с каким-то учительским авторитетом; что иные мои замечания отзываются слишком прозаическим взглядом, и так далее. Помнится мне, что Пушкин был особенно недоволен замечанием моим о стихах медленно скатился и с камня на траву свалился. Признаюсь, и ныне не люблю и травы и свалился. Между тем Пушкин сам ничего не говорил мне о своем неудовольствии: напротив, помнится мне, даже благодарил меня за статью. Как бы то ни было, взаимные отношения наши оставались самыми дружественными. Он молчал, молчал и я, опасаясь дать словам Муханова вид сплетни, за которую Пушкин мог бы рассердиться. Но и не признавал я надобности привести в ясность этот сомнительный вопрос. Мог я думать, что Пушкин и забыл или изменил свое первоначальное впечатление, но Пушкин не был забывчив. В то самое время, когда между нами все обстояло благополучно, Пушкин однажды спрашивает меня в упор: может ли он напечатать следующую эпиграмму; 	 О чем, прозаик, ты хлопочешь? 	Полагая, что вопрос его относится до цензуры, отвечаю, что не предвижу никакого, со стороны ее, препятствия. Между тем замечаю, что при этих словах моих лицо его вдруг вспыхнуло и озарилось краскою, обычною в нем приметою какого-нибудь смущения или внутреннего сознания в неловкости положения своего. Впрочем, и тут я, так сказать, пропустил или проглядел краску его: не дал себе в ней отчета. Тем дело кончилось. Уже после смерти Пушкина как-то припомнилась мне вся эта сцена: загадка нечаянно сама разгадалась предо мною, ларчик сам раскрылся, я понял, что этот прозаик я, что Пушкин, легко оскорблявшийся, оскорбился некоторыми заметками в моей статье и, наконец, хотел узнать от меня, не оскорблюсь ли я сам напечатанном эпиграммы, которая сорвалась с пера его против меня. Досада его, что я, в невинности своей, не понял нападения, бросила в жар лицо его. Он не имел духа прямо объясниться со мною: на меня нашла какаято голубиная чистота, или куриная слепота, которая не давала мне уловить и разглядеть словеса лукавствия . Таким образом гром не грянул и облачко пронеслось мимо нас, не разразившись над нами. Когда я одумался и прозрел, было поздно. Бедного Пушкина уже не было налицо. Пушкин был вообще простодушен, уживчив и снисходителен, даже иногда с излишеством. По характеру моему я был более туг, несговорчив, неподатлив. Это различие между нами приводило нас нередко к разногласию и к прениям, если не к спорам. Подобные прения касались скорее и более всего до литературных вопросов и литературных личностей. В этом отношении я был более Альцестом, он Филинтом ("Мизантроп" Мольера). В литературных отношениях и сношениях я не входил ни в какие уступки, ни в какие сделки: я держался того мнения, что в литературе, то есть в убеждениях, правилах литературных, добрая, то есть явная, ссора лучше худого, то есть недобросовестного, мира. Он, пока самого его не заденут, более был склонен мирволить и часто мирволил. Натура Пушкина была более открыта к сочувствиям, нежели к отвращениям.

 В нем было более любви, нежели негодования; более благоразумной терпимости и здравой оценки действительности и необходимости, нежели своевольного враждебного увлечения. На политическом поприще, если оно открылось бы пред ним, он, без сомнения, был бы либеральным консерватором, а не разрушающим либералом. Так называемая либеральная, молодая пора поэзии его не может служить опровержением слов моих. Во-первых, эта пора сливается с порою либерализма, который, как поветрие, охватил многих из тогдашней молодежи. Нервное, впечатлительное создание, каким обыкновенно родится поэт, еще более, еще скорее, чем другие, бывает подвержено действию поветрия. Многие из тогдашних так называемых либеральных стихов его были более отголоском того времени, нежели отголоском, исповедью внутренних чувств и убеждений его. Он часто был Эолова арфа либерализма на пиршествах молодежи и отзывался теми веяниями, теми голосами, которые налетали на него. Не менее того, он был искренен; но не был сектатором в убеждениях или предубеждениях своих, а тем более не был сектатором чужих предубеждений. Он любил чистую свободу, как любить ее должно, как не может не любить ее каждое молодое сердце, каждая благорожденная душа. Но из того не следует, чтобы каждый свободолюбивый человек был непременно и готовым революционером. 	Политические сектаторы двадцатых годов очень это чувствовали и применили такое чувство и понятие к Пушкину. Многие из них были приятелями его, но они не находили в нем готового соумышленника, и, к счастию его самого и России, они оставили его в покое, оставили в стороне. Этому соображению и расчету их можно скорее приписать спасение Пушкина от крушений 25-го года, нежели желание, как многие думают, сберечь дарование его и будущую литературную славу России. Рылеев и Александр Бестужев, вероятно, признавали себя такими же вкладчиками в сокровищницу будущей русской литературы, как и Пушкин, но это не помешало им самонадеянно поставить всю эту литературу на одну карту, на карту политического быть или не быть. 	Мы говорили выше о добросердечии Пушкина. Теперь, возвращаясь к исходной точке нашей приписки, скажем, что, при всем добросердечии своем, он был довольно злопамятен, и не столько по врожденному свойству и увлечению, сколько по расчету; он, так сказать, вменял себе в обязанность, поставил себе за правило помнить зло и не отпускать должникам своим. Кто был в долгу у него, или кого почитал он, что в долгу, тот, рано или поздно, расплачивайся с ним, волею или неволею. Для подмоги памяти своей, он держался в этом отношении бухгалтерного порядка: он вел письменный счет своим должникам настоящим или предполагаемым; он выжидал только случая, когда удобнее взыскать недоимку. Он не спешил взысканием; но отметка должен не стиралась с имени, но Дамоклесов меч не снимался с повинной головы, пока приговор его не был приведен в исполнение. Это буквально было так. На лоскутках бумаги были записаны у него некоторые имена, ожидавшие очереди своей; иногда были уже заранее заготовлены при них отметки, как и когда взыскать долг, значившийся за тем или другим. Вероятно, так и мое имя было записано на подобном роковом лоскутке, и взыскание с меня было совершено известною эпиграммою. Таковы, по крайней мере, мои догадки, основанные на вышеприведенных обстоятельствах. 	Но поспешим добросовестно оговориться и пополнить набросанный нами очерк. Если Пушкин и был злопамятен, то разве мимоходом и беглым почерком пера напишет он эпиграмму, внесет кого-нибудь в свой "Евгений Онегин" или в послание, и дело кончено. Его point d'honneur, его затея чести получила свою сатисфакцию , и довольно. Как при французских поединках честь спасена при первой капли крови (se battre au premier sang), так и здесь все кончалось несколькими каплями чернил. В действиях, в поступках его не было и тени злопамятства, он никому не желал повредить. Хотя он сам по поводу стихов Державина:
 	 За стихи меня пусть гложет, 	 За дела сатирик чтит
 	сказал, что в писателе слова те же дела; но это не вполне верно. В истории нашей видим мы, как во зло употреблялось выражение слово и дело . Слово часто далеко от дела, а дело от слова. Написать на кого-нибудь эпиграмму, сказать сгоряча, или для шутки, про ближнего острое слово или повредить и отмстить ему на деле разница большая. Сатирик и насмешник действуют начистоту: не только не таятся они, а желают, чтобы собственноручная стрела их долетела по надписи и чтобы знали, чья эта стрела. Рука недоброжелателя или врага заправского действует во мраке и невидимо. Ей мало щипнуть и оцарапать: она ищет глубоко уязвить и доконать жертву свою.
 	ИЗ СТАТЬИ "КНЯЗЬ ПЕТР БОРИСОВИЧ КОЗЛОВСКИЙ"
 	Когда в Варшаве скоропостижно сошел с ума кучер, который вез его в коляске и, направив лошадей прямо на край обвала, опрокинулся с ними со всеми в яму на несколько саженей глубины, князь Козловский, вытащенный оттуда, разбитый, приветствовал прибывшего к нему на помощь лекаря стихами из Ювеналовой сатиры редкая и замечательная черта присутствия ума, памяти и литературности в такую неприятную минуту. "..." 	В литературных беседах своих с Пушкиным настоятельно требовал он от него перевода любимой своей сатиры Ювенала "Желания". И Пушкин перед концом своим готовился к этому труду; помню даже, что при этом случае Пушкин перечитывал образцы нашей дидактической поэзии и между прочим перевод Ювеналовой сатиры Дмитриева и любовался сим переводом как нечаянною находкою"..." 	В Петербурге познакомился он "Козловский" с Пушкиным и тотчас полюбил его. Тогда возникал "Современник". С участием живым, точно редким в деле совершенно постороннем, мысленно и сердечно заботился он об успехе сего предприятия. В то время получил я из Парижа "Annuaire du bureau des longitudes", издаваемый под особенным надзором ученого Араго. Я предложил князю Козловскому написать на эту книгу рецензию для "Современника". Охотно и горячо ухватившись за мое предложение, продиктовал он несколько страниц, которые, без сомнения, памятны читателям "Современника". Это была первая попытка его на русском языке, и попытка самая блистательная. "..." Новый писатель с первого раза умел найти и присвоить себе слог, что часто не дается и писателям, долго упражняющимся в письменном деле. Ясность, краткость, живость были отличительными чертами сего слога. Нет сомнения, что Пушкину со временем удалось бы завербовать князя Козловского в постоянные писатели и сотрудники себе.
 	ЗАМЕТКА ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
 	Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила, что называется, открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катанья за городом, импровизированные завтраки, на которых сенатор Башилов, друг дома, в качестве ресторатора, с колпаком на голове и в фартуке угощал по карте, блюдами, им самим изготовленными, и, должно отдать справедливость памяти его, с большим кухонным искусством. Красавицы дочери ее, и особенно одна из них, намеками воспетая Пушкиным в "Онегине", были душою и прелестью этих собраний. Сама Мария Ивановна была тип московской барыни в хорошем и лучшем значении этого слова. В ней отзывались и русские предания екатерининских времен, и выражались понятия и обычаи нового общежития. В старых, очень старых, воспоминаниях Москвы долго хранилась молва о мастерской игре ее в роли Еремеевны в комедии Фонвизина, которую любители играли где-то на домашнем театре. Позднее мама Митрофанушки любовалась в Париже игрою m-lle Mars. Все эти разнородные впечатления, старый век и новый век, сливались в ней в разнообразной стройности и придавали личности ее особенное и привлекательное значение. Сын ее, Григорий Александрович, был замечательный человек по многим нравственным качествам и по благородству характера. Знавшие его коротко и пользовавшиеся дружбою его (в числе их можно именовать Тучкова, бывшего после московским генерал-губернатором) искренно оплакали преждевременную кончину его. Он тоже в своем роде был русский и особенно московский тип, отличающийся оттенками, которые вынес он из довольно долгого пребывания своего в Париже и в Италии. Многие годы, особенно между предшествовавшими тридцатому году и вскоре за ним следовавшими, был он на виду московского общества. Все знали его, везде его встречали. Тогда еще не существовало общественного звания: светского льва. Но, по нынешним понятиям и по новейшей табели о рангах, можно сказать, что он был одним из первозванных московских львов. Видный собо
 ю мужчина, рослый, плечистый, с частым подергиванием плеча, он, уже и по этим наружным и физическим отметкам, был на примете везде, куда ни являлся. Умственная физиономия его была также резко очерчена. Он был задорный, ярый спорщик, несколько властолюбивый в обращении и мнениях своих. В Английском клубе часто раздавался его сильный и повелительный голос. Старшины побаивались его. Взыскательный гастроном, он не спускал им, когда за обедом подавали худо изготовленное блюдо или вино, которое достоинством не отвечало цене, ему назначенной. Помню забавный случай. Вечером в газетную комнату вбежал с тарелкою в руке один из старшин и представил на суд Ивана Ивановича Дмитриева котлету, которую Корсаков опорочивал. Можно представить себе удивление Дмитриева, когда был призван он на третейский суд по этому вопросу, и общий смех нас, зрителей этой комической сцены. Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который не приглашали бы его и меня. После пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою, наподобие бригадиров и кавалеров св. Анны, непременных почетных гостей, без коих обойтиться не могла ни одна купеческая свадьба, ни один именинный купеческий обед. Скажу о себе без особенного самолюбия и честолюбия, но и не без чувства благодарности, что репутация моя по сей части была беспрекословно и подачею общих голосов утверждена. Вот этому доказательство. На одном бале, не помню по какому случаю устроенном в Благородном собрании, один из старшин, именем собратий своих, просил меня руководствовать или, скорее, новогодствовать танцами, прибавив без всякого лукавого и насмешливого умысла: "Мы все на вас надеемся: ведь вы наша примадонна". 	Чистосердечие и смирение вынуждают меня сознаться, что тогда нас было три примадонны.
 	ИЗ СТАТЬИ "ВЗГЛЯД НА ЛИТЕРАТУРУ НАШУ В ДЕСЯТИЛЕТИЕ ПОСЛЕ СМЕРТИ ПУШКИНА"
 	Пушкин также не любил слыть в обществе стихотворцем и сочинителем. Таковым охотно являлся он в кабинете Жуковского или Крылова. Но в обществе хотел он быть принимаем как Александр Сергеевич Пушкин. Понимаю это. Но если уже и он, достигнувший славы сочинительством , как бы чуждался патента на нее, то каково же другим второстепенным сочинителям, но людям рассудительным, навязывать на себя эту цеховую бляху, только что не под нумером.
 	Карамзина упрекали в излишестве галлицизмов. Но в сравнении с нынешними галломанами он едва ли не другой Шишков, старовер старого слога. Дмитриев говорит, что новые писатели учатся русскому языку у лабазников. В этом отношении виноват немного и Пушкин. Он советовал прислушиваться речи просфирней и старых няней. Конечно, от них можно позаимствовать некоторые народные обороты и выражения, выведенные из употребления в письменном языке к ущербу языка; но при том наслушаешься и много безграмотности. Нужно иметь тонкое и разборчивое ухо Пушкина, чтобы удержать то, что следует, и пропустить мимо то, что не годится. Но не каждый одарен, как он, подобным слухом. Впрочем, он сам мало пользовался преподаваемым им советом. Он не любил щеголять во что бы ни стало простонародным наречием. Уменье употреблять слова в прямом и верном значении их, так, а не иначе, кстати, а не так, как попало, уменье, по-видимому, очень неголоволомное, есть тайна, известная одним избранным писателям: иные прилагательные слова вовсе не идут к иным существительным. 	Пушкин и сам одно время, очень непродолжительное, был журналистом. Он на веку своем написал несколько острых и бойких журнальных статей; но журнальное дело не было его делом. Он не имел ни достойных качеств, ни погрешностей, свойственных и даже нужных присяжному журналисту. Он, по крайней мере, во втором периоде жизни и дарования своего не искал популярности. Он отрезвился и познал всю суетность и, можно сказать, горечь этого упоения. Журналист поставщик и слуга публики. А Пушкин не мог быть ничьим слугою. Срочная работа была не по нем. Он принялся за журнал вовсе не из литературных видов, а из экономических. Ему нужны были деньги, и он думал, что найдет их в журнале. Думал он, что совладает с журнальным предприятием не хуже другого. Не боги же обжигают горшки. Нет, не боги, а горшечники; но он именно не был горшечником. Таким образом, он ошибся и обчелся и в литературном, и в денежном отношении. Пушкин тогда не был уже повелителем и кумиром двадцатых годов. По мере созревания и усиливающейся мужественности таланта своего, он соразмерно утрачивал чары, коими опаивал молодые поколения и нашу бессознательную и слабоголовую критику. Подобное явление нередко и в других литературах, а у нас оно почти естественно. По этому предмету говорил Гнедич: "Представьте себе на рынке двух торговцев съестными припасами: один на чистом столике разложил слоеные, вкусные, гастрономические пирожки; другой на грязном лотке предлагает гречнивики, облитые вонючим маслом. К кому обратится большинство покупщиков? Разумеется, к последнему". 	Пушкин не только не заботился о своем журнале с родительскою нежностью, он почти пренебрегал им. Однажды прочел он мне свое новое поэтическое произведение. Что же, спросил я, ты напечатаешь его в следующей книжке? Да, как бы не так, отвечал он, pas si bкte [ я не так глуп ]: подписчиков баловать нечего. Нет, я приберегу стихотворение для нового тома сочинений своих. Он впоследствии, когда запряг себя в журнальную упряжь, сердился па меня, что я навязал ему название "Современника", при недоумении его как окрестить журнал. 	Повторяем: Пушкин мог бы еще долго предаваться любимым занятиям своим и содействовать славе отечественной литературы и, следовательно, самого отечества. Движимый, часто волнуемый мелочами жизни, а еще более внутренними колебаниями не совсем еще установившегося равновесия внутренних сил, столь необходимого для правильного руководства своего, он мог увлекаться или уклоняться от цели, которую имел всегда в виду и к которой постоянно возвращался после переходных заблуждений. Но при нем, но в нем глубоко таилась охранительная и спасительная нравственная сила. Еще в разгаре самой заносчивой и треволненной молодости, в вихре и разливе разнородных страстей он нередко отрезвлялся и успокоивался на лоне этой спасительной силы. Эта сила была любовь к труду, потребность труда, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства, которые из груди его просились на свет божий и облекались в звуки, краски, в глаголы, очаровательные и поучительные. Труд был для него святыня, купель, в которой исцелялись язвы, обретали бодрость и свежесть немощь уныния, восстановлялись расслабленные силы. Когда чуял он налет вдохновения, когда принимался за работу, он успокоивался, мужал, перерождался. Эта живительная, плодотворная деятельность иногда притаивалась в нем, но ненадолго. Она опять пробуждалась с новою свежестью и новым могуществом. Она никогда не могла бы совершенно остыть и онеметь. Ни года, ни жизнь, с испытаниями своими, не могли бы пересилить ее.
 	В последнее время работа, состоящая у него на очереди, или на ферстаке (верстаке), как говаривал граф Капкрин, была история Петра Великого. 	Труд многосложный, многообъемлющий, почти всеобъемлющий. Это целый мир! В Пушкине было верное пониманье истории; свойство, которым одарены не все историки. Принадлежностями ума его были: ясность, проницательность и трезвость. Он был чужд всех систематических, искусственно составленных руководств; не только был он им чужд, он был им враждебен. Он не писал бы картин по мерке и объему рам, заранее изготовленных, как то часто делают новейшие историки, для удобного вложения в них событий и лиц, предстоящих изображению. Он не историю воплощал бы в себя и в свою современность, а себя перенес бы в историю и в минувшее. Он не задал бы себе уроком и обязанностию во что бы то ни стало либеральничать в истории и философничать умозрительными анахронизмами. 	Пушкин был впечатлителен и чуток на впечатления; он был одарен воображением и, так сказать, самоотвержением личности своей настолько, что мог отрешать себя от присущего и воссоздавать минувшее, уживаться с ним, породниться с лицами, событиями, нравами, порядками, давным-давно замененными новыми поколениями, новыми порядками, новым общественным и гражданским строем. Все эти качества необходимые для историка, и Пушкин обладал ими в достаточной мере.
 	П.А.ВЯЗЕМСКИЙ
 	ЗАМЕТКИ
 	I
 	Я не нашел у Анненкова ("Вестник Европы") [ разумеется, статья П. В. Анненкова "А. С. Пушкин в Александровскую эпоху" в "Вестнике Европы", 1873, XIXII, и 1874, III. (Прим. Я. Грота) ] отметки Пушкина о 1814 годе. 	Во всяком случае, не мог он видеть Карамзина в течение этого года. Может быть, ребенком видал он его в Москве у отца своего, да и то невероятно. По крайней мере, не помню Сергея Львовича в Москве ни у Карамзина, ни у себя. Карамзин, вероятно, знал его, но у него не бывал. 	Из Москвы в Петербург в 1816 году с Карамзиным ехал я один. Жуковский был уже в Петербурге. Василий Львович приехал в Петербург или пред нами, или вслед за нами, но положительно не с нами, а в обратный путь примкнул к нам. С ним по дороге и заезжали мы в Лицей, вероятно, по предложению Василия Львовича. Оставались мы там с полчаса, не более. Не помню особенных тогда отношений Карамзина к Пушкину. Вероятно, управляющие Лицеем занимались Карамзиным. А меня окружила молодежь: я и сам был тогда молод. Тут нашел я и Сергея Ломоносова, который за несколько лет пред тем был товарищем моим или в иезуитском пансионе, или в пансионе, учрежденном при Педагогическом институте, в точности не помню. Пушкин был не особенно близок к Ломоносову [ по рассказу И. И. Пущина (его "Записки", стр. 910), Пушкин познакомил его еще до открытия Лицея (когда все уже съехались в Петербург), при представлении будущих лицеистов министру, с Ломоносовым и Гурьевым, и все они четверо потом часто сходились у В. Л. Пушкина и у Гурьевых. (Прим. К. Грота) ] может быть, напротив, Ломоносов и тут был уже консерватором, а Пушкин в оппозиции против Энгельгардта и много еще кое-кого и кое-чего. Но как-то фактически сблизили их и я, и дом Карамзиных, в котором по летам бывали часто и Пушкин и Ломоносов, особенно в те времена, когда наезжал я в Царское Село. Холмогорского в Ломоносове ничего не было, то есть ничего литературного. Он был добрый малый, вообще всеми любим и, вероятно, не без служебных способностей, потому что совершил довольно блистательную дипломатическую карьеру, любим был Поццо-ди-Борго и занимал посланнические посты. Упоминание о нем Василия Львовича ничего не значит, кроме обыкновенной и вежливой любезности. 	О предполагаемой поездке Пушкина incognito в Петербург в декабре 25-го года верно рассказано Погодиным в книге его "Простая речь", страницы 178 и 179 [ изд. 2. 1874, отд. II, стр. 2223; о том же рассказывает и В. И. Даль. См.: Л. Майков, "Пушкин и Даль", в своей книге "Пушкин". СПб., 1899, стр. 420 421. (Прим. Я. Грота) ]. Так и я слыхал от Пушкина. Но, сколько помнится, двух зайцев не было, а только один. А главное, что он бухнулся бы в самый кипяток мятежа у Рылеева в ночь 13-го на 14 декабря: совершенно верно.
 	II
 	"Граф Ян Потоцкий" известен в ученом и литературном мире историческими, писанными на французском языке, изысканиями о славянской древности. После смерти его напечатан был, также на французском языке, фантастический роман его: "Les trois pendus" [ "Трое повешенных" ]. Сказывают, что он написал в угоду жене и по следующим обстоятельствам. Во время продолжительной болезни жены своей читал он ей арабские сказки "Тысячи и одной ночи". Когда книга была дочитана, графиня начала скучать и требовала продолжения подобного чтения: чтобы развлечь ее и удовлетворить желанию ее, он каждый день писал по главе романа своего, которую вечером и читал ей вслух. Пушкин высоко ценил этот роман, в котором яркими и верными красками выдаются своенравные вымыслы арабской поэзии и не менее своенравные нравы и быт испанские.
 	ИЗ "СТАРОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ"
 	В одно из своих странствований по России Пушкин остановился обедать на почтовой станции в какой-то деревне. Во время обеда является барышня очень приличной наружности. Она говорит ему, что, узнав случайно о проезде великого нашего поэта, не могла удержаться от желания познакомиться с ним, отпуская различные приветствия, похвальные и восторженные. 	Пушкин слушает их с удовольствием и сам с нею любезничает. На прощанье барышня подает ему вязанный ею кошелек и просит принять его на память о неожиданной их встрече. После обеда Пушкин садится опять в коляску; но не успел он еще выехать из селения, как догоняет его кучер верхом, останавливает коляску и говорит Пушкину, что барышня просит его заплатить ей десять рублей за купленный им у нее кошелек. Пушкин, заливаясь звонким своим смехом, любил рассказывать этот случай авторского разочарования.
 	В какой-то элегии находятся следующие два стиха, с которыми поэт обращается к своей возлюбленной:
 	 Все неприятности по службе 	 С тобой, мой друг, я забывал.
 	Пушкин, отыскавши эту элегию, говорил, что изо всей русской поэзии эти два стиха самые чисто русские и самые глубоко и верно прочувствованные.
 	Александр Пушкин был во многих отношениях внимательный и почтительный сын. Он готов был даже на некоторые самопожертвования для родителей своих; но не в его натуре было быть хорошим семьянином: домашний очаг не привлекал и не удерживал его. Он во время разлуки редко писал к родителям; редко и бывал у них, когда живал с ними в одном городе. "Давно ли видел ты отца?" спросил его однажды NN. "Недавно". "Да как ты понимаешь это? Может быть, ты недавно видел его во сне?" Пушкин был очень доволен этою уверткою и, смеясь, сказал, что для успокоения совести усвоит ее себе. 	Отец его, Сергей Львович, был также в своем роде нежный отец, но нежность его черствела ввиду выдачи денег. Вообще был он очень скуп и на себя, и на всех домашних. Сын его Лев, за обедом у него, разбил рюмку. Отец вспылил и целый обед проворчал. "Можно ли (сказал Лев) так долго сетовать о рюмке, которая стоит двадцать копеек?" "Извините, сударь (с чувством возразил отец), не двадцать, а тридцать пять копеек".
 	Однажды Пушкин между приятелями сильно русофильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец не выдержал и сказал ему: "А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек". Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его. 	Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с любекскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый.
 	Князь*** (хозяин за ужином) . А как вам кажется это вино? 	Пушкин (запинаясь, но из вежливости) . Ничего, кажется, вино порядочное. 	Князь***. А поверите ли, что тому шесть месяцев нельзя было и в рот его брать. 	Пушкин. Поверю.
 	16 июня 1853 года узнал я о смерти Льва Пушкина. С ним, можно сказать, погребены многие стихотворения брата его неизданные, может быть, даже и незаписанные, которые он один знал наизусть. Память его была та же типография, частию потаенная и контрабандная. В ней отпечатлевалось все, что попадало в ящик ее. С ним сохранились бы и сделались бы известными некоторые драгоценности, оставшиеся под спудом; и он же мог бы изобличить в подлоге другие стихотворения, которые невежественными любителями соблазна несправедливо приписываются Пушкину. Странный обычай чтить память славного человека, навязывая на нее и то, от чего он отрекся, и то, в чем неповинен он душою и телом. Мало ли что исходит от человека! Но неужели сохранять и плевки его на веки веков в золотых и фарфоровых сосудах? 	Пушкин иногда сердился на брата за его стихотворческие нескромности, мотовство, некоторую невоздержность и распущенность в поведении; но он нежно любил его родственною любовью брата, с примесью родительской строгости. Сам Пушкин не был ни схимником, ни пуританином; но он никогда не хвастался своими уклонениями от торной дороги и не рисовался в мнимом молодечестве. Не раз бунтовал он против общественного мнения и общественной дисциплины; но, по утишении в себе временного бунта, он сознавал законную власть этого мнения. Как единичная личность, как часть общества, он понимал обязанности, по крайней мере, внешне приноровляться к ней и ей повиноваться гласною жизнью своею, если не всегда своею жизнью внутреннею, келейною. И это не была малодушная уступчивость. Всякая свобода какою-нибудь стороною ограничивается тою или другою обязанностию, нравственною, политическою и взаимною. Иначе не быть обществу, а будет дикое своеволие и дикая сволочь. Лев Пушкин, храбрый на Кавказе против чеченцев, любил иногда и сам, в мирном житии, гарцевать чеченцем и нападать врасплох на обычаи и условия благоустроенного и взыскательного общества. Пушкин старался умерять в младшем брате эти порывы, эти избытки горячей натуры, столь противоположные его собственной аристократической натуре: принимаем это слово и в общепринятом значении его, и в первоначальном этимологическом смысле. Не во гнев демократам будь сказано, а слово аристократия соединяет в себе понятия о силе и о чем-то избранном и лучшем, то есть о лучшей силе . 	Лев, или, как слыл он до смерти, Левушка, питал к Александру некоторое восторженное поклонение. В любовь его входила, может быть, и частичка гордости. Он гордился тем, что был братом его, и такая гордость не только простительна, но и естественна и благовидна. Он чувствовал, что лучи славы брата несколько отсвечиваются и на нем, что они освещают и облегчают путь ему. Приятели Александра, Дельвиг, Баратынский, Плетнев, Соболевский, скоро сделались приятелями Льва. Эта связь тем легче поддерживалась, что и в нем были некоторые литературные зародыши. Не будь он таким гулякою, таким гусаром коренным или драгуном, которому Денис Давыдов не стал бы попрекать, что у него на уме все Жомини да Жомини, может быть, и он внес бы имя свое в летописи нашей литературы. А может быть, задерживала и пугала его слава брата, который забрал весь майорат дарования. Как бы то ни было, но в нем поэтическое чувство было сильно развито. Он был совершенно грамотен, вкус его в деле литературы был верен и строг. Он был остер и своеобразен в оборотах речи, живой и стремительной. Как брат его, был он несколько смуглый араб, но смахивал на белого негра. Тот и другой были малого роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах их было много отцовского. Но африканский отпечаток матери видимым образом отразился на них обоих. Другого сходства с нею они не имели. Одна сестра их, Ольга Сергеевна, была в мать и, кстати, гораздо благообразнее и красивее братьев своих. 	Первые годы молодости Льва, как и Александра, были стеснены, удручены неблагоприятностью окружающих или подавляющих обстоятельств. Отец, Сергей Львович, был не богат, плохой хозяин, нераспорядительный помещик. К тому же, по натуре своей, был он скуп. Что ни говори, как строго ни суди молодежь, а должно сознаться, что нехорошо молодому человеку, брошенному в водоворот света, не иметь, по крайней мере, несколько тысяч рублей ежегодного и верного дохода, хотя бы на ассигнации. Деньги, обеспечивающие положение в обществе, это необходимый балласт для правильного плавания. Сколько колебаний, потрясений, крушений бывает от недостатка в уравновешивающем и охранительном балласте. Когда-то Баратынский и Лев Пушкин жили в Петербурге на одной квартире. Молодости было много, а денег мало. Они везде задолжали, в гостиницах, лавочках, в булочной; нигде ничего в долг им больше не отпускали. Один только лавочник, торговавший вареньями, доверчиво отпускал им свой товар; да где-то промыслили они три-четыре бутылки малаги. На этом сладком пропитании продовольствовали они себя несколько дней. 	Последние годы жизни своей Лев Пушкин провел в Одессе, состоя на службе по таможенному ведомству. Под конец одержим он был водяною болезнью, отправился по совету врачей в Париж для исцеления, возвратился в Одессу почти здоровый, но скоро принялся за прежний образ жизни; болезнь возвратилась, усилилась, и он умер. 	После смерти брата Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и вызвать на роковой поединок барона Геккерена, урожденного Дантес; но приятели отговорили его от этого намерения.
 	Пушкин забавно рассказывал следующий анекдот. Где-то шла речь об одном событии, ознаменовавшем начало нынешнего столетия. Каждый вносил свое сведение. "Да чего лучше, сказал один из присутствующих, академик ** (который также был налицо) современник той эпохи и жил в том городе. Спросим его, как это все происходило". И вот академик** начинает свой рассказ: 	"Я уже лег в постель, и вскоре пополуночи будит меня сторож и говорит: извольте надевать мундир и идти к президенту; а там уже пунш". Пушкин говорил: "Рассказчик далее не шел; так и видно было, что он тут же сел за стол и начал пить пунш. Это значит иметь свой взгляд на историю".
 	Пушкин спрашивал приехавшего в Москву старого товарища по Лицею про общего приятеля, а также сверстника-лицеиста, отличного мимика и художника по этой части: "А как он теперь лицедействует и что представляет?" "Петербургское наводнение". "И что же?" "Довольно похоже". отвечал тот. Пушкин очень забавлялся этим довольно похоже .
 	Он вовсе не был лакомка. Он даже, думаю, не ценил и не хорошо постигал тайн поваренного искусства; но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым яблокам также доставалось от него нередко.
 	Пушкин, во время пребывания своего в южной России, куда-то ездил за несколько сот верст на бал, где надеялся увидеть предмет своей тогдашней любви. Приехав в город, он до бала сел понтировать и проиграл всю ночь до позднего утра, так что прогулял и все деньги свои, и бал, и любовь свою.
 	Пушкин, в медовые месяцы вступления своего в свет, был маленько приворожен ею (кн. Голицыной). Надолго ли, неизвестно, но, во всяком случае, неправдоподобно. В сочинениях его встречаются стихи, на имя ее написанные, если не страстные, то довольно воодушевленные. Правда, в тех же сочинениях есть и оборотная сторона медали. Едва ли не к княгине относится следующая заметка, по поводу появления в свет первых восьми томов "Истории Государства Российского": "Одна дама, впрочем, весьма почтенная (в первоначальном тексте сказано милая), при мне, открыв 2-ю часть (Истории), прочла вслух: "Владимир усыновил Святополка, однако не любил его... Однако! зачем не но? Как это глупо! Чувствуете ли вы всю ничтожность вашего Карамзина?"
 	Баратынский как-то не ценил ума и любезности Дмитриева. Он говаривал, что, уходя, после вечера у него проведенного, ему всегда кажется, что он был у всенощной. Трудно разгадать эту странность. Между тем он высоко ставил дарование поэта. Пушкин, обратно, нередко бывал строг и несправедлив к поэту, но всегда увлекался остроумною и любезною речью его.
 	Забавный чудак, служивший когда-то при Московской театральной дирекции, был, между прочим, как и следует русскому человеку, а тем паче русскому чиновнику, охвачен повальною болезнью чинолюбия и крестолюбия. Он беспрестанно говорил и писал кому следует: "Я не прошу кавалерии чрез плечо или на шею, а только маленького анкураже (encourage) в петличку". Пушкин подхватил это слово и применял его к любовным похождениям в тех случаях, когда в обращении не капитал любви, а мелкая монета ее, то есть с одной стороны ухаживание, а с другой снисходительное и ободрительное кокетство. Таким образом, в известном кругу и слово анкураже пользовалось некоторое время правом гражданства в московской речи.
 	Немного парадоксируя, Пушкин говаривал, что русскому языку следует учиться у просвирен и у лабазников; но, кажется, сам он мало прислушивался к ним и в речи своей редко простонародничал.
 	Несчастная смерть Пушкина, окруженная печальною и загадочною обстановкою, породила много толков в петербургском обществе; она сделалась каким-то интернациональным вопросом. Вообще жалели о жертве; но были и такие, которые прибегали к обстоятельствам, облегчающим вину виновника этой смерти, и если не совершенно оправдывали его (или, правильнее, их), то были за них ходатаями. Известно, что тут было замешано и дипломатическое лицо. Тайна безыменных писем, этого пролога трагической катастрофы, еще недостаточно разъяснена. Есть подозрения, почти неопровержимые, но нет положительных юридических улик. Хотя Елизавета Михайловна, по семейным связям своим, и примыкала к дипломатической среде, но здесь она безусловно и исключительно была на русской стороне. В Пушкине глубоко оплакивала она друга и славу России.
 П.А.ВЯЗЕМСКИЙ ИЗ "ЗАПИСНЫХ КНИЖЕК"
 	1828 год
 	"Декабрь" Мне известно, что до правительства было доведено в последний мой приезд в Петербург слово, будто сказанное Александром Пушкиным обо мне: вот приехал мой Демон! Этого не сказал Пушкин, или сказал, да не так. Он не мог придать этим словам ни политический, ни нравственный смысл, а разве просто шуточный и арзамасский, если только и произнес их (в Арзамасе прозвище мое Асмодей). Они ни в духе Пушкина, ни в моем. По сердцу своему, он ни в каком случае не скажет предательского слова, по уму, если и мог бы он быть под чьим влиянием, то не хотел бы в том сознаться, а я ничьим, а еще менее пушкинским соблазнителем быть не могу. 	...во время Турецкой кампании был прислан в главную квартиру донос на меня. По всем догадкам, это была булгаринская штука. Узнав, что в Москве предполагают издавать газету, которая может отнять несколько подписчиков у "Северной пчелы", и думая, что буду в ней участвовать, он нанес мне удар из-за угла. Я не мог иметь иных неприятелей, кроме литературных, и по ходу дела видно, что все это не что иное, как литературная интрига. Пушкин уверял, что обвинение в развратной жизни моей в Петербурге не иначе можно вывести, как из вечеринки, которую давал нам Филимонов и на которой были Пушкин и Жуковский и другие. Филимонов жил тогда черт знает в каком захолустье, в деревянной лачуге, точно похожей на бордель. Мы просидели у Филимонова до утра. Полиции было донесено, вероятно, на основании подозрительного дома Филимонова, что я провел ночь у девок.

	1830 	15-го июня... Был у меня поэт-литератор, молодой Перец, или Перцев, принес свою книжку: "Искусство брать взятки". В шутке его мало перца, но в стихах его шаловливых, которые Александр Пушкин читал мне наизусть, много перца, соли и веселости. Он теперь, говорят, служит при "Северной пчеле"... 	18-го августа. Остафьево... Французская миссия показалась мне жалко глупа в эти важные обстоятельства. "..." С Пушкиным спорили мы о Пероне . Он говорил, что его должно предать смерти и что он будет предан pour crime de haute trahison [ за государственную измену ]. Я утверждал, что не должно и не можно предать ни его, ни других министров, потому что закон об ответственности министров заключался доселе в одном правиле, а еще не положен и, следовательно, применен быть не может. Существовал бы точно этот закон, к всей передряги не было, ибо не нашлось бы ни одного министра для подписания "пяти" знаменитых указов. Утверждал я, что и не будет он предан, ибо победители должны быть и будут великодушны. Смерть Нея и Лабедоиера опятнали кровью Людовика XVIII. Неужели и Орлеанский, или кто заступит праздный престол, захочет последовать этому гнусному примеру. Мы побились с Пушкиным о бутылке шампанского. Говорят о каком-то завещательном письме Людовика XVIII, в котором предсказывал всю эту развязку. 	10 "-го" выехали мы из Петербурга с Пушкиным в дилижансе. Обедали в Царском Селе у Жуковского. В Твери виделись с Глинкою. 14-го числа утром приехали мы в Москву... 	Остафьево, 25-го "августа". Бедный Василий Львович скончался 20-го числа в начале третьего часа пополудни. Я приехал к нему часов в одиннадцать. Смерть уже была на вытянутом лице и в тяжелом дыхании его. Однако же он меня узнал, протянул мне уже холодную руку свою, и на вопрос Анны Николаевны: рад ли он меня видеть? (с приезда моего из Петербурга я не видал его) отвечал он слабо, но довольно внятно: очень рад. После того, кажется, раза два хотел он что-то сказать, но уже звуков не было. На лице его ничего не выражалось, кроме изнеможения. Испустил он дух спокойно, безболезненно, во время чтения молитвы при соборовании маслом. Обряда не кончили, помазали только два раза. Накануне был уже он совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему: "Как скучен Катенин!" Перед этим читал он его в "Литературной газете". Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя как нельзя приличнее. На погребении его была депутация всей литературы, всех школ, всех партий: Полевые, Шаликов, Погодин, Языков, Дмитриев и Лже-Дмитриев, Снегирев. Никиты-мученика протопоп в надгробном слове упомянул о занятиях его по словесности и вообще говорил просто, но пристойно. Я в Пушкине теряю одну из сердечных привычек жизни моей. 	...Одно утро собрались у нас с Пушкиным: Бартенев-Костромской, Сергей Глинка, Сибилев, Нащокин Павел Воинович... 	19-го "декабря"... Третьего дни был у нас Пушкин. Он много написал в деревне: привел в порядок 8 и 9 главу Онегина, ею и кончает; из 10-й, предполагаемой, читал мне строфы о 1812 годе и следующих. Славная хроника" Куплеты: "Я мещанин, я мещанин", эпиграмму на Булгарина за Арапа; написал несколько повестей в прозе, полемических статей, драматических сцен в стихах: "Дон-Жуана", "Моцарта и Салиери". "У вдохновенного Никиты, у осторожного Ильи ".

	1831 	7 января... 4-го приезжали в Остафьево Денис Давыдов, Пушкин, Николай Муханов, Николай Трубецкий. Элиза говорила о себе " que ma destinйе est singuliere, si jeune encore et deux fois veuve " [ как исключительна моя судьба, я еще так молода и дважды вдова ]. Мы разговорились с Пушкиным о грусти ее по причине польских дел: она очень любит великого князя. "Да, сказал Пушкин, и он может сказать: si jeune encore et deux fois veuf d'un empire et d'un royaume" [ еще так молод и дважды вдов потеряв империю и королевство ]. 	14 сентября. Вот что я было написал в письме к Пушкину сегодня и чего не послал: "Попроси Жуковского прислать мне поскорее какую-нибудь новую сказку свою. Охота ему было писать шинельные стихи (стихотворцы, которые в Москве ходят в шинеле по домам с поздравительными одами) и не совестно ли "Певцу во стане русских воинов" и "Певцу на Кремле" сравнивать нынешнее событие с Бородином? Там мы бились один против десяти, а здесь, напротив, десять против одного. Это дело весьма важно в государственном отношении, но тут нет ни на грош поэзии. Можно было дивиться, что оно долго не делается, но почему в восторг приходить от того, что оно сделалось. Слава богу, русские не голландцы: хорошо им не верить глазам и рукам своим, что они посекли бельгийцев. Очень хорошо и законно делает господин, когда приказывает высечь холопа, который вздумает отыскивать незаконно и нагло свободу свою, но все же нет тут вдохновений для поэта. Зачем перекладывать в стихи то, что очень кстати в политической газете". 	Признаюсь, что мне хотелось здесь оцарапнуть и Пушкина, который также, сказывают, написал стихи. Признаюсь и в том, что не послал письма не от нравственной вежливости, но для того, чтобы не сделать хлопот от распечатанного письма па почте... 	13-го "сентября"... Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победы Паскевича: во-первых, потому, что этот род восторга анахронизм, что ничего нет поэтического в моем кучере, которого я за пьянство и воровство отдал в солдаты и который, попав в железный фрунт , попал в махину, которая стоит или подается вперед без воли, без мысли и без отчета, а что города берутся именно этими махинами, а не полководцем, которому стоит только расчесть, сколько он пожертвует этих махин, чтобы навязать на жену свою Екатерининскую ленту; во-вторых, потому, что курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось наконец наложить лапу на мышь. В поляках было геройство отбиваться от нас так долго, но мы должны были окончательно перемочь их: следовательно, нравственная победа все па их стороне. 	22-го "сентября". Пушкин в стихах своих: "Клеветникам России" кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию, нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии , если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим, или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи, подобные вашим. 	Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: "От Перми до Тавриды" и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия Федора, а нравственная дура. Велик и Аникин, да он в банке.
 	 Вы грозны на словах, попробуйте на деле.
 	А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости, и еще против совести, и более всего без пользы? Хорошо иногда в журнале политическом взбивать слова , чтобы заметать глаза пеною , но у нас, где нет политики, из чего пустословить, кривословить? Это глупое ребячество или постыдное унижение. Нет ни одного листка "Journal de Debats", где не было бы статьи, написанной с большим жаром и с большим красноречием, нежели стихи Пушкина. В "Бородинской годовщине" опять те же мысли или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса . Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком. И что опять за святотатство сочетать Бородино с Варшавою ? Россия вопиет против этого беззакония. Хорошо "Инвалиду" сближать эпохи и события в календарских своих калейдоскопах, но Пушкину и Жуковскому кажется бы и стыдно. Одна мысль в обоих стихотворениях показалась мне уместною и кстати. Это мадригал молодому Суворову. Незачем было Суворову вставать из гроба, чтобы благословить страдание Паскевича, которое милостью божиею и без того обойдется. В Паскевиче ничего нет суворовского, а война наша с Польшею тоже вовсе не Суворовская, но хорошо было дедушке полюбоваться внуком. 	После этих стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом событий , а не соображений , то нечего робеть и жеманиться пой, да и только. Смешно, когда Пушкин хвастается, что мы не сожжем Варшавы их . И вестимо, потому что после нам пришлось же бы застроить ее. Вы так уже сбились с пахвей в своем патриотическом восторге, что не знаете, на чем решиться: то у вас Варшава
 неприятельский город, то наш посад.

	1841 	В одно время с выпискою из письма Жуковского дошло до меня известие о смерти Лермонтова. Какая противоположность в этих участях. Тут есть, однако, какой-то отпечаток провидения. Сравните, из каких стихий образовалась жизнь и поэзия того и другого, и тогда конец их покажется натуральным последствием и заключением. Карамзин и Жуковский: в последнем отразилась жизнь первого, равно как в Лермонтове отразился Пушкин. Это может подать повод ко многим размышлениям. Я говорю, что в нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Лудвига Филиппа: во второй раз, что не дают промаха.
 	Для некоторых любить отечество значит дорожить и гордиться Карамзиным, Жуковским, Пушкиным и тому подобными и подобным. Для других любить отечество значит любить и держаться Бенкендорфа, Чернышева, Клейнмихеля и прочих и прочего.

	1853 	13 апреля... Читал "Полтаву" Пушкина. Как дарование его созревало и совершенствовалось с годами и как "Полтава" выше "Кавказского пленника", "Цыганов", "Бахчисарайского фонтана". Два стиха только тут слабы: "Иль выйдет следствие плохое". Следствие тут тем хуже, что речь идет о следственном деле. И еще: "А волчьи видишь: какова!" Явление Марии, сон ли Мазепы? Или сошла она с ума? Не ясно. Фантастические попытки неудачны у Пушкина. Например, сон в "Евгении Онегине". В первый раз Пушкин читал нам "Полтаву" в Москве у Сергея Киселева при Американце Толстом, сыне Башилова, который за обедом нарезался и которого во время чтения вырвало чуть ли не на Толстого.

	1859 	25 ноября... Пушкин был всегда дитя вдохновения, дитя мимотекущей минуты. И оттого все создания его так живы и убедительны. Это Эолова арфа, которая трепетала под налетом всех четырех ветров с неба и отзывалась на них песнью. Рассекать эти песни и анатомизировать их и вообще создание всякого поэта и искать в них организованную систему с своею строгою и неуклончивою системою значит, не понимать Пушкина в особенности, ни вообще поэта и поэзии.

	1863 	Ближайшее общество Карамзина в Петербурге составляли одновременно и разновременно: Александр Тургенев, Жуковский, Батюшков, Дмитрий Николаевич Блудов, Полетика, Северин, Дашков, Николай Кривцов, а летом, в Царском Селе, и Александр Пушкин, тогда еще лицеист, который проводил в его доме каждый вечер.

	1876 	На похоронах Пушкина и в предсмертные дни его был весь город.
 А. Ф. ВЕЛЬТМАН ВОСПОМИНАНИЯ О БЕССАРАБИИ
 	Сия пустынная страна 	Священна для души поэта! 	Она Державиным воспета 	И славой русскою полна. 	Еще доныне тень Назона 	Дунайских ищет берегов... 	Пушкин, "Баратынскому. Из Бессарабии"
 	Когда приостановишься на пути и оглянешься назад, сколько там было света и жизни в погасающем, сумрачном отдалении, сколько потеряно там надежд, сколько погребено чувств! Теперь и тогда , здесь и там ... Сколько времени и пространства между этими словами! И все это населено уже бесплотными образами, безмолвными призраками! 	Когда пронеслась печальная весть о смерти Пушкина, вся прошедшая жизнь его воскресла в памяти знавших его, и первая грусть была о Пушкине-человеке. Все перенеслось мыслию в прошедшее, в котором видело и знало его, чтобы потом спросить себя: где же он? Я узнал его в Бессарабии... 	Когда я приехал в Кишинев, это был уже не тот город, который я оставил за два или за три месяца. Народ кишел уже в нем. Вместо двенадцати тысяч жителей тут было уже до пятидесяти тысяч на пространстве четырех квадратных верст. Он походил уже более на стечение народа на местный праздник, где приезжие поселяются кое-как, целые семьи живут в одной комнате. Но не один Кишинев наполнился выходцами из Молдавии и Валахии; население всей Бессарабии, но крайней мере, удвоилось. Кишинев был в это время бассейном князей и вельможных бояр из Константинополя и двух княжеств; в каждом дому, имеющем две-три комнаты, жили переселенцы из великолепных палат Ясс и Букареста. Тут был проездом в Италию и господарь Молдавии Михаил Суццо; тут поселилось семейство его, в котором блистала красотой Ралу Суццо; тут была фамилия Маврокордато, посреди которой расцветала Мария, последняя представительница на земле классической красоты женщины. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что Еллада, в виде божественной девы, появилась на земле, чтобы вскоре исчезнуть навеки. Прежде было приятно жить в Кишиневе, но прежде были будни перед настоящим временем. Вдруг стало весело даже до утомления. Новые знакомства на каждом шагу. Окна даже дрянных магазинов обратились в рамы женских головок; черные глаза этих живых портретов всегда были обращены на вас, с которой бы стороны вы ни подошли, так как на портретах была постоянная улыбка. На каждом шагу загорался разговор о делах греческих: участие было необыкновенное. Новости разносились, как электрическая искра, по всему греческому миру Кишинева. Чалмы князей и кочулы бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом, с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход; всему верили, все служило пищей для толков и преувеличений. Однако же, во всяком случае, мнение должно было разделиться надвое: одни радовались успехам греков, другие проклинали греков, нарушивших тучную жизнь бояр в княжествах. Молдаване вообще желали успеха туркам и порад
 овались от души, когда фанариотам резали головы, ибо в каждом видели будущих господарей своих. Между тем в саду выстроилась зала клубная, в которой победа была всегда на стороне военных, а в зале Крупенского открыли театр немецкой труппы актеров, переселившейся из Ясс, которая продекламировала нам всего Коцебу, причем не были упущены, к удовольствию публики, и балеты. 	Между тем в Молдавии дела шли очень плохо; у главнокомандующего греческих войск не было войска, у начальника его штаба не было текущих дел. В составляемую Ипсиланти гвардию, под именем "бессмертного полка", шли только алчущие хлеба, но не жаждущие славы; весь же боевой народ арнауты, пандуры, гайдуки, гайдамаки и талгари нисколько не хотел быть в числе бессмертных и носить высокую мерлушковую кушму (шапку), украшенную Адамовою головой. Им не правилось управление штаба и гораздо было привольнее в шайках Йоргаки Олимпиота и Тодора Владимиреско, которого цели были совсем иные. Вместо того чтобы соединиться с Ипсиланти, он отвечал ему: "Ваша цель совершенно противоположна моей. Вы подняли оружие на освобождение Греции, а я на избавление своих соотечественников от греческих князей. Ваше поле не здесь, а за Дунаем; вы боритесь с турками, а я буду бороться с злоупотреблениями". Таким образом, Ипсиланти был не в своей тарелке; его маневры против турок не удались, и он принужден был оставить поле чести, предав вечному проклятию бояр Савву Дуку, Василия Парлу, Георгия Мано, Григораша Суццо, Николая Скуфо и Василия Каравию. Остаток армии етеристов был преследован турками до переправы Скулянской через Прут. Здесь был последний бой пред вратами спасения. В это время от ожесточенных турок сбежались толпы жителей Молдавии к переправе. Истощив последние силы, сжатые турками в кучу, етеристы бросили оружие, побежали к переправе, смешались с переправляющимся народом; но турки ринулись к переправе и воздержались только готовностью пашей батареи, а между тем испуганные беглецы кинулись вплавь через реку, переплыли и тонули, подстреливаемые турками. Почти этим, исключая нескольких битв в оградах монастырей Молдавии и Валахии, кончилась етерия этих княжеств. 	Не помню, но, кажется, в исходе этого года пронеслись слухи, что едет в Кишинев прославленный уже юный поэт Пушкин. Пушкин приехал в Кишинев в то время, как загорелась греческая война; не помню, но кажется, что он был во время Скулянского дела, и стихотворение "Война" внушено ему в это время общего голоса, что война с турками неизбежна:
 	 Война!.. Подъяты наконец, 	 Шумят знамена бранной чести! 	 Увижу кровь, увижу праздник мести, 	 Засвищет вкруг меня губительный свинец!
 	И наконец, в конце он с нетерпением восклицает:
 	 Что ж медлит ужас боевой? 	 Что ж битва первая еще не закипела?..
 	В это время исправлял должность наместника Бессарабии главный попечитель южных колоний России генерал Инзов. Вскоре узнали мы, что под его кровом живет Пушкин. Наконец Пушкин явился в обществе кишиневском. 	Здесь не пропущу я следующее, касающееся до тогдашнего моего самолюбия. В Кишинев русская поэзия еще не доходила. Правда, там, за несколько лет до меня, жил Батюшков; но круг военных русских его времени переменился; с переменой лиц и память об нем опять исчезла; притом же он пел в тишине, и звуки его не раздавались на берегах Быка. После него первый юноша со склонностью плести рифмы был я; хотя эта склонность зародилась еще на двенадцатом году в молельной комнате Московского университетского благородного пансиона, и потом, воспаленная песнью В. А. Жуковского "Во стане русских воинов", породившею трагикомедию "Изгнание французов из Москвы", была самая жалкая, но я между товарищами носил имя "кишиневского поэта". Причиною этому названию были стихи на кишиневский сад, в которых я воспел всех посещающих оный, профанически подражая воспеванию героев русских. Не стыдясь, однако, пеленок своих, я сознаюсь, что если чудные звуки В. А. Жуковского породили во мне любовь к поэзии, то приезд Пушкина в Кишинев породил чувство ревности к музе. Но все мое поприще ограничивалось письмами; по какой-то непреодолимой страсти я не мог написать всего письма в прозе: непременно, нечувствительно прокрадывались в него рифмы. Да еще я начинал писать какую-то огромную книгу в стихах и прозе (заглавия не помню; кажется, "Этеон и Лаида"), что-то вроде поэмы из крестовых походов, только действие на Ниле. Встречая Пушкина в обществе и у товарищей, я никак не умел с ним сблизиться: для других в обществе он мог казаться ровен, но для меня он казался недоступен. Я даже удалялся от него, и сколько я могу понять теперь тайное, безотчетное для меня тогда чувство, я боялся, чтобы кто-нибудь из товарищей не сказал ему при мне: "Пушкин, вот и он пописывает у нас стишки". 	Слава Пушкина в Кишиневе гремела только в кругу русских; молдавский образованный класс знал только, что поэт есть такой человек, который пишет "поэзии". Пушкин заметнее других, носящих фрак, был только потому, что принадлежал, по их мнению, к свите наместника; в обществе же женщин шитый мундир, статность, красота играли значительнее роль, нежели слава, приобретенная гусиным пером. Однако ж живым нравом и остротой ума Пушкин вскоре покорил и внимание молдавского общества; все оригинально-странное не ушло от его колючих эпиграмм, несмотря на то что он их бросал в разговоры как будто только по одной привычке: память молодежи их ловила на лету и носилась с ними по городу. 	Отец Пульхерии, некогда стоявший с чубуком в руках на запятках бутки (коляски) ясского господаря Мурузи, но потом владетель больших имений в Бессарабии, председатель палаты и откупщик всего края, во время Пушкина жил открыто; ему нужен был зять русский, сильная рука которого поддержала бы предвидимую несостоятельность по откупам. Предчувствуя сбирающуюся над ним грозу, он пристроил к небольшому дому огромную залу, разрисовал ее как трактир и стал давать балы за балами, вечера за вечерами. Свернув под себя ноги на диване, как паша, сидел он с чубуком в руках и встречал своих гостей приветливым: "пуфтим" (просим). Его жена, Марья Дмитриевна, была во всей форме русская говорливая, гостеприимная помещица; Пульхерица была полная, круглая, свежая девушка; она любила говорить более улыбкой, но это не была улыбка кокетства, нет, это просто была улыбка здорового, беззаботного сердца. Никто не помнит из знавших ее в продолжение нескольких лет, чтоб она на кого-нибудь взглянула особенно; казалось, что каждый, кто бы он ни был и каков бы ни был, для нее был не более как человек с головой, с руками и с ногами. На балах со всеми кавалерами она с одинаким удовольствием танцевала, всех одинаково любила слушать, и Пушкину так же, как и всякому, кто умел ее рассмешить или польстить ее самолюбию, она отвечала: "Ah, quel vous кtes, monsieur Pouchkine!" [ Ах, какой вы, мосье Пушкин! ] Пушкин особенно ценил ее простодушную красоту и безответное сердце, не ведавшее никогда ни желаний, ни зависти. 	Но Пульхерица была необъяснимый феномен в природе; стоит, чтоб сказать мои сомнения насчет ее. Многие искали ее руки, отец и мать изъявляли согласие, но, едва желающий быть нареченным приступал к исканию сердца, все вступления к объяснению чувств и желаний Пульхерица прерывала: "Ah, quel vous кtes! Qu'est-ce que vous badinez!" [ Ах, какой вы! Все-то вы шутите! ] И все отступались от исканий; сердца ее никто не находил; может быть, его и не было, или, по крайней мере, оно было на правой стороне, как у анатомированного в Москве солдата. Когда по делам своим отец ее предвидел худую будущность, он принужден был влюбиться, вместо дочери, в одного из моих товарищей, но товарищ мой не прельщался несколькими стами тысяч приданого и поместьями бояр. "Мусье Горчаков, говорил ему Варфоломей, вы можете положиться на мою любовь и уважение к вам". "Помилуйте, я очень ценю вашу привязанность, но мне не с вами жить". "Поверьте мне, что она вас любит", говорил Варфоломей. Но товарищ мой не верил клятвам отцовским. 	Смотря на Пульхерию, которой по наружности было около восемнадцати лет, я несколько раз покушался думать, что она есть совершеннейшее произведение не природы, а искусства. "Отчего, думал я, у Варфоломея только одна дочь, тогда как и он и жена еще довольно молоды?" Все движения, которые она делала, могли быть механическими движениями автомата. "Не автомат ли она?" И я присматривался к ее походке: в походке было что-то странное, чего и выразить нельзя. Я присматривался па глаза: прекрасный, спокойный взор двигался вместе с головою. Ее лицо и руки так были изящны, что мне казались они натянутою лайкой. Но Пульхерия говорит... Говорил и Альбертов андроид с медным лбом. Я обращал внимание на ее разговоры; она все слушала кавалера своего, улыбалась па его слова и произносила только: "Qu' est-ce que vous dites? Ah, quel vous кtes!", и иногда: "Qu' est-ce que vous badinez?" [ Что вы говорите? Ах, какой вы... Всето вы шутите! ] Голос ее был протяжен, в произношении что-то особенное, необъяснимое. "Неужели это новая Галатея?" думал я... Но последний опыт так убедил меня, что Пульхерия не существо, а вещество, что я до сих пор верю в возможность моего предположения. Я замечал, ест ли она. Поверит ли мне ктонибудь? Она не ела; она не садилась за большой ужин, ходила вокруг столиков, расставленных вокруг залы, за которыми располагались гости по произволу кадрили, обращаясь то к тому, то к другому, она повторяла: "Pourquoi ne mangez-vous pas?" [ Почему вы не кушаете? ] И если кто-нибудь отвечал, что он устал и не может есть, она говорила: "Ah, quel vous кtes!" и отходила. "Пульхерия не существо,
 думал я, но каким же образом ее отец, сам ли гений механического искусства или приобревший за деньги механическую дочь, хлопочет, чтоб выдать ее замуж?" И тут находил я оправдание своего предположения: ему нужно утвердить за дочерью большую часть богатства, чтоб избежать от бедствий несостоятельности, которую он предвидел уже по худому х
 оду откупов; зятю же своему он запер бы уста золотом; притом же, кто бы решился рассказывать, что он женился на произведении механизма? Странно, однако, что никто не женился на Пульхерии. Спустя восемь лет я приезжал в Кишинев и видел вечную невесту в саду кишиневском: она была почти та же, механизм не испортился, только лицо немного поистерлось. 	Пушкин часто бывал у Варфоломея. Добрая, таинственная девушка ему нравилась, нравилось и гостеприимство хозяев. Пушкин посвятил несколько стихов Пульхерице, которые я, однако же, не припомню. 	Происходя из арапской фамилии, в нраве Пушкина отзывалось восточное происхождение. В нем проявлялся навык отцов его к независимости, в его приемах воинственность и бесстрашие, в отношениях справедливость, в чувствах страсть благоразумная, без восторгов, и чувство мести всему, что отступало от природы и справедливости. Эпиграмма была его кинжалом. Он не щадил ни врагов правоты, ни врагов собственных, поражал их прямо в сердце, не щадил и всегда готов был отвечать за удары свои. 	Я уже сказал, что Пушкин, по приезде, жил в доме наместника. Кажется, в 1822 году было сильное землетрясение в Кишиневе; стены дома треснули, раздались в нескольких местах; генерал Инзов принужден был выехать из дома, но Пушкин остался в нижнем этаже. Тогда в Пушкине было еще несколько странностей, быть может, неизбежных спутников гениальной молодости. Он носил ногти длиннее ногтей китайских ученых. Пробуждаясь от сна, он сидел голый в постеле и стрелял из пистолета в стену. Но уединение посреди развалин наскучило ему, и он переехал жить к Алексееву. Утро посвящал он вдохновенной прогулке за город, с карандашом и листом бумаги; по возвращении лист был исписан стихами, но из этого разбросанного жемчуга он выбирал только крупный, не более десяти жемчужин; из них-то составлялись роскошные нити событий в поэмах: "Кавказский пленник", "Разбойники", начало "Онегина" и мелкие произведения, напечатанные и ненапечатанные. Во время этих-то прогулок он писал "К Овидию" и сказал:
 	 Но если обо мне потомок поздний мой 	 Узнав, придет искать в стране сей отдаленной 	 Близ праха славного мой след уединенной, 	 Брегов забвения оставя хладну сень, 	 К нему слетит моя признательная тень, 	 И будет мило мне его воспоминанье...
 	 Здесь, лирой северной пустыни оглашая, 	 Скитался я в те дни, как на брега Дуная 	 Великодушный грек свободу вызывал, 	 И ни единый друг мне в мире не внимал, 	 Но не унизил в век изменой беззаконной 	 Ни гордой совести, ни лиры непреклонной.
 	Вероятно, никто не имеет такого полного сборника всех сочинений Пушкина, как Алексеев. Разумеется, многие не могут быть изданы по отношениям. 	Чаще всего я видал Пушкина у Липранди, человека вполне оригинального по острому уму и жизни. К нему собиралась вся военная молодежь, в кругу которой жил более Пушкин. Живая, веселая беседа, ecarte [ карточный термин ] и иногда, pour varier [ для разнообразия ], "направо и налево", чтоб сквитать выигрыш. Иногда забавы были ученого рода. В Кишинев приехал известный физик Стойкович. Узнав, что он будет обедать в одном доме, куда были приглашены Липранди и Раевский, они сговорились поставить в тупик физика. Перед обедом из первой попавшейся "Физики" заучили они все значительные термины, набрались глубоких сведений и явились невинными за стол. Исподволь склонили они разговор о предметах, касающихся физики, заспорили между собою, вовлекли в спор Стойковича и вдруг нахлынули на него с вопросами и смутили физика, не ожидавшего таких познаний в военных. 	Читателям "Евгения Онегина" известна фамилия Ларин. Ларин родня Илье Ларину, походному пьяному шуту, который потешал нас в Кишиневе. Отставной унтерцейгвахтер Илья Ларин, подобно Кохрену, был enjambeur [ здесь: ходок, бродяга ] и исходил всю Россию кругом не по страсти путешествовать, но по страсти к разнообразию для снискания пищи и особенно пития между военною молодежью. Не имея ровно ничего, он не хотел быть нищим, но хотел быть везде гостем. Прибыв пешком в какой-нибудь город, он узнавал имена офицеров и, внезапно входя в двери с дубиной в руках, протягивал первому руку и говорил громогласно: "Здравствуй, малявка! Ну, братец, как ты поживаешь? А, суконка, узнал ли ты Ларина, всесветного барина?" Подобное явление, разумеется, производило хохот, а Ларин между тем без церемоний садился, пил и ел все, что только стояло на столе, и, вмешиваясь в разговор, всех смешил самым серьезным образом. Покуда странность его была новостью, он жил в обществе офицеров, переходя гостить от одного к другому; но когда начинали уже ездить на нем верхом и не обращали внимания на его хозяйские требования, он вдруг исчезал из города и шел далее незваным гостем. Ларин явился в Кишинев во время Пушкина как будто для того, чтоб избавить его от затруднения выдумывать фамилию для одного из лиц "Евгения Онегина". 	Чья голова невидимо теплится перед истиной, тот редко проходит чрез толпу мирно; раздраженный неуважением людей к своему божеству, как человек, он так же забывается, грозно осуждает чужие поступки и, как древний диар, заступается за правоту своего приговора: на поле дело решается божьим судом ... Верстах в двух от Кишинева, на запад, есть урочище посреди холмов, называемое Малиной, только не от русского слова малина : здесь городские виноградные и фруктовые сады. Это место как будто посвящено обычаем "полю". Подъехав к саду, лежащему в вершине лощины, противники восходят на гору по извивающейся между виноградными кустами тропинке. На лугу, под сенью яблонь и шелковиц, близ дубовой рощицы, стряпчие вымеряют поле, а между тем подсудимые сбрасывают с себя платье и становятся на место. Здесь два раза "полевал" и Пушкин, но, к счастью, дело не доходило даже до первой крови, и после первых выстрелов его противники предлагали мир, а он принимал его. Я не был стряпчим, но был свидетелем издали одного "поля", и признаюсь, что Пушкин не боялся пули точно так же, как и жала критики. В то время как в него целили, казалось, что он, улыбаясь сатирически и смотря на дуло, замышлял злую эпиграмму на стрельца и на промах. 	Пушкин так был пылок и раздражителен от каждого неприятного слова, так дорожил чистотой мнения о себе, что однажды в обществе одна дама, не поняв его шутки, сказала ему дерзость. "Вы должны отвечать за дерзость жены своей", сказал он ее мужу. Но бояр равнодушно объяснил, что он не отвечает за поступки жены своей. "Так я вас заставлю знать честь и отвечать за нее", вскричал Пушкин, и неприятность, сделанная Пушкину женою, отозвалась на муже. Этим все и заключилось; только с тех пор долго бояре дичились Пушкина; но время скоро излечило рожу на лице Тодора Бальша, и он теперь заседает в диване князя Молдавии. 	Я полагаю, что поэма "Разбойники" внушена Пушкину взглядом на талгаря Урсула ( талгар разбойник, урсул медведь). Это был начальник шайки, составившейся из разного сброда войнолюбивых людей, служивших етерии молдавской и перебравшихся в Бессарабию от преследования турок после Скулянского дела. В Молдавии и вообще в Турции разбойники разъезжают отрядами по деревням, берут дань, пируют в корчмах, и их никто не трогает. Урсул с несколькими из отважных ограбил на дороге от Бендер к Кишиневу купца. Вздумали пировать в корчме при въезде в город. В то время еще никто не удивлялся, видя несколько вооруженных с ног до головы арнаутов; но ограбленный Урсулом прибежал в Кишинев и, заметив разбойников в корчме, закричал: "Талгарь, талгарь!" Народ сбежался; письменная почта была подле; почтмейстер Алексеев, отставной храбрый полковник гусарский, собрал команду почтальонов и бросился с ними к корчме, дав знать между тем жандармскому командиру. Урсул с товарищами, видя себя окруженными, вскочив на коней, понеслись во весь опор чрез город. Только крики: "Талгарь, талгарь!" успевали их преследовать по улицам. Народ заграждал им путь, но выстрелами прокладывали они себе дорогу вперед, однако же выбрали плохой путь через Булгарию (улицу Булгарскую). Булгары осыпали их и принудили своротить в сторону к огородам. Огороды лежали на равнине по берегу Быка. Принадлежа разным владельцам, все пространство было в загородях. Лихие кони разбойников перелетали через плетни, но загородок было много, а толпы булгар преследовали их бегом и догоняли; постепенно утомленные кони падали с отважными седоками, и булгары, как пчелы, осыпали их и перевязывали. На окованного Урсула съезжался смотреть весь город. Это был образец зверства и ожесточения; когда его наказали, он не давался лечить себя, лежал осыпанный червями, но не охал. Я уверен, что Урсул подал Пушкину мысль написать картину "Разбойников", в которой он подражал рассказу Байрона в "Шильонском узнике" только привычным своим размером. 	Точно так же и кочующие цыгане по Бессарабии подали Пушкину мысль написать картину "Цыган", хотя это несчастное племя Ром, истинные потомки плебеев римских, изгнанные илоты, там не столь милы, как в поэме Пушкина. 	Говоря о цыганах бессарабских и молдавских, должно упомянуть, что они издавна составляют собственность, рабов боярских, между тем как молдаване народ вольный, зависящий только от земли. В Бессарабии есть несколько деревень, землянок цыганских; по большей части они живут на краях селений в землянках, платят владетелю червонец с семьи и отправляются табором кочевать по Бессарабии на заработки. Они или ковачи, или певцы-музыканты; скрипица и кобза два инструмента их. Лошадиной меной там они не занимаются. Почти каждая деревня Бессарабии нанимет постоянно двух или нескольких цыган-музыкантов для джоков (хороводной пляски) по воскресеньям и во время свадеб. Почти каждый бояр также содержит у себя несколько человек музыкантов. В дополнение вся почти дворня каждого бояра состоит из одних цыган, повара и служанки из цыган. Служанки в лучших домах ходят босиком, повара чернее вымазанных смолою чумаков, и если вы сильно будете брезгливы, то не смотрите, как готовится обед в кухне, которая похожа на отделение ада: это страшно! Их кормят одною мамалыгой или мукой кукурузною, сваренною в котле густо, как саламата. Ком мамалыги вываливают на грязный стол, разрезывают на части и раздают; кто опоздал взять свою часть, тот имеет право голодать до вечера. По праздникам прибавляют к обеду их гнилой бринзы (творог овечий). Зато не нужно мыть тарелок во время обедов боярских: эти несчастные оближут их чисто-начисто. Я не говорю, чтоб это было так везде, но так по большей части; по одному, по нескольким примерам я бы даже не упомянул об этом, но это просто обычай в Бессарабии, в Молдавии и Валахии, во всяком доме, где огромная дворня цыган составляет прислугу. Страсть к наружному великолепию и вместе отвратительную неопрятность de la maison culinaire [ кухни ] невозможно достаточно сблизить в воображении. 	Войдите в великолепный дом, который не стыдно было бы перенести на площадь какой угодно из европейских столиц. Вы пройдете переднюю, полную арнаутов, перед вами приподнимут полость сукна, составляющую занавеску дверей; пройдете часто огромную залу, в которой можно сделать развод, перед вами вправо или влево поднимут опять какую-нибудь красную суконную занавесь, и вы вступите в диванную; тут застанете вы или хозяйку, разряженную по моде европейской, но сверх платья в какой-нибудь кацавейке, фермеле , без рукавов, шитой золотом, или застанете хозяина, про которого невольно скажете:
 	 Он важен, важен, очень важен: 	 Усы в три дюйма, и седа 	 Его в два локтя борода, 	 Янтарь в аршин, чубук в пять сажен. 	 Он важен, важен, очень важен.
 	Вас сажают на диван; арнаут в какой-нибудь лиловой бархатной одежде, в кованной из серебра позолоченной броне, в чалме из богатой турецкой шали, перепоясанный также турецкою шалью, за поясом ятаган, на руку наброшен кисейный, шитый золотом платок, которым он, раскуривая трубку, обтирает драгоценный мундштук, подает вам чубук и ставит на пол под трубку медное блюдечко. В то же время босая, неопрятная цыганочка, с всклокоченными волосами, подает на подносе дульчец и воду в стакане. А потом опять пышный арнаут или нищая цыганка подносят каву в крошечной фарфоровой чашечке без ручки, подле которой на подносе стоит чашечка серебряная, в которую вставляется чашечка с кофе и подается вам. Турецкий кофе, смолотый и стертый в пыль, сваренный крепко, подается без отстоя. 	Между девами-цыганками, живущими в доме, можно найти Земферску, или Земфиру, которую воспел Пушкин и которая, в свою очередь, поет молдавскую песню:
 	 Арды ма, фрыджи ма, 	 На карбуне пуне ма! 	 (Жги меня, жарь меня, на уголья клади меня.)
 	Но посреди таборов нет Земфиры. 	Я сказал уже, что я боялся не только говорить, но даже быть вместе с Пушкиным; но странный случай свел нас. Заспорив однажды с кем-то, что фамилия Таушев, произносящаяся у с краткою, должна и писаться правильно с краткою, ибо письмо не должно изменять произношению, я доказывал, что должно ввести в употребление у с краткою, и привел наобум следующие четыре стиха:
 	 Жуковский, Батюшков и Пушкин 	 Парнаса русского певцы, 	 Пафнутьев, Таушев и Слепушкин 	 Шестого корпуса писцы.
 	Над у не должно быть краткой, и лишнее в стихе; должно сказать:
 	 Пафнутьев, Таушев, Слепушкин,
 	кричали все. Я из себя выходил, доказывая, что если в произношении у краткое, то и должно быть. В это время вошел Пушкин; ему объяснили спор; он был против меня, и тщетно я уверял, что у в фамилии Таушев то же, что краткое и , и что, следовательно, в стихе:
 	 Пафнутьев, Таушев и Слепушкин
 	и необходимо. Ничто не помогло: Пушкин не хотел знать у с краткою. 	Вскоре Пушкин, узнав, что я тоже пописываю стишки и сочиняю молдавскую сказку в стихах, под заглавием "Янко-чабан" (пастух Янко), навестил меня и просил, чтоб я прочитал ему что-нибудь из "Янка". Три песни этой нелепой поэмыбуффы были уже написаны; зардевшись от головы до пяток, я не мог отказать поэту и стал читать. Пушкин хохотал от души над некоторыми местами описаний моего "Янка", великана и дурня, который, обрадовавшись, так рос, что вскоре не стало места в хате отцу и матери и младенец, проломив ручонкой стену, вылупился из хаты, как из яйца. 	Через несколько дней я отправился из Кишинева и не видел уже Пушкина до 1831 года. Он посетил странника уже в Москве. "Я непременно буду писать о "Страннике", сказал он мне. В последующие свидания он всегда напоминал мне об этом намерении. Обстоятельства заставили его забыть об этом; но я дорого ценю это намерение. 	"Пора нам перестать говорить друг другу вы ", сказал он мне, когда я просил его в собрании показать жену свою. И я в первый раз сказал ему: "Пушкин, ты поэт, а жена твоя воплощенная поэзия". Это не была фраза обдуманная: этими словами невольно только высказалось сознание умственной и земной красоты. 	Теперь где тот, который так таинственно, так скрытно даже для меня пособил развертываться силам остепенившегося странника ?..
 А. Н. ВУЛЬФ ИЗ "ДНЕВНИКА"
 	16 сентября "1827 г." Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем еще месте его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе (другие уверяют, что он приехал оттого, что проигрался). 	По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим его столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды; дружно также на нем лежали Montesquieu с "Bibliothиque de campagne" [ Монтескье и "Сельские чтения" ] и "Журналом Петра I", виден был также Alfieri [ Алфьери ], ежемесячники Карамзина и изъяснение снов, скрывшееся в полдюжине альманахов; наконец, две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, заключенного в них, особливо когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник. Естественно, что я думал видеть летописи какой-нибудь ложи; но Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, окончил все мои предположения, сказав мне, что она была счетною книгой такого общества, а теперь пишет он в ней стихи; в другой же книге показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын Абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет как Пушкин говорит неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения. 	Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр; рассказывал мне Пушкин, как государь цензирует его книги; он хотел мне показать "Годунова" с собственноручными его величества поправками. Высокому цензору не понравились шутки старого монаха с харчевницею. В "Стеньке Разине" не прошли стихи, где он говорит воеводе Астраханскому, хотевшему у него взять соболью шубу: "Возьми с плеч шубу, да чтобы не было шуму". Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве цензировали его "Графа Нулина": нашли, что неблагопристойно его сиятельство видеть в халате! На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук. Кофта барыни показалась тоже соблазнительною: просили, чтобы он дал ей хотя салоп. 	Говоря о недостатках нашего частного и общественного воспитания, Пушкин сказал: "Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро. Однако я между прочим сказал, что должно подавить частное воспитание. Несмотря на то, мне вымыли голову". 	Играя на биллиарде, сказал Пушкин: "Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей "Истории", говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории. Я непременно напишу историю Петра I, а Александрову пером Курбского. Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и царствование Николая, и об 14-м декабря". 	11 12 сентября "1828 г.". Эти два дня не оставили после себя много замечательного. Я видел Пушкина, который хочет ехать с матерью в Малинники, что мне весьма неприятно, ибо оттого пострадает доброе имя и сестры, и матери, а сестре и других ради причин это вредно "..." 	4 и 5 октября ... Недавно, заходя к Пушкину, застал я его пишущим новую поэму, взятую из Истории Малороссии: донос Кочубея на Мазепу и похищение последним его дочери. Стихи, как всегда, прекрасные, а любовь молодой девушки к 60-летнему старику и крестному отцу, Мазепе, и характер сего скрытного и жестокого честолюбца превосходно описаны. Судя по началу, объем сего произведения гораздо обширнее прежних его поэм. Картины все несравненно полнее всех прежних: он истощает как бы свой предмет. Только описание нрава Мазепы мне что-то знакомо; не знаю, я как будто читал прежде похожее: может быть, что это от того, что он исторически верен, или я таким его воображал себе... 	11 октября. Я почти целый день опять пробыл у барона. Пушкин уже пишет 3 песню своей поэмы, дошел до Полтавской Виктории... 	13 октября. Я отвечал Языкову, потом был у Пушкина, который мне читал почти уже конченную свою поэму. Она будет в 3 песнях и под названием "Полтавы", потому что ни "Кочубеем", ни "Мазепой" ее назвать нельзя по частным причинам. Казнь Кочубея очень хороша, раскаяние Мазепы в том, что он надеялся на Палладина Карла XII, который умел только выигрывать сражения, тоже весьма истинна и хорошо рассказана. Можно быть уверену, что Пушкин в этом роде Исторических повестей успеет не менее, чем в прежних своих. Обедал я у его отца, возвратившегося из Псковской губ., где я слышал много про Тригорское... 	14 октября ... вечер провел с Дельвигом и Пушкиным. Говорили об том и другом, а в особенности об Баратынском и Грибоедова комедии "Горе от ума", в которой барон, несправедливо, не находит никакого достоинства... 	18 "октября". Поутру я зашел к Анне Петровне и нашел там, как обыкновенно, Софью. В это время к ней кто-то приехал, ей должно было уйти, но она обещала возвратиться. Анна Петровна тоже уехала, и я остался чинить перья для Софьи; она не обманула и скоро возвратилась. Таким образом мы были наедине, исключая несносной девки, пришедшей качать ребенка. Я, как почти всегда в таких случая, не знал, что говорить, она, кажется, не менее моего была в замешательстве, и, видимо, мы не знали оба, с чего начать, вдруг явился тут Пушкин. Я почти был рад такому помешательству. Он пошутил, поправил несколько стихов, которые он отдает в "Северные цветы", и уехал. Мы начали говорить об нем; она уверяла, что его только издали любит, а не вблизи; я удивлялся и защищал его; наконец она, приняв одно общее мнение его об женщинах за упрек ей, заплакала, говоря, что это ей тем больнее, что она его заслуживает... 	2 "ноября" ... вечером принесли мне письма от матери и сестры, а в последнем милую приписку от Пушкина, которая начинается желанием здравия Тверского Ловеласа С.-Петербургскому Вальмону. Верно он был в весьма хорошем расположении духа и, любезничая с тамошними красавицами, чтобы пошутить над ними, писал ко мне, но и это очень меня порадовало... 	6 февраля 1829 г.... В Крещение приехал к нам в Старицу Пушкин, "Слава наших дней, поэт любимый небесами" как его приветствует костромской поэт гж. Готовцева. Он принес в наше общество немного разнообразия. Его светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, от чего его и прозвали сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все старания были напрасны "..." 	После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке шампанского, которые морозили, держана коленях, поехали к Павлу Ивановичу "Вульфу". За обедом мы напоили Люнелем, привезенным Пушкиным из Москвы, Фрициньку (гамбургскую красавицу, которую дядя привез из похода и после женился на ней), немку из Риги, полугувернантку, полуслужанку, обрученную невесту его управителя и молодую, довольно смешную, девочку, дочь прежнего берновского попа, тоже жившую под покровительством Фридерики "...". В таких занятиях, в охоте и поездках то в Берново, то к Петру Ивановичу "..." или в Павловское, где вчера мы играли в вист, провел я еще с неделю до отъезда с Пушкиным в Петербург. 	Сарыксой, 20 февраля. 16 января. Путешествие мое в Петербург с Пушкиным было довольно приятно, довольно скоро и благополучно, исключая некоторых прижимок от ямщиков: Мы понадеялись на честность их, не брали подорожной, а этим они хотели пользоваться, чтобы взять с нас более "..." На станциях, во время перепрягания лошадей, играли мы в шахматы, а дорогою говорили про современные отечественные события, про литературу, про женщин, любовь и пр. Пушкин говорит очень хорошо; пылкий проницательный ум обнимает быстро предметы; но эти же самые качества причиною, что его суждения об вещах иногда поверхностны и односторонни. Нравы людей, с которыми встречается, узнает он чрезвычайно быстро; женщин же он знает как никто. Оттого, не пользуясь никакими наружными преимуществами, всегда имеющими влияние на прекрасный пол, одним блестящим своим умом он приобретает благосклонность оного. Пользовавшись всем достопримечательным по дороге от Торжка до Петербурга, т. е. купив в Валдае баранков (крендели небольшие) у дешевых красавиц, торгующих ими, в Вышнем Волочке завтракали мы свежими сельдями, а на станции Яжелбицах ухою из прекраснейших форелей, единственных почти в России; приехали мы на третий день вечером в Петербург, прямо к Andrieu (где обедают все люди лучшего тона ). Вкусный обед, нам еще более показавшийся таким после трехдневного путешествия, в продолжение которого, несмотря на все, мы порядочно поели, запили мы каким-то, не помню, новым родом шампанского (Bourgogne mousseux, которое одно только месяц тому назад там пили, уже потеряло славу у его гастрономов). Я остановился у Пушкина в Демутовой гостинице, где он всегда живет, несмотря на то что его постоянное пребывание Петербург... 	27 декабря "1829 г." Мать пишет, что в Тригорском она нашла все хозяйство в большом беспорядке "..." Она также пишет, что Пушкин в Москве уже; вот судьба завидная человека, который по своей прихоти так скоро может переноситься с Арарата на берега Невы, а мы должны здесь томиться в нужде, опасностях и скуке!!! 	10 февраля "1830 г."... Дельвиги, кажется, не оставляют Петербург, потому что барон, Пушкин и Сомов издают вместе "Литературные газеты". Хорошее намерение, вкус и таланты издателей, известные публике, кажется, могут служить порукою достоинства газеты. Посмотрим, исполнятся ли ожидания... 	15 февраля. Пообедав вчера у Ушакова жирным гусем, мною застреленным, пробудился я из вечерней дремоты приходом Дельво, который принес большой пук писем. В нем нашлось и два ко мне: оба сестрины от октября, в одном же из них приписка Пушкина, в то время бывшего у них в Старице проездом из Москвы в Петербург. Как прошлого года в это же время писал он ко мне в Петербург о тамошних красавицах, так и теперь, величая меня именем Ловласа, сообщает он известия очень смешные об них, доказывающие, что он не переменяется с летами и возвратился из Арзерума точно таким, каким и туда поехал, весьма циническим волокитою. 	Как Сомов дает нам ежегодно обзоры за литературу, так и я желал бы от него каждую осень получать обзоры за нашими красавицами. Сестра в первом своем письме сообщает печальное известие, что Кусовников оставляет Старицу, а с ним все радости и надежды ее оставляют. Это мне была уже не новость. Во втором же она пишет только о Пушкине, его волокитствах за Netty... 	28 июня "1830 г."... Сестра сообщает мне любопытные новости, а именно две свадьбы: брата Александра Яковлевича и Пушкина на Гончаровой , первостатейной московской красавице. Желаю ему быть счастливу, но не знаю, возможно ли надеяться этого с его нравами и с его образом мыслей. Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему, бедному, носить рогов, это тем вероятнее, что первым его делом будет развратить свою жену. Желаю, чтобы я во всем ошибся... 	17 октября "1830 г." "Северные цветы на 1830 год" никак не могут сравниться с вышедшими в 29, которые решительно лучше всех прежних, и стоят наряду с предшественниками своими. Даже отделение поэзии, всегда и во всех альманахах превосходящее прозу, весьма бедно. Отрывок из VII гл. "Онегина", описание весны, довольно вяло; маленькие, альбомные его стишки, "Я вас любил..." и т. п. не лучше, точно так же, как и эпиграммы его и Баратынского очень тупы... 	30 декабря "1830 г." Сестра Анна пишет, что будто бы "Литературную газету" запретили за стихи, о которых мне писала Анна Петровна. Пушкин все еще не женился, а брат его Лев уверяет, что если Гончарова не выйдет замуж за Александра Сергеевича, то будет его невестою... 	28 марта "1831 г." Около Дубно. Сегодня Ушакова брат привез из Москвы известие, что Пушкин наконец женился, и поклоны от тверских сестричек... 	15 июня "1833 г." С большим удовольствием перечел и сегодня 8-ю и вместе последнюю главу "Онегина", одну из лучших глав всего романа, который всегда останется одним из блистательнейших произведений Пушкина, украшением нынешней нашей литературы, довольно верною картиною нравов, а для меня лично источником воспоминаний весьма приятных по большей части, потому что он не только почти весь написан в моих глазах, но я даже был действующим лицом в описаниях деревенской жизни Онегина, ибо она вся взята из пребывания Пушкина у нас, "в губернии Псковской". Так я, дерптский студент, явился в виде геттингенского под названием Ленского; любезные мои сестрицы суть образцы его деревенских барышень, и чуть не Татьяна ли одна из них. Многие из мыслей, прежде чем я прочел в "Онегине", были часто, в беседах с глаз на глаз с Пушкиным в Михайловском, пересуждаемы между нами, а после я встречал их, как старых знакомых. Так в глазах моих написал он и "Бориса Годунова" в 1825 году, а в 1828 читал мне "Полтаву", которую он написал весьма скоро недели в три. Лето 1826 года, которое провел я с Пушкиным и Языковым, будет всегда мне памятным, как одно из прекраснейших... 	18 февраля "1834" Село Малинники. ...На пути из Псковской губернии в сию "в Тверскую) заезжал я на несколько дней в Петроград, чтобы в день именин Анны Петровны навестить ее, и нашел у А. Пушкина, что нынче камер-юнкер, послание ко мне, про существование коего мне и не снилось... 	19 февраля. Понедельник "1834 г." ...Видел моего сожителя варшавского Льва Пушкина, который помешался, кажется, на рифмоплетении; в этом занятии он нашел себе достойного сподвижника в Соболевском, который, по возвращении своем из чужих краев, стал сноснее, чем он был прежде. Я было и забыл заметить также, что удостоился я лицезреть супругу Пушкина, о красоте коей молва далеко разнеслась. Как всегда это случается, я нашел, что молва увеличила многое. Самого же поэта я нашел мало изменившимся от супружества, но сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно; к тому же ее у нас нет, разве только в молодежи... 	8-го декабря "1836 г ."...Пушкин справедливо говорил мне однажды, что страсть к игре есть самая сильная из страстей... 	21 марта "1842 г." В Малинниках ... Первым удовольствием для меня была неожиданная встреча с Львом Пушкиным. На пути с Кавказа в Петербург, разумеется, не на прямом, как он всегда странствует, заехал он к нам в Тригорское навестить нас да взглянуть на могилы своей матери и брата, лежащих теперь под одним камнем, гораздо ближе друг к другу после смерти, чем были в жизни. Обоих он не видел перед смертью и, в 1835 году расставаясь с ними, никак не думал, что так скоро в одной могиле заплачет над ними. Александр Сергеевич, отправляя его тогда на Кавказ (он в то время взял на себя управление отцовского имения и уплачивал долги Льва), говорил шутя, чтобы Лев сделал его наследником, потому что все случаи смертности на его стороне; раз, что он едет в край, где чума, потом горцы и, наконец, как военный и холостой человек, он может еще быть убитым на дуэли. Вышло же наоборот: он женатый, отец семейства, знаменитый погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом, а этот под пулями черкесов беспечно пил кахетинское и так же мало потерпел от одних, как от другого. Такова судьба наша, или, вернее сказать, так неизбежны следствия поступков наших.
 И. Д. ЯКУШКИН ИЗ "ЗАПИСОК"
 	Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями. Я познакомился с ним в последнюю мою поездку в Петербург у Петра Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. Василий Львович Давыдов, ревностный член Тайного общества, узнавши, что я от Орлова, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего короткого своего приятеля. С генералом был сын его полковник Александр Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов, Охотников и я, мы пробыли у Давыдова целую неделю. Пушкин, приехавший из Кишинева, где в это время он был в изгнании, и полковник Раевский прогостили тут столько же. 	Мы всякий день обедали внизу у старушки матери. После обеда собирались в огромной гостиной, где всякий мог с кем и о чем хотел беседовать. Жена Ал. Львовича Давыдова, которого Пушкин так удачно назвал "рогоносец величавый", урожденная графиня Грамон, впоследствии вышедшая замуж за генерала Себестиани, была со всеми очень любезна. У нее была премиленькая дочь, девочка лет двенадцати. Пушкин вообразил себе, что он в нее влюблен, беспрестанно на нее заглядывался и, подходя к ней, шутил с ней очень неловко. Однажды за обедом он сидел возле меня и, раскрасневшись, смотрел так ужасно на хорошенькую девочку, что она, бедная, не знала, что делать, и готова была заплакать; мне стало ее жалко, и я сказал Пушкину вполголоса: "Посмотрите, что вы делаете; вашими нескромными взглядами вы совершенно смутили бедное дитя". "Я хочу наказать кокетку, отвечал он, прежде она со мной любезничала, а теперь прикидывается жестокой и не хочет взглянуть на меня". С большим трудом удалось мне обратить все это в шутку и заставить его улыбнуться. 	В общежитии Пушкин был до чрезвычайности неловок и при своей раздражительности легко обижался каким-нибудь словом, в котором решительно не было для него ничего обидного. Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей-гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло. Зато заходил ли разговор о чем-нибудь дельном, Пушкин тотчас просветлялся. О произведениях словесности он судил верно и с особенным каким-то достоинством. Не говоря почти никогда о собственных своих сочинениях, он любил разбирать произведения современных поэтов и не только отдавал каждому из них справедливость, но и в каждом из них умел отыскать красоты, каких другие не заметили. 	Я ему прочел его Noеl: "Ура! в Россию скачет", и он очень удивился, как я его знаю, а между тем все его ненапечатанные сочинения: "Деревня", "Кинжал", "Четырехстишие к Аракчееву", "Послание к Петру Чаадаеву" и много других были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть. Вообще Пушкин был отголосок своего поколения, со всеми его недостатками и со всеми добродетелями. И вот, может быть, почему он был поэт истинно народный, каких не бывало прежде в России. 	Все вечера мы проводили на половине у Василья Львовича, и вечерние беседы наши для всех для нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к Тайному обществу, но подозревая его существование, смотрел с напряженным любопытством на все происходящее вокруг него. Он не верил, чтоб я случайно заехал в Каменку, и ему хотелось знать причину моего прибытия. В последний вечер Орлов, В. Л. Давыдов, Охотников и я сговорились так действовать, чтобы сбить с толку Раевского насчет того, принадлежим ли мы к Тайному обществу или нет. Для большего порядка при наших прениях был выбран президентом Раевский. С полушутливым и полуважным видом он управлял общим разговором. Когда начинали очень шуметь, он звонил в колокольчик; никто не имел права говорить, не просив у него на то дозволения, и т. д. В последний этот вечер пребывания нашего в Каменке, после многих рассуждений о разных предметах, Орлов предложил вопрос, насколько было бы полезно учреждение Тайного общества в России. Сам он высказал все, что можно было сказать за и против Тайного общества. В. Л. Давыдов и Охотников были согласны с мнением Орлова; Пушкин с жаром доказывал всю пользу, которую могло бы принести Тайное общество России. Тут, испросив слово у президента, я старался доказать, что в России совершенно невозможно существование Тайного общества, которое могло бы быть хоть на сколько-нибудь полезно. 	Раевский стал мне доказывать противное и исчислил все случаи, в которых Тайное общество могло бы действовать с успехом и пользой; в ответ на его выходку я ему сказал: "Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало Тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?" "Напротив, наверное бы присоединился", отвечал он. "В таком случае давайте руку", сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: "Разумеется, все это только одна шутка". 	Другие также смеялись, кроме А. Л., "рогоносца величавого", который дремал, и Пушкина, который был очень взволнован; он перед этим уверился, что Тайное общество или существует, или тут же получит свое начало и он будет его членом; но когда увидел, что из этого вышла только шутка, он встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: "Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка". В эту минуту он был точно прекрасен. В 27-м году, когда он пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему мужу Никите, он сказал ей: "Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество; я не стоил этой чести".
 М. И. ЖЕЛЕЗНОВ БРЮЛЛОВ В ГОСТЯХ У ПУШКИНА ЛЕТОМ 1836 ГОДА
 	Брюллов не мог равнодушно вспоминать, что Пушкин не был за границей, и при мне сказал г. Левшину, генералу с двумя звездами: "Соблюдение пустых форм всегда предпочитают самому делу. Академия, например, каждый год бросает деньги на отправку за границу живописцев, скульпторов, архитекторов, зная наперед, что из них ничего не выйдет. Формула отправки за границу считается необходимою, и против нее нельзя заикнуться, а для развития настоящего таланта никто ничего не сделает. Пример налицо Пушкин. Что он был талант это все знали, здравый смысл подсказывал, что его непременно следовало отправить за границу, а... емуто и не удалось там побывать, и только потому, что его талант был всеми признан. 	Вскоре после того как я приехал в Петербург, вечером, ко мне пришел Пушкин и звал к себе ужинать. Я был не в духе, не хотел идти и долго отказывался, но он меня переупрямил и утащил с собой. Дети Пушкина уже спали, он их будил и выносил ко мне поодиночке на руках. Не шло это к нему, было грустно, рисовало передо мною картину натянутого семейного счастья, и я его спросил: "На кой черт ты женился?" Он мне отвечал: "Я хотел ехать за границу меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что мне делать, и женился".
 В. М. ЖУКОВСКИЙ КОНСПЕКТИВНЫЕ ЗАМЕТКИ О ГИБЕЛИ ПУШКИНА

	1 	4 ноября. Les lettres anonymes [анонимные письма]. 	6 ноября. Гончаров у меня. Моя поездка в Петербург. К Пушкину. Явление Геккерна. Мое возвращение к Пушкину. Остаток дня у Вьельгорского и Вяземского. Вечером письмо Загряжской. 	7 ноября. Я поутру у Загряжской. От нее к Геккерну. ( Mes antecedents [мои прежние действия]. Незнание совершенное прежде бывшего.) Открытия Геккерна. О любви сына к Катерине (моя ошибка насчет имени). Открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. Мое слово. Мысль [дуэль] все остановить. Возвращение к Пушкину. Les rйvйlations [откровения, разоблачения]. Его бешенство. Свидание с Геккерном. Извещение его Вьельгорским. Молодой Геккерн у Вьельгорского. 	8 [ноября]. Pourparlers [переговоры]. Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большее спокойствие. Его слезы. То что я говорил о его отношениях. 	9 [ноября] . Les rйvйlations de Heckern [разоблачения Геккерна]. Мое предложение посредничества. Сцена втроем с отцом и сыном. Мое предложение свидания. 	10 [ноября]. Молодой Геккерн у меня. Я отказываюсь от свидания. Мое письмо к Геккерну. Его ответ. Мое свидание с Пушкиным.

	2 	После того как я отказался. 	Присылка за мною Е. И. Что Пушк. сказал Александрине. 	Мое посещение Геккерна. 	Его требование письма. 	Отказ Пушкина. Письмо, в котором упоминает [слухи] о сватовстве. 	Свидание Пушкину с Геккерном у Е. И. 	Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство. 	Снова дуэль. Секундант. Письмо Пушкина. 	Записка Н. Н. ко мне и мой совет. Это было на [бале] рауте Фикельмона. 	Сватовство. Приезд братьев. 	После свадьбы. Два лица. Мрачность при ней. Веселость за ее спиной. 	Les Rйvйlations d'Alexandrine [разоблачения Александрины]. 	При тетке ласка с женой; при Александрине и других, кои могли бы рассказать, des brusqueries [грубости]. Дома же веселость и большое согласие. 	История кровати. 	Le gaillard tire bien [балагур метит хорошо]. 	Vous m'avez portй bonheur [вы принесли мне счастье].

	3 	Встал весело в 8 часов. После чаю много писал часу до 11-го. С 11 обед. Ходил по комнате необыкнов"енно" весело, пел песни. Потом увидел в окно Данзаса, в дверях вст"ретил" радостно. Взошли в кабинет, запер дверь. Через неск"олько" минут посл"ал" за пистолетами. По отъезде Данзаса начал одеваться; вымылся весь, все чистое; велел подать бекешь; вышел на лестницу. Возвратился, [принес] велел подать в кабинет большу"ю" шубу и [поехал] пошел пешком до извощика. Это было ровно в 1 ч. Возвратился уже темно. В карете. Данзас входит, спр"ашивает": Бар"ыня" дома вынесли из кареты люди. Камердинер взял его в охапку. Грустно тебе нести меня попросил. 	Жена встретилась в [дива"нной"] передней дурнота n'entrez pas [не входите]. Его положили на диван. Горшок. Разделся и все новое белье. Сам велел все; потом лег. У него все был Данзас. Жена вошл"а", когда он был одет и когда уже послали за Арендтом. Задлер. Арендт часу в девятом. 	В понедельник приезд [Дантеса с] Геккерн"а" ссора на лестнице. 	Получены деньги из Государств, казначейства 1-го февраля 10000. Отдал Графу Григорию Александровичу Строганову.
 	Спасский. О жене и Грече. 	Арендт. 	 Просит прощения. 	 Уехали. 	Страдание ночью. 	Возвращение Арендта. 	 Фельдъегерь. 	 Прибытие Арендта. 	 Записка. 	 Исповедь и причащение.
 В. М. ЖУКОВСКИЙ ПИСЬМО К С. Л. ПУШКИНУ
 	(15 февраля 1887 г.)
 	Я не имел духу писать к тебе, мой бедный Сергей Львович. Что я мог тебе сказать, угнетенный нашим общим несчастием, которое упало на нас, как обвал, и всех раздавило? Нашего Пушкина нет! это, к несчастию, верно; по все еще кажется невероятным. Мысль, что его нет, еще не может войти в порядок обыкновенных, ясных ежедневных мыслей. Еще по привычке продолжаешь искать его, еще так естественно ожидать с ним встречи в некоторые условные часы; еще посреди наших разговоров как будто отзывается его голос, как будто раздается его живой, веселый [ребячески веселый] смех, и там, где он бывал ежедневно, ничто не переменилось, нет и признаков бедственной утраты, все в обыкновенном порядке, все на своем месте; а он пропал, и навсегда непостижимо. В одну минуту погибла сильная, крепкая жизнь, полная гения, светлая надеждами. Не говорю о тебе, бедный дряхлый отец; не говорю об нас, горюющих друзьях его. Россия лишилась своего любимого национального поэта. Он пропал для нее в ту минуту, когда его созревание совершалось; пропал, достигнув до той поворотной черты, на которой душа наша, прощаясь с кипучею, буйною, часто беспорядочною силою молодости, тревожимой гением, предается более спокойной, более образовательной силе здравого мужества, столько же свежей, как и первая, может быть, не столь порывистой, но более творческой. У кого из русских с его смертию не оторвалось что-то родное от сердца? 	И между всеми русскими особенную потерю сделал в нем сам государь. При начале своего царствования он его себе присвоил; он отворил руки ему в то время, когда он был раздражен несчастием, им самим на себя навлеченным; он следил за ним до последнего его часа; бывали минуты, в которые, как буйный, еще не остепенившийся ребенок, он навлекал на себя неудовольствие своего хранителя, но во всех изъявлениях неудовольствия со стороны государя было что-то нежное, отеческое. После каждого подобного случая связь между ими усиливалась: в одном чувство испытанного им наслаждения простить, в другом живым движением благодарности, которая более и более проникала душу Пушкина и наконец слилась в ней с поэзиею. Государь потерял [наш век потерял] в нем свое создание, своего поэта, который принадлежал бы к славе его царствования, как Державин славе Екатерины, а Карамзин славе Александра. И государь до последней минуты Пушкина остался верен своему благотворению. Он отозвался умирающему на последний земной крик его; и как отозвался? Какое русское сердце не затрепетало благодарностию на этот голос царский? В этом голосе выражалось не одно личное, трогательное чувство, но вместе и любовь к народной славе, и высокий приговор нравственный, достойный царя, представителя и славы и нравственности народной.

	1 	Первые минуты ужасного горя для тебя прошли; теперь ты можешь меня слушать и плакать. Я опишу тебе все, что было в последние минуты твоего сына, что я видел сам, что мне рассказали другие очевидцы. 	Опишу просто все, что со мною было. В середу 27-го числа генваря в 10 часов вечера приехал я к князю Вяземскому. Вхожу в переднюю. Мне говорят, что князь и княгиня у Пушкиных. Это показалось мне странным. Почему меня не позвали? Сходя с лестницы, я зашел к Валуеву. Он встретил меня словами: "Получили ли вы записку княгини? К вам давно послали. Поезжайте к Пушкину: он умирает; он смертельно ранен". Оглушенный этим известием, я побежал с лестницы, велел везти себя прямо к Пушкину, но, проезжая мимо Михайловского дворца и зная, что граф Вьельгорский находится у великой княгини (у которой тогда был концерт), велел его вызвать и сказал ему о случившемся, дабы он мог немедленно по окончании вечера вслед за мною же приехать. Вхожу в переднюю (из которой дверь была прямо в кабинет твоего умирающего сына), нахожу в нем докторов Арендта и Спасского, князя Вяземского, князя Мещерского, Валуева. На вопрос мой: "Каков он?" Арендт, который с самого начала не имел никакой надежды, отвечал мне: "Очень плох, он умрет непременно". 	Вот что рассказали мне о случившемся. 	Дуэль была решена накануне (во вторник 26 генваря); утром 27-го числа Пушкин, еще не имея секунданта, вышел рано со двора. Встретясь на улице с своим лицейским товарищем полковником [подполковником] Данзасом, он посадил его с собою в сани и, не рассказывая ничего, повез к д'Аршиаку, секунданту своего противника. Там, прочитав перед Данзасом собственноручную копию с того письма, которое им было написано к министру Геккерну и которое произвело вызов от молодого Геккерна, он оставил Данзаса для условий с д'Аршиаком, а сам возвратился к себе и дожидался спокойно развязки. Его спокойствие было удивительное; он занимался своим "Современником" и за час перед тем, как ему ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой (сочинительнице "Русской истории для детей", трудившейся для его журнала); в этом письме, довольно длинном, он говорит ей о назначенных им для перевода пиесах и входит в подробности о ее истории, на которую делает критические замечания так просто и внимательно, как будто бы ничего иного у него в эту минуту в уме не было. Это письмо есть памятник удивительной силы духа: нельзя читать его без умиления, какой-то благоговейной грусти: ясный, простосердечный слог его глубоко трогает, когда вспоминаешь при чтении, что писавший это письмо с такою беззаботностию через час уже лежал умирающий от раны. По условию Пушкин должен был встретиться в положенный час со своим секундантом, кажется, в кондитерской лавке Вольфа, дабы оттуда ехать на место; он пришел туда в "пробел" часов. Данзас уже его дожидался с санями; поехали; избранное место было в лесу, у Комендантской дачи; выехав из города, увидели впереди другие сани; это был Геккерн с своим секундантом; остановились почти в одно время и пошли в сторону от дороги; снег был по колена; по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Геккерн занялись этою работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с большим равнодушием. Наконец вытоптана была троп
 инка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означили барьеры, одна от другой в десяти шагах; каждый стал в пяти шагах позади своей. Данзас махнул шляпою; пошли, Пушкин почти дошел до своей барьеры; Геккерн за шаг от своей выстрелил; Пушкин упал лицом на плащ, и пистолет его увязнул в снегу так, что все дуло наполнилось снегом. " Je suis blessй " [я ранен], сказал он, падая. Геккерн хотел к нему подойти, но он, очнувшись, сказала " Ne bougez pas; je me sens encore assez fort pour tirer mon coup " [не трогайтесь с места; у меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел]. Данзас подал ему другой пистолет. Он оперся на левую руку, лежа прицелился, выстрелил, и Геккерн упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь, и, будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки; эта пуговица спасла Геккерна. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: "Bravo!" Между тем кровь лила [изобильно] из раны; было надобно поднять раненого; но на руках донести его до саней было невозможно; подвезли к нему сани, для чего надобно было разломать забор; и в санях довезли его до дороги, где дожидала его Геккернова карета, в которую он и сел с Данзасом. Лекаря на месте сражения не было. Дорогою он, по-видимому, не страдал, по крайней мере, этого не было заметно; он был, напротив, даже весел, разговаривал с Данзасом и рассказывал ему анекдоты. 	Домой возвратились в шесть часов. Камердинер взял его на руки и понес на лестницу. "Грустно тебе нести меня?" спросил у него Пушкин. Бедная жена встретила его в передней и упала без чувств. Его внесли в кабинет; он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег на диван, находившийся в кабинете. Жена, пришедши в память, хотела войти; но он громким голосом закричал: 	" N'entrez pas " [не входите], ибо опасался показать ей рану, чувствуя сам, что она была опасною. Жена вошла уже тогда, когда он был совсем раздет. Послали за докторами. Арендта не нашли; приехал Шольц и Задлер. В это время с Пушкиным были Данзас и Плетнев. Пушкин велел всем выйти. "Плохо со мною", сказал он, подавая руку Шольцу. Рану осмотрели, и Задлер уехал за нужными инструментами. Оставшись с Шольцем, Пушкин спросил: "Что вы думаете о моей ране; я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу. Дорогою шло много крови. Скажите откровенно, как вы находите рану?" "Не могу вам скрыть, она опасная". "Скажите мне, смертельная?" "Считаю долгом не скрывать и того. Но услышим мнение Арендта и Саломона, за коими послано". " Je vous remercie, vous avez agi en honnкte homme envers moi " [благодарю вас, вы поступили по отношению ко мне как честный человек], сказал Пушкин; замолчал; потер рукою лоб, потом прибавил: " Il faut que j'arrange ma maison [надо устроить мои домашние дела]. Мне кажется, что идет много крови". Шольц осмотрел рану; нашлось, что крови шло немного; он наложил новый компресс. "Не желаете ли видеть кого из ваших ближних приятелей?" спросил Шольц. "Прощайте, друзья!" сказал Пушкин, и в это время глаза его обратились на его библиотеку. С кем он прощался в эту минуту, с живыми ли друзьями или с мертвыми, не знаю. Он немного погодя спросил: "Разве вы думаете, что я часу не проживу?" "О нет! но я полагал, что вам будет приятно увидеть кого-нибудь из ваших. Г[осподин] Плетнев здесь". "Да; но я желал бы Жуковского. Дайте мне воды; тошнит". Шольц тронул пульс, нашел руку довольно холодною; пульс слабый, скорый, как при внутреннем кровотечении; он вышел за питьем, и послали за мною. Меня в это время не было дома; и не знаю, как это случилось, но ко мне не приходил никто. Между тем приехали Задлер и Саломон. Шольц оставил больного, который добродушно пожал ему руку, но не сказал ни слова. 	Скоро потом явился Арендт. Он с первого взгляда увидел, что не было никакой надежды. Первою заботою было остановить внутреннее кровотечение; начали прикладывать холодные со льдом примочки на живот и давать прохладительное питье; они произвели желанное действие [больной поуспокоился], и кровотечение остановилось. Все это было поручено Спасскому, домовому доктору Пушкина, который явился за Арендтом и всю ночь остался при постеле страдальца. "Плохо мне", сказал Пушкин, увидя Спасского и подавая ему руку. Спасский старался его успокоить; но Пушкин махнул рукою отрицательно. С этой минуты он как будто перестал заботиться о себе и все его мысли обратились на жену. "Не давайте излишних надежд жене, говорил он Спасскому, не скрывайте от нее, в чем дело; она не притворщица, вы ее хорошо знаете. Впрочем, делайте со мною что хотите, я на все согласен и на все готов". 	Когда Арендт перед своим отъездом подошел к нему, он ему сказал: "Попросите государя, чтобы он меня простил; попросите за Данзаса, он мне брат, он невинен, я схватил его на улице". Арендт уехал. В это время уже собрались мы все, князь Вяземский, княгиня, граф Вьельгорский и я. Княгиня была с женою, которой состояние было невыразимо; как привидение, иногда прокрадывалась она в ту горницу, где лежал ее умирающий муж; он не мог ее видеть (он лежал на диване, лицом от окон к двери); но он боялся, чтобы она к нему подходила, ибо не хотел, чтобы она могла приметить его страдания, кои с удивительным мужеством пересиливал, и всякий раз, когда она входила или только останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие. "Жена здесь, говорил он. Отведите ее. Она, бедная, безвинно терпит! в свете ее заедят". Вообще с начала до конца своих страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которые они превзошли всякую меру человеческого терпения) он был удивительно тверд. "Я был в тридцати сражениях, говорил доктор Арендт, я видел много умирающих, но мало видел подобного". 	И особенно замечательно то, что в эти последние часы жизни он как будто сделался иной; буря, которая за несколько часов волновала его душу яростною страстию, исчезла, не оставив на нем никакого следа; ни слова, ниже воспоминания о поединке. Однажды только, когда Данзас упомянул о Геккерне, он сказал: "Не мстить за меня! Я все простил". 	Но вот черта, чрезвычайно трогательная. В самый день дуэля, рано поутру, получил он пригласительный билет на погребение Гречева сына. Он вспомнил об этом посреди всех страданий. "Если увидите Греча, сказал он Спасскому, поклонитесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере". У него спросили: желает ли исповедаться и причаститься. Он согласился охотно, и положено было призвать священника утром. 	В полночь доктор Арендт возвратился. 	Покинув Пушкина, он отправился во дворец, но не застал государя, который был в театре, и сказал камердинеру, чтобы по возвращении его величества было донесено ему о случившемся. Около полуночи приезжал за Арендтом от государя фельдъегерь с повелением немедленно ехать к Пушкину, прочитать ему письмо, собственноручно государем к нему написанное, и тотчас обо всем донести. "Я не лягу, я буду ждать", стояло в записке государя к Арендту. Письмо же приказано было возвратить. И что же стояло в этом письме? "Если бог не велит нам более увидеться, прими мое прощенье, а с ним и мой совет; кончить жизнь христиански [исполнить долг христианский]. О жене и детях не беспокойся. Я их беру на свое попечение". 	Как бы я желал выразить простыми словами то, что у меня движется в душе при перечитывании этих немногих строк. Какой трогательный конец земной связи между царем и тем, кого он когда-то отечески присвоил и кого до последней минуты не покинул: как много прекрасного, человеческого в этом порыве, в этой поспешности захватить душу Пушкина на отлете, очистить ее для будущей жизни и ободрить последним земным утешением. "Я не лягу, я буду ждать"! О чем же он думал в эти минуты, где он был своею мыслью? О, конечно, перед постелью умирающего, его добрым земным гением, его духовным отцом, его примирителем с небом и землею. В ту же минуту было исполнено угаданное желание государя. Послали за священником в ближнюю церковь. Умирающий исповедался и причастился с глубоким чувством. Когда Арендт прочитал Пушкину письмо государя, то он вместо ответа поцеловал его и долго не выпускал из рук; но Арендт не мог его оставить ему. Несколько раз Пушкин повторял: "Отдайте мне это письмо, я хочу умереть с ним. Письмо! где письмо?" Арендт успокоил его обещанием испросить на то позволение у государя. Он скоро потом уехал. 	До пяти часов Пушкин страдал, но сносно. Кровотечение было остановлено холодными примочками. Но около пяти часов боль в животе сделалась нестерпимою, и сила ее одолела силу души; он начал стонать; послали за Арендтом. По приезде его нашли нужным поставить промывательное, но оно не помогло и только что усилило страдания, которые в чрезвычайной силе своей продолжались до семи часов утра. 	Что было бы с бедною женою, если бы она в течение двух часов могла слышать эти крики: я уверен, что ее рассудок не вынес бы этой душевной пытки. Но вот что случилось: она в совершенном изнурении лежала в гостиной, головою к дверям, и они одни отделяли ее от постели мужа. При первом страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего не сделалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый летаргический сон овладел ею; и этот сон, как будто нарочно посланный свыше, миновался в ту самую минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями. И в эти минуты жесточайшего испытания, по словам Спасского и Арендта, во всей силе сказалась твердость души умирающего; готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтобы жена не слышала, чтобы ее не испугать. К семи часам боль утихла. Надобно заметить, что во все это время и до самого конца мысли его были светлы и память свежа. Еще до начала сильной боли он подозвал к себе Спасского, велел подать какую-то бумагу [его рукою], по-русски написанную, и заставил ее сжечь. Потом призвал Данзаса и продиктовал ему записку о некоторых долгах своих. Это его, однако, изнурило, и после он уже не мог сделать никаких других распоряжений. Когда поутру кончились его сильные страдания, он сказал Спасскому: "Жену! позовите жену!" Этой прощальной минуты я тебе не стану описывать. Потом потребовал детей; они спали; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от себя. "Кто здесь?" спросил он Спасского и Данзаса. Назвали меня и Вяземского. "Позовите", сказал он слабым голосом. Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую ко мне руку, поцеловал ее; сказать ему ничего я не мог, он махнул рукою, я отошел. Так же простился он и с Вяземским. В эту минуту приехал граф Вьельгорский, и вошел к нему, и так же в последние подал ему живому руку. Было очевидно, что спешил сделать свой последний земной расчет и как буд
 то подслушивал идущую к нему смерть. Взявши себя за пульс, он сказал Спасскому: "Смерть идет". 	"Карамзина? тут ли Карамзина?" спросил он спустя немного. Ее не было; за нею немедленно послали, и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только минуту, но когда Катерина Андреевна отошла от постели, он ее кликнул и сказал: "Перекрестите меня!" Потом поцеловал у нее руку. В это время приехал доктор Арендт. "Жду царского слова, чтобы умереть спокойно", сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: "Может быть, я увижу государя; что мне сказать ему от тебя". "Скажи ему, отвечал он, что мне жаль умереть; был бы весь его". 	Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. "Извини, что я тебя потревожил", сказал он мне при входе моем в кабинет. "Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною". И я рассказал о том, что говорил Пушкин. "Я счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса". "Я не могу переменить законного порядка, отвечал государь, но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен: они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги: ты после их сам рассмотришь". 	Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. "Вот как я утешен! сказал он. Скажи государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России". Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно. Между тем данный ему прием опиума несколько его успокоил. К животу вместо холодных примочек начали прикладывать мягчительные; это было приятно страждущему. И он начал послушно исполнять предписания докторов, которые прежде отвергал упрямо, будучи испуган своими муками и ожидая смерти для их прекращения. Он сделался послушным, как ребенок, сам накладывал компрессы на живот и помогал тем, кои около него суетились. Одним словом, он сделался гораздо спокойнее. В этом состоянии нашел его доктор Даль, пришедший к нему в два часа. "Плохо, брат", сказал Пушкин, улыбаясь Далю. В это время он, однако, вообще был спокойнее; руки его были теплее, пульс явственнее. Даль, имевший сначала более надежды, нежели другие, начал его ободрять. "Мы все надеемся, сказал он, не отчаивайся и ты". "Нет! отвечал он, мне здесь не житье; я умру, да, видно, так и надо". В это время пульс его был полнее и тверже. Начал показываться небольшой общий жар. Поставили пиявки. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче. "Я ухватился, говорит Даль, как утопленник за соломинку, робким голосом провозгласил надежду и обманул было и себя и других". Пушкин, заметив, что Даль был пободрее, взял его за руку и спросил: "Никого тут нет?" "Никого". "Даль, скажи мне правду, скоро ли я умру?" "Мы за тебя надеемся, Пушкин, право, надеемся". "Ну, спасибо!" отвечал он. Но, повидимому, только однажды и обольстился он надеждою, ни прежде, ни после этой минуты он ей не верил. 	Почти всю ночь (на 29-е число; эту ночь всю Даль просидел у его постели, а я, Вяземский и Вьельгорский в ближней горнице) он продержал Даля за руку; часто брал по ложечке или по крупинке льда в рот и всегда все делал сам: брал стакан с ближней полки, тер себе виски льдом, сам накладывал на живот припарки, сам их снимал и проч. Он мучился менее от боли, нежели от чрезмерной тоски: "Ах! какая тоска! иногда восклицал он, закидывая руки на голову. Сердце изнывает!" Тогда просил он, чтобы подняли его, или поворотили на бок, или поправили ему подушку, и, не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: "Ну, так, так хорошо: вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо". Или: "Постой не надо потяни меня только за руку ну вот и хорошо, и прекрасно". (Все это его точное выражение.) "Вообще, говорит Даль, в обращении со мною он был повадлив и послушен, как ребенок, и делал все, что я хотел". 	Однажды он спросил у Даля: "Кто у жены моей?" Даль отвечал: "Много добрых людей принимают в тебе участие; зало и передняя полные утра и до ночи". "Ну, спасибо, отвечал он, однако же поди скажи жене, что все, слава богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят". Даль его не обманул. С утра 28-го числа, в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих. Одни осведомлялись о нем через посланных спрашивать об нем, другие и люди всех состояний, знакомые и незнакомые приходили сами. Трогательное чувство национальной, общей скорби выражалось в этом движении, произвольном, ничем не приготовленном. Число приходящих сделалось наконец так велико, что дверь прихожей (которая была подле кабинета, где лежал умирающий) беспрестанно отворялась и затворялась; это беспокоило страждущего; мы придумали запереть дверь из прихожей в сени, задвинули ее залавком и отворили другую, узенькую, прямо с лестницы в буфет, а гостиную от столовой отгородить ширмами [гостиную, где находилась жена, отгородили от столовой] (это распоряжение поймешь из приложенного плана). С этой минуты буфет был набит народом; в столовую входили только знакомые, на лицах выражалось простодушное участие, очень многие плакали. 	Государь император получал известия от доктора Арендта (который раз по шести в день и по нескольку раз ночью приезжал навестить больного); государыня великая княгиня, очень любившая Пушкина, написала ко мне несколько записок, на которые я отдавал подробный отчет ее высочеству согласно с ходом болезни. Такое участие трогательно, но оно естественно; естественно и в государе, которому дорога народная слава, какого рода она бы ни была (а в этом отличительная черта нынешнего государя; он любит все русское; он ставит новые памятники и бережет старые); естественно и в нации, которая в этом случае не только заодно с своим государем, но этою общею любовью к отечественной славе укореняется между ими нравственная связь; государю естественно гордиться своим народом, как скоро этот народ понимает его высокое чувство и вместе с ним любит то, что славно отличает его от других народов или ставит с ним наряду; народу естественно быть благодарным своему государю, в котором он видит представителя своей чести. 	Одним словом, сии изъявления общего участия наших добрых русских меня глубоко трогали, но не удивляли. Участие иноземцев было для меня усладительною нечаятельностью. Мы теряли свое; мудрено ли, что мы горевали? Но их что так трогало? Что думал этот почтенный Барант, стоя долго в унынии посреди прихожей, где около его шептали с печальными лицами о том, что делалось за дверями. Отгадать нетрудно. Гений есть общее добро; в поклонении гению все народы родня! и когда он безвременно покидает землю, все провожают его с одинаковою братскою скорбию. Пушкин по своему гению был собственностию не одной России, но и целой Европы; потому-то и посол французский (сам знаменитый писатель) приходил к двери его с печалью собственною и о нашем Пушкине пожалел, как будто о своем. Потому же Люцероде, саксонский посланник, сказал собравшимся у него гостям в понедельник ввечеру: "Нынче у меня танцевать не будут, нынче похороны Пушкина". 	Возвращаюсь к своему описанию. Послав Даля ободрить жену надеждою, Пушкин сам не имел никакой. Однажды спросил он: "Который час?" И на ответ Даля продолжал прерывающимся голосом: "Долго ли... мне... так мучиться?.. Пожалуйста, поскорей!.." И всегда прибавлял: "Пожалуйста, поскорей!" Вообще (после мук первой ночи, продолжавшихся два часа) он был удивительно терпелив. Когда тоска и боль его одолевали, он делал движения руками или отрывисто кряхтел, но так, что его почти не могли слышать. "Терпеть надо, друг, делать нечего, сказал ему Даль, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче". "Нет, он отвечал перерывчиво, нет... не надо... стонать... жена... услышит... Смешно же... чтоб этот... вздор... меня... пересилил... не хочу". 	Я покинул его в 5 часов и через два часа возвратился. Видев, что ночь была довольно спокойна, я пошел к себе почти с надеждою, но, возвращаясь, нашел иное. Арендт сказал мне решительно, что все кончено и что ему не пережить дня. Действительно, пульс ослабел и начал упадать приметно; руки начали стыть. Он лежал с закрытыми глазами; иногда только подымал руки, чтобы взять льду и потереть им лоб. 	Ударило два часа пополудни, и в Пушкине осталось жизни на три четверти часа. Он открыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: "Позовите жену, пускай она меня покормит". Она пришла, опустилась на колени у изголовья, поднесла ему ложечку-другую морошки, потом прижалась лицом к лицу его; Пушкин погладил ее по голове и сказал: "Ну, ну, ничего; слава богу; все хорошо! поди". Спокойное выражение лица его и твердость голоса обманули бедную жену; она вышла как просиявшая от радости лицом. "Вот увидите, сказала она доктору Спасскому, он будет жив, он не умрет". 	А в эту минуту уже начался последний процесс жизни. Я стоял вместе с графом Вьельгорским у постели его, в головах; сбоку стоял Тургенев. Даль шепнул мне: "Отходит". Но мысли его были светлы. Изредка только полудремотное забытье их отуманивало. Раз он подал руку Далю и, пожимая ее, проговорил: "Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше... ну, пойдем!" Но, очнувшись, он сказал: "Мне было пригрезилось, что я с тобой лечу вверх по этим книгам и полкам; высоко... и голова закружилась". Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать Далеву руку и, потянув ее, сказал: "Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе". Даль, по просьбе его, взял его под мышки и приподнял повыше; и вдруг, как будто проснувшись, он быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось, и он сказал: "Копчена жизнь". Даль, не расслышав, отвечал: "Да, кончено; мы тебя положили". "Жизнь кончена!" повторил он внятно и положительно. "Тяжело дышать, давит!" были последние слова его. В эту минуту я не сводил с него глаз и заметил, что движение груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: "Что он?" "Кончилось", отвечал мне Даль. Так тихо, так таинственно удалилась душа его. Мы долго стояли над ним молча, не шевелясь, не смея нарушить великого таинства смерти, которое свершилось перед нами во всей умилительной святыне своей. 	Когда все ушли, я сел перед ним и долго один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было на нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: "Что видишь, друг?" И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина. 	Опишу в немногих словах то, что было после. К счастию, я вспомнил вовремя, что надобно с него снять маску. Это было исполнено немедленно; черты его еще не успели измениться. Конечно, того первого выражения, которое дала им смерть, в них не сохранилось; но все мы имеем отпечаток привлекательный; это не смерть, а сон. Спустя 3/4 часа после кончины (во все это время я не отходил от мертвого, мне хотелось вглядеться в прекрасное лицо его) тело вынесли в ближнюю горницу; а я, исполняя повеление государя императора, запечатал кабинет своею печатью. Не буду рассказывать того, что сделалось с печальною женою: при ней находились неотлучно княгиня Вяземская, Е. И. Загряжская, граф и графиня Строгановы. Граф взял на себя все распоряжения похорон. Побыв еще несколько времени в доме, я поехал к Вьельгорскому обедать; у него собрались и все другие, видевшие последнюю минуту Пушкина; и он сам был приглашен за гробом к этому обеду: это был день моего рождения. Я счел обязанностью донести государю императору о том, как умер Пушкин; он выслушал меня наедине в своем кабинете: этого прекрасного часа моей жизни я никогда не забуду. 	На другой день мы, друзья, положили Пушкина своими руками в гроб; на следующий день, к вечеру, перенесли его в Конюшенную церковь. И в эти оба дни та горница, где он лежал в гробе, была беспрестанно полна народом. Конечно, более десяти тысяч человек приходило взглянуть на него: многие плакали; иные долго останавливались и как будто хотели всмотреться в лицо его; было что-то разительное в его неподвижности посреди этого движения и что-то умилительнотаинственное в той молитве, которая так тихо, так однообразно слышалась посреди этого шума. 	И особенно глубоко трогало мне душу то, что государь как будто соприсутствовал посреди своих русских, которые так просто и смиренно и с ним заодно выражали скорбь свою о утрате славного соотечественника. Всем было известно, как государь утешил последние минуты Пушкина, какое он принял участие в его христианском покаянии, что он сделал для его сирот, как почтил своего поэта и что в то же время (как судия, как верховный блюститель нравственности) произнес в осуждение бедственному делу, которое так внезапно лишило нас Пушкина. Редкий из посетителей, помолясь перед гробом, не помолился в то же время за государя, и можно сказать, что это изъявление национальной печали о поэте было самым трогательным прославлением его великодушного покровителя. 	Отпевание происходило 1 февраля. Весьма многие из наших знакомых людей и все иностранные министры были в церкви. Мы на руках отнесли гроб в подвал, где надлежало ему остаться до вывоза из города. 3 февраля в 10 часов вечера собрались мы в последний раз к тому, что еще для нас оставалось от Пушкина; отпели последнюю панихиду; ящик с гробом поставили на сани; сани тронулись; при свете месяца несколько времени я следовал за ними; скоро они поворотили за угол дома; и все, что было земной Пушкин, навсегда пропало из глаз моих. 					Февраля 15
 В. М. ЖУКОВСКИЙ ПИСЬМО К А. X. БЕНКЕНДОРФУ
 	"25 февраля8 марта 1837 г."
 	Генерал Дубельт донес, и я, с своей стороны, почитаю обязанностью также донести вашему сиятельству, что мы кончили дело, на нас возложенное, и что бумаги Пушкина все разобраны. Письма партикулярные прочтены одним генералом Дубельтом и отданы мне для рассылки по принадлежности; рукописные сочинения, оставшиеся по смерти Пушкина, по возможности приведены в порядок; некоторые рукописи были сшиты в тетради, занумерены и скреплены печатью; переплетенные книги с черновыми сочинениями и отдельные листки, из коих нельзя было сделать тетрадей, просто занумерены. Казенных бумаг не нашлось никаких. Корбова рукопись, о коей писал граф Нессельрод, вероятно, отыщется в библиотеке, которая на сих днях будет разобрана. Сверх означенных рукописей нашлись рукописные старинные книги, коих не было никакой нужды рассматривать; они принадлежат библиотеке. Всем нашим действиям был веден протокол, извлечение из коего, содержащее в себе полный реестр бумагам Пушкина, генерал Дубельт представил вашему сиятельству. 	Приступая к напечатанию Полного собрания сочинений Пушкина и взяв на себя обязанность издать на нынешний год в пользу его семейства четыре книги "Современника", я должен иметь пред глазами манускрипты Пушкина и прошу позволения их у себя оставить с обязательством не выпускать их "из" своих рук и не позволять списывать ничего, кроме единственно того, что будет выбрано мною самим для помещения в "Современнике" и в полном издании сочинений Пушкина с одобрения цензуры. Сии манускрипты, занумеренные, записанные в протокол и в особый реестр, всегда будут у меня налицо, и я всякую минуту буду готов представить их на рассмотрение правительства. Хотя я теперь, после внимательного разбора, вполне убежден, что между сими рукописями ничего предосудительного памяти Пушкина и вредного обществу не находится, но для собственной безопасности наперед протестую перед вашим сиятельством против всего, что может со временем, как то бывало часто и прежде, распущено быть в манускриптах под именем Пушкина. Если бы паче чаяния и нашлось в бумагах его что-нибудь предосудительное, то я разносчиком такого рода сочинений не буду и списка их никому не дам. В этом уверяю один раз навсегда, и все противное этому один раз навсегда отвергаю. Такую предосторожность почитаю необходимою тем более, что на меня уже был сделан самый нелепый донос. Было сказано, что три пакета были вынесены мною из горницы Пушкина. При малейшем рассмотрении обстоятельств такое обвинение должно бы было оказаться невероятным. Пушкин был привезен в шесть часов после обеда домой 27-го числа января. 28-го в десять часов утра государь император благоволил поручить мне запечатать кабинет Пушкина (предоставив мне самому сжечь все, что найду предосудительного в бумагах). Итак, похищение могло произойти только в промежуток между 6 часов 27-го числа и 10 часов 28-го числа. С этой же поры, то есть с той минуты, как на меня возложено было сбережение бумаг, всякая утрата их сделалась невозможною. Или мне самому надлежало сделаться похитителем, вопреки повеления государя и моей с
 овести. Но и это, во-первых, было бы ненужно; ибо все вверено было мне, и я имел позволение сжечь все то, что нашел бы предосудительным: на что же похищать то, что уже мне отдано; во-вторых, невозможно (если бы я был на это способен); ибо, чтобы взять бумаги, надобно знать, где лежат они, это мог сказать один только Пушкин, а Пушкин умирал. Замечу здесь, однако, что я бы первый исполнил его желание, если бы он (прежде, нежели я получил повеление, данное государем, опечатать бумаги) сам поручил мне отыскать какую бы то ни было бумагу, ее уничтожить или кому-нибудь доставить. Кто же подобных препоручений умирающего не исполнит свято, как завещание? Это даже и случилось: он велел доктору Спасскому вынуть какую-то его рукою написанную бумагу из ближнего ящика, и ее сожгли перед его глазами, а Данзасу велел найти какой-то ящичек и взять из него находившуюся в нем цепочку. Более никаких распоряжений он не делал и не был в состоянии делать. Итак, какие бумаги, где лежали, узнать было и не можно и некогда. Но я услышал от генерала Дубельта, что ваше сиятельство получили известие о похищении трех пакетов от лица доверенного ( de haute volйе ) [высокого полета]. Я тотчас догадался, в чем дело. Это доверенное лицо могло подсмотреть за мною только в гостиной, а не в передней, в которую вела запечатанная дверь из кабинета Пушкина, где стоял гроб его и где бы мне трудно было действовать без свидетелей. В гостиной же точно в шляпе моей можно было подметить не три пакета, а пять; жаль только, что неизвестное мне доверенное лицо не подумало если не объясниться со мною лично, что, конечно, не в его роли, то хотя для себя узнать какие-нибудь подробности, а поспешило так жадно убедиться в похищении и обрадовалось случаю выставить перед правительством свою зоркую наблюдательность насчет моей чести и своей совести. Эти пять пакетов были просто оригинальные письма Пушкина, писанные им к его жене, которые она сама вызвалась дать мне прочитать; я их привел в порядок, сшил в тетра
 ди и возвратил ей. Пакетов же, к счастью, не разорвал, и они могут теперь служить убедительными свидетелями всего сказанного мною. Само по себе разумеется, что такие письма, мне вверенные, не могли принадлежать к тем бумагам, кои мне приказано было рассмотреть. Впрочем, и представлять было бы не нужно: все они были читаны, в чем убедило меня и то, что между ними нашлось именно то письмо, из которого за год перед тем некоторые места были представлены государю императору и навлекли на Пушкина гнев его величества, потому что в отдельности своей представляли совсем не тот смысл, какой имели в самом письме в совокупности с целым. Этот случай мне особенно памятен, потому что мне была показана вашим сиятельством эта выписка; я тогда объяснил ее наугад и теперь по прочтении самого письма вижу, что моя догадка меня не обманула. 	Не имею нужды уверять ваше сиятельство в том уважении, которое (несмотря на многое мне лично горестное) я имею к вашему благородному характеру. В этом вы сами должны быть уверены. Новым доказательством моего к вам чувства пускай послужит та искренность, с которою говорить с вами намерен. Такому человеку, как вы, она ни оскорбительна, ни даже неприятна быть не может. 	Сперва буду говорить о самом Пушкине. Смерть его все обнаружила, и несчастное предубеждение, которое наложили на всю жизнь его буйные годы первой молодости и которое давило пылкую душу его до самого гроба, теперь должно, и, к несчастью, слишком поздно, уничтожиться перед явною очевидностию. Мы разобрали все его бумаги. Полагали, что в них найдется много нового, писанного в духе враждебном против правительства и вредного нравственности. Вместо того нашлись бумаги, разительно доказывающие совсем иной образ мыслей: это особенно выразилось в его письме к Чадаеву, которое он, по-видимому, хотел послать не по почте, но не послал, вероятно, по той причине, что он не желал своими опровержениями оскорблять приятеля, уже испытавшего заслуженный гнев государя. Одним словом, нового предосудительного не нашлось ничего и не могло быть найдено. Старое, писанное в первой молодости, то именно, около чего вертелись все предубеждения, на нем лежавшие, все, как видно, было им самим уничтожено (сколько можно судить теперь); в бумагах его не осталось и черновых рукописей. Он сам про себя осудил свою молодость и произвольно истребил для самого себя все несчастные следы ее. Что же из сего следует заключить? Не то ли, что Пушкин в последние годы свои был совершенно не тот, каким видели его впервые? Но таково ли было об нем ваше мнение? Я перечитал все письма, им от вашего сиятельства полученные: во всех них, должен сказать, выражается благое намерение. Но сердце мое сжималось при этом чтении. Во все эти двенадцать лет, прошедшие с той минуты, в которую государь так великодушно его присвоил, его положение не переменилось; он все был как буйный мальчик, которому страшишься дать волю, под строгим, мучительным надзором. Все формы этого надзора были благородные: ибо от вас оно не могло быть иначе. Но надзор все надзор. Годы проходили; Пушкин созревал; ум его остепенялся. А прежнее против него предубеждение, не замечая внутренней нравственной перемены его, было то же и то же. Он написал "Годунова", "Полтаву", свои оды "К клеветникам Росс
 ии", "На взятие Варшавы", то есть все свое лучшее, принадлежащее нынешнему царствованию, а в суждении об нем все указывали на его оду "К свободе", "Кинжал", написанный в 1820 году; и в 36-летнем Пушкине видели все 22-летнего. Ссылаюсь на вас самих, такое положение могло ли не быть огорчительным? К несчастию, оно и не могло быть иначе. Вы на своем месте не могли следовать за тем, что делалось внутри души его. Но подумайте сами, каково было бы вам, когда бы вы в зрелых летах были обременены такою сетью, видели каждый шаг ваш истолкованным предубеждением, не имели возможности произвольно переменить место без навлечения на себя подозрения или укора. В ваших письмах нахожу выговоры за то, что Пушкин поехал в Москву, что Пушкин поехал в Арзрум. Но какое же это преступление? Пушкин хотел поехать в деревню на житье, чтобы заняться на покое литературой, ему было в том отказано под тем видом, что он служил, а действительно потому, что не верили. Но в чем же была его служба? В том единственно, что он был причислен к иностранной коллегии. Какое могло быть ему дело до иностранной коллегии? Его служба была его перо, его "Петр Великий", его поэмы, его произведения, коими бы ознаменовалось нынешнее славное время? Для такой службы нужно свободное уединение. Какое спокойствие мог он иметь с своею пылкою, огорченною душой, с своими стесненными домашними обстоятельствами, посреди того света, где все тревожило его суетность, где было столько раздражительного для его самолюбия, где, наконец, тысячи презрительных сплетней, из сети которых не имел он возможности вырваться, погубили его. Государь император назвал себя его цензором. Милость великая, особенно драгоценная потому, что в ней обнаруживалось все личное благоволение к нему государя. Но, скажу откровенно, эта милость поставила Пушкина в самое затруднительное положение. Легко ли было ему беспокоить государя всякою мелочью, написанною им для помещения в каком-нибудь журнале? На многое, замеченное государем, не имел он возможности делать объяснений; до того ли государю, чтобы их выс
 лушивать? И мог ли вскоре решиться на то Пушкин? А если какие-нибудь мелкие стихи его являлись напечатанными в альманахе (разумеется, с ведома цензуры), это ставилось ему в вину, в этом виделись непослушание и буйство, ваше сиятельство делали ему словесные или письменные выговоры, а вина его состояла или в том, что он с такою мелочью не счел нужным идти к государю и отдавал ее просто на суд общей для всех цензуры (которая, конечно, к нему не была благосклоннее, нежели к другим), или в том, что стихи, ходившие по рукам в рукописи, были напечатаны без его ведома, но также с одобрения цензуры (как то случилось с этими несчастными стихами к Лукуллу, за которые не одни вы, но и все друзья его жестоко ему упрекали). Замечу здесь, однако, что злонамереннее этих стихов к Лукуллу он не написал ничего, с тех пор как государь император так благотворно обратил на него свое внимание. Зато весьма часто ему было приписываемо чужое, как бы оно, впрочем, ни было нелепо. Но что же эти стихи к Лукуллу? Злая эпиграмма на лицо, даже не пасквиль, ибо здесь нет имени. Пушкин хотел отомстить ею за какое-то личное оскорбление; не оправдываю его нравственности, но тут еще нет ничего возмутительного противу правительства. И какое дело правительству до эпиграммы на лица? Даже и для того, кто оскорблен такою эпиграммою, всего благоразумнее не узнавать себя в ней. Острота ума не есть государственное преступление. Могу указать на многих окружающих государя императора и заслуживающих его доверенность, которые не скупятся на эпиграммы; правда, эти эпиграммы без рифм и неписаные, но зато они повторяются в обществе словесно (на что уже нет никакой цензуры) и именно оттого врезываются глубже в память. Наконец, в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен до тех пор, пока его произведение еще не позволен
 о официально, сам считать его непозволенным? Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут. 	Каково же было положение Пушкина под гнетом подобных запрещений? Не должен ли был он необходимо, с тою пылкостию, которая дана была ему от природы и без которой он не мог бы быть поэтом, наконец прийти в отчаяние, видя, что ни годы, ни самый изменившийся дух его произведений ничего не изменили в том предубеждении, которое раз навсегда на него упало и, так сказать, уничтожило все его будущее? Вы называете его и теперь демагогическим писателем. По каким же его произведениям даете вы ему такое имя? По старым или по новым? И какие произведения его знаете вы, кроме тех, на кои указывала вам полиция и некоторые из литературных врагов, клеветавших на него тайно? Ведь вы не имеете времени заниматься русскою литературою и должны в этом случае полагаться на мнение других? А истинно то, что Пушкин никогда не бывал демагогическим писателем. Если по старым, ходившим только в рукописях, то они все относятся ко времени до 1826 года; это просто грехи молодости, сначала необузданной, потом раздраженной заслуженным несчастием. Но демагогического, то есть написанного с намерением волновать общество, ничего не было между ими и тогда. Заговорщики против Александра пользовались, может быть, некоторыми вольными стихами Пушкина, но в их смысле (в смысла бунта) он не написал ничего, и они ему были чужды. Это, однако, не помешало (без всяких доказательств) причислить его к героям 14 декабря и назвать его замышлявшим на жизнь Александра. За его напечатанные же сочинения и в особенности за его новые, написанные под благотворным влиянием нынешнего государя, его уже никак нельзя назвать демагогом. Он просто русский национальный поэт, выразивший в лучших стихах своих наилучшим образом все, что дорого русскому сердцу. Что же касается до политических мнений, которые имел он в последнее время, то смею спросить ваше сиятельство, благоволили ли вы взять на себя труд когда-нибудь с ним говорить о предметах политических? Правда и то, что вы на своем месте осуждены думать, что с вами не может быть никакой искренности, вы осуждены видеть притворс
 тво в том мнении, которое излагает вам человек, против которого поднято ваше предубеждение (как бы он ни был прямодушен), и вам нечего другого делать, как принимать за истину то, что будут говорить вам "о нем" другие. Одним словом, вместо оригинала вы принуждены довольствоваться переводами, всегда неверными и весьма часто испорченными, злонамеренных переводчиков. Я сообщу вашему сиятельству в немногих словах политические мнения Пушкина, хотя наперед знаю, что и мне вы не поверите, ибо и я имею несчастие принадлежать к тем оригиналам, которые известны вам по одним лишь ошибочным переводам. Первое. Я уже не один раз слышал и от многих, что Пушкин в государе любил одного Николая, а не русского императора и что ему для России надобно было совсем иное. Уверяю вас напротив, что Пушкин (здесь говорится о том, что он был в последние свои годы) решительно был утвержден в необходимости для России чистого, неограниченного самодержавия, и это не по одной любви к нынешнему государю, а по своему внутреннему убеждению, основанному на фактах исторических (этому теперь есть и письменное свидетельство в его собственноручном письме к Чадаеву). Второе. Пушкин был решительным противником свободы книгопечатания, и в этом он даже доходил до излишества, ибо полагал, что свобода книгопечатания вредна и в Англии. Разумеется, что он в то же время утверждал, что цензура должна быть строга, но беспристрастна, что она, служа защитою обществу от писателей, должна и писателя защищать от всякого произвола. Третье. Пушкин был враг Июльской революции. По убеждению своему он был карлист; он признавал короля Филиппа необходимою гарантиею спокойствия Европы, но права его опровергал и непотрясаемость законного наследия короны считал главнейшею опорою гражданского порядка. Наконец, четвертое. Он был самый жаркий враг революции польской и в этом отношении, как русский, был почти фанатиком. Таковы были главные, коренные политические убеждения Пушкина, из к
 оих все другие выходили как отрасли. Они были известны мне и всем его ближним из наших частых, непринужденных разговоров. Вам же они быть известными не могли, ибо вы с ним никогда об этих материях не говорили; да вы бы ему и не поверили, ибо, опять скажу, ваше положение таково, что вам нельзя верить никому из тех, кому бы ваша вера была вниманием, и что вы принуждены насчет других верить именно тем, кои недостойны вашей веры, то есть доносчикам, которые нашу честь и наше спокойствие продают за деньги или за кредит, или светским болтунам, которые неподкупною "следующее слово неразборчиво", иногда одним словом, брошенным на ветер, убивают доброе имя. Как бы то ни было, но мнения политические Пушкина были в совершенной противоположности с системой буйных демагогов. И они были таковы уже прежде 1830 года. Пушкин мужал зрелым умом и поэтическим дарованием, несмотря на раздражительную тягость своего положения, которому не мог конца предвидеть, ибо он мог постичь, что не изменившееся в течение десяти лет останется таким и на целую жизнь и что ему никогда не освободиться от того надзора, которому он, уже отец семейства, в свои лета подвержен был как двадцатилетний шалун. Ваше сиятельство не могли заметить этого угнетающего чувства, которое грызло и портило жизнь его. Вы делали изредка свои выговоры, с благим намерением, и забывали об них, переходя к другим важнейшим вашим занятиям, которые не могли дать вам никакой свободы, чтобы заняться Пушкиным. А эти выговоры, для вас столь мелкие, определяли целую жизнь его: ему нельзя было тронуться с места свободно, он лишен был наслаждения видеть Европу, ему нельзя было произвольно ездить и по России, ему нельзя было своим друзьям и своему избранному обществу читать свои сочинения, в каждых стихах его, напечатанных не им, а издателем альманаха с дозволения цензуры, было видно возмущение. Позвольте сказать искренно. Государь хотел своим особенным покровительством остепенить Пушкина и в то же время дать его гению полное его развитие; а вы из сего покровительства сделали надзор, кот
 орый всегда притеснителен, сколь бы, впрочем, ни был кроток и благороден (как все, что от вас истекает). 	Обращаюсь теперь ко второму предмету, о коем хотел говорить с вашим сиятельством: к тому, что произошло по случаю смерти Пушкина. Я долго колебался, писать ли к вам об этом. Об этом происшествии уже не говорят; никаких печальных следствий оно не имело, толки умолкли для чего же возобновлять прение о том, что лучше совсем изгладить из памяти. Это правда; но если общие толки утихли, то предубеждение еще осталось, и многие благоразумные люди не шутя уверены, что было намерение воспользоваться смертию Пушкина для взволнования умов; но главное то, что я считаю своею обязанностию отразить в глазах государя императора то обвинение, которое на меня и на немногих друзей Пушкина падает, и сказать слово в оправдание наше, не обвиняя никого и даже не имея никакой надежды быть оправданным. 	Если бы Пушкин умер после долговременной болезни или после быстрого удара, о нем бы пожалели, общее чувство национальной потери выразилось бы в разговорах, каких-нибудь статьях, стихами или прозою; в обществе поговорили бы о нем и скоро бы замолчали, придав его памяти современников, умевших ценить его высокое дарование, и потомству, которое, конечно, сохранит к нему чистое уважение. Но Пушкин умирает, убитый на дуэли, и убийца его француз, принятый в нашу службу с отличием; этот француз преследовал жену Пушкина и за тот стыд, который нанес его чести, еще убил его на дуэли. Вот обстоятельства, поразившие вдруг все общество и сделавшиеся известными во всех классах народа, от Гостиного двора до петербургских салонов. Если бы, таким образом, погиб и простой человек, без всякого национального имени, то и об нем заговорили бы повсюду, но это была бы просто светская болтовня, без всякого особенного чувства. Но здесь жертвою иноземного развратника сделался первый поэт России, известный по сочинениям своим большому и малому обществу. Чему же тут дивиться, что общее чувство при таком трагическом происшествии вспыхнуло сильно. Напротив, надлежало бы удивиться, когда бы это сильное чувство не вспыхнуло и если бы в обществе равнодушно приняли такую внезапную потерю и не было бы такое равнодушие оскорбительно для чувства народности. Прибавить надобно к этому и то, что обстоятельства, предшествовавшие кровавой развязке, были всем известны, знали, какими низкими средствами старались раздражить и осрамить Пушкина; анонимные письма были многими читаны, и об них вспомнили с негодованием. Итак, нужно ли было кому-нибудь особенно заботиться о том, чтобы произвести в обществе то впечатление, которое неминуемо в нем произойти долженствовало? Разве дуэль был тайною? Разве обстоятельства его были тайною? Разве погиб на дуэли не Пушкин? Чему же дивиться, что все ужаснулись, что все были опечалены и все оскорбились? Какие же тайные агенты могли быть нужны для произведения сего неизбежного впечатления? 	Весьма естественно, что, после того как распространилась в городе весть о погибели Пушкина, поднялось много разных толков; весьма естественно, что во многих энтузиазм к нему как к любимому русскому поэту оживился безвременно трагическою смертию (в этом чувстве нет ничего враждебного; оно, напротив, благородное и делает честь нации, ибо изъявляет, что она дорожит своею славою); весьма естественно, что этот энтузиазм, смотря по разным характерам, выражался различно, в одних с благоразумием умеренности, в других с излишнею пылкостию; в других, и, вероятно, во многих, было соединено с негодованием против убийцы Пушкина, может быть, и с выражением мщения. Все это в порядке вещей, и тут еще нет ничего возмутительного. Не знаю, что в это время говорилось и делалось в обществе (ибо и я, и прочие обвиненные друзья Пушкина были слишком заняты им самим, его страданиями, его смертию, его семейством, чтобы заботиться о толках в обществе и еще менее о том, как бы производить эти толки), но по слухам, дошедшим до меня после, полагаю, что блюстительная полиция подслушала там и здесь (на улицах, в Гостином дворе и проч.), что Геккерну угрожают; вероятно, что не один, а весьма многие в народе ругали иноземца, который застрелил русского, и кого же русского, Пушкина? Вероятно, что иные толковали между собою, как бы хорошо было его побить, разбить стекла в его доме и тому подобное; вероятно, что и до самого министра Геккерна доходили подобные толки, и что его испуганное воображение их преувеличивало, и что он сообщил свои опасения и требовал защиты. С другой стороны, вероятно и то, что говорили о Пушкине с живым участием, о том, как бы хорошо было изъявить ему уважение какими-нибудь видимыми знаками; многие вероятно, говорили, как бы хорошо отпрячь лошадей от гроба и довезти его на руках до церкви; другие, может быть, толковали, как бы хорошо произнести над ним речь и в этой речи поразить его убийцу, и прочее, и прочее. Все подобные толки суть единственное следствие подобного происшествия; его необходимый, неизбежный отголосок.

 Блюстительная полиция была обязана обратить на них внимание и взять свои меры, но взять их без всякого изъявления опасения, ибо и опасности не было никакой. До сих пор все в порядке вещей. Но здесь полиция перешла за границы своей бдительности. Из толков, не имевших между собой никакой связи, она сделала заговор с политическою целию и в заговорщики произвела друзей Пушкина, которые окружали его страдальческую постель и должны бы были иметь особенную натуру, чтобы, в то время как их душа была наполнена глубокою скорбию, иметь возможность думать о волновании умов в народе через каких-то агентов, с какою-то целию, которой никаким рассудком постигнуто быть не может. Раз допустивши нелепую идею, что заговор существует и что заговорщики суть друзья Пушкина, следствия этой идеи сами собою должны были из нее излиться. Мы день и ночь проводили перед дверями умирающего Пушкина; на другой день после дуэли, то есть с утра 28-го числа до самого выноса гроба из дома, приходили посторонние, сначала для осведомления о его болезни, потом для того, чтобы его увидеть в гробе, приходили с тихим, смиренным чувством участия, с молитвою за него и горевали о нем, как о друге, скорбели о том великом даровании, в котором угасла одна из звезд нашего отечества, и в то же время с благодарностию помышляли о государе, который, можно сказать, был впереди нас тем участием, что так человечески, заодно с нами выразил в то же время. За государя, очистившего, успокоившего конец Пушкина, простое трогательное, христианское выражение национального чувства и все это делалось так тихо; более десяти тысяч человек прошло в эти два дни мимо гроба Пушкина, и не было слышно ни малейшего шума, не произошло ни малейшего беспорядка; жалели о нем; большая часть молилась за него, молилась и за государя; почти никому не пришло в голову, в виду гроба, упомянуть о Геккерне. Что же тут было, кроме умилительного, кроме возвышающего душу? И нам, друзьям Пушкина, до самого того часа, в который мы перенесли гроб его в Конюшенную церковь, не приходило и в голову ничег
 о иного, кроме нашей скорби о нем и кроме благодарности государю, который явился нам во всей красоте своего человеколюбия и во всем величии своего царского сана; ибо он утешил его смерть, призрел его сирот, уважил в нем русского поэта как русский государь и в то же время осудил его смерть как судия верховный. Какое нравственное уродство надлежало иметь, чтобы остаться нечувствительным перед таким трогательным величием и иметь свободу для каких-то замыслов, коих цели никак себе представить не можно и кои только естественны сумасшедшим. 	Но, начавши с ложной идеи, необходимо дойдешь и до заключений ложных; они произведут и ложные меры. Так здесь и случилось. Основываясь на ложной идее (опровергнутой выше), что Пушкин глава демагогической партии, произвели и друзей его в демагоги. Друзья не отходили от его постели, и в то же время разные толки бродили по городу и по улицам (толки, не имеющие между собою связи). Из этого сделали заговор, увидели какую-то тайную нить, связывающую эти толки, ничем не связанные, и эту нить дали в руки друзьям его. Под влиянием этого непостижимого предубеждения все самое простое и обыкновенное представилось в каком-то таинственном, враждебном свете. Граф Строганов, которого уже нельзя обвинить ни в легкомыслии, ни в демагогии, как родственник взял на себя учреждение и издержки похорон Пушкина; он призвал своего поверенного человека и ему поручил все устроить. И оттого именно, что граф Строганов взял на себя все издержки похорон, произошло то, что они произведены были самым блистательным образом, согласно с благородным характером графа. Он приглашал архиерея, и как скоро тот отказался от совершения обряда, пригласил трех архимандритов. Он назначил для отпевания Исаакиевский собор, и причина назначения была самая простая: ему сказали, что дом Пушкина принадлежал к приходу Исаакиевского собора; следовательно, иной церкви назначать было не можно; о Конюшенной же церкви было нельзя и подумать, она придворная. На отпевание в ней надлежало получить особенное позволение, в коем и нужды не было, ибо имели в виду приходскую церковь. Билеты приглашенным были разосланы без всякого выбора; Пушкин был знаком целому Петербургу; сделали для погребения его то, что делается для всех; дипломатический корпус приглашен был, потому что Пушкин был знаком со всеми его членами; для назначения же тех, кому посылать билеты, сделали просто выписку из реестра, который взят был у графа Воронцова. Следующее обстоятельство могло бы, если угодно, показаться подозрительным. Мне сказали, кто, право, не помню, что между приглашенными на похороны забыты некоторые из прежних лицейских товарищей Пушкина. Я отвечал, что надобно непременно их пригласить. Но было ли это исполнено, не знаю. Этим я не занялся, но если бы мною были рассылаемы билеты, то, конечно бы, лицейские друзья Пушкина не были забыты. Как бы то ни было, но все до сих пор в обыкновенном порядке. Вдруг полиция догадывается, что должен существовать заговор, что министр Геккерн, что жена Пушкина в опасности, что во время перевоза тела в Исаакиевскую церковь лошадей отпрягут и гроб понесут на руках, что в церкви будут депутаты от купечества, от университета, что над гробом будут говорены речи (обо всем этом узнал я уже после по слухам). Что же надлежало бы сделать полиции, если бы и действительно она могла предвидеть что-нибудь подобное? Взять с большею бдительностью те же предосторожности, какие наблюдаются при всяком обыкновенном погребении, а не признаваться перед целым обществом, что правительство боится заговора, не оскорблять своими нелепыми обвинениями людей, не заслуживающих и подозрения, одним словом, не производить самой того волнения, которое она предупредить хотела неуместными своими мерами. Вместо того назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какой-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на который собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились о умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражею проводили тело до церкви. Какое намерение могли в нас предполагать? Чего могли от нас бояться? Этого я изъяснить не берусь. И, признаться, будучи наполнен главным своим чувством, печалью о конце Пушкина, я в минуту выноса и не заметил того, что вокруг нас происходило; уже после это пришло мне в голову и жестоко меня обидело.
 В. ИВАНОВ ДВА МАЯКА

	1 	"Снова тучи надо мною собралися в тишине", - записывает Пушкин в свою черновую тетрадь 1828-го года, томимый тягостным "предчувствием"... "Может быть, еще спасенный, снова пристань я найду"... Найти прочную пристань дано ему не было; но когда тучи сгущались до потемок и душа его омрачалась до ночи, зажигались перед ним два маяка: один - близкий, светящийся ровным, постоянным светом; другой - далекий, как будто и нездешний, то робко теплящийся и надолго вовсе исчезающий, то вдруг вспыхивающий на одно только мгновение, как дальняя молния, как меч херувимский у дверей запретного рая. 	Первым маяком было "непостижимое виденье" Красоты, когда-то однажды- и на всю жизнь - воссиявшее в душе поэта. Другим - его вера в святость, в действительность святой жизни избранных людей, скрывшихся от мира "в соседство Бога". Вера эта утверждала и бытие Бога, но не непосредственно и не в силу собственного опыта, а через посредство, опыт и ручательство святых людей, живущих с Богом и в Боге. Существенная, не мечтательная, не мнимая правда такой жизни и была предметом этой веры поэта, светом его другого маяка.

	2 	Видение Красоты, открывшейся Пушкину, было столь же "непостижимо уму", как и то видение, от которого "сгорел душою" его Бедный Рыцарь, - хотя оно и не сжигало души, как слишком близкое солнце, а оживляло ее, как солнце весеннее. Непостижны были существо, происхождение, смысл его: ведь дело шло не о художнической чувствительности к тому, что красиво, и не об отвлеченном понятии Прекрасного, занимающем философа. Особенно непостижимо было то, что оно не связывалось ни с каким определенным образом, напечатлевшимся в воспоминании. Нет, оно не было похоже на видение молчаливого рыцаря, чью тайну поэт выдал было обмолвкой: "путешествуя в Женеву, он увидел у креста на пути Марию Деву, Матерь Господа Христа". Оно не воспроизводило в душе поэта и явления какой-либо встреченной им в жизни женщины, показавшейся ему воплощением его идеала. Напротив, даже изображая "красавицу", его всецело пленившую, предмет его пламенных вожделений, он невольно различает от ее вожделенной вещественности как бы другое, из нее лучащееся и не облекающее начало ("она покоится стыдливо в красе торжественной своей"), - начало "высшее мира и страстей", ту "святыню Красоты", перед которой даже любовник, поспешающий на условленное свидание, вдруг останавливается и "благоговеет богомольно". Так в гомеровском гимне к Деметре сказано о явлении богини: "ее обвевала Красота". 	Что такое это начало по существу, оставалось загадкой; но его живое присутствие в мире, "обвевающее" мир, как бы ручалось за общий смысл бытия. Маяком служило оно в сумерках сомнений и для "Гамлета"-Баратынского. Это чувствованье - совсем не то, что разумеет Ницше, говоря: "только как эстетический феномен жизнь и мир навеки оправданы". Тут красота - творимая духом ценность; там - открывающая духу, хотя и непостижимая ему, действительность.

	3 	"Он звал прекрасное мечтою"... Это "язвительное" слово "злобного гения", повадившегося навещать молодого поэта, кажется, возмутило и смутило его больше всех других неисчислимых клевет, какими его Демон, отрицатель и растлитель, с изобретательностью опытного софиста, "Провиденье искушал". Но скоро всяческие "уроки чистого афеизма" оказались "чуждыми красками", спадающими с души "ветхой чешуей", как еще девятнадцатилетний поэт с непостижимо раннею зрелостью и прозорливостью мысли это предусмотрел в стихотворении, носящем столь же несоответственное возрасту заглавие: "Возрождение". Среди возродившихся "видений первоначальных чистых дней" было и исконное видение Красоты, которая была ведома поэту, по его собственному внутреннему опыту, не как "мечта", а как некая "явная тайна" (слово Гете), являющая мир знаменательным и любезным. Ведь и тот другой демон, "мрачный и мятежный", который увидел у врат Эдема ангела нежного и опечаленного, по тому одному "жар невольный умиленья впервые в сердце" познает, по тому одному произносит свое невольное признание: "не все я в мире ненавидел, не все я в мире презирал",-что есть в мире лицезримая им воочию Красота, ее же нельзя ни презирать, ни ненавидеть. 	Так и строки "Предчувствия", с напоминания о котором мы начали наше рассуждение, - строки столь созвучные "Ангелу", написанному за год до того ("ангел кроткий, безмятежный, тихо молви мне: прости; опечалься; взор свой нежный подыми иль опусти"), не столько рисуют женщину, с которой поэт расстается, сколько относятся к идеальному образу Красоты, просквозившей как бы через нее перед духовным взором поэта при разлуке; и "воспоминание", которое будет потом укреплять его, покажет ему за туманным облаком покинутой тот луч "гения чистой Красоты", что мелькнул в ее чертах в одно заветное мгновенье. В этом, по нашему мнению, психологическая разгадка и стихотворения "К А. П. Керн" ("Я помню чудное мгновенье"); в этом внутренний смысл - и оправдание - сонета "Мадонна". 	Это видение Красоты, в мире сущей, но как бы гостьи мира, не связывалось, как мы сказали, у Пушкина ни с каким отдельным, одним образом; скорее, оно открывалось ему в том стройном согласии многого, которое он называл восхищенно Гармонией. Это согласие казалось ему само по себе "дивом". "В ней все гармония, все диво". "Светил небесных дивный хор плывет так тихо, так согласно"... Благодатное состояние души, когда Красота, как гармония, входит в непосредственное с нею общение, именовал Пушкин "вдохновением".

	4 	В "Моцарте и Сальери" встречаем глубокие размышления о Красоте, как начале трансцендентном. Сальери - ревностный строитель красоты, созидаемой многовековым преемством уменья и дарования. Это преемство поколений в стремлении к высшему совершенству, в искусстве достижимому, создает некую движимую единым духом общину, как бы художническую церковь, но церковь исключительно человеческую, или гуманистическую, для которой ее совокупное дело есть утверждение человеческой духовной мощи. Таковы пламенная и подвижническая вера, духовная гордость, титанический мятеж этого работника упорного и плодовитого, этого художника строгого и непогрешимого, но никогда не знавшего посещения Благодати, этого сурового жреца Красоты, ее бескорыстного служителя, ни разу в жизни не испытавшего зависти, даже после триумфов Пиччинни и Глюка. 	Но вот он встречается с Моцартом, чья музыка его потрясает; он влюбляется в нее со всею, долго сдерживаемой холодом ремесла страстью; восторженно славит и превозносит ее во всеуслышание, горько негодует на общее, как ему кажется, непонимание божественной вести, принесенной этим избранником, - и в то же самое время чувствует себя впервые во власти чуждого и странного ему демона зависти, столь яростного и мощного, что он уже не в силах противиться его внушению отравить своего боготворимого друга. Это не заурядная художническая ревность, не личная зависть, ищущая обесценить соперника, но зависть трагическая, ибо соединенная в противоборстве с любовью, и метафизическая, потому что направлена она уже не на человека, а на сверхличное начало, в нем воплощенное; Сальери завидует благодати, отпущенной Моцарту не по заслугам (их у Сальери несравненно больше), а даром, и завистник делается уже не человекоубийцей только, но богоубийцей. 	И без всякого лицемерия Сальери-сатана пытается оправдать свой умысел при помощи рассуждений, острие которых обращено против вмешательства божественной благодати в дела человеческие. Гений Моцарта - чудо, сверхъестественное, его происхождение слишком очевидно; но чудо - насильственный перерыв естественного порядка вещей, дар Божий - роковой дар, он нарушает строй и разрывает цепь человеческих усилий. Устранить чудотворца -"тяжелый долг". Мотив противления человека, алчущего нераздельно владычествовать над миром, божественному нисхождению в мир прозвучит позднее в поэме Достоевского "Великий Инквизитор", где Христос, снова появившийся среди людей, объявлен нежелательным гостем. 	Нельзя с большею убежденностью свидетельствовать о потусторонней природе Красоты, чем это делает Сальери в словах о неизбежном падении искусства после того, как уйдет из мира Моцарт, которому наследника уже не будет: "Как некий херувим, он несколько занес нам песен райских, чтобы, возмутив бескрылое желанье в нас, чадах праха, после улететь". Но мало этого свидетельства,- поэт провозглашает также и единоприродность Красоты и Добра: когда уже все свершилось, убийца нравственно уничтожен своим последним сомнением -сомнением в совместимости гения и злодейства. Итак, по Пушкину, Красота открывается через посредство гения, гений же есть дар Божественной Благодати, не иначе действующей, как в согласии с Добром.

	5 	Но разве Красота не бывает соблазнительна? И если да, - как может она соблазнять ко злу, будучи союзницею Добра? Мы знаем, как эта проблема волновала и мучила Достоевского. Не Пушкину, поэту, предлежало решать ее, но он ее впервые ставит, и- что для него показательно- ставит ее не в общей форме, а в ее историческом воплощении и в эпической от нас удаленности. В рафаэлевски ясных терцинах фрагмента "В начале жизни школу помню я" он изображает душевную тревогу, порожденную этим противоречием в переходное время между христианским Средневековьем и оглянувшимся на язычество Возрождением. "Смиренная, одетая убого, но видом величавая жена" под монашеским покрывалом, с небесным светом очей и словами "полными святыни" на устах, есть олицетворение Теологии, "священной доктрины" схоластиков. Мечтательный отрок, убегающий от уроков прекрасной, но строгой наставницы в "великолепный мрак чужого сада", чтобы за его оградой "праздномыслить" и "превратно толковать" про себя преподанное, пленен волшебною красотой двух мраморных кумиров -"двух обоженных древностью бесов: это - подрастающий гуманизм. Самые страшные для христианина грехигордость, гнев, сладострастие- окружены в чародейных идолах неотразимым обаянием. Два нравственных мира противопоставлены один другому и борются между собою под знаком единой Красоты; как решится спор, загадочный отрывок не говорит. 	Но, помимо опасностей, какие таит в себе отвлеченное служение Красоте (гений избегает их, благодаря очистительной силе вдохновения), Красота, какою видит ее Пушкин, остается, особенно в своих наиболее возвышенных и чистых проявлениях, до такой степени внемирной и надмирной, что не может прямо воздействовать на мир и непосредственно преображать его. Недвижная двигательница любви, она относится к поэту, движимому платоновским эросом, как Роза, в мистической поэзии Персии, ко влюбленному в нее Соловью (см. стихотворение "Соловей"); "она не слушает, не чувствует поэта; глядишь - она цветет, взываешь - нет ответа". Замкнутая в своей божественной потусторонности, она все влечет к себе и все озаряет, но не освобождает. Исступленных слов Достоевского: "Красота спасет мир" - Пушкин не повторил бы, даже, быть может, не понял бы. Этот трезвый и по-эллински уравновешенный ум, этот талант, скорее склонный возделывать рай искусств, нежели раздвигать его пределы, не знал мечтаний об искусстве "теургическом", которое призывал Владимир Соловьев, - об искусстве, "выводящем род человеческий из состояния нищеты к состоянию счастия", как того ждал Данте от задуманной им поэмы о трех мирах.

	6 	Вслед за Мицкевичем, который в самом себе чувствовал (отчего и своему русскому брату по Музе приписал) нечто пророчественное, толкователи Пушкина привыкли видеть в его "Пророке" идеальный образ Поэта. Нет ничего менее согласного со всем строем пушкинской мысли, чем это смешение двух в корне различествующих понятий и типов. "Пророк" есть образ целостного и окончательного перерождения личности, которое в некотором смысле равносильно смерти. Избранник становится безличным носителем вложенной в него единой мысли и воли. Если б он раньше был художником, то, конечно, перестал бы им быть. Он не искал бы уже творческого уединения, в тишине которого рождались его сладкие звуки и медленно воплощались им задуманные миры, но обходил бы моря и земли с проповедью, иноприродною искусству. Вместо того, чтобы двигать сердца благотворными чарами песни и сновидения, он бы жег их глаголом. Его благословляющий, славящий язык стал бы горьким жалом мудрой змеи. Его отзывчивое, послушливое, солнечную силу излучающее сердце стало бы непреклонным и слепо горящим, как пылающий уголь. Само всечувствие духа, на все прозревшего и все, до прозябания дольних лоз, расслышавшего, было бы не всечувствием поэта, целью в себе самом, но средством действия, рычагом мощного сдвига. Между посвящением пророка и высшим духовным пробуждением поэта, несомненно, есть черты общие; но преобладает различие двух разных путей и двух разных видов божественного посланничества. 	Поэта Пушкин никогда не превозносил сверх меры, но изучал его и изображал беспристрастно, каким знал его в себе по опыту, каким чувствовал его призвание, его мощь и достоинство, его немощность. Отличительны для поэта, прежде всего, прерывность вдохновения, но зато всякий раз и непредвиденная, негаданная новизна его. И отличительна для него мгновенность "орлиного" пробуждения при первом дальнем зове бога-вдохновителя, мгновенность чудесного изменения, в нем тогда совершающегося, так что он, одержимый богом, уже не свой и не прежний. Тогда нет для него и другого закона, кроме внушаемого ему вдохновением: "гордись, таков (как ветер) и ты, поэт, и для тебя закона нет". Если он, свободный от всякого искусству внеположного веления, пробудит, тем не менее, в людях "добрые чувства" и тем станет "любезен народу", то это будет только следствием внутренней соприродности Красоты и Добра; главное же его дело, собственное дело Красоты, может быть, окажется и малодоступным народу в целом и будет по достоинству оценено только немногими, посвященными в таинства поэзии ("и славен буду я, пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит"). И как сама Красота не воздействует прямо на мир, так и служитель ее пусть лучше не вмешивается в дела мирские: "не для житейского волненья, ни для корысти, ни для битв, - мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв".

	7 	Но прерывность творческого подъема, обусловленная самою природой поэтического творчества, предполагает промежуточные состояния творческого истощения, которое будет переживаться как общая духовная опустошенность, как потемки души "без божества, без вдохновенья", если нет перед ней другого маяка, кроме видения Красоты, открывающейся только в часы вдохновения. Вне оазов творческого оживления жизнь неизбежно представится мрачною пустыней, в которой поэт влачится, "духовной жаждою томим". Но это томление все же великое благо: в нем жива память. Окончательное состояние духовной опустошенности -забвение, забвение о самой Красоте, тот "хладный сон", в котором поэт поистине делается ничтожнейшим "меж детей ничтожных мира". Этот "хладный сон" всего страшнее и ненавистнее Пушкину, он его главный враг, злейший из бесов: поэт зовет его "скукой", "тайною скукой", "тоскою", "унынием". "Уныние" есть его каноническое имя в списке смертных грехов. 	Отсюда склонность к общей пессимистической оценке жизни у Пушкина. "Дар прекрасный, дар случайный" видит он в ней, и уже не в ранние мятежные лета, а в 1828-м году, когда, в день своего рождения, упрекает Бога, как силу ему враждебную, за произвольное и насильственное его создание. "Цели нет передо мною, сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучной жизни шум": пустота сердца, праздность ума и "тоска" для Пушкина неразделимы. И, несмотря на мелодическую палинодию, на торжественное и смиренное опровержение своей хулы ("в часы забав иль праздной скуки"), поэт не может заклясть демона уныния вне идеального круга своего творчества. Нет у него прочной духовной основы: не окрепла в нем вера. 	Взамен действие Благодати побуждает его исследовать собственную тоску; внутреннюю природу страстей, замутняющих и истязающих его душу, тех бурь, которые, пролетев, оставляют в опустошенной душе только содрогание ужаса и боль. Никто из поэтов-разве лишь Бодлэр и Верлэн-не выразил с такою силой, как Пушкин, мук раскаяния и душевного сокрушения. Прозорливо вглядывается он в темную глубину, где питают свой корень убийственные страсти, расцветающие адским садом смертных грехов.

	8 	Пушкин не имел правильного и духовно-образующего религиозного воспитания. В его среде господствовал дух Вольтера. Мальчик восхищался его стихами и искал в своих подражать их ясности, легкости, умной заостренности. Вкус к Вольтеру долго чувствуется в творчестве молодого Пушкина и после того, как он испытал другие поэтические влияния. Напротив, Руссо, который оказал столь ощутительное воздействие и на Толстого, и на Достоевского, никогда не был ему так дорог, как некоторым из его ранних наставников и позднейших приятелей. Не оптимист и не мечтатель, ум острый, быстрый и проницательный, более напоминающий своим критическим складом "охлажденный" ум Онегина, нежели легковерный и пылкий Ленского, Пушкин никогда не думал о воспитании или совершенствовании человечества. Прямой реалист, он предпочитал гаданиям о будущем изучение прошлого, и идиллии естественного совершенства - познание глубин человеческого сердца. 	В тишине вынужденного одиночества созрели в нем и художник, и мыслитель. В "Цыганах" был развенчан "гордый человек" Байрона. В работе над "Борисом Годуновым" найден идеал Пимена. Заметка на полях в черновой рукописи сцены меж летописцем и Григорием; "приближаюсь к тому времени, когда перестало земное быть для меня занимательным" - согласуется, как бы мы ее ни толковали, с тогдашним умонастроением поэта, впервые познающего - и именно через создание Пимена - красоту духовного трезвения и смиренномудрой отрешенности. Тут, по-видимому, блеснул перед ним впервые его другой маяк. 	Одновременно создается "Онегин", и анализ героя неприметно обращается для автора в испытание собственной совести; он уже умеет назвать по имени, изображая его человекоубийственные происки, слишком близко известного ему беса брезгливой лени и замаскированного надменностью уныния. Тоска по далекой, чистой, святой жизни слышится в заключительных словах Татьяны; а в ослепительных, как молнии, строках "Пророка" сказалась, с мощною силой призыва, вся истомившая дух жажда целостного возрождения.

	9 	В том же 1828-м году, когда предстал поэту этот образ высокого посвящения, а работа над романом продвинулась до изображения поединка, он набрасывает сцену между Фаустом и Мефистофелем. Этот Фауст -как бы другой список с идеального лица, вызванного гением Гете, и мы находим в его чертах новое выражение. Искатель жизни, достойной этого имени, мучим, как и Евгений, скукой; а его ненавистный спутник, с палаческою изощренностью, утешает его доказательствами, что скука есть основное содержание и весь смысл бытия. Любопытно, что при этом Мефистофель заявляет себя "психологом" и рекомендует эту "науку" особливому вниманию своего многоученого собеседника: можно было бы подумать, что Пушкин предчувствовал новейшие заслуги двусмысленной и опасной дисциплины перед ее дальновидным ценителем. 	От общих рассуждений психолог переходит к анализу увлечений и разочарований Фауста, чтобы показать ему, что общий закон бытия - скука - оправдывался на нем самом в любое мгновение его жизни, - даже в такое мгновение, "когда не думает никто", когда он был наконец в объятиях вожделенной Гретхен. Чтобы прекратить пытку и вместе сорвать свой гнев на мир, столь явно подтверждающий теорию беса, Фауст отсылает своего мучителя с поручением утопить показавшийся на море корабль, везущий из Нового Света старое золото и новую заразу. 	Скука, как общий закон живущего, означает общее летаргическое забвение смысла жизни, паралич духа и растление плоти. Из этого гниения встают ядовитыми произрастаниями грехи, которые так сплетены между собою корнями, что чувственная похоть, например, расцветает убийством. В своем психологическом расследовании Мефистофель успел напомнить Фаусту, что, едва насладясь желанною добычей, он уже глядел на милое тело "с неодолимым отвращеньем", как убийца в лесу косится на ободранное тело своей жертвы. Образ убийцы, находящего "в убийстве приятность", встает в душе Скупого Рыцаря, когда он влагает ключ в замок заветного сундука с таким чувством, как если б он вонзал нож в живое тело: "приятно и страшно вместе". Если плотская похоть убийственна, то и скупость роднится со сладострастием, роднится с убийством. 	Как восставшая на Бога зависть в "Моцарте и Сальери", где убийца произносит то же признание: "и больно, и приятно", - как чувственность в "Каменном Госте", толкающая Дон-Жуана, после ряда преступлений, бросить открытый вызов Небу, - так скупость в "Скупом Рыцаре" принимает сверхчеловеческие размеры сатанинского мятежа. Безумный старик ни на что не употребляет накопленных богатств, они нужны ему для невещественного утверждения достигнутой им потенциальной мощи: "с меня довольно сего сознанья". Воля к могуществу сосредоточена здесь в состоянии чистой возможности и боится расточить себя в действии. Скупец хочет, чтобы золото уснуло на дне его сундуков, "как боги спят в глубоких небесах": он соперничает с богами, недвижными, потому что всемогущими. В глубине каждого греха поэт, вместе с древними, видит надмившуюся гордость и бунт против божества.

	10 	Пушкину духовная гордость была чужда. В исступлении пирующих во время чумы он видит не вызов Небу, а некое дионисийское "упоение" и, следовательно, "залог бессмертия". В стихотворении "Не дай мне Бог сойти с ума", где описание безумия порой дословно совпадает с изображением экстаза в "Вакханках" Эврипида, поэт признается, что сам не дорожит разумом и был бы рад с ним расстаться для жара и забытья "нестройных, чудных грез". Мир утомил его: он устал от жизни, равно мертвой духовно в своих стоячих заводях и в своем мутном потоке. "Давно, усталый раб, замыслил я побег" (1836 г.). 	Еще в 1829 году, завидев из долины монастырь на Казбеке, он восклицает: "туда б, в заоблачную келью, в соседство Бога, скрыться мне". И за шесть месяцев до смерти перелагает в стихи великопостную молитву, отгоняющую "дух праздности унылой" (в церковном тексте: "дух праздности, уныния..."), говоря так об этой молитве: "всех чаще мне она приходит на уста и падшего свежит неведомою силой". Мало-помалу религиозное расположение души становилось обычным и находило себе единственно довлеющее выражение в формах церковных.

	11 	Итак, уже не оказывается ли Пушкин, по мере того как в нем растут ужас греха и сознание запредельной тайны, в конечном итоге моралистом, метафизиком, мистиком? Но не кажутся ли ему, и не без основания, нравоучительные проповеди и житейские образцы безукоризненной добродетели смешными и несносными? Не почитает ли он, вместе с Евгением, слушающим шеллингианца Ленского, праздным занятием "ломать голову над загадкою жизни" и "чудеса подозревать"? И однако, как жуткочудесно было все то, что творилось потом с самим Онегиным, от появления "окровавленной тени", которая гонит его из деревни в бесцельное странствие, до его странного появления в петербургских гостиных, где все сторонятся от него, как от одержимого какою-то темною силой, и до загадочных состояний его, уже безумно влюбленного в Татьяну, в затворе его комнаты, когда говорят с ним голоса его подсознательной памяти, "тайные преданья сердечной темной старины"! 	Пушкин не был моралистом, потому что не имел в себе необходимой для того оптимистической наивности. Но не был ли он в превосходной мере метафизиком, когда пытался в часы бессонницы разгадать "темный язык" шепчущей ночи или когда "тени милые" говорили ему "мертвым языком" о "тайнах вечности и гроба" - и он с полною отчетливостью ощущал и сознавал всю несоизмеримость нашего земного языка и наших отпечатлевшихся в нем понятий с откровениями мира потустороннего? Как бы то ни было, он был не в меньшей мере философ, чем, например. Шекспир или любой другой исследователь человеческого сознания, вышедший на розыски заказанною отвлеченному мышлению тропой искусства. 	Пушкин определяет поэта как всемирное эхо. Это душевное эхо отвечает на все звуки мировой души и оттого остается всегда чистым и гармоническим. Мы же не слышим большей части этих звуков: их заглушает для нас наружный шум. Пушкин, эхо, не мог не откликаться на все порывы молодой, вольной, буйно-избыточной жизни. В нем видели поэтому певца наслаждений. Но его ненадолго соблазняет и под конец определенно отталкивает всякая рассчитанная погоня за наслаждениями. Он прощает молодости все ее увлечения под условием стихийной самопроизвольности, цельности, полноты страстного пыла. Страсть должна быть жива, как поэзия; не живая поэзия - не поэзия вовсе, а в живой все живо и тем оправдано. 	Но и цельные упоения действительно живой молодости скоротечны, и после них настанет "смутное похмелье": поэтому "блажен, кто праздник жизни рано оставил, не допив до дна бокала полного вина". Из трех ключей, пробившихся "в степи мирской печальной и безбрежной", ключ юности скоро иссякает, и "слаще всех", конечно, утолит сердечную жажду "холодный ключ забвенья", но есть еще и Кастальский ключ вдохновения, и самыми счастливыми днями своей жизни поэт считает дни, посвященные вдохновенному труду. В этом труде он единственно и всецело находил себя самого, и не только все важное и торжественное, что открывалось ему в жизни, но и всю ее причудливую игру. Беспечность, которая посещала его на дружеских пирушках, вбегала смеясь и в его рабочую келью: в нем жила Ариостова веселость. Как всякое истинное дарование, всеотзывчивость была его внутреннею потребностью: "таков прямой поэт; он сетует душой на пышных играх Мельпомены и улыбается забаве площадной и вольности лубочной сцены". И хотя "прекрасное должно быть величаво", не поэт тот, кто не слышал, как смеются олимпийские боги. 	Отсюда меланхолически благодушная улыбка, с какою поэт советует друзьям: "покамест упивайтесь ею, сей легкой жизнию, друзья; ее ничтожность разумею и мало к ней привязан я". Так мало, что хотел бы вовсе от нее уйти. Ведь каждый новый допрос совести предлагает ему неоплатный счет. Он видит свои лучшие годы растраченными "в праздности, в неистовых пирах, в безумстве гибельной свободы". "Безумных лет угасшее веселье мне тяжело, как смутное похмелье; но, как вино, печаль минувших дней в моей душе, чем старе, тем сильней". 	Пушкин, столько раз и так страстно влюбленный, не имел в жизни опыта истинной большой любви. Постоянное разочарование обостряло в нем чувствование зла. Разумение "ничтожности" жизни, от которой отрада убегать в приюты вдохновения, доказывало существенность иной, спасенной жизни.

	12 	Пушкин не был "мистиком", особенно в современном смысле этого неразборчиво употребляемого слова. Как "отцы-пустынники", он предпочитал духовному хмелю духовное трезвение. Не был он, несмотря на метафизические моменты, и метафизиком: довольно с него было разума Красоты и разумения нравственного; его "спекулятивный" разум не искал переступить положенных ему пределов. 	Его веру отличает чистый дуализм, как его юношеское безверие было "чистым афеизмом". Напрасно было бы искать в его поэзии и тени пантеистических чувствований; Байрон, сын восемнадцатого века, был ему и в этом отношении близок. Пушкин любил Коран; дышащие пустою азиатскою степью строки: "В тридесятом государстве, против неба на земле жил мужик в своем селе" - случайно выдают, в какой мере пушкинское мироощущение бывало порою созвучно с мусульманским противоположением Аллаха и "дрожащей твари". 	Пушкинскую тоску по святой жизни Достоевский, его постоянный ученик и в некотором смысле продолжатель, положил в основу своего истолкования русской религиозности: как некий сокровенный, но все же близкий и доступный рай, на земле пребывающее царство святых "сквозит и светит" у него сквозь ночь ада и сумерки чистилища душ заблудившихся и мятежных. С другой стороны, проникновение учителя в темные глубины греха побудило ученика-психолога, в исследовании корней преступления, перейти за границы психологии в метафизическую сферу умопостигаемого самоопределения личности.
 В. Вересаев. К ПСИХОЛОГИИ ПУШКИНСКОГО ТВОРЧЕСТВА.
 	(В связи с вопросом о датировке элегии на смерть Амалии Ризнич.)
 	В 1823 - 1824 годах, в Одессе, Пушкин сильно увлекался эксцентрическою красавицей - итальянкой Амалией Ризнич, женою одесского негоцианта. Весною 1824 года она уехала за границу, бросила мужа для любовника, и в начале 1825 года умерла в Италии, покинутая любовником, - как рассказывали, - в нищете. 	Пушкин написал на ее смерть элегию:
 	 Под небом голубым страны своей родной 		Она томилась, увядала... 	 Увяла, наконец, и верно надо мной 		Младая тень уже летала; 	 Но недоступная черта меж нами есть. 		Напрасно чувство возбуждал я: 	 Из равнодушных уст я слышал смерти весть, 		И равнодушно ей внимал я. 	 Так вот кого любил я пламенной душой, 		С таким тяжелым напряженьем, 	 С такою нежною, томительной тоской, 		С таким безумством и мученьем! 	 Где муки, где любовь? Увы, в душе моей 		Для бедной, легковерной тени, 	 Для сладкой памяти невозвратимых дней 		Не нахожу ни слез, ни пени.
 	Элегия была напечатана в "Северных Цветах" Дельвига на 1828 год и затем при жизни Пушкина была перепечатана во второй части собрания его стихотворений в 1829 г. Как в этих изданиях, так и в посмертном, элегия датирована 1825 годом. 	П. В. Анненков, подготовляя свое известное издание сочинений Пушкина, нашел в его бумагах подлинник элегии. Над элегией стояло: "29 июля 1826", а под нею - следующие две строки: 	Усл. о см. 25. 	У. о с. Р. П. М. К. Б. 24. 	То-есть: "Услышал о смерти (Ризнич) - 25. Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева, Каховского, Бестужева - 24". Смысл второй цифры бесспорен: декабристы были казнены 13 июля 1826 года, и 24, очевидно, значит: 24 июля 1826 года. 	На основании этих помет Анненков склонен был отнести элегию к 1826 году, хотя в своем издании поместил ее все-таки под 1825 годом. Последующие издания, большею частью, помещали ее под 1826 г. 	Нужно заметить, что упоминаемый подлинник затерялся у Анненкова, и позднейшие исследователи не имели возможности пользоваться им. Только в 1897 году Д. И. Сапожников нашел в сарае анненковской усадьбы, в Симбирской губернии, связку пушкинских рукописей, среди которых оказался и подлинник элегии. Он подробно (хотя и не совсем точно)* описал свою находку (Д. И. Сапожников, Вновь найденные рукописи А. С. Пушкина, Симбирск 1899). В настоящее время подлинник хранится в рукописном отделении Румянцовского музея в Москве. 	/* Под элегией, кроме двух вышеуказанных помет, Сапожников повторяет еще верхнюю помету - "29 июля 1826". Этой пометы внизу в подлинной рукописи нет./ 	И вот, как раз с того времени, когда исследователи получили возможность видеть непосредственный подлинник элегии, в вопросе о ее датировке происходит какой-то странный сдвиг, на основаниях, поражающих своею бездоказательностью. Во втором издании "Трудов и дней Пушкина" Н. О. Лернер пишет: "К 1825 году относится элегия "Под небом голубым". Пьеса эта печатается обыкновенно под 1826 г., но Ефремов в своих примечаниях (в суворинском издании 1902 - 1905 г.г.) сослался на самого Пушкина, напечатавшего ее под 1825 годом, и на автограф, в котором помета, принимаемая со времен Анненкова за дату стихотворения, относится вовсе не к нему". Смотрим у Ефремова: "С издания Анненкова стихотворение неправильно начало печататься под 1826 годом, п. ч. он нашел при стихотворении помету "29 июля 1826" и кроме того помету о времени смерти декабристов. Когда теперь отыскали подлинный автограф, то оказалось, что дата не составляет пометы стихов, а приписана сверху их, как, вероятно, приписана в то же время и заметка внизу о смерти декабристов" (Ефремов, VIII, стр. 262). 	Каким образом это "оказалось", - неизвестно. Несмотря на тщательные розыски, нам не удалось найти, где и когда это оказалось. Да и Лернер ссылается только на Ефремова, Ефремов ни на кого не ссылается. Остается думать, что собственный его анализ автографа привел Ефремова к такому выводу. Но и следов этого анализа у Ефремова нет, одно только "оказалось", которому мы должны верить на слово. Между тем, бездоказательное это "оказалось" ложится в основу всех дальнейших рассуждений о времени написания элегии. 	В Академическом издании сочинений Пушкина П. О. Морозов, сообщив об анненковской датировке элегии, продолжает: "между тем элегия написана, несомненно, на смерть Амалии Ризнич, скончавшейся не в 1826 году, а в 1825; в этом же году, конечно, Пушкин узнал о смерти Ризнич, вероятнее всего - от В. И. Туманского, написавшего на ее смерть стихотворение, помеченное 5 июля 1825 г. Таким образом, дата, поставленная над стихотворением Пушкина, очевидно, к нему не относится; Пушкин вообще не имел обыкновения начинать свои черновые стихи указанием на день их сочинения, а делал это указание уже после того, как стихи были написаны. Что касается помет под стихотворением, то и они написаны позже. Поэт, видимо, не раз возвращался к этой четвертушке серой бумаги, на которой была набросана в первоначальном своем виде элегия: на оборотной, чистой, стороне листка он записал карандашом перечень своих драматических произведений, из которых одни были написаны в 1830 году, а другие остались совсем ненаписанными" (Акад. изд., IV, 73). 	В. Я. Брюсов помету над стихотворением также считает не относящеюся к нему. "Стихи прежде относили к 1826 году, - пишет он, - но сам Пушкин печатал их под 1825 годом, и Ам. Ризнич умерла в 1825 году". (Полн. собр. соч. Пушкина, Гос. Изд., 1920, I, 233). На основании приведенных соображений все новейшие издания сочинений Пушкина, - Суворинское, Академическое, Венгеровское, Брюсовское, - относят элегию к 1825 году. 	Рассмотрим основания, которыми они при этом руководствуются. Первое и главнейшее: Амалия Ризнич умерла в 1825 году, - "таким образом", "очевидно", как говорит Морозов, и сама элегия написана в 1825 году. Откуда же это очевидно? 	Психология пушкинского творчества исследована еще поразительно мало. Совершенно не рассмотрен, между прочим, и такой вопрос: являлась ли лирика Пушкина непосредственным во времени отражением впечатлений жизни, или, - иногда, по крайней мере, - впечатления эти долго лежали в душе Пушкина как бы похороненными, и лишь много позже, как будто без всякого внешнего повода, вдруг давали ростки и распускались прекрасными поэтическими цветами? Все охотно повторяют известные признания Пушкина в "Евгении Онегине", что он, "любя, был глуп и нем", что в его душе раньше должен утихнуть всякий след бури, непосредственное жизненное переживание должно предварительно перегореть, превратиться в пепел, - "погасший пепел уж не вспыхнет, - тогда-то я начну писать"... И все-таки не только Морозов, но и Валерий Брюсов, - сам крупный поэт, притом давно и любовно изучающий как раз процессы пушкинского творчества, - без запинки приводят такой ничего не говорящий довод: Ризнич умерла в 1825 году, - значит, и стихотворение написано в 1825 году. 	В умах у нас прочно сидит глубоко укоренившееся вульгарное представление о некоем совершенно определенном процессе творчества лирического поэта: лишь то его произведение художественно-ценно и искренно, которое отображает его непосредственное переживание и написано под непосредственным впечатлением. Что уж это за поэт, который способен, напр., воспевать вьюгу в солнечный и теплый сентябрьский день или отзываться элегией на смерть любимой женщины через год после того, как услышал об ее смерти? 	Вот, напр., отрывок из рассуждений одного из ученейших и умнейших современных пушкинистов, - М. О. Гершензона, - в недавней его книге "Мудрость Пушкина": "Стихотворение "Бесы" написано в начале сентября, когда нет никаких метелей, ни снега, когда вообще в помине не было той реальной обстановки, которая изображена в этом стихотворении. Пушкин никогда не выдумывал фактов, когда изображал их автобиографически; напротив: в этом отношении он был правдив и даже точен до иоты. Он был бы неспособен в солнечный и теплый день ранней осени, лежа на канапе, выводить пером такие строки:
 	 Мчатся тучи, вьются тучи, 	 Невидимкою луна 	 Освещает снег летучий, 	 Мутно небо, ночь мутна...
 	"Уж одно это соображение об элементарной честности (!) поэта должно было насторожить критиков и читателей... Ясно, что в "Бесах" Пушкин вовсе не хотел изобразить зимнюю поездку, и вьюгу, и настроение путников, как простодушно думают критика и публика" (130 - 131 стр.). 	М. О. Гершензон усматривает в пьесе глубокую символику, - какую, для нас не важно. Но характерно это своеобразное понимание "честности" художника, его правдивости. Пушкин был, бесспорно, художественно-честен, но отнюдь не в автобиографическом плане. Вера в автобиографическую точность его поэтических показаний представляет один из самых странных предрассудков нынешних исследователей. И, во всяком случае, никак уж нельзя утверждать a priori, что Пушкин обязательно творил под непосредственным впечатлением жизни, что только зимою он мог писать о метели, и что только под живым впечатлением смерти любимой женщины мог отозваться на эту смерть элегией. Если с такою меркою мы будем подходить к Пушкину, то рискуем на каждом шагу делать грубейшие ошибки. 	Возвращаемся к элегии. Итак, перед нами подлинник, и сверху, и снизу облепленный всякого рода пометами. Конечно, легче всего сразу сказать: "эти пометы к стихотворению не относятся" - и на этом успокоиться. Но, может быть, все они связаны друг с другом крепчайшею, хотя на первый взгляд и незаметною связью? 	Начнем с первой пометы под стихотворением: "Усл. о см. 25". Новейшие редакторы (Морозов, Брюсов) читают эту помету так: "Услышал о смерти (Ризнич) в 1825 году". Примем это чтение и посмотрим, что получается. Ризнич, как нам известно, умерла в начале 1825 г. По мнению новейших исследователей, элегия написана в том же 1825 году. И вот - под элегией Пушкин помечает: услышал о смерти в 1825 г. Чем мог он руководствоваться, делая такую никчемную помету? Умерла в 1825 году, стихотворение написано в 1825 году, а под ним - услышал о смерти в 1825 году. Ну, конечно, в 1825! Когда же еще? Странно было бы, если бы такая самоочевидная мысль даже просто промелькнула в уме Пушкина. А он для чегото считает нужным записать ее, закрепить, как нечто примечательное! И потом: что это за странная дата? Не когда случилось событие, а когда человек услышал о нем! 	Совсем другой характер получает эта самая помета, если элегия написана не в 1825 году. Ризнич умерла. Через несколько месяцев Пушкин узнает об ее смерти - и никак не реагирует поэтически на услышанную весть. Проходит год. Случайная ассоциация напоминает Пушкину о смерти Ризнич - и он пишет элегию на ее смерть. Еще Анненков отмечал, что Пушкин часто сам должен был с недоумением останавливаться перед чудесною силою своего таланта и его своеобразною прихотливостью. Такой запоздалый отклик на смерть любимой женщины легко мог поразить самого Пушкина, - и удивление перед странным капризом своей музы, этой "своенравной волшебницы", не подчиняющейся никаким законам, он и отметил записью: "услышал о смерти в 1825 году", - услышал в 1825, а элегию написал в 1826. 	Вторая помета под стихотворением: "услышал о смерти Рылеева, Пестеля и т. д. - 24 июля". И опять - поражающая странность. Пушкин услышал о казни декабристов и записывает - что? Не день казни их, что было бы вполне естественно, а случайный день, когда он услышал об казни. Что же в этом-то дне замечательного? И записывает он не в дневнике под данным числом. Нет. По представлению Ефремова и Морозова, он берет случайно подвернувшийся листок с прошлогодним стихотворением и случайно под записью "услышал о смерти Ризнич 1825" пишет свою - либо слишком случайную, либо, напротив, слишком уж не случайную помету: "услышал о смерти декабристов 24". 	Совпадение помет, - конечно, не случайное. Если два раза под-ряд Пушкин записывает такие странные даты, как даты времени, когда он услышал о двух поразивших его событиях, то ясно, что он имел в виду сопоставление этих дат, что они тесно связаны друг с другом, - вторая столь же тесно с первой, как первая - с самим стихотворением. А в таком случае стихотворение не могло быть написано раньше более поздней из этих дат, т.-е. 24 июля 1826 года. И тогда мы вправе заключить, что написанное над элегией число "29 июля 1826" представляет дату действительного написания элегии. 	Тот же П. О. Морозов в более ранних по времени примечаниях в Венгеровском издании Пушкина (III, 577) читает первую помету иначе: "Услышал о смерти 25 июля". Так же читает ее и П. Е. Щеголев в своем известном исследовании об Амалии Разнич ("Пушкин", СПБ. 1912, стр. 215). Нам такое чтение пометы представляется более правильным. На подлиннике цифры в пометах поставлены точно одна под другой, - для этого Пушкину пришлось вторую помету, более длинную, начать, отступив влево от начала первой пометы, и несколько сжать в ней буквы. Очевидно, вся суть для него была в сопоставлении цифр. И естественно предположить, что цифры сопоставлялись равнокачественные: услышал о смерти декабристов 24 июля (1826 года), услышал о смерти Ризнич - 25 июля... Но какого года? 1825 или 1826? Для решения этого вопроса мы не имеем достаточно данных. Во всяком случае, мы не решились бы утверждать уверенно, что в 1825 году: 13-го августа этого года Пушкин пишет В. И. Туманскому в Одессу: "Об Одессе, кроме газетных известий, я ничего не знаю; напиши мне что-нибудь" ("Переписка", I, 261). 	Второй довод, приводимый редакторами новейших изданий Пушкина за датировку элегии 1825 годом, - что сам Пушкин датировал ее 1825 годом. Но Пушкин нередко вполне сознательно давал в печати своим стихам неверные даты. В майковском собрании пушкинских рукописей, принадлежащем Академии Наук, находится, между прочим, перечень стихотворений, сделанный Пушкиным для предполагавшегося издания его сочинений (описан П. О. Морозовым, - "Пушкин и его современники", XVI, 117). В нем, между прочим, поименованы "Расставание", "Заклинание" и "Для берегов отчизны дальной". Все три стихотворения эти тесно связаны между собою одним общим настроением и с совершенною достоверностью написаны в знаменитую болдинскую "детородную" осень 1830 года. Между тем, в перечне - "Расставание" отнесено к 1829 году, другие два стихотворения - к 1828. Мотивы вполне ясны: осенью 1830 года Пушкин был счастливым женихом своей красавицы-невесты и вот, в вынужденной разлуке с нею, страстно рвется - не к ней, а к призраку какой-то умершей своей возлюбленной. Конечно, оповещать об этом публику и ревнивую жену было не совсем удобно, - и Пушкин отнес стихотворения к более ранним годам. Другой пример - стихотворение "К фонтану Бахчисарайского дворца". Сам Пушкин помечал его 1820 годом (время посещения им Бахчисарая). Однако основной черновик стихотворения находится в тетради 1824 года, среди черновиков "Подражаний Корану", написанных несомненно в 1824 году. И авторитетнейшие современные исследователи - Л. Н. Майков, П. О. Морозов - совершенно справедливо считают это стихотворение написанным в 1824 году. Причина неверной датировки Пушкиным, как стихотворения "К фонтану", так и разбираемой нами элегии, вполне очевидна. С виду, - душа на распашку, Пушкин в действительности был глубоко-скрытен. Всего менее любил он допускать любопытных в святилище своего творчества, в котором и до сих пор еще для нас так много неизведанных тайн. Но приятелей, знакомых со всеми внешними обстоятельствами его жизни, у Пушкина всегда была бездна. Если даже теперь, через сотню ле
 т, даже М. О. Гершензон может полагать, что несвоевременная реакция на впечатления жизни служит свидетельством "нечестности" поэта, - то можно себе представить, сколько недоумений мог ждать Пушкин от своих приятелей, опубликовывая подлинные даты написания "К фонтану Бахчисарайского дворца" и элегии на смерть г-жи Ризнич. 	- Помилуй, любезный друг! Что же это? В Бахчисарае ты был в двадцатом году, а воспеть свое посещение собрался в двадцать четвертом! Ризнич умерла в начале 1825 года, а ты только летом 1826 раскачался почтить ее память элегией!
 			 ... Шутками одними 	 Тебя, как шапками, и враг, и друг, 	 Соединясь, все закидают вдруг...
 	И, чтобы в корне пресечь все эти недоумения и шутки, Пушкин стихотворение "К фонтану" помещает под 1820 годом, и элегию на смерть Ризнич - под 1825.
 	---------------
 	Развитые соображения лично для меня кажутся достаточно вескими и убедительными, чтобы с полною уверенностью отнести разбираемую элегию к 1826 году. Но рассуждения эти становятся только подсобными и даже, пожалуй, совершенно излишними для всякого, кто возьмет на себя труд ознакомиться с подлинником того "черновика", о котором тут уж так много говорилось. Ведь фундаментом, на котором строились все доводы новейших редакторов Пушкина, было предположение, что пометы при стихотворении к нему не относятся, написаны позже и попали сюда случайно. Подлинник элегии находится в Москве, в рукописном отделении Румянцовского музея (N 3266), и всякий желающий может с ним познакомиться. 	Прежде всего, это вовсе не "черновик", как все время говорит Морозов, очевидно, его не видевший. Это несомненнейший беловик, переписанный Пушкиным весьма тщательно. Правда, сравнительно с печатным текстом есть несколько вариантов. Но всего три незначительных помарки. А ведь известно, как исчерканы и перечерканы все черновики Пушкина, каким они исписаны своеобразным почерком, нервным и нетерпеливым. Тут же ничего похожего. 	Для всякого, кто даже бегло взглянет на эту четвертушку серой бумаги, будет совершенно несомненно, что стихотворение со всеми своими пометами написано одновременно, в один присест. Тот же ровный, спокойно-беловой почерк, те же выцветшие, рыжеватые, одинакового тона чернила от первой буквы до последней. Верхняя помета помещена не сбоку где-нибудь, не наскоро. Совершенно определенно (на это указал уже П. В. Анненков) помета написана, как заглавие стихотворения, - подчеркнута - и дальше тем же тщательным почерком выписано все стихотворение. Только в последней помете, как я уже указывал, буквы написаны несколько более узко, для того, чтобы цифры пришлись одна под другою. 	На этом я настаиваю: верхняя помета с полною очевидностью представляет из себя подлинное заглавие элегии. Пример такого рода заглавия мы знаем у Пушкина. Дата написания стихотворения - "Дар напрасный, дар случайный, - Жизнь, зачем ты мне дана?" - тоже представляет собою заглавие стихотворения: "26 маия 1828". Под таким заглавием оно при жизни Пушкина и печаталось. Но ясно, что в таком случае дата была не случайным числом, в ней было для Пушкина нечто знаменательное. И действительно, 26 мая был день рождения Пушкина. Столь же, очевидно, знаменательна в каком-то отношении была для Пушкина и дата написания элегии на смерть Ризнич. Что-то в этой дате было для него особенное, тесно связанное с стихотворением, что-то, что он считал нужным для себя подчеркнуть. 	В последнее время М. Л. Гофман ведет энергичную и обоснованную агитацию за "канонический" текст Пушкина. Но нельзя, конечно, считать каноническим просто тот текст, с которым Пушкин, по ряду личных соображений, считал нужным выступать перед своими современниками. В таком случае, напр., канонический текст элегии - "Редеет облаков летучая гряда" - пришлось бы печатать без трех заключительных стихов: Пушкин очень сердился на А. Бестужева за то, что тот по недосмотру напечатал элегию целиком, и в последующих изданиях печатал ее без заключительных трех стихов, имевших для Пушкина слишком интимный характер. Это обстоятельство, разумеется, нисколько не обязывает и нас откидывать указанные три стиха. Интимным, не предназначенным для современников заглавием на смерть г-жи Ризнич было: "29 июля 1826". Это заглавие, мне кажется, и должно бы считаться каноническим.
 	---------------
 	Но раз все это так, то в пометах Пушкина при элегии нельзя не видеть кратко отмеченного им для себя какого-то своеобразного пути, которым он от вести о казни декабристов пришел к написанию элегии на смерть г-жи Ризнич. Пометы эти приоткрывают краешек завесы над одною из самых загадочных тайн пушкинского творчества. 	Приведенная выдержка из новейшей книги М. О. Гершензона показывает, как прочно и до сих пор распространено мнение, что лирический поэт творит под непосредственным впечатлением жизни, что эта непосредственность отклика служит лучшим свидетельством правдивости и художественной честности поэта. С этой точки зрения, чем сильнее впечатление, полученное поэтом от жизни, чем живее бьется в его душе радость, гнев, отчаянье, скорбь, - тем сильнее будет и само его произведение. Величайшее и самое завидное преимущество поэта перед нами, обыкновенными людьми, заключается в том, что теснящие душу чувства, которые мы изживаем молча, поэт гармонизирует в своих стихах, очищая и просветляя этим свою душу. Как говорит Торквато Тассо у Гете:
 	 Und wenn der Mensch in seiner Qual verstummt, 	 Gab mir ein Gott zu sagen, wie ich leide, -
 "другие люди в своих мучениях осуждены на молчание, мне же некий бог дал возможность рассказывать о том, как я страдаю". У таких поэтов их лирика есть их полная биография. Все, что они сильно переживали в жизни, естественно, наиболее сильно отражалось и в их лирике. Характерны в этом отношении древне-эллинские поэты. Даже по тем скудным отрывкам, которые дошли до нас от Архилоха, Алкмана, Алкея и Сафо, мы имеем возможность установить все важнейшие моменты их биографии. В новое время характернейший тип такого рода поэта представляет Байрон. Он мог писать только в состоянии аффекта, властно охваченный силою непосредственного переживания. "Все судороги кончаются у меня рифмами, - говорит он. - Я никогда ничего не переделываю. Я подобен тигру: если первый прыжок мне не удается, я, ворча, возвращаюсь обратно в кустарники". "Шильонский узник" написан им в течение первых двух дней после посещения Шильонского замка, "Жалоба Тасса" вылилась чуть ли не в той самой тюрьме, где сидел Тассо. У таких поэтов сила поэтического отзвука на впечатление жизни прямо пропорциональна силе этого впечатления. Лермонтовское стихотворение на смерть Пушкина могло быть написано только под свежим впечатлением его смерти. 	Совсем не то у Пушкина. Процесс своего творчества он подробно описывает в заключительных строфах первой песни "Онегина". Признания эти часто цитируются, и все-таки далеко недостаточно восприняты в своей своеобразности и во всей своей психологической парадоксальности.
 	 Любви безумную тревогу 	 Я безотрадно испытал. 	 Блажен, кто с нею сочетал 	 Горячку рифм: он тем удвоил 	 Поэзии священный бред, 	 Петрарке шествуя во след, 	 А муки сердца успокоил, 	 Поймал и славу между тем; 	 Но я, любя, был глуп и нем.
 	 Прошла любовь, явилась Муза, 	 И прояснился темный ум. 	 Свободен, вновь ищу союза 	 Волшебных звуков, чувств и дум; 	 Пишу, и сердце не тоскует... 	 Погасший пепел уж не вспыхнет, 	 Я все грущу; но слез уж нет, 	 И скоро, скоро бури след 	 В душе моей совсем утихнет: 	 Тогда-то я начну писать...
 	Тревога любви проходит для Пушкина "безотрадно", он не может в творчестве успокоить "мук сердца". Сила непосредственного чувства "затемняет" его ум; это непосредственное чувство должно совершенно перегореть, превратиться в пепел, - тогда затемненный страстью ум "проясняется", и поэт, став "свободным", обретает союз между волшебными звуками, с одной стороны, чувствами и думами - с другой. 	Это ставит вверх ногами все обычные наши представления о процессе творчества лирического поэта. Если непосредственное чувство должно быть предварительно совершенно изжито, должно потерять всю свою живую остроту, - то последовательная реакция на него, естественно, будет уже только случайною и психологически не повелительною. Это мы и видим у Пушкина. 	Мы знаем, в жизни Пушкина было несколько очень глубоких и сильных любовных увлечений. И вот, если мы рассмотрим стихотворения, отражающие эти сильные увлечения, то увидим, что в подавляющем большинстве их изображается не непосредственное переживание, а воспоминание ("Погасло дневное светило", "Редеет облаков летучая гряда", "Ненастный день потух", "Ты видел деву", "Талисман", "Кто знает край", "Расставание", "Заклинание", "Для берегов отчизны" и т. д.). Есть рядом с этим стихотворения, изображающие и непосредственное переживание, но, во-первых, их поразительно мало, а во-вторых, - и относительно этих стихотворений мы не знаем, написаны ли они под непосредственным впечатлением или позже, - когда само чувство уже превратилось в "погасший пепел". Под непосредственным впечатлением, мы знаем, написано стихотворение к А. П. Керн (19 июля 1825 года, в день ее от'езда из Тригорского). Но процесс, приведший Пушкина к написанию этого стихотворения, - самый фантастический. Останавливаться на нем здесь не место. Но напомню, что Анна Петровна Керн, уезжая из Тригорского, увозила с собою два посвященных ей стихотворения Пушкина. Одно:
 	 Я помню чудное мгновенье, 	 Передо мной явилась ты, 	 Как мимолетное виденье, 	 Как гений чистой красоты...
 	Другое - циничное послание к Родзянке, сожителю г-жи Керн, в котором об этом самом "гении чистой красоты" писалось:
 	 Хвалю, мой друг, ее охоту, 	 Поотдохнув, рожать детей, 	 И счастлив, кто разделит с ней 	 Сию приятную заботу...
 	Далее. Мы находим у Пушкина большое количество стихотворений, отражающих его увлечения, не "затемнявшие" ум, - к бесчисленным барышням Вульф, их родственницам и кузинам, ко всяким московским барышням. Но и здесь наблюдается большая случайность. Несколько стихотворений посвящено сестрам Ушаковым, и ни одного - сестрам княжнам Урусовым, которыми в 1827 году Пушкин увлекался не менее, чем Ушаковыми. Несоразмерно большое количество стихотворений посвящено А. А. Олениной ("Город пышный", "К Доу эскв.", "Ее глаза", "Ты и вы", может быть, - "Предчувствие", "Приметы", "Что в имени тебе моем", "Я вас любил"). Между тем в биографических и эпистолярных материалах это увлечение Пушкина не находит почти никакого отражения. Повидимому, увлечение носило почти эстетический характер. На неглубокость его указывает и стихотворение самого Пушкина к Нетти Вульф: "За Нетти сердцем я летаю - В Твери, в Москве - И Р. и О. позабываю - Для Н. и В." О. - Оленина, фигурирует тут рядом с другою красавицею, - Р - Росетт, и все трое, вместе с Нетти Вульф, владеют сердцем поэта. И взять рядом увлечение Пушкина Натальей Николаевной Гончаровой, будущей его женою. Это был ураган, в течение двух с лишним лет трепавший, как былинку, душу Пушкина и совершенно затуманивший его ум. Попросил руки, - отказали. Через год просит вторично. Из-за любви к этой недалекой шестнадцатилетней девочке-бесприданнице он решается пожертвовать своею холостою свободою и материальною независимостью, идет на противные ему денежные заботы, мало того, - готов связать свою судьбу с девушкою, которая, как он прекрасно понимает, не любит и не может любить его, - в обывательском расчете: "стерпится, - слюбится". Теряется, как застенчивый мальчик, от надежды переходит к отчаянью, в тоске мечется из Москвы в Петербург, из Петербурга в Михайловское, бросается под турецкие пули, рвется уехать хоть в Китай. Ужасается той петли, которую сам же собирается на себя накинуть, - и тем настойчивее старается добиться цели. Как же сильна должна была быть его страсть! И вот, - только дв
 а, всего два стихотворения, с несомненностью относящихся к Гончаровой, - элегический отрывок "Поедем, я готов" и "Мадонна!"*. Служат ли эти стихотворения хотя бы отдаленным отображением действительных чувств, которые переживал Пушкин в любви своей к Гончаровой? "br"/* Известное стихотворение "Красавице" ("Все в ней гармония, все диво"), как доказано новейшими исследованиями, обращено не к Гончаровой. 	Так - в области любви. Но так у Пушкина в области и вообще всякого сильного чувства. Умер барон Дельвиг, - лучший и самый близкий друг Пушкина. "Никто на свете не был мне ближе Дельвига", - пишет Пушкин Плетневу. Вяземский сообщает: "Едва ли не Дельвиг был, между приятелями, ближайшая и постояннейшая привязанность Пушкина" (Соч. кн. П. А. Вяземского, VIII, 442). И никакого непосредственного поэтического отзвука на эту смерть! Только много позже, когда непосредственная боль утраты совершенно уже прошла, Пушкин с светлою грустью поминает своего друга в стихотворении - "Чем чаще празднует лицей". Умерла няня Арина Родионовна. А. П. Керн говорит в своих воспоминаниях, что из женщин Пушкин "никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры". Поэт Языков, всего несколько раз видевший Арину Родионовну, пишет стихотворение на ее смерть. А Пушкин молчит. И только через семь лет посвящает ее памяти задушевные, грустные строки в стихотворении "Опять на родине". 	Последние месяцы жизни Пушкина, кончившиеся дуэлью. Ревность, злоба, бешенство непрерывно кипят в нем, доводят почти до сумасшествия. И ни единого отзвука этих чувств в его поэзии. Какими ослепительными, зловещими молниями засверкало бы при таких обстоятельствах творчество Архилоха или Байрона! Друг Архилоха совершил по отношению к нему какое-то предательство.
 	 Пускай близ Салмидесса ночью темною 		Взяли б фракийцы его 	 Чубатые, - у них он настрадался бы, 		Рабскую пищу едя! - 	 Пусть взяли бы его, - закоченевшего, 		Голого, в травах морских, 	 А он зубами, как собака, ляскал бы, 		Лежа без сил на песке 	 Ничком, среди прибоя волн бушующих. 		Рад бы я был, если б так 	 Обидчик, клятвы растоптавший, мне предстал, - 		Он, мой товарищ былой!
 	Вот как пишут под непосредственным впечатлением. Пушкин же под непосредственным впечатлением, повидимому, способен был писать только свои "пакости", эпиграммы и сатиры вроде "На выздоровление Лукулла", в которых позже сам раскаивался. Итак, становится понятным, почему Пушкин не любил волнующей кровь весны и способен был творить только в спокойную, бесстрастную осеннюю пору! 	Пометы Пушкина при разобранной нами элегии на смерть Ризнич привносят в эту своеобразную психологию пушкинского творчества черту, еще более своеобразную. 	24 июля 1826 года Пушкин узнал о казни декабристов. Большинство их он знал лично, с некоторыми, как с Рылеевым, был близок. Мы знаем, как потрясла Пушкина эта весть. Несколько раз он говорит об этом в письмах. В черновиках его находим рисунки, изображающие виселицу с висящими на ней пятью фигурами, находим инициалы повешенных с припискою: "видел во сне". И вот, через пять дней после этой потрясающей вести Пушкин пишет элегию на смерть... Амалии Ризнич! Через пять дней! Перед глазами - проклятая виселица, трупы повешенных друзей не дают покоя ни днем, ни ночью, - а он поет о "бедной, легковерной тени" своей возлюбленной, умершей полтора года назад! Возлюбленной, весть о смерти которой, как сам же он сообщает в элегии, оставила его совершенно равнодушным! Что же это такое? Психика Пушкина, бесспорно, была очень подвижная, но ведь это уж превосходит всякое вероятие. 	Мы имеем перед собою два несомненных факта. Первый: на художественную об'ективацию непосредственной своей жизненной боли и радости Пушкин был неспособен, - он переживал их "безотрадно", не умея горячкой рифм успокоить мук сердца. Второй, столь же несомненный, факт - именно уход в творчество - давал Пушкину силу нести тяготы жизни и сохранять душу живую.
 	 А ты, младое вдохновенье, 	 Дремоту сердца оживляй, 	 В мой угол чаще прилетай, 	 Не дай остыть душе поэта, 	 Ожесточиться, очерстветь 	 И наконец окаменеть 	 В мертвящем упоеньи света, - 	 В сем омуте, где с вами я 	 Купаюсь, милые друзья!
 	Как венецианский гондольер,
 	 Он любит песнь свою, поет он для забавы, 	 Без дальних умыслов; не ведает ни славы, 	 Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн, 	 Умеет услаждать свой путь над бездной волн.
 	Как же совмещались у Пушкина эти два взаимно исключающих друг друга факта, - неспособность изливать непосредственные боли жизни в творчестве и потребность разрешать боли жизни именно в творчестве? Намек на ответ дает нам элегия на смерть Ризнич с сопровождающими ее пометами: от живой боли жизни Пушкин уходил со своим творчеством в сторону от жизни; в творчестве на темы, переставшие его непосредственно волновать, он находил то успокоение, то исцеление и очищение души, - аристотелевский кафарсис, - которые давали ему возможность нести реальные боли жизни. В таком освещении нам станет понятен тот своеобразный путь, которым Пушкин, под живым впечатлением смерти декабристов, пришел к написанию элегии на смерть давно умершей Ризнич. Путь этот был достаточно своеобразен, чтоб поразить самого Пушкина и вызвать у него желание отметить его для себя маленькими вехами в виде разобранных помет, которые в обычном толковании являются не только ничего не говорящими, но просто глупыми. Смысл помет: "Услышал о смерти декабристов 24 июля этого года, год без дня назад (или через день после первой вести), услышал о смерти Ризнич - и вот 29 июля написал элегию на смерть... Ризнич!". 	Такое понимание процесса написания нашей элегии бросает свет и на целый ряд других чрезвычайно загадочных фактов в творческой жизни Пушкина. Укажу на два. 	1 мая 1829 года Пушкин пишет Наталии Ивановне Гончаровой (матери), приславшей ему вежливый отказ в руке ее дочери, письмо, полное скорби и робких надежд, - и в ту же ночь уезжает на Кавказ, в действующую армию, чтоб размыкать свое горе. И вот через две недели, 15 мая, он пишет стихотворение, отрывок, из которого в обработанном виде печатается так:
 	 На холмах Грузии лежит ночная мгла; 		Шумит Арагва предо мною. 	 Мне грустно и легко; печаль моя светла; 		Печаль моя полна тобою, 	 Тобой, одной тобой... Унынья моего 		Ничто не мучит, не тревожит, 	 И сердце вновь горит и любит - оттого, 		Что не любить оно не может.
 	О ком может здесь итти речь? Всякий здравомыслящий человек скажет: "ну, конечно, о Наталии Гончаровой". Так долго и думали все исследователи. Но знакомство с черновиками стихотворения дало самые неожиданные результаты. Там читаем: "Я снова юн и твой"... "Я твой по-(прежнему), я вновь тебя люблю, и без надежд, и без желаний... Чиста моя любовь и нежность девственных мечтаний...". "Прошли забытые... Дни... многих лет..." (И. А. Шляпкин, Из неизданных бумаг А. С. Пушкина, СПБ. 1903, стр. 8). Очевидно, стихотворение обращено к женщине, которую Пушкин любил когда-то прежде, вероятнее всего, как догадывается Е. Г. Вейденбаум, к Марии Раевской, о знакомстве с которой ему напомнил Кавказ. Две недели прошло, - и Пушкин забыл о Гончаровой, и уж полон любви к далекой Раевской!.. Маленькая девочка, у которой братишка отнял куклу, заливается горьким плачем; увидела воробья - и уж забыла о своем горе, и радостно смеется, а на щеках еще не высохли слезы. Можно ли такую младенческую подвижность психики предполагать хотя бы даже у непостоянного Пушкина? Раньше я готов был допустить это. Теперь мне представляется более вероятным другое об'яснение: от "безотрадно" переживаемой живой, сверлящей тоски по Наталье Гончаровой, он в творчестве своем уходил в "светлую печаль" о далекой любви, покрытой в душе многослойным пеплом перегоревших увлечений. 	Осенью 1830 года Пушкин, уже женихом Гончаровой, уехал в нижегородскую свою деревню Болдино, для устройства имущественных дел. Думал пробыть месяц, - пришлось пробыть три: разразилась холера, карантины отрезали его от Москвы. Письма от невесты приходят неправильно, отец сообщает сплетни, что она, будто бы, выходит замуж за другого. Пушкин волнуется, три раза пытается пробраться в Москву, но неудачно. Эти три месяца вынужденного уединения были для Пушкина временем колоссальной художественной продуктивности. В Болдине написаны его несравненные маленькие драмы, - "Моцарт и Сальери", "Пир во время чумы" и пр., - две последние главы "Онегина", "Домик в Коломне", Повести Белкина, около тридцати мелких стихотворений. И во всем этом - никакого отражения тех чувств, которые так ярко и напряженно кипят в его письмах из Болдина! Как будто и нет никакой Гончаровой, нет по поводу ее ни сомнений, ни беспокойства, нет порываний. Мало того. Перед Пушкиным неотступно стоит обольстительный призрак какой-то давно умершей его возлюбленной, и он страстно тянется к ней всем своим существом, и воспевает ее в целом ряде стихотворений ("Расставание", "Заклинание", "Для берегов отчизны"):
 	 Явись, возлюбленная тень, 	 Как ты была перед разлукой, 	 Бледна, хладна, как зимний день, 	 Искажена последней мукой. 	 Приди, как дальняя звезда, 	 Как легкий звук иль дуновенье, 	 Иль как ужасное виденье, 	 Мне все равно: сюда, сюда! 	 Зову тебя не для того, 	 Чтоб укорять людей, чья злоба 	 Убила друга моего, 	 Иль чтоб изведать тайны гроба: 	 Не для того, что иногда 	 Сомненьем мучусь... Но, тоскуя, 	 Хочу сказать, что все люблю я, 	 Что все я твой... Сюда, сюда!
 	Что это? С глаз долой - и с сердца долой? Есть ли это выражение крайнего непостоянства человека? Или это есть уход художника от волнений живой жизни в мир "светлых привидений", совершенно не связанных с этою жизнью?
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	В Москве 	(Сентябрь 1826 - май 1827)
 	Древняя столица Руси была к этому времени большим полуевропейским городом, разбросанным, людным и пестрым, с маленькими домишками и барскими усадьбами в центре, с гулкими бревенчатыми и тихими немощеными мостовыми. В переулках Басманной части и Чистых прудов незаметно закладывались основы характера будущего поэта, его строя чувств. Здесь он впервые узнал русскую речь, ставшую потом его судьбой, услышал стихи, увидел живых поэтов и открыл для себя таинственный мир книг. Здесь он в первый раз соприкоснулся с историей. Москва стала для его таланта огромной колыбелью, не сравнимым ни с чем городом его детства. 	"До одиннадцатилетнего возраста он воспитывался в родительском доме, - рассказывал Лев Сергеевич Пушкин, младший брат поэта. - Страсть к поэзии проявилась в нем с первыми понятиями: на восьмом году возраста, умея уже читать и писать, он сочинял па французском языке маленькие комедии и эпиграммы на своих учителей... В 1811 году открылся Царскосельский лицей, и отец Пушкина поручил своему брату Василию Львовичу отвезть его в Петербург для помещения в сие заведение..." Город детства остался позади. 	Жизненная дорога повела сначала в сады Царского Села, где пролетело над ним шесть томительных и незабываемо-счастливых лет, совпавших в истории России с грозой 12-го года. Затем в бесшабашно-праздничный Петербург послепобедных лет; тут он впервые знакомится со славой. "Тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его "Деревня", "Ода на свободу", "Ура! В Россию скачет..." и другие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его стихов", - вспоминал впоследствии Пущин. Отныне судьба поэта навсегда соединена с судьбой тех, кто окажется скоро на холодной Сенатской площади... 	Первая ссылка. Новые впечатления, люди. Любовь. Новые стихии - горы, море, полуденный воздух, степи; новые народы и страны: Украина, Кавказ, Молдавия, Крым. Но несмотря на прелесть бездыханных южных ночей, на чудеса моря и неба, Пушкин чувствует себя изгнанником. Сердце его тоскует. "Как часто в горестной разлуке, в моей блуждающей судьбе, Москва, я думал о тебе!" 	Новый удар изгоняет его еще дальше от Москвы, хотя и приближает к ней географически. По распоряжению верховной власти поэт отправляется "на постоянное жительство в имение его отца сельцо Михайловское". Спасение от печальных обстоятельств, от больших и малых невзгод нелегкого существования Пушкин находит в творчестве. В Михайловском написаны центральные главы "Евгения Онегина", завершены "Цыганы", написан "Граф Нулин", множество лирических пьес. Здесь начат и окончен "Борис Годунов". "Человек и народ. Судьба человеческая, судьба народная" - такова была, если воспользоваться словами самого Пушкина, тема этой трагедии. 14 декабря, немногим более чем через месяц после окончания "Годунова", в Петербурге разыгралась реальная общественно-политическая трагедия - восстание его друзей и единомышленников было жестоко подавлено верными правительству силами. "...В бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои", - в апреле 1826 года сообщает Пушкину В. А. Жуковский о ходе следствия над восставшими. 13 июля того же года вожди восстания были казнены. Пушкин узнает об этом двенадцать дней спустя. А еще через месяц с небольшим он, "по высочайшему государя императора повелению", получает срочный вызов в Москву. В Москву... Что ждет его там? 	"Я предполагаю, что мой неожиданный отъезд с фельдъегерем поразил вас так же, как меня, - писал Пушкин 4 сентября 1826 года П. А. Осиновой, своей соседке по Михайловскому. - ...Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть 8 числа текущего месяца..." 	 Уже столпы заставы 	Белеют; вот уж по Тверской 	Возок несется чрез ухабы. 	Мелькают мимо будки, бабы, 	Мальчишки, лавки, фонари, 	Дворцы, сады, монастыри, 	Бухарцы, сани, огороды, 	Купцы, лачужки, мужики, 	Бульвары, башни, казаки, 	Аптеки, магазины моды, 	Балконы, львы на воротах 	И стаи галок на крестах.
 	Путь до Москвы совершен был Пушкиным уже сравнительно не с такой молниеобразной скоростью, с какой делал его фельдъегерь в одиночку. Они употребили на него всего четыре дня, и если принять в соображение, что официальный спутник поэта уже второй раз летел без сна несколько ночей по кочкам и рытвинам, то физический закал людей его рода должен показаться действительно богатырским. Фельдъегеря звали Вальшем. 	8 сентября они прибыли в Москву прямо в канцелярию дежурного генерала, которым был тогда генерал Потапов, и последний, оставив Пушкина при дежурстве, тотчас же известил о его прибытии начальника главного штаба барона Дибича. Распоряжение последнего, сделанное на самой записке дежурного генерала и показанное Пушкину, гласило следующее: "Нужное, 8 сентября. Высочайше повелено, чтобы вы привезли его в Чудов дворец, в мои комнаты, к 4 часам пополудни". Чудов или Николаевский дворец занимало тогда августейшее семейство и сам государьимператор, которому Пушкин и был тотчас же представлен, в дорожном костюме, как был, не совсем обогревшийся, усталый и, кажется, даже не совсем здоровый. 	П. В. АННЕНКОВ. Пушкин в александровскую эпоху. СПб., 1874, стр. 323.
 	Небритый, в пуху, измятый, был он представлен к дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец и введен в кабинет государя. К удивлению Ал. С-ча, царь встретил поэта словами: "Брат мой, покойный император, сослал вас на жительство в деревню, я же освобождаю вас от этого наказания, с условием ничего не писать против правительства". - "Ваше величество, - ответил Пушкин, - я давно ничего не пишу противного правительству, а после "Кинжала" и вообще ничего не писал". - "Вы были дружны со многими из тех, которые в Сибири?" - продолжал государь, - "Правда, государь, я многих из них любил и уважал и продолжаю питать к ним те же чувства!" - "Можно ли любить такого негодяя, как Кюхельбекер", - продолжал государь. - "Мы, знавшие его, считали всегда за сумасшедшего, и теперь нас может удивлять одно только, что и его с другими, сознательно действовавшими и умными людьми, сослали в Сибирь!" - "Я позволяю вам жить, где хотите, пиши и пиши, я буду твоим цензором", - кончил государь и, взяв его за руку, вывел в смежную комнату, наполненную царедворцами. "Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем". 	Н. И. ЛОРЕР со слов Л. С. ПУШКИНА. Записки декабриста Н. И. Лорера. М., Гос. соц.-экон. издательство, 1931, стр. 200
 	Всего покрытого грязью, меня ввели в кабинет императора, который сказал мне: "Здравствуй, Пушкин, доволен ли ты своим возвращением?" Я отвечал, как следовало. Государь долго говорил со мною, потом спросил: "Пушкин, принял ли бы ты участие в 14 декабря, если б был в Петербурге?" - "Непременно, государь, все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю бога!" - "Довольно ты подурачился, - - возразил император, - надеюсь, теперь будешь рассудителен, и мы более ссориться не будем. Ты будешь присылать ко мне все, что сочинишь; отныне я сам буду твоим цензором". 	ПУШКИН в передаче А. Г. ХОМУТОВОЙ. Рус. Арх.. 1867, стр. 1066 (фр.) .
 	Однажды, за небольшим обедом у государя, при котором я и находился, было говорено о Пушкине. "Я, - говорил государь, - впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного... Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? - спросил я его, между прочим. - Стал бы в ряды мятежников, - отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием - сделаться другим". 	Граф М. А. КОРФ. Записки. Рус. Стар.. 1900, т. 101, стр.. 574.
 	По рассказу Арк. Ос. Россета, император Николай, на аудиенции, данной Пушкину в Москве, спросил его между прочим: "Что же ты теперь пишешь?" - "Почти ничего, ваше величество: цензура очень строга". - "Зачем же ты пишешь такое, чего не пропускает цензура?" - "Цензура не пропускает и самых невинных вещей: она действует крайне нерассудительно". - "Ну, так я сам буду твоим цензором, - сказал государь. - Присылай мне все, что напишешь". 	Я. К. ГРОТ, 288.
 	Лишь только учредилась жандармская часть, некто донес ей в Москве, что у офицера Молчанова находятся возмутительные стихи, будто Пушкина, в честь мятежников 14 декабря. Молчанова схватили, засадили, допросили, от кого он их получил. Он указал на Алексеева. Как за ним, так и за Пушкиным, который все еще находился ссыльным во псковской деревне, отправили гонцов. Это послужило к пользе последнего. Государь пожелал сам видеть у себя в кабинете поэта, мнимого бунтовщика, показал ему стихи и спросил, кем они написаны. Тот, не обинуясь, сознался, что он. Но они были писаны за пять лет до преступления, которое будто бы они восхваляют, и даже напечатаны под названием Андрей Шенье. В них Пушкин нападает на революцию, на террористов, кровожадных безумцев, которые погубили гениального человека. Небольшую только часть его стихотворения цензура не пропустила, и этот непропущенный лоскуток, который хорошенько не поняли малограмотные офицерики, послужил обвинительным актом против них. Среди бесчисленных забот государь, вероятно, не захотел взять труд прочитать стихи; без того при малейшем внимании увидел бы он, что в них не было ничего общего с предметом, на который будто они были писаны. Пушкин умел ему это объяснить, и его умная, откровенная, почтительно-смелая речь полюбилась государю. Ему дозволено жить, где он хочет, и печатать, что хочет. Государь взялся быть его цензором с условием, чтобы он не употреблял во зло дарованную ему совершенную свободу. 	Ф. Ф. ВИГЕЛЬ. Записки, VII, III.
 	Государь принял Пушкина с великодушной благосклонностью, легко напомнил о прежних поступках и давал ему наставления, как любящий отец. Поэт и здесь вышел поэтом; ободренный снисходительностью государя, он делался более и более свободен в разговоре; наконец дошло до того, что он, незаметно для себя самого, приперся к столу, который был позади его, и почти сел на этот стол. Государь быстро отвернулся от Пушкина и потом говорил: "С поэтом нельзя быть милостивым!" 	(М. М. ПОПОВ, чиновник III Отделения). Рус. Стар., 1874, • 8,691.
 	Когда Пушкина перевезли из псковской деревни в Москву, прямо в кабинет государя, было очень холодно. В кабинете топился камин. Пушкин обратился спиною к камину и говорил с государем, обогревая себе ноги; но вышел оттуда со слезами на глазах и был до конца признателен государю. 	П. В. НАЩОКИН по записи П. И. БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 32,
 	По приезде в Москву Пушкин введен прямо в кабинет государя; дверь замкнулась, и, когда снова отворилась, Пушкин вышел со слезами на глазах, бодрым, веселым, счастливым. Государь его принял, как отец сына, все ему простил, все забыл, обещал покровительство свое. 	Н. М. СМИРНОВ. Памятные заметки. Рус. Арх.. 1882, 1, 231.
 	Так обольстил, по рассказу Мицкевича, Николай I Пушкина. Помните ли этот рассказ, когда Николай призвал к себе Пушкина и сказал ему: "Ты меня ненавидишь за то, что я раздавил ту партию, к которой ты принадлежал, но верь мне, я также люблю Россию, я не враг русскому народу, я ему желаю свободы, но ему нужно сперва укрепиться" . 	"КОЛОКОЛ" ГЕРЦЕНА, 1 марта 1860 г., лист 64, стр. 534.
 	Александр был представлен, говорил более часу и осыпан милостивым вниманием: вот что мне пишут видевшие его в Москве. 	БАР. А. А. ДЕЛЬВИГ - П. А. ОСИНОВОЙ, 15 сент. 1826 г. Р. А.. 1864, III, стр. 141.
 	Говорят, что его величество дал Пушкину отдельную аудиенцию, длившуюся более двух часов. 	ЛОКАТЕЛЛИ, секретный агент, донесение фон-Фоку. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором, 30 (фр.) .
 	Выезжая из Пскова, Пушкин написал своему близкому другу и школьному товарищу Дельвигу письмо, извещая его об этой новости и прося его прислать ему денег, с тем, чтобы употребить их на кутежи и на шампанское. - Этот господин известен за мудрствователя (philosophiste), в полном смысле этого слова, который проповедует последовательный эгоизм с презрением к людям, ненависть к чувствам как и к добродетелям, наконец, деятельное стремление к тому, чтобы доставлять себе житейские наслаждения ценою всего самого священного*. Этот честолюбец, пожираемый жаждою вожделений, как примечают, имеет столь скверную голову, что его необходимо будет проучить, при первом удобном случае. Говорят, что государь сделал ему благосклонный прием, и что он не оправдает тех милостей, которые его величество оказал ему. 	М. Я. фон-ФОК, в донесении графу Бенкендорфу 17 сент. 1826 г. Б. Л. Модзалевский. П-н под тайным надзором, 30.
 	Рассказ о каких-то очень подозрительных стихах, потерянных Пушкиным на лестнице кремлевского дворца, сохранился в кругу его знакомых, уверявших, будто бы они слышали о том от самого Ал. С-ча. Государь выразил (будто бы) желание узнать, нет ли при Пушкине какого-нибудь стихотворения. Пушкин вынул из кармана бумаги, захваченные им второпях при отъезде из Михайловского, не нашел между ними никакого стихотворения. Выходя из дворца и спускаясь по лестнице, Пушкин заметил на ступеньке лоскут бумажки, поднял и узнал в нем свои стихи к друзьям, сосланным в Сибирь... Эту бумажку он выронил, вынимая из кармана платок. Возвратясь в гостиницу, он тотчас же сжег это стихотворение. Близкий приятель Пушкина, С. А. Соболевский, повторил впоследствии этот рассказ, но с некоторыми только вариантами. По его словам, потеря листка с стихами сделана; листок отыскался не во дворце, а в собственной квартире Соболевского, куда Пушкин приехал из дворца; самый листок заключал "Пророка", с первоначальным, впоследствии измененным, текстом последней строфы: 	Восстань, восстань, пророк России! 	Позорной ризой облекись, 	Иди - и с вервием на выи и пр. 	(П. А. ЕФРЕМОВ), А. С. Пушкин. Рус. Стар., 1880, т. 27, стр. 133.
 	А. В. Веневитинов (брат Д. В. Веневитинова) рассказывал мне, что Пушкин, выезжая из деревни с фельдъегерем, положил себе в карман стихотворение "Пророк", которое, в первоначальном виде, оканчивалось следующею строфою: 	Восстань, восстань, пророк России, 	Позорной ризой облекись 	И с вервьем вкруг смиренной выи 	К царю ................................... явись! 	Являясь в кремлевский дворец, Пушкин имел твердую решимость, в случае неблагоприятного исхода его объяснений с государем, вручить Николаю Павловичу, на прощание, это стихотворение. Счастливая судьба сберегла для России певца "Онегина", и благосклонный прием государя заставил Пушкина забыть о своем прежнем намерении. Выходя из кабинета вместе с Пушкиным, государь сказал, ласково указывая на него своим приближенным: "Теперь он мой!" 	А. П. ПЯТКОВСКИЙ. Пушкин в кремлевском дворце. Рус. Стар., т. 27, стр. 674.
 	Окончание "Пророка": 	Восстань восстань, пророк России, 	В позорны ризы облекись, 	Иди, и с вервием вкруг шеи (выи? - рукой, 	кажется Соболевского), 	К У. Г. явись. 	(От Погодина, то же сообщил и Хомяков). 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 31. По догадке M А. Цявловского буквы "У. Г." не значат ли "убийце гнусному", как назвал Пушкин Николая I за казнь пяти декабристов? Там же, 94.
 	"Пророк" - бесспорно, великолепнейшее произведение русской поэзии - получил свое значение, как вы знаете, по милости цензуры (смешно, а правда)1 . 	1 Примеч. Бартенева. Первоначально пушкинский "Пророк" кончался четырьмя стихами политического содержания ("Восстань, восстань..." и т. д.). После свидания с импер. Николаем Павловичем 8 сент.1826 г. Пушкин прекрасно заменил эту строфу нынешнею. 	А. С. ХОМЯКОВ - И. С. АКСАКОВУ, Соч. А. С. Хомякова, VIII, М., 1904, стр. 366.
 	Во время коронации государь послал за Пушкиным нарочного курьера (обо всем этом сам Пушкин рассказывал) везти его немедленно в Москву. Пушкин перед тем писал какое-то сочинение в возмутительном духе и теперь, воображая, что его везут не на добро, дорогой обдумывал это сочинение; а между тем, известно, какой прием ему сделал император; тотчас после этого Пушкин уничтожил свое возмутительное сочинение и более не поминал о нем. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Воспоминания. Л. Майков, 329.
 	Пушкин приехал в Москву в коляске с фельдъегерем и прямо во дворец. В этот же день на балу у маршала Мармона, герцога Рагузского, королевско-французского посла, государь подозвал к себе Блудова и сказал ему: "Знаешь, что я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России?" На вопросительное недоумение Блудова Николай Павлович назвал Пушкина. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 96 и 389.
 	Из дворца Пушкин прямо приехал к своему дяде Василию Львовичу Пушкину, который жил в своем доме на Басманной. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 390 - 391.
 	В самое то время, когда царская фамилия и весь двор, пребывавшие тогда в Москве по случаю коронации, съезжались на бал к французскому чрезвычайному послу, маршалу Мармону, в великолепный дом кн. Куракина на Старой Басманной, наш поэт направился в дом жившего по соседству (близ Новой Басманной) дяди своего Василия Львовича, оставивши пока свой багаж в гостинице дома Часовникова (ныне Дубицкого), на Тверской. Один из самых близких приятелей Пушкина (С. А. Соболевский), узнавши на бале у французского посла, от тетки его Е. Л. Солнцевой, о неожиданном его приезде, отправился к нему для скорейшего свидания в полной бальной форме, в мундире и башмаках. 	М. Н. ЛОНГИНОВ. Сочинения, т. 1. М_ 1915, стр. 165.
 	Один из давних приятелей поэта тотчас же из дому кн. Куракина на Старой Басманной, где был бал у маршала Мармона, отправился в дом Василия Львовича и застал Пушкина за ужином. Тут же, еще в дорожном платье, Пушкин поручил ему на завтрашнее утро съездить к известному "американцу" графу Толстому с вызовом на поединок. К счастью, дело уладилось: графа Толстого не случилось в Москве, а впоследствии противники помирились. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 390.
 	Возвращенный Пушкин тотчас явился к княгине В. Ф. Вяземской. Из его рассказа о свидании с царем княгиня помнит заключительные слова: "Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин". К последним праздникам коронации возвратился в Москву князь Вяземский. Узнав о том, Пушкин бросился к нему, но не застал дома, и, когда ему сказали, что князь уехал в баню, Пушкин явился туда, так что первое их свидание после многолетнего житья в разных местах было в номерной бане. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 307.
 	Приезд Пушкина в Москву в 1826 г. произвел сильное впечатление, не изгладившееся из моей памяти до сих пор. "Пушкин, Пушкин приехал!" - раздалось по нашим детским, и все - дети, учителя, гувернантки, - все бросилось в верхний этаж, в приемные комнаты, взглянуть на героя дня... И детская комната, и девичья с 1824 года (когда княгиня Вяземская жила в Одессе и дружила там с Пушкиным) были неувядающим рассадником легенд о похождениях поэта на берегах Черного моря. Мы жили тогда в Грузинах, цыганском предместье Москвы, - на сельскохозяйственном подворье П. А. Кологривова, вотчина моей матушки. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ (сын поэта, род. в 1820 г.). Сочинения, стр. 508.
 	По приезде Пушкина в Москву он жил в трактире "Европа", дом бывший тогда Часовникова, на Тверской. Тогда читал он у меня, жившего на Собачьей площадке, в доме Ринкевича (что ныне Левенталя), "Бориса" в первый раз при М. Ю. Виельгорском, П. Я. Чаадаеве, Дм. Веневитинове и Шевыреве. Наверное не помню, не было ли еще тут Ивана В. Киреевского. (Потом читан "Борис" у Вяземского и Волконской или Веневитиновых? На этих чтениях я не был, ибо в день первого так заболел, что недели три пролежал в постели). Впрочем, это единственные случаи, когда Пушкин читал свои произведения; он терпеть не мог читать их иначе, как с глазу на глаз или почти с глазу на глаз. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI - XXXII, 40 (рус.-фр.) .
 	Впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина в московском театре, после возвращения из ссылки, может сравниться только с волнением толпы в зале Дворянского собрания, когда вошел в нее А. П. Ермолов, только что оставивший кавказскую армию. Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре; имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все бинокли обращены были на одного человека, стоявшего между рядами и окруженного густою толпою. 	ЕЛ. Н. КИСЕЛЕВА (УШАКОВА) в передаче ее сына Н. С. КИСЕЛЕВА. Л. Майков, 361.
 	Когда Пушкин, только что возвратившийся из изгнания, вошел в партер Большого театра, мгновенно пронесся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, все внимание обратилось на него. У разъезда толпились около него и издали указывали его по бывшей на нем светлой пуховой шляпе. Он стоял тогда на высшей степени своей популярности. 	Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 350.
 	Надобно было видеть участие и внимание всех при появлении Пушкина в обществе!.. Когда в первый раз Пушкин был в театре, публика глядела не на сцену, а на своего любимца-поэта. 	(КС. А. ПОЛЕВОЙ). Некролог Пушкина. Живоп. Обозр., 1873, т. III, лист 10, стр. 79. Цит. по Р. А., 1901, II, стр. 250.
 	Вспомним первое появление Пушкина, и мы можем гордиться таким воспоминанием. Мы еще теперь видим, как во всех обществах, на всех балах первое внимание устремлялось на нашего гостя, как в мазурке и котильоне наши дамы выбирали поэта беспрерывно... Прием от Москвы Пушкину одна из замечательнейших страниц его биографии. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Москвитянин, 1841, ч. I, стр. 522.
 	Пушкин-автор в Москве и всюду говорит о вашем величестве с благодарностью и глубочайшей преданностью, за ним все-таки следят внимательно. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I, в 1826 г. Старина и Новизна, VI, 5 (фр.) .
 	Веневитинов рассказал мне о вчерашнем дне (10-го сентября 1826 г. Пушкин в первый раз читал у Веневитиновых своего "Бориса Годунова"). Борис Годунов - чудо. У него еще Самозванец, Моцарт и Сальери, Наталья Павловна ("Граф Нулин"), продолжение Фауста, 8 песен Онегина и отрывки из 9-й и проч. - "Альманах не надо издавать, - сказал он (Пушкин), - пусть Погодин издаст в последний раз, а после станем издавать журнал. Кого бы редактором? А то меня с Вяземским считают шельмами". "Погодина", - сказал Веневитинов. "Познакомьте меня с ним и со всеми, с кем бы можно говорить с удовольствием. Поедем к нему теперь". "Нет его, нет дома", - сказал Веневитинов... Веневитинов к чему-то сказал ему, что княжна Ал. Ив. Трубецкая известила его о приезде Пушкина, и вот каким образом: они стояли против государя на бале у Мармона. "Я теперь смотрю de meilleur oeil на государя, потому что он возвратил Пушкина". "Ах, душенька, - сказал Пушкин, - везите меня скорее к ней". С сими словами я поехал к Трубецким и рассказал их княжне Александре Ивановне, которая покраснела, как маков цвет. - В 4 часа отправился к Веневитиновым. Говорили о предчувствиях, видениях и проч. Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина. Ему предсказали судьбу какая-то немка Киригоф и грек (papa, oncle, cousin) в Одессе. - "До сих пор все сбывается, напр., два изгнания. Теперь должно начаться счастие. Смерть от белого человека или от лошади, и я с боязнию кладу ногу в стремя, - сказал он, - и подаю руку белому человеку". Между прочим, приезжает сам Пушкин. Я не опомнился. - "Мы с вами давно знакомы, - сказал он мне, - и мне очень приятно утвердить и укрепить наше знакомство нынче". Пробыл минут пять, - превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 11 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки. XIX - XX, 73.
 	А. Пушкин, в бытность свою в Москве, рассказывал в кругу друзей, что какая-то в С.-Петербурге угадчица на кофе, немка Кирш... предсказала ему, что он будет дважды в изгнании, а какой-то грек-предсказатель в Одессе подтвердил ему слова немки. Он возил Пушкина в лунную ночь в поле, спросил час и год его рождения и, сделав заклинания, сказал ему, что он умрет от лошади или от беловолосого человека. Пушкин жалел, что позабыл спросить его: человека белокурого или седого должно опасаться ему. Он говорил, что всегда с каким-то отвращением ставит свою ногу в стремя. 	"Некстати Каченовского называют собакой, - сказал Пушкин. - Ежели же и можно так назвать его, то собакой беззубой, которая не кусает, а мажет слюнями". 	"Я надеюсь на Николая Языкова, как на скалу", - сказал Пушкин. 	"Как после Байрона нельзя описывать человека, которому надоели люди, так после Гете нельзя описывать человека, которому надоели книги". 	В. Ф, ЩЕРБАКОВ. Из заметок о пребывании Пушкина в Москве в 1826 - 1827 гг. Собр. соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, 1905 г., т. VIII, стр. 109 - 111.
 	Смотрел "Аристофана" (комедия кн. А. А. Шаховского). Соболевский подвел меня к Пушкину. "Ах, здравствуйте! Вы не видали этой пьесы?" (слова Пушкина Погодину) . - "Ее только во второй раз играют. Он написал еще Езопа при дворе". - "А это верно подражание (неразб.)? - "Довольны ли вы нашим театром?" - "Зала прекрасная, жаль, что освещение изнутри". 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 12 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 75.
 	Вот уж неделя, как я в Москве, и не нашел еще времени написать вам; это доказывает, как я занят. Император принял меня самым любезным образом. В Москве шум и празднества, так что я уже устал от них и начинаю вздыхать о Михайловском, т. е. о Тригорском; я рассчитываю уехать отсюда не позже, как через две недели. 	ПУШКИН - П. А. ОСИНОВОЙ, 15 сент. 1826 г.
 	(Праздничное гулянье на Девичьем Поле по случаю коронации). Завтрак народу нагайками - приехал царь - бросились. Славное движение. Пошел в народ с Соболевским и Мельгуновым. Сцены на горах. Скифы бросились обдирать холст, ломать галереи. Каковы! Куда попрыгали и комедианты - веревки из-под них понадобились. Как били чернь. - Не доставайся никому. Народ ломит дуром. - Обедал у Трубецких. - Там Пушкин, который относился несколько ко мне. - "Жаль, что на этом празднике мало драки, мало движения". Я ответил, что этому причина белое и красное вино, если бы было русское, то... 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 16 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки. XIX - XX, 77.
 	Был у А. Пушкина, который привез мне, как цензору, свою пьесу Онегин... Талант его виден и в глазах его: умен и остр, благороден в изъяснении и скромнее прежнего. Опыт не шутка. 	И. М. СНЕГИРЕВ. Дневник, 18 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XVI, 47.
 	К Веневитиновым. Рассказ о Пушкине: "У меня кружится голова после чтения Шекспира, я как будто смотрю в бездну". 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 24 сент. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 77.
 	Я должен вам сказать о том, что очень в настоящее время занимает Москву, особенно московских дам. Пушкин, молодой и знаменитый поэт, здесь. Все альбомы и лорнеты в движении; раньше он был за свои стихи сослан в свою деревню. Теперь император позволил ему возвратиться в Москву. Говорят, у них был долгий разговор, император обещал лично быть цензором его стихотворений и, при полном зале, назвал его первым поэтом России. Публика не может найти достаточно похвал для этой императорской милости. 	ФР. МАЛЕВСКИЙ - своим сестрам, 27 сент. 1826 года, из Москвы. Ladislas Mickiewicz. Adam Mickiewicz, sa vie et son oeuvre. Paris. Albert Savine ed., 1888, p.81.
 	Помнится и слышится еще, как княгиня Зинаида Волконская в присутствии Пушкина и в первый день знакомства с ним пропела элегию его "Погасло дневное светило". Пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению, краска вспыхивала на лице его. В нем этот детский и женский признак сильной впечатлительности был несомненное выражение внутреннего смущения, радости, досады, всякого потрясающего ощущения. 	КН. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VII, 329.
 	Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа ничего не обещающая . Он читал у Вяземского свою трагедию Борис Годунов. 	А. Я. БУЛГАКОВ (московский почт-директор) - К. Я. БУЛГАКОВУ, 5 окт. 1826 г. Рус. Арх., 1901, II, 405.
 	Пушкин у Веневитиновых - читал песни, коими привел нас в восхищение. - Вот предмет для романа: поэт в обществе. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 12 окт. 1826 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 79.
 	(Чтение Пушкиным "Годунова" в Москве, у Веневитиновых, 12 октября 1826 г., днем. В 12 час. приехал Пушкин). Какое действие произвело на всех нас это чтение - передать невозможно. Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был Мерзляков. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французскою декламацией. Наконец, надо себе представить самую фигуру Пушкина. Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства - это был среднего роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми, быстрыми глазами, с тихим, приятным голосом, в черном сюртуке, в черном жилете, застегнутом наглухо, небрежно повязанном галстухе. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую ясную, обыкновенную и, между тем, - поэтическую, увлекательную речь! 	Первые явления выслушали тихо и спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорьем всех ошеломила... А когда Пушкин дошел до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков "да ниспошлет господь покой его душе, страдающей и бурной", мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит с места, кто вскрикнет. То молчанье, то взрыв восклицаний, напр., при стихах самозванца: "Тень Грозного меня усыновила". Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления. Эван, эвое, дайте чаши!.. Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое свое действие на избранную молодежь. Ему было приятно наше волнение. Он начал нам, поддавая жару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью на Волге на востроносой своей лодке, предисловие к "Руслану и Людмиле": "У лукоморья дуб зеленый"... Потом Пушкин начал рассказывать о плане Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит с чернью, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского, о Марине Мнишек с самозванцем, сцену, которую написал он, гуляя верхом, и потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел. О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва кто и спал из нас в эту ночь. Так был потрясен весь наш организм. 	М. П. ПОГОДИН. Рус. Арх., 1865, стр. 97.
 	Вообще, читал он чрезвычайно хорошо... Это был удивительный чтец: вдохновение так пленяло его, что за чтением "Бориса Годунова" он показался Шевыреву красавцем. 	П. В. АННЕНКОВ со слов С. П. ШЕВЫРЕВА. Л. Майков, 329,331.
 	Читал Пушкин превосходно, и чтение его, в противность тогдашнему обыкновению читать стихи нараспев и с некоторою вычурностью, отличалось, напротив, полною простотою. П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1876, 1, 489. 	Ив. Серг. Тургенев читал стихи нараспев и с торжественной интонацией, согласно пушкинской традиции. Он говорил нам, что не слыхал, как читал сам Пушкин, но что манеру его чтения ему воспроизводил один из его друзей, слышавший самого Пушкина. 	ЕВГ. М. ГАРШИН. Воспоминания о Тургеневе. Историч. Вестник, 1883, т. XIV, 392.
 	Лев Сергеевич Пушкин превосходно читал стихи и представлял мне, как читал их покойный брат его Александр Сергеевич. Из этого я заключил, что Пушкин стихи свои читал как бы нараспев, как бы желая передать своему слушателю всю музыкальность их. 	Я. П. ПОЛОНСКИЙ. Кое-что о Пушкине. Cosmopolis, 1898, март, 202.
 	Нет, добрый друг, не думай, что Александр Сергеевич почувствует когданибудь свою неправоту передо мною. Если он мог в минуту своего благополучия, и когда он не мог не знать, что я делал шаги к тому, чтобы получить для него милость, отрекаться от меня и клеветать на меня, то как возможно предполагать, что он когда-нибудь снова вернется ко мне? Не забудь, что в течение двух лет он питает свою ненависть, которую ни мое молчание, ни то, что я предпринимал для смягчения его участи изгнания, не могли уменьшить. Он совершенно убежден в том, что просить прощения должен я у него, но он прибавляет, что если бы я решил это сделать, то он скорее выпрыгнул бы в окно, чем дал бы мне это прощение... Я еще ни минуты не переставал воссылать мольбы о его счастии и, как повелевает Евангелие, я люблю в нем моего врага и прощаю его, если не как отец, - так как он от меня отрекается, - то как христианин, но я не хочу, чтоб он знал об этом: он припишет это моей слабости или лицемерию, ибо те принципы забвения обид, которыми мы обязаны религии, ему совершенно чужды. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта) - брату своему В. Л. ПУШКИНУ, 17 окт. 1826 г., из Петербурга. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором, 31 (фр.) .
 	Более всего в поведении Александра Сергеевича вызывает удивление то, что как он меня ни оскорбляет и ни разрывает наши сердечные отношения, он предполагает вернуться в нашу деревню и, естественно, пользоваться всем тем, чем он пользовался раньше, когда он не имел возможности оттуда выезжать. Как примирить это с его манерой говорить обо мне - ибо не может ведь он не знать, что это мне известно. Александр Тургенев и Жуковский, чтобы утешить меня, говорили, что я должен стать выше того, что он про меня говорил, что это он делал из подражания лорду Байрону, на которого он хочет походить. Байрон ненавидел свою жену и всюду скверно говорил об ней, а Александр Сергеевич выбрал меня своей жертвой. Но эти все рассуждения не утешительны для отца - если я еще могу называть себя так. В конце концов: пусть он будет счастлив, но пусть оставит меня в покое. 	С. Л. ПУШКИН - зятю своему М. М. СОНЦОВУ, 17 окт. 1826 г. Б. Модзалевский, стр. 32 (фр.) .
 	Общий обед - очень приятно было взглянуть на всех вместе. Неловко представился Баратынскому. Обед чудно, но жаль, что общего разговора не было. С удовольствием пили за здоровье Мицкевича, потом Пушкина. Подпили. Представление Оболенского Пушкину и проч. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 29 окт. 1826 г. П-н и его совр-ки. XIX - XX, 80.
 	Рождение журнала ("Московский Вестник", под редакцией Погодина) положено отпраздновать общим обедом всех сотрудников. Мы собрались в доме бывшем Хомякова (где ныне кондитерская Люке): Пушкин, Мицкевич, Баратынский, два брата Веневитиновых, два брата Хомяковых, два брата Киреевских, Шевырев, Титов, Мальцев, Рожалин, Раич, Рихтер, Оболенский, Соболевский. Нечего описывать, как весел был этот обед. Сколько тут было шуму, смеху, сколько рассказано анекдотов, планов, предположений! Оболенский, адъюнкт греческой словесности, добрейшее существо, какое только может быть, подпив за столом, подскочил после обеда к Пушкину и, взъерошивая свой хохолик, любимая его привычка, воскликнул: "Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто!" Все захохотали и закричали: "Миллион, миллион!" 	Вино играло роль на наших вечерах, но не до излишков, а только в меру, пока оно веселит сердце человеческое. Пушкин не отказывался под веселый час выпить. Один из товарищей был знаменитый знаток, и перед началом "Московского Вестника" было у нас в моде алеатико, прославленное Державиным. 	М. П. ПОГОДИН. Из воспоминаний о Пушкине. Рус. Арх.. 1865, стр. 100, 103.
 	26 окт. 1826 г. Поутру получаю записку от (Map. Ив.) Корсаковой: "Приезжайте непременно, нынче вечером у меня будет Пушкин". К 8 часам я в гостиной у Корсаковой; там собралось уже множество гостей. Дамы разоделись и рассчитывали привлечь внимание Пушкина, так что, когда он вошел, все дамы устремились к нему и окружили его. Каждой хотелось, чтоб он сказал ей хоть слово... Я издали наблюдала это африканское лицо, на котором отпечатлелось его происхождение, это лицо, по которому так и сверкает ум. Я слушала его без предупредительности и молча. Так прошел вечер. За ужином кто-то назвал меня, и Пушкин вдруг встрепенулся, точно в него ударила электрическая искра. Он встал и, поспешно подойдя ко мне, сказал: "Вы сестра Михаила Григорьевича? Я уважаю, люблю его и прошу вашей благосклонности". Он стал говорить о лейб-гусарском полке, который, по словам его, был его колыбелью, а брат мой был для него нередко ментором. 	А. Г. ХОМУТОВА. Рус. Арх., 1867, стр. 1067 (фр.) .
 	Вероятно, встречусь с Пушкиным, с которым и желал бы познакомиться; но, с другой стороны, слышал так много дурного насчет его нравственности, что больно встретить подобные свойства в таком великом гении . Он, говорят, несет большую дичь и - публично. 	НЕИЗВЕСТНЫЙ - гр. МИХ. Ю. ВИЕЛЬГОРСКОМУ, 6 ноября 1826 г., из Москвы. Б. Модзалевский, 33.
 	Пушкин, приехавший в Москву осенью 1826 г., вскоре понял Мицкевича и оказывал ему величайшее уважение. Любопытно было видеть их вместе. Проницательный русский поэт, обыкновенно господствовавший в кругу литераторов, был чрезвычайно скромен в присутствии Мицкевича, больше заставлял его говорить, нежели говорил сам, и обращался с своими мнениями к нему, как бы желая его одобрения. В самом деле, по образованности, по многосторонней учености Мицкевича Пушкин не мог сравнивать себя с ним, и сознание в том делает величайшую честь уму нашего поэта . 	КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки, 171.
 	В прибавлениях к посмертному собранию сочинений Мицкевича, писанных на французском языке, рассказывается следующее: Пушкин, встретясь где-то на улице с Мицкевичем, посторонился и сказал: "С дороги двойка, туз идет!" На что Мицкевич тут же отвечал: "Козырная двойка и туза бьет!" 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VII, 309.
 	Пушкин и Мицкевич часто видались. Будревич, учитель математики в Тверской гимназии, помнил, как раз Пушкин зазвал сбитенщика и как вся компания пила сбитень, а Пушкин шутя говорил: "На что нам чай? Вот наш национальный напиток". В одном собрании Мицкевич в присутствии Пушкина импровизировал французскою прозою. 	М. А. МАКСИМОВИЧ по записи БАРТЕНЕВА. Р. А., 1889, II, 480.
 	Мицкевич несколько раз выступал с импровизациями здесь в Москве; хотя были они в прозе, и то на французском языке, но возбудили удивление и восторг слушателей. Ах, ты помнишь его импровизации в Вильне! Помнишь то подлинное преображение лица; тот блеск глаз, тот проникающий голос, от которого тебя даже страх охватывает - как будто через него говорит дух. Стих, рифма, форма - ничего тут не имеет значения. Говорящим под наитием духа дан был дар всех языков или, лучше сказать, - тот таинственный язык, который понятен всякому. На одной из таких импровизаций в Москве Пушкин, в честь которого давался тот вечер, сорвался с места и, ероша волосы, почти бегая по зале, воскликнул: "Quel genie! Quel feu sacre! Que suis je aupres lui?" - и, бросившись на шею Адама, сжал его и стал целовать, как брата. Я знаю это от очевидца. Тот вечер был началом взаимной дружбы между ними. Уже много позже, когда друзья Пушкина упрекали его в равнодушии и недостатке любознательности за то, что он не хочет проехаться по заграничным странам, Пушкин ответил: "Красоты природы я в состоянии вообразить себе даже еще прекраснее, чем они в действительности; поехал бы я разве для того, чтобы познакомиться с великими людьми: но я знаю Мицкевича, и знаю, что более великого теперь не найду". Слова эти мне передал человек, слышавший их из уст самого Пушкина. (Позднейшее примечание автора.) 	А. Э. ОДЫНЕЦ - ЮЛИАНУ КОРСАКУ, 9 - 21 мая 1829 г., из Петербурга. А. Е. Odyniez. Listyz podrozy. Тот l. Warsczawa, 1884, p. 57 (пол.).
 	(Осенью 1826 г. Пушкин с Соболевским в гостях у Н. А. Полевого). Перед конторкою, на которой обыкновенно писал Н. А-вич, стоял человек, немного превышавший эту конторку, худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывающими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волосов. Ничего юношеского не было в этом лице, выражавшем угрюмость, когда оно не улыбалось. Он был невесел этот вечер, молчал, когда речь касалась современных событий, почти презрительно отзывался о новом направлении литературы, о новых теориях и, между прочим, сказал: "Немцы видят в Шекспире чорт знает что, тогда как он просто, без всяких умствовании, говорил, что было у него на душе, не стесняясь никакой теорией". Тут он выразительно напомнил о неблагопристойностях, встречаемых у Шекспира, и прибавил, что это был гениальный мужичок! Пушкин несколько развеселился бутылкой шампанского (тогда необходимая принадлежность литературных бесед!) и даже диктовал Соболевскому комические стихи в подражание Виргилию. Тут я видел, как богат был Пушкин средствами к составлению стихов: он за несколько строк уже готовил мысль или созвучие и находил прямое выражение, не заменимое другим. И это шутя, между разговором! 	Прошло еще несколько дней, когда, однажды утром, я заехал к нему. Он, временно, жил в гостинице, бывшей на Тверской, в доме кн. Гагарина, отличавшемся вычурными уступами и крыльцами снаружи. Там занимал он довольно грязный нумер в две комнаты, и я застал его, как обыкновенно заставал потом утром в Москве и в Петербурге, в татарском серебристом халате, с голою грудью, не окруженного ни малейшим комфортом: так живал он потом в гостинице Демута в Петербурге. На этот раз он был, как мне показалось сначала, в каком-то раздражении и тотчас начал речь о "Московском Телеграфе" (журнал Н. А. Полевого), в котором находил множество недостатков, выражаясь об иных подробностях саркастически. Я возражал ему, как умел, и разговор шел довольно запальчиво, когда в комнату вошел Шевырев... Пушкин начал горячо расхваливать стихи Шевырева, вообще оказывая Шевыреву самое приязненное расположение, хотя и с высоты своего величия, тогда как со мною он разговаривал почти неприязненно, как неприятель. Вскоре ввалился в комнату М. П. Погодин. Пушкин и к нему обратился дружески. Я увидел, что буду лишний в таком обществе, и взялся за шляпу. Провожая меня до дверей и пожимая мне руку, Пушкин сказал: "sans rancune, je vous en prie!" - и захохотал тем простодушным смехом, который памятен всем, знавшим его. 	Пушкин соображал свое обхождение не с личностью человека, а с положением его в свете, и потому-то признавал своим собратом самого ничтожного барича и оскорблялся, когда в обществе встречали его, как писателя, а не как аристократа... Аристократ по системе, если не в действительности, Пушкин увидал себя еще более чуждым Полевому, когда блестящее светское общество встретило с распростертыми объятиями знаменитого поэта, бывшего диковинкою в Москве. Он как будто не видал, что в нем чествовали не потомка бояр Пушкиных, а писателя и современного льва, в первое время, по крайней мере. Увлекшись в вихрь светской жизни, которую всегда любил он, Пушкин почти стыдился звания писателя. 	КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки, 1888, стр. 198 - 204.
 	Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно. Дома, которые он наиболее часто посещает, суть дома княгини Зинаиды Волконской, князя Вяземского, поэта, бывшего министра Дмитриева и прокурора Жихарева. Разговоры там вращаются, по большей части, на литературе... Дамы кадят ему и балуют молодого человека; напр., по поводу выраженного им в одном обществе желания вступить в службу несколько дам вскричали сразу: "Зачем служить! Обогащайте нашу литературу вашими высокими произведениями, и разве, к тому же, вы уже не служите девяти сестрам? Существовала ли когда-нибудь более прекрасная служба?" Другая сказала: "Вы уже служите в инженерах, а также в свите" (Игра слов: Vous servez deja le gtnie etainsi de suite //Второе значение фразы: "Вы служите гению и в этом роде" (фр.). Слово genie означает и "гений" и "инженерные войска" //). - 8 ноября 1826 г. Сочинитель Пушкин только что покинул Москву, чтобы отправиться в свое псковское имение. 	И. П. БИБИКОВ, жандармский полковник, в донесении Бенкендорфу. Б. Модзалевский, 33 (фр.) .
 	Я еду похоронить себя в деревне до первого января, - уезжаю со смертью в душе. 	ПУШКИН - В. П. ЗУБКОВУ, 1 - 2 ноября 1826 года.
 	С. П. (Софья Федоровна Пушкина, однофамилица поэта, которою он увлекался в Москве) - мой добрый ангел; но другая - мой демон; это совершенно некстати смущает меня в моих поэтических и любовных размышлениях. Прощайте, княгиня, - еду похоронить себя среди моих соседок. Молитесь за упокой моей души. 	ПУШКИН - кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, 3 ноября 1826 г., из Торжка.
 	Мой милый Соболевский, - я снова в моей избе. Восемь дней был в дороге, сломал два колеса и приехал на перекладных. Дорогою бранил тебя немилосердно, но в доказательство дружбы посылаю тебе мой itinйraire //путевой дневник (фр.) // от Москвы до Новгорода. Это будет для тебя инструкция.
 	 У Гальяни иль Кольони 	Закажи себе в Твери 	С пармезаном макарони, 	Да яишницу свари. 	 На досуге отобедай 	У Пожарского в Торжке, 	Жареных котлет отведай (именно котлет) 	И отправься налегке. 	 Как до Яжельбиц дотащит 	Колымагу мужичок, 	То-то друг мой растаращит 	Сладострастный свой глазок! 	 Поднесут тебе форели! 	Тотчас их варить вели. 	Как увидишь: посинели, 	Влей в уху стакан Шабли. 	 Чтоб уха была по сердцу, 	Можно будет в кипяток 	Положить немного перцу, 	Луку маленький кусок - 	Яжельбицы первая станция после Валдая. В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,
 	 У податливых крестьянок 	(Чем и славится Валдай) 	К чаю накупи баранок 	И скорее поезжай. 	ПУШКИН - С. А. СОБОЛЕВСКОМУ, 9 ноября 1826 г., из Михайловского.
 	Гальяни в пушкинское время содержал в Твери лучшую гостиницу, с залом для танцев и других увеселений, так что гостиница Гальяни заменяла клуб. Дом, где находилась гостиница, был на углу, двухэтажный, низ каменный, верх деревянный; в 1879 г. этот дом сгорел, а на его месте построен большой дом, принадлежащий теперь А. А. Пржецлавской. 	И. А. ИВАНОВ. О пребывании Пушкина в Тверской губ. Изд. Тверского Об-ва Любит. Археол. Тверь, 1899, стр. 15.
 	Итальянец Гальяни имел в то время в Твери ресторан или гостиницу, которая считалась тогда лучшею. В ней останавливались обыкновенно более состоятельные проезжающие. По этому ресторану в Твери и доселе называется Гальянова улица, на левом углу которой, рядом с Мироносицкой улицей, и стоял этот ресторан. Здесь-то неоднократно и бывал Пушкин. Одна современница Пушкина передавала нам, что однажды ее муж, тогда еще молодой человек 16-ти лет, встретил здесь Пушкина и рассказывал об этом так: "Я сейчас видел Пушкина. Он сидит у Гальяни на окне, поджав ноги, и глотает персики. Как он напомнил мне обезьяну!" 	В. И. КОЛОСОВ. Пушкин в Тверской губернии. Рус. Стар., 1888, т, 60, стр. 85.
 	Вот я в деревне. Доехал благополучно без всяких замечательных пассажей; самый неприятный анекдот было то, что сломались у меня колесы, растресенные в Москве другом и благоприятелем моим Соболевским. Деревня мне пришла как-то по сердцу. Есть какое-то поэтическое наслаждение возвратиться вольным в покинутую тюрьму. Ты знаешь, что я не корчу чувствительность, но встреча моей дворни... и моей няни, - ей-богу, приятнее щекотит сердце, чем слава, наслаждения самолюбия, рассеянности и пр. Няня моя уморительна. Вообрази, что 70-ти лет она выучила наизусть новую молитву об умилении сердца владыки и укрощении духа его свирепости, молитвы, вероятно, сочиненной при ц. Иване. Теперь у ней попы дерут молебен и мешают мне заниматься делом... Буду у вас к 1-му... она велела! Милый мой, Москва оставила во мне неприятное впечатление, но все-таки лучше с вами видеться, чем переписываться. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 9 ноября 1826 г., из Михайловского.
 	Еду к вам и не доеду. Какой! Меня доезжают!.. Изъясню после. - В деревне я писал презренную прозу, а вдохновение не лезет. Во Пскове, вместо того, чтобы писать 7-ую главу Онегина, я проигрываю в штосс четвертую: не забавно. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 1 дек. 1826 г., из Пскова.
 	Выехал я тому пять-шесть дней из моей проклятой деревни на перекладной, в виду отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня. У меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать. Взбешенный, я играю и проигрываю. Как только мне немного станет лучше, буду продолжать мой путь почтой... Так как я, вместо того, чтобы быть у ног Софи (С. Ф. Пушкиной), нахожусь на постоялом дворе во Пскове, то поболтаем, т. е. станем рассуждать. Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, т. е. познать счастье. Ты мне говоришь, что оно не может быть вечным: прекрасная новость! Не мое личное счастье меня тревожит, - могу ли я не быть самым счастливым человеком с нею, - я трепещу, лишь думаю о судьбе, быть может, ее ожидающей, - я трепещу перед невозможностью сделать ее столь счастливою, как это мне желательно. Моя жизнь, - такая доселе кочующая, такая бурная, мой нрав - неровный, ревнивый, обидчивый, раздражительный и, вместе с тем, слабый, - вот что внушает мне тягостное раздумие. Следует ли мне связать судьбу столь нежного, столь прекрасного существа с судьбою до такой степени печальною, с характером до такой степени несчастным? - Боже мой, до чего она хороша! И как смешно было мое поведение по отношению к ней. Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести. Скажи ей, что я разумнее, чем кажусь с виду... Мерзкий этот Панин! Два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой неделе, - а я вижу ее раз в ложе, - в другой раз на бале, а в третий сватаюсь!.. Объясни же ей, что, увидев ее, нельзя колебаться, что, не претендуя увлечь ее собою, я прекрасно .сделал, прямо придя к развязке, что, полюбив ее, нет возможности полюбить ее сильнее... 	Ангел мой, уговори ее, упроси ее, настращай ее Паниным скверным и - жени меня! 	ПУШКИН - В. П. ЗУБКОВУ, 1 дек. 1826 г., из Пскова (фр.-рус.).
 	Софья Федоровна Пушкина была стройна и высока ростом, с прекрасным греческим профилем и черными, как смоль, глазами и была очень умная и милая девушка. 	Е. П. ЯНЬКОВА по записи Д. БЛАГОВО. Рассказы бабушки. СПб., 1885, стр. 460.
 	Б. Л. Модзалевский доказывает (Пушкин и его с-ки, вып. IV, с. 102), что бабушка Янькова перепутала сестер и что приведенная характеристика относится к Анне Федоровне Пушкиной, к Софье Федоровне относится следующая: "меньшая, маленькая и субтильная блондинка, точно саксонская куколка, была прехорошенькая, преживая и превеселая, и хотя не имела ни той поступи, ни осанки, как ее сестра, но личиком была, кажется, еще милее". В первом издании этой книги я выразил свое согласие с Б. Л. Модзалевским, Теперь, однако, думаю, что он не прав. Два ближайшие друга Пушкина, Нащокин и Соболевский, свидетельствуют (см. след. выписку), что в стихотворении "Ответ Ф. Т." поэт говорит о С. Ф. Пушкиной. Вот это стихотворение: 	Нет, не черкешенка она; 	Но в долы Грузии от века 	Такая дева не сошла 	С высот угрюмого Казбека. 	Нет, не агат в глазах у ней. 	Но все сокровища Востока "BRНе стоят сладостных лучей " 	Ее полуденного ока. 	Описание вполне подходит к описанию, даваемому Яньковой Софье Федоровне. Да и на дошедших портретах Софии Пушкиной мы видим совершенно "полуденную" брюнетку.
 	Ответ Ф. Т. *** ("Нет, не черкешенка она"). Здесь говорится о г-же Паниной, урожденной Пушкиной, в которую Пушкин был влюблен. (Да. Приписка Соболевского). Стихотворение написано в Москве. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 29.
 	Я имел щастие представить государю императору комедию вашу о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с большим удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственноручно написал следующее: "Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если бы с нужным очищением переделал комедию свою в историческую повесть или роман, на подобие Вальтера Скота". 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 14 дек. 1826 г., из Петербурга.
 	По возвращении из деревни (19 декабря), куда он ездил на короткое время, Пушкин приехал прямо ко мне и жил в том же доме Ренкевича, который, как сказано, на Собачьей площадке стоит лицом, а задом выходит на Молчановку. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI - XXXI 1, 40.
 	(Приехав в Москву 19 дек., Пушкин остановился у Соболевского на Собачьей Площадке в доме Ренкевича, впосл. Левенталь). Мы ехали с Лонгиновым через Собачью Площадку; сравнявшись с углом ее, я показал товарищу дом Ренкевича, в котором жил я, а у меня Пушкин. Сравнялись с прорубленною мною дверью в переулок - видим на ней вывеску: "продажа вина" и пр. Вылезли из возка и пошли туда. Дом совершенно не изменился в расположении; вот моя спальня, мой кабинет, та общая гостиная, в которую мы сходились из своих половин и где заседал Александр Сергеевич в самоедском ергаке. Вот где стояла кровать его; вот где так нежно возился и нянчился он с маленькими датскими щенятами. Вот где он выронил, - к счастью, что не в кабинете императора! - свое стихотворение на 14 декабря, что с час времени так его беспокоило, что оно не нашлось. Вот где собирались Веневитинов, Киреевский, Шевырев, Рожалин, Мицкевич, Баратынский, вы, я... и другие мужи, вот где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно! 	С. С. (С. А. СОБОЛЕВСКИЙ). "Русский", газета политич. и литерат., 1867, лист 7 и 8, стр. 111.
 	Помню, помню живо этот знаменитый уголок, где жил Пушкин в 1826 и 1827 году, помню его письменный стол между двумя окнами, над которым висел портрет Жуковского с надписью: "Ученику-победителю от побежденного учителя". Помню диван в другой комнате, где за вкусным завтраком - хозяин был мастер этого дела - начал он читать мою повесть "Русая коса" и, дойдя до места, где один молодой человек выдумал новость другому, любителю словесности, чтобы вырвать его из задумчивости: "Жуковский перевел Байронова Мазепу", вскрикнул с восторгом: "Как! Жуковский перевел Мазепу!" Там переписал я ему его Мазепу, поэму, которая после получила имя Полтавы. Однажды мы пришли к Пушкину рано с Шевыревым за стихотворением для "Московского Вестника", чтоб застать его дома, а он еще не возвращался с прогульной ночи и приехал при нас. Помню, как нам было неловко, в каком странном положении мы очутились из области поэзии в области прозы. 	М. П. (М. П. ПОГОДИН). Там же, стр. 112.
 	Дом Ренкевича, затем Левенталя сохранился в Москве до настоящего времени. Это угловой одноэтажный деревянный оштукатуренный дом; стоит он на самом углу Борисоглебского переулка и Собачьей площадки (на противоположной стороне от него Кречетниковский пер.) ; теперешний его • 12. Во внешнем виде он утратил прежний облик жилого дома-флигеля: окна переделаны в широкие квадратные витрины, проделано много дверей на улицу для отдельных торговых помещений. Изменился и внутренний вид: переделаны и сняты прежние перегородки комнат, частично уничтожены полы и накаты (напр., в керосиновой лавке). 	А. А. ЛАПИН. Книга воспоминаний о Пушкине. М., Изд. "Мир", 1931, стр. 285.
 	По первопутке прибыл в Москву и остановился у Соболевского. Его кофей с пастилой, майор Носов, знавший бездну прибауток, по ночам просиживал у Марьи Ивановны Корсаковой, когда она спала... Часто у Зинаиды Волконской бывает. 	П. В. АННЕНКОВ. Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, 1929, стр. 339.
 	Я устал и болен, потому Вам и не пишу более. 	ПУШКИН - Н. М. ЯЗЫКОВУ, 21 дек. 1826 г., из Москвы.
 	27 дек. 1826 г. - Вчера провел я вечер, незабвенный для меня. Я видел несчастную княгиню Марию Волконскую, коей муж сослан в Сибирь и которая сама отправляется в путь, вслед за ним, вместе с Муравьевой. Она нехороша собой, но глаза ее чрезвычайно много выражают. Третьего дня ей минуло двадцать лет. Эта интересная и вместе могучая женщина - больше своего несчастия. Она его преодолела, выплакала; источник слез уже изсох в ней. 	Она чрезвычайно любит музыку. В продолжении всего вечера она все слушала, как пели, когда один отрывок был отпет, она просила другого. До двенадцати часов ночи она не входила в гостиную, потому что у кн. 3. (Зинаиды Александровны Волконской: она и Мария Николаевна были жены двух братьев Волконских) много было, но сидела в другой комнате за дверью, куда к ней беспрестанно ходила хозяйка, думая о ней только и стараясь всячески ей угодить. Отрывок из "Agnes" del Maestro Paer был пресечен в самом том месте, где несчастная дочь умоляет еще несчастнейшего родителя о прощении своем. Невольное сближение злосчастья Агнессы или отца ее с настоящим положением невидимо присутствующей родственницы своей отняло голос и силу у кн. Зинаиды, а бедная сестра ее по сердцу принуждена была выйти, ибо залилась слезами и не хотела, чтобы это приметили в другой комнате. Остаток вечера был печален. Когда все разъехались и осталось только очень мало самых близких и вхожих к кн. Зинаиде, она вошла сперва в гостиную, села в угол, все слушала музыку, которая для нее не переставала, потом приблизилась к клавикордам, села на диван, говорила тихим голосом очень мало, изредка улыбалась. Для нее велела кн. Зинаида изготовить ужин, ибо становилось уже очень поздно и приметно было, что она устала. Во время ужина старалась нас всех развлечь от себя, говоря вообще очень мало, но говоря о предметах посторонних. Когда встали из-за стола, она тотчас пошла в свою комнату. И мы уехали уж после двух часов. 	А. В. ВЕНЕВИТИНОВ. Рус. Стар., 1875, т. 12, стр. 822. Ср. Рус. Стар., 1878, т. 21, стр. 140.
 	В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностыо и добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц. Прекрасное итальянское пение привело меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности принять участие в пении. Я говорила им: "Еще, еще! Подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!" Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь... Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое "Послание к узникам" ("Во глубине сибирских руд") для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой. Пушкин говорил мне: "Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на места, перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских рудниках". 	Кн. М. Н. ВОЛКОНСКАЯ. Записки. Изд. 2-е. М., "Прометей", 1914, стр. 61 - - 64.
 	О ты, пришедшая отдохнуть в моем жилище! Образ твой овладел моей душой. Твой высокий стан встает передо мною, как великая мысль, и мне кажется, что твои грациозные движения создают мелодию, какую древние приписывали небесным звездам. У тебя глаза, волосы и цвет лица, как у дочери Ганга, и жизнь твоя, как ее, запечатлена долгом и жертвою. "Когда-то, говорила ты, мой голос был звучен, но страдания заглушили его"... Как ты вслушивалась в наши голоса, когда мы пели около тебя хором! - "Еще, еще!" - повторяла ты. - "Ни завтра, никогда уже не услышу музыки!" 	Кн. З. А. ВОЛКОНСКАЯ. Oeuvres choisies de la pr-sse Voikonsky. Paris et Carisruhe, 1865, p. 253 (фр.).
 	28 дек. 1826 г. у Пушкина (т. е. в описанной выше квартире Соболевского). Досадно, что свинья Соболевский свинствует при всех. Досадно, что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове . 	М. П. ПОГОДИН. Дневник. Ник. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина. Кн. II, изд. 2-е, стр. 64.
 	Как поэт, как человек минуты, Пушкин не отличался полною определенностью убеждений. Стихи ("Во глубине сибирских руд...") были принесены в Москве, в начале 1827 г., самим Пушкиным А. Г. Муравьевой, перед отъездом ее в Сибирь к ее супругу. Прощаясь с нею, Пушкин так крепко сжал ее руку, что она не могла продолжать письма, которое писала, когда он к ней вошел. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1874, II, 703.
 	В 1827 г., когда Пушкин пришел проститься с А. Г. Муравьевой, ехавшей в Сибирь к своему мужу, Пушкин сказал ей: "Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество: я не стоил этой чести" . 	И. Д. ЯКУШКИН. Записки. М_ 1908, стр. 48.
 	(1826 - 1827). Мы увидали Пушкина с хор Благородного Собрания. Внизу было многочисленное общество, среди которого вдруг сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодые человека. Один был блондин, высокого роста; другой - брюнет, роста среднего, с черными, кудрявыми волосами и выразительным лицом. "Смотрите, - сказали нам: - блондин - Баратынский, брюнет - Пушкин". Они шли рядом, им уступали дорогу. В конце залы Баратынский с кем-то заговорил. Пушкин стал подле белой мраморной колонны, на которой был бюст государя, и облокотился на него. 	Т. П. ПАССЕК. Из дальних лет. Воспоминания. Т. 1, СПб., 1878, стр. 221.
 	(1826 - 1827). Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который бы не приглашали Григ. Ал. Корсакова и меня. После пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою, на подобие бригадиров и кавалеров ев. Анны, непременных почетных гостей, без коих обойтиться не могла ни одна купеческая свадьба, ни один именинный обед. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VII, 171.
 	Помню, что в те времена я не раз носилась в вихре вальса с Ал. Серг. Пушкиным. Веселое и беззаботное было время. 	Е. А. САБАНЕЕВА. Воспоминания о былом. СПб., 1914, стр. 92.
 	(Зимою 1826 - 1827 г.). Приветливо встретил меня Пушкин и показал живое участие к молодому писателю, без всякой литературной спеси или каких-либо следов протекции, потому что, хотя он и чувствовал всю высоту своего гения, но был чрезвычайно скромен в его заявлении. - Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белозерской. Эта замечательная женщина, с остатками красоты и на склоне лет, хотела играть роль Коринны и действительно была нашей русскою Коринною. Она писала и прозою, и стихами. Все дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. По ее аристократическим связям собиралось в ее доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней, как бы к некоторому меценату. Страстная любительница музыки, она устроила у себя не только концерты, но и итальянскую оперу и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах Белосельского дома оперы, живые картины и маскарады часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали итальянцы. Тут же, в этих салонах, можно было встретить и все, что только было именитого на русском Парнасе. Часто бывал я на ее вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона. 	А. Н. МУРАВЬЕВ. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 11.
 	Вот эти стихи Муравьева: 	О, Аполлон! Поклонник твой 	Хотел померяться с тобой, 	Но оступился и упал. 	Ты горделивца наказал; 	Хотя пожертвовал рукой, 	Зато остался он с ногой. 	(Рус. Арх.. 1885, I, 132). 	Эпиграмма Пушкина: 	Лук звенит, стрела трепещет, 	И, клубясь, издох Пифон, 	И твой лик победой блещет, 	Бельведерский Аполлон! 	Кто ж вступился за Пифона, 	Кто разбил твой истукан? 	Ты, соперник Аполлона, 	Бельведерский Митрофан. 	Ответная эпиграмма Муравьева: 	Как не злиться Митрофану? 	Аполлон обидел нас: 	Посадил он обезьяну 	В первом месте на Парнас.
 	Княгиня Зин. Ал. Волконская занимала Белосельский огромный дом на Тверской, против церкви св. Дмитрия Солунского... Ее салон был сборным местом художников и литературных знаменитостей... А. Н. Муравьев, тогда армейский драгунский молодой офицер... раз отломив нечаянно (упираю на это слово) руку у гипсового Аполлона на парадной лестнице Белосельского дома, тут же начертил какой-то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что А. С. Пушкина при том не было. 	Граф М. Д. БУТУРЛИН. Записки. Рус. Арх., 1887, II, стр. 178.
 	Встречался я с Пушкиным довольно часто в салонах княгини Зинаиды Волконской. На этих вечерах любимою забавою молодежи была игра в шарады. Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал нам, что он будет изображать "скалу в пустыне". Мы все были в недоумении от такого выбора: живой, остроумный Пушкин захотел вдруг изображать .неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Я играл Моисея. Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл веер княгини) к скале, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки, и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц. Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту возле княгини, а она, улыбаясь, взяла Пушкина за ухо и сказала: "Mauvais sujet que vous etes, Alexandre, d`avoir represante de la sorte le rocher!" ("Этакий вы плутишка, Александр, как вы изобразили скалу!") 	Л. Н. ОБЕР. Мое знакомство с Пушкиным. Русский Курьер, 1880, • 158.
 	В Москве дом кн. Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавицы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Все в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли. Бывали в нем чтения, концерты, дилетантами и любительницами представления итальянских опер. Посреди артистов и во главе их стояла сама хозяйка дома. Слышавшим ее нельзя было забыть впечатления, которые производила она своим полным и звучным контральто и одушевленною игрою в роли Танкреда в опере Россини. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VII, 329.
 	Нужно отобрать суду показание от прикосновенного к делу А. Пушкина: им ли сочинены известные стихи, когда, с какой целью они сочинены, почему известно ему сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъявленное, и кому от него сии стихи переданы. В случае же отрицательства, не известно ли ему, кем оные сочинены. 	КОМИССИЯ ВОЕННОГО СУДА, учрежденная лейб-гвардии при конноегерском полку (по делу Леопольдова, Молчанова и Алексеева) - в отношении своем к московскому обер-полицмейстеру, 13 янв. 1827 г. Пушкин и его совр-ки, XI, 27.
 	Призывал я к себе сочинителя А. Пушкина и требовал от него показание, но г-н Пушкин дал мне отзыв, что он не знает, о каких известных стихах идет дело, и просит их увидеть, и что не помнит стихов, могущих дать повод к заключению, почему известно ему сделалось намерение злоумышленников, в стихах изъясненных, по получении же оных он даст надлежащее показание. 	А. С. ШУЛЬГИН (московский обер-полицмейстер) - Комиссии военного суда, 19 янв. 1827 г. Пушкин и его совр-ки, XI, 28.
 	Комиссия постановила послать к г. московскому обер-полицмейстеру список с имеющихся при деле стихов, в особо запечатанном от комиссии конверте на имя самого А. Пушкина и в собственные руки его: но с тем однако ж, дабы г. полицмейстер по получении им означенного конверта, не медля нисколько времени, отдал оный лично Пушкину и, по прочтении им тех стихов, приказал ему тотчас же оные запечатать в своем присутствии его, Пушкина, собственною печатью и таковою же другою своею; а потом сей конверт, а следующее от него, А. Пушкина, надлежащее показание по взятии у него не оставил бы, в самой наивозможной поспешности, доставить в сию комиссию при отношении. 	КОМИССИЯ ВОЕННОГО СУДА - москов. обер-полицмейстеру, 22 янв. 1827 г. П-н и его совр-ки, XI, 29.
 	Я пригласил Пушкина к себе, отдал ему пакет лично, который им при мне и распечатан. По отобрании же от него, г. Пушкина, надлежащего показания, оное вместе с теми стихами запечатаны в присутствии моем его собственною печатью и таковою же моею в особый конверт, который при сем честь имею препроводить. 	А. С. ШУЛЬГИН, моск. обер-полицмейстер - Комиссии военного суда, 27 янв, 1827 г. П-н и его совр-ки, XI, 30.
 	(Стихи оказались непропущенным цензурою отрывком из пушкинской элегии "Андрей Шенье", над которым кто-то надписал: "На 14 декабря") . 	Сии стихи действительно сочинены мною. Они были написаны гораздо прежде последних мятежей и помещены в элегии Андрей Шенье, напечатанной с пропусками в собрании моих стихотворений. Они явно относятся к французской революции, коей А. Шенье погиб жертвою. (Следует подробное объяснение отдельных стихов отрывка). Все сии стихи никак, без явной бессмыслицы, не могут относиться к 14 декабрю. Не знаю, кто над ними поставил сие ошибочное заглавие. Не помню, кому мог я передать мою элегию А. Шенье. Для большей ясности повторяю, что стихи, известные под заглавием "14 декабря", суть отрывок из элегии, названной мною Андрей Шенье . 	АЛЕКСАНДР ПУШКИН. 27 янв. 1827 г. Москва. П-н. и его совр-ки, XI, 31.
 	Просьба Н. О. Пушкиной (матери поэта, поданная летом 1826 года) лишь 4 января 1827 года была заслушана в заседании комиссии прошений, и постановлено было довести прошение Пушкиной до высочайшего сведения. Это было сделано 30 января 1827 г., при чем прошение Пушкиной при представлении его царю было изложено несколько иначе: "Надежда Пушкина, - читаем здесь, - изъясняя, что сын ее имел несчастие навлечь на себя гнев покойного государя императора, почему последовало высочайшее повеление жить ему в деревне, где находится уже третий год, одержим болезнью и без всякой помощи, но ныне, усматривая, что сознание ошибок и желание загладить поведением следы молодости успели остепенить ум и страсти, - просит о возвращении его к семейству по даровании прощения". - Прочтя подлинный доклад комиссии, Николай I поставил условный карандашный знак его рассмотрения, а рукою докладчика статс-секретаря Н. М. Лонгинова сделана на докладе помета: "Высочайшего соизволения не последовало 30 января 1827 г.". 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Эпизод из жизни Пушкина. Красная Газета, 1927, • 34.
 	Зимой 1826 - 1827, по переезде в наш дом в Чернышевском переулке, я решился, по тогдашней моде, поднести Пушкину, вслед за прочими членами семейства, и мой альбом, недавно подаренный мне. То была небольшая книжка в 32-ю долю листа, в красном сафьяновом переплете; я просил Пушкина написать мне стихи. Дня три спустя Пушкин возвратил мне альбом, вписав в него: 	Душа моя Павел! 	Держись моих правил; 	Люби то-то, то-то, 	Не делай того-то. 	Кажись, это ясно. 	Прощай, мой прекрасный! 	Со времени написания стихов в мой альбом кличка моя в семействе стала: "душа моя Павел". 	Кн. ПАВ. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., стр. 508.
 	Здесь тоска по-прежнему. Наша съезжая в исправности - частный пристав Соболевский бранится и дерется по-прежнему, шпионы, драгуны, бл..и и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера. 	ПУШКИН - П. П. КАВЕРИНУ, 18 февр. 1827 г., из Москвы.
 	Это было в Москве. Пушкин, как известно, любил играть в карты, преимущественно в штосс. Играя однажды с А. М. Загряжским, Пушкин проиграл все бывшие у него деньги. Он предложил, в виде ставки, только что оконченную им пятую главу "Онегина". Ставка была принята, так как рукопись эта представляла собою тоже деньги, и очень большие (Пушкин получал по 25 руб. асс. за строку), - - и Пушкин проиграл. Следующей ставкой была пара пистолетов, но здесь счастье перешло на сторону поэта: он отыграл и пистолеты, и рукопись, и еще выиграл тысячи полторы. 	Н. П. КИЧЕЕВ, со слов А. М. ЗАГРЯЖСКОГО. Рус. Стар., 1874, т. 9, стр. 564.
 	Никакая игра не доставляет столь живых и разнообразных впечатлений, как карточная, потому что во время самых больших неудач надеешься на тем больший успех, или просто в величайшем проигрыше остается надежда, вероятность выигрыша. Это я слыхал от страстных игроков, напр., от Пушкина (поэта)... Пушкин справедливо говорил мне однажды, что страсть к игре есть самая сильная из страстей. 	Ал. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Л. Майков, 190, 211.
 	Всю зиму и почти всю весну Пушкин пробыл в Москве... Московская его жизнь была рядом забав и вместе рядом торжеств... Он вставал поздно после балов и, вообще, долгих вечеров, проводимых накануне. Приемная его уже была полна знакомых и посетителей, между которыми находился один пожилой человек, не принадлежавший к обществу Пушкина, но любимый им за прибаутки, присказки, народные шутки. Он имел право входа к Пушкину во всякое время и платил ему своим добром за гостеприимство. В городской жизни, в ее шуме и волнении Пушкин был в настоящей своей сфере. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 167.
 	Москва приняла его с восторгом; везде его носили на руках. Он жил вместе с приятелем своим Соболевским на Собачьей Площадке... Здесь в 1827 г. читал он своего "Бориса Годунова": вообще читал он чрезвычайно хорошо... В Москве объявил он свое живое сочувствие тогдашним молодым литераторам, в которых особенно привлекала его новая художественная теория Шеллинга, и под влиянием последней, проповедывавшей освобождение искусства, были написаны стихи "Чернь"... Пушкин очень любил играть в карты; между прочим, он употребил в плату карточного долга тысячу рублей, которые заплатил ему "Московский Вестник" за год его участия в нем. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Л. Майков, 329.
 	В начале 1827 г. Пушкин жил в Москве. Тогда в Москве читал лекции о французской поэзии некто Декамп (обожатель В. Гюго и новейшей школы и отвергавший авторитеты Вуало, Расина и проч.). Эти лекции читались в зале М. М. Солнцева, дяди Пушкина по Елизавете Львовне. А. П. Елагина по знакомству с Декампом взяла билет и ездила слушать. В самую первую лекцию она встретила там Пушкина, который подсел к ней и во все время чтения смеялся над бедным французом и притом почти вслух. Это совсем уронило лекции. Декамп принужден был не докончить курса, и после долго в этом упрекали Пушкина. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов А. П. ЕЛАГИНОЙ. Рассказы о П-не, 54.
 	(17 февр. 1827 г.). В креслах (итальянской оперы) встретил я Пушкина... Я узнал от него о месте его жительства и на другой же день поехал его отыскивать... Он весь еще исполнен был молодой живости и вновь попался на разгульную жизнь; общество его не могло быть моим. Особенно не понравился мне хозяин его квартиры, некто Соболевский... Находка был для него Пушкин, который так охотно давал тогда фамильярничать с собой: он поместил его у себя, потчевал славными завтраками, смешил своими холодными шутками и забавлял его всячески. 	Ф. Ф. ВИГЕЛЬ. Записки, VII, 134.
 	Разбор ваш "Памятника Муз" сокращен по настоятельному требованию Пушкина. Вот его слова, повторяемые с дипломатическою точностью: "Здесь есть много умного, справедливого, но автор не знает приличий: можно ли о Державине и Карамзине сказать, что "имена их возбуждают приятные воспоминания", что "с прискорбием видим ученические ошибки в Державине": Державин все - Державин. Имя его нам уже дорого. Касательно живых писателей также не могу я, объявленный участником в журнале, согласиться на такие выражения. Я имею связи. Меня могут почесть согласным с мнением рецензента. И вообще - не должно говорить о Державине таким тоном, каким говорят об N. N., об S. S. Сим должен отличаться "Московский Вестник". Оставьте одно общее суждение". Мы спорили во многом, но должны были уступить. 	М. П. ПОГОДИН - кн. В. Ф. ОДОЕВСКОМУ, 2 марта 1827 г., из Москвы. Рус. Стар., 1904, • 3, стр. 705.
 	Милый мой, на днях, рассердясь на тебя и на твое молчание, написал я Веневитинову суровое письмо. Извини: у нас была весна, оттепель - и я ни слова от тебя не получал около двух месяцев - поневоле взбесишься. Теперь у нас опять мороз, весну дуру мы опять спровадили, от тебя письмо получено - все слава богу благополучно... Ты пеняешь мне за Моск. Вестник и за немецкую метафизику. Бог видит, как я ненавижу и презираю ее; да что делать! собрались ребяты теплые, упрямые: поп свое, а чорт свое. Я говорю: господа, охота вам из пустого в порожнее переливать, все это хорошо для немцев, пресыщенных уже положительными познаниями, но мы... Моск. Вестн. сидит в яме и спрашивает: веревка вещь какая? А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану я терять. Им же хуже, если они меня не слушают. 	ПУШКИН - бар. А. А. ДЕЛЬВИГУ, 2 марта 1827 г.
 	К Пушкину. Декламировал против философии, а я не мог возражать дельно, и больше молчал, хотя очень уверен в нелепости им говоренного. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 4 марта 1827 г. П-н и его совр-ки. XIX - XX, 84.
 	О поэте Пушкине сколько краткость времени позволила мне сделать разведание, - он принят во всех домах хорошо и, как кажется, не столько теперь занимается стихами, как карточной игрой, и променял Музу на Муху, которая теперь из всех игр в большой моде. 	А. А. ВОЛКОВ, жандармский генерал, в донесении Бенкендорфу, 5 марта 1927 г. Б. Модзалевский, 35.
 	Зима наша хоть куда, т. е. - новая. Мороз, и снегу более теперь, нежели когда-либо, а были дни такие весенние, что я поэта Пушкина видал на бульваре в одном фраке. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 11 марта 1827 г., из Москвы, Рус. Арх., 1901, H, 24.
 	Март. В субботу на Тверском я в первый раз увидел Пушкина; он туда пришел с Корсаковым, сел с несколькими знакомыми на скамейку и, когда мимо проходили советники гражданской палаты Зубков и Данзас, он подбежал к первому и сказал: "Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу". Зубков поцеловал его. 	В. Ф. ЩЕРБАКОВ. Из заметок о пребывании Пушкина в Москве. Собр. соч. Пушкина, ред. Ефремова, 1905, т. VIII, стр. 111.
 	Я часто видаю Александра Пушкина: он бесподобен, когда не напускает на себя дури. 	А. А. МУХАНОВ - Н. А. МУХАНОВУ, 16 марта 1827 г., из Москвы. Щукинский Сборник, IV, 127.
 	Судя по всему, что я слышал и видел, Пушкин здесь на розах. Его знает весь город, все им интересуются, отличнейшая молодежь собирается к нему, как древле к великому Аруэту собирались все имевшие немного здравого смыслу в голове. Со всем тем, Пушкин скучает! Так он мне сам сказал... Пушкин очень переменился и наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выражение; впрочем, он все тот же, - так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению. 	П. Л. ЯКОВЛЕВ - А. Е. ИЗМАЙЛОВУ, 21 марта 1827 г., из Москвы. Сборник памяти Л. Н. Майкова. СПб., 1902, стр. 249.
 	В 1827 г., когда мы издавали "Московский Вестник", Пушкин дал мне напечатать эпиграмму: "Лук звенит" (на А. Н. Муравьева). Встретясь со мною через два дня по выходе книжки, он сказал мне: "А как бы нам не поплатиться за эпиграмму". - Почему? - "Я имею предсказание, что должен умереть от белого человека или от белой лошади. Муравьев может вызвать меня на дуэль, а он не только белый человек, но и лошадь". 	М. П. ПОГОДИН. Рус. Арх., 1870, стр. 1947.
 	В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самых танцев. Всеобщее негодование не могло поколебать во мне сознания поэтического геройства, из рук в руки переданного мне поэтом-героем Пушкиным. Последствия геройства были, однако, для меня тягостны: меня перестали возить на семейные праздники. 	Пушкин научил меня еще и другой игре. 	Мать моя запрещала мне даже касаться карт, опасаясь развития в будущем наследственной страсти к игре. Пушкин во время моей болезни научил меня играть в дурачки, употребив для того визитные карточки, накопившиеся в новый 1827 год. Тузы, короли, дамы и валеты козырные определялись Пушкиным, значение остальных не было определенно, и эта-то неопределенность и составляла всю потеху: завязывались споры, чья визитная карточка бьет ходы противника. Мои настойчивые споры и цитаты в пользу Первенства попавшихся в мои руки козырей потешали Пушкина, как ребенка. Эти непедагогические забавы поэта объясняются его всегдашним взглядом на приличие. Пушкин неизменно в течение всей своей жизни утверждал, что все, что возбуждает смех, - позволительно и здорово, все, что разжигает страсти, - преступно и пагубно... Он так же искренно сочувствовал юношескому пылу страстей и юношескому брожению впечатлений, как и чистосердечно, ребячески забавлялся с ребенком. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Сочинения, стр. 511 - 513.
 	Княгиня Вяземская говорит, что Пушкин был у них в доме, как сын. Иногда, не заставая их дома, он уляжется на большой скамейке перед камином и дожидается их возвращения или возится с молодым князем Павлом. Раз княгиня застала, как они барахтались и плевали друг в друга. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 310.
 	Любила В. Ф. Вяземская вспоминать о Пушкине, с которым была в тесной дружбе, чуждой всяких церемоний. Бывало, зайдет к ней поболтать, посидит и жалобным голосом попросит: "княгиня, позвольте уйти на суденышко!" и, получив разрешение, уходил к ней в спальню за ширмы. 	С. Ш. (граф С. Д. ШЕРЕМЕТЬЕВ). "Из семейной старины". Старина и Новизна, VI, 331.
 	Князь Вяземский, во время приезда Петра Андреевича Габбе в Москву, доставил ему случай познакомиться с Пушкиным. При входе Габбе к князю Вяземскому в гостиную, Пушкин, - как рассказывал мне Габбе, - увивался около супруги князя и других тут бывших дам. Князь, обменявшись со своим гостем приветами, обратился к Пушкину с приглашением на пару слов. Знакомство началось без представления одного другому, и это, кажется, показывало, что один, как либеральный поэт, а другой, как либеральная высокого ума личность, не должны были входить в расчет представлений, чем обыкновенно представляемый всегда становился ниже того, кому его представляют. Пушкин сел на лежанку камина, свеся одну ногу на угол лежанки, и, несколько согнувшись, принял участие в разговоре стоявших подле него князя и Габбе. Речь пошла о недавно вышедшей какой-то поэме Языкова; князь находил в тех местах красоты, которыми Пушкин не сильно восхищался. Разговор продолжался с час, и Габбе убедился, что знаменитый наш народный поэт более гениальный, нежели ученый поэт. 	Н. В. ВЕРИГИН. Записки. Рус. Стар., 1893, т. 78, стр. 115.
 	Я знаком с Пушкиным, и мы часто встречаемся. Он в беседе очень остроумен и увлекателен; читал много и хорошо, хорошо знает новую литературу; о поэзии чистое и возвышенное понятие. 	АДАМ МИЦКЕВИЧ - Э. А. ОДЫНЬЦУ, в марте 1827 г. П-н и его совр-ки, вып. VII, 88.
 	В конце двадцатых годов в Москве славился радушием и гостеприимством дом кн. Александра Мих. и кн. Екат. Пав. Урусовых. Три дочери кн. Урусова, красавицы, справедливо считались украшением московского общества. Старшая из них, Мария, была замужем за гр. А. И. Мусиным-Пушкиным; вторая, Софья, вышла впоследствии за кн. Льва Радзивила, а третья была потом в замужестве за гр. Кутайсовым. Почти каждый день собирался у Урусовых тесный кружок друзей и знакомых, преимущественно молодых людей. Здесь бывал П. А. Муханов, блестящий адъютант знаменитого графа П. А. Толстого; сюда же постоянно являлся родственник кн. Урусовой, артиллерийский офицер В. Д. Соломирский, человек образованный, хорошо знавший английский язык, угрюмый поклонник поэзии Байрона и скромный продолжатель ему в стишках. Соломирский был весьма неравнодушен к одной из красавиц-княжен Урусовых. В том же доме особенно часто появлялся весною 1827 г. Пушкин. Он, проводя почти каждый вечер у кн. Урусова, бывал весьма весел, остер и словоохотлив. В рассказах, импровизациях и шутках бывал в это время неистощимым. Между прочим, он увлекал присутствовавших прелестною передачею русских сказок. Бывало, все общество соберется вечерком кругом большого круглого стола, и Пушкин поразительно увлекательно переносит слушателей своих в фантастический мир, населенный ведьмами, домовыми, лешими и пр. Материал, добытый им в долговременное пребывание в деревне, разукрашаем был вымыслами его неистощимой фантазии, при чем Пушкин ловко подделывался под колорит народных сказаний. - Во время этих посещений Пушкин, еще по петербургской своей жизни бывший коротким приятелем Муханова, сблизился и с Соломирским. Пушкин подарил ему сочинения Байрона, сделав на книге надпись в весьма дружественных выражениях. Тем не менее ревнивый и крайне самолюбивый Соломирский, чем чаще сходился с Пушкиным у кн. Урусова, тем становился угрюмее и холоднее к своему приятелю. Особенное внимание, которое встречал Пушкин в этом семействе, и в особенности внимание молодой княжны, возбуждало в нем сильней
 шую ревность. Однажды Пушкин, шутя и балагуря, рассказал что-то смешное о графине А. В. Бобринской. Соломирский, мрачно поглядывавший на Пушкина, по окончании рассказа счел нужным обидеться: - "Как вы смели отозваться неуважительно об этой особе? - задорно обратился он к Пушкину. - Я хорошо знаю графиню, это во всех отношениях почтенная особа, и я не могу допустить оскорбительных об ней отзывов..." - "Зачем же вы не остановили меня, когда я только начинал рассказ? - отвечал Пушкин. - Почему вы мне не сказали раньше, что знакомы с граф. Бобринской? А то вы спокойно выслушали весь рассказ, и потом каким-то донкихотом становитесь в защитники этой дамы и берете ее под свою протекцию". Вся эта сцена произошла в довольно тесном кружке обычных гостей кн. Урусова; тут же был и П. А. Муханов, передавший нам подробности происшествия. Затем разговор в тот же вечер не имел никаких последствий, и все разъехались по домам, не обратив на него никакого внимания. Но на другой же день рано утром на квартиру к Муханову является Пушкин. С обычною своею живостью он передал, что в это утро получил от Соломирского письменный вызов на дуэль, и, ни минуты не мешкав, отвечал ему, письменно же, согласием, что у него был уже секундант Соломирского, А. В. Шереметев, и что он послал его для переговоров об условиях дуэли к нему, Муханову, которого и просит быть секундантом. - Только что уехал Пушкин, к Муханову явился Шереметев. Муханов повел переговоры о мире. Но Шереметев, войдя серьезно в роль секунданта, требовал, чтобы Пушкин, если не будет драться, извинился перед Соломирским, (Муханову долго пришлось убеждать Шереметева). Шереметев понял наконец, что эта история падет всем позором на головы секундантов в случае, если будет убит или ранен Пушкин, и что надо предотвратить эту роковую случайность и не подставлять лоб гениального поэта под пистолет взбалмошного офицера. Шереметев поспешил уговориться с Мухановым о средствах к примирению противников. В то же утро Шереметев привел Соломирского к С. А. Соболевскому, на Собачью Площадку, у которого жил в это время Пушкин. Сюда же пришел Муханов, и, при дружных усилиях обоих секундантов и при посредничестве Соболевского, имевшего, по свидетельству Муханова, большое влияние на Пушкина, примирение состоялось. Подан был роскошный завтрак, и, с бокалами шампанского, противники, без всяких извинений и объяснений, протянули друг другу руки. 	М. И. СЕМЕВСКИЙ со слов П. А. МУХАНОВА. К биографии Пушкина. Рус. Вестн., 1869, • 11, стр. 81 - 85. Ср. H. О. Лернер, Рус. Стар., 1907, т. 131, стр. 104 и Б, Л. Модзалевский. Письма, II, 239.
 	"Княжне С. А. Урусовой" (впоследствии княгине Радзивил) ("Не веровал я Троице доныне..."). Не полагаю, чтобы эти стихи принадлежали Пушкину... Во всяком случае, не написаны они княжне Урусовой. Пушкин был влюблен в сестру ее, графиню Пушкину. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Старина и Новизна, кн. VIII, стр. 38.
 	Соболевский был недоволен приглаженными и припомаженными портретами Пушкина, какие тогда появлялись. Ему хотелось сохранить изображение поэта, как он есть, как он бывал чаще, и он просил известного художника Тропинина нарисовать ему Пушкина в домашнем его халате, растрепанного, с заветным мистическим перстнем на большом пальце. Кажись, дело шло также и об изображении какого-то ногтя на руке Пушкина, особенно отрощенного. Тропинин согласился. Пушкин стал ходить к нему. 	Н. В. БЕРГ со слов В. А. ТРОПИНИНА. Рус. Арх., 1871, стр. 191.
 	Пушкин заказал Тропинину свой портрет, который и подарил Соболевскому. Этот портрет украли; он теперь у кн. Мих. Андр. Оболенского. Для себя Тропинин сделал настоящий эскиз, который после него достался Алексееву. После Алексеева был куплен Н. М. Смирновым, а после Смирнова (ск. 3 марта 1870 г.) подарила его Соболевскому. Апрель 1870 г. 	СОБОЛЕВСКИЙ. Надпись на бумажном ярлыке на обороте этюда Тропинина к портрету Пушкина. А. В. Лебедев. Пушкин в Третьяковской галерее. М_ 1924, стр. 12.
 	Одно время отличительным признаком всякого масона был длинный ноготь на мизинце. Такой ноготь носил и Пушкин; по этому ногтю узнал, что он масон, художник Тропинин, придя рисовать с него портрет. Тропинин передавал кн. М. А. Оболенскому, у которого этот портрет хранился, что когда он пришел писать и увидел на руке Пушкина ноготь, то сделал ему знак, на который Пушкин ему не ответил, а погрозил ему пальцем. 	М. И. ПЫЛЯЕВ. Старая Москва. СПб., 1891, стр. 86.
 	Сходство (тропининского) портрета с подлинником поразительно, хотя нам кажется, что художник не мог совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица поэта. Впрочем, физиогномия Пушкина, - столь определенная, выразительная, что всякий хороший живописец может схватить ее, - вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о нем истинное понятие. 	Н. А. ПОЛЕВОЙ. Московский Телеграф, 1827, часть XV, отд. 2, стр. 33.
 	В доме Ушаковых Пушкин стал бывать с зимы 1826 - 1827 годов. Вскоре он сделался там своим человеком. "Пушкин, - записывает Н. С. Киселев, - езжал к Ушаковым часто, иногда во время дня заезжал раза три. Бывало, рассуждая о Пушкине, старый выездной лакей Ушаковых, Иван Евсеев, говаривал, что сочинители все делают не по-людски: "Ну, что, прости господи, вчера он к мертвецам-то ездил? Ведь до рассвета прогулял на Ваганькове!" Это значило, что Ал. С-ч, уезжая вечером от Ушаковых, велел кучеру повернуть из ворот направо, и что на рассвете видели карету его возвращающеюся обратно по Пресне. Часто приезжал он верхом, и если случалось ему быть на белой лошади, то всегда вспоминал слова какой-то известной петербургской предсказательницы (которую посетил он вместе с актером Сосницким и другими молодыми людьми), что он умрет или от белой лошади, или от белокурого человека - из-за жены. Кстати, об этом предсказании Пушкин рассказывал, что, когда он был возвращен из ссылки и в первый раз увидел императора Николая, он подумал: "не это ли - тот белокурый человек, от которого зависит его судьба?" - Охотно беседовал Пушкин со старухой Ушаковой и часто просил ее диктовать ему известные ей русские народные песни и повторять их напевы. Еще более находил он удовольствия в обществе ее дочерей. Обе они были красавицы, отличались живым умом и чувством изящного. 	Л. Н. МАЙКОВ по записям Н. С. КИСЕЛЕВА, сына Ел. Н. Киселевой-Ушаковой. Л. Майков, 361.
 	Екатерина Ушакова была в полном смысле красавица: блондинка с пепельными волосами, темно-голубыми глазами, роста среднего, густые косы нависли до колен, выражение лица очень умное. Она любила заниматься литературою. Много было у нее женихов; но по молодости лет она не спешила замуж. Старшая, Елизавета, вышла за С. Д. Киселева. - Является в Москву Пушкин, видит Екат. Ник. Ушакову в благородном собрании, влюбляется и знакомится. Завязывается полная сердечная дружба. 	П, И. БАРТЕНЕВ. Записная книжка. Рус.Арх., 1912,111, 300.
 	Вчерась мы обедали у (Ушаковых), а сегодня ожидаем их к себе. Меньшая очень, очень хорошенькая, а старшая чрезвычайно интересует меня, потому, что, по-видимому, наш поэт, наш знаменитый Пушкин, намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уж положил оружие свое у ног ее, т. е. сказать просто влюблен в нее. Это общая молва. Еще не видавши их, я слышала, что Пушкин во все пребывание свое в Москве только и занимался, что (Ушаковою): на балах, на гуляниях он говорил только с нею, а когда случалось, что в собрании (Ушаковой) нет, то Пушкин сидит целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его!.. Знакомство же с ними удостоверило меня в справедливости сих слухов. В их доме все напоминает о Пушкине: на столе найдете его сочинения, между нотами - "Черную шаль" и "Цыганскую песню", на фортепианах - его "Талисман" и "Копеечку" (?), в альбоме - несколько листочков картин, стихов и каррикатур, а на языке беспрестанно вертится имя Пушкина. 	Е. С. ТЕЛЕПНЕВА. Из дневника, 22 июня 1827 г. П-н и его совр-ки, V, 121.
 	Семейные обстоятельства требуют моего присутствия в Петербурге: приемлю смелость просить на сие разрешения у вашего превосходительства. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 24 апр. 1827 г., из Москвы.
 	Его величество, соизволяя на прибытие ваше в С.-Петербург, высочайше отозваться изволил, что не сомневается в том, что данное русским .дворянином государю своему честное слово вести себя благородно и пристойно будет в полном смысле сдержано. 	Гр. А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 3 мая 1827 г., из Петербурга. Дела III Отдел. СПб., 1906, стр. 49.
 	Москва неблагородно поступила с Пушкиным: после неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на него, взводить на него обвинения в ласкательстве, наушничестве и шпионстве перед государем. Это и было причиной, что он оставил Москву. - Шекспира (а равно Гете и Шиллера) он не читал в подлиннике, а во французском старом переводе, поправленном Гизо, но понимал его гениально. По-английски выучился он гораздо позже, в Петербурге, и читал Вордсворта. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Л. Майков, 330.
 	15 мая 1827 г. Туманное небо - мелкий дождик. Обедню слушал в Страстном монастыре... Зашел к Погодину на завтрак, где я нашел Пушкина, К. Вяземского... За столом Пушкин с Баратынским написали на Шаликова след. по случаю рассказанного анекдота: 	Князь Шаликов, газетчик наш печальный, 	Элегию семье своей читал, 	А козачок огарок свечки сальной 	В руках со трепетом держал. 	Вдруг мальчик наш заплакал, запищал. 	"Вот, вот с кого пример берите, дуры!" - 	Он дочерям в восторге закричал. - 	"Откройся мне, о милый сын натуры, 	Ах! что слезой твой осребрило взор?" 	А тот ему: "Мне хочется на двор". 	И. М. СНЕГИРЕВ. Из дневника. П-н и его совр-ки, XVI, 50.
 	Погодин, делая прощанье Пушкину перед отъездом сего последнего из Москвы, пригласил многих литераторов и поэтов... Они все вместе составляли эпиграммы на кн. Шаликова. Между прочим был рассказан анекдот о последнем (Эпиграмма: "Кн. Шаликов, газетчик наш печальный..."). 	В. Ф. ЩЕРБАКОВ. Из заметок о пребывании Пушкина в Москве. Собр. соч. Пушкина, ред. Ефремова, 1905, т. VIII, стр. 111.
 	16 мая 1827 г. Когда лег было спать, приехал Пушкин с Соболевским и увезли меня к Полевому на вечеринку. 	И. М. СНЕГИРЕВ. Из дневника. П-н и его совр-ки, XVI. 52.
 	Пушкин и его сотрудники (по "Московскому Вестнику") бывали у Н. А. Полевого и при встрече казались добрыми приятелями. Весною 1827 года у брата был литературный вечер, где собрались все пишущие друзья и недруги; ужинали, пировали всю ночь и разъехались уже утром. Пушкин казался председателем этого сборища и, попивая шампанское с сельтерской водой, рассказывал смешные анекдоты, читал свои непозволенные стихи, хохотал от резких сарказмов И. М. Снегирева, вспоминал шутливые стихи Дельвига, Баратынского и заставил последнего припомнить написанные им с Дельвигом когда-то рассказы о житье-бытье в Петербурге. Его особенно смешило то место, где в пошлых гексаметрах изображалось столько же вольное, сколько невольное убожество обоих поэтов, которые "в лавочку были должны, руки держали в карманах (перчаток они не имели!)"... 	КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки 209.
 	Весною 1827 г. Пушкин спешил отправиться в Петербург, и мы были приглашены проводить его. Местом общего сборища для проводин была назначена дача С. А. Соболевского, близ Петровского дворца. В то время, вокруг исторического Петровского дворца, где несколько дней укрывался Наполеон от московского пожара, было несколько старинных, очень незатейливых дач, стоявших отдельно одна от другой, а все остальное пространство, почти вплоть до заставы, было изрыто, заброшено или покрыто огородами, и даже полями с хлебом. - В эту-то пустыню, на дачу Соболевского, около вечера стали собираться.знакомые и близкие Пушкина. Мы увидели там Мицкевича... Постепенно собралось много знакомых Пушкина, а он не являлся. Наконец, приехал А. М. Муханов (А. А.) и объявил, что он был вместе с Пушкиным на гулянье в Марьиной роще (в этот день пришелся семик) и что поэт скоро приедет. Уже поданы были свечи, когда он явился, рассеянный, невеселый, говорил не улыбаясь (что всегда показывало у него дурное расположение) и тотчас после ужина заторопился ехать. Коляска его была подана, и он, почти не сказавши никому ласкового слова, укатил в темноте ночи. Помню, что это произвело на всех неприятное впечатление. Некоторые объяснили дурное расположение Пушкина, рассказывая о неприятностях его по случаю дуэли, окончившейся не к славе поэта. В толстом панегирике своем Пушкину, г. Анненков умалчивает о подобных подробностях жизни его, заботясь только выставить поэта мудрым, непогрешительным, чуть не праведником. 	КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки, 210.
 	Александр Пушкин, отправляющийся нынче в ночь, доставит тебе это письмо. Постарайся с ним сблизиться; нельзя довольно оценить наслаждение быть с ним часто вместе, размышляя о впечатлениях, которые возбуждаются в нас его необычайными дарованиями. Он стократ занимательнее в мужском обществе, нежели в женском... 	А. А. МУХАНОВ - Н. А. МУХАНОВУ, из Москвы, 19 мая 1827 г. Щукинский Сборник, X, 353.
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	От переезда в Петербург до путешествия в Арзрум 	(Май 1827 - май 1829)
 	Перед нами один из самых плодоносных периодов литературной биографии Пушкина. "Полтава", крупнейший шаг в эволюции поэта от его ранних поэм к созданиям 30-х годов; седьмая глава "Евгения Онегина"; множество лирических стихотворений, в том числе такие шедевры, как "Я вас любил...", "Воспоминание" и знаменитый "Анчар"; "Арап Петра Великого", первый в России и блистательный опыт биографического романа; критические статьи, излагающие новые эстетические принципы и взгляды на назначение литературы, ее историческую и социальную роль. Между тем жизнь ставила перед поэтом не одни творческие задачи. 	Из разговора с царем поэт вынес убеждение, что правительство намерено встать на путь широких реформ. Он надеялся, что его отношения с государем помогут облегчить участь декабристов, поверил (на какое-то время), что судьба послала России второго Петра Великого и что ему предназначено быть его сподвижником и вдохновителем. Перед Пушкиным открывалось новое поприще. На самом деле царь Николай I был человеком совсем не поэтического склада. Без серьезных собственных идей, неспособный ни к предвидению событий, ни к их предупреждению, он сам выразил свой идеал так: "Я чувствую себя вполне и совершенно счастливым только между солдатами... В военной службе господствует порядок, строгая, безусловная законность, не замечается всезнайства и страсти противоречить; здесь все подходит одно к другому и сливается одно с другим... Я считаю всю жизнь человеческую службой, потому что каждый служит; многие, конечно, лишь своим страстям, но им-то солдат и не должен служить, остерегаясь даже своих наклонностей"1. Пушкин скоро понял, как далек новый монарх от его представлений о нем. Прямое общение с властью вскоре свелось для поэта к встречам и переписке с шефом жандармов. По всякому пустяковому поводу он должен был выслушивать наставления Бенкендорфа. В воздухе стали собираться тучи. Еще продолжалось дело о "стихах на 14 декабря" (отрывке из "Андрея Шенье"), а уже началось еще более неприятное дело о "Гаврилиаде", грозившее очень тяжелыми последствиями (лишением всех прав состояния и ссылкой в Сибирь). Свобода поэта была зыбкой. К тому же он оказался в весьма двусмысленном положении: власти смотрели на него как на прощенного, но не раскаявшегося грешника, друзья молодости видели в его отношениях с царем измену общим идеалам. Одновременно он принужден создавать приветственные стансы императору "В надежде славы и добра..." (необходимый ответный жест на монаршую милость - возвращение из ссылки, а с другой стороны - - надежда повлиять на царя в нужном направлении) и стансы - послание в Сибирь - - декабристам, за которыми отправился б
 ы вослед и сам, если б они стали известны правительству. Верную позицию найти было нелегко. Обстановка начала нового царствования казалась противоречивой и неопределенной. Какие-то надежды на царя держались у поэта довольно долго, вплоть до 30-х годов. 	Пушкин много разъезжает, словно не может насытиться неожиданной вольностью. В ноябре 1826 года он едет в Михайловское, в декабре возвращается в Москву, оттуда в мае 1827 года едет в Петербург, в июне - снова в Михайловское, откуда в октябре опять в Петербург. В 1828 году ряд неудачных попыток уехать в длительное путешествие - на турецкий фронт, за границу; в октябре он уезжает в тверское имение Вульфов Малинники, откуда в декабре - в Москву, но в начале января 1829 года он уже снова в Малинниках, откуда, после краткого пребывания, едет в Петербург, в начале марта - опять в дороге: из Петербурга в Москву... Пушкин безудержно играет в карты. Позже он будет объяснять жене один из своих проигрышей: "Я так был желчен, что надо было развлечься чем-нибудь" (1834). В картах была поэзия риска, дававшая отдохновение от засилия невиданной в России дотоле степени бюрократии, которую с пылом устанавливал вокруг себя новый государь. Для большинства внешних наблюдателей карты и сменяющие друг друга любовные увлечения и составляли жизнь Пушкина. На самом деле истинный ее ток протекал совсем в другом русле. 	Поэт стремительно расширяет круг своей образованности, восполняя упущенное из-за ссылки время. В 1828 году - 29 лет - он овладевает английским и читает в оригинале Байрона и его соотечественников, он изучает Данте и итальянских поэтов, переводит с французского, испанского (Сервантеса), английского, польского, старофранцузского... Глубокая и разносторонняя осведомленность его в вопросах искусства, литературы и истории, политики, даже лингвистики, удивлявшая его собеседников в 30-е годы, складывалась именно в это время. Перед современниками, знавшими его в молодости, поэт неожиданно предстанет как глубокий мыслитель, разносторонний эрудированный ученый, знаток истории человечества и человеческой культуры, как острый критик и публицист. Пушкин сумел соединить в себе, по выражению Мицкевича, столь "выдающиеся и разнообразные способности, что они, казалось, должны были бы исключать друг друга". Он размышлял и над новыми духовными и социальными исканиями Запада. Тот же Мицкевич писал позже об интересе Пушкина этих лет, к, с одной стороны, С. Пеллико и Г. Муру, с другой - Сен-Симону и Фурье, представителям углубленнофилософского и социально-утопического течений европейской мысли: "В некоторых его воздушных стихах, в его разговорах обозначились уже следы обоих направлений". Впечатления мира театра, вновь открывшегося для него с возвращением в столицы, музыкальные вечера (в частности, у Дельвигов с участием Глинки), общение с книгами, которые не нужно было теперь выписывать издалека, с друзьями, с петербургскими и московскими литераторами - все это ложилось на благодатную почву души много пережившего и передумавшего человека, сознающего свое предназначение. 	Пушкин официально признан первым поэтом России - он задумал изменить сам язык отечественной поэзии и прозы. Он захотел сделать его общепонятным, чтобы потом построить на нем литературу, которая стала бы голосом нации в целом, внятным всем и волнующим всех. Таким путем, по его мысли, преодолевалась бы пропасть между сословиями, та самая, которую не смогли преодолеть его друзьядекабристы. Осуществление этого его замысла потребует многого, прежде всего, разрыва с существующим общественным вкусом. Пушкин принесет в жертву свою популярность романтического поэта. Литераторы всех лагерей тотчас обрушат на него давно сдерживаемый критический удар. Одиночество и непонимание современников постепенно станут его привычными спутниками. И пройдут годы, прежде чем заложенное в зрелых творениях поэта возвышенно-демократическое отношение к слову принесет великие плоды. Пока, много читая и многому учась у других, он вырабатывает и подготавливает позицию, собирает силы. 	"1 Кони А. Ф. Очерки и воспоминания. СПб., 1906, с. 451. 74
 	Я познакомилась с Александром (Пушкиным) , - он приехал вчера, и мы провели с ним день у его родителей. Сегодня вечером мы ожидаем его к себе, - он будет читать свою трагедию "Борис Годунов"... Я не знаю, любезен ли он в обществе, - вчера он был довольно скучен и ничего особенного не сказал; только читал прелестный отрывок из 5-й главы "Онегина"... Надобно было видеть радость матери Пушкина: она плакала, как ребенок, и всех нас растрогала. Мой муж также был на седьмом небе, - я думала, что их объятиям не будет конца. 	Баронесса С. М. ДЕЛЬВИГ (жена поэта) - А. Н. СЕМЕНОВОЙ, 25 мая 1827 г. Б. Л. Модзалевский. Пушкин. Л., 1929, стр. 207 (фр.-рус.) .
 	Вот я провела с Пушкиным вечер, о чем я тебе говорила раньше. Он мне очень понравился, очень мил, мы с ним уже довольно коротко познакомились, Антон (ев муж) об этом очень старался, так как он любит Александра, как брата. 	Бар-сса С. М. ДЕЛЬВИГ - А. Н. СЕМЕНОВОЙ, 29 мая 1827 г. Б. Модзалевский, стр. 207 (фр.-рус.) .
 	Смирдин сказал о Пушкине: "Сочинил Цыгане - и продает ее, как Цыган - за 2 листа 8 рублей. Странно напечатано - несколько белых страниц между печатными". 	Б. М. ФЕДОРОВ. Из дневника (май 1827 г.). Русский Библиофил, 1911, • 5, стр. 32.
 	С Пушкиным я опять увиделась в Петербурге, в доме его родителей, куда он приехал из своей ссылки в 1827 г., прожив в Москве несколько месяцев. Он был тогда весел, но чего-то ему недоставало. Он как будто не был так доволен собою и другими, как в Тригорском и Михайловском... Он приехал в Петербург с богатым запасом выработанных мыслей. Тотчас по приезде он усердно начал писать, и мы его редко видели. Он жил в трактире Демута, его родители - на Фонтанке, у Семеновского моста... Мать его Надежда Осиповна, горячо любившая детей своих, гордилась им и была очень рада и счастлива, когда он посещал их и оставался обедать. Она заманивала его к обеду печеным картофелем, до которого Пушкин был большой охотник. В год возвращения его из Михайловского именины свои (2 июня) праздновал он в доме родителей, в семейном кружку, и был очень мил. Я в этот день обедала у них и имела удовольствие слушать его любезности. После обеда Абр. Серг. Норов, подойдя ко мне с Пушкиным, сказал: "Неужели вы ему сегодня ничего не подарили, а он так много вам писал прекрасных стихов?" - "И в самом деле, - отвечала я, - мне бы надо подарить вам что-нибудь: вот вам кольцо моей матери, носите его на память обо мне". Он взял кольцо, надел на свою маленькую прекрасную ручку и сказал мне, что даст мне другое. - На другой день Пушкин привез мне обещанное кольцо с тремя бриллиантами и хотел было провести у меня несколько часов: но мне нужно было ехать с графинею Ивелич, и я предложила ему прокатиться к ней на лодке. Он согласился, и я опять увидела его почти таким же любезным, каким он бывал в Тригорском. Он шутил с лодочником, уговаривал его быть осторожным и не утопить нас. Потом мы заговорили о Веневитинове, и он сказал: "Почему вы дали ему умереть? Он тоже был влюблен в вас, не правда ли?" На это я отвечала ему, что Веневитинов оказывал мне только нежное участие и дружбу и что сердце его давно уже принадлежало другой. Тут кстати я рассказала ему о наших беседах с Веневитиновым... Пушкин слушал внимательно, выражая только п
 о временам досаду, что так рано умер чудный поэт. Вскоре мы пристали к берегу, и наша беседа кончилась. 	А. П. КЕРН. Воспоминания, Л. Майков. 247 - 249.
 	(Летом 1827 г.). Когда я возвратился летом в Москву, я спросил Соболевского: "Какая могла быть причина, что Пушкин, оказавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму". ("Лук звенит, стрела трепещет"). Соболевский отвечал; "вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда: у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражать его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен". 	А. Н. МУРАВЬЕВ. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 14.
 	1827 года, в один из дней начала лета, я посетил бывшую тогда выставку художественных произведений на Невском проспекте против Малой Морской в доме Таля. В это время была выставлена картина, присланная Карлом Брюлловым из Италии, известная под названием "Итальянское утро". Уже не в первый раз я с безотчетно приятным наслаждением смотрел на эту картину. Странное чувство остановилось во мне. Казалось, я дышал каким-то мне дотоле неведомым воздухом. Что-то неизъяснимо приятное окружало меня. С таким чувством я вышел на улицу. Первые особы, мне встретившиеся, был барон Дельвиг и с ним под руку идущий, небольшого роста, смуглый и с курчавыми волосами. Я с Дельвигом поздоровался, как с хорошо знакомым, и он меня спросил, разве я не знаю его (указывая на своего товарища). Получив от меня отрицательный ответ, он сказал: "Это - Пушкин". Тогда я, от души обрадовавшись, отнесся к Александру Сергеевичу, как уж несколько знакомому, ибо часто до приезда его виделся с его матерью Надеждой Осиповной и сестрою Ольгою Сергеевною. Одежда на нем была вовсе не петербургского покроя, в особенности же картуз престранного вида. Желая быть долее с Пушкиным, я вместе с ними пошел опять на выставку. Дельвиг подвел Пушкина прямо к "Итальянскому утру". Остановившись против этой картины, он долго оставался безмолвным и, не сводя с нее глаз, сказал: 	- Странное дело, в нынешнее время живописцы приобрели манеру выводить из полотна предметы и в особенности фигуры; в Италии это искусство до такой степени утвердилось, что не признают того художником, кто не умеет этого делать. 	И, вновь замолчав, смотрел на картину, отступил и сказал: 	- Хм! Кисть, как перо: для одной - глаз, для другого - ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин до того делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это, как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, - и все начали писать хорошо. 	В это время он взглянул на Дельвига, и тот с обычною своею скромностью и добродушием, потупя глаза, ответил: "Да". 	А. С. АНДРЕЕВ. Встреча с Пушкиным. Звенья, II, "Академия", 1933, стр. 237,
 	8 июня 1827 г. Я просидел у г-жи Керн до десяти часов вечера. Когда я уже прощался с нею, пришел поэт Пушкин. Это человек небольшого роста, на первый взгляд не представляющий из себя ничего особенного. Если смотреть на его лицо, начиная с подбородка, то тщетно будешь искать в нем, до самых глаз, выражения поэтического дара. Но глаза непременно остановят вас: в них вы увидите лучи того огня, которым согреты его стихи. Об обращении его и разговоре ничего не могу сказать, потому что я скоро ушел. 	А. В. НИКИТЕНКО. Моя повесть о самом себе. СПб., 1905, т. 1, стр. 168.
 	Александр (Пушкин) меня утешил и помирил с собой. Он явился таким добрым сыном, как я и не ожидал. Его приезд обрадовал меня и Сониньку (жена Дельвига). Она до слез была обрадована, я - до головной боли. 	Бар. А. А. ДЕЛЬВИГ - П. А. ОСИПОВОЙ, 14 июня 1827 г. Пушкин. Письма, т. II, Гос. изд., стр. 245.
 	Был у Карамзиных - виделся там с Пушкиным. Коля (сын Федорова) сидел на коленях его и читал ему его стихи. 	Б. М. ФЕДОРОВ, Из дневника, июнь 1827 г. Русский Библиофил, 1911, • 5, стр. 33.
 &_1001_300_178_0 	Небольшая поэма Пушкина под названием Цыгане, только что напечатанная в Москве, в типографии Августа Семена, заслуживает особого внимания своей виньеткой, которая находится на обложке. Потрудитесь внимательно посмотреть на нее, дорогой генерал, и вы легко убедитесь, что было бы очень важно узнать наверное, кому принадлежит ее выбор, - автору или типографу, потому что трудно предположить, чтоб она была взята случайно. Я очень прошу вас сообщить мне ваши наблюдения, а также и результат ваших расследований по этому предмету (см. рис. 1). 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - А. А. ВОЛКОВУ (жандармскому генералу в Москве), 30 июня 1827 г. Дела III Отделения об А. С. Пушкине. СПб., 1906. Изд. И. Балашова, стр. 260 (фр.) .
 	Выбор виньетки достоверно принадлежит автору, который ее отметил в книге образцов типографских шрифтов, представленной ему г. Семеном; г. Пушкин нашел ее вполне подходящей к своей поэме. Впрочем, эта виньетка делалась не в Москве. Г. Семен получил ее из Парижа. Она имеется в Петербурге во многих типографиях, и вероятно, из того же источника. Г. Семен говорит, что употреблял уже эту виньетку два или три раза в заголовках трагедий. 	А. А. ВОЛКОВ - А. Х.БЕНКЕНДОРФУ,6 июля1827г., из Москвы. Дела III Отделения, стр. 261 (фр.) .
 	Пушкин, после свидания со мной, говорил в Английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и заставил лиц, обедавших с ним, пить здоровье Вашего Величества. Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ в донесении имп. Николаю, 12 июля 1827 г. Старина и Новизна, VI, 6 (фр.) .
 	Тайная полиция не упускала из виду поведение и связи графа Александра Завадовского, которого она имеет некоторое основание остерегаться. В политическом отношении пока не замечено ничего, если не считать того, что несколько молодых ротозеев приходят к нему рассуждать и фрондировать, но - без каких-либо последствий. Главное занятие Завадовского в настоящее время - игра. Он нанял сельский домик на Выборгской Стороне, у Пфлуга, где почти каждый вечер собираются следующие господа: ...Пушкин, сочинитель, был там несколько раз. Он кажется очень изменившимся и занимается только финансами, стараясь продавать свои литературные произведения на выгодных условиях. Он живет в гостинице Демута, где его обыкновенно посещают: полковник Безобразов, поэт Баратынский, литератор Федоров и игроки Шихмаков и Остолопов. Во время дружеских излияний он совершенно откровенно признается, что он никогда не натворил бы столько безумия и глупостей, если бы не находился под влиянием Александра Раевского, который по всем данным, собранным с разных сторон, должен быть человеком весьма опасным. 	М. Я. фон-ФОК в донесении Бенкендорфу, 13 июля 1827 г. Б. Модзалевский, 37 (фр.) .
 	Пушкин любил веселую компанию молодых людей. У него было много приятелей между подростками и юнкерами. Около 1827 года в Петербурге водил он знакомство с гвардейскою молодежью и принимал деятельное участие в кутежах и попойках. Однажды пригласил он несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит: "Однако, Александр Сергеевич, видно, туго набит у вас бумажник!" - "Да ведь я богаче вас, - отвечает Пушкин, - вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки". 	Кн. А. Ф. ГОЛИЦЫН-ПРОЗОРОВСКИЙ по записи П. И. БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1888, III, 468.
 	Пушкина я вовсе не вижу, встречаю его иногда в клубе, он здесь в кругу шумном и веселом молодежи, в котором я не бываю; впрочем, мы сошлись с ним хорошо, не часто видимся, но видимся дружески, без церемоний... С Пушкина списал Кипренский портрет необычайно похожий. 	Н. А. МУХАНОВ - А. А. МУХАНОВУ, 15 июля 1827 г., из Петербурга. Щукинский Сборник, X, 354.
 	О. Кипренский жил в доме гр. Шереметевых на Фонтанке до своего последнего отъезда в Италию; предание добавляет, что в этом доме позировал ему для портрета А. С. Пушкин. 	В. К. СТАНЮКОВИЧ. Фонтанный дом Шереметевых. Путеводитель. Изд. БрокгаузЕфрон.
 Пг.,_ 1923, стр. 8.
 	(Портрет кисти Кипренского). Положение поэта не довольно хорошо придумано: оборот тела и глаз не свойствен Пушкину; драпировка умышленна; пушкинской простоты не видно; писан со всем достоинством живописи Кипренского. 	(Н. В. КУКОЛЬНИК). Художественная газета на 1837 г., • 9 - 10, стр. 160.
 	Лучший портрет сына моего есть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным. 	С. Л. ПУШКИН. Отечеств. Записки, 1841, т. XV, особ. прилож., 4,
 	(На выставке картин в Академии Художеств). Вот поэт Пушкин. Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостает только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским. 	А. В. НИКИТЕНКО, т. 1, 174.
 	Большую известность получил портрет Кипренского в сделанной с него гравюре Н. И. Уткина (известного профессора-гравера), изданный в 1827 - 29 гг. отчасти отдельно, отчасти в приложении к альманаху "Северные цветы" на 1828 г. и др. изд. Уткинская гравюра хотя и сделана по Кипренскому, но с многими отступлениями от оригинала: так, на гравюре не показано рук, есть отличия в изображении костюма (заметен край выреза жилета, иначе представлен левый воротничок манишки), но главным образом отличается изображение лица. Шевелюра и баки выделаны тщательнее, с более натуральной передачей спиральных завитков; лицо представлено более удлиненным и немного более повернутым кпереди; скулы выступают более натурально; в глазах более выразительности, и смотрят они более кверху; нос имеет несколько иную форму, он вообще прямее, но спинка его на конце шире и загнутее, ноздри обозначены резче; выступление челюсти и губ показано явственнее. Отличия эти заслуживают внимания, так как Уткин работал при жизни поэта и видал его лично. 	Д. Н. АНУЧИН. А. С. Пушкин. Антропологический этюд. М_ 1899, стр. 36.
 	Без сомнения, величайшая услуга, какую бы мог я оказать вам, это - держать Пушкина на узде, да не имею к тому способов. Дома он бывает только в девять часов утра, а я в это время иду на службу царскую; в гостях бывает только в клубе, куда входить не имею права, к тому же, с ним надо нянчиться, до чего я не охотник и не мастер... Дельвиг имеет влияние на Пушкина, 	В. П. ТИТОВ - М. П. ПОГОДИНУ, 18 июля 1827 г.,_ из Петербурга. - Н. Барсуков. Жизнь и труды Погодина, кн. II, изд. 2, стр. 71.
 	(Середина 1827 г.). Братья Критские с товарищами неоднократно совещались о ходе и развитии своего тайного общества и предполагали вербовать членов среди студенчества, а председателем, по предложению Михаила Критского, избрать А. С. Пушкина. На последнее возражал Лушников, говоря, что "Пушкин ныне предался большому свету и думает более о модах и остреньких стишках, нежели о благе отечества". 	М. К. ЛЕМКЕ. Тайное общество братьев Критских (по данным архива Третьего Отделения). Былое, 1906, июнь, 46.
 	Я в деревне и надеюсь много писать. В конце осени буду у вас. Вдохновения еще нет, покамест принялся я за прозу. 	ПУШКИН - бар. А. А. ДЕЛЬВИГУ, 31 июля 1827 г., из Михайловского.
 	(1827 - 1831 гг.). Никто не имел столько друзей, сколько Пушкин, и, быв с ним очень близок, я знаю, что он вполне оценил сие счастие. Осенью он обыкновенно удалялся на два и три месяца в деревню, чтобы писать и не быть развлекаемым. В деревне он вел всегда одинаковую жизнь, весь день проводил в постеле с карандашом в руках, занимался иногда 12 часов в день, поутру освежался холодной ванною; перед обедом, несмотря даже на непогоду, скакал несколько верст верхом, и, когда уставшая под вечер голова требовала отдыха, он играл один на биллиарде или призывал с рассказами свою старую няню. Как скоро приезжал он в деревню и брался за перо, лихорадка переливалась в его жилы, и он писал, не зная ни дня, ни ночи. Так писал он, не покидая почти пера, каждую главу Онегина; так написал он почти без остановки Графа Нулина и Медного Всадника. Он писал всегда быстро, одним вдохновением, но иногда, недовольный некоторыми стихами, потом с гневом их марал, переправлял, ибо в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль. 	Н. М. СМИРНОВ. Из памятных заметок. Рус. Арх., 1882, I, 232,
 	(16 сент. 1827 г.). Вчера обедал я у Пушкина в селе его матери, недавно бывшем еще местом его ссылки, куда он недавно приехал из Петербурга с намерением отдохнуть от рассеянной жизни столиц и чтобы писать на свободе (другие уверяют, что он приехал оттого, что проигрался). По шаткому крыльцу взошел я в ветхую хижину первенствующего поэта русского. В молдаванской красной шапочке и халате увидел я его за рабочим столом, на коем были разбросаны все принадлежности уборного столика поклонника моды; дружно также на нем лежали Montesquien о "Bibliotheque de campagne" с "Журналом Петра I"; виден был также Альфиери, ежемесячник Карамзина и изъяснение основ, скрывшееся в полдюжине русских альманахов; наконец две тетради в черном сафьяне остановили мое внимание на себе: мрачная их наружность заставила меня ожидать что-нибудь таинственного, особливо, когда на большей из них я заметил полустертый масонский треугольник. Пушкин, заметив внимание мое к этой книге, сказал мне, что она была счетною книгою масонского общества, а теперь пишет он в ней стихи; в другой же книге показал он мне только что написанные первые две главы романа в прозе, где главное лицо представляет его прадед Ганнибал, сын абиссинского эмира, похищенный турками, а из Константинополя русским посланником присланный в подарок Петру I, который его сам воспитывал и очень любил. Главная завязка этого романа будет - как Пушкин говорит - неверность жены сего арапа, которая родила ему белого ребенка и за то была посажена в монастырь. Вот историческая основа этого сочинения. Мы пошли обедать, запивая рейнвейном швейцарский сыр; рассказывал мне Пушкин, как государь цензирует его книги; он хотел мне показать "Годунова" с собственноручными его величества поправками. Высокому цензору не понравились шутки старого монаха с харчевницею. В "Стеньке Разине" не пошли стихи, где он говорит воеводе астраханскому, хотевшему у него взять соболью шубу: "Возьми с плеч шубу, да чтобы не было шуму". Смешно рассказывал Пушкин, как в Москве цензировали его "Гр
 афа Нулина": нашли, что неблагопристойно его сиятельство видеть в халате! На вопрос сочинителя, как же одеть, предложили сюртук. Кофта барыни показалась тоже соблазнительною, просили, чтобы он дал ей хотя салоп. Говоря о недостатках нашего частного и общественного воспитания, Пушкин сказал: "Я был в затруднении, когда Николай спросил мое мнение о сем предмете. Мне бы легко было написать то, чего хотели, но не надобно же пропускать такого случая, чтоб сделать добро. Однако, я между прочим сказал, что должно подавить частное воспитание. Несмотря на то, мне вымыли голову". 	Играя на бильярде, сказал Пушкин: "Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей "Истории", говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории. Я непременно напишу историю Петра I, а Александрову - пером Курбского. Непременно должно описывать современные происшествия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать и царствование Николая, и об 14-м декабря". 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Л. Майков. 176.
 	15 окт. 1827 г. - Вчерашний день был для меня замечателен: приехав в Боровичи в 12 час. утра, застал я проезжего в постели. Он метал банк гусарскому офицеру. Перед тем я обедал. При расплате недоставало мне 5 рублей, я поставил их на карту. Карта за каргой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы двести рублей и уехал очень недоволен сам собой. На следующей станции нашел я Шиллерова "Духовидца"; но едва успел я прочитать первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. Я вышел взглянуть на них. Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, во фризовой шинели... Увидев меня, он с живостью на меня взглянул; я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга - и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством. Я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. 	ПУШКИН. Встреча с Кюхельбекером.
 	Отправлен я был сего месяца 12 числа в г. Динабург с государственными преступниками, и на пути приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С. Петербург некто г. Пушкин, начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнейше отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать; а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег; я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что: по прибытии в Петербург в ту же минуту доложит его императорскому величеству как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин, между прочими угрозами, объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я еще более препятствовал иметь ему сношение с арестантом; а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет. 	ФЕЛЬДЪЕГЕРЬ ПОДГОРНЫЙ в рапорте дежурному генералу главного штаба Потапову 28 окт, 1827 г. Стихотворения А. С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений. Изд. Р. Вагнера. Берлин, 1861, стр. 192.
 	(Осень 1827 г.). Я познакомился с Пушкиным. Другой человек, как мне его описывали, и каковым он был прежде в самом деле. Скромен в суждениях, любезен в обществе и дитя по душе. Гусары испортили его в лицее. Москва подбаловала, а несчастия и тихая здешняя жизнь его образумили. 	Ф. В. БУЛГАРИН - В. А. УШАКОВУ, 6 янв. 1828 г. Щукинский Сборник, IX, 161.
 	На днях вышла третья глава "Онегина". Разговор Филипьевны седой с Татьяной удивительно природен. Груша утверждает, что он списан с натуры. 	Н.А.МУХАНОВ - А.А.МУХАНОВУ, 31 окт. 1827 г. Щукинский Сборник, X, 356.
 	(Октябрь 1827 г.). Поэт Пушкин здесь (в Петербурге). Он редко бывает дома. Известный Соболевский возит его по трактирам, кормит и поит на свой счет. Соболевского прозвали брюхом Пушкина. Впрочем, сей последний ведет себя весьма благоразумно в отношении политическом. 	М. Я. фон-ФОК в донесении ген. А. X. Бенкендорфу. Б. Модзалевский, 40.
 	Пушкина, после его возвращения из ссылки, я увидела в 1827 году, когда я уже была замужем за Каратыгиным. Это было на Малом театре (он находился на том самом месте, где теперь Александринский). В тот вечер играли комедию Мариво: "Обман в пользу любви", в переводе П. А. Катенина"1. Он привел ко мне в уборную "кающегося грешника", как называл себя Пушкин. (См. эпиграмму Пушкина на Колосову, 1819 г.). "Размалеванные брови"... напомнила я ему, смеясь. - "Полноте, бога ради, - перебил он меня, конфузясь и целуя мою руку, - кто старое помянет, тому глаз вон! Позвольте мне взять с вас честное слово, что вы никогда не будете вспоминать о моей глупости, о моем мальчишестве?!" Слово было дано; мы вполне примирились. 	А. М. КАРАТЫГИНА-КОЛОСОВА. Воспоминания. Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 571.
 	"1Пьеса эта единственный раз шла на сцене Малоло театра во Вторник 27 сентября1827 г.(См.: Северная Пчела , 1827, • 116.) Пушкин в это время был в деревне. Встреча, вероятно, произошла позднее.
 	Мой разбор "Цыган" Пушкина (напечатанный в • 10 "Московского Телеграфа" за 1827 г.) навлек или мог бы навлечь облачко на светлые мои с ним сношения. О том я долго не догадывался и узнал случайно, гораздо позднее. А. А. Муханов, тогда общий приятель наш, сказал мне однажды, что из слов, слышанных им от Пушкина, убедился он, что поэт не совсем доволен отзывом моим о поэме его... Между тем Пушкин сам ничего не говорил мне о своем неудовольствии: напротив, помнится мне, даже благодарил меня за статью. Взаимные отношения наши остались самыми дружественными. Он молчал, молчал и я, опасаясь дать словам Муханова вид сплетни. Мог я думать, что Пушкин забыл или изменил свое первоначальное впечатление, но Пушкин не был забывчив. В то самое время, когда между нами все обстояло благополучно, Пушкин однажды спрашивает меня в упор: может ли он напечатать следующую эпиграмму: "О чем, прозаик, ты хлопочешь?" Полагая, что вопрос его относится до цензуры, отвечаю, что не предвижу никакого с ее стороны препятствия. Между тем замечаю, что при этих словах моих лицо его вдруг вспыхнуло и озарилось краскою, обычайною в нем приметою какого-нибудь смущения или внутреннего сознания в неловкости положения своего. Тем кончилось. Уже после смерти Пушкина как-то припомнилась мне вся эта сцена; загадка нечаянно сама разгадалась передо мною, я понял, что этот прозаик - я, что Пушкин, легко оскорблявшийся, оскорбился некоторыми заметками в моей статье, и, наконец, хотел узнать от меня, не оскорблюсь ли я сам напечатанием эпиграммы, которая сорвалась с пера его против меня. Досада его, что я, в невинности своей, не понял нападения, бросила в жар лицо его... Пушкин был вообще простодушен, уживчив и снисходителен, даже иногда с излишеством... Я держался того мнения, что в литературе добрая, т. е. явная, ссора лучше худого, т. е. недобросовестного, мира. Он, пока самого его не заденут, более был склонен мирволить и часто мирволил. Натура Пушкина более была открыта к сочувствиям, нежели к отвращениям. В н
 ем было более любви, нежели негодования, более благоразумной терпимости и здравой оценки действительности, нежели своевольного враждебного увлечения. На политическом поприще, если оно открылось бы перед ним, он, без сомнения, был бы либеральным консерватором, а не разрушающим либералом. Так наз. либеральная, молодая пора поэзии его не может служить опровержением слов моих... Многие из тогдашних стихов его были более отголоском того времени, нежели исповедью внутренних чувств и убеждений его. Он часто был Эолова арфа либерализма на пиршествах молодежи и отзывался теми веяниями, теми голосами, которые налетали на него. Не менее того он был искренен; но не был сектатором в убеждениях или предубеждениях своих, а тем более не был сектатором чужих предубеждений. Он любил чистую свободу, как любить ее должно, но из того не следует, чтобы каждый свободолюбивый человек был непременно и готовым революционером. Политические сектаторы двадцатых годов очень это чувствовали. Многие из них были приятелями его, но они не находили в нем готового соумышленника и, к счастью его самого и России, оставили его в покое. Этому соображению и расчету их можно скорее приписать спасение Пушкина от крушений 25 года, нежели желанию, как многие думают, сберечь дарование его и будущую славу России . - При всем добросердечии своем Пушкин был довольно злопамятен, и не столько по врожденному свойству и увлечению, сколько по расчету; он, так сказать, вменял себе в обязанность, поставил себе за правило помнить зло и не отпускать должникам своим. Кто был в долгу у него, или кого почитал он, что в долгу, тот, рано или поздно, расплачивался с ним, волею или неволею. Для подмоги памяти своей он держался в этом отношении бухгалтерского порядка: он вел письменный счет своим должникам настоящим или предполагаемым; он выжидал только случая, когда удобнее взыскать недоимку. Он не спешил взысканием, но отметка должен не стиралась с имени. Это буквально было так. На лоскутках бумаги были записаны у него некоторые имена, ожидавшие очереди с
 воей; иногда были уже заранее заготовлены про них отметки, как и когда взыскать долг, значившийся за тем или другим. Вероятно, так и мое имя было записано на подобном роковом лоскутке, и взыскание с меня было совершено известною эпиграммою. Таковы, по крайней мере, мои догадки, основанные на вышеприведенных обстоятельствах"1. Но если Пушкин и был злопамятен, то разве мимоходом и беглым почерком пера напишет он эпиграмму, внесет кого-нибудь в свой "Евгений Онегин" или в послание, и дело кончено... В действиях, в поступках его не было и тени злопамятства, он никому не желал повредить. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 321 - 324.
 	"1Догадки совершенно неправильные. Эпиграмма Пушкина "Прозаик и поэт" была напечатана в книжке "Московского Вестника", вышедшей около 15 февраля 1827 г., за три месяца до выхода с свет "Цыган" и месяцев за восемь до появления статьи Вяземского. Это обстоятельство, конечно, не отнимает интереса от общих замечаний Вяземского о характере Пушкина.
 	Поэт Пушкин ведет себя отлично хорошо в политическом отношении. Он непритворно любит государя и даже говорит, что ему обязан жизнью, ибо жизнь так ему наскучила в изгнании и вечных привязках, что он хотел умереть. Недавно был литературный обед, где шампанское и венгерское вино пробудили во всех искренность. Шутили много и смеялись и, к удивлению, в это время, когда прежде подшучивали над правительством, ныне хвалили государя откровенно и чистосердечно. Пушкин сказал: "меня должно прозвать или Николаем, или Николаевичем, ибо без него я бы не жил. Он дал мне жизнь и, что гораздо более, - - свободу: виват!" 	М. Я. фон-ФОК в донесении ген. А. X, Бенкендорфу в октябре 1827 г. Б. Модзалевский, 40.
 	26 ноября 1827 г. Я пошел во втором часу к барону Дельвигу. У него застал Ф. В. Булгарина и Ал. С. Пушкина. В беседе с ними я просидел до трех часов. Последнего я желал давно видеть и увидел - маленькую белоглазую штучку, более мальчика и ветреного шалуна, чем мужа. Но его шутки, рассказы, критика - совершенно пиитические; мне не понравилось только, что он считает "дрянью" Гнедичеву идиллию "Рыбаки". 	И. А ВТОРОВ. Из дневника. М. Ф. де Пуль. Отец и сын. Рус. Вестник, 1875, авг., 579.
 	Приехав в конце 27 года в Тверь, напитанный мнениями Пушкина и его образом обращения с женщинами, предпринял я сделать завоевание Кат. (К.ат. Ив. Гладковой-Вульф, двоюродной его сестры). Слух о моих подвигах любовных давно уже дошел и в глушь берновскую. Кат. рассказывала мне, что она сначала боялась приезда моего, как бы и Пушкина. Столь же неопытный в практике, сколько знающий теоретик, я первые дни был застенчив с нею и волочился как 16-летний юноша. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. П-н и его совр-ки, XXI - XXII 87.
 	Пушкин был живой волкан, внутренняя жизнь била из него огненным столбом. Теперь приостыл и, как обыкновенно водится около волканов, окружен изобилием, цветом и плодами. 	Ф. Н. ГЛИНКА - А. А. ИВАНОВСКОМУ, 27 ноября 1827 г., из Петрозаводска. Рус. Стар., 1880, т. 63, апр., 123.
 	Государь цензуровал "Графа Нулина". У Пушкина сказано "урыльник". Государь вычеркнул и написал - "будильник""1. Это восхитило Пушкина. "Это замечание джентльмена. А где нам до будильника (урыльника?), я в Болдине завел горшок из-под каши и сам его полоскал с мылом, не посылать же в Нижний за этрусской вазой". 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 182.
 	"1 	Ложится он, сигару просит, 	Мосье Пикар ему приносит 	Графин, серебряный стакан, 	Сигару, бронзовый светильник, 	Щипцы с пружиною, будильник 	И неразрезанный роман.
 	В день св. Николая (6 дек.) журналист Николай Греч давал обед для празднования своих именин и благополучного окончания грамматики. Гостей было 62 человека: все литераторы, поэты, ученые,и отличные любители словесности. Никогда не видывано прежде подобных явлений, чтоб столько умных людей, собравшись вместе и согрев головы вином, не говорили, по крайней мере, двухсмысленно о правительстве и не критиковали мер оного. Теперь напротив только и слышны были анекдоты о правосудии государя, похвала новых указов и изъявление пламенного желания, чтобы государь выбрал себе достойных помощников в трудах... Под конец стола один из собеседников, взяв бокал в руки, пропел следующие забавные куплеты, относящиеся к положению Греча и его грамматики. (Четыре куплета, между прочим) : 	В отчаяньи уж Греч наш был, 	Грамматику чуть-чуть не съели: 	Но царь эгидой осенил, 	И все педанты присмирели. 	И так, молитву сотворя, 	Во-первых, здравие царя! 	Трудно вообразить, какое веселие произвели сии куплеты. Но приятнее всего было то, что куплеты государю повторены были всеми гостями с восторгом и несколько раз. - Куплеты начали тотчас после стола списывать на многие руки. Пушкин был в восторге и беспрестанно напевал прохаживаясь: 	И так, молитву сотворя, 	Во-первых, здравие царя! 	Он списал эти куплеты и повез к Карамзиной. 	М. Я. фон-ФОК в донесении А. X. Бенкендорфу (дек. 1837 г.). Б. Модзалевский, 41.
 	Пушкин ежедневно у нас: и так не повесничает. 	Е. А. КАРАМЗИНА (вдова историка) - И. И. ДМИТРИЕВУ, 13 дек. 1827 г. "1 Письма Карамзина к Дмитриеву. СПб., 1889, стр. 230.
 	"1В подлиннике - очевидная опечатка: вм. 1827 г. - 1828.
 	Зиму и весну 1827 - 1828 г. Пушкин очень часто видался с Дельвигом. По свидетельству жившего в то время y Дельвига родного его брата, Александра Антоновича, Пушкин бывал у них почти всякий вечер... Беседы происходили обыкновенно в кабинете Дельвига. Пушкин сидел на диване, по-турецки с ногами, Дельвиг подле него на кресле, а перед ним на столе лежала бумага и карандаш. Разговоры их нередко перемешивались экспромтами Пушкина, которые Дельвиг немедленно записывал, показывал Пушкину, а иногда, не показывая, отдавал в печать, так что Пушкин, не придававший важности этим шуткам и немедленно забывавший их, уверял, что Дельвиг подписывает его фамилию под чужими стихами. Мы сомневаемся, однако ж, в справедливости последнего мнения, несмотря на свидетельство очевидца: Пушкин, всегда тщательно отделывавший все свои произведения, вообще не любил экспромтов. 	Литературные чтения в обществе, весьма обыкновенные в то время, особенно часто бывали у Дельвига. Стихотворения и прозаические статьи, присылавшиеся Дельвигу для помещения в его альманахе ("Северные Цветы"), прочитывались и обсуждались в этой приятельской беседе; здесь же обыкновенно читались новые произведения. Пушкина, Баратынского и Жуковского. В один из таких вечеров Пушкин читал свою "Комедию о Царе Борисе и Гришке Отрепьеве". При чтении присутствовал и Мицкевич. По совету Дельвига и Мицкевича, Пушкин исключил из своей трагедии сцену между Григорием и злым чернецом, предшествовавшую сцене между Пименом и Григорием в Чудовом монастыре. Исключенная сцена, по мнению обоих поэтов, ослабляла впечатление, производимое рассказом Пимена. 	В. П. ГАЕВСКИЙ. Дельвиг. Современник, 1854, • 9, стр. 12.
 	Пушкин в дружеском обществе был очень приятен... Дельвиг со всеми товарищами по лицею был одинаков в обращении, но Пушкин обращался с ними разно. С Дельвигом он был вполне дружен и слушался, когда Дельвиг его удерживал от излишней картежной игры и от слишком частого посещения знати, к чему Пушкин был очень склонен. С некоторыми же из своих товарищей лицеистов, в которых Пушкин не видел ничего замечательного, и в том числе с М. Л. Яковлевым, обходился несколько надменно, за что ему часто доставалось от Дельвига. Тогда Пушкин, видимо, на несколько времени изменял свой тон и с этими товарищами. 	Бар. А. И. ДЕЛЬВИГ (племянник поэта Дельвига). Мои воспоминания, 1, 72.
 	Сознаюсь вам, что мое существование в Петербурге - достаточно глупое, и что я горю желанием изменить его тем или другим образом. Не знаю, приеду ли я еще в Михайловское. Однако это было моим желанием. Петербургская суетня и шум стали мне совершенно невыносимыми, - я переношу их с нетерпением. Я предпочитаю ваш прекрасный сад и прекрасные берега Сороти. Вы видите, что мои вкусы еще недостаточно поэтичны, несмотря на скверную прозу моего нынешнего существования. 	ПУШКИН - П. А. ОСИПОВОЙ, 24 янв. 1828 г., из Петербурга (фр.).
 	(У польского художника Ваньковича, в Петербурге). 	Среди картин, развешенных по стенам, в глаза бросились два больших портрета, стоящих на мольбертах друг около друга. Одним из них был портрет Мицкевича в бурке, опирающийся на скалу, - портрет, который впоследствии сделается столь же популярным, как и сам Мицкевич. Рядом стоял второй портрет совершенно одинакового размера. Он изображал мужчину, закутанного в широкий плащ-альмавиву с клетчатой подкладкой и стоящего в созерцании и раздумьи под тенистым деревом. Лицо очень неприветливое, цвет его какой-то странный, но все же инстинктивно можно было угадать, что он естественный; черты лица мало интересные, тем более, что портрет сделан был en face, лезущим в глаза; блики с тенями от дерева отчасти скользили по лицу, все это вместе заставляло смотреть на полотно с некоторым отвращением. - "Кто это такой?" - спросил я. - "Да разве ты не знаешь? Это - Пушкин, и притом похожий, как две капли воды"... Тогда Ванькович обладал отрицательным даром портретиста, - схватывать сходство в ущерб лицу. 	СТАНИСЛАВ МОРАВСКИЙ. Воспоминания, Московский Пушкинист, II, 255.
 	Формальное предложение отца моего (Н. И. Павлищева) встретило со стороны родителей Ольги Сергеевны (сестры Пушкина) решительный отказ, несмотря на красноречие Александра Сергеевича, Василия Львовича (Пушкиных) и Жуковского; Сергей Львович замахал руками, затопал ногами - и бог весть почему - даже расплакался, а Надежда Осиповна распорядилась весьма решительно: она приказала не пускать отца моего на порог. Этого мало: когда, две недели спустя, Надежда Осиповна увидела на бале отца, то запретила дочери с ним танцовать. Во время одной из фигур котильона отец сделал с нею тура два. Об этом доложили Над. Осиповне, забавлявшейся картами в соседней комнате. Та в негодовании выбежала и в присутствии общества, далеко не малочисленного, не задумалась толкнуть свою тридцатилетнюю дочь. Мать моя упала в обморок. Чаша переполнилась; Ольга Сергеевна не стерпела такой глубоко оскорбительной выходки и написала на другой же день моему отцу, что она согласна венчаться, никого не спрашивая. Это случилось во вторник, 24 января 1828 года, а на следующий день, 25 числа, в среду, в час пополуночи, Ольга Сергеевна тихонько вышла из дома; у ворот ее ждал мой отец; они сели в сани, помчались в церковь св. Троицы Измайловского полка и обвенчались в присутствии четырех свидетелей - друзей жениха. После венца отец отвез супругу к родителям, а сам отправился на свою холостую квартиру. Рано утром Ольга Сергеевна послала за братом Александром Сергеевичем, жившим особо, в Демутовой гостинице. Он тотчас приехал и, после трехчасовых переговоров с Надеждой Осиповной и Сергеем Львовичем, послал за моим отцом. Новобрачные упали к ногам родителей и получили прощение. Однако Надежда Осиповна до самой кончины своей относилась недружелюбно к зятю. - По этому случаю Александр Сергеевич сказал сестре: "Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь... этого не сделает". 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ (племянник Пушкина). Воспоминания, стр. 47 - 49.
 	Пушкина, Ольга Сергеевна, одним утром приходит к брату Александру и говорит ему: "Милый брат, поди скажи нашим общим родителям, что я вчера вышла замуж за... (не помню кого)". Брат удивился, немного рассердился, но, как умный человек, тотчас увидел, что худой мир лучше доброй ссоры, и понес известие к родителям. Сергею Львовичу сделалось дурно: привели цырульника пустить кровь, и Пушкин замечает, что отец его в беспамятстве горя поднял спор с цырюльником и начал учить его, как пускать кровь, но тем и кончил, а теперь все помирились. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - А. А. ВОЕЙКОВОЙ, 4 февр. 1828 г. Н В. Соловьев. История одной жизни. Пг., 1916, т. II, 65.
 	(26 янв. 1828 г.). В квартире Дельвига (сам он был тогда в отлучке) мы, вместе с Александром Сергеевичем, имели поручение от его матери, Надежды Осиповны, принять и благословить образом и хлебом новобрачных Павлищева и сестру Пушкина Ольгу. Мы отправились вместе с Александром Сергеевичем в старой фамильной карете его родителей на квартиру Дельвига, которая была приготовлена для новобрачных. Был январь месяц, мороз трещал страшный; Пушкин, всегда задумчивый и грустный в торжественных случаях, не прерывал молчания. Но вдруг, стараясь показаться веселым, вздумал заметить, что еще никогда не видел меня одну: "вот, однако, первый раз, как мы одни". Мне показалось, что эта фраза была внушена желанием скрыть свои размышления по случаю важного события в жизни нежно любимой им сестры, а потому без лишних объяснений я сказала только, что этот необыкновенный случай отмечен сильным морозом. - "Это правда, 27 градусов", - повторил Пушкин, плотнее закутавшись в шубу, и прижался в угол кареты. Так кончилась эта попытка завязать разговор и быть любезным. Она уже не возобновлялась во всю дорогу. На квартире новобрачных мы долго прождали молодых, молча прогуливаясь по освещенным комнатам, тоже весьма холодным, отчего я, несмотря на важность лица, мною представляемого (посаженой мари), оставалась, как ехала, в кацавейке. Несмотря на озабоченность, Пушкин и на этот раз был очень нежен, ласков со мною... Я заметила в этом и еще в нескольких других случаях, что в нем было до чрезвычайности развито чувство благодарности; самая малейшая услуга ему или кому-нибудь из его близких трогала его несказанно. Так, я помню, однажды потом батюшка мой, разговаривая с ним на этой же квартире Дельвига, коснулся этого события, т. е. свадьбы его сестры, мною нежно любимой, и сказал ему, указывая на меня: "и эта дура, несмотря на морозную ночь, в одной почти рубашке побежала через Фонтанку". В это время Пушкин сидел рядом с отцом моим на диване, против меня, поджавши по своему обыкновению ноги, и, ничего не отвечая, быстро схватил мою руку и крепко поцеловал: красноречивый протест против шуточного обвинения сердечного порыва. 	А. П. КЕРН. Л. Майков, 293, и Пушкин и его с-ки, V, 143 - 144 (сводный текст).
 	Вы... утешили скуку моего заточения. Всевозможные заботы, огорчения, неприятности и т. д. удерживали меня больше, чем когда-либо, вдалеке от света... Я сам был болен... Я скучаю, не имея даже развлечения хотя бы в физической боли. 	ПУШКИН - ЕЛ. МИХ. ХИТРОВО, 6 (?) февр. 1828 г. Письма Пушкина к Е. М. Хитрово. Труды Пушкинского Дома, 1927, стр. 2. (фр.) .
 	Такой скучный больной, как я, не заслуживает вовсе такой любезной сиделки, как вы... Я еще немного хромаю и боюсь лестниц, - до сих пор я не позволяю себе подниматься выше первого этажа. 	ПУШКИН - ЕЛ. МИХ. ХИТРОВО, 10 (?), февр. 1828 г. Письма Пушкина к Хитрово, 3 (фр.).
 	Это можно распространять, но нельзя печатать. 	НИКОЛАЙ I. Надпись на переданном ему Бенкендорфом стих. Пушкина "Друзьям" ("Нет, я не льстец, когда царю..."). Дела III Отд., стр. 66 (фр.) .
 	Пушкин! известный уже сочинитель! который, не взирая на благосклонность Государя! Много уже выпустил своих сочинений! как стихами, так и прозой!! колких для правительствующих даже, и к Государю! Имеет знакомство с Жулковским! у которого бывает почти ежедневно!!! К примеру вышесказанного, есть оного сочинение под названием Таня! которая будто уже и напечатана в Северной Пчеле!! Средство же имеет к выпуску чрез благосклонность Жулковского!! 	СЕКРЕТНЫЙ АГЕНТ ТРЕТЬЕГО ОТДЕЛЕНИЯ - М. Я. фон-ФОКУ, в февр. 1828 г. Б. Модзалевский, 42.
 	(При посылке "Северных Цветов" за 1828 год с портретом Пушкина раб. Кипренского, грав. Уткиным). - Вот тебе наш милый, добрый Пушкин. Его портрет поразительно похож, - как будто ты видишь его самого. Как бы ты его полюбила, ежели бы видела его, как я, всякий день. Это человек, который выигрывает, когда его узнаешь. 	Бар-сса С. М ДЕЛЬВИГ - А. Н. СЕМЕНОВОЙ, 9 февр. 1828 г. 5. Модзалевский. Пушкин, стр. 216 (фр.-рус.).
 	В первое время по приезде в Петербург (приехал в марте 1828 г.) я жил в гостинице "Демут", где обыкновенно квартировал А. С. Пушкин. Я каждое утро заходил к нему, потому что он встречал меня очень любезно и привлекал к себе своими разговорами и рассказами. Как-то в разговоре с ним я спросил у него, - знакомиться ли мне с издателями "Северной Пчелы" (Булгариным и Гречем)? - А почему же нет? - отвечал, не задумываясь, Пушкин. "Чем они хуже других? Я нахожу в них людей умных. Для вас они будут особенно любопытны!" Тут он вошел в некоторые подробности, которые показали мне, что он говорит искренно. 	О Пушкине любопытны все подробности, и потому я посвящу ему здесь несколько страниц. Жил он в гостинице Демута, где занимал бедный нумер, состоявший из двух комнат, и вел жизнь странную. Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал, лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал с своей постели, усаживался за столик с туалетными принадлежностями и, разговаривая, обыкновенно чистил, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать когтями. Иногда заставал я его за другим столиком - карточным, обыкновенно с каким-нибудь неведомым мне господином, и тогда разговаривать было нельзя; после нескольких слов я уходил, оставляя его продолжать игру. Известно, что он вел довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко бывало смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупою страстью! Зато он был удивительно умен и приятен в разговоре, касавшемся всего, что может занимать образованный ум. Многие его замечания и суждения невольно врезывались в памяти. Говоря о своем авторском самолюбии, он сказал мне: - "Когда читаю похвалы моим сочинениям, я остаюсь равнодушен: я не дорожу ими; но злая критика, даже бестолковая, раздражает меня". Я заметил ему, что этим доказывается неравнодушие его к похвалам. - "Нет, а может быть, авторское самолюбие?" - отвечал он, смеясь. В нем пробудилась досада, когда он вспомнил о критике одного из своих сочинений, напечатанной в "Атенее". Он сказал мне, что даже написал возражение на эту критику, но не решился напечатать свое возражение и бросил его. Однако он отыскал клочки синей бумаги, на которой оно было написано, и прочел мне кое-что. Это было, собственно, не возражение, а насмешливое и очень остроумное согласие с глупыми замечаниями его рецензента, которого обличал он в противоречии и невежестве, по-видимому, соглашаясь с ним. Я уговаривал Пушкина напечатать остроумную его отповедь "Атенею", но он не согласился, говоря: "Никогда и ни на одну критику моих сочинений я не напечатаю возраж
 ения; но не отказываюсь писать в этом роде на утеху себе". 	Вообще, как критик, он был умнее на словах, нежели на бумаге. Иногда вырывались у него чрезвычайно меткие, остроумные замечания, которые были бы некстати в печатной критике, но в разговоре поражали своею истиною. Рассуждая о стихотворных переводах Вронченки, производивших тогда впечатление своими неотъемлемыми достоинствами, он сказал: "Да, они хороши, потому что дают понятие о подлиннике своем; но та беда, что к каждому стиху Вронченки привешана гирька!" 	Увидевши меня по приезде моем из Москвы, когда были изданы две новые главы "Онегина", Пушкин желал знать, как встретили их в Москве. Я отвечал: "Говорят, что вы повторяете себя: нашли, что у вас два раза упомянуто о битье мух". - Он расхохотался, однако спросил: - "Нет? в самом деле говорят это?" - "Я передаю вам не свое замечание; скажу больше: я слышал это из уст дамы". - "А ведь это очень живое замечание, в Москве редко услышишь подобное", - прибавил он. 	Самолюбие его проглядывало во всем. Он хотел быть прежде всего светским человеком, принадлежащим к аристократическому кругу; высокое дарование увлекало его в другой мир, и тогда он выражал свое презрение к черни, которая гнездится, конечно, не в одних рядах мужиков. Эта борьба двух противоположных стремлений заставляла его по временам покидать столичную жизнь и в деревне свободно предаваться той деятельности, для которой он был рожден. Но дурное воспитание и привычка опять выманивали его в омут бурной жизни, только отчасти светской. Он ошибался, полагая, будто в светском обществе принимали его, как законного сочлена; напротив, там глядели на него, как на приятного гостя из другой сферы жизни, как на артиста, своего рода Листа или Серве. Светская молодежь любила с ним покутить и поиграть в азартные игры, а это было для него источником бесчисленных неприятностей, так что он вечно был в раздражении, не находя или не умея занять настоящего места. Очень заметно было, что он хотел и в качестве поэта играть роль Байрона, которому подражал не в одних своих стихотворениях... Пушкин, кроме претензии на аристократство и несомненных успехов в разгульной жизни, считал себя отличным танцором и наездником. 	В 1828 году Пушкин был уже далеко не юноша, тем более, что, после бурных годов первой молодости и тяжких болезней, он казался по наружности истощенным и увядшим; резкие морщины виднелись на его лице; но он все еще хотел казаться юношею. Раз как-то, не помню, по какому обороту разговора, я произнес стих его, говоря о нем самом. 	Ужель мне точно тридцать лет? 	Он тотчас возразил: "Нет, нет! У меня сказано: Ужель мне скоро тридцать лет? Я жду этого рокового термина, а теперь еще не прощаюсь с юностью". Надобно заметить, что до рокового термина оставалось несколько месяцев! Кажется, в этот же раз я сказал, что в сочинениях его встречается иногда такая искренняя веселость, какой нет ни в одном из наших поэтов. Он отвечал, что в основании характер его - грустный, меланхолический, и если иногда он бывает в веселом расположении, то редко и недолго. Мне кажется и теперь, что он ошибался, так определяя свой характер. Ни один глубокочувствующий человек не может быть всегда веселым и гораздо чаще бывает грустен. Однако человек, не умерший душою, приходит и в светлое, веселое расположение. Пушкин, как пламенный лирический поэт, был способен увлекаться всеми сильными ощущениями, и, когда предавался веселости, то предавался ей, как неспособны к тому другие. В доказательство можно указать на многие стихотворения Пушкина из всех эпох его жизни. Человек грустного, меланхолического характера не был бы способен к тому, 	Однажды я был у него вместе с Пав. Петр. Свиньиным. Пушкин, как увидел я из разговора, сердился на Свиньина за то, что очень неловко и некстати тот вздумал где-то на бале рекомендовать его славной тогда своей красотой и любезностью девице Л. Нельзя было оскорбить Пушкина более, как рекомендуя его знаменитым поэтом; а Свиньин сделал эту глупость. За то поэт и отплатил ему, как я был свидетелем, очень зло. Кроме того, что он горячо выговаривал ему и просил вперед не принимать труда знакомить его с кем бы то ни было, Пушкин, поуспокоившись, навел разговор на приключения Свиньина в Бессарабии, где тот был с важным поручением от правительства, но поступал так, что его удалили от всяких занятий по службе, Пушкин стал расспрашивать его об этом очень ловко и смело, так что несчастный Свиньин вертелся, как береста на огне. - "С чего же взяли, - - спрашивал он у него, - что будто вы въезжали в Яссы с торжественною процессиею, верхом, с многочисленною свитой, и внушили такое почтение молдавским и валахским боярам, что они поднесли вам сто тысяч серебряных рублей?" - "Сказки, милый Александр Сергеевич, сказки! Ну, стоит ли повторять такой вздор!" - "Ну, а ведь вам подарили шубы?" - спрашивал опять Пушкин и такими вопросами преследовал Свиньина довольно долго, представляя себя любопытствующим, тогда как знал, что речь о бессарабских приключениях была для Свиньина - нож острый! 	Уважение Пушкина к поэтическому гению Мицкевича можно видеть из слов его, сказанных мне в 1828 году, когда и Мицкевич, и Пушкин жили оба уже в Петербурге... Невольно увлекшись в похвалы Мицкевичу, Пушкин сказал, между прочим: "Недавно Жуковский говорит мне: знаешь ли, брат, ведь он заткнет тебя за пояс. - Ты не так говоришь, - отвечал я: - он уже заткнул меня". - У Пушкина был рукописный подстрочный перевод "Конрада Валенрода", потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего "Валенрода". Он сделал попытку, перевел начало, но увидел, как говорил он сам, что не умеет переводить, т. е. не умеет подчинить себя тяжелой работе переводчика. 	КС. А. ПОЛЕВОЙ. Записки, стр. 171 - 174, 268, 273 - 277.
 	Однажды мой старый друг Мицкевич, переехавший из Москвы в Петербург на постоянное жительство, пригласил меня на обед в Екатерингофском вокзале. Я поехал. Войдя в зал, я застал уже там и амфитриона, и несколько человек гостей, из которых один, стоявший так, что на него падал свет, сразу же обратил на себя мое внимание сходством с портретом, который я незадолго до того видел у Ваньковича. Это был Пушкин. Мицкевич тотчас познакомил нас. Этот обед он давал своим московским друзьям, а заодно позвал и петербургских литераторов. Тут были: князь Вяземский, Дельвиг, Муханов, Полевой, приехавший на несколько дней из Москвы, и много других. Из поляков были только Францишек Малевский и я. Я не спускал глаз с Пушкина, сидевшего против меня. Небрежность его одежды, растрепанные (он немного был плешив) волосы и бакенбарды, искривленные в противоположные стороны подошвы и в особенности каблуки свидетельствовали не только о недостатке внимания к себе, но и о неряшестве. Мицкевич также не любил щегольства, но в небрежности его заметно было достоинство, благородство, что-то высокое. Цветом лица Пушкин отличался от остальных. Объяснялось это тем, что в его жилах текла арапская кровь Ганнибала, которая даже через несколько поколений примешала свою сажу к нашему славянскому молоку. 	Беседа была веселая, непринужденная. Очень мало говорили о науке, кое-что о литературе и поэзии, впрочем, без присущего литераторам злословия, немножко городских сплетен, больше о театре. С тем и разошлись после тонкого, со вкусом составленного обеда. С тех пор я часто встречал Пушкина. За исключением одного раза, на балу, никогда я его не видел в нестоптанных сапогах. Манер у него не было никаких. Вообще держал он себя так, что я никогда бы не догадался, что это Пушкин, что это дворянин древнего рода. В обхождении он был очень приветлив. Роста был небольшого; идя, неловко волочил ноги, и походка у него была неуклюжая. Все портреты его, в общем, похожи, но несколько приукрашены. Его речь отличалась плавностью, в ней часто мелькали грубые выражения. Когда мне случалось немножко побыть с ним, я неизменно чувствовал, что мне трудно было бы привязаться к нему, как к человеку. В то время вся столичная публика относилась к нему с необыкновенным энтузиазмом, восхищением, восторгом. 	Д-р СТАНИСЛАВ МОРАВСКИЙ. "Воспоминания", Красная Газета, 1928, • 318 (пол.).
 	Демутов трактир до наших дней не сохранился, и петербуржец, проходя по набережной Мойки, мимо дома • 24, где красуется вывеска ресторана Донона, и не подозревает, что этот ресторан существует на месте Демутова трактира... Купец Демут приобрел сквозной участок с Мойки на Конюшенную улицу и в 1796 году построил на Конюшенной улице новый каменный, на сводах, дом. Гостиница Демут или, как ее тогда звали, трактир Демутов, была, особенно по тому времени, значительная, число номеров превышало несколько десятков... В трактире была и большая зала, в которой устраивали аукционы и концерты. В 1823 г. дом Демута перешел к метрдотелю Рекету, а с конца 20-х или начала 30-х годов стал принадлежать купцам Калугиным, сохраняя долгое время старое прозвище Демутов Трактир. 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ). В старом Петербурге. Новое Время, 1912, • 12889.
 	Ты ничего не пишешь мне о 2100 р., мною тебе должных, а пишешь о M-de Керн, которую с помощью божьей (...). 	ПУШКИН - С. А. СОБОЛЕВСКОМУ, в конце карта 1828 г., из Петербурга.
 	(Псковский помещик И. Е. Великопольский, мало даровитый поэт и страстный картежный игрок, выпустил в свет стихотворную "Сатиру на игроков", в которой живописал страшные последствия картежной игры. Пушкин напечатал в булгаринской "Северной Пчеле" "Послание к В., сочинителю Сатиры на игроков", где высмеивал проповедников, учащих свет тому, в чем сами грешны: 	Некто мой сосед, 	На игроков, как ты, однажды 	Сатиру злую написал 	И другу с жаром прочитал. 	Ему в ответ его приятель 	Взял карты, молча стасовал, 	Дал снять, и нравственный писатель 	Всю ночь, увы! понтировал. 	Тебе знаком ли сей проказник? и т. д. 	Великопольский написал стихотворный ответ Пушкину и отправил его Булгарину для помещения в "Северной Пчеле". Булгарин передал стихи Пушкину с запросом, согласен ли он на их напечатание.) 	Булгарин показал мне очень милые ваши стансы ко мне в ответ на мою шутку. Он сказал мне, что цензура не пропускает их, как личность, без моего согласия. К сожалению, я не могу согласиться:
	Глава Онегина втора 	Съезжала скромно на тузе _ 	и ваше примечание - конечно, личность и неприличность. И вся станса недостойна вашего пера. Мне кажется, что вы немножко мною недовольны. Правда ли? По крайней мере, отзывается чем-то горьким ваше последнее стихотворение. Неужели вы хотите со мною поссориться не на шутку и заставить меня, вашего миролюбивого друга, включить неприязненные строфы в восьмую главу Онегина? N.B. Я не проигрывал второй главы, а ее экземплярами заплатил свой долг, так точно, как вы заплатили мне свой - родительскими алмазами и 35-ю томами энциклопедии. Что, если напечатать мне сие благонамеренное возражение? Но я надеюсь, что я не потерял вашего дружества и что мы при первом свидании мирно примемся за карты и за стихи. 	ПУШКИН - И. Е. ВЕЛИКОПОЛЬСКОМУ, в конце марта - начале апр. 1828 г., из Петербурга. "1
 	"1По этому поводу Великопольский писал Булгарину: "А разве его ко мне послание не личность? В чем оного цель и содержание? Не в том ли, что сатирик на игроков сам игрок? Не в обнаружении ли частного случая, долженствовавшего остаться между нами? Почему же цензура полагает себя вправе пропускать личности на меня, не сказав ни слова, и не пропускает личности на Пушкина без его согласия?.. Пушкин, называя свое послание одною шуткою, моими стихами огорчается более, нежели сколько я мог предполагать. Он дает мне чувствовать, что следствием напечатания оных будет непримиримая вражда. Надеюсь, что он ко мне имеет довольно почтения, чтобы не предполагать во мне боязни".
 	Сегодня праздник Преполовения, праздник в крепости. В хороший день Нева усеяна яликами, ботиками и катерами, которые перевозят народ. Сегодня и праздник ранее, и день холодный, и лед шел по Неве из Ладожского озера, т. е. не льдины, а льдинки, но однако же народу было довольно. Мы садились с Пушкиным в лодочку, две дамы сходят, и одна по-французски просит у нас позволения ехать с нами, от страха ехать одним. Мы, разумеется, позволяем. Что же выходит? Это была сводня с девкою. Сводня узнала Пушкина по портрету его, выставленному в Академии. И вот как русский бог подшутил над нашим набожным и поэтическим странствием. У пристани крепости расстались мы avec notre vile prose (с нашей низкой прозой), у которой однако же Пушкин просил позволения быть в гостях, и пошли бродить по крепости и бродили часа два. Крестный ход обходит все стены крепости, и народ валит за ним... Много странного и мрачно и грозно-поэтического в этой прогулке по крепостным валам и по головам сидящих внизу в казематах. Мы с Пушкиным, встреча с девкою в розовом капоте, недавно приехавшей из Франкфурта, и прочее, и прочее, все это послужить может для любопытной главы в записках наших. 	Вчера немного восплясовали мы у Олениных. Ничего, потому что никого замечательного не было. Девица Оленина довольно бойкая штучка. Пушкин называет ее "драгунчиком" и за этим драгунчиком ухаживает. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене своей В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, 18 апр. 1828 г. Лит.- худ. сборник "Красный Панорамы", 1929, ноябрь, стр. 48.
 	Здесь Пушкин ведет жизнь самую рассеянную, и Петербург мог бы погубить его. Ратная жизнь переварит его и напитает воображение существенностью. До сей поры главная поэзия его заключалась в нем самом. Онегин хорош Пушкиным, но, как создание, оно слабо. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 18 апр. 1828 г., из Петербурга. Арх. бр. Тургеневых, вып. VI. Пг_ 1921, стр. 65.
 	Вы говорите, что писатель Пушкин и князь Вяземский просят о дозволении следовать за главной императорской квартирой. Поверьте мне, любезный генерал, что, ввиду прежнего их поведения, как бы они ни старались выказать теперь свою преданность службе его величества, они не принадлежат к числу тех, на кого можно бы было в чем-нибудь положиться; точно также нельзя полагаться на людей, которые придерживались одинаких с ними принципов и число которых перестало увеличиваться лишь благодаря бдительности правительства. 	Вел. кн. КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ - А. X, БЕНКЕНДОРФУ, 14 апреля 1828 г., из Варшавы. Рус. Арх., 1884, II, 319 (фр.).
 	Началась турецкая война. Пушкин пришел к Бенкендорфу проситься волонтером в армию. Бенкендорф отвечал ему, что государь строго запретил, чтобы в действующей армии находился кто-либо, не принадлежащий к ее составу, но при этом благосклонно предложил средство участвовать в походе: хотите, сказал он, я определю вас в мою канцелярию и возьму с собою? Пушкину предлагали служить в канцелярии 3-го Отделения! 	Н. В. ПУТЯТА Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, 1, 351.
 	В половине апреля 1828 года Пушкин обратился к А. X. Бенкендорфу с просьбою об исходатайствовании у государя милости к определению его в турецкую армию. Когда ген. Бенкендорф объявил Пушкину, что его величество не изъявил на это соизволения, Пушкин впал в болезненное отчаяние, сон и аппетит оставили его, желчь сильно разлилась в нем, и он опасно занемог. (21 апреля, накануне заболевания, он написал Бенкендорфу письмо, в котором просился в Париж. Бенкендорф поручил автору, знакомому с Пушкиным, заехать к нему и его успокоить.) Тронутый вестию о болезни поэта, я поспешил к нему. В этот час обыкновенно заезжал ко мне приятель мой, А. П. Бочков. - "Едем вместе к Пушкину". - "Очень рад", - отвечал мой приятель, и мы отправились. 	Пушкин квартировал в трактире Демута, по канаве направо, в той части нумеров, которые обращены были окнами на двор, к северо-западу (теперь эти номера уже не существуют). Человек поэта встретил нас в передней словами, что Александр Сергеевич очень болен и никого не принимает. 	- Кроме сожаления об его положении, мне необходимо сказать ему несколько слов. Доложи Александру Сергеевичу, что Ивановский хочет видеть его. 	Лишь только выговорил я эти слова, Пушкин произнес из своей комнаты: 	- Андрей Андреевич, милости прошу! 	Мы нашли его в постели худого, с лицом и глазами, совершенно пожелтевшими. 	- Правда ли, что вы заболели от отказа в определении вас в турецкую армию? 	- Да, этот отказ имеет для меня обширный и тяжкий смысл, - отвечал Пушкин. - В отказе я вижу то, что видеть должно, - немилость ко мне государя. 	(Автор убеждает Пушкина, что подозрения его несправедливы, что царь отказал ему, потому что его пришлось бы определять в войска юнкером, что царь не хочет подвергать опасности его, "царя скудного царства родной поэзии".) 	При этих словах Пушкин живо поднялся на постели, глаза и улыбка его заблистали жизнью и удовольствием; но он молчал, погруженный в глубину отрадной мысли. Я продолжал: 	- Если б вы просили о присоединении вас к одной из походных канцелярий: Александра Христофоровича (Бенкендорфа), или графа К. В, Нессельроде, или П. И. Дибича - это иное дело, весьма сбыточное, вовсе чуждое неодолимых препятствий. 	- Ничего лучшего я не желал бы!.. И вы думаете, что это можно еще сделать? - воскликнул он с обычным своим одушевлением. 	- Конечно, можно. 	- Вы не только вылечили и оживили меня, вы примирили с самим собою, со всем и раскрыли предо мною очаровательное будущее! Я уже вижу, сколько прекрасных вещей написали бы мы с вами под влиянием бусурманского неба для второй книжки вашего альбома "Альбома Северных Муз"! 	(Автор подает Пушкину мысль отправиться в кавказскую армию Паскевича.) 	- Превосходная мысль! Об этом надо подумать! - воскликнул Пушкин, очевидно оживший. 	- Итак, теперь можно быть уверенным, что вы решительно отказались от намерения своего - ехать в Париж? 	Здесь печально-угрюмое облако пробежало по его челу. 	- Да, после неудачи моей я не знал, что делать мне с своею особою, и решился на просьбу о поездке в Париж. 	...Мы обнялись. 	- Мне отрадно повторить вам, что вы воскресили и тело, и душу мою! 	Товарищ мой, в первый раз увидевший Пушкина и зорко в эти минуты наблюдавший его, был поражен удивлением при очевидности столь раздражительной чувствительности поэта, так тяжко заболевшего от отказа в удовлетворении его желания и так мгновенно воскресшего от верных, гармонировавших с его восприимчивою душою представлений . 	А. А. ИВАНОВСКИЙ (чиновник III Отделения) "А. С. Пушкин. 21 и 23 апр. 1828 г.". Рус. Стар., 1874, т. IX, стр. 394 - 399.
 	Неужели вы думаете, что Пушкин и князь Вяземский, действительно, руководствовались желанием служить его величеству, как верные подданные, когда они просили позволения следовать за главной императорской квартирой? Нет, не было ничего подобного; они уже так заявили себя и так нравственно испорчены, что не могли питать столь благородного чувства. Поверьте мне, что в своей просьбе они не имели другой цели, как найти новое поприще для распространения своих безнравственных принципов, которые доставили бы им в скором времени множество последователей среди молодых офицеров. 	Вел. кн. КОНСТАНТИН ПАВЛОВИЧ - ген. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 27 апр. 1828 г., из Варшавы. Рус. Арх., 1884, II, 319 (фр.).
 	С 1826 года я довольно часто встречался с Пушкиным в Москве и Петербурге, куда он скоро потом переселился. Он легко знакомился, сближался, особенно с молодыми людьми, вел, по-видимому, самую рассеянную жизнь, танцовал на балах, волочился за женщинами, играл в карты, участвовал в пирах тогдашней молодежи, посещал разные слои общества. Среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен; в нем было заметно какое-то грустное беспокойствие, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался. По многим признакам я мог убедиться, что покровительство и опека императора Николая Павловича тяготили его и душили. 	Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 350.
 	Пушкин читал своего Годунова, еще немногим известного, у Алексея Перовского. В числе слушателей был и Крылов. По окончании чтения, - я стоял тогда возле Крылова, - Пушкин подходит к нему и, добродушно смеясь, говорит: - "Признайтесь, Иван Андреевич, что моя трагедия вам не нравится и на глаза ваши нехороша". - "Почему же нехороша? - отвечает он. - А вот что я вам расскажу: проповедник в проповеди своей восхвалял божий мир и говорил, что все так создано, что лучше созданным быть не может. После проповеди подходит к нему горбатый: не грешно ли вам, пеняет он ему, насмехаться надо мною и в присутствии моем уверять, что в божьем создании все хорошо и все прекрасно? Посмотрите на меня". - "Так что же, - возражает проповедник, - для горбатого и ты очень хорош". Пушкин расхохотался и обнял Крылова"1. 	П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., т. I, 184.
 	"1В письме к А. И. Тургеневу от 17 мая 1828 г. ("А. С. Пушкин". Сборник Бартенева, т. II, 39) Вяземский сообщает о чтении Пушкиным своей трагедии, но это чтение происходило у гр. Лаваль, и в числе присутствовавших Вяземский не упоминает Крылова. Он пишет, что слушал трагедию "несколько раз". А так как в 20-х числах мая или в начале июня Вяземский уже уехал из Петербурга, то, очевидно, чтение у Перовского происходило раньше.
 	Апреля 24. 1828. Вторник, Виделся с Пушкиным - Алекс. Серг., и был разговор весьма замечательный... Пушкин пересматривал со мною весь мой разбор"2 - и со множеством мест согласился. "Чувствий - у Баратынского, Языкова и Дельвига не найдете. Баратынский и Языков мои ученики - я уж у них учиться не буду". (Вот голос самолюбия). Лакея сам Пушкин не защищает, это выражение пышет бурно - правда, что дурно. 	Б. М. ФЕДОРОВ. Из дневника. Русский Библиофил, 1911, • 5, стр. 34.
 	"2Разбор четвертой и пятой глав "Онегина" напечатан в • 1 С.- Петербургского Зрителя за 1828 г. В описании сна Татьяны Федоров находил неудачным выражение "косматый лакей" (о медведе) и по поводу стихов: "пышет бурно, в ней тайный жар, ей душно, дурно", - замечает: "Дурно! Особенно - пышет бурно".
 	Третьего дня провели мы вечер и ночь у Пушкина с Жуковским, Крыловым, Хомяковым, Мицкевичем, Плетневым и Николаем Мухановым. Мицкевич импровизировал на французской прозе и поразил нас, разумеется, не складом фраз своих, но силою, богатством и поэзией своих мыслей. Между прочим, он сравнивал мысли и чувства свои, которые нужно выражать ему на чужом языке, с младенцем, умершим во чреве матери, с пылающей лавой, кипящей под землей, не имея вулкана для своего извержения. Удивительное действие производит эта импровизация. Сам он был весь растревожен, и все мы слушали с трепетом и слезами. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, 2 мая 1828 г., из Петербурга. "Пушкин. 1834 год". Л., изд. Пушкинского общества, 1934, стр. 89.
 	Был я у Олениной, праздновали день рождения старушки. У них очень добрый дом. Мы с Пушкиным играли в кошку и мышку, то есть волочились за ЗубовойЩербатовой, сестрою покойницы Юсуповой, которая похожа на .кошку, и малюткой Олениной, которая мала и резва, как мышь. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, 3 мая 1828 г. Лит.-худ. сборник Кр. Панорамы, 1929, ноябрь, стр. 49.
 	День 5 мая я окончил балом у наших Мещерских (дочь Карамзина, Ек. Ник-на, только что вышла замуж за кн. Мещерского). С девицей Олениной танцовал я попурри и хвалил ее кокетство... Пушкин думает и хочет дать думать ей и другим, что он в нее влюблен, и вследствие моего по-пурри играет ревнивого. Зато вчера на балу у Авдулиных совершенно отбил он меня у Закревской, но я не ревновал. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, 7 мая 1828 г. Лит.-худ. сб. Кр. Панорамы, 1929, ноябрь, стр. 49.
 	Мая 6. 1828. Воскресенье. Ходил в Летнем Саду. Видел Пушкина, Плетнева и Вяземского. Пушкин взял под руку - походите с нами, и я ходил в саду. Вы здесь гуляете в качестве чиновника, а не в качестве наблюдателя и поэта (на мне орден). "У меня нет детей, а все (......). Не присылайте ко мне вашего журнала" (Федоров в то время издавал журнал: "Новая детская Библиотека"). 	Б. М. ФЕДОРОВ. Из дневника. Русский Библиофил. 1911, • 5, стр. 34.
 	(1828 г.). Пушкин Озерова не любил... Из всего Озерова затвердил он одно полустишье: "я Бренского не вижу". Во время одной из своих молодых страстей, это было весною, он почти ежедневно встречался в Летнем Саду с тогдашним кумиром своим. Если же в саду ее не было, он кидался ко мне или к Плетневу и жалобным голосом восклицал: 	Где Бренский? 	Я Бренского не вижу! 	Разумеется, с того времени и красавица пошла у нас под прозванием Бренской. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., I, 58.
 	(По поводу стихотворений "Город пышный" и "Ты и вы", написанных к. А. А. Олениной). Несмотря на чувство, которое проглядывает в этих прелестных стихах, Пушкин никогда не говорил об Олениной с нежностью и однажды, рассуждав о маленьких ножках, сказал: "вот, напр., у ней вот какие маленькие ножки, да черт ли в них?" В другой раз, разговаривая со мною, он сказал: "Сегодня Крылов просил, чтобы я написал что-нибудь в ее альбом". - "А вы что сказали?" - спросила я. - "А я сказал: ого!" В таком роде он часто выражался о предмете своих вздыханий. 	А. П. КЕРН. Л. Майков, 252.
 	(По поводу стихотворения "Ты и вы."). Анна Алексеевна Оленина ошиблась, говоря Пушкину вы, и на другое воскресенье он привез эти стихи. 	А. А. ОЛЕНИНА. Заметка на собственноручной копии этого стихотворения. Рус. Стар., 1890, т. 67, 398.
 	С тех пор, как я себя помню, я помню себя в доме Олениных... 	У него я в первый раз видел Пушкина, влюбленного в дочь Оленина. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Из воспоминаний, Рус. Арх., 1865, стр. 738.
 	21-го ездил я с Мицкевичем вечером к Олениным в деревню в Приютино, верст за семнадцать. Там нашли мы и Пушкина с его любовными гримасами. Деревня довольно мила, особливо же для Петербурга: есть довольно движения в видах, возвышенная, вода, лес. Но зато комары делают из этого места сущий ад. Я никогда не видал подобного множества. Нельзя ни на минуту не махать руками поневоле пляшешь камаринскую. Я никак не мог бы прожить тут и день один. На другой я верно сошел бы с ума и проломил себе голову об стену. Мицкевич говорил, что это кровавый день. Пушкин был весь в прыщах и, осаждаемый комарами, нежно восклицал: сладко. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, 21 мая 1828 г. Лит.-худ. сб. Кр. Панорамы, 1929, ноябрь, стр. 49.
 	А. Н. Оленин был чрезвычайно общительный и гостеприимный человек. О количестве гостей, посещающих семейство Оленина, можно судить по тому, что на даче Алексея Николаевича, Приютино, за Пороховыми заводами, находилось 17 коров, а сливок никогда недоставало. Гостить у Олениных, особенно на даче, было очень привольно: для каждого отводилась особая комната, давалось все необходимое и затем объявляли: в 9 час. утра пьют чай, в 12 - завтрак, в 4 часа обед, в 6 часов полудничают, в 9 - вечерний чай; для этого все гости созывались ударом в колокол; в остальное время дня и ночи каждый мог заниматься чем угодно: гулять, ездить верхом, стрелять в лесу из ружей, пистолетов и из лука, причем Алексей Николаевич показывал, как нужно натягивать тетиву. Как на даче, так и в Петербурге игра в карты у Олениных никогда почти не устраивалась, разве в какомнибудь исключительном случае: зато всегда, особенно при Алексее Николаевиче, велись очень оживленные разговоры. А. Н. Оленин никогда не просил гостейхудожников рисовать, а литераторов читать свои произведения. 	Ф. Г. СОЛНЦЕВ. Моя жизнь и худ.-археол. труды. Рус. Стар.. 1876, т. 15, 610.
 	Кружок Олениных состоял, с одной стороны, из представителей высшей аристократии, - и писателей, художников и музыкантов - с другой, никакого раздвоения в этом кружке не было; все жили дружно, весело, душа в душу; особенно весело проводил время оленинский кружок в Приютине, - так называлась дача Елизаветы Марковны (Олениной) около Петербурга, за Охтой; дача эта отличалась прекрасным местоположением: барский дом стоял здесь над самою рекою и прудом, окаймленным дремучими лесами. Из забав была здесь особенно в ходу игра в шарады, которая в даровитой семье оленинского кружка являлась особенно интересною; особенно уморителен был в этой игре Крылов, когда он изображал героев своих басен. Между играми тут же часто читали молодые писатели свои произведения, а М. И. Глинка разыгрывал свои произведения. 	Семнадцати лет Анна Алексеевна была назначена фрейлиною к императрицам: Марии Федоровне и Елизавете Алексеевне; при дворе она считалась одною из выдающихся красавиц, выделяясь, кроме того, блестящим и игривым умом и особенною любовью ко всему изящному. 	П. М. УСТИМОВИЧ. А. А. Андро. Рус. Стар., 1890, т. 67, стр. 389.
 	Подобно тому, как в черновых тетрадях южных Пушкин беспрестанно рисовал женские ножки в стременах и без стремян, так в той тетради, которою он пользовался в 1828 году, он беспрестанно чертил анаграмму имени и фамилии Олениной: Aninelo, Etenna, Aninelo рассыпаны в тетради. На одной странице нам попалась даже тщательно зачеркнутая, но все же поддающаяся разбору запись Annete Pouschkine. 	П. Е. ЩЕГОЛЕВ. Пушкин. Очерки. СПб., 1912, стр. 177.
 	О Пушкине m-me Андро (рожденная Оленина, Анна Алексеевна) говорит, что он был замечательно остроумен и весел только в маленьком интимном кружке добрых знакомых; в большом же обществе он, по словам Анны Алексеевны, казался напыщенным - желая привлечь внимание всех своими остротами и шутками. Он хотел "briller",//блестеть (фр.) // - пояснила мне Анна Алексеевна . 	П. М. УСТИМОВИЧ. Рус. Стар, 1887, т. 55, стр. 129.
 	Когда я был еще в младшем курсе лицея, весною 28 или 29 года (вернее 28), Пушкин однажды навестил нас. Мы следовали за ним тесной толпой, ловя каждое слово его. Пушкин был в черном сюртуке и белых летних панталонах. На лестнице оборвалась у него штрипка; он остановился, отстегнул ее и бросил на пол; я с намерением отстал и завладел этою драгоценностью, которая после долго хранилась у меня. 	Я. К. ГРОТ. Автобиографические заметки. Несколько данных к биографин Я. К. Грота, СПб., 1895, стр. 20.
 	Шурин Александр заглядывает к нам, но или сидит букою, или на жизнь жалуется; Петербург проклинает, хочет то за границу, то к брату на Кавказ. 	Н. И. ПАВЛИЩЕВ (зять Пушкина) - своей матери Л. М. ПАВЛИЩЕВОЙ, 1 июня 1828 г. Л. Павлищев, 97.
 	(В июне 1828 г. три дворовых человека отставного штабс-капитана Митькова подали петербургскому митрополиту Серафиму жалобу, что господин их развращает их в понятиях православной веры, прочитывая им некоторое развратное сочинение под заглавием "Гаврилиада". 4 июля Митьков был арестован.) 	Комиссия в заседании 25 июля... между прочим, положила... предоставить с.- петербургскому генералу-губернатору, призвав Пушкина к себе, спросить: им ли была писана поэма Гаврилиада? В котором году? Имеет ли он у себя оную, и если имеет, то потребовать, чтоб он вручил ему свой экземпляр. Обязать Пушкина подпискою впредь подобных богохульных сочинений не писать под опасением строгого наказания. 	ВЫПИСКА ИЗ ЖУРНАЛА ЗАСЕДАНИЯ КОМИССИИ 25 июля 1828 г. Дела III Отделения об А. С. Пушкине. СПб., 1906, стр. 326.
 	Слышу от Карамзиных жалобы на тебя, что ты пропал для них без вести, а несется один гул, что ты играешь не на живот, а на смерть. Правда ли? 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - ПУШКИНУ, 26 июля 1828 г. Переп. Пушкина, II, 69.
 	С. Д. Полторацкий несколько раз просил у Пушкина писем к нему Рылеева, чтобы списать их. Пушкин все отказывался, обещаясь подарить ему самые письма. Раз за игрою Полторацкий ставил 1000 р. асс. и предлагал Пушкину против этой суммы поставить письма Рылеева. В первую минуту Пушкин было согласился, но тотчас же опомнился, воскликнув: "Какая гадость! Проиграть письма Рылеева в банк! Я подарю вам их!" Но Пушкин все откладывал исполнение своего обещания, так что Полторацкий решился как-то перехватить их у него и списал. После этого Пушкин все еще не отступался от намерения подарить их ему, но, как говорит Полторацкий, вероятно, все забывал. 	А. И. ГЕРЦЕН. Полярная Звезда на 1861 год. Лондон, 1861, стр. 33. Цит. по Б. Модзалевскому. Письма. Т. II. Гос. изд., 1927, стр. 248.
 	Рассказывают, что в Петербурге Мицкевич застал Пушкина у одного общего знакомого за банком и что Пушкин очень замешался от неожиданной встречи с ним. 	М. А. МАКСИМОВИЧ по записи БАРТЕНЕВА. Рус Арх., 1898, II, 480.
 	Я бывал у Пушкина и видел, как он играет, Пушкин меня гладил по головке и говорил: "Ты паинька, в карты не играешь и любовниц не водишь". На этих вечерах был Мицкевич, большой приятель Пушкина. Он и Соболевский тоже не играли. 	Н. Д. КИСЕЛЕВ по записи А. О. СМИРНОВОЙ. Смирнова. Автобиография, 175.
 	Иван Головин (впоследствии известный публицист-эмигрант) писал мне, что его брат Николай рассказал ему, что он случайно был свидетелем первой (?) встречи Адама Мицкевича и Пушкина. Их знакомство произошло за карточной игрой. Пушкин любил волнения, вызываемые выигрышем и проигрышем, тогда как Адам Мицкевич не имел никакой склонности к азартным играм. По словам Николая Головина, "у Пушкина была в полном разгаре игра в фараон, когда вошел Мицкевич и занял место за столом. Дело было летом. Пушкин, с засученными рукавами рубашки, погружал свои длинные ногти в ящик, полный золота, и редко ошибался в количестве, какое нужно было каждый раз захватить. В то же время он следил за игрою своими большими глазами, полными страсти. Мицкевич взял карту, поставил на нее пять рублей ассигнациями, несколько раз возобновил ставку и простился с обществом без какого-либо серьезного разговора". 	ВЛАДИСЛАВ МИЦКЕВИЧ. Ladislas Mickiewicz. Adam Mickiewicz, sa vie et son oeuvre. Paris, 1888, p. 81 - 82.
 	Ты прыгал бы и катался от смеха. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - ПУШКИНУ, 26 июля 1828 г. Переп. Пушкина, II, 69.
 	Г. С.-Петербургский военный генерал-губернатор представляет, что г. Пушкин в допросе о поэме, известной под заглавием "Гаврилиада", решительно отвечал: что сия поэма писана не им, что он в первый раз видел ее в Лицее в 1815 или 1816 году, и переписал ее, но не помнит, куда девал сей список, и что с того времени он не видал ее. 	Ген. П. В. ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ, .в авг. 1828 г. Дела III Отдел., 328.
 	Пушкин учится английскому языку, а остальное время проводит на дачах. 	П. А. МУХАНОВ - М. П. ПОГОДИНУ, 11 авг. 1828 г. Н. Барсуков. Жизнь и труды М. П. Погодина, II, 185. Ср. М. Цявловский. Пушкин и его совр-ки, вып. XVII - XVIII, 70.
 	По докладной вашего сиятельства записке о допросах, сделанных чиновнику 10-го класса Пушкину, касательно поэмы, известной под заглавием "Гаврилиада", - последовало высочайшее соизволение, чтобы вы, милостивый государь, поручили г. военному генерал-губернатору, дабы он, призвав снова Пушкина, спросил у него, от кого получил он в 15-м или 16-м году, как тот объявил, находясь в Лицее, упомянутую поэму, изъяснив, что открытие автора уничтожит всякое мнение по поводу обращающихся экземпляров сего сочинения под именем Пушкина: о последующем же донести его величеству. 	Секретное отношение статс-секретаря Н. А. МУРАВЬЕВА главнокомандующему в столице гр. П. А, ТОЛСТОМУ, 12 авг. 1828 г. Дела III Отделения, 329.
 	По уголовному делу, о кандидате 10-го класса Леопольдове, производившемуся и в Государственный Совет по порядку поступившему, замешан был известный стихотворец Александр Пушкин (дело об отрывке из элегии "Андрей Шенье", озаглавленной кем-то "На 14 декабря"). Правительствующий сенат, освобождая его от суда и следствия силою всемилостивейшего манифеста 22 августа 1826 года, определил обязать подпискою, дабы впредь никаких своих творений без рассмотрения и пропуска цензуры не осмеливался выпускать в публику, под опасением строгого по законам взыскания. Таковое Положение Правительствующего Сената удостоено высочайшего утверждения. Но вместе с сим Государственный Совет признал нужным к означенному решению Сената присовокупить: чтобы по неприличному выражению Пушкина в ответах насчет происшествия 14 декабря 1825 года и по духу самого сочинения его, в октябре месяце того года напечатанного, поручено было иметь за ним в месте его жительства секретный надзор. 	Гр. В. п КОЧУБЕИ (председагель Госуд. Совета) - графу П, А. ТОЛСТОМУ (главнокомандующему в столице), 13 августа 1828 года. Дело III Отделения, 75. Ср. П-н и его совр-ки, XI, 49.
 	Рукопись ("Гаврилиады") ходила между офицерами гусарского полка, но от кого из них именно я достал оную, я никак не упомню. Мой же список сжег я, вероятно, в 20-м году. Осмеливаюсь прибавить, что ни в одном из моих сочинений, даже из тех, в коих я наиболее раскаиваюсь, нет следов духа безверия или кощунства над религиею. Тем прискорбнее для меня мнение, приписывающее мне произведение жалкое и постыдное. 	10-го класса АЛЕКСАНДР ПУШКИН. Показание петербургскому военному губернатору 19 августа 1828 года, Дела III Отделения, 332.
 	Во исполнение высочайше утвержденного положения Государственного Совета (по делу об отрывке из "Андрея Шенье"), известный стихотворец Пушкин обязан подпискою в том, чтоб он впредь никаких сочинений без рассмотрения и пропуска оных цензурою не выпускал в публику. Между тем учрежден за ним секретный со стороны полиции надзор. 	П. В. ГОЛЕНИЩЕВ-КУТУЗОВ (петерб. военный ген.-губернатор) - гр. П. А. ТОЛСТОМУ (главнокомандующему в столице), 28 авг. 1828 г. Дела III Отделения, 80.
 	Твое письмо застало меня посреди хлопот и неприятностей всякого рода... Пока Киселев и Полторацкий были здесь, я продолжал образ жизни, воспетый мною таким образом: 	А в ненастные дни собирались они часто, 	Гнули, ... их ..., от 50 на 100. 	И выигрывали, и отписывали мелом. 	Так в ненастные дни занимались они делом. 	Но теперь мы все разбрелись... Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если б не твоя медная Венера (Агр. Фед. Закревская), то я бы с тоски умер, но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи, а она произвела меня в свои сводники (к чему влекли меня всегда и всегдашняя склонность, и нынешнее состояние моего Благонамеренного, о коем можно сказать то же, что было сказано о его печатном тезке: ей-ей, намеренье благое, да исполнение плохое). 	Ты зовешь меня в Пензу, а того и гляди что я поеду далее, "прямо, прямо на восток". Мне навязалась на шею преглупая шутка. До правительства дошла, наконец, Гаврилиада; приписывают ее мне; донесли на меня, и я, вероятно, отвечу за чужие проказы, если кн. Дм. Горчаков не явится с того света отстаивать права на свою собственность. Это да будет между нами. Все это не весело. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 1 сент. 1828 г., из Петербурга.
 	Закревская была очень хороша собой, что доказывает ее портрет, написанный Дау. Тетка моя изображена на нем в голубом бархатном платье александровского времени с короткой талией и в необыкновенных жемчугах. И, глядя на нее теперь, всякий скажет, что Закревская была смолоду красавица. Кроме того, она была бесспорно умная, острая женщина (немного легкая на слово), но это не мешало тому, чтоб Пушкин любил болтать с ней, читал ей свои произведения и считал ее другом. 	М. Ф. КАМЕНСКАЯ. Воспоминания. Истор. Вестник, 1894, окт., стр. 94.
 	Графиня Закревская была женщина умная, бойкая и имевшая немало приключений, которым была обязана, как говорили, своей красоте. Графиня вполне властвовала над своим мужем. 	Кн. АЛ. ВАС. МЕЩЕРСКИЙ. Воспоминания. Москва, 1901, стр. 135 - 136.
 	Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки, - это и гораздо короче, и гораздо удобнее. Я не прихожу к вам оттого, что очень занят и могу выходить из дому лишь весьма поздно. Мне нужно бы было видеть тысячу людей, а между тем я их не вижу. - Хотите, чтоб я говорил с вами откровенно? Быть может, я изящен и порядочен в моих писаниях, но сердце мое совсем вульгарно, и все наклонности у меня вполне мещанские. Я пресытился интригами, чувствами, перепиской и т. п. Я имею несчастие быть в связи с особой умной, болезненной и страстной, которая доводит меня до бешенства, хотя я ее и люблю всем сердцем. Этого более, чем достаточно для моих забот и моего темперамента. Вас ведь не рассердит моя откровенность, правда? 	ПУШКИН - Е. М. ХИТРОВО (в 1828 году?). Письма Пушкина к Хитрово, 33 (фр.).
 	Стихи "Как в ненастные дни" Пушкин написал у князя Голицына, во время карточной игры, мелом на рукаве. Пушкин очень любил карты и говорил, что это единственная его привязанность. Он был, как все игроки, суеверен, и раз, когда я попросила у него денег для одного бедного семейства, он, отдавая последние пятьдесят рублей, сказал: "счастье ваше, что я вчера проиграл". 	А. П. КЕРН. Воспоминания, Л. Майков, 252.
 	Пушкин, сказывают, поехал в деревню: теперь самое время случки его с музою: глубокая осень. Целое лето кружился он в вихре петербургской жизни, воспевал Закревскую; вот четыре стиха, которые дошли до меня: 	И мимо всех условий света 	Стремится до утраты сил, 	Как беззаконная комета 	В кругу расчисленном светил. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 15 окт. 1828 г. Ост. Арх., III, 179.
 	Пушкин был необыкновенно впечатлителен и при этом имел потребность высказаться первому встретившемуся ему человеку, в котором предполагал сочувствия или который мог понять его. Так, я полагаю, рассказал он мне ходатайство свое у графа Бенкендорфа и разговор с государем (осенью 1829 г., по возвращении с Кавказа, - см. ниже). Такую же необходимость имел он сообщать только что написанные им стихи. Однажды утром я заехал к нему в гостиницу Демута, и он тотчас начал читать мне свои великолепные стихи из "Египетских Ночей": "Чертог сиял" и пр. На вечере, в одном доме на островах, он подвел меня к окну и в виду Невы, озаряемой лунным светом, прочел наизусть своего "Утопленника" чрезвычайно выразительно. У меня на квартире читал он свои стихи; "Таи, таи свои мечты" (Наперсник: "Твоих признаний, жалоб нежных"...) и, по просьбе моей, тут же написал мне их на память. 	Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 352.
 	Однажды Пушкин прислал мне французскую записку со своим кучером и дрожками. Содержание записки меня смутило, вот она: 	Когда я вчера подошел к одной даме, которая разговаривала с г. де-Лагрене (секретарь французского посольства), он сказал ей достаточно громко, чтобы мне услышать: "прогоните его!" Будучи вынужден потребовать удовлетворения за эти слова, я прошу Вас, Милостивый Государь, не отказаться отправиться к г. деЛагрепе и переговорить с ним. 	Пушкин. 	Я тотчас сел на дрожки Пушкина и поехал к нему. Он с жаром и негодованием рассказал мне случай, утверждал, что точно слышал обидные для него слова, объяснил, что записка написана им в такой форме и так церемонно именно для того, чтобы я мог показать ее Лагрене, и настаивал на том, чтоб я требовал у него удовлетворения. Нечего было делать: я отправился к Лагрене, с которым был хорошо знаком, и показал ему записку. Лагрене, с видом удивления, отозвался, что он никогда не произносил приписываемых ему слов, что, вероятно, Пушкину дурно послышалось, что он не позволил бы себе ничего подобного, особенно в отношении к Пушкину, которого глубоко уважает, как знаменитого поэта России, и рассыпался в изъявлениях этого рода. Пользуясь таким настроением, я спросил у него, готов ли он повторить то же самое Пушкину. Он согласился, и мы тотчас отправились с ним к Ал. Сер-чу. Объяснение произошло в моем присутствии, противники подали руку друг другу, и дело тем кончилось"1. 	Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 353.
 	"1На основании указания Бартенева (Рус. Арх., 1903, кн. 10, обложка, с. 3) редакторы новейших изданий Пушкина приурочивают приведенную записку Пушкина к июлю - октябрю 1828 г. или к январю - марту 1829, причем записку помещают под 1829 г. (Акад. изд., Венгеров). Мы думаем, правильнее приурочить записку к первому из указанных сроков. Путята разъезжает "на дрожках". В начале 1829 г. Пушкин пробыл в Петербурге от 18 января до 9 марта. Навряд ли в эту пору можно было разъезжать на дрожках.
 	11 - 12 сент. 1828 г. Я видел Пушкина, который хочет ехать с матерью в Малинники, что мне весьма неприятно, ибо от того пострадает доброе имя и сестры, и матери, а сестре и других ради причин это вредно. 	Ал. H. ВУЛЬФ. Дневник, Пушкин и его совр-ки, XXI - XXII, 9.
 	В Костроме узнал я, что ты проигрываешь деньги Каратыгину. Дело нехорошее. По скверной погоде, я надеялся, что ты уже бросил карты и принялся за стихи. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - ПУШКИНУ, 18 сент. 1828 г. Переп. Пушкина, II, 76.
 	Стихи Пушкина "К друзьям" - просто дрянь. Этакими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь, и доказательством тонкого вкуса в ныне царствующем государе есть то, что он не позволил их напечатать. 	Н. М. ЯЗЫКОВ (поэт) - А. М. ЯЗЫКОВУ, 20 сент. 1828 г. Истор. Вестн., 1883, • 12, 527.
 	Когда Пушкин решался быть любезным, то ничего не могло сравниться с блеском, остротой и увлекательностью его речи. В одном из таких настроений он, собравши нас в кружок, рассказал сказку про черта, который ездил на извозчике на Васильевский остров. Эту сказку с его же слов записал некто Титов. Пушкин был невыразимо мил, когда задавал себе тему угощать и занимать общество. 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Л. Майков. 241.
 	(Рассказ "Уединенный домик на Васильевском Острове"). В строгом смысле это не продукт Тита Космократова, а А. С. Пушкина, мастерски рассказавшего всю эту чертовщину уединенного домика на Васильевском Острове, поздно вечером, у Карамзиных, к тайному трепету всех дам, и в том числе обожаемой тогда самим Пушкиным и всеми нами Екат. Никол., позже бывшей женою кн. П. И. Мещерского. Апокалипсическое число 666, игроки-черти, метавшие на карту сотнями душ, с рогами, зачесанные под высокие парики, - честь всех этих вымыслов и главной нити рассказа принадлежит Пушкину. Сидевший в той же комнате Космократов подслушал; воротясь домой, не мог заснуть почти всю ночь и несколько времени спустя положил с памяти на бумагу. Не желая, однако, быть ослушником заповеди "не укради", пошел с тетрадью к Пушкину в гостиницу Демут, убедил его послушать от начала до конца, воспользовался многими, поныне очень памятными его поправками и потом, по настоятельному желанию Дельвига, отдал в "Северные Цветы". 	В. П. ТИТОВ (ТИТ КОСМОКРАТОВ) - А. В. ГОЛОВНИНУ, 29 авг. 1879 г. Бар. А. И. Дельвиг. Мои воспоминания, т, I,158.
 	Живо воспринимая добро, Пушкин, однако, как мне кажется, не увлекался им в женщинах; его гораздо более очаровывало в них остроумие, блеск и внешняя красота. Кокетливое желание ему понравиться не раз привлекало внимание поэта гораздо более, чем истинное и глубокое чувство, им внушенное. Сам он почти никогда не выражал чувств; он как бы стыдился их и в этом был сыном своего века. Острое, красное словцо, la repartie vive (удачный ответ), - вот что несказанно тешило его. Впрочем, Пушкин увлекался не одними остротами: ему, напр., очень понравилось однажды, когда я на его резкую выходку отвечала выговором: "Pourquoi vous attaquer а moi, qui suis si inoffensive?" И он повторял: "Comme cest reellement cela; si inoffensive!" //Зачем вы на меня нападаете, я так безобидна?.. Да, действительно: так безобидна! (фр.) // Продолжая далее, он заметил: "Да, с вами невесело и ссориться: voilа votre cousine (Анна Николаевна Вульф), avec elle on trouve а qui sen prendre".//...вот ваша кузина... с ней быстро узнаешь, кто ты есть (фр.) // Причина того, что Пушкин скорее очаровывался блеском, нежели достоинством и простотой в характере женщин, заключалась, конечно, в его невысоком о них мнении, бывшем совершенно в духе того времени. При этом мне пришла на память еще одна забавная сцена, разыгранная Пушкиным в квартире Дельвига, занимаемой мною с семейством по случаю отсутствия хозяев. Сестра его и я сидели у окна, читая книгу. Пушкин подсел ко мне и между прочими нежностями сказал: "Дайте ручку, cest si satin!" Я отвечала: "Satan!" //Она как атлас... Дьявол! (фр.) (игра слов: satin (атлас) - satan (дьявол) звучат очень близко друг к другу). // Тогда сестра поэта заметила, что не понимает, как можно отказывать просьбам Пушкина, и это так понравилось поэту, что он бросился перед нею на колени; в эту минуту входит Алексей Ник. Вульф и хлопает в ладоши... Сюда же можно отнести и отзыв поэта о постоянстве в любви, кото
 рою он, казалось, всегда шутил, как и поцелуем руки; но это, по всей вероятности, было притворною данью веку... Однажды, говоря о женщине, которая его страстно любила, он сказал: "Et puis, vous savez qu`il n`y a rien de si insipide que la patience et la resignation".//И затем, вы знаете, нет ничего безвкуснее, чем терпение и самообречение (фр.) // 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Л. Майков, 263 - 264.
 	Из всех времен года Пушкин любил более всего осень, и чем хуже она была, тем для него было лучше. Он говорил, что только осенью овладевал им бес стихотворства, и рассказывал по этому поводу, как была им написана "Полтава". Это было в Петербурге. Погода стояла отвратительная. Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах. Когда голод его прохватывал, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку, что попало, и убегал домой, чтоб записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части. Я видел у него черновые листы, до того измаранные, что на них нельзя было ничего разобрать: над зачеркнутыми строками было по нескольку рядов зачеркнутых же строк, так что на бумаге не оставалось уже ни одного чистого места. Несмотря, однако ж, на такую работу, он кончил "Полтаву", помнится, в три недели. 	Он был склонен к движению и рассеянности. Когда было хорошо под небом, ему не сиделось под кровлей, и потому его любовь к осени, с ее вдохновительным на него влиянием, можно объяснить тем, что осень, с своими отвратительными спутницами, дождем, слякотью, туманами и нависшим до крыш свинцовым небом, держала его как бы под арестом, дома, где он сосредоточивался и давал свободу своему творческому бесу. 	М. В. ЮЗЕФОВИЧ. Воспоминания о Пушкине. Рус. Арх., 1880, III, 441.
 	Недавно, заходя к Пушкину, застал я его пишущим новую поэму, взятую из истории Малороссии: донос Кочубея на Мазепу и похищение последним его дочери. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 4 - 5 окт. 1828 г. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 13.
 	Полтаву написал я в несколько дней; далее не мог бы ею заниматься и бросил бы все. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, окт. 1829 г.
 	Был у Пушкина, который мне читал почти уже конченную свою поэму. Она будет под названием Полтава, потому что ни Кочубеем, ни Мазепой ее назвать нельзя по частным причинам. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 13 октября 1828 г. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 15.
 	Зимой (осенью) 1828 года Пушкин писал "Полтаву", и, полный ее поэтических образов и гармонических стихов, часто входил ко мне в комнату, повторяя последний, написанный им стих; так он раз вошел, громко произнося: 	Ударил бой, Полтавский бой! 	Он это делал всегда, когда его занимал какой-нибудь стих, удавшийся ему или почему-нибудь запавший ему в душу. Он, напр., в Тригорском беспрестанно повторял: 	Обманет, не придет она! 	По отъезде отца и сестры из Петербурга я перешла на маленькую квартирку в том же доме, где жил Дельвиг, и была свидетельницей свидания его с Пушкиным. Последний, узнавши о приезде Дельвига (7 окт. 1828 г.), тотчас приехал, быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях. 	Посещая меня, Пушкин рассказывал иногда о своих беседах с друзьями и однажды, встретив у меня Дельвига с женою, передал свой разговор с Крыловым, во время которого, между прочим, был спор о том, можно ли сказать: "бывывало". Ктото заметил, что можно даже сказать "бывывывало". - "Очень можно, - проговорил Крылов, - да только этого и трезвому не выговорить". Рассказав это, Пушкин много шутил. Во время этих шуток ему попался под руку мой альбом, совершенный слепок с того уездной барышни альбома, который описал Пушкин в "Онегине", и он стал переводить в нем французские стихи на русский язык и русские на французский. Так несколько часов было проведено среди самых живых шуток, и я никогда не забуду его игривой веселости, его детского смеха, которым оглашались в тот день мои комнаты. 	А. П. КЕРН. Л. Майков, 249 - 253.
 	Пушкин и Дельвиг всегда гордились тем преимуществом, что родились в Москве, утверждая, что тот из русских, кто не родился в Москве, не может быть судьею ни по части хорошего выговора на русском языке, ни по части выбора истинно-русских выражений. Вот почему Пушкин бесился, слыша, если кто про женщину скажет, "она тяжела" или даже "беременна", а не брюхата, - слово самое точное и на чистом русском языке обыкновенно употребляемое. Пушкин тоже терпеть не мог, когда про доктора говорили "он у нас пользует". Надобно просто "лечит". 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ. Переписка Грота с Плетневым, III, 400.
 	По записке комиссии от 28 августа, при коей препровождены были на высочайшее усмотрение ответы стихотворца Пушкина на вопросы, сделанные ему касательно известной поэмы Гаврилиады, его императорскому величеству угодно было собственноручно повелеть: "Г. Толстому призвать Пушкина к себе и сказать ему моим именем, что, зная лично Пушкина, я его слову верю. Но желаю, чтоб он помог правительству открыть, кто мог сочинить подобную мерзость и обидеть Пушкина, выпуская оную под его именем". 	Главнокомандующий в С.-Петербурге и Кронштадте, исполнив вышеупомянутую собственноручную его величества отметку, требовал от Пушкина: чтоб он, видя такое к себе благоснисхождение его величества, не отговаривался от объяснения истины и что Пушкин, по довольном молчании и размышлении, спрашивал: позволено ли будет ему написать прямо государю-императору, и, получив на сие удовлетворительный ответ, тут же написал к его величеству письмо и, запечатав оное, вручил графу Толстому. Комиссия положила, не раскрывая письма сего, представить оное его величеству, донося и о том, что графом Толстым комиссии сообщено. 	ПРОТОКОЛ ЗАСЕДАНИЯ КОМИССИИ 7 окт. 1828 г. Секретно. Дела III Отделения, стр. 343.
 	Пушкин сказал, что не может отвечать на допрос, но так как государь позволил ему писать к себе, то он просит, чтобы ему дали объясниться с самим царем. Пушкину дали бумаги, и он у самого губернатора написал письмо к царю. Вследствие этого письма государь прислал приказ прекратить преследование, ибо он сам знает, кто виновник этих стихов . 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 42.
 	Ссора между отцом и сыном (Сергеем Львовичем и Александром Сергеевичем) длилась вплоть до 1828 г., когда они примирились, благодаря усилиям Дельвига и особенно тому обстоятельству, что Пушкин был уже освобожден от правительственного надзора и ласково принят, незадолго перед тем, молодым государем. Во второй раз (первый случай относится к 1815 г.) Сергей Львович искал сойтись с сыном, озадаченный его успехами и приобретенным положением между людьми. 	П. В. АННЕНКОВ. П-н в александр. эпоху, 274.
 	18 окт. 1828 г. (Алексей Вульф на квартире А. П. Керн с баронессой Соф. Мих. Дельвиг, женою поэта). Мы были наедине, исключая несносной девки, пришедшей качать ребенка. Я не знал, что говорить, она, кажется, не менее моего была в замешательстве, видимо, мы не знали оба, с чего начать, - вдруг явился тут Пушкин. Я почти был рад такому помешательству. Он пошутил, поправил несколько стихов, которые он отдает в Северные Цветы, и уехал. Мы начали говорить об нем; она уверяла, что его только издали любит, а не вблизи; я удивлялся и защищал его; наконец, она, приняв одно общее мнение его о женщинах за упрек ей, заплакала, говоря, что это ей тем больнее, что она его заслуживает. Странно было для меня положение быть наедине с женщиной, в которую я должен быть влюблен, плачущею о прежних своих грехах. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Пушкин и его совр-ки, XXI - XXII, 17.
 	19 октября 1828 г. СПб. Собрались на пепелище скотобратца курнофеиуса Тыркова (по прозвищу кирпичного бруса) 8 человек скотобратцев, а именно: Дельвиг - Тося, Илличевский - Олосенька, Яковлев - Паяс, Корф - дьячок-мордан, Стевен - Швед, Тырков (смотри выше), Комовский - лиса, Пушкин - Француз (смесь обезианы с тигром"1): 	a) пели известный лицейский пэан Лето, знойна. N. В. Пушкин-Француз открыл, и согласил с ним соч. Олосенька, что должно вместо общеупотребительного "Лето знойно" петь, как выше означено, b) вели беседу, с) выпили вдоволь их здоровий, d) пели рефутацию г. Беранжера, е) пели песню о царе Соломоне, f) пели скотобратские куплеты прошедших шести годов, g) Олосенька в виде французского тамбура мажора утешал собравшихся, h) Тырковиус безмолвствовал, j) толковали о гимне ежегодном и негодовали на вдохновения скотобратцев, k) Паяс представлял восковую персону, l) и завидели на дворе час первый и стражу вторую, скотобратцы разошлись, пожелав доброго пути воспитаннику императорского лицея"2 ПушкинуФранцузу иже написасию грамоту. (Следуют собственноручные подписи перечисленных восьми друзей с их прозвищами в скобках, а в заключение, опять рукою Пушкина, - его четверостишие): 	Усердно помолившись богу, 	Лицею прокричав ура, 	Прощайте, братцы: мне в дорогу, 	А вам в постель уже пора. 	ПРОТОКОЛ ПРАЗДНОВАНИЯ ЛИЦЕЙСКОЙ ГОДОВЩИНЫ. Пушкин и его совр-ки, XIII, 47.
 	"1Так в 1812 г. называл французов ярый их ненавистник А. С. Шишков.
 	"2Выражение "воспитаннику лицея" требует пояснение: Пушкин, уволенный от службы с 1824 года и, по недоброжелательству ли начальства или по своей беспечности, не имевший письменного вида, предъявлял, при частых своих переездах, лицейский аттестат, в котором был назван воспитанником. В.П. Гаевский. Празднование лиц. годовщин. Отеч. Зап., 1861, т. 139, стр. 36. 	Здесь мне очень весело. Соседи ездят смотреть на меня, как на собаку Мунито. На днях было сборище у одного соседа; я должен был туда приехать. Дети его родственницы, балованные ребятишки, хотели непременно туда же ехать; мать принесла им изюму и черносливу и думала тихонько от них убраться; но Петр Маркович (отец А. П. Керн) их взбудоражил; он к ним прибежал: "Дети, дети, мать вас обманывает! Не ешьте черносливу, поезжайте с нею; там будет Пушкин: он весь сахарный, а зад у него яблочный; его разрежут, и всем вам будет по кусочку". Дети разревелись: "Не хотим черносливу, хотим Пушкина!" Нечего делать: их повезли, и они сбежались ко мне облизываясь, но увидев, что я не сахарный, а кожаный, совсем опешили. - Здесь очень много хорошеньких девчонок (или девиц, как приказывает звать Борис Михайлович); я с ними вожусь платонически, и от того толстею и поправляюсь в моем здоровьи. 	ПУШКИН - бар. А. А. ДЕЛЬВИГУ, в сер. ноября .-1828 г., из Малинников.
 	Дети, хотевшие не черносливу, а Пушкина, не кто иные, как дети Павла Ивановича Панафидина, женатого на Анне Ивановне, рожд. Вульф, владельца Михайловского (в Старицком уезде), именуемого ныне Курово-Покровским. Об этом читаем в воспоминаниях Анны Николаевны Панафидиной, внучки Павла Ивановича (рукопись): "Эпизод о малолетних избалованных детях одной помещицы касался моего отца (Ник. Павловича) и дядей (Ивана и Михаила)". 	С. А. ФЕССАЛОНИЦКИЙ. Пушкин в кругу старицких дворян. Материалы Об-ва Изуч. Тверск. Края, вып. 6, апр. 1928, стр. 12.
 	Здесь мне очень весело, ибо я деревенскую жизнь очень люблю. Здесь думают, что я приехал набирать строфы в Онегина, и стращают мною ребят, как букою, а я езжу на пароме, играю в вист по восьми гривен роббер, и таким образом прилепляюсь к прелестям добродетели и гнушаюсь сетей порока. 	ПУШКИН - бар. А. А. ДЕЛЬВИГУ, 26 ноября 1828 г., из Малинников.
 	Город Петербург полагает отсутствие твое не бесцельным. Первый голос сомневается, точно ли ты без нужды уехал, не проигрыш ли какой был причиною, второй уверяет, что ты для материалов 7-й песни отправился; третий утверждает, что ты остепенился и в Торжке думаешь жениться; четвертый же догадывается, что ты составляешь авангард Олениных, которые собираются в Москву. 	Бар. А. А. ДЕЛЬВИГ - ПУШКИНУ, 3 дек. 1828 г. Переп. Пушнина, II, 82.
 	Здесь (в Москве) Александр Пушкин, я его совсем не ожидал. Он привез славную новую поэму Мазепу. Приехал он недели на три, как сказывает; еще ни в кого не влюбился, а старые любви его немного отшатнулись. Вчера должен он был быть у Корсаковой; не знаю еще, как была встреча. Я его все подзываю с собою в Пензу; он не прочь, но не надеюсь, тем более, что к тому времени, вероятно, он влюбится. Он вовсе не переменился, хотя, кажется, не так весел. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 12 дек. 1828 г., из Москвы, Собр. соч. кн. П. П. Вяземского, 518.
 	В первый раз Пушкин читал нам "Полтаву" в Москве у Сергея Киселева при Американце Толстом, сыне Башилова, который за обедом нарезался и которого во время чтения вырвало чуть ли не на Толстого. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., X, 3.
 	К Пушкину. - Написал "Чернь". - Отдал Мазепу переписать для государя. - Слушал его восклицания за буйными рассказами Голохвастова. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 16 дек. 1828 г. Пушкин и его с-ки, XIX - XX, 92.
 	Удивительно было свойство Александра Пушкина (в такой степени а mille lieus//на тысячу лье (фр.) // мне ни в ком из людей, чем бы то ни было знаменитых - неизвестное): совершенное отсутствие зависти du metier//профессиональной (фр.) // и милое, любезное, истинное и даже смешное желание видеть дарование во всяком начале, поощрять его словом и делом и радоваться ему. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855. Пушкин и его с-ки, XXXI - XXXII, 40.
 	В обращении Пушкин был добродушен, неизменен в своих чувствах к людям: часто в светских отношениях не смел отказаться от приглашения к какому-нибудь балу. Восприимчивость его была такова, что стоило ему что-либо прочесть, чтобы потом навсегда помнить. Особенная страсть Пушкина была поощрять и хвалить труды своих близких друзей. Про Баратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного... Будучи откровенен с друзьями своими, не скрывая своих литературных трудов и планов, радушно сообщая о своих занятиях людям, интересующимся поэзией, Пушкин терпеть не мог, когда с ним говорили о стихах его и просили что-нибудь прочесть в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельничные; на одном из них пристали к Пушкину, чтобы прочесть. В досаде он прочел "Чернь" и, кончив, с сердцем сказал: "В другой раз не станут просить". 	С. П. ШЕВЫРЕВ по записи П. В. АННЕНКОВА. Л. Майков, 331.
 	Вообще Пушкин чрезвычайно редко читал свои произведения в большом обществе, отличаясь в этом отношении скромностью и даже застенчивостью. Он читал только людям более или менее близким, мнением которых дорожил и от которых надеялся услышать дельное замечание, а не безусловную похвалу, и при том читал как-нибудь невзначай. 	П. И. БАРТЕНЕВ, Рус. Арх., 1865, 391.
 	Баратынский не был с Пушкиным искренен, завидовал ему, радовался клевете на него, думал ставить себя выше его глубокомыслием, чего Пушкин в простоте и высоте своей не замечал. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 28.
 	"Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, - сказал мне однажды Пушкин в откровенном со мною разговоре, - когда вспоминаю, что я, может быть, первый из русских начал торговать поэзией. Я, конечно, выгодно продал свой Бахчисарайский Фонтан и Евгения Онегина, но к чему это поведет нашу поэзию, а может быть, и всю нашу литературу? Уж, конечно, не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я?" - Тут он тяжело вздохнул и замолчал. 	(С. Е. РАИЧ). Галатея, 1839, ч. IV, • 29, стр. 197"1.
 	"1Раич был плохой поэт, но восторженный почитатель поэзии, считавший великим позором для поэта брать за свои произведения деньги. Однажды один издатель предложил ему гонорар за его стихи. Раич гордо поднял голову и ответил: "Я - поэт и не продаю своих вдохновений!"
 	Шевырев как был слаб перед всяким сильным влиянием нравственно, так был физически слаб перед вином, и как немного охмелеет, то сейчас растает и начнет говорить с любви, о согласии, братстве и о всякого рода сладостях: сначала, в молодости, и это у него выходило иногда хорошо, так что однажды Пушкин, слушая пьяного оратора, проповедующего довольно складно о любви, закричал: "Ах, Шевырев! Зачем ты не всегда пьян!" 	С. М. СОЛОВЬЕВ. Записки. Книг-во "Прометей" Н. Н. Михайлова, Пг., 1915, стр. 48.
 	В 1828 году я часто встречался с Пушкиным и однажды предложил ему вписать что-нибудь из своих стихов в мой альбом. Он при мне же вписал известные стихи: Муза. На вопрос мой: от чего эти пришли ему на память прежде всяких других? - "Я их люблю, - отвечал Пушкин, - они отзываются стихами Батюшкова". 	Н. Д. ИВАНЧИН-ПИСАРЕВ, Альбомные памяти. Москвитянин, 1842, • 3,147.
 	К Пушкину. Бог всем дал орехи, а ему ядра. Слушал его суждения о Батюшкове. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 22 дек. 1828 г. Пушкин и его с-ка, XIX - XX, 92.
 	Пушкин поражен был красотою Н. Н. Гончаровой с зимы 1828 - 1829 года. Он, как сам говорил, начал помышлять о женитьбе, желая покончить жизнь молодого человека и выйти из того положения, при котором какой-нибудь юноша мог трепать его по плечу на бале и звать в неприличное общество... Холостая жизнь и несоответствующее летам положение в свете надоели Пушкину с зимы 1828 - 1829 г. Устраняя напускной цинизм самого Пушкина и судя по-человечески, следует полагать, что Пушкин влюбился не на шутку около начала 1829 г. 	Кн. ПАВ. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 520.
 	Нат. Ник. Гончаровой только минуло шестнадцать лет, когда они впервые встретились с Пушкиным на балу в Москве. В белом воздушном платье, с золотым обручем на голове, она в этот знаменательный вечер поражала всех своей классической, царственной красотой. Ал. Сер. не мог оторвать от нее глаз. Слава его уж тогда прогремела на всю Россию. Он всюду являлся желанным гостем; толпы ценителей и восторженных поклонниц окружали его, ловя всякое слово, драгоценно сохраняя его в памяти. Наталья Николаевна была скромна до болезненности; при первом знакомстве их его знаменитость, властность, присущие гению, - не то что сконфузили, а как-то придавили ее. Она стыдливо отвечала на восторженные фразы, но эта врожденная скромность только возвысила ее в глазах поэта. 	А. П. АРАПОВА (урожд. Ланская, дочь Нат. Ник-ны от второго брака). Н. Н. Пушкина-Ланская. Новое Время, 1907, •11409, стр. 7.
 	Пушкин познакомился с семейством Н. Н. Гончаровой в 1828 году, когда будущей супруге его едва наступила шестнадцатая весна. Он был представлен ей на бале и тогда же сказал, что участь его будет навеки связана с молодой особой, обращавшей на себя общее внимание. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 270.
 	Когда Пушкин принес стихи (Е. Н. У-вой "Вы избалованы природой") матушке, они были без подписи; на вопрос матушки: зачем он не подписал своего имени, он ответил: "Так вы находите, что под стихами Пушкина нужна подпись? Проститесь с этим листком: он недостоин чести быть в вашем альбоме". И Пушкин уже был готов уничтожить его; тут началась борьба, кончившаяся тем, что драгоценный листок остался в руках матушки, совершенно измятый и с оторванным углом. Пушкин был побежден и должен был подписать свое имя под трофеем, который матушка еще держала обеими руками. 	Н. С. КИСЕЛЕВ (сын Ел. Ник. Ушаковой) по записи Л. Н. МАЙКОВА. Л. Майков. 371.
 	Он что-то во все время был не совсем по себе. Не умею объяснить, ни угадать, что с ним было, mais il n`etait pas en verve (но он не был в ударе). Постояннейшие его посещения были у Корсаковых и у цыганок; и в том и в другом месте видел я его редко, но видал с теми и другими и все не узнавал прежнего Пушкина. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 9 янв. 1829 г. Собр. соч. кн. П. П. Вяземского, 518.
 	Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катания за городом, импровизированные завтраки. Красавицы-дочери ее, и особенно одна из них, намеками воспетая Пушкиным в Онегине"1, были душою и прелестью этих собраний. Сама Мария Ивановна была тип московской барыни в хорошем и лучшем значении этого слова. Старый век и новый век сливались в ней в разнообразной стройности и придавали личности ее особенное и привлекательное значение. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Заметка из воспоминаний. Полн. собр. соч., VII, 171.
 	"1Александра Александровна Корсакова, в седьмой главе "Онегина"; "у ночи много звезд прелестных, красавиц много на Москве"...
 	Здесь (в Старице, Тверской губ.) я нашел две молодых красавицы: Катиньку Вельяшеву, мою двоюродную сестру, в один год, который я ее не видал, из 14летнего ребенка расцветшую прекрасною девушкою, лицом, хотя не красавицею, но стройною, увлекательною в каждом движении, прелестною, как непорочность, милую и добродушную, как ее лета"1. Другая, Машенька Борисова, теперь тоже заслуживала мое внимание. Не будучи красавицею, она имела хорошенькие глазки и для меня весьма приятно картавила. Пушкин, бывший здесь осенью, очень ввел ее в славу"2. Первые два дня я провел очень приятно, слегка волочившись за двумя красавицами... В Крещение (6 янв. 1829 г.) приехал к нам в Старицу Пушкин. Он принес в наше общество немного разнообразия. Его светский блестящий ум очень приятен в обществе, особенно женском. С ним я заключил оборонительный и наступательный союз против красавиц, отчего его и прозвали сестры Мефистофелем, а меня Фаустом. Но Гретхен (Катин В. - Катенька Вельяшева), несмотря ни на советы Мефистофеля, ни на волокитство Фауста, осталась холодною: все старания были напрасны. Мы имели одно только удовольствие бесить Ивана Петровича (Вульфа, двоюродного брата Алексея Вульфа, тридцатилетнего местного помещика, влюбленного в Катеньку Вельяшеву) ; образ мыслей наших оттого он назвал американским. - Мне жаль, что из-за таких пустяков он, вероятно, теперь меня не очень жалует: он очень добрый и благородный малый. Если еще сведет нас бог, то я уже не стану волокитством его бесить. 	В Старице Машенька Борисова и Наталья Кознакова прошли у меня между пальцев. Дай бог мне быть впредь умнее, а то "дурно, дурно, брат Александр Андреевич", - как говорил Пушкин. 	После праздников поехали все по деревням; я с Пушкиным, взяв по бутылке шампанского, которое морозили, держа на коленях, поехали к Павлу Ивановичу (Вульфу, одному из дядей Алексея). - За обедом мы напоили люнелем, привезенным Пушкиным из Москвы, Фрициньку (гамбургскую красавицу, которую дядя привез из похода и после женился на ней), немку из Риги, полугувернантку, полуслужанку, обрученную невесту его управителя, и молодую, довольно смешную девочку, дочь прежнего берновского попа, тоже жившую под покровительством Фридерики. Я упоминаю об ней потому, что имел после довольно смешную с ней историю. Мы танцовали и дурачились с ними много, и молодая селянка вовсе не двухсмысленно показывала свою благосклонность ко мне. Это обратило мое внимание на нее, потому что прежде, в кругу первостатейных красавиц, я ее совсем и не заметил. Я вообразил себе, что очень легко можно будет с ней утешиться за неудачи с другими, почему через несколько дней, приехав опять в Павловское, я сделал посещение ей в роде графа Нулина, с тою только разницею, что не получил пощечины. - В таких занятиях, в охоте и в поездках то в Берново, то к Петру Ивановичу (другой дядя Алексея Вульфа) или в Павловское, где вечера мы играли в вист, - провел я еще с неделю до отъезда с Пушкиным в Петербург. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Пушкин и его совр-ки, XXI - XXII.
 	"1К ней обращено стихотворение Пушкина "Подъезжая под Ижоры". 	"2Ср. письмо Пушкина к Ал. Вульфу от 27 окт. 1828 г. из Малинников: "доношу вам, что Марья Васильевна Борисова есть цветок в пустыне, соловей в дичи лесной, перло в море и что я намерен на днях в нее влюбиться".
 	В Старице, на семейном бале у тогдашнего старицкого исправника В. И. Вельяшева, я встретила в первый раз Пушкина. Я до этого времени ничего про Пушкина не слыхала, но он прямо бросился мне в глаза. Показался он мне иностранцем, танцует, ходит как-то по-особому, как-то особенно легко, как будто летает: весь какой-то воздушный, с большими ногтями на руках. - "Это не русский?" - спросила я у матери Вельяшева, Катерины Петровны. - "Ах, матушка! Это Пушкин, сочинитель, прекрасные стихи пишет", - отвечала она. Здесь мне не пришлось познакомиться с Александром Сергеевичем. Заметила я только, что Пушкин с другим молодым человеком постоянно вертелись около Кат. Вас. Вельяшевой. Она была очень миленькая девушка; особенно чудные у нее были глаза. Как говорили после, они старались не оставлять ее наедине с Алексеем Николаевичем Вульфом, который любил влюблять в себя молодых барышень и мучить их. 	Через два дня поехали мы в Павловское. Следом за нами к вечеру приехал и Ал.Серг-ч вместе с Ал. Н. Вульфом и пробыли в Павловском две недели. Тут мы с Александром Сергеевичем сошлись поближе. На другой день сели за обед. Подали картофельный клюквенный кисель. Я и вскрикнула на весь стол: - "Ах, боже мой! Клюквенный кисель!" - "Павел Иванович! Позвольте мне ее поцеловать!" - проговорил Пушкин, вскочив со стула. - "Ну, брат, это уж ее дело", - отвечал тот. - "Позвольте поцеловать вас", - обратился он ко мне. - "Я не намерена целовать вас", - отвечала я, как вполне благовоспитанная барышня. - "Ну, позвольте хоть в голову", - и, взяв голову руками, пригнул и поцеловал. П. А. Осипова, вместе с своей семьей бывшая в одно время с Пушкиным в Малинниках или Бернове, высказала неудовольствие на то, что тут, наравне с ее дочерьми, вращается в обществе какая-то поповна. "Павел Иванович, - говорила она, - всем открывает в своем доме дорогу, вот какую-то поповну поставил на одной ноге с нашими дочерьми". Все это говорилось по-французски, я ничего и не знала, и только после уже Фредерика Ивановна (жена хозяина. Пав. Ив. Вульфа) рассказала мне все это. - "Прасковья Александровна осталась очень недовольна, - говорила она, - но спасибо Александру Сергеевичу, он поддержал нас". Когда вслед за этим пошли мы к обеду, Ал. Серг-ч предложил одну руку мне, а другую дочери Прасковьи Александровны, Евпраксии Николаевне, бывшей в одних летах со мною. За столом он сел между нами и угощал с одинаковою ласковостью как меня, так и ее. Когда вечером начались танцы, то он стал танцовать с нами по очереди, - протанцует с ней, потом со мною и т. д. Осипова рассердилась и уехала. Евпраксия Николаевна почему-то в этот день ходила с заплаканными глазами. Может быть, и потому, что Ал. С-ч после обеда вынес портрет какой-то женщины и восхвалял ее за красоту; все рассматривали его и хвалили. Может быть, и это тронуло ее, - она на него все глаза проглядела. Вообще Ал.Серг. был со всеми всегда ласков, приветлив и

 в высшей степени прост в обращении. Часто вертелись мы с ним и в неурочное время. - "Ну, Катерина Евграфовна, нельзя ли нам с вами для аппетита протанцовать вальс-казак". - "Ну, вальс-казак-то мы с вами, Катерина Евграфовна, уж протанцуем!" - говаривал он до обеда или во время обеда или ужина. 	Вставал он по утрам часов в девять-десять и прямо в спальне пил кофе, потом выходил в общие комнаты иногда с книгой в руках, хотя ни разу не читал стихов. После он обыкновенно или отправлялся к соседним помещикам, или, если оставался дома, играл с Павлом Ивановичем в шахматы. Павла Ивановича он за это время сам и выучил играть в шахматы, раньше он не умел, но только очень скоро тот стал его обыгрывать. Ал. С-ч сильно горячился при этом. Однажды он даже вскочил на стул и закричал: "Ну, разве можно так обыгрывать учителя?" А Павел Иванович начнет играть снова, да опять с первых же ходов и обыгрывает его. - "Никогда не буду играть с вами... Это ни на что не похоже", - загорячится обыкновенно при этом Пушкин. 	Много играл Пушкин также и в вист. По вечерам часто угощали Ал. С-ча клюквой, которую он особенно любил. Клюкву с сахаром обыкновенно ставили ему на блюдечке. 	Пушкин был очень красив: рот у него был очень прелестный, с тонко и красиво очерченными губами и чудные голубые глаза. Волосы у него были блестящие, густые и кудрявые, как у мерлушки, немного только подлиннее. Ходил он в черном сюртуке. На туалет обращал он большое внимание. В комнате, которая служила ему кабинетом, у него было множество туалетных принадлежностей, ногточисток, разных щеточек и т. п. 	Павел Иванович был в это время много старше его, но отношения их были добродушные и искренние. - "На Павла Ивановича упади стена, он не подвинется, право, не подвинется", - неоднократно, шутя, говаривал Пушкин. Павел Иванович, действительно, был очень добрый, но флегматичный человек, и Александр Сергеевич обыкновенно старался расшевелить его и бывал в большом восторге, когда это удавалось ему. 	Был со мной в это время и такой случай. Один из родственников Павла Ивановича (Алексей Вульф) пробрался ночью ко мне в спальню, где я спала с одной старушкой-прислугой. Только просыпаюсь я, у моей кровати стоит этот молодой человек на коленях и голову прижал к моей голове. - "Ай! Что вы?" - закричала я в ужасе. - "Молчите, молчите, я сейчас уйду", - проговорил он и ушел. Пушкин, узнав это, остался особенно доволен этим и после еще с большим сочувствием относился ко мне. - "Молодец вы, Катерина Евграфовна, он думал, что ему везде двери отворены, что нечего и предупреждать, а вышло не то", - несколько раз повторял Александр Сергеевич. Задал этому молодцу нагоняй и Павел Иванович. - "Ты нанес оскорбление мне, убирайся из моего дома!" - говорил он ему. Узналось это так. Загадала Фредерика Ивановна мне на картах... "Ты оскорблена, говорит, трефовым королем", я и заплакала, и рассказала все. 	Все относились к Александру Сергеевичу с благоговением. Все барышни были от него без ума. 	ЕК. ЕВГР. СИНИЦЫНА, урожд. СМИРНОВА (дочь бывш. берновского священника) по записи В. И. КОЛОСОВА, Пушкин в Тверской губ. Рус. Стар., 1888, т. 60, стр. 50 - 51,90 - 93, 96"1.
 	Пребывание Пушкина в Берновской волости было великим событием. Все съезжались, чтобы увидать его, побыть с ним, рассмотреть его, как необыкновенного человека; но талантом его, как мне казалось из рассказов, все эти пожилые люди мало восхищались, мало ценили, не понимали всю силу его творчества. 	Совсем другое впечатление оставило на моих, тогда еще совсем юных тетушках, пребывание Пушкина и знакомство с ним. Все они были влюблены в его произведения, а может быть, и в него самого, переписывали его стихотворения и его поэмы в свои альбомы, перечитывали их и до старости лет любили их декламировать на память и чуть не со слезами на глазах. Многие очень робкие и наивные девушки, несмотря на страстное желание и благоговение к Пушкину, боялись встречи с ним, зная, что он обладал насмешливостью и острым языком. 	Как особенность его, рассказывали, что он очень любил общество женской прислуги - экономок, приживалок и горничных. Одна почтенная старушка, некая Наталья Филипповна, прислуга дяди, Алексея Николаевича Вульфа, рассказывала мне, как Пушкин любил вставать рано, и зимой, когда девушки топили печи и в доме еще была тишина, приходил к ним, шутил с ними и пугал. В обращении с ними он был так прост, что они отвечали ему шутками, называли его "фармазоном" и, глядя на его длинные, выхоленные ногти, называли его "дьяволом с когтями". 	АН. НИК. ПАНАФИДИНА. Воспоминания. Материалы Общ-ва Изуч. Тверск. Края. Вып. 6, апрель 1828, стр. 22.
 	"1Синицына относит рассказанные события к 1827 г. Но после опубликования дневника Вульфа совершенно несомненно, что все это происходило в январе 1829 г.
 	В Старицком уезде (Тверской губ.), по берегам быстрой, мелководной Тьмы, на пространстве десяти верст находились три помещичьи усадьбы: Берново (Ив. Ив. Вульфа) и Малинники (Пр. А. Осиповой) по краям, Павловское (Пав. Ив. Вульфа) в середине. Берново отстоит от Старицы в 25 в., Малинники - в 35. 	Теперь Малинники очень скучное место, и думается, что оно всегда таким и было. Там нет ни парка, ни сада. Старый помещичий одноэтажный дом времен Пушкина отлично сохранился; он выстроен из корабельного леса. Посредине широкое, открытое крыльцо поддерживается колоннами из толстых сосновых бревен, комнаты низкие, глубокие и мрачные; кое-где остались еще потолки с матицами; окна небольшие, и их мало (не очень давно подъемные рамы заменены обыкновенными створчатыми); мебель старинная, красного дерева, кресла жесткие, неудобные, с закругленными цельными деревянными спинками; на стенах висят два-три зеркала в старинных красивых рамах красного дерева. 	Берново. Барскую усадьбу отделяет от села обширный сад, раскинувшийся на 12 десятин. Сад делится на две части, - собственно сад из правильно разбитых липовых аллей и парк, похожий на лес. Прочно выстроенный каменный дом потерпел мало изменений; в нем теперь до тридцати комнат, но в пушкинские времена верхний этаж и мезонин были почему-то неотделаны; средняя комната нижнего этажа с дверью в сад была гостиной... В Берновском парке есть курган, названный, вероятно, в честь Пушкина, Парнасом; вблизи его высятся вековые деревья, - есть ели и березы в два обхвата. 	В Павловском барского дома теперь не существует. Имение купили крестьяне и распорядились с усадьбою по-своему. 	И. А. ИВАНОВ. О пребывании А. С. Пушкина в Тверской губ. Изд. Тверск. Общ. Любит. истории, археол. и ест-знания. Тверь, 1899, стр. 1 - 11.
 	В Бернове до сих пор существует прежний помещичий дом, выстроенный в стиле русского ампира. В прошлом году он находился в ведении совхоза "Берново". Дранка, которой покрыт дом, износилась и уже не может служить защитой от дождя; провалившаяся местами крыша и упавшие в некоторых комнатах потолки свидетельствовали о происходящем разрушении здания. Дом производит впечатление заброшенности и запустения: из тридцати его комнат лишь незначительная часть занята рабочими и служащими совхоза; везде грязь, обломки мебели, в некоторых комнатах содержатся кролики. При доме до сих пор находится парк с отлично сохранившимися липовыми аллеями времен Пушкина. В парке имеется небольшой курган, который называется Парнасом, 	В Бернове, кроме того, обращают на себя внимание остатки сгоревшей в июне 1922 г. мельницы. Уцелело ее основание, сложенное из крупного известняка. Про эту часть мельницы в Бернове говорят, что она существовала уже в те времена, когда Пушкин посещал Берново, и с ней связывают легенду о том, что будто бы один из приезжавших к Вульфам князей полюбил дочь мельника; она ответила ему взаимностью; князь обманул девушку, и она утопилась в омуте, который находится неподалеку от мельницы, вниз по течению. Существует предание, что под влиянием этой легенды Пушкиным написана "Русалка". Не менее легендарным является и распространенный в Бернове рассказ о трех соснах на левом берегу Тьмы, посаженных, по преданию, самим Пушкиным. Сохранившиеся две сосны (третья сгорела летом 1916 г.), по-видимому, моложе ста лет. 	В Павловском от времени Пушкина ничего не сохранилось. Еще в конце прошлого столетия последний владелец имения продал его крестьянам. К 1923 году от поместья уцелели лишь остатки скотных дворов да колонны от бывшего барского дома, находившиеся на фасаде одного из сельских домов. 	В Малинниках наибольший интерес представлял еще совсем недавно деревянный дом с оберегавшейся в нем Пушкинской комнатой, которая отводилась поэту при его приездах в Малинники. Дом этот, незадолго до приезда экспедиции, рухнул; обрушились крыша, потолок и некоторые стены; часть стен держится еще до сих пор. Бывший владелец дома, желая сохранить его на возможно долгое время, обложил снаружи стены дома кирпичом; вследствие прекращения доступа воздуха стены начали преть. Это значительно ускорило разрушение старинного Малинниковского дома. Все имущество и мебель из рухнувшего здания перенесены в соседнее здание. 	С. ФЕССАЛОНИЦКИЙ. Уголок Пушкина в Старицком уезде в 1923 г. (По материалам экспедиции студентов Тверского педагогического института). Материалы. Общества Изучения Тверского Края. Вып. 3, Апрель 1925 г., стр. 22 - 23.
 	И Пушкина я так живо вспоминаю, и refrain его: 	Хоть малиной не корми, 	Да в Малинники возьми! 	АННА НИК. ВУЛЬФ - бар. ЕВПР. Н. ВРЕВСКОЙ, 12 окт. 1847 г. Пушкин и его с-ки. XXI - XXII, 351.
 	Ник. Ив. Вульф (владелец с. Бернова, сын И. И. Вульфа) неоднократно видал Пушкина в с. Бернове, где он не один раз гостил по одному, по два дня, но ему было в то время только 12 лет и поэтому только немногое сохранилось в его памяти. По его словам, Пушкин писал свои стихотворения обыкновенно утром, лежа в постели, положив бумагу на подогнутые колена. В постели же он пил и кофе. Не один раз писал так А. С-ч тут свои произведения, но никогда не любил их читать вслух, для других. Однажды мать Ник. Ив-ча долго и сильно упрашивала Пушкина прочесть вслух что-нибудь из своих стихов. После долгих отказов Пушкин, повидимому, согласился и пошел за книгой; придя с книгой, он уселся и начал, к ее удивлению и разочарованию, читать по стихам псалтырь. Не один раз видал Ник. Ивч, как Пушкин большими шагами ходил по гостиной, обыкновенно вполголоса разговаривая с своим собеседником, чаще, впрочем, с собеседницей. 	В. И. КОЛОСОВ. Пушкин в Тверской губернии. Рус. Стар., 1888, т. 60, стр. 99.
 	Путешествие мое в Петербург с Пушкиным было довольно приятно, довольно скоро и благополучно, исключая некоторых прижимок от ямщиков. Мы понадеялись на честность их, не брали подорожной, а этим они хотели пользоваться, чтобы взять с нас более. На станциях, во время перепрягания лошадей, играли мы в шахматы, а дорогою говорили про современные отечественные события, про литературу, про женщин, любовь и пр. Пушкин говорит очень хорошо; пылкий, проницательный ум обнимает быстро предметы; но эти же самые качества причиною, что его суждения об вещах иногда поверхностны и односторонни. Нравы людей, с которыми встречается, узнает он чрезвычайно быстро; женщин он знает, как никто. От того, не пользуясь никакими наружными преимуществами, всегда имеющими большое влияние на прекрасный пол, одним блестящим своим умом он приобретает благосклонность оного. - Пользовавшись всем достопримечательным по дороге от Торжка до Петербурга, приехали мы на третий день вечером в Петербург прямо к Андрие (где обедают все люди лучшего тону). Вкусный обед, нам еще более показавшийся таким после трехдневного путешествия, в продолжение которого, несмотря на все, мы порядочно не ели, запили мы каким-то, не помню, новым родом шампанского (Bourgogne mousseux, которое одно только месяц назад там пили, уже потеряло славу у его гастрономов). Я остановился у Пушкина в Демутовой гостинице, где он всегда живет, несмотря на то, что его постоянное пребывание - Петербург. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 16 янв. 1829 г. Пушкин и его с-ки, XXI - XXII, 51.
 	Я в Петербурге с неделю, не больше. Нашел здесь все общество в волнении удивительном. Веселятся до упаду и в стойку, т. е. раутах, которые входят здесь в большую моду. Давно бы нам догадаться: мы сотворены для раутов, ибо в них не нужно ни ума, ни веселости, ни общего разговора, ни политики, ни литературы. Ходишь по ногам, как по ковру, извиняешься, - вот уж и замена разговору. С моей стороны, я от раутов в восхищении и отдыхаю от проклятых обедов Зинаиды (кн. 3. А. Волконской). 	ПУШКИН - КН. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, в 20-х числах января 1829 г., из Петербурга.
 	Тотчас по приезде в Петербург, Гоголь, движимый потребностью видеть поэта, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера... Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой: "Дома ли хозяин?", услыхал ответ слуги: "Почивают!" Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: "Верно, всю ночь работал?" - "Как же, работал, - отвечал слуга. - В картишки играл". Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окруженного постоянно облаком вдохновения. 	П. В. АННЕНКОВ со слов ГОГОЛЯ. Материалы, стр. 360.
 	В Филармонической зале давали всякую субботу концерты: Requiem Моцарта, Creation Гайдна, симфонии Бетховена, одним словом, серьезную немецкую музыку. Пушкин всегда их посещал. 	А. О. СМИРНОВА. Записки. Рус. Арх., 1895, II, стр. 191.
 	У А. Н. Оленина нередко бывал А. С. Пушкин, которому, видимо, отчасти нравилось общество А. Н-ча. Он даже сватался за Анну Алексеевну. Однако же брак этот не состоялся, так как против него была Елизавета Марковна (жена А. Н-ча). По этому случаю Пушкин говорил, что недаром же ему светила луна с левой стороны, когда он приезжал в Приютино (имение Олениных) "1. 	Ф. Г. СОЛНЦЕВ. Моя жизнь и худож.-археология, труды. Рус. Стар., 1876, т. 15, стр. 633.
 	"1Если Пушкин действительно сватался за Оленину, то это, всего вероятнее, произошло за время пребывания Пушкина в Петербурге в январе - марте 1829 года. Н. О. Лернер высказывает догадку, не на неудачное ли сватовство Пушкина намекал Вяземский, когда, придравшись к словам поэта: "я пустился в свет, потому что бесприютен", писал ему в сентябре 1828 года: "ты говоришь, что ты бесприютен, - разве уже тебя не пускают в Приютино?" (Пушкин, Брокгауз-Ефрон, IV т., с. LXX). Мы думаем, в каламбуре Вяземского не было никакой задней мысли. Еще 3 дек. 1828 г. Дельвиг писал Пушкину в деревню, что, по мнению некоторых, Пушкин составляет "авангард Олениных, которые собираются в Москву" (Переписка Пушкина, II, 82). Навряд ли мог бы писать так Дельвиг, если бы Пушкин уже получил отказ. Еще невероятнее предположить, чтобы Пушкин сватался за Оленину позже указанного времени: позже все матримониальные стремления Пушкина направлены уже на Москву.
 	Рассказ профессора Солнцева (о сватовстве Пушкина), лица весьма близкого семейству Олениных, вполне верен, хотя Анна Алексеевна никогда при жизни не говорила о таком сватовстве Пушкина. 	П. М. УСТИМОВИЧ. А. А. Андро. Рус. Стар., 1890, т. 67, стр. 390.
 	(В связи с делом о Гаврилиаде). А. А. Оленина, на которой Пушкин думал жениться, отказала ему по приказанию своих родителей. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, 1, 545.
 	Пушкин посватался к Олениной и не был отвергнут. Старик Оленин созвал к себе на обед своих родных и приятелей, чтобы за шампанским объявить им о помолвке своей дочери за Пушкина. Гости явились на зов; но жених не явился. Оленин долго ждал Пушкина и, наконец, предложил гостям сесть за стол без него. Александр Сергеевич приехал после обеда, довольно поздно. Оленин взял его под руку и отправился с ним в кабинет для объяснений, окончившихся тем, что Анна Алексеевна осталась без жениха. 	Н. Д. БЫКОВ по записи художника Железнова в воспоминаниях о К. П. Брюллове. Сборник Пушкинского Дома на 1923 год. Петроград, 1922, стр. 33.
 	(На балу у Ел. Мих. Хитрово). Элиза (Хитрово) гнусила, была в белом платье, очень декольте; ее пухленькие плечи вылезали из платья. Пушкин был на этом вечере и стоял в уголке за другими кавалерами. Мы все были в черных платьях. Я сказала Стефани (фрейлина княжна Радзивил, подруга Россет по институту): "Мне ужасно хочется танцовать с Пушкиным". - "Хорошо, я его выберу в мазурке", и точно, подошла к нему. Он бросил шляпу и пошел за ней. Танцовать он не умел. Потом я его выбрала и спросила: "Quelle fleur?" - "Celle de votre couleur", - был ответ, от которого все были в восторге ("Какой цветок?" - "Вашего цвета"). Элиза пошла в гостиную, грациозно легла на кушетку и позвала Пушкина"1. 	А. О. СМИРНОВА (урожд. РОССЕТ). Записки. Рус. Арх., 1895, II, 190.
 	"1Смирнова отмечает, что это происходило в конце 1828 г., после похорон императрицы Марии Федоровны (умерла 24 окт. 1828 г.). Но в то время Пушкина не было в Петербурге, - он туда приехал только 18 янв. 1829 г. Навряд ли описываемый случай мог произойти раньше 24 января, до миновения первого, наиболее строгого квартала годового траура, наложенного при дворе по случаю смерти императрицы-матери. (См. Объявление верховного маршала графа МусинаПушкина-Брюса в прилож. к • 131 "Северной Пчелы" за 1828 г.) Навряд ли до этого срока возможны были танцы и белое платье Элизы.
 	"Ни я не ценила Пушкина, ни он меня. Я смотрела на него слегка, он много говорит пустяков, мы жили в обществе ветреном. Я была глупа и не обращала на него особенного внимания". - В первый раз"1 Смирнова встретила Пушкина на бале у Е. М. Хитровой и уговорилась с своей приятельницей княжною Радзивил как-нибудь с ним познакомиться. Они выбрали его в мазурке, и хотя Пушкин обыкновенно не танцовал, но тут прошелся с каждой из них. Потом он сам пожелал, чтобы ее пригласили Карамзины слушать "Полтаву". Он читал плохо. Смирнова нарочно молчала, и он не получил о ней хорошего понятия. Как-то во дворце (у А. В. Сенявина) были живые картины, а с них она проехала к Карамзиным, где были танцы. Она застала его уже уходящим и, проходя мимо, сказала: "Пойдемте со мною танцовать, но так как я не особенно люблю танцы, то в промежутках мы поболтаем". Пушкину понравилось, что посреди высшего круга Смирнова хорошо и выразительно говорила по-русски. Тут началось их сближение. 	А. О. СМИРНОВА по записи БАРТЕНЕВА. "Ветвь". Сборник клуба московских писателей. М., 1917, стр. 303.
 	"1По-видимому, память изменила старухе Смирновой, - знакомство с Пушкиным произошло у нее раньше. Когда, - мы не можем определить. В. И. Шенрок, повидимому, со слов пресловутой Ольги Николаевны Смирновой (дочери Ал. Ос-ны), сообщает: "Пушкина Жуковский поспешил представить Александре Осиповне, когда он, освобожденный из своего заточения в Михайловском и уже побывавший в Москве, только что приехал в Петербург" ("Материалы для биографин Гоголя". М_ 1892, т. I, с. 310). Фальсифицированные тою же Ольгою Николаевною "Записки" ее. матери, изданные "Северным Вестником", сообщают, что знакомство Смирновой с Пушкиным произошло на вечере у Карамзиных, - по-видимому, осенью 1828 г. (ч. 1, 1895, с. 17). Если же они действительно познакомились на описываемом балу у Хитрово, то совершенно спутывается общепринятая хронология некоторых пушкинских стихотворений, как, напр., "Ее глаза", "За Нетти сердцем я летаю".
 	С живых картин у Сенявиных мы в костюмах отправились к Карамзиным на вечер. Я знала, что они будут танцевать с тапером. Все кавалеры были заняты. Один Пушкин стоял у двери и предложил мне танцовать мазурку. Мы разговорились, и он мне сказал: - "Как вы хорошо говорите по-русски". - "Еще бы, в институте всегда говорили по-русски. Нас наказывали, когда мы в дежурный день говорили пофранцузски, а на немецкий махнули рукой... Плетнев нам читал вашего "Евгения Онегина", мы были в восторге, некогда он сказал: "Панталоны, фрак, жилет", - мы сказали: "Какой, однако, Пушкин индеса (indecent - непристойный)". Он разразился громким, веселым смехом. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 120.
 	Ее красота, столько раз воспетая поэтами, - не величавая и блестящая красота форм (она была очень невысокого роста), а южная красота тонких, правильных линий смуглого лица и черных, бодрых, проницательных глаз, вся оживленная блеском острой мысли, ее пытливый, свободный ум и искреннее влечение к интересам высшего строя, - искусства, поэзии, знания, - скоро создали ей при дворе и в свете исключительное положение. Дружба с Плетневым и Жуковским свела ее с Пушкиным, и скромная фрейлинская келия на четвертом этаже Зимнего дворца сделалась местом постоянного сборища всех знаменитостей тогдашнего литературного мира. Она и пред лицом императора Николая, который очень ценил и любил ее беседу, являлась представительницею, а иногда и смелой защитницей лучших в ту пору стремлений русского общества и своих непридворных друзей. 	И. С. АКСАКОВ. Некролог А. О. СМИРНОВОЙ, Русь. 1882, • 37, стр. 10.
 	В то время расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы. Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую девицу Donna Sol, главною действующею личностью драмы В. Гюго "Эрнани". Жуковский прозвал ее небесным дьяволенком. Кто хвалил ее черные глаза, иногда улыбающиеся, иногда огнестрельные; кто - стройное и маленькое ушко, кто любовался ее красивою и своеобразною миловидностью. Несмотря на светскость свою, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чутьем. Она угадывала (более того, она верно понимала) и все высокое, и все смешное. Обыкновенно женщины худо понимают плоскости и пошлости; она понимала их и радовалась им, разумеется, когда они были не плоско-плоски и не пошло-пошлы. Вообще увлекала она всех живостью своею, чуткостью впечатлений, остроумием, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому, в противоположность не лишенную прелести, какую-то южную ленивость, усталость. Вдруг она расшевелится или теплым сочувствием всему прекрасному, доброму, возвышенному, или ощетинится скептическим и язвительным отзывом на жизнь и людей. Она была смесь противоречий, но эти противоречия были, как музыкальное разнозвучие, которые, под рукою художника, сливаются в странное, но увлекательное созвучие. - Сведения ее были разнообразные, чтения поучительные и серьезные, впрочем, не в ущерб романам и газетам. Даже богословские вопросы, богословские прения были для нее заманчивы... Прямо от беседы с Григорием Назианзином или Иоанном Златоустом влетала она в свой салон и говорила о делах парижских с старым дипломатом, о петербургских сплетнях, не без некоторого оттенка дозволенного и всегда остроумного злословия, с приятельницею, или обменивалась с одним из своих поклонников загадочными полусловами, т. е, по-английски flirtation. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., т. VIII, стр. 233.
 	А. О. Смирнова была небольшого роста, брюнетка, с непотухающей искрой остроумия в ее черных и добрых глазах. Высокое ее положение в свете и изящество манер не помешали многим находить, что наружностью она походила на красивую молодую цыганку. 	Кн. А. В. МЕЩЕРСКИЙ. Воспоминания. М., 1901, стр. 154.
 	Недоступная атмосфера целомудрия, скромности, это благоухание, окружающее прекрасную женщину, никогда ее не окружало, даже в цветущей молодости. 	С. Т. АКСАКОВ - И. С. АКСАКОВУ, 3 дек. 1845 г. И. С. Аксаков в его письмах. Ч. I. M., 1888, стр. 299.
 	Я не верю никаким клеветам на ее счет, но от нее иногда веет атмосферою разврата, посреди которого она жила. Она показывала мне свой портфель, где лежат письма, начиная от государя до всех почти известностей включительно. Есть такие письма, писанные к ней чуть ли не тогда, когда она была еще фрейлиной, которые она даже посовестилась читать вслух... Столько мерзостей и непристойностей. Много рассказывала про всех своих знакомых, про Петербург, об их образе жизни, и толковала про их гнусный разврат и подлую жизнь таким равнодушным тоном привычки, не возмущаясь этим. 	И. С. АКСАКОВ - С. Т. АКСАКОВУ, из Калуги, 14 января 1847 г. И. С. Аксаков в его письмах, I, 410.
 	(В середине пятидесятых годов). Я застал Смирнову далеко уже не первой молодости... Сухое, бледное лицо ее, черные строгие глаза и правильный тонкий профиль, может быть, и сохраняли еще слабые следы прежней молодой красоты, - но все же, глядя на них, мне не верилось, чтобы она была так хороша, что обвораживала всех, кто случайно попадал в ту атмосферу, где цвела ее молодость. Мне казалась она больной, нервной, беспрестанно собирающейся умереть и чем-то глубоко разочарованной, удрученной женщиной... Иногда при гостях она вдруг как бы оживала. Самым добродушным тоном говорила колкости, - она же умела говорить, - но так, что сердиться на нее никто не мог, даже и те немногие, которые очень хорошо понимали, в чей огород она бросает камешки, - словом, бывали минуты, когда она была неузнаваема. Я не раз удивлялся ей, в особенности ее колоссальной памяти, - выучиться по-гречески ей ничего не стоило... Я уважал ее за ум, но, по правде сказать, не очень любил ее... 	Из-под маски простоты и демократизма просвечивался аристократизм самого утонченного и вонючего свойства, под видом кротости скрывался нравственный деспотизм, не терпящий свободомыслия, разумеется, только в тех случаях, когда эта свобода не облечена в ту блистательную, поэтическую дерзость, которая приятно озадачивает светских женщин и о которой они сами любят всем рассказывать, как о чем-то оригинальном и приятном, великодушно прощать врагам своим. Несмотря на эти недостатки, я все готов был простить Смирновой за ее ум, правда, парадоксальный, но все-таки ум, и за ее колоссальную память. Чего она не знала? На каких языках не говорила? Теперь, когда я пишу эти строки, я не прощаю ей даже этого ума, от этого ума никому ни тепло, ни холодно. Он хорош для гостиной, для разговоров с литераторами, с учеными; но для жизни он лишняя, бесполезная роскошь. 	Я. П. ПОЛОНСКИЙ (поэт; в 1855 - 1857 гг. был учителем сына Смирновой). Голос Минувшего, 1917, • 11 - 12, стр. 143,199.
 	Вот пример, который мне стыдно рассказывать теперь, когда я понимаю неприличие того, что я тогда выпалила. Говорили (у Карамзиных) о горах в Швейцарии, и я сказала: "Никто не всходил на Мон-Роз". Я не знаю, как мне пришло в голову сказать, что я вулкан под ледяным покровом, и, торопясь, клянусь, не понимая, что говорю, я сказала: "Я, как Мон-Роз, на которую никто не всходил". Тут раздался безумный смех, я глупо спросила, отчего все рассмеялись? Карамзина погрозила Пушкину пальцем. Три Тизенгаузен были там и, как я, не понимали, конечно, в чем дело". 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 191.
 	Пушкин живет у Демута. Он помышляет о напечатании "Мазепы", но игра занимает его более, и один приезд твой может обратить его на путь истины. 	С. Д. КИСЕЛЕВ - Н. М. ЯЗЫКОВУ (поэту), 29 февраля 1929 г. Истор. Вестн., 1883, XIV, 158.
 	В 1829 году, находясь в Петербурге, я, посредством Шевырева, отъезжавшего за границу, познакомился с Пушкиным, жившим тогда в гостинице Демута, • 33... Очень хорошо помню первое впечатление, сделанное Пушкиным. Тотчас можно было приметить в нем беспокойную, порывистую природу гения, - сына наших времен, который не находит в себе центра тяжести между противоположностями нашего внутреннего дуализма. Почти каждое движение его было страстное, от избытка жизненной силы его существа; ею он еще более пленял и увлекал, нежели своими сочинениями; личность его довершала очаровательность его музы, в особенности, когда, бывало, беседуешь с ним наедине в его кабинете. В обществе же, при обыкновенном разговоре, он казался уже слишком порывистым и странным, даже бесхарактерным: он там будто страдал душою. 	Пушкин всегда советовал не пренебрегать, при серьезном, продолжительном занятии драмою, и минутами лирического вдохновения. "Помните, - сказал он мне однажды, - что только до 35 лет можно быть истинно-лирическим поэтом, а драмы можно писать до 70 лет и далее!" 	Однажды передаю Дельвигу критическое замечание, сделанное мне Пушкиным, когда я читал ему в рукописи одно из моих стихотворений. Дельвиг удивился. - "Неужели Пушкин сделал вам критическое замечание?" - "Что же тут мудреного? Кому же, как не ему, учить новобранца?" - "Поздравляю вас: это значит, что вы будете не в числе его обычных знакомств! Пушкин в этом отношении чрезвычайно осторожен и скрытен, всегда отделывается светскою вежливостью. Я вместе с ним воспитан - и только недавно начал он делать мне критические замечания: это вернейший признак приятельского расположения к автору". 	Бар. Е Ф. РОЗЕН. Ссылка на мертвых. Сын Отечества. 1847, кн. 6, отд. 3, стр. 12, 13, 16.
 	В эту зиму Пушкин часто бывал по вечерам у Дельвига, где собирались два раза в неделю лицейские товарищи его: Лангер, князь Эристов, Яковлев, Комовский и Илличевский. Кроме этих приходили на вечера Подолинский, Щастный, молодые поэты, которых выслушивал и благословлял Дельвиг, как патриарх. Иногда также являлся Мих. Ив. Глинка, гений музыки, добрый и любезный человек, как и свойственно гениальному существу, Тут кстати заметить, что Пушкин говорил часто: "злы только дураки и дети". Несмотря, однако ж, на это убеждение, и он бывал часто зол на словах, но всегда раскаивался. В поступках он всегда был добр и великодушен. На вечера к Дельвигу являлся и Мицкевич. 	Пушкин в эту зиму бывал часто мрачным, рассеянным и апатичным. В минуты рассеянности он напевал какой-нибудь стих и раз был очень забавен, когда повторял беспрестанно стих барона Розена: 	Неумолимая, ты не хотела жить, 	передразнивая его и голос, и выговор. 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Л. Майков, 253 - 255.
 	Однажды у Дельвига, проходя в гостиную, я был остановлен словами Пушкина, подле которого сидел Шевырев: "Помогите нам состряпать эпиграмму". Но я спешил в соседнюю комнату. Возвратясь к Пушкину, я застал дело уже оконченным. Это была эпиграмма: "В Элизии Василий Тредьяковский". Насколько помог Шевырев, я, конечно, не знаю. - На этих же вечерах Дельвига мне неоднократно случалось слышать продолжительные и упорные прения Пушкина с Мицкевичем то на русском, то на французском языке. Первый говорил с жаром, часто остроумно, но с запинками, второй тихо, плавно и всегда очень логично. 	А. И. ПОДОЛИНСКИЙ. Воспоминания. Рус. Арх., 1872,1,859 - 860.
 	Весь кружок даровитых писателей и друзей, группировавшихся около Пушкина, носил на себе характер беспечности любящего пображничать русского барина, быть может, еще в большей степени, нежели современное ему общество. В этом молодом кружке преобладала любезность и раздольная, игривая веселость, блестело неистощимое остроумие, высшим образцом которого был Пушкин. Но душою всей этой счастливой семьи поэтов был Дельвиг, у которого в доме чаще всего они собирались... Дельвиг шутил всегда остроумно, не оскорбляя никого. В этом отношении Пушкин резко от него отличался: у Пушкина часто проглядывало беспокойное расположение духа. Великий поэт не был чужд странных выходок, нередко напоминавших фразу Фигаро: "ах, как глупы эти умные люди!", и его шутка часто превращалась в сарказм, который, вероятно, имел основание в глубоко возмущенном действительностью духе поэта. - Это маленькое сравнение может объяснить, почему Пушкин не был хозяином кружка, увлекавшегося его гением... Пушкин был так опрометчив и самонадеян, что, несмотря на всю его гениальность, он не всегда был благоразумен, а иногда даже не умен. Дельвиг же, могу утвердительно сказать, был всегда умен! 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Изд. "Academia". Ленинград, 1929, стр. 227,280.
 	Через два месяца по приезде в Петербург, утомление и какая-то нравственная усталость нападают на Пушкина. Он начинает томиться жаждой физической деятельности, которая всегда являлась у него, как верный признак отсутствия деятельности духовной. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы. 208.
 	В бумагах Пушкина сохранился вид, даный ему от СПб. Почтдиректора 4 марта 1829 г., на получение лошадей, по подорожной, без задержания, до Тифлиса и обратно. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 209.
 	(Пушкин выехал из Петербурга в Москву 9 марта 1829 года). 	По словам Н. С. Киселева, Пушкин питал к Екат. Ник. Ушаковой нежное чувство; но, уехав в Петербург в исходе 1827 года, он увлекся там другой красавицей - Анной Алексеевной Олениной. Есть известие, что он даже сватался за нее, но получил отказ. Затем, когда Пушкин возвратился в Москву (вероятно, уже в марте 1829 года), то "при первом посещении Пресненского дома он узнал плоды своего непостоянства: Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д-го. - "С чем же я остался?" - вскрикивает Пушкин. - "С оленьими рогами", - отвечает ему невеста. Впрочем, этим не кончились отношения Пушкина к бывшему своему предмету. Собрав сведения о Д-ом, он упрашивает Н. В. Ушакова расстроить эту свадьбу. Доказательства о поведении жениха, вероятно, были слишком явны, потому что упрямство старика было побеждено, а Пушкин остался прежним другом дома". 	Л. Н. МАЙКОВ. Пушкин, 364.
 	В альбоме Ек. Ник. Ушаковой есть рисунки, но не руки Пушкина, а другой, еще менее искусной, по крайней мере, менее твердой, и сопровождаются они надписями, которые сделаны почти все женским почерком, едва ли не Екат. Ник. Ушаковой. На одном из этих рисунков изображен пруд, на берегу которого стоит нарядная молодая особа и удит; на поверхности воды видно несколько мужских голов; вдали, на берегу стоит молодой человек в круглой шляпе, с тростью в руке. Против мужской фигуры написано: "Madame, il est temps de finir",//Мадам, пора кончать (фр.) // а против женской: 	Как поймаю рыбочку 	Я себе на удочку, 	То-то буду рада, 	То-то позабавлюсь, 	То-то разгуляюсь! 	По объяснению Н. С. Киселева, представленная здесь молодая особа есть Анна Алексеевна Оленина. В мужчине, стоящем на берегу, следует угадывать Пушкина, хотя изображение и не отличается сходством. Барышню с тем же профилем, какой мы видим на сейчас описанной картине, можно узнать и на другом рисунке: тут она протягивает руку молодому человеку, который ее почтительно целует. Здесь мужская фигура, с лицом, обрамленным бакенбардами, уже гораздо более напоминает портреты Пушкина. К этой картинке относится следующая подпись: 	Прочь, прочь, отойди! 	Какой беспокойный! 	Прочь, прочь! Отвяжись, 	Руки недостойный! 	Л. Н. МАЙКОВ. Пушкин, 337 - 374.
 	Между Ек. Ник. Ушаковой и Пушкиным завязывается тесная сердечная дружба, и, наконец, после продолжительной переписки, Екатерина Ушакова соглашается выйти за него замуж. В это время в Москве жила известная гадальщица, у которой некогда был или бывал даже государь Александр Павлович. Пушкин не раз высказывал желание побывать у этой гадальщицы; но Е. Н. Ушакова постоянно отговаривала его. Однажды Пушкин пришел к Ушаковым и в разговоре сообщил, что он был у гадальщицы, которая предсказала ему, что он "умрет от своей жены". Хотя это сказано было как бы в шутку, как нелепое вранье гадальщицы однако Е, Н. Ушакова взглянула на это предсказание заботливо и объявила Пушкину, что, так как он не послушался ее и был у гадальщицы, то она сомневается в силе его любви к ней; а с другой стороны, предвещание, хотя и несбыточное, все-таки заставило бы ее постоянно думать и опасаться за себя и за жизнь человека, которого она безгранично полюбит, если сделается его женою; поэтому она и решается отказать ему для него же самого. Дело разошлось... Когда Екатерина Николаевна умирала, то приказала дочери подать шкатулку с письмами Пушкина и сожгла их. Несмотря на просьбы дочери, она никак не желала оставить их, говоря: "мы любили друг друга горячо, это была наша сердечная тайна: пусть она и умрет с нами". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Из записной книжки. Рус. Арх., 1912, III, 300.
 	Давно к нам просится поэт Пушкин в дом; я болезнию отговаривался, теперь он напал на Вигеля, чтобы непременно его к нам ввести. Я видал его всегда очень maussade (угрюмый, скучный) у Вяземского, где он, как дома, а вчера был очень любезен, ужинал и пробыл до 2 час. - Восхищался детьми и пением Кати (дочь Булгакова), которая пела ему два его стихотворения, положенные на музыку Геништою и Титовым. Он едет в армию Паскевича узнать ужасы войны, послужить волонтером, может быть, и воспеть это все. - Ах, не ездите! - сказала ему Катя: - там убили Грибоедова. - "Будьте покойны, сударыня: неужели в одном году убьют двух Александров Сергеевичев? Будет и одного!" Но Лелька (другая дочь Булгакова) ему сделала комплимент хоть куда. "Байрон поехал в Грецию и там умер; не ездите в Персию, довольно вам и одного сходства с Байроном". Какова Курноска! Пушкина поразило это рассуждение. Ему очень понравилось, что дети, да и мы вообще все, говорили более по-русски, т. е. как всегда. Наташа (жена Булгакова) все твердила ему, чтобы избрал большой, исторический отечественный сюжет и написал бы что-нибудь достойное его пера; но Пушкин уверял, что никогда не напишет эпической поэмы. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, из Москвы, 21 марта 1829 г. Рус. Арх., 1901, III, 298.
 	В какой-то элегии находятся следующие два стиха, с которыми поэт обращается к своей возлюбленной: 	Все неприятности по службе 	С тобой, мой друг, я забывал. 	Пушкин, отыскавши эту элегию, говорил, что изо всей русской поэзии эти два стиха самые чисто русские и самые глубоко и верно прочувствованные. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VIII, 82.
 	Не уступавший никому, Пушкин за малейшую против него неосторожность готов был отплатить эпиграммой или вызовом на дуэль. В самой наружности его было много особенного: он то отпускал кудри до плеч, то держал в беспорядке свою курчавую голову; носил бакенбарды большие и всклокоченные; одевался небрежно; ходил скоро, повертывал тросточкой или хлыстиком, насвистывая или напевая песню. В свое время многие подражали ему, и эти люди назывались а la Пушкин... Он был первым поэтом своего времени и первым шалуном. 	Молодость Пушкина продолжалась во всю его жизнь, и в тридцать лет он казался хоть менее мальчиком, чем был прежде, но все-таки мальчиком, лицейским воспитанником. Между прочим, в нем оставалась студенческая привычка, - не выставлять ни знаний, ни трудов своих. От этого многие в нем обманывались и считали его талантом природы, не купленным ни размышлением, ни ученостью, и не ожидали от него ничего великого. Но в тишине кабинета своего он работал более, нежели думали другие... В обществах на него смотрели, как на человека, который ни о чем не думал и ничего не замечал; в самом деле, он постоянно терялся в мелочах товарищеской беседы и равно был готов вести бездельный разговор с умным и глупцом, с людьми почтенными и самыми пошлыми; но он все видел, глубоко понимал вещи, замечал каждую черту характеров и видел насквозь людей. Чего другие достигали долгим учением и упорным трудом, то он светлым своим умом схватывал на лету. Не показываясь важным и глубокомысленным, слывя ленивым и праздным, он собирал опыты жизни и в уме своем скопил неистощимые запасы человеческого сердца. 	Ветреность была главным, основным свойством характера Пушкина. Он имел от природы душу благородную, любящую и добрую. Ветреность препятствовала ему сделаться человеком нравственным, и от той же ветрености пороки неглубоко пускали корни в его сердце. 	(М. М. ПОПОВ). А. С. Пушкин. Рус. Стар., 1874, • 8, стр. 684 - 685.
 	Господин поэт столь же опасен для государства, как неочиненное перо. Ни он не затеет ничего в своей ветреной голове, ни его не возьмет никто в свои затеи. Это верно! Предоставьте ему слоняться по свету, искать девиц, поэтических вдохновений и игры. Можно сильно утверждать, что это путешествие (на Кавказ) устроено игроками, у коих он в тисках. Ему верно обещают золотые горы на Кавказе, а когда увидят деньги или поэму, то выиграют - и конец. Пушкин пробудет, как уверяют его здешние друзья, несколько времени в Москве, и как он из тех людей, у которых семь пятниц на неделе, то, может быть, или вовсе останется в Москве, или прикатит сюда (в Петербург) назад. 	А. Н. МОРДВИНОВ (?) - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 21 марта 1829 г. Соч. Пушкина, ред. Ефремова, 1903, т. VII, стр. 317 (рус.-фр.).
 	Поездка Пушкина на Кавказ и в Малую Азию могла быть устроена, действительно, игроками. Они, по связям в штабе Паскевича, могли выхлопотать ему разрешение отправиться в действующую армию, угощать его живыми стерлядями и замороженным шампанским, проиграв ему безрасчетно деньги на его путевые издержки. Устройство поездки могло быть придумано игроками в простом расчете, что они на Кавказе и Закавказьи встретят скучающих богатых людей, которые с игроками не сели бы играть и которые охотно будут целыми днями играть с Пушкиным, а с ним вместе и со встречными и поперечными его спутниками. Рассказ без подробностей, без комментариев, есть тяжелое согрешение против памяти Пушкина. В голом намеке слышится как будто заподозривание сообщничества Пушкина в игрецком плане. Пушкин до кончины своей был ребенком в игре и в последние дни жизни проигрывал даже таким людям, которых, кроме него, обыгрывали все. 	Кн. ПАВ. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 515.
 	В полицейском списке московских картежных игроков за 1829 год в числе 93 номеров значится: "1. Граф Федор Толстой - тонкий игрок и планист. - 22. Нащокин - отставной гвардии офицер. Игрок и буян. Всеизвестный по делам, об нем производившимся. - 36. Пушкин - известный в Москве банкомет". 	П.А. ЕФРЕМОВ. Соч. Пушкина, изд. 1903, т. VII, стр. 677.
 	В числе коротко знакомых, не коренных москвичей, а заезжих, бывали у нас Сергей Львович Пушкин и сын его Александр Сергеевич. Внешность первого не допускала и мысли о присутствии в жилах его даже капли африканской, "ганнибаловской" крови, которой так гордился знаменитый сын его. это был человек небольшого роста, с проворными движениями, с носиком вроде клюва попугая. Он постоянно петушился, считал себя, неизвестно почему, аристократом, хвастал своим сыном (всегда в отсутствии последнего), которого не любил. Когда, бывало, батюшка столкнется у нас с сынком, у них непременно начнутся пререкания, споры, даже ссоры, если Сергей Львович вздумает сделать сыну какое-нибудь замечание о необходимости поддержания родственных связей и связей света. Ссоры эти заходили иногда так далеко, что отец мой находил нужным останавливать ссорившихся и, пользуясь почтенными своими годами, давал крепкую нотацию отцу и сыну, говоря первому, что он некстати чопорен, а второму, что "порядочному человеку, хотя бы даже гению стихотворства, следует всегда уважать своего отца". 	Я должен сознаться, что великий наш поэт оставил во мне, как ребенке, самое неприятное впечатление; бывало, приедет к нам и тотчас отправится в столовую, где я с братом занимался рисованием глаз и носов или складыванием вырезных географических карт. Пушкин, первым делом, находил нужным испортить нам наши рисунки, нарисовав очки на глазах, нами нарисованных, а под носами черные пятна, говоря, что теперь у всех насморк, а потому без этих "капель" (черных пятен) носы не будут натуральны. Если мы занимались складными картами, Александр Сергеевич непременно переломает, бывало, кусочки и в заключение ущипнет меня или брата довольно больно, что заставляло нас кричать. За нас обыкновенно заступалась "девица из дворян" Ольга Алексеевна Борисова, заведывавшая в доме чайным хозяйством и необыкновенно хорошо приготовлявшая ягодные наливки. Она говорила Пушкину, что так поступать с детьми нельзя и что пожалуется на него "господам". 	Тут Пушкин принимался льстить Ольге Алексеевне, целовал у нее ручки, превозносил искусство ее приготовлять наливки чуть не до небес, и дело кончалось тем, что старуха смягчалась, прощала "шалопуту", как она его называла, и, обратив гнев на милость, угощала Пушкина смородиновкой, которую он очень любил. 	Ни один приезд к нам Александра Сергеевича не проходил без какой-нибудь с его стороны злой шалости"1. 	И. А. АРСЕНЬЕВ. Слово живое о неживых (Из моих воспоминаний). Истор. Вестник, 1887, янв., 78.
 	"1Точная датировка рассказа представляет трудности. Нам неизвестно время, когда бы взрослый Пушкин проживал в Москве одновременно со своим отцом. Автор воспоминаний родился в 1820 г., описываемое могло происходить приблизительно между 1826 и 1832 гг.
 	В прошедшем году я встретился в театре с одним из первоклассных наших поэтов и узнал из его разговоров, что он намерен отправиться в Грузию. - "О боже мой, - сказал я горестно, - не говорите мне о поездке в Грузию. Этот край может назваться врагом нашей литературы. Он лишил нас Грибоедова!" - "Так что же? - ответил поэт. - Ведь Грибоедов сделал свое. Он уже написал "Горе от ума". 	В. У. (В. А. УШАКОВ). Моск. Телеграф, 1830, • 12, стр. 515.
 	Бенкендорф и его помощник фон-Фок ошибочно стали смотреть на Пушкина не как на ветреного мальчика, а как на опасного вольнодумца, постоянно следили за ним и приходили в тревожное положение от каждого его действия, выходившего из общей колеи. Не восхищавшиеся ничем в литературе и не считавшие поэзию делом важным, они передавали царскую волю Пушкину всегда пополам со строгостью, хотя в самых вежливых выражениях. Они как бы беспрестанно ожидали, что вольнодумец или предпримет какой-либо вредный замысел, или сделается коноводом возмутителей. Между тем Пушкин беспрестанно впадал в проступки, выслушивал замечания, приносил извинения и опять проступался. Он был в полном смысле дитя и, как дитя, никого не боялся. Зато люди, которые должны бы быть прозорливыми, его боялись. Отсюда начался ряд, с одной стороны, напоминаний, выговоров, а с другой - извинений, обещаний и вечных проступков. 	(М. М. ПОПОВ, чиновник III Отделения). Рус. Стар.. 1874, т. 10, стр. 694.
 	С неделю тому назад завтракал я с Пушкиным, Мицкевичем и другими у Мих. Петровича (Погодина). Первый держал себя ужасно гадко, отвратительно; второй - - прекрасно. Посудите, каковы были разговоры, что второй два раза принужден был сказать: "гг., порядочные люди и наедине и сами с собою не говорят о таких вещах!" 	С. Т. АКСАКОВ - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 26 марта 1829 г., из Москвы. Рус. Арх., 1878, II, 50.
 	27 марта 1829 г. Завтрак у меня: представители русской общественности и просвещения: Пушкин, Мицкевич, Хомяков, Щепкин, Венелин, Аксаков, Верстовский, Веневитинов. - Разговор от (неразборчиво) до евангелия, без всякой последовательности, как и обыкновенно. - Ничего не удержал, потому что не было ничего для меня нового, а надо бы помнить все пушкинское. Верстовскому и Аксакову не понравилось. - Нечего было сказать о разговоре Пушкина и Мицкевича, кроме: предрассудок холоден, а вера горяча. 	M П. ПОГОДИН. Дневник. Пушкин и его с-ки, XIX - XX, 94.
 	Пушкин написал и напечатал две преругательные эпиграммы на Каченовского. Пушкин бесится на него за то, что помещает статьи Надеждина, где колют его нравственность... Пушкин собирается писать историю Малороссии; но я не думаю, чтобы он был способен к труду медленному и часто мелочному по необходимости. - Он теперь увивается в Москве около Ушак. 	У меня обедали: Пушкин, Мицкевич, Аксаков, Верстовский etc. Разговор был занимателен от... до евангелия. Но много было сального, которое не понравилось. 	М. П. ПОГОДИН - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 28 апр. 1829 г., из Москвы. Рус. Арх., 1882, III, 81.
 	(А. О.Смирнова): - "Пушкин - любитель непристойного". (Н. Д. Киселев): - - "К несчастью, я это знаю и никогда не мог себе объяснить эту антитезу перехода от непристойного к возвышенному". 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 224.
 	Пушкин увлекал, изумлял слушателей живостью, тонкостью и ясностью ума своего, был одарен необыкновенною памятью, суждением верным, вкусом утонченным и превосходным. Когда говорил он о политике внешней и отечественной, можно было думать, что слушаешь человека, заматеревшего в государственных делах и пропитанного ежедневным чтением парламентарных прений. Я довольно близко и довольно долго знал русского поэта; находил я в нем характер слишком впечатлительный, а иногда легкомысленный, но всегда искренний, благородный и способный к сердечным излияниям. Погрешности его казались плодами обстоятельств, среди которых он жил: все, что было в нем хорошего, вытекало из сердца. В этой эпохе он прошел только часть того поприща, на которое был призван, ему было тридцать лет. Те, которые знали его в это время, замечали в нем значительную перемену. Вместо того, чтобы с жадностью пожирать романы и заграничные журналы, которые некогда занимали его исключительно, он ныне более любил вслушиваться в рассказы народных былин и песней и углубляться в изучение отечественной истории. Казалось, он окончательно покидал чуждые области и пускал корни в родную почву. Одновременно разговор его, в котором часто прорывались задатки будущих творений его, становился обдуманнее и степеннее. Он любил обращать рассуждения на высокие вопросы религиозные и общественные, о существовании коих соотечественники его, казалось, и понятия не имели. Очевидно, поддавался он внутреннему преобразованию. 	АДАМ МИЦКЕВИЧ. Биографическое и литературное известие о Пушкине. Le Globe, 25 мая 1837 г. Перевод кн. П. А. Вяземского. Кн. П. А. Вяземский. Соч., т. VII, 315.
 	Когда П. В. Нащокин был еще холост, Пушкин, проездом через Москву, остановившись у него, слушал, как какой-то господин, живший в мезонине против квартиры Нащокина, целый день пиликал на скрипке одно и то же. Это надоело поэту, и он послал лакея сказать незнакомому музыканту: "Нельзя ли сыграть второе колено?" Конечно, тот вломился в амбицию"1. 	В. А. НАЩОКИНА. Воспоминания. Нов. Время, 1898, • 8122, илл. прилож.
 	"У холостого Нащокина Пушкин останавливался в Москве в марте - апреле 1829 г. и в декабре 1831 г. Навряд ли в декабре, при закрытых окнах, Пушкин мог слышать музыканта из противоположной квартиры.
 	Пушкин, после бурных годов своей молодости, был страстно влюблен в московскую красавицу Гончарову, которая действительно могла служить идеалом греческой правильной красоты. 	A. H. МУРАВЬЕВ. Знакомство с русскими поэтами. Киев, 1871, стр. 10.
 	Пушкин, влюбившись в Гончарову, просил Американца графа Толстого, старинного знакомого Гончаровых, чтобы он съездил к ним и испросил позволения привезти Пушкина. На первых порах Пушкин был очень застенчив, тем более, что вся семья обращала на него большое внимание. Пушкину позволили ездить. Он беспрестанно бывал. А. П. Малиновская (супруга известного археолога) по его просьбе уговаривала в его пользу, но с Натальей Ивановной (матерью) у них бывали частые размолвки, потому что Пушкину случалось проговариваться о проявлениях благочестия и об императоре Александре Павловиче, а у Натальи Ивановны была особая молельня со множеством образов, и про покойного государя она выражалась не иначе, как с благоговением. Пушкину напрямик не отказали, но отозвались, что надо подождать и посмотреть, что дочь еще слишком молода и пр. 	С. Н. ГОНЧАРОВ (брат буд. жены Пушкина) по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1881, II, 497.
 	Когда я увидел ее в первый раз, красоту ее только что начинали замечать в обществе. Я ее полюбил, голова у меня закружилась, я просил ее руки. Ответ ваш, при всей его неопределенности, едва не свел меня с ума; в ту же ночь я уехал в армию. Спросите, - зачем? Клянусь, сам не умею сказать; но тоска непроизвольная гнала меня из Москвы: я бы не мог в ней вынести присутствия вашего и ее. 	ПУШКИН - НАТ. ИВ. ГОНЧАРОВОЙ (матери будущей его жены) в перв. полов. апреля 1830 г. (фр.).
 	На коленях, проливая слезы благодарности, - вот как должен бы я писать вам теперь, когда граф Толстой привез мне ваш ответ: этот ответ - не отказ, вы мне позволяете надеяться. Тем не менее, если я еще ропщу, если грусть и горечь примешиваются к чувству счастья, - не обвиняйте меня в неблагодарности. Простите нетерпение сердца больного и пьяного от счастья. Я еду сейчас, я увожу в глубине души образ небесного существа, обязанного вам своим существованием. 	ПУШКИН - НАТ. ИВ. ГОНЧАРОВОЙ, 1 мая 1829 г. (фр.) .
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Путешествие в Арзрум 	(Май - сентябрь 1829)
 	Не спрашивая разрешения властей, 5 марта 1829 года Пушкин берет из Петербурга подорожную в Тифлис. В то время путешествие было одним из самых популярных жанров литературы и жизни. Байрон, заманчивым примером, ввел скитания, особенно по Востоку, в биографию поэтов; убегая от "надменной" (Гончаровой), от шпионов и властей, Пушкин направлялся по традиционному маршруту. Желание повидаться с братом, друзьями, надежда встретиться с сосланными на Кавказ декабристами - все это влекло его в дорогу. Дар, руководивший исподволь его поступками, также требовал живых впечатлений, новые источники вдохновения нужны были его душе. К тому же здесь когда-то протекли счастливейшие минуты его первой молодости, вместе с Раевскими, с Марией Раевской. Кавказ и всегда играл особую роль в жизни русских поэтов. Тут был другой мир. Разворачивавшаяся на фоне величественных гор-исполинов жизнь была полна реальных опасностей, бивуачной простоты и той естественной свободы, без которой творческий человек скоро перестает быть самим собой. 	Возможно, был в этом путешествии и еще один мотив. Вскоре после отказа Пушкину в разрешении ехать за границу Вяземский сообщал жене (7 мая 1828 года, за год до арзрумской поездки) : "Пушкин едет на Кавказ и далее, если удастся". 	Пушкин выезжает в Грузию только 1 мая, не зная, что уже 22 марта Бенкендорф сообщил о его поездке санкт-петербургскому военному губернатору и сделал распоряжение о слежке. По-видимому, удобством непосредственного наблюдения за опальным поэтом объясняется то, что Паскевич разрешил ему прибыть в действующий корпус; другой причиной была, без сомнения, самолюбивая надежда новоиспеченного графа, что Пушкин воспоет его подвиги. Подобные же надежды - и разочарование - правительственных кругов со всей отчетливостью выразил в своей газете Булгарин (вскоре после возвращения автора "Полтавы"): "Мы думали, что великие события на Востоке, удивившие мир и стяжавшие России уважение просвещенных народов, возбудят гений наших поэтов, - мы ошиблись. Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый... сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину". Особенно больно было, конечно, сердцу Паскевича, который даже в 1831 году, когда, казалось бы, он должен был быть удовлетворен "Бородинской годовщиной", жаловался в письме к Жуковскому: "Заря достопамятных событий Персидской и Турецкой войн осталась невоспетою". Однако Пушкин явно не хотел петь в унисон с официальными трубами и барабанами. 	Между тем во все время поездки поэт не переставал творчески работать. Эта
	глава его биографии изложена им самим в "Путешествии в Арзрум". Помимо путевого дневника и лирики, он был занят в это время замыслом новой поэмы. Его увлекает образ черкеса - христианина по образу чувств и поэта по своим поступкам ("Тазит"). Здесь должны были найти отражения путевые впечатления, быт, обряды, нравы черкесов, пейзажи Кавказа. Поэма должна была завершать линию, открытую "Кавказским пленником". Судьба героя, согласно плану, кончалась трагически - он погибает. Одновременно Пушкин задумывался и над кавказской главой "Евгения Онегина" как финалом романа. Судя по всему, путешествие в Арзрум было для него временем подведения итогов. Это - последняя глава пушкинской молодости ..
 	Из Москвы поехал я на Калугу, Белев и Орел, и сделал таким образом двести верст лишних, зато увидел Ермолова. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. I.
 	(Начало мая 1829 г.). Был у меня Пушкин. Я в первый раз видел его и, как можешь себе вообразить, смотрел на него с живейшим любопытством. В первый раз не знакомятся коротко, но какая власть высокого таланта! Я нашел в себе чувство, кроме невольного уважения. 	Генерал А. П. ЕРМОЛОВ - ДЕНИСУ ВАС. ДАВЫДОВУ. Старина и Новизна, XXII, стр. 38.
 	Мне предстоял путь через Курск и Харьков, но я своротил на прямую Тифлисскую дорогу. Несколько раз коляска моя вязла в грязи, достойной грязи Одесской. Мне случалось в целые сутки проехать не более пятидесяти верст. Наконец, увидел я Воронежские степи, свободно покатился по зеленой равнине и благополучно прибыл в Новочеркасск, где нашел гр. Вл. Пушкина, тоже едущего в Тифлис. Я сердечно ему обрадовался, и мы согласились путешествовать вместе. Он едет в огромной бричке. Это род укрепленного местечка; мы ее прозвали Отрадною. В северной ее части хранятся вина и съестные припасы; в южной - книги, мундиры, шляпы, etc, etc. С западной и восточной стороны она защищена ружьями, пистолетами, мушкетонами, саблями и проч. На каждой станции выгружается часть северных запасов, и таким образом мы проводим время как нельзя лучше. 	Переход от Европы к Азии делается час от часу чувствительнее: леса исчезают, холмы сглаживаются, трава густеет... Калмыки располагаются около станционных хат. У кибиток их пасутся уродливые, косматые козы. На днях посетил я калмыцкую кибитку (клетчатый плетень, обтянутый белым войлоком). Все семейство собиралось завтракать; котел варился посредине, и дым выходил в отверстие, сделанное в верху кибитки. Молодая калмычка, собою очень недурная, шила, куря табак. Я сел подле нее. Как тебя зовут? - ***. - Сколько тебе лет? - Десять и восемь. - Что ты шьешь? - Портка. - Кому? - Себя (В черновике: - Поцелуй меня. - Неможна, стыдно. - Голос ее был чрезвычайно приятен). Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести чтонибудь гаже. Я попросил чем-нибудь заесть. Мне дали кусочек сушеной кобылятины; я был и тому рад. (В черновике: - После сего подвига я думал, что имею право на некоторое вознаграждение, но моя гордая красавица ударила меня балалайкой по голове). Калмыцкое кокетство испугало меня: я поскорее выбрался из кибитки и поехал от степной цирцеи. 	С Екатеринограда начинается военная Грузинская дорога; почтовый тракт прекращается. Нанимают лошадей до Владикавказа. Дается конвой казачий и пехотный и одна пушка. Почта отправляется два раза в неделю, и проезжие к ней присоединяются: это называется оказией. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. I.
 	Известный стихотворец, отставной чиновник Х класса Александр Пушкин отправился в марте месяце из С.-Петербурга в Тифлис, а как по высочайшему его имп. величества повелению состоит он под секретным надзором, то по приказанию его сиятельства (графа И. Ф. Паскевича) имея честь донести о том вашему превосходительству, покорнейше прошу не оставить распоряжением вашим о надлежащем надзоре за ним по прибытии его в Грузию. 	Генерал-майор бар. Д. Е. ОСТЕН-САКЕН в донесении военному губернатору Грузии генерал-адъютанту СТРЕКАЛОВУ от 12 мая 1829 г. за • 28. Акты, собранные Кавказской Археографической комиссией, т. VII. Тифлис, 1878, стр. 954.
 	*В Екатериноградской станице встретил я Пушкина... Все начало принимать воинственный вид, в ожидании скорого отправления. Пушкин из первых оделся в черкесский костюм, вооружился шашкой, кинжалом, пистолетом; подражая ему, многие из мирных людей накупили у казаков кавказских нарядов и оружия. Наконец, наступило раннее утро, и под звуки барабана все зашевелилось, и колонна выступила длинною вереницей; чтобы пехоту не утомлять, двигались очень медленно; но все-таки без привалов дело не обходилось. Палящее солнце днем, тихая езда, - все это очень нам надоедало. Пушкин затевал скачки, другие, тоже подражая ему, далеко удалялись за цепь, но всегда были возвращаемы обратно командовавшим транспортом офицером, предупреждавшим об опасности быть захваченным или подстреленным хищниками. Тогда Пушкин, подъезжая к офицеру, брал под козырек и произносил: "слушаем, отец командир!" Переходы в длинные летние дни верст 20 и более тоже надоедали; в каждом укреплении располагались на ночлег. На ночлегах начиналось чаепитие, ужины, веселые разговоры, песни, иногда продолжавшиеся до рассвета. Пушкин очень любил расписывать двери и стены мелом и углем в отводившихся для ночлега казенных домиках. Его рисунки и стихи очень забавляли публику, но вместе с тем возбуждали неудовольствие и ворчание старых инвалидовсторожей, которые немедленно стирали все тряпкой; когда же их останавливали, говоря: "братцы, не троньте, ведь это писал Пушкин", то раз один из старых ветеранов ответил: "Пушкин или Кукушкин - все равно, но зачем же казенные стены пачкать, комендант за это с нашего брата строго взыскивает". А. С-ч, подойдя к старику-инвалиду, просил не сердиться, потрепал его по плечу и дал на водку серебряную монету. 	Н. Б. ПОТОКСКИЙ. Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 577.
 	(Между Владикавказом и Тифлисом). Скоро притупляются впечатления. Едва прошли сутки, и уже рев Терека и его безобразные водопады, уже утесы и пропасти не привлекали моего внимания. Нетерпенье доехать до Тифлиса исключительно овладело мною. Я столь же равнодушно ехал мимо Казбека, как некогда плыл мимо Чатырдага. Правда то, что дождливая и туманная погода мешала мне видеть его снеговую груду, по выражению поэта, подпирающую небосклон. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. I.
 	*Около заката солнца прибыли в Коби. В ожидании чая и ужина наше общество разбрелось по окрестностям поста, любоваться окружавшими его скалами. В двух верстах находится довольно большой аул. Пушкину пришла мысль осмотреть его; нас человек 20 отправились в путь. Ал. С-ч набросил на плечи плащ и на голову надел красную турецкую фесс, захватив по дороге толстую, суковатую палку, и, так, выступая впереди публики, открыл шествие. У самого аула толпа мальчишек встретила нас и робко начала отступать, но тут появилось множество горцев, взрослых мужчин и женщин с малютками на руках. Началось осматриванием внутренностей саклей, которые охотно отворялись, но, конечно, ничего не было в них привлекательного; разумеется, при этом дарились мелкие серебряные деньги, принимаемые с видимым удовольствием; наконец, мы обошли весь аул и, собравшись вместе, располагали вернуться на пост к чаю. Густая толпа все-таки нас не оставляла. Осетины, обыватели аула, расспрашивали нашего переводчика о красном человеке; тот отвечал им, что это "большой господин". Ал. С-ч вышел вперед и приказал переводчику сказать им, что "красный - не человек, а шайтан (черт); что его поймали еще маленьким в горах русские; между ними он привык, вырос и теперь живет подобно им". И когда тот передал им все это, толпа начала понемногу отступать, видимо, испуганная; в это время Ал. С-ч поднял руки вверх, состроил сатирическую гримасу и бросился в толпу. Поднялся страшный шум, визг, писк детей, - горцы бросились врассыпную, но, отбежав, начали бросать в нас камнями, а потом и приближаться все ближе, так что камни засвистели над нашими головами. Эта шутка Ал. С-ча могла кончиться для нас очень печально, если бы постовой начальник не поспешил к нам с казаками; к счастью, он увидал густую толпу горцев, окружившую нас с шумом и гамом, и подумал о чем-то недобром. Известно, насколько суеверный, дикий горец верит в существование злых духов в Кавказских горах. Итак, мы отретировались благополучно. 	Н Б. ПОТОКСКИЙ. Воспоминания. Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 579.
 	(В Грузии). В Пайсанауре остановился я для перемены лошадей... Я пошел пешком, не дождавшись лошадей... Я дошел до Ананура, не чувствуя усталости. Лошади мои не приходили. Мне сказали, что до города Душета осталось не более как десять верст, и я опять отправился пешком. Но я не знал, что дорога шла в гору. Наступил вечер; я шел вперед, подымаясь все выше и выше. Местами глинистая грязь, образуемая источниками, доходила мне до колена. Я совершенно утомился. Темнота увеличивалась... Наконец, увидел я огни и около полуночи очутился у домов, осененных деревьями. Первый встречный вызвался провести меня к городничему и требовал за то с меня абаз. Появление мое у городничего, старого офицера из грузин, произвело большое действие. Я требовал, во-первых, комнаты, где бы мог раздеться, во-вторых, стакан вина, в-третьих, абаза для моего провожатого. Городничий не знал, как меня принять, и посматривал на меня с недоумением. Видя, что он не торопится исполнить мои просьбы, я стал перед ним раздеваться, прося извинения de la liberte grande. К счастью, нашел я в кармане подорожную, доказывающую, что я мирный путешественник, а не Ринальдо-Ринальдини. Благословенная хартия возымела тотчас свое действие: комната была мне отведена, стакан вина принесен и абаз выдан моему проводнику, с отеческим выговором за его корыстолюбие, оскорбительное для грузинского гостеприимства. Я бросился на диван, надеясь после моего подвига заснуть богатырским сном, - не тут-то было! Блохи напали на меня и во всю ночь не дали мне покою. По утру явился ко мне человек и объявил, что граф Пушкин благополучно переправился на волах через снеговые горы и прибыл в Душет. Нужно было мне торопиться! Граф Пушкин и Шернваль посетили меня и предложили опять отправиться вместе в дорогу. Я оставил Душет с приятною мыслью, что ночую в Тифлисе. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. I.
 	(Пушкин приехал в Тифлис 27 мая, пробыл в нем около двух недель, до 10 июня). Ежедневно производил он странности и шалости, ни на кого и ни на что не обращая внимания. Всего больше любил он армянский базар, - торговую улицу, узенькую, грязную и шумную... Отсюда шли о Пушкине самые поражающие вещи: там видели его, как он шел обнявшись с татарином, в другом месте он переносил в открытую целую стопку чурехов. 	На Эриванскую площадь выходил в шинели, накинутой прямо на ночное белье, покупая груши, и тут же, в открытую и не стесняясь никем, поедал их... Перебегает с места на место, минуты не посидит на одном, смешит и смеется, якшается на базарах с грязным рабочим муштаидом и только что не прыгает в чехарду с уличными мальчишками. Пушкин в то время пробыл в Тифлисе, в общей сложности дней, всего лишь одну неделю, а заставил говорить о себе и покачивать многодумно головами не один год потом"1. 	Кн. Е. О. ПАЛАВАНДОВ по записи С. В. МАКСИМОВА. С. Максимов. Год на севере. 4-е изд. М_ 1890, стр. 408 - 409.
 	"1Для характеристики легенд, творившихся о Пушкине, приводим еще отрывок из этих же воспоминаний. "Наша грузинская аристократия приготовила в Тифлисе роскошный пир в честь нового наместника, графа Паскевича. За почетным обедом, между прочим, для парада прислуживали сыновья самых родовитых фамилий в качестве пажей. Так как и я числился в таких же, то также присутствовал тут. Я был поражен и не могу забыть испытанного изумления: резко бросилось мне в глаза на этом обеде лицо одного молодого человека. Он показался мне с растрепанной головой, непричесанным, долгоносым. Он был во фраке и белом жилете. Последний был испачкан так, что мне казалось, что он нюхал табак (кн. Палавандов особенно настаивал на этом предположении). Он за стол не садился, закусывал на ходу. То подойдет к графу, то обратится к графине, скажет им что-нибудь на ухо, те рассмеются, а графиня просто прыскала от смеха. Эти шутки составляли потом предмет толков и разговоров во всех аристократических кружках: откуда взялся он, в каком звании состоит и кто он такой, смелый, веселый, безбоязненный? Все это казалось тем более поразительным и загадочным, что даже генерал-адъютанты, состоявшие при кавказской армии, выбирали время и добрый час, чтобы ходить к главнокомандующему с докладами, и опрашивали адъютантов, в каком духе на этот раз находится Паскевич. А тут - помилуйте! - какой-то господин безнаказанно заигрывает с этим зверем и даже смешит его. Когда указали, что он русский поэт, начали смотреть на него, по нашему обычаю, с большею снисходительностью. Готовы были отдать ему должное почтение, как отмеченному божьим перстом, если бы только могли примириться с теми странностями и шалостями, какие ежедневно производил он... Не вяжется представление, не к таким видам привыкли. Наши поэты степеннее и важнее самих ученых" (там же). - Пушкин приехал в Тифлис 27 мая. Между тем, уже 19 мая Паскевич со штабом прибыл из Тифлиса на фронт, оставив в Тифлисе вновь назначенного военным губернатором Грузии ген.-адъютанта Стрекалова ¦0_0
 _1_0¦(Кн. Щербатов. Генерал-фельдмаршал кн. Паскевич. Том III: СПб., 1891, с. 177). И за все время пребывания Пушкина в Закавказье Паскевич оставался на фронте и не приезжал в Тифлис.
 	Однажды, это было в Тифлисе, за обедом у издателя Тифлисской газеты Санковского, когда разговор коснулся до оды Пушкина "Наполеон", я, по младости и живости моего характера, необдуманно позволил себе заметить А. С. Пушкину, что он весьма слабо изобразил великого полководца, назвавши его баловнем побед, тогда как Наполеон по своим гениальным воинским способностям побеждал не случайно, а по расчету. Пушкин, взглянувши на меня не совсем благосклонно, принял мою выходку строптиво: быстро перервал разговор и замолчал. Впоследствии времени, когда уже мы сошлись ближе, он один раз, бывши в самом веселом расположении духа, напомнил мне об этом с извинением передо мною, что он круто принял мое замечание, а я, в свою очередь, со всем чистосердечием, сознался ему, что и я не имел права так резко произнести мой приговор в присутствии его, не бывши знаком с ним коротко. Так это и кончилось общим смехом. 	В бытность Пушкина в Тифлисе, общество молодых людей, бывших на службе, было весьма образованное и обратило особенное внимание Пушкина, который встретил в среде их некоторых из своих лицейских товарищей. Всякий, кто только имел возможность, давал ему частный праздник или обед, или вечер, или завтрак, и, конечно, всякий жаждал беседы с ним. Наконец, все общество, соединившись в одну мысль, положило сделать в честь его общий праздник, устройство которого было возложено на меня. Из живописных окрестностей Тифлиса не трудно было выбрать клочок земли для приветствия русского поэта. Выбор мой пал на один из прекрасных загородных виноградных садов за рекою Кур. В нем я устроил праздник нашему дорогому гостю в европейско-восточном вкусе. Тут собрано было: разная музыка, песельники, танцовщики, баядерки, трубадуры всех азиатских народов, бывших тогда в Грузии. Весь сад был освещен разноцветными фонарями и восковыми свечами на листьях дерев, а в средине сада возвышалось вензелевое имя виновника праздника. Более 30 единодушных хозяев праздника заранее столпились у входа сада восторженно встретить своего дорогого гостя. 	Едва показался Пушкин, как все бросились приветствовать его громким ура с выражением привета, как кто умел. Весь вечер пролетел незаметно в разговорах о разных предметах, рассказах, смешных анекдотах и пр. Одушевление всех было общее. Тут была и зурна, и тамаша, и лезгинка, и заунылая персидская песня, и Ахало, и Алаверды (грузинские песни), и Якшиол, и Байрон был на сцене, и все европейское, западное смешалось с восточноазиатским разнообразием в устах образованной молодежи, и скромный Пушкин наш приводил в восторг всех, забавлял, восхищал своими милыми рассказами и каламбурами. - Действительно, Пушкин в этот вечер был в апотезе душевного веселия, как никогда и никто его не видел в таком счастливом расположении духа; он был не только говорлив, но даже красноречив, между тем как обыкновенно он бывал более молчалив и мрачен. Как оригинально Пушкин предавался этой смеси азиатских увеселений! Как часто он вскакивал с места, после перехода томной персидской песни в плясовую лезгинку, как это пестрое разнообразие европейского с восточным ему нравилось и как он от души предался ребячей веселости! Несколько раз повторялось, что общий серьезный разговор останавливался при какой-нибудь азиатской фарсе, и Пушкин, прерывая речь, бросался слушать или видеть какую-нибудь тамашу грузинскую или имеретинского импровизатора с волынкой. Вечер начинал уже сменяться утром. Небо начало уже румяниться, и все засуетилось приготовлением русского радушного хлеба-соли нашему незабвенному гостю. Мигом закрасовался ужинный стол, установленный серебряными вазами с цветами и фруктами и чашами, и все собрались в теснейший кружок еще поближе к Пушкину, чтобы наслушаться побольше его речей и наглядеться на него. Все опять заговорило, завеселилось, запело. Когда торжественно провозглашен был тост Пушкина, снова застонало новое ура при искрах шампанского. Крики ура, все оркестры, музыка и пение, чокание бокалов и дружеские поцелуи смешались в воздухе. Когда европейский оркестр во время заздравного тоста Пушкина заиграл марш из La dame blanch
 e, на русского Торквато надели венок из цветов и начали его поднимать на плечах своих при беспрерывном ура, заглушавшем гром музыки. Потом посадили его на возвышение, украшенное цветами и растениями, и всякий из нас подходил к нему с заздравным бокалом и выражали ему, как кто умел, свои чувства, свою радость видеть его среди себя. На все эти приветы Пушкин молчал до времени, и одни теплые слезы высказывали то глубокое приятное чувство, которым он тогда был проникнут. Наконец, когда умолкли несколько голоса восторженных, Пушкин в своей стройной благоуханной речи излил перед нами душу свою, благодаря всех нас за торжество, которым мы его почтили, заключивши словами: "Я не помню дня, в который бы я был веселее нынешнего; я вижу, как меня любят, понимают и ценят, - и как это делает меня счастливым!" Когда он перестал говорить, - от избытка чувств бросился ко всем с самыми горячими объятиями и задушевно благодарил за эти незабвенные для него приветы. До самого утра пировали мы с Пушкиным. 	К. И. САВОСТЬЯНОВ. Письмо к Вл. П. Горчакову. Пушкин и его совр-ки, XXXVII, 146 - 148.
 	Генерал Стрекалов, известный гастроном, позвал однажды меня обедать; по несчастию, у него разносили кушанья по чинам, а за столом сидели английские офицеры в генеральских эполетах. Слуги так усердно меня обносили, что я встал из-за стола голодный. Чорт побери тифлисского гастронома! 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. II.
 	Я с нетерпением ожидал разрешения моей участи (разрешения приехать на фронт). Наконец, получил я записку от Раевского (Ник. Ник-ча младшего, старинного приятеля Пушкина, в то время командовавшего Нижегородским драгунским полком). Он писал мне, чтобы я спешил к Карсу, потому что через несколько дней войско должно было идти дальше. Я выехал на другой же день (10 июня). (Действующие войска уже выступили из Карса и стояли за 25 верст от него.) Я взъехал на отлогое возвышение и вдруг увидел наш лагерь, расположенный на берегу Карс-чая; через несколько минут я был уже в палатке Раевского. Я приехал вовремя. В тот же день (13 июня) войско получило повеление идти вперед. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. II - III.
 	Я жил (в одной палатке) с братом Пушкина Львом, бок о бок с нашим двадцатисемилетним генералом (Н. Н. Раевским), при котором мы оба были адъютантами, но не в адъютантских, а дружеских отношениях, Я лежал в пароксизме лихорадки, бившей меня по-азиатски; вдруг я слышу, что кто-то подошел к палатке и спрашивает: дома ли? На этот вопрос Василий, слуга Льва Пушкина, отвечает, открывая палатку: "Пожалуйте, Александр Сергеевич!" При этом имени я понял, что Пушкин, которого мы ждали, приехал. Когда он вошел, я приподнялся на кровати и стал, со стуком зубов, выражать сожаление, что лихорадка мешает мне принять его, как бы я желал, в отсутствие его брата. Пушкин пустился, с своей стороны, в извинения и, по выходе, стал выговаривать Василию, что он впустил его, ничего не сказавши о больном. После пароксизма я отправился к Раевскому, где и познакомился с поэтом. 	Как теперь вижу его, живого, простого в обращении, хохотуна, очень подвижного, даже вертлявого, с великолепными, большими, чистыми и ясными глазами, в которых, казалось, отражалось все прекрасное в природе, с белыми, блестящими зубами, о которых он очень заботился, как Байрон. Он вовсе не был смугл, ни черноволос, как уверяют некоторые, а был вполне белокож и с вьющимися волосами каштанового цвета. В детстве он был совсем белокур, каким и остался брат его Лев. В его облике было что-то родное африканскому типу; но не было того, что оправдывало бы его стих о самом себе: "Потомок негров безобразный". Напротив того, черты лица у него были приятные, и общее выражение очень симпатичное. Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе. 	М. В. ЮЗЕФОВИЧ. Воспоминания о Пушкине. Рус. Арх., 1880, III, стр. 434.
 	Лев Сергеевич Пушкин похож лицом на своего брата; тот же африканский тип, те же толстые губы (большой нос), умные глаза; но он блондин, хотя волоса его так же вьются, как черные кудри Александра Сергеевича"1. 	Н. И. ЛОРЕР. Записки. Рус. Арх., 1874, I, стр. 384.
 	"1Слова "большой нос", находящиеся в рукописи, Бартеневым выпущены. Слова эти в рукописи неизвестною рукою зачеркнуты карандашом, и над ними написано: "плоский, широкий нос", а на полях тою же рукою: "Что вы, Николай Иванович! Откуда у Левушки взялся большой нос? У обоих братьев носы, напротив, были очень небольшие". Дальше на полях, против слов: "черные кудри Ал. С-ча": "И это не так: у Ал. С-ча волосы были довольно светлого каштанового цвета". (Рукопись, находящаяся в библиотеке Коммун. Академии, I, 417 - 418). Из других пометок неизвестного можно заключить, что он лично знавал Ал. С. Пушкина.
 	В пятом часу войско выступило. Я ехал с Нижегородским драгунским полком, разговаривая с Раевским, с которым уже несколько лет не видался. Настала ночь. Мы остановились в долине, где все войско имело привал. Здесь имел я честь быть представлен графу Паскевичу. Я нашел графа дома, перед бивачным огнем, окруженного своим штабом. Он был весел и принял меня ласково. Здесь увидел я нашего Вальховского (обер-квартирмейстер армии Паскевича, лицейский товарищ Пушкина), запыленного с ног до головы, обросшего бородой, изнуренного заботами. Он нашел, однако, время побеседовать со мною, как старый товарищ. Здесь увидел я и Михаила Пущина, раненного в прошлом году (разжалованный декабрист, брат Ивана Пущина, лицейского товарища Пушкина). Многие из старых моих приятелей окружили меня. Я воротился к Раевскому и ночевал в его палатке. На заре войско двинулось. Мы благополучно прошли опасное ущелие и стали на высотах Саган-лу, в десяти верстах от неприятельского лагеря. Только успели мы отдохнуть и отобедать, как услышали ружейные выстрелы. Раевский послал осведомиться. Ему донесли, что турки завязали перестрелку на передовых наших пикетах. Я поехал с Семичевым посмотреть новую для меня картину. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. III.
 	Однажды, возвращаясь из разъезда, я сошел с лошади прямо в палатку Николая Раевского, чтобы первого его порадовать скорою неминуемою встречею с неприятелем, которой все в отряде с нетерпением ожидали. Не могу описать моего удивления и радости, когда тут А. С. Пушкин бросился меня целовать, и первый его вопрос был: ну, скажи, Пущин: где турки, и увижу ли я их; я говорю о тех турках, которые бросаются с криком и оружием в руках. Дай, пожалуйста, мне видеть то, за чем сюда с такими препятствиями приехал!" - "Могу тебя порадовать: турки не замедлят представиться тебе на смотр, полагаю даже, что они сегодня вызовут нас из нашего бездействия". Живые разговоры с Пушкиным, Раевским и Сакеном (начальником штаба, вошедшим в палатку, когда узнал, что я возвратился) за стаканом чая приготовили нас встретить турок грудью. Пушкин радовался, как ребенок, тому ощущению, которое его ожидает. Я просил его не отделяться от меня при встрече с неприятелем, обещал ему быть там, где более опасности, между тем как не желал бы его видеть ни раненым, ни убитым. Раевский не хотел его отпускать от себя, а сам на этот раз, по своему высокому положению, хотел держать себя как можно дальше от выстрела турецкого, особенно же от их сабли или курдинской пики. Пушкину же мое предложение более улыбалось. В это время вошел Семичев (майор Нижегородского драгунского полка, сосланный на Кавказ из Ахтырского гусарского полка) и предложил Пушкину находиться при нем, когда он выедет вперед с фланкерами полка. 	Еще мы не кончили обеда у Раевского с Пушкиным, его братом Львом и Семичевым, как пришли сказать, что неприятель показался у аванпостов. Все мы бросились к лошадям, с утра оседланным... Не успел я выехать, как уже попал в схватку казаков с наездниками турецкими, и тут же встречаю Семичева, который спрашивает меня, не видал ли я Пушкина? Вместе с ним мы поскакали его искать и нашли отделившегося от фланкирующих драгун, скачущего с саблею наголо, против турок, на него летящих. Приближение наше, а за нами улан с Юзефовичем, скакавшим нас выручать, заставило турок в этом пункте удалиться, - и Пушкину не удалось попробовать своей сабли над турецкою башкою, и он, хотя с неудовольствием, но нас более не покидал, тем более, что нападение турок со всех сторон было отражено, и кавалерия наша, преследовав их до самого укрепленного их лагеря, возвратилась на прежнюю позицию до наступления ночи. 	М. И. ПУЩИН. Встреча с Пушкиным за Кавказом. Л. Майков, 387 - 389.
 	Перестрелка 14 июня 1829 г. замечательна потому, что в ней участвовал славный поэт наш А. С. Пушкин... Когда войска, совершив трудный переход, отдыхали в долине Инжа-Су, неприятель внезапно атаковал передовую цепь нашу. Поэт, в первый раз услышав около себя столь близкие звуки войны, не мог не уступить чувству энтузиазма. В поэтическом порыве он тотчас выскочил из ставки, сел на лошадь и мгновенно очутился на аванпостах. Опытный майор Семичев, посланный генералом Раевским вслед за поэтом, едва настигнул его и вывел насильно из передовой цепи казаков в ту минуту, когда Пушкин, одушевленный отвагою, столь свойственною новобранцу-воину, схватив пику после одного из убитых казаков, устремился против неприятельских всадников. Можно поверить, что Донцы наши были чрезвычайно изумлены, увидев перед собою незнакомого героя в круглой шляпе и в бурке. Это был первый и последний военный дебют любимца Муз на Кавказе. 	Н. И. УШАКОВ. История военных действий в Азиатской Турции в 1828 и 1829 гг. Часть вторая. Варшава, 1843, стр. 303.
 	С Раевским Пушкин занимал палатку в лагере его полка, от него не отставал и при битвах с неприятелем. Так было между прочим в большом Саганлугском деле. Мы, пионеры, оставались в прикрытии штаба и занимали высоту, с которой, не сходя с коня, Паскевич наблюдал за ходом сражения. Когда главная масса турок была опрокинута и Раевский с кавалерией стал их преследовать, мы завидели скачущего к нам во весь опор всадника: это был Пушкин, в кургузом пиджаке и маленьком цилиндре на голове. Осадив лошадь в двух-трех шагах от Паскевича, он снял свою шляпу, передал ему несколько слов Раевского и, получив ответ, опять понесся к нему же, Раевскому. Во время пребывания в отряде Пушкин держал себя серьезно, избегал новых встреч и сходился только с прежними своими знакомыми, при посторонних же всегда был молчалив и казался задумчивым. 	А. С. ГАНГЕБЛОВ. Воспоминания декабриста. М., 1888, стр. 188.
 	М. В. Юзефович рассказывал о Пушкине, с которым познакомился на Кавказе и был с ним под Эрзерумом. Он говорил, что Пушкину очень хотелось побывать под ядрами неприятельских пушек и, особенно, слышать их свист. Желание его исполнилось, ядра, однако, не испугали его, несмотря на то, что одно из них упало очень близко. 	НИКИТЕНКО, II, 403,
 	Александр очень весел, судя по письму... По-видимому, он в восторге от своего путешествия. В письме к Плетневу он дает подробную картину своего образа жизни в походе. Он ездит на казацкой лошади, с нагайкой в руке. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 22 авг. 1829 г. Пушкин. Письма, Гос. изд., т. II, 344 (фр.) .
 	Лагерная жизнь очень мне нравилась. Пушка подымала нас на заре. Сон в палатке удивительно здоров. За обедом запивали мы азиатский шашлык английским пивом и шампанским, застывшим в снегах Таврийских. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. III.
 	Пушкин писал письма Нащокину и с Кавказа во второе свое путешествие. В одном из таких писем, сколько помнил Нащокин, Пушкин говорит, что путешествовал с особым денщиком, и солдаты, видя его, может быть, одного из русских в тех местах разъезжающим в статском платье, почитали его немецким попом. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Девятнадцатый век, кн. первая, 402.
 	Пушкин носил и у нас щегольской черный сюртук, с блестящим цилиндром на голове, а потому солдаты, не зная, кто он такой, и видя его постоянно при Нижегородском драгунском полку, которым командовал Раевский, принимали его за полкового священника и звали драгунским батюшкой. Он был чрезвычайно добр и сердечен. Надо было видеть нежное участие, какое он оказывал Донцу Сухорукову, умному, образованному и чрезвычайно скромному литературному собрату, который имел несчастие возбудить против себя гонение тогдашнего военного министра Чернышева, по подозрению в какой-то интриге по делу о преобразовании войска донского. У него, между прочими преследованиями, отняты были все выписки, относившиеся к истории Дона, собранные им в то время, когда он рылся .в архивах по поручению Карамзина. Пушкин, узнав об этом, чуть не плакал и все думал, как бы по возвращении в Петербург выхлопотать Сухорукову эти документы. - Во всех речах и поступках Пушкина не было уже и следа прежнего разнузданного повесы. Он даже оказывался, к нашему сожалению, слишком воздержным застольным собутыльником. Он отстал уже окончательно от всех излишеств... Я помню, как однажды один болтун, думая, конечно, ему угодить, напомнил ему об одной его библейской поэме и стал было читать из нее отрывок; Пушкин вспыхнул, на лице его выразилась такая боль, что тот понял и замолчал. После Пушкин, коснувшись этой глупой выходки, говорил, как он дорого бы дал, чтоб взять назад некоторые стихотворения, написанные им в первой легкомысленной молодости. И ежели в нем еще иногда прорывались наружу неумеренные страсти, то мировоззрение его изменилось уже вполне и бесповоротно. Он был уже глубоко верующим человеком и одумавшимся гражданином, понявшим требования русской жизни и отрешившимся от утопических иллюзий. 	В своем тесном кругу бывали у нас с Пушкиным откровенные споры. Я был ярый спорщик, он тоже. Раевский любил нас подзадоривать и стравливать. Однажды Пушкин коснулся аристократического начала, как необходимого в развитии всех народов; я же щеголял тогда демократизмом. Пушкин, наконец, с жаром воскликнул: "Я не понимаю, как можно не гордиться своими историческими предками! Я горжусь тем, что под выборною грамотой Михаила Федоровича есть пять подписей Пушкиных". 	Тут Раевский очень смешным сарказмом обдал его, как ушатом воды, и спор наш кончился. Уже после я узнал, по нескольким подобным случаям, об одной замечательной черте в характере Пушкина: об его почти невероятной чувствительности ко всякой насмешке, хотя бы самой невинной и даже пошлой. Против насмешки он оказывался всегда почти безоружным и безответным. Ее впечатление поражало его иногда так глубоко, что оно не сглаживалось в нем во всю жизнь. 	"Бориса Годунова" и отрывки последней части "Онегина" Пушкин читал нам сам. Он, по-моему, не был чтецом-мастером: его декламация впадала в искусственность. Лев Сергеевич читал его стихи лучше, чем он. При чтении "Бориса Годунова" случился забавный эпизод. Между присутствующими был генерал М. (Муравьев?), известный прежде всего своим колоссальным педантизмом. Во время сцены, когда самозванец, в увлечении, признается Марине, что он не настоящий Дмитрий, М. не выдержал и остановил Пушкина: "Позвольте, Александр Сергеевич, как же такая неосторожность со стороны самозванца? Ну, а если она его выдаст?" Пушкин с заметною досадой: "Подождите, увидите, что не выдаст". После этой выходки Пушкин объявил решительно, что при М. он больше ничего читать не станет; и когда, потом, он собрался читать нам "Онегина", то поставлены были маховые, чтоб дать знать, если будет к нам идти М. Он и шел, но, по данному сигналу, все мы разбежались из палатки Раевского. М. пришел, нашел палатку пустою и возвратился восвояси. Тогда мы собрались опять, и чтение состоялось. 	В бывших у нас литературных беседах я раз сделал Пушкину вопрос, всегда меня занимавший, как он не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова и, даже в самых первых своих опытах, не сделался подражателем ни того, ни другого? Пушкин мне ответил, что этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в лицее возможность быть оригинальным. Пушкин имел хорошее общее образование. Кроме основательного знакомства с иностранной литературой, он знал хорошо нашу историю и вообще для своего серьезного образования воспользовался ссылкой. Так, между прочим, он выучился по-английски. С ним было несколько книг, и в том числе Шекспир. Однажды он, в нашей палатке, переводил брату и мне некоторые из него сцены. Я когда-то учился английскому языку, но, не доучившись как следует, забыл его впоследствии. Однако ж все-таки мне остались знакомы его звуки. В чтении же Пушкина английское произношение было до того уродливо, что я заподозрил его знание языка и решил подвергнуть его экспертизе. Для этого, на другой день, я зазвал к себе его родственника Захара Чернышева, знавшего английский язык, как свой родной, и, предупредив его, в чем было дело, позвал к себе и Пушкина с Шекспиром. Он охотно принялся переводить нам его. Чернышев при первых же словах, прочитанных Пушкиным по-английски, расхохотался: "Ты скажи прежде, на каком языке читаешь?" Расхохотался в свою очередь и Пушкин, объяснив, что он выучился по-английски самоучкой, а потому читает английскую грамоту, как латинскую. Но дело в том, что Чернышев нашел перевод его правильным и понимание языка безукоризненным. 	М. В. ЮЗЕФОВИЧ. Воспоминания о Пушкине. Рус. Арх., 1880, III, 435 - 445.
 	Мы стали подвигаться вперед, но с большою осторожностью. Через несколько дней, в ночном своем разъезде, я наткнулся на все войско сераскира, выступившее из Гассан-Кале нам навстречу. По сообщении известия об этом Пушкину, в нем разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком; но схватиться опять ему не удалось, потому что он не мог из вежливости оставить Паскевича, который не хотел его отпускать от себя не только во время сражения, но на привалах, в лагере, и вообще всегда, на всех repos и в свободное от занятий время за ним посылал и порядочно - по словам Пушкина - ему надоел. Правду сказать, со всем желанием Пушкина убить или побить турка, ему уже на то не было возможности, потому что неприятель уже более нас не атаковал, а везде до самой сдачи без оглядки бежал, и все сражения, громкие .в реляциях, были только преследования неприятеля, который бросал на дороге орудия, обозы, лагери и отсталых своих людей. Всегда, когда мы сходились с Пушкиным у меня или Раевского, он бесился на турок, которые не хотят принимать столь желанного им сражения. 	М. И. ПУЩИН. Л. Майков, 389.
 	(26 июня 1829 г., под Эрзерумом). Вокруг всего города были выстроены батареи, которые открыли по нас почти безвредный огонь. Тут я припоминаю немного смешной случай. Когда батарейная рота стала на позицию и снялась с передков, я со своею ротою следовал, чтобы занять подле нее место. Главнокомандующий (Паскевич) со штабом, верхом на сером трухменском коне, стоял тут же; несколько офицеров были пешие, Пушкин стоял перед главнокомандующим на чистом месте один. Вдруг первый выстрел из батареи 21-й бригады. Пушкин вскрикивает: "славно!" Главнокомандующий спрашивает: "Куда попало?" Пушкин, обернувшись к нему: "Прямо в город!" - "Гадко, а не славно", - сказал Ив. Фед-вич (Паскевич). 	Э. В. БРИММЕР. Служба артиллерийского офицера. Кавказский сборник, т. XVI, 1895, стр. 83.
 	Мы получили от Пушкина письмо из Арзерума, в котором, пишет он, ему очень весело. Дела делает он там довольно: ест, пьет и ездит с нагайкой на казацкой лошади. 	Бар. А. А. ДЕЛЬВИГ - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 30 авг. 1829 г. Старина и Новизна, 1902, кн. V, стр. 38.
 	От В. Д. Вальховского я узнал некоторые подробности о ссоре Паскевича с Пушкиным. Мне передавали, что когда Александр Сергеевич прибыл в армию, Паскевич принял его очень радушно и даже велел поставить ему палатку возле своей ставки. Разумеется, Пушкина более влекла к себе задушевная беседа с Вальховским и Раевским. У них-то он проводил все свободное время и редко посещал свою палатку. До того он рыскал по лагерю, что иногда посланные от главнокомандующего звать Пушкина к обеду не находили его. При всякой же перестрелке с неприятелем, во время движения войск вперед, Пушкина видели всегда впереди скачущих казаков или драгун прямо под выстрелы. Паскевич неоднократно предупреждал Пушкина, что ему опасно зарываться так далеко, и советовал находиться во время дела неотлучно при себе, точь-в-точь как будто адъютанту. Это всегда возмущало пылкость характера и нетерпение Пушкина - стоять сложа руки и бездействовать. Он, как будто нарочно, дразнил главнокомандующего и, не слушая его советов, при первой возможности, скрывался от него и являлся где-нибудь впереди в самой свалке сражения. После всего этого вышла открытая ссора между Паскевичем и Пушкиным. Наконец, главнокомандующий, видя, что Пушкин явно удаляется от него, призвал к себе в палатку (во время доклада бумаг Вальховского) и резко объявил: 	- Господин Пушкин! Мне вас жаль, жизнь ваша дорога для России; вам здесь делать нечего, а потому я советую немедленно уехать из армии обратно, и я уже велел приготовить для вас благонадежный конвой. 	Вальховский передал мне, что Пушкин порывисто поклонился Паскевичу и выбежал из палатки, немедленно собрался в путь, попрощавшись с знакомыми и друзьями, и в тот же день уехал. Вальховский передавал мне под секретом еще то, что одною из главных причин неудовольствия главнокомандующего было нередкое свидание Пушкина с некоторыми из декабристов, находившимися в армии рядовыми. Говорили потом, что некоторые личности шпионили за поведением Пушкина и передавали свои наблюдения Паскевичу, разумеется, с прибавлениями, желая тем выслужиться . 	Н. Б. ПОТОКСКИЙ. Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 583.
 	Возвращаясь во дворец, узнал я, что в Арзруме открылась чума. Мне тотчас представились ужасы карантина, и я в тот же день решился оставить армию. Мысль о присутствии чумы очень неприятна с непривычки. Желая изгладить это впечатление, я пошел гулять по базару. Остановясь перед лавкою оружейного мастера, я стал рассматривать какой-то кинжал, как вдруг ударили меня по плечу. Я оглянулся: за мной стоял ужасный нищий. Он был бледен, как смерть; из красных загноенных глаз его текли слезы. Мысль о чуме опять мелькнула в моем воображении. Я оттолкнул нищего с чувством отвращения неизъяснимого и воротился домой очень недовольный своею прогулкою. 	Любопытство, однако же, превозмогло: на другой день я отправился с лекарем в лагерь, где находились зачумленные. Я не сошел с лошади и взял предосторожность встать по ветру. Из палатки вывели нам больного; он был чрезвычайно бледен и шатался, как пьяный. Другой больной лежал без памяти. Осмотрев чумного и обещав несчастному скорое выздоровление, я обратил внимание на двух турков, которые выводили его под руки, раздевали, щупали, как будто чума была не что иное, как насморк. Признаюсь, я устыдился моей европейской робости в присутствии такого равнодушия и поскорее возвратился в город. 	19 июля пришел я проститься с графом Паскевичем. Он предлагал мне быть свидетелем дальнейших предприятий; но я спешил в Россию... Граф подарил мне на память турецкую саблю. В тот же день я оставил Арзрум. 	ПУШКИН. Путешествие в Арзрум, гл. V.
 	(М. И. Пущин из Тифлиса в Пятигорск поехал с Дороховым, поставив ему условием ни с кем не драться по дороге. В Душете Дорохов избил по щекам своего и пущинского денщиков, после чего Пушкин уехал один). Во Владикавказе неожиданно прибегает ко мне Пушкин, объявляя, что он меня догонял, чтобы вместе ехать на воды. Он приехал вместе с Дороховым (который боялся ко мне идти), просил меня простить его и ручался за него, что он не будет более нарушать условие, а между тем в нем так много цинической грации, что сообщество его очень будет для нас приятно. Я согласился на просьбу Пушкина, он привел ко мне Дорохова с повинною, вытянутою фигурою, до того комическою, что мы с Пушкиным расхохотались, и я сделал с обоими новый договор - во все время нашего следования в товариществе до вод в карты между собой не играть. Оба на это согласились. Пушкин приказал притащить ко мне свои и Дорохова вещи и, между прочим, ящик отличного рейнвейна, который ему Раевский дал на дорогу. Мы тут же распили несколько бутылок. - Ехали мы втроем в коляске; иногда Пушкин садился на казачью лошадь и ускакивал от отряда, отыскивая приключений или встречи с горцами, встретив которых намеревался, ускакивая от них, навести их на наш конвой и орудие; но ни приключений, ни горцев он во всю дорогу не нашел. Тяжело было обоим во время привалов и ночлегов; один не смел бить своего денщика, а другой не смел заикнуться о картах, пытаясь, однако, у меня несколько раз о сложении тягостного для него уговора. Один рейнвейн услаждал общую нашу скуку. 	Приехали в Пятигорск. Я пошел осматривать источники. По возвращении домой я застал Пушкина с Дороховым и еще Павловского полка офицером Астафьевым, играющих в банк. На замечание мое, что они не исполняют условия, Пушкин отвечал, что условие ими свято выполнено, потому что оно дано было на время переезда к водам. Он был прав, и мне оставалось только присоединиться к их игре. Астафьев порядочно всех нас на первый же раз облупил. Пушкин в этот вечер выиграл несколько червонцев; Дорохов проиграл, кажется, более, чем желал проиграть; Астафьев и Пушкин кончили игру в веселом расположении духа, а Дорохов отошел угрюмый от стола. Когда Астафьев ушел, я спросил Пушкина, как случилось, что, не будучи никогда знаком с Астафьевым, я нашел его у себя с ним играющего. "Очень просто, - отвечал Пушкин, - мы, как ты ушел, послали за картами и начали играть с Дороховым; Астафьев, проходя мимо, зашел познакомиться; мы ему предложили поставить карточку, и оказалось, что он - добрый малый и любит в карты играть". - "Как бы я желал, Пушкин, чтобы ты скорее приехал в Кисловодск и дал мне обещание с Астафьевым в карты не играть". - "Нет, брат, дудки! Обещания не даю, Астафьева не боюсь и в Кисловодск приеду скорей, чем ты думаешь". Но на поверку вышло не так: более недели Пушкин и Дорохов не являлись в Кисловодск, наконец, приехали вместе, оба продувшиеся до копейки. Пушкин проиграл тысячу червонцев, взятых им на дорогу у Раевского. Приехал ко мне с твердым намерением вести жизнь правильную и много заниматься; приказал моему денщику приводить ему по утрам одну из лошадей моих и ездил кататься верхом. Мне странна показалась эта новая прихоть; но скоро узнал я, что в Солдатской слободке около Кисловодска поселился Астафьев, и Пушкин каждое утро к нему заезжал. Однажды, возвратившись с прогулки, он высыпал при мне несколько червонцев на стол. "Откуда, Пушкин, такое богатство?" - "Должен тебе признаться, что я всякое утро заезжаю к Астафьеву и довольствуюсь каждый раз выигрышем у него нескольких червонцев. Я его мелким огнем бью
 , и вот сколько уже вытащил у него моих денег". Всего было им наиграно червонцев двадцать, Я ему предсказывал, что весь свой выигрыш он разом оставит в один прекрасный день. Узнал я это тогда, когда он попросил у меня 50 червонцев, ехавши на игру... Несмотря на намерение свое много заниматься, Пушкин, живя со мною, мало чем занимался. Вообще мы вели жизнь разгульную, часто обедали у Шереметева, Петра Васильевича, жившего с нами в доме Реброва. Шереметев кормил нас отлично и к обеду своему собирал всегда довольно большое общество. Разумеется, после обеда "в ненастные дни занимались они делом: и приписывали и отписывали мелом". Тут явилась замечательная личность, которая очень была привлекательна для Пушкина, сарапульский городничий Дуров (брат "девицыкавалериста" Дуровой). Цинизм Дурова восхищал и удивлял Пушкина, забота его была постоянная - заставлять Дурова что-нибудь рассказывать из своих приключений, которые заставляли Пушкина хохотать от души; с утра он отыскивал Дурова и поздно вечером расставался с ним. 	М. И. ПУЩИН. Встреча с Пушкиным на Кавказе. Л. Майков, 391 - 393. - ОН ЖЕ. Записки. Рус. Арх., 1908, III, 546 - 548. (Тексты "Встречи" и "Записок" значительно разнятся друг от друга: нами выбрано из обоих наиболее характерное.)
 	Лицейский твой товарищ Пушкин, который с пикою в руках следил турок перед Арзерумом, по взятии оного возвратился оттуда и приехал ко мне на воды, - мы вместе пьем по нескольку стаканов кислой воды и по две ванны принимаем в день. 	М. И. ПУЩИН - И. И. ПУЩИНУ, 25 авг. 1829 г., из Кисловодска. Щукинский Сборник, вып. III, стр. 324.
 	Здание старой казенной гостиницы в Кисловодске выстроено в самом парке в 20-х годах из корабельных сосен, срубленных под Эльбрусом. Пушкин приехал в Кисловодск вместе с Дороховым и М. Пущиным, жил в этой, тогда только что отстроенной гостинице, а потом в доме доктора Реброва, в компании с П. В. Шереметевым... Дом, описанный Лермонтовым в рассказе "Княжна Мэри", цел до сих пор; это тот самый дом, бывший д-ра Реброва, в котором жил Пушкин, о чем, конечно, хорошо знал Лермонтов, а потому, может быть, и увековечил описание этого дома. Дом - деревянный, старой постройки и архитектуры, с мезонином и деревянными же толстыми колоннами. Из этого-то мезонина, в рассказе Лермонтова, и спускался по привязанной наверху шали Печорин. 	И. Н. ЗАХАРЬИН. Кавказские минеральные воды. Истор. Вестн., 1903, • 9, стр. 1019.
 	Приближалось время отъезда; Пушкин условился ехать с Дуровым до Москвы; но ни у того, ни у другого не было денег на дорогу. Я снабдил ими Пушкина на путевые издержки; Дуров приютился к нему. Из Новочеркасска Пушкин мне писал, что Дуров оказался chevalier d`industrie, //мошенник (фр.) // выиграл у него пять тысяч рублей, которые Пушкин достал у наказного атамана Иловайского, и, заплативши Дурову, в Новочеркасске с ним разъехался и поскакал один в Москву. 	М. И. ПУЩИН. Л. Майков, 394.
 	Я познакомился с Дуровым на Кавказе в 1829 г., возвращаясь. из Арзрума. Он лечился от какой-то удивительной болезни, вроде каталепсии, и играл с утра до ночи в карты. Наконец, он проигрался, и я довез его до Москвы в моей коляске. 	ПУШКИН. Заметка о Дурове ("Дуров - брат той Дуровой...").
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Перед женитьбой 	(Сентябрь 1829 - февраль 1831)
 	Два важнейших события отмечают рубеж 30-х годов в творчестве Пушкина: полный переход, давно обдуманный, к тому, что позднее стали называть реализмом и что тогда еще не имело имени (Пушкин называл это "истинным романтизмом"), и решительное изменение жанровой системы - поэт обращается к прозе, к народным песням, к сказкам, записанным еще в Михайловском. Отсюда начинается новый этап в развитии русской литературы. Мысль и слово Пушкина владели умами не одного поколения русских писателей; творчество Достоевского, Толстого, Некрасова, Тургенева, Гончарова, Бунина и других вырастало из семян, посеянных Пушкиным именно в эти годы. В 30-м году в Болдине написаны "Повести Белкина", с их сжатой и легкой, как рисунок пером, манерой, "Маленькие трагедии", исполненные исключительного сценического и философского напряжения и необычной мощи выражения. Поразительная виртуозность "Домика в Коломне" сочетается с разнообразием тем, настроений и форм лирики. В Болдине завершен в основном "Евгений Онегин". Русская культура приобрела сокровище, которому не знала и по сей день не знает равных. Талант Пушкина достиг высшей зрелости. 	В 1830 году под редакцией Дельвига в Петербурге начинает выходить "Литературная газета" - орган писателей пушкинского круга. Разражается одна из самых яростных войн в истории русской журналистики; обвинения приобрели скоро очень конкретный, личный характер. Поэта обвиняли в раболепии и заискивании перед сильными мира сего (Н. Полевой), чудовищной безнравственности, соединенной с противоестественными наклонностями к либерализму (Ф. Булгарин), в исключительно пародийном значении его творчества, вершиной которого следует считать "Графа Нулина" (Н. Надеждин). Еще больше доставалось его друзьям, менее знаменитым и любимым публикой, особенно Дельвигу как редактору. При этом печатные доносы Булгарин, сотрудничавший в III отделении, подкреплял рукописными. Литературная битва кончилась резким вмешательством правительства, газета была временно закрыта, Дельвиг отстранен от ее руководства. Суровые объяснения с Бенкендорфом, оскорбительные и пугающие, привели к тому, что Дельвиг заболел, и вскоре случайная простуда унесла его из жизни. 	Пушкин прекрасно понимал, что значит все это и куда клонится. Не случайно произведения болдинской осени исполнены грозных предчувствий, мотивов смерти и трагедии. Дело было, конечно, не в одних внешних обстоятельствах. Усталой неудовлетворенностью и даже чувством горького разочарования в жизни звучат лирические создания этого периода "Брожу ли я вдоль улиц шумных...", "Безумных лет угасшее веселье..." и др. Воздух времени, изменившийся после воцарения Николая I, становился все более душным. Чуть позднее Пушкин писал по поводу кончины Дельвига: "И мнится, очередь за мной..." 	А счастье было так близко... Решение жениться было вызвано не одним только чувством к Наталье Николаевне Гончаровой. Были и другие увлечения, вместе с тем Пушкин искал семейного счастья, тепла домашнего очага, он устал от вечной жизни "на больших дорогах", беспорядочного холостого существования; кроме того, его творчество, тот новый путь, на который он выводил отечественную литературу, требовали внутренней свободы и отказа от внешней вольности поэтического поведения. Все это он надеялся найти в союзе с первой красавицей московской "ярмарки невест" Наташей Гончаровой; добиться этого брака ему стоило большого труда. В сущности, Пушкин искал спасения. Будущее виделось ему грозным. И грозы скоро загремели.
 	Секретно. Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной чиновник 10 класса, Александр Пушкин прибыл в Москву и остановился Тверской части, 1-го квартала, в доме Обера, гостинице "Англия", за коим секретный надзор учрежден. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте обер-полицмейстеру г. Москвы, 20 сент. 1829 г. Красный Архив, т. XXXVII, стр. 239.
 	По записи П. В. Анненкова со слов Н. Н. Ланской (Гончаровой-Пушкиной), Пушкин, приехав в Москву по возвращении с Кавказа, "только проехал по Никитской, где был дом Гончаровых, и тотчас же отправился в Малинники к Вульфовым". 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Пушкин. Письма, т. II, Гос. изд. стр. 345.
 	С. Н. Гончаров помнит хорошо приезд Пушкина с Кавказа. Было утро; мать еще спала, а дети сидели в столовой за чаем. Вдруг стук на крыльце, и вслед за тем в самую столовую влетает из прихожей калоша. Это Пушкин, торопливо раздевавшийся. Войдя, он тотчас спрашивает про Наталью Николаевну. За нею пошли, но она не смела выйти, не спросившись матери, которую разбудили. Будущая теща приняла Пушкина в постели. 	С. Н. ГОНЧАРОВ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1881, II, 498.
 	Однажды мы сидели в кабинете Василия Львовича (Пушкина): он, М. А. Салтыков, Шаликов и я; отворилась дверь, и вошел А. С. Пушкин. Поэт обнял дядю, подал руку Салтыкову и Шаликову; Вас. Л-вич назвал ему меня, мы раскланялись... А. С. рассказывал о своей поездке в Арзрум. Между тем, кн. Шаликов присел к столу и писал. "Недавно был день вашего рождения, Ал. С-ч, - сказал он поэту. - - Я подумал, что никто не воспел такого знаменитого дня, и написал вот что". Он подал бумагу Пушкину, тот прочитал, пожал руку и положил записку в карман, не делая нас участниками в высказанных ему похвалах"1. 	А. А. КОНОНОВ. Из записок. Библиографии. Записки, 1859, • 10, стр. 307.
 	"1В "Дамском журнале" кн. Шаликова (1829, • 41, с. 27) помещено стихотворение без подписи: 	К А. С. ПУШКИНУ 	В день рождения.
 	Когда рождался ты, - хор в Олимпийском мире 	Средь небожителей пророчески воспел: 	Младенца славный ждет удел - 	Пленять сердца игрой на лире. 	(Цензурная помета - 30 сент. 1829 г.)
 	О "Полтаве" Пушкина я первый (1829) писал, как о поэме народной и исторической. Незабвенно мне, как благодарил меня потом за мою статью Пушкин, возвратясь из своего закавказского странствия, где набирался он впечатлений войны под руководством своего друга Н. Раевского. Тогда же, узнав от Пушкина, что он написал "Полтаву" не читавши еще Конисского, я познакомил его с нашим малороссийским историком и подарил ему случившийся у меня список "Истории Руссов", об которой он написал потом прекрасные страницы. 	М. А. МАКСИМОВИЧ. Собр. соч., т. III. Киев, 1880, стр. 491.
 	Сохранился альбом младшей из девиц Ушаковых, Елизаветы Николаевны. Первоначально это был чистенький альбом, который разные неизвестные в литературе лица украшали своими русскими и французскими стихами; но потом тетрадка была предоставлена в распоряжение Пушкина, и он испестрил ее своими рисунками, Видно, что все это набрасывалось в течение долгих бесцеремонных бесед в домашнем кругу. Рисунки Пушкина изображают то мужские лица, то женские головки, то мужские и женские фигуры большею частью в восточных костюмах, - без сомнения, воспоминания из его кавказской поездки 1829 года. На одной картинке изображен человек верхом на лошади, в бурке и круглой шляпе, с пикой на перевес в руке - это Пушкин во время одной из схваток с турками (14 июня 1829 года). 	К числу кавказских воспоминаний относится и вид восточного города, с плоскими крышами домов и минаретами; набросав этот вид, Пушкин подписал над ним: "Арзрум, взятый помощью божией и молитвами Екатерины Николаевны 27 июня 1829 г. от Р. X.", а другая, по-видимому, женская рука вставила в эту подпись, после слов "взятый", еще следующее: мною А. П. 	Альбом Елизаветы Николаевны хранит многие следы шалостей Пушкина. К числу их относятся те рисунки, в которых можно видеть намеки на расположение обладательницы альбома к С. Д. Киселеву. Своими набросками Пушкин как бы предсказывает их супружество. Он несколько раз рисует профиль Елизаветы Николаевны, и притом всегда изображает барышню уже в чепчике, в костюме молодой дамы. Один из рисунков представляет ее с кошкой на руках, и под ним стоит подпись: "Al. Pouch. pinxit. //Ал. Пушкин рисовал (лат.) // 5 октября 1829". Дважды рисует он и самого С. Д. Киселева, в очках и придавая ему вид пожилого толстяка. Еще одна картинка изображает Елизавету Николаевну, опять в чепчике, окруженную котятами и устремляющую свои вооруженные очками глаза на жирного кота, тоже в очках, который сидит перед нею с поднятою лапкою. Под этой картинкой подпись: "Елизавета Миколавна в день ангела Д. Жуана". Понятно, кто в данном случае разумелся под этим именем. Дело в том, что обладательница прекрасных черных глаз Елизавета Николаевна была очень близорука и, когда пела, должна была надевать очки, чтобы видеть ноты, положенные на высоком пюпитре. В таком виде и нарисовал ее Пушкин, а перед нею - поместившегося на том же пюпитре кота, который дирижирует лапкой. Она поет одну из трех арий, исполнением которых особенно восхищался С. Д. Киселев. Рисунок, сейчас описанный, Пушкин называл: "Будущее семейное счастие Лизаветы Миколавны". Случалось, что, желая сконфузить ее намеком на того, кто ей нравился, Пушкин неожиданно принимался мяукать или звать кошку: "кис, кис, кис", как бы произнося начальные звуки фамилии Сергея Дмитриевича. Иногда Пушкин называл Елизавету Николаевну "кисанькой" и, согласно с таким названием, нарисовал на одном листке альбома кошку, которой придан профиль его обладательницы, у ее ног лежат трупы двух крыс, а вдали победоносно шествует очень маленького роста Дон-Жуан, на которого "кисанька" ласково поглядывает. По преданию, сохранившемуся в семье Киселевых, кошки были вообще любимым произведением пу
 шкинского карандаша; он рисовал их всегда и везде, - в альбоме знакомой барышни, на случайно подвернувшемся клочке бумаги, на зеленом сукне ломберного стола, рисовал их всегда одним и тем же приемом, в одном и том же виде, то есть свернутыми калачиком, - и этими рисунками, в которых заключался известный намек, немало досаждал Елизавете Николаевне. Зато "Пушкинская кошка" и получила в ее семействе особенное, заветное значение. 	Но если Пушкин не стеснялся там в шутках и шалостях, то в свою очередь молодые хозяйки нередко обращали на него свое остроумие. В особенности корили его за непостоянство его сердца, и Пушкин откровенно винился в обилии своих сердечных увлечений; в альбоме Елизаветы Николаевны он собственноручно написал имена женщин, которыми в течение своей жизни, с ранней юности, он увлекался. Одной молодой особе женского пола посвящены в том же альбоме три наброска. На одном она изображена en face с протянутою рукой, на другом - спиной, с обращенною влево головой и тоже с протянутою правою рукой; к этой женской руке тянутся с края листка две мужские (самой мужской фигуры не нарисовано за недостатком места); в левой руке письмо, а правая украшена очень длинными ногтями. Известно, что у Пушкина была привычка носить длинные ногти. На обеих картинках у барышни нарисованы большие ноги и на втором рисунке написаны произносимые ею слова: "Как вы жестоки! Мне в эдаких башмаках нельзя ходить: они мне слишком узки, жмут ноги; мозоли будут". Кроме этих надписей, на обоих рисунках есть еще по приписке, сделанной неизвестным почерком: на первом - "Kars, Kars", и на втором - "Карс, Карс, брат! Брат, Карс!" Та же особа представлена еще на одной картинке, о чем можно заключить по надписи на ней, сделанной женским почерком: "О горе мне! Карс! Карс! Прощай, бел свет! Умру!" Здесь изображена обращенная спиною женская фигура в пестром платье, с шляпой на голове и с веером в руке, на котором написано: "Stabat Mater dolorosa""1. Дополнением к этим трем рисункам является еще четвертый, изображающий очень отчетливо нарисованное, быть может, Пушкиным лицо пожилой женщины сурового вида, в чепце, с подписью (неизвестного почерка): "Маменька Карса". 	Предание, сохраненное Н. С. Киселевым, дает ключ к объяснению этих рисунков: Пушкин называл Карсом Наталью Николаевну Гончарову, которая уже нравилась ему в то время, но казалась столь же неприступною, как знаменитая турецкая крепость. "Маменька Карса", как известно, долго держала влюбленного поэта на искусе, и, по свидетельству Н. С. Киселева, Пушкин намекал на это испытание, когда в альбоме Ушаковой рисовал себя облаченным в монашескую рясу и клобук. 	По словам Н. С. Киселева, Пушкин носил на левой руке, между плечом и локтем, золотой браслет с зеленою яшмой с турецкою надписью. Браслет этот был подарен им Е. Н. Ушаковой. 	Л. Н. МАЙКОВ. Пушкин, 365 - 377.
 	"1Стояла Мать Скорбящая (лат.) - начало знаменитого католического песнопения, посвященного Богородице.
 	Всякое даяние благо, всяк дар совершен свыше есть, Катерине Николаевне Ушаковой. От А. П. 21 сентября 1829 г. Москва. Nec femina nec puer (ни женщина, ни мальчик). 	ПУШКИН. Надпись на обложке "Стихотворений Ал. Пушкина". I ч.,_ СПб., 1829. Материалы Об-ва Изучения Тверского Края. Вып. 3. Апрель 1925 г., Тверь, стр. 17.
 	Сколько мучений ждало меня при моем возвращении! Ваше молчание, ваш холодный вид, прием mademoiselle N. (Нат. Ник-ны), такой равнодушный, такой невнимательный... У меня не хватило смелости объясниться, я уехал в Петербург со смертью в душе. Я чувствовал, что я играл роль довольно смешную, я был робок в первый раз в моей жизни, а в людях моих лет может нравиться молодой особе в возрасте вашей дочери не робость. 	ПУШКИН - Н. И. ГОНЧАРОВОЙ, перв. пол. апр. 1830 г. (фр.).
 	Государь император, узнав, по публичным известиям, что вы, милостивый государь, странствовали за Кавказом и посещали Арзерум, высочайше повелеть мне изволил спросить вас, по чьему позволению предприняли вы сие путешествие. Я же с своей стороны покорнейше прошу вас уведомить меня, по каким причинам не изволили вы сдержать данного мне слова и отправились в закавказские страны, не предуведомив меня о намерении вашем сделать сие путешествие. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 14 окт. 1829 г., из Петербурга. Переписка Пушкина, II, 96.
 	Секретно. Квартировавший Тверской части в гостинице "Англии" чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин, за коим был учрежден секретный полицейский надзор, 12-го числа сего октября выехал в С.-Петербург, о чем имею честь вашему превосходительству сим донести и присовокупить, что в поведении его ничего предосудительного не замечено. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте московскому обер-полицмейстеру, 15 октября 1829 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 239.
 	Проезжая из Арзрума в Петербург, я своротил вправо и прибыл в Старицкий уезд для сбора некоторых недоимок. Как жаль, любезный Ловлас Николаевич, что мы здесь не встретились! То-то побесили бы баронов и простых дворян... В Бернове я не застал уже толсто...ую Минерву. Зато Netty, нежная, томная, истерическая, потолстевшая Netty, здесь. Вот уже третий день, как я в нее влюблен. Поповна (ваша Клариса) в Твери.... Ив. Ив. на строгой диэте (.......... своих одалисок раз в неделю). Недавно узнали мы, что Netty, отходя ко сну, имеет привычку крестить все предметы, окружающие ее постелю... Постараюсь достать (как памятник непорочной моей любви) сосуд, ею освященный. Сим позвольте заключить трогательное мое послание. 	ПУШКИН - АЛЕКСЕЮ НИК. ВУЛЬФУ, 16 окт. 1829 года, из Малинников.
 	В одном из сестриных писем... приписка от Пушкина, в то время бывшего у них в Старице проездом из Москвы в Петербург. Как прошлого года в это же время писал он ко мне в Петерб. о тамошних красавицах, так и теперь, величая меня именем Ловласа, сообщает он известия очень смешные об них, доказывающие, что он не переменяется с летами и возвратился из Арзрума точно таким, каким туда поехал, - весьма циническим волокидою... Во втором письме сестра пишет только о Пушкине, его волокидствах за Netty. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. Пушкин и его с-ки, XXI - XXII, стр. 115 - 116.
 	Александр Сергеевич сообщает мне известия о тверских красавицах. Кажется, самое время не имеет власти над ним, он не переменяется: везде и всегда один и тот же. Возвращение наших барышень, вероятно, отвлекло его от Netty, которой он говорит нежности, или относя их к другой, или от нечего делать. В следующих твоих письмах я верно узнаю, как продолжится и чем окончится любопытный его заезд из Арзерума в Павловсков. По происхождению его, азиатские вкусы не должны быть чужды; не привез ли он какого-нибудь молодого Чубукчи-Пашу (податель трубки)? - Это было бы нужно для оправдания его слов. По письму Анны Петровны (Керн) он уже в Петербурге; она одного мнения с тобой в том, что цинизм его увеличивается. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ - сестре своей АННЕ Н. ВУЛЬФ. Пушкин и его с-ки, I, 86.
 	Я чувствую, насколько положение мое было ложно и поведение - легкомысленно. Мысль, что это можно приписать другим мотивам, была бы для меня невыносима. Я предпочитаю подвергнуться самой строгой немилости, чем показаться неблагодарным в глазах того, кому я обязан всем, для кого я готов пожертвовать своим существованием, и это не фраза. 	ПУШКИН - БЕНКЕНДОРФУ, 10 ноября 1829 г., из Петербурга (фр.).
 	По возвращении Пушкина в Петербург, государь спросил его, как он смел приехать в армию. Пушкин отвечал, что главнокомандующий позволил ему. Государь возразил: "Надобно было проситься у меня. Разве не знаете, что армия моя?" Слышал я все это тогда же от самого Пушкина. 	Н. В. ПУТЯТА. Из записной книжки. Рус. Арх., 1899, II, 351.
 	На днях приехал я в Петербург... Адрес мой: у Демута. Что ты? Что наши? В Петербурге тоска, тоска... Кланяйся неотъемлемым нашим Ушаковым. Скоро ли, боже мой, приеду из Петербурга в Hotel d`Angleterre мимо Карса? по крайней мере мочи нет - хочется"1. 	ПУШКИН - С. Д. КИСЕЛЕВУ, 15 ноября 1829 г.
 	"1M. А. Цявловский ("Рассказы о Пушкине", примеч., с. 74), перечисляя московские квартиры Пушкина, пишет: "Где жил Пушкин в Москве в сентябре - октябре 1829 г., по возвращении с Кавказа, сказать невозможно, по неимению данных". Цитируемое письмо Пушкина, мне кажется, указывает ясно, что Пушкин жил тогда в гостинице "Англия" (на Тверской).
 	Тяжело мне быть перед тобою виноватым, тяжело и извиняться... Ты едешь на днях, а я все еще в долгу. Должники мои мне не платят, и дай бог, чтоб они вовсе не были банкроты, а я (между нами) проиграл уже около 20 тыс. Во всяком случае ты первый получишь свои деньги. 	ПУШКИН - И. А. ЯКОВЛЕВУ (московскому богачу), из Петербурга, во второй пол. ноября 1829 г.
 	(На "четверге" у Греча). Вдруг неожиданно и неприметно вошел в комнату небольшого роста господин, с длинными, курчавыми, растрепанными темно-русыми волосами, с бледно-темноватым лицом, окаймленным огромными бакенбардами, падавшими вниз. Господин этот был в коричневом сюртуке и держал мягкую, измятую шляпу в левой руке. В лице его было что-то необыкновенное, будто напоминавшее наружность мулата: нос несколько приплющенный, губы очень красные и широкие, а обнаруженные веселой улыбкою зубы - белизны необыкновенной. То был А. С. Пушкин, которого ожидал Греч (стр. 23). 	Пушкин, по роду своего воспитания, часто и охотно употреблял французский язык в разговоре даже с соотечественниками (25). 	В. Б. (В. П. БУРНАШЕВ). Из воспоминаний петербургского старожила. Заря, 1871, • 4.
 	В числе посетителей гречевских четвергов появлялся изредка и Пушкин. Он вел себя очень сдержанно, редко принимал участие в разговорах, больше молчал и рано уходил, не простившись. 	П. И. ЮРКЕВИЧ. Воспоминания старожила. Ист. Вестн., 1882, • 10, стр. 159.
 	Вскоре после моего выпуска из царскосельского лицея (в 1829 году) я встретил Пушкина на Невском проспекте, который, увидав на мне лицейский мундир, подошел и спросил: "Вы верно только что выпущены из лицея?" - "Только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому полку, - ответил я. - А позвольте спросить вас, где вы теперь служите?" - "Я числюсь по России", - был ответ Пушкина. 	СТАРЫЙ ЛИЦЕИСТ. Новое время. 1880, • 1521.
 	В последние годы Пушкин выучился английскому языку, - кто поверит тому? - - в четыре месяца! Он хотел читать Байрона и Шекспира в подлиннике, и через четыре месяца читал их по-английски, как на своем родном языке . 	(Н. А. ПОЛЕВОЙ?). Московский Телеграф, 1829, ч. 28, • 11, стр. 390.
 	Авр. С. Норов рассказал мне следующий анекдот о Пушкине. Норов встретился с ним за год или за полтора до его женитьбы. Пушкин очень любезно с ним поздоровался и обнял его. При этом был приятель Пушкина (В. И.) Туманский. Он сказал поэту: "Знаешь ли, Александр Сергеевич, кого ты обнимаешь? Ведь это твой противник. В бытность свою в Одессе, он при мне сжег твою рукописную поэму". Дело в том, что Туманский дал Норову прочесть в рукописи известную непристойную поэму Пушкина. В комнате тогда топился камин, и Норов, по прочтении пьесы, тут же бросил ее в огонь. "Нет, - сказал Пушкин, - я этого не знал, а узнав теперь, вижу, что Авраам Сергеич не противник мне, а друг, а вот ты, восхищавшийся такою гадостью, настоящий мой враг". 	А. НИКИТЕНКО, II, 240.
 	Я помню, как Пушкин глубоко горевал и сердился при всяком, даже нечаянном напоминании об этой прелестной пакости ("Гаврилиаде"). 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, в 1885 г. П-н и его сов-ки, XXXI - XXXII, 39.
 	Я встретил прошлым вечером у барона Реханзена (Розена?) русского Байрона - Пушкина, знаменитого и вместе с тем единственного поэта в этой стране... Я не заметил ничего особенного в его личности и в его манерах, внешность его неряшлива, этот недостаток является иногда у талантливых людей, и он откровенно сознается в своем пристрастии к игре; единственное примечательное выражение, которое вырвалось у него во время вечера, было такое: "я бы предпочел умереть, чем не играть". 	ТОМАС РЭЙКС. 24 дек. 1829 г. Т. Rakes. A Visit to St. Petersburg in the winter of 1829 - 1830. London, 1838. Пушкин и его с-ки, XXXI - XXX II, 105 - - 106 (англ.).
 	Пушкин был неутомимый ходок и иногда делал прогулки пешком из Петербурга в Царское Село. Он выходил из города рано по утру, выпивал стакан вина на Средней Рогатке и к обеду являлся в Царское Село. После прогулки в его садах, он тем же путем возвращался назад. Может быть, в одно из таких путешествий задуманы были Воспоминания в Царском Селе, помеченные в тетради его: "Декабря 1829 года, СПБ". 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 225.
 	Так как я еще не женат и не связан службой, я желал бы сделать путешествие либо во Францию, либо в Италию. Однако, если мне это не будет дозволено, я просил бы разрешения посетить Китай с отправляющейся туда миссией. 	ПУШКИН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 7 янв. 1830 г. (фр.) .
 	К первым числам февраля мы будем в Петербурге. Муж спешит туда: он кроме "Северных Цветов" начал с 1 января издавать "Литературную Газету", которая выходит каждые пять дней; без себя он препоручил хлопоты А. Пушкину, но все-таки лучше скорее самому ехать смотреть за своим делом. 	Бар-сса С. М. ДЕЛЬВИГ - А. Н. КАРЕЛИНОЙ, 13 янв. 1830 г_ из Москвы, Б. Модзалевский. Пушкин, 240.
 	Пушкин был у нас вчера... Жуковский читал ему детский журнал, и Пушкин смеялся на каждом слове. Он удивлялся, ахал и прыгал. 	И. В. КИРЕЕВСКИЙ - А. П. ЕЛАГИНОЙ, 15 янв. 1830 г. Рус. Арх., 1906, III, 586.
 	Пушкин дал мне в альманах "Царское Село" антологическое стихотворение свое "Загадка. При посылке бронзового сфинкса", 	Кто на снегах возрастил Феокритовы нежные розы? 	В веке железном, скажи, кто золотой угадал? 	Кто, славянин молодой, грек духом, а родом германец? 	Вот загадка моя: хитрый Эдип, разреши! 	Оказалось - просодическая неправильность; у Пушкина было так: 	Кто, славянин молодой, духом грек, родом германец? 	Я заметил это Дельвигу, указал, как легко исправить погрешности перестановкою двух слов и прибавлением союза а, и попросил Дельвига сделать эту поправку или принять ее на себя. Он не согласился. - "Или покажите самому Пушкину, или напечатайте так, как есть! Что за беда? Пушкину простительно ошибаться в древних размерах: он ими не пишет". С этим последним доводом я уже не согласился, однако не посмел и указать Пушкину: я боялся, что он отнимет у меня стихотворение под предлогом, что он сам придумает поправку. До последней корректуры я несколько раз заводил с ним речь об этой пьесе: не сказал ли ему Дельвиг о погрешности? Нет! В последней корректуре я не утерпел, понадеялся, что Пушкин и не заметит такой безделицы, - и сделал гекзаметр правильным. Тиснул, послал ему свой альманах и, несколько дней спустя, сам прихожу. А он, впрочем довольно веселый, встречает меня замечанием, что я изменил один из его стихов. Я прикинулся незнающим. Он, действительно, указал на поправку. Я возражал, улыбаясь, что дивная память его в этом случае ему не изменила: так не было у вас и быть не могло! - Почему? - Потому что гекзаметр был бы и неполный, и неправильный: у третьей стопы недоставало бы половины, а слово "грек" ни в каком случае не может быть коротким слогом! - Он призадумался: "Потому-то вы и поправили стих. Благодарю вас!" Тут мне уже нельзя было не признаться в переделке, но я горько жаловался на Дельвига, который не хотел снять на себя такой неважной для него ответственности перед своим лицейским товарищем. Пушкин не только не рассердился, но и налюбоваться не мог, что перестановка двух его слов составила, в третьей стопе, чистый спондей, который так редок в гекзаметрах на новейших языках. Эта поправка осталась у него в памяти. Долго после того, во время холеры, когда он, уже женатый, жил в Царском Селе, я с ним нечаянно сошелся у П. А. Плетнева, который готовил к печати новый том его стихотворений. Пушкин перебирал их в рукописи, читал иные вслух, в т
 ом числе и "Загадку", и, указывая на меня, сказал при всех: "Этот стих барон мне поправил!" 	Бар. Е. Ф. РОЗЕН. Ссылка на мертвых. Сын Отечества, 1847, кн. 6, Рус. словесность, стр. 16 - 18.
 	В ответ на ваше письмо 7 января, спешу известить вас, что Е. В. Государь Император не удостоил снизойти на вашу просьбу посетить заграничные страны, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела и в то же время отвлечет вас от ваших занятий. Ваше желание сопровождать нашу миссию в Китай так же не может быть удовлетворено, так как все служащие уже назначены. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 17 янв. 1830 г. Переписка П-на, II, 100 (фр.).
 	Здесь у нас, мочи нет, скучно; игры нет, а я все-таки проигрываюсь... Покамест умираю со скуки. 	ПУШКИН - М. О. СУДИЕНКЕ из П-рга 22 янв. 1830.
 	Кстати об этом бале (у французского посланника). Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе по крайней мере дворянский мундир; впоследствии, в подобном случае пусть так и сделает. 	Имп. НИКОЛАЙ I в пометке на письме к нему Бенкендорфа. Старина и Новизна, VI, 7. Ср. письмо Бенкендорфа Пушкину от 28 янв. 1830 г. Переписка Пушкина, II, 113.
 	Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же? Я собираюсь в Москву. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, в конце янв - в начале февр. 1830.
 	Я вижу мало людей, но те, кого я вижу, очень мне приятны. Сомов и Пушкин - - наши завсегдатаи, они приходят ежедневно, так как это - главнейшие сотрудники моего мужа. 	Бар-сса С. М. ДЕЛЬВИГ - А. Н. КАРЕЛИНОЙ, в феврале 1830 г. Б. Модзалевский. Пушкин, стр. 242 (фр.).
 	В 1830 году прибытие части высочайшего двора в Москву оживило столицу и сделало ее средоточием веселий и празднеств. Наталья Николаевна Гончарова принадлежала к тому созвездию красоты, которое в это время обращало внимание и удивление общества. Она участвовала во всех удовольствиях, которыми встретила древняя столица августейших своих посетителей, и между прочим в великолепных живых картинах, данных московским генерал-губернатором кн. Дм. Вл. Голицыным"1. Молва об ее красоте и успехах достигла Петербурга, где в то время жил Пушкин. По обыкновению своему, он стремительно уехал в Москву, не объяснив никому своих намерений, и возобновил прежние свои искания. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 270.
 	"1Празднество у Голицына было на святках, в конце 3829 года. 30 дек. А. Я. Булгаков писал об этих живых картинах брату К. Я-чу: "Все в восхищении от картин. Их заставили повторить несколько раз. Картина, изображавшая Дидону, была великолепна. Лазарева была бесподобна, но ее бесконечно длинные ниспадавшие волосы придавали ей скорее вид прекрасной Магдалины. Но кто была очаровательна, это - маленькая Алябьева, она - красавица; маленькая Гончарова в роли сестры Дидоны была восхитительна". (Рус. Арх., 1901, III, 382, фр.).
 	Зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у кн. Д. В. Голицына, Вяземский поручил И. Д. Лужину, который должен был танцовать с Гончаровой, заговорить с нею и ее матерью мимоходом о Пушкине с тем, чтобы по их отзыву доведаться, как они о нем думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Лужин поехал в Петербург, часто бывал у Карамзиных и передал Пушкину этот поклон. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1888, II, 307.
 	Секретно. Чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин 13-го числа сего месяца прибыл из С.-Петербурга и остановился в доме г. Черткова в гостинице Коппа, за коим учрежден секретный полицейский надзор. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте моск. обер-полицмейстеру, 15 марта 1830 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 240.
 	13 марта 1830 года г. Пушкин возвратился из Петербурга в Москву и остановился Тверской части в доме Черткова, в гостинице Коппа (нынешнем доме Обидина, в Глинищенском пер., между Тверской и Б. Дмитровкою. - Прим. Бартенева). 	А. С. ШУЛЬГИН (московский обер-полицмейстер) в донесении моск. военному генерал-губернатору. Рус. Арх., 1876, II, 236.
 	Третьего дня приехал я в Москву и прямо из кибитки попал в концерт, где находилась вся Москва. Первые лица, попавшиеся мне навстречу, были N. Гончарова и княгиня Вера (жена Вяземского)... Киселев женится на Л. (Елизавете) Ушаковой, и Катерина (Ушакова) говорит, что они щастливы до гадости. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 14 марта 1830 г., из Москвы.
 	К крайнему моему удивлению услышал я, что внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня вас просить о уведомлении меня, какие причины могли вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины, вас побудившие к сему поступку, будут довольно уважительными, чтобы извинить оный; но я вменяю себе в обязанность вас предуведомить, что все неприятности, коим вы можете подвергнуться, должны сами быть приписаны собственному вашему поведению. 	Гр. А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 17 марта 1830 г., из Петербурга. Переп. Пушкина, II, 121.
 	Великий князь Михаил Павлович приехал провести вечер с нами, и при виде вашего портрета он сказал мне: "Знаете ли, что я никогда не видал Пушкина близко; у меня были против него большие предубеждения; но по всему, что до меня доходит, я весьма желаю его узнать, и особенно желаю иметь с ним продолжительный разговор". Он кончил тем, что попросил у меня "Полтаву". 	Е. М. ХИТРОВО - ПУШКИНУ, 18 марта 1830 г. Пушкин. Переп., акад. изд., II, 123 (фр.).
 	Письмо мое доставит тебе Гончаров, брат Красавицы; теперь ты угадаешь, что тревожит меня в Москве... Распутица, лень и Гончарова не выпускают меня из Москвы... наше житье-бытье сносно. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, во второй половине марта 1830 г., из Москвы.
 	Из университета к Пушкину. "Я думал, что вы сердитесь на меня", обещал исходатайствовать все, что хочу. - Вот разве при путешествии. - Рассказывал о скверности Булгарина. Полевого хочет в грязь втоптать и пр. Давал статью о Видоке и догадался, что мне не хочется помещать ее (о доносах, о фискальстве Булгарина), и взял. - Советовал писать роман. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 18 марта 1830 г. П-н и его совр-ка, XXIII - XXIV, стр. 103.
 	К Пушкину. "Московский Вестник и Литературная Газета одно и то же". Толковали о нашей литературе. - Пушкин сердится ужасно, что на него напали все. 	М П ПОГОДИН. Дневник, 21 марта 1830 г. П-н и его совр-ки. XXIII - XXIV, стр. 103.
 	В 1826 году получил я от государя-императора позволение жить в Москве, а на следующий год от вашего высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел я несчастие заслужить неудовольствие начальства. В Москву я намеревался приехать еще в начале зимы и, встретив вас однажды на гулянии, на вопрос вашего высокопревосходительства, что намерен делать, имел я щастие о том вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: "вы всегда на больших дорогах". Надеюсь, что поведение мое не подало правительству повода быть мною недовольным. 	ПУШКИН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 21 марта 1830 г., из Москвы.
 	Пьеска Пушкина, так как вообще все, что пишет он о зиме, превосходна; это истинно-русская часть года Пушкину с плеча; не то, что весна, которой он не любит... Я ужасаюсь, как он мало пишет. Если бы что-нибудь у него было большого, поновее после Мазепы и 7 главы (Онегина) (а он мне то и другое читал тому 16 месяцев назад), то верно бы сообщил образчик, ибо Пушкин любит похвастаться. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 22 марта 1830 г., из Парижа. Рус. Арх., 1909, II, 481.
 	Поздно уж было, час двенадцатый, и все мы собрались спать ложиться, как вдруг к нам в ворота постучались, - жили мы тогда на Садовой, в доме Чухина. Бежит ко мне Лукерья, кричит: "Ступай, Таня, гости приехали, слушать хотят". Я только косу расплела и повязала голову белым платком. Такой и выскочила. А в зале у нас четверо приехало, - трое знакомых (потому, наш хор очень любили, и много к нам езжало). Голохвастов, Протасьев-господин и Павел Войнович Нащокин, - - очень был он влюблен в Ольгу, которая в нашем же хоре пела. А с ним еще один, небольшой ростом, губы толстые и кудлатый такой... И только он меня увидал, так и помер со смеху, зубы-то белые, большие, так и сверкают. Показывает на меня господам: "поваренок, поваренок!" А на мне, точно, платье красное ситцевое было и платок белый на голове, колпаком, как у поваров. Засмеялась и я, только он мне очень некрасив показался. И сказала я своим подругам по-нашему, по-цыгански: "дыка, дыка, на не лачо, таки вашескери! - Гляди, гляди, как нехорош, точно обезьяна!" Они так и залились. А он приставать: "что ты сказала? что ты сказала?" - "Ничего, - говорю, - сказала, что вы надо мною смеетесь, поваренком зовете". А Павел Войнович Нащокин говорит ему: "а вот, Пушкин, послушай, как этот поваренок поет!" А наши все в это время собрались; весь-то наш хор был небольшой, всего семь человек, только голоса отличные были... Главный романс был у меня: "Друг милый, друг милый, сдалека поспеши". Как я его пропела, Пушкин с лежанки скок, - он, как приехал, так и взобрался на лежанку, потому, на дворе холодно было, - и ко мне. Кричит: "радость ты моя, радость моя, извини, что я тебя поваренком назвал, ты бесценная прелесть: не поваренок!" 	И стал он с тех пор часто к нам ездить, один даже частенько езжал и как ему вздумается, вечером, а то утром приедет. И все мною. одной занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится. А мы все читали, как он в стихах цыган кочевых описал. И я много помнила наизусть и раз прочла ему оттуда и говорю: "как это вы хорошо про нашу сестру цыганку написали!" А он опять в смех: "я, говорит, на тебя новую поэму сочиню!" А это утром было, на маслянице, и мороз опять лютый, и он опять на лежанку взобрался. "Хорошо, говорит, тут, - тепло, только есть хочется". А я ему говорю: "тут поблизости харчевня одна есть, отличные блины там пекут, - хотите, пошлю за блинами?" Он с первого раза побрезгал, поморщился. "Харчевня, говорит, грязь". - "Чисто, будьте благонадежны, говорю, сама не стала бы есть". - "Ну, хорошо, посылай, - вынул две красненькие, - да вели кстати бутылку шампанского купить". Дядя побежал, все в минуту спроворил, принес блинов, бутылку. Сбежались подруги, и стал нас Пушкин потчевать: на лежанке сидит, на коленях тарелка с блинами - смешной такой, ест да похваливает: "нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал!" - шампанское разливает нам по стаканам... Только в это время в приходе к вечерне зазвонили. Он как схватится с лежанки: "ахти мне, кричит, радость моя, из-за тебя забыл, что меня жид-кредитор ждет!" Схватил шляпу и выбежал, как сумасшедший. 	ЦЫГАНКА ТАНЯ (ТАТЬЯНА ДЕМЬЯНОВНА) в передаче Б. М. МАРКЕВИЧА. Соч. Б. М. Маркевича. СПб., 1885, т. XI, стр. 132 - 134.
 	Чрезвычайно любопытны рассказы Нащокина об образе жизни Пушкина в приезды его в Москву, в последние годы его холостой жизни и все годы женатой. Из них видим, как изменились привычки Пушкина, как страсть к светским развлечениям, к разноречивому говору многолюдства, смягчилась в нем потребностями своего угла и семейной жизни. Пушкин казался домоседом. Целые дни проводил он в кругу домашних своего друга на диване, с трубкою во рту и прислушиваясь к простому разговору, в котором дела хозяйственного быта стояли часто на первом плане. Надобны были даже усилия со стороны Нащокина, чтоб заставить Пушкина не прерывать своих знакомств и выезжать. Пушкин следовал советам Нащокина нехотя. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 209.
 	Пушкин здесь. Как бы ты думал, - его ругают наповал во всех почти журналах. "Северная Пчела" говорит даже, что. он картежник, чванится вольнодумством пред чернью, а у знатных ползает, чтобы получить шитый кафтан и проч. Мои отношения к нему прежние, т. е. очень хорошие. Он зовет тебя в Москву: "что не летит этот к нам ворон, здесь для него столько трупов". Мне очень жаль, что эти площадные брани его слишком трогают, как бывало тебя. О, irritabile genus! "1 	Говорят, что он женится на Ушаковой-старшей и заметно степенничает. 	М. П. ПОГОДИН - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 23 марта 1830 г., из Москвы. Рус. Арх., 1882, III, стр. 161,
 	"1О раздражительное племя! (лат.). Имеется в виду латинская поговорка: О раздражительное племя гениев!
 	Хомякова научал завести речь с Надоумкой (Н. И. Надеждиным) о романтизме и т. п., чтоб заманить в разговор Пушкина с Надоумкой и внушить ему лучшее мнение; и наоборот, чтоб заставить Надоумку уважать более Пушкина. Вечер был у меня. Говорили более об естественнословных предметах. Смеялись много: "Полевой не сам пишет романы, а Ушаков", - сказал Максимович. План романа Полевой отдал Свиньину. - "А историю-то не от него ли получил?" - сказал Языков. Свиньин вывел в люди Полевого. "Да это не беда", - возразил Максимович. "Как не беда?" - закричали все. Я показывал зверей друг другу весь вечер. - Пушкин кокетничал, как юноша, вышедший только что из пансиона. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 23 марта 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, стр. 105.
 	Я встретился с Надеждиным у Погодина. Он показался мне весьма простонародным, vulgar, //вульгарным (англ.) // скучен, заносчив, и без всякого приличия. Например, он поднял платок, мною уроненный. 	ПУШКИН. Анекдоты и Table Talk""1, XXVIII.
 	"1Застольные беседы (англ.). (Название задуманного и начатого Пушкиным прозаического произведения.)
 	Письмо, которым вы удостоили меня, доставило мне истинное горе; я умоляю вас дать мне минуту снисхождения. Несмотря на четыре года ровного поведения, я не смог получить доверия власти! Я с огорчением вижу, что малейший из моих поступков возбуждает подозрение и недоброжелательство. Во имя неба, удостойте на минуту войти в мое положение и посмотрите, как оно затруднительно. Оно так непрочно, что я каждую минуту вижу себя накануне несчастья, которого я не могу ни предвидеть, ни избегнуть. Если до сей поры я не подвергся какой-нибудь немилости, то я этим обязан не сознанию своих прав, своей обязанности, а единственно вашему личному благоволению. Но если завтра вы больше не будете министром, то послезавтра я буду в тюрьме . 	Я рассчитывал из Москвы поехать в псковскую деревню; однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, я умоляю ваше превосходительство разрешить мне поехать туда, чтобы повидаться с ним. 	ПУШКИН - БЕНКЕНДОРФУ, 24 марта 1830 г., из Москвы (фр.).
 	Ушакова меньшая (Ел. Ник.) идет за Киселева... О старшей (Ек. Ник.) не слышно ничего, хотя Пушкин бывает у них всякий день почти. 	В. А. МУХАНОВ - Н. А. МУХАНОВУ, из Москвы, 27 марта 1830 г. Рус. Арх., 1899, II, 356.
 	Все думали, что Пушкин влюблен в Ушакову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон Гончаровой. 	Н. М. СМИРНОВ. Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, 1,232.
 	Пушкин говаривал, что, как скоро ему понравится женщина, то, уходя или уезжая от нее, он долго продолжает быть мысленно с нею и в воображении увозит ее с собою, сажает ее в экипаж, предупреждает, что в таком-то месте будет толчок, одевает ей плечи, целует у нее руки и пр. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА, Рус. Арх., 1888, II, 312.
 	(Весна 1830 г.). Пушкин у Весселя (поэта Языкова) часто бывает, он - большой забавник и доставляет нам много удовольствия. 	А. М. ЯЗЫКОВ, в письме к своей сестре. Ист. Вестн., 1883, XIV, 529.
 	Я не совсем понимаю, почему вам угодно находить ваше положение непрочным; я его таким не нахожу, и мне кажется, только от вашего собственного поведения будет зависеть сделать его еще более устойчивым... Что касается вашего вопроса, ко мне обращенного, можете ли вы поехать в Полтаву, чтобы повидаться с Николаем Раевским, то я должен вас уведомить, что я представил этот вопрос на рассмотрение Императора, и Его Величество изволили мне ответить, что Он решительно запрещает вам это путешествие, потому что у Него есть основание быть недовольным последним поведением г-на Раевского. Из этого самого обстоятельства вы, между прочим, можете убедиться, что мои добрые советы предотвратят вас от ложных шагов, которые вы делали так часто, не прибегая к моему руководству. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 3 апреля 1830 г. Переписка Пушкина, II, 129 (фр.).
 	(В Грузинах, в Тишинском переулке, где жил, под надзором д-ра Дитриха, сумасшедший поэт К. Н. Батюшков). Всенощная, отслуженная в доме Батюшкова (3 апр. 1830 г.), по желанию его тетки Е. Ф. Муравьевой, произвела на него сильное впечатление; но когда, после службы, присутствовавший при ней А. С. Пушкин вошел в комнату больного, последний не узнал его, как, впрочем, не узнавал обыкновенно и других лиц, хорошо ему знакомых в прежнее время. 	Л. Н. МАЙКОВ на основании дневниковых записей д-ра Дитриха. Л. Майков. Батюшков, его жизнь и сочинения. Изд. 2-е. СПб., 1896, стр. 230, Ср. Л. Майков. Пушкин, 289.
 	Один из моих друзей привозит мне из Москвы благосклонное слово, которое возвращает мне жизнь, и теперь, когда несколько ласковых слов, которыми вы удостоили меня, должны бы меня наполнить радостью, - я более несчастлив, чем когда-либо. Постараюсь объясниться. Только привычка и продолжительная близость могут доставить мне привязанность вашей дочери; я могу надеяться со временем привязать ее к себе, но во мне нет ничего, что могло бы ей нравиться; если она согласится отдать мне свою руку, то я буду видеть в этом только свидетельство спокойного равнодушия ее сердца. Но сохранит ли она это спокойствие среди окружающего ее удивления, поклонения, искушений? Ей станут говорить, что только несчастная случайность помешала ей вступить в другой союз, более равный, более блестящий, более достойный ее, - может быть, эти речи будут искренни, и во всяком случае она сочтет их такими. Не явится ли у нее сожаление? не будет ли она смотреть на меня, как на препятствие, как на человека, обманом ее захватившего? Не почувствует ли она отвращения ко мне? Бог свидетель, - я готов умереть ради нее, но умереть для того, чтобы оставить ее блестящей вдовой, свободной хоть завтра же выбрать себе нового мужа, - эта мысль - адское мучение! - Поговорим о средствах; я этому не придаю особенного значения. Моего состояния мне было достаточно. Хватит ли мне его, когда я женюсь? Я ни за что не потерплю, чтобы моя жена чувствовала какие-либо лишения, чтобы она не бывала там, куда она призвана блистать и развлекаться. Она имеет право этого требовать. В угоду ей я готов пожертвовать всеми своими привычками и страстями, всем своим вольным существованием. Но, все-таки, - не станет ли она роптать, если ее положение в свете окажется не столь блестящим, как она заслуживает и как я желал бы этого?.. Таковы, отчасти, мои сомнения - я трепещу, как бы вы не нашли их слишком основательными. Есть еще одно - я не могу решиться доверить его бумаге... "1 	ПУШКИН - Н. И. ГОНЧАРОВОЙ (матери) в перв. полов. апреля 1830 г. (фр.).
 	"1Пушкин имеет в виду, по справедливому объяснению П. О. Морозова, свое "ложное и сомнительное" положение по отношению к правительству. Пушкин, изд. Брокгауза-Ефрона, IV, 205.
 	В самый день Светлого Христова Воскресения, 6-го апреля 1830 г., Пушкин сделал предложение семейству Натальи Николаевны, которое и было принято. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 271. Ср. Н. О. Лернер. Труды и дни Пушкина, 2 изд., стр. 209.
 	Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н. Н. Гончаровой. Собираясь ехать к Гончаровым, поэт заметил, что у него нет фрака. - "Дай мне, пожалуйста, твой фрак, - обратился он к Нащокину. - Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его". Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришелся на Пушкина. Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал "счастливому" фраку. Нащокин подарил этот фрак другу, и с тех пор Пушкин, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый "нащокинский" фрак. 	В. А. НАЩОКИНА. Новое Время, 1898, • 8115, иллюстр. прил.
 	Я хочу жениться на молодой особе, которую люблю уже год. 	ПУШКИН - родителям, в первой полов. апреля 1830 г. (фр.) .
 	Я должен жениться на rn-lle Гончаровой, которую вы должны были видеть в Москве, у меня есть ее согласие и согласие ее матери. Два указания мне были сделаны: на мое имущественное положение и на положение мое относительно правительства. Что касается имущественного положения, я мог ответить, что оно в удовлетворительном состоянии благодаря Его Величеству, давшему мне возможность честно жить своим трудом. Что же касается моего положения в отношении к правительству, я не мог скрыть, что оно было ложно и сомнительно. 	Я был исключен из службы в 1824 г., и это пятно остается лежать на мне. Вышедши из лицея в 1817 г. с чином 10 класса, я не получил двух чинов, следовавших мне по праву, так как начальство мое по небрежности не представляло меня к чинам, а я не заботился им об этом напоминать. Теперь мне трудно было бы поступить на службу, несмотря на все мое желание. Место совершенно подчиненное, соответствующее моему чину, не может мне подойти. Оно отвлекало бы меня от моих литературных занятий, дающих мне средства к жизни, и доставило бы бесцельные и бесполезные хлопоты. Мне об этом больше не приходится думать. Г-жа Гончарова боится отдать свою дочь за человека, имеющего несчастие пользоваться дурной репутацией в глазах государя. - Мое счастие зависит от одного слова благоволения того, к которому моя преданность и благодарность уже и теперь чисты и безграничны. 	ПУШКИН - А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 16 апр. 1830 г., из Москвы (фр.).
 	Я сейчас с обеда Сергея Львовича, и твои письма, которые я там прочел, убедили меня, что жена меня не мистифирует, и что ты точно жених. Гряди, жених, в мои объятия! А более всего убедила меня в истине женитьбы твоей вторая экстренная бутылка шампанского, которую отец твой розлил нам при получении твоего последнего письма. Я тут ясно увидел, что дело не на шутку. Я мог не верить письмам твоим, слезам его, но не мог не поверить его шампанскому. Поздравляю тебя от всей души... Я помню, что сравнивал я Алябьеву avec une beaute classique, а невесту твою avec une beaute romantique //с красотой классической... с красотой романтической (фр.) //. Тебе, первому нашему романтическому поэту, и следовало жениться на первой романтической красавице нынешнего поколения. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - ПУШКИНУ, 26 апреля 1830 г., из Петербурга. Переп. Пушкина, II, 138.
 	Я имел счастье представить Императору письмо, которое вам угодно было мне написать 16 числа сего месяца. Его Императорское Величество, с благосклонным удовлетворением приняв известие о вашей предстоящей женитьбе, удостоил заметить по сему случаю, что Он надеется, что вы, конечно, хорошо допросили себя раньше, чем сделать этот шаг, и нашли в себе качества сердца и характера, какие необходимы для того, чтобы составить счастье женщины, - и в особенности такой милой, интересной женщины, как m-lle Гончарова. 	Что касается вашего личного положения по отношению к правительству, - я могу вам только повторить то, что уже говорил вам столько раз; я нахожу его совершенно соответствующим вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного или сомнительного, если, разумеется, вы сами не пожелаете сделать его таковым. Его Величество Император, в совершенном отеческом попечении о вас, милостивый государь, удостоил поручить мне, генералу Бенкендорфу, - не как шефу жандармов, а как человеку, к которому Ему угодно относиться с доверием, - наблюдать за вами и руководительствовать своими советами; никогда никакая полиция не получала распоряжения следить за вами. Советы, которые я вам от времени до времени давал, как друг, могли вам быть только полезны, - я надеюсь, что вы всегда и впредь будете в этом убеждаться. - В чем же то недоверие, которое будто бы можно в этом отношении найти в вашем положении? Я уполномочиваю вас, милостивый государь, показать это письмо всем тем, кому, по вашему мнению, должно его показать. 	А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 28 апреля 1830 г., из Петербурга. Переп. Пушкина, II, 140 (фр.).
 	Первая любовь всегда есть дело чувства. Вторая - дело сладострастия, - видите ли! Моя женитьба на Натали (которая, в скобках, моя сто тринадцатая любовь) решена. Отец мне дает двести душ, которые я закладываю в ломбарде. 	ПУШКИН - кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, в конце апр. - начале мая 1830 г. (фр.).
 	Пожалей о первой красавице здешней, Гончаровой... Она идет за Пушкина. Это верно. 	В А МУХАНОВ - брату Н. А. МУХАНОВУ, из Москвы, 1 мая 1830 г. Рус. Арх., 1899, II, 356.
 	Сказывал ты Катерине Андреевне (Карамзиной) о моей помолвке? Я уверен в ее участии - но передай мне ее слова - они нужны моему сердцу, и теперь не совсем щастливому. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 2 мая 1830 г.
 	(3 мая 1830 года). Мы ездили смотреть Семенову. Эта пьеса Коцебу ("Ненависть к людям и раскаяние") меня замучила своей длиннотой и нелепостями; в собрании было только 600 человек, и зала была довольно пуста. В числе интересных знакомых была Гончарова с Пушкиным. Судя по его физиономии, можно подумать, что он досадует на то, что ему не отказали, как он предполагал. Уверяют, что они уже помолвлены, но никто не знает, от кого это известно; утверждают кроме того, что Гончарова-мать сильно противилась свадьбе своей дочери, но что молодая девушка ее склонила. Она кажется очень увлеченной своим женихом, а он с виду так же холоден, как и прежде, хотя разыгрывает из себя сантиментального. 	Н. П. ОЗЕРОВА - С. Л. ЭНГЕЛЬГАРДТ, из Москвы. П-н и его совр-ки, XXXVII, 153 (фр.).
 	Николай Афанасьевич и Наталья Ивановна Гончаровы имеют честь объявить о помолвке дочери своей Наталии Николаевны с Александром Сергеевичем Пушкиным, сего мая 6 дня 1830 года. 	ПРИГЛАСИТЕЛЬНЫЙ БИЛЕТ НА ПОМОЛВКУ ПУШКИНА. Девятнадцатый век, кн. I, 383.
 	С лекции к Пушкину, долгий и очень занимательный разговор об русской истории, - "Как рву я на себе волосы часто, - говорит он, - что у меня нет классического образования, есть мысли, но на чем их поставить". 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 10 мая 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 107.
 	Участь моя решена. Я женюсь... Та, которую любил я целых два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством, - - боже мой, она почти моя. 	Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей. Ожидание последней замешкавшейся карты, угрызение совести, сон перед поединком - - все это в сравнении с ним ничего не значит. Дело в том, что я боялся не одного отказа. Один из моих приятелей говорил: не понимаю, каким образом можно свататься, если знаешь наверное, что не будет отказа. 	Жениться! Легко сказать!.. Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствованиями без цели, уединением, непостоянством. Итак, я удвоиваю жизнь и без того неполную, стану думать: мы. Я никогда не хлопотал о щастии: я мог обойтись без него. Теперь мне нужно его на двоих, а где мне взять его? 	Пока я не женат, что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему - он очень рад; нет - так он извинит меня: "повеса мой молод, ему не до меня". Утром встаю, когда хочу, принимаю, кого хочу; вздумаю гулять - мне седлают мою умную, славную Женни; еду переулками, смотрю в окна низеньких домов... Приеду домой, разбираю книги, бумаги, привожу в порядок мой туалетный столик; одеваюсь небрежно, если еду в гости; со всевозможною старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы. Если же Вальтер-Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса - то требую бутылку шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне семнадцать рублей и что могу позволить себе эту шалость. Еду в театр; - отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, черные глаза; между нами начинается сношение - я занят до самого разъезда. Вечер провожу или в мужском обществе, где теснится весь город, где я вижу всех и все и где меня никто не замечает, или в любезном избранном кругу, где я говорю про себя и где меня слушают. Возвращаюсь поздно - засыпаю, читая хорошую книгу. Вот моя холостая жизнь. 	Но если мне откажут, думал я, поеду в чужие края - и уже воображал себя на пироскафе (пароходе). Морской, свежий воздух веет мне в лицо; я долго смотрю на убегающий берег. Подле меня молодую женщину начинает тошнить: это придает ее бледному лицу выражение томной нежности. Она просит у меня воды. Слава богу, до Кронштадта есть для меня занятие. 	В эту минуту подали мне записочку, ответ на мое письмо. Отец невесты моей ласково звал меня к себе... Нет сомнения, предложение мое принято. Наденька - мой ангел - она моя!.. Все печальные сомнения исчезли перед этой райской мыслью. Бросаюсь в карету, скачу - вот их дом - вхожу в переднюю, - уже по торопливому приему слуг вижу, что я жених. Я смутился: эти люди знают мое сердце! Говорят о моей любви на своем холопском языке!.. Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями. Он вынул из кармана платок. Он хотел быть тронутым, заплакать - но не мог и решился высморкаться. У матери глаза были красны. Позвали Наденьку - она вышла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образ Николая чудотворца и Казанской Богоматери. Нас благословили. Наденька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревне - и я жених. 	Молодые люди начинают со мною чиниться, уважают во мне уже не приятеля; обхождение молодых девиц сделалось проще. Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о бедной моей невесте. - "Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветренный, безнравственный". Признаюсь, это начинает мне надоедать. 	ПУШКИН. С французского, 12 - 13 мая 1830 г."1
 	"1Набросок озаглавлен "С французского", но носит столь явно и столь признанно автобиографический характер, что мы сочли возможным в данном случае нарушить наше правило - не пользоваться для этой книги художественными произведениями Пушкина.
 	14 мая 1830 г. Прочитал два действия (трагедии Погодина "МарфаПосадница").
 Пушкин заплакал: "Я не плакал с тех пор, как сам сочиняю, мои сцены народные ничто перед вашими. Как бы напечатать ее", и целовал, и жал мне руку. Да не слишком ли он воображает сам здесь, как алхимик? 	М. П. ПОГОДИН. Дневник. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 107.
 	Присоединяю к моему посланию письмо нашего пресловутого Пушкина"1. Эти строки великолепно его характеризуют во всем его легкомыслии, во всей его беззаботной ветренности. К несчастью, это человек, не думающий ни о чем, но готовый на все. Лишь минутное настроение руководит им в его действиях. 	М. Я. фон-ФОК - генералу А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 13 мая 1830 г. Б. Модзалевский, 53.
 	"1Благодарственное письмо Пушкину к Бенкендорфу от 7 мая 1830 г., см.: Цявловский М. Письма Пушкина и к. Пушкину. М., 1925.
 	Что касается моего брака, то ваши размышления о нем были бы вполне справедливы, если бы обо мне судили менее поэтически. На самом деле я просто добрый малый, который желает только растолстеть и быть счастливым. Первое легче второго . 	С вашей стороны очень любезно, что вы принимаете участие в моем положении по отношению к хозяину (царю). Но какое же место, по вашему, я могу занять при нем? Я, по крайней мере, не вижу ни одного, которое могло бы мне подойти. У меня отвращение к делам и бумагам. Быть камер-юнкером в моем возрасте уже поздно. Да и что бы я стал делать при дворе? Ни мои средства, ни мои занятия не позволяют мне этого. 	Родным моей будущей жены очень мало дела как до нее, так и до меня. Я от всего сердца плачу им тем же. Такие отношения очень приятны, и я их никогда не изменю. 	ПУШКИН - Е. М. ХИТРОВО, 19 - 24 мая 1830 г., из Москвы. Письма Пушкина к Хитрово, 8 (фр.).
 	Разве Пушкин, женившись, приедет сюда (в Петербург) и думает здесь жить? Не желаю. Ему здесь нельзя будет за всеми тянуться, а я уверен, что в любви его к жене будет много тщеславия. Женившись, ехать бы ему в чужие края, разумеется, с женою, и я уверен, что в таком случае разрешили бы ему границу. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, 30 мая 1830 г. Литер. Наследство, т. 16 - 18, стр. 806.
 	Пушкин недавно возвратился из деревни кн. Вяземского... Он очень жалеет, что женитьба отдаляет его от литературных занятий и мешает поприлежнее приняться за издаваемую Дельвигом и Сомовым газету. 	М. П. РОЗБЕРГ - В. Г. ТЕПЛЯКОВУ, 8 июня 1830 г., из Москвы. Истор. Вестн., 1887, июль, стр. 19.
 	В 1826 - -1830 годах Пушкин проигрывал в Москве значительные суммы, преимущественно профессиональным игрокам: Догановскому и Жемчужникову, надавал векселей. 	П. А. ЕФРЕМОВ. Соч. Пушкина, т. VII, 1903, стр. 348.
 	В 1830 г. Пушкин, кажется, проигрался в Москве, и ему понадобились деньги. Он обратился ко мне, но у меня их не было, и я обещался ему перехватить у когонибудь из знакомых, начиная с Надеждина, который собирался тогда издавать "Телескоп". 	М. П. ПОГОДИН. Утро. Литературный и политический сборник, издаваемый М. Погодиным. М_ 1868, стр. 435.
 	Собрал мозаические деньги Пушкину и набрал около 2.000 руб. - С торжеством послал. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 8 июня 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 107.
 	Как ищу я денег Пушкину: как собака! 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 13 июня 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 108.
 	Пушкин говорил М. А. Максимовичу, что князю Юсупову хотелось от него стихов, и затем только он угощал его в своем Архангельском. - "Но ведь вы его изобразили пустым человеком!" - Ничего! Не догадается!" Пушкин смеялся над Полевым, который в известном послании "К вельможе" видел низкопоклонство. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1887, III, 454.
 	По записи С. Л. Пушкина, совершенной 27 июня 1830 г. в С.-Петербурге, дал он сыну своему, дворянину кол. секр. Ал. Сер. Пушкину, из собственного своего недвижимого имущества, состоящего Нижегородской губернии, Сергачского уезда, в сельце Кистеневе - всего 474 души муж. п., - из свободных (за залогом 200 душ) 274 душ в вечное и потомственное владение 200 душ муж. п. с женами и детьми. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив Опеки над детьми и имущ. Пушкина. П-н и его совр-ки, XIII, 99.
 	Сестра сообщает мне любопытную новость, - свадьбу Пушкина на Гончаровой, первостатейной московской красавице. Желаю ему быть щастливому, но не знаю, возможно ли надеяться этого с его нравами и с его образом мыслей. Если круговая порука есть в порядке вещей, то сколько ему бедному носить рогов... - Желаю, чтоб я во всем ошибся. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 28 июня 1830 г. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 124.
 	Мне рассказали анекдот о поэте Пушкине. Кто-то, увидав его после долгого отсутствия, спрашивает его: "что это, дорогой мой, мне говорят, что вы женитесь?" - "Конечно, - ответил тот. - И не думайте, что это будет последняя глупость, которую я совершу в своей жизни". Каков молодец! Приятно это должно быть для невесты. Охота идти за него! 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, из Москвы, 2 июля 1830 г. Рус. Арх., 1901, III, 482 (фр.-рус.).
 	"Мадонна", по общему отзыву, относится к Наталье Николаевне, жене поэта. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 29.
 	Напускной цинизм Пушкина доходил до того, что он хвалился тем, что стихи, им посвященные Н. Н. Гончаровой ("Мадонна"), были сочинены им для другой женщины. 	Кн. ПАВ. П. ВЯЗЕМСКИЙ, Собр. соч., 521.
 	Гончаровы жили на углу Скарятинского переулка и Большой Никитской. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1882, I, 232.
 	Будучи женихом, из дома невесты своей на Б. Никитской Пушкин глядел на гробовую лавку (помещавшуюся в доме ныне кн. А. А. Щербатова) и написал свою повесть "Гробовщик". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1870, стр. 1388.
 	Знаменитый поэт Пушкин, вернувшийся осенью прошлого года с Кавказа, был в Москве в этом месяце и останавливался тоже (как сама Каталани) в "Англии". Мне очень хотелось с ним познакомиться, и я не знала, как это сделать, пока меня не выручил Кокошкин. Поэт был очень мил и наговорил мне много комплиментов. Говорят, что он очень увлечен Гончаровой и женится на ней. 	АНДЖЕЛИКА КАТАЛАНИ (знаменитая итальянская певица) - ЭЛЕОНОРЕ БОМЕ, 15 июля 1830 г., из Москвы, (Из одесской коллекции Ремондини). Наша Старина, 1915, • 6, стр. 542.
 	В сельце Захарове (где в детстве проводил лето Пушкин) до сих пор живет женщина Марья, дочь знаменитой няни Пушкина, выданная за здешнего крестьянина. Эта Марья рассказывает между прочим об одном замечательном обстоятельстве: перед женитьбой Пушкин приехал в деревню (которая была уже перепродана) на тройке, быстро обежал всю местность и, кончив, заметил Марье, что все теперь здесь идет не по-прежнему. Ему, может быть, хотелось возобновить перед решительным делом жизни впечатления детства... Деревня эта не имеет церкви, и жители ходят в село Вяземы, в двух верстах. Пушкин ездил сюда к обедне. Село Вяземы принадлежало Годунову; там доселе пруды, ему приписываемые; старая церковь тоже с воспоминаниями о Годунове; стало быть, Пушкин в детстве мог слышать о нем. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Воспоминания о Пушкине. Л. Майков, 324.
 	Приезжал он ко мне (в Захарово) сам, перед тем, как вздумал жениться. Я, говорит, Марья, невесту сосватал, жениться хочу... И приехал это прямо не по большой дороге, а задами, другому бы оттуда не приехать: куда он поедет? - в воду на дно! А он знал... Уж оброс это волосками тут (показывая на щеки); вот в этой избе у меня сидел... Хлеб уж убрали, так это под осень, надо-быть, он приезжал-то... Я сижу, смотрю, - тройка! Я эдак... А он уже ко мне в избу-то и бежит... Чем, мол, вас, батюшка, угощать я стану? Сем, мол, яишенку сделаю! - Ну, сделай, Марья! Пока он пошел это по саду, я ему яишенку-то и сварила. Он пришел, покушал... Все наше решилося, говорит, Марья; все, говорит, поломали, все заросло! Побыл еще часика два, - прощай, говорит, Марья, приходи ко мне в Москву! А я, говорит, к тебе еще побываю. Сели и уехали. 	МАРЬЯ ФЕДОРОВНА, крестьянка сельца Захарова. Н. Б. Сельцо Захарово. Москвитянин, 1851, • 9 - 10 32.
 	Пушкин ускакал в Питер печатать "Годунова". Свадьба его будет в сентябре. 	Н. М. ЯЗЫКОВ - А. М. ЯЗЫКОВУ, 23 июня 1830 г., из Москвы. Истор. Вестн., 1883 г., дек., стр. 530.
 	Секретно. Квартировавший в гостинице "Англия" чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин, за коим был учрежден секретный полицейский надзор, сего июля 16 числа выехал в С.-Петербург. Во время же проживания его здесь ничего предосудительного замечено не было. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. обер-полицмейстера, 18 июля 1830 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 241.
 	Александр Сергеевич приехал третьего дня. Говорят, он влюблен больше, чем когда-нибудь. Тем не менее он почти не говорит о ней. Вчера он цитировал фразу, - кажется мне, г-жи де Виллуа, которая говорила своему сыну: "о себе говори только с царем, а о своей жене ни с кем, потому что всегда рискуешь говорить о ней с кем-нибудь, кто знает ее лучше, чем ты..." Свадьба будет в сентябре. 	Баронесса С. М. ДЕЛЬВИГ (жена А. А. Дельвига) - А. П. КЕРН, 21 (?) июля 1830 г., из Петербурга. П-н и его совр-ки, V, 150 (фр.).
 	В этот приезд Пушкин казался совсем другим человеком: он был серьезен, важен, как следовало человеку с душою, принимавшему на себя обязанность счастливить другое существо. 	А. П. КЕРН. Письмо к П. В. Анненкову. П-н и его совр-ки, V, 150.
 	Петербург мне кажется уже довольно скучным, и я рассчитываю сократить мое пребывание здесь, насколько могу. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ (невесте), 20 июля 1830 г.
 	Он в восторге от своей Натали, - он говорит о ней, как о божестве. Он рассчитывает приехать с нею в Петербург в октябре месяце. Представь себе, он сделал этим летом сантиментальную поездку в Захарово, совсем один, - единственно для того, чтобы увидеть места, где он провел несколько лет своего детства. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - О. С. Павлищевой, 22 июля 1830 г.. из Петербурга. Пушкин. Письма. Гос. изд., т. II, 447 (фр.).
 	Я мало езжу в свет. Вас там ожидают с нетерпением. Прекрасные дамы спрашивают у меня ваш портрет и не прощают мне того, что у меня его нет. Я утешаю себя, проводя целые часы перед белокурой мадонной, похожей на вас как две капли воды; я купил бы ее, если бы она не стоила 40.000 рублей. 	ПУШКИН _ Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 30 июля 1830 г., из Петербурга.
 	К стыду своему сознаюсь, что я веселюсь в Петербурге, и не знаю, когда и как возвращусь. 	ПУШКИН - кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, 4 авг. 1830 г.
 	Лето 1830 г. Дельвиги жили на берегу Невы, у самого Крестовского перевоза. У них было постоянно много посетителей. Французская июльская революция тогда всех занимала, а так как о ней ничего не печатали, то единственным средством узнать что-либо было посещение знати. Пушкин, большой охотник до этих посещений, но постоянно от них удерживаемый Дельвигом, которого он во многом слушался, получил по вышеозначенной причине дозволение посещать знать хотя ежедневно и привозить вести о ходе дел в Париже. Нечего и говорить, что Пушкин пользовался этим дозволением и был постоянно весел, как говорят, в своей тарелке. Посетивши те дома, где могли знать о ходе означенных дел, он почти каждый день бывал у Дельвигов, у которых проводил по нескольку часов. Пушкин был в это время уже женихом. Общество Дельвига было оживлено в это лето приездом Льва Пушкина, - офицера Нижегородского драгунского полка, - проводившего почти все время у Дельвигов. Время проводили тогда очень весело. Слушали великолепную роговую музыку Дм. Льв. Нарышкина, игравшую на реке против самой дачи, занимаемой Дельвигами. 	Чтение, музыка и рассказы Дельвига, а когда не бывало посторонних, - и Пушкина, занимали нас днем. Вечером, на заре, закидывали невод, а позже ходили гулять по Крестовскому острову. Прогулки эти были тихие и спокойные. Раз только вздумалось Пушкину, Дельвигу, Яковлеву и нескольким другим их сверстникам по летам показать младшему поколению, т. е. мне 17-летнему и брату моему Александру 20-летнему, как они вели себя в наши годы, и до какой степени молодежь сделалась вялою сравнительно с прежней. 	Была уже темная августовская ночь. Мы все зашли в трактир на Крестовском острове; с нами была и жена Дельвига. На террасе трактира сидел какой-то господин совершенно одиноким. Вдруг Дельвигу вздумалось, что это сидит шпион и что его надо прогнать. Когда на это требование не поддались ни брат, ни я, Дельвиг сам пошел заглядывать на тихо сидевшего господина то с правой, то с левой стороны, возвращался к нам с остротами насчет того же господина и снова отправлялся к нему. Брат и я всячески упрашивали Дельвига перестать этот маневр. Что, ежели этот господин даст пощечину? Но наши благоразумные уговоры ни к чему не повели. Дельвиг довел сидевшего на террасе господина своим приставаньем до того, что последний ушел. Если бы Дельвиг послушался нас, то, конечно, Пушкин или кто-либо другой из бывших с нами их сверстников по возрасту заменили бы его. Тем страннее покажется эта сцена, что она происходила в присутствии жены Дельвига, которую надо было беречь, тем более, что она кормила своею грудью трехмесячную дочь. Прогнав неизвестного господина с террасы трактира, мы пошли гурьбою по дорожкам Крестовского острова, и некоторые из гурьбы приставали разными способами к проходящим мужчинам, а когда брат Александр и я старались их остановить, Пушкин и Дельвиг нам рассказывали о прогулках, которые они по выпуске из лицея совершали по петербургским улицам, и об их разных при этом проказах, и глумились над нами, юношами, не только ни к кому не придирающимися, но даже останавливающими других, которые десятью и более годами нас старее. Я решительно удостоверяю, что они не были пьяны, а просто захотелось им встряхнуть старинкою и показать ее нам, молодому поколению, как бы в укор нашему более серьезному и обдуманному поведению. Я упомянул об этой прогулке собственно для того, чтобы дать понять о перемене, обнаружившейся в молодых людях в истекшие 10 лет. 	Бар. А. И. ДЕЛЬВИГ. Мои воспоминания, 1, 107 - 108.
 	Несмотря на то, что Куницкий только что вышел в свет из-под отеческого крова, он очень степенен и рассудителен. Другие называют это недостатком, как напр. Пушкин, и хотят в молодости находить и буйность. Но... нониче уже время буйства молодежи прошло... Даже и гусары (название, прежде однозначащее с буяном) не пьянствуют и не бушуют. Не рассудив этого, многие, так прожившие молодость свою, удивляются, что нынешнее поколение не проводит своего времени в трактирах и борделях и называют его упадшим. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 133.
 	Известно, что Пушкин очень любил карточную игру и особенно ощущения, ею доставляемые, так что по временам довольно сильно предавался этой страсти. Однажды, если не ошибаюсь, в 1833 г. летом, когда он жил на Черной речке (Мат. П. В. Анненкова, стр. 359), на одной из соседних дач вечером собралось довольно большое общество, и в том числе Пушкин. Все гости были охотники до карт, а потому они вскоре расположились вокруг зеленого стола, и один из них начал метать банк. Все игроки совершенно погрузились в свои ставки и расчеты, так что внимание их ничем нельзя было отвлечь от стола, на котором решалась участь многочисленных понтеров. В это время в калитку палисадника, в который выходили открытые окна и балконные двери дачи, вошел молодой человек очень высокого роста, закутанный в широкий плащ. Увидя играющую компанию, он незаметно для занятых своим делом игроков, не снимая ни шляпы, ни плаща, вошел в комнату и остановился за спиною одного из понтеров. Молодой человек этот был кн. С. Г. Голицын, хороший приятель Пушкина и прочих лиц, бывших в комнате. В то время он был в числе многочисленных почитателей девицы Росетти, принадлежавшей к лучшим украшениям петербургского общества по замечательной красоте, пленительной любезности и светлому уму. Должно заметить, что дня за два до описываемого вечера Голицын находился в том же обществе, которое сошлось теперь на даче Черной речки, выиграл около тысячи рублей, именно у банкомета, державшего теперь банк, и что выигрыш этот остался за ним в долгу. Голицын, подошедший к столу, простоял несколько минут все-таки никем не замеченный, и, наконец, взявши со стола какую-то карту, бросил ее и закричал "ва-банк"! Все подняли глаза и увидели со смехом и изумлением неожиданного гостя в его странном костюме. Начались приветствия, но банкомет, озадаченный ставкою Голицына, встал и, отведя его немного в сторону, спросил: "да ты на какие деньги играешь? на эти или на те?" Под "этими" он разумел ставку нынешнего вечера, а под "т
 еми" свой долг. Голицын ответил ему: "это все равно: и на эти, и на те, те, те". Игра продолжалась, но Пушкин слышал ответ Голицына; те, те, те его очень забавляло, и он шутя написал стихи: 	Полюбуйтесь же вы, дети, 	Как в сердечной простоте 	Длинный Фирс"1 играет в эти, 	Те, те, те и те, те, те. 	Черноокая Россети 	В самовластной красоте 	Все сердца пленила эти, 	Те, те, те и те, те, те. 	О, какие же здесь сети 	Рок нам стелет в темноте: 	Рифмы, деньги, дамы эти, 	Те, те, те и те, те, те. 	Рассказанный здесь анекдот и стихи Пушкина сообщены нам самим Голицыным, кому они были адресованы"2. 	М. Н. ЛОНГИНОВ, Анекдот о Пушкине. Библиографические записки, 1858, I, 494 - 496.
 	"1Прозвище кн. С. Г. Голицына. 	"2Все редакторы сочинений Пушкина, - Ефремов, Морозов, Венгеров, Брюсов и др., - согласно показанию Лонгинова, относят данное стихотворение и вызвавший его эпизод к 1833 г. Положительно непонятно то доверие, которое они оказывают лонгиновской датировке. Да, Лонгинов говорит - в 1833 году, но оговаривается: "если не ошибаюсь"; сообщает, что Пушкин в то время жил на Черной речке, но ссылается при этом на "Материалы" Анненкова, а не на показания кн. Голицына. Со слов. же Голицына сообщает, что он в то время был почитателем девицы Россети, Пушкин в стихах своих тоже говорит о Россети. В 1833 же году девица Россет давно уже была г-жею Смирновой. Лонгинов в 50-х годах, когда Смирнова была еще жива, и даже называть ее можно было только под инициалами, конечно, не мог знать, когда именно Смирнова вышла замуж. Но ведь мы теперь это знаем. Больше того. Мы знаем, что осенью 1832 г. Смирнова перенесла очень тяжелые роды, - по словам Вяземского, "делали ей несколько операций и, наконец, должны были раздавить в ней голову ребенка и вытащить его мертвого". Тяжело больную Смирнову после этого увезли для лечения за границу, откуда она воротилась только к осени 1833 г. Все это вместе делает совершенно невероятным, чтобы Пушкин летом 1833 г. мог писать: "черноокая Россети в самовластной красоте все сердца пленяет"... Ясно, стихотворение написано до ее замужества. Но когда именно? Лето 1828 г. Россет жила в Ревеле, и навряд ли Пушкин в то время был с нею знаком. Лето 1829 года Пушкин провел на Кавказе. Лето 1831 г. провел с молодою женою в Царском, в 1832 г. Poccет была уже г-жею Смирновой. Ясно, - описанный случай мог произойти только за время пребывания Пушкина в Петербурге летом 1830 г., когда он писал кн. Вяземской, что "веселится в Петербурге", и когда часто бывал он на островах у Дельвига.
 	Я ехал с Вяземским из Петербурга в Москву. Дельвиг хотел проводить меня до Царского Села. 10 августа (1830) поутру мы вышли из города. Вяземский должен был нас нагнать на дороге. Дельвиг обыкновенно просыпался очень поздно. В этот день встал он в восьмом часу, и у него с непривычки кружилась и болела голова. Мы принуждены были зайти в низенький трактир. Дельвиг позавтракал. Мы пошли далее. Ему стало легче; головная боль прошла. Он стал весел и говорлив. 	ПУШКИН. О Дельвиге, 1831 г.
 	10 авг. 1830 г. Выехали мы из Петербурга с Пушкиным в дилижансе. Обедали в Царском Селе у Жуковского. В Твери виделись с Глинкою, 14-го числа утром приехали в Москву. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полное собрание соч., IX, 137.
 	Пушкин вовсе не был лакомка. Он даже, думаю, не ценил и нехорошо постигал тайн поваренного искусства, но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым яблокам также доставалось от него нередко. 	Кн. П. А, ВЯЗЕМСКИЙ. Поли. собр. соч., VIII, 372.
 	Пушкин в городе живет у меня, и, если вы будете ему писать, то вот мой адрес: (Москва) в доме князя Вяземского, в Чернышевском переулке. 	Кн. П, А. ВЯЗЕМСКИЙ - Е. М. ХИТРОВО, 2 сент. 1830 г. Рус. Арх., 1899, II, 86.
 	Князь Вл. Голицын. 	Никитушка! скажи, где Пушкин Царь-поэт? 	Никита. 	Давным-давно, сударь, его уж дома нет, 	Не усидит никак приятель ваш на месте, 	То к дяде на поклон, то полетит к невесте. 	Князь Влад. Г. 	А скоро ль женится твой мудрый господин? 	Никита. 	Осталось месяц лишь гулять ему один. 	Вот мой разговор с вашим камердинером. 	Кн. В. С. ГОЛИЦЫН - ПУШКИНУ, летом 1830 г. Москва, Переп. Пушкина, II, 205.
 	Бедный Василий Львович Пушкин скончался 20 августа (1830). Накануне был уже он совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему: "как скучен Катенин!" Перед этим читал он его в "Литературной Газете". Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя, как нельзя приличнее. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., IX, 139.
 	Нам передавали современники, что, услышав эти слова от умиравшего Василия Львовича, Пушкин направился на цыпочках к двери и шепнул собравшимся родным и друзьям его: "Господа, выдемте; пусть это будут последние его слова". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1870, стр. 1369.
 	Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: "как скучны статьи Катенина!" и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите, с боевым кликом на устах! 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 9 сентября 1830 г.
 	И. И. Дмитриев, подозревая причиною кончины Вас. Львовича холеру, не входил в ту комнату, где отпевали покойника. Ал. Серг. Пушкин уверял, что холера не имеет прилипчивости и, отнесясь ко мне, спросил: "да не боитесь ли и вы холеры?" Я ответил, что боялся бы, но этой болезни еще не понимаю. "Не мудрено, вы служите подле медиков. Знаете ли, что даже и медики не скоро поймут холеру. Тут все лекарство один courage, courage//смелость, смелость (фр.) // и больше ничего". Я указал ему на словесное мнение Ф. А. Гильтебранта, который почти то же говорил. - "О, да! Гильтебрантов немного", - заметил Пушкин. 	М. Н. МАКАРОВ. Пушкин в детстве. Современник, 1843, т. XXIX, 384.
 	На похоронах у Вас. Львовича Пушкина с Языковым и потом в карете с Данзасом в Донской монастырь. С Пушкиным на могиле Сумарокова. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 23 августа 1830 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 108.
 	В августе 1830 г. Пушкин приехал в Остафьево к князю Вяземскому и не успел еще расплатиться, как домовый слуга стал гнать ямщика от большого подъезда. Пушкин крикнул: "Оставь его! Оставь его!" 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1911, II, 553.
 	Я отправляюсь в Нижний, без уверенности в своей судьбе. Если ваша мать решилась расторгнуть нашу свадьбу, и вы согласны повиноваться ей, я подпишусь подо всеми мотивами, какие ей будет угодно привести своему решению, даже и в том случае, если они будут настолько основательны, как сцена, сделанная ею мне вчера, и оскорбления, которыми ей угодно было осыпать меня. Может быть, она права и я был неправ, думая одну минуту, что я был создан для счастья. Во всяком случае, вы совершенно свободны; что же до меня, то я .даю вам честное слово принадлежать только вам, или никогда не жениться. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, конец августа 1830 г. Москва (фр.).
 	Я уезжаю, рассорившись с г-жей Гончаровой. На другой день после бала она сделала мне самую смешную сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я, по совести, не мог равнодушно слушать. Я еще не знаю, расстроилась ли моя свадьба, но повод к этому налицо, и я оставляю двери широко открытыми... Эх, проклятая штука - счастье! 	ПУШКИН - кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ, конец авг. 1830 г. Москва (фр.).
 	Сейчас еду в Нижний, т. е. в Лукьянов, в село Болдино. Милый мой, расскажу тебе все, что у меня на душе: грустно, тоска, тоска. Жизнь жениха 30-летнего хуже 30-ти лет жизни игрока. Дела будущей тещи моей расстроены. Свадьба моя отлагается день ото дня далее. Между тем я хладею, думаю о заботах женатого человека, о прелести холостой жизни. К тому же московские сплетни доходят до ушей невесты и ее матери - отселе размолвки, колкие обиняки, ненадежные примирения, - словом, если я и не нещастлив, по крайней мере не щастлив. Осень подходит. Это любимое мое время - здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает, - а я должен хлопотать о приданом, да о свадьбе, которую сыграем бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню. Бог весть, буду ли там иметь время заниматься, и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь, кроме эпиграмм на Каченовского. Так-то, душа моя. От добра добра не ищут. Черт меня догадал бредить о щастии, как будто я для него создан. Должно было мне довольствоваться независимостью. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 31 авг. 1830 г. Москва.
 	Перед моим отъездом Вяземский показал мне письмо, только что им полученное: ему писали о холере, уже перелетевшей из Астраханской в Саратовскую губернию. По всему видно было, что она не минует и Нижегородской (о Москве мы еще не беспокоились). Я поехал с равнодушием, коим был обязан пребыванию моему между азиатцами. Приятели, у коих дела были в порядке (или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть еще истинное мужество. На дороге встретил я Макарьевскую ярмарку, прогнанную холерой. Воротиться в Москву казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок, с досадой и большой неохотой. 	ПУШКИН. Заметка о холере, 1831 г.
 	Если бы я не был в дурном расположении, едучи в деревню, я вернулся бы в Москву со второй станции, где я уже узнал, что холера опустошает Нижний. Но тогда я и не думал поворачивать назад, и главным образом я тогда готов был радоваться чуме. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 26 ноября 1830 г.
 	Село Большое или Базарное Болдино, при речке Азане или Сазанке, находится на северной полосе Лукояновского уезда, в юго-восточном углу Нижегородской губернии. Оно расположено на пригорке, с пологим скатом по направлению к соседнему селу Ларионову. Избы, как и в большинстве селений этой полосы, крыты соломой, и самое село, благодаря этому, имеет вид бедной глухой деревушки. На горе, среди села, широкая площадь, на которой живописно выделяется помещичья усадьба, вся в зелени, обнесенная красивою оградою; рядом с усадьбой высится церковь. Против усадьбы - волостное правление, а за ним, замыкая площадь, тянутся крестьянские избы. Верхнюю часть села можно считать старейшим жилищным пунктом Болдина вместе с примыкающими к ней по склону базарною площадью и улицей. Вокруг Болдина местность степная, безлесная, встречаются лишь небольшие рощицы из дубняка и осинника. В прежнее время на месте нынешней усадебной ограды близ церкви лепились крестьянские избы, снесенные уже в конце тридцатых или сороковых годов. - Старый барский дом, в котором жил Пушкин, по показанию старожилов, находился на том же месте, где и теперь стоит господская усадьба (стр. 4)... Это был небольшой одноэтажный дом, с деревянною крышей, с черным двором и службами, обнесенный мелким дубовым частоколом. Кругом дома был пустырь: ни цветников, ни сада; невдалеке от дома находился только небольшой пруд, известный ныне под названием "Пильники", да виднелись два-три деревца, из которых теперь сохранилось разве одно - огромный, могучий, многолетний вяз. За оградою усадьбы, невдалеке (на месте нынешних пожарных сараев), стояла вотчинная контора; против нее на площади высилась церковь... Из окон дома открывался унылый вид на крестьянские соломенные избы (13)... Все население села Болдина - русское, православного вероисповедания; занимались хлебопашеством. Почва здесь черноземная и отчасти суглинок (8). Кроме хлебопашества, жители Болдина занимались, приготовлением черного поташа из золы сорных трав и соломы (до 20 домов). Главный промысел болдинских кре
 стьян был санный. Зимой почти все село работало крестьянские сани (9). 	Во владении С. Л. Пушкина в Нижегородской губернии к 1830 г. состояло: сельцо Кистенево, где было 476 душ, и половина села Болдина в 564 души; другая половина Болдина находилась во владении брата его, Василия Львовича (11). 	Сельцо Кистенево (Темяшево тож), соседнее с Болдиным, в пограничном Сергачском уезде, при р. Чеке, впадающей в Пьяну, расположено улицами, которые носили особые названия: Самодуровка, Кривулица, Стрелецкая и Бунтовка. Уже наружный вид жилых построек ясно говорил постороннему взору, что кистеневские крестьяне жили в большой нужде, черно и грязно, только 1/4 крестьянских домов были покрыты тесом на два ската и топились "по-белому", а остальные 3/4 представляли из себя подслеповатые курные избенки, крытые соломой... В 30-х гг. (по 8-й ревизии) здесь жило 523 мужчины и 538 женского пола крестьян. В "Списке населенных мест" Кистенево показано, как часть прихода с. Болдина. Вероятно, оно было выселено сюда "по господскому велению" за самодурство и бунты; недаром улицы Кистенева получили столь характерные наименования, как Самодуровка и Бунтовка (9)... Все население Кистенева, как и в Болдине, было русское, православное; кроме хлебопашества, крестьяне были заняты выделкою рогож. Весною значительная часть уходила на Волгу в бурлаки, в Оренбургские степи гуртовщиками и в Самарскую - жать пшеницу (9). 	А. И. ЗВЕЗДИН. О Болдинском имении А, С. Пушкина. Н.-Новгород, 1912.
 	По "Экономическим примечаниям" (относящимся к 1789 году) "село Болдино - - всего 243 двора: 1.336 муж., 1.385 женщ., 4.538 десятин пашни, 544 - покосу, 1.965 - лесу строевого и дровяного, 162 - под усадьбой, 72 - неудобной. Расположено Болдино при речке Азанке, по течению на правой стороне. Господский дом деревянный, сада нет. На речке Азанке (на ее правом берегу расположена и деревня) - сажень ширины и четверть сажени глубины в жаркое время - запружен пруд и при нем состоит ручная (? - речная?) мельница о двух поставах, действие имеет во весь год, которая мелет для крестьянского обихода; в речке рыба: щуки, окуни, язи, плотва. Земля грунт имеет серо-глинистый, лучше родится рожь, овес, греча, горох и полба, а прочие семена средственны. Сенные покосы против других мест средственны. Лес строевой и дровяной: березовый, липовый, осиновый, ольховый и ивовый; в нем звери: волки, лисицы, зайцы, горностаи; птицы: тетерева, рябчики, скворцы, чижи, щеглы, соловьи". 	П. Е. ЩЕГОЛЕВ. Пушкин и мужики. Изд. "Федерация". М_ 1928, стр. 63.
 	Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляются деревни, учреждаются карантины. Народ ропщет, мятежи вспыхивают то там, то здесь нелепые. Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказочки и не ездя по соседям. 	ПУШКИН. Заметка о холере (1831).
 	Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, - я у ваших ног, чтобы благодарить и просить вас о прощении за беспокойство, которое я вам причинил. Ваше письмо прелестно и вполне меня успокоило. Мое пребывание здесь может продолжиться вследствие обстоятельства, совершенно непредвиденного. Я думал, что земля, которую мой отец дал мне, составляет особое имение; но она - часть деревни из 500 душ, и нужно приступить к разделу. Я постараюсь устроить все это как можно скорее. Еще больше я боюсь карантинов, которые начинают устанавливаться здесь. В окрестностях у нас cholera morbus (очень миленькая персона). И она может удержать меня дней двадцать лишних. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 9 сент, 1830 г., из Болдина.
 	Теперь мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня холера морбус. Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши, сколько хошь. А невеста пуще Цензора Щеглова язык и руки связывает... Сегодня от своей получил я премиленькое письмо: обещает выдти за меня и без приданого. Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву - я приеду не прежде месяца... Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: .степь да степь; соседей ни души; езди верхом, сколько душе угодно, пиши дома, сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов . 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 9 сент. 1830 г., Болдино.
 	Г. Пушкин введен во владение (крестьянами с-ца Кистенева) через дворянского заседателя Григорьева 1830 г. сентября 16 дня, в получении коих крестьян во владение и дана самым помещиком тому заседателю Григорьеву расписка. 	ПОМЕТА СЕРГАЧСКОГО ЗЕМСКОГО СУДА на дарственной записи С. Л. Пушкина от 25 июня 1830 г. П-н и его совр-ки., XIII, 99.
 	Вот в чем было дело: теща моя отлагала свадьбу за приданым, а уж, конечно, не я. Я бесился. Теща начинала меня дурно принимать и заводить со мною глупые ссоры; и это бесило меня. Хандра схватила меня, и черные мысли мной овладели. Неужто я хотел или думал отказаться? Но я видел уж отказ и утешался чем ни попало. Все, что ты говоришь о свете, справедливо; тем справедливее опасения мои, чтобы тетушки, да бабушки, да сестрицы не стали кружить голову молодой жене моей пустяками. Она меня любит, но посмотри, Алеко Плетнев, как гуляет вольная луна etc. Баратынский говорит, что в женихах щастлив только дурак; а человек мыслящий беспокоен и волнуем будущим. Доселе он один я - а тут он будет мы. Шутка! От того-то я тещу и торопил; а она, как баба, у которой долог лишь волос, меня не понимала да хлопотала о приданом, черт ее побери. Оконча дела мои, еду в Москву сквозь целую цепь карантинов. - Месяц буду в дороге по крайней мере. Месяц здесь я прожил, не видя ни души, не читая журналов; я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 29 сент. 1830 г., из Болдина.
 	Дядя П. П. Григорьев любил передавать мне разговор Пушкина с тогдашней (нижегородской) губернаторшей Бутурлиной"1. Это было в холерный год. - "Что же вы делали в деревне, А. С-ч? - спрашивала Бутурлина. - Скучали?" - "Некогда было, Анна Петровна. Я даже говорил проповеди". - "Проповеди?" - "Да, в церкви, с амвона, по случаю холеры. Увещевал их. - И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!" 	П. Д. БОБОРЫКИН. За полвека. Рус. Мысль, 1906 г., • 2, стр. 24,
 	"1Мих. Петр. Бутурлин вступил в должность нижегородского губернатора только в 1831 г. В 1830 г. нижегородским губернатором был действ. статск. советник Ил. Мих. Бибиков (см. "Памятную книжку Нижегородской губернии на 1865 год". Изд. Нижегородского Губ. Статистич. Комитета. Нижний Новгород, 1864).
 	Вот я и совсем готов почти сесть в экипаж, хотя мои дела не кончены, и я совершенно пал духом. Мне объявили, что устроено пять карантинов отсюда до Москвы, и в каждом мне придется провести четырнадцать дней; сосчитайте хорошенько и притом представьте себе, в каком я должен быть сквернейшем настроении! К довершению благополучия, начался дождь, с тем, конечно, чтобы не перестать до самого санного пути... Будь проклят тот час, когда я решился оставить вас и пуститься в эту прелестную страну грязи, чумы и пожаров - мы только и видим это. Я бешусь. Наша свадьба, по-видимому, все убегает от меня, и эта чума, с ее карантинами, - разве это не самая дрянная шутка, какую судьба могла придумать? 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 30 сент. 1830 г., Болдино.
 	Из расспросов болдинских старожилов об образе жизни Пушкина мы узнали немного. Один из них, столетний старик, Михей Иванович Сивохин, хорошо помнит, что курчавый барин, Александр Сергеевич, каждый день ездил верхом в соседние Казаринские кусты и в Кистеневскую рощу и записывал "какие местам звания, какие леса, какие травы растут"; каждый день, по словам Сивохина, барину готовили кадушку теплой воды; это была импровизированная ванна. 	А. И. ЗВЕЗДИН. Действия Ниж. Губ. Уч. Арх. Комиссии, IV, 62.
 	Курчавый, невысокого роста... Веселый барин, ласковый... Случалось мне ему один раз лошадь седлать. На карауле я был да и зашел на барский двор. Слышу, кто-то зовет... Я думал, что конторщик, ан это сам барин из дому вышел. - "Эй, человек, пойди ко мне". - "Чего изволите, ваше благородие?" - "Пойдем со мной в конюшню, пособи лошадь седлать". Вывел я ему лошадь, он сел и говорит; "Отвори, - говорит, - мне ворота, проводи со двора". Проводил я его, - он и поскакал трусцой в Казаринские кусты... Все туда ездил верхом; почесть каждый вечер, и все один. 	МИХЕЙ ИВ. СИВОХИН, 100-летний старик, болдинский крестьянин, в передаче А. И. ЗВЕЗДИНА. "О болдинском имении А. С. Пушкина". Н.-Новгород, 1912, стр. 4-5.
 	Когда Пушкин жил в деревне, Наталья Ивановна (Гончарова, мать невесты) не позволяла дочери самой писать к нему письма, а приказывала ей писать всякую глупость и между прочим делать ему наставления, чтобы он соблюдал посты, молился богу и пр. Наталья Николаевна плакала от этого. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 63.
 	Имение, где Пушкин жил в Нижнем, находится в нескольких верстах от села Апраксина, принадлежавшего семейству Новосильцевых, которых поэт очень любил, в особенности хозяйку дома, милую и добрую старушку. Она его часто журила за его суеверие, которое доходило, действительно, до невероятной степени. Г-жа Новосильцева праздновала свои именины, и Пушкин обещал приехать к обеду, но его долго ждали напрасно и решились, наконец, сесть за стол без него. Подавали уже шампанское, когда он явился, подошел к имениннице и стал перед ней на колени: - "Наталья Алексеевна, - сказал он, - не сердитесь на меня: я выехал из дома и был уже недалеко отсюда, когда проклятый заяц пробежал поперек дороги. Ведь вы знаете, что я юродивый: вернулся домой, вышел из коляски, а потом сел в нее опять и приехал, чтобы вы меня выдрали за уши". 	ТОЛЫЧЕВА (Е. В. НОВОСИЛЬЦЕВА). Рус. Арх., 1877, II, 99.
 	Приехал в Апраксино Пушкин, сидел с барышнями, был скучен и чем-то недоволен. Разговор не клеился, он все отмалчивался, а мы болтали. Перед ним лежал мой альбом, говорили мы об "Евгении Онегине", Пушкин молча рисовал что-то на листочке. Я говорю ему: "Зачем вы убили Ленского? Варя весь день вчера плакала!" Варваре Петровне тогда было лет шестнадцать, собой была недурна. - "Ну, а вы, Варвара Петровна, как бы кончили эту дуэль?" - "Я бы только ранила Ленского в руку или плечо, и тогда Ольга ходила бы за ним, перевязывала бы рану, и они друг друга еще больше бы полюбили". - "А знаете, где я его убил? Вот где", - протянул он к ней свой рисунок и показал место у опушки леса. "А вы как бы кончили дуэль?" - обратился Пушкин ко мне. "Я ранила бы Онегина; Татьяна бы за ним ходила, и он оценил бы ее и полюбил ее". - "Ну, нет, он Татьяны не стоил", - ответил Пушкин. 	А. П. НОВОСИЛЬЦЕВА по записи Н. КР. Курские Губ. Вед., 1899, • 29. Цит. по "Разговоры Пушкина" изд. "Федерации", 1929, стр. 154,
 	Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг получаю известие, что холера в Москве. Я попался в западню, как-то мне будет вырваться на волю. Страх меня пронял: в Москве!.. Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 верст, ямщик мой останавливается; застава! Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их (выведывать о карантине, .о начальнике) : ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что вероятно где-нибудь да учрежден карантин, что не сегодня, так завтра на него наеду, и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета. 	ПУШКИН, Заметка о холере, 1831 г.
 	В 1830 году, во время холеры, С. Я. Ползиков был писцом у моего отца А. А. Крылова. Во время эпидемии мой отец был сделан окружным комиссаром, и в его округ входило село Болдино, в котором жил тогда А. С. Пушкин. Отец вместе с Ползиковым несколько раз бывал в Болдине у Пушкина и, кроме того, часто виделся с ним в с. Апраксине у Новосильцевых и в с. Черновском у Топорниной. Ползиков рассказывал эпизод бегства Пушкина из Болдина с большими подробностями, чем это описал сам Пушкин. - По словам Ползикова, холера надвигалась к Болдину с востока, от Волги, но еще не доходила до Болдина и его окрестностей. Карантины были расставлены по московской дороге и по р. Пьяне. От нижегородского губернатора было объявлено, что, как только холера дойдет до р. Пьяны, то карантин усилить и никого не пропускать за Пьяну. - Усердие же карантинных мужиков стало притеснять приезжающих еще до появления холеры. И вот в это-то время Пушкин, боясь попасть в карантин, поторопился уехать в Москву, и очень понятно, что мужики воспользовались тароватостью Пушкина, - взяли с него целковый за перевоз; но Ползиков об этом целковом не рассказывал. 	Н. А. КРЫЛОВ. Очерки из далекого прошлого. Вестник. Европы, 1900, кн. 5, стр. 174.
 	1 октября я получаю известие, что холера распространилась до Москвы и что жители все оставили город. Это последнее известие меня успокоило несколько. Узнав, между тем, что выдавали свидетельства на свободный проезд, или, по крайней мере, на сокращенный срок карантина, я написал по этому предмету в Нижний. Мне отвечают, что свидетельство будет мне выдано в Лукоянове (так как Болдино не заражено): в то же время меня извещают, что вход и выход из Москвы запрещены. Эта последняя новость и в особенности неизвестность вашего пребывания останавливают меня в Болдине. Приехав в Москву, я мог опасаться, или, лучше сказать, я надеялся не найти вас там. Между тем, слух, что Москва опустела, подтверждался и успокаивал меня. Вдруг я получаю от вас маленькую записку, из которой узнаю, что вы вовсе и не думали выезжать. Я беру почтовых лошадей, приезжаю в Лукоянов; мне отказывают в выдаче паспорта под тем предлогом, что я выбран для надзора за карантинами моего округа. Я решился продолжать мой путь, послав жалобу в Нижний. Переехав во Владимирскую губернию, я вижу, что проезд по большой дороге запрещен, и никто об этом ничего не знал; такой здесь порядок! 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 26 ноября 1830 г., из Болдина.
 	В минуту моего выезда, в начале октября, меня назначают окружным инспектором. Я непременно принял бы эту должность, если бы в то же время не узнал, что холера появилась в Москве. Мне стоило большого труда отделаться от инспекторства. Потом приходит известие, что Москва оцеплена и въезд запрещен. Затем мои несчастные попытки убраться; потом известие, что вы не покидали Москвы. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 2 декабря 1830 г., Платово.
 	Явился г. Ульянинов (бывш. лукояновский уездный предводитель дворянства). Во время холеры, рассказывал он между прочим, мне поручен был надзор за всеми заставами со стороны Пензенской и Симбирской губ. А. С. Пушкин в это самое время, будучи женихом, находился в поместьи отца своего в селе Болдине. Я отношусь к нему учтиво, предлагая принять самую легкую должность. Он отвечает мне, что, не будучи помещиком здешней губернии, он не обязан принимать должность. Я опять пишу к нему и прилагаю министерское распоряжение, по коему никто не мог отказаться от выполнения должностей. И за тем он не согласился и просил меня выдать ему свидетельство на проезд в Москву. Я отвечал, что, за невыполнением первых моих отношений, свидетельства выдать не могу. Он отправился так, наудалую; но во Владимирской губ. был остановлен и возвратился назад в Болдино. Между тем в Лукоянов приехал министр (гр. А. А. Закревский). - "Нет ли у вас из дворян таких, кои уклонились бы от должностей?" - "Все действовали усердно за исключением нашего стихотворца А. С. Пушкина". - "Как он смел это сделать?" - Пушкин получил строгое предписание министра и принял должность. Г. Ульянинов прибавил: позднее, в бытность мою в Петербурге, я познакомился с Пушкиным в Английском клубе, где он подошел ко мне, говоря: "Кажется, это вы меня так притеснили во время холеры?" 	П. М. ЯЗЫКОВ (брат поэта, Н. М-ча). Из записок. Рус. Арх:, 1874,I,799.
 	Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать? Ясное дело, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседа, ни книги. Погода ужасная. Я провожу мое время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете. Я становлюсь совершенным идиотом; как говорится, до святости. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 11 октября 1830 г. Болдино.
 	19 окт., сожж. (епа) Х песнь (Евгения Онегина). 	ПУШКИН. Пометка в черновой тетради. Рус. Старина, 1884 г., т. 44, стр. 339.
 	Я сунулся было в Москву, да, узнав, что туда никого не пускают, воротился в Болдино да жду погоды. - Ну уж погода! Знаю, что не так страшен черт, як его малюют; знаю, что холера не опаснее турецкой перестрелки, - да отдаленность - да неизвестность - вот что мучительно. Хоть я и не из иных прочих, так сказать - но до того доходит, что хоть в петлю. - Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная, и дождь и снег и по колено грязь. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, конец октября 1830 г. Болдино.
 	Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна, и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, Холерой именуемого, то в замке твоем, Литературной Газете, песни трубадуров не умолкнут круглый год. Отец мне ничего про тебя не пишет, а это беспокоит меня, ибо я все-таки его сын, - т. е. мнителен и хандрлив (каково словечко?). Скажи Плетневу, что он расцеловал бы меня, видя мое осеннее прилежание. 	ПУШКИН - бар. А. А. ДЕЛЬВИГУ, 4 ноября 1830 г. Болдино.
 	В Болдине, все еще в Болдине! Узнав, что вы не оставили Москвы, я взял почтовых лошадей и отправился. Выехав на большую дорогу, я увидел, что настоящих карантинов только три. Я храбро явился в первый (Сиваслейка, губ. Владимирская); инспектор спрашивает мою подорожную, сообщив, что мне предстоит всего шесть дней остановки. Потом он бросает взгляд на подорожную: - Вы не по казенной надобности изволите ехать? - Нет, по собственной самонужнейшей. - Так извольте ехать назад, на другой тракт, здесь не пропускают. - Давно ли? - Да уж около 3-х недель. - И эти свиньи, губернаторы, не дают этого знать? - Мы не виноваты-с. - Не виноваты! а мне разве от этого легче? Нечего делать - еду назад в Лукоянов, требую свидетельства, что еду не из зачумленного места. Предводитель здешний не знает, может ли, после поездки моей, дать мне это свидетельство. Я пишу губернатору, а сам, в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной, - сижу в Болдине, да кисну. Вот каким образом я проделал 400 верст, не сделав шагу от моей берлоги. 	Я совсем потерял мужество, и так как у нас теперь пост (скажите матушке, что этого поста я долго не забуду), то я не хочу больше торопиться; предоставляю вещам идти по своей воле, а сам останусь ждать, сложив руки. Мой отец все мне пишет, что моя свадьба расстроилась. На днях он уведомит меня, может быть, что вы вышли замуж. Есть от чего потерять голову. 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 18 ноября 1830 г. Болдино.
 	Вот я и в карантине, с перспективою оставаться в плену четырнадцать дней - - после чего надеюсь быть у ваших ног... Я в карантине и в эту минуту не желаю ничего больше. Вот до чего мы дожили - что рады, когда нас на две недели посадят под арест в грязной избе к ткачу, на хлеб и на воду! 	ПУШКИН - Н. Н. ГОНЧАРОВОЙ, 2 декабря 1830 г. Платово.
 	Милый! я в Москве 5 декабря. Нашел тещу озлобленную на меня, и на силу с нею сладил, - но слава богу - сладил. На силу прорвался я и сквозь карантины - - два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но слава богу, сладил и тут. Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: 2 последние главы Онегина, 8-ю, 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonyme. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: Скупой Рыцарь, Моцарт и Сальери, Пир во время чумы и Д. Жуан. Сверх того, написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное): написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется - и которые напечатаем также Anonyme - под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 9 декабря 1830 г. Москва.
 	Секретно. 9 числа сего декабря прибыл из города Лукоянова отставной чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин и остановился Тверской части I квартала в гостинице "Англия", за коим надлежащий надзор учрежден. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. обер-полицмейстера, 11 дек. 1830 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 242, 	К зиме опять Пушкин в Москву приехал, - только реже стал езжать к нам в хор. Однако, нередко я его видала по-прежнему у Нащокина. Стал он будто скучноватый, а все же по-прежнему вдруг оскалит свои большие белые зубы, да как примется вдруг хохотать! Иной раз даже испугает просто, право! 	ЦЫГАНКА ТАНЯ (ТАТЬЯНА ДЕМЬЯНОВНА) в передаче Б Маркевича. Соч. Б. М. Маркевича, т. XI, стр. 135.
 	Ты не узнал бы меня: оброс я бакенбардами, остригся под гребешок, остепенился, обрюзг. 	ПУШКИН - Н. С. АЛЕКСЕЕВУ, 26 дек. 1830 г., из Москвы.
 	Пушкин женится на Гончаровой, между нами сказать, на бездушной красавице, и мне сдается, что он бы с удовольствием заключил отступной трактат. 	С. Д. КИСЕЛЕВ - Н. С. АЛЕКСЕЕВУ, 26 дек. 1830 г. Переписка Пушкина, т. II, стр. 204.
 	В декабре 1830 или январе 1831 года Пушкин навестил нас в Остафьеве. Я живо помню, как он во время семейного вечернего чая расхаживал по комнате, не то плавая, не то как бы катаясь на коньках, и, потирая руки, декламировал, сильно напирая на: "я мещанин, я мещанин", "я просто русский мещанин!" 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 528.
 	Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем (биография фонВизина) с авторитетом писателя опытного и критика меткого, строгого и светлого. Вообще более хвалил он, нежели критиковал. Между прочим, находил он, что я слишком живо нападаю на фон-Визина за мнения его о французах и слишком горячо отстаиваю французских писателей. При всей просвещенной независимости ума Пушкина, в нем иногда пробивалась патриотическая щекотливость и ревность в отношении суда его над чужестранными писателями. Как бы то ни было, день, проведенный у меня Пушкиным, был для меня праздничным днем. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., I, с. LI.
 	В семи верстах от уездного города Подольска, Московской губернии, недалеко от старой калужской дороги, находится село Остафьево. Первым его владельцем был князь Андрей Иванович Вяземский. Когда он приехал для осмотра имения, ему бросилась в глаза липовая аллея и так ему понравилась, что он решился на покупку и тотчас же приступил к постройке нынешнего дома. Это прочный, поместительный, удобный каменный дом в два этажа, с фронтоном и колоннами, соединенный крытыми галереями-колоннадами с двумя каменными флигелями, также двухэтажными. Под домом обширные подвалы и кухня, простенки которой выложены красивыми кафлями. Дом этот так построен, что в нем могут поместиться несколько семейств, не стесняя друг друга. - По широким ступеням главного входа подымаемся на окружающую дом террасу. Входим в первую комнату, в ней пять дверей. Первая дверь направо - в библиотеку, там ряд комнат с простыми, выкрашенными шпалерами. Влево от входной комнаты - гостиная, увешанная картинами. Далее комната в два окна, кабинет. Тут висят семейные портреты. Наконец, спальня в два окна, с двумя колоннами; она угловая. Середину дома занимает круглый зал с целым полукружием выходящих в сад дверей. Средняя дверь ведет в липовую аллею, разделяющую сад пополам. Середина потолка в облаках. Сверху окно коридора верхнего этажа. Когда-то по широкому карнизу этой залы ловко проходил старик Губан, один из остафьевских старожилов. Другая половина дома обращена в сад. Влево от залы - старая столовая, с буфетными, старинными шкафами, с внутренним окном с разноцветными стеклами. Противоположная дверь залы ведет в библиотеку Павла Петровича (сына кн. Петра Андреевича); большая комната с установленными по стенам шкафами красного дерева с бронзой, когда-то бывшими в доме на Почтамтской. Далее ряд комнат с книгами, портретами, старою мебелью, что-то вроде кладовой, соединяющейся со старою библиотекой. - Верхний этаж весь состоит из жилых помещений. Низенькие комнаты с широкими подоконниками. В этом же этаже и карамзинская комната. В ней три окна к стороне Десны и одно большое - в сад. Здесь, у этого последнего окна, стоял некогда письменный стол Карамзина, а комната эта была тем его рабочим кабинетом, в котором написано им девять томов "Истории Государства Российского". Из окна вид на сад. Кругом деревья и часть горизонта. Впечатление успокоительное, тихое, располагающее к усидчивому труду. - Влево от сада поле с двумя березовыми рощами; вправо овраг с засохшим руслом Любучи и опять поля. Прямо за садом старая березовая роща. Отсюда вид на поля и на извилистую ленту реки Десны. На горизонте когда-то тянулись леса, ныне вырубленные. Тут же недалеко ряд курганов и сельское кладбище. С другой стороны дома пруд с плотиною, за ним церковь, белая, с зеленой крышей, вокруг них березы с обычными гнездами и стаей грачей; тут же сейчас крестьянские избы. Это - село Остафьево. 	Граф С. Д. ШЕРЕМЕТЬЕВ. Село Остафьево. Русский Вестник, 1903, янв.,_ стр. 120 - 124.
 	Я знал Пушкина в 1832 году и лицо его запомнил хорошо, тем более, что лицо Пушкина было такое характерное, что оно невольно запечатлевалось в памяти каждого, кто его встречал... Когда же мне впервые показали акварель (П.Ф . ) Соколова (рисована в 1830 г.), я сразу сказал: "это единственный настоящий Пушкин". 	ЛЕВИЦКИЙ-отец, фотограф императорского двора, в передаче СИГИЗМУНДА ЛИБРОВИЧА. Пушкин в портретах. СПб., 1890, стр. 42.
 	Сейчас еду богу молиться и взял с собою последнюю сотню. Узнай, пожалуйста, где живет мой татарин, и, коли можешь, достань с своей стороны тысячи две. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ в дек. 1830 г.
 	Нат. Ив. Гончарова возила дочь свою и жениха по соборам и к Иверской. Пушкин пишет: мой татарин, потому что купил у него шаль для своей невесты. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов НАЩОКИНА. Девятнадцатый век, I,383.
 	Религиозность Наталии Ивановны (матери Н. Н. Гончаровой) принимала с годами суровый, фанатический склад, а нрав словно ожесточился, и строгость относительно детей, а дочерей в особенности, принимала раздражительный, придирчивый оттенок. Все свободное время проводила она на своей половине, окруженная монахинями и странницами, которые свои душеспасительные рассказы и благочестивые размышления пересыпали сплетнями и наговорами на неповинных детей или не сумевших им угодить слуг и тем вызывали грозную расправу... В самом строгом монастыре молодых послушниц не держали в таком слепом повиновении, как сестер Гончаровых. Если, случалось, какую-либо из них призывали к Наталье Ивановне не в урочное время, то пусть даже и не чувствовала она никакой вины за собой, - сердце замирало в тревожном опасении, и прежде чем переступлен заветный порог, - рука творила крестное знамение, и язык шептал псалом, поминавший царя Давида и всю кротость его. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11409, иллюстр. прилож., стр. 7.
 	По рассказу Ольги Сергеевны (сестры Пушкина), родители невесты дали всем своим детям прекрасное домашнее образование, а главное, воспитывали их в страхе божием, причем держали трех дочерей непомерно строго, руководствуясь относительно их правилом: "в ваши лета не сметь суждение иметь". Наталья Ивановна наблюдала тщательно, чтоб дочери никогда не подавали и не возвышали голоса, не пускались с посетителями ни в какие серьезные рассуждения, а когда заговорят старшие, - молчали бы и слушали, считая высказываемые этими старшими мнения непреложными истинами. Девицы Гончаровы должны были вставать едва ли не с восходом солнца, ложиться спать, даже если у родителей случались гости, не позже десяти часов вечера, являться всякое воскресение непременно к обедне, а накануне праздников слушать всенощную, если не в церкви, то в устроенной Натальей Ивановной у себя особой молельне, куда и приглашался отправлять богослужение священник местного прихода. Чтение книг с мало-мальски романическим пошибом исключалось из воспитательной программы, а потому и удивляться нечего, что большая часть произведений Пушкина, сделавшихся в то время достоянием всей России, оставались для его суженой неизвестными. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ, 209.
 	Наталья Ивановна была довольно умна и несколько начитана, но имела дурные, грубые манеры и какую-то пошлость в правилах. В Ярополче было около двух тысяч душ, но, несмотря на то, у нее никогда не было денег, и дела в вечном беспорядке. В Москве она жила почти бедно, и, когда Пушкин приходил к ней в дом женихом, она всегда старалась выпроводить его до обеда или до завтрака. Дочерей своих бивала по щекам. На балы они иногда приезжали в изорванных башмаках и старых перчатках. Долгорукая помнит, как на одном балу Наталью Николаевну уводили в другую комнату, и Долгорукая давала ей свои новые башмаки, потому что ей приходилось танцовать с Пушкиным. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 63.
 	Пушкин настаивал, чтобы поскорее их обвенчали. Но Наталья Ивановна напрямик ему объявила, что у нее нет денег. Тогда Пушкин заложил имение, привез денег и просил шить приданое. Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 64.
 	12 тысяч рублей были заняты у Пушкина на расходы по свадьбе. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА, Девятнадцатый век, I,392.
 	Наталья Николаевна сообщала, что свадьба их беспрестанно была на волоске от ссор жениха с тещей, у которой от сумасшествия мужа и неприятностей семейных характер испортился. Пушкин ей не уступал и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в ее семейство, отвечал: "это дело вашей дочери, - я на ней хочу жениться, а не на вас". Наталья Ивановна диктовала даже дочери колкости жениху, но та всегда писала в виде P. S., после нежных писем, и Пушкин уже понимал, откуда идут строки. 	П. В. АННЕНКОВ со слов Н. Н. ПУШКИНОЙ-ЛАНСКОЙ (вдовы поэта). Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, стр. 352.
 	Пушкин очень внимательно следил .за ходом польского восстания. Еще в исходе 1830 г., наскучив тем, что свадьба его оттягивалась вследствие разных препятствий со стороны будущей тещи, он говорил Нащокину, что бросит все и уедет драться с поляками. - Там у них есть один Вейскопф (белая голова): он наверное убьет меня, и пророчество гадальщицы сбудется. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Девятнадцатый век, I, 386.
 	Нетерпеливость Пушкина, потребность быстрой смены обстоятельств, вообще пылкий характер его выражается между прочим и в том, что он хотел было совсем оставить женитьбу и уехать в Польшу единственно потому, что свадьба, по денежным обстоятельствам, не могла скоро состояться. Нащокин имел с ним горячий разговор по этому случаю в доме кн. Вяземского. Намереваясь отправиться в Польшу, Пушкин все напевал Нащокину: "Не женись ты, добрый молодец, а на те деньги коня купи". 	П. В. НАЩОКИН по записи П. И. БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 41.
 	Новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос: приехали сани. 	Давыдов с ноздрями, 	Вяземский с очками, 	Гагарин с усами, 	Девок испугали 	И всех разогнали и пр. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, из Москвы, 2 янв. 1831 г.
 	К Пушкину, и занимательный разговор, кто русские и не русские. - Как воспламеняется Пушкин, - и видишь восторженного. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 7 янв. 1831 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, III.
 	Пушкин был у меня два раза в деревне, все так же мил и все тот же жених. Он много написал у себя в деревне. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - П.А.ПЛЕТНЕВУ, 12 янв. 1831 г., из Остафьева. Изв. Отд. русск, яз. и слов. Имп. Ак. Наук. 1897, т. II, кн. I, стр. 93.
 	Душа моя, вот тебе план жизни моей: я женюсь в сем месяце, полгода проживу в Москве, летом приеду к вам. Я не люблю московской жизни. Здесь живи не как хочешь - как тетки хотят. Теща моя - та же тетка. То ли дело в Петербурге! Заживу себе мещанином припеваючи, независимо и не думая о том, что скажет Марья Алексеевна. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 13 января 1831 г., из Москвы.
 	Вы совершенно правы, упрекая меня за мое пребывание в Москве. Не поглупеть в ней невозможно. Вы знаете эпиграмму на общество скучного человека: "On n`est pas seul, on n`est pas deux"//Не один, не вдвоем (фр.) //. Это эпиграф к моему существованию. 	ПУШКИН - E. M. ХИТРОВО, 21 янв. 1831 г., из Москвы. Письма Пушкина к. Хитрово, 14 (фр.).
 	Ужасное известие (о смерти Дельвига) получил я в воскресение. На другой день оно подтвердилось. Вчера ездил я к Салтыкову (отцу жены Дельвига) объявить ему все - и не имел духу. Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем, как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду - около него собралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и все. Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертью - говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так. Баратынский болен с огорчения. Меня не так-то легко с ног свалить. Будь здоров - и постараемся быть живы. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 21 янв. 1831 г., из Москвы.
 	Когда известие о смерти барона Дельвига пришло в Москву, тогда мы были вместе с Пушкиным, и он, обратясь ко мне, сказал: - "Ну, Войныч, держись: в наши ряды постреливать стали". 	П. В. НАЩОКИН - Н. М. КОНШИНУ, 21 авг. 1844 г. Рус. Стар., 1908, дек., стр. 763.
 	Вчера обедал в клубе. К нам подсел поэт Пушкин и все время обеда проболтал, однако же прозою, а не в стихах. Стол был очень хорош, покурили, посмотрели мастеров в биллиард и разъехались. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 22 янв. 1831 г. Рус. Арх., 1902, I, 48.
 	Вчера совершилась тризна по Дельвиге. Вяземский, Баратынский, Пушкин и я, многогрешный, обедали вместе у Яра, и дело обошлось без сильного пьянства. 	Н. М. ЯЗЫКОВ - А. М. ЯЗЫКОВУ, 28 янв. 1830 г., из Москвы. Ист. Вестн., 1883, • 12, 530.
 	Я - женат. - Женат - или почти. Все, что бы ты мог сказать мне в пользу холостой жизни противу женитьбы, все уже мною передумано. Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было. "Il n`est de bonheur que dans les voies communes (счастье - только на избитых дорогах)". Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся - я поступаю, как люди, и вероятно не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входили в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью. У меня сегодня сплин - прерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски: тебе и своей довольно. Пиши мне на Арбат, в дом Хитровой. 	ПУШКИН - Н. И. КРИВЦОВУ, 10 февраля 1831 г., из Москвы.
 	(По поводу письма к Кривцову). Нам случилось видеть еще одно письмо Пушкина, написанное также почти накануне свадьбы и еще более поразительное по удивительному самосознанию или вещему предвидению судьбы своей. Там Пушкин прямо говорит, что ему вероятно придется погибнуть на поединке. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1864 стр. 974.
 	Через несколько дней женюсь. Заложил я моих 200 душ, взял 38.000, и вот им распределение: 11.000 теще, которая непременно хотела, чтобы дочь ее была с приданым - пиши пропало; 10.000 Нащокину, для выручки его из плохих обстоятельств: деньги верные. Остается 17.000 на обзаведение и житие годичное. В июне буду у вас и начну жить en bourgeois, а здесь с тетками справиться невозможно - требования глупые и смешные, а делать нечего. Теперь понимаешь ли, что значит приданое и отчего я сердился? Взять жену без состояния - я в состоянии, но входить в долги для ее тряпок я не в состоянии. Но я упрям и должен был настоять по крайней мере на свадьбе. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, первая половина февр. 1831 г., из Москвы.
 	В городе Опять начали поговаривать, что Пушкина свадьба расходится; это скоро должно открыться: середа последний день, в который можно венчать. Невеста, сказывают, нездорова. Он был на бале у наших, отличался, танцовал, после ужина скрылся. Где Пушкин? я спросил, а Гриша Корсаков серьезно отвечал: "он ведь был здесь весь вечер, а теперь он отправился навестить свою невесту". Хорош визит в пять часов утра и к больной! Нечего ждать хорошего, кажется; я думаю, что не для ее одной, но и для него лучше было бы, кабы свадьба разошлась. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 16 февр. 1831 г., Рус. Арх., 1902, I, стр. 52.
 	Раз вечерком, - аккурат два дня до свадьбы его оставалось, - зашла я к Нащокину и Ольге (цыганке, жившей с Нащокиным). Не успели мы и поздороваться, как под крыльцо сани подкатили, и в сени вошел Пушкин. Увидел меня из саней и кричит: - "Ах, радость моя, как я рад тебе, здорово, моя бесценная!" - поцеловал меня в щеку и уселся на софу. Сел и задумался, да так будто тяжко, голову на руку опер, глядит на меня: - "Спой мне, - говорит, - Таня, - чтонибудь на счастие; слышала, может быть, я женюсь?" - "Как не слыхать, - говорю, - дай вам бог, Александр Сергеевич!" - "Ну, спой мне, спой!" - "Давай, говорю, Оля, гитару, споем барину?" Она принесла гитару, стала я подбирать, да и думаю, что мне спеть... Только на сердце у меня у самой невесело было в ту пору; потому, у меня был свой предмет, и жена увезла его от меня в деревню, и очень тосковала я от того. И думаючи об этом, запела я Пушкину песню, - она хоть и подблюдною считается, а только не годится было мне ее теперича петь, потому она будто, сказывают, не к добру: 	Ах, матушка, что так в поле пыльно? 	Государыня, что так пыльно? 	Кони разыгралися. А чьи то кони, чьи то кони? 	Кони Александра Сергеевича... 	Пою я эту песню, а самой-то грустнехонько, чувствую и голосом тоже передаю... Как вдруг слышу, громко зарыдал Пушкин. Подняла я глаза, а он рукой за голову схватился, как ребеночек, плачет... Кинулся к нему Павел Войнович (Нащокин): "что с тобой, что с тобой, Пушкин?" - "Ах, - говорит, - эта ее песня всю мне внутрь перевернула, она мне не радость, а большую потерю предвещает!.." И недолго он после того оставался тут, уехал, ни с кем не простился. 	ЦЫГАНКА ТАНЯ (ТАТЬЯНА ДЕМЬЯНОВНА) в передаче Б. М. МАРКЕВИЧА. Полн. собр. соч. Б. М. Маркевича. СПб., 1885, т. II, стр. 135.
 	Накануне свадьбы Пушкин позвал своих приятелей на мальчишник, приглашал особыми записочками. Собралось обедать человек десять, в том числе был Нащокин, Языков, Баратынский, Варламов, кажется Елагин (А. А.) и пасынок его. Ив. Вас. Киреевский. По свидетельству последнего, Пушкин был необыкновенно грустен, так что гостям было даже неловко. Он читал свои стихи, прощание с молодостью, которых после Киреевский не видал в печати. Пушкин уехал перед вечером к невесте. Но на другой день, на свадьбе, все любовались веселостью и радостью поэта и его молодой супруги, которая была изумительно хороша. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о П-не, 53.
 	Накануне свадьбы был очень грустен и говорил стихи, прощаясь с молодостью (был Варламов), напечатанное. Мальчишник. А закуска (?) из свежей (?) семги (?). Обедало у него человек 12, Нащокин, Вяземский, Баратынский, В., Языков. И вот Пушкин уехал к невесте; кажется, Елагин. На другой день он был (два слова не разб.) с откр. рук., он был очень весел, смеялся, был счастлив, любезен с друзьями; брат (?) шу ( тил). 	П. И. БАРТЕНЕВ. Запись на обложке тихонравовской тетради. Рассказы о Пне,
 129.
 	Необходимо разыскать стихи... прощание с молодостью и покаяние в грехах ее, которые Пушкин читал накануне своей свадьбы, на так наз. мальчишнике, и про которые живо вспоминал один из слушателей, И. В. Киреевский. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1904, • 1, обложка.
 	У Пушкина верно нынче холостой обед) а он не позвал меня. Досадно. - Заезжал и пожелал добра. - Там Баратынский и Вяземский толкуют о нравственной пользе. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 17 февр. 1831 г. П-н и его совр-ки. XXIII - XXIV, 112.
 	18 числа сего месяца (февраля) совершилось бракосочетание. Говорят, совершенство красоты. Когда увижу ее, опишу тебе ее с ног до головы. Накануне у Пушкина был девишник, так сказать, или лучше сказать, пьянство - прощальное с холостой жизнью. 	Н. М. ЯЗЫКОВ - А. М. ЯЗЫКОВУ. В. И. Шенрок, Н. М. Языков, биогр. очерк. Вести. Евр., 1897, • 12, 603.
 	Я пьяный на девишнике Пушкина говорил вам о том, но вы были так пьяны, что навряд ли это помните. 	ДЕНИС ВАС. ДАВЫДОВ - Н. М. ЯЗЫКОВУ. Рус. Стар.. 1884, • 7, стр. 134.
 	Сегодня свадьба Пушкина наконец. С .его стороны посажеными Вяземский и графиня Потемкина"1, а со стороны невесты Ив. Ал. Нарышкин и А. П. Малиновская. Хотели венчать их в домовой церкви кн. Серг. Мих. Голицына, но Филарет (Московский митрополит) не позволяет. Собирались его упрашивать; видно, в домовых нельзя, но я помню, что у Обольянинова обвенчали Сабурова. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 18 февр. 1831 г., из Москвы. Рус. Арх., 1902, 1, 53.
 	"1Сейчас же после принятия его предложения Гончаровою Пушкин просил быть посаженою матерью на его свадьбе княгиню В. Ф. Вяземскую (письмо к ней от конца апреля - нач. мая 1830 г.). 17 янв, 1831 г., за месяц до свадьбы, кн. Вяземский писал Пушкину про свою жену: "Посаженая мать спрашивает, когда прикажешь ей сесть, и просит дать ей за неделю знать о дне свадьбы". (Переп. Пушкина, II, 217). Однако Вера Федоровна не только не была посаженою матерью Пушкина, но даже не присутствовала на его свадьбе. 4 февраля, прибивая образ, княгиня упала, ушиблась, была долго без чувств и выкинула. За четыре дня до свадьбы Пушкина Булгаков видел ее лежащею на кровати, точно мертвец: худою, желтою и бледною, еле говорящею; еще в марте опасались за ее жизнь, и оправилась она только к концу мая (см. письма А. Я. Булгакова. Рус. Арх., 1902, I, стр. 50 и сл.).
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Первые годы женатой жизни
 	В конце января 1831 года русская армия одиннадцатью колоннами под командованием фельдмаршала И. И. Дибича перешла границы Царства Польского. Этому движению предшествовали важные события. В июле 1830 года во Франции рухнула реставрированная в 1815 году монархия Бурбонов. В августе началась революция в Бельгии. В сентябре Бельгия объявила о своем отложении от Голландии (близкой России по политическим и династическим связям), приняв над собой военное и дипломатическое покровительство Франции. Николай I, считая необходимым исправить случившееся, стал готовиться к войне в Европе. 17 ноября восставшие жители столицы Польши захватили арсенал и дворец наместника, цесаревича Константина (брата Николая); было избрано правительство, которое провозгласило династию Романовых низложенной, Польшу независимой. Войска, готовые выступить на помощь королю Голландии, пришлось повернуть на Варшаву. Конституционные правительства, особенно Париж, понимали, что Польша только их авангард в борьбе с императором России: полонофильские настроения грозили вот-вот перейти в открытую военную поддержку польским выступлениям. Назревала всеевропейская война. 	Между тем 11 июля 1831 года события начали разворачиваться внутри России. В расположенных недалеко от Петербурга новгородских военных поселениях восстали расквартированные там батальоны. При соответствующем стечении обстоятельств этот русский бунт грозил перейти в новую пугачевщину. В северных губерниях продолжала свирепствовать холера. Так начинались 30-е годы. 	В контраст к этим происшествиям личная жизнь Пушкина открылась счастливейшим и безмятежным периодом жизни в Царском Селе, а потом и в Петербурге. К счастью любящего и горячо любимого мужа прелестной жены вскоре присоединилось счастье отцовства. Жена имела ослепительный успех в обществе, положение поэта при дворе казалось прочным, нехватка денег не выходила пока за обычные рамки. Превратиться, как по волшебству золотой рыбки, из тихой московской барышни в жену первого поэта России и первую красавицу "роскошной, царственной Невы" было трудным испытанием само по себе. Но этого мало. Наталья Николаевна стала и самовластной хозяйкой большого дома - без денег, с ненадежными слугами, болеющими детьми, вечно или после родов, или в ожидании ребенка. К тому же избранник ее был, по меньшей мере, необычным человеком. Его хватало на то, чтобы течь, подобно большой реке, многими рукавами - быть поэтом, и светским человеком, и ученым, и отцом семейства, и карточным игроком. И этого ему еще было мало. Наталье Николаевне приходилось привыкать быть женой всех персонажей, таящихся в ее муже. Семейная жизнь принесла и Пушкину немало новых для него хлопот. Однако они не заслоняли для поэта острые вопросы исторического и общественного характера. 	События в Европе глубоко волновали окружение Пушкина и его самого. Он находил, что Россия накануне нового 1812 года. В августе 1831 года он пишет стихотворения "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина", в которых высказывает свою точку зрения на русско-польские отношения как на "домашний старый спор" двух народов, связывая при этом сам вопрос о существовании славянства с объединением его вокруг России. Стихотворения не носят следов вражды против отважно сражавшихся поляков; наоборот, поэт подчеркивает, что они 	Не услышат песнь обиды 	От русского певца. 	Сказать это в условиях войны было не так легко. Острие обоих стихотворений направлено против политиков и публицистов Франции, "мутителей палат", призывавших к общеевропейской войне против России. 	В это время Пушкин принимает назначение придворным историографом; это дает ему возможность широко пользоваться царским архивом. Он предлагает издавать под своей редакцией официальную политическую газету, испытывая потребность откликнуться на бурные общественные события. К этой идее потянулись ренегаты всякого рода, в частности бывшие "арзамасцы" Блудов и Уваров. Было получено и разрешение. Однако увидев, кто хочет принять участие в этой работе, поэт отложил исполнение замысла на неопределенный срок, по существу отказавшись от него. С должностью придворного историка дело обстояло сложнее. Особенности этой службы стали проясняться постепенно, вполне определившись только к 1834 году, когда поэт писал жене: "Я не должен был вступать в службу, и, что еще хуже, опутывать себя денежными обязательствами... Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно". 	Написано Пушкиным в первые годы женитьбы не так много (но в том числе "Сказка о царе Салтане", "Русалка", "Дубровский"). Видимо, в душе его совершались важные перемены, строилось новое отношение к жизни, к судьбе, которое получит свое воплощение в художественных созданиях второй болдинской осени и последовавших за ней высоких творениях.
 	В день свадьбы Наталья Ивановна послала сказать Пушкину, что надо еще отложить, что у нее нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 64.
 	Во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; говорят, при обмене колец, одно из них упало на пол... Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: "tous les mauvais augures!" //все это плохие знаки! (фр.) // 	Рус. Стар., 1880, т. XXVII, 148.
 	Во время венчания нечаянно упали с аналоя крест и евангелие, когда молодые шли кругом. Пушкин весь побледнел от этого. Потом у него потухла свечка. - "Tous les mauvais augures", - сказал Пушкин. В день свадьбы большой ужин у Пушкина в доме Хитровой, где распоряжался Левушка (брат Пушкина). 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 64.
 	Мать мне рассказывала, как ее брат, во время обряда, неприятно был поражен, когда его обручальное кольцо упало неожиданно на ковер, и когда из свидетелей первый устал, как ему поспешили сообщить после церемонии, не шафер невесты, а его шафер, передавший венец следующему по очереди. Ал. С-вич счел эти два обстоятельства недобрыми предвещаниями и произнес, выходя из церкви: "Tous les mauvais augures!" О случае с кольцом и шафером говорили мне и посаженый отец дяди, кн. П. А. Вяземский, и супруга его, Вера Федоровна, хотя и не присутствовавшая тогда на свадьбе, и, наконец, посаженая мать, тогда графиня Елиз. Петровна Потемкина (вышедшая вторично замуж за сенатора Ипп. Ив. Подчаского). Иконофором при обряде был малолетний сын кн. Вяземского Павел, а родитель его и П. В. Нащокин, уехав прежде новобрачных, встретили Пушкиных с образом на новой квартире молодой четы. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ, 241.
 	Пушкин женился 18 февраля 1831 года. Я принимал участие в свадьбе и по совершении брака в церкви отправился вместе с П. В. Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, собрание стихотворений Кирши Данилова. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 529.
 	Филарет таки поставил на своем: их обвенчали не у кн. Серг. Мих., а у Старого Вознесения. Никого не велено было пускать, и полиция была для того у дверей. Почему, кажется, нет? И так совершилась эта свадьба, которая так долго тянулась. Ну, да как будет хороший муж! то-то всех удивит, никто этого не ожидает, и все сожалеют о ней. Я сказал Грише Корсакову, быть ей милэди Байрон. Он пересказал Пушкину, который смеялся только. Он жене моей говорил на бале: пора мне остепениться; ежели не сделает этого жена моя, то нечего уже ожидать от меня. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 19 февр. 1831 г. Рус. Арх.. 1902, I, 54.
 	Пушкин был обвенчан с Гончаровой в церкви Святого Вознесения. День его рождения был тоже в самый праздник Вознесения господня. Обстоятельство это он не приписывал одной случайности. Важнейшие события в его жизни, по собственному его признанию, все совпадали с днем Вознесения. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы. 306.
 	Пушкин жил в Москве после свадьбы на Арбате в доме Хитровой во втором этаже. Этот дом сохранился до настоящего времени, теперь его номер 53; это двухэтажный дом, второй от угла Денежного переулка в сторону Арбатских ворот. 	А. А. ЛАПИН. Книга воспоминаний о Пушкине. Изд. "Мир", 1931, стр. 13.
 	Н. Н. Пушкина сама сказала княгине Вяземской, что муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус Арх.. 1888, II, 307.
 	Вчера на бале у Щербининой встретил Пушкина. Он очень мне обрадовался. Свадьба его была 18-го, т. е. в прошлую среду. Он познакомил меня с своею женою, и я от нее без ума. Прелесть как хороша. Сегодня вечером еду к ним. 	А. И. КОШЕЛЕВ - кн. В. Ф. ОДОЕВСКОМУ, из Москвы, 21 февр. 1831 г. Рус. Стар., 1904, т. 118 стр. 206.
 	На Пушкина всклепали уже какие-то стишки на женитьбу: полагаю, что не мог он их написать неделю после венца; не помню их твердо, но вот а peu pres//почти дословно (фр.) // смысл: 	Хочешь быть учтив - поклонись, 	Хочешь поднять - нагнись; 	Хочешь быть в раю - молись, 	Хочешь быть в аду - женись! 	как-то эдак"1. Он, кажется, очень ухаживает за молодою женою и напоминает при ней Вулкана с Венерою. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 23 февр. 1831 г. Рус. Арх., 1902, I, 54.
 	"1Ср. в черновых набросках "Египетских ночей". "Но главною неприятностью платится мой приятель: приписывание множества чужих сочинений, как-то... о женитьбе, в котором так остроумно сказано, что, коли хочешь быть умен - учись, коли хочешь быть в аду - женись". В. Е. Якушкин. Рукописи Пушкина, хранящ. в Румянцевском Музее. Рус. Стар., 1884, т. 44, стр. 533.
 	Я женат - и счастлив. Одно желание мое, - чтоб ничего в жизни моей не изменилось: лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился. 	ПУШКИН - ПЛЕТНЕВУ, 24 февр. 1831 г., из Москвы.
 	Пушкин славный задал вчера бал. И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они, как два голубка. Дай бог, чтобы всегда так продолжалось. Много все танцовали, и так как общество было небольшое, то я также потанцовал по просьбе прекрасной хозяйки, которая сама меня ангажировала, и по приказанию старика Юсупова: "и я бы танцовал, если бы у меня были силы", - говорил он. Ужин был славный; всем казалось странным, что у Пушкина, который жил все по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство. Мы уехали почти в три часа. Была вьюга и холод. 	А. Я. БУЛГАКОВ - К. Я. БУЛГАКОВУ, 28 февр. 1831 г. Рус. Арх., 1902, I, 56.
 	Веселья у нас очень много, балы и театр всякой день у всех, Пушкина автора свадьба была, и у них бал, и у Лазарева, и у общева жениха у Пашкова, катанья молодых. 	ВАРВ. БАРАНОВА - зятю своему П. С. и дочери ПРАСКОВЬЕ ШИШКИНЫМ, 28 февраля 1831 г., из Москвы. Из архива Евг. Ник. Опочинина (неизд.).
 	Молодые Пушкины, до переезда весною в Царское Село, жили со дня свадьбы во втором ярусе большого дома ( Хитровой - Переп., II, 231) на Арбате, между церквами Николы в Плотниках и Св. Троицы. Отец позволил Пушкину заложить в Опекунском Совете Нижегородскую деревню. Из полученных денег (до 40 тыс.) он заплатил долги свои и, живучи около трех месяцев в Москве, до того истратился, что пришлось ему заложить у еврея Веера женины бриллианты, которые потом и не были выкуплены. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА, Рус. Арх., 1902, I, 56.
 	Теща Пушкина, заложив бриллианты и изумруды, предоставила их Пушкину с женой с тем, чтобы они их. выкупили. А г. Бартенев в "Рус. Арх." 1902 г. уверяет, будто их заложил сам Пушкин. 	П. А. ЕФРЕМОВ. Соч. Пушкина, изд. 1903 г., т. VII, стр. 443.
 	Была я у них в Москве, стояли тогда у Смоленской божьей матери, каменный двухэтажный дом... Посмотри, говорит, Марья, вот моя жена! Вынесли мне это показать ее работу, шелком, надо быть, мелко-мелко, четвероугольчатое, вот как то окно. 	МАРЬЯ ФЕДОРОВНА, крестьянка с-ца Захарова. Москвитянин, 1851, • 9 - 10, стр. 32.
 	Марья с особенным чувством вспоминает о Пушкине, рассказывает о его доброте, о подарках ей, когда она прихаживала к нему в Москву. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Л. Майков, 324.
 	Пушкин радовался, как ребенок, моему приезду, оставил меня обедать у себя и чрезвычайно мило познакомил меня со своею пригожею женою. Не воображайте однако же, чтоб это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина - беленькая, чистенькая девочка с правильными чертами и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна; а все-таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у ней нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду; что у нее нет ни опрятности, ни порядка, - о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды. 	В. И. ТУМАНСКИЙ - С. Г. ТУМАНСКОЙ, из Орла, 16 марта 1831 г. Стихотворения и письма. СПб., 1912, стр. 310.
 	Месяц, а может и больше, после его свадьбы, пошла я как-то утром к Иверской, а оттуда в город, по площади пробираюсь. Гляжу, богатейшая карета, новенькая, четвернею едет мне навстречу. Я было свернула в сторону, только слышу громко кто-то мне из кареты кричит: "Радость моя, Таня, здорово!" Обернулась я, а это Пушкин, окно спустил, высунулся в него сам и оттуда мне ручкой поцелуй посылает... А подле него красавица писаная - жена сидит, голубая на ней шуба бархатная, - глядит на меня, улыбается. 	ЦЫГАНКА ТАНЯ (ТАТЬЯНА ДЕМЬЯНОВНА) в передаче Б. МАРКЕВИЧА. Соч. Б. М. Маркевича, т. XI, стр. 136.
 	Наталья Ивановна была очень довольна. Она полюбила Пушкина, слушалась его. Он с нею обращался, как с ребенком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена. Но раз у них был крупный разговор, и Пушкин чуть не выгнал ее из дому. Она вздумала чересчур заботиться о спасении души своей дочери. У Пушкиных она никогда не жила. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 64.
 	Хлопоты и затруднения этого месяца, который у нас не мог быть назван медовым, до сих пор мешали мне написать вам. 	ПУШКИН - ЕЛ. МИХ. ХИТРОВО, 26 марта 1831 г., из Москвы. Письма Пушкина к Хитрово, 18 (фр.).
 	В Москве остаться я никак не намерен; причины тому тебе известны, и каждый день новые прибывают. После Святой отправляюсь в Петербург. Знаешь ли что? мне мочи нет, хотелось бы к вам не доехать, а остановиться в Царск. Селе. Мысль благословенная! Лето и осень таким образом провел бы я в уединении вдохновительном, вблизи столицы, в кругу милых воспоминаний и тому подобных удобностей. А дома, вероятно, ныне там недороги; гусаров нет, двора нет - квартер пустых много. С тобою, душа моя, виделся бы всякую неделю, с Жук. также. Петербург под боком, жизнь дешевая, экипажа не нужно. Чего, кажется, лучше? Подумай об этом на досуге, да и перешли мне свое решение. Благодаря отца моего, который дал мне способ получить 38.000 р., я женился и обзавелся кой-как хозяйством, не входя в частные долги. На мою тещу и деда жены моей надеяться плохо, частью от того, что их дела расстроены, частью и от того, что на слова надеяться не должно. По крайней мере, с своей стороны я поступил честно и более нежели бескорыстно. Не хвалюсь и не жалуюсь, ибо женка моя - прелесть не по одной наружности, и не считаю пожертвованием того, что должен был я сделать. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 26 марта 1831 г., из Москвы.
 	Ради Бога найми мне фатерку в Царском Селе - нас будет: мы двое, 3 или 4 человека да 3 бабы. Фатерка чем дешевле, тем разумеется лучше, но ведь 200 рублей лишних нас не разорят. Садика нам не будет нужно, ибо под боком будет у нас садище, а нужна кухня, да сарай, вот и все. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, первая половина апр. 1831 г., из Москвы.
 	(Во время польского восстания) Погодину явилась мысль написать о правах России на Литву и послать к Бенкендорфу. К апрелю 1831 года статья эта, под заглавием "Исторические размышления об отношениях Польши к России", была уже готова. Вместе с этим он написал разбор "Истории государства польского" Бандтке. В это время Пушкин еще находился в Москве. Когда он выслушал эти статьи, то пришел от них в восторг и сказал Погодину: "Никто так не тревожит души моей кроме вас", и сам прочел Погодину свои повести. 	Н. П. БАРСУКОВ. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. третья, стр. 271.
 	Пушкин что-то замолк, женясь... Говорят, жена его красавица, и сумасброд так отзывается: я женился, чтобы иметь дома свою Мадонну! 	П. М. де-РОБЕРТИ - Ф. Н. ГЛИНКЕ, 8 апр. 1831 года, из Москвы П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 265.
 	С тех пор, как он женился, это совсем другой человек, - положительный, рассудительный, обожающий свою жену. Она достойна этой метаморфозы... Когда я встречаю его рядом с его прекрасною супругою, он мне невольно напоминает портрет того маленького животного, очень умного и смышленого, которое ты угадаешь без того, чтоб мне его назвать. 	Е. Е. КАШКИНА - своей кузине П. А. ОСИПОВОЙ, 25 апр. 1831 г. П-н и его совр-ки, I, 65 (фр.).
 	Пушкин не любил стоять рядом со своею женою и шутя говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф, ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 311.
 	5 мая 1831 года. К Пушкину, прочел ему "Петра" (новая трагедия Погодина). Хвалит, но не так живо, как "Марфу". 	М. П. ПОГОДИН. Дневник. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 114.
 	Впоследствии Погодин вспоминал, что во время этого чтения Пушкин сделал ему следующую поправку. Расстрига-протопоп Иаков, осуждая действия Петра, говорит о захваченных им церковных деньгах: 	И не избегнет кары он, в аду 	Истлеет грешник. Всякая копейка 	Церковная падет горячим углем 	На голову его в последний день. 	"Каплей, каплей", - воскликнул Пушкин, вскочив и потирая руки. Это была любимая его привычка, - так выражал он свое удовольствие, когда находил выражение более точное. 	Н. П. БАРАКОВ. Жизнь и труды М. П. Погодина, кн. III, изд. 2, стр. 253.
 	Пушкин очень доволен (октавами Шевырева), но, решительно не любя Тасса, умоляет тебя приняться за Данта. "Мне надо написать к нему умное и большое письмо, - говорит он, - но кочевой я так не привык еще к оседлой жизни, что не знаю, как и когда приниматься за дело". 	М. П. ПОГОДИН - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 11 мая 1831 г., из Москвы. Рус. Арх., 1882, III, стр. 185.
 	Я был вынужден оставить Москву во избежание всяких дрязг, которые в конце концов могли бы нарушить более чем одно мое спокойствие; меня изображали моей жене, как человека ненавистного, жадного, презренного ростовщика; ей говорили: с вашей стороны глупо позволять мужу и т. п. Сознайтесь, что это значит проповедывать развод. Жена не может, сохраняя приличие, выслушивать, что ее муж - презренный человек, и обязанность моей жены подчиняться тому, что я себе позволяю. Не женщине в 18 лет управлять мужчиною 32 лет. Я представил доказательства терпения и деликатности; но, по-видимому, я только напрасно трудился. Я люблю собственное спокойствие и сумею его обеспечить. При моем отъезде из Москвы, вы не сочли нужным говорить со мною о делах; вы предпочли отшутиться насчет возможности развода или чего-нибудь в этом роде. 	ПУШКИН - Н. И. ГОНЧАРОВОЙ (теще), 26 июня 1831 г., из Царского Села (фр.).
 	Пушкин, получив из Опекунского Совета до 40 тыс., сыграл свадьбу и весною 1831 г., отъезжая в Петербург, уже нуждался в деньгах, так что Нащокин помогал ему в переговорах с закладчиком Веером. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П, В. НАЩОКИНА. Девятнадцатый век, I, 384.
 	Секретно. Живущий в Пречистенской части отставной чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин вчерашнего числа получил из части свидетельство на выезд из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею, а как он состоит под секретным надзором, то я долгом поставляю представить о сем вашему высокоблагородию. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. обер-полицмейстера, 15 мая 1831 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 242.
 	Приехали мы благополучно в Демутов трактир и на днях отправляемся в Царское Село, где мой домик еще не меблирован. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, конец мая 1831 г., из Петербурга.
 	Я была очень счастлива свидеться с нашим общим другом. Я нахожу, что он много выиграл в умственном отношении и относительно разговора. Жена очень хороша и кажется безобидной. 	ЕЛ. МИХ. ХИТРОВО - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 21 мая 1831 г. Собр. соч. кн. П. П. Вяземского, 531.
 	Пушкин к нам приехал, к нашей большой радости. Я нахожу, что он в этот раз еще любезнее. Мне кажется, что я в уме его отмечаю серьезный отпечаток, который ему и подходящ. Жена его прекрасное создание, но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастия. Физиономия мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем: у Пушкина видны все порывы страстей; у жены вся меланхолия отречения от себя. Впрочем, я видела эту красивую женщину всего только один раз. 	Графиня Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, из Петербурга, 25 мая 1831 г. Соч. кн. П. П. Вяземского, 532.
 	В Петербурге Пушкин остановился, по обыкновению, в Демутовом трактире. Довольно долгое время употребил он на выбор и приискание себе дачи. Не желая тратить денег на временный наем квартиры в городе, он переехал с супругой своей в Царское Село из Демутова трактира. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 307.
 	Я живу в Царском Селе в доме Китаевой на большой дороге. 	ПУШКИН - ВЯЗЕМСКОМУ, 1 июня 1831 г.
 	Летом 1831 г. Пушкин жил (в Царском) в доме Китаева. Китаев в 20 гг. был придворным лакеем; он умер в том же году, в котором Пушкин жил на его даче. Наследники Китаева впоследствии слегка расширили дом пристройками. Удалось установить, что этот дом принадлежит в настоящее время вдове д. с. с. Ивановой. Он находится на углу Колпинской и Кузминской ул. (Колпинская, 2). На противоположном углу теперь находится Святотроицкая санатория, а в 1831 г. дом этот, как теперь удалось установить, принадлежал семье Олениных (известного А. Н. Оленина)... С. Н. Вильгковскому недавно удалось найти в архиве царскосельского дворцового управления чертежи и рисунки дома Китаева до перестройки и после нее. Перестройка заключалась в том, что с обеих сторон фасад дома был увеличен на два окна, а четыре колонны в середине дома были заменены галереей; таким образом был испорчен типический "ампир" александровской эпохи. Но все эти перестройки не слишком нарушили общий наружный вид дома: сравнивая рисунок 30-х гг. с тем, что мы видим в настоящее время, сразу узнаешь "дом Китаева". Внутреннее расположение комнат осталось, разумеется, тоже прежним. 	И.-P. Дом Пушкина в Царском Селе. Рус. Ведом., 1910, • 232.
 	Теперь кажется все уладил и стану жить потихоньку без тещи, без экипажа, следственно, без больших расходов и без сплетень. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 1 июня 1831 г., из Царского Села.
 	Мой брат и его жена проведут лето в Царском Селе... Они в восхищении друг от друга; моя невестка - очень очаровательная, хорошенькая, красивая и остроумная, к тому же и очень славная. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА (сестра П-на) - мужу, 4 июня 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 67 (фр.).
 	Мы здесь живем тихо и весело, будто в глуши деревенской; насилу до нас и вести доходят. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 11 июня 1831 г., из Царского Села.
 	В 1831 г., когда Пушкин, женившись, проводил лето в Царском Селе, он посетил лицей. Никогда не забуду восторга, с которым мы его приняли.. Как всегда водилось, когда приезжал кто-нибудь из наших "дедов", мы его окружали всем курсом и гурьбой провожали по всему лицею. Обращение его с нами было совершенно простое, как со старыми знакомыми; на каждый вопрос он отвечал приветливо, с участием расспрашивал о нашем быте, показывал нам свою бывшую комнату и передавал подробности о памятных ему местах. После мы не раз встречали его гуляющим в царскосельском саду, то с женою, то с Жуковским. 	Я. К. ГРОТ. П-н, его лицейские товарищи и наставники, 45.
 	Княгиня Вера Фед. Вяземская рассказывала, как в первые месяцы супружеской жизни напугал Пушкин молодую жену свою, ушедши гулять и возвратившись домой только на третьи сутки: оказалось, что он встретился с дворцовыми ламповщиками, которые отвозили из Царского Села на починку в Петербург подсвечники и лампы, разговорился с ними и добрался до Петербурга, где и заночевал. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1899, III, 616.
 	В 1831 г. один знакомый встретил Пушкина в Петербурге на улице задумчивого и озабоченного. - "Что с вами?" "Все читаю газеты". - "Так что же?" - "Да разве вы не понимаете, что теперешние обстоятельства чуть ли не так же важны, как в 1812 году?" - отвечал Пушкин, 	П. И. БАРТЕНЕВ. Девятнадцатый век, I, 386.
 	Здесь холера, т. е. в П. Б_ а Царское Село оцеплено. Жду дороговизны, и скупость наследственная и благоприобретенная во мне тревожится. О делах жены моей не имею никаких известий, и дедушка и теща отмалчиваются, и рады, что бог послал их Ташеньке муженька такого смирного. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, вторая половина июня 1831 г., из Царского Села.
 	Холера прижала нас, и в Ц. Селе оказалась дороговизна. Я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги все-таки уходят. Вообрази, что со дня нашего отъезда я выпил одну только бутылку шампанского, и ту не вдруг. Жена тебе очень кланяется. - Шитье ее для тебя остановилось за неимением черного шелка. Все холера виновата. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 26 июня 1831 г., из Царского Села.
 	Отец мой горюет у меня в соседстве, в Павловском; вообще довольно скучно. 	ПУШКИН - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 3 июля 1831 года, из Царского Села.
 	Моя невестка очаровательна, она заслуживала бы иметь мужем более милого парня, чем Александр, который, при всем уважении моем к его шедеврам, стал раздражителен, как беременная женщина; он написал мне письмо такое нахальное и глупое, что пусть меня похоронят живою, если оно когда-нибудь дойдет до потомства, хотя, по-видимому, он питал эту надежду, судя по старанию, которое он приложил к тому, чтоб письмо до меня дошло. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА (сестра поэта) - мужу своему Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 9 июля 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 76 (фр.).
 	В роде бояр Пушкиных с незапамятных времен хранилась металлическая ладанка с довольно грубо гравированным на ней всевидящим оком и наглухо заключенной в ней частицей ризы господней. Она - обязательное достояние старшего сына, и ему вменяется в обязанность 10 июля, в день праздника положения ризы, служить перед этой святыней молебен. Пушкин всю свою жизнь это исполнял и завещал жене соблюдать то же самое, а когда наступит время, вручить ее старшему сыну, взяв с него обещание никогда не уклоняться от семейного обета. 	А. П. АРАПОВА (дочь Н. Н. ПУШКИНОЙ-ЛАНСКОЙ от второго брака). Воспоминания. Новое Время, 1908, • 11425.
 	Двор приехал, и Царское Село закипело и превратилось в столицу. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, вторая половина июля 1831 г., из Царского Села.
 	Я все к тебе собираюсь, да боюсь карантинов. Ныне никак нельзя, пускаясь в дорогу, быть уверенным во времени проезда. Вместо трехдневной езды того и гляди что высидишь три недели в карантине; шутка! В Царском Селе все тихо; но около такая каша, что боже упаси. Нынче осенью займусь литературой, а зимой зароюсь в архивы, куда вход дозволен мне царем. Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди, попаду во временщики. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 21 июля 1831 г., из Царского Села.
 	(22 июля 1831 г.). - Весь двор в восторге от Наташи, императрица хочет, чтобы она к ней явилась, и назначит день, когда надо будет прийти. 	(25 - 26 июля). - Император и императрица встретили Наташу с Александром, они остановились поговорить с ними, и императрица сказала Наташе, что она очень рада с нею познакомиться, и тысячу других милых и любезных вещей. И вот она теперь принуждена, совсем того не желая, появиться при дворе. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, из Павловска. Литер. Наследство, т. 16 - 18, стр. 778 - 779.
 	В. Д. Комовский 16 октября 1931 г. пишет, что государь велел Пушкину написать историю Петра Великого и рассказывает по этому поводу даже, как это случилось. Пушкин встретился с государем в царскосельском саду и на предложенный вопрос: "почему он не служит?" отвечал: - "Я готов, но кроме литературной службы не знаю никакой". Тогда государь приказал ему сослужить службу - написать историю Петра Великого. 	Д. Н. САДОВНИКОВ. Отзывы о Пушкине. Ист. Вестн., 1883, • 12,553.
 	Опять хандришь! Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивает только тело, другая убивает душу. Дельвиг умер, Молчанов умер, погоди - умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь все еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет рости, вырастет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши - старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята, мальчики станут повесничать, а девчонки - сентиментальничать, а нам и любо. Вздор, душа моя; не хандри - холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы. Кстати скажу тебе новость (но да останется это, по многим причинам, между нами): Царь взял меня на службу, но не в канцелярскую или придворную, или военную - нет, он дал мне жалование, открыл мне архивы, с тем, чтобы я рылся там и ничего не делал. Это очень мило с его стороны, не правда ли? Он сказал Puisque il est marie et qu`il n`est pas riche, il faut faire aller sa marmite (так как он женат и не богат, то нужно позаботиться, чтоб у него была каша в горшке). Ей богу, он очень со мною мил. 	ПУШКИН - П. А. Плетневу, 22 июля 1831 г., из Царского Села.
 	В Царскосельском саду, около самого спуска без ступеней, было в том году излюбленное царскосельскою публикою местечко, что-то вроде каменной террасы, обставленной чугунными стульями, куда по вечерам тамошний beau monde//высший свет (фр.). // собирался посидеть и послушать музыку. В один прекрасный день на этой террасе собралось так много народу, что даже не достало стульев двум пожилым дамам. Я, как девочка вежливая, приученная всегда услуживать старшим, сейчас же сбегала в сад, захватила там еще такие два стула и подала их барыням. Папенька (гр. Ф. П. Толстой) с Пушкиным в это время стояли недалеко от террасы и о чем-то разговаривали. Вдруг А. Серг. схватил отца моего за руку и громко воскликнул; - "Граф, видели вы, что девочка сделала?" - "Что она сделала?" - "Да вот такие два чугунные стула подхватила, как два перышка, и отнесла на террасу". Папенька позвал меня и представил Пушкину; я ему сделала книксен и с удивлением стала смотреть на страшной длины ногти на его мизинцах. - "Очень приятно познакомиться, барышня, - крепко пожимая мне руку, смеясь, сказал Ал. Серг-ч: - а который вам год?" - Тринадцать, - ответила я. - "Удивительно!" И они оба с папенькой начали взвешивать на руке тяжелые чугунные стулья, потом заставили меня еще раз поднять их. - "Удивительно!" - повторил Пушкин. - Такая сила мужчине в пору. Поздравляю вас, граф, это у вас растет Илья-Муромец". 	М. Ф. КАМЕНСКАЯ. Воспоминания. Истор. Вестн., 1894, июль, 40.
 	По-моему, неоцененный бюст Пушкина вылеплен юным скульптором Теребеневым, тем самым, который впоследствии изукрасил Эрмитаж своими кариатидами и статуями великих художников. Теребенев как-то особенно поймал в этом бюсте тип и выражение лица Пушкина; он точно такой, каким я его помню в Царском Селе во время нашего с ним первого знакомства. 	М. Ф. КАМЕНСКАЯ. Воспоминания. Ист. Вестн. 1894, X, 54.
 	Летом 1831 г. в Царском Селе многие ходили нарочно смотреть на Пушкина, как он гулял под руку с женою, обыкновенно около озера. Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль. 	АРК. ОС. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 245.
 	Пушкин мой сосед, и мы видаемся с ним часто. Женка его очень милое творение, И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат, И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - П. А. ВЯЗЕМСКОМУ и А. И. ТУРГЕНЕВУ, в конце июля - начале августа, из Царского Села. Письма Жуковского к А. И. Тургеневу. М_ 1895, стр. 256.
 	Когда мы жили в Царском Селе, Пушкин каждое утро ходил купаться, после чая ложился у себя в комнате и начинал писать"1. По утрам я заходила к нему. Жена его так уж и знала, что я не к ней иду. - "Ведь ты не ко мне, а к мужу пришла, ну, и пойди к нему". - Конечно, не к тебе, а к мужу. Пошли узнать, можно ли войти. - "Можно". С мокрыми, курчавыми волосами лежит, бывало, Пушкин в коричневом сюртуке на диване. На полу вокруг книги, у него в руках карандаш. - "А я вам приготовил кой-что прочесть", - говорит. - "Ну, читайте". Пушкин начинал читать (в это время он сочинял все сказки), Я делала ему замечания, он отмечал и был очень доволен. Читал стихи он плохо. Жена его ревновала ко мне. Сколько раз я ей говорила: - "Что ты ревнуешь ко мне? Право, мне все равны: и Жуковский, и Пушкин, и Плетнев, - разве ты не видишь, что ни я не влюблена в него, ни он в меня". - "Я это хорошо вижу, - говорит, - да мне досадно, что ему с тобой весело, а со мной он зевает". 	Когда сердце бьется от радости, то, по словам Пушкина оно: 	То так, 	То пятак, 	То денежка! 	Этими словами он хотел выразить биение и тревогу сердца. 	Раз я созналась Пушкину, что мало читаю. Он мне говорит: - "Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, многого не читал, о чем говорю. Чужой ум меня стесняет". 	А. О. СМИРНОВА по записи Я. П. ПОЛОНСКОГО. Гол. Минувшего, 1917, • 11, 155.
 	"1В журнале очевидная опечатка: потеть.
 	Пушкин жил в доме Китаева, придворного камер-фурьера. В столовой красный диван, обитый кретоном, два кресла, шесть стульев, овальный стол и ломберный, накрываемый для обеда. Хотя летом у нас бывал придворный обед, довольно хороший, я все же любила обедать у Пушкиных. У них подавали зеленый суп с крутыми яйцами, рубленые большие котлеты со шпинатом или щавелем и на десерт варенье из белого крыжовника. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 328.
 	Наталья Николаевна сидела обыкновенно за книгою внизу. Пушкина кабинет был наверху, и он тотчас нас зазывал к себе. Кабинет поэта был в порядке. На большом круглом столе, перед диваном, находились бумаги и тетради, часто несшитые, простая чернильница и перья; на столике графин с водой, лед и банка с кружевниковым вареньем, его любимым. (Он привык в Кишиневе к дульчецам.) Волоса его обыкновенно еще были мокры после утренней ванны и вились на висках; книги лежали на полу и на всех полках. В этой простой комнате, без гардин, была невыносимая жара; но он это любил, сидел в сюртуке, без галстуха. Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и прибирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт. Иногда читал нам отрывки своих сказок и очень серьезно спрашивал нашего мнения. Он восхищался заглавием одной: "Поп - толоконный лоб и служитель его Балда". "Это так дома можно, - говорил он, - а ведь цензура не пропустит!" Он говорил часто: "Ваша критика, мои милые, лучше всех; вы просто говорите: этот стих нехорош, мне не нравится". Вечером, в 5 или 6 часов, он с женой ходил гулять вокруг озера или я заезжала на дрожках за его женою; иногда и он садился на перекладину верхом, и тогда был необыкновенно весел и забавен. У него была неистощимая mobilite de l`esprit (подвижность ума). В семь часов Жуковский с Пушкиным заходили ко мне; если случалось, что меня дома нет, я их заставала в комфортабельной беседе с моими девушками. - "Марья Савельевна у вас аристократка; а Саша друг мой, из Архангельска, чистая демократка. Никого ни в грош не ставит". Они заливались смехом, когда она Пушкину говорила: - "Да что мне, что вы стихи пишете, - дело самое пустое! Вот Василий Андреевич (Жуковский) гораздо почтеннее вас". - "А вот за то, Саша, я тебе напишу стихи, что ты так умно рассуждаешь". И точно, он ей раз принес стихи, в которых говорилось, что 	Архангельская Саша 	Живет у другой Саши. 	Стихи были довольно длинны и пропали у нее (стр. 1877 - 1878). 	Когда разговорились о Шатобриане, помню, он говорил: из всего, что он написал, только одна вещь понравилась мне. Хотите, я вам ее напишу в ваш альбом?. "Если бы я мог еще верить в счастье, я бы искал его в монотонности житейских привычек" (стр. 1882). 	А. О. СМИРНОВА (РОССЕТ). Воспоминания, Рус. Арх., 1871.
 	Пушкин мне сказал: 	- Придворные лакеи прозвали ее "фрейлинка Россет". Я с нею и с женой катались в парных дрожках, которые называли ботиками. Я сидел на перекладных и пел им песню, божусь тебе, не моего сочинения; 	Царь наш немец русский... 	Царствует он где же? 	Всякий день в манеже. 	Школы все - в казармы. 	Судьи все - жандармы. 	А Закревский, баба, 	Управляет в Або, 	А другая баба 	Начальником штаба. 	(Стих. К. Рылеева.) 	И эти стихи не мои: 	Россия вспрянет ото сна, 	И на обломках самовласть 	Напишут наши имена. 	Н. Д. КИСЕЛЕВ по записи А. О. СМИРНОВОЙ. Смирнова. Автобиография. 208.
 	Пушкин был ревнив и страстно любил жену свою, что нисколько, однако, не мешало ему иногда скучать в ее присутствии. Она его не понимала и, конечно, светские успехи его ставила выше литературных. Раз А. О. Смирнова посетила его на даче, - в то время, как он писал свои сказки. По ее словам, Пушкин любил писать карандашом, лежа на диване и каждый исписанный им лист опуская па пол. Раз у ней зашла речь с Пушкиным об его стихотворении: "Подъезжая под Ижоры". - "Мне это стихотворение не нравится, - сказала ему Смирнова, - оно выступает как бы подбоченившись". Пушкину это понравилось, и он много смеялся. Когда затем Смирнова сошла вниз к жене его, Наталья Николаевна сказала ей: "Вот какая ты счастливая, - я тебе завидую. Когда ты приходишь к моему мужу, он весел и смеется, а при мне зевает". 	Я. П. ПОЛОНСКИЙ. Кое-что о Пушкине. Cosmopolis, 1898, март, 201.
 	Раз, когда Пушкин читал моей матери стихотворение, которое она должна была в тот же вечер передать государю, жена Пушкина воскликнула: "Господи, до чего ты мне надоел со своими стихами, Пушкин!" Он сделал вид, что не понял, и отвечал: "извини, этих ты не знаешь: я не читал их при тебе". - "Эти ли, другие ли, все равно. Ты вообще надоел мне своими стихами". Несколько смущенный, поэт сказал моей матери, которая кусала себе губы от вмешательства: "Натали еще совсем ребенок. У нее невозможная откровенность малых ребят". Он передал стихи моей матери, не дочитав их, и переменил разговор. В Царскосельском театре затевался спектакль, и мать моя сообщила Пушкиной, что она получит приглашение. Это привело ее в лучшее настроение, и она сказала моей матери: - "Пожалуйста, продолжайте чтение. Я вижу, что ему этого очень хочется. А я пойду посмотрю мои платья. Вы зайдите ко мне потом, чтоб сказать, что мне лучше надеть для спектакля?" 	О. Н. СМИРНОВА. Записки А. О. Смирновой, I, 181.
 	27-го июля, в 7-м часу вечера, я шел к знакомому, жившему во дворце. Я пошел парком. Не сделал я двадцати шагов, как вышел из-за деревьев на ту же дорогу человек среднего роста, с толстой палкой в руке. Он шел мне навстречу скоро, большими шагами. Хотя он был еще далеко от меня, но по походке и бакенбардам нетрудно было узнать в нем Александра Сергеевича. Я решился подойти к нему. За несколько шагов, сняв фуражку, я сказал ему взволнованным голосом: "Извините, что я вас останавливаю, Александр Сергеевич: но я внук вам по лицею, желаю вам представиться". - "Очень рад, - отвечал он, улыбнувшись и взяв меня за руку, - очень рад", - Непритворное радушие видно было в его улыбке и глазах. Я сказал ему свою фамилию. "Ну, что у вас делается в лицее? Если вы не боитесь усталости, - прибавил он, - то пойдемте со мной". Мы пошли так же скоро и теми же большими шагами. Я не чувствовал ни прежнего волнения, ни прежней боязни. При всей своей славе Александр Сергеевич был удивительно прост в обхождении. Гордости, важности, резкого тона не было в нем ни тени, оттого и нельзя было не полюбить его искренно с первой же минуты. Из парка мы перешли в большой сад. - "Ну, а литература у вас процветает?" - спросил он. - "Что ваш сад и ваши палисадники? А памятник в саду вы поддерживаете? Видаетесь ли вы с вашими старшими? Выпускают ли теперь из лицея в военную службу? Есть ли между вами желающие? Какие теперь у вас профессора? Прибавляется ли ваша библиотека? У кого она теперь на руках?" На эти вопросы Александра Сергеевича я едва успевал отвечать. В свою очередь мне ужасно хотелось расспросить его об нем самом, но он решительно не давал мне времени и, конечно, делал это не без намерения. Я понимал, что ему не о чем было более говорить с 17-летним юношею, как об его заведении, но в этом-то и было все мое горе. Многие расставленные по саду часовые ему вытягивались, и если он замечал их, то кивал им головою. Когда я спросил: "отчего они ему вытягиваются?", то он отвечал: "право, не знаю; разве потому, что я с палкой". Обойд
 я кругом озера, он сказал: "Вы раскраснелись, кажется, устали?" - "Это не от усталости, а от эмоции и удовольствия итти с вами". Он улыбнулся и протянул мне руку. 	П. И. МИЛЛЕР. Встреча с Пушкиным. Рус. Арх. 1902, III, 232 - 234.
 	Я часто здесь вижу Пушкина. Он премило живет с своей премиленькой женой, любит ее, ласкает и совсем не бесчинствует. 	А. В. ВЕНЕВИТИНОВ - М. П. ПОГОДИНУ, 28 июля 1831 г., из Царского Села, Литературн. Наследство, т. 16 - 18, стр. 710.
 	Пушкин, живший в Царском Селе, близ Китайского домика, полюбил молодого гусара (графа Васильева) и частенько утром, когда он возвращался с ученья домой, зазывал к себе, шутил, смеялся, рассказывал или сам слушал рассказы о новостях дня. Однажды в жаркий летний день граф Васильев, зайдя к нему, застал его чуть не в прародительском костюме. "Ну, уж извините, - засмеялся поэт, пожимая ему руку, - жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах". 	П. К. МАРТЬЯНОВ со слов графа А. В. ВАСИЛЬЕВА. Новые сведения о Лермонтове. Истор. Вестн., 1892, т. 50, стр. 384.
 	Граф А. В. Васильев сказывал, что, служа в 1831 г. в лейб-гусарах, однажды летом он возвращался часу в четвертом утра в Царское Село, и, когда проезжал мимо дома Китаева, Пушкин зазвал его в раскрытое окно к себе. Граф Васильев нашел поэта за письменным столом в халате, но без сорочки (так он привык, живучи на юге). Пушкин писал тогда свое послание "Клеветникам России" и сказал молодому графу, что пишет по желанию государя. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., II, 516,
 	Когда Пушкин написал эту оду ("Клеветникам России"), он прежде всего прочел ее нам. 	Имп. АЛЕКСАНДР II. Е. Д. Из воспоминаний об имп. Ал. II. Журн. "Ученик", 1911, • 45, стр. 1087. Цит. по Броке - Ефр., т. VI, 410.
 	Карантины превратили эти 24 версты (от Петербурга до Царского Села) в дорогу от Петербурга до Камчатки. Знаете ли, что я узнал на днях только, что э... но вы не поверите мне, назовете меня суевером, - что всему этому виною не кто другой, как враг честного креста церквей господних и всего огражденного святым знамением. Это черт надел на себя зеленый мундир с гербовыми пуговицами, привесил к боку остроконечную шпагу и стал карантинным надзирателем. Но Пушкин, как ангел святой, не побоялся сего рогатого чиновника, как дух пронесся его мимо и во мгновение ока очутился в Петербурге, на Вознесенском проспекте, и воззвал голосом трубным ко мне, лепившемуся по низменному тротуару, под высокими домами. Это была радостная минута; она уже прошла. Это случилось 8 августа. 	Н. В. ГОГОЛЬ - В. А. ЖУКОВСКОМУ, 10 сентября 1831 г. Письма Гоголя, ред. Шенрока, т. I, 188,
 	Пушкина видел я в 1831 г., вместе с его молодою красавицею-женою, в саду Александровского дворца, в Царском Селе. Он тогда провел там все лето по случаю свирепствовавшей в Петербурге холеры. Однажды он вез оттуда жене своей в подарок дорогую турецкую шаль: ее в карантине окурили и всю искололи. Мне, после этой единственной встречи с Пушкиным, навсегда остались памятны: его проницательный взгляд, его кудрявые волосы и его необыкновенно длинные руки. 	Бар. Ф. А. БЮЛЕР. Рус. Арх., 1872, 202,
 	Моя невестка очаровательна; она вызывает удивление в Царском, и императрица хочет, чтоб она была при дворе. Она от этого в отчаянии, потому что неглупа; я не то хотела сказать: хотя она вовсе не глупа, она еще немножко робка, но это пройдет, и она, красивая, молодая и любезная женщина, поладит и со двором, и с императрицей. Но зато Александр, я думаю, на седьмом небе... Физически они - две полные противоположности: Вулкан и Венера, Кирик и Улита и т.д., и т.д. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, от середины августа 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 83 (фр.).
 	Однажды Пушкин, гуляя по Царскому Селу, встретил коляску, вмещавшую в себе ни более ни менее, как Николая Павловича. Царь приказал остановиться и, подозвав к себе Пушкина, потолковал с ним о том о сем очень ласково. Пушкин прямо с прогулки приходит к Смирновой. - "Что с вами?" - спросила Смирнова, всматриваясь в его лицо. Пушкин рассказал ей про встречу и прибавил: "Чорт возьми, почувствовал подлость во всех жилах" . Я это услышал от самой Смирновой. 	И. С. АКСАКОВ - Н. С. СОХАНСКОЙ-КОХАНОВСКОЙ. Н. Барсуков, XIX, 409.
 	Дома у меня произошла перемена министерства. Бюджет Алекс. Григорьева оказался ошибочен; я потребовал счетов; заседание было столь же бурное, как и то, в коем уничтожен был Иван Григорьев; вследствии сего Алекс. Григорьев сдал министерство Василию (за коим блохи другого роду). Забыл я тебе сказать, что Алекс. Григорьев при отставке получил от меня в виде аттестата плюху, за что он было вздумал произвести возмущение и явился ко мне с военною силою, т. е. квартальным; но это обратилось ему же во вред, ибо лавочники, проведав обо всем, засадили было его в яму, от коей по своему великодушию избавил я его. Теща моя не унимается; ее не переменяет ничто, ni le temps, ni l`absence, ni des lieux la longueur. //ни время, ни разлука, ни дальность расстояния (фр.). // 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 3 сент. 1831 г., из Царского Села.
 	Мы большие друзья с Александром и особенно с его женою, но я не хочу жить у них, потому что их образ жизни противоречит моим привычкам... Она была представлена императрице, которая от нее в восхищении. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 4 сент. 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 89.
 	Александр приехал ко мне вчера, в среду, из Царского; весел, как медный грош, забавлял меня остротами, уморительно передразнивал Архарову, Ноденов, причем не забыл представить и "дражайшего" (отца). 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 10 сент. 1831 г. Л. Павлищев, 260.
 	15 сент. 1831 г. ...в той атмосфере невидимые силы нашептывают мысли, суждения, вдохновения, чувства. Будь у нас гласность печати, никогда Жуковский не подумал бы, Пушкин не осмелился бы воспеть победу Паскевича. Во-первых, потому что этот род восторгов - анахронизм... Во-вторых, потому что курам насмех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь. 	22 сент. - Пушкин в стихах своих Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас?.. Мне также уже надоели эти географические фанфаронады наши "От Перми до Тавриды" и проч. Что же тут хорошего, чему радоваться и чем хвастаться, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст... "Вы грозны на словах, попробуйте на деле"... Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы ? 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Старая записная книжка. Полн. собр. соч., т. IX, стр.158.
 	Вы - нервны... Г-н Нащокин говорил мне, что вы изумительно ленивы. 	П. Я. ЧААДАЕВ - ПУШКИНУ, 18 сент. 1831 г. Соч. и письма Чаадаева, под ред. М. Гершензона. М., 1914, т. 1, 163, 166 (фр.).
 	На прошедшей неделе мы обедали в Английском клобе с Чаадаевым, а после мы и заспорили и крепко о достоинстве стихов Пушкина и других, кои здесь во всю неделю читались всеми, - "На взятие Варшавы" и "Послание клеветникам России". Мы немного нападали на Чаадаева за его мнение о стихах... Александр Пушкин точно сделан биографом Петра I и с хорошим окладом. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 26 сент. 1831 г., из Москвы. Журн. Мин. нар. просв., 1913, март, стр. 21.
 	Барон Бухгольц пересылал твои письма ко мне в Царское Село Александру (Пушкину), а этот передавал их мне, когда ему заблагорассудится, а иногда не передавал вовсе, и я подозреваю, - прости меня, господи, - что он ими п......л себе з......у, - конечно, по рассеянности. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 6 окт. 1831 г., из Петербурга. Пушкин и его совр-ки, XV, 93 (фр.).
 	Мне совестно быть неаккуратным, но я совершенно расстроился: женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро. В Москве говорят, что я получаю 10.000 жалования, но я покамест не вижу ни полушки; если буду получать и 4.000, так и то слава богу. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, из Царского Села, 7 окт. 1831 г.
 	Вскоре по выходе повестей Белкина (серед. октября 1831 г.) я на минуту зашел к Александру Сергеевичу; они лежали у него на столе. Я и не подозревал, что автор их - он сам. - "Какие это повести? И кто этот Белкин?" - спросил я, заглядывая в книгу - "Кто бы он там ни был, а писать повести надо вот этак: просто, коротко и ясно". 	П. И. МИЛЛЕР. Встреча с Пушкиным. Рус. Арх., 1902, III, 234.
 	Праздновали на квартире Яковлева (в казенном доме, на Литейной). Собрались: Илличевский, Корнилов, Стевен, Комовский, Данзас, Корф; Пушкина не было потому только, что (тщательно зачеркнуто: не хотел до 19 октября увидеться с кем-либо из лицейских товарищей первого выпуска) не нашел квартиры. 	ПРОТОКОЛ ПРАЗДНОВАНИЯ ЛИЦЕЙСКОЙ ГОДОВЩИНЫ (19 октября), П-н и его соврки,
 XIII, 50.
 	Вечер у Жуковского. Гнедич, Пушкин и Одоевский - чит. сказки свои - смешные и грязные анекдоты - Пушкин что-то очень расстроен. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 20 окт. 1831 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 117.
 	Пушкин часто переменял квартиры. По приезде из Царского Села в Петербург он съехал с квартиры почти тотчас же, как нанял (она была очень высока)"1, и поселился на Галерной в доме Брискорн. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 312,
 	"1Адрес этой квартиры Пушкин сообщает Вяземскому в письме от 15 - 19 окт. 1831 г. у Измайловского моста на Воскресенской улице, в доме Берникова, Как правильно замечает Н. О. Лериер, здесь, конечно, описка: вместо Вознесенской улицы, т. е. Вознесенского проспекта.
 	При приезде они взяли квартиру, которая в конце концов им не понравилась, и они нашли другую на Галерной за 2500 рублей. Моя невестка беременна, но этого еще не видно; она прекрасна и очень мила. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 23 окт. 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 101 (фр.).
 	Квартира Пушкина с октября 1831 г. по май 1832 г. была в Галерной улице, дом Брискорн; этот дом был сквозной на Английскую набережную, рядом с ним помещался в то время морской штаб, за которым была английская церковь. В настоящее время дом принадлежит г. Струкову, •53 (см. рис. 2). 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ). Квартиры А. С. Пушкина. Новое Время, 1912, • 12889.
 &_1002_320_254_0 	К Пушкину. Сухое свидание. Что ваше дело? В главном правлении цензуры и только. Он только что переехал и разбирается. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 28 окт. 1831 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 118.
 	Когда Пушкин приехал с женою в Петербург, то они познакомились со всею знатью (посредницею была Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла жену его и повезла на небольшой придворный Аничковский вечер; Пушкина очень понравилась императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешен этим, наговорил грубостей графине и между прочим сказал: "я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где я сам не бываю". 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 42.
 	С первого года женитьбы Пушкин узнал нужду, и хотя никто из самых близких не слыхал от него ни единой жалобы, беспокойство о существовании омрачало часто его лицо. Домашние нужды имели большое влияние на нрав его. Вспоминаю, как он, придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уныло повторял: "грустно! тоска!" Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою; он громко захохочет и обнаружит ряд белых, прекрасных зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения. И вдруг снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет протяжно: "грустно! тоска!" Я уверен, что беспокойствия о будущей судьбе семейства, долги и вечные заботы о существовании были главною причиною той раздражительности, которую он показал в происшествиях, бывших причиною его смерти. 	Н. М. СМИРНОВ. Рус. Арх., 1882, I, 233.
 	Отец рассказал мне, что как-то вечером, осенью, Пушкин, прислушиваясь к завыванию ветра, вздохнул и сказал: "Как хорошо бы теперь быть в Михайловском! Нигде мне так хорошо не пишется, как осенью в деревне. Что бы нам поехать туда!" У моего отца было имение в Псковской губернии, и он собирался туда для охоты. Он стал звать Пушкина ехать с ним вместе. Услыхав этот разговор, Пушкина воскликнула: "Восхитительное местопребывание! Слушать завывание ветра, бой часов и вытье волков. Ты с ума сошел!" И она залилась слезами к крайнему изумлению моих родителей. Пушкин успокоил ее, говоря, что он только пошутил, что он устоит и против искушения, и против искусителя (моего отца). Тем не менее Пушкина еще некоторое время дулась на моего отца, упрекая его, что он внушает сумасбродные мысли ее супругу. 	О. Н. СМИРНОВА. Записки А. О. Смирновой, I, 181.
 	Когда вдохновение сходило на Пушкина, он запирался в свою комнату, и ни под каким предлогом жена не дерзала переступить порог, тщетно ожидая его в часы завтрака и обеда, чтобы как-нибудь не нарушить прилив творчества. После усидчивой работы он выходил усталый, проголодавшийся, но окрыленный духом, и дома ему не сиделось. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413.
 	Однажды, кажется, у А. Н. Оленина, Уваров, не любивший Пушкина, гордого и не низкопоклонного, сказал о нем: "Что он хвалится своим происхождением от негра Аннибала, которого продали в Кронштадте (Петру Великому) за бутылку рома!" Булгарин, услыша это, не преминул воспользоваться случаем и повторил в "Северной Пчеле" этот отзыв. Этим объясняются стихи Пушкина "Моя родословная". 	На меня Пушкин дулся недолго. Он скоро убедился в моей неприкосновенности к шуткам Булгарина и, как казалось, старался сблизиться со мною. Мы раз как-то встретились в книжном магазине Белизара. Он поклонился мне неловко и принужденно; я подошел к нему и сказал, улыбаясь: "Ну, на что это походит, что мы дуемся друг на друга? Точно Борька Федоров с Орестом Сомовым". Он расхохотался и сказал: "Очень хорошо!" (любимая его поговорка, когда он был доволен чем-нибудь), Мы подали друг другу руки, и мир был восстановлен. 	Н. И. ГРЕЧ. Записки о моей жизни. СПб., 1886, стр. 456 - 457.
 	У Пушкина было любимою поговоркою или скороговоркою: "очень хорошо!", когда кто-нибудь выпустит при нем острое словечко. 	Граф М. Д. БУТУРЛИН. Рус. Арх., 1897, II, 373.
 	Я знаю, что ты будешь бранить меня. Но войди в мое положение (как любил в таких случаях говаривать Пушкин), 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ. Переписка Грота с Плетневым, II, 464.
 	У Пушкина, который получил при мне письмо о новом журнале Краевского и стихи Языкова. Просил у него гостинцу. Вскользь о Петре - о грамматике. Он ничего не знает о себе. Но участия живого уже нет. 	М. П. ПОГОДИН. Дневник, 4 ноября 1831 г. П-н и его совр-ки. XXIII - XXIV, 118.
 	Государь император высочайше повелеть соизволил: отставного коллежского секретаря Александра Пушкина принять на службу тем же чином и определить его в государственную Коллегию Иностранных Дел. 	ВЫСОЧАЙШИЙ ПРИКАЗ от 14 ноября 1831 г. Н . А. Гастфрейнд. Пушкин. Документы госуд. и с.-петербургского главн. архивов Мин. ин. дел. СПб., 1900, стр. 23.
 	Жена Пушкина появилась в большом свете, где ее приняли очень хорошо; она понравилась всем и своими манерами, и своей фигурой, в которой находят что-то трогательное. Я встретил их вчера утром на прогулке на Английской набережной. 	Бар. М. Н. СЕРДОБИН - бар. Б. А. ВРЕВСКОМУ, 17 ноября 1831 г., из Петербурга. - П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 371 (фр.).
 	Моя невестка (Нат. Ник. Пушкина) - женщина наиболее здесь модная. Она вращается в самом высшем свете, и говорят вообще, что она - первая красавица; ее прозвали "Психеей". 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 17 ноября 1831 г. П-н и его совр-ки, XV, 106 (фр.).
 	Государь император всемилостивейше пожаловать соизволил состоящего в ведомстве Гос. Коллегии Иностр. Дел. колл. секр. Пушкина в титулярные советники. 	ВЫСОЧАЙШИЙ УКАЗ от 6 дек. 181 г. Гастфрейнд. Документы, 25.
 	Вот тебе мой itineraire. Собирался я выехать в зимнем дилижансе, но мне объявили, что, по причине оттепели, должен я отправиться в летнем; взяли с меня лишних 30 рублей и посадили в четвероместную карету вместе с двумя товарищами. А я еще и человека особою не взял, в надежде путешествовать одному. Один из моих спутников был рижский купец, добрый немец, которого каждое утро душили мокроты и который на станции ровно час отхаркивался в углу. Другой - мемельский жид, путешествующий на счет первого. Вообрази, какая веселая компания. Немец три раза в день и два раза в ночь аккуратно был пьян. Жид забавлял его всю дорогу приятным разговором, например, по-немецки рассказывал ему Ivan Wijiguin (ganz charmant) //Ивана Выжигина (совсем charmant) (нем.); charmant - прелестно (фр.) //. Я старался их не слушать и притворялся спящим. В Валдае принуждены мы были пересесть в зимние экипажи и насилу дотащились до Москвы. Нащокина не нашел я на старой его квартире; насилу отыскал его у Пречистенских ворот, в доме Ильинской. Он все тот же: очень мил и умен; был в выигрыше, но теперь проигрался, в долгах и хлопотах. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 8 декабря 1831 г., из Москвы.
 	Секретно. Находящийся под секретным надзором чиновник 10 класса Александр Пушкин сего месяца 13 числа прибыл из С.-Петербурга и остановился Пречистенской части I квартала в доме гг. Ильинских. Предписанный за ним надзор учрежден. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. об.-полицмейстера, 23 дек. 1831 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 243.
 	Когда Пушкин приезжал к Нащокину, они тотчас отправлялись в бани (Лепехинские, что были у Смоленского рынка) и там вдоволь наговаривались, так что им после не .нужно было много говорить: в обществе они уже вполне понимали друг друга. Вставал Пушкин довольно рано, никуда не выходил, покуда не встанет Нащокин, просыпавшийся довольно поздно, потому что засиживался в английском клубе, куда Пушкин не ездил. Питая особенную к нему нежность, он укутывал его, отправлял в клуб, крестил. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА. Рассказы о П-не, 27.
 	Рассказ Чаадаева... Наиболее Пушкин любил Нащокина, который давал ему всегда в заем денег. Пушкин вечно влюблялся. 	О. М. БОДЯНСКИЙ. Дневник, 25 окт. 1850 г. Рус. Стар., 1889, т. 64, стр. 128.
 	Поэт Пушкин здесь, как слышно, на несколько дней. У него жена, как сказывают, первая красавица в С.-Петербурге. Я не видел ее, 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 8 дек. 1831 г., из Москвы, Журн. Мин. нар. просв., 1913, март, стр. 19.
 	Стихи его Клеветникам России доказывают, как он сей вопрос понимает. Я только в одном Вяземском заметил справедливый взгляд и на эту поэзию, и на весь этот нравственно-политический мир (или - безнравственно). Слышал споры их, но сам молчал, ибо Пушкин начал обвинять Вяземского, оправдывая себя; а я страдал за обоих, ибо люблю обоих. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ. Журн. Мин. нар. просв., 1913, март, стр. 18.
 	Однажды Пушкин между приятелями сильно руссофильствовал и громил Запад. Это смущало Александра Тургенева, космополита по обстоятельствам, а частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина; наконец, не выдержал и сказал ему: - "А знаешь ли, что, голубчик, съезди ты хоть в Любек". Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его. Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границею, что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с Любскими пароходами, и что Любек был первый иностранный город, ими посещаемый. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., т. VIII, 168.
 	Пушкин у вас в Москве; жена его хороша, хороша, хороша! Но страдальческое выражение ее лба заставляет меня трепетать за ее будущность. 	Гр-ня Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН - кн. ВЯЗЕМСКОМУ, 12 дек. 1831 г. Собр. соч. кн. П. П. Вяземского, стр. 533.
 	И. И. Дмитриев в одно из своих посещений Английского клуба, на Тверской, заметил, что ничего не может быть страннее самого названия: московский английский клуб. Случившийся тут Пушкин, смеясь, сказал ему на это, что у нас есть названия еще более странные. "Какие же?" - спросил Дмитриев. - "А императорское человеколюбивое общество". 	Н. М. ЯЗЫКОВ. Истор. Вестн., 1883, т. XIV, стр. 536.
 	Москва еще пляшет, но я на балах еще не был. Вчера обедал в Англ. клубе. Меня тянет в Петербург. Не люблю я твоей Москвы. У тебя, т. е. в вашем Никитском доме, я еще не был. Не хочу, чтоб холопья ваши знали о моем приезде; да не хочу от них узнать и о приезде Нат. Ив_ иначе должен буду к ней явиться и иметь с нею необходимую сцену; она все жалуется по Москве на мое корыстолюбие, да полно, я слушаться ее не намерен. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 10 декабря 1831 г., из Москвы.
 	В первой половине декабря 1831 г. Пушкин в Москве читал отрывки из своих сказок Н. М. Языкову. "Это не его род, - пишет Языков брату А. М-чу от 16 декабря. - Пушкин говорит, что он сличил все доныне напечатанные русские песни и привел их в порядок и сообразность, зане ведь они издавались без всякого толку; но он кажется хвастает". 	Д. Н. САДОВНИКОВ. Истор. Вестн., 1883, т. XIV, стр. 533.
 	Здесь мне скучно; Нащокин занят делами, а дом его - такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход. Всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного - что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет, - время идет, а дело мое не распутывается. Все это по неволе бесит меня. К тому же я опять застудил себе руку, и письмо мое, вероятно, будет пахнуть бобковой мазью. Жизнь моя однообразная, выезжаю редко. Вчера Нащокин задал нам цыганский вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит. Тоска, мой ангел, - до свидания. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 16 декабря 1831 г., из Москвы.
 	В Москве Нащокин вел большую, но воздержную игру у себя, у приятелей, а впоследствии постоянно в английском клубе. Нащокин, проигрывая, не унывал, платил долг чести (т. е. карточный) аккуратно, жил в довольстве и открыто, в случае же большого выигрыша жил по широкой русско-барской натуре. Он интимно сблизился с хорошенькой цыганкой Ольгой Андреевной. Не помню, на Пречистенке или Остоженке, он занимал квартиру, весьма удобную, в одноэтажном деревянном доме. Держал карету и пару лошадей для себя, а пару вяток для Оленьки. У него чуть не ежедневно собиралось разнообразное общество: франты, цыгане, литераторы, актеры, купцы-подрядчики; иногда являлись заезжие петербургские друзья, в том числе и Пушкин, всегда останавливавшийся у него. Постоянным посетителем его дома был генерал кн. Гагарин (прозванный Адамовой головой), храбрец, выигравший в 1812 году у офицеров пари, что доставит Наполеону два фунта чаю! И доставил: и только по благосклонности Наполеона благополучно возвратился в русский лагерь. Играя с богачами, Нащокин не отказывался от любимого занятия и с такими, у которых выиграть нечего, каким был, напр., Ник. Фил. Павлов (известный в то время беллетрист). Однажды, пообедав у Нащокина, Павлов предложил игру. Играли всю ночь. К утру Нащокин проиграл деньги, золотые часы, столовое серебро, наконец, карету с лошадьми, даже Оленькины сани с парою вяток. Цыганка, узнав об исчезновении вяток, нисколько не огорчилась: вероятно, привыкла, или знала, что все скоро возвратится. И действительно, вскоре они зажили прежнею роскошною жизнью. 	Н. И. КУЛИКОВ. Воспоминания. Рус. Стар., 1880, дек., стр. 992.
 	Пушкин здесь, но что-то пасмурен и рассеян. 	М. П. ПОГОДИН - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 21 дек. 1831 года, из Москвы. Рус. Арх., 1882, III, 191,
 	(По поводу стихов Пушкина на взятие Варшавы.) Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши... Теперешний Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща, и который, вместо того, чтобы смотреть прямо в лицо Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств, для принесения им в жертву своего дара. 	Н. А. МЕЛЬГУНОВ - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 21 декабря 1831 г. А. И. Кирпичников. Очерки по истории новой рус. литературы. Т. II, изд. 2-е. М., 1903, стр. 167.
 	Гончаровой-Пушкиной не может женщина быть прелестней. Здесь многие находят ее несравненно лучше красавицы Завадовской. 	Ген. А. П. ЕРМОЛОВ - Н. П. ВОЕЙКОВУ, 21 дек. 1831 г., из Петербурга. Рус. Арх., 1906, III, 40.
 	Между нами будет сказано, Пушкин приезжал сюда по делам не чисто литературным, или вернее сказать, не за делом, а для картежных сделок, и находился в обществе самом мерзком: между щелкоперами, плутами и обдиралами. Это всегда с ним бывает в Москве. В Петербурге он живет опрятнее. Видно, брат, не права пословица: женится - переменится! 	Н. М. ЯЗЫКОВ (поэт) - брату А. М., 22 декабря 1831 г. Истор. Вестн., 1883, XIV, 534.
 	С тех пор, как вышел из лицея, я не раскрывал латинской книги и совершенно забыл латинский язык. Жизнь коротка, перечитывать некогда. 	ПУШКИН. Об Евгении Онегине, 1831 г.
 	Александр ускакал в Москву еще перед Николиным днем и, по своему обыкновению, совершенно нечаянно, предупредив только Наташу, объявив, что ему необходимо видеться с Нащокиным и совсем не по делам поэтическим, а по делам гораздо более существенным - прозаическим. Какие именно у него дела денежные, по которым улепетнул отсюда, - узнать от него не могла, а жену не спрашиваю. Жду брата, однако, весьма скоро назад. Очень часто вижусь с его женой; то я захожу к ней, то она ко мне заходит, но наши свидания всегда случаются среди белого дня. Заставать ее по вечерам и думать нечего; ее забрасывают приглашениями то на бал, то на раут. Там от нее все в восторге, и прозвали ее Психеею, с легкой руки госпожи Фикельмон, которая не терпит, однако, моего брата - один бог знает, почему. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, в конце декабря 1831 г. Л. Павлищев, 270.
 	Наталья Николаевна вспоминала, бывало, как в первые годы ее замужества ей иногда казалось, что она отвыкнет от звука собственного голоса, - так одиноко и однообразно протекали ее дни! Она читала до одури, вышивала часами, но кроме няни Прасковьи ей не с кем было перекинуться словом. Беспричинная ревность уж в ту пору свила себе гнездо в сердце мужа и выразилась в строгом запрете принимать кого-либо из мужчин в его отсутствие или когда он удалялся в свой кабинет. Для самых степенных друзей не допускалось исключений; и жене, воспитанной в беспрекословном подчинении, и в ум не могло прийти нарушить заведенный порядок. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413.
 	Секретно. Чиновник 10 кл. Александр Пушкин 24 числа сего месяца выехал отсюда в С.-Петербург; во время жительства его в Пречистенской части ничего за ним законопротивного не замечено. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. об.-полицмейстера, 26 дек. 1831 г. Красн. Арх., т. 37, стр. 243.
 	Выронил я у тебя серебряную копеечку. Если найдешь ее, перешли. Ты их счастию не веруешь, а я верю. Жену мою нашел я здоровою, несмотря на девическую ее неосторожность. - На балах пляшет, с государем любезничает, с крыльца прыгает. - Надобно бабенку к рукам прибрать. Она тебе кланяется и готовит шитье. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 8-10 января 1832 года, из Петербурга.
 	Я женат около года, и вследствие сего образ жизни моей совершенно переменился, к неописанному огорченью Софьи Остафьевны и кавалергардских шаромыжников. От карт и костей отстал я более двух лет: на беду мою я забастовал будучи в проигрыше, и расходы свадебного обзаведения, соединенные с уплатою карточных долгов, расстроили дела мои. Теперь обращаюсь к тебе: 25.000, данные мне тобою заимообразно, на три или по крайней мере на 2 года, могли бы упрочить мое благосостояние. В случае смерти есть у меня имение, обеспечивающее твои деньги. Вопрос: можешь ли ты мне сделать сие, могу сказать, благодеяние? 	ПУШКИН - М. О. СУДИЕНКУ, 15 января 1832 г., из Петербурга.
 	Женитьба произвела в характере поэта глубокую перемену. С того времени он стал смотреть серьезнее, а все-таки остался верен привычке своей скрывать чувство и стыдиться его. В ответ на поздравление с неожиданною способностью женатым вести себя, как прилично любящему мужу, он шутя отвечал: "Je ne sius qu`un hypocrite (я только притворяюсь)". 	Быв холостым, он редко обедал у родителей, а после женитьбы - почти никогда; когда же это случалось, то после обеда на него иногда находила хандра. Однажды, в таком мрачном расположении духа, он стоял в гостиной у камина, заложив назад руки... Подошел к нему Илличевский и сказал: 	У печки, погружен в молчанье, 	Поднявши фрак, он спину грел 	И никого во всей компанье 	Благословить он не хотел. 	Это развеселило Пушкина, и он сделался очень любезен. 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Л. Майков, 264.
 	Ножкой топтать от нетерпения Наталья Николаевна перестала ли, несмотря что это должно быть очень к лицу? 	П. В. НАЩОКИН - ПУШКИНУ. Втор. половина янв. 1832 г., из Москвы. Переписка Пушкина, II, 364.
 	Наталья Николаевна была очень хороша, высока ростом, стройна, черты лица удивительно правильны, глаза одни небольшие, и одним она иногда немного косила: quelque chose de vague dans le regard (какая-то неопределенность во взгляде). 	Ф. Г. ТОЛЬ со слов кн-ни Е. А. ДОЛГОРУКОВОЙ. Декабристы на поселении. Изд. Сабашниковых. М., 1926, стр. 144.
 	Жену свою Пушкин иногда звал: "моя косая Мадонна". У нее глаза были несколько вкось. Пушкин восхищался природным здравым ее смыслом. Она тоже любила его действительно. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1900, I, 398.
 	Г-жа Пушкина была одной из самых красивых женщин Петербурга. Лицо, свежесть, молодость, талия - все за нее говорило и стоило поэта. Лицо было чрезвычайно красиво, но меня в нем, как кулаком, ударял всегда какой-то недостаток рисунка. В конце концов я понял, что, не в пример большинству человеческих лиц, глаза ее, очень красивые и очень большие, были размещены так близко друг от друга, что противоречили рисовальному правилу: "один глаз должен быть отделен от другого на меру целого глаза". 	СТАНИСЛАВ МОРАВСКИЙ. Моск. Пушкинист, II, стр. 258.
 	Смирдин, переместив свою книжную лавку от Синего моста на Невский проспект, пригласил всех русских литераторов, находящихся в Петербурге, праздновать свое новоселье, - на обед. В пространной зале, которой стены уставлены книгами, - это зала чтения, - накрыт был стол на восемьдесят гостей. В начале шестого часа сели пировать. Обед был обильный и в отношении ко вкусу и опрятности довольно хороший. Это еще первый не только в Петербурге, но и в России по полному почти числу писателей пир и следовательно отменно любопытный; тут соединились в одной зале и обиженные, и обидчики, тут были даже ложные доносчики и лазутчики... Приехал В. Д. Жуковский и присел подле Крылова. А. С. Пушкин сидел с другой стороны подле Крылова. Провозглашен тост: - "Здравие государя-императора, сочинителя прекрасной книги Устав цензуры!", сказанный Гречем, - и раздалось громкое и усердное ура! Через несколько времени: "Здравие И. А. Крылова!" Единодушно и единогласно громко приветствовали умного баснописца, по справедливости занимающего ныне первое место в нашей словесности. И. А. встал с рюмкою шампанского и хотел предложить здоровье Пушкина; я остановил его и шепнул ему довольно громко: "здоровье В. А. Жуковского!" И за здоровье Жуковского усердно и добродушно было пито, потом уже здоровье Пушкина! Здоровье И. И. Дмитриева, Батюшкова, Гнедича и др. Я долгом почел удержать добродушного Ивана Андреевича от ошибки какого-то рассеяния и восстановить старшинство по литературным заслугам; ибо нет сомнений, что заслуги г. Жуковского, по сие время, выше заслуг г. Пушкина. 	М. Е. ЛОБАНОВ. Обед у Смирдина (19 февраля 1832 г.). Пушкин и его соврки,
 XXXI - XXXII, 113,
 	В феврале 1833 (1832) года книгопродавец А. Ф. Смирдин, перенеся свой книжный магазин от Синего моста в дом Петропавловской церкви, что на Невском, задумал пригласить к себе всех литераторов отпраздновать новоселье... Смирдинский праздник удался вполне: все были дружно-веселы. Пушкин был необыкновенно оживлен и щедро сыпал остротами, из которых одну в особенности я удержал в памяти. Семенов (цензор) за обедом сидел между Гречем и Булгариным, а Пушкин визави с ним; к концу обеда Пушкин, обратись к Семенову, сказал довольно громко: "Ты, Семенов, сегодня точно Христос на Голгофе!" 	Н. Н. ТЕРПИГОРЕВ. Заметка о Пушкине. Рус. Стар., 1870, т. I, стр. 493.
 	Однажды в Петербурге, в день рождения А. О. Смирновой (6 марта), Пушкин, гуляя, зашел в магазин на Невском, купил альбом не особенно нарядный, но с большими листами, занес к себе домой и потом сам же принес его к Александре Осиповне с такими стихами: 	В тревоге пестрой и бесплодной 	Большого света и двора 	Я сохранила взгляд холодный, 	Простое сердце, ум свободный 	И правды пламень благородный 	И, как дитя, была добра; 	Смеялась над толпою вздорной, 	Судила здраво и светло, 	И шутки злости самой черной 	Писала прямо набело. 	И. С. АКСАКОВ. Русь, 1882, • 37, стр. 11.
 	В 1832 году Александр Сергеевич приходил всякой день почти ко мне также и в день рождения моего принес мне альбом и сказал: "Вы так хорошо рассказываете, что должны писать свои Записки", и на первом листе написал стихи: "В тревоге пестрой и бесплодной" и пр. Почерк у него был великолепный, чрезвычайно четкий и твердый. 	А. О. СМИРНОВА. Воспоминания. Рус. Арх., 1872, II, 1882.
 	Однажды на вопрос Баратынского, не помешает ли он ей, если прочтет в ее присутствии Пушкину новые стихотворения, Наталья Николаевна ответила: "Читайте, пожалуйста; я не слушаю" . 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ со слов своей матери. Воспоминания, 57.
 	...Вот уж подлинно труженик-то был А. С.! Бывало, как бы поздно домой ни вернулся, и сейчас писать. Сядет у себя в кабинетике за столик, а мне: "иди, Никеша, спать". И до утра все сидит. Смерть любил по ночам писать. Станешь ему говорить, что, мол, вредно, а он: "не твое дело". Встанешь ночью, заглянешь в кабинет, а он сидит, пишет, и устами бормочет, а то так перо возьмет в руки и ходит, и опять бормочет. Утречком заснет, и тогда уж долго спит. Почти два года я у него выжил, поступил к нему в 31 году к холостому в Москве, при мне он и сватался к Гончаровой, при мне и женился... Лимонад очень любил. Бывало, как ночью писать, - сейчас ему лимонад на ночь и ставишь. А вина много не любил. Пил так, т. е_ средственно. 	Н. А. ЛЕЙКИН со слов НИКИФОРА ФЕДОРОВА, камердинера Пушкина. Молва, 1880, • 159.
 	Это было на другой год, кажется, после женитьбы Пушкина. Прасковья Александровна (Осипова) была в Петербурге и у меня остановилась: они вместе приезжали к ней с визитом в открытой колясочке, без человека. Пушкин казался очень весел, вошел быстро и подвел жену ко мне... Уходя, он побежал вперед и сел прежде ее в экипаж; она заметила шутя, что это он сделал от того, что он муж. 	А. П. КЕРН. П-н и его совр-ки, V, 150.
 	Александр Сергеевич Пушкин, рисован с натуры 1832 г., апреля 15. Ростом 2 арш. 5 в. с половиной. 	Г. Г. ЧЕРНЕЦОВ. Надпись на подготовительном эскизе к его картине "Парад на Марсовом поле", изображающем Пушкина и Жуковского. Соч. Пушкина, изд. Брокгауза - Ефрона, т. VI, стр. 568.
 	Весною 1832 г. Пушкин перебрался на Фурштатскую ул., д. Алымова, где оставался всего пять месяцев, до октября 1832 г. Дом Алымова может быть назван одним из старейших домов Петербурга и находился на правой стороне Фурштатской улицы (идя от Литейного), между Друскеникским (в то время Кирочным) переулком и Воскресенским проспектом, ныне дом Сергеева, • 20. Через дом от квартиры Пушкина помещался полицейский дом Литейной части (см. рис. 3). 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ), Квартиры Пушкина Новое Время, 1912, • 12889. &_1003_320_327_0
 	Скоро у меня будут крестины на Фурштатской в доме Алымова, - не забудьте этого адреса... Нет ничего более мудрого, как оставаться в своей деревне и поливать капусту. Старая истина, и я постоянно вспоминаю о ней среди существования очень светского и очень беспорядочного. 	ПУШКИН - П. А. ОСИНОВОЙ, в середине мая 1832 г., из Петербурга (фр.).
 	(19 мая 1832 г. у Пушкина родилась дочь, названная Марией). Плакал при первых родах и говорил, что убежит от вторых. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о П-не, 62.
 	25 июня 1832 г. Встал поздно. Пришел Пушкин, долго просидел у меня. Добрый малый, но часто весьма. 	29 июня 1832 г. К Вяземскому поздравить с именинами. Нашел у него Александра Пушкина... Пушкин очень хвалит Дюмона, а Вяземский позорит, из чего вышел самый жаркий спор. Оба они выходили из себя, горячились и кричали... Спор усиливался. Наконец, пришел человек объявить, что приехал Д. Н. Блудов (тогда министр внутр. дел)... Блудов сказал Пушкину, что о нем говорил государю и просил ему жалованья, которое давно назначено, а никто давать не хочет. Государь приказал переговорить с Нессельродом. Странный ответ: я желал бы, чтобы жалованье выдавалось от Бенкендорфа. Почему же не от вас? Не все ли равно, из одного ящика или из другого? - Для того, чтобы избежать дурного примера. - Помилуйте, возразил Блудов, ежели бы такой пример породил нам хоть нового Бахчисарайского Фонтана, то уж было бы счастливо... Мы очень сему смеялись. Пушкин будет издавать газету под заглавием Вестник; будет давать самые скромные сведения из министерства внутренних дел. Пушкин, говоривший до сего разговора весьма свободно и непринужденно, после оного тотчас смешался и убежал. 	Н. А. МУХАНОВ. Из дневника. Рус. Арх., 1897, I, 654.
 	Г.-а. Бенкендорф объявил мне высочайшее повеление о назначении из государств. казначейства жалованья тит сов. Пушкину. По мнению г.-а. Бенкендорфа, в жалованье Пушкину можно было бы положить 5.000 руб в год. Я осмеливаюсь испрашивать по сему высочайшего повеления в. и. в-ва. 	ВСЕПОДДАННЕЙШИН РАПОРТ ГР. НЕССЕЛЬРОДЕ, от 4 июля 1832 г.
 	CENTERНА ПОДЛИННОМ НАПИСАНО: 	Высочайше повелено требовать из гос. казначейства с 14 ноября 1831 года по 5.000 руб. в год на известной его императорскому величеству употребление, по третям года, и выдавать сии деньги тит. сов. Пушкину. 	ГАСТФРЕИНД. Документы, 30,
 	4 июля 1832 г. Поехал к Пушкину. Видел у него Плетнева и статую Екатерины, весьма замечательную. Говорили о его газете. Мысли его самые здравые. Он либеральный, анти-полевой, ненавидит дух журналов наших...Он очень созрел. 	5 июля. Пришел Александр Пушкин. Говорили долго о газете его... О Погодине. Он его жалеет. О Вяземском он сказал, что он человек ожесточенный, aigri, который не любит Россию, потому что она ему не по вкусу; о презрении его к русским журналам, о Андросове и статье Погодина о нем. Толстой (А. П.) говорит, что Андросов презирает Россию, о несчастном унижении, с которым писатели наши говорят об отечестве, что в них оппозиция не правительству, а отечеству. Пушкин очень сие опробовал и говорил, что надо об этом сделать статью журнальную. Пушкин говорил долго. Квасной патриотизм. Цель его журнала, как он ее понимает, доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как доселе было. Водворить хочет новую систему. Я много ожидаю добра от сего журнала. 	Н. А. МУХАНОВ. Из дневника. Рус. Арх., 1897, I, 657.
 	(П . А. Катенин приехал в Петербург в середине 1832 г.) Узнав о моем приезде, многие из знакомых поспешили меня навестить, и между первыми - Пушкин. Свидание было самое дружеское... Коль скоро здоровье позволило, я посетил его; но в своем доме показался он мне как бы другим человеком; приметна была какая-то принужденность, неловкость, словно гостю не рад; после двух или трех визитов я отстал, и хотя он не один раз потом звал и слегка корил, я остался при своем; когда, напротив, он посещал меня, что часто случалось, в нем опять являлся прежний любезный Александр Сергеевич, не совсем так веселый, но уже лета были не те. 	П. А. КАТЕНИН. Воспоминания о Пушкине, Литерат. Наследство, т. 16 - 18, стр. 639.
 	Переходы от порыва веселья к припадкам подавляющей грусти происходили у Пушкина внезапно, как бы без промежутков, что обусловливалось, по словам его сестры, нервною раздражительностью в высшей степени. Он мог разражаться и гомерическим смехом, и горькими слезами, когда ему вздумается, по ходу своего воображения. Стоило ему только углубиться в посещавшие его мысли. Не раз он то смеялся, то плакал, когда олицетворял их в стихах. Восприимчивость нервов проявлялась у него на каждом шагу, а когда его волновала желчь, он поддавался легко порывам гнева. В эти-то мрачные минуты и являлся к нему Соболевский на выручку - прогонять тоску и гнев... Нервы Пушкина ходили всегда, как на какихто шарнирах, и если бы пуля Дантеса не прервала нити его жизни, то он немногим бы пережил сорокалетний возраст. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ со слов О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, сестры П-на. Л. Павлищев, 156.
 	Сложения был он крепкого и живучего. По всем вероятностям, он мог бы прожить еще столько же, если бы не более, сколько прожил. Дарование его было также сложения живучего и плодовитого. Он мог еще долго предаваться любимым занятиям. Движимый, часто волнуемый мелочами жизни, а еще более внутренними колебаниями не совсем еще установившегося равновесия внутренних сил, он мог увлекаться или уклоняться от цели. Но при нем, но в нем глубоко таилась охранительная и спасительная нравственная сила. Еще в разгаре самой заносчивой и треволненной молодости, в вихре и разливе разнородных страстей, он нередко отрезвлялся и успокаивался на лоне этой спасительной силы. Эта сила была любовь к труду, потребность труда, неодолимая потребность творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства. Труд был для него святыня, купель, в которой исцелялись язвы, обретали бодрость и свежесть немощь, уныния, восстановлялись расслабленные силы. Когда чуял он налет вдохновения, когда принимался за работу, он успокаивался, мужал, перерождался. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., том II, 372.
 	Когда я имела несчастие лишиться матери и была в очень затруднительном положении, то Пушкин приехал ко мне и, отыскивая мою квартиру, бегал со свойственною ему живостью по всем соседним дворам, пока наконец нашел меня. В этот приезд он употребил все свое красноречие, чтобы утешить меня, и я увидела его таким же, каким он бывал прежде. Он предлагал мне свою карету, чтобы съездить к одной даме, которая принимала во мне участие (Е. М. Хитрово); ласкал мою маленькую дочку Ольгу, забавляясь, что она на вопрос: "Как тебя зовут?" отвечала: "Воля!" и вообще был так трогательно внимателен, что я забыла о своей печали и восхищалась им, как гением добра. 	А. П. КЕРН. Воспоминания. Л. Майков, 255.
 	Когда Гнедич получил место библиотекаря при Публичной библиотеке, он переехал на казенную квартиру. К нему явился Гоголь поздравить с новосельем. - Ах, какая славная у вас квартира, - воскликнул он со свойственной ему ужимкою. - "Да, - отвечал высокомерно Гнедич: - -посмотри, на стенах краска-то какая! Не простая краска! Чистый голубец". Подивившись чудной краске, Гоголь отправился к Пушкину и рассказал ему о великолепии голубца. Пушкин рассмеялся своим детским, звонким смехом, и с того времени, когда хвалил какую-нибудь вещь, нередко приговаривал: - "Да, это вещь не простая, чистый голубец". 	Граф В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 6.
 	Приятель мой, которому я поручил передать Пушкину моего "Новика", писал ко мне по этому случаю 19 сент. 1832 г.: "Благодарю вас за случай, который вы мне доставили увидеть Пушкина. Он оставил самые приятные следы в моей памяти. С любопытством смотрел я на эту небольшую, худенькую фигуру, и не верил, как он мог быть забиякой... На лице Пушкина написано, что у него тайного ничего нет. Разговаривая же с ним, замечаешь, что у него есть тайна, - его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов. Поговоря с ним, только скажешь: он умный человек. Такая скромность ему прилична". 	И. И. ЛАЖЕЧНИКОВ. "Знакомство мое с Пушкиным". Сочинения, т. VI, изд. М. О. Вольфа, 1884, стр. 240,
 	Я приехал в Москву вчера, в среду. Велосифер, по-русски поспешный дилижанс, несмотря на плеоназм, поспешал, как черепаха, а иногда даже как рак. В сутки случилось мне сделать три станции. Лошади расковывались, и неслыханная вещь - их подковывали на дороге. 10 лет езжу я по большим дорогам, отроду не видывал ничего подобного. Насилу дотащился в Москву. Теперь послушай, с кем я путешествовал, с кем провел я 5 дней и 5 ночей. То-то будет мне гонка! С пятью немецкими актрисами, в желтых кацавейках и в черных вуалях. Каково? Ей-богу, душа моя, не я с ними кокетничал - они со мною амурились в надежде на лишний билет. Но я отговаривался незнанием немецкого языка и, как маленький Иосиф, вышел чист от искушения. Приехал в Москву, поскакал отыскивать Нащокина, нашел его по-прежнему озабоченным домашними обстоятельствами. Он ездил со мною в баню, обедал у меня. Завез меня к кн. Вяз.; княгиня завезла меня во фр. театр, где я чуть было не заснул от скуки и усталости. Приехали к Оберу, и заснул в 10 часов вечера. Вот тебе весь мой день. Видел Чаадаева в театре, он звал меня с собою повсюду, но я дремал. Не можешь вообразить, какая тоска без тебя. Я же все беспокоюсь, на кого покинул я тебя! На Петра, сонного пьяницу, который спит не проспится, ибо он и пьяница и дурак; на Ирину Кузьминичну, которая с тобою воюет; на Ненилу Ануфриевну, которая тебя грабит. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 22 сент. 1832 г., из Москвы.
 	Заключай с поваром какие хочешь условия, только бы не был я принужден, отобедав дома, ужинать в клубе... У Нащокина проявились два новые лица в числе челядинцев: актер, игравший вторых любовников, ныне разбитый параличом и совершенно одуревший, и монах, перекрест из жидов, обвешанный веригами, представляющий нам в лицах жидовскую синагогу и рассказывающий нам соблазнительные анекдоты о московских монашенках. Нащокин говорит ему: ходи ко мне всякий день обедать и ужинать, волочись за моей девичьей, но только не сводничай Окулову. Каков отшельник? Он смешит меня до упаду, но не понимаю, как можно жить окруженным такою сволочью. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 25 сент. 1832 г., из Москвы.
 	О Пушкине тогда говорили много. Однажды кто-то сообщил, что он приезжает иногда в Грузины слушать цыган, и добавил: "цыгане - его стихия". (Рассказчик, бывший тогда мальчиком, узнал, что Пушкин приехал в знаменитый тогда "Глазовский" трактир в Грузинах слушать цыганское пение; в 11 час. веч. он отправился к трактиру с двумя другими мальчиками посмотреть на Пушкина.) Изнутри вырывались звуки шумного цыганского пения. Прошел час, другой, и мы, перезябнув, хотели было итти уже домой, как вдруг раздался с лестницы громкий голос полового: "Эй, ямщик, экипаж!" Пока полусонный ямщик взнуздывал тройку, на лестнице показались два господина. Один брюнет невысокого роста, с небольшими баками, в шинели с капюшоном и шляпой на голове, другой высокий с усами, в какой-то длиннополой бекеше, с замотанным на шее шарфом и тоже в шляпе. Наверху, на площадке, стояли еще два господина, окруженные цыганами и прислугой, и громко хохотали... Вышедший прежде других господин в шинели, видя, что экипаж еще не подан, спустился с крыльца и пошел в глубь двора. У перил, окаймлявших берег пруда, на котором стояли бани, он остановился и начал смотреть па отражавшуюся в воде луну, деревья и строения. Другой же стоял на крыльце и перебрасывался словами с оставшимися на верхней площадке товарищами... Затем Пушкин сел в коляску, товарищи за ним. Цыгане, окружая экипаж, просили скорей приезжать опять к ним, прислуга кланялась. Пушкин в ответ кивал им головой. Лошади тронулись. 	П. К. МАРТЬЯНОВ. Из записной книжки. Истор. Вестн., 1884, • 9, 558 - 591.
 	Здесь я живу смирно и порядочно, хлопочу по делам, слушаю Нащокина и читаю Memoires de Diderot//Мемуары Дидро (фр.) //. Был вечор у Вяземской. Сегодня еду слушать Давыдова профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник - а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 27 сент. 1832 г., из Москвы.
 	Однажды утром (в Московском университете) читал лекцию проф. И. И. Давыдов... Вдруг входит г-н министр, ведя с собою молодого человека невысокого роста, с чрезвычайно оригинальной, выразительной физиономией, осененной густыми, курчавыми, каштанового цвета волосами, одушевленной живым, быстрым, орлиным взглядом. Указывая на вошедшего с ним молодого человека, г-н министр сказал: - "Здесь преподается теория искусства, а я привел вам само искусство". Не надобно было объяснить нам, что это олицетворенное искусство - -был Пушкин. 	БЫВШИЙ СТУДЕНТ. "За 16 лет" (воспоминания). Ведом. СПб. городской полиции, 1848, • 235.
 	Когда Пушкин вошел с министром Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии. Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни, - и не спускал с него, глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг. этот гений, эта слава и гордость России - передо мной в пяти шагах! Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. - "Вот вам теория искусства", - сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, - "а вот и само искусство", - прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о "Слове о полку Игоревом". Тут же ожидал своей очереди читать лекцию после Давыдова и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу "Слова о Полку Игоревом", разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. - "Подойдите ближе, господа, - это для вас интересно", - пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение - видеть и слышать нашего кумира. 	Я не припомню подробностей их состязания, - помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслышать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин. 	С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. 	Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся - это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с не густыми, кудрявыми волосами. 	И. А. ГОНЧАРОВ. Воспоминания. В университете.
 	"Помню, - сказал мне очевидец, тогдашний студент, - помню, как сквозь седины Каченовского проступал яркий румянец, и как горели глаза Пушкина"... Бой был неравен, судя по впечатлению приятеля: он и теперь еще, кажется, более на стороне профессора, - и не мудрено! Пушкин угадывал только чутьем то, что уже после него подтвердила новая школа Филологии неопровержимыми данными; но этого оружия она еще не имела в его время, а поэт не мог разорвать хитросплетенной паутины "злого паука". 	АП. Н. МАЙКОВ. Предисловие к переводу "Слова о полку Игореве",
 	(Посещение Пушкиным университета и спор его с Каченовским о "Слове о полку Игореве"). Разговор был крупный, и тогдашний студент-очевидец М. Д. Перемышльский передавал мне, что Пушкин показался студентам очень похожим на обезьяну, и что один из них, по поводу спора, тут же экспромтировал: 	Мопса старая вступила 	С обезьяной в страшный спор: 	Утверждала, говорила, 	Что песнь Игорева вздор. 	Обезьяна строит рожи, 	Просит факты указать; 	Мопса рвется вон из кожи, 	И не может доказать. 	П. А. ЕФРЕМОВ, Соч. Пушкина, изд. 1903 г., т. VII, стр. 475.
 	Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякий день видимся... На днях был я приглашен Уваровым в Университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на Вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе: докажу после. На днях был я на бале у кн. Вяз. Тут была графиня Салогуб, гр. Пушкин (Владимир), Aurore (Аврора Карловна Шернваль), ее сестра (графиня Эмилия Карловна Мусина-Пушкина) и Natalie Урусова. Я вел себя прекрасно; любезничал с гр. Салогуб (с теткой, entendons nous//само собой (фр.) //) и уехал ужинать к Яру, как скоро бал разыгрался. Дела мои идут своим чередом. Мне пришел в голову роман (Дубровский), и я, вероятно, за него примусь; но покамест голова моя кругом идет при мысли о Газете. Как-то слажу с нею? 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, конец сентября 1832 г., из Москвы.
 	Секретно. Чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин из С.-Петербурга прибыл ныне сюда в Москву и остановился Тверской части в доме Обера в гостинице "Англия", за коим и учрежден надзор. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте и. д. моск. обер.-полицмейстера, 10 окт. 1832 г. Красн. Арх., 37, стр. 244.
 	Пушкин был недели две в Москве и третьего дня .уехал. Он учится поеврейски, с намерением переводить Иова, и намерен как можно скорее издавать русские песни, которых у него собрано довольно много. 	П. В. КИРЕЕВСКИЙ - Н. М. ЯЗЫКОВУ, 12 окт. 1832 г. Истор. Вестн., 1883, дек., стр. 535.
 	Секретно. Состоящий под секретным надзором полиции отставной чиновник 10 кл. Александр Пушкин, квартировавший Тверской части в гостинице "Англия", 16 числа сего месяца выехал в С.-Петербург, за коим во время жительства его в Тверской части ничего предосудительного не замечено. 	Полицмейстер МИЛЛЕР в рапорте исправляющему д. об.-полицмейстера, 18 окт. 1832 г. Красн. Арх., 37, стр. 244,
 	Александр возвратился в Петербург. Он приехал из Москвы с мучительным ревматизмом в правой ноге, но, несмотря на это, возится с переборкой на новую квартиру. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ и Л. С. ПУШКИНУ, 20 окт, 1832 г. Л. Павлищев, 303.
 	19 октября была лицейская сходка годичная, не людная: Корф, Комовский, Корнилов, Стевен, Пушкин, Яковлев, Илличевский, Данзас, итого восемь человек. Собрание было у Илличевского, в квартире женатого брата его. Пушкин говорил довольно милые стишки. Поминали старину, поминали отсутствующих, умерших. 	Е. А. ЭНГЕЛЬГАРДТ - Ф. Ф. МАТЮШКИНУ, 23 октября 1832 г. П-н и его соврки,
 XIII, 52.
 	Ревматизм разыгрался у него в ноге еще до выезда из Москвы, и, судя по письму, Александр страдает ужасно. Снаружи нога как нога: ни красноты, ни опухоли, но адская внутренняя боль делает его мучеником, говорит, что боль отражается во всем теле, да и в правой руке, почему и почерк нетвердый и неразборчивый, который насилу изучил, читая более часа довольно длинное, несмотря на болезнь сына, послание. Не может он без ноющей боли ни лечь, ни сесть, ни встать, а ходить тем более; отлучаться же из дома Александр был принужден и ради перемены квартиры, и ради других дел, опираясь на палку, как восьмидесятилетний старец. Жалуется, что Наташа дала, во время его отсутствия, слишком большую волю прислуге, почему и вынужден был по приезде, несмотря на болезнь, поколотить хорошенько известного вам пьяницу Алешку за великие подвиги и отослать его назад в деревню. Алешка всегда пользовался отсутствием барина, чтобы повеселиться по-своему. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ и Л. С. ПУШКИНУ, в окт. - ноябре 1832 г. Л. Павлищев, 304 (фр.).
 	Семьдесят два часа я страдала во время первых родов. Весь город был в волнении. Пушкин, Вяземский, Жуковский встречались, чтобы спросить друг у друга: - "Что, родила ли? Только бы не умерла, наше сокровище!" 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 131.
 	(H. Д. Киселев): - Читали ли вы когда-нибудь "Les historiettes galantes de Tallernant des Reaux"? (Смирнова): - Конечно. Они мне доставили много удовольствия, особенно "Ответы г-на Комуса", и я знаю "Историю пехотного капитана". Ее дал мне прочесть Пушкин, так же, как сочинения Ривароля, Шамфора и "Сказки" Вольтера. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 208.
 	После своего завтрака Киселев (Николай Дмитриевич, влюбленный в Смирнову) пришел ко мне. Я продолжала чтение, лежа на диване. - "Но, Киса, я должна приподняться, дайте мне руку! Нет, лучше пропустите руку... Так! Благодарю вас!" Он вспыхнул и строго посмотрел на меня, - "Боже, как вы любите играть с огнем!" - "Глупости! Сколько раз Пушкин оказывал мне эту услугу, когда он приходил сидеть со мной с Шамфором, Риваролем или Вольтером. У меня тогда была убийственная тоска после родов". 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 250.
 	Пушкин женат и прижил дочку; не знаю, остепенился ли, но по наружности гораздо стал скромнее и - скучнее. 	Е. А. ЭНГЕЛЬГАРДТ - Ф. Ф. МАТЮШКИНУ, 23 окт. 1832 г., из Петербурга. Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина, II, 89.
 	Пушкин столь же умен, сколь практичен, он практик, и большой практик; даже всегда писал то, что от него просило время и обстоятельства. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - С. П. ШЕВЫРЕВУ, 14 ноября 1832 г., из Милана. Рус. Арх., 1909, II, 508.
 	Греч предлагал Пушкину по 1.000 или по 1.200 руб. в месяц, если он вступит в "Северную Пчелу" и "Сын Отечества" и следовательно введет за собою и всю знаменитую ватагу. Несмотря на то, Пушкин отказался, дабы не есть из одной чашки с Ф. Булгариным. Это в нем похвально. 	В. Д. КОМОВСКИЙ - А. М. ЯЗЫКОВУ, 16 ноября 1832 г. Истор. Вестн., 1883, т. XIV, 535.
 	1832 года, декабря 1 дня... нанял я, Пушкин, у Жадимировского в собственном его каменном доме, состоящем 1-й адмиралтейской части 2-го квар. под • 132 Отделением в 3-м этаже, на проспекте Гороховой улицы, состоящее из двенадцати комнат и принадлежащей кухни, и при оном службы: сарай для экипажей, конюшня на четыре стойла, небольшой сарай для дров, ледник и чердак для вешанья белья... За наем обязан я платить ему по три тысячи триста рублей банковыми ассигнациями в год... В трех комнатах стены оклеены французскими обоями, в пяти комнатах полы штучные, в прочих сосновые, 	КОНТРАКТ НА НАЕМ КВАРТИРЫ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 7.
 	Приехав сюда, нашел я большие беспорядки в доме, принужден был выгонять людей, переменять поваров, наконец нанимать новую квартеру, и следственно употреблять суммы, которые в другом случае оставались бы неприкосновенными. Честь имею тебе объявить, что первый том Островского (Дубровского) кончен, и на днях прислан будет в Москву на твое рассмотрение. Я написал его в две недели, но остановился по причине жестокого ревматизма, от которого прострадал другие две недели, так что не брался за перо, и не мог связать две мысли в голове. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 2 декабря 1832 г., из Петербурга.
 	С Фурштатской Пушкин переехал на Б. Морскую, в дом Жадимировского. В переписке Пушкина не указан номер дома Жадимировского, у которого в это время (1832 - 1833) на Морской улице было два дома, один, как видно из приложенного плана (рис. 4), угловой на Гороховую улицу (ныне • 27, дом Росс. Общ. Страхования), другой наискосок, второй от угла Гороховой, ныне • 22 Тура. Жадимировские принадлежали к именитым купцам Петербурга, владели громадным числом земельных участков, были подрядчиками высочайшего двора и вообще играли заметную роль среди немногочисленного в то время купечества. 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ). Квартиры Пушкина. Новое Время, 1912, • 12889. &_1004_320_249_0
 	На основании контракта, из двух указанных на плане домов по Морской надо остановиться на доме • 27, выходящем на проспект Гороховой улицы. Собственно к этому заключению следовало бы притти и до ознакомления с контрактом, так как в переписке Пушкина дом показывается различно: "в Морской" и в "Гороховой". 	П. Е. ЩЕГОЛЕВ, Квартирная тяжба Пушкина. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 8.
 	Пушкин больше роется теперь по своему главному труду, т. е. по истории, да кажется, в его голове и роман копышется. Впрочем, редко видаясь с ним, особенно в последнее время, когда ревматизм поразил его в ногу... совсем потерял я из виду нить его занятий. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. А. ЖУКОВСКОМУ, 8 дек. 1832 г. П . Плетнев. Соч. и переп., т. III, 521.
 	Вскоре после выпуска из лицея, изучая английский язык, сошелся я с Пушкиным в английском книжном магазине Диксона. Увидя Пушкина, я весь превратился во внимание: он требовал книг, относящихся к биографии Шекспира, и, говоря по-русски, расспрашивал о них книгопродавца. 	Я. К. ГРОТ, 275.
 	В лавке Лисенкова, на Садовой, были свои завсегдатаи, как в клубе... Заходил Пушкин. Он пробегал тут же книги. Читал предисловия. Сыпались остроты, как искры из кремня. К стихотворцам он прилагал особый прием, - читал одни кончики стихов, - одни рифмы. - "А! Бедные!" - восклицал он, когда было уже очень плохо. Лисенков стоял за прилавком и хохотал. Хохотали случайные посетители и спрашивали, что это за остроумный чудак. Было что-то заразительносмешное в шутках этого веселого барина, открытого, простого. 	А. А. ИЗМАЙЛОВ со слов И. Т.ЛИСЕНКОВА. Огонек, 1904, • 38, стр. 298.
 	(1832 - 1833). Пушкин сообщал этот рассказ за тайну Нащокину и даже не хотел на первый раз сказать имени действующего лица, обещал открыть его после. В Петербурге, при дворе, была одна дама, друг императрицы, стоявшая на высокой степени придворного и светского значения. Муж ее был гораздо старше ее, и, несмотря на то, ее младые лета не были опозорены молвою; она была безукоризненна в общем мнении любящего сплетни и интриги света. Пушкин рассказал Нащокину свои отношения к ней по случаю их разговора о силе воли. Пушкин уверял, что при необходимости можно удержаться от обморока и изнеможения, отложить их до другого времени. Эта блистательная, безукоризненная дама, наконец, поддалась обаяниям поэта и назначила ему свидание в своем доме. Вечером Пушкину удалось пробраться в ее великолепный дворец; по условию, он лег под диваном в гостиной и должен был дожидаться ее приезда домой. Долго лежал он, терял терпение, но оставить дело было уже невозможно, воротиться назад - опасно. Наконец, после долгих ожиданий, он слышит, подъехала карета. В доме засуетились. Двое лакеев внесли канделябры и осветили гостиную. Вошла хозяйка в сопровождении какой-то фрейлины: они возвращались из театра или из дворца. Через несколько минут разговора фрейлина уехала в той же карете. Хозяйка осталась одна. "Etes-vous lа?" //Вы здесь? (фр.) // и Пушкин был перед нею... Быстро проходило время в наслаждениях. Наконец, Пушкин как-то случайно подошел к окну, отдернул занавес и с ужасом видит, что уже совсем рассвело, уже белый день. Как быть? Он наскоро, кое-как оделся, поспешая выбраться. Смущенная хозяйка ведет его к стеклянным дверям выхода, но люди уже встали. У самых дверей они встречают дворецкого, итальянца (печки уже топят). Эта встреча до того поразила хозяйку, что ей сделалось дурно; она готова была лишиться чувств, но Пушкин, сжав ей крепко руку, умолял ее отложить обморок до другого времени, а теперь выпустить его как для него, так и для себя самой. 	Женщина преодолела себя. В своем критическом положении они решились прибегнуть к посредству третьего. Хозяйка позвала свою служанку, старую чопорную француженку, уже давно одетую, и ловкую в подобных случаях. К ней-то обратилась с просьбою провести из дому. Француженка взялась. Она свела Пушкина вниз прямо в комнаты мужа. Тот еще спал. Шум шагов его разбудил. Его кровать была за ширмами. Из-за ширм он спросил: "кто здесь?" "Это - я", отвечала ловкая наперсница и провела Пушкина в сени, откуда он свободно вышел: если б кто его здесь и встретил, то здесь его появление уже не могло быть предосудительным. На другой же день Пушкин предложил итальянцу дворецкому золотом 1000 руб., чтобы он молчал, и хотя он отказывался от платы, но Пушкин принудил его взять. - Таким образом все дело осталось тайною. Но блистательная дама в продолжение четырех месяцев не могла без дурноты вспомнить об этом происшествии . (Внучка Кутузова, урожден. Тизенгаузен, замужем за австр. посланником Фикельмон, Прим. на поляк) 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 36.
 	В черновых записях, собранных Анненковым материалов для биографии Пушкина (в Пушкинском Доме), Анненков, с чьих-то слов (П. А. Плетнева?), отметил для памяти "жаркую историю с женой австрийского посланника". 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Пушкин. Письма, Гос. изд.. т. II, 420.
 	Однажды отец взял меня с собою в русский театр; мы поместились во втором ряду кресел; перед нами в первом ряду сидел человек с некрасивым, но необыкновенно выразительным лицом и курчавыми темными волосами; он обернулся, когда мы вошли (представление уже началось), дружелюбно кивнул отцу, потом стал слушать пьесу, с тем особенным вниманием, с каким слушают только люди, сами пишущие. - "Это Пушкин", - шепнул мне отец. Я весь обомлел... Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности же в воображении очень молодых людей. Пушкин, хотя и не чужд был той олимпийской недоступности, в какую окутывали, так сказать, себя литераторы того времени, обошелся со мною очень ласково, когда отец после того, как занавес опустили, представил меня ему. Я был в восторге и, чтобы не ударить лицом в грязь, все придумывал, что бы сказать что-нибудь поумнее; надо сказать, что в тот самый день, гуляя часов около трех пополудни с отцом по Невскому проспекту, мы повстречали некоего X., тогдашнего модного писателя. Он был человек чрезвычайно надутый и заносчивый, отец его довольно близко знал и представил меня ему; он отнесся ко мне довольно благосклонно и пригласил меня в тот же вечер к себе. - "Сегодня середа, у меня каждую середу собираются, - произнес он с высоты своего величия, - все люди талантливые, известные, приезжайте, молодой человек, время вы проведете, надеюсь, приятно". Я поблагодарил и, разумеется, тотчас после театра рассчитывал туда отправиться. В продолжение всего второго действия, которое Пушкин слушал с тем же вниманием, я, благоговейно глядя на его сгорбленную в кресле спину, сообразил, что спрошу его во время антракта, "что он, вероятно, тоже едет сегодня к X.". Не может же он, Пушкин, не бывать в доме, где собираются такие известные люди - писатели, художники, музыканты и т. д. Действие кончилось, занавес опустился, Пушкин опять обернулся к нам. - "Александр Сергеевич, се
 годня середа, я еще, вероятно, буду иметь счастливый случай с вами повстречаться у X.", - проговорил я почтительно, но вместе с тем стараясь придать своему голосу равнодушный вид, "что вот, дескать, к каким тузам мы ездим". Пушкин посмотрел на меня с той особенной, ему одному свойственной, улыбкой, в которой как-то странно сочеталась самая язвительная насмешка с безмерным добродушием. - "Нет, - отрывисто сказал он мне: - с тех пор, как я женат, я в такие дома не езжу!" Меня точно ушатом холодной воды обдало, я сконфузился, пробормотал что-то очень неловкое и стушевался за спину моего отца, который от души рассмеялся. Нечего и прибавлять, что в тот вечер я к X. не поехал, хотя отец, смеясь, очень на этом настаивал. 	На другой день отец повез меня к Пушкину - он жил в довольно скромной квартире; самого хозяина не было дома, нас приняла его красавица-жена. Много видел я на своем веку красивых женщин, много встречал женщин еще обаятельнее Пушкиной, но никогда не видывал я женщины, которая соединила бы в себе законченность классически правильных черт и стана. Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее; такого красивого и правильного профиля я не видел никогда более, а кожа, глаза, зубы, уши? Да, это была настоящая красавица, и недаром все остальные даже из самых прелестных женщин меркли как-то при ее появлении. На вид всегда она была сдержанна до холодности и мало вообще говорила. В Петербурге, где она блистала, во-первых, своей красотой и в особенности тем видным положением, которое занимал ее муж, - она бывала постоянно и в большом свете, и при дворе, но ее женщины находили несколько странной. Я с первого же раза без памяти в нее влюбился; надо сказать, что тогда не было почти ни одного юноши в Петербурге, который бы тайно не вздыхал по Пушкиной; ее лучезарная красота рядом с этим магическим именем всем кружила головы; я знал очень молодых людей, которые серьезно были уверены, что влюблены в Пушкину, не только вовсе с нею незнакомых, но чуть ли никогда собственно ее даже не видевших! 	Граф В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания. СПб., Изд. А. С. Суворина, 1887, стр. 115 - 118.
 	С зимы 1832 г. Пушкин стал посвящать все свое время работе в архивах, куда доступ был ему открыт еще в прошлом году. Из квартиры своей отправлялся он каждый день в разные ведомства, предоставленные ему для исследований. Он предался новой работе своей с жаром, почти со страстью. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 350.
 	С 1831 года Пушкин избрал для себя великий труд, который требовал долговременного изучения предмета, множества предварительных занятий и гениального исполнения. Он приступил к сочинению истории Петра Великого... Преимущественно занимали его исторические разыскания. Он каждое утро отправлялся в какой-нибудь архив, выигрывая прогулку возвращением оттуда к позднему своему обеду. Даже летом, с дачи, он ходил пешком для продолжения своих занятий. 	П. Л. ПЛЕТНЕВ. Соч. и переп., I, 384.
 	Пушкина нигде не встретишь, как только на балах. Так он протранжирит всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, и более необходимость, не затащут его в деревню. 	Н. В. ГОГОЛЬ - А. С. ДАНИЛЕВСКОМУ, 8 февр. 1833 г. Письма Гоголя, ред. В. И. Шенрока, I, 241.
 	Вчерашний маскарад был великолепный, блестящий, разнообразный, жаркий, душный, восхитительный. Много совершенных красавиц: Завадовская, РадзивиловаУрусова... Хороша очень была Пушкина-поэтша, но сама по себе, не в кадрилях, по причине, что Пушкин задал ей стишок свой, который с помощью божией не пропадет также для потомства. (Намек на ее беременность?) 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. Я. БУЛГАКОВУ, 9 февр. 1833 г. Собр. соч. кн. П. П. Вяземского, 538.
 	Жизнь моя в Петербурге ни то, ни се. Заботы о жизни мешают мне скучать. Но нет у меня досуга вольной холостой жизни, необходимой для писателя. Кружусь в свете, жена моя в большой моде, - все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения... Путешествие нужно мне нравственно и физически. 	ПУШКИН - НАЩОКИНУ, вторая половина февраля 1833 г.
 	Считать Пушкин не умел. Появление денег связывалось у него с представлением неиссякаемого Пактола, и быстро пропустив их сквозь пальцы, он с детской наивностью недоумевал перед совершившимся исчезновением. - Карты неудержимо влекли его. Он зачастую давал себе зарок больше не играть, подкрепляя это торжественным обещанием жене, но при первом подвернувшемся случае благие намерения разлетались в прах, и до самой зари он не мог оторваться от зеленого поля. 	Часто вспоминала Наталья Николаевна крайности, испытанные ею с первых шагов супружеской жизни. Бывали дни, после редкого выигрыша или крупной литературной получки, когда мгновенно являлось в доме изобилие во всем, деньги тратились без удержа и расчета, - точно всякий стремился наверстать скорее испытанное лишение. Муж старался не только исполнить, но предугадать ее желания. Минуты эти были скоротечны и быстро сменялись полным безденежьем, когда не только речи быть не могло о какой-нибудь прихоти, но требовалось все напряжение ума, чтобы извернуться и достать самое необходимое для ежедневного существования. 	Некоторые из друзей Пушкина, посвященные в его денежные затруднения, ставили в упрек Наталии Николаевне ее увлечение светскою жизнью и изысканность нарядов. Первое она не отрицала. Но всегда упорно отвергала обвинение в личных тратах. Все ее выездные туалеты, все, что у нее было роскошного и ценного, оказывалось подарками Екатерины Ивановны (Загряжской, фрейлины, тетки. Нат. Ник-ны). Она гордилась красотою племянницы; ее придворное положение способствовало той благосклонности, которой удостоивала Наталью Николаевну царская чета, а старушку тешило, при ее значительных средствах, что ее племянница могла поспорить изяществом с первыми щеголихами. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413, иллюстр. прилож., стр. 5.
 	Вы теперь в праве презирать таких лентяев, как Пушкин, который ничего не делает, как только утром перебирает в гадком сундуке своем старые к себе письма, а вечером возит жену свою по балам, не столько для ее потехи, сколько для собственной. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. А. ЖУКОВСКОМУ, 17 февраля 1833 г. Соч. и переписка Плетнева, III, 524.
 	В Петербурге у всех был грипп. Наташа лежала больная первую неделю поста. Ей пускали кровь, но на масленице и всю эту зиму она много развлекалась, на балу в Уделах она явилась в костюме жрицы солнца и имела большой успех. Император и императрица подошли к ней и сделали ей комплимент по поводу ее костюма, а император объявил ее царицей бала. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 16 марта 1833 г. Литературн. Наследство, т. 16 - 18, стр. 782.
 	На придворных балах Пушкину бывало просто скучно. Покойная Л. Д. Шевич передавала нам, как, стоя возле нее, полузевая и потягиваясь, он сказал два стиха из старинной песни: 	Неволя, неволя, боярской двор. 	Стоя наешься, сидя наспишься. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1889, III, 124.
 	Иду я с Пушкиным по Невскому проспекту. Встречается Одоевский. Он только что отпечатал тогда свои "Пестрые сказки" фантастического содержания и разослал экземпляры, в пестрой обертке, своим приятелям. Экземпляр поднесен был и Пушкину. При встрече на Невском Одоевскому очень хотелось узнать, прочитал ли Пушкин книгу и какого он об ней мнения. Но Пушкин отделался общими местами: "Читал... ничего... хорошо" и т. п. Видя, что от него ничего не добьешься, Одоевский прибавил только, что писать фантастические сказки чрезвычайно трудно. Затем он поклонился и прошел. Тут Пушкин рассмеялся своим звонким, можно сказать, зубастым смехом, так как он выказывал тогда два ряда белых арабских зубов, и сказал: "Да если оно так трудно, зачем же он их пишет? Кто его принуждает? Фантастические сказки только тогда и хороши, когда писать их не трудно". 	Гр. В А. СОЛОГУБ. Пережитые дни. Русский Мир, 1874, • 117.
 	Петербург мне не подходит ни в каком отношении; ни мои вкусы, ни мои средства не могут к нему приспособиться. Но два или три года придется терпеть. 	ПУШКИН - П. А. ОСИНОВОЙ, 13 - 14 мая 1833 г., из Петербурга (фр.).
 	Александр и Натали на Черной речке, они взяли дачу Миллера, которую в прошлом году занимали Маркеловы. Она очень красива, есть большой сад; дача очень велика: 15 комнат с верхом. Натали чувствует себя хорошо она была очень довольна своим новым жилищем, тем более, что это в двух шагах от ее тетки (Ек. Ив. Загряжской), которая живет с Натальей Кирилловной (Загряжской) на ферме. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 24 мая 1833 года. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 8.
 	Весною 1833 года Пушкин переехал на дачу, на Черную речку (дача Миллера), и отправлялся пешком оттуда каждый день в архивы, возвращаясь таким же образом назад. Как только истощались его силы от усиленного физического и умственного труда, он шел купаться, и этого средства уже достаточно было, чтоб снова возвратить ему бодрость и способности. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 350.
 	Жена Александра, чувствуя себя отлично, много гуляет по островам, несмотря на последний месяц беременности, посещает театр... 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 17 июня 1833 г. Л. Павлищев, 323.
 	Это было в начале июля 1833 г., в одну из тех очаровательных ночей, какие только можно видеть на дальнем Севере. Освежительная прохлада наступила после нестерпимого дневного зноя, и на горизонте вечерняя заря соединилась с утреннею. В такую пору я с моим приятелем, гвардии офицером Ст., гулял по островам. Уже прошла полночь. Мы перешли через мост на Крестовский остров. В недальном расстоянии от нас, то медленно, то ускоряя шаги, прогуливался среднего роста, стройный человек. Походка его была небрежна, иногда он поднимал правую руку высоко вверх, как пламенный декламатор. Казалось, что незнакомец разговаривал сам с собою. Порою слова его переходили в тихое пение какой-то из трогательных народных песен. - "Кто бы это мог быть?"- - спросил я моего друга. - "Если не ошибаюсь, - отвечал он, - то это"... В это мгновение незнакомец остановился, оборотился к реке и со сложенными на груди руками прислонился к дереву; тогда мы могли разглядеть до того времени скрытые от нас черты лица человека 34 или 35 лет. Темные, несколько углубленные глаза на небольшом бледном лице, прекрасный рот, полный белых зубов. Только нос казался несколько широким. У него были черные курчавые волосы, прекрасные брови и полные бакенбарды. Одет он был по последней моде, но заметна была какая-то небрежность. Между тем и незнакомец нас заметил. Мой спутник подошел к нему и, протягивая руку, приветствовал его: - "Здравствуйте, Пушкин!" Приятель мой, уже знакомый с Пушкиным, представил нас друг другу. Поэт и мой спутник начали между собой оживленный разговор пофранцузски, Тоска и разорванность со светом были заметны в речах Пушкина и не казались мне пустым представлением. - "Я не могу более работать", - отвечал он на вопрос: не увидим ли мы вскоре новое его произведение? - "Здесь бы я хотел построить себе хижину и сделаться отшельником", - прибавил он с улыбкою. - "Если бы в Неве были прекрасные русалки, - отвечал мой спутник, намекая на юношеское стихотворение Пушкина "Русалка" и приводя из него слова, которыми она манит отшельника
 : "Монах, монах! Ко мне, ко мне!" - Как это глупо! - проворчал поэт: - никого не любить кроме самого себя. - "Вы имеете достойную любви прекрасную жену", - сказал ему мой товарищ. Насмешливое, протяжное "да!" было ответом. Я выразил мое восхищение прекрасною, теплою ночью. - "Она очень приятна после сегодняшней страшной жары", - небрежно и прозаически отвечал мне поэт. Товарищ мой старался навести его на более серьезный разговор; но он постоянно от того отклонялся. - "Там вечерняя заря, малое пространство ночи, а там уж заря утренняя, - сказал мой друг. - Смерть, мрак гроба и пробуждение к прекраснейшему дню!" Пушкин улыбнулся. - "Оставьте это, мой милый! Когда мне было 22 года, знал и я такие возвышенные мгновения; но в них ничего нет действительного. Утренняя заря! Пробуждение! Мечты, только одни мечты!" В это время плыла вниз по Неве лодка с большим обществом. Раздалось несколько аккордов гитары, и мягкий мужской голос запел "Черную шаль" Пушкина. Лишь только окончилась первая строфа, как Пушкин, лицо которого мне казалось гораздо бледнее обыкновенного, проговорил про себя: "С тех пор я не знаю спокойных ночей!" и, сказав нам короткое "Bon soir, messieurs!", исчез в зеленой темноте леса. 	Фр. ТИТЦ. Ein russischer Dichter. Petersburger Erinnerung aus dem Jahre 1833, Familien-Journal, 1865, • 606. Перепечатано в переводе - "Пушкин", сборник Бартенева, кн. II, стр. 143 - 145.
 	(Автор с П. В. Нащокиным, композитором Есауловым и певцом Лавровым приехали в Петербург и остановились в гостинице Демута). На другой день, 29 июня, рано утром, пешком с Черной речки, первым явился А. С. Пушкин. Поздоровавшись с ним, Павел Воинович представил ему и нас, артистов; а относясь ко мне, прибавил: "а сей юноша замечателен еще тем, что, читая все журналы, романы и следя за литературой, никак не мог дочитать Ивана Выжигина!" Александр Сергеевич, пожав мне еще раз руку, сказал: "лучше сей рекомендации и не надо". Вскоре собрались приятели Павла Воиновича: полковник Манзе, князь Эристов, Данзас (впоследствии секундант Пушкина) и другие. Общая радость, веселый говор, шутки, остроты, воспоминания о прошлом времени, анекдоты о настоящем, хохот, шум, крик!.. Пушкин, пригласив Нащокина завтра обедать и слушать его новые сочинения, ушел; оставшаяся компания продолжала веселиться... 	Раз утром, встав очень рано, переписывал я два письма в стихах к Ленскому и к сестре моей. Нащокин, застав меня врасплох, заставил прочесть ему, расхвалил, да и кончил так: "Очень рад, очень рад! Вот мы с вами порадуем и Александра Сергеевича. Он сейчас придет". Я ни за что не соглашался, он настаивал; заспорили... Входит Пушкин. 	- Рассуди нас, Александр Сергеевич, я к тебе с жалобой на сего юношу: во 1-х, он вчера в первый раз сбрил усы, во 2-х, влюбился в Елену Яковлевну Сосницкую, а в 3-х, сочинил хорошие стихи и не соглашается прочесть тебе. 	- Усы его собственность; любовь к Елене - грех общий: я сам в молодости, когда она была именно прекрасной Еленой, попался было в сеть, но взялся за ум и отделался стихами, а юноше скажу: берегись; а что касается до стихов, то в сем грехопадении он обязан покаяться передо мной! 	Говоря это весело, в pendant тону Нащокина, Александр Сергеевич взял меня под руку, ввел во вторую комнату, посадил на диван, сам сел с правой стороны, поджав по-турецки ноги, и сказал: "Кайся, юный грешник!" По прочтении письма к Ленскому Александр Сергеевич сказал свое всегдашнее словцо: "ну, вот и прекрасно, и очень хорошо". Из второго письма к сестре, после описания сна, где я видел между прочим: 	Друзей, начальников, врагов... - 	указательный перст поэта быстро длинным ногтем чертил по запятой, как бы выскабливая ее: "запятую прочь! маленькое тире, знак соединительный: начальникивраги слова однозначущие!" 	В это же утро собрались почти все приятели, а разговоры были натянутые, невеселые; все вертелось на злобе дня, т. е. на безденежьи... Является Боголюбов и подает Пушкину свертки золота. (Он ездил искать для Пушкина денег.) Поэт, развернув свертки и высыпав на стол кучку блестящих монет, превратился в совершенного ребенка: то пригоршней поднимает золото, то вновь рассыплет по столу, то хочет захватить одной рукой, да длинные ногти мешают, тогда, опрокинув кисть руки и подсовывая ногти под кружки, собирает их на ладонь и пересыпает из одной в другую, приговаривая: "люблю играть этой мелочью... но беречь ее не люблю... поиграю и пускаю в ход, ходячая монета!" 	В полночь все, в память любимых поэтом прогулок в светлые петербургские ночи, согласились в эту ночь прогулять по площадям города и по набережной Невы. Все гурьбой вывалили на Невский. Но поэт, любитель светлых ночей, торопился на дачу, отвечая на приставанье друзей: "гуляйте, гуляйте, для вас всегда время, а мое разгульное времячко прошло"... 	Из нашего приятного ночного шатания замечателен рассказ друзей о прежних прогулках с Пушкиным-холостяком, как они, бывало, заходили к наипочтеннейшей Софье Евстафьевне, провести остаток ночи с ее компаньонками, и где Александр Сергеевич, бывало, выберет интересный субъект и начинает расспрашивать о детстве и обо всей прежней жизни, потом усовещивает и уговаривает бросить блестящую компанию, заняться честным трудом - работой, итти в услужение, притом даст деньги на выход и таким образом не одну жертву спас от погибели; а всего лучше, что благонравная Софья Евстафьевна жаловалась на поэта полиции, как на безнравственного человека, развращающего ее овечек. 	Н. И. КУЛИКОВ. Пушкин и Нащокин. Рус. Стар., 1881, т. 31, стр. 604 - 613.
 	6 июля бог дал Александру сына; но не он и н.е жена его сообщают нам это, а графиня Ивелич. По ее письму, моя невестка до сих пор еще очень страдает, хотя со времени родов прошло без малого месяц. У нее образовались нарывы, от которых до сих пор не может отделаться. Александру же непростительно быть к нам до такой степени равнодушным, что он даже и двумя строками не заблагорассудил мне отвечать. Очень беспокоимся. Напрасно ты нам писала на его имя. Переслать нам твое письмо Александр и не позаботился. Впрочем, оно могло и пропасть по очень простой причине: переезжая на Черную речку, Александр перевел туда всю свою прислугу, поручив городскую квартиру надзору дворника, а этот дворник или пьян, или спит. 	С. Л. ПУШКИН - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 1 августа 1833 г. Л. Павлищев, 324 (фр.).
 	Пушкин был во многих отношениях внимательный и почтительный сын. Он готов был даже на некоторые самопожертвования для родителей своих; но не в его натуре было быть хорошим семьянином: домашний очаг не привлекал и не удерживал его. Он во время разлуки редко писал к родителям; редко и бывал у них, когда живал с ними в одном городе. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VIII, 148.
 	Вчера был вечер у Фикельмонт... Было довольно весело. Один Пушкин palpitait de l`interet du moment//Трепетал сиюминутным интересом (фр.) //, краснел, взглядывая на Крюднершу, и несколько увивался вокруг нее. 	Кн. ВЯЗЕМСКИЙ - жене, в июле - начале августа 1833. Голос Минувшего, 1922, • 2, 116.
 	Однажды, возвратясь с бала, на котором Н. Н. Пушкина вообразила, что муж ее ухаживает за м-ме Крюднер (что было совершенно несправедливо), она дала ему пощечину, о чем он, смеясь, рассказывал Вяземскому, говоря, что "у его мадонны рука тяжеленька". 	О. Н. СМИРНОВА в примеч. к Запискам матери своей А. О. СМИРНОВОЙ. Записки, ч. I, 340.
 	Пушкин был на балу с женою-красавицею и, в ее присутствии, вздумал за кемто ухаживать. Это заметили, заметила и жена. Она уехала с бала домой одна. Пушкин хватился жены и тотчас же поспешил домой. Застает ее в раздевании. Она стоит перед зеркалом и снимает с себя уборы. "Что с тобою? Отчего ты уехала?" Вместо ответа Наталия Николаевна дала мужу полновесную пощечину. Тот как стоял, так и покатился со смеху. Он забавлялся и радовался тому, что жена его ревнует, и сам со своим прекрасным хохотом передавал эту сцену приятелям. 	АРК. О. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 247.
 	С Черной речки Пушкины уже не вернулись на квартиру Жадимировского. 1 сентября в отсутствие Пушкина жена Наталья Николаевна заключила договор на новую квартиру с капитаном гвардии А. К. Оливеем (русская переделка фамилии Оливье). 	П. Е. ЩЕГОЛЕВ. Квартирная тяжба Пушкина. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 8.
 	С августа 1833 по август 1834 г. Пушкин жил на Пантелеймоновской ул. в доме Оливье. По имеющимся у нас данным, мы не могли отыскать на Пантелеймоновской улице дома Оливье. У гг. Оливье было два дома, но в совершенно иных частях города, один на Гороховой улице, недалеко от дома Жадимировского. 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ). Квартиры Пушкина. Новое Время, 1912, • 12889.
 	Жительство Пушкина Литейной части против церкви Пантелеймона в доме Оливье. 	П. А. ЖАДИМИРОВСКИЙ. Объявление в Петербургскую Управу Благочиния, Красная Нива, 1929, • 24, стр. 8.
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Поездка на Восток
 	С годами художественные интересы все теснее переплетаются у Пушкина с историческими. Рядом с поэтом в нем вырастает исследователь, историк, ученый путешественник. 	Замысел "Капитанской дочки" возник еще в начале 1833 года. Однако познакомившись с архивными материалами, относящимися к пугачевщине, Пушкин решил оставить на время роман и написать монографию. Первая редакция написана была уже к весне 1833 года. Но ему необходимо было услышать на местах впечатления парода о памятных событиях. Так родилась идея поездки по следам восстания. В дорожные тетради легли записи встреч с жителями Казани и Оренбурга, помнившими "государя Петра Федоровича". 	Пушкин был прекрасно осведомлен в древней и новейшей исторической литературе. Исторический отдел его библиотеки едва ли не самый обширный после собственно литературного. Книги Тьера, Гизо, Барапта, Тьерри, Минье, Токвиля и других влиятельных современных историков хранят пометки его карандаша. Изучение разнообразных направлений помогало поэту вырабатывать свой метод исторической прозы. Пожалуй,в наибольшей степени его учителем здесь был Вольтер. Внимание Пушкина-историка привлекают сильные личности с сюжетными биографиями: Ермолов, Ганнибал, Петр, Пугачев. История являлась как бы лабораторней художника и мыслителя (по свидетельству современника, кроме истории Петра, поэт собирался создать и художественное произведение, ему посвященное). 	По возвращении из Оренбурга, уже в Болдине, Пушкин принимается за обработку собранных материалов. Они были включены в черновую рукопись, которая и получила окончательную отделку. "История Пугачева" - первый научный труд Пушкина и единственный доведенный им до конца. Написать такую книгу и издать с портретом заглавного героя на фронтисписе значило грозно напомнить всем о живой и мятежной стихии, готовой в любой момент обрушить на головы "господ" страшное возмездие. 	Наряду с Пугачевым Пушкина продолжает увлекать историческая фигура Петра I. Долгие размышления над проблемой этого сложного и противоречивого характера вылились в эту болдинскую осень в новую поэму - "Медный Всадник". "Петр Великий один - целая всемирная история", - писал Пушкин незадолго до смерти Чаадаеву. Именно в таком качестве Петр и выступает в поэме, обобщенно раскрывающей трагедию обыкновенного человека с его частными интересами, безжалостно растоптанного неумолимой силой. В поэме отразилась драма современного Пушкину поколения, в ней присутствуют и глубоко скрытые автобиографические мотивы, итоги невеселых раздумий над собственной судьбой. Стихи этой "петербургской повести" до сих пор остаются непревзойденными в русской поэзии. 	В другой поэме, написанной там же в Болдине, - "Анджело" - в центре образ подлого властителя. Прикрываясь личиной неумолимого стража добродетели, он стремится гнусным путем овладеть прекрасной и невинной Изабеллой. В основе сюжета - коллизия драмы Шекспира "Мера за меру". Пушкин считал "Анджело" одним из лучших своих созданий - возможно, отчасти потому, что в нем нашла полное выражение та мучительная ситуация, в которой находился поэт с тех пор, как царь стал оказывать Наталье Николаевне особенное внимание. Поэма была как бы заклинанием. 	Здесь же, в Болдине, написана, по-видимому, и повесть "Пиковая дама", признанный шедевр пушкинской прозы, В русской лирике памятником осеннего уединения 1833 года навсегда останется "Осень". 	Из поездки по Уралу и Поволжью Пушкин вернулся в Петербург с богатейшей творческой жатвой.
 	Вот тебе подробная моя Одиссея. Ты помнишь, что от тебя уехал я в самую бурю. Приключения мои начались у Троицкого моста. - Нева так была высока, что мост стоял дыбом: веревка была протянута, и полиция не пускала экипажей. Чуть было не воротился я на Черную речку. Однако переправился через Неву выше и выехал из Петербурга. Погода была ужасная. Деревья по Царскосельскому проспекту так и валялись, я насчитал их с пятьдесят. В лужицах была буря. Болота волновались белыми волнами. По счастью, ветер и дождь гнали меня в спину, и я преспокойно высидел все это время. На другой день погода прояснилась. Мы с Соболевским шли пешком 15 верст, убивая по дороге змей, которые обрадовались сдуру солнцу и выползли на песок. Вчера прибыли мы благополучно в Торжок, где Соболевский свирепствовал за нечистоту белья. Сегодня проснулись в 8 часов, завтракали славно и теперь отправляюсь в сторону, в Ярополец (имение Н. И. Гончаровой), а Соболевского оставляю наедине с швейцарским сыром. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, вторая половина августа 1833 г., из Торжка.
 	Пишу к тебе из Павловского, между Берновым и Малинниками, о которых, вероятно, я тебе много рассказывал. Вчера, своротя на проселочную дорогу к Яропольцу, узнаю с удовольствием, что проеду мимо Вульфовых поместий, и решился их посетить. В 8 часов вечера приехал я к доброму моему Павлу Ивановичу, который обрадовался мне, как родному. Здесь я нашел большую перемену. Назад тому 5 лет Павловское, Малинники и Берново наполнены были уланами и барышнями, но уланы переведены, а барышни разъехались: из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в Малинники; но и та уж подо мною не пляшет, не бесится, а в Малинниках, вместо всех Аннет, Евпраксий, Саш, Маш etc. живет управитель Парасковии Александровны Рейхман, который поподчивал меня шнапсом. Вельяшева, мною некогда воспетая, живет здесь в соседстве; но я к ней не поеду, зная, что тебе было бы это не по сердцу. Здесь объедаюсь я вареньем и проиграл три рубля в двадцать четыре роббера в вист. 	Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, а душу твою люблю я еще более твоего лица. Прощай, мой ангел, целую тебя крепко. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 23 августа 1833 г., из Павловского.
 	В Ярополец приехал я в среду поздно. Наталья Ивановна встретила меня, как нельзя лучше. Я нашел ее здоровою, хотя подле нее лежала палка, без которой далеко ходить не может. Четверг я провел у нее. Она живет очень уединенно и тихо в своем разоренном дворце и разводит огороды над прахом твоего прадедушки Дорошенки, к которому ходил я на поклонение. Я нашел в доме старую библиотеку, и Нат. Ив. позволила мне выбрать нужные книги. Я отобрал их десятка три, которые к нам и прибудут с вареньем и наливками. Таким образом набег мой на Ярополец был вовсе не напрасен V. Из Яропольца выехал я ночью и приехал в Москву вчера в полдень. Пишу тебе из антресолей вашего Никитского дома. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 26 августа 1833 г., из Москвы.
 	Вчера были твои именины, сегодня твое рождение. Вчера пил я твое здоровье у Киреевского с Шевыревым и Соболевским: сегодня буду пить у Суденки. Еду послезавтра - прежде не будет готова моя коляска. Вчера, приехав поздно домой, нашел я у себя на столе карточку Булгакова, отца красавиц, и приглашение на вечер. Жена его была также имянинница. Я не поехал, за неимением бального платья и за небритие усов, которые отращаю в дорогу. Ты видишь, что в Москву мудрено попасть и не поплясать. Однако скучна Москва, пуста Москва, бедна Москва. Даже извозчиков мало на ее скучных улицах. По своему обыкновению, бродил я по книжным лавкам и ничего путного не нашел. Книги, взятые мною в дорогу, перебились и перетерлись в сундуке. От этого я сердит сегодня. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 27 августа 1833 г., из Москвы.
 	Вот тебе отчет с самого Натальина дня. Утром поехал я к Булгакову (московскому почтдиректору) извиняться и благодарить, а между тем и выпросить лист для смотрителей, которые очень мало меня уважают, несмотря на то, что я пишу прекрасные стишки. У него застал я его дочерей и Всеволожского. Они звали меня на вечер к Пашковым на дачу, - я не поехал, жалея своих усов, которые только лишь ощетинились. Обедал у .Суденки, моего приятеля, товарища холостой жизни моей. Теперь и он женат, и он сделал двух ребят, и он перестал играть; но у него 125.000 доходу, а у нас, мой ангел, это - впереди. Жена его тихая, скромная, не-красавица. Мы отобедали втроем, и я, без церемонии, предложил здоровье моей имянинницы, и выпили мы все, не морщась, по бокалу шампанского. Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зазженный пунш с ананасами - пью за твое здоровье, красота моя. На другой день в книжной лавке встретил я А. Раевского. - Sacre chien, сказал он мне с нежностью: pourquoi n`екtes vous pas venu me voir? - Animal, отвечал я ему с чувством: qu`avez vous fait de mon manuscript petit-russien? //Собачий сын... почему ты не пришел ко мне? - Скотина... что ты сделал с моей малороссийской рукописью? (фр.) // После сего поехали мы вместе, как ни в чем не бывало, он - держа меня за ворот всенародно, чтоб я не выскочил из коляски. Отобедали вместе глаз на глаз (виноват: втроем с бутылкой мадеры). Потом для разнообразия жизни, провел опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед, со стерлядями и с жженкой, усадили меня в коляску, и я выехал на большую дорогу. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 2 сентября 1833 г., из Нижнего Новгорода.
 	Нащокин провожал меня шампанским, жженкой и молитвами. Каретник насилу выдал мне коляску; нет мне счастия с каретниками. Дорога хороша, но под Москвою нет лошадей - я повсюду ждал несколько часов и насилу дотащился до Нижняго сегодня, т. е. в 5-е сутки. Успел только съездить в баню. Кажется, я глупо сделал, что оставил тебя и начал опять кочевую жизнь. Живо воображаю первое число. Тебя теребят за долги, Параша, повар, извозчик, аптекарь, m-me Zichler etc., у тебя не хватает денег, Смирдин перед тобой извиняется, ты беспокоишься, - сердишься на меня - и поделом. Что у нас за погода! дни жаркие, с утра маленькие морозы - роскошь! так ли у вас? 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 2 сентября 1833 г., из Нижнего Новгорода.
 	Ух, женка, страшно! теперь следует важное признание. Сказать ли тебе словечко, утерпит ли твое сердечко? Ну, так уж и быть, узнай, что на второй станции, где не давали мне лошадей, встретил я некоторую городничиху, едущую с теткой из Москвы к мужу, и обижаемую на всех станциях. Она приняла меня весьма дурно и нараспев начала меня усовещевать и уговаривать: как вам не стыдно? на что это похоже? две тройки стоят на конюшне, а вы мне ни одной со вчерашнего дня не даете. Право? сказал я и пошел взять эти тройки для себя. Городничиха, видя, что я не смотритель, очень смутилась, начала извиняться и так меня тронула, что я уступил ей одну тройку, на которую имела она всевозможные права, а сам нанял себе другую, т. е. третью, и уехал. Ты подумаешь: ну это еще не беда. Постой, женка, это еще не все. Городничиха и тетка так были восхищены моим рыцарским поступком, что решились от меня не отставать и путешествовать под моим покровительством, на что я великодушно и согласился. Таким образом и доехали мы почти до самого Нижнего - они отстали за 3 или 4 станции - и я теперь свободен и одинок. Ты спросишь, хороша ли городничиха? Вот то-то, что не хороша, ангел мой Таша, о том-то я и горюю. Уф, кончил. Отпусти и помилуй. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 8 сент, 1833 г., из Нижнего Новгорода.
 	Пушкин мне рассказывал, что под Нижним он встретил этапных. С ними шла девушка не в оковах, у нас женщин не заковывают. Она была чудной красоты и укрывалась от солнца широким листом капусты. - "А ты, красавица, за что?" - Она весело отвечала: - "Убила незаконнорожденную дочь, пяти лет, и мать за то, что постоянно журила". Пушкин оцепенел от ужаса. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 178.
 	Я в Казани с 5. Здесь я возился со стариками, современниками моего героя (Пугачева), объезжал окрестности города, осматривал места сражений, расспрашивал, записывал и очень доволен, что не напрасно посетил эту страну. Погода стоит прекрасная, чтобы не сглазить только. Надеюсь до дождей объехать все, что предполагал видеть, и в конце сент. быть в деревне. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 8 сент. 1833 г., из Казани.
 	7-го сентября, в 9 часов утра, муж мой ездил провожать Боратынского, видел там Пушкина, и в полчаса успел так хорошо с ним познакомиться, как бы они уже долго жили вместе. Пушкин ехал в Оренбург собирать сведения для истории Пугачева и по той же причине останавливался на одни сутки в Казани. Он знал, что в Казани мой муж, как старожил, постоянно занимавшийся исследованием здешнего края, всего более мог удовлетворить его желанию, и потому, может быть, и желал очень с нами познакомиться. В этот же день, поутру, Пушкин ездил, тройкою на дрожках, один к Троицкой мельнице, по Сибирскому тракту, за десять верст от города; здесь был лагерь Пугачева, когда он подступал к Казани. Затем, объехав Арское поле, был в крепости, обошел ее кругом и потом возвратился домой, где оставался целое утро, до двух часов, и писал. Обедал у Е. П. Перцова, с которым был знаком еще в Петербурге; там обедал и муж мой. 	В шесть часов вечера мне сказали о приезде к нам Пушкина. Я встретила его в зале. Он взял дружески мою руку с следующими ласковыми словами: "Нам не нужно с вами рекомендоваться; музы нас познакомили заочно, а Боратынский еще более". С Карлом Федоровичем (мужем автора) они встретились, как коротко знакомые. Мы все сели в гостиной. Я не могу похвалиться ни ловкостью, ни любезностью, особенно при первом знакомстве, и потому долго не могла притти в свою тарелку; да и к тому же и разговор был о Пугачеве; мне казалось неловко в него вмешаться. 	Напившись чаю, Пушкин и Карл Федорович поехали к казанскому первой гильдии купцу Крупеникову, бывшему в плену у Пугачева, и пробыли там часа полтора; возвратись к нам в дом, у подъезда, Пушкин благодарил моего мужа: "Как вы добры, Карл Федорович, сказал он: как дружелюбно и приветливо принимаете нас, путешественников!.. Для чего вы это делаете? Вы теряете вашу приветливость понапрасну: вам из нас никто этим не заплатит; мы так не поступаем; мы в Петербурге живем только для себя". Окончив говорить, он так сильно сжал руку моего мужа, что несколько дней были знаки от ногтей. Пушкин имел такие большие ногти, что мне, право, они казались не менее полувершка. По возвращении от Крупеникова, прислали за моим мужем от одного больного: он хотел было отказаться, но Пушкин принудил его ехать. Я осталась с моим знаменитым гостем одна; и признаюсь, не была этим довольна. Он тотчас заметил мое смущение и своею приветливою любезностью заставил меня с ним говорить, как с коротким знакомым. Мы сели в моем кабинете. Он просил показать ему стихи, писанные ко мне Боратынским, Языковым и Ознобишиным, читал их все сам вслух, и очень хвалил стихи Языкова. Потом просил меня непременно прочитать стихи моего сочинения. Я прочла сказку: жених, и он слушал меня, как бы в самом деле хорошего поэта, вероятно, из любезности, несколько раз останавливал мое чтение похвалами, а иные стихи заставлял повторять и прочитывал сам. 	После чтения он начал меня расспрашивать о нашем семействе, о том, где я училась, кто были мои учители; рассказывал мне о Петербурге, о тамошней рассеянной жизни, и несколько раз звал меня туда приехать: "Приезжайте, пожалуйста, приезжайте; я познакомлю с вами жену мою; поверьте, мы будем уметь отвечать вам за казанскую приветливость не петербургскою благодарностью". Потом разговоры наши были гораздо откровеннее; он много говорил о духе нынешнего времени, о его влиянии на литературу, о наших литераторах, о поэтах, о каждом из них сказал мне свое мнение и, наконец, прибавил: "Смотрите, сегодняшний вечер была моя исповедь; чтобы наши разговоры остались между нами". Пушкин, без отговорок, несмотря на то, что располагал до света ехать, остался у нас ужинать и за столом сел подле меня. В продолжение ужина разговор был о магнетизме. Карл Федорович не верит ему, потому что очень учен, а я не верю, потому что ничего тут не понимаю. Пушкин старался всевозможными доказательствами нас уверить в истине магнетизма. 	- Испытайте, - говорил он мне, - когда вы будете в большом обществе, выберите из них одного человека, вовсе вам незнакомого, который сидел бы к вам даже спиною, устремите на него все ваши мысли, пожелайте, чтобы незнакомец обратил на вас внимание, но пожелайте сильно, всею вашею душою, и вы увидите, что незнакомый, как бы невольно, оборотится и будет на вас смотреть... Я был очевидцем таких примеров, что женщина, любивши самою страстною любовью, при такой же взаимной любви, остается добродетельною; но были случаи, что эта же самая женщина, вовсе не любившая, как бы невольно, со страхом исполняет все желания мужчины, даже до самоотвержения. Вот это-то и есть сила магнетизма. 	Я была очень рада, когда кончился разговор о магнетизме, хотя занял его другой, еще менее интересный, - о посещении духов, о предсказаниях и о многом, касающемся суеверия. 	- Вам, может быть, покажется удивительным, - начал опять говорить Пушкин, - что я верю многому невероятному и непостижимому; быть так суеверным заставил меня один случай. Раз пошел я с Н. В. Всеволжским ходить по Невскому проспекту, и из проказ зашли к кофейной гадальщице. Мы просили ее нам погадать и, не говоря о прошедшем, сказать будущее. "Вы, - сказала она мне, - на этих днях встретитесь с вашим давнишним знакомым, который вам будет предлагать хорошее по службе место; и потом, в скором времени, получите через письмо неожиданные деньги; а третье, я должна вам сказать, что вы кончите вашу жизнь неестественною смертью". Без сомнения, я забыл в тот же день и о гадании, и о гадальщице. Но, спустя недели две после этого предсказания, и опять на Невском проспекте, я действительно встретился с моим давнишним приятелем, который служил в Варшаве при великом князе Константине Павловиче и перешел служить в Петербург; он мне предлагал и советовал занять его место в Варшаве, уверяя меня, что цесаревич этого желает. Вот первый раз после гаданья, когда я вспомнил о гадальщице. Через несколько дней после встречи с знакомым, я в самом деле получил с почты письмо с деньгами; и мог ли я ожидать их? Эти деньги прислал мой лицейский товарищ, с которым, мы, бывши еще учениками, играли в карты, и я его обыграл. Он, получа после умершего отца наследство, прислал мне долг, который я не только не ожидал, но и забыл о нем. Теперь надобно сбыться третьему предсказанию, и я в этом совершенно уверен... 	Суеверие такого образованного человека меня очень тогда удивило. После ужина Пушкин опять пошел ко мне в кабинет. Пересматривая книги, он раскрыл сочинения одного казанского профессора; увидав в них прозу и стихи, он опять закрыл книгу и, как бы с досадою, сказал: "О, это проза и стихи! Как жалки те поэты, которые начинают писать прозою; признаюсь, ежели бы я не был вынужден обстоятельствами, я бы для прозы не обмакнул пера в чернилы..." Он просидел у нас до часу и простился с нами, как со старыми знакомыми; несколько раз обнимал моего мужа, и, кажется, оставил нас не с притворным сожалением, сказавши при прощании: "Я никак не думал, чтобы минутное знакомство было причиною такого грустного прощания, но мы в Петербурге увидимся". 	А. А. ФУКС. А. С. Пушкин в Казани. Казанск. Губ. Вед., 1844, • 2. Перепеч. в Рус. Стар.. 1899, т. 98, стр. 258 - 261.
 	В Казани я таскался по окрестностям, по полям, по кабакам и попал на вечер к одной blue stockings (синий чулок), сорокалетней несносной бабе, с вощеными зубами и с ногтями в грязи (А. А. Фукс). Она развернула тетрадь и прочла мне стихов с двести, как ни в чем не бывало. Баратынский написал ей стихи и с удивительным бесстыдством расхвалил ее красоту и гений. Я так и ждал, что принужден буду ей написать в альбом - но бог помиловал; однако она взяла мой адрес и стращает меня приездом в Петербург, с чем тебя и поздравляю. Муж ее, умный и ученый немец, в нее влюблен и в изумлении от ее гения; однако он одолжил меня очень, и я рад, что с ним познакомился. Сегодня еду в Симбирск, отобедаю у губернатора, а к вечеру отправлюсь в Оренбург - последняя цель моего путешествия. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 12 сентября 1833 г., из села Языкова.
 	Милостивая государыня Александра Андреевна! С сердечной благодарностью посылаю вам мой адрес и надеюсь, что обещание ваше приехать в Петербург не есть одно любезное приветствие. Примите, Милостивая Государыня, изъявление моей глубокой признательности за ласковый прием путешественнику, которому долго памятно будет минутное пребывание его в Казани. 	ПУШКИН - А. А. ФУКС, 8 сент. 1833 г., из Казани.
 	Однажды спросили Пушкина, как он находит даму, с которою он долго говорил, - умна ли она? Поэт отвечал: "не знаю, ведь я говорил с нею по-французски". 	П. И. МЕЛЬНИКОВ-ПЕЧЕРСКИЙ со слов казанского проф. Гр. С. Суровцова, встречавшегося с Пушкиным в его поездку 1833 г. Ист. Вестн., 1884, • 9, 505.
 	В 1833 г. я жила с моим отцом в Симбирске, где тогда губернатором был Александр Михайлович Загряжский; у А. М. Загряжского была только одна дочь, с которою я в числе прочих городских барышень училась у них в доме танцовать. Однажды осенью (1833 г., между 8 - 14 сент.) во время урока танцев по зале пронесся слух, что приехал сочинитель А. С. Пушкин; мы все взволновались от ожидания увидеть его, и вдруг входит в залу господин небольшого роста, в черном фраке, курчавый, шатен, с бледным или скорее мулатским рябоватым лицом: мне тогда он показался очень некрасивым... Мы все уже сидели по стульям и при его общем нам поклоне сделали ему реверанс; через несколько минут мы все с ним познакомились и стали просить его потанцовать с нами; он немедленно же согласился, подошел к окну, вынул из бокового кармана пистолет и, положив его на подоконник, протанцовал с каждой из нас по нескольку туров вальса под звуки двух скрипок, сидевших в углу. 	И. КОРОТКОВА. А. С. Пушкин и симбирские старожилы. Моск. Ведом., 1901, • 242.
 	В Симбирске у губернатора я видел Пушкина Ал. Сер-ча. Он сказал мне, что был в Казани у Фукса и стоял вместе с Баратынским. 	И. А. ВТОРОВ - Н. И. ВТОРОВУ, 9 сент. 1833 г. Рус. Вестн., 1875, авг., стр. 610.
 	Пишу тебе из деревни поэта Языкова, к которому заехал и не нашел дома. Меня очень беспокоят твои обстоятельства, денег у тебя слишком мало. Того и гляди сделаешь новые долги, не расплатясь со старыми . Я путешествую, кажется, с пользою, но еще не на месте и ничего не написал. Я сплю и вижу приехать в Болдино и там запереться. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 12 сент. 1833 г., из села Языкова.
 	(Дом языковской усадьбы). Из прихожей посетители входят в довольно обширный зал, и направо из соседней комнаты дверь ведет в комнату, где останавливался Пушкин. Она средней величины, с одним большим окном в сад, обставлена мебелью красного дерева, черною, деревянною кроватью и в углу типичным украшением камина в форме усеченной колонны... По сохранившемуся в доме и семье Языковых рассказу, Пушкин, не застав в первый раз своего посещения Николая Михайловича дома, вырезал ему алмазным перстнем на память на одном из стекол окна свое имя. 	В. Н. ПОЛИВАНОВ. Село Языково. Ист. Вестн., 1896, • 12, стр. 988. Фотографии с языковского дома - Ист. Вестн ., 1889, • 8, в статье того же автора "Пушкин в Симбирске".
 	Опять я в Симбирске. Третьего дня, выехав ночью, отправился я к Оренбургу. Только выехал на большую дорогу, заяц перебежал мне ее. Черт его побери, дорого бы дал я, чтобы его затравить. На третьей станции стали закладывать мне лошадей - гляжу: нет ямщиков - один слеп, другой пьян и спрятался. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться и ехать другой дорогой; по этой на станциях везде по 6 лошадей, а почта ходит четыре раза в неделю. Повезли меня обратно - я заснул - просыпаюсь утром - что же? не отъехал я и пяти верст. Гора - лошади не везут - около меня человек 20 мужиков. Черт знает, как бог помог - наконец взъехали мы, и я воротился в Симбирск. Дорого бы дал я, чтобы быть борзой собакой; уж этого зайца я бы отыскал. Теперь еду опять другим трактом. Авось без приключений. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 14 сент. 1833 г., из Симбирска.
 	Насилу доехал (до Оренбурга) - дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дня три - и отправлюсь в деревню через Саратов и Пензу. Мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел, - взялся за гуж, не говори, что недюж; то есть уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит, я и в коляске сочиняю: что же будет в постеле? Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только. Свет-то мой Ипполит! Кстати о хамовом племени; как ты ладишь своим домом? боюсь, людей у тебя мало; не наймешь ли ты кого? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить. Все это меня беспокоит - я мнителен, как отец мой. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 19 сент. 1833 г., из Оренбурга.
 	*В один из субботних вечеров, когда небольшая семья моего директора Артюхова (директора неплюевско-го оренбургского кадетского корпуса) усаживались за чайный стол, на дворе послышался скрип подрезов дорожного экипажа"1. 	- Генерал Пушкин изволил приехать! - прокричал вошедший со двора мальчик, одетый в черкеску из верблюжьего сукна. 	Дверь отворилась,, и на пороге показался довольно полный господин в дорожной шубе и укутанный шарфом. Тотчас подбежали его раздевать. 	- Какой-то вихрь, а не мальчишка прокричал мне: "дома барин". 	- Дома, дома, - подхватил хозяин, - и просит дорогого гостя в кабинет. - Здравствуй, здравствуй! 	- Здравствуй, трегубый (у хозяина с детства верхняя губа делилась надвое). - Только дайте ему, - проговорил "генерал", указывая на своего человека, - прежде распеленать своего младенца. А то мои бакенбарды останутся на шарфе. 	При входе в залу опять посыпались приветы. Гость спросил умыться, но хозяин тотчас же предложил Ал. Серг-чу в баню, а потом чай. 	- Согласен, если только недалеко баня; мне надоела езда, - отвечал, потирая руки, гость. 	- Так, значит, идем; двадцать шагов по коридору - и мы будем в теплушке. Распорядись-ка, - сказал мне К. Д. (Артюхов), - чтобы там найти нам людей и свечи. 	Захватив кучера и мальчика, которые внесли из саней вещи, я велел зажечь лампу, а сам поторопился сбросить с себя курточку и сапоги, чтобы не быть отосланным в комнату, так как я был уже в казенной бане. 	За хозяином вошел гость. Кучер и мальчик проворно принялись за раздевание их. 	- Да как, брат К. Д., у тебя славно здесь! Даже андреем пахнет (ambree), - заметил Александр Сергеевич с улыбкою, почесываясь и поглядывая рассеянно по сторонам: - очень порядочно, здесь скорее гостиная, нежели баня. 	Хозяин, как человек очень полный, кряхтел и, видимо, радовался первому впечатлению гостя. 	- Очень рад, старый товарищ, что могу служить; да спасибо, что ты не сбился с дороги и не мимо меня проехал. А не раз, я думаю, плутал по этим дорогам. В наших местах теперь дорога ведь страшная, а? 	- Да, я бросил возок и купил сани. 	А дорога ваша - сад для глаз, 	Повсюду лес, канавы, 	Работы было много, много славы, 	Да жаль, проезду нет подчас. 	От деревьев, на часах стоящих, 	Проезжим мало барыша. 	Дорога, скажут, хороша, 	Но я скажу: для проходящих! "2 	От этой правды, так верно и скоро выраженной им в стихах, все как бы остолбенели. Хозяин рассмеялся, подал мне карандаш и велел записать на стене. А. С. поправил мои знаки, и на другой день стихи были вделаны в раму под стекло. 	Пока Ал. С-ч декламировал, он стоял перед трюмо, правою рукою расправляя кудрявые волосы, а левою прикрываясь, так как был совершенно раздет. На это Артюхов заметил, смеясь: 	- А видел ли ты, Ал. С-ч, свое сейчас сходство с Венерой Медицейской? 	Последний взглянул в зеркало, как бы для поверки сходства, и отвечал: 	- Да, правда твоя. Только ты должен вообразить ее степенство, когда она была во второй половине своего интересного положения. 	Н. П. ИВАНОВ. Хивинская экспедиция 1839 - 1840 гг. Рассказы. СПб., 1873, стр. 20 - 22.
 	"1Пушкин был в Оренбурге 18 - 20 сент. 1833 г., но ни один из этих дней на субботу не приходится. М. Л. Юдин. (Труды Оренб. Учен. Арх. Ком., вып. VI, с. 209). Снега в то время еще не было и ездили на колесах. 	"2 Стихотворение кн. П. А. Вяземского "Станция" (1828 г.): 	Дороги наши, сад для глаз, 	Деревья, с дерном вал, канавы; 	Работы много, много славы, 	Да жаль: проезда нет подчас. 	С деревьев, на часах стоящих, 	Проезжим мало барыша, 	Дорога, скажешь, хороша - 	И вспомнишь стих: для проходящих!
 	В Оренбурге Пушкину захотелось сходить в баню. Я свел его в прекрасную баню к инженер-капитану Артюхову, добрейшему, умному, веселому и чрезвычайно забавному собеседнику. В предбаннике расписаны были картины охоты, любимой забавы хозяина. Пушкин тешился этими картинами, когда веселый хозяин, круглолицый, голубоглазый, в золотых кудрях, вошел, упрашивая Пушкина ради первого знакомства откушать пива или меду. Пушкин старался быть крайне любезным со своим хозяином и, глядя на расписной предбанник, завел речь об охоте. "Вы охотитесь, стреляете?" - "Как же-с, понемножку занимаемся и этим; не одному долгоносому довелось успокоиться в нашей сумке". - "Что же вы стреляете, уток?" - "Уто-ок-с?" - спросил тот, вытянувшись и бросив какой-то сострадательный взгляд. - "Что же? разве вы уток не стреляете?" - "Помилуйте-с, кто будет стрелять эту падаль! Это какая-то гадкая старуха, валяется в грязи - ударишь ее по загривку, она свалится боком, как топор с полки, бьется, валяется в грязи, кувыркается... тьфу!" - "Так что же вы стреляете?" - "Нет-с, не уток. Вот как выйдешь в чистую рощицу, как запустишь своего Фингала, - а он нюх-нюх направо - - нюх налево, - и стойку: вытянулся, как на пружине, - одеревенел, окаменел! Пиль, Фингал! Как свечка загорелся, столбом взвился"... - "Кто, кто?" - перебил Пушкин с величайшим вниманием и участием. - "Кто-с? разумеется кто: слука, вальдшнеп. Тут царап его по сарафану... А он (продолжал Артюхов, раскинув руки врозь, как на кресте), - а он только раскинет крылья, головку набок - замрет на воздухе, умирая, как Брут!" 	Пушкин расхохотался и, прислав ему через год на память "Истор. Пугач. бунта", написал: 	"Тому офицеру, который сравнивает вальдшнепа с Валенштейном" 	В. И. ДАЛЬ. Из неизданных материалов для биографии Пушкина. Рус. Стар., 1907. т. 131, стр. 165.
 	(В Оренбурге Пушкин остановился в доме оренбургского военного губернатора В. А. Перовского). Перовский в то время квартировал в доме мурзы полковника Тимашева, на Губернской, что ныне Николаевская улица (главная в городе), как раз против Благовещенской (теперь Вознесенской) церкви. 	П. Л. ЮДИН. Рус. Арх., 1899, II, 138.
 	По показанию старожилов, В. А. Перовский квартировал в доме полк. Тимашева, находившемся на Николаевской ул. в 1 части, в 5 квартале, против алтаря церкви Вознесения Христова, между соседними домами Пенькова и Козина. Дом этот, сохранившийся и доселе (1900 г.), - двухэтажный с мезонином; нижний этаж его каменный, а верхний и мезонин - деревянные... В настоящее время дом принадлежит мещанину Ив. Вас. Ладыгину. 	М. Л. ЮДИН. Труды Оренб. Учен. Арх. Ком., вып. VI, 1900, стр. 219.
 	Пушкин приехал в Оренбург. Вслед за тем из Нижнего Новгорода от тамошнего губернатора Бутурлина пришла к Перовскому бумага с извещением о путешествии Пушкина, который состоял под надзором полиции. С Перовским Пушкин был на ты и приехал прямо к нему; но в доме генерал-губернатора поэту было не совсем ловко, и он перешел к Далю; обедать они ходили вместе к Перовскому. 	В. И. ДАЛЬ по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 21.
 	С.-Петербургский обер-полицмейстер от 20 сент. уведомил меня, что... был учрежден в столице секретный полицейский надзор за образом жизни и поведением известного поэта, титулярного советника Пушкина, который 14 сентября выбыл в имение его, состоящее в Нижегородской губернии. Известись, что он, Пушкин, намерен был отправиться из здешней в Казанскую и Оренбургскую губернию, я долгом считаю о вышесказанном известить ваше прев-во, покорнейше прося, в случае прибытия его в Оренбургскую губернию, учинить надлежащее распоряжение в учреждении за ним во время его пребывания в оной секретного полицейского надзора за образом жизни и поведением его. 	М. П. БУТУРЛИН, нижегородский военный губернатор, в секретном отношении оренб. воен. губернатору В. А. ПЕРОВСКОМУ, 9 окт. 1833 г.
 	На этой бумаге рукою Перовского сделана следующая пометка: Отвечать, что сие отношение получено через месяц по отбытии г. Пушкина отсюда, а потому, хотя во время кратковременного его в Оренбурге пребывания и не было за ним полицейского надзора, но как он останавливался в моем доме, то я тем лучше могу удостоверить, что поездка его в Оренбургский край не имела другого предмета, кроме нужных ему исторических изысканий. 	Рус. Старина, 1833, т. 37, стр. 78.
 	Пушкин прибыл нежданный и нечаянный и остановился в загородном доме у военного губернатора Василия Алексеевича Перовского, на другой день перевез я его оттуда, ездил с ним в историческую Берлинскую станицу, толковал, сколько слышал и знал местность, обстоятельства осады Оренбурга Пугачевым. Пушкин слушал все это с большим жаром и хохотал от души следующему анекдоту: Пугач, ворвавшись в Берды, где испуганный народ собрался в церкви и на паперти, вошел также в церковь. Народ расступался в страхе, кланялся, падал ниц. Приняв важный вид, Пугач прошел прямо в алтарь, сел на церковный престол и сказал вслух: "Как я давно не сидел на престоле!" В мужицком невежестве своем он воображал, что престол церковный есть царское седалище. Пушкин назвал его за это свиньей и много хохотал. 	Мы поехали в Берды, бывшую столицу Пугача, который сидел там - как мы сейчас видели - на престоле. По пути в Берды Пушкин рассказывал мне, чем он занят теперь, что еще намерен и надеется сделать. Он усердно убеждал меня написать роман и повторял: - "Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, - начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу". Слова эти вполне согласуются с пылким духом поэта и думным творческим долготерпением художника; эти два редкие качества соединялись в Пушкине, как две крайности, которые дополняют друг друга и составляют одно целое. Он носился во сне и наяву целые годы с каким-нибудь созданием, и когда оно дозревало в нем, являлось перед духом его уже созданным вполне, то изливалось пламенным потоком в слова и речь: металл мгновенно стынет в воздухе, и создание готово. Пушкин потом воспламенился в полном смысле слова, коснувшись Петра Великого, и говорил, что непременно, кроме дееписания об нем, создаст и художественное в память его произведение... 	- Я еще не мог доселе постичь и обнять вдруг умом этого исполина: он слишком огромен для нас близоруких, и мы стоим еще к нему близко, - надо отодвинуться на два века, - но постигаю его чувством; чем более его изучаю, тем более изумление и подобострастие лишают меня средств мыслить и судить свободно. Не надобно торопиться; надобно освоиться с предметом и постоянно им заниматься; время это исправит. Но я сделаю из этого золота что-нибудь. О, вы увидите: я еще много сделаю! Ведь даром что товарищи мои все поседели да оплешивели, а я только что перебесился; вы не знали меня в молодости, каков я был; я не так жил, как жить бы должно; бурный небосклон позади меня, как оглянусь я. 	В Бердах мы отыскали старуху, которая знала, видела и помнила Пугача. Пушкин разговаривал с нею целое утро; ему указали, где стояла изба, обращенная в золотой дворец, где разбойник казнил несколько верных долгу своему сынов отечества; указали на гребни, где, по преданию, лежит огромный клад Пугача, зашитый в рубаху, засыпанный землей и покрытый трупом человеческим, чтобы отвесть всякое подозрение и обмануть кладоискателей, которые, дорывшись до трупа, должны подумать, что это - простая могила. Старуха спела также несколько песен, относившихся к тому же предмету, и Пушкин дал ей на прощание червонец. 	Мы уехали в город, но червонец наделал большую суматоху. Бабы и старики не могли понять, на что было чужому приезжему человеку расспрашивать с таким жаром о разбойнике и самозванце; но еще менее постигли они, за что было отдать червонец. Дело показалось им подозрительным: чтобы-де после не отвечать за такие разговоры, чтобы опять не дожить до греха да напасти! И казаки на другой же день снарядили подводу в Оренбург, привезли и старуху, и роковой червонец и донесли: "Вчера-де приезжал какой-то чужой господин, приметами: собой не велик, волос черный, кудрявый, лицом смуглый, и подбивал под "пугачевщину" и дарил золотом; должен быть антихрист, потому что вместо ногтей на пальцах когти". Пушкин много тому смеялся. 	В. И. ДАЛЬ. Воспоминания о Пушкине. Л. Майков, 416 - 419.
 	Осенью 1833 года приехал в Оренбург А. С. Пушкин для собирания сведений о пугачевском бунте и пожелал посетить Бердо. По этому случаю Ив. Вас. Гребеньщиков (сотник оренбургского казачьего войска, начальник станции Бердо) пригласил меня посмотреть на Пушкина. Я с радостью принял предложение, и мы отправились с вечера, чтобы к утру собрать стариков и старух, помнящих Пугачева. Утром приезжает Пушкин, сам-друг, кажется, если не ошибаюсь, с В. И. Далем... Он среднего роста, смуглый, лицо кругловатое с небольшими бакенбардами, волосы на голове черные, курчавые, недолгие, глаза живые, губы довольно толсты. Одет был в сюртук, плотно застегнутый на все пуговицы; сверху шинель суконная с бархатным воротником и обшлагами, на голове измятая поярковая шляпа. На руках: левой на большом, а правой на указательном пальцах по перстню. Ногти на пальцах длинные лопатками. В фигуре и манерах было что-то чрезвычайно оригинальное. 	По входе в комнату Пушкин сел к столу, вынул записную книжку и карандаш и начал расспрашивать стариков и старух, и их рассказы записывал в книжку. Одна старушка, современница Пугачева, много ему рассказывала и спела или проговорила песню, сложенную про Пугачева, которую Пушкин и просил повторить. Наконец, расспросы кончились, он встал, поблагодарил Гребеньщикова и стариков, которым раздал несколько серебряных монет, и отправился в Оренбург. 	Он суеверным старикам, а особенно старухам, не понравился и произвел на них неприятное впечатление тем, что, вошедши в комнату, не снял шляпы и не перекрестился на иконы и имел большие ногти; за то его прозвали "антихристом"; даже некоторые не хотели принять от него деньги (которые были светленькие и новенькие), называя их антихристовыми и думая, что они фальшивые. Об этом обстоятельстве сообщил мне И. В. Гребеньщиков. 	Н. А. К.АЙДАЛОВ. Воспоминания. Труды Оренб. Ученой Арх. Комиссии, вып. VI. Оренбург, 1900, стр. 214 - 215.
 	(Старуха казачка про посещение Пушкина). - "Приезжали господа, и один все меня заставлял рассказывать... Он наградил меня за рассказы; тут же с ним был и приятель наш, полковник Артюхов. Песни я ему пела про Пугачева. Показал он мне патрет: красавица такая написана... - "Вот, - говорит, - она станет твои песни петь". 	ЕВГ. ЗАХ. ВОРОНИНА - Е. Л. ЭНГЕЛЬКЕ, 26 ноября 1833 г., из Оренбурга. Рус. Арх., 1900, II, 660.
 	M-me Даль рассказывала, как всем дамам хотелось видеть Пушкина, когда он был здесь. Он приезжал не надолго и бывал только у нужных ему по его делу людей или у прежних знакомых. Две ее знакомые барышни узнали от нее, что Пушкин будет вечером у ее мужа, и что они будут вдвоем сидеть в кабинете Даля. Окно этого кабинета было высоко, но у этого окна росло дерево; эти барышни забрались в сад, влезли на это дерево и из ветвей его смотрели на Пушкина, следили за всеми его движениями, как он от души хохотал; но разговора не было слышно, так как рамы были уже двойные. 	Е. З. ВОРОНИНА - Е. Л. ЭНГЕЛЬКЕ, 20 ноября 1833 г., из Оренбурга. Рус. Арх., 1902, II, 658.
 	И. В. Чернов в 1833 г. поступил в приходское училище и в сентябре того же года имел счастие видеть в стенах этого заведения А. С. Пушкина, приезжавшего в Оренбург. Поэт даже спрашивал Ив. Вас-ча что-то, но за давностью лет он упомнить не мог. 	С. Н. СЕВАСТЬЯНОВ. Памяти ген.-майора И. В. Чернова. Труды Оренб. Уч. Арх. Комиссии, вып. XVIII, 1907, стр. 6.
 	Из Оренбурга поехал я в Уральск. Тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за мое здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной. При выезде моем (23 сент.) вечером пошел дождь, первый по моем выезде. Надобно тебе знать, что нынешний год была всеобщая засуха, и что бог угодил на одного меня, уготовя мне везде прекраснейшую дорогу. На возвратный же путь послал он мне этот дождь, и через полчаса сделал дорогу непроходимой. Того мало: выпал снег, и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях. Проезжая мимо Языкова, я к нему заехал, застал всех трех братьев, отобедал с ними очень весело, ночевал и отправился сюда. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 2 октября 1833 г., из Болдина.
 	(29 сент. 1833 г.). Семейное предание рассказывает, что Ал. Серг. застал братьев Языковых (в селе Языкове Симб. губ.) одетых по-домашнему, в халаты, и на первых же порах пристыдил и разбранил их за азиатские привычки. 	Д. Н. САДОВНИКОВ. Отзывы о Пушкине. Ист. Вестн., 1883, XIV, 537.
 	Вчера был у нас Пушкин, возвращавшийся из Оренбурга и с Яика в свою нижегородскую деревню, где пробудет месяца два, занимаясь священнодействием перед алтарем Камен. Из питерских новостей он прочитал мне свою сказку "Гусар" (ее купил дескать у него Смирдин за 1.000 руб. сто стихов...). Мы от него первые узнали, что он и Катенин избраны членами российской академии, и что последнее производит там большой шум, оживляя сим сонных толкачей, иереев и моряков. Во второй уже раз дошло до того, что ему прочли параграф устава, которым велено выводить из заседания членов, непристойно себя ведущих. Старики видят свою ошибку, но делать уже нечего; зло посреди них; вековое спокойствие нарушено навсегда, или по крайней мере надолго. 	А. М. ЯЗЫКОВ - В. Д. КОМОВСКОМУ, 1 октября 1833 г. Ист. Вестн., 1883, XIV, 537.
 	Отец мой и я ехали через Нижегородскую губернию. На одной станции, по пути от Арзамаса до Лукоянова, в селе Шатках, отец мой, во время смены лошадей, вошел в станционную избу позавтракать, а я, не совсем еще освобожденный от слабости вследствие только что перенесенной желудочной болезни, остался в карете. Когда отец вошел в станционную избу, то тотчас обратил внимание на ходившего там из угла в угол господина. Это был Пушкин. Ходил он задумчиво, наконец позвал хозяйку и спросил у нее чего-нибудь пообедать, вероятно ожидая найти порядочные кушанья по примеру некоторых станционных домов на больших трактах. Хозяйка, простая крестьянская баба, с хладнокровием отвечала ему; "У нас ничего не готовили сегодня, барин". Пушкин все-таки, имея лучшее мнение о станционном дворе, спросил подать хоть щей да каши. "Батюшка, и этого нет, ныне постный день, я ничего не стряпала, кроме холодной похлебки". Пушкин, раздосадованный вторичным отказом бабы, остановился у окна и ворчал сам с собою: "Вот я всегда бываю так наказан, черт возьми! Сколько раз я давал себе слово запасаться в дорогу какой-нибудь провизией, и вечно забывал и часто голодал, как собака". В это время отец мой приказал принести из кареты свой дорожный завтрак и вина и предложил Пушкину разделить с ним дорожный завтрак. Пушкин с радостью, по внушению сильным аппетитом, тотчас воспользовался предложением отца и скоро удовлетворил своему голоду, и когда, в заключение, запивал вином соленые кушанья, то просил моего отца хоть сказать ему, кого он обязан поблагодарить за такой вкусный завтрак, чтобы выпить за его здоровье дорожною флягою вина. Когда отец сказал ему свою фамилию, то он тотчас спросил, не родня ли я ему, назвавши меня по имени, и когда он узнал, что я сын его и что я сижу в карете, то с этим словом послано было за мною. 	Отец мой прислал непременно звать меня войти в избу для какой-то особенной надобности. Едва я отворил дверь станционного приюта, весьма некрасивого, как Пушкин бросился мне на шею, и мы крепко обнялись после долгой разлуки. В это время мы провели вместе целые сутки. Пушкин заехал ко мне в дом и с большим интересом рассказывал свежие впечатления о путешествии своем по Оренбургской губернии, только что возвратившись оттуда, где он собирал истор. памятники, устные рассказы многих свидетелей того времени стариков и старух о Пугачеве. Доверие, произведенное к себе этим историческим злодеем во многих невеждах, говорил Пушкин, до такой степени было сильно, что некоторые самовидцы говорили ему лично с полным убеждением, что Пугачев был не бродяга, а законный царь Петр III и что он только напрасно потерпел наказание от злобы и зависти людей. Пушкин в эти часы был чрезвычайно любезен, говорлив и весел. На покойного отца моего сделал он удивительное впечатление, так что он, вспоминая о Пушкине, часто говорил, что в жизнь свою он не встречал такого умного и очаровательного разговора, как у Пушкина. 	К И. САВОСТЬЯНОВ. Письмо к ВЛ. ПЕТР. ГОРЧАКОВУ. П-н и его совр-ки, XXXVII, 149 - 151.
 	Въехав в границы Болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 2 октября 1833 г., из Болдина.
 	Вот уже неделю, как я в Болдине, привожу в порядок мои Записки о Пугачеве, а стихи пока еще спят. Я что-то сегодня не очень здоров. Животик болит. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 8 октября 1833 г., из Болдина.
 	Не мешай мне, не стращай меня, будь здорова, смотри за детьми, не кокетничай с царем... Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу - и привезу тебе пропасть всякой всячины. Знаешь ли, что обо мне говорят в соседних губерниях? Вот как описывают мои занятия: как Пушкин стихи пишет - перед ним стоит штоф славнейшей настойки - он хлоп стакан, другой, третий - и уж начнет писать! - Это слава! 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, И октября 1833 г., из Болдина.
 	Через Михайлу Иванова (болдинского старосту) крестьяне ваши совсем разорились; в бытность же вашу прошлого года в вотчинах, крестьяне ваши хотели вам на его жаловаться и были уже на дороге, но он их встретил, не допустил до вас и наказал, и я обо всем оном действительно узнал не только от ваших крестьян, но и от посторонних, по близости находящихся соседей. 	КАРЛ РЕЙХМАН - ПУШКИНУ, 22 июня 1834 г. Переп. Пушкина, III, 136.
 	Пушкин занимался по ночам; все на селе и в доме спят, а он пишет; он был живой, порывистый, вскочит и ходит, ходит из угла в угол задумчиво, заложив руку за спину; вдруг садится к столу и пишет, пишет; всегда перед ним на столе чай с ромом в бокале... Ходит, подойдет, - выпьет глоток, опять ходит, вдруг к столу и пишет, пишет... 	Был у Пушкина в Болдине лакей, из Болдинских крепостных, по фамилии Торгашев. Пушкин часто беседовал с ним, шутил, брал с собою на прогулки. Один раз Пушкин обратился к нему со словами: "Торгашев, остриги меня, сними усы и бороду", - потом засмеялся и пригласил его с собой ехать верхом в "Лучинник" (рощу). Но едва они успели завернуть за гумно, - откуда-то взялся заяц и перебежал дорогу. Пушкин тотчас же вернулся домой. Дело было лунной ночью; Пушкин любил в такие ночи ездить в "Лучинник" (в двух верстах от Болдина). 	Однажды Пушкин пригласил к себе причт отслужить молебен (было ли это в храмовой праздник 8 ноября или в какой-нибудь "фамильный" день, - неизвестно), а после молебна предложил чай и закуску; когда члены причта уселись за столы, он вынул из кармана тетрадку и начал читать "насмешливые" (сатирические) стихи на духовенство.. 	КИР. СЕМ. РАЕВСКИЙ, болдинский диакон: со слов его сына Ф. К. Раевского записал А. И. Звездин. О болдинском имении Пушкина. Н. Новг., 1912, стр. 23 - 24.
 	Вчера такое горе взяло, что и не запомню, чтоб на меня находила такая хандра... Я работаю лениво, через пень колоду валю. Все эти дни голова болела, хандра грызла меня. Нынче легче. Начал многое, но ни к чему нет охоты; бог знает, что со мною делается. Старам стала, и умом плохам! Приеду оживиться твоею молодостью. Но не жди меня прежде конца ноября; не хочу к тебе с пустыми руками явиться; взялся за гуж, не скажу, что не дюж. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 21 октября 1833 г., из Болдина.
 	Я не ревнив, да и знаю, что ты во все тяжкое не пустишься; но ты знаешь, как я не люблю все, что пахнет московской барышнею, все, что не comme il faut, все, что vulgar... Если при моем возвращении я найду, что твой милый, простой, аристократический тон изменился, разведусь, вот-те Христос, и пойду в солдаты с горя. Ты спрашиваешь, как я живу и похорошел ли я? Во-первых, отпустил я себе бороду; Ус да борода - молодцу похвала; выйду на улицу, дядюшкой зовут. 2) Просыпаюсь в 7 часов, пью кофе, и лежу до 3-х часов. Недавно расписался и уже написал пропасть. В 3 часа сажусь верхом, в 5 - в ванну, и потом обедаю картофелем да грешневой кашей. До 9 часов читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 30 октября 1833 г., из Болдина.
 	Головная боль, хозяйственные хлопоты, лень - барская, помещичья лень так одолели меня, что не приведи боже. 	ПУШКИН - кн. В. Ф. ОДОЕВСКОМУ, 30 октября 1833 г., из Болдина.
 	Я скоро выезжаю, но несколько времени останусь в Москве по делам. Женка, женка! я езжу по большим дорогам, живу по 3 месяца в степной глуши, останавливаюсь в пакостной Москве, которую ненавижу - для чего? Для тебя: чтоб ты была спокойна и блистала себе на здоровье, как прилично в твои лета и с твоею красотою. Побереги же и ты меня. К хлопотам, неразлучным с жизнью мужчины, не прибавляй беспокойств семейственных, ревности и т. д. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 6 ноября 1833 г., из Болдина,
 	Сим имею честь донести, что г. Пушкин пребывание имел Лукояновского уезда в селе Болдине, имеющем расстояние от вверенного мне уезда не более трех верст, во все время пребывания его, как известно мне, занимался единственно только одним сочинением, ни к кому господам не ездил и к себе никого не принимал, в жизни его предосудительного ничего не замечено, а сего 9 числа он Пушкин отправился чрез Москву в С.-Петербург. 	Сергачский земский исправник ЗВАНЦОВ в донесении нижегородскому военному губернатору М. П. БУТУРЛИНУ от 11 ноября 1833 г. Газета "Известия", 1934 г., •245. 	(1833 г., середина ноября?). Когда Пушкин проезжал через Москву, его никто почти не видал. Он никуда не показывался, потому что ехал с бородой, в которой ему хотелось показаться жене. 	П. В. КИРЕЕВСКИЙ - поэту ЯЗЫКОВУ, от 17 янв. 1834 г., Ист. Вестн., XIV, 538.
 	Познакомилась я с Пушкиным в Москве, в доме отца моего, А. Нарского. Это было в 1834 году"1, когда я была объявлена невестой П. В. Нащокина, впоследствии моего мужа. Привез его к нам в дом мой жених. Своею наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался прирожденный барин, Пушкин сразу расположил меня в свою пользу. Нескольких минут разговора с ним было достаточно, чтобы робость и волнение мои исчезли. Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика - особенно его удивительных глаз. Это были особые поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых его душой. Других таких глаз я за всю мою долгую жизнь ни у кого не видала. Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти. В первое свое посещение Пушкин довольно долго просидел у нас и почти все время говорил со мной (одной). Когда он уходил, мой жених, с улыбкой кивая на меня, спросил его: - Ну что, позволяешь на ней жениться? - Не позволяю, а приказываю, - ответил Пушкин. В объяснение я должна сказать следующее: в молодости, будучи холостыми, они жили в Москве на одной квартире и во всех важных вопросах жизни всегда советовались друг с другом. Так, когда Пушкин задумал жениться на Н. Н. Гончаровой, то спросил Нащокина, что он думает о его выборе? Тот посоветовал жениться. Когда несколько лет спустя Нащокину предстояло сделать то же, он привез своего друга в дом моего отца, чтобы поэт познакомился со мною и высказал свое мнение. 	В. А. НАЩОКИНА. Воспоминания. Новое Время, 1898, • 8115, иллюстр. прилож.
 	"1Это было в ноябре 1833 г., - когда Пушкин, по пути из Бодина в Петербург, останавливался на несколько дней в Москве у Нащокина. Нащокин в то время жил с цыганкою Ольгою Андреевною. По-видимому, в феврале 1834 г. он бежал от нее и тайком обвенчался с Верою Александровною. В течение 1834 года Пушкин не мог видеться с Нащокиным.
 	При выезде моем из Москвы, Гаврила мой так был пьян и так меня взбесил, что я велел ему слезть с козел и оставил его на большой дороге в слезах и истерике; но это все на меня не подействовало. Дома нашел я все в порядке. Жена была на бале, я за нею поехал - и увез к себе, как улан уездную барышню с именин Городничихи. Денежные мои обстоятельства без меня запутались, но я их думаю распутать. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 24 ноября 1833 г., из Петербурга.
 	Возвратившись в Петербург, Пушкин не застал жену дома. Она была на бале у Карамзиных. Ему хотелось видеть ее возможно скорее и своим неожиданным появлением сделать ей сюрприз. Он едет к квартире Карамзиных, отыскивает карету Натальи Николаевны, садится в нее и посылает лакея сказать жене, чтобы она ехала домой по очень важному делу, но наказал отнюдь не сообщать ей, что он в карете. Посланный возвратился и доложил, что Наталья Николаевна приказала сказать, что она танцует мазурку с кн. Вяземским. Пушкин посылает лакея во второй раз сказать, чтобы она ехала домой безотлагательно. Наталья Николаевна вошла в карету и прямо попала в объятия мужа. Поэт об этом факте писал нам и, помню, с восторгом упоминал, как жена его была авантажна в этот вечер в своем роскошном розовом платье. 	В. А. НАЩОКИНА. Воспоминания. Новое Время, 1898, • 8122,
 	Однажды вечером, в ноябре 1833 г., я пришел к В. Ф. Одоевскому... Вдруг, - - никогда этого не забуду, - входит дама, стройная, как пальма, в платье из черного атласа, доходящем до горла (в это время был придворный траур). Это была жена Пушкина, первая красавица того времени. Такого роста, такой осанки я никогда не видывал! Благородные, античные черты ее лица напоминали мне Евтерпу Луврского Музея. Князь Григорий (Волконский) подошел ко мне, шепнул на ухо: "не годится слишком на нее засматриваться"... Я собрался с духом и сел около Пушкина. К моему удивлению, он заговорил со мною очень ласково: должно быть, был в хорошем расположении духа. Гофмана фантастические сказки в это самое время были переведены на французский язык и сделались известны в Петербурге. Пушкин только и говорил, что про Гофмана. Наш разговор был оживлен и продолжался долго. - "Одоевский пишет тоже фантастические пьесы", - сказал Пушкин с неподражаемым сарказмом в тоне. Я возразил совершенно невинно: - "К несчастью, мысль его не имеет пола", и Пушкин неожиданно показал мне весь ряд своих прекрасных зубов: такова была его манера улыбаться. 	(В. В. ЛЕНЦ). Приключения лифляндца в Петербурге. Рус. Арх., 1878, I, 441 - 442.
 	На вечерах Одоевского бывал, и довольно часто Пушкин, на которого молодые литераторы с благоговением выглядывали издалека, потому что он всегда сидел в кругу светских людей и дам, и князь Вяземский, появлявшийся обыкновенно часа в два ночи. 	И. И. ПАНАЕВ. Литер. воспоминания. Полн. собр. соч., VI, 93.
 	(3 дек. 1833 г.) - Вчера Гоголь читал мне сказку "Как Ив. Ив. поссорился с Ив. Тимоф." (Никифоровичем), - очень оригинально и очень смешно. 	ПУШКИН. Дневник.
 	Пушкин привез с собою из Болдина, по слухам, три новых поэмы. Смирдин, возвратившись при мне от него в свою лавку, с прискорбием жаловался на него: за эти три пьески, в которых-де не более трех печатных листов будет, требует Александр Сергеевич 15 000 руб. У этого барона не дурна фантазия! Он же написал какую-то повесть в прозе: или "Медный Всадник" или "Холостой выстрел", не помню хорошенько. Одна из этих пьес прозой, другая - в стихах"1. 	В.Д. КОМОВСКИЙ - А. М.ЯЗЫКОВУ, 10 декабря 1833 г. Истор. Вестн., 1883, т. XIV, стр. 538.
 	"1В стихах, мы теперь знаем, - "Медный Всадник". Что за повесть в прозе - - "Холостой выстрел"? По-видимому, таково было первоначальное название "Пиковой дамы". Она впервые появилась в третьей книжке "Библиотеки для чтения" за 1834 г., вышедшей в свег 1 марта (см. Синявский и Цявловский. Пушкин в печати, с. 128). Кладя месяца два на прохождение повести через цензуру и на печатание, можно с уверенностью думать, что написана она была в 1833 году, - всего вероятнее в Болдине, откуда Пушкин писал жене: "Недавно расписался и уже написал пропасть".
 	Пушкин привез с собою несколько тысяч новых стихов, в двух или трех маленьких поэмах, и поделился с нами своею странническою котомкою. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - И. И. ДМИТРИЕВУ, 23 дек. 1833 г., из Петербурга. Рус. Арх., 1868, стр. 635.
 	Упомяну, что я слышала в 40 году от книгопродавца Смирдина. 	- Я пришел к А. С-чу за рукописью и принес деньги-с: он поставил мне условием, чтобы я всегда платил золотом, п. ч. их супруга, кроме золота, не желала брать других денег в руки. Вот А. С. мне и говорит, когда я вошел в кабинет: "рукопись у меня взяла жена, идите к ней, она хочет сама вас видеть", и повел меня; постучались в дверь; она ответила "входите". А. С. отворил двери, а сам ушел... - "Я вас для того призвала к себе, - сказала она, - чтобы вам объявить, что вы не получите от меня рукописи, пока не принесете мне сто золотых вместо пятидесяти. Мой муж дешево продал вам свои стихи. В шесть часов принесите деньги, тогда получите рукопись... Прощайте"... Я поклонился, пошел в кабинет к А. С-чу и застал его сидящим у письменного стола с карандашом в одной руке, которым он проводил черту по листу бумаги, а другой рукой подпирал голову, и они сказали мне: "Что? С женщиной труднее поладить, чем с самим автором? Нечего делать, надо вам ублажить мою жену; ей понадобилось заказать новое бальное платье, где хочешь, подай денег... Я с вами потом сочтусь". 	- Что же принесли деньги в шесть часов? - спросил Панаев. 	- Как же было не принести такой даме?"1 	А. Я. ГОЛОВАЧЕВА-ПАНАЕВА. Воспоминания, стр. 247.
 	"1По весьма вероятной догадке Н. О. Лернера, дело было со стихотворением П-на "Гусар". См. Соч. Пушкина, изд. Брокгауза , VI, 437.
 	Смирдин платил Пушкину по 11 р. за стих и 1000 заплатил за "Гусара". - Смирдин предлагал 2 000 в год Пушкину, лишь бы писал, что хотел. 	П. В. АННЕНКОВ. Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, 340.
 	Будучи в Петербурге, я посетил одного литератора и застал у него Пушкина. Поэт читал ему свою балладу "Будрыс и его сыновья". Хозяин чрезвычайно хвалил этот прекрасный перевод. "Я принимаю похвалу вашу, - сказал Пушкин, - за простой комплимент. Я не доволен этими стихами. Тут есть многие недостатки". - Например? - "Например, Полячка младая". - Так что ж? - "Это небрежность, надобно было сказать молодая, но я поленился переделать три стиха для одного слова". Но хозяин утверждал, что это прекрасно. Пушкин никак с ним не соглашался, и ушел, уверяя, что все подобные отступления от настоящего русского языка "лежат у него на совести". 	О. И. СЕНКОВСКИЙ. Собрание сочинений. СПб., 1859, т. 8,233.
 	За эпоху 1833 - 1834 гг. встречается довольно много шуточных стихотворений в бумагах кн. Вяземского, между ними и стихотворения, которые Мятлев назвал "Poesies maternelles". Этому шуточному направлению кн. Вяземский и Пушкин с особенно выдающимся рвением предавались в 33 - 34 года, как будто с горя, что им не удалось устроить серьезный орган для пропагандирования своих мыслей. 	Кн. П. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Соч., 542.
 	В числе поклонников моей бабушки М. Р. Кикиной были мечтательный кн. Одоевский, адмирал Дюгамель и А. С. Пушкин, к которому не особенно благоволила бабушка за его безосновательную ревность к очаровательной жене Н. Н., принужденной иногда среди фигуры lancier покидать бал по капризу мужа. 	П. А. Кикин с увлечением рассказывал, что, пригласив однажды на lancier очаровательную Н. Н. Пушкину, находил удовольствие изводить бросавшего на него негодующие взгляды стоявшего неподалеку ревнивого поэта. Наталья Николаевна, в изящном туалете, с классическою прическою, необыкновенно грациозная, была в этот вечер особенно привлекательна. Пушкин на этот раз был так благодушно настроен, что не увез жену с вечера (583). 	МАРИНА. В дворянском гнезде на Арбате. Рус. Стар., 1909 т. 140, с. 581.
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	В придворном плену
 	Несмотря на то, что блеск балов, роскошь мундиров мужчин и туалетов дам, звучные имена лучших русских фамилий всегда по большей части прикрывали пошлость, разврат и внутреннее холопство, прежде светская жизнь не была лишена для поэта своей привлекательности. Он любил "и тесноту, и блеск, и радость" балов, встречи со стариками, помнившими времена Елизаветы и Екатерины, с европейскими дипломатами, общество красивых, умных, образованных женщин, блестящий европейский салон гр. Фикельмон и ее матери, литературно-музыкальный салон князя Одоевского. Картина светской жизни казалась ему в молодости принадлежащей поэзии, а школа светского общежития обязательной для поэта: "Остроумие и вкус воспитываются только в кругу лучшего общества; а многие ли из наших писателей имеют счастие принадлежать к нему?" 	Теперь, напротив, годы, проведенные в Михайловской ссылке, воспринимаются как годы истинного счастья: жизнь в "лучшем обществе" становится помехой для творческого труда. В то же время порвать придворную цепь не удается. 	Растет число незавершенных произведений, этих "недостроенных дворцов", по выражению современного пушкиниста. Их масштаб, их разнообразие рисуют перед нами увлекательную перспективу творений колоссального значения и красоты. Пушкиным владеет мысль о большом романе со сложным приключенческим сюжетом, действие которого должно происходить на кавказских водах - это произведение, видимо, предвосхищало во многом "Героя нашего времени". В 1834 - 1836 гг. он задумывает авантюрно-психологический роман "Русский Пелам", который должен был дать широкую панораму русской жизни - от декабристских кружков до притонов лесных разбойников. Поэт работает также над "Повестью из римской жизни", полной автобиографических намеков - о трагическом конце писателя Петрония, прикрепленного Нероном к двору и затем обреченного им смерти; романом в письмах "Мария Шонинг", удивляющим неожиданным сходством со зрелым Достоевским; над исполинским по историко-философскому содержанию замыслом "Сцен из рыцарских времен"; над повестью об искусстве и его жрецах "Египетские ночи", во многом автобиографической, и проч. Наряду с этим создаются последние лирические циклы, исполненные горестной глубины и задушевности. Одна за одной появляются новые статьи - о Вольтере, о Радищеве, Мильтоне, современной русской, европейской литературах. Пушкина привлекают имена новых писателей: Стендаля, Бальзака, Мюссе, Гюго, Гейне, Мериме. Наконец в эти же годы завершается "Капитанская дочка". Трудно было бы назвать другой исторический роман с такой предельной экономией композиционных и образных средств и такой большой эмоциональной насыщенностью: русская старина дана "домашним образом" (выражение Пушкина о романах Вальтера Скотта) - через семейные записки раскрыта картина эпохи в ее частном и государственном быту. Лепка персонажей отличается тонкостью и точностью, отношение к ним автора - теплотой и серьезностью; этим созданиям его воображения суждено навсегда остаться в жизни русского народа. 	Особое место в литературной деятельности Пушкина с 1836 г. занимает "Современник". Вместо разрешенной когда-то правительственной газеты, от которой он отказался, чтобы не быть в лагере людей типа Уварова, он издает чисто литературный журнал. Видя в себе главу отечественной словесности и чувствуя личную ответственность за ее будущее, он смотрит на журнал как на средство осуществления своего влияния. В ближайшие сотрудники поэт приглашает Гоголя. Не может не поражать странная прохладность читателей к пушкинскому журналу. По блестящему качеству литературных материалов он стоял на исключительной высоте не только среди русских периодических изданий. "Скупой рыцарь", "Путешествие в Арзрум", "Капитанская дочка", "Пир Петра Великого", "Полководец" Пушкина, "Нос", "Утро делового человека" Гоголя, стихи Вяземского, Жуковского, Кольцова, первая серьезная публикация лирики Тютчева. С первых же номеров на одно из главных мест выдвигается мемуарный жанр и жанр путешествий (записки "кавалерист-девицы" Н. А. Дуровой, воспоминания Д. Давыдова о взятии Дрездена, письма А. Тургенева о Париже). Вырабатывая новый тип русского журнала, Пушкин считал необходимым публиковать и серьезные статьи по научным вопросам (по теории вероятности, экономике, паровым двигателям). В "Современнике" получает окончательное развитие деятельность Пушкина-критика, напечатавшего в нем и готовившего для него свои мнения по важнейшим вопросам текущей литературы. 	Незаметно для невнимательного большинства современников и порой для чересчур внимательных врагов Пушкин тихо и твердо строил огромное культурное дело.
 	Служащего в министерстве ин. дел. тит. сов. Александра Пушкина всемилостивейше пожаловали мы в звание камер-юнкера двора нашего. 	ВЫСОЧАЙШИЙ УКАЗ Придворной Конторе, от 31 дек. 1833 г. Гастфрейнд. Документы, 37.
 	1 января 1834 г. Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове...Меня спрашивали, доволен ли я моим камер-юнкерством? Доволен, потому что государь имел намерение отличить меня, а не сделать смешным - а по мне, хоть в камер-пажи, только б не заставили меня учиться французским вокабулам и арифметике. 	ПУШКИН. Дневник.
 	Друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю. (Пустяки: Пушкин был слишком благовоспитан. Примеч. Соболевского на полях). Многие его обвиняли в том, будто он домогался камер-юнкерства. Говоря об этом, он сказал Нащокину, что мог ли он добиваться, когда три года до этого сам Бенкендорф предлагал ему камергера, желая его ближе иметь к себе, но он отказался, заметив: "Вы хотите, чтоб меня так же упрекали, как Вольтера". 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА. Рассказы о Пушкине, 42.
 	Император Николай I желал, чтобы Пушкина, блистающая молодостью и красотой, появлялась на придворных вечерах и балах. Однажды, заметив ее отсутствие, он спросил, какая тому причина? Ему сказали, что, так как муж ее не имеет права посещать эти вечера, то понятно, он не пускает и жену свою. И вот, чтобы сделать возможным присутствие Пушкиной, вместе с мужем, государь решил дать ему звание камер-юнкера. Некоторые из противников Пушкина распускали слух и даже печатали, что Пушкин интригами и лестью добился этого звания. Но вот что рассказал мне брат его Лев Сергеевич, которого чуть не каждую неделю посещал я в Одессе. "Брат мой, - говорил он, - впервые услыхал о своем камер-юнкерстве на балу у гр. А. Ф. Орлова. Это взбесило его до такой степени, что друзья его должны были отвести его в кабинет графа и там всячески успокаивать. Не нахожу удобным повторить здесь всего того, что говорил, с пеной у рта, разгневанный поэт по поводу его назначения..." 	Я. П. ПОЛОНСКИЙ. Кое-что о Пушкине. Cosmopolis, 1898, март, стр. 109 - 200.
 	Пушкина сделали камер-юнкером; это его взбесило, ибо сие звание точно было неприлично для человека 34 лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно было дано, чтоб иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина, будто он сделался искателем, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтоб сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен и решился не воспользоваться своим мундиром, чтоб ездить ко двору, не шить даже мундира. В этих чувствах он пришел к нам однажды. Жена моя, которую он очень любил и очень уважал, и я стали опровергать его решение, представляя ему, что пожалование в сие звание не может лишить его народности, ибо все знают, что он не искал его; что его нельзя было сделать камергером по причине чина его; что натурально двор желал иметь возможность приглашать его и жену его к себе, и что государь пожалованием его в сие звание имел в виду только иметь право приглашать его на свои вечера, не изменяя старому церемониалу, установленному при дворе. Долго спорили, убеждали мы Пушкина; наконец полуубедили. Он отнекивался только неимением мундира, и что он слишком дорого стоит, чтоб заказать его. На другой день, узнав от портного о продаже нового мундира князя Витгенштейна, перешедшего в военную службу, и что он совершенно будет в пору Пушкину, я ему послал его, написав, что мундир мною куплен для него, но что представляется его воле взять его или ввергнуть меня в убыток, оставив его на моих руках. Пушкин взял мундир и поехал ко двору. 	Н. М. СМИРНОВ. Из памятных заметок. Рус. Арх., 1882, I, 239.
 	Сообщу вам новость: Александр назначен камер-юнкером. Натали в восторге, потому что это открывает ей доступ ко двору; в ожидании этого, она танцует повсюду каждый день. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ, 4 янв. 1834 г., из Петербурга. Рус. Вест., 1869, стр. 90 (фр.).
 	Государь сказал княгине Вяземской: "я надеюсь, что Пушкин принял в хорошую сторону свое назначение - до сих пор он держал мне свое слово и я был им доволен" и т. д. и т.д. Великий князь намедни поздравил меня в театре: "покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили". 	ПУШКИН. Дневник, 7 января 1834 г. (фр.-рус.).
 	Пушкин крепко боялся дурных шуток над его неожиданным камер-юнкерством, но теперь успокоился, ездит по балам и наслаждается торжественною красотою жены, которая, несмотря на блестящие успехи в свете, часто и преискренно страдает мучением ревности, потому что посредственная красота и посредственный ум других женщин не перестают кружить поэтическую голову ее мужа. 	С. Н. КАРАМЗИНА (дочь историка) - И. И. ДМИТРИЕВУ, 20 января 1834 г. Письма Карамзина к Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 439 (датировка письма см.: Пушкин и его совр-ки, XXIX - XXX, стр. 33).
 	Нужно сознаться, - Пушкин не любил камер-юнкерского мундира. Он не любил в нем не придворную службу, а мундир камер-юнкера. Несмотря на мою дружбу к нему, я не буду скрывать, что он был тщеславен и суетен. Ключ камергера был бы отличием, которое бы он оценил, но ему казалось неподходящим, что в его годы, в середине его карьеры, его сделали камер-юнкером на подобие юношей и людей, только что вступающих в общество. Вот вся истина об его предубеждениях против мундира. Это происходило не из оппозиции, не из либерализма, а из тщеславия и личной обидчивости. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Рус. Арх., 1879, I, стр. 390.
 	(Январь 1834 г., в Петербурге). Сидя в Демутовом доме, у Н. Н. Раевского, я изъявил сожаление, что не знал еще лично Пушкина. Он жил неподалеку. Раевский послал его просить и, к живому удовольствию моему, Пушкин пришел. Мы обедали и провели несколько часов втроем. К досаде моей, Пушкин часто сбивался на французский язык, а мне нужно было его чистое, поэтическое русское слово. Русской плавной, свободной речи от него я что-то не припомню; он как будто сам в себя вслушивался. Вообще пылкого, вдохновенного Пушкина уже не было. Какая-то грусть лежала на его лице. 	Граф П. X. ГРАББЕ. Из памятных записок. Рус. Арх., 1873,1,785.
 	Несмотря на задетое честолюбие (пожалованием в .камер-юнкеры), Пушкин был постоянно весел и принимал живое участие, по крайней мере, в интимном кружке. Что касается крайней раздражительности Пушкина в сношениях с приятелями, то я, в течение десяти лет, видя его иногда почти каждый день, был свидетелем одной только его неприличной выходки. В 1833 или 1834 году после обеда у моего отца много ораторствовал старый приятель Пушкина Раевский, сколько помнится, Николай, человек вовсе отцу моему не близкий и редкий гость в Петербурге. Пушкин с заметным нетерпением возражал Раевскому; выведенный как будто из терпения, чтобы положить конец разговору, Пушкин сказал Раевскому: 	- На что Вяземский снисходительный человек, а и он говорит, что ты невыносимо тяжел. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Соч., 543.
 	(17 янв.) - Бал у графа Бобринского один из самых блистательных. Государь мне о моем камер-юнкерстве не говорил, а я не благодарил его. Говоря о моем Пугачеве, он сказал мне: - "Жаль, что я не знал, что ты о нем пишешь; я бы тебя познакомил с его сестрицей, которая тому три недели умерла в крепости" (с 1774-го года!). Правда, она жила на свободе в предместии, но далеко от своей донской станицы, на чужой, холодной стороне. Государыня спросила у меня, куда я ездил летом. Узнав, что в Оренбург, осведомилась о Перовском с большим добродушием. 	ПУШКИН. Дневник.
 	Представление Натали ко двору прошло с огромным успехом, - только о ней и говорят. На балу у Бобринских император танцовал с ней, а за ужином он сидел рядом с нею. Говорят, что на Аничковом балу она была восхитительна. Итак, наш Александр, не думав об этом никогда, оказался камер-юнкером. Он собирался уехать с женой на несколько месяцев в деревню, чтобы сократить расходы, а теперь вынужден будет на значительные траты. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 26 янв. 1834 г. Литерат. Наследство, т. 16 - 18, стр. 784.
 	Император Николай был очень живого и веселого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив. При дворе весьма часто бывали, кроме парадных балов, небольшие танцовальные вечера, преимущественно в Аничкинском дворце, составлявшем личную его собственность еще в бытность великим князем. На эти вечера приглашалось особое привилегированное общество, которое называли в свете "аничковским обществом" и которого состав, определявшийся не столько лестницею служебной иерархии, сколько приближенностью к царственной семье, очень редко изменялся. В этом кругу оканчивалась обыкновенно масленица и на прощание с нею в folle journee//безумный день (фр.) //, завтракали, плясали, обедали и потом опять плясали. В продолжение многих лет принимал участие в танцах и сам государь, которого любимыми дамами были: Бутурлина, урожденная Комбурлей, княгиня Долгорукая, урожд. графиня Апраксина, и, позже, жена поэта Пушкина, урожденная Гончарова. 	Граф М. А. КОРФ. Из записок. Рус. Стар., 1899, т. 99, стр. 8.
 	В прошедший вторник зван я был в Аничков. Приехал в мундире. Мне сказали, что гости во фраках - я уехал, оставя Наталью Николаевну, и, переодевшись, отправился на вечер к С. В. Салтыкову. Государь был недоволен и несколько раз принимался говорить обо мне: "он мог бы потрудиться переодеться во фрак и воротиться, передайте ему мое неудовольствие". 	Барон д`Антес и маркиз де Пина, два шуана - будут приняты в гвардию прямо офицерами. Гвардия ропщет. 	В четверг бал у кн. Трубецкого. Государь приехал неожиданно. Был на полчаса. Сказал жене: - "В прошлый раз муж ваш не приехал из-за ботинок или изза пуговиц?" (Мундирные пуговицы.) Старуха графиня Бобринская извиняла меня тем, что у меня не были они нашиты. 	ПУШКИН. Дневник, 26 января 1834 г. (рус.-фр.).
 	Дантес приехал в Петербург в 1833 г. и обратил на себя презрительное внимание Пушкина. Принятый в кавалергардский полк, он до появления приказа разъезжал на вечера в черном фраке и серых рейтузах с красной выпушкой, не желая на короткое время заменять изношенные штаны новыми. 	Кн. П. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Сочинения, 558.
 	Дантес носил на руке перстень с именем Генриха IV (пятого; внука франц. короля Карла X, свергнутого июльской революцией) и любил показывать его. Он был сначала так беден, что сидел большею частью дома. Императрица Александра Федоровна, шеф кавалергардов, назначила ему денег из своей шкатулки. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Русский Арх., 1906, III, 619.
 	Удостоился я лицезреть супругу А. Пушкина, о красоте коей молва далеко разнеслась. Как всегда это случается, я нашел, что молва увеличила многое. Самого же поэта я нашел малоизменившимся от супружества, но сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что он возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно; к тому же ее у нас нет, разве только в молодежи. 	А. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 19 февр. 1834 г. Л. Майков, 208.
 	Вообрази, что жена моя на днях чуть не умерла. Нынешняя зима была ужасно изобильна балами. На маслянице танцовали уж два раза в день. Наконец настало последнее воскресение перед великим постом. Думаю: слава богу! балы с плеч долой! Жена во дворце. Вдруг, смотрю - с нею делается дурно, - я увожу ее и она, приехав домой, - выкидывает. Теперь она (чтоб не сглазить) слава богу здорова и едет на днях в Калужскую деревню к сестрам, которые ужасно страдают от капризов моей тещи. Обстоятельства мои затруднились еще вот по какому случаю: на днях отец мой посылает за мною. Прихожу - нахожу его в слезах, мать в постели - - весь дом в ужасном беспокойстве. - "Что такое?" - "Имение описывают". - "Надо скорее заплатить долг". - "Уж долг заплачен. Вот и письмо управителя". - "О чем же горе?" - "Жить нечем до октября". - "Поезжайте в деревню". - "Не с чем". - Что делать? Надобно взять имение в руки и отцу назначить содержание. Новые долги, новые хлопоты! А надобно: я желал бы и успокоить старость отца, и устроить дела брата Льва. Вот тебе другие новости: я камер-юнкер с января месяца. Конечно, сделав меня камер-юнкером, государь думал о моем чине, а не о моих летах - и верно не думал уж меня кольнуть. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, начало марта 1834 года, из Петербурга.
 	От Сидонского услышал я забавный анекдот о том, как Филарет жаловался Бенкендорфу на один стих Пушкина в "Онегине", там, где он, описывая Москву, говорит: "и стая галок на крестах". Здесь Филарет нашел оскорбление святыни. Цензор, которого призывали к ответу по этому поводу, сказал, что "галки, сколько ему известно, действительно, садятся на крестах московских церквей, но что, по его мнению, виноват здесь всего более московский полицмейстер, допускающий это, а не поэт и цензор". Бенкендорф отвечал учтиво Филарету, что это дело не стоит того, чтобы в него вмешивалась такая почтенная духовная особа: "еже писах, писах". 	Сегодня было большое собрание литераторов у Греча. Здесь находилось, я думаю, человек семьдесят. Предмет заседания - издание энциклопедии на русском языке. Это предприятие типографщика А. А. Плюшара. В нем приглашены участвовать все сколько-нибудь известные ученые и литераторы. Греч открыл заседание маленькою речью о пользе этого труда и прочел программу энциклопедии. Засим каждый подписывал свое имя на приготовленном листе под наименованием той науки, по которой намерен представить свои труды. Пушкин и кн. В. Ф. Одоевский сделали маленькую неловкость, которая многим не понравилась, а иных и рассердила. Все присутствующие, в знак согласия, просто подписывали свое имя, а те, которые не согласны, просто не подписывали. Но князь Одоевский написал: "Согласен, если это предприятие и условия оного будут сообразны с моими предположениями". А Пушкин к этому прибавил: "С тем, чтобы моего имени не было выставлено". Многие приняли эту щепетильность за личное оскорбление. 	А. В. НИКИТЕНКО. Дневник, 16 марта 1834 г., I, 239.
 	Вчера было совещание литературное у Греча об издании русского энциклопедического словаря. Нас было человек со сто, большею частью неизвестных мне русских великих людей. Греч сказал мне предварительно: "Плюшар в этом деле есть шарлатан, а я паяс: пью его лекарство и хвалю его". Так и вышло. Я подсмотрел много шарлатанства и очень мало толку. Предприятие в миллион, а выгоды... Не говорю уже о чести. Охота лезть в омут, где полощутся Булгарин, Полевой и Свиньин. Гаевский подписался, но с условием. Князь Одоевский и я последовали его примеру. 	ПУШКИН. Дневник, 17 марта 1834 г.
 	Кн. Одоевский, д-р Гаевский, Зайцевский и я выключены из числа издателей Энциклопедического словаря. Прочие были обижены нашею оговоркою; но честный человек, говорит Одоевский, может быть однажды обманут; но в другой раз обманут только дурака. Этот лексикон будет не что иное, как Северная Пчела и Библиотека для Чтения, в новом порядке и объеме. 	ПУШКИН. Дневник, 2 апр. 1834 г.
 	Моя "Пиковая дама" в большой моде, - игроки понтируют на тройку, семерку и туза. При дворе нашли сходство между старой графиней и кн. Нат. Петр. Голицыной и, кажется, не сердятся. 	Гоголь по моему совету начал историю русской критики. 	ПУШКИН. Дневник, 7 апр. 1834 г.
 	Представлялся. Ждали царицу часа три. Нас было человек двадцать... Я по списку был последний. Царица подошла ко мне смеясь: "Нет, это курьезно! Я ломала себе голову, что это за Пушкин будет мне представлен. Оказывается, это вы!.. Как поживает ваша жена? Ее тетя с большим нетерпением ждет, когда она поправится, - дочь ее сердца, ее приемная дочь"... и перевернулась. 	ПУШКИН. Дневник, 8 апреля 1834 г. (фр.-рус.).
 	11 апр. 1834 г. Случилось нечто, расстроившее меня с Пушкиным. Он просил меня рассмотреть его "Повести Белкина", которые он хочет печатать вторым изданием. Я ответил ему следующее: - "С душевным удовольствием готов исполнить ваше желание теперь и всегда. Да благословит вас гений ваш новыми вдохновениями, а мы готовы (Что сказать? - Обрезывать крылья ему? По крайней мере, рука моя не злоупотребит этим). Потрудитесь мне прислать все, что означено в записке вашей, и уведомьте, к какому времени вы желали бы окончание этой тяжбы политического механизма с искусством, говоря просто, "процензурованья" и т. д. Между тем, к нему дошел его "Анджело" с несколькими, урезанными министром стихами. Он взбесился: Смирдин платит ему за каждый стих по червонцу, следовательно, Пушкин теряет здесь несколько десятков рублей. Он потребовал, чтобы на место исключенных стихов были поставлены точки, с тем, однако ж, чтобы Смирдин всетаки заплатил ему деньги и за точки! 	14 апр. - Был у Плетнева. Он начал бранить, и довольно грубо, Сенковского за статьи его, помещенные в "Библиотеке для Чтения", говоря, что они написаны для денег и что Сенковский грабит Смирдина. - "Что касается до грабежа, - возразил я, - то могу вас уверить, что ни один из знаменитых наших литераторов не уступит в том Сенковскому". Он понял и замолчал. 	А. В. НИКИТЕНКО. Дневник, I, 241.
 	Пушкин в то время был уже женат, камер-юнкер и много ездил в большой свет и ко двору, сопровождая свою красавицу-жену. Этот образ жизни часто был ему в тягость, и он жаловался друзьям, что это не только не согласуется с его наклонностями и призванием, но ему и не по карману. Часто забегал он к моим родителям, оставался, когда мог, обедать и, как школьник, радовался, что может провести несколько часов в любимом кружке искренних друзей. Тогда он превращался в прежнего Пушкина; лились шутки и остроты, раздавался его заразительный смех, и всякий раз он оставлял после себя долгий след самых приятных, незабвенных воспоминаний. Однажды после обеда, когда перешли в кабинет и Пушкин, закурив сигару, погрузился в кресло у камина, матушка начала ходить взад и вперед по комнате. Пушкин долго и молча следил за ее высокою и стройною фигурою и наконец воскликнул: "Ах, Софья Федоровна, как посмотрю я на вас и на ваш рост, так мне все и кажется, что судьба меня, как лавочник, обмерила". А матушка была, действительно, необыкновенного для женщины роста (2 арш. 8 1/2 вершков). 	Ф. И. ТИМИРЯЗЕВ. Страницы прошлого. Рус. Арх., 1884, I, 313.
 	А. С-вич однажды пришел к своему приятелю II. С. Тимирязеву. Слуга сказал ему, что господа ушли гулять, но скоро возвратятся. В зале у Тимирязевых был большой камин, а на столе лежали орехи. Перед возвращением Тимирязевых домой Пушкин взял орехов, залез в камин и, скорчившись обезьяною, стал их щелкать. Он любил такие проказы. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов С. Ф. ТИМИРЯЗЕВОЙ. Рус. Арх., 1899, II, 355.
 	Третьего дня возвратился из Царского Села в 5 часов вечера, нашел на своем столе два билета на бал 29 апреля и приглашение явиться на другой день к Литте (обер-камергер); я догадался, что он собирается мыть мне голову за то, что я не был у обедни. В самом деле, в тот же вечер узнаю от забежавшего ко мне Жуковского, что государь был недоволен отсутствием многих камергеров и камерюнкеров, и что он велел нам это объявить. Я извинился письменно. Говорят, что мы будем ходить попарно, как институтки. Вообрази, что мне с моей седой бородкой придется выступать с Безобразовым или Реймарсом - ни за какие благополучия... Поутру сидел я в моем кабинете, читая Гримма, как явился ко мне Соболевский с вопросом, где мы будем обедать? Тут вспомнил я, что я хотел говеть, а между тем уж оскоромился. Делать нечего, решились отобедать у Дюме, и покаместь стали приводить в порядок библиотеку, тетка приехала спросить о тебе, и, узнав, что я в халате и оттого к ней не выхожу, сама вошла ко мне. Потом явился я к Дюме, где появление мое произвело общее веселие: холостой, холостой Пушкин! Стали подчивать меня шампанским и пуншем и спрашивать, не поеду ли я к Софье Астафьевне (содержательнице великосветского дома терпимости). Все это меня смутило, так что я к Дюме являться уже более не намерен, и обедаю сегодня дома, заказав Степану ботвинью и beafsteaks. Вечер провел я дома, сегодня проснулся в 7 часов. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 17 апреля 1834 г., из Петербурга.
 	Однажды Пушкин шел по Невскому проспекту с Соболевским. Я шел с ними, восхищаясь обоими. Вдруг за Полицейским мостом заколыхался над коляской высокий султан. Ехал государь. Пушкин и я повернули к краю тротуара, тут остановились и, сняв шляпы, выждали проезда. Смотрим, Соболевский пропал. Он тогда только что вернулся из-за границы и носил бородку и усы цветом ярко-рыжие"1. Заметив государя, он юркнул в какой-то магазин, точно в землю провалился. Это было у Полицейского моста. Мы стоим, озираемся, ищем. Наконец, видим, Соболевский, с шляпой на бекрень, в полуфраке изумрудного цвета, с пальцем, задетым подмышкой за выемку жилета, догоняет нас, горд и величав, черту не брат. Пушкин рассмеялся своим звонким, детским смехом и покачал головою; - "Что, брат, бородка-то французская, а душонка-то все та же русская?" 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Пережитые дни. Русский Мир, 1874, • 117,
 	"1В николаевское время ношение дворянами бороды преследовалось.
 	Я сижу дома, обедаю дома, никого не вижу, а принимаю только Соболевского; третьего дня сыграл я славную штуку со Львом Сергеевичем (брат Пушкина). Соболевский, будто ненарочно, зовет его ко мне обедать. Лев Серг. является. Я перед ним извинился, как перед гастрономом, что, не ожидая его, заказал себе только ботвинью да beafsteaks. Лев Серг. тому и рад. Садимся за стол, подают славную ботвинью; Лев Серг. хлебает две тарелки, убирает осетрину; наконец требует вина, ему отвечают: нет вина. - Как нет? Александр Сергеевич не приказал на стол подавать. И я объявляю, что с отъезда Натальи Николаевны я на диэте - и пью воду. Надобно было видеть отчаяние и сардонический смех Льва Сергеевича, который уж ко мне, вероятно, обедать не явится. Во все время Соболевский подливал себе воду то в стакан, то в рюмку, то в длинный бокал и потчивал Льва Серг., который чинился и отказывался. Вот тебе пример моих невинных упражнений. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 19 апреля 1834 г., из Петербурга.
 	Соболевский прибавляет, что Лев Сергеевич рассердился. Этого Соболевского Наталья Николаевна не очень жаловала. 	П. В. АННЕНКОВ со слов вдовы поэта. Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, стр. 365.
 	Я репортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю: от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим теской; с моим теской я не ладил. Не дай бог ему итти по моим следам, писать стихи, да ссориться с царями. 	Воскресенье. Нынче великий князь присягал; я не был на церемонии, потому что репортуюсь больным, да и в самом деле не очень здоров. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 20 - 22 апр. 1834 г., из Петербурга.
 	У меня голова кругом идет. Не рад жизни, что взял имение; но что же делать? Не для меня, так для детей. Сюда ожидают прусского принца и много других гостей, Надеюсь не быть ни на одном празднике. Одна мне и есть выгода от отсутствия твоего, что не обязан на балах дремать да жрать мороженое. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, первая половина мая 1834 г., из Петербурга.
 	Жизнь моя очень однообразна. Обедаю у Дюме часа в 2, чтоб не встретиться с холостою шайкою. Вечером бываю в клобе. 	ПУШКИН - жене, первая пол. мая 1834 г.
 	Александр очень занят по утрам, потом он идет в (Летний) сад, где прогуливается со своею Эрминией (Ел. Мих. Хитрово, безнадежно влюбленной в Пушкина; ей в то время было уже за пятьдесят лет). Такое постоянство молодой особы выдержит всякие испытания, и твой брат очень смешон. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - дочери своей О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 9 мая 1834 г., из Петербурга. Письма Пушкина к Е. М. Хитрово. Лгрд. Изд. Акад. Наук, 1927, стр. 181.
 	К. К. Данзас (лицейский товарищ Пушкина, будущий его секундант) познакомился с Дантесом в 1834 году, обедая с Пушкиным у Дюме, где за общим столом обедал и Дантес, сидя рядом с Пушкиным. По словам Данзаса, Дантес, при довольно большом росте и приятной наружности, был человек не глупый, и хотя весьма скудно образованный, но имевший какую-то врожденную способность нравиться всем с первого взгляда. 	А. АММОСОВ со слов К. К. ДАНЗАСА. Последние дни Пушкина. СПб., 1863, стр. 5.
 	Кн. П. А. Вяземский, Жуковский, Ал. Ив. Тургенев, сенатор П. И. Полетика часто у нас обедали. Пугачевский бунт, в рукописи, был слушаем после такого обеда. За столом говорили, спорили; кончалось всегда тем, что Пушкин говорил один и всегда имел последнее слово. Его живость, изворотливость, веселость восхищали Жуковского, который, впрочем, не всегда с ним соглашался. Когда все после кофия уселись слушать чтение, то сказали Тургеневу: "смотри, если ты заснешь, то не храпеть". Александр Иванович, отнекиваясь, уверял, что никогда не спит: и предмет, и автор бунта, конечно, ручаются за его внимание. Не прошло и десяти минут, как наш Тургенев захрапел на всю комнату. Все рассмеялись, он очнулся и начал делать замечания как ни в чем не бывало. Пушкин ничуть не оскорбился, продолжал чтение, а Тургенев преспокойно проспал до конца. 	А. О. СМИРНОВА. Воспоминания. Рус. Арх., 1872, II, 1882.
 	В один месяц из моих денег я уплатил уже 866 р. за батюшку, а за Льва Серча
 (брата) 1.300; более не могу. 	ПУШКИН - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 4 мая 1834 г.
 	Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно приписала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне, и нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастью, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Все успокоились. Государю не угодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностью, - - но я могу быть подданным, даже рабом, - но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать к царю (человеку благовоспитанному и честному) и царь не стыдится в том признаться - и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным. 	ПУШКИН. Дневник, 10 мая 1834 г.
 	Письмо Пушкина (Н. Н. Пушкиной, от 20 - 22 апр. 1834 г., см. выше) было перехвачено в Москве почт-директором Булгаковым и отправлено в III отделение к графу Бенкендорфу. (Узнав об этом, Пушкин написал жене письмо.) Содержание этого письма, приблизительно, состояло в том, что Александр Сергеевич просит свою жену быть осторожною в своих письмах, так как в Москве состоит почтдиректором негодяй Булгаков, который не считает грехом ни распечатывать чужие письма, ни торговать собственными дочерьми. Письмо это, как оказалось по справкам, действительно не дошло по назначению, но и в III отделение переслано не было. 	Ф. М. ДЕЛАРЮ со слов отца своего М. Д. ДЕЛАРЮ. Рус. Стар., 1880, т. 29
 	Я тебе не писал, потому что был зол - не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции, и так далее. Я никого не вижу, нигде не бываю; принялся за работу и пишу по утрам. Без тебя так мне скучно, но поминутно думаю к тебе поехать, хоть на неделю. Дай бог тебя мне увидеть здоровою, детей целых и живых! да плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином! Неприятна зависимость; особенно когда лет 20 человек был независим. Это не упрек тебе, а ропот на самого себя. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 18 мая 1834 г., из Петербурга.
 	Дома сижу до 4-х часов и работаю. В свете не бываю; от фрака отвык; в клобе провожу вечера. Книги из Парижа приехали, и моя библиотека растет и теснится. Хлопоты по имению меня бесят; с твоего позволения, надобно будет, кажется, выдти мне в отставку и со вздохом сложить камер-юнкерский мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором, к сожалению, не успел я пощеголять. Ты молода, но ты уже мать семейства, и я уверен, что тебе не труднее будет исполнить долг доброй матери, как исполняешь ты долг честной и доброй жены. Зависимость и расстройство в хозяйстве ужасны в семействе; и никакие успехи тщеславия не могут вознаградить спокойствия и довольства. Тетка (Натальи Николаевны, Ек. Ив. Загряжская) меня все балует - для моего рождения прислала мне корзину с дынями, с земляникой, клубникой, так что боюсь поносом встретить 36-й год бурной моей жизни. У меня желчь, так извини сердитые письма. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 29 мая 1834 г., из Петербурга.
 	Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство а la lettre//буквально (фр.) //. В прошлое воскресенье представлялся я к вел. княгине (Елене Павловне, жене вел. кн. Михаила Павловича). Я поехал к ее высочеству на Кам. Остров в том приятном расположении духа, в котором ты меня привыкла видеть, когда надеваю свой великолепный мундир. Но она так была мила, что я забыл и свою нещастную роль и досаду... Я большею частию дома и в клобе. Веду себя порядочно, только то не хорошо, что расстроил себе желудок и что желчь меня так и волнует. Да от желчи здесь не убережешься. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 3 июня 1834 г., из Петербурга.
 	У меня решительно сплин. Скучно жить без тебя и не сметь даже писать тебе все, что придет на сердце. Ты говоришь о Болдине. Хорошо бы туда засесть, да мудрено. Об этом успеем еще поговорить. Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекнуть тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя нещастлив; но я не должен был вступать на службу, и что хуже еще, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня, как на холопа, с которым можно им поступать, как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, несмотря на опыты жизни. Денег тебе еще не посылаю. Принужден был снарядить в дорогу своих стариков. Теребят меня без милосердия... Вероятно, послушаюсь тебя и скоро откажусь от управления имения. Пускай они его коверкают, как знают; на их век станет, а мы Сашке и Машке постараемся оставить кусок хлеба. Петербург пуст, все на дачах, а я сижу дома до 4 часов и пишу. Обедаю у Дюме. Вечером в клобе. Вот и весь мой день. Для развлечения вздумал было я в клобе играть, но принужден был остановиться. Игра волнует меня, а желчь не унимается. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 8 июня 1834 г., из Петербурга.
 	Сегодня едут мои (родители) в деревню, и я их еду проводить до кареты. Уж как меня теребили. А делать нечего. Если не взяться за имение, то оно пропадет же даром; Ольга Сергеевна и Лев Сергеевич останутся на подножном корму, а придется взять их мне же на руки, тогда-то наплачусь и наплачусь, а им и горя мало! Меня же будут цыганить. Ох, семья, семья! 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 11 июня 1834 г., из Петербурга.
 	Здесь меня теребят и бесят без милости. И мои долги, и чужие мне покоя не дают. Имение расстроено, и надобно его поправить, уменьшая расходы, а они обрадовались и на меня насели. То то, то другое. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, вторая половина июня 1834 г., из Петербурга.
 	У Александра Сергеевича был самый счастливый характер для семейной жизни: ни взысканий, ни капризов. Одним могли рассердить его не на шутку. Он требовал, чтоб никто не входил в его кабинет от часа до трех: это время он проводил за письменным столом или ходил по комнате, обдумывая свои творения, и встречал далеко не гостеприимно того, кто стучался в его дверь. Его кабинет был над моей комнатой, и в часы занятия или уединения Пушкина мне часто слышался его мерный или тревожный шаг. Но раз, к моему удивлению, раздались наверху звуки нестройных и крикливых голосов. Стало быть, Пушкин был не один. Однако я не решился идти к нему и узнать, почему он допустил нарушение привычки, которой так строго держался. Когда все собрались к обеду, я спросил у него, что происходило сегодня в его кабинете. - "Жаль, что ты не пришел, - отвечал Пушкин, - у меня был вантрилок (чревовещатель)". Тут он распространился об его выходках. По окончании обеда он сел со мною к столу и, продолжая свой рассказ, открыл машинально Евангелие, лежавшее перед ним, и напал на слова: "Что ти есть имя? Он же рече: легеон: яко беси мнози внидоша в онь". Лицо его приняло незнакомое мне до тех пор выражение; он поднял голову, устремил взор вперед и, после непродолжительного молчания, сказал мне: "принеси скорей клочок бумаги и карандаш". Он принялся писать, останавливаясь, от времени до времени задумываясь и часто вымарывая написанное. Так прошел с небольшим час; стихотворение было окончено. Ал. Серг. пробежал его глазами, потом сказал: "слушай". Слова Евангелия он взял эпиграфом, а стихи относились к вантрилоку. Я пришел в восторг, но попросить стихотворения, чтоб его списать, не посмел, п. ч. Пушкин этого никогда не дозволял. Он выдвинул ящик стола, у которого сидел, и бросил в него исписанную бумагу. Вечером, когда семейство разошлось, я вернулся в гостиную с надеждой, что найду стихотворение в столе и перепишу его, но ящик был пуст. 	С. Н. ГОНЧАРОВ (брат жены П-на) в передаче ТОЛЫЧЕВОЙ. Рус. Арх., 1877, II, 98.
 	Сейчас послал я к графу Литта извинение в том, что не могу быть на Петергофском празднике по причине болезни. Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе наших детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться. Я могу иметь большие суммы, но мы много и проживаем. Умри я сегодня, что с вами будет!.. Петербург ужасно скучен. Меня здесь удерживает одно: типография. Виноват, еще другое: залог имения. Но можно ли будет его заложить? как ты права была в том, что не должно мне было принимать на себя эти хлопоты, за которые никто мне спасибо не скажет, а которые испортили мне столько уж крови, что все пиявки дома нашего ее мне не высосут. - Кстати о доме нашем: надобно тебе сказать, что я с нашим хозяином побранился, и вот почему. На днях возвращаюсь ночью домой - двери заперты. Стучу, стучу; звоню, звоню. Насилу добудился дворника. А я ему уже несколько раз говорил, прежде моего приезда не запирать. Рассердясь на него, дал я ему отеческое наказание. На другой день узнаю, что Оливье на своем дворе декламировал противу меня и велел дворнику меня не слушаться и двери запирать с 10 часов, чтоб воры не украли лестницы. Я тотчас велел прибить к дверям объявление, писанное рукою Сергея Николаевича, о сдаче квартиры, а к Оливье написал письмо, на которое дурак до сих пор не отвечал. Война же с дворником не прекращается, и вчера еще я с ним повозился. Мне его жаль, но делать нечего: я упрям и хочу переспорить весь дом - включая тут и пиявок. Я перед тобой кругом виноват в отношении денежном. Были деньги - и проиграл их. Но что делать? я так был желчен, что надобно было развлечься чемнибудь. Все тот (царь) виноват; но бог с ним; отпустил бы лишь меня восвояси. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, вторая половина июня 1834 г., из Петербурга.
 	Ввиду того что семейные обстоятельства требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вынужден выйти в отставку и умоляю ваше превосходительство получить для меня разрешение на это. Как последней милости, я просил бы, чтобы я не был лишен всемилостивейше данного мне права посещать архивы. 	ПУШКИН - графу А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 25 июня 1834 г. (фр.).
 	Милостивый Государь Александр Сергеевич. Письмо ваше ко мне от 25-го сего июня было мною представлено государю императору в подлиннике, и его императорское величество, не желая никого удерживать против воли, повелел мне сообщить г. вице-канцлеру об удовлетворении вашей просьбы, что и будет мною исполнено. 	Затем на просьбу вашу о предоставлении вам и в отставке права посещать государственные архивы для извлечения справок государь император не изъявил своего соизволения, так как право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенно доверенностью начальства. 	Граф А. X. БЕНКЕНДОРФ - ПУШКИНУ, 30 июня 1834 г., из Петергофа. Переп. Пушкина, III, 140.
 	Каждое 1-е июля весь Петербург устремлялся в Петергоф, большой сад которого очаровательно иллюминовали в честь императрицы, и весь двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колесах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо. Он только что получил звание камер-юнкера. Кроме членов двора никто не имел права на место в линейках. Может быть, ему не нравилось это"1. 	(В. В. ЛЕНЦ), Приключения лифляндца в Петербурге. Рус. Арх., 1878, I, 451.
 	"1Ленц эту встречу относит к 1834 году. Хронологию он иногда путает, и возможно, что на петергофском празднике он видел Пушкина не в этом году: как мы выше читали, Пушкин послал обер-камергеру гр. Литта извинение, что, по болезни, не может быть на празднике. Возможно, однако, и другое: смущенный неожиданными результатами своего прошения об отставке, Пушкин не решился при таком положении дел манкировать служебными обязанностями и явился на праздник. И уж конечно, смотрел невесело.
 	Пушкина я видел в мундире только однажды, на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потертая альмавива драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным. Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания. Изд. "Академии". М-Л., 1931, стр. 594.
 	Государь говорил со мной о тебе. Если бы я знал наперед, что побудило тебя взять отставку, я бы ему объяснил все, но так как я и сам не понимаю, что могло тебя заставить сделать глупость, то мне и ему нечего было отвечать. Я только спросил: "Нельзя ли как это поправить?" - "Почему ж нельзя? - отвечал он. - Я никогда не удерживаю никого и дам ему отставку. Но в таком случае все между нами кончено. Он может, однако, еще возвратить письмо свое". Это меня истинно трогает. А ты делай, как разумеешь. Я бы на твоем месте ни минуты не усумнился, как поступить. Спешу только уведомить о случившемся. 	ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 2 июля 1834 г., из Царского Села. Переп. Пушкина, III, 142.
 	Несколько дней назад я имел честь обратиться к вашему превосходительству с просьбою об отставке. Ввиду неприличия этого шага я умоляю вас, граф, не давать моей просьбе хода. Я предпочитаю казаться непоследовательным, чем неблагодарным. Однако отпуск на несколько месяцев был бы для меня необходимым . 	ПУШКИН - графу А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 3 июля 1834 г. (фр.).
 	Ты человек глупый, теперь я в этом совершенно уверен. Не только глупый, но и поведения непристойного: как мог ты, приступая к тому, что ты так искусно состряпал, не сказать мне о том ни слова, ни мне, ни Вяземскому - не понимаю! Глупость досадная, эгоистическая, неизглаголанная глупость! Вот что бы я теперь на твоем месте сделал (ибо слова государя крепко бы расшевелили и повернули мое сердце): я написал бы к нему прямо, со всем прямодушием, какое у меня только есть, письмо, в котором бы обвинил себя за сделанную глупость, потом так же бы прямо объяснил то, что могло заставить меня сделать эту глупость; и все это сказал бы с тем чувством благодарности, которое государь вполне заслуживает. Напиши немедленно письмо и отдай графу Бенкендорфу. Я никак не воображал, чтобы была еще возможность поправить то, что ты так безрассудно соблаговолил напакостить. Если не воспользуешься этой возможностью, то будешь то щетинистое животное, которое питается желудями и своим хрюканьем оскорбляет слух всякого благовоспитанного человека; без галиматьи, поступишь дурно и глупо, повредишь себе на целую жизнь и заслужишь свое и друзей своих неодобрение, по крайней мере, мое. 	ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 3 июля 1834 г., из Царского Села. Переписка Пушкина, III, 145.
 	Получив первое письмо твое, я тотчас написал графу Бенкендорфу, прося его остановить мою отставку. Но вслед за тем получил официальное извещение о том, что отставку я получу, но что вход в архивы будет мне запрещен. Это огорчило меня во всех отношениях. Подал я в отставку в минуту хандры и досады на всех и на все. Домашние обстоятельства мои затруднительны, положение мое невесело, перемена жизни почти необходима. Изъяснить это все гр. Бенкендорфу мне не доставало духа - от этого и письмо мое должно было показаться сухо, а оно просто глупо. Впрочем, я уж верно не имел намерения произвести, что вышло. Писать письмо прямо к государю, ей-богу, не смею, особенно теперь. Оправдания мои будут похожи на просьбы, а он уж и так много сделал для меня. Что ж мне делать? Буду еще писать к гр. Бенкендорфу А. 	ПУШКИН - В. А. ЖУКОВСКОМУ, 4 июля 1834 г., из Петербурга.
 	Крайне огорчен я, что необдуманное прошение мое, вынужденное от меня неприятными обстоятельствами и досадными мелочными хлопотами, могло показаться безумной неблагодарностью и супротивлением воле того, кто доныне был более моим благодетелем, нежели государем. Буду ждать решения участи моей, но во всяком случае ничто не изменит чувства глубокой преданности моей к царю и сыновней благодарности за прежние его милости. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 4 июля 1834 г., из Петербурга.
 	Я право не понимаю, что с тобою сделалось: ты точно поглупел; надобно тебе или пожить в желтом доме, или велеть себя хорошенько высечь, чтобы привести кровь в движение. Бенкендорф прислал мне твои письма, первое и последнее. В первом есть кое-что живое, но его нельзя употребить в дело, ибо в нем не пишешь ничего о том, хочешь ли оставаться в службе или нет; последнее, в коем просишь, чтобы все осталось по-старому, так сухо, что оно может показаться государю новою неприличностью. Разве ты разучился писать? Разве считаешь ниже себя выразить какое-нибудь чувство к государю? Зачем ты мудришь? Действуй просто. Государь огорчен твоим поступком; он считает его с твоей стороны неблагодарностью. Он тебя до сих пор любил и искренно хотел тебе добра. По всему видно, что ему больно тебя оттолкнуть от себя. Что же тут думать? Напиши то, что скажет сердце. А тут право есть о чем ему поразговориться. Я стою на том, что ты должен написать прямо государю и послать свое письмо через гр. Бенкендорфа. Это одно может поправить испорченное. Оба последние письма твои теперь у меня; несу их через несколько минут к Бенкендорфу, но буду просить его погодить их показывать. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 6 июля 1834 г., из Царского Села. Переписка Пушкина, III, 147.
 	Я право сам не понимаю, что со мною делается. Итти в отставку, когда того требуют обстоятельства, будущая судьба всего моего семейства, собственное мое спокойствие - какое тут преступление, какая неблагодарность? Но государь может видеть в этом что-то похожее на то, чего понять все-таки не могу. В таком случае я не подаю в отставку и прошу оставить меня в службе. Теперь, отчего письма мои сухи? Да зачем же быть им сопливыми? В глубине сердца моего я чувствую себя правым перед государем; гнев его меня огорчает, но чем хуже положение мое, тем язык мой становится связаннее и холоднее. Что мне делать? просить прощения? Хорошо; да в чем? К Бенкендорфу я явлюсь и объясню ему, что у меня на сердце, но не знаю, почему письма мои неприличны. Попробую написать третье. 	ПУШКИН - ЖУКОВСКОМУ, 6 июля 1834 г., из Петербурга.
 	Граф, позвольте мне говорить с вами совершенно чистосердечно. Прося об отставке, я думал только о своих семейных делах, затруднительных и тяжких. Я имел в виду только неудобство, истекающее из связанности со службой в то время, когда я принужден много путешествовать. Клянусь богом и душою моею, это было моею единственною мыслью; с глубокою болью вижу я, как жестоко она перетолкована. Император осыпал меня милостями с первой минуты, как его царственная мысль направилась на меня. Есть среди них такие, о которых я не могу думать без глубокого волнения: столько он вложил в них прямодушия и благородства. Он всегда был для меня провидением, и если в течение этих восьми лет мне случалось роптать, никогда, клянусь, чувство горести не примешивалось к чувствам, которые я к нему испытывал. И в настоящую минуту меня наполняет болью не мысль потерять всемогущего покровителя, а мысль, что я могу оставить в его душе впечатление, которого, к счастью, я не заслужил. Я повторяю, граф, мою нижайшую просьбу не давать хода прошению, которое я подал так легкомысленно. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 6 июля 1834 года (фр.).
 	Был я у Фикельмон. Надо тебе знать, что с твоего отъезда я кроме как в клобе нигде не бываю. Вот вчерась, как я ввалил в освещенную залу с нарядными дамами, то и смутился, как немецкий профессор; насилу хозяйку нашел, насилу слово вымолвил. Потом, осмотревшись, увидел я, что народу не так-то много и что бал это запросто, а не раут. Вот, наелся я мороженого и приехал себе домой - в час... Тетка заезжала вчера ко мне и беседовала со мною в карете; я ей жаловался на свое житье-бытье; а она меня утешала. На днях я чуть беды не сделал: с тем (царем) чуть было не побранился - и трухнул-то я, да и грустно стало. С этим поссорюсь - другого не наживу. А долго на него сердиться не умею, хотя и он не прав. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 11 июля 1834 г., из Петербурга.
 	Письмо Пушкина ко мне и другое от него же к Жуковскому. Так как он сознается в том, что просто сделал глупость, то я предполагаю, что вашему величеству благоугодно будет смотреть на его первое письмо, как будто его вовсе не было. Перед нами мерило человека; лучше, чтобы он был на службе, нежели предоставлен самому себе. 	Гр. А. X. БЕНКЕНДОРФ - ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ I. Старина и Новизна, VI, СПб., 1903, стр. 10.
 	Я ему прощаю, но позовите его, чтобы еще раз объяснить ему всю бессмысленность его поведения, и чем все это может кончиться; то, что может быть простительно 20-летнему безумцу, не может применяться к человеку 35-ти лет, мужу и отцу семейства. 	Имп. НИКОЛАЙ I - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ. Старина и Новизна, VII, стр. 10.
 	Я сплю и вижу, чтоб к тебе приехать; да кабы мог остаться в одной из ваших деревень под Москвою, так бы богу свечку поставил; рад бы в рай, да грехи не пускают. Дай сделаю деньги, не для себя, для тебя. Я деньги мало люблю, но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости. Надобно тебе поговорить о моем горе. На днях хандра меня взяла, подал я в отставку, но получил от Жуковского такой нагоняй, а от Бенкендорфа такой сухой абшид, что я вструхнул, и Христом и богом прошу, чтобы мне отставку не давали. А ты и рада, не так?.. Хорошо, коли проживу я лет еще 25; а коли свернусь прежде? Ну, делать нечего. Бог велик; главное то, что я не хочу, чтобы могли меня подозревать в неблагодарности. Это хуже либерализма. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, первая половина июля 1834 г., из Петербурга.
 	Если ты в самом деле вздумала сестер своих сюда привезти, то у Оливье оставаться нам невозможно: места нет. Но обеих ли ты сестер к себе берешь? Эй, женка! смотри... Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети покамест малы, родители, когда уже престарелы; а то хлопот не оберешься, и семейственного спокойствия не будет. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 14 июля 1834 г., из Петербурга.
 	Прошедший месяц был бурен. Чуть было не поссорился я со двором - но все перемололось. - Однако это мне не пройдет. 	ПУШКИН. Дневник, 22 июля 1834 г.
 	Я беру этаж, занимаемый теперь Вяземскими. Княгиня едет в чужие края, дочь ее больна не на шутку: боятся чахотки... Какие же вы помощницы или работницы? Вы работаете только ножками на балах и помогаете мужьям мотать. И за то спасибо. Пожалуйста, не сердись на меня за то, что медлю к тебе явиться. Право, душа просит, да мошна не велит. Я работаю до низложения риз. Держу корректуру двух томов вдруг, пишу примечания, закладываю деревни, - Льва Сергеевича выпроваживаю в Грузию... В свете я не бываю. Смирнова велела мне сказать, что она меня впишет в разряд иностранцев, которых велено не принимать. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, конец июля 1834 года, из Петербурга.
 	Я очень занят. Работаю целое утро, до 4 часов, никого к себе не пускаю, потом обедаю у Дюме, потом играю на бильярде в клубе; возвращаюсь домой рано. С кн. Вяземским я уже условился. Беру его квартиру. К 10 августу припасу ему 2.500 рублей - и велю перетаскивать пожитки; а сам поскачу к тебе. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, конец июля 1834 г., из Петербурга.
 	Благодарю тебя за то, что ты богу молишься на коленях посреди комнаты. Я мало богу молюсь и надеюсь, что твоя чистая молитва лучше моих как для меня, так и для нас. 	ПУШКИН - H. Н. ПУШКИНОЙ, 3 августа 1834 г., из Петербурга.
 	Предпоследняя квартира Пушкина была на нынешней Французской набережной, в то время она звалась Дворцовой, в доме Баташева, третий дом от угла Фонтанки, в настоящее время это дом г. Скалон • 32. (Рис. 5). 	П. ЗЕТ (П. Н. СТОЛПЯНСКИЙ). Квартиры Пушкина. Новое Время. 1912, • 12889. &_1005_300_360_0
 	Дом гг. Баташевых - третий по Гагаринской набережной, идя от Прачешного моста, между домом княжны Гагариной и Ф. К. Опочинина. Сколько нам известно, Пушкин жил там в нижнем этаже. 	Бар. Ф. А. БЮЛЕР. Рус. Арх., 1872, 201.
 	Выехал из Петербурга за пять дней до открытия Александровской Колонны (открыта 30 авг. 1834 г.), чтоб не присутствовать при церемонии вместе с камерюнкерами - моими товарищами - был в Москве несколько часов - видел А. Раевского, которого нашел поглупевшим от ревматизма в голове. - Может быть это пройдет. - Отправился потом в Калугу на перекладных, без человека. В Тарутине пьяные ямщики чуть меня не убили. Но я поставил на своем. - Какие мы разбойники? - говорили мне они. - Нам дана вольность и поставлен столп нам в честь... В Заводе (Полотняный Завод, имение Гончаровых) прожил я две недели. 	ПУШКИН. Дневник, 28 ноября 1834 г.
 	(Полотняный Завод, имение Гончаровых в Медынском уезде Калужской губ., где живал Пушкин после своей женитьбы). Тут когда-то был полотняный завод, которого ныне нет и следов. Обширное торговое и промышленное село, торговою своею деятельностью и базарами оно издавна служит значительным торговым центром на довольно большом районе. Здесь - писчебумажная фабрика Гончаровых. Местоположение Полотняного Завода - прелестное. Помещичья усадьба с великолепным старинным господским домом на самом берегу реки. Не так далеко от него стоит на берегу реки деревянный флигель, слывущий до сих пор в народе под названием дома Пушкина. В нем поэт постоянно живал после своего брака, приезжая гостить к Гончаровым. Внутренние стены этого строения, имеющего вид маленького помещичьего Дома, были исписаны Пушкиным; теперь от этого не осталось никакого следа. Подле этого дома была прежде пристройка, нарочно сделанная для Пушкина; когда семейство его разрослось, в ней жили его дети. 	В. П. БЕЗОБРАЗОВ - Я. К. ГРОТУ, 17 мая 1880 года, Я. Грот, 175 - 180.
 	Площадь усадьбы Полотняного Завода теперь сократилась; громадный Красный сад вместе с парком, окаймлявший пруды перед фабрикой, частью совершенно уничтожен и уступил место торгу, где в настоящую минуту расположена ярмарка, частью в нижней своей части, у прудов, превратился в пустырь. А между тем с Красным домом, уцелевшим и поныне лишь в меньшей своей пристройке, - теперешнем театре, - и связаны главным образом воспоминания о Пушкине; по преданию, он там останавливался. Этот Красный дом представлял собою довольно большое деревянное здание, включавшее в себе 14 комнат; внизу они были большие и просторные, наверху более мелкие и низкие. - Со стороны теперешней площади, - раньше сада, - был подъезд со ступенями и двумя висячими фонарями. Просторными крытыми сенями дом соединялся с пристройкой, теперешним зрительным залом. Посреди обширного зала стоял круглый стол и висели великолепные золоченые люстры, с золотыми снопами колосьев наверху. Тут, по рассказам, любил вечерами сидеть с гостями Афанасий Николаевич (дед Н. Н. Пушкиной); Красный дом служил его излюбленным местом пребывания. Около дома на теперешней площади торга были аллеи старых берез, а в углу у ограды была расположена остроконечная горка с дорожкой винтом, обсаженная акациями, так наз. "улита", тип, доныне сохранившийся в некоторых подмосковных имениях. Старожилы описывают этот сад, как какой-то земной рай, напоенный ароматами многочисленных цветов, с гладкими, усыпанными песком дорожками, развесистыми деревьями и кустами сирени. Красный дом расположен был на обрыве и фасадом обращен к прудам; от самых сеней вели вниз широкие каменные ступени. По обрыву росли ели, подстригавшиеся причудливыми фигурами. Пруды в виде буквы П были обсажены ивами, а посредине оставляли род полуострова; тут были разбиты радиально расходящиеся дорожки и посредине - куртины с плодовыми деревьями. Тут же была устроена большая беседка, и другие были по углам ограды вокруг прудов. Дом был окрашен в красный цвет, что и дало повод названию его, а прис
 тройка снаружи была украшена белыми столбами наподобие колонн, пустыми внутри и обитыми отштукатуренным парусом. - Обширный парк поддерживался в строгом порядке. В прежние дни здесь пребывало еще небольшое стадо оленей; и долго после липы еще тщательно подстригались, дорожки ежедневно усыпались красным песком, а вверху зеленой луговины, сбегавшей к реке, высилась беседка. По рассказам стариков, собранным Д. Д. Гончаровым, она была довольно обширная и представляла собою две осьмиугольные башни, диаметром около шести аршин; они соединялись крытым переходом со столбами, поддерживавшими кровлю и расположенными полукругом ступенями. Таким образом выходило подобие террасы и две комнаты с обеих сторон, уставленные по стенам низенькими турецкими диванами. Башенки были островерхие и заканчивались шпилем с шариками; они освещались длинными, сверху полукруглыми окнами. Эта "Пушкинская" беседка была окрашена в темно-красный цвет так же, как и Красный дом. По преданию, на стенах долго сохранялись стихотворения, написанные рукою Пушкина. - Большой дом в общих чертах сохранился нетронутым; небольшие исправления в нем были сделаны Дм. Н. Гончаровым в 40-х гг. Во время Пушкина еще был двухсветный концертный зал, где в конце XVIII в. так много бывало концертов, балов и увеселений. 	Первая поездка Пушкина на Полотняный Завод должна быть отнесена к концу мая 1830 г., останавливался он, вероятно, в Красном доме. О вторичном пребывании его на Полотняном Заводе (поздно осенью 1834 г.) известно также весьма мало. Есть предположение, что он тогда останавливался в Большом доме. На это указывает рассказ, что его видели однажды несущим ворох книг из Красного в Большой дом; в Красном тогда помещалась библиотека. Подтверждением тому, что он занимался в кабинете Большого дома, приводили и следующий рассказ (по записи Д. Д. Гончарова). Однажды Пушкин работал в кабинете; по-видимому, он был всецело поглощен своей работой, как вдруг резкий стук в соседней столовой заставил его вскочить. Насильственно отторгнутый от интересной работы, он выбежал в столовую, сильно рассерженный. Там он увидал виновника шума, маленького казачка, который рассыпал ножи, накрывая на стол. Вероятно, вид взбешенного Пушкина испугал мальчика, и он, спасаясь от него, юркнул под стол. Это так рассмешило Пушкина, что он громко расхохотался и тотчас спокойно вернулся к своей работе. Еще недавно один из оставшихся стариков, бывший крепостной, художник Макаров, говорил так: "еще бы не знать Пушкина, бывало, сидят они на балконе, в Красном, а мы детьми около бегаем. Черный такой был, конопатый, страшный из себя". - В те дни сложилось предание, что Пушкин ведался с нечистою силою, оттого и писал он так хорошо, а писал он когтем. 	А. В. СРЕДИН. Пушкин и Полотняный Завод. Известия Калужской Уч. Архивной Комиссии. Вып. XXI, Калуга. 1911.
 	Поздравляю вас со днем 26 августа (день ангела Наталии); и сердечно благодарю вас за 27-е (день рождения жены Пушкина). Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед богом. 	ПУШКИН - теще Н. И. ГОНЧАРОВОЙ, в конце августа 1834 г., из Полотняного Завода.
 	После смерти Дельвига мать его с детьми осталась в очень бедном положении. Пушкин вызвался продолжать издание "Северных Цветов" в их пользу, о чем и было заявлено. "Северные Цветы" были изданы только один раз на 1832 г. и сколько очистилось от их издания, я никогда не мог узнать. Без сомнения, не было недостатка в желании помочь семье Дельвига, но причину неисполнения обещания поймет всякий, кто знал малую последовательность Пушкина во многом из того, что он предпринимал вне его гениального творчества. В 1834 г., когда Пушкин приехал на время в Москву, он встретил меня в партере Малого театра, где давался тогда французский спектакль, и дружески меня обнял, что произвело сильное впечатление на всю публику, бывшую в театре, с жадностью наблюдавшую за каждым движением Пушкина. Из театра мы вместе поехали ужинать в гостиницу Коппа, где теперь помещается гостиница "Дрезден". Пушкин в разговорах со мною скорбел о том, что не исполнил обещания, данного матери Дельвига, уверял при том, что у него много уже собрано для альманаха на следующий новый год, что он его издаст в пользу матери Дельвига, о чем просил ей написать, но ничего из обещанного Пушкиным исполнено не было. 	Бар. А. И. ДЕЛЬВИГ. Мои воспоминания, т. I, стр. 56.
 	Я приехал третьего дня, в четверг, поутру, - вот как тихо ездят по губернским трактам - а я еще платил почти везде двойные прогоны. В деревне встретил меня первый снег, и теперь двор перед моим окошком белешенек; однако я еще писать не принимался. Я рад, что добрался до Болдина; кажется, менее будет мне хлопот, чем я ожидал. Написать что-нибудь мне бы очень хотелось; не знаю, придет ли вдохновение... Сейчас у меня были мужики с челобитьем; я с ними принужден был хитрить; но эти наверное меня перехитрят, хотя я сделался ужасным политиком... Мне здесь хорошо, да скучно, а когда мне скучно, меня так и тянет к тебе, как ты жмешься ко мне, когда тебе страшно. Писать я еще не принимался. 	ПУШКИН - жене, 15 сент. 1834 г., из Болдина.
 	Государь Александр Сергеевич! Просим вас, государь, в том, что вы таперя наш господин, и мы вам с усердием нашим будем повиноваться и выполнять в точности ваши приказания, но только в том просим вас, государь, сделайте великую с нами милость, избавьте нас от нынешнего правления, прикажите выбрать нам своего начальника и прикажите ему, и мы будем все исполнять ваши приказания. 	ЧЕЛОБИТНАЯ болдинских крестьян Пушкину. Литерат. Газета. 1931, •. 30.
 	Скучно. И стихи в голову нейдут, и роман не переписываю. Читаю ВальтерСкотта и библию, а все об вас думаю. Много вещей, о которых беспокоюсь. Видно, нынешнюю осень мне долго в Болдине не прожить. Дела мои я кой-как уладил. Погожу еще немножко, не распишусь ли; коли нет - так с богом и в путь. В Москве останусь дня три, у Нат. Ив. (в Яропольце) сутки - и приеду к тебе. Да и в самом деле: неужто близ тебя не распишусь? Пустое. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, конец сент. 1834 года, из села Болдина.
 	А. М. Языков заехал в Болдино 26 сентября, всего на несколько часов, и звал Пушкина в Языково, на свою свадьбу. Поэт, при всем желании, не мог однако исполнить его просьбы, ссылаясь на то, что у него жена и дети. "Он мне показывал, - пишет Языков, - историю Пугачева, несколько сказок в стихах, в роде Ершова, и историю рода Пушкиных". 	Д. Н. САДОВНИКОВ. Ист. Вестн., 1883, т. XIV, стр. 593.
 	Пушкин выезжал из Болдина в тяжелой карете, на тройке лошадей. Его провожала дворня и духовенство, которым предлагалось угощение в доме. В последний отъезд из Болдина имел место такой случай. Когда лошади спустились с горы и вбежали на мост, перекинутый через речку, - ветхий мост не выдержал тяжести и опрокинулся, но Пушкин отделался благополучно. Сейчас же он вернулся пешим домой, где еще застал за веселой беседой и закуской провожавших его, и попросил причт отслужить благодарственный молебен. 	КИРИЛЛ СЕМ. РАЕВСКИЙ, болдинский диакон; со слов его сына Ф. К. РАЕВСКОГО записал А. И. ЗВЕЗДИН. О Болдинском имении Пушкина. Н. Новг., 1912, стр. 24.
 	Некоторые болдинские старожилы уверяют, что Пушкин приезжал в Болдино весною и ходил в рощу слушать, "о чем птицы поют". 	А. И. ЗВЕЗДИН. О Болдинском имении Пушкина.
 	18 октября - возвращение Пушкина в Петербург. 	Н. О. ЛЕРНЕР. Труды и дни Пушкина, 2 изд., стр. 320.
 	О профессорстве Гоголя были слышны спорные мнения, и как бы для того, чтобы их проверить, В. А. Жуковский и А. С. Пушкин решили неожиданно побывать на его лекции. Зная день и час, они оба вместе пришли прослушать лекцию Гоголя. Что их посещение было совершенною неожиданностью для нашего профессора, ясно выразилось в том, что обоим знаменитым посетителям пришлось вместе с нами, студентами, прождать с полчаса времени: лекции в то время продолжались по уставу полтора часа; Гоголь находил это время слишком долгим, утомительным и только на своей первой лекции проговорил во все положенное время; потом он сокращал продолжительность своих лекций, и для того, чтобы не прерывать их слишком рано, он обыкновенно опаздывал приходить на полчаса, иногда и на три четверти часа. Таким образом Жуковский и Пушкин провели несколько времени в беседе со студентами, ожидавшими своего профессора, который тогда произнес одну из лучших своих лекций, художественно охарактеризовав норманских витязей, завоевателей Сицилии, заселителей Исландии, грозных на морях и Черном, и Каспийском, на берегах и Франции, и Англии. 	С. И. БАРАНОВСКИЙ - Я. К. ГРОТУ. Рус. Арх., 1906, II, 276.
 	Однажды, - это было в октябре, - ходим мы (студенты) по сборной зале и ждем Гоголя. Вдруг входит Пушкин и Жуковский, От швейцара, конечно, они уж знали, что Гоголь еще не приехал, и потому, обратясь к нам, спросили только: "в которой аудитории будет читать Гоголь?" Мы указали на аудиторию. Пушкин и Жуковский заглянули в нее, но не вошли, а остались в сборной зале. Через четверть часа приехал Гоголь, и мы вслед за тремя поэтами вошли в аудиторию и сели по местам. Гоголь вошел на кафедру и вдруг, как говорится, ни с того, ни с сего, начал читать взгляд на историю аравитян. Лекция была блестящая. Она вся из слова в слово напечатана в "Арабесках" ("Аль-Мамун"). Видно, что Гоголь знал заранее о намерении поэтов приехать на его лекцию, и потому приготовлялся угостить их поэтически. После лекции Пушкин заговорил о чем-то с Гоголем, но я слышал одно только: "увлекательно!" 	Н. И. ИВАНИЦКИЙ. Отечеств. Записки, 1853, • 2, Смесь, стр. 120.
 	Слухи, постоянно распространяемые насчет Александра, очень меня печалят. Знаешь ли ты, что, когда Натали выкинула, говорили, будто это - от побоев, которые он ей нанес? В конце концов, мало ли молодых женщин уезжает проведать своих родителей, провести два или три месяца в деревне! Никто в этом не видит ничего особенного. Но Александру все ставится в счет... 	Александр нам совсем не пишет. Я не знаю, где он, что он делает. Это молчание непростительно ни в каком отношении. Я в некотором роде завишу от него, а он меня больше двух месяцев держит в полном неведении насчет моей судьбы. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 29 опт. 1834 г., из Михайловского. П-н и его совр-ки, XIV, 17 (фр.).
 	Наконец, мы имеем новости от Александра. Натали опять беременна, ее сестры живут с нею и нанимают очень хороший дом пополам с ними. Он говорит, что это ему удобно в смысле расходов, но немножко стесняет его, потому что он не любит нарушать своих привычек хозяина дома. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 7 ноября 1834 г., из с. Михайловского. П-н и его совр-ки, XIX, 21 (фр.).
 	В последнее время Наталия Ив. Гончарова (теща Пушкина) поселилась у себя в Яропольце и стала очень несносна; просто-напросто пила. По лечебнику пила. "Зачем ты берешь этих барышен?" - спросил у Пушкина Соболевский. - "Она целый день пьет и со всеми лакеями (......)". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о П-не, 64.
 	Подозрительность и суровость Наталии Ивановны все росли с годами... Всякий был в праве осуждать ее, что она хоронит лучшие годы дочерей в деревенской глуши Яропольца, и этих соображений было достаточно, чтобы вымещать на неповинных девушках накипевшую горечь: якорем спасения всем являлась Наталия Николаевна... Пушкин согласился выручить своячениц из тяжелого положения, приняв их обеих под свой кров. Вероятно, этому решению много способствовало побуждение прекратить одиночество, выпавшее на долю жены и в первое время тоскливо переносимое ею. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413, стр. 5.
 	Около этого времени (1834 г.) Пушкин узнал, что какой-то молодой человек (Э. И. Губер) переводил Фауста, но сжег свой перевод, как неудачный. Пушкин, как известно, встречал радостно всякое молодое дарование, всякую попытку, от которой литература могла ожидать пользы. Он отыскал квартиру Губера, не застал его дома, и можно себе представить, как был удивлен Губер, возвратившись домой и узнав о посещении Пушкина. Губер отправился сейчас к нему, встретил самый радушный прием и стал посещать часто Пушкина, который уговорил его опять приняться за Фауста, читал его перевод и делал на него замечания. Пушкин так нетерпеливо желал окончания этого труда, что объявил Губеру, что не иначе будет принимать его, как если он каждый раз будет приносить с собой хоть несколько стихов Фауста. Пушкин обнадежил его в преодолении трудностей, казавшихся невозможными для его сил. 	М. Н. ЛОНГИНОВ. Воспоминание об Э. И. Губере. Соч., т. I, 1915, стр. 316.
 	Пушкин заставил меня взглянуть на дело серьезно. Он уже давно склонял меня приняться за большое сочинение и наконец, один раз, после того, как я прочел одно небольшое изображение небольшой сцены, но которое, однако ж, поразило его больше всего мной прежде читанного, он мне сказал: "Как с этой способностью угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого, с этой способностью не приняться за большое сочинение! Это, просто, грех!" Вслед за этим начал он представлять мне слабое мое сложение, мои недуги, которые могут прекратить мою жизнь рано; привел мне в пример Сервантеса, который, хотя и написал несколько очень замечательных и хороших повестей, но если бы не принялся за "Донкишота", никогда бы не занял того места, которое занимает теперь между писателями, и, в заключение всего, отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то в роде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому. Это был сюжет "Мертвых душ". (Мысль "Ревизора" принадлежит также ему.) 	Н. В. Гоголь. Авторская исповедь.
 	"Мертвые души" - это прямо идея Пушкина, возникшая в его уме в то время, когда он жил в Новороссии. И если он не претендовал на то, что Гоголь ее похитил у него, то лишь потому, как говорил он сам мне потом, "что я, может быть, и не осуществил бы ее, потому что у меня много было другого дела". 	В. И. ЛЮБИЧ-РОМАНОВИЧ по записи С. И. ГЛЕБОВА. Ист. Вестн., 1902, февр., 553.
 	Мысль о "Мертвых душах" принадлежала Пушкину. В Москве Пушкин был с одним приятелем на бегу. Там был также некто П. (старинный франт). Указывая на него Пушкину, приятель рассказал про него, как он скупил себе мертвых душ, заложил их и получил большой барыш, Пушкину это очень понравилось. - "Из этого можно было бы сделать роман", - сказал он между прочим. Это было еще до 1828 г. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1865, стр. 745.
 	На вечера Н. К. Загряжской являлся по временам поэт Пушкин; но он не производил там эффекта, говорил немного, больше о вещах самых обыкновенных. Пушкин составлял какое-то загадочное, двуличное существо. Он кидался в знать - и хотел быть популярным, являлся в салоны - и держал себя грязно, искал расположения к себе людей влиятельных и высшего круга - и не имел ничего грациозного в манерах и вел себя надменно. Он был и консерватор, и революционер. С удовольствием принял звание камер-юнкера, а вертелся в кругу людей, не слишком симпатизировавших двору. Толкался по гостиным и занимался сочинениями. Избалованный похвалами своих современников и журналистов, он вносил в свое общество какую-то самоуверенность, которая отталкивала от него знакомых. Он не принадлежал к числу людей, которые могут увлечься откровенностию и задушевностию: всегда в нем видно было стремление быть авторитетом. В высшем кругу этого ему не удавалось: там обыкновенно принимают поэтов совсем с другою целью и не столько им желают услуждать, сколько сами требуют от них угождений. К сожалению, многие подчиняются этому требованию, и едва ли не было заметно это в Пушкине. 	В. И. САФОНОВИЧ. Рус. Арх., 1903, l, 492.
 	Отличительным характером Пушкина в большом обществе была задумчивость или какая-то такая грусть, которую даже трудно выразить. Он казался при этом стесненным, попавшим не на свое место. Зато в искреннем, небольшом кругу, с людьми по сердцу, не было человека разговорчивее, любезнее, остроумнее. Тут он любил и посмеяться, и похохотать, глядел на жизнь только с веселой стороны и с необыкновенною ловкостью мог открывать смешное. Одушевленный разговор его был красноречивой импровизацией, так что он обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны профессорские речи Вильмена и Гизо. Вообще Пушкин обладал необычайными умственными способностями. Уже во время славы своей он выучился, живя в деревне, латинскому языку, которого почти не знал, вышедши из лицея. Потом, в Петербурге, изучил он английский язык в несколько месяцев, так что мог читать поэтов. Французский знал он в совершенстве. "Только с немецким не могу я сладить! - сказал он однажды. - Выучусь ему, и опять все забуду: это случалось уже не раз". Он страстно любил искусства и имел в них оригинальный взгляд. Тем особенно был занимателен и разговор его, что он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально. 	(КС. А. ПОЛЕВОЙ). Некролог Пушкина. Живописное Обозрение, 1837, III, стр. 10, 80. Цит, по Рус. Арх., 1901, II, 251.
 	Пушкин был застенчив и более многих нежен в дружбе. Общество, особенно, где он бывал редко, почти всегда приводило его в замешательство, и от того оставался он молчалив и как бы недоволен чем-нибудь. Он не мог оставаться там долго. Прямодушие, также отличительная черта характера его, подстрекало к свободному выражению мысли, а робость противодействовала. Притом же совершенную привычку он сделал только к высшему обществу, или к самому тесному кругу приятелей. В обоих случаях он чувствовал себя на своем месте. 	Собою не владел он только при таких обстоятельствах, от которых все должно было обрушиться на него лично. Он почти не умел распоряжаться ни временем своим, ни другою собственностью. Иногда можно было подумать, что он без характера: так он слабо уступал мгновенной силе обстоятельств. Между тем ни за что он столько не уважал другого, как за характер... Пылкость его души и слияние с ясностью ума образовала из него это необыкновенное, даже странное существо, в котором все качества приняли вид крайностей. 	П. А. ПЛЕТНЕВ, Соч. и переписка, т. III, СПб., 1885, стр. 242 - 243.
 	В обществе посторонних людей Пушкин был или совершенно молчалив, или слишком блистателен. Лучшие движения сердца своего считал он домашним делом и потому не любил выказывать их. Он хранил их для тесного круга друзей, преимущественно для своих лицейских товарищей, которых любил неизменно. 	П. А. ПЛЕТНЕВ. Соч.. III, 743.
 	Золотые слова Пушкина насчет существующих и принятых многими правил о дружеских сношениях. "Все, - говорил в негодовании Пушкин, - заботливо исполняют требования общежития в отношении к посторонним, т. е. к людям, которых мы не любим, а чаще и не уважаем, и это единственно потому, что они для нас - ничто. С друзьями же не церемонятся, оставляют без внимания обязанности свои к ним, как к порядочным людям, хотя они для нас - все. Нет, я так не хочу действовать. Я хочу доказывать моим друзьям, что не только их люблю и верую в них, но признаю за долг и им, и себе, и посторонним показывать, что они для меня первые из порядочных людей, перед которыми я не хочу и боюсь манкировать, чем бы то ни было, освященным обыкновениями и правилами общежития". 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ, 1 апр. 1844 г. Переп. Грота с Плетневым, П, 221.
 	Я не встречал людей, которые были бы вообще так любимы, как Пушкин; все приятели его делались скоро его друзьями. Он знакомился скоро, и, когда ему кто нравился, он дружился искренно. В большом кругу он был довольно молчалив, серьезен, и толстые губы давали ему вид человека надувшегося, сердитого; он стоял в углу, у окна, как будто не принимая участия в общем веселии. Но в кругу приятелей он был совершенно другой человек; лицо его прояснялось, он был удивительной живости разговорчив, рассказывал много, всегда ясно, сильно, с резкими выражениями, но как будто запинаясь и часто с нервическими движениями, как будто ему неловко было сидеть на стуле. Он любил также слушать, принимал участие в рассказах и громко, увлекательно смеялся, показывая свои прекрасные белые зубы. Когда он был грустен, что часто случалось в последние годы его жизни, ему не сиделось на месте: он отрывисто ходил по комнате, опустив руки в карманы широких панталон, протяжно напевал: "грустно! тоска!" Но веселый анекдот, остроумное слово развеселяли его мгновенно: он вскрикивал с удовольствием "славно!" и громко хохотал. Он был самого снисходительного, доброго нрава; обыкновенно он выказывал мало колкости, в своих суждениях не был очень резок; своих друзей он защищал с необыкновенным жаром; зато несколькими словами уничтожал тех, которых презирал, и людей, его оскорбивших. Но самый гнев его был непродолжителен и, когда сердце проходило, он делался только хладнокровным к своим врагам. Некоторая беспечность нрава позволяла часто им овладеть; так, например (Е. М. Хитрово), женщина умная, но странная (ибо на 50 году не переставала оголять свои плечи и любоваться их белизною и полнотою), возымела страсть к гению Пушкина и преследовала его несколько лет своей страстью (Пушкин звал ее Пентефрихой).0на надоедала ему несказанно, но он никогда не мог решиться огорчить ее, оттолкнуть от себя, хотя смеясь бросал в огонь, не читая, ее ежедневные записки; но чтоб не обидеть ее самолюбия, он не переставал часто навещать ее в приемные час
 ы ее перед обедом. 	Н. М. СМИРНОВ. Из памятных заметок. Рус. Арх., 1882, I, 238.
 	Завтра надобно будет явиться во дворец - у меня еще нет мундира. - Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами - молокососами 18-летними. Царь рассердится - да что мне делать? 	ПУШКИН. Дневник, 5 декабря 1834 г.
 	...Я все-таки не был 6-го во дворце - и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдегеря или Арнта (лейб-медика). 	ПУШКИН. Дневник, декабрь 1834 г.
 	Третьего дня я наконец в Аничковом. Опишу все в подробности. Придворный лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в восемь с половиной в Аничковом, мне в мундирном фраке, Наталье Николаевне как обыкновенно. 	В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую гр.Бобринскую, которая всегда за меня лжет и выводит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в Аничков ездят с круглыми шляпами). Гостей было уже довольно, бал начался контрдансами. Гр. Бобринский, заметя мою треугольную шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. Вообще бал мне понравился. 	Утром того же дня встретил я в Дворцовом саду великого князя (Михаила Павловича): "Что ты один здесь философствуешь?" - "Гуляю". - "Пойдем вместе". Разговорились о плешивых: "Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают". - "Государь Александр и Константин Павлович оттого рано оплешивели, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, - и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров?" - "Есть, да нехороши, не смею представить их вашему высочеству". - "У меня их также нет, я замерз". Доведши великого князя до моста, я ему откланялся (вероятно против этикета). 	ПУШКИН. Дневник, 18 декабря 1834 г.
 	(22 дек. Суббота). - В середу был я у Хитровой, имел долгий разговор с великим князем (Михаилом Павловичем). Началось журналами: 	Вообрази, какую глупость напечатали в "Северной Пчеле". Дело идет о пребывании государя в Москве. "Пчела" говорит: "государь император, обошед соборы, возвратился во дворец и с высоты красного крыльца низко (низко!) поклонился народу". Этого не довольно. Журналист-дурак продолжает: "как восхитительно было видеть великого государя, преклоняющего священную главу перед гражданами московскими!" Не забудь, что это читают лавочники. 	Великий князь прав, а журналист, конечно, глуп. Потом разговорились о дворянстве... Я заметил: что значит наше старинное дворянство с имениями, уничтоженными бесконечными раздроблениями, с просвещением, с ненавистью противу аристократии и со всеми притязаниями на власть и богатства? Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе, Кто был на площади 14 декабря? Одни дворяне, сколько же их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много. Говоря о старом дворянстве, я сказал: "Мы, которые такие же родовитые дворяне, как император и вы..." и т, д. Великий князь был очень любезен и откровенен. - "Вы настоящий представитель вашего семейства, - сказал я ему: - все Романовы - - революционеры и уравнители". - "Спасибо: так ты меня жалуешь в якобинцы! Благодарю, вот репутация, которой мне не доставало". Разговор обратился к воспитанию, любимому предмету его высочества. Я успел высказать ему многое. Дай бог, чтобы слова мои произвели хоть каплю добра! 	ПУШКИН. Дневник (фр.-рус.).
 	Натали много выезжает, танцует ежедневно. Вчера я провела день посемейному; все мои дети обедали у нас. Только и слышишь разговору, что о праздниках, балах и спектаклях. 	Н. О. ПУШКИНА - бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ, 26 дек. 1834 г., из Петербурга. Рус. Вестн., 1869, т. 84, стр. 90 (фр).
 	Здесь все по горло в праздниках, Натали (жена Пушкина) много выезжает со своими сестрами; она привезла ко мне однажды Машу (старшая дочь поэта), которая настолько привыкла видеть только изящно одетых, что, увидев меня, начала громко кричать; ее спросили, почему она не хотела поцеловать бабушку; она ответила, что у меня скверный чепчик и скверное платье. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 4 января 1835 г. П-н и его совр-ки, XIV, 25 (фр.).
 	Вчера приехали мы сюда, остановились у Пушкиных (родители поэта)... Пушкин-поэт обещал мне на пятницу билет на "Роберта Дьявола"; но я не думаю, чтоб можно было на него рассчитывать... Поэт очень смешон. Как он растерялся, увидев меня! Можно было умереть со смеху. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - мужу своему Б. А-ЧУ, 21 янв. 1835 г., из Петербурга. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 388 (фр.-рус.).
 	Поэт находит, что я нисколько не изменилась фигурою и что, несмотря на мою беременность, он меня любит всегда. Он меня спросил, примем ли мы его, если он приедет в Голубово; я ему ответила, что очень на него сердита: какого он об нас мнения, если задает мне подобный вопрос!.. Я сегодня подарила г-же Пушкиной (матери поэта) мантилью, которая доставила ей много удовольствия. Правда, она стоила немножко дорого, - 60 рублей, но что делать? Она все эти дни ходила в кацавейке, и потом, я хотела ей доставить чем-нибудь удовольствие. Здоровье ее очень плохо; доктор требует консультации, но у них нет денег, чтоб заплатить докторам, и консультация откладывается со дня на день. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - мужу Б. А-ЧУ, 25 янв. 1835 г., из Петербурга, П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 388 (фр.).
 	Пушкин решительно поддался мистификации Мериме (выдавшего сочиненные им "Песни западных славян" за подлинные), от которого я должен был выписать письменное подтверждение, чтобы уверить Пушкина в истине пересказанного мной ему, чему он не верил и думал, что я ошибаюсь. После этой переписки Пушкин часто рассказывал об этом, говоря, что Мериме не одного его надул, но что этому поддался и Мицкевич. - Я дал себя мистифицировать в очень хорошей компании, - прибавлял он всякий раз. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, в 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI - XXXII, 42 (рус.-фр.).
 	С генваря я очень занят Петром. На балах был раза 3; уезжал с них рано. Придворными сплетнями мало занят. 	ПУШКИН. Дневник, 18 февраля 1835 г.
 	Когда Пушкин писал историю Петра I, он просил представить его графине В. Н. Ягужинской, старухе-невестке одного из ближайших друзей Петра; она отказалась принять Пушкина и сказала, что у нее нет в обычае делить общество с рифмачами и писаришками. Ей возражали, что Пушкин принадлежит к одной из древнейших фамилий русского дворянства; на это она ответила, что охотно приняла бы его, если бы он не был прикосновенен к писательству, и прибавила: "он напечатает, что я могла бы ему рассказать или сообщить, и бог знает, что из этого может выйти. Моя бедная свекровь умерла в Сибири, с вырезанным языком, высеченная кнутом; а я хочу спокойно умереть в своей постели, в Сафорине". 	Кн. П. В. ДОЛГОРУКОВ. Memoires Geneve, 1867, стр. 190 (фр.).
 	В публике очень бранят моего Пугачева, а что хуже, - не покупают. Уваров (министр народного просвещения) большой подлец. Он кричит о моей книге, как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит. Кстати об Уварове; это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость до того доходит, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б..., потом нянькой, и попал в президенты Академии Наук, как княгиня Дашкова в президенты Российской Академии. - Он крал казенные дрова и до сих пор на нем есть счеты (у него 11.000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу и т. д. Дашков (министр), встретив Жуковского под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: "Как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком!" 	ПУШКИН. Дневник. Февраль 1835.
 	Пушкин остался должен Жадимировскому по контракту за наем в доме его квартиры 1.063 р. 33 1/2 к., по неплатежу коих, решением С.-Пб. Надворного суда 4-го Департамента 15 апреля 1835 г. искомую с Пушкина сумму присуждено с него взыскать, а в случае неплатежа описать его имение, о чем сообщено было в Управу Благочиния; по желанию же Пушкина об обращении такового взыскания с имения его Нижегородской губ. Лукояновского уезда в сельце Кистеневе, 4-й Департамент суда и сообщил в Лукояновский Земский Суд, чтобы он из свободного в сельце Кистеневе имения, заключающегося в 7 душах крестьян, описал следующее количество душ на удовлетворение иска 1.063 р. 33 1/2 к. и штрафных 106 р. 30 к. 	Объявление купца П. А. ЖАДИМИРОВСКОГО от 3 марта 1837 г. в Опеку над детьми и имуществом Пушкина, П-н и его совр-ки, XIII, 95. 	Дела мои не в хорошем состоянии. Думаю оставить Петербург и ехать в деревню, если только этим не навлеку на себя неудовольствия. 	ПУШКИН - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 2-го мая 1835 г., из Петербурга.
 	Александр вчера уехал в Тригорское и должен возвратиться прежде десяти дней, чтобы поспеть к родам Наташи. Ты подумаешь, быть может, что он отправился по делу, - совсем нет; а единственно ради удовольствия путешествовать, да еще в дурную погоду! Мы очень были удивлены, когда Александр пришел с нами проститься накануне отъезда, и его жена очень опечалена; надо сознаться, что твои братья оригиналы, которые никогда не перестанут быть таковыми. 	Н. О. ПУШКИНА (мать поэта) - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 7 мая 1835 г., из Петербурга. Л. Павлищев, 385.
 	Д-р Кошец встретил Александра на боровичской станции, когда он отправился в Тригорское; твой брат был, по словам Кошеца, очень озабочен, рассеян, и я почти уверена, что мой "старший" не расслышал ничего, о чем ему толковал доктор, потому что вчера, когда я ему сообщала о Кошеце, Александр удивился и стал раскаиваться в оказанном холодном приеме доктору. Думаю, что Александр не пустился с ним на станции в беседу, принимая его за одного из многих любопытных пассажиров, добивающихся его знакомства. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 17 мая 1835 г. Л. Павлищев, 387.
 	Кажется, в 1835 г., - да, так точно, - приехал он сюда (в Тригорское) дня на два всего, - пробыл 8 и 9 мая - приехал такой скучный, утомленный: - "Господи, - говорит, - как у вас тут хорошо! А там-то, там-то в Петербурге, какая тоска зачастую душит меня!" 	М. И. ОСИПОВА в передаче М. И. СЕМЕВСКОГО. СПб. Вед., 1866, • 139.
 	Ты была удивлена приездом Пушкина и не можешь понять цели его путешествия. Но я думаю, - это просто было для того, чтобы проехаться, повидать тебя и маменьку, Тригорское, Голубово и Михайловское, потому что никакой другой благовидной причины я не вижу. Возможно ли, чтоб он предпринял это путешествие в подобное время, чтобы поговорить с маменькой о двух тысячах рублей, которые он ей должен... Пушкин в восхищении от деревенской жизни и говорит, что это вызывает в нем желание там остаться. Но его жена не имеет к этому никакого желания, и потом - его не отпустят. Я думаю, он хочет купить имение, но без денег это трудно, 	АННА НИК. ВУЛЬФ - сестре своей бар. ЕВПР. НИК. ВРЕВСКОЙ, 24 мая 1835 г., из Петербурга, П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 325 (фр.).
 	Наташа родила накануне приезда Александра, и радость свидания с мужем ее так расстроила, что проболела весь день. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 17 мая 1835 г. Л. Павлищев, 387.
 	Мать рассказала, что когда родился второй сын, она хотела назвать его Николаем, но Пушкин пожелал почтить память одного из своих предков, казненных в смутное время, и предоставил ей выбор между двумя именами: Гаврила и Григорий. Она предпочла последнее. 	А. П. АРАПОВА (дочь Н. Н. Пушкиной-Ланской). Новое Время. 1908, • 11425.
 	Я вижу себя вынужденным положить конец тратам, которые ведут только к долгам и которые готовят мне будущее, полное беспокойства и затруднений, если не нищеты и отчаяния. Три или четыре года пребывания в деревне мне доставят снова возможность возвратиться в Петербург и взяться за занятия, которыми я обязан доброте его величества. Я был осыпан благодеяниями государя, я был бы в отчаянии, если бы его величество увидел в моем желании уехать из Петербурга другой мотив кроме мотива абсолютной необходимости . Малейший признак неудовольствия или подозрения был бы достаточен, чтобы удержать меня в положении, в котором я нахожусь; в конце концов я предпочитаю испытывать затруднения в своих делах, чем потерять во мнении того, кто был моим благодетелем, не как государь, не из чувства долга и справедливости, но из свободного чувства благородного и великодушного благоволения. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 1 июня 1835 г. (фр.).
 	Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок. 	НИКОЛАЙ I. Резолюция на письме Пушкина к Бенкендорфу от 1 июня. Дела III Отд., изд. "Всемирного Вестника", 1905, стр. 302.
 	П. В. Киреевский один раз вместе с Жуковским был у Пушкина. Киреевский хорошо помнит большую комнату, со шкапами по бокам и с длинным столом посередине, заваленным бумагами. Пушкин говорил им, между прочим, о своем сильном желании совсем оставить Петербург и уехать совсем в деревню, читал Жуковскому свое письмо к Бенкендорфу, которого просил о позволении выехать из Петербурга, где ему очень было тяжело жить. Рассказами своими о Петре Пушкин удивлял Жуковского. Пушкин с великою радостью смотрел на труды Киреевского, перебирал с ним его собрание, много читал из собранных им песен и обнаруживал самое близкое знакомство с этим предметом. Еще прежде, через Соболевского, он доставил Киреевскому тетрадку Псковских песен, записанных с голоса, частью собственною рукою Пушкина, частью другою рукою (около 40 пьес). 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. КИРЕЕВСКОГО. Рассказы о Пушкине, 52.
 	Обещая Киреевскому собранные им (народные) песни, Пушкин прибавил: "там есть одна моя, угадайте!" Но Киреевский думает, что он сказал это в шутку, ибо ничего поддельного не нашел в песнях этих. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Р-зы о Пушкине, 53.
 	П. В. Киреевский заявлял, что Пушкин доставил ему замечательную тетрадь песен, собранных им в Псковской губернии, и прибавил: "когда-нибудь, от нечего делать, разберите-ка, которые поет народ и которые смастерил я сам". Сколько Киреевский ни старался разгадать эту загадку, никак не мог сладить. 	Ф. И. БУСЛАЕВ. Мои воспоминания. М_ 1897, стр. 293.
 	Прасковье Александровне (Осиповой) вздумалось состроить partie fine //тайный кутеж с участием дам (фр.) //, и мы обедали вместе все у Дюме, а угощал нас Александр Сергеевич и ее сын Алексей Николаевич Вульф. Пушкин был любезен за этим обедом, острил довольно зло, и я не помню ничего особенно замечательного в его разговоре. За десертом ("les quatres mendiants")//"четверо нищих" (фр.) - название блюда.// г-н Дюме, воображая, что этот обед и в самом деле une partie fine, вошел в нашу комнату un peu cavalierement//несколько развязно (фр.) // и спросил: "Comment cela va ici?" //Ну, как дела? (фр.) // У Пушкина и Алексея Николаевича немножко вытянулось лицо от неожиданной любезности француза, и он сам, увидя чинность общества и дам в особенности, нашел, что его возглас и явление были не совсем приличны, и удалился. Вероятно, в прежние годы Пушкину случалось у него обедать и не совсем в таком обществе. 	А. П. КЕРН. П-н и его современники, V, 155 - 156.
 	Третьего дня д-р Кошец, вместе с Александром, провожал обеих Аннет Вульф и Керн. Обе уехали... Наташа (жена Пушкина) слаба, недавно вышла из спальни и не может ни читать, ни писать, ни работать; между тем у нее большие планы повеселиться на петергофском празднике 1 июля - в день рождения императрицы, ездить верхом со своими сестрами на острова, нанять дачу на Черной речке, и не хочет отправиться дальше, как желал бы Александр. В конце концов, "чего женщина хочет, того хочет 6or". 	H. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ, 8 июня 1835 г. Л. Павлищев, 388.
 	Пушкину дал бог второго сына, по имени Григорий... Давно с ним не видался и потому не знаю, что с ним делается, знаю только, что он давно ничего не пишет и нуждается в деньгах. 	М. Л. ЯКОВЛЕВ - В. Д. ВОЛЬХОВСКОМУ, 11 июня 1935 г. Н . Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по лицею, СПб., 1912, т. I, 154.
 	Государю угодно было отметить на письме моем к вашему сиятельству, что нельзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню иначе, как взяв отставку. Предаю совершенно судьбу мою в царскую волю и желаю только, чтоб решение его величества не было для меня знаком немилости и чтобы вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещен. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 4 июля 1835 г., из Петербурга.
 	Мы с братом ходили каждый день купаться в большую купальню, устроенную на Неве против Летнего сада; один раз, барахтаясь в воде и кой-как еще тогда плавая, я не заметил, как ко мне подплыл какой-то кудрявый человек и звонким, приветливым голосом сказал: "позвольте мне вам показать, как надо плавать, вы не так размахиваете руками, надо по-лягушечьему", и тут кудрявый человек стал нам показывать настоящую манеру; но вдруг от нас отплыв, сказал вошедшему в купальню господину; "А, здравствуй, Вяземский!" Мы с братом будто обомлели и в одно слово сказали: это должен быть Пушкин. После этой встречи я не видел Пушкина до Петергофского праздника. Государь с царской фамилией и придворными ехал в линейке и, увидав шедшего близ дороги Пушкина, закричал ему: "Bonjour, Pouchkine!" - "Bonjour, Sir!" - почтительно, но непринужденно отвечал ему Пушкин. 	С. (С. М. СУХОТИН). Из воспоминаний молодости. Рус. Арх., 1864, 981, Ср. Рус. Арх.. 1894, III, 71.
 	Петергофский праздник удался как нельзя лучше. Александр был на празднике с Наташей. Наташа была, говорят, очаровательна, чему я вполне верю: после ее последних родов красота ее в полном блеске. 	Н. О. ПУШКИНА - О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ. 3 июля 1835 г. Л.Павлищев, 391.
 	Т. Н. Грановский, познакомившийся с Пушкиным у Плетнева, раз шел с ним пешком с дачи в Петербург. Они говорили, и этот разговор Грановский причисляет к приятнейшим в своей жизни. Говоря о Булгарине, Пушкин сказал, что напрасно его слишком бранят, что где-нибудь в переулке он с охотою с ним встретится, но чтоб остановиться и вступить с ним в разговор на улице, на видном месте, на это он, Пушкин, никак не решится. 	П. И. БАРТЕНЕВ, Рассказы о П-не, 31.
 	О знакомстве с Пушкиным А. С. Данилевский (близкий друг Гоголя) припоминал следующее. Однажды летом отправились они с Гоголем в Лесной на дачу к Плетневу, у которого довольно часто бывали запросто. Через несколько времени, почти следом за ними, явились Пушкин с Соболевским. Они пришли почему-то пешком с зонтиками на плечах. Вскоре к Плетневу приехала еще вдова Н. М. Карамзина, и Пушкин затеял с нею спор. Карамзина выразилась о ком-то: "она в интересном положении". Пушкин стал горячо возражать против этого выражения, утверждая с жаром, что его напрасно употребляют вместо коренного, чисто русского выражения: "она брюхата", что последнее выражение совершенно прилично, а напротив, неприлично говорить: "она в интересном положении". - После обеда был любопытный разговор. Плетнев сказал, что Пушкина надо рассердить, и тогда только он будет настоящим Пушкиным, и стал ему противоречить. Впечатление, произведенное на Данилевского Пушкиным, было то, что он и в обыкновенном разговоре являлся замечательным человеком, каждое слово его было веско и носило печать гениальности; в нем не было ни малейшей натянутости или жеманства; но особенно поражал его долго не выходивший из памяти совершенно детский, задушевный смех. Он бывал с женой у Плетнева. 	В. И. ШЕНРОК. Материалы для биографии Гоголя, М., 1892, т. I, стр. 362.
 	У Пушкина был дальний родственник, некто Оболенский, человек без правил, но не без ума. Он постоянно вел игру. Раз Пушкин в Петербурге (жил тогда на Черной речке; дочери его Марье тогда было не более 2 лет) не имел вовсе денег; он пешком пришел к Оболенскому просить взаймы. Он застал его за игрою в банк. Оболенский предлагал ему играть. Не имея денег, Пушкин отказывается, но принимает вызов Оболенского играть пополам. По окончании игры Оболенский остался в выигрыше большом и по уходе проигравшего, отсчитывая Пушкину следующую ему часть, сказал: "Каково! Ты не заметил, ведь я играл наверное!" Как ни нужны были Пушкину деньги, но, услышав это, он, как сам выразился, до того пришел вне себя, что едва дошел до двери и поспешил домой. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 46.
 	Император, удостоив взять меня на свою службу, сделал милость определить мне жалование в 5.000 руб. Эта сумма огромна, но тем не менее не хватает мне для проживания в Петербурге, где я принужден тратить 25.000 р. и иметь возможность жить, чтоб заплатить свои долги, устроить свои семейные дела, и, наконец, получить свободу отдаться без забот моим работам и занятиям. За четыре года, как я женат, я сделал долгов на 60.000 рублей. 	ПУШКИН в черновиках писем своих к гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ в середине июля 1835 г. (фр.).
 	Единственные способы, которыми я мог бы упорядочить мои дела, были - либо уехать в деревню, либо получить взаймы сразу большую сумму денег... Благодарность для меня не является чувством тягостным, и моя преданность персоне государя не затемнена никакими задними мыслями стыда или угрызений, но я не могу скрывать от себя, что я не имею решительно никакого права на благодеяния его величества и что мне невозможно чего-нибудь просить. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 22 июля 1835 г. (фр.).
 	(По просьбе Пушкина, ему было выдано взаймы из казны тридцать тысяч рублей, на погашение которых должно было удерживаться получаемое им жалование). 	В августе, по возвращении гвардии из лагеря, на Черной речке, на водах, давались еженедельные балы, куда собирался le monde elegant//изысканное общество (фр.) // и где в особенности преобладало общество кавалергардских офицеров. Расхаживая по зале, вдруг увидел я входящую даму, поразившую меня своей грацией и прелестью: возле нее шел высокий белокурый господин, ей что-то весело рассказывавший, а сзади Пушкин, очень быстро оглядывавший залу, с веселым лицом, и принимавший, по-видимому, участие в разговоре предшествовавшей ему дамы. Это была его жена, а белокурый господин С. А. Соболевский, Это трио подошло к танцующему кругу, из которого вышел Дантес и, как мне помнится, пригласил Пушкину на какой-то танец. Дантес очень много суетился, танцовал ловко, болтал, смешил публику и воображал себя настоящим героем бала: это был белокурый, плотный и коренастый офицер среднего роста; на меня произвел он неприятное впечатление своим ломанием и самонадеянностью, так что я, кажется, уподобил его а un garcon d`ecurie//молодому конюху (фр.) //. 	С. (С. M. СУХОТИН). Из воспоминаний молодости. Рус. Арх., 1864, стр. 982"1.
 	"1С. М. Сухотин в июле 1833 г. приехал в Петербург с родителями для определения старшего брата в школу гвардейских подпрапорщиков; в конце лета, по его словам, он возвратился в Москву и переехал в Петербург через два года, в 1835 г., для поступления в ту же школу гвардейских подпрапорщиков. Все свои встречи с Пушкиным (в купальне, на петергофском гуляньи, - см. выше, - и на балу на минеральных водах) Сухотин относит к 1833 г. Но в то время Дантес еще не приехал в Россию; в 1833 г. Пушкин жил на углу Б. Морской и Гороховой, - ходить купаться к Летнему саду было бы ему далеко. В 1835 же году он жил около Прачешного моста, - до Летнего сада два шага. Все эти соображения приводят нас к заключению, что описанные встречи происходили в 1835 г.
 	(В двадцатых числах августа). Мы поехали к Александру и встретили его на подъезде с кипой бумаг подмышкой. Он обрадовался, воротился со мной, представил своим женам: теперь у него целых три, как тебе известно. Его свояченицы красивы, но они - ничто в сравнении с Натали, которую я нашла очень похорошевшей: у ней теперь красивый цвет лица, и она немного пополнела, - единственное, что ей недоставало. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 12 сент. 1835 г. П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 168 (фр.).
 	Вчера Александр со своей женой посетил меня. Они уже больше не едут в нижегородскую деревню, как располагал Monsieur, потому что Madame не хочет об этом и слышать. Он удовольствуется тем, что поедет на несколько дней в Тригорское, а она не тронется из Петербурга. 	О.С.ПАВЛИЩЕВА - Н.И. ПАВЛИЩЕВУ, 31 авг. 1835 г., из Павловска. П-н и его современники, XVII - XVIII, 162 (фр.).
 	Александр уехал в Тригорское и хочет там пробыть три месяца. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 12 сент. 1835 г. П-н и его совр-ки, XV, 164.
 	Писать стихи любил он преимущественно осенью. Тогда он до такой степени чувствовал себя расположенным к этому занятию, что и из Петербурга в половине сентября нарочно уезжал в деревню, где оставался до половины декабря. Редко не успевал он тогда оканчивать всего, что у него заготовлено было в течение года. Теплую и сухую осень называл он негодною, потому что не имел твердости отказываться от лишней рассеянности. Туманов, сереньких тучек, продолжительных дождей ждал он, как своего вдохновения. Странно, что приближение весны, сияние солнца всегда наводили на него тоску. Он это изъяснял расположением своим к чахотке. 	Летнее купанье было в числе самых любимых его привычек, от чего не отставал он до глубокой осени, освежая тем физические силы, изнуряемые пристрастием к ходьбе. Он был самого крепкого сложения, и к этому много способствовала гимнастика, которою он забавлялся иногда с терпеливостью атлета. Как бы долго и скоро ни шел, он дышал всегда свободно и ровно. Он дорого ценил счастливую организацию тела и приходил в некоторое негодование, когда замечал в ком-нибудь явное невежество в анатомии. 	П. А. ПЛЕТНЕВ. Соч., т. I, стр. 375, 384.
 	По свидетельству лиц, близко наблюдавших Пушкина, он иногда чувствовал такую горячность и приливы крови, что должен был освежать себе голову водою, для чего вдруг посреди оживленной беседы убегал в другую комнату. Вертлявый и непосестный, Пушкин был весь жизнь и движение. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1889, III, 112.
 	Вот уже неделя, как я тебя оставил, а толку в том не вижу. Писать не начинал и не знаю, когда начну. Зато беспрестанно думаю о тебе, и ничего путного не надумаю. Что у нас за погода! Вот уж три дня, как я только что гуляю, то пешком, то верхом. Эдак я и осень мою прогуляю, и коли бог не пошлет нам порядочных морозов, то возвращусь к тебе не сделав ничего. Сегодня видел я месяц с левой стороны и очень о тебе стал беспокоиться. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 14 сент. 1835 г., из села Михайловского.
 	Какой он был живой! Да чего, уж впоследствии, когда он приезжал сюда из Петербурга, едва ли уж не женатый, сидит как-то в гостиной, шутит, смеется; на столе свечи горят; он прыг с дивана, да через стол, и свечи-то опрокинул... Мы ему говорим: "Пушкин, что вы шалите так, пора остепениться", - а он смеется только. 	М. И. ОСИПОВА в передаче М. И. СЕМЕВСКОГО. СПб. Ведом., 1866, • 139.
 	Мой ангел, как мне жаль, что я вас уже не застал, и как обрадовала меня Евпраксия Николаевна, сказав, что вы опять собираетесь приехать в наши края! Приезжайте, ради бога; хоть к 23-му. У меня для вас три короба признаний, объяснений и всякой всячины. Можно будет, на досуге, и влюбиться, Я пишу к вам, а наискось от меня сидите вы сами во образе Марии Ивановны (младшей ее сестры). Вы не поверите, как она напоминает прежнее время и путешествия в Опочку и прочая. Простите мне мою дружескую болтовню. Целую ваши ручки. 	ПУШКИН - А. И. БЕКЛЕШОВОЙ (урожд. ОСИПОВОЙ), середина сентября 1835 г., из села Михайловского.
 	Поэт по приезде сюда был очень весел, хохотал и прыгал по-прежнему, но теперь, кажется, впал опять в хандру. Он ждал Сашеньку (Ал. Ив. Беклешову) с нетерпением, надеясь, кажется, что пылкость ее чувств и отсутствие ее мужа разогреет его состаревшие физические и моральные силы. 	Бар. ЕВПР. Н. ВРЕВСКАЯ - брату А. Н. ВУЛЬФУ, 4 окт. 1835 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 107.
 	Ты не можешь вообразить, как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится. А о чем я думаю? Вот о чем: чем нам жить будет? Отец не оставит мне имения; он его уже споловину промотал; ваше имение на волоске от погибели. Царь не позволяет мне ни записаться в помещики, ни в журналисты. Писать книги для денег, видит бог, не могу. У нас ни гроша верного дохода, а верного расхода 30.000. Все держится на мне да на тетке (Ек. Ив. Загряжской, тетке Нат. Ник-ны). Но ни я, ни тетка не вечны. Что из этого будет, бог знает. Покамест, грустно. Был я у Вревских третьего дня и там ночевал. Вревская (Евпраксия Николаевна, урожденная Вульф) очень добрая и милая бабенка, но толста, как Мефодий, наш псковский архиерей. И незаметно, что она уж не брюхата: все та же, как когда ты ее видела. Я взял у них Вальтер-Скотта и перечитываю его. Сегодня погода пасмурная. Осень начинается. Авось засяду. Я много хожу, много езжу верхом, на клячах, которые очень тому рады, ибо им за то дают овес, к которому они не привыкли. Ем я печеный картофель, как маймист (петербургское название чухон), и яйца всмятку, как Людовик XVIII. Вот мой обед. Ложусь в 9 часов, встаю в 7. 	ПУШКИН - H. Н. ПУШКИНОЙ, 21 сент. 1835 г., из села Михайловского.
 	Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки, а все потому, что неспокоен. В Михайловском нашел я все по-старому, кроме того что нет уж в нем няни моей, и что около знакомых старых сосен поднялась, во время моего отсутствия, молодая сосновая семья, на которую досадно мне смотреть, как иногда досадно мне видеть молодых кавалергардов на балах, на которых уже не пляшу. Но делать нечего; все кругом меня говорит, что я старею, иногда даже чистым русским языком. Например, вчера мне встретилась знакомая баба, которой не мог я не сказать, что она переменилась. А она мне: да и ты, мой кормилец, состарился и подурнел. Хотя могу я сказать вместе с покойной няней моей: хорош никогда не был, а молод был. В Тригорском стало просторнее - Евпраксия Ник. и Ал. Ив. замужем, но Пр. Ал. все та же, и я очень люблю ее. Веду себя скромно и порядочно. Гуляю пешком и верхом, читаю романы В. Скотта, от которых в восхищении, да охаю о тебе. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 25 сент. 1835 г., из Тригорского.
 	Государь обещал мне Газету, а там запретил: заставляет меня жить в Петербурге, а не дает мне способов жить моими трудами. Я теряю время и силы душевные, бросаю за окошки деньги трудовые и не вижу ничего в будущем. Отец мотает имение без удовольствия, как без расчета; твои теряют все. Что из этого будет? Господь ведает. Ты мне прислала записку от m-me Kern; дура вздумала переводить Занда и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Черт побери обоих! Я поручил Ан. Ник. отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама верный список с m-me Sand, то успех ее несомнителен, а что со Смирдиным дела я никакого не имею. Я провожу время очень однообразно. Утром дела не делаю, а так, из пустова в порожнее переливаю. Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах да орехи грызу. А ни стихов, ни прозы писать и не думаю. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, конец сентября 1835 г., из Михайловского.
 	Со вчерашнего дня начал я писать (чтоб не сглазить только). Погода у нас портится, кажется, осень наступает не на шутку. Авось распишусь. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 2 октября 1835 г., из села Михайловского.
 	(Голубово "1, имение бар. Б. А. Вревского, женившегося в 1831 г. на Евпраксии Вульф). В устройстве сада и постройках принимал Пушкин, по фамильному преданию, самое горячее участие: сам копал грядки, рассадил множество деревьев, что, как известно, было его страстью; рассаживал он и цветы и принимал даже участие в рытье пруда. 	В. П. ОСТРОВСКИЙ, Мир Божий. 1898, IX, 206.
 	"1В 16 верстах от Тригорского. Рус. Вест., 1869, • 11, с. 91. "На самом деле имение Вревских Голубово находилось от Тригорского в 35 - 40 верстах", - пишет мне П. М. Устимович.
 	В свой приезд осенью 1835 г. Пушкин много времени проводил в Голубове, принимая участие даже в хозяйственных хлопотах (по семейным преданиям, голубовский сад разбивался под его руководством). 	М. Л. ГОФМАН. Из Пушкинских мест. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 104.
 	Я сделал визит поэту, который вот уже три недели поселился в Михайловском и несколько уже раз был у нас в Голубове. Я застал его в час по полудни еще в халате, что-то пишущим, - может быть, свою историю Петра Великого, потому что вокруг него были кипы огромных рукописей. В Тригорском и Голубове мы играем в шахматы, а так как я играю очень плохо, он мне дает вперед офицера. Однажды он нам рассказал о счастливом времени, которое провел в Твери, и это единственный раз, когда я его видел таким разговорчивым. 	Бар. Б. А. ВРЕВСКИЙ - А. Н. ВУЛЬФУ, 4 октября 1835 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 106 (фр.).
 	Такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен. 	ПУШКИН - П. А. ПЛЕТНЕВУ, первая половина октября 1835 г., из села Михайловского.
 	Пушкин, когда узнал, что я опять брюхата, насмешливо улыбнулся и сказал: "как это смешно!" - на что я ответила, что с его приездом то же будет и с его женою, и отгадала, потому что она уже брюхата. 	Бар. ЕВПР. Н.ВРЕВСКАЯ - брату своему А. Н. ВУЛЬФУ. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 107 (фр.-рус.).
 	Александр вчера возвратился, потому что до смерти соскучился в Тригорском. Г-жа Осипова постоянно хворает, и Аннета (АН. Ник. Вульф) оплакивают свою кузину Netty (умершую от родов), в Голубове. Г-жа Вревская (Евпраксия Ник-на) все время окружена детьми, которые без умолку кричат и горланят с утра до вечера, и он говорит: "поверить не можешь, что за скучный дом". 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 24 октября 1835 г., из Петербурга, П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 184 (фр.-рус.).
 	Гоголь при разговоре, между прочим, заметил, что первую идею к "Ревизору" подал ему Пушкин, рассказав о Павле Петровиче Свиньине, как он, в Бессарабии, выдавал себя за какого-то петербургского важного чиновника и только зашедши уж далеко (стал было брать прошения от колодников), был остановлен. - "После слышал я, - прибавил он, - еще несколько подобных проделок, напр., о каком-то Волкове". 	О. М. БОДЯНСКИЙ. Дневник. Рус. Стар., 1889, окт., 134.
 	Пушкин рассказал Гоголю про случай, бывший в городе Устюжне Новгородской губ., о каком-то проезжем господине, выдавшем себя за чиновника министерства и обобравшем всех городских жителей. Кроме того, Пушкин, сам будучи в Оренбурге, узнал, что о нем получена гр. В. А. Перовским секретная бумага, в которой Перовский предостерегался, чтоб был осторожен, так как история Пугачевского бунта была только предлогом, а поездка Пушкина имела целью обревизовать секретно действия оренбургских чиновников. На этих двух данных задуман был "Ревизор", коего Пушкин называл себя всегда крестным отцом"1. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Из воспоминаний. Рус. Арх., 1865, стр. 744.
 	"1Обычно принимают, что "Ревизор" писался Гоголем в течение 1834 - 1835 гг. (Тихонравов, Шенрок, Кирпичников), - следовательно, Пушкин должен был дать Гоголю сюжет в начале 1834 г. Однако нигде, ни в письмах Гоголя за эти годы, ни в воспоминаниях о нем, мы не встречаем ни одного несомненного свидетельства, говорящего о работе Гоголя именно над "Ревизором". О "Ревизоре" мы имеем только одно бесспорное свидетельство - сообщение Гоголя Погодину от 6 декабря 1835 г. об окончании пьесы "третьего дня", т. е. 4 декабря. А за два месяца перед тем, 7 октября 1835 г., Гоголь, прося Пушкина возвратить данную ему на прочтение комедию свою "Женитьба", писал ему: "Сделайте милость, дайте какой-нибудь сюжет, хоть какой-нибудь смешной или несмешной, но русский чисто анекдот. Рука дрожит написать тем временем комедию. Если ж сего не случится, то у меня пропадет даром время, и я не знаю, что делать тогда с моими обстоятельствами. Я, кроме моего скверного жалования университетского 600 рублей, никаких не имею теперь мест. Сделайте же милость, дайте сюжет, духом будет комедия из пяти актов, и клянусь, - куда смешнее черта! Ради бога, ум и желудок мой оба голодают" (Письма Гоголя, ред. Шенрока, I, 354). Если Гоголь в это время, как думают, уже оканчивал своего "Ревизора", то письмо его к Пушкину совершенно непонятно. "Женитьбу" Гоголь был "не намерен давать в театр" (Письма, I, 385). Раз он оканчивал "Ревизора", то гораздо естественнее было ему ждать "насыщения желудка" от этой, уже заканчиваемой комедии, чем от новой, для которой у него не было еще даже сюжета. И как могла у него "дрожать рука написать комедию" в то время, когда он как раз был занят писанием комедии? Мы считаем очень вероятным, что только в ответ на просьбу Гоголя от 7 октября Пушкин подарил ему уже бывший у него готовым сюжет "Ревизора" (не так давно найденная в бумагах Пушкина программа: "Криспин (Свиньин) приезжает в губернию на ярмарку, его принимают за... Губернатор честный дурак, губернаторша с ним проказит. Кр
 испин сватается за дочь"). Гоголь, за время своего профессорства изголодавшийся по творческой работе, с одушевлением взялся за обработку сюжета. В связи с этим появилась надежда и на улучшение материального состояния. 10 ноября Гоголь пишет матери: "Сестры растут и учатся. Я тоже надеюсь кое-что получить приятное. Итак, не более, как годка через два, я приду в такую возможность, что, может быть, приглашу вас в Петербург посмотреть на них" (Письма, I, 355). Работа была исключительная по своей интенсивности. Нужно еще иметь в виду, что Пушкин воротился в Петербург 23 октября, значит, только в конце октября мог дать Гоголю просимый сюжет. А уже 4 декабря, как мы видели, пьеса была готова, - действительно, "духом" была готова, как обещал Гоголь Пушкину. Против нашей догадки самый сильный, бесспорно, довод, - что такая быстрота писания совершенно несвойственна Гоголю. Но в письмах своих Гоголь чрезвычайно скуп на сообщения о процессе своего творчества (особенно в первый период литературной своей деятельности), и мы очень мало знаем о том, как у него зарождались и писались его произведения. Однако в одном позднем письме к Жуковскому (от 1850 г - Письма, IV, 292) Гоголь пишет: "Покуда писатель молод, он пишет много и скоро".
 	Известно, что Гоголь взял у Пушкина мысль "Ревизора" и "Мертвых душ", но менее известно, что Пушкин не совсем охотно уступил ему свое достояние. В кругу своих домашних Пушкин говорил, смеясь: - "С этим малороссом надо быть осторожнее: он обирает меня так, что и кричать нельзя". 	П. В. АННЕНКОВ. Гоголь в Риме. Литературные воспоминания. СПб., 1909, стр. 20.
 	Я застал мою бедную мать в крайне тяжелом положении; она приехала из Павловска искать квартиру, и неожиданно ею овладела сильнейшая слабость у г-жи Княжниной, у которой она остановилась. Врачи не имеют никакой надежды. В этих печальных обстоятельствах я еще имею горе видеть мою бедную Наташу предметом ненависти света. Повсюду говорят, что это ужасно: она так изящно одевается, а ее свекру и свекрови нечего есть, и свекровь ее умирает у чужих людей. Вызнаете, как обстоит дело. Нельзя серьезно говорить о нищете человека, имеющего 1200 душ. Это у отца есть кое-что, это у меня ничего нет. И во всяком случае, Наташа тут не при чем; за это должен ответить я. Если бы мать моя захотела поселиться у меня, Наташа, разумеется, приняла бы ее, но холодный дом, наполненный ребятишками и запруженный народом, мало подходит для больной ... Что до меня, то у меня желчь, и голова моя идет кругом. - Поверьте мне, милая m-me Осипова, жизнь, какою бы она ни была "сладкою привычкою", содержит в себе горечь, которая в конце концов делает ее отвратительною, и свет - это скверное озеро грязи. Я предпочитаю Тригорское. 	ПУШКИН - П. А. ОСИПОВОЙ в исходе октября 1835 г., из Петербурга (фр.- рус.).
 	Жена Александра опять беременна. Вообрази, что на нее, бедняжку, напали, отчего и почему мать у ней не остановилась по приезде из Павловского?.. На месте моей невестки я поступила бы так же: их дом, правда, большой, но расположение комнат неудобное, и потом - две ее сестры и трое детей, и потом, - как бы к этому отнесся Александр, которого не было в Петербурге, и потом моя мать не захотела бы этого. Г-жа Княжнина - ее друг детства; это лучше, чем невестка, и моя невестка не лицемерка, - мать моя ее стеснила бы, это тоже очень просто. По этому поводу стали кричать, - почему у нее ложа в театре и почему она так элегантно одевается, тогда как родители ее мужа так плохо одеты, - одним словом, нашли очень заманчивым ее ругать... Впрочем, Александр и его жена имеют довольно и приверженцев. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 9 ноября 1835 г. П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 186 (фр.-рус.)...
 	Болезнь матери моей заставила меня воротиться в город... Мое семейство умножается, растет, шумит около меня. Теперь, кажется, и на жизнь нечего роптать, и старости нечего бояться. Холостяку в свете скучно: ему досадно видеть новые, молодые поколения; один отец семейства смотрит без зависти на молодость, его окружающую. Из этого следует, что мы хорошо сделали, что женились. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, исход октября 1835 г., из Петербурга.
 	Потом я встретила Пушкина с женой у матери, которая начинала хворать: Наталья Николаевна сидела в креслах у постели больной и рассказывала о светских удовольствиях, а Пушкин, стоя за ее креслом, разводя руками, сказал шутя: "Это последние штуки Натальи Николаевны: посылаю ее в деревню". Она, однако, не поехала, кажется, потому, что в ту же зиму Надежде Осиповне сделалось хуже, и я его раз встретила у родителей одного. Это было как раз во время обеда, в четыре часа. Старики потчевали его то тем, то другим из кушаньев, но он от всего отказывался и, восхищаясь аппетитом батюшки, улыбнулся, когда отец сказал ему и мне, предлагая гуся с кислой капустою: "c`est un plat ecossais (это шотландское блюдо)", - заметив при этом, что никогда ничего не ест до обеда, а обедает в шесть часов. 	А. П. КЕРН. П-н и его совр-ки, V, 150.
 	Когда я начал читать Пушкину первые главы из "Мертвых душ", в том виде, как они были прежде, то Пушкин, который всегда смеялся при моем чтении (он же был охотник до смеха), начал понемногу становиться все сумрачнее, сумрачнее, а наконец сделался совершенно мрачен. Когда же чтение кончилось, он произнес голосом тоски: "Боже, как грустна наша Россия!" Меня это изумило. Пушкин, который так знал Россию, не заметил, что все это карикатура и моя собственная выдумка! 	Н. В. ГОГОЛЬ. Четыре письма к разным лицам по поводу "Мертвых душ". Выбр. места из переписки с друзьями, XVIII.
 	Аннета Керн переводит Жорж Занда. Не для удовольствия, а для заработка. Она просила Александра замолвить за нее словечко Смирдину, но Александр не церемонится, когда дело идет об отказе. Он ей сказал, что совсем не знает Смирдина. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 9 ноября 1835 г. П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 188 (фр.).
 	Александр дает розги своему мальчику, которому только два года; он также тузит свою Машу (дочь), впрочем, он нежный отец. - Знаешь, что? Он очень порядочный и дела понимает, хотя неделовой... Александр не может быть без Соболевского. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 22 ноября 1835 г. П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 193 - 194 (фр. -рус.).
 	Пушкин был строгий отец, фаворитом его был сын, а с дочерью Машей, большой крикуньей, часто и прилежно употреблял розгу. 	П. В. АННЕНКОВ со слов НАТ. НИК. ПУШКИНОЙ (?). Б. Модзалевский, Пушкин, 336.
 	Пушкин воображал себя практиком. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Из записной книжки. Р. А., 1906, III, 619.
 	В Пушкине замечательно было соединение необычайной заботливости к своим выгодам с такою же точно непредусмотрительностью и растратой своего добра. В этом заключается и весь характер его. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 182.
 	Моя невестка и ее сестры выезжают каждый день; я их вижу редко. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 6 декабря 1835 г. Пушкин и его совр-ки, XVII - XVIII, 197 (фр.).
 	Гостиная моих родителей получила в 1836 г., по возвращении их из-за границы, более великосветский характер. Мне весьма памятно тогдашнее впечатление, что подобная же перемена произошла и в обстановке Пушкина с приездом в дом Баташева в 1835 г. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Сочинения, 565.
 	Я не могла найти минуты, чтобы поговорить с Александром о делах, я не хотела делать этого в присутствии родителей, а он приходил всякий раз, когда мы сидели за столом. Он присутствовал при нашем обеде и потом тотчас уходил. Соболевский находился в курсе всех наших семейных дел: Александр ничего не скрывает от него и, благодаря ему, читал письма, которые ты ему писал. Часто у него не хватало терпения, тогда Соболевский давал себе труд прочитать их ему до конца и заставлял его обратить на них внимание; это случилось два раза, как он мне сказал. 	Александр чрезвычайно рассеян: он слишком думает о своем хозяйстве, о своих ребятах и о туалетах своей жены. 	Жена Коссаковского не любит Александра; она вздумала говорить с ним о его стихах, он отвечал сухо; она насмешливо сказала ему: "Знаете ли, что ваш Годунов может показаться интересным в России?" - "Сударыня, так же, как вы можете сойти за хорошенькую женщину в доме вашей матушки". С тех пор она равнодушно на него смотреть не могла. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 20 декабря 1835 г. П-н и его совр-ки, XVII - XVIII, 199 - 203 (фр.).
 	Однажды, часа в три, я зашел в книжный магазин Смирдина, который помещался тогда на Невском проспекте, в бельэтаже дома Лютеранской церкви. В одно почти время со мною вошли в магазин два человека: один большого роста, с весьма важными и смелыми приемами, полный, с рыжеватой эспаньолкой, одетый франтовски. Другой среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно, с курчавыми белокурыми (sic!) волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдававшимися губами и с необыкновенно живыми и умными глазами. Когда я взглянул на последнего, сердце мое так и замерло. Я узнал в нем Пушкина, по известному портрету Кипренского. Я преодолел робость, подошел к прилавку, у которого Пушкин остановился, и начал внимательно и в подробности рассматривать поэта. Прежде всего меня поразили огромные ногти Пушкина, походившие более на когти. Выражение лица его показалось мне очень симпатическим, а улыбка чрезвычайно приятной и даже добродушной. Он спросил у Смирдина не помню какую-то книгу и, перелистывая ее, обратился к своему спутнику с каким-то замечанием. Спутник, заложив руку за жилет, отвечал громко и не смотря на Пушкина, и потом, с улыбкой обратившись к Смирдину, начал с некоторою торжественностью: 	К Смирдину как ни придешь... - 	и остановился. 	Смирдин заюлил и начал ухмыляться. Пушкин взглянул на своего спутника с полуулыбкой и покачал головою. Я думал, глядя на господина с рыжей эспаньолкой: "как счастлив этот господин, обращающийся с великим человеком так небрежно и просто, тогда как у меня от одного взгляда на Пушкина замирает дыхание. Кто же такой этот счастливец, так близкий к Пушкину?" С этим вопросом обратился я к Смирдину, когда Пушкин вышел из лавки. 	- Это С. А. Соболевский, - отвечал Смирдин, - прекраснейший человек и друг Александра Сергеевича. Он пишет на всех удивительнейшие эпиграммы в стихахс. После я уже узнал, что стих, произнесенный Соболевским у Смирдина, был первый стих известного экспромта Пушкина: 	К Смирдину как ни зайдешь... 	Ничего не купишь, 	Иль Сенковского найдешь, 	Иль в Булгарина наступишь. 	Я и не смел думать о знакомстве с Пушкиным, да и какое право имел я на знакомство с ним? Я только завидовал моему приятелю Дирину, который познакомился с ним по случаю своего отдаленного родства с Вильгельмом Кюхельбекером. Родные Дирина получали через III Отделение письма от ссыльного Кюхельбекера, в которых всегда почти упоминалось о Пушкине, и Дирин носил обыкновенно эти письма показывать Пушкину. Дирин занимался тогда переводом сочинения Сильвио Пеллико "Об обязанностях человека" и сообщил об этом Пушкину, который одобрил его мысль и обещал ему даже написать предисловие к его переводу. 	Дирин был в восхищении от приемов Пушкина, от его приветливости и внимательности. Пушкин действительно, по словам всех литераторов, имевших с ним сношения, был очень прост, любезен и до утонченности вежлив в обхождении, никому не давая чувствовать своего авторитета. Якубович гордился тем, что Пушкин всегда выпрашивал у него стихов для своих изданий. 	Через несколько лет после смерти Дирина я как-то завел речь о нем и об его отношениях к Пушкину с П. А. Плетневым. 	- А знаете ли, почему Пушкин был так внимателен и вежлив к нему? 	- Почему же? Ведь он был со всеми таков. 	- Нет, - отвечал Плетнев, - с ним он был особенно внимателен - и вот почему. Я как-то раз утром зашел к Пушкину и застаю его в передней провожающим Дирина. Излишняя внимательность его и любезность к Дирину несколько удивили меня, и, когда Дирин вышел, я спросил Пушкина о причине ее. 	- С такими людьми, братец, излишняя любезность не вредит, - отвечал, улыбаясь, Пушкин. 	- С какими людьми? - спросил я с удивлением. 	- Да ведь он носит ко мне письма от Кюхельбекера... Понимаешь? Он служит в III Отделении. 	Я расхохотался и объяснил Пушкину его заблуждение. Дирин, разумеется, ничего не знал о подозрении Пушкина; он пришел бы от этого в отчаяние, но Пушкин после этого обнаружил к нему действительное участие, что доказывает и предисловие к его переводу Сильвио Пеллико. 	И. И. ПАНАЕВ. Литературные воспоминания. Полн. собр. соч. СПб., 1888, т. VI, стр. 40 - 42.
 	Года протекали. Время ли отозвалось пресыщением порывов сильной страсти, или частые беременности вызвали некоторое охлаждение в чувствах Ал. Сер-ча, - но чутким сердцем жена следила, как с каждым днем ее значение стушевывалось в его кипучей жизни. Его тянуло в водоворот сильных ощущений... Пушкин только с зарей возвращался домой, проводя ночи то за картами, то в веселых кутежах в обществе женщин известной категории. Сам ревнивый до безумия, он даже мысленно не останавливался на сердечной тоске, испытываемой тщетно ожидавшей его женою, и часто, смеясь, посвящал ее в свои любовные похождения. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413.
 	Пушкины едут на несколько лет в деревню. Муж, сказывают, в пух проигрался. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 29 дек 1835 г. Ост. Арх.. III, 282.
 	По словам Арк. Ос. Россет, Пушкин, играя в банк, заложит, бывало, руки в карманы и припевает солдатскую песню с заменою слова солдат. 	Пушкин бедный человек, 	Ему негде взять, 	Из-за эвтава бездель 	Не домой ему идтить. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1899, II, 356.
 	(1834 - 1836). В числе гулявшей по Невскому публики почасту можно было приметить и А. С. Пушкина, но он, останавливая и привлекая на себя взоры всех и каждого, не поражал своим костюмом, напротив, шляпа его далеко не отличалась новизною, а длинная бекешь его тоже старенькая. Я не погрешу перед потомством, если скажу, что на его бекеши сзади на талии недоставало одной пуговки. Отсутствие этой пуговки меня каждый раз смущало, когда я встречал А. С-ча и видел это. Ясно, что около него не было ухода. Прогуливался он то с графом Нессельроде, бывшим министром иностр. дел, то с Воронцовым-Дашковым, которого, по улыбающейся фигуре, белому жилету и галстуху, называли вечным именинником. Тут же почасту гулял и отец Пушкина, Сергей Львович. Красноватое его лицо и, кажись, рябоватое было далеко не привлекательно, но то замечательно, что я никогда не встречал его вместе с сыном. 	Н. М. КОЛМАКОВ. Очерки и воспоминания. Рус. Стар., 1891, т. 70, стр. 665.
 	Пушкин был характера весьма серьезного и склонен, как Байрон, к мрачной душевной грусти, чтоб умерять, уравновешивать эту грусть, он чувствовал потребность смеха; ему не надобно было причины, нужна была только придирка к смеху! В ярком смехе его почти всегда мне слышалось нечто насильственное, и будто бы ему самому при этом невесело на душе. Неожиданное, небывалое, фантастически-уродливое, не в натуре, а в рассказе, всего скорее возбуждало в нем этот смех; и когда кто-либо другой не удовлетворял его потребности в этом отношении, так он сам, при удивительной и, можно сказать, ненарушимой стройности своей умственной организации, принимался слагать в уме странные стихи, - умышленную, но гениальную бессмыслицу! Сколько мне известно, он подобных стихов никогда не доверял бумаге. Но чтоб самому их не сочинять, он всегда желал иметь около себя человека милого, умного, с решительною наклонностью к фантастическому: - "скажешь ему: пожалуйста, соври что-нибудь! И он тотчас соврет, чего никак не придумаешь, не вообразишь!" 	Бар. Е. Ф. РОЗЕН. Ссылка на мертвых. Сын Отечества, 1847, кн. 6, отд. III, стр. 27.
 	Брюлов говорил про Пушкина: "какой Пушкин счастливец! Так смеется, что словно кишки видны!" 	АРК. ОС. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 246.
 	Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее действие, как и его стихи. 	А. С. ХОМЯКОВ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1899, II, 146.
 	Лев Серг. Пушкин... засмеялся вдруг своим быстрым, гортанным смехом, чрезвычайно сходным, - как говорил он сам, - со смехом его брата. 	Б. М. МАРКЕВИЧ. Л. Майков, 28.
 	Пушкин был небольшого роста, сухощав, с курчавыми, весьма темно-русыми, почти черными волосами, с глазами темно-голубыми. В облике лица сохранились еще черты африканского происхождения, но в легком уже напоминании. Даже во множестве нельзя было не заметить Пушкина: по уму в глазах, по выражению лица, высказывающему какую-то решимость характера, по едва ли унимаемой природной живости, какого-то внутреннего беспокойства, по проявлению с трудом сдерживаемых страстей. Таким, по крайней мере, казался мне Пушкин в последние годы своей жизни. К этому можно еще сказать, что также нельзя было не заметить невнимание Пушкина к своему платью и его покрою на больших балах. В обществе, сколько мне случалось его видеть, я всегда находил его весьма молчаливым, избегающим всякого высказывания. 	Неоднократно я слышал, как Пушкин, со свойственною ему откровенностью, говорил, что не читал многих из называемых ему даже весьма известных сочинений по части древних и новых философий, политики и историй. Зато, при большой памяти, познания Пушкина собственно в произведениях словесности европейской и отечественной были обширны. 	Я помню, как однажды Пушкин говорил мне, что он терпеть не может, когда просят у него не на водку, а на чай. Причем не мог скрыть своего легкого неудовольствия, когда я сказал, что распространяющийся в наших сословиях народа обычай пить чай благодетелен для нравственности и что этому нельзя не радоваться. - "Но пить чай, - возразил Пушкин с живостью, - не русский обычай". 	Н. И. ТАРАСЕНКО-ОТРЕШКОВ. Воспоминания. Рус. Стар., 1906, т. 133, стр. 430, 431, 433.
 	А. С. Пушкин среднего роста, худощавый, имел в младенчестве белокурые, курчавые волосы, сделавшиеся потом темно-русыми; глаза светло-голубые; улыбку насмешливую и вместе приятную; носил на умном лице отпечаток африканского своего происхождения, которому соответствовали живость и пылкость характера, раздражительного, но доброго, услужливого, чувствительного. Он, в особенности, отличался большими своими бакенбардами и длинными ногтями, которыми щеголял. Любезность, острый ум, необыкновенная память и заманчивый веселый рассказ делали его украшением, душою общества. 	(Д. Н.) БАНТЫШ-КАМЕНСКИЙ. Словарь достопамятных людей русской земли. СПб., 1847, часть II, прибавл., стр. 104.
 	Нрав у Пушкина был страстный, порывистый, вспыльчивый. Он любил игру и искал сильных ощущений, особенно в молодости, ибо годы начали смягчать в нем пыл страстей; он был рассеян, беседа его полна очарования для слушателей. Нелегко было заставить Пушкина говорить, но раз вступив в беседу, он выражался необычайно изящно и ясно, нередко прибегая к французской речи, когда хотел придать фразе более убедительности. Ум у него был злой и насмешливый, тем не менее все знавшие его считают его образцовым другом. 	Заметка о Пушкине, приложенная к депешам вюртембергского посла кн. X. Г. ГОГЕНЛОЭ-КИРХБЕРГА о смерти Пушкина. Щеголев, 371,
 	Пушкин был малого роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах его было много отцовского. Но африканский отпечаток матери видимым образом отразился на нем. Другого сходства с нею он не имел. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VIII, 238.
 	Пушкин был невысокого роста и наружности непривлекательной. Курчавые волосы, впрочем, более каштанового цвета, чем совершенно черного, широкий нос и живые мышиные глаза напоминали о его арапском происхождении. Движения его были быстры и страстны. Говорил также живо и отрывисто. Был остроумен, блестящ, без особенной глубины; склад ума его был более французский, чем немецкий... Из страстей Пушкина первая - его чувственная и ревнивая любовь. Самый брак не спас его от страсти к чувственным наслаждениям и от ревности, хотя в первой он не имел никакого извинения, а для последней - основания. Другою его страстью была игра, впрочем, это больше в ранние годы его жизни. Тысячи острот его, а еще больше глупых сплетней о нем ходит в народе; ибо все, что только касалось Пушкина, быстро разносилось от одного к другому. 	КЕНИГ со слов Н. А. МЕЛЬГУНОВА. Кениг. Очерки русской литературы (1837). Пер. с немец. СПб., 1862, стр. 113 - 114.
 	Отличительною чертою Пушкина была память сердца; он любил старых знакомых и был благодарен за оказанную ему дружбу - особенно тем, которые любили в нем его личность, а не его знаменитость; он ценил добрые советы, данные ему вовремя, не в перекор первым порывам горячности, проведенные рассудительно и основанные не на общих местах, а сообразно с светскими мнениями о том, что есть честь, и о том, что называется честью. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ. Из воспоминаний о Пушкине. Новые материалы о дуэли и смерти Пушкина. Изд. "Атеней", СПб., 1924, стр. 123.
 	Портрет Мазера относится к последним годам жизни Пушкина... Интересна подробность на этом портрете, которая не встречается в других портретах Пушкина: на нем совершенно ясно видно, что Пушкин, независимо от бак, с которыми он представлен на других портретах, носил еще соединяющую баки ниже подбородка, выше адамова яблока, узкую полосу волос, в том роде, как носил бороду Мицкевич. 	СИГИЗМУНД ЛИБРОВИЧ. Пушкин в портретах. СПб., 1890, стр. 60.
 	Пушкин тщательно берег свои рукописи не только неизданные, но и черновые, в которых были места нецензурные, либо искаженные цензурою, либо первоначальные наброски. 	П. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1903, • 6, обложка.
 	Ошибка, будто А. Пушкин после учился по-польски. Он не учился этому языку, а мог понимать столько, сколько все русские понимают другие славянские наречия. Справедливее бы прибавить, что он выучился в зрелом возрасте по-испански. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта). Замечания. Отеч. Записки, 1841, т. XV, особ. прилож., 2.
 	Однажды у Плетнева зашла речь о Кукольнике. Пушкин, по обыкновению, грызя ногти или яблоко - не помню, сказал: - А что, ведь у Кукольника есть хорошие стихи? Говорят, что у него есть и мысли. - Это было сказано тоном двойного аристократа: аристократа природы и положения в свете. Пушкин иногда впадает в этот тон и тогда становится крайне неприятным. 	А. НИКИТЕНКО. Дневник, 10 января 1836 г., I, 270.
 	17 января 1836 г. Пушкин написал род пасквиля на министра народного просвещения, на которого он очень сердит за то, что тот подвергнул его сочинения общей цензуре. Прежде его сочинения рассматривались в собственной канцелярии государя, который и сам иногда читал их. Пасквиль Пушкина называется "Выздоровление Лукулла": он напечатан в "Московском наблюдателе". Он как-то хвалился, что непременно посадит на гауптвахту кого-нибудь из здешних цензоров. Этой цели он теперь, кажется, достигнет в Москве, ибо пьеса наделала много шуму в городе. Все узнают в ней, как нельзя лучше, Уварова. 	А. В. НИКИТЕНКО, I, стр. 270.
 	20 января 1836 г. Весь город занят "Выздоровлением Лукулла". Враги Уварова читают пьесу с восхищением, но большинство образованной публики недовольно своим поэтом. В самом деле, Пушкин этим стихотворением не много выиграл в общественном мнении, которым, при всей своей гордости, однако очень дорожит. Государь, через Бенкендорфа, приказал сделать ему строгий выговор. Но дня за три до этого Пушкину уже было разрешено издавать журнал, в роде "Эдинбурского трехмесячного обозрения", он будет называться "Современником". Цензором нового журнала попечитель назначил Крылова, самого трусливого, а, следовательно, и самого строгого из нашей братии. Хотел меня назначить, но я убедительно просил уволить меня от этого: с Пушкиным слишком тяжело иметь дело. 	А. В. НИКИТЕНКО, I, стр. 271.
 	А. Пушкин решился издавать свой журнал, в коем он и прочие литераторы, одинаково с ним судившие о литературе, могли бы печатать свои труды. Он вовсе не полагал больших надежд на успех этого издания, он был слишком беспечен, слишком поэт в душе и в действиях своих для замышления подобной спекуляции. 	С. Л. ПУШКИН (отец поэта). Отеч. Записки, 1841, т. XV, особ. прилож., 3.
 	Пушкин хотел сделать из "Современника" четвертное обозрение в роде английских, в котором могли бы помещаться статьи более обдуманные и полные, чем какие могут быть в еженедельниках и ежемесячниках, где сотрудники, обязанные торопиться, не имеют даже времени пересмотреть то, что написали сами. Впрочем, сильного желания издавать этот журнал в нем не было, и он сам не ожидал от него большой пользы. Получивши разрешение на издание его, он уже хотел было отказаться. Грех лежит на моей душе: я умолил его. Я обещался быть верным сотрудником. В статьях моих он находил много того, что может сообщить журнальную живость изданию, какой он в себе не признавал... Моя настойчивая речь и обещанье действовать его убедили. 	Н. В. ГОГОЛЬ - И. А. ПЛЕТНЕВУ. Письма Гоголя, изд. Маркса, III, 268.
 	Когда в разговоре о стихотворении "На выздоровление Лукулла" Бенкендорф хотел добиться от Пушкина, на кого оно написано, то он отвечал: "на вас", и, видя недоумение усмехнувшегося графа, прибавил: "Вы не верите? Отчего же другой уверен, что это на него?" 	Я. К. ГРОТ, 290. Подробнее этот разговор Пушкина с Бенкендорфом передает со слов П. В. Нащокина Н. И. Куликов (Рус. Стар., 1881, авг., 616 - 618). Ср. еще К. И. Фишер. Записки сенатора. Ист. Вестн., 1908, • 1, стр. 49.
 	Павел (бар. П. А. Вревский) мне пишет, что на балах дворянства жена Пушкина замечательнейшая из замечательных среди столичных красавиц. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - А. Н. ВУЛЬФУ, 25 янв. 1836. П-н и его совр-ки,Х1Х - XX, 107 (фр.).
 	Накануне моего отъезда (в Тверь) я был на вечере вместе с Натальей Николаевной Пушкиной, которая шутила над моею романической страстью и ее предметом. Я ей хотел заметить, что она уже не девочка, и спросил, давно ли она замужем. Затем разговор коснулся Ленского, очень милого поляка, танцовавшего тогда превосходно мазурку на петербургских балах. Все это было до крайности невинно и без всякой задней мысли. Но присутствующие дамы соорудили из этого разговора целую сплетню: что я будто оттого говорил про Ленского, что он будто нравится Наталье Николаевне (чего никогда не было), и что она забывает о том, что она еще недавно замужем"1. Наталья Николаевна, должно быть, сама рассказала Пушкину про такое странное истолкование моих слов, так как она вообще ничего от мужа не скрывала, хотя и знала его пламенную, необузданную натуру. Пушкин написал тотчас ко мне письмо, никогда ко мне не дошедшее, и, как мне было передано, начал говорить, что я уклоняюсь от дуэли... В Ржеве я получил от Андрея Карамзина письмо, в котором он меня спрашивал, зачем же я не отвечаю на вызов А. С. Пушкина: Карамзин поручился ему за меня, как за своего дерптского товарища, что я от поединка не откажусь. Для меня это было совершенной загадкой. Пушкина я знал очень мало, встречался с ним у Карамзиных, смотрел на него, как на полубога. Н вдруг, ни с того, ни с сего, он вызывает меня стреляться, тогда как перед отъездом я с ним не виделся вовсе... Я переехал в Тверь. С Карамзиным я списался и узнал, наконец, в чем дело. Получив объяснение, я написал Пушкину, что я совершенно готов к его услугам, когда ему будет угодно, хотя не чувствую за собой никакой вины по таким-то и таким-то причинам. Пушкин остался моим письмом доволен и сказал С. А. Соболевскому: "немножко длинно, молодо, а впрочем, хорошо". 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Из воспоминаний. Рус. Арх 1865 стр. 749.
 	"1Черновик письма гр. В. А. Сологуба к Пушкину: "Я говорил вашей супруге о г. Ленском, потому что я с ним только что обедал у гр. Нессельроде... Зачеркнуто: не получив от вашей супруги никакого ответа и видя, что она вместе с княгиней Вяземской смеется надо мной... Если я предлагал вашей супруге другие нескромные, может быть, вопросы, то это было, может быть, по причинам личным, в которых я не считаю себя обязанным отдавать отчет". (Отчет Импер. Росс. Исторач. Музея за 1913 г. М., 1914, с. 110). Ср. Записку гр. Сологуба, бывшую в распоряжении П. В. Анненкова: 	"Бывши с Н. Н. Пушкиной у Карамзиных, имел я причину быть недовольным разными ее колкостями, почему я и спросил у нее: "давно ли вы замужем?" Тут была Вяземская, впоследствии вышедшая за Валуева, и сестра ее, которые из этого вопроса сделали ужасную дерзость". (Б. Модзалевский, Пушкин, 374).
 	В ту пору через Тверь проехал Валуев и говорил мне, что около Пушкиной увивается сильно Дантес. Мы смеялись тому, что когда Пушкин будет стреляться со мной, жена будет кокетничать с своей стороны. От Пушкина привез мне ответ Хлюстин. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка. Б. Модзалевский. Пушкин, 375.
 	Пушкин написал мне по-французски письмо следующего содержания: "М. г. Вы приняли на себя напрасный труд, сообщив мне объяснения, которых я не спрашивал. Вы позволили себе невежливость относительно жены моей. Имя, вами носимое, и общество, вами посещаемое, вынуждает меня требовать от вас сатисфакции за непристойность вашего поведения. Извините меня, если я не мог приехать в Тверь прежде конца настоящего месяца" и пр. Делать было нечего, я стал готовиться к поединку, купил пистолеты, выбрал секунданта, привел бумаги в порядок и начал дожидаться и прождал так напрасно три месяца. Я твердо, впрочем, решился не стрелять в Пушкина, но выдерживать его огонь, сколько ему будет угодно. Пушкин все не приезжал, но расспрашивал про дорогу. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Из воспоминаний. Рус. Арх., 1865, стр. 750.
 	(28 янв. 1836 г.) "1. Пушкин за обедом сидел против меня. Он был нехорош собою: смугловат, неправильные черты лица, но нельзя было представить себе физиономии более выразительной, более оживленной, более говорящей, и слышать более приятного, более гармонического голоса, как будто нарочно созданного для его стихов... Много толковали о мнимом открытии обитаемости луны. Пушкин доказывал нелепость этой выдумки, считал ее за дерзкий пуф, каким она впоследствии и оказалась, и подшучивал над легковерием тех, которые падки принимать за наличную монету всякую отважную выдумку. Так как я не спускала глаз с Пушкина, то ни одно движение его не ускользнуло от моей наблюдательности. Я заметила, между прочим, что он мало ел за обедом, беспрестанно щипал и клал в рот виноград, который в вазе стоял перед ним... Пушкин сказал, что в Кукольнике жар не поэзии, а лихорадки. 	(Е. А. ДРАШУСОВА). "Жизнь прожить не поле перейти". Записки неизвестной. Рус. Вестн., 1881, т. 155, стр. 151 - 152.
 	"1В подлиннике очевидная описка или опечатка - 1837 г. Из рассказа Дратусовой видно, что в то время Пушкин собирался издавать свой "Современник", что было в начале 1836 г., - 28 янв. 1837 г. Пушкин уже умирал от раны, полученной на дуэли.
 	Я очень недовольна, что ты писал Александру; это привело только к тому, что разволновало его желчь; я никогда не видела его в таком отвратительном расположении духа: он кричал до хрипоты, что лучше отдаст все, что у него есть (в том числе, может быть, и свою жену?), чем опять иметь дело с Болдином, с управляющим, с ломбардом и т.д., и т.д. Он не прочел твоего письма, распечатав, он возвратил мне его, не бросив на него взгляда. Гнев его, в конце концов, показался мне довольно комичным, - до того, что мне хотелось смеяться: у него был вид, как будто он передразнивал отца... Как тебе угодно, я больше не буду говорить с Александром; если ты ему будешь писать по его адресу, он будет бросать твои письма в огонь не распечатывая, поверь мне. 	Ему же не до того теперь: он издает на днях журнал, который ему приносить будет, не меньше, он надеется, 60.000! Хорошо и завидно. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, 3) января 1836 г. П-н и его совр-ки, XXIII - XXIV, 210 - 211 (фр.-рус.).
 	1 февраля 1836 г. взято Пушкиным у Шишкина 1.200 р. под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина. П-н и его соврки,
 XIII, 98.
 	На балу у княгини Бутеро. На лестнице рядами стояли лакеи в богатых ливреях. Редчайшие цветы наполняли воздух нежным благоуханием. Роскошь необыкновенная! Поднявшись наверх, мы очутились в великолепном саду, - перед нами анфилада салонов, утопающих в цветах и зелени. В обширных апартаментах раздавались упоительные звуки музыки невидимого оркестра. Совершенно волшебный очарованный замок. Большая зала с ее беломраморными стенами, украшенными золотом, представлялась храмом огня, - она пылала. 	Оставались мы в ней не долго; в этих многолюдных, блестящих собраниях задыхаешься... В толпе я заметил Дантеса, но он меня не видел. Возможно, впрочем, что просто ему было не до того. Мне показалось, что глаза его выражали тревогу, - он искал кого-то взглядом и, внезапно устремившись к одной из дверей, исчез в соседней зале. Через минуту он появился вновь, но уже под руку с г-жею Пушкиной. До моего слуха долетело: 	- Уехать - думаете ли вы об этом - я этому не верю - вы этого не намеревались сделать... 	Выражение, с которым произнесены эти слова, не оставляло сомнения насчет правильности наблюдений, сделанных мною ранее, - они безумно влюблены друг в друга! Пробыв на балу не более получаса, мы направились к выходу: барон танцовал мазурку с г-жею Пушкиной. Как счастливы они казались в эту минуту! 	Н. К. МЕРДЕР. Листки из дневника, 5 февраля 1836 г. Среда. Рус. Стар., 1900, т. 103, стр. 383 (фр.).
 	Князь! с сожалением вижу себя вынужденным докучать вашему превосходительству; но, как дворянин и отец семейства, я обязан оберегать свою честь и имя, которое должен оставить моим детям. Я не имею чести лично быть с вами знакомым. Не только никогда я вас не оскорблял, но, по причинам мне известным, я питал к вам до сего времени истинное чувство уважения и благодарности. Тем не менее некий г-н Боголюбов публично повторял оскорбительные для меня слова, якобы исходящие от вас. Я прошу ваше превосходительство не отказать осведомить меня, что мне об этом думать"1. Больше, чем кто-нибудь, я знаю расстояние, отделяющее меня от вас; но вы, который не только вельможа, но еще и представитель нашего древнего и истинного дворянства, к которому принадлежу и я, - вы, надеюсь, без труда поймете повелительную необходимость, которая вынуждает меня к этому шагу. 	ПУШКИН - кн. Н. Г. РЕПНИНУ, 5 февр.1836г.С. (фр.) .
 	"1 В черновиках: ничтожный человек по имени Боголюбов недавно повторял в кофейнях замечания, позорящие меня... Я прошу, князь, взять обратно замечания Боголюбова, или я знаю, как мне поступить... (Цявловский М. Письма Пушкина и к Пушкину. М., 1925, с. 194).
 	Милостивый государь Александр Сергеевич! Г-на Боголюбова я единственно вижу у С. С. Уварова и с ним никаких сношений не имею и никогда ничего на ваш счет в присутствии его не говорил, а тем паче прочтя послание Лукуллу, вам же искренно скажу, что гениальный талант ваш принесет пользу отечеству и вам славу, воспевая веру и верность русскую, а не оскорблением частных людей. Простите мне сию правду русскую, она послужит вернейшим доказательством тех чувств отличного почтения, с коим имею честь быть вашим покорнейшим слугой. 	Кн. Н. Г. РЕПНИН - ПУШКИНУ, 10 февр. 1836 г. Переписка Пушкина, III, 277.
 	Милостивый государь, князь Николай Григорьевич! Приношу вашему сиятельству искреннюю, глубочайшую мою благодарность за письмо, коим изволили меня удостоить. Не могу не сознаться, что мнение вашего сиятельства касательно сочинений, оскорбительных для чести частного лица, совершенно справедливо. Трудно их извинить, даже когда они написаны в минуту огорчения и слепой досады; как забава суетного или развращенного ума, они были бы непростительны. 	ПУШКИН - кн. Н. Г. РЕПНИНУ, 11 февр. 1836 г.
 	Наряды и выезды поглощали все время (Натальи Николаевны и ее старшей сестры Екатерины Николаевны). Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна. Пушкин подружился с нею... 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКИЙ. Русс. Арх., 1888, II, 309.
 	Я слышала, что, далеко не красавица, Екатерина Николаевна представляла собою довольно оригинальный тип - скорее южанки, с черными волосами. 	А. П. АРАПОВА. Нов. Время, 1907, • 11413, илл. прилож., стр. 6.
 	Екатерина Гончарова была высока ростом и стройна. Ее черные, слегка близорукие глаза оживляли лицо с изящным овалом, с матовым цветом кожи. Ее улыбка раскрывала восхитительные зубы. Стройная походка, покатые плечи, красивые руки делали ее очаровательной женщиной. 	ЛУИ МЕТМАН. Ж. Ш. Дантес. Биографический очерк, Щеголев, 336.
 	Александра Николаевна высоким ростом и безукоризненным сложением более подходила к Наталье Николаевне, но черты лица, хотя и напоминавшие правильность гончаровского склада, являлись как бы его карикатурою. Матовая бледность кожи Натальи Николаевны переходила у нее в некоторую желтизну, чуть приметная неправильность глаз, придающая особую прелесть вдумчивому взору младшей сестры, перерождалась у ней в несомненно косой взгляд, - одним словом, люди, видевшие обеих сестер рядом, находили, что именно это предательское сходство служило в явный ущерб Александре Николаевне... Александра Николаевна, прожившая под кровом сестры большую часть своей жизни, положительно мучила ее своим тяжелым, строптивым характером и внесла немало огорчений и разлада в семейный обиход... Александра Николаевна принадлежала к многочисленной плеяде восторженных поклонниц поэта: совместная жизнь, увядшая молодость, не пригретая любовью, незаметно для нее самой могли переродить родственное сближение в более пылкое чувство. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11413, иллюстр. прилож., стр. 6.
 	Воротившись в Петербург, Пушкин уверял, что он очень скучал в деревне и поэтому воротился раньше. Ольга (сестра Пушкина) утверждает, что он очень сильно ухаживает за своею свояченицею Александрой и что его жена стала большою кокеткою. 	АННА НИК. ВУЛЬФ - бар. Е.Н. ВРЕВСКОЙ, 12 февр. 1836 г., из Петербурга. П-н и его современники, XXI - XXII, 331.
 	Александра Гончарова. Холодна, благоразумна (?). Кажется, что в последние годы Пушкин влюбился в нее. 	Кн. Е. А. ДОЛГОРУКАЯ (?). Рассказы о Пушкчне, 60.
 	Натали выезжает в свет больше, чем когда-либо, а муж ее с каждым днем становится все эгоистичнее и все скучнее. 	АННА НИК. ВУЛЬФ - сестре бар. ЕВПР. НИК. ВРЕВСКОЙ, 9 марта 1836 г., из Петербурга. П-н и его совр-ки. XXI - XXII, 330.
 	В обхождении Пушкина была какая-то удивительная простота, выпрямлявшая человека и с первого раза установлявшая самые благородные отношения между собеседниками. Поэт Кольцов, введенный в общество петербургских литераторов, был поражен дружелюбною откровенностью приема, сделанного ему Пушкиным. С робостью явился он к знаменитому поэту и не встретил ни тени величавого благоволения, ни тени покровительственного тона. Пушкин крепко сжал руку Кольцова в своей руке и заговорил с ним, как с давним знакомым, как с равным себе. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 157.
 	Матери очень плохо, может быть, жить ей всего несколько дней. Отчаяние отца мучит меня свыше всякой меры: он не может сдержаться, рыдает около нее, - это пугает ее и мучит. Я ему попробовала это сказать, - он накричал на меня, он забыл, что ведь я - я теряла мать. Право, не знаю, что делать: Александр (Пушкин) является только изредка, так же, как и другие; я совсем одна с нею. Счастье, что Александр не уехал, как собирался: плохие дороги его напугали. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - мужу, II марта 1836 г. П-н и его совр-ки. XXIII - XXIV, 220 - 221 (фр.).
 	13 марта 1836 г. взято Пушкиным у Шишкина 650 руб. под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина. П-н и его соврки,
 XIII, 98.
 	"Современник" подготовляется и явится в свет в первых днях апреля. Теперь бедный Пушкин печально озабочен тяжкою и едва ли не смертельною болезнью матушки своей. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - И.И. ДМИТРИЕВУ, 15 марта 1836 г. Рус. Арх., 1868, стр. 646.
 	Потом я его еще раз встретила с женою у родителей, незадолго до смерти матери и когда она уже не вставала с постели, которая стояла посреди комнаты, головами к окнам: они сидели рядом на маленьком диване у стены, и Надежда Осиповна смотрела на них ласково, с любовью, а Александр Сергеевич держал в руке конец боа своей жены и тихонько гладил его, как будто тем выражая ласку к жене и ласку к матери. Он при этом ничего не говорил. Наталья Николаевна была в папильотках: это было перед балом. 	А. П. КЕРН. П-н и его совр-ки, V, 151.
 	Так как просьбы, с которыми мы к вам обращались много раз, всегда оставались без результата, мы принуждены повторить попытку, которая не может быть более докучною для вас, чем неприятною для нас. Из прилагаемого счета следует, что вы должны нам 1100 р. еще за поставки 1834 года. И приблизительно такую же сумму за поставки 1835 г. ...По настоящий день вы должны нам 2172 р. 90 к., каковую сумму просим вас, если возможно, уплатить. 	Ф. БЕЛЛИЗАР (владелец французского книжного магазина в Петербурге) - ПУШКИНУ, 24 марта 1836 г. П-н и его совр-ки, III, 116 (фр.).
 	(А. Жобар, профессор Казанского университета, обиженный министром Уваровым, перевел на французский язык стихотворение Пушкина "На выздоровление Лукулла" и прислал свой перевод Пушкину). - Я жалею, что напечатал пьесу, которую я написал в минуту дурного расположения духа. Ее опубликование вызвало неудовольствие лица (царя), мнение которого мне дорого и которому я не могу оказывать неуважение, если не хочу быть неблагодарным или сумасшедшим. Будьте добры, пожертвуйте удовольствием опубликовать ваш перевод - мысли обязать вашего сотоварища. Не оживляйте с помощью вашего таланта произведения, которое без этого падет в забвение, которого заслуживает. 	ПУШКИН - А. ЖОБАРУ, 24 марта 1836 г.
 	Живо помню восторг Пушкина в то время, как прочитал он стихотворение Языкова к Давыдову, напечатанное в журнале. В первый раз увидел я тогда слезы на лице Пушкина. (Пушкин никогда не плакал; он сам о себе сказал в послании к Овидию: "суровый славянин, я слез не проливал, не понимаю их".) 	Н. В. ГОГОЛЬ. Выбран. места из переп. с друзьями. Соч. Гоголя, изд. 15, Маркс, VII, 185.
 	Пушкин, когда прочитал следующие стихи из оды Державина к Храповицкому: 	За слова меня пусть гложет, 	За дела сатирик чтит, _ 	сказал так: "Державин не совсем прав: слова поэта суть уже его дела". 	Н. В. ГОГОЛЬ. Выбр. места из переписки с друзьями, IV. О том, что такое слово.
 	(Яким, бывший камердинер и повар Гоголя). - Бывало, снег, дождь и слякоть, а они (Пушкин) в своей шинельке бегут сюда в Мещанскую. По целым ночам у барина просиживали, слушая, как наш-то читал им свои сочинения, либо читая ему свои стихи. 	По словам Якима, Пушкин, заходя к Гоголю и не заставая его, с досадою рылся в его бумагах, желая знать, что он написал нового. Он все твердил ему: "пишите, пишите!", а от его повестей хохотал и уходил от Гоголя всегда веселый в духе. 	Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ. Знакомство с Гоголем. Сочинения. Изд. 7, 1892, т. V, 302.
 	Пушкин признавал высокую образованность первым, существенным качеством всякого истинного писателя в России. Я сам слышал от Гоголя о том, как рассердился на него Пушкин за легкомысленный приговор Мольеру: "Пушкин, - говорил Гоголь, - дал мне порядочный выговор и крепко побранил за Мольера. Я сказал, что интрига у него почти одинакова и пружины схожи между собой. Тут он меня поймал и объяснил, что писатель, как Мольер, надобности не имеет в пружинах и интригах, что в великих писателях нечего смотреть на форму и что куда бы он ни положил добро свое, - бери его, а не ломайся". 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 361.
 	По словам Нащокина, Гоголь никогда не был близким человеком к Пушкину. Пушкин, радостно и приветливо встречавший всякое молодое дарование, принимал к себе Гоголя, оказывал ему покровительство, заботился о внимании к нему публики, хлопотал лично о постановке на сцену "Ревизора", одним словом, выводил Гоголя в люди. - Нащокин, уважая талант Гоголя, не уважает его, как человека, противопоставляя его искание эффектов, самомнение - простодушию и доброте, безыскусственности Пушкина. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 44.
 	*Пушкин, нарезавши из бумаги ярлыков, писал на каждом по заглавию, о чем когда-либо потом ему хотелось припомнить. На одном писал "Русская изба", на другом: "Державин", на третьем имя тоже какого-нибудь замечательного предмета и т. д. Все эти ярлыки накладывал он целою кучею в вазу, которая стояла на его рабочем столе, и потом, когда случалось ему свободное время, он вынимал наудачу первый билет; при имени, на нем написанном, он вспоминал вдруг все, что у него соединялось в памяти с этим именем, и записывал о нем тут же, на том же билете, все, что знал. Из этого составились те статьи, которые печатались потом в посмертном издании и которые так интересны именно тем, что всякая мысль его там осталась живьем, как вышла из головы. 	Н. В. ГОГОЛЬ - С. Т. АКСАКОВУ, 21 дек. 1844 г. Письма под ред. Шенрока, т. II, стр. 562.
 	Пушкин всегда ездил на пожары и любил смотреть, как кошки ходят по раскаленной крыше. Пушкин говорил, что ничего нет смешнее этого вида. 	Пушкин был необыкновенно умен. Если он чего и не знал, то у него чутье было на все. И силы телесные были таковы, что их достало бы у него на девяносто лет жизни. 	Я уверен, что Пушкин бы совсем стал другой. И как переменился. Он хотел оставить Петербург и переехать в деревню; жена и родные уговорили остаться. 	Н. В. ГОГОЛЬ по записи неизвестной. Дневник. Рус. Арх.. 1902, I, 551, 554.
 	Кажется, за год до кончины своей Пушкин говорил одному из друзей своих: "Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть: ведь одни глупцы не переменяются". 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 152.
 	Матушка моей жены (Н. О. Пушкина) скончалась в первый день светлого воскресения, в самую заутреню... (29 марта). 	Н. И. ПАВЛИЩЕВ - своей матери Л. М. ПАВЛИЩЕВОЙ. 9 апреля 1836 г. Л. Павлищев, 416.
 	У Пушкина умерла мать его, он все это время был в печальных заботах, а сегодня отправился в псковскую деревню, где будет погребена его мать. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 8 апр. 1836 г. Сборник Бартенева "Пушкин", II, 63.
 	Пушкин чрезвычайно был привязан к своей матери, которая, однако, предпочитала ему второго своего сына (Льва), и притом до такой степени, что каждый успех старшего делал ее к нему равнодушнее и вызывал с ее стороны сожаление, что успех этот не достался ее любимцу. Но последний год ее жизни, когда она была больна несколько месяцев, Александр Сергеевич ухаживал за нею с такою нежностью и уделял ей от малого своего состояния с такой охотой, что она узнала свою несправедливость и просила у него прощения, сознаваясь, что она не умела его ценить. Он сам привез ее тело в Святогорский монастырь, где она похоронена. После похорон он был чрезвычайно расстроен и жаловался на судьбу, что она и тут его не пощадила, дав ему такое короткое время пользоваться нежностью материнскою, которой до того времени он не знал. Между тем, как он сам мне рассказывал, нашлись люди в Петербурге, которые уверяли, что он при отпевании тела матери неприлично весел был. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - в заметке, бывшей в распоряжении М. И. Семевского. Русск. Вестник, 1869, • 11, 89.
 	1 апреля 1836 г. - Пушкина жестоко жмет цензура. Он жаловался на Крылова и просил себе другого цензора, в подмогу первому. Ему назначили Гаевского. Пушкин раскаивается, но поздно. Гаевский до того напуган гауптвахтой, на которой просидел восемь дней, что теперь сомневается, можно ли пропускать в печать известия, вроде того, что такой-то король скончался. 	А. В. НИКИТЕНКО, I, стр. 273.
 	Пишу к вам из той стороны, "где вольные живали вы", где ровно тому десять лет пировали мы втроем - вы, Вульф и я, где звучали наши стихи и бокалы с емкой"1, где теперь вспоминаем мы вас - и старину. Поклон вам от холмов Михайловского, от сеней Тригорского, от волн голубой Сороти, от Евпраксии Николаевны, некогда полувоздушной девы, ныне дебелой жены, в пятый раз уже брюхатой, и у которой я в гостях. Алексей Вульф здесь же, отставной студент и гусар, усатый агроном, тверской ловелас - по-прежнему милый, но уже перешагнувший за тридцатый год. - Пребывание мое в Пскове не так шумно и весело ныне, как во время моего заточения, во дни, как царствовал Александр; но оно так живо мне напомнило вас, что я не мог не написать вам несколько слов. 	ПУШКИН - Н. М. ЯЗЫКОВУ, 14 апреля 1836 г., из Голубова.
 	"1¦мкой называется то "слияние рома и вина", о котором говорит Пушкин в своем послании Языкову. (Ак. Изд. соч. П-на, IV, с. 373).
 	Милостивый государь Александр Сергеевич! Его сиятельство граф Александр Христофорович просит вас доставить к нему письмо, полученное вами от Кюхельбекера (лицейский товарищ Пушкина, ссыльный декабрист), и с тем вместе желает непременно знать, через кого вы его получили. 	А. Н. МОРДВИНОВ - ПУШКИНУ, 27 апреля 1836 года. Переп. Пушкина, III, 304.
 	Спешу препроводить к вашему превосходительству полученное мною письмо. Мне вручено оное тому с неделю, по моему возвращению с прогулки, оно было просто отдано моим людям без всякого словесного препоручения неизвестно кем. Я полагал, что письмо доставлено мне с вашего ведома. 	ПУШКИН - А. Н. МОРДВИНОВУ, 28 апреля 1836 года, Петербург.
 	Я не видела Александра Пушкина после его возвращения из Михайловского, потому что он сейчас же уехал в Москву. Как вы находите его журнал ("Современник")? Здесь он не пользуется большим успехом. А жена его уж на будущие барыши наняла дачу на Каменном острове еще вдвое дороже прошлогоднего. 	АН. Н. ВУЛЬФ - П. А. ОСИПОВОЙ, 6 мая 1836 г., из Петербурга. П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 336.
 	Пушкин одно время, очень непродолжительное, был журналистом. Но журнальное дело не было его делом. Срочная работа была не по нем. Он принялся за журнал вовсе не из литературных видов, а из экономических. Ему нужны были деньги, и он думал, что найдет их в журнале. Он обчелся и в литературном, и в денежном отношении. Пушкин тогда не был уже повелителем и кумиром двадцатых годов. По мере созревания и усиливающейся мужественности таланта своего, он соразмерно утрачивал чары, коими опаивал молодые поколения и критику. Пушкин не только не заботился о своем журнале с родительской нежностью, он почти пренебрегал им. Однажды прочел он мне свое новое поэтическое произведение. - "Что же, - спросил я, - ты напечатаешь его в следующей книжке?" - "Да, как бы не так, - отвечал он, - я не такой дурак: подписчиков баловать нечего. Нет, я приберегу стихотворение для нового тома сочинений моих". 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., II, 370.
 	4 мая, Москва, у Нащокина - против Старого Пимена, дом г-жи Ивановой. Путешествие мое было благополучно. 1-го мая переночевал я в Твери, а 2-го ночью приехал сюда. Я остановился у Нащокина. Жена его очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали бог знает о чем. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 4 мая 1836 г., из Москвы.
 	Мы с мужем квартировали тогда в Пименовском пер., в доме Ивановой. Пушкин во время своих приездов в Москву останавливался у нас. Для него была даже особая комната в верхнем этаже, рядом с кабинетом мужа. Она даже и называлась "Пушкинской". Муж мой имел обыкновение каждый вечер проводить в Английском клубе. На этот раз он сделал то же. Так как помещение клуба было недалеко от нашей квартиры, то Павел Войнович, уходя, спросил нас, что нам прислать из клуба. Мы попросили варенца и моченых яблок. Это были любимые кушанья поэта. Через несколько минут клубовский лакей принес просимое нами. Мы остались с Пушкиным вдвоем, и тотчас же между нами завязалась одушевленная беседа. Можно было подумать, что мы - старые друзья, когда на самом деле мы виделись во второй раз в жизни. Впрочем, говорил больше Пушкин, а я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Войновичем, об их молодых проказах, припоминал смешные эпизоды. Более привлекательного человека и более милого и интересного собеседника я никогда не встречала. В беседе с ним я не заметила, как пролетело время до 5 часов утра, когда мой муж вернулся из клуба. 	- Ты соскучился небось с моей женой? - спросил Павел Войнович, входя. 	- Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! - ответил всегда любезный и находчивый поэт. 	- Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! - сказал Павел Войнович. 	- Было немножко... - ответил Пушкин смеясь. 	В. А. НАЩОКИНА. Воспоминания. Новое Время, 1898, • 8115.
 	После женитьбы Нащокин вел жизнь уже не на цыганский лад, игру вел только в английском клубе, где от графа Мусина-Пушкина, проигравшего огромные суммы, на долю Нащокина достался порядочный куш. Тогда нанимается в приходе Старого Пимена прекрасный двухэтажный дом, мебель Гамбса, отличные обеды, вина и сигары первого сорта. Из прежних гостей остались только кн. Гагарин, артисты Московского театра, да приезжавшие из Петербурга или из-за границы иностранцы, которых он и угощал и дарил. Вьетану, например, он подарил скрипку, с которою знаменитый артист объехал всю Европу; В. А. Каратыгину устраивал овации, обед в английском клубе... Деньги он бросал и на добрые дела, и на глупости. Чего стоил ему один "Домик"! Предположив себе людей в размер среднего роста детских кукол, он, по этому масштабу, заказывал первым мастерам все принадлежности к этому дому: генеральские ботфорты на колодках делал лучший петербургский сапожник Пель; рояль в 7 1/2 октав - Вирт: Вера Александровна палочками играла на нем всевозможные пьесы; мебель, раздвижной обеденный стол работал Гамбс; скатерти, салфетки, фарфоровую и хрустальную посуду, все, что потребно на 24 куверта, - все делалось на лучших фабриках. Несколько измененное общество постоянно посещало радушного хозяина с утра до полудня, так как он на все вечера и на известные обеденные дни уезжал в английский клуб. Ему были приятелями все замечательные люди того времени: Д. В. Давыдов, Толстой (американец). Он знал множество анекдотов, и исторических, и частных, умел рассказывать их и сообщал Пушкину о курьезных новостях Москвы. Пушкина забавляли его сообщения. - Но чем мог Нащокин привлекать к себе таких людей, как Пушкин, Гоголь, кн. Вяземский и др.? - Умом. Да, умом необыкновенным, переполненным врожденной, природной логикой и здравым смыслом; а рассудок, несмотря на его страсть к игре, во всех остальных перипетиях жизни, - рассудок царствовал в его умной голове и даже был полезен для других людей, обращавшихся к его совету или суду, при крайних столкновениях в жизни. 	Н. И. КУЛИКОВ. Воспоминания. Рус. Стар., 1880 дек. 993.
 	Весной 1836 г. Пушкин приехал в Москву, Нащокина не было дома. Дорогого гостя приняла жена его. Рассказывая ей о недавней потере своей, Пушкин, между прочим, сказал, что, когда рыли могилу для его матери в Святогорском монастыре, он смотрел на работу могильщиков и, любуясь песчаным, сухим грунтом, вспомнил о Войныче (так он звал его иногда): "Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать". - Жена Нащокина очень опечалилась этим рассказом, так что сам Пушкин встревожился и всячески старался ее успокоить, подавая воды и пр. 	Пушкин несколько раз приглашал Нащокина к себе в Михайловское и имел твердое намерение совсем его туда переманить и зажить с ним вместе и оседло. 	Женку называл Бенкендорфом, потому, что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 49.
 	Весной я поехал из Твери в деревню на два дня; вечером в Тверь приехал Пушкин. На всякий случай я оставил письмо, которое отвез ему мой секундант князь Козловский. Пушкин жалел, что не застал меня, извинялся и был очень любезен и разговорчив с Козловским. На другой день он уехал в Москву. На третий я вернулся в Тверь и с ужасом узнал, с кем я разъехался. Первой моей мыслью было, что он подумает, пожалуй, что я от него убежал. Тут мешкать было нечего. Я послал тотчас за почтовой тройкой и без оглядки поскакал прямо в Москву, куда приехал на рассвете, и велел вести себя прямо к П. В. Нащокину, у которого останавливался Пушкин. В доме все еще спали. Я вошел в гостиную и приказал человеку разбудить Пушкина. Через несколько минут он вышел ко мне в халате, заспанный и начал чистить необыкновенно длинные ногти. Первые взаимные приветствия были очень холодны. Он спросил меня, кто мой секундант. Я отвечал, что секундант мой остался в Твери, что в Москву я только приехал и хочу просить быть моим секундантом известного генерала князя Ф. Гагарина"1. Пушкин извинился, что заставил меня так долго дожидаться, и объявил, что его секундант П. В. Нащокин. Затем разговор несколько оживился, и мы начали говорить об начатом им издании "Современника". "Первый том был очень хорош, - сказал Пушкин. - Второй я постараюсь выпустить поскучнее: публику баловать не надо". Тут он рассмеялся, и беседа между нами пошла почти дружеская, до появления Нащокина. Павел Войнович явился в свою очередь заспанный, с взъерошенными волосами, и, глядя на мирный его лик, я невольно пришел к заключению, что никто из нас не ищет кровавой развязки, а что дело в том, как бы всем выпутаться из глупой истории, не уронив своего достоинства. Павел Войнович тотчас приступил к роли примирителя. Пушкин непременно хотел, чтоб я перед ним извинился. Обиженным он, впрочем, себя не считал, но ссылался на мое светское значение и как будто боялся компрометировать себя в обществе, если оставить без удовлетворения дело, получившее уже в небольшом кругу некоторую оглас
 ку. Я с своей стороны объявил, что извиняться перед ним ни под каким видом не стану, так как я не виноват решительно ни в чем; что слова мои были перетолкованы превратно и сказаны в таком-то смысле. Спор продолжался довольно долго. Наконец, мне было предложено написать несколько слов Наталье Николаевне. На это я согласился, написал прекудрявое французское письмо, которое Пушкин взял и тотчас же протянул мне руку, после чего сделался чрезвычайно весел и дружелюбен. Это выказывает одну странную сторону его характера, а именно его пристрастие к светской молве, к светским отличиям, толкам и условиям. И тут, как и после, жена его была только невинным предлогом, а не причиной его взрывочного возмущения против судьбы. И, несмотря на то, он дорожил своим великосветским положением. Письмо же мое Пушкин, кажется, изорвал, так как оно никогда не дошло по своему адресу. 	Граф В. А. СОЛОГУБ. Из воспоминаний. Рус. Арх., 1865, стр. 752-753.
 	"1Он меня спрашивал: кто мой секундант? - "У меня нет, - говорил я. - А так как дуэль эта для вас важнее, чем для меня, потому что последствия у нас опаснее, чем самая драка, то я предлагаю вам выбрать и моего секунданта". Он не соглашался. Решили просить кн. Ф. Гагарина. Впрочем, разговор был дружелюбный. - - "Неужели вы думаете, что мне весело стреляться? - говорил Пушкин. - Да что делать? j`ai le malheur d`etre un homine publique et vous savez que c`est pire que d`etre une femme publique". (Я имею несчастие быть публичным человеком, и, вы знаете, это еще хуже, чем быть публичной женщиной) (фр.) (Гр. В. А. Сологуб. Записка. Б. Модзалевский. Пушкин, 375).
 	Пушкин просил, чтобы я написал его жене. Я написал следующее (пофранцузски):
 "Милостивая государыня! Я, конечно, не ожидал, что буду иметь честь писать вам. Дело в несчастной фразе, которую я произнес в припадке дурного расположения духа. Вопрос, с которым я к вам обратился, обозначал, что шалости молодой девушки не соответствуют достоинству царицы общества. Я был в отчаянии, что этим словам было придано значение, недостойное порядочного человека". Пушкин говорил, что это слишком... (пропуск в рукописи Анненкова). Письмо он желал, как доказательство в случае, что ему упрекать будут, что оскорбили его жену, и просил, чтоб в конце я просил у жены извинения. На это я долго не соглашался. Пушкин говорил: "Можно всегда просить извинения у женщины". Нащокин также уговаривал. Наконец, я приписал: "и прошу принять мои извинения", - чему теперь душевно радуюсь. Пушкин мне подал руку и был очень доволен. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка, бывшая в распоряжении Анненкова. Б. Модзалевский. Пушкин, 376.
 	П. В. Нащокин уладил ссору Пушкина с Сологубом, предотвратив дуэль. 	В. А. НАЩОКИНА. Нов. Вр., 1898, • 8115.
 	Вот уже три дня, как я в Москве, и все еще ничего не сделал. Архива не видал, с книгопродавцами не сторговался, всех визитов не отдал, к Солнцевым (семья тетки) на поклонение не бывал. Что прикажешь делать? Нащокин встает поздно, я с ним забалтываюсь - глядь, обедать пора, а там ужинать, а там спать - и день прошел. Вчера был у Дмитриева, у Орлова, Толстого, сегодня собираюсь к остальным. Про тебя, душа моя, идут кой-какие толки, которые не вполне доходят до меня, потому что мужья всегда последние в городе узнают про жен своих; однако ж видно, что ты кого-то (царя) довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц. Нехорошо, мой ангел: скромность есть лучшее украшение вашего пола. Жду письма от тебя с нетерпением. Что твое брюхо, и что твои деньги? Я не раскаиваюсь в моем приезде в Москву, а тоска берет по Петербурге. На даче ли ты? Как ты с хозяином управилась? что дети? экое горе! Вижу, что непременно нужно иметь мне 80.000 доходу. И буду их иметь. Недаром же пустился в журнальную спекуляцию - а ведь это все равно, что золотарство: очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть от полиции. Того и гляди, что... Черт их побери! У меня кровь в желчь превращается. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 5 мая 1836 г., из Москвы.
 	Жизнь пребеспутная. Дома не сижу - в архиве не роюсь. Сегодня еду во второй раз к Малиновскому. На днях обедал я у (М. Ф.) Орлова, у которого собрались Московские Наблюдатели. Орлов умный человек и очень добрый малый, но до него я как-то не охотник по старым нашим отношениям; Раевский (Ал.), который с прошлого раза казался мне приглупевшим, кажется, опять оживился и поумнел. Вчера ужинал у кн. Фед. Гагарина и возвратился в 4 часа утра - в таком добром расположении, как бы с бала. Нащокин здесь одна моя отрада. Но он спит до полудня, а вечером едет в клуб, где играет до света. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 11 мая 1836 г., из Москвы.
 	В архивах я был и принужден буду опять в них зарыться месяцев на шесть; что тогда с тобою будет? А тебя с собою, как тебе угодно, уж возьму. Жизнь моя в Москве степенная и порядочная. Сижу дома - вижу только мужской пол. Пешком не хожу, не прыгаю - и толстею. С литературой московской кокетничаю, как умею; но Наблюдатели меня не жалуют. Любит меня один Нащокин. Но тинтере (карточная игра) - мой соперник, и меня приносят ему в жертву. Все зовут меня обедать, а я всем отказываю. Начинаю думать о выезде. Ты уж, вероятно, в своем загородном болоте. Что-то дети мои и книги мои? Каково-то перевезла и перетащила тех и других? и как перетащила ты свое брюхо? 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 14 мая 1836 г., из Москвы.
 	У Щепкина (М. С., знаменитого актера) хранится лист бумаги, на котором великий художник Пушкин своею рукою написал следующее: 	(17 мая 1836 г., Москва). Записки актера Щепкина. Я родился в Курской губернии, Обоянского уезда, в селе Красном, что на речке Пенке... 	С. Т. АКСАКОВ. Несколько слов о М. С. Щепкине. Записки и письма М. С. Щепкина. М., 1864, стр. 5. Ср. И. Н. Божерянов. Иллюстрир. история русск, театра, т. I, вып. II, примеч., стр. 15.
 	Пушкин, которого я видела в пятницу у Свербеевых, очаровал меня решительно... Мы вчера только возвратились из Нового Иерусалима... Нас было три дамы и вот сколько мужчин: Свербеев, Дюк (Ал. Мих. Языков), Павлов (Н. Ф.), Хомяков, Андросов, Венелин (Ю. И.), Боборыкин, Скарятин... Пушкин, видно, не очень любит московских литераторов и отказался от поездки. 	Е. МИХ. ЯЗЫКОВА - брату Н. М. ЯЗЫКОВУ (поэту), 19 мая 1836 г., из Москвы. "Искусство", 1928, кн. 1 - 2, изд. Гос. Ак. Худ. Наук, стр. 158.
 	У меня душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уж полицейские выговоры и мне говорили: vous avez trompe//вы обманули (фр.) //, и тому подобное. Что же теперь со мной будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фадея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона: черт догадал меня родиться в России с душою и талантом! Весело, нечего сказать. 	ПУШКИН - Н. Н. ПУШКИНОЙ, 18 мая 1836 г., из Москвы.
 	В нашей семье он положительно был, как родной. Мы проводили счастливые часы втроем в бесконечных беседах, сидя вечером у меня в комнате на турецком диване, поджавши под себя ноги. Я помещалась обыкновенно посредине, а по обеим сторонам мой муж и Пушкин в своем красном архалуке с зелеными клеточками. Я помню частые возгласы поэта: - "Как я рад, что я у вас! Я здесь в своей родной семье!" - Насколько Пушкин любил общество близких ему людей, настолько же не любил бывать на званых обедах в честь его. Он часто жаловался мне, что на этих обедах чувствовал себя стесненным, точно на параде; особенно неприятно было ему то, что все присутствовавшие обыкновенно ждали, что Пушкин скажет, как посмотрит и т. п. 	В. А. НАЩОКИНА. Нов. Вр., 1898, • 8115 - 8122.
 	Любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения, неохотно ездил на так называемые литературные вечера. Нащокин сам уговаривал его ездить на них, не желая, чтобы про него говорили, будто он его у себя удерживает... Нащокин и жена его с восторгом вспоминают о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора. Они вспоминают, как любил домоседничать, проводил целые часы на диване между ними; как они учили его играть в вист и как просиживали за вистом по целым дням; четвертым партнером была одна родственница Нащокина, невзрачная собою, над ней Пушкин любил подшучивать. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 33.
 	К нам часто приезжала княжна Г., общая "кузина", как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над нею. Когда "кузина" являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед нею на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их вдвоем. "Кузина" млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился рядом с ней), много раз в продолжение вечера роняла на пол платок, а Пушкин, подымая, каждый раз жал ей ногу. 	В. А. НАЩОКИНА. Новое Время, 1898, • 8122.
 	В пример милой веселости Пушкина Нащокин рассказал следующий случай. Они жили у Старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник, рыжий и кривой, жена у этого чиновника была тоже рыжая и кривая, сынишка - рыжий и кривой. Пушкин, для шуток вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать от Александра Сергеевича, который час и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись прохаживалась мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привез с собой красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправились, остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 33.
 	Вера Александровна Нащокина рассказала мне еще следующее о Пушкине. Когда Пушкин жил у них (в последний приезд его в Москву), она часто играла на гитаре, пела. К ним приходил тогда шут Еким Кириллович Загряцкий. Он певал песню, которая начиналась так: 	Двое сани с подрезами, 	Одни писаные; 	Дай балалайку, дай гудок. 	Пушкину очень понравилась эта песня; он переписал ее всю для себя своей рукою, и хотя вообще мало пел, но эту песню тянул с утра до вечера. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 46.
 	К нам часто заходил некто З., из бедных дворян. Жалкий был человек, и нужда сделала из него шута. Пушкин любил его кривляния и песни. Время было такое. Особенно много поэт смеялся, когда тот пел: 	Двое саней с подрезами. 	Третьи писаные, 	Подъезжали ко цареву кабаку и т. д. 	"Как это выразительно! - замечал Пушкин. - Я так себе и представляю картину, как эти сани в морозный вечер, скрипя подрезами по крепкому снегу, подъезжают "ко цареву кабаку". 	В. А. НАЩОКИНА. Новое Время, 1898, • 8122, иллюстр. прилож., стр. 7.
 	Натура могучая, Пушкин и телесно был отлично сложен, строен, крепок, отличные ноги. В банях, куда езжал с Нащокиным тотчас по приезде в Москву, он, выпарившись на полке, бросался в ванну со льдом и потом уходил опять на полок. К концу жизни у него уже начала показываться лысина, и волосы его переставали виться. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 43.
 	У Пушкина существовало великое множество всяких примет. Часто, собравшись ехать по какому-нибудь неотложному делу, он приказывал отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывал необходимую поездку из-за того только, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал ему какую-нибудь забытую вещь вроде носового платка, часов и т. п. В этих случаях он ни шагу уже не делал из дома до тех пор, пока, по его мнению, не пройдет определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу. 	В. А. НАЩОКИНА, Новое Время. 1898, • 8122.
 	Удостоверяю, что подаренный мною А. А. Карзинкину старинный зеленого сафьяна с шитьем из шелка бумажник принадлежал в свое время А. С. Пушкину и перешел к моему покойному мужу, П. В. Нащокину, при следующих, насколько припоминаю, обстоятельствах. В мае 1836 г. Пушкин гостил у нас в Москве у церкви Старого Пимена. Мой муж всякий день почти играл в карты в Английском клубе и играл крайне несчастливо. Перед отъездом в Петербург Пушкин предложил однажды Павлу Войновичу этот бумажник, говоря: "Попробуй сыграть с ним на мое счастье". И как раз Павел Войнович выиграл в этот вечер тысяч пять. Пушкин тогда сказал: "Пускай этот бумажник будет всегда счастьем для тебя". 	В. А. НАЩОКИНА. Русский Библиофил, 1916, • 8, стр. 71.
 	Пушкин любил чай и пил его помногу, любил цыганское пение, особенно пение знаменитой в то время Тани, часто просил меня играть на фортепиано и слушал по целым часам. Любил также шутов, острые слова и карты. За зеленым столом он готов был просидеть хоть сутки. В картах ему не везло, и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше. 	Они часто острили с моим мужем наперебой друг с другом. Я была у обедни в церкви Старого Пимена, как называют ее в Москве в отличие от Нового Пимена, что близ Селезневской улицы. - Где же Вера Александровна? - спросил Пушкин у мужа. - Она поехала к обедне. - Куда? - К Пимену. - А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну? - Так я же пускаю к Старому Пимену, а не к молодому, - ответил мой муж. 	Пушкина называли ревнивым мужем. Я этого не замечала. Знаю, что любовь его к жене была безгранична. Наталья Николаевна была его богом, которому он поклонялся, которому верил всем сердцем, и я убеждена, что он никогда даже мыслью, даже намеком на какое-либо подозрение не допускал оскорбить ее. Надо было видеть радость и счастье поэта, когда он получал письма от жены. Он весь сиял и осыпал их поцелуями. В одном ее письме каким-то образом оказалась булавка. Присутствие ее удивило Пушкина, и он воткнул эту булавку в отворот своего сюртука. В последние годы клевета и стесненность в средствах омрачали семейную жизнь поэта, однако мы в Москве видели его всегда неизменно веселым, как и в прежние годы, никогда не допускавшим никакой дурной мысли о своей жене. Он боготворил ее по-прежнему. 	В. А. НАЩОКИНА. Новое Время, 1898, • 8122.
 	Какой Пушкин был весельчак, добряк и острослов! Он говорил тенором, очень быстро, каламбурил и по-русски, и по-французски... Жена его была добрая, но легкомысленная. Ветер, ветер! Право, она какая-то, казалось мне, бесчувственная. Пушкин ее любил безумно. 	В. А. НАЩОКИНА по записи Н. ЕЖОВА, Новое Время, 1899, • 8343. Перепеч. в Книге воспоминаний о Пушкине, 316.
 	Пушкин не любил Вяземского, хотя не выражал того явно; он видел в нем человека безнравственного, ему досадно было, что тот волочился за его женой, впрочем, волочился просто из привычки светского человека отдавать долг красавице. Напротив, Вяземскую Пушкин любил. (Примечание М. А. Цявловского: сообщение Нащокина о том, что Вяземский волочился за Н. Н. Пушкиной, неожиданно подтверждается поступившими в годы революции в Пушкинский Дом письмами кн. П. А. Вяземского к вдове поэта. Письма эти, как мне передавал летом 1924 г. Б. Л. Модзалевский, говорят о сильном увлечении князя Н. Н. Пушкиной.) 	Пушкин был человек самого многостороннего знания и огромной начитанности. Известный египтолог Гульянов, встретясь с ним у Нащокина, не мог надивиться, как много он знал даже по такому предмету, каково языковедение. Он изумлял Гульянова своими светлыми мыслями, меткими, верными замечаниями. Раз, Нащокин помнит, у них был разговор о всеобщем языке. Пушкин заметил, между прочим, что на всех языках в словах, означающих свет, блеск, слышится буква л. С. С. Мальцеву, отлично знавшему по-латыни, Пушкин стал объяснять Марциала, и тот не мог надивиться верности и меткости его замечаний. Красоты Марциала были ему понятнее, чем Мальцеву, изучавшему поэта. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, стр. 28, 39, 78.
 	Однажды Пушкин зашел к молодому классику Мальцеву и застал его над Петронием. Мальцов затруднялся понять какое-то место. Пушкин прочел и тотчас же объяснил ему его недоразумение. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1908, III, 591.
 	Нащокин повторяет, что Пушкин был не только образованнейший, но и начитанный человек. Так, он очень хорошо помнит, как он почти постоянно держал при себе в карманах одну или две книги и в свободное время, затихнет ли разговор, разойдется ли общество, после обеда - принимался за чтение. Читая Шекспира, он пленился его драмой "Мера за меру", хотел сперва перевести ее, но оставил это намерение, не надеясь, чтобы наши актеры, которыми он не был вообще доволен, умели разыграть ее. Вместо перевода, подобно своему Фаусту, он переделал Шекспирово создание в своем Анджело. Он именно говорил Нащокину: "Наши критики не обратили внимание на эту пьесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучше я не написал". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о П-не, 47.
 	Пушкин хвалил Нащокину "Ревизора", особенно "Тараса Бульбу". О сей последней пьесе Пушкин рассказывал Нащокину, что описание степей внушил он. Пушкину какой-то знакомый господин (да; это было при мне. Стражинский. Примечание С. А. Соболевского) очень живо описывал в разговоре степи. Пушкин дал случай Гоголю послушать и внушил ему вставить в "Бульбу" описание степи"1. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА. Рассказы о Пушкине, 45.
 	"1Настоящая фамилия господина была Шаржинский. П. А. Кулиш сообщает: "Из его рассказов Гоголь заимствовал много красок для "Бульбы", напр.: степные пожары и лебеди, летящие в зареве по темному ночному небу, как красные платки" (Записки о жизни Гоголя, I, 145).
 	Люди, близко знавшие Пушкина (Нащокин, кн. Вяземской, В. А. Жуковский), утверждали, что их друг, за что бы ни принялся, во всем был велик и гениален. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1899, II, 146.
 	Никого не знала я умнее Пушкина. Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли, - бывало, забьет их совершенно. Вяземский, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уже молчит, а Жуковский смеется: "Ты, брат, Пушкин, черт тебя знает, какой ты, - ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураках и записываешь". 	Пушкин мне говорил: "У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя". И действительно, он мог со всеми весело проводить время. Иногда с лакеями беседовал. 	А. О. СМИРНОВА-РОССЕТ по записи Я. П. ПОЛОНСКОГО. Голос Минувшего, 1917, • II, 154.
 	Будучи членом Академии Русской Словесности (жетоны академии он приваживал к Нащокину), Пушкин сильно добивался быть членом Академии Наук, но Уваров не допускал его, и это было одною из причин их неудовольствия. 	Ни наших университетов, ни наших театров Пушкин не любил. Не ценил Каратыгина, ниже Мочалова. С Сосницким был хорош. 	Пушкин был великодушен, щедр на деньги. Бедному он не подавал меньше 25 рублей. Но он как будто старался быть скупее и любил показывать, будто он скуп. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 43.
 	Пушкин у нас здесь. Он много занимается своим Петром Великим. 	П. Я. ЧААДАЕВ - А. И. ТУРГЕНЕВУ, 25 мая 1836 г., из Москвы. Соч. и письма Чаадаева. М_ 1914, т. I, стр. 191 (фр.).
 	Последний раз Шевырев видел Пушкина весною 1836 г.; он останавливался у Нащокина, в Дегтярном переулке. В это посещение он сообщил Шевыреву, что занимается "Словом о полку Игореве", и сказал между прочим свое объяснение первых слов. Последнее свидание было в доме Шевырева; за ужином он превосходно читал русские песни. 	С. П. ШЕВЫРЕВ. Л. Майков. 331.
 	Помню, в последнее пребывание у нас в Москве Пушкин читал черновую "Русалки", а в тот вечер, когда он собирался уехать в Петербург, - мы, конечно, и не подозревали, что уже больше никогда не увидим дорогого друга, - он за прощальным ужином пролил на скатерть масло. Увидя это, Павел Войнович с досадой заметил: 	- Эдакий неловкий! За что ни возьмешься, все роняешь! 	- Ну, я на свою голову. Ничего... - ответил Пушкин, которого, видимо, взволновала эта дурная примета. 	Благодаря этому маленькому приключению, Пушкин послал за тройкой (тогда ездили еще на перекладных) только после 12 часов ночи. По его мнению, несчастие, каким грозила примета, должно миновать по истечении дня... Последний ужин у нас, действительно, оказался прощальным... 	В. А. НАЩОКИНА. Нов. Вр., 1898, • 8115.
 	Нащокин носил кольцо с бирюзою против насильственной смерти и в последний приезд Пушкина настоял, чтоб он принял от него такое же кольцо. Оно было заказано. Его долго не несли, и Пушкин не хотел уехать, не дождавшись его. Кольцо было принесено позднею ночью. По свидетельству Данзаса, кольца этого не было на Пушкине во время предсмертного поединка; но перед самою кончиною он велел подать ему шкатулку, вынул из нее бирюзовое кольцо и, подавая Данзасу, сказал: "от общего нашего друга". 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. В. НАЩОКИНА. Девятнадцатый Век, I, 393.
 	Пушкин взял с собой в Петербург моего меньшого брата Л. А. Нарского... В это путешествие случилось маленькое приключение: Нащокин утром другого дня по их отъезде на лестнице нашей квартиры нашел камердинера Пушкина спящим. На вопрос моего мужа, как он здесь очутился, тот объяснил, что Александр Сергеевич, кажется, в селе Всехсвятском, спихнул его с козел за то, что тот был пьян, и приказал ему отправиться к Нащокину, что тот и исполнил. 	По возвращении из Петербурга брат рассказывал, что Пушкин в путешествии никогда не дожидался на станциях, пока заложат ему лошадей, а шел по дороге вперед и не пропускал ни одного встречного мужика или бабы, чтобы не потолковать с ними о хозяйстве, о семье, о нуждах, особенно же любил вмешиваться в разговоры рабочих артелей. Народный язык он знал в совершенстве и чрезвычайно скоро умел располагать к себе крестьянскую серую толпу настолько, что мужики совершенно свободно говорили с ним обо всем. 	В. А. НАЩОКИНА. Воспоминания. Новое Время, 1898, • 8122.
 	Пушкин много и подолгу любил ходить; во время своих переездов по России нередко целую станцию проходил он пешком, а пройтись около 30 верст от Петербурга до Царского Села ему было нипочем. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1903, • 6, обложка,
 	Я приехал к себе на дачу 23-го в полночь и на пороге узнал, что Наталья Николаевна благополучно родила дочь Наталью за несколько часов до моего приезда. Она спала. На другой день я ее поздравил и отдал вместо червонца твое ожерелье, от которого она в восхищении... Деньги, деньги! нужно их до зареза. 	Вот тебе анекдот о моем Сашке. Ему запрещают (не знаю зачем) просить, чего ему хочется. На днях говорит он своей тетке: Азя! дай мне чаю: я просить не буду. 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 27 мая 1836 г., из Петербурга.
 	Наталья Николаевна родила, и Александр Сергеевич приехал опять несколько часов позже. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - бар. Б. А. ВРЕВСКОМУ. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 108.
 	Пошли от меня один экземпляр "Современника" Белинскому (тихонько от Наблюдателей) и вели сказать ему, что очень жалею, что с ним не успел увидеться 	ПУШКИН - П. В. НАЩОКИНУ, 27 мая 1836 г., из Петербурга.
 	Больше всего меня радуют доселе и будут радовать, как лучшее мое достояние, несколько приветливых слов, сказанных обо мне Пушкиным и, к счастью, дошедших до меня из верных источников. 	В. Г. БЕЛИНСКИЙ - Н. В. ГОГОЛЮ, 20 апр. 1842 г. Белинский. Письма, II, 310.
 	Борис (муж Вревской) хлопочет. Пушкин ему не заплатил, а просил подождать, когда журнал ему выручит эти 2 тыс.: так это бог знает когда будет, а журнал его, говорят, не имеет большого успеха. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - А. Н. ВУЛЬФУ, 21 мая 1836 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, .107.
 	Уже впоследствии, когда я была замужем и стала матерью, я добилась от старой нашей няни объяснения сохранившихся в памяти ее оговоров Александры Николаевны. Раз как-то Александра Николаевна заметила пропажу шейного креста, которым она очень дорожила. Всю прислугу поставили на ноги, чтобы его отыскать. Тщетно перешарив комнаты, уже отложили надежду, когда камердинер, постилая на ночь кровать Александра Сергеевича, - это совпало с родами его жены, - нечаянно вытряхнул искомый предмет. Этот случай должен был неминуемо породить много толков, и, хотя других данных обвинения няня не могла привести, она с убеждением повторила мне: "Как вы там ни объясняйте, а по-моему, - грешна была тетенька перед вашей маменькой". 	А. П. АРАПОВА. Нов. Время, 1907, • 11413, илл. прилож_ стр. 6.
 	Что Пушкин был в связи с Александрой Николаевной, об этом положительно говорила мне княгиня Вера Федоровна (Вяземская). 	П. И. БАРТЕНЕВ - П. Е. ЩЕГОЛЕВУ. Щеголев П.Е. Дуэль и смерть Пушкина, 2-е изд., стр. 410.
 	Александра была очень некрасивая, но весьма умная девушка. Еще до брака Пушкина на Nathalie, Alexandrine знала наизусть все стихотворения своего будущего зятя и была влюблена в него заочно. Вскоре после брака Пушкин сошелся с Александриною) и жил с нею. Факт этот не подлежит сомнению. Александрина сознавалась в этом г-же Полетике. 	Кн. А. В. ТРУБЕЦКОЙ. Рассказ об отношении Пушкина к Дантесу. П. Е. Щеголев. Дуэль Пушкина, 2-е изд., стр. 404.
 	От сына одного очень почтенного московского старожила я слышал, что Александра Николаевна одно время была известна в обществе под названием бледного ангела, что опровергает слова кн. Трубецкого об ее некрасивости. 	А. И. КИРПИЧНИКОВ. Русск. Стар., 1901, т. 106, стр. 80.
 	"Девица-кавалерист" Н. А. Дурова (Ал. Андр. Александров) приехала из Елабуги в Петербург устраивать издание своих "Записок", которыми очень интересовался Пушкин). 28 мая 1836 г. "Что вы не остановились у меня, Александр Андреевич?" - спрашивал меня Пушкин, приехав ко мне на третий день, - вам здесь не так покойно; не угодно ли занять мою квартиру в городе?.. Я теперь живу на даче". - "Много обязан вам, Александр Сергеевич! И очень охотно принимаю ваше предложение. У вас, верно, есть кто-нибудь при доме?" - "Человек, один только; я теперь заеду туда, прикажу, чтоб приготовили вам комнаты". Он уехал, оставя меня очарованною обязательностью его поступков и тою честью, что буду жить у него. 	30 мая. Сегодня принесли мне записку от Александра Сергеевича; он пишет, что прочитал мою рукопись, к этому присоединено множество похвал и заключил вопросом: переехала ли я на его квартиру, которая готова уже к принятию меня. Я послала узнать, можно ли уже переехать в дом, занимаемый А. С. Пушкиным? и получила очень забавный ответ: что квартира эта не только не в моей власти, но и не во власти самого Ал. Сергеевича; что, как он переехал на дачу и за наем расплатился совсем, то ее отдали уже другому. 	(Начало июня). Александр Сергеевич приехал звать меня обедать к себе: - из уважения к вашим провинциальным обычаям, - сказал он усмехаясь, - мы будем обедать в пять часов. - "В пять часов?.. В котором же часу обедаете вы, когда нет надобности уважать провинциальных привычек?" - В седьмом, осьмом, иногда в девятом... Пушкин уехал, сказав, что приедет за мною в три часа с половиною. С ужасом и содроганием отвратила я взор свой от места, где несчастные приняли достойно заслуженную ими казнь. Александр Сергеевич указал мне его (место казни декабристов). Каменный остров, где Пушкин нанимает дачу, показался мне прелестен. С нами вместе обедал друг Александра Сергеевича, г. Плетнев, да три дамы, родственницы жены его, сама она больна после родов и потому не выходила. За столом я имела случай заметить странность в моем любезном хозяине; у него четверо детей, старшая из них, девочка лет пяти, как мне показалось, сидела с нами за столом; друг Пушкина спросил ее: не раздумала ли она идти за него замуж? - Нет, отвечало дитя, не раздумала. - А за кого ты охотнее пойдешь, за меня или за папеньку? - За тебя и за папеньку. - Кого же ты больше любишь, меня или папеньку? - Тебя больше люблю и папеньку больше люблю. - Ну, а этого гостя, - спросил Александр Сергеевич, указывая на меня, - любишь? хочешь за него замуж? - Девочка отвечала поспешно: "нет! нет!" При этом ответе я увидела, что Пушкин покраснел... неужели он думал, что я обижусь словами ребенка?.. Я стала говорить, чтоб прервать молчание, которое очень некстати наступило, и спросила ее: "как же это! гостя надобно бы больше любить!.." Дитя смотрело на меня недоверчиво и наконец стало кушать; тем кончилась эта маленькая интермедия. Но Александр Сергеевич!.. Отчего он покраснел?.. или это уже верх его деликатности, что даже и в шутку, даже от ребенка, не хотел бы он, чтоб я слышала что-нибудь не так вежливое! Или он имел странное понятие о всех живущих в уездных городах? 	АЛЕКСАНДРОВ. Год жизни в Петербурге, или Невыгоды третьего посещения. СПб., 1838, стр. 30 - 32, 40 - 44.
 	Только в последних годах жизни теряет Пушкин ложный стыд и является в свет уже как писатель. Важные труды, принятые им на себя, и знаменитость самого имени освобождают его от предубеждения, отличавшего его молодые годы. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 185.
 	Накануне отъезда Гоголя, в 1836 г. (6 июня) за границу, Пушкин, по словам Якима (гоголевского камердинера), просидел у него в квартире, в доме каретника Иохима, на Мещанской, всю ночь напролет. 	Г. П. ДАНИЛЕВСКИЙ. Знакомство с Гоголем. Сочинения, 7-е изд., т. V, стр. 302.
 	В июне 1836 г., когда Н. М. Смирнов уезжал за границу, Пушкин говаривал, что ему тоже очень бы хотелось, да денег нет. Смирнов его убеждал засесть в деревню, поработать побольше и приезжать к ним. Смирнов уверен был, что государь пустил бы его. Тогда уже, летом 1836 года, шли толки, что у Пушкина в семье чтото неладно: две сестры, сплетни, и уже замечали волокитство Дантеса. 	АРК. О. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 245.
 	(Русские песни во французском переводе Пушкина). Эту работу Пушкин сделал для меня одного, за несколько месяцев до своей смерти, на Каменном острове, где я провел много хороших минут. 	ЛЕВЕ-ВЕЙМАР - ФЕЛЬЕ-де-КОНШ, 9 мая 1839 г. Соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, т. VIII, 243 (фр.).
 	Русские песни, переведенные Александром Пушкиным для его друга Л. де Веймара на Невских Островах, дача Бровольского (Brovolsky) (Добровольского?) "1 в июне 1836 г. 	ЛЕВЕ-ВЕЙМАР, надпись на рукописи пушкинского перевода Соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, т. VIII, 243 (фр.).
 	"1Сколько мы знаем, это - единственное указание, какую именно дачу занимал Пушкин на Каменном острове в 1836 г.
 	Пушкин никогда не бывал за границей... В разговоре с каким страданием во взгляде упоминал он о Лондоне и в особенности о Париже! С каким жаром отзывался он об удовольствии посещать знаменитых людей, великих ораторов, великих писателей! 	ПЕВЕ-ВЕЙМАР. Некролог Пушкина в "Journal des Debats". Рус. Стар., 1900, г. 101, стр. 78.
 	На даче в Строгановом саду, направо с мосту, на берегу, жил граф Григорий Александрович Строганов; супругу его звали Юлия Петровна. Сам он был слепец. У них на даче, со стороны сада, на балконе часто можно было видеть А. С. Пушкина, беседовавшего со стариком... Фигура графа Григория с седыми вьющимися волосами, в бархатном длиннополом черном сюртуке, с добродушною улыбкою, невольно останавливала внимание гулявших в саду. Особенно когда вместе с ним был поэт. Пушкин считал старика Строганова своим другом. 	Н. М. КОЛМАКОВ. Очерки и воспоминания. Рус. Старина, 1890, т. 70, стр. 671.
 	Летом 1834 г. (?) графы Виельгорские наняли на островах Кочубееву дачу. Балкон дачи выходил на усаженное березами шоссе, которое вело от Каменноостровского моста вдоль реки к Елагину. Здесь я увидел картину, выступавшую из пределов действительности и возможную разве в "Обероне" Виланда... После обеда доложили, что две дамы, приехавшие верхами, желают поговорить с графами. "Знаю, - весело сказал Виельгорский, - они мне обещали заехать", и вышел со мной на балкон. На высоком коне, который не мог стоять на месте и нетерпеливо рыл копытом землю, грациозно покачивалась несравненная красавица, жена Пушкина; с нею были ее сестра и Дантес. Граф стал усердно приглашать их войти. "Некогда!" был ответ. Прекрасная женщина хлыстнула по лошади, и маленькая кавалькада галопом скрылась за березами аллеи. Это было словно какое-то идеальное видение! Тою же аллеею, зимою 1837 г., Пушкину суждено было отправляться на дуэль с Дантесом"1. 	(В. В. ЛЕНЦ). Приключения лифляндца в Петербурге. Рус. Арх., 1878, I, 454.
 	Неизвестно по каким причинам голландский посланник Геккерен усыновил Дантеса и объявил его своим наследником (в мае - июне 1836 г.). Дантес возымел великий успех в обществе; дамы вырывали его одна у другой. В доме Пушкина он очутился своим человеком. 	(В. В. ЛЕНЦ). Приключения лифляндца в Петербурге. Рус. Арх.. 1878, I, 454.
 	"1Автор относит описываемую встречу к 1834 г. Но лето 1834 г. Наталья Николаевна провела в Калужской губ., да и вряд ли она в это время была знакома с Дантесом. Видеть описанное автор мог только в 1835 или 1836 году - вернее, в 1836-м: в этом году Пушкины нанимали дачу как раз на Каменном острове; в 1835-м же году жили на Черной речке.
 	Пушкин часто бывал в обществе кавалергардов, и Т. В. Шлыкова, вспоминая про Пушкина, говаривала, что в театре встречала его постоянно с кавалергардами. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Из записной книжки. Рус. Арх., 1912, II, 160.
 	Здание Минеральных Вод только что было выстроено, и лучшая публика посещала их. Являлась сюда и царица Александра Федоровна утром для прогулок и вечером во время балов. Тут же было для царской фамилии и особое отделение комнат. Помню: на одном из балов был и А. С. Пушкин со своею красавицей-женой. Супруги невольно останавливали взоры всех. Бал кончался. Наталья Николаевна, в ожидании экипажа, стояла, прислонясь к колонне у входа, а военная молодежь, преимущественно из кавалергардов, окружала ее, рассыпаясь в любезностях. Несколько в сторону, около другой колонны, стоял в задумчивости Пушкин, не принимая ни малейшего участия в этом разговоре. 	Н. М. КОЛМАКОВ. Очерки и воспоминания. Рус. Стар., 1891, т. 70, стр. 671.
 	В течение нескольких лет Дантес ухаживал за Пушкиной. По-видимому, муж, имевший со своей стороны любовницу, ни о чем не догадывался. 	А. А. ЩЕРБИНИН. Из неизданных записок. П-н и его совр-ки, XV, 41.
 	Где и как произошло знакомство Дантеса с Натальей Николаевной, я не знаю, но с первой встречи она произвела на него впечатление, не изгладившееся во всю его жизнь. Наталья Николаевна первое время не обращала никакого внимания на явное ухаживание Дантеса, привыкшего к легким победам, и это равнодушие, казавшееся ему напускным, только подзадаривало его. Тогда он принялся за систематическую атаку. Никто из молодежи не допускался в дом Пушкиных на интимную ногу. Чтоб иметь только случай встретить или хотя изредка взглянуть на Наталью Николаевну, Геккерен (Дантес) пускался на всякие ухищрения. Александра Николаевна рассказывала мне, что его осведомленность относительно их прогулок или выездов была прямо баснословна и служила темой постоянных шуток и догадок сестер. Раз даже дошло до пари. Как-то утром пришла внезапно мысль поехать в театр. Достав ложу, Александра Николаевна заметила: - Ну, на этот раз Геккерен не будет! Сам не догадается, и никто подсказать не может. - А тем не менее мы его увидим, - возразила Екатерина Николаевна, - всякий раз так бывает, давай пари держать! - И на самом деле, не успели они занять свои места, как блестящий офицер, звеня шпорами, входил в партер. 	Этим неустанным преследованием он добился того, что Наталья Николаевна стала обращать на него внимание, а Екатерина Николаевна, хотя она и должна была понять, что ухаживания относятся к сестре, влюбилась в него, но пыталась скрыть это чувство до поры до времени. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, • 11416, стр. 6.
 	Дантес был статен, красив; на вид ему было в то время лет 20, много 22 года. Как иностранец, он был по-образованнее нас, пажей, и, как француз, - остроумен, жив, весел. И за ним водились шалости, но совершенно невинные и свойственные молодежи, кроме одной, о которой мы узнали гораздо позднее. Не знаю, как сказать: он ли жил с Геккерном, или Геккерн жил с ним... В то время в высшем обществе было развито бугрство. Судя по тому, что Дантес постоянно ухаживал за дамами, надо полагать, что в сношениях с Геккерном он играл только пассивную роль. Он был очень красив, и постоянный успех в дамском обществе избаловал его: он относился к дамам вообще, как иностранец, смелее, развязнее, чем мы, русские, а как избалованный ими, требовательнее, если хотите, нахальнее, наглее, чем даже принято в нашем обществе. 	В то время Новая Деревня была модным местом. Мы (кавалергарды.) стояли в избах, эскадронные учения производились на той земле, где теперь дачки и садики 1 и 2 линии Новой Деревни. Все высшее общество располагалось на дачах поблизости, преимущественно на Черной речке. Дантес часто посещал Пушкина. Он ухаживал за Наташей, как и за всеми красавицами (а она была красавица), но вовсе не особенно "приударял", как мы тогда выражались, за нею. Частые записочки, приносимые Лизой (горничной Пушкиной), ничего не значили: в наше время это было в обычае. Пушкин хорошо знал, что Дантес не приударяет за его женой, он вовсе не ревновал, но, как он сам выражался, ему Дантес был противен своею манерою, несколько нахальною, своим языком, менее воздержным, чем следовало с дамами, как полагал Пушкин. Надо признаться, при всем уважении к высокому таланту Пушкина, это был характер невыносимый. Он все как будто боялся, что его мало уважают, недостаточно почета оказывают; мы, конечно, боготворили его музу, а он считал, что мы мало перед ним преклоняемся. Манера Дантеса просто оскорбляла его, и он не раз высказывал желание отделаться от его посещений. Nathalie не противоречила ему в этом. Быть может, даже соглашалась с мужем, но, как набитая дура, не умела прекратить свои невинные свидания с Дантесом. Быть может, ей льстило, что блестящий кавалергард всегда у ее ног. Когда она начинала говорить Дантесу о неудовольствии мужа, Дантес, как повеса, хотел слышать в этом как бы поощрение к своему ухаживанию. Если б Nathalie не была так непроходимо глупа, если бы Дантес не был так избалован, все кончилось бы ничем, так как в то время, по крайней мере, ничего собственно и не было, - рукопожатие, обнимания, поцелуи, но не больше, а это в наше время были вещи обыденные. 	Кн. А. В. ТРУБЕЦКОЙ. Об отношениях Пушкина к Дантесу. П . Е. Щеголев. Дуэль, 400.
 	Ольга Сергеевна (Павлищева, сестра Пушкина) рассказала мне, что брат ее на замечание о Дантесе (встреченном ею у брата на каменноостровской даче летом 1836 г.): "как он хорош собой", ответил сестре: "это правда, он хорош, но рот у него, хотя и красивый, но чрезвычайно неприятный, и его улыбка мне совсем не нравится". 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ. Кончина А. С. Пушкина. СПб., изд. Сойкина, 1899, стр. II,
 	Дантес обладал безукоризненно правильными, красивыми чертами лица, но ничего не выражавшими, что называется, стеклянными глазами. Ростом он был выше среднего, к которому очень шла полурыцарская, нарядная, кавалергардская форма. К счастливой внешности следует прибавить неистощимый запас хвастовства, самодовольства, пустейшей болтовни... Дантесом увлекались женщины не особенно серьезные и разборчивые, готовые хохотать всякому излагаемому в модных салонах вздору, 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ со слов О. С. ПАВЛИЩЕВОЙ. Л. Павлищев, 421.
 	Дантес был молодой человек, не красивый и не безобразный, довольно высокого роста, несколько неуклюжий, блондин, с небольшими светлыми усиками. В вицмундире он был еще недурен, но, когда надевал парадный мундир и высокие ботфорты и в таком наряде появлялся в обществе русских офицеров, его наружности едва ли бы кто-нибудь позавидовал. Впрочем, это был bon enfant, как говорится, рубаха-парень, веселый, любил карты. 	Д-р СТАНИСЛАВ МОРАВСКИЙ. Воспоминания. Красная газета, 1928, • 318 (пол.).
 	Дантес по поступлении в полк оказался не только весьма слабым по фронту, но и весьма недисциплинированным офицером; таким он оставался в течение всей своей службы в полку: то он "садился в экипаж" после развода, тогда как "вообще из начальников никто не уезжал"; то он на параде, "как только скомандовано было полку вольно, позволил себе курить сигару", то "на линейку бивака, вопреки приказанию офицерам не выходить иначе, как в колетах и сюртуках, выходит в шлафоре, имея шинель внакидку". На учении "слишком громко поправляет свой взвод", что, однако, не мешает ему самому "терять дистанцию" и до команды вольно сидеть "совершенно распустившись на седле"; эти упущения Дантес совершает не однажды, но они "неоднократно наперед сего замечаемы были". Мы не говорим уже об отлучках с дежурства, опаздывании на службу и т. п. ...Число всех взысканий, которым был подвергнут Дантес за три года службы в полку, достигает цифры 44. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов. СПб., 1908, стр. 77.
 	Видный, очень красивый, прекрасно воспитанный, умный, высшего общества светский человек, чрезвычайно ценимый, как это я видел за границей, русской аристократией. И вел кн. Михаилу Павловичу нравилось его остроумие, и потому он любил с ним беседовать. В то время командир полка Гринвальд обыкновенно приглашал всех четырех дежурных по полку к себе обедать. Однажды, во время обеда, висевшая лампа упала и обрызгала стол маслом. Дантес, вышедший из дома генерала, шутя сказал: "Гринвальд nous fait manger de la vache enragee assaisonnee d`huile de lampe""1. Генерал Гринвальд, узнав об этом, перестал приглашать дежурных к себе обедать. 	А. И. ЗЛОТНИЦКИЙ. С. А. Панчулидзев, 77.
 	"1Непереводимая игра слов. Дословно: "Гринвальд кормит нас бешеной коровой, приправленной ламповым маслом". "Кормить бешеной коровой" - значит "морить голодом".
 	Это был столь же ловкий (gewandter), как и умный человек, но обладал особенно злым языком, от которого и мне доставалось; его остроты вызывали у молодых офицеров смех. 	Ген. Р. Е. ГРИНВАЛЬД. Записки. С. А. Панчулидзев, 77 (нем.).
 	Н. Н. Пантелеев часто вспоминал Дантеса, с которым был одновременно в полку, называл его "заносчивым французом". 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ, 97.
 	Дантес сам рассказывал, что, в бытность свою поручиком Кавалергардского полка, русского языка не знал. Он только заучил наизусть с посторонней помощью те готовые фразы, без которых нельзя было обойтись при несении службы в эскадроне, и ими пользовался в зависимости от обстоятельств. Впрочем, Дантесу не было большой нужды в знании чужого языка. В том кругу, куда он был вхож, мало говорили по-русски. Правда, по приезде в Петербург он принялся было за занятия русским языком, но вскоре оставил их. Леностью он отличался еще в детстве. Этим в семье объясняли и пробелы его посредственного образования. Даже французский литературный язык давался Дантесу нелегко. 	Вообще же ни в молодости, ни в зрелом возрасте он не проявлял почти никакого интереса к литературе. Домашние не припомнят Дантеса в течение всей его долгой жизни за чтением какого-нибудь художественного произведения. 	ЛУИ МЕТМАН (внук Дантеса) по записи Я. Б. ПОЛОНСКОГО. Посл. Новости. 1930. • 3340.
 	Красивой наружности, ловкий, веселый и забавный, болтливый, как все французы, Дантес был везде принят дружески, понравился даже Пушкину, дал ему прозвание Pacha а trois gueus (трехбунчужный паша), когда однажды тот приехал на бал с женою и ее двумя сестрами. Скоро он страстно влюбился в г-жу Пушкину. Наталья Николаевна, быть может, немного тронутая сим новым обожанием, невзирая на то, что искренно любила своего мужа, до такой степени, что даже была очень ревнива, или из неосторожного кокетства, казалось, принимала волокитство Дантеса с удовольствием. Муж это заметил, было домашнее объяснение; но дамы легко забывают на балах данные обещания супругам, и Наталья Николаевна снова принимала приглашения Дантеса на долгие танцы, что заставляло ее мужа хмурить брови. 	Н. М. СМИРНОВ. Из памятных заметок. Рус. Арх., 1882, I, 233.
 	В 1835 и 1836 годах барон Геккерен и усыновленный им барон Дантес часто посещали дом Пушкина и дома Карамзиных и князя Вяземского, где Пушкины были как свои. Но после одного или двух балов на Минеральных Водах, где были г-жа Пушкина и барон Дантес, по Петербургу вдруг разнеслись слухи, что Дантес ухаживает за женой Пушкина. Слухи эти долетели и до самого Александра Сергеевича, который перестал принимать Дантеса... Когда Пушкин отказал Дантесу от дома, Дантес несколько раз писал его жене. Наталья Николаевна все эти письма показывала мужу. 	К. К. ДАНЗАС по записи А. АММОСОВА. Последние дни Пушкина, 8,10.
 	Дантес вошел в салон вашей матери (Н. Н. Пушкиной), как многие другие офицеры гвардии, посещавшие ее. Он страстно влюбился в нее, и его ухаживание переходило границы, которые обычно ставятся в таких случаях. Он оказывал внимание исключительно вашей матери, пожирал ее глазами, даже когда он с нею не говорил; это было ухаживание, более афишированное, чем это принято обыкновенно . 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ (муж Алекс. Ник. Гончаровой, со слов своей жены) - А. П. АРАПОВОЙ, 14 марта 1887 г. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	При последнем свидании с братом, в 1836 году (в конце июня) Ольга Сергеевна была поражена его худобою, желтизною лица и расстройством его нервов. Александр Сергеевич с трудом уже выносил последовательную беседу, не мог сидеть долго на одном месте, вздрагивал от громких звонков, падения предметов на пол; письма же распечатывал с волнением; не выносил ни крика детей, ни музыки. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ, Кончина Пушкина, 87.
 	Я так перед тобою виноват, что и не оправдываюсь. Деньги ко мне приходили и уходили между пальцами - я платил чужие долги, выкупал чужие имения, а свои долги остались мне на шее. Крайне расстроенные дела сделали меня несостоятельным... и я принужден у тебя просить еще отсрочки до осени... Я в трауре и не езжу никуда. 	ПУШКИН - И. А. ЯКОВЛЕВУ, 9 июля 1836 г., Каменный остров.
 	Здесь у меня голова кругом идет, думаю приехать в Михайловское, как скоро немножко устрою свои дела. 	ПУШКИН - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 13 июля 1836 г., из Петербурга,
 	Александр Сергеевич, отправляя Льва (своего брата-офицера, снова поступившего на военную службу 13 июня 1836 г.) на Кавказ (он в то время взял на себя управление отцовского имения и уплачивал долги Льва), говорил шутя, чтобы Лев сделал его наследником, потому что все случаи смертности на его стороне; раз, он едет в край, где чума, потом - горцы, и наконец, как военный холостой человек, он может еще быть убитым на дуэли. Вышло же наоборот: он - женатый, отец семейства, знаменитый, - погиб жертвою неприличного положения, в которое себя поставил ошибочным расчетом, а этот под пулями черкесов беспечно пил кахетинское и так же мало потерпел от одних, как от другого! 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 21 марта 1842 г. Л. Майков, 217.
 	15 июля 1836 г. Сегодня был у меня Александр Сергеевич; он привез с собою мою рукопись, переписанную так, чтобы ее можно было читать... Отдавая мне рукопись, Пушкин имел очень озабоченный вид; я спросила о причине: "Ах, у меня такая пропасть дел, что голова идет кругом!.. позвольте мне оставить вас; я должен быть еще в двадцати местах до обеда". Он уехал. 	Две недели Александр Сергеевич не был у меня; рукопись моя лежит! Пора бы пустить ее в дело!.. Я поехала сама на дачу к Пушкину; его нет дома. - "Вы напрасно хотите обременить Пушкина изданием ваших записок, - сказал мне Плетнев. - Разумеется, он столько вежлив, что возьмется за эти хлопоты, и возьмется очень радушно; но поверьте, что это будет для него величайшим затруднением; он со своими собственными делами не успевает управляться, такое их множество, где же ему набирать дел еще и от других! Если вам издание ваших записок к спеху, то займитесь ими сами или поручите кому другому". 	Мне казалось, что Александр Сергеевич был очень доволен, когда я сказала, что боюсь слишком обременить его, поручая ему издание моих записок, и что прошу его позволить мне передать этот труд моему родственнику. Вежливый поэт сохранил однако ж обычную форму в таких случаях. Он отвечал, что брался за это дело очень охотно, вовсе не считая его обременением для себя; но если я хочу сделать эту честь кому другому, то он не смеет противиться моей воле. 	АЛЕКСАНДРОВ (Н. А. ДУРОВА), Год жизни в Петербурге. СПб., 1838, стр. 46 - 48.
 	8 августа 1836 г. взято Пушкиным у Шишкина 7060 руб. под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина. П-н и его соврки,
 XIII, 98.
 	По кончине Надежды Осиповны (матери Пушкина), Александр Сергеевич хотел купить (у сонаследников) Михайловское за 40 тысяч, побывав сначала в деревне. Дело было бы кончено, если бы у Ал. Серг-ча случились на то время деньги. Между тем нам надо было ехать в Варшаву, а денег ни гроша, Ал. Серг-ч дает нам тысячу рублей и говорит: "ступайте в деревню, там найдете денег, чтобы добраться в Варшаву". Вместе с тем просит меня заглянуть в хозяйство и пишет управителю слушаться моих приказаний. Найдя в Михайловском большие злоупотребления, а пуще всего ни зерна в амбаре, я прогнал управителя, посадил старосту и принялся сам хозяйничать, тем более, что наступило время жатвы и посева (в августе 1836 г.). Обо всем этом я тотчас оповестил Ал. Серг-ча. 	Н. И. ПАВЛИЩЕВ (зять Пушкина). Записка о сельце Михайловском и моем управлении. П-н и его совр-ки. XIII, 129.
 	6-го уехал от нас Ник. Игн. (Шениг). Он заменил Пушкина в сердце Маши (Марии Ивановны, младшей сестры Евпр. Н-вны). Она целые три дня плакала об его отъезде и отдает ему такое преимущество над поэтом, что и сравнивать их не хочет... Я рада этой перемене: Ник. Игн. никогда не воспользуется этим благорасположением, что об Пушкине никак нельзя сказать. 	Бар. ЕВПР. Н. ВРЕВСКАЯ - брату А. Н. ВУЛЬФУ, 10 сент. 1836 г. П-н и его совр-ки, XIX - XX, 108.
 	(1836 г., 1 сент.) (Квартира Пушкина в доме Волконской, у Певческого моста, 2-й Адмиралтейской ч. 1-го квартала под • 7). Всего от одних ворот до других, нижнего этажа, из одиннадцати комнат состоящего, со службами: кухнею и при ней комнатою в подвальном этаже, взойдя на двор направо: конюшнею на 6 стойлов, сараем, сеновалом, местом в леднике и на чердаке и сухим для вин погребом, сверх того - с двумя комнатами и прачечною, взойдя на двор налево в подвальном этаже во втором проходе, с платою за 4300 р. асс. в год. 	КОНТРАКТ НА НАЕМ КВАРТИРЫ. П-н и его совр., XIII, 95.
 	В 1836 г., осенью, я как-то ехал с Каменного Острова в коляске с А. С. Пушкиным. На Троицком мосту мы встретились с одним мне незнакомым господином, с которым Пушкин дружески раскланялся. Я спросил имя господина. 	- Барков, ex-diplomat, habitue//бывший дипломат, завсегдатай (фр.) // Воронцовых, - отвечал Пушкин и, заметив, что имя это мне вовсе неизвестно, с видимым удивлением сказал мне: 	- Вы не знаете стихов однофамильца Баркова и собираетесь вступить в университет? Это курьезно. Барков - это одно из знаменитейших лиц в русской литературе... Первые книги, которые выйдут в России без цензуры, будет полное собрание стихотворений Баркова... 	Вообще в это время Пушкин как будто систематически действовал на мое воображение, чтобы обратить мое внимание на прекрасный пол и убедить меня в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин. Пушкин поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом: все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин. Не довольствуясь поэтическою мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шагу... Он постоянно давал мне наставление об обращении с женщинами. 	В то же время Пушкин сильно отговаривал меня от поступления в университет и утверждал, что я в университете ничему научиться не могу. Однажды, соглашаясь с его враждебным взглядом на высшее у нас преподавание наук, я сказал Пушкину, что поступаю в университет исключительно для изучения людей. Пушкин расхохотался и сказал: "В университете людей не изучишь, да едва ли их можно изучить в течение всей жизни. Все, что вы можете приобрести в университете, - это то, что вы свыкнетесь жить с людьми, и это много. Если вы так смотрите на вещи, то поступайте в университет; но едва ли вы в том не раскаетесь!" 	С другой стороны, Пушкин постоянно и настойчиво указывал мне на недостаточное мое знакомство с текстами священного писания и убедительно настаивал на чтении книг Ветхого и Нового завета. 	Для нашего поколения, воспитывавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими. Пушкин и его друзья, воспитанные во время Наполеоновских войн, под влиянием героического разгула представителей этой эпохи, щеголяли воинским удальством и каким-то презрением к требованиям гражданского строя. Пушкин как будто дорожил последними отголосками беззаветного удальства, видя в них последние проявления заживо схороняемой самобытной жизни. 	Из сочинений Пушкина за это время неизгладимое впечатление произвела прочитанная им самим "Капитанская дочка" и ненапечатанный монолог обезумевшего чиновника перед Медным Всадником. Монолог этот, содержащий около тридцати стихов, произвел при чтении потрясающее впечатление, и не верится, чтобы он не сохранился в целости. В бумагах отца моего сохранились многие подлинные стихотворения Пушкина и копии, но монолога не сохранилось, весьма может быть потому, что в монологе слишком энергически звучала ненависть к европейской цивилизации. Мне все кажется, что великолепный монолог таится вследствие какихлибо тенденциозных соображений; ибо трудно допустить, чтобы изо всех людей, слышавших проклятие, никто не попросил Пушкина дать списать эти тридцать - сорок стихов. Я думал об этом, и не смел просить, вполне сознавая, что мое юношество не внушает доверия. Я помню впечатление, произведенное на одного из слушателей, Аркадия Осиповича Россети, и мне как будто помнится, он уверял меня, что снимет копию для будущего времени. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 545 - 548.
 	В сентябре Пушкин приехал в Академию Художеств с женою Натальей Николаевной на нашу сентябрьскую выставку картин. Узнав, что Пушкин на выставке и прошел в Античную галерею, мы, ученики, побежали туда и толпой окружили любимого поэта. Он под руку с женою стоял перед картиной художника Лебедева, даровитого пейзажиста, и долго рассматривал и восхищался ею. Инспектор Академии, Крутов, который его сопровождал, искал всюду Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не оказалось нигде. Тогда, увидев меня, он взял меня за руку и представил Пушкину, как получившего тогда золотую медаль (я оканчивал в тот год Академию). 	Пушкин ласково спросил меня, где мои картины. Я показал их. Как теперь помнится, то были "Облака с Ораниенбаумского берега" и другая - "Группа чухонцев". Узнав, что я - крымский уроженец, Пушкин спросил: "а из какого же города?" Затем он заинтересовался, давно ли я здесь и не болею ли на севере... Помню, в чем .была красавица-жена. На ней было изящное белое платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках у нее были большие белые перчатки. Мы, все ученики, проводили дорогих гостей до подъезда. 	И. К. АЙВАЗОВСКИЙ. Одесские Новости, 1899, •4637.
 	(На октябрьской выставке в Академии Художеств). Поэт Пушкин, при первом взгляде на группу (?) Пименова ("Мальчик, играющий в бабки") сказал: 	- Слава богу! Наконец и скульптура в России явилась народная. 	Президент А. Н. Оленин указал ему художника. Пушкин пожал руку Пименова, назвав его собратом. Долго всматриваясь и отходя на разные расстояния, поэт в заключение вынул записную книжку и тут же написал экспромт: 	Юноша трижды шагнул, наклонился, рукой о колено 	Бодро оперся, другой поднял меткую кость. 	Вот уж прицелился... Прочь! раздайся, народ любопытный, 	Врозь расступись; не мешай русской удалой игре. 	Написанный листок вручен самим поэтом художнику, с новым пожатием и приглашением к себе. Об этой встрече с поэтом Пименов любил рассказывать с жаром, и при этом навертывались у него слезы, - "как у Пушкина, когда пожимал он обеими руками мою правую руку", - говорил нам сам артист, заметив свое волнение. 	П. Н. ПЕТРОВ. Н. С. Пименов, профессор скульптуры. СПб., 1883, стр. 5.
 	. Вскоре после моего возвращения в Петербург, вечером, ко мне пришел Пушкин и звал к себе ужинать. Я был не в духе, не хотел идти и долго отнекивался, но он меня переупрямил и утащил с собою. Дети его уже спали. Он их будил и выносил ко мне поодиночке на руках. Это не шло к нему, было грустно и рисовало передо мною картину натянутого семейного счастья. Я не утерпел и спросил его: "На кой черт ты женился?" Он мне отвечал: "Я хотел ехать за границу, а меня не пустили, я попал в такое положение, что не знал, что делать, и женился". 	К. П. БРЮЛЛОВ в передаче М. И. ЖЕЛЕЗНОВА. М. Железнов. Заметка о К. П, Брюллове. Живоп. Обозр., 1898, • 31. стр. 625"1.
 	"1Брюллов приехал в Петербург в конце весны 1836 г., когда Пушкин жил на даче, на Каменном острове. По-видимому, описанная встреча произошла осенью, по приезде Пушкина в город.
 	Как известно, денежное расстройство держало Пушкина в том раздражительном состоянии, которое отчасти было одною из причин его гибели. Осенью 1836 г. он думал покинуть Петербург и поселиться совсем в Михайловском; по словам Нащокина, Наталья Николаевна соглашалась на это, но ему не на что было перебраться туда с большою семьей, и Пушкин умолял о присылке пяти тысяч рублей, которых у Нащокина на эту пору не случилось. 	П. И. БАРТЕНЕВ. А. С. Пушкин: Сборник I. М., 1881, стр. 192.
 	Нащокин глубоко жалеет, что не дал ему пяти тысяч, которые у него тогда были. Но Пушкин, будучи очень деликатен, не просил их у него прямо. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о Пушкине, 62.
 	Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит - 	Летят за днями дни, и каждый час уносит 	Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем 	Предполагаем жить, и глядь - как раз - умрем. 	На свете щастья нет, но есть покой и воля. 	Давно завидная мечта.ется мне доля - 	Давно, усталый раб, замыслил я побег 	В обитель дальную трудов и чистых нег. 	Юность не имеет нужды в at home (домашнем очаге), зрелый возраст ужасается своего уединения. Блажен кто находит подругу - тогда удались он домой. 	О скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню - поля, сад, крестьяне, книги; труды поэтические - семья, любовь etc. - религия, смерть. 	Неизданный Пушкин. Собрание А. Ф. Онегина. "Атеней", 1922, стр. 137, 138.
 	(Осенью 1836 г.). (В частной картинной галерее). Я натолкнулась на фигуру, которая показалась мне очень знакома... При втором взгляде я узнала Пушкина. Я воображала его черным брюнетом, но его волосы не темнее моих, - длинные, непричесанные, маленький ростом, с заросшим лицом, некрасив, только глаза, как угли, блестят в беспрерывном движении. Я, разумеется, забыла картину, чтобы смотреть на него. И он, кажется, это заметил, несколько раз, взглядывая на меня, улыбался, видно, на моем лице изображалось какое-то adoration (обожание). 	ЕЛ. А. ГАН - сестре своей ЕК. А. ВИТТЕ, осенью 1836 г. Рус. Стар., 1836, т. 51, стр. 353.
 	Опекой над детьми и имуществом Пушкина всего уплачено долгов Пушкина по 50 счетам около 120 000 р. Прочитывая дело опеки об уплате долгов Пушкина, можно наглядно видеть, в каких тисках материальной необеспеченности был поэт в последние годы своей жизни, насколько тяжело было его финансовое положение, из которого, по-видимому, не было исхода... Векселя, выданные разным частным лицам, требования об уплате долгов со стороны многочисленных кредиторов, начиная от книгопродавца и кончая лавочником, поставлявшим поэту провизию; заклад ростовщику Шишкину шалей, жемчуга и даже чужого серебра; долг даже собственному камердинеру, - все это дорисовывает ту поистине трагическую обстановку, в которой должен был жить поэт. 	Среди вещей, заложенных Пушкиным, было и серебро, принадлежащее его свояченице, фрейлине Александре Ник. Гончаровой, а также 30 фунтов серебра, принадлежащего С. А. Соболевскому. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ, Архив опеки над детьми и имуществом Пушкина. П-н и его совр-ка, вып. XIII, стр. 97,98,109.
 	В. И. М-ч рассказал мне, со слов Н. П. Семенова, члена Госуд. совета, о следующем случае: приехав молодым в Петербург, Н. П. Семенов с кем-то из своих родственников (цензором В. Н. Семеновым) шел по улице и вдруг услышал вдали шум. Показалась толпа народа; родственник Семенова предупредил его, что они сейчас встретят императора Николая Павловича; но оказалось, что толпа сопровождала Пушкина, которому при этом кричали: "Браво, Пушкин!", аплодировали и т. п. 	А. И. МАРКЕВИЧ. Пушкинские заметки. П-н и его совр-ки, вып. III, стр. 105.
 	Уже незадолго перед смертию Пушкин в Александровском театре сидел рядом с двумя молодыми людьми, которые беспрестанно, кстати и некстати, аплодировали Асенковой, в то время знаменитой актрисе. Не зная Пушкина и видя, что он равнодушен к игре их любимицы, они начали шептаться и заключили довольно громко, что сосед их дурак. Пушкин, обратившись к ним, сказал: 	- Вы, господа, назвали меня дураком; я - Пушкин и дал бы теперь же каждому из вас по оплеухе, да не хочу: Асенкова подумает, что я ей аплодирую. 	(М. М. ПОПОВ). Рус. Старина, 1874, • 8, 686.
 	(Тот же анекдот о воздержании Пушкина от пощечины из боязни, чтоб ее не приняли за аплодисмент Асенковой, несколько в иной редакции рассказан И. М. Снегиревым в его дневнике под 23 сент. 1836 г - Рус. Арх., 1902, III, 182). 	Дед мой, барон В. К. Клодт, передавал мне факт, относящийся к последним годам Пушкина, когда поэта травили его светские недруги. Как-то он обедал у Н. И. Греча. Приехал Пушкин. Только что сели за стол и подали суп, как вошел слуга и подал Пушкину какое-то письмо. Пушкин нервно сорвал конверт и с видимой тревогой стал пробегать письмо. На это хозяйка, жена Греча, очень резко заметила Пушкину по-французски приблизительно в том смысле, что "вероятно, письмо очень любопытное, если monsieur Пушкин даже забывает из-за него о приличии". Пушкин побледнел, встал и вышел. 	И. Л. ЩЕГОЛЕВ. Новое о Пушкине. СПб., 1902, стр. 31.
 	Когда появился "Полководец", Пушкин спрашивал молодого Россета (учившегося в Пажеском корпусе), как находят эти стихи в его кругу, между военною молодежью, и прибавил, что он не дорожит мнением знатного, светского общества. 	А. О. РОССЕТ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1882, I, 245.
 	Возвратившись в октябре в Петербург, жил я у тетки Васильчиковой. Пушкин, увидев меня у Вяземских, отвел в сторону и сказал: "не говорите моей жене о письме". Она спросила меня своим волшебным голосом извинения. Все было забыто. (Речь об извинительном письме, которое Сологуб, по требованию Пушкина, написал его жене в мае 1836 г., - см. выше). 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка, бывшая в распоряжении Анненкова. Б. Модзалевский. Пушкин, 376.
 	Почти каждый день ходили мы с Пушкиным гулять по толкучему рынку, покупали там сайки, потом, возвращаясь по Невскому проспекту, предлагали эти сайки светским разряженным щеголям, которые бегали от нас с ужасом. Вечером мы встречались у Карамзиных, у Вяземских, у князя Одоевского и на светских балах. Отношения его к Дантесу были уже весьма недружелюбные. Однажды, на вечере у князя Вяземского, он вдруг сказал, что Дантес носит перстень с изображением обезьяны. Дантес был тогда легитимистом и носил на руке портрет Генриха V. 	- Посмотрите на эти черты, - воскликнул тотчас Дантес, - похожи ли они на г. Пушкина? 	Размен невежливости остался без последствия. Пушкин говорил отрывисто и едко. Скажет, бывало, колкую эпиграмму и вдруг зальется звонким добродушным, детским смехом, выказывая два ряда белых арабских зубов. В сущности Пушкин был до крайности несчастлив, и главное его несчастие заключалось в том, что он жил в Петербурге и жил светской жизнью, его убившей. Пушкин находился в среде, над которой не мог не чувствовать своего превосходства, а между тем, в то же время чувствовал себя почти постоянно униженным и по достатку, и по значению в этой аристократической сфере, к которой он имел, как я сказал выше, какое-то непостижимое пристрастие. Когда при разъездах кричали: - Карету Пушкина! - Какого Пушкина? - Сочинителя! - Пушкин обижался, конечно, не за название, а за то пренебрежение, которое оказывалось к названию. За это и он оказывал наружное будто бы пренебрежение к некоторым светским условиям, не следовал моде и ездил на балы в черном галстуке, в двубортном жилете, с откидными, ненакрахмаленными воротничками, подражая, быть может, невольно байроновскому джентльменству; прочим же условиям он подчинялся. Жена его была красавица, украшение всех собраний и следовательно предмет зависти всех ее сверстниц. Для того, чтоб приглашать ее на балы, Пушкин пожалован был камер-юнкером. Певец свободы, наряженный в придворный мундир, для сопутствования жене-красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную. Пушкин был не Пушкин, а царедворец и муж. Это он чувствовал глубоко. К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто не доставало средств. Эти средства он хотел пополнить игрою, но постоянно проигрывал, как все люди, нуждающиеся в выигрыше. Наконец, он имел много литературных врагов, которые не давали ему покоя и уязвляли его раздражительное самолюбие, провозглашая с свойственной этим господам самоуверенностью, что Пушкин ослабел, исписался, что было совершенно ложь, но ложь все-таки обидная. Пушкин возражал с свойственной ему сокрушительной едкостью, но не умел приобрести необходимо
 го для писателя равнодушия к печатным оскорблениям. Журнал его, "Современник", шел плохо. Пушкин не был рожден журналистом. В свете его не любили, потому что боялись его эпиграмм, на которые он не скупился, и за них он нажил себе в целых семействах, в целых партиях врагов непримиримых. В семействе он был счастлив, насколько может быть счастлив поэт, не рожденный для семейной жизни. Он обожал жену, гордился ее красотой и был в ней вполне уверен. Он ревновал к ней не потому, что в ней сомневался, а потому, что страшился светской молвы, страшился сделаться еще более смешным перед светским мнением. Эта боязнь была причиной его смерти, а не г. Дантес, которого бояться ему было нечего. Он вступался не за обиду, которой не было, а боялся огласки, боялся молвы, и видел в Дантесе не серьезного соперника, не посягателя на его настоящую честь, а посягателя на его имя, и этого он не перенес. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 175 - 178.
 	Пушкин сам виноват был: он открыто ухаживал сначала за Смирновою, потом за Свистуновою (ур. гр. Сологуб). Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа. Сама оставалась ему верна, и все обходилось легко и ветрено. 	Кн. Вяземская предупреждала Пушкину относительно последствий ее обращения с Геккерном. "Я люблю вас, как своих дочерей. Подумайте, чем это может кончиться!" - "Мне с ним весело. Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду". 	Влюбленная в Геккерна, высокая, рослая старшая сестра Екатерина Николаевна нарочно устраивала свидания Натальи Николаевны с Геккерном, чтобы только повидать предмет своей тайной страсти. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх.. 1888, II, 305 - 307.
 	В зиму 1836 - 1837 года мне как-то раз случилось пройтись несколько шагов по Невскому проспекту с Н. Н. Пушкиной, сестрой ее Е. Н. Гончаровой и молодым Геккерном (Дантесом); в эту самую минуту Пушкин промчался мимо нас, как вихрь, не оглядываясь, и мгновенно исчез в толпе гуляющих. Выражение лица его было страшно. Для меня это было первый признак разразившейся драмы . 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 555.
 	Я здесь меньше о Пушкине слышу, чем в Тригорском даже; об жене его гораздо больше говорят еще, чем об нем; от времени до времени я постоянно слышу, как кто-нибудь кричит об ее красоте. 	АН. Н. ВУЛЬФ - бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ, 10 окт. 1836 г., из Петербурга. П-н и его совр-ка, XXI - XXII, 341 (фр.-рус.).
 	Праздновали двадцатипятилетие лицея Юдин, Мясоедов, Гревениц, Яковлев, Мартынов, Модест Корф, А. Пушкин, Алексей Илличевский, С. Комовский, Ф. Стевен, К. Данзас. 	Собрались вышеупомянутые господа лицейские в доме у Яковлева и пировали следующим образом: 1) обедали вкусно и шумно, 2) выпили три здоровья (по заморскому toasts): а) за двадцатипятилетие лицея, б) за благоденствие лицея, с) за здоровье отсутствующих, 3) читали письма, писанные некогда отсутствующим братом Кюхельбекером к одному из товарищей, 4) читали старинные протоколы и песни и проч. бумаги, хранящиеся в архиве лицейском у старосты Яковлева, 5) поминали лицейскую старину, 6) пели национальные песни, 7) Пушкин начинал читать стихи на 25-летие лицея, но всех стихов не припомнил и кроме того отозвался, что он их не докончил, но обещал докончить, списать и приобщить в оригинале к сегодняшнему протоколу. 	Примечание. Собрались все в половине пятого часа, разошлись в половине десятого. 	ПРОТОКОЛ ПРАЗДНОВАНИЯ 25-ЛЕТНЕЙ ГОДОВЩИНЫ ОСНОВАНИЯ ЛИЦЕЯ, 19 октября 1836 г. П-н и его совр-ки, XIII, 60.
 	Один из лицейских товарищей Пушкина передал нам. Известно, что воспитанники лицея собирались 19 октября к одному из товарищей, читали стихи, беседовали о прошлом и записывали слова и речи присутствующих, обозначая последних школьными именами и указывая, где находились те из них, кого не было налицо. По обыкновению, и к 1836 г. Пушкин приготовил лирическую песнь, но не успел ее докончить. В день праздника он извинился перед товарищами, что прочтет им пьесу, не вполне доделанную, развернул лист бумаги, помолчал немного и только что начал, при всеобщей тишине: 	Была пора: наш праздник молодой 	Сиял, шумел и розами венчался... _ 	как слезы покатились из глаз его. Он положил бумагу на стол и отошел в угол комнаты, на диван... Другой товарищ уже прочел за него последнюю лицейскую годовщину. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 417.
 	По свидетельству М. Л. Яковлева, поэт только что начал читать первую строфу, как слезы полились из его глаз, и он не мог продолжать чтения... Пушкин читал наизусть и, следовательно, никто не мог дочитать его стихов. 	В. П. ГАЕВСКИЙ. Празднование лицейских годовщин. Отеч. Записки, 1861, т. 139, стр. 38.
 	19 число праздновалось, по обыкновению, между нами... Приметно стареем мы! Никто лишнего уже не пьет, никто с избытком сердца уже не веселится. Впрочем, время провели мы весьма приятно. - Все разошлись чинно в десятом часу. - Пушкин было начинал стихи на 25-летие, но не вспомнил. Обещал их докончить и доставить. Проходит месяц, а обещание еще не выполнено. Боюсь - обманет. 	М. Л. ЯКОВЛЕВ - В. Д. ВОЛЬХОВСКОМУ, 24 ноября 1836 г. Н. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по царскосельскому лицею. СПб., 1912, т. I, стр. 155,
 	Не знаю ничего про сестру, которая из деревни уехала больною. Муж ее, выводивший меня сначала из терпения совершенно бесполезными письмами, не подает более признаков жизни теперь, когда речь идет об устройстве его дел. Леон (Лев Сергеевич, младший брат поэта) вступил в службу и просит у меня денег; я сам в очень расстроенных обстоятельствах, обременен многочисленным семейством, содержа его трудами и не смея заглядывать в будущее. - Я рассчитывал съездить в Михайловское и не мог. Это расстраивает меня по крайней мере еще на год. В деревне я бы много работал, - здесь я ничего не делаю, как только раздражаюсь до желчи. 	ПУШКИН - отцу своему С. Л. ПУШКИНУ, 20 окт. 1836 г., из Петербурга. П-н и его совр-ки, XXXVII, 2 (фр.).
 	(У Жуковского.) - Помню я собрань 	Под его гостеприимным кровом, - 	Вечера субботние: рекою 	Наплывали гости, и являлс 	Он, - чернокудрявый, огнеокий, 	Пламенный Онегина создатель, 	И его веселый, громкий хохот 	Часто был шагов его предтечей; 	Меткий ум сверкал в его рассказе, 	Быстродвижные черты лица 	Изменялись непрерывно; губы, 	И в молчаньи, жизненным движеньем 	Обличали вечную кипучесть 	Зоркой мысли. Часто едкой злостью 	Острие играющего слова 	Оправлял он; но и этой злости 	Было прямодушие основой, - 	Благородство творческой души, 	Мучимой, тревожимой, язвимой 	Низкими явленьями сей жизни. 	В. Г. БЕНЕДИКТОВ. Воспоминание. В. Каллаш. Русские поэты о Пушкине, 118.
 	Старик Геккерен был человек хитрый, расчетливый еще более, чем развратный; молодой же Геккерен был человек практический, дюжинный, добрый малый, балагур, вовсе не ловелас, ни дон-жуан, а приехавший в Россию сделать карьеру. Волокитство его не нарушало никаких великосветских петербургских приличий. 	Кн. П. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 558.
 	Старик барон Геккерен был известен распутством. Он окружал себя молодыми людьми наглого разврата и охотниками до любовных сплетен и всяческих интриг по этой части; в числе их находились кн. Петр Долгоруков и граф Л. С. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1888, II, 305.
 	Геккерен - низенький старик, всегда улыбающийся, отпускающий шуточки, во все мешающийся. 	АРК. О. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 246.
 	Граф А-н как-то сказал барону Дантесу: 	- D`antes, on vous dit un homme a bonnes fortunes (Дантес, про вас говорят, что вам очень везет). 	- Mariez vous, m-r le comte, et je vous le prouverai (женитесь, граф, и я вам это докажу)! 	А. МЕРДЕР. Рус. Стар, 1902, т. 112, стр. 602.
 	От 19 до 27 октября 1836 г. Дантес был болен. 	В. В. НИКОЛЬСКИЙ (по данным архива Кавалергардского полка). В. Никольский. Идеалы Пушкина. СПб., изд. 4, 1899, стр. 129.
 	Пушкина чувствовала к Геккерену (Дантесу) род признательности за то, что он постоянно занимал ее и старался быть ей приятным. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 311.
 	Прелестная жена, которая любила славу своего мужа более для успехов своих в свете, предпочитала блеск и бальную залу всей поэзии в мире и, по странному противоречию, пользуясь всеми плодами литературной известности Пушкина, исподтишка немножко гнушалась тем, что она, светская женщина par excellence//по преимуществу (фр.) // - привязана к мужу homme de lettres//литератору (фр.) //, - эта жена, с семейственными и хозяйственными хлопотами, привела к Пушкину ревность и отогнала его музу. 	Гр. М. А. КОРФ. Записка. Я. Грот, 251.
 	Жена его любила мужа вовсе не для успехов своих в свете и немало не гнушалась тем, что была женою d`un homme de lettres. В ней вовсе не было чванства, да и по рождению своему не принадлежала она высшему аристократическому кругу. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Примечания к "Записке" М. А. Корфа. Собр. соч. П. П. Вяземского, 493.
 	Наталью Николаевну звали "ame de dentelles" (кружевная душа). 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 295,
 	Посылая довольно часто к г-же Пушкиной книги и театральные билеты при коротких записках, полагаю, что в числе оных находились некоторые, коих выражения могли возбудить его щекотливость, как мужа... Выше помянутые записки и билеты были мною посылаемы г-же Пушкиной прежде, нежели я был женихом. 	ЖОРЖ ГЕККЕРЕН (ДАНТЕС). Показание перед военным судом, 10 февраля 1837 г. Дуэль Пушкина. Подлинное военносудное дело. СПб., 1900, стр. 61.
 	H. H. Пушкина бывала очень часто у Вяземских, и всякий раз, как она приезжала, являлся и Геккерен, про которого уже знали, да и он сам не скрывал, что Пушкина очень ему нравится. Сберегая честь своего дома, княгиня напрямик объявила нахалу-французу, что она просит его свои ухаживания за женою Пушкина производить где-нибудь в другом доме. Через несколько времени он опять приезжает вечером и не отходит от Натальи Николаевны. Тогда княгиня сказала ему, что ей остается одно - приказать швейцару, коль скоро у подъезда их будет несколько карет, не принимать г-на Геккерена. После этого он прекратил свои посещения, и свидания его с Пушкиной происходили уже у Карамзиных. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ Рус. Арх., 1888, II, 308.
 	Кн. Вяземский сказал Дантесу, что не может принимать его вместе с Пушкиным. Он опять явился. Тогда княгиня Вяземская напрямик ему объявила, что он рискует увидеть карету у ее подъезда и услышать от швейцара, что их нет дома. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1906, III, 619. 478
 	Старик Геккерен всячески заманивал Наталью Николаевну на скользкий путь. Едва ей удастся избегнуть встречи с ним, как, всюду преследуя ее, он, как тень, вырастает опять перед ней, искусно находя случаи нашептывать ей о безумной любви сына, способного, в порыве отчаяния, наложить на себя руки, описывая картины его мук и негодуя на ее холодность и бессердечие. Раз, на балу в Дворянском Собрании, полагая, что почва уже достаточно подготовлена, он настойчиво принялся излагать ей целый план бегства за границу, обдуманный до мельчайших подробностей, под его дипломатической эгидой... Вернувшись с бала, Наталья Николаевна, еще кипевшая негодованием, передала Александре Николаевне это позорное предложение. 	Есть повод думать, что барон продолжал роковым образом руководить событиями. Вероятно, до сведения Натальи Николаевны дошло и письмо его к одной даме, препровожденное в аудиториат во время следствия о дуэли Пушкина, где, пытаясь обелить сына, он набрасывает гнусную тень на ее поведение с прозрачными намеками на существовавшую между ними связь. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, • 11416, иллюстр. прил., стр. 7.
 	Старый Геккерен написал Наталье Николаевне письмо, чтоб убедить ее оставить своего мужа и выйти за его приемного сына. Александрина вспоминает, что Н. Н-на отвечала на это решительным отказом, но она уже не помнит, было ли это сделано устно или письменно. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ (со слов своей жены АЛ. НИК. ГОНЧАРОВОЙ) - А. П. АРАПОВОЙ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Я якобы подстрекал моего сына к ухаживаниям за г-жею Пушкиной! Обращаюсь к ней самой по этому поводу. Пусть она покажет под присягой, что ей известно, и обвинение падет само собой. Она сама сможет засвидетельствовать, сколько раз предостерегал я ее от пропасти, в которую она летела, она скажет, что в своих разговорах с нею я доводил свою откровенность до выражений, которые должны были ее оскорбить, но вместе с тем и открыть ей глаза; по крайней мере, я на это надеялся. 	Если г-жа Пушкина откажет мне в своем признании, то я обращусь к свидетельству двух особ, двух дам, высокопоставленных и бывших поверенными всех моих тревог, которым я день за днем давал отчет во всех моих усилиях порвать эту несчастную связь. 	Мне возразят, что я должен бы был повлиять на сына? Г-жа Пушкина и на это могла бы дать удовлетворительный ответ, воспроизведя письмо, написать которое я потребовал от сына, - письмо, адресованное к ней, в котором он заявлял, что отказывается от каких бы то ни было видов на нее. Письмо отнес я сам и вручил его в собственные руки. Г-жа Пушкина воспользовалась им, чтобы доказать мужу и родне, что она никогда не забывала вполне своих обязанностей. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - графу К. В. НЕССЕЛЬРОДЕ, 1 марта 1837 г. Щеголев. 293 (фр.).
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Анонимный пасквиль. 	Первый вызов. 	Женитьба Дантеса
 	Мы не знаем, чем занимался Пушкин утром 4 ноября: может быть, он размышлял над "Словом о полку Игореве" (он подготавливал критическое издание, в котором собирался привести свои доказательства подлинности этого изумительного и загадочного произведения), или может быть, над материалами к своей "Истории Петра I", - когда его углубленный труд был грубо прерван подлым ударом из-за угла. Его любви был брошен вызов - и поэт должен был ответить на него. 	Отношение к жене не выливалось у Пушкина в одно тихое, счастливое чувство благоговейного восхищения. Его натура воина, ощущающего полноту жизни лишь в упоении боя, нуждалась в том, чтобы защищать это прекрасное и нежное существо даже при призраке опасности, В этом смысле дуэль Пушкина с Дантесом не была только вынуждена обстоятельствами. Намеки "диплома", не связанные с Дантесом прямо, еще не делали поединок неизбежным. Более того, дуэль компрометировала бы Наталью Николаевну сильнее, чем пасквиль, недаром Жуковский говорит Пушкину, что отказ от нее спасет "жену твою от совершенного посрамления". Но поединок был нужен поэту, потому что он чувствовал: вокруг его жены творятся "адские козни" и им надо положить конец одним ударом. Он и сам пишет об этом в письме к Геккерну: "Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения. Я получил анонимные письма". Начался стремительный финал пушкинской жизни. 	В нижеследующем монтаже Вересаева, как теперь ясно, цепь происшествий представлена не совсем точно (краткое изложение современного взгляда читатель найдет в комментарии). 150 лет спустя нам виднее нити и пружины событий. отнявших у нас великого человека. Однако в документах есть воздух этих страшных дней, наполненный сплетнями, интригами, непониманием - и мучительными страданиями поэта. В своей совокупности мемуары и свидетельства рисуют нам, в конце концов, отвратительный, но точный образ его противников, их случайных и доброхотных помощников, всей этой высокопоставленной "лужи грязи", как назвал однажды Пушкин высшее общество. 	Объективность требует добавить к этому портрету два штриха, показывающие, насколько не случайны были роковые стечения обстоятельств конца 1836 - 1837 гг. - при всей индивидуальности стремлений, поступков, переживаний участвующих в них лиц. Для этого можно вспомнить Лабрюйера, автора знаменитых "Характеров", построенных на наблюдениях над нравами двора Людовика XIV, когда складывались те негласные правила придворной жизни, которые стали позднее обязательными для всех тронов Европы. Вот один из схваченных его острым зрением типов: "Время от времени при дворе появляются смелые искатели приключений, люди развязные и пронырливые, которые умеют отрекомендоваться и убедить всех, что владеют светским искусством с небывалым совершенством. Им верят на слово, и они извлекают пользу из общего заблуждения и любви к новизне. Они протискиваются сквозь толпу, пробираются к самому государю и удостаиваются разговора с ним на глазах у придворных, которые были бы счастливы, если бы он бросил на них хотя бы взгляд. Вельможи терпят таких людей, потому что те им не опасны: разбогатев, они вскоре бесславно исчезают, а свет, еще недавно обманутый ими, уже готов даться в обман новым проходимцам". 	Не правда ли, тень Дантеса выглядывает из-за этих строк писателя XVII столетия? 	Рядом им набросан силуэт другого необходимого персонажа светской сцены, человека "особого рода", по выражению Лабрюйера, - льстивого, угодливого, вкрадчивого. Он всегда трется около женщин, изучая их увлечения, устраивая любовные дела; нашептывая им непристойности, он смело говорит с ними о мужьях и любовниках; угадывая их огорчения и недуги, высчитывает, когда им пора рожать; придумывает для них новые моды, измышляет поводы для новых излишеств и трат. Изобретателен и расточителен он и в своей собственной одежде, не менее этого он изыскан и разборчив в еде; все виды наслаждений им испытаны и о каждом он говорит как знаток. Обязанный своим возвышением только себе и отстаивает он свое положение с той же ловкостью, с какой когда-то завоевал его. 	Из этих маленьких зарисовок, сделанных за почти 150 лет до дуэли, ясно: Пушкин выходил на бой не против какого-то нечаянного недруга; это было сражение с изменчивым, но постоянным и глубоко укорененным в жизни типом поведения и образа мыслей. Лица двух привилегированных иностранцев представляли собой лишь звено в длинной цепи позорного уклонения от человеческой природы. 	Смерть поэта показала абсолютную несовместимость тех, кто противостоял ему, с идеалами и благородством подлинно человеческого существа. 	Те же, кто стоял в центре круга, образованного подобными личностями, сами дали себе исчерпывающую характеристику словами, сказанными по поводу смерти другого великого русского поэта, М. Ю. Лермонтова. Брат царя, великий князь Михаил Павлович: "Туда ему и дорога", Николай I: "Собаке - собачья смерть", а потом, выйдя к придворным: "Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит". Этим вполне довершается суммарный нравственный портрет той гигантской общественной пирамиды, которую поэт вызвал в лице Дантеса на поединок.
 	Утром 4-го ноября я получил три экземпляра анонимного письма, оскорбительного для моей чести и для чести моей жены. По виду бумаги, по слогу письма, по манере изложения я в ту же минуту удостоверился, что оно от иностранца, человека высшего общества, дипломата. Я приступил к розыскам. Я узнал, что в тот же день семь или восемь лиц получили по экземпляру того же письма, в двойных конвертах, запечатанных и адресованных на мое имя. Большинство из получивших эти письма, подозревая какую-нибудь подлость, не переслали их мне. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 21 ноября 1836 г. (фр.).
 	Великие кавалеры, командоры и рыцари светлейшего Ордена Рогоносцев в полном собрании своем, под председательством великого магистра Ордена, его превосходительства Д. Л. Нарышкина"1, единогласно выбрали Александра Пушкина коадъютором (заместителем) великого магистра Ордена Рогоносцев и историографом ордена. 	Непременный секретарь: граф I. Борх. 	АНОНИМНЫЙ "ДИПЛОМ", полученный Пушкиным 4 ноября 1836 г. А. С. Поляков. О смерти П-на. СПб., 1922, стр. 14 (фр.).
 	"1Муж красавицы Марии Антоновны, бывшей в связи с императором Александром I и имевшей от него дочь.
 	Я жил тогда в Большой Морской, у тетки моей Васильчиковой. В первых числах ноября (1836) она велела однажды утром меня позвать к себе и сказала: 	- Представь себе, какая странность! Я получила сегодня пакет на мое имя, распечатала и нашла в нем другое запечатанное письмо, с надписью: Александру Сергеевичу Пушкину. Что мне с этим делать? 	Говоря так, она вручила мне письмо, на котором было действительно написано кривым, лакейским почерком: "Александру Сергеевичу Пушкину". Мне тотчас же пришло в голову, что в этом письме что-нибудь написано о моей прежней личной истории с Пушкиным, что следовательно уничтожить я его не должен, а распечатать не в праве. Затем я отправился к Пушкину и, не подозревая нисколько содержания приносимого мною гнусного пасквиля, передал его Пушкину: Пушкин сидел в своем кабинете, распечатал конверт и тотчас сказал мне: 	- Я уже знаю, что такое; я такое письмо получил сегодня же от Елиз. Мих. Хитровой; это мерзость против жены моей. Впрочем, понимаете, что безъименным письмом я обижаться не могу. Если кто-нибудь сзади плюнет на мое платье, так это дело моего камердинера вычистить платье, а не мое. Жена моя - ангел, никакое подозрение коснуться ее не может. Послушайте, что я по сему предмету пишу г-же Хитровой. 	Тут он прочитал мне письмо, вполне сообразное с его словами. В сочинении присланного ему всем известного диплома он подозревал одну даму, которую мне и назвал. Тут он говорил спокойно, с большим достоинством, и, казалось, хотел оставить все дело без внимания. Только две недели спустя, я узнал, что в этот же день он послал вызов кавалергардскому поручику Дантесу, усыновленному, как известно, голландским посланником, бароном Геккереном. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 178.
 	Неумеренное и довольно открытое ухаживание молодого Геккерена за г-жею Пушкиной порождало сплетни в гостиных и мучительно озабочивало мужа. Несмотря на это, он, будучи уверен в привязанности к себе своей жены и в чистоте ее помыслов, не воспользовался своею супружескою властью, чтобы вовремя предупредить последствия этого ухаживания, которое и привело на самом деле к неслыханной катастрофе, разразившейся на наших глазах. 4-го ноября моя жена вошла ко мне в кабинет с запечатанной запискою, адресованной Пушкину, которую она только что получила в двойном конверте по городской почте. Она заподозрела в ту же минуту, что здесь крылось что-нибудь оскорбительное для Пушкина. Разделяя ее подозрения и воспользовавшись правом дружбы, которая связывала меня с ним, я решился распечатать конверт и нашел в нем диплом. Первым моим движением было бросить бумагу в огонь, и мы с женою дали друг другу слово сохранить все это в тайне. Вскоре мы узнали, что тайна эта далеко не была тайной для многих лиц, получивших подобные письма, и даже Пушкин не только сам получил такое же, но и два других подобных, переданных ему его друзьями, не знавшими их содержания и поставленными в такое же положение, как и мы. Эти письма привели к объяснениям супругов Пушкиных между собой и заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености, которые побуждали ее относиться снисходительно к навязчивым ухаживаниям молодого Геккерена; она раскрыла мужу все поведение молодого и старого Геккеренов по отношению к ней; последний старался склонить ее изменить своему долгу и толкнуть ее в пропасть. Пушкин был тронут ее доверием, раскаянием и встревожен опасностью, которая ей угрожала, но, обладая горячим и страстным характером, не мог отнестись хладнокровно к положению, в которое он с женой был поставлен: мучимый ревностью, оскорбленный в самых нежных, сокровенных своих чувствах, в любви к своей жене, видя, что честь его задета чьей-то неизвестной рукою, он послал вызов молодому Геккерену, как единственному виновнику, в его глазах, в дво
 йной обиде, нанесенной ему. Необходимо при этом заметить, что, как только были получены эти анонимные письма, он заподозрел в их сочинении старого Геккерена и умер с этой уверенностью. Мы так никогда и не узнали, на чем было основано это предположение, и до самой смерти Пушкина считали его недопустимым. Только неожиданный случай дал ему впоследствии некоторую долю вероятности. На этот счет не существует никаких юридических доказательств, ни даже положительных оснований. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ. Щеголев, стр. 257 (фр.).
 	Геккерен был педераст, ревновал Дантеса и поэтому хотел поссорить его с семейством Пушкина. Отсюда письма анонимные и его сводничество. 	П. В. АННЕНКОВ. Записи. Б. Модзалевский. Пушкин, 1929, стр. 341.
 	Когда появились анонимные письма, посылать их было очень удобно: в это время только что учреждена была городская почта. Князь Гагарин и Долгоруков посещали иногда братьев Россет, живших вместе со Скалоном на Михайловской площади в доме Занфтлебена. К. О. Россет получил анонимное письмо и по почерку стал догадываться, что это от них. Он, по совету Скалона, не передал Пушкину ни письма, ни своего подозрения. 	Вяземские жили тут же подле Мещерских, т. е. близ дома Вильегорских, на углу Большой Итальянской и Михайловской площади (ныне Кочкурова). 	А. О. РОССЕТ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1882, I, 248.
 	Ревность Пушкина усилилась, и уверенность, что публика знает про стыд его, усиливала его негодование; но он не знал, на кого излить оное, кто бесчестил его сими письмами. Подозрение его и многих приятелей его падало на барона Геккерена. Барон Геккерен за несколько месяцев перед тем усыновил Дантеса, передал ему фамилию свою и назначил его своим наследником. Какие причины побудили его к оному, осталось неизвестным; иные утверждали, что он его считал сыном своим, быв в связи с его матерью; другие, что он из ненависти к своему семейству давно желал кого-нибудь усыновить, и что выбрал Дантеса потому, что полюбил его. Любовь Дантеса к Пушкиной ему не нравилась. Геккерен имел честолюбивые виды и хотел женить своего приемыша на богатой невесте. Он был человек злой, эгоист, которому все средства казались позволительными для достижения своей цели, известный всему Петербургу злым языком, перессоривший уже многих, презираемый теми, которые его проникли. Весьма правдоподобно, что он был виновником сих писем с целью поссорить Дантеса с Пушкиным и, отвлекши его от продолжения знакомства с Натальей Николаевной, исцелить его от любви и женить на другой. Сколь ни гнусен был сей расчет, Геккерен был способен составить его. Подозрение пало также на двух молодых людей, кн. Петра Долгорукого и кн. Гагарина; особенно на последнего. Оба князя были дружны с Геккереном и следовали его примеру, распуская сплетни. Подозрение подтверждалось адресом на письме, полученном К. О. Россет; на нем подробно описан был не только дом его жительства, но куда повернуть, взойдя на двор, по какой идти лестнице и какая дверь его квартиры. Сии подробности, неизвестные Геккерену, могли только знать эти два молодые человека, часто посещавшие Россета, и подозрение, что кн. Гагарин был помощником в сем деле, подкрепилось еще тем, что он был очень мало знаком с Пушкиным и казался очень убитым тайною грустью после смерти Пушкина. Впрочем, участие, им принятое в пасквиле, не было доказано, и только одно не подлежит сомнению, это то, что Геккерен был их сочи
 нитель. Последствия доказали, что государь в этом не сомневался, и говорят, что полиция имела на то неоспоримые доказательства. 	Н. М. СМИРНОВ. Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, I, 234.
 	Зимою 1836 - 1837 г., на одном из Петербургских больших вечеров, стоявший позади Пушкина молодой князь П. В. Долгорукий (впоследствии известный генеалог) кому-то указывал на Дантеса и при этом подымал вверх пальцы, растопыривая их рогами. В это время уже ходили в обществе безъимянные письма, рассылаемые к приятелям Пушкина для передачи ему. Граф Адлерберг знал о том. Находясь в постоянных дружеских сношениях с Жуковским, восхищаясь дарованием Пушкина, он тревожился мыслию о сем последнем. Ему вспомнилось, что кавалергард Дантес както выразил желание проехаться на Кавказ и подраться с горцами. Граф Адлерберг поехал к вел. кн. Михаилу Павловичу (который тогда был главнокомандующим гвардейского корпуса) и, сообщив ему свои опасения, говорил, что следовало хотя на время удалить Дантеса из Петербурга. Но остроумный француз-красавец пользовался большим успехом в обществе. Его считали украшением балов. Он подкупал и своим острословием, до которого великий князь был большой охотник, и меру, предложенную Адлербергом, не успели привести в исполнение. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов гр. В. Ф. АДЛЕРБЕРГА. Рус. Арх.. 1892, II, 489.
 	Причины дуэли отца мать моя исключительно объясняла тем градом анонимных писем, пасквилей, которые в конце 1836 г. отец мой стал получать беспрестанно. Едва только друзья его В. А. Жуковский, кн. П. А. Вяземский успокоят отца моего, - он вновь получает письма и приходит в сильнейшее раздражение. Авторами писем мать моя всегда признавала кн. Петра Владимировича Долгорукова, которого называли bancal//кривоногий (фр.) //, - известного своею крайне дурной репутацией. - Другое лицо, на которого указывала моя мать, как на автора безымянных писем, был кн. Иван Сергеевич Гагарин; по мнению матери, он и ушел в орден иезуитов, чтобы замолить свой грех перед моим отцом. Впрочем, если Гагарин потом отрицал свою вину, то ему еще можно было поверить. 	Гр. Н. А. МЕРЕНБЕРГ (дочь Пушкина), по записи М. И. СЕМЕВСКОГО. Модзалевский Б., Оксман Ю., Цявловский М. Новые материалы о дуэли и смерти Пушкина. Пг_ 1924, 127, 129.
 	Впоследствии узнал я, что подкидные письма, причинившие поединок, писаны были кн. Ив. Серг. Гагариным, с намерением подразнить и помучить Пушкина. Несчастный исход дела поразил князя до того, что он расстроился в уме, уехал в чужие края, принял католическую веру и поступил в орден иезуитов. В пребывание мое в Париже (1845 - 47 г.), был он послушником монастыря в Монруже и исправлял самые унизительные работы; потом в иезуитском доме учил грамоте нищих мальчишек. Впоследствии, кажется, повышен был в чине. 	Н. И. ГРЕЧ. Записки о моей жизни. СПб., 1886, стр. 456.
 	К братьям моим К. О. и А. О. Россетам часто ходил кн. Иван Гагарин, и в городе толковали о неурядице в доме Пушкина. Гагарин вышел от них в смущении и сказал: "Гаже анонимных писем ничего не может быть". Он уже получил свое, написанное незнакомым почерком. Вслед за ним братья, Скалон, Карамзины, Вяземский, Жуковский, Виельгорский, даже государь получили эти злополучные письма. Кого подозревать? Все единогласно обвиняли банкаля (кривоногого) Долгорукова, он один способен на подобную гадость. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 299.
 	Автором этих записок, по сходству почерка, Пушкин подозревал барона Геккерена-отца. После смерти Пушкина многие в этом подозревали князя Гагарина (вступившего потом в иезуиты) ; теперь же подозрение это осталось за жившим тогда вместе с ним князем Петром Влад. Долгоруковым. Поводом к подозрению кн. Гагарина послужило то, что письма были писаны на бумаге, одинакового формата с бумагою кн. Гагарина. 	А. АММОСОВ, 9.
 	Мне только что сказали, что Дантес-Геккерен хочет начать дело с (кн. П. Вл.) Долгоруковым, и что он намеревается доказать, что именно Долгоруков составил подлые анонимные письма, следствием которых была смерть Пушкина. Уже давно у меня была тысяча мелких поводов предполагать, что это жестокое дело исходило от Долгорукова. В свое время предполагали, что его совершил (кн. И. С.) Гагарин, и что угрызения совести в этом поступке заставили последнего сделаться католиком и иезуитом; главнейший повод к такому предположению дала бумага, подобную которой, как утверждали, видали у Гагарина. Со своей стороны я слишком люблю и уважаю Гагарина, чтобы иметь на него хотя бы малейшее подозрение; впрочем, в прошедшем году я самым решительным образом расспрашивал его об этом; отвечая мне, он даже и не думал оправдывать в этом себя, уверенный в своей невинности; но, оправдывая Долгорукова в этом деле, он рассказал мне о многих фактах, которые показались мне скорее доказывающими виновность этого последнего, чем что-либо другое. Во всяком случае оказывается, что Долгоруков жил тогда вместе с Гагариным, что он прекрасно мог воспользоваться бумагою последнего, и что поэтому главнейшее основание направленных против него подозрений могло пасть на него, Гагарина. 	Княгиня (жена кн. П. Вл. Долгорукова) утверждала (и это говорила она всем), что ее муж ей сказал, что он - автор всей этой интриги. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - светл. кн. С. М. Воронцову, 7 февраля 1862 г. Модзалевский Б_ Оксман Ю., Цявловский М. Новые материалы о дуэли и смерти П-на. Пг, 1924, стр. 25.
 	На основании детального анализа почерков на данных мне анонимных пасквильных письмах об А. С. Пушкине и сличении этих почерков с образцами подлинного почерка князя Петра Владимировича Долгорукова, я заключаю, что данные мне для экспертизы в подлинниках пасквильные письма об А. С. Пушкине в ноябре 1836 года написаны несомненно собственноручно князем Петром Владимировичем Долгоруковым. 	А. А. САЛЬКОВ, судебный эксперт и инспектор Научно-технического бюро ленинградского губ. уголовного розыска (авг. 1927 г.). П . Щеголев. Дуэль, изд. 3, стр. 525.
 	Государь Александр Николаевич у себя в зимнем дворце за столом, в ограниченном кругу лиц, громко сказал: - "Ну, вот теперь известен автор анонимных писем, которые были причиною смерти Пушкина; это Нессельроде". - Слышал от особы, сидящей возле государя. Соболевский подозревал, но очень нерешительно, князя П. В. Долгорукова. 	Кн. А. М. ГОЛИЦЫН, Из неизданных записок. Московский Пушкинист. Вып. 1, 1927, стр. 17 (фр.-рус.).
 	Кн. П. А. Вяземский в письме к А. Я. Булгакову от 8 апреля 1837 г. писал: "под конец одна гр. Н. (графиня М. Д. Нессельроде) осталась при нем (Геккерене - старшем), но все-таки не могла вынести его, хотя и плечиста, и грудиста, и брюшиста". Женщина, упоминаемая в письме, одаренная характером независимым, непреклонная в своих побуждениях, верный и горячий друг своих друзей, руководимая личными убеждениями и порывами сердца, самовластно председательствовала в высшем слое петербургского общества и была последней, гордой, могущественной представительницей того интернационального ареопага, который свои заседания имел в Сенжерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в доме министерства иностранных дел в Петербурге. Ненависть Пушкина к этой последней представительнице космополитного олигархического ареопага едва ли не превышала ненависть его к Булгарину. Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграммическими выходками и анекдотами свою надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски. Женщина эта паче всего не могла простить Пушкину его эпиграммы на отца ее, графа Гурьева, бывшего министром финансов в царствование императора Александра I. 	Кн. ПАВ. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 562.
 	Графу С. С. Уварову приписывали распространение пасквиля рассылкою лицам высшего круга, даже незнакомым с Пушкиным, копий с этого пасквиля, сделанных во множестве по приказанию графа. 	П. А. ЕФРЕМОВ. Соч. Пушкина, изд. Суворина, 1905, т. VIII, стр. 623.
 	В ноябре 1836 г. Пушкин вместе с Матюшкиным был у М. Л. Яковлева в день его рождения"1; еще тут был князь Эристов, воспитанник второго курса, и больше никого. Пушкин явился последним и был в большом волнении. После обеда они пили шампанское. Вдруг Пушкин вынимает из кармана полученное им анонимное письмо и говорит: "посмотрите, какую мерзость я получил". Яковлев (директор типографии II-го Отделения собственной е. в. канцелярии) тотчас обратил внимание на бумагу этого письма и решил, что она иностранная и, по высокой пошлине, наложенной на такую бумагу, должна принадлежать какому-нибудь посольству. Пушкин понял всю важность этого указания, стал делать розыски и убедился, что эта бумажка голландского посольства. 	Я. К. ГРОТ со слов лицейского товарища П-на Ф. Ф. МАТЮШКИНА. Я. Грот, 282.
 	"1Мих. Л. Яковлев, лицейский товарищ Пушкина, родился 19 сентября (см. Н. А. Гастфрейнд. Товарищи Пушкина по царскосельскому лицею, II. 221). Очевидно, праздновался не день его рождения, а день ангела - 8 ноября.
 	В то время несколько шалунов из молодежи, - между прочим Урусов, Опочинин, Строганов, мой кузен, - стали рассылать анонимные письма по мужьямрогоносцам. В числе многих получил такое письмо и Пушкин. 	Кн. А. В. ТРУБЕЦКОЙ. Щеголев, 405.
 	Вообще говоря, это низкое и неосновательное оскорбление вызвало негодование; но, повторяя, что поведение моей жены было безупречно, все говорили, что поводом к этой клевете послужило настойчивое ухаживание за нею г. Дантеса. Я не мог допустить, чтобы имя моей жены в такой истории связывалось с именем кого бы то ни было. Я поручил сказать это г. Дантесу. Барон Геккерен приехал ко мне и принял вызов за г. Дантеса, попросив отсрочки на две недели. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 21 ноября 1836 г. (фр.).
 	Вызов Пушкина не попал по своему назначению. В дело вмешался старый Геккерен. Он его принял, но отложил окончательное решение на 24 часа, чтобы дать Пушкину возможность обсудить все более спокойно. Найдя Пушкина, по истечении этого времени, непоколебимым, он рассказал ему о своем критическом положении и затруднениях, в которые его поставило это дело, каков бы ни был исход; он ему говорил о своих отеческих чувствах к молодому человеку, которому он посвятил всю свою жизнь, с целью обеспечить ему благосостояние. Он прибавил, что видит все здание своих надежд разрушенным до основания в ту самую минуту, когда считал свой труд доведенным до конца. Чтобы приготовиться ко всему, могущему случиться, он попросил новой отсрочки на неделю. Принимая вызов от лица молодого человека, т. е. своего сына, как он его называл, он, тем не менее, уверял, что тот совершенно не подозревает о вызове, о котором ему скажут только в последнюю минуту. Пушкин, тронутый волнением и слезами отца, сказал: "Если так, то не только неделю, - я вам даю две недели сроку и обязуюсь честным словом не давать никакого движения этому делу до назначенного дня и при встречах с вашим сыном вести себя так, как если бы между нами ничего не произошло". Итак, все должно было остаться без перемены до решающего дня. Начиная с этого момента, Геккерен пустил в ход все военные приемы и дипломатические хитрости. Он бросился к Жуковскому и Михаилу Виельгорскому, чтобы уговорить их стать посредниками между ним и Пушкиным. Их миролюбивое посредничество не имело никакого успеха. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февраля 1837 г. Щеголев, 258 (фр.).
 	Пушкин, преследуемый анонимными письмами, писал Геккерну, кажется через брата жены своей, Гончарова, вызов на поединок. Названный отец Геккерна, старикГеккерен, не замедлил принять меры. Князь Вяземский встретился с ним на Невском, и он стал рассказывать ему свое горестное положение: говорил, что всю жизнь свою он только и думал, как бы устроить судьбу своего питомца, что теперь, когда ему удалось перевести его в Петербург, вдруг приходится расстаться с ним, потому что во всяком случае, кто из них ни убьет друг друга, разлука несомненна. Он передавал князю Вяземскому, что он желает сроку на две недели для устройства дел, и просил князя помочь ему. Князь тогда же понял старика и не взялся за посредничество; но Жуковского старик разжалобил: при его посредстве Пушкин согласился ждать две недели. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. П. А. ВЯЗЕМСКОГО. Рус. Арх., 1888, II, 307.
 	6 ноября. Гончаров (брат Натальи Николаевны), у меня (в Царском Селе) - моя поездка в Петербург. К Пушкину. Явление Геккерна. Мое возвращение к Пушкину. 	7 ноября. Я поутру у Загряжской (Ек. Ив-ны, тетки Нат. Ник-ны Пушкиной). От нее к Геккерну. (Mes antecedents//Мои предшественники (фр.) //. Неизвестность совершенная прежде бывшего). Открытие Геккерна. О любви сына к Катерине (Гончаровой, сестре Нат. Ник-ны) (моя ошибка насчет имени) открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. - Мое слово. - Мысль все остановить. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	Геккерен, между прочим, объявил Жуковскому, что если особенное внимание его сына к г-же Пушкиной и было принято некоторыми за ухаживание, то все-таки тут не может быть места никакому подозрению, никакого повода к скандалу, потому что барон Дантес делал это с благородною целью, имея намерение просить руки сестры г-жи Пушкиной, Кат. Ник. Гончаровой . Отправясь с этим известием к Пушкину, Жуковский советовал барону Геккерену, чтобы сын его сделал как можно скорее предложение свояченице Пушкина, если он хочет прекратить все враждебные отношения и неосновательные слухи. 	К. К. ДАНЗАС по записи АММОСОВА. Посл. дни Пушкина, 10.
 	(7 ноября). Возвращение к Пушкину. Les revelations //Открытия (фр.) //. Его бешенство. - Свидание с Геккерном. Извещение его Вьельгорским. Молодой Геккерн у Вьельгорского. 	8 ноября. Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большое спокойствие. Его слезы. То, что я говорил о его отношениях. 	9 ноября. Les revelations de Heckern (Признания Геккерна). - Мое предложение посредничества. Сцена втроем с отцом и сыном. Мое предложение свидания . 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	Первый твой вызов не попался в руки сыну, а пошел через отца, и сын узнал о нем только по истечении 24 часов, т. е. после вторичного свидания отца с тобою. В день моего приезда, в то время, когда я у тебя встретил Геккерна, сын был в карауле и возвратился домой на другой день в час. За какую-то ошибку он должен был дежурить три дня не в очередь. Вчера он в последний раз был в карауле и нынче в час пополудни будет свободен... Эти обстоятельства изъясняют, почему он лично не мог участвовать в том, что делал его бедный отец, силясь отбиться от несчастия, которого одно ожидание сводит его с ума. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 10 (?) ноября 1836 г. Переп. Пушкина, III, 401.
 	Мой сын принял вызов; принятие вызова было его первою обязанностью, но, по меньшей мере, надо объяснить ему, ему самому, по каким мотивам его вызвали. Свидание представляется мне необходимым, обязательным, - свидание между двумя противниками в присутствии лица, подобного вам, которое сумело бы вести свое посредничество со всем авторитетом полного беспристрастия и сумело бы оценить реальное основание подозрений, послуживших поводом к этому делу. Но после того, как обе стороны исполнили долг честных людей, я предпочитаю думать, что вашему посредничеству удалось бы открыть глаза г. Пушкину и сблизить двух лиц, которые доказали, что обязаны друг другу взаимным уважением. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - В. А. ЖУКОВСКОМУ, 9 ноября 1836 г. Щеголев, 82 (фр.).
 	Я не могу еще решиться почитать наше дело конченным. Еще я не дал никакого ответа старому Геккерну; я сказал ему в моей записке, что не застал тебя дома и что, не видавшись с тобою, не могу ничего отвечать. Итак, есть еще возможность все остановить. Реши, что я должен отвечать. Твой ответ невозвратно все кончит. Но ради бога одумайся. Дай мне счастие избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления. Жду ответа. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 9 (?) ноября 1836 г. Переп. Пушкина, III, 400"1.
 	"1Датировка этого письма, как и следующего, - по Щеголеву (Дуэль).
 	Ты вчера, помнится мне, что-то упомянул о жандармах, как будто опасаясь, что хотят замешать в твое дело правительство. На счет этого будь совершенно спокоен. Никто из посторонних ни о чем не знает... Нынче поутру скажу старому Геккерну, что не могу взять на себя никакого посредства, ибо из разговоров с тобою вчера убедился, что посредство ни к чему не послужит... Считаю святейшею обязанностью засвидетельствовать перед тобою, что молодой Геккерн во всем том, что делал его отец, совершенно посторонний, что он так же готов драться с тобою, как и ты с ним, и что он так же боится, чтоб тайна не была как-нибудь нарушена. И отцу отдать ту же справедливость. Он в отчаянии, но вот что он мне сказал: "я приговорен к гильотине, я прибегаю к милости; если мне это не удастся, - придется взойти на гильотину. И я взойду, так как люблю честь моего сына, так же, как и его жизнь". - Этим свидетельством роль, весьма жалко и неудачно сыгранная, оканчивается. Прости. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, 19 (?) ноября 1836 г. Переп. Пушкина, III, 401, 402.
 	10 ноября. Молодой Геккерн у меня. Я отказываюсь от свидания. Мое письмо к Геккерну. Его ответ. Мое свидание с Пушкиным. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	Через несколько дней Геккерн-отец распустил слух о предстоящем браке молодого Геккерна с Екатериной Гончаровой. Он уверял Жуковского, что Пушкин ошибается, что сын его влюблен не в жену его, а в свояченицу, что уже давно он умоляет ее отца согласиться на их брак, но что тот, находя брак этот неподходящим, не соглашался, но теперь видя, что дальнейшее упорство с его стороны привело к заблуждению, грозящему печальными последствиями, он, наконец, дал свое согласие. Отец требовал, чтобы об этом во всяком случае ни слова не говорили Пушкину, чтобы он не подумал, что эта свадьба была только предлогом для избежания дуэли. Зная характер Геккерна-отца, скорее всего можно предположить, что он говорил все это в надежде на чью-либо нескромность, чтобы обмануть доверчивого и чистосердечного Пушкина. Как бы то ни было, тайна была соблюдена, срок близился к окончанию, а Пушкин не делал никаких уступок, и брак был решен между отцом и теткой, г-жей Загряжской. Было бы слишком долго излагать все лукавые происки молодого Геккерна во время этих переговоров. Приведу только один пример. Геккерны, старый и молодой, возымели дерзкое и подлое намерение попросить г-жу Пушкину написать молодому человеку письмо, в котором она умоляла бы его не драться с ее мужем. Разумеется, она отвергла с негодованием это низкое предложение. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ. Щеголев, 258.
 	История разгласилась по городу. Отец с сыном прибегли к следующей уловке. Старик объявил, будто сын признался ему в своей страстной любви к свояченице Пушкина, будто эта любовь заставляла его так часто посещать Пушкиных, и будто он скрывал свои чувства только потому, что боялся не получить отцовского согласия на такой ранний брак (ему было с небольшим двадцать лет). Теперь Геккерн позволял сыну жениться, и для самолюбия Пушкина дело улаживалось как нельзя лучше: стреляться ему было уже не из чего, а в городе все могли понять, что француз женится из трусости. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. П. А. ВЯЗЕМСКОГО. Рус. Арх., 1888, II, 307.
 	Мое посещение Геккерна. Его требование письма. Отказ Пушкина. Письмо, в котором упоминает о сватовстве"1. Свидание Пушкина с Геккерном у Е. И. (Загряжской). 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	"1"Геккерен упирался и говорил, что невозможно приступить к осуществлению брачного проекта до тех пор, пока Пушкин не возьмет вызова, ибо в противном случае в свете намерение Дантеса жениться на Гончаровой приписали бы трусливому желанию избежать дуэли. Упомянув в конспекте о посещении Геккерена, Жуковский записывает: "Его требование письма". Путь компромисса был указан, и инициатива замирения, по мысли Геккерена, должна была исходить от Пушкина. Он, Пушкин, должен был послать Геккерену письмо с отказом от вызова. Этот отказ устраивал бы господ Геккеренов. Но Пушкин не пошел и на это. "Отказ Пушкина. Письмо, в котором упоминает о сватовстве", - записывает в конспекте Жуковский. Эта запись легко поддается комментарию. Пушкин соглашался написать письмо с отказом от вызова, но такое письмо, в котором было бы упомянуто о сватовстве, как о мотиве отказа. Пушкин хотел сделать то, что Геккерену было всего неприятнее. Есть основание утверждать, что такое письмо было действительно написано Пушкиным и вручено Геккерену-отцу. Но оно, конечно, оказалось неприемлемым для Геккеренов". Д. Щеголев, с. 85.
 	Я остаюсь в полном убеждении, что молодой Геккерн совершенно в стороне, и на это вчера еще имел доказательство, получив от отца Г. доказательство материальное, что дело, о коем идут толки"1 затеяно было еще гораздо прежде твоего вызова. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, в ноябре 1836 г. Переп. Пушкино, III, 403.
 	"1Т. е. сватовство Дантеса к Е. Гончаровой.
 	Вот что a peu pres//почти дословно (фр.) // ты сказал княгине (Вяземской) третьего дня, уже имея в руках мое письмо. Я знаю автора анонимных писем, и через неделю вы услышите о мщении, единственном в своем роде: оно будет полное, совершенное; оно бросит человека в грязь; подвиги Раевского - детская игра в сравнении с тем, что я собираюсь сделать, и тому подобное. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - ПУШКИНУ, в ноябре 1836 г. Переп. Пушкина, III, 404.
 	Кн. Вяземский, с которым я гулял, просил меня узнать, что замышляет Пушкин. Я пошел к нему и встретил его на Мойке. "Жены нет дома", - сказал он. Мы пошли гулять и зашли к Смирдину, где он отдал записку к Кукольнику. "Вам не приходится иметь дело с этим народом", - сказал он. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка, бывш. в распор. Анненкова. Модзалевский. Пушкин, 377,
 	Я продолжал затем гулять, по обыкновению, с Пушкиным и не замечал в нем особой перемены. Однажды спросил я его только, не дознался ли он, кто сочинил подметные письма. Точно такие же письма были получены всеми членами тесного Карамзинского кружка, но истреблены ими тотчас по прочтении. Пушкин отвечал мне, что не знает, но подозревает одного человека. "Если вам нужен посредник или секундант, - сказал я ему, - то располагайте мной". Эти слова сильно тронули Пушкина, и он мне сказал тут несколько таких лестных слов, что я не смею их повторить; но слова эти остались отраднейшим воспоминанием моей литературной жизни. Порадовав меня своим отзывом, Пушкин прибавил: 	- Дуэли никакой не будет; но я, может быть, попрошу вас быть свидетелем одного объяснения, при котором присутствие светского человека мне желательно, для надлежащего заявления, в случае надобности. 	Все было говорено по-французски. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 179.
 	Барон Геккерн сообщил мне, что он уполномочен уведомить меня, что все те основания, по которым вы вызвали меня, перестали существовать, и что посему я могу смотреть на этот ваш поступок, как на не имевший места. 	Когда вы вызвали меня без объяснения причин, я без колебаний принял этот вызов, так как честь обязывала меня это сделать. В настоящее время вы уверяете меня, что вы не имеете более оснований желать поединка. Прежде, чем вернуть вам ваше слово, я желаю знать, почему вы изменили свои намерения, не уполномочив никого представить вам объяснения, которые я располагал дать вам лично. Вы первый согласитесь с тем, что прежде, чем взять свое слово обратно, каждый из нас должен представить объяснения для того, чтобы впоследствии мы могли относиться с уважением друг к другу. 	ЖОРЖ ДАНТЕС-ГЕККЕРЕН - ПУШКИНУ. Щеголев, 278 (фр.).
 	Письмо Дантеса к Пушкину и его бешенство. Снова дуэль. Секундант. Письмо Пушкина. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	Я был совершенно покоен насчет последствий писем, но через несколько дней должен был разувериться. У Карамзиных праздновался день рождения старшего сына"1. Я сидел за обедом подле Пушкина. Во время общего веселого разговора он вдруг нагнулся ко мне и сказал скороговоркой: 	- Ступайте завтра к д`Аршиаку. Условьтесь с ним только насчет материальной стороны дуэли. Чем кровавее, тем лучше. Ни на какие объяснения не соглашайтесь... 	Потом он продолжал шутить и разговаривать, как бы ни в чем не бывало. Я остолбенел, но возражать не осмелился. В тоне Пушкина была решительность, не допускавшая возражений. 	Вечером я поехал на большой раут к австрийскому посланнику, графу Фикельмону. На рауте все дамы были в трауре по случаю смерти Карла X. Одна Катерина Николаевна Гончарова, сестра Наталии Николаевны Пушкиной (которой на рауте не было), отличалась от прочих белым платьем. С ней любезничал ДантесГеккерн. Пушкин приехал поздно, казался очень встревожен, запретил Катерине Николаевне говорить с Дантесом и, как узнал я потом, самому Дантесу высказал несколько более чем грубых слов. С д`Аршиаком, статным молодым секретарем французского посольства, мы выразительно переглянулись и разошлись, не будучи знакомы. Дантеса я взял в сторону и спросил его, что он за человек. - "Я человек честный, - отвечал он, - и надеюсь это скоро доказать". - Затем он стал объяснять, что не понимает, что от него Пушкин хочет; что он поневоле будет с ним стреляться, если будет к тому принужден; но никаких ссор и скандалов не желает. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 180 - 181.
 	"1День рождения Ек. Андр. Карамзиной (вдовы историка), 16 ноября. /7. Щеголев. Дуэль, 93.
 	Я взял Дантеса в сторону. - "Что вы за человек?" - спросил я. - "Что за вопрос", - отвечал он и начал врать. - "Что вы за человек?" - повторил я. - "Я человек честный, мой дорогой, и скоро я это докажу". Разговор наш продолжался долго. Он говорил, что чувствует, что убьет Пушкина, а что с ним могут делать, что хотят: на Кавказ, в крепость, - куда угодно. Я заговорил о жене его. - "Мой дорогой, она жеманница". Впрочем, об дуэли он не хотел говорить. - "Я все поручил д`Аршиаку. Я к вам пришлю д`Аршиака или моего отца". С д`Аршиаком я не был знаком. Мы поглядели друг на друга. После я узнал, что Пушкин подошел к нему на лестнице и сказал: - "Вы, французы, - вы очень любезны. Вы все знаете латинский язык, но когда вы деретесь, вы становитесь за тридцать шагов и стреляете. Мы, русские, - чем дуэль... (пропуск в рукописи Анненкова), тем жесточе должна она быть". 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка, бывш. в распор. Анненкова. Б. Модзалевский. Пушкин, 378.
 	Записка Н. Н. (Нат. Ник. Пушкиной) ко мне и мой совет. Это было на рауте Фикельмона. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	На другой день, - это было во вторник 17 ноября, - я поехал сперва к Дантесу. Он ссылался во всем на д`Аршиака. Наконец, сказал: - "Вы не хотите понять, что я женюсь на Екатерине. Пушкин берет назад свой вызов, но я не хочу, чтобы получилось впечатление, будто я женюсь для избежания дуэли. Притом я не хочу, чтобы во всем этом произносилось имя женщины. Вот уже год, как старик (Геккерен) не хочет позволить мне жениться". Я поехал к Пушкину. Он был в ужасном порыве страсти. - "Дантес подлец. Я ему вчера сказал, что плюю на него, - говорил он. - Вот что. Поезжайте к д`Аршиаку и устройте с ним материальную сторону дуэли. Как секунданту, должен я вам сказать причину дуэли. В обществе говорят, что Дантес ухаживает за моей женой. Иные говорят, что он ей нравится, другие, что нет. Все равно, я не хочу, чтобы их имена были вместе. Получив письмо анонимное, я его вызвал. Геккерн просил отсрочки на две недели. Срок кончен, д`Аршиак был у меня. Ступайте к нему". - "Дантес, - сказал я, - не хочет, чтоб имена женщин в этом деле называли". - "Как! - закричал Пушкин. - А для чего же это все?" - И пошел, и пошел. - "Не хотите быть моим секундантом? Я возьму другого". 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Записка, бывшая в распоряжении Анненкова. Б. Модзалевский. Пушкин, 379.
 	На другой день (17-го ноября) погода была страшная: снег, метель. Я поехал сперва к отцу моему, жившему на Мойке, потом к Пушкину, который повторил мне, что я имею только условиться на счет материальной стороны самого беспощадного поединка, и, наконец, с замирающим сердцем, отправился к д`Аршиаку. Каково же было мое удивление, когда с первых слов д`Аршиак объявил мне, что он всю ночь не спал, что он хотя не русский, но очень понимает, какое значение имеет Пушкин для русских, и что наша обязанность сперва просмотреть все документы, относящиеся до порученного нам дела. Затем он мне показал: 1) Экземпляр ругательного диплома на имя Пушкина. 2) Вызов Пушкина Дантесу после получения диплома. 3) Записку посланника барона Геккерна, в которой он просил, чтобы поединок был отложен на две недели. 4) Собственноручную записку Пушкина, в которой он объявлял, что берет свой вызов назад на основании слухов, что г. Дантес женится на его невестке, К. Н. Гончаровой. 	Я стоял пораженный, как будто свалился с неба. Об этой свадьбе я ничего не слыхал, ничего не ведал и только тут понял причину вчерашнего белого платья, причину двухнедельной отсрочки, причину ухаживания Дантеса. Все хотели остановить Пушкина. Один Пушкин того не хотел. Мера терпения преисполнилась. При получении глупого диплома от безыменного негодяя, Пушкин обратился к Дантесу, потому что последний, танцуя часто с Натальей Николаевной, был поводом к мерзкой шутке. Самый день вызова неопровержимо доказывает, что другой причины не было. Кто знал Пушкина, тот понимает, что не только в случае кровной обиды, но даже при первом подозрении, он не стал бы дожидаться подметных писем. Одному богу известно, что он в это время выстрадал, воображая себя осмеянным и поруганным в большом свете, преследовавшем его мелкими, беспрерывными оскорблениями. Он в лице Дантеса искал или смерти, или расправы с целым светским обществом. Я твердо убежден, что, если бы С. А. Соболевский был тогда в Петербурге, он, по влиянию его на Пушкина, один мог бы удержать его. Прочие были не в силах. 	- Вот положение дела, - сказал д`Аршиак. - Вчера кончился двухнедельный срок, и я был у г. Пушкина с извещением, что мой друг Дантес готов к его услугам. Вы понимаете, что Дантес желает жениться, но не может жениться иначе, как если г. Пушкин откажется просто от своего вызова без всякого объяснения, не упоминая о городских слухах. Г. Дантес не может допустить, Чтоб о нем говорили, что он был принужден жениться, и женился во избежание поединка. Уговорите г. Пушкина безусловно отказаться от вызова. Я вам ручаюсь, что Дантес женится, и мы предотвратим, может быть, большое несчастие"1. 	Этот д`Аршиак был необыкновенно симпатичной личностью и сам скоро умер насильственной смертью на охоте. Мое положение было самое неприятное: я только теперь узнал сущность дела; мне предлагали самый блистательный исход, то, что я и требовал, и ожидать бы никак не смел, а между тем я не имел поручения вести переговоры. Потолковав с д`Аршиаком, мы решили съехаться в три часа у самого Дантеса. Тут возобновились те же предложения, но в разговорах Дантес не участвовал, все предоставив секунданту. Никогда в жизни своей я не ломал так головы. Наконец, потребовав бумаги, я написал по-французски Пушкину записку. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ, Воспоминания, 181.
 	"1Я говорил, что на Пушкина надо было глядеть, как на больного, а потому можно несколько мелочей оставить в стороне. Записка Соллогуба, бывшая в распоряжении Анненкова. Б. Модзалевский. Пушкин, 380.
 	Я был, согласно вашему желанию, у г. дАршиака, чтобы условиться о времени и месте. Мы остановились на субботе, так как в пятницу я не могу быть свободен, в стороне Парголова, ранним утром, на 10 шагов расстояния. Г. д`Аршиак добавил мне конфиденциально, что барон Геккерн окончательно решил объявить о своем брачном намерении, но, удерживаемый опасением показаться желающим избежать дуэли, он может сделать это только тогда, когда между вами все будет кончено, и вы засвидетельствуете словесно перед мной или г. д`Аршиаком, что вы не приписываете его брака расчетам, недостойным благородного человека. 	Не имея от вас полномочия согласиться на то, что я одобряю от всего сердца, я прошу вас, во имя вашей семьи, согласиться на это предложение, которое примирит все стороны. Нечего говорить о том, что д`Аршиак и я ручаемся за Геккерена. Будьте добры дать ответ тотчас. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ - ПУШКИНУ, 17 ноября 1836 года. Переп. П-на, III, 408 (фр.).
 	Д`Аршиак прочитал внимательно записку, но не показал ее Дантесу, несмотря на его требование, а передал мне и сказал: - Я согласен. Пошлите. 	Я позвал своего кучера, отдал ему в руки записку и приказал везти на Мойку, туда, где я был утром. Кучер ошибся и отвез записку к отцу моему, который жил тоже на Мойке и у которого я тоже был утром. Отец мой записки не распечатал, но, узнав мой почерк и очень встревоженный, выглядел условия о поединке. Однако он отправил кучера к Пушкину, тогда как мы около двух часов оставались в мучительном ожидании. Наконец, ответ был привезен. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 184.
 	Я не колеблюсь написать то, что я могу заявить словесно. Я вызвал г. Ж. Геккерена на дуэль, и он принял ее, не входя ни в какие объяснения. Я прошу господ свидетелей этого дела соблаговолить рассматривать этот вызов, как не существовавший, осведомившись по слухам, что г. Ж. Геккерен решил объявить свое решение жениться на m-lle Гончаровой после дуэли. Я не имею никакого основания приписывать его решение соображениям, недостойным благородного человека. Я прошу вас, граф, воспользоваться этим письмом по вашему усмотрению. 	ПУШКИН - гр. В. А. СОЛОГУБУ, 17 ноября, 1836 года. Переп., III, 409 (фр.).
 	- Этого достаточно, - сказал д`Аршиак, ответа Дантесу не показал и поздравил его женихом. Тогда Дантес обратился ко мне со словами: 	- Ступайте к г. Пушкину и поблагодарите его, что он согласен кончить нашу ссору. Я надеюсь, что мы будем видаться, как братья. 	Поздравив со своей стороны Дантеса, я предложил д`Аршиаку лично повторить эти слова Пушкину и ехать со мной. Д`Аршиак и на это согласился. Мы застали Пушкина за обедом. Он вышел к нам несколько бледный и выслушал благодарность, переданную ему д`Аршиаком. 	- С моей стороны, - продолжал он, - я позволил себе обещать, что вы будете обходиться со своим зягем, как со знакомым. 	- Напрасно, - воскликнул запальчиво Пушкин. - Никогда этого не будет. Никогда между домом Пушкина и домом Дантеса ничего общего быть не может. 	Мы грустно переглянулись с д`Аршиаком. Пушкин затем немного успокоился. 	- Впрочем, - добавил он, - я признал и готов признать, что г. Дантес действовал, как честный человек. 	- Больше мне и не нужно, - подхватил д`Аршиак и поспешно вышел из комнаты. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 184.
 	По рассказу Матюшкина, Дантес был сын сестры Геккерена и Голландского короля, усыновленный богатым дядей. Геккерен не мог простить Пушкину, что он так круто повернул женитьбу Дантеса на своей свояченице. Это было так: Пушкин, возвратясь откуда-то домой, находит Дантеса у ног своей жены. Дантес, увидя его, поспешно встал. На вопрос Пушкина, что это значит, Дантес отвечал, что он умолял Наталью Николаевну уговорить сестру свою итти за него. На это Пушкин сухо заметил, что тут не о чем умолять, что ничего нет легче: он звонит, приказывает вошедшему человеку позвать Катерину Николаевну и говорит ей: "Voila M. Dantes qui demande ta main//Г-н Дантес просит твоей руки (фр.) //, согласна ли ты?" Затем Пушкин прибавляет, что он тотчас же испросит на этот брак разрешение императрицы (К. Н. была фрейлина), едет во дворец и привозит это разрешение. 	Я. ГРОТ, 282.
 	Осенью 1836 г. Пушкин пришел к Клементию Осип. Россету и, сказав, что вызвал на дуэль Дантеса, просил его быть секундантом. Тот отказывался, говоря, что дело секундантов, вначале, стараться о примирении противника, а он этого не может сделать, потому что не терпит Дантеса, и будет рад, если Пушкин избавит от него петербургское общество; потом он недостаточно хорошо пишет по-французски, чтоб вести переписку, которая в этом случае должна быть ведена крайне осмотрительно; но быть секундантом на самом месте поединка, когда уже все будет условлено, Россет был готов. После этого разговора Пушкин повел его прямо к себе обедать. За столом подали Пушкину письмо. Прочитав его, он обратился к старшей своей свояченице, Екатерине Николаевне: - "Поздравляю, вы невеста; Дантес просит вашей руки". Та бросила салфетку и побежала к себе. Наталья Николаевна за нею. - Каков! - сказал Пушкин Россету про Дантеса. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов А. О. РОССЕТА. Рус. Арх., 1882, I, 247.
 	Что происходило по получении вызова в вертепе у Геккерена и Дантеса, неизвестно; но в тот же день Пушкин, сидя за обедом, получает письмо, в котором Дантес просит руки старшей Гончаровой, сестры Наталии Николаевны. Удивление Пушкина было невыразимое; казалось, что все сомнения должны были упасть перед таким доказательством, что Дантес не думает о его жене. Но Пушкин не поверил сей неожиданной любви, а так как не было причины отказать в руке свояченицы, тридцатилетней девушки, которой Дантес нравился, то и было изъявлено согласие. Помолвка Дантеса удивила всех и всех обманула. Друзья Пушкина, видя, что ревность его продолжается, напали на него, упрекая в безрассудстве; он же оставался неуспокоенным и не верил, что свадьба состоится. 	Н. М. СМИРНОВ. Рус. Арх., 1882, I, 235. 506
 	Геккерен (Дантес), взбешенный холодностью Натальи Николаевны, заметной для всех в свете, и неудачей, постигшей все попытки отца, отважился посетить ее на дому, но случай натолкнул его в сенях на возвращающегося Пушкина. 	Одного вида соперника было достаточно, чтобы забушевала в нем африканская кровь и, взбешенный предположением, что так нахально нарушается его запрет, - он немедленно обратился к молодому человеку с вопросом, что побуждает его продолжать посещения, когда ему хорошо должно быть известно, до какой степени они ему неприятны? 	Самообладание не изменило Геккерену. Зрел ли давно задуманный план в его уме, или, вызванная желанием предотвратить возможное столкновение, эта мысль мгновенно озарила его, - кто может это решить? Хладнокровно, с чуть заметной усмешкой, выдержал он натиск первого гнева и в свою очередь вежливо спросил, отчего Пушкин так волнуется его ухаживанием, которое не может компрометировать его жену, так как отнюдь к ней не относится. 	- Я люблю свояченицу вашу, Екатерину Николаевну, и это чувство настолько искренно и серьезно, что я готов сейчас просить ее руки. 	Это признание озадачило Александра Сергеевича. 	Несмотря на неожиданность, он мгновенно взвесил цену доказательства. Молодому, блестящему красавцу-иностранцу, который мог бы выбирать из самых лучших и выгодных партий, из любви к одной сестре связать себя навеки со старшей, отцветающей бесприданницею, - это было бы необъяснимым безумием, и разом просветленный, он уже добродушно объяснил ему, что участь Екатерины Николаевны не от него зависит, и что для дальнейших объяснений ему следует обратиться к тетушке, Екатерине Ивановне Загряжской, как старшей представительнице семьи. 	Наталью Николаевну это неожиданное сватовство поразило еще сильнее мужа. Она слишком хорошо видела в этом поступке необузданность страсти, чтобы не ужаснуться горькой участи, ожидавшей ее сестру. 	Екатерина Николаевна сознавала, что ей суждено любить безнадежно, и потому, как в волшебном чаду, выслушала официальное предложение, переданное ей тетушкою, боясь поверить выпадавшему ей на долю счастью. Тщетно пыталась сестра открыть ей глаза, поверяя все хитро-сплетенные интриги, которыми до последней минуты пытались ее опутать, и рисуя ей картину семейной жизни, где с первого шага Екатерина Николаевна должна будет бороться с целым сонмом ревнивых подозрений и невыразимой мукой сознания, что обидное равнодушие служит ответом ее страстной любви. 	На все доводы она твердила одно: - Сила моего чувства к нему так велика, что, рано или поздно, оно покорит его сердце, а перед этим блаженством страдание не страшит! 	Наконец, чтобы покончить с напрасными увещаниями, одинаково тяжелыми для обеих, Екатерина Николаевна в свою очередь не задумалась упрекнуть сестру в скрытой ревности, наталкивающей ее на борьбу за любимого человека. 	- Вся суть в том, что ты не хочешь, ты боишься его мне уступить, - запальчиво бросила она ей в лицо. 	Краска негодования разлилась по лицу Натальи Николаевны: 	- Ты сама не веришь своим словам, Catherine! Ухаживание Геккерена сначала забавляло меня, оно льстило моему самолюбию: первым побуждением служила мысль, что муж заметит новый, шумный успех, и это пробудит его остывшую любовь. Я ошиблась! Играя с огнем, можно обжечься. Геккерен мне понравился. Если бы я была свободна, - не знаю, во что бы могло превратиться мимолетное увлечение. Постыдного в нем ничего нет! Перед мужем я даже и помыслом не грешна, и в твоей будущей жизни помехой, конечно, не стану. Это ты хорошо знаешь. Видно, от своей судьбы никому не уйти! И на этом покончилось все объяснение сестер. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1907, • 11421, иллюстр. прил., стр. 5.
 	Порицание поведения Геккерена справедливо и заслужено: он точно вел себя, как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривал жену его отдаться Дантесу, который будто к ней умирал любовью, и все это тогда открылось, когда после первого вызова на дуэль Дантеса Пушкиным, Дантес вдруг посватался на сестре Пушкиной; тогда жена открыла мужу всю гнусность поведения обоих, быв во всем совершенно невинна. 	ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 3 февр. 1837 г. Рус. Стар., 1902, т. 110, стр. 226.
 	Когда Пушкин узнал о свадьбе, уже решенной, он, конечно, должен был счесть ее достаточным для своей чести удовлетворением, так как всему свету было ясно, что этот брак по рассудку, а не по любви. Чувства, или так называемые "чувства" молодого Геккерена получили гласность такого рода, которая делала этот брак довольно двусмысленным. Вследствие этого Пушкин взял свой вызов обратно, но объявил самым положительным образом, что между его семьей и семейством свояченицы он не потерпит не только родственных отношений, но даже простого знакомства, и что ни их нога не будет у него в доме, ни его - у них. Тем, кто обращался к нему с поздравлениями по поводу этой свадьбы, он отвечал во всеуслышание: "Tu l`as voulu, Georges Dandin"//Ты этого хотел, Жорж Данден (фраза из пьесы Мольера, ставшая поговоркой; фр.) //. Говоря по правде, надо сказать, что мы все, так близко следившие за развитием этого дела, никогда не предполагали, чтобы молодой Геккерен решился на этот отчаянный поступок, лишь бы избавиться от поединка. Он сам был, вероятно, опутан темными интригами своего отца. Он приносил себя ему в жертву. Я его, по крайней мере, так понял. Но часть общества захотела усмотреть в этой свадьбе подвиг высокого самоотвержения ради спасения чести г-жи Пушкиной. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 259 (фр.).
 	Слава богу, - кажется, все кончено. Жених и почтенной его батюшка были у меня с предложением. К большому щастию, за четверть часа перед ними приехал старший Гончаров (Д. Н.) и он объявил им родительское согласие; итак, все концы в воду. Сегодня жених подает просьбу по форме о позволении женитьбы и завтра от невесты поступит к императрице. Теперь позвольте мне от всего моего сердца принести вам мою благодарность и простите все мучения, которые вы претерпели во все сие бурное время, я бы сама пришла к вам, чтоб отблагодарить, но право сил нету. 	Е. И. ЗАГРЯЖСКАЯ - В. А. ЖУКОВСКОМУ. Щеголев, 288.
 	Согласие Екатерины Гончаровой и все ее поведение в этом деле непонятны, если только загадка эта не объясняется просто ее желанием во что бы то ни стало выйти из ряда зрелых дев. Пушкин все время думал, что какая-нибудь случайность помешает браку в самом же начале. Все же он совершился. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 260 (фр.).
 	Вечером на бале С. В. Салтыкова свадьба была объявлена , но Пушкин Дантесу не кланялся. Он сердился на меня, что, несмотря на его приказание, я вступил в переговоры. Свадьбе он не верил. 	- У него, кажется, грудь болит, - говорил он, - того гляди, уедет за границу. Хотите биться об заклад, что свадьбы не будет? Вот у вас тросточка. У меня бабья страсть к этим игрушкам. Проиграйте мне ее. 	- А вы проиграете мне все ваши сочинения? 	- Хорошо. (Он был в это время как-то желчно весел). 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 185.
 	19 ноября 1836 г. отдано было в полковом приказе: "Неоднократно поручик барон де-Геккерен подвергался выговорам за неисполнение своих обязанностей, за что уже и был несколько раз наряжаем без очереди дежурным при дивизионе; хотя объявлено вчерашнего числа, что я буду сегодня делать репетицию ординарцам, на коей он и должен был находиться, но не менее того... на оную опоздал, за что и делаю ему строжайший выговор и наряжаю дежурным на пять раз". 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов, 77.
 	- Послушайте, - сказал мне Пушкин через несколько дней, - выбыли более секундантом Дантеса, чем моим; однако я не хочу ничего делать без вашего ведома. Пойдемте в мой кабинет. 	Он запер дверь и сказал: "Я прочитаю вам мое письма к старику Геккерену. С сыном уже покончено... Вы мне теперь старичка подавайте". 	Тут он прочитал мне всем известное письмо к голландскому посланнику. Губы его задрожали, глаза налились кровью. Он был до того страшен, что только тогда я понял, что он действительно африканского происхождения. Что мог я возразить против такой сокрушительной страсти? Я промолчал невольно, и так как это было в субботу (приемный день князя Одоевского), то поехал к кн. Одоевскому. Там я нашел Жуковского и рассказал ему про то, что слышал. Жуковский испугался и обещал остановить посылку письма. Действительно, это ему удалось; через несколько дней он объявил мне у Карамзиных, что дело он уладил и письмо послано не будет. Пушкин точно не отсылал письма, но сберег его у себя на всякий случай. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 186.
 	Нанести решительный удар... сочиненное вами, и три экземпляра безымянного письма... роздали... смастерили... беспокоимся более. Действительно, не прошло и трех дней в розысках, как я узнал, в чем дело. Если дипломатия не что иное, как искусство знать о том, что делается у других, и разрушать их замыслы, то вы отдадите мне справедливость и сознаетесь, что сами потерпели поражение на всех пунктах... Может быть, вы желаете знать, что мешало мне до сих пор опозорить вас в глазах нашего двора и вашего... Я добр, простодушен... Но сердце мое чувствит... Дуэли мне уже недостаточно... самый след этого гнусного дела, из которого мне легко будет написать главу в моей истории рогоносцев. 	ПУШКИН - бар. ГЕККЕРЕНУ-старшему. Первоначальная редакция письма от 21 ноября 1836 г. (черновик). Рус. Стар., 1880 (фр.).
 	Случилось, что в продолжение двух недель г. Дантес влюбился в мою свояченицу, Гончарову, и просил у нее руки. Между тем я убедился, что анонимное письмо было от Геккерена, о чем считаю обязанностью довести до сведения правительства и общества. Будучи единственным судьею и хранителем моей чести и чести моей жены, - почему и не требую ни правосудия, ни мщения, - не могу и не хочу представлять доказательств кому бы то ни было в том, что я утверждаю. 	ПУШКИН - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, 21 ноября 1836 г. (фр.).
 	1836 г. Месяц ноябрь. Присутствие их величеств в собственном дворце. Понедельник, 23-го. С девяти часов его величество принимал с докладом военного министра ген.-адъютанта графа Чернышева, ген.-лейтенанта гр. Грабовского (и т. д.). 10 минут 2-го часа его величество один в санях выезд имел прогуливаться по городу и возвратился в 3 часа во дворец. По возвращении его величество принимал генерал-адъютанта графа Бенкендорфа и камер-юнкера Пушкина. 	ЗАПИСЬ В КАМЕР-ФУРЬЕРСКОМ ЖУРНАЛЕ. "Огонек", 1928, • 24.
 	Князь П. А. Вяземский и все друзья Пушкина не понимали и не могли себе объяснить поведения Пушкина в этом деле. Если между молодым Геккереном и женою Пушкина не прерывались в гостиных дружеские отношения, то это было в силу общечеловеческого, неизменного приличия, и сношения эти не могли возбудить не только ревности, но даже и неудовольствия со стороны Пушкина. Сам Пушкин говорил, что с получения безымянного письма он не имел ни минуты спокойствия. Оно так и должно было быть... Для Пушкина минутное ощущение, пока оно не удовлетворено, становилось жизненною потребностью... Чистосердечно сообщаемый женою разговор не заслуживал доверия в его глазах и мог только раздражать его самолюбие. В последние два месяца жизни Пушкин много говорил о своем деле с Геккереном, а отзывы его друзей и их молчание - все должно было перевертывать в нем душу и убеждать в необходимости кровавой развязки. 	Кн. ПАВ. П. ВЯЗЕМСКИЙ. "Пушкин". II, 67 - 68.
 	25 ноября 1836 г. взято Пушкиным у Шишкина 1 250 руб. под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина. П-н и его соврки,
 XIII, 98.
 	(Вторая половина ноября 1836 г., на "пятнице" у А. Ф. Воейкова). В это время вошел кудрявый, желтовато-смуглый брюнет с довольно густыми, темными бакенбардами, с смеющимися живыми глазами и с обликом лица южного, как бы негритянского происхождения... На Пушкине был темно-кофейного цвета сюртук с бархатным воротником, в левой руке он держал черную баранью кавказскую кабардинку с красным верхом. На шее у него был повязан шелковый платок довольно густо, и из-за краев этого платка виднелся порядочно измятый воротник белой рубашки. Когда Пушкин улыбался своею очаровательною улыбкой, алые широкие его губы обнаруживали ряды красивых зубов поразительной белизны и яркости. 	...Пушкин кинулся с ногами на диван, причем, в полном смысле слова, помирал со смеху, хохоча звонко с легким визгом. Пришедши несколько в себя и вытирая слезы, он сказал Воейкову: "Извините мне мой обычный истерический припадок смеха. Так я всегда хохочу, когда речь идет о чем-нибудь забавном и менее этого"... Пушкин был от природы очень смешлив, и когда однажды заливался хохотом, то хохот этот был очень продолжителен. 	В. Б. (В. П. БУРНАШОВ). Мое знакомство с Воейковым. Рус. Вестник, 1871, • 11 (с. 182, 188, 189).
 	Пушкин был должен кн. Н. Н. Оболенскому 8000 руб., занятых у него в 1836 г. по двум заемным письмам; срок их минул 1 декабря 1836 г., но Пушкин просил Оболенского отсрочить платеж до марта 1837 г. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина. П-н и его соврки,
 XIII, 95.
 	В начале декабря д`Аршиак показал мне несколько печатных бланков с разными шутовскими дипломами на разные нелепые звания. Он рассказал мне, что венское общество целую зиму забавлялось рассылкою подобных мистификаций. Тут находился тоже печатный образец диплома, посланного Пушкину. Таким образом, гнусный шутник, причинивший его смерть, не выдумал даже своей шутки, а получил образец от какого-то члена дипломатического корпуса и списал. 	Гр. В. А. СОЛОГУБ. Воспоминания, 186.
 	(4 декабря 1836 г., у Греча, на именинах его жены). Пушкин, как заметили многие, был не в своей тарелке, на его впечатлительном лице отражалась мрачная задумчивость. Пробыв у Греча с полчаса, Пушкин удалился. Греч сам проводил его в прихожую, где лакей Пушкина подал ему медвежью шубу и на ноги надел меховые сапоги. "Все словно бьет лихорадка, - говорил он, закутываясь, - все как-то везде холодно и не могу согреться; а порой вдруг невыносимо жарко. Нездоровится что-то в нашем медвежьем климате. Надо на юг, на юг!" 	В. П. БУРНАШОВ. Воспоминания. Рус. Арх., 1872, стр. 1790.
 	Я был во дворце с 10 часов до 3 1/2 и был почти поражен великолепием двора, дворца и костюмов военных и дамских, нашел много апартаментов новых и в прекрасном вкусе отделанных. Пение в церкви восхитительное! Я не знал, слушать ли или смотреть на Пушкину и ей подобных? - подобных! но много ли их? жена умного поэта и убранством затмевала других... 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. Я. БУЛГАКОВУ, 7 дек. 1836 года. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 33.
 	С самого моего приезда"1 я была поражена лихорадочным состоянием Пушкина и какими-то судорожными движениями, которые начинались в его лице и во всем теле при появлении будущего его убийцы. 	Кн. Е. Н. МЕЩЕРСКАЯ (урожд. Карамзина) Я. Грот, 260.
 	"1Ек. Ник. Мещерская приехала в Петербург, по-видимому, в первой половине декабря 1836 г. Брат ее Андрей Ник. Карамзин. писал про нее матери из Парижа 25 декабря: "так как Катенька теперь с вами то надеюсь, что и ее милый почерк найду иногда в ваших письмах" (Стар. и Новизна, XVII, 244). Письмо из Петербурга в Париж в то время шло около двух недель.
 	Мой сборник ("Старина и Новизна") Пушкин советует мне назвать Старина и Новина, а не Новизна. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - И. И. ДМИТРИЕВУ, 9 дек. 1836 г. Рус. Арх., 1868, стр. 652.
 	В полковом приказе 13 дек. 1836 г. Дантес показан заболевшим "простудною лихорадкою" с 12 декабря. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов, 80.
 	Я зашел к Пушкину справиться о песне о Полку Игореве, коей он приготовляет критическое издание... Он хочет сделать критическое издание сей песни, в роде Шлецерова Нестора, и показать ошибки в толках Шишкова и других переводчиков и толкователей; но для этого ему нужно дождаться смерти Шишкова, чтобы преждевременно не уморить его критикою, а других смехом. Три или четыре места в оригинале останутся неясными, но многое пояснится, особливо начало. Он прочел несколько замечаний своих, весьма основательных и остроумных: все основано на знании наречий слов и языка русского... Я провел у них весь вечер в умном и любопытном разговоре. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 13 дек. 1836 г. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Изд. 3-е, стр. 278.
 	(19 дек. 1836 г.) Вечер у кн. Мещерской (Карамз.). О Пушкине; все нападают на него за жену, я заступился. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Дневник. Щеголев. Дуэль и смерть Пушкина. Изд. 3-е, стр. 279.
 	Пушкин мой сосед"1, он полон идей, и мы очень сходимся друг с другом в наших нескончаемых беседах; иные находят его изменившимся, озабоченным и не вносящим в разговор ту долю, которая прежде была так значительна. Но я не из числа таковых, и мы с трудом кончаем одну тему разговора, в сущности не заканчивая, то есть не исчерпывая ее никогда; его жена повсюду прекрасна как на балу, так и в своей широкой черной накидке у себя дома. Жених ее сестры (Дантес) очень болен, он не видается с Пушкиными. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Е. А. СВЕРБЕЕВОЙ, 21 дек. 1836г. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 24 (фр.).
 	"1Тургенев жил в гостинице Демута, по Мойке, недалеко от Пушкина.
 	Вы сообщаете мне новость о выходе Екатерины Гончаровой за барона Дантеса, теперь Геккерена. По словам г-жи Пашковой, которая об этом пишет своему отцу, это удивляет город и предместья не потому, что один из самых красивых кавалергардов и самых модных мужчин, имеющий 70 тысяч рублей доходу, женится на m-lle Гончаровой, - она для этого достаточно красива и достаточно хорошо воспитана, - но потому что его страсть к Натали ни для кого не была секретом. Я об этом прекрасно знала, когда была в Петербурге, и тоже подшучивала над этим; поверьте мне, тут что-то либо очень подозрительное, либо - недоразумение, и, может быть, будет очень хорошо, если свадьба не состоится. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - С. Л. ПУШКИНУ, 24 декабря 1836 г., из Варшавы. П-н и его совр-ка, XII, 94 (фр.).
 	Со свояченицей своею во все это время Пушкин был мил и любезен по-прежнему и даже весело подшучивал над нею по случаю свадьбы ее с Дантесом. Раз, выходя из театра, Данзас встретил Пушкиных и поздравил Катерину Николаевну Гончарову, как невесту Дантеса; при этом Пушкин сказал шутя Данзасу: 	- Моя свояченица не знает теперь, какой она будет национальности: русскою, француженкою или голландкою? 	А. АММОСОВ 12.
 	В продолжение помолвки дом Пушкина был закрыт для Геккерена, и он виделся со своей невестой только у ее тетки Ек. Ив. Загряжской. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Красная нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Был на балу у Е. Ф. Мейендорфа. Он и жена говорили о Пушкине, о данном мне поручении перевести для государя рукопись генерала Гордона. Я не танцовал и находился в комнате перед залой. Вдруг вышел оттуда Александр Сергеевич с Мейендорфом и нетерпеливо спрашивал его: "Да где же он? Где он?" Егор Федорович нас познакомил. Пошли расспросы об объеме и содержании рукописи... Он спросил, не имею ли других подобных занятий в виду по окончании перевода; и упрашивал навещать его. 	Над. сов. КЕЛЛЕР. Дневник. Декабрь. Соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, т, VIII, 1905, стр. 586.
 	28 декабря 1836 г. эскадронный командир Дантеса шт.-ротмистр Апрелев подал рапорт об "исходатайствовании дозволения проезжать по хорошей погоде поручику барону де-Геккерену по случаю облегчения в болезни". 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ, 80.
 	Моя свояченица Катерина выходит замуж за барона Геккерена, племянника и приемного сына посланника голландского короля. Это очень красивый и славный малый, весьма в моде, богатый, и на четыре года моложе своей невесты. Приготовление приданого очень занимает и забавляет мою жену и ее сестер, меня же приводит в ярость, потому что мой дом имеет вид магазина мод и белья. 	ПУШКИН - С. Л. ПУШКИНУ (отцу) в конце дек. 1836 г. (фр.).
 	А. А. Краевский работал у Пушкина в 1836 г. и заведывал корректурами пушкинского "Современника". Он часто видался с Пушкиным в последние годы его жизни. Однажды, собираясь в Москву, Краевский зашел к Пушкину проститься и напомнить ему его обещание дать стихотворение "Московскому Наблюдателю". Пушкин достал свою тетрадь, вырвал из нее листок и подал его Краевскому. 	Это были стихи "Последняя туча рассеянной бури". Прочитав и складывая его, чтобы положить в карман, Краевский видит на обороте листка еще небольшие стихи; но только что он прочел первый стих: "В Академии Наук..." - Пушкин мгновенно вырвал у него листок, переписал посылаемые "Московскому Наблюдателю" стихи на отдельной бумаге, отдал Краевскому, а первый листок спрятал. Краевский помнил, что в последнем стихе было: "От того, что есть чем сесть". 	Через несколько месяцев Краевский приносит Пушкину корректуру "Современника". - "Некогда, некогда, - говорит Пушкин, - надобно ехать в публичное заседание Академии. Хотите? поедем вместе: посмотрите, как президент и вице-президент будут торчать на моей эпиграмме". 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов А. А. КРАЕВСКОГО. Рус Арх., 1892, II, 480.
 	В одно из своих посещений Краевский застал Пушкина, именно 28 декабря 1836 г., только что получившим пригласительный билет на годичный акт Академии Наук. 	- Зачем они меня зовут туда? Что я там будут делать? - говорил Пушкин. - - Ну, да поедемте вместе, завтра. 	- У меня нет билета. 	- Что за билет! Поедемте. Приезжайте ко мне завтра и отправимся. 	29 декабря Краевский пришел. Подали двухместную, четвернею на вынос, с форейтором, запряженную карету, и А. С. Пушкин с А. А. Краевским отправились в Академию Наук. 	Перед этим только что вышел четвертый том "Современника", с "Капитанскою дочкою". В передней комнате Академии, пред залом, Пушкина встретил Греч - с поклоном чуть не в ноги: 	- Батюшка, Александр Сергеевич, исполать вам! Что за прелесть вы подарили нам! - говорил с обычными ужимками Греч. - Ваша "Капитанская дочка" чудо как хороша! Только зачем это вы, батюшка, дворовую девку свели в этой повести с гувернером... Ведь книгу-то наши дочери будут читать!.. 	- Давайте, давайте им читать! - говорил в ответ, улыбаясь, Пушкин. 	Вошли. За столом на председательском месте, вместо заболевшего Уварова, сидел князь М. А. Дундуков-Корсаков, лучезарный, в ленте, звездах, румяный, и весело, приветливо поглядывал на своих соседей-академиков и на публику. Непременный секретарь Академии Фукс (Фусс) читал отчет. 	- Ведь вот сидит довольный и веселый, - шепнул Пушкин Краевскому, мотнув головой по направлению к Дундукову, - а ведь сидит-то на моей эпиграмме! Ничего, не больно, не вертится! 	Давно была известна эпиграмма Пушкина: 	В Академии Наук 	заседает князь Дундук. 	Говорят, не подобает 	Дундуку такая честь; 	Отчего ж он заседает? 	Оттого, что ....есть. 	Но Пушкин постоянно уверял, что она принадлежит Соболевскому. На этот раз он проговорился Краевскому потому, что незадолго пред тем сам же нечаянно показал ему автограф свой с этой именно эпиграммою. 	М. И. СЕМЕВСКИЙ со слов А. А. КРАЕВСКОГО. Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 220.
 	Пушкин жалел об эпиграмме: "В Академии Наук", когда лично узнал Дундука. 	С. А. СОБОЛЕВСКИЙ - М. Н. ЛОНГИНОВУ, 1855 г. П-н и его совр-ки, XXXI - XXXI 1, 39.
 	Вы застали меня врасплох, без гроша денег. Виноват, - сейчас еду по моим должникам собирать недоимки, и коли удастся, явлюся к вам... Экая беда! 	ПУШКИН - Н. Н. КАРАДЫГИНУ, конец 1836 - нач. 1837 г.
 	На святках был бал у португальского, если память не изменяет, посланника, большого охотника. Во время танцев я зашел в кабинет, все стены которого были увешаны рогами различных животных, убитых ярым охотником, и, желая отдохнуть, стал перелистывать какой-то кипсэк. Вошел Пушкин. "Вы зачем здесь? Кавалергарду, да еще не женатому, здесь не место. Вы видите, - он указал на рога, - эта комната для женатых, для мужей, для нашего брата". - "Полноте, Пушкин, вы и на бал притащили свою желчь; вот уж ей здесь не место"... Вслед за этим он начал бранить всех и вся, между прочим Дантеса, и так как Дантес был кавалергардом, то и кавалергардов. Не желая ввязываться в историю, я вышел из кабинета и, стоя в дверях танцовальной залы, увидел, что Дантес танцует с Натали. 	Со слов А. В. ТРУБЕЦКОГО в 1887 г. Рассказ об отношениях Пушкина к Дантесу. Отд. брошюра, перепеч. у Щеголева, стр. 405.
 	С княгинею он был откровеннее, чем с князем. Он прибегал к ней и рассказывал свое положение относительно Геккерена. Накануне нового года у Вяземских был большой вечер. В качестве жениха Геккерен явился с невестою. Отказывать ему от дому не было уже повода. Пушкин с женою был тут же, и француз продолжал быть возле нее. Графиня Наталья Викторовна Строганова говорила княгине Вяземской, что у него такой страшный вид, что, будь она его женой, она не решилась бы вернуться с ним домой. Наталья Николаевна с ним была то слишком откровенна, то слишком сдержанна. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 310.
 	(В начале 1837 г.). Войдя в переднюю квартиры Петра Александровича (Плетнева), я столкнулся с человеком среднего роста, который, уже надев шинель и шляпу и прощаясь с хозяином, звучным голосом воскликнул: "да! да! Хороши наши министры! Нечего сказать" - засмеялся и вышел. Я успел только разглядеть его белые зубы и живые, быстрые глаза. Каково же было мое горе, когда я узнал потом, что этот человек был Пушкин! 	И. С. ТУРГЕНЕВ. Литературный вечер у П. А. Плетнева.
 	От 15 дек. 1836 г. по 3 янв. 1837 г. Дантес был болен. 	В. В. НИКОЛЬСКИЙ (по данным архива Кавалергардского полка). В. Никольский. Идеалы Пушкина. 4 изд., стр. 129..
 	Выздоровевшего г. поручика барона де-Геккерена числить налицо, которого по случаю женитьбы его не наряжать ни в какую должность до 18 янв., т. е. в продолжение 15 дней. 	ПРИКАЗ ПО ПОЛКУ, 3 января 1837 г. С. Панчулидзев, 80.
 	С месяц тому, Пушкин разговаривал со мною о русской истории; его светлые объяснения древней Песни о полку Игореве, если не сохранились в бумагах, невозвратимая потеря для науки: вообще в последние годы жизни своей, с тех пор, как он вознамерился описать царствование и деяние Великого Петра, в нем развернулась сильная любовь к историческим знаниям и исследованиям отечественной истории. Зная его, как знаменитого поэта, нельзя не жалеть, что вероятно лишились в нем и будущего историка. 	М. А. КОРКУНОВ. Письмо к издателю Моск. Ведом. С.-Петербург, 4-го февраля 1837 г. П-н и его совр-ки, VIII, 82.
 	В начале января 1837 г. баронесса Е. Н. Вревская приехала в Петербург с мужем. Пушкин, лишь только узнал о приезде друга своей молодости, поспешил к ней явиться. С этого времени он бывал у них почти ежедневно и долго и откровенно говорил с баронессой о всех своих делах. Все это время он был в очень возбужденном и раздражительном состоянии. Он изнемогал под бременем клевет, не оставлявших в покое его семейной жизни; к тому же прибавилась крайняя запутанность материальных средств. Между тем жена его, не предвидя последствий, передавала мужу все, что доводилось ей слышать во время ее беспрестанных выездов в свет. Все это подливало масло в огонь. Пушкин видел во всем вздоре, до него доходившем, посягновение на его честь, на свое имя, на святость своего семейного очага, и, давимый ревностью, мучимый фальшивостью положения в той сфере, куда бы ему не следовало стремиться, видимо, искал смерти. 	М. И. СЕМЕВСКИЙ со слов бар. Ев. Н. Вревской. Рус. Вестн .,1869, • 11, 90.
 	4 января 1837 г. вышел первый нумер "Литературных прибавлений к Русскому Инвалиду" под редакцией А. А. Краевского. Новому литературному органу, на зубок, Пушкин дал свое стихотворение "Аквилон". Когда Краевский, по выпуске первого нумера своей газеты, представил его Уварову, своему начальнику, - тот принял его крайне сухо, и по выходе из кабинета Краевского сказал бывшему при этом кн. М. А. Дундукову-Корсакову: 	- Разве Краевский не знает, что Пушкин состоит под строгим присмотром тайной полиции, как человек неблагонадежный? Служащему у меня в министерстве не следует иметь сношение с людьми столь вредного образа мыслей, каким отличается Пушкин. 	(П. А. ЕФРЕМОВ). Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 537.
 	Мне бы так хотелось иметь через вас подробности о невероятной женитьбе Дантеса. - Неужели причиной ее явилось анонимное письмо? Что это - великодушие или жертва? Мне кажется, - бесполезно, слишком поздно. 	Императрица АЛЕКСАНДРА ФЕДОРОВНА баронессе Е. Ф. ТИЗЕНГАУЗЕН в конце дек. 1836 г. - нач. янв. 1837 г. Письма Пушкина к Ел. М. Хитрово. Лгрд., 1927, стр. 200.
 	Начало мирному общежительству положил для меня Пушкин в последний год своей жизни. Любимый со мною разговор его за несколько недель до его смерти, все обращен был на слова: "Слава в вышних богу, и на земле мир, и в человецех благоволение". По его мнению, я много хранил в душе моей благоволения к людям. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ. Переписка Грота с Плетневым, II, 731.
 	(За три недели до смерти Пушкина). Кабинет Пушкина состоял из большой узкой комнаты. Посреди стоял огромный стол простого дерева, оставлявший с двух концов место для прохода, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и книгами, а сам поэт сидел в углу в покойном кресле. На Пушкине был старенький, дешевый халат, каким обыкновенно торгуют бухарцы в разноску. Вся стена была уставлена полками с книгами, а вокруг кабинета были расставлены простые плетеные стулья. Кабинет был просторный, светлый, чистый, но в нем ничего не было затейливого, замысловатого, роскошного, во всем безыскусственная простота и ничего поражающего. 	ОБЛАЧКИН. Воспоминание о Пушкине. Северная Пчела, 1864, • 49.
 	Особый эпизод в студентской нашей жизни было посещение Пушкина, приглашенного профессором Плетневым на одну из своих лекций. Плетнев поднялся на кафедру, и в то же время в дверях аудитории показалась фигура Пушкина с его курчавой головой, огненными глазами и желтоватым, нервным лицом... Пушкин сел, с каким-то другим господином из литераторов, на одну из задних скамей и внимательно прослушал лекцию, не обращая внимания на беспрестанное осматривание его обращенными назад взорами сидевших впереди студентов... Профессор, читавший о древней русской литературе, вскользь упомянул о будущности ее и при сем имя Пушкина прошло через его уста; возбуждение было сильное и едва не перешло в шумное приветствие знаменитого гостя. Это было уже в конце урочного часа, и Пушкин, как бы предчувствуя, что молодежь не удержится от взрыва, скромно удалился из аудитории, ожидая окончания лекции в общей проходной зале, куда и вскоре вышел к нему Плетнев, и они вместе уехали. Это было незадолго до смерти Пушкина. 	М. - Н. Воспоминания из дальних лет. Рус. Стар., 1881, май, 158.
 	Недели за три до смерти историографа Пушкина был я по приглашению у него. Он много говорил со мной об истории Петра Великого. "Об этом государе, - сказал он между прочим, - можно написать более, чем об истории России вообще. Одно из затруднений составить историю его состоит в том, что многие писатели, не доброжелательствуя ему, представляют разные события в искаженном виде, другие с пристрастием осыпали похвалами все его действия". Александр Сергеевич на вопрос мой: скоро ли будем иметь удовольствие прочесть произведение его о Петре, отвечал: "Я до сих пор ничего еще не написал, занимался единственно собиранием материалов: хочу составить себе идею обо всем труде, потом напишу историю Петра в год или в течение полугода и стану исправлять по документам". Просидев с полтора часа у Пушкина, я полагал, что беспокою его и отнимаю дорогое время, но он просил остаться и сказал, что вечером ничем не занимается. Возложенное на него поручение писать историю Петра весьма его обременяло. - "Эта работа убийственная, - сказал он мне, - если бы я наперед знал, я бы не взялся за нее". 	Надв. сов. КЕЛЛЕР. Дневник. Соч. Пушкина под ред. П. А. Ефремова, т. VIII, стр. 586.
 	Сколько теней восстает около меня и роится в моей памяти!.. Вот и Пушкин, с своим веселым, заливающимся, ребяческим смехом, с беспрестанным фейерверком остроумных, блистательных слов и добродушных шуток, а потом - растерзанный, убитый жестоким легкомыслием пустых, тупых умников салонных, не постигших ни нежности, ни гордости его огненной души. 	Гр. А. Д. БЛУДОВА. Рус. Арх., 1889, I, стр. 62.
 	Старушка, няня детей Пушкина, рассказывала впоследствии, что в декабре 1836 г. и в начале января 1837 г. Александр Сергеевич был словно сам не свой: он или по целым дням разъезжал по городу, или, запершись в кабинете, бегал из угла в угол. При звонке в прихожей выбегал туда и кричал прислуге: "если письмо по городской почте, - не принимать!", а сам, вырвав письмо из рук слуги, бросался опять в кабинет и там что-то громко кричал по-французски. Тогда, бывало, к нему и с детьми не подходи, - заключала няня, - раскричится и вон выгонит. 	Рус. Стар., 1888, т. 28, стр. 515.
 	По сохранившимся документам гончаровского архива мы можем установить, что Дантес счел нужным обеспечить себе (перед свадьбой) два обстоятельства: вопервых, он поставил условием ежегодную выплату его жене известной суммы, ввиду того, что выделить ее часть имения до смерти больного отца было невозможно. Вовторых, он захотел иметь гарантию в том, что со временем эта часть наследства без всяких препятствий перейдет к его жене, при чем желал строго фиксировать объем наследства. Опекун имения, Д. Н. Гончаров (брат Ек. Ник-ны) к свадьбе приехал из Москвы в Петербург и привез официальное согласие родителей невесты. Опекун дал Дантесу обещанье выплачивать ежегодно сестре по 5.000 руб. асс., причем 10.000 р. были выданы немедленно на приданное невесте. 	В. С. НЕЧАЕВА. Дантес (по материалам гончаровского архива). Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 75.
 	Ставши женихом Екатерины Гончаровой, Дантес поехал представляться ее тетушке, фрейлине Загряжской. - "Говорят, что вы очень красивы, дайте-ка на себя поглядеть", - сказала старая фрейлина и велела принести две свечи, чтобы получше его рассмотреть. - "Верно! Вы очень хороши!" - сказала она, окончив осмотр. 	ЛУИ МЕТМАН (внук Дантеса) по записи Я. Б. ПОЛОНСКОГО, Последние Новости, 1930, • 3340.
 	10-го января брак (между Дантесом и Ек. Гончаровой) был совершен в обеих церквах (православной и католической) в присутствии всей семьи. Граф Григорий Строганов с супругой, - родные дядя и тетка молодой девушки, - были ее посажеными отцом и матерью, а с моей стороны графиня Нессельроде была посаженой матерью, а князь и княгиня Бутера свидетелями. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - барону ВЕРСТОЛКУ, 11 февраля 1837 г. Щеголев, 297.
 	Бракосочетание состоялось в часовне княгини Бутера (жены неаполитанского посланника), у которой затем был ужин. Наталья Николаевна присутствовала на обряде венчания, согласно воле своего мужа, но уехала сейчас же после службы, не оставшись на ужин. Из семьи присутствовал только Д. Н. Гончаров, который находился тогда в Петербурге, и старая тетка Ек. Ив. Загряжская. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Пушкин не поехал на свадьбу и не принял молодых к себе. Что понудило Дантеса вступить в брак с девушкою, которую он не мог любить, трудно определить; хотел ли он, жертвуя собою, успокоить сомнения Пушкина и спасти женщину, которую любил, от нареканий света; или надеялся он, обманув этим ревность мужа, иметь, как брат, свободный доступ к Наталье Николаевне; испугался ли он дуэли, - это неизвестно. 	Н. М. СМИРНОВ. Рус. Арх., 1882, I, 235.
 	Муж прислал г-жу Пушкину ко мне в дом на мою свадьбу, что, по мнению моему, вовсе не означало, что все наши сношения должны были прекратиться. 	Ж. ГЕККЕРЕН-ДАНТЕС. Показание перед военным судом, 12 февр. 1837 г. Дуэль Пушкина с Дантесом. Подлинное военносудное дело 1837 г. СПб., 1900, стр. 79.
 	Екатерина Николаевна поселилась с мужем на Невском, в помещении голландского посланника, своего свекра, и стала играть роль хозяйки в посольстве. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1882, I, 235.
 	Геккерн со своим усыновленником Геккерном-Дантесом и его супругою Екатериною Николаевной жил на Невском, в доме Влодека, где ныне пассаж. 	П. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1900, I, 398.
 	На свадебном обеде, данном графом Строгановым в честь новобрачных, Пушкин присутствовал, не зная настоящей цели этого обеда, заключавшейся в условленном заранее некоторыми лицами примирении его с Дантесом. Примирение это однако же не состоялось, и когда после обеда барон Геккерен, отец, подойдя к Пушкину, сказал ему, что теперь, когда поведение его сына совершенно объяснилось, он, вероятно, забудет все прошлое и изменит настоящие отношения свои на более родственные, Пушкин отвечал сухо, что, не взирая на родство, он не желает иметь никаких отношений между его домом и г. Дантесом... Несмотря на этот ответ, Дантес приезжал к Пушкину с свадебным визитом; но Пушкин его не принял. 	Вслед за этим визитом, который Дантес сделал Пушкину, вероятно, по совету Геккерена, Пушкин получил второе письмо от Дантеса. Это письмо Пушкин, не распечатывая, положил в карман и поехал к бывшей тогда фрейлине г-же Загряжской, с которою был в родстве. Пушкин через нее хотел возвратить письмо Дантесу; но встретясь у ней с бароном Геккереном, он подошел к нему и, вынув письмо из кармана, просил барона возвратить его тому, кто писал его, прибавив, что не только читать писем Дантеса, но даже и имени его он слышать не хочет. Верный принятому им намерению постоянно раздражать Пушкина, Геккерен отвечал, что, так как письмо это было писано к Пушкину, а не к нему, то он и не может принять его. Этот ответ взорвал Пушкина, и он бросил письмо в лицо Геккерену со словами: 	- Tu la recevras, gredin (ты его примешь, негодяй)! 	После этой истории Геккерен решительно ополчился против Пушкина. 	А. АММОСОВ, 12, 14-15.
 	С этого времени мы в семье наслаждались полным счастьем; мы жили обласканные любовью и уважением всего общества, которое наперерыв старалось осыпать нас многочисленными тому доказательствами. Но мы старательно избегали посещать дом г. Пушкина, так как его мрачный и мстительный характер нам был слишком хорошо знаком. С той и с другой стороны отношения ограничивались лишь поклонами. 	Бар. ЛУИ ГЕККЕРЕН (СТАРШИЙ) - барону ВЕРСТОЛКУ, 11 февраля 1837 г. Щеголев, 297 (фр.).
 	После женитьбы Дантеса государь, встретив где-то Пушкина, взял с него слово, что, если история возобновится, он не приступит к развязке, не дав знать ему наперед. Так как сношения Пушкина с государем происходили через графа Бенкендорфа, то перед поединком Пушкин написал известное письмо свое на имя графа Бенкендорфа, собственно назначенное для государя . Но письма этого Пушкин не решился посылать, и оно найдено было у него в кармане сюртука, в котором он дрался. В подлиннике я видел его у покойного Павла Ивановича Миллера, который служил тогда секретарем при графе Бенкендорфе; он взял себе на память это не дошедшее по назначению письмо. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов П. А. ВЯЗЕМСКОГО. Рус. Арх., 1888, III, 308.
 	Гг. Геккерены даже после свадьбы не переставали дерзким обхождением с женою его, с которою встречались только в свете, давать повод к усилению мщения, поносительного как для его чести, так и для чести его жены. 	К. К. ДАНЗАС. Показание перед военным судом, 11 февраля 1837 г. Дуэль, стр. 63.
 	Дом Пушкиных оставался закрытым для Геккерна и после брака, и жена его также не появлялась здесь. Но они встречались в свете, и там Геккерен продолжал демонстративно восхищаться своей новой невесткой; он мало говорил с ней, но находился постоянно вблизи, почти не сводя с нее глаз. Это была настоящая бравада, и я лично думаю, что этим Геккерн намерен был засвидетельствовать, что он женился не потому, что боялся драться, и что, если его поведение не нравилось Пушкину, он готов был принять все последствия этого. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Кр. Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Согласно категорически выраженному желанию Ал. Сергеевича, Нат. Ник-на в дом к сестре не ездила, а принимала ее только одну. 	А. П. АРАПОВА. Нов. Время, 1908, • 11425, илл. прил.
 	После свадьбы. Два лица. Мрачность при ней. Веселость за ее спиной. - Les revelations d`Alexandrine//открытия Александрины или относительно Александрины (фр.) //. При тетке ласка к жене; при Александрине и других, кои могли бы рассказать des brusqueries//резкости (фр.) //. Дома же веселость и большое согласие. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 284.
 	Со дня моей женитьбы, каждый раз, когда он видел мою жену в обществе г-жи Пушкиной, он садился рядом с нею и на замечание, которое она ему однажды по этому поводу сделала, ответил: 	- Это для того, чтобы видеть, каковы вы вместе и каковы у вас лица, когда вы разговариваете. 	Это случилось у французского посланника на балу за ужином. Он воспользовался моментом, когда я отошел, чтобы приблизиться к моей жене и предложить ей выпить за его здоровье. После отказа он повторил свое предложение, - тот же ответ. Тогда он удалился разъяренный, сказавши ей: - Берегитесь, я вам принесу несчастье! Моя жена, зная мое мнение об этом человеке, не посмела мне тогда повторить разговор, боясь истории между нами обоими. 	Бар. ЖОРЖ ГЕККЕРЕН (ДАНТЕС) - полковнику АЛ. ИВ. БРЕВЕРНУ, 26 февраля 1837 г. А. С. Поляков. О смерти Пушкина. По новым данным. СПб., ГИЗ, 1922, стр. 55 (фр.).
 	Это новое положение, эти новые отношения мало изменили сущность дела. Молодой Геккерен продолжал, в присутствии своей жены, подчеркивать свою страсть к г-же Пушкиной. Городские сплетни возобновились, и оскорбительное внимание общества обратилось с удвоенной силой на действующих лиц драмы, происходящей на его глазах. Положение Пушкина сделалось еще мучительнее, он стал озабоченным, взволнованным, на него тяжело было смотреть. Но отношения его к жене оттого не пострадали. Он сделался еще предупредительнее, еще нежнее к ней. Его чувства, в искренности которых невозможно было сомневаться, вероятно, закрыли глаза его жене на положение вещей и его последствия. Она должна была бы удалиться от света и потребовать того же от мужа. У нее не хватило характера, и вот она опять очутилась почти в таких же отношениях с молодым Геккереном, как и до его свадьбы: тут не было ничего преступного, но было много непоследовательности и беспечности. Когда друзья Пушкина, желая его успокоить, говорили ему, что не стоит так мучиться, раз он уверен в невинности своей жены, и уверенность эта разделяется всеми его друзьями и всеми порядочными людьми общества, то он им отвечал, что ему недостаточно уверенности своей собственной, своих друзей и известного кружка, что он принадлежит всей стране и желает, чтобы имя его оставалось незапятнанным везде, где его знают. Вот в каком настроении он был, когда приехали его соседки по имению, с которыми он часто виделся во время своего изгнания. Должно быть, он спрашивал их о том, что говорят в провинции об его истории, и, верно, вести были для него неблагоприятные. По крайней мере, со времени приезда этих дам он стал еще раздраженнее и тревожнее, чем прежде. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февраля 1837 г. Щеголев, 260 (фр.).
 	Между тем посланник (которому досадно было, что его сын женился так невыгодно) и его соумышленники продолжали распускать по городу оскорбительные для Пушкина слухи. В Петербург приехали девицы Осиповы, тригорские приятельницы поэта; их расспросы, что значат ходившие слухи, тревожили Пушкина. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ Рус. Арх., 1888, II, 309.
 	В конце концов, он совершенно добился того, что его стали бояться все дамы; 16 января, на следующий день после бала, который был у княгини Вяземской, где он себя вел обычно по отношению к обеим этим дамам, г-жа Пушкина, на замечание г. Валуева (П. А., женатого на дочери кн. Вяземского), как она позволяет обращаться с собою таким образом подобному человеку, ответила: 	- Я знаю, что я виновата, я должна была бы его оттолкнуть, потому что каждый раз, как он обращается ко мне, меня охватывает дрожь. 	Того, что он ей сказал, я не знаю, потому что г-жа Валуева передала мне только начало разговора. 	Бар. Ж. ГЕККЕРЕН-ДАНТЕС - полк. А. И. БРЕВЕРНУ, 26 февр. 1837 г. А. С. Поляков. О смерти Пушкина, стр. 55 (фр.).
 	При г-же Валуевой, в салоне ее матери (кн. В. Ф. Вяземской) он говорил моей жене следующее: 	- Берегитесь, вы знаете, что я зол, и что я кончаю всегда, что приношу несчастье, когда хочу. 	Бар. Ж. ГЕККЕРЕН-ДАНТЕС - полк. А. И. БРЕВЕРНУ, 26 февр. 1837 г. А. С. Поляков. О смерти Пушкина, стр. 54 (фр.).
 	Вот, по рассказу и уверению Нащокина, самые верные обстоятельства, бывшие причиной дуэли Пушкина. Дантес, красавец собою, ловкий юноша, чуть не дитя, приехал в Петербург и был принят прямо офицером в лейб-гвардию, - почет почти беспримерный и для людей самых лучших русских фамилий. Уже и это не нравилось Пушкину. ( Примечание Соболевского: Пушкину чрезвычайно нравился Дантес за его детские шалости.) Дантес был принят в лучшее общество, где на него смотрели, как на дитя, и потому многое ему позволяли, напр., он прыгал на стол, на диваны, облокачивался головою на плечи дам и пр. Дом Пушкина, где жило три красавицы: сама хозяйка и две сестры ее, Катерина и Александра, понравился Дантесу, он любил бывать в нем. Но это очень не нравилось старику, его усыновителю, барону Геккерну, посланнику голландскому. Подлый старик был педераст и начал ревновать красавца Дантеса к Пушкиным. Чтобы развести их, он выдумал, будто Дантес волочится за женою Пушкина. После объяснения Пушкина с Дантесом, последний женился на Катерине Николаевне. Но Геккерн продолжал сплетничать, руководил поступками Дантеса, объяснял их по-своему и наконец пустил в ход анонимные письма. Исход известен. Таким образом несчастный убийца был убийцею невольным. Он говорил, что готов собственною кровью смыть преступление, просил, чтоб его разжаловали в солдаты, послали на Кавказ. Государь, не желая слушать никаких объяснений, приказал ему немедленно выехать. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рассказы о П-не, 38. 530
 	Необходимость беспрерывно вращаться в неблаговолящем свете, жадном до всяких скандалов и пересудов, щедром на обидные сплетни и язвительные толки; легкомыслие его жены и вдвойне преступное ухаживание Дантеса после того, как он достиг безнаказанности своего прежнего поведения непонятною женитьбой на невестке Пушкина, - вся эта туча стрел, направленных против огненной организации, против честной, гордой и страстной его души, произвела такой пожар, который мог быть потушен только подлою кровью врага его или же собственною его благородною кровью. 	Собственно говоря, Наталья Николаевна виновна только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина. В сущности она сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам, которых однако ж из-за этого принимают не хуже прежнего; но она не так искусно умела скрыть свое кокетство, и, что еще важнее, она не поняла, что ее муж иначе был создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам. 	ЕК. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА - княжне М. И. МЕЩЕРСКОЮ. П-н и его совр-ки, VI, 94, 97.
 	Под конец жизни Пушкина, встречаясь часто в свете с его женою, которую я искренно любил и теперь люблю, как очень добрую женщину, я раз как-то разговорился с нею о комеражах (сплетнях), которым ее красота подвергает ее в обществе; я советовал ей быть сколько можно осторожнее и беречь свою репутацию и для самой себя, и для счастия мужа, при известной его ревности. Она, верно, рассказала это мужу, потому что, увидясь где-то со мною, он стал меня благодарить за добрые советы его жене. - Разве ты и мог ожидать от меня другого? - спросил я. - Не только мог, - ответил он, - но, признаюсь откровенно, я и вас самих подозревал в ухаживании за моею женою. Это было за три дня до последней его дуэли. 	Имп. НИКОЛАЙ I по рассказу бар. М. А. КОРФА. Записки. Рус. Стар., 1900, т. 101, 574. Ср. Рус. Стар. 1899, т. 99, стр. 311.
 	Отношения (Николая) к жене Пушкина. Сам Пушкин говорил Нащокину, что (Николай), как офицеришка, ухаживает за его женою; нарочно по утрам по нескольку раз проезжает мимо ее окон, а ввечеру, на балах, спрашивает, отчего у нее всегда шторы опущены. Сам Пушкин сообщал Нащокину свою совершенную уверенность в чистом поведении Нат. Ник-ны. 	П. В. НАЩОКИН по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 45.
 	Вот что рассказывал граф Сологуб Никитенке о смерти Пушкина. В последний год своей жизни Пушкин решительно искал смерти. Тут была какая-то психологическая задача. Причины никто не мог знать, потому что Пушкин был окружен шпионами: каждое слово его, сказанное в кабинете самому искреннему другу, было известно правительству. Стало быть, что таилось в душе его, известно только богу... Разумеется, обвинения пали на жену Пушкина, что она будто бы была в связях с Дантесом. Но Сологуб уверяет, что это сущий вздор. Жена Пушкина была в форме красавица, и поклонников у ней были целые легионы. Немудрено, стало быть, что и Дантес поклонялся ей, как красавице; но связей между них никаких не было. Подозревают другую причину. Жена Пушкина была фрейлиной"1 при дворе, так думают, что не было ли у ней связей с царем. Из этого понятно будет, почему Пушкин искал смерти и бросался на всякого встречного и поперечного. Для души поэта не оставалось ничего, кроме смерти. 	Н. И. ИВАНИЦКИЙ. Воспоминания и дневник. П-н и его совр-ки, XIII, 36.
 	"1Фрейлинами могли быть только девицы.
 	Граф В. А. Сологуб писал, что Пушкин в припадках ревности брал жену к себе на руки и с кинжалом допрашивал, верна ли она ему. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, II, 427.
 	По мнению А. А. Муханова, с Пушкиным не произошла бы катастрофа, если бы на то время случился при нем в Петербурге С. А. Соболевский. Этот человек пользовался безусловным доверием Пушкина и непременно сумел бы отвратить от него роковую дуэль. 	М. И. СЕМЕВСКИЙ. К биографии Пушкина. Рус. Вестн., 1869, • 11, 85.
 	Александр прислал нам письмо, но в нем было всего несколько строк к моему мужу, набросанных наскоро в ответ на письмо, написанное еще в июле месяце и которое он понял прямо навыворот, не дав себе труда дочитать его до конца, и он ни словом не упоминает о двух других письмах, которые мой муж написал ему отсюда. Видимо, он очень занят и в дурном расположении духа. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА (сестра Пушкина) - отцу своему С. Л. ПУШКИНУ, 3 февр. 1837 г., из Варшавы. П-н и его совр-ки, XII, 101 (фр.).
 	Незадолго до кончины Пушкин перечитывал ваши сочинения и говорил о них с живейшим участием и уважением. Особенно удивлялся он мастерской отделке вашего шестистопного стиха в переводах Попе и Ювенала. Козловский убеждал его перевесть Ювеналову сатиру "Желания", и Пушкин изучал прилежно данные вами образцы. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - И. И. ДМИТРИЕВУ, 17 июня 1837 г. Рус. Арх., 1886, стр. 655.
 	За несколько дней до своей кончины Пушкин пришел к Далю и, указывая на свой только что сшитый сюртук, сказал: "эту выползину я теперь не скоро сброшу". Выползиною называется кожа, которую меняют на себе змеи, и Пушкин хотел сказать, что этого сюртука надолго ему станет. Он, действительно, не снял этого сюртука, а его спороли с него 27 января 1837 г., чтобы облегчить смертельную муку от раны. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1862, стр. 2026.
 	Последнее время мы часто видались с Пушкиным и очень сблизились; он как-то более полюбил меня, а я находил в нем сокровища таланта, наблюдений и начитанности о России, особенно о Петре и Екатерине, редкие, единственные... Никто так хорошо не судил русскую новейшую историю: он созревал для нее и знал и отыскал в известность многое, чего другие не заметили. Разговор его был полон жизни и любопытных указаний на примечательные пункты и на характеристические черты нашей истории. Ему оставалось дополнить и передать бумаге свои сведения. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - И. С. АРЖЕВИТИНОВУ, 30 янв. 1837 г. Рус. Арх., 1903, I, 143.
 	Пушкина мне удалось видеть всего еще один раз - за несколько дней до его смерти, на утреннем концерте в зале Энгельгардта. Он стоял у двери, опираясь на косяк, и, скрестив руки на широкой груди, с недовольным видом посматривал кругом. Помню его смуглое, небольшое лицо, его африканские губы, оскал белых, крупных зубов, висячие бакенбарды, темные, желчные глаза под высоким лбом почти без бровей - и кудрявые волосы... Он и на меня бросил беглый взор; бесцеремонное внимание, с которым я уставился на него, произвело, должно быть, на него впечатление неприятное: - он словно с досадой повел плечом, - вообще, он казался не в духе, - и отошел в сторону. 	И. С. ТУРГЕНЕВ. Литературные и житейские воспоминания. Литер, вечер у П. А. Плетнева.
 	В среду, ровно за неделю до дуэли, Пушкин был у Плетнева, и говорят, очень много и весело говорил. 	Н. И. ИВАНИЦКИЙ. Воспоминания и дневник, /7-я и его совр-ки, XIII, 31.
 	(21 января 1837 г.). Вечер провел у Плетнева. Там был Пушкин. Он сделался большим аристократом. Как обидно, что он так мало ценит себя, как человека и поэта, и стучится в один замкнутый кружок общества, тогда как мог бы безраздельно царить над всем обществом. Он хочет прежде всего быть барином, но ведь у нас барин тот, у кого больше дохода. К нему так не идет этот жеманный тон, эта утонченная спесь в обращении, которую завтра же может безвозвратно сбить опала. А ведь он умный человек, помимо своего таланта. Он, напр., сегодня много говорил дельного и, между прочим, тонкого о русском языке. Он сознавался также, что историю Петра пока нельзя писать, т. е. не позволят печатать. Видно, что он много читал о Петре. 	А. НИКИТЕНКО, I, 282.
 	Незадолго до смерти Пушкина я был у него, и он, беседуя со мной наедине о разных предметах, между прочим коснулся супружеской жизни и в самых красноречивых выражениях изобразил мне счастье благополучного супружества. А сам вскоре поражен был смертью, как жертва легкомысленной, кокетливой жены, которая, без дурных с ее стороны намерений, сделалась виновницей сплетней, злоречия и скандала, окончившегося этим гибельным дуэлем. 	Григ. Павл. НЕБОЛЬСИН, член Госуд. Совета и Секретарь. "Моим детям и внукам". Неизданные записки. Сообщ. Н. Е. Рогозиным и Г. А. Небольсиным.
 	Написать записки о моей жизни мне завещал Пушкин у Обухова моста во время прогулки за несколько дней до своей смерти. У него тогда было какое-то высокорелигиозное настроение. Он говорил со мною о судьбах Промысла, выше всего ставил в человеке качество благоволения ко всем, видел это качество во мне, завидовал моей жизни. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ, 24 февр. 1842 г. Переписка Грота с Плетневым, т. I, СПб., 1896, стр. 495.
 	Незадолго до своей смерти Пушкин задумчиво рассказывал одному из своих друзей о том, что все важнейшие события его жизни совпадали с днем Вознесения, и передал ему твердое свое намерение выстроить со временем в селе Михайловском церковь во имя Вознесения Господня. Упоминая о таинственной связи своей жизни с одним великим днем духовного торжества, он прибавил: "ты понимаешь, что все это произошло недаром и не может быть делом одного случая". 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 307.
 	22 января 1837 г., пятница. На балу я не танцовала. Было слишком тесно. В мрачном молчании я восхищенно любовалась г-жею Пушкиной. Какое восхитительное создание! Дантес провел часть вечера неподалеку от меня. Он оживленно беседовал с пожилою дамою, которая, как можно было заключить из долетавших до меня слов, ставила ему в упрек экзальтированность его поведения. Действительно, - жениться на одной, чтобы иметь некоторое право любить другую, в качестве сестры своей жены, - боже! для этого нужен порядочный запас смелости... 	Я не расслышала слов, тихо сказанных дамой. Что же касается Дантеса, то он ответил громко, с оттенком уязвленного самолюбия: 	- Я понимаю то, что вы хотите дать мне понять, но я совсем не уверен, что сделал глупость! 	- Докажите свету, что вы сумеете быть хорошим мужем... и что ходящие слухи не основательны. 	- Спасибо, но пусть меня судит свет. 	Минуту спустя, я заметила проходившего А. С. Пушкина. Какой урод! Рассказывают, - Но как дерзать доверять всему, о чем болтают?! Говорят, что Пушкин, вернувшись как-то домой, застал Дантеса tete-а-tete со своею супругою. Предупрежденный друзьями, муж давно уже искал случая проверить свои подозрения; он сумел совладать с собою и принял участие в разговоре. Вдруг у него явилась мысль потушить лампу. Дантес вызвался снова ее зажечь, на что Пушкин отвечал: "Не беспокойтесь, мне, кстати, нужно распорядиться насчет кое-чего"... Ревнивец остановился за дверью, и через минуту до слуха его долетело нечто похожее на звук поцелуя... 	Впрочем, о любви Дантеса известно всем. Ее, якобы, видят все. Однажды вечером я сама заметила, как барон, не отрываясь, следил взорами за тем углом, где находилась она. Очевидно, он чувствовал себя слишком влюбленным для того, чтобы, надев маску равнодушия, рискнуть появиться с нею среди танцующих. 	А. К. МЕРДЕР. Листки из дневника. Рус. Стар., 1900, т. 103, стр. 384 (фр.).
 	На разъезде с одного бала Геккерен, подавая руку жене своей, громко сказал, так что Пушкин слышал: Allons, ma legitime (Пойдем, моя законная)! 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 310.
 	В свое время мне рассказывали, что поводом (к последнему вызову Пушкиным Геккерена) послужило слово, которое Геккерн бросил на одном большом вечере, где все они присутствовали; там находился буфет, и Геккерн, взяв тарелку с фруктами, будто бы сказал, напирая на последнее слово: "это для моей законной". 	Слово это, переданное Пушкину с разъяснениями, и явилось той каплей, которая переполнила чашу. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ, 14 марта 1887 г. Красная Нива, 1929, •4, стр. 10 (фр.).
 	На одном вечере Геккерен, по обыкновению, сидел подле Пушкиной и забавлял ее собою. Вдруг муж, издали следивший за ними, заметил, что она вздрогнула. Он немедленно увез ее домой и дорогою узнал от нее, что Геккерен, говоря о том, что у него был мозольный оператор, тот самый, который обрезывал мозоли Наталье Николаевне, прибавил: il m`a dit que le cor de madame Pouchkine est plus beau que le mien//Непереводимая игра слов, основанная на созвучии: "cor" - мозоль, "corps" - тело. Буквально: "он мне сказал, что мозоль (тело) жены Пушкина прекраснее, чем моей" (фр.) //. Пушкин сам передавал об этой наглости княгине Вяземской. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 311.
 	Бал у Воронцовых, где, говорят, Геккерен был сильно занят г-жей Пушкиной, еще увеличил его раздражение. Жена передала ему остроту Геккерена, на которую Пушкин намекал в письме к Геккерену-отцу, по поводу армейских острот. У обеих сестер был общий мозольный оператор, и Геккерен сказал г-же Пушкиной, встретив ее на вечере: "je sais maintenant que votre cor est plus beau, que celui de ma femme!" //Буквально: "я теперь знаю, что у вас мозоль красивее, чем у моей жены"// Вся эта болтовня, все эти мелочи растравляли рану Пушкина. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 261 (фр.).
 	В Петербурге Александр Сергеевич последнее время каждый день посещал мою жену (баронессу Евпраксию Николаевну), которая остановилась у брата моего Степана, и целые часы говорил с нею о том, как бы сохранить Михайловское и приехать туда этим летом жить с женою и детьми. 	Бар. Б. А. ВРЕВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. П-н и его совр-ки, VIII, 54.
 	Встретившись за несколько дней до дуэли с баронессой Вревской в театре, Пушкин сам сообщил ей о своем намерении искать смерти. Тщетно та продолжала его успокаивать, как делала то при каждой с ним встрече. Пушкин был непреклонен. Наконец она напомнила ему о детях его. - "Ничего, - раздражительно отвечал он, - император, которому известно все мое дело, обещал мне взять их под свое покровительство". 	М. И. СЕМЕВСКИЙ со слов бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ. К биографии Пушкина. Рус. Вестн., 1869, • 11, 90.
 	С Пушкиным у Л. А. Якубовича (поэта) была дружба неразрывная. Перед смертью Пушкина приходим мы, я и Якубович, к Пушкину. Пушкин сидел на стуле; на полу лежала медвежья шкура; на ней сидела жена Пушкина, положа свою голову на колени к мужу. Это было в воскресенье; а через три дня уже Пушкин стрелялся. Здесь Пушкин горячо спорил с Якубовичем и спорил дельно. Здесь я слышал его предсмертные замыслы о Слове Игорева полка - и только при разборе библиотеки Пушкина видел на лоскутках начатые заметки. 	Тогда же Пушкин показывал мне и дополнения к Пугачеву, собранные им после издания. Пушкин думал переделать и вновь издать своего Пугачева. 	И. П. САХАРОВ. Записки. Рус. Арх., 1873, I, 955.
 	Якубович рассказывал при мне у Никитенки, что он 27 января, в среду (24 ям. в воскресенье), был у Пушкина с Сахаровым часу во втором. Пушкин был очень сердит и беспрестанно бранил Полевого за его Историю: ходил скоро взад и вперед по кабинету, хватал с полки какой-нибудь том Истории Полевого и читал для выдержки... Якубович и Сахаров ушли от него в третьем часу. 	Н. И. ИВАНИЦКИЙ. Из автобиографии, П-н и его совр-ки, XIII, 32.
 	24 янв. 1837 г. взято Пушкиным у Шишкина 2.200 р. под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив опеки над имуществом Пушкина, П-н и его соврки,
 XIII, 98.
 	В воскресенье (перед поединком Пушкина) А. О. Россет пошел в гости к кн. П. И. Мещерскому (зятю Карамзиной, они жили в доме Вельегорских) и из гостиной прошел в кабинет, где Пушкин играл в шахматы с хозяином. - "Ну, что, - обратился он к Россету, - вы были в гостиной; он уж там, возле моей жены?" Даже не назвал Дантеса по имени. Этот вопрос смутил Россета, и он отвечал, заминаясь, что Дантеса видел. - Пушкин был большой наблюдатель физиономий; он стал глядеть на Россета, наблюдал линии его лица и что-то сказал ему лестное. Тот весь покраснел, и Пушкин стал громко хохотать над смущением 23-летнего офицера. 	АРК. О. РОССЕТ. Из рассказов его про Пушкина. Рус. Арх., 1882, I, 245.
 	Мы можем сообщить личное и общее впечатление, что дуэль не была вызвана какими-либо обстоятельствами, которые можно было бы определить или оправдать. Грязное анонимное письмо не могло дать повода; плохие каламбуры свояка еще менее. Не ревность мучила Пушкина, а до глубины души пораженное самолюбие. 	Отец мой в письмах своих употребляет неточное выражение, говоря, что Геккерен (Дантес) афишировал страсть: Геккерен постоянно балагурил и из этой роли не выходил до последнего вечера в жизни, проведенного с Н. Н. Пушкиной. Единственное объяснение раздражению Пушкина следует видеть не в волокитстве молодого Геккерена, а в уговаривании стариком бросить мужа. Этот шаг старика и был тем убийственным оскорблением для самолюбия Пушкина, которое должно было быть смыто кровью. Дружеские отношения жены поэта к свояку и сестре, вероятно, питали раздраженную мнительность Пушкина. 	Кн. ПАВ. П. ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 557.
 	Прекратившиеся было анонимные наветы снова посыпались на Пушкина. Они пытались злорадно изобличить, что брак служил только ловким прикрытием прежних разоблаченных отношений. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1908, • 11425, илл. прил.
 	Вследствие многочисленных анонимных писем, почерк которых менялся постоянно, но которые носили характер несомненного тождества и, благодаря этому, являлись доказательством злостной интриги, Пушкин написал голландскому послу, барону Геккерену, оскорбительное письмо. 	ЛУИ МЕТМАН. Ж. Ш. Дантес. Биографический очерк. Щеголев, 335.
 	Мне говорил курьер, которого я послал к Александру Сергеевичу (с приглашением на похороны, сына Греча), - тамошнее лакейство ему сказывало, что их барин эти дни словно в каком-то расстройстве: то приедет, то уедет куда-то, загонял несколько парных месячных извозчиков, а когда бывает дома, то свищет несколько часов сряду, кусает ногти, бегает по комнатам. Никто ничего понять не может, что с ним делается. 	Н. И. ЮХАНЦЕВ в передаче В. П. БУРНАШЕВА. Рус. Арх., 1872, стр. 1799.
 	Жена Пушкина, безвинная вполне, имела неосторожность обо всем сообщать мужу и только бесила его. Раз они возвращались из театра. Старик Геккерен, идя позади, шепнул ей, когда же она склонится на мольбы его сына? Наталья Николаевна побледнела, задрожала. Пушкин смутился, на его вопрос она ему передала слова, ее поразившие. На другой же день он написал к Геккерену свое резкое и дерзкое письмо. 	А. И. ВАСИЛЬЧИКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 38.
 	Поведение Дантеса после свадьбы дало всем право думать, что он точно искал в браке не только возможности приблизиться к Пушкину, но также предохранить себя от гнева ее мужа узами родства. Он не переставал волочиться за своею невесткою; он откинул даже всякую осторожность и казалось иногда, что насмехается над ревностью непримирившегося с ним мужа. На балах он танцовал и любезничал с Натальей Николаевной, за ужином пил за ее здоровье; словом, довел до того, что все снова стали говорить про его любовь. Барон же Геккерен стал явно помогать ему, как говорят, желая отомстить Пушкину за неприятный ему брак Дантеса. Пушкин все видел, все замечал и решился положить этому конец. На бале у Салтыкова (где ныне гостиница Гранд-Отель, на Малой Морской. Прим. Бартенева) он хотел сделать публичное оскорбление Дантесу, который был предуведомлен и не приехал на бал, что понудило Пушкина на другой день послать ему письменный вызов и вместе с тем письмо к Геккерену, в котором Пушкин ему объявляет, что знает его гнусное поведение. 	Н. М. СМИРНОВ. Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, I, 236.
 	Геккерен (Дантес) написал Наталье Николаевне письмо, которое было - вопль отчаяния с первого до последнего слова. Цель его была добиться свидания. "Он жаждал только возможности излить ей всю свою душу, переговорить только о некоторых вопросах, одинаково важных для обоих, заверял честью, что прибегает к ней единственно, как к сестре его жены, и что ничем не оскорбит ее достоинство и чистоту". Письмо, однако же, кончалось угрозою, что если она откажет ему в этом пустом знаке доверия, он не в состоянии будет пережить подобное оскорбление. Отказ будет равносилен смертному приговору, а может быть даже и двум. Жена, в своей безумной страсти, способна последовать данному им примеру, и, загубленные в угоду трусливому опасению, две молодые жизни вечным гнетом лягут на ее бесчувственную душу. 	Года за три перед смертью, Наталья Николаевна рассказала во всех подробностях разыгравшуюся драму нашей воспитательнице, женщине, посвятившей младшим сестрам и мне всю свою жизнь и внушавшей матери такое доверие, что на смертном одре она поручила нас ее заботам, прося не покидать дом до замужества последней из нас. С ее слов я узнала, что дойдя до этого эпизода, мать со слезами на глазах сказала: "Видите, дорогая Констанция, сколько лет прошло с тех пор, а я не переставала строго допытывать свою совесть, и единственный поступок, в котором она меня уличает, это согласие на роковое свидание... Свидание, за которое муж заплатил своею кровью, а я - счастьем и покоем своей жизни. Бог свидетель, что оно было столь же кратко, сколько невинно. Единственным извинением мне может послужить моя неопытность на почве страдания... Но кто допустит его искренность". 	Местом свидания была избрана квартира Идалии Григорьевны Полетика, в кавалергардских казармах, так как муж ее состоял офицером этого полка. Она была полуфранцуженка, побочная дочь графа Григория Строганова, воспитанная в доме на равном положении с остальными детьми, и, в виду родственных связей с Загряжскими, Наталья Николаевна сошлась с ней на дружественную ногу. Она олицетворяла тип обаятельной женщины не столько миловидностью лица, как складом блестящего ума, веселостью и живостью характера, доставлявшими ей всюду постоянный несомненный успех. В числе ее поклонников самым верным, искренно влюбленным и беззаветно преданным был в то время кавалергардский ротмистр Петр Петрович Ланской (будущий второй муж Наталии Николаевны Пушкиной). Хорошо осведомленная о тайных агентах, следивших за каждым шагом Пушкиной, Идалия Григорьевна, чтобы предотвратить опасность возможных последствий, поручила Ланскому, под видом прогулки около здания, зорко следить за всякой подозрительной личностью, могущей появиться близ ее подъезда. 	Несмотря на бдительность окружающих и на все принятые предосторожности, не далее, как через день, Пушкин получил злорадное извещение от того же анонимного корреспондента о состоявшейся встрече. Он прямо понес письмо к жене. 	Она не отперлась, но поведала ему смысл полученного послания, причины, повлиявшие на ее согласие, и созналась, что свидание не имело того значения, которое она предполагала, и было лишь хитростью влюбленного человека. Это открытие возмутило ее до глубины души и, тотчас же, прервав беседу, она твердо заявила Геккерену, что останется навек глуха к его мольбам и заклинаниям, и что это первое, его угрозами вынужденное, свидание станет последним. 	Приведенное объяснение имело последствием вторичный вызов на дуэль Геккерена, но уже составленный в столь резких выражениях, что отнята была всякая возможность примирения. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1908 г., • 11425, илл. прил., стр. 5.
 	Наталья Николаевна получила однажды от г-жи Полетики приглашение посетить ее, и когда она прибыла туда, то застала там Геккерна вместо хозяйки дома; бросившись перед нею на колени, он заклинал ее о том же, что и его приемный отец в своем письме. Она сказала жене моей (Алекс. Ник. Гончаровой), что это свидание длилось несколько минут, ибо, отказав немедленно, она тотчас же уехала. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Мадам N. N. (Идалия Григорьевна Полетика), по настоянию Геккерна, пригласила Пушкину к себе, а сама уехала из дому. Пушкина рассказывала княгине Вяземской и мужу, что, когда она осталась с глазу на глаз с Геккерном, тот вынул пистолет и грозил застрелиться, если она не отдаст ему себя. Пушкина не знала, куда ей деваться от его настояний; она ломала себе руки и стала говорить как можно громче. По счастию, ничего не подозревавшая дочь хозяйки дома явилась в комнату, и гостья бросилась к ней. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 310.
 	Идалия Григорьевна Полетика, овдовев, жила до глубокой старости в Одессе; в доме брата своего гр. А. Г. Строганова. Она не скрывала своей ненависти к памяти Пушкина... Она собиралась подъехать к памятнику Пушкина, чтобы плюнуть на него. Дантес был частым посетителем Полетики и у нее видался с Наталией Николаевной, которая однажды приехала оттуда к княгине Вяземской вся впопыхах и с негодованием рассказала, как ей удалось избегнуть настойчивого преследования Дантеса. Кажется, дело было в том, что Пушкин не внимал сердечным излиянием невзрачной Идалии Григорьевны и однажды, едучи с нею в карете, чем-то оскорбил ее. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1908, III, 294.
 	Идалия Григорьевна Полетика заявляет большую нежность к памяти Наталии Николаевны. Она рассказывает, что однажды они ехали в карете, и напротив сидел Пушкин. Он позволил себе схватить ее за ногу. Нат. Ник. пришла в ужас, и потом по ее настоянию Пушкин просил у нее прощения. 	Есть повод думать, что Пушкин, зная свойства Идалии, оскорблял ее, и она, из мести, была сочинительницей анонимных писем, из-за которых произошел поединок. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Из записной книжки. Рус. Арх., 1912, II, 160.
 	Идалия была дочь гр. Григория Строганова от модистки, французской гризетки. Эта молодая девушка была прелестна, умна, благовоспитана, у нее были большие, голубые, ласковые и кокетливые глаза, и графиня Строганова выдала ее замуж за Полетику, человека очень хорошего происхождения и с порядочными средствами. 	А. О. СМИРНОВА. Автобиография, 128а.
 	25 янв. 1837 г. Сегодня в нашей мастерской были Пушкин и Жуковский. Сошлись они вместе, и Карл Павлович (Брюлов) угощал их своею портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его акварельными рисунками; но когда он показал им недавно оконченный рисунок: "Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне", то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли глядеть без смеха на этот прелестный, забавный рисунок? Смирнский полицейместер, спящий посреди улицы на ковре и подушке, такая комическая фигура, что на нее нельзя глядеть равнодушно. Позади него за подушкой, в тени, видны двое полицейских стражей: один сидит на корточках, другой лежит, упершись локтями в подбородок и болтая босыми ногами, обнаженными выше колен; эти ноги, как две кочерги, принадлежащие тощей фигуре стража, еще более выдвигают полноту и округлость форм спящего полицейместера, который, будучи изображен в ракурс, кажется от того еще толще и шире. Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище; но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать, обещал нарисовать ему другой; Пушкин был безутешен; он, с рисунком в руках, стал перед Брюлловым на колени и начал умолять его: "Отдай, голубчик! Ведь другого ты не нарисуешь для меня; отдай мне этот". Не отдал Брюллов рисунка, а обещал нарисовать другой. 	АП. И. МОКРИЦКИЙ. Воспоминания о Брюллове. Отеч. Запис., 1855, т. С111, отд. II, 165 - 166.
 	Я не понимаю, почему Мокрицкий передавал это обстоятельство без конца, который он сам мне рассказал и который, по-моему, очень важен. Брюллов не отдал Пушкину рисунка, сказав, что рисунок был уже продан княгине Салтыковой, но обещал Пушкину написать с него портрет и назначил время для сеанса. На беду дуэль Пушкина состоялась днем ранее назначенного сеанса. По словам Брюллова, "картишки и дуэли были слабостью Пушкина". 	М. И. ЖЕЛЕЗНОВ. Заметка о К. П. Брюллове. Живоп. Обозр., 1898, • 31, стр. 625.
 	Пушкин посетил И. А. Крылова за день или за два до своей дуэли с Дантесом; он был особенно весел, говорил г-же Савельевой (крестнице Крылова) любезности, играл с ее малюткой-дочерью, потом вдруг, как будто вспомнив о чем-то, торопливо простился с Крыловым. 	А. П. САВЕЛЬЕВА в передаче Л. Н. ТРОФЕЛЕВА. Рус. Арх., 1887, т. 55, стр. 464.
 	25 января Пушкин и молодой Геккерен с женами провели у нас вечер. И Геккерен, и обе сестры были спокойны, веселы, принимали участие в общем разговоре. В этот самый день уже было отправлено Пушкиным барону Геккерену оскорбительное письмо. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., стр. 556.
 	Пушкин, смотря на Жоржа Геккерена, сказал мне: "Что меня забавляет, так это то, что этот господин веселится, не предчувствуя, что его ожидает по возвращении домой". - "Что же именно? - сказала я. - Вы ему написали?" Он мне сделал утвердительный знак и прибавил: - "Его отцу". - "Как, письмо уже отослано?" Он мне сделал еще знаки. Я сказала: - "Сегодня?" Он потер себе руки, повторяя головой те же знаки. - "Неужели вы думаете об этом? - сказала я. - Мы надеялись, что все уже кончено". Тогда он вскочил, говоря мне: - "Разве вы принимали меня за труса? Я вам уже сказал, что с молодым человеком мое дело было окончено, но с отцом - дело другое. Я вас предупредил, что мое мщение заставит заговорить свет". Все ушли. Я удержала Вьельгорского и сказала ему об отсылке письма. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКИЙ - В. Н. ОРЛОВОЙ. Новый Мир, 1931, кн. 12, стр. 189.
 	Князя Вяземского не было дома. Княгиня умоляла В. А. Перовского и гр. М. Ю. Вельегорского дождаться князя и вместе обсудить, какие надо принять меры. Не дождавшись почти до утра, они разошлись. Князь, вероятно, был у Карамзиных, где обыкновенно засиживался последним. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 310 и 1908, II, 427.
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.
 	Дуэль, смерть и похороны
 	Дуэль еще не состоялась. Судьба поединка не решена, все еще может кончиться легкой раной и новой ссылкой. Поэт полон художественных замыслов, идей относительно "Современника", "Истории Петра"... Сколько великих тайн готов унести с собой могучий творческий дух! Но колебаний не может быть. Их и нет. Всю жизнь ослепительным светом своих стихов он развивал в современниках сознание ценности личности, чувство независимости и самоуважения, помогая сохранять свежесть и полноту бытия. И, выбирая собственный путь, он всегда был верен этому идеалу. Отступить от него ныне было бы предательством, 	В 1835 году он получил письмо из Сибири со словами некоего Словцова, историка того края: "Долгая жизнь великим умам несвойственна, им надо желать благодарного потомства". Потомство... Имя Пушкина еще при жизни все чаще соединялось с именем России. Даже законченный скептик Чаадаев написал в 1836 году: "...Может быть, было преувеличением хотя бы на минуту опечалиться за судьбу народа, из недр которого вышла могучая натура Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова, грациозный гений Пушкина". А через 50 лет русская литература неожиданно ворвалась на Запад и потрясла всех своею новизною. Открылся целый народ, даже целый мир" (как воскликнул один из пораженных критиков), мир, полный глубокого нравственного, человеческого и художественного значения. Родился даже новый термин, чтобы передать этот особый дух - ame russe (русская душа). И на недоуменный вопрос образованного европейца, откуда у вас такая литература, как вырвалась она из груди вашего народа? - слышали в ответ: "в авторе "Руслана и Людмилы", "Онегина" и "Капитанской дочки" - средоточие нашей культуры; Пушкиным у нас умнеет все, что способно умнеть". В сущности, это событие нетрудно было предвидеть. "Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа", - сказал Гоголь. "И пророческое", - добавил Достоевский. В самом деле, Пушкин, русский опыт о человеке будущего, не находит, как выясняется, достаточных аналогий в мировой традиции, в то время как пушкинское слово, обладая исключительной центростремительной и осветляющей энергией, влечет читателя за собой как тайна, как яркая мечта о земном счастье. И влечет не только в чудный мир поэзии, но и в реальноисторическое будущее. Музыкальная волна его стихов, исполненная гармонии и тончайших контрастов - печали и радости, страсти и ума, глубины чувства и ясности выражения... - заставляет сверкать и переливаться сокровища всякой одаренной души, встретившейся с его искусством. Его эмоции и мысли, необычно соединяя личное с общечеловеческим, создают поразительное ощущение ну
 жности и осмысленности жизни, создают иллюзию близкой цели. Благодаря Пушкину новая русская культура, превратившаяся в наши дни в широкий поток, разлилась на множество независимых рукавов, больших и малых, но пушкинский дух ощутим и осознается всюду. Идя вверх по течению, от устья к истоку, мы всюду непременно приходим к Пушкину, его замыслам, его мироотношению.
 	Господин Барон! 	Позвольте мне подвести итог всему, что случилось. Поведение вашего сына было мне давно известно и не могло оставить меня равнодушным. Я довольствовался ролью наблюдателя с тем, чтобы вмешаться, когда почту нужным. Случай, который во всякую другую минуту был бы мне крайне неприятен, пришелся весьма кстати, чтобы мне разделаться: я получил анонимные письма. Я увидел, что минута настала, и воспользовался этим. Вы знаете остальное: я заставил вашего сына играть столь жалкую роль, что жена моя, удивленная такою трусостью и низостью, не могла удержаться от смеха; душевное движение, которое в ней, может быть, вызвала эта сильная и возвышенная страсть, погасло в самом спокойном презрении и в отвращении самом заслуженном. 	Я принужден сознаться, Господин Барон, что ваша собственная роль была не особенно приличной. Вы, представитель коронованной главы, - вы отечески служили сводником вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (довольно, впрочем, неловким) руководили вы. Вы, вероятно, внушали ему нелепости, которые он высказывал, и глупости, которые он брался излагать письменно. Подобно старой развратнице, вы подстерегали мою жену во всех углах, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; и когда больной сифилисом, он оставался дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы ей бормотали: "возвратите мне моего сына!" 	Вы хорошо понимаете, Господин Барон, что после всего этого я не могу терпеть, чтобы мое семейство имело малейшее сношение с вашим. Под таким условием я согласился не давать хода этому грязному делу и не опозоривать вас в глазах нашего и вашего двора, к чему я имел возможность и что намеревался сделать. Я не желаю, чтобы жена моя продолжала слушать ваши родительские увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын после своего гнусного поведения осмеливался разговаривать с моей женой и еще того менее - обращаться к ней с казарменными каламбурами и разыгрывать перед нею самоотвержение и несчастную любовь, тогда как он только подлец и шалопай. Я вынужден обратиться к вам с просьбой положить конец всем этим проделкам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым я, поверьте мне, не остановлюсь. 	Имею честь быть, Господин Барон, 	Ваш покорный и послушный слуга 	Александр Пушкин. 	ПУШКИН - барону ГЕККЕРЕНУ, 26 января 1837 г. (фр.).
 	Не знаю, чему следует приписать нижеследующее обстоятельство: необъяснимой ли ко всему свету вообще и ко мне в частности зависти, или какому-либо другому неведомому побуждению, но только во вторник, в ту минуту, когда мы собрались на обед к графу Строганову, и без всякой видимой причины, я получаю письмо от г. Пушкина. Мое перо отказывается воспроизвести все отвратительные оскорбления, которыми наполнено было это подлое письмо. 	Что мне оставалось делать? Вызвать его самому? Но, во-первых, общественное звание, которым королю было угодно меня облечь, препятствовало этому; кроме того, тем дело не кончилось бы. Если бы я остался победителем, то обесчестил бы своего сына; недоброжелатели всюду бы говорили, что я сам вызвался, так как уже раз улаживал подобное дело, в котором мой сын обнаружил недостаток храбрости; а если бы я пал жертвой, то его жена осталась бы без поддержки, так как мой сын неминуемо выступил бы мстителем. Однако я не хотел опереться только на мое личное мнение и посоветовался с графом Строгановым, моим другом. Так как он согласился со мною, то я показал письмо сыну, и вызов господину Пушкину был послан. 	Барон ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - барону ВЕРСТОЛКУ, 11 февраля 1837 г. Щеголев, 297.
 	Дантес, который после письма Пушкина должен был защищать себя и своего усыновителя, отправился к графу Строганову; этот Строганов был старик, пользовавшийся между аристократами особенным уважением, отличавшийся отличным знанием всех правил аристократической чести. Этот-то старец объявил Дантесу решительно, что за оскорбительное письмо непременно должно драться, и дело было решено. 	А. И. ВАСИЛЬЧИКОВА по записи БАРТЕНЕВА. Рассказы о Пушкине, 39.
 	Милостивый Государь! 	Не зная ни вашего почерка, ни вашей подписи, я обращаюсь к виконту д`Аршиаку, который вручит вам настоящее письмо, с просьбою выяснить, точно ли письмо, на которое я отвечаю, исходит от вас. Содержание его до такой степени переходит всякие границы возможного, что я отказываюсь отвечать на все подробности послания. Вы, по-видимому, забыли, Милостивый Государь, что вы же сами отказались от вызова, который сделали барону Жоржу Геккерену и который был им принят. Доказательство того, что я здесь утверждаю, существует, оно написано собственно вашею рукою и находится в руках секундантов. Мне остается только предуведомить вас, что виконт д`Аршиак едет к вам, чтобы условиться о месте встречи с бароном Жоржем Геккереном и предупредить вас, что встреча не терпит никакой отсрочки. 	Я сумею позже, Милостивый Государь, научить вас уважению к званию, которым я облечен и которого никакая выходка с вашей стороны оскорбить не может. Остаюсь, 	Милостивый Государь, 	Ваш покорнейший слуга 	Барон Геккерен. 	Читано и одобрено мною. 	Барон Жорж Геккерен. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - ПУШКИНУ, Переписка, акад. изд., III, 145.
 	Д`Аршиак принес Пушкину ответ. Пушкин его не читал, но принял вызов, который был ему сделан от имени сына. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХ. ПАВЛОВИЧУ. Щеголев, 261.
 	Дотоль Пушкин себя вел, как каждый бы на его месте сделал; и хотя никто не мог обвинять жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, и в особенности гнусного его отца Геккерена. Но последний повод к дуэли, которого никто не постигает и заключавшийся в самом дерзком письме Пушкина к Геккерену, сделал Дантеса правым в сем деле. C`est le cas de dire, chasser nature, il revient au galop. (Вот случай сказать: гони природу в дверь, она влетит в окно). 	ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I - вел. кн. МИХ. ПАВ-ЧУ, 3 февр. 1837 г. Рус. Стар., 1902, т. 110, стр. 227.
 	Николай I велел Бенкендорфу предупредить дуэль. Геккерен был у Бенкендорфа. - "Что делать мне теперь?" - сказал он княгине Белосельской. - "А вы пошлите жандармов в другую сторону". Убийцы Пушкина - Бенкендорф, кн. Белосельская и Уваров. Ефремов и выставил их портреты на одной из прежних пушкинских выставок. Гаевский залепил их. 	А. С. СУВОРИН со слов П. А. ЕФРЕМОВА. Дневник А. С. Суворина. Петроград, 1923, стр. 205,
 	Нижеподписавшийся извещает г. Пушкина, что он будет ждать у себя до одиннадцати часов вечера, а после этого на балу у графини Разумовской, лицо, которому будет поручено вести дело, долженствующее окончиться завтра. 	Виконт Д`АРШИАК - ПУШКИНУ, 26 янв. 1837 г. Переп. Пушкина, III, 445 (фр.).
 	За время короткого пребывания здесь моей невестки (бар Евпр. Ник. Вревской), Александр Сергеевич часто посещал нас и даже обедал у нас и провел весь день накануне своей несчастной дуэли. 	Бар. М. Н. СЕРДОБИН - С. Л. ПУШКИНУ, П-н и его совр-ки, VIII, 65 (фр.).
 	Теперь узнаем, что Пушкин накануне открылся одной даме, дочери той Осиповой, у коей я был в Тригорском, что он будет драться. Она не успела или не могла помешать, и теперь упрек жены, которая узнала об этом, на нее падает, 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 28 февраля 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 22.
 	_Накануне поединка Пушкин обедал у графини Е. П. Ростопчиной, супруг которой мне рассказывал, что до обеда и после него Пушкин убегал в умывальную комнату и мочил себе голову холодною водою: до того мучил его жар в голове. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх.. 1908, II, 427.
 	Я видел Пушкина (26-го янв.) на бале у гр. Разумовской, (тогда же) провел с ним часть утра; видел его веселого, полного жизни, без малейших признаков задумчивости; мы долго разговаривали о многом, и он шутил и смеялся. (В два предшествующие дня) также провел с ним большую часть утра; мы читали бумаги, кои готовил он для пятой книжки своего журнала. Каждый вечер видал я его и на балах спокойного и веселого. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 28 января 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 48.
 	Пушкин явился на бал (у гр. Разумовской) один, без жены, очень веселый; в кармане у него имелся благоприятный ответ и принятие вызова на следующий день. Геккерен на бал не явился. Пушкин танцовал, шутил с Тургеневым, которого он пригласил на следующий день прийти к нему послушать чтение и назначил ему час, когда сам он должен был быть уже лицом к лицу со своим противником. 	А. Я. БУЛГАКОВ - кн. О. А. ДОЛГОРУКОВОЙ, 2 февр. 1837 г. Красный Архив, 1929, том II, стр. 224.
 	Накануне дуэли был раут у графини Разумовской. Кто-то говорит Вяземскому: "Пойдите, посмотрите, Пушкин о чем-то объясняется с Д`Аршиаком; тут что-нибудь недоброе". Вяземский отправился в ту сторону, где были Пушкин и Д`Аршиак; но у них разговор прекратился. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 312.
 	26 на балу у графини Разумовской Пушкин предложил быть своим секундантом Магенису, советнику при английском посольстве. Тот, вероятно, пожелал узнать причины дуэли; Пушкин отказался сообщить что-либо по этому поводу. Магенис отстранился. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 261.
 	Рассказывают, что Пушкин звал к себе в секунданты секретаря английского посольства Мегенеса; он часто бывал у графини Фикельмон, - долгоносый англичанин, которого звали perroguet malade (больной попугай), очень порядочный человек, которого Пушкин уважал за честный нрав. 	АРК. О. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 248.
 	(27 янв.) Встал весело в восемь часов - после чаю много писал - часу до 11-го. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 285.
 	Я настаиваю еще сегодня утром на просьбе, с которою я имел честь обратиться к вам вчера вечером. Необходимо, чтобы я имел свидание с секундантом, которого вы выберете, притом в самое ближайшее время, До полудня я буду дома; надеюсь раньше этого времени увидеться с тем, кого вам угодно будет ко мне прислать. 	Виконт Д`АРШИАК - ПУШКИНУ. Среда 27 янв., 9 час. утра, Переп. Пушкина, III, 449 (фр.).
 	Я не имею никакого желания вмешивать праздный петербургский люд в мои семейные дела; поэтому я решительно отказываюсь от разговоров между секундантами. Я приведу своего только на место поединка. Так как г. Геккерен меня вызывает, и обиженным является он, то он может сам выбрать мне секунданта, если увидит в том надобность: я заранее принимаю его, если бы даже это был его егерь. Что касается часа, места, я вполне к его услугам. Согласно нашим, русским обычаям, этого вполне достаточно... Прошу вас верить, виконт, - это мое последнее слово, мне больше нечего отвечать по поводу этого дела, и я не двинусь с места до окончательной встречи. 	ПУШКИН - виконту Д`АРШИАКУ, 27 янв. 1837 г. (фр.).
 	Оскорбив честь барона Жоржа Геккерена, вы обязаны дать ему удовлетворение. Это ваше дело - достать себе секунданта. Никакой не может быть речи, чтоб его вам доставили. Готовый со своей стороны явиться в условленное место, барон Жорж Геккерен настаивает на том, чтобы вы держались принятых правил. Всякое промедление будет рассматриваться им, как отказ в удовлетворении, которое вы ему обязаны дать, и как попытка огласкою этого дела помешать его окончанию. Свидание между секундантами, необходимое перед встречей, становится, если вы все еще отказываете в нем, одним из условий барона Жоржа Геккерена; вы же мне говорили вчера и писали сегодня, что принимаете все его условия. 	Виконт Д`АРШИАК - ПУШКИНУ, 27 янв. 1837 г. Переп., III, 450 (фр.).
 	27 января, в первом часу пополудни, встретил его, Данзаса, Пушкин на Цепном мосту, что близ Летнего сада, остановил и предложил ему быть свидетелем одного разговора. 	К. К. ДАНЗАС. Показание перед военным судом. Дуэль, 99.
 	27 января 1837 г. К. К. Данзас, проходя по Пантелеймоновской улице, встретил Пушкина в санях. В этой улице жил тогда К. О. Россет: Пушкин, как полагает Данзас, заезжал сначала к Россету, и не застав последнего дома, поехал к нему. Пушкин остановил Данзаса и сказал: 	- Данзас, я ехал к тебе, садись со мной в сани и поедем во французское посольство, где ты будешь свидетелем одного разговора. 	Данзас, не говоря ни слова, сел с ним в сани, и они поехали в Большую Миллионную. Во время пути Пушкин говорил с Данзасом, как будто ничего не бывало, совершенно о посторонних вещах. Таким образом доехали они до дома французского посольства, где жил д`Аршиак. После обыкновенного приветствия с хозяином, Пушкин сказал громко, обращаясь к Данзасу: "Теперь я вас введу в сущность дела", и начал рассказывать ему все, что происходило между ним, Дантесом и Геккереном. 	Пушкин окончил свое объяснение следующими словами: 	- Теперь я вам могу сказать только одно: если дело это не закончится сегодня же, то в первый же раз, как я встречу Геккерена, - отца или сына, - я им плюну в физиономию. 	Тут он указал на Данзаса и прибавил: 	- Вот мой секундант. 	Потом обратился к Данзасу с вопросом: 	- Согласны вы? 	После утвердительного ответа Данзаса Пушкин уехал, предоставив Данзасу, как своему секунданту, условиться с д`Аршиаком о дуэли. 	А. АММОСОВ, стр. 18.
 	За несколько часов до дуэли Пушкин говорил д`Аршиаку, секунданту Геккерена, объясняя причины, которые заставляли его драться: "Есть двоякого рода рогоносцы: одни носят рога на самом деле; те знают отлично, как им быть; положение других, ставших рогоносцами по милости публики, затруднительнее. Я принадлежу к последним". 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 260 (фр.).
 	К пояснению обстоятельств, касающихся до выбора секунданта со стороны Пушкина, прибавлю я еще о сказанном мне г. д`Аршиаком после дуэли; т. е. что Пушкин накануне несчастного дня у графини Разумовской на бале предложил г-ну Мегенсу, находящемуся при английском посольстве, быть свидетелем с его стороны, на что сей последний отказался. Соображая ныне предложение Пушкина г-ну Мегенсу, письмо его к д`Аршиаку и некоторые темные выражения в его разговоре со мною, когда мы ехали на место поединка, я не иначе могу пояснить намерения покойного, как тем, что по известному мне и всем знавшим его коротко, высокому благородству души его, он не хотел вовлечь в ответственность по своему собственному делу, никого из соотечественников; и только тогда, когда вынужден был к тому противниками, он решился наконец искать меня, как товарища и друга с детства, на самоотвержение которого он имел более права считать. 	К. К. ДАНЗАС. Рапорт в Военносудную Комиссию от 14 февр. 1837 г. "Дуэль Пушкина с Дантесом-Геккереном". Подлинное военносудное дело 1837 г., СПб. 1900, стр. 79.
 	Подполковник Данзас был отличный боевой офицер, светски образованный, но крайне ленивый и, к сожалению, притворявшийся roue (повеса, развратник). 	Г. И. ФИЛИПСОН. Воспоминания Рус. Арх., 1884 I, 205.
 	Данзас, по словам знавших его, был весельчак по натуре, имел совершенно французский склад ума, любил острить и сыпать каламбурами; вообще он в полном смысле был bon-vivant. Состоя вечным полковником, он только за несколько лет до смерти, при выходе в отставку, получил чин генерала, вследствие того, что он в мирное время относился к службе благодушно, индифферентно и даже чересчур беспечно; хотя его все любили, даже начальники, но хода по службе не давали. Данзас жил и умер в бедности, без семьи, не имея и не нажив никакого состояния, пренебрегая постоянно благами жизни, житейскими расчетами. Открытый прямодушный характер, соединенный с саркастическими взглядами на людей и вещи, не дал ему возможности составить себе карьеру. Несколько раз ему даже предлагались разные теплые и хлебные места, но он постоянно отказывался от них, говоря, что чувствует себя неспособным занимать такие места. 	Н. А. ГАСТФРЕЙНД. Товарищи Пушкина по лицею. СПб., 1913, т. III, стр. 333.
 	Данзас - веселый малый, храбрый служака и остроумный каламбурист... он мог только аккуратнейшим образом размерить шаги для барьера, да зорко следить за соблюдением законов дуэли, но не только не сумел бы расстроить ее, даже обидел бы Пушкина малейшим возражением. 	П. В. НАЩОКИН по записи Н. И. КУЛИКОВА, Рус. Стар., 1881, т. 31, стр. 615.
 	После ухода Пушкина первый вопрос его (Данзаса) был г. д`Аршиаку, нет ли средств окончить дело миролюбиво. Г. д`Аршиак, представитель почитавшего себя обиженным г. Геккерена, вызвавшего Пушкина на дуэль, решительно отвечал, что никаких средств нет к примирению. 	К. К. ДАНЗАС. Показание перед Военносудной комиссией. Дуэль, 99.
 	УСЛОВИЯ ДУЭЛИ МЕЖДУ Г. ПУШКИНЫМ 	И Г. БАРОНОМ ЖОРЖЕМ ГЕККЕРЕНОМ 	1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга, за пять шагов назад от двух барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам. 	2. Противники, вооруженные пистолетами, по данному сигналу, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьера, могут пустить в дело свое оружие. 	3. Сверх того принимается, что после первого выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым подвергся огню своего противника на том же расстоянии. 	4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то, если не будет результата, поединок возобновляется на прежних условиях: противники ставятся на то же расстояние в двадцать шагов; сохраняются те же барьеры и те же правила. 	5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя. 	6. Нижеподписавшиеся секунданты этого поединка, облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своею честью строгое соблюдение изложенных здесь условий. 	Константин Данзас, 	инженер-подполковник. 	Виконт д`Аршиак, 	аташе французского посольства. 	МОДЗАЛЕВСКИЙ, ОКСМАН, ЦЯВЛОВСКИЙ. Нов. матер. о дуэли Пушкина, стр. 86 (фр.).
 	К сим условиям г. д`Аршиак присовокупил не допускать никаких объяснений между противниками, но он (Данзас) возразил, что согласен, что во избежание новых каких-либо распрей, не дозволить им самим объясняться; но имея еще в виду не упускать случая к примирению, он предложил с своей стороны, чтобы в случае малейшей возможности секунданты могли объясняться за них. 	К. К. ДАНЗАС. Показание перед Военносудной комиссией. Дуэль, 100.
 	С этой роковой бумагой Данзас возвратился к Пушкину. Он застал его дома одного. Не прочитав даже условий, Пушкин согласился на все. В разговоре о предстоящей дуэли Данзас заметил ему, что, по его мнению, он бы должен был стреляться с бароном Геккереном-отцом, а не с сыном, так как оскорбительное письмо он написал Геккерену, а не Дантесу. На это Пушкин ему отвечал, что Геккерен, по официальному своему положению, драться не может. 	А. АММОСОВ со слов К. К. ДАНЗАСА, стр. 20.
 	Ходил по комнате необыкновенно весело, пел песни - потом увидел в окно Данзаса, в дверях встретил радостно. - Вошли в кабинет, запер дверь. - Через несколько минут послал за пистолетами. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 285.
 	Я думаю, вам приятно будет иметь архалук, который был на нем в день его несчастной дуэли. 	Н. Н. ПУШКИНА (вдова поэта) - П. В. НАЩОКИНУ от 6 апр. 1837 г. Искусство, журнал Вое. Академии Худ. Наук, • 1, 1923, стр. 326.
 	После смерти Пушкина Жуковский прислал моему мужу серебряные часы покойного, которые были при нем в день роковой дуэли, его красный с зелеными клеточками архалук, посмертную маску и бумажник с ассигнацией в 25 руб. и локоном белокурых волос. 	В. А. НАЩОКИНА. Новое Время, 1898, • 8129.
 	Пушкин спокойно дожидался у себя развязки. Его спокойствие было удивительное; он занимался своим "Современником" и за час перед тем, как ему ехать стреляться, написал письмо к Ишимовой (сочинительнице "Русской истории для детей", трудившейся и для его журнала). 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 171.
 	ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО ПУШКИНА 	Милостивая Государын 	Александра Осиповна. 	Крайне жалею, что мне невозможно будет сегодня явиться на ваше приглашение. Покамест, честь имею препроводить к Вам Barry Cornwall - Вы найдете в конце книги пьесы, отмеченные карандашем, переведите их как умеете - уверяю Вас, что переведете как нельзя лучше. Сегодня я нечаянно открыл Вашу Историю в рассказах, и поневоле зачитался. Вот как надобно писать! 	С глубочайшим почтеньем и совершенной преданностью честь имею быть, 	Милостивая Государыня, 	Вашим покорнейшим слугою 	А. Пушкин. 	ПУШКИН - А. О. ИШИМОВОЙ, 27 января 1837 г.
 	Условясь с Пушкиным сойтись в кондитерской Вольфа, Данзас отправился сделать нужные приготовления. Наняв парные сани, он заехал в оружейный магазин Куракина за пистолетами, которые были уже выбраны Пушкиным заранее; пистолеты эти были совершенно схожи с пистолетами д`Аршиака, Уложив их в сани, Данзас приехал к Вольфу, где Пушкин уже ожидал его. 	А. АММОСОВ, стр. 21.
 	Начал одеваться; вымылся весь, все чистое; велел подать бекешь; вышел на лестницу - Возвратился, - велел подать в кабинет большую шубу и пошел пешком до извозчика. - Это было ровно в 1 час. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 285.
 	Показание, переданное нам Ник. Фед. Лубяновским. Он жил с отцом своим в среднем этаже того дома (княгини Волконской на Мойке), где внизу скончался Пушкин. Утром (?) 27 января Лубяновский в воротах встретился с Пушкиным, бодрым и веселым: шел он к углу Невского Проспекта, в кондитерскую Вольфа, вероятно, не дождавшись своего утреннего чаю, за поздним вставанием жены и невестки. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 291.
 	Было около 4-х часов. 	Выпив стакан лимонаду или воды, Данзас не помнит, Пушкин вышел с ним из кондитерской; сели в сани и отправились по направлению к Троицкому мосту. 	На дворцовой набережной они встретили в экипаже г-жу Пушкину. Данзас узнал ее, надежда в нем блеснула, встреча эта могла поправить все. Но жена Пушкина была близорука; а Пушкин смотрел в другую сторону. 	А. АММОСОВ, 21.
 	В день поединка друзья везли обоих противников через место публичного гулянья, несколько раз останавливались, роняли нарочно оружие, надеясь еще на благодетельное вмешательство общества, но все их усилия и намеки остались безуспешны. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 420.
 	Данзас хотел как-нибудь дать знать проходящим о цели их поездки (выронял пули, чтоб увидали и остановили). 	В. А. НАЩОКИНА со слов ДАНЗАСА. Рассказы о Пушкине, 41.
 	День был ясный. Петербургское великосветское общество каталось на горах, и в то время некоторые уже оттуда возвращались. Много знакомых и Пушкину, и Данзасу встречались, раскланивались с ними, но никто как будто и не догадывался, куда они ехали; а между тем история Пушкина с Геккеренами была хорошо известна всему этому обществу. 	На Неве Пушкин спросил Данзаса шутя: не в крепость ли ты везешь меня? - Нет, - отвечал Данзас, - через крепость на Черную речку самая близкая дорога. 	На Каменноостровском проспекте они встретили в санях двух знакомых офицеров конного полка: князя В. Д. Голицына и Головина. Думая, что Пушкин и Данзас ехали на Горы, Голицын закричал им: "что вы так поздно едете, все уже оттуда разъезжаются?!" 	А. АММОСОВ, 21.
 	По дороге им попались едущие в карете четверней граф И. М. Борх с женой, рожденной Голынской. Увидя их, Пушкин сказал Данзасу: - "Вот две образцовых семьи", и, заметя, что Данзас не вдруг понял это, он прибавил: "Ведь жена живет с кучером, а муж - с форейтором". 	М. Н. ЛОНГИНОВ. Запись на книжке Аммосова о последних днях Пушкина. Щеголев, изд. 3, стр. 448.
 	Графиня А. К. Воронцова-Дашкова"1 не могла никогда вспоминать без горести о том, как она встретила Пушкина, едущего на острова с Данзасом, и направляющихся туда же Дантеса с д`Аршиаком. Она думала, как бы предупредить несчастие, в котором не сомневалась после такой встречи, и не знала, как быть. К кому обратиться? Куда послать, чтобы остановить поединок? Приехав домой, она в отчаянии говорила, что с Пушкиным непременно произошло несчастие, и предчувствие девятнадцатилетнего женского сердца не было обманом. Вот новое доказательство, до какой степени в петербургском обществе предвидели ужасную катастрофу: при первом признаке ее приближения уже можно было догадываться о том, что произойдет. 	М. Н. ЛОНГИНОВ. Современная летопись, 1863, • 18, стр. 12.
 	"1Ее описывает Лермонтов в своем стихотворении: 	Как мальчик кудрявый, резва, 	Нарядна, как бабочка летом, и т. д.
 	Данзас не знает, по какой дороге ехали Дантес с д`Аршиаком, но к Комендантской даче они с ними подъехали в одно время. Данзас вышел из саней и, сговариваясь с д`Аршиаком, отправился с ним отыскивать удобное для дуэли место. Они нашли такое саженях в полутораста от Комендантской дачи, более крупный и густой кустарник окружал здесь площадку и мог скрывать от глаз оставленных на дороге извозчиков то, что на ней происходило. 	А. АММОСОВ, 23.
 	На место встречи мы прибыли в половине пятого. Дул очень сильный ветер, что заставило нас искать убежище в маленькой сосновой роще. Так как большое количество снега могло стеснять противника, пришлось протоптать тропинку в двадцать шагов. 	Виконт Д`АРШИАК-кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 1 февр. 1837 г. Дуэль, 53 (фр.).
 	В камер-фурьерском журнале мороз 27-го января утром отмечен в два градуса. 	П. Е. ЩЕГОЛЕВ, 144.
 	Снег был по колена; по выборе места надобно было вытоптать в снегу площадку, чтобы и тот и другой удобно могли и стоять друг против друга, и сходиться. Оба секунданта и Геккерен занялись этой работою; Пушкин сел на сугроб и смотрел на роковое приготовление с большим равнодушием. Наконец, вытоптана была тропинка в аршин шириною и в двадцать шагов длиною; плащами означали барьеры. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. 172.
 	Несмотря на ясную погоду, дул довольно сильный ветер, Морозу было градусов пятнадцать. Закутанный в медвежью шубу, Пушкин молчал, по-видимому был столько же спокоен, как и во все время пути, но в нем выражалось сильное нетерпение приступить скорее к делу. Когда Данзас спросил его, находит ли он удобным выбранное им и д`Аршиаком место, Пушкин отвечал: 	- Ca m`est fort egal, seulement tachez de faire tout cela plus vite (мне это решительно все равно, - только, пожалуйста, делайте все это поскорее). 	Отмерив шаги, Данзас и д`Аршиак отметили барьер своими шинелями и начали заряжать пистолеты. Во время этих приготовлений нетерпение Пушкина обнаружилось словами к своему секунданту: 	- Eh bien! est ce fini? (Ну, что же! Кончили?) 	Все было кончено. Противников поставили, подали им пистолеты, и по сигналу, который сделал Данзас, махнув шляпой, они начали сходиться. 	Пушкин первый подошел к барьеру и, остановись, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал: 	- Je crois que j`ai la cuisse fracassee (кажется, y меня раздроблено бедро). 	А. АММОСОВ, 23.
 	Г. Пушкин упал на шинель, служившую барьером, и остался неподвижным, лицом к земле. 	Виконт Д`АРШИАК - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ. Дуэль, 53 (фр.).
 	Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами: 	- Attendez! Je me sens assez de force pour tirer mon coup (подождите! Я чувствую достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел). 	А. АММОСОВ, 23.
 	После слов Пушкина, что он хочет стрелять, г. Геккерен возвратился на свое место, став боком и прикрыв грудь свою правою рукою. 	К. К. ДАНЗАС - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ, 6 февр. 1837 г. Дуэль, 55.
 	Ужас сопровождал их бой. Они дрались, и дрались на смерть. Для них уже не было примирения, и ясно видно было, что для Пушкина была нужна жертва или погибнуть самому. 	А. П. ЯЗЫКОВ - А. А. КАТЕНИНУ, 1 февр. 1837 г. Описание Пушкинского музея имп. алекс. лицея, СПб., 1899, стр. 450.
 	При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и потому Данзас подал ему другой. Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил. 	А. АММОСОВ, 23.
 	Пушкин, полулежа, приподнялся, уперся на какую-то перекладину старых перил, тут лежавшую, для того, чтобы ловче целиться. 	Н. Н. со слов полковых товарищей Дантеса и, по-видимому, самого Дантеса. Письмо к издателю Рус. Арх., 1898, III, 246. 	На коленях, полулежа, Пушкин целился в Дантеса в продолжение двух минут и выстрелил так метко, что, если бы Дантес не держал руку поднятой, то непременно был бы убит; пуля пробила руку и ударилась в одну из металлических пуговиц мундира, причем все же продавила Дантесу два ребра. 	А. А. ЩЕРБИНИН. Из неизданных записок. П-н и его совр-ки, XV, 42.
 	Геккерн упал, но его сбила с ног только сильная контузия; пуля пробила мясистые части правой руки, коею он закрыл себе грудь и будучи тем ослаблена, попала в пуговицу, которою панталоны держались на подтяжке против ложки: эта пуговица спасла Геккерна. Пушкин, увидя его падающего, бросил вверх пистолет и закричал: 	- Браво! 	Между тем кровь лила из раны. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. стр. 172.
 	Выстрелив, г. Пушкин снова упал. Почти непосредственно после этого он два раза впадал в полуобморочное состояние, на несколько мгновений мысли его помутились. Но тотчас же он вполне пришел в сознание и больше его уже не терял. 	Виконт Д`АРШИАК - кн. П. А. Вяземскому, Дуэль, 53 (фр.).
 	Придя в себя, Пушкин спросил у д`Аршиака: 	- Убил я его? 	- Нет, - ответил тот, - вы его ранили. 	- Странно, - сказал Пушкин, - я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет... Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ. Щеголев, 262 (фр.).
 	Поведение Пушкина на поле или на снегу битвы д`Аршиак находил "parfaite" (превосходным). Но слова его о возобновлении дуэли по выздоровлении отняли у д`Аршиака возможность примирить их. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника, 30 янв. 1837 г. Щеголев, 271.
 	Пушкин был ранен в правую сторону живота, пуля, раздробив кость верхней части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там остановилась. 	Данзас с д`Аршиаком подозвали извощиков и с помощью их разобрали находившийся там из тонких жердей забор, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, Данзас приказал извощику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней, вместе с д`Аршиаком; раненый Дантес ехал в своих санях за ними. 	А. АММОСОВ, 23.
 	Сани сильно трясло во время переезда на расстоянии полуверсты по очень скверной дороге, г. Пушкин страдал, не жалуясь. Г. барон Геккерен смог, поддерживаемый мною, дойти до своих саней, и там он ждал, пока противника его не перенесли, и я мог сопровождать его в Петербург. В продолжение всего поединка спокойствие, хладнокровие и достоинство обеих сторон были совершенны. 	Виконт Д`АРШИАК - кн. П. А. ВЯЗЕМСКОМУ. Дуэль, 53 (фр.).
 	Зимою 1858 г. К. К. Данзас, на просьбу мою посетить со мною место дуэли Пушкина, охотно согласился. Мы отправились на Черную Речку, переехавши мост у Ланского шоссе, повернули налево, по набережной, и потом направо, на дороге в Коломяги. По левую сторону дороги остались строения комендантской дачи, по правую - тянулся глухой забор огорода. Проехавши этот длинный забор, мы остановились. За этим забором, по словам Данзаса, в 1837 г. начинался кустарник и потом лес, который продолжался параллельно во всю длину Ланской дороги. В недальнем расстоянии от забора он указал мне место, где происходила дуэль. В наш приезд, в 1858 г., кустарника этого мы уже не нашли, он вырублен, и земля разделена; оставалось только около канавок несколько молодого березняка, занесенного снегом. 	На этих днях (июнь 1880 г.) я опять посетил место дуэли Пушкина. Место это желающие могут найти следующим образом: от чернореченского пешеходного моста, по коломягской дороге, на протяжении 148 сажен, по правой стороне - огороды Мякишева (по левой - комендантские дачи); от огородов Мякишева, где кончается забор, нужно отмерить 75 сажен далее по той же коломягской дороге, до второй от забора канавы, идущей вправо от дороги (всего до этого пункта от Черной Речки 223 саж.); потом, свернув с дороги вправо по второй канаве, на которой стоят три березы, и отмерив от дороги ровно 38 сажен, что придется как раз до третьей березы, около которой вправо есть лощина в 25 шагов длины и ширины. На этой-то лощине, не представляющей никаких признаков лесной растительности, и был, по указанию секунданта Пушкина, смертельно ранен Пушкин (см. рис. 6). 	Я. А. ИСАКОВ. Голос, 1880, 5 июня, • 155. &_1006_420_617_0
 	Хотя г. Исаков даже опубликовал план места поединка вправо от коломягской дороги, пройдя комендантскую дачу, но это указание не особенно твердо, потому что трудно верить, чтобы дуэль состоялась на открытой поляне вблизи от дороги и в снежное время. Напротив, большая часть местных старожилов указывает на противоположную сторону, т. е. влево от дороги, к числу лиц, знакомых с этим местом, принадлежит и арендатор огорода вблизи комендантской дачи по Черной Речке • 5, В. Д. Мякишев, который указывает тот пень большого дерева, в четырех шагах от которого стоял Пушкин. 	ДМ. ЛОБАНОВ. Пушкин и Гоголь. Петербургская Газета, 1880, • 113.
 	Вас. Дм. Мякишев, арендатор огородов Комендантской дачи, указал мне действительное место, где был смертельно ранен Пушкин. Сначала я было усомнился, так как указание совершенно не совпадало с указанием г. Исакова, но по дальнейшим расспросам вполне убедился в истинности его слов. С двадцатых еще годов Мякишевы арендуют земли Комендантской дачи. Отец настоящего арендатора, Дм. Мякишев, был современник дуэли Пушкина и жил всего в нескольких стах шагах от рокового места. Сын рассказывал со слов отца следующее: было дело это в январе месяце; прибежал к старику Мякишеву впопыхах дворник Комендантской дачи Матвей Фомин и сказал, что за комендантским гумном какие-то господа стрелялись. Старик выбежал на улицу и увидел, что какого-то господина вели двое под руки, посадили в карету и повезли в город. Сейчас же он по следам, - -так как по снегу были следы, - пошел на то место, где стрелялись за комендантским гумном, на дорожке, которая шла через огород, возле березы, от которой ныне остался только пень. Отец Мякишева много раз указывал детям это место, и потому они забыть его не могли. В. Д. Мякишев добавляет, что так как дорожка к месту поединка шла кружно, около сарая и гумна, и вести по ней же назад раненого было бы слишком для него мучительно и долго, то господа повели его прямо, как видно было по следам и крови, целиком к дороге, куда подъехала карета, изгородь же, которая здесь была, - чтобы пройти, разобрали. 	Сравнивая расположение места, указанного Мякишевым, с местом, указанным г. Исаковым, нельзя не видеть, что первое (второе?) находится слишком близко к Коломягской дороге и поэтому едва ли могло быть избрано для поединка, тогда как место, указанное Мякишевым, совершенно было в стороне и закрыто от дороги гумном и сараем, и при этом имело то преимущество, что на самой Комендантской даче никто зимою, кроме дворника, не жил. Справедливость слов Мякишева подтверждается еще и показаниями Максима Фомина, который во время дуэли был у дворника Комендантской дачи Матвея Фомина, ныне уже умершего, и рассказывает, что видел, как господа выходили из указанной местности и вели под руки раненого. 	В. Я. РЕЙНГАРД. Где настоящее место дуэли Пушкина? Нива, 1880, • 26, стр. 514. (В этом же номере - рисунок Рейнгарда, изображающий место дуэли.)
 	У комендантской дачи нашли карету, присланную на всякий случай бароном Геккереном, отцом. Дантес и д`Аршиак предложили Данзасу отвезти в ней в город раненого поэта. Данзас принял это предложение, но отказался от другого, сделанного ему в то же время Дантесом, предложения скрыть участие его в дуэли. 	Не сказав, что карета была барона Геккерена, Данзас посадил в нее Пушкина и, сев с ним рядом, поехал в город. Во время дороги Пушкин держался довольно твердо; но чувствуя по временам сильную боль, он начал подозревать опасность своей раны. 	Пушкин вспомнил про дуэль общего знакомого их офицера Московского полка Щербачева, стрелявшегося с Дороховым, на которой Щербачев был смертельно ранен в живот, и, жалуясь на боль, сказал Данзасу: "я боюсь, не ранен ли я так, как Щербачев". Он напомнил также Данзасу и о своей прежней дуэли в Кишиневе с Зубовым. Во время дороги Пушкин в особенности беспокоился о том, чтобы по приезде домой не испугать жены, и давал наставления Данзасу, как поступить, чтобы этого не случилось. 	А. АММОСОВ, 26.
 	Карета медленно подвигалась на Мойку, к Певчевскому мосту. Раненый чувствовал жгучую боль в левом боку, говорил прерывистыми фразами и, мучимый тошнотою, старался преодолеть страдания, возвещавшие близкую, неизбежную смерть. Несколько раз принуждены были останавливаться, потому что обмороки следовали довольно часто один за другим, и сотрясение пути ослабляло силы больного. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы. 420.
 	Дядя Лев (Пушкин) привел моей матери (О. С. Павлищевой) следующее, слышанное им на Кавказе, обстоятельство, достоверность которого требует, однако, подтверждения: будто бы Геккерен старший в день поединка поехал к Комендантской даче в наемной карете, а не в своей, опасаясь быть узнанным публикой. Затем, приказав кучеру остановиться не на особенно далеком расстоянии от места поединка, выслал якобы на рекогносцировку своего камердинера и, получив донесение последнего о страшном результате, отослал экипаж с этим лицом для одного из раненых соперников; сам же, будто бы, нанял проезжавшего извозчика, на котором и ускакал путями окольными, не желая подвергаться любопытным взглядам. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ. Кончина Пушкина. СПб., 1899, стр. 26.
 	Кн. Вяземский, с одним знакомым своим Ленским, гуляя по Невскому, встречают старика Геккерна в извозщичьих санях. Их удивило, что посланник едет в таком экипаже. Заметя их, он вышел из саней и сказал им, что гулял далеко, но вспомнил, что ему надо написать письма, и, чтобы скорее поспеть домой, взял извозчика. После они узнали, что он ехал с Черной Речки, где ждал, чем кончится поединок. Пушкина, как более тяжело раненного, повезли домой в карете Геккерена. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх.. 1888, II, 305.
 	Дети Пушкина в четыре часа пополудни были у кн. Мещерской (дочери Карамзина), и мать за ними сама заезжала. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ. П-н и его совр-ки, VI, 48.
 	Все мы, его знакомые, узнали об общем несчастии нашем, лишь тогда, когда уже удар совершился. Предварительно никому ничего не было известно. Он мне за несколько недель рассказывал только, что к молодому Геккерену он посылал такие записочки, которые бы могли другого заставить драться, но что он отмалчивался. После этого и свадьба совершилась. Узнав об этом, я предал совершенному забвению все прежнее. В ту самую минуту, когда из кареты внесли его раненного, я заехал к нему с тем (это было вечером, в 8-м часу), чтобы взять его к себе, что и прежде по средам иногда я делал. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. Г. ТЕПЛЯКОВУ, 29 мая 1837 г. Истор. Вестн., 1887, т. 29, стр. 21.
 	Пушкин жил на Мойке в нижнем этаже дома Волконского. У подъезда Пушкин просил Данзаса выйти вперед, послать людей вынести его из кареты и, если жена его дома, то предупредить ее и сказать, что рана не опасна. 	В передней люди сказали Данзасу, что Натальи Николаевны не было дома, но когда Данзас сказал им, в чем дело, и послал их вынести раненого Пушкина из кареты, они объявили, что госпожа их дома. Данзас через столовую, в которой накрыт уже был стол, и гостиную пошел прямо без доклада в кабинет жены Пушкина. Она сидела со своей старшей незамужней сестрой Александрой Николаевной Гончаровой. Внезапное появление Данзаса очень удивило Наталью Николаевну, она взглянула на него с выражением испуга, как бы догадываясь о случившемся. 	Данзас сказал ей, сколько мог покойнее, что муж ее стрелялся с Дантесом, что хотя ранен, но очень легко. Она бросилась в переднюю, куда в то время люди вносили Пушкина на руках. 	Увидя жену, Пушкин начал ее успокаивать, говоря, что рана его вовсе не опасна, и попросил уйти, прибавив, что как только его уложат в постель, он сейчас же позовет ее. Она, видимо, была поражена и удалилась как-то бессознательно. 	А. АММОСОВ со слов К. К. ДАНЗАСА, стр. 27.
 	Его привезли домой; жена и сестра жены, Александрина, были уже в беспокойстве; но только одна Александрина знала о письме его к отцу Геккерна. Он закричал твердым и сильным голосом, чтобы жена не входила в кабинет его, где его положили, и ей сказали, что он ранен в ногу. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 28 января 1837 г. П-н и его совр-ка, VI, 50.
 	Жена встретилась в передней - дурнота - n`entrez pas//не входи (фр.) //. Его положили на диван. Горшок. Раздели. Белье сам велел, потом лег. У него все был Данзас. Жена вошла, когда он был одет и когда уже послали за Арендтом. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Конспективные заметки. Щеголев, 285.
 	Домой возвратились в шесть часов. Камердинер взял его на руки и понес на лестницу. - Грустно тебе нести меня? - спросил у него Пушкин. Бедная жена встретила его в передней и упала без чувств. Его внесли в кабинет; он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег на диван, находившийся в кабинете. Жена, пришедши в память, хотела войти; но он громким голосом закричал: n`entrez pas, ибо опасался показать ей рану, чувствуя сам, что она была опасною. Жена вошла уже тогда, когда он был совсем раздет. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Шеголев, 173.
 	Между тем, Данзас отправился за доктором. Сначала поехал к Арендту, потом к Соломону; не застав дома ни того, ни другого, оставил им записки и отправился к доктору Персону; но и тот был в отсутствии. Оттуда, по совету жены Персона, Данзас поехал в Воспитательный дом, где, по словам ее, он мог найти доктора наверное. Подъезжая к Воспитательному дому, Данзас встретил выходившего из ворот доктора Шольца. Выслушав Данзаса, Шольц сказал ему, что он, как акушер, в этом случае полезным быть не может; но что сейчас же привезет к Пушкину другого доктора. 	Вернувшись назад, Данзас нашел Пушкина в его кабинете, уже раздетого и уложенного на диване; жена его была с ним. 	А. АММОСОВ, стр. 28.
 	(В седьмом часу веч. 27 янв.). Прибывши к больному с доктором Задлером, которого я дорогой сыскал, взошли в кабинет больного, где нашли его лежащим на диване и окруженным тремя лицами, - супругою, полковником Данзасом и г-м Плетневым. Больной просил удалить и не допустить при исследовании раны жену и прочих домашних. Увидев меня, дал мне руку и сказал: 	- Плохо со мною! 	Мы осматривали рану, и г. Задлер уехал за нужными инструментами. Больной громко и ясно спрашивал меня: 	- Что вы думаете о моей ране? Я чувствовал при выстреле сильный удар в бок, и горячо стрельнуло в поясницу, дорогою шло много крови, - скажите мне откровенно, как вы рану находите? 	- Не могу вам скрывать, что рана ваша опасная. 	- Скажите мне, - смертельная? 	- Считаю долгом вам это не скрывать, - но услышим мнение Арендта и Саломона, за которыми послано. 	- Спасибо! Вы поступили со мною, как честный человек, - при сем рукою потер он лоб. - Нужно устроить свои домашние дела. 	Через несколько минут сказал: 	- Мне кажется, что много крови идет? Я осмотрел рану, но нашлось, что мало, и наложил новый компресс. 	- Не желаете ли вы видеть кого-нибудь из близких приятелей? 	- Прощайте, друзья, - сказал он, глядя на библиотеку. - Разве вы думаете, что я час не проживу? 	- О, нет, не потому, но я полагал, что вам приятнее кого-нибудь из них видеть... Г-н Плетнев здесь. 	- Да, но я бы желал Жуковского. Дайте мне воды, меня тошнит. 	Я трогал пульс, нашел руку довольно холодною, - пульс малый, скорый, как при внутреннем кровотечении; вышел за питьем и чтобы послать за г. Жуковским; полковник Данзас взошел к больному. Между тем приехали Задлер, Арендт, Саломон, - и я оставил больного, который добродушно пожал мне руку. 	Доктор ШОЛЬЦ. Щеголев, 195.
 	Когда Задлер осмотрел рану и наложил компресс, Данзас, выходя с ним из кабинета, спросил его: опасна ли рана Пушкина. - "Пока еще ничего нельзя сказать", - отвечал Задлер. В это время приехал Арендт, он также осмотрел рану. Пушкин просил его сказать откровенно: в каком он его находит положении, и прибавил, что какой бы ответ ни был, он его испугать не может, но что ему необходимо знать наверное свое положение, чтобы успеть сделать некоторые нужные распоряжения. 	- Если так, - отвечал ему Арендт, - то я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды. 	Пушкин благодарил Арендта за откровенность и просил только не говорить жене. 	А. АММОСОВ, 29.
 	(В начале восьмого часа веч.). В доме больного я нашел докторов Арендта и Сатлера. 	- Что, плохо! - сказал мне Пушкин, подавая руку. 	Я старался его успокоить. Он сделал рукою отрицательный знак, показывавший, что он ясно понимал опасность своего положения. 	- Пожалуйста, не давайте больших надежд жене, не скрывайте от нее в чем дело, она не притворщица; вы ее хорошо знаете; она должна все знать. Впрочем, делайте со мною, что вам угодно, я на все согласен и на все готов. 	Врачи, уехав, оставили на мои руки больного. Он исполнял все врачебные предписания. По желанию родных и друзей Пушкина, я сказал ему об исполнении христианского долга. Он тот же час на то согласился. 	- За кем прикажете послать? - спросил я. 	- Возьмите первого, ближайшего священника, - отвечал Пушкин. 	Послали за отцом Петром, что в Конюшенной. Больной вспомнил о Грече"1. - Если увидите Греча, - молвил он, - кланяйтесь ему и скажите, что я принимаю душевное участие в его потере. 	Доктор И. Т. СПАССКИЙ. Последние дни А. С. Пушкина. Щеголев, 197.
 	"1У Греча умер от скоротечной чахотки его сын-студент, талантливый юноша. Похороны его происходили в день дуэли Пушкина, утром этого дня Пушкин получил пригласительный билет на похороны.
 	В 8 часов вечера возвратился доктор Арендт. Его оставили с больным наедине. В присутствии доктора Арендта прибыл и священник. Он скоро отправил церковную требу; больной исповедался и причастился Св. Тайн. 	Д-р И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 197.
 	Он исполнил долг христианина с таким благоговением и таким глубоким чувством, что даже престарелый духовник его был тронут и на чей-то вопрос по этому поводу отвечал: - "Я стар, мне уже недолго жить, на что мне обманывать? Вы можете мне не верить, когда я скажу, что я для себя самого желаю такого конца, какой он имел". 	Кн-ня ЕК. И. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА. Я. Грот, 261 (фр.).
 	Священник говорил мне после со слезами о нем и о благочестии, с коим он исполнил долг христианский, Пушкин никогда не был esprit fort//вольнодумец (фр.) //, по крайней мере, не был им в последние годы жизни своей: напротив, он имел сильное религиозное чувство: читал и любил читать евангелие, был проникнут красотою многих молитв, знал их наизусть и часто твердил их. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - Д. В. ДАВЫДОВУ"1 5 февраля 1837 г. Рус. Стар., 1875, т. XIV, 92.
 	"1Письмо до последнего времени считалось адресованным А. Я. Булгакову. М. К. Светлова убедительно доказала, что адресат - Д. В. Давыдов. (Моск. пушкинист. • 2, 1930, стр. 155 - 162).
 	Когда я вошел к Пушкину, он спросил, что делает жена? Я отвечал, что она несколько спокойнее. 	- Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском, - - возразил он; - не уехал еще Арендт? 	Я сказал, что доктор Арендт еще здесь. - Просите за Данзаса, за Данзаса, он мне брат. Желание Пушкина было передано д-ру Арендту, и лично самим больным повторено. Доктор Арендт обещал возвратиться к 11 часам. 	Необыкновенное присутствие духа не оставляло больного. От времени до времени он тихо жаловался на боль в животе, и забывался на короткое время. 	Д-р И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 197.
 	Прощаясь, Арендт объявил Пушкину, что, по обязанности своей, он должен доложить обо всем случившемся государю. Пушкин ничего не возразил против этого, но поручил только Арендту просить от его имени государя не преследовать его секунданта. Уезжая, Арендт сказал провожавшему его в переднюю Данзасу; - Штука скверная, он умрет. 	А. АММОСОВ, 29.
 	Один за другим начали съезжаться к Пушкину друзья его: Жуковский, князь Вяземский, граф М. Ю. Вьельгурский, князь П. И. Мещерский, П. А. Валуев, А. П. Тургенев, родственница Пушкина, бывшая фрейлина Загряжская, все эти лица до самой смерти Пушкина не оставляли его дом и отлучались только на самое короткое время. 	А. АММОСОВ, 30.
 	В полночь доктор Арендт возвратился. Покинув Пушкина, он отправился во дворец, но не застал государя, который был в театре, и сказал камердинеру, чтобы по возвращении его величества было донесено ему о случившемся. Около полуночи приезжает за Арендтом от государя фельдъегерь с повелением немедленно ехать к Пушкину, прочитать ему письмо, собственноручно государем к нему написанное, и тотчас обо всем донести. "Я не лягу, и буду ждать", стояло в записке государя к Арендту. Письмо же приказано было возвратить. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. 17g.
 	Ночью возвратился к нему Арендт и привез ему для прочтения собственноручную записку, карандашом написанную государем, почти в таких словах: "Если бог не приведет нам свидеться в здешнем свете, посылаю тебе мое прощение и последний совет: умереть христианином. О жене и детях не беспокойся; я беру их на свои руки". Пушкин был чрезвычайно тронут словами и убедительно просил Арендта оставить ему эту записку; но государь велел ее прочесть и немедленно возвратить. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - Д. В. ДАВЫДОВУ, 5 февр. 1837 г. Рус. Стар., 1875, т. XIV, стр. 92.
 	Что за письмо привозил Арендт Пушкину от Николая? Пушкин прочел его и возвратил Арендту. Письмо до сих пор еще неизвестно. 	А. С. СУВОРИН со слов П. А. ЕФРЕМОВА. Дневник А. С. Суворина, стр. 206.
 	В лечении не последовало перемен. Уезжая, д-р Арендт просил меня тотчас прислать за ним, если я найду то нужным. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 198.
 	Когда Арендт уехал, Пушкин позвал к себе жену, говорил с нею и просил ее не быть постоянно в его комнате, он прибавил, что будет сам посылать за нею. В продолжение этого дня у Пушкина перебывало несколько докторов, в том числе: Саломон и Буяльский. Домашним доктором Пушкина был доктор Спасский; но Пушкин мало имел к нему доверия. По рекомендации бывшего тогда главного доктора конногвардейского полка Шеринга, Данзас пригласил доктора провести у Пушкина всю ночь. Фамилии этого доктора Данзас не помнит. 	А. АММОСОВ, 31.
 	Он подозвал к себе Спасского, велел подать какую-то бумагу, по-русски написанную, и заставил ее сжечь. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Письмо к С. Л. Пушкину. Щеголев, 180.
 	Пушкин велел д-ру Спасскому вынуть какую-то его рукою написанную бумагу из ближайшего ящика, и ее сожгли перед его глазами; а Данзасу велел найти какой-то ящичек и взять из него находившуюся в нем цепочку. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, в феврале - марте 1837 г. Щеголев, 240.
 	Я спросил Пушкина, не угодно ли ему сделать какие распоряжения. 	- Все жене и детям, - отвечал он: - позовите Данзаса. 	Данзас вошел. Пушкин захотел остаться с ним один. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 198.
 	Пушкин велел написать частные долги и написал реэстр своей рукой довольно твердою. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 31 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 62.
 	Подозвав Данзаса, Пушкин просил его записывать и продиктовал ему все свои долги, на которые не было ни векселей, ни заемных писем. Потом он снял с руки кольцо и отдал Данзасу, прося принять его на память. При этом он сказал Данзасу, что не хочет, чтоб кто-нибудь мстил за него, и что желает умереть христианином. 	А. АММОСОВ, 31.
 	Данзас сказал ему, что готов отомстить за него тому, кто его поразил. - "Нет, нет, - ответил Пушкин, - -мир, мир". 	А. Н. ВЕНЕВИТИНОВА - С. Л. ПУШКИНУ со слов Е. А. Карамзиной. П-н и его совр-ки, VIII, 67 (фр.).
 	Княгиня (Вяземская) была с женою, которой состояние было невыразимо: как привидение, иногда подкрадывалась она в ту горницу, где лежал ее умирающий муж; он не мог ее видеть (он лежал на диване лицом от окон к двери), но он боялся, чтобы она к нему подходила, ибо не хотел, чтобы она могла приметить его страдания, кои с удивительным мужеством пересиливал, и всякий раз, когда она входила или только останавливалась у дверей, он чувствовал ее присутствие. - "Жена здесь, - говорил он, - отведите ее". 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ . Щеголев, 176.
 	Когда ему сказали, что бывали случаи, что от таких ран оживали, то он махнул рукою, в знак сомнения. Иногда, но редко, подзывает к себе жену и сказал ей: - Будь спокойна, ты невинна в этом. Кн. Вяземский и тетка Загряжская и сестра Александра не отходят от жены. Я провел там, - до четвертого часа утра (28-го), с Жуковским, гр. Велгурским и Данзасом; но к нему входит только один Данзас. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ. П-н и его совр-ки, VI, 50.
 	Жене своей он сказал: "Не упрекай себя моей смертью: это - дело, которое касалось одного меня". 	В. А. МУХАНОВ (со слов А. Я. Булгакова). Из дневника. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 50.
 	28-го утром, когда боли усилились и показалась значительная опухоль живота, решились поставить промывательное, чтобы облегчить и опростать кишки. С трудом только можно было это исполнить: больной не мог лежать на боку, а чувствительность воспаленной проходной кишки, от раздробленного крестца, - обстоятельство в то время еще неизвестное, - были причиной жестокой боли и страданий после этого промывательного. Оно не подействовало. 	В. И. ДАЛЬ. Ход болезни Пушкина. Щеголев, 205.
 	Около четвертого часу (ночи, с 27 на 28) боль в животе начала усиливаться, и к пяти часам сделалась значительною. Я послал за Арендтом, он не замедлил приехать. Боль в животе возросла до высочайшей степени. Это была настоящая пытка. Физиономия Пушкина изменилась, взор его сделался дик, казалось, глаза готовы были выскочить из своих орбит, чело покрылось холодным потом, руки похолодели, пульса как не бывало. Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать. 	- Зачем эти мучения? - сказал он, - без них я бы умер спокойно. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 198.
 	В продолжение ночи страдания Пушкина до того увеличились, что он решил застрелиться. Позвав человека, он велел подать ему один из ящиков письменного стола: человек исполнил его волю, но, вспомнив, что в этом ящике были пистолеты, предупредил Данзаса. Данзас подошел к Пушкину и взял у него пистолеты, которые тот уже спрятал под одеяло; отдавая их Данзасу, Пушкин признался, что хотел застрелиться, потому что страдания его были невыносимы. 	А. АММОСОВ, 32.
 	В одну из предсмертных ночей, доктора, думая облегчить страдания, поставили промывательное, отчего пуля стала давить кишки, и умирающий издавал такие крики, что княгиня Вяземская и Александра Николаевна, дремавшие в соседней комнате, вскочили от испуга. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1888, II, 305.
 	Ночью он кричал ужасно; почти упал на пол в конвульсии страдания. Благое провидение в эти самые десять минут послало сон жене; она не слыхала криков; последний крик разбудил ее, но ей сказали, что это было на улице; после он еще не кричал. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ, 28 янв. 1937 г. П-н и. его совр-ки, VI, 54,
 	Вот что случилось: жена в совершенном изнурении лежала в гостиной головой к дверям, и они одни отделяли ее от постели мужа. При первом страшном крике его княгиня Вяземская, бывшая в той же горнице, бросилась к ней, опасаясь, чтобы с нею чего не сделалось. Но она лежала неподвижно (хотя за минуту говорила); тяжелый, летаргический сон овладел ею; и этот сон миновался в ту самую минуту, когда раздалось последнее стенание за дверями. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 179.
 	Больной был так раздражен, духовно и телесно, что в продолжение этого утра отказывался вовсе от предлагаемых ему пособий. 	В. И. ДАЛЬ. Ход болезни П-на. Щеголев, 206.
 	Поутру на другой день 28 января боли несколько уменьшились. Пушкин пожелал видеть: жену, детей и свояченицу свою Александру Николаевну Гончарову, чтобы с ними проститься. При этом прощании Пушкина с семейством Данзас не присутствовал. 	А. АММОСОВ, 32.
 	Наконец, боль, по-видимому, стала утихать, но лицо еще выражало глубокое страдание, руки по-прежнему были холодны, пульс едва заметен. 	- Жену, просите жену, - сказал Пушкин. 	Она с воплем горести бросилась к страдальцу. Это зрелище у всех извлекло слезы. Несчастную надо было отвлечь от одра умирающего. Таков, действительно, был Пушкин в то время. Я спросил его, не хочет ли он видеть своих друзей. 	- Зовите их, - отвечал он. 	Жуковский, Вьельгорский, Вяземский, Тургенев и Данзас входили один за другим и братски с ним прощались. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 198.
 	- Кто здесь? - спросил он Спасского и Данзаса. 	Назвали меня и Вяземского. 	- Позовите, - сказал он слабым голосом. 	Я подошел, взял его похолодевшую, протянутую мне руку, поцеловал ее: сказать ему ничего я не мог, он махнул рукою, я отошел. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. 181.
 	С нами прощался он среди ужасных мучений и судорожных движений, но с духом бодрым и с нежностью. У меня крепко пожал он руку и сказал: 	- Прости, будь счастлив. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - Д. В. ДАВЫДОВУ, 5 февр. 1837 г. Рус. Стар.. 1875, т. XIV, стр. 94.
 	Мне он пожал руку крепко, но уже похолодевшею рукою и сказал: - "Ну прощайте!" - "Почему "прощайте"?" - сказала я, желая заставить его усумниться в его состоянии. - "Прощайте, прощайте", - повторил он, делая мне знак рукой, чтобы я уходила. Каждое его прощание было ускоренное, он боялся расчувствоваться. Все, которые его видели, оставляли комнату рыдая. 	В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ - Е. Н. ОРЛОВОЙ. Нов. Мир., 1931, кн. 12, стр. 191.
 	Простился с Пушкиным. Он пожал мне два раза, взглянул и махнул тихо рукою... Виельгорскому сказал, что любит его. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Дневник. Щеголев, 270.
 	Прощаясь с друзьями, которые, рыдая, стояли у его одра, он сказал Тургеневу: 	- А что же Карамзиных здесь нет? 	Тотчас же послали за матушкой (Ек. А. Карамзиной), которая через несколько минут и приехала. Увидев ее, он сказал уже слабым, но явственным голосом: 	- Благословите меня! 	Она благословила его издали; но он сделал ей знак подойти, сам положил ее руку себе на лоб и, после того, как она его благословила, взял и поцеловал ее руку. 	ЕК. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА - княжне М. И. МЕЩЕРСКОЙ. П-н и его совр-ки, VI, 95.
 	Потом потребовал детей; их привели и принесли к нему полусонных. Он на каждого оборачивал глаза, молча; клал ему на голову руку; крестил и потом движением руки отсылал от себя. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. 181.
 	Каждого из детей он благословил по три раза и прикладывал тыльную часть кисти руки к их губам. 	Кн-ня В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ - Е. Н. ОРЛОВОЙ, Новый Мир, 1931, кн. 12, стр. 191.
 	После катастрофы Александрина (сестра Нат. Ник-ны) видела Пушкина только раз, когда она привела ему детей, которых он хотел благословить перед смертью. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Кр. Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	II час. утра (28-го). Он часто призывает на минутку к себе жену, которая все твердила: "он не умрет, я чувствую, что он не умрет". Теперь она, кажется, видит уже близкую смерть. - Пушкин со всеми нами прощается; жмет руку и потом дает знак выйти. Мне два раза пожал руку, взглянул, но не в силах был сказать ни слова. Жена опять сказала: "Quelque chose me dit qu`il vivra"//Что-то подсказывает мне, что он будет жить (фр.) //. - С Велгурским, с Жуковским также простился. Узнав, что К. А. Карамзина здесь же, просил два раза позвать ее, и дал ей знать, чтобы перекрестила его. Она зарыдала и вышла. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ, 28 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 53.
 	Я взял больного за руку и щупал его пульс. Когда я оставил его руку, то он сам приложил пальцы левой своей руки к пульсу правой, томно, но выразительно взглянул на меня и сказал: 	- Смерть идет. 	Приезда Арендта он ожидал с нетерпением. 	- Жду слова от царя, чтобы умереть спокойно, - промолвил он. 	И. Т. СПАССКИРЬЯ. Щеголев, 198.
 	В это время приехал доктор Арендт. Жду царского слова, чтобы умереть спокойно, сказал ему Пушкин. Это было для меня указанием, и я решился в ту же минуту ехать к государю, чтобы известить его величество о том, что слышал. Надобно знать, что, простившись с Пушкиным, я опять возвратился к его постели и сказал ему: может быть, я увижу государя: что мне сказать ему от тебя? - Скажи ему, отвечал он, что мне жаль умереть; был бы весь его. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 182.
 	Пушкин не говорил на смертном одре: "если б я остался жив, я весь был бы его". Когда Жуковского упрекали за эту фразу, он сказал: "я заботился о судьбе жены Пушкина и детей". 	А. С. СУВОРИН со слов П. А. Ефремова. Дневник А. С. Суворина. Пг., 1923, стр. 206.
 	Сходя с крыльца, я встретился с фельдъегерем, посланным за мной от государя. - Извини, что я тебя потревожил, - сказал он мне, при входе моем в кабинет. - Государь, я сам спешил к вашему величеству в то время, когда встретился с посланным за мною. И я рассказал о том, что говорил Пушкин. Я счел долгом сообщить эти слова немедленно вашему величеству. Полагаю, что он тревожится о участи Данзаса. - Я не могу переменить законного порядка, - отвечал государь, - но сделаю все возможное. Скажи ему от меня, что я поздравляю его с исполнением христианского долга; о жене же и детях он беспокоиться не должен; они мои. Тебе же поручаю, если он умрет, запечатать его бумаги; ты после их сам рассмотришь. 	Я возвратился к Пушкину с утешительным ответом государя. Выслушав меня, он поднял руки к небу с каким-то судорожным движением. Вот как я утешен! - сказал он. - Скажи государю, что я желаю ему долгого царствования, что я желаю ему счастия в его сыне, что я желаю ему счастия в его России. Эти слова говорил слабо, отрывисто, но явственно. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 182.
 	Во все время болезни Пушкина передняя его постоянно была наполнена знакомыми и незнакомыми, вопросы: что Пушкин? Легче ли ему? Поправился ли он? Есть ли надежда? сыпались со всех сторон. Государь, наследник, великая княгиня Елена Павловна постоянно посылали узнавать о здоровье Пушкина; от государя приезжал Арендт несколько раз в день. У подъезда была давка. В передней какой-то старичок сказал с удивлением: - "Господи боже мой! Я помню, как умирал фельдмаршал, а этого не было!" 	Пушкин впускал к себе только самых коротких своих знакомых, хотя всеми интересовался: беспрестанно спрашивал, кто был у него в доме, и говорил: "мне было бы приятно видеть их всех, но у меня нет силы говорить с ними". По этой причине, вероятно, он не простился и с некоторыми из своих лицейских товарищей. 	А. АММОСОВ, 33.
 	С утра 28 числа, в которое разнеслась по городу весть, что Пушкин умирает, передняя была полна приходящих... Число их сделалось наконец так велико, что дверь прихожей (которая была подле кабинета, где лежал умирающий) беспрестанно отворялась и затворялась; это беспокоило страждущего, мы придумали запереть дверь из прихожей в сени; задвинули ее залавком и отворили другую узенькую прямо с лестницы в буфет, а гостиную от столовой отгородить ширмами (это распоряжение поймешь из приложенного плана) (см. рис. 7). С этой минуты буфет был набит народом; в столовую входили только знакомые, на лицах выражалось простодушное участие, многие плакали. Государь император получал известия от доктора Арендта (который раз по шести в день и по нескольку раз ночью приезжал навестить больного); государыня великая княгиня, очень любившая Пушкина, написала ко мне несколько записок, на которые я отдавал подробный отчет ее высочеству, согласно с ходом болезни. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 185. &_1007_340_212_0
 	План последней квартиры Пушкина по наброску, сделанному Жуковским. 	Объяснения Жуковского: 	1. - Кабинет. а) Диван, на котором умер Пушкин; b) его большой стол; с) кресла, на которых он работал; d) полки с книгами. 	2. - Гостиная. а) Кушетка, на которой лежала ночью Наталья Николаевна. 	3. - Передняя. а) Здесь Пушкин лежал во гробе. 	4. - Столовая. а) Так были поставлены ширмы, чтобы загородить гостиную, где находилась Наталья Николаевна. 	5. - Сени. а) Здесь стоял залавок, которым задвинули дверь; b) маленькая, узкая дверь, через которую входили все посторонние. 	6. - Буфет с чуланом. Здесь собирались приходившие осведомляться во время болезни, после того как заперли дверь в прихожую"1.
 &_1008_420_161_0 	Проект восстановления плана пушкинской квартиры А. А. Платонова. 	1 - Кабинет. 2 - Гостиная. 3 - Передняя. 4 - Столовая. 5 - Парадная лестница. 6 - Чулан. 7 - Буфетная. 8 - Спальня. 9 - Детская. 10 и 11 - Комнаты А. Н. и Е. Н. Гончаровых. 12 и 13 - Комната для прислуги. 	Дом кн. Волконского по Мойке, • 12 (тогда • 7). Дом относится к екатерининской эпохе. При постройке его в первом этаже выведены были капитальные стены, конструктивно нужные для устройства зала во втором, главном этаже; что первый этаж (где была квартира Пушкина) был подчинен назначению второго, видно, напр., из того, что средняя стена фасадного выступа вышла в окно, так что его пришлось сделать глухим (в настоящее время здесь помещена памятная доска); кроме того, нет ни одной комнаты, имеющей вполне правильный прямоугольный контур. - Из-под арки налево была дверь на парадную лестницу с колоннами и сводами. Для того, чтобы попасть в квартиру Пушкина, нужно было подняться маршем в восемь ступеней на первую площадку, откуда дверь вела в переднюю. Прямо против входных дверей находилась дверь в кабинет Пушкина. Набросок плана части квартиры, сделанный Жуковским непосредственно после смерти Пушкина, довольно точно передает план кабинета и даже расположение мебели; но Жуковский не указал дверей из кабинета в гостиную и в детскую. Полки в кабинете, как видно на рисунке, начинаясь от дверей в детскую, доходили до угла, оттуда до самых дверей в гостиную, а затем шли под прямым углом. Полок у стены, смежной с передней, по всей вероятности, не было, и Жуковский, должно быть, ошибся, начав не с того конца чертить полки, таким образом закрывавшие лицо печи и загораживавшие дверь в гостиную. Отапливался кабинет раньше камином, расположенным против печи в детской, и зеркалом печи, топка которой была в передней. Окна как кабинета, так и передней выходят на двор. - Гостиная, расположенная прямо против кабинета, выходит окнами на Мойку и занимает часть выступа. В середине стены, смежной с кабинетом, стоял камин, справа от него находилась дверь. Из гостиной дверь вела в столовую, примыкавшую к передней и к буфетной и выходившую окнами на Мойку. Буфетная выходила окнами на Мойку, поперечная перегородка отделяла чулан. Из чулана узенькая дверь вела на парадную лестницу; в эту дверь проносили через буфетную в столовую кушанье из кухни, находившейся в подвальном этаже. - Рядом с кабинетом помещалась детская, имевшая окна во двор. Из детской дверь вела в спальню, находившуюся рядом с гостиной и занимавшую остающуюся от последней часть выступа. Кроме того, в спальне были еще две двери: одна в гостиную, а другая в противоположную сторону, - в две комнаты с окнами на Мойку. По всей вероятности, эти две комнаты предназначены были для своячениц Пушкина, А. Н. и Е. Н. Гончаровых. Спальня была разделена поперек ширмами или перегородкой, - что видно на плане Жуковского, - чтобы закрыть кровать и чтобы можно было удобнее проходить из комнат сестер Гончаровых в гостиную и столовую. - Рядом с детской были две комнаты, - по всей вероятности, для прислуги. Из последней комнаты дверь вела на черную лестницу (см. рис. 8). 	А. А. ПЛАТОНОВ. Последняя квартира Пушкина в ее прошлом и настоящем. Составили М. БЕЛЯЕВ и А. ПЛАТОНОВ. Изд. Академии наук СССР, 1927, стр. 3 - 7.
 	"1План Жуковского вызывает ряд недоумений. Ширмы в столовой не могли стоять так, как указывает Жуковский, - в таком положении они не загораживали гостиной от приходивших поклониться телу Пушкина (из комнаты 7 через 4 в 3). В сенях залавок, очевидно, стоял не там, где указано на плане, а у противоположной двери из сеней в переднюю.
 	В продолжение этих жестоких дней Ек. Ив. Загряжская в сущности не покидала квартиры Пушкиных. Графиня Жюли Строганова и княгиня Вяземская также находились здесь почти безотлучно, стараясь успокоить и утешить, насколько это допускали обстоятельства. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Графиня Юл. Петр. Строганова в эти дни часто бывала в доме умирающего Пушкина и однажды раздражила княгиню Вяземскую своими опасениями относительно молодых людей и студентов, беспрестанно приходивших наведываться о раненном поэте (сын Вяземского, 17-летний князь Павел Петрович, все время, пока Пушкин умирал, оставался в соседней комнате). 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 294.
 	Граф А. Г. Строганов говорит, что после поединка он ездил в дом раненного Пушкина, но увидал там такие разбойнические лица и такую сволочь, что предупредил отца своего не ездить туда. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Из записной книжки. Рус. Арх., 1912, II, 160.
 	В четверг утром я сидел в его комнате несколько часов (он лежал и умер в кабинете, на своем красном диване, подле средних полок с книгами). Он так переносил свои страдания, что я, видя смерть перед глазами, в первый раз в жизни находил ее чем-то обыкновенным, нисколько не ужасающим. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. Г. ТЕПЛЯКОВУ, 29 мая 1837 года. Историч. Вестн., 1887, т. 29, стр. 21.
 	11 1/2 (дня, 28-го). Опять призывал жену, но ее не пустили; ибо после того, как он сказал ей: "Arndt m`a condamne, je suis blesse mortellement"//Арндт сказал мне мой приговор, я ранен смертельно (фр.) //, она в нервическом страдании лежит в молитве перед образами. - Он беспокоился за жену, думая, что она ничего не знает об опасности, и говорит, что "люди заедят ее, думая, что она была в эти минуты равнодушною". Это решило его сказать об опасности. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ, 28 янв. 1837 года. П-н и его совр-ки, VI, 54.
 	Полдень (28-го). Арендт сейчас был. Была урина, но надежды нет, хотя и есть облегчение страданиям. - Я опять входил к нему: он страдает, повторяя: "Боже мой, боже мой! что это!", сжимает кулаки в конвульсии. - Арендт думает, что это не протянется до вечера, а ему должно верить: он видел смерть в 34-х битвах. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ, 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 54.
 	Около полудня дали ему несколько капель опия, что принял он с жадностью и успокоился. Перед этим принимал он extr. hyoscyami с. calomel., без всякого видимого облегчения. 	В. И. ДАЛЬ. Ход болезни П-на. Щеголев, 206.
 	К полудню (28-го) Пушкину сделалось легче, он несколько развеселился и был в духе. Около часу приехал д-р Даль. Пушкин просил его войти, и, встречая его, сказал: 	- Мне приятно вас видеть не только как врача, но и как родного мне человека по общему нашему литературному ремеслу. 	Он разговаривал с Далем и шутил. 	А. АММОСОВ, 34.
 	По возвращении моем в 12 час (дня), мне казалось, что больной стал спокойнее. Руки его были теплее и пульс явственнее. Он охотно брал лекарства, заботливо спрашивал о жене и о детях. Я нашел у него д-ра Даля. Пробыв у больного до 4 часов, я снова его оставил на попечение д-ра Даля. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 199.
 	(Около 2 час. дня 28 янв.). У Пушкина нашел я толпу в зале и передней, - - страх ожидания пробегал шепотом по бледным лицам. - Гг. Арендт и Спасский пожимали плечами. Я подошел к болящему, - он подал мне руку, улыбнулся и сказал: 	- Плохо, брат! 	Я присел к одру смерти - и не отходил до конца страстных суток. В первый раз Пушкин сказал мне ты. Я отвечал ему также - и побратался с ним за сутки до смерти его, уже не для здешнего мира! 	В. И. ДАЛЬ. Записка. Щеголев, 200.
 	Пушкин просил сперва князя Вяземского, а потом княгиню Долгорукову на том основании, что женщины лучше умеют исполнить такого рода поручения: ехать к Дантесам и сказать им, что он прощает им. Княгиня, подъехав к подъезду, спросила, можно ли видеть г-жу Дантес одну, она прибежала из дома и бросилась в карету вся разряженная, с криком: "George est hors de danger (Жорж вне опасности)." Княгиня сказала ей, что она приехала по поручению Пушкина и что он не может жить. Тогда та начала плакать. 	Ф. Г. ТОЛЬ со слов княгини Е. А. ДОЛГОРУКОВОЙ. Декабристы на поселении (из архива Якушкиных). Изд. М. и С. Сабашниковых. М., 1926, стр. 143.
 	Пушкин, умирая, просил княгиню Долгорукову съездить к Дантесу и сказать ему, что он простил ему. "Moi aussi je lui pardonne (я тоже ему прощаю)!" - отвечал с нахальным смехом негодяй. 	Ф. Г. ТОЛЬ со слов княгини Е. А. ДОЛГОРУКОВОЙ. Декабристы на поселении, 135,
 	2-й час (28-го). Пушкин тих. Арендт опять здесь; но без надежды. Пушкин сам себе прощупал пульс, махнул рукою и сказал: 	- Смерть идет. 	Приехала Ел. Мих. Хитрова и хочет видеть его, плачет и пеняет всем; но он не мог видеть ее. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ. П-н и его совр-ки , VI, 54.
 	Два часа. Есть тень надежды, но только тень, т. е. нет совершенной невозможности спасения. Он тих и иногда забывается. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - НЕИЗВЕСТНОМУ. П-н и его совр-ки , VI, 54.
 	Весь день (28) Пушкин был довольно спокоен; он часто призывал к себе жену; но разговаривать много не мог, ему это было трудно. Он говорил, что чувствует, как слабеет. 	А. АММОСОВ, 35.
 	К шести часам вечера 28-го болезнь приняла иной вид: пульс поднялся, ударял около 120, сделался жесток; оконечности согрелись: общая теплота тела возвысилась, беспокойство усилилось. Поставили 25 пиявок к животу; жар уменьшился, опухоль живота опала, пульс сделался ровнее и гораздо мягче, кожа показывала небольшую испарину. Это была минута надежды. 	В. И. ДАЛЬ. Ход болезни П-на. Щеголев, 206.
 	С обеда пульс был крайне мал, слаб и част, - после полудни стал он подыматься, а к шестому часу ударял не более 120 в минуту и стал полнее и тверже. В то же время начал показываться небольшой общий жар. Вследствие полученных от д-ра Арендта наставлений приставили мы с д-ром Спасским 25 пиявок и в то же время послали за Арендтом. Он приехал и одобрил распоряжение наше. Больной наш твердою рукой сам ловил и припускал себе пиявок и неохотно позволял нам около себя копаться. Пульс стал ровнее, реже и гораздо мягче; я ухватился, как утопленник, за соломенку, робким голосом провозгласил надежду и обманул было и себя, и других, - но не надолго. Пушкин заметил, что я был бодрее, взял меня за руку и спросил: 	- Никого тут нет? 	- Никого, - отвечал я. 	- Даль, скажи же мне правду, скоро ли я умру? 	- Мы за тебя надеемся, Пушкин, право надеемся! 	Он пожал мне крепко руку и сказал: 	- Ну, спасибо! 	Но, по-видимому, он однажды только и обольстился моею надеждою: ни прежде, ни после этого он не верил ей. В. И. ДАЛЬ. Щеголев, 202. 	Пушкин сам помогал ставить пиявки; смотрел, как они принимались, и приговаривал: "вот это хорошо, это прекрасно". Через несколько минут потом Пушкин, глубоко вздохнув, сказал: 	- Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского"1, мне бы легче было умирать. 	А. АММОСОВ, 35.
 	"1Лицейские товарищи Пушкина.
 	В течение вечера (28-го), как казалось, что Пушкину хотя едва-едва легче; какая-то слабая надежда рождалась в сердце более, нежели в уме; Арендт не надеялся и говорил, что спасение было бы чудом; он мало страдал, ибо ему помогали маслом. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ. П-н и его совр-ка, VI, 51.
 	Я возвратился к Пушкину около 7 часов вечера. Я нашел, что у него теплота в теле увеличилась, пульс сделался гораздо явственнее и боль в животе ощутительнее. Больной охотно соглашался на все предлагаемые ему пособия. Он часто требовал холодной воды, которую ему давали по чайным ложечкам, что весьма его освежало. Так как эту ночь предложил остаться при больном д-р Даль, то я оставил Пушкина около полуночи. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 199.
 	Эту ночь всю Даль просидел у его постели, а я, Вяземский и Виельгорский в ближней горнице. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев. 184.
 	Вообще с начала до конца своих страданий (кроме двух или трех часов первой ночи, в которую они превзошли всякую меру человеческого терпения) он был удивительно тверд. "Я был в тридцати сражениях, - говорил доктор Арендт, - я видел много умирающих, но мало видел подобного". 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 177.
 	Арендт, который видел много смертей на веку своем и на полях сражений, и на болезненных одрах, отходил со слезами на глазах от постели его и говорил, что он никогда не видел ничего подобного, такого терпения при таких страданиях. Еще сказал и повторил несколько раз Арендт замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении: 	- Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы; но для чести жены его - это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую к ней Пушкин сохранил. 	Эти слова в устах Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при каждом другом в том же положении, удивительно выразительны. Надобно знать Арендта, его рассеянность, его привычку к подобным сценам, чтобы понять всю силу его впечатления. Стало быть, видимое им было так убедительно, так поразительно и полно истины, что пробудило и его внимание и им овладело. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - Д. В. ДАВЫДОВУ, 5 февраля 1837 г. Русс. Стар., 1875, т. XIV, стр. 93.
 	Посреди самых ужасных физических страданий (заставивших содрогнуться даже привычного к подобным сценам Арендта) Пушкин думал только о жене и о том, что она должна была чувствовать по его вине. В каждом промежутке между приступами мучительной боли он ее призывал, старался утешить, повторял, что считает ее неповинною в своей смерти и что никогда ни на одну минуту не лишал ее своего доверия и любви. 	Кн. Е. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА. Я. Грот, 261.
 	Пушкин заставил всех присутствовавших сдружиться со смертью, так спокойно он ее ожидал, так твердо был уверен, что роковой час ударил. Плетнев говорил: "глядя на Пушкина, я в первый раз не боюсь смерти". Пушкин положительно отвергал утешение наше и на слова мои: "все мы надеемся, не отчаивайся и ты", отвечал: 	- Нет; мне здесь не житье; я умру, да видно уж так и надо! 	В ночь на 29-е он повторял несколько раз подобное; спрашивал, например: "который час" и на ответ мой продолжал отрывисто и с остановкою: 	- Долго ли мне так мучиться! Пожалуйста, поскорей! 	Почти всю ночь продержал он меня за руку, почасту просил ложечку водицы или крупинку льда и всегда при этом управлялся своеручно: брал стакан сам с ближней полки, тер себе виски льдом, сам снимал и накладывал себе на живот припарки, и всегда еще приговаривая: "вот и хорошо, и прекрасно!" Собственно от боли страдал он, по его словам, не столько, как от чрезмерной тоски. 	- Ах, какая тоска! - восклицал он иногда, закладывая руки за голову, - сердце изнывает! 	Тогда просил он поднять его, поворотить на бок или поправить подушку - и, не дав кончить этого, останавливал обыкновенно словами: "ну, так, так, - хорошо; вот и прекрасно, и довольно; теперь очень хорошо!" или: "постой: не надо, потяни меня только за руку, - ну вот и хорошо, и прекрасно!" Вообще был он, по крайней мере, в обращении со мною, повадлив и послушен, как ребенок. и делал все, о чем я его просил. 	- Кто у жены моей? - спросил он между прочим. 	Я отвечал: 	- Много добрых людей принимают в тебе участие, - зала и передняя полны с утра и до ночи. 	- Ну, спасибо, - отвечал он, - однако же, поди, скажи жене, что все, слава богу, легко; а то ей там, пожалуй, наговорят! 	Когда тоска и боль его одолевали, он крепился усильно и на слова мои: "терпеть надо, любезный друг, делать нечего, но не стыдись боли своей, стонай, тебе будет легче", - отвечал отрывисто: 	- Нет, не надо стонать; жена услышит; и смешно же, чтоб этот вздор меня пересилил; не хочу. 	В. И. ДАЛЬ. Щеголев. 201 - 203.
 	В 4 часа утра (29-го) послали за Арендтом спросить, поставить ли пиявки еще раз; касторовое масло не действует и на низ не было. Сегодня впустили в комнату жену, но он не знает, что она близ его кушетки, и недавно спросил, при ней, у Данзаса: думает ли он, что он сегодня умрет, прибавив: 	- Я думаю, по крайней мере, желаю. Сегодня мне спокойнее, и я рад, что меня оставляют в покое; вчера мне не давали покоя. 	Жуковский, кн. Вяземский, гр. Мих. Велгурский провели здесь всю ночь и теперь здесь (я пишу в комнатах Пушкина). 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 29 янв. 1837 г. П-н и его совр-ка, VI, 51.
 	Рано утром 29 числа я к нему возвратился. Пушкин истаевал. Руки были холодны, пульс едва заметен. Он беспрестанно требовал холодной воды и брал ее в малых количествах, иногда держал во рту небольшие кусочки льда, и от времени до времени сам тер себе виски и лоб льдом. - Д-р Арендт подтвердил мои и д-ра Даля опасения. 	И. Т. СПАССКИЙ. П. Щеголев, 199.
 	Труд ухода за Пушкиным, в его предсмертных страданиях, разделяла с княгиней Вяземской некогда московская подруга Натальи Николаевны, Екатерина Алексеевна, рожд. Малиновская, супруга лейб-гусара кн. Ростислава Алексеевича Долгорукого, женщина необыкновенного ума и многосторонней образованности, ценимая Пушкиным и Лермонтовым (художественный кругозор которого считала она и шире и выше пушкинского...). Она слышала, как Пушкин, уже перед самой кончиною, говорил жене: 	- Носи по мне траур два или три года. Постарайся, чтоб забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 295.
 	Прощаясь с женою, Пушкин сказал ей: "Ступай в деревню, носи по мне траур два года, и потом выходи замуж, но за человека порядочного". 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн-ни В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 311.
 	Умирающий Пушкин передал княгине Вяземской нательный крест с цепочкой для передачи Александре Николаевне (Гончаровой, сестре Натальи Николаевны). 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 296.
 	Княгиня Вяземская сказывала мне, что раз, когда она на минуту осталась одна с умиравшим Пушкиным, он отдал ей какую-то цепочку и просил передать ее от него Александре Николаевне (Гончаровой). Княгиня исполнила это и была очень изумлена тем, что Александра Николаевна, принимая этот загробный подарок, вся вспыхнула, что и возбудило в княгине подозрение. 	П. И. БАРТЕНЕВ - П. Е. ЩЕГОЛЕВУ, 2 апреля 1911 г. Щеголев, 410.
 	По-утру 29 января он несколько раз призывал жену. Потом пожелал видеть Жуковского и говорил с ним довольно долго наедине. Выйдя от него, Жуковский сказал Данзасу: подите, пожалуйста, к Пушкину, он об вас спрашивал. Но когда Данзас вошел, Пушкин ничего не сказал ему особенного, спросил только, по обыкновению, много ли у него было посетителей, и кто именно. 	Собравшись в это утро, доктора нашли Пушкина уже совершенно в безнадежном положении, а приехавший затем Арендт объявил, что Пушкину осталось жить не более двух часов. 	Подъезд с утра был аттакован публикой до такой степени, что Данзас должен был обратиться в Преображенский полк, с просьбою поставить у крыльца часовых, чтобы восстановить какой-нибудь порядок: густая масса собравшихся загораживала на большое расстояние все пространство перед квартирой Пушкина, к крыльцу почти не было возможности протискаться. Между принимавшими участие были, разумеется, и такие, которые толпились только из любопытства. Данзас был ранен в турецкую кампанию и носил руку на повязке. Не ранен ли он тоже на дуэли Пушкина, спросил Данзаса один из этих любопытных. 	А. АММОСОВ, 36.
 	Около 12 часов больной спросил зеркало, посмотрел в него и махнул рукой. Он неоднократно приглашал к себе жену. Вообще все входили к нему только по его желанию. Нередко на вопрос: не угодно ли вам видеть жену или кого-нибудь из друзей, - он отвечал: я позову. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев. 199.
 	1 час (29-го). Пушкин слабее и слабее. Касторовое масло не действует. Надежды нет. За час начался холод в членах. Смерть быстро приближается; но умирающий сильно не страдает; он покойнее. Жена подле него, он беспрестанно берет ее за руку. Александрина плачет, но еще на ногах. Жена - сила любви дает ей веру - когда уже нет надежды! Она повторяет ему: - Tu vivras!! //Ты будешь жить!! (фр.) // 	Я сейчас встретил отца Геккерена: он расспрашивал об умирающем с сильным участием; рассказал содержание, - выражения письма Пушкина. Ужасно! ужасно! Невыносимо: нечего было делать... Весь город, дамы, дипломаты, авторы, знакомые и незнакомые наполняют комнаты, справляются об умирающем. Сени наполнены несмеющими войти далее. Приезжает сейчас Элиза Хитрово, входит в его кабинет и становится на колена. - Антонов огонь разливается; он все в памяти. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 29 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 51.
 	К нему никого не пускали, но Елизавета Михайловна Хитрово преодолела все препятствия: она приехала заплаканная, растрепанная и, рыдая, бросилась в отчаянии на колени перед умирающим поэтом. 	А. Я. БУЛГАКОВ - кн. О. А. ДОЛГОРУКОВОЙ, 2 февр. 1837 г. Красный Архив, 1929, т. II, 225.
 	Пульс стал упадать приметно и вскоре исчез вовсе. Руки начали стыть. Ударило два часа пополудни, 29 янв., - и в Пушкине оставалось жизни - только на 3/4 часа! Пушкин раскрыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно: 	- Позовите жену, пусть она меня покормит. 	Д-р Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую - и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал: 	- Ну, ну, ничего, слава богу, все хорошо! 	В. И. ДАЛЬ. Щеголев, 203.
 	Когда этот болезненный припадок аппетита был удовлетворен, жена Пушкина вышла из кабинета. Выходя, она, обрадованная аппетитом мужа, сказала, обращаясь к окружающим: 	- Вот вы увидите, что он будет жив! 	А. АММОСОВ, 37.
 	Скоро подошел я к В. А. Жуковскому, кн. Вяземскому и гр. Виельгорскому и сказал: "отходит!" Бодрый дух все еще сохранял могущество свое, - изредка только полудремотное забвение на несколько секунд туманило мысли и душу. Тогда умирающий, несколько раз, подавал мне руку, сжимал ее и говорил: 	- Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше, - ну, пойдем! 	Опамятовавшись, сказал он мне: - Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу вверх по этим книгам и полкам, - высоко - и голова закружилась. 	Раза два присматривался он пристально на меня и спрашивал: 	- Кто это? Ты? 	- Я, друг мой. 	- Что это я не мог тебя узнать. 	Немного погодя он опять, не раскрывая глаз, стал искать мою руку и, потянув ее, сказал: 	- Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе! 	В. И. ДАЛЬ. Щеголев, 203. 597
 	Я стоял вместе с графом Виельгорским у постели его, в головах сбоку стоял Тургенев. Даль шепнул мне: "отходит!" 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Щеголев, 189.
 	Забывается и начинает говорить бессмыслицу. У него предсмертная икота, а жена его находит, что ему лучше, чем вчера! Она стоит в дверях его кабинета, иногда входит; фигура ее не возвещает смерти такой близкой. - Опустите сторы, я спать хочу, - сказал он сейчас. Два часа пополудни... 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. НЕФЕДЬЕВОЙ, 29 янв. 1837 года. П-н и его совр-ки, VI, 52 (фр.-рус.).
 	Пушкину делалось все хуже и хуже, он видимо слабел с каждым мгновением. Друзья его: Жуковский, кн. Вяземский с женой, кн. П. И. Мещерский, А. И. Тургенев, г-жа Загряжская, Даль и Данзас были у него в кабинете. 	А. АММОСОВ, 37.
 	Минут пять до смерти Пушкин просил поворотить его на правый бок. Даль, Данзас и я исполнили его волю: слегка поворотили его и подложили к спине подушку. 	- Хорошо! - сказал он, и потом, несколько погодя, промолвил: - Жизнь кончена! 	- Да, кончено, - сказал д-р Даль, - мы тебя поворотили. 	- Кончена жизнь, - возразил тихо Пушкин. Не прошло нескольких мгновений, как Пушкин сказал: 	- Теснит дыхание. 	То были последние его слова. Оставаясь в том же положении на правом боку, он тихо стал кончаться. 	И. Т. СПАССКИЙ. Щеголев, 199.
 	Друзья и ближние молча, сложа руки, окружили изголовье отходящего. Я, по просьбе его, взял его подмышки и приподнял повыше. Он вдруг, будто проснувшись, быстро раскрыл глаза, лицо его прояснилось и он сказал: 	- Кончена жизнь! 	Я не дослышал и спросил тихо: 	- Что кончено? 	- Жизнь кончена, - отвечал он внятно и положительно. 	- Тяжело дышать, давит, - были последние слова его. 	Всеместное спокойствие разлилось по всему телу, - руки остыли по самые плечи, пальцы на ногах, ступни, колена - также, - отрывистое, частое дыхание изменялось более и более на медленное, тихое, протяжное, - еще один слабый, едва заметный вздох - и пропасть необъятная, неизмеримая разделяла уже живых от мертвого. Он скончался так тихо, что предстоящие не заметили смерти его. Жуковский изумился, когда я прошептал: "аминь!" Д-р Андреевский наложил персты на веки его. 	В. И. ДАЛЬ. Щеголев, 204.
 	Я не сводил с него глаз и заметил, что движение его груди, доселе тихое, сделалось прерывистым. Оно скоро прекратилось. Я смотрел внимательно, ждал последнего вздоха; но я его не приметил. Тишина, его объявшая, казалась мне успокоением. Все над ним молчали. Минуты через две я спросил: "что он?" "Кончилось", - отвечал мне Даль. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ. Щеголев, 189.
 	Перед тою минутою, как ему глаза надобно было навеки закрыть, я поспел к нему. Тут был и Жуковский с Михаилом Виельгорским, Даль и еще не помню кто. Такой мирной кончины я вообразить не умел прежде. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. Г. ТЕПЛЯКОВУ, 29 мая 1837 года. Истор. Вестн., 1887, • 7, стр. 21.
 	Диван, на котором лежал умиравший Пушкин, был отгорожен от двери книжными полками. Войдя в комнату, сквозь промежутки полок и книг можно было видеть страдальца. Тут стояла княгиня Вяземская в самые минуты последних его вздохов. Даль сидел у дивана; кто-то еще был в комнате. Княгиня говорит, что нельзя забыть божественного спокойствия, разлившегося по лицу Пушкина. 	П. И. БАРТЕНЕВ со слов кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКОЙ. Рус. Арх., 1888, II, 311.
 	Он не страдал, а желал скорой смерти. Жуковский, гр. Велгурский, Даль, Спасский, княгиня Вяземская и я, - мы стояли у канапе и видели - последний вздох его. Доктор Андреевский закрыл ему глаза. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. Я. БУЛГАКОВУ. П-н и его совр-ки, VI, 55.
 	Когда друзья и несчастная жена устремились к бездыханному телу, их поразило величавое и торжественное выражение лица его. На устах сияла улыбка, как будто отблеск несказанного спокойствия, на челе отражалось тихое блаженство осуществившейся святой надежды. 	Кн. ЕК. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА. Я. Грот, 261.
 	Я подошла к Натали, которую нашла как бы в безумии. - "Пушкин умер?" Я молчала. - "Скажите, скажите правду!" Руки мои, которыми я держала ее руки, отпустили ее, и то, что я не могла произнести ни одного слова, повергло ее в состояние какого-то помешательства. - "Умер ли Пушкин? Все ли кончено?" - Я поникла головой в знак согласия. С ней сделались самые страшные конвульсии; она закрыла глаза, призывала своего мужа, говорила с ним громко; говорила, что он жив; потом кричала: "Бедный Пушкин! Бедный Пушкин! Это жестоко! Это ужасно! Нет, нет! Это не может быть правдой! Я пойду посмотреть на него!" Тогда ничто не могло ее удержать. Она побежала к нему, бросилась на колени, то склонялась лбом к оледеневшему лбу мужа, то к его груди, называла его самыми нежными именами, просила у него прощения, трясла его, чтобы получить от него ответ. Мы опасались за ее рассудок. Ее увели насильно. Она просила к себе Данзаса. Когда он вошел, она со своего дивана упала на колени перед Данзасом, целовала ему руки, просила у него прощения, благодарила его и Даля за постоянные заботы их об ее муже. "Простите!" - вот что единственно кричала эта несчастная молодая женщина. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ - Е. Н. ОРЛОВОЙ, 192.
 	За минуту пришла к нему жена; ее не впустили. - Теперь она видела его умершего. Приехал Арендт; за ней ухаживают. Она рыдает, рвется, но и плачет. Жуковский послал за художником снять с него маску. Жена все не верит, что он умер: все не верит. - Между тем тишина уже нарушена. Мы говорим вслух, и этот шум ужасен для слуха, ибо он говорит о смерти того, для коего мы молчали. Он умирал тихо, тихо... 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. Я. БУЛГАКОВУ, 29 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 55.
 	Наша няня не могла вспомнить без содрогания о страшном состоянии, в которое впала мать, как только о наступившей смерти нельзя было сомневаться. Бесчувственную, словно окаменелую физически, ее уложили в постель; даже в широко открытых, неподвижных глазах всякий признак жизни потух. "Ни дать ни взять сама покойница", - описывала она. Она не слышала, что вокруг нее делалось, не понимала, что ей говорили. Все увещевания принять пищу были бесполезны, судорожное сжимание горла не пропускало и капли воды. Долго бились доктора и близкие, чтобы вызвать слезы из ее застывших глаз, и только при виде детей они, наконец, брызнули неудержимой струей, прекратив это почти каталептическое состояние. 	А. П. АРАПОВА. Новое Время, 1908, • 11425, ил. прил., стр. 7.
 	Кн. Вяземская не может забыть страданий Натальи Николаевны в предсмертные дни ее мужа. Конвульсии гибкой станом женщины были таковы, что ноги ее доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у нее и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1888, II, 305.
 	По смерти Пушкина у жены его несколько дней не прекращались конвульсии, так что у нее расшатались все зубы, кои были очень хороши и ровны. 	Ф. Г. ТОЛЬ со слов кн. Е. А. ДОЛГОРУКОВОЙ. Декабристы на поселении, 143.
 	Жена Пушкина заверяла, что не имела никакой серьезной связи с Дантесом, однако созналась, бросившись в отчаянии на колени перед образами, что допускала ухаживания со стороны Дантеса, - ухаживания, которые слишком широко допускаются салонными обычаями в отношении всех женщин, но которых, зная подозрения своего мужа, она должна была бы остеречься. 	А. А. ЩЕРБИНИН. Из неизд. записок. П-н и его совр-ки, XV, 42.
 	Несколько минут после смерти Пушкина Даль вошел к его жене; она схватила его за руку, потом, оторвав свою руку, начала ломать руки и в отчаянии произнесла: "Я убила моего мужа, я причиною его смерти; но богом свидетельствую, - я чиста душою и сердцем!" 	Н. В. КУКОЛЬНИК. Дневник. Записки М. И. Глинки. Изд. "Академии", 1930, стр. 464.
 	При жене неотлучно находились княгиня Вяземская, Е. И. Загряжская, граф и графиня Строгановы. Граф взял на себя все распоряжения похорон. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ, 15 февр. 1837 г. Щеголе в, 190.
 	Я все это время была каждый день у жены покойного, во-первых, потому, что мне было отрадно приносить эту дань памяти Пушкина, а во-вторых, потому, что печальная судьба молодой женщины в полной мере заслуживает участия. Собственно говоря, она виновата только в чрезмерном легкомыслии, в роковой самоуверенности и беспечности, при которых она не замечала той борьбы и тех мучений, какие выносил ее муж. Она никогда не изменяла чести, но она медленно, ежеминутно терзала восприимчивую и пламенную душу Пушкина; теперь, когда несчастье раскрыло ей глаза, она вполне все это чувствует, и совесть иногда страшно ее мучит. В сущности, она сделала только то, что ежедневно делают многие из наших блистательных дам, которых однако ж из-за этого принимают не хуже прежнего; но она не так искусно умела скрыть свое кокетство, и, что еще важнее, она не поняла, что ее муж был иначе создан, чем слабые и снисходительные мужья этих дам. 	Кн. Е. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА. Я. Грот, 262 (фр.).
 	Когда все ушли, я сел перед ним и долго, один смотрел ему в лицо. Никогда на этом лице я не видал ничего подобного тому, что было в нем в эту первую минуту смерти. Голова его несколько наклонилась; руки, в которых было за несколько минут какое-то судорожное движение, были спокойно протянуты, как будто упавшие для отдыха, после тяжелого труда. Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой. Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое. Нет! Какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание. Всматриваясь в него, мне все хотелось спросить: что видишь, друг? и что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его, и как удивительно высказала на нем и свою и его тайну! Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти. Таков был конец нашего Пушкина. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 189.
 	А. О. Россет переносил Пушкина с дивана, на котором он умер, на стол. Вспоминая о том, он прибавлял: "как он был легок!" 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1899, II, 356.
 	Тотчас отправился я к Гальбергу. С покойника сняли маску, по которой приготовили теперь прекрасный бюст. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - В. Г. ТЕПЛЯКОВУ. Истор. Вестн., 1887, • 7, стр. 21.
 	Спустя три четверти часа после кончины (во все это время я не отходил от мертвого, мне хотелось вглядеться в прекрасное лицо его), тело вынесли в ближнюю горницу; а я, исполняя повеление государя императора, запечатал кабинет своею печатью. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ, 15 февр. 1837 г. Щеголев, 190.
 	По смерти Пушкина надо было опечатать казенные бумаги: труп вынесли и запечатали опустелую рабочую комнату Пушкина черным сургучом: красного, по словам камердинера, не нашлось. 	В. И. ДАЛЬ. Щеголев, 204.
 	По вскрытии брюшной полости, все кишки оказались сильно воспаленными; в одном только месте, величиною с грош, тонкие кишки были поражены гангреной. В этой точке, по всей вероятности, кишки были ушиблены пулей. В брюшной полости нашлось не менее фунта черной, запекшейся крови, вероятно из перебитой бедреной вены. По окружности большого таза, с правой стороны, найдено было множество небольших осколков кости, а наконец и нижняя часть крестцовой кости была раздроблена. По направлению пули надобно заключать, что убитый стоял боком, в пол-оборота, и направление выстрела было несколько сверху вниз. Пуля пробила общие покровы живота, в двух дюймах от верхней, передней оконечности чресельной или подвздошной кости правой стороны, потом шла, скользя по окружности большого таза, сверху вниз и, встретив сопротивление в крестцовой кости, раздробила ее и засела где-нибудь поблизости. 	В. И. ДАЛЬ. Вскрытие тела А. С. Пушкина. Щеголев, 204.
 	(29-го) отслужили мы первую панихиду по Пушкине в 8 час. вечера. Жена рвалась в своей комнате; она иногда в тихой, безмолвной, иногда в каком-то исступлении горести. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ. П-н и его совр-ки, VI, 57.
 	Жандармы донесли, а может быть и не жандармы, что Пушкина положили не в камер-юнкерском мундире, а во фраке: это было по желанию вдовы, которая знала, что он не любил мундира; между тем государь сказал: "верно это Тургенев или князь Вяземский присоветовали". 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 28 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 91.
 	Смерть обнаружила в характере Пушкина все, что было в нем доброго и прекрасного. Она надлежащим образом осветила всю его жизнь. Все, что было в ней беспорядочного, бурного, болезненного, особенно в первые годы его молодости, было данью человеческой слабости, обстоятельствам, людям, обществу. Пушкин был не понят при жизни не только равнодушными к нему людьми, но и его друзьями. Признаюсь и прошу в том прощения у его памяти, я не считал его до такой степени способным ко всему. Сколько было в этой исстрадавшейся душе великодушия, силы, глубокого, скрытого самоотвержения! Его чувства к жене отличались нежностью поистине самого возвышенного характера. Ни одного горького слова, ни одной резкой жалобы, никакого едкого напоминания о случившемся не произнес он, ничего, кроме слов мира и прощения своему врагу. Вся желчь, которая накоплялась в нем целыми месяцами мучений, казалось, исходила из него вместе с его кровью, он стал другим человеком. Свидетельства доктора Арендта и других, которые его лечили, подтверждают мое мнение. Арендт не отходил от него и стоял со слезами на глазах, а он привык к агониям во всех видах. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февраля 1837 г. Щеголев, 263.
 	Он сказал Наталье Николаевне, что она во всем этом деле не при чем. Право, это было больше, чем благородство, - это было величие души, это было лучше, чем простить. 	О. С. ПАВЛИЩЕВА - С. Л. ПУШКИНУ, 3 марта 1837 г. П-н и его совр-ки, XII, 104 (фр.).
 	Страшное несчастье обрушилось на наши головы, как громовой удар, когда мы всего менее этого ожидали, хотя, сказать по правде, после этих проклятых безъимянных писем небосклон бедного Пушкина постоянно был покрыт облаками. В жестоких страданиях своих Пушкин был велик твердостью, самоотвержением, нежною заботливостью о жене своей. Чувствуя, что смерть близка, он хладнокровно высчитывал шаги ее, но без малейшего желания порисоваться, похорохориться и подействовать на окружающих. Таков он был и во время поединка. Необузданный, пылкий, беспорядочный, сам себя не помнящий во всех своих шагах, имевших привести к роковому исходу, он сделался спокоен, прост и полон достоинства, как скоро добился чего желал; ибо он желал этого исхода. Да, конечно, светское общество его погубило. Проклятые письма, проклятые сплетни приходили к нему со всех сторон. С другой стороны, причиною катастрофы был его пылкий и замкнутый характер. Он с нами не советовался, и какая-то судьба постоянно заставляла его действовать в неверном направлении. Горько его оплакивать; но горько также и знать, что светское общество (или, по крайней мере, некоторые члены оного) не только терзало ему сердце своим недоброжелательством, когда он был жив, но и озлобляется против его трупа. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - А. О. СМИРНОВОЙ в феврале 1837 г. Рус. Арх., 1888, II, 296.
 	Весь Петербург заговорил о смерти Пушкина, и невыгодное мнение о нем тотчас заменилось самым искренним энтузиазмом: все обратились в книжные лавки - покупать только что вышедшее новое миниатюрное издание Онегина: более двух тысяч экземпляров было раскуплено в три дня. 	Н. И. ИВАНИЦКИЙ. Воспоминания. П-н и его совр-ки, XIII, 33.
 	На следующий день кончины Пушкина, я решился очень рано утром войти к нему; вход был со двора, как и теперь остался; в прихожей никого; направо в небольшой комнате - покойный на столе, в черном сюртуке: возле него одинодинехонек полковник Данзас. - "Вы здесь, Константин Карлович?" - сказал я ему. - "Нет, - отвечал он с неизменно присущим ему юмором, - я не здесь, я на гауптвахте". Известно, что немедленно после злосчастного поединка Данзас был арестован, с разрешением не покидать покойного друга до погребения. 	М. М. МИХАЙЛОВ. Несколько слов о месте кончины Пушкина. Книга воспоминаний о Пушкине, 336.
 	На другой день мы, друзья, положили Пушкина своими руками в гроб. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 191.
 	А. О. Россет перекладывал тело Пушкина в гроб. - "Я держал его за икры, и мне припомнилось, какого крепкого, мускулистого был он сложения, как развивал он свои силы ходьбою". 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1882, I, 248.
 	Окажите милость, соблаговолите умолить государя императора уполномочить Вас прислать мне в нескольких строках оправдание моего собственного поведения в этом грустном деле; оно мне необходимо для того, чтобы я мог себя чувствовать в праве оставаться при императорском дворе; я был бы в отчаянии, если бы должен был его покинуть; мои средства невелики, и в настоящее время у меня семья, которую я должен содержать. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - графу К. В. НЕССЕЛЬРОДЕ (рус. министру иностр. дел), 30 янв. 1837 г. Щеголев, 291.
 	В течение трех дней, в которые его тело оставалось в доме, множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснились пестрою толпою вокруг его гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного поэта. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести, тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь и сожалел о краткости его блестящего поприща. Слышались даже оскорбительные эпитеты и укоризны, которыми поносили память славного поэта и несчастного супруга, с изумительным мужеством принесшего свою жизнь в жертву чести, и в то же время раздавались похвалы рыцарскому поведению гнусного обольстителя и проходимца, у которого было три отечества "1 и два имени "2. 	Кн. ЕК. Н. МЕЩЕРСКАЯ-КАРАМЗИНА. Я. Грот. 261 (фр.).
 	"1Франция - по рождению, Голландия - по приемному отцу, Россия - по месту службы. 	"2Дантес и Геккерен.
 	При наличности в высшем обществе малого представления о гении Пушкина и его деятельности не надо удивляться, что только немногие окружали его смертный одр, в то время как нидерландское посольство атаковывалось обществом, выражавшим свою радость по поводу столь счастливого спасения элегантного молодого человека. 	Бар. К. А. ЛЮТЦЕРОДЕ (саксонский посланник) в донесении саксонскому правительству 30 января 1837 г. Щеголев, 374.
 	Если что-нибудь может облегчить мое горе, то только те знаки внимания и сочувствия, которые я получаю от всего петербургского общества. В самый день катастрофы граф и графиня Нессельроде, так же, как и граф и графиня Строгановы, оставили мой дом в час пополуночи. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - барону ВЕРСТОЛКУ, 11 февраля 1837 г. Щеголев, 298.
 	Жоржу (Дантесу) не в чем себя упрекнуть; его противником был безумец, вызвавший его без всякого разумного повода; ему просто жизнь надоела, и он решился на самоубийство, избрав руку Жоржа орудием для своего переселения в другой мир. 	Барон ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - г-же ДАНТЕС, 29 марта 1837 г. Щеголев, 315.
 	В эти оба дни та горница, где он лежал в гробе, была беспрестанно полна народом. Конечно, более десяти тысяч человек приходило взглянуть на него, многие плакали; иные долго останавливались и как будто хотели всмотреться в лицо его. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ. Щеголев, 191.
 	Все население Петербурга, а в особенности чернь и мужичье, волнуясь, как в конвульсиях, страстно жаждало отомстить Дантесу. Никто от мала до велика не желал согласиться, что Дантес не был убийцей. Хотели расправиться, даже с хирургами, которые лечили Пушкина, доказывая, что тут заговор и измена, что один иностранец ранил Пушкина, а другим иностранцам поручили его лечить. 	Д-р СТАНИСЛАВ МОРАВСКИЙ, Воспоминания. Красная Газета, 1928, • 318 (пол.).
 	Участие к поэту народ доказал тем, что в один день приходило на поклонение его гробу 32 000 человек. 	Я. Н. НЕВЕРОВ - Т. Н. ГРАНОВСКОМУ. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 44.
 	Не счесть всех, кто приходил с разных сторон справляться о его здоровье во время его болезни. Пока тело его выставлено было в доме, наплыв народа был еще больше, толпа не редела в скромной и маленькой квартирке поэта. Из-за неудобства помещения должны были поставить гроб в передней, следовательно, заколотить входную дверь. Вся эта толпа притекала и уходила через маленькую потайную дверь и узкий отдаленный коридор. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 263.
 	Стену квартиры Пушкина выломали для посетителей. 	АРК. О. РОССЕТ. Рус. Арх., 1882, I, 248.
 	Граф Гр. Ал. Строганов взял на себя хлопоты похорон и уломал престарелого митрополита Серафима, воспрещавшего церковные похороны якобы самоубийцы. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1908, III, 294.
 	Сделана была попытка для распущения слуха о произведенной студентами оскорбительной демонстрации в квартире вдовы. Повод к этой выдумке был следующий. Граф П. П. Ш., весьма почтенный человек, со студенческой скамьи, приехал поклониться праху покойного поэта и спросил меня, не может ли он видеть портрет Пушкина, писанный знаменитым Кипренским. Я отворил дверь в соседнюю комнату и спросил почтенную даму (гр. Ю. П. Строганову), вошедшую в соседнюю гостиную: можно ли показать такому-то портрет Пушкина? Пожилая дама выпорхнула в другую дверь и с ужасом объявила, что шайка студентов ворвалась в квартиру для оскорбления вдовы. Матушка моя, находившаяся у вдовы, вышла посмотреть, в чем дело, и ввела нас обоих в гостиную. Несмотря на разъяснение дела, престарелая дама, ожидавшая бунта, в тот же вечер отправилась к матери студента для предупреждения относительно нахождения ее сына в шайке, произведшей утром демонстрацию. 	Кн. ПАВ. ВЯЗЕМСКИЙ. Соч., 560.
 	Графиня Строганова (Юлия Петровна) испанка, урожденная Д`Ега в день кончины Пушкина запискою, посланною к графу Бенкендорфу из самой квартиры Пушкина, потребовала присылки жандармских чиновников, якобы в охранение вдовы от беспрестанно приходивших (поклониться покойнику) студентов. Слышно от свидетельницы, кн. В. Ф. Вяземской. Эта записка возмутила негодованием друзей поэта. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1892, 11, 358.
 	Жуковский, говоря с государем, сказал ему а peu pres//почти дословно (фр.) //: "так как ваше величество для написания указов о Карамзине избрали тогда меня орудием, то позвольте мне и теперь того же надеяться". Государь отвечал: "Я во всем с тобою согласен, кроме сравнения твоего с Карамзиным. Для Пушкина я все готов сделать, но я не могу сравнить его в уважении с Карамзиным, тот умирал, как ангел". Он дал почувствовать Жуковскому, что и смерть, и жизнь Пушкина не могут быть для России тем, чем был для нее Карамзин. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 31 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 61.
 	Д. В. Дашков передавал кн. Вяземскому, что государь сказал ему: "Какой чудак Жуковский! Пристает ко мне, чтобы я семье Пушкина назначил такую же пенсию, как семье Карамзина. Он не хочет сообразить, что Карамзин человек почти святой, а какова была жизнь Пушкина?" 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1888, II, 294.
 	1. Заплатить долги. 2. Заложенное имение отца очистить от долга. 3. Вдове пенсион и дочери по замужество. 4. Сыновей в пажи и по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу. 5. Сочинения издать на казенный счет в пользу вдовы и детей. 6. Единовременно 10 т. 	ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ. Записка о милостях семье Пушкина. Щеголев, 217.
 	Традиции дома, как на комнату, в которой умер Пушкин, указывают на угловую комнату с тремя окнами, выходящими на Мойку, которая составляет часть бывшего пушкинского кабинета в пять окон, впоследствии разделенного перегородкою на две комнаты. В большей из них, у перегородки, поставлен теперь камин, ранее же в этом месте много лет находилась доска с надписью о том, что именно здесь скончался Пушкин. Надпись эту помнит еще нынешний владелец дома, светл. кн. П. Д. Волконский, неоднократно видевший ее в детстве... 	Л. БАКСТ, АЛЕКСАНДР БЕНУА, М. ДОБУЖИНСКИЙ. О смертной комнате Пушкина. (Письмо в редакцию). Русь, 1908, • 81.
 	29 янв. 1837 г. я зашел поклониться праху поэта. Народ туда валил толпами, и посторонних посетителей пускали через какой-то подземный ход и черную лестницу. Оттуда попал я прямо в небольшую и очень невысокую комнату, окрашенную желтою краскою и выходившую двумя окнами на двор. Совершенно посреди этой комнаты (а не в углу, как это водится), стоял гроб, обитый красным бархатом, с золотым позументом и обращенный стороною головы к окнам, а ногами к двери, отпертой настежь в гостиную, выходившую окнами на Мойку. Все входившие благоговейно крестились и целовали руку покойного. На руках у покойного положен был простой образ, без всякого оклада, и до того стертый, что никакого изображения на нем нельзя было в скорости разглядеть; платье было на Пушкине из черного сукна, старого фасона и очень изношенное. В ногах дьячок читал псалтырь. Катафалк был низкий и подсвечники весьма старые; вообще заметно было, что все устроено было как-то наскоро и что домашние и семья растерялись вследствие ужасной, внезапной потери. Даже комната, где покоилось тело, скорее походила на прихожую или опорожненный от шкафов буфет, чем на сколько-нибудь приличную столовую. Помню, что в дверях соседней гостиной я узнал в этот вечер В. А. Жуковского, кн. П. А. Вяземского и графа Г. А. Строганова. 	Бар. Ф. А. БЮЛЕР. Рус. Арх., 1872, 202.
 	(30 янв. 1837 г.). Толпа публики стеною стояла против окон, завешанных густыми занавесами и шторами, стараясь проникнуть в комнаты, где выставлено было тело Пушкина; но впуск был затруднителен, и нужно было даже пользоваться какоюнибудь протекцией... Мы нашли темно-фиолетовый бархатный гроб с телом Пушкина в полутемной комнате, освещенной только красноватым и мерцающим огнем от нескольких десятков восковых церковных свечей, вставленных в огромные шандалы, обвитые крепом. Комната эта, помнится, желтая, по-видимому, была столовая, так как в ней стоял огромный буфет. Окна два или три на улицу были завешены, а на какую-то картину, написанную масляными красками, и на довольно большое зеркало были наброшены простыни. Гроб стоял на катафалке в две ступеньки, обитом черным сукном с серебряными галунами. Катафалк помещен был против входной двери, в ногах был налой. Тело покойника, сплошь прикрытое белым крепом, было почти все задернуто довольно подержаным парчовым палевым покровом, по-видимому, взятым напрокат от гробовщика или церкви... Лицо покойника было необыкновенно спокойно и очень серьезно, но нисколько не мрачно. Великолепные курчавые темные волосы были разметаны по атласной подушке, а густые бакенбарды окаймляли впалые щеки до подбородка, выступая из-под высоко завязанного черного, широкого галстуха. На Пушкине был любимый его темно-коричневый с отливом (а не черный, как это описывал барон Бюлер) сюртук, в каком я видел его в последний раз, в ноябре 1836 г., на одном из Воейковских вечеров. 	В. П. БУРНАШЕВ. Воспоминания. Рус. Арх., 1872. стр. 1809 - 1811.
 	Я видал Пушкина в гробу, черты лица не изменились, только он начинает пухнуть, и кровь идет из рта. Он одет в черном фраке. 	А. П. ЯЗЫКОВ - АЛ. А. КАТЕНИНУ. Описание Пушкинского Музея Имп. Алекс. Лицея. СПб. 1899, стр. 453.
 	Если не изменяет мне память, 30 января 1837 г., в 3 часа пополудни, я пошел на квартиру Пушкина. День был пасмурный и оттепель. У ворот дома стояли в треуголках двое квартальных с сытыми и праздничными физиономиями; около них с десяток любопытных прохожих. В гробовой комнате мы застали не более 30 человек и то большею частью из учащейся молодежи, да отдыхавших в соседней комнате человек пять. Пушкин был в черном фраке, его руки в желтых перчатках из толстой замши. У головы стоял его камердинер, - высокий красивый блондин, с продолговатым лицом, окаймленным маленькими бакенбардами, в синем фраке с золотыми пуговицами, белом жилете и белом галстухе, - который постоянно прыскал голову покойного одеколоном и рассказывал публике всем теперь известные эпизоды смерти Пушкина. Никого из близких покойному при гробе не было. При входе налево, в углу, стояли один на другом два простых сундука, на верхнем стул, на котором перед мольбертом сидел академик Бруни, снимавший портрет с лежавшего в гробу, головой к окнам на двор, Пушкина. У Бруни были длинные, крепко поседевшие волосы, а одет он был в какой-то светло-зеленый засаленный балахон. Полы во всех комнатах (порядочно потертые) были выкрашены красно-желтоватой краской, стены комнаты, где стоял гроб, - клеевою ярко-желтою. - По выходе из гробовой комнаты, мы уселись отдохнуть в кабинете на диване перед столом, на котором, к величайшему удивлению, увидели с письменными принадлежностями в беспорядке наваленную кучу черновых стихотворений поэта. Мы с любопытством стали их рассматривать. Прислуга, возившаяся около буфета, конечно, видела очень хорошо наше любопытство, но ее главное внимание было поглощено укупоркой в ящики с соломой столовой посуды. 	В. Н. ДАВЫДОВ. Рус. Стар., 1887, т. 54, стр. 162.
 	31 янв., в половине второго, мы отправились на панихиду к Пушкину. Главный ход вел в комнаты, где находилась жена Пушкина, и отворялся только для ее посетителей; тех же, кто приходили поклониться телу Пушкина, вели по узенькой, грязной лестнице в комнату, где вероятно жила прислуга, и которую наскоро приубрали; возле находилась комната в два окна, похожая на лакейскую, и тут лежал Пушкин. Обстановка эта меня возмутила. 	(Е. А. ДРАШУСОВА). Рус. Вестн., 1881, т. 155, стр. 155.
 	На другой день после смерти Пушкина тело его выставлено было в передней комнате перед кабинетом... Парадные двери были заперты, входили и выходили в швейцарскую дверь, узенькую, вышиною в полтора аршина; на этой дверке написано было углем: Пушкин. 31 января, в два часа поутру, я вошел на крыльцо; из маленькой двери выходил народ; теснота и восковой дух, тишина и какой-то шепот. У двери стояли полицейские солдаты. Я взошел по узенькой лестнице... Во второй комнате стояли ширмы, отделявшие вход в комнаты жены; диван, стол, на столе бумага и чернильница. В следующей комнате стоял гроб, в ногах читал басом чтец в черной ризе, в головах живописец писал мертвую голову. Теснота. Трудно было обойти гроб. Я посмотрел на труп, он в черном сюртуке. Черты лица резки, сильны, мертвы, жилы на лбу напружинились, кисть руки большая, пальцы длинные, к концу узкие. 	К. Н. ЛЕБЕДЕВ. Из записок сенатора. Рус. Арх., 1910, II, 369 - 370.
 	Греч получил строгий выговор от Бенкендорфа за слова, напечатанные в "Северной Пчеле": "Россия обязана Пушкину благодарностью за 22-х летние заслуги его на поприще словесности" (• 24). Краевский, редактор "Литературных Прибавлений к Русскому Инвалиду", тоже имел неприятности за несколько строк, напечатанных в похвалу поэту. Я получил приказание вымарать совсем несколько таких же строк, назначавшихся для "Библиотеки для Чтения". 	И все это делалось среди всеобщего участия к умершему, среди всеобщего глубокого сожаления. Боялись - но чего? 	А. В. НИКИТЕНКО. Записки и дневник, т. I, стр. 284.
 	В первые дни после гибели Пушкина отечественная печать как бы онемела: до того был силен гнет над печатью своенравного опекуна над великим поэтом - графа А. X. Бенкендорфа. Цензура трепетала перед шефом жандармов, страшась вызвать его неудовольствие - за поблажку в пропуске в печать - слов сочувствия к Пушкину. В одной лишь газете: "Литературные прибавления к "Рускому Инвалиду", - Андрей Александрович Краевский, редактор этих прибавлений, поместил несколько теплых, глубоко прочувствованных слов. Вот они ("Литературные прибавления", 1837 г., • 5): 	Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть! 29-го января 2 ч. 45м. по полудни. 	Эти немногие строки вызвали весьма характерный эпизод. 	А. А. Краевский, на другой же день по выходе номера газеты, был приглашен для объяснений к попечителю С.-Петербургского учебного округа князю М. А. Дундукову-Корсакову, который был председателем цензурного комитета. Необходимо заметить, что Краевский состоял тогда на службе в министерстве народного просвещения, именно помощником редактора журнала министерства и членом археограф. комиссии, будучи, таким образом, вдвойне зависимым от министерства. 	- Я должен вам передать, - сказал попечитель Краевскому, - что министр (Сергей Семенович Уваров) крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выражения! "Солнце поэзии!!" Помилуйте, за что такая честь? "Пушкин скончался... в средине своего великого поприща!" Какое это такое поприще? Сергей Семенович именно заметил: разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж?! Наконец, он умер без малого сорока лет! Писать стишки не значит еще, как выразился Сергей Семенович, проходить великое поприще! Министр поручил мне сделать вам, Андрей Александрович, строгое замечание и напомнить, что вам, как чиновнику министерства народного просвещения, особенно следовало бы воздержаться от таковых публикаций. 	(П. А. ЕФРЕМОВ). Рус. Стар., т. 28, 1880, 536.
 	(Сообщ. част. обр.). По случаю кончины А. С. Пушкина, без всякого сомнения, будут помещены в московских повременных изданиях статьи о нем. Желательно, чтобы при этом случае как с той, так и с другой стороны соблюдаема была надлежащая умеренность и тон приличия. Я прошу ваше сиятельство обратить внимание на это и приказать цензорам не дозволять печатания ни одной из вышеозначенных статей без вашего предварительного одобрения, 	С. С. УВАРОВ (мин. нар. просв.) - гр. С. Г. СТРОГАНОВУ (попечителю Московского округа), 1 февр. 1837 г. Щукинский Сборник, I, 298.
 	Смирдин сказывал, что со дня кончины его продал он уже на 40 тыс. его сочинений. Толпа с утра до вечера у гроба. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 31 янв. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 61.
 	Студенты желали в мундирах быть на отпевании; их не допустят, вероятно. Также и многие департаменты, напр., духовных дел иностранных исповеданий. Одна так называемая знать наша или высшая аристократия не отдала последней почести гению русскому; почти никто из высших чинов двора, из генерал-адъютантов и пр. не пришел ко гробу Пушкина... Жена в ужасном положении; но иногда плачет. С каким нежным попечением он о ней в последние два дня заботился, скрывая от нес свои страдания. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 1 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 66.
 	Вынос тела почившего в церковь должен был состояться вчера днем, но чтобы избежать манифестации при выражении чувств, обнаружившихся уже в то время, как тело было выставлено в доме покойного, - чувств, которые подавить было бы невозможно, а поощрять их не хотели, - погребальная церемония была совершена в час пополуночи. По этой же причине участвующие были приглашены в церковь при Адмиралтействе, а отпевание происходило в Конюшенной церкви. 	Барон ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - барону ВЕРСТОЛКУ, 14 февр, 1837 г. Щеголев. 299.
 	Вчера (30-го) народ так толпился, - исключая аристократов, коих не было ни у гроба, ни во время страдания, - что полиция не хотела, чтобы отпевали в Исакиевском соборе, а приказала вынести тело в полночь в Конюшенную церковь, что мы немногие и сделали, других не впускали. Публика ожесточена против Геккерна, и опасаются, что выбьют у него окна. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 31 янв. 1837 года. П-н и его совр-ки, VI, 62.
 	Назначенную для отпевания церковь переменили, тело перенесли в нее ночью, с какою-то тайною, всех поразившею, без факелов, почти без проводников; и в минуту выноса, на которую собралось не более десяти ближайших друзей Пушкина, жандармы наполнили ту горницу, где молились об умершем, нас оцепили, и мы, так сказать, под стражей проводили тело до церкви. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ, Щеголев, 255.
 	В день, предшествовавший ночи, в которую назначен был вынос тела, в доме, где собралось человек десять друзей и близких Пушкина, чтобы отдать ему последний долг, в маленькой гостиной, где мы все находились, очутился целый корпус жандармов. Без преувеличения можно сказать, что у гроба собрались в большом количестве не друзья, а жандармы. Не говорю о солдатских пикетах, расставленных по улице, но против кого была эта военная сила, наполнившая собою дом покойника в те минуты, когда человек двенадцать друзей его и ближайших знакомых собрались туда, чтобы воздать ему последний долг? Против кого эти переодетые, но всеми узнаваемые шпионы? Они были там, чтобы не упускать нас из виду, подслушивать наши сетования, наши слова, быть свидетелями наших слез, нашего молчания. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - вел. кн. МИХАИЛУ ПАВЛОВИЧУ, 14 февр. 1837 г. Щеголев, 265.
 	На вынос тела из дому в церковь Наталья Николаевна Пушкина не явилась, от истомления и от того, что не хотела показываться жандармам. 	Кн. В. Ф. ВЯЗЕМСКАЯ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх.. 1888, II, 305.
 	31 янв. На вынос в 12, т.е. полночь, явились жандармы, полиция, шпионы, - -всего 10 штук, а нас едва ли столько было! Публику уже не пускали. В первом часу мы вывезли гроб в церковь Конюшенную, пропели заупокой, и я возвратился тихо домой. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника. Щеголев, 271.
 	После смерти Пушкина я находился при гробе его почти постоянно до выноса тела в церковь, что в здании Конюшенного ведомства. Вынос тела был совершен ночью, в присутствии родных Н. Н. Пушкиной, графа Г. А. Строганова и его жены, Жуковского, Тургенева, графа Вельегорского, Аркадия Ос. Россети, офицера генерального штаба Скалона и семейств Карамзиной и князя Вяземского. Вне этого списка пробрался по льду в квартиру Пушкина отставной офицер путей сообщения Веревкин, имевший, по объяснению А. О. Россети, какие-то отношения к покойному. Никто из посторонних не допускался. На просьбы А. Н. Муравьева и старой приятельницы покойника, графини Бобринской (жены графа Павла Бобринского), переданные мною графу Строганову, мне поручено было сообщить им, что никаких исключений не допускается. Начальник штаба корпуса жандармов Дубельт, в сопровождении около двадцати штаб- и обер-офицеров, присутствовал при выносе. По соседним дворам были расставлены пикеты. Развернутые вооруженные силы вовсе не соответствовали малочисленным и крайне смирным друзьям Пушкина, собравшимся на вынос тела. Но дело в том, что назначенный день и место выноса были изменены; список лиц, допущенных к присутствованию в печальной процессии, был крайне ограничен, и самые энергические и вполне осязательные меры были приняты для недопущения лиц неприглашенных. 	Кн. П. П. ВЯЗЕМСКИЙ. "Пушкин", сборник Бартенева, II, 69.
 	Наталья Николаевна Пушкина, с душевным прискорбием извещая о кончине супруга ее, Двора Е. И. В. Камер-Юнкера Александра Сергеевича Пушкина, последовавшей в 29 день сего января, покорнейше просит пожаловать к отпеванию тела в Исакиевский собор, состоящий в Адмиралтействе, 1-го числа февраля в 11 часов до полудня. 	ПРИГЛАШЕНИЕ НА ОТПЕВАНИЕ ПУШКИНА. Пушкин, изд. Брокгауза - Ефрона, т, VI, стр. 317.
 	Нынешний Исакиевский собор тогда еще строился"1, а Исакиевским собором называлась церковь в здании Адмиралтейства, к которой Пушкин был прихожанином, живя на Мойке. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1879, 1, 395.
 	"1Отстроен и освящен в 1858 году.
 	Билеты приглашенным были разосланы без всякого выбора; Пушкин был знаком целому Петербургу; дипломатический корпус приглашен был потому, что Пушкин был знаком со всеми его членами; для назначения же тех, кому посылать билеты, сделали просто выписку из реестра, который взят был у графа Воронцова. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - гр. А. X. БЕНКЕНДОРФУ. Щеголев, 254.
 	Утром многие приглашенные на отпевание и желавшие отдать последний долг Пушкину являлись в Адмиралтейство, с удивлением находили двери запертыми и не могли найти никого для объяснения такого обстоятельства. В это время происходило отпевание в Конюшенной церкви, куда приезжавших пускали по билетам. 	М. Н. ЛОНГИНОВ. Современная Летопись, 1863, • 18, стр. 13.
 	Живы еще лица, помнящие, как С. С. Уваров явился бледный и сам не свой в Конюшенную церковь на отпевание Пушкина и как от него сторонились. 	П. И. БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1888, II, 297.
 	Я стояла близ гроба, в группе дам, между которыми находилась Ел. Мих. Хитрово. Заливаясь слезами, выражая свое сожаление о кончине Пушкина, она шепнула мне сквозь слезы, кивнув головою на стоявших у гроба официантов, во фраках, с пучками разноцветных лент на плечах: 	- Посмотрите, пожалуйста, на этих людей: какая бесчувственность! Хоть бы слезинку проронили! - Потом она тронула одного из них за локоть. - Что же ты, милый, не плачешь? Разве тебе не жаль твоего барина? Официант обернулся и отвечал невозмутимо: - Никак нет-с... Мы, значит, от гробовщика, по наряду! 	А. М. КАРАТЫГИНА-КОЛОСОВА. Воспоминания. Рус. Стар., 1880, т. 28, стр. 572.
 	Между прочими подробностями о смерти и отпевании Пушкина, А. И. Тургенев сообщил (тригорским соседкам Пушкина), что уважение к памяти поэта в громадных толпах народа, бывших на его отпевании в Конюшенной церкви, было до того велико, что все полы сюртука Пушкина были разорваны в лоскутки, и он оказался лежащим чуть не в куртке; бакенбарды его и волосы на голове были тщательно обрезаны его поклонницами. 	М. И. СЕМЕВСКИЙ. К биографии Пушкина. Рус. Вестн., 1869, ноябрь, 92.
 	Отпевание тела его происходило в церкви Спаса в Конюшенной 1-го февраля в 11 часов утра... Перед церквью, для отдания последнего долга любимому писателю, стеклись во множестве люди всякого звания. Трогательно было видеть вынос гроба из церкви: И. А Крылов, В. А. Жуковский, кн. П. А. Вяземский и другие литераторы и друзья покойного несли гроб. 	М. А. КОРКУНОВ., Письмо к издателю Моск. Ведом. СПб., 4 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VIII, 83.
 	Прах Пушкина принял последнее целование родных и друзей. В. А. Жуковский обнял бездыханное тело его и долго держал его безмолвно на груди своей. 	П. В. АННЕНКОВ. Материалы, 422.
 	Современники-свидетели передавали нам, что во время отпевания обширная площадь перед церковью представляла собою сплошной ковер из человеческих голов, и что когда тело совсем выносили из церкви, то шествие на минуту запнулось; на пути лежал кто-то большого роста, в рыданиях. Его попросили встать и посторониться. Это был кн. П. А. Вяземский. 	П. И.БАРТЕНЕВ. Рус. Арх., 1879, I, 397.
 	Похороны г. Пушкина отличались особенною пышностью, и в то же время были необычайно трогательны. Присутствовали главы всех иностранных миссий, за исключением графа Дерама (английского посла) и кн. Суццо (греческого посла) - - по болезни , барона Геккерена, который не был приглашен, и г. Либермана (прусского посла), отклонившего приглашение вследствие того, что ему сказали, что названный писатель подозревался в либерализме в юности, бывшей, действительно, весьма бурною, как молодость многих гениев, подобных ему. 	Бар. К. А. ЛЮТЦЕРОДЕ (саксонский посланник) в донесении саксонскому правительству 8 февраля 1837 г. Щеголев. 375.
 	Долг чести повелевает мне не скрыть от вас того, что общественное мнение высказалось при кончине г. Пушкина с большей силой, чем предполагали . Но необходимо выяснить, что это мнение принадлежит не высшему классу, который понимал, что в таких роковых событиях мой сын по справедливости не заслуживает ни малейшего упрека. Чувства, о которых я говорю, принадлежат лицам из третьего сословия, если так можно назвать в России класс, промежуточный между настоящей аристократией и высшими должностными лицами, с одной стороны, и народной массой, совершенно чуждой событию, о котором она и судить не может, - с другой. Сословие это состоит из литераторов, артистов, чиновников низшего разряда, национальных коммерсантов высшего полета и т. д. 	Барон ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - барону ВЕРСТОЛКУ, 14. февр. 1837 г. Щеголев, 299.
 	Февраль 1. Похороны Пушкина. Это были, действительно, народные похороны. Все, что сколько-нибудь читает и мыслит в Петербурге, - все стекалось к церкви, где отпевали поэта. Это происходило в Конюшенной. Площадь была усеяна экипажами и публикою, но среди последней - ни одного тулупа или зипуна. Церковь была наполнена знатью. Весь дипломатический корпус присутствовал. Впускали в церковь только тех, которые были в мундирах или с билетом. На всех лицах лежала печаль - - по крайней мере наружная. Я прощался с Пушкиным: "И был странен тихий мир его чела". Впрочем, лицо уже значительно изменилось: его успело коснуться разрушение. Мы вышли из церкви с Кукольником. 	- Утешительно по крайней мере, что мы все-таки подвинулись вперед, - сказал он, указывая на толпу, пришедшую поклониться праху одного из лучших своих сынов. 	Народ обманули: сказали, что Пушкина будут отпевать в Исакиевском соборе - - так было означено и на билетах, а между тем, тело было из квартиры вынесено ночью, тайком, и поставлено в Конюшенной церкви. В университете получено строгое предписание, чтобы профессора не отлучались от своих кафедр и студенты присутствовали бы на лекциях. Я не удержался и выразил попечителю свое прискорбие по этому поводу. Русские не могут оплакивать своего согражданина, сделавшего им честь своим существованием! Иностранцы приходили поклониться поэту в гробу, а профессорам университета и русскому юношеству это воспрещено. Они тайком, как воры, должны были прокрадываться к нему. 	А. В. НИКИТЕНКО. Записки и дневник, I, 284.
 	Граф Фикельмон явился на похороны в звездах; были Барант и другие. Но из наших ни Орлов, ни Киселев не показались. Знать стала навещать умиравшего поэта, только прослышав об участливом внимании царя. 	А. О. РОССЕТ по записи БАРТЕНЕВА. Рус. Арх., 1882, I, 248.
 	В университете положительно не обнаружилось тогда ни малейшего волнения, и если бы Уваров не дал накануне знать, что он посетит аудитории в самый день похорон, то едва ли пошло бы много студентов на Конюшенную площадь. Граф Уваров нашел в Университете одних казенных студентов. Вообще же впечатление кончины Пушкина на студентов было незначительное. 	Кн. ПАВЕЛ ВЯЗЕМСКИЙ. Собр. соч., 560.
 	Многие студенты сговорились вместе итти на похороны Пушкина, но не знали, откуда будут похороны, - все полагали, что из Адмиралтейской церкви. Оказалось, отпевание было в Конюшенной церкви. Толпами мы бросились сперва к Адмиралтейской, а потом к Конюшенной площади, но здесь трудно было протолкаться через полицию, и только некоторые счастливцы получили доступ в церковь. Я оставался с другими на площади. На вопрос проходящего, кого хоронят, жандарм ничего не ответил, будочник - что не может знать, а квартальный надзиратель, - что камер-юнкера Пушкина. Долго ждали мы окончания церковной службы; наконец, на паперти стали появляться лица в полной мундирной форме; военных было немного, но большое число придворных (вероятно, по случаю того же камер-юнкерства) ; в черных фраках были только лакеи, следовавшие перед гробом, красным с золотом позументом; регалий и воспоминаний из жизни поэта никаких. Гроб вынесен был на улицу посреди пестрой толпы мундиров и салопов, что мало соответствовало тому чувству, которое в этот момент наполняло наши юношеские души. Притом все это мелькнуло перед нами только на один миг. С улицы гроб тотчас же вынесен был в расположенные рядом с церковью ворота в Конюшенный двор, где находился заупокойный подвал, для принятия тела до его отправления в Псковскую губернию. Живо помню, как взоры наши следили в глубину ворот за гробом, пока он не исчез, - вот все, чем ознаменовалось участие молодежи в погребении русской гражданской славы! 	М.-Н. Воспоминания из дальних лет. Рус. Стар., 1881, т. 31, май, стр. 160.
 	Пушкин соединял в себе два единых существа: он был великий поэт и великий либерал, ненавистник всякой власти. Осыпанный благодеяниями государя, он однако же до самого конца жизни не изменился в своих правилах, а только в последние годы стал осторожнее в изъявлении оных. Сообразно сим двум свойствам Пушкина, образовался и круг его приверженцев. Он состоял из литераторов и из всех либералов нашего общества. И те, и другие приняли живейшее, самое пламенное участие в смерти Пушкина; собрание посетителей при теле было необыкновенное; отпевание намеревались делать торжественное, многие располагали следовать за гробом до самого места погребения в Псковской губернии; наконец, дошли слухи, что будто в самом Пскове предполагалось выпрячь лошадей и везти гроб людьми, приготовив к этому жителей Пскова. - Мудрено было решить, не относились ли все эти почести более к Пушкину-либералу, нежели к Пушкину-поэту. - В сем недоумении и имея в виду отзывы многих благомыслящих людей, что подобное как бы народное изъявление скорби о смерти Пушкина представляет некоторым образом неприличную картину торжества либералов, - высшее наблюдение признало своею обязанностью мерами негласными устранить все почести, что и было исполнено. 	ОТЧЕТ О ДЕЙСТВИЯХ КОРПУСА ЖАНДАРМОВ ЗА 1837 ГОД. А. С. Поляков. О смерти Пушкина, 46.
 	Смерть Пушкина представляется здесь, как несравнимая потеря страны, как общественное бедствие. Национальное самолюбие возбуждено тем сильнее, что враг, переживший поэта, - иноземного происхождения. Громко кричат о том, что было бы невыносимо, чтобы французы могли безнаказанно убить человека, с которым исчезла одна из самых светлых национальных слав. Эти чувства проявились уже во время похоронных церемоний по греческому ритуалу, которые имели место сначала в квартире покойного, а потом на торжественном богослужении, которое было совершено с величайшею торжественностью в придворной Конюшенной церкви, на котором почли долгом присутствовать многие члены дипломатического корпуса. Думаю, что со времени смерти Пушкина и до перенесения его праха в церковь в его доме перебывало до 50.000 лиц всех состояний, многие корпорации просили о разрешении нести останки умершего. Шел даже вопрос о том, чтобы отпрячь лошадей траурной колесницы и предоставить несение тела народу; наконец, демонстрации и овации, вызванные смертью человека, который был известен за величайшего атеиста, достигли такой степени, что власть, опасаясь нарушения общественного порядка, приказала внезапно переменить место, где должны были состояться торжественные похороны, и перенести тело в церковь ночью. 	ЛИБЕРМАН, прусский посланник при русском дворе, в донесении своему правительству, 2 - 14 февр. 1837 г. Щеголев, 384.
 	Стечение было многочисленное по улицам, ведущим к церкви, и на Конюшенной площади; но народ в церковь не пускали. Едва достало места и для блестящей публики. Толпа генералов-адъютантов, гр. Орлов, кн. Трубецкой, гр. Строганов, Перовский, Сухозанет, Адлерберг, Шипов и пр. Послы французский с растроганным выражением, искренним, так что кто-то прежде, слышав, что из знати немногие о Пушкине пожалели, сказал: Барант и Геррера sont les seules Russes dans tout cela (во всем этом - единственные русские!). 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 1 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 67.
 	Лицо Баранта: единственный русский - вчера еще, но сегодня генерал- и флигель-адъютанты. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника. Щеголев, 271,
 	Австрийский посол, неаполитанский, саксонский, баварский и все с женами и со свитами. Чины двора, министры некоторые: между ними - и Уваров; смерть - примиритель. Дамы, красавицы и модниц множество; Хитрова - с дочерьми, гр. Бобринский, актеры: Каратыгин и пр. Журналисты, авторы - Крылов последний из простившихся с хладным телом. Кн. Шаховской. Молодежи множество. Служил архимандрит и шесть священников. Рвались - к последнему целованию. Друзья вынесли гроб; но желавших так много, что теснотою разорвали фрак надвое у кн. Мещерского. Тут и Энгельгардт - воспитатель его в царскосельском лицее; он сказал мне: восемнадцатый из моих умирает, т. е. из первого выпуска лицея. Все товарищи поэта по лицею явились. Мы на руках вынесли гроб в подвал на другой двор; едва нас не раздавили. Площадь вся покрыта народом, в домах и на набережных Мойки тоже. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 1 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 68.
 	Сегодня (1 февраля), еще прежде дуэля назначена и в афишках объявлена была для бенефиса Каратыгина пиэса Пушкина: "Скупой Рыцарь, сцены из Ченстовой трагикомедии". Каратыгин по случаю отпевания Пушкина отложил бенефис до завтра, но пиэсы этой - играть не будут! - вероятно опасаются излишнего энтузиасма... 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 1 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 66.
 	Тело Пушкина до дня похорон поставили в склеп Конюшенной церкви, и там поклонения продолжались. А дамы так даже ночевали в склепе, и самой ярой из них оказалась тетушка моя Агр. Фед. Закревская. Сидя около гроба в мягком кресле и обливаясь горючими слезами, она знакомила ночевавших с нею в склепе барынь с особенными интимными чертами характера дорогого ей человека. Поведала, что Пушкин был в нее влюблен без памяти, что он ревновал ее ко всем и каждому. Что еще недавно в гостях у Соловых он, ревнуя ее за то, что она занималась с кем-то больше, чем с ним, разозлился на нее и впустил ей в руку свои длинные ногти так глубоко, что показалась кровь. И тетка с гордостью показывала любопытным барыням повыше кисти видные еще следы глубоких царапин. А потом она еще рассказывала, что в тот же вечер, прощаясь с нею, Пушкин шепнул ей на ухо: Peut etre, vous ne me reverrez gamais"//Может быть, вы никогда меня больше не увидите (фр.) //. И точно, она его живым больше не видала. Тетка Агр. Фед-на, рассказывая все это во время бессонных ночей в склепе, не сфантазировала ни слова, а говорила только всю правду. Пушкин точно был большой поклонник прекрасного пола, а Закревская была очень хороша собой... Кроме того, она была бесспорно умная, острая женщина (немного легкая на слово), но это не мешало тому, чтоб Пушкин любил болтать с ней, читал ей свои произведения и считал ее другом. А он был так самолюбив, что не мог перенести, чтоб женщина, которую он удостаивает своим вниманием, хотя на минуту увлеклась разговором с кем-нибудь другим. 	М. Ф. КАМЕНСКАЯ. Воспоминания. Истор. Вестн., 1894, т. 58, стр. 54.
 	От глубоких огорчений, от потери мужа, жена Пушкина была больна, она просила государя письмом дозволить Данзасу проводить тело ее мужа до могилы, так как по случаю тяжкой болезни она не могла исполнить этого сама. 	А. АММОСОВ со слов К. К. ДАНЗАСА, 39.
 	Я немедленно доложил его величеству просьбу г-жи Пушкиной, дозволить Данзасу проводить тело в его последнее жилище. Государь отвечал, что он сделал все, от него зависевшее, дозволил подсудимому Данзасу остаться до сегодняшней погребальной церемонии при теле его друга; что дальнейшее снисхождение было бы нарушением закона - и следовательно невозможно; но он прибавил, что Тургенев, давнишний друг покойного, ни в чем не занятый в настоящее время, может отдать этот последний долг Пушкину, и что он уже поручил ему проводить тело. 	Гр. А. X. БЕНКЕНДОРФ - гр. Г. А. СТРОГАНОВУ. Аммосов, 68.
 	2 февраля. Жуковский с письмом гр. Бенкендорфа к гр. Строганову, - о том, что вместо Данзаса назначен я, в качестве старого друга, отдать ему последний долг. Я решился принять... На панихиду. Тут граф Строганов представил мне жандарма; о подорожных и крестьянских подставах. Куда еду - еще не знаю. Заколотили Пушкина в ящик. Вяземский положил с ним свою перчатку. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника. Щеголев, 272 - 273.
 	Донесли, что Жуковский и Вяземский положили свои перчатки в гроб, - и в этом видели что-то и к кому-то враждебное. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - Н. И. ТУРГЕНЕВУ, 28 февр. 1837г. П-н и его совр-ки, VI, 92.
 	3-го февраля в полночь мы отправились из Конюшенной церкви, с телом Пушкина, в путь; я с почтальоном в кибитке позади тела; жандармский капитан впереди оного. Дядька покойного желал также проводить останки своего доброго барина к последнему его жилищу, куда недавно возил он же и тело его матери; он стал на дрогах, кои везли ящик с телом, и не покидал его до самой могилы. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. И. НЕФЕДЬЕВОЙ, 9 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 71.
 	Старый дядька Пушкина, Никита Козлов, находился при нем в малолетстве, потом состоял при нем все время пребывания в псковской его деревне, и оставался до последней минуты жизни его. Ему же поручено было отвезти тело А. С-ча в монастырь, где он и погреб его. 	Н. И. ТАРАСЕНКО-ОТРЕШКОВ - В. П. ГОЛОВИНОЙ. Ист. Вестн., 1894, т. 58, стр. 778.
 	Старый дядька Пушкина, Никита Козлов, можно сказать, не покидал своего питомца от колыбели до могилы. Он был, помнится, при нем и в Москве. Не знаю, был ли при нем верный дядька в лицее, и позже в Одессе и Бессарабии, но он был с ним и в сельце Михайловском, и на пути его из столицы в последний приют, в Святогорский монастырь. 	Н. В. СУШКОВ. Раут. М., 1851, стр. 8 - 9.
 	(Жандармский полковник Ракеев). - Я препровождал... Назначен был шефом нашим препроводить тело Пушкина. Один я, можно сказать, и хоронил его. Человек у него был... что за преданный был слуга! Смотреть даже было больно, как убивался. Привязан был к покойнику, очень привязан. Не отходил почти от гроба: ни ест, ни пьет. 	М. ИЛ. МИХАИЛОВ. Из дневника. Рус. Стар., 1906, т. 127, стр. 391.
 	Жена моя возвращалась из Могилева и на одной станции неподалеку от Петербурга увидела простую телегу, на телеге солому, под соломой гроб, обернутый рогожею. Три жандарма суетились на почтовом дворе, хлопотали о том, чтобы скорее перепрячь курьерских лошадей и скакать дальше с гробом. 	- Что это такое? - спросила моя жена у одного из находившихся здесь крестьян. 	- А бог его знает что! Вишь, какой-то Пушкин убит - его мчат на почтовых в рогоже и соломе, прости господи - как собаку. 	А. В. НИКИТЕНКО. Дневник, 12 февраля 1837 года. Записки и дневник, т. 1, 286.
 	4-го февраля. Перед гробом и мною скакал жандармский капитан. Проехали Софию, в Гатчине рисовались дворцы и шпиц протестанской церкви, в Луге или прежде пил чай. Тут вошел в церковь. На станции перед Псковом встреча с камергером Яхонтовым, который вез письмо Мордвинова к Пещурову, но не сказал мне о нем. Я поил его чаем и обогнал его; приехал к 9 часам в Псков, прямо к губернатору - на вечеринку. Яхонтов скоро и прислал письмо Мордвинова, которое губернатор начал читать вслух, но дошел до высочайшего повеления - о невстрече - тихо и показал только мне - именно тому, кому казать не должно было: сцена хоть бы из комедии! 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника. Щеголев, 273.
 	Милостивый Государь Алексей Никитыч! Г. Действ. ст. сов. Яхонтов, который доставит сие письмо вашему превосходительству, сообщит вам наши новости. Тело Пушкина везут в Псковскую губернию для предания земле в имении его отца. - Я просил г. Яхонтова передать вам по сему случаю поручение графа Ал. Хр. (Бенкендорфа), но вместе с тем имею честь сообщить вашему превосходительству волю государя императора, чтобы вы воспретили всякое особенное изъявление, всякую встречу, одним словом, всякую церемонию, кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворянина. К сему не излишним считаю, что отпевание тела уже совершено. 	А. Н. МОРДВИНОВ - А. Н. ПЕЩУРОВУ, 2 февраля 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 109.
 	5 февраля. В 1 час пополуночи отправились сперва в Остров, за 56 верст, где исправник и городничий нас встретили и послали с нами чиновника далее; оттуда за пятьдесят верст к Осиновой - в Тригорское, где уже был в три часа пополудни. За нами прискакал и гроб в седьмом часу вечера; гроб оставил я на последней станции с почтальоном и дядькой. Осипова послала, по моей просьбе, мужиков рыть могилу; вскоре и мы туда поехали с жандармом; зашли к архимандриту; он дал мне описание монастыря; рыли могилу; между тем, я осмотрел, хотя и ночью, церковь, ограду и здания. Условились приехать на другой день и возвратились в Тригорское. Повстречали тело на дороге, которое скакало в монастырь. Гроб внесли в верхнюю церковь и поставили до утра там. Напились чаю, я уложил спать жандарма и сам остался мыслить вслух о Пушкине с милыми хозяйками; читал альбум со стихами Пушкина, Языкова и проч. Дочь (Мария Ивановна Осипова) пленяла меня: мы подружились. В 11 часов я лег спать. На другой день 	(6 февраля), в 6 часов утра, отправились мы - я и жандарм!! - опять в монастырь, - все еще рыли могилу; моим гробокопателям помогали крестьяне Пушкина, узнавшие, что гроб прибыл туда; мы отслужили панихиду в церкви и вынесли на плечах крестьян и дядьки гроб в могилу - немногие плакали. Я бросил горсть земли в могилу; выронил несколько слез и возвратился в Тригорское. Там предложили мне ехать в Михайловское, и я поехал с милой дочерью, несмотря на желание и на убеждение жандарма не ездить, а спешить в обратный путь. Дорогой Марья Ивановна объяснила мне Пушкина в деревенской жизни его, показывала урочища, любимые сосны, два озера, покрытых снегом, и мы вошли в домик поэта, где он прожил свою ссылку и написал лучшие стихи свои. Все пусто. Дворник, жена его плакали. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Из дневника. Щеголев, 274. Дополнено по письму А. И. Тургенева к А. И. Нефедьевой от 9 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, VI, 72.
 	Кто бы сказал, что даже дворня (Тригорского), такая равнодушная по отношению к другим, плакала о нем! В Михайловском г. Тургенев был свидетелем такого же горя. 	Бар. Б. А. ВРЕВСКИЙ - С. Л. ПУШКИНУ, 21 марта 1837 г. П-н и его совр-ки, VIII, 63.
 	Они (Пушкин и его мать) лежат теперь под одним камнем, гораздо ближе друг к другу после смерти, чем были в жизни. 	АЛ. Н. ВУЛЬФ. Дневник, 21 марта 1842 г. Л. Майков, 217.
 В. Вересаев. Пушкин в жизни.

	Эпилог 	Оплакивая страшную безвременную утрату и ища причины катастрофы, современники поэта открыли спор, который продолжается до сих пор. Каждое новое поколение вносит в него свои страсти, свои идеи и открытия. Число высказанных предположений очень велико, но в целом, как показывает пушкиноведческая литература, они распределяются по четырем основным направлениям. 	1. Наиболее распространено в настоящее время следующее объяснение: поэт, измученный неблагоприятными обстоятельствами, обуреваемый страстной ревностью, доведенный до крайности оскорблениями, нанесенными его чести, посылает самоубийственное письмо Геккерну. Ситуацию в целом можно передать словом: "Затравили!" Спорят, кому принадлежит главная роль в создании такой ситуации - одни указывают на царя, другие видят главного виновника в Бенкендорфе и действиях тайной полиции, некоторые считают, что в центре всей интриги стоял Уваров, раздаются также голоса в пользу того, что след интриги ведет в покои императрицы; иные называют организаторами травли Нессельроде и его жену. Более вероятно, что инициатива диплома исходила от обитателей голландского посольства. Высказывалось и предположение, что здесь мы имеем дело с международным заговором. Ю. Н. Тынянов, например, считал, что он сложился на Венском конгрессе по предложению Меттерниха и Александра I; целью его было обезглавить революционное движение, физически уничтожая его вождей и глашатаев; помимо Пушкина его жертвами стали Грибоедов, Полежаев, Лермонтов, гениальный французский математик Галуа... Согласно другой подобной версии заговор против поэта организовали масоны. Разумеется, высказывается и немало смехотворных предположений, вроде того, что Дантес застрелил великого поэта по просьбе своей возлюбленной, Идалии Полетики, имевшей повод его ненавидеть. Но всегда общая мысль этих теорий остается неизменной - поэт пал жертвой злокозненных замыслов его врагов. 	2. Менее популярна теперь другая точка зрения, ранее почти общепризнанная. Согласно ей история последних дней Пушкина в основе своей - семейная драма, центральная коллизия, как в мелодраме, - любовный треугольник: Дантес - Наталья Николаевна - Пушкин. Перед нами трагедия ревности, по-своему предсказанная поэтом в "Цыганах". С той только поправкой, что в столкновении погибает Алеко, а не его молодой соперник, и героиня остается жить, выходит замуж и, кажется, счастливо. Здесь тоже существуют разные оттенки: одни смотрят на это событие как на несчастный случай, который может произойти в каждой семье, другие видят тут ошибку Пушкина, не сумевшего удержать любовь юной жены, третьи находят, что Дантес только изображал страсть, желая упрочить в обществе свою репутацию, и Пушкину следовало вовремя поставить его на место... 	Эти два подхода объединяет то, что поэт, гений которого, по его собственному выражению, "с одного взгляда открывает истину", оказывается целиком во власти обстоятельств. Против него задумываются коварные интриги, молодой француз кружит голову его жене, а он, то ли по беспечности, то ли увлеченный в мир поэтических грез, ничего не видит, не слышит и не замечает. В основе этих подходов лежит представление о поэте как существе слабом, беззащитном и не от мира сего. 	3. Именно против этого и возражают сторонники иного взгляда. "Разве не унизительно, - говорят они, - для великого человека быть пустой игрушкой чуждых внешних воздействий, и притом идущих от таких людей, для которых у самого этого человека и его поклонников не находится достаточно презрительных выражений?" (Вл. Соловьев). Сторонником этой позиции был и Вересаев. В последние годы число ее сторонников растет. На месте представления о Пушкине как объекте действия ими выдвигается другая точка зрения: Пушкин по своей воле окончил свое земное поприще. Так думали многие современники (Хомяков, Павлищев, Пав. Вяземский и другие). При этом одни просто говорят о самоубийстве, вынужденном обстоятельствами (но эта позиция ничем, по существу, не отличается от первой из рассмотренных нами). Другие настаивают на том, что Пушкин готовился к смерти и искал ее. Речь идет в этом случае об инициативном, осмысленном философски и эстетически шаге: не случайно в его лирике ("Полководец", "Из А. Шенье") появляются под конец прежде совершенно чуждые ему мотивы самоубийства, они накапливаются и в незаконченных прозаических произведениях 1835 года. В этом что-то есть. Пушкин, безусловно, смотрел на жизнь как на своеобразное произведение искусства, роман особого жанра. "Он испробовал все жанры, все они обнаруживали свою конечность, он был больше любого жанра, и в конце концов недостаточным оказался и жанр жизни. Тогда он умолк и - как он делал это в своих стихах и прозе - заставил говорить молчание" (В. Непомнящий). Не просто уйти из жизни, исчерпав ее до конца, но умереть с оружием в руках, защищая честь своей прекрасной жены - этот могучий трагический финал, скрепляя кровью две параллели, творческую и житейскую, не давал им распасться в глазах потомков на хрестоматийные "жизнь" и "творчество". Полный титанической решимости и величественной красоты свободного и сильного духа, подобный замысел мог быть не чужд Пушкину. 	4. Наконец, существует еще одно мнение. Его лучше всего выразил Блок: "Пушкина убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсутствие воздуха. С ним умирала его культура. 	Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит. 	Это предсмертные вздохи Пушкина, и также вздохи культуры пушкинской поры". Действительно, рассматривать смерть великого поэта только как завершение его личной биографии не приходится - это историческое событие во всех смыслах слова, со своими субъективными и объективными причинами. Примечательно в этом смысле, что судьба той плеяды, которую принято называть его именем, не очень отличается от пушкинской. Хотя, кроме него и Рылеева, никто из них не умер насильственной смертью, все они ушли из жизни неожиданно и преждевременно: Дельвиг умирает в 32 года, А. Одоевский в 37, Тепляков в 38, Баратынский в 44, Языков в 43, Кюхельбекер в 49. И это именно судьба поэтического поколения. Поэты следующего периода - Майков, Фет, Некрасов, Тютчев - прожили полный век человеческой жизни. 	Подводя итог, следует признать, что практически каждое из этих объяснений по-своему верно отражает ту или иную сторону исторической истины. Правы те, кто утверждает, что смерть поэта была очень желанна Николаям и бенкендорфам и они, как могли, торопили ее. Несомненно также, сыграла свою роль семейная драма. Но при этом неоспоримо, что решающая инициатива в поворотный момент была полностью в руках Пушкина, и он сам выбрал свой жребий, бросив на чашу весов жизнь. И сам воздух времени был душен для поэтов, они один за другим вслед за Дельвигом уходили из жизни. Можно добавить много тонких оттенков к этим объяснениям, но общая суть их останется неизменной: на беду его, он был Поэтом, т. е. человеком, исполненным благородства, с возвышенной, смелой и чувствительной душой.
 	Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты это допустить? Наш круг редеет; пора и нам убираться... 	Ф. Ф. МАТЮШКИН (лицейский товарищ Пушкина) - М. Л. ЯКОВЛЕВУ (тоже), 14 февр, 1837 г., из Севастополя. Я. Грот, 74.
 	Со 2 января до настоящего времени я был беспрерывно в делах против чеченцев, и наш отряд не имел связи ни с чем... Эта ужасная новость меня сразила, я, как сумасшедший, не знаю, что делаю и что говорю... Если бы у меня было сто жизней, я все бы их отдал, чтобы выкупить жизнь брата. В гибельный день его смерти я слышал вокруг себя свист тысяч пуль, - почему не мне выпало на долю быть сраженным одною из них, - мне, человеку одинокому, бесполезному, уставшему от жизни и вот уже десять лет бросающему ее всякому, кто захочет. 	Л. С. ПУШКИН - С. Л. ПУШКИНУ (отцу). 19 марта 1837 г с Кавказа. П-н и его современники, VIII, 60 (фр.).
 	После смерти брата Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и вызвать на поединок Дантеса; но приятели отговорили его от этого намерения. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ. Полн. собр. соч., VIII, 239.
 	Пушкин, это высокое создание, оставил мир, в котором он не был счастлив. 	А. Н. КАРАМЗИН - матери своей Е. А. Карамзиной, 12 февр. 1837. Стар. и Новизна, XVII, 292.
 	Жизнь Пушкина была мучительная, - тем более мучительная, что причины страданий были все мелкие и внутренние, для всех тайные. Наши врали-журналисты, ректоры общего мнения в литературе, успели утвердить в толпе своих прихожан мысль, что Пушкин упал; а Пушкин только что созрел, как художник, и все шел в гору, как человек, и поэзия мужала с ним вместе . Но мелочи ежедневной, обыкновенной жизни: они его убили. 	В. А. ЖУКОВСКИЙ - И. И. ДМИТРИЕВУ, от 12 марта 1837 г. Рус. Арх., 1866, 1642.
 	Пушкин был прежде всего жертвою (будь сказано между нами) бестактности своей жены и ее неумения вести себя, жертвою своего положения в обществе, которое, льстя его тщеславию, временами раздражало его - жертвою своего пламенного и вспыльчивого характера, недоброжелательства салонов и, в особенности, жертвою жестокой судьбы, которая привязалась к нему, как к своей добыче, и направляла всю эту несчастную историю. 	Кн. П. А. ВЯЗЕМСКИЙ - кн. О. А. ДОЛГОРУКОВОЙ, 7 апр. 1837 г. Красный архив, 1929, т. II, 231.
 	Епраксия Николаевна Вревская была с покойным Александром Сергеевичем все последние дни его жизни. Она находит, что он счастлив, что избавлен этих душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования. 	Бар. Б. А. ВРЕВСКИЙ - Н. И. ПАВЛИЩЕВУ, 28 февр. 1837 г., из Голубова. Пн и его совр-ки, XII, III.
 	Хомяков справедливо полагает, что Пушкин был утомлен жизнью и что он воспользовался первым поводом для того, чтобы от нее отделаться, так как анонимный пасквиль не составляет оскорбления, делающего поединок неизбежным. Охлаждение русского общества к поэту, материальные стеснения, столкновения с министром и, наконец, огорчения, вызванные кокетством его жены, привели его к горестной катастрофе. 	В. А. МУХАНОВ. Из дневника, 2 февр. 1837 г. Московский Пушкинист. Вып. I, 1927, стр. 56 (фр.).
 	Жалкая репетиция Онегина и Ленского, жалкий и слишком ранний конец. Причины к дуэли порядочной не было, и вызов Пушкина показывает, что его бедное сердце давно измучилось и что ему хотелось рискнуть жизнию, чтобы разом от нее отделаться или ее возобновить. Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он чувствовал себя униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться... Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму. Но страсть никогда умна быть не может. Он отшатнулся от тех, которые его любили, понимали и окружали дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые его принимали из милости. Тут усыпил он надолго свой дар высокой и погубил жизнь, прежде чем этот дар проснулся (если ему было суждено проснуться). 	А. С. ХОМЯКОВ - Н. М. ЯЗЫКОВУ, в феврале 1837 г. Сочинения А. С. Хомякова, т. VIII, 89 - 90.
 	Вглядитесь во все беспристрастно, и вы почувствуете, что способности к басовым аккордам недоставало не в голове Пушкина и не в таланте его, а в душе, слишком непостоянной и слабой, или слишком рано развращенной и уже никогда не находившей в себе сил для возрождения (Пушкин измельчался не в разврате, а в салоне). Оттого-то вы можете им восхищаться или лучше не можете не восхищаться, но не можете ему благоговейно кланяться . 	А. С. ХОМЯКОВ - И. С. АКСАКОВУ, в 1859 г. Сочинения А. С. Хомякова, т. VIII, 382.
 	Здесь все тихо, и одна трагическая смерть Пушкина занимает публику и служит пищей разным глупым толкам. Он умер от раны за дерзкую и глупую картель, им же писанную, но, слава богу, умер христианином. 	ИМПЕРАТОР НИКОЛАЙ I - кн. ПАСКЕВИЧУ, 4 февраля 1837 г. Рус. Арх., 1897, I, 19.
 	Жаль Пушкина, как литератора, в то время, когда его талант созревал; но человек он был дурной. 	Кн. И. Ф. ПАСКЕВИЧ - императору НИКОЛАЮ"***"
 	Мнение твое о Пушкине я совершенно разделяю, и про него можно справедливо сказать, что в нем оплакивается будущее, а не прошедшее. 	НИКОЛАЙ I - кн. И. Ф. ПАСКЕВИЧУ, 22 февр. 1837 г. Рус. Арх.. 1897, I, 19.
 	Жаль поэта - и великая, а человек был дрянной. Корчил Байрона, а пропал, как заяц. Жена его, право, не виновата. Ты знал фигуру Пушкина; можно ли было любить, особенно пьяного! 	Ф. В. БУЛГАРИН - А. Я. СТОРОЖЕНКЕ, 4 февр. 1837 г. Стороженки. Фамильный Архив, т. III, Киев, 1907, стр. 29.
 	Вот и стихотворец Пушкин умер от поединка. Он был хороший стихотворец; но худой сын, родственник и гражданин. Я его знал в Пскове, где его фамилия. 	МИТРОПОЛИТ ЕВГЕНИЙ (КАЗАНЦЕВ) - И. М.СНЕГИРЕВУ 15 февр. 1837 г. Старина Русской земли. Ис-след. и статьи И. М. Снегирева, т. 1, кн. 1, СПб., 1871, стр. 135.
 	Пушкин остался должен Шишкиной 12.500 р. асс., взятых у нее в разное время под залог шалей, жемчуга и серебра. 	Прошение Е. В. ШИШКИНОЙ в Опеку от 20 февр 1838 г. П-н и его совр-ки, XIII, 96.
 	Всего долгов Пушкина уплачено было опекой по 50 счетам около 120.000 руб. 	Б. Л. МОДЗАЛЕВСКИЙ. Архив Опеки над детьми и имущ. Пушкина. П-н и его совр-ки, III, 97.
 	Мне хочется иметь на память от Пушкина камышевую желтую его палку, у которой в набалдашник вделана пуговица с мундира Петра Великого. 	А. А. КРАЕВСКИЙ - кн. В. Ф. ОДОЕВСКОМУ, 15 февр. 1837 г. Рус. Стар., 1904, т. 118, стр. 570.
 	Мне достался от вдовы Пушкина дорогой подарок: перстень с изумрудом, который он всегда носил последнее время и называл, - не знаю почему, - талисманом; досталась от Жуковского последняя одежда Пушкина, после которой одели его, только чтобы положить в гроб. Это черный сюртук с небольшою, в ноготок, дырочкою против правого паха. 	В. И. ДАЛЬ. Л. Майков, 419.
 	Превосходнейшим изображением великого поэта, по счастливому случаю, останется для потомства бюст, сделанный С. И. Гальбергом; сходство, простота в движении, превосходная отделка, постоянные достоинства нашего скульптора, и здесь сохранили свои обычные места. 	(Н. В. КУКОЛЬНИК). Худож. Газета на 1837 г., • 9 - 10, стр. 162.
 	Небольшая фигурка в рост сделана молодым нашим художником А. И. Теребеневым. В голове много сходства; в самой фигуре и костюме можно бы пожелать и большей точности, и большей простоты. 	(Н. В. КУКОЛЬНИК). Худож. Газета на 1837 г., • 9 - 10, стр. 161.
 	В 1838 г. Уткин награвировал вновь портрет поэта по Кипренскому, с большой близостью к оригиналу в костюме и с передачей рук, но с новыми отступлениями в изображении черт лица. Выражение глаз другое, нос короче, выступление челюсти и губ более скрадено, подбородок шире... С этой доски были сделаны отпечатки для посмертного издания сочинений поэта 1838 - 41 г., а впоследствии для издания Анненкова 1857 г. Ровинский и другие признавали эту гравюру не столь удачной и менее сходной, чем первая. 	Д. Н. АНУЧИН. А. С. Пушкин. Антропологический этюд. М., 1889, стр. 37.
 	Поручик барон Геккерен имеет пулевую проницающую рану на правой руке ниже локтевого состава на четыре поперечных перста; вход и выход пули в небольшом один от другого расстоянии. Обе раны находятся в сгибающих персты мышцах, окружающих лучевую кость более к наружной стороне. Раны простые, чистые, без повреждения костей и больших кровеносных сосудов... Больной может ходить по комнате, разговаривать свободно, ясно и удовлетворительно, руку носит на повязке и, кроме боли в раненом месте, жалуется также на боль в правой верхней части брюха, где вылетевшая пуля причинила контузию, каковая боль обнаруживается при глубоком вдыхании, хотя наружных знаков контузии не заметно. 	ШТАБ-ЛЕКАРЬ СТЕФАНОВИЧ в рапорте от 5 февр. 1837 г. Дуэль Пушкина. Подлинное военносудное дело. СПб., 1900, стр. 32.
 	Поведение жены Жоржа было безукоризненно при данных обстоятельствах: она ухаживала за ним с самою нежною заботливостью и радуется возможности покинуть страну, где счастливой уже быть не может. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - г-же ДАНТЕС, 29 марта 1837 г. Щеголев, 316.
 	Генерал-Аудиториат... полагал: Геккерена за вызов на дуэль и убийство на оной камер-юнкера Пушкина, лишив чинов и приобретенного им российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению инспекторского департамента. Подсудимый же подполковник Данзас виновен в противузаконном согласии быть при дуэли со стороны Пушкина секундантом и в непринятии всех зависящих мер к отвращению сей дуэли... ГенералАудиториат... достаточным полагал: вменив ему, Данзасу, в наказание бытность под судом и арестом, выдержать сверх того под арестом в крепости на гауптвахте два месяца и после того обратить по-прежнему на службу. Преступный же поступок самого камер-юнкера Пушкина, подлежавшего равному с подсудимым Геккереном наказанию... по случаю его смерти предать забвению. 	На всеподданнейшем докладе в 18 день сего марта последовала собственноручная его величества высочайшая конфирмация: "Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты". 	Дуэль Пушкина с Дантесом. Подлинное военносудное дело, стр. 151.
 	Одна горничная (русская) восторгается твоим умом и всей твоей особой, что тебе равного она не встречала во всю свою жизнь, и что никогда не забудет, как ты пришел ей похвастаться своей фигурой в сюртуке. 	ЕК. НИК. ДАНТЕС-ГЕККЕРЕН - ЖОРЖУ ДАНТЕСУ. Щеголев, 310 (фр.).
 	19 марта в 9 часов утра к Геккерену явился жандармского дивизиона унтерофицер Яков Новиков, долженствовавший сопровождать его до границы. В 11 часов ему было дозволено свидание с отцом и женою. Об этом свидании есть следующее донесение: 	"По приказанию вашего превосходительства дозволено было рядовому Геккерену свидание с женою его в квартире посланника барона Геккерена; при сем свидании находились: жена рядового Геккерена, отец его - посланник и некто графиня Строганова. При свидании я вместе с адъютантом вашего превосходительства был безотлучно. Свидание продолжалось всего один час. Разговоров, заслуживающих особенного внимания, не было. Вообще в разжалованном Геккерене незаметно никакого неудовольствия, напротив, он изъявил благодарность к государюимператору за милость к нему и за дозволение, данное его жене, бывать у него ежедневно во время его содержания под арестом. Между прочим, говорил он, что по приезде его в Баден он тотчас явится к его высочеству вел. кн. Михаилу Павловичу. Во все время свидания, рядовой Геккерен, жена его и посланник Геккерен были совершенно покойны; при прощании их не замечено никаких особых чувств. Рядовой Геккерен отправлен мною в путь с наряженным жандармским унтерофицером в 1 3/4 по полудни". 	23 марта Геккерен был уже в Таурогене, - восемьсот верст в четверо суток! 	В. В. НИКОЛЬСКИЙ (по данным архива главного штаба). Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 429.
 	19 марта 1837 г. Встретил Дантеса, в санях с жандармом, за ним другой офицер, в санях. Он сидел бодро, в фуражке, разжалованный и высланный за границу. 	А. И. ТУРГЕНЕВ. Дневник, Щеголев, 276.
 	Я встретил Дантеса в санях тройкой, в фуражке, шитой шелком или (неразбор.), он сидел бодро, на облучке сидел жандарм, в других санях офицер. 	А. И. ТУРГЕНЕВ - А. Я. БУЛГАКОВУ, 20 марта 1837 г. Московский Пушкинист. Вып. I. 1927, стр. 40.
 	Дай бог, чтобы тебе не пришлось много пострадать во время твоего ужасного путешествия, - тебе, больному, с двумя открытыми ранами; позволили или, вернее, дали ли тебе время в дороге, чтобы перевязать раны? Не думаю и сильно беспокоюсь о том. 	Бар. ГЕККЕРЕН-СТАРШИЙ - ЖОРЖУ ДАНТЕСУ. Щеголев, 317 (фр.).
 	Унтер-офицер Новиков, по возвращении, донес, что "Геккерен во время пути вел себя смирно и весьма мало с ним говорил, а при отъезде за границу дал ему 25 рублей". 	В. В. НИКОЛЬСКИЙ. Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 430.
 	До немецкой границы Дантес ехал в придворных санях, оттуда на вольных лошадях. В Берлине он сделал продолжительную остановку. Четыре года назад, перед отъездом в Петербург, он завел здесь некоторые знакомства. Теперь он решил отдохнуть в этом городе, повидать знакомых и обождать приезда жены. Однажды, когда он, с еще не поджившей рукой, гулял на Унтер ден Линден, его увидел из окна своего дворца наследный принц Вильгельм (впоследствии император германский). Он знал Дантеса и даже снабдил его рекомендательным письмом, когда тот отправлялся в Россию. Вильгельм постучал в окно, позвал Дантеса во дворец и велел рассказать историю поединка. Наконец приехали из Петербурга жена и приемный отец. Их сопровождал транспорт вещей, в том числе и мебель, подаренная молодоженам бароном Геккереном. Из Берлина Дантес с женой отправился в Сульц (в Эльзасе), где и поселился в своем фамильном замке. Ничто, по-видимому, не смущало его душевного покоя. Ежегодно он приезжал на некоторое время в Баден, где по-прежнему встречался со старыми петербургскими знакомыми. 	ЛУИ МЕТМАН (внук Дантеса) по записи Я. Б. ПОЛОНСКОГО. Посл. Новости, 1930, • 3340.
 	Семейные письма Геккеренов - Гончаровых явственно свидетельствуют, что через три месяца после своей свадьбы, - в апреле 1837 года, - Екатерина Николаевна Геккерен родила своего первого ребенка . 	Л. П. ГРОССМАН. Женитьба Дантеса. Кр. Нива, 1929, • 24, стр. II.
 	Катерина Афанасьевна (Протасова) привезла из Петербурга вот какую новость: Дантесу велено выехать из России. Мицкевич прислал ему картель и писал, что считает себя обязанным драться с убийцею Пушкина, его первого друга; что если он не трус, то явится к нему в Париж. Письмо напечатано в иностранных журналах, и убийца уже едет в Париж. Перед глазами всей Европы нельзя было никоим образом отказаться от дуэли"1. 	А. А. ЕЛАГИН - матери своей, А. П. ЕЛАГИНОЙ. Рус. Арх., 1905, II, 607.
 	"1Дуэль не состоялась, да, по-видимому, и вызова не было.
 	Голландский посол г. Геккерен выехал третьего дня, получив оскорбление в виде отказа в прощальной аудиенции у их императорских величеств, и получив теперь же прощальную табакерку, несмотря на то, что он не представил отзывных грамот и формально заявил графу Нессельроде, что его величество король Голландии не отозвал его, а только разрешил ему отпуск на неопределенное время. 	По этой причине присылка табакерки, вместе с отказом в обычной аудиенции, явилась настоящим ударом для г. Геккерена, вызванным, по-видимому, какою-нибудь особою причиною, что император, по всей вероятности, и объяснит королю Голландии. 	Гр. М. ЛЕРХЕНФЕЛЬД (баварский посланник) в донесении баварскому королю 15 апреля 1837 г. Щеголев, 379.
 	Барон Геккерен, голландский посланник, должен был оставить свое место. Государь отказал ему в обыкновенной последней аудиенции, и семь осьмых общества прервали с ним тотчас знакомство. Сия неожиданная развязка убила в нем его обыкновенное нахальство, но не могла истребить все его подлые страсти, его барышничества: перед отъездом он опубликовал о продаже своей всей движимости, и его дом превратился в магазин, среди которого он сидел, продавая вещи и записывая сам продажу. Многие воспользовались сим случаем, чтоб сделать ему оскорбления. Например, он сидел на стуле, на котором выставлена была цена; один офицер, подойдя к нему, заплатил ему за стул и взял его из-под него. 	Н. М. СМИРНОВ, Памятные заметки. Рус. Арх., 1882, I, 237.
 	Дантес, по приезде в Баден, при встрече с вел. кн. Михаилом Павловичем, приветствовал его по-военному; но великий князь от него отвернулся. 	В. В. НИКОЛЬСКИЙ. Рус. Стар., 1880, т. 29, стр. 430.
 	Несколько дней тому назад был здесь Дантес и пробыл два дня. Он, как говорят, весьма соболезнует о бывшем с ним, но уверяет, что со времени его свадьбы он ни в чем не может себя обвинить касательно Пушкина и жены его, и не имел с нею совершенно никаких сношений, был же вынужден на поединок поведением Пушкина. Всем твердит, что после России все кажется ему petit et mesguin (маленьким и мизерным). На лето он переезжает с женой жить сюда. 	Вел. кн. МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ - императору НИКОЛАЮ ПАВЛОВИЧУ 2 (14) июня 1837 г., из Баден-Бадена. Рус. Стар., 1902, т. 110, 230.
 	Встретивши Дантеса в Бадене, который, как богатый человек и барон, весело прогуливался с шляпой на бекрень (вел. кн.), Михаил Павлович три дня был расстроен. Когда графиня Сологуб-мать, которую он очень любил, спросила у него о причине его расстройства, - он отвечал: "кого я видел? Дантеса!" - "Воспоминание о Пушкине вас встревожило? - "О, нет! туда ему и дорога!" - Так что же? - "Да сам Дантес! бедный! - подумайте, ведь он солдат". Все это было в нем - не притворство, но таков был склад идей. 	Кн. В. Ф. ОДОЕВСКИЙ. Дневник. Щеголев. Дуэль, изд. 3, стр. 450.
 	Вечером на гулянии увидал я Дантеса с женою: они оба пристально на меня смотрели, но не кланялись, я подошел к ним первый, и тогда Дантес буквально бросился ко мне и протянул мне руку. Обменявшись несколькими обыкновенными фразами, я отошел и пристал к другим... Я заметил, что Дантес ждет меня, и в самом деле он скоро опять пристал ко мне и, схватив меня за руку, потащил в пустые аллеи. Не прошло двух минут, что он уже рассказывал мне со всеми подробностями свою несчастную историю и с жаром оправдывался в моих обвинениях, которые я дерзко ему высказывал. Он мне показал копию с страшного пушкинского письма, протокол ответов в военном суде и клялся в совершенной невинности. Всего более и всего сильнее отвергал он малейшее отношение к Наталье Николаевне после обручения с сестрою ее, и настаивал на том, что второй вызов был, как черепица, упавшая ему на голову. Со слезами на глазах говорил он о поведении вашем"1 в отношении к нему и несколько раз повторял, что оно глубоко огорчило его. Он прибавил: мое полное оправдание может прийти только от г-жи Пушкиной; через несколько лет, когда она успокоится, она, может быть, скажет, что я все сделал, чтобы их спасти, и что, если мне не удалось, то вина была не моя и т. д. Разговор и гулянье наше продолжалось от 8 до 11 ч. вечера. Бог их рассудит, я буду с ним знаком, но не дружен по-старому, - это все, что я могу сделать . 	А. Н. КАРАМЗИН - Е. А. КАРАМЗИНОЙ, 28 июня (8 июля) 1837 г., из БаденБадена.
 Стар. и Нов., XVII, 317 (фр.-рус.).
 	"1Т. е. семейства, а не маменьки (Ек. А. Карамзиной), про которую он мне сказал: в ее глазах я виновен, она все мне предсказала заранее, если бы я увидел ее, мне нечего было бы ей возразить. (А. Карамзин).
 	В понедельник был бал у Полуектовой... Странно было мне смотреть на Дантеса, как он с кавалергардскими ухватками предводительствовал мазуркой и котильоном, как в дни былые. 	А. Н. КАРАМЗИН - Е. А. КАРАМЗИНОЙ, 16 июля (н. ст.) 1837 г., из БаденБадена.
 Стар. и Нов., XVII, 319.
 	Мы не будем видеть г-жи Дантес, она не будет появляться в свете и особенно у меня, потому что знает, с каким отвращением я увидела бы ее мужа. Геккерен не появляется тем более, его видят очень редко даже среди его товарищей. Он носит теперь имя - барон Жорж де-Геккерен. 	Гр-ня Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН - Гр-не Е. Ф. ТИЗЕНГАУЗЕН, 26 ноября 1842 г., из Вены, C-te F. de Sonis. Lettres du c-te et de la c-sse de Ficquelmont. Paris, 1911, page 35 (фр.).
 	Екатерина Николаевна (Дантес-Геккерен) умерла 15 октября 1843 г. от послеродового заболевания и похоронена в Сульце ( в Эльзасе)... По семейным сведениям, Екатерину Николаевну угнетала мысль, что муж ее остается верен своему обожанию ее сестры. Под влиянием окружавшей Екатерину Николаевну католической среды, убеждавшей ее, что принятие веры своего мужа и детей вызовет перемену чувств в Дантесе, Екатерина Николаевна согласилась, наконец, на переход в католичество. Проволочки, однако, произошли оттого, что она желала, чтобы присоединение ее к католичеству произошло при скромной обстановке в Сульце, тогда как родственники ее мужа желали обставить этот переход торжественно и потому настаивали на совершении обряда в Париже, в церкви Madeleine. После долгих переговоров Екатерина Николаевна согласилась, но роды сына и последовавшая затем болезнь помешали ей привести в исполнение свое намерение. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ со слов П. О. ПИРЛИНГА, Панчулидзев, 90.
 	С первых же лет нашего брака Екатерина была озабочена мыслью, что все, с кем ее связывают наиболее нежные узы, исповедуют не ее религию, и что это лишило бы ее сладостного удовлетворения всецело руководить умом и сердцами своих четырех детей, - миссия, которой она была достойна во всех отношениях. Под давлением этих и других соображений моя жена решила изучить и принять католичество. Она не дала огласки своему отречению от православия из весьма похвального желания избавить от большого огорчения свою мать - единственное лицо, с которым она поддерживала постоянные сношения. Несмотря на это, Екатерина умерла, окруженная всеми утешениями нашей церкви. 	Жорж ДАНТЕС-ГЕККЕРЕН - кн. И. С. ГАГАРИНУ, 17 сент. 1847 г. Посл. Нов., 1930, • 3340..
 	О дальнейшей судьбе Дантеса вплоть до переворота 2 декабря 1851 г. нам почти ничего неизвестно. По возвращении из России во Францию он сначала заперся в деревне своей (в Эльзасе), а затем, в сороковых годах, выступил на политическом поприще, был избран депутатом и сначала продолжал быть крайним легитимистом. В дуэли между Тьером и Биксио Дантес был секундантом первого. Затем он из легитимистов превратился в бонапартиста. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов . СПб., 1908, стр. 89.
 	17 июля 1851 г. Виктор Гюго выступил в Национальном Собрании с бурной четырехчасовою речью против изменения конституции, имевшего целью облегчить президенту Луи-Наполеону путь к государственному перевороту. Гюго указывал на опасность, грозящую республике, срывал маску с президента. - "Карты на стол! Будем говорить все, - заявил Гюго. - Как! Оттого, что мы имеем Наполеона Великого, нужно, чтобы мы имели Наполеона Маленького!" (См. Victor Hugo, Actes et paroles. Avant l`exil. 1841 - 1851. Paris, 1875. Pp. 326 ss.). Клика правых депутатов бесновалась, прерывала оратора, не давала ему говорить, высмеивала его. После декабрьского переворота, находясь в изгнании, Гюго выпустил сборник стихотворений под заглавием "Кары" (Chatiments). В нем помещено стихотворение: "17 июля 1851 года. Сходя с трибуны". В первых изданиях сборника (брюссельском 1853, женевско-нью-йоркском 1854) Гюго поместил обширное примечание к этому стихотворению, где привел выдержки из своей речи и выходки против него правых депутатов. Здесь находим Вьейяра, Барро, де-ла-Москова, Клари, де-Геккерена. Это - наш знакомец Дантес. В выноске к каждому из названных имен Гюго ядовито замечает: "Теперь - сенатор. 30.000 франков жалования в год". Само стихотворение начинается так: 	Ses hommes qui mourront foule abjecte et grossiere, 	Sont de la boue avant d`etre de la poussiere... 	//Эти господа, мрущие отвратительной, грязной кучей, Бывшие грязью прежде, чем превратиться в прах...// 	В. ВЕРЕСАЕВ.
 	В награду за услуги, оказанные Луи-Наполеону, Дантес был назначен им в день декабрьского переворота сенатором. В сенате он обратил на себя особое внимание своими речами в защиту светской власти пап. Во время последней империи Дантес был persona grata при дворе Наполеона III. Дантес был одним из основателей Парижского Газового общества и оставался директором этого общества до своей смерти, благодаря чему составил себе большое состояние. По словам одного из наших соотечественников, знавшего в Париже Дантеса, это был человек "очень одаренный и крайне влиятельный, даже большой оригинал; он был замешан во всех событиях и происках Второй империи". 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов, 89.
 	Влиятельным сенатором Второй Империи Дантес поселился в Париже на улице Монтэнь, рядом с нынешним театром Елисейских Полей. Здесь он выстроил для себя и семьи трехэтажный особняк (• 27). Нижний этаж занимал он сам, а два верхних были отведены его многочисленному потомству. Вся семья сходилась по меньшей мере два раза в день в столовой. Днем Дантес обыкновенно отправлялся в экипаже в свой клуб "Серкль Эм-периаль" на Елисейских Полях, а вечера неизменно проводил дома в кругу семьи, часто развлекая молодое поколение рассказами .о своей молодости. На летние месяцы вся семья переезжала в Сульц. 	ЛУИ МЕТМАН по записи Я. Б. ПОЛОНСКОГО. Посл. Нов ., 1930, • 3340 .
 	В 1869 году, в Париже, я много виделся с семьей Геккерена {Дантеса). Однажды, уже не знаю, как, в беседе с Геккереном мы заговорили о Нат. Ник. Пушкиной, и он затронул тему этой трагедии. Я сохранил воспоминание о впечатлении, которое я вынес от выражения правдивости и убежденности, с каким он возгласил и защищал, - не чистоту Натальи Николаевны, она не была под вопросом, - но ее совершенную невинность во всех обстоятельствах этого печального события ее жизни. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Кр. Нива, 1929, • 24, стр. 11 (фр.).
 	Г. Онегин, известный составитель Пушкинского музея (в Париже), знал Дантеса. Дантес уверял, что не подозревал даже, на кого он поднимал руку, что, будучи вынужден к поединку, он все же не желал убивать противника и целил ему в ноги, что невольно причиненная им смерть великому поэту тяготит его и т. д.. 	А. Ф. ОНЕГИН. Отчет о речи его, произнесенной на пушкинском вечере в Париже, в 1912 г. Известия кн. магазинов т-ва М. О. Вольф, 1912, • 5, стр. 68.
 	Проходя под колоннадой кургауза, я часто встречаю человека, наружность которого меня постоянно поражает своей крайней непривлекательностью. Во всей фигуре его что-то наглое и высокомерное. На днях, когда мы гуляли с нашей милой знакомой М. А. С., и этот человек нам снова встретился, она сказала: "Знаете, кто это? Мне вчера его представили, и он сам мне следующим образом отрекомендовался: "барон Геккерен (Дантес), который убил вашего поэта Пушкина". И если бы вы видели, с каким самодовольством он это сказал, - прибавила М. А. С., - не могу вам передать, до чего он мне противен!" И действительно, трудно себе вообразить что-либо противнее этого, некогда красивого, но теперь сильно помятого лица, с оттенком грубых страстей. Геккерен ярый бонапартист, благодаря чему и своей вообще дурной репутации, все здешние французы, - а они составляют большинство шинцнахских посетителей - его явно избегают и от него сторонятся. При Наполеоне III он был сенатором, но теперь лишен всякого значения. О его семейных обстоятельствах говорят очень дурно; поделом коту мука. 	А. В. НИКИТЕНКО. Шинцнах. 20 июня 1876 г. Записки и дневник, II, 560.
 	За несколько лет перед тем (1880 г.) В. Д. Давыдов (сын поэта Дениса Давыдова) был в Париже. Приехав туда, он остановился в каком-то отеле, где всякий день ему встречался совершенно седой старик большого роста, замечательно красивый собой. Старик всюду следовал за приезжим, что и вынудило Василия Денисовича обратиться к нему с вопросом о причине такой назойливости. Незнакомец отвечал, что узнав его фамилию и что он сын поэта, знавшего Пушкина, долго искал случая заговорить с ним, при чем, рекомендовавшись бароном Дантесом-Геккереном де Бревеардом, объяснил Давыдову, будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина, а напротив того, всячески старался примириться с Александром Сергеевичем, но вышел на поединок единственно по требованию усыновившего его барона Геккерена, кровно оскорбленного Пушкиным. Далее, когда соперники, готовые сразиться, стали друг против друга, а Пушкин наводил на Геккерена пистолет, то рассказчик, прочтя в исполненном ненависти взгляде Александра Сергеевича свой смертный приговор, якобы оробел, растерялся и уже по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым, сделав четыре шага из пяти, назначенных до барьера. Затем, будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича, он, Дантес, "страха ради" перед беспощадным противником, не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадет выше ноги. "Le diable s`en est mile" (черт вмешался в дело), - закончил старик свое повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России ни встретился. 	Л. Н. ПАВЛИЩЕВ. Воспоминания о Пушкине, 430.
 	Дантес всегда утверждал, что у его бо-фрера не было серьезных оснований ревновать к нему свою жену. Но Пушкин, человек необузданного характера, тяжко оскорбил Дантеса и его приемного отца. Европейская мерка к этому человеку была неприложима; в гневе это был негр, сорвавшийся с цепи негр. Поэтому дуэль была неизбежна, несмотря на то, что Дантес ее не искал. Дантес поступил, как человек, который считает, что за определенные слова должно быть дано удовлетворение. У барьера он не считал нужным сантиментальничать, хотя его противником и был его бо-фрер, так как отдавал себе отчет, что для каждого из дуэлянтов исход мог быть роковым. Он не говорил, что целил Пушкину в ногу, и никто из семьи никогда не слышал от него об угрызениях совести. Напротив, он считал, что выполнил долг чести, и что ему не в чем себя упрекать. Дантес был вполне доволен своей судьбой, и впоследствии не раз говорил, что только вынужденному из-за дуэли отъезду из России он обязан своей блестящей политической карьерой; что не будь этого несчастного поединка, его ждало незавидное будущее командира полка гденибудь в русской провинции, с большой семьей и недостатком средств. 	ЛУИ МЕТМАН по записи Я. Б. ПОЛОНСКОГО. Посл. Новости, 1930, • 3340.
 	В Гааге проживают в настоящее время (1906 г.) некоторые лица, знавшие барона Геккерена (старшего). Все отзываются о нем, как о человеке выдающегося ума и дипломатических дарований. Пробыв некоторое время после отозвания из С.- Петербурга не у дел, он был назначен нидерландским посланником в Вену, где и пробыл беспрерывно до 1870-х гг., пользуясь там совершенно исключительным по своей влиятельности положением. Лица, близко знакомые с бароном Геккереном, говорят о нем, как о крайнем скептике и неразборчивом на средства дипломате. Однако его донесения из Вены были настолько интересны, что его оставили на этом посту до глубокой старости. Барон Геккерен никогда не был женат и в жизни его, по-видимому, не было романических приключений. Можно с уверенностью полагать, что Дантес не был его сыном, но наиболее близкие к Геккерену люди избегали высказываться о том, какие отношения существовали между ним и Дантесом. 	Н. В. ЧАРЫКОВ. Известия о дуэли Пушкина, имеющиеся в Голландии. П-к и его совр-ки, XI, 71.
 	Геккерен (старший), несмотря на свою известную бережливость, умел себя показать, когда требовалось сладко накормить нужного человека. В одном следовало ему отдать справедливость: он был хороший знаток в картинах и древностях, много истратил на покупку их, менял, перепродавал и всегда добивался овладеть какоюнибудь редкостью, которою потом любил дразнить других, знакомых ему собирателей старинных вещей. Квартира его была наполнена образцами старинного изделия и между ними действительно не имелось ни одной посредственной вещи. Был Геккерен умен; полагаю, о правде имел свои собственные, довольно широкие понятия, чужим же прегрешениям спуску не давал. В дипломатическом кругу сильно боялись его языка, и, хотя недолюбливали, но кланялись ему, опасаясь от него злого словца. 	Бар. Ф. Ф. ТОРНАУ, Воспоминания. Ист. Вестн.., 1897, янв., стр. 60.
 	В 1875 году барон Геккерен (старший) переехал в Париж к детям после шестидесяти лет службы. Он покинул пост нидерландского посла в Вене, который он занимал с 1842 года и где давно уже был старшиною дипломатического корпуса. Он умер 27 сент. 1884 года (ему было около 89 лет). - Жорж Шарль Дантес, барон деГеккерен, пережил своего приемного отца девятью годами. Он умер в возрасте 83 лет в Сульце (Верхний Эльзас) 2 ноября 1895 года, в родном доме, окруженный детьми, внуками и правнуками. 	ЛУИ МЕТМАН. Дантес. Биографический очерк. Щеголев, 343.
 	После падения Второй империи Дантес почти безвыездно жил в своем замке Сульц в Эльзасе. Дантес постоянно вел свои записки, но в последние годы, дожив до глубокой старости, он впал почти в детство и в минуту раздражения сжег свои мемуары. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. 89.
 	Ек. Ник. Геккерен вернулась в дом Пушкиных еще один раз, чтобы проститься со своей сестрой (Нат. Ник-ной), которая оставила Петербург через несколько дней после трагического события. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ. Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Александрина (Гончарова), перед своим чрезвычайно быстрым отъездом в Полотняный Завод, после катастрофы была у четы Геккерен и обедала с ними. Отмечаю это обстоятельство, ибо оно, как мне кажется, указывает, что в семье и среди старых дам, которые постоянно находились там и держали совет, осуждение за трагическую развязку падало не на одного только Геккерена, но несомненно также и на усопшего. 	Бар. ГУСТАВ ФРИЗЕНГОФ - А. П. АРАПОВОЙ, Красная Нива, 1929, • 24, стр. 10 (фр.).
 	Наталья Николаевна 16 февраля уехала через Москву в деревню брата, Калужской губернии (Полотняный Завод), с сестрой Александриною, с детьми и в сопровождении тетки Загряжской, которая, проводя их, возвратится сюда недели через две. В Москве они не остановятся ни на час, и Пушкина напишет письмо к Сергею Львовичу (отцу Пушкина) и скажет ему, что теперь не в силах еще его видеть. Братья ее также провожают их. Я видел ее накануне отъезда и простился с нею. Здоровье ее не так дурно: силы душевные также возвращаются. С другою сестрою (Екатериною Николаевной Геккерен-Дантес), кажется, она простилась, а тетка высказала ей все, что чувствовала она, в ответ на ее слова, что "она прощает Пушкина". Ответ образумил и привел ее в слезы. За неделю перед сим разлучили ее с мужем; он под арестом в кордегарде... Дело может еще протянуться с месяц. Отец-Геккерен все продал и собирается в путь, но еще не отозван. Опека занимается устройством дел вдовы и детей; Жуковский с генералом приводит в порядок бумаги покойного. 	А И. ТУРГЕНЕВ - П. А. ОСИНОВОЙ, 24 февр. 1837 г. П-н и его совр-ки, I, 57.
 	Я проехала Москву, не повидавши вас; я так страдала, что врачи предписали мне как можно скорее приехать на место моего назначения. Я проехала через Москву ночью, я только переменила там лошадей, поэтому лишена была счастья видеть вас. О моем здоровье я не говорю, вы можете себе представить, в каком я состоянии. 	Н. Н. ПУШКИНА - С. Л. ПУШКИНУ, 1 марта 1837 года из Полотняного Завода. П-н и его совр-ки, VIII, 55 (фр.).
 	То, что вы мне говорили о Наталье Николаевне, меня опечалило. Странно, я ей от всей души желал утешения, но не думал, что желания мои исполнятся так скоро. 	А. Н. КАРАМЗИН - Е. А. КАРАМЗИНОЙ, 8 апреля 1837 г., из Рима. Старина и Новизна, кн. XX, стр. 71.
 	Ты спрашиваешь меня, как поживают и что делают Натали и Александрина (Нат. Ник. Пушкина и Ал. Ник. Гончарова); живут очень неподвижно, проводят время, как могут; понятно, что после жизни в Петербурге, где Натали носили на руках, она не может находить особой прелести в однообразной жизни Завода, и она чаще грустна, чем весела, нередко прихварывает, что заставляет ее иногда целыми неделями не выходить из своих комнат и не обедать со мною. 	Д. Н. ГОНЧАРОВ - ЕК. НИК. ДАНТЕС-ГЕККЕРЕН, из Полотняного Завода. 4 сент. 1837 г. Щего.гев, 313.
 	Сергей Львович (отец Пушкина), быв у невестки (Нат. Ник. Пушкиной, в Полотняном Заводе), нашел, что сестра ее (Александра Ник. Гончарова) более огорчена потерею ее мужа. 	Бар. ЕВПР. Н. ВРЕВСКАЯ - А. Н. ВУЛЬФУ, 2 сент. 1837 г. П-н и его соврки,
 XIX - XX, 110.
 	Два года продолжалось это добровольное изгнание ( в Полотняном Заводе), и обстоятельства так сложились, что мало отрады принесло оно Наталье Николаевне в ее тяжком горе... Старший брат ее, Дмитрий Николаевич Гончаров (владелец майоратного имения Полотняный Завод), был человек добрый, весьма ограниченного ума, путаник в делах. Он находился в полном порабощении у своей жены Елизаветы Егоровны. По происхождению она была из кавказских княжен, но выросла в бедности, в совершенно другой среде, была почти без образования... Нежданное появление двух мужниных сестер, да еще с маленькими детьми, не могло ей прийтись по душе, но она, в особенности сначала, не смела нарушить правила семейного гостеприимства... Плохо умытая, небрежно причесанная, в помятом ситцевом платье сомнительной свежести, она появлялась с бриллиантовой ферроньерой на лбу и торжествующим взором оглядывала траурный наряд своей гостьи. Ее грубая бестактность способна была отравлять ежедневное существование. Елизавета Егоровна мало-помалу сочла лишним стесняться; она не упускала случая подчеркнуть, что она у себя дома, а золовки обязаны ценить всякое одолжение; обижалась и дулась из-за каждого пустяка... Сознание, что она невольной обузой тяготеет над братниным очагом, созревало в Наталье Николаевне, и когда письма тетушки Ек. Ив. (Загряжской) стали все настойчивее призывать ее, она наконец решила вернуться в Петербург. 	Поселившись в столице, мать была встречена с распростертыми объятиями семьей Карамзиных... С четой Вяземских каждая разлука сопровождалась непрерывной задушевной перепиской... Жуковский, Плетнев, Нащокин, - все истинные друзья Пушкина - наперерыв старались всячески доказать ей свое участие, облегчить ее заботы. 	А. П. АРАПОВА (дочь Нат. Ник. от второго брака). Новое Время, 1908, • 11432, иллюстр. прил.
 	Я видела г-жу Пушкину. Она так старалась быть со мною любезной, что совершенно восхитила меня. Это очаровательное существо; за то сестра ее показалась мне такой некрасивой, что я расхохоталась, когда мы с сестрою оказались одни в карете. 	Бар. Е. Н. ВРЕВСКАЯ - МУЖУ, 2 дек. 1839 г., из Петербурга, П-н и его совр-ки, XXI - XXII, 404.
 	Вечер (22 августа 1840 г.) с семи почти до двенадцати я просидел у Пушкиной жены и ее сестры. Они живут на Аптекарском, но совершенно монашески. Никуда не ходят и не выезжают. Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно возвышенное. Она не интересничает, но покоряется судьбе. Она ведет себя прекрасно, нисколько не стараясь этого выказывать. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ, 24 авг. 1840 г. Переп. Грота с Плетневым, т. I, 27.
 	Во вторник 21 января на последнее время вечера поехал я к Natalie Пушкиной. Мы просидели одни. Она очень интересна. Я шутя спросил ее: скоро ли она опять выйдет замуж? Она шутя же отвечала, что, во-первых, не пойдет замуж, во-вторых, никто не возьмет ее. Я ей советовал на такой вопрос всегда отвечать что-нибудь одно, ибо при двух таких ответах рождается подозрение в неискренности, и советовал держаться второго. Так нет, - лучше хочет твердить первое, а в случае отступления сказать, что уж так судьба захотела. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ, 24 янв. 1841 г. Переп. Грота с Плетневым, т. I 216.
 	Из двух ответов Пушкиной и я бы предпочел тот, который она выбрала; но из ее разговора я с грустью вижу, что в сердце ее рана уже зажила! Боже! Что же есть прочного на земле? 	Я. К. ГРОТ - П. А. ПЛЕТНЕВУ, 30 янв. 1841 г. Переп. Грота с Плетневым, т, I, 222.
 	Natalie Пушкина сегодня была в английском магазине (канун елки перед рождеством) и встретилась там с государем, обыкновенно в этот день приезжающим в английский магазин покупать для елки своим детям. Его величество очень милостиво изволил разговаривать с Пушкиной. Это было в первый раз после ужасной катастрофы ее мужа. 	П. А. ПЛЕТНЕВ - Я. К. ГРОТУ, 24 дек. 1841 г. Переп. Грота с Плетшвым, т. I, 464.
 	Силою обстоятельств Наталья Николаевна понемногу втянулась в прежнюю светскую жизнь, хотя и не скрывала от себя, что для многих это служит лишним поводом упрекнуть ее в легкомыслии и равнодушном забвении... Император часто осведомлялся о ней у престарелой фрейлины (Загряжской) и выражал желание, чтобы Наталья Николаевна по-прежнему служила одним из лучших украшений его царских приемов. Одно из ее появлений при дворе обратилось в настоящий триумф. В залах Аничковского дворца состоялся костюмированный бал в самом тесном кругу. Ек. Ив. Загряжская подарила Наталье Николаевне чудное одеяние в древнееврейском стиле, по известной картине, изображавшей Ревекку. Длинный фиолетовый бархатный кафтан, почти закрывая широкие палевые шальвары, плотно облегал стройный стан, а легкое из белой шерсти покрывало, спускаясь с затылка, мягкими складками обрамляло лицо и ниспадало на плечи. Появление ее во дворце вызвало общую волну восхищения. Как только начались танцы, император Николай Павлович направился к Наталье Николаевне, взяв ее руку, повел к императрице и сказал во всеуслышание: "Смотрите и восхищайтесь!" Императрица Александра Федоровна навела лорнет на нее и ответила: - "Да, прекрасна, в самом деле прекрасна! Ваше изображение таким должно бы перейти к потомству". Император поспешил исполнить желание, выраженное супругою. Тотчас после бала придворный живописец написал акварелью портрет Натальи Николаевны в библейском костюме для личного альбома императрицы. По ее словам, это вышло самое удачное изображение из всех тех, которые с нее снимали. Вероятно, альбом этот сохраняется и теперь в архиве Аничковского дворца, но никому из детей не привелось его видеть. 	А. П. АРАПОВА, Нов. Время, 1908, • 11432.
 	По-видимому, г-жа Пушкина снова появляется на балах. Не находишь ли ты, что она могла бы воздержаться от этого? Она стала вдовою вследствие такой ужасной трагедии, и ведь она была ее причиною, хотя и невинною. 	Гр-ня Д. Ф. ФИКЕЛЬМОН - гр-не Е. Ф. ТИЗЕНГАУЗЕН, 17 января 1843 г., из Вены, Comte F. de Sonis. Lettres du comte et de la c-sse Fiquelmont. Paris, 1911, Librairie Plon., page 38 (фр.).
 	Я видела Наталью Николаевну Пушкину, которая очень изменилась, так что я удивилась, как она похудела, пожелтела и подурнела, а Александра Николаевна, та похорошела. 	АННА НИК. ВУЛЬФ - бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ, 14 дек. 1843 г. П-н и его соврка,
 XXI - XXI 1, 350.
 	Лет двадцать назад в Московский Исторический музей пришел какой-то немолодой человек и предложил приобрести у него золотые закрытые мужские часы с вензелем Николая I. (Передаю это со слов В. А. Городцова, который при этом присутствовал). Запросил этот человек за часы две тысячи руб. На вопрос, почему он так дорого их ценит, когда такие часы с императорским вензелем не редкость, принесший часы сказал, что часы эти особенные. Он открыл заднюю крышку: на внутренней стороне второй крышки была миниатюра - портрет Наталии Николаевны Пушкиной. По словам этого человека, дед его служил камердинером при Николае Павловиче; часы эти находились постоянно на письменном столе; дед знал их секрет, и когда Николай I умер, взял эти часы, "чтобы не было неловкости в семье". Часы почему-то не были приобретены в Исторический музей. И так и ушел этот человек с часами, и имя его осталось неизвестным. 	АННА НИК. ВУЛЬФ - бар. Е. Н. ВРЕВСКОЙ, 14 дек. стр. 267.
 	Царь - самодержец в своих любовных историях, как и в остальных поступках; если он отличает женщину на прогулке, в театре, в свете, он говорит одно слово дежурному адъютанту. Особа, привлекшая внимание божества, попадает под надзор. Предупреждают супруга, если она замужем; родителей, если она девушка, - о чести, которая им выпала. Нет примеров, чтобы это отличие было принято иначе, как с изъявлением почтительнейшей признательности. Равным образом нет еще примеров, чтобы обесчещенные мужья или отцы не извлекали прибыли из своего бесчестья. - "Неужели же царь никогда не встречает сопротивления со стороны самой жертвы его прихоти?" - спросил я даму, любезную, умную и добродетельную, которая сообщила мне эти подробности. - "Никогда! - ответила она с выражением крайнего изумления. - Как это возможно?" - "Но берегитесь, ваш ответ дает мне право обратить вопрос к вам". - "Объяснение затруднит меня гораздо меньше, чем вы думаете; я поступлю, как все. Сверх того, мой муж никогда не простил бы мне, если бы я ответила отказом". 	АХ. ГАЛЛЕ ДЕ КЮЛЬТЮР. Ach. Gallet de Kultur. Le tzar Nicolas et la sainte Russie, Paris, 1855, page 202.
 	В начале зимы 1844 г. состоялось первое знакомство моего отца (П. П . Ланского) с моею матерью (Нат. Ник. Пушкиной)...В течение зимы посещения его все учащались... (Из-за ушиба ноги Нат. Ник-не весною пришлось отложить свою поездку в Гельсингфорс на морские купания). Знакомые разъехались. Отец чуть не ежедневно стал навещать одинокую больную. Он имел основание ожидать скорого назначения командиром армейского полка в каком-нибудь захолустье, что могло бы сильно осложнить воспитание детей Пушкиных, как вдруг ему выпало негаданное, можно даже сказать, необычайное счастье. Особым знаком царской милости явилось его назначение прямо из свиты командиром лейб-гвардии Конного полка, шефом которого состоял государь. Обширная казенная квартира, упроченная блестящая карьера расширяли его горизонт и, не откладывая долее, он сделал предложение. 	А. П. АРАПОВА. Нов. Время, 1908, • 11442. 	Петр Петрович Ланской род. 13 марта 1799 г. Всю свою службу до чина полковника провел в кавалергардском полку... 10 окт. 1843 г. произведен в генерал-майоры, через полгода назначен командующим л. гв. Конным полком и через два года утвержден командиром. Вскоре затем назначен в свиту его величества. 6 апр. 1849 г. произведен в генерал-адъютанты. 26 авг. 1856 г. назначен начальником 1 гвард. кавал. дивизии. 19 ноября 1864 г. назначен председателем следственной комиссии (о петербургских поджогах), вслед затем - исправляющим должность петербургского генерал-губернатора. Позже был председателем комиссии для разбора и суда всех политических дел. Умер 6 мая 1877 г. 	С. А. ПАНЧУЛНДЗЕВ. Сборник биографий кавалергардов, 336.
 	(18 июля 1844 г. Нат. Ник-на Пушкина вышла замуж за Ланского). Император Николай Павлович отнесся очень сочувственно к этому браку и сам вызвался быть посаженым отцом. Но невеста настояла, чтобы свадьба совершилась как можно скромнее; сопровождаемые самыми близкими родственниками, они пешком отправились в Стрельнинскую церковь и там обвенчались. Поэтому Ланскому не пришлось воспользоваться выпавшею ему почестью. Государь понял и оценил мотивы этого решения, прислал новобрачной бриллиантовый фермуар в подарок, велев при этом передать, что от будущего кумовства не дозволит так отделаться; и в самом деле, год спустя, когда у них родилась старшая дочь Александра, государь лично приехал в Стрельну для ее крестин. 	С. А. ПАНЧУЛИДЗЕВ. Сб. биогр. кавалергардов, 334.
 	Постоянная царская милость служила лучшей эгидой против зависти врагов. Те самые люди, которые беспощадно клеймили Наталью Николаевну, заискивающе любезничали, напрашивались на приглашения, - в особенности, когда в городе стало известно, как сам царь назвался к отцу на бал... Мать задумала устроить вечеринку в полковом интимном кругу... Когда отец был у царя на докладе, Николай Павлович по окончании аудиенции сказал ему: - "Я слышал, что у тебя собираются танцовать? Надеюсь, что ты своего шефа не обойдешь приглашением"... Государь, прибыв в назначенный час, в разговоре с матерью осведомился, как поживает его крестница (автор этих воспоминаний), и она рассказала ему о моем детском горе, что мне не довелось его увидеть (девочку уже уложили спать). - "Узнайте, спит ли она? если нет, то я сейчас пойду к ней"... Государь взял меня на руки, расцеловал в обе щеки, ласково поговорил со мною, но что он мне сказал, я не помню. 	А. П. АРАПОВА. Новое время, 1908, • 11442.
 	Когда исполнилось двадцатипятилетнее чествование шефства императора Николая Павловича конногвардейским полком, - П. П. Ланской, бывший в то время полковым командиром, испросил у государя разрешения поднести альбом в память этого события. Государь дал свое согласие, выразив при этом желание, чтобы во главе альбома был портрет Наталии Николаевны Ланской, как жены командира полка. Желание его было исполнено. Портрет Нат. Ник. был нарисован известным в то время художником Гау. С тех пор этот альбом хранится в Зимнем дворце. 	А. П. АРАПОВА, Новое Время, 1908, • 11446, иллюстр. прил.
 	Н. Н. Пушкина-Ланская умерла 26 ноября 1863 года.

URL: https://lib.co.ua/classic/pushkinas/polnoesobraniesochineniy.jsp